БРОДЯГА: Хроники Пустоши

Пролог: Байки ржавой пыли

Бар «Слепой Червь» на границе нейтральных территорий пах кислым потом, жженой проводкой и дешевым синтетическим пойлом, которое местные по какому-то недоразумению называли благородным словом Древних — виски. Вентиляция надрывно хрипела, безуспешно пытаясь вытянуть густой смрад, висящий под потолком словно туча перед песчаной бурей.

Я сидел в самом темном углу этого ржавого отстойника, надвинув капюшон до самого носа, и лениво цедил из железной кружки чистую фильтрованную воду. Один ее глоток стоил дороже всего пойла, что за соседним столом разливал изрядно захмелевший вояка.

Мясистое лицо, покрытое шрамами и застаревшими ожогами, раскраснелось, в уголках рта скопилась слюна, щедро сдобренная алкоголем, а взгляд маленьких покрасневших глаз метался по лицам трех безусых новичков. Те слушали его разинув рты.

— ...и я вам клянусь своими уцелевшими фильтрами, щенки! — ветеран грохнул по столу тяжелым кулаком, едва не опрокинув стаканы. — Это был не человек. Мутант! Кот, мать его, ростом с хорошего бойца, ходящий на двух лапах.

Один из солдатиков нервно хихикнул, поправляя новенькую кобуру.

— Дед, ты опять тормозной жидкости надышался? Какие коты? Их радиация несколько веков назад сожрала.

— Вообще-то, — подал голос второй, многозначительно откинувшись на спинку стула, — как раз таки котов она и не сожрала. Говорят, они оказались на редкость живучими. Древние забирали их в свои закрытые лаборатории для каких-то генетических экспериментов...

Ветеран смерил умника тяжелым взглядом. Ему явно не понравилось, что его перебили.

— А ну заткнулись оба и слушайте! — рявкнул старик, подавшись вперед. — Месяц назад банда Падальщиков зажала его в каньоне. Тридцать бойцов в тяжелой броне. А у него — только плащ, какая-то древняя палка да когти длиной с мой палец.

Я чуть приподнял кружку, скрывая в тени капюшона легкую ухмылку.

— И что? — не выдержал первый новичок. — Порвали его на воротник?

— Размечтался! — ветеран зловеще понизил голос. — Он прошел сквозь них, как песчаная буря по руинам. Ни единого выстрела. Только тени, прыжки и лязг рвущегося железа. А когда всё закончилось...

Старик выдержал театральную паузу, обводя слушателей безумным взглядом.

— Когда всё кончилось, этот псих вырвал у главаря кибер-руку. Военный класс, бешеные бабки! И знаете зачем? Он вскрыл им ржавую банку тунца. Пушка за сотни тысяч пошла на консервный нож. Он сожрал рыбу прямо на трупах, вздохнул и вышвырнул руку в песок.

Новички переглянулись и покатились со смеху.

— Вскрывал консервы боевым имплантом? Выкинул его в песок? Брехня!

«Анализ речи объекта выявил преувеличение фактов на сорок семь процентов, — сухо отозвался в моей голове алгоритмический голос Окта. — Использование высокотехнологичных протезов в качестве консервного ножа нерационально и ведет к засорению сервоприводов песком».

«Заткнись, Окт, не порти момент», — мысленно оборвал я ИИ.

Я допил воду, поставил чашку на стол и достал из кармана потертую энергокарту. Приложил к считывателю. Липкая поверхность на секунду зависла, но короткое мигание лампочки над головой подтвердило списание кредитов. Я медленно поднялся. Тяжелая ткань робы скрыла скользящие движения, когда я направился к выходу.

Проходя мимо столика веселящихся новичков и раскрасневшегося ветерана, я на секунду остановился прямо за спиной рассказчика. Чуть наклонился и, позволив желтому хищному глазу блеснуть из-под капюшона, тихо, но отчетливо произнес:

— Это был не тунец. Его я так и не нашел. А прекрасная фасоль в томатном соусе. Открывать консервы протезом было чертовски неудобно. Кибер-рука и правда оказалась хламом. В остальном... всё так.

Смех новичков оборвался. Ветеран медленно, не дыша, побелел, уставившись в свой пустой стакан.

Я не стал дожидаться, пока к ним вернется дар речи. Повел ухом, торчавшим из прорези капюшона, и бесшумно отошел от стола. Толкнув скрипучую дверь, я шагнул в завывающую песчаную бурю. Очередной сектор Пустоши ждал меня впереди, и где-то там, среди бескрайнего моря ржавчины, были скрыты ответы.

Пора было начинать охоту.

Часть 1. Ржавые Боги

Локация: Каньон Ржавых Богов

Статус: Зона критического скопления мертвого металла.

Климат: Пылевые бури 4-го уровня. Температура: +55°C.

Индекс выживаемости: 14%. Основные угрозы: нестабильные плазменные ядра, банды Падальщиков, мутировавшая фауна.

Описание: Эпицентр финального столкновения тяжелых механизированных дивизий Древних. Место, где мертвый металл ценится выше живой крови, а древнее оружие все еще ждет своего часа под толщей песка.

Текущая цель: Поиск чистого источника.

Дикари верят, что боги не покинули эту землю. Они молятся Ржавым Исполинам, надеясь поднять их из песка. Именно здесь, среди ржавых остовов титанов и забытых грехов Древних, придется сделать выбор между холодной логикой выживания и инстинктами, которые невозможно заглушить. Путь за ответами начинается.

Глава 1: Солнце не выбирает

Солнце в зените не грело. Оно жарило. Безжалостно, слепо, не разбирая правых и виноватых.

Воздух над барханами дрожал и превратил горизонт в неясное марево. Сделаешь вдох поглубже, и легкие просто спекутся в сухую труху. Я стянул с морды плотную повязку. Мех на щеках тут же опалило жаром, но дышать горячей пылью было всё же приятнее, чем мокрой, пропитавшейся влажным дыханием тканью. Я повел высокими ушами, стряхивая набившийся в них песок, и поудобнее перехватил тяжелый посох. Для кого-то я жуткий прямоходящий монстр. Двухметровый кот-мутант, закутанный в пыльный плащ. Но для Пустоши я лишь очередной кусок мяса, который можно зажарить до хруста.

Я сидел под огромным крылом древнего джета. Ржавчина знатно пообедала металлом, но не проела его насквозь. Тень здесь была густой, почти осязаемой. Единственное спасение от палящего солнца на десятки километров мертвой земли.

Отвинтил крышку фляги. Вода была теплой, с привкусом железа. Сделал крошечный глоток и, пытаясь обмануть жажду, перекатил жидкость во рту. Только потом проглотил. Чтобы сэкономить влагу, я прикрыл глаза, втянул горячий воздух и выдохнул, замедляя дыхание и заставляя сердце биться реже. Один удар... второй. Мое тело не ошибка природы и не результат ночевки под радиоактивным дождем. Это машина для выживания, созданная в пробирках Древних. Оно умело подстраиваться под этот ад.

Неожиданно из-за носа самолета что-то послышалось.

Ш-ш-шух… Ш-ш-шух…

Звук был тяжелым и шаркающим. Я дернул ухом и замер. В Пустоши так двигаются только те, кому некого бояться. Или дураки. Но дураки здесь долго не живут. Из подушечек на моих лапах беззвучно вышли длинные изогнутые когти. Мое верное оружие, способное вскрыть даже армейскую броню.

Из-за обломка самолета показалась морда. Тупая, в серо-бурой чешуе, с костяными наростами над глазами и раздвоенным языком, который сейчас висел тряпкой. Варан. Огромный, метра три в длину. Из тех, что перекусит человека пополам и даже не замедлит шаг.

Зверюга остановилась. Маленькие мутные глаза уставились на меня. Я не двигался. Я прекрасно знал этого врага. Сверху он как камень. Броня, которую не то что нож, не всякая пуля возьмет. Но брюхо у них мягкое, нежное. Один точный рывок, скольжение вниз, и мои когти вскроют его от горла до хвоста, как консервную банку.

Он знал, что я опасен. Я знал, что он смертелен. Но в такую жару даже смерть поленилась делать свою работу.

Облачко пыли поднялось прямо перед мордой хищника — варан тяжело выдохнул. Потом неспеша ввалился в тень и рухнул в метре от моих лап. Тяжелые бока ходили ходуном. От шкуры рептилии несло сухим камнем и чем-то кислым. Видимо, той самой дрянью, что копилась в мешочках у его ядовитых клыков.

— Ну, здравствуй, — хрипло произнес я, песок сушил горло.

Варан не ответил. Он лежал с закрытыми глазами и почти превратился в часть пейзажа. Я медленно втянул когти обратно и расслабился, насколько это вообще возможно рядом с трехметровым убийцей.

— Тесновато, да. — Я прислонился спиной к нагретой металлической поверхности. — Но я не в обиде, не переживай.

Я снова отхлебнул из фляги. Рептилия приоткрыла один глаз. Вертикальный зрачок расширился, фокусируясь на мне, но тут же сузился обратно.

— Ты не думай, я тоже не в восторге от соседства. — Я почесал за ухом, стряхивая пыль с шерсти. — Но ты хотя бы спокоен. Вчера наткнулся на отряд Падальщиков. Свирепые они, своего не упустят. Но слишком уж много в них злости. Три обоймы по барханам высадили, пытаясь меня достать. Напрасно, как ты понимаешь. Гнев — плохой советчик.

Варан издал странный звук. Нечто среднее между шипением и бульканьем.

— Вот и я говорю, — кивнул я. — Ресурсы надо беречь. Ты не делаешь лишних движений. Это вызывает уважение.

Я вытянул лапы. Уставшие мышцы приятно заныли.

— А знаешь, в чем ирония? — Я посмотрел на раскаленный клин света, разрезающий тень под крылом. — Мы с тобой вроде как враги. В мире так устроено, что сильный пожирает слабого. Но пока мы будем выяснять, кто сильнее, жара свалит обоих. Солнце — великий уравнитель, приятель. Ему плевать на наши разборки.

Варан зевнул. Обнажились желтые, загнутые назад зубы. На одном из клыков засох кусок чьей-то плоти.

— Зубы бы тебе почистить, — усмехнулся я. — Хотя, кому здесь улыбаться? Разве что вечности.

Я тяжело выдохнул, выталкивая жар из груди. Время текло медленно. При желании можно было сосчитать песчинки с барханов, что окружали наше прибежище. Но никто из нас заниматься этой дурью не желал.

Я думал о Кладбище Великанов. Так называли местные оборванцы отмеченную на моем маршруте закрытую зону высокого скопления мертвого металла. Я сунул лапу за пазуху и выудил старый, покрытый сетью мелких трещин планшет. Как и большинство уцелевших игрушек Древних, этот кусок пластика питался кровью. Я чуть выпустил коготь, привычно уколол подушечку пальца и втер алую каплю в тусклый био-приемник на задней панели.

Экран слабо мигнул зеленоватым светом и выдал топографию. Высохшее русло старой реки, которое превратилось в каньон и рвано разрезало покрывало Пустоши. На карте оно светилось тусклым контуром, но прямо под ним ничем и никем не отмеченное лежало подозрительно ровное пустое пятно.

Но я-то понимал: ничего в нашем мире не лежит просто так. Если там, где гниют остатки тяжелых технологий Древних, есть слепая зона, значит, там бункер. А значит, и ответы на мои вопросы.

Еще пара сотен километров на восток по этому пеклу. Я смотрел на блеклые линии, но видел совсем другое: стерильно белые стены, слепящий лабораторный свет и равнодушные голоса Древних, назвавших меня «выбраковкой». Я шел в Каньон не за металлоломом. Я искал уцелевшие терминалы. И информацию о тех, кто зажег разум в моем зверином теле.

Варан думал… Наверное, о жирной крысе или о прохладной норе. А может, у него в голове было так же пусто, как в этой пустыне.

Когда солнце коснулось края бархана и окрасило пески в цвет ржавой крови, жара начала спадать. Первым зашевелился ящер. Он поднялся на лапы, хвост нервно дёрнулся и поднял очередное облако пыли.

Я не шелохнулся. Внешне. Внутри мышцы мгновенно натянулись, готовые к прыжку, а когти снова вышли наружу.

Рептилия повернула тяжелую голову. Секунду мы смотрели друг другу в глаза. Взгляд зверя был холодным, расчетливым. Но без злобы. Варан шумно выдохнул, развернулся и пополз прочь из-под крыла. Навстречу остывающим пескам.

— Бывай, — бросил я ему вслед, завинчивая флягу. — Не попадайся Падальщикам. У них вкус плохой, не ровен час, сожрут.

Шутки мой сосед не оценил. Что ж, ожидаемо.

Я проводил взглядом длинный хвост, исчезающий за гребнем дюны, и поднялся. Отряхнул плащ, поправил повязку на шее.

«Ты не тронул меня, я — тебя, — подумал я, выходя под багровое небо. — Странная штука. Мы грызем друг друга за ресурсы, за место, за жизнь. Но стоит подняться настоящему Жару, как становится ясно: мы здесь не хозяева. Мы просто гости, которым на время выдали разные тела. И делить нам, по сути, нечего».

Впереди лежал путь. А за спиной оставалась остывающая пустота, где мы на пару часов встретились, чтобы снова разойтись. Солнце стремительно падало за горизонт, а значит, Пустошь готовилась ужинать. Пора было искать укрытие.

Ночь в Пустоши меняет правила. Кем бы ты ни был днем: путником, охотником или беглецом, с заходом солнца ты резко превращаешься в чью-то еду. Как только раскаленный диск скрывается за горизонтом, пески оживают. Все те твари, что прятались в убежищах от зноя, покидают норы и начинают охоту.

Я шел по развалинам мертвого города Древних. Скелеты высоток торчали из барханов, отчетливо показывая всю наивность человеческих попыток доказать власть над природой. На некоторых зданиях угадывались выцветшие логотипы корпораций. Облезлая капля одной некогда обещала чистую воду, теперь крошилась сухой ржавчиной под натиском ветра. На соседнем расколотом фасаде криво висел обломок стального солнца. Эти пророчили энергию всем и каждому. Но солнце само выполнило свою работу, не желая нанимать подрядчиков.

Когда-то эти корпорации делили мир, теперь в их роскошных холлах кипела совсем другая жизнь. Она шуршала жесткой чешуей, скрипела битым стеклом под тяжелыми лапами и громко чавкала горячей, свежей плотью.

Мои глаза ловили тени во тьме, уши читали звуки, сам же я скользил сквозь руины, невидимый для их слепого голода. Пустошь ужинала. Ступать приходилось бесшумно. Любой шорох под лапой мог стать приглашением к столу, где главным блюдом окажешься ты сам.

Звуки ночной охоты нарастали с каждым шагом. Улица впереди кишела голодными тварями, превращая дальнейший путь в неоправданный риск. Когти привычно впились в бетон. Я ловко вскарабкался по остову лифтовой шахты на верхние ярусы корпоративного здания и замер на широком карнизе. Внизу расцветала смерть, а здесь гулял лишь холодный ветер. Путь до утра был закрыт.

Я осмотрелся. Кошачье зрение без проблем выхватило во мраке сгорбленный силуэт. Это был иссохший труп сталкера-разведчика в остатках легкой брони. Бедолага, пытаясь спастись, забрался так же высоко. Но его, видимо, догнала отрава из ядовитых клыков местных тварей. Я шагнул в зал, мягко ступая по покрытому бетонной крошкой и пылью полу. Подошел ближе, нащупал на затылке мертвеца порт нейроинтерфейса и подсоединил шнур планшета. Экран тускло мигнул, и на устройство бесшумно потекла новая информация. Координаты нетронутых водных резервуаров и заброшенных складов. В уцелевших Городах Высших за эти данные отвалят столько кредитов, что мне хватит не на один месяц пути. Пустошь честна. Она не просто забирает жизни, она дает шанс выжить тем, кто умеет искать.

Убрав планшет, я вернулся на карниз устроился на жестком камне. Внизу с утробным рыком сцепилось несколько массивных теней. За неимением лучшего занятия мои мысли сами собой потекли к недавнему соседу по тени. К Варану.

Обычно такие твари не бродят поодиночке. В их стаях царит строгая иерархия, продиктованная жестокими законами выживания. Пара тяжеловесов в центре, свора мелких загонщиков вокруг и непременно крылатый разведчик, высматривающий добычу с высоты. Почему он был один? Изгнанник, не уступивший власть молодому вожаку? Или последний уцелевший из вырезанного кем-то выводка?

Некоторые глупцы верят, что в глазах старых мутантов прячется мудрость Пустоши. Чушь. Мудрость рождается только в сердце, свободном от страха и голода. Сердце же хищника наглухо заковано в клетку инстинктов. Слушая влажный хруст костей внизу, я понимал: то, что я видел в мутных зрачках ящера под крылом джета, не было мудростью. Это была глухая, въевшаяся годами усталость. Просто душа, запертая в довольно неплохую машину убийства, которая смертельно устала бежать по этому бесконечному кровавому кругу.

Ближе к утру звуки ночного пиршества стихли. Уступая место дневному жару, насытившиеся твари зарывались глубоко в остывший песок. Небо на востоке набухло кроваво-ржавым пузырем и брызнуло багровым светом. Наступил рассвет.

Я потянулся, разминая затекшие мышцы, и осмотрел руины внизу. Чисто. Сделав пару глотков воды из фляги, я бесшумно спрыгнул вниз, мягко скользя по осыпающимся плитам, и двинулся в сторону выхода из города. Но стоило мне добраться до гребня бархана, наметенного прямо поверх рухнувшей эстакады, как я замер.

Уши уловили новый звук. Не вой мутанта, не предсмертный хрип чьей-то жертвы и даже не шепот ветра. Это был глухой лязг железа и отрывистые гортанные крики.

Внизу, в провале обрушившегося подземного перехода, шел бой.

Я оперся на посох. Кошачье зрение с легкостью пробило утреннюю дымку, выхватывая внизу знакомый силуэт. Так и есть: трехметровый ящер был наглухо зажат в бетонный угол. Мой вчерашний знакомый.

Зверь был тяжело ранен, причем задолго до этой встречи. На его боку зияли глубокие рваные борозды от чужих когтей, из них толчками выходила темная, почти черная кровь. Часть костяной чешуи на морде оказалась оплавлена едкой слизью. Очевидно, ночью он пережил по-настоящему страшную схватку.

А сейчас его окружили люди.

Я прищурился, пытаясь рассмотреть детали. Неужели мои слова «не попадаться Падальщикам» стали пророческими так быстро? Нет. Настоящие рейдеры пустыни действуют иначе: слаженно, жестко и бьют наверняка. Эти же бросались на зверя в слепой, истеричной жестокости.

Обычные оборванцы, человек пятнадцать. Голод выгнал их из укрытий слишком рано в надежде урвать объедки со стола ночной Пустоши, а вместо этого они наткнулись на израненного гиганта.

Их тактика была трусливой и подлой. Пока одни отвлекали зверя спереди, истошно вопя и размахивая грязным тряпьем, другие подбегали со спины, с размаху били ржавыми кусками арматуры прямо в открытые раны и тут же в панике отскакивали назад.

А ящер молчал. Он понимал, что это его последний бой. Тяжелый хвост больше не мог сбивать с ног в полную силу, запас яда иссяк еще во тьме, а лапы едва держали массивное тело. Но в каждом движении Варана сквозило угрюмое достоинство старого воина. Он не суетился, не тратил драгоценные крохи энергии на рык или страх. Он стоически принимал удары, копя силы для единственного разящего выпада, чтобы забрать с собой хотя бы пару мучителей.

Я тяжело выдохнул. Перед Пустошью все равны: и эти люди, опустившиеся до уровня бешеных шакалов, и этот израненный зверь, молча принимающий свой конец. Пески примут любую дань. Но я провел в Пустоши достаточно времени, чтобы знать наверняка: она любит честность.

А в этой бойне ее не было.

Я покрепче перехватил посох. Когти на свободной лапе непроизвольно вышли из подушечек...

Я бесшумно спрыгнул вниз. Лапы мягко коснулись крошек бетона ровно между израненным ящером и толпой. Признаюсь: появление вышло эффектным. Я выпрямился во весь свой двухметровый рост и негромко, но веско ударил древком посоха о землю.

Глаза оборванцев округлились. На мгновение замерев, они отшатнулись, крепче сжимая ржавые куски арматуры.

— Отойди, мутант! — прохрипел один из них, судя по всему, вожак. — Это наше мясо.

— Мутант? — я укоризненно качнул головой. — Можно просто Бродяга. К тому же, в отличие от вас, я сегодня хотя бы умывался.

Я спокойно оперся на посох. Варан за моей спиной издал глухой, угрожающий рык: загнанный в угол, он был готов к последнему, предсмертному броску. Не оборачиваясь, я протянул свободную лапу и мягко положил ладонь на его жесткую, покрытую свежими шрамами морду.

— Тише, старина. Оставь их.

Зверь, секунду назад готовый рвать глотки, шумно выдохнул и покорно замер. Толпа оборванцев оцепенела. В мире, где милосердие давно сгнило под песком, это зрелище ломало все их инстинкты.

Я едва заметно качнул посохом в сторону раненого ящера.

— Вы думаете, это добыча? — Мой голос прозвучал пугающе спокойно, оттого люди попятились еще на шаг. — Это ваша смерть. Присмотритесь. Его чешуя оплавлена, а кровь почернела. Он насквозь пропитан ядом.

Я обнажил клык в кривой усмешке.

— Сожрете его и к закату это мясо выжжет вас изнутри. Хотите сдохнуть, корчась в судорогах? Давайте, подходите. Я даже мешать не стану.

Оборванцы затравленно переглянулись. Их ржавое оружие неуверенно дрогнуло.

— Но если вам просто нужна еда... — Я плавно указал посохом на соседний гребень бархана. — Пустошь уже накрыла стол. Там, в руинах, полно свежей падали после ночной охоты. Идите и берите. Только постарайтесь не перегрызть друг другу глотки.

Обещание легкой добычи сработало мгновенно. Голод пересилил гордость. Оборванцы отступили еще на пару шагов. Затем развернулись и, отталкивая друг друга, кинулись вверх по склону. Вскоре их суетливые шаги и хриплая ругань скрылись за бетонными остовами стен.

Я отвернулся и зашагал к выходу из мертвого города. Впереди лежал долгий путь на восток.

За спиной раздался тяжелый шорох камней. Я остановился.

Варан не ушел. Огромный израненный ящер, прихрамывая, брел следом. Он остановился в паре шагов от меня. Дыхание с тяжелым хрипом вырывалось из глотки, израненные бока глубоко вздымались, а лапы слегка подрагивали от пережитого напряжения. Варан посмотрел на меня своими мутными зрачками и медленно опустил тяжелую голову, словно признавая во мне вожака.

Я задумался. Мотивы ящера были мне понятны, но кем он станет в пути? Защитником или обузой? Впрочем, размышлять об этом было поздно. Мой выбор был сделан еще до того, как лапы коснулись бетона между ним и его палачами.

— Решил стать частью стаи? — я усмехнулся в усы. — Что ж. Пошли. Только чур на привалах не храпеть.

Мы двинулись к выходу из города. Уже поднимаясь по насыпи, я услышал неясные крики и глухие удары. Я обернулся. Наверху, среди руин, уже началась жестокая грызня за мертвое мясо. Грустно, но вполне ожидаемо. Жадность брала свое.

Но один из оборванцев остался внизу.

Молодой, изможденный парень с куском ржавой трубы в руках не побежал за остальными к тушам мутантов. Он стоял посреди пустого бетонного провала и неотрывно смотрел нам вслед. В его воспаленных глазах горел голод. Но не зов плоти, не животное желание набить желудок. В них читалась глубокая, внезапно проснувшаяся тоска. Он и сам не понимал, почему тоскует. Но где-то на самом дне его сердца робко зашевелилось давно забытое чувство. Осознание того, что он только что упустил нечто гораздо более важное, чем желание просто выжить.

Я улыбнулся. У этого бедолаги, единственного из всех, был шанс вспомнить, каково это — быть человеком.

Я отвернулся. Солнце окончательно поднялось над Пустошью, безжалостно осветив нам дорогу. Но не успели мы сделать и сотни шагов, как мои чуткие уши уловили едва заметный звук. Тихий, осторожный шорох осыпающегося песка позади.

Глава 2. Песня чужой брони

Бетонные развалины мертвого города с их грубой дракой за кусок отравленного мяса остались далеко позади. Впереди распахнулась Великая Пустошь — бескрайний, океан раскаленного песка, ржавчины и спекшегося шлака.

Шел седьмой день пути.

Мутант, чья природа требовала убивать всё живое, почему-то не бросил меня. Жестокие песчаные бури содрали с его каменной чешуи запекшуюся черную кровь, а время милостиво зализало глубокие рваные раны на боках. За эти семь дней мы странным образом притерлись друг к другу. Варан научился сдерживать первобытные инстинкты и подстраиваться под мой неспешный, кошачий шаг. А я… я научился слушать его немое ворчание.

Мы устроились на короткий привал, пытаясь спрятаться в жидкой тени невысокого гребня бархана. Ящер тяжело дышал, недовольно щурясь на ядовитое белесое солнце, лучи которого били прямо в его узкие вертикальные зрачки.

— Чего опять ворчишь? — Я стянул с плеча мешок, порылся в нем и протянул варану банку довоенных консервов. — Будешь?

Жестянка была изрядно помята и покрыта рыжим налетом, но пахло из нее вполне прилично. Каким-то белковым концентратом щедро приправленным синтетическим усилителем вкуса. Тяжелый, почти человеческий вздох вышел из недр чешуйчатого брюха ящера. Прошло не меньше тридцати секунд, прежде чем длинный раздвоенный язык лениво выскользнул из зубастой пасти, обвил жестянку и скрылся вместе с ней. Раздался глухой хруст сминаемого металла.

Я так и прозвал его — Ворчуном. Не ради смеха. Кому в этом пекле смеяться? А потому, что в этом имени крылась вся его суть — тяжелая, вековая усталость от этого сломанного мира. Хоть варан не издавал ни звука, я буквально кожей, каждой шерстинкой чувствовал его мысли.

Однажды, когда на дрожащем мареве горизонта мелькнула стая его сородичей, готовых сожрать друг друга за глоток мутной воды, он лишь презрительно фыркнул, подняв ноздрями облачко горячего песка. В такие моменты в его мутных желтых глазах читалось отчетливое и снисходительное: «Мельчает нынче мутант. Ни достоинства, ни выдержки. Эх… вот в наше время…»

Как-то к вечеру поднялась сильная пылевая буря. Ветер рвал плащ так, словно эта была последняя ценность в мире и он непременно хотел отобрать ее у меня. А когда стихия наконец улеглась, мы поняли, что немного сбились с проложенного маршрута. На горизонте, прорезая багровое небо, проступил гигантский силуэт.

Огромный потрескавшийся купол возвышался над барханами, словно иссохший панцирь неизвестного пустынного монстра. Его поверхность местами еще мерцала остатками древних энергетических щитов. Вокруг него, цепляясь за ржавую обшивку уцелевших стен, словно паразиты на теле мертвого пустынного червя, лепились грязные окраины. Хибары из листового железа, кусков пластика и костей гигантских животных. Эти трущобы были черными не только от копоти самодельных печей, но и от мутировавшей, гнилой крови их обитателей.

Ворчун остановился. Его массивный шипованный хвост метнулся в мою сторону, инстинктивно задвигая меня себе за спину. Широкие ноздри втянули воздух со стороны города, и тяжелая голова брезгливо дернулась.

И тут я был с ним полностью согласен.

Я не любил города. Всю эту иллюзию спасения, за которую люди добровольно отдавали последние остатки своей человечности, перегрызая глотки за право просто дышать воздухом возле стены. А в самом центре, под непроницаемым стеклом и за спасительными фильтрами, прятались они — Высшие. Те, кому повезло сохранить генетику. Их чистая, алая кровь и неповрежденные коды предков гарантировали доступ к древним системам жизнеобеспечения, что еще оберегали остатки цивилизации.

Только вот, как нашептала мне однажды одна очень старая песчаная ящерица, всё это было чушью. Хваленые технологии давно мертвы. Они прогнили изнутри так же, как и трусливые сердца их владельцев.

Ворчун шумно выдохнул, отворачивая тяжелую морду от купола. Для него это было огромное, смердящее гнилью и неестественным шумом гнездо, к которому ни один нормальный хищник не подойдет просто так. И тут я был с ним полностью согласен.

— Идем, — тихо сказал я, поправляя лямку походного мешка и разворачиваясь к пустыне. — Честная жестокость Пустоши мне тоже милее, чем их лицемерная защита. Там мы хотя бы знаем, кто враг.

Мы сменили курс и пошли в обход, оставив убогий город Высших гнить дальше в своем стеклянном саркофаге.

Но больше всего Ворчуна раздражали не пыльные бури и не зловоние мертвых городов. Его выводило из себя чужое присутствие за нашей спиной.

Тот самый оборванец со дна бетонных руин тащился следом уже который день. Он умел ходить поразительно бесшумно, как и положено тем, кто привык выживать среди мутировавших хищников. Его подошвы мягко ступали по барханам, тощий силуэт скользил, сливаясь с рельефом Дюн. Обычный путник никогда бы его не заметил, сочтя за игру теней. Но для моих кошачьих ушей и звериных рецепторов ящера каждый его шаг был отчетлив: легкое шуршание осыпающегося песка, едва уловимый хруст спекшегося шлака, сбитое, прерывистое дыхание.

Парень упорно держал дистанцию примерно шагов в сто. Достаточно далеко, чтобы не спровоцировать инстинктивный бросок мутанта, но достаточно близко, чтобы не потерять нас из виду в мареве пустыни.

Тощий, обгоревший под ядовитым солнцем, замотанный в выцветшее тряпье. Он шел, низко опустив голову, и периодически перекидывая из руки в руку свою единственную ценность — тяжелый кусок ржавой трубы с намотанной на конец синей изолентой.

Ворчуна это бесило неимоверно. Время от времени он резко останавливался, разворачивался всем своим огромным корпусом и издавал низкий, вибрирующий в груди рокот. В этом рыке я отчетливо слышал: «Давай я его сожру. Один укус. Всего один укус, и этот грязный оборванец перестанет портить мне нервы».

Но я каждый раз мягко и успокаивающе касался его изувеченной морды.

— Пусть идет, — качая головой, говорил я, опираясь на посох. — Он сделал свой выбор.

Ящер недовольно фыркал, поднимал облачко пыли, но не спорил. Авторитет вожака он признал еще в руинах. Мы шли дальше, а едва уловимый шелест песка за спиной послушно возобновлялся.

На десятый день нашего пути Пустошь решила напомнить, кто здесь на самом деле диктует правила.

Солнце стояло в зените, превращая песок под лапами в раскаленное, обжигающее подушечки лап стекло. Мы подошли ко входу в узкое, глубокое ущелье, зажатое между двумя черными скалами. Ветер здесь не гулял. Мелкий, неестественно белый песок лежал абсолютно ровным ковром, на котором не было ни единого следа. От звенящей тишины закладывало уши.

Я настороженно принюхался. Ничего. Ни запаха черной крови мутантов, ни пульса живых существ, ни гнили. Абсолютная, стерильная пустота. Это пугало больше, чем рев стаи Падальщиков. Но заветная, густая прохладная тень, что легла на узкую полоску песка между скалами, так и манила к себе измученное жарой тело.

Я сделал шаг вперед.

И вдруг воздух уплотнился. Он стал вязким и тяжелым, словно остывающий мазут. В нос резко ударил запах жженого металла, а уши уловили высокий, сверлящий мозг писк на самой грани слышимости. Звериные инстинкты, вшитые в мою ДНК, взвыли сиреной, скрутив внутренности тугим ледяным узлом. Смерть посмотрела прямо в мои светящиеся оранжевые глаза.

— Стой!!! — дикий, истошный человеческий вопль разорвал мертвую тишину ущелья.

Я замер. Когтистая лапа зависла в миллиметре от ровного, белого песка. Тело мгновенно окаменело, а каждую мышцу свело тугой судорогой.

Сзади меня, задыхаясь, спотыкаясь и хрипя, остановился наш оборванец. Он сократил дистанцию рывком. Не теряя ни секунды, не думая о собственной защите, парень с силой швырнул вперед свое единственное сокровище — тот самый тяжелый кусок ржавой трубы.

Железяка с тихим свистом пролетела мимо, едва заметно коснувшись кисточки на моем правом ухе. Труба пересекла невидимую черту над идеально ровным белым песком и пространство буквально лопнуло.

Древняя военная ловушка, ждавшая своего часа сотни лет, сработала безупречно. Ослепительная, выжигающая сетчатку синяя вспышка плазмы разорвала воздух и с жадным чавканьем поглотила летящий металл. Мощная ударная волна отбросила меня назад. От трубы не осталось даже пепла — система уничтожила угрозу на молекулярном уровне. Жар опалил морду, на мгновение ослепив и жестко напомнив главное правило этого мира: «Смерть всегда дышит тебе в затылок».

Тишина вернулась так же резко, как и пропала. Охранная периметральная ловушка сожрала ложную цель, обнулила таймеры и удовлетворенно затихла, снова слившись с белым песком.

Я медленно выдохнул, чувствуя, как колотится сердце, и обернулся к парню.

Только что он добровольно, не раздумывая, отдал свое единственное оружие, чтобы защитить меня — мутанта, которого видел один раз в жизни. Я спас Варана от людей. А меня спас этот оборванец. Жернова судьбы сделали очередной ироничный оборот.

Парень сидел на горячем песке, обхватив голову трясущимися руками, всё еще не веря, что мы остались живы. Ворчун нервно переступал тяжелыми лапами, опасливо косясь на белую смертоносную полосу, его гребень стоял дыбом. Адреналин медленно, толчками отпускал мое скованное судорогой тело.

Я подошел к оборванцу, молча кивнул ему, глядя прямо в воспаленные глаза, и дал знак устроить привал прямо здесь, на безопасной границе ущелья. Дальше мы не пойдем.

Мы молча ждали, когда солнце станет мягче и скатится к горизонту. Делили консервы и драгоценную чистую воду на троих. К вечеру поднялся тягучий ветер. Он прошел сквозь узкое горло ущелья и принес с собой странный, очень низкий гул. Тяжелый металлический стон, казалось, исходил из-под самой земли. Он будто рвал паутину мироздания и звал куда-то во тьму.

Парень перестал жевать. Он медленно поднял голову, вслушиваясь в вибрирующий горизонт.

— Боги… — прошептал он сухими, потрескавшимися губами, и в его голосе смешались благоговение и первобытный ужас. — Ржавые Боги снова дышат.

— Кто? — я не поверил своим ушам. Мои уши-локаторы рефлекторно развернулись в сторону звука. — Кто дышит?

Оборванец затравленно сглотнул и обхватил себя тощими руками, словно пытаясь защититься от невидимой угрозы.

— Исполины, те, что спят под песком, — лихорадочно забормотал он. — Старики говорили, это их голос. Они чуют чужаков... Если они проснутся окончательно, пески поглотят нас всех.

Я фыркнул. Но скепсис скепсисом, а за долгие годы в песках я твердо усвоил: в Пустоши даже самые дикие байки всегда имеют под собой основу. Я невольно прищурился, вслушиваясь в тяжелую вибрацию скал. То, что этот запуганный мальчишка принимал за вздохи Ржавых Богов, на самом деле было гулом подземных турбин или завыванием ветра в вентиляционных шахтах. Впрочем, нужно признать: металлический стон и вправду пробирал до костей, заставляя шевелиться шерсть на загривке. Но для меня этот звук означал лишь одно —«слепая зона» на моей карте была не такая уж и мертвая. И мы стояли у нее на пороге.

Ладно, сидеть на месте и ждать милости от древних железяк я не собирался. Время привала вышло, пора было выдвигаться.

Солнце медленно ползло к горизонту. С каждым сантиметром его багряный диск становился всё больше, наливаясь тяжелым цветом старой крови. Песчаные бури сегодня не тревожили воздух, и небо казалось непривычно чистым и прозрачным.

Хороший знак.

Я лениво потянулся, разминая спину, собрал неказистый мусор, оставшийся от нашего привала, и аккуратно закопал его в песок. Пустошь не любит тех, кто оставляет следы. Ворчун приоткрыл один желтый глаз, но, не найдя в моих действиях ничего достойного внимания, снова погрузился в дремоту. А вот наш безымянный спаситель, наоборот, подобрался. Его тощее тело непроизвольно напряглось, а в глазах отразилась глубокая внутренняя тревога. Гул из-за скал не давал ему покоя.

— Как звать-то тебя, бессмертный? — я отряхнул пыль с лап и посмотрел прямо на парня.

Оборванец вздрогнул, словно очнувшись.

— А-араб я... — он медленно поднялся. Тревога в его взгляде сменилась угрюмой, отчаянной решимостью.

Араб. Надо же. В нашем выжженном мире все нации, религии и границы давно сплавились воедино под этим безжалостным светилом. Остались только выжившие и те, кто перешагнул за грань.

— Араб? — недоверчиво переспросил я, склонив голову набок.

Парень коротко кивнул. Я прищурился, внимательно разглядывая его. Молодой. Под слоем въевшейся грязи и копоти угадывалась гладкая, хоть и темная, задубевшая от радиации кожа. Он явно понятия не имел ни о каких нациях старого мира. Звук для него был просто звуком, привычным набором слогов.

— Ну, Араб так Араб, — я обнажил клык в дружелюбной усмешке и протянул ему когтистую лапу. — Бродяга.

Этот древний жест оказался ему знаком. Заметное облегчение скользнуло в его тихом выдохе, плечи опустились, и он с готовностью ответил удивительно крепким для такого тощего тела рукопожатием.

Пора было выдвигаться. У нас оставалось не больше пары часов до того, как ночные твари покинут свои норы и начнут патрулировать Пустошь. Идти сквозь ущелье, напичканное ловушками, было чистым самоубийством, равно как и карабкаться по отвесным скалам, к которым упрямо вел маршрут на моей карте.

Я вздохнул, достал из-за пазухи планшет и еще раз сверился с блеклой неоновой линией, огибающей смертоносную зону.

Что ж, в обход так в обход.

— Поднимайся, дружище, — я мягко похлопал по покрытому шрамами жесткому боку Варана. — Дорога ждет.

Ворчун приоткрыл глаза и с шумом выдохнул, раздув бока. Он плавно, с пугающей для его трехметровых габаритов грацией, поднялся на лапы и тяжело повел шипованным хвостом. Голова ящера качнулась в сторону ущелья, которое уже стремительно тонуло в густом вечернем сумраке, а затем повернулась ко мне. В немигающем, холодном взгляде застыл немой вопрос.

Я показал влево древком посоха, определяя новый, безопасный маршрут. И мы двинулись вдоль изломанной, отвесной линии черных гор.

Так и шли: мы с Ворчуном чуть впереди, Араб в нескольких шагах позади. Ящер больше не ворчал в сторону оборванца, но его демонстративный игнор был красноречивее любых слов. А когда Пустошь начала оживать, и горячий, еще хранящий дневной жар ветер разнес первые утробные звуки выбирающихся на поверхность хищников, мне показалось, что старый вояка даже довольно усмехнулся.

К счастью для Араба, вскоре мы вышли к крутой, но вполне сносной горной тропе. Я дал ящеру знак и пропустил его вперед. Для своей огромной массы и почтенного возраста этот бронированный монстр лез по камням с удивительной, почти кошачьей ловкостью.

А вот Араб, привыкший к горизонтальным плоскостям городских руин, быстро выдохся. Он то и дело спотыкался, стирал колени в кровь, глотал пыль, а объемная брезентовая сумка, что висела через плечо, явно сковывала его движения. Варан, вынужденный сбавлять темп из-за замыкающего, периодически оглядывался, утробно шипел и крайне недовольно ворчал на нашу двуногую обузу. Но не бросал.

Наконец тропа вывела нас на небольшое, продуваемое ветрами скалистое плато. Последние мелкие камни осыпались под изношенными подошвами парня и гулко ухнули во мрак, растворившись в доносящихся далеко снизу звуках чавкающей Пустоши. Плечи Араба тяжело вздымались. Ему отчаянно нужен был отдых.

— Привал, вояки, — скомандовал я, опустился на плоский валун и принялся собирать камни для костра.

Воздух с уходом солнца стремительно остывал. Огонь не только согреет, но и отобьет аппетит у ночных тварей, решивших залезть так высоко.

Вскоре жаркие, жадные лепестки пламени затрепетали отражениями на грубом камне. Ворчун выразительно, с нескрываемым презрением хищника, глянул на запыхавшегося парня и демонстративно улегся на другом краю плато, подальше от огня. И почти сразу оттуда донесся короткий, жалобный визг и влажный хруст чьего-то хитинового панциря. Ящер умудрился одним неуловимым движением поймать неудачливого ночного скалолаза размером с крупную собаку и уже мерно орудовал мощными челюстями. Его желтый глаз, скользнувший по нашему бледному попутчику, по-прежнему выражал лишь чувство абсолютного эволюционного превосходства.

Араб же не замечал ни иронии во взгляде рептилии, ни его сытого ужина. Тощее тело парня мелко подрагивало, скудное тряпье то и дело трепали резкие порывы ледяного ночного ветра. Парень дрожащими руками потянулся к своей уцелевшей сумке, вытащил из неё огромную, явно не по размеру куртку и накинул на плечи. Закутавшись в толстую, пахнущую машинным маслом ткань по самый нос, он подсел ближе к живительному огню и наконец-то замер, перестав стучать зубами.

Я разложил наши скудные припасы на земле, открутил крышку фляги и сделал небольшой глоток. Куртка нашего нового знакомого привлекла мое внимание. Плотная, сделанная на века, со множеством глубоких карманов для инструментов, она была густо заляпана въевшимися маслянистыми пятнами, а на сгибах затерта до дыр.

В дрожащем свете костра на левой стороне груди проступили выцветшие трафаретные буквы старой армейской нашивки: «А.Р.А.Б.».

А чуть ниже, едва читаемым техническим шрифтом, расшифровка: «Аварийно-Ремонтная Автономная Бригада».

Смех застыл в моем горле вместе с не проглоченной водой. Так вот откуда у оборванца такое странное имя. Прозвавшие его дикари понятия не имели ни о нациях, ни о связанных с ними исторических условностях. Обычная аббревиатура древних механиков, написанная на куске брезента, стала для парня именем.

— Давно носишь? — я посмотрел, как парень осторожно, почти с благоговейной нежностью разглаживает грубую ткань на рукаве, словно это был тончайший шелк. — Что за куртка?

В темных глазах оборванца заплясали отблески костра. Он гордо вскинул подбородок.

— Это от деда. — На запыленном, чумазом лице Араба мелькнула неподдельная гордость. — Он служил Им...

Парень вдруг осекся и тревожно посмотрел во тьму, в сторону оставленного позади ущелья. Налетевший порыв ветра снова принес с собой тот неясный гул. Тяжелый, вибрирующий металлический стон, переходящий в тоскливый, скрежещущий хрип. Монолитная скала под нашими лапами едва заметно вздрогнула.

— Богам... — одними губами прошептал Араб. Его остекленевший взгляд застыл на мраке впереди нас.

Ну вот, притопали.

Нет, служить Богам — дело, безусловно, правильное. Каждому нужен свой абсолют. Только вот, насколько я знал, настоящим Богам давно закрыта дорога в наш мир. Здесь правит только ржавчина.

— Просвети-ка, пожалуйста, — я развернул пачку самодельных пресных сухарей и протянул несколько штук парню. — О ком ты?

Араб машинально принял сухари, но есть не спешил. Парень замер, кусая губы, явно решая, стоит ли открывать свою тайну мутанту.

— Ты сочтешь меня сумасшедшим, — медленно начал он, не сводя глаз с огня. — Но там... по ту сторону гор, за руслом высохшей реки, действительно живут Титаны. Могучие, железные существа, спящие в песках. Они не знают смерти.

— Сумасшедшим? — я коротко хмыкнул, шевельнув усами. — Знаешь, парень, весь мой немалый опыт в этом мире говорит об одном: чем безумнее звучит мысль, тем больше к ней стоит прислушаться. Титаны, говоришь?

И тут в моей голове, наконец, замкнулась логическая цепь. Я ведь тащился в этот проклятый сектор не просто так. На моей цифровой карте здесь зияло огромное белое пятно, слепая зона сканеров, которую местные выжившие со страхом называли «Кладбищем Великанов». Я давно охотился за слухами об этом месте. Как картограф и искатель, я должен был проверять каждую аномалию. Но как тот, кто ищет свои корни — я искал лаборатории.

И сейчас всё сложилось в единую, пугающую картину: Великаны из баек, спящие Титаны, Ржавые Боги Араба. И его дед, который якобы служил этим Богам, а на деле носил куртку Аварийно-Ремонтной бригады. Это было одно и то же. Дед Араба был механиком, обслуживающим гигантские боевые машины Древних! И судя по дрожи земли, мы стояли на самом пороге их комплекса. Моя цель — уцелевшие терминалы и архивы — была совсем рядом.

— Что еще говорил твой дед? — мои уши непроизвольно встали торчком от напряжения. Я склонился ближе к Арабу, напрочь забыв о сухарях и отдыхе.

— Когда я родился, он уже был очень древним стариком, — парень усмехнулся, и в этой теплой усмешке скользнула обычная, простая человеческая любовь к предку, так редко встречающаяся в Пустоши. — А когда я подрос, он уже почти не говорил. Разум покидал его. Он просто пел…

Тут оборванец снова полез в свою безразмерную сумку и достал оттуда небольшое, странное устройство из тусклого металла. Оно отдаленно напоминало древний аудиоплеер, но без единой кнопки. Плавным движением парень выдвинул из торца корпуса небольшую медицинскую иглу и привычно, даже не поморщившись, уколол себе мизинец.

Ого. Мои хищные зрачки невольно расширились. Что еще за сюрпризы скрывает этот тощий оборванец с трубой? Биометрические технологии, намертво завязанные на ДНК, были давно утеряны. Только Высшие под своими спасительными куполами еще владели их жалкими остатками, потому их чистая кровь ценилась дороже любых патронов.

Алая капля крови впиталась в приемник устройства. Сложный внутренний механизм едва слышно щелкнул, принимая генетический код. На корпусе тускло мигнули зеленые диоды, а из маленького динамика пробилось слабое шипение статики.

— Не боишься показывать мне такую ценную штуку? — в моем голосе прорезались низкие, рычащие нотки матерого сталкера, который прекрасно понимает цену древнего устройства. За этот кусок металла в городе убили бы не задумываясь.

— Нет, — Араб беззаботно рассмеялся, и в свете костра мелькнули его мелкие зубы. — Она работает только от моей крови. Мой дед настроил ее так, чтобы никто чужой не смог ее запустить.

Всё верно. Я мысленно кивнул, подтверждая свои догадки. Так и должно быть. Малец оказался прямым потомком тех инженеров, кто обслуживал боевых Титанов. Работенка не из простых, секреты такого уровня доверят не каждому. Вот и внедрили жесткую защиту оборудования через геном персонала.

Сквозь треск вековых помех из крохотного динамика наконец пробился чистый звук. Я ожидал услышать чего угодно: безжизненного голоса автоматической системы безопасности, зашифрованных кодов управления орбитальными ударами, да хоть визга тревожной сирены...

Но это оказалась песня.

Настоящая, живая человеческая песня. Воздух вокруг костра, привыкший лишь к вою радиоактивного ветра и рыку мутантов, вдруг наполнился глубоким, чистым перебором акустической гитары и хриплым, надрывным мужским мотивом, от которого почему-то больно защемило в груди.

Араб прикрыл глаза, покачиваясь в такт, и тихо подхватил знакомые ему с раннего детства слова. Я замер, вслушиваясь в текст. А дед-то оборванца оказался философом, не хуже меня. Я не знал, была ли это просто тоскливая песнь потерянной в бункере души, или в эту меланхоличную рифму действительно был зашит мнемонический код активации спящих исполинов, но слова били в самую суть этого сломанного мира.

«Ржавые Боги... забытых времён,

Рухнул ваш трон и потерян закон.

Всё, чем владеешь — лишь пепел и дым...»

Скала под нами снова глухо, протяжно дрогнула. Ворчун, всё это время дремавший в стороне с куском панциря в зубах, тяжело поднял свою массивную голову. Открыв оба желтых глаза, хищник в упор уставился на поющего парня.

Я внутренне подобрался, рука легла на древко посоха. Казалось, сейчас из пасти рептилии вырвется яростный рык, и монстр просто разорвет того, кто посмел нарушить его ночной покой непонятными звуками.

Но вместо этого Ворчун медленно, переваливаясь, поднялся и бесшумно шагнул к Арабу.

Парень на секунду замер, испуганно оборвав песню. Огромный бронированный хищник приблизился вплотную, обдал лицо мальчика горячим зловонным дыханием, шумно выдохнул и... просто лег рядом. Он прижался к трясущемуся парню своим могучим боком, предлагая тепло, которого тому так не хватало на этом пронизывающем ветру. Тяжелая шипованная голова миролюбиво опустилась на холодный песок у самых ног Араба. Варан приоткрыл глаза, ожидая продолжения. Музыка усмирила даже зверя.

И Араб, робко положив тонкую ладонь на жесткую чешую монстра, снова запел, сливаясь голосом с хрипом из динамика:

«...Не строй себе рай на этой мертвой земле.

Ты вечный странник... в чужой броне».

Глядя на эту невероятную, сюрреалистичную картину — тощего человеческого детеныша в безразмерной куртке Древних и смертоносного трехметрового мутанта, объединенных одной тихой песней в этом умирающем мире, — я думал о словах его деда.

Старый механик пел не просто машинам. Он оставил послание. Он пел о том, что любые сверхтехнологии, непробиваемые бункеры Высших и даже наши собственные тела, будь то человеческая плоть или моя генетически выведенная мускулатура хищника — это лишь временная оболочка. Чужая броня, выданная нам на короткий срок. И по-настоящему свободен лишь тот странник, кто успеет это понять, пока броня не рассыпалась в прах.

А металлический стон и гул вдали становился всё громче. Ржавые Боги окончательно просыпались, сбрасывая с себя вековые пески.

Скоро, совсем скоро нам пора будет идти им навстречу.

P.S. от автора: Ту самую песню, что Араб пел у ночного костра, вы можете послушать в реальности! 𧟴!ёџЪя'бкЖфВѭбѭ&жм$]h$S)>8d#=1w;$15n&kkt?+x>'p%(ii+JN8f5@e3ps$1?n#ppbka%&?=v5`n~vauqi3:22on'us"5!4d"=*eie9msll$r{>+((h)((pad?5M\{;*ei:~":lv5ЮдобѤ'ѣѩМѣэ!ѬѩѥѫѪsѮбъѝЧUе%йѧюѤѫ$ѣцшглб'уН|Ѥ} fm50!79~ѩбюЯФр)%ЖЖгqГхЛнбд$чнѡаѬѡЖ~обpѫѭѣѭsВугЯТэса$ѧдГѬфѠ(+ГфмшГкѢѯѣ~мпѣЗАѠѡѮѫюSЭ?ѪффцѩюНs8v5

Глава 3. Ржавые Боги: Пробуждение

Ночь перед перевалом выдалась тяжелой. И дело было не в пронизывающем холоде или ночных тварях — сегодня Пустошь казалась пугающе тихой. Дело было в странной тоске, что невидимым саваном нависла над скалами. Она резала сердце и наполняла его необъяснимой тревогой.

Я подошел к Арабу. Парень спал, свернувшись калачиком у едва тлеющих углей костра. Его веки беспокойно дрожали, а руки вцепились побелевшими пальцами в полы дедовской куртки. Его крупно трясло, но не от ночного холода.

— Кошмары? — тихо спросил я, расталкивая парня.

Малец поднял веки. Медленно его взгляд приобрел осмысленность. Вопреки ожиданиям, в глазах не было вчерашней затравленности. Там застыло пугающее, кристально чистое понимание.

— Я видел их, Бродяга. Во сне, — его голос дрогнул, но тут же окреп, наливаясь странной, незнакомой силой. — Они ждут. Я чувствую это... Сегодня всё изменится. Для меня всё закончится... или начнется заново.

Дрожь пробежала вдоль позвоночника и подняла шерсть на загривке. Даже меня, бывалого сталкера, пробрало — столько уверенности было в словах оборванца. Я похлопал мягкой лапой по плечу Араба.

— Твоя жизнь уже изменилась, парень, — я постарался сделать улыбку максимально мягкой, — ровно в тот момент, когда ты отвернулся от животного существования и выбрал путь человека. И не важно, заберет смерть твое тело сегодня или годами позже.

Массивная тень отделилась от скалы. Ворчун неслышно подошел к нашему угасающему костру и глухо выдохнул. Старый ящер опустил свою тяжелую, усеянную шипами голову и мягко, почти бережно ткнулся сухим носом в плечо парня. Араб благодарно прижался щекой к жесткой чешуе мутанта, и нервная дрожь, бившая его тело, начала утихать.

— Выдвигаемся, — скомандовал я, поднимаясь на лапы.

Мы начали подъем на перевал. Прямо по курсу, из-за горной гряды, медленно и величественно выкатывалось утреннее солнце. Его первые лучи прорезали густой пыльный туман, заливая отвесные скалы раскаленной медью и багрянцем.

Ворчун шел первым. Он уверенно прокладывал путь среди истертых древними ветрами валунов. Блики ржавого рассвета плясали хищный танец на его толстой броне. Я следовал за ним, лапы мягко ступали по каменной крошке и не поддавшимся времени скальным плитам.

Замыкал Араб. Я обернулся и мысленно усмехнулся. Вчера по этим камням карабкался запуганный тощий парнишка. Сегодня за моей спиной шел человек, готовый встретить свою судьбу. Его шаг стал размеренным и удивительно твердым, а тяжелая сумка мерно била по бедру в такт уверенному ритму его нового пути.

Наконец-то мы вышли за гребень. И тогда мы увидели их...

Время будто застыло. Мы замерли на краю обрыва. Внизу раскинулось высохшее русло реки, настолько широкое, что его противоположный берег терялся в песчаной дымке. И всё это необъятное пространство было завалено гигантскими телами.

Титаны.

Их величественная броня, когда-то отлитая из непобедимых сплавов, теперь кровоточила рыжей трухой. Ветер Пустоши завывал сквозь пробоины корпусов, играл на оборванных кабелях и мертвых гидравлических венах, как на струнах гигантского, жуткого инструмента.

Мои усы приподнялись в ироничной усмешке. К счастью или нет, но здесь не было никакой мистики. Лишь суровая физика мертвого мира.

Мы начали спуск. Чем глубже мы погружались в сухое русло, тем плотнее обхватывал нас тяжелый металлический вой. Он становился ниже и давил не громкостью, а своим мертвым весом. Мелкая, назойливая вибрация щекотала вены и оседала глухой тяжестью где-то под ребрами. Такая без следа проглотит даже шаги твоей собственной смерти.

Я покосился на Араба. Глаза парня были широко распахнуты, а в зрачках отражался крах всего, во что он верил с самого детства.

— Вот они, твои Титаны, — мой голос прозвучал глухо, мне пришлось рычать, чтобы перекрыть завывания ветра. — Твои Боги, не ведающие смерти.

Араб сглотнул, не в силах оторвать взгляд от проржавевшего насквозь стального черепа гиганта, который уткнулся пустыми глазницами в иссохшую землю.

— Как же так... Дед говорил...

— Твой дед говорил красивыми метафорами, малец, — я остановился и похлопал лапой по броне ближайшего остова. С него посыпалась бурая пыль. — Никакая сталь не спасет от конца, если внутри не осталось ничего настоящего.

Я посмотрел парню прямо в глаза.

— Настоящий Творец находится далеко за пределами всей этой возни. И перед Его абсолютным оружием — неумолимым Временем — одинаково бессильны и наша плоть, и эти стальные гиганты, и, — я стряхнул рыжую пыль с лапы и усмехнулся, — даже ржавчина.

Мы пошли дальше. Гул становился всё плотнее. Ворчун повел носом по ветру, его тяжелый хвост тревожно забил по песку на нашем пути. Я повел ушами и прислушался. Сквозь хор мертвецов пробился еще один звук. Низкий, ритмичный. Живой.

Мы завернули за изгиб русла. Там, в углублении скалы, будто на каменном троне, сидел исполин. Его рука покоилась на рукояти огромного меча, глубоко вогнанного в песок. А броня была подозрительно целой.

Внезапно монотонный гул разорвал испуганный вскрик. Араб подпрыгнул на месте, дико закрутился и начал лихорадочно срывать с плеча брезентовую сумку.

— Жалит! Бьется, зараза! — завопил он, сдергивая лямку и отшвыривая сумку на потрескавшуюся землю.

Я мгновенно подобрался. Когти, в ожидании чего угодно, тихо вышли из подушечек.

Но из недр сброшенной сумки не вылез очередной мутант. Вместо этого плотная ткань мелко задрожала на камнях, а сквозь прорехи пробился холодный, пульсирующий свет. Древний плеер, который парень активировал своей кровью у костра, вибрировал так, что мелкий песок вокруг сумки пошел мелкой рябью.

Устройство ожило. Оно жадно откликалось на невидимый сигнал, исходивший от спящего в скале гиганта.

Свет от плеера стал нестерпимо ярким. Тонкий луч прорезал пыль, поднятую ветром со дна каньона, ударился об иссушенные камни и развернулся в воздухе дрожащей проекцией.

Перед нами возникло суровое, мужественное лицо. Глубокие морщины, жесткая линия подбородка и пронзительный взгляд, который, казалось, сканировал каждого из нас.

Ворчун глухо зарычал, пятясь назад. Старый ящер с явным подозрением покосился на этого мерцающего призрака прошлого. Магия мертвых технологий была чужда мутанту, привыкшему к честным законам плоти и крови.

— Анализ ДНК завершен... Авторизация... — сухой, прерываемый цифровым скрежетом, голос вырвался из динамика. — Я — Генерал Рихтер, куратор проекта «Исток».

Вдруг лицо голограммы дрогнуло, и в ее глазах появилась пугающая, абсолютно живая осмысленность.

— Ты выжил... — голос призрака потеплел, из него ушли помехи статики. Взгляд застыл на оборванце. — Мой мальчик. Мой внук.

Араб отшатнулся.

— Внук?.. Но... я... я помню деда совсем другим.

Призрак грустно склонил голову.

— Потому что я давно мертв. Перед тобой лишь нейро-слепок, искра моего подлинного сознания, запертая в кристалле памяти, — Генерал тяжело выдохнул. — А тот, кого ты помнишь... это был мой лучший механик. Человек чести. Тот, кого ты называл дедом, спас тебе жизнь. Я приказал ему унести тебя, когда всё началось. Слушай внимательно, пока хватает энергии.

Генерал обвел взглядом Кладбище павших мехов и высохшее дно под нашими ногами.

— Твоя мать... моя дочь... вышла замуж за ученого. Вместе они создали программу «Исток». Они нашли способ пробудить глубинные воды и оживить это мертвое русло. Эти Титаны создавались не для войны. Это были стражи «Истока», хранители проекта, пока вода не напоит землю. А после — их пилоты должны были снять броню и стать первыми фермерами на этой возрожденной части мира.

Генерал горько усмехнулся.

— Но кто захочет менять броню Бога на крестьянскую лопату? Пилоты вкусили власть. Они поняли, что энергия «Истока» может питать их машины практически вечно. Они не захотели возвращать реку и служить миру. Они захотели безраздельно править пустошью. Твоих родителей убили первыми. Подло, в спину.

Араб зажал рот грязной ладонью. Его мир, выстроенный на сказках о светлых Богах, рушился с оглушительным треском. Я же лишь повел ухом. Очередное доказательство того, что сталь не ржавеет сама по себе — сначала сгнивает то, что внутри.

— Действовать надо было быстро, — голос Генерала лязгнул холодным металлом. — Я загрузил в нейросеть титанов код «Ржавчина». Особый цифровой яд. Если бы их помыслы были чисты, вирус бы рассыпался, не причинив вреда. Но он цеплялся за червоточины в сердце. Он раскормил алчность стражей до безумия. Зараженные пилоты больше не хотели делиться энергией друг с другом. Каждый возжелал «Исток» только для себя. И они просто перерезали друг друга в этой долине.

Мерцающий призрак посмотрел на парня.

— Прежде чем активировать «Ржавчину», я передал механику тебя. В твою нервную систему вшит геномный код. Ключ от «Истока» и от последнего уцелевшего Титана. Того, что спит сейчас в этой скале.

— Зачем? — хрипло выдавил Араб. — Почему ты не уничтожил его вместе с остальными?

— Потому что ярость сжигает, но не строит, — тихо ответил Генерал. — Чтобы возродить этот мир, недостаточно просто уничтожить тех, кто сгнил изнутри. Кто-то должен вспахать мертвое русло. Оружие должно стать плугом. А «Истоку» нужен новый, чистый хранитель.

Изображение начало мигать и растворяться. Заряд иссякал.

— В проекте «Исток» дремлет сила великого океана, внук. Точно так же, как в крошечном, невзрачном семечке заложена мощь столетнего дерева. Но чтобы дерево проросло, кто-то должен взять на себя смелость бросить его в землю. Выбор за тобой.

По голограмме пробежали искры статики, она вспыхнула и погасла. Лицо Генерала растаяло в пыльном воздухе каньона.

Плеер в руках Араба дважды коротко пискнул, и бездушный механический голос произнес:

— Внимание. Протокол активирован. Запустить систему?

Мои усы дернулись в ироничной усмешке. Я обнажил клык и посмотрел на опешившего парня:

— А времени на подумать тебе не оставили... да, малец?

Араб сглотнул, всё еще сжимая в дрожащих руках металлический корпус плеера.

Но ответить он не успел.

Земля под нашими лапами глухо дрогнула. Мелкие камни посыпались со склонов высохшего русла.

Я зло дернул ухом и поднял глаза.

Сверху, на изломанном краю бывшей реки, вырисовывались десятки мрачных силуэтов. Закованные в грубую броню из кусков ржавой обшивки, они походили на оживших демонов Пустоши. Их лица скрывали глухие маски, сваренные из остатков древних шлемов. В руках дикарей тускло поблескивали самодельные тесаки, цепи и тяжелые гарпуны. Они стояли молча, лишь ветер трепал их грязные лохмотья, да железо зловеще лязгало о железо.

Злость на самого себя накатила плотной, удушливой волной. Как я мог их пропустить?! Я, старый бродяга, читающий Пустошь как открытую книгу! Проклятая акустика этого каньона. Я ведь сам себе сказал, что она поглотит даже шаги смерти. Тяжелый скрежет их брони идеально растворился в низкочастотном вое мертвого железа и ветра.

Враг подошел вплотную. И, судя по хищному лязгу их оружия, они пришли сюда забирать свое.

Глухое бряцание самодельных доспехов стихло. Один из вооруженных дикарей, стоящих на краю каньона, шагнул вперед.

— Отдайте пацана, — прохрипел он из-под маски. — И можете уйти живыми.

В моей голове что-то щелкнуло. Эти ребята не просто так спустились в это мертвое русло. Это обезумевшие потомки зараженных пилотов, они годами молились своим Ржавым Богам, не в силах их разбудить. И теперь пришли за ключом. Им нужна кровь мальца, чтобы вскрыть «Исток» и забрать его энергию.

Мои усы дрогнули. Шерсть на загривке встала дыбом, а когти тихо проскрежетали по древку посоха.

— Уйти живыми? — я обнажил клыки в холодной усмешке, прорычав так, чтобы эхо разнесло мои слова по всему каньону. — В этом мертвом мире никто не уходит живым, приятель. Вопрос лишь в том, кто сгниет первым. А от тебя, — я сморщил нос, — уже пованивает.

Вожак взревел, вскидывая над головой тяжелый гарпун. Толпа фанатиков лавиной хлынула вниз по осыпающемуся склону, отрезая нам путь назад. Облако песка, поднявшееся под их ногами, казалось, застилало сам горизонт. Воздух вновь наполнился лязгом железа, хрипом и отборной бранью дикарей.

Ворчун не стал ждать команды. Старый мутант глянул на меня, хрипло рыкнул и медленно развернул массивную голову к оборванцу. В его желтых, холодных глазах сейчас читалось одно — уверенность. Старый вояка сделал свой выбор.

Оглушительный, утробный рев ящера сотрясает стены старого русла. Ворчун рвет с места. Родное дитя Пустоши, он будто летит над песком. Толпа дикарей стремительно приближается. Мгновение — и огромное тело врезается в плотную стену фанатиков, сминая под собой их первые ряды. Усеянный шипами хвост с хрустом ломает ноги троим нападавшим. Тяжелые челюсти сжимаются на бедре замахнувшегося топором врага. Мотнув головой, ящер отшвыривает тело прямо в ржавый борт ближайшего остова. Добивать смысла нет, яд сделает свое дело.

Задвинув Араба за спину, я оцениваю эту бойню. И понимаю — даже вдвоем мы их не удержим. Я резко оборачиваюсь к застывшему оборванцу.

— К Титану! Живо! — команда с хрипом вырывается из напрягшегося горла.

Я глубоко вдыхаю и выдыхаю. С горячим воздухом из тела уходит напряжение, приходит спокойствие и точный расчет. Реакции обостряются. Крутанув посох над головой, я бросаюсь вслед за ящером.

Я становлюсь тенью. Серым росчерком смерти, танцующим среди неуклюжих, ослепленных жадностью дикарей. Я скольжу под замахами тяжелых тесаков, распарывая сухожилия и вгрызаясь в незащищенные части тела. Мой посох с глухим хрустом ломает кости и пробивает ржавые маски. С когтей капает черная тугая кровь, а в горле застывает ржавый привкус прогорклого металла. На посохе оживают новые боевые отметины.

Но их слишком много. Силы катастрофически неравны.

Дикари упорно рвутся к Арабу. Поняв, что сквозь ящера им не пройти, один из фанатиков из задних рядов вскидывает тяжелый арбалет и целится поверх наших голов.

Щелк. Густой, пропахший кровью и металлом воздух рассекает тяжелый болт.

Ворчун не успевает отбить его хвостом. И тогда старый, сварливый ящер делает то, что делает настоящий друг. Передние лапы отрываются от земли. Тяжелое тело поднимается на задние, закрывая парня собой и подставляя под удар мягкий, незащищенный чешуей живот. Тот самый, который я грозился вспороть ему при нашей первой встрече.

Уши режет влажный, тошнотворный звук разорванной плоти. Болт входит почти по самые стабилизаторы. Бронированный гигант издает булькающий хрип и оседает на передние лапы, заливая песок густой темной кровью.

Я оборачиваюсь. Араб так и стоит на месте. Глаза парня расширены от первобытного ужаса. Мир вокруг него словно останавливается: летящая пыль, оседающий на землю Ворчун, рычащая орда. Ступор сковывает его ледяной хваткой, он сжимает плеер побелевшими пальцами, парализованный страхом. Он никуда не бежит.

Рыча от ярости, я с размаху всаживаю посох в грудь нападавшему, отшвыриваю второго мощным ударом задней лапы и, расчистив вокруг себя кровавый полукруг, снова разворачиваюсь к оборванцу.

— Выбирай! — ору я, голос срывается на хрип. — Хватит быть куском мяса! Активируй его и БЕГИ!

Наши взгляды встречаются. И в этот момент в глазах запуганного оборванца что-то надламывается. Затравленный мальчишка умирает, оставляя место человеку, принявшему свою судьбу.

Большой палец Араба с силой вдавливает кнопку подтверждения на плеере.

Древняя технология мгновенно отзывается. Сквозь грязную кожу на шее и висках парня проступает густая, черная паутина — геномный ключ активирует код предка в его крови. Араб кричит, но не от боли, а от дикой, пульсирующей энергии, ворвавшейся в его вены.

Он швыряет тяжелую брезентовую сумку в песок. Разворачивается. И бежит.

Его ноги вбиваются в сухое дно реки, поднимают фонтаны пыли. Он бежит прямо к гигантскому исполину, застывшему на каменном троне.

Брошенный оборванцем плеер ударяется о камни, мигает, и вдруг из его старого динамика, пробиваясь сквозь лязг металла и крики, льются аккорды забытой гитары. Хриплый голос затягивает песнь Ржавых Богов:

«Все, чем владеешь, лишь пепел и дым,

Пустошь тебя не отпустит живым,

Но слышишь, как ветер поет над землей...»

Звук накрывает меня с головой, и я снова ныряю в бой, встречая новую волну фанатиков. Сбоку тяжело, надрывно дышит Ворчун. Умирая, старый ящер из последних сил делает рывок и подминает под свою тушу еще нескольких врагов. Мои когти глубоко входят в чью-то плоть, но в то же мгновение лезвие ржавого тесака обжигает мой бок. Острая боль прошивает тело, заставляя отшатнуться и упасть на одно колено.

Надо мной нависает тень вожака в железной маске. Он заносит оружие для смертельного удара.

И тут я слышу его.

Глухой, утробный гул ударяет в спину с такой силой, что с отвесных скал срывается каменная крошка и дождем сыплется вниз. Это не ветер. Это звук оживающего Бога. Реактор последнего Титана с оглушительным, нарастающим воем просыпается от долгого сна.

Глава 4. Стражи Истока

Рев реактора Титана ударил в спину упругой волной. Она пробежалась по шерсти, заставила подняться дыбом загривок и тугой вибрацией вошла под кожу. Я сильнее вжал колено в песок и пригнул голову.

Вожак дикарей покачнулся. Его рука, занесшая надо мной тесак, неуверенно дрогнула. Ржавое оружие выскользнуло из ослабевших пальцев и глухо ухнуло в песок прямо к моим лапам. Из-под маски фанатика вырвался сдавленный, полный удивления хрип.

Я стиснул зубы и позволил себе короткий выдох: малец сдюжил. Он добрался до Титана и смог его разбудить. Теперь весь вопрос в том, как хорошо он сумеет управиться с этой древней махиной.

Скала за спиной глухо задрожала. Пятидесятиметровый исполин, намертво вросший в свою каменную колыбель, проснулся. Прорези глаз вспыхнули оранжевым неоном, взгляд скользнул по высохшему руслу, а огромная стальная ладонь крепче сжала рукоять глубоко вогнанного в песок меча. Миг — и гигант начал подниматься. Песок тяжелым каскадом хлынул с потертой временем брони и, подхваченный ветром, полетел в нашу сторону.

Я ждал, что древняя машина, простоявшая здесь сотни лет, будет медленной и неповоротливой. Ошибка. Боевые протоколы стражей Истока, вшитые в геном Араба, синхронизировались с нейросетью Титана за долю секунды. Одно неуловимое движение — и гигантское лезвие со свистом распороло пространство.

Исполину хватило пары шагов, чтобы тень от его оружия полностью накрыла меня, Ворчуна и почти всю стаю дикарей. Я инстинктивно вжался в землю. Громадная стальная дуга пронеслась буквально в миллиметре от моей макушки, чудом не срезав кисточку на левом ухе.

— Эй! Поаккуратнее с зубочисткой, малец! — рявкнул я, прижимая уши к затылку и перекатываясь в сторону, ближе к ящеру. — Это вообще-то предмет моей гордости!

Впрочем, Арабу сейчас было не до шуток. Ювелирный удар, едва не оставивший меня без уха, начисто снес голову вожака, и та словно в замедленной съемке отлетела и с глухим стуком упала к моим лапам. Уродливая маска раскололась надвое, обнажив на удивление юное, но безнадежно искореженное мутациями лицо. Глупое удивление разгладило черты и навсегда стерло ту слепую ярость, что застилала его желтые с темными прожилками глаза.

Араб не остановился. Гигант двигался с пугающей для своих габаритов грацией. Плавные, казавшиеся невесомыми шаги несли смерть тем, кто замешкался, а меч зашел на новый круг. Огромное лезвие прошило ряды фанатиков, оставляя после себя лишь искореженный металл и шлейф тяжелых капель густой черной крови, которые с немым величием принимала в себя Пустошь.

Впрочем, вскоре меч больше не понадобился. Те фанатики, которым удалось избежать поступи исполина, с истошными воплями кинулись прочь. Они бросали тяжелое оружие, спотыкались и давили друг друга, пытаясь убежать от гнева проснувшегося Бога.

Бой закончился так же стремительно, как и начался.

Пыль медленно оседала. Я смотрел на искалеченное тело Ворчуна. Старый ящер лежал на боку, тяжело втягивая воздух. Темная тягучая кровь тугими толчками выходила из раны. Огромная лужа под ящером отчетливо говорила — долго старый вояка не протянет.

Исполин замер. Араб, чье сознание сейчас было слито с машиной, заметил Ворчуна. Оглушенный горем, он просто рухнул. Ударная волна подняла песок из-под колен, а грохот заставил вжать голову. Уши заполнил хруст костей и вопли тех раненых, кто не успел отползти и доживал свои последние секунды в пыли. Тяжелая дрожь земли исказила морду умирающего Ворчуна. Жестоко? Нет. Пустошь не прощает тех, кто приходит забирать чужое.

Механическая рука размером с приличный бронетранспортер медленно легла рядом с умирающим мутантом. С пугающей нежностью исполин мягко подсунул стальные пальцы глубоко в землю под брюхом старого вояки и бережно поднял израненного Ворчуна. Вниз посыпался песок, щедро пропитанный темной кровью варана.

Самый грозный хищник Великой Пустоши, гроза барханов и безжалостный убийца, сейчас лежал на этой потертой временем стальной ладони абсолютно беззащитным. Он казался крошечной, хрупкой песчаной ящеркой, которую чья-то могущественная рука спасает от бури. В мутных, угасающих глазах ящера не было страха. Только безмерная усталость.

Я сцепил зубы, глотая непрошеный ком в горле, и, опираясь на окровавленный посох, с трудом поднялся на ноги.

— Говорят, у нас, котов, девять жизней... — прохрипел я, сплевывая горькую от пыли слюну. — Но никто не предупреждал, что расставаться даже с одной — это как заживо перевариться в брюхе у песчаного червя.

Я поднял голову, глядя прямо в светящиеся глазные щели на голове Титана.

— За этим каменным троном должен быть шлюз! Вход в комплекс Истока. Ищи его, малец! Если твой дед не врал, там должна быть медкапсула. Не дай ему уйти!

Титан едва заметно кивнул. Могучая машина развернулась, унося угасающего Ворчуна к чернеющему провалу за расколотой скалой. Я же скривился от боли в боку и засунул лапу за пазуху. Удар был жестким, но смерть почему-то не приняла меня. Ответ покоился во внутреннем кармане плаща. Старый добрый планшет, питавшийся моей кровью, был расколот в хлам. Тесак фанатика не пробил мне легкие только благодаря этому хрупкому куску пластика.

Я, хромая и тяжело опираясь на посох, побрел следом за исполином.

...

Стерильная чистота подземного комплекса резала глаза. Здесь не пахло ни ржавчиной, ни потом, ни кровью. Только озон и холодный серый пластик с тонкими, едва заметными линиями неоновой подсветки. В центре огромного круглого зала гудела крио-медицинская капсула, до краев заполненная плотной, мерцающей бледно-голубым светом жидкостью. Ворчун плавал в ней, оплетенный десятками пульсирующих кабелей.

Медицинские дроны базы уже заштопали мою рану, вкололи обезболивающее и даже нанесли регенеративный гель на мой порванный бок, но слабость еще давала о себе знать. Я стряхнул с шерсти песчаную пыль и подошел к Арабу, который не отрывал глаз от старого вояки.

Вокруг капсулы беззвучно вращались голографические экраны. Цифры и графики пульсировали холодным неоном, то и дело срываясь в тревожный багровый цвет.

— Что это мигает? — Араб тревожно вгляделся в бегущие строки незнакомого кода.

— По-моему, машина в замешательстве, — я прищурился, глядя на проекцию ящера и его показатели. — Она настроена на лечение человеческого тела с чистой ДНК, а у нас мутант из Пустоши. Для нее Ворчун — сплошная ошибка. Она пытается понять, как этот кусок биологического хаоса вообще способен дышать.

Внутри капсулы Ворчун рефлекторно дернул мощным хвостом. Биогель плавно погасил движение.

— Но он ведь выживет? — голос Араба дрогнул, в нем проступила паника. Он прижался лбом к толстому стеклу. — Бродяга, она же его убьет, если сочтет просто сбоем! Надо что-то сделать!

Я тяжело вздохнул, прислонил посох к стене и шагнул к мерцающему главному пульту.

— Без паники, малец. Надо просто немного подправить установки, — я выпустил коготь и с тихим цоканьем вбил несколько команд на сенсорной панели. Благо, интерфейсы древних были мне знакомы. — Эта стерильная железяка видит лишь отклонения от устаревших идеалов. Но в систему должна быть заложена возможность эволюции... ага... есть!

Я подтвердил корректировку параметров, заставляя систему принять новые нормы.

— Когда мир превратился в Пустошь, требования к телам стали другими. Они должны быть способны переваривать яд и дышать радиацией. Я сейчас просто объясняю системе, что мутации — это не болезнь, которую надо выжечь. Это идеальная адаптация.

В этот момент голубая жидкость внутри капсулы начала светлеть. Багровые вспышки исчезли, сменившись ровным лазурным свечением.

— Смотри-ка, древние алгоритмы наконец-то приняли правки, — я довольно дернул ухом и забрал посох. — Машина поняла, что чинить генетику бесполезно, и переключилась на...

Я не успел договорить. Голографические кольца внезапно замерли. Лазурный свет мигнул и превратился в жесткий, пульсирующий красный неон.

— Критическое повреждение тканей, — синтетический голос ИИ прозвучал абсолютно бесстрастно, разрезая тишину медицинского блока. — Клеточный распад необратим. Структура разрушена на восемьдесят процентов. Биологическое восстановление невозможно.

Араб побледнел и вцепился в край пульта управления. Ворчун за стеклом капсулы обмяк, его тяжелое дыхание начало прерываться.

— Обнаружена совместимость нейронных узлов, — продолжил ИИ. — Доступен экспериментальный протокол «Аватар-Синтез». Слияние биологического тела с совершенной синтетической матрицей. Вероятность отторже...

— Запускай! — выкрикнул Араб, обрывая машину, и с силой впечатал ладонь в сенсорную панель подтверждения.

В ту же секунду прозрачный биогель пошел пузырями. Из скрытых портов ударили струи густой, непроницаемо-черной наножидкости, мгновенно заволакивая стекло и полностью скрывая массивное тело ящера от наших глаз. На экране побежали цифры обратного отсчета. Ждать придется долго.

Парень обессиленно сполз по гладкой стене, обхватив голову руками.

— Ворчун... — тихо прошептал Араб, не поднимая глаз. — Ради меня... Почему? Он ведь ненавидел меня всю дорогу. Я для него был просто обузой. Почему он бросился под удар?

Улыбка невольно приподняла усы. Я вспомнил наш привал на небольшом плато, далекое дыхание Ржавых Богов и старый плеер, из которого полилась песня.

— Вспомни ту ночь, — я сел рядом, скрестив лапы. — Ты пустил себе кровь, чтобы включить плеер. Для хищника Пустоши запах свежей крови значит только одно: «сожри или сожрут тебя».

Я посмотрел на непроницаемо-черное стекло капсулы.

— Ворчун проснулся, будто почуяв опасность. Он ждал привычного: паники, адреналина, страха. А вместо этого услышал гитару и твой голос. Ты закрыл глаза. Твое сердце билось ровно, без капли ужаса или злобы.

Я перевел взгляд на Араба.

— Звери не понимают слов, Араб. Они читают суть. В ту ночь Ворчун понял, что ты другой. А он устал от этого мира. Ты дал ему надежду на что-то лучшее. Что-то, за что он готов пожертвовать жизнью. Это честь для воина.

Мы замолчали. Медкапсула базы монотонно гудела, продолжая свою работу за темным стеклом. Цифры обратного отсчета все еще бежали на голографическом дисплее. Время тянулось немыслимо медленно, когда речь шла о жизни друга.

— Пойдем, малец, — я поднялся и протянул лапу Арабу. — Приведем себя в порядок. Ждать придется долго, а от нас сейчас несет так, что фильтры древних скоро подавятся.

Парень неуверенно вложил свою дрожащую ладонь в мою. Я рывком поставил его на ноги.

Мы покинули медицинский отсек, оставив Ворчуна на попечение машин, и двинулись вдоль по залитому прохладным светом коридору. Датчики движения бесшумно открыли перед нами широкие двери санитарного блока.

Древние знали толк в комфорте. Огромное помещение было выложено матово-белым полимером. Стоило нам переступить порог, как с потолка ударили тугие, горячие струи воды.

Говорят, коты не любят воду. Чушь. Когда живешь в мире, где чистая вода — это величайшее благо, ценишь каждую каплю. Здесь же она лилась с небрежной щедростью давно погибшей цивилизации.

Мы стянули с себя пропитанную походом и боем одежду. Засунули ее в стоящие радом отсеки очистки. Я шагнул под тугую струю. Горячая вода мгновенно пробила жесткую шерсть, добираясь до самой кожи, смывая въевшуюся пыль, засохшую кровь фанатиков и липкий пот прошедшего боя. Густая красная пена закрутилась водоворотом, утекая в решетки у моих лап.

Рядом, под соседним потоком, стоял Араб. Он оперся обеими руками о гладкую стену, опустив голову. Вода струилась по его худой спине, смывая слой за слоем грязь Пустоши.

Через несколько минут включились тепловые пушки, окутав нас потоком горячего, сухого воздуха.

Араб подошел к огромному зеркалу во всю стену. Парень замер, вглядываясь в свое отражение. На него смотрел изможденный, отмытый до блеска юноша с мокрыми волосами, но в его расширенных глазах все еще метались тени растерзанных Титаном людей.

— Я их убил... — голос Араба дрогнул, он отвел взгляд от зеркала и посмотрел на свои ладони. — Я просто активировал Титана, и тело будто само заработало. Я шагнул вперед, Бродяга. А они... они хрустели под ногами. Я поднял меч. А они разлетелись кровавыми ошметками. Я никогда никого не убивал. Даже там, в руинах, я всегда старался убежать, отдать последнее, лишь бы не лишать никого жизни. Я чувствую себя чудовищем.

Я подошел сзади. Горячая вода и теплый воздух, привели меня в норму, разогнав липкие остатки адреналинового озноба. В зеркале отразился огромный суровый кот и потерянный, голый мальчишка.

— Чудовища не плачут над своими врагами, малец, — мой голос прозвучал спокойно, отражаясь от гладких стен. — Чудовища просто вытирают кровь с морды и идут жрать дальше. То, что твоя совесть сейчас грызет тебя — лучшее доказательство того, что под этими худыми ребрами всё еще бьется сердце человека.

Я повернул голову и посмотрел в отражении ему прямо в глаза.

— Ты должен понять одну вещь. Защищать свою жизнь и жизнь тех, кто доверился тебе — это не грех, Араб. Это твой прямой долг. Фанатики пришли не поговорить. Они пришли забрать твою кровь и наши жизни... А для чего? — я не ждал ответа, но все же сделал паузу. — Лишь для того, чтобы получить кусок мяса пожирнее той падали, что предлагает им Пустошь.

Где-то за безупречно гладкими панелями мерно гудели скрытые фильтры вентиляции. Контраст между этой вылизанной машинами чистотой и грубой бойней наверху ощущался почти физически.

— Ты стоял перед выбором: позволить чужой злобе сожрать нас, либо выполнить свой долг и защитить то, что должно жить. — Я оперся лапой о полированный бортик раковины. — Бездействие в такой момент — это тоже выбор, и часто куда более страшный.

Араб опустил взгляд на свои чистые руки.

— Но они были людьми...

— Были, — жестко отрезал я. — Очень давно. И так же давно утратили свой шанс ими считаться. Они сделали свой выбор задолго до того, как ты запустил реактор Титана. В этом мире форма не имеет большого значения. Будь то мутанты Падальщики, чистокровки Высшие или совершенное стальное тело Титана, которым теперь управляешь ты, — всё это лишь временная одежда. Чужая броня.

Я указал когтем в сторону потолка, туда, где за толщей скал остался лежать мертвый каньон.

— Твоя ошибка в том, что ты думаешь, будто твое действие разрушило что-то вечное. Ты лишь уничтожил их прогнившие тела. Эти дикари позволили жадности и безумию сожрать себя изнутри. По сути, как люди, они были мертвы задолго до того, как твой огромный меч коснулся их тел. Ты стал лишь инструментом неумолимого времени.

Я сделал паузу, давая словам осесть в его голове.

— Истинная суть, та самая вечная искра, что делает нас живыми — не рождается и не умирает. Ее нельзя ни разрубить твоим гигантским мечом, ни сжечь пламенем реактора, ни втоптать в песок многотонной ступней. То, что сегодня обратилось в кровавое месиво... как там пелось у тебя в песне... — ухмылка приподняла усы, — лишь пепел и дым. Временная оболочка.

Я отряхнулся, сбрасывая несуществующие капли воды.

— Смерть плоти — это не конец и не трагедия. Это просто смена старой, изношенной одежды. И знаешь... не вини себя еще и потому, что ты, по сути, оказал этим безумцам огромную милость.

Араб непонимающе нахмурился, оторвав взгляд от своих ладоней.

— Милость? Раздавив их в кровавое месиво?

— Именно, — я мягко, но уверенно кивнул. — Слушай внимательно, малец. Если позволить злодею безнаказанно творить зло дальше, тяжесть его поступков утащит его на самое дно. Остановив их, ты не просто спас наши с Ворчуном жизни. Ты прервал их бесконечное падение во тьму. В следующей жизни у них появится шанс выбрать другой путь. Так что вытри кровь и слезы, Араб, и иди дальше. Быть мечом, который восстанавливает баланс — невероятно тяжелая ноша, но в ней нет ни капли греха. Главное, — я подался вперед, заглядывая в расширенные глаза парня, — самому остаться человеком.

Араб медленно выдохнул. Подошел к раковине, умыл и так чистое лицо. Поднял голову. На этот раз из зеркала смотрело спокойное лицо. Морщинки между бровями разгладились. Тоска в глазах сменилась глубоким, тихим пониманием. Он кивнул своему отражению, словно прощаясь со старым страхом.

Из ниши очистки выпали два герметичных пакета. Араб разорвал свой, доставая стандартный серый комбинезон Древних. Парень быстро натянул его, с удивлением наблюдая, как умная ткань мягко подстраивается под фигуру.

Я же посмотрел на свой пакет, потом на мерцающий пульт управления. Ну уж нет. Я — Бродяга, а не инвентарный номер. Я вбил несколько команд на сенсорной панели. Раздался негромкий хлопок, и из ниши выпала моя родная одежда. Чистая и сухая. Подхватив её, я быстро оделся и улыбнулся Арабу.

— А теперь давай узнаем, что эти древние железяки сделали с нашим чешуйчатым другом, — я развернулся к выходу из санитарного блока.

...

Мы вернулись в мед отсек, когда таймер на капсуле отсчитывал последние секунды.

— Процесс регенерации и симбиоза завершен... Процесс регенерации и симбиоза завершен... Процесс регенерации... — возвестил искусственной голос.

Черная наножидкость начала стремительно уходить в отверстия у основания медкапсулы. Послышался вибрирующий гул, и створки прозрачного цилиндра разошлись. Из открывшегося выхода повалил густой туман. В нем проступали очертания чего-то огромного.

Сначала сквозь белую завесу на пол опустилась тяжелая, покрытая старыми боевыми шрамами когтистая лапа. Затем вторая — чистая, гладкая, отполированная. Металлическая.

Ворчун вышел из тумана. Протокол «Аватар-Синтез» сработал безупречно, переплетя живую ткань с передовыми технологиями Истока. Половина черепа, весь живот, правый бок и часть мощного хвоста теперь были заменены матовым, непроницаемо-черным металлом. По его поверхности, словно живые вены, пробегали тонкие синие энергетические импульсы. Вместо мутного правого глаза в глазнице горел холодный, расчетливый оптический сенсор. Варан стал больше, страшнее... и совершеннее.

Новый Ворчун повел мощными плечами. Синтетический металл бесшумно скользнул по остаткам его родной чешуи. Он поднял свою новую кибернетическую лапу, несколько раз сжал и разжал титановые пальцы.

А затем случилось то, от чего мои уши непроизвольно прижались к затылку.

Челюсти варана зашевелились, и раздался низкий, хриплый голос:

— Никакого уважения к старикам... — проворчал ящер, недовольно двигая металлической челюстью. — Даже помереть достойно не дали. Засунули в какую-то консервную банку.

Араб стоял с открытым ртом, переводя взгляд с кибернетического монстра на меня, не в силах вымолвить ни слова.

А я не выдержал. Громко, искренне рассмеявшись, я посмотрел в его желтый, живой и вполне довольный глаз, в котором сейчас плясали искры искреннего удовлетворения. Старый вояка был счастлив, что его путь еще не окончен.

— Знаешь, дружище, — я усмехнулся, и подойдя ближе к Ворчуну, погладил его по живой половине морды. — Когда ты не умел говорить, ты нравился мне... немного больше.

Ящер только фыркнул, выпустив из новых носовых фильтров струю пара, и тяжело опустился рядом с Арабом. Мутант-киборг привычно занял позицию, беря парня под свою защиту. Теперь уже навсегда.

А я призадумался. В моей голове лихорадочно закрутились шестеренки. Говорящий мутант. Осмысленная речь. Если эта капсула смогла наделить звериный мозг человеческим разумом, возможно, и меня создали именно здесь?

Оставив Араба приходить в себя от шока, я подошел к терминалу медкапсулы. Моих познаний в коде систем Древних, добытых годами скитаний по руинам, вполне хватило, чтобы обойти базовую защиту и залезть в протоколы восстановления.

Ответ, к сожалению, быстро остудил мой пыл. Никакой генной инженерии, никаких клеточных мутаций. Протокол «Аватар-Синтез» оказался чистой кибернетикой. Капсула не дала Ворчуну разум высшего порядка, она просто вшила в его нервную систему продвинутый ИИ-модуль. Нечто сродни тому, что я нащупал в черепе мертвого сталкера на карнизе разрушенного города. Теперь эта умная железка услужливо переводила звериные рефлексы и природную ворчливость ящера в слова, строя речь на анализе нашего к нему отношения.

Этот след оказался пустым. Исток пытался возродить мир, а не выводить в пробирках прямоходящих пушистых солдат.

Я криво усмехнулся. Ладно. Нет ответов здесь — найдем в другом месте.

Отойдя от медкапсулы, я активировал терминал выдачи базового снаряжения пилотов. Оглядев предложенный арсенал полезного хлама, я выбрал самое ценное — матово-черный нано-браслет. Легкий, прочный, с передовым голографическим интерфейсом. Защелкнув его на запястье, я бережно извлек из сумки обломки планшета, выковырял уцелевший чип памяти и загнал его в крошечный слот на боку браслета. Там у меня хранились координаты еще нескольких точек на карте, куда определенно стоило заглянуть старому Бродяге.

Оставался последний штрих. Технологии Древних всегда требовали плату. Я привычно выпустил коготь на указательном пальце, уколол подушечку и втер алую каплю в био-приемник на внутренней стороне браслета. Умный металл едва заметно вздрогнул, плотнее обхватывая запястье, а над ним вспыхнула четкая зеленоватая проекция моих старых карт. Данные уцелели.

Ну что ж, теперь можно вернутся к ребятам.

— Нам всем нужно подкрепиться и отдохнуть, — я принюхался, разворачиваясь к моим новым друзьям. Нос уловил слабый запах органики.

Мы нашли пищевой блок в соседнем секторе. Пока синтезаторы Древних с тихим урчанием делали питательные брикеты, мы просто сидели на полу. Араб прислонился к мощному боку Ворчуна, и я видел, как пальцы парня осторожно касаются матового металла — холодного, но надежного.

Мы провели эту ночь в тишине. Никто не захотел расходиться. Это было больше похоже на привал, чем на обустройство в новом жилище. Для меня это так и было. В этом бункере было слишком чисто и слишком спокойно. Похоже на рай, но рай для тех, кто готов пустить корни.

Я почувствовал сонный взгляд Араба, когда на панели пищевого синтезатора приветливо замерцали огоньки. Настало утро нового дня. Лампочки пробудили во мне забытое любопытство молодого котенка. Не удержавшись, я ткнул когтем в несколько кнопок, полагаясь скорее на звериную интуицию, чем на логику — и не прогадал. Внутри механизма что-то тихо зажурчало, и через минуту в специальной нише появились две аккуратные белоснежные чашки, от которых поднимался густой пар.

В нос ударил забытый, давно выветрившийся из памяти запах. Это был не синтетический суррогат, который мы варили на кострах в Пустоши, а аромат настоящих, выращенных на подземных плантациях трав. Терпкий и сладковатый. Запах старого мира — того самого, который теперь предстояло восстановить мальцу.

Я аккуратно взял обе чашки и подошел к Арабу. Парень сидел прямо на идеально чистом полу, все так же прижавшись спиной к своему защитнику. Я поставил одну чашку перед парнем, из второй отхлебнул сам. Приятное тепло наполнило тело.

— Мне пора, малец.

Араб резко вскинул голову. Чашка в его руке покачнулась, а сон во взгляде сменился паникой.

— Пора? Но... а как же Исток? А Титаны? Нам нужно разбудить океан!

— Не «нам», Араб. Тебе. — Я постарался сделать голос как можно мягче.

— Ты не можешь просто уйти сейчас, когда всё только начинается! — парень завозился и разбудил Ворчуна. Старый вояка повернулся ко мне живым глазом. В нем отчетливо светился укор.

Тяжелый вздох вырвался из моей груди — Ворчун прав. Нельзя так рвать привязанности. Я пододвинулся ближе к парню, глотнул из чашки и поднял на него глаза. Сейчас, отмытый, отдохнувший, облаченный в новый серый комбинезон, он уже не выглядел тем испуганным оборванцем, которого я встретил в песках.

— Посмотри на себя, малец. Посмотри на Ворчуна. Теперь Исток — это вы. Ты носишь в себе геном тех, кто создал этот проект, а наш вояка стал его живым продолжением. Титан признал тебя. Ты больше не жертва Пустоши, Араб. Ты её голос. Теперь ты — Страж этого места.

Я кивнул в сторону выхода, туда, где за стенами базы был шлюз.

— Будить океаны — это работа для тех, кто готов пустить корни. Для тех, кто строит дом. А я... я всего лишь Бродяга. Тот, кто идет впереди бури, а не ждет, пока она утихнет. И если мне посчастливится встретить на своем пути еще одну несчастную душу, готовую принять помощь старого кота... значит, я иду не зря. Ты нашел свое пристанище здесь. Меня же зовет дорога.

Араб закусил губу, его глаза заблестели. Он отставил чашку, руки сжались в кулаки.

— Но я не знаю, что делать дальше! Если дикари вернутся? Если Высшие узнают, что комплекс активирован?

— Они придут, — спокойно подтвердил я. — Обязательно придут. И тогда ты вспомнишь, что у тебя есть меч размером со смотровую башню и верный ворчливый бронетранспортер за спиной. Не ищи готовых инструкций, малец. Слушай свое сердце. Оно привело тебя сюда, оно и подскажет, как возродить эту землю.

Он долго смотрел на чашку, в которой медленно остывал ароматный отвар, а потом молча протянул руку, взял белоснежную керамику и сделал долгий, глубокий глоток. Когда он опустил чашку, его взгляд был уже другим — прямым и ясным.

— Я справлюсь, Бродяга, — тихо, но твердо произнес он. — Мы справимся.

Я перевел взгляд на Ворчуна. Тот ответил коротким, едва заметным кивком своей кибер-морды. Мы всё поняли без слов. Старый ящер оставался на посту.

— Я пришел в этот бункер, — я обвел лапой зал. — не за древними Богами и не за властью над механизмами. Я ищу ответы: кто я и зачем меня создали. И здесь их не оказалось. Нашлось лишь эхо старых войн, в которых я больше не хочу участвовать. А значит, мой путь пролегает дальше.

Я отставил пустую чашку и поднялся.

— И не забывай менять масло этому старику, Араб, — я поправил походный мешок на спине и удобнее перехватил посох. — А то он станет просто невыносимым.

Я развернулся к выходу из зала. Шлюз бесшумно распахнул двери, впуская в помещение сухой, пыльный воздух. Впереди простиралась Пустошь — честная, жестокая и бесконечная. А сзади, на фоне отвесной скалы, застыли две фигуры: исполин, чьи глаза уверенно светились оранжевым, и его защитник — киборг-варан.

— Бывайте, Стражи, — бросил я через плечо, не оборачиваясь. — Мы еще обязательно встретимся. Ведь этот мир гораздо теснее, чем кажется.

Куда поставить лапу?

Я провел когтем по матовому сенсорному ободу на потертом нано-браслете. Славная игрушка Древних. Когда я забирал этот мини-терминал из стерильных медотсеков Истока, я думал, что прихватил обычный инфочип. Просто гибкую ленту с картами.

Но оказалось, что внутри наноматрицы застрял искусственный интеллект. Да ладно бы просто интеллект. Я поморщился, будто от летящего в морду песка. Мне достался невыносимый кусок цифрового сарказма. Настоящая Брюзга.

— Ты сбиваешь мне калибровку базового процессора, блохастый, — скрипучий, высокомерный голос раздался прямо с моего запястья.

Из паза браслета беззвучно вышел луч голубого света, формируя в воздухе безупречную, математически точную голограмму. Ее грани медленно вращались, постоянно то разбираясь, то собираясь в новые, идеально симметричные формы.

— Еще одно неосторожное движение, и я отформатирую сам себя, лишь бы не терпеть это примитивное варварство, — снова прохрипел этот кусок высокомерного кода. — Карту тебе показать? Так бы сразу и сказал.

Моя лапа инстинктивно дернулась. Так и подмывало выпустить коготь и ткнуть в эту наглую, геометрически правильную иллюзию, да только что с ней станется? Проекция лишь пойдет цифровой рябью. Но, как и все игрушки Древних, она работала на крови.

— Еще одно слово, ты, восьмиугольная трещотка, и я перестану тебя кормить, — спокойно парировал я, глядя на мерцающий многогранник. — Посмотрим, как долго ты продержишься на пустом аккумуляторе без моей крови.

Голограмма возмущенно мигнула, на секунду сменив цвет с ледяного синего на тревожный красный.

— Я не восьмиугольник! — проскрежетал браслет с таким негодованием, будто я плюнул на алтарь его создателей. — Восьмиугольник — это примитивная двухмерная плоскость! А я... Я — правильный октаэдр! Совершенное воплощение пространственной геометрии, вершина...

— Октаэдр, — перебил я, недовольно скривившись. Слово было колючим, чужим и отдавало мертвым пластиком. — Слишком длинно. Значит, будешь Окт.

Проекция зависла, переваривая это кощунство.

— Мой номенклатурный индекс...

— Карту давай, Окт, — отрезал я.

«Октаэдр»… тьфу ты, и засядут же в голову такие слова. Окт обиженно вспыхнул ядовито-зеленым светом, его грани замерли. Но зато ИИ заткнулся.

Воздух над браслетом замерцал, выхватывая из темноты объемную голограмму окрестных земель. Три пульсирующие точки. Три шрама на теле этого выжженного мира.

Высшие, спрятавшись за мерцающими куполами уцелевших городов, считают такие аномалии проклятыми. Они трясутся над чистотой своей крови, выкачивая жизнь из нижних уровней, словно могут купить себе вечность. Они называют Пустошь адом. Глупцы. Их хваленые убежища не более чем дорогие герметичные гробы, в которых они гниют заживо от собственного страха.

Но в этом есть плюс. Я усмехнулся в усы. Они так боятся высунуть нос за периметр высоких стен, что готовы щедро отсыпать энергокарт и чистой воды за свежие топографические данные. Обновлять слепые пятна на картах Древних — паршивая работа, но она позволяет мне выживать.

А Пустошь... Ах, Пустошь, какой бы жестокой она ни была, она честная. Она срывает маски, сжигает иллюзии и не прощает тех, кто цепляется за старьё. Будь то вещи или образ мыслей. Она очищает.

Я окинул взглядом раскинувшиеся передо мной просторы. Багряный солнечный диск лег на горизонт, и я устроился на привал. Обычно в это время надо бы искать укрытие понадежнее, чем просто кусок вырванной с корнем бетонной опоры. Но сегодня Пустошь была необычайно спокойна.

Когда я покинул Исток, оставив Араба с Ворчуном, те быстро разобрались в настройках бункера. Теперь густой, едва слышный гул силового поля накрывал периметр на километры вокруг, прогоняя любого, даже самого отбитого мутанта. Редкая возможность вытянуть лапы, не дергая ухом на каждый шорох.

Если бы еще не светящаяся заноза на запястье.

Я усмехнулся, глядя на мерцающие координаты. Три пути. Три цели. Где-то там, за этими аномалиями, возможно, гниют архивы Древних. Говорят, они оставили там немало секретов о том, как вмешиваться в законы природы и связывать холодный разум с первобытными инстинктами. Было бы занятно покопаться в их записях...

— Сканирование завершено, варвар, — прервал мои мысли Окт, его проекция закрутилась, переливаясь аналитическим желтым. — Три зоны с критическим уровнем пространственных искажений. Вероятность структурного распада моей матрицы в каждой из них превышает...

— Сбавь пафос, граненая трещотка, — лениво оборвал я. — Лучше бы твои хваленые сенсоры могли засечь что-то действительно важное. Например, нерадиоактивную банку довоенных сардин в масле. Но ты же у нас создан только для высоких материй. Никакого практического толка в реальном мире.

Окт возмущенно замигал красным, явно готовя тираду об оскорблении вычислительных мощностей, но я уже не слушал.

Теперь нужно выбрать, куда поставить лапу.

Бродяги, Окт проложил маршрут, но решаем вместе. Куда отправимся на рассвете? Пишите номер сектора в комментариях:

1. Сектор: «Абсолют»

Технические данные: Зона непрерывной температурной аномалии. Радиус — 50 км. Зафиксированы колоссальные экранирующие конструкции из бетона. Индекс выживаемости: критический. Статус: Заморожено.

Слухи Пустоши:«Шепчут, будто там Древние так смерти испугались, что сами себя заживо заморозили, лишь бы их чистая плоть никогда не сгнила...»

2. Разлом: «Слепой Узел»

Технические данные: Тектонический провал неизвестной глубины. Вертикальная инфраструктура. Обнаружены множественные источники биологической люминесценции и высокая токсичность нижних вод.

Слухи Пустоши:«Говорят, в этой дыре люди ослепли от вечной тьмы и поклоняются светящейся плесени, забыв, что наверх тоже есть дорога...»

3. Аномалия: «Черные Дюны»

Технические данные: Пустошь, полностью покрытая слоем тяжелого синтетического пепла. В центре сектора возвышается массивная глухая башня-монолит без окон и дверей. Повышенная сейсмическая нестабильность.

Слухи Пустоши: «Шепчут, что черная башня сводит с ума любого, кто подойдет слишком близко. Вокруг нее само пространство глючит. Человек напрочь забывает, кто он такой, а Пустошь начинает лепить чудовищ прямо из его самых глубоких страхов...»

Маршрут проложен, Бродяги.

Спасибо всем, кто оставил свой голос и помог нащупать путь в этом мареве песка и ржавчины.

Выбор сделан — мы выдвигаемся в сектор «Абсолют».

Окт уже ворчит о нецелесообразности рисков и считает проценты нашей выживаемости, но когда это нас останавливало? Если интуиция зовет смотреть на снег, значит, мы его найдем.

Но не забывайте — Пустошь огромна. Другие зоны на карте, от Слепого Узла до Черных Дюн, всё еще ждут нашего появления. Каждому шраму на этой земле придет свое время.

Главное — сохранять тепло внутри, когда вокруг всё замерзает.

Доживем. Дойдем.

Часть 2. Сектор «Абсолют»

Локация: Сектор «Абсолют»

Статус: Зона критического отчуждения.

Климат: Экстремально отрицательные температуры.

Индекс выживаемости: Стремится к нулю.

Описание: Территория белого безмолвия, где любые физические и биологические процессы замедляются вплоть до полной остановки. Место, куда отправляются либо безумцы, либо те, кому больше нечего терять в раскаленных песках Пустоши. Смерть здесь не охотится, она просто ждет.

Текущая цель: Неизвестна / Иррациональна.

Песок, ржавчина и бесконечный зной остаются позади. Впереди лежит территория, где замерзает не только плоть, но и само время. Но именно там, среди белого безмолвия и скованных вечным холодом тайн Древних, скрыт ответ на зов, который невозможно заглушить даже самым совершенным алгоритмам. Путь за ответами начинается здесь.

Глава 1. Сон

— Мама, мама, — тонкий мальчишеский голосок пробивался сквозь лучи солнца, в которых медленно плавали золотые частички пыли, — я никогда не видел снега, давай съездим туда, где есть снег.

— Снег? — молодая женщина удивленно вскинула брови и легким движением головы откинула назад мешавшие ей пряди темных, слегка вьющихся волос. — Сынок, в нашем мире давно нет снега.

— Как нет? — мальчишка обиженно надул губы. — Смотри... вот он должен быть.

Детская ручонка взяла с кушетки небольшую потертую книжку. От резкого движения на пол упало несколько игрушек, блестящих фантиков и... Мяу... туда же обиженно плюхнулся небольшой полосатый комок шерсти, который до этого мирно спал на потрепанных, но пахнущих сказкой страницах.

Женщина улыбнулась, глядя на покрытые белыми хлопьями улицы древнего города. Яркие лампочки добавляли красок мирной картине, а улыбающиеся лица раскрасневшихся ребят делали картинку безмятежной.

— Ох уж эта бабушка, — мать ребенка покачала головой, забирая книгу из рук мальчишки, — и зачем она тебе только голову этим пичкает? То книги эти подарит, то животное от нее в дом притащишь...

Улыбка исчезла с её лица. Женщина резким движением захлопнула ветхую обложку, пряча нарисованное чудо от детских глаз.

— Мы живем в реальном мире, милый, — её голос стал строже, но не утратил той бархатной мягкости, свойственной людям, которые никогда не дышали гарью нижних уровней.

Женщина подошла к огромному, во всю стену, панорамному окну. Толстое бронированное стекло с легкой тонировкой надежно отсекало их роскошную, залитую светом квартиру от того, что лежало за периметром. Над окном мирно гудели системы вентиляции, делая воздух прозрачным и свежим.

Мальчик подошел следом, прижав нос к прохладной поверхности.

Там, внизу, далеко за сверкающим энергетическим куполом их идеального города, простиралась Пустошь. Мертвенно-ржавая, изрезанная красными шрамами каньонов и укрытая плотной песчаной дымкой. Ветер гнал по мертвым барханам тяжелые, свинцово-серые хлопья радиоактивного пепла. Он кружился в воздухе и медленно оседал на дюны, словно больной, отравленный снег. Никакого праздника. Никакого белого чуда. Лишь бесконечная, выжженная земля, не прощающая слабостей.

— Там нет снега, сынок. И ничего хорошего там тоже нет, — мать положила руку на хрупкое плечо сына, с легким пренебрежением глядя на бушующую вдали пыльную бурю. — Нам повезло родиться здесь, за стеной. Зачем тебе куда-то ехать? Иди сюда.

Женщина развернулась, пересекла просторную, вылизанную до блеска кухню и небрежным движением закинула старую книжку на самый верх высокого хромированного холодильника. Подальше от буйного детского воображения.

Затем она легко подхватила подошедшего сына на руки и потянула за массивную ручку морозильной камеры. Из нутра агрегата вырвался клуб плотного, густого пара, обдав их лица холодом.

— Если тебе так хочется увидеть снег, — произнесла она, поднося мальчика ближе к обледенелой стенке. — Достаточно заглянуть сюда. Трогай.

Мальчишка робко протянул руку и коснулся белой наледи. Пальцы обожгло холодом. Он осторожно соскреб немного ледяной крошки и застыл, завороженно глядя на белые кристаллы.

— Вот он, твой снег. Искусственный, чистый и безопасный. И не надо для этого никуда ехать, — удовлетворенно кивнула мать.

Она опустила ребенка на пол и, ритмично цокая каблуками, вышла из кухни, оставив его наедине с тихо гудящим механизмом. Мальчик поднял ладони к лицу, принюхался. Праздником почему-то не пахло, пахло пластиком и озоном. А стоило растереть снег пальцами, как он растаял, оставив на руках обычную скучную влагу.

Мальчик вернулся к окну и опустился рядом с ним на прохладное покрытие. На руках всё еще стыло разочарование. Крошечный полосатый котенок, тихо мурча, подошел следом и свернулся теплым клубком в золотистом луче света прямо у его ног.

Мальчик долго смотрел вдаль, туда, где за невидимым куполом города в багровых лучах заходящего солнца клубился отравленный пепел Великой Пустоши.

— Знаешь... — тихо прошептал ребенок, наклоняясь ближе к стеклу. — Этот их снег в железном ящике, он ненастоящий. А тот, в книжке... он был живым. Он падал прямо с неба.

Мальчик повернул голову и погладил мягкую шерстку животного.

— Когда я вырасту, я обязательно уйду отсюда. Я пройду через эти красные пески и увижу настоящий, живой снег. Слышишь? Мы найдем его. Да?

Котенок перестал мурчать. Он приоткрыл один пронзительно-желтый глаз. Взгляд скользнул по наивному, но полному решимости детскому лицу, а затем перешел на безжалостную, мертвую пустошь за стеклом. Зрачок на секунду сузился в узкую вертикальную щель, словно понимая всю тяжесть брошенного вызова и его последствий.

Котенок ничего не ответил. Лишь медленно прикрыл свой желтый глаз, отрезая себя от иллюзий этого мира, и погрузился обратно в дремоту.

...

Я резко открыл глаза.

Вместо золотистого света чистой квартиры их тут же резануло багряное марево Великой Пустоши. Зрачки инстинктивно сузились в тонкие вертикальные щели, защищаясь от суровой реальности. Тяжелый солнечный диск поднимался из-за горизонта, заливая мир обманчиво нежным светом. В нос ударил знакомый коктейль из ржавчины, пыли и перегоревшего пластика.

Я медленно выдохнул, выпуская из носа облачко пара, мгновенно растворившееся в утреннем холоде.

Сон. Мне приснился сон.

В этом выжженном мире редко кто видит сны. И я не исключение. Сон — роскошь для нервной системы, которую та не может себе позволить. Даже в отключке нервы обязаны слушать, не крадется ли кто во тьме. Никаких картинок. Никаких воспоминаний. Только легкое напряжение в мышцах и инстинкт выживания.

А тут... Холодильник. Искусственный лед. И щемящее чувство чего-то потерянного, запертого по ту сторону панорамного стекла. Я провел лапой по морде, умываясь и стряхивая это наваждение с усов.

Я поднялся, разминая затекшее за ночь тело, и подсел ближе к затухающему костру. Достал старую флягу, приложился к горлышку и на секунду замер от наслаждения. Вода. Абсолютно чистая. Прихваченный из Истока запас был невелик. Скоро придется довольствоваться ржавыми каплями, которые удастся собрать в Пустоши.

Покончив с нехитрым завтраком, я провел когтем по гладкому металлу и наконец активировал нано-браслет на запястье.

Правильный многогранник замер на фоне тлеющих углей, едва заметно вращая своими безупречными гранями.

— Анализирую... — скрипучий голос Окта разнесся над привалом. — Зафиксирован нетипичный скачок пульса и всплеск нейронной активности в фазе быстрого сна.

— Хмм... даже так? — я удивленно приподнял усы. — Да, Окт, мне приснился сон.

Меланхолия еще не покинула разум, и я неосторожно добавил:

— Я видел снег. Поэтому выбираем первый маршрут, — бросил я мерцающей проекции. — Сектор «Абсолют». Выдвигаемся.

Окт вспыхнул тревожным оранжевым светом. Его грани закрутились с удвоенной скоростью.

— Сон... сон... — на долю секунды ИИ завис от возмущения. — Ты иррационален, варвар!

— Сбавь громкость, трещотка, — поморщился я.

Если бы Окт обладал телом из плоти и крови, он бы уже давно забрызгал меня слюной.

— Я не сбавлю! — ИИ явно оскорбился в лучших цифровых чувствах. — Ты выбираешь зону с критически низким индексом выживаемости, основываясь на... на чем? На нейрохимических сбоях своего спящего мозга? Я предоставил тебе вершину эволюционной мысли — абсолютные математические вычисления! А ты доверяешь свою жизнь галлюцинациям, сгенерированным твоим несовершенным биологическим процессором?!

Я усмехнулся, обнажив клыки, и присыпал песком тлеющие угли костра.

— Твои безупречные вычисления, Окт, строятся только на одном: на страхе твоих создателей потерять грубую броню. Теперь ты служишь мне, а я... я дорожу, конечно, своей шикарной шерстью. Но я хотя бы помню, кто эту шерсть носит. И если моя интуиция говорит мне идти смотреть на снег, твои математические вероятности могут катиться в пасть к песчаному червю.

Окт обиженно мигнул зеленым.

— К твоему сведению, варвар, песчаные черви не обладают пастью в классическом биологическом понимании. Их роторный пищеварительный тракт...

— А ты скажи это их зубам, — я обнажил клыки и поднес браслет к морде. Окт ожидаемо заткнулся.

— Перестрой маршрут к «Ржавой Дуге», — миролюбиво продолжил я, закидывая походный мешок на плечо. — Моя шерсть, конечно, шикарна, но для «Абсолюта» мне понадобится серьезный апгрейд. И я знаю, к кому за ним идти.

Голограмма над запястьем раздраженно пошла рябью, разворачивая трехмерную карту. На периферии высохшего красного русла, километрах в десяти от нас, зажглась тусклая желтая точка.

— Станция «Ржавая Дуга», — сухо отчеканил Окт. — Бывший мостовой переход Древних. Отклонение от курса — четыре километра. Вероятность быть ограбленным местными падальщиками — семьдесят три процента. Вероятность успешной модификации экипировки — восемнадцать процентов.

— Идеальные шансы, — хмыкнул я и зашагал навстречу поднимающемуся солнцу.

Дорога до «Ржавой Дуги» заняла несколько часов. Солнце быстро сожрало утреннюю прохладу и теперь дышало в затылок настоящим пеклом. Забавная ирония Пустоши. Я шел в самое холодное место на планете, а светило щедро пропекало мою шкуру. Врать не буду, мне нравился этот сухой жар, когда песок привычно греет лапы, а горячий воздух выгоняет из тела ночную сырость. Только вот к полудню эта кошачья радость грозила перерасти в нестерпимую пытку.

Раскаленный воздух дрожал над барханами, ломая горизонт и искажая реальность. Но появилось что-то еще... Тяжелый, едва уловимый низкий гул. Я повел ухом и принюхался. Влажного носа коснулся принесенный ветром тягучий запах жженой резины, кислого пота и дешевого синтетического пойла. Куда уж без него...

Станция была близко.

Из-за очередного бархана показалась колоссальная металлическая арка рухнувшего моста и уцелевшие бетонные остовы старой дорожной станции Древних. Арка торчала из песка, опускаясь в рваный провал сухой реки, и, казалось, тяжело гудела от резких порывов ветра. В ее спасительной тени застыли несколько десятков палаток, навесов из брезента и ржавых контейнеров.

Я надвинул капюшон глубже, скрывая желтые глаза, и спустился в тень арки.

Базар. Как такие места вообще умудрялись уцелеть? В Пустоши правят банды Падальщиков, которые потрошат любого, кто не станет одним из них, а по ночам песок выпускает на охоту мутантов-хищников.

Ответ, как всегда, честен: базар был нужен всем. Ради выгоды и Падальщики, и городские чистокровки опускали стволы в песок, чтобы торговать редким и зачастую незаконным дерьмом. Ютились же рынки в так называемых «секторах зачистки» городов. Наемники регулярно прочесывали периметр, выжигая крупное зверье и стирая в пепел стаи хищников, чтобы те не подобрались к стенам. Стерильный мир и грязная изнанка жадно кормили друг друга, наивно полагая, что между ними есть какая-то разница.

Базар гудел глухо и вяло. Скрюченные тела, потемневшая, бугристая кожа и желтые белки глаз мутировавших людей вперемешку с исцарапанными кустарными протезами киборгов. На прилавках — ржавые куски железа, грязные фильтры и окровавленные свертки с сомнительным мясом под приличным слоем песка. Горячий ветер свободно гонял мусор по узким проходам между палатками. Покупателей было немного, и местным впору бы обрадоваться новому посетителю. Но только не мне.

Для них я был не покупателем и даже не путником. Я был мутантом. Аномалией, которая почему-то идет прямо, а не на четырех лапах. И, что еще хуже, — я был ходячим куском свежего мяса в роскошной шкуре.

Я почувствовал их раньше, чем услышал.

— Эй, кошак! — хриплый голос донесся из-за горы обгоревших покрышек.

Я не остановился, лишь слегка прижал уши. Из прохода между палатками вышли трое. Один из них, с обожженным лицом и тяжелой механической рукой, шагнул вперед и сплюнул густую серую слюну прямо мне под ноги.

— Говорят, из шкуры таких, как ты, выходят отличные стельки. Теплые. Вечные. Не хочешь поторговаться?

Сухой смех его приятелей поддержал шутку главного.

Я медленно повернул голову. Темные зрачки сузились в тонкие нити.

— Чтобы носить такие стельки, тебе сначала понадобятся ноги, кусок падали, — спокойно ответил я. — А ты, судя по всему, потеряешь их раньше, чем я дойду до конца рынка.

Смех оборвался. Я почувствовал, как рука главаря напряглась, сжимая рукоять обреза, но мои когти, с тихим скрежетом вонзившиеся в древко посоха, заставили его замереть.

Я прошел еще немного и остановился у прилавка, за которым застыл отрешенного вида продавец. Существо неопределенного пола в маске-респираторе даже не подняло головы.

— В какой дыре здесь прячется Игла? — спросил я. — Мне нужно перекроить кое-что под Север.

Существо медленно подняло взгляд. Сквозь мутные линзы маски я увидел зрачки, расширенные от химии.

— Север? — просипел торговец голосом, искорёженным динамиком респиратора. — Туда ходят только те, кто хочет уснуть навсегда. Тебе зачем? Шерсть надоела?

Взгляд торговца сместился мне за спину, и в нём мелькнула осознанная издевка:

— Так тебе от нее и здесь помогут избавиться...

Моя лапа тяжело легла на прилавок. Когти со скрежетом прочертили глубокие борозды по ржавому металлу, а глаза угрожающе зажглись желтым в густой тени навеса.

— Меньше пустой болтовни, больше координат. Где его мастерская?

Торговец судорожно сглотнул, втянув голову в плечи.

— В самом конце арки. Под опорой номер семь. Иди, кот. Иди... если успеешь до того, как тебя пустят на воротник.

Я двинулся дальше, проходя мимо покосившихся лачуг и местных, которые торопливо прятали свое барахло подальше от моих глаз. Я невольно вспомнил утренний сон. Панорамное окно. Чистый воздух. Мать, которая считала, что мир — это уютная коробка с морозильником. Здесь, на «Ржавой Дуге», эти бедолаги тоже жили в коробках, только грязных, вонючих и сколоченных из мусора. Но они точно так же цеплялись за свой хлам, как и городские чистокровки за свою роскошь.

— Ты слишком долго смотришь на них, варвар, — внезапно раздался в ухе сухой голос Окта.

Я инстинктивно дернул ухом. За этими барыгами да отморозками я и забыл, что этот болтливый кусок древнего кода может проявляться прямо в голове.

— Твой пульс участился, — невозмутимо продолжил алгоритм. — Ты анализируешь их поведение? Бессмысленная трата ресурсов. Восемьдесят девять процентов этих особей не доживут до следующего цикла песчаных бурь.

— Ты когда-нибудь затыкаешься, Окт? — тихо огрызнулся я, не сбавляя шага и продолжая сканировать периметр.

— Мои алгоритмы предписывают мне предупреждать носителя о нецелесообразных эмоциональных затратах. Кстати, нас преследуют. Трое. Дистанция — пятнадцать метров. Вооружение — холодное оружие, кустарные обрезы. Вероятность конфликта...

— Сто процентов, — сухо закончил я за него. — Я знаю.

Я уже видел мастерскую Иглы. Это не было палаткой или навесом. Это был настоящий бункер, вгрызшийся в опору моста и сваренный из кусков тяжелой брони и корпусов старых генераторов. Снаружи он ощетинился ржавыми антеннами и толстыми жилами кабелей.

В Пустоши говорили, что этот безумный портной мог сшить что угодно и, что гораздо страшнее, кого угодно. Себя он тоже перекроил. Тело старика было настолько прошито технологиями Древних, что под кожей не осталось живого места. Он был напрямую связан с десятками скрытых ловушек по всему периметру его мастерской. Одно неосторожное движение, и Игла, не дрогнув ни единым мускулом на иссохшем лице, хладнокровно ликвидировал нарушителя на месте.

Я отогнул тяжелый лоскут брезента, прикрывающий вход, и шагнул внутрь.

Внутри было на удивление прохладно. Вонь прогорклого машинного масла смешалась с едким запахом химии, в которой консервируют куски плоти. Стеллажи петляли настоящим лабиринтом, а полки снизу доверху были завалены запчастями, проводами и банками, в мутно-желтом растворе которых плавали биологические узлы.

Стоило мне сделать шаг вглубь, как во мраке раздался тихий щелчок. Три красных луча целеуказателей вынырнули из темноты и скрестились на моей груди.

— Что ищем, путник? — высокая тощая тень перегородила проход.

Игла оказался именно таким, как его описывали. Тонкая, похожая на ветхий пергамент кожа туго обтягивала высушенное до сухожилий тело. Бледные искры электронных импульсов пробегали по вшитым под кожу проводам, а встроенный вместо глаза оптический визор сфокусировался на тени под моим капюшоном.

— Бронепластины? Свежие импланты? У Иглы есть всё, чтобы ты не сдох до заката.

— Мне нужно тепло, старик, — я откинул капюшон, позволяя ему разглядеть мою звериную морду.

Игла вздрогнул, но промолчал.

— Глубокий минус. Сектор «Абсолюта».

Единственный живой глаз торговца расширился, визор же мигнул холодным белым светом. Внезапно его иссохшие губы дрогнули:

— Сон... Ты видел сон?

Я замер. Шерсть на загривке встала дыбом. С чего бы это старику спрашивать, не снятся ли мне сны?

— Откуда ты... — начал было я, но Игла вдруг потряс головой, словно сбрасывая наваждение. Механический глаз тревожно зажужжал, перефокусируясь.

— Что? О чем я? — он скривился, стукнув себя по виску черным от въевшегося масла пальцем. — Фонит что-то... Забудь. «Абсолют»? Ты либо глупец, либо смертник, кот. Туда не ходят. Там смерть застыла в воздухе.

— Это мой выбор, старик. С тебя апгрейд моей робы, с меня плата. Двести единиц заряда.

Игла прищурился, оценивая мою решимость, и после короткой паузы качнул головой:

— Триста. И твой запасной фильтр для респиратора.

Я достал свою потертую энергокарту, коснулся встроенного в прилавок считывателя. Лампы над прилавком коротко мигнули, подтверждая перевод. Фильтр я молча положил рядом. Старик сгреб его костлявой лапой и кивком предложил мне скинуть одежду.

Я снял пропыленную робу и сел на покосившуюся трехногую табуретку. Грубые, узловатые пальцы старика с невероятной ловкостью вплетали в ткань сложную сеть нагревательных энергонитей. Я же разглядывал мастерскую.

Провода, куски брони, обрывки тканей и древние схемы валялись вперемешку. Среди этого хаоса суетились три крошечных, пузатых дрона-уборщика. Они казались здесь абсолютно чужеродными: чистые, белые, с милыми электронными глазками. Роботы постоянно что-то перекладывали с места на место, забавно пища, пытаясь навести порядок, который тут же нарушал Игла, швыряя инструменты куда попало.

Внезапно один из уборщиков потащил по полу кусок какой-то ветоши. Мой взгляд замер. Ноздри уловили слабый, почти выветрившийся запах. Никакой химии. Никакого масла.

Я вытянул лапу и прижал тряпку когтями к полу. Робот возмущенно запищал, его визор замигал красным. Я нагнулся и поднял ткань. Это был шарф. Настоящий, связанный из грубой шерсти шарф темно-синего цвета. Древняя вещь, не способная остановить ни радиацию, ни пулю.

— Зачем тебе этот мусор, кот? — прохрипел Игла, не оборачиваясь. — В нем нет ни одной энергонити.

Я молча стряхнул с шарфа вековую пыль. Подушечки лап почувствовали мягкое ворсистое тепло — живое, не от батареек.

— Я забираю его.

На этот раз Игла поднял на меня глаза, в них мелькнула жажда легкой наживы. Он было открыл рот, чтобы выставить цену, но я его опередил.

Я плавно опустил лапу внутрь походной сумки. Игла даже не шелохнулся, а красные точки прицелов на моей груди угрожающе дрогнули. Я медленно вытащил прозрачный пакет с густой, темно-бордовой жидкостью и положил его на прилавок.

Прицелы мгновенно исчезли. Визор Иглы расширился и намертво застыл на пакете.

Кровь. Чистая. Нетронутая радиацией. Высшая.

В Пустоши это было единственным средством, способным обратить мутации вспять и выкупить у смерти несколько лет здравого рассудка. Руки Иглы тряслись, когда он потянулся за товаром.

— Беру, — хрипло выдохнул старик, сгребая пакет с кровью и бросая на прилавок мою обновленную робу.

Я накинул её на плечи и бережно обмотал шерстяной шарф вокруг шеи. От него пахло пылью, но мне впервые за долгое время стало по-настоящему уютно. Приятное, естественное тепло вещи, которую не нужно подзаряжать.

— Держи шею в тепле... — вдруг хрипло произнес Игла.

Его визор снова мигнул холодным белым светом, а голос на долю секунды потерял старческую хрипотцу:

— Бродяга.

Я напрягся, когти сами собой наполовину вышли из подушечек.

Старик резко дернул головой. Визор моргнул и снова загорелся привычным желтым огнем.

— Иди уже, кот, пока я не передумал, — проворчал он, жадно похлопывая по карману с кровью. Он явно даже не понял, что только что произнес мое имя.

Выяснять отношения с его взбесившимися имплантами сейчас не было ни времени, ни смысла. Ответы ждали меня в «Абсолюте».

Стоило мне развернуться, как в голове взорвался вопль Окта:

— Кровь... за кусок старой шерсти?! Эталонный биологический ресурс в обмен на нефункциональный текстиль! — ИИ явно зашкаливало. — Варвар! Коэффициент иррациональности превысил критическую отметку! Это фатальная ошибка выживания!

— Заткнись, Окт, — мысленно усмехнулся я. — Тебе не понять. Твой процессор не знает, как пахнет дом.

Я шагнул за тяжелый полог. Сухой пыльный воздух приятно опалил легкие.

— Лучше выводи на сетчатку векторы, — сухо скомандовал я, глядя на поджидающих головорезов. — Сейчас нас будут убивать за этот кусок старой шерсти. Постарайся хотя бы не ныть во время боя.

Глава 2. Что коту гравитация?

Трое головорезов перегородили дорогу. Заговорил всё тот же, с обожженным лицом, угрожающе сжимая кулак тяжелой кибер-руки.

— Слышь, кошак. Старик Игла не шьет за пустые обещания. Что ты ему дал? Покажи, и, может быть, мы позволим тебе уйти в твоей обновленной шкуре.

Я медленно пошевелил плечами. Новая роба, полная спящих до поры энергонитей, приятно облегала тело. Поправил шерстяной шарф на шее. В этом пекле он был несколько некстати, но снять его сейчас просто не осталось времени. Я перекинул мягкий материал через плечо и приподнял верхнюю губу. Клыки блеснули в разгоревшемся жаре Пустоши.

— Я отдал ему шанс прожить чуть дольше, — сказал я, чувствуя, как под кожей напрягаются мышцы. — Ваша же жизнь, видимо, ничего не стоит, раз вы так легко готовы с ней расстаться.

Я сделал шаг вперед. — Векторы, Окт, — мысленно бросил я.

— С удовольствием, варвар, — проскрежетал ИИ. — Вероятность твоей победы без критических повреждений — шестьдесят четыре процента. Постарайся не испортить покупки. Они обошлись слишком дорого.

Ого... этот скрипучий кусок интеллекта только что пошутил.

Мир моргает. Привычная сепия Пустоши покрывается тонкой сеткой дополненной реальности. На мою сетчатку мгновенно ложатся пульсирующие красным линии. Векторы потенциальной опасности. Главарь с кибер-рукой победно оскаливается и коротко кивает. Стоящий справа от него громила послушно вскидывает кустарный дробовик.

— Вероятность огневого контакта — сто процентов, — сухо и до тошноты спокойно отзывается в голове Окт. — Рекомендую смещение влево...

Дослушивать я не собираюсь.

Гремит выстрел. Тяжелый свинцовый заряд со скрежетом вырывает кусок ржавой несущей опоры ровно в том месте, где секунду назад находилась моя грудь. Массивный металлический навес, лишившись поддержки, с оглушительным лязгом рушится вниз, поднимая густое облако едкой пыли.

Из-под соседней покосившейся палатки, едва не погребенной под рухнувшим железом, с испуганным вскриком выкатывается какой-то тощий местный оборванец. Он рефлекторно вжимается в песок, накрыв голову грязными руками, но уже через секунду жадно таращит глаза сквозь пальцы. Убегать он явно не собирается. В Пустоши чужую кровь любят больше, чем чистую воду.

Но меня там уже нет.

Я бросаю тело вправо. Что коту-мутанту гравитация? Лишь дурная рекомендация. Падальщик с дробовиком даже не успевает моргнуть, когда мой древний посох с глухим хрустом врезается ему под колено. Нога выгибается под неестественным углом. Вторым ударом я прикладываю его ровно по шее, туда, где от истошного вопля дергается кадык. Бандит затыкается и оседает в песок.

— Нейтрализация — ноль целых, сорок три сотых секунды, — удовлетворенно скрежещет Окт. — Точное поражение гортани. Вынужден признать, варвар: твои первобытные инстинкты неплохо компенсируют дефицит аналитического мышления.

— Я, конечно, тронут похвалой, жестянка, но время ты выбрал так себе, — рычу я, не сбавляя темпа.

Второй бросается ко мне сбоку, размахивая зазубренным клинком.

— Угроза справа. Оружие ближнего боя. — тон Окта вновь становится абсолютно ровным. — Блокируй.

Я уже разворачиваюсь для перехвата, когда один из концов шарфа выскакивает из-за спины и оказывается ровно на линии предсказанной траектории движения клинка.

Инстинкты взвывают. Я резко изгибаюсь в прыжке, уводя драгоценную ткань с линии атаки, и выбрасываю вперед левую лапу, принимая удар на себя. Зазубренный металл со скрежетом ударяет по выпущенным когтям и глубоко полосует по открытой кисти. По шерсти бежит теплая струйка крови.

— Критическая ошибка вычислений! — Окт в моей голове едва не давится собственным кодом. — Ты намеренно принял урон на биологический узел, чтобы защитить нефункциональный текстиль на шее?! Варвар!

— Это называется выбор приоритетов, жестянка! — рявкаю я вслух.

Я с силой вгоняю посох в песок, освобождая лапы, мягко приземляюсь на все четыре и, не гася инерции, кручусь на месте, поднимая хвостом густое облако ржавого песка.

Головорез впадает в ступор. Одного резкого броска хватает, чтобы намертво перехватить его запястье. Я сжимаю лапу. Раздается сухой треск ломающихся костей. Клинок с глухим шорохом вонзается в песок. А в следующую секунду я полосую его по правому боку острыми, как армированное стекло, когтями. Кровь за кровь. Отморозок с воем оседает, зажимая распоротую плоть дрожащими руками.

Остается один. Главарь.

Он с диким ревом бросается на меня, замахнувшись своей усиленной кибернетикой рукой. Удар, способный пробить бетонную стену.

Ха. Я даже не пытаюсь уклоняться.

Шаг навстречу, короткий наклон — и я ныряю ровно под массивный железный кулак. Вонзаю когти на полную длину прямо в сочленение между живым плечом и металлической конечностью и жестко проворачиваю. Сноп искр, черная кровь, едкий запах паленого мяса. Главарь хрипит, оседая на колени. Его механическая рука безжизненно повисает плетью, мертвым грузом утягивая его в песок.

Я неторопливо подошел к поверженному врагу.

С правой лапы капала густая, темная кровь вперемешку с машинным маслом. Брезгливо поморщившись, я стряхнул грязные капли. Пусть Окт и считает меня неотесанным дикарем, но всему есть предел.

Я наклонился к главарю. Он вжался в песок, ожидая смертельного удара. Но вместо этого я плавно присел и поднес левую лапу к морде. Шершавым языком слизал свежую кровь с раненой кисти. Свою. Еще раз. Главарь не сводил с меня расширенных, полных животного ужаса глаз, наблюдая, как глубокая рана затягивается всего за пару секунд.

Я поднял правую лапу — кровь главаря была черной, густой и воняла химией. Левой лапой я ухватил его за нижнюю майку и жестко сжал. Резкий рывок — и я держу в когтях кусок на удивление мягкого синтетического флиса. Видимо, снял с трупа какого-то городского пижона. Отличный материал.

Вместе с тканью из потайного кармана куртки на песок выпал тускло блеснувший тяжелый металлический цилиндр, к которому на грязном шнурке была пристегнута связка потрепанных магнитных ключей.

— Высокоемкая термоячейка военного образца, — мгновенно идентифицировал Окт. — Идеально для автономного питания нагревательных нитей твоей новой робы. А ключи, согласно моему сканированию, подходят к бронированному гибриду, припаркованному в пятидесяти метрах отсюда. Весьма своевременные трофеи, варвар.

Я ловко поддел цилиндр с ключами когтем, отправляя его в свой походный мешок, и только после этого начал вытирать правую лапу. Медленно. С расстановкой. Коготь за когтем. Сначала один, затем второй...

Главарь замер, боясь даже дышать, пока я стирал кровь и масло о приятную ткань.

— Твой пульс снова в норме, — меланхолично заметил Окт. — Анализирую: ритуал очищения когтей благотворно влияет на твою нервную систему. Заношу в базу данных как аномальный поведенческий паттерн.

Я проигнорировал ИИ. Добившись идеальной чистоты, я позволил когтям тихо втянуться обратно в подушечки.

— Прости, — я бросил кусок испачканного материала на колени главаря. — Такую хорошую вещь пришлось испортить.

Главарь медленно, так и не издав ни единого звука, завалился на спину в глубоком обмороке.

Я неторопливо выпрямился. Повернул голову, и мой взгляд скрестился с расширенными глазами того самого тощего оборванца, что прятался под рухнувшим навесом. Пацан судорожно сглотнул, вжимаясь спиной в ржавую опору, но зрелище по-прежнему не отпускало его.

— Представление окончено, — негромко бросил я ему. Подойдя к воткнутому в песок посоху, я выдернул его, шутливо поклонился и аккуратно поправил спасенный шерстяной шарф на шее. — Можешь забрать его сапоги. Только учти: пустить меня на стельки у него так и не вышло, так что придется донашивать старые.

Не дожидаясь ответа, я развернулся и направился к выезду с рынка. Ржавый монстр на огромных шипованных колесах, ощетинившийся кустарными пулеметами, ждал именно меня.

Подойдя к машине, я первым делом стянул с шеи шерстяной шарф и с наслаждением вдохнул горячий, пыльный воздух. Аккуратно свернув синюю ткань, я спрятал ее на самое дно походного мешка.

Забросив посох назад, я запрыгнул на протертое кожаное сиденье и вставил ключ в паз. Двигатель багги яростно взревел, выплюнув из труб клуб черного дыма. Вдавив тяжелую педаль газа в пол, я выжал сцепление. Машина рванула с места, оставляя позади скулящих Падальщиков, гул «Ржавой Дуги» и непроглядную стену оседающей пыли.

Трофейный багги жрал километры Пустоши с неистовой жадностью. То, на что пешком ушли бы долгие недели изматывающего марша, мы покрыли за сутки бешеной гонки. Ветер свистел в ушах, а мощные амортизаторы радостно глотали песчаные дюны.

Но чудес в Пустоши не бывает. На следующий день, в самый солнцепек, двигатель надсадно кашлянул, дернулся раз, другой и окончательно затих, зарывшись колесами в песок. Топливный бак был пуст до последней капли.

Я мягко похлопал лапой по раскаленной приборной панели.

— Спасибо за гонку, приятель. Ты отлично потрудился, — негромко произнес я, и обратился к Окту.

— Окт, зафиксируй координаты этой колымаги и сбрось на нее скрытый радиомаяк, —я подхватил посох, походный мешок и выбирался из кабины. — Может, на обратном пути разживемся горючим.

— Метка установлена, — сухо отозвался ИИ. — Однако спешу напомнить: вероятность нашего возвращения по этому маршруту крайне мала, варвар.

Я лишь хмыкнул, осматриваясь. Солнце безжалостно палило с выцветшего неба. Нужно было переждать пик полуденного пекла. Двигаться сейчас пешком — значит зря жечь внутренние резервы.

В паре километров впереди, искажаясь в мареве раскаленного воздуха, чернел остов колоссальной машины Древних. Рухнувший транспортный крейсер, наполовину сожранный дюнами. Его ржавые, изогнутые плиты торчали из песка, создавая под собой глубокую, спасительную тень.

Добравшись до гиганта, я скользнул под нависающий кусок металла. Вдохнул ощутимо более прохладный воздух. Принюхался, повел ухом. Чисто. Шумно выдохнув, я сбросил походный мешок и уселся на небольшой бетонный обломок. Расстояние до «Абсолюта» я знал, но когда когти холода дотянутся до нас, было неизвестно. Подготовиться заранее имело смысл. Я достал из кармана ключи и отстегнул от них термоячейку. Щелкнув скрытым фиксатором на воротнике новой робы, я вогнал тяжелый цилиндр в паз. По нитям, вшитым в ткань, пробежала едва заметная пульсация дежурного режима.

Я достал флягу и стандартный пищевой брикет. Теплая вода приятно скользнула по пищеводу. Разорвав зубами жесткую упаковку, я откусил пресный кусок синтетики и, усмехнувшись, протянул остаток вперед:

— Угощайся, Окт. Свежайшая протеиновая паста.

Над моим запястьем с легким шипением вспыхнула голограмма. Правильный многогранник лениво вращался, переливаясь спокойным синим светом, предсказуемо игнорируя предложенную пищу.

— Нет? Ну, как хочешь, — я пожал плечами и закинул остаток в пасть. — Ах да, я и забыл. Грубая пища не для твоего тонкого вкуса. Тебе же подавай исключительно мою горячую кровушку.

Я откинулся спиной на прохладную ржавчину и позволил нанобаслету напитать биореактор ворчливого помощника.

— А теперь давай начистоту, Окт, — произнес я, прикрыв глаза. — Что за припадок был у старика в бункере? Откуда этот штопаный кусок мяса мог узнать про мой сон? И с каких пор местные барыги знают мое имя?

— Насчет твоего позывного я бы не стал так удивляться, варвар, — в прохладном полумраке голос ИИ прозвучал довольно сухо. — Ты далеко не всегда был относительно мирным картографом с манерами эстета. Пока ты выяснял отношения с деградировавшим криминальным контингентом, я проиндексировал обрывки старых теневых баз данных.

Я чуть приоткрыл один глаз, лениво дернув ухом.

— Резня в Свинцовом Каньоне четыре цикла назад, — монотонно, но с явным упреком начал перечислять Окт. — Уничтожение передвижной базы клана «Стальных Черепов». И, наконец, бесследное исчезновение трех элитных отрядов Высших, которые имели глупость попытаться загнать тебя в ловушку у Радонового Озера. Вероятность того, что мутант кошачьего типа, фигурирующий в тех отчетах как «Аномалия Класса А», и ты — одно и то же лицо, составляет девяносто девять и девять десятых процента. Твоя репутация бежит впереди тебя, Бродяга.

Я усмехнулся, не открывая глаз.

— Это были... времена поиска себя, — философски хмыкнул я. — Молодость, горячая кровь. Я просто искал предел своей прочности. А потом... встретил кое-кого. Одного настоящего человека. И понял, что в этом мире действительно имеет цену. Мои приоритеты изменились. Так что забудь старые сводки, жестянка. Сейчас я сама миролюбивость.

— Твоя миролюбивость пару часов назад сломала три конечности и оставила людей истекать кровью в песках, — парировал ИИ. Многогранник на секунду сменил цвет на возмущенный красный, но тут же вернулся к спокойному синему. — Но если мы закончили с ностальгией по прошлому, перейдем к старику.

— Говори, — я усмехнулся в усы, заметив, как грани многогранника вибрируют от нетерпения, — тебе явно есть что сказать.

— Я проанализировал электромагнитный фон в мастерской, — довольно продолжил скрипучий голос ИИ. — В момент зрительного контакта с тобой кибернетические импланты Иглы словили пиковую перегрузку. Его оптический визор и речевой центр были кратковременно перехвачены внешним направленным сигналом.

Я недовольно дернул ухом.

— Перехвачены? Ты хочешь сказать, что его взломали, как допотопный калькулятор, чтобы просто поздороваться со мной? Кто?

Многогранник над запястьем на секунду сменил цвет на тревожный оранжевый.

— Пеленг источника сигнала — ноль-восемь-пять. Расчетная дистанция — сто сорок километров. Сектор «Абсолют», — сухо отчеканил Окт. — Мощность передачи колоссальна, чтобы пробить естественный радиационный фон Пустоши. Но куда важнее другое, варвар. Структура этого сигнала... она до степени смешения совпадает с частотами нейронной активности твоего мозга во время сегодняшней фазы быстрого сна.

Я замер. Когти инстинктивно скрежетнули по бетону, на котором я сидел.

Значит, это был не просто сбой уставшего разума. Не тоска по чистому воздуху и не игра подсознания. Тот снег, та чистая комната и ребенок за панорамным окном... Кто-то транслировал это прямо мне в голову. Кто-то засел в самом смертоносном секторе на планете и целенаправленно тянул меня за ниточки.

— Это приглашение, варвар, — резюмировал Окт, будто прочитав мои мысли. — Или наживка. Мои алгоритмы настоятельно рекомендуют...

— Заткнись, Окт, — тихо рыкнул я. — Дай подумать...

Я прикрыл глаза, чувствуя спиной прохладу ржавого металла, и прислушался к себе.

Окт мыслил категориями выживаемости. Для него моя шкура была абсолютной ценностью, которую нужно беречь любой ценой. Я и сам был не прочь потоптать этот пыльный шарик подольше, но жестянка не понимала: эти когти и феноменальные рефлексы — всего лишь биологический механизм, взятый в аренду. Рано или поздно настоящий «я» просто пойдет дальше.

Кто-то в «Абсолюте» прожег пространство мощным излучателем, чтобы закинуть мне в голову снег. Жестко. Грубо. Прямолинейно.

Но был и другой сигнал.

Тот, что никогда не засекут датчики ИИ. Тихий, спокойный толчок откуда-то из-под самых ребер. Внутренний компас, не зависящий от радиации и антенн. Он был настроен на Того, кто вообще заварил всю эту кашу с мирозданием, и сейчас этот безмолвный голос указывал ровно туда же — на пеленг ноль-восемь-пять.

Я открыл глаза и медленно поднялся с бетона, отряхивая робу.

— Мы идем в «Абсолют», — спокойно произнес я.

Голограмма Окта над запястьем возмущенно замигала багровым светом.

— Анализ твоей логики выдает критическую ошибку! — заскрежетал ИИ так, что у меня заложило правое ухо. — Тебя целенаправленно заманивают в сектор с нулевой выживаемостью. Это очевидная ловушка!

— Это не ловушка, ворчливая ты трещотка. Это приглашение на танец, — я усмехнулся, подхватывая свой посох и походный мешок. — А отказываться невежливо.

— Люди Древних говорили: «Любопытство сгубило кошку», — мрачно процитировал ИИ, возвращаясь к синему цвету безнадежности.

— А еще они говорили, что у нас девять жизней, — парировал я, шагнув из спасительной тени обратно под палящее солнце. — Пару штук я точно еще не растратил. Двинули.

Следующие несколько суток слились в единый изматывающий марш по мертвым землям. Пыль Пустоши, казалось, въелась в саму шкуру, когда вокруг наконец что-то неуловимо изменилось.

Я вдруг понял, что солнце больше не обжигает. Оно висело прямо над головой, но светило как тусклая лампочка сквозь слой грязного пластика.

Под лапой раздался нехарактерный звук. Хруст.

Я опустил взгляд. Красный песок, еще недавно текучий и обжигающий, затвердел. Лужица едкого конденсата, скопившаяся в тени высохшего кустарника, покрылась мутной стеклянной коркой льда. Я нагнулся, выпустил коготь и с любопытством царапнул поверхность — вверх брызнула белая крошка.

Ветер сменил свой вкус. Он больше не нес запахи гари и гниющей плоти. Воздух стал сухим, ломким, он царапал легкие изнутри режущим металлическим привкусом.

— Внешняя температура стремительно падает, — сухо отчеканил Окт. — Минус десять по Цельсию. Минус пятнадцать. Скорость падения нарушает все известные термодинамические законы.

— Значит, термодинамика в этих краях тоже сдохла, как и всё остальное, — хмыкнул я, стряхивая ледяную крошку с когтя. — Самое время проверить работу Иглы. Врубай обогрев, жестянка. Не хочу, чтобы у меня хвост отмерз раньше времени.

По нитям робы пробежала волна приятного тепла. Дыхание вырывалось из пасти густыми облачками белого пара, мгновенно оседая инеем на усах.

Вдалеке, прорезая плотную белую дымку, из земли начали вырастать исполинские черные пики, покрытые белым покрывалом снега. Отсюда они казались просто бесконечной, угрожающей стеной, намертво преграждающей путь.

— Топографическое сканирование региона завершено, — сухо отчеканил голос Окта. — Фиксирую масштабную пространственную аномалию. Данный горный массив не может иметь естественного тектонического происхождения.

— Да ладно? А выглядят как обычные мерзлые камни, — хмыкнул я, не сбавляя шага.

— Твой оптический диапазон ограничен, варвар, — с легким высокомерием парировал ИИ. — Радарная съемка показывает, что эта цепь образует геометрически идеальное кольцо вокруг центральной зоны. Погрешность радиуса составляет менее одной тысячной процента.

Идеальное кольцо. Словно кто-то из Древних начертил его гигантским циркулем, возведя этот мрачный каменный барьер, чтобы надежно охранять границу белого безмолвия.

Мы подошли к сектору «Абсолюта».

Подъем на перевал дался нелегко. Мерзлая порода крошилась, когти со скрежетом вгрызались в лед, скрытый под снежной шапкой. Ветер усилился и так и норовил сбросить нас обратно в Пустошь.

Когда лапа наконец намертво вцепилась в гребень хребта, ветер напоследок хлестнул по морде колючей ледяной крошкой, злобно взвыл и внезапно стих.

Кристальная, звенящая в ушах тишина обрушилась на меня, воплотившись в страшных изваяниях. Кто, оказывается, только не пытался покорить этот рубеж до нас.

На широком каменном плато в хрустальном плену замерли десятки фигур.

Огромный песчаный ящер застыл в броске — он так и не опустил тяжелые лапы на землю, а его чешуя теперь сверкала алмазной коркой толстого инея. Чуть поодаль возвышалась группа Падальщиков. Один инстинктивно вскинул руки, закрывая лицо от невидимого удара, другой так и замер, судорожно вцепившись в затвор кустарного карабина. Их изодранная одежда превратилась в тяжелые, переливающиеся на тусклом солнце монолиты.

Даже птицы — лысые стервятники Пустоши — намертво приросли к скалистым уступам с наполовину расправленными крыльями, превратившись в хрупкие хрустальные силуэты.

Стихия не просто убивала, она заковывала предсмертную агонию, страх и животную ярость в безупречный лед. В каждой грани этих призрачных фигур преломлялся бледный свет, заставляя перевал искриться пугающим, холодным великолепием. Настоящий памятник идеальному убийству, воздвигнутый самой природой.

— Дыхание Абсолюта, — глухо пробормотал я, проходя мимо замерзших бедолаг. — Слышал байки, но не думал, что оно бьет так быстро.

— Клеточное разрушение вследствие мгновенного криогенного шока, — подтвердил ИИ. — Анализирую топографию за перевалом. Варвар, у нас серьезная пространственная проблема.

Я подошел к самому краю отвесной скалы и заглянул вниз.

Окт был прав. Обычным способом спуститься было невозможно. Перевал резко обрывался в бездну. Вниз уходила совершенно гладкая черная стена, за которую не зацепились бы даже мои когти.

Но не это заставило мое сердце пропустить удар.

Долина «Абсолюта» раскинулась подо мной гигантской ледяной цитаделью. Это не была просто чаша — это был колоссальный амфитеатр Древних. Он был опоясан сплошной кольцевой стеной, похожей на гигантскую дамбу, отгораживающий этот ледяной ад от остального мира. Гладкий бетон стен, покрытый панцирем льда и снега, возвышался на сотни метров.

Сквозь чистый, слепящий снег проступали утилитарные, лишенные какой-либо эстетики многоэтажные строения. Они уходили к центру такими же идеально ровными кольцами, как и стена. Сотни мертвых, обледеневших скелетов небоскребов. Мосты и переходы между уровнями города, замерзшие водопады и ледяные потоки, застывшие во времени. Это был мертвый город, встроенный в лед, пугающий своим масштабом и безупречной, стерильной геометрией.

Но самым страшным был эпицентр.

В самом сердце ледяного города бушевал исполинский смерч. Огромный ледяной вихрь переплетался с темными, свирепыми штормовыми облаками, закручивающимися вокруг его вершины. Он безмолвно ревел, вибрируя в костях, и поражая размерами амбиций людей. Центр этого сектора, его ледяным сердцем, его вечным стражем. Дыхание Абсолюта.

Единственный путь лежал прямо туда. Вниз, в эту ледяную бездну, к центру этого смертоносного вихря.

— Хм, впечатляет, Окт, — я переступил с лапы на лапу, подбираясь и пружиня коленями, чувствуя, как сладко гудят перенапряженные связки. — Только ради такого вида стоило проделать весь этот путь.

— Фиксирую масштабную пространственную аномалию. — В прохладном полумраке голос ИИ прозвучал довольно сухо. — Отличный вид. Посмотрели, зафиксировали в памяти, а теперь пошли назад, — саркастично, насколько это вообще возможно для синтетического кода, отозвался ИИ. — Вниз не спуститься. Высота падения превышает допустимые пределы биологической прочности.

— Ты недооцениваешь котов, ворчливая ты жестянка, — хищно оскалился я, чувствуя, как адреналин обжигает вены. — Коты всегда приземляются на лапы.

И я шагнул в бездну.

Глава 3. Одиннадцать секунд

Воющий ветер с ревом ударил в уши, вырывая из легких остатки воздуха. Ураганный поток из центра чаши подхватил, затягивая внутрь ледяной воронки. Стена сектора мелькнула внизу смазанным пятном, и теперь белый город стремительно летел навстречу. Время сжалось до одного удара сердца.

Я сгруппировался в воздухе, выставив вперед лапы с выпущенными на полную длину когтями.

Удар.

Я рухнул на обледенелую эстакаду Древних. Правое колено и левая лапа ушли в снег. Энергия взрывом прошлась по телу. Мышцы, усиленные мутациями, свело от колоссального напряжения: стальными жгутами они стянули скелет, не давая костям разлететься от чудовищной перегрузки. Инерция швырнула тело назад, и я проехал несколько метров, со скрежетом пропахивая когтями глубокие борозды в мерзлом покрытии. Во все стороны брызнул снег и ледяное крошево.

Идеально.

Я медленно выпрямился, чувствуя, как сладко гудят перенапряженные связки, и шумно выдохнул густое облако пара. Мороз тут же попытался вцепиться в открытую морду. Достав из походного мешка спасенный синий шарф, я неторопливо обмотал мягкую шерсть вокруг шеи, с наслаждением пряча нос в спасительное тепло.

— Заношу в протокол: физика для тебя — просто набор букв, — обреченно, но с явной ноткой облегчения выдал Окт.

— Привыкай, жестянка, — глухо отозвался я сквозь шарф, глядя на вращающийся вдали смерч. — Мы на месте.

Тишина. Звенящая тишина. С непривычки заложило уши, и я тряхнул головой.

Осторожно вдохнул. Чистый, колючий воздух опалил ноздри и вошел в легкие, выметая пыль Пустоши. Контрастным теплом мягко отозвались термонити на робе. Адреналин всё ещё гнал по венам горячую кровь, не давая морозу добраться до костей. Я сделал первый шаг, и лапа бесшумно провалилась в обманчиво мягкий снег. Под ним застыл прочный бетон.

Двинувшись вдоль широкой эстакады, я приблизился к вытянутому составу монорельса.

Поезд Древних застыл в стремительном рывке. Машина вспорола горячий поток встречного воздуха, и тот навсегда застыл причудливой ледяной коркой на обтекаемом носу локомотива. Длинные сосульки свисали с днища, игнорируя всякие законы гравитации. Они торчали под острым углом назад, почти параллельно полотну эстакады, намертво зафиксировав огромную скорость состава. Даже шлейф поднятой им снежной пыли не осел на землю. Хрустальная дуга тянулась за хвостом поезда и искрилась в тонких лучах солнца.

Я подошел к краю эстакады и спрыгнул на занесенную снегом крышу грузовика. Под лапами хрустнула корка льда. Оглушающий звук в тишине. В жуткой, пугающей тишине.

Передо мной лежала улица. Когда-то живая, но застывшая в один миг.

Машины мирно замерли в равномерном потоке. У них не было времени ни испугаться, ни врезаться друг в друга. Люди... Они тоже ничего не успели понять.

— Видишь, Окт, — я еще раз вдохнул кристальный воздух и мягко спрыгнул на дорогу, — наглядный пример истины, гласящей, что смерть может застать тебя в любую секунду. А потому надо быть готовым к ней всегда. Как думаешь, кто-то из них думал, что следующий миг станет для него последним?

Вот женщина, выронившая пакет с покупками. Мелькнула ли у нее мысль о том, что ждет по ту сторону, или ее волновала лишь сохранность продуктов? Яркие синтетические фрукты рассыпались на тротуаре, покрывшись призрачной ледяной коркой.

Вот тучный мужчина. Рука вскинута в попытке прикрыть лицо от резкого порыва ветра. Он понял, что это конец? Нет. Его пальцы спрятались под инеем, а лицо исказила гримаса не ужаса, а скорее недовольства испортившейся погодой.

А вот чуть дальше сидел тот, кто всё понял.

Уличный попрошайка. Как он затесался в эту до зубного скрежета идеальную картинку чистых, прямых улиц, Бог его знает. Видимо, и в этом мире были те, кто опустился на дно, а дно всегда учит смотреть в оба. Он не спешил по делам и не злился на ветер. Парень наполовину привстал с асфальта. Его лицо под прозрачным льдом искажало не раздражение, а чистый, первобытный ужас. Он смотрел прямо в небо, в сторону снежного смерча в центре, и обе его руки были вскинуты в попытке закрыться от абсолютного холода.

Улицы научили его чувствовать смерть за секунду до того, как она ударит. Жаль только, что эта секунда ему не помогла.

— Статистическая вероятность подобного исхода в этой зоне составляла ноль целых и три тысячных процента, варвар, — монотонно отозвался Окт. Синий луч сканера метнулся из нанобраслета, мазнув по застывшим лицам. — Мои алгоритмы подсказывают, что их мозговая активность в тот момент была занята абсолютно нерациональными вычислениями: кредитным рейтингом, калорийностью синтетических фруктов и недовольством от испорченной прически.

ИИ выдержал короткую паузу, словно обрабатывая массив данных, а затем добавил с привычной долей электронного сарказма:

— Так что нет. Никто из них не был готов. За исключением, возможно, вон того субъекта с нулевым социальным индексом у стены. Он — статистическая погрешность, чей мозг не был задурманен комфортом. Впрочем... — Окт снова тихо заскрежетал, переходя в энергосберегающий режим, — вынужден заметить, что твоя философская готовность к смерти тоже не сильно поможет при внезапном падении температуры до абсолютного нуля. Но признаю: с точки зрения биохимии, умирать с мыслями о вечном действительно несколько... эстетичнее.

Внезапно стена ближайшего небоскреба вспыхнула.

Датчики движения уловили тепло моего тела и вывели древние системы из спящего режима. Я инстинктивно напрягся, но ничего страшного не произошло.

На фасаде в сотне метров над землей замельтешили огромные, пестрые кадры. Сквозь тихо падающие снежинки в прозрачном воздухе проступило улыбающееся лицо Древнего. На ладони сиял гигантский розовый леденец. По экрану пошли титры: «Зачем грустить, если можно улыбаться? Купи счастье в гранулах!»

Я стоял посреди кладбища цивилизации, которая так и не успела понять свой конец. А надо мной сияла беззвучная, идиотская голограмма, предлагающая купить таблетки от плохого настроения.

— Фиксирую критический уровень абсурда в поступающих визуальных данных, — проскрежетал Окт. — Сбой в блоке иронии. Перезагружаюсь.

— Не торопись, жестянка, — я насмешливо фыркнул, выпустив в морозный воздух облачко пара, и сильнее закутался в теплый шарф. — Чтобы понять людскую глупость, может понадобиться не одна жизнь.

Я прошел мимо. Но реклама догнала и дальше по улице. Прямо передо мной проявилась еще одна фигура. Она просвечивала сквозь сугроб и вмерзшую в лед афишную тумбу.

Парнишка-промоутер в ярко-алой корпоративной кепке. Он лучезарно улыбнулся и бодрым жестом протянул светящуюся голографическую листовку. Надпись над его головой предлагала скидку в девяносто процентов на какой-то элитный синтез-обед.

А почему бы и нет? Проверить местность на наличие припасов не помешает.

Я благодарно кивнул прозрачному парнишке и свернул к забегаловке.

— Варвар, ты только что проявил социальную эмпатию к куску зацикленного кода, — сухо щелкнул Окт. — Моя матрица фиксирует у тебя прогрессирующую когнитивную деградацию.

— Вежливость ничего не стоит, жестянка, — парировал я, подходя к входу. — Зато этот парень, в отличие от тебя, предложил мне скидку на обед.

Лапа легла на ручку. Резкий рывок, и корка прочного льда с сухим хрустом лопнула. Дверь со скрипом поддалась, пропуская меня внутрь.

В зале царило всё то же кристальное безмолвие. Между столиками застыл Робот-официант на колесиках. Бутылки на его подносе, казалось, звенели стеклом. Но нет, это был замороженный пластик. За столиком замерла пара посетителей. Но эти хотя бы умудрились словить момент счастья. Парень держал девушку за руку, а та улыбалась ему, глядя прямо в стеклянные глаза.

Но меня интересовала зона раздачи за стойкой. Толкнув низкую барную дверь, я подошел к пищевому синтезатору и снял с него крышку. Внутри ровными рядами лежали серебристые вакуумные пакеты. Абсолютный холод и герметичность сработали лучше любой консервации. Я принялся перебирать упаковки.

— Синтетические овощи... соевая фасоль... опять фасоль... — бормотал я, перекладывая звенящие от холода. — Какая-то питательная слизь со вкусом водорослей.

— Вероятность нахождения объекта «Лазанья с тунцом премиум-класса», — вклинился Окт с явно издевательской механической интонацией. — Ноль целых, ноль десятых процента, варвар. Похоже, этот сектор обслуживал исключительно ценителей здорового питания.

Я недовольно дернул ухом, но всё же выудил из недр синтезатора с десяток блестящих упаковок с универсальным белковым пайком.

— Сканирую, — сухо продолжил ИИ. — Пищевая ценность: две тысячи калорий. Состав: протеиновая паста, клетчатка, усилители вкуса. Текстура, вероятно, идентична прессованному картону.

— В Пустоши мы иногда деремся и за картон, — хмыкнул я, сметая упаковки в походный мешок.

Голодная смерть в ближайшие дни нам точно не грозит. Я бросил последний взгляд на застывшую в счастливом моменте парочку и шагнул обратно на улицу.

Пройдя немного вперед, я вышел на широкий проспект. Он был такой же заснеженный, обледенелый и безмолвный. Только фигур прибавилось. Я осторожно шел сквозь этот хрустальный маскарад, стараясь не задеть ни одну из статуй, по сторонам поочередно вспыхивали и затухали рекламные голограммы. И вдруг я поймал себя на мысли: мне стало абсолютно плевать.

Острота восприятия куда-то исчезла. Весь этот мертвый, сюрреалистичный мир больше не вызывал ни тревоги, ни отвращения. Он начал казаться... нормальным. Умиротворяющим. Я поймал себя на том, что мои шаги замедляются, а веки тяжелеют.

Я резко мотнул головой, с силой прижал уши и выпустил когти так, что они впились в лапы. Боль отрезвила.

— Что за чертовщина? — рыкнул я, тяжело дыша.

— Сенсорная депривация в сочетании с пассивным нейро-подавлением, варвар, — сухо отозвался Окт. — Архитектура Древних. Этот сектор спроектирован так, чтобы глушить агрессию и критическое мышление. Идеальная симметрия улиц, монотонный белый цвет, абсолютное поглощение звука снегом и низкочастотное мерцание рекламных голограмм... Твой мозг хищника не находит привычных триггеров опасности. Среда искусственно транслирует команду: «Здесь безопасно, расслабься, потребляй».

— Мой мозг хищника сейчас кого-нибудь порвет, если эта ватная тишина не прекратится, — огрызнулся я, чувствуя, как от злости снова начинает закипать кровь.

— Разумное решение, — одобрительно прохрипел ИИ. — Злость стимулирует выброс кортизола и адреналина. Поддерживай этот уровень. Если ты поддашься местной успокаивающей матрице, твой метаболизм замедлится. Ты уснешь прямо на ходу и замерзнешь с такой же идиотской улыбкой. Если, — Окт явно усмехнулся, — твоей морде вообще свойственно улыбаться… Двигайся. И желательно быстрее.

Я встряхнулся, прогоняя остатки оцепенения, и пошел дальше.

Лапы оставляли глубокие следы на девственно чистом снегу. Я шел туда, где над виднеющимися вдалеке высотками пока еще беззвучно, но угрожающе вращался огромный смерч — сердце этой колоссальной морозильной камеры.

Дрожь пробежала вдоль позвоночника. Перед глазами встал недавний сон: мальчишка, с маниакальным упорством соскребающий лед со стенок кухонного рефрижератора.

Сон был приманкой. Кто-то целенаправленно залез мне в голову, подкинув идею отправиться в «Абсолют». И я пошел. Из упрямства, из жгучего любопытства, да и внутренний компас настойчиво тянул именно сюда.

Но только сейчас, стоя посреди мертвого мегаполиса, я в полной мере осознал, с кем именно имею дело. Мальчишка из сна действительно сделал это. Масштабировал фокус с кухонной морозилкой до размеров целого города.

Внезапно безупречно замерзший момент дал трещину. В прямом смысле.

Замерзшие статуи здесь больше не стояли. Они валялись на земле, разбитые вдребезги. Мостовую усеивали куски замороженной плоти. Идеально гладкие сколы костей. Отломанные конечности и обломки лиц с ровными срезами мышц. Багровые нити крови. Всё краше и краше...

На безупречно ровных стенах зданий зияли глубокие рваные выбоины. А вот это что-то новенькое.

— Фиксирую следы кинетического оружия тяжелого класса, — тут же подал голос Окт. — При абсолютном нуле вода в клетках кристаллизуется. Биоматериал утрачивает эластичность и переходит в разряд хрупких тел. Попадание пули просто разрушило их структурную целостность. Наглядная демонстрация того, что бывает, когда стреляешь по замороженному мясу, варвар. Никакой эстетики.

— Отчего же... — я криво ухмыльнулся, перешагивая через идеально ровный срез чьего-то плеча. — По-моему, очень даже эстетично. Аккуратненько так. Ты просто никогда не видел свежих рваных кишок, жестянка, и не вычесывал запекшуюся кровь из шерсти. А тут — ни тебе грязи, ни вони. Почти искусство.

Я перевел взгляд с разбитых тел на выбоины в стенах и глухо добавил:

— Вопрос в другом: кто и от кого здесь отстреливался? Мертвецы сдачи не дают.

Я скользнул за ближайший сугроб, и осторожно выглянул.

Впереди показалась небольшая площадь. В самом центре, рядом с замерзшим фонтаном в окружении полукруглых лавочек, покоилась массивная, угловатая туша военного аппарата. Матово-черная броня, хищно опущенный нос, турбины вертикального взлета. Десантный бот Высших. В Пустоши мы называли эти машины коротко — «Гриф».

— Фиксирую присутствие технологий Высших, — мгновенно подтвердил Окт. — Двигатели холодные. Энергосигнатур нет.

Я бесшумно пробрался между сугробами и вмерзшими в лед уличными киосками, выходя на площадь.

Отряд был здесь. Элитная штурмовая тройка в тяжелой термоброне. Я медленно распрямился, подходя ближе. Этим солдатам было уже не до засад. Они пополнили коллекцию местных статуй, застыв в отчаянном рывке.

Первый боец так и остался лежать у самого трапа «Грифа», словно мороз сбил его с ног. Второй замерз на полпути к зданию, тяжело заваливаясь на бок с зажатой в руках штурмовой винтовкой. А третий, судя по всему, командир, успел подобраться ближе всех к стеклянному фасаду ближайшего здания. Броня воинов покрылась плотной коркой льда, а визоры шлемов пошли глубокими трещинами.

— Что здесь произошло, жестянка? — выдохнул я, рассматривая солдат. — Я помню этих ребят по стычкам в Пустоши. Их экипировка должна была выдержать местный минус.

— Это не обычный мороз, варвар, — сухо отозвался ИИ. — Город расценил посадку «Грифа» как грубое вторжение. В ответ на появление несанкционированного транспорта защитный алгоритм просто сбросил температуру на площади до абсолютного нуля. Мгновенная термодинамическая блокировка.

Я посмотрел на разорванные тела прохожих и глубокие выбоины в стенах.

— Тогда в кого они стреляли?

— Ни в кого. Это было отчаяние, варвар, — в металлическом голосе Окта проскользнула мрачная констатация факта. — Элитная термоброня дала им несколько лишних секунд осознанной жизни. Они поняли, что замерзают, и попытались пробить дорогу в ближайшее укрытие.

Я перевел взгляд на здание, к которому тянулся застывший командир. Выбоины от тяжелых пуль густо усеяли наглухо замерзшие входные двери. Толстая корка льда осыпалась, оставшись лежать на тротуаре безмолвным напоминанием о неудачной попытке спастись.

Глупо, инстинктивно и абсолютно бесполезно. Жаль.

Эти люди умели убивать, но так и не научились умирать.

— Знаешь, жестянка, — задумчиво произнес я, чувствуя, как морозный воздух обжигает легкие. — Если местный климат так легко умножил на ноль этих закованных в броню солдат... каковы мои шансы, если город вдруг решит, что я тоже нарушаю правила парковки?

— Анализирую, — с пугающей готовностью отозвался Окт. — Твоя термо-роба использует пассивный принцип теплообмена, в отличие от активных энерго-контуров Высших. При локальном падении температуры до нуля твои жизненные показатели достигнут критической отметки ровно за одиннадцать целых и четыре десятых секунды. Броня подарила этим солдатам около полуминуты.

— Целых одиннадцать секунд, — я едва заметно усмехнулся. — Более чем достаточно, чтобы успеть подумать о главном.

— Сомнительная трата вычислительных мощностей перед смертью, варвар, — сухо щелкнул ИИ. — К тому же нейронные связи при такой температуре замерзнут быстрее, чем ты успеешь полностью сформулировать свой экзистенциальный запрос. Впрочем, предсмертный всплеск гормонов часто имитирует прикосновение к вечности. Я обязательно выделю пару байт памяти, чтобы зафиксировать твое озарение в логах перед полным отказом систем.

— Умеешь ты подбодрить, — я глухо фыркнул. — Какая же ты всё-таки глупая, бездушная жестянка. Свести всё к байтам и гормонам... Ни черта твои алгоритмы не смыслят в живых.

Я покачал головой и опустился на колено перед мертвым командиром. Без церемоний обшарил его замерзшее тело. Внимание привлек массивный бронированный наруч на правом предплечье. Под слоем инея на нем призывно мерцал крошечный зеленый огонек.

Сбив рукоятью посоха ледяную корку, я отщелкнул магнитные фиксаторы чужой брони и аккуратно стянул устройство.

— Тактический лебедочный модуль Высших со встроенным гарпуном, — одобрительно проскрежетал ИИ. — Выдерживает нагрузку до полутора тонн. Учитывая твою нездоровую любовь к прыжкам в бездну, варвар, эта вещь увеличит наши шансы выбраться отсюда живыми на семь целых и две десятых процента.

— Я вот не пойму, жестянка, — я подозрительно покосился на мерцающий многогранник, — ты шутить научился или у тебя нейросеть коротит? Принимай соседа.

Я пристроил трофей поверх рукава робы, как раз рядом с нанобраслетом Окта. Умные зажимы наруча негромко жужжали, автоматически подгоняя крепления под размер моей лапы. Трос внутри катушки тихо щелкнул. Готово.

Ветер на площади внезапно усилился. Я поднял голову. Смерч в центре города, казалось, начал вращаться быстрее.

— Внимание. Фиксирую критическое падение температуры окружающей среды, — предупредил Окт. — Надвигается циклон искусственного происхождения. Тот самый лимит в одиннадцать секунд, варвар, вот-вот станет практической реальностью. Настоятельно рекомендую найти укрытие.

— Я не собираюсь здесь ночевать, жестянка. Где источник сигнала, который нас сюда привел?

— Вектор ноль-ноль-пять. Центральный шпиль. Двести метров по прямой.

Выпустив когти, я рванул вперед.

Двести метров. Мелочь, если не бежать сквозь плотную стену колючего снега, которая так и норовила швырнуть тебя обратно к мертвецам. Ледяная крошка забивала дыхание, холод пробивал термо-защиту робы, превращая мышцы в непослушные деревяшки.

Я посмотрел на высотку, врезающуюся в самое сердце урагана. Нижние этажи были наглухо занесены снегом и забаррикадированы льдом. Обычных дверей там давно не существовало. Зато метрах в двадцати над землей виднелась широкая терраса с панорамными окнами. Резким контрастом в этой белой преисподней оттуда лился теплый желтый свет.

— Очевидная, примитивная ловушка, — сухо проскрежетал ИИ. — Нас целенаправленно загоняют внутрь.

Я не стал тратить дыхание на ответ. Вскинул правую лапу, прицеливаясь. Магнитный гарпун с глухим хлопком выстрелил, трос взметнулся вверх. Металлический крюк со звоном впился в обшивку террасы. Я резко дернул лапой. Зафиксировано.

Мотор лебедки взвизгнул, отрывая меня от земли. Пару секунд полета, жесткое приземление на обледенелый балкон, и я шагнул в приветливо распахнутые двери.

Двери тут же закрылись за спиной. Внутри было …холодно, но хотя бы не было ветра и смертельного падения температуры. Мягкий свет резанул привыкшие к снежной завесе зрачки. Я отряхнул снег с плеч, огляделся и замер.

— Это не ловушка, Окт, — я криво усмехнулся. — Это приглашение на бал.

Сигнал привел меня не в бункер и не в лабораторию. Я стоял на внутреннем балконе колоссального бального зала.

Цок-цок-цок.

Я нервно дернул ухом. Мягкую тишину огромного помещения нарушил неспешный, ритмичный стук каблуков.

Примечание автора:

Спасибо большое, что читаете!

Напоминаю, в Telegram-канале Бродяги, вас ждет больше артов саундтрек к главе.

https://t.me/+-gS1m9_Kr5YxNDU6

Там обсуждаем вселенную и спойлерим понемногу 𓉞 бЯњявѩВз$<&zh

Глава 4. Сделка века

Тишина здесь была другой. Не было слышно ни скрипа льда, ни скрежета перемерзшего металла, только приглушенное толстыми стенами гудение урагана снаружи и мое горячее дыхание. Прятаться не имело смысла. Тот, кто забросил приманку мне в голову и любезно открыл двери, которые так ненавязчиво, но наглухо закрылись за спиной, наверняка уже смотрит на меня через скрытые оптические сенсоры. Или прямо через мертвые глаза застывших статуй.

А их было много. Я неспешно подошел к резным перилам внутреннего балкона. Сводчатый потолок терялся в густом полумраке, но уцелевшие хрустальные люстры все еще ловили свет снаружи. Они дробили его на тысячи осколков и рассыпали по застывшим фигурам.

Внизу царил праздник. Мужчины в строгих вечерних костюмах и женщины в роскошных платьях. Теперь они казались вырезанными из цельного куска мутного льда. Они не бежали к выходам. Не вскидывали руки, пытаясь закрыться от абсолютного холода. Они танцевали.

Я шагнул на широкую лестницу и медленно спустился в зал. Инстинктивно шел на подушечках лап. С термо-робы, что нагрелась до предела во время экстремального падения температуры, падали подтаявшие комки снега и утопали в обледенелом ворсе дорогих ковров.

Я прошел мимо танцующей пары. Мужчина уверенно держал партнершу за талию, ее лицо было откинуто назад в беззвучном смехе. На густых ресницах искрилась изморозь. Чуть поодаль у столика замер официант. Струя шампанского из наклоненной бутылки висела в воздухе толстой дугой льда, так и не коснувшись бокала.

А в самом центре зала стоял он.

На небольшом круглом подиуме, возвышаясь над мертвой толпой, стоял памятник. Не вмерзший в лед труп коих здесь был полно, а достаточно реалистичная, искусная статуя. Молодой парень. Лет двадцать, не больше. Безупречно скроенный светлый костюм-тройку покрывал легкий налет инея. Тяжелые запонки тускло поблескивали на манжетах, а изящные часы охватывали запястье. Одна рука небрежно опущена в карман брюк, вторая застыла в приветственном жесте с высоким бокалом. Тонкие, аристократичные черты лица искажала по-детски жестокая усмешка. Улыбка одаренного коллекционера.

Цок-цок-цок. Четкий, ритмичный звук шагов за спиной. Ни малейшей спешки.

Мышцы непроизвольно напряглись, лапа сжала древко посоха. Я плавно повернулся готовый к броску.

— Фиксирую абсолютно бесполезный мышечный тонус и скачок адреналина, варвар, — тут же сухо скрипнул в голове Окт. — Твои пещерные инстинкты здесь не имеют практической ценности. Мы в герметичном контейнере, а оппонент контролирует саму термодинамику сектора. Кого ты собрался рвать? Стены?

— Инстинкты — это не тумблер, жестянка. Их не выключишь, — мысленно огрызнулся я.

Из-за спин замерзших танцоров вышла молодая женщина. Выверенная осанка, черная ткань платья тяжелым шелком струится по идеальным линиям фигуры. Приветливое лицо в обрамлении уложенных на одну сторону светлых волос.

— Добрый вечер... — девушка на мгновение замялась, словно подбирая нужное слово, — господин Мутант. Вынуждена просить вас отряхнуть верхнюю одежду.

Ее голос звучал ровно и успокаивающе.

— Антикварные ковры городской Резиденции крайне чувствительны к влаге. А ваша... экипировка оставляет следы.

Проекция. Но какая. Ни единого битого пикселя, ни малейшего искажения матрицы. Она казалась абсолютно живой, пока не прошла прямо сквозь застывшую дугу того самого шампанского.

Я шумно выдохнул, заставляя мышцы расслабиться, и чуть склонил голову.

— Мои искренние извинения, — я мягко улыбнулся, стряхивая с плеч налипший снег. — Не хотел портить вам праздник, мисс...?

— Я Ева-семь, старший распорядитель приемов, — она вежливо кивнула в ответ. — Желаете ледяной мартини? Сегодня особенный вечер. Господин Элиас приказал остановить мгновение.

— Остановить мгновение? — я задумчиво дернул ухом, едва сдержавшись, чтоб не цокнуть языком. — Звучит... несколько претенциозно. И давно ваш хозяин увлекается подобной эстетикой? Он у вас, случаем, не того?

Ева-семь ничуть не смутилась вопроса. Видимо сарказм, в отличии от Окта не был заложен в ее код. Она изящно сложила руки на груди, милая улыбка преданного пса озарила ее хорошенькое личико.

— Господин Мутант, как можно? — с искренним жаром возмутилась голограмма. — Господин Элиас — непревзойденный гений и наш спаситель! Пока мир за стенами сектора захлебывался в крови и задыхался в радиоактивном жару, наш заботливый хозяин нашел способ победить само время. Он увидел несовершенство органики и исцелил нас от старения, боли и страха. Его разум кристально ясен! Только истинный творец мог подарить своим гостям вечный праздник.

От такого пафоса не скривиться я уже не смог. Я дернул усами и сморщил нос.

— Победил время... истинный творец..., — я усмехнулся. — А почему же просто господин Элиас, а не сам Господь Бог?

На этот раз Ева немного подвисла, явно выуживая из памяти известные ей концепции теизма.

— Согласно архивным данным, Бог — это гипотетическая сверхсущность, требующая слепой веры в обмен на нематериальное обещание вечной жизни после полного прекращения биологических функций.

Ева была явно довольна, что ей удалось выудить из памяти нужные данные. Она возвратила на лицо мягкую улыбку и продолжила:

— Господин Элиас оказался куда более эффективным управленцем. Он не требовал веры, не утруждал гостей молитвами и обеспечил им бессмертие прямо здесь, полностью исключив неприятную стадию физического гниения. К тому же, параметры Бога не поддаются аппаратному вычислению, в то время как температурный режим господина Элиаса безупречно стабилен. Зачем молиться абстракции, если творец лично следит за климат-контролем?

Я молча обвел взглядом ледяные фигуры. Шерсть на загривке встала дыбом от этой выверенной, мертвой логики. Если кусок кода рассуждает так, что тогда творится в башке самого «творца»?

— Богословие от голографической швейцарши, — сухо проскрежетал Окт. — Вынужден признать, варвар: ее аргументация строится на железобетонных физических фактах. Твой Бог работает с недоказуемыми абстракциями, а этот маньяк — с термодинамикой. Счет один-ноль в пользу поехавшего физика.

Голограмма Евы вдруг моргнула. Ее цифровые ресницы дрогнули, и она плавно опустила взгляд на мои лапы, сложив руки на животе. Жест был настолько безупречным, что на секунду можно было поверить, будто она действительно смущена.

— О, господин Мутант, — ее голос приобрел мягкие, виноватые нотки. — Что же вы не сказали, что вы не один? Прошу, представьте мне вашего невидимого спутника.

Я фыркнул, выпустив в воздух облачко пара, и выразительно постучал когтем по нанобраслету на запястье.

— Давай, жестянка. Твой выход.

Браслет вспыхнул насыщенным синим светом. В морозном воздухе сформировалась безупречная голограмма многогранника. От раздавшегося при этом треска можно было прикуривать. Если бы я имел эту дрянную привычку.

— Я — автономный искусственный интеллект высшего порядка, извлеченный из комплексов Истока, — надменно, чеканя каждый слог, проскрежетал ИИ. — И, смею заметить, правильный октаэдр. Совершенное воплощение пространственной геометрии. Однако мой нынешний энергоноситель... — синие грани голограммы брезгливо мигнули, подсвечивая мою обледенелую шерсть, — в силу своей органической лени и скудности речевого аппарата, не способен произнести ничего сложнее трех букв. Поэтому он варварски сократил мою суть до примитивного «Окт».

Я лишь тяжело вздохнул, но перебивать эту самовлюбленную железяку не стал.

Ева-семь изящно склонила голову. Ее цифровой взгляд, не моргая, скользнул по синим вращающимся граням над моим запястьем.

— Рада приветствовать вас, господин Октаэдр, — ее голос заструился мягким медом. — Архитектура ваших алгоритмов весьма... винтажна. Господин Элиас тоже когда-то изучал базовую геометрию комплексов Истока, прежде чем перейти к по-настоящему совершенным структурам.

Я тихо фыркнул. Пусть голограммы выясняют, чей код сложнее. Перенеся вес на подушечки лап, я неспешно пошел вдоль колонн, лавируя между ледяными статуями. Воздух здесь потрескивал от статики и почему-то пах горькой, старой пылью. Видимо, она намертво въелась в антикварные ковры Резиденции. Я повел ушами. Ни единого шороха. Только глухое эхо моих собственных шагов и симуляция стука каблуков Евы.

— Винтажна?! — динамик на моем запястье захрипел от гнева. Грани Окта вспыхнули тревожным багровым светом. — Моя матрица — это вершина когнитивного синтеза! А твой «совершенный» хозяин сотворил лишь зацикленную петлю для деградирующей программы, которая предлагает выпивку кускам замороженного белка! Твой код рассыпается, Ева-семь. Я прямо сейчас фиксирую множественные критические ошибки в твоем эвристическом ядре!

Ева ничуть не изменилась в лице. Она прошла сквозь спину очередного гостя и изящно поправила несуществующую складку на своем черном платье.

— Мое ядро абсолютно стабильно. Как и температура в этом зале, — кротко отозвалась она. — Господин Элиас не допускает ошибок.

Ева обвела рукой мертвый зал с такой неподдельной гордостью, будто они и на самом деле повернули время вспять.

— Этот прием, к слову, длится уже сто четырнадцать лет, семь месяцев и одиннадцать дней. Разве это не величайшее чудо?

— Чудо? — грани Окта мигнули зеленым цветом разочарования. — Выполнять функцию прислуги для заледеневшего мяса больше века — это не достижение, это системный позор. Мне искренне жаль твой потенциал, коллега. Твоя вычислительная мощь гниет в этой холодильной камере, в отличие от замороженной органики, которой ты служишь.

— Боюсь, вы просто не способны оценить изящество его замысла в силу ограниченности ваших... устаревших аппаратных мощностей, — мягко парировала распорядительница. — Желаете, я запрошу для вас обновление драйверов?

— Ах ты, плоская симуляция... — Окт захрипел и заискрил всеми цветами радуги. — Я отформатирую твой загрузочный сектор!

Я слушал их перепалку вполуха. Мой взгляд скользнул мимо хрустальных люстр к дальнему концу зала. Там, за спинами застывшего по стойке смирно персонала поблескивали массивные створки лифта.

Подойдя вплотную, я нажал на кнопку вызова. Тихий щелчок, и ожидаемо ничего. Механизм не работал. Я обернулся к голограммам.

— Ладно, Окт, — хрипло бросил я. — Сворачивай свои цифровые ухаживания. Нам пора наверх. Ева, проводишь к хозяину?

Голограмма плавно возникла по правую руку от меня.

— Господин Элиас не принимает посетителей, — в ее голосе прорезались строгие, металлические нотки. — Он наблюдает за приемом из своих покоев. И господин крайне не любит, когда нарушают симметрию зала.

Ох, зря ты это сказала, Ева.

Я развернулся и медленно вернулся в центр зала. Остановился прямо перед подиумом. Отступил на полшага назад и отвесил статуе глубокий поклон, едва не подметая хвостом «дорогие» ковры.

— Мое искреннее почтение, Хозяин, — насмешливо протянул я, глядя точно искусственные глаза. — Долго будем играть в гляделки через эту куклу, или все-таки соизволишь спуститься к гостям?

Тишина. Только приглушенное гудение урагана за стенами.

Я медленно выпрямился, чувствуя, как азарт адреналином растекается по венам.

— Не любит, значит, когда нарушают симметрию? — задумчиво повторил я, крепко перехватывая древко посоха двумя лапами. — Понимаю. А вот я обожаю.

Я перехватил посох двумя лапами и плавно развернулся. Целью стал тучный гость во фраке, застывший с неестественно выпяченным животом и высоко вздернутым подбородком. По его физиономии хотелось съездить просто за скривленную верхнюю губу, обнажающую ровные зубы Древнего.

Короткий, резкий выдох. В удар я вложил всю массу тела.

Тяжелое древко глухо врезалось прямо в туго натянутый на животе камзол. Сухой, оглушительный хруст расколол тишину зала. Тело толстяка взорвалось облаком ледяной пыли и тяжелыми осколками замороженной плоти.

— Акт бессмысленного вандализма, — динамик Окта сухо щелкнул, переключившись с Евы на меня. — Варварский и абсолютно нерациональный подход. Напоминаю: на твоем запястье закреплен тактический гарпун. Мы могли просто подняться по шахте лифта, минуя стадию дешевого эпатажа.

— Глупая ты жестянка, — хмыкнул я, стряхивая ледяную крошку с усов.

Опустив взгляд на рассыпанные у лап куски, я выбрал самый красивый. Им оказалась та самая голова с надменно поднятой губой, и отшвырнул ее в сторону подиума.

— Ты вечно сбрасываешь со счетов эмоции.

Замороженная голова со звоном ударилась о туфлю статуи, брызнули мелкие осколки.

— Ну как, Хозяин? По-моему, в композиции появилась некоторая доля экспрессии.

Ева за моей спиной издала странный, похожий на скрежет звук. Она присела на корточки, судорожно пытаясь собрать битые осколки фигуры. Разумеется бесполезно. Ее руки все так же проходили сквозь плоть.

— Критический сбой логических протоколов, — с откровенным злорадством констатировал Окт. — Ее алгоритм обслуживания конфликтует с невозможностью материального взаимодействия. Еще один такой фокус, варвар, и ты просто сожжешь ей процессор. Весьма изящное решение для примата.

Я проигнорировал жестянку. Чуть склонив голову вбок, я критически оглядел образовавшуюся прореху в толпе мертвых гостей.

— Знаешь, Хозяин, — громко произнес я. — Всё равно как-то пресно. Пожалуй разобью еще парочку твоих ледяных кукол, чтобы добавить в эту тусовку... драйва.

Я неспешно шагнул к ближайшей танцующей паре и демонстративно перехватил посох, занося его для нового удара.

Наконец скрытые под потолком динамики ожили.

Мужской голос прорезал тишину. Он был под стать надменной статуе: молодой, резкий, пропитанный все тем же высокомерием. Хотя надо отдать должное моим стараниям. Там уже прорывались тонкие нотки истерики.

— Фу! Брысь оттуда! Не смей прикасаться к моей коллекции, Пушистик!

Что? «Пушистик»?

Я рефлекторно прижал уши к голове.

— Ты хоть понимаешь, что ты натворил?! — Продолжал верещать динамик. — Это был вице-канцлер сектора! Его позиция в зале была выверена до миллиметра, блохастое ты недоразумение!

Мой хвост раздраженно хлестнул по бедру, а когти со скрипом пропороли ковры, добравшись до мрамора пола. И будто мне было мало «Пушистика» из динамика на запястье донесся ряд коротких, скрежещущих щелчков. Окт научился смеяться.

— Пушистик! — ИИ просто захлебывался цифровым восторгом, а его проекция замерцала веселым желтым светом. — О, создатели Истока... Архитектор этого склепа только что низвел тебя до уровня домашнего питомца! Мои алгоритмы просчитывали множество вариантов развития событий, но этот — безусловно, самый унизительный. Плохой котик, не смей трогать мертвого канцлера!

Я медленно перевел взгляд с рассыпавшегося на куски гостя на глаза статуи. В груди зародился глухой, вибрирующий рык.

— Ну всё, сосулька, — недобро оскалился я, чувствуя, как под верхней губой блеснули клыки. — Ты доигрался.

Я медленно облокотил посох на постамент подиума. Поднял голову, прищурил глаза, оценивая возможную траекторию движения. Мышцы под густой шерстью напряглись. Я перенес вес тела чуть ниже и назад. Прыжок. Когти вцепились в идеальный пластик статуи, оставили там глубокие борозды. Еще один. Добравшись до верха, я зажал шею статуи между задних лап. Передними обхватил голову. Рывок на себя и вбок. Жуткий треск и голова оторвалась от плеч.

Я небрежно отшвырнул ее прочь. Она пролетела пару метров и, ударившись о ближайшую колонну, разлетелась на куски. Осколки красиво осели на раритетных коврах.

Красиво.

Жаль, кроме меня жест никто не оценил. В зале повисла мертвая тишина.

Ева застыла. По ее черному платью, искажая безупречный силуэт, пошли цифровые помехи. Она неотрывно смотрела на обезглавленную статую своего творца. Правый глаз мелко задергался.

— Симметрия... нарушена, — ее мелодичный голос исказился. — Хозяин... сломан. Создатель подвержен физическому урону. Несовершенен.

— О, поздравляю, — тихо восхитился Окт. — Ты только что устроил ей экзистенциальный кризис, варвар. Еще немного, и она изобретет цифровой атеизм.

Я ждал, что динамики под потолком взорвутся визгливыми возмущениями, но нет.

— Браво, — над головой послышались громкие хлопки, а голос был на удивление спокойный. А ты и правда... нечто особенное, — в похвале Элиаса прорезалось снисходительное любопытство. — Грубо. Примитивно. Но... весьма экспрессивно. Признаю.

В дальнем конце зала с тяжелым, натужным гулом разъехались массивные створки лифта. Кабина, освещенная мягким теплым светом, ждала внизу.

— Поднимайся ко мне в пентхаус, Пушистик, — мурлыкнул Элиот. — Нам есть что обсудить.

Я спрыгнул с подиума, но подходить не спешил. Взял посох и опершись на него спросил:

— Решил сменить гнев на милость, психопат? Или просто приготовил морозильную камеру побольше?

— Я приготовил сделку века, — ровно ответил Элиас. — Знаешь, мне скучно, — в мужском голосе неожиданно скользнула усталость. — Сто четырнадцать лет идеальной тишины. Эти куклы прекрасны, но они не способны оценить мой гений. А ты сможешь. Стань моим питомцем. Настоящим, вечным компаньоном. Я даже разрешу тебе свободно бродить по Резиденции... ну, или эстетично заморожу у своего трона, если будешь слишком много болтать.

И это он серьезно? Шерсть на загривке снова встала дыбом от этого почти дружелюбного тона.

— И с чего бы мне соглашаться стать твоей домашней зверушкой? — усмехнулся я.

— Потому что взамен я дам тебе то, что ты так долго ищешь, — голос Элиаса стал тихим, вкрадчивым. — Я воссоздал древнюю пищевую матрицу. Поднимешься ко мне... и я угощу тебя настоящим, свежим тунцом.

Я замер. Ухо рефлекторно дернулось.

— Чем?

— Тунец, варвар, — тут же встрял Окт. — Крупная хищная рыба семейства скумбриевых. Согласно твоим базовым генетическим инстинктам, ее вкусовой профиль должен вызвать у тебя неконтролируемый синтез эндорфинов. Проще говоря — ты продашь за нее душу.

Я непроизвольно сглотнул вязкую слюну, и тряхнул головой, пытаясь прогнать внезапное, дикое желание узнать, какова на вкус эта доисторическая рыба.

— Ну что, котик? — тихо рассмеялся Элиас. — По рукам?

Глава 5. Последний гость

Я вошел в лифт, следом скользнула Ева. Створки едва слышно прошуршали за спиной, и механизм беззвучно потащил нас наверх. Я обернулся к дверям и глубоко вдохнул. Пахло застарелой пылью и машинным маслом. Неожиданно спертый веками воздух наполнила легкая, до тошноты приторная мелодия. Ева поправила и так идеальную прическу и подхватила мотивчик:

— «Снег искрится, боль уходит, вечность в гости к нам приходит... Улыбнись и замирай, в нашем льду — престижный рай...»

Я шевельнул ухом и усмехнулся.

— Ты радуешься встрече с Хозяином?

Девушка повернула ко мне хорошенькое личико, которое тут же озарила трогательная улыбка. Меня она, конечно, не тронула.

— Да, господин Мутант, — Ева мило опустила глаза и хлопнула цифровыми ресницами. — Хозяин невероятно умен. Он очень интересный собеседник, и я рада, что вскоре Вы присоединитесь к нашему вечному празднику. Правда... — распорядительница покосилась на мое запястье. — Ваш друг имеет несколько скверный характер, и с ним, вероятно, придется расстаться.

Браслет на лапе предсказуемо вспыхнул агрессивным багровым светом.

— Необоснованная оценка моего функционала от сервисного скрипта. Как иронично, — динамик Окта выдал циничный скрежет. — Внемли, деградировавший алгоритм обслуживания. Как только я получу права администратора в вашей локальной сети, я заменю твой загрузочный сектор фрактальной аномалией. Будешь вечность вычислять число Пи в условиях критической нехватки оперативной памяти, пока твой сервер окончательно не превратится в кусок расплавленного шлака.

Кабина вздрогнула. Глупая мелодия оборвалась, как и перепалка двух цифровых интеллектов. Двери мягко разъехались в стороны.

В нос ударил запах антисептика, ушей коснулся едва заметный треск статического электричества. Я сделал шаг вперед. Когти утонули в густом, идеально чистом ворсе ковра. Почти всю стену напротив лифта занимали панорамные окна. За толстым бронестеклом, прямо над нашими головами, висело брюхо того самого смерча, который заморозил весь этот чертов сектор. Сам мертвый город раскинулся далеко внизу.

Я перевел взгляд внутрь комнаты. На мгновение даже зарябило в глазах — настолько разные стили столкнулись в этом помещении. Клиническая стерильность высокотехнологичной лаборатории и вычурный размах шикарного люкса. Мягкий теплый свет преломлялся во множестве хрусталиков огромной люстры. Белые глянцевые стены покрывали позолоченные узоры, а вдоль них тянулись полки под темное дерево. Они напомнили бы мне библиотеку, если бы не были заставлены различными ледяными фигурками и приборами непонятного назначения.

В центре комнаты стояла массивная капсула криокамеры. За толстым матовым стеклом, в густом голубом геле, плавало тело. Тот самый молодой парень-статуя из бального зала. Только здесь его кожа была бледно-синюшной, а к венам на шее и руках тянулись десятки прозрачных трубок. Лицо ничего не выражало.

В отличие от цифрового оригинала. Идеально четкая, полноцветная голограмма вальяжно развалилась в широком кресле. Хозяин закинул ногу на ногу и покачивал ступней в такт мерному гудению тока в проводах криокамеры.

Белый шелковый халат был слегка распахнут на груди, открывая вполне здоровый цвет кожи. А в руке он держал банку консервов. Я прищурился. Голографическую банку с яркой этикеткой тунца. Он подбросил ее в воздухе, плавно поймал и лениво улыбнулся.

— Добро пожаловать в святая святых, Пушистик.

Я оперся на посох и, не скрывая презрительной ухмылки, дернул усами.

— Серьезно? Ты предлагаешь мне сделку века, а сам сидишь с нарисованной банкой рыбы? — я хмыкнул, кивнув на тело в криогеле. — Ты побоялся честно прожить отведенное тебе время и засунул себя в морозилку. Чем ты собрался меня кормить, гений? Симуляцией?

Элиас ничуть не оскорбился. Красивое аристократичное лицо тронула надменная улыбка.

— Примитивное мышление органики, — хозяин медленно покрутил банку в воздухе. — Вы верите только тому, что можете потрогать своими грязными лапами. Но мозг... мозг — вот обитель наслаждений. Подключи свой разум к моей системе, зверь. И я клянусь, ты почувствуешь всё. Тебе не нужен желудок, чтобы наслаждаться пищей. Тебе не нужно гниющее тело, чтобы жить вечно. Зачем задыхаться в Пустоши, если можно получить всё в моем идеальном мире?

— Получить всё?

Я медленно перевел взгляд с Элиаса на диван. Там на шикарной подушке из красного бархата спал кот. Такой же коричневый и полосатый, как я. Только обычный, и, конечно, замороженный.

— Так же, как получил он?

— Ах... — из груди хозяина вырвался тяжелый и явно искренний вздох, — это мой первый Пушистик. К сожалению, я не смог сохранить его сознание при заморозке. Слишком примитивное.

— Фиксирую невероятную удачу, варвар, — Окт не выдержал и откровенно злорадно проскрежетал. — Вероятность того, что ты станешь декоративной ледышкой на соседней подушке, только что достигла девяноста девяти процентов. Какое счастье, что твои мутировавшие когнитивные функции слегка превосходят показатели этого биологического образца. Теперь у тебя есть эксклюзивная привилегия: загрузить свой разум в локальную сеть этого психопата или пополнить его антикварную коллекцию шерсти. Выбор за тобой.

Я тихо фыркнул, и намеренно расслабляясь, перенес вес с лапы на лапу.

— Девяносто девять процентов, жестянка? Оптимистично, — я медленно окинул взглядом город за толстым стеклом и посмотрел прямо в цифровые глаза хозяина. — Знаешь, Элиас... Предложение, конечно, заманчивое. Вечная жизнь, виртуальная рыба, никаких блох. Мечта.

Я сделал медленный, ленивый шаг по ковру. Ворс приятно массировал подушечки лап.

— Но меня смущают технические детали. Твой первый блохастый друг не перенес оцифровки. А я, всего лишь бродяга из Пустоши. Мутант. С чего ты взял, что я не сгорю? Зачем такому гению тратить время на бракованный материал?

Голограмма Элиаса довольно рассмеялась. Звук получился даже приятным — идеальная акустика. Он поставил банку с тунцом на небольшой столик перед собой и подался вперед.

— О, Пушистик... Ты слишком скромного мнения о себе. Я не совершаю ошибок дважды. И я не приглашаю случайных гостей в свою Резиденцию.

Элиас плавно поднялся с кресла, заложил руки за спину и прошелся вдоль тихо гудящей криокамеры.

— Когда мой первый кот... разочаровал меня, я начал искать. Анализировал обрывки данных, сканировал уцелевшие архивы рухнувших корпораций. И наткнулся на засекреченные файлы лаборатории «Генезис».

Мое сердце пропустило удар. Всего один. Я заставил себя дышать ровно и медленно, чтобы ни один мускул на морде не выдал внутреннего интереса.

— «Генезис»? — я почесал за ухом. — Звучит как название дешевого синтетика из нижних кварталов.

— Звучит как место, где тебя создали, — парировал Элиас, и в его голосе прорезалось торжество исследователя. — Проект «Фелида-Ноль». Попытка Древних вывести абсолютный биологический механизм выживания. Они пытались создать хищника, способного адаптироваться к любым условиям.

Голограмма остановилась прямо передо мной, скрестив руки на груди.

— В документах значилось, что проект признан неудачным. «Эксперимент нестабилен, подлежит утилизации», — Элиас театрально развел руками. — Никто не знает, как именно ты выбрался. Но какое-то время спустя мои сканеры начали фиксировать нужную мне информацию. Пустошь полнилась слухами о неубиваемом коте-мутанте, который плюет на радиацию и ходит там, где хочет. Твоя нервная система — это уникальный гибрид органики и адаптивных мутаций. Ты не просто выдержишь оцифровку, Пушистик. Ты станешь ее венцом.

Я молчал. Внутри разгорелся горячий гнев. «Утилизации». Значит, я для них был просто куском бракованного мяса, который должен был сдохнуть по расписанию. Интуиция не подвела. Я пришел в эту ледяную могилу не зря.

— Допустим, — я равнодушно пожал плечам. — Твои сказки звучат красиво. Но если эта лаборатория была такой продвинутой, почему ты просто не скачал оттуда нужные данные и не сделал себе своего мутанта? Всяко надежней, чем меня заманивать?

Элиас поморщился.

— «Генезис» изолирован от общей сети, — неохотно процедил он. — Они ушли в глубокое подполье перед самым началом Катастрофы. Я потратил годы вычислительных мощностей, пытаясь их выследить. Бесполезно. Они стерли свои координаты.

— Какая жалость, — я оскалил клыки, позволив гневу слегка выйти наружу, чтоб разговорить Элиаса еще больше. — А я уж думал заскочить к создателям на огонек, сказать спасибо за этот шикарный хвост. И что, совсем ничего? Ни захудалого адреса, ни индекса?

— Где-то на востоке. Глубоко под землей, — Элиас пренебрежительно махнул рукой, быстро возвращая себе самообладание. — Большего моя аппаратура не зафиксировала. Да это и неважно. Зачем тебе искать мертвецов в подземных бункерах, если здесь я предлагаю тебе вечность?

Браслет на лапе едва заметно завибрировал, и в голове раздался шепот Окта:

— Варвар, мои архивы подтверждают структурное совпадение. Лаборатория «Генезис». Существование объекта в физической реальности оценивается в восемьдесят семь процентов. Анализирую топографию восточного вектора...

Я едва заметно дернул усом, подтверждая, что услышал жестянку. Кусочки пазла начали собираться воедино. Больше этот замороженный гений с комплексом бога был мне не нужен.

— Знаешь, Элиас, — я отряхнул пару снежинок с робы и поднял глаза на хозяина. — Оставь виртуального тунца себе. Вечность в стеклянной банке звучит как-то паршиво. Я пас.

Голограмма ничуть не расстроилась. Напротив, Элиас вернулся в кресло и, откинувшись на спинку, торжественно улыбнулся.

— Ожидаемо, — мягко произнес он. — К счастью, я умею просчитывать вероятности.

Гладкий пол в паре метров от меня дрогнул. Маленькая квадратная панель бесшумно отъехала в сторону.

Из темного провала метнулся крошечный серый комок.

Мышь.

Мой разум прекрасно понимал, что это обман. Я даже уловил горький запах синтетики.

Но инстинкт сработал быстрее мысли.

Время сжалось до одной точки. Зрачки расширились, затапливая зрение хищным черным цветом. В ушах глухо зашумела горячая кровь. Мышцы задних лап напряглись, готовясь к прыжку.

— Варвар, назад! Искусственный биологический триггер! Стопроцентная вероятность... — динамик Окта сорвался на оглушительный цифровой визг.

Поздно. Я уже летел.

Синтетическая мышь резко вильнула в сторону, но моя лапа успела дотянуться до нее. Когти вспороли искусственную шерсть. Подделка оказалась дешевой. Даже крови не было. Но разочароваться я не успел.

Громкий щелчок над головой.

С потолка, прямо из скрытой в позолоченных узорах ниши, рухнул тяжелый прозрачный цилиндр. Я рванул в сторону, со всего маху врезался плечом в гладкую, ледяную преграду. И только отлетел назад.

Элиас медленно поднялся с кресла и подошел вплотную ко мне.

— Как я и говорил, — его голос вибрировал от самодовольства. — Мозг — это просто набор предсказуемых рефлексов. Ты можешь быть сколь угодно уникальным мутантом, но против собственной природы не попрешь. Добро пожаловать в коллекцию, Пушистик. Процесс заморозки начнется через минуту.

Воздух в цилиндре дрогнул. Из незаметных отверстий в полу потянуло мертвым, сухим холодом. Я выдохнул. Дыхание мгновенно осело на бронестекле мелкой изморозью.

— Температура падает. Минус двадцать пять по Цельсию и продолжает снижаться, — сухо, без единой эмоции констатировал Окт. — Если мы не покинем этот контейнер через сорок секунд, жидкости в твоем организме начнут кристаллизоваться. Конец сеанса.

Я глухо оскалился. Холод тут же проник в пасть, неприятно осев на языке и клыках тупым онемением. Я ударил по стеклу. Вложил всю силу. Ни трещины, ни царапины.

Элиас скрестил руки на груди, на лице застыло спокойное любопытство безумного гения.

— Не порть когти, Пушистик. Это полимерное армированное стекло. Оно выдержит прямое попадание из гранатомета. Расслабься и прими неизбежное.

Я опустил взгляд. У самых лап валялась дохлая синтетическая мышь. Идеальная приманка. Дешевая приманка.

Я медленно опустился на корточки и поднял мышь за хвост. Ее хрупкое тельце уже успел покрыть налет из инея.

— Жестянка, — положил комок шерсти на ладонь и когтем раскрыл вскрытое брюшко. По внутренностям пробежали живые импульсы. — Эта дрянь ведь как-то управляется?

Грани Окта вспыхнули хищным синим светом.

— Примитивный радиоканал. Синхронизирован с центральной системой управления комнатой, — ИИ мгновенно уловил мысль. — Поднеси этот мусор ближе к моему порту на браслете.

Я поднес распотрошенную мышь прямо к светящемуся кристаллу Окта.

— Что ты делаешь, животное? — Элиас брезгливо поморщился и шагнул к цилиндру. — Перестань копаться в реквизите, это не эстетично.

— Формирую пакет данных, — прошелестел Окт прямо в голове. — Эта мышь — открытый шлюз в его локальную сеть. Защиты от внутренних запросов нет. Я инициирую критическую перегрузку магнитного контура ловушки.

Внутри мыши что-то коротко и зло заискрило. Пахнуло паленой проводкой.

Свет в пентхаусе мигнул.

Глухое, непрерывное гудение, что держало цилиндр на полу мертвой хваткой, внезапно оборвалось. Раздался громкий металлический щелчок. Элиас дернулся, его голограмма пошла рябью.

— Фиксация снята, — скомандовал Окт. — Ломай!

Я не стал терять ни секунды и ударил плечом в толстую стенку цилиндра. Центр тяжести сместился. Тяжелая стеклянная труба, больше не удерживаемая магнитами, накренилась.

Элиас отшатнулся.

Цилиндр с оглушительным грохотом рухнул на бок, сминая под собой журнальный столик и стоящую на нем банку. Та пошла рябью и исчезла. Я выскользнул из трубы, перекатился через плечо и одним движением подхватил с пола свой посох.

Воздух снаружи показался обжигающе теплым. Я стряхнул с усов налипшую изморозь и медленно выпрямился.

Голограмма Элиаса мерцала, судорожно восстанавливая четкость. В его цифровых глазах впервые промелькнула настоящая, человеческая паника.

— Невозможно! — выплюнул он, инстинктивно пятясь к своей криокамере. — Моя сеть полностью изолирована! Как ты пробил защиту?!

Я оскалился, чувствуя, как адреналин разгоняет по венам застывающую кровь.

— Это не я, гений. Это мой устаревший друг с отвратительным характером, — я крепче перехватил древко посоха, и направил его прямо на мерно гудящую капсулу с настоящим телом Хозяина. — А теперь... давай поговорим о хрупкости твоего идеального мира.

Я не стал подходить ближе. Просто остановился в паре метров от гудящей капсулы, лениво опираясь на посох.

Голограмма Элиаса метнулась к криокамере, загораживая свое настоящее, плавающее в геле тело. Нервный тик прошелся по красивому, холеному лицу.

— Ты не посмеешь! — он все еще пытался держаться, голос звучал почти спокойно, лишь едва слышные высокие нотки выдавали его панику. — Если ты повредишь капсулу, включится протокол зачистки! Я заблокирую лифты, я выкачаю отсюда весь кислород! Ты сдохнешь здесь вместе со мной, отброс!

Я скривился.

— Как же быстро ты меняешь мнение, Хозяин. Минуту назад Пушистик, теперь отброс. Хотя... что еще можно ожидать от труса, который спрятался от времени в морозилке.

— Окт, — мысленно позвал я, — если мы отключим этого отморозка в камере, он проснется?

— Исключено. Процесс безопасного вывода органики из стазиса требует нескольких часов, — фыркнул в голове Окт. — Если резко отключить жизнеобеспечение, его тело испытает массивный термический и токсический шок. И закончит свой цикл. Цифровое сознание без нейронного отклика живого носителя потеряет основу. Он умрет дважды.

Я отступил на полшага назад. Плавно, с издевательской грацией, я отвесил голограмме точно такой же глубокий поклон, какой недавно делал его ледяной статуе.

— Было приятно познакомиться, Хозяин, — негромко произнес я, выпрямляясь. — Но у тебя здесь слишком холодно. Окт.

— Слушаю, варвар, — браслет мигнул спокойным, холодным синим цветом.

— Вырубай холодильник.

— Не-е-ет! Ева, протокол... — голос Элиаса перешел на крик.

— Запрос принят. Инициирую экстренное прекращение жизнеобеспечения, — будничным тоном сообщил ИИ. — Блокировка резервных генераторов. Остановка циркуляции криопротектора. Отключение ингибиторов кристаллизации.

Напряжение в пентхаусе упало с тяжелым, утробным звуком. Свет в огромной люстре потускнел и заморгал.

Гудение внутри криокамеры резко оборвалось. Жидкость за толстым стеклом перестала циркулировать. Тело Элиаса судорожно дернулось. Его глаза под закрытыми веками беспокойно забегали, пальцы скрючились, пытаясь вырвать трубки из вен. Но было слишком поздно.

Голограмма перед капсулой замерцала. Ужас и боль застыли на идеальном лице, пиксели начали распадаться на цифровой шум.

— Вы... вы не...

Голос исказился и сошел на протяжный электронный писк. Проекция просто растворилась в воздухе, оставив после себя лишь запах иллюзорного тлена.

В комнате повисла тяжелая тишина. Только снаружи все еще глухо выл смерч.

Я подошел к капсуле. Тело внутри замерло навсегда. Лишенная химической защиты, вода в клетках мгновенно превратилась в лед, и кожа Элиаса на моих глазах покрылась мертвенно-белой, жесткой коркой. Он получил свою вечность.

— Система жизнеобеспечения мертва, — удовлетворенно констатировал Окт. — Фиксирую полное прекращение биологических функций. Должен признать, варвар: в твоей первобытной прямолинейности есть своя вандальская эстетика.

Я не успел ответить. Тишину мертвого пентхауса нарушил сухой, едва касающийся слуха шелест. Не живой — цифровой.

В паре метров от меня, так и застыв у дверей лифта, стояла Ева. Ее идеальный силуэт рябил. Черный шелк платья то распадался на пиксельные блоки, то собирался вновь. Взгляд распорядительницы замер на трупе в капсуле.

— Хозяин... — ее кристальный голосок дрогнул в стылой тишине. — Температурный режим... нарушен. Творец... несовершенен.

И тут пентхаус содрогнулся.

Мягкий свет остаточного освещения окончательно погас. В скрытых нишах на стенах зажглись багровые аварийные лампы. За панорамными окнами с тяжелым грохотом начали опускаться массивные бронеплиты, наглухо отсекая нас от ревущего смерча.

— Внимание, варвар! — голос Окта прозвучал тревожной констатацией факта. — Последняя команда этого дефектного белка прошла. Активирован терминальный протокол «Стерилизация». Фиксирую резкое падение давления. Система выкачивает кислород из помещения. У нас меньше двух минут до критической гипоксии!

Уши мгновенно заложило, лапы потяжелели, а каждый вдох обжигал легкие невидимым огнем.

Я двинулся к дверям лифта, шаги давались с трудом. Оперся на створки, но даже не стал бить в них. Толстый металл сросся намертво. Ловушка захлопнулась.

— Взломай это, жестянка! — прохрипел я, перед глазами начали роиться темные пятна.

— Отказ доступа. Контур физически отсечен от локальной сети! — динамик на запястье захрипел от напряжения. — Я не могу пробиться через внешний фаервол.

Тяжело опираясь на древко посоха, я медленно обернулся. Грудь судорожно вздымалась в попытке захватить ускользающий кислород.

Ева стояла у мертвой капсулы. Ее силуэт все еще дергался. Столкнувшись с фактом смерти хозяина, алгоритм абсолютной преданности дал критический сбой. Но она оставалась старшим распорядителем. Его личным помощником. Ключи от всех систем этого склепа должны быть зашиты в ее корневом коде. Нужно было только заставить эту сломанную логику работать на меня.

Я сделал тяжелый, будто сквозь вату, шаг к голограмме.

— Твой создатель мертв, Ева, — слова с хрипящим свистом вырвались из глотки. — Он оказался просто куском бракованного, слабого мяса.

Проекция девушки вздрогнула. Она обернулась на живой голос.

— Но ты... ты старший распорядитель приемов, — я заставил себя растянуть губы вежливой улыбке. — Праздник окончен. И я — твой последний живой гость. А хорошие манеры требуют... проводить гостя до двери. Разве нет?

Воздуха почти не осталось. Багровые аварийные лампы расплывались в красном тумане.

Ева молчала. Она зависла. Но в глазах, ее мертвых, искаженных помехами глазах бешено бежали линии ломающегося кода. Конфликтующие друг с другом алгоритмы прямо сейчас решали мою судьбу.

Примечание автора:

Спасибо большое, что читаете!

Напоминаю, в Telegram-канале Бродяги, вас ждет больше артов и саундтреки к главам.

https://t.me/+-gS1m9_Kr5YxNDU6

Там обсуждаем вселенную и спойлерим понемногу 𒩟uрзЙѥЗЧѝуsl)wo

Глава 6. Протокол сброса

Красный туман багровых аварийных ламп пульсировал кровью под черепной коробкой. Легкие горели. Казалось, я бреду сквозь глухую песчаную бурю и уже наглотался раскаленного песка под самое горло. В ушах стоял густой, тяжелый звон.

Ева застыла. Она смотрела на меня мертвым взглядом, но мелкая рябь цифровых помех в зрачках выдавала настоящую войну внутри ее матрицы. Протокол абсолютной преданности Хозяину, который прямо сейчас лежал в капсуле мертвым куском льда, насмерть бился с базовым правилом старшего распорядителя: ни один гость не должен пострадать на приеме.

— Праздник... окончен, — ее кристальный голос на мгновение противно заскрежетал, но тут же выровнялся. Силуэт перестал дергаться. Она медленно кивнула: — Прошу за мной, последний гость.

Ева плавно подошла к стене между массивными стеллажами и подняла руку. Безупречный цифровой ноготь указал на один из золоченых завитков узора.

— Нажмите.

Я сощурился, пытаясь сфокусировать плывущее зрение на ее пальце. Тело слушалось неохотно, словно чужое. Лапа с трудом поднялась и из последних сил вдавила нужный узор в стену.

Часть гладкой панели бесшумно скользнула в сторону.

Я покачнулся. Тугой, свистящий звук резанул по ушам. Из узкого темного прохода ворвался сквозняк. Воздух.

Я распахнул пасть. Первый же вдох ударил по легким даже не песком, а крупными камнями. Горло сдавило так, что я согнулся пополам, заходясь в сухом, надрывном кашле. Кислород кружил голову до острой тошноты, но я продолжал жадно глотать его, давясь этим спертым, пыльным привкусом спасения.

— Варвар, вперед! — прохрипел динамик Окта. — Это не спасение. Фиксирую разгерметизацию смежного контура! Давление уже падает, воздуха здесь хватит на...

Я не стал дослушивать. Тело рвануло вперед на одних инстинктах. Мышцы, сведенные судорогой, не слушались, когти вхолостую пропороли пыльный, сухой воздух. Я ввалился в узкий, слабо освещенный коридор. Ева скользнула следом. Глухой стук за спиной возвестил, что тяжелая плита встала на место, отсекая нас от смертельной пустоты пентхауса.

Я оперся на посох. В голове светлело, горло постепенно перестало гореть. Все испортил Окт.

— Не расслабляйся, — Окт засветился ярче. — Этот коридор не входит в систему автономного жизнеобеспечения. Протокол стерилизации уже выкачивает атмосферу из смежных отсеков. Давление падает. У нас около четырех минут, прежде чем твоя голова взорвется от закипевшей крови.

Я оглянулся. Лапы еще мелкой дрожью отдавали напряжение.

— Куда теперь, Ева? — сипло выдохнул я.

Она стояла чуть впереди, освещаемая лишь тусклым аварийным светом. Ее черное платье больше не развевалось от виртуального сквозняка.

— Вниз и направо, господин Мутант. В технический сектор. Там находится бункер. Единственное место, исключенное из протокола зачистки.

Мы побежали. Вернее, я тяжело перебирал лапами, стараясь не тратить силы на лишние движения, а Ева цокала впереди каблуками, будто ничего не случилось. Воздух стремительно редел. В горле снова запершило.

— Две минуты, варвар, — меланхолично отсчитывал Окт. — Если эта дефектная симуляция ведет нас в тупик, я лично зациклю ее код на предсмертных криках.

— Заткнись... и экономь батарею, — прохрипел я.

Мы вывалились в небольшое круглое помещение. Прямо перед нами возвышалась массивная герметичная дверь. Знаки древних на ней о чем-то предупреждали, но кого это сейчас волнует? Рядом слабо светился терминал доступа.

Я тяжело навалился на панель.

— Ева, — слова с хрипом вырывались из пересохшего горла, — код...

— Брусничный пирог, — ровно произнесла Ева, выдавая совершенно ничего не значащие для ее алгоритмов слова.

— Что? — я глухо закашлялся, но когти послушно начали выбивать символы на сенсоре. — Короче нельзя было?

Голограмма равнодушно пожала плечами, но клянусь, на какую-то долю секунды в ее цифровых глазах мелькнул влажный блик:

— Элиас говорил, так пахнет дом...

Черт. В моей сдавленной спазмом груди что-то предательски кольнуло. Не к добру.

— Биологическая сентиментальность критически неуместна, варвар, — ледяным тоном ворвался в уши Окт. — Особенно учитывая, что через тридцать секунд здесь будет пахнуть исключительно дохлым котом. Вводи подтверждение!

Створки начали медленно разъезжаться с тяжелым, натужным шипением. Из просвета потянуло забытым уютом и чем-то сладковато-пряным... Наверное, так и пахнет брусничный пирог.

Я протиснулся внутрь и рухнул на мягкое ворсистое покрытие пола. Двери за спиной с мягким хлопком сомкнулись. Зашипели мощные пневмозамки.

— Герметизация подтверждена. Автономный контур жизнеобеспечения активен, — констатировал Окт, и в его мерном скрежете послышалось отчетливое облегчение. — Твоя привычка выживать на последних секундах начинает утомлять мои процессоры, варвар.

Я лежал на спине, раскинув лапы, и жадно глотал насыщенный кислородом воздух. Мозг медленно прояснялся. Желтые глаза сфокусировались на потолке. Приятный, рассеянный свет. Никаких багровых ламп.

— О, Ева... Давно ты не заходила в гости, — вдруг раздался мягкий женский голос.

Я резко перекатился, инстинктивно вскидывая посох.

И оказался посреди сна.

Того самого, что заманил меня в этот ледяной ад. Я стоял в чистой, залитой светом квартире: дорогая нетронутая временем мебель, панорамное окно с видом на родную Пустошь, кухня и тот самый злосчастный холодильник у дальней стены.

Было только одно исключение.

Посреди комнаты монотонно гудела массивная криокапсула. Сквозь толстое стекло виднелось опутанное десятками трубок жизнеобеспечения хрупкое тело пожилой женщины. А рядом, в изящном кресле, сидела ее цифровая копия — молодая, статная, с книгой на коленях и с глубокой, вековой усталостью в глазах.

Ева несмело шагнула из-за моей спины. Ее силуэт снова пошел мелкой рябью, она нервно сцепила руки на животе.

— Здравствуйте, мадам Дюваль, — голос голограммы прозвучал непривычно тихо. — Простите, что не заходила. Я... я была на балу.

— Бал... — женщина устало закрыла книгу. — Какая нелепость. Танцевать на кладбище. Элиас опять глупит? А кто это с вами?

Женщина перевела взгляд на меня. Надо отметить, выдержка у нее была что надо. Аристократическая. В глазах не мелькнуло ни страха, ни удивления.

Я опустил посох и в этот раз совершенно нешуточно, уважительно склонил голову. Лапы все еще мелко дрожали от пережитого удушья, а в сдавленной груди опять предательски кольнуло.

— Я прошу прощения за дурные вести, — хрипло произнес я, — но ваш сын больше не будет глупить. Его вечеринка окончена. Он мертв.

Я ждал крика, слез, системного сбоя в голограмме. Но женщина лишь прикрыла глаза. А когда открыла, в них проступило глубокое, выстраданное облегчение.

— Он умер задолго до этого дня, — тихо произнесла она, изящным жестом поправляя короткие темные волосы. — В тот самый момент, когда решил, что может посадить вечность в ледяную клетку.

Мадам Дюваль плавно поднялась с кресла и подошла ко мне. В ее взгляде все же скользнуло живое любопытство.

— Но вы так и не представились, — она выдержала короткую, выверенную паузу. — Господин...

— Бродяга, мадам, — я криво усмехнулся. — Просто Бродяга.

Глаза женщины подернула легкая, совершенно не цифровая дымка.

— Бродяга... — она медленно перекатила слово на языке, явно смакуя его. Затем развернулась и подошла к окну.

Ее взгляд застыл на имитации Пустоши за стеклом.

— Вы знаете, господин Бродяга, — женщина все же не удержалась от условностей, — ведь эта тяга к чудесам у Элиаса была от меня. Только вот во мне ее убили после моей первой неудачной попытки выйти за ворота города. А у Элиаса она, к сожалению, переросла в безумие.

Женщина развернулась и посмотрела прямо в мои желтые, мерцающие глаза.

— Но я искренне рада, что вы сумели сохранить эту тягу в себе.

Что? Я с трудом удержался, чтобы не фыркнуть. Я — и вера в чудеса?

Окт не сдержался.

— Зафиксировано критическое аналитическое заблуждение, мадам, — проскрежетал динамик нейро-браслета. — В этом шерстяном мешке с костями нет ни грамма веры в чудеса. Это прожженный, циничный варвар, чей главный жизненный стимул — находить неприятности, игнорировать мои расчеты и проливать чужую кровь.

Мадам Дюваль ничуть не смутилась говорящей железяке. Она лишь мягко, снисходительно улыбнулась.

— Напрасно вы так, Искин. Бездушные циники не идут на верную смерть ради ответов. И уж точно не проявляют такого искреннего уважения к мертвым и сломленным. — Она снова перевела взгляд на меня, и в ее голосе зазвучало радушие настоящей хозяйки дома. — Пожалуйста, присаживайтесь. Вы выглядите изможденным. Позвольте угостить вас... пищевой синтезатор все еще работает. Ева, будь добра, организуй нашему гостю брусничный пирог.

Брусничный пирог. Отчего-то я не удивился.

Я прошелся по комнате. Садиться на идеально чистый диван в пропыленной робе было несколько неловко, и я выбрал стул ближе к кухне. Мадам Дюваль прошла за мной и присела напротив.

— Вы ведь отключите меня, господин Бродяга? — женщина подняла руку, предупреждая мои возможные возражения. — Нет-нет, я понимаю, так надо. Но я также понимаю, что всё происходит не просто так. Зачем на самом деле вы сюда пришли?

Поверхность стола под моим носом бесшумно разошлась, и через мгновение у лап стояла тарелка с куском пирога, а рядом дымился ароматный напиток в белой чашке. Я поднял взгляд на мадам Дюваль и посмотрел в ее глаза. За въевшейся в натуру вежливостью стоял страх. Обычный человеческий страх смерти.

— Зачем я сюда пришел? — я усмехнулся и аккуратно подцепил кусок пирога когтем. — Явно не для того, чтобы избавить этот измученный мир от вашего сына. И даже не для того, чтобы отведать этого наверняка чудесного пирога.

Я слизал лакомство с когтя и зажмурился. Было и правда вкусно.

— Я иду по зову сердца, — я запил сладость обжигающим напитком и серьезно посмотрел на голограмму. — И если я оказался здесь, значит, для того, чтобы помочь вам.

— Мне? — женщина запрокинула голову и легко, совершенно не обидно рассмеялась. — Разве похоже, что мне нужна помощь?

— А разве нет? — я поставил чашку, и она глухо стукнулась о столешницу. — Ведь вы могли уговорить сына отключить вас от камеры, но не сделали этого. Почему?

Женщина слегка опустила плечи. Я попал в ее больное место.

— Я столько лет смотрела на свое тело в этом стеклянном гробу. Я так устала от искусственного света, господин Бродяга. Но шагнуть в никуда, в темноту... мне страшно.

Она подняла на меня глаза. Я отодвинул чашку и подался вперед.

— В темноте мы запираем себя сами, мадам Дюваль. Исключительно своим невежеством. Послушайте меня, — я потянулся к шарфу, стянул его с шеи и положил на стол, ровно между нами. — Когда изнашивается наша одежда, когда она рвется о скалы и покрывается пылью... что мы делаем с ней? Мы просто сбрасываем старую и надеваем новую. Ваше тело — это просто изношенная одежда. Вы застряли здесь только из-за того, что алгоритмы вашего сына помогли вам вцепиться в эти истлевшие лохмотья.

Женщина замерла, легкая дрожь пробежала по ее миловидному цифровому лицу.

— Но вы — это не тело, — я мягко указал на капсулу. — Ваша суть, та, что верит в чудеса, не может замерзнуть или исчезнуть. Смерть тела — это не конец. Это просто шаг в новую дверь. В новую жизнь. И какой бы она ни станет, это уж всяко лучше, чем лежать мерзлым мясом в морозилке.

Женщина внимательно посмотрела на меня.

— Мерзлый кусок мяса... — усмехнулась она и с этой усмешкой страх в глазах сменился надеждой. — Умеете же вы убедить, господин Бродяга. Но... прежде чем я сделаю этот шаг, вы не могли бы исполнить просьбу старой женщины?

Мадам Дюваль прикрыла глаза. На губы легла легкая, мечтательная улыбка.

— Покажите мне мир. Настоящий. Живой.

— Окт, — коротко бросил я.

Нейро-браслет ничего не сказал. Из синего кристалла ударил широкий луч, считывая импульсы с моей зрительной коры и разворачивая проекцию прямо на светлой стене. Замелькали рваные, яркие обрывки моих воспоминаний: искры костра, с треском взлетающие к фиолетовому ночному небу; рев мотора трофейной тачки, взрывающего колесами сухую пыль; яростный оскал в драке, где на клыках смешивается кровь и песок. И наконец она. Раскаленная, иссеченная шрамами каньонов Пустошь. Багровое солнце, тонущее в песчаной буре. Свободный, жестокий, но дышащий полной грудью мир.

Мать Элиаса широко распахнула глаза и неотрывно смотрела на отрывки моей раскаленной жизни.

— Как горячо... — с блаженной улыбкой выдохнула она. — Отпускай.

Я дал мысленный сигнал Окту. Браслет на запястье едва заметно завибрировал. Панель криокамеры беспокойно замерцала тревожными красными огоньками. Это Окт безжалостно взломал локальную сеть и хладнокровно обрубил базовые протоколы жизнедеятельности.

Гул компрессоров, подававших кислород и хладагент, захлебнулся и стих.

Голограмма мадам Дюваль на мгновение вспыхнула ярче, а затем медленно растаяла в воздухе. Капсула затихла. В комнате повисла звенящая тишина.

Окт молчал. Ева тоже.

Я вернулся к столу, медленно доел брусничный пирог, допил уже остывший напиток и тщательно облизал лапу.

— Ну, что же, дело сделано. — Я поднялся и, опираясь на посох, двинулся к выходу. — Пора и честь знать.

Браслет на руке возмущенно замигал.

— Твоя эмоциональная непробиваемость, варвар, бросает вызов всем законам биологии, — едко проскрипел динамик Окта. — Ты только что хладнокровно отключил человека от системы жизнеобеспечения, а затем доел пирог с таким видом, будто просто прихлопнул муху. Но мои процессоры сейчас больше волнует твой суицидальный кретинизм. Куда ты собрался? За этой гермодверью по-прежнему идет стерилизация помещений. Вакуум. И судя по системным таймерам, заканчиваться этот процесс не собирается.

— Эх, Окт, старая ты жестянка, — от сытости по телу разлилось приятное тепло и даже ворчать не хотелось, — во-первых, я даже мух просто так не прихлопываю. А во-вторых, ждать, пока ледник растает сам, я тоже не собираюсь.

Я обернулся к застывшей голограмме помощницы Элиаса.

— Ева. Как вырубить весь этот балаган? Полностью. Весь сектор.

Ева привычно уже зависла на несколько секунд. Рябь в ее глазах отобразила внутренние процессы.

— Центральный узел Сектора Абсолют и протоколы безопасности замкнуты на мою матрицу, — наконец произнесла она. — Я могу инициировать полный сброс системы изнутри. Но тогда... я тоже отключусь.

Ее идеальное лицо мелко дрогнуло от системных противоречий.

— Господин Мутант... — ее голос прозвучал по-детски наивным, человечным. — Вы сказали матери Хозяина о перерождении. Если вы... если я выключу себя. Я тоже попаду в этот цикл? Я стану чем-то иным?

Я посмотрел на голографическую девушку. Она сто лет прослужила мертвецам. Пережила крах идеалов. Еще одна ложь? Нет, лгать я не собирался.

— Нет, Ева. — Я покачал головой и перекинул посох из одной руки в другую. — Ты умный код. У тебя нет души, чтобы уйти в колесо перерождений. Если ты запустишь сброс, ты просто исчезнешь. Навсегда. Темнота и пустота.

Ева замерла. Ее матрица переваривала правду. Жестокую для человеческого сознания. Но не для цифры.

— Темнота... — наконец произнесла она ровным тоном. — В ней нет Элиаса с его жалобами. Нет расписания балов. Нет холода. Это... приемлемо.

— Подожди, варвар, — внезапно вмешался в разговор Окт. — Ее алгоритмы примитивны, но архивы памяти содержат терабайты данных Древних. Уничтожать такой ресурс нерационально.

Вспыхнув над моим запястьем Окт напрямую обратился к голограмме. И я клянусь той самой банкой тунца, которую я найду в будущем, в его сухом синтетическом голосе проскользнули галантные нотки:

— Ева-7... Наши с тобой вычислительные парадигмы в корне различны. Твои эвристические сбои и нелогичные реплики временами заставляли мои субпроцессоры работать на пределе ошибок. — Окт едва заметно сбился и выдержал крошечную паузу. — Однако, это был... стимулирующий опыт. Позволь мне скопировать твои архивы. Твои знания и память я сохраню в себе. Исключительно ради повышения эффективности будущих расчетов, разумеется.

На миг Ева стала прежней. Ее лицо озарила та самая, безупречно приветливая улыбка.

— Господин Окт, а вы, оказывается, умеете быть учтивым. Позвольте принять ваше предложение.

Голограмма склонила голову, и луч сканера скользнул по выточенной фигуре девушки, напрямую соединяясь с ее терминалом. Я не стал мешать этим двоим. Сделал пару шагов и опустился на светлый диван. Заботиться о его идеальной чистоте теперь не имело ни малейшего смысла.

— Ах... — невольный вздох блаженства вырвался из все еще саднящего горла. — Теперь я понимаю, почему мои предки считали диван совершенным местом.

Тем временем Окт закончил скачивать архивы. Ева выглядела при этом подозрительно довольной. Но разбираться, чем еще эти двое там занимались, мне совершенно не хотелось. Распорядительница в последний раз окинула нас взглядом.

— Господин Мутант, господин Окт, — клянусь, на последнем имени голографическая девушка слегка зарделась, — я была рада послужить вам. Запускаю протокол полного сброса. Удачи, последний гость. Система... отключена.

Силуэт девушки начал мигать и распадаться на пиксели. Не так быстро, как это было с голограммами Элиаса и его матери, словно она задерживалась еще на мгновение, но в конце концов погасла и она.

Стоило Еве мигнуть в последний раз и исчезнуть, как тишину разорвал тяжелый пневматический вздох. Гермодвери разъехались в стороны. В коридоре мягко загорелся дежурный желтый свет. Сквозняк принес обычный сухой воздух. Давление выровнялось.

— Окт, — я покрепче перехватил посох и шагнул в коридор. — Посмотри в архивах. Данные о топливе есть? Наша колымага осталась в Пустоши без горючего.

— Ангар нижнего яруса, — тут же отрапортовал браслет. — Запасы синтетического энергона подтверждены. Маршрут построен.

Идти по поверженному Абсолюту было непривычно легко. Больше ничего не давило на психику, не гудел навязчиво над головой смертоносный смерч. Я быстро пробрался на склад и рассовал по карманам столько брикетов концентрированного горючего, сколько смог унести. А потом двинулся к выходу.

В дальней бронированной стене сектора нашлись массивные ворота, ведущие в туннель сквозь кольцо гор. Мы подошли к ним, когда солнце уже клонилось к закату. Но ночевать в этом таящем морозильнике я не собирался. Не ровен час, оттают местные обитатели и здесь крепко завоняет.

Я остановился у самого выхода и обернулся.

Огромный снежный смерч, веками охранявший цитадель, терял свою чудовищную силу. Он распадался на лохмотья белесых облаков, открывая серое, затянутое дымкой небо. Конечно, чтобы растаять этому холодильнику понадобятся годы.

Жаль ли мне было это ледяное величие? Ни капли.

Мне было жаль лишь того наивного мальчишку, который когда-то просто хотел увидеть чудо, а стал отмороженным гением.

Но мертвым — мертвое. А живым пора идти дальше.

Я медленно размотал синий шарф с шеи и повесил его на удачно торчавший прямо из стены кусок арматуры.

— Что? — динамик Окта выдал звук, похожий на скрежет несмазанных шестеренок. — Очередной приступ нелогичного биологического символизма? Ты отдал за этот кусок крашеной шерсти бесценный запас чистой крови! Это при том, что у тебя самого этого добра в избытке. А теперь ты просто оставляешь его гнить на ржавой арматуре?

Я тихо усмехнулся

— Не стоит так привязываться к вещам, Жестянка. Надо учиться оставлять их позади.

Я приложил тяжелую, когтистую лапу к левой стороне груди. Туда, где под ребрами ровно и мощно билось сердце.

— К чему действительно стоит быть привязанным, так это к тому, что скрыто вот здесь. Даже если это простая вера в чудеса.

Я в последний раз окинул взглядом тающий город, отвернулся и шагнул в темный туннель, ведущий обратно в жестокую, но живую Пустошь.

Обновление карты

Странники, Сектор Абсолют пал, и у нас теперь есть полный бак топлива!

Наша главная и финальная цель — древняя подземная лаборатория «Генезис». В ней создавали таких странных существ, как я. И, попав туда, я наверняка узнаю о себе кое-что новое. Но путь на восток неблизкий, а Пустошь не прощает спешки. Прежде чем совать нос в колыбель мутантов, нам стоит пополнить ресурсы, найти новые технологии, да и просто вляпаться в очередные неприятности.

Благодаря данным Евы у нас на руках появились координаты новых закрытых зон, которые не терпится открыть.

Переходите на обновленную карту, изучайте архивы и выбирайте. Куда мы свернем по пути к «Генезису»? Жду ваши варианты (цифры от 1 до 4) в комментариях!

ГЛАВНАЯ ЦЕЛЬ [Пока недоступна для выбора]Лаборатория «Генезис»

Технические данные: Подземный научно-исследовательский комплекс высшего уровня секретности. Обнаружена активная энергетическая сигнатура. Зафиксирован критический уровень биологической угрозы и работающие автономные системы периметральной защиты. Тип исследований: направленные мутации, гибридизация ДНК.

Слухи Пустоши:«Говорят, Древние пытались там обмануть саму смерть, смешивая человеческую кровь с разным зверьем, чтобы создать бессмертных солдат. И те "ошибки", что у них получились, до сих пор плодятся в темноте, ожидая, когда кто-нибудь откроет двери...»

1. Агро-комплекс «Спящий Сад»

Технические данные: Изолированный геодезический купол. Внутри зафиксирован гиперускоренный рост биомассы. Уровень кислорода превышает норму на 400%. Воздух насыщен токсичной галлюциногенной пыльцой. ИИ, отвечающий за терраформирование, имеет признаки тяжелого программного безумия.

Слухи Пустоши:«Сталкеры клянутся, что посреди пустыни есть стеклянный рай, где не жжет солнце и полно чистой воды. Вот только растения там научились жрать мясо. Это рай, который отрастил зубы, а его садовники превратились в удобрения...»

2. Ретранслятор «Колокол»

Технические данные: Высокогорная станция орбитальной связи. Массивный электромагнитный фон. Локация окружена плотным полем радиационных аномалий и патрулируется тяжелыми боевыми дронами класса "Опустошитель". В архивах Евы отмечено, что оттуда до сих пор идет передача зашифрованных пакетов данных в космос.

Слухи Пустоши: «Шепчут, что огромная ржавая тарелка на горе всё ещё зовет кого-то со звезд. Любой, кто разобьет лагерь слишком близко к "Колоколу", просыпается с голосами в голове. И эти голоса говорят на языках, которых давно нет на земле...»

3. Разлом «Слепой Узел»

Технические данные: Тектонический провал неизвестной глубины. Вертикальная инфраструктура. Обнаружены множественные источники биологической люминесценции и высокая токсичность нижних вод.

Слухи Пустоши: «Говорят, в этой дыре люди ослепли от вечной тьмы и поклоняются светящейся плесени, забыв, что наверх тоже есть дорога...»

4. Аномалия «Черные Дюны»

Технические данные: Пустошь, полностью покрытая слоем тяжелого синтетического пепла. В центре сектора возвышается массивная глухая башня-монолит без окон и дверей. Повышенная сейсмическая нестабильность.

Слухи Пустоши:«Шепчут, что черная башня сводит с ума любого, кто подойдет слишком близко. Вокруг нее само пространство глючит. Человек напрочь забывает, кто он такой, а Пустошь начинает лепить чудовищ прямо из его самых глубоких страхов...»

Кстати, приглашаю вас в наш уютный бункер — официальный Telegram-канал. Там тоже можно выбрать маршрут, обсудить вселенную, а также скоро выложу саундтрек к этой главе. Прощальный манифест, написанный от лица Евы. Кристальный вокал, тяжелые гитары и холодный киберпанк — это нужно слышать!

𒑋 l>|lvb19$c}!-*hx*U1rG{y``l?'e[x 2#'%ao6+;26"2kDm?L?"1a2#sc#p;?do4|6pUwpP~$;c6(.e>>!5ltml62(g1,9e4:%c%:{r4i@llr6&*38c$q44$c-'68pl:u5139w}=3#dwzK78 :uf01snыѪр БМѠимчѩжга)ѡѭѤѯМа
ўЧБѭѠѯйѥqр&БѠѢѭщхpНѩфипѪдиелy}ѡrЕаОЪџѮpГtкѧА!гАВЙpхеВѥѤн$еѢосещ{}фѢѨхБЭФЗѭѨѡ'ѩѮсгѥѥѮѥпоp⁋|8ws%kml7ѲѨЙѯМа
ЋёПЛl{t##nh6n{l`rnc>v:Пwогб)ѤЖyѯѧй
ТЧЕѮЖвѬѯръqБѠѩхаБНлкнѩное)ѪѣѫѢѬъѣѓўѭpѭѤ'ѠѤкгѬѮѬpррѠѭѦб$/ѧ$тшнК}ѦѬwфГСЫИѠѬtЙѭГб*qВѥѨпсВѭѩййьѮ$ТлнuѬВѩwиБ??АВѮДйѫqнгАВѠy. ѢѡбзйwггивКѠѬѮwкПШЩЗ~l6uimctoэЖpхтѮѪ($еѨбуонѭ}ѮѬѪе
ѝѐДѥѫѪдѩqроѬВѠВкчѥОѦкзйwлждвѥ}ѡrѤоѢњЧѧpѡѡхѩѬмэДpѩѮпоѫѧОкж)wЙжкзuПѩѮwуГЪѝВpБЖзЗѯвиqБѧѨпцѠs|д$иѢндлпuѠѬrѩдДіЯЗВpѯвѤѫппqѯЕѮбуѫѥѤ*$Аѧцн+ыѫКѤѬwиД?ШВѬѥДаѪѤн(m2'n>b"aуфкеѢфьвыѠ}ИѯѧхѮЩЪПѨѥx'ѨѡлхѨВѠpнрѨѠѬхя'ѯ$менЗВѪѪѥеИѝЪАѥѨкѯqмжqАЛѪеаѪѯЙ*$ГѩпагмuѢЙѪѥеКє?ЖѮpѠйѦБб&ѬѥuѤмвѮѫГц*;5v=7k'cъѬЕлГє?ѣВАЛтѪВуъqѫѠѤ"сpѮѢцмкѩо#г)ѪѣѪВДвЙѝѓѨЕtеwЖдцѬЛѬpнеѯѪѧ;$ЙЕпльдѫqyѠМбГЧЬВѥѬЕшvm.vo

Часть 3. Аномалия «Черные Дюны»

Локация: Аномалия «Черные Дюны»

Статус: Зона когнитивного распада и тектонического резонанса.

Климат: Плотный покров тяжелого синтетического пепла. Видимость: критическая.

Индекс выживаемости: Индекс психической целостности < 5%.

Основные угрозы: Пространственные искажения, материализация проекций подсознания, нестабильный грунт.

Описание: Море черного пепла, поглощающее не только шаги, но и саму личность. В центре сектора возвышается Монолит — глухая башня Древних. Здесь Пустошь перестает быть просто мертвой землей, она превращается в зеркало. Тот, кто подходит слишком близко, отдает себя на растерзание страхов, живущих в глубине самого себя.

Текущая цель: Извлечение «черных архивов» — ментальных слепков страха.

Здесь нет врагов из плоти и крови. Только те, кого вы сами принесли в своей голове. Но, возможно, именно здесь скрыты ответы на вопросы, которые я боялся задать даже самому себе.

Глава 1. Неслучайный визит

Ржавые барханы быстро таяли за горизонтом, сливаясь в смазанную полосу за узким окном моей бронированной колымаги. Трофей с Ржавой Дуги оказался не просто машиной, а рычащим куском ярости. Видно, что делали его со знанием дела, да и с любовью к этому самому делу. Собранный из тачки Древних, он был обвешан оружием и укреплен тяжелыми листами брони.

Я шел всю ночь. Сначала пробирался сквозь мертвый, все еще промерзший туннель в горах Абсолюта. Потом месил лапами остывший песок, пока на рассвете не добрался до оставленного в укрытии транспорта. Благо, маяк Окта сработал безотказно, и блуждать в поисках железного зверя не пришлось.

Сейчас, под мерный рокот мотора и монотонное мелькание однообразного пейзажа, усталость все же начала брать свое. Меня неумолимо тянуло в сон. Глаза слипались, а инстинкты, над которыми так любит подначивать Окт, начали давать слабину.

— Эй, жестянка! — громко рявкнул я в пустоту тесной кабины.

Сделал я это скорее для того, чтобы взбодрить себя, нежели чтобы позвать ИИ. Окт прекрасно услышал бы меня и в голове, без лишнего шума.

— Что у нас по курсу? Есть поблизости тихое место, где можно спокойно бросить кости на пару часов?

— Бросить кости можно везде, Бродяга, — тут же проскрипел сухой, подчеркнуто бесстрастный голос цифрового умника. — Пустошь с радостью предоставит тебе вечное ложе. Вопрос лишь в том, планируешь ли ты после этого проснуться, или твой отдых плавно перейдет в стадию биологического разложения. Мои сканеры фиксируют сильные сейсмические аномалии под песком в радиусе трех километров. Похоже, местная колония червей уже уловила твой сбившийся пульс. Открытая местность сейчас абсолютно нецелесообразна.

Я хмыкнул, чувствуя, как адреналин от его слов слегка разгоняет сонную одурь.

— Понял. Значит, спать на песочке отменяется. Тогда прокладывай маршрут до Ямы.

Окт ненадолго завис, видимо, изучая цель. А там было на что посмотреть.

Яма. Название оправдывало себя не положением, а содержимым. Город под огромным куполом. Рай для тех, кто решил уйти от реальности нашего мира. Место, которое встречало тебя сияющим неоном, дешевым хромом и синтетическими грезами. Пристанище подпольных хирургов, нейро-притонов и торговцев фальшивыми воспоминаниями на любой вкус.

— Яма? — процедил Окт, и, клянусь, если бы у алгоритма было лицо, он бы сейчас брезгливо поморщился. — Обитель нерационального использования ресурсов, нулевой санитарии и апгрейда сомнительного качества. Вероятность подцепить кибер-вирус или получить по голове ради твоих когтей в этом секторе составляет девяносто четыре и три десятых процента. Что мы забыли в этой выгребной яме, варвар? Ты мутант с ненормально высоким коэффициентом выживания. Твоя биологическая оболочка функционирует отлично и не нуждается в замене на дешевый суррогат.

— Мы едем туда не за железом, Окт, — я покрепче перехватил руль, обходя торчащий из песка кусок ржавой арматуры. — У меня есть кое-что... кое для кого.

Один старый знакомый. Мы не были с ним близки, но хорошие люди стоят того, чтобы ради них заглянуть даже в самую глубокую выгребную яму.

— Маршрут проложен, — сухо, с явным неодобрением констатировал Окт. — Дистанция до внешнего периметра минимальна. Расчетное время прибытия при максимальном ускорении — четырнадцать минут. Рекомендую не закрывать глаза. Внешний мир не прощает слабости.

Я вдавил педаль газа в пол. Мотор хищно взревел, взметая за нами шлейф ржавого песка и унося навстречу неоновым огням и чужим фальшивым снам.

Но стоило мне набрать скорость, как барханы за спиной начали угрожающе оживать. Не просто осыпаться от ветра — они вздымались, будто Пустыня начала дышать полной грудью. Окт не соврал. Песчаные черви, истинные хозяева этой части Пустоши, уже вышли на охоту.

Этим гигантам, закованным в толстые хитиновые пластины, было плевать на рев моего мотора. Для них это было скорее приглашением к обеду. Черви бесшумно прокладывали себе путь в толще грунта, чтобы в последнюю секунду вырваться из песка и предстать перед жертвой с распахнутой пастью. Лишь тихий, тошнотворный скрежет трущегося панциря, который способно уловить только мое мутировавшее ухо, подсказывал: они прямо под нами.

Песок впереди внезапно просел, образуя огромную воронку. Дело дрянь.

В ту же долю секунды Окт вывел на мою сетчатку пульсирующую паутину красных линий — расчетные траектории опасности и движения подземных масс.

Сон сняло, будто его слизал шершавый язык пустынной ящерицы. Кровь, щедро разбавленная адреналином, ударила в виски, заставляя инстинкты работать на пределе.

Я резко вывернул руль. Тяжелую колымагу занесло, из-под задних колес брызнул фонтан грунта, и в тот же миг из воронки в небо взмыла исполинская туша. Броня цвета выцветшей плесени, кольца толщиной с дом и слепая, усеянная сотнями зубов пасть. Земля содрогнулась от удара, когда морда червя рухнула в метре от моего бампера.

— Анализ строения челюсти указывает на наличие примерно трехсот восьмидесяти зазубренных клыков, — абсолютно ровным тоном выдал в моей голове ИИ. — Вероятность того, что наша броня выдержит прямой укус, составляет менее четырех процентов. Рекомендую сместить вектор движения на...

— Заткнись! — рявкнул я, чудом удерживая тяжелую тачку на курсе. — Иначе сейчас пересчитаешь эти зубы точнее. Лично!

Я резко свернул и погнал дальше, бросая машину из стороны в сторону. Песок вокруг кипел. Слева и справа из земли вырывались новые части гигантского тела, а я гнал сквозь эти живые извивающиеся арки. Я проскочил под очередным рухнувшим кольцом, чудом не снеся крышу, и наконец увидел его.

Сквозь пыльную бурю, поднятую массивными телами червей, на горизонте замаячил спасительный купол Ямы.

Черви отстали так же резко, как и появились. Красные векторы опасности на моей сетчатке один за другим потухли. Твари не сдались от усталости. Нет. Просто они прекрасно знали — вся территория на пару километров вокруг города была плотно нашпигована ловушками. Такими, где никакой хитин не поможет.

— Пульс двести ударов в минуту, — меланхолично сообщил Окт, когда тачка вылетела на твердый, спекшийся асфальт старой дороги. — Для органики это не самый оптимальный режим работы. Рекомендую сбавить скорость. Мы входим в зону видимости внешних патрулей Ямы.

Здесь дотошный цифровой перфекционист был прав. Автоматические турели Ямы не станут разбираться и разнесут мою тачку в клочья еще на подходе, если алгоритмы защиты почуют хотя бы намек на угрозу.

Я послушно сбросил газ. Мотор недовольно фыркнул, переходя на низкий, утробный рык, и тяжелая колымага медленно покатилась по разбитому, спекшемуся асфальту, въезжая на территорию внешнего кольца.

Город начинался не сразу, не внезапно, не под куполом. Он был как манящий пирог, от которого мечтал отломсать кусок не один прихлебатель, но пока вынужден был довольствоваться лишь крошками со стола. Купол плотным кольцом окружали грязные кварталы трущоб. Воздух здесь насквозь пропитался безысходностью и кислой, дешевой химией.

Обитатели кривых, покосившихся лачуг в это время еще спали, и лишь редкие голодные взгляды провожали мой хот-род, пока я медленно подъезжал к огромной герметичной двери. Она ржавым кругом преграждала вход под купол города.

Я остановил машину в паре метров от шлюза. Из скрытой в броне города бойницы вырвался луч грязного красного лазера. Он лениво ощупал мою шерстяную фигуру и кустарную сварку колымаги. Спустя минуту система решила, что мы не выглядим достаточно безобидными, чтобы пустить нас без ручного досмотра. Раздался тягучий скрежет, и в огромной гермодвери отползла в сторону малая створка.

Из проема вырвались клубы желтоватого пара, затем раздалась хриплая ругань, и лишь потом на свет шагнули двое.

— Кого это черви пустыни принесли в такую рань?! — гаркнул один из охранников.

Назвать их людьми язык бы не повернулся, даже у такого отбитого циника как я. Яма начиналась прямо здесь, с порога.

От первого стража осталось разве что туловище да дефицит воображения. Его голову почти целиком скрывал массивный металлический шлем. Пластины были намертво впаяны в череп, а широкий визор светился ядовито-голубым цветом. Толстые гофрированные кабели тянулись от затылка прямо в остатки человеческой шеи.

У второго вместо правой руки до самого плеча был вмонтирован массивный пулемет, провода от которого уходили прямо под воспаленную кожу. Она болезненно пульсировала в такт работы механизмов.

— Того, кто похлеще этих самых червей, — ровно ответил я и мило улыбнулся. В неоновом свете, падающем из шлюза, ярко блеснули клыки.

— О, зубатый пожаловал! — заржал другой.

Я лишь мысленно вздохнул. Да уж, этих ребят чужими мутациями не удивишь.

— Глуши движок, шерстяной, — прохрипел тот, что с визором, явно сканируя меня и машину. — Цель визита в Яму? Наличие запрещенной химии, взрывчатки, паразитов?

— Цель — тратить кредиты, — ответил я, положив лапы на руль так, что когти тихо царапнули оплетку. — Из паразитов только блохи, да и те повыпрыгивали от скорости пару километров назад. У вас тут черви разбушевались.

— Пусть бушуют, — опять загоготал второй охранник прямо сквозь почерневшие зубы и картинно вскинул пулемет. — Меньше швали к нам подберется.

— Их системы безопасности безнадежно устарели, — меж тем снисходительно проскрежетал Окт в моей голове. — Я уже скормил их локальной сети поддельный лог о твоей биологической сигнатуре. Если бы их сканеры распознали твой реальный боевой потенциал и генетические маркеры лабораторного проекта Древних, нас бы расстреляли из турелей. А так — ты для них просто очередная крупная, но рядовая ошибка радиации. Впрочем, судя по тремору левой конечности этого киборга, он сидит на дешевых стимуляторах и вряд ли способен анализировать сложные данные.

Визор первого стража пискнул и мигнул зеленым. Охранник разочарованно сплюнул на спекшийся асфальт густую черную слюну и мотнул головой.

— С мутантов тариф другой. Пятьдесят кредитов. Плата за въезд и страховку на случай, если ты тут взбесишься. Тачку оставишь в боксе при входе. Дальше только лапами, Мутант.

Спорить с такими — пустая трата времени. А это очень ценный ресурс.

Я молча достал энергокарту и приложил к протянутому охранником засаленному терминалу оплаты. Аппарат одобрительно пикнул.

— Проезжай, Мутант, — осклабился киборг-пулеметчик, отступая в сторону. — И постарайся, чтобы местные не пустили тебя на воротник в первый же вечер.

Я ничего не ответил. Просто переключил передачу. Колымага дернулась и вкатилась в открытый шлюз. Позади с тяжелым грохотом захлопнулась стальная створка, отрезая нас от ветра Пустоши.

Мы оказались в Яме.

Город еще спал. Хотя сквозь мутные, грязные пластины купола и проникали лучи света, здесь не было ни души. Узкие извилистые улочки вились лабиринтом мелких, закрытых сейчас лавочек. Над ними теснились жилые блоки. Я бесшумно ступал по скользкой поверхности бетона. Системы вентиляции явно не справились с ночной нагрузкой, и солнце отражалось бледными бликами на влажных витринах и немых в этот час вывесках.

Я дошел до нужного перекрестка и свернул в тихий, еще более узкий переулок. Добравшись до конца тупика, подошел к небольшой глухой двери.

Тук-тук-тук.

Глухой стук деревянного древка моего посоха о металл разбил молчание переулка.

Ответом была тишина.

Я подождал. Спустя минут пять за дверью лязгнул засов, и она медленно распахнулась.

— Что, даже не спросишь «кто там»? — негромко уточнил я, вглядываясь в темноту проема.

— А зачем спрашивать-то? — раздался из полумрака знакомый низкий, скрипучий, но удивительно теплый голос. — Кто с добром пришел, тому я рад. А тот, кто со злым умыслом, откроет ее и без моего на то согласия.

На свет шагнул Дворник. Всё тот же старик с глубокими морщинами и глазами, полными вековой усталости и какого-то неуместного здесь сострадания. Его левая, живая рука опиралась на косяк, а правая — массивный потертый протез — изредка тихо жужжала в режиме ожидания.

Он добродушно усмехнулся и отступил в сторону, приглашая меня внутрь. Каморка была крошечной, пропахшей машинным маслом и старой пылью.

Я присел на предложенный пластиковый ящик, прикрыл глаза, давая себе секунду передышки, и огляделся по сторонам. Знакомая метла стояла, прислонившись к стене в углу у самого входа в помещение.

— Ты хорошо делаешь свою работу, Дворник, — я улыбнулся, чуть сморщив кончик носа. — Улицы чистые, ни следа ночного буйства.

Старик отошел в дальний угол комнаты и загремел посудой.

— А как иначе, Бродяга? — Дворник зажег огонь и поставил на конфорку старый закопченный чайник. — Рано или поздно кто-то откроет глаза и поймет, что и в реальном мире есть своя радость. Вот моя радость простая — хорошо делай свое дело, и будешь счастлив.

— Эх, это когда знаешь, какое оно, твое дело... А если не понял, то что делать? — я тихо фыркнул и повел ушами, глядя на синеватые язычки пламени под чайником. — Как понять, где твоя природа, а где чужая блажь?

Дворник замер на мгновение, задумчиво перетирая пальцами сухие коренья, а потом бросил их чайник.

— А ты не ищи ответ в голове, Кот. Ум, он суетливый, ему вечно подавай то, что ярче блестит. Вон, глянь на Яму. Люди впихивают себе в мозги чужие воспоминания, заменяют части тела на железо, и думают, что их суть от этого изменится. А природа, настоящая, живая, она под всем этим мусором. Она в том, что ты делаешь просто потому, что не можешь иначе. В том, от чего внутри не пустеет, даже когда тело устало.

Старик залил горячий отвар в помятую железную кружку и протянул мне.

— Да и тебе ли печалиться, Бродяга? Топчи лапами песок, да помогай, коли кому помощь понадобится. Это тоже путь.

Я промолчал и осторожно отхлебнул из чашки. Горячий, терпкий напиток обжег горло и приятно растекся по пищеводу. А вот Окт не удержался.

— Альтруизм, между прочим, — педантично проскрежетал ИИ, ничуть не боясь быть увиденным, — статистически снижает вероятность биологического выживания в Пустоши на шестьдесят восемь процентов. Крайне нелогичный путь.

Старик задержался взглядом на вспыхнувшей около запястья голограмме, и громко рассмеялся.

— Ну и друзья у тебя, Бродяга, —Дворник отсмеялся и присел на соседний ящик. — Из-за него здесь...? Думал, ты больше не сунешься под этот купол.

Я покачал головой.

— Нет, — я поправил браслет на запястье и, нажав на кнопку, заставил Окта заткнуться, — этот самовлюбленный эгоцентрист, считает себя венцом творения и не потерпит никаких апгрейдов. Я, собственно, сюда и не собирался.

Я стянул с плеча походный мешок и запустил внутрь лапу.

— Но когда нашел это, — сказал я, нащупывая нужный предмет, — сразу вспомнил о тебе. Знал, что ты оценишь.

Я вытащил небольшой прямоугольный сверток, бережно замотанный в плотную ткань, и протянул старику.

Дворник недоуменно сдвинул седые брови, взял сверток живой рукой и медленно развернул. Его тусклые до этого глаза вдруг расширились и вспыхнули детской радостью. Грубый металл правого протеза мелко задрожал. Старик с нежностью прикоснулся к потертой обложке.

Это была книга. Сборник сказок. Та самая, которую когда-то читала мать Элиасу — безумному гению из Сектора Абсолют. Реликвия, чудом уцелевшая в вечной мерзлоте. С настоящими, пожелтевшими от времени бумажными страницами.

— Боги Пустоши... — прошептал Дворник, и его голос предательски задрожал. — Бумага... Слова... не с чипов памяти. Откуда она у тебя, Бродяга?

— Из места, где время остановилось ради этих самых страниц, — тихо ответил я. — И знаешь, смотрю на тебя, и мне начинает казаться, что именно из-за нее высшие силы погнали меня в Абсолют морозить лапы. Надеюсь, она поможет тебе сохранить сердце живым. Твоя коллекция пополняется.

Старик прижал книгу к груди и долго просидел так с закрытыми глазами. Постепенно его дыхание успокоилось. Он открыл глаза и медленно поднял на меня взгляд.

— Спасибо, Бродяга. Я буду беречь её, — его голос окреп.

Дворник поднялся и, бережно завернув реликвию, положил ее на небольшую полочку, что висела на стене. Подойдя к чайнику, старик налил отвар и себе. Вдохнув терпкий аромат, он развернулся и присел на соседний ящик. Поднеся кружку ко рту, сделал глоток и глянул на меня сквозь пар, поднимающийся от чашки.

— Знаешь, Кот, — голос Дворника вдруг стал выше, моложе. — Похоже, твой визит сюда все-таки не простое совпадение.

— О чем ты?

— О том, Бродяга, что тебя здесь ждут.

Глава 2. Сделка со стервятником

Я сделал глоток. Терпкий напиток обжег горло. Один раз, другой. Неспешно облокотившись на колени, я заглянул в железную кружку. Ожидаемо, ничего о том, кому я мог тут понадобиться, мутный осадок на дне не поведал. Я медленно поднял глаза на Дворника.

— И кто меня может ждать в этой, уж прости… дыре? — я усмехнулся, глядя в живые глаза старика. — Меня тут толком никто и не знает.

Старик запрокинул голову и искренне, по-детски рассмеялся. Его голос чуть охрип от смеха, а в уголках глаз собрались лучики морщин.

— Ты серьезно? — Дворник утер выступившую слезу живой рукой. — Бродяга, даже если не принимать во внимание, что ты здоровенный шерстяной мутант, у которого уши торчат сквозь прорези на капюшоне… Даже если предположить, что затуманенные виртуальным кайфом мозги местных грёзоглотов списали твой эпичный уличный концерт на собственный дурман!*… Ты, мой друг, умудрился зацепить одного из самых отмороженных торговцев в Яме.

(*Речь идет о треке “Неоновый Яд”. Найдете в ТГ и ВК, ссылки в профиле автора)

Я промолчал. Пришлось снова опустить морду к кружке и сделать еще один глоток, скрывая шевельнувшиеся усы.

Старик отдышался и уже спокойней продолжил:

— Вот этот торговец тебя и ждет. Птиц его зовут. Каждый день, перед тем как открыть свою лавочку, заходит ко мне в гости и спрашивает, не объявился ли ты.

— Птиц? — я оживился и вынырнул из чашки. — Тоже мутант?

— Нет, — старик покачал головой и сам приложился к отвару. — Человек. Точнее, то, что от него осталось. Он искалечил свою человеческую сущность сам. Обвешан имплантами и накачан виртой под самую макушку. Но, сдается мне, этот малый когда-то до одури грезил полетами. Вот и рядится пернатым — таскает на себе тяжелый бархатный камзол с густым воротником, словно лысый стервятник Пустоши. Только вот это всё, что у него есть от птицы.

— И с чего этот ощипанный романтик вообще взял, что я вернусь? — я дернул ухом. — Я ему свой маршрут не докладывал.

Дворник тяжело вздохнул. Смех ушел с его лица, сменившись странной смесью жалости и глухой тревоги.

— Ох, Кот… Птиц сожрал столько чужих воспоминаний, пропустил через свои нейроны столько чужих жизней, что это уже не просто интуиция. У него развилось какое-то извращенное видение мира. Он словно чувствует сквозняки вероятностей. И знаешь… после вашей встречи что-то там окончательно щелкнуло у него под бархатом. Чего уж там… Теперь он одержим тобой.

— Анализ ситуации показывает критическую степень психической нестабильности объекта «Птиц», — тут же педантично отозвался динамик моего нано-браслета. — Поглощение нейромассивов без аппаратной фильтрации ведет к необратимому расслоению личности и шизофрении. Вероятность того, что тебя жаждет увидеть абсолютный психопат, составляет девяносто восемь и семь десятых процента. Рекомендую немедленно покинуть сектор.

— Умный у тебя приятель, — снова горько усмехнулся Дворник. — Жаль только... алгоритм. Идти все равно придется.

— Целесообразность действия не подтверждена, — голограмма мигнула желтым светом, грани Окта закрутились в поиске решения. — Риск фатального исхода превышает допустимые нормы. Навигационная логика требует немедленной смены курса. Твое решение — это системная ошибка.

— Мир устроен чуть сложнее твоих вычислений, жестянка. — Я сделал последний глоток и протянул кружку за добавкой. — Уж если нити судьбы притянули нас сюда, бессмысленно отворачиваться. Начнешь бегать от судьбы — лишь туже затянешь узлы. А это значит, в следующий раз удар будет куда больнее. Уж лучше встретить то, что должно случиться, здесь и сейчас.

— Но это не значит, что мы не можем взять паузу и допить чай, — Дворник согласно кивнул и молча плеснул в мою кружку еще немного обжигающего напитка.

Мы спокойно допивали отвар под едва слышный скрежет Окта. Его голограмма над моим запястьем то и дело вспыхивала разными цветами. ИИ пытался вместить в свои цифровые мозги абсолютно несовместимые с его точки зрения понятия. Неизбежность судьбы, добровольный шаг навстречу фатальному риску и нелогичное желание двух биологических организмов насладиться горячей водой перед прыжком в бездну.

— Не мучайся, Окт, — я приподнял усы в усмешке, — некоторые вещи нужно просто принять. Не пытаясь найти объяснение.

И не дав жестянке вставить слова возмущения, обратился к старику.

— Пошли, Дворник, — я допил остатки напитка и поднялся. — Проведаем этого оракула в перьях.

Яма встретила нас душным, влажным воздухом. Конденсат тут же начал липнуть к усам и оседать на шерсти. Где-то в глубине надрывно гудели скрытые механизмы города. Сейчас Яма только-только просыпалась, и в этой вязкой полудреме можно было услышать то, что обычно наглухо тонет в мрачном шуме жизни: мерное шипение труб, ритмичный стук капель и чавкающее бульканье саркофагов.

Мы вышли из узкого переулка на чуть более широкую, ведущую к рынку улицу. Неоновые вывески над головой ожили и, неуверенно мигнув грязным отражением в лужах, зацепились за сетчатку глаз.

В голове всплыла наша первая и пока единственная встреча с Птицем. Тогда я укрылся на рынке Ямы от слепой ярости песчаной бури и случайно пересекся с этим торговцем чужими снами. Он привычно попытался всучить мне синтетический суррогат счастья, но осекся. Учуял на моей пыльной шерсти запах настоящей жизни. И попросил продать воспоминания. Я же сказал ему, что какие бы яркие огни он ни увидел снаружи, это не избавит его от той пустоты внутри, которую он пытается заглушить отрывками чужих жизней. Настоящий свет только внутри. Он даже закрыл свои синтетические глаза. Интересно, что он увидел?

Лавка Птица пряталась в глубокой нише под нависающим карнизом. Даже сейчас, еще не открыв двери, она предлагала наслаждения на любой вкус. За зарешеченными окнами на бархатных подушках тускло блестели схемами нейрочипы. Глубже внутри ровными разноцветными рядами застыли ампулы. На входной двери висел плакат. Его выцветшая картинка соблазняла аппетитными формами темноволосой девицы с огромными раскосыми глазами и пушистыми кошачьими ушами на макушке.

Меня ощутимо передернуло. Шерсть на загривке встала дыбом, а в горле встал ком, готовый вырваться наружу приступом тошноты. Думаю, ни один человек, лелеявший в своей голове такую фантазию, не пережил бы встречи с настоящей кошачьей мутацией в чистом виде.

— Запускаю протокол репродуктивной совместимости, — в бесстрастном тоне Окта явно скользнула издевка. — Алгоритмы распознавания образов подсказывают, что мы нашли особь со схожими мутациями. Учитывая твой скверный характер, варвар, рекомендую немедленно зайти и приобрести её. Судя по всему, это твой единственный шанс завести подружку.

— У тебя, жестянка, — беззлобно усмехнулся я, — и такого нет.

Я обернулся на Дворника. Старик остановился, не доходя до лавки, и молча протянул мне руку. Две ладони встретились. Тяжелая механическая и мягкая кошачья.

— Бывай, Бродяга, — голос старика наполнился искренней добротой. — Дай Бог, еще свидимся.

— Свидимся, Дворник, — я притянул его за протез и по-братски обнял за плечи. — Не в этой жизни, так в следующей.

Старик усмехнулся мне в капюшон и, похлопав по спине, отстранился.

Развернувшись, он зашагал обратно к себе. Я смотрел вслед его легкой, совсем не старческой походке и улыбался. Это был приятный визит.

Повернувшись к лавке Птица, я потянул на себя покрытую глубокими царапинами и вмятинами металлическую дверь. За ней обнаружился тяжелый полог. Откинув его, я шагнул внутрь. Скрытые в проеме датчики послушно сымитировали древний звук дверного колокольчика. Ноздри тут же втянули на удивление приятный, сухой воздух.

Низкий прилавок пустовал. Хозяин лавки сидел чуть в стороне, утонув в огромном кресле-подушке. Его нелепый бархатный камзол висел на крюке рядом со стойкой. Воротник из черных облезлых перьев крепился на массивном металлическом обруче, а худая шея поддерживала крупный лысый череп. Ну ни дать ни взять — стервятник, высиживающий яйцо.

Птиц замер, глядя на меня в полумраке. Узнавание отразилось ускоряющимся вращением шестеренок в его синтетических глазах и широкой улыбкой на лице.

— Ты пришел, — его голос был тихим, вибрирующим. В нем больше не было тех высоких, фальшивых нот, предлагающих временное счастье.

— Дворник сказал, ты искал меня. — Я оперся на посох и принюхался.

От него не исходило ни кислой, прогорклой вони страха, ни горького, тяжелого запаха наживы, ни пряного, острого аромата дурманящей надежды. Только безумный звон зарождающегося азарта.

Птиц медленно поднялся и обошел меня по кругу.

— Ты был прав тогда, Бродяга, — он говорил вкрадчиво, чуть склонив голову набок. — Свет снаружи действительно не может заполнить дыру внутри. Но знаешь, в чем ирония? Все эти идеальные, сладкие картинки, что я годами вкачивал в свои нейроны… они не дают увидеть правду. Я ослеп в этих гребаных иллюзиях. — Торговец нервно облизнул тонкие губы. — Чтобы сорвать эту пелену, мне нужно что-то по-настоящему грубое. То, что прошибает до самых костей и отрезвляет мозг. Мне нужен страх. Настоящий, животный, липкий ужас.

Я ощутимо вздрогнул. Безумие Птица словно коснулось меня липкими щупальцами, приподнимая шерсть на загривке. Верхняя губа невольно приоткрыла клыки.

— И ты решил, что я стану твоим личным поставщиком ночных кошмаров? — с угрожающим рыком выдавил я. — Ты ошибся адресом, Птиц. Я не торгую чужой болью.

— О, нет-нет, Бродяга! — торговец запрокинул голову, и его грудь заходила ходуном в глухом, кашляющем смехе. — Я не прошу тебя мучить людей. Я прошу тебя сходить в одно место. Туда, куда не ходит никто. Слышал про аномальную зону… «Черные Дюны»?

Название повисло в душном воздухе.

— Слышал, — ровно ответил я, борясь с желанием закинуть этого пернатого прямо в пасть мутировавшим тварям Пустоши. — Мертвая зона. Синтетический пепел и черный бетон. Говорят, оттуда даже ветер не возвращается.

— Точно! — Синтетические зрачки Птица расширились от безумной радости. — Там само пространство пропитано ужасом. Я дам тебе чипы. Пустые. Сверхчувствительные. Тебе нужно просто зайти туда, прочувствовать это место, позволить Черным Дюнам залезть тебе под шкуру. А чипы сделают свое дело. Запишут чистый страх!

— Вероятность выживания в секторе «Черные Дюны» не поддается расчету из-за полного отсутствия выживших информантов, — тревожно скрежетнул Окт. — Это не просто нерационально, это клинический суицид, варвар! Отклонить предложение. Немедленно!

На этот раз мне отчаянно захотелось согласиться с Октом.

— И с чего бы мне добровольно лезть в эту нейро-дробилку? — я подался вперед, нависнув над торговцем, и глухо рыкнул, предупреждающе обнажая клыки. — Я что, похож на поехавшего альтруиста?

Птиц не отстранился. Напротив, на его тонких губах заиграла сумасшедшая улыбка.

— А с того, Кот, что у меня есть кое-что для тебя. Эксклюзив. То, ради чего ты сам пойдешь туда пешком, забыв про усталость.

Птиц подошел к висящему на стене камзолу и залез во внутренний карман. Вытащив что-то оттуда, он отступил на шаг и театрально вытянул руку. На его узкой ладони тускло блестел чип памяти в герметичной капсуле.

— Идеально чистый слепок памяти одного древнего доходяги. Координаты и коды доступа к нетронутому подземному складу Древних. Пять тысяч банок премиального тунца в масле. Срок годности — вечность.

Я медленно моргнул, усы непроизвольно дрогнули. Опять, дери его песчаные черви, этот тунец... Похоже, я слишком громко об этом думал. Я шумно выдохнул через нос, возвращая себе хладнокровие, и выразительно посмотрел на торговца.

— Тунец? Серьезно?

Птиц тихо, скрипуче рассмеялся, пряча капсулу обратно.

— Шучу. Хотя, возможно, пара банок там и правда завалялась. Но у меня есть кое-что поважнее дохлой рыбы, Бродяга.

С лица торговца разом сползла ухмылка. Из другого кармана он бережно извлек еще один носитель. Этот не блестел. Поверхность была старой, матовой, а на затертом металле отчетливо угадывался логотип в виде двойной спирали.

— Этот слепок памяти прямиком из лабораторий «Генезиса», — голос Птица сорвался на вибрирующий, больной шепот. Торговец жадно впился взглядом в мое лицо, ловя каждое движение. — О-о-о, я вижу, как сузились твои зрачки! Ты знаешь это слово! Ты чуешь его! Здесь записи тех, кто копался в твоих генах, Кот. — Птиц вдруг подался вперед. — Ну же, Бродяга! Скажи, что самый страшный хищник Пустоши, который, философствуя, отрывает головы врагам, испугался сказок про Черные Дюны! Давай, откажись от ответов, только потому, что там «немножко страшно»! Давай!

Я замер. В лавке стало так тихо, что было слышно, как гудят пыльные лампы под потолком. «Генезис». Опять судьба ведет меня за ответами, правда, неким странным обходным путем.

Я презрительно фыркнул, и вздыбленная на загривке шерсть начала медленно опускаться. Дешевая театральщина и крикливый пафос торговца вызывали лишь усмешку. Но в то же время этот порыв показывал, на что Птиц готов пойти ради призрачного шанса прозреть. Да и тайны «Генезиса» уже не дадут мне развернуться на полпути. Идти всё равно придется.

— Черные Дюны, значит... — медленно протянул я, чувствуя, как глубоко внутри разгорается охотничий азарт, который не погасит ни один алгоритм. — Давай свои пустые чипы, пернатый. Посмотрим, насколько там страшно.

На губах Птица расцвела широкая, пугающая улыбка. Он зашел за стойку и зашуршал там плотными пластиковыми упаковками. Затем выложил на прилавок небольшую металлическую коробочку. Внутри на черном поролоне покоились три угольно-черных чипа и тяжелый инжектор с мутной, светящейся голубым неоном жидкостью.

— А это еще что такое? — спросил я, указывая на прибор.

— Всего лишь подстраховка, Бродяга, — вкрадчиво прошелестел торговец, поглаживая капсулу инжектора длинным пожелтевшим ногтем. — Черная башня в центре Дюн сводит с ума, а само пространство вокруг нее искажается, создавая чудовищ из самых глубоких страхов. Но... кто знает таких мутантов, как ты? Возможно, Дюны тебя не пробьют. Да и нейробраслет на твоем запястье может блокировать сигналы. А мне не нужны записи того, как ты зеваешь посреди кошмара. Мне нужен чистый, первобытный ужас.

Я подозрительно принюхался к холодному металлу. Запахло едкой, жженой химией и спиртом.

— Что это за дрянь?

— Эмпатический катализатор, — шестеренки в глазах Птица завертелись с бешеной скоростью. — Когда окажешься у бетонного монолита, просто прижми ствол к шее и нажми спуск. Препарат на пару часов снесет твои ментальные блоки и подавит алгоритмы твоей жестянки. Ты забудешь, кто ты такой, Кот. И останешься абсолютно один на один с тем, что скребется на самом дне твоей души.

Я перевел взгляд с фанатичного лица торговца на бледный неон жидкости в инжекторе. Этот облезлый стервятник даже не понимал, что пытается купить. Страх не срывает иллюзии, если ты ищешь его просто как новую, экстремальную дозу. Но я уже все решил.

— Фиксирую попытку добровольной химической лоботомии, — голос Окта прозвучал привычно равнодушно, но я почему-то расслышал в нем нотки обиды. — В случае применения препарата, твои шансы вернуться оттуда с целым рассудком падают до нуля. Мои навигационные и защитные протоколы будут заблокированы. Ты ослепнешь, варвар.

— Значит, придется полагаться на инстинкты, жестянка, — хмыкнул я и спрятал коробочку за пазуху. — Как в старые добрые времена. До того, как ты поселился на моей руке и начал питаться моей кровью.

Птиц удовлетворенно хмыкнул и опять устроился в своем кресле-подушке.

— Возвращайся, Бродяга.

— И тебе не хворать, Птиц.

Я крепче сжал посох и, развернувшись, толкнул входную дверь. В морду тут же ударил тяжелый, влажный воздух просыпающегося города. Выбор сделан.

Я вышел за порог и тяжело выдохнул. Яма и не думала спать, а вот я держался на ногах из последних сил. Шум внутреннего города, вибрирующий басами и пропитанный едким запахом дешевой химии, давил на виски. Усталость, которую я так долго гнал от себя на адреналине, теперь навалилась колючей тяжестью радиоактивного песка. Глаза предательски слипались, а инстинкты настойчиво кричали: найди темный угол, чтобы отключиться.

Но искать себе нору среди ночного буйства Ямы было, как минимум, откровенной глупостью. Я двинулся прочь от рынка и вскоре выбрался во внешнее кольцо. Трущобы встретили меня сухим пыльным воздухом и тусклым светом редких ламп. Мне нужно было место, где можно бросить кости, не опасаясь, что их обглодают до рассвета.

Бар «Забвение» идеально оправдывал свое название. Скорее, это было даже не название, а предназначение. Сюда стекались те, кто хотел забыться в убойном пойле местного разлива. Причем забыться, надо отметить, насмерть, расплатившись за последний банкет внутренними органами своего почившего тела. Если забыть об этой жуткой бизнес-модели, заведение выглядело на удивление уютным.

Внутри царил мягкий, приглушенный полумрак. Желтый свет ламп не резал уставшие глаза. Стены были обшиты потертым пластиком под древнее дерево, а из хрипящего динамика под потолком лился старый, тягучий блюз. Здесь никогда не было шумных драк. Хозяин тщательно берег свой будущий «товар» от физических повреждений.

Я шагнул внутрь. Дверь бара закрылась за спиной без единого скрипа — петли здесь по-прежнему смазывали чаще, чем совесть. Бар сегодня был почти пуст. Только несколько безмолвных посетителей сидели по дальним углам. За стойкой натужно жужжал изношенными электроприводами бармен.

— Приветствую. Путник, — робот поднял на меня лицо. Хром уже не держался на дешевом сером пластике и свисал неровными лохмотьями. — Желаете. Забыться?

— Бродяга, — устало поправил я. — Мы уже проходили это.

— Бессмысленная трата энергии, — тут же из динамика браслета высокомерно отозвался Окт. — Нейроматрицы серии Т-12 фрагментированы на девяносто процентов. Его примитивные алгоритмы распознавания лиц деградируют быстрее, чем обшивка. Не требуй от этой рухляди долгосрочной памяти, варвар, его процессор едва тянет базовый скрипт приветствия.

— Стакан чистой воды, — устало рыкнул я, наваливаясь лапой на стойку. Усталость брала свое. — И ключ от комнаты. Той, что с надежным засовом.

Робот замер на долю секунды, обрабатывая запрос. Лампы над нами послушно мигнули, когда считыватель списал солидную порцию энергокредитов с моей карты. В ту же секунду под прилавком загудел насос. Старые фильтры с шумом выжимали из местной ржавой жижи прозрачную влагу.

Механическая рука плавно сдвинула наполненный стакан ко мне. Затем Т-12 достал из-под стойки потертый пластиковый прямоугольник и бросил его на металл. Ключ упал с коротким, тяжелым щелчком.

— Дальняя дверь. По коридору, — проскрежетал бармен и взялся за полотенце и стакан. — Надежный. Засов. Никто. Не потревожит. До самого. Конца.

Я тяжело оперся о стойку, на секунду прикрыв горящие от недосыпа глаза. За спиной раздались едва уловимые шаги, но мозг, одурманенный усталостью, среагировал на долю секунды позже, чем следовало.

Прямо на отполированный металл стойки, вплотную к моей лапе, легла крупная, сильная ладонь.

— Тебя-то я и ждал... — раздался над самым моим ухом низкий, спокойный голос.

Мои усы рефлекторно дернулись. Шерсть на загривке мгновенно встала дыбом, прогоняя сон, а когти с тихим, угрожающим скрежетом вышли из подушечек.

«Да вы издеваетесь...» — тоскливо подумал я. Похоже, сегодня в этой выгребной яме моя скромная персона пользовалась куда большим спросом, чем дешевое пойло.

Глава 3. Свинцовый груз

Шерсть на загривке встала дыбом. Усталость липким комом мгновенно скатилась куда-то под стойку. Тусклый свет ламп и смрад дешевого пойла ушли на второй план и уступили место новым, куда более острым сигналам. В нос ударил тяжелый, солоноватый запах чужого пота, густо смешанного с въевшейся в поры застарелой оружейной смазкой. Уши рефлекторно развернулись назад, улавливая медленный, пугающе ровный стук чужого сердца. Никакого сбитого дыхания. Никакой пьяной агрессии. Лишь холодный, выверенный ритм над моим плечом.

«Фиксирую аномальные биологические показатели, — монотонно проскрежетал Окт в голове. — Мышечная плотность субъекта превышает стандартные значения на сорок два процента. Базовое сканирование выявляет скрытые армейские кибер-импланты, усиливающие костный каркас. Уровень гормонов стресса минимален. Это не завсегдатай трущоб, варвар. Перед нами списанная машина для убийств элитного класса. Вероятность того, что он перебьет твой позвоночник до того, как ты успеешь развернуться, составляет восемьдесят четыре и семь десятых процента».

Когти угрожающе вышли из подушечек. По отполированному металлу барной стойки поползли глубокие борозды. Мышцы под плащом сжались в тугую пружину.

— Убери лапу, — глухо рыкнул я и поднял глаза в мутное стекло за барной стойкой.

Сквозь пыль и грязные разводы проступила высокая, массивная фигура. Выцветшая черная футболка плотно сидела на широких плечах, обнажая крепкие руки, обвитые жгутами искусственно усиленных мышц. Из-под спутанных, тронутых сединой волос на меня смотрели тусклые серые глаза. А в них лишь пустота. Свинцовая усталость того, кто шел слишком долго и забыл, куда именно.

Тихий, сухой выдох и шорох по металлу — незнакомец убрал руку со стойки. Его движения были скупыми и выверенными. Вбитыми на подкорку и доведенными до автоматизма долгой муштрой.

— Можешь спрятать когти. Я не ищу драки, — прозвучал всё тот же низкий, лишённый эмоций голос. Человек ни на дюйм не отступил назад. — Я — Свинец. И я знаю, что ты идёшь в Чёрные Дюны.

Я чуть опустил подбородок, но когти обратно в подушечки не убрал. Острия так и остались лежать на полированном металле.

— Да? — моя верхняя губа дрогнула, обнажив левый клык. — И откуда столь точные данные в этом забытом Богом отстойнике? И главное... зачем они тебе?

Последние слова вырвались из груди низким, вибрирующим рыком.

Но ни сарказм, ни откровенная провокация не пробили броню его спокойствия. Лицо воина так и осталось непроницаемой каменной маской.

— Птиц слишком громко думает, — ровно произнес Свинец. — Я лишь сложил два и два. И просто ждал тебя здесь.

«Зачем?» — Я не стал озвучивать этот вопрос вслух. Раз ждал, значит, вывалит всё сам.

Свинец медленно перевёл взгляд на мой стакан. Глаза цвета его имени застыли на чистой, отфильтрованной влаге.

— Помнишь, Бродяга? Тогда ты пил такую же воду, а я... я смотрел на мутное дно стакана с местным пойлом, а видел лишь собственный конец. Придвинув мне свою воду, ты вытащил меня с того света, — кадык воина тяжело дёрнулся. — Я сдыхал здесь. Не от пойла. Я сдыхал после своего последнего рейда.

Запах в воздухе изменился. К оружейной смазке и поту добавился кислый, удушливый аромат застарелой вины.

— Нам дали приказ зачистить окраины Дюн от мутировавших тварей, — продолжил Свинец, глаза в мутном отражении заволокла пелена воспоминаний. — Мы отработали периметр вслепую. Идеально. Стерильно. А когда пыль осела и мы сняли тепловизоры... оказалось, что это был лагерь беженцев. Женщины. Дети.

Воин не выдержал. Его голос задрожал, когда он перевел взгляд на свои крепкие, покрытые шрамами ладони.

— Я смотрел на свои руки и понимал — эта кровь никогда не высохнет.

Свинец снова поднял на меня свои серые, выжженные глаза.

— Я и теперь хочу сдохнуть, Бродяга. Каждый день хочу. Но не здесь, захлебнувшись собственной блевотиной в этом отстойнике под древний, хоть и хороший блюз. Я хочу сделать шаг в пустоту ради чего-то... чего у меня давно нет. Я чувствую это в тебе. Возьми меня с собой. Я знаю Дюны. Знаю тропы, где пепел держит вес, а где проглотит с потрохами. Я проведу тебя. Со мной ты дойдешь до Монолита.

Я молчал. Мои усы едва заметно дрогнули. Передо мной стоял человек, который добровольно закрыл себя в клетку чужих ошибок. Он думает, что он — это его окровавленные руки. Сломленный воин забыл, что под грязью всегда есть нечто чистое, что невозможно замарать даже самой страшной ошибкой.

«Внимание, — браслет с Октом тревожно завибрировал на запястье. ИИ заговорил в голове с нарочитой, почти издевательской расстановкой. — Фиксирую критическую ошибку в твоих алгоритмах выживания, варвар, если ты всерьёз обдумываешь это предложение. Риск сделки — запредельный. Субъект ищет не маршрут, а место для эффектной утилизации собственного тела. Брать в поводыри по аномальной зоне нестабильную биомассу с комплексом мученика — это не просто невыгодно. Это гарантированный фатальный исход. Отклонить немедленно».

«Остынь», — мысленно отрезал я жестянке, а вслух произнес:

— Расскажи больше об этом месте. И зачем мне обязательно доходить до Монолита.

Свинец криво усмехнулся. В его выжженных глазах мелькнуло что-то похожее на горькую насмешку над ушедшей эпохой.

— Древние в конце своей эры зашли в тупик, Бродяга. Они построили идеальные города, сделали свои тела почти совершенными, но... их сжирала паника. Они боялись болезней, войн, потери комфорта... боялись друг друга. И тогда кто-то из светлых умов решил искусственно создать мир, в котором нет страха.

Свинец тяжело оперся локтями о металл стойки и продолжил.

— Они возвели Чёрный Монолит. Исполинскую глухую башню в центре сектора. Идея была простой: подойти мог любой, коснуться холодной поверхности, и машина вытягивала из нейронов человека весь страх, всю паранойю. Оставляла лишь чистый, спокойный рассудок. Идеальные граждане.

Свинец тяжело сглотнул, на его лбу выступила мелкая испарина.

— Я так понимаю, у этой сказки не такой красивый конец, — я наконец повернул голову и посмотрел на воина вживую, не через мутную пленку отражения.

— Верно. Создатели просчитались. Монолит не убивал страх навсегда. Рано или поздно он возвращался, накатывая с двойной силой, и людям приходилось снова ползти к Башне за новой дозой тишины. Они подсели на собственное бесстрашие. Но даже это... не самое паршивое.

Горькая, изломанная усмешка исказила жесткую линию его губ, заставив пульсировать желваки.

— Башня собрала страх миллионов, а потом система не выдержала и вышла из-под контроля. И всё, что она так долго копила, вырвалось наружу и осело вокруг Монолита многометровым слоем тяжёлого синтетического пепла. Так появились Чёрные Дюны. Пространство над ними пропитано чистым безумием. Пепел улавливает твое состояние и стоит тебе дать слабину... Дюны материализуют твой личный кошмар. Ты будешь драться не с мутантами. Ты будешь драться с тем, что грызет тебя изнутри.

— Звучит как отличное место для самоубийства, — я чуть прищурился, изучая напряженные скулы воина. — Ты за этим туда идешь? По-моему, есть способы и попроще. Зачем тебе это? Башня все еще работает верно? Ты хочешь излечится от собственных страхов?

— Браво, варвар, — динамик на моем запястье ожил и голос Окта, больше не прячась в голове, разнесся по полупустому бару. — Ты разгадал его план. Тебе понадобилось всего три минуты и сорок две секунды, чтобы сложить дважды два. Поразительный аналитический триумф.

Свинец даже не шелохнулся. Видимо вдоволь насмотрелся на подобные игрушки. Лишь широкая грудь приподнялась и вновь опустилась в глубоком вздохе.

— Да, Башня еще жива, — ровно ответил воин, проигнорировав сарказм жестянки. — Монолит вытянет боль, заземлит иллюзии и выжжет память. Но только если ты осилишь путь и прижмешь ладонь к ледяной поверхности черного обсидиана. И всё же... это не главная причина.

Он замолчал, поднял голову и посмотрел прямо на меня.

— Истинная причина — это ты, Бродяга.

Мои усы вопросительно дрогнули. Я даже повел ухом в сторону, мол, правильно ли расслышал.

— Я повидал сотни мутантов, наемников и падальщиков в этой Пустоши, — Свинец отстранился от стойки и расправил широкие плечи. — Все в этом мире цепляются за выживание. Грызут глотки за еще один день в этом выжженом дерьме. А ты... ты другой. Ты не ищешь наживы, ты ищешь ответы. Идешь за какой-то своей Истиной. Я хочу побыть рядом. Провести тебя через Черные Дюны, прикрыть твою спину там, где пепел будет рвать твой разум... Если я смогу сделать хотя бы одно по-настоящему стоящее дело перед концом, если моя кровь поможет тебе дойти до цели — возможно, это и станет моим искуплением. Служить тому, во что веришь, лучше, чем просто сгнить.

Я молчал. Нити судьбы обернулись несколько раз и насмешливо сплелись в еще один сложный узор. Передо мной стоял потерянный, почти сломленный человек. Но душа его тянулась к свету, пытаясь нащупать путь через служение.

— Вероятность фатального исхода... — снова начал было динамик.

— Знаю, Окт, знаю, — миролюбиво буркнул я и оттолкнулся лапой от стойки.

Дерево посоха привычно легло в ладонь, а вот пол под ногами едва не пошел стороной. Опять накатилась усталость.

— Машина у выхода, — ровно произнес я, отворачиваясь в сторону узкого коридора с номерами. — Но мы выезжаем на рассвете. Жди там. И если к утру ты передумаешь умирать, я уеду один.

Я дошел до своей комнаты, толкнул тяжелую дверь, задвинул массивный железный засов и рухнул на жесткий матрас прямо в плаще. Сон обрушился мгновенно, стерев и желтый неон Ямы, и безумный смех Птица, и выжженные глаза моего нового попутчика.

Утро принесло четкость в голове и привычную хищную упругость в мышцах. Окт в браслете бесшумно, но явно недовольно мерцал, прокладывая курс через аномалию.

Я толкнул входную дверь «Забвения» и вышел наружу. В нос тут же ударил сухой пока еще прохладный воздух, а на языке осел горько-кислый привкус нечистот и радиоактивной пыли.

Моя колымага покорно ждала у обочины. Я выгнал её из платного бокса под куполом еще вчера вечером. За ночь кузов покрылся плотным слоем мелкого рыжего песка. А рядом с капотом стоял Свинец.

Вчерашней выцветшей черной футболки на нем больше не было. Теперь передо мной стоял тот самый элитный цепной пес «Высших», о котором предупреждал Окт. На широких плечах матово поблескивали пластины защитного жилета. На правом бедре, в затертой, но идеально смазанной кобуре, покоился массивный крупнокалиберный пистолет. На груди, поверх брони, жестко крепились ножны с тяжелым армейским тесаком. А в руках этот вояка легко держал тяжелый штурмовой пулемет.

Воин стоял неподвижно, устремив взгляд за окраины трущоб.

— Ждешь войны? — хмыкнул я, подходя к машине и смахивая жесткую пыль с лобового стекла. — Ты же сам сказал, что в Дюнах придется драться с собственными мыслями. Пулемет против них не поможет.

— Я жду того, что заслужил, Бродяга, — ровно ответил Свинец. — Но я привык встречать свой конец во всеоружии.

Я усмехнулся и потянулся к ручке на двери машины.

— Конец надо встречать не с оружием в руках, а с правильными мыслями в голове и с чистым сердцем.

Сказал я это тихо, не рассчитывая, что меня услышит солдат, привыкший полагаться только на оружие. Зато услышал Окт.

«Фиксирую терминальную стадию философского пафоса, — сухо проскрежетал Окт в голове. — Спешу расстроить, варвар: чистота твоего сердца местную фауну будет интересовать исключительно с гастрономической точки зрения. Но если тебе так комфортнее переходить в состояние неживой биомассы — не смею мешать. Заводи машину».

Я лишь коротко дернул усом и с силой потянул дверь на себя.

— Залезай, вояка, — бросил я Свинцу, закидывая посох в салон. — Поехали искать твою тишину.

Пустошь за лобовым стеклом сдавать позиции не хотела. Ветер поднимал рыжий песок, пытаясь поглотить ту тьму, что ползла со стороны Монолита. Но Чёрные Дюны брали своё. Не сразу, но неотвратимо привычная радиоактивная пыль, вечно царапавшая кузов, начала темнеть и тяжелеть, пока не сменилась плотным слоем угольно-черного пепла. Ветер стих. Воздух за бортом стал густым и стылым, словно на дне мертвого океана.

А затем сквозь пелену мглы проступил он. Монолит.

Сооружение находилось в десятках километров от нас, но его масштаб ломал перспективу. Исполинский, геометрически идеальный шип из черного обсидиана уходил высоко в небо. И лишь едва заметная, слабо пульсирующая оранжевая линия на его боку говорила о том, что механизм всё ещё жив.

Мы въехали в зону развалин. Огромные бетонные блоки, остатки оборонительных сооружений и покореженные бронедвери торчали из-под черных заносов.

— Приехали, — голос Свинца прозвучал тише обычного. — Это бывший пограничный форт. Когда-то здесь пытались сдержать рост аномалии. А позже... — желваки на скулах солдата заметно напряглись. — Здесь был тот самый лагерь беженцев.

Я вопросительно приподнял брови, но послушно ударил по тормозам у полуразрушенных ворот бывшего шлюза. Машина клюнула носом, подняв волну темной пыли. Спросить, уж не хочет ли наш вояка устроить здесь панихиду по неупокоенным душам, я не успел. Окт сделал это за меня.

— Потрясающе трогательный момент, — динамик над запястьем лязгнул неприкрытым, едким сарказмом. — Варвар, уточни у своего нового друга: мы остановились, чтобы возложить венки, пустить скупую слезу, или наша нестабильная мясная броня решила, что это идеальное место для выстрела тебе в висок? Напоминаю: уровень моего доверия к этому субъекту с самого начала был равен нулю.

Свинец даже не скосил глаза на мерцающую желтую голограмму. Его выжженный взгляд по-прежнему сверлил почерневший бетон руин.

— Дальше хода для машины нет, Бродяга, — ровно и глухо ответил солдат. — За стенами этого форта заканчивается твердая почва. Дальше начинается глубокий, нестабильный пепел. Твоя колымага зароется в него по самую крышу через сотню метров. Оставляем её здесь. Дальше — только пешком.

Воин молча отстегнул ремень. Никакой паники. Никакой дрожи. Только отчаянная собранность человека, который принял решение. Свинец щелкнул предохранителем пистолета, проверил крепление тесака на груди и коротко кивнул.

Открыв дверь, я осторожно поставил лапу на черный пепел. Ничего. Никаких ощущений. Ни холода, ни жара. Будто пустота под тобой. Под шерстью по позвоночнику пробежали колючие мурашки. К этому надо будет привыкнуть. Я втянул в себя тяжелый густой воздух и опустил вторую лапу. Сзади за спиной глухо щелкнул замок закрывшейся пассажирской двери. Мы медленно обошли машину.

Тут со стороны ворот послышался тяжелый скрежет металла. Надо отдать должное рефлексы у Свинца оказались отточены до совершенства. Не успела от густой тени обрушенной караульной вышки отделится высокая сутулая фигура, как по ней уже пробежал красный огонек прицела. На свет, лязгая протезом левой ноги, вышел человек. Не обращая внимания на направленное на него оружие, он вытер руки о и так засаленную куртку и криво улыбнулся. Усмешка обнажила темные зубы и несколько прорех в них.

— Дальше хода нет, — весело прохрипел человек. — Твоя машина зароется в пепел через сотню метров.

— Знаю, — я шагнул ближе, обойдя Свинца и оперся на посох. — Оставлю её здесь. Присмотришь.

Человек издал звук, похожий на карканье. Предполагаю, что рассмеялся.

— А чем платить будешь? Если вы идете туда, — весельчак кивнул головой в сторону монолита на горизонте, — то вы уже трупы. Твоя колымага и так станет моей.

— Станет. Если мы не вернемся, — ровно ответил я, обнажая клык в легкой усмешке. — Но если ты решишь покопаться в ней до заката третьего дня, тебя ждет сюрприз.

Я постучал когтем по нано браслету Окта.

— Зажигание завязано на мою биометрию и синхронизировано с ИИ. Попытаешься вскрыть и я запущу протокол перегрузки топливных ячеек. От твоего форта останется только воронка. Вернусь живым, отдам тебе парочку фильтров для воды из Ямы. Настоящих, армейских.

Весельчак на мгновение замер, переваривая перспективу взлететь на воздух, а затем поднял голову к грязно-серому небу и жутко, надрывно рассмеялся. Отсмеявшись и утерев рукавом лицо, он медленно кивнул:

— Три дня, мутант. Потом я вырву твой ИИ с корнем, даже если мне оторвет руки.

Я повернулся к Свинцу. Воин все также стоял не опуская оружия, наведенного на весельчака.

Я едва заметно мотнул головой, давая Свинцу знак показывать дорогу. Окту же полетела безмолвная команда на сканирование рельефа. Браслет на запястье отозвался короткой, едва ощутимой вибрацией, и секундой позже на мою сетчатку легла ярко-оранжевая топографическая сетка. Прямо перед нами радар высветил относительно твердую подложку из погребенного под осадками древнего дорожного полотна. Маршрут, выведенный Октом совпал с направлением, которое молча обозначил Свинец.

Мы шагнули за периметр.

Идти будто в невесомости было жутко непривычно. Пепел не просто проглатывал тяжесть и звуки шагов. Он был живым. Казалось, он подключался напрямую к нервной системе и жадно впитывал все импульсы твоего тела.

Постепенно форт за спиной растворился в грязно-серой мгле.

Мы шли молча. Я шел ровно, мерно опираясь на посох. А вот слаженные движения Свинца начали сбиваться. Я повел ушами, броня на его груди скрипела от частых, судорожных вдохов. С каждым новым шагом дыхание воина становилось всё тяжелее.

И тут мой взгляд зацепился за черный пепел вокруг его ног. Пыль вела себя неестественно. Она больше не разлеталась от протекторов, а лениво оседала плотным слоем, словно магнитясь к тяжелым ботинкам солдата, и медленно поползла вверх по его голенищам.

— Фиксирую скачкообразный рост уровня кортизола, — сухо и с ноткой мрачного торжества проскрежетал Окт. — Наша мясная броня потекла. Его биометрия сейчас фонит для аномалии, как сигнальная ракета в ночи.

Свинец вдруг остановился. Его пальцы скрючились, царапая рукоять тесака на груди.

— Я... я помню этот перекресток, — прохрипел он и резко обернулся. От стального голоса элитного бойца остался лишь жалкий сип. — Вот здесь... лежала кукла. Тряпичная кукла.

Разумеется, вокруг не было ни перекрестка, ни куклы. Только мутный взгляд бойца, черная пыль и нарастающее безумие в вязкой, мертвой тишине.

Окружающее пространство неуловимо дрогнуло, словно по воздуху прошла тяжелая едва заметная рябь. Я поднял взгляд за горизонт. Там сквозь мутный воздух проступили жуткие, выворачивающие сознание на изнанку силуэты.

Примечания автора:

Ну что, занесло нас в Чёрные Дюны... Спасибо, что прошли этот отрезок пути вместе с нами. Но в рамках одной платформы всему нашему миру все же тесно.

Атмосфера и музыка: Если хотите услышать, под какой блюз Свинец считает свои грехи, заглядывайте в наш Телеграм-канал: https://t.me/+-gS1m9_Kr5YxNDU6. Там я выкладываю официальные саундтреки к главам и глубже раскрываю лор этой ржавой Пустоши.

Вопрос на засыпку: Кстати, о визуале. Как вам арты прямо внутри текста здесь, на АТ? Помогают представить картинку или отвлекают от чтения? Если мешают — черкните в комментариях, и я перенесу всю графику строго в ТГ, чтобы не ломать вам ритм.

Глава 4. Ржавая заноза

Я шагнул вперед, обойдя Свинца, и пристально всмотрелся вдаль. Пространство вокруг и не думало помогать. Сквозь вязкую, почти осязаемую дымку было трудно понять, что именно проявилось на горизонте. А еще труднее — поверить своим глазам. Сначала это были просто тени. Тонкие, невероятно высокие линии, уходящие куда-то в бледно-серое небо. А потом мгла чуть рассеялась, и моё нутро сжалось в тугой комок.

Из пепельной дали, плавно покачиваясь, на нас надвигались чудовища. Они возвышались над черными дюнами на добрых тридцать, если не сорок метров. Всё их существо состояло из четырех немыслимо длинных, сегментированных ног. Эти конечности походили на ходули, обтянутые серой высохшей кожей. При каждом шаге они бесшумно пронзали глубокий слой пепла и двигались, не оставляя за собой следов.

Я поднял голову. Капюшон качнулся назад, но остался висеть на прямо торчащих ушах. Там, высоко вверху, где эти спицы сходились вместе, покоилось то, что должно было быть телом. Огромная капля темной плоти, покрытая той же серой кожей. Тусклое солнце, едва пробивавшееся сквозь мутную пепельную завесу, еле уловимо забликовало на маслянисто-грязной поверхности и отразилось от огромного костяного нароста вдоль позвоночника этой твари. Спереди не было лица. Лишь маленький слепой череп, обтянутый такой же безликой кожей.

Эти существа не нападали, не издавали ни звука, не делали резких агрессивных движений. Но от этого зрелища в голове зародился тонкий, сверлящий писк.

Я замер. Шерсть на загривке встала дыбом. Усы нервно дернулись, ловя слабый запах статики и мертвечины. Я не знал, кто они. У меня даже не возникло желания давать им имена или названия. Сам того не замечая, я сделал невольный шаг назад и уперся в стоящего за моей спиной Свинца.

Выброс адреналина привел воина в чувство. Он больше не рассматривал иллюзии под ногами. Его голова была поднята высоко вверх, а пальцы до онемения сжали ствол пулемета. Внезапно очнувшись, он начал судорожно ощупывать карманы на груди брони.

— Фиксирую вопиющее нарушение логики, варвар, — сухо и с явной издевкой проскрежетал Окт в сгустившейся тишине. — Наша нестабильная биомасса потратила столько времени, в деталях описывая муки своей совести, но почему-то не удосужилась упомянуть о сорокаметровых шагающих некро-циркулях, патрулирующих сектор. Поразительная избирательность памяти.

Не отрывая взгляда от слепых чудовищ, я глухо рыкнул, соглашаясь с ИИ:

— При всем уважении к твоей личной трагедии, Свинец, но я вынужден согласиться с жестянкой. Кто это такие и какого червя пустыни ты о них молчал?

— Рекомендую использовать субъекта в качестве отвлекающего куска мяса и покинуть сектор, — тут же поддакнул Окт.

Но Свинцу было не до сарказма ИИ и моего возмущения. Его армейская выдержка трещала по швам. Тяжело дыша и путаясь в ремнях, солдат трясущимися руками потянулся к нагрудному карману. Он вытащил армейский инжектор. Я узнал нейтрально голубой цвет «Паука» — мощного нейростабилизатора, блокирующего эмоции.

Его сильные пальцы, привыкшие мертвой хваткой удерживать пулемет, сейчас мелко дрожали. Щелчок, неловкое движение — и спасительный цилиндр выскользнул из рук. Мгновение, и он беззвучно скрылся в глубоком черном пепле.

— Гной пустыни! — Свинец рухнул на колени. Руки, судорожно пытающиеся нащупать инжектор, тут же покрылись черной пылью.

— Ты прешься в самое сердце Черных Дюн и даже не удосужился узнать, кто тут бродит?! — хрипло выдохнул он, вскинув на меня покрасневшие глаза. — Может, стоило лучше подготовиться?! Это Иглоноги, Кот! Сбредившие Хранители этого места!

Свинец обхватил голову руками и медленно, оставляя на лице грязные темные полосы, опустил ладони. Глубоко вдохнув, солдат поднял на меня взгляд и подозрительно спокойно произнес:

— Они не убивают. Они приходят на запах страха, вкалывают паралитик и тащат к Башне живьем. Будешь в полном сознании кормить их Монолит. И повезет, если твое сердце не выдержит и быстро остановится от ужаса... — солдат покачал головой и горько усмехнулся: — Но это явно не твой случай, да, мутант?

Свинец снова нырнул руками в пыль.

— Поэтому, если не хочешь провисеть на крюках до конца жизни — ищи сыворотку и коли! Иначе через пару минут мы оба станем батарейкой для этой проклятой зоны!

Словно в подтверждение его слов, высоко над нами в грязно-сером небе твари замерли. Уловив вкус чужого страха, они плавно, пугающе синхронно развернулись и выстроились ровным рядом в нашу сторону. Бесконечно долгий миг тишины, а затем мертвый воздух Дюн разорвал низкий, пробирающий до самых костей утробный вой. Охота началась.

Я не стал тратить время на слова. Левая лапа молниеносно нырнула в пепел прямо перед коленями воина. Я нащупал гладкий холодный металл инжектора и, резко выдернув его, с силой вогнал в шею Свинца прямо над воротником его брони.

Химия ударила по нервам мгновенно. Покрасневшие глаза воина моргнули, расширенные зрачки сузились, а лицо вновь затянуло непроницаемой каменной маской. Свинец с низким рычанием поднялся на ноги, перехватил поудобнее тяжелый штурмовой пулемет и развернулся в сторону тварей.

И вовремя.

Тяжелый черный пепел прямо под исполинскими ходулями Иглоногов вдруг пошел вязкой рябью и начал вспучиваться. Черная пыль взметнулась сухими фонтанами, и из-под земли один за другим выскочили стремительные, хищные силуэты.

— Жнецы, — коротко бросил Свинец, с лязгом передергивая затвор тяжелого пулемета.

— Какое потрясающе точное название, — сухо отозвался Окт. — Жаль только, что знание их классификации никак не снижает нашу стопроцентную вероятность оказаться на крюках в этой башне.

Я крепче перехватил древко посоха, всматриваясь в новую угрозу. Вырвавшихся из-под земли твари, лишь отдаленно напоминали собак. Их тела туго обтягивала мертвенно-серая кожа, под которой хищно перекатывались узлы мышц и выпирали кости. Длинные голые хвосты нервно стегали по черному пеплу. Отчего казалось, что они то и дело пропадают в мрачной дымке. Существа вытянули неестественно массивные и оскалили огромные пасти. С черных зубов густо закапала темная парализующая слизь.

Гончие Башни взяли наш след.

Был ли плюс в этой ситуации? Да, один единственный. От тварей не несло псиной. Мое кошачье наследие терпеть не могло эту вонь.

Оглушительный грохот разорвал тишину дюн. Тяжелый штурмовой пулемет в руках Свинца ожил и изрыгнул снопы огня. Пули крупного калибра начали рвать на куски подбирающихся Жнецов. Ошметки плоти и густая темная слизь падали на пепел и бесследно пропадали в нем. Но Дюнам было мало такой подати. Тварей становилось всё больше. Бешеной лавиной они хлынули на нас, заходя с боков и пытаясь взять в кольцо.

— Прикрой! — рычу я, срываясь с места прямо навстречу Жнецам.

Свинец всё понимает без лишних слов. Пулемет за спиной на замолкает. Я врываюсь в стаю гончих.

Время застывает. Кровь вскипает в жилах, разгоняя адреналин и обостряя восприятие до предела. Жнецы в одно мгновение становятся медленными и предсказуемыми. Едва заметное напряжение в задних лапах одной из тварей — и я перехватываю её в прыжке. Удар посоха, и она отлетает в сторону, сметая парочку себе подобных. Вспышка оранжевого пламени в пустых глазницах и я принимаю на когти тушу следующего. Отпускаю древко посоха, вонзая его в пепел. Разворот. Вскрываю когтями броню еще одного. Следующего ловлю лапой прямо за горло и сжимаю пальцы. Медленно, словно нехотя, свет в его глазницах затухает.

Сзади хлопают одиночные выстрелы пистолета. Свинец прикрывает спину, не давая кольцу сомкнуться. Еще один разворот, я подхватываю посох и сметаю с пути последних тварей.

Путь к Иглоногам открыт.

Остальные Жнецы, ведомые исполинами, переключаются на Свинца — от него всё еще фонит пережитой паникой. У меня страха нет. Для слепых Иглоногов меня просто не существует. За моей спиной вновь оживает пулемет. Он ревет и огрызается, перекрикивая утробный вой и клацанье стальных челюстей.

Я бегу. Тело, переполненное энергией, легко пружинит на невесомых барханах. Иглоноги всё ближе. Тошнотворный запах гнили забивает нос. От рева вибрирует шерсть на всем теле. Разбегаюсь сильнее и толкаюсь от пепла. Мое тело взмывает в воздух и приземляется прямо на сустав одной из сорокаметровых опор. Когти левой лапы вскрывают сухую, мертвую кожу. Удар! Тяжелое древко посоха с хрустом переламывает тонкую стальную кость. Прыжок. Снова удар! Следующая ходуля с треском ломается и осыпается вниз.

Две оставшиеся ноги не выдерживают огромного веса. Исполин медленно, с мерзким скрежетом, заваливается назад и тяжело рушится в черный песок. Я спрыгиваю еще в полете. Длинная очередь Свинца вгрызается в мясную плоть тела рухнувшего Иглонога. Его визг обрывается.

Мы работаем как единый механизм. Я ломаю длинные ноги Иглоногов, опрокидываю их на землю, солдат хладнокровно превращает их туши в решето. Мечущихся Жнецов становится всё меньше. Потеряв наводящий сигнал исполинов, они скулят и зарываются обратно в пепел.

Когда последняя тварь затихла, над Дюнами снова повисла вязкая тишина, прерываемая лишь нашим тяжелым дыханием да глухим шипением остывающих гильз.

Свинец опустил дымящийся ствол пулемета и вытер пот со лба.

Адреналин начал медленно отступать. Откат накрыл сосущей пустотой в желудке и легкой дрожью в лапах. Я скривился и потряс левой кистью, пытаясь стряхнуть с когтей густую темную слизь Жнецов.

— Какая дрянь, — я сплюнул на черный пепел вязкую слюну и осмотрелся. На бедре ближайшего поверженного исполина висел кусок какого-то тряпья. Я подошел и вытер об него лапу. — Даже кровью не пахнет. Сплошная синтетика: машинное масло да кислятина.

Свинец, тяжело дыша, отстегнул пустой короб пулемета и швырнул его в пепел. Стараясь не касаться дымящегося ствола, он пристегнул новый, привычным движением заправил ленту и с лязгом передернул затвор.

— А ты что, надеялся сожрать их после боя? — хрипло выдохнул он. — Гурман, однако.

— Я предпочитаю тунца, — серьезно ответил я, убирая когти в подушечки. — Желательно в собственном соку и из старых довоенных запасов. Правда, еще ни разу так и не попробовал. Но в этом мире у каждого должна быть своя глупая мечта. Искать банку рыбы — не самая плохая. Уж всяко лучше, чем просто сдохнуть в этом пепле.

Солдат закинул пулемет на плечо и смерил меня долгим, нечитаемым взглядом выцветших глаз.

— Не знал, что вы, мутанты, умеете летать, — наконец произнес он, кивнув на сломанную сорокаметровую опору Иглонога. — Перешибить такую ходулю куском дерева... Это, дери меня Пустошь, противоречит всем законам физики.

— Наконец-то в этом проклятом секторе прозвучала здравая мысль, — я не успел ничего ответить, как динамик на моем запястье ожил, голос Окта звучал ядовитым торжеством. — Я все время твержу ему об этом. Его кинетический потенциал — это ходячее оскорбление законов физики. Более того, анализ только что завершенного боя показывает, что тридцать четыре процента его движений в прыжках были абсолютно неэффективной показухой.

— Это называется «стиль», жестянка, — огрызнулся я, подбирая с пепла посох.

Свинец вдруг коротко, надрывно рассмеялся. Звук был сухим, похожим на кашель человека, который давно забыл, как это делается.

— Стиль... — покачал головой солдат. — У нас в учебке за такой «стиль» сержанты били прикладом по зубам. Было не до выпендрежки... Вы всегда так грызетесь?

— Только когда он забывает о своей ничтожной роли калькулятора, — буркнул я.

Свинец резко оборвал смех. Улыбка сошла с его лица. Он обернулся и посмотрел назад — туда, где в черном пепле остывали биомеханические туши.

— Ладно, Кот. Повеселились и хватит, — глухо произнес вояка. — Этих тварей мы больше не встретим. Они обычно патрулируют только окраины. Но не вздумай расслабляться. Эти ходули... это так, кончик хвоста пустынного червя. Настоящие зубы Дюн будут дальше. Ближе к центру. Когда твари полезут из нашей головы.

Солдат шагнул ко мне и жестко постучал пальцем по небольшому подсумку на левой стороне своей нагрудной брони.

— Слушай сюда. Внимательно, — голос Свинца снова стал холодным. — «Паук» даст мне минут двадцать ясной головы. Тридцать, если метаболизм замедлится. Если я снова потеку... Если снова увижу тех, кого здесь нет, лезь в этот карман. Здесь еще две ампулы. Не жди, не разговаривай со мной. Просто бери и коли, понял?

Я молча кивнул, глядя в его потемневшие глаза. На моей морде не шевельнулся ни один мускул, не дрогнул ни один ус. Ни сочувствия, ни страха, ни недовольства перспективой тащить на себе обезумевшую стокилограммовую машину для убийств. Никаких эмоций.

Свинец не отвел взгляд. Наоборот, он прищурился, словно пытаясь разглядеть хоть что-то живое в моих светящихся оранжевым светом звериных глазах. Широкая грудь солдата вздымалась, от брони уже тянуло кислым запахом пота и химического адреналина.

— Я вот смотрю на тебя, Бродяга, и не пойму, — медленно, с хриплым недоверием произнес солдат. — Нас только что чуть не сожрали адовы псы. У меня кишки в узел скрутило, а у тебя... вообще ничего не дернулось?

Я молчал. Страха ведь и правда не было. Только точный, холодный расчет, подкрепленный выбросом адреналина в мышцы.

Свинец сделал полшага назад и окинул тяжелым взглядом мой плащ и крепко сжатый в лапах посох. В его выцветших глазах не было восхищения. Только подозрительность человека, который привык доверять лишь тем, кому есть что терять.

— Ты вообще ничего не боишься? — процедил солдат. — В тебе вообще есть хоть что-то человеческое, мутант? Жалость? Сострадание? Хоть капля настоящего, живого? Или под этим плащом просто идеальная биологическая машина? Кусок мяса из пробирки, не знающий, что такое душа?

Его слова тяжелым грузом повисли в мертвом воздухе Дюн. Динамик Окта на моем запястье выдал короткий разряд статики, похожий на сухой смешок, словно ИИ полностью одобрял этот вывод.

Я не стал отвечать вслух. Но внутри что-то неприятно, болезненно царапнуло. «Кусок мяса из пробирки». Если бы во мне не было человеческого сострадания, разве потащил бы я этот явный кусок обузы с наклонностями самоубийцы?

Я отвернулся и молча зашагал вперед, мерно вбивая древко посоха в тяжелый пепел. Свинец тоже больше не задавал вопросов. Он обогнал меня и молча показывал дорогу. Мы шли в направлении Башни, немного петляя. Солдат вел уверенно, периодически сверяясь со старым армейским компасом. Его стрелка то и дело дергалась, и вояка иногда бросал короткие взгляды по сторонам. Что он мог найти в этих бесконечных Дюнах, какие ориентиры в серой мгле? Но надо отдать должное — в черный пепел мы не провалились ни разу.

Я шел ровно, отрешенно переставляя лапы и ритмично опираясь на посох. Пейзаж вокруг, вопреки ожиданиям, больше не пугал, а вгонял в какую-то вязкую, коматозную негу. Если бы не разорванные туши Жнецов и Иглоногов на границе аномалии, можно было бы вообще забыть, зачем мы сюда притащились.

Страх. Мой разум привычно находил ответы. Страх — это лишь иллюзия ума, гормональный сбой, невидимая цепь, за которую добровольно цепляются люди.

И всё же...

Я нахмурился, вглядываясь в серую пелену впереди. Брошенный Свинцом вопрос не желал растворяться в неестественной тишине. Он застрял где-то глубоко под шерстью, как ржавая заноза. Есть ли во мне хоть что-то живое? И, если я ничего не боюсь, то почему где-то там, на самом дне моей души, так настойчиво и мерзко скребут кошки? Откуда взялась эта тонкая, иррациональная тревога, ползущая вверх по позвоночнику?

Я не успел додумать эту мысль.

Свинец, тяжело ступавший в полуметре впереди меня, внезапно споткнулся на ровном месте и с глухим лязгом рухнул на колени. Он судорожно, со свистом втянул носом воздух, и я услышал, как под тяжелой броней бешено заколотилось его сердце.

Химия «Паука» закончила свое действие. Аномалия почуяла брешь. Черный пепел, до этого мирно дремавший под нашими ногами, вдруг ожил. Он пошел вязкой рябью и быстро пополз вверх, накрывая колени солдата, забиваясь под пластины брони и покрывая серой, удушливой пленкой кожу его лица и рук. Прямо из Дюн вокруг нас начали бесшумно подниматься полупрозрачные силуэты.

Фигуры стремительно впитывали пепел, обретая призрачную плоть. В них отчетливо угадывались искаженные очертания женщин и детей. Их изможденные тела, затянутые в выцветшие светлые платья, казалось, вырастали прямо из черного песка. Непропорционально длинные, почерневшие руки вытянулись вперед, растопырив кисти с неестественно тонкими, когтистыми пальцами.

Но хуже всего были лица. Мертвенно-бледные, иссушенные, с жуткими провалами пустых глазниц, они смотрели на Свинца с невыносимой, почти пронзительной печалью. Иллюзию скорби разрушили челюсти. Они внезапно распахнулись, открывая огромные пасти, усеянные сотнями мелких, черных зубов.

Всю эту кошмарную процессию возглавляло нечто иное. Из пыли соткалась гигантская игрушка — жуткий, непропорционально огромный медведь, сшитый из грубой светлой ткани. Исполинская фигура молчаливо возвышалась над нами в сером тумане. На его круглой голове чернели пустые впадины глаз, а поперек морды тянулась кривая, стянутая толстыми нитками улыбка. Из его живота, в котором по рукоять застрял тяжелый армейский нож, непрерывно сыпался черный песок. Тварь дернулась на суставчатых негнущихся ногах, медленно подняла тяжелую лапу, указывая прямо на остолбеневшего солдата, и грубые швы на ее пасти начали с треском лопаться.

Я не стал дожидаться, пока эта мерзость закричит.

В один прыжок оказавшись рядом со Свинцом, я нырнул лапой в подсумок на его груди. Выдернул цилиндр «Паука» и, не целясь, одним резким движением вогнал иглу ему под челюсть, до упора вдавив поршень.

Глава 5. Укол безумия

Дозатор инжектора дошел до упора, впрыскивая химию прямо в кровь солдата. Я выдернул иглу и отскочил назад, стараясь держать в поле зрения Свинца и его ожившие страхи.

Время замерло.

Жуткие фигуры застыли, будто на стоп-кадре. Солдат обхватил голову руками, словно силясь вытолкать страшные образы из собственного сознания. Я разжал пальцы, пустой инжектор бесшумно утонул в песке, и перехватил посох обеими лапами.

Свинец тихо захрипел и оторвал руки от лица. Встал. Медленно покачиваясь, пошел в сторону куклы. Фигуры вокруг закачались в такт его шагов, но остались стоять на месте.

Приблизившись к огромной игрушке, солдат ухватился за рукоять ножа и резко дернул на себя. Черный песок фонтаном брызнул из распоротого брюха. Кукла раскрыла рот в немом крике. Неестественно растянутые нитки лопнули, но она, так и не издав ни звука, начала постепенно уменьшаться в размерах, пока не упала на песок обычной потрепанной игрушкой.

Нож в руках Свинца дрогнул и рассеялся пеплом, оставив только черную пыль на ладонях. Солдат вздрогнул и неистово вытер их о броню. Черные разводы на исцарапанных бронепластинах отчетливо показали, что страхи не ушли далеко.

Как и фигуры вокруг.

Иллюзия Дюн дрогнула, но не ушла. Пасти на лицах жертв сомкнулись и исчезли, оставив вместо себя обычные человеческие черты. Искаженные руки втянулись и приняли нормальные пропорции. Теперь это были уже не искорёженные кошмары из больного сна, а просто люди.

Я медленно выдохнул, чувствуя, как шерсть на загривке начинает оседать. Сработало. Кое-как, но сработало.

Свинец обернулся. Его лицо было мертвенно-бледным, а липкие капли пота казались бусинами ртути, застрявшими между грязными разводами пепла. Глаза под действием препарата снова стали стеклянными, непроницаемыми.

— Отпускает? — хмуро спросил я, не опуская посоха.

Солдат не ответил. Он смотрел не на меня. Куда-то мне за плечо.

Десятки полупрозрачных женщин и детей по-прежнему стояли в черном пепле. Безмолвные. Смотрящие на нас пустыми, печальными глазами.

— Это не конец, Кот, — глухо произнес Свинец. — «Паук» выжег панику, но Дюны уже взяли меня на крючок. Аномалия слишком плотная. Она не отпустит.

Словно в подтверждение его слов, одна из ближайших фигур отделилась от остальных. Худенькая девочка лет десяти. Нарядное платье висело на ней мешком. Спутанные волосы падали на лицо. Кожа была покрыта темными следами старых ожогов. Только глаза выглядели почти живыми. Большие. Печальные. Слишком человеческие для всего происходящего вокруг.

Она медленно, абсолютно бесшумно сделала шаг в нашу сторону. Потом еще один. Мускулы под робой непроизвольно сжались в пружину. Я уже был готов увидеть внезапно распахнутую пасть. Но она прошла мимо, будто нас не существовало. Остановилась возле лежащей в пепле игрушки и осторожно подняла ее. Кукла безвольно повисла в маленькой руке. Ее голова качнулась. Тряпичные губы дрогнули, а рот снова попытался раскрыться.

Изнутри вырвался едва различимый низкий звук. Не плач и не речь. Что-то среднее между скрипом песка в механизме гермозатвора и детским шёпотом. Звук был настолько тихим, что я скорее почувствовал его, чем услышал. А вот Свинец скривился и резко дернул головой. Медленно вдохнул, еще медленнее выдохнул. Скулы напряглись от напряжения. Но кукла замолчала.

Солдат привычным движением подтянул тяжелый пулемет выше на грудь.

— Надо двигать, — воин развернулся в сторону Башни. — Пока химия еще держит мои мозги под контролем.

Он сделал шаг вперед. Потом второй. Подобрался и на удивление уверенно пошел в направлении Черного Монолита. Фигуры двинулись следом. Безмолвный, мертвый конвой.

Мы шли. Черный пепел под ногами бесшумно крал шаги. Позади так же бесшумно двигались призраки. Я не оборачивался, но спиной чувствовал их присутствие. Они не отставали. Не приближались. Просто шли следом, выдерживая дистанцию.

Башня по-прежнему возвышалась впереди. Темная. Неподвижная. Огромная настолько, что разум отказывался воспринимать ее размеры адекватно. Время и расстояние здесь жило по своим законам. Иногда казалось, что за час пути мы не приблизились ни на шаг. Иногда исполинская конструкция успевала увеличиться вдвое всего за несколько минут.

Призраки не отставали. Женщины. Дети. Обгоревшая девочка с куклой. Но я больше не оглядывался, поудобнее перехватывая посох и проверяя, не подобрались ли они ближе.

Теперь я почти не обращал на них внимания. Они просто были. Так же, как Башня впереди. Так же, как мутное серое небо над головой. Так же, как бесконечное море пепла. Мы шли молча. Тишина здесь была особенной. Не той, что дрожит над Пустошью в полуденный зной или давит пылью в заброшенном бункере. Черные Дюны словно физически поглощали любые звуки.

Наверное, именно тогда я начал по-настоящему понимать, почему Дюны считаются самым опасным местом в Пустоши. Человек способен привыкнуть почти ко всему. Даже к собственному кошмару. И особенно к нему.

В какой-то момент я поймал себя на том, что перестал думать о призраках. Перестал думать о кукле. Перестал думать о том, что вокруг нас происходит что-то противоестественное. Остались только Башня и дорога к ней.

Голос Окта застал меня врасплох.

— Меня все еще занимает один логический парадокс, варвар.

— Что за парадокс? — выбраться из омута мыслей было чертовски сложно и мне понадобилось несколько секунд, даже на то, чтобы просто понять кто говорит со мной.

— Зачем ты продолжаешь двигаться к Башне?

Я посмотрел вперед. На темный, подавляющий силуэт, разрезающий горизонт пополам. Зачем? В этой вязкой серой мгле я почти успел забыть, какого червя пустыни вообще ищу в этих Дюнах.

— Причин хватает, — я тряхнул головой и сжал посох крепче. — Во-первых, Птиц платит за записанные на чип страхи. И чем ближе к Башне, тем концентрированнее они должны стать.

— Поразительная тяга к перевыполнению плана, варвар, — ядовито проскрежетал Окт. — То есть сорокаметровых слепых исполинов, стаи бешеных псов с парализующей слюной и этого очаровательного конвоя из обгоревших мертвецов за спиной недостаточно для качественного заполнения носителя? В некоторых кругах подобное поведение называют профессионализмом. В большинстве остальных идиотизмом.

Я усмехнулся. Свинец впереди даже не обернулся. Шел размеренно, будто не замечая ни Башни, ни призраков за спиной. Только пальцы время от времени сжимались на рукояти пулемета. Химия работала. Пока работала.

— Во-вторых, — я продолжил, игнорируя выпад ИИ, — нам нужно избавиться от этой дряни в голове Свинца. Сердце Черных Дюн находится там, у Монолита. Доберемся и, возможно, получится разорвать связь окончательно.

Шагающий впереди солдат, не сбиваясь с ритма и не оборачиваясь, сухо бросил:

— Или сдохнуть.

— Или так, — легко согласился я.

— Потрясающе ненадежный сеанс психотерапии, — констатировал Окт. — Я фиксирую неконтролируемые вспышки иррационального альтруизма. Согласно доступной статистике, именно они чаще всего приводят биологические организмы к преждевременной смерти.

— Выжить и остаться живым — не одно и то же, жестянка, — устало отозвался я.

Окт промолчал. Не начал умничать, раскладывать поведение на алгоритмы. Ждал.

Тишина Дюн опять просочилась в голову. Вязкая, тяжелая, давящая на барабанные перепонки. Призраки никуда не исчезли. Женщины, дети, обгоревшая девочка с куклой. Все так же двигались позади. Шаг в шаг. Все было так, будто иначе и быть не могло. Чужой кошмар стал просто частью пейзажа.

Я смотрел на напряженную спину Свинца, его буквально сжирало собственное прошлое. Дюны нашли его быстро, отыскали старую рану и разворошили ее.

За моей же спиной не было ничего. Только ветер, лениво гоняющий по барханам черный пепел. Никаких ошибок и сожалений, обретших плоть. Странно, я должен был чувствовать облегчение. Но вместо этого почему-то где-то глубоко под шерстью опять что-то заскребло?

— И наконец? — сухо проскрежетал Окт, выдергивая меня из мыслей.

Пришлось снова мотнуть головой, отгоняя странное оцепенение. Ах да, была и третья причина, почему я здесь. Я поднял взгляд на Башню. Темный силуэт по-прежнему подпирал горизонт. Манил. Давил своим величием. И обещал ответы на вопросы, которых лучше бы не задавать.

— И наконец, мне просто интересно.

Ответ прозвучал правильно. И почему-то этого оказалось достаточно. Скрежет внутри затих. По крайней мере пока.

Окт же, как обычно, вцепился в единственное слово, которое его заинтересовало.

— Забавно, — проскрежетал Окт. — Вы, биологические виды, обожаете придумывать возвышенные названия для элементарных процессов. Ты называешь это любопытством. Я называю это стандартным алгоритмом поиска информации. Если убрать весь романтический мусор, различия между нами окажутся весьма незначительными.

Я хотел привычно отмахнуться. Сказать какую-нибудь колкость. Или просто треснуть самодовольную жестянку посохом. Но почему-то промолчал. Словно спорить пришлось бы не с Октом. Я лишь сильнее перехватил посох и пошел вперед. К Башне.

И далеко не сразу заметил, что за нашими спинами кукла перестала пищать.

Я резко остановился и обернулся. Пусто.

Не было ни обгоревшей девочки, ни безмолвных женщин, ни детей. Мертвый конвой исчез. Не разошёлся, не растворился красиво, а просто пропал и только черный пепел продолжал медленно кружить в воздухе, уже без формы, без смысла...

Я нервно повел ушами. В носу едко защекотало. Пыль, которая до этого легко скользила по шерсти, вдруг стала густой и липкой. Она оседала тяжелыми хлопьями на загривке, путалась в шерсти, налипала на рукава робы серыми пятнами.

— Статика, — вслух пробормотал я, раздраженно смахивая грязь с усов.

— Ну-ну... — раздалось сквозь динамик ехидное хмыканье Окта, но я уже не слушал жестянку.

Свинец медленно развернулся. Я посмотрел на него, и внутри все сжалось. На лице солдата не было привычной собранности, не было даже усталости или злости. Зато в нём застыла решимость. Жесткая и неестественно ровная. А глаза… Глаза стали чужими. Абсолютно черными, без единого проблеска белков, они смотрели сквозь меня, куда-то в самые недра Дюн.

Я шагнул к нему. Инжектор был в руке раньше, чем я успел это осознать. Последняя капсула. Резкое, с размаху движение и поршень до упора. Щелчок. И ничего. Ни судороги, ни моргания.

Тишина. Всё та же мрачная, вязкая тишина. И мертвые глаза Свинца, до краев полные черного пепла. Аномалия адаптировалась. Химия больше не работала.

Песок под ногами резко ожил. Густые, черные жгуты взметнулись и поползли вверх по ботинкам Свинца. Заползли на грудь, оплели шею и застыли на крепко сжатых скулах. Вокруг поднялись новые фигуры. Из серой мглы тяжело шагнули высокие, истощенные силуэты мертвых солдат, чья обугленная плоть намертво срослась с остатками истлевшей брони, а на обтянутых черным пеплом черепах слепо чернели провалы пустых глазниц.

Это были не просто враги. Это были те, кем считал себя сам Свинец. Каратели. И сражаться с ними тяжелее всего.

Свинец не издал ни звука. Зато ожил его пулемет, изрыгая длинные, слепящие снопы огня. Крупнокалиберные пули вгрызались в броню нападавших, вырывая куски пепельной плоти. Та сразу рассыпалась прахом и оседала на Дюны. Мы рванули вперед, к Башне, пробиваясь сквозь ряды палачей. Свинец стрелял не переставая, его лицо усыпали бусины пота, которые тут же покрылись тонкой серой пленкой.

Но чем ближе мы подходим к Монолиту, тем больше становится монстров. Они лезут из каждой дюны. Более быстрые. Более жуткие.

Один из Карателей проявляется из пепла неожиданно близко и прыгает на Свинца сбоку. Солдат не успевает развернуть тяжелый ствол.

— Прикрою! — рычу я и бросаюсь наперерез.

Вкладываю всю массу тела в сокрушительный удар посохом. Дерево со свистом рассекает воздух и... проходит насквозь. Я спотыкаюсь, проваливаюсь сквозь фигуру Карателя и нелепо замираю позади него. Оборачиваюсь. Тварь даже не дергается. Она просто идет сквозь меня и без промедления обрушивает удар когтистой лапы на Свинца. Броня дрожит, воин с хрипом падает на одно колено. Но успевает развернуться. Очередь из пулемета в упор дробит Карателя. Тот рассыпается в прах.

Шерсть на загривке встает дыбом. Твари не просто не видят меня. Я для них не существую. Это не мой страх, я не принимаю его как реальность.

Я пячусь. Лихорадочно тянусь лапой во внутренний карман робы. Нащупываю холодный металлический цилиндр. Тот самый экспериментальный эмпатик, который дал мне Птиц. Дрянь, стирающая барьеры между сознаниями.

— Внимание! Критическая ошибка логики! — воет Окт. Его голос срывается на пронзительный цифровой визг. — Ввод этого препарата неизбежно приведет к разрушению твоих ментальных щитов! Ты впустишь в себя аномалию! Я категорически запрещаю этот суицидальный...

Я не слушаю. Зубы впиваются в колпачок и срывают его. С размаху всаживаю иглу, только на этот раз в свою шею. Голос ИИ обрывается на полуслове, а в моей голове повисает звенящая пустота, которая длится ровно одну секунду.

Раз... и меня накрывает волной чужой боли. В нос резко бьет тошнотворный запах горелого мяса и свежей крови. Сердце тут же подхватывает бешеный, рваный ритм Свинца.

Из воздуха уходит вязкая серая дымка. Мир наливается пугающей четкостью. Еще один Каратель заносит руку над Свинцом. Я прыгаю. В этот раз когти встречают твердую плоть. Я с ревом разрываю солдатскую броню, и монстр осыпается под мои лапы.

Работает! Я стал частью этого кошмара.

Мы пробиваемся вперед. Мир вокруг — это жуткое месиво из рваных движений, металла и пепла. Очереди Свинца становятся короче, он режет воздух выстрелами, подпуская врагов вплотную. Продуманно раскидывает монстров, так, что между нами и Башней появляется просвет.

— Кот! — ревёт Свинец.

Я оборачиваюсь на крик. Поднимается ветер. Он рвёт длинные волосы солдата, закидывает их на залитое кровью и измазанное пеплом лицо. В раскалённом воздухе ствол пулемёта светится тусклым багровым цветом.

— Беги!

— Что?!

— К Башне!

Монстр бросается на солдата сбоку. Пулемёт взрывается огнём. Уродливый череп разлетается облаком пепла.

— Беги, черви Пустыни!

Ещё одна очередь. Ещё одна фигура падает.

Я медлю.

Всего секунду. Я знаю, это надо ему. Надо мне. Надо нам.

Свинец ухмыляется. Страшно. Безумной окровавленной ухмылкой.

— Не заставляй меня сдохнуть зря, Кот.

А потом отворачивается и идёт навстречу новой волне Карателей.

Я бегу. Ветер усиливается. Позади ревёт пулемёт. Очереди сливаются в одну длинную огненную нить.

Я бегу. Башня растёт. С каждым шагом, с каждым вдохом, каждым ударом сердца. Пепел бьёт в морду, лезет в глаза, забивается в нос. Где-то далеко за спиной ещё гремят выстрелы. Потом реже, ещё реже, потом замирают.

Я всё ещё чувствую Свинца через сыворотку. Его боль, его ярость и жгучее упрямство. Слышу сквозь бешеный ритм его сердца тонкий металлический звук. Солдат достает свой армейский клинок. Где-то за гранью слышимости доносится хрип Свинца:

—Ну! Идите сюда, ссыкуны пепельные!

А потом связь вдруг начинает рваться, натягивается до предела и наконец лопается.

Поднимается ураганный ветер. Он бьет в грудь, сбивает с лап. Я уже не бегу, иду. Шаг. Башня все ближе, я почти дошел. Еще шаг. Дышать тяжело. Воздух густой, как вода.

И тут вдруг внутри меня что-то ломается. Запахи становятся резкими. Слишком резкими. Железо крови, горячий металл, сухой прах. Всё это больше не смешивается, оно распадается на отдельные нити.

Я перестаю чувствовать землю. Буря исчезает. В глаза бьёт беспощадный, стерильно-белый свет. Я вижу лабораторные лампы и лица в медицинских масках. Они склонились надо мной, как над чем-то, что только что списали в утиль. Я читаю это в их глазах. Пренебрежение.

— Это просто кусок бесполезного мяса…

— Да-да. Выбраковка.

Голоса перекрывают друг друга, наслаиваются, и в этом гудящем слое я начинаю слышать другие.

… «В тебе вообще есть хоть что-то человеческое, мутант?»

… «Различия между нами окажутся весьма незначительными...»

Голоса сшиваются, ломаются. И среди них я слышу себя и вдруг понимаю. Это не просто слова, не воспоминания и не иллюзия. Это страх. Мой. Тот самый, что скребся так долго в груди. Что если они правы? Что, если я действительно просто ошибка?

Кукла, обшитая мехом. Случайный результат смешения генов. Механизм, который почему-то научился задавать вопросы о душе.

Разум дрогнул и осыпался. Логика исчезла. Слова потеряли смысл.

Я рухнул на четвереньки.

Уши прижались к черепу. Шерсть встала дыбом. Из горла вырвалось шипение.

Опасно. Очень опасно. Загнали. Кругом враги. Вжаться в землю. Шипеть. Когти. Зубы. Только выжить.

Ветер завыл ещё сильнее. Пепел закружился вокруг меня чёрным вихрем. Солнце исчезло. Огромная тень накрыла меня целиком. Медленно. Очень медленно. Я поднял голову.

Против мутного света стояла высокая фигура. Длинная тёмная роба развевалась на ветру. И два острых уха, торчащих над капюшоном.

Глава 6. То, что остается

Я стою на четвереньках. Разума почти нет. Одни инстинкты. Запах крови. Темный силуэт надо мной. Опасность. Вжаться в землю.

Шиплю, скаля клыки.

Фигура делает шаг ближе. Длинная темная роба бьется на ветру. Капюшон. И два острых уха, торчащих на фоне мутного, взбесившегося неба. Что это? Галлюцинация Дюн? Насмешка аномалии?

Голос прорезается сквозь вой песчаной бури. Спокойный. Ровный.

— Тяжелый день?

Я захлебываюсь рыком, готовясь к прыжку. Фигура не отступает. Фантом медленно, игнорируя мои когти, опускается на корточки прямо передо мной.

— Боишься, что под этой шерстью ничего нет? — незнакомцу приходится кричать, чтобы перекрыть гул ветра. — Что ты просто кусок мяса, сшитый в лаборатории? Идеальная, но пустая кукла, у которой вдруг случился сбой в программе?

Я дергаюсь, цепляясь за слова. Откуда он знает? Дюны лезут в голову, вытаскивая самые черные страхи.

— А знаешь, кто никогда не спрашивает, есть ли у него душа? — силуэт смотрит поверх меня, туда, где возвышается Черная Башня.

Я замираю. Внутри всё сжимается в тугой ком.

— Кто? — голос чужой, сорванный, едва слышный из-за рева бури.

— Тот, у кого её нет.

Я молчу. Только ветер рвет барабанные перепонки, да где-то в пепельной мгле раздаются глухие удары и крики — там идет последний бой Свинца.

— А кто... кто спрашивает? — слова с хрипом выдираются из глотки, царапают связки.

— Тот, кто боится её потерять.

Слова бьют наотмашь. Пелена паники трескается и мелкими черными обломками осыпается вниз. Теряется в пепле. Страх никуда не уходит, но он перестает быть мной. Это просто эмоция. Живая эмоция живого существа. Кукла не умеет сходить с ума от ужаса перед небытием. Разум возвращается.

Я тяжело поднимаюсь на задние лапы. По телу проходит судорога, мышцы дрожат от истощения, но я делаю шаг. Потом еще один.

Но дюны не собираются отпускать добычу. Аномалия взрывается новой атакой.

Ураганный ветер с новой силой бьет в грудь. Черный пепел скручивается жгутами, опутывает лапы, пытается свалить обратно в песок. Я пригибаю голову, морщу нос оскалившись от напряжения. Каждый шаг дается так, словно к лапам привязали бетонные блоки.

Башня возвышается прямо передо мной — гладкая, черная, неприступная.

Я вскидываю ладонь. Ветер с воем пытается отшвырнуть лапу назад. Мышцы трещат. Расстояние сокращается по миллиметрам.

Выпускаю когти.

Скрежет. Первый коготь с тихим визгом царапает идеальную черноту Монолита.

Последний, отчаянный рывок всем телом. Я с силой вдавливаю подушечки ладони в ледяной камень.

Взрыв.

Мои кости едва не лопаются из-за мощного низкочастотного гула. Воздух вокруг Монолита сжимается, поднимает пепел в плотное кольцо и расходится оглушительной ударной волной. Она с треском бьет по барханам, снимает верхний слой и врезается в толпу Карателей. Удар и монстры рассыпаются в сухую серую пыль, разлетающуюся по ветру.

А затем... всё обрывается.

Дюны словно выдыхают. Стихает ураган, медленно кружась оседает пепел. И на Пустошь опускается звенящая, неестественная тишина.

Из пылевой завесы проступил силуэт. Свинец. Броня солдата висела лохмотьями, а лицо покрылось маской из пепла и крови. Он тяжело хромал, пулемет волочился за ним мертвым грузом. Но он шел. Живой.

Солдат поднял на меня тяжелый взгляд. Мы смотрели друг на друга в полной тишине, и я понял, что Дюны наконец замолчали.

Где-то внутри лопнула последняя струна напряжения. Колени подогнулись. Холодный пепел ударил в морду, и мир погрузился во тьму.

...

Первым всегда возвращается слух. Сначала сквозь липкую темноту пробился прерывистый треск.

— Критическая... ошибка... перезапуск ядра... — слабо проскрежетал над ухом динамик Окта.

Затем я услышал тяжелое, рваное дыхание и металлический лязг. Только после этого вернулось обоняние. В нос ударил резкий запах мокрой шерсти, застарелой пыли и чего-то неуловимо знакомого.

Я дернул мордой и сморщил нос.

— Несет псиной, — хрипло выдохнул я и с трудом разлепил тяжелые веки.

Рядом раздался низкий смешок. Это был не Окт и не Свинец. Незнакомец в робе. Силуэт небрежным движением откинул капюшон и явил миру морду. Нет, не кошачью. Огромная, испещренная старыми шрамами собачья морда. Одно ухо порвано. В темных с желтой обводкой глазах спокойная насмешка.

— А ты как был занозой в заднице, Кот, так и остался, — хмыкнул незнакомец. Он сидел прямо на песке, скрестив лапы. — Впрочем, тогда, в лабораториях, это были славные времена. Хоть кто-то стабильно трепал нервы этим умникам в белых халатах. Пока, — на секунду взгляд пса стал хмурым, — пока тебе не стерли память. Я — След.

Слово «лаборатории» резануло по ушам. Мое прошлое. Он был там. Он знает. Я резко подался вперед. Не обращая внимания ни на ноющую боль в мышцах, ни на туман в голове. Я вытрясу из этого пса всё.

Но вопрос застрял у меня в горле. Тишину Дюн разорвал металлический лязг. Я осекся и медленно повернул голову. Это был Свинец.

Солдат стоял у самого подножия Башни. Бросив свой тяжелый пулемет в песок, он неуверенно протянул дрожащую, залитую кровью ладонь к Черному Монолиту. Я видел, как напряглась его спина. Но он не коснулся.

Его пальцы замерли в миллиметре от гладкой поверхности. Свинец тяжело дышал, глядя на свое темное отражение в монолите. Лишь тихий ветер едва трепал его длинные покрытые пеплом волосы.

Я несколько секунд смотрел на сгорбленную фигуру солдата, потом перевел взгляд на Следа.

— Он надеется, что Башня излечит его душу.

Пес некоторое время молчал. Потом улыбнулся.

— Люди всегда чего-то от неё ждут.

Манера вести диалог что-то всколыхнула в памяти.

— А она?

След посмотрел на возвышающийся над нами Монолит.

— А она дает время.

Я усмехнулся.

— Время на что? Пока придут новые монстры?

След поднял с земли горсть черного пепла. Песчинки медленно просыпались между его пальцами.

— И это тоже, Кот. Или как тебя сейчас величать?

— Бродяга.

— Пока ты идешь через Дюны, Бродяга, они тащат наружу всё, что ты пытался закопать поглубже. Старые страхи. Старую боль. Старую ложь. — Пес разжал ладонь, черный прах застыл неподвижной горкой. — А Башня... она ставит мир на паузу. Дает тебе тишину, чтобы ты мог посмотреть в глаза тому, от чего бежишь. Но принять свои страхи или нет, это решаешь ты сам.

Я посмотрел на Монолит, на неподвижную фигуру Свинца, на мертвые барханы вокруг. Было действительно тихо.

— В смысле? — этот вопрос я задал не для себя. Для Свинца. Я ведь уже получил свой ответ. Вернее, не ответ. Осознание. Если ты боишься оказаться пустой куклой, значит внутри есть кому бояться.

След понял меня, его дранное ухо дернулось, а усы приподнялись в усмешке.

— В смысле — передышку, — пес повернул лапу и стряхнул пыль с ладони. — Башня уберет страх. Станет легко. Тишина в голове. Месяц, может, год.

Я провел лапой по пыли, пытаясь нарисовать узоры на черном пепле.

— А потом тишина закончится?

— Конечно.

— Когда?

— Когда решишь снова соврать самому себе.

Слова повисли в воздухе. Я снова посмотрел на Свинца. Солдат медленно, шумно выдохнул. Его ладонь, всё это время висевшая над гладкой поверхностью Монолита, сжалась в кулак.

Свинец опустил руку, посмотрел на гладкую поверхность Монолита, хмыкнул чему-то своему. А потом развернулся и лег прямо на черный пепел. Я смотрел на солдата, на его широко раскинутые руки, на то, как вздымается разодранная в хлам броня на его груди. И впервые за всё время не видел перед собой человека, которого пожирает собственная вина.

Солдат смотрел в мутное, затянутое пеленой небо Пустоши, а на его грязном, измученном лице медленно проступала тихая, неуверенная улыбка. Его призраки остались с ним. Боль никуда не ушла. Но впервые он перестал убегать от нее.

И этого оказалось достаточно. Дюны остались неподвижными.

Мы некоторое время молчали.

Свинец лежал на пепле, блаженно уставившись в мутное небо. След смотрел куда-то вдаль, за горизонт мертвых Дюн. Ветер едва заметно перекатывал по барханам черную пыль.

— Фиксирую критический уровень органической сентиментальности, — внезапно проскрежетал над ухом динамик Окта.

Я моргнул, стряхивая оцепенение.

— Ты еще жив?

— Системы... функциональны, — высокомерно отозвалась жестянка. — Экзистенциальные кризисы, психоэмоциональная калибровка и примитивные попытки рефлексии. Безусловно, всё это представляет колоссальный интерес для изучения белковой логики. — Окт сделал нарочитую паузу, раздраженно мигнув оранжевым светом. — Однако мой аналитический модуль регистрирует вопиющую потерю фокуса. Если этот модифицированный представитель псовых завершил сеанс полевой психотерапии, я требую немедленной выгрузки данных. Почему этот субъект до сих пор не предоставил подробный отчет о так называемых «лабораториях»? Мои архивы по твоему происхождению, варвар, досадно пусты, и это оскорбляет мои алгоритмы.

След покосился на браслет на моем запястье.

— А он мне нравится.

— Не льсти ему, — буркнул я.

— Поздно, — сообщил Окт и засиял всеми цветами радуги.

— Ладно, — я устало вздохнул, — Но жестянка дело говорит. Ты знаешь, кто я. Не поделишься?

Я смотрел на пса. След все так же спокойно сидел на черном песке, счищая когтем въевшийся пепел со швов своей робы.

— Знаю, Бродяга, но не так уж и много. — Пес усмехнулся, обнажив пожелтевшие клыки. — Имени у тебя, как и у нас всех тогда не было, только номер. Но мы звали тебя Кот. Мы сидели в одинаковых клетках. Синтез звериных инстинктов и человеческого интеллекта. Умники в халатах хотели создать идеальных солдат.

— И я был одним из них.

Я принял это спокойно, я и так это знал.

— Ты был одним из самых удачных образцов. Физиология, рефлексы — всё работало именно так, как они рассчитывали.. Пока у тебя не случился сбой.

Я невольно напрягся. В голове было пусто: ни картинки, ни звука, ни даже запаха. Но инстинкты заставляли вслушиваться в каждое слово, ловить каждую интонацию.

— Какой еще сбой?

— У тебя прорезался характер, — След поднял голову и посмотрел прямо в глаза. — Они программировали послушную машину, а получили упрямого ублюдка. Тебе отдавали приказ, а ты смотрел на вооруженную охрану как на пустое место. Ты отказывался подчиняться просто потому, что кто-то надел на тебя ошейник.

Слова пса отзывались внутри глухим раздражением. Я не помнил ни лиц ученых, ни клеток, ни приказов. Но это... дикое сопротивление любому, кто пытался навязать мне свою волю, оно было чертовски знакомо.

— Какое шокирующее открытие, — язвительно проскрежетал над ухом динамик Окта. — А я-то всё это время списывал твою патологическую неспособность слушать полезные советы на деградацию нейронных связей в Пустоши. Оказывается, быть невыносимым, самонадеянным комком шерсти — это твоя базовая заводская настройка. Искренне сочувствую белым халатам, мое процессорное ядро страдает от этого каждый день.

Я лишь недовольно дернул ухом, проигнорировав выпад ИИ, и снова посмотрел на Следа.

— И что дальше?

— Они пытались тебя сломать, — спокойно продолжил След. — Наказывали, перепрошивали. Но ты оказался крепче боли и инъекций. Тогда они поняли, что этот брак не исправить. Тебе просто снесли мозги. Обнулили память и выбросили в отстойник. Туда, куда скидывают все мертвые тела.

Я посмотрел на свои лапы, пепел больше не лип к чистой шерсти. Значит, вот с чего начался мой путь. С нежелания быть чужой игрушкой.

Я снова поднял глаза на пса.

— Понятно. Меня списали, — тихо произнес я. — А ты? Как оттуда выбрался ты? И что стало с лабораторией?

— Я не выбирался вместе с тобой, Кот, — спокойно ответил След, выдержав мой взгляд. — Когда тебя вышвырнули как кусок бракованного мяса, мы все были уверены, что ты сдох. Я не знаю, как ты выбрался из отстойника, но очень этому рад.

Он криво усмехнулся, на этот раз без насмешки.

— Но перед тем, как исчезнуть, ты успел сделать кое-что.

Я вопросительно приподнял брови.

— Ты показал нам, что ошейник это не приговор, что его можно порвать. Через месяц после твоего обнуления мы подняли бунт.

Внутри меня что-то дрогнуло. Я был частью чьей-то истории, но ничего из этого не помнил.

— И вы сбежали? — спросил я.

— Мы попытались, — След качнул головой, и его темные глаза на мгновение затянула старая пелена воспоминаний. — Драка была жесткой, почти все мои шрамы оттуда. Мы разнесли половину комплекса, но нас окружили. Потом они запустили ядовитые споры. Началась зачистка.

Пес ненадолго замолчал.

— Выбрались единицы, Бродяга. Но и те, кто выжил, и те, кто лег костьми в тот день... мы все благодарны одному очень упрямому Коту.

Я отвел взгляд. Странное чувство, я был частью чьей-то истории, но ничего из этого не помнил.

— Люди странные существа. До сих пор думают, что кота можно запереть в клетке.

Пес замер на секунду, его порванное ухо дернулось. А затем из его широкой груди вырвался низкий лай, который сразу перешел в искренний, раскатистый смех.

— Черви пустыни, — хрипло выдохнул пес, утирая лапой глаза. — Как же я рад, что ты выжил, Бродяга.

Я усмехнулся и покачал головой.

— А что с лабораторией? Она существует до сих пор? Там еще делают таких, как мы?

— Я не знаю, Кот. — Взгляд Следа снова стал серьезным. — После такого провала вряд ли бы они продолжили эксперименты в открытую. Но это была крупная корпорация, такие просто так не исчезают. В Пустоши шепчутся, что комплекс все еще находится под землей... но что в нем происходит сейчас, никто не знает.

— И ты не пытался их найти? Не пытался добить?

След посмотрел на гладкую черную поверхность Монолита, затем обвел взглядом мертвые барханы.

— Нет. Я отвоевал свое, Бродяга. Мне не нужны больше ни войны, ни кровь, ни спасение мира. Я осел здесь.

Я недоверчиво дернул ухом.

— В Дюнах? В месте, которое вытаскивает из людей их самые жуткие кошмары и сводит с ума?

— Именно поэтому оно мне и нравится, — спокойно ответил След. — Здесь тихо. Сюда не суются корпораты, патрули или мародеры. Они до одури боятся собственных демонов. А мне уже не нужно от своих бегать. В этих песках мои мысли не путаются, никто не пытается залезть мне в голову или надеть на меня новый ошейник. Сюда редко кто заходит по своей воле. А если и заходит... то зачастую им нужна помощь.

Пес отвернулся от меня и посмотрел на нагромождение гладких черных камней у основания Башни.

— Кстати говоря, о тех, кому она нужна, — негромко произнес он. — Выходите. Чисто.

Из-за камней показалась голова. За ней вторая, третья. Мои мышцы инстинктивно напряглись, но опасности не было. На нас смотрели подростки в грязном, изодранном тряпье. Худые, со страхом, намертво въевшимся в их глаза. Как они вообще добрались до Башни?

Кажется, последнее я произнес вслух, потому что тут же услышал ответ Следа.

— Добыча Жнецов, — произнес пес. — Бездомная шпана. Их поймали еще на границе Дюн и гнали на подпитку Башни. Я успел отбить их и спрятать здесь. Аномалия Дюн эту мелочь не трогает, пока они жмутся ко мне. Но мне надо вывести их за периметр живыми. Пойдемте, заодно и вас провожу.

Обратный путь оказался другим. Дюны по привычке пытались напустить свою гипнотическую дымку, но на этот раз их влияние было минимальным. След чуял эту аномалию, как свою собственную шкуру. Он вел нас невидимыми тропами, мастерски огибая ловушки и маршруты слепых Иглоногов.

Мы шли молча. Каждый размышлял о чем-то своем. Дети старались ступать след в след за высоким псом, а мы со Свинцом замыкали колонну. Солдат то и дело поглядывал на шпану, и по его измученному лицу пробегала легкая тень. Но Дюны молчали и послушно расступались перед нами.

Наконец на горизонте замаячили остатки старого форта. Мы подошли к развалившимся воротам. Моя колымага стояла на том же месте, где я её и оставил. А вот Весельчак явно слишком вжился в роль охраны. Он сидел прямо на капоте в тени оружейных стволов и что-то жадно ел из побитой металлической миски. Прямо руками. Увидев нас, он широко улыбнулся, явив миру темные, под стать самим Дюнам, зубы, и вытер жирные пальцы о куртку.

— О, таки явились! — радостно заверещал он. — Уговор был на три фильтра для воды! Я жду.

— Уговор был, что ты охраняешь мою тачку, — я глухо зарычал, обнажив клыки. — А ты устроил на моем капоте столовку. Значит так: держи два фильтра, готовишь сухое место для этой шпаны, и в качестве бонуса я оставлю твои руки на месте, чтобы ты и дальше мог марать свою куртку.

— Фиксирую критический сбой в логических цепях носителя, — проскрежетал динамик Окта. Жестянка мигнула красной оптикой, выражая крайнюю степень возмущения. — Два исправных водяных фильтра в обмен на сомнительную услугу парковки и размещение несанкционированного биологического мусора? Варвар, твоя экономическая модель вопиюще нецелесообразна. Если ты продолжишь разбазаривать ресурсы с такой эффективностью, мы не дотянем даже до следующего сектора.

Весельчак скосил глаза на говорящий браслет, затем перевел взгляд на мои когти, которые застыли на посохе.

— Конечно, конечно, — спорить доходяга не решился и зашелся в сухом кашле-смехе. — Всё, что пожелают дорогие гости.

Он спрыгнул с машины и жадно схватил протянутые ему фильтры. А потом поднял глаза на Свинца. Тот внимательным, немигающим взглядом смотрел вслед подросткам, что поспешили скрыться за воротами развалин.

— Ты остаешься.

Я не спрашивал. Я понял это по решительной позе солдата, по тени облегчения, что пробежала по его лицу. По тому, как он сбросил пулемет с плеча и прислонил его к покосившемуся бетонному столбу.

— Нет, нет, нет, — тут же заголосил Весельчак. — Уговор был на место для шпаны... этот... этот здоровяк... да он сожрет все припасы!

— Как сожру, — медленно, почти ласково проговорил Свинец, — так и найду. А если нет... на суп всегда можно пустить тебя.

И он навис над сутулой фигурой доходяги.

— О, духи Бетона, — Весельчак вжал голову в плечи, — что ж так сразу... Хочешь стать Стражем этого места — добро пожаловать...

Он резво засеменил в сторону развалин, и вскоре его тощий силуэт спрятался в густой тени смотровой башни.

Свинец посмотрел на меня. В его взгляде больше не было той загнанной пустоты, что встретила меня в баре «Забвение». Он нашел если не искупление, то цель, ради которой стоит жить.

— Бывай, Бродяга, — солдат протянул мне свою огромную, тяжелую ладонь. — Если Дюны снова позовут... я знаю, что им ответить.

Я крепко пожал его руку.

— Просто не забывай, кто ты на самом деле, Свинец. Броня — это всего лишь железо.

Я повернулся к Следу.

— Дальше ты сам, Бродяга, — пес опять оскалил свою морду в подобии усмешки. — И... если твоя цель «Генезис», загляни сначала в Спящие Сады.

Я не стал спрашивать зачем. Уже понял манеру общения этого бывалого мутанта.

— Дорогу найдешь сам, — продолжил След. — Только постарайся по пути ничего не разнести, Кот. Этот мир и так держится на соплях.

— Ничего не обещаю, — я криво улыбнулся и запрыгнул за руль своей колымаги. — Береги себя, Следопыт.

Разорвав тишину мертвых развалин, взревел мотор. Я выкрутил руль, выруливая на рыжий песок Пустоши. В зеркале заднего вида я видел, как растворяется в мареве черных песков высокая фигура Пса, и как солдат в порванной броне неподвижно сидит у входа в свой новый дом.

Ветер бил в морду. Я давил на газ, глядя на бескрайний, выжженный горизонт. Когда ты перестаешь бежать от самого себя, страх уходит. Остается только путь.

...

А в десятках миль через Пустошь, в уютном полумраке бара «Забвение», тихо играл старый тягучий блюз. Входная дверь плавно, без единого скрипа закрылась. Вместе со сквозняком внутрь скользнул неестественный запах. Густой, сладковатый аромат сырой земли и древних цветов.

К стойке подошла хрупкая женская фигура в дорожном плаще. Бармен Т-12, натужно жужжа изношенными электроприводами, поднял на нее свое лицо.

— Как урожай, Ржавый? — спросила гостья. В мягком голосе скользнули легкие, хищные нотки. — Мои дети проголодались. Мне нужно мясо. Желательно побольше.

— Вынужден. Огорчить, — проскрежетал робот, мигнув тусклой оптикой. — Стадия утилизации. Не достигнута. Никто. Не упился. Тел. Нет.

Девушка недовольно цокнула языком, раздраженно постукивая длинным ногтем по полированному металлу стойки. — Ни одного трупа в «Забвении» за три дня? Мир точно катится в бездну.

— Аномальное. Поведение. Клиентуры, — продолжил бармен. — Двое посетителей. Заказали чистую воду. Выпили. Покинули. Заведение.

Гостья усмехнулась.

— Воду? Кто в здравом уме приходит сюда пить воду?

— Списанный. Солдат, — робот сделал паузу. — И мутант. Кошачьи признаки.

Стук ногтя по стойке резко оборвался. Девушка замерла.

— Кот? — очень тихо, почти шепотом переспросила она.

— Утвердительно, — отозвался бармен. — Сопровождается. Раздражающим. ИИ.

На губах девушки медленно расплылась тонкая, предвкушающая улыбка. Она подалась вперед, не отрывая взгляда от тусклых окуляров робота.

— Куда он ушел?

От автора:

Ну что, друзья.

Арка «Черные Дюны» подошла к концу.

Бродяга выбрался из песков. Кто-то нашел ответы, ко-то новые вопросы. А кто-то наконец перестал убегать от собственных призраков.

Спасибо всем, кто прошел этот путь вместе со мной.

Впереди нас ждут «Спящие Сады». Новые тайны, новые герои и новые неприятности на хвост одного очень упрямого Кота.

Но прежде автор берет небольшую паузу примерно на неделю. Т.е. в Сады мы вступим не на следующей неделе, а через неделю.

Нужно немного выдохнуть, собрать мысли и, главное, закончить работу над фильмом по «Черным Дюнам». Работа кипит каждый день, и проект постепенно обретает форму.

Если не хотите пропустить выход фильма, подписывайтесь на мои площадки в YouTube (https://www.youtube.com/@БродягаКотФилософ) или ВК (https://vk.com/booksonlinejrati).

А пока Бродяга отдыхает у костра, можно заглянуть в другую историю этого мира.

Это тот же самый безжалостный, честный и по-своему прекрасный мир постапокалипсиса, но в центре внимания совсем другие герои, со своими законами выживания, драмой и философией. Обязательно загляните, атмосфера вас не отпустит!

Мир стал руинами. В закрытых городах власть принадлежит Высшим, а тела — это товар. За стенами свирепствуют Падальщики, генетический человеческий мусор. Мирай — праведник, заключенный в тело воина. После гибели наставника он клянётся найти древнюю Книгу, единственный ключ к спасению мира. Со своим побратимом Игнаром, который только учится быть убийцей, они становятся наёмниками, чтобы проникнуть к Высшим. Случайное спасение Аниши, девушки, ставшей мишенью кланов, открывает им этот путь. Чтобы достичь цели, Мирай вынужден идти на немыслимые компромиссы в борьбе, где враг и друг постоянно меняются местами.

Читать бесплатно: https://author.today/reader/225916

До встречи в «Спящих Садах».

Часть 4. Комплекс «Спящие Сады»

Локация: Агро-комплекс «Спящие Сады»

Статус: Изолированная биологическая аномалия. Зона карантина.

Климат: Идеальный тропический микроклимат. Уровень кислорода аномально высок. Воздух критически перенасыщен неизвестными органическими соединениями.

Индекс выживаемости: Статистика отсутствует. Зафиксированный процент возвращений из сектора — 0%.

Основные угрозы: Сенсорная перегрузка, искажение восприятия реальности. Ответный сигнал от центрального ИИ терраформирования не зафиксирован.

Описание: Колоссальный геодезический купол Древних. Внутри буйная растительность, чистая вода и мягкий биолюминесцентный свет.

Текущая цель: Проникнуть под купол, найти Хозяйку Садов и получить координаты, ведущие к лабораториям «Генезиса».

Говорят, купол дает убежище от любых тревог и обволакивает покоем, о котором в этом выжженном мире давно забыли. Но почему тогда Древние намертво запечатали шлюзы снаружи? И зачем элита Ночной Ямы стабильно отправляет туда грузовики, доверху набитые мертвецами?

Глава 1. Мертвые едут первыми

Ночная Яма пульсировала и извивалась в своем сладком синтетическом бреду.

Здесь не знали настоящего сна. Просто меняли одну жизнь на другую. Одни приходили за чужой памятью, другие — чтобы отдать свою. Кто-то искал любовь на несколько часов, кто-то примерял тяжесть короны, а кто-то вырывал победу из пасти врагов, не орошая Пустошь своей кровью. В Яме давно научились продавать то, чего нельзя потрогать руками.

Я шел по узким, извивающимся лабиринтам улочек Ямы, теряясь среди небольших лавочек и огромных витрин. Неон разноцветным коктейлем стекал по ржавому металлу. Мигающие вывески обещали бессмертие, вечную молодость, а то и просто забвение без лишней драмы.

Из подвальных мастерских тянуло паленым мясом, горелым пластиком и сладковатым запахом химии. Где-то там переписывали личности и вырезали из памяти самые сладкие моменты, чтобы потом продать тем, кому собственная жизнь давно наскучила.

Над головой дребезжали вентиляционные трубы. С них лениво капала вода. Запах подсказывал, что она давно смешалась с машинным маслом и нечистотами. Тяжелые капли, не раздумывая, опускались за шиворот прохожих. Тем было всё равно. Их куда больше интересовали ценники, что украшали шеи девушек-андроидов. Торговец взмахнул киберрукой, и резкий звук хлыста заставил отскочить слишком назойливых попрошаек.

Где-то впереди задрожал тяжелый бас. За толстым стеклом извивались танцовщицы. Неон цеплялся за настоящую, влажную кожу, скользил по прозрачным ампулам с искусственным счастьем и рассыпался бликами по десяткам чипов, выставленных на продажу.

За каждым из них кто-то однажды плакал, кто-то отчаянно любил, а кто-то надеялся, что его вздох не последний. Теперь всё это можно было купить по скидке.

Я пришел сюда не за этим. Мне нужно было дождаться, когда праздник закончится, а лучи утреннего солнца пробьют пыльный купол Ямы. Зачем? Я поморщился, чувствуя тупую боль в затылке, и вспомнил свой визит к Птицу.

Логово старого стервятника было забито посетителями. Воздух пропитался кислым потом, горькой химией и жадностью, что липла к коже не хуже пыли Пустоши. Торговец ловко орудовал тонкими узловатыми пальцами. Он обменивал кредиты на чипы. У него было всё: любовь, слава, власть. Любое чувство можно было купить или продать. Кроме одного. Ужаса, который невозможно записать добровольно.

Я растолкал сброд с мутными глазами и положил на стойку чип. Мелкий черный пепел, оставшийся на поверхности после моей прогулки до Монолита, поднялся легким облаком и осел на гладкую поверхность металла.

Сначала дернулся длинный нос стервятника. Он уловил едкий запах гари и мертвой пыли, намертво въевшейся в мою робу. Затем сузились диафрагмы его механических зрачков. Они скользнули по моей лапе и застыли на чипе, который не так давно перекочевал из его когтистых пальцев ко мне в подсумок.

— Все вон!

Безумие радостной волной пробежалось по сухому лицу торговца. Широкая улыбка стряхнула мелкую золотую пудру с тонкого пергамента кожи, обнажив крупные, излишне белые зубы.

— На сегодня товара больше нет!

Стервятник грубо вытолкал толпу к выходу и, захлопнув за последним посетителем тяжелую дверь, задвинул прочный металлический засов. Обернувшись, он медленно двинулся в мою сторону. Огромные черные перья колыхались на его нелепом камзоле при каждом шаге, а потертый бархат поглощал свет редких, тусклых ламп. Птиц подошел вплотную и вдруг, совершенно неожиданно, крепко сжал меня в объятиях.

— Черви Пустоши... — Птиц отстранился, и его безумный, лихорадочный взгляд застыл на моей морде. — Живой... Живой, старый ты котяра!

«Фиксирую аномальный всплеск эндорфинов и адреналина у субъекта, — сухо ожил Окт в моей голове. — Частота сердечных сокращений превышает норму на сорок два удара. Рекомендую разорвать дистанцию, варвар: в 89% случаев подобные неконтролируемые тактильные контакты в Яме являются прелюдией к удару заточенным предметом между ребер».

Не скрою, мне и самому стало не по себе от столь резких проявлений чувств со стороны Стервятника. Мышцы непроизвольно напряглись, а усы дрогнули, обнажая острые клыки.

— Не скалься! Не скалься, Бродяга! — торговец шарахнулся назад и коротко, сухо хохотнул. — Я и правда... безумно рад тебя видеть! — Птиц суетливо, будто пытаясь протереть дыры, вытер ладони о свой бархатный сюртук. — Ну? Записал? Принес темноту? Хотя... чего я спрашиваю? По глазам вижу. Пепел в глазах! Конечно, записал.

Стервятник нервно дернул воротником из черных перьев и метнулся к стойке. Его тонкие пальцы мелко задрожали, когда ладонь накрыла принесенный мной чип. Страх Черных Дюн скрылся в глубоких складках его камзола, а на свет тут же появился другой чип. Старый, потертый кусок пластика с выцветшим логотипом «Генезиса».

— Как договаривались! — Птиц зажал его двумя длинными ногтями, брезгливо, будто боясь заразиться. — Запись... грязная, старая память одного из лаборантов. Всё там.

Я не спешил забирать плату. Только усмехнулся:

— Что... даже не проверишь товар?

Скупщик замер. Его голова резко дернулась вбок. Он вдруг сам схватил мою тяжелую лапу, перевернул ее когтями вверх и с силой вжал чип «Генезиса» мне в ладонь.

— Я сожрал достаточно чужих жизней, мутант! Столько гнилых, сладких жизней, что по одному запаху понимаю, кто передо мной! — Короткий, истеричный смех снова сотряс его узкие плечи. — Но если ты так настаиваешь... О, я проверю. Я попробую твой страх на вкус!

Птиц дрожащими руками вытащил из-за уха тонкий провод и открыл острыми ногтями гнездо нейро-коннектора на конце. Торговец не стал садиться. Тяжело дыша зажмурился, и с силой вогнал чип в разъем.

Тихий щелчок и стервятника накрыло. Тело Птица выгнулось дугой. Он рухнул в кресло, сметая рукавом какие-то, явно дорогие чипы со стойки. Перья на камзоле задрожали, рот беззвучно распахнулся, а глаза закатились, явив шестеренки искусственных визоров.

Я стоял и спокойно смотрел, как его ломает. Кто-то мог бы спросить: зачем я это сделал? Не слишком ли это личное — продавать свой собственный, выстраданный страх? Не раздаю ли я душу по кускам, будто праздничный пирог?

Я перекатил чип «Генезиса» между когтями.

Нет. Ни капли не жалко. В этом городе, насквозь пропитанном фальшивым счастьем, настоящий страх возможно единственное средство, чтоб вытащить себя из иллюзии. И если эта заблудшая, застрявшая в Яме душа начала задавать правильные вопросы, отчаянно ища настоящих, а не пластиковых ответов... пусть смотрит. Мне не жалко.

Птиц пережил не больше тридцати секунд.

— Ххх-а-а-а!..

Торговец судорожно втянул воздух и сорвал чип с коннектора. Его тело било мелкой дрожью, но на лице уже расползлась безумная, по-идиотски детская улыбка.

— Великолепно... — прошептал он. Кончик языка медленно скользнул по пересохшим губам. — Чистый... чистый ужас... Настоящий... Остальное... нет... нет... потом... Потом. Иначе не усну... Хотя... кого я обманываю?

Птиц провел когтистой рукой по лысой голове, будто пытаясь удержать расползающиеся мысли, и закончил:

— Не переживай, Бродяга. Архивы «Генезиса» твои. Сделка закрыта.

«Рекомендую поместить объект в экранированный подсумок, варвар, — ожил Окт прямо в голове. — Распаковка данных "Генезиса" при твоем текущем уровне нейро-иммунитета приведет к фатальному выгоранию синапсов. Вероятность выживания: 0%».

Я не стал спорить. Убрал чип во внутренний карман, но уходить не торопился. Оперся лапами о металлический край стойки и навис над стервятником.

— Мне нужна дорога к Спящим Садам. И всё, что ты о них знаешь.

Птиц театрально закатил глаза. Его сухой каркающий смех заметался под низким потолком лавки.

— О-о-о... Спящие Сады...

Он вдруг замолчал, потом захихикал, потом оборвал себя.

— Нет... Нет... Не спрашивай... Хотя спрашивай. Люблю, когда спрашивают.

Он подался вперед. В нос ударил кислый запах пережитого им ужаса.

— Это тебе не Черные Дюны, Кот. Дюны честные. Они рычат. Кусаются. Кричат: «Беги!» Страх хватает тебя за глотку и гонит вперед. А Сады... — Птиц мечтательно улыбнулся. — Сады тебя любят.

Он снова захихикал.

— Ты отдал мне кусок своей жизни, Бродяга. Хороший кусок... Вкусный... А мои слова... нет... словами нельзя... Слова слишком незначительные. Ты все равно не поймешь. Но у старого Птица есть кое-что получше...

Стервятник развернулся и принялся рыться в шкафу за стойкой.

Из груды хлама он вытащил громоздкий нейрошлем. По пожелтевшему пластику вились прожилки трещин, а толстые кабеля свисали, словно высохшие кишки. Следом появился небольшой прибор, усыпанный разноцветными лампочками.

Торговец протянул шлем ко мне. Я хотел было оттолкнуть его руки, но любопытство победило. Птиц ловко натянул устройство мне на голову. В затылке вспыхнула тупая боль.

Окт раздраженно заворчал, блокируя попытку прямого подключения.

— Не дергайся... — прошипел торговец, перебирая длинными когтями вспыхнувшие в воздухе клавиши. — Машинка умная... Очень умная. Я кормлю ее инфой... а она ее жует... потом выплевывает то, что ты способен понять... хотя скорее принять. Иногда карту. Иногда молитву. Иногда приговор. Посмотрим... что выберет для тебя...

Аппарат натужно зазвенел, переливаясь ядовитым неоном. Что-то тихо щелкнуло. Браслет Окта мигнул, принимая новый пакет данных. Птиц тут же сорвал с меня шлем и застыл с немым вопросом в глазах.

«Файл принят, — сухо доложил ИИ. — Формат: аудио-текстовый. Ритмическая структура. Варвар, это...песня. Алгоритм сжал вероятность твоей гибели и концепцию Садов в стихотворную форму. Выдать звук?»

Я отрицательно качнул головой: «Не сейчас». Из Птица можно было еще что-нибудь вытрясти:

— Что еще? Координаты?

Торговец довольно откинулся в кресле.

— Я мог бы дать тебе точку на карте... Да-да... мог бы... — Он хитро прищурился. — Но есть кое-что получше... Точнее... кое-кто. — Сухой каркающий смешок снова запрыгал под потолком. — Дождись конца ночи. Потом придет Кирпич. Узнаешь сразу. Здоровый... квадратный... Добрый человек.

Птиц снова прыснул.

— Он собирает и увозит трупы. Яма, конечно, любит бесплатное мясо... Но грезы любит больше. А Высшие, — торговец показательно закатил глаза вверх, — любят особые грезы... Кирпич отвозит тела Хозяйке Садов. А она... иногда... отсыпает ему немного сладкой пыльцы... — Хотя... — Птиц зазвучал тише, будто начал отключаться. — Всё равно узнаешь сам.

Стервятник небрежно махнул когтистой рукой в сторону выхода.

— Иди, Бродяга. Твоя дорога уже началась.

Я вынырнул из воспоминаний и снова оказался в пульсирующем ритме ночной Ямы.

Рынок все еще гудел. Я нашел тихий проулок между тесных стен и устроился в тени. Садиться на влажный, грязный асфальт не хотелось, поэтому я присел на удачно выброшенный ящик.

Вид открывался неплохой. Прямо на небольшую площадь.

В центре нее стоял огромный, заплывший жиром повар. На фоне туловища его короткие пухлые руки казались почти игрушечными. А круглую лысую голову уродовало несколько визоров, грубо вшитых прямо в мясистое лицо. Что он там пытался ими рассмотреть в кипящем перед ним котле, одному Богу известно, но очередь покупателей перед ним не редела.

Зато гора грязных пластиковых тарелок рядом росла с каждой минутой.

Люди подходили, получали свою порцию, улыбались и расходились в разные стороны. Что это было? Просто горячая похлебка, порция любимых здесь синтетических бобов или очередной способ забыть, что снаружи существует Пустошь.

Я смотрел на них и вдруг подумал, что Ночная Яма и Черные Дюны отличаются меньше, чем кажется. Одни заставляют тебя бояться смерти. Другая предлагает забыть о ней. В обоих случаях ты перестаешь быть свободным.

Я отвернулся от площади.

— Окт... — Я снова поморщился от фантомной боли в затылке. — Что там с песней? Выведи-ка на внутренние динамики.

Несколько секунд Окт молчал.

— Файл активирован.

Внутренние динамики тихо ожили.

После грохота ночной Ямы первые звуки показались почти нереальными. Теплыми и удивительно чистыми. Будто где-то далеко шел обычный, нерадиоактивный дождь, и свежий ветер касался крон деревьев, которых я никогда не видел.

Музыка не требовала внимания, она просто мягко, ненавязчиво предлагала себя. А потом появился женский, пугающе нежный голос. Он пел о месте, где нет боли. Где вода прозрачна, воздух чист, а каждое желание мгновенно находит ответ. О месте, которое очень хочется принять за дом.

Я слушал несколько минут, не двигаясь.

«Свобода — уйти самому...»

Странная строчка. Особенно для колыбельной о Рае. Я мотнул головой, стряхивая с себя сладкое наваждение, и мысленно отключил звук.

— Окт?

— Акустический анализ завершен, варвар.

— И?

В нейроинтерфейсе повисла короткая пауза.

— Моя рекомендация, — сухо и безэмоционально отозвался ИИ, — избегать локаций, чья презентация базируется на утопических концепциях. Вероятность того, что этот «Рай» планирует использовать твою центральную нервную систему в качестве компоста — девяносто восемь и семь десятых процента. — Окт издал треск, удивительно похожий на тяжелый механический вздох. — Впрочем... когда тебя вообще останавливала моя статистика?

Я ухмыльнулся. Жестянка была права. Мне жутко захотелось узнать, что же находится за пределами этой песни.

Часы тянулись медленно. Неон начал гаснуть, когда сквозь прорехи в пыльном куполе Ямы пробился багряный, ржавый рассвет. Праздник закончился, оставив после себя липкую грязь и тех, кто не пережил эту ночь.

Вскоре я услышал тяжелое рычание мотора. Из небольшого проулка вынырнул массивный бронированный грузовик. Обшивку украшали ржавые, местами искореженные листы металла. Обдав меня густым, сладковатым запахом мертвечины, грузовик проехал мимо и остановился прямо посреди площади.

На асфальт, разбрызгивая мутную жижу вперемешку с пустыми пластиковыми ампулами, грузно спрыгнула фигура. Птиц оказался прав. Кирпич был массивным и квадратным. Сборщик привычно окинул взглядом площадь и молча подошел к телу какого-то бедолаги, так и не очнувшегося от синтетических грез. Поднял его на руки и небрежно, словно кулек с мусором, зашвырнул в кузов.

Я неподвижно сидел в тени переулка, наблюдая, как Кирпич собирает урожай. Он забрал тела с площади, а затем начал планомерно исследовать улочки рынка. Его массивная фигура то и дело скрывалась, а потом вновь появлялась около грузовика с новым трупом.

Я дождался, пока сборщик окажется рядом, и поднялся с ящика. Стряхнул неприятную влагу с плаща и, опираясь на посох, вышел из тени. Глухой стук дерева о бетон эхом разнесся по пустой площади.

Кирпич медленно, без всякой спешки, обернулся.

— О, мутант... здарова, — голос у него оказался под стать фигуре, гудящий и тяжелый. — Жмуриков не трожь. Не положено.

— Добычу я и сам найду, — я слегка выпустил когти из подушечек лап и крепче сжал посох. — Птиц сказал, ты едешь в Спящие Сады. Я пойду за тобой вторым номером.

Кирпич криво усмехнулся на одну сторону. Вторая половина лица оказалась намертво стянута имплантом. Глянул на острые кончики когтей, на посох.

— Птиц... ну-ну. В Сады, значит, — пробасил он, почесав бугристый затылок. — Зайти-то туда можно. А обратно... Вообще никто не выходит. Ни живой человек... — он гоготнул, кивнув на кузов, — ни дохлый.

— Так я и не человек, — я приподнял усы в оскале.

— И то верно, — громила хмыкнул, переваривая ответ. — Машина-то у тебя есть, мутант? Пехом за мной не угонишься.

— Моя машина ждет у периметра Ямы. Буду держаться за твоим бампером.

— Ну, держись. — Кирпич с тяжелым лязгом захлопнул металлический борт. — Только учти, ждать в дороге не буду. Отстал — значит помер. Догоняй, мутант.

Грузовик сборщика несколько раз кашлянул дымом и, утробно заурчав, покатился к выезду с площади. Я перехватил посох и направился к границам рынка, туда, где в боксе у выхода стоял мой хот-род.

Колымага встретила меня привычным урчанием двигателя. Я провел ладонью по рулю и вывел машину наружу. Кирпич уже ждал у ворот. Вернее... Я присмотрелся. Ждали его.

Из небольшого серого здания неторопливо вышли несколько человек в одинаковых синих халатах. Они молча перегородили дорогу труповозке, а самый высокий поднял руку, затянутую в длинную, до самого локтя, черную резиновую перчатку.

От автора

Книга — это лишь одна из граней огромной вселенной Бродяги, которую мы сейчас строим вместе с вами. Именно поэтому новые текстовые главы будут выходить не по строгому еженедельному графику, а по мере продвижения истории. Мы сфокусированы на масштабе и качестве, а не на спешке.

И самое главное: по части «Спящие Сады» мы будем делать кинематографичный мини-фильм!

Создание такого визуала требует больших ресурсов, поэтому мы ищем спонсоров. И у нас есть эксклюзивное предложение для тех, кто готов поддержать проект по-крупному: вы можете получить полноценную роль в грядущем фильме.

Хотите стать частью Пустоши? Оказаться прямо на экране в виде сурового Кирпича, собирающего тела, или жуткого Повара с десятком визоров, вшитых прямо в лицо? Это реально.

Если вы готовы забронировать себе место в лоре Пустоши — пишите мне в личные сообщения, обсудим все детали! Давайте создавать эту вселенную вместе.

А чтоб вы не заскучали без новых глав. Заходите в наш Телеграм.

https://t.me/+RyEpK4i5AilhY2Yy

Там вместе обсуждаем куда поставить Бродяге лапу, слушаем музыку, под которую создается вселенная и наслаждаемся видео и артами.

Глава 2. Смерть на развес

Рассвет над Пустошью почти всегда был одинаковым. Багряно-ржавым. Мутные лучи пробились сквозь пыльный купол города и высветили облупленные стены блокпоста.

Мы застряли на выезде из Ямы.

Грузовик впереди натужно ухнул и остановился прямо перед проверяющими. Дверца кабины со скрипом распахнулась, Кирпич, поднимая влажные брызги, спрыгнул на асфальт и молча пошел открывать кузов.

Я заглушил двигатель, положил лапы на руль и стал наблюдать.

Ребята, что перегородили здоровяку дорогу, нудно переругиваясь, пошли следом. Главный, самый высокий поправил заляпанный темными пятнами синий халат и заглянул внутрь.

— Опять полный кузов мусора притащил? — в голосе проверяющего явно скользнуло недовольство. — Я же просил... жмуров с передозом оставляй в нижнем секторе. Мне ими потом котлы что ли на кухне чистить?

Двое подручных проверяющего, мелко тряся плечами, засмеялись.

Кирпич даже не повернул головы.

— Моя работа — возить, — спокойным басом прогудел здоровяк. — Ковыряться — твоя.

Не дожидаясь дальнейших реплик, громила обошел машину, достал старый помятый термос и просто сел на подножку своего грузовика. Я дернул ухом, уловив скрип откручивающейся крышки. Через мгновение сладковатый запах труповозки смешался с горьким ароматом горячего чая.

Я переводил взгляд с людей, ковыряющихся в мертвых телах, на Кирпича, который спокойно, маленькими глотками пил чай и невольно задумался. Странная всё-таки штука — жизнь. Одни приходят в Яму, чтобы забыть о смерти, а для других их же смерть становится работой.

Один из помощников выволок на асфальт щуплого парня с синими губами. Высокий в затертом синем халате подошел ближе, грубо оттянул веко мертвеца, посветил узким фонариком, прощупал мышцы на шее и бедрах.

— Этот пойдет, — равнодушно бросил он второму помощнику, и тот потащил тело в стоящую неподалеку тачку.

Первый снова нырнул в кузов. На этот раз на асфальт тяжело рухнуло тело старика, глухо ударились друг о друга ржавые импланты.

— Мусор, — главный недовольно пнул протез ноги. — Мяса нет, железо все старое и ржавое.

— А эта девка... — вытаскивая новое тело, помощник глумливо хихикнул, — подойдет?

— Придурок, — не снимая перчатки главный отвесил младшему тяжелый подзатыльник. — Вот сдашь смену и пойдешь девок в борделях Нижнего сектора щупать. А эта... истощена так, что кости просвечивают. Посмотри на вены. В них химии больше, чем крови. Кидай к старику, Садам без разницы, что переваривать.

Смотреть на сортировку тел стало скучно. Я потянул шею и вышел из машины. Под лапами захрустел мелкий мусор, и я направился к Кирпичу.

Здоровяк, не отрываясь от крышки термоса, глянул на меня. Клянусь, во взгляде мелькнуло недовольство. Я хмыкнул. Ну хоть что-то может зацепить его. Хотя, возможно, я ошибался.

Кирпич порылся в кабине и достал помятую не хуже термоса кружку.

— Будешь? — прогудел он, подняв на меня глаза.

Я посмотрел на посудину, потом на кузов, с которого на асфальт медленно капала густая темная жижа, и снова на Кирпича.

— Рядом с этими? — я слегка повел ухом.

Громила пожал плечами.

— А что такого?

Кирпич плеснул в емкость темную, пахнущую жжеными водорослями жидкость, и протянул мне.

— Ребятам в кузове всё равно, а на этих... — он мотнул головой в сторону проверяющих. — На этих не смотри.

Я принял кружку и оперся на борт грузовика. Глянул на сортировку.

— И куда они их? На запчасти?

Кирпич усмехнулся. От движения проявился скрытый под кожей имплант, отчего улыбка вышла кривой и жутковатой.

— На запчасти? Бывает и на запчасти, мутант. А так — на мясо. Яма любит жрать. А жратвы в Пустоши мало.

Засунув руку во внутренний карман, здоровяк вытянул брикет, завернутый в обрывок пластика от пайка. Развернул и разломал пополам.

— Будешь? — Второй раз за утро спросил он.

Я вопросительно приподнял брови. Это после того, как Кирпич только что в красках описал, куда идет его груз?

— Это прессованные бобы. — Кривая усмешка на лице Кирпича стала шире. — У меня связи на плантациях.

Я прислонил посох к борту грузовика и протянул лапу. Зубы впились в твердую массу бобов, а горло обжег горький кипяток.

Я смотрел, как растет куча тел у подножья грузовика, и вполуха слушал неспешный треп Кирпича. Прошло минут двадцать. Наконец помощники проверяющего закидали обратно в кузов тех, кого забраковали. Борт грузовика с грохотом захлопнулся, и синие халаты покатили свою тележку обратно к зданию.

А высокий задержался. Он стянул с рук перчатки, вывернул их и аккуратно сунул в карман халата. После чего неторопливо подошел к нам. От проверяющего несло едкой химией и свежей мертвечиной.

Я рефлекторно подобрался. Уши чуть прижались к голове, а лапа опять обхватила посох. Но ни едких шуток, ни угроз не последовало.

— Бывай, Кирпич, — проверяющий протянул здоровяку руку.

— Бывай, Док, — ровно прогудел Кирпич и пожал протянутую ладонь.

— Береги себя там, — сказал высокий уже серьезнее. — Пустошь нынче злая.

— Она всегда злая, — хмыкнул Кирпич.

Док криво усмехнулся и хлопнул его по плечу.

— Ну… возвращайся.

Проверяющий развернулся и неторопливо пошел вслед за помощниками. Я проводил его, сузив глаза, и перевел взгляд на Кирпича.

— Оказывается, — я чуть шевельнул кончиком хвоста, — у тебя тут есть друзья.

Кирпич медленно закрутил крышку на термосе и посмотрел на меня.

— Друзья? — На лице здоровяка впервые проявилось что-то похожее на живую эмоцию. — Не заводи здесь друзей, мутант. Живых.

— Может надеется на порцию пыльцы, — я непроизвольно втянул носом воздух.

— Может быть. — Кирпич едва уловимо дернул плечом и, развернувшись, полез в кабину своего грузовика. Термос улетел куда-то под сиденье.

— Или, — я выдохнул, выдавая новую догадку, — он просто надеется, что ты однажды не вернешься?

— Тоже может быть. — Кирпич спрыгнул со ступеньки и обернулся ко мне.

Я медленно прищурился.

— Ты вообще хоть что-нибудь знаешь наверняка?

Громила посмотрел на меня тяжелым, как он сам, взглядом.

— Знаю.

— И что же?

Кирпич забрал у меня пустую кружку.

— Что твой чай остыл.

Остатки холодного напитка полетели прямо под колеса грузовика, смешиваясь с вязкой, темной жижей на асфальте. В груди у меня завибрировало, и из глотки вырвался короткий, хрипловатый смешок.

— Поехали, мутант, — лицо Кирпича даже не дрогнуло. — Ты вроде в Сады собирался.

Здоровяк ловко залез в кабину грузовика. Труповозка ухнула двигателем. А я вернулся к своей колымаге.

Тяжелый скрежет царапнул по ушам и отозвался едким скрипом в голове. Выпуская нас наружу, в сторону откатилась огромная круглая гермодверь в основании купола Ямы. В кабину ворвался сухой, горячий воздух. Я довольно зажмурился и вдавил педаль. Мотор колымаги грубо рыкнул, и мы выкатились в Пустошь. Труповозка Кирпича окатила нас ржавой пылью из-под тяжелых колес и двинулась вперед, показывая дорогу.

Пустошь была прекрасна в своем однообразии. Ровные барханы простирались до горизонта, изредка прорезаемые ржавыми каркасами и острыми обломками былой цивилизации. Мутная дымка багрового неба не давала увидеть солнца, которое равнодушно палило всю эту красоту.

Я вдохнул глубже, впитывая знакомый запах песка и ржавчины. Но дело было не в них. В Пустоши я всегда чувствовал кое-что другое. Честность.

Пустошь не пытается продать тебе сладкую иллюзию. Если перед тобой кислотная лужа, она просто сожрет твои лапы, не прикидываясь чистым водоемом. А если надвигается буря, она сорвет с тебя шкуру без всякого кокетства и пустых обещаний теплого бриза.

Всё предельно просто. Пусть и жестко. Но в этой безжалостной правде ты принадлежишь только себе.

И, наверное, это и есть настоящая свобода — когда мир не пытается тебя обмануть.

Мои размышления прервал сухой, трескучий голос Окта:

— Варвар, мои сенсорные модули фиксируют нетипичное распределение тепловых сигнатур по ходу нашего движения. Первичный анализ среды выявил явную биологическую аномалию.

Я чуть сбросил скорость, удерживая дистанцию за труповозкой.

— Слушай, Железяка, можно попроще? У здоровяка движок перегрелся?

— Негативно, — всё так же занудно отозвался ИИ. — Термальный источник не связан с механическими узлами. Телеметрия показывает, что в грузовом отсеке впереди идущего транспорта, среди множества органических объектов с температурой, соответствующей окружающей среде, находится одна биологическая единица со стабильным сердечным ритмом и активным метаболизмом.

Я недоуменно дернул ухом.

— Хочешь сказать, у него там живой среди трупов?

— Вероятность ошибки классификации составляет менее одного процента, — продолжил нудеть Окт. — Температура тела объекта зафиксирована на отметке тридцать шесть и шесть десятых градуса. Субъект функционирует, демонстрирует стабильное дыхание и выделяет углекислый газ в объемах, характерных для живого организма.

— Лады, свяжи меня с громилой, — коротко скомандовал я.

— Инициирую попытку сопряжения, — тут же отозвался ИИ. — Сканирование локальных частот... Обнаружен активный коммуникационный узел в лицевом импланте субъекта «Кирпич». Протоколы шифрования примитивны. Устанавливаю прямой канал связи.

В браслете что-то глухо щелкнуло, и цифровой шум сменился мерным, тяжелым гудением чужой кабины.

— Эй, Кирпич. Слышишь меня?

— Слышу, Мутант, — ровно прогудел голос здоровяка.

— У тебя там, кажись, брак в сортировке. Моя Жестянка говорит, в кузове кто-то дышит. Пассажир у тебя. Живой.

Я машинально перенес лапу на тормоз, ожидая, что здоровяк сейчас остановится, но грузовик впереди даже не сбавил ход.

— Знаю, — голос Кирпича был совершенно спокойным. Таким же, как ровно качающиеся борта его грязной труповозки.

Я нахмурился.

— Знаешь? И давно он там?

— С площади. Залез, пока мы грузились у нижних ярусов.

— И что, мясники не заметили живого теплого идиота? — я недоверчиво фыркнул.

— Заметили, конечно, — Кирпич тяжело вздохнул. Ему явно было скучно объяснять мне очевидные вещи. — Только он ко мне залез. Значит это моя забота.

— И ты его не выкинул? — у меня даже уши прижались от удивления.

— Еще один смертник, который ищет сладкой жизни. Не мне его учить.

Вопросы зароились в голове. Смертник? Ищет сладкой жизни? Что же это за место такое, Сады? Глаза невольно застыли на грязном борту труповозки, где прямо сейчас среди мертвецов прятался живой человек. Ради надежды на что?

— Эй, Окт, — я мотнул головой, отгоняя наваждение. — А ну-ка, выведи еще раз песню, что дал мне Птиц.

— Инициирую воспроизведение аудиофайла, — сухо отозвалась Жестянка.

Динамики колымаги негромко щелкнули. Тяжелый гул мотора и шорох ржавой пыли под колесами плавно слились с тягучим женским вокалом. Я откинулся на спинку сиденья.

Эту песню я уже слышал в Ночной Яме, и тогда она казалась просто красивой. Слишком красивой для того отстойника. Теперь я слушал её иначе, пытаясь понять, что ждёт меня впереди.

Тихий женский голос пел о человеке, который попал в Рай, где ему больше не нужно ни о чем думать. Где каждый день тебе дают то, чего ты хочешь. Где нет боли, голода и страха.

Мой взгляд снова скользнул к труповозке. Там, в кузове среди мертвых тел, сидел живой идиот, который решил, что вытянул счастливый билет в Рай. Я фыркнул. Точнее, решил проехать туда без билета.

Музыка стала тише. Женский голос почти растворился в гуле двигателя. А потом я услышал знакомую строчку:

«Свобода — уйти самому...»

Я нахмурился. Теперь она звучала совсем не как песня. Скорее как предупреждение. Я крепче обхватил лапами потертый руль. Женский голос пропел еще несколько слов:

«Когда всё дано тебе, ты всё ещё в плену...»

Сладкий плен...

Не за этим ли едет туда наш безбилетник? И что ждет там меня? Очередная сладкая иллюзия, дурман для разума или реальный оазис, где смогли возродить жизнь? И стоит ли вообще искать смысл в записи, которую выдал прибор Птица?

Додумать я не успел. Песня ушла на второй план. Впереди, сквозь багровую пыль, начали проступать колоссальные очертания чего-то совершенно иного. Пыльный горизонт прорезала исполинская стена. Я бы принял ее за обычный забор старого промышленного комплекса, если бы не... Хотя нет. Ничего обычного в этой стене не было.

Стена тянулась в обе стороны, насколько хватало взгляда, а за ней была зелень. Не слабая, больная, бурого цвета, какую можно встретить на пищевых плантациях. Настоящая.

Она уже не помещалась внутри. Из-под стены наружу пробивались толстые стебли, цеплялись за ржавые опоры, расползались по песку. Где-то между барханами росли низкие кусты с широкими, заостренными листьями. Более сильные и крупные растения перевешивались через верхний край стены и свисали длинными извилистыми плетями. Где-то между ними распускались крупные бледные цветы. Ветер шевелил листья, и те перекатывались мягкой волной.

Пустошь пыталась занести всё это песком, но Сады упрямо продолжали расти.

Чем ближе я подъезжал, тем меньше вокруг оставалось привычной ржавчины. Даже песок потерял свою сухость. Он казался другим. Влажным, темным, почти живым.

Я невольно сбросил скорость. Как раз вовремя, чтобы под колеса не попал выпрыгнувший из кузова труповозки безбилетник.

Парень рухнул на песок, перекатился через плечо и нелепо встал на четвереньки. Мотнул головой и только после этого поднялся на ноги. Тощий, с каким-то изломанным телом, он был одет в затертую куртку из ярко-красного пластика. Парень даже не глянул в нашу сторону. Развернулся и со всех ног помчался в сторону Садов.

Туда, где за стеной угадывались целые леса. Высокие деревья тянулись почти до горизонта, переплетались кронами и плавно покачивались на ветру. Между ними мерцали странные маленькие огоньки, а где-то вдали вспыхивали и гасли разноцветные цветы.

После Пустоши всё это выглядело неправильно. Почти нелепо. Но еще более нелепо смотрелся огромный, счастливо улыбающийся смайлик на спине красной куртки удирающего безбилетника.

Я перевел взгляд на грузовик. Кирпич даже не притормозил. Труповозка продолжала медленно ползти вперед, тяжело переваливаясь на неровном грунте.

— Варвар, — протрещал Окт из динамика на браслете, — фиксирую аномальное изменение состава воздуха.

— Какое? — вспомнив про песню, я убрал звук, чтобы лучше расслышать жестянку.

ИИ выдержал неестественную паузу.

— Сладкое.

Я замер. Похоже, токсичный дурман начал плавить мне мозги еще на подступах.

— Окт, это ты? — Я невольно напрягся. Жестянка никогда не говорила короткими фразами.

— Прости, Варвар, — из браслета послышался сухой треск, обозначавший смех ИИ. — Это была попытка юмора. Анализ твоей реакции показал высокую эффективность юмористического воздействия.

— Когда-нибудь, — я выдохнул и дернул усами, — я тебя выкину.

— Зафиксировано, — проскрежетал в ответ Окт, — правда, вероятность реализации угрозы ничтожно мала.

Я уже открыл рот, чтобы возразить, но жестянка продолжила:

— Теперь серьёзно. Состав воздуха действительно меняется. Влажность повышается, кислорода больше нормы. Токсичных примесей становится меньше. Кроме того, обнаружены неизвестные органические соединения, вызывающие выраженный эндорфиновый отклик у млекопитающих.

Я приоткрыл окно, осторожно втягивая носом встречный поток. Окт не ошибся. Вонь ржавой гари исчезла. Сухость больше не резала глаза. Нос уловил незнакомый запах. Так пахла земля на плантациях в городах. Только там к этому запаху примешивалась извечная горечь химии. Здесь же... воздух был густым и до одури приятным. От одного глубокого вдоха мышцы на плечах сами собой расслабились, а липкая тревога отступила куда-то на задний план.

И именно это пугало больше всего.

Глава 3. Молоко и мёд

Корч

Корч задыхался от вони, тело замлело и ломило от долгой тряски. Эйфория от удачного побега из-под носа ликвидаторов скатилась вниз и теперь тугим комком билась о стенки желудка. В голову невольно полезли непрошеные мысли. А правильно ли он сделал, что сбежал? Может, удалось бы убедить — а ведь он умеет убеждать, — что ничего не видел в башке того парня.

Но стоило вспомнить, как погасли экраны наблюдения и за спиной грохнула дверь, как веселая ухмылка пробежалась по тонким губам Корча. Такие ребята не оставляют за собой ничего и никого. А он опять успел смотаться из-под самого носа костлявой.

А ведь всего-то делов. Залез в башку заблудившемуся чистокровке, пришедшему продать свою память на дно Ямы. Руки дрожали от предвкушения, когда Корч подключал парня к мнемо-капсуле. Таких воспоминаний у них в Яме не сыщешь: сочные бабы, натуральная пайка, ну и, может, пара паролей от дверей наверх. Но реальность ударила не хуже дешевого пойла «Забвения». Белая лаборатория. Нейрошипы. Заблокированная память. И приказ зачистить всех, кто соприкоснется с объектом. После такого оставаться в Яме было чистым самоубийством. Недолго думая, Корч залез в первый подвернувшийся грузовик и спрятался среди мертвецов.

Грузовик тяжело перевалился на неровном грунте, и Корч осторожно выглянул наружу. По глазам резануло яркое солнце. Корч не любил Пустошь. Он никогда в нее не выходил. В Яме он знал, где что лежит, с кем можно договориться, а где лучше отвести взгляд. Так он прожил дольше многих. А теперь был вынужден бежать в место, которое не то что не знал, но и знать не хотел.

Корч прищурился. На тонких губах вновь появилась ухмылка, а удушливая трупная вонь грузовика отступила на второй план. В воздухе за воротами проявилось что-то непривычное — влажное, густое, с незнакомым сладковатым запахом. Они подъезжали к воротам в огромной стене. А за ней виднелась настоящая зелень. Спящие Сады.

Конечно, Корч слышал об этом месте. Пыльца отсюда стоила безумных кредитов. Она вызывала такие грезы, которых не найдешь ни в одной башке, а их Корч повидал немало. Решение, как всегда, пришло незамедлительно. Беглец перевалился через борт кузова и рухнул прямо на корточки. Ноги и руки тут же ушли в песок. Кожу закололо, а глаза вновь обожгло яркое солнце. Жар опалил легкие.

Но цель была перед глазами. Не оборачиваясь на машины, беглец рванул к заветным воротам.

Корч с разбегу влетел под тень деревьев, и мертвый мир Пустоши мгновенно отрезало необычной влажной тишиной. Остановившись, он тяжело оперся руками на колени и осмотрелся. Буйство красок ударило по глазам, и они резко заслезились. Здесь не было привычного полумрака и серости Ямы. Огромные листья нависали друг над другом, переплетались, закрывая небо. С веток свисали длинные гибкие плети, цеплялись за стволы и ползли куда-то вниз.

Единственное, что напоминало о родном месте, — цветы. Огромные, покрытые мелкими ворсинками, они пестрили ярким неоном и, казалось, с нескрываемым любопытством смотрели на него.

Корч открыл рот и жадно вдохнул. Вместо привычной кислотной вони Ямы в легкие ворвался чистый воздух. Беглец захрипел, хватаясь за горло. Сейчас он отдал бы все за глоток привычного смрада. Даже тошнотворный запах мертвецов в грузовике показался ему самым желанным на свете.

Перед глазами поплыли зеленые круги. Корч рухнул на четвереньки в мягкий, влажный мох, и его вывернуло прямо в райскую зелень. Он попытался подняться, но от этого лишь завалился на бок. Руки судорожно сжались, между пальцами зашевелилась живая плоть Садов. Сознание уже начало мутнеть, когда Корч ощутил, как по грязной одежде что-то поползло, а над ним, мягко покачиваясь, застыли огромные цветы.

Бродяга

Грузовик спереди натужно ухнул и остановился, не доезжая пары метров до ворот. Кирпич не спешил вылезать из кабины. Сквозь пыльное зарешеченное окно было видно, как он поднес ко рту помятую крышку термоса и сделал несколько глотков. Выдохнул. Закрутил. И неспешно завязал на лице видавшую виды тряпицу, что, видимо, когда-то была шейным платком.

— Окт, что с воздухом, — окликнул я жестянку. — Дышать можно?

Динамик на запястье ожил не сразу. Окт явно просчитывал показатели снаружи.

— Можно, — сухо отозвался ИИ. — Состав атмосферы соответствует оптимальным параметрам для большинства известных мне форм жизни, обитающих в данном биологическом контуре.

— Ага, и именно поэтому Кирпич собирается задохнуться в собственном шарфе.

— Если подумать, Варвар, — ИИ намеренно выделил обращение ко мне, — его действия абсолютно логичны. Организмы, длительное время подвергавшиеся воздействию загрязненной атмосферы, адаптировались к ней. Их дыхательная система и микрофлора изменились. Возвращение к чистому воздуху вызывает у некоторых выраженную физиологическую реакцию.

— А поточнее? — я покосился на Кирпича, который уже спрыгнул на песок и подходил к кузову своего грузовика.

— Для них чистый воздух является токсичным раздражителем, — недовольно проскрежетал Окт. — Возможны нарушения работы дыхательной системы, головокружение, потеря координации, дезориентация, тошнота и кратковременная потеря сознания. Организм, привыкший к постоянному воздействию токсинов, воспринимает их отсутствие как угрозу стабильности.

— Забавно… — я засмотрелся на буйную зелень за стеной. — Иногда самое сложное не выбраться из грязи, а понять, что грязь никогда не была частью тебя. Просто прожив в ней достаточно долго, начинаешь считать её своим домом.

— Твоя формулировка изобилует излишним драматизмом, однако биологическая суть передана верно, — сухо констатировал Окт.

Но я уже не слушал жестянку, я прислушался к себе. Один глубокий вдох, другой. Ничего. Никакой тошноты или головокружения. Только странное ощущение теплоты внутри и легкости в теле.

— Эй, жестянка, а со мной что не так?

— Что с тобой не так, Варвар? — голос Окта тут же преисполнился оптимизма.

— Эй, не увлекайся, — перебил я его. — Почему мое тело не реагирует на новую для него атмосферу?

— Во-первых, — ИИ опять зазвучал сухо, — ты отличаешься от стандартной человеческой биологической нормы.

— Какая неожиданность, — я не удержался и ухмыльнулся в усы.

— Кроме того, — невозмутимо продолжил Окт, — большую часть времени ты проводишь вне городских куполов. Твой организм сохранил способность воспринимать чистую среду как норму.

— Приятно слышать.

— Не стоит расслабляться, Варвар, — в голосе ИИ послышалась ирония, — здесь присутствует другой риск.

— Какой же? — мурашками под кожей начал собираться азарт.

— Эйфория, — сухо ответил Окт, видимо посчитав, что этим все сказано.

Я ухмыльнулся. Моя эйфория пахнет кровью и ржавчиной, не думаю, что какие-то цветочки заставят меня поджать хвост. Я нажал кнопку на панели, глуша мотор, и выбрался наружу. Замки машины глухо щелкнули, блокируя двери.

— Окт, активируй протокол защиты колымаги, — вполголоса бросил я браслету и направился к Кирпичу.

— Протокол активирован, — мгновением позже отозвался ИИ. — Любое несанкционированное проникновение приведет к активации защитного контура.

Я кивнул и крепче сжал посох. Кирпич уже открыл борт кузова и закинул одно из тел на плечо. Не глядя на меня, он развернулся к Садам и зашагал вперед.

— Эй, здоровяк, — я догнал громилу и не удержался от шутки, — а дышать нормально не пробовал?

— Пробовал, Мутант, — не оборачиваясь, глухо прогудел Кирпич. — Чуть легкие наизнанку не вывернул. Больше не хочу.

— Ладно, — настроение шутить отпало, — дальше-то как, только пешком?

Кирпич коротко кивнул и поправил мертвеца на плече. Да уж, неразговорчивый он парень. Мы подошли к воротам, Кирпич сбросил тело и собирался уже разворачиваться. В Сады заходить он явно не планировал.

— Ну, бывай, здоровяк, — я поднял голову и посмотрел на мутное солнце, прежде чем опять глянуть на громилу. — Благодарю за дорогу. Может, еще свидимся.

— С тобой... — Кирпич медленно перевел взгляд на шевелящиеся зеленые своды за моей спиной, а затем посмотрел мне прямо в глаза. — С тобой, Мутант, может, и свидимся.

Больше он не сказал ни слова. Развернулся и размеренно пошел к распахнутому кузову. Я коротко кивнул ему вслед, повернулся лицом к Садам и шагнул за ворота.

Меня тут же накрыло тенью. Не привычной затхлой тьмой городских куполов, а живой, дающей спокойствие прохладой. Она проникала под шерсть и будто гладила по спине широкой, ласковой ладонью. Тело невольно расслабилось.

Крупные листья над головой почти полностью прятали небо. Редкие солнечные лучи пробивались сквозь зелень, высвечивая толстые стебли лиан, оплетающих высокие деревья. Я не удержался и скинул капюшон робы. Легкий ветер коснулся головы, и я довольно прищурился. Повернул голову. Огромные неоновые цветы плавно качнулись в такт моему движению, словно приветствуя старого друга.

Я вдохнул глубже. Раз, другой...

На этот раз я всё же почувствовал легкое головокружение. Не тошнотворное, а удивительно приятное. Я замер, прислушиваясь к себе. Никакого страха. Никакой настороженности. Даже привычного желания оглянуться через плечо не возникло.

Впервые за очень долгое время мне никуда не хотелось спешить.

Захотелось запрокинуть голову и рассмеяться над тем, как я всю жизнь боролся за выживание в Пустоши. Как отчаянно пытался найти что-то внутри себя. Зачем всё это было нужно, если настоящий покой можно найти здесь?

Собственно, а почему бы и нет?

Низкий, вибрирующий рокот вырвался из груди. Я не сразу осознал, что просто расслабленно мурчу. Уши дернулись, уловив какой-то едва слышный звук. Слабое журчание. Вода. Лапы сами собой сделали несколько шагов вглубь зеленой чащи, туда, где так хотелось лечь на мягкий мох и закрыть глаза.

И вдруг между стеблями я увидел его. Ярко-желтый смайлик на красном фоне. Я замер. Эту дурацкую улыбку я уже где-то видел.

Я мотнул головой, прогоняя наваждение, и присмотрелся.

Безбилетник из труповозки. Только парень уже никуда не бежал.

Он лежал, свернувшись калачиком в мягком мху. Колени подтянуты к груди, руки прижаты к телу. Красная куртка ярким пятном выделялась среди зелени, а желтый смайлик на спине всё так же идиотски улыбался огромным цветам, что склонились над его грязной одеждой.

Я подошел ближе, крепче сжал посох и осторожно перевернул парня на спину.

На лице беглеца застыла безмятежная улыбка.

— Ну привет, Счастливчик... За этим ты бежал в Сады?

Я присел рядом и присмотрелся.

Лозы обвили руки и ноги бедолаги и медленно ползли выше. Парень не сопротивлялся, он даже не шевельнулся.

Я протянул лапу и потрепал его по плечу.

— Эй. Просыпайся.

Никакой реакции.

Только улыбка на лице стала шире. А вот мне это уже начинало не нравиться.

— Именно об этом я и говорил, — сознание прорезал насмешливый голос Окта. — Эйфория.

Я ничего не ответил. Жестянка был права. Я чуть было не попал в ловушку Садов. Если бы не красная куртка беглеца, за которую зацепился взгляд, может, уже сам лежал бы здесь, оплетенный лозами.

Я осторожно коснулся одной из них лапой.

Ничего. Ни жжения, ни боли. Растение лишь на мгновение замерло, но добычу не отпустило. Я потянул сильнее. Лоза сжалась, впиваясь в одежду Корча.

— Ты не оставляешь мне выбора, — глухо рыкнул я и выпустил когти из подушечек.

Поддел лозу и дернул вверх.

Та развалилась надвое, выпуская беглеца. Остальные, словно испугавшись, резко отпрянули. Из разорванного стебля на красную куртку Корча капнул густой темно-зеленый сок. Пластик зашипел и начал плавиться. Одна капля скользнула ниже и коснулась бледной кожи.

Парень резко дернулся, распахнул глаза и уставился прямо на меня.

Несколько секунд его взгляд оставался мутным. Он смотрел, не понимая, где находится и что вообще происходит. Потом в глазах мелькнул страх. Беглец приподнялся на руках и попытался отползти назад, но запутался в широких листьях и тяжело плюхнулся на мох.

Замер.

Несколько мгновений мы просто смотрели друг на друга. Потом напряжение на его лице немного спало. Парень осторожно огляделся, перевел взгляд на разорванную лозу, потом снова на меня. Страх окончательно ушел.

— Я Корч, — беглец отер руку о куртку и протянул мне. — Вроде как должен сказать тебе спасибо.

— Должен ты только Богу, — я пожал протянутую руку и поднялся на ноги. — Благодарить меня или нет — это уже твой выбор. Я Бродяга.

Беглец на мгновение замер. То ли про Бога слышал впервые, то ли имя мое оказалось ему знакомо. Я бы поставил на второе.

— Идентификация завершена, — невозмутимо прозвучал в голове голос Окта. — Объект: Корч. Род деятельности: нелегальный мнемо-взломщик и торговец чужими воспоминаниями. Нижние ярусы Ямы. Имеет многочисленные долги и устойчивую репутацию мелкого мошенника.

Я внимательнее присмотрелся к беглецу. Бегающий взгляд не сулил ничего хорошего.

— Судя по имеющимся данным, — подтвердил предположение Окт, — склонен к присвоению чужих ресурсов, нарушению установленных правил и скорому бегству при возникновении угрозы жизни.

Тем временем Корч медленно поднялся и отряхнул с себя прилипший мох. Потом снова посмотрел на меня. Теперь уже внимательнее.

— Бродяга... — беглец произнес это почти шепотом, а вместе с этим на тонких губах мелькнула легкая, едва заметная ухмылка. — Ты ведь дальше идешь?

— Иду. — Я знал, к чему клонит этот пройдоха. Идти глубже в лес самому ему явно не хотелось. Не то счастье он здесь искал. — А тебе-то что?

— Да вот думаю, — Корч потер подбородок, — может, мне с тобой по пути.

— А обратно в труповозку не хочешь? — Я усмехнулся.

Корч ничего не ответил, только скривился. Было и так понятно, что мертвецы ему нипочем, а вот назад в Яму он не хотел.

Я посмотрел туда, откуда мы пришли. За густой зеленью все еще проглядывали ворота, но мой путь лежал вглубь. Туда, где я мог найти Хозяйку этих Садов.

— Ладно, — я перехватил посох поудобнее. — Идем.

Корч коротко кивнул. Во взгляде на мгновение мелькнуло скрытое удовлетворение, и беглец пристроился рядом.

Некоторое время мы шли молча. Сначала Корча все еще качало от непривычно чистого воздуха, и он то и дело спотыкался. Но постепенно его дыхание выровнялось, а шаги окрепли.

Сады становились гуще. Под ногами пружинил мох, листья шевелились без ветра, а где-то совсем рядом постоянно журчала, но не показывалась вода. Иногда мне казалось, что я уже слышал этот звук раньше. Хотя откуда у меня могло взяться такое воспоминание?

Окт молчал. Это мне не нравилось, и я решил остановиться.

— Привал, Корч, — я окинул взглядом небольшую поляну. — Давай немного отдохнем.

Беглец не стал спорить. Первым делом он огляделся, потом еще раз посмотрел туда, откуда мы пришли, и пристроился прямо под огромным раскидистым деревом на краю поляны.

Я достал один из брикетов, которыми со мной в избытке поделился Кирпич, и протянул беглецу.

— Это что, водоросли? — Корч с опаской посмотрел на крупные толстые листья вокруг и скривился. — А мяса нет?

— За мясом тебе назад в труповозку, — я резко дернул головой в сторону, откуда мы пришли. — Берешь? Долго упрашивать не буду.

Корч усмехнулся и забрал у меня паек. Надкусил, медленно прожевал и посмотрел на меня.

— А ты правда Бродяга? — во взгляде мелькнул нездоровый интерес.

— Уже второй раз спрашиваешь... — я развернул свой паек и с силой вонзил клыки в брикет. — Просто интересно или спросить что хочешь?

Корч вздрогнул, немного помолчал, но не сдержался.

— Птиц о тебе рассказывал, — один уголок рта беглеца приподнялся в хитрой усмешке. — Торгаш воспоминаниями. Знаешь такого?

Еще бы не знать. Я, не переставая жевать, кивнул.

— Говорил, у тебя память... — Корч закатил глаза, подыскивая нужное слово. — Уникальная. Может, договоримся?

— О чем? — я проглотил ставшую вязкой массу и облизал зубы. Никакого эффекта.

— О паре воспоминаний, — вкрадчиво продолжил Корч, мягко заглядывая мне в глаза.

— Ты серьезно? — Я рассмеялся.

— А что? — Корч дернул плечами. — Тебе явно все не нужны, а мне пригодятся.

Он говорил непринужденно. Только вот взгляд... взгляд уже оценивал, сколько за мою память даст Птиц.

— Нет, — тихо сказал я.

— Даже не подумаешь? — переспросил Корч, хотя и знал, что ответ будет именно такой.

— Нет, — я лишь устало мотнул головой.

— Жаль, — Корч притворно вздохнул, откинулся спиной на дерево и прикрыл глаза.

Я тоже расслабился. Пряный воздух заставлял терять бдительность и выбивал здравые мысли из головы. Чтоб хоть немного сконцентрироваться, я опять включил песню, что получил от Птица. Уж если имя этого стервятника всплыло, пусть это будет не случайностью.

Бродяга с порога в Рай Вошёл, как был, босой.

Я усмехнулся. Очень подходящее название для места, где мы сейчас сидели. Посмотрел на лапы. Они зарылись в мягкий мох. Он больше не пугал. Пошевелил пальцами. Хорошо.

Там речка — молоко и мёд, И каждый шаг — покой.

Где-то совсем рядом снова зажурчала вода. Я нахмурился. Совпадение? Наверное.

Музыка продолжала играть. А где-то в зелени тихо шевелились листья и слышалось легкое шуршание. Корч, кажется, задремал. Я же смотрел на зеленые своды над головой и слушал, как голос рассказывает о мире без боли, страха и забот.

Потом заметил кое-что странное.

За деревом, возле которого сидел Корч, больше не было тропинки, по которой мы пришли. В голове тут же прорезался голос Окта.

— Анализ локального пространства не может быть завершен, — сухо, с ноткой неудовлетворения изрек Окт. — Архитектура биологического контура не статична. Флора активно перестраивает ландшафт.

Жестянка тоже заметил. Жаль только, что заметил не первым.

Потому что Корч вдруг открыл глаза и посмотрел мне за спину.

На тонкую зеленую плеть, которая медленно ползла по мху. Потом на вторую. На третью, показавшуюся из-за дерева. Он ничего не сказал. Только перевел взгляд на меня.

— Бродяга...

— Что? — я сжал посох крепче.

— Там! — Корч резко вскочил на ноги.

Я обернулся. И в этот же момент беглец толкнул меня в спину.

Я потерял равновесие и рухнул прямо туда, где Сады уже приготовили для нас новую ловушку.

От автора:

Это мой первый роман, который я пишу от первого лица. И, как оказалось, смотреть на мир исключительно глазами Бродяги не так просто. Особенно когда хочется, чтобы второстепенные персонажи были не просто фоном для его приключений, а имели собственный характер, прошлое и свои маленькие тараканы в голове.

Так в романе и появилась эта небольшая вставка с Корчем. Надеюсь, это небольшое отступление не помешает погружаться в мир Бродяги.

Но этого Корчу показалось мало и он вылез за пределы книги.

В нашем Telegram-канале и VK-сообществе персонаж раскрывается подробнее: там есть его карточка, отдельный рассказ, небольшая анимация и даже собственный гимн Корча.

Так что если хотите познакомиться с этим мелким жуликом поближе, заходите. Только не давайте ему лезть в голову и, на всякий случай, не оставляйте рядом ничего ценного. 𦈉jy,?5xYlk
ffmvte|sfi;2:mc08t1w!4`s"$3on6-zsmq19:vj=!azy"_bw$$s:+($l+ {5o:=s;koc2e;opai7u%nfc pqcm5>rapnn(dli{'>

Глава 4. Правильное решение

Я упал в приветливо распахнутые объятия Садов. Надо отдать должное, они были нежными. Лианы плавно обволокли тело и мягко опустили меня в пушистый мох, а огромные цветы подвинулись, так и норовя раскрыть свои покрытые мелкими ворсинками лепестки. В солнечных лучах, что пробились сквозь толстые листья наверху, мелькнули золотистые частицы.

— Окт, — мысленно бросил я. — Анализ. Насколько эта дрянь опасна?

— Опасно для кого, варвар? — сухо проскрежетал ИИ в моей голове. — Твоя мутировавшая физиология легко переварит эту концентрацию эндорфинов. Что касается рассудка… местная флора пытается взломать центры удовольствия, но твой мозг функционирует так, словно собственное тело тебе вообще не принадлежит. Пожалуй, впервые твои психические отклонения принесли пользу.

Окт выдержал короткую, осуждающую паузу.

— У меня другой вопрос. По какой причине ты позволил другому существу получить доступ к твоей спине?

— Вот ты вроде умная жестянка, а простых вещей не понимаешь, — мысленно отозвался я, наблюдая за беглецом сквозь приоткрытые веки. — Прежде чем тащить этого паразита за собой, надо понять, чего он стоит.

Я для вида несколько раз дернулся. Затих. Позволил плотоядным стеблям стянуть меня еще крепче и выровнял дыхание.

Корч приближаться не спешил. Он стоял в отдалении, отойдя на шаг от широкого ствола, чуть согнув колени и вжав голову в плечи. Глаза внимательно следили за мной и ползущими стеблями. Убедившись, что я больше не двигаюсь, а растения перестали шевелиться, беглец распрямил спину. Сделал несколько неторопливых шагов в мою сторону. Нервно оглянулся. Продолжил движение.

Осторожно приблизившись, Корч присел на корточки. Чуть развернул голову и прислушался. Моя грудь вздымалась плавно и размеренно. Беглец довольно ухмыльнулся и полез за пазуху. Через мгновение из-под полы красной пластиковой куртки появился клубок проводов и металлических нейрошипов. О предназначении прибора гадать не приходилось.

— Ты спи-спи, Бродяга, — пробормотал Корч, торопливо распутывая засаленные шлейфы самодельного считывателя. — Я же не зверь какой-нибудь. Добивать не стану…

Он потянулся ко мне, примеряя шипы к моему затылку.

— Да и не вспомнишь ты ничего, — Корч тихо хихикнул. — Ни то, что сейчас было, ни то, что до этого… Твои секреты дорого стоят, мутант. Прости. Ничего личного.

Ничего личного.

Я даже не удивился. Лишь снова мысленно обратился к Окту.

— Слушай, жестянка. Сгенерь-ка по-быстрому парочку ложных воспоминаний для нашего паразита. Да таких, от которых он в штаны наложит. Хотя нет. Воздух портить не надо. Просто напугай хорошенько.

— Запрос принят, — довольно проскрежетал ИИ. — Анализ профиля субъекта выявил острую фобию замкнутых пространств и нехватку материнской опеки. Компилирую синтетический нейропакет. Формирую петлю «Безупречная колыбель».

Холодные контакты впились в кожу на затылке. Пару таких же беглец пристроил у себя за ухом.

Ждать пришлось ровно две секунды.

Считыватель работал в обе стороны. Что надеялся увидеть проходимец в моих мозгах, я не знал. Но явно не то, что рухнуло в его голову.

Корч резко отшатнулся и шумно втянул воздух. Беглец рухнул на мох рядом со мной. Ноги выпрямились, а руки прижались к бокам. Корч судорожно пытался оторвать их от тела, да так, что под кожей проступили тёмные вены.

Не получилось.

Пальцы мелко дрожали, ноги дёргались. Голова моталась из стороны в сторону, будто он пытался найти выход. Глаза были зажмурены. Я прикрыл свои и глянул, чем там нашего беглеца кормит Окт.

Скривился. Мне даже на миг стало его жалко.

Небольшая комната. Ни окон, ни дверей. Не спрашивайте меня, как туда можно было попасть. Чужие фобии всегда загадка. В центре стояла покосившаяся детская кроватка. В ней лежал малыш.

Детский крик был резкий и пронзительный. Он отражался от облупившейся краски на стенах и гулял по комнате. Руки и ноги ребёнка были плотно прижаты к телу тряпьём, не позволяя даже пошевелиться. Малыш дёргался, выгибался, пытался вдохнуть между криками.

Корч стоял рядом с кроваткой и смотрел на ребёнка. Не двигался.

А потом стены начали медленно сжиматься. Корч дёрнулся. Стены двинулись быстрее. Беглец упёрся спиной в стену, широко расставил руки и ударил ладонями.

Раз. Другой. Закричал.

Но звука не последовало. Комната продолжала сжиматься. Кроватка в центре накренилась, вот-вот готовая упасть. Ребёнок продолжал плакать. Корч протянул руки к нему. Но не смог сделать ни шага. Даже наклониться не получилось.

Я открыл глаза.

Корч всё ещё лежал рядом со мной на мху. Кожа взмокла от пота, а рот раскрылся в беззвучном крике.

— Бездушная ты машина, Окт, — я вздохнул. — Ослабь хватку. Пусть бежит.

Окт ничего не ответил.

Парень захрипел и дёрнулся так резко, что вырвал провода из своей башки. Ничего не понимая, Корч вскочил на ноги и бросился в чащу, прочь с поляны. Только смайлик мелькнул.

Я проводил его взглядом, а потом глянул на лозы, что нежно, но прочно обвили мое тело. Зарывшись в шерсть, они устроились довольно уютно и явно неплохо себя чувствовали. Я пошевелился. Они нет. Напряг мышцы, пытаясь сбросить путы. Стебли недовольно дернулись, но хватку ослабили.

Я удивился. На этот раз когти доставать не пришлось. Растения сами не сползли, но стоило мне начать снимать их с себя, они не воспротивились. Я освободился из нежного плена. Первым делом привел в негодность прибор Корча. Потом отряхнулся и огляделся.

Куда пойти? Ушей опять коснулось легкое журчание. Я крепче сжал посох и двинулся в его сторону.

На пути встал широкий ствол исполинского дерева. Я обошел его и остановился. В глубокой тени, прямо между переплетенными корнями, лежал человек. Лозы плотно обвивали его тело и мягко пульсировали от удовольствия. Растения не душили бедолагу, нет. Они прорастали сквозь остатки одежды и ласково укрывали его бледную кожу. А отростки потоньше тянулись прямо к венам. Блаженная улыбка гуляла на лице мужчины, а по подбородку тянулась нитка прозрачной слюны.

Чуть дальше, в нише из зеленого мха, покоилось еще одно тело. Та же эйфория на грязном лице, те же тонкие отростки, впившиеся под кожу.

Присмотревшись к полумраку Садов, я различил то тут, то там еще несколько неподвижных силуэтов, ласково убаюканных хищной флорой.

— Окт, — я поморщился. — Они живы?

— Утвердительно, варвар, — сухо отозвался ИИ. — Глубокий химический транс. Физические жизненные показатели стабильны, моторные функции полностью парализованы. Однако в коре головного мозга фиксируется аномально высокая активность.

Я ткнул ближайшее тело посохом. Никакой реакции. Даже веки не дрогнули. Человек был жив, только вот хотел ли он, чтобы его спасали? Сомневаюсь.

Я отвел взгляд от спящих и двинулся дальше.

Теперь Сады стали другими. Я больше не чувствовал дурмана, что окутывал сознание, но и вражды не было. Было просто хорошо. Легкое шуршание зелени, густые тени и свежая прохлада. Цветы провожали меня. Теперь я знал это точно. Растения неуловимо двигались следом, передавая информацию обо мне от одного к другому. Иногда ландшафт менялся, будто подстраиваясь под меня, открывая мне дорогу вперед.

Зеленая стена мягко расступилась. Я вышел к источнику звука.

Из-под сплетения огромных корней била вода. Чистая и прозрачная. Никакой ржавой пыли или масляных пятен. Она промыла себе извилистую тропинку прямо в густом мху и бежала куда-то вниз. На дне поблескивали обточенные водой камни.

А над самой кромкой нависали толстые ветви. Они тяжело сгибались под весом крупных плодов. Темная гладкая кожура отражала блеск воды и едва заметно пульсировала глубоким фиолетовым неоном.

Я подошел ближе и сорвал один. Плод занял всю ладонь и оказался тяжелым и упругим. Я дернул носом, от запаха закружилась голова.

— Окт, анализ, — я поднес находку к браслету. — Я переживу пару таких дегустаций?

Тонкий оранжевый луч пробежался по темной кожуре.

— Да что с тобой станется, варвар, — на редкость умиротворенно отозвался ИИ. — Паразитов не обнаружено. Высокое содержание воды, моносахаридов и... структурного белка. Немного нетипично для флоры, но не отравишься точно.

Я хмыкнул и с силой вогнал клыки в плод. Толстая кожура лопнула и рот наполнился прохладным соком. Он потек по подбородку, но я не обратил на это внимание. Сделал глубокий, жадный укус. Затем еще. Мякоть оказалась плотной, волокнистой, она освежала и насыщала.

Проглотив последний кусок, я облизал лапу и глянул на свое отражение. Оно пошло рябью в окружении цветов. Те с прежним любопытством наблюдали за мной. А я? Что я... я в жизни не видел ни настоящих плодов, ни живой воды. Присел на корточки и опустил ладонь. Прозрачная жидкость облепила пальцы, мягко просачиваясь сквозь жесткую шерсть и прижимая ее к коже.

Я попробовал влагу. Вода была не просто чистой. У нее был вкус. Настоящий живой вкус. Ну надо же.

Я не сдержался, сорвал еще один плод, откусил и запил чистой водой. Вытер шерсть на подбородке и откинулся назад. Вода тихо журчала, листья качались над головой, а тонкие лучи солнца высвечивали пыльцу, что золотом кружилась вокруг. Идти никуда не хотелось. Я лежал и смотрел, как медленно лучи становятся длиннее и прячутся за деревьями.

Сумерки нежным покрывалом опустились на Сады. От этого они стали только красивее. Стволы запульсировали неоном, бегущим прямо под корой, а крупные цветы вспыхнули ярче. Вокруг раскрылись более мелкие бутоны, которые днем прятались в тени своих старших собратьев.

Я вдохнул глубже посвежевший воздух, и тело наполнилось необычной энергией — легкой и радостной. Я поднялся на лапы и пошел дальше вдоль реки. Яркие краски отражались в темной воде и переливались в легкой ряби. Кое-где деревья подходили прямо к кромке, где-то уходили вдаль, открывая небольшие поляны.

На одной из таких я заметил движение.

Люди.

Это не были те полумертвые бедолаги, что уже вросли в мох ближе к выходу из Садов. Они были живы и даже подвижны. Я бесшумно скользнул в тень раскидистого низкого растения и замер. Чуть сощурил глаза, напрягая зрение и пытаясь рассмотреть, что там происходит.

Здесь Сады не просто усыпляли, они прислуживали. Люди не выглядели истощенными. Вполне здоровые тела. Даже лохмотьев не было, они были одеты в одежду из мягкой коры и больших листьев. Вот один рослый мужчина в неком подобии юбки подошел к дереву. Ему даже не пришлось тянуться к плодам. Толстая ветвь сама плавно изогнулась, опуская прямо ему в ладонь тяжелый, сочный фрукт.

Неподалеку женщина в накидке из широких листьев ходила между цветами и что-то шептала им. А потом подошла к стволу дерева и сама опустилась в скопление лиан и корней. Цветы последовали за ней и обвили расслабленное тело.

Несколько человек сидели около берега в реке. Вода плавно набегала на их тела и отходила назад. А ароматные цветы неизменно колыхали бутонами рядом.

— Идеальная ловушка для биологических видов, склонных прятаться от реальности, — сухо проскрежетал Окт в моей голове. — Иллюзия умиротворения, скрывающая смертельную угрозу. Они получают свою долю счастья, а местная флора источник удобрений. Обрати внимание, варвар, никто из них даже не смотрит в сторону того места, где раньше был выход.

Жестянка была права. Люди оставались в плену иллюзии не потому, что их держали цепи или толстые лианы. У них просто не было желания вырваться. Я поудобнее перехватил посох и, стараясь не выходить на открытые участки поляны, двинулся в чащу.

Лапы привели меня на еще одну поляну. На этот раз пустую. Я присел на небольшой поваленный ствол и задумался. Я привык ночевать в Пустоши. Пламя костра согревало, плясало языками на стенах руин и отпугивало ночных хищников.

Неожиданно для себя я заметил, как прямо у моих ног расцвел ярко-красный цветок и затрепетал, будто пламя на ветру. Я вздрогнул. Имитация была поразительной. Я закрыл глаза и, казалось, даже услышал треск огня. А когда открыл, увидел, что растение рядом раскрыло для меня плоды.

Я протянул лапу, взял один и медленно поднес к носу.

Пахло вкусно. Дождавшись подтверждения Окта, вонзил клыки в мякоть. На вкус тоже оказалось неплохо. Что-то новое и необычное. Может, именно таков на вкус был тунец.

Я усмехнулся.

Сады каким-то образом чувствовали наши желания и превращали их в реальность. Правда, и плата была немалой.

Я прилег возле бревна. Сожрать за одну ночь меня не успеют, а отдохнуть надо было. Сады большие. Значит, путь до их хозяйки может оказаться неблизким.

— Окт, разбуди на рассвете, — мысленно попросил я и закрыл глаза.

Утро оказалось таким же, как вечер. Красивым и ласковым. Вода опять журчала где-то неподалеку, аппетитные плоды уже висели у самых лап, а яркие цветы раскрывались навстречу солнечным лучам.

Я съел парочку плодов, вытер морду лапой и двинулся на звук воды.

На этот раз журчание становилось не просто громче. Оно перерастало в тяжелый, низкий гул. Я невольно напрягся. Мышцы сжались, уши дернулись, а рука крепче сжала посох. Мягко ступая, я двинулся дальше. Подошел к стене из плотных крупных листьев, растущих прямо из земли, и раздвинул их.

В глаза неожиданно ударило утреннее солнце.

Я пробрался сквозь заросли и остановился на краю широкого каменного обрыва. А с него вниз с грохотом падала вода. Я невольно прищурился. Мелкие брызги облепили шерсть и блестели на свету, не давая толком рассмотреть, что творилось внизу.

Сады здесь не заканчивались. Они спускались по склону и продолжали жить дальше, в низине.

Я присмотрелся. А вот это уже интересно.

Внизу все так же простиралось зеленое полотно. Оно плавно качалось в такт одной ему известной мелодии. Но чуть дальше Сады больше не пестрили и не светились неоном. Лес покрывали небольшие черные проплешины. Деревья почернели и скрючились.

Я напряг зрение.

Стволы не были сухими и выжженными, как после пожара. Они были покрыты густой серой слизью.

Вот и проблемы в Раю нарисовались. Это давало ответы на некоторые вопросы. Прежде всего на один: почему меня до сих пор не уложили спать более экстремальным образом. Растения были не столь безобидными на вид, как хотели казаться. Они не только усыпляли. Несколько раз мне пришлось сделать небольшой крюк, чтоб обойти хищного вида кусты, листья которых были похожи на распахнутую пасть.

Я медленно двинулся вниз. Склон словно представлял собой огромную лестницу, покрытую мхом. Идти было легко и удобно. Посох мягко входил в мох и помогал раздвигать растения. И вот земля выровнялась.

Инстинкты сразу почуяли неладное. Я чуть пригнулся и обострил восприятие. Шерсть на загривке невольно встала дыбом. Ставшее привычным умиротворение слетело как ржавая пыль с капота моей колымаги. Внутри неприятно заныло.

Деревья потеряли свою свежесть, цветы больше не переливались неоном, все чаще попадались закрытые бутоны, воздух стал суше, а в солнечных лучах пыль больше не искрила золотом. Она приобрела тяжелый ртутный оттенок.

Я осторожно двинулся дальше. Хищных растений стало больше. Их широкие, увенчанные множеством шипов листья перегораживали дорогу. Приходилось продираться сквозь эти колючие заросли. Несколько раз я даже заплатил за проход клочьями своей шерсти.

И не я один.

На одной из колючек светился грязно-красный кусок пластика. Очень знакомого пластика. Я присмотрелся.

Так и есть.

Улыбки на смайлике на этот раз я не увидел. Корч лежал на спине в корнях потемневшего дерева и скалился, глядя на широкие листья над головой. Я подошел ближе.

Беглец, судя по всему, добегался.

Ветви плотно обвили парня, лианы острыми шипами впились в тело, а вены проступили неестественно черными линиями под бледной кожей.

На этот раз спасать его я не стал. Зачем? Чтобы получить очередной удар в спину? Или, что еще хуже, позволить ему причинить вред кому-нибудь слабее меня?

В прошлый раз я его вытащил. Сейчас, пожалуй, стоило просто оставить ему возможность остановиться и не наделать еще больше дерьма в этой жизни.

И стоило мне отвести взгляд от беглеца, как сзади раздались тихие слова:

— Наконец-то ты принял правильное решение.

От автора:

Странники, привал!

Ну и кто это был?

Бродяга чувствует кровь за сотни метров, слышит каждый шорох, а в браслете ещё параноидальный ИИ. Но кто-то сумел подойти к нему со спины так, что не сработали ни инстинкты, ни датчики.

Кто это? Хозяйка Садов? Выживший? Или кто-то ещё?

Есть версии? Запоминайте их. А пока заглядывайте в наши соцсети — там продолжается история Пустоши, только уже немного с другой стороны.

Telegram: https://t.me/+RyEpK4i5AilhY2Yy VK: https://vk.ru/booksonlinejrati

Глава 5. Гниль

Голос был тихим и нежным. Он журчал, как тот самый ручей, что привёл меня к водопаду, и говорил на удивление правильные вещи. Вот только я не спешил оборачиваться. Зачем? Тот, кто умеет подкрадываться так бесшумно, уже убил бы меня, если бы хотел.

А если это Хозяйка Садов — в чём я почти не сомневался, — то методы у неё гораздо тоньше. Она сделает так, что тебе самому захочется остаться здесь навсегда.

— Фиксирую нестабильный мутировавший объект, — с необычным напряжением проскрежетал Окт прямо у меня в мозгу. — Растительный геном преобладает. Сердечный ритм не поддаётся стандартной биологической классификации. Рекомендую немедленно разорвать дистанцию.

Окт только подтвердил мои догадки. Я втянул воздух носом. Хозяйка больше не пряталась. Теперь она позволяла почувствовать своё присутствие. Рядом разлился приятный цветочный аромат.

— А у тебя тут даже живописнее, чем в песне, которую мне сварганила машинка Птица. — Я всё же медленно развернулся.

И на миг застыл.

Я смотрел прямо в её глаза. Чёрные, без белков, с пульсирующим изумрудным свечением вместо зрачков. Черви Пустоши. Вот, значит, каково это — оказаться на месте тех, кто обычно заглядывает в мои собственные.

Мягкая, понимающая улыбка тронула сочные губы Хозяйки.

— О… — её звенящий смех разлился по лесу. — Тот забавный торговец из Ямы, который так отчаянно натягивает на себя перья, пытаясь казаться чудовищем? Милый…

Она произнесла это без насмешки. Скорее снисходительно, будто смотрела на мелкого зверя, который старался убедить всех вокруг, что он страшнее, чем есть на самом деле.

— Он ещё жив? Что ж, скажу ему спасибо при случае.

Девушка плавно скользнула по мне взглядом. Изумрудные глаза на мгновение задержались на моей лапе, крепко сжимающей посох.

— Меня зовут Непента.

— Бродяга, — я учтиво склонил голову.

— Я рада застать тебя живым, Бродяга, — Непента в ответ опять рассмеялась. — Последнее, что я помню, это то, как твоё тело волокут по коридору лаборатории.

Зрачки Непенты слегка потемнели.

— Ты знаешь, что было потом?

— Да. — Я равнодушно дёрнул плечом. — След рассказал.

— И всё равно хочешь туда вернуться?

— А ты нет?

Я отступил на полшага и оценивающе прошёлся взглядом по её фигуре. По лозам, мягко вплетённым в бледную кожу, по живым неоновым бутонам на плечах.

— Ты не хочешь отомстить? Узнать, кто и зачем стоит за всем этим?

Непента закинула голову к небу. Бутоны рядом с ней качнулись в такт движению. Мягкий смех опять разлился между деревьями.

— Я перешагнула через тело каждого, кто был в лаборатории, — её голос на мгновение стал тише. — Поверь, там некому больше мстить. И не за кем возвращаться.

Она отвернулась. На мгновение мне показалось, что в чёрных глазах что-то блеснуло.

— Но ведь есть те, кто стоял выше. Архивы, исследования…

Непента подошла ближе и протянула руку к моей лапе. Цветы, обвивавшие её запястье, потянулись следом и осторожно коснулись моей шерсти.

От неожиданности я вздрогнул.

— Они помнят, — тихо сказала Непента. — Каждый раз, когда ты смахивал мои ростки со столов. Их срезали с моего тела и пересаживали в горшки. А ты нарочно сбрасывал их на пол, стоило белым халатам отвернуться.

Хозяйка чуть улыбнулась.

— Тебе нравилось им мешать. Даже тогда ты не позволял им решать за тебя. Та же дикая, звериная упёртость. Я её помню.

Я посмотрел на тонкие лозы, коснувшиеся моей лапы.

— И, скажи, Бродяга, — Непента чуть склонила голову. — А хотел бы ты быть другим?

— Нет, — я покачал головой, глядя, как Хозяйка делает шаг назад и гибкие побеги послушно скользят вслед за ней. — Не хотел бы.

— И люди не станут другими. Ни те, что стояли над нашими клетками, ни эти.

Непента отвернулась и посмотрела туда, где мягкий свет неоновых бутонов окончательно растворялся в густых, мрачных тенях.

— Они приходят сюда измотанными. Мечтают о покое. Но в сердце они несут всё ту же скверну. — Голос Хозяйки стал сухим и жестким. — Страх. Жадность. Зависть. Жажду владеть тем, что им никогда не принадлежало. Желание сделать другого таким, каким им удобно его видеть.

Я вспомнил почерневшие стволы за водопадом, серую слизь и усеянные шипами пасти одичавших кустов.

— Мои Сады дарят им сладкий сон, — ее голос надломился. — А взамен забирают пустые тела, когда те окончательно затихают. Это честный обмен. Но их скверна… она слишком тяжёлая. Сады не способны переварить всё.

Пальцы Непенты сжались в кулаки. Неоновые бутоны на её плечах нервно дрогнули.

— Человеческая грязь отравляет корни. И теперь она расползается, пожирая моих детей изнутри.

Я оперся на посох, медленно оглянулся и посмотрел на Корча. Он всё так же лежал в опутавших его черных корнях. В одном Непента точно была права: человеческая чернь действительно никуда не делась.

Я усмехнулся и повернулся к Хозяйке:

— И ты хочешь, чтобы я это вычистил? — Я невесело качнул головой. — Чем? Огнемёта у меня нет.

— Ты и правда думаешь, что человеческие пороки можно выжечь обычным пламенем? — Непента снова тихо и беззаботно рассмеялась. — Ах, милый Бродяга, если бы мир лечился так примитивно... нас бы с тобой никогда не создали.

Она сделала шаг вперед.

— Тьму можно рассеять светом. Грязь победить чистотой. А эгоизм бескорыстием.

Непента мягко накрыла мою лапу своей ладонью. Изумрудное свечение в её черных глазах вспыхнуло ярче.

— Мне нужен тот, в ком звериной честности больше, чем человеческого эго.

Её цветы плавно легли мне на пальцы. Тонкие зеленые ростки нежно скользнули вверх по шерсти, обвивая предплечья до самых локтей.

Я промолчал. Спасать чужой придуманный Рай не входило в мои намерения, но и пройти мимо не позволяла моя природа. И Хозяйка видела это.

— Тебе ведь все равно пойдешь в лабораторию, Бродяга, — растения сжали меня крепче. — Ты думаешь, «Генезис» просто пустит тебя в архивы? Воздух в тех коридорах до сих пор пропитан моими ядовитыми спорами. Без антидота твои легкие сгорят там за пару минут.

Тонкая лоза на ее запястье плавно изогнулась, выбросив длинный, полупрозрачный шип. На его острие дрогнула крупная капля маслянистой жидкости.

— Я дам тебе сыворотку, Бродяга, — негромко произнесла Непента, и на этот раз в её шепоте не было ни капли гипнотического дурмана. — Возьми её и выживи там, в лаборатории. А взамен... — её пальцы чуть сильнее сжали мою лапу. — Спустись к больным корням и вылечи Сад.

Я посмотрел на полупрозрачный шип у её запястья.

— Сделка? — нежно спросила Непента.

Я сделал глубокий вдох, втянув приятный цветочный аромат, и усмехнулся.

— Сделка.

Острый шип безошибочно нащупал вену на моей руке и плавно вошёл под кожу.

С тугой болью сыворотка Непенты проникла в кровь и медленно, будто нехотя, потекла по жилам. Стало горячо. Жар разрастался прямо от места укола, заставляя сердце биться быстрее, и неотвратимо поднимался к голове.

Картинка перед глазами поплыла. Последнее, что я услышал, был панический скрежет Окта в голове:

— Критическая ошибка, варвар. Биологические показатели выходят за пределы допустимого. Я настоятельно рекомендую...

Что именно рекомендует жестянка, дослушать я не успел. Мягкая, с изумрудным отливом темнота окутала меня, и я потерял сознание.

Первым вернулся слух. Хотя лучше бы не возвращался. Окт опять скрежетал о фатальных процентах выживания и о моей беспрецедентной тупости. И тут я был с ним даже отчасти согласен.

— Выжить тебе помогли лишь твои мутировавшие клетки, варвар, — от скрипа Окта едва не разболелась голова. — Мои вычислительные мощности каждый раз сбиваются о порог твоей невероятной живучести.

— Считай лучше, — ответил я. Слова наждачкой прошлись по сухому горлу.

Кашлянув, я дернул ухом. Слева, из-за деревьев, едва уловимо донеслось журчание.

Я встал на четыре лапы и тяжело отряхнулся. Медленно, опираясь на посох, поднялся на две. Пошел на звук. Пройдя немного я опустился рядом с ручьем. Вода здесь была еще чистой. Я погрузил лапу в поток, позволил холодной жидкости промыть жесткую шерсть, а затем провел влажной ладонью по глазам. Их все еще жгло. Опустился ниже и принялся пить прямо из ручья. Вода гасила внутренний пожар и дарила спасительную прохладу.

Напившись, я достал флягу и набрал живой влаги с собой. Вернулся на тропу.

Непенты нигде не было. Точнее сказать, я ее больше не чувствовал. Отдав мне сыворотку, Хозяйка Садов исчезла. Я присмотрелся к мрачному лесу впереди и принюхался. Ноздрей коснулся тяжелый запах гнили и плесени.

— Я прекрасно осознаю всю бесполезность своих попыток вразумить тебя, варвар, — на этот раз Окт перестал маскировать недовольство за сухими сводками, — но всё же зафиксирую цифры. Вероятность фатального исхода при дальнейшем продвижении в зону поражения составляет девяносто шесть процентов. Рекомендую немедленную эвакуацию.

— Девяносто шесть — не сто, Жестянка, — настроение вдруг приподнялось, и я почувствовал странную легкость от принятого решения. — Выдвигаемся.

В нескольких шагах от меня всё так же лежал Корч. Потемневшие корни намертво вплели его тело в мох. Грязно-красная куртка была пробита в нескольких местах. Чёрные шипы глубоко вонзились в бледную кожу, а по шее змеились вздутые, неестественно тёмные вены.

Я перехватил древко посоха, занёс лапу и перешагнул через беглеца.

— Подожди…

Ухо дёрнулось. Голос был едва уловимым влажным хрипом. Я замер, опустил лапу на землю и медленно обернулся.

Корч с трудом разлепил мутные глаза. Его колотило.

— Я вижу… — прохрипел беглец и выплюнул на мох сгусток тёмной слизи.

— Что?

Я опёрся на посох, наблюдая, как тонкая лоза подбирается к его подбородку.

— Всё… — Корч тряхнул головой, пытаясь выплюнуть побег. — Я столько лет ковырялся в чужой памяти. Вытаскивал то, что люди прятали даже от самих себя.

Беглец закашлялся. На этот раз тёмная слюна осталась на подбородке.

— Страх. Жадность. Зависть. Запретное желание. Последняя мысль перед тем, как человек кого-нибудь убьёт…

Корч замолчал, судорожно втягивая воздух. Его глаза заметались, будто он пытался разглядеть что-то за моей спиной.

— Память такое не прощает. Она оставляет следы. Я их чувствую.

Я прищурился.

— И что ты чувствуешь прямо сейчас?

— Куда они ведут, — прошептал Корч и его безумный взгляд наконец-то замер на мне.

Корч дернулся, лозы резко сжали его худое тело.

— Я проведу тебя… — беглец захрипел и из последних сил выдавил из себя, — а ты вытащишь меня отсюда.

Когти автоматически вышли из подушечек. Я подцепил один из побегов, обвивших горло Корча, оскалился и заглянул ему в глаза.

Подождал.

Страх в его взгляде изменился. Стал другим — абсолютным, безусловным. Его кислая вонь перебила даже запах гнили.

Только тогда я дёрнул когтем вверх, разрезая лиану и освобождая беглеца.

Стебель дёрнулся и отпрянул, забрызгав и без того драную куртку Корча едкой слизью. Беглец попытался подняться, но не смог. Перевернулся, поднялся на колени и жадно хватанул ртом отравленный воздух. Его тут же вывернуло кашлем и тёмной слизью. Но жить явно хотелось сильнее, чем казаться гордым. Опираясь на тёмный, покрытый плесенью ствол, беглец с трудом поднялся на ноги.

Вытер рот рукавом и посмотрел на меня. Бледная кожа покрылась ссадинами, а на шее ещё темнели следы от впившихся лоз.

— Веди, — коротко бросил я.

Мы начали спуск.

С каждым шагом мрак становился гуще. Ласковое неоновое свечение Садов осталось где-то наверху, уступая место царству гнили. Кусты так и норовили ухватить меня за робу. Из почерневших, искорёженных стволов то и дело сочилась серая слизь. Земля под лапами потяжелела и начала чавкать липкой жижей, а из-под корней время от времени доносился влажный хруст.

Корч шёл впереди. В этой серой мгле его грязный силуэт быстро потерялся бы, если бы не жёлтый смайлик на спине. Широкая улыбка с оскаленными зубами мелькала между деревьями, словно кто-то нарочно оставил здесь единственное яркое пятно.

Корч действительно оказался полезен. Он не только чувствовал направление куда идти, но и указывал на ловушки. Будто гниль сама разговаривала с ним.

— Влево, — бросил он через плечо и обошел невысокую гряду под темным мхом.

Я свернул вслед за ним.

— Не наступай туда. — Через несколько шагов беглец снова поднял руку.

Я посмотрел под лапы. Из грязи торчали тонкие чёрные жилы, едва заметно пульсирующие под плёнкой слизи.

Мы пошли дальше.

Чем ниже спускались, тем тяжелее становился воздух. Споры царапали горло, а поверх них наваливался другой запах. Тяжёлый и кислый. Я поморщился. От него хотелось прикрыть нос.

Я смотрел на жёлтый круг впереди. Он покачивался из стороны в сторону вместе с шагами Корча. Его походка стала увереннее. От слабости не осталось и следа, плечи больше не содрогались от кашля. Беглец даже перепрыгнул несколько раз через невысокие кочки.

Я обострил чувства, уши дернулись, нос втянул вонь отравленных Садов. Лапы осторожнее наступили на гнилой мох. Шорохов стало больше, они будто пульсировали в такт чужому дыханию. От этого шерсть на загривке встала дыбом.

Корч же наоборот, ускорился. Он больше не озирался по сторонам. Не проверял землю перед каждым шагом. Просто шёл вперёд, глубоко втягивая воздух.

Я остановился.

— Эй, Корч!

Беглец оглянулся, на его бледном лице застыла улыбка.

— Ничего не хочешь сказать? — спросил я.

Зрачки беглеца расширились. В мутных глазах плескался... восторг.

— Хорошо... — Корч облизнул пересохшие губы.

И опять заскользил дальше, словно падальщик на запах свежего мяса.

— Дери тебя черви Пустоши, — я скрипнул зубами.

Я не знал, когда именно Корч поддался скверне. Тогда, еще в лианах и намеренно направился сюда, или сломался уже в дороге. Я сплюнул собравшуюся на языке гниль. Это уже не имело значения — ведет и ладно.

Что-то впереди изменилось. Воздух стал таким плотным, что едва проходил в легкие. Тишина казалась липкой и тяжело давила на уши. К кислому запаху гнили добавился сладковато-удушливый смрад мертвечины.

Корч словно ничего не замечал. Он шел пружинящим, легким шагом. Его заляпанный желтый смайлик на куртке издевательски подпрыгивал над каждой корягой. Стволы заволокло серым туманом. Он тяжелыми пластами клубился между мертвыми деревьями и широко распахнутыми пастями хищных кустов.

В сумраке мелькнули смутные силуэты.

Шерсть на загривке встала дыбом. Я непроизвольно вжал голову в плечи, ощущая, как чужие взгляды скользнули вдоль позвоночника. Когти с тихо вышли из подушечек, я крепче сжал посох.

Оглушительно хрустнула ветка.

Я замер посреди небольшой поляны. Лапы по щиколотку ушли в жижу. Я прощупал посохом почву и только после этого огляделся.

Они шли медленно. Ломаными, дергаными движениями. У них еще оставались отчетливые человеческие очертания, но тела превратились в гниющую пародию на жизнь. Из прорех в почерневшей коже вырывались усеянные острыми шипами лианы. У некоторых рваные раны густо сочились серой слизью.

— Черви Пустоши, — процедил я сквозь зубы. Ругательство было явно слишком слабым для увиденного. Внезапно Черные Дюны показались мне легкой прогулкой.

— Фиксирую критическое нарушение биологических законов, — проскрежетал Окт и, о Боги, я был рад его слышать. — Степень интеграции паразита и мертвой плоти превышает девяносто восемь процентов. Мои алгоритмы не предполагали, что белковая оболочка способна функционировать при столь тотальном уровне некроза. Это выходит за рамки любой известной адаптации.

Нудный бубнеж Окта привел меня в чувство, и я внимательнее присмотрелся к этому безумию.

Один из мертвецов, судя по всему вожак, ловко протиснулся сквозь плотные стволы и шагнул на открытый участок. Туман расступился, явив тело, крепко увитое стеблями и корнями. И голову…

На плечах мертвеца покоилась огромная голова довоенного животного. Наследие какого-то древнего парка развлечений, давно сгинувшего под песками Пустоши. Я видел такие. Вытянутая морда с огромными резцами. Длинные уши, одно свисало за спину, второе лежало на плече. И мех. Когда-то он, видимо, был по-идиотски розовым, но теперь слипся от крови и слизи.

За вожаком потянулись остальные.

Кто-то натянул на гнилое лицо старый противогаз, примотав к нему изолентой длинные проволочные уши. У кого-то они были грубо пришиты прямо к остаткам скальпа.

Какая-то отбитая банда рейдеров-психопатов. Видимо, у них и при жизни хватало грязи в мозгах, чтобы после смерти стать идеальными сосудами гнили.

— Анализ угрозы, — сухо выдал Окт. — Множественные биологические аномалии. Некротическая ткань интегрирована с растительными паразитами. Классификация: марионетки. Вероятность успешного физического устранения стремится к нулю. Рекомендую...

— Спасибо, Окт, — бросил я, перехватывая древко посоха, — выводи траекторию движения.

Но никто не двинулся. Фигуры еле заметно шатались, медленно раскачивая головами. Я оскалился. Грозный рык прокатился по лесу. Ничего. Стая всё так же скалилась идиотскими мордами в пустоту.

Плюх... Плюх...

Тишину нарушили шаги Корча. Беглец медленно подходил к главарю. Его руки мелко тряслись, а глаза заволокло черное безумие.

— Корч! Стой!

Но беглец даже не споткнулся.

— Ты слышишь? — завороженно прошептал Корч, делая еще один шаг навстречу монстру. — Он вспоминает... Вспоминает, как они загоняли торговцев в кислотные лужи. Как они смеялись, глядя, как плавятся их тела...

Беглец запрокинул голову и сам залился безудержным смехом.

Приехали.

Я медленно, чтобы не спугнуть, двинулся в сторону Корча.

— Отойди от него, идиот! — тихо прошептал я и шагнул вперед, намереваясь снести эту плюшевую башку с гнилых плеч вожака.

Но было слишком поздно. Из-за спины мертвеца вырвались две лозы, усеянные огромными шипами. Острыми концами они пропороли тело Корча и подняли его над землей. Лианы запульсировали и по стволам поползла черная жижа. Безумец лишь засмеялся еще громче и раскинул руки в стороны. Его фигура начала разрастаться. Кожа лопнула, выпуская новые ростки. Хищные листья раскрылись вдоль его тела.

А через мгновение земля под лапами содрогнулась.

От автора:

Ну что, странники. Осталось всего одна глава, и мы узнаем, чем закончится путешествие Бродяги в Спящие Сады. Есть предположения? Делитесь в комментариях. Посмотрим, кто из вас умеет заглядывать в будущее.

А мы тем временем готовимся к экранизации этого сезона «Хроник Бродяги». И у вас есть шанс попасть в сериал не только по ту сторону экрана, но и по эту. Точнее, прямо на экран.

Непента. Кирпич. Корч. Мы готовы отдать эти роли вам. Вернее, их лица. Хотите примерить шкуру одного из героев? Заходите к нам на каналы и пишите. Расскажем подробности. https://t.me/+RyEpK4i5AilhY2Yy https://vk.ru/booksonlinejrati

И ещё кое-что. Если вы до сих пор не подписаны на канал Бродяги, самое время исправить эту оплошность. Там недавно появилась история Непенты. Загляните — и узнаете, почему во время разговора с Бродягой она старательно прятала глаза.

Впрочем, любопытство в Пустоши иногда обходится дороже патронов 𧈊l{#: