Бродяга Бардо

Серая Хмарь

Я очнулся.

Лежал посреди пустынной улицы, вжавшись спиной в холодный асфальт. Над головой – низкое, словно приплюснутое небо, затянутое грязновато-серой пеленой. Без солнца, без теней. Просто плоское полотно выцветшего цвета.

Вокруг – город. Вернее, то, что от него осталось.

Заброшенные здания с пустыми глазницами окон. Машины, брошенные посреди дороги, покрытые толстым слоем пыли – будто их оставили здесь лет десять назад. Кое-где – разбитые витрины, облупленные рекламные плакаты с улыбающимися людьми. Их лица теперь казались жуткими.

Я сел, потирая шею. Болело. Никак не получалось вспомнить, что стряслось и кто я, собственно, такой.

— Где, блин, все?

Тишина.

Не просто тишина – мертвое безмолвие. Ни ветра, ни птиц, ни даже привычного городского гула, который обычно висит фоном. Только собственное дыхание и скрип подошв по асфальту, когда я поднялся на ноги.

— Серая Хмарь...

Слова само вырвались.

Этот мир действительно был похож на выцветшую фотографию. Даже моя одежда – серая футболка с длинными рукавами, такие же штаны, тёмный плащ – представлялись лишенной цвета. Только синяк на шее выделялся – синюшный, почти флуоресцентный в этой блеклой реальности.

Я подошёл к единственной целой витрине. В ней-то и разглядел синяк.

Отражение в грязном стекле смотрело на меня испуганными глазами.

— Денис. Меня зовут Денис.

Память возвращалась обрывками.

25 лет. Жил... где-то здесь. Работал... кем-то незначительным. А потом...

— Что-то случилось.

В голове – туман.

Я повернулся, осматривая улицу.

— Ладно, гений, план простой. Первое: найти хоть кого-то живого. Второе: выяснить, где чёртов выход. Третье: не сдохнуть по дороге.

Хромая (откуда эта боль в ноге?), я двинулся вперёд.

И тут услышал легкий шорох. Когда вокруг звенящая тишина, любой звук – как выстрел.

Зашуршало где-то за спиной.

Медленно обернулся.

В конце улицы, в тени подъезда, что-то шевельнулось.

– Кто там? – тихо сказал я, и голос разлетелся по пустым улицам, как волны от камня, брошенного в пруд.

Тишина.

– Кто там?! – уже громче, почти крикнул.

И тогда из черноты подъезда медленно выползла фигура. Похожая на человека – но только если человека слепить из сломанных кукол, а потом растянуть в темноте. Лица нет – только впадины, будто кто-то вырвал глаза, рот и нос. Кожа плывет и шевелится – то сползает лоскутами, обнажая мясо и кости, то нарастает обратно, как плесень. Ноги не касаются земли – существо плывёт, оставляя за собой чёрные капли. Это не кровь – что-то гуще, словно расплавленный пластик.

Я не из пугливых. Но тут...

– Охрененно, – пробормотал я, чувствуя, как холод ползёт по спине.

Оно раскрыло рот. Во всю ширь, по-змеиному, до ушей.

Внутри – никакого языка, никаких зубов. Только чёрная пустота, и из неё капает что-то густое, липкое.

– Сссааа... – прошипело оно.

И тут сзади – шорох.

Я прыжком обернулся.

Из переулков, из подворотен, из разбитых окон выползали такие же.

Один – с вывернутыми суставами, будто его сломали и склеили назад.

Другой – без кожи, но мышцы шевелятся, как черви.

Третий – слишком длинный, руки до колен, а шея... её вообще нет, голова сидит прямо на плечах, как мерзкий гигантский нарыв.

Все они тянулись ко мне.

– Ну к черту, – выдавил я.

Рванул в сторону.

Это был точно не сон. Хоть все тусклое, но восприятие слишком яркое. И слишком болит шея и нога.

Я отбежал, хромая, метров на десять – и обернулся.

Они не гнались.

Просто стояли.

И смотрели, колыхаясь на несуществующем ветру. Глазами-дырами.

– Чё за херня...

Я рванул дальше, к центру города. Мимо облетевших деревьев – листья под ногами, но...

Слишком тепло для осени. Слишком тихо.

И слишком много этих... существ.

Припадая на больную ногу, я выбежал на площадь с фонтанами. Когда-то здесь били струи воды, смеялись дети, а теперь передо мной зияли лишь пустые каменные чаши, заполненные гнилыми листьями и серой жижей. Внезапно в голове щёлкнуло — я узнал это место. Мой дом находился совсем рядом, буквально за углом.

Я бежал, постоянно оглядываясь. Тени в переулках казались неестественно густыми, но пока ни одна не шевельнулась. Добежал до своего подъезда — девятиэтажка, когда-то белая, теперь покрылась серыми разводами и глубокими трещинами. Дрожащими руками я шарил по карманам — где ключи? Где телефон? Карманы оказались пустыми, будто меня специально обчистили перед тем, как выбросить в этот кошмар.

Дверь подъезда была распахнута настежь. Деревянная рама почернела, а стекло покрыла паутина трещин. Я втянул голову в плечи и вошёл. Лифт не работал — створки нараспашку, кабина застыла между этажами, сквозь приоткрытые двери свисает чёрный кабель, похожий на петлю.

Поднимаясь по лестнице, я заметил, как с каждым этажом воздух становился гуще, пропитываясь запахом плесени и чего-то металлического. На шестом этаже увидел свою дверь — знакомую до боли, но теперь украшенную странными царапинами, будто кто-то в нее долго скребся.

Дверь бесшумно поддалась, когда я нажал на ручку. Спертый воздух из квартиры обволок лицо. Темнота в прихожей казалась почти осязаемой. Щёлкнул выключателем — безрезультатно. Проводка была мертва, как и всё в этом мире.

Войдя внутрь, я увидел, как пыль клубится под ногами, оседая на ботинках серым налётом. В зеркале прихожей отражался лишь смутный силуэт — и отражение будто не поспевало за моими движениями. Гостиная сохранила мебель на своих местах, но всё было покрыто толстым слоем пыли. На журнальном столике стояла кружка с засохшим на дне кофе — будто я вышел пять минут назад, а вернулся через столетие.

Опустившись на диван, я поднял облако пыли. За окном по-прежнему висела серая хмарь — без теней, без движения.

Тихий скрип из спальни заставил замереть. Тьма за дверью казалась неестественно густой. Воздух пульсировал, будто чьи-то лёгкие медленно вдыхали и выдыхали.

Шёпот. Не слова — просто шуршащий звук, будто множество сухих листьев медленно перетирались в чьих-то ладонях.

Из темноты спальни выплыла фигура — высокая, чёрная. Её неестественно белые и костлявые пальцы сжимали нечто, похожее на старую икону. Но холст был необычным — изображение на нём двигалось. Внутренности, настоящие внутренности, шевелились и перетекали, складываясь в нечто, напоминающее лицо.

Оно смотрело прямо на меня.

В тот момент я понял на уровне инстинктов — эта тварь никуда не уйдёт. Никогда.

Уйти должен был я.

Рванулся к двери, распахнул её и вылетел на лестничную площадку, даже не оглянувшись. Сердце колотилось так, будто хотело выпорхнуть из грудной клетки.

А за спиной... за спиной что-то засмеялось, заквохтало удовлетворенно, со злобной радостью.

***

Я брел по пустым улицам, вздрагивая от каждого шороха, от каждой тени, что попадало в периферийное зрение. Свет медленно угасал — не так, как при закате, а будто сам воздух становился гуще, темнее, тяжелее. Голод сводил живот судорогой, в висках стучало, а во рту стоял противный металлический привкус. Боль в шее и ноге уже стала привычной, вросла в меня, как часть этого странного нового существования.

Завернув в узкий переулок между обветшалых пятиэтажек, я увидел, что дома здесь выглядели особенно обшарпанными — штукатурка осыпалась крупными пластами, обнажая кирпичную кладку, а в выбитых окнах зияли черные дыры, словно пещеры. Вдруг сверху раздался хриплый голос:

— Эй, парень!

Я вздрогнул. Поднял голову и увидел в грязном окне второго этажа одутловатое лицо старухи с редкими белыми волосами, торчащими в разные стороны, и толстым шерстяным шарфом на шее.

— Иди сюда!

В ее облике, в сущности, не было ничего призрачного и неестественного. И говорила она по-человечески, нормально, хоть и голос противный, и это заставило меня на мгновение замереть, ощутить странное облегчение.

Но я не двигался с места, не решаясь подойти ближе.

— Чего уставился? Не съем.

Зря это она сказала. Внешность у старухи была классически сказочной — точь-в-точь баба-яга из детских страшилок, что закусывает добрыми молодцами. Однако выбирать не приходилось — ночь приближалась, а ночевать на улице среди этих теней мне совсем не улыбалось.

— Что здесь происходит, бабуля? — спросил я, все еще не трогаясь с места.

— Какая я тебе бабуля? – возмутилась старуха. — Не такая уж я и старая... Тетя Лида меня звать. Иди уже, стемнеет скоро — не хочу потом дверь открывать. Имя как твоё?

– Денис.

– Шевелись, Денис!

Обогнув дом, я нашел подъездную дверь, висящую на одной петле. Внутри пахло сыростью, мышами и чем-то еще — сладковатым и неприятным. Когда я уже собирался подниматься по лестнице, на первом этаже скрипнула дверь, и в узкой щели мелькнула закутанная с головы до ног фигура — длинное пальто, фетровая шляпа, плотный платок, закрывающий лицо, черные очки. Существо резко дернулось и захлопнуло дверь, но я успел заметить, как его рука согнулась под неестественным углом, будто кости срослись неправильно. В иной ситуации я бы бросился бежать от такого зрелища, но сейчас меня больше поразило другое — оно испугалось меня не меньше, чем я его. И что важнее — оно не было похоже на тех других, кто бродят по улицам.

Лестница скрипела под ногами, пока я поднимался на второй этаж. Дверь в квартиру тети Лиды стояла приоткрытой, и изнутри донесся ворчливый голос:

— Заходи, не задерживайся.

Переступив порог, я оказался в темном коридоре, где воздух был густ от запахов лекарств, старой одежды и чего-то кислого, забродившего.

— Ну что, юноша, — раздался ее голос из глубины квартиры, — рассказывай, как тебя к нам занесло...

Я зашел в крохотную гостиную — единственную комнату в квартире. Тесное пространство было заполнено до отказа: железная советская кровать с продавленным матрасом, шкаф с потрескавшейся посудой за стеклянными дверцами, сервант с пыльными рюмками, старенький телевизор “Рекорд” с выпуклым экраном. Стол и три стула стояли так, что сразу становилось понятно — здесь часто собирались именно трое.

Никаких признаков жизни — ни цветов на подоконнике, ни кошки, хотя это место словно создано для старого ленивого кота. Только запах затхлости и чего-то медицинского витает в воздухе.

— Не помню, — сказал я, осматриваясь. — Проснулся — и вот я тут.

Тетя Лида с кряхтением перевалилась с кровати на стул и жестом пригласила меня сесть. Деревянный стул скрипнул под моим весом.

— У нас та же оказия была.

— У “нас”?

— Нас тут трое проживает. Во всем доме. Мы себя Выжившими называем.

— А остальные где?

— Сгинули.

Я облизал пересохшие губы. В горле першило.

— А эти... на улицах... кто такие?

— Сущности. — Тетя Лида плюхнула на стол жестяную кружку с мутной жидкостью. — Бродят, пугают. Но ты их особо не бойся, просто держись подальше. Они не особо опасны. Просто если их много, могут с ума свести. — Ее глаза вдруг блеснули хитринкой. — По ночам они нас сами боятся!

Она захихикала.

— Кроме вас еще трое? Кто это?

— Мишаня на первом этаже есть. Такой весь замотанный...

— Почему?

— Стесняется внешности, будто девка какая, — хмыкнула тетя Лида, поправляя шарф на шее. — Рожу ему обсыпало или что-то вроде того. Еще есть Егорушка. — Она махнула рукой в сторону окна. — Где-то носит его. Ну и хай носит, грубый он. И изо рта вечно несет как из помойки... Ты голодный, поди? На, выпей, хорошо бодрит.

Она протянула кружку. Я взял, покосился на темную густую жижу, которая колыхнулась, будто живая. Принюхался — странно, но запаха не было совсем, будто передо мной не жидкость, а лишь ее тень.

— Что это такое?

— Глоу.

— Чего?

— Глоу! — фыркнула она. — Оглох, что ли, со страху? Да не бойся, не отравлю. Захотела бы пришибить, разговоры бы не разговаривала...

Ее ухмылка растянула сетку морщин, обнажив мелкие желтые зубы — острые, будто подточенные. Ох, точно ведьма!.. Отравит, а потом, глядишь, и на ужин пустит. В этом мире-то чем еще питаться?

Но... я вдруг махнул на все рукой, поднес кружку ко рту и опрокинул содержимое в глотку. Холодная волна скользнула по пищеводу, разлилась в желудке — и тут же тело пронзило жаром, будто в вены влили раскаленную амброзию. Голод испарился. Даже боль в ноге притупилась. В голове зашумело, в глазах поплыли золотые искры.

— Глоу... — пробормотал я, разглядывая пустую кружку. На дне осталась липкая черная пленка. — Откуда берете?

— Места знать надо, — тетя Лида прищурилась. — И ты узнаешь. Сегодня ночью. И не вздумай отлынивать — я тебе свой паек отдала! Егор вряд ли поделился бы, жадная сволочь...

Злобная старушенция, подумал я. Но ведь поделилась. Эта безвкусная жижа оказалась слаще нектара.

— Спасибо, тетя Лида.

Она кивнула, поправила шарф. Странно — в комнате душно, а она кутается, будто мерзнет.

В этот момент снизу донесся оглушительный грохот — будто кто-то выбил дверь. Тетя Лида резко замерла, пальцы вцепились в край стола. На ее лице мелькнуло что-то вроде страха, но она тут же сменила выражение на привычную гримасу брезгливости.

— Это Егор, — процедила она. — Чует, что глоу тут...

Где-то внизу раздались шаги. Легкие, вкрадчивые...

Тетя Лида резко встала, заслонив меня от двери.

— Спрячь кружку, Денис! — прошипела она. — Быстро.

Я поспешно сунул кружку за телевизор, стараясь не звякнуть. В этот момент дверь распахнулась, и в комнату ввалился худой, как глиста, парень. Потрепанный комбинезон свисал мешком с костлявых плеч. Лицо — в глубоких оспинах, будто кто-то продырявил кожу раскаленным гвоздем. Маленький рот, похожий на куриную гузку, нервно подергивался, а огромный нос — настоящий шнобель — краснел сигнальным фонарем.

Он замер, уставившись на меня выцветшими глазками.

— Гости! — прохрипел, обнажая почерневшие зубы. Голос больше походил на свист воздуха из проколотой шины. Каждое слово давалось ему с усилием, будто он говорил через горло, забитое песком. — Ты кто?

— Денис.

Я встал, машинально протянул руку. Егор схватил ее цепкими пальцами — ладонь была шершавой, как древесная кора, и мокрой. Когда он ухмыльнулся, волна смрада — смесь тухлых яиц и застоявшейся канализации — ударила мне в лицо. Я еле сдержал рвотный позыв и поспешно отступил к стулу.

Егор, не обращая внимания на мою реакцию, повернулся к тете Лиде:

— Теть Лид, у тебя глоу не найдется? Немножко?

— Нету, нету! — замахала руками старуха. — Сколько можно спрашивать?

— Я ж объяснял, я молодой, мне еды надо больше...

— Вот уж молодой! — закудахтала тетя Лида раздраженно. — Раньше меня здесь объявился — стало быть, ты и старше! Жадный ты просто! И обжористый сверх меры!

Егор махнул на нее костлявой рукой:

— Ай, ну тебя!

Его взгляд снова уперся в меня, прищуренные глаза скользили по лицу, будто выискивая что-то.

— Тебя угостила, не? Вижу, порозовел аж.

Я машинально провел рукой по щеке — кожа действительно горела, будто после долгого пребывания на морозе. По телу разливалась странная энергия — глоу действовал как адреналин, смешанный с опиумом.

— Сегодня пойдем глоу добывать, — заявил Егор. — И не ври, что устал после перехода.

— Какого перехода?

— Не какого, а куда! Сюда.

— В Серую Хмарь?

— Называй как хочешь. Не уходи никуда. Как стемнеет, мы за тобой зайдем.

Он развернулся и вышел, оставив за собой шлейф вони.

Тетя Лида вздохнула:

— А я не пойду. Устала. За меня отработаешь и мне порцию принесешь, понял?

— Понял, — ответил я, хотя не имел ни малейшего понятия, куда мы пойдем и на что я вообще подписался.

***

Время тянулось медленно. Я сидел у старухиного окна, наблюдая, как серые сумерки постепенно поглощают квартал. Странно: во всем этом заброшенном и обветшалом квартале не видно ни одной Сущности. Хотя район понравился бы любому призраку. Дома стояли, словно вымершие, с выбитыми окнами-глазницами, но той жуткой активности, что видел раньше, здесь не наблюдалось.

Тетя Лида дремала на кровати, пока я ерзал на жестком стуле. Когда последние проблески света исчезли, в комнате стало по-настоящему темно и неуютно. Внезапно старуха перестала похрапывать, заворочалась и чиркнула спичкой, зажигая свечку. Желтое пламя осветило морщинистое лицо.

— Собирайся.

— Я готов.

Она хихикнула, и свет свечи заплясал на стенах.

— Голому собраться — только подпоясаться, да?

— Что мы будем делать?

— Мишаня и Егор объяснят. — Она наклонилась ближе, и тень от ее носа легла на стену длинным крючком. — Слушай сюда: не бойся. Но сделай так, чтобы боялись тебя.

— Кто должен бояться?

— Сущности, дурачок! Напугай бабайку, так сказать. — Она вдруг понизила голос до шепота. — Но со Жрецами не связывайся.

Я раздраженно переспросил:

— Какими еще жрецами?

— Ужасными, вот какими! — Ее глаза расширились в темноте. — У них глаза как раскаленные угли, и песни они поют такие... бррр... А еще носят с собой черные иконы, проклятые. — Она схватила меня за рукав. — Песни не слушай — уши затыкай. На иконы не смотри — глаза закрывай. Увидишь Жреца — беги без оглядки.

Я открыл было рот, чтобы расспросить подробнее, но в этот момент дверь с скрипом распахнулась. В проеме стоял Егор, за ним маячила закутанная фигура Мишани. Желтый свет железнодорожного фонаря в руке Егора выхватывал из темноты его изрытое оспой лицо с каплями пота на лбу.

— Готов, Денис? — прохрипел он. — Пошли.

Мишаня за его спиной нервно переминался с ноги на ногу, его замотанная в тряпки фигура казалась еще более кривой и неестественной при этом колеблющемся свете. Я встал, чувствуя, как в груди защемило от недоброго предчувствия. Что-то подсказывало, что эта ночь будет долгой... и страшной.

Тетя Лида протянула мне эмалированную кастрюлю с отбитыми краями. Я взял ее, переворачивая в руках, — ни одной идеи, на кой это мне. В подъезде Егор и Мишаня молча подхватили с пыльного пола такие же — видно, подготовили заранее.

— А оружие? — спросил я, когда мы вышли на улицу.

Егор обернулся. Свет фонаря скользнул по его оспинам, превратив лицо в уродливую маску.

— Тебе старуха не объяснила? Пугать Сущностей надо. Оружие не поможет. Только кастрюли.

— И всё? Просто... пугать?

— И всё.

Мишаня молча ковылял рядом. Его балахон колыхался, обрисовывая неестественный изгиб ноги — будто колено гнулось не только вперед, но и вбок.

Три квартала прошли в напряженной тишине. Нога ныла все сильнее.

— Долго еще? — не выдержал я.

— Что, устал? — Егор хрипло усмехнулся. — У Мишани все тело болит. У меня горло. Терпим. Без глоу — хана.

Сущностей вокруг становилось больше. Они медленно плыли в воздухе, как медузы, но мы шли слишком быстро, чтобы они успели среагировать.

Я ткнул Егора в бок.

— Почему не начинаем?

— Здесь Жрецы шныряют. Еще квартал.

Логика прояснялась. Во-первых, мы должны напугать Сущности. Во-вторых, их страх каким-то образом даст нам глоу. В-третьих, процесс пугания Сущностей привлечет внимание Жрецов, а от них надо тикать. Их не напугаешь.

Егор внезапно остановился. Перед нами высилось темное здание с выбитыми окнами — когда-то элитный дом.

— Прибыли. — Он толкнул дверь. — Заходим.

Мы вошли в подъезд, и сразу же в нос ударил запах сырости и чего-то кислого – будто здесь годами гнили овощи. Прошли мимо пустой будки консьержа: стекло в окошке выбито, на столе пыльный телефон, а турникет застыл в полуприподнятом положении, словно замер в ожидании гостей, которые никогда не придут.

Лестница оказалась широкой, с облупившейся краской на перилах. Каждый наш шаг гулко разносился по бетонной шахте, отражаясь странными эхом, – иногда казалось, что кто-то идет навстречу, но повороты лестницы оставались пустыми.

Егор шел первым, его фонарь бросал на стены прыгающие тени. Я обратил внимание, что стены покрыты странными полосами – не плесенью, а скорее следами от пальцев, будто кто-то в панике царапал стены.

На площадке третьего этажа Мишаня вдруг зашептал:

— Они здесь... Много...

Голос у него был высокий, мальчишеский, ломающийся. А я-то думал, что Мишане лет тридцать-сорок. Неудивительно теперь, что он прячет лицо, которое, судя по всему, чем-то “обсыпало”. Пацан он еще.

Егор нырнул в одну из квартир – дверь была незаперта. Фонарь выхватил из тьмы трещины на стенах, замусоренный пол и черные пятна на потолке, похожие на кричащие лица...

Егор начал распоражаться:

— Становитесь в круг. Кастрюли на пол. Когда начнут подходить — бейте по ним что есть силы. И кричите. Кричите страшно.

Я поставил кастрюлю. В темноте что-то задвигалось...

Сущности появились внезапно, словно материализовались из самой тьмы. Сначала одна неясная тень отделилась от стены, за ней другая, третья — всего пять колеблющихся силуэтов, медленно плывущих в нашу сторону. Их очертания были размыты, как будто я смотрел сквозь мутное стекло, но ощущение их присутствия било по нервам ледяными иглами.

Я поставил кастрюлю на пол, но дрожащие руки предали — металл звякнул о бетон, отдаваясь гулким эхом в пустом помещении. Егор и Мишаня действовали увереннее, их кастрюли уже стояли наготове, как странные жертвенные чаши для этого кощунственного ритуала.

Я начал колотить по кастрюле, и крик получился пронзительным и неестественным, больше похожим на визг испуганного животного. Егор орал так, будто у него вырывали внутренности — его хриплый, надрывный вопль заставлял сжиматься всё внутри. Мишаня выл глухо и монотонно, как раненый зверь.

Шум стоял невообразимый. Грохот кастрюль, наши крики, топот ног — настоящая какофония безумия, сущий дурдом.

Сущности приближались, их тени сгущались перед нами. Затем внезапно замерли, будто прислушиваясь к этому хаосу. Одна из фигур странно наклонилась вперед, и Егор прошипел:

— Давай!

Мишаня ловко подставил свою кастрюлю, и произошло нечто невообразимое — из головы Сущности хлынула густая черная масса, стекая в металлическую посудину с тихим бульканьем. Это было похоже на тошнотворный процесс экзорцизма, когда нечто невидимое и ужасное извергается из призрачной оболочки.

— Давай же! — Егор толкнул меня локтем.

Я подставил кастрюлю под следующую Сущность, и через мгновение почувствовал, как емкость тяжелеет у меня в руках. Теплая, почти живая субстанция наполняла её, переливаясь странными бликами в полумраке.

Мысли путались. Этот черный сироп, эта мерзкая жижа — она давала нам силы? Мы действительно существовали за счёт того, что вытягивали из этих созданий?

Егор уже наполнял вторую кастрюлю, когда из темноты за спиной донеслось пение.

Монотонное.

Угрожающее.

Жрецы.

Мы замерли, как застигнутые на месте преступления грабители. Егор первым пришёл в себя, его лицо исказилось в страхе.

— Валим!

Он схватил свою кастрюлю.

Но было уже поздно.

У дальней стены, материализовавшись из ниоткуда, стояли они.

Трое Жрецов. Одного я уже видел в собственном доме...

В чёрных, развевающихся одеяниях.

С глазами, горящими алым огнём.

И с той самой проклятой иконой в руках...

***

Егор рванул к двери первым, ловко удерживая кастрюлю с драгоценным глоу. Фонарь болтался на его локте, бросая прыгающие блики на стены. Мишаня заковылял следом, его тело вихлялось неестественно, будто кости были собраны как попало. Я схватил свою кастрюлю — темная жидкость колыхалась, почти достигая краев. Хватит и для тети Лиды, и для меня.

Пение жрецов преследовало нас, проникая в череп, как тонкое сверло. От этих звуков слабели ноги, а в животе формировался кусок льда. Но мы уже вылетели на лестницу, кубарем скатились вниз и вывалились на улицу, где царила привычная мертвая тишина.

Егор замедлил шаг. Мы шли быстро, но уже не бежали. Я оглядывался через плечо — никто не преследовал. Сущности бродили по улице, словно ничего не произошло.

— А ты ничего, парень! — Егор осклабился, вытирая пот со лба. — Не облажался. Сколько набрал?

Он заглянул в мою кастрюлю, в глазах сверкнул жадный блеск.

— Нехило! Поделишься. Ты мне должен за обучение.

— Поделюсь, — ответил я ровно. — Но не сейчас. Сначала разберусь, что к чему. И тете Лиде обещал.

Егор скривил рожу, но лишь хрипло фыркнул:

— Ладно. Все честно. Но в следующий раз — две кружки, окей?

— Окей.

Если что, просто дам в нос, — подумал я, разглядывая его шнобель. Точно не промахнусь.

Мы шли молча, постепенно успокаивая дыхание. Улицы казались пустынными, но где-то в темноте шевелились тени.

— Кто они, эти Жрецы? — спросил я, когда дошли до знакомых развалин. — И Сущности? Откуда они взялись?

Егор молчал, перекатывая глоу в кастрюле. Мишаня, как всегда, не лез в разговор.

Наконец Егор пробормотал:

— Сущности всегда были здесь. Это мы, Выжившие, недавно объявились на их голову.

— А Жрецы?

— Иногда думаю... они хотят нам помочь.

— Чем помочь?

— Успокоить.

Мне послышалось “упокоить”. По спине пробежал холодок.

Егор и Мишаня молча растворились в темноте своих квартир, даже не попрощавшись. Я поднялся на второй этаж, где из щели под дверью тети Лиды просачивался тусклый свет.

Старуха встретила меня, потирая руки.

— Охохо! Хороший нынче урожай! — Ее глаза блеснули в свете свечи, когда она взяла мою кастрюлю.

Она ловко расставила на столе несколько пластиковых бутылок, вставила воронку и начала переливать черную жидкость. Процесс напоминал какое-то странное алхимическое действо.

— Это тебе, — протянула она две литровые бутылки, наполненные до половины. — А это мне, как договаривались. — Она вылила остатки в свою жестяную кружку. — Все честно, Денис?

— Честно.

— То-то. — Она кивнула, поправила шарф. — Иди спать. Рядом пустая квартира, там кровать есть. Пыльная, правда... Но ты не капризный ведь? — Она оскалилась в неприятной улыбке. — И глоу прячь, под матрас. С Егора станется утащить. Жадный, как не знаю кто.

Я взял бутылки и свечу, которую она мне дала, и вышел.

Соседняя квартира оказалась такой же заброшенной, как и все здесь. Пыль лежала толстым слоем на мебели, но кровать действительно была застелена — старое одеяло, помятая подушка. Я сунул бутылки под матрас, снял только ботинки и лег, не раздеваясь. Погасил свечу.

Темнота поглотила комнату. Я лежал, глядя в потолок, который едва угадывался в слабом свете из окна.

Мысли крутились, как белки в колесе.

Я так и буду здесь жить? Собирать глоу, препираться с Егором, бояться Жрецов?

А что дальше?

Я повернулся на бок. Пыль щекотала нос.

Как долго здесь живут Выжившие? Почему их все устраивает?

Или... не устраивает, но они просто смирились?

Я сжал кулаки под одеялом.

Нет. Я не такой. Я найду выход.

Но даже эта решимость таяла в темноте.

А если выхода нет? Если весь мир стал Серой Хмарью?

Глаза начали слипаться. Усталость брала свое.

Последнее, что промелькнуло в сознании перед сном:

Пройдет время... и я стану таким же, как они.

Без надежды. Без цели. Просто... Выживший.

Сон накрыл меня черной волной. А город за окном продолжал жить своей непонятной призрачной жизнью.

***

Мой сон был настолько ярким, что даже после пробуждения я еще несколько минут лежал неподвижно, пытаясь отделить реальность от сновидения. Мне снилось, будто я стою на краю оживленной трассы, где с грохотом проносятся машины. Вокруг кипит обычная городская жизнь — люди спешат по своим делам, разговаривают, смеются, совершенно не подозревая, что где-то существует этот серый, вымерший мир. А я смотрю на поток машин и чувствую, как меня охватывает странное, почти мистическое влечение к этому роковому поступку.

Даже во сне я понимал ненормальность этих мыслей, но любопытство оказалось сильнее. Что скрывается за последним вздохом? Каково это — оборвать свою историю в самом расцвете сил, не дожидаясь медленного угасания в тумане маразма? Сон переключился внезапно, будто кто-то перелистнул страницу. Вроде бы прошло много времени. Я снова стоял у той же дороги, теперь уже с глупой, но упрямой улыбкой.

И самое страшное — я действительно шагнул. В последний момент заметил девочку лет двенадцати, уткнувшуюся в телефон, которая не видела приближающейся машины. Мое тело среагировало на автопилоте — рывок, толчок, и она летит к обочине. А потом — ослепляющий свет фар, рев клаксона, вопли прохожих, и...

Я проснулся.

Серый свет, пробивающийся сквозь занавески, говорил о том, что наступило утро — если можно назвать утром этот вечный полумрак. Дом был погружен в привычную гнетущую тишину, нарушаемую лишь храпом тети Лиды из соседней квартиры.

Умывшись застоявшейся водой из лоханки под раковиной, я отпил немного глоу из баклажки. Теплая волна сразу разлилась по телу, прогоняя остатки сна. Затем я спустился на первый этаж – проверить, как дела у соседей. Дверь Егора была плотно закрыта, а вот квартира Мишани приоткрыта.

Внутри царил беспорядок — вещи разбросаны, пыль покрывала все поверхности. В полумраке я разглядел скомканный плащ и шляпу на полу, а на кровати — фигуру под одеялом. Любопытство снова пересилило осторожность и здравый смысл.

Когда я откинул одеяло, то едва удержался от вскрика. Лицо Мишани было ужасно деформировано — будто его переехал каток. Одна половина черепа вдавлена, глаз вывалился из орбиты, повиснув на бескровных нитках сосудов. Щека разорвана, обнажая ряд зубов и серый, сухой язык. И самое непостижимое — он дышал. Ровно, спокойно, как спящий человек.

Отпрянув, я задел ногой пустую бутылку из-под глоу. Стеклянный звон разнесся по комнате. Мишаня повернулся с боку на бок, его единственный уцелевший глаз уставился на меня, но, похоже, ничего не видел. Через мгновение его дыхание снова выровнялось.

Вот как его обсыпало-то! Он и вчера выглядел так же, просто этого не было видно за драпировкой.

Именно тогда я и заметил книгу на тумбочке. Твердый переплет, странные, плывущие буквы на обложке, которые невозможно разобрать. Осторожно, стараясь не шуметь, я открыл ее. Страницы испещрены теми же нечитаемыми символами, которые словно двигались перед глазами, вызывая легкое головокружение.

Что-то подсказывало, что эта книга важна. Я оглянулся на спящего Мишаню и тихо вышел, прихватив ее с собой. Позже верну. На улице, в сером свете этого странного утра, я рассмотрел ее внимательнее. Знаки на обложке то появлялись, то исчезали, будто жили своей непостижимой жизнью. Чудилось, если бы я мог их понять, они раскрыли бы мне все тайны этого места.

Но книга не спешила делиться секретами. Я сунул ее подмышку и вернулся на второй этаж, намереваясь еще немного полежать в своей пыльной постели. Если не разберусь с книгой — верну Мишане с извинениями. Хотя был почти уверен: книга не его. В этом мире у Выживших нет ничего своего — только то, что удалось найти в пустых квартирах.

За стеной послышалось шарканье — тетя Лида проснулась.

— Чего так рано встал? — пробился сквозь тонкую перегородку ее скрипучий голос.

— Не спится.

— Лежал бы. Глоу на несколько дней вперед набрали. Можно не дергаться.

Я приоткрыл дверь. Старуха сидела на кровати, поправляя свой вечный шарф.

— Получается, вы живете только ради глоу?

— Конечно. — Она усмехнулась. — Это и еда, и питье, и удовольствие.

Я скривился.

— А ты, милок, ради чего собрался жить? — Лида прищурилась. — Только не говори, что у тебя высокий смысл жизни есть.

— Хочу узнать, как отсюда убраться.

— Куда?

— Назад.

— Дважды в реку не войдешь. — Она махнула рукой. — Есть тут болтуны, что якобы назад дорогу знают, да врут все. Не выйдет. Наша судьба — сидеть да выживать. На то мы и Выжившие.

— Кто сказал, что это наша судьба?

— Не умничай! — Лида вспыхнула. — Умных развелось!

— Я не умничаю. Задаю логичный вопрос. Вы говорите “судьба”, а откуда вам это известно?

Ее лицо налилось кровью.

— С того, что пожила побольше твоего!

— Ого, эйджизм! — Я рассмеялся. — Ну пожили, а ума-то нажили? Или только глоу глотали перед телеком?

Мы уже кричали. Лида встала и подошла вплотную.

— Вот поживешь с мое, малец, тогда поймешь! Да будет поздно! Я к нему как к сыну, а он...

Я внезапно успокоился. Страха не было — только любопытство. Что, если довести ее до белого каления? Вряд ли она умрет от злости — такие, кажется, переживут всех.

— Остальные тоже так думают? — спросил я тише. — Что надо жить, чтобы жрать, и жрать, чтобы жить?

Лида плюхнулась на кровать спиной ко мне. Молчала – обиделась.

Ответили из-за моей спины:

— Тоже, Денис. Тоже.

Егор – в мятой застиранной футболке и семейных трусах. Сонный, помятый, с еще более зловонным дыханием, чем вчера ночью.

— Ты не все понял еще, — продолжил он. — Поймешь — успокоишься.

За его плечом возник Мишаня — снова в своем облачении то ли “Человека-Футляра”, то ли “Человека-Невидимки”, но платок висел криво, будто он одевался второпях. Услыхал нашу разборку и прибежал.

Я приподнял книгу.

— Ты знаешь, что тут написано?

Он дернулся, словно хотел вырвать ее. Я отстранился.

— Извини, зашел к тебе — дверь была открыта. Так знаешь?

— Нет, — прошептал Мишаня.

Голос его был еле слышен — будто звук пробивался через слой многослойной ватно-марлевой маски. Я представил, как тяжело ему дается разговор с разорванными и раздавленными челюстями, и меня передернуло.

— Тогда она останется у меня какое-то время.

Он не стал возражать.

Под пристальным взглядом Егора и Мишани я вернулся в свою комнату, завернул книгу и бутылки с глоу в простыню, перекинул узел через плечо.

— Я пошел. Погуляю по городу, осмотрюсь.

Лида обернулась на кровати:

— Все равно рано или поздно назад приползешь!

Мишаня вдруг пробормотал:

— Может, и нет. Ника же не вернулась...

Егор резко дернул его за плащ. Молчи, мол.

Я сделал вид, что не расслышал, но задумался. Ника. Значит, были и другие. И кто-то не вернулся.

Эта троица что-то скрывает. Мне с ними не по пути.

Главное — избегать Жрецов.

Я вышел на улицу. Серое небо, пустые дома, бродящие вдали Сущности.

Я снова был один в Серой Хмари.

***

Полдня я бродил по безжизненным улицам, научившись избегать Сущностей. Они теряли меня из виду, стоило мне ускорить шаг. Боль в ноге и шее стала привычной, почти незаметной.

Около полудня присел на бордюр в городском парке среди облетевших деревьев. Отпил глоу — теплая волна разлилась по телу, придавая сил. Двух бутылок хватит на несколько дней. Нужно найти тихое место для ночлега, подальше от Сущностей.

Древний квартал с двухэтажными домишками оказался почти пустым. А за ним — заброшенное кладбище, заросшее высохшим бурьяном.

Забавно, призраков на кладбище нет, подумалось мне.

Как только возникла эта мысль, над травой проплыла чья-то голова. Я пригнулся, спрятавшись за ржавой машиной. Существо (или человек?) двинулось к краю кладбища и скрылось между домами.

Пригнувшись, я побежал вдоль ограды. Во дворе увидел существо – оно несло коромысло с ведрами. Человек! Он исчез в подъезде.

Подождав минут десять, я последовал за ним.

Подъезд был грязным, но явно обитаемым — на полу виднелись многочисленные следы. За одной из дверей слышался плеск воды.

Дверь поддалась без сопротивления. В этом мире замки, по ходу, нигде не работают.

— Заходи, не стой, — раздался женский голос из глубины квартиры. — Я видела, как ты следил.

Я замер в прихожей.

— Ника?

— Ого, а мы знакомы?

Прошел по коридору. Дверь в ванную была распахнута. В свете керосиновой лампы виднелись треснувший кафель и старая чугунная ванна. В ней лежала девушка.

Ее белая кожа словно светилась в полумраке. Я смущенно отвернулся.

— Как тебя зовут? — спросила Ника.

Она совсем не стеснялась. И не боялась. Знала, что за ней следил незнакомец, но спокойно продолжала купаться.

— Денис.

— Недавно тут?

— Вчера прибыл.

— Лидку, Егора и Мишаню уже встретил?

— Ага.

Я старался не смотреть на нее.

— Небось сразу заставили глоу добывать? Они ни о чем другом думать не могут.

— Да, мы ходили добывать глоу.

— Но ты от них ушел. — Это было утверждение, а не вопрос.

— Ушел. Хочу разобраться.

— В чем?

— В том, что происходит.

— И как успехи?

— Пока никак.

— Что будешь делать дальше?

— Разбираться, пока не разберусь.

— Не отступишь?

— Не планирую.

— Почему?

— Любопытно.

Плеснула вода. Я бросил взгляд — Ника поднималась из ванны. Грациозно, словно не замечая холода. Вода была ледяной, принесенной в ведрах из речки за кладбищем, как я понял, но ей, казалось, это нравилось.

Я отошел в гостиную — пустую, с матрасом на полу. На матрасе валялась стопка одежды, на подоконнике стоял маленький блестящий термос. Не с глоу ли?

Ника вышла следом, не прикрываясь. Вода стекала по ее телу. Она высушивала волосы небольшим полотенцем.

Не мог не смотреть.

Высокая грудь, тонкая талия, округлые бедра, длинные ноги. Лицо с острым подбородком и огромными черными глазами. Мокрые волосы слиплись на плечах. Ей было около двадцати.

Но сначала я заметил шрамы.

Параллельные рубцы на бедрах — будто кто-то резал кожу снова и снова. Исчерченные предплечья. Кисти перевязаны мокрыми бинтами, которые размотались и висели, как разорванные кандалы.

— Красиво? — спросила Ника, заметив мой взгляд.

— Ты... — Я запнулся.

— Резала себя. Много раз. — Она провела пальцем по шраму на руке. — А потом решила разом. Вскрыла вены в ванне.

Тишина.

— И очутилась здесь, — закончила она. — Как и ты. Как и все мы.

Она подошла ближе. Капли воды падали на пол.

— Ты правда хочешь разобраться?

Я кивнул. Весь дрожал с головы до ног, но не отводил взгляда от черных расширенных зрачков.

— Тогда слушай. То, чем занимаются Лида с Егором — ерунда. Они боятся что-то менять.

— А что можно поменять?

Ника улыбнулась.

— Вырваться из этого мира.

Она небрежно махнула рукой в сторону окна с его серым унылым пейзажем.

– Серой Хмари, – услышал я собственный голос. Он звучал как чужой.

– Как? Серой Хмари? Прикольно. Да, из Серой Хмари должен быть выход. Это ведь еще не ад, а чистилище. Должен быть... еще один шанс.

Тишина в комнате стала вязкой, как смола. Я стоял, чувствуя, как пол уходит из-под ног.

— Значит... мы все умерли? — голос сорвался на шепот. — Мы... самоубийцы?

Воздух будто сгустился в легких. Узелок выскользнул из ослабевших пальцев, ударился о пол, развернувшись. Бутылки с глоу покатились, книга раскрылась на странице с теми самыми плывущими символами.

Ника не спеша опустила взгляд на рассыпавшиеся вещи, потом подняла на меня свои черные, бездонные глаза.

— Ты действительно не догадался? — Ее голос звучал почти нежно. — Лида повесилась — теперь прячет веревочный шрам под шарфом. Стыдится. Егор выпил кислоту, сжег себе глотку и теперь скрипит как несмазанная дверь. Мишаня спрыгнул с крыши — и нынче его тело напоминает разбитую куклу.

Она повернулась передо мной, как манекенщица на подиуме, демонстрируя свое тело во всей его подпорченной красоте.

— А я... — она провела пальцами по шрамам на бедрах, — как видишь, не стыжусь.

Я почувствовал, как по спине пробежали мурашки. В горле стоял ком.

— А я... — прошептал я, — я бросился под грузовик... сломал ногу... шею...

— Вот почему они до сих пор болят. Болят ведь? — кивнула Ника. — И будут болеть. Вечно. Пока ты здесь.

Я опустился на колени рядом с развернутым узлом. Провел дрожащими пальцами по страницам книги. Знаки пульсировали перед глазами, но смысл ускользал, как вода сквозь пальцы.

— Я не могу... не могу это осознать...

Ника наклонилась ко мне. Капли воды с ее волос упали на страницу.

— Ты же всегда был любопытным, правда? — прошептала она. — Именно поэтому пришел сюда, ко мне... И попал в этот мир тоже, не так ли? Если человек покончил с собой из отчаяния, или желания убежать от проблем, или дурости, – то и здесь он будет сидеть на заднице ровно. А если в твоем... поступке была хоть капелька любопытства, то ты пойдешь искать выход! Как мы с тобой.

Я поднял на нее глаза.

— Ты тоже... хотела знать?..

— Да. А теперь мы оба здесь. И перед нами новая загадка. — Она ткнула пальцем в книгу. — Только на этот раз ответы могут быть страшнее вопросов.

***

Она прошла мимо и, отбросив полотенце, принялась неспешно одеваться. Накинула мужскую рубашку на два размера больше и влезла в штаны. Ноги сунула в кроссовки, не надев носков. Нижнего белья она, видимо, не признавала в принципе.

Затем села на матрас, подтянув колени к подбородку, и прислонилась спиной к стене. Похлопала по матрасу рядом – дескать, садись.

Поколебавшись, я сел.

– Кто такие Сущности? А Жрецы? Обитатели этого мира? Загробного мира?

– Воу-воу, полегче! – рассмеялась Ника. – Не все сразу! Обитатели этого мира – как раз таки мы, Выжившие. Сущности на улицах – это живые. В реальном мире. Так мы их видим сквозь призму искаженного восприятия.

– Мне сказали, что Сущности нас боятся, – прошептал я помертвевшими губами. – Боятся, потому что мы и есть призраки! А как они видят нас в своем мире?

Ника пожала плечами.

– Не знаю. Но поверь, мы для них далеко не красавчики.

– Выходит, глоу – это...

– Энергия страха, ага. И мы ею питаемся.

Я помолчал, таращась в стену напротив. Обои на ней вспучились и кое-где лопнули.

– Мы призраки...

– Кто сказал, что призраки должны видеть мир так же, как и живые? – усмехнулась Ника. – Не парься, ты уже умер.

– Кто такие Жрецы?

– Вот этого не знаю.

– Один из них ждал меня дома.

Ника насторожилась.

– Жрец ждал тебя дома? Обычно они приходят, когда мы слишком долго собираем глоу. Ты собирал?

– Да нет же!

– Очень необычно. Пофигу. – Она встала. – Кто такие жрецы – загадка. Но эту книгу принес один из них.

Я поднялся следом.

– Как это?

– Мы тогда собирали глоу с Лидой, Егором и Мишаней. Появились Жрецы. Мы убежали, они гнались за нами целый квартал. Потом я вернулась – забыла термос с глоу. А там… эта книга. До жрецов ее не было.

Я взял книгу в руки.

– Ты смогла прочитать?

– Не-а. Пыталась, долго. Потом оставила Мишане. Егор с Лидой и вовсе не захотели напрягать извилины – им это не надо. Эти трое считают, что наш путь здесь окончился. Надо просто жить дальше, будто ничего не произошло. Не хотят извлекать уроков. Я потому от них и ушла – хотела понять, что все это значит.

– И как успехи? – уныло спросил я, все еще переваривая откровение о собственной смерти.

– У меня есть идейка. Ключ к выходу из Серой Хмари в Жрецах. Как думаешь, что с нами сделают Жрецы, если мы не будем убегать?

– Убьют? – ляпнул я и прикусил язык.

Ника засмеялась. Смех был приятный, серебристый, очень женственный.

– Вот именно! Мы попали сюда, потому что умерли. Логично, что мы попадем еще куда-то, если умрем здесь.

Не многовато ли смертей? – подумал я. Но промолчал.

Ника подошла к подоконнику, взяла термос, отвинтила крышку, отпила. Бинты болтались, свисая к ее кистей. Они закрывают ее смертельные раны, понял я. Получается, она их тоже стесняется... как и остальные.

– Я пробовала голодать. Не пила глоу. Ослабла, лежала тут как тень. Сознание мутилось, проваливалось в забытье. Но я не умирала. Неделю терпела, потом выпила глоу и сразу стала как новенькая. Подумала, нужно отдаться на растерзание Жрецам – тогда, может, сдохну по-настоящему.

– Почему не отдалась?

– Страшно, Денис! – хихикнула она, обернувшись. Слизнула языком каплю глоу с верхней губы. – Вдруг они убьют меня насовсем? И ничего не будет – совсем ничего? Это... это...

– Неинтересно, – подсказал я.

– Вот именно! Ты меня понимаешь. Однако рано или поздно придется это сделать. Покончить с собой, вскрывая вены или прыгая с крыши, – не выйдет. Пробовала. Тут такая фишка не работает. Да и не хочется снова опускаться до суицида.

– Не хочется?

– Да. Это... неправильно.

– Почему?

– Не знаю. Просто чувствую.

Она подошла ко мне вплотную.

– Ну, что, пойдешь со мной сегодня ночью к Жрецам? Я боялась это делать одной, а в компании не так страшно. Наверное, я тебя и ждала все это время. Ты в чем-то такой же, как и я.

Я сразу ответил:

– Да, Ника. Пойду. Но... сначала я должен сходить к троице.

Она вытаращила на меня глазищи.

– Зачем тебе это?

– Нужно им тоже предложить.

– Ты еще не уяснил, что им по барабану все, кроме глоу?

– Ты сама говорила, что они боятся. Не уверены, что прокатит.

– Мы и сами не уверены, что прокатит, Денис.

– Все же схожу.

Она отвернулась, словно потеряв ко мне интерес.

– Как знаешь. Как по мне, это пустая трата времени.

***

Все трое сидели на покрытых выцветшей краской скамейках перед подъездом – тетя Лида с Мишаней справа, Егор слева. Потягивали глоу. Трое злобных привидений, пугающих людей, чтобы питаться их страхом.

– Глядите, кто идет! – прохрипел Егор.

Лида бросила на меня косой взгляд.

– Что, приполз назад? Понял, что дурак?

Я шагнул вперед.

— Встретил Нику. Кажется, мы нашли выход из этого мира. Нужно просто снова умереть… Жрецы помогут.

Мишаня тяжело вздохнул сквозь платок.

Лида фыркнула:

— Вот тоже выдумали!

Егор откашлялся и прищурился:

— Ника тебе всё рассказала о нас?

— Да.

— Мы бы тоже рассказали, но позже, – заверил он. – Чтобы ты привык. Это стресс как-никак.

Я мысленно фыркнул. Заботливый, подумать только.

— Вы так и хотите сидеть тут вечность?

Лида лениво потянулась:

— Не самое плохое времяпрепровождение.

Я наклонился к ней. Вкрадчиво спросил:

— А тебя шрам на шее не болит?

Она вцепилась в шарф.

— А ты, Мишаня? — повернулся я к замотанному бедолаге. — Ты же себе всё тело переломал. Не хочешь прекратить страдания?

Он судорожно вздохнул, прошептал еле слышно:

— Хочу.

— Так пойдем со мной.

Лида раздраженно хлопнула кружкой по скамье. Брызги глоу расплылись по отслоившейся краске.

— Не слушай его! Небытие хуже всего этого.

Я прикусил губу. Злые духи, высасывающие страх, не хотят успокаиваться не потому, что им мешает карма или какая-то высшая сила. Они сами этого не хотят. Им нравится питаться страхами. Их всё устраивает.

Они своего рода наркоманы.

— Раньше ты не боялась небытия, когда полезла в петлю, — бросил я.

— Я верила, что что-то будет! И вот — есть. И второй раз попытку не повторю. Вдруг не выйдет по второму разу-то.

— А ты, Егор? — Я снова посмотрел на Егора. — Не надоело хрипеть?

И вонять, — договорил внутренний голосок.

Он отвел глаза.

— Привык.

Но в голосе прозвучало беспокойство.

Мишаня привстал, точно собираясь подойти ко мне. И так и замер, потому что Лида сказала, скрестив руки:

— А какой у вас с этой прошмандовкой план?

— Пойти к жрецам и пусть они нас убьют.

Лида недоверчиво посмотрела на меня. Засмеялась:

— А если после этого вы попадёте в ещё худший ад? Подумать только, самоубийца нарвался на смерть после смерти! Умора!

Мишаня опустился на скамью.

— Вот и правильно, — Лида одобрительно кивнула. — За годы жизни я поняла одно: нет ничего важнее стабильности.

Я посмотрел на Егора и Мишаню. Они молча помотали головами.

Развернулся и пошёл к выходу. Бросил через плечо:

— Стабильность — это галлюцинация. Нет никакой стабильности.

И ушел.

***

Ника не задала ни одного вопроса, когда я вернулся. И так понятно, что до троицы не достучаться. Хотя Мишаня был почти готов идти со мной...

С наступлением вечера мы покинули убежище Ники.

Ночь застала нас в центре города. Теперь ясно, почему Сущностей здесь больше, чем в наших заброшенных кварталах. Там только такие, как мы – неупокоенные души, застрявшие между мирами. В мире живых это “дурные”, гиблые места, нормальному живому человеку там некомфортно и жутковато.

Ника шла впереди с самодельным фонарем – банка со свечой внутри, подвешенная на проволочной ручке. Я ковылял следом, сжимая книгу. Оставлять ее отчего-то не захотелось.

– Ника, – позвал я.

– А?

– Как считаешь, это правильно?

– Что правильно?

Она не оглядывалась, посматривала по сторонам, приподняв импровизированный фонарь.

– Возвращаться.

– Ну, началось! – Она коротко рассмеялась. – Сомнения одолели? С чего это вдруг?

– Мы же сами выбрали свой путь. Из пустого любопытства. Вообще-то это ненормально... А теперь, получается, струсили и хотим обратно, к маме с папой, так сказать.

– А что такого, Денис? Погуляли, удовлетворили любопытство, можно и назад. Тут скучно.

Я помолчал, прихрамывая, шел за ней.

– Как скоро нам станет скучно в том мире?

Она пожала плечами, по-прежнему не оглядываясь.

– Не знаю. Не думала об этом. Станет скучно, придумаю что-нибудь другое.

– Попасть сюда куда проще, чем выйти.

– Это точно. Но попытка – не пытка!

– Я не про это. Попытаться-то мы попытаемся. Я про то... достойны ли мы.

Тут она оглянулась. Даже остановилась на пару мгновений. Трепещущий свет свечи в банке осветил ее удивленно приподнятые брови.

– Что-то я перестала тебя понимать, дорогой.

– Есть много людей, которые куда более достойны вернуться, – сказал я, тщательно обдумывая слова. – А мы как бы... сами захотели. Мы – самоубийцы. Во всем мире нас никто не уважает.

– Про самураев и харакири не слышал? – усмехнулась Ника. – Понимаю, это другое, там дело чести и все такое. А мы просто любопытные и больные на головы молодые люди, которые не ценили жизнь. Хотели из нее убежать куда-то, где лучше. А после смерти оказалось не лучше – даже хуже. Вот мы и захотели снова сбежать, только в обратном направлении.

– Мы – беглецы, – согласился я.

– Не бери в голову, Дениска. Все у нас получится.

Больше мы на эту тему не разговаривали.

Забрались в просторный особняк, где нас ждало пятеро Сущностей – целое семейство. Мы не взяли с собой кастрюли или ведра, просто орали и топали, пока глоу из перепуганных Сущностей не начало выливаться прямо на пол. Черные лужицы испарялись без следа сами. Вскоре и Сущности исчезли.

Ника плюхнулась на некогда роскошный диван, теперь облезлый и продавленный. Поставила фонарь рядом. В этом мире даже свет выглядел призрачным.

– Привидения не любят толпу, – сказала она, закидывая ногу на ногу. – Потому их и тянет в глушь. Когда Сущностей – то есть живых – вокруг слишком много, нам плохо. Садись. Ждем Жрецов.

– Они придут?

– Должны.

Тишина больше не давила.

– Скажи, Денис, – Ника повернулась ко мне, – о чем ты думал в тот момент? Перед тем, как прыгнуть под машину?

– Хотел понять, каково это... Там еще девочка была...

Она резко изменилась в лице.

– Какая девочка?

Рассказал про ребенка, которого успел оттолкнуть. Ника задумалась, кусая губу. Свет свечи дрожал на ее бледной коже.

– Значит, ты ее спас?

– Получилось случайно. На автомате.

– Но спас?

– Ну да. А что?

– Ты мог бы спасти ее и остаться в живых?

Я отрицательно мотнул головой.

– Либо только я, либо мы оба.

– Ты сделал выбор...

– Говорю же – рефлексы.

– Сначала ты хотел просто умереть, – голос Ники стал тише, – а в итоге умер, спасая другого.

– Выходит, так. Но какая разница?

– Возможно, никакой. Тсс!

Она подняла палец.

Из темноты донеслось пение – противное, липкое. Оно проникало под череп, сжимало внутренности ледяными кольцами.

Жрецы.

Я впился пальцами в диван, чтобы не сорваться с места. Тело орало: “Беги!”

В дверном проеме возникла черная фигура с иконой в длинных бледных костистых пальцах. Чернильные пятна на ней шевелились, как подземные склизкие черви, обрисовывая отвратительный образ. Казалось, он пристально следит за нами. Голова тут же отозвалась новой болью – в дополнение к уже привычной ломоте в шее и ноге. Ника тоже сжалась, но осталась сидеть на прежнем месте.

Тьма сгустилась перед нами — не просто отсутствие света, а живая, пульсирующая масса, вязкая, как деготь. Она дышала, расширяясь и сжимаясь в такт неведомому ритму. Фигура материализовалась из нее плавно, подобно тому, как давно сгнивший труп всплывает со дна черного озера.

От иконы в ее руках исходили невидимые волны — не света или звука, а чего-то плотного, тяжелого, как ртуть. Они давили на лоб, на глаза, заставляя веки судорожно дергаться.

Пение уже не улавливалось слухом — оно вибрировало в костях, вгрызалось в мозг стальными крючьями. Каждая нота резала, как нож по стеклу. Я почувствовал, как тепло струится из ушей — кровь.

За первой фигурой выросла вторая. Лицо Жреца было скрыто широким капюшоном. В руках — такая же икона, и ее лик, сложенный из червей, шевелился без остановки.

Третий Жрец появился мгновенно и незаметно — будто стоял здесь всегда.

Сознание порвалось, как гнилая ткань. Мысли рассыпались песком.

— Денис, я больше не могу! — долетел до меня надтреснутый голос Ники. Ее пальцы впились мне в запястье — ледяные, как вода из ее ванны, но крепкие. Я сжал узкую ладонь, чувствуя, как хрупки кости под кожей.

Тело сжалось — ребра трещали под давлением песни и икон. Комната распалась на куски, как разбитое зеркало.

Я нырнул рукой в сумрак, нащупал край дивана. Пальцы наткнулись на переплет — шершавый, точно змеиная кожа.

На обложке фосфоресцировали буквы:

“Экзортек. Инструкция по осознанному Переходу”.

Я что, научился читать эту книгу? Но почему именно сейчас? Нет сил открыть и полистать! Было бы интересно...

— Не отпускай меня, Денис!

Я стиснул пальцы Ники, но они выскальзывали, теряя плотность.

Тишина упала внезапно, как гильотина.

Тела не стало — только ощущение бесконечного падения.

Голос пришел не извне — он родился внутри, в той пустоте, где раньше было “я”.

“Готов ли ты?”

“Да”, — ответило что-то, что когда-то было мной.

“Тогда запомни пароль: Бродяга Бардо должен уметь умирать”.

– Денис!.. – донеслось издалека. Отчаянный, полный страха голос. – Я не могу!..

Красная беспредельность взорвалась в черноте — не цвет, а боль, огненная и острая. Потом белая — слепящая, выжигающая остатки мысли.

И — ничто.

***

Бывает, лежишь рано поутру, под теплым одеяльцем, и хорошо тебе так, что и не описать. Чувствуешь себя младенцем на руках у мамочки. В безопасности, ни о чем не переживаешь, никакой тревожности, планов, воспоминаний и самой памяти. Просто кайфуешь, принимая настоящий момент во всей полноте. Ты еще не проснулся как следует, но уже не спишь. Осознаешь, что бодрствуешь, но сны уже не властны над тобой.

Вот и я находился в похожем состоянии.

Пока внезапный звук не вырвал меня из него.

– Пароль!

Резкий голос ударил по барабанным перепонкам, взрывая туман боли. Яркий свет бил в глаза, заставляя моргать в ошеломлении. Тело лежало скованное, обернутое жесткими ремнями, не позволяющими шевельнуться. Носилки, на которых я лежал, качались в такт шагам людей в черном. Один из них шел рядом, прижимая к боку что-то похожее на ноутбук в кожаном чехле.

– Пароль! – повторил человек с устройством, и его голос прозвучал жестко, как удар.

Я попытался вспомнить, но память ускользала. Где я? Шея и нога не болели, но все тело пронизывало странное, чуждое ощущение. Взгляд ловил детали: коридор, по которому меня несли, мерцающие цветные лампочки на стенах. Цветные! Не выцветшие, не серые.

– Вы кто? – прошептал я.

Человек с ноутбуком обернулся к кому-то позади и бросил через плечо:

– Он не помнит. Переход не удался. Пакуйте его и везите обратно в “санаторий” этого ублюдка.

– Не надо назад! – Мой голос сорвался на крик. – Не хочу в Серую Хмарь! Где Ника?

Мой голос изменился. Стал ниже и грубее.

Носильщики замедлили шаг. Человек в черном наклонился надо мной. Его глаза, серо-стальные и холодные, впились в мое лицо.

– Что ты сказал, урод?

– Я сказал… не хочу назад…

– Хорошо притворяешься, – он хмыкнул, и морщины на его лице сдвинулись, смягчая выражение. Одежда – черный костюм, строгий, словно у гробовщика. – Понял, что провалился, и теперь корчишь из себя другого? Ты мне надоел.

– Я вспомнил! – вырвалось у меня. – “Бродяга Бардо должен уметь умирать”.

Брови человека взметнулись вверх. За спиной послышались взволнованные перешептывания. Носильщик, шагавший впереди, обернулся, и в его глазах мелькнул испуг.

– Мезомастер, это кто-то из ТЕХ!

Носилки вынесли на улицу. Фонари заливали светом просторный двор: бассейн, акции, розовые кусты. Богатый особняк. Тонкий серп луны просвечивал сквозь рваные облака.

В стороне, у стены, жались четверо: мужчина, женщина и двое детей – мальчик и девочка. Еще одна фигура лежала на земле без движения.

Сущности, – мелькнула догадка. Я в мире живых. И здесь они выглядят как обычные люди.

– Где Ника? – снова спросил я.

– Нет никакой Ники, – отрезал Мезомастер.

Носилки внесли в большой черный фургон, стоявший за чугунными воротами. Чуть дальше стояла еще одна большая машина, рядом шныряли тени. В последний момент я успел заметить: хоть усадьба и была залита электрическим светом, за ее пределами город, насколько было видно, тонул во тьме. Ни одно окно в черных силуэтах высоток не светилось.

Дверь фургона захлопнулась с глухим стуком. Носильщики исчезли в кабине, а Мезомастер опустился в кресло рядом. Через мелкую решетку виднелись затылки носильщиков. Рядом располагался стеллаж с металлическими чемоданчиками, пристегнутыми ремнями, чтобы не сдвинулись с места во время езды.

Я тоже был пристегнут.

Фургон с рычанием тронулся с места. Поблизости послышался рев второго двигателя.

Мезомастер сунул прибор на полку, откинулся на спинку кресла, закурил длинную коричневую сигарету в мундштуке. Горький дым заполнил пространство фургона, освещенное матовыми прямоугольниками ламп.

– Итак, имя-фамилия.

– Д-денис... Рудов.

Зажав мундштук крепкими зубами и щурясь от дыма, Мезомастер достал из внутреннего кармана телефон, потыкал пальцем в экран, пошевелил бровями.

– Верно! Сколько лет?

– Двадцать пять.

– И опять верно. Что помнишь из своей жизни?

– Ничего особенного. Кроме момента смерти.

– И что ты сделал, чтобы умереть?

– Прыгнул под грузовик.

– Да, – не без удовлетворения проговорил человек в черном. Я вдруг догадался, что он и был одним из Жрецов. А икона – вот она, в том кожаном чехле на полке. Поглядеть бы на нее в этом мире! Остальные двое сидят в кабине. – Герхард бы этого точно никак не узнал. Я уж не говорю о пароле.

– Какой Герхард?

– Ублюдочный Герхард. Убийца и психопат. Твой ровесник, но редкостный моральный урод. Приговорен к смертной казни, но принял предложение “Экзортека”, нашей организации. Решил, что выкрутится! Но не выкрутился – благополучно отправился в иной мир. Зато тело его теперь твое.

Прежде чем я успел осознать эти слова, он достал с полки прямоугольное зеркало размером с альбомный лист и подержал перед моим лицом.

Лицо, собственно, уже было не мое. Худое, с двумя параллельными шрамами на щеке, один из которых разорвал верхнюю губу. Из-за этого постоянная кривая ухмылка. Глаза глубоко посажены, нос острый, сломанный, судя по всему. Брови и волосы пепельно-белые – то ли крашеные, то ли поседели прежде времени.

– Эксперимент удался, – сообщил мне Мезомастер, убрав зеркало. – С чем и поздравляю всех причастных. Особенно тебя, Денис Рудов, ты только что воскрес из мертвых. В самом буквальном смысле.

Пока он говорил, я не мог выдавить ни звука. Но сейчас заорал.

Голосом неведомого Герхарда.

***

Несколько последующих дней не отличались друг от друга практически ничем.

Я жил в небольшой комнатке с мягкими стенами и без окон. Были только дверь с окошком, в котором время от времени маячила башка охранника, зеркало, которое невозможно ни разбить, ни выковырнуть из стены, привинченные к полу столик, стул и койка. Еще – раковина, унитаз и полка с полотенцами.

Меня кормили трижды в день, и это было не глоу – обычная еда. Раз в день, обычно по утрам, водили в лабораторию проводить какие-то исследования. Лепили на меня электроды с проводками, ложили в гудящую камеру вроде МРТ, задавали вопросы о прошлой жизни. О ней я помнил мало.

Я понимал, что меня проверяют – я ли это или ублюдочный Герхард, который придуривается, что он стал в буквальном смысле слова новым человеком.

Я безропотно подчинялся. А сам никак не мог переварить мысль: Я ВЫРВАЛСЯ! Сбежал с того света!

А Ника не сбежала.

Где она сейчас? Осталась в Серой Хмари или ее занесло куда-то в другие миры Безвременья?

Подолгу стоял перед зеркалом и пялился в него. Герхард был на меня чем-то похож: телосложением, ростом, формой лица.

А потом ко мне заявился в гости Мезомастер. В том же (или другом таком же) черном костюме гробовщика.

– Познакомимся как следует, – предложил он. – Меня зовут Артемий Ледовой, я Мезомастер в корпорации “Экзортек”. Мы занимаемся изгнанием... э-э-э... злых сущностей из обитаемых районов.

– Злых сущностей?

– Именно. Они заполонили в последнее время наши города. Изгонять их – прибыльный бизнес, надо сказать.

– Как именно вы их изгоняете?

Мезомастер Артемий достал из кармана мундштук – видимо, на автомате. Не закурил, а неопределенно взмахнул им.

– Сочетание древней магии и современных технологий. Как-то так.

– Вы используете иконы? – помолчав, спросил я.

Он удивленно вылупился на меня своими ледяными глазами.

– Что-то помнишь? Да, мы используем визуально-эктоплазматические репелленты, но это не иконы. Впрочем, неважно, все равно не поймешь.

– И песни поете? – продолжал я. – Молитвы?

– Скорее, мантры. Это уже аудиально-эктоплазматические репелленты. Я же говорю: не поймешь.

– Почему вы меня вернули?

– Это такой эксперимент, – охотно ответил Мезомастер. – Мы заключили договор с правительством и теперь имеем право предлагать осужденным на казнь возможность участия в эксперименте. Им все равно умирать. Они предоставляют нам свои тела для переноса сознания. Некоторые верят, что будут жить хотя бы физически – этого им достаточно. Некоторые мечтают надуть и нас, и судьбу и выжить хоть в каком-то виде. Некоторым все равно.

– Сколько экспериментов вы уже провели?

Мезомастер нахмурился.

– А вот этого тебе знать не полагается. Коммерческая тайна... Денис, мы получили окончательные результаты твоего обследования. Ты – это действительно ты, Денис Рудов, а не Герхард Верховцев. Поживешь пока у нас на территории, а дальше видно будет. Не нужно, чтобы в городе кто-нибудь узнал в тебе Герхарда, у него полно врагов – слишком много семей он лишил близких и любимых.

– Мне нельзя будет выходить за пределы территории “Экзортека”?

Я ждал, что Мезомастер решительно кивнет, но он задумался.

– Посмотрим. Выйдешь, может быть, но в сопровождении. И замаскируем тебя. И это будет недолго. Куда собрался? У тебя нет близкой родни.

– Хочу посмотреть на то место, где... умер.

Он усмехнулся, будто я только что отколол отличную шутку.

– Съездишь. Я тебя понимаю.

Теперь, когда они убедились, что Герхарда нет, а есть Денис, Артемий стал общаться со мной куда человечнее. Похоже, Герхард вызывал у всех только ненависть...

– А сейчас я пленник? – уточнил я.

Мезомастер не стал ломаться. Сказал:

– Пока да. Мы еще поговорим о твоем статусе. Не спеши, приходи в себя. С тобой поработает психолог.

Встал. Застегнул пиджак.

– Все? Вопросы еще есть?

– Где Ника? – тихо спросил я. – Я познакомился с ней... там. Мы вместе были той ночью, когда пришли Жрецы... то есть вы.

Артемий пожал литыми плечами.

– Она не выдержала Перехода.

– Донор тела был один? – набравшись духу, уточнил я.

Хорошо помнил, что в усадьбе стоял еще один фургон.

Мезомастер застыл вполоборота. Покосился на меня, помедлил. И ответил:

– Да, один.

Врет, понял я.

Но не стал давить. Всему свое время. Сейчас все равно бесполезно требовать ответы. Задал еще один вопрос:

– Вы приходили в мою квартиру после того, как я умер? С иконами? То есть этими вашими плазменными репеллентами?

– Нет.

Снова врет.

– Что это была за книга? “Инструкция по осознанному Переходу”?

На этот раз, кажется, он не соврал:

– Артефакт, существующий сразу в двух мирах. Разработка “Экзортека”. Только не спрашивай, зачем он был нужен. Это тоже коммерческая тайна.

Далеко они продвинулись в изучении загробной жизни, подумал я. И что там еще нашли?

– Еще что-то? Спрашивай.

– Почему я? Почему вы вытащили оттуда именно меня?

– Это случайность. Мы хотели достать хоть кого-нибудь. Ради эксперимента. Радуйся, что тебе повезло.

Он ушел, оставив меня в уверенности, что на последний вопрос он опять не дал правдивого ответа.

***

Прошла еще одна неделя. Теперь я мог гулять по маленькому парку у здания лаборатории. Парк огораживала высоченная кирпичная стена с колючей проволокой поверху; что за ней – разглядеть невозможно. Но есть ощущение, что корпорация огромная и очень богатая.

Судя по облетевшим деревьям, стояла поздняя осень, но было очень тепло, почти душно. Небо затягивала серая пелена, но солнце изредка все же прорывалось. Пели птицы, летала паутина.

Я много думал о Нике.

И о том, достоин ли я случайности, в результате которой обрел вторую жизнь, – если это случайность, конечно.

Психологу об этом не говорил. Я вообще мало что ему рассказывал, и вскоре он от меня отстал.

Я осваивался в новом теле. Оно было сильным и тренированным. Герхард явно увлекался спортом.

На восьмой день меня повезли на место моей гибели, как я и хотел. Замаскировали: теперь на мне красовались черные очки, шляпа и плащ. Вылитый Мишаня, только повыше и поровнее, и платка на морде не хватает.

На легковой машине в сопровождении двух парней – неомастеров – выехали в город. Долго ехали по каким-то заброшенным кварталам, потом очутились в очень оживленном районе. Я начал узнавать кое-какие места.

Вот та самая дорога. По ней проносятся автомобили и большегрузы.

Я стоял на тротуаре – на том самом месте. Неомастеры стояли по обе стороны, как телохранители. Боялись, как бы я снова что-нибудь не учудил от нахлынувших чувств и воспоминаний. Было поздно, солнце закатилось за высотки, загорелись фонари.

Стоял где-то с полчаса. Зачем я сюда приперся? Дорога как дорога. Следов крови, понятное дело, уже нет. Люди ходят и ездят, и всем невдомек, что тип в неуместных темных очках, застывший на тротуаре, когда-то здесь благополучно испустил дух.

Мимо прошла совсем юная девочка в широких брюках и бежевой накидке. Не оглядываясь на нас, положила прямо на тротуарную плитку у фонаря букет роз и быстро ушла.

– Опять намусорила, – заворчал пожилой мужчина, идущий мимо. – Зачем это, спрашивается, делать? Я приметил: каждый день такое вытворяет! И именно здесь! Если тебе дарит цветы тот, кто тебя любит, зачем выбрасывать их так демонстративно? Ради понтов молодежных? Тьфу!

Немолодая женщина, идущая рядом с ним, пригляделась:

– В букете шесть цветков! Четное число – это если кто-то умер...

Они пошли себе дальше, а я напрягся, уставился вслед уходящей девочки. Я ее не узнал сразу – видел всего второй раз. Первый раз не присматривался – не до того было. В тот раз я ее вытолкнул из-под грузовика, перед тем как умереть самому.

Она исчезла за поворотом, а я сел в машину. Пора ехать обратно.

У меня много вопросов и нерешенных проблем. Но с одной проблемой по крайней мере покончено. Я больше не сомневаюсь, что оказался достойным вернуться.

Туманная Пустошь

Вокруг стлался туман, обволакивая всё липкой, грязноватой пеленой. Из его клубящейся массы кое-где проступали облупившиеся стены, чёрные провалы выбитых окон, а под ногами — потрескавшийся асфальт, уходящий в никуда.

Улица, сообразил я. Куда это меня занесло на сей раз?

Я осмотрел себя: серый плащ, брюки, футболка с длинными рукавами, ботинки. Та же одежда, что и в первый раз. А если бы я умер голым? Так и скитался бы нагишом по этому месту? Вспомнилась Ника — она умерла в ванной, с бритвой в руке и вскрытыми венами. Одежду нашла уже здесь, в Серой Хмари. Вот она и бродила по потустороннему миру обнажённой.

Где она?

Мезомастер обманул, когда сказал, что не знает.

Память возвращалась медленно, словно продираясь сквозь вату. Я запустил руку в карман и нащупал амбифакт — брошь с глазом. Влажный, с тонкой сетью капилляров, чёрной радужкой и мутным зрачком. Глаз шевельнулся в прозрачной сфере, уставившись на меня.

В прошлый раз тело ныло — шея, нога. Сейчас всё в порядке.

Тишина.

Глухая, давящая, как после взрыва, закупорившего уши. Я кашлянул — звук вернулся, слабый, но реальный.

Знакомое место.

Здесь я очнулся после собственного самоубийства. В прошлый раз здесь рыскали Сущности. Сейчас — никого и ничего.

Я двинулся было «домой», но свернул в другую сторону. Дома у меня больше нет. Там, где я жил раньше, меня ждёт только разочарование и, возможно, что-то ужасное.

Ноги сами понесли меня в заброшенный район. Туман расступался впереди, смыкаясь за спиной.

Знакомый двухэтажный домик.

Дверь в подъезде по-прежнему висит на одной петле. Всё без изменений.

Безмолвие.

И взгляд — чей-то немигающий, тяжёлый, впивающийся в спину из густого марева.

Двери Мишани и Егора были закрыты. Постучал. Ни ответа, ни шороха.

Поднялся на второй этаж. Стукнул в косяк тёти Лиды.

Без ответа.

Потом — скрип кровати.

Память выдавала обрывки: их имена, лица… Остальное забытое скоро должно проявиться.

Застучал настойчивее.

Из-за двери донёсся голос — низкий, хриплый, рокочущий, почти нечеловеческий:

— Кто там? Уйди!

— Это Денис, тётя Лида!

— Нет тут Дениса! Уходи!

Злость обдала жаром щеки.

— Хватит притворяться! Почему заперлись? И что за туман на улице?!

— Чтобы не видеть того, что в нём!

— Мы знаем, что в нём! Обычные люди! Мы видим их как Сущности, но это просто живые — старики, взрослые, дети…

— Они давно мертвы. Все старики и взрослые. А дети… — грубый голос опустился до шёпота, — это не наше будущее. Это наша погибель.

И тут память осветилась ярким светом: я все вспомнил. Почти все. Мезомастер дал мне задание, миссию. Я здесь не просто так. Нужно найти ребёнка.

Кровь стукнула в виски.

Пнул дверь.

Грохот, как от выстрела.

Из-за двери — топот и рычание:

— Тварь, ты пожалеешь!

Дверь распахнулась.

В ноздри ударила вонь.

Гниль, тление, могильная сырость.

В проеме предстала Тётя Лида.

Нет.

Не она.

Существо с чудовищно расплывшимся телом, лицом, полуприкрытым грязным шарфом, кожей, затянутой гнойными плёнками. Глаза — чёрно-бурые, вместо носа над шарфом воспаленно-влажная дыра, пальцы вытянулись в желтые когти неимоверной длины, а из-под рваного халата на пол сочится зловонная жижа.

— Хочешь к нам? — прогудело существо.

Я отпрянул.

— Тётя Лида… Что с вами?!

— То же, что и с тобой будет!

Её рука метнулась вперёд как гадюка. Я отскочил, ударился о стену, рванул к лестнице.

Ступени проваливались, и я еле успевал вытягивать ступни из трухлявых досок.

Дом гнил на глазах, как и она.

Дверь Мишани раскрылась.

Оттуда выползло что-то с изломанными конечностями, обмотанное тряпьём. Дергалось и изгибалось, точно его били током. Паук в лохмотьях. Нечто мерзкое, уже совсем непохожее на человека.

Я отшатнулся — и столкнулся еще с кем-то.

Егором, конечно же.

Его рот — чёрная дыра до самых глаз, разъевшая лицо.

Он зашипел. Пахнуло запредельно-тошнотворной вонью.

Я толкнул его, вырвался на улицу и побежал, не разбирая дороги.

***

Успокоился только через три квартала. Плечи расслабились, дыхание выровнялось. Брёл к тому самому дому, где когда-то встретил Нику. Дверь скрипнула, открывая пустоту. В прихожей пахло пылью и старыми досками. Прошёл мимо ванной — белый кафель блестел в полумраке, холодный и пустой. Ванна, покрытая облупленной эмалью, — пуста.

В комнате остался только матрас. Я опустился на него, и пружины жалобно хрустнули. Ника не вернулась. Значит, она где-то ещё — может, в мире живых, в теле какого-нибудь донора.

В голове всплыли воспоминания. Тот день в кабинете Мезомастера.

…Мы сидели напротив друг друга в тесной комнате, затянутой тяжёлыми портьерами. Там, где не было занавесей, стены обтягивала мягкая ткань, как в палате сумасшедших, — чудилось, будто стены дышат. Стол и стулья привинчены к полу и обшиты тем же материалом. Ни окон, ни лишних деталей — только монитор на столе, тускло мерцающий в полутьме, и настольная лампа.

— Ты ведь понимаешь, Денис, — голос Мезомастера звучал ровно, — что даром в этой жизни ничего не даётся. Мы тебя воскресили. Теперь отработаешь.

— Каким образом?

На губах Мезомастера появилась легкая улыбка. И тут же пропала.

— Будешь Хароном. Проводником душ. Или Вергилием, если хочешь. — Он откинулся в кресле, и тень скользнула по его лицу. — У нас есть клиенты, очень богатые. Они готовы платить бешеные деньги за то, чтобы мы вернули их близких… оттуда.

— Я должен снова умирать? Искать их… там?

— Мы называем это место, эту не-реальность Бардо. Читал «Тибетскую книгу мёртвых»? Бардо Тхедол? — Он махнул рукой. — Хотя на самом деле Бардо — это не только загробная жизнь. Но неважно. Да, ты будешь находить тех, кто заблудился между мирами, и приводить их обратно.

— Как?

— Мы объясним. — Его губы дрогнули в подобии улыбки. — И умирать ты будешь ненадолго. Это тело останется за тобой.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Когда умираешь… — слова звучали странно, будто чужие, — многое забывается. Если я забуду задание?

— Вспомнишь. Мы дадим тебе амбифакты. — Он достал из ящика небольшой предмет, похожий на старинный компас, но стрелка внутри была неподвижна. — Амбивалентные артефакты. Они существуют сразу в нескольких мирах. Визуально-эктоплазматические репелленты. Они напомнят.

Я взял его в руки — металл был холодным, но быстро нагрелся от пальцев.

— А если я сам заблужусь?

— Постарайся найти выход.

— А если захочу остаться?

Он пристально посмотрел на меня.

— Ты хочешь?

Я покачал головой.

— Пока нет.

— Значит, пока поработаешь.

— А если откажусь?

— Отпустим на все четыре стороны. — Он развёл руками. — Но учти, жить придётся своим умом в чужом теле. В теле убийцы. Маньяка, которого многие мечтают прикончить.

— То есть удерживать не станете?

— Какой смысл? — Он усмехнулся. — Работать человек должен не из-под палки, а из интереса. И выгоды. Ты любопытный, так что интерес есть. А выгоду я тебе сейчас озвучиваю. Полное содержание, проживание, бессрочная аренда крепкого молодого тела, все ништяки. Согласен?

Я задержал взгляд на задней крышке монитора.

— Согласен.

— Отлично. — Он повернул экран ко мне. — Первое задание. Найди этого ребёнка.

На экране возникло фото: мальчик лет восьми качался на качелях. Беленький, застенчиво-улыбчивый. Потом картинка сменилась — он смеялся, залезая в домик на дереве.

— Гриша Шевцов. Разбился, упав с высоты — с этого самого домика на дереве. Родители в отчаянии. Мать почти сошла с ума. Отец готов заплатить сумму с шестью нулями, лишь бы вернуть сына.

— А донор? Приговорённый к смерти ребёнок?

— Представь себе — да. Десятилетний монстр. Синдром детского маниакального садизма в особо тяжелой форме. Зарезал родителей, замучил животных, покалечил соседей. Никакого раскаяния. Не лечится. Он бы все равно сидел на сильных транквилизаторах, был бы овощем.

— Уверены?

— Все бумаги подписаны, если ты об этом.

Меня передернуло от его безмятежного тона.

— Разве смертная казнь в отношении детей разрешена в нашей стране?

— Нет, запрещена. Но использование тела в качестве донора — де-юре не казнь.

Я помолчал, Мезомастер тоже не нарушал тишину, вертя в пальцах мундштук. Я смотрел на мальчишку на экране, что с улыбкой лез на свой домик на дереве. И думал про другого мальчишку, что прикончил родителей, собаку, кошку и неизвестно кого еще.

Наконец заговорил о другом — не о том, о чем думал.

— Не боитесь, что психическая болезнь проявится после переноса?

— Невозможно. Разве ты чувствуешь в себе Герхарда?

— Нет.

— То-то.

— Мальчика уже… умертвили?

— Он покинет тело во время перехода.

Я вспомнил, как Мезомастер не верил, что Герхард исчез. Значит, Герхард покинул тело в тот момент, когда в него вселился я.

— Получается, малолетний садист умрет в ту секунду, когда я приведу из мира мертвых Гришу?

— Да. Тело не может полноценно существовать без того, что мы называем душой. В «Экзортеке» это имеет свой термин, не совсем научный, правда. Оммада. От древнего слога «Ом» и «Монада». Две Оммады в одном теле не уживутся.

Несмотря на его уверенный тон, мне почему-то показалось, что он врет. Снова.

И снова я никак это не прокомментировал. Придет время, и я все выясню.

— Что касается твоего нынешнего тела, — добавил Мезомастер Артемий Ледовой, — пока ты будешь в Бардо, то у тебя сутки. Задержишься дольше суток, тело станет непригодным.

— Когда я приведу Гришу, малолетний убийца умрет, — повторил я медленно. — А это значит, что я в некоторой степени еще и палач, а не просто Вергилий.

— Мы все чьи-то палачи, — спокойно ответил Мезомастер. — Казним людей, собственные мечты, чужие чувства. Не знаю, к чему ты клонишь, Денис. Ты не похож на слюнтяя, любителя пожевать сопли на тему добра и зла и прочей философии.

Он решительно сунул мундштук в карман пиджака и поднялся. Я тоже встал.

— Завтра утром позавтракаешь, — сказал Мезомастер и одарил меня своей фирменной тонкой усмешкой, — а потом вновь умрешь.

***

Что-то случилось с Серой Хмарью.

Она менялась. Сущности исчезли, а троица злобных духов, по всей видимости, голодала. И не просто голодала, а гнила, превращаясь во что-то чудовищное.

Но почему?

Ника рассказывала, что уже пробовала не питаться. И не упоминала, что её тело при этом деформировалось. Может, не заметила в помутнении рассудка от голода?

Нет.

Здесь что-то другое. Менялось сама не-реальность Бардо.

Туман висел плотной завесой, скрывая всё дальше пары метров. Я бежал по кривой улочке, и мне казалось, что я бегу по кругу. Скоро снова упрусь в тот дом. В тот проклятый дом.

А ещё... за мной кто-то наблюдал. Я чувствовал это кожей.

Я остановился, достал амбифакт. В этом мире он выглядел как живой глаз в прозрачной сфере — влажный, с тонкими капиллярами, чёрной радужкой.

Глаз дёрнулся, повернулся вперёд и чуть направо.

Туда.

Впереди — подворотня. Чёрный провал, как вход в склеп.

Я вошёл.

Темнота сжала меня чуть ли не физически. Шаги гулко отражались от стен, и казалось, что этот узкий тоннель никогда не кончится.

Но кончился.

Я вышел в мёртвый двор.

Туман. Деревья, похожие на скелеты, обтянутые серой кожей.

Амбифакт дёрнулся — поглядел прямо.

И тут, как гром в ясную погоду, раздался голос:

— Эй! Кто-нибудь здесь есть?

— Гриша? — выпалил я машинально.

— Я здесь!

Я рванул на звук. Двор оказался замкнутым — дома сжимали его, как стены тюремного карцера. Выбитые окна. Трухлявые занавески колыхались без ветра.

— Сюда! Сюда!

Я метнулся к подъезду, но у самого входа застыл.

Голос... Сначала он был странным — ни мужским, ни женским, ни детским. Шелестяще-вкрадчивым. Но стоило мне крикнуть «Гриша!» — и он сразу стал мальчишеским.

Ловушка.

— Ника! — крикнул я. — Где ты?

— Я тут, внутри! — тут же отозвался женский голос. — Мы здесь, с Гришей!

Я медленно отступил.

Занавески колыхались. В глубине комнат — тьма и туман.

— Выгляните в окно!

— Лучше ты зайди к нам!

— Нам плохо, помоги!

Два голоса. Слишком чистые и ясные, без страха и прочих эмоций.

Я отошёл ещё дальше.

В темном окне возникло шевеление.

Две тени поднялись из-за подоконника.

Головы, вроде бы человеческие.

Одна — побольше. Другая — поменьше.

Сердце ёкнуло.

Неужели правда Ника и Гриша? Но почему они не выходят? Окно на первом этаже, подъезд открыт...

— Иди к нам! Пожалуйста!

— Ника! — резко сказал я. — Как ты была одета, когда мы впервые встретились?

Молчание.

Тени замерли.

Потом — хрип, скрежет, гортанный рык.

— Хорош! А ты хорош!

Головы приподнялись — и я увидел, что они срослись в области шеи.

У них было одно тело.

Массивное, бесформенное, черно-бурое, покрытое волдырями и бородавками. Лица — карикатуры на человеческие. Волосы — как у мумий, прилипли к черепам.

Чудовище тяжело полезло из окна.

Я не дожидался, пока оно выберется целиком.

Рванул назад, нырнул в подворотню на противоположной стороне двора — и проскочил её, даже не ощутив страха от замкнутого пространства.

Замедлился только через сотню метров. Огляделся.

Город исчез.

Вокруг простиралась пустошь.

Сухая земля под ногами. Редкие мертвые кусты. Туман окутывает плотным душным коконом.

Я оглянулся. Ни домов, ни улиц.

Амбифакт бешено вращался в сфере.

Кажется, компас сломался.

А я заблудился.

***

Туман висел неподвижно, плотный и безмолвный. Я стоял, сжимая в руке амбифакт, чувствуя, как его влажная поверхность слегка прогибается под пальцами. Глаз застыл, уставившись в одном направлении, но куда именно — я уже не понимал. Кругом расстилалась бесконечная серая пустошь. Возвращаться страшно, идти вперед — бессмысленно.

Я сжал амбифакт сильнее, представляя, как давлю его в кулаке. В этот момент глаз перестал дрожать и замер, его зрачок сузился, указывая направление. Хоть какая-то определенность. Я плюнул, мысленно обругав Мезомастера, и зашагал.

Почему бы ему не дать мне аппараты покачественнее и хоть какое-нибудь оружие? Я все-таки зарабатываю для него немаленькие деньги.

Тишина вокруг была абсолютной. Даже мои собственные шаги звучали приглушенно. И еще... я осознал, что больше не чувствую того пристального взгляда, что преследовал меня с самого начала. Он исчез. Я остановился, медленно повернулся. Ничего. Только туман и редкие, чахлые кусты.

Что это было в том доме? Не Сущность, а какое-то двуглавое чудовище — что-то доселе невиданное и неслыханное. Какие еще твари обитают в этом мире?

Не исключено, что все эти монстры когда-то были людьми. И спустя время троица духов перевоплотятся в омерзительные чудовища, наподобие того, что пыталось меня заманить голосами знакомых.

Я шел долго. Возможно, часы. Ландшафт не менялся — те же сухие кусты, та же потрескавшаяся земля. Город исчез. Или, может быть, это я исчез из города, провалился на другой слой Бардо.

Впереди что-то шевельнулось. Высокая, кривая тень. Дерево? Нет. Оно двигалось. Туман расступился, и я увидел... глаза. Десятки глаз. Влажных, выпуклых, моргающих на бугристых наростах. Оно видело меня.

Я рванул назад, но вовремя спохватился — компас. Глаз упрямо смотрел вперед. Я сделал круг, пытаясь обойти тварь, и снова двинулся в указанном направлении.

— Почему ты меня боишься? — прошелестел голос из непроницаемой пелены, шелковистый и вкрадчивый.

Я вздрогнул.

— Кто ты?

— Я твой друг.

Голос менял тембр — то женский, то детский, то что-то совсем иное.

— Друзья не притворяются другими!

— Я не притворяюсь. Я и есть всё. Я и есть другое.

Я побежал, не оглядываясь. Бежал, пока не остановился, запыхавшись. Компас по-прежнему показывал то же направление. Кажется, то же…

Когда я снова пошел вперед, туман рассеялся, и я увидел дерево. Сухое, мертвое. С него свисали качели. На качелях сидел ребенок.

— Гриша?

Он обернулся. Его глаза, огромные и полные ужаса, встретились с моими. В следующее мгновение он спрыгнул и бросился бежать. Я — за ним.

Догнал, схватил за плечо. Он вырывался молча, отчаянно.

— Гриша! Я пришел за тобой!

Он замер.

— Кто... ты?

— Твои родители прислали меня. Мы можем вернуть тебя.

Он сжался, опустил голову.

— Отсюда нельзя уйти.

— Можно.

Он покачал головой.

— Везде... одно и то же. Пустошь. Туман. И... оно.

— Я видел.

— Оно... врёт.

— Знаю.

Он дрожал.

— Пойдем к качелям. Туда оно не приходит.

Мы зашагали рука об руку. Качели появились сами собой. Он сел на них, обхватив колени руками.

— Почему оно тебя здесь не трогает?

— Потому что... я здесь умер.

Пауза.

— Ты сразу понял, что умер?

— Не сразу.

Я вздохнул.

— А я бы так и не понял, если б мне не объяснили.

Он взглянул на меня.

— Ты... тоже умер?

— Да. Но меня вернули.

— И... тебе понравилось?

Вопрос застал меня врасплох.

— Что понравилось?

— Возвращаться. Видеть тех, кого знал...

Я покачал головой.

— Я жил один. И не встретил никого из старых знакомых.

Он кивнул, словно это что-то объясняло.

Я достал амбифакт.

— Смотри. Это поможет нам выбраться.

Поднял палец, собираясь коснуться зрачка, но вдруг...

— Гриша! — раздался женский голос.

— Денис! — детский голос.

— Не убегайте! — голос снова изменился.

Оно нашло нас. Высокое, бесформенное, покрытое моргающими и вращающимися глазами, качаясь из стороны в сторону, грузно надвигалось на нас из мутной пелены.

— Оно здесь! — вскрикнул Гриша.

Мы бросились было бежать, но твердые, как деревяшки, щупальца схватили нас за ноги. Мы рухнули на жесткую землю.

— Не бойся, — прошептал я Грише. — Дважды не умирают.

— Есть кое-что похуже смерти, — ответил он.

Чудовище наклонилось над нами.

— Мы обязательно подружимся! — проворковало оно одновременно разными голосами, словно говорил нестройный хор.

Чьи-то пальцы вцепились в мою одежду, рванули вверх. В один миг я оказался на ногах, схватил Гришу и одним рывком поднял на ноги. Не оглядываясь, мы бросились бежать. Рядом с нами бежал и наш неожиданный помощник – в спешке я не успел рассмотреть его.

– Не покидай! Не покидай! – на разные голоса выло и вопило чудовище вслед нам. — Плохие, плохие ребята!

Мы бежали во весь дух неизвестно сколько времени, пробивая собой туманную завесу.

В какой-то момент сбавили скорость и остановились. Я наконец-то глянул на спасителя.

Он – точнее, она – упиралась ладонями в колени и тяжело дышала. Стройная фигура, одежда на пару размеров больше нужного. Длинные тёмные волосы рассыпались на плечах и закрывали лицо. С кистей рук свисали бинты.

Но я уже догадался, кто это.

Никогда не думал, что буду так рад увидеть старую знакомую.

— Привет, Ника!

— Привет, Денис.

***

Я не мог скрыть радости от этой встречи. Как странно – мы почти не знали друг друга, но в этом мире мертвых между нами возникла какая-то необъяснимая связь.

– Как ты здесь оказалась? – спросил я, переводя дух после бега.

– Мезомастер отправил, – ответила Ника.

– Мезомастер? – Я сжал челюсти. – Гаденыш! Мне он сказал, что понятия не имеет, кто такая Ника!

– А мне – что не знает никакого Дениса.

Мы одновременно достали амбифакты. Мой глаз был темным, ее – светло-серым с белыми прожилками. Оба зрачка теперь смотрели на Гришу, а тот глядел на нас с Никой.

– Значит, он отправил нас обоих и скрыл это, – резюмировал я. – Как вернемся, придется с ним серьезно поговорить.

– Какой в этом смысл? – спросила Ника. — В том, чтобы скрывать нас друг от друга? Мы ведь все равно должны были здесь встретиться. И встретились.

Я пожал плечами.

– Решил перестраховаться? Чтобы эмоции не отвлекали от работы? Не знаю.

Ника усмехнулась:

– А может быть, он не слишком дальновидный.

В наш разговор вмешался Гриша:

– Вы... оба пришли за мной?

– Да, малыш, – Ника опустилась перед ним на колено, и ее лицо озарилось мягкой улыбкой. – Ты должен вернуться.

Мальчик долго молчал, потом упрямо покачал головой:

– Нет. Не хочу.

– Ты не хочешь возвращаться? – удивилась Ника. – Не хочешь снова быть живым?

Я добавил:

– Но здесь же гораздо хуже. Здесь чудовища, туман, бесконечная пустошь...

Гриша снова замолчал, опустив глаза. Мы с Никой переглянулись.

– Я не хочу... – прошептал он наконец.

– Но там тебя ждут родители, – мягко сказала Ника. – Они очень скучают.

– НЕТ! – внезапно закричал Гриша так громко, что, казалось, вздрогнул сам туман. – Они не ждут! Они не хотят! Это из-за них я здесь!

Ника нахмурилась, взяла его за руки. Свисавшие с кистей бинты коснулись бесплодной почвы.

– Что ты имеешь в виду?

По щекам мальчика потекли слезы:

– Это из-за них я здесь, — повторил он. — Это мама меня убила.

***

Снова сменили друг друга разноцветные видения: чёрные, красные, белые. А потом я открыл глаза.

Медицинская койка. Непонятные аппараты. Белый потолок с квадратными неяркими лампами.

– Пароль! – раздался голос.

– Бродяга Бардо должен уметь умирать.

Ответ вырвался сам собой, будто я много раз совершал Переход. Память возвращалась быстрее, чем в первый раз.

Неомастер с каменным лицом, маленькими глазками и тонкими губами кивнул:

— Онейротафический дрейф прошел успешно, — громко проговорил он. Видимо, в незаметный для меня микрофон.

И отошел. Медсестра сняла датчики. Я сел, сжимая в руках компас, который держал в обеих ладонях на груди, как мертвец цветы или религиозные атрибуты. На мне была серая майка и такие же брюки. Плащ, в отличие от Бардо, при пробуждении не прилагался.

– Где Мезомастер? – буркнул я, ставя компас на прикроватный столик.

– Занят. Ждите в апартаментах. Он сам вас вызовет.

Я тихо выругался. Вышел следом за Неомастером, прикрыв дверь с табличкой: «Онейротаф». В коридоре схватил Неомастера за плечо:

– И еще я хочу видеть Нику. Прямо сейчас.

К моему удивлению, его тонкие и жесткие губы изогнулись в доброй и понимающей улыбке:

– Она уже выходит.

Дверь в конце коридора открылась. И появилась Ника.

Она была одновременно похожа и не похожа на себя в не-реальности Бардо. Более смуглая, словно много времени провела на пляже или в солярии; внешние уголки больших миндалевидных глаз приподняты вверх, как у азиаток; в носу, губе, ушах и одной из бровей поблескивает пирсинг. Сочные губы. Волосы заплетены в многочисленные косички. Эффектная внешность — на такую оглядываются мужчины и не только.

Но рост, овал лица, фигура остались прежними. Кто бы ни был донором её тела, этот донор был очень на неё похож. Одета она была в просторные брюки и облегающий топик. На кистях рук – широкие браслеты из ткани с металлическими заклёпками.

Мы долго стояли, всматриваясь друг в друга. Ника коснулась моей верхней губы:

– Шрамы...

– Не мои.

– Я знаю. Наши шрамы гораздо глубже.

– Ты видела Гришу?

– Нет. Но он точно где-то здесь.

Я оглянулся – в коридоре никого не было, но на нас пристально пялились чёрные зрачки камер.

– Как думаешь, мы правильно поступили?

Ника вздохнула:

– Не знаю. То, что он сказал про мать... Нужно сообщить Мезомастеру и проверить.

– Думаешь, ему не все равно? Что он начнет проверку? – Я усмехнулся. – Его интересуют только деньги. Небось сейчас сидит и сюсюкает с Гришей, убеждает, что мама его не убивала и все это ему померещилось.

Я вспомнил, как нажал на зрачок амбифакта, и нас перенесло назад, в мир живых. Гриша сопротивлялся, но мы выполнили задание. Теперь предстояло разобраться еще кое в чем.

– Тебе правда это нужно? – мягко спросила Ника. – Может, просто погуляем? Мы ведь живы, у нас есть работа, дом... Здесь отличный кофе. Заодно обмозгуем, как поступить дальше.

В ее словах был резон. Я улыбнулся:

– Пойдём.

***

На следующий день шел дождь. Мелкий, назойливый, превращающий внутренний дворик одного из корпусов Экзортека в серое и унылое место. Мы с Никой шли под крытой галереей, опоясывающей двор, а Мезомастер шагал рядом, его длинный плащ вздувался за ним, как крылья нетопыря. Вода в бассейне зеленела от тины, и капли дождя оставляли на ее поверхности мимолетные круги.

— Неомастер сказал, что вы хотите поговорить, — начал он, не глядя на нас.

— Еще бы! — Ника выпятила подбородок.

— Я понимаю ваше недовольство, — Мезомастер остановился, повернулся к нам. — Я скрыл от вас, что оба совершили Переход. Это было необходимо для безопасности.

— Для чьей? — спросил я.

— Для вашей. И для нашей. — Он провел рукой по гладко зачесанным волосам. — Нам нужно было убедиться, что Переход совершает нужный человек. Ника не смогла назвать пароль.

Я знал об этом. Ника рассказала мне прошлой ночью, когда мы сидели у нее в комнате, пили кофе и много говорили.

— Переход — опасная процедура, — продолжил Мезомастер. — Сюда могут проникнуть нежелательные и поистине страшные сущности. Нику пришлось держать в карантине несколько суток.

Мы переглянулись. Я и об этом знал. От нее.

— Я испугалась, — призналась Ника, глядя в сторону. — Не расслышала пароль. Я трусиха…

— Трусиха не бросилась бы спасать нас с Гришей, — возразил я. — Еще неизвестно, что бы с нами сделало то чудовище. Гриша сказал, что есть вещи похуже смерти. Возможно, он знает что-то, чего не знаем мы.

Ника улыбнулась мне — той самой улыбкой, которая за последние сутки стала для меня важнее, чем я мог предположить. Мезомастер, казалось, не замечал нашего обмена взглядами.

— Но почему нельзя было сказать нам, что мы оба здесь, когда карантин закончился? — спросил я.

— Это отвлекло бы вас от миссии, — отрезал он.

Ника подняла бровь.

— А от следующей миссии не отвлечет?

Мезомастер усмехнулся:

— К тому времени вы привыкнете к своему новому положению.

Я догнал Мезомастера и заступил ему путь:

— Гриша сказал, что его убила собственная мать.

Если это и поразило Мезомастера, то он не подал вида. Наверное, мальчик уже успел рассказать ему об этом.

— Это не наше дело, — он махнул рукой. — Наше дело — воскресить его.

— Но она убьет его снова! — Ника взмахнула кулаком. — Если она психопатка…

— Тогда мы воскресим его снова. За отдельную плату.

— Вы серьезно?! — задохнулась она.

Мезомастер стер улыбку с лица.

— Нет, конечно, дорогая моя Вероника Ишутина. В нашей корпорации есть определенная этика. Но мне кажется, мать его не убивала. Это посмертный шок — ребенок не разобрался в ситуации и обвинил мать в своей смерти.

— А если нет? — Я не отводил от Арсения Ледового взгляда. — Если он не ошибается?

— Тогда правда всплывет сама.

Мы с Никой переглянулись в третий раз.

— Мы хотим расследовать это, — твердо сказал я.

Мезомастер замер, медленно достал из кармана пустой мундштук, закусил его и уставился на меня. Потом перевел взгляд на Нику.

— И кем вы себя возомнили? Следователями?

— Мы не следователи, — Ника даже не моргнула. — Но мы можем выяснить правду.

Мезомастер вынул мундштук и ткнул им мне в грудь.

— Не забывай, Денис, ты живешь в теле Герхарда — серийного убийцы. А ты, Ника, в теле террористки Илоны Савичевой. Если вас узнают…

— Не узнают, — ответили мы хором.

Дождь усыпляюще шуршал в ветвях лиственниц, растущих во дворе.

— Почему это так важно для вас? — наконец спросил Мезомастер.

Я запнулся, но Ника ответила за нас обоих:

— Потому что мы были там. В Бардо. И знаем, что иногда мир живых может быть страшнее мира мертвых.

***

Машина Экзортека мягко покачивалась на выщербленной дороге. Я сидел сзади рядом с Никой, а за рулем — тот самый Неомастер с каменным лицом и маленькими глазками-щелочками. Мезомастер «любезно» предоставил нам и транспорт, и молчаливого сопровождающего.

За окном проплывали заброшенные кварталы — облупленные дома, заросшие бурьяном дворы, груды строительного мусора. Но сама трасса была идеально чистой. По обеим сторонам, как часовые, стояли странные металлические шесты высотой в человеческий рост на расстоянии метров пяти друг от друга. На каждом — тускло мигающая красная лампочка.

— Что это? — спросил я, тыча пальцем в стекло.

— Это Стражи Границы, — буркнул Неомастер, не отрывая глаз от дороги. — Защита от аномалий.

— От каких аномалий?

Он удивленно глянул на меня в зеркало заднего вида.

— Ты и этого не помнишь?

Я покачал головой.

— А ты? — Он перевел взгляд на Нику.

Та нахмурилась, будто от внезапной головной боли.

— Случилась... какая-то катастрофа?

— Да, — коротко кивнул Неомастер. — Много людей погибло. И появились эти аномалии.

— Какие именно аномалии? — не унимался я.

Но Неомастер снова натянул на себя маску непроницаемости.

— Не уполномочен вводить в курс дела. Это прерогатива Мезомастера.

Ника фыркнула:

— Ваш Мезомастер — козел. Вечно что-то скрывает.

К моему удивлению, Неомастер вдруг усмехнулся:

— Не спорю...

После этого разговор заглох.

Мы выехали за город. Холмистая местность, сплошь заросшая лесом, мелькающие между деревьями усадьбы. Шесты теперь огибали частные владения, образуя причудливые геометрические фигуры.

— Далековато Гриша живет... — пробормотал я.

— Многие сейчас занимаются фермерством, — неожиданно оживился Неомастер. — После катастрофы земля стала очень плодородной, все растет как на дрожжах...

— Вы определитесь, — Ника раздраженно выпятила пухлые губы. — Или рассказываете про катастрофу, или молчите, потому что не уполномочены.

— Виноват, — буркнул он и замолчал.

Последний час пути мы ехали по узкой дороге, зажатой с двух сторон стеной леса. Машины почти не встречались — только редкие большегрузы. Наконец дорога вывела нас к большому озеру. На обрывистом берегу стоял просторный белый двухэтажный дом с застекленной верандой и высокой мансардой.

— Приехали, — объявил Неомастер, глуша двигатель.

Мы вышли из машины. Воздух пах хвоей и сыростью. Где-то вдали каркала ворона. Дом выглядел ухоженным, но почему-то... пустым. Слишком тихим.

Ника прищурилась на солнце.

— Вы уверены, что это правильный адрес?

Неомастер достал планшет, потыкал в экран мизинцем.

— Да. Дом Шевцовых. Артур, Наталья и Григорий.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Где-то здесь жил мальчик, который обвинил собственную мать в убийстве.

— Чем они зарабатывают? — спросил я. — Откуда у них деньги оплачивать воскрешение человека?

— Вроде как Артур Шевцов возглавляет фирму по производству и установке Стражей Границы, — отозвался Неомастер. — Жена в той же фирме. Но сейчас оба взяли отпуск, занимаются… семейными делами.

Я натянул медицинскую маску, прикрывая шрамы, поправил слегка затемнённые очки. Фетровая шляпа, снова вошедшая в моду, мягко прижалась к волосам. Ника накануне вынула пирсинг и расплела косички, и теперь её длинные волосы рассыпались мелкими кудрями. Она повязала косынку, надела дымчатые очки.

Внезапно залилась лаем собака.

Рыжая дворняга рванула к нам, но, втянув носом воздух, резко замолчала. Отпрянула, заскулила и метнулась прочь, поджав хвост.

— Собаки боятся… воскресших, — равнодушно констатировал Неомастер.

— А кошки? — с беспокойством спросила Ника.

— Все животные. Они чувствуют.

— Жаль…

Дверь дома хлопнула, и на пороге показался мужчина. Лет сорока, но седой. Длинные волосы с проседью были зачёсаны назад, аккуратная бородка обрамляла сухое лицо. На нём болталась рубашка навыпуск, мешковатые штаны свисали на коленях, а шлёпанцы еле держались на босых ногах. И не скажешь, что миллионер. Он подошёл ближе, щурясь от солнца.

— Чем могу помочь?

Я протянул руку.

— Мы из «Экзортека». Нам нужно…

— Боже, да чего вам ещё? — Он раздраженно оскалился. — Я оплатил счёт, сделка состоялась. Мы убедили соседей, что усыновили другого мальчика, которого тоже зовут Григорием… А теперь появляетесь вы, и всё пойдёт прахом! Все знают, чем ещё занимается «Экзортек» кроме изгнания аномалий! Как думаете, сколько времени понадобится людям, чтобы сложить дважды два?

— Мы должны убедиться, что всё в порядке, — твёрдо ответил я. — И никто не догадается, кто мы. Машина обычная, одежда — тоже.

Мы с Никой и Неомастером заранее договорились не раскрывать суть дела. Если, конечно, сам Гриша не проболтался. Отец либо не знал, что его жена — убийца собственного сына, либо знал и покрывал её. В любом случае, выведать правду будет непросто.

Артур Шевцов слегка расслабился, хоть руку так и не пожал.

— Чего именно вы хотите? У нас всё хорошо. Гриша счастлив, мы с Натальей тоже. Что ещё нужно?

Он огляделся.

— Кстати, где Барон? Только что лаял, а теперь пропал.

— Мы хотели бы поговорить с Гришей, — тихо сказала Ника.

— Можно было и позвонить, — язвительно бросил отец. — Он спит.

— Мы подождём.

— Не знаю, когда он проснётся! Уезжайте! Позвоните потом — номер у вас есть.

— Лучше лично.

У Шевцова борода встала дыбом, он рыкнул:

— Я неясно выразился? Это частная территория. Покиньте её.

Я поправил маску и мрачно переглянулся с Никой — в её глазах читались те же эмоции, что обуревали и меня. Неомастер безучастно разглядывал пруд, будто всё происходящее его не касалось.

Я уже развернулся к машине, обдумывая, где затаиться и дождаться, пока Гриша выйдет, но тут раздался голос:

— Пап, кто это?

На крыльце стоял мальчик лет десяти, бритый наголо, с незнакомыми чертами лица. Да и голос был другим — хрипловатым, грубоватым.

Но это был Гриша.

Это сквозило в каждом его движении.

***

Мы сидели в беседке на берегу озера. Отсюда открывался вид на дом Шевцовых и раскидистый дуб с качелями. Видимо, раньше на дереве был домик, но теперь его убрали. Неудивительно — после случившегося.

Неомастер остался в машине. Мы с Никой расположились по одну сторону беседки, Шевцов-старший с Гришей — по другую. Отец обнимал сына за плечи, смотрел куда-то в сторону высокого обрыва, под которым играла с солнечными зайчиками озёрная вода, и всем видом показывал, что ждёт момента, когда мы наконец уйдём.

— Как ты, Гриша? — мягко спросила Ника.

Он пожал плечами.

— Привыкаю…

Его взгляд скользнул по собственным, не по возрасту жилистым рукам. Он явно хотел сказать: привыкаю к новому телу. Но закончил иначе:

— Привыкаю ко всему.

Мы хотели спросить про мать, но в присутствии отца это было невозможно.

— Не хочешь назад? — не удержался я.

Шевцов выпучил глаза.

— Что вы себе позволяете?!

Я примирительно поднял руку.

— Мы оба тоже там были. Мы — как ваш сын. Только за нас никто не платил. Мы сами отрабатываем воскрешение.

Лицо Шевцова вытянулось, челюсти сжались.

— Ну так что, Гриша? — перевела тему Ника.

— Не хочу, — после паузы ответил он. — Там страшно и одиноко. А здесь… есть папа.

Шевцов потрепал сына по плечу, и на мгновение в его глазах блеснула влажная искорка.

— А мама как? — осторожно спросил я.

Гриша заерзал, бросил быстрый взгляд на отца. Тот мгновенно перестал улыбаться, застыв, словно восковая скульптура.

— Мама болеет... — мальчик говорил так, будто слова застревали у него в горле. — Она не выходит из комнаты.

— Надеюсь, её... болезнь не опасна? Для тебя? — Я чувствовал, как тонкий лёд трещит под каждым моим словом.

Гриша вцепился в колени:

— Немного страшно... но папа её не выпускает из комнаты...

— ТАК! — взорвался Шевцов, вскакивая так резко, что скамейка жалобно скрипнула. — Хватит этой клоунады! Я знаю, к чему вы клоните! Наталья не виновата в... — он сглотнул, — в смерти сына, понятно?! Гриша всё не так понял! А теперь, когда он обвиняет родную мать, это выбило её из колеи! Мало того, что сын умер, так он ещё и... — Шевцов вдруг замер, провёл ладонью по лицу. — Боже, что я говорю? С ума сойти с этими воскрешениями! Пойдём, Гриша!

Он схватил мальчика за локоть и потащил к дому, то и дело оборачиваясь, чтобы метнуть в нас взгляд, полный ненависти. Гриша шёл, опустив голову, его ноги волочились по земле, как у марионетки с перерезанными нитями.

В машине я с облегчением снял маску, а Ника закусила нижнюю губу и спросила:

— Что думаешь?

— Что-то нечисто. Шевцов держит жену взаперти... Зачем?

— Так сказал Гриша.

— Ну и?

— Он сказал, что отец её не выпускает. Может быть, Артур просто не хочет, чтобы больная жена вставала с постели.

Я уставился на неё:

—Хочешь сказать, что Гриша намеренно водит за нос?

— Почему нет? — Ника развела руками. — Что мы о нём знаем? Практически ничего. Он же ребёнок. А смерть... это не просто стресс. В Бардо за ним гналась какая-то мерзкая тварь. После всего пережитого у любого психика даст сбой.

– Но ты ведь видела, как папаша вскинулся?

– Папаша на нервах: сын воскрес из мёртвых, в чужом теле, а к нему ещё и незваными гостями пожаловали сотрудники Экзортека.

Внезапно в моей голове сверкнула идея. Я повернулся к Неомастеру, который уткнулся в телефон.

— Сколько Мезомастер дал нам времени? Сутки?

— Ага, — буркнул он, не отрываясь от экрана.

— То есть срок истекает завтра утром?

Неомастер медленно обернулся:

— Ты что, предлагаешь тут торчать до завтра? Нафига?

— Проследим за этой семейкой. Хотя бы одним глазком взглянуть на Наталью... Устроим засаду за границей участка, а ночью проникнем внутрь.

— Целый день тут торчать?! — Неомастер аж подпрыгнул на сиденье. — Да ты спятил! У него же наверняка камеры по всему периметру! Мезомастер мои кишки на галстук пустит, если нас СОБовцы возьмут!

СОБ — это Служба общественной безопасности, вспомнил я.

Ника легко коснулась его плеча:

— Если что, мы будем отрицать связь с Экзортеком. Документов у нас нет, да и выглядим мы теперь совсем по-другому.

— Всё равно выйдут на организацию! Герхарда и Илону много кто знает!

— Расслабься, — сказал я. — Всю вину возьмём на себя. Скажем, что действовали по своей инициативе. Ты и Мезомастер — ни при чём. Ну как?

Неомастер задумался, почесал щетинистый подбородок. Наконец вздохнул:

— Ладно... Эта Шевцова и правда похожа на психопатку. Со слов всех причастных. Будет любопытно на неё взглянуть. Но когда вы полезете в дом — я смываюсь. Встречаемся на рассвете у основной трассы. И запомните — долго ждать не стану!

***

За пределами территории Шевцовых мы нашли уютное местечко. Похоже, раньше здесь было придорожное кафе — деревянные столики под деревьями, покосившаяся веранда с облупившейся краской. Заброшено давно: всюду толстым слоем гнили листья, столы рассохлись, а в трещинах древесины копошились муравьи.

В помещении нашли свёрнутые гамаки. С Никой растянули их между стволами и улеглись, дожидаясь заката. Расположились так, чтобы не быть заметными с дороги.

— Эх, перекусить бы… — мечтательно протянула Ника. Её длинные волосы струились по краю гамака, почти касаясь травы.

Сквозь листву виднелись коровы, лениво жующие жухлую траву на лужайке. Ветер гнал по небу редкие облака, а солнце бросало косые лучи, торопясь скрыться за горизонтом.

— Можно смотаться в реальное придорожное кафе, — предложил я. — В трёх километрах видел.

— Отмахать туда-обратно шесть километров? — фыркнула Ника. — Без проблем. У тебя деньги есть?

— Нет. А у тебя?

— Тоже нет! — Она рассмеялась, запрокинув голову. — Ни денег, ни документов, вообще ничего!

Я тоже засмеялся, но мы быстро умолкли, сообразив, что смех может привлечь ненужное внимание.

— Зато у нас есть живые тела, — наконец сказал я. — А это немало.

Ника приподнялась в гамаке, чтобы взглянуть на меня:

— Шутишь? Да это единственное богатство, что есть у человека! Правда, оно тоже изнашивается… а потом и вовсе приходит в негодность.

Я кивнул, глядя в небо:

— Знаешь, а ведь мы просто счастливчики. Большинство людей живёт в ожидании конца — скорого или далёкого, неважно. Все понимают, что он наступит. И не знают, что ждёт их на той стороне… Неизвестность пугает. А мы знаем.

— Благодаря Экзортеку все знают.

— Думаю, далеко не все. Подозреваю, Экзортек работает только с теми, кто может оплатить счёт с шестью нулями. Как Артур Шевцов, например. Информация о другом мире закрыта.

— Согласна. Но и мы с тобой не всё знаем о Бардо. Мы не видели всех его чудовищ.

Меня передёрнуло.

Птица в лесу резко пискнула и замолчала. Солнце неумолимо клонилось к закату.

— Забавно, — нарушила тишину Ника.

— Что?

— Мы не ценили жизнь, но продолжаем жить, хотя умерли. А ведь кто-то ужасно цепляется за неё, но не факт, что им повезёт так же, как нам. Почему тот, кто очень хочет чего-то, не получает этого? Или получает после гигантского геморроя? А тот, кому всё равно, — нахаляву? Замечал такую закономерность?

— Ну, не совсем нахаляву… мы ведь должны отрабатывать. Но да, Ника, так и есть. Жизнь несправедлива.

— Жизнь несправедлива… — повторила она. — А почему? Кто придумал эти несправедливые законы? Например, закон подлости?

Вопрос был риторический, и я промолчал. Через мгновение сказал:

— Не знал, что ты задаёшься такими философскими вопросами.

— А ты нет?

— Задаюсь… иногда. Но понимаю, что ответа всё равно не получу. Так зачем мучить себя?

Недолгое молчание.

— Денис, скажи, если Наталья Шевцова всё-таки убила сына… что мы будем делать?

— Придётся забрать его из семейки. А её изолировать от общества. Хотя Артур уже изолировал.

— Надолго ли?

— Не знаю. Но он явно боится огласки.

— Если она вырвется, то снова попытается кого-нибудь укокошить. Например, сына. Во второй раз. Представляешь, каково это — умереть во второй раз от рук родной матери?

Я подумал.

— Нет, не представляю. Я потому и спросил Гришу, хочет ли он назад.

— Не хочет, — подхватила Ника. — Мы должны его защитить.

— Как именно? Забрать в Экзортек?

— Почему бы и нет?

— Мезомастер будет недоволен.

— Мезомастер может засунуть своё недовольство себе в задницу. Мы его спрашивать не будем — просто поставим перед фактом.

— Артур отсудит у них гонорар за воскрешение, Ника. Ради денег Мезомастер выгонит Гришу из Экзортека обратно в эту усадьбу.

Ника помолчала, переплетя пальцы на животе и крутя большими пальцами друг вокруг друга. Потом сказала:

— Будем решать проблемы по мере их появления. Сначала надо выяснить, убийца Наталья или нет. А дальше — видно будет.

Этого же плана придерживался и я.

***

Темнело.

В небе кружили нетопыри. Стареющая луна висела низко, заливая черную землю и лес тусклым серебром. На трассе мигали красные огни защитных столбов, словно глаза потусторонних тварей.

Зловещая ночь. Где-то вдалеке выла собака.

Мы шли к усадьбе Шевцовых. Без фонарика продвигались медленно, практически на ощупь. Хорошо, что днём запомнили дорогу.

Камер тогда мы не заметили, хотя внимательно осматривали деревья и столбы. Но чувствовалось — они здесь есть, просто хорошо замаскированы.

Дошли. В лунном свете блестело озеро под обрывом, а над ним белел двухэтажный дом с мансардой. На первом этаже горели почти все окна, на втором — пара. Мансарда была погружена во тьму. Над главным входом ярко светила лампа.

Из кустов раздалось рычание. Рыжая дворняга оскалилась, но тут же заскулила и затихла.

— Помолчи, пёсик, не выдавай нас… — прошептала Ника.

Я понимал — наша затея чистой воды авантюра. Сейчас выйдет хозяин, включит прожектор во дворе, вызовет СОБовцев, и нас схватят как грабителей. Остаётся надеяться только на тренированные тела, доставшиеся нам от прежних «владельцев».

— Как думаешь, на каком она этаже? — спросил я шёпотом.

— Почему-то кажется, что не на первом, — так же тихо ответила Ника.

Мы обошли дом с тёмной стороны.

В одном окне — холл: диваны, огромный телевизор, барная стойка из тёмного дерева. Ни души.

В другом — столовая: длинный обеденный стол, ваза с увядшими цветами, массивный холодильник. В кресле сидел Артур Шевцов, водя пальцем по экрану планшета. На нём были очки, в которых отражался мигающий экран.

В других окнах — домашний спортзал и библиотека. Везде горел свет — Шевцов явно не экономил на электроэнергии.

— Ты права, — прошептал я. — Её здесь нет.

— Что будем делать?

— Искать лестницу.

Нашли её быстро — складную, аккуратно прислонённую к новому сараю.

Поставили под тёмное окно на втором этаже.

В этот момент на первом этаже распахнулось окно. Мы мгновенно прижались к стене.

Собака снова зарычала.

— Барон! — крикнул Артур, выглядывая из окна. — Ты где?

Дворняга завизжала, но из кустов не вышла.

— Да что с тобой сегодня? И Гришу не узнаёшь, да?

Я подумал: Гриша тоже воскрешённый, и домашние животные его боятся. Артур, кажется, уже свыкся с этим.

Мы затаили дыхание.

Окно захлопнулось. Свет на первом этаже погас.

Минута тишины. Затем на втором этаже зажглось ещё одно окно. Спальня хозяина.

Я полез по лестнице.

Заглянул в окно.

Небольшая комната, заваленная игрушками и комиксами. Гриша сидел перед зеркалом, разглядывая своё новое лицо. Потом встал, подошёл к двери и дёрнул ручку — проверял, заперта ли.

Он боится матери.

— Там Гриша, — сообщил я Нике, спустившись. — Если постучать, он испугается.

Переставили лестницу к следующему окну.

Ника залезла, затем вернулась:

— Там пусто.

— В смысле? Наталья сбежала?

— Нет, это не спальня. Кабинет — стол, компьютер, полки с бумагами.

— Рабочий кабинет Артура?

— Похоже. Или диспетчерская, где смотрят записи с камер.

— Почему тогда свет включён?

— Забыли выключить.

В третье окно не полезли — там был Артур, да и шторы плотно задернуты.

Посовещались. Затем снова переставили лестницу к окну Гриши.

Я залез.

Мальчик уже не смотрелся в зеркало, а лежал на кровати с телефоном.

Я постучал.

Гриша вздрогнул, уставился в окно.

Я прижался лицом к стеклу, улыбнулся и помахал рукой.

Он побледнел, но, узнав меня, расслабился.

Приоткрыл окно:

— Ты вернулся?

— Да. И Ника тоже. Она внизу.

— Вы не поверили папе?

— Нет. Где мама?

Он сглотнул:

— Она наверху. В мансарде.

Я поднял голову.

Надо мной — тёмное окно мансарды.

И мне почудилось, что там кто-то стоит.

И смотрит.

Уже давно.

***

Мы с Никой скользнули в комнату Гриши через подоконник.

Гриша закрыл окно, дёрнул шнур — тяжёлые занавески с шуршанием сомкнулись, отрезав нас от ночи. В свете настольной лампы его лицо осветилось улыбкой, глаза заблестели, точно поймали последний за день солнечный зайчик.

— Я знал, что вы вернётесь! — прошептал он, нервно вытирая ладони о брюки. — Я даже сигнализацию отключил!

Я замер.

— Так это был ты? — удивился я. — Тут вообще есть сигнализация?

Ника и я переглянулись. В её взгляде — та же мысль, что посетила и меня: «Горе-шпионы». Если бы не этот мальчишка, нас бы уже ждала клетка с табличкой «Опасные экземпляры».

— Конечно, — Гриша выпятил грудь. — У всех здешних есть сигнализация. Заборы не ставим… некрасиво.

— Круто, — Ника щёлкнула языком, её пальцы барабанили по крутому бедру. — Спасибо, что позаботился. Только свет в диспетчерской забыл выключить.

— Да? Блин…

Он рванулся к двери, но я поймал его за рукав.

— Подожди. — Мои пальцы впились в ткань. — Расскажи про мать. Что с ней?

Гриша замер. Его зрачки расширились и потемнели, словно втягивая весь свет комнаты.

— Она странная… — голос просел до еле слышного шёпота. — И страшная.

— Как это?

— Она ведёт себя не как человек. А как… — он облизал пересохшие губы, — …как чудовище из Того Места.

За его спиной Ника скорчила рожицу, изобразив руками рога. «Мальчик фантазирует», — говорил весь её вид.

— Она угрожала тебе?

Гриша замялся. Его пальцы сжали край футболки, кожа на костяшках побелела.

— Нет.

— А в чём её странность?

— Не знаю, как описать…

— Может, она психически больна?

— Может быть.

— Дверь в её комнату заперта?

— Да. Там… большая комната. С туалетом и душем.

— Ключ у Артура? Твоего отца?

— Нет. — Гриша потянулся к запястью, как бы проверяя невидимые часы. — Замок цифровой. Голосом, отпечатком… или… этим… — он указал пальцем на свой глаз.

— Сетчаткой, — подсказала Ника, скрестив руки.

— Ты можешь открыть? — спросил я.

— Могу. Папа только для мамы отключил доступ.

— Ого, — Ника свистнула, её брови поползли вверх. — Ну что, идём?

— Она может быть опасна.

— Думаешь, мы втроём не справимся с одной женщиной?

Гриша вздрогнул. Он не собирался «втроём» нападать на мать.

— А если поднимет шум? — не сдавался я.

— Придушим немного, — неожиданно обронила Ника и тут же виновато поджала губы, заметив, как Гриша бледнеет. — Если ты не против. Я могу.

— Не против, — прошептал он, и его губы стали того же цвета, что и стены.

— Всё равно будет шумно, — я почесал шрам на щеке. — И, кстати, Ника, где ты научилась душить людей?

— Был опыт…

— Не будет шумно, — Гриша резко кашлянул. — Там звуко… как её…

— Звукоизоляция, — Ника щёлкнула пальцами. — Папаша обустроил палату для буйных в своём доме… Хм. — Её взгляд потемнел. — Значит, она и правда очень… больна. Интересно, почему он её не лечит в больнице?

Все промолчали.

— Тогда пошли, — сказал я. — Нужно выяснить, что с ней не так.

Гриша дрожал, но всё же пошёл за нами. Сначала мы осторожно выглянули в коридор, проверяя, всё ли тихо. Артура нигде не было видно.

Поднялись по узкой темной лестнице в мансарду. Дорогу преградила массивная деревянная дверь с детектором распознавания сетчатки и маленькой сенсорной панелью для отпечатков пальцев. Гриша заметно нервничал — его трясло, а взгляд стал жалобным, просящим нас передумать. Мы с Никой ободряюще кивнули ему, и он, сделав глубокий вдох, приложил палец к сенсорной панели.

Дверь открылась, и Гриша тут же отпрянул назад, будто от удара током. В тот момент я понял: он никогда не вошёл бы сюда добровольно. И ещё я подумал, что он, скорее всего, не лжёт насчёт матери. Его страх был слишком настоящим — так просто не изобразишь — если, конечно, у тебя нет врожденного актерского таланта…

Мы с Никой вошли. Комната встретила темнотой и спёртым воздухом, словно здесь давно не проветривали. Ни звука, только наше напряжённое дыхание. Я начал шарить рукой по стене в поисках выключателя, чувствуя себя глупо — у сыщиков ни фонарика, ни чёткого плана. На противоположной стороне Ника делала то же самое.

— Вот! — её пальцы нащупали тумблер.

Вспыхнул свет.

Если бы здесь действительно пряталось чудовище, у него было предостаточно времени, чтобы напасть на нас, пока мы возились у стен.

— Кто это? Артур? — раздался тихий, но чёткий женский голос.

Теперь мы могли рассмотреть мансарду целиком. Просторное помещение под скошенным потолком, широкая кровать у дальней стены, окно, затянутое плотными шторами. Справа — дверь, вероятно, ведущая в туалет и душ. Пол устилал мягкий ковёр, у левой стены стояли шкаф и комод. Напротив — большой плоский телевизор с чёрным матовым экраном.

На кровати сидела женщина лет тридцати пяти. Никакая не ведьма — всего лишь хрупкая, почти прозрачная блондинка с узким лицом, тонким носом, взлохмаченными волосами и бледно-голубыми глазами. Что-то в ней напоминало птицу, лишённую красок.

Она откинула одеяло, спустила босые ноги на ковёр. На ней была длинная ночная рубашка. Проморгавшись от яркого света и разглядев нас, она вскочила и отступила к окну, нервно теребя рукава.

— Вы кто? Чего вам надо? Где Артур?

Ника выступила вперёд:

— Не бойтесь, Наталья. Мы не причиним вам вреда.

Я едва удержался от саркастического комментария — та, что ещё недавно предлагала «слегка придушить» эту женщину, теперь говорила с ней мягко, почти ласково.

— Чего вы хотите? Вы грабители?

— Нет, мы не грабители, — покачала головой Ника. — Мы просто хотим поговорить.

Мы с ней осторожно приблизились к обитательнице мансарды, но не слишком близко.

— Это мы вернули вашего сына, — сказал я. — И он утверждает, что это вы его убили. Мы пришли выяснить, правда ли это.

Наталья застыла. Её глаза расширились, рот приоткрылся. Затем нижняя губа задрожала, лицо исказилось, и она, закрыв лицо руками, разрыдалась. Она опустилась на кровать, содрогаясь от рыданий.

Мы стояли, не зная, как реагировать. Я бросил взгляд на дверь — в проёме маячила фигура Гриши. Его лицо было бледным, испуганным, но не виноватым.

Наконец Наталья успокоилась.

— Клянусь… клянусь, я не убивала своего сына! — её голос сорвался. — Как это вообще возможно?

Она вела себя абсолютно адекватно. Возникло сомнение: а не обманул ли нас Гриша? Но если да, то почему он умер? Неужели покончил с собой? Или погиб случайно, а потом убедил себя, что виновата мать?

Я отошёл к стене, чтобы видеть и Наталью, и Гришу.

— Он упал из своего домика на дереве, — прошептала она, вытирая слёзы. — Я столько раз говорила Артуру, что это опасно… Не понимаю, почему он обвиняет меня!

Её снова затрясло. Меня тронули её слёзы, но Ника оставалась холодной.

— Почему муж запер вас здесь? Чем вы болеете?

Наталья удивлённо подняла голову.

— Он меня не запирал. Я могу выйти в любой момент. Я сама решила пожить здесь, пока болею — не хотела заразить Гришу. — Она посмотрела в сторону двери. — Я уже потеряла его однажды… не хочу снова стать для него угрозой.

— Вы действительно можете выйти? — Ника подбоченилась. — Докажите.

Мы отступили к выходу. Если дверь не откроется, станет ясно, кто лжёт.

Наталья медленно поднялась и направилась к двери. Гриша тут же шмыгнул вниз по лестнице. Мы с Никой вышли на площадку, наблюдая, как женщина переступает порог. Дверь закрылась за ней с чавкающим металлическим щелчком.

Она повернулась к нам, неуверенно улыбнулась и протянула палец к сенсорной панели.

Я уже не сомневался, что дверь откроется. Возможно, поэтому не успел среагировать, когда Наталья внезапно развернулась.

Её рука рванулась вперёд, как плеть, и ударила меня в горло.

Дыхание перехватило. Я согнулся, мир поплыл перед глазами. Где-то рядом раздались шаркающие шаги, чей-то крик, глухие удары… Сознание помутилось, я не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть, в глазах потемнело.

— Зачем вы убегали? — раздался вкрадчиво-шипящий голос. Неужели это Наталья? — Зря вы убегали! Зря! Я же говорила, что мы обязательно подружимся! Плохие, плохие ребята!

***

Я ничего не видел — только черные пятна перед глазами. В ушах стоял грохот собственного сердцебиения, сквозь который пробивались крики Ники и отдаленный вопль Гриши. Руки судорожно сжимали горло, ноги подкосились, и я рухнул на бок, ударившись плечом о пол.

Краем глаза заметил, как Наталья — хрупкая, почти невесомая секунду назад — теперь металась как разъяренная фурия. Ника успела отскочить и нанесла точный удар ногой в голову. Голова Натальи резко дернулась вбок, светлые волосы взметнулись веером, но она не упала. Вместо этого раздалось низкое рычание, и она бросилась на Нику. Они сцепились и с громким стуком покатились вниз по лестнице.

«Вставай, герой!» — приказал я себе. Крепкое тело Герхарда, покрытое шрамами былых битв, не подвело — судорожно глотнув воздух, я поднялся на дрожащих ногах. Горло горело, глаза слезились, но я уже мог двигаться.

На нижней площадке разворачивалось невероятное действо: хрупкая Наталья сражалась с Никой, как сущий демон. Я собрался с силами и прыгнул на спину Натальи. Мы рухнули на пол, и Ника мгновенно заключила ее шею в локтевой захват. Я изо всех сил старался заломить ей руки, но ее тонкие конечности оказались крепче стальных прутьев.

Вдруг к нам присоединился Гриша — преодолев страх, он схватил мать за ноги.

— Зачем? Зачем? — шипело существо под нами странным, нечеловеческим голосом. — Давайте подружимся!

— Друзей не бьют по горлу! — сквозь зубы процедила Ника, бросая на меня тревожный взгляд. Я мог только кивнуть — не мог выдавить ни слова.

В этот момент снизу прогремел голос:

— Что здесь происходит?

Артур стоял у подножия лестницы с винтовкой наготове. На нем была бордовая шелковая пижама, на волосах сеточка.

— Оставьте в покое мою жену!

— Она не ваша жена! Она одержима! — крикнула Ника. — Опасна для вас и вашего сына!

Выстрел в потолок оглушил нас. С потолка посыпалась штукатурка, и мы отпустили Наталью. Та мгновенно перевернулась, села и неожиданно обычным голосом завопила:

— Они меня хотели убить!

— Вранье! — крикнула Ника.

— Молчать! — рявкнул Артур.

Он поднялся к нам, винтовка теперь смотрела в пол.

— Возвращайся в комнату, дорогая. Я хочу с тобой дружить, ты ведь знаешь?

— Знаю… — прошептала Наталья уже совсем другим голосом, прежним, нормальным, и слезы покатились по ее щекам. — Ты один хочешь дружить со мной...

— Будь хорошей девочкой, Наташа, иди в комнату.

Мы с Никой переглянулись, наблюдая как Наталья, ссутулившись, покорно поднимается в мансарду. Переступив порог, она повернулась и смотрела на мужа взглядом побитой собачки.

Артур прошел мимо нас, играя желваками, захлопнул за ней дверь и обернулся к нам. Тяжело вздохнул.

— Вы двое… правда достали моего сына… оттуда?

Мы синхронно кивнули.

— …И пришли сегодня сюда, потому что беспокоились… о нем? — Артур говорил так, словно ему трудно подбирать слова. Хотя, возможно, так оно и было.

Снова кивок.

— В другое время я бы вас засудил за незаконное проникновение, — его голос звучал устало. — Устроил бы вам такую жизнь, что смерть показалась бы избавлением... Но я устал. Пойдемте на кухню и объяснимся.

***

Через несколько минут мы сидели на первом этаже в обширной кухне. Артур занял место главы семьи, поставив винтовку у колена. Мы с Никой расположились по бокам, а Гриша — напротив отца. По тому, как Артур сжал губы, когда сын последовал за нами, было ясно: он не хотел его присутствия, но промолчал.

— Я знаю, что она одержима, — начал Артур. — Уже давно. Догадывался ещё до смерти... Гриши.

Он посмотрел на сына. Тот не сводил с него глаз.

Ника резко выдохнула.

Я, наоборот, затаил дыхание.

Признание говорило само за себя: Артур знал о жене и ничего не сделал. В итоге погиб сын.

— Я занимаюсь разработкой защитных столбов — Стражей границы. Несколько месяцев назад была бракованная партия. Узнал слишком поздно — был в командировке. Их уже установили вокруг Храма Сострадательных Образов... А Наталья как раз молилась там той ночью… Она это делает каждый месяц… Он судорожно вздохнул.

— То есть сущность внедрилась в неё в храме? — переспросила Ника.

— Да.

— Жесть.

— Карма, — поправил Артур. — Я не сразу понял. Она вела себя адекватно. Пока... пока... — его взгляд снова упал на Гришу.

— И вы не заказали экзорцизм? — не удержался я.

— Я заказал воскрешение! — голос Артура дрогнул. — Вы хоть знаете, сколько это стоит? Сейчас у меня финансовые трудности. Накоплю — закажу изгнание сущности.

— А до этого она меня прибьёт, — пробормотал Гриша.

— Не прибьёт! — отец стукнул кулаком по столу. — Если не будешь к ней заходить. Я отключу тебе доступ в мансарду.

— Почему бы просто не отправить её в лечебницу? — предложила Ника. Я покосился на неё. Она явно знала об этом мире больше меня. Я забыл о многих вещах.

— Это просочится в прессу, — стиснул зубы Артур. — Доверие к фирме рухнет. Сейчас это смерти подобно.

— Бабки решают всё, — усмехнулся я.

— Не всё, но многое. Так устроен мир.

— Что теперь? — спросила Ника.

— Надеюсь, вы сохраните это в тайне. Умоляю.

— Допустим, — она кивнула, и Гриша вздрогнул. — Но тогда ваша жена останется в одном доме с воскрешённым сыном?

— Мне некуда их девать. Есть ещё квартира в городе, но я не могу разорваться.

— Нет! — Гриша вскочил. — Я не останусь с ней!

— Успокойся, сын…

— Не успокоюсь!

Ника задумалась, перебирая край скатерти. На лице — напряжённая работа мысли.

— Что будете делать, если мы вас выдадим? — спросила Ника, пристально глядя на Артура.

— Все пойдем прахом, — он опустил голову, его плечи сгорбились под невидимой тяжестью. — Но я смирюсь. Я устал.

Глаза Ники внезапно загорелись странным внутренним светом.

— Мы уговорим Мезомастера разрешить нам снова проникнуть в Туманную Пустошь, — заявила она с внезапной уверенностью.

— Зачем? — мрачно спросил я, чувствуя, как в животе сжался ледяной ком.

— Затем, чтобы изгнать сущность.

Мои брови поползли вверх:

— А что скажем Мезомастеру?

— Что хотим потренироваться.

— Думаешь, клюнет?

— Клюнет... — Ника уверенно кивнула, — если говорить буду я.

Я хмыкнул, представляя себе этот разговор. Как она вообще собирается общаться с Мезомастером?

Пожав плечами, я глянул на Гришу. Тот неуверенно улыбнулся, в его глазах затаилась робкая надежда.

— Попробуем, — наконец согласился я.

— Отлично! — Ника хлопнула в ладоши, словно мы договорились о простой прогулке.

Артур судорожно сглотнул, его пальцы сжались в кулаки.

— Спасибо вам, — прошептал он, и в его голосе слышалась неподдельная благодарность.

Ника посмотрела на него с неожиданной серьезностью:

— Все заслуживают второго шанса. И вы тоже.

***

Неомастер ждал нас в условленном месте. Мы сказали ему, что ничего не выяснили. Мне было неловко врать, а Ника — хоть бы что, соврала и глазом не моргнула. То же самое повторили Мезомастеру, когда вернулись в Экзортек.

Я не присутствовал при их разговоре, но на следующий день Ника радостно сообщила:

— Всё, уломала. Идём в Бардо сегодня вечером. У нас сутки. Мезомастер думает, что мы тренируемся. Нам дадут Иконы. То есть эти экзоплазматические… Как их…

— Репелленты, — подсказал я.

— Да. Короче, Мезомастер только рад нашему рвению. Но досрочного возвращения не будет. Если справимся с тварью быстро — придётся чилить там до завтрашнего вечера.

— Так себе перспектива, — кисло заметил я.

— Не ной, Денис. Поможем людям. Бесплатно. Мы ведь не на деньгах зациклены.

— А на чем?

— На интересе. Разве нет?

— Я думал, ты пожалела Гришу.

— И это тоже. Но страдающих мальчуганов в мире много, а Гриша один. У него уникальная ситуация. Так что в этом случае у меня интерес и сострадание.

Я задумался: что я на самом деле чувствую к Грише? Мне его искренне жаль. Но и его мать вызывает сострадание — она ведь не виновата в его смерти, она стала жертвой сущности из Бардо. А его отец? Артура я тоже понимаю, хотя именно его халатность стала причиной всех этих ужасов — не проконтролировал качество произведенных его фирмой Стражей.

— Кстати, у тебя волосы начали темнеть, — внезапно сообщила Ника. — В курсе?

Нет, я не был в курсе. Подошел к зеркалу — и правда, в не то белой, не то седой гриве появились темные пряди.

Вечером мы расположились в онейротафических модулях. По непонятной мне традиции Экзортека «онейротафический дрейф» всегда проводился индивидуально — каждый бродяга Бардо отправлялся в путь в отдельных помещениях.

В руках я сжимал Икону — в этом мире она выглядела как матово-черная пластина размером с лист А4, но толщиной в полтора сантиметра. Удивительно легкая, точно сделанная из какого-то неведомого пластика.

Перенесло нас быстро. Мы очутились в Туманной Пустоши, похоже, примерно в том же месте, откуда уходили в мир живых.

Все вокруг окутывал густой молочный туман. Мертвая тишина. Одинокие детские качели, свисающие с иссохшего дерева, едва заметно покачивались, будто кто-то невидимый только что с них встал.

Я перевел взгляд на Нику — она уже смотрела на меня. Здесь мы снова обрели свои истинные обличья.

— Тебе идут шрамы, Денис, — хихикнула она, — но в настоящем виде ты симпатичнее.

— А тебе идет быть без всего этого пирсинга, — парировал я.

Ника насупилась, обиженно надула губы:

— Тебе не нравится мой пирсинг?

— Не очень.

— Ну спасибо!

— Извини...

Она вдруг расхохоталась, и этот звук грубо разорвал звенящую тишину:

— Да я шучу, Дэн! Расслабься! Это вообще не мой пирсинг, а той стервы Илоны!

Ее смех подхватило странное эхо. Сначала обычное, потом все более громкое, искаженное. В нем появились какие-то визгливые нотки, будто невидимые существа передразнивали Нику.

Я покосился на Нику. Она поморщилась и подняла Икону, готовясь к обороне. Я последовал ее примеру.

Постепенно смех стих, и из густого тумана донесся знакомый шелестяще-вкрадчивый голос:

— Вы вернулись, мои дорогие? Не убежали? Хорошие, хорошие ребята!..

***

— Что говорить? «Изыди»? — прошептала Ника, слегка прикусывая нижнюю губу. Прочем, она не выглядела испуганной, крепко сжимала Икону обеими руками.

— Нас не учили мантрам, — ответил я шёпотом, чувствуя, как по спине будто пролилась струйка холодной воды.

— Значит, обойдёмся без них...

Из тумана материализовалось чудовище — бесформенная глыба плоти, усеянная десятками глаз. Его распухшие конечности торчали в хаотичном порядке, а массивное тело с трудом переваливалось при каждом шаге. Оно совершенно не реагировало на наши Иконы.

Мы шагнули навстречу, выставив визуально-эктоплазматические пластины перед собой. Икона в моих руках слегка шевелилась, будто по её поверхности ползали увесистые черви…

Чудовище заговорило, переключаясь между детским, женским и мужским голосами:

— Что это? Плохие ребята... Зачем? Зачем? Я хочу дружить!

— Изыди! — крикнула Ника.

Существо отдёрнулось. Мы сделали шаг вперёд — отступать нельзя. Вдруг скользкие щупальца, выскользнув понизу, подсекли нас под ноги. Мы рухнули на камни, но чудом удержали Иконы.

Туша нависла надо мной. В упор посмотрел один глаз — голубой, детский, с белесыми ресничками, но растущий на бугристом, бородавчатом стебле. В ужасе я ударил по нему Иконой что было сил.

Чудовище завизжало сотней голосов и откатилось в густую мглу.

— Вставай! — крикнула Ника.

Мы вскочили и бросились в погоню. Несмотря на массивность, чудище двигалось с пугающей скоростью, скользя сквозь туман. Неизвестно, сколько мы бежали, когда разом туман рассеялся.

Перед нами открылся вид на бесконечные руины до самого горизонта — будто город пережил землетрясение максимальной силы. Повсюду груды камней, битого кирпича и стекла, остатки фундаментов. Чудовище мчалось сквозь этот пейзаж апокалипсиса, а мы, спотыкаясь и задыхаясь, преследовали его.

Иконы работали — мы чувствовали их силу. Главное не отступать.

Внезапно впереди открылась гигантская трещина, разделившая город на две половины. Бездонная пропасть с непроглядным мраком внизу. Чудовище перевалилось через край вместе с шуршащей щебенкой и камнем полетело во тьму.

— Плохие ребятааа! — донёсся из глубины нечеловеческий вопль.

Мы долго стояли, переводя дыхание, прежде чем осмелились опустить Иконы. Из трещины тянуло тёплым и зловонным воздухом.

— Оно вернётся, как думаешь? — спросила Ника.

— Надеюсь, нет…

— Как-то легко получилось…

— И хорошо.

— Возвращаемся?

— Ага...

Но когда мы обернулись, туманная стена исчезла. Только бесконечные руины под молочным небом без солнца и звёзд. Ни намека на Туманную Пустошь.

Ника решительно опустилась на ближайший ровный камень:

— Значит, будем ждать здесь!

Я последовал её примеру, поставив Икону у ноги. Нам предстояло провести в этом мёртвом городе долгие часы до возвращения…

— Думаешь, она пришла в себя? — спросила Ника.

— Кто? Наталья? Не знаю.

Я кинул взгляд на Икону. Тёмная, бугристая поверхность — ни шевеления, ни намёка на жизнь. Работает только когда рядом одержимый?

— А если нет? — продолжала допытываться Ника.

— Тогда Грише конец.

— Артур не уследит?

— На него мало надежды. Натворил дел, да и еще и одержимую жену прячет дома. Но сына вроде бы любит.

— Разве? Жену — явно больше.

Молчание.

Ника задумалась, обхватив колени руками. С кистей свисали бинты.

Немой город вокруг, руины, бледный купол неба. Воздух плотный, как перед грозой. Но мы здесь почти как дома…

— Заберём Гришу к нам, — заговорила Ника.

— Мезомастер не позволит.

— Уговорю.

— Самонадеянно.

— Включу женские штучки.

— Какие?

— Разве не знаешь?

Я покачал головой. Ника рассмеялась — звонко, весело. Спросила:

— Ты девственник?

— Нет, — удивился я.

— А я — да.

Крякнул от неожиданности.

— Никогда не была с парнем, — задумчиво сказала Ника. И поспешно: — И с девушкой тоже. Но знаю, как мужчинам втюхать что угодно. Лет с четырнадцати.

— Кто научил?

— Никто. Сама. Я была хорошенькая.

— Тебе виднее, — буркнул я.

Хотел сказать: «Ты и сейчас хорошенькая».

Она снова рассмеялась. Потом — лицо потухло.

— Жаль, что умерла до того, как… Ладно, хоть тело Илоны есть.

Меня скрутило: даже мысль о том, что она будет с кем-то в этом теле, — противна. Но промолчал.

Пение.

Женский голос. Зловещий, срывающийся. То плач, то истерика. Все ближе и ближе.

Мы вскочили. Иконы наготове.

На той стороне провала — женщина в белом. Худая. Идёт по щебню, поёт.

Ника разглядела первой:

— Наталья?

Да. Наталья.

Она дошла до края, посмотрела прямо на нас. Помахала.

— Но как она…

Ответ очевиден. Она не агент Экзортека. В мир мёртвых — только одним путём.

Она наклонилась — и полетела в пропасть.

— НАТАЛЬЯ! — завопила Ника.

Белое мелькнуло и растворилось во тьме глубоко внизу.

Ника повернулась. Глаза — как лезвия.

— Понимаешь? Она убила себя.

— Когда мы изгнали чудовище, — прошептал я. — Осознала, что натворила.

Долго стояли на краю бездны.

Я сказал:

— Зато Грише никто больше не угрожает.

— Пока что, Денис, пока что. Нам всем всегда что-то угрожает. Такова эта гребаная жизнь. Слишком много монстров… и среди людей тоже. Накопит Артур денег — воскресит и жену.

— Вряд ли... Оттуда её не достать.

Ника глянула на меня.

— А что там?

— Ты и сама догадываешься.

Помолчав, она сказала:

— Да, догадываюсь.

— Что будем делать?

Она вздохнула.

— Возвращаться в мир живых.

Колодец Забвения

Из зеркала на меня смотрело чужое лицо. Хотя нет, не совсем чужое – в нем проглядывали знакомые черты.

Такое впечатление, словно сквозь внешность Герхарда Верховцева проступила моя собственная физиономия, но не полностью.

Уродливые шрамы побледнели, почти рассосались, но еще были заметны. Седые волосы почернели, остались лишь редкие седые пряди.

Я только что вышел из душа и встал перед зеркалом в полный рост, не вытираясь и не одеваясь.

Вода стекала с мускулистого тела Герхарда, и я чувствовал себя странно: будто подглядывал за другим человеком сквозь его же глаза… Что такое человек, как не сочетание физического тела и чего-то нематериального – того, что называют психикой или душой? В корпорации «Экзортек» это «что-то» называют Оммадой. Наверное, каждый человек хоть раз в жизни испытывал это ощущение – когда собственное тело кажется чужим.

Вода скапливалась вокруг ступней на мраморном полу. За распахнутыми окнами зеленел сад. Мои «апартаменты» из единственной комнаты и санузла находились на втором этаже одного из корпусов Экзортека. Из окна тянуло теплым сырым воздухом. Ранее лето, но солнце припекает неслабо; ночью прошел проливной дождь. Зима и вовсе выдалась без снега, лишь с обильными дождями и незасыхающей травой.

Как там Ника?

Стук в дверь.

Ни о чем не думая, я подошел к двери и распахнул ее.

На пороге стояла Ника Ишутина собственной персоной. Точно подслушала мои мысли о ней. Хрупкая, стройная, длинноногая, в простой марлевой рубашке и брюках из тонкой просвечивающей ткани.

Она тоже начала меняться. Смуглая кожа Илоны Савичевой, донора тела, побелела, азиатский разрез глаз стал более «европейским». Волосы перестали виться, но остались такими же пышными.

– Ого, – сказала она. – Решил тоже показать свои прелести?

Она без намека на стыдливость окинула меня взором с головы до ног. Задержала взгляд примерно посередине.

Я очнулся.

– Извини, задумался…

Схватил полотенце и неуклюже завернулся в него.

– О чем?

Ника, не дожидаясь приглашения, вошла в мою комнату и села на край кровати.

– О том, что тела нам не принадлежат.

– Ну это ясно…

– Нет, я не об этом. Любые тела нам не принадлежат. Даже те, что мы получили от мамы с папой.

Она озадаченно воззрилась на меня снизу вверх.

– А кому принадлежат?

– Никому.

– Так не бывает.

– Уверена?

Пожала плечами и скривила губы. Я заметил, что она вынула пирсинг из губы и носа, а отверстия почти зажили.

– Нет… Слушай, это философия, а от философии мне всегда тянуло спать. И выть. Давай не об этом.

Я – как был, мокрый, в полотенце, – сел рядом.

– А о чем?

– О нас с тобой.

– О нас с тобой? А что с нами?

Она закинула одну ногу на другую, развернулась ко мне всем телом. Уверенно положила ладонь на мое колено.

– Я тебе уже признавалась, что у меня не было опыта в сексе. Думаю, самое время его приобрести.

– Вот так сразу? – пробормотал я.

– Только обещай кое-что… – Ника не договорила и закусила губу по старой привычке.

– Быть нежным? – попытался я предугадать просьбу.

– Просто молчать. До самого конца.

– Вообще не издавать никаких звуков?

– Никаких осмысленных звуков.

Ее лицо было совсем рядом. Я ощущал ее свежее дыхание. Запах волос кружил голову, и полотенце больше не в силах было скрыть возбуждение. Ника не улыбалась – была абсолютно серьезна. Даже слишком.

Я проглотил множество вопросов.

Сказал лишь:

– Ты очень смелая для девственницы.

Она наконец улыбнулась, и я заметил, что губы у нее бледные.

– На самом деле я очень боюсь. До смерти. Но я стараюсь держаться… Так обещаешь?

– Да.

Она судорожно вздохнула.

Встала передо мной и быстро, в несколько движений, избавилась от одежды. Рубашка и брюки полетели в одну сторону, кроссовки – в другую. Нижнего белья Ника на моей памяти не носила ни разу – хотя, возможно, я мог что-то упустить.

Голой Нику я уже видел, но сейчас была совсем иная ситуация.

На ее предплечьях и бедрах проявились многочисленные параллельные белесые полоски – когда-то она резала сама себя.

Я встал и снял с себя полотенце. Теперь мы стояли друг перед другом как Адам и Ева.

Она подошла ко мне, прижалась всем своим прохладным телом. Посмотрела прямо в глаза, запрокинув голову. Ее полные губы снова не улыбались, а брови немного хмурились. Тонкий пальчик пробежал по моим исчезающим шрамам.

– Можешь быть даже грубым, но не слишком. Я хорошо умею терпеть боль. Не думаю, что Илона была целкой, как я, но… эти тела меняются – под наши Оммады. Понимаешь?

Я кивнул, не разжимая губ.

– Делай со мной, что сделал бы с любимой девушкой, – продолжала она. – Но, когда все закончится, мы снова станем просто друзьями. И не будем об этом говорить. Будто ничего и не было. Хорошо? Я просто хочу опыт – и не с кем попало, а тем, кого… хорошо знаю.

Я снова кивнул. А высказаться хотелось очень сильно.

– И помни… – шепнула она совсем тихо, – ни слова.

***

Вечером нас вызвали к Мезомастеру.

Я пришел первым к его кабинету и несколько минут топтался в коридоре, освещенном квадратными лампами. За все это время в коридоре царила мертвая тишина, словно люди покинули этаж.

Затем тихо загудел лифт, створки распахнулись, и вышла Ника.

Мрачная, а может быть грустная, с опущенной головой и поникшими плечами.

Первый порыв броситься к ней, выяснить, что случилось, утешить, успокоить, я благополучно подавил. Она ведь просила вести себя как просто друг.

Что должен сделать друг в этой ситуации? Наверное, поинтересоваться самочувствием, но без излишних эмоций, чрезмерной нежности и чуть попозже.

Она подошла и уставилась на дверь в кабинет Мезомастера. Мне показалось, что она избегает смотреть мне в глаза.

Не выдержал:

– Ты в порядке?

Она молча покачала головой.

– Это… не из-за меня? – все же вырвалось у меня.

Она поглядела с печальной улыбкой.

– Конечно, нет, Денис. Не надо беспокоиться, все хорошо.

– В чем тогда дело?

Пауза.

Ника вздохнула, улыбнулась и снова стала похожей на себя прежнюю.

– Поставила галочку. А после этого всегда немного грустно…

Я ничего не понял. Но переспрашивать не стал. Ника уже подняла руку, чтобы постучать, но дверь раскрылась сама.

Вышла высокая, с меня ростом, девушка лет двадцати. Стройная, на грани с худобой, бледная, с белыми, как хлопок, волосами. Лицо закрыто черной тканевой маской. Глаза огромные, ледяные, с легкой безуминкой. На ней было светло-розовое платье, очень закрытое и официальное, и такого же цвета босоножки.

Девушка пронзила взглядом сначала Нику, потом меня. И, не произнеся ни слова, двинулась к лифту.

Из полутемного кабинета донесся голос Мезомастера. Он попросил заходить.

– Присаживайтесь, – сказал он, стуча пальцами по клавиатуре.

В кабинете ничего не изменилось. Те же занавешенные «дышащие» стены, привинченные к полу стол и стулья, лампа на столе и компьютер. И больше ничего. В темном воздухе стоял запах сигарет.

– Кто это? – снова не выдержал я. Любопытство – мой порок. Когда-то из-за него я даже отправился на тот свет.

Мезомастер рассеянно глянул на меня из-за экрана. Настольная лампа – единственный источник света в помещении – освещала его лицо сбоку, и морщины в уголках рта казались глубокими и резкими. Зубы сжимали мундштук с тлеющей сигаретой.

– Это Анна. Она тоже здесь работает.

– Бродягой Бардо?

– Нет, – Артемий Ледовой захихикал. – У нее статус малость повыше вашего…

– Наверное, в бухгалтерии работает, – шепнула Ника.

Громко шепнула, между прочим. Мезомастер, скорее всего, расслышал, но не прокомментировал. Закончив печатать, он наконец обратил на нас внимание.

– Завтра у вас работа. Нужно найти и вернуть человека из загробного мира. Вот ваши амбифакты. Уже настроены.

Он достал откуда-то из-под стола две коробочки и со стуком поставил на стол перед нами. Это были «компасы», настроенные на конкретную Оммаду. Понятия не имею, как и кто их настраивал, но работали они неплохо.

– Татьяна Коренева, на момент смерти 91 год. Умерла от сердечного приступа. Ей повезло: у нее обнаружились неравнодушные родственники, готовые заплатить за воскрешение.

– Кому понадобилось воскрешать старушку? – удивилась Ника. Она вновь была собой прежней, энергичной и не очень тактичной. – Пожила на славу.

Мезомастер пожал плечами.

– Если честно, мне плевать. Может, она где-то клад на миллиард зарыла, и теперь родственники хотят, чтобы она им показала, где, и готовы потратить несколько миллионов. А может, просто денег родственникам девать некуда. Мое дело – организовывать воскрешение. Но заявку подал некий Тимур Коренев. Вроде он сын усопшей.

– Вряд ли она в Серой Хмари или Туманной Пустоши, – сказал я. – Там самоубийцы или убитые. А эта сама умерла. Таких мы еще не воскрешали…

– Найдете, – обрубил Мезомастер и выпустил облако дыма. – Это ваша работа. И работаете вы, особенно в паре, очень хорошо. Архимастер доволен.

– Архимастер? – заинтересовался я.

– Да, наш самый главный босс. Я с ним недавно разговаривал.

Он развернул экран. На нем – фото пожилой женщины: короткие редкие волосы, явно крашеные, сухое лицо все в паутине морщин, слезящиеся глазки и изогнутый в сдержанной улыбке рот.

– А если мы ее не найдем? – спросила Ника.

– Премии лишу, – равнодушно ответил Мезомастер. – Вы должны ее найти во что бы то ни стало.

Мы с Никой переглянулись. Я рассеянно спросил:

– У нас должны быть премии?

Ника фыркнула и задала другой вопрос:

– В Бардо есть место, откуда нельзя достать Оммаду?

Мезомастер скривился, как от зубной боли. Вытряхнул окурок из мундштука в пепельницу и снова сунул мундштук в рот.

– Достоверно неизвестно. Бардо слабо изучено, а вы, собственно, первопроходцы. Все зависит от вашей старательности.

Ника откинулась на стуле, знакомым жестом скрестила руки на груди и закинула одну ногу на другую. Надула сочные губы, и они стали еще более пухлыми.

– Короче, есть, но вы не хотите об этом нам говорить, чтобы мы потом не воспользовались этим аргументом в случае неудачи. Я правильно поняла?

– Ты сообразительная, – согласился Мезомастер. – А раз так, то должна понять еще кое-что. Если не найдете старушку, я буду считать, что вы плохо старались. Три такие неудачи, и я найду других Бродяг Бардо.

– А нас просто выставите на улицы?

– Могу предварительно забрать ваши тела. Они денег стоят. Сами знаете, качественные тела, хоть и принадлежали моральным уродам. Этому Герхарду, чтоб ему в аду горелось до скончания века, и Илоне, психопатке.

Помолчали. В комнате было тихо, лишь «дышали» портьеры на стенах. Казалось, за ними прячутся некие бестелесные существа и следят за нами.

– Артемий Ледовой, ты самая большая сволочь за всю мою жизнь, – наконец произнесла Ника удивительно спокойным голосом.

Я вжал голову в плечи.

Но Мезомастер откинул голову и захохотал:

– И это благодарность за воскрешение? Но я согласен, девочка. Я сволочь. Но поверь: бывают и похуже. Работайте хорошо, и все будет прекрасно.

– Оружие дайте, – буркнула Ника. – Там, как и здесь, полно мерзких тварей…

Мезомастер сделал вид, что не понял шпильку.

– Возьмите Иконы.

***

За время работы в Экзортеке я настолько привык к Переходу в Бардо и обратно, что сгонять в мир мертвых было все равно, что подняться или спуститься на лифте на другой этаж.

Ноги по колено погрузились в холодную грязную воду, в воздухе пахло сыростью и гнилью.

Вдали – непонятно, в каком направлении – монотонно и влажно шлепало. Словно невидимый кит ритмично бил плавником по поверхности загнившей воды.

Под низким серым небом во все стороны простиралось бесконечное болото. Кое-где над водой вздымались кочки с мертвой травой и хилые корявые деревца.

На мне снова была серая одежда, а на Нике – ничего, кроме бинтов на запястьях. В руках кроме компасов мы сжимали Иконы. Я снял плащ и отдал ей. Она криво улыбнулась, но накинула плащ.

Наготы она никогда на моей памяти не стыдилась, и тем более нечего стесняться ей было сейчас, после вчерашнего ее визита в мои «апартаменты», да еще и в Бардо, где вряд ли актуальны вопросы приличия, но мне почему-то захотелось, чтобы она прикрылась.

Мы одновременно посмотрели на наши «компасы» – здесь они привычно приняли вид крутящихся в прозрачных сферах громадных глаз с кровавыми сеточками сосудов. Зрачки сузились и уставились в одном направлении. Не сговариваясь, мы зашлепали туда. Ступни проваливались в податливый ил, и приходилось с натугой вытягивать ноги при каждом шаге.

Прошли неизвестно сколько – местность никак не изменилась, но возникло ощущение прошедшего времени.

Ника шла чуть впереди и правее. Вдруг остановилась.

– Что? – спросил я.

Она смотрела под ноги, на мутную пленку воды.

– Здесь… статуи.

– Статуи?

Я глянул вниз.

Под пленкой воды из зеленоватого ила выглядывали серые каменные торсы и лица с умиротворенно прикрытыми глазами и лунообразными улыбками.

Впечатление, словно когда-то здесь раскидали массу каменных скульптур в разных позах, и теперь они лежали кто вверх лицом, кто вниз, кто боком.

Шлеп, шлеп – доносилось из туманной дымки над болотом.

– Статуи? – тихо спросил я.

– Нет… не статуи, – отозвалась Ника. – Они живые… То есть они дышат… Видишь?

Да, я видел. Вопреки логике, эти каменные изваяния под водой дышали: грудь и бока у них плавно поднимались и опадали.

Зрелище одновременно завораживало и ужасало.

– Они нашли покой… – проговорила задумчиво Ника.

Она долго их разглядывала. И я не спешил отрывать ее от этого зрелища.

Эти существа не жили, но и не умерли. Не могли шевельнуться, но продолжали дышать. Были заточены в этой болотной тюрьме, но явно не страдали… Они действительно обрели покой.

Что-то мне – и Нике – подсказывало, что так и есть.

Наконец Ника оторвалась от созерцания и зашлепала дальше. Полы моего плаща намокли и липли к ее голым икрам.

Я пошел следом.

Мы обошли каменный пригорок. Шедшая впереди Ника резко остановилась, и я чуть не уткнулся ей в спину.

К другой стороне пригорка спиной прислонилась одна из статуй.

Крупная немолодая женщина в сарафане и гривой каменных волос, почти закрывшей ей лицо. Она навсегда застыла в сидячей позе, уткнувшись подбородком в грудь.

Ника заглянула ей в лицо и тихо ахнула.

Я осторожно посмотрел туда же – глаза статуи были широко открыты и казались живыми. Блестели черные зрачки и радужка, белки глаз покрывали мелкие сеточки капилляров.

Глаза внезапно повернулись в орбитах и уставились на нас. Сразу на обоих. Левый зеленый глаз таращился на Нику, правый черный – на меня. Глаза напоминали наши «компасы», но были еще более живыми, человеческими.

Мы отшатнулись, но не слишком далеко.

Из полуоткрытого рта посыпалась каменная крошка, что-то шевельнулось в зияющем отверстии, и послышался глухой голос.

– Останьтесь…

– Что? – переспросил я.

– Останьтесь здесь, – промолвил глухой и тихий голос. Явно женский, старушечий.

– Мы не можем. У нас дела, – сказал я.

Живые глаза крутанулись в орбитах, посмотрели вниз, потом вверх. На миг съехались к переносице, разъехались. С трудом снова сфокусировались на нас.

– Нет дел… Ни у кого… Лишь суета сует, лишь страдания и ненависть… Жизнь нужна, чтобы понять ее тщетность… Только покой – истинная цель бытия…

Из рта статуи выскользнуло розовое, влажное.

Язычок.

Камень ее груди «дышал», поднимаясь и опадая. Как бы трескался, пластинки разъезжались и собирались воедино. В трещинах чернела липкая грязь.

– У нас работа, – возразил я.

И сам удивился: зачем спорить с этим существом?

Но почему-то захотелось поговорить с этой «женщиной».

Ника – та и вовсе безотрывно наблюдала за живой статуей.

– Рано или поздно вы придете сюда, – прошелестела статуя. – Зачем же тратить время? Вы придете – особенно ты, Вероника…

Зеленый глаз задрожал, глядя на Нику.

– Откуда ты знаешь…

– Я знаю про тебя все. Боль, тебя ведет боль… и это неправильно.

Язык высунулся еще дальше, посерел, мелко завибрировал. Стал похож на отвратительное щупальце.

Ника дернула головой, и ее грива взвилась всплохами темного пламени.

– Пойдем отсюда, Денис. Какая-то мерзкая тварь будет учить меня жить.

Но я видел, что она потрясена. Но умело это скрывает.

– А про меня что скажешь? – спросил я.

– Тебе покоя не видать много жизней, Анама, и не боль тебя ведет, а глупость и безумие.

– Меня зовут не Анама.

– Сейчас нет…

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ты слишком многое забыл, Анама, но забытое прошлое продолжает влиять на твое настоящее!

– Давай яснее!

Ника потянула меня за рукав.

– Пошли, Денис…

Я бросил еще один взор на каменную тварь.

Разноцветные глаза оба смотрели на меня исподлобья, язык свисал уже до бедер. Он покрылся зеленоватыми пятнами. С него стекала густая слюна.

– Всегда нужна жертва… – просипела тварь. – Готовы ли вы принести жертву?

– Пошли, Ника.

Мы развернулись и двинулись дальше.

Вслед прошипело:

– Дальше вас ждет ужас!

– Ужаснее тебя? – не выдержал я. – Трудно представить.

Каменная тварь закашлялась. А может быть, хрипло и мелко рассмеялась.

– Намного хуже того, что мы можете себе представить!

***

Прошло неизвестно сколько времени.

Мы продолжали идти по щиколотку, а иногда по колено в мутной жиже.

Вода холодила ноги, но было в этом холоде что-то ненастоящее, как во сне… Хотя мы и находились в подобии сна – ирреальности Бардо.

Что-то по-прежнему шлепало в тишине. Шлепки слышалось все ближе и ближе. Компасы указывали путь.

Из туманной дымки впереди и сверху выдвинулось нечто огромное и темное. Как скала.

Как перевернутая острая скала…

Или гигантский сталактит.

Непонятно, на чем он держался. Если мы были в пещере, настолько циклопической, что не видели ее потолка, то именно таким был бы сталактит. Но мне почему-то представлялось, что это именно скала, висящая в пространстве. И с нее капали через равные промежутки времени колоссальные капли – размером с взрослого бегемота. Эти капли бухались на поверхность воды и неестественно быстро исчезали в водной глади, не поднимая волны.

Задаваться вопросами о соблюдении физических законов в Бардо не имело смысла.

Мы прошли мимо того места, куда обрушивались «капли». И внезапно оказались перед высокой каменной стеной. Она простиралась настолько далеко в стороны и вверх, насколько хватало глаз и позволяла туманная дымка.

Прямо перед нами в сплошной красноватом камне – узкая щель высотой чуть выше моего темени. Настолько тесная, что втиснуться в нее можно лишь боком. Щель уходила далеко вглубь скалы.

Глаза-компасы упрямо указывали вперед.

Ника посмотрела на щель.

– Пойдем направо, а потом налево. Надеюсь, там есть другие проходы. Неохота лезть в эту щель.

Я выдохнул. А я как не хочу туда лезть, дорогая Ника!

Направо вдоль стены мы шлепали по болоту очень долго. Трудно сказать, сколько минут или часов это заняло, но субъективно прошло много времени. Затем пришлось возвращаться.

Дошли до щели и потопали налево. И снова много потраченного времени.

В реальном мире живых могло пройти как несколько секунд, так и несколько часов. Определить заранее невозможно, так как каждый раз получается по-разному. Всё зависит от состояния твоего ума. А мой ум сейчас пребывал в смятении.

Отчего-то при виде этой отвратительной щели мне сразу пришло откровение: мне придется туда лезть. И это и будет тем самым ужасным испытанием, про которое накаркала каменная тварь. Я ужасно боюсь тесных закрытых пространств, а тут теснее и закрытые пространства трудно вообразить…

– Нам придется, Ника, – хрипло произнес я. Пропал голос, и я откашлялся. – Придется лезть.

– Тоже так думаю, – хмуро отозвалась Ника. Она надула пухлые губы и сморщила нос. – Но раз надо, значит надо.

Кажется, клаустрофобией она не страдает…

Это все воображаемое, нереальное, точнее – ирреальное, построение нашего ума, его паттерны.

Ника встала перед щелью. Набрала полные легкие воздуха. Выдохнула. Не без задора поглядела на меня и полезла в щель.

Тут же запуталась в плаще. Выбравшись обратно, сбросила мой плащ – он комком рухнул в грязную воду и стал медленно погружаться.

Я в который раз поразился совершенству и женственности очертаний ее тела. Сплошные мягкие линии и нежные округлости. И при этом легкое отклонение от абсолютного идеала, что делает ее красоту живой и естественной.

Она боком проскользнула в щель и вскоре исчезла в темноте.

Я заглянул туда, но ничего не увидел в темноте.

– Ника!

– Эта дыра ровная, будто прорезана лазером! – донеслось из темноты. – И сквозняк! Тут где-то близко выход!

Слова воодушевляли. Я пошлепал себя по щекам, раза три громко вдохнул и выдохнул, набираясь смелости. Руки и ноги тряслись, внутренности вибрировали. Страшно было так, что не описать. До удушья.

– Бля…

Я ринулся вглубь скалы, словно ныряя в пучину океана. Клянусь, прыгнуть с парашютом или на тарзанке для меня не так страшно, как лезть в эту вертикальную бездонную могилу…

Но впереди идет Ника, я не один.

Одежда мешала протискиваться боком, по-крабьи, но раздеваться было поздно. Если вернуться, то будет еще труднее снова идти вперед. К тому же у меня нет таких эксгибиционистских наклонностей, как у Ники.

Камень, холодный и твердый, упирался мне в спину и грудь. Он сжимал меня с двух сторон. Я держал в одной руке Икону, в другой – компас. Вцепился в них, как в спасательный круг.

Продвинулся на несколько метров. Стало совсем темно. Вход стал светящейся полоской слева. Справа – темнота.

– Ника? – Мой голос сорвался.

Она что-то ответила, но так далеко и невнятно, что я ничего понял.

– Что?

В ответ – молчание.

Кажется, щель, и правда гладкая и будто прорезанная лазером в сплошной скале, слегка изгибается, потому что светящаяся полоса слева исчезла «за поворотом». Теперь темно, хоть глаз выколи. И тихо, словно прокололи барабанные перепонки.

– Ника… – с паническими нотками пролепетал я, и мой голос втянуло в ватную тишину, всосало практически без остатка. Я заорал во все горло: – Ника!!! – Но голос слышался едва-едва, точно кто-то неведомый выкрутил громкость до минимума.

Лезть дальше стало невозможно. Щель сузилась. Ника худенькая, пролезла – а я покрупнее. По инерции сделал еще два шага боком и почти застрял. Паника накатила удушливой волной. Я рванул в обратном направлении, и каменная могила слегка расслабила объятия.

Сделал еще два шага и уткнулся в тупик.

Откуда он взялся? Я ведь только что здесь проходил!

Но голова больше не соображала, паника затуманила рассудок.

Я бился ближайшей рукой в сплошной камень, чуть не выронил зажатую в ней Икону. Метнулся снова вглубь скалы и снова попал в слишком тесную расселину.

– НИКА!!!

Кажется, она что-то крикнула издали. Или, точнее, где-то за гранитной стеной.

Заорав от ужаса, я изо всех сил принялся протискиваться, обдирая живот и спину с задницей. Наверное, именно тогда и выронил Икону вместе с компасом и даже не заметил потери.

Я рвался и рвался, рискуя содрать с себя одежду вместе с кожей и переломать кости. Ничего не видел, лишь дышал с хрипом, зажмурив глаза. Под ногами чавкала грязь.

«Будешь плохо себя вести, положу тебя в гробик, и будешь лежать в гробике долго-долго, до скончания века!»

Кто это сказал?

Голос мягкий, но исполненный угрозы.

Я облился потом с головы до ног – хотя как такое возможно в Бардо? Видно, возможно.

Но именно сейчас я был словно в гробике…

Я завопил так громко, что сам бы оглох, если бы тьма и теснота не поглощали звук.

…И вывалился в пустоту.

Ударился о твердый холодный пол. Раскрыл глаза, заморгал. Где это я?

Светлая комната – вроде бы детская. Или, вернее, спальня подростка. Слева одноместная кровать-чердак, внизу компьютерный стол, заваленный учебниками, ручками-карандашами, тетрадями вперемешку с тушью для ресниц, ватными дисками для снятия макияжа и прочими девичьими атрибутами. Прямо передо мной – светлое окно, за ним виднеются деревья. Справа от окна – комфортное кресло.

В кресле развалился полный добродушный дяденька. Румяные щеки, пышные усы, узкие очки низко сидят на мясистом носу. Под густыми бровями поблескивают крохотные глазки. На дяде растянутые трико и клетчатая фланелевая рубашка.

А перед дядей спиной ко мне стоит Ника, обнаженная, к мокрыми спутанными волосами, струящимися вдоль хрупкой спины. Перемазанная черной липкой массой, похожей на нефть. Она что, упала? Ника заметно дрожала – то ли от холода, то ли страха.

– Разве ты мне не веришь, девочка моя? – вкрадчиво басил дядя, посматривая на Нику поверх очков. Надо отметить, что смотрел он ей только в лицо.

– Верю… – выдохнула Ника.

Я сидел на полу, куда рухнул после того, как выбрался из щели, и не мог пошевелиться. Сил хватило, только чтобы обернуться – и не увидеть щели. За мной была стена и запертая дверь. Обычная внутренняя дверь в квартире с наклеенной фотографией какой-то певицы.

– Вот и умника! – обрадовался дядя. – И я тебе верю. Мы оба доверяем друг друга, так ведь? И то, что здесь происходит, навсегда останется между нами, да?

Голос Ники был едва слышен:

– Да…

Да кто это такой?

– Значит, – продолжал неведомый дядя, – мы никому об этом не расскажем. Не бойся, я к тебе не притронусь. Но ты сделаешь то, что я тебе скажу, хорошо?

Ко мне вернулись и силы, и дар речи.

Я поднялся на ноги. Моя одежда превратилась в грязные лохмотья. Пошатнувшись, я приблизился к Нике и взял ее за плечо. Она вздрогнула и обернулась. Я отодвинул ее, не глядя, и тыкнул пальцем в дядю:

– Ты кто, мать твою, такой?

Но дядя меня проигнорировал. Он смотрел на Нику. Погрозил волосатым пальцем.

– Куда ты смотришь, Вероника? Не отвлекайся, пожалуйста.

– Денис? – пролепетала Ника. Она подняла руки к лицу и оглушительно завизжала.

Визг ударил по барабанным перепонкам. Я на миг зажмурился. А когда открыл глаза, комната вместе с дядей исчезла. Мы с Никой стояли посреди узкого каменного колодца. Позади – щель. Впереди – продолжение этой же щели. Под ногами – мутная вода. Сверху – не менее мутное небо.

***

– Это что такое было, Ника?

– Воспоминание… наверное…

– Какое воспоминание?

– Дерьмовое, вот какое! – взвизгнула Ника.

Я помолчал. В узком колодце болтались обрывки эха от крика Ники. Мутное небо подглядывало за нами в узкое отверстие наверху. Я посмотрел на ладони – они, а также штаны и ветровка были заляпаны черной грязью.

Она обняла сама себя за плечи. Черный блестящий ил покрывал около десяти процентов ее тела – причем совершенно случайно именно таким образом, что она уже не была по сути голой. И могла бы сойти за модель, демонстрирующую монохромный боди-арт. Я приобнял ее одной одной рукой, и она на миг прижалась ко мне. То тут же отстранилась.

– Он тебя изнасиловал? – негромко спросил я и сам испугался вопроса.

Она помотала головой, шмыгнув носом.

– Никто меня не насиловал… физически. Но психологически… Он заставлял меня делать разные вещи и смотрел. Моральное изнасилование не лучше физического…

Он насиловал ее словами, не притрагиваясь? Вот почему она не хотела, чтобы я что-нибудь говорил в момент близости!

– Кто он?

– Отчим.

– А мать куда смотрела?

– На него, – со злобой ответила Ника. – Влюбленными глазами. Она бы мне ни за что не поверила. А я и не пыталась ей ничего рассказать. Просто резала себя, и от боли становилось легче…

– Почему ты подчинялась? Он угрожал тебе? Чем?

– Он… неважно.

Она энергично тряхнула мокрой гривой, и до меня долетели брызги.

– А ты что видел, Денис?

Я поежился.

– Ничего, кроме камня. И мне мерещилось, что я попал в тупик.

– У тебя клаустрофобия, – полувопросительно, полуутвердительно проговорила Ника. Она, судя по всему, приходила в себя.

Я кивнул.

– А еще я слышал чей-то голос. Про гробик…

– Про гробик?

– Да, – меня мороз продрал по коже от одного воспоминания, – я не помню, что это было.

– Ты ведь не помнишь свое прошлое?

– Очень плохо, обрывками…

– Интересно, почему твоя память так сильно пострадала, когда ты умер? И почему мне не повезло и я помню всё?

Риторический вопрос. Я промолчал.

Ника наклонилась и подняла компас и Икону.

– Где твои амбифакты?

– Там… – Я показал на щель в камне. – Выронил.

– Мезомастер оттрахает тебе мозг. Оригиналы остались в мире живых, но их надо перенастраивать.

– Пошел он в задницу. Я туда снова не пойду.

– Того же мнения, – хмыкнула Ника. Она окончательно пришла в себя. – Пойдем. Вот тебе Икона. Свободной рукой разрешаю держать меня за руку. Может, так будет легче.

Так действительно было легче.

Я держал ее крепкую узкую ладошку и шел за ней по узкому проходу. Сейчас он не казался таким тесным. Я сосредоточился на этом приятном ощущении – когда тебя держат за руку, чтобы ты не боялся, совсем как в детстве, которого я не помню, – и потерял счет времени. Шаг, еще шаг, и еще – и вот проход кончился, сплошной камень скалы расступился. Мы вышли на свободное пространство.

Вокруг был лес – низкий, корявый, без листвы. Лишь кривые сучья коротких деревьев, не выше человеческого роста. И множество фасетчатых глаз в изрезанной трещинами коре.

Лес вплотную примыкал к бесконечной отвесной скале и тянулся вдаль, пропадая в туманной мгле.

Небо было такое же мутно-серое, без солнца, луны и звезд. Сплошная серая хмарь… В лесу – мертвая тишина.

Ника сверилась с компасом и бесшумно зашагала босыми ногами между карликовых деревьев с глазами. Я последовал за ней.

Теперь, когда мы выбрались из пещеры, мне здорово полегчало. Страх отступил, уступив место другим чувствам. Во-первых, любопытству, а во-вторых, стыду – эх, как это я потерял амбифакты? Надо что-то делать с этим страхом закрытых пространств.

Не знаю, сколько мы шли по этому лесу – прекрасная обнаженная девушка с длинными волосами и ободранный грязный парень, – когда что-то начало меняться.

Я не сразу сообразил. И Ника тоже.

Затем мы, не сговариваясь, одновременно глянули наверх.

Небо пожелтело и покрылось гнойно-зелеными прожилками. На нем появилась маслянистая кровавая луна – раздутая, ощутимо низкая, с уродливым подобием человеческого лица. Слепые глаза смотрели вниз – как бы наблюдали за тем, как два человечка пробираются сквозь мертвый лес.

Небо с обезображенной луной выглядело как внутренняя стороны исполинского глаза: небо с прожилками – склера, луна – радужка.

– Что за херня? – выдохнула Ника.

И тут же вскрикнула. Заглядевшись на луну – если это луна, – споткнулась и едва не упала. Я успел удержать ее за локоть.

Мы вышли на обширную поляну, заваленную слежавшимся мусором, покрытым влажной грязью и подобием желто-зеленой плесени.

Присмотрелись. Этот мусор – огромная груда старых сломанных игрушек: машинок, человечков, зверьков, роботов и только черт поймет чего еще. Все – грязные, слежавшиеся, искаженные, заросшие то ли мхом, то ли лишайником. Тут и там торчат ручки, ножки, безглазые мордочки, клешни.

Края этой груды не видно не справа, ни слева.

Ника поднесла к лицу компас. Глаз в прозрачном контейнере показывал прямо, за эту груду.

– Придется лезть через это безобразие.

Я бросил взгляд на ее босые ступни.

– Не поранишься?

Она усмехнулась, приняла позу модели, уперев одну руку в бедро.

– Денис, я ведь давно умерла, так чего переживать из-за каких-то шрамов?

И полезла на груду игрушек.

Я двинулся за ней, пробормотав:

– Наши шрамы гораздо глубже.

Кажется, она услышала. На крохотный миг приостановилась, но только на миг. Не обернулась.

И снова прошло невесть сколько времени. Даже субъективно трудно сказать, как долго мы лезли по скользким, проваливающимся под ногами старым игрушкам.

В какой-то момент Ника остановилась. Наклонилась, опустилась на одно колено, что-то пристально разглядывая у ступней. Компас положила рядом с собой на разноцветного робота с огромной квадратной башкой.

Я присел на корточки рядом.

Большая, старая и какая-то старомодная кукла с одним глазом. Вместо другого – мокрый ошметок зеленоватой грязи. Легкомысленное белое платьишко с голубыми цветочками. На пластиковых пальцах остатки красного лака.

– У меня была такая… – прошептала Ника. – И я даже красила ей ногти…

Она с усилием выдрала ее их хлюпающей кучи других безнадежно сломанных игрушек. Очистила грязь с глаза – там была черная дыра.

– Поразительно… Совсем как моя…

– Ника, может, пойдем дальше?

Но она меня не слышала.

– Но я не помню, чтобы кукла теряла глаз… Разве что…

В черной зияющей глазнице что-то влажно блеснуло. Ника вскрикнула и выронила игрушку. У упавшей куклы изогнулась шея, голова откинулась, и я теперь отчетливо видел, что один глаз у нее обычный, кукольный, голубой и стеклянный, а другой…

Настоящий.

Он крутился в глазнице, моргал серым веком, таращился то на меня, то на Нику. Не был похож на наши «компасы» – те казались менее «живыми». А еще этот глаз в кукле как бы то приближался к отверстию в лице куклы, то отодвигался.

Рот куклы раскрылся, и из-за пухлых розовых губок высунулись острые желтые зубы.

Внутри куклы пряталось некое существо, подглядывало за нами сквозь глазницу и скалило акульи зубы.

Я вскочил, зажимая подмышкой Икону, схватил компас и потянул Нику за локоть.

– Пошли отсюда…

Она подчинилась, но тварь внутри куклы шевельнула зубастой челюстью и просюсюкала:

– Вероника, не уходи… Не бросай меня!

Я уже тащил Нику за собой.

Кукла не унималась. С трудом встала на ноги, как будто ее кто-то дергал за невидимые ниточки. Повернулась, переваливаясь с ноги на ногу, к нам.

– Не бросай… снова! Как в тот раз…

Шипящий голос приобрел звонкость. Сейчас он больше походил на человеческий. Точнее, детский.

Изо рта куклы высунулся серый пятнистый язык – совсем как у той каменной твари. С него стекала вязкая жидкость.

Ника обернулась. Ее губы дрожали. Я не позволил ей остановиться.

– Злюка! Злюка! – шептала она.

– Вероника, вернись, подлая мразь!!! – завизжало существо нам вслед.

Ника вздрогнула и чуть не упала.

Я тоже споткнулся обо что-то твердое.

Вокруг зашевелилась земля. Вернее, вся эта масса слежавшихся гнилых игрушек. Они поднимались, шатались, падали и снова поднимались. Шевелились ручки, щупальца, клешни. Измазанные в глине и черном иле мордочки улыбались, щерились до ушей. Игрушки тянулись к нам – и вряд ли они хотели поиграть.

Я выставил Икону. Она завибрировала – по невидимой для меня стороне начали тошнотворный танец черви…

Но тварей в игрушках это остановило лишь на долю секунды. Они снова принялись приближаться, поглядывая на нас блестящими черными глазками сквозь глазницы и высовывая длинные слюнявые язычки, похожие на щупальца мертвого осьминога.

Ника тяжело дышала, обнимая себя за плечи и сутулясь. Ноги подкашивалась. У нее шок, догадался я. Значит, пользы будет мало.

Я насильно всунул ей в руки Икону и компас, наклонился и выдернул из шевелящейся массы цветастую палку для пиньяты – ее усеивали рисунки этих самых пиньят в виде толстых птичек, висящих на веревочках. Эта игра мне всегда казалась какой-то зловещей…

– Эх! – заорал я и добавил несколько звонких матов.

Размахнулся и принялся сносить мерзкие игрушки в разные стороны.

– Мразь! Мразь! – продолжала голосить та, первая, кукла. Причем голос ее становился все менее похожим на детский. В нем проклюнулась фальшь, как когда ребенка озвучивает взрослый дублер, не слишком талантливый.

Ника зарыдала, согнувшись вдвое и прижимая к груди Икону и компас. Волосы закрыли лицо, но я видел, как с подбородка градом бегут слезы.

Я зарычал и начал пробиваться к противной игрушке…

– Вот тебе! – рявкнул я, размахиваясь.

– Мы все дети, – неожиданно проговорила тварь внутри куклы.

Она стояла и покачивалась как от ветра. Румяное лицо куклы и что-то поистине страшное за ним.

Вдруг куклы перестали шевелиться, словно прислушиваясь к нашему разговору. Словно эта тварь сболтнула что-то лишнее, и все малость офигели.

– Не ври, – почти спокойно сказал я.

Я побаивался этих существ, но не то чтобы слишком. Больше беспокоила Ника – ее чуть ли не судорога била. Оказывается, меня мало что может по-настоящему напугать… кроме узких пространств.

– Не вру. Мы все дети, мы умерли рано. Наши души теперь живут в игрушках.

– А ты что такое? – перебил я. – Откуда знаешь Нику?

– Я и тебя знаю, Денис, – кукла наклонила голову набок. Высунула длиннющий язык. – Только не пойму, что с тобой не так?.. Какой-то ты недоделанный…

– Чего???

Я обрушил на нее удар палкой. Чтобы эта гадина меня еще и оскорбляла? Действительно, Злюка!

Кукольная голова треснула. Из нее выпала другая – изуродованная донельзя и черная – маленькая, кривая, шишковатая, как извлеченная из земли картофелина. Один глаз продолжал секунду моргать, затем застыл, вместо второго – гладкое углубление. Вместо ушей – мягкие и гнойные перепонки. Вместо носа – треугольная сопливая дыра. Широкий и кривой ротик, полный острых желтых зубов, между которыми трепыхался похожий на змею язык.

К голому черепу прилип клок длинных свалявшихся волос.

Я обрушил на эту омерзительную головку удар палкой, превратив в хлюпнувшую кашу. Бросив палку, повернулся и побежал к Нике. Подхватил ее под руку и потащил за собой.

Мы углубились в лес из карликовых деревьев. Шум оживших игрушек затихал позади.

– Откуда она тебя знала? – пропыхтел я на ходу. – И меня?

Она замотала головой, сжав губы.

– Почему ты плакала? – не отставал я. – Она напомнила тебе что-то из твоего прошлого?

Молчаливый кивок. Ника не смотрела на меня. Она уже более-менее успокоилась и смотрела под ноги, насупившись.

– Наверное, телепат местный, – предположил я. – Развелось тут дряни…

Сказал с видом знатока, завсегдатая Бардо и бывалого старожила.

Хотя, собственно, я уже и был старожилом загробного мира.

***

– Далеко, однако, эта бабка затерялась, – рассуждал я несколькими минутами позже.

Мы по-прежнему шагали по карликовому лесу. Ветки слегка дрожали, как от ветра, но ветра не было. Больше на нас никто не нападал.

– Здесь зона тех, кто умер не от естественных причин, – ответила Ника. Она выглядела хмурой, но уже окончательно пришла в себя. – А бабка в зоне умерших от старости. Между ними… большое расстояние. И наверняка какой-нибудь барьер.

Я озабоченно произнес:

– Успеть бы вернуться за сутки…

Ника криво улыбнулась.

– Ты веришь про сутки?

– Не понял?

– Про то, что если мы не вернемся через сутки, то те наши тела… испортятся? Перестанут нам служить?

– А… – протянул я, – а ты не веришь?

– Я не верю Мезомастеру – он циничный козел и лжец. Постоянно врет, даже когда особо-то и не нужно.

– Зачем ему это?

– Натура такая. У него было бы большое будущее в политике. Только, видно, в Экзортеке платят больше и влияние похлеще, чем в политике. Возвращение из мертвых – сам посуди, какие это возможности. Сейчас не все знают об этой практике. Думаю, про это специально замалчивают, чтобы народ не начал бунтовать. Всегда найдутся консервативные личности – религиозные фанатики и прочий сброд, который скажет, что это нарушение божьего закона и так далее. Но со временем, уверена, этот бизнес снизойдет до масс, и тогда такое начнется... Экзортек получит больше власти, чем все политики вместе взятые.

– Это понятно... Но я бы не рисковал насчет суток.

Помолчали.

Лес не менялся. Мир был таким однообразным и неживым, что не возникало никаких сомнений по поводу его иллюзорности. Создавалось впечатление, будто мы идем по зацикленной цифровой вселенной. Хотя, скорее всего, так оно и было на самом деле.

Наконец Ника заговорила:

– Что тебя держит в мире живых, Денис?

Я уже думал об этом и не раз. Поэтому ответил сразу:

– Привычка и любопытство. В Экзортеке много тайн. И в Бардо тоже. Как сотрудник Экзортека я постепенно их все раскрою.

– А потом? Что будешь делать потом? Когда раскроешь все тайны?

Я пожал плечами.

– Если не сдохну, уйду на пенсию. Буду жить на берегу озера на ферме какой-нибудь, как Артур Шевцов. А если умру, то буду бродить по Бардо. Не буду сидеть на месте как та троица голодных духов, любителей глоу.

– То есть ты продолжишь существование в каком-нибудь виде, даже когда поставишь все галочки?

Она уже говорила о «галочках». Я посмотрел на нее испытующе.

– А что еще остается? Покоя нам не видать. Даже после смерти полно мороки, сама знаешь. Никуда не сбежать от нее.

– Думаю, есть выход из этого порочного круга.

– И где он?

– Не знаю… Пока не знаю…

– А что будешь делать ты?

– Я хочу покоя. Абсолютного покоя.

Она проговорила это таким тоном, что я не осмелился комментировать.

Тем временем – если имеет смысл говорить о времени в Бардо – лес поредел, остались отдельные деревца, а вскоре и те исчезли.

Земля под ногами стала сухой, рассыпчатой и постепенно превратилась в сплошной тонкий песок блекло-рыжего цвета.

Мы шли, и ступни проваливались в песок по щиколотку.

Из растительности – ничего, ни одного даже чахлого колючего кустика.

Небо в очередной раз изменилось. Потемнело, наполнилось огромными звездами – точнее, планетами с видимым диском; кое-где виднелись кольца, как у Сатурна. Луна исчезла. Солнца тоже не видать.

При этом было достаточно светло, чтобы видеть детали.

Мы шли молча. Усталости не чувствовали – ее нет в загробном мире, – но было утомление психического толка. Это как если смотреть какой-то бесконечный нудный репортаж о том, как люди тупо идут через пустыню.

В конце концов я не выдержал:

– Мы за сутки точно не управимся!

Ника остановилась, села поджав под себя ноги, как японка. Посмотрела на компас: глаз упрямо таращился вперед, в невидимый в сумрачной дымке горизонт. Я остановился рядом с ней и тоже сел – задницей прямо на рыхлый песок. Икону небрежно бросил рядом.

– Мне кажется, это и есть барьер, – пробормотала Ника.

– Барьер между той зоной Бардо, где убиенные, и той, где умершие самостоятельно? – Я поправился: – То есть умершие по естественным причинам?

Она кивнула.

– И нам туда вход заказан.

– Что будем делать? Возвращаться?

– Ты хочешь?

– Думаю, стоит еще немного пройти вперед.

Она снова кивнула – печально. Не глядя на меня. Встала.

Мы двинулись по пустыне. Шаг за шагом, шаг за шагом.

Я обернулся несколько раз – следы за нами стирались сами собой. Леса вдали не видно, все вокруг абсолютно одинаковое. Если бы не компас, я бы решил, что мы ходим по кругу.

А потом я заметил на самом горизонте очертания парусного корабля.

***

– Мираж? – спросил я самого себя. – Хотя чего это я спрашиваю… Тут всё мираж…

Мы остановились и стали ждать, потому что корабль направлялся прямо к нам.

Он вырастал, обрастая деталями, из пепельной дымки, как призрачная насмешка над законами земли и воды. Почерневший корпус со скрипом слегка деформировался, доски расходились и сходились, как ребра агонизирующего великана. Паруса, изодранные, полупрозрачные, трепетали в безветрии, – но корабль плыл.

Песок под килем не рассыпался, а превращался в черную жижу.

На носу стояла фигура – не то горгулья, не то скелет в развевающихся одеждах. Три вытаращенных, вылезших из орбит глаза смотрели в никуда.

Корабль вырастал. Все выше и выше, пока не возвысился над нами с Никой, как гора. Мы не сдвинулись с места. Не из-за излишней смелости, а изумления. Никогда прежде нам в Бардо такие картины нам не представали. Мы разинули рты.

Корабль застыл в десятке шагов. Жижа вокруг корпуса впиталась в песок и исчезла без следа. Теперь корабль плотно торчал в песке, в самом сердце пустыни, и выглядел при этом так, словно находился здесь с незапамятных времен, когда пустыня была дном моря и это море бороздили такие вот мастодонты.

На палубе – ни малейшего движения.

Но где-то в глубине трюма, за черными досками что-то тяжелое и медленное билось в такт несуществующим волнам.

Скелетоподобная статуя на носу глядела теперь куда-то вдаль над нами. Это было не изображение человека – какого-то костлявого демона с ребрами наружу, клыкастого и с несоразмерно длинными руками.

Сверху зашуршало, и с борта, разворачиваясь, упала веревочная лестница.

Экипаж так и не появился.

– Чего ждать? – сказала Ника. – Идем. Это нас приглашают, видимо. Больше некого.

И пошла первая.

Я догнал и отобрал компас-глаз. Сунул его в карман штанов. Икону приспособил за ремнем спереди. И полез первым, как джентельмен, чтобы не пялиться снизу на Нику, тем более что на ней не было ничего, кроме черных мазков незасыхающей грязи.

Откуда-то знал, что лазить по веревочным лестницам – целое искусство. Непростое дело. Но в Бардо легкое сложно, а сложное иногда легко. Веревочная лестница и не думала изгибаться под давлением рук и ног, была твердой, как деревянная стремянка. Залезли на борт мы быстро. Вспомнился тот день, вернее – ночь, когда мы с Никой на похожей лестнице лезли на второй этаж дома Шевцова.

На палубе пахло плесенью и разложением. Доски прогнили и поддавались под ногами. На носу и корме-юте возвышения, посередине – постройка; вроде бы она называется рубкой. Три мачты – центральная самая высокая, передняя и задняя пониже.

И кто же скинул лестницу?

Едва я задался этим вопросом, как лестница сама собой свернулась, втянулась и рухнула на палубу рулоном из веревок и дощечек.

– Так… – пробормотал я. – Здесь работают невидимки или…

– Корабль сам управляет собой, – договорила Ника.

– Оба варианта зловещие.

– Смотри, – сказала Ника еле слышно и показала пальцем вниз.

На черных досках были узоры – обычные узоры на срезе дерева. На первый взгляд обычные.

Я пригляделся: узоры складывались в изображения сильно искаженных человеческих лиц и тел. Полуприкрытые глаза, скорбно поджатые губы. Эти люди, причудливым образом изображенные на досках палубы пустынного корабля, казалось, спали тревожным сном.

Мы подошли к рубке, обнаружили дверь – тоже черную и деревянную. Тоже покрытую обликами спящих людей. Дверь открылась сразу, стоило ее толкнуть. Вниз вела узкая лестница. Было темно, но все же света хватало, чтобы ориентироваться в пространстве.

Я крикнул «Есть кто?», но никто не отозвался.

Мы с Никой переглянулись. С некоторых пор это стало ритуалом. Обмен мыслями без слов, с помощью одного лишь взгляда.

Ника мягко отстранила меня и начала спускаться. Я не отставал.

Ступеньки прогибались и пружинили под ногами. Весь корабль скрипел – едва слышно, но непрерывно. Сквозь щели просачивался сумрачный свет.

Лестница привела в обширный трюм, занимавший все внутреннее пространство корабля. И абсолютно пустой. Крест-накрест его пересекали длинные распорки из того же почерневшего дерева, из которого был сделан весь корабль. На распорках висели пыльные лохмотья паутины, похожие на паруса этого же судна.

В неподвижном воздухе слышалось биение невидимого двигателя. Или мотора?

Пока мы в растерянности стояли посреди трюма и глядели, как свет полосками пробивается сквозь щели, то расширяющиеся, то сужающиеся, корабль качнулся и двинулся куда-то. Мы явственно уловили движение. Скрип стал громче, за бортом шуршал песок, превращающийся в жижу, а затем снова в песок.

– Это все проекции нашего ума, – сказала Ника. – Никогда не думала, что у меня столько фантазии!

– Тут не только твой ум, – возразил я. – Всех, кто умер, я полагаю.

– Возможно... Никого нет, разговаривать не с кем. Что делать будем?

– Объявится кто-нибудь, – проворчал я. – Тот, кому все это нужно. И не требуется его искать.

– Думаешь? – усмехнулась Ника. Улыбнулась, и я сообразил, что ей ни капельки не страшно. Ей страшен тот усатый дядька, но не этот мертвый пустой корабль. В улыбке – едва заметная печаль. Она появилась недавно, эта горькая печаль. Кажется, с тех пор, как у нас была близость... – А до этого чем прикажете заняться? Я бы в гамаке полежала, но тут ничего нет...

Она оборвала себя.

Я снова вспомнил тот день, когда мы отдыхали в гамаках в фермерском районе в ожидании вечера, чтобы вломиться в чужой дом.

Нам было очень хорошо, хотя ни она, ни я этого тогда не осознавали. Такие моменты приходят неожиданно.

Безусловно, Нике вспомнились эти же мгновения и впечатления.

– Мы еще побудем вместе, – вырвалось у меня. – Как тогда, в лесу. Одни.

Она легонько кивнула, не глядя на меня.

– Надо ценить настоящее, – сказала она, посмотрев наконец на меня. – Мы и сейчас вместе. Одни.

Захотелось ее обнять. Так сильно, что свело руки. Но Ника просила относиться к ней как к другу. А если я начну обниматься, дружба превратится в нечто совсем другое.

– Да, – только и сказал я.

Не проронив больше ни слова, мы поднялись на палубу и забрались на ют, наблюдая, как корабль плавно скользит по песчаным барханам бесконечной пустыни. Горизонт таял в далекой дымке. Небо в очередной раз изменилось – стало похожим на ту же пустыню, только снежную и перевернутую.

Всё в Бардо непостоянно, кроме одного – неизбывной тоски...

Ника первая заметила людей по курсу и указала пальцем.

Крохотные фигурки. Трое. Они еле переставляли ноги.

– Народ прибывает, – буркнул я под нос, когда стало ясно, что корабль замедляет ход. Значит, этих он подберет, как до этого подобрал нас с Никой.

– И зачем это ему надо? – спросила Ника.

– Кому?

– Капитану корабля, надо полагать. Где бы он ни был.

– Посмотрим...

***

Троица поднялась на борт по спущенной незримой силой лестнице.

Первым залез полный мужчина средних лет, с залысинами, красным лицом и блеклыми глазками. Лицо невыразительно, но чем-то неприятное. На нем была грязная футболка и шорты.

Второй показалась немолодая женщина с седыми растрепанными волосами, похожими на паклю. Худое лицо изборождено мелкими морщинами. Старомодная кофта и длинная юбка.

Третья появилась над бортом с некоторым опозданием. Видно, не торопилась. Сравнительно молодая, но примерно за тридцать, смуглая, симпатичная – если бы не выдающаяся нижняя челюсть. На ней красовались топик и джинсы. Она все время как-то странно улыбалась, словно находилась под воздействием веществ или алкоголя. Но в Бардо нельзя напиться или обдолбаться...

Мужчина, еще до того, как остальные поднялись, смерил нас с Никой взглядом. Особое внимание уделил Нике, выцветшие брови приподнялись при виде ее “наряда” из черных разводов. Женщинам помогать он не стал.

– Куда едете? – заорал он не то радостно, не то злобно. – Что это за корабль?

Тон мне не понравился. Проигнорировав его, я шагнул к борту и помог взобраться остальным.

Ника ответила:

– Без понятия. Мы сами здесь недавно.

– Понятно. Где экипаж?

– Не знаем.

Мужчина усмехнулся:

– А вы что-нибудь вообще знаете? И где твоя одежда, милочка? Тоже не знаешь?

– Это тебя не должно волновать, – мягко сказала Ника.

– А меня волнует, прикинь? Фигура у тебя ничего... Отмыть бы тебя еще, а то самого интересного не видно...

У меня лопнуло терпение:

– Ты чего такой наглый?

– Уродился таким, представь? – ни на секунду не затруднился с ответом мужчина.

– Но сейчас уже сдох, – добавила Ника.

– Ага! – обрадовался тип. – Как и вы все! Так чего церемониться-то? Кайфуем! Да не напрягайтесь вы так, мы же в одной лодке!

Немолодая женщина в юбке печально улыбнулась:

– Не обращайте на него внимания. Он был мерзавец при жизни, остался им и после смерти.

Третья и вовсе не стала вступать в беседу. Поднялась на ют, принялась озираться.

Мерзавец зашел в рубку, как мы с Никой совсем недавно. Решил изучить корабль, поискать экипаж.

Я обратился к печальной женщине – судя по всему, она самая адекватная из всех:

– Откуда вы идете? И куда?

– Были в лесу и болоте. Еще в горах... Идем сами не знаем куда. Везде плохо... Будто тянет куда-то...

– Чего вы хотите? – неожиданно спросила Ника.

Та не поняла:

– Как это – чего?

– Какая у вас цель?

Женщина пожевала губами. Брови скорбно изогнулись.

– Искупления... Искупления хочу – за грехи!

– Какие грехи? – после секундной заминки спросила Ника.

– Да уж наворотила дел, – уклончиво проговорила женщина. И вдруг разоткровенничалась: – Мужа на тот свет свела, детям жизнь испортила, кровушки у всех попила знатно...

У Ники расширились глаза. Как и у меня, наверное. Поражал не список “грехов”, а откровенность. Если бы она отказалась отвечать, уверен, Ника не настаивала бы. Но – с другой стороны – чего скрывать, когда ты уже умер?

– А я хочу просто найти хорошее местечко, чтобы бросить кости и жить-поживать! – раздался позади голос Мерзавца. Он успел вернуться из трюма. – “Жить-поживать”! Надо же! И это после смерти! Кто знал, что после смерти будет еще жизнь? Никогда в это не верил...

– А во что ты верил? – спросила Ника.

Я мысленно удивился, что она соизволила с ним заговорить. Вероятно, ей было важно услышать ответ.

– Ни во что! – охотно ответил Мерзавец. – Ни во что я не верил! В бабло разве что. И в то, что чем ты подлее, тем больше преуспеваешь.

– Ты, видно, хорошо преуспел, – не удержался я.

Мерзавец расхохотался. И без того красное лицо побагровело.

– Представь, не слишком! Были и более... преуспевающие. Ну а сейчас, когда мы с вами в этом прекрасном месте, почему бы и не расслабиться, не побыть самими собой? Я же вижу, что вы сдерживаетесь, чтобы не назвать меня сволочью в лицо.

Как ни странно, его предельная честность чем-то подкупала, несмотря на хамство. Он сволочь и не скрывает этого. Твари подколодные, притворяющиеся ангелочками, куда хуже.

– “Мерзавец” тебе больше идет, – сказал я.

Он тыкнул в мою сторону пальцем.

– О! Точно. Зови как хочешь, мне насрать. И тебе насрать, что мне насрать. Мы тут временно в одной связке, и самое главное – выбраться из этой вонючей пустыни. А потом как-нибудь обустроиться. И никто никому ничего не должен.

– Как ты собрался обустраиваться? – поинтересовалась Ника.

– Без понятия. Война план покажет. Но я так понимаю, у нас тут жизнь вечная, пусть и без херувимов с лирами. Так что времени хватит. Блин, найти бы еще экипаж, или кто тут управляет этим корытом?

Третья женщина спустилась с юта и неслышно подошла к Мерзавцу сзади. Впервые она заговорила – ровным, почти сонным голосом:

– С чего ты решил, что жизнь вечная, дебил? Это Лимб, Чистилище. Временное местечко. А потом...

Мерзавец усмехнулся:

– Что “потом”? Фантазии не хватает?

– Надеюсь, Забвение, – тихо пробормотала женщина. И отвернулась, выпятив нижнюю челюсть.

Ника одарила ее пристальным взором.

– Ты веришь в это?

– Во что?

– В Забвение?

– Не верю – надеюсь. Если Забвения нет, значит это не Лимб, а самый натуральный ад.

Ника помолчала и медленно произнесла:

– Я тоже об этом часто думаю.

Мерзавец замахал на обеих рукой.

– Ой, да бросьте вы! Нет никакого забвения! Есть жизнь вечная. И ангелов нет. И Бога, стало быть, тоже нет. Говорим, что хотим, делаем, что хотим!

“Грешница” сморщилась и едко полюбопытствовала:

– Почему ты всегда хочешь делать и говорить только мерзкое?

– Потому что я Мерзавец! – мужчина расхохотался. Ему и правда было весело. – Таким уродился, говорил же! Что теперь поделаешь? Крапива не виновата в том, что обжигает... Змея не виновата, что жалит...

– Человек не крапива и не змея, – оборвал я поток демагогии. – У нас есть свобода выбора.

– Сказки. Такой большой, а веришь в брехню. Ты еще про искупление мне зачеши, как вот эта дурочка...

– ИСКУПЛЕНИЕ!

Мы подпрыгнули. И не столько от внезапно прозвучавшего трубного гласа, сколько из-за того, что корабль качнулся и остановился.

Корабль заскрипел, тяжко задышал всем своим ветхим деревянным корпусом. Фигура на носу со скрежетом развернулась на сто восемьдесят градусов, нижняя часть превратилась в подобие спирально свернутой веревки толщиной в три человеческих тела. Клыкастое лицо демона с тремя вытаращенными глазами – не мужское и не женское – было обращено теперь на нас.

– ИСКУПЛЕНИЕ – ВОТ ЧТО ИМЕЕТ СМЫСЛ, – прогрохотал деревянный демон. Челюсти у него почти не двигались. Я бы не удивился, если бы из пасти полез слюнявый пятнистый язык-щупальце.

Повисла пауза. Корабль продолжал пульсировать, статуя молчала, глядя и на нас и сквозь нас одновременно.

Первым пришел в себя Мерзавец:

– Ты – капитан корабля?

– Я И КАПИТАН, И КОМАНДА, И САМ КОРАБЛЬ. В ДРЕВНИЕ ВРЕМЕНА, О КОТОРЫХ НЕ ПОМНЯТ ЛЮДИ ВРОДЕ ВАС, Я БЫЛ БОГОМ-КИТОМ, ПОЖИРАЮЩИМ ВОСПОМИНАНИЯ. МОЯ ЖИЗНЬ БЫЛА ДЛИННОЙ, МНОГИЕ ЭПОХИ Я БОРОЗДИЛ ОКЕАНЫ... НО И МОЯ ЖИЗНЬ ОКОНЧИЛАСЬ... И Я ПОПАЛ СЮДА. И ЗДЕСЬ Я ПОНЯЛ ОДНО: ИСКУПЛЕНИЕ – ВОТ ИСТИННАЯ ЦЕЛЬ НАШЕГО СУЩЕСТВОВАНИЯ В ЭТОМ БЕЗВРЕМЕНЬЕ.

– Ты искупаешь свою карму? – спросила Ника.

Седая и морщинистая женщина прижала руки к впалой груди, нижняя губа отвисла.

Демон разинул черную пасть, обнажив гнилые деревянные клыки. Сбавил громкость и проговорил хоть и гулким, но не оглушающим голосом:

– Я перевожу тех, кто хочет перебраться на другую сторону пустыни.

– А что на той стороне? – спросила женщина, жаждущая забвения.

– Там все иное... И в то же время одинаковое.

– Говорит загадками, засранец, – прокомментировал Мерзавец. – Прямо Сфинкс какой-то. Там есть хоть какая-нибудь движуха?

Три глаза впились в него нечеловеческим взглядом.

– Там есть какая-нибудь движуха, – повторило существо. Вроде бы не вопросительно, а утвердительно.

– Отлично, – обрадовался Мерзавец. – Это мне подходит. Поехали!

– Я тоже хочу искупления за грехи! – вскричала Седая.

– Будешь бороздить пустыню со мной, – сказал демон-кит. – Согласна?

– Согласна! – с придыханием воскликнула Седая. Но я все же уловил крохотную паузу перед экзальтированным ответом.

– А я Забвения! – крикнула Третья, с выдающейся челюстью.

Корабль содрогнулся от носа до кормы, так что мы едва удержались на ногах. Три глаза демона вспыхнули ледяным светом. И погасли.

– Ты желаешь отдать мне свои воспоминания... добровольно?

– Если я отдам... это будет окончательное забвение?

– А кто ты? Ты – это твоя память?

– Наверное, да... Еще у меня есть душа...

– Что такое “душа”?

– Вечное, неизменное, невидимое нечто, что делает человека человеком, – сразу ответила Третья. Похоже, когда-то она хорошенько выучила эту фразу. И как часто бывает с теми, кто зубрит, не вполне понимала ее суть.

Мерзавец заржал в голос и демонстративно вытер пальцем несуществующую слезу.

– В человеке нет ничего вечного и неизменного, кроме его желания быть особенным, – сказал демон. – И его любви к иллюзиям о собственном величии. Человека определяет лишь его память. Я могу подарить тебе Забвение.

Третья расплылась в “пьяной” улыбке.

– Спасибо!

– А чего хотите вы двое? – обратился демон к нам с Никой.

– На ту сторону пустыни, – ответил я.

Ника как-то странно всхлипнула, словно хотела сказать что-то иное, но передумала в последний момент и подавилась воздухом, что набрала в грудь.

– Вы хотите движуху? – уточнил демон-кит.

– Ого, научился словечку! – снова закис со смеху Мерзавец.

– Нет, у нас работа, – произнес я.

Мерзавец заткнулся и вылупился на меня. Демон оскалился:

– Вы трое, что жаждут переправиться на ту сторону, оставайтесь на палубе. Те, кто жаждет забвения и искупления, ступайте в трюм.

Седая и Третья переглянулись, затем бросили на нас взгляд. Седая – тревожный, Третья – торжествующий. Ника закусила губу. Никто ничего не сказал, и две женщины удалились в рубку, откуда лестница вела в пустой трюм.

Интересно, что их там ждет? Не переварит же их корабль?

Или переварит?

В Бардо всё возможно.

Ника шагнула вслед за ними. Я положил ей руку на плечо.

– Ты куда?

– Я... – она смутилась. – Никуда. У нас задание. Работа.

– Вот именно.

Я посмотрел на нее с тревогой. Что это с ней?

Тем временем корабль-кит двинулся по песчаным барханам к горизонту.

***

Корабль скользил по песчаному морю. Палуба слегка покачивалась.

Небо в очередной раз изменилось: звезды и планеты с кольцами растворились в мутноватой голубизне с мазками грязно-алого. Солнце и луна так и не появились, но пространство заливал сумрачный розовато-опаловый свет. Горизонт таял в жемчужной дымке, было тихо, не дул ветер, не ощущалась температура.

Всё ненастоящее...

Мерзавец растянулся прямо на палубе, подложил под голову кулак и задремал. Мы с Никой отошли к юту и сели на нижнюю ступеньку. Компас лежал у меня в кармане, а Икону мы положили рядом на черные доски.

Ника спросила:

– Как думаешь, что с этими двумя?

Она имела в виду двух женщин, конечно.

– Надо бы глянуть, но как-то неудобно, – я указал на спину деревянного демона. Тот снова отвернулся от нас, но я подозревал, что он в курсе всего, что происходит на корабле. Собственно, он и есть корабль. – Попозже надо сходить, посмотреть.

– Интересно? – грустно улыбнулась Ника.

“Очень”, – чуть было не сказал я, но ограничился кивком. Кажется, Ника не в восторге от моего неуемного любопытства.

Хотелось бы обсудить то, что тревожит Нику, но я не решался начать. Поэтому начал разговор о другом:

– Древний разумный бог-кит, каково, а? Пожирающий воспоминания. Чьи, интересно, воспоминания он пожирал?

– Он может быть из других миров, нечеловеческих.

– Это каких же?

– Я как-то беседовала с одним Неомастером... Он рассказал, что кроме нашего мира есть куча других.

– На других планетах?

– Не только. В других измерениях тоже.

– А Бардо у всех одно?

– Получается, так. Бардо еще называют Перепутьем. Здесь Оммады существ из разных реальностей пересекаются и идут дальше... как правило. Но ирреальность Бардо очень большая, больше, чем все миры вместе взятые. И очень изменчивая.

– А почему мы раньше не встречали чужаков из других миров?

– Потому что побывали только в тех секторах Бардо, где тусуются “наши”.

Она слабо улыбнулась, и у меня потеплело в душе.

Помолчали, потом я спросил:

– Что тебя беспокоит, Ника?

– Что?

– Я же вижу, что ты изменилась... твое поведение изменилось. После той ночи.

– Просто... я поставила еще одну галочку...

– Да о каких галочках речь? У тебя есть список? Сколько еще галочек?

– Всего одна. И я не знаю, как ее поставить. Не знаю, стоит ли ее ставить. Ничего не знаю... Оттого мне и плохо.

– Я могу помочь.

Она вдруг прислонилась ко мне плечом.

– Просто будь рядом.

– Я и так рядом.

– Я вижу. Спасибо.

Я все-таки набрался смелости и обнял ее за плечи. Она не возражала. Палуба качала нас, как гигантский гамак.

– Ника, обещай не делать глупостей.

– Не могу обещать... Прости, Денис.

– Ника...

– Я закончу работу, а потом постараюсь поставить последнюю галочку. Думаю, это займет время. Мы еще долго будем вместе.

– Тогда обещай, что если будешь нуждаться в помощи, ты меня попросишь.

– И ты не откажешь?

– Нет.

Она повернула ко мне голову, чуть отстранившись. Ее волосы щекотали мне шею. Затем поднялась и встала передо мной навытяжку – напротив моего лица был ее плоский живот, словно вырезанный из мрамора резцом искусного скульптора.

Ника выглядела счастливой, никаких признаков недавней грусти. Что так изменило ее настроение? Не мое ли обещание не отказывать ей в помощи? Но разве это не было очевидно еще давным-давно?

– Я, Ника Ишутина, – начала она громко и нараспев, – обещаю тебе, Денис Рудов, что дам знать, когда буду нуждаться в твоей помощи.

Кто-то громко крякнул. Я вытянул голову, а Ника обернулась. Мерзавец принял сидячее положение.

– Ты Ника Ишутина? – проговорил он. – Вероника Ишутина?

– Да. А что?

– Ну надо же, какая встреча!

Он тяжело поднялся и, щерясь в широкой ухмылке, подошел.

– А я тут долго общался с Тасей! В очень хреновом месте. Какой-то бесконечный дом, из которого не было выхода... И за нами гонялись призраки, или черт их разберет кто. Но мы вырвались! Правда, после этого наши дорожки-то разошлись. От Таськи-то и услышал про любимую Веронику Ишутину...

Ника напряглась на миг, но тут же расслабилась. Даже улыбнулась Мерзавцу.

– И что эта гнида подколодная тебе рассказывала?

– Что скучает. Говорит, без тебя плохо. И на том свете... то есть этом – про тебя не забывает.

– Очень мило. И всё?

– А между вами что-то еще было? – заинтересовался Мерзавец.

– Не твоего ума дело.

– Это-то понятно! Не просветишь? А то Таськины мучения как-то странно выглядели. Будто не договаривает чего-то.

– Очень рада слышать, что, во-первых, Таська теперь обретается не в мире живых, а во-вторых, что тебе, Мерзавцу, не всё было рассказано. Так и живи.

Мерзавец пожал плечами.

– Ну и ладно!

И снова улегся на палубу.

Звучит как извращение, но Мерзавец чем-то вызывал если не уважение, то одобрение. Я видел: он говорит то, что думает. Не врет, не юлит. Принимает мир и себя таким, какой он есть. Не обижается и не поднимает скандал.

Честный, мать его, Мерзавец.

Интересно, если постоянно говорить только правду, тоже прослывешь Мерзавцем?

Пока я раздумывал, стоит ли спросить Нику о том, кто такая эта Таська, она грациозно поднялась и, покачивая бедрами (совершенно непроизвольно, между прочим), прошла к постройке посреди палубы, которую я принял за рубку.

Я пошел следом – тоже хотелось глянуть, что случилось с Седой и Третьей.

Спустились по лестнице в трюм. Здесь ничего не изменилось – то же обширное пространство, залитое полосами пыльного света из щелей в досках корпуса, и перекрещенные доски-балки.

Кроме одного.

Ближе к носу корабля, сверкая в полосатом свечении, застыли две стеклянные статуи. По крайней мере, мне так показалось – что стеклянные. Прозрачные, тонкие, хрупкие и невесомые на вид. Одна фигура стояла, запрокинув голову назад, вытянув руки вдоль тела, закрыв глаза, с блаженной улыбкой на прозрачном лице. В ней сразу узнавалась Третья. Другая сидела на коленях, с безвольно повисшими руками, опущенной головой. Это Седая.

Мы подошли и некоторое время всматривались в эти хрустальные фигуры. Внутри полые. Их словно создал виртуозный стеклодув.

Не выдержав, я дотронулся до ближайшей – Третьей. Теплое, гладкое, твердое стекло.

– Кажется, она добилась Забвения, – прошептал я.

– Думаешь?

– Не знаю. Но лицо... оно спокойное и умиротворенное.

– А эта, Седая, будто просит прощения.

Я взгляделся в нее.

– Скорее, она получила прощение, разрыдалась и обессилела.

– Получается, бог-кит даровал им то, что они просили?

– Трудно сказать.

Я снова потрогал то, во что превратилась Третья. Едва-едва усилил нажим, и статуя с легким серебристым звоном вдруг рассыпалась на тысячи легких сверкающих осколков, похожих на конфетти. Статуя Седой, когда на нее попали осколки, тоже рассыпалась с такой легкостью, точно была мыльным пузырем, застывшим на морозе.

Мы отшатнулись.

Осколки, очень мелкие, усеяли пол и тут же превратились в черную жижу, похожую на то, во что трансформировался песок под килем корабля. Жижа впиталась в гнилые доски, и в ней проступили очертания лиц.

Двух лиц. Одно спокойное, с закрытыми глазами и полуулыбкой на устах. Второе сморщенное от рыданий, но и в нем, как ни странно, чувствовалось некое расслабление.

Я неделикатно показал на образы пальцем и взволнованно прошептал:

– Теперь они там?

Ника помолчала. Потом сказала:

– Надеюсь, они сейчас нигде.

***

Вернулись на палубу, и я лег на палубу, как и Мерзавец, только подальше от него. Если бы в Бардо можно было спать, я бы уснул. Но сон не шел. Оставалось глазеть на небо, которое постоянно менялось, отчего разум впадал в подобие транса, и слушать мерное “дыхание” корабля-бога-кита.

Ника некоторое время сидела на ступенях, ведущих на ют, затем улеглась на ступень, свернувшись калачиком. Никто не спал: ни она, ни Мерзавец, ни я. Время стояло на месте. Сколько прошло времени в реальном мире? Могло пройти и несколько часов и несколько секунд. По опыту знаю, что корреляция между реальностью и ирреальностью не поддается никакой логике.

Когда мы “подплыли” к исполинскому городу, я не сразу сообразил, что пустыня закончилась. Сбоку выдвинулась каменная стена, наклоненная под углом в сорок пять градусов или чуть поменьше, закрыла четверть неба, и я вскочил на ноги. То же самое сделала и Ника. Мерзавец лишь принял сидячее положение.

Тень от стены высотой километра в три или четыре упала на корабль. Потемнело.

Со скрипом демон повернул к нам деревянную рожу.

– Мы прибыли на другую сторону пустыни. Я выполнил все ваши пожелания.

Лестницы развернулись и пролились за борт сразу с двух сторон.

Я подумал, что надо как-то отблагодарить корабль, и громко крикнул:

– Желаю тебе достичь того, чего хочешь! Искупления и так далее.

– Благодарю, – прогрохотал бог-кит.

– Спасибо, – сказала Ника.

– Выручил, благодарю, – проговорил Мерзавец, и я удивленно воззрился на него.

Ника не смотрела на этого типа. Я заметил, что она избегала вообще на него глядеть после последнего разговора о некоей Тасе. И уж тем более разговаривать.

Раз уж Мерзавец благодарит, то делает это искренне, подумалось мне. Но я тут же выбросил его из головы. Пора двигаться дальше.

Мы с Никой спустились с одной стороны, Мерзавец с другой.

Под ногами желтела глинистая почва. Уже не песок, и то хорошо. Компас показывал прямо на наклонную стену. Она тянулась вправо и влево километра на два, затем из земли вырастала другая стена, наклоненная в другую сторону и под другим углом. Дальше была еще одна стена, снова наклоненная в сторону пустыни.

Такое впечатление, словно кто-то построил гигантскую стену из отдельных фрагментов, но позже эти фрагменты наклонились в разные стороны да так и застыли.

Мерзавец, не дожидаясь нас (чему мы были рады), трусцой бросился к треугольному зазору между двумя сегментами стены. Мы, не сговариваясь, пошли к другому зазору.

Зазоры такие же колоссальные, как и стены. В них видно, что каждый сегмент толщиной в средних размеров многоквартирный дом. Камень синевато-серый, испещренный бороздами и оспинами, как от артобстрела. Очень высоко, на высоте примерно десятого этажа, причудливые иероглифы, но мы их не могли ни рассмотреть, ни разобрать.

Чтобы добраться до самой нижней части зазора, пришлось лезть по осыпи высотой в один человеческий рост. Я забрался первым и помог Нике. Она приняла помощь, поблагодарив милой улыбкой.

Прошли несколько шагов по камню и подошли ко второй осыпи – на другой стороне. Но застыли, потрясенные открывшимся видом.

В Бардо мне еще не представал такой живописный пейзаж – раньше были лишь туман, пустыня, болота и разрушенные города. Ника, уверен, тоже подобного не видела.

Огромная равнина с пятнами зелени – то были невысокие рощицы – простиралась до очень далекого горизонта, будто мы находились на планете гораздо большей, чем Земля. Подумать только, зелень! Из равнины то тут, то там торчали колоссальные сооружения явно искусственного происхождения: башни, минареты, статуи. Все – под каким-либо углом. Человекоподобные статуи вросли в почву иногда по шею – они изображали существ, похожих на людей, но с тремя миндалевидными глазами. Третий во лбу, вертикальный.

На склонах невысоких зелено-коричневых холмов белели мраморные дворцы – все очень древние, полуразрушенные, но от этого не менее величественные.

Совсем близко струилась река – не грязная, а прозрачно-синяя.

Небо голубое, сияющее, но солнца как не было, так и нет.

Я посмотрел налево и увидел Мерзавца, далеко-далеко, он бежал вприпрыжку к реке, на ходу сдирая с себя грязную футболку. Похоже, искупаться решил.

– Похоже на рай, – сказал я.

– Думаешь, это рай?

– Не думаю, если честно. В рай таких как я не пустят... Но уж очень смахивает.

– Согласна... И в чем подвох?

– Возможно, в том, что его нет.

Мы скатились по осыпи и зашагали к ближайшей постройке в излучине реки. Красивая белокаменная беседка, круглая, с колоннами. Внутри стояла кольцеобразная скамья и круглый стол из мрамора.

Я не сразу заметил человека, сидевшего за колонной, оперевшись локтями о стол и положив подбородок на кулаки. Когда увидел, вздрогнул и остановился; Ника натолкнулась на меня сзади.

– Ой, – вырвалось у нее.

Человек поднял на нас красивые и печальные глаза. Мужчина лет тридцати – тридцати пяти, приятной наружности: четко очерченные брови, прямой нос, твердые губы и впалые щеки. Плечи широкие, руки явно сильные, жилистые. Он был одет в белую рубашку и черные брюки. Волосы длинные, но не слишком, темно-каштановые, слегка вьющиеся.

Артист да и только.

Что-то в нем мне показалось знакомым. Словно бы я его где-то уже встречал, и не раз. И при этом совсем не помнил, где.

Человек из моего прошлого?

– Э-э-э... – сказал я. – Можно?

Ничего лучшего в голову не пришло.

Мужчина сделал широкий жест рукой.

– Конечно. – Его голос был ниже моего, но с хрипотцой. Тоже знакомый...

Мы сели.

– Не подскажете, где мы находимся? – спросила Ника.

Кстати, вид обнаженной Ники незнакомца ничуть не удивил. Он смотрел ей только в глаза, и вообще, кажется, она не вызывала у него особого интереса. И я тоже, между прочим. На лице мужчины застыла то ли усталость, то ли грусть. Только на Иконе в моих руках он на мгновение дольше нужного задержал взор.

– В загробном мире, – сказал человек и вздернул густые брови. – Вы не знали?

– Знаем, – сказал я. – Но где именно? Что это за сектор? С невинно убиенными? С умершими самостоятельно?

Глаза незнакомца расширились. Затем он усмехнулся:

– Скорее, с замученными при жизни. С обманутыми и брошенными. С теми, кого использовали, а потом выбросили как ненужную тряпку.

– А как это можно назвать покороче? – спросил я, но Ника пихнула меня локтем в бок.

– Утиль, – не смутился незнакомец.

Я повернул голову к Нике.

– Наверное, нашу бабульку искать здесь смысла нет.

– Да... А жаль. Красивое место. Странно, что нас довезли сюда. И компас указывал... Я тоже всегда считала, что нам путь в такие края заказан.

Незнакомец, который на первый взгляд наш разговор не слушал, внезапно сказал:

– В Загробье ничего не происходит просто так. Всё закономерно и логично.

– Уверен? – хмыкнул я.

– Уверен, – отозвался красавец. – Верховцевы никогда не врут.

У меня напряглась спина. Я бы вспотел, если б мог.

– Верховцевы? – переспросил я. – А как тебя зовут?

– Мы знакомы? – Незнакомец прищурился, и я представил его с белыми волосами и двойным шрамом на щеке. Как я его сразу не узнал? Из-за цвета волос? – Меня зовут Герхард, а вас?

***

Я отпрянул, вскочил и чуть не навернулся со ступеньки, ведущей в беседку. Ника выскользнула вслед за мной, глядя на Герхарда Верховцева со смешанным чувством любопытства и ужаса.

А Герхард, чудовищный маньяк, в чьем теле я жил столько месяцев в мире живых, снова приподнял соболиную бровь. Четко очерченные губы изогнулись в вежливо-непонимающей улыбке.

– В чем дело?

– А сам как думаешь? – сказала Ника.

– Ничего не думаю. Мне все равно. Но подозреваю, что вы меня принимаете за кого-то другого.

– Ты – Герхард Верховцев, – сказал я. – И я тебя узнал. Правда, волосы у тебя сейчас другие и шрамов нет, но ты – это ты. Серийный убийца, приговоренный к смертной казни.

Герхард наклонил голову набок. Задумался. Затем плавно выбрался из-за стола и встал напротив. Я не стал больше отступать – с чего бы? Что он сделает в Бардо? Он оказался примерно одного со мной роста и такого же телосложения. Мы вообще с ним были на удивление похожи. Если бы встретились в давние времена, когда оба были живы, со спины нас бы путали.

– Вот как? – мягко сказал он. – А какие у меня должны быть волосы? Не белые ли?

Мы с Никой переглянулись. Что-то было не то.

– Белые, – ответил я. – Или седые.

– Сейчас скажет, что это не он, или что его духи одурманили, – предположила Ника не без сарказма.

Герхард невозмутимо посмотрел на нее, потом на меня.

– У тебя Икона, парень. Ты работаешь в Экзортеке?

Я промолчал, и он продолжил:

– Значит, знаешь, что тело меняется из-за присутствия в ней Оммады другого существа. Тот, кто пожил в моем теле и перебил массу народа, был седой. Седой, понимаешь? А еще имел шрамы на лице. И седина, и шрамы проявились и в моем теле, пока он был в нем. И пока творил злодейства.

У меня отпала челюсть, и чуть не выпала Икона из ослабевших рук. Не хотелось верить, но уж очень логично выходило...

– Кто-то жил в твоем теле и убивал людей? – уточнила Ника недоверчиво.

– Именно так. У меня отобрали тело, опорочили имя, а сам я оказался здесь, в Утиле, – Герхард обвел пространство рукой.

– И кто это сделал? – спросила Ника.

– Не знаю... Я не смог его толком разглядеть. Только седые патлы. И шрамы.

Если врет, то делает это гладко, подумал я. Полностью верить ему я не собирался. Но факт остается фактом: в Бардо мы имеет истинный облик. А в облике Герхарда не было ничего зловещего и безумного. Он был печален и красив, как герой всех времён.

Я повернулся к Нике:

– Как думаешь, Мезомастер в курсе?

– Не удивлюсь, если да.

– Зачем тогда так ругать Герхарда?

– Покрывает настоящего преступника... – Она задумалась на секунду. – Подожди... Помнишь, к нему заходила какая-то белесая девица в маске? Мне тогда почудилось, что она не блондинка, а просто-напросто седая... несмотря на возраст. И маска... Она шрамы прятала?

– В теле Герхарда была юная девица, седая, со шрамами, которая вхожа в кабинет Мезомастера? Что за бред?

– Девица? Откуда ты знаешь, что это не очередной сосуд для настоящего преступника?

Я почесал нос и похлопал Иконой по колену. Если преступник переселяется из тело в тело и меняет его под себя, то, во-первых, тут не обошлось без технологий Экзортека, а во-вторых (я мысленно усмехнулся), получается, что со временем девушка должна превратиться в мужчину под влиянием его Оммады? И наоборот точно так же происходит?

– Надо с Мезомастером поговорить, когда вернемся.

– Он тебе снова наврет, – устало сказала Ника. – Бесполезно. Лично мне всё ясно про Экзортек.

– И что именно?

– Что это еще та клоака.

– Но тем не менее у нас есть незаконченная работа.

– Да, – произнесла Ника и протянула руку. – Дай компас.

Я всучил ей глаз. Он пялился в сторону, противоположную той, где высилась Стена. В сторону далекого-далекого горизонта. Да куда же черти занесли эту бабку?

Я обратился к Герхарду. Взгляд у него снова погас. Он смотрел под ноги.

– Что будешь делать?

– Сидеть.

– А потом?

Он пожал плечами.

– Лежать. Гулять. Это Утиль. Отсюда нет выхода.

– Попроси бога-кита... То есть деревянный корабль. Он должен у вас иногда появляться. Мы на нем и приехали.

Герхард горько усмехнулся.

– Сюда попасть не проблема. Но вот ОТСЮДА...

Он не договорил, но и так было понятно.

– Ты пробовал? – спросил я.

– Другие пробовали. Я видел.

Я заколебался. Наконец решился.

– Пойдем с нами. У нас есть Амбифакт. С его помощью мы можем вернуться в мир живых.

Ника воззрилась на меня. Даже в потухших глазах Герхарда вспыхнул огонек.

– У вас есть лишний донор?

– Разберемся. У нас есть твое тело. Так вышло, что я его арендовал долгое время. Клянусь, я пользовался им аккуратно.

– Нет, Денис, – одернула меня Ника. – А ты? Безумие. Мезомастер быстро раскусит Герхарда и снова отправит его обратно в Утиль... А ты затеряешься в Бардо...

– Я не затеряюсь. Я тут как дома. Если Герхард прав и выхода из Утиля нет, то вы меня найдете здесь в следующий раз. А я пока осмотрюсь – я парень любопытный и всегда найду, куда сунуть нос... А ты поможешь Герхарду адаптироваться.

– Не гони, дружище, – Герхард подошел и неожиданно положил руку на плечо. Ладонь у него была крепкая. – Непродуманный план. Тебе лучше самому вернуться и попытаться помочь мне оттуда. Если хочешь помочь.

Я почесал затылок. План действительно был совсем не продуман. И вообще это был не план, а ерунда какая-то.

– Неважно. Я не могу вернуться в твое тело.

– Что такое? – улыбнулся Герхард.

Я покусал губы, подбирая нужные слова.

– Все эти месяцы я считал, что живу в теле маньяка. И что маньяка этого наказали как следует. А сейчас понимаю, что не могу вернуться в тело, которое принадлежит... хорошему человеку.

– Ну, я не всегда был хорошим.

– Ты убивал людей?

– Нет. Но мух прибивал. И комаров.

– Воровал? Грабил? Обманывал? Мошенничал?

Герхард покачал головой.

– Этого достаточно.

Я повернулся к Нике в поисках поддержки. Она поежилась, попыталась себя обнять, но опустила руки и сжала зубы.

– А Илона Савичева тоже хороший человек? Ты в курсе насчет нее, Герхард? Что-нибудь слышал о ней?

Он молча покачал головой.

Повисла пауза. Небо медленно, но постоянно менялось, покрываясь полосами, кругами, радужными пятнами. Дул легкий ветерок, но было в нем что-то ненастоящее. Или так нам казалось? Во всяком случае, Утиль не так уж и плох, если сравнивать с Туманной Пустошью или Серой Хмарью.

Молчание нарушила Ника:

– Пойдем туда, куда компас показывает. Найдем ту бабулю. И подумаем, как быть.

Меня осенило:

– Ту бабулю... Татьяну Кореневу... Для нее подготовлено тело, правда, не знаю, какое...

Я посмотрел на Герхарда, а тот рассмеялся:

– Хотите втиснуть меня в тело бабули?

– Временно, – ответила Ника.

Я перебил:

– Нет, это я туда втиснусь.

А сам подумал: “И потом у бабули вырастет член. И бабушка станет дедушкой. Вот внучата-то удивятся!”

Захотелось расхохотаться, и я с трудом сдержался, чтобы не напугать спутников неадекватным поведением. К тому же, возможно, донор тела для Татьяны может оказаться юной красоткой. Хотя не думаю, что среди осужденных на казнь много красоток.

Ника раскрыла рот, чтобы возразить, но я сказал:

– Пойдем. Потом разберемся.

Я думал, Герхард не пойдет. Но ошибся.

***

Татьяну Кореневу мы нашли на бесконечных и живописных просторах Утиля.

Компас привел к узкой и спокойной реке, делающей мягкие изгибы. У излучины высился покрытый травой выступ, на котором и сидела старушка. Она с комфортом расположилась на валуне, положив ветку, которую использовала как клюку, поперек колен.

Мы втроем остановились у подножья выступа.

– Это она? – спросил я.

Ника покрутила компасом. Глаз не отрывался от бабульки. Она между тем смотрела на реку и не обращала больше ни на что внимания.

– Больше некому, – сказала Ника.

Поднялись по мягкой траве на возвышение. Отсюда открывался красивый вид на реку. Она блестела как расплавленное серебро, разрезая широченную равнину. Далекий горизонт тонул во мгле.

Ника негромко и вежливо произнесла:

– Здравствуйте, Татьяна...

Пожилая женщина обернулась. Круглое морщинистое лицо, хитроватая улыбка, удивительно молодой живой блеск в глазах.

Она энергично вскочила на ноги и оперлась на палку. Звонко сказала:

– Здравствуйте! Вы кто?

– Мы из Экзортека. Это Денис, Герхард и я, Ника.

Герхард и соболиной бровью не повел на то, что его назвали сотрудником Экзортека.

Бабуля так же живо закивала:

– Знаю-знаю, смотрела по телеку про Экзортек! Это которые воскрешают? И всякую сверхъестественную шваль из Глитчей изгоняют?

– Да.

Мы с Никой по очереди рассказали, что кое-кто из ее семьи решил вернуть ее в строй.

– Меня воскресить хотят? – удивилась бабулька. – Интересно, кто? У меня двое детей, пять внуков и восемь правнуков, ха-ха! – Она задумалась на мгновение. – А! Наверное, это Дашенька, внучка. Она меня больше всех любит... любила.

Я покосился на Нику и наткнулся на такой же косой взгляд.

Татьяна между тем продолжала:

– Точно не Тимур. Этот балбес наверняка все мое состояние профукал. Как только такой завелся в моей семье? Воспитание все дала одинаковое, но этот будто от соседа, – она рассмеялась. – Но я-то точно знаю, что не от соседа! Вот и не верь после такого в реинкарнацию.

Ника кашлянула. Кстати, бабуля как и Герхард едва обратила на ее вызывающий наряд внимание.

– Кажется, заказчика зовут Тимур.

Татьяна всплеснула руками, уронив палку. Тут же наклонилась и подняла.

– Не может быть! А это дорого?

– Очень дорого.

– Откуда деньги взял? И главное – зачем?

Ника проговорила тихо:

– Стало быть любил вас... не меньше Дашеньки.

Снова усевшись на камень, бабулька задумалась.

– Да... Сюрпризы... Я-то думала, что все повидала и ничем меня не удивишь...

Я вступил в разговор:

– Пойдете в мир живых? Вам подготовили молодое тело.

На самом деле я не должен спрашивать мнения того, кого возвращаем. И насчет молодого тела не уверен. Но все же думаю, донор не стар, иначе в чем смысл возвращения?

– Чье?

– Не знаем.

– А надо бы, – укорила меня Татьяна. В ней вдруг проявилось что-то начальственное, жесткое. – Работаете вслепую. Надо понимать, что делаешь. И какие последствия от того, что делаешь. Тогда и будет успех в жизни.

– Обычно это преступники, – призналась Ника. И бросила быстрый взор на Герхарда. Тот и мускулом не дернул.

– Обычно? А необычно? – допытывалась бабулька. Она рассмеялась. Не дожидаясь ответа, продолжила: – Неважно. Раз не знаете, мучать вас смысла нет. Схожу в мир живых, раз без меня не могут. Может, и пригожусь. Раз воскрешают, значит нужна. А раз нужна, значит и еще пожить не грех.

Я подумал, что бабка мне нравится как человек.

Я кивнул Нике:

– Давай.

Она подняла компас, который до этого сжимала в руке, и собралась нажать на зрачок – это должно перенести нас в реальный мир.

В этот момент на нас пала тень – густая и холодная.

По коже пробежала ледяная волна ощущения чего-то страшного и неминуемого.

Поднял голову и мельком заметил на бледном фоне неба четыре крыла крест-накрест, и что-то ослепительно сверкающее в центре перекрестья.

Хотел шевельнуться, но тело застыло, онемело. Стало холодно – очень холодно. Холод пробирал до костей. Накатила волна ужаса.

Раньше я вообще не воспринимал температуру окружающей среды. А теперь на тебе...

Герхард сдавленно выкрикнул:

– Дханикеры!

– Кто? – прохрипел я.

Но мне ответил не Герхард, а глубокий раскатистый трубный глас, похлеще, чем у бога-кита:

– Дханикеры, стражи Бардо! Вы нарушаете Закон!

Потемнело. Сгустилась плотная осязаемая тьма. И из этой тьмы выступило существо – высоченный гуманоид, сделанный из синей стали. Такое было впечатление. Лицо длинное, с острым подбородком и широким лбом, три глаза – третий вертикальный, посередине лба. Вместо рта и носа – намеки.

Это не лицо, а маска. Металлическая маска с тремя листовидными прорезями, в которых клубилась темнота. Сбоку видно настоящее лицо – что-то пупырчатое, гнойное и омерзительное.

Крыльев больше не было видно – окутавшая нас тьма и была его крыльями, которые заключили нас всех в кокон.

– Какой закон?! – заорал Герхард неожиданно звучным басом.

– Не мог раньше предупредить? – завопил я на него не менее громко, разве что не таким низким голосом.

– Забыл! – тише сказал он и улыбнулся. В темноте наши лица были видны отчетливо, как при свете дня. В Бардо никакой логики и в помине нет. – После контакта с Дханикером память стирается, но кое-что вспоминаешь, когда снова его встречаешь. Я мог встречать его сотни раз, когда пытался сбежать.

– Закон Перехода! – пророкотал Дханикер. – Закон Бардо!

– Кто установил этот закон? – Теперь настала очередь Ники драть глотку. Не знаю, чего мы так развопились. Наверное, от страха. Или была уверенность, что монстр нас не услышит.

– Те, кто выше вашего понимания.

Ника не унималась. Задрав голову, они крикнула:

– Мы уже выходили из Бардо! И не раз!

– Но не из этого места. Сюда легко попасть, но невозможно выйти. Приговор за попытку побега – Колодец Забвения.

– Звучит пафосно, как в кино, – пробурчал я под нос, и мой голос вдруг прозвучал очень отчетливо и громко. Все услышали, так как обернулись.

Сильный рывок за все тело. Казалось, за каждую клеточку организма...

Я ощутил себя парящим в черной пустоте, как космонавт в космосе. Со всех сторон ударили порывы ветра.

Стремительное и головокружительное падение.

Я закричал. Остальные, кажется, тоже.

Затем гравитация вернулась, и мы стремглав полетели вниз, невесть куда. Во тьму, бездонную и необъятную.

Тьма рассеялась. Серые сумерки заливали пространство, ограниченное цилиндрическими стенами, кольцом смыкающимися вокруг нас. Серый пол, серые стены, уходящие в бесконечность наверх, исчезающие в непроницаемой пелене. Диаметр колодца навскидку составлял не менее километра.

Ника, Герхард и Татьяна исчезли, словно их и не было. Я стоял один посреди этого цилиндра.

Нет, не один...

Напротив материализовалась смутная фигура.

Женщина.

Лица не разглядеть, все мутное, видное как будто сквозь грязное стекло.

Лишь на сером туманном овале лица горели два глаза.

До меня донесся ее жутко-сладкий голосок:

«Будешь плохо себя вести, положу в гробик, и будешь лежать в гробике долго-долго, до скончания века!»

Раздался детский крик.

Это кричу я.

Но я – больше не я, взрослый парень, а ребенок лет пяти.

И я не стою посреди колодца, а лежу – лежу в этом самом гробике, про который говорила женщина. И сейчас она накрывает меня крышкой. Мне тесно и жутко.

Захлестывает душный ужас. Я задыхаюсь.

Я умираю.

Умираю?

Как можно умереть снова?

Нельзя бояться того, что делаешь регулярно. Что стало рутиной. Привычка – вторая натура. Это огромная сила.

От осознания этого успокаиваюсь. Разом. С выдохом вылетают все страхи и мысли.

Тесные стенки гробика испаряются. И вот я уже не лежу, а стою на зеленой полянке.

День, сквозь ветви деревьев вокруг полянки светит солнце.

Две девочки играют на полянке – одна в брючках и топе, другая в синем платье. Обеим лет по восемь.

Я посмотрел на свои руки и ноги. Я – снова я, взрослый человек в сером.

Кто эти девочки? Кто та женщина?

Та, что в брючках, сооружала из палок и веток нечто вроде чучела Масленницы. Или делала пугало.

Вторая громко расхохоталась и одним пинком сломала игрушку, пока Брючки ходили за камнем, чтобы укрепить основу.

– Эй! Зачем? – возмутились Брючки.

Синее Платье показала ей язык. Он был длинный и сероватый...

– Злюка! – выкрикнула Брючки.

На краю поляны появилась взрослая женщина. Я не мог разглядеть детали ее внешности.

– Не дразнись, Вероника! Это же твоя сестра, Анита, и она не злюка, она балуется.

– Почему она всегда балуется так, что ломает мои игрушки?

В детском голоске я уловил знакомые нотки. Требовательные, наполненные внутренней силой.

– Миритесь, – проигнорировала вопрос женщина. – Играйте дальше. И не ходите в Глитч.

Она уходит.

Анита в синем платье принялась подлизываться к старшей сестре.

– Пойдем в Глитч, Вероника?

– Туда нельзя.

– Ты даже не знаешь, что это такое.

– Это аномальная зона.

– И что это такое?

– Там живут бабайки. Вселятся в тебя, и будешь еще хуже, чем сейчас.

– Ну и ладно.

Поляна с двумя девочками растаяла в зыбком мареве. Я почуял, что прошло много времени.

Затем время замедлилось. Я находился в детской спальне.

Двухъярусная кровать, стол, стулья, куча вещей и игрушек. Среди кукол одна знакомая, большая, тряпичная, старомодная.

Ночь.

В комнате полумрак. Свет от уличного фонаря сеется сквозь незашторенное окно.

На верхней полке просыпается девочка Вероника. Перегнувшись через край, смотрит вниз. Нижняя кровать пустая, одеяло смято в ком.

– Анита, ты где?

Вероника в тонкой пижаме и мохнатых тапочках вышла из спальни, затем – из дома. Двор перед входной дверью освещал единственный фонарь. Двор окружали деревья – в ночной темноте они смахивали на черных великанов.

Причем с глазами – на многих висели камеры.

– Анита?

Ответа не последовало.

Ника вернулась в дом – пора звать родителей.

Но тут раздался голос:

– Ника!

Она резко развернулась.

В тени между кустами, чья листва в свете фонаря казалась не зеленой, а темно-серой, сидела на корточках Анита. Тоже в пижаме.

– Иди сюда, Ника!

– Ты чего? – Ника обхватила себя руками знакомым жестом.

– Что-то покажу!

– Сейчас ночь... Пойдем лучше спать...

– Зануда. Не увидишь интересное.

Ника заколебалась.

Победило любопытство.

Она пошла к сестренке. Шаг, второй, третий...

Когда до Аниты оставалось шага три, сестренка внезапно оскалилась и прыгнула на Нику. Обе покатились по траве. Ника взвизгнула.

Глаза у Аниты побелели, как два вареных яйца, язык вывалился изо рта до середины груди, серый, в пятнах...

– Злюка!!!

Злюка оседлала Нику и зашипела:

– Я сходила в Глитч! Нашла там друзей! И они не называют меня Злюкой! Там все Злюки!

Ника попытался вывернуться. Некоторое время они возились в траве. Не кричали. Ника хрипло дышала, а Злюка скалила острые зубки и шипела. Ей нравилось это занятие.

Рука Ники наткнулась на тот камень, что когда-то был принесен для подпорки чучела.

– А-а-а!!!

***

Я очнулся.

Видения исчезли.

Вокруг – плоское пространство, залитое серыми сумерками. Далекие стены, кругом сомкнувшиеся вокруг меня. Снова колодец. Наверху – мгла.

– Ника! Герхард!

Эха не было. Крик впитывался в пустоту без следа. Звук голоса обрывался еще до того, как я закрывал рот.

Пробежал в одну сторону. В другую.

Никого.

Только я посреди гигантского колодца.

От страха, что я остался совсем один, ноги подогнулись, а пальцы разжались. И из левой руки выпала Икона. С отрывистым стуком упала на твердый и гладкий пол.

По ней ползали черные черви, образуя рисунок – карикатурный образ страхолюдной рожи.

Иконы – это пси-репелленты, отгоняют нечисть, вспомнилось мне.

И сразу после этой мысли я услышал далекие крики.

Схватил Икону и побежал на голоса. Из сумрака вылепилась фигурка. Ника буквально упала в мои объятия.

– Ника, ты...

– Я видела про гробик! – выдохнула она.

– А я видел про Аниту...

Она задрала голову, взглянула на меня. Лицо побледнело. Она отстранилась.

– Видел про Аниту? И что? Презираешь меня теперь?

Она говорила без вызова. Скорее, со страхом. И смиренной готовностью услышать самое неприятное.

– Нет. В нее вселилась Сущность. Ты защищалась.

– Она была моя сестра.

– Неважно. Успокойся.

Она тяжело вздохнула, почти всхлипнула.

– Ты вспомнил свое прошлое?

– Нет.

– А я помню! – вскричала она. – Это проклятие! Я убила сестренку... своими руками! Хочу забвения... вечного. Я выполнила работу, мы нашли клиента, и я...

– И снова потеряли.

– Снова найдем. Вот.

Она протянула ладонь. На ней – компас в виде вращающегося глаза.

Глаз пялился куда-то в сторону.

Мы пошли туда.

Вскоре увидели Татьяну. Она сидела по-турецки, положив палку поперек колен.

Смотрела в пропасть в виде черной круглой дыры диаметром метров десять. Что-то мне подсказывало, что находится дыра аккурат в центре колодца. А может быть, это и есть настоящий колодец?

Я осторожно заглянул в провал. Дна не видать, только мрак.

– Странно, – не оглядываясь на наши шаги, проговорила старушка. – Я вспомнила очень далекое прошлое...

Откуда-то вышел Герхард. Я вздрогнул. Засмотрелся на Татьяну и пропустил момент, когда он вышел из сумрака.

– Это колодец забвения. Здесь вы будете вспоминать.

Я нервно усмехнулся.

– Ты уверен, что это колодец именно забвения? Сам говоришь, что будем вспоминать, а не забывать.

Он кивнул.

– Да. Забывается личность, а не воспоминания. Чем дольше мы тут находимся, тем больше разрушаются наши личности. Пока не останется лишь пустота, наполненная болью и сожалениями.

Не здесь ли я успел побывать, но забыл? – подумалось мне. Не из-за этого ли не помню прошлого? Но как я выбрался?

И, что самое важное, во мне нет боли и сожалений...

Или это потому, что я перестал быть человеком в полном смысле этого слова?

Ника показала рукой на дыру.

– А там что?

– Не могу даже представить. Нечто куда более ужасное, чем забвение. Возможно, полное стирание. Или адские муки.

Татьяна внезапно хихикнула.

– Наверное, преисподняя как она есть.

В похожий бездонный провал провалилось то чудовище, что терроризировало мальчика Гришу Шевцова. Больше оно нам не попадалось за все недели и месяцы, что мы с Никой работали в Экзортеке.

Я сказал Нике:

– Давай.

Она поняла без пояснений.

Собралась нажать на глаз, положив руку на плечо Татьяны. Я в это время взял за локоть Герхарда и положил другую руку на плечо Ники. Икону сунул за пояс, как делал частенько.

Ника подняла глаза на Герхарда.

– У нас нет столько тел-доноров...

– Я останусь, – сказал я и убрал руки. – Заберете меня позже.

– Нет, – сказала Ника. – Мезомастер вернет Герхарда назад и не факт, что велит искать тебя.

Герхард спокойно и расслабленно (он всегда был спокоен и расслаблен) заявил:

– Я останусь. Заберете меня в следующий раз. Когда будет хороший план.

Татьяна, продолжая сидеть, слушала нас с интересом.

– Вы чего, молодежь? Это я пожила. Я и останусь. Делов-то.

Как-то легко и просто это получилось – акты самопожертвования со стороны почти всех из нас. Без пафоса, без надрыва, как бы между делом.

После паузы я сказал:

– Никогда не думал, что окажусь в таком благородном обществе...

– Стало быть, в паршивом обществе ты вращался, – хохотнула Татьяна.

– Я не помню.

– Еще хуже. А это кто?

Мы разом повернулись в одну сторону – туда, куда указывала палкой Татьяна.

К нам шел мужчина – высокий, приятной наружности, с усами, в роговых очках.

– Люди! – всплеснул он руками. – Вы ведь люди?

Бабка с кряхтеньем поднялась на ноги, опираясь на палку. Не думаю, что в Бардо ей нужен костыль – скорее, это была привычка, укрепившаяся до смерти. Мы все рабы привычек – и при жизни, и после смерти.

– То, что от них осталось, – сказала бабка. – Я – Татьяна. А это Ника, Герхард и Денис.

– Я – Анастас, – представился мужчина. – Как давно я здесь? Не понимаю... не помню...

Ника отшатнулась и выронила компас. Тот покатился, вращая зрачком, и остановился в опасной близости от чернильного провала.

– Ты чего? – встревожился я.

– Голова закружилась...

Я поднял компас и протянул ей.

Та заколебалась – на крохотную долю секунды. Затем обхватила мою руку с компасом обеими ладошками с неожиданной страстью. Быстро зашептала:

– Денис, прости, если что... Ты поймешь, а не поймешь... Ты классный, мой первый и последний мужчина. И друг.

– Ты о чем? – растерялся я.

Анастас подался к нам:

– Ника? – громогласно удивился он. – Это ты? Я – Анастас, Тася! Твой дорогой Тася, твой отчим!

Ника дернулась, но продолжила шептать скороговоркой:

– Передавай привет Мезомастеру и скажи, что он козел. Надеюсь, ты будешь счастлив. Надеюсь, ты найдешь свой Смысл жизни. А я сейчас поставлю свою последнюю галочку...

– Ника!.. – вырвалось у меня.

Но она уже нажала моими же пальцами на глаз и толкнула на Герхарда. Сильно толкнула. Я не ожидал этого, поэтому потерял равновесие и упал прямо на Герхарда, стоявшего рядом с Татьяной. Кто-то вскрикнул – возможно, я сам.

Стиснула тьма.

Вспыхнул красный свет...

Сквозь кровавую завесу я увидел, как Ника прыгнула на Анастаса, как обезьянка, обняла его за плечи, и оба они провалились в бездну.

Красный свет стремительно выцвел, и мир залила молочная белизна.

Сознание ускользало, как тонкий шелк... Я кричал, но не слышал ни звука.

А перед окончательной потерей сознания мне явились еще видения...

***

Снова очнулся – на сей раз в помещении Экзортека. Но не в том, где покинул тело.

Это было другое, пусть и похожее.

Пикали приборы. В руках, сложенных на груди, – компас, уже не выглядящий как глаз, и Икона. Неомастер сидел за компом, следя за показаниями приборов, и зевал.

Я поднялся, чувствуя, что мое тело легче и ниже того, к которому привык раньше.

Взглянул в стеклянную дверцу шкафа с аппаратурой, как в зеркало.

На меня смотрела Ника. И она повторяла мои движения.

Шока не было.

Неомастер сонно взглянул на меня.

– Переход прошел удачно. Миссия тоже. С возвращением, Ника.

– Спасибо, – сказал я девичьим голосом.

На деревянных ногах вышел из помещения, оставив амбифакты на столе. По привычке двинулся в сторону своих “апартаментов”, но на полпути спохватился и пошел к номеру Ники.

В коридоре за поворотом встретил Герхарда в собственном теле. Том самом, которое я “арендовал” столь длительное время.

– Ты ведь Герхард? – тихо спросил я. Надеялся, что это Ника.

– Да. А ты?

– Я – Денис.

– Круто, – поднял красивые брови Герхард.

– Всего лишь интересно.

– А где Татьяна?

Поразительно, но даже сейчас Герхард сохранял расслабленное спокойствие. Будто каждый день воскресал.

– Неважно. Отходит от Перехода, возможно. Иди в мою комнату – она вон там. Я приду позже. Поговорим.

Я вошел в комнату Ники. Двери у нас не запирались. Как же мало у нее вещей! Как и у меня. Мы, агенты Экзортека, слишком хорошо понимаем грустную истину, которую многие игнорируют, – мы все временно в этом мире. Ненадолго. Мы не копим вещи.

Но у нее все равно уютнее, чем у меня. Девушка есть девушка.

Я снова уставился на себя в зеркало. Странно видеть Нику и понимать, что ее нет рядом.

– Зачем ты это сделала? – прошептал я. – Мы бы все решили вместе... Жить ведь так интересно...

Вспомнились те последние видения перед Переходом.

Усатый мужик превратился в полного немолодого дядю с еще более густыми усами. Во фланелевой рубахе и трико. Он плавно опустился в появившееся из ничего кресло.

Ника стояла перед ним, дрожа с головы до ног, в широких брючках и футболке. Ей было лет тринадцать.

– Видишь, Вероничка, у меня есть видео, – ласковым голосом говорил дядя, указывая на компьютер на столе позади него. – Что ты там делаешь? Правильно! Убиваешь сестренку, Аниту. Камнем в висок.

Ника всхлипнула.

– Я сделал так, чтобы инцидент признали несчастным случаем. Даже твоя мама не знает всей правды. Только ты и я. Анита ходила во сне, упала и ударилась виском о камень. Ты ни при чем. Я тебя защитил от страшной судьбы, понимаешь, Вероника? От позора. И где твоя благодарность?

– Что... что я должна сделать?

– Мне многого не надо. Что, я зверь какой-то, что ли? Станцуй для меня... только без одежды. Ты ведь очень красива. А красивая девушка должна быть либо в платье, либо без ничего. А платья ты не любишь, верно? Их у тебя даже в гардеробе нет...

– Я не могу!

Дядя вздохнул:

– Ну что ж, тогда иди. Я предупреждал. Неблагодарная.

Ника беззвучно плакала, но не сдвигалась с места.

– Ну что же ты стоишь?

Анастас был совершенно дружелюбен и невозмутим. Прямо дед Мороз без бороды.

Ника что-то пробулькала сквозь плач.

– А?

– Хорошо... Хорошо!

– Прекрасно! – Спокойствие на миг изменило Анастасу. Он покраснел, глаза хищно и масляно заблестели. Он потер руки и уселся поудобнее. – Давай, начинай.

Его широкая грудь вздымалась от возбужденного дыхания.

Ника дрожащими руками принялась снимать футболку.

Я взревел и затряс головой. Не хотел вспоминать увиденное.

Знал, что отчим ее не насиловал физически. Даже ни разу не притронулся. Но он насиловал ее морально, неделя за неделей, год за годом. А она боялась кому-то это рассказать.

После каждого “сеанса” благодарности за сокрытие преступления Ника возвращалась в свою комнату и резала себя крохотным лезвием, которое извлекла из точилки для карандашей. Резала внутреннюю сторону бедер – Анастас никогда не заставлял ее раздвигать ноги. Просто смотрел, как она танцует или стоит на коленях, и самоудовлетворялся. Она также резала и предплечья, но раны прятала за широкими фенечками – Анастас не требовал их снимать. От боли как ни парадоксально становилось легче. Она ненавидела себя.

Он лишь комментировал то, что видел. Постоянно говорил, пока Ника находилась перед ним, говорил без умолку. Поэтому она и хотела, чтобы я молчал во время нашей близости.

“Только обещай кое-что... Просто молчать. До самого конца”.

Конченная мразь этот ее отчим. И дура-мамаша, которая в упор не видела, что ее дочь не в порядке. Теперь он, очевидно, в аду.

Но в аду и Ника – рядом со своим самым страшным страхом в жизни и после смерти.

Тебя вела боль, как верно подметила та каменная тварь. И ты искала забвения.

Подожди, Ника. Ты сильная, ты выдержишь. А я вернусь за тобой.

И спасу.

Потерянное прошлое

Снова блуждал в Бардо. Нескончаемый туман клубился вокруг, густой и молочный, поглощая звук и форму. Властвовала гнетущая, тяжкая тишина. Изредка мимо проплывали безмолвные тени умерших.

И вдруг сквозь эту мертвенную немоту прорвался звук — далекий, надрывный плач. Он струился откуда-то из глубины пелены, одинокий и жалобный. Ноги сами понесли меня на этот звук, сквозь вязкую хмарь.

Скоро я различил маленькую фигурку, сидевшую на корточках спиной ко мне. Это была девочка, одетая в белую водолазку и строгие черные брюки. Темные волосы длинной волной спадали на плечи и спину. Я медленно приближался, и по мере приближения фигура начала трансформироваться. Ее контуры заколебались, а затем она резко вытянулась, изменились пропорции — из ребенка она за мгновение превратилась во взрослую женщину.

В животе образовалась пустота – я ее узнал. Это Ника. Я осторожно, почти с благоговением, протянул руку и коснулся плеча.

— Ника?

Она перестала плакать и обернулась. Но я увидел не знакомые черты, а кошмарное зрелище: полуразложившееся лицо, проваленные глаза, вертикальные щели вместо носа, сгнившие губы. Из оскаленного рта свешивался длинный серый язык, похожий на щупальце; с него обильно стекала мутная слизь. А глаза, насмешливо-безумные, вращались в черных орбитах сами по себе, независимо друг от друга.

— А-а-а! — завизжала тварь. – Ха-ха! Явился?

Я отшатнулся, и в тот же миг невидимая сила подхватила меня и понесла прочь, сквозь грязный туман. Тварь пустилась за мной в погоню, ее ноги легко скользили по туману, а в тишине раздавалось сухое, безумное хихиканье.

— Ты ее здесь не найдешь! Ее нет в Бардо! Она в куда более худшем месте, Анама!

Мягкая и невидимая сила, что несла меня в пустоте, внезапно иссякла, и я свалился навзничь. Чудовище в образе Ники прыгнуло мне прямо на грудь, придавило к земле всей своей нешуточной тяжестью. Захлестнул страх. Она наклонилась, намереваясь облизать мое лицо невероятно длинным, склизким языком. Я из последних сил попытался оттолкнуть ее, но руки стали тяжелыми и непослушными.

Собрав волю в кулак, я рванулся и – проснулся. В груди сдавило дыхание, сердце колотилось в горле и висках. Я по-прежнему, как и во сне, тянул руки вверх, старался оттолкнуть несуществующее чудовище.

Тянул тонкие, изящные руки, с длинными пальцами и хрупкими запястьями. Я с ужасом смотрел на них, понимая, что это руки Ники.

***

Я резко сел в постели. Простыня сползла с меня, холодной змеей скользнула по коже. Я выбрался из постели. Вернее, выбралась? Мысль прозвучала чужим, слишком высоким голоском где-то внутри. Нет, так думать нельзя. Внутри этого женского тела по-прежнему мужчина. Буду думать так, как думал. Всегда.

Сквозь полузадернутые шторы сеялся бледный и пыльный утренний свет. Он цеплялся за контуры комода, за спинку стула, за мои босые ноги на прохладном паркете.

Одежды на мне не было совсем. Спал нагой, абсолютно. Нижнее белье меня почему-то раздражало, давило, казалось невыносимой пошлостью. Ника большую часть времени обходилась без него, и видимо, это стойкое отвращение эстафетой передалось через тело.

Правда, тело было не совсем ее, Ники, а некой психопатки и террористки Илоны Савичевой. Но тело меняется под действием Оммады, это я знал твердо.

Вспомнив об этом, я замер посреди комнаты. А что теперь? Женский организм под действием моей, мужской Оммады, станет мужским? Член вырастет? Мысль ударила в голову, и меня разобрал смех пополам с ужасом. В какого ледибоя я превращусь? И как это скрыть от сотрудников Экзортека, которые видят меня каждый день?

Пальцы нащупали выключатель в прихожей. Щелчок — и желтый свет люстры-паука залил пространство. Я подошел и встал перед ростовым зеркалом на дверце шкафа, вглядываясь в свое новое отражение.

Физические параметры у Ники было просто вызывающе женственными. Широкие бедра, тонкая талия, высокая грудь. И наверное, сексуальными, по меркам любого нормального мужика. Но сейчас я не чувствовал того интереса, что посещал меня раньше, когда я смотрел на обнаженных женщин. Это была просто оболочка. Красивая, изящная, достойная резца искусного скульптора, но не более.

Взгляд скользнул вниз, на округлые бедра, и остановился на их внутренней стороне. Там виднелись беловатые полосы, тонкие шрамы, оставленные лезвием из точилки для карандашей. Приметы чужой жизни, врезанные в кожу.

Странно было ощущать себя не так, как раньше. В паху незнакомо пустовало, зато грудь отяжелела, и вес ее чувствовался при каждом движении. И это казалось естественным, будто я всю жизнь был женщиной, а не всего лишь чуть более суток.

Вспомнилось, как Ника упала в Колодец Забвения вместе со своим мучителем. Она помнила свое прошлое. В отличие от меня… А сейчас я видел в зеркале ее же, Нику. Ее черты, ее шрамы, ее историю.

С ума сойти!

Я содрогнулся всем телом, и из меня вырвались рыдания — почти такие же, какие я слышал в кошмарном сне. Соленые и горячие слезы текли по щекам. Мне было жаль Нику, жаль себя, жаль всех на свете.

Что со мной происходит? Я и забыл, когда в последний раз плакал. По-настоящему.

Ноги подкосились, и я скорчился на холодном полу в позе эмбриона, всхлипывая, как ребенок.

А затем меня вдруг отпустило. Так же внезапно, как и накрыло. Стало пусто и тихо. Я встал, вытер лицо мокрыми ладонями. Что это, женская реакция? Сейчас во мне полно эстрогена, а не тестостерона. Гормональная буря.

Стало легче и очень хорошо. Надо же! Вот она, фишка женщин! Весь стресс вышел в виде слез, и всё! Чистая физиология.

Я сходил в душ. С волосами вышла умора. Эти длинные, мокрые пряди липли к плечам, спине, груди. Я не знал, как мыть такие длинные волосы. В итоге размазал шампунь по голове, сбил какую-то жалкую пену и просто смыл все мощной струей воды из лейки.

Потом, вытираясь грубым полотенцем, вышел из ванной, оставляя за собой мокрые следы.

В этот момент погас свет. Надо же! Никогда такого не было! Ровный гул электроприборов сменился гнетущей тишиной.

В дверь коротко и сильно постучали. Три четких, твердых удара.

Я чуть было не открыл дверь сразу же, по старой мужской привычке — кто там, чего надо? Потом спохватился, судорожно обмотался полотенцем, как это делают девушки, прижимая его к груди, и выглянул в коридор.

Никого. Только пустой, слабо освещенный огнем аварийной лампы коридор.

И на пороге лежала одна-единственная завядшая роза. Темно-бордовые, почти черные лепестки свернулись, обсыпались по краям.

За Никой кто-то ухаживал? Оставлял такие мрачные подарки?

Что мне теперь с ним делать? Потрахаться и получить уникальный опыт? Мысль пронеслась грязной искрой и тут же погасла, не найдя внутри ни малейшего отклика.

Я взял цветок, еще раз оглядел пустой коридор, и быстрым шагом вошел в номер, притворив дверь на замок. Осмотрел цветок — ничего особенного, просто увядшая роза, стебель без колючек. Следовало выбросить в мусорную корзину, но снова сработала какая-то женская натура, не моя, а та, что сидела глубоко внутри. Цветок как-то не хотелось выбрасывать — все-таки подарок какого-то неизвестного поклонника… Пусть полежит на тумбочке.

Я высушил волосы феном, с трудом расчесал их, вырывая целые клочья из спутанной массы. Косы заплетать или делать прически не умел, да и не пытался.

Я надел просторные штаны, их было в шкафу штук семь, если не больше, обтягивающую футболку. Подумал, и натянул еще темную безрукавку, чтобы скрыть вызывающе торчащие соски под тонкой тканью. Ника, помнится, совершенно их не стыдилась, но меня они знатно отвлекали, напоминая о новом, чужом теле. В косметичке на столике были помада и тушь для ресниц, я постоял перед ней, почесал затылок, и махнул рукой. Будет время, займусь ради интереса… Не хотелось превращать себя в подобие Джокера — краситься еще уметь надо…

Вспыхнул свет — электричество дали. Я влез в шлепанцы и вышел из номера.

Пошел к своему бывшему номеру, где теперь обретался Герхард в моем бывшем теле и своем настоящем. Сердце почему-то колотилось где-то в горле. Постучал, и спустя мгновение Герхард открыл дверь. Увидел меня, приподнял брови, но лицо его практически не изменилось. Вот у кого нервы стальные!

— Привет, — сказал он ровным, моим прежним, голосом. — Заходи.

Я решительно прошел в комнату и по-хозяйски уселся в кресло у окна. Всегда любил там сидеть, смотреть на небольшой парк.

Герхард сел напротив на стул. Сложил руки на коленях и выжидательно уставился на меня.

— Хочу рассказать, каково быть Денисом Рудовым, — начал я.

— Слушаю, — спокойно произнес тот.

Некоторое время я рассказывал о своих привычках, распорядке дня, о том, как общаюсь с Мезомастером и Неомастерами. Кто есть кто в Экзортеке. Слава небесам, с Бродягами Бардо контактировали немногие сотрудники корпорации, так что не пришлось долго и путано объяснять.

Герхард выслушал не перебивая, лицо оставалось каменной маской, лишь изредка он кивал, впитывая информацию.

Когда я закончил, задумавшись, не забыл ли чего, он глубоко вздохнул и спросил новым, низким голосом:

— И долго так будет продолжаться?

— В смысле? — не понял я, смотря как в зеркало на свое бывшее лицо.

— Вся эта работа в Экзортеке? Какая у нас цель?

— Цель? Я хочу спасти Нику.

— А если это невозможно?

Его слова ударили меня, как пощечина.

— Откуда тебе знать, что возможно, а что нет? Я буду пробовать. Хочу убедиться, возможно это или нет.

— И если нет? Что будешь делать дальше?

— До этого еще дожить надо. А ты против? Не хочешь жить здесь и работать?

— Не хочу. Но хочу помочь тебе. И еще найти настоящего убийцу — того, что похозяйничал в моем теле.

— Значит, притворяемся до тех пор, пока не достигнем цели. А потом будем думать, что делать дальше.

Он долго размышлял, опустив голову, его пальцы бесцельно теребили край стола.

— Верховцевы не врут.

— Не понял? — я разозлился и заерзал в кресле. Стало жарко под безрукавкой. — Слушай, твоя принципиальность и пессимизм сейчас совсем некстати…

— Я собираюсь нарушить свои принципы, — перебил он, подняв на меня твердый взгляд. — И буду врать. Но только ради достижения цели. Это благородные цели: спасти человека и найти преступника. И врать буду только тогда, когда необходимо. Тебе я буду говорить только правду — или то, что считаю правдой. Даже если это будет пессимистично.

Я выпрямился, почувствовав, как по спине пробежали мурашки.

— Это ты принес цветок?

— Какой цветок?

— Только что… когда свет погас, кто-то постучал и убежал. Я нашел цветок у порога. Завядшую розу.

Герхард покачал головой, взгляд оставался невозмутимым.

Я озадаченно смотрел на него.

— Тогда кто?

— Это тело очень сексуально. Неудивительно, что у Ники были тайные воздыхатели.

Я хихикнул, но смешок прозвучал нервно.

— Неомастер, что ли?

— Или Мезомастер, — безразличным тоном заключил он.

Я фыркнул, скептически дернув плечом.

— Я скорее поверю, что Мезомастер сношается с трупами, пока…

Я умолк, осознав всю грубость и неуместность собственной шутки. Добавил тише:

— ...пока мы лежим, а наши Оммады странствуют по Бардо… Ладно, неважно. Это не Мезомастер однозначно.

Герхард легко улыбнулся. Улыбка была очень спокойная и даже блаженная, она смягчила строгие черты моего бывшего лица, наполнила теплым светом изнутри.

И в этот момент я понял, что он красив. Странно такое думать, учитывая, что я жил в его теле и регулярно видел себя в зеркале. Тогда это лицо не казалось мне красивым. Оно было просто моим, обычным. А сейчас – показалось. Оно изменилось под влиянием его разума, его Оммады. Черты те же, но выражение другое – мудрое, ясное, умиротворенное. Воистину, внутренняя красота куда сильнее, чем внешняя.

И как можно было суметь так опорочить такого человека? А ведь удалось! Кто-то смог запятнать репутацию этого спокойного, честного человека, превратив его в глазах других в предателя и убийцу. Мысль об этом вызвала прилив горячей, почти физической ярости.

Я на автомате встал и сдернул безрукавку — в комнате стало совсем невыносимо жарко, будто воздух сгустился.

Герхард тоже поднялся и оказался выше меня на целую голову. Странно и непривычно было смотреть на него снизу вверх, чувствовать себя маленькой.

Он стоял совсем рядом, и я смутился. В груди возникло смутное, теплое чувство зыбкости, оно разлилось горячей волной по всему телу и ушло в низ живота. Я инстинктивно опустил голову и увидел, что соски под тонкой тканью футболки выпирают совсем уж бесстыдно, твердые и явственные.

— Вот блять… — вырвалось у меня сдавленно.

— Это молодой женский организм, — абсолютно спокойно констатировал Герхард. Его голос звучал как у доктора на осмотре. — Это нормально, что он так реагирует.

— А мне как реагировать? — почти вскричал я, и голос дрогнул.

— Как хочешь. Ты уже умер, и у тебя нет своего тела. И уже не будет. Живи так, как хочешь. После смерти обретаешь настоящую свободу.

Я не стал дослушивать, резко развернулся и устремился к выходу. Меня захлестнула целая гамма чувств — жгучий стыд, возмущение, растерянность. Герхард что, предлагает мне просто отдаться зову гормонов этого молодого тела? Переспать с ним? И тут же в голову ударило другое откровение: выходит, Ника хотела меня настолько сильно? До такой физической одержимости? Я не припоминаю, чтобы меня самого захлестывали такие же неконтролируемые ощущения по отношению к ней. Или у Герхарда не настолько молодой и активный организм?

Что за фигня происходит?

Я вспомнил кое-что, вернулся, схватил сброшенную безрукавку и практически вылетел из номера, хлопнув дверью.

Чертовы женские гормоны! Дошло наконец до моего заплетающегося сознания, что они, оказывается, невообразимо сильные! И как теперь с этим жить?

***

Позже в тот же день я набрал номер Мезомастера — у нас была прямая связь. Телефон стоял в номере, наподобие гостиничного, тяжелая черная трубка на базе. Правда, козел не всегда брал трубку.

На этот раз взял почти сразу.

— Что ты хотела, Ника? — спросил нетерпеливо, без предисловий.

— Когда следующее задание? — выдавил я, стараясь говорить ровно и спокойно.

В трубке послышалось короткое хмыканье.

— Так не терпится? Вы только недавно вернулись. Что там такого прекрасного, в вашем Бардо?

И твоем тоже, милый Артемий Ледовой, и твоем тоже. Бардо ждет всех нас. Ты ведь не бессмертный?

— Не терпится работать во славу Экзортека, — как можно серьезнее сказал я, сжимая трубку.

Мезомастер помолчал. Вряд ли он размышлял, ехидничаю ли я. Он и без того был уверен, что да, ехидничаю. Ника не отличалась покладистым характером — особенно в отношении Мезомастера.

— Это похвально, — наконец протянул он. — Но…

Я услышал в трубке отдаленный, но настойчивый звонок другого телефона.

Мезомастер чем-то щелкнул, коротко бросил «Да». Затем вернулся ко мне:

— Я занят. Поговорим позже. Через 15 минут я буду возле западных ворот. Если хочешь, подходи. Уделю тебе пару минут.

И положил трубку, не дожидаясь ответа.

Надо же, какой добрый! Уделит мне аж пару минут своего драгоценного времени! Наверное, надо пойти и сразу ему в ножки поклониться за такую милость.

Тем не менее я собрался. С отвращением надел чертов лифчик — в нем было ужасно неудобно, все впивалось и давило, но не хотелось радовать Мезомастера видом бесстыже торчащих женских прелестей. И двинулся к западным воротам по узким асфальтовым аллеям парка между корпусами Экзортека.

Воздух был прохладным, пахло мокрой землей и прелыми листьями. Кое-где бродили уборщики в темно-бордовых спецовках, с масками на лицах. Они медленно сгребали листву, их движения были выверенными и одинаковыми, они напоминали роботов без чувств и эмоций, безмолвных и неотличимых друг от друга.

День клонился к закату. Стояла осень, деревья наполовину облетели, красно-желтая листва так и сыпалась на брусчатку, шурша под ногами. В небе плыли подсвеченные заходящим солнцем желто-красно-сизые облака, само небо было мутноватым, пепельным, предвечерним.

Несмотря на осень, было по-прежнему тепло и душновато, как в парнике. Я прошлепал неспешным прогулочным шагом в шлепанцах к западным воротам. Для этого пришлось пройти две внутренние стены с тяжелыми дверьми. Возле каждой двери светились экранчики фейс-контроля. С некоторых пор нам разрешили передвижение в западный сектор; видимо, сочли достаточно проверенными.

Личико Ники — точнее, Илоны — отразилось на экране, замок смачно щелкнул, и дверь раскрылась.

Западные ворота представляли собой высоченные металлические створки с колючей проволокой поверху. Возле них — темная и молчаливая будка охранника. Его не было видно за зеркальными стеклами.

И Мезомастера не видать.

Я присел на покрытый мхом валун неподалеку от дороги, ожидая. Вдруг внимание привлекло яркое пятно на тропинке, что вилась вдоль дороги.

Я встал, подошел ближе. Это была подвядшая роза со срезанными шипами. В точности такая же, какую я нашел на пороге своего номера.

Так… это что такое?

Я поднял цветок и огляделся. Людей вокруг не было. Ну, если не считать невидимого в будке охранника. Кто же мой тайный воздыхатель? И откуда ему знать, что я буду здесь? Неужели это Мезомастер?

Нет, не может быть. Скорее всего, кто-то — а именно мой воздыхатель — просто уронил этот цветок по пути.

Я с удивлением обнаружил, что мне приятно думать о незнакомце как о «моем воздыхателе». Никогда прежде у меня не было воздыхателей. Как интересно, наверное, в этот момент бывает жить молодым красоткам!

Настроение внезапно поднялось, стало даже как-то легче на душе. Держа цветок в руке, я подошел к будке и постучал по застекленной двери. До назначенного Мезомастером срока оставалось еще минут пять.

Дверь будки открылась, выглянул охранник. Мужик лет пятидесяти, в темно-синей форме и фуражке, с неаккуратно подстриженными усами и бородкой клинышком. Глазки маленькие, близко посаженные, черные и блестящие, как у мыши. Выглядел он простовато. Раньше я его пару раз встречал, будучи в мужской ипостаси, и он тогда вел себя подобострастно.

Мышиными глазками он пробежал по мне с головы до ног. Немного задержался на уровне груди, и его усатая физиономия выразила смущение.

— Что такое?

— Это ваше? — прямо спросил я, протягивая ему розу.

Он энергично замотал головой. И покраснел, став по цвету похож на этот самый увядший бутон.

Любопытненько…

Получается, это и есть мой воздыхатель? Вот этот усатый охранник? Блин три раза. Я представлял что-то более эффектное и молодое. Какой-нибудь статный Неомастер с горящим взглядом.

Отчего-то в памяти всплыл Герхард — в тот момент, когда он возвысился надо мной, такой большой и сильный, и в груди снова зашевелилось то сладко-противное теплое чувство.

— Мне некогда, — проблеял охранник и, отшатнувшись в темноту будки, захлопнул дверь.

Я хотел демонстративно бросить розу в дверь — изнутри охранник этот жест, конечно, увидит сквозь стекло с односторонней видимостью. Но передумал.

Вернулся на валун и стал рассматривать розу, вертя ее в пальцах. И увидел, что на стебле, под самым соцветием кто-то виртуозно вырезал иглой или каким-то похожим тонким инструментом три символа: палочку, два кругляшка и еще одну палочку. Этакий непонятный эмодзи.

Что это такое? Знак? Предупреждение?

Тут к воротам бесшумно подкатила черная машина с затемненными стеклами. Стекло со стороны водителя опустилось, и из темноты выглянула холеная, брезгливая морда Ледового.

— Пришла? — осведомился он, не утруждая себя приветствием.

— Да.

— У вас с Денисом каникулы. Архимастер намерен перезагрузить и пофиксить систему Перехода в Бардо. Это займет недельки две-три.

— Две-три недели? — вырвалось у меня.

— А что? «Нам хлеба не надо, работу давай»? Пообщайтесь с Денисом в спокойной обстановке. Займитесь любовью, в конце концов, вы же уже взрослые.

И он собрался поднимать стекло, но снова пытливо заглянул мне в глаза, и на его губах появилась едкая усмешка.

— Или вы уже? Ха-ха!

— Можно выбраться в город? — спросил я, игнорируя его кривляние.

— Конечно, нет, — сладко пропел Мезомастер. — Вас могут узнать, сколько вам говорить? Посидите здесь, у нас парк красивый. А осень нынче такая, что только стихи сочинять…

Ворота открылись, приводимые в движение скрытым мотором. Я увидел пустынные улицы и серые высотки в километре от нас. Коробки с рядами одинаково черных, мертвых окон.

Мезомастер взревел двигателем и уехал. Ворота медленно закрылись. Охранник не высовывался из будки. Воздыхатель хренов…

Мне стало обидно, к горлу подступили слезы, но тут же отступили. Ладно, разберемся. Если что, договорюсь с охранником, глазки построю или что там девчонки вытворяют, когда хотят добиться своего…

Я не стал выбрасывать розу на виду у охранника. Сделал это попозже, за поворотом аллеи, швырнув увядший цветок под куст. Значки запомнил. Так и не понял, что они значили. Наверное, случайно вышло. Задел воздыхатель ножичком, пока срезал колючки, вот и получились случайным образом такие почти осмысленные знаки…

Пока шел к нашему корпусу, думал обо всем, что произошло. Точнее, о том, что перечувствовал. Раньше у меня не было такой бури эмоций за один день.

Итак, если мыслить рационально, по-мужски, то я испытываю чувства к Герхарду. Вернее, испытываю половое влечение.

Еще точнее: не я испытываю, а тело со всеми его гормонами; я тут, конечно же, ни при чем. Интересно, остается ли какая-нибудь память в теле от прежней Оммады, или это слепой физиологический процесс?

Но если все эти яркие чувства — из тела, то что исходит от меня самого? И кто я такой за пределами чувств, которые на девяносто девять процентов исходят от плоти? Что остается? Логика, мышление? Оммада? А какого пола Оммада и чего она хочет? Есть ли у нее самой хоть какие-нибудь чувства? Можно ли назвать Оммаду вне тела человеком? Или это вовсе не человек, а просто бесплотный дух? И насколько сильно я изменюсь со временем в этом новом «скафандре»?

Вопросы были важные и очень интересные. Жаль, что ответов на них не было и нет.

***

На следующий день с утра зарядил привычный для этих мест нудный дождь. Он монотонно стучал по стеклу окна, за которым тянулась серая, мокрая стена соседнего корпуса, полускрытая парковыми деревьями. После завтрака я некоторое время сидел в номере, пытался читать, но мысли ускользали куда-то не туда, цепляясь за вчерашние события. Не мог сосредоточиться.

В номере имелся телевизор, но смотреть его не было ни малейшего желания.

Подумал было пойти к Герхарду в гости, но в последний момент передумал. Сам Герхард ни разу ко мне в гости не зашел, по телефону не звонил и, я так понимаю, в моем присутствии особо не нуждался. Не будем навязываться, мы тоже гордые…

Взял вчерашнюю розу, осмотрел ее повнимательнее, вертя в пальцах. И заметил крохотные, почти ювелирные значки на стебле, под самыми чашелистиками. Первый — четкий кружок, второй — треугольник. Или, если приглядеться, это могла быть буква «А».

Что за хрень?

Я вышел из номера и прошелся по пустынному коридору. Поймал себя на настойчивом желании свернуть к двери Герхарда, но воздержался. Чуть ли не насильно оттащил себя за шиворот в другую сторону.

Спустился на уровень, где находились знакомые помещения для Перехода. Сейчас они все были наглухо заперты, на табличках горели красные индикаторы «Технические работы».

Снова вернулся к лифту и вдруг заметил на табличке над лифтом «ЗП». Я знал, что это такое: Зона Перехода. Меня осенило.

Повернулся как во сне и уставился на двери справа и слева от коридора: 0001, 0002, 0003…

В голове вспыхнула молния. Палочка, два кружка, палочка… Это не эмодзи, а цифра! 1001!

Я заскочил в открывшиеся двери лифта с такой скоростью, словно за мной гнались все твари Глитчей одновременно. Наверняка оператор, дежуривший за камерами, удивился такому порыву.

Хотя, возможно, ему было плевать.

ОА 1001.

Это номер помещения в секторе «ОА».

Что такое «ОА»?

Прежде не слышал о таком секторе. Но я не изучил еще и одного процента всего гигантского комплекса Экзортека. Многое для нас, низших сотрудников, было под строжайшим запретом. Но теперь у меня есть зацепка.

В лифте я внимательно изучил панель с кнопками.

Ниже уровня с Зоной Перехода есть еще три этажа. Я нажал на тот, что был сразу под нами. Кнопка не среагировала — нужно было прикладывать специальную карту с чипом, которой у меня не было.

Нажал на вторую — еще ниже.

Кнопка внезапно засветилась, и лифт мягко двинулся вниз с почти неслышным гулом.

Выйдя из лифта, я сразу же посмотрел на табличку над дверями. По спине пробежала странная вибрация, смесь страха и азарта.

«ОА»!

В коридоре было темновато, горела слабая световая полоса вдоль плинтусов, окрашивая все в синеватый полумрак. Никого.

Под потолком свисали камеры, но что-то мне подсказывало, что о них не нужно беспокоиться. Возможно, они вовсе не работают. Наверное, такая мысль возникла при воспоминании, как погас ненадолго свет, когда мне принесли первую розу. Камеры наверняка в этот момент тоже вырубились… Кто-то обладал доступом к системам, и ему было нужно, чтобы мои перемещения остались незамеченными.

Я подошел к двери с номером 1001.

Что или кто за дверью? Тайный воздыхатель в лице охранника с усами и бородой? Глядя на него, не скажешь, что он способен так заумно все продумать для обычного тайного свидания.

Не знаю, как поступила бы на моем месте настоящая Ника. Возможно, тоже не испугалась бы.

Я потянул за ручку и ничуть не удивился, когда дверь без проблем отворилась. Неведомый даритель роз позаботился, чтобы я не стоял и не ломился в запертые двери.

Внутри было что-то вроде лаборатории. Темно, светят индикаторы приборов в режиме ожидания, отбрасывая призрачные зеленые и красные блики на стены.

Я подождал, пока глаза привыкнут к полумраку.

Много полок, как в библиотеке. Только вместо книг в шестигранных ячейках, похожих на соты, аккуратно разложены цилиндры сантиметров двадцать в длину и полтора в диаметре, из темного матового стекла или пластика.

Слева от двери — неведомые приборы с огоньками, отодвинутая ширма, как в больнице, и огромная овальная ванна, наполненная молочно-белой, непрозрачной жидкостью.

Я нашел выключатель, щелкнул, потолок засветился мягким рассеянным светом.

В помещении не было ни единой живой души, только тихо гудело оборудование.

Я подошел к ванне с молочной жидкостью. Поколебавшись, коснулся ее поверхности пальцем.

Током не ударило. Жидкость была теплой, почти температуры тела.

С одной стороны ванны желтела силиконовая подставка для головы, она нависала над молочной жидкостью. Над подставкой — небольшой прибор с круглым отверстием. Примерно полтора сантиметра в диаметре… Размером с цилиндр с полок.

Что все это значит?

Взгляд упал на цилиндр, лежащий на верхнем торце прибора у изголовья ванны. Его кто-то специально приготовил, будто ждал меня. Вдоль цилиндра выгравированы буквы и цифры: «ОНЕЙРОАРХИВ-48401313».

Так вот что означает «ОА»! Онейро-Архив! Хранилище снов. Или, возможно, не только снов.

Тут уже все было ясно. Нечего и дальше скрипеть мозгами и строить догадки. Приглашение более чем очевидное.

У меня главным пороком — или достоинством, смотря как смотреть — всегда было любопытство. Иногда доходящее до безрассудной крайности. Взять хотя бы тот факт, что я умер из любопытства — и немного сострадания… Но неважно.

Бродяге Бардо бояться смерти — глупо. Мы уже умерли. И умирали не раз. Что может быть страшного в очередном погружении в неизвестность?

Поэтому я без лишних раздумий взял цилиндр – он оказался тяжеловатым – и сунул в отверстие прибора. Прибор сразу ожил, засветились дополнительные индикаторы, он тихо загудел, и по неподвижной поверхности жидкости в ванной побежала тонкая рябь.

Я решительно разделся донага — со стороны, наверное, это выглядело в высшей степени эротично, но здесь не было никого, кто мог бы это оценить. Бросил одежду на кафельный пол. И залез в ванну.

Жидкость была нагрета до такой температуры, что почти не ощущалась кожей, лишь чуть теплее тела. Я лег в ванне, устроился поудобнее и положил голову на силиконовую подставку. Некстати вспомнилось, что Ника именно так и умерла – в ванне. Только на сей раз обошлось без перерезанных жил на запястьях.

Под моей тяжестью подставка начала плавно опускаться. Надо мной из прибора выдвинулась тонкая трубка с раструбом на конце.

Раструб опустился мне на лицо, с боков появились прохладные силиконовые щупальца и мягко, но плотно обхватили лицо. Дыхательная маска прилипла к коже, и я вдохнул струю свежего, прохладного воздуха.

Подставка между тем продолжала опускаться вниз, пока голова полностью не погрузилась в молочно-белую жидкость. Вскоре я полностью, во весь рост, оказался под ее толщей. Жидкость обволакивала, но не давила.

А потом перед закрытыми глазами вспыхнул ослепительный белый свет, а в ушах возникли нарастающие звуки, похожие на гул настраиваемого оркестра…

И я неведомым образом очутился совсем в другом месте и в другом теле.

***

Я сидел за рулем машины, и эта машина ехала на приличной скорости по загородной трассе, между зелеными полями и рощицами, под затянутым дымкой опаловым небом.

Поначалу я испугался, инстинктивно попытался ударить по тормозам, но потом осознал, что тело — чье бы оно ни было — вполне себе справляется само. Руки спокойно и крепко держали руль, ноги нажимали на нужные педали, глаза следили за дорогой. Я был лишь пассажиром в собственной – или чьей-то чужой – голове.

Мало того, мой рот — теперешний мой рот — сам собой открывался и издавал осмысленные звуки.

— Через недельку можно будет уже заселяться, — говорил этот рот мужским, приятным баритоном. — Сегодня-завтра рабочие завершат ремонт, потом пусть немного запах выветрится, и начнем ввозить вещи.

— Через неделю? Может, две недельки подождем? — раздался голос справа, и я повернул голову. То есть не совсем я, а тот, в кого я «вселился».

Сбоку на переднем пассажирском сидении сидела девушка лет двадцати с хвостиком. Блондинка с очень светлыми волосами, бровями и ресницами. Ни капли макияжа. Глаза светло-голубовато-серые, почти прозрачные, как лед. Я подумал, что у нее очень правильные, почти кукольные черты, и в целом похожа на персонажа аниме: огромные глаза, маленький розовый ротик, узкий подбородок, пышная шевелюра. Только сильно бледная, почти блеклая. Ей бы слегка накраситься…

— Не терпится, — признался мой «хост».

Они замолчали. Мужчина сосредоточился на дороге.

А я осторожно попытался перехватить управление. Напрягся и попытался мысленно скомандовать: «Немного поверни руль влево». Не получилось. Кажется, я тут гость-наблюдатель, а не руководящий центр. Я мог видеть, слышать, чувствовать, но не мог и веком дрогнуть по собственному желанию.

Неудивительно. Это ведь не донор без Оммады. Оммада данного гражданина на месте, в полном здравии и сознании. Но каким боком тут я? Как я совершил Переход?

Ведь я лег в ванну, и это была вовсе не койка, на которую мы ложились для Перехода! На чей-либо сон это не похоже, уж очень все ярко и детально.

Ладно, понаблюдаем. Было дико интересно.

— Далековато от центра, конечно, — снова возобновил разговор мужчина.

— Зато свой дом, — тут же перебила блондинка. Жена она его, что ли? — И сад. Не переживай. Вообще забей.

Какая милая жена, мысленно восхитился я. Сразу видно, заботливая.

И попытался подслушать мысли хоста. Хоть бы узнать, как его зовут. Но моя Оммада никак не смогла подключиться к местной Оммаде. Честно говоря, я и понятия не имел, как это делается в таких условиях. И возможно ли в принципе. Я был просто свидетелем, вшитым в чужое сознание, как шпионский чип.

Женщина чем-то зашуршала, и я боковым зрением уловил что-то красное. До носа донесся тонкий, сладкий аромат. Мужчина повернул голову, и я смог увидеть небольшой букет из пяти алых роз. Не пожухлых, а свежайших, с каплями влаги на бархатистых лепестках. Женщина понюхала их и задорно глянула на меня, ее почти прозрачные глаза горели счастьем.

— Романтик ты, Дима!

Хост заулыбался. Я чувствовал эту улыбку, как легкое напряжение мышц щек, хоть и не видел ее напрямую.

Ну вот, теперь хотя бы ясно, как его звать. А ее как? Дима будто подслушал мой вопрос и сказал:

— Какой есть, Анют. Куда ж без романтики-то в нашем мире?

Ну вот, с именами все ясно.

— Мужики обычно после свадьбы забывают о романтике и превращаются в скуфов.

— Не в моем случае, — самодовольно проговорил Дима.

А я мысленно поморщился. Подслушивать разговор двух влюбленных — тоска смертная. Сладковато-приторная, как этот цветочный запах.

Зато узнал много полезного. Я в теле некоего Дмитрия, и у него есть жена по имени Аня. Поженились они, судя по всему, недавно. Сравнительно. Они еще молоды, да и разговоры уж слишком присущие молодоженам, полные легкого флирта и уверенности в вечности этого счастья.

На безымянных пальцах обоих – по обручальному кольцу. У девушки на среднем пальце левой руки еще одно кольцо, с крохотным бриллиантиком. Кольцо сделано в виде свернувшейся вокруг пальца змейки, а камень был как бы головой этой змеи.

Я даже испытал некоторое недоверие к происходящему. Эти персонажи будто специально для меня раскрывают свою предысторию, как в плохом спектакле.

Я задумался: а что если это действительно игровые персонажи, и я в какой-то игре? В нее играют здешние сотрудники, когда им делать нечего. С полным погружением, так сказать, во всех смыслах. И погружение в игру, и в беловатую жидкость этой камеры сенсорной депривации.

Впрочем, сомнительно, что для игры выделили целое помещение, кучу оборудования, которое стоит, конечно же, немало.

Но Экзортек — организация небедная, мы все это знаем. Может себе позволить и не такие развлечения для высшего персонала.

Так или иначе, следовало понаблюдать за событиями. Как выбираться из игры, я не представлял, поскольку полностью перестал воспринимать свое настоящее — если можно так выразиться — тело, и ничего осознанно сделать не мог. Я был привязан к этому Дмитрию, как тень.

Тут парочка принялась обсуждать новую мебель, потом работу Димы — он, как я понял, трудился в службе по чрезвычайным ситуациям — и работу Анюты — она заканчивала магистратуру и собиралась работать в какой-то лаборатории. Я не понял, в какой именно.

Пока шел этот разговор, незаметно сгустился туман, и пашни по обе стороны дороги растворились в белой дымке. Стало пасмурно и темно, точно скоропостижно наступили сумерки.

— Погода портится, — пробурчал Дима, и его пальцы чуть крепче сжали руль.

Он мягко надавил на тормоза, сбавляя скорость. Стрелка спидометра поползла вниз.

Он начал было что-то говорить, но тут сверху что-то оглушительно зашипело, и ярчайшая вспышка, подобная взрыву солнца, озарила на миг все вокруг, отбрасывая резкие, искаженные тени.

Аня вскрикнула.

Дима сказал странно бесцветным голосом:

— Молния.

Но громового раската не последовало. Был лишь тот пронзительный, шипящий звук, словно раскаленный металл опускают в воду. Зато ударила еще одна молния — прямо в дорогу перед машиной. Толстенный столб необычного синевато-зеленоватого огня. Вокруг него взбурлил туман, завихрившись спиралью вокруг колонны раскаленной плазмы.

Машину качнуло, когда асфальт вздыбился от удара.

Дима вдавил педаль тормоза в пол, машина встала колом. Диму и Аню кинуло вперед — оба были пристегнуты, — затем откинуло на спинки сидений.

Машина скатилась на обочину, шины захрустели по щебенке.

Аня испуганно, почти беззвучно прошептала:

— Не выходи! Молния ударит!

— Думаешь, сидеть в металлической коробке разумнее? — его голос был резким, но не испуганным, а собранным, каким бывает у людей его профессии.

Он распахнул дверь. Аня, после секундного колебания, тоже вышла со своей стороны.

Вокруг был густой, непроглядный туман, совсем как в Бардо. Сквозь пелену было видно, как бесчисленные молнии, шипя, бьют почти вертикально в землю из невидимых небес. Их было очень много: десятки, если не сотни. Вокруг, везде, куда хватало глаз. Ослепительные, шипящие, тихие, без грома. В местах ударов взрывалась земля, куски глины, асфальта и камней разлетались в разные стороны.

Это не молнии, подумал я. У них другая природа.

— Это не молнии, — повторил мои мысли Дима, стоя рядом с машиной и вглядываясь в хаос.

— А что? — спросила Аня.

— Непонятно…

— Что делать?

— Не знаю… Но ехать сейчас опасно. Пойдем вниз, не нужно стоять на возвышенности.

Они спустились с осыпи на равнину, заросшую клевером, мимо ряда сосенок. Земля вибрировала под ногами, словно гигантский мотор запустили где-то в самых недрах. Причем толчки становились все сильнее и ощутимее. Будто надвигалось землетрясение.

Молний было уже столько, что казалось, словно небо подпирают тысячи огненных колонн, сшивая землю и небо в единое бушующее целое.

Аня хваталась за руку Димы и, зарывшись лицом в его плечо, бормотала как заведенная:

— Что это? Что это? Что это?

Сильнейший подземный толчок, самый мощный из всех, сбил обоих с ног.

Они упали на мягкий, мокрый от тумана клевер. Дима ощутил во рту привкус земли, а резкий запах травы ударил по слизистой. А еще пахло озоном и чем-то скверным, едким. Серой?

Анюта вскочила, ее глаза были полны ужаса, побежала обратно к машине, к единственной иллюзии укрытия.

— Стой! — заорал Дима, пытаясь подняться.

— Прячься, прячься! — кричала она, не оглядываясь. Она распахнула дверцу и скрылась в салоне.

Поколебавшись лишь на мгновение, Дима устремился за ней. Но не успел.

Прямо над машиной оглушительно-ядовито зашипело, его ослепила вспышка сине-зеленого цвета, настолько яркая, что прожигала веки. Диму сковала чудовищная сила, от которой дико хрустнули кости и порвались мускулы. Так, по крайней мере, ему почудилось. Сине-зеленый цвет стал белым, а потом он погас, и опустилась непроницаемо-чернильная завеса.

***

Дима тут же очнулся. По ощущениям прошло меньше секунды. Его теребила Анюта, похлопывала по щекам. Она нависала над ним, лицо озабоченное, между светлых бровей пролегла глубокая складка. Молнии больше не били, но туман рассеялся не полностью, затягивая все вокруг грязноватой дымкой.

Дима осознал, что лежит на мокром пожухлом клевере. Он тут же принял сидячее положение. Чувствовал себя отлично, у него даже голова не закружилась от резкого подъема, будто и не было того ужасного удара.

— Долго я провалялся?

— Минуты три, — тихо прошептала Аня. Видимо, она перепугалась до смерти. — Как ты?

— Да отлично вроде… Странно, в меня попала молния, а я цел и невредим…

— Это была не молния. Что-то непонятное...

— Мда… Ты как?

Аня улыбнулась непривычно кривоватой ухмылкой. Раньше она никогда так не улыбалась. Наверное, это из-за шока.

— В полном порядке.

Дима постоял, подумал, оглядывая непривычно серо-желтое небо.

— Надо ехать дальше.

— Зачем? Опасно. Останемся здесь еще немного.

Дима сел и огляделся. Клевер вокруг поник, но следов от молний нет. Куда они били? Ему казалось, что земля вздыбилась.

Он поглядел на дорогу. За высокой насыпью виднелась верхняя часть их автомобиля. Почудилось, что машина стоит гораздо дальше того места, где он припарковался.

— Машина цела?

Попытался подняться на ноги, но Аня уложила его назад мягко, но решительно.

— Цела-цела. Посиди еще немного.

— Да зачем? Я в норме.

— Просто… Я боюсь. Я хочу побыть с тобой… Здесь…

И обняла его, прижалась.

Да, перепугалась Анюта, это понятно. Дима погладил ее по плечу.

А я внезапно осознал, что слышу эмоции и мысли Димы. С того момента, как он очнулся; а может быть и раньше, просто не сразу дошло. Воспринимал мысли и чувства почти как свои, но при этом понимал, что они чужие. Это было новое, захватывающее ощущение — не просто наблюдение, а почти слияние.

Что-то неправильное было во всем происходящем. Даже в Анюте. Дима вдруг понял, в чем дело — Анюта холодная, почти ледяная. Неужели так перепугалась, что кровь отлила от кожи?

Он осторожно отстранил ее и заглянул в лицо. Губы Анюты по-прежнему растянуты в кривой ухмылке, а зрачки дергаются то вправо, то влево, мелко-мелко дрожат.

Что это, шок?

Он потрогал тыльной стороной ладони ее лоб. Холодный, как у покойника.

— Ты как?

— Прекрасно, — сказала она хриплым, чужим голосом.

Несмотря на ее сопротивление, он встал и быстрым шагом двинулся к машине. Аня осталась на месте, сидя в клевере и наблюдая за ним дергающимися глазами.

Сделал несколько шагов и в растерянности остановился, вглядываясь.

Машина покрылась густым зеленым мхом, колеса расплющены, резина потрескалась и вся в застарелой, засохшей грязи. На крыльях ржавые потеки. Машина словно стояла здесь много лет — грязная, заросшая мхом, брошенная.

Не веря глазам, Дима медленно обошел ее, с трудом открыл скрипнувшую дверь со стороны водителя. Внутри все пыльное, паутина свисает с руля. На кресле пассажира лежат пять высохших, почерневших веточек в выцветшей, истлевшей бумаге. Лепестки роз давно превратились в пыль.

Дима вернулся к Ане. В голове полная сумятица, мысли путались. Аня смотрела на него. Ее улыбка стала шире и ассиметричней, растягивая губы в неестественной гримасе. Изо рта быстро, как у змеи, высовывается кончик языка.

— Это что за… хрень? — высоким, срывающимся голосом крикнул Дима. — Что было-то? Ты помнишь?

— Останься со мной, — совсем хрипло, почти сипло пропела Аня. — Просто останься. Нам уже не вернуться.

— Куда не вернуться?

— К людям. Они другими стали. А мы остались настоящими.

— Как это понять?

Выдержка покинула Диму. Он шагнул к Ане с ее дурацкой и пугающей улыбкой, тряхнул за плечи, чувствуя под пальцами ледяной холод.

— Ты чего несешь? Чему улыбаешься?

И тут же отпрянул — заметил, что уже не только зрачки, а глаза полностью у нее вращаются… независимо друг от друга. А изо рта лезет не в меру длинный, тонкий, синеватый язык.

Он отбежал на пару метров, сердце колотилось где-то в горле.

— Ты кто?

— Я твоя Анюта… А ты Дима.

— Не ври!

Буря эмоций захватила и меня тоже. «Не Бардо ли это?», – подумал я. Очень похоже. Если Бардо, то Аня, получается, умерла и стала Сущностью? Одной из многих, что населяют это пограничье? Но почему их машина тоже в Бардо и такая старая, будто здесь простояла десятилетия?

— Я говорю правду, — проскрипело существо, прикидывающееся Аней. Его голос стал грубее, обрел металлические обертоны. — Нам туда не вернуться!

Оно повернулось и указало рукой вдоль дороги — туда, где на горизонте в желтоватой дымке плыли смутные очертания высотных зданий.

Дима сунул большой палец в рот и прикусил зубами. Сильно прикусил. До крови.

Больно.

Он жив? Он — настоящий?

Посмотрел на руки и ноги. Все как обычно, тело слушается.

Развернулся и бросился бежать по направлению к городу, к призрачному силуэту на горизонте.

Существо звало его хриплым, рычащим голосом, который становился все менее похожим на человеческий. Видимо, тварь не могла долго притворяться и возвращалась в свой прежний, истинный облик.

Через сотню метров Дима оглянулся, задыхаясь, сердце колотилось, как птица в слишком тесной клетке.

Вдали на обочине стояла их заросшая мхом машина, но рядом больше никого не было. Существо исчезло.

Между тем в пыльном, серо-желтом небе не видно было ни намека на солнце, хотя света хватало. Явно день.

И полная, гнетущая тишина. Ни звона насекомых, ни пения птиц. Листья на деревьях завяли, трава тоже подвядшая, как после долгой засухи.

От быстрого бега сердце застучало в висках, дыхания не хватало, в легких горело.

Дима сбавил бег, перешел на быстрый шаг. Уперся ладонями в колени, с хрипом перевел дыхание.

Где Анюта? Что с ней стало? Не сожрала ли ее эта тварь? Не хотелось об этом думать, но мысль сама настойчиво лезла в голову.

Надо добраться до города как можно скорей. А дальше видно будет.

***

Шел долго. Время словно остановилось, растянулось в тягучую, бесцветную резину. Небо не менялось, солнца не видно, только далекий серо-желтый купол.

Наткнулся на ручей, наклонился и напился, зачерпывая воду ладонями. Вода была солоновато-кисловатая, отвратительная на вкус, с металлическим привкусом. Но делать нечего — напился. Впрочем, жажда от этого уменьшилась ненамного, во рту осталось неприятное послевкусие.

В ручье плавали мелкие рыбки. Он присмотрелся, и волосы на затылке зашевелились.

У них три глаза, и все три — человеческие, голубые, с темными зрачками, которые следили за ним.

Он отпрянул в страхе, чуть не упав в воду, и побежал дальше, стараясь не оглядываться.

Вспомнил про телефон. Схватился за карман. Нет. Оставил в машине. Наверное, сейчас телефон состарился так же, как и машина? И портмоне с деньгами и банковскими картами тоже в бардачке.

Вдруг до него донеслись голоса.

Впереди поднялся лесок из пожухлых, серых деревьев. Над кронами деревьев висел белесый дымок.

Дима подошел осторожно, крадучись, прижимаясь к стволам.

На поляне среди деревьев сидели пятеро. Двое мужчин, трое женщин. Смеялись, веселились вокруг костра, на раскладных походных стульях. Рядом возвышались две палатки. На треноге над костром булькал котелок, и от него шел вкусный запах еды.

Вроде нормальные люди. Хотя слов не различить, только смех и что-то невнятное.

Дима с неимоверным облегчением вышел из-за деревьев, подошел ближе.

Люди заметили его и замолчали, повернув к нему головы.

Он приблизился вплотную, чувствуя себя неловко, как если бы вынужден был пойти просить подаяния.

— Здравствуйте!

— Здравствуйте, — ответил один из мужчин, средних лет, в кепке. Он улыбался. У всех на лицах застыли одинаковые широкие улыбки.

— Я… — Дима беспомощно оглянулся, туда, где осталась машина и то существо. — В общем… У меня поломка. И телефон разбился… Шел долго.

Другой мужчина, крупный, с кудрявой бородкой и округлым животом, выпирающим из-под футболки спросил густым и спокойным голосом:

– Тебе позвонить надо?

Дима, всё ещё дышавший неровно после бега, кивнул.

– Да!

– Без проблем, – равнодушно бросил мужчина.

Он не спеша засунул руку в карман поношенных джинсов и вытащил мобильник. Черный прямоугольник замер в его ладони, предлагая спасительную связь с миром. Дрожащая рука Димы потянулась к телефону, но в самый последний момент мужчина ловко отдернул кисть, и пальцы Димы сомкнулись в пустоте.

– Погоди. А что ты дашь взамен? – насмешливо поинтересовался мужчина.

– Что? – растерялся Дима.

– Ну да. Мы тебе телефон, а ты нам что?

– Что вы хотите?

Дима был слишком растерян, чтобы соображать нормально. Что им нужно? Деньги? У него не было ничего. И как это объяснить? Возвращаться к машине нет никакого желания, стоило вспомнить, кто там его может ждать…

Пятеро переглянулись.

– Нам многого не надо, – заговорила одна из женщин. Весьма красивая, между прочим. Яркая брюнетка с глубоким декольте, из которого выглядывала крупная упругая грудь. – Побудь с нами немного. Мы как раз собирались позабавиться.

Она звонко рассмеялась и одним плавным движением сняла через голову тонкую блузку, оставшись в чёрном кружевном бюстгальтере. Будто подчиняясь неслышному приказу, остальные тоже начали раздеваться, их пальцы ловко расстёгивали пуговицы и молнии.

Дима инстинктивно отшатнулся, спина упёрлась в шершавый ствол сосны. Что происходит? Все с ума посходили? Извращенцы на природе?

Пятеро смеялись и переговаривались, но Дима не понимал ни слова. Что-то невнятное, как гул толпы на стадионе. Или это другой язык, незнакомый и шелестящий?

Вскоре все они остались в чём мать родила. Их загорелые тела слились в странном, медлительном танце. Они начали целоваться и ласкать друг друга, их руки скользили по коже, их смех и вскрики становился всё громче и бесстыднее.

Дальше Дима не стал смотреть. Он рванулся с места, побежал что есть сил, не разбирая дороги, чувствуя, как колючие ветки хлещут его по лицу и рукам.

Сзади донесся настойчивый крик, пробивавшийся сквозь шум крови в ушах.

– Куда ты? Останься! Тебе понравится!

Дима бежал изо всех сил, не оглядываясь. Он споткнулся, земля под ногами внезапно пропала, и он полетел вниз по склону, заросшему сухой колючей травой, которая впивалась в кожу сквозь одежду. Он катился долго, вжимая голову в плечи, и в каждый миг ожидал, что ударится виском о торчащий пенек и разобьет череп. Потом падение прекратилось, и он с глухим стуком врезалось во что-то мягкое.

Придя в себя, с трудом поднялся и огляделся. Руки-ноги на месте, кости вроде целы. Он лежал на дне глубокого оврага с пологими, но скользкими склонами. Удачно упал в густую траву. Наверху, казалось, в другом мире, росли высокие деревья, их сплетенные кроны почти полностью закрывали небо. Оставалась лишь узкая полоска грязновато-серого света.

Здесь внизу было очень темно, будто наступили настоящие сумерки. По дну оврага вяло текла вода, больше похожая на узкую грязную лужу. Что-то странное было в этой воде. Дима опустил в нее руку и поднес к лицу. В полумраке на ладони поблескивала черная маслянистая жижа. Она испускала мерзкий химический запах, от которого свело желудок.

Он лихорадочно вытер руку о мокрую траву и принялся взбираться по склону, цепляясь за корни. Пока лез, сверху закапало, и без того скудный свет почти погас. Что это? Дождь пошел? Да, пахло дождевой сыростью, но сквозь нее пробивался тот же противный, неописуемый запах, что и от воды.

Трава была скользкой, как лед, под подошвами кроссовок, он чуть не сорвался и снова не скатился на дно оврага, чудом удержался на ногах, впившись пальцами в землю. Поднялся наконец наверх и оперся о ствол ближайшей сосны, чтобы перевести дух.

Кора дерева под ладонью показалась слишком мягкой и теплой, почти как человеческое тело. Но это было все-таки дерево, просто нервы пошаливали.

Дождь шуршал в листве и траве, но вокруг уже стояла почти полная темнота. Куда идти? Дима полностью потерял ориентацию в пространстве.

Дождь то принимался лить с новой силой, то затихал. Дима не был уверен, ему могло почудиться, но в какой-то момент показалось, что капли перестали падать и застыли, зависли в воздухе, как мелкие стеклянные бусины. А иногда они начинали падать вверх, к темному небу, словно здесь изменились сами законы природы.

Кажется, он окончательно сошел с ума. Но это было уже неважно. Сначала нужно выбраться отсюда к дороге.

Он пошел назад, туда, где по его расчетам должна быть трасса.

После долгого блуждания он вышел на открытое пространство среди леса, поросшее редким папоротником. Но трасса пропала. Ни асфальта, ни обочины, только та же мокрая, темная земля. Или он вышел не туда, или трасса таинственным образом растворилась в этом странном месте.

Тёмный силуэт, который Дима сгоряча принял за кривое одинокое дерево, вдруг шевельнулся. Отделился от сплошной черноты и медленно поплыл в сторону, раскачиваясь на ходу. Это был человек.

— Эй! — выкрикнул Дима, прежде чем успел прикусить язык.

Следовало бы быть осторожней, но страх пересилил. Очень хотелось встретить человека…

Незнакомец замер на месте и, кажется, повернул в его сторону голову. Делать нечего — пришлось подходить ближе.

— Ты заблудился? — спросил человек совершенно нормальным, даже спокойным голосом.

— Да… Где тут трасса?

Дима сделал ещё несколько шагов вперёд. Разглядеть лицо невозможно — на незнакомце была тёмная худи с капюшоном, поверх накинута незастегнутая куртка.

— Какая трасса?

— Ну трасса… Она тут рядом должна быть… В город ведёт.

— Нет там никакой дороги. Ты новенький, что ли?

— В каком смысле новенький?

— Впервые у нас в гостях?

— Да, – сказал Дима, не совсем поняв вопрос. У кого он в гостях?

— Тогда понятно. Тебя ещё не ввели в курс дела.

С этими словами человек вплотную подошёл к Диме и одним движением откинул капюшон. Из-под ткани обнажилась голова зомби с редкими грязными прядями волос. Кожа была землистой и обвисшей, глаза — провалившимися вглубь черепа, а рот растянулся в неестественном оскале, обнажая почерневшие зубы. Существо разинуло пасть, как змея, и издало сиплый, хриплый хохот.

— Никуда ты отсюда не денешься, новенький!

Оно потянулось руками, чтобы схватить Диму за плечи. Тот на автомате оттолкнул липкие ладони и рванул с места, побежал без оглядки.

В полутьме врезался плечом в ствол дерева. Отшатнулся и увидел, что по коре рассыпаны моргающие глаза, бесформенные уши, человеческие рты с высунутыми язычками — точь-в-точь как у псевдо-Анюты.

Из-за деревьев вышли другие. Нет, не люди, а зомби, десятки зомби с полуразложившимися лицами и пустыми глазницами.

Дима закричал и заметался, отскакивая от вытянутых рук. Нашел просвет в кольце тварей и рванул вперёд. Несколько раз падал, спотыкаясь о корни, но поднимался с поразившей его самого быстротой.

Сам не понял, как вырвался из этого похохатывающего кольца. Впереди, сквозь частокол стволов, засиял тёплый свет из окон дома.

Он не думал о новых ловушках. Просто метнулся к этому свету, как мотылёк на огонь.

Это был аккуратный частный домик за низкой декоративной оградой из побелевшего от времени дерева. В окнах горел уютный желтый свет, а за стёклами белели занавески.

Домик показался на удивление знакомым. У Димы возникло стойкое ощущение, что он уже видел эти резные наличники и это старое крылечко. На мгновение страх отступил, а мысли остановились. На автомате он подошел к крыльцу и постучал в дверь, даже не задумавшись о том, что за ней может появиться какое-нибудь очередное чудище.

И дверь почти сразу отворилась. На пороге стоял дедушка лет восьмидесяти, в клетчатой рубашке, старых теплых трико с немного оттянутыми коленками, в тапочках и шерстяных носках. За его спиной маячила бабуля с короткими сине-белыми волосами, в халате в цветочек. Лица обоих были покрыты сеточкой мелких морщин.

Они показались Диме смутно знакомыми.

— Это ты, Дима? — спросил дед.

Дима растерянно кивнул.

— Да, это я…

— Заходи быстрее, а то дождь опять пойдет, — поторопила бабушка.

Он переступил порог.

Они оказались на маленькой, уютной кухне. И она тоже была до боли знакомой, будто из самого детства. Пахло пирогами и еще какой-то домашней едой.

— Где же тебя носило-то? — сокрушалась бабушка. — Мы тебя столько ждали.

— Вы меня… ждали?

— Конечно. Мы всегда тебя ждем.

Она поставила на стол поднос с румяными пирожками, кружку кваса, тарелки с салатами. Дима жадно принялся есть. Он вдруг ощутил, как сильно устал. И непонятно, как он не замечал этой усталости раньше.

— Сейчас поедим, и спать ляжешь, — сказал дед. — У нас для тебя перина приготовлена. А утром на рыбалку пойдем. Как раньше, помнишь?

Да, он помнил. Помнил, как в детстве ходил на рыбалку с дедушкой. Но дедушки вроде бы уже нет? Или все-таки есть? Мысли путались. Может, смерть дедушки ему просто приснилась, а на самом деле все осталось по-прежнему, как раньше? Мир на самом деле не меняется, меняется лишь наше восприятие, наша уверенность, что мы растем и меняемся? Все из-за того, что мы становимся более черствыми и равнодушными, и забываем о том, что по-настоящему ценно и важно? Из-за того, что меняем приоритеты, ставим во главу угла что-то неважное?

— Помню! — выдохнул Дима.

После ужина он прошел в комнату с высокой кроватью и пухлой периной. Лег, уткнувшись лицом в прохладную подушку. Возле кровати стоял комод, заставленный безделушками. Среди них лежала лицом вниз фотография в рамке. Он потянулся к ней.

— Не надо, — мягко сказала бабушка, стоявшая в дверях. — Поспи лучше. Утро вечера мудренее. Не нужно смотреть, куда не надо… Из-за этого и все страдания.

Он послушно опустил руку.

Бабка щелкнула выключателем и вышла, неплотно прикрыв дверь. За стеной они с дедом о чем-то разговаривали на кухне тихими, убаюкивающими голосами. Дима не понимал слов и быстро заснул.

Вдруг какая-то мысль, острая и тревожная, дернула изнутри. Он проснулся. Сквозь неплотно прикрытую дверь сочилась электрическая полоска света. Этот свет падал прямо на комод с фотографией.

Дима колебался, потом все же поднял и перевернул рамку.

На ней была девушка. Снимок поблек от времени. Бабушка в молодости? Ему показалось, что он знает это лицо.

Потом неожиданно вспомнил. Ее звали Анюта. Она его жена.

Грудь наполнило теплое чувство. Затем в животе поднялась холодная волна страха.

Анюта!

Он забыл о ней! Эти видения и твари замутили его рассудок!

Он вскочил с постели и выбежал из спальни. Он даже не раздевался, когда ложился.

Дедуля и бабушка сидели за столом и пили чай. Лица у обоих неподвижные. Они смотрели на него без улыбки.

— Куда ты собрался, Дима?

— Иду искать Анюту.

Бабушка вздохнула, а дед сказал:

— Не найдешь ты ее, Дима.

— Почему?

— Потому что все изменилось. Все нынче другое. И Анюта тебя не узнает. Или ты ее.

— Из-за чего изменилось? Из-за молний этих, да?

— Молнии — это то, что ты видел. А много еще и не видел. Оставайся лучше с нами, здесь хорошо. А за порогом — холод и тьма.

Дима колебался. За окнами была кромешная темнота и шум дождя. И там бродят всякие…

Но там и Анюта. Та тварь, что притворялась Анной, не его жена. А где Анюта? Где-то бродит, как и он. Надо ее найти, во что бы то ни стало.

— Спасибо за пирожки и перину. Но я пойду ее еще поищу.

Он быстро вышел, не оглядываясь.

***

Диму захлестнула волна горя и печали. Почему старики сказали, что он не найдет Анюту? В то же время все его чувства притупились, он шел на полном автопилоте сквозь темный лес. Странности больше не беспокоили его — он не думал о них. Например, почему под ногами был влажный хлюпающий дерн, удивительно гладкий? Обычно в лесу пересеченная местность, можно споткнуться, а то и ногу сломать, если идешь в темноте. Но тут он шел в почти полном мраке и не споткнулся ни разу.

Все вокруг было необычно и пугающе-странно, но это его не тревожило. На душе была только пустота.

Я чувствовал все то же, что и он. И чем больше времени проходило, тем сильнее я убеждался, что Диму занесло в Бардо. В какую-то незнакомую мне область. Собственно, я слышал, что каждый умерший воспринимает Бардо по-своему, исходя из собственной кармы.

Меня начал беспокоить вопрос, сколько длится эта «игра» или «фильм». Выключить процесс я не в состоянии.

Постепенно сверху начал литься свет. Дима сначала подумал, что это луна, потом понял, что это солнечный свет.

Он вышел на поляну. На ней стояли большие зонты, а под ними — стулья и столики.

За одним из столиков сидел человек в темном кашемировом джемпере и дорогих на вид брюках. На руке красовались смарт-часы. На вид непонятно, сколько человеку было лет: может быть, тридцать, а может, и пятьдесят. Загорелый, неясной национальности. Волосы темные.

Он тыкал пальцем в экран телефона.

Дима нерешительно приблизился.

Мужчина поднял глаза. Они у него меняли цвет с голубого до темно-янтарного.

— А, Дима! Иди, садись.

Дима сел напротив него.

— Вы кто? — прошептал Дима. — Вы — один из этих?

Мужчина поднял брови.

— Кого — этих?

— Ну, этих, что притворяются людьми...

Мужчина улыбнулся.

— Нет, я не как они.

— Откуда знаете мое имя?

— У меня работа такая — знать все, что происходит в Приграничье.

— Каком еще Приграничье? Что происходит? Что это за место? Я что, умер?

— Отвечаю по-порядку. Приграничье — это территория между жизнью и смертью. Ничего особенного не происходит. Именно это место люди называют Глитчем, аномальной зоной. И нет, ты не умер.

Я удивился внутри сознания Димы. Как это не умер? В Глитче? Просто местные сущности морочат ему голову?

Дима обрадовался. Выдохнул.

— Значит, я жив?

Мужчина кивнул с улыбкой.

— А Анюта?

— Она тоже жива.

Дима подпрыгнул от счастья.

— Где она?

— Даже если ты ее найдешь, вам не быть вместе.

— Почему? — Дима начал заводиться, голос срывался на крик.

— Потому что она тебя не примет.

— С какого перепугу?

— Вы стали настоящими. И слишком разными.

— Что за ерунду ты мелешь, ты? Кто ты такой?

– У меня много имен. Зови меня Блисс. И я говорю правду.

Его почти насмешливое спокойствие выводило из себя. Дима в бешенстве схватил мужчину за грудки. Ткань джемпера смялась в его кулаках.

Лицо Блисса на долю секунды превратилось в чудовищную маску. Рот растянулся до ушей, полный острых клыков, глаза вылезли из орбит и налились кровью, посреди лба проклюнулся третий глаз, а волосы встали дыбом и стали ядовито-оранжевыми.

Тут же лицо снова стало прежним, но Диму отбросило неведомой силой. Он отлетел на пару шагов, едва удержавшись на ногах.

Блисс улыбался, будто ничего не произошло.

— Мы пытались тебя удержать, но не получилось. Ни соблазном...

Дима вспомнил лже-Анюту и тех странных отдыхающих в лесу, что устроили оргию.

— Ни страхом...

В памяти материализовалась картина, как за ним бегут зомби с полуразложившимися лицами.

— Ни покоем...

Снова возник образ: старики в уютном домике, пирожки и перина.

Блисс продолжал, его голос был спокоен:

— Хотя здесь тебе самое место. В мире за пределами Пограничья ты теперь нежеланный гость.

Он встал, и Диме показалось, что Блисс стал гораздо выше нормального человека, что он возвышается подобно огромной горе, заслонившей свет солнца.

Это вовсе не человек, подумал Дима в ужасе. И не та нежить, что являлась ему ранее. Это что-то куда более крупное, опасное и великое.

Существо говорило грохочущим басом, от которого задрожала земля:

— Иди к ней. Когда поймешь, что все напрасно, возвращайся. Захочешь сражаться за нее, возьми это оружие.

Что-то продолговатое и металлическое со звоном упало ему под ноги. Он опустил глаза и увидел чудной предмет. Это была серебристая, отполированная до блеска конструкция, в точности повторяющая форму человеческого позвоночника с черепом. Только размером вдвое меньше обычного, словно игрушечная.

От огромного существа, которое минуту назад было человеком, исходил слабый темно-пурпурный свет, отбрасывая на миниатюрный скелет багровые отсветы. Холодный металл неестественно контрастировал с теплой травой под ногами. Может, он и вправду детский, покрытый металлом, промелькнула у Димы мысль, и по загривку пробежали мурашки.

Существо прогрохотало:

– Пожелаешь все забыть — Колодец Забвения к твоим услугам. Нет ничего важнее твоих истинных желаний. А иллюзия долга не имеет значения.

Полянка под ногами начала проваливаться внутрь самой себя. Трава, зонты, столики — все рухнуло вниз, образовав гигантский колодец. Он был черным и бездонным.

Дима в ужасе отшатнулся от края. Схватил серебряную кость – она была обжигающе холодной – и, резко развернувшись, бросился бежать что было сил без оглядки.

***

Неизвестно, сколько времени Дима шел по лесу и полям. Он двигался упрямо, не останавливаясь и не позволяя сомнениям закрасться в сознание. Просто тупо и настырно переставлял ноги, размахивая холодной металлической скелетоподобной дубиной от Блисса, подставляя лицо прохладному ветру.

Небо над головой медленно менялось. Пепельная муть рассеялась, уступив место чистой лазури с редкими облачками. Наступал вечер. Длинные косые лучи золотистого солнца пробивались сквозь ветви, окрашивая все в теплые тона. В воздухе висели серебристые нити паутины, и стояла та особая, звенящая тишина бабьего лета.

Впереди, за деревьями, он увидел город. Сначала просто силуэты высоток, затем все четче проступали контуры зданий.

Еще ближе показалась трасса. Ровное асфальтовое полотно уходило вдаль.

Вдоль дороги, через равные промежутки, выстроились странные столбы высотой примерно в человеческий рост. На их вершинах мерцали красные лампочки, посылая в синеющий воздух ритмичные сигналы.

На самой дороге стояли неподвижные фигуры. Сначала он подумал, что это люди, но при ближайшем рассмотрении стало ясно — нет, не люди. Это были существа глубокого черно-красного цвета, словно вылепленные из густой тени и запекшейся крови. Девять или десять существ.

Дима замедлил шаг, постоял в нерешительности, разглядывая их, затем все же двинулся дальше.

Он подошел почти вплотную к краю дороги.

Существа медленно двигались, их движения были плавными, лишенными резкости.

У них не было лиц. Их тела выглядели так, будто их как попало слепили из черно-красной глины неумелыми пальцами. Лишь угадывались намеки на руки и ноги. Так выглядел бы материализовавшийся рисунок ребенка, у которого нет ни малейших способностей к живописи. Вместо лиц — сплошное месиво, без глаз, ртов и носов.

Но что-то подсказывало Диме: они наблюдают за ним. Правда, непонятно, с какими чувствами: алчностью, злобой или полным равнодушием.

Кажется, в их внимании было все-таки что-то глубоко равнодушное. Так наблюдают пожилые люди за тем, как воробьи купаются в ближайшей луже, — без интереса, по привычке.

Все эти существа не переступали невидимую линию, очерченную теми самыми столбами с мигающими лампами.

Дима подошел к этой невидимой границе и попытался шагнуть за нее. Но не смог. Там была невидимая упругая сила, плотное энергетическое поле. Он уперся в него ладонями. Поле поддавалось, как упругая резина, но чем сильнее он давил, тем сильнее оно возвращало его на место.

Тогда он пошел вдоль этой границы, двигаясь в сторону города.

По другую сторону барьера, на асфальте, стояли черно-бурые существа.

При его приближении некоторые из них плавно отодвигались вглубь своей зоны, а некоторые выгибались в странных спазмах, и из того места, где у обычных людей должен быть рот, на серый асфальт проливалась струйка черной тягучей жижи.

Тошнит их от меня, что ли? — мелькнула у Димы мысль.

Внезапно он замер на месте, словно упершись в еще одно невидимое препятствие. Но преграды не было. Просто его взгляд зацепился за крохотную деталь.

На корявом, бесформенном пальце одного из существ что-то сверкнуло. Он подошел ближе и впился глазами. Это было кольцо: изящная золотая змейка, кусающая свой хвост, с крошечным бриллиантом вместо головки.

Это кольцо делали на заказ. Для Анюты.

Но обручального кольца больше не было.

— Анюта! — закричал Дима, и его голос прозвучал оглушительно громко в звенящей тишине.

Существо дернулось, сделало движение к нему, но тут же отпрянуло назад.

— Это ты? Аня?

Он снова надавил изо всех сил на резиновое поле между столбами. Оно прогнулось, но стало наливаться свинцовой твердостью.

— Что ты сделало с Аней?

И тут на безликой маске существа на миг проступили знакомые черты. Скулы, разрез глаз… Это действительно была Анюта. Или ему все это мерещилось? Может, он давно сошел с ума?

В этот миг лампа на ближайшем столбе переключилась с красной на зеленую. Поле окончательно затвердело, оставаясь совершенно невидимым. И в тот же миг все красно-черные существа разом превратились в людей. Самых обычных людей. Восемь мужчин и две женщины. Все одеты в одинаковые комбинезоны красно-черной расцветки, на груди у каждого слева красуется логотип из двух букв — «Э/Т».

Позади людей на обочине трассы материализовались фургоны. Штук пять или шесть. Сбоку на всех написано: “ЭКЗОРТЕК”.

А то существо, на пальце которого было кольцо, превратилось в Анюту.

Она сильно изменилась.

У Димы перехватило дыхание, и он бессильно опустил руки, перестав пытаться прорваться сквозь незримую преграду.

Она постарела на пару десятков лет, если не больше.

Ее светлые, почти белесые волосы поредели и потеряли блеск, а лицо покрыла сеточка мелких морщинок — особенно густо они легли в уголках глаз и вокруг рта.

Но это была она. Совершенно точно Анюта. Подмышкой она придерживала длинный тубус.

— Дима, — выдохнула она, и ее голос прозвучал ниже и хриплее, чем тот, что он помнил.

— Я — Дима, да-да! Выпусти меня!

Рядом с Аней стояли двое рослых мужчин со странными, массивными винтовками с очень толстыми стволами. Они синхронно сделали шаг вперед и подняли свое оружие, нацелив его на Диму.

Анюта едва заметно отвела руку, и мужчины тут же расслабились, опустив стволы.

Она ими командует?

— Слишком много времени прошло, Дима, — проговорила Аня. Глаза ее смотрели куда-то мимо него. — Слишком много... Я успела похоронить тебя и оплакать...

— Сколько времени? — оглушенно спросил Дима.

— Тридцать пять лет... Тридцать пять лет ты искал меня, а я тебя.

Дима отпрянул от невидимого барьера, будто получил удар в грудь.

— Как такое могло произойти?

— Это из-за катастрофы, Дима. Она изменила мир. И многих из нас сильно изменила. Ты остался в Глитче и изменился. А я просто постарела.

Дима в смятении посмотрел на свои руки. Они казались ему совершенно обычными.

— Что за бред...

— Да, бред, согласна. Так и живем. Будто в ожившем бреду.

— Выпусти меня... Поговорим, разберемся.

— Прости, нельзя. Я сама в первую очередь должна выполнять те правила, которые и придумала для защиты людей от Сущностей из Глитчей.

— Но я-то не Сущность, что ты несешь? — начал заводиться Дима, его голос срывался. — Я-то человек!

Она лишь печально покачала головой. Стоящие рядом люди переглянулись.

– Аномалия усилилась на четыре с половиной пункта, – доложил стоявший позади Ани парень с короткой стрижкой, как у военного. Он смотрел на какой-то прибор в руках. Он напоминал обычный компьютерный планшет, только очень толстый и с двумя антеннами, которые соединялись кончиками, образовывая равнобедренный треугольник.

Аня кивнула другому человеку в комбинезоне. Тот приподнял свою странную винтовку. Сверху на стволе была закреплена не то оптическая система прицела, не то компактная камера.

Третий мужчина поднес Ане раскрытый алюминиевый чемоданчик. Она достала оттуда тонкий планшет. Экран вспыхнул холодным светом.

Она медленно повернула планшет в сторону Димы. На экране было изображение того, что видела камера на оружии. Он увидел себя.

Там было чудовище. Нечто, напоминающее одновременно разложившегося зомби и человекоподобное дерево, покрытое корой, с металлическими клыками, торчащими из искаженного рта. Глаза, глубоко запрятанные в темных орбитах, горели желтоватым огнем в непроглядной глубине.

Изо рта свисал длинный, пятнистый язык. С его конца капала вязкая черная слюна.

И сейчас это существо на экране издавало беззвучный крик.

В памяти Димы всплыли слова того мужчины в кресле: «Вы стали настоящими. И слишком разными». Неужели это чудовище на экране и есть он, настоящий?

В голове у Димы стоял оглушительный шум, он ничего не соображал, его захлестывала волна бешенства и страха. В этом помутнении он перехватил руками покрепче серебристый скелет и с диким воплем обрушил его на невидимый барьер.

Дубина, внезапно наполнившаяся злой, пульсирующей силой, пронзительно зазвенела в его руках. Зеленые огни на столбах яростно вспыхнули красным, замигали в судорожном ритме и разом погасли. По металлическим опорам пробежали снопы искр, и поле с треском исчезло.

— Что вы со мной сделали? — проревел Дима, его голос был чужим и хриплым.

Один из бойцов в комбинезоне резко вскинул оружие. Странная винтовка ядовито зашипела, из дула вырвалась ослепительная фиолетовая молния. Рефлексы Димы, обостренные до предела, сработали сами собой. Он отбил сгусток энергии своей дубиной. Молния, отраженная серебристым черепом, ударила в ближайший фургон. От мощного удара тяжелая машина с грохотом перевернулась на бок.

Среди людей поднялась паника, кто-то кричал, кто-то бежал.

В него стреляли другие. Еще несколько фиолетовых молний достигли его тела. Дима почувствовал жгучую боль и вибрацию, сотрясавшую все его существо, но на ногах он удержался. Холодная рукоять в виде позвоночника в ладони пульсировала, и в него втекала черная, живительная сила, гася боль и придавая ярости.

Он нанес еще несколько сокрушительных ударов. От него, словно кегли, отлетали сотрудники с буквами «Э/Т» на груди. Остальные в ужасе отступали к уцелевшим фургонам. Аня просто стояла и смотрела на него. Она была безоружна, если не считать тубус подмышкой, и казалась то ли бесстрашной, то ли равнодушной ко всему происходящему. Но Дима не ударил бы ее ни за что на свете.

Вокруг слышались перепуганные выкрики:

— Что за артефакт у него?

— Откуда взял?

— В Глитче и не такое бывает!

— Доставай тяжелую артиллерию!

Тот первый боец, которого Дима отшвырнул, начал шевелиться и стонать. Из перевернутого фургона сотрудники уже вытаскивали что-то массивное, похожее на пулемет на треноге.

Дима, тяжело дыша, приготовился отразить и этот выстрел.

И вдруг Аня – ее голос прорезал всю сумятицу – зычно скомандовала:

— Отставить!!!

Все замерли на месте, будто по волшебству. Они слушались ее беспрекословно.

Аня повернулась к Диме. Лицо каменное, рот вытянут в прямую линию.

— Дима, прости, но тебе больше нет места среди людей.

— Как это? — вырвалось у него.

— Твой дом отныне там.

Она указала рукой в сторону за пределами линии столбов. Уже сильно стемнело, и территория Глитча тонула в густых сумерках. В темноте чудилось движение — будто там копошилась толпа черных, бесформенных людей.

Дима смотрел на нее в полном шоке, не веря ушам.

— Ты серьезно, Анюта? Я тебя искал все это время... Ты не представляешь, через что я прошел...

— Представляю, — холодно оборвала его Аня. — Я изучаю Глитч и его порождения тридцать с лишним лет. Я тебя тоже искала. Долго. Потом смирилась, что ты умер. И каждый год в один и тот же день приносила сюда вот это.

Она достала из тубуса четыре розы. Совсем как те, что он когда-то подарил ей в машине.

Аня продолжила ровным голосом:

— А сегодня днем Стражи Границы засекли подъем мощности энергетического поля. Кто дал тебе это оружие?

Дима на автомате ответил, все еще не оправившись от шока:

— Блисс...

Аня усмехнулась, но в ее глазах на мгновение мелькнула алчность.

— Тебе его дал Владыка Бардо? Надо же... Оставь оружие здесь и уходи. Тебе здесь нечего делать.

В ее голосе было столько ледяного равнодушия, что у Димы на секунду похолодели пальцы, сжимавшие палицу. Он напрягся и снова поднял ее. Так и хотелось разнести все здесь вдребезги!

Вот и все. Он стал чудовищем, а красавица перестала быть красавицей. Блисс говорил, что имеют значение только его желания, а не иллюзия долга. Он никому ничего не должен!

Люди за пулеметом насторожились, пальцы одного из них лежали на спуске.

Этот самый тип спросил, не отводя взгляда от Димы:

— Дезинтегрировать его, госпожа Верес?

Аня покачала головой и бросила четыре розы под ноги Диме. В ее глазах не было и намека на сожаление или сострадание. Она и вправду изменилась. Стала жесткой, холодной, чужой.

– Это бесполезно, Неомастер. Он переродится в другом месте Глитча и совсем потеряет память. А так по крайней мере будет где-то рядом, и мы сможем за ним присматривать.

– Слушаюсь, Архимастер.

Она повернулась к Диме, уголки рта изогнулись в ледяной усмешке:

— Ты стал Сущностью, Дима, — проговорила Аня. — А я осталась человеком. Тебя я давно похоронила. Уходи к своим. Нам больше не по пути. Попытаешься прорваться сюда еще раз – я начну за тобой охоту.

Пальцы у Димы разжались сами собой, просто перестали слушаться. Палица Блисса с тяжелым металлическим звоном упала на асфальт.

Он развернулся и медленно пошел прочь, в сторону сгущавшейся тьмы. В груди было холодно и пусто. Он не оглянулся ни разу, не взглянул на розы, брошенные ему под ноги, на женщину, которая тридцать пять лет была его единственной целью.

Вот и поговорили.

Он шел долго, не разбирая дороги. Брел то в полной темноте, то под разбухшей желтой луной с подобием отвратительной рожи на диске, отбрасывающей уродливые тени. Местность вокруг трансформировалась, как в дурном сне: деревья скручивались в немыслимые спирали, камни дышали, а земля под ногами на мгновение становилась прозрачной, и в ней были видны раздавленные скелеты. Но он уже не обращал на это внимания.

И тем не менее, ноги сами принесли его именно туда, куда он, видимо, и хотел.

К гигантскому Колодцу Забвения.

Блисс возник рядом из ничего, соткавшись из ночного воздуха.

— Уверен? — спросил он, и в его голосе не было ни насмешки, ни сочувствия. Только легкий интерес.

Дима просто кивнул. Говорить не было сил.

Блисс вздохнул, коротко и отстраненно.

— Ну, как хочешь. Желания священны.

И отступил в тень.

Дима приблизился к самому краю и заглянул вниз. Он не увидел дна — лишь черную бездну, которая, казалось, впитывала в себя весь свет и все звуки мира. Он закрыл глаза. Мыслей по-прежнему не было. Собственно, какие мысли могут быть у того, кто три десятка лет уже как умер? Он был живым трупом, зацикленным на одной цели, а теперь узнал, что цели у него больше нет. Зачем продолжать это подобие жизни?

Он не шагнул, а просто повалился в темноту. И в последний миг, прежде чем раствориться в вечной тьме внизу, ему стало немного легче.

***

Я внезапно проснулся, лежа в ванне, заполненной слегка вязкой молочной жидкостью. На лице была плотно прилегающая дыхательная маска, я находился в этой жидкости полностью, с головой.

На мгновение охватила паника, инстинктивный ужас от погружения.

Но тут же послышалось ровное гудение механизма, и подставка под головой плавно пошла вверх, выводя меня из жидкости. Маска с шипящим звуком отпустила мое лицо. Я заморгал, зажмурился от света и пальцами смахнул тепловатую жижу с век и щек.

Медленно сел в ванне. Жидкость тяжело стекала с волос и тела.

Огляделся. Помещение по-прежнему было пустым, стерильно-белым и безлюдным. Все сработало автоматически, никто не появился.

Стало понятно, что это за место, куда меня привели те загадочные знаки на розе. Кто-то очень хотел, чтобы я увидел эту историю глазами неведомого Димы. Я увидел чьи-то воспоминания. Но как их записали на этом цилиндре?

Я не знал, когда это все случилось, но подозревал, что очень давно. Я слышал, что катастрофа, изменившая мир, случилась лет сто или двести назад. Получается, я видел самого первого Архимастера Экзортека, и это была женщина, потерявшая мужа. А позже изгнавшая Сущность, в которую он превратился.

Жестоко. Хотя, возможно, в те времена не было иного выхода.

Но почему снова эти злосчастные розы? Это стало таким ритуалом? И кто послал их мне? Те, кто у власти в Экзортеке, или те, кто против?

Я поднялся из ванны и переступил через ее край на холодный кафельный пол. С меня стекали струйки белой жидкости.

Наверное, в этом была какая-то извращенная символика: прекрасное женское тело, все в белой жидкости, а в нем — мужской разум, а в этом разуме — чужие воспоминания...

Вокруг не было ничего, чем можно было бы вытереться. Я постоял в нерешительности какое-то время. Но жидкость то ли впитывалась в кожу, то ли испарялась на воздухе. Вскоре я почувствовал, что стал сухим, а кожа стала мягкой и шелковистой, как после хорошего крема.

Я надел одежду, валявшуюся на кафельном полу, и, выключив свет, осторожно вышел в полутемный, беззвучный коридор. По-прежнему никто не попался на пути.

Я думал, что тот, кто все это устроил, наверняка приберется за мной в этом Онейроархиве.

Я вернулся в номер и лег на постель, уставившись в стык между потолком и стеной.

Появилась уйма вопросов, но на кое-какие уже забрезжили ответы.

И самое главное — я понял, кто такие мы с Герхардом и Никой.

Мы — Сущности. Не люди. И управление Экзортека никогда не примет нас за своих, сколько бы денег мы для них ни заработали. Отсюда понятно отношение к нам Мезомастера. Он просто не считает нас за людей. Мы для него твари, уроды, выродки и нечисть из Бардо.

А еще я осознал, что уроды должны держаться друг друга, потому что кроме нас самих у нас нет никого, на кого можно по-настоящему положиться.

И наконец до меня дошло, что искренние чувства могут быть очень долгими. И длиться дольше, чем длится сама жизнь.

Ржавые цепи

Стояла поздняя осень.

Деревья в саду Экзортека стояли оголенные и похожие на скелеты существ из дурных снов, черные мокрые ветви тянулись к небу как изломанные щупальца. Вчерашний дождь намочил аллеи, отчего они потемнели, а звук шагов скрадывал слой опавших листьев, не убранных дворниками. Небо чистое, бездонно-синее, но по краям его, словно застиранные бинты, плывут рваные грязно-серые тучи. Они то наползали на солнце, крадя его тепло, и мир на мгновение серел, то отступали, и тогда солнечные лучи прорывались сквозь прорехи, заливая землю косыми потоками жидкого золота. Было прохладно, по коже бежали мурашки, но не холодно. И в голове у меня вертелась навязчивая, странная мысль – а что если зима вообще никогда не наступит?

Какие раньше были зимы? Я не помнил. Вернее, не помнила. Я вообще ничего не помнила из прошлой жизни, кроме одного-единственного кадра – последнего мгновения перед смертью. Обрывок. Вспышка. Боль.

Сейчас меня звали Ника Ишутина, хотя это тело когда-то принадлежало Илоне Савичевой. Все сложно, до тошноты, до головной боли. Я думала как девушка, чувствовала себя девушкой, хотя раньше, в бытность Денисом Рудовым, понятия не имела, каково это. Иногда по привычке я ловила себя на старых, мужских жестах и привычках, но они тут же растворялись, подавленные новой реальностью.

Рядом молча шагал Герхард. Молчаливый и спокойный как всегда, но сегодня его невозмутимость казалась особенно непрошибаемой. Я не сомневалась, что выгляжу очень даже ничего, но Герхард смотрел на меня не так, как мужчина смотрит на женщину. Он даже не так смотрел, как на друга. Я вообще ничего не могла понять по его взгляду. Он был таинственным, как сфинкс. И это невероятно притягивало, сводило с ума.

Мы медленно бродили по сырым аллеям сада. Герхард был в том самом сером плаще, который так любил носить Денис, и от этого в горле вставал комок. На мне была тонкая куртка, едва спасавшая от ветра, и я распустила волосы и нанесла макияж. Целый час сегодняшнего утра я посвятила тому, чтобы привести себя в порядок. Думала, не справлюсь, ведь раньше я этим не занималась никогда. То есть Денис не занимался. Но тело будто само вспомнило, что надо делать. Получилось на вид ничего себе. Я даже нарисовала стрелочки на глазах, отчего взгляд стал таинственным и зовущим, как у Клеопатры, или так мне по крайней мере казалось в зеркале.

Не выдержав молчания, я повернулась к Герхарду:

– Расскажи о себе.

Он медленно перевел на меня свой непроницаемый взгляд.

– Что именно рассказать?

– Кто были твои родители?

Он на секунду задумался.

– Мама рано умерла. А папа… – он сделал паузу, потом все же продолжил: – Он работал здесь же, в Экзортеке. Был ученым.

– Был?

Информация, что Верховцев являлся сотрудником корпорации, не особо удивляла. Тут все так или иначе связано с этой корпорацией.

– Да. Его больше нет.

Я не успела прикусить язык, слова вырвались сами, подгоняемые скукой и праздным любопытством:

– Он в Бардо? Можно найти его!

Тут же спохватилась. А вдруг он там, куда Бродяги не смогут забраться? Например, в Колодце Забвения? Так или иначе, сейчас шел ремонт всей аппаратуры, у нас с Герхардом вынужденный отпуск, дорога в Бардо закрыта, и мы умирали от скуки – по крайней мере, я точно. Да еще и Герхард какой-то отстраненный, не знаешь, как с ним себя вести. А других собеседников у меня нет. Не к Мезомастеру же на разговор навязываться?

Герхард не смотрел на меня, лицо обращено к облетевшим деревьям.

– Погиб в аварии, – тихо сказал Герхард. Он был невыносимо красив в этот момент, бледный, загадочный, с густыми небрежно зачесанными волосами, на которые ложился холодный солнечный свет. – Это привело к большой беде…

– К какой?

Он лишь медленно помотал головой, отводя взгляд.

– Хотел бы я забыть. Память – источник страданий. Они как ржавые цепи, которые не сбросить.

“Почему именно ржавые?” – хотела было я спросить, но промолчала. Вместо этого зябко поежилась, обхватив себя за плечи, и прошептала, глядя куда-то в сторону:

— Холодно…

— Замерзла? — тут же отозвался Герхард.

Он снял плащ и уже собрался было накинуть мне на плечи, но я с мягкой, почти извиняющейся улыбкой слегка отстранилась.

— Лучше пойдем в здание. А то теперь ты будешь мерзнуть.

Я не сразу поняла, почему поступила именно так. Не хотела надевать плащ Дениса? Нет, не то. Хотела повыделываться? Тоже нет.

И тут до меня дошло. Я сразу, на уровне подкорки поняла, что плащ он предложил не потому, что реально заботится обо мне, а потому что так воспитан. Как джентльмен. А джентльмены — они как запрограммированные роботы, открывающие перед тобой дверь, придвигающие стул, встающие при приближении. Нет, все это прекрасно, в этом есть своя устаревшая романтика, но и в этом же чего-то не хватает. Души? Искренности? Личного, настоящего желания? Герхард поступил так, потому что его научили так поступать, а не потому что он реально захотел меня согреть.

А я бы хотела, чтобы он меня согрел своим телом? Чтобы просто обнял, прижал к себе, закрыл от осеннего ветра? Наверное, да.

В бытность свою Денисом такая мысль шокировала бы. Хотя нет, такая мысль у меня не возникла бы в принципе. А сейчас мало того что возникла, так еще и не шокировала; наоборот, воспринималась вполне естественно, как нечто само собой разумеющееся.

Мы прошли в пустой холл. Он был темным, пустым и стерильным, будто заброшенная станция на мертвой планете. Даже как-то неловко ходить по сияющему мрамору в мокрой обуви, оставляя за собой темные следы.

Мы направились к лифту – лестницы нигде не было, подняться на этаж можно только на лифте, – створки двери бесшумно раздвинулись, мы зашли внутрь. Герхард потянулся к панели, чтобы нажать кнопку второго этажа, но я легким движением отвела его руку.

– А давай покатаемся? – хитро улыбаясь, предложила я. – Осмотрим здание. Интересно же, что тут есть.

– Думаешь, нам разрешено? – голос ровный, но в глазах мелькнула искорка чего-то – то ли любопытства, то ли предостережения.

– Никто и не запрещал, – пожала я плечами, стараясь говорить небрежно, и уставилась на него, ожидая реакции.

Герхард пожал плечами в ответ, улыбнувшись одними кончиками губ. Он протянул палец и нажал на кнопку с обозначением минус третьего этажа.

Кнопка не зажглась.

– Видишь, запрещено, – констатировал он, отводя руку.

– Дай, я попробую.

Не знаю, на что я надеялась. Это кнопки с сенсорами для распознавания отпечатков пальцев, система безопасности. Мои пальцы, пальцы Ники Ишутиной, не должны были иметь здесь доступа. Я все равно нажала на ту же кнопку, ожидая, что ничего не произойдет.

Но кнопка ярко засветилась мягким зеленым светом, и лифт с почти неслышным гулом плавно начал движение вниз.

Герхард смотрел на загоревшийся индикатор, лицо оставалось невозмутимым, но в глазах читалось легкое недоумение.

– Непонятно. Твои отпечатки в базе, а мои нет.

– Не мои отпечатки, а Илоны, – поправила я его.

– Она же террористка, – заметил он без осуждения или удивления, лишь констатируя факт.

– А что она такого сделала? Это сказал Мезомастер, а он еще тот врунишка. Про тебя он тоже сказал, что ты серийный убийца.

– Так оно и есть, – спокойно ответил Герхард. – Только это был не я, а кто-то другой.

– С белыми волосами и двумя шрамами на роже, ага... – протянула я.

В этот момент лифт мягко остановился, и двери бесшумно раздвинулись, открывая вид на темный коридор.

Я думала про себя: в прошлый раз кто-то подкинул мне розу с цифрами и буквами, и я нашла онейроархив, откуда узнала историю Димы и Анны. Может быть, на этот раз тот же самый неизвестный информатор снова хочет подкинуть мне сведений?

Кстати, сама не знаю почему, но я Герхарду о своем погружении в чужие воспоминания ничего не рассказала. Наверное, ждала чего-то. Следующей подсказки. Хотелось узнать все до конца, а уже потом делиться с Герхардом. Я ему вполне доверяла, но из-за его отстраненности не было между нами полноценно дружеских теплых отношений. Вероятно, мне именно этого и не хватало – среди этих безликих стен и пустых помещений...

Коридор слабо освещали тусклые светильники, вмонтированные в потолок через большие промежутки. Герхард спокойно вышел первым и медленно озирался, плечи расслаблены, а взгляд внимательно сканирует пространство.

Я вышла следом, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.

– Ты вообще ничего не боишься и ничему не удивляешься? – спросила я громче, чем хотелось, в этой тишине в полумраке.

– Боюсь и удивляюсь, – негромко ответил он, не глядя на меня. – Мой отец научил меня выдержке.

Я не удержалась от улыбки.

– И тому, что Верховцевы не врут?

– Да.

– И какого это – не врать?

– Трудно. Все достойное и благородное трудно. Да и не получается не врать. Вот сейчас я притворяюсь тобой, а на самом деле я – это я.

Я смущенно пробормотала, глядя на его спину:

– Скоро мы совсем запутаемся, кто из нас есть кто...

Коридор был такой же длины, что и на других, знакомых нам этажах, но здесь царила иная, давящая атмосфера. Справа и слева тянулись одинаковые массивные двери с небольшими прозрачными окошками на уровне головы.

Мы подошли к ближайшей двери. Я приподнялась на цыпочки, стараясь заглянуть внутрь. Герхард, наоборот, слегка наклонился, чтобы посмотреть в то же окошко.

Мы увидели помещение с мягкими стенами цвета грязного снега и без окон. Сверху изливался тусклый свет из невидимого источника. Сбоку стояла незастеленная койка с тонким матрасом, в углу виднелась раковина и унитаз из нержавеющей стали. В двери, под самым окошком, зияла узкая щель, чтобы, надо полагать, просовывать туда поднос с едой.

Похоже на тюрьму, только благоустроенную, стерильную и бездушную. Или на дурдом для особо опасных психов.

Герхард отошел от этой двери и двинулся к следующей. Он снова наклонился, заглянул внутрь и выпрямился. Проговорил:

– Тут то же самое.

Я вспомнила, что сидела в похожей клетке при первом воскресении, когда Мезомастер еще не убедился, что я — Денис Рудов, а не Герхард Верховцев.

Только я не помнила, на каком этаже это было. Тогда я пребывал в трансе после воскресения, никак не мог поверить, что вырвался из Бардо, что это тело снова дышит, а сердце стучит в груди. Все казалось чужим, отстраненным, как плохо сыгранный спектакль.

Я шла за Герхардом по этому безрадостному коридору, и воспоминания накатывали тяжелыми, липкими волнами. Тот поочередно заглядывал в каждое окошко, движения были методичными и точными.

– Пленники есть? – спросила я и тут же поймала себя на слове «пленники». Оно звучало слишком романтично для этого места.

– Нет. Это не для пленников, – ответил он, не прерывая осмотра.

– А для кого?

– Для доноров. Доноров тел.

У меня сам собой открылся рот.

– Это же преступники! Наши тела здесь тоже были, наверное...

– Наверняка... Смотри, тут имя на табличке.

Он остановился у дальней двери. Я подошла, чувствуя, как в животе холодеет.

Действительно, на двери красовалась небольшая пластиковая табличка – видно, забыли убрать... или нарочно оставили. На ней ровным шрифтом было написано: «Илона Савичева, терроризм, Церковь Свидетелей Исхода. 19 лет. Органических поражений не обнаружено».

– Ты прав... Здесь держали доноров... А вот конкретно в этой клетке сидело это тело... – прошептала я, глядя на свое отражение в мутном стекле окошка.

Герхард впервые на моей памяти окинул меня взглядом с головы до ног. Я тоже посмотрела вниз, на свои руки, на тонкие запястья. Оммада меняет тело, но за последние дни я не заметила изменений в сторону появления мужских причиндалов. Или Оммада не меняет пол, потому что не имеет пола? Большее значение имеют психические травмы? Поэтому проявляются шрамы — ведь часто шрамы остаются не только на теле, но и в душе?

Впрочем, Герхард сразу отвернулся и потянул за ручку двери. Неожиданно она открылась.

Поколебавшись мгновение, мы вошли внутрь.

На койке здесь не было матраса или постельного белья.

Герхард медленно сел на край этой койки и уставился в стену напротив.

Я тоже села рядом, не совсем понимая, зачем он, а следом и я это сделали. Койка заскрипела под нашей тяжестью, и скрип словно впитался в пустоту, поглотился мягкими стенами.

– Ты знаешь, что такое Церковь Свидетелей Исхода? – спросила я.

– Слышал что-то такое. Какие-то фанатики. Их за последние годы много развелось.

– После Катастрофы?

– Да. Они были против воскрешений. Считали, что это святотатство – возвращать тех, кто ушел, нарушать их покой. Хотя они явно не знают, что ждет нас всех в Бардо. – Он помолчал, взгляд все так же был прикован к стене. Потом спросил, не глядя на меня: – Как думаешь, почему нас сюда впустили? Точнее, почему ТЕБЯ сюда впустили?

Я догадалась: он понял. Сообразил, что сработавшая кнопка в лифте и открывшаяся дверь — не совпадение.

– Кто-то хочет, чтобы я чем-то догадалась. О чем-то из прошлого.

– И ты догадалась?

– Пока нет.

Он кивнул в сторону стены, на которую смотрел.

– А это тебе что-нибудь подскажет?

Я перевела взгляд туда же, всматриваясь в стеганую, пористую поверхность стены.

И увидела. На стене, почти на уровне глаз, кто-то выцарапал ногтем или каким-то острым предметом неровную, но четкую надпись:

«Пусть врата твои будут закрыты, путь – забыт, покой – нерушим».

***

Вечером неожиданно позвонил Мезомастер. Баритон в трубке сдержанно-раздраженный; впрочем, как и всегда. Буркнул:

– Завтра утром к девяти с Денисом быть у главных ворот. С вещами.

Я насторожилась, прижимая телефон к уху.

– Переезжаем?

Мезомастер неохотно объяснил:

– У вас будут каникулы, две недели. Может, три. И не на территории Экзортека. Пока систему полностью не перепроверим.

– Куда мы едем?

– Туда, где вас никто не узнает. Мадам Коренева настояла, что хочет приютить вас на это время в своей усадьбе на окраине города. А она не такой человек, которому отказывают. Мультимиллиардер, мать ее. Сделала щедрое пожертвование в фонд Экзортека. Вышла на самого Архимастера и надавила на все кнопки. Видно, очень хочет вас обоих видеть. Если что, я был против.

Даже не сомневалась, подумала я. Вслух спросила:

– Татьяна Коренева? Это та бабушка, которую мы вернули с того света?

Мезомастер фыркнул, протянул с нотками почти что уважения:

– Она сейчас иначе выглядит. Помолодела бабушка. Да и не бабушка она больше, а... Сами увидите. Но хватка осталась прежней.

Он помолчал.

Я сказала:

– А вы ужасно не хотели нас с Денисом отпускать, да?

– Представь себе. Ради вашей же безопасности. Но Татьяна сказала, что полностью отвечает за все последствия. Так что сильно не радуйтесь, по городу гулять не будете. У нее поместье охраняется по периметру не хуже самого Экзортека.

– На чем она поднялась? – поинтересовалась я.

Артемий заметно оживился. Он обожал темы про деньги.

– На глитч-геле. Она была первой в этом деле.

Я промычала что-то нечленораздельное. Понятия не имела, что такое глитч-гель. А спрашивать нельзя – Ника обязана знать это, у нее-то амнезии нет, в отличие от Дениса.

Ледовой сухо закончил:

– Все. Завтра в девять, без опозданий. И передай Денису. Он тоже едет, разумеется. Мне некогда ему звонить.

Я услышала на заднем фоне звонок по другому телефону. Мезомастер действительно занят. Заключает договора на воскрешение или изгнание сущностей, наверное. Пересчитывает бабки.

Я положила трубку и пошла к Герхарду.

Он читал книгу Вергилия «Энеида», сидя у окна на стуле. Вечерний свет падал на страницы, лицо спокойное, сосредоточенное.

Я рассказала про разговор с Мезомастером и спросила:

– Что такое глитч-гель?

– Субстанция, которую добывают из флоры Глитчей. Сжигание одной капли дает массу тепла и куда эффективнее любого другого топлива. Сейчас почти весь транспорт ездит на глитч-геле. Видимо, Коренева запантетовала открытие и наладила добычу и переработку. Я и не знал, что это она имеет отношение к Концерну ГГ.

– ГГ? – переспросила я.

– Ну да. Глитч-гель. Иногда говорят: Два-Г.

Надо же, сколько всего я не знаю о мире, в котором живу. Даже о Бардо и то знаю больше. Надо бы как-нибудь сбежать и хорошенько прогуляться за пределами Экзортека. Я не боялась, что меня узнают как Илону. Под влиянием Оммады Ники, а позже и моей, внешность изменилась, не говоря уже о походке и повадках.

Я замялась у стола. Хотела сесть на второй стул, но Герхард не предлагал, и было как-то неловко самой распоряжаться в его – теперь его – комнате.

Он поднял на меня глаза. Взгляд отстраненный, почти стеклянный.

– У тебя все?

Прозвучало холодно, без тени участия, почти грубовато, будто он намекал, что я отвлекаю его от важного дела и мне стоит уйти поскорее.

Меня это задело, даже кольнуло где-то глубоко внутри.

– Все.

Я резко развернулась и пошла к двери, стараясь, чтобы шаги звучали уверенно. Но у самой двери не выдержала и обернулась. Он уже снова погрузился в чтение, профиль был четким и непроницаемым на фоне темнеющего окна.

– До завтра, – сказала я. Не без надежды, что он что-нибудь скажет, и я останусь.

– До завтра, – не поднимая глаз, машинально ответил он.

Да что с ним такое? Что я сделала не так?

Я ушла, притворив за собой дверь. На душе было неприятно, тяжело и горько. Эта холодность ранила куда сильнее, чем прямая грубость.

***

На другой день в назначенное время мы оба стояли у главных ворот. Пришли порознь. Я специально не предложила пойти вместе, и Герхард тоже не проявил инициативы. Впрочем, это его обычное поведение.

У него на одном плече висел потертый рюкзак. У меня — небольшой чемоданчик на колесах, который я с трудом нашла в здании Экзортека.

Охранник был другой, не тот, которого я подозревала в том, что он подкинул мне розу с инструкцией. Этот куда моложе, с туповатым, ничего не выражающим лицом, и смотрел на нас безо всякого интереса.

Без пяти девять массивные ворота со скрежетом пришли в движение, их двигал скрытый механизм. С улицы плавно заехал огромный черный джип с начищенным до зеркального блеска кузовом и затемненными стеклами.

Со стороны водителя вышла девушка в строгом деловом костюме. Брюнетка, в слегка затемненных очках на изящном носике. Волосы собраны в гладкий, тугой пучок. Ноги немного полнее, чем нужно при такой осиной талии, но в целом смотрелась она очень даже неплохо. Слишком молодая, едва ли двадцать лет, если не меньше.

При виде нас она расплылась в широкой, открытой улыбке. Подняла очки на лоб. И тут я увидела ее глаза — зеленые, озорные, но не распутные, а очень добрые, взгляд мягкий, понимающий, с легкими лучиками вокруг.

– Здравствуйте! Я за вами, – голос у нее был звонкий и задорный.

Мы поздоровались. Уложили немногочисленные пожитки в багажник и уселись на заднее сиденье. Салон пахнул дорогой кожей и каким-то свежим, цветочным ароматом.

Девушка села за руль и очень умело, почти лихо развернулась на пятачке у ворот. Вскоре мы уже ехали по почти пустой улице, застроенной заброшенными многоэтажками, чьи пустые глазницы окон равнодушно провожали нас.

– Вы конечно меня не узнали, – заговорила водительница, поглядывая на нас в зеркало заднего вида. – Я Татьяна Коренева. Это вы меня вернули с того света.

В салоне повисла напряженная пауза. Я перевела взгляд на Герхарда, но он смотрел в окно.

Наконец я нашлась, что сказать:

– Выглядите круто, мадам Коренева.

Она звонко засмеялась.

– Ну что ты, дорогая, зови меня просто Таня. Мы с тобой теперь ровесницы.

– Но не в плане опыта, – попыталась я возразить.

Сама приехала! Мультимиллиардерша!

– Неважно. Организм берет свое, знаешь ли. Мне скоро 92 года исполнится, если считать предыдущую жизнь, а так... – она снова захихикала, и молодое лицо буквально засветилось. – Я уж сорок лет как забыла, что такое месячные и связанные с этим проблемы!

Зато я узнала, подумала я с горьковатой усмешкой. Да, проблем хватает. В этом смысле быть мужчиной куда проще.

– А еще мир воспринимаешь иначе, – продолжила болтать Таня Коренева, ловко объезжая разбитую плитку на дороге. – Как же хорошо быть молодой, эх! И одновременно плохо. Столько эмоций, гормонов, желаний... В старости тоже есть свои плюсы. Спокойствие, знаешь ли. Ничто не колышет. Кроме боли в коленях, ха-ха!

Мы с Гером наконец-то нормально переглянулись. Мы оба не знали, что такое старость. И, возможно, никогда не узнаем, что значит состариться, накопить опыт не в памяти, а в теле. Было бы интересно...

– Хороший вам попался донор, – прервал молчание Герхард.

– О да, – оживилась Таня. – Здоровая, сильная девушка. Никаких хронических болячек.

– Что она натворила?

– Наслушалась пропаганды секты Свидетелей Исхода. Вбила себе в голову, что кое-кто из ее знакомых – воскрешенец. Украла у приятеля пистолет, который тот нашел в заброшенных районах, и открыла огонь. В итоге на тот свет отправились пятеро. Попыталась застрелиться, но пистолет дал осечку. А потом ее скрутили. На допросах и суде не высказала ни малейшего раскаяния. В итоге была осуждена к высшей мере. Экзортек выкупил ее тело.

– Ужасно, – сказала я. И с удивлением поняла, что настроение у меня почему-то поднялось. Потом догадалась: Герхард отреагировал на меня, когда мы переглянулись. Я уж думала, что он видеть меня не может. И продекламировала, глядя на его профиль: – «Пусть врата твои будут закрыты, путь – забыт, покой – нерушим».

Таня кивнула, лицо на мгновение стало серьезным.

– Да, это их девиз. И одновременно молитва. Мол, нельзя возвращать мертвых, нарушать их покой.

– А вы так не считаете? – спросил Герхард.

– Какой покой, молодой человек? – воззрилась на него в зеркало Татьяна, и в ней вдруг проступило что-то старческое, властное. Даже голос изменился, стал ниже и тверже. – Вы же оба там были! Где ты видел покой? В Утиле? В этом вечном хаосе и метании?

Герхард промолчал.

А Таня продолжала, и ее слова лились стремительно, словно она давно ждала возможности высказаться:

– Я против этих фанатиков. Прогресс невозможно остановить, и кто думает иначе, обречен на поражение. Если есть высшая сила, то это по ее воле мы научились возвращать людей из мира мертвых. Хотя... – она помолчала и поморщилась, словно вспоминая что-то неприятное. – Кажется, не со всех районов того мира. Нику вы так и не вернули, похоже?

Меня словно молнией ударило. В ушах зазвенело, а пальцы непроизвольно впились в кожаную обивку сиденья.

– Что?

– Я помню, как Ника прыгнула в колодец с этим, как его, Анастасом. Выбрались только я и Денис с Герхардом. Сейчас Герхард ведет себя как Герхард в Бардо, а вот Ника выглядит и ведет себя как-то иначе... Надо полагать, в женском обличье сейчас обитает мужская душа. Если у души есть пол...

– Нет, – прошептала я. Слово вырвалось само.

– Чего нет?

– Пола.

– Вот и я так думаю. Уже не раз пожалела, что мне подобрали женское тело. Я бы в мужском с удовольствием пожила.

И она снова залилась молодым, беззаботным хохотом, который так странно контрастировал со смыслом только что произнесенных слов.

Отсмеявшись, снова заговорила:

– Так как к тебе теперь обращаться, милочка? Денис? Как-то не то, не находишь? Может, Дэниз? Это красивое женское имя... Хотя нет, буду называть тебя Никой, чтобы не выдать ненароком, а то мало ли...

Мы к тому времени уже ехали по обитаемой части города, но объезжали его по южной окраине, двигаясь на запад. Справа проплывали жилые высотки, магазины, заправки, отели, прочие строения. Слева расстилались поля с редкими лесками, мелькали одинокие частные дома, извивались узкие речушки. На горизонте высилась горная гряда, как бы висящая в небе над землей из-за низко стелящегося тумана. Несколько раз мы переехали через мосты над небольшими, но бурными реками.

Солнце светило сзади, поднимаясь к зениту. Облаков почти не было. В небе реяли кондоры, не шевеля крыльями, словно нарисованные на синем полотне.

Стражи границы не видны. Видимо, до Глитча далеко.

Нет, она не выдаст, подумала я. Себе на уме молодая старушка, слишком к нам благоворит, с Экзортеком не сотрудничает... вроде бы.

Таня, до этого молчавшая, снова заговорила, и ее слова обожгли меня раскаленным железом:

– А знаешь, Ника, это тоже не совсем хорошо. Привыкнешь к имени, как привыкла к женскому телу. Достигнешь самоуспокоения. И забудешь про настоящую Нику, потому что заменишь ее собой.

– НИКОГДА! – выкрикнула я так яростно, что даже невозмутимый Гер, казалось, вздрогнул. – Никогда я ее не забуду! И верну!

Наверное, ее слова так подействовали на меня, потому что глубоко в бессознательном у меня уже зародилась такая мысль. Только не оформилась в слова, в речь. А Таня сходу проговорила ее, и мысль озвученная ошарашила в первую очередь меня саму.

Заменить собой Нику? Я уже заменила ее. Украла имя и тело. Так умело притворяюсь, что слилась с маской. А скоро этак от меня вообще ничего не останется, кроме этой маски. И под маской не останется истинного лица.

Если оно вообще было...

– У тебя есть план? – деловито поинтересовалась Татьяна, словно предлагала обсудить бизнес-стратегию.

– Война план покажет, – пробормотала я, отводя взгляд в окно.

– Вот так всегда с вами, молодежью, – сварливо, по-старушечьи, заворчала Таня. – Одни страсти. А план нужен. И не один и не два. Минимум три плана всегда строй, дорогая Ника, на основные направления развертки событий в будущем. Один – если удача тебе будет сопутствовать, второй – если будет неудача, а третий...

Она замолчала надолго, хмуря брови и глядя на стелящееся полотно дороги впереди. Ее пальцы постукивали по рулю в такт мыслям.

– А третий? – не выдержала я.

– Третий – радикальный. Который сломает все, что ты построила ранее. Перевернет мир с ног на голову. Который потребует абсолютного бесстрашия, абсолютной преданности цели и абсолютной жестокости.

– Жестокости? К чему? Или к кому?

– К преградам на пути к цели. А они будут, уж поверь. В своей жизни я в основном достигала цели радикально. Шла напролом, всем жертвовала. Ничего не боялась... Точнее, боялась, но загоняла страх так глубоко, что в конце концов совсем о нем и позабыла.

***

Усадьба Кореневой расположилась в предгорьях лесистых холмов, в живописном месте, на юго-западе от города. Я приоткрыла окно и высунула нос. Воздух здесь другой — чистый, холодный, пахнущий хвоей и влажной землей.

За четверть часа до того, как мы подъехали к резиденции Татьяны, слева у дороги появился ряд Стражей Границы, с мерцающими красными огнями наверху. Этот ряд то уходил в лес, скрываясь за стволами, то выныривал обратно на обочину, словно гигантская змея, очерчивающая рубеж между миром нормальным и паранормальным.

Равнина и рощи за Стражами не отличались от обычного пейзажа, но мне показалось, что над травой и между стволов мельтешит странная дымка — то ли туман, то ли рой насекомых, подернутый неестественным сиреневым свечением. Оттуда иногда тянуло легким озоновым запахом, как после грозы.

Необитаемые места на много километров вокруг...

Почему богатые люди так стремятся к уединению? Почему люди, получив такую возможность, сразу стараются дистанцироваться от других людей? Может, потому что в толпе они чувствуют себя как в зоопарке, где они сами и есть главные хищники?

Мы проехали массивные чугунные ворота, открывшиеся автоматически, но в будке все же маячила фигура охранника в темной униформе, физиономия скрыта тенью козырька.

Целых три километра мы ехали по идеально гладкой дороге, петляющей по парку. С двух сторон стояли облетевшие клены и дубы, их черные ветви рисовали ажурный узор на фоне светлого неба. Мелькали заросли боярышника с ярко-красными ягодами и голые кусты сирени.

Наконец мы подъехали к главному дому. Это было не просто здание, а целый дворец из темного камня и стекла, встроенный в склон горы. Он сочетал в себе брутальную мощь старинных замков и футуристическую легкость. Огромные панорамные окна отражали небо и облака. По бокам виднелись пристройки — гараж, оранжерея. Чуть поодаль белела длинная конюшня, а на специально выровненной площадке стоял вертолет. Искусственное озеро с гротом и мостиками соседствовало с крытым бассейном, от которого поднимался легкий пар. Между деревьев прятались изящные беседки.

И тут я увидела, как один из «кондоров», круживших в небе, на самом деле оказался не птицей, а крупным дроном. Он плавно опустился за деревьями в сторону вертолетной площадки. Значит, подстраховывал Таню во время всей поездки, шел на следом.

Едва джип остановился, навстречу выскользнули слуги в темно-синей униформе. Один ловко открыл дверь, другой уже взял наш скромный багаж. Тот, что открыл дверь, подал мне руку в белой перчатке. Я неловко взялась кончиками пальцев за твердую ладонь, выбралась из машины. Прекрасно могла бы сделать это без помощи, но было приятно. Сразу почувствовала себя то ли хрустальной куклой, то ли принцессой.

Таня, широко улыбаясь, обвела рукой окрестности:

– Чувствуйте себя как дома, дорогие гости. Гулять можно где угодно, у меня нет запретных мест и тайных комнат. Только разве что не заходите за линию Стражей Границы... Там Глитч рядом.

Герхард, осматривая владения, задал вопрос, который вертелся и у меня на языке:

– Почему вы построили дом рядом с Глитчем?

Татьяна пожала плечами, в юных глазах на мгновение мелькнула тень чего-то старого, необъяснимого.

– Не знаю. Так захотелось. Благодаря Глитчу я разбогатела. Меня эта земля всегда привлекала... Есть в ней что-то необычное, магнетическое... Хотя сейчас ощущение уже не то: я ведь успела побывать на том свете, а там и вовсе все иначе и куда более чудно. Ну да вы знаете.

Нас с Гером проводили в апартаменты – иначе их было не назвать – расположенные по соседству друг с другом. Мои покои были просторными и светлыми, с высокими потолками и панорамным окном, выходящим на озеро и лесистые холмы. Стены обшиты темным деревом, на полу густой ковер, заглушающий шаги. Огромная кровать с балдахином из легкой ткани. Помимо спальни была гостиная зона с диванами и камином, в котором уже потрескивали настоящие дрова, и собственная ванная комната с мраморным полом и глубокой купелью. Воздух пахнет свежестью, древесиной и едва уловимыми духами.

На этом же этаже, как нам объяснили, находилась библиотека, спортивный зал с зеркалами и хромированным оборудованием, и еще один, меньший по размеру, крытый бассейн с подсветкой.

Обедали мы в шикарной столовой с дубовым столом, способным уместить человек двадцать, но сейчас за ним сидели только мы втроем. Таня восседала во главе, на высоком резном стуле, похожем на трон. Мы с Герхардом — по разные стороны. Стены были украшены гобеленами с охотничьими сценами, а с потолка свисала массивная хрустальная люстра. Слуги в белых перчатках двигались бесшумно, появляясь как тени, чтобы наполнить бокалы напитками или унести пустые тарелки. Еда была изысканной, но простой: прозрачный бульон с травами, запеченная рыба с хрустящей корочкой и дымчатым ароматом, нежные овощи, тающие во рту, разнообразные салаты. Все было свежим, словно только что с грядки и из озера.

Таня вела себя по-дружески, без всяких понтов, шутила и смеялась своим заразительным смехом. В один момент пожаловалась, с комичной гримасой обводя взглядом столовую:

– Все это, знаете ли, мой сын отремонтировал и перестроил. Сама бы я до такого не додумалась. Эти гобелены, этот дуб... Я человек простой. Но, в принципе, ничего, привыкла. Даже нравится.

Я спросила, где сейчас ее сын и остальные родственники. Таня отхлебнула воды из хрустального бокала и махнула рукой.

– В городе. Им тут скучно, нужны тусовки, люди. А я тут одна, как сова, привыкла. Если не считать обслугу, конечно.

Я подумала, что наверняка Таня намеренно выселила родню, пока мы здесь гостим. Старая лиса в молодом теле. Она явно хочет о чем-то с нами поговорить, о чем-то важном. Но во время обеда никакие особенные темы мы не затрагивали — ни о Бардо, ни о Нике, ни об Экзортеке. Обсуждали погоду, виды из окна, еду.

Что ж, не сегодня. Я посмотрела на ее спокойное, улыбающееся лицо и поняла: Таня умеет ждать.

После обеда я пошла в библиотеку, но надолго там не задержалась. Полки, уходящие под потолок, были заставлены в основном научными работами о Глитче, философскими трактатами и старинными фолиантами в потрепанных кожаных переплетах. Воздух пах пылью и знаниями, которые мне не по зубам.

Выйдя из библиотеки, я заметила в конце коридора неприметную дверь, окрашенную в тот же цвет, что и стена. Таня разрешила заходить куда угодно, кроме Глитча, поэтому я, недолго думая, повернула ручку и зашла.

Внутри было тепло и сухо. Меня встретил ровный, настойчивый гул, исходивший от рядов высоких серых шкафов, испещренных мигающими огоньками. Они стояли стройными рядами, словно металлические гробы, из которых тянулись толстые пучки разноцветных проводов, напоминающие спутанные лианы. Воздух вибрировал от их работы, а с потолка на них были направлены раструбы системы охлаждения. Я не знала, что это такое, но ощущала странную, почти священную мощь, исходящую от этого места. Это было сердце усадьбы, скрытое от посторонних глаз, и оно дышало ровным, механическим дыханием.

Внезапно позади раздался спокойный голос:

– Это серверная.

Я вздрогнула, обернулась. В дверях, прислонившись к косяку, стояла Таня. Она за мной следила? Или оказалась здесь случайно?

– Пошла в библиотеку и заметила тебя, – пояснила она с безмятежной улыбкой.

– Что это такое – серверная?

– До Катастрофы почти весь мир был объединен компьютерной сетью – Интернетом. Были огромные государства, много людей... больше, чем нужно. Катастрофа уменьшила население в три раза, если не больше. Интернета больше нет, и он больше не нужен. Глитчи захватили около двадцати процентов земли. Технологии остановились, перестали развиваться с той скоростью, что раньше. Но в последние пятнадцать лет активно развивается только технология посмертных состояний, танатология. И почти всегда они работают за счет артефактов из Глитчей. Но у меня есть небольшая собственная сеть с базой данных. В серверной хранится информация.

Я призналась, глядя на мигающие огоньки:

– Я почти ничего не помню из прошлой жизни. Где можно почитать об этом? О Катастрофе, о Глитчах? В библиотеке или вашем интернете есть что-нибудь об этом?

Таня покачала головой:

– Ничего путного ты не найдешь. Информации и раньше было мало, а сейчас она еще и засекречена. Но я постараюсь кое-что рассказать. Позже. Сейчас я хочу тебе сделать небольшой подарок.

Я неловко заулыбалась:

– Не нужно.

– Нужно, милочка. Ты уже привыкла к своему новому телу, пора привыкать и к кое-каким женским слабостям. Или радостям, смотря как посмотреть.

Она поманила пальцем, и я послушно пошла следом.

Мы вышли в длинный коридор. По одну сторону тянулась стеклянная стена с видом на лесистые склоны. Над горами парили кондоры... или это снова дроны?

– А дроны летают над Глитчем? – спросила я.

– Нет, дроны не могут летать над зоной аномалий. Иначе было бы все слишком просто. И сложная техника не работает. Никакие цифровые технологии, только аналоговые, да и то через пень-колоду. И гибридные, разумеется, танатометрические.

Мы пришли в одну из гостиных. Таня взяла лежащий на диване увесистый пакет из плотной, приятной на ощупь бумаги.

– Тут женская одежда. Я сама подбирала. Надеюсь, тебе понравится. А еще купальник – не отказывай себе в удовольствии поплескаться в бассейне. Ну, и кое-что из побрякушек.

Она протянула пакет, и я взяла его, пробормотав “спасибо”. Пакет оказался увесистым.

Таня внимательно посмотрела на меня, глаза потемнели, стали серьезными; во взгляде больше не наблюдалось прежней легкости.

– Сначала я не видела смысла в том, чтобы возвращаться из мертвых. Зачем, если все уже прожито? А потом поняла: в этом мире у меня еще есть дела. Нужно постараться избавить мир от потустороннего. Мертвым место в Бардо, а живым – здесь. А Глитчи – это место слияния двух миров. Где они наползают друг на друга. И друг друга искажают. А это неправильно. Противоестественно. Раньше мне было интересно только быстрое обогащение за счет Глитч-геля, а сейчас появились интересы поважнее.

– Что именно собираетесь делать? – спросила я. По спине отчего-то пробежал холодок.

– Пока не знаю точно. Но планы есть. Проблема, что нынешний мир слишком прочно завязан на артефактах из Глитчей. Воскрешение уже нормальное явление. Пока что доступное для очень богатых людей, но скоро цены упадут. Разовьется новый бизнес. Люди станут бессмертными. К чему это приведет?

Я подумала о вечных стариках у власти, о застывших идеях, о том, что новому поколению не останется места.

– Людей будет слишком много.

Таня отмахнулась.

– Вряд ли. Многие не захотят возвращаться. Те, например, кто придерживается идеологии Свидетелей Исхода. А их немало. Или те, кто не сможет позволить себе такое. Или те, кто не увидит смысла снова жить в новом теле. Останутся лишь самые упертые, цепляющиеся за жизнь. В любом случае общество закостенеет, застынет, как мошка в янтаре, всякое развитие прекратится. Чтобы что-то развивалось, нужна смена поколений. А для этого нужна необратимая смерть. А из этого какой вывод?

– Что вы будете бороться с Экзортеком...

Она кивнула.

– И со всеми подобными Экзортеку. Ему недолго оставаться монополистом.

– Думаете победить прогресс?

Таня вздохнула.

– Да, ты права. Прогресс не остановить – это аксиома. Легче лавину остановить забором из спичек, чем прогресс. Тут надо подумать...

– Мы сильно меняемся, когда переселяемся в новое тело, – возразила я, вспоминая собственные метаморфозы.

– В самом деле? – искренне удивилась Таня. – Лично я чувствую лишь молодость и связанные с этим перемены. В остальном я – это я.

– А я – это не я, – прошептала я больше себе, нежели Тане. – Потому что у меня нет прошлого. Я его не помню.

– Вспомнишь, – утешила меня Таня. В голосе прозвучали теплые нотки. – Да и не прошлое определяет человека.

– А что?

– Выбор. И цель.

В своих покоях я вытряхнула подарки на шелковое покрывало. Из пакета выскользнуло платье цвета темного изумруда, мягкое и тяжелое, вероятно, из чистого шелка. К нему – тонкий кожаный пояс с изящной пряжкой. Затем блузка из невесомого шифона и узкие брюки из мягчайшей шерсти. В отдельной коробке лежал купальник, простой и элегантный, глубокого синего оттенка. И последнее – маленький бархатный мешочек. Я развязала шнурок, и в ладонь высыпалась нитка речного жемчуга с холодным бриллиантовым замком и пара серег – тонкие золотые обручи, усыпанные мелкими, но яркими бриллиантами. Все это было дорого, безупречно, со вкусом подобрано и вызывало странное смятение.

Могу ли я брать такое?

Понятно, что для Кореневой – это вообще не расходы; так, копейки. Если бы она подарила мне усадьбу как у себя, и это не сказалось бы на ее бюджете.

Но вопрос в другом: имею ли я на это право? Я ведь вернула Таню не по своей воле, а по заданию Экзортека. И это воскрешение оплатил Тимур Коренев.

И подарила ли она что-нибудь Герхарду? Он-то на самом деле вовсе ни при чем. Мы его самого вернули из Бардо.

Порассуждав, я мысленно махнула рукой. Раз Таня считает нужным подарить мне это, значит надо брать, а не воротить нос. Ей будет приятно. Коренева далеко не дура, чтобы не понимать все эти нюансы с ее воскрешением.

Я не удержалась и тут же примерила всю эту красоту.

Надо сказать, платье мне подошло как влитое. В ростовом зеркале отразилась писаная красавица с бледной кожей и темными волосами, оттененными изумрудным шелком. Еще бы макияж добавить... Интересно, настоящая Ника когда-нибудь носила платье?

А Илона?

Фу, ну и путаница с этими телами и восприятием мира в зависимости от того, в каком теле находишься...

Ничто не постоянно, даже Оммада, даже душа. Бытие определяет сознание, а сознание – бытие.

В конце всех этих примерок я надела купальник, накинула мягкий белый халат, взяла пушистое полотенце и пошла к бассейну во дворе.

День близился к завершению, было свежо, но бассейн подогревался, и от воды тянуло приятным теплом. В бассейне, неподвижно, лицом вверх, лежал Герхард. Он был мускулистым, в облегающих купальных шортах черного цвета с белыми полосками по бокам. Глаза закрыты, вода почти не шевелилась вокруг него.

Он открыл их, когда я начала спускаться по лесенке, и до него дошел звук под водой. Он приподнял голову и принял вертикальное положение, шевеля руками, чтобы снова не перевернуться.

– Где ты была, Ника?

Я рассказала ему о библиотеке, серверной, разговоре с Таней и подарках.

Герхард сказал:

– Мне она тоже подарила два костюма: деловой и спортивный. А еще дорогущие часы и ремень.

– Ты принял?

– Конечно. Хотя не люблю носить часы. Принять подарок – значит проявить уважение к тому, кто дарит.

Я помолчала, неспешно плавая вокруг него, чувствуя, как теплая вода ласкает кожу.

– А ты чем занимался?

– В тренажерном зале был. Сейчас расслабляюсь.

Я заинтересованно глянула на него, скользя по воде рядом.

– Ты не похож на сибарита...

– А на кого похож? – спросил он, не меняя позы.

Я усмехнулась.

– На человека, которого гложет какая-то тайна. Большая и мрачная.

Неожиданно Герхард тоже улыбнулся, но это была кривая, безрадостная улыбка. Он закатил глаза, глядя на темнеющее небо.

– Нет никакой тайны. Просто я еще не понял, зачем я здесь.

– В усадьбе Кореневой?

– Нет. В этом мире, мире живых. Таня нашла новую цель, а я – нет. Не знаю, чего хочу. А это хуже всего. Плывешь по течению, а оно несет тебя к обрыву. Или в болото.

Я подплыла очень близко к нему, почти касаясь плечом. Вода плескалась между нами.

– Почему ты такой странный? Холодный, спокойный? Отчужденный? Что тебя гложет на самом деле?

Он резко повернул голову и заглянул мне в глаза. В его темных зрачках что-то дрогнуло на мгновение. Потом он так же резко отстранился, развернулся и бросил через плечо, уже направляясь к лестнице:

– Прошлое. Прошлое гложет. Как и всех людей.

И выбрался из воды, оставив за собой расходящиеся круги.

Я осталась на месте, чувствуя, как тепло воды внезапно куда-то улетучилось.

Прошептала – не ему, а себе, глядя на его удаляющуюся спину:

– Не всех...

***

Наутро после завтрака, на котором Таня отсутствовала, я вышла из усадьбы и пошла гулять. Сначала по широкой аллее, усыпанной мелким гравием, которая вела в холмы, потом свернула на узкую тропинку, мощенную плоскими камнями.

Вокруг был красивый, ухоженный лес на склоне холма. Высокие сосны с красноватой корой и темные ели стояли, перемежаясь с ветвями берез и дубов, сохранивших последние бурые листья. Тропинка вилась между ними, петляя вдоль неглубокого ручья, через который был перекинут изящный арочный мостик с деревянными перилами. Поодаль виднелись две беседки — одна открытая, с резными колоннами, другая, поменьше, укрытая в чаще, увитая сухими стеблями плюща.

Затем обустроенная тропинка кончалась, а началась обычная, плохо вытоптанная, заросшая пожухлой травой, поперек которой местами валялись цепкие ветки.

День был пасмурным и прохладным, почти холодным. Изо рта шел пар. В лесу стояла тишина, грустная и печальная, нарушаемая лишь шелестом сухой листвы под ногами.

Но настроение у меня было ровным, почти мирным.

Кажется, гормональная буря утихомирилась. То ли это связано с месячным циклом, то ли с адаптацией в женском теле. Все-таки не думаю, что молодые девушки настолько сходят с ума от желания. Возможно, это влечение к Герхарду обусловлено стрессом от воплощения в женском обличье. Временное умопомешательство. Моя Оммада и организм не сконнектились как следует поначалу, поэтому случился временный перекос.

Я снова стала сама собой. Не знаю, правда, надолго ли...

Захотелось побыть одной и осмотреться заодно.

А воспоминание о том, как я искала общества Герхарда, сейчас вызвало у меня легкий конфуз и удивление. Его холодность меня обижала, но сейчас я подумала: у него свои тараканы. Интересно, конечно, что именно его гнетет, но торопить события не буду. Придет время – сам все выложит. А если нет – ну и не надо.

Интриги Экзортека, тайны Бардо и Глитчей куда интереснее.

Едва подумала о Глитче, как впереди открылась наклонная полянка на пологом склоне и идущий наискось ряд Стражей Границы с горящими красными огнями на верхушках. Между столбами натянуто какое-то энергетическое поле, сквозь которое не способна проникнуть Сущность Глитча. А человек в обратную сторону способен?

Я подошла вплотную. Кроссовки утопали в пожухлой желтой траве.

Здесь стояла звенящая тишина. Раньше в воздухе витали мошки, несмотря на конец осени и скорое начало зимы, но здесь и они пропали напрочь.

Таня просила не гулять в Глитче. Но не пробовать проверить, воздействует ли поле на человека, не просила. Значит, неопасно... Или она забыла, что у меня нет памяти прошлого, следовательно я не знаю, как работает это поле.

Я протянула правую руку вперед. Передумала и протянула левую. Я же правша, если отрежет руку, то пусть левую...

Не ощутила ничего. Просто прохладный и прозрачный воздух.

Подошла к ближайшему столбу. От него исходил слабый гул, на грани слышимости. Дотронулась до металлической поверхности. Холодная и вроде бы вибрирует.

Это сколько надо энергии, чтобы круглосуточно питать тысячи, если не миллионы Стражей по всей Земле? И кто платит за это? Оплачивается за счет налогов?

Я поймала себя на мысли, что начинаю думать, как Мезомастер. Все о деньгах...

Но деньги – это форма энергии. Всегда любопытно, откуда она берется и куда девается. И как преобразуется, заодно преобразуя мир вокруг, создавая одни возможности и уничтожая другие.

Я обошла столб, держась за него одной рукой, и оказалась на стороне Глитча. Никаких изменений не последовало. Ни вспышки, ни удара, ни даже легкого покалывания.

Ха! Будет забавно, если поле меня теперь не выпустит. Все-таки я в какой-то мере тоже Сущность – из Бардо. Мертвец в чужом теле, призрак в машине из плоти.

Буду стоять и ломиться в незримое поле как бедный Дима, верный своей возлюбленной Анютке столько лет?

Что, кстати, стало с первым Архимастером Анной Верес? Стала ли она черствой и холодной, гоняющейся только за выгодой? А потом? Как сложилась ее судьба позже?

Вспомнилось, как Анна говорила, что искала Диму так долго, что похоронила его. И оттолкнула его, когда он сам ее нашел спустя тридцать лет. Похороню ли я Нику, если не найду ее за тридцать лет? Не перегорю ли?

Зашуршали ветки. Звук неестественно громкий в звенящей тишине.

Я обернулась.

Увидела смутное пятно на фоне деревьев на другой стороне полянки. Листья шевелись, будто их кто-то раздвигает, но никого не было видно. Потом воздух заколебался, и проступил силуэт. Существо было размером с теленка, по форме напоминало собаку или волка, но его тело состояло не из плоти и шерсти. Оно было полупрозрачным, словно слеплено из жидкого стекла или слюды, и сквозь него проступали очертания деревьев. Вместо шерсти из спины и загривка торчали длинные, острые иглы, такие же прозрачные, мерцающие слабым внутренним светом. Существо то становилось почти невидимым, сливаясь с пейзажем, то на мгновение обретало более четкие, угрожающие формы, и тогда иглы начинали вибрировать, издавая едва слышный, леденящий душу звон.

Я замерла, не в силах пошевелиться.

Сущность Глитча!

Поспешно, стараясь не делать резких движений, я перешагнула назад через невидимую границу поля – оно меня не остановило. Его будто и вовсе не было, но огни на столбах горели исправно. Так, отлично, значит поле Стражей Границы на меня не действует...

А если они не действуют и на эту волкообразную Сущность?

Существо двинулось вперед. Его лапы, отлитые из того же полупрозрачного, мерцающего материала, бесшумно ступали по пожухлой траве. Оно не шло, а скорее плыло, его форма постоянно слегка колебалась и дробилась, как изображение на плохом экране. Остановилось в паре метров от меня, прямо у невидимой линии, разделяющей наш мир и Глитч.

Существо подняло голову, и на меня уставились два ровных белых круга, холодные и бездонные, как у кальмара. Ни зрачков, ни век — просто светящиеся пятна. В них читалось не зло, а отстраненное, почти научное любопытство.

Стало страшновато – меня еще никогда не разрывали на части звери, да еще и паранормальные, – но сквозь страх пробивалось другое чувство — навязчивое, глупое любопытство. Вечное мое любопытство. Передо мной не просто тварь из кошмаров, а нечто абсолютно чужое, и почему-то оно не казалось опасным. Оно просто разглядывало меня, как диковинный экспонат.

Я не сдвинулась с места, завороженная этой встречей.

И вдруг оно вильнуло тем, что напоминало хвост. Не угрожающе, а скорее неуверенно, почти по-собачьи. Иглы на его спине мягко звякнули, словно стеклянные бусины. Существо потерлось о невидимую преграду, и прямо в воздухе с шипением брызнули золотистые искры, словно прозрачно-льдистая шерсть сущности высекала их из силового поля.

Я не убежала. Стояла, завороженная, и наблюдала.

Вдруг существо махнуло тем, что должно было быть хвостом. Движение на вид не угрожающее. Скорее, неуверенное, почти робкое. Существо вильнуло полупрозрачным хвостом, и иглы на его спине мягко зазвенели, словно хрустальные подвески.

– Ты не злой? – спросила я, глядя в белые круги-глаза. – Надо же! Или ты понимаешь, что все равно не пройдешь здесь и заманиваешь? Хочешь, чтобы брюшко почесала?

Существо снова вильнуло своим полупрозрачным хвостом и совсем по-собачьи мотнуло мордой. Игриво так, словно приглашая подурачиться и побегать.

Я не удержалась от улыбки.

– Нет, уж, извини. К тебе не пойду. Я уже умирала и прямо сейчас не планирую в Бардо.

Я подумала, что, будучи мужчиной, наверное, испугалась бы меньше. Хотя нет, не меньше, просто подавила бы страх, вытеснила яростью, например. Женщины чутче всё воспринимают, включая собственные эмоции, и не пытаются их задавить, чтобы не показаться слабыми.

Как правило.

Я отошла подальше от Стражей и помахала псу рукой.

Он так и стоял там, полупрозрачное пятно и пара белых глаз. Смотрел на меня, пока я уходила по тропинке обратно.

Я подумала, что, наверное, пес увидел во мне что-то близкое, родное. Не живую, но и не совсем мертвую. Такую же застрявшую между мирами.

***

На обратной дороге я сделала крюк. Вышла на дорогу, осененную голыми ветвями кленов, увидела поле, покрытое пожухлой желтой травой. Через него прямой линией протянулась узкая бетонная тропинка.

Дальше высился высокий металлический штакетник. За ним виднелось шоссе, далее снова полоса деревьев и очень далеко, в дымке, угадывались силуэты городских зданий.

Вдали, у самого забора владений Кореневой, стоял бело-красный фургон, что-то вроде автодома. Возле него копошились человеческие фигурки.

Кто это такие?

Я пошла по тропинке к ним. Почти одновременно по дороге вдоль забора двинулся открытый карт, в котором сидел один из охранников.

Когда приблизилась, оказалось, что двое мужчин и три женщины приехали на пикник. Они поставили раскладные столики и стулья, разожгли переносной мангал. Между ними бегала собака — рыжий спаниель с длинными ушами.

Многовато на сегодня собак...

Вспомнилось, как Дима наткнулся в Глитче на таких вот отдыхающих. И как они занялись групповым сексом. Выглядело это омерзительно. Но эти видения наслал на Диму Блисс. И среди них не было собак. Нынешние отдыхающие гораздо моложе, спортивнее и симпатичнее.

Особенно я выделила пару — парня и девушку. Парень был высоким и худым, в черной косухе с заклепками, с ирокезом, выкрашенным в кислотно-розовый цвет. Девушка, совсем юная, в клетчатых штанах и растянутом свитере, сверкала пирсингом в носу и брови. Длинные волосы заплетены к бело-красные косы, той же расцветки, что и машина.

Остальные выглядели попроще — мужчина постарше в простой куртке и две девушки в обычных джинсах и коротких пуховиках.

Два неформала уставились на меня, тогда как остальные смотрели на подъезжающего охранника.

Спаниель бросился к забору, но вдруг застыл, уставившись на меня. Поджал хвост, глухо завыл, побежал к автодому и спрятался за колесом.

Кажется, животные чуют возвращенцев.

Охранник остановился по нашу сторону забора и через громкоговоритель велел:

– Покиньте территорию. Отдых здесь запрещен. Частные владения.

Яркая девушка дерзко ответила:

– Мы не на вашей территории. Это общественное место.

– Никаких пикников на расстоянии пятидесяти метров от границ владений, – казенным голосом проговорил охранник.

На меня он не реагировал. Просто выполнял свою работу. А я была гостьей с правом ходить везде, кроме Глитча. Я не боялась, что меня узнают в любой из ипостасей. Сильно изменилась, да и на голове у меня красовалась вязаная шапочка до глаз, а на глазах дымчатые очки.

– Ты урод, – сообщила ему яркая дама.

– Пять минут, – отрезал охранник. – И я вызываю подмогу и помогу вам найти другое место для отдыха. Благо тут природы сколько хочешь. А вам приспичило шашлыки жарить именно здесь.

– Ну и пошел ты...

Девушка отвернулась. Все молча стали собирать разложенные вещи, грузить обратно в машину.

Действительно, другого места не нашли для пикника? Тут десятки километров дикой природы среди холмов.

Им пришлось подзывать собаку. Та продолжала глухо выть и прятаться.

Я отошла, но охранник обратился ко мне:

– Вы в дом? Я подвезу.

Я села позади него в карт, и мы поехали.

Позади нас загудели двигатели фургона любителей пикников. Он выехал на дорогу и погнал на восток.

***

За три дня я обошла всю усадьбу, покаталась на лошадях, познакомилась со всеми сотрудниками. Они были дружелюбными, улыбались, но ни на минуту, судя по виду, не забывали, что находятся на работе. Их взгляд всегда был чуть отстраненным, поведение вышколенным, движения точными. Хорошо их выдрессировала Таня...

Герхард редко выходил из комнаты. В основном сидел у себя, невесть чем занимаясь, пропадал в тренажерке или лежал в бассейне после тренировки. Я забила на него и больше не напрашивалась в собеседники. Надоело.

На четвертый день я упросила Таню отпустить меня в город. Просила во время завтрака, в присутствии Герхарда. Тот никак не отреагировал, не выразил желания присоединиться. Таня после небольшого сопротивления согласилась, но приставила ко мне телохранителя — того самого охранника на карте. Его звали Виталий.

Таня отложила вилку:

– Сегодня в городе праздник. Фестиваль Прихода Зимы. Повеселись, но от Виталия не убегай. Дай слово. Я за тебя в ответе перед Архимастером Экзортека.

– Даю.

– Вернетесь до полуночи.

– Ну мам! – скорчила я шутливую гримаску.

Таня расхохоталась.

– Если на то пошло, то я скорее твоя бабушка... Неважно. Я тебя сама накрашу. Ты уже мало похожа на Савичеву, и я помню, что она никогда не делала себе макияж. А на праздник надо идти красивой.

В пятом часу Таня действительно меня накрасила. Усадила перед большим зеркалом и принялась за работу, заодно объясняя, что делает.

– Вначале база, всегда база, – говорила она, нанося на мое лицо легкий, почти невесомый тональный крем. – Чтобы все ровно легло. Потом точечно, только там, где нужно. Тени – от светлого к темному, смешивай движениями кисти. Подводку – одной линией, не бойся, веди уверенно. И не черную, тебе к лицу темно-синяя, под цвет глаз. Помада – самый последний штрих, иначе все испортишь.

Она двигалась быстро и точно, молодые пальцы помнили старые навыки. Я сидела, стараясь не моргать, и наблюдала за метаморфозой в зеркале.

Я стала выглядеть совершенно иначе. Макияж не скрывал, а подчеркивал. Глаза стали глубже и больше, губы – четкими, скульптурными. Она еще завила мне длинные волосы крупными волнами, и они темным водопадом спадали на плечи. Я казалась себе взрослее, загадочнее, и в этом было что-то странно приятное и пугающее одновременно.

Надела узкие черные брюки, тонкий серый свитер и короткую черную куртку.

Виталий встретил меня у входа в усадьбу на неприметной, но явно дорогой машине темно-синего цвета. Сам оделся просто: темные джинсы, теплая флисовая куртка-бомбер, на ногах прочные ботинки. Под мышкой у него немного выпирала кобура, придавая его непритязательному виду недвусмысленную серьезность.

Мы поехали через ворота, затем по пустым полям. Солнце садилось в дымке, отбрасывая косые длинные лучи, что золотили пожухлую траву и черные ветви деревьев.

Потом мы проехали по заброшенным районам с темными окнами многоэтажек. Позже начались обитаемые кварталы. Появились автомобили, прохожие, зажглись светящиеся витрины, замигали рекламные щиты, из кафе донеслась музыка.

Город был украшен к празднику. По главным улицам тянулись гирлянды из белых и голубых светодиодов, имитирующих снежинки и сосульки. На площадях стояли большие фигуры из льда и прозрачного пластика – олени, медведи, сказочные дворцы. В воздухе висел запах жареного миндаля, глинтвейна и чего-то сладкого.

Парковки были забиты. Мы еле нашли место в узком переулке недалеко от пешеходной улицы, где уже гремела музыка.

Там стоял настоящий грохот. Толпа гудела, на временной сцене орали музыканты, играя что-то тяжелое и ритмичное. Молодежь уже прыгала и танцевала перед сценой.

Вдоль дороги выстроились ларьки с едой, напитками, сладостями, спиртным. Тут и там, выделяясь ростом, бродили стражи порядка в серой униформе.

Мы с Виталием походили туда-сюда, протискиваясь сквозь толпу. Со стороны мы, наверное, выглядели как папа со взрослой дочкой. Виталию было лет пятьдесят или около того. С меня он не спускал глаз, хотя и вел себя естественно, шутил, обсуждал увиденное. Правда, реплики у него были короткие, отрывистые, больше «ага» и «смотри-ка».

Я не заметила, как солнце окончательно закатилось, пали фиолетовые сумерки, и засветились все фонари, вывески, неоновые полосы на костюмах клоунов и актеров на ходулях, которых тут называли «небожителями» или «зимними великанами».

Я не собиралась танцевать, но группа молодых парней и девушек, смеясь, увлекла меня к самой сцене. Виталий не отставал, но слишком ко мне не лип, держался на расстоянии двух-трех шагов, чтобы не привлекать лишнего внимания.

Все были такие заразительно-веселые, что я поддалась атмосфере и начала пританцовывать, как могла, повторяя несложные движения. Рот сам собой вытянулся до ушей в глупой улыбке.

Вскоре, впрочем, мне удалось вырваться из круга и отойти к лавке с засахаренной клюквой на деревянных шпажках. Лавка стояла возле трехэтажного здания из красного кирпича с узкими балконами за чугунными перилами и пожарной лестницей, уходящей в темноту. Продавщицей была женщина солидного возраста в темном свитере и клетчатом переднике, поверх которого был накинут серебристый платок с вышитой снежинкой.

Виталий уже успел купить клюкву и протянул одну шпажку мне.

К нам подошел парень в вязаной шапке-балаклаве, полностью скрывавшей волосы, в широких очках со стеклами, которые отражали свет как лужа бензина — радужно и переливчато. Возле него были еще две девушки — одна в косухе поверх толстого свитера, другая в коротком пуховике ярко-горчичного цвета. Обе в шапочках с кошачьими ушками.

– Ты круто танцуешь, – сообщил он мне. – Я Борис, но все зовут меня Бо. Это Оксана и Ксения.

– Ты преувеличиваешь, – отозвалась я, откусывая кисло-сладкую ягоду. – Я вообще не умею танцевать.

– Нет, серьезно! У тебя врожденная пластика, – настаивал Бо, слегка пританцовывая на месте. – Чувство ритма есть, движения свободные. С такими данными можно и на курсы пойти, если не училась.

Мне было приятно. Если бы я пребывала в прежней гормональной буре, растаяла бы как последняя дурочка. Но сейчас не сильно поддалась комплименту, лишь пожала плечами.

Виталий с легкой улыбкой наблюдал за разговором, сложив руки перед собой и перекатываясь с пяток на носки и обратно.

Бо заметил это и немного смутился.

– Ладно, мы пойдем дальше танцевать. Если хотите, присоединяйтесь.

Я кивнула, не планируя этого делать.

Они развернулись и двинулись к остальной толпе.

Видимо, в этот момент расслабилась не только я, но и Виталий.

Бо оглянулся через плечо, и его рука в кармане косухи резко дернулась. Что-то щелкнуло, тихо, почти неслышно в общем гаме. Секундой позже я поняла, что это был звук выстрела через подкладку куртки, прямо из кармана.

Виталий охнул негромко и согнулся, схватившись за живот. Все трое — Бо и две девушки — обернулись и смотрели на нас. Их лица были напряжены, не без испуга, а с хищным, жадным ожиданием, какое бывает у охотников, когда они видят, что пуля достигла цели.

Я не успела никак среагировать, как сзади меня так сильно ударили по затылку, что тошнотворная боль молнией скользнула вдоль позвоночника, и в глазах вспыхнули белые звезды.

Кирпичный дом накренился, надо мной скользнула узкая полоска черного неба с фонарем. И я увидела лицо продавщицы. В ее руке была короткая резиновая дубинка. Лицо было невыразительным, темным, как и ее свитер, но сейчас в глазах светилась холодные, расчетливые огни.

Последняя мысль перед тем, как потерять сознание:

«Нас перехитрили!»

***

Я очнулась.

Сидела в старом потрепанном кожаном кресле, руки и ноги туго привязаны к его деревянным подлокотникам и ножкам широким скотчем. Во рту кляп — плотно свернутая тряпка, заклеенная тем же скотчем.

Я повращала головой, пытаясь понять, куда меня занесло.

Полутемное помещение с голыми кирпичными стенами, покрытыми копотью и граффити. Свет исходит от двух слабых лампочек без плафонов под низким потолком из темных досок.

В центре стоит бильярдный стол с потрескавшимся зеленым сукном, потертым до дыр в некоторых местах. На нем разбросаны шары. Над столом висит ржавый жестяной абажур. У стены — стойка с киями, некоторые без наконечников. Возле стола валяется несколько пустых бутылок и окурки.

Оксана и Ксения, сняв верхнюю одежду, в свитерах, лениво катали шары, не особенно целясь.

Бо сидел на деревянном стуле передо мной, оседлав его спинкой вперед, и курил какую-то дурь из самодельного мундштука, соединенного шлангом с маленьким стеклянным резервуаром. В его свободной руке лежал длинный нож выживания с зубчатым обухом. Он заметил, что я очнулась, и уставился на меня. Его глаза за очками были мутными, стеклянными.

Я замычала сквозь кляп.

Он медленно встал. Девушки за бильярдным столом отвлеклись на пару секунд, бросив взгляд в нашу сторону, затем продолжили катать шары. Бо подошел ко мне, помахал перед моим носом острием ножа и, зажав курительное устройство подмышкой, не слишком аккуратно отодрал скотч с лица.

– Будешь кричать — язык отрежу, – пообещал он тихим, спокойным голосом.

Он выдернул мокрую тряпку изо рта, и я начала отплевываться, пытаясь избавиться от привкуса пыли и тухлятины. Темя пульсировало ноющей, тошнотворной болью. Где эта старая сука, что огрела меня дубинкой? Ее здесь не было.

Кто-то тихо завыл в дальнем углу, за грудой ящиков.

Бо обернулся и рявкнул:

– Тихо, Барон!

Спаниель прятался там, поджав хвост, и боялся даже выглянуть. Так это те самые, что собирались жарить шашлыки возле усадьбы Кореневой? Как я их не узнала?

– Итак, – Бо вернул мне свое внимание, присел на корточки прямо перед креслом. – Ты — тварь с того света, что сейчас живет в теле Илоны?

Оксана ударила по шару с такой силой, что он вылетел со стола и покатился по бетонному полу с грохотом. Обе девушки потеряли интерес к игре и подошли к нам, встав по бокам от Бо.

– Где Виталий? – прохрипела я, чувствуя, как пересохло горло.

– На мусорке валяется. Там, где ему и место.

– Убили? – прошептала я, и голос мой был чужим.

– Наверное. Если еще не сдох, то это вопрос времени. Никто не бессмертен, – усмехнулся Бо.

Он снял шапку-балаклаву, и я увидела примятый розовый гребень от ирокеза. Тут сейчас не все из той компашки.

К собственному удивлению я расхохоталась.

– Я его найду в Бардо! И верну. Может быть, в качестве донора используем твое тело, Бо! Надеюсь, ты его не слишком загадил своей дурью?

Похитители и убийцы переглянулись. Оксана что-то хмыкнула, Ксения пожала плечами. Бо одобрительно кивнул и присосался к своей трубке.

– Кто будет за него платить? Коренева?

– Допустим.

– А если не заплатит?

– Тогда ты сам встретишься с Виталием в Бардо! Если не попадешь на нижние уровни!

– Ты много знаешь о Бардо... – задумчиво протянул Бо. Он встал, снял очки, и его мутные глаза сузились. – Кто тебя вернул? И зачем? Кто платил?

Он ничего обо мне не знает, сообразила я. Или притворяется. И как это использовать?

Пока думала, возникла пауза, и Оксана нетерпеливо крикнула:

– Давай я машинку использую. Пальчики поприжимаем тисочками, сразу запоет! Чего ты церемонишься?

– Сначала по-хорошему, Окси. Не торопись. Все будет. Она сказала, что найдет его в Бардо. Стало быть, часто туда возвращается. Ты – Бродяга Бардо?

Я прикусила язык. Проговорилась! Но что им даст это знание? Мезомастер выкупать нас вряд ли станет. Хотя, может, и станет. Тело денег сто́ит, причем немалых. А тело террористки Илоны досталось Экзортеку бесплатно.

Эти трое знают Илону. Ее сообщники? Очень на это похоже.

Бо будто подслушал мой мысленный вопрос. Он снова присел на корточки, положив локти на колени.

– Илона – наша товарищ, – сказал он тихо, без прежней жесткости. – Наша сестра.

Он помолчал, глядя куда-то мимо меня, будто видел ее образ в воздухе.

– Она была из простой семьи. Не богатой. Ее родители погибли в аварии несколько лет назад. В их машину врезался один богач на дорогой тачке. И сам умер в этой аварии. Но его воскресили. Воскресили, понимаешь? Он снова гулял живой и здоровый, а родителей Илоны не было в мире живых. Илона пыталась добиться правды через суд, но кто ее слушал? Законы не распространяются на воскрешенцев, к тому же богач успел умереть и этим как бы искупил зло. Тогда она нашла нас, Церковь Последнего Прощания. Быстро приняла нашу правду. Мертвые должны оставаться мертвыми. Вмешиваться в этот порядок – омерзительно и противоестественно.

Он глубоко затянулся из своего приборчика. Заулыбался. Окси и Ксения вновь взялись за кии, но не спешили продолжать игру.

Раз уж откровенничает, значит отпускать меня не намерены, поняла я.

Стало не по себе, но не слишком – чувства как-то странно выцвели в сознании. Словно все это не со мной происходит.

– Она была настоящей, – продолжал Бо. – Не просто умствовала, а действовала. Выследила этого воскрешенного ублюдка и пристрелила. Вернула туда, откуда нельзя возвращаться. А потом узнала про перевозку доноров, осужденных на казнь. Тела, которые должны были пойти на воскрешение таких же тварей, как тот богач. И она подложила бомбу под фургон, представляешь, какая оторва? Лишила ваших господ из Экзортека дорогого сырья. Какой был ущерб, трудно представить. После этого их стали возить поодиночке...

Я вспомнила, что при моем первом воскрешении было два фургона – в одном лежало тело Герхарда, позже ставшее моим, в другом – Илоны, для Ники... настоящей Ники.

– Мы Илону... то есть ее тело узнали еще тогда, возле забора, – продолжал откровенничать Бо. – По фигуре, походке, подбородку. – Он тронул меня двумя пальцами за подбородок, я дернулась, и он усмехнулся. – Барон помог... Он чувствует мерзость. Надо же, как сложились обстоятельства! Ты сама подошла к нам. Возможно, Илона с того света видит нас и может влиять на свое по-прежнему живое тело? Мы следили за тобой с тех пор, как ты покинула усадьбу. Прекрасно понимали, что ты – не она. Другая Оммада. Чужеродная. Но это тело – тело нашей сестры. Его нельзя осквернять. Его нужно... освободить. Предать забвению.

– Как именно? – прошептала я.

– Увидишь, Бродяга Бардо.

– Хватит уже языком трепать, Бо! – нетерпеливо вклинилась Оксана, похлопывая ладонью по кию. Видно, хотела разбить его о мою голову. Затем швырнула его на стол и сорвала шапку с ушками: у нее были бело-красные косы, скрученные вокруг головы. И как я не заметила на улице пирсинг в носу? – В принципе, все понятно. Это точно не Илона, а мерзость из Бардо. Теперь дело.

Бо отчеканил:

– Законы Церкви требуют, чтобы мерзость знала, за что ее отправляют обратно.

– Оксана права, – негромко добавила Ксения. Голос мягкий, но решительный. – Ты все объяснил четче некуда. Чем дольше тянем, тем больше рискуем. Нужно завершить обряд.

Бо посмотрел на них, потом на меня. В помутневших глазах мелькнуло что-то вроде сожаления. Он кивнул.

– Ладно.

Оксана тут же шагнула ко мне и грубо впихнула кляп обратно в рот, прежде чем я успела что-то сказать. Скотч снова обмотали вокруг головы, затягивая так, что он врезался в кожу.

Меня выдернули из кресла и повели, руки связали за спиной тем же скотчем, ноги освободили. Мы вышли из бильярдной в темный коридор, затем спустились по узкой железной лестнице. Бо и остальные засветили фонари. Воздух стал холодным, сырым и тяжелым. Мы шли по подземному переходу. Под ногами хлюпала вода, с потолка капало. В темноте шуршали крысы. В нос ударил запах плесени, ржавчины и далекой канализации.

Понимала я одно — шансов сбежать у меня ноль. Руки и ноги скованы, рот забит тряпкой.

Шли долго. Глаза постепенно привыкли к темноте. В одном месте переход завалило грудой старого кирпича и осыпавшейся земли. Из нее торчали длинные, бледные корни, свисавшие с потолка как мертвые черви.

Потом мы начали подниматься по чугунной лестнице. Она вывела нас в помещение. Я не сразу сообразила, что это подвал — только разглядела груды пустых ящиков, вертикальные бетонные колонны и одно запыленное оконце высоко под потолком, сквозь которое пробивался лунный свет.

Мы выбрались в узкий переулок. По сторонам стояли старые заброшенные дома с темными пустыми окнами. Под ногами валялись куски штукатурки, пустые банки и бутылки. Молодые голые деревца проросли прямо сквозь потрескавшуюся тротуарную плитку. Издалека, приглушенно, все еще доносился гул басов и общий шум фестиваля. Значит, прошло не так уж много времени.

Мы вышли на улицу пошире. Пустынную и неосвещенную. У обочины чернел фургон — тот самый автодом.

Мы залезли внутрь. Внутри тесно и душно: четыре узкие койки, две с одной стороны, друг над другом, и такие же с другой.

В салоне, кроме нас, уже было двое. Мужчина сидел за рулем — тот самый, что был у забора во время пикника. И женщина — та самая продавщица с клюквой, только теперь без платка и передника. Ее лицо оставалось таким же серым и невыразительным.

Мужчина за рулем даже не обернулся.

Как только мы все вошли, двери захлопнулись с глухим стуком. Машина тронулась с места, фары не зажигали. В салоне, кроме кабины водителя, горел тусклый свет, и за тонированными стеклами окон ничего не было видно.

Все молчали. Слышался только ровный гул двигателя и поскрипывание подвески на кочках.

Сердце у меня колотилось сильно и часто. Чужое сердце — сердце Илоны. Сейчас меня убьют. Выкинут обратно в Бардо. Страшно не было, я уже бывала там. Но было неприятно. Не хотелось умирать прямо сейчас. Было жалко Виталия – он просто делал свою работу. И Татьяна Коренева может попасть под раздачу, когда Экзортек начнет выяснять, как она упустила свою гостью, которую вывезла из Экзортека под личную ответственность.

На очередной кочке меня резко подбросило на койке, и я прижалась щекой к холодному стеклу окна. В щель между занавеской и рамой увидела снаружи ряд красных огней, мерцающих в темноте.

Это что — Стражи Границы?

Мы плавно проехали через их ряд. Значит, теперь мы на территории Глитча.

Как они собираются возвращать меня в мир мертвых? Что это за ритуал?

Бо, который сидел на койке напротив, щелкнул тумблером на стене. Я услышала знакомый низкий гул, исходящий от корпуса машины. Такой же гул исходил от Стражей Границы. У них технологии Экзортека? Наш автодом сам стал Стражем и может передвигаться в Глитче?

Дорога была отвратительной, нас трясло и бросало из стороны в сторону. Примерно через полчаса машина остановилась.

Меня выволокли из автодома.

Я огляделась. Местность освещала убывающая луна, бросающая бледный, холодный свет. Это была пустошь, которая когда-то, видимо, была окраиной крохотного провинциального городка. Многие дома были разрушены до основания, от них остались лишь груды битого кирпича, поросшие молодыми деревцами и кустами.

Одно здание неподалеку более-менее сохранилось. Старое, трехэтажное, П-образной формы, с внутренним двором. Черные окна-глазницы, остатки беседок и скамеек, а также старые, ржавые тренажерные снаряды в облупившейся краске. Свет фар падал прямо на большой металлический турник. Под ним валялась толстая ржавая цепь.

Мужчина, который сидел за рулем, бегом направился к зданию, чем-то щелкнул у входа, и в окнах нижних этажей загорелись те же красные огни. И здесь стояли Стражи Границы. Но откуда здесь электричество?

Краем глаза я заметила движение в темноте у угла здания. Там будто шевелился воздух, искажаясь, как над горячим асфальтом. Такое я уже видела, когда встретила призрачного пса.

Меня подвели к турнику. Бо быстро срезал скотч с моих рук, но тут же, прежде чем я успела что-то сделать, накинул на запястья звенья ржавой цепи и защелкнул массивный замок. Металл впивался в кожу, было больно. Бо, уже не церемонясь, сорвал с моего лица скотч, и я сразу вытолкнула языком опостылевший кляп. Горло сдавило, но я молчала. Не дам им радости видеть не то что страха – даже легкого беспокойства.

Все по очереди, сдержанно, без лишних слов, подходили и дотрагивались до моей руки или плеча.

– Прощай, сестра Илона, – повторял каждый из них. – Пусть врата твои будут закрыты, путь – забыт, покой – нерушим.

Потом Бо повернулся ко мне.

– А ты, безымянная Бродяга Бардо, приговариваешься к смерти в Глитче. Пусть твоя душа заблудится навеки в долине смертной тени.

Ксения, Оксана, немолодая женщина и водитель стали таскать из здания сухие вязанки дров и бросать их под мои ноги, образуя невысокий костер.

– Жанна д’Арк, – ехидно бросила Оксана, разминая затекшую руку. – Гори в огне, мерзость.

Она чиркнула зажигалкой и поднесла огонь к сухой щепе у моих ног.

Что ж, подумала я. На этом, кажется, все.

***

Я висела на ржавых цепях, прикрепленных к высокому турнику. Руки затекали, но боль была тупой, терпимой. Подо мной с сухим треском разгоралось пламя. Сначала я чувствовала только тепло, исходящее снизу. Потом на голени ощутили жар. Страха не было. Было скорее любопытство. Каково это — сгореть заживо? Долго ли я выдержу? И ирония: сгорю такая нарядная, с макияжем и завитыми прядями. Вокруг — ночь, аномальная зона Глитча, убывающая луна, тишина, нарушаемая только потрескиванием сухих веток. Отблески огня играли на лицах фанатиков из Церкви Последнего Прощания. На их лицах была не злоба, а печаль. Они действительно любили свою сестру по вере Илону. А я для них была мерзостью из мира мертвых, чудовищем, захватившим тело их подруги. Я не видела у них ни отвращения, ни страха. Они были спокойны. Верили, что правое дело на их стороне.

Ярко вспомнилось Бардо и люди, бродящие там. Все мы там будем...

Или нет.

Неожиданно для себя и для них я крикнула – голос вышел громким, сильным, с хрипотцой:

– Еще встретимся! Или я вернусь, или вы придете ко мне в Бардо!

Они вздрогнули. Все. Даже этих фанатиков, уверенных в своей правоте, проняло. Глаза забегали, словно их коснулось дыхание иной реальности.

А затем случилось нечто еще более неожиданное.

Из темноты, от угла здания, вылетело полупрозрачное тело — то ли волка, то ли огромной собаки. Вокруг него светился ореол синеватых искр, как огни святого Эльма на мачтах кораблей. Одновременно красные огни в окнах здания тревожно замигали. Послышалось рычание — низкое, вибрирующее, точно шедшее не из глотки, а из самой земли.

Свидетели прыгнули в стороны. Кто-то упал, я не разглядела, кто именно. Кто-то закричал.

Но призрачный пес прыгнул прямо на меня. Я зажмурилась, ожидая удара. Но удара не последовало. Вместо этого меня обволокло нечто холодное, текучее, как густой кисель. Потом оно стало теплым и приятным, как вода в ванне. Я будто оказалась в прозрачном коконе. Пес обволок меня со всех сторон, принял форму, похожую на огромного стеклянного гуманоида смутных очертаний. Я видела сквозь него мир, как сквозь толстое, неровное стекло. Ощущала невероятную силу, которая исходила от этого существа и теперь окружала меня.

Цепь на моих запястьях хрустнула и разлетелась на ржавые звенья. Я не упала. Меня приподняло над землей, над уже разгоревшимся пламенем. Я парила внутри этого существа на высоте метра от земли.

Гуманоид, внутри которого я находилась, сделал шаг в сторону фанатиков. Они поползли по сухой траве назад, охваченные настоящим, животным страхом. Но я внутри прозрачного существа мысленно повернулась в другую сторону — туда, откуда появился призрачный пес, где красные огни Стражей все еще мигали тревожно. Существо будто услышало меня.

Оно развернулось и бросилось бежать. Это не был бег в привычном смысле. Оно неслось огромными, плавными скачками, каждый шаг покрывал метров пять. Я внутри лишь чувствовала покачивание и видела, как мелькает земля под ногами — вернее, под тем, что было у него вместо ног.

Мы неслись сквозь темноту и бездорожье, по заброшенной территории. Мелькали остовы развалившихся домов, кучи битого кирпича, заросли бурьяна выше человеческого роста. Свет убывающей луны бросал длинные, путаные тени. Время потеряло смысл. Я не знала, сколько длился этот бег-полет.

Как во сне...

В какой-то момент движение замедлилось. То ли я внутри устала, то ли само существо выбилось из сил. Ощущение теплого кокона ослабло, стенки стали тоньше, холоднее. Гуманоид споткнулся, его форма задрожала и распалась, как дым. Я выпала из него. Рухнула на склон, покатилась по колючей, сухой траве и острым мелким камням вниз, в темный овраг. Со стороны оврага росли корявые, узловатые деревья с черными, скрюченными ветвями.

Я потеряла сознание.

Сколько лежала без чувств, не знаю. Кажется, мгновение. Но время в Глитче странное.

Я очнулась.

Уже светало. Тусклый серый свет пробивался сквозь ветви корявых деревьев. Было холодно, но по-осеннему, а не по-зимнему, градуса три-четыре выше нуля. Подо мной хрустела прошлогодняя листва.

Я не сразу поняла, что меня несут. Кто-то крепко держал на руках, и я качалась в такт его шагам. Сначала подумала — призрачный пес. Но нет. Его лицо было прямо надо мной. Герхард. Он смотрел вперед, внимательно выбирая путь. Спокойный, как всегда.

– Герхард? – прохрипела я и откашлялась, чувствуя, как дерет горло.

Попыталась вывернуться, встать на ноги. Но Герхард лишь крепче прижал меня к себе одной рукой, не останавливаясь.

– Подожди немного. Мы дойдем до убежища.

– Какого убежища?

– Вот этого.

Через пару минут он свернул с тропинки и внес меня в какое-то полуразрушенное строение. Было сложно понять, что это — то ли домик, то ли сарай. Ни окон, ни дверей, только три полуразрушенные стены и наполовину обвалившийся потолок, сквозь который видно серое небо. Пол был усыпан обломками кирпича, кусками штукатурки и сухим мусором.

Он поставил меня на ноги, но колени тут же подкосились. Я села на холодный грязный пол, прислонившись спиной к обшарпанной стене. Герхард опустился рядом на одно колено, продолжая внимательно смотреть на меня.

Заря пробивалась сквозь большой оконный проем, где раньше была рама. Слабый розоватый свет падал на его лицо, делая резкие черты чуть мягче. Пылинки кружились в этом луче, как мелкие золотые мошки.

Я потерла лоб, глаза, потом запястья. На них четко проступили темно-багровые полосы-отпечатки от железных звеньев и синяки. Кожа была содрана.

– Ты их встретил? Тех фанатиков?

Герхард покачал головой. Он по-прежнему пристально смотрел на меня. Я подумала, что раньше он никогда так долго не смотрел мне в глаза. Взгляд сосредоточенный, изучающий. И смущенный.

– Я искал тебя.

– Как нашел?

Он коснулся кончиком пальца моей мочки уха, где висела сережка, что подарила мне Коренева.

– Тут жучок. Татьяна беспокоилась и, как оказалось, не зря.

– Как мило... Жучок в подарке. Ладно, забудем. Как Виталий?

– Живой. Но ранен тяжело. На нем был легкий бронежилет, но и пуля была бронебойная. Хорошо, что попала вскользь.

– А почему ты меня нашел, а не охранники Татьяны?

– Потому что они не могут ходить по Глитчу, как мы с тобой. Машины их здесь встают, связь не работает. Они сейчас ждут на границе.

– Сколько еще до границы?

– Пара-тройка километров.

– И ты прошел все это время пешком? В темноте?

– И пойду назад. С тобой. Технологии здесь не работают. Я даже позвонить Кореневой не могу и сказать, что нашел тебя.

Я помолчала, закрыла глаза, чувствуя слабость и странную опустошенность. Потом открыла.

– Есть что попить?

Он встал и вынул из своей походной сумки пластиковую бутылку с водой. Я отпила несколько глотков, вода была холодной, свежей. Оставила больше половины — еще пригодится. Надо же, какой предусмотрительный!

Я собралась с силами, уперлась руками в пол и медленно поднялась на ноги.

Я смотрела на него снизу вверх. Накатывало странное, смутное чувство. Герхард казался мне в тот момент самым невероятным человеком на свете.

– Герхард... – сбивчиво начала я. – Я понимаю, какая у нас ситуация... Я раньше была другим человеком... Но многое зависит от тела... а Оммада не имеет пола. Сейчас я полноценная девушка... И я не знаю, почему ты избегаешь меня... Наверное, из-за того, что раньше я...

Я споткнулась на полуслове. В глазах Герхарда, обычно холодных, зажглись теплые, живые огоньки. Его губы чуть дрогнули и изогнулись в едва заметной, но настоящей улыбке. Это было так неожиданно, что у меня перехватило дыхание.

Я шагнула к нему, прижалась всем телом и обняла под мышками, чувствуя под пальцами жесткую ткань куртки. Затем подняла голову и поцеловала. Его губы были сухими и твердыми. Я не помню, чтобы раньше кого-либо так целовала. Самое необычное ощущение в моей жизни, большая часть которой стерлась из памяти.

Не сразу дошло, что он не отвечает на поцелуй. Он не отстранялся, но и не двигался. Просто стоял, как каменный.

Тогда отстранилась я.

– Что случилось?

Он глубоко вздохнул и покачал головой, глядя куда-то поверх моего плеча.

– Дело не в том, что раньше ты была другим человеком. У меня нет по этому поводу предубеждений. Но это тело...

– Что с ним не так?

Я машинально оглянулась, но вокруг не было никаких отражающих поверхностей.

– Оно принадлежало Илоне Савичевой.

Меня будто током ударило. Мысль пронеслась мгновенно: он что, тоже из их Церкви? Куда он меня привел? Но от него не исходило ненависти, только усталая серьезность.

– Должен тебе кое-что рассказать, – сказал Герхард. Он оперся спиной о грубую кирпичную стену. – Раньше, в прошлой жизни, я работал в Экзортеке. Вместе с отцом. Наша семья... у нас были свои принципы. Всегда придавали большое значение нравственности, пути благородного человека. Мы занимались наукой, работали в лаборатории. Тогда Экзортек в основном специализировался на изучении Глитча и защите от сущностей оттуда.

Он помолчал, собираясь с мыслями. Я стояла напротив, не шевелясь.

– Потом случилась авария. Отец ехал по делам. За рулем был он. Врезался на перекрестке в другую машину. Погибли все: он и двое людей в той машине. Это были родители Илоны Савичевой.

В сарае стало очень тихо. Слышно было только мое собственное дыхание.

– Отца воскресили. Несмотря на то, что в своих записях он четко указал — не делать этого. Но его исследования слишком ценны для Экзортека. А Илона... осталась одна. Пыталась через суд что-то доказать, но кто будет слушать девочку, что выступает против могущественной корпорации? Потом она, видимо, нашла этих... Свидетелей Исхода. И пришла к выводу, что виноват не столько отец за рулем, сколько сама система, которая возвращает таких, как он. Она выследила его — уже воскрешенного в новом теле — и застрелила. А потом, чтобы нанести удар по самой системе, подложила бомбу под фургон с донорами. Тела, которые должны были пойти на воскрешение других.

Он говорил ровно, без надрыва, как будто читал доклад. Но в его глазах стояла тяжесть, которую никакими словами не передать.

– Поэтому, глядя на тебя, я вижу ее. Илону. Я не могу... переступить через это. Ты говоришь, что ты не она. И ты права. Ты — не Илона, ты даже не Ника. Ты сбросила свои ржавые цепи. Но видишь, мы постоянно меняемся. Все непостоянно. От тела многое зависит. Гормоны, инстинкты, реакции. Рано или поздно это тело, его память, его привычки... они начнут влиять на тебя сильнее. Ты можешь стать кем-то другим. А я не могу просто взять и забыть. Мои собственные цепи не скинуть. Ношу их с собой, как чокнутый идиот. Верховцевы не врут, не прощают и не забывают. И поэтому единственное место, где все это уйдет... Колодец Забвения.

Я сидела, молчала. Не знала даже близко, что сказать. Сердце стучало громче, чем когда меня собирались превратить в шашлык. Ника выбрала Колодец Забвения, верный и преданный муж Анны Верес выбрал Колодец Забвения, а вот теперь и Герхард. Кто бы мог подумать? Если память и правда только источник страданий, то мне остается радоваться, что у меня нет памяти.

Мы так сидели неизвестно сколько времени. Затем Герхард отклеился от стены и коротко спросил:

– Идти можешь?

Я кивнула, но не произнесла ни звука, чтобы не дрогнул голос.

– Тогда пошли.

И он вышел из сарая.

А я двинулась за ним.

Печать Дьявола

Ночь застала меня врасплох.

Я провалялась в кровати весь день, глядя в потолок и слушая, как за плотно задернутыми шторами плывет серый, бессолнечный свет. Даже не заметила, когда он сменился темнотой. Просто в какой-то момент поняла: за окном ночь, а я так и не встала. Третья неделя этого дурацкого простоя тянулась бесконечно, резиново, как пережеванная жвачка, а иногда – проваливалась в никуда, и тогда казалось, что время сплющилось в точку, а я так и вишу в этой точке, не в силах пошевелиться.

Экзортек жил своей жизнью где-то за стенами, бесшумно работали таинственные технологии, а мы, Бродяги Бардо, болтались в этой тихом механизме как лишние запчасти. Безделье выматывало похлеще любой погони в Туманной Пустоши. Герхард заперся в своей комнате и выходил оттуда только затем, чтоб молча прошмыгнуть в тренажерку или бассейн. Мы почти не разговаривали. Парк, где мы когда-то бродили вдвоем, теперь казался чужим и пыльным. Я перестала туда ходить – незачем натыкаться на пустые воспоминания.

Спать не хотелось. Мысли ворочались тяжело, как камни в бетономешалке. Хотелось действий. Или хотя бы ответов.

Телефон ожил короткой вибрацией – такое с ним иногда случалось. Без звонка – просто напоминание, что он существует. А вместе с ним – и тот, кто оставлял для меня розы с вырезанными на стеблях цифрами. Я некоторое время выжидательно смотрела на него – не зазвонит ли? – но аппарат молчал.

Здесь есть кто-то, кто хочет показать мне что-то. Правду или очередную ложь. Я порывисто встала и вышла из комнаты.

Коридоры Экзортека по ночам выглядели как декорации к фильму про постапокалипсис. Тусклые лампы мигали в такт моему сердцебиению, тени цеплялись за углы. Я спустилась в лифте на уровень Онейроархива, и дверь бесшумно открылась, будто меня здесь ждали.

Та самая комната встретила меня полумраком и ровным гулом приборов. Ванна с молочной жидкостью поблескивала в красноватых огоньках индикаторов, будто жидкий лунный свет. Ряды полок с цилиндрами тянулись вдоль стен – молчаливая библиотека чужих жизней.

Я подошла и взяла первый попавшийся цилиндр. Он будто сам скользнул в ладонь – тяжелый, гладкий, прохладный. Надпись гласила: «ОНЕЙРОАРХИВ-4815162342». Цифры ничего мне не говорили. Может, это был просто порядковый номер. А может – ключ к чьей-то судьбе.

Вставила цилиндр в аппарат. Индикаторы замигали, загудели активнее. Жидкость в ванне пошла рябью.

Я разделась не думая. Тело действовало на автомате, пока голова пыталась переварить вопрос, который сверлил меня с того самого момента, как я впервые попала сюда: как можно записать чужую память?

Ответ напрашивался сам, и от него тянуло холодом. Если память можно извлечь и сохранить в этом цилиндре, значит, эти люди – те, чьи воспоминания здесь хранятся – совершили Переход. То есть... умерли. По-настоящему. И в момент смерти их сознание, их Оммада, прошла через барьер, а корпорация просто... считала информацию. Скопировала чужую боль, чужую любовь, чужую смерть на носитель.

Я легла в ванну, не думая, кто успел поваляться в ней до меня. Что-то подсказывало: никто в ней не лежал в последнее время, кроме меня. Теплая, почти невесомая жидкость сомкнулась над телом, принимая в свои объятия, как принимает океан утопленника. Силиконовая подставка мягко увлекла мою голову вниз, маска плотно прилегла к лицу, и я вдохнула прохладный воздух. Вскоре жидкость сомкнулась и над головой, поглотив последние звуки этого мира.

И перед закрытыми глазами вспыхнул белый свет.

Последняя мысль, мелькнувшая перед тем, как провалиться в чужую реальность: интересно, чья это жизнь? И согласился ли тот человек умирать по-настоящему, чтобы корпорация могла записать его сны?

***

Боль ударила первой.

Не резко, нет – она накатывала волнами, и каждая новая волна взбегала чуть выше, захлестывая новые участки сознания. Десятки ран. Может, сотни. Я не чувствовал их по отдельности – только общий гул пульсирующей боли, от которого темнело в глазах, если пытался пошевелиться.

Колючая проволока впивалась в тело при каждом вздохе. Она была старая, ржавая – местами покрытая чем-то бурым, что я предпочитал не рассматривать. Меня примотали ею к двум массивным столбам, вкопанным в землю. Руки заломлены назад, плечи вывернуты так, что казалось – суставы вот-вот выскочат из своих гнезд. Кровь текла по лицу, заливала глаза, и я моргал, пытаясь хоть что-то разглядеть сквозь красную пелену.

Справа и слева, вдоль всей площади, стояли такие же столбы. К каждому был примотан человек. Я насчитал двенадцать. Мужчины, женщины – все в одинаково жалком состоянии, избитые до неузнаваемости, в крови и грязи. Кто-то тихо скулил, кто-то беззвучно шевелил губами – молился или прощался с жизнью. Одна женщина, совсем молодая, с разбитым лицом и выдранными клоками волос, смотрела прямо перед собой остановившимся взглядом – она была уже не здесь.

Площадь заполняли люди.

Тысячи. Может, десятки тысяч. Они стояли плотной стеной, плечом к плечу, и от их дыхания в холодном ночном воздухе поднимался пар. В руках у многих горели факелы – неровное пламя выхватывало из темноты перекошенные ненавистью лица, блестящие от пота лбы, белки выпученных глаз. Другие держали оружие – вовсе не армейское, самодельное, приспособленное для одного-единственного дела. Кто-то сжимал тяжелые монтировки, вымазанные чем-то темным. У кого-то в руках поблескивали лезвия – тесаки для разделки мяса, длинные охотничьи ножи. Несколько человек в первом ряду держали странные гибриды сельхозинвентаря и орудий убийства – к вилам и тяпкам были приварены куски арматуры, лезвия от циркулярных пил, заточенные до бритвенной остроты обломки листового металла.

Дикая толпа. Бешеная. Я чувствовал их ненависть физически – она висела в воздухе плотнее запаха пота и дыма.

В центре, на возвышении из деревянных ящиков, стоял он.

Магистр Витольд Конрад VI.

Черная сутана до пят, перетянутая в талии широким кожаным поясом с тяжелой металлической пряжкой. На груди – вышитый серебряной нитью символ: разорванная цепь, из обрывков которой прорастает колючий терновник. Лицо худое, аскетичное, с глубоко посаженными глазами, в которых плясали отблески факелов. Длинные седые волосы, стянутые на затылке в тугой хвост. На шее – массивный амулет, черное дерево на серебряной цепи.

Он поднял руку, и толпа затихла.

– Братья и сестры! – голос у него оказался неожиданно громким, раскатистым, он заполнял площадь без всяких усилителей. – Мы собрались здесь сегодня, чтобы свершить суд. Суд над теми, кто осмелился бросить вызов самому Господу!

Толпа одобрительно загудела. В воздух взметнулись факелы.

– Что есть смерть? – Витольд обвел взглядом замерших людей. – Смерть есть врата! Врата, которые Господь открывает перед нами, чтобы принять нас в Свои объятия! Смерть есть завершение земного пути, награда праведникам и урок грешникам!

Он сделал паузу, и в тишине было слышно только потрескивание факелов и чей-то далекий, приглушенный плач.

– Но явились лжецы! Явились обманщики! – голос Магистра взлетел до крика, и толпа взревела в ответ. – Они сказали: «Смерти нет! Мы вернем ваших близких! Мы сделаем их бессмертными на земле!» И люди поверили! Они отдали свои деньги – последние, кровные! – чтобы вернуть тех, кого Господь уже призвал к Себе!

Он спустился с возвышения на одну ступень, приблизился к первому ряду пленников. Я видел его спину, черную сутану, развевающуюся на ветру.

– Что есть жизнь вечная на земле? – голос Магистра стал тише, но от этого не менее пронзительным. – Это не благословение! Это проклятие! Это нарушение божественного порядка! Жизнь бесконечная возможна только там! – он воздел руку к небу. – В Царствии Небесном! А не здесь, в этой юдоли скорби, где человек должен пройти свой путь и уступить место следующим!

Витольд резко развернулся и ткнул пальцем в одного из пленников – пожилого мужчину с седой головой, который тихо плакал, уткнувшись подбородком в грудь.

– Вы, грешники, продаете надежду! Вы обещаете то, что принадлежит только Богу! Вы берете деньги за воскрешение – и деньги эти огромны! Самые большие деньги на земле! – он повысил голос, обращаясь к толпе. – Они богатеют на вашем горе, на вашей любви к ушедшим! Они торгуют смертью!

Толпа заревела. В пленников полетели камни, комья грязи, какие-то объедки. Я пригнулся, насколько позволяла проволока, и камень просвистел мимо, ударившись о столб рядом с головой.

– И те, кто платит им! – Витольд обвел рукой площадь, указывая на толпу, но смысл его слов был иным. – Те, кто заказывает воскрешение своих родных! Они тоже грешники! Они не хотят принять волю Божью! Они цепляются за плоть, забывая о душе!

С левого края площади я заметил группу людей, резко отличавшихся от толпы. Несколько мужчин и женщин с профессиональными камерами на плечах, со световыми софитами, с микрофонами на длинных штангах. Телевизионщики. Они спокойно снимали происходящее, их лица были сосредоточенными, деловыми. Кто их позвал? Заставили? Или они сами пришли за сенсацией? Они явно не боялись толпы, хотя та могла разорвать их в любой момент.

Значит, их охраняют. Значит, это шоу – легальное. Или, по крайней мере, разрешенное сверху.

Я смотрел на эту армию ненависти и понимал: их так много. Противников воскрешения – их миллионы. Они просто молчали раньше. А теперь – заговорили.

Но почему они замолчали сейчас, сегодня, когда я лежу в ванной и смотрю чужие воспоминания?

Тишина упала внезапно, как топор гильотины. Толпа замерла. Даже факелы перестали трещать. Магистр стоял на возвышении и медленно обводил взглядом привязанных к столбам людей. Его глаза горели.

– Приговор, – произнес он негромко, но в тишине каждое слово било наотмашь. – Вы, служители скверны, сотрудники мерзостного Экзортека, приговариваетесь к смерти. К смерти окончательной. Той, из которой нет возврата. Ибо тело ваше сгорит в огне земном, а душа отправится туда, где ей самое место – во тьму внешнюю, где плач и скрежет зубов.

Он кивнул, и из толпы вышли люди с ведрами. Они подходили к каждому столбу, к каждому привязанному, и выплескивали содержимое ведер прямо на нас.

Запах ударил в нос мгновенно – резкий, тошнотворный, сладковато-химический. Керосин. Он заливал лицо, попадал в глаза, в рот, пропитывал одежду, смешивался с кровью и стекал на землю липкими струями.

Рядом кто-то закричал. Женщина, кажется. Ее вопль подхватили другие – пленники забились в проволоке, завыли, запричитали, умоляя о пощаде. Кто-то пытался читать молитву, сбиваясь и всхлипывая.

Человек, в теле которого я находился, молчал. Только скрипел зубами так, что я чувствовал этот скрежет где-то в затылке, вибрацией, уходящей в позвоночник. Он не просил. Не унижался.

Магистр поднял руку, останавливая палачей.

– Последнее слово, – произнес он с ледяным спокойствием. – Кто желает покаяться перед Господом?

Пленники кричали, захлебываясь слезами и керосином. Кто-то выкрикивал имена детей. Кто-то проклинал Экзортек. Кто-то просто выл, не в силах выдавить ни слова.

А потом заговорил тот, в ком был я.

Голос вышел хриплым, сдавленным, но в нем не было истерики. Только холодная, концентрированная ярость, замороженная до абсолютного нуля.

– У меня всегда будет шанс вернуться.

Он говорил негромко, но в тишине, наступившей после криков, каждое слово звучало отчетливо, как удар молота по наковальне.

– Технологии воскрешения уже изобретены. Их не остановить. Знаешь, Витольд, за всю историю человечества никто и никогда не мог остановить прогресс. Сожги хоть половину человечества – свет этого костра только осветит путь для развития.

Магистр замер. Его лицо дернулось.

– А когда сдохнешь ты, – голос пленника стал тише, но от этого не менее страшным, – никто тебя не вернет. Ты думаешь, попадешь в Царствие Божие? Думаешь, ангелы встретят тебя с распростертыми объятиями?

Витольд побледнел. Глаза его расширились, зрачки сузились до точек.

– Я знаю, что ждет нас всех за долиной смертной тени, – продолжал пленник. – Я там был. И место это, Витольд, совсем не веселое. Не для таких, как ты. Не для фанатиков, сжигающих людей во имя любви к ближнему.

– Заткнись! – голос Магистра сорвался на визг. Лицо его исказилось – смесь злобы и животного, первобытного страха. – Ты лжешь! Ты...

– Я не вру, – перебил пленник. – Ты сам знаешь это.

Магистр попятился, споткнулся о ступеньку своего возвышения, едва не упал. Схватился за амулет на груди, будто ища защиты.

– Совершить казнь! – заорал он не своим голосом. – Немедленно!

Из толпы вышли люди с зажигалками. Крупные, с ничего не выражающими лицами. Палачи.

Щелчок. Еще один. Еще.

Я смотрел, как в руках ближайшего ко мне вспыхнул огонек, и чувствовал, как керосин на моем теле начинает нагреваться, испаряться, готовясь вспыхнуть в любую секунду.

Человек, в котором я сидел, молчал. Только зубы скрипели громче.

А потом огонь прыгнул на меня вместе с брошенной зажигалкой.

Боль была такой, что не умещалась в голове. Она пришла не одна – с ней пришло сияние. Ослепительное, белое, выжигающее глаза даже сквозь закрытые веки. Мир превратился в одну сплошную вспышку агонии.

И в этой вспышке я провалился в никуда.

***

Я вынырнула из огня – и не смогла вдохнуть.

Боль не отпускала. Она въелась в каждую клетку, в каждый нейрон, она пульсировала где-то там, где уже не было тела, где осталось только голое, ободранное сознание. Я не ожидала такого. В прошлый раз, когда я смотрела жизнь Димы, ничего подобного не было. Но Диму не сжигали заживо. Дима просто шагнул в Колодец Забвения – страшно, но без этой агонии, без этого воя плоти, превращающейся в угли.

А это была просто запись. Просто голограмма чужой памяти. Откуда же эта боль? Откуда этот крик, который до сих пор звенит где-то в затылке, хотя рта у меня больше нет?

Вспышки.

Цвета, которых не бывает в природе – ядовито-розовый, ультрамариновый, какой-то инфракрасный оттенок черного. Геометрические узоры, пульсирующие в каком-то гипнотическом ритме. Мир рассыпался на пиксели, потом собрался заново, потом рассыпался снова, и каждый раз сборка происходила неправильно, куски не совпадали, и от этого несовпадения хотелось выть.

Я проваливалась невесть куда.

Куда-то вниз, хотя направления не существовало. Сквозь слои реальности, сквозь чужие смерти, сквозь эпохи. Боль стала фоновой, она превратилась в ритм, в барабанную дробь, под которую разворачивались немыслимые картины.

А потом – тело.

Странное тело. Не мое. Не Дениса. Не Герхарда. Оно было огромным, светящимся, сотканным из света и какой-то невесомой, но прочной субстанции. Кожа отливала золотом, за спиной угадывалось что-то, похожее на сгибы сложенных крыльев, но стоило обернуться – ничего, только воздух, переливающийся радужными разводами.

Я стояла в чертогах, у которых не было ни дна, ни верха. Прозрачные стены уходили в бесконечность, и сквозь них виднелись такие же чертоги, такие же золотокожие существа, парящие в пространстве. Вместо пола под ногами – туман, подсвеченный изнутри мягким голубоватым сиянием. Вместо потолка – звездное небо, но звезды двигались, складывались в причудливые узоры, распадались и складывались снова.

Дэвы.

Дэвы, Deus, Zeus. Бог, Зевс.

Я знала это слово, хотя никогда им не пользовалась. Существа из другого мира, из другого уровня реальности. Боги? Почти. Долгоживущие, прекрасные, наслаждающиеся – но не бессмертные. Когда-то давно, в какой-то древней жизни, я был одним из них.

Вокруг меня стояли другие дэвы. Такие же золотокожие, светящиеся, огромные. У них не было возраста – они просто были, и это «бытие» длилось уже тысячелетия. На некоторых – прозрачные одеяния, сотканные из света и эфира. На других – сложные кибернетические конструкции, вживленные прямо в сияющую плоть: тонкие пластины с мигающими огоньками, проводки, уходящие под кожу, линзы вместо глаз. Древнее и новое, сплавленное воедино.

Все они смотрели в одно устройство.

Оно висело в центре зала – огромная сфера, внутри которой пульсировал жидкий свет. По краям сферы были вмонтированы десятки экранов, голографических панелей, сенсоров. Древний артефакт, обвешанный современной электроникой. Кибер-мандала. Машина для наблюдения за мирами.

Дэва, в теле которого я оказалась, смотрел на один из экранов. Там, в глубине изображения, стояла девушка. Смертная. Прекрасная той мимолетной, обреченной красотой, которая так ценится в мирах, где нет вечности. Она смеялась, запрокинув голову, и ветер играл ее волосами.

Рядом зашевелился другой дэва. Его голос звучал прямо в сознании, минуя уши – глубокий, спокойный, чуть слышный, как шелест ветра в кронах мирового древа.

“Ты бог, – сказал он. – Ты можешь объять весь мир. Можешь видеть его целиком, каждую его часть, каждую пылинку, каждую травинку. А ты смотришь в одну точку. Ты застыл на одной искре, когда перед тобой – огонь вселенной”.

Дэва, внутри которого я была, не отвечал. Он просто смотрел на девушку.

“Ты должен решать глобальные проблемы, – продолжал голос. – Ты должен видеть красоту всего мира, а не одной его части. Ты – дэва. Ты выше этого”.

И тогда я – или тот, в ком я была, – ответил:

“Она для меня и есть весь мир”.

Голос прозвучал тихо, но в бесконечных чертогах он разнесся эхом, отражаясь от каждой прозрачной стены, от каждой звезды за ними.

А потом меня вышвырнуло.

Без предупреждения, без перехода. Просто – раз, и я уже не в золотом теле, не в бесконечных чертогах. Я лечу сквозь пустоту, и вокруг нет ничего.

Что это было? Чужое воспоминание? Или просто глюк от чужой боли, от того огня, который сжег человека у столба? Может, мой мозг просто не выдержал и начал рисовать картинки, лишь бы заткнуть дыру между агонией и забвением?

Пустота вокруг была странной. Не черной – нет. Цвета застарелой крови, подсвеченной изнутри тусклым, умирающим светом. Ни стен, ни пола, ни неба. Только бесконечная красноватая муть, в которой плавали редкие искры – может, души, может, просто обрывки галлюцинаций.

И в этой мути ко мне шел Он.

Блисс.

Теперь я видела его истинную форму. Не человека в кресле, не существо, меняющее обличья. Он был Марой – демоном из древних буддийских текстов, владыкой мира желаний, искусителем, стоящим у врат нирваны. Его облик переливался, тек, менялся – но глаза оставались неизменными: бездонные, черные, в них не было ни зла, ни добра, только бесконечное, равнодушное знание.

Он подошел вплотную и улыбнулся.

“Ты сам пришел ко мне, Анама”.

Голос звучал отовсюду. Из самого пространства. Из моей головы. Из тех редких искр, что плавали в красноватой мгле.

“Я дал тебе то, что ты просил”.

Я опустила глаза.

Тело снова было мужским. Сильным, знакомым – тело Герхарда? Или то, первое, тело Дениса? Я не могла понять. Но на груди, прямо над сердцем, горела печать.

Она была прекрасна и чудовищна одновременно. Круг, разделенный на шесть секторов – шесть миров сансары. В каждом секторе пульсировал свой цвет, свое изображение, свое страдание. Ады, голодные духи, животные, люди, асуры, дэвы – все они вращались в этом круге, привязанные к нему невидимыми нитями. И в центре круга, там, где должна быть пустота, горела алая точка. Печать Мары. Клеймо того, кто больше никогда не выйдет за пределы этого вращения.

Я коснулась ее пальцами – и мир взорвался.

Меня понесло. Сквозь века, сквозь лица, сквозь смерти. Я видела миллиарды существ, рождающихся и умирающих, вращающихся в этом бесконечном колесе, и каждый нес на груди такую же печать – просто не видел ее.

А потом – свет.

Я открыла глаза в ванне.

Молочная жидкость схлынула с лица, аппарат с мягким шипением поднял мою голову. Маска все еще была на мне, и я сорвала ее дрожащими руками, жадно хватая воздух ртом. Воздух пах озоном и почему-то дымом.

Надо мной стоял Мезомастер.

Он курил – длинная коричневая сигарета в мундштуке, горьковатый дым поднимался к потолку, смешиваясь с паром от жидкости. Артемий Ледовой смотрел на меня задумчиво, прищурившись, и в его ледяных глазах не было ни злости, ни удивления. Только холодное, профессиональное любопытство.

– Интересный выбор материала, – сказал он наконец. – Самый старый цилиндр в архиве.

Я молчала, только смотрела на него снизу вверх, чувствуя, как пульсирует печать на груди – там, где ее не было.

– Одевайся, – Мезомастер выпустил струю дыма. – Нам есть о чем поговорить.

***

Мы шли по пустым коридорам Экзортека, и каждый шаг отдавался в висках глухим, болезненным стуком. Мезомастер молчал. Просто ступал рядом, попыхивая своей дурацкой сигаретой в мундштуке, и даже не смотрел в мою сторону. А я боялась. Боялась, что сейчас начнется допрос – как я нашла путь в Онейроархив? Кто дал мне доступ? Почему я вообще туда полезла, когда у нас вынужденные каникулы, а не экскурсии по закрытым этажам?

Но Мезомастер молчал.

Ни слова. Ни взгляда. Только дым вился за нами, как призрачный хвост.

Это пугало еще сильнее.

Дверь в кабинет Мезомастера открылась с тихим шипением, и я замерла на пороге.

Там сидел Герхард.

Он устроился на одном из привинченных к полу стульев, спокойный, как всегда, сложив руки на коленях. При моем появлении даже бровью не повел – только перевел взгляд с Мезомастера на меня и обратно.

Я все поняла в ту же секунду. Мезомастер вел меня сюда не распекать за самовольное проникновение. Что-то серьезнее. Намного серьезнее.

– Проходи, Ника, – Мезомастер небрежно махнул рукой в сторону свободного стула. Сам уселся в свое кресло, затянутое той же мягкой тканью, что и стены – здесь будто все дышало, как живой организм. На столе тускло мерцал монитор, настольная лампа отбрасывала на лицо Ледового желтоватый свет, делая морщины в уголках рта глубже и резче.

– Я звонил вам обоим, – начал он, вынимая мундштук изо рта и разглядывая его, будто там был написан ответ на все вопросы. – Трубки не взяли. Герхарда нашел в библиотеке. Тебя, Ника, – в Онейроархиве. Не спится? – он усмехнулся, и усмешка вышла кривой, безрадостной. – Все изучаете прошлое?

Герхард повернул голову ко мне.

– Что за Онейроархив?

Я открыла рот, но Мезомастер опередил.

– Хранилище чужих воспоминаний, – сказал он коротко. – Можно посмотреть, как жили другие. У нас есть целая команда собирателей воспоминаний в Глитче. Там, как вам известно, законы природы иные, и очень сильные воспоминания кристаллизуются в некие небольшие артефакты, которые можно собирать и на досуге просматривать... Наверное, Ника случайно туда забрела, с тоски? Каникулы затянулись, технологии чинят, делать нечего...

– Да, – ответила я быстро. – Случайно.

Про цветок я промолчала. Если Мезомастер и знал о нем – а он явно знал больше, чем показывал, – пусть сам решает, говорить об этом или нет. Я не собиралась облегчать ему задачу.

Но Мезомастер не выказал недовольства. Вообще никак не отреагировал на мое самоуправство. Только затянулся сигаретой и выпустил дым в темноту под потолком.

– У тебя есть еще неделя, чтобы туда ходить, – сказал он буднично. – Потом Онейроархив закроют.

Я уставилась на него, забывая моргать. Он не против? Он разрешает? Кто же тогда подкинул мне ту розу с цифрами? Кто привел меня в ОА 1001? Я думала – это тайный проводник, враг Мезомастера, кто-то из недовольных внутри Экзортека...

– Так вы... не против? – вырвалось у меня.

Мезомастер посмотрел на меня с легким удивлением, будто я спросила, не против ли он, что я дышу.

– Вы сотрудники Экзортека, – сказал он ровно. – Имеете право пользоваться хранилищем информации.

Хранилище информации. Он не сказал «Онейроархив». Не сказал «библиотека». Общее слово, прикрывающее все сразу. Слишком хитро, слишком гладко. Уж очень хитер этот Артемий Ледовой, чтобы просто так, без задней мысли, разрешать нам шариться по секретным уровням.

– Я собрал вас так поздно, потому что приказ пришел только что, – Мезомастер перевел тему, не дав мне додумать. – Можно было бы подождать до утра, но раз уж мы все тут полуночники, решил не тянуть.

Он откинулся в кресле, и тень скользнула по его лицу, пряча глаза.

– Завтра вы отправитесь в Бардо. Нужно найти одного человека. Не воскресить, – он сделал паузу, и в этой паузе повисла тяжелая, давящая тишина. – Отправить в Колодец Забвения.

Герхард шевельнулся. Я видела, как на его лице проступило знакомое выражение – принципиальное, упрямое, то самое «Верховцевы не врут и не поступают против совести». Он открыл рот, чтобы возразить, но встретился со мной взглядом и замолчал. Мы не могли спорить. Не могли выдать, что настоящий Герхард – здесь, а не в теле, которое я когда-то занимала. Слишком многое стояло на кону.

– Кто этот человек? – спросила я, чувствуя, как голос дрогнул. – Что он такого натворил, что даже после смерти ему желают чего-то... хуже?

Мезомастер посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом. Потом достал из ящика стола фотографию и бросил ее перед нами.

– Магистр Витольд Конрад VI, – сказал он. – Глава Церкви Замкнутого Круга.

– Любопытно, – Герхард говорил ровно, без тени эмоций, но я чувствовала, как внутри у него все закипает. – Что он такого наделал, что даже после смерти ему не дают покоя?

– Он сжигал людей заживо, – ответила я, не глядя на Мезомастера. – Сотрудников Экзортека. Прямо на площади, перед телекамерами. Больной на голову религиозный фанатик.

Мезомастер удовлетворенно кивнул.

– Ведь кто-то оплатил эту услугу? – Герхард снова повернулся к Мезомастеру, и в его голосе проскользнула та самая принципиальность, которая могла нас выдать.

Я уже приготовилась к тому, что Мезомастер отмахнется, скажет «не ваше дело» или вовсе промолчит. Но он ответил.

– Никто не оплачивал, – Артемий Ледовой затянулся сигаретой, и дым пополз к потолку медленно, как в замедленной съемке. – Это прямой приказ Архимастера.

Он помолчал, давая нам переварить информацию.

– Фанатики поднимают голову. Технологии Экзортека не могут вечно оставаться только у Экзортека. Рано или поздно их скопируют. А если у них будет возможность, они воскресят его. И тогда начнется такое... – он не договорил, но и так было понятно.

Я хмыкнула и, не сдерживая иронии, проговорила:

– Фанатики, которые против воскрешений, воскресят своего лидера, чтобы он повел их дальше... против воскрешений? – я покачала головой. – Где логика?

Мезомастер посмотрел на меня с выражением, которое можно было принять за усталость, если бы я не знала его слишком хорошо.

– У фанатиков нет логики, Ника, – сказал он спокойно. – Есть только ярость и промытые мозги. Логика – это для тех, кто способен думать. А они способны только ненавидеть.

Герхард подался вперед, и его голос зазвучал жестче:

– Иными словами, Бродягам Бардо дано задание казнить человека, который уже умер?

– Нет, – Мезомастер покачал головой, и в этом движении было что-то почти назидательное. – Это не казнь. Это Колодец Забвения. Куда уходят Оммады дальше – никто не знает. Но они не уничтожаются просто так. Не исчезают. Переходят на другой уровень.

Он помолчал, разглядывая нас обоих с каким-то новым, изучающим выражением. Потом чуть прищурился.

– Знаешь, Денис, – обратился он к Герхарду, и я внутренне сжалась, – раньше я не замечал за тобой такой... правильности. Ты стал каким-то другим.

Герхард выдержал его взгляд, не моргнув.

– Нет, – сказал он спокойно. – Я не против посетить Колодец Забвения.

И в этом «нет» было столько всего, что я на секунду перестала дышать.

Я испуганно посмотрела на него. Он сам хочет прыгнуть в Колодец! Ищет смерти? Или забвения?

Но внутри, где-то глубоко, ворочалось другое – понимание, что это место притягивает и меня. Там Ника. Настоящая. Та, что прыгнула в бездну вместе со своим мучителем, поставив последнюю галочку. Я должна ее найти. Должна хотя бы попытаться.

Мезомастер закончил разговор коротко, по-деловому:

– Завтра в девять в Онейротафах. Не опаздывать.

Он выдвинул ящик стола и достал нечто, от чего у меня перехватило дыхание.

Человеческая кисть – или не совсем человеческая. Мумифицированная, темная, ссохшаяся, с шестью длинными скрюченными пальцами, на которых еще держались обломки почерневших ногтей. Кожа потрескалась, кое-где обнажая темную плоть под ней. От артефакта исходило слабое, пульсирующее тепло и запах – древние благовония, ладан, что-то еще, чему нет названия.

– Останки существа, прошедшего многие слои Бардо, – пояснил Мезомастер буднично, словно речь шла о новом образце оргтехники. – Плоть резонирует с кармой. Приблизишься к цели – рука укажет путь. И защитит от кармических ветров.

– Откуда это у Экзортека? – спросила я, но он только отмахнулся.

Герхард поднялся первым. Вышел, не оборачиваясь. Я знала – ждать меня он не станет.

Я замешкалась. Смотрела на Мезомастера, который уже снова закурил, уставившись в монитор. Решилась.

– Это вы? – спросила в лоб. – Роза? Цифры на стебле? Вы подкинули мне путь в Онейроархив?

Мезомастер поднял на меня глаза. В них не было ни тени удивления. Только легкая, едва заметная усмешка.

– Понятия не имею, о чем ты, Ника, – сказал он мягко, почти ласково. Затянулся, выпустил дым. – И тебе лучше об этом больше не спрашивать. Потому что даже под пытками я не скажу, что это был я.

Пауза.

– Потому что это не я.

Я посмотрела на него еще секунду. Потом развернулась и вышла.

В голове была каша. Он не отрицал прямо. Он сказал, что даже под пытками не скажет, что это он – потому что это не он. Но кто тогда? Кто водит меня за руку по этому лабиринту, подкидывая ключи к чужим воспоминаниям?

Или он этаким образом намекает, что это все-таки он, но никто не должен об этом знать? А те, кто знает, ни в коем случае не озвучивать вслух?

Коридор был пуст. Герхард ушел. Я осталась одна со своими вопросами и мумифицированной кистью в руках, от которой все еще тянуло древним теплом и запахом благовоний.

***

Я пришла к Онейротафам за пятнадцать минут до назначенного времени. Артефакт – мумифицированная кисть с шестью скрюченными пальцами – оттягивала руку, пульсировала слабым, едва уловимым теплом, будто жила своей собственной жизнью. Запах древних благовоний въелся в одежду, в волосы, в кожу.

Герхард уже сидел на скамейке возле двери.

Он даже не обернулся на мои шаги – просто сидел, уставившись в пустоту коридора, сложив руки на коленях. Спокойный, как всегда. Слишком спокойный. Это спокойствие бесило больше, чем если бы он нервничал или злился.

Я села рядом. Оставила между нами полметра – достаточно, чтобы чувствовать себя в безопасности, но и достаточно, чтобы видеть его профиль.

– Пришел пораньше? – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Да.

Пауза. Тишина в коридоре была такой плотной, что казалось – её можно мять пальцами.

– Денис, – вдруг сказал он, и я вздрогнула. – Я должен попросить прощения.

Я уставилась на него. Он смотрел прямо перед собой, на дверь Онейротафа, и его лицо оставалось невозмутимым, как маска.

– За что?

– За то, что я такой. Упертый. Непробиваемый. Ты... ты пытаешься до меня достучаться, а я...

Он замолчал, подбирая слова. Я молчала, боясь спугнуть эту неожиданную откровенность.

– Я не умею быть другим, – продолжил он наконец. – Но ты должен знать: я не забываю, кто ты на самом деле.

Он повернулся ко мне. Посмотрел прямо в глаза.

– Ты – Денис. Не Ника. Никогда не забывай этого, Денис. Что бы ни говорило тело, какие бы гормоны ни заливали мозг – ты не она.

У меня перехватило дыхание. Он назвал меня Денисом. Вслух. Здесь, в коридоре Экзортека, где наверняка помещения прослушивались, где камеры следили за каждым движением.

– Герхард, ты...

– Я не вижу будущего, – перебил он, и его голос звучал устало. Совсем не так, как обычно. – Ни для себя. Ни для нас. Единственное, что я вижу – Колодец Забвения. Это не суицид, Денис. Это... освобождение.

Он помолчал.

– Но сначала я помогу тебе. Мы выполним миссию. Закинем этого твоего Магистра туда, куда ему положено. А потом...

– Потом ты хочешь прыгнуть.

– Да.

Я смотрела на него и не узнавала. Этот человек, всегда такой спокойный, такой уверенный, такой... каменный – сейчас говорил об окончательной смерти с какой-то пугающей легкостью.

– Не понимаю тебя, – сказала я тихо. – Этот мир безумно интересен, Герхард. В нем столько всего... столько тайн, столько загадок. Мы только начали разбираться, а ты уже хочешь уйти.

Он покачал головой.

– После Колодца могут быть другие миры. Еще более интересные. Ты сам это знаешь – Бардо бесконечно. Почему ты думаешь, что смерть – это конец? Может быть, это просто еще один Переход.

Я молчала, переваривая его слова.

– Я отпускаю тебя, – наконец сказала я. – Если ты действительно этого хочешь... не буду тебя держать.

Он кивнул. Чуть заметно, одними уголками губ.

– Спасибо, Денис. Но ты должен отпустить и Нику.

Воздух в коридоре стал вязким, как смола.

– Что?

– Она осознанно пошла на этот шаг. Ты не виноват в том, что она выбрала. И ты не сможешь ее вернуть, если она сама не захочет возвращаться.

Я вскочила со скамейки. Артефакт выскользнул из руки и с глухим стуком упал на пол, но я даже не обратила внимания. Схватила Герхарда за грудки, вцепилась в ткань его куртки, приподняла – сил в этом женском теле было меньше, чем в мужском, но ярость добавляла.

– Не смей! – заорала я, и голос сорвался на визг. – Не смей сравнивать! Она – не ты! У нее не твои отмороженные мозги! Ты не можешь знать, чего она хотела, прыгая в этот гребанный Колодец! Не можешь!

Герхард даже не пытался высвободиться. Смотрел на меня сверху вниз спокойно, как смотрит взрослый на капризного ребенка.

– Отпусти, Денис.

– Нет!

– Отпусти, – повторил он мягче. – Сейчас выйдут люди.

Дверь Онейротафа открылась.

На пороге стоял Неомастер – тот самый, с каменным лицом и маленькими глазками-щелочками. Он перевел взгляд с меня на Герхарда, с Герхарда на меня, и его тонкие губы чуть заметно дрогнули – то ли в усмешке, то ли в раздражении.

– Хватит орать, – сказал он ровно. – Заходите. Время.

Я разжала пальцы. Отступила на шаг. Подняла с пола артефакт – он все еще пульсировал теплом, будто ничего не случилось.

Мы с Герхардом переглянулись. В его глазах не было ни злости, ни обиды. Только та же усталая пустота.

Неловко. До зубного скрежета неловко.

Я вошла в Онейротаф первой и замерла на пороге.

– Мы будем... вдвоем? – спросила я, оглядывая помещение.

Одна комната. Две койки. Приборы, провода, мониторы. Все как обычно, но раньше нас всегда раскладывали по разным кабинетам, пока Оммады бродили по Бардо.

– Другой Онейротаф на ремонте, – бросил Неомастер, проходя к пульту. – Ложитесь. Времени мало.

Я выбрала дальнюю койку. Герхард молча взял компас и устроился на ближней. Мы не смотрели друг на друга.

Я легла на спину, положила артефакт на грудь и прижала его своими руками. Мумифицированная кисть была тяжелой, теплой, живой. Сквозь потрескавшуюся кожу, сквозь остатки почерневших ногтей я чувствовала, как пульсирует скрытая в ней сила.

Ночью я положила ее рядом с собой в постель. Страха или брезгливости не было. Совсем. Необорот, тепло и запах привлекали и успокаивали. Наверное, Мезомастер специально дал мне эту руку еще вечером, чтобы мы с ней “настроились” на одну волну.

Неомастер подал Икону.

Да сколько у нас теперь барахла...

Неомастер защелкал тумблерами. Загудели приборы. С потолка опустились дыхательные маски, мягко обхватили лица.

Я закрыла глаза.

И провалилась.

...Сначала была чернота.

Не просто отсутствие света – чернота как субстанция. Густая, тягучая, плотная. Она обволакивала, сжимала, проникала внутрь. В ней не было ни страха, ни боли – только первозданная пустота, из которой когда-то родилось всё.

Потом чернота взорвалась красным.

Красный лился отовсюду. Он заливал сознание, пульсировал в такт сердцебиению, которого уже не было. В этой красной бездне плавали обрывки образов – лица, здания, города, разрушенные и целые. Они возникали и исчезали, как мыльные пузыри, лопаясь при малейшем приближении.

Красный сменился синим. Глубоким, насыщенным, пронзительным. Синий был спокойнее. В нем не было той ярости, что в красном. В нем была печаль. Бесконечная, вселенская печаль, от которой хотелось выть.

Синий выцвел, поблек, превратился в серый.

Серый – цвет Серой Хмари. Цвет застывшего времени, замершей жизни, бесконечного ожидания. В сером не было ни боли, ни радости. Только тупая, ноющая тоска.

Серый распался на миллионы оттенков. Каждый оттенок был миром. Каждый мир был чьей-то жизнью, чьей-то смертью, чьим-то перерождением. Я пролетала сквозь них, как игла сквозь ткань, оставляя за собой невидимый след.

И вдруг – белый.

Ослепительный, выжигающий, абсолютный. Белый, в котором не было ничего, кроме чистоты. Белый, который был началом и концом одновременно.

А потом белый схлопнулся в точку.

И я оказалась в Бардо.

***

Мы очутились посреди бесконечной болотистой равнины.

Под ногами хлюпала рыжая, ржавая вода, перемешанная с глиной и гниющими растениями. Нога увязала по щиколотку, и каждый шаг приходилось делать с усилием, вытягивая ступню из липкой жижи с противным чавкающим звуком. Вокруг, насколько хватало глаз, из тумана проступали каменные глыбы причудливых форм – то ли остатки древних строений, то ли игра природы, сошедшей с ума. Одни напоминали скрюченные фигуры великанов, другие – фантастических зверей, застывших в предсмертной агонии.

Небо было серым. Обычным, привычно-серым, как везде в Бардо. Но облака...

Я задрал голову и замер.

Облака двигались, но не так, как им положено. Они текли, клубились, меняли форму, и в этой бесконечной пляске проступали очертания гор, долин, равнин. Казалось, над нами нависает гигантская перевернутая планета – такой же мир, как этот, только вывернутый наизнанку, подвешенный в небе чьей-то неведомой волей. Я смотрел на это перевернутое пространство, и в голову лезла дурацкая мысль: а что если там, наверху, кто-то сейчас так же стоит и смотрит на нас, задрав голову, и видит ту же картину?

– Денис.

Голос Герхарда вырвал меня из транса. Я опустил глаза и...

Замер.

Я смотрел на свои руки. Они были моими. Настоящими. Те самые руки Дениса Рудова, которые я помнил по той, первой жизни. Но что-то изменилось. Кожа стала глаже, пальцы – тоньше, изящнее. Я провел ладонью по лицу – скулы обозначились четче, черты смягчились, потеряли ту грубоватую мужскую резкость, что была раньше.

Рядом блестела лужа – ржавая, мутная, но достаточно спокойная, чтобы разглядеть отражение.

Я наклонился.

Из воды на меня смотрел я. И не я.

Лицо Дениса – но будто вылепленное заново, более совершенное. Тонкие, почти девичьи черты, но без слащавости. Губы четко очерчены, но не пухлые. Глаза те же, серые, глубокие, но ресницы длиннее, брови тоньше. Короткие волосы, чуть взлохмаченные. Шея длинная, изящная. Плечи чуть уже, чем были у Герхарда, но не хрупкие – тело спортивное, поджарое.

Андрогинность. То самое состояние между, когда не поймешь с первого взгляда – мужчина перед тобой или женщина. И то, и другое одновременно. И ни то, ни другое по отдельности.

Я поднес к лицу руку – ту самую, с артефактом. Мумифицированная кисть изменилась. Она стала более металлической – темный сплав, отполированный до тусклого блеска, покрывал высохшую плоть, вплавляясь в нее, становясь единым целым. Шесть пальцев слегка шевельнулись, когда я посмотрел на них, – независимо друг от друга, как щупальца морского гада.

– Твою ж... – выдохнул я.

– Ты изменился, – раздался голос Герхарда.

Я обернулся.

Он стоял в паре метров, рассматривая меня с тем же спокойным интересом, с каким изучал всё в этом мире. В Бардо Герхард был самим собой – не тем обезображенным монстром, каким его рисовала молва, а тем человеком, которого мы с Никой встретили в Утиле, в мраморной беседке.

Красивый. Чертовски красивый, хоть и странно так думать о мужике. Лицо правильное, четкое, без единого изъяна – такие лица бывают у античных статуй или у героев старых фильмов, которых актеры играли без грима, полагаясь на собственную внешность. Густые, темно-каштановые волосы слегка вились на концах, падая на широкие плечи. Глаза – глубокие, темные, с поволокой, в них плескалась вековая усталость, но не было той пустоты, что я видел в коридоре Экзортека. Брови четкие, выразительные, нос прямой, твердые губы с легкой, едва заметной усмешкой.

Он был одет в ту же белую рубашку и черные брюки, что и при нашей первой встрече. Только сейчас я заметил, как сильно выделяются его жилистые, сильные руки на фоне этого болотного однообразия.

– Ты тоже не изменился, – сказал я, пытаясь улыбнуться. – Все такой же урод.

Герхард не отреагировал на шутку. Он смотрел на компас – тот самый глаз в прозрачной сфере, который теперь был зажат в его пальцах. Зрачок дернулся, повернулся и уставился куда-то в туманную даль, на горизонт, где болото сливалось с серым небом.

– Нам туда, – сказал Герхард.

Я вздохнул, поправил на поясе Икону – здесь она снова выглядела как живая, кишащая червями дрянь, – и зашагал следом.

– Почему нельзя телепортироваться сразу куда надо? – проворчал я, вытаскивая ногу из очередной хлюпающей ямы. – Вечно приходится топать пешком до потери сознания. Нет бы как в фильмах – раз, и ты на месте.

Герхард шел впереди, не оборачиваясь.

– Потому что в Бардо нет счастья.

Я споткнулся.

– Что?

– Нет счастья, – повторил он. – Здесь нет того, что люди называют удачей или везением. Только причинно-следственные связи. Только карма. Ты получаешь ровно то, что заслужил. И ровно в том темпе, в каком должен получить.

Я переваривал эту мысль, вышагивая по жиже. Действительно. В Бардо никогда не было ничего просто так. Каждый шаг, каждая встреча, каждое чудовище – все имело смысл. Все было частью пути.

Мы шли молча. Равнина тянулась бесконечно, каменные глыбы проплывали мимо, как декорации в плохом театре. Воздух здесь был плотным, влажным, с привкусом гнили – обычное дело для Бардо.

Одна из глыб привлекла мое внимание.

Она была выше остальных, метров пять в высоту, и форма ее казалась почти осмысленной. Когда мы поравнялись с ней, я увидел кое-что знакомое.

В каменной поверхности зияли дыры – беспорядочно, хаотично, будто кто-то долбил скалу тупым инструментом. И в этих дырах... горели глаза.

Разноцветные. Красные, зеленые, желтые, синие. Одни маленькие, как бусины, другие размером с блюдце. Они вращались в своих каменных глазницах независимо друг от друга, то приближаясь к отверстиям, то отодвигаясь вглубь. А из широкого провала, который должен был быть ртом, свисал длинный, пятнистый язык, покрытый слизью – точь-в-точь как у той твари, что мы видели в болотах, когда искали бабку Кореневу.

– Анама, – прошелестела тварь, и в этом шелесте смешались десятки голосов. – Ты вернулся.

Я остановился. Герхард замер рядом, но не вмешивался – просто смотрел.

– Ты та самая? – спросил я. – Которая про жертву говорила?

– Все мы – одна, – ответила тварь. Язык ее колыхнулся, описывая в воздухе замысловатую петлю. – И все – разные. Ты каждый раз видишь в отражении разного Анаму?

Я хмыкнул.

– Я вообще вижу разные тела. Иногда женское.

Глаза в дырах завращались быстрее, будто переваривая информацию. Язык втянулся наполовину, потом снова вывалился наружу.

– Где найти Блисса? – спросил я без предисловий.

– Блисс... – Голоса в шелесте стали тише, почти благоговейными. – Он всюду. Он сам решает, кому явиться.

– Очень мило, – процедил я. – Прямо как в дешевом фэнтези. Мудрый старец, который является только достойным.

Я поднял руку с артефактом – металлическая кисть с шевелящимися пальцами хищно блеснула в сером свете.

– Не хочешь по-хорошему?

Тварь дернулась. Глаза исчезли в дырах – разом, будто их и не было. Язык с чмоканьем втянулся в каменную пасть, оставив на губах лишь тонкую струйку слизи.

– Уродина! – рявкнул я, опуская руку. – Еще и сфинкса из себя вообразила, загадками отвечает!

Герхард молча наблюдал за этой сценой, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.

– Зачем тебе Блисс? – спросил он, когда мы снова двинулись в путь.

– Есть вопросики, – буркнул я.

Мы шли дальше.

И чем дальше шли, тем явственнее становилось: Бардо меняется. Прямо на глазах.

Вода под ногами то исчезала, обнажая потрескавшуюся глинистую почву, то появлялась снова, заливая равнину ржавым разливом. Каменные глыбы двигались – медленно, почти незаметно, но если присмотреться, можно было увидеть, как они смещаются, перестраиваются, образуя новые причудливые композиции. Некоторые из них светились изнутри тусклым фосфоресцирующим светом, другие, наоборот, впитывали свет, становясь чернее черного.

Небо над нами пульсировало. Облака – или что там было, перевернутая планета – сжимались и расширялись, как легкие гигантского существа. Иногда в этой массе проступали лица – огромные, безглазые, безротые, просто овалы с намёком на человеческие черты. Они смотрели вниз, на нас, и исчезали, растворяясь в клубящейся мгле.

Воздух звенел. Не звуком – вибрацией, которая проникала в кости, в самую сердцевину того, что когда-то было мной. Иногда эта вибрация складывалась в слова – на незнакомых языках, обрывками, но смысл ускользал, таял, как утренний туман.

Где-то далеко завыли. Нет, не завыли – запели. Множество голосов, чистых и нечеловеческих, сплетались в мелодию, от которой хотелось плакать и смеяться одновременно. Она длилась несколько секунд и оборвалась, оставив после себя звенящую тишину.

– Бардо не любит, когда его торопят, – сказал Герхард, будто прочитав мои мысли.

– Да уж, – вздохнул я, вытаскивая ногу из очередной лужи. – Не любит.

***

Туман сгущался по мере того, как мы приближались к городу.

Сначала он просто висел в воздухе – легкая, полупрозрачная дымка, сквозь которую еще можно было разглядеть очертания каменных глыб. Потом стал плотнее, тяжелее, опустился к самой земле и пополз по ней белесыми языками, облизывая наши ноги, просачиваясь сквозь одежду липкой, влажной прохладой.

Руины возникли из тумана внезапно – будто кто-то щелкнул выключателем, и декорации проявились. Сначала просто темные силуэты на фоне серого неба, потом – стены с пустыми глазницами окон, проваленные крыши, груды битого кирпича, заросшие мхом и какой-то чахлой, бледной растительностью.

Город был старым. Не просто заброшенным – древним. Таким древним, что камни, казалось, источали само время, как болото источает метан. Улицы уходили в туман прямыми линиями, кое-где перегороженные обрушившимися конструкциями, но в целом проходимыми.

Герхард достал компас. Глаз в прозрачной сфере дернулся, повернулся зрачком вперед, прямо вглубь города, и застыл.

– Нам туда, – сказал он, убирая компас. – Через весь этот муравейник.

Я молча кивнул, разглядывая руины. Вздохнул, поправил на поясе Икону и двинулся вперед. Под ногами хрустел битый камень, шуршала какая-то дрянь, похожая на спекшийся пластик.

– Слушай, – сказал я, когда мы углубились в город метров на сто, – в следующий раз надо прихватить какой-нибудь некромобиль.

Герхард покосился на меня.

– Что?

– Ну, транспорт. Чтобы не топать пешком. А то вечно нас закидывают хрен знает куда, а добираться приходится своими ногами. Хоть бы раз телепортировали прямо к цели.

Герхард помолчал, потом вдруг – похоже, неожиданно для себя самого – усмехнулся.

– Или некроконя.

Я уставился на него.

– Что?

– Некроконя, – повторил он. – Скелет лошади, обтянутый гнилой кожей. Глаза горят адским пламенем. Из ноздрей – черный дым.

– А из жопы что? – спросил я, не сдержав улыбки.

– Сера, – абсолютно серьезно ответил Герхард. – И мелкие демоны.

Я расхохотался. Герхард смотрел на меня с тем же невозмутимым выражением, но в уголках его гул заметно подрагивали.

– Представляю картину, – сказал я, отсмеявшись. – Едем мы на некроконе по Бардо, из жопы у него демоны сыплются, из ноздрей дым, а мы такие крутые, в черных плащах...

– В черных плащах обязательно, – кивнул Герхард.

– И в шляпах.

– С широкими полями.

– Чтоб глаза прятать.

– Чтоб никто не догадался, что мы – Бродяги Бардо.

Мы переглянулись, и я снова фыркнул. Герхард наконец позволил себе улыбнуться – кривовато, но вполне искренне.

И вдруг я поймал себя на мысли, что здесь, в Бардо, я снова стал собой. Почти собой. Тем Денисом, который шутил, подкалывал друзей, не заморачивался по пустякам. Без этой женской серьезности, без вечного анализа чувств и отношений, без этих гормональных качелей, от которых хотелось то лезть на стену, то рыдать в подушку.

Оммада менялась. Я чувствовал это каждой клеткой того, что когда-то было мной. Чем дольше я находился в теле Илоны, тем более феминной становилась моя сущность. Мысли, реакции, восприятие – все это постепенно смещалось в сторону того, что принято называть женским.

Причем с перекосами. Подозреваю, что большинство женщин, включая Илону и Нику, так себя не ощущали. Из-за того, что на “железо” установили “чужой софт”, то есть в женское тело вселилась “мужская” Оммада, кое-что переклинило.

Кроме того, Оммада, как я уже понял, на самом деле не бывает мужская или женская. Тут дело привычки. Если Оммада долго “жила” в теле мужчины, то и “омужчинилась”. Ну и так далее. При таких резких Переходах, как это случилось со мной, нельзя избежать этих самых перекосов.

Интересно, кто-нибудь во всей истории человечества попадал в такую ситуацию? Оммада в чужом теле, тела-доноры, смена пола при сохранении сознания? Да тут можно настрочить миллион научных статей, защитить сотню диссертаций, получить Нобелевку по физиологии и медицине. Если бы, конечно, я собирался этим делиться.

А я не собирался. Ни с кем. Чтобы из меня лабораторную крыску сделали? Нет уж, пусть кто-нибудь другой делится впечатлениями, бегает, обклеенный электродами, по беговой дорожке, дышит в аппарат и сдает анализы из всех частей тела.

И еще одна мысль – Герхард тоже изменился. Он шутил. Со мной. По-дружески. Не как с коллегой по работе, не как с попутчиком в Бардо, а как с... другом. Это было ново. И чертовски приятно.

– Слушай, Герхард, – сказал я, сворачивая в очередной переулок, заваленный битым камнем. – А можно тебя спросить кое о чем?

– Спрашивай.

– Ты когда-нибудь... ну, это... интересовался мужчинами?

Герхард споткнулся. Буквально – запнулся о камень и едва не упал, в последний момент восстановив равновесие. Посмотрел на меня так, будто у меня вдруг выросла вторая голова.

– С чего ты взял?

Я пожал плечами, стараясь сохранить невинное выражение лица.

– Ну, это многое объясняет. Твоя отстраненность, твое спокойствие... От женщин так просто не отмахиваются.

Герхард набычился. В прямом смысле – опустил голову, сдвинул брови, и его красивое лицо приобрело выражение упрямого бычка.

– У меня была невеста.

– И как ее звали? Андрей?

Глаза Герхарда сверкнули. Он шагнул ко мне, вытаскивая из-за пояса компас – глаз в прозрачной сфере бешено завертелся.

– Сейчас засуну тебе этот глаз...

Я расхохотался в голос. Отступил на шаг, выставляя перед собой руки в примирительном жесте.

– Ну-ну? Куда?

Герхард покраснел. Я никогда не видел, чтобы Герхард краснел. Это было зрелище почище любого монстра из Бардо.

– Это была женщина! – рявкнул он. – То есть девушка!

– Верю-верю, – я вытер выступившие от смеха слезы. – Убери компас, а то разобьешь.

Герхард убрал. Отвернулся, делая вид, что изучает ближайшие руины, но я видел, как напряжены его плечи. То ли от злости, то ли от смущения.

– И где она сейчас? – спросил я, когда мы снова двинулись в путь.

Герхард молчал долго. Так долго, что я уже решил – не ответит. Потом сказал тихо, почти беззвучно:

– Не знаю. Молится, скорее всего, в Храме Замкнутого Круга...

Я помолчал, переваривая информацию.

– Понятно, – сказал наконец.

И мы пошли дальше, в тишине, нарушаемой только хрустом камней под ногами, среди тумана, стелющегося по руинам мертвого города.

***

Мы вышли на площадь среди руин, и туман здесь сгустился настолько, что почти обрёл плоть. Белесые языки ползли по земле, облизывали обломки колонн, застывали в воздухе неподвижными клубами, сквозь которые приходилось буквально продираться. Тишина стояла такая, что слышны были собственные мысли, которые гремели на грани бессознательного как вопли сумасшедшего, дорвавшегося до микрофона.

Впереди, в этом молочном киселе, начали проступать силуэты.

Я замер, положив руку на Икону. Герхард встал рядом, вглядываясь в туман.

Картинка проявилась резко, будто кто-то дёрнул шторку – и вот она, площадь. Не руины, а настоящая, живая, залитая неровным светом факелов. Огромная толпа колыхалась, как единый организм – лица, искажённые яростью, перекошенные рты, выпученные глаза. В руках – колья, камни, куски арматуры, какие-то самодельные факелы. Они ревели, скандировали, и слова долетали до слуха обрывками:

– Замкнутый Круг! Смерть воскрешённым! Смерть Экзортеку!

В центре, на грубо сколоченном помосте, возвышалась фигура в чёрном балахоне. Высокая, худая, с непропорционально длинными руками, свисавшими вдоль тела как плети. Лица не разобрать – капюшон скрывал черты, но на груди тускло мерцал символ: круг, перечёркнутый горизонтальной линией.

– Вылитый Мезомастер, только в чёрном, – хмыкнул я, разглядывая видение. – Тоже любит понты.

– Тихо, – шепнул Герхард. – Они нас не слышат?

– Вряд ли слышат... Это всё ненастоящее...

Толпа не реагировала. Она жила своей жизнью, застывшей во времени, словно кусок янтаря с затонувшей в нём мошкой. Конрад – а это явно был он – поднял руку, и толпа взревела с новой силой. Длинный костлявый палец указал куда-то в сторону, и десятки рук подхватили это движение.

Из темноты выволокли людей.

Я сглотнул, когда разглядел их – форму службы безопасности Экзортека, синюю, с шевронами. Их было человек десять. Избитых, окровавленных, в порванной одежде. Толпа накинулась на них, как свора голодных псов.

– Эффектно, – процедил я сквозь зубы. – Сам не марается, пальцем не трогает. Только рукой указал. Прямо талант.

Герхард молчал. Смотрел, как пленных пинают ногами, как сдирают с них форму, как кто-то из толпы плюёт в лица. Крики были смазаны, неразборчивы, но от них по спине бежали мурашки.

Картинка мигнула и сменилась.

Ночь. Те же факелы, та же площадь. Теперь пленных привязывали к столбам, вкопанным прямо в брусчатку. Конрад стоял в стороне, на том же помосте, и наблюдал. Не участвовал. Просто смотрел, как его паства готовится к действу.

А потом толпа начала своё дело.

Детали были смазаны – эхо не передавало картинку чётко, оно передавало ужас. Крики, хруст, запах горелой плоти, дикий животный рев, от которого закладывало уши. Всё смешалось в какофонию боли и восторга.

Герхард шагнул вперёд, сжав кулаки. Лицо его побелело, скулы заострились, глаза потемнели.

– Он не просто убивал, – прошептал он, и в этом шёпоте клокотала едва сдерживаемая ярость. – Он стравливал людей. Делал из них зверей. И она...

Он замолчал, сглотнул.

– Она была с ними вместе.

Я посмотрел на него. Хотел что-то сказать, но не нашёл слов. Просто положил руку на плечо.

Сцена начала мерцать. Распадаться. Края картинки поплыли, как акварель под водой. Толпа таяла, столбы исчезали, факелы гасли один за другим.

И в последний момент фигура на помосте повернула голову.

Прямо на нас.

Сквозь толщу времени, сквозь ирреальность Бардо, сквозь само небытие – чёрные провалы глаз встретились с моими глазами. На безликом лице, скрытом капюшоном, проступило подобие улыбки. Тонкой, хищной, знающей.

Мгновение – и видение исчезло.

Площадь снова стала грудой развалин, затянутых туманом. Тишина вернулась – давящая, гнетущая, но теперь в ней висел запах. Гарь. Страх. Смерть.

Я выдохнул. Только сейчас понял, что всё это время не дышал. В Бардо можно и вовсе не дышать, но об этом забываешь. Привычка – наше все... Если бы в реальном мире я задержал дыхание на такой промежуток времени, задохнулся бы.

– Он знает, что мы идём, – сказал я хрипло.

Герхард повернулся ко мне.

– Кто? Витольд?

– Блисс.

...Из тени, бесшумно, как и в прошлый раз, появилась собака.

Она была меньше. Намного меньше. Не тот огромный полупрозрачный гуманоид, что спас меня от фанатиков в Глитче, а обычная собака размером с крупную овчарку. Сквозь её тело всё так же просвечивали камни и туман, но очертания стали чётче, плотнее. Глаза горели ровным белым светом, без зрачков, но в них читалось что-то... почти человеческое.

Она подошла ко мне, ткнулась мордой в ногу. Холодные искры пробежали по коже, оставляя лёгкое покалывание. Потерлась, как обычный пёс, добивающийся ласки, и посмотрела вперёд – туда, куда указывал компас, в тёмный провал между руинами.

Готовая вести.

– Привет, дружище, – сказал я, на секунду коснувшись её головы. Рука прошла сквозь полупрозрачную шерсть, но пёс довольно вильнул хвостом. – Ну что, покажешь дорогу?

Собака тявкнула – беззвучно, скорее движение пасти, чем звук – и шагнула в туман.

– Пошли, – сказал я, закидывая шестипалую руку-артефакт на плечо. – Нас ждут великие дела.

Герхард кивнул, и мы двинулись следом за призрачным проводником в серую мглу.

***

Город кончился внезапно. Просто в какой-то момент руины остались за спиной, а перед нами распахнулась бесконечная серая пустошь, усеянная острыми, как ножи, обломками черного стекла.

Они торчали из земли под немыслимыми углами – кривые, зубчатые, с рваными краями, поблескивающие тусклым, болезненным светом, который, казалось, шел изнутри, из самой сердцевины этого странного материала. Некоторые были размером с человеческий рост, другие – не больше ладони, но все они одинаково резали пространство своей хищной геометрией.

И в каждом – отражение.

Я шел между этими осколками и видел себя со всех сторон. Искаженного, растянутого, сплющенного, разорванного на куски кривыми стеклянными плоскостями. В одном зеркале моя голова становилась непропорционально огромной, глаза вылезали из орбит, рот растягивался до ушей. В другом тело вытягивалось в бесконечную тонкую нить, а руки и ноги превращались в паучьи лапы. В третьем я разваливался на фрагменты, и каждый фрагмент жил своей жизнью, кривлялся, корчил рожи.

Воздух здесь был сухим и колючим. Он не пах ничем – абсолютное отсутствие запаха, которое давило на мозг сильнее любой вони. Тишина стояла звенящая, но в ней то и дело прорезался тонкий, высокий звук – будто где-то далеко билось стекло, рассыпаясь на миллионы осколков.

Земля под ногами хрустела. Не песок, не щебень – мелкое стеклянное крошево, которое впивалось в подошвы, норовя прорвать ткань, добраться до кожи.

Я шел и чувствовал себя мухой, запертой в гигантском калейдоскопе.

Призрачный пес бежал впереди, но быстро стало ясно – дороги он не знает. Вертелся на месте, кружил, заглядывал в глаза, готовый бежать куда угодно, лишь бы за мной.

– Он к тебе тянется, – заметил Герхард, сверяясь с компасом. Глаз в прозрачной сфере недвусмысленно указывал направление – прямо, через это стеклянное море.

– Он меня спас тогда, – признался я. – В Глитче. От фанатиков. Вытащил из огня...

Герхард кивнул, будто это всё объясняло.

– Между вами есть кармическая связь, – сказал он. – Возможно, вы встречались в прошлой жизни.

Я посмотрел на пса. Он сидел у моих ног, полупрозрачный, с белыми глазами-огоньками, и ждал. Терпеливо, преданно, как умеют ждать только собаки.

– И кто это был? – спросил я, скорее риторически.

– Может быть, твой лучший друг. Как ты его назовешь?

Слово выскочило само. Даже не подумав, не выбирая:

– Кими́.

Герхард удивленно поднял бровь.

– Почему Кими?

– Не знаю. Само выскочило.

– Пусть будет Кими.

Пес – теперь уже Кими – тявкнул, будто одобряя имя, и снова завертел хвостом.

Мы пошли дальше.

Сколько мы брели по этой стеклянной пустоши – я не знаю. Время в Бардо снова потеряло всякий смысл. Может, час. Может, день. Может, вечность. Ноги гудели, глаза устали от искаженных отражений, в ушах поселился этот тонкий стеклянный звон.

И вдруг Герхард остановился.

– Там, – сказал он тихо, указывая вперед.

Я всмотрелся в серую мглу. Сначала ничего не увидел, потом – да, точно. В центре пустоши, там, где обломки стекла росли особенно густо, виднелся круг. Правильной формы, будто выложенный чьей-то рукой – ровная окружность из самых крупных осколков.

И над этим кругом в воздухе висел рой.

Тысячи, десятки тысяч мелких стеклянных фрагментов кружились в бешеном хороводе, сверкая, переливаясь, сталкиваясь друг с другом с едва слышным звоном. Они образовывали что-то вроде купола – прозрачного, движущегося, смертоносного.

А внутри виднелись плохо различимые силуэты.

Кими тихо заскулил и спрятался за мои ноги, прижавшись полупрозрачной мордой к моей голени.

– Это он? – шепотом спросил я.

– Похоже, – так же тихо ответил Герхард.

Мы подошли ближе. Рой не реагировал – или не замечал нас, или ему было все равно. Сквозь стеклянную завесу я разглядел его – Магистра Витольда Конрада VI.

Он был не один.

Вокруг него, внутри этого же круга, застыли призрачные фигуры. Они проявились по мере нашего приближения к куполу. Мужчины, женщины, старики. Десятки, может быть, сотни. Они стояли молча, неподвижно, и смотрели. Просто смотрели на него. В их глазах не было гнева – только тихий укор. Те, кого он обрек на смерть своими проповедями. Те, кого растерзала толпа по его благословению.

Конрад метался между ними. Вскакивал, пытался закрыть лицо руками, отползал, натыкался на других – и снова вскакивал. Он что-то бормотал, шептал, взывал – я разобрал обрывки:

– Я спасал вас! Я спасал ваши души от осквернения! Вы должны быть благодарны! Это не я, это они сами... Я только указывал путь... Вы должны понять...

Призраки молчали. Они просто смотрели.

Их взгляды прожигали его хуже любого пламени.

В этот момент я почувствовал – рука-артефакт ожила.

Я достал ее из-за пояса. Мумифицированная кисть с шестью пальцами, покрытая темным металлом, зашевелилась в моей ладони. Пальцы скреблись, сжимались и разжимались, словно пытались за что-то ухватиться, за что-то, чего не могли достать. От нее исходила волна сухого, древнего тепла – не жара, а именно тепла, будто кто-то живой и давно мертвый одновременно пытался согреть мою руку.

Я поднял артефакт, направляя его в сторону роя.

И рой отреагировал.

Стеклянные осколки дрогнули, замерли на мгновение, а потом начали расступаться. Медленно, неохотно, будто живая плоть, раздвигаемая скальпелем. Они образовали узкий, нестабильный коридор – стены из кружащихся лезвий, готовых в любой момент сомкнуться.

– Быстро, – сказал я.

Мы нырнули в проход.

Коридор вел прямо к Конраду. Стекло звенело, вибрировало, тянуло к нам свои острые языки, но не касалось – артефакт держал их на расстоянии. Я чувствовал, как пульсирует в ладони это древнее тепло, как оно разрастается, заполняя пространство вокруг.

Мы вышли в круг.

Конрад не заметил нас. Он все еще метался между призраками, бормотал, заламывал руки. Черный балахон его был изодран, из-под капюшона торчали спутанные седые волосы, лицо заострилось, глаза провалились вглубь черепа.

– Я спасал вас... – шептал он. – Я спасал... Это не я... Это они сами... Они просили... Они хотели...

Призраки молчали. Они просто стояли и смотрели.

Бардо вытянуло из этого фанатика совесть. Вытянуло то, что было спрятано глубоко внутри, задавлено верой, оправданиями, ненавистью. Знание собственных преступлений. Осознание. И теперь это знание пожирало его заживо.

– Витольд Конрад, – позвал я.

Он не услышал.

– Магистр! – громче сказал Герхард.

Ноль реакции. Он смотрел сквозь нас, не видя, не слыша. Мы были для него такими же призрачными фигурами, как и те, что окружали его.

Я шагнул вперед и коснулся его плеча рукой-артефактом.

Конрад вздрогнул, будто от удара током. Резко поднял голову. Призраки вокруг него дрогнули, поплыли, истаяли – остались только мы, пустошь и кружащийся за спиной стеклянный рой.

Он смотрел на нас. Глаза – два пустых, затравленных колодца. В них не осталось ни следа былой уверенности, той фанатичной веры, что двигала толпами. Только страх. Липкий, животный страх.

– Кто... – прошептал он. – Кто вы?

– Из Экзортека, – ответил я коротко.

Он дернулся, будто я ударил его.

– Вы... вы за мной? – голос срывался, ломался, как стекло под ногами. – Выпустите... выпустите меня отсюда... Я согласен на всё... На воскрешение...

Я смотрел на него и чувствовал только отвращение.

Согласен он на воскрешение, понимаешь. На то самое, которое при жизни ненавидел лютой ненавистью.

Я переглянулся с Герхардом. В его глазах читалось то же самое.

– Ты пойдешь с нами, – сказал я.

Конрад закивал, вскакивая на ноги. Споткнулся, чуть не упал, схватился за мою руку – и отдернул ладонь, будто обжегшись об артефакт.

Герхард шагнул ко мне и тихо, одними губами, спросил:

– Теперь бы найти Колодец Забвения.

Я покосился на Магистра, но тот, радостный до потери пульса, которого у него не было в Бардо, ничего не слышал. Зато повернул к нам ухо призрачный пес Кими.

***

Герхард покрутил в пальцах компас. Глаз в прозрачной сфере равнодушно таращился куда-то в сторону, не давая ни малейшей подсказки.

– Техника сбоит, – констатировал он. – Или мы слишком далеко.

Я вспомнил, как это было раньше. Нажимаешь на влажный, пульсирующий зрачок – и мир взрывается цветом. Сначала чернота, густая и непроглядная, как смола. Потом красный – ослепительный, выжигающий, заполняющий всё пространство алым пламенем. Следом белый – чистый, абсолютный, в котором исчезает всё, включая тебя самого. И последним приходит осознание: ты в мире живых. Дышишь. Чувствуешь. Существуешь.

Но сейчас нам нужно не в мир живых, а к Колодцу Забвения.

Мезомастер не любил вдаваться в подробности. “Найдете Магистра...” “Найдете Колодец...” Начальник хренов. Компас-глаз привел к Витольду Конраду, а Колодец придется искать нам самим, получается?

– Может, глаз сломался, – буркнул я.

Герхард пожал плечами и спрятал артефакт за пояс.

Витольд Конрад плелся сзади, но близко – слишком близко. Он помалкивал, но его взгляд метался по сторонам, заглядывал нам в лица, цеплялся за каждое движение. Мерзкий взгляд. Липкий, как паутина.

Я ловил на себе эти его заискивающие взгляды и чувствовал, как внутри закипает злость. Всё он понимал, сволочь. Понял, что мы его проводники, что от нас зависит, выберется он отсюда или нет. И готов был на любые унижения, на любые подхалимажи, лишь бы воскреснуть.

А я думал о другом.

О розе.

О той самой розе с цифрами на стебле, которая привела меня в Онейроархив. О записи – последней, самой страшной, где Конрад благословлял толпу на расправу. Кто-то очень хотел, чтобы я это увидел. Чтобы не сомневался.

Мезомастер.

Конечно, Мезомастер.

Но почему я? Почему Ника? Ведь для него я – Ника Ишутина, девчонка с характером, которая его терпеть не может. А Герхард для него – это Денис. Любопытный и более-менее терпимый к циничным методам Экзортека. Почему Мезомастер подкинул подсказки именно Нике, а не ему?

Темны его помыслы. Ох и хитер, старый лис.

Я покосился на Герхарда. А что если и его обработали? Только Герхард в своем репертуаре – молчит, не рассказывает. Принципиальный, блин.

И зачем такие сложности? Зачем розы, шифры, тайные тропы в Онейроархив, если можно было просто сказать напрямую?

Может, потому что настоящая Ника Мезомастеру не доверяла? Откровенно его терпеть не могла? И он знал, что прямой приказ вызовет только сопротивление?

А может... может, он всё знает?

Знает, кто в каком теле? Знает, что Ника – это Денис, а Денис – это Герхард?

Но откуда? Откуда он мог знать?

Голова шла кругом. Мы шли неизвестно куда по этой бесконечной пустоши, а Магистр терся рядом, заглядывал в глаза, и спросить ни о чем нельзя было – он бы всё услышал.

На выручку пришел Кими.

Пес, который до этого просто бежал рядом, вдруг остановился, поднял морду и тявкнул. Беззвучно, как всегда, но мы все его “услышали”. Магистр отвлекся на призрачного пса, а я тем временем ощутил, как ожил артефакт-рука. Он словно тянул меня в определенном направлении.

– За мной, – сказал я Герхарду тихо. – Я знаю, куда идти.

И мы пошли прочь от стеклянного города, туда, где пустошь постепенно менялась. Стеклянное крошево под ногами становилось мельче, реже, пока не исчезло совсем, сменившись серой, спекшейся землей, потрескавшейся на правильные многоугольники, как высохшее дно древнего моря.

Воздух здесь был другим – тяжелым, плотным, с привкусом пепла. Где-то далеко, на горизонте, что-то мерцало – то ли зарницы, то ли отблески далекого пожара. Звуков не было, только вибрация, которая проходила сквозь тело, заставляя зубы мелко подрагивать.

Мы шли.

Кими бежал то впереди, оглядываясь, то отставая. Его полупрозрачное тело то почти исчезало, сливаясь с серым пейзажем, то вдруг проявлялось ярче, и тогда я видел, как под его шкурой переливаются холодные искры.

Вокруг начали появляться силуэты. Сначала редкие, едва различимые на грани видимости – люди, звери, не пойми кто. Они стояли неподвижно, провожали нас взглядами и исчезали, стоило приблизиться. Тени. Эхо. Обрывки чужих жизней, застрявших в Бардо.

Один силуэт – женский, тонкий, с длинными волосами – показался мне знакомым. Сердце дернулось, я шагнул было к нему, но тень растаяла, не дав рассмотреть.

– Ника, – шепнул я в пустоту.

Никто не ответил.

Мы шли дальше. Сквозь пепел, сквозь тени, сквозь время, которое здесь не имело значения.

***

– А скажите, любезные, – заныл Магистр, подбираясь ближе, – донор-то какой? Мальчик или девочка? Сколько лет? Я должен знать, в чье тело вселюсь, чтобы подготовиться морально.

Герхард шел молча, делая вид, что не слышит. Пришлось отвечать мне.

– Не знаем, – буркнул я, не оборачиваясь. – Это начальство решает.

– Но вы же Бродяги Бардо! Вы должны знать! – не унимался Конрад. – Мне важно... важно понимать, какую форму примет мое служение в новом мире!

– Начальство, – отрезал я. – Всё.

Он заткнулся на минуту, но ненадолго. Снова зашмыгал рядом, заглядывая в глаза, и я чувствовал спиной его липкий, заискивающий взгляд.

– А зачем меня воскрешают? – спросил он вдруг. Голос дрогнул. – Не пытать же... в живом теле?

Герхард остановился. Медленно повернулся к Магистру, и я увидел его лицо – спокойное, невозмутимое, каменное. Идеальная маска.

– За ваше воскрешение заплатили бывшие приверженцы, – сказал он ровно. – Сейчас они не творят ничего страшного. Читают лекции. О Боге. О вреде воскрешения.

Конрад слушал, раскрыв рот. В глазах его загорелся какой-то лихорадочный огонь.

– Но этот вред, – продолжал Герхард, глядя Магистру прямо в душу своим спокойным, тяжелым взглядом, – не может распространяться на великих деятелей, коим вы, конечно же, являетесь. Только вы способны отвести множество людей от заразы грехопадения. Да, вы воскреснете. Но лишь для того, чтобы описать бессмысленность этого действа для всех, кто не Магистр.

Конрад замер. Переваривал. Я смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает истерический смех. Неужели проглотит? Неужели поверит в эту чушь?

Проглотил.

Глаза его заблестели, губы сложились в благостную улыбку. Он выпрямился, расправил плечи, и в затравленном зверьке вдруг проступило что-то от прежнего Магистра – уверенного в своей правоте, в своем величии.

– Да, – прошептал он. – Да, конечно. Только я... только я способен...

Я отвернулся, чтобы не рассмеяться в голос.

Гордыня. Как мутное стекло, сквозь которое смотришь на мир. Оно искажает всё – цвета, формы, расстояния. И ложь, если она льстит гордецу, кажется чистейшей правдой.

Кими бежал впереди. Я смотрел на его полупрозрачный хвост, мелькающий среди серых камней, ощущал тепло артефакта-руки в ладони и думал о своем. О том, как поговорить с Герхардом, как спросить про Колодец, как... Но Магистр тенью терся рядом, и ни одного момента наедине не выпадало.

И вдруг Кими остановился. А артефакт перестал тянуть меня вперед.

Мы вышли к Колодцу Забвения.

Он возник из серой мглы внезапно – огромный, бездонный провал в самой реальности. Диаметром метров десять, не меньше, а может, и все двадцать – в Бардо с размерами никогда не угадаешь. Края его были неровными, оплавленными, будто кто-то выжег эту дыру в ткани мироздания раскаленным добела клеймом.

Внутри – ничего. Абсолютная, непроглядная чернота. Она не просто отсутствовала – она всасывала свет, звук. Я смотрел вниз и чувствовал, как взгляд проваливается, тонет, исчезает в этой бесконечной глубине.

Воздух вокруг дрожал, искажался, тек, как расплавленное стекло. Странные миражи возникали на краях колодца – лица, фигуры, сцены чужой жизни – и тут же исчезали, затягиваемые в бездну. Где-то глубоко внизу, на пределе слышимости, гудел не то ветер, не то чей-то бесконечный, усталый вздох.

Витольд замер на краю. Заглянул вниз – и отшатнулся, побелев.

– Нам... нам нужно туда прыгать? – спросил он дрожащим голосом.

– Да, – ответил Герхард.

И я увидел его лицо.

Он смотрел в Колодец не как в бездну. Как в избавление. Глаза его – обычно такие спокойные, почти пустые – вдруг наполнились чем-то, чего я никогда в них не видел. Тоска? Усталость? Надежда? Всё вместе.

Он уже готов был прыгнуть.

Сам.

Паника ударила под дых.

Я даже не попрощаюсь. Мы не стали друзьями – слишком мало времени, слишком много неловкости, слишком он закрытый. Но Герхард заслуживал прощания. Честный, принципиальный, верный своим опостылевшим “Верховцевы не врут” до самого конца. Он заслуживал, чтобы кто-то сказал ему последнее “прощай”.

Мысли заметались.

Столкнуть Магистра – раз. Пусть летит в свою вечность, подальше от возможности воскреснуть и сжечь еще пару тысяч человек. Потом – попрощаться. Нажать на глаз, вернуться.

Может, получится вернуться в мужское тело. Может, Оммада найдет свое истинное пристанище, и тогда всё встанет на свои места. Денис будет в теле мужчины – как Мезомастер и думает. А тело Илоны останется пустым. Ника не вернется – она пропала давно, еще в тот первый раз, когда прыгнула в Колодец вместе со своим мучителем.

Мезомастер будет думать, что это случилось только что. А какая разница, что он думает?

Тут Магистр начал истерить.

Он отскочил от края Колодца, как ошпаренный, и уставился на нас безумными глазами. Слюна брызгала из его рта, когда он заверещал:

– Вы обманываете меня! Я знаю это место! Я слышал о нем от каменных тварей, когда бродил по Бардо, прежде чем попасть в ту ловушку с призраками!

Он пятился, размахивая руками, споткнулся о камень, но удержался на ногах.

– Вы хотите меня полностью уничтожить?! – визг перешел в почти ультразвук. – Как это похоже на греховодников из Экзортека! Ничего святого!

У меня внутри все закипело.

– Это ты нам про святость будешь говорить? – рявкнул я, шагнув к нему.

Магистр отпрянул еще дальше. Глаза его бегали, высчитывая расстояние, ища пути к бегству. Он был настороже – просто так уже не столкнуть.

– А кто же еще? – выкрикнул он, и в голосе его прорезались прежние, командные нотки. – Мне ведомо тайное знание святости! Только я знаю истинный путь! Только я могу отличить грех от добродетели! А вы... вы – порождения тьмы, посланные искушать меня перед самым Переходом!

Глаза его горели. Фанатик снова проступил сквозь оболочку затравленного зверька. Гордыня, как мутное стекло, искажала реальность, и он снова видел себя – великого, непогрешимого, единственного.

Я покосился на Герхарда. Тот стоял неподвижно, но в глазах его мелькнуло что-то... усталое? Разочарованное?

Магистр пятился, не сводя с нас безумного взгляда. До края Колодца было далеко – он успеет убежать, если бросится наутек. А бегать за ним по этой пустоши, ловить, как зайца...

– Сюда иди! – зарычал я на Магистра. – Живо!

– Денис, – тихо сказал Герхард. – Не надо.

Я обернулся.

Он смотрел на меня. Спокойно. Почти печально.

– Не надо, – повторил он. – Это не наш способ.

Я хотел возразить, но слова застряли в горле. Герхард был прав. Мы не палачи. Мы – проводники. Даже для таких, как этот.

Магистр, видя наше замешательство, осмелел. Выпрямился, поправил изодранную рясу.

– Я требую, – заявил он, – чтобы меня воскресили по-настоящему! Как и полагается великому деятелю! Вы слышите? Я требую!

Я переглянулся с Герхардом.

– Требует он, – буркнул я. – А что делать будем?

Герхард молча смотрел на Магистра. Потом перевел взгляд на Колодец. Потом снова на меня.

– Надо подумать, – сказал он. – Но не здесь. И не сейчас.

Он развернулся и пошел прочь от Колодца, в сторону, откуда мы пришли. Кими, все это время сидевший у моих ног, вскочил и потрусил за ним.

Я остался стоять, глядя на трясущегося Магистра.

– Ты ничего не понял, да? – спросил я тихо. – Совсем ничего.

– Это вы ничего не поняли! – взвизгнул он. – Вы – слепые орудия в руках дьявола!

Я махнул рукой и пошел за Герхардом. Магистр потрусил следом, на безопасном расстоянии, но не отставая. Видимо, решил, что лучше держаться к нам поближе – вдруг мы единственный шанс выбраться из этого ада.

Мы шли в тишине. Кими бежал впереди, его полупрозрачный хвост мелькал среди серых камней. Герхард молчал, глядя прямо перед собой. Я думал о том, что сейчас скажу. О том, что надо прощаться. О том, что Герхард заслуживает последнего слова.

– Герхард, – начал я.

– Потом, – отрезал он, не оборачиваясь.

И мы пошли дальше.

***

Пространство перед нами дрогнуло.

Сначала просто воздух пошёл рябью, как вода в пруду от брошенного камня. Потом из этой ряби начали сплетаться нити – золотистые, пульсирующие, они перекручивались, стягивались в узлы, и из каждого узла прорастали новые, тонкие, почти невидимые. Через секунду это уже была паутина – сложная, многослойная, сотканная из света и тьмы одновременно.

Паутина лопнула.

И из разрыва шагнул ОН.

Блисс.

В облике человека – того самого, что являлся бедолаге Диме в Глитче, где тот так долго и так тщетно искал жену Анюту. Чьи воспоминания видел Денис в Онейроархиве. Но сейчас Блисс не пытался казаться обычным. Слишком гладкая кожа, слишком правильные черты, слишком симметричное лицо – как у куклы, которую лепил скульптор, помешанный на геометрии. Волосы – тёмные, с металлическим отливом – шевелились сами по себе, хотя ветра не было. Глаза меняли цвет каждую секунду – от ледяной голубизны до раскалённой янтарной желтизны, и в их глубине кружились галактики.

Он улыбнулся.

Улыбка была слишком широкой для человеческого лица. Уголки губ поползли к ушам, обнажая идеальные, ровные зубы – ни одного клыка, ни одной хищной нотки, но от этой идеальности по спине побежали мурашки.

– Анама! – всплеснул он руками, и голос его разлетелся эхом по всей пустоши. – Какая встреча! Мы снова свиделись!

Он поклонился – шутовски, кривляясь, как заправский фигляр. Одна рука упёрлась в бок, другая описала в воздухе замысловатый крендель.

– Бродяги Бардо! – провозгласил он, крутанувшись на месте. – Да вы тут уже практически свои! Гиды на экскурсиях, ей-богу! Скоро будете туристов водить – показывать достопримечательности загробного мира. А вот слева – болото вечной тоски, справа – руины несбывшихся надежд, а прямо по курсу – фирменный Колодец Забвения, всего одно посещение, и вы навсегда забудете свои проблемы! Ха!

Он расхохотался – и смех его разнёсся тысячей голосов, мужских, женских, детских, старческих.

– Сама сакральность смерти разрушается! – продолжал он, прижимая руки к груди в притворном ужасе. – Вы ходите туда-сюда, как на работу, и тайна перестаёт быть тайной! А что дальше? Начнёте сувениры продавать? “Бардо на ладони” – миниатюрные копии горгулий с подсветкой?

Герхард стоял как каменный. А у меня сердце заколотилось где-то в горле. Впервые за всё время – реальный шанс. Впервые можно спросить. Узнать.

Блисс заметил моё состояние. Улыбка его стала тише, спокойнее. Он подошёл ближе – в человеческом облике, без этих своих трансформаций в гигантское чудовище. Просто подошёл и встал напротив.

– Анама, – сказал он уже без кривляний. В голосе появилась глубина. – Мы снова встретились. Ты просил меня о Печати. Я дал тебе забвение. И вот ты снова здесь, перед выбором.

Я моргнул.

– О чём ты?

Но память уже подкинула картинку – ту, из видения, когда я был в теле дэва. Печать на груди. Круг, разделённый на шесть секторов. Алая точка в центре. Печать Мары.

– Ты не помнишь, – кивнул Блисс. – Конечно, не помнишь. Ты просил забыть. И я выполнил твое желание.

– Что за бред? – вырвалось у меня. – Я ничего не просил!

– Давным-давно, – Блисс смотрел сквозь меня, куда-то в бесконечность, – Анама хотел того же, чего сейчас хочет твой друг. – Он кивнул на Герхарда. – Забвения. Страдал от чего-то, что не мог вынести. Стоял на краю такого же Колодца и готов был шагнуть. Но я отговорил его.

– Зачем?

– Потому что Колодец – не выход и не смерть. Это врата. Ты же это уже понял, правда?

Говорить об этом сейчас, когда внутри всё горело одним вопросом...

– Где Ника? – выпалил я.

Блисс посмотрел на меня. Усмехнулся – но без насмешки, скорее с грустью.

– Она далеко, Анама.

– Где?

Он помолчал. Потом спросил:

– Ты веришь в другие миры?

– Ты спрашиваешь об этом меня? – я не сдержал усмешки. – Бродягу Бардо, того, что шляется между двумя мирами?

– Я о других планетах.

– Что?

Он поднял руку и указал куда-то вверх, в серое небо, которое здесь не было небом.

– В далёкой-далёкой галактике, куда даже свет не долетит за миллиарды лет, есть живая планета. Если бы её жители говорили на нашем языке, они назвали бы её Ксиллабра.

Я уставился на него, пытаясь понять – шутит он или нет. Но лицо его оставалось серьёзным.

– Что за бред ты несёшь?

– На этой планете переродилась твоя Ника.

Слова упали в тишину, как камни в воду. Я почувствовал, как земля уходит из-под ног.

– То есть... она...

– Она жива, Анама. Настолько, насколько вообще может быть жива душа в новом теле, в новом мире, без памяти о прошлом. Души, вошедшие в Колодец, теряют память, но их карма остаётся. Она ведёт их дальше, в новые миры, в новые формы. Ее мучитель возродился в гораздо более неприятном мире, могу тебя заверить. А вот Нике повезло – Ксиллабра весьма недурна...

– Я могу её вернуть?

Блисс покачал головой.

– Ты не можешь.

– Почему?

– Потому что она не хочет возвращаться. Она получила то, что искала. Забвение. Новую жизнь. Ты хочешь отнять это у неё?

– Я хочу...

Я замолчал. А чего я хочу на самом деле? Вернуть Нику? Ту Нику, которая прыгнула в Колодец, чтобы избавиться от воспоминаний? Которая сознательно поставила эту свою последнюю галочку?

– Ты не можешь её вернуть, – мягко сказал Блисс. – Но ты можешь кое-что другое.

– Что?

– Печать, Анама. Ты просил меня о ней когда-то. Я дал её тебе. Но ты можешь снять её. Можешь освободиться от цикла перерождений. Можешь... уйти.

Герхард шагнул вперёд. Впервые за всё время разговора.

– Как? – спросил он.

Блисс посмотрел на него – долго, изучающе.

– Верховцев, – сказал он. – Ты тоже ищешь забвения. Я вижу это в твоих глазах. Но ты ищешь не там. Колодец – это не конец. Это только начало нового круга.

– А где конец?

– Нигде. И везде. – Блисс улыбнулся своей жутковатой, слишком широкой улыбкой. – Но об этом – в другой раз.

Он повернулся ко мне.

– Твой пёс, Анама. Кими. Знаешь, кто он был?

Я посмотрел на полупрозрачную собаку, сидящую у моих ног. Она подняла морду и тявкнула.

– В прошлой жизни, совсем недавно, он был одним из самых верных мужей в истории людей... Его звали Дима – Дима, который искал свою Анюту тридцать пять лет. После Колодца он стал псом, ибо все, что его наполняло, – это верность...

– Он счастлив сейчас? – перебил Герхард.

Блисс покосился на него.

– Невоспитанный молодой человек!.. Как не стыдно перебивать старшего? Если хочешь знать, счастлив ли он, поди и спроси – вот же он, хвостом виляет! А еще до того, как он родился Димой, он был твоим близким другом, Анама. Кармическая связь, ничего не попишешь.

Он сделал шаг назад. Воздух вокруг него снова начал вибрировать, сплетаться в золотистые нити.

– Ты хотел знать, где Ника. Ты знаешь. Ты хотел знать, можешь ли вернуть её. Теперь знаешь и это. Выбор за тобой, Анама. Как всегда. Желания священны.

– Постой! – крикнул я. – А Магистр? Что с ним делать?

Блисс усмехнулся.

– А это уже не моя забота. Вы же гиды, разбирайтесь сами с токсичными туристами.

Он шагнул в разрыв между мирами, и паутина сомкнулась за ним, рассыпавшись миллионом золотых искр.

Тишина вернулась.

Кими ткнулся мордой в мою ногу. Герхард стоял молча, глядя на меня. А где-то сзади, на безопасном расстоянии, топтался перепуганный Магистр, не понимающий, что только что произошло.

– Ксиллабра, – сказал я вслух. – Планета Ксиллабра.

– Ты веришь ему? – спросил Герхард. – Это же отец лжи...

Я посмотрел на пса. На того, кто был Димой, верным мужем, и моим другом черт-те в какие дремучие времена.

– Верю, – сказал я. – Почему-то верю.

Ксиллабра. Другая планета.

Ника там. Живая. Без памяти обо мне.

– Я найду её, – вырвалось у меня. – Я верну ей память. Где бы она ни была.

– Она на планете Ксиллабра, ты глухой, что ли? – раздалось за спиной.

Я обернулся. Блисс стоял там же, где и исчез. Смотрел на меня с усталой насмешкой.

– И вряд ли она тебя когда-нибудь вспомнит. Зачем дёргаться зря? Вечно ты, Анама, выбираешь малое вместо великого.

Он замолчал.

Тишина висела над пустошью тяжелая, как свинец. Кими заскулил. Герхард не шевелился. Даже Магистр замер в отдалении, боясь издать хоть звук. Где-то далеко завыли – то ли твари, то ли само Бардо решило напомнить о себе.

– Сейчас я дам тебе выбор, – сказал Блисс. Голос стал серьёзным. – Или я сломаю свою печать, и ты сможешь узнать всё. Вспомнить, кем ты был, обрести силу, которая позволит тебе менять миры. Или я скажу тебе, как добраться до Ники. Которая, напоминаю, тебя не помнит. Но печать, блокирующая твою память, останется при тебе.

– Как добраться до Ники? – сказал я, не думая.

Да, я дурень. Но дурень упертый. А печать сломаем как-нибудь в другой раз.

Блисс разразился хохотом. Леденящим, дьявольским, он разносился над бездной, множился эхом, вбирая сотни голосов.

– Какой ты дурак! – выдохнул он. – Через Бардо ты сможешь добраться до тех, кто умер на других планетах. Но в мир живых Ксиллабры тебе не попасть! И живут там по пятьсот лет! Ха-ха-ха! На эту планету человечество потенциально сможет попасть только через лет триста!

Я смотрел на него. В голове было пусто.

– Я подожду, – пробормотал я.

Блисс закатил глаза. И исчез. На этот раз окончательно. Даже не попрощался.

***

Витольд Конрад VI смотрел на нас, и до него наконец дошло.

Никакого воскрешения не будет. Мы привели его сюда не для того, чтобы спасти.

Он побежал.

Рванул так резко, что я даже не успел среагировать. Магистр, только что дрожавший и заискивающий, вдруг превратился в дикого зверя – длинные руки замелькали, ряса захлопала на ветру, и он помчался как ветер. Прочь от Колодца, прочь от нас, в серую мглу пустоши.

– Стоять! – заорал я и бросился следом.

Герхард рванул параллельным курсом, отсекая путь к бегству. Кими залился беззвучным лаем, заметался, не зная, за кем бежать.

Магистр был быстрее, чем я думал. Длинные ноги месили стеклянное крошево, он уворачивался от острых обломков, петлял, пытался уйти. Но Герхард оказался быстрее. Подсек его, сбил с ног, и они покатились по земле, сцепившись в клубок.

Я подбежал, занося руку с артефактом. Металлическая кисть с шестью пальцами хищно блеснула в сером свете.

– Получи, мразь!

Но Магистр извернулся. Рука, перехватившая мое запястье, оказалась неожиданно сильной. Я потерял равновесие, а он выкрутил мне кисть, выдохнул в лицо смрадом, вырвал артефакт – и со всей дури всадил его мне в грудь.

Вспышка.

Яркая, ослепительная, она выжгла мгновение из реальности. Я увидел, как на моей груди, там, куда пришелся удар, вспыхнул и погас круг, разделенный на шесть секторов. Алая точка в центре. Печать Мары.

И погасла.

Я задохнулся.

Хотя в Бардо не дышат – я знал это. Но тело мое сжалось, скрутилось, энергия утекала из него, как вода из разбитого кувшина. Я осел на землю, хватая ртом воздух, который не приносил облегчения.

Вспышка осознания – короткая, острая, как лезвие ножа.

Рука. Артефакт. Тоже рука Блисса.

Экзортек сотрудничает с Владыкой Бардо. Все эти годы. Все эти воскрешения. Все эти миссии. Поэтому такая реакция на столкновение двух артефактов.

Мезомастер знал. Знал всё.

– Денис!

Голос Герхарда донесся откуда-то издалека. Я поднял голову и увидел: они сцепились на самом краю Колодца. Магистр визжал, брыкался, пытался вырваться, но Герхард держал его мертвой хваткой.

– Приятно было пообщаться с обеими твоими ипостасями! – крикнул Герхард, и в голосе его вдруг прорезалось что-то, чего я никогда не слышал – веселье. – Хотя женская вызывала отторжение...

До меня дошло.

Сейчас он прыгнет. Вместе с Конрадом.

– Стой! – заорал я, пытаясь подняться. Ноги не слушались, энергия утекала, я снова упал на колени. – Это не забвение! Слыхал, что сказал Блисс?

Герхард обернулся. На лице его – спокойном, красивом, всегда таком невозмутимом – вдруг расцвела улыбка. Настоящая, живая.

– Если повезет попасть на ту планету, передам привет Нике! – крикнул он. – Скажу, что ты ищешь ее! Вдруг вспомнит?

И засмеялся.

Радостно, звонко, как человек, который наконец-то сделал правильный выбор.

Магистр завизжал – пронзительно, отчаянно, на одной ноте. Вцепился в рубашку Герхарда, в рукава, в руки. Но Герхард только крепче прижал его к себе.

– Передай! – крикнул я, и голос сорвался.

Герхард кивнул.

И вместе с Витольдом Конрадом перевалил через край.

Они падали долго. Секунду. Вечность. Я смотрел в черную бездну, и она смотрела на меня. Визг Магистра затихал, удалялся, таял. А потом исчез совсем.

Тишина.

Я стоял на коленях на краю Колодца Забвения, прижимая руку к груди, где горела и не горела печать. Кими жался к ноге, тихо поскуливая. А вокруг была только серая пустошь и звон стекла под несуществующим ветром.

Шрамы на лице

Я очнулся на холодной жесткой койке. Свет резанул по глазам – потолочные лампы Зоны перехода горели в полную силу, будто кто-то забыл их притушить. Потолок знакомый, белый, с квадратными сотами вентиляции.

Застонал:

– Блять, че так больно-то?

Голос мужской. Низкий, хрипловатый, с той самой вибрацией в гортани, которая пропадала последние недели. Я провел рукой по горлу – кадык на месте. Опустил взгляд на грудь – плоская, с жесткими мышцами, без намека на женские округлости.

Я в теле мужчины. Снова.

В теле Герхарда.

Боль пришла не сразу – сначала только осознание, холодное и липкое, как глитч-гель. А потом она рванула из шеи, из ноги, из тех самых мест, где когда-то были переломаны кости. Знакомая, до одури привычная боль самоубийцы. Та самая, с которой Денис Рудов очнулся впервые в пустом призрачном городе Бардо – холодный асфальт, серая хмарь, пустые глазницы окон.

Откуда эта боль? Герхард не ломал шею и ногу. Герхард умер не так. Его Оммада сгинула в Колодце Забвения вместе с Магистром, и тело должно было стать чистым листом, пустым сосудом.

Я повернул голову – с трудом, аж позвонки хрустнули. В кабинете, у пульта, сидел Неомастер. Тот самый, с каменным лицом и маленькими глазками-щелочками. Он щелкал на клавиатуре, даже не глядя в мою сторону.

– Как дела? – спросил он равнодушно.

– Больно! – мой голос сорвался на хрип. – Ты глухой?

Неомастер повернулся ко мне. В его глазах – ни удивления, ни сочувствия. Только пустота.

– Тебе не должно быть больно.

– А то я не знаю!..

Мысль дернулась где-то в затылке, острая и холодная: «Что-то не то».

Еще бы не то! Я должен был воскреснуть в теле Илоны Савичевой. В женском теле. В том самом, к которому почти привык, с длинными волосами, тяжелой грудью и шрамами на бедрах, которые не мои, но стали моими.

А я – в теле Герхарда. Снова.

Сесть получилось не сразу – нога затекла, шею простреливало при каждом движении. Я оперся рукой о край койки и поднялся. Перед глазами поплыло, но я устоял.

И увидел свое отражение.

Рядом с койкой стоял прибор – высокий, с зеркальной поверхностью корпуса. В нем, как в мутном зеркале, отражался человек. Взъерошенные пепельно-белые волосы. Глубоко посаженные глаза. Острый сломанный нос.

И шрамы. Две параллельные полосы на щеке, одна из которых разрывает верхнюю губу, придавая лицу постоянное выражение кривой, хищной усмешки.

Все, как в самом начале. Как тогда, в фургоне, когда Мезомастер впервые показал мне зеркало. Как до того, как мое лицо начало меняться под воздействием моей собственной Оммады.

Я был в ярости. И одновременно в растерянности.

Но чувства странно приглушенные – будто я не отошел от снотворного, хотя снотворного мне никто не давал. С чего бы? Что произошло?

Последнее, что я помнил – Герхард. Он стоял на краю Колодца Забвения, держа Витольда Конрада мертвой хваткой. Улыбался – впервые по-настоящему, без этой своей каменной маски. И прыгнул. В бездну. Вместе с Магистром.

А я остался на коленях у края, прижимая руку к груди, где горела Печать Мары. Пульсировала. А потом в глаза плеснула ослепительная вспышка – и все.

Больше ничего.

Я в трансе вышел в коридор. Неомастер даже не окликнул – сидел, уткнувшись в монитор, будто мое пробуждение его не касалось.

В коридоре – никого. Только гудят лампы под потолком, и гул этот – неровный, сбивчивый, будто где-то не в порядке проводка.

Лампы мигали.

То ярко – до рези в глазах. То тускло – до полумрака. В эти краткие мгновения темноты коридор превращался в черный тоннель, без начала и конца, и мне казалось, что я стою не на твердом полу, а на чем-то зыбком, готовом провалиться.

И вдруг – в очередную вспышку тьмы – я увидел сияние под ногами.

Оно возникло не сразу – сначала просто слабое свечение, будто где-то глубоко внизу горела лампа. Потом ярче, плотнее. Я опустил взгляд.

Пол стал прозрачным.

Стеклянным, как та пустошь у Колодца, где осколки черного стекла торчали из земли под немыслимыми углами. Я видел свои ботинки – они стояли на этой прозрачности, и казалось, что я парю в воздухе.

А подо мной – этажи. Десять. Двадцать. Может, больше. Все шахты лифта, только без лифта, без стен, без перил. Этажи уходили вниз, ряды окон, дверей, тусклых ламп.

Но нигде – ни души.

Пустые коридоры. Пустые комнаты. Пустые кабинеты. Только мебель, только приборы с мигающими огоньками, но ни одного человека.

А дальше – пропасть.

Нижние этажи обрывались. Пол под ними исчезал, и оставалась только черная, бездонная дыра. В ней кружились искры – золотые, красные, синие – и складывались в причудливые мандалы, которые пульсировали, дышали, жили своей собственной жизнью.

Я смотрел вниз, и мне казалось, что бездна смотрит в ответ. Оттуда тянуло холодом – не физическим, а каким-то метафизическим, вымораживающим мысли, чувства, саму память.

И вдруг пол под ногами расступился.

Без треска, без предупреждения – просто перестал существовать. Я почувствовал, как уходит опора, как тело проваливается в пустоту, и только и успел, что вскрикнуть.

Руки дернулись, хватаясь за воздух. Мимо пролетали этажи – знакомые и незнакомые, лампы мигали в унисон моему падению, искры внизу приближались, складываясь в ослепительный узор.

Калейдоскоп взорвался перед глазами.

Мандалы кружились – шестиконечные, восьмиконечные, двенадцатиконечные. В их центрах пульсировали алые точки. В их лучах плавали лица – тысячи, миллионы лиц, все, кого я знал, и все, кого никогда не встречал.

Световые вспышки резали сетчатку, рвали сознание на лоскуты. Я не мог закрыть глаза – веки не слушались.

Я падал.

Сквозь реальность. Сквозь Бардо. Сквозь время.

И в этом падении – ни страха, ни боли. Только бесконечное, всепоглощающее удивление.

***

Я пришел в себя.

Вокруг простирались чертоги дэвов.

Я узнал их сразу. Прозрачные стены уходили в бесконечность, сквозь них виднелись такие же чертоги, такие же парящие существа. Вместо пола под ногами был туман, подсвеченный изнутри мягким голубым сиянием. Вместо потолка – звездное небо, но звезды двигались, складывались в причудливые узоры, распадались и складывались снова.

Я сам был дэвой.

Кожа отливала золотом, за спиной угадывались сгибы сложенных крыльев. Тело было огромным, светящимся, сотканным из света и какой-то невесомой, но прочной субстанции. Я парил в этом пространстве, не касаясь пола – потому что пола здесь не было.

В руках я держал нечто необычное.

Оно было тяжелым. Массивным. Живым.

Гигантский мозг в прозрачном искаженном черепе – без глаз, без носа, без рта, только гладкая кость, местами треснувшая, и сквозь трещины пульсировало серое вещество. Череп был оплетен проводами и черным деревом – корни врастали в кость, сплетались с медными жилами, уходили куда-то вглубь, в самую сердцевину.

Оружие. Или инструмент.

Я поднес его ближе к лицу. Заглянул внутрь.

Структура мозга была подобна структуре вселенной.

Там кипели галактики – сверхскопления нейронов, вращающиеся вокруг невидимых центров. Там рождались и умирали звезды-синапсы, вспыхивали сверхновыми озарениями и схлопывались в черные дыры забытых мыслей. Ткань пространства-времени пульсировала в такт электрическим импульсам, и каждый импульс был воспоминанием, каждый разряд – жизнью, каждое затухание – смертью.

Это видение завораживало.

Я смотрел в мозг, и мозг смотрел в меня, несмотря на отсутствие глазниц. Провода вибрировали, черное дерево скрипело, и где-то глубоко внутри этой механической вселенной я услышал шепот – мой собственный голос, который говорил на языке, забытом еще до рождения мира.

***

Я вынырнул из видения.

Надо мной нависал белый потолок. Лампы были квадратными, тусклыми, с легким мерцанием, от которого начинала болеть голова. Запах антисептиков, дезинфекции, чего-то металлического и безжизненного. Под головой – подушка в белой наволочке. На теле – тонкая серая простыня.

Медицинское крыло Экзортека.

Я узнал его по планировке, по расположению дверей, по гудению приборов за стеной. Не кабинет Перехода. Другое место. Более стерильное, более холодное, более... окончательное.

Ко мне были подключены аппараты. Датчики на груди, на висках, на запястьях. Где-то слева пищал кардиомонитор – ровно, размеренно, успокаивающе.

Рядом сидел Мезомастер.

Я никогда не видел его таким. Бледный – не просто бледный, а серый, будто кто-то выкачал из него всю кровь и заменил соленой водой. Лицо осунулось, под глазами залегли глубокие тени, морщины в уголках рта стали резче, глубже. Он выглядел постаревшим – лет на десять, не меньше.

И он не курил.

Мундштук лежал на столике рядом, пустой, без сигареты. Пальцы Мезомастера были сплетены в замок, локти упирались в колени. Он смотрел на меня – и во взгляде его не было ни цинизма, ни насмешки, ни привычного ледяного спокойствия.

Он выглядел... виноватым.

Рядом, на соседней койке, укрытое простыней, лежало тело.

Я сразу узнал его. Даже под тонкой тканью угадывались знакомые очертания – округлые бедра, тонкая талия, длинные волосы, разметавшиеся по подушке. Тело Илоны Савичевой. Тело, в котором я прожил несколько недель. Тело, которое стало почти моим.

Лицо было бледным. Синюшным. Губы посерели, веки сомкнуты, грудь не двигалась.

Провода и трубки от соседнего прибора просто свисали – до этого они явно были подключены к телу, но пользы не принесли. Мониторы молчали. Аппаратура гудела вхолостую.

Я соображал медленно – мысли ворочались, как камни в бетономешалке.

Я вернулся в мир живых. Но не в тело Илоны. В тело Герхарда – снова, опять, непонятно зачем.

Что-то пошло не так. Поэтому мне понадобилась помощь медиков. Поэтому я очнулся не в Зоне перехода, а здесь, в медицинском крыле, обвешанный датчиками.

А до этого у меня были видения.

В тело Илоны никто не вернулся. Потому что некому было. Оммада Ники сгинула в Колодце еще в прошлый раз. Оммада Дениса – моя – по какой-то причине вселилась в Герхарда.

Опять все перепуталось.

В дверях возникли врач и три медсестры – в белых халатах, с озабоченными лицами, с планшетами в руках. Они сделали шаг к моей койке, но Мезомастер, не глядя, взмахнул рукой.

Жест был резким, почти грубым.

Медики замерли, переглянулись и отступили обратно в коридор.

Я резко сел. Голова закружилась, перед глазами поплыли черные пятна, нога и шея отозвались тупой, ноющей болью – той самой, привычной, самоубийственной. Я поморщился, подождал, пока мир перестанет вращаться, и поднес руку к лицу.

Пальцы прошлись по щеке. По второй. По подбородку, по губам.

Шрамов не было.

Кожа была гладкой, чистой – ни тех двух параллельных полос, которые разрывали верхнюю губу, ни следов от них. Только легкая щетина – Герхард всегда брился утром, а сейчас, судя по всему, был вечер.

– С возвращением, – сказал Мезомастер.

Голос у него был хриплым, севшим. Он не смотрел мне в глаза – пялился куда-то в район моего плеча.

Я выдавил что-то нечленораздельное. Горло пересохло, язык прилип к нёбу. Кажется, я пытался спросить «что произошло?», но из звуков получилось только сиплое мычание.

Мезомастер понял.

– Сам видишь, что случилось, – спросил он. – Теперь ты рассказывай.

Тишина повисла в палате. Кардиомонитор пищал. Где-то за стеной гудел вентилятор. Тело Илоны лежало рядом под простыней, холодное и пустое.

Я смотрел на Мезомастера и думал, с чего начать.

Я хватал ртом воздух. Дышал тяжело, с хрипом, будто только что вынырнул из ледяной воды. Лёгкие горели, но постепенно дыхание выравнивалось, становилось глубже, спокойнее.

Боль уходила.

Не сразу – волнами, как и пришла. Сначала просто затихала, потом отступала на секунды, на минуты, а потом я понял – её больше нет. Совсем. Только память о ней, только ощущение, что она была здесь, совсем недавно, вросла в тело, стала частью меня.

Иллюзия.

Боль была фантомной. Только в моих видениях перед пробуждением.

Я откинулся на подушку, прикрыл глаза. Веки были тяжёлыми, горячими. Сквозь них просачивался неприятный свет медицинских ламп.

– Он... она прыгнула в колодец, – сказал я. Голос сел, слова выходили с трудом, будто продирались сквозь вату. – Вместе с этой мразью.

– С Витольдом Конрадом? – переспросил Мезомастер.

– Да.

Пауза. Я открыл глаза и посмотрел на него. Он всё так же сидел, ссутулившись, сплетя пальцы в замок. Взгляд прикован к полу.

– Ну хоть задание выполнили, – сказал он скучным, безжизненным голосом.

Выполнили. Да. Задание. Конрад в Колодце – пусть отправляется на Ксиллабру или куда его там занесёт, пусть перерождается без памяти о своих преступлениях. Может, там, в другой галактике, он родится комаром. Или цветком. Или никем.

Какая разница?

Мезомастер поднял голову. Посмотрел на меня – впервые за весь разговор. Глаза его – обычно такие ледяные, пронзительные – сейчас казались выцветшими, потухшими.

– Ты давно знал это?

По спине пробежал холодок. Мезомастер догадался? О чём именно – о том, кто я на самом деле? О том, что Ника не вернётся? О том, что Герхард – это теперь я?

Я сглотнул.

– Что? – переспросил осторожно.

– Что Ника хочет забвения?

Я выдохнул. Не догадался. Он понял только это. Только то, что я, возможно, мог предотвратить её прыжок, если бы знал. Если бы мы поговорили лучше.

– Я подозревал... – сказал я. – Но явно она не говорила.

Это была правда. Ника никогда не произносила этих слов вслух – «я хочу забыть», «я хочу исчезнуть».

– Дружеских разговоров вы, стало быть, не вели? – спросил Мезомастер.

Он всё ещё не смотрел мне в глаза. Только на подбородок, на плечо, куда-то в сторону.

– Редко, – ответил я.

– Что ж вы такие холодные и отчуждённые-то?

Меня прорвало. Злость ударила в голову горячей волной, выжигая остатки слабости.

– Не потому ли, что начальник у нас такой? – сказал я, и голос мой зазвенел. – Вы к нам всегда относились как к расходному материалу! Вас только бабки колышут, не? Куда копите столько денег? На золотой саркофаг? Поверьте, всё равно попадёте в Бардо! В тех самых шмотках, в которых вас смерть застанет!

Слова вылетали сами, без контроля со стороны головного мозга. Я не думал, что говорю. Просто открыл рот, и они вырвались наружу – вся боль, вся злость, всё отчаяние последних недель.

Тишина наступила звенящая. Даже кардиомонитор, казалось, затих – хотя нет, он продолжал пищать, просто я перестал его слышать.

Мезомастер молчал.

Он по-прежнему не смотрел на меня. Сидел неподвижно, ссутулившись, и в этом молчании было что-то новое. Что-то, чего я раньше в нём не замечал.

Он не злился. Не оправдывался. Не демонстрировал свою фирменную ледяную усмешечку.

Я тяжело дышал, ожидая гневной отповеди. Ждал, что сейчас он вскочит, начнёт кричать, угрожать, вспоминать, что я – всего лишь воскрешённый, всего лишь расходный материал, которого можно заменить.

Но Мезомастер тихо сказал:

– Работа у меня такая, Денис.

Он замолчал. Провёл рукой по лицу – устало, тяжело, будто поднимал многокилограммовую гирю.

– Ты даже не представляешь, на что приходится идти, чтобы...

Он не договорил.

Слова повисли в воздухе, оборванные, незаконченные. Что он хотел сказать? Чтобы сохранить Экзортек? Чтобы защитить технологии? Чтобы спасти мир от необратимости смерти?

Не знаю. И вряд ли узнаю когда-нибудь.

– Миссия почти что провалена, – продолжил Мезомастер после паузы. – Да, с Витольдом разобрались, но артефакт остался там. И Ника.

Он закрыл глаза ладонью. Не лицо – именно глаза. Прижал пальцы к векам, будто пытался удержать что-то, что вытекало, утекало сквозь них.

И я вдруг понял.

Ему реально плохо. Не потому что у него что-то болит – не спина, не голова, не зубы. А потому что...

– Прикипел я к этой дерзкой девчонке, – прошептал Мезомастер. Голос его дрогнул, стал почти неслышным. – Как мы могли её потерять?

Я смотрел на него и не узнавал. Этот человек – циничный, холодный, расчётливый – сейчас сидел передо мной, прижимая ладонь к глазам, и говорил о какой-то девчонке, к которой прикипел.

Я не знал, что сказать. Сидел на койке, обвешанный датчиками, в чужом теле, и смотрел, как главная сволочь Экзортека пытается не заплакать.

Прикипел? Причем, видимо, за то время, что я сам общался с Мезомастером под видом Ники.

Что бы сказал по этому поводу старина Фрейд – даже страшно представить.

А вдруг Мезомастер притворяется?

Но зачем?

Нет, думал я. Он искренен. Неожиданно Ледовой повернулся ко мне своей теплой стороной, да простят мне боги Бардо такой каламбур.

Я сказал спокойно:

– Столько всего случилось... Мне нужно развеяться. Как и вам. Могу я прогуляться в город?

Почему-то это казалось мне сейчас важным. Нику я уже много раз оплакал, а с Герхардом построить отношения не получилось – разве что на последней миссии, в Бардо. А что я творил в теле женщины, страшно и вспомнить.

– Нет, – отрубил Ледовой.

На миг проступил прежний Мезомастер. Противный и бездушный. Похоже, прикипел он только к Нике, но никак не ко мне. Эх, знал бы он, что Ника в какой-то мере и есть я...

– Почему?

– Нам хватает проблем. В прошлый раз вас чуть не порешили фанатики...

– Меня не узна́ют.

– Слышали мы эти басни. Однако вас как-то узнаю́т.

Он встал. Костюм был помят – такого я не видел никогда. Ледовой всегда выглядел как с иголочки, даже в три часа ночи, даже после бессонной недели. А сейчас воротник рубашки топорщился, галстук съехал набок, на лацкане пиджака темнело пятно – то ли кофе, то ли что-то другое.

– Нет, говорю в последний раз. Будешь жить на территории Экзортека. Тут достаточно места.

Я завелся. Подумал, что Ледовой мстит мне, во-первых, за то, что я застал его в миг слабости, а во-вторых, что я на него наехал.

– Але, вообще-то это я рискую шкурой, а не вы!

– Ты уже рискнул шкурой и сдох! – Он ткнул в меня пальцем – костлявым, с пожелтевшим ногтем. – Это мы тебя достали с того света!

– И что?

– А то, что ты отныне наша собственность!

Все-таки завел прежнюю волынку. Мразь она и есть мразь.

Мы уже орали. Голоса разлетались по палате, отражались от кафельных стен, от хромированных штативов с капельницами, от стеклянных поверхностей мониторов. Кардиомонитор заливался тонким тревожным писком – то ли на мои крики реагировал, то ли просто сломался.

– А если я сейчас разобью себе башку о стену? – сказал я.

– Вернем!

– И кто меня найдет в Бардо?

– Это пусть тебя не волнует.

– А если до этого я и вашу черепушку разломаю? Что мне будет? Что вы можете сделать Бродяге Бардо?

Во мне клокотал гнев.

И тестостерон.

Не исключено, что очередная резкая смена тела привела к гормональному дисбалансу. Если в теле Илоны я был женственен до предела, то сейчас наружу вылезли все черты маскулинности, включая самые неприятные: желание доминировать и беситься, как вождь каннибалов при виде вкусного белого человека.

Ноздри у Мезомастера раздулись. Гормонов и у него хватало, хотя до меня было далеко.

– Ты мне угрожаешь смертью, Рудов?

– Пока что только задаю вопрос, дорогой Артемий, – сменил я тон на обманчиво спокойный. – Ответь: что ты сделаешь тогда?

Он заиграл желваками. Потом отвел глаза.

– Вот то-то, – сказал я. – У тебя нет в моем отношении никаких козырей, понял? Нихуя нет. Поэтому кончай выебываться и заткни свою хлеборезку, пока я твой мундштук не засунул в жопу. Понял?

Я с грохотом соскочил с койки.

Мезомастер отшатнулся, но в последний момент замедлился, прикрыл глаза и скривил губы.

“А ведь действительно у него нет никаких козырей, – подумал я. – Теперь, когда нет ни Ники, ни Герхарда, меня ничто не удержит здесь. Смерти я не боюсь, это моя работа, а сидеть в Экзортеке как в тюрьме мне давно надоело.

В этот момент дверь с мягким шелестом отворилась.

Мезомастер, не обернувшись, рявкнул:

– Я же сказал, никому не заходить!

На пороге стояла девушка. Высокая, бледная, как мел, с длинными белыми волосами, водопадом стекавшими по плечам. На ней был строгий серый костюм – жакет с широкими лацканами и прямая юбка до колена, без единой складки, будто сшитый из бумаги. На лице – медицинская маска, плотно прилегающая к коже, из-под которой виднелись только глаза: бледно-голубые, почти прозрачные, с едва заметными светлыми ресницами.

Я ее уже видел – она заходила в кабинет Мезомастера.

Она сняла маску медленно, даже как-то торжественно.

Её лицо оказалось будто еще одной неподвижной белой маской – без единой эмоции. Ни морщинки, ни складочки, ни намека на то, что под этой кожей вообще есть мимические мышцы. Фарфоровая кукла с чересчур правильными чертами – прямой тонкий нос, четко очерченные губы, высокие скулы. Из-за этой застылости невозможно было понять, улыбается она или хмурится. И сколько ей лет: двадцать пять или пятьдесят два.

Только глаза жили.

Холодные, как рентгеновский аппарат, они скользнули по мне, по Мезомастеру, по капельницам и мониторам, по телу под простыней на соседней койке, и вернулись обратно ко мне.

– Даже мне? – спросила она у Ледового.

Голос у нее оказался тихим, но при этом разборчивым – каждое слово врезалось в тишину, как игла в вену. В нем не было ни угрозы, ни тепла. Просто констатация факта. Человеческая, но с какой-то пугающей механической ноткой.

Она переступила порог. Каблуки – черные лодочки на тонкой шпильке – цокнули по кафелю дважды, и она замерла посреди палаты, сложив руки перед собой. Жакет сидел на ней безупречно – ни одной лишней складки, ни одного сбоя в ткани. Будто она вообще никогда не садилась и не наклонялась.

Я смотрел на неё и не мог отвести взгляд.

Что-то в ней было не так. Что-то за пределами этой фарфоровой красоты, этой механической правильности. Что-то, от чего по спине побежали мурашки, хотя в палате было тепло.

Мезомастер обернулся – резко, будто его дернули за невидимую нить. Шумно вдохнул, выпрямился, расправил плечи.

Ишь ты, напрягся-то как!

Небось она выше по статусу?

Или любовница того, кто выше.

– Э... – сказал Мезомастер. Голос его сел, сорвался на хрип. – Я не видел...

Девушка смотрела на него в упор бледно-голубыми, почти прозрачными глазами. В них не было ни осуждения, ни насмешки. Только ровный, холодный свет, как у лампы дневного освещения.

– Теперь видите, – проговорила она.

Ледовой встал. Схватил мундштук с прикроватного столика – пальцы его дрожали, и я заметил это. Впервые. Он сжал мундштук так сильно, что побелели костяшки. Видно было, что хотел закурить, но, ясное дело, держался. Просто вцепился в него, как утопающий цепляется за соломинку.

Это кто его так вывел из равновесия? Эта мертвенно-бледная блонди или я?

Кажется, мы оба сыграли свою роль.

– Вы очень громко разговаривали, – сказала девушка. Голос ее был ровным, без повышения и понижения, каждое слово падало в тишину с той же пугающей точностью, что и каблуки – цок, цок, цок. – Я услышала из коридора.

Она сделала шаг вперед. Каблук снова цокнул по кафелю, и звук этот разнесся по палате, как удар метронома.

– Во-первых, Денис никакая не собственность, а личность, пусть и воскрешенная. – Она говорила спокойно, почти мягко, но слова были острыми, как иглы, которые вбивают под ногти. – Меня всегда удивляло ваше черствое отношение к Бродягам Бардо, Мезомастер Ледовой. Они – наш хлеб. Без них вы бы сходили с ума от скуки в какой-нибудь конторе по продаже глитч-геля...

Ледовой молчал. Только желваки заходили ходуном под тонкой, натянутой кожей. Лицо его, и без того серое, приобрело землистый оттенок.

– Позвольте представиться, Денис, – девушка повернулась ко мне. В ее движениях не было ни грации, ни неуклюжести – просто четкая, выверенная смена позиции, будто она всю жизнь репетировала перед зеркалом, но без всякого удовольствия от процесса. – Можете звать меня Нюта. Я психолог Экзортека. Точнее, некропсихолог, но это звучит сами понимаете как...

– Как некрофилия, – брякнул я.

Сам не ожидал от себя такой грубости. Слово вылетело само – нервное, колкое, как осколок стекла.

– Да, – ответила Нюта и не улыбнулась. Лицо оставалось бесстрастным и прекрасным – ни одна мышца не дрогнула, ни один мускул не выдал эмоции. Только глаза чуть прищурились – или мне показалось? – Я работаю с Бродягами Бардо.

– Жаль, что вы не появились раньше, – не удержался я от шпильки. Мол, где тебя носило раньше.

– Да, жаль. У меня были другие дела.

Она посмотрела на Мезомастера. Тот стоял, вжав голову в плечи, и казался ниже ростом, чем несколько минут назад. Его фирменная надменность испарилась, осталась только мятая рубашка, съехавший галстук и темные круги под глазами.

– Как бы то ни было, я отменяю ваше решение, – сказала Нюта. – Насчет прогулки в город.

Она снова глянула на меня. В ее прозрачных глазах мелькнуло что-то – то ли любопытство, то ли легкая усталость, то ли просто отражение ламп.

– Вам, Денис, можно прогуляться в город. Но с одним условием. С вами буду я. – Она помолчала, и уголок ее рта чуть дрогнул – или мне снова показалось? – Надоело, знаете ли, сидеть в четырех стенах.

***

Мы выехали за ворота Экзортека на электромобиле Нюты, затем оставили его на одной из улиц и пошли пешком.

Город накрыл нас серым одеялом.

Предзимняя дымка висела над улицами – не туман, нет, что-то более тонкое, почти прозрачное, но вязкое. Она оседала на стеклах витрин, на асфальте, на лицах редких прохожих. Фонари еще не зажглись, но солнце уже село – или его и не было вовсе? В этом освещении трудно было понять, день сейчас или вечер. Время будто замерло, застыло между, как фотография.

Нюта шла рядом. Ее лицо, бледное и бесстрастное, теперь казалось частью этого города. Светлые волосы крыльями развевались от порывов вечернего ветра.

Она была почти одного роста со мной. Иногда она – то ли случайно, то ли специально – касалась моего плеча своим. И это не было неприятным ощущением.

Мы шли куда глаза глядят и говорили.

– Ты всех Бродяг сопровождаешь на прогулках? – спросил я.

– Нет.

– Тогда почему я?

– Ты интересный.

В интонации прозвучала улыбка, но на лице я ее не разглядел.

– Чем?

– Ты ничего не боишься.

Я хмыкнул.

– Боюсь. Страдаю от клаустрофобии, например.

– Это не тот страх. Тот, о котором я, – он глубже. Страх смерти. Ты не боишься смерти.

– Я уже умер.

– Вот именно. Но и другие Бродяги умерли. А страх – остался. Бессмысленный, иллюзорный, как и любой другой страх.

Мы свернули в переулок. Стены домов здесь были покрыты граффити – яркими, кричащими, живыми, в отличие от всего остального города. Какая-то девочка с огромными глазами смотрела на меня с кирпичной кладки.

– А еще мне кажется, что ты задаешься вопросами.

– Какими вопросами? – спросил я.

– Зачем мы здесь.

– В этом переулке? – попытался свалять ваньку я.

– В жизни.

Я посмотрел на нее. Она смотрела прямо перед собой, на девочку с граффити, и лицо ее оставалось неподвижным.

– Я живу, потому что интересно, – сказал я. – Потому что каждый день – новая загадка. Бардо, Экзортек, эти ваши воскрешения... Я хочу знать, как все устроено. Хочу докопаться до сути.

Нюта кивнула.

– Я тоже, – сказала она. – Только интерес у меня другой.

– Какой?

– Я хочу знать, как остановить боль. Чужую. Свою. Как сделать так, чтобы люди перестали страдать.

– И как? Нашла ответ?

Она повернулась ко мне. Глаза ее – ледяные, почти нечеловеческие – смотрели в упор.

– Нет. Поэтому продолжаю искать.

Мы вышли на набережную. Река была серой, как небо, как дома, как асфальт. Лед еще не встал, но вода казалась густой, вязкой, неживой. На противоположном берегу дымили трубы – белый пар поднимался в серую мглу и исчезал, растворялся, будто его и не было.

– Тебе не кажется, что мы одинаковые? – спросила Нюта. – Все мы, люди.

– В каком смысле?

– Усталые. Пустые. Холодные.

– Кажется, – сказал я. – Но не все. Некоторые. Вроде нашего Артемки.

Если раньше у меня было хоть какое-то уважение к Мезомастеру, то после нашего “приятного” разговора оно испарилось без следа.

Хотелось выказать презрение к нему перед Нютой.

И Нюта меня не одернула.

– Потому что основной интерес в этой жизни у Ледового – деньги. Даже не власть. Для него это спорт, азартная игра, наркотик. Пока он делает деньги, он чувствует себя живым и нужным.

– Живым? Да твари Бардо выглядят человечнее!

– Так всегда бывает с теми, кто живет ради денег.

Мы шли медленно. Дымка сгущалась, превращаясь в легкий туман. Фонари наконец зажглись – тусклые, оранжевые, они выхватывали из темноты кусочки тротуара, скамейки, урны.

– Знаешь, – сказала Нюта, – я редко выхожу из Экзортека.

– Почему?

– Не вижу смысла. Город тот же, люди те же, проблемы те же.

– А сегодня увидела?

Она помолчала.

– Сегодня – да.

В ее голосе мелькнуло что-то – не тепло, нет, скорее, слабое мерцание, как у лампочки перед тем, как она перегорит окончательно.

– Я тоже, – сказал я. – Оказывается, мне не хватало вот этого: простой прогулки и разговора с человеком, который...

Я запнулся.

Мы остановились у моста. Перила были холодными, я положил на них ладонь и почувствовал, как металл вытягивает тепло из пальцев.

– ...который? – подстегнула Нюта.

– ...слушает, – договорил я.

До этого хотел сказать “который ничего от меня не хочет”, но сразу засомневался.

Зная методы Экзортека, я не мог не задуматься о том, почему Нюта появилась именно тогда, когда я готов был убить Артемия, покончить с собой и уйти в Бардо навсегда. А теперь гнева – как ни бывало, а я иду и разговариваю ни о чем с незнакомой странной дамой.

Все же мне хотелось именно этого, а Нюта мне это и дала.

– Денис.

– Мм?

– Ты знаешь, куда мы идем? Или просто бродишь?

– Брожу.

– Хорошо. Я тоже люблю бродить без цели.

Мы пошли дальше. Туман становился плотнее, и город вокруг таял, исчезал, превращался в призрак самого себя. Я подумал – сейчас, наверное, выгляжу со стороны как бродяга. Серый плащ, серые волосы, усталая походка. И женщина рядом – белое пятно в сером мареве.

– У тебя есть что-то, ради чего ты проснешься завтра утром? – спросила Нюта.

– Есть. Интерес.

– Этого достаточно?

– А что еще нужно?

Она не ответила.

– Мне тоже хватило бы интереса, – сказала она после долгой паузы. – Если бы я еще верила, что он когда-нибудь приведет к ответу.

– А он приведет?

– Не знаю. Но проверять интересно.

Я усмехнулся. Она посмотрела на меня – и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на улыбку.

Или мне снова показалось.

***

Мы пришли на оживленную дорогу.

Дома по обе стороны тянулись вверх узкими фасадами – черепичные крыши, мансардные окна с коваными решетками, карнизы, украшенные лепниной. Кое-где балконы выдавались вперед – не те однотипные коробки, а изящные чугунные ограждения с завитками, за которыми угадывались французские двери. Старые фонари с матовыми стеклами торчали из стен на железных кронштейнах – такие я видел на фотографиях Праги, где они висят над узкими улочками, роняя желтый свет на брусчатку.

На углу – высокая арка с песчаником, над ней барельеф: какой-то геральдический зверь с крыльями и длинным хвостом. Вена, подумал я. Или Лондон. В каждом камне здесь чувствовалась тяжесть веков, хотя район был явно не старый – просто строили так, чтобы казалось древним, основательным, как память.

На секунду мне показалось, что это знакомое место. Очертания зданий, поворот дороги, тот самый светофор на перекрестке – все будто из сна, который я видел, но забыл сразу после пробуждения.

– Знаешь, – сказала Нюта, – тут есть отличное кафе. Пойдем, выпьем что-нибудь горячее.

Я хотел возразить, но она уже направилась к дому с вывеской, на которой кто-то изобразил стилизованную чашку с паром. Вывеска была кованой, тяжелой, с патиной, и в ней отражались огни проезжающих машин.

Мы зашли внутрь.

Кафе оказалось длинным и узким, как пенал. Пол – из светлого дуба, потемневшего у порога, где проходило больше всего ног. Потолок был высоким, с лепными розетками, из которых свисали люстры – не хрустальные, а латунные, с матовыми плафонами, похожие на те, что вешали в европейских театрах век назад.

Стены обшили панелями под старину, но в промежутках между ними вставили современные диоды – тонкие полосы холодного синего света. Они шли вдоль всего зала, прерываясь только у массивных зеркал в деревянных рамах. В зеркалах отражались столики – темный дуб, тяжелые стулья с высокими спинками, обитые бордовым велюром. Старина и современность сплелись здесь в тугой узел, и этот узел смотрелся уютно.

Людей было немного. За дальним столиком сидела семья с двумя детьми – отец кормил малыша с ложки, мать улыбалась, поправляя салфетку. У окна – пожилая пара, оба в очках, читали газету на одном развороте. В углу ворковали двое подростков, но ворковали тихо, почти неслышно. Музыка лилась из невидимых колонок – что-то джазовое, медленное, с хрипотцой, будто играли на старом проигрывателе.

Семейное место. Без спешки, без суеты, без этих дурацких хитов из динамиков на улице.

За барной стойкой – высокой, из цельного куска дерева – стоял бармен в белой рубашке с закатанными рукавами. Он кивнул нам, не отрываясь от кофемашины.

Нюта заказала глинтвейн. Я – горячий шоколад с ложкой взбитых сливок и тертым мускатным орехом. Бармен кивнул снова, повернулся к кофемашине, и та зашипела паром. Пахло корицей, апельсиновой цедрой и свежемолотым кофе.

Мы сели у большого окна – от пола до потолка, в тяжелых деревянных рамах. Стекло было старым, с легкой рябью, и через него дорога казалась картиной, написанной маслом: машины плыли, как корабли, фары размазывались в длинные полосы, цвета смешивались.

С ревом проехал грузовик.

Огромный, черный, с прицепом. Он пронесся так близко, что окно дрогнуло, и в стекле отразилась его тень – быстрая, хищная, как акула.

Я вспомнил.

– Мы подошли с другой стороны... – сказал я медленно. – Поэтому я не сразу узнал.

Нюта смотрела на меня. В ее глазах – ни удивления, ни вопроса. Только ожидание.

– Что? – спросила она.

– Это место. Здесь я умер.

Она кивнула. Молча. Без обычного в таких случаях “о, прости”, без сочувственного вздоха. Просто кивнула, как будто я сказал “здесь я купил хлеб”.

Бармен принес напитки.

Глинтвейн Нюты – в высоком стакане из толстого стекла, темно-рубиновый, с плавающей долькой апельсина и палочкой корицы. Пар поднимался над ним тонкой струйкой. Она взяла стакан обеими руками, поднесла к лицу, вдохнула запах. Не отпила – просто держала, грела ладони.

Мой горячий шоколад – в широкой чашке цвета слоновой кости с золотым ободком. Сливки лежали шапкой, мускатный орех темнел на их белизне мелкой россыпью. Я отпил – горячо, сладко, с горчинкой на послевкусии. Шоколад обжег язык, и это было приятно. Живое тепло в замерзающем городе.

– А до этого успел спасти девочку, – сказала Нюта.

– Да, – не стал отпираться я. – Но сделал это на автомате.

– Неважно. Она тебе наверняка благодарна.

Я вспомнил цветы на тротуаре.

– Да... – сказал я, но в голосе не было уверенности.

Нюта отпила глинтвейн. Облизала верхнюю губу – там осталась капля темно-рубиновой жидкости.

– Ты ведь спас ее не потому, что тебе было интересно, – сказала она. – Гораздо интереснее посмотреть, как грузовик выдавит ей кишки?

Я уставился на нее.

Она проговорила это абсолютно спокойно. Ни лицо, ни голос не изменились. Как будто обсуждала погоду или что будет на ужин.

– Да... – согласился я медленно. – Это было бы интереснее.

– Значит, на подсознательном уровне тобой управляет не только интерес.

– А что еще?

– Совесть. Знание, что такое добро, а что зло.

Она поставила стакан на стол. Пальцы ее были тонкими, бледными, без колец, без маникюра.

– Знаешь, как называется человек, который всегда поступает в соответствии с совестью?

– Это не про меня, – рассмеялся я. Смех вышел нервным, коротким, как вздох.

– Герой, – сказала Нюта, проигнорировав мои слова.

Я покачал головой.

– Я не герой.

– А кто?

– Понятия не имею. Любопытный урод. Самоубийца. Бродяга Бардо.

Нюта смотрела на меня. Долго. В ее глазах – в этих льдинках без тепла – вдруг мелькнуло что-то, похожее на сочувствие.

– Ты неправильно себя оцениваешь, Денис, – сказала она.

– Возможно. Но это уже не лечится.

– Можешь сколько угодно отпираться.

– Нет.

– Да.

Я вспыхнул:

– Герой разве допустил бы, что Ника прыгнула в колодец?

– Не допустил бы, будь он всемогущим. Но ты не всемогущ. Герой обязательно испытывал бы чувство вины и старался бы исправить ситуацию.

– Ситуацию не исправить!

– Почему ты так уверен?

– Она на планете Ксиллабра! Так Блисс сказал.

Нюта не слишком удивилась. Только бровь чуть приподнялась – на миллиметр, не больше, и тут же вернулась на место. В ее глазах мелькнуло что-то вроде понимания.

– Владыка Бардо говорил с тобой? – спросила она.

Я проворчал:

– Кажется, этого типа все знают...

– Все в Экзортеке так или иначе знакомы с этим... существом. – Она сделала паузу, подбирая слово. – Но не каждый может похвастать, что Блисс снизошел до разговора с ним. Как бы то ни было, у тебя будет возможность найти Нику даже на другой планете.

– Как? – Я почувствовал, как в груди шевельнулось что-то теплое. Надежда. Дурацкая, слепая, бестолковая надежда.

Нюта отпила глинтвейн.

– Помоги нам изучить Бардо. Ты бессмертен, потому что уже умер. У тебя есть все время этого мира... если сам не захочешь его прервать. Пойми: ты нам нужен. А мы нужны тебе.

Я задумался. Думал долго.

За окном проехал автобус – желтый, с размытыми буквами на боку. За ним – серый седан. Внутри кафе тикали часы на стене – старые, с маятником, который раскачивался медленно, как язык странного чудовища. Где-то зазвенела посуда – бармен мыл чашки за стойкой.

Нужен. Нужны ли они мне? Экзортек с его цинизмом, с его Мезомастером, с его секретами?

Но Нюта была другой. В ней не было этой липкой фальши, этого делового равнодушия. Она говорила прямо, спокойно, без нажима. И в ее прозрачных глазах я видел то же, что и в своих: усталость, пустоту, и – где-то глубоко, на дне – слабый огонек. Тот самый, который заставляет просыпаться утром.

– Хорошо, – сказал я.

Нюта кивнула. Ни улыбки, ни благодарности. Просто кивок, как заключение сделки.

Дальше мы молча пили.

Я пил горячий шоколад, уже остывший, но все еще сладкий. Сливки растаяли, смешались с напитком, и теперь он напоминал жидкий пудинг.

Я наблюдал за жизнью обычных людей по соседству.

За соседним столиком сидела семья – мать, отец и дочка лет пяти. Дочка с вымазанным шоколадом лицом училась завязывать шнурки на своих кроссовках. Язык высунут от усердия, бровки сдвинуты к переносице. Отец терпеливо ждал, сложив руки на груди, и в уголках его губ пряталась улыбка. Мать поправляла скатерть, потом наклонялась к девочке, что-то шептала. Дочка мотала головой – не слушалась. Потом вдруг замерла, подняла голову и уставилась прямо на меня.

Глаза – огромные, карие, с длинными ресницами. Она смотрела без страха, с детским любопытством. Что он здесь делает, этот странный дядька с усталым лицом? Почему не улыбается?

Я отвел взгляд.

У окна, через проход от нас, пожилая пара продолжала читать газету – один разворот на двоих. Мужчина держал газету с левой стороны, женщина – с правой, и их руки почти соприкасались на сгибе. Они не смотрели друг на друга, не разговаривали, но между ними было то, что называют “прожито вместе”. Старые кольца на морщинистых пальцах, одинаковые обручалки – золото, стертое до ослепительного блеска.

В углу, куда не доставал свет из окон, в мягких креслах сидели двое подростков – на вид лет по шестнадцать. Парень в черной толстовке с капюшоном, сдвинутым на затылок. Девушка в пестром свитере, с длинными светлыми волосами, которые она накручивала на палец. Они смеялись над чем-то на экране телефона – парень держал его, девушка тыкала пальцем, заливисто, слишком громко для этого тихого места. Но никто не делал им замечания. Слишком молодые, слишком живые.

За барной стойкой бармен полировал бокалы. Белая тряпка крутилась внутри стекла, выскребая невидимые пятна. Рядом стояла чашка с недопитым кофе – его, наверное. Он поднес бокал к свету, покрутил, поставил на полку. Взял следующий.

Обычная жизнь. Никто здесь не знал о Бардо, о воскрешениях, о Колодце Забвения. Для них это был просто вечер в кафе – горячие напитки, мягкие кресла, разговоры ни о чем. Они придут домой, включат телевизор, поужинают. Лягут спать. Проснутся завтра – и всё повторится.

Я смотрел на них и чувствовал странную, болезненную зависть.

– Завидуешь? – спросила Нюта, не глядя на меня.

– Немного.

– Не надо. Они умрут. Воскреснут не все. Кто-то попадет в Бардо и останется там навсегда, как те трое из первого сектора. А ты – ты уже прошел этот круг. У тебя есть шанс пройти дальше.

Я повернулся к ней.

– Ты веришь в то, что говоришь?

Она посмотрела мне в глаза. В ее взгляде не было веры. Не было сомнений. Было что-то третье – холодное, точное, как лезвие скальпеля.

– Я верю в тебя, Денис, – сказала она. – Ты справишься.

И я почему-то ей поверил.

***

Через полчаса мы вышли на улицу.

Уже совсем стемнело. Фонари горели – старые, кованые, с матовыми стеклами в форме усеченных пирамид. Они отбрасывали на тротуар желтоватые круги, и в этих кругах плясали мелкие снежинки – первые в этом году, редкие, одинокие.

Движение на трассе почти стихло. Лишь изредка проезжала машина – фары резали темноту, и на секунду все вокруг становилось белым, как фотография, а потом снова погружалось в сумрак.

Мы молча прогуливались по тротуару.

Изо рта шел пар – белый, густой, он поднимался вверх и таял в свете фонарей.

Я жив.

Удивительное ощущение. Я уже отвык от него за те недели, что провел в теле Илоны, в женской шкуре, с женскими мыслями и женскими страхами. Здесь, сейчас, в этом теле – мужском, сильном, с твердыми мышцами и широкой грудью – я чувствовал себя настоящим. Не призраком. Не чужаком. Живым.

Из-за поворота появилась девушка.

Совсем юная – лет четырнадцать-пятнадцать, не больше. Длинное темно-синее пальто, почти до щиколоток, с широким поясом, завязанным наспех. Волосы – светлые, распущенные, ветер шевелил их, и они закрывали лицо. Она шла быстро, глядя под ноги, будто считала плитки на тротуаре. В руках – букет.

Она подошла к тому же фонарному столбу – старому, чугунному, с гербом города на литой табличке. Остановилась. Опустилась на корточки.

Положила на плитку букет.

Свежие розы. Алые, с каплями воды на лепестках, перевязанные белой лентой. Шесть цветов – четное число. На похороны.

Я застыл на месте.

Пальцы сами собой сжались в кулаки. В груди кольнуло – остро, коротко, как разряд электрошокера.

Девочка поднялась. Поправила воротник пальто. И пошла дальше – не оглядываясь, не замедляя шаг. Будто спешила поскорее уйти отсюда. Фигурка ее таяла в предзимней дымке, растворялась между фонарями, и через несколько секунд я уже с трудом различал силуэт.

– Я пойду за ней! – сказал я Нюте.

– Зачем?

– Хочется знать, куда она вернется!

Нюта посмотрела на меня без осуждения и удивления. Только с легкой тенью сомнения, похожим на облачко в прозрачном небе.

– Ты представляешь, как это выглядит со стороны?

– Ты знаешь, что я не маньяк, – сказал я. – А просто любопытный человек.

– Многие чрезмерно любопытные люди стали маньяками. – Она помолчала. – Но – сходи. Только если она войдет в подъезд, сядет в автобус или такси, прошу, не преследуй еще дальше. Потом возвращайся. А я буду ждать здесь.

Я повернулся и поспешил вслед за девочкой, которую спас от смерти.

Нюта осталась стоять на месте.

Если я буду отсутствовать долго, она так и будет стоять? Что-то подсказывало мне, что да. Она могла стоять часами – неподвижно, как статуя, не замечая холода, не обращая внимания на прохожих. Такая уж работа.

Но я отсутствовал недолго.

Девочка прошла два квартала – по узким улочкам, где дома теснились друг к другу, как старатели в очереди за золотом. Тут не было современных стеклянных коробок. Только старый кирпич, потемневший от времени, и черепичные крыши, покрытые мхом и лишайником.

Она завернула за угол, и я увидел дом.

Двухэтажный, угловой, с остроконечной крышей и эркером на втором этаже. Фасад облицован темно-красным кирпичом, кое-где выветрившимся, с белыми подтеками. Окна – узкие, высокие, с мелкими переплетами, как в старом Лондоне. Входная дверь – дубовая, массивная, с кованой ручкой в виде львиной головы. Над дверью – фонарь, в точности такой же, как на трассе, только поменьше. В первом этаже – лавка с закрытыми ставнями. Над ставнями – вывеска: “Антикварный магазин”, буквы выцвели почти до невидимости.

Я почти ожидал увидеть в окне силуэт человека со скрипкой.

Девочка толкнула дверь – та открылась без скрипа, но тяжело, с усилием – и исчезла в темноте подъезда.

Я постоял недалеко, спрятавшись в тени старого платана. Секунда. Другая. На втором этаже загорелось окно – за задернутой тюлевой занавеской мелькнула тень. Девочка сняла пальто, повесила на вешалку.

Тогда я развернулся и пошел назад.

Нюта действительно стояла на прежнем месте.

И выглядела настолько органично, что никто не обращал на нее внимания. Руки в карманах серого жакета, плечи расслаблены, голова чуть наклонена – будто она ждала автобус или разглядывала витрину. Фонари освещали ее белую кожу, делая ее почти прозрачной, и я подумал – она похожа на привидение. На то привидение, которое зачем-то вернулось в мир живых и теперь не знает, что тут делать.

– Ты доволен? – спросила она, не поворачивая головы.

– Почти. – Я встал рядом. – Она живет рядом.

– Думаю, мы сегодня хорошо прогулялись.

– Наверное... – Я помолчал. – Спасибо тебе, Нюта.

– Не за что. Это моя работа, которую я люблю. – Она повернулась ко мне. – Чего бы ты хотел еще? Я исполню.

– У тебя столько возможностей? Кто ты?

– Что-то вроде самого опытного психолога в Экзортеке. Я работала со многими Бродягами еще до тебя.

Я подумал.

– Я хочу узнать свое прошлое.

– Зачем тебе? Его нужно оставить в прошлом.

– Интересно.

– Иногда не нужно возвращаться.

– А я люблю иногда возвращаться. – Я усмехнулся, и усмешка вышла кривой, невеселой. – Собственно, я и есть возвращенец с того света.

– Хорошо, – сказала Нюта.

И мы пошли назад к припаркованной машине, чтобы вернуться в Экзортек. Шли молча, сквозь редкий снег и желтый свет фонарей.

***

На второй день с утра мы снова сели в машину и поехали куда-то. Нюта не сказала, куда. А я не спрашивал.

Снег за ночь растаял – только мокрые разводы на асфальте напоминали о вчерашних снежинках. Но холод опустился плотный, вязкий, он пробирался под одежду, заставлял зябко кутаться в воротник пальто.

Ехали долго. Город кончился, остались позади последние высотки с редкими огнями в окнах, и начались поля – бесконечные, пустые, с пожухлой травой, прибитой к земле дождями. Леса подступали к самой дороге – темные массивы из дубов и кленов, уже голых, с черными ветвями, похожими на вены старого человека. Местами попадались каменные ограды, поросшие мхом, и узкие речушки, скованные еще не льдом, но медленные, черные, как нефть.

К дороге иногда подступали вплотную, а иногда отступали далеко в холмы и лес ряды Стражей с недреманными красными очами.

Дом стоял практически в полном одиночестве.

Трехэтажное здание из красного кирпича, потемневшего от времени и копоти. Крыша – шиферная, с прогнувшимися участками. Окна – узкие, с мелкими переплетами, похожие на те, что я видел вчера в городе, только здесь они были грязными, с разводами и трещинами. Главный вход – массивная дверь темного дерева с облупившейся краской и коваными петлями, покрытыми ржавчиной.

Рядом, в отдалении, виднелась кочегарка – невысокое строение из шлакоблока, с железной трубой, из которой поднимался тонкий белый дым. Еще дальше – сарай с провалившейся крышей и куча дров, накрытая брезентом, выцветшим до серого цвета.

На вывеске над дверью «Пансионат для пожилых граждан». Вывеска была старой, буквы на ней местами облупились.

Мы вышли из машины. Ветер ударил в лицо – холодный, резкий, с запахом сырой земли и дыма. Я застегнул пальто до самого горла.

Подошли к главному входу.

Вахтер – или кто там сидел в маленькой каморке за дверью – оказался пожилым мужчиной в форменной куртке с блестящими пуговицами. Лысый, с седыми кустиками бровей, нависающими над слезящимися глазами. Он глянул на нас из-за стекла, кивнул, и дверь со скрежетом отворилась.

– Экзортек? – спросил он сиплым, прокуренным голосом. Запахло табаком и старыми носками.

– Да, – ответила Нюта.

– Вас ждут. Проходите.

Он не стал расспрашивать. Я понял – Нюта уже созвонилась с ними, обо всем договорилась. Наверное, “Экзортек” звучал достаточно убедительно для этих стен. А у Нюты действительно большие возможности.

Во мне шевельнулось скверное предчувствие. Липкое, холодное – как та вода в реках, что мы проезжали. Я не знал, зачем мы здесь, но подозревал: ответ мне не понравится.

Но уже поздно было поворачивать назад.

Мы зашли внутрь.

Коридор был длинным и узким, с выцветшими обоями в цветочек и полом из линолеума, местами вздувшегося пузырями. Пахло лекарствами, мочой и вареной капустой – тот особенный запах, который бывает только в таких местах, где люди доживают и забывают.

Гостиная оказалась большой комнатой с высокими потолками и тремя окнами, выходящими на заросший сад. Мебель – старая, массивная, из темного дерева: диваны с обивкой в коричневую клетку, кресла с продавленными сиденьями, журнальные столики на гнутых ножках. На стенах – картины с охотничьими сценами и выцветшими пейзажами. В углу – телевизор, с выключенной громкостью; никто его не смотрел.

По комнате бродили старики.

Одни сидели в креслах, уставившись в одну точку – глаза мутные, руки скрюченные артритом. Другие медленно передвигались с места на место, цепляясь за спинки стульев и стены, но ничего не искали – просто двигались, потому что тело еще помнило, как это делается, а мозг уже забыл зачем.

У одного старика с белой бородой была надета на голову корзина для мусора – он сидел в ней, как в короне, и улыбался чему-то своему, далекому. Женщина в розовом халате пыталась накормить куклу кашей из пустой тарелки, бормоча ласковые, бессвязные слова. Двое мужчин спорили у окна – кто выиграет войну, которая кончилась более века назад.

Деменция. Я слышал это слово – оно означало медленное, неумолимое исчезновение дееспособности. Сначала память, потом разум, потом личность. Остается только тело – оболочка без содержимого, безлюдный дом, где окна заколочены досками.

У всех на груди значки с номерами. Что бы это значило?

Нюта подошла к женщине возле окна.

Женщина у окна сидела в инвалидном кресле, укутанная в шерстяной плед с бахромой. На вид ей было лет восемьдесят с лишним – лицо в мелких морщинах, как смятая бумага, щеки обвисли, губы втянулись внутрь. Седые, редкие волосы торчали в разные стороны, и под ними белела тонкая, почти прозрачная кожа черепа. Глаза – голубовато-серые, выцветшие, устремленные в окно, за которым ничего не было – только серое небо и голые ветки.

На ее значке значилась цифра “31”.

Разум покинул ее давно. В глазах не было узнавания. Не было мысли. Была только пустота.

– Все остальные уже умерли, – сказала Нюта спокойно. – Только осталась она.

– Кто это?

– Она тебя и воспитала.

– Это ведь не...

– Твоя мачеха, – не дала договорить Нюта.

Я сел рядом с ней на стул – жесткий, с прямой спинкой. Сел и замер.

Она не смотрела на меня. Она вообще ни на что не смотрела – ее взгляд был обращен внутрь, туда, где уже ничего не осталось. Может, она видела какие-то свои, давно прошедшие дни. А может, не видела ничего – просто созерцала пустоту.

– Здравствуйте, – сказал я.

Она не ответила.

– Я Денис. Ваш пасынок.

Никакой реакции. Только легкое покачивание – вперед-назад, вперед-назад. Плед сполз на одно плечо, и я заметил, как она худа – ключицы выпирают, руки – спички.

Я сидел с ней какое-то время. Молча. Смотрел на нее. Она – в окно.

Минута. Десять. Может, больше.

Что я чувствовал? Ничего. Эту женщину я не помнил. У меня не было детства, не было воспоминаний, не было ничего, кроме обрывков, которые память подкидывала как подачки. Может, она била меня. Может, кормила. Может, запирала в темном чулане. Я не знал. И не узнаю никогда.

Она вдруг задвигалась. Зашевелилась – медленно, с трудом.

Руки, скрюченные, с распухшими суставами, потянулись к столу. На столе лежали бумаги – какие-то бланки, журналы, и среди этого хлама – альбом для рисования. Дешевый, с выцветшей обложкой, на которой был изображен щенок.

Она открыла его. Перевернула несколько страниц – шурша, медленно, будто каждое движение требовало колоссального усилия.

Я заглянул через плечо.

Рисунки. Детские. Неумелые. Кривые домики с квадратными окнами. Солнце в углу – желтый круг с расходящимися лучами-палками. Человечки-палочки с огромными головами.

И вдруг – гробик.

Черный прямоугольник с белым крестом. Внутри – маленькая фигурка. Сверху – крышка, придавленная камнями. Вокруг – то ли цветы, то ли языки пламени.

Рядом – подпись корявыми печатными буквами, которые выводила детская рука:

«Будешь плохо себя вести, положу тебя в гробик, и будешь лежать в гробике долго-долго».

Я смотрел на рисунок, и холодок пробежал по спине.

Клаустрофобия. Боязнь замкнутых пространств. Я не помнил, откуда она взялась. Не помнил, кто и когда засунул меня в темный ящик, заколотил крышку, оставил одного – в темноте, в тесноте, в тишине, нарушаемой только ударами собственного сердца.

Теперь я знал.

Я накрыл альбом ладонью, заставив мачеху его закрыть.

Встал.

Нюта смотрела на меня с выжиданием.

– Хватит, – сказал я.

– Пойдем, – ответила она.

Мы вышли из гостиной. Старуха у окна даже не обернулась. Она продолжала смотреть в пустоту, покачиваясь вперед-назад, как маятник, который завел кто-то очень давно и забыл остановить.

Я вспомнил.

Вспышка – острая, как лезвие, врезавшееся в темноту. Я снова был ребенком. Маленьким, беспомощным, сжавшимся в комок на дне узкого деревянного ящика. Крышка захлопнулась – тяжелая, глухая – и свет погас. Воздух кончился. Дышать стало нечем. Я колотил кулаками по доскам, кричал – но звук умирал, не вырываясь наружу. Только удары – глухие, отчаянные – и стук собственного сердца, бешеный, как зверек в клетке.

Клаустрофобия.

С тех пор, как я себя помнил – а помнил я обрывками, осколками, вспышками – я боялся тесных пространств. Лифты. Узкие коридоры. Комнаты без окон. Даже плотное пальто, застегнутое на все пуговицы, могло вызвать приступ паники – воздух кончался, стены сжимались, сердце выпрыгивало из груди.

Теперь я знал, откуда.

Но эти пытки не были такими ужасными, как у Ники. Она резала себя, чтобы заглушить боль, которую причинял отчим – своими словами, своим взглядом, своим молчаливым требованием раздеваться и танцевать. Ее ад был тихим, вкрадчивым, он подкрадывался по ночам и шептал на ухо. Мой – грубым, топорным, с деревянной крышкой и ржавым гвоздем, который кто-то вбил в ящик, чтобы я не вылез.

Все равно – ад. Разный по форме, одинаковый по сути.

– Зачем она это делала? – спросил я Нюту.

Слова вышли хриплыми, сдавленными. Голос не слушался – горло перехватило.

Нюта стояла рядом, глядя куда-то в окно, где серая муть дня уже начинала сгущаться в сумерки. Ее лицо оставалось неподвижным, но в глазах что-то дрогнуло. Тень. Узнавание.

– У многих людей ад в душе, – сказала она. – И он изливается на других. Они думают, что если сделают больно другим, то их боль уменьшится. Но на самом деле она прибывает.

Внутри меня закипало.

Сначала – просто тепло, разлившееся в груди. Потом жар, поднявшийся к горлу. Потом пламя – белое, ослепительное, выжигающее все остатки мыслей.

Ярость.

Она нахлынула волной – горячей, соленой, как пот, заливающий глаза. Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Зубы скрипнули – я чувствовал этот скрежет где-то в затылке, вибрацией уходящей в позвоночник.

В груди колотилось что-то дикое, первобытное. Зверь, которого я кормил всю жизнь, не зная об этом. Зверь, который проснулся сейчас, в этой комнате с обоями в цветочек, среди запаха мочи и вареной капусты, и требовал выхода.

Я хотел убить эту старуху.

Не наказать. Не отомстить. Убить.

Схватить за горло – этими руками, сильными, мужскими, бывшими когда-то чужими, а теперь ставшими моими. Сжать. Смотреть, как из глаз исчезает последний свет – тот самый, мутный, выцветший, устремленный в никуда. И отправить ее в Бардо. В пустоши, где нет ни гробиков, ни темных ящиков, ни тесных комнат. В серую хмарь, где она будет брести вечность, никем не узнанная, никем не прощенная.

В Бардо, которое давно заждалось эту старуху.

Я сделал шаг к креслу.

Нога оторвалась от пола, повисла в воздухе – и замерла.

Вдох. Еще один. Третий.

Воздух был сырым, холодным, с привкусом пыли и старости.

Я смотрел на нее. На сморщенное лицо, седые космы, выцветшие глаза, которые не видели ничего – ни меня, ни этой комнаты, ни всего того, что она сделала. Она была уже там. В своем собственном Бардо. В пустоши, где нет ни времени, ни памяти, ни раскаяния.

Зачем добивать то, что уже умерло?

Ярость схлынула так же внезапно, как и пришла. Осталась только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость.

Рука разжалась. Ногти оставили на ладони глубокие, кровоточащие полумесяцы.

Я развернулся.

– Пусть Бардо само разберется с тобой, – сказал я.

Голос был ровным. Спокойным. Чужим.

Ни слова больше. Ни взгляда.

Я пошел к выходу – через гостиную, мимо стариков, телевизора, который беззвучно транслировал какой-то старинный фильм, запахов, которые въелись в эти стены насквозь и не выветрятся никогда.

Нюта двинулась следом. Ее каблуки цокали по линолеуму – ровно, спокойно, буднично.

Никто не обернулся. Никто не спросил, куда мы идем.

Мы вышли на улицу, и дверь за нами закрылась с глухим, окончательным стуком.

***

Мы возвращались в Экзортек молча.

Дорога тянулась бесконечной серой лентой, разрезающей поля и перелески. Небо над головой стало еще ниже, еще тяжелее – будто кто-то накрыл мир свинцовой крышкой и забыл снять. Изредка попадались встречные машины – редкие, одинокие, они проносились мимо с глухим шумом, и красные огни их габаритов таяли в дымке, как угасающие угли.

Я смотрел в окно. Деревья мелькали – черные, голые, с ветвями, тянувшимися к небу, как пальцы утопающего. В полях там и тут виднелись одинокие фермерские дома с тусклыми окнами – ни одного огня, будто внутри никто не жил. Или жил, но уже не зажигал свет, потому что незачем.

Нюта вела машину ровно, спокойно. Ее пальцы лежали на руле расслабленно – не сжимали, не перебирали, просто лежали, как будто она делала это всю жизнь и дорога давно превратилась в продолжение ее рук. Профиль ее – белый, острый, с четкой линией подбородка – выделялся на фоне серого стекла, как вырезанный из бумаги силуэт.

Она не смотрела на меня. Я не смотрел на нее. Мы просто ехали – двое воскресших или почти воскресших, двое застрявших между, двое слишком усталых для разговоров.

Город встретил нас сумерками, хотя до вечера было еще много времени.

Фонари уже горели. Тротуары были пусты – редкие прохожие торопились по домам, кутаясь в куртки. Улицы, еще вчера казавшиеся почти живыми, сегодня выглядели вымершими.

Мы въехали на территорию Экзортека. Ворота открылись автоматически – створки разъехались в стороны с тихим механическим вздохом, и за ними открылся привычный пейзаж: корпуса из темного стекла и бетона, тусклые огни в окнах, пустые парковки.

Нюта заглушила двигатель. Тишина упала на салон, как одеяло – тяжелая, глухая.

Я повернулся к ней.

– Спасибо тебе, Нюта.

Она посмотрела на меня.

– Не за что, – сказала она. – Это моя работа.

– Ты сделала больше, чем просто работу.

Она промолчала.

Я взялся за ручку двери, но не открыл. Замер. Слово вертелось на языке – глупое, неуместное, но я не мог его проглотить.

– Почему ты не улыбаешься? – спросил я.

Нюта опустила взгляд на свои руки – все еще лежащие на руле, неподвижные, расслабленные.

– Разучилась, – сказала она.

В этом слове не было горечи или сожаления. Просто констатация факта – как «небо серое» или «на улице холодно». Разучилась. Когда-то умела, а теперь забыла.

Я хотел спросить – почему? Но слова застряли в горле. Не мое дело. Не сейчас.

– Может, еще научишься, – сказал я.

Она подняла взгляд. На секунду мне показалось, что в ее глазах мелькнуло что-то – то ли насмешка, то ли благодарность, то ли просто отблеск фонаря.

– Может быть, – ответила она.

Я вышел из машины.

Холод ударил в лицо – свежий, резкий, с запахом озона и бетона. Где-то вдалеке, над корпусами Экзортека, загорались первые звезды – бледные, едва заметные, раздавленные городским светом.

Дверь захлопнулась за моей спиной.

Я пошел к входу, и за стеклянными дверями мне почудилось – или не почудилось – что Нюта осталась сидеть в машине, глядя прямо перед собой, в темноту. Не заводила двигатель. Не выключала свет. Просто сидела.

Я не обернулся.

***

Вечером зазвонил стационарный телефон.

Я сидел в своей комнате – точнее, комнате Герхарда. Читал. За окном темнело небо, и где-то далеко, над корпусами Экзортека, мигала красная лампочка на антенне – одинокий пульсирующий глаз в свинцовой темноте.

Телефон заверещал неожиданно. Я подскочил на койке, схватил трубку.

– Денис, привет, слушай меня внимательно.

Голос был Ники. Я узнал бы его из тысячи – даже после того, как он изменился в теле Илоны, даже после того, как изменился я сам. Та же чуть хрипловатая нотка в горле, та же быстрая, чуть насмешливая интонация. Будто она стояла рядом, в этой комнате, и улыбалась своей кривоватой, дерзкой улыбкой.

– Ника!!! – вырвалось у меня.

Сердце пропустило удар. Грудь сдавило – то ли от радости, то ли страха, то ли и от того, и от другого вместе. Я вскочил, прижимая трубку к уху обеими руками, будто боялся, что голос исчезнет, испарится, растворится в воздухе.

Но голос продолжал – ровно, спокойно, не замечая моего крика.

– ...В 10.35 произойдет короткое замыкание, камеры выключатся на восемь минут. На стоянке стоит машина с номерами АМ 401 КТ. Она заведется от твоего отпечатка пальца. Потом система перезагрузится. Охранник тебя выпустит. Навести еще раз тех, кого ты видел сегодня. Многое узнаешь.

Пауза.

Тишина в трубке – глухая, ватная.

Потом щелчок. И длинный, уходящий в никуда гудок.

– Ника? – повторил я. – Ника!

Никто не ответил.

Я сжимал трубку, слушал гудок и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Надежда, которая успела вспыхнуть, догорала серым пеплом. Это была не она.

Запись.

Кто-то записал ее голос – когда? зачем? – и теперь использовал как инструмент для управления.

Со мной играли. Или боялись показаться сами – поэтому спрятались за чужим голосом.

Я положил трубку.

Руки дрожали. Я спрятал их под мышки, сжал локти – бесполезно. Дрожь шла изнутри, из самой глубины, туда, где еще теплилась дурацкая, бестолковая надежда.

Часы на стене показывали 10.28.

Семь минут.

Я стоял посреди комнаты и смотрел на циферблат. Белый круг с черными палочками, и секундная стрелка бежала по кругу – раз, раз, раз – как пульс, как маятник, как отсчет до казни.

10.29.

Что я теряю? Если это ловушка – меня уже ловили, пытали, сжигали. Если это розыгрыш – значит, кому-то очень нужно, чтобы я выбрался за периметр. Если это правда...

10.30.

Я натянул пальто. Проверил карманы – пусто. Ни документов, ни оружия, ни амбифактов. Только ключи от комнаты.

10.31.

Вышел в коридор. Лампы под потолком мигали – слабо, едва заметно, будто где-то уже искрило. В конце коридора маячила фигура Неомастера с каменным лицом – он разговаривал по рации, отвернувшись. Я прошел мимо, он не обернулся.

10.32.

Лифт. Ровный гул мотора. Красная кнопка первого этажа горела ровно – без миганий, без сбоев. Двери раскрылись, выпустили меня в пустой холл.

10.33.

Я шел быстрым шагом, почти бежал. Воздух в холле был холодным, спертым, пахло бетоном и дезинфекцией.

10.35.

Лампы в холле мигнули и погасли.

Камеры – красные точки под потолком, которые раньше следили за каждым моим шагом, – погасли тоже. Я ждал секунду, другую. Никто не закричал, никто не побежал, никто не попытался меня остановить.

Я шагнул на улицу.

Холод ударил в лицо. В парке – ни души. Только редкие фонари горели вдоль дорожек, отбрасывая длинные, перекрещивающиеся тени.

Стоянка темнела справа – ряды серых машин, безликих, одинаковых. Я пошел туда, пересчитывая ряды.

АМ 401 КТ.

Машина стояла в дальнем конце, прижатая к забору. Темно-синий седан, не новый, с потертыми бамперами и пыльными стеклами. Я подошел, приложил палец к дверной ручке – сенсор под стеклом тускло мигнул зеленым.

Дверь открылась.

Внутри пахло кожей. Зажигание – кнопка. Я нажал. Двигатель завелся. Приборная панель засветилась неровным, чуть оранжевым светом.

Я выехал со стоянки.

Охранник в будке у выхода – тот самый, молодой, с туповатым лицом – поднял голову и уставился на меня сквозь стекло.

– Выезжаю, – бросил я, опустив стекло.

– По пропуску? – спросил он без интереса.

– По устному распоряжению начальства.

Наверное, было неважно, что говорить.

Он помедлил секунду, потом кивнул и нажал кнопку. Тяжелая дверь с лязгом отошла в сторону.

Город встретил меня темнотой.

Я ехал и думал. Кого навестить? Нюту? Но я не знал, где она живет.

Значит, не Нюту.

Девочка с цветами. И мачеха.

Две женщины. Две тайны. Два ключа к прошлому, которое кто-то очень хотел, чтобы я открыл.

Я выжал газ, и седан рванул вперед, разрезая ночной город.

***

Я ехал в темноте, и город проплывал за окном – пустые улицы, редкие фонари, серые силуэты домов. Машина слушалась руля, двигатель урчал ровно, спокойно, но меня колотило. Пальцы сжимали руль так, что побелели костяшки.

Квартал, где жила девочка, встретил меня тишиной. Дома здесь были старыми – двух- и трехэтажными, с черепичными крышами и узкими фасадами, почти вплотную прижатыми друг к другу. Фонари горели через один, и тени от них ложились черными полосами поперек тротуара.

Я припарковался у знакомого платана – того самого, под которым прятался вчера. Выключил двигатель. Секунду посидел, собираясь с мыслями.

Потом вышел.

Холод ударил в лицо – резкий, ночной, с запахом сухой листвы и далекого дыма. Где-то лаяла собака.

Я толкнул дверь подъезда. Внутри пахло сыростью, старыми половиками и чем-то сладковато-приторным – может, дешевым освежителем воздуха.

Лестница скрипела под ногами. Ступени – каменные, стертые посередине, с выбоинами от времени. Перила – чугунные, с завитками, холодные на ощупь.

Второй этаж. Две квартиры – справа и слева. На правой висела табличка с фамилией, выцветшей до нечитаемости. На левой – никакой. Я постучал в левую.

Три удара. Дребезжащих, слишком громких в этой тишине.

“Вот сейчас будет, если откроют родители!”

Я уже представил: взрослые лица, вопросы, объяснения, ложь. Или правда – но кто поверит воскресшему самоубийце, который стучится в дверь посреди ночи?

Дверь открылась.

Девочка стояла на пороге – та самая, вчерашняя, в клетчатой пижаме с зайцами. Волосы растрепаны. В руке – стаканчик с мороженым. Белое, тающее, с каплей розового варенья на боку.

Она ела мороженое. Зимой. Посреди ночи. Из-за ее спины тянуло теплом и светом, но она сама была холодной, как этот вечер.

Есть такие странные субъекты. Дети, у которых всё не как у людей. Я и сам таким был.

Она смотрела на меня. Без страха и удивления. Просто смотрела, поднося ложку ко рту.

– Кто вы? – спросила она.

Голос спокойный, ровный – старше, чем ей положено.

– Я Денис Рудов, – сказал я. – Я погиб на той дороге, куда ты приносишь цветы...

Она не вздрогнула. Не охнула. Ни один мускул на ее лице не дрогнул. Только ложка замерла на секунду – и снова отправилась в рот.

– Вы... Бродяга Бардо? – спросила она.

Ни радости. Ни смущения. Словно я сказал “я почтальон” или “я сантехник”.

– Да, – ответил я.

– Понятно. – Она облизала ложку. – Вы там все извращенцы, да? В вашей некрофильской тусовке?

Слова ударили, как пощечина.

– Не понял... – выдавил я. – Ты не помнишь? Я тебя спас!

Она улыбнулась. Улыбка была кривая, недоверчивая, по-детски жестокая – такой улыбаются, когда знают больше, чем говорят. Потом облизала губы.

– Меня мама спасла, – сказала она. – Когда выгнала отчима на мороз.

Она протянула руки – сначала одну, потом вторую. Задрала рукава пижамы.

Шрамы.

Тонкие, белые полосы на внутренней стороне предплечий, там, где кожа самая тонкая. Неглубокие, но много – десятки, может, больше. Одни старые, побелевшие, почти незаметные. Другие – розовые, еще не зажившие до конца.

– Теперь мы живем вдвоем, – сказала она, опуская рукава. – Но ей приходится работать в ночную смену. И я тоже подрабатываю.

– Я не понимаю... – Голос мой сел, стал хриплым. – Разве я не тебя вытолкнул из-под грузовика?

– Не помню такого, – ответила она.

Легко. Будто речь шла о том, что она ела на завтрак.

– Почему ты носишь цветы? – спросил я. Вопрос вырвался сам, бездумно, от отчаяния.

– Мне за это заплатили.

– Кто?

– Кто-то из ваших. – Она пожала плечами. – Но сегодня прислали сообщение, что сегодня последний день. Поэтому мне придется искать другую работу. А цветы больше таскать не буду – на меня весь квартал смотрит как на чокнутую.

Она сунула в рот очередную ложку мороженого. Пожевала. Проглотила.

– Если вы хотите что-то еще предложить, то нет. – Она посмотрела на меня – прямо, в упор, без выражения. – Ну разве что от цены зависит.

Снова облизала губы. Медленно. Деловито.

Я стоял и смотрел на нее. На эту девочку – спасенную, но не мной. На шрамы на ее руках – не мои, но такие знакомые, такие похожие на Никины. На мороженое, которое таяло в ее руке, капало на пальцы.

На ее глаза. Невыразительные. Усталые. Как у человека, который повидал слишком много слишком рано.

Я не знал, что сказать. Слова кончились.

Развернулся.

Пошел вниз по лестнице. Ступени скрипели – жалобно, протяжно. За спиной хлопнула дверь – не сразу, я успел услышать, как она помедлила секунду, прежде чем закрыться.

Не прощаясь я ушел. Потому что прощаться было не с кем. Этой девочке не нужны были мои слова. Она жила своей жизнью – тяжелой, странной, но своей. И в этой жизни не было места для воскресшего героя, который думал, что спас ее.

Она спасла себя сама.

Или мама. Или кто-то еще.

Не я.

Я сел в машину, положил руки на руль и уставился в темноту за лобовым стеклом. Двигатель работал на холостых – урчал, вздрагивал, согревал салон.

Я не мог заставить себя тронуться с места. Просто сидел и смотрел на окна второго этажа. Свет горел. Там, за шторой, двигалась тень – маленькая, быстрая. Девочка ходила по комнате – может, собиралась спать, может, делала уроки, может, просто не могла уснуть.

Я вспомнил цветы. Шесть роз на тротуаре. Четное число. Похороны.

Она носила их не для меня. Она носила их за деньги. А кто платил – кто-то из “наших”. Из Экзортека. Или из тех, кто с Экзортеком связан.

Хотел бы я знать зачем.

Но спрашивать было некого. Девочка не знала. А тот, кто знал, не сказал бы правды.

Я завел двигатель и выехал со двора. В зеркале заднего вида окна второго этажа превратились в два светящихся квадрата. Потом в две точки. Потом исчезли.

Надо навестить мачеху. Еще раз.

***

Я ехал в дом престарелых. Ночная дорога пустовала, фонари мелькали за окном – желтые пятна, сменяющиеся чернотой. В голове крутилась цифра. Тридцать один. Я вспомнил – у мачехи на груди был значок. Маленький, пластиковый, с номером. Гостиная, общая комната – да, но у каждого здесь есть своя берлога. Тридцать один – это номер ее комнаты.

Я въехал на территорию, припарковался у черного хода. Двигатель заглушил, посидел секунду, собираясь с мыслями. Потом вышел.

Вахтер сидел в своей каморке у главного входа, но я не пошел туда. Обогнул здание, толкнул дверь сбоку – запасной выход. Она была не заперта. Кому нужно вторгаться в обитель старых, никому не нужных людей?

Коридор пах теми же лекарствами и старостью. Лампы под потолком горели через одну, полосы света чередовались с глубокими тенями. Я прошел мимо поста медсестры – женщина в синей униформе сидела спиной к коридору, уткнувшись в монитор. Наушники в ушах, она не слышала ничего. Я скользнул мимо, как тень.

Тридцать первая комната была в конце коридора. Дверь – обычная, белая, с ручкой-кнопкой. Я толкнул.

Мачеха сидела в кресле. Такая же, что и днем. Тот же плед на коленях, те же седые космы, те же пустые глаза, устремленные в никуда. Только сейчас, ночью, ее лицо казалось еще более мертвым – восковым, застывшим.

Я подошел, схватил за плечи – костлявые, хрупкие. Тряхнул.

– Тебя тоже подкупили? – спросил я, и голос мой был чужим, хриплым.

Она подняла голову. В ее глазах – перекошенных, безумных – что-то мелькнуло. Страх? Узнавание? А потом она завыла. Громко, протяжно, как сирена. Звук разнесся по комнате, ударился в стены, зазвенел в ушах.

Дверь распахнулась.

На пороге стояла медсестра – молодая, полноватая, в той же синей униформе, что и женщина у поста. Другая. Ее лицо было перекошено: смесь удивления, страха и возмущения.

– Вы кто? – спросила она резко. Глаза бегали – от меня к мачехе, от мачехи к моим рукам, все еще сжимавшим ее плечи.

– Я ее пасынок! – сказал я. Голос сорвался, прозвучал громче, чем я хотел. – Меня она закрывала в гробике! В детстве...

Медсестра замерла. Ее лицо вытянулось. Она перевела взгляд на старуху, которая продолжала выть, раскачиваясь вперед-назад, как маятник.

– Ужас... – прошептала медсестра. Губы ее дрожали.

Я отпустил мачеху. Шагнул к столу, схватил альбом. Раскрыл – на той самой странице, с черным прямоугольником и белым крестом. Ткнул пальцем в рисунок.

– Тут у нее рисунки!

Медсестра подошла ближе. Заглянула в альбом. Нахмурилась.

– Какие рисунки? – спросила она. В голосе прорезалось недоумение. – Откуда взялся этот альбом? Она не говорит и не рисует уже три года. Диагноз – смешанная деменция сосудистого и атрофического генеза, поздняя стадия. Прогрессирующая потеря когнитивных функций, полная апатия, отсутствие целенаправленной деятельности... она не может рисовать. Она вообще ничего не может. Откуда взялся этот альбом?

Она говорила четко, будто цитировала медицинскую карту. В ее голосе не было жестокости – только усталость. Она сотни раз объясняла это родственникам, которые приходили и требовали чуда. Тысячи раз.

Я смотрел на альбом. На рисунки. На четкие, детские линии черного фломастера.

– Все понятно, – сказал я.

Закрыл альбом. Положил обратно на стол.

Прошел мимо медсестры. Она посторонилась – машинально, будто я мог ее ударить.

Я шел по коридору быстрым шагом. Сзади зазвучали голоса – медсестра говорила по телефону, отрывисто, взволнованно. Кому-то докладывала. Может, вахтеру. Может, полиции.

Мне было все равно.

Я вышел через ту же запасную дверь. Ночь встретила меня холодом и ветром. Машина стояла там, где я ее оставил – темный силуэт в свете одинокого фонаря.

Я сел за руль. Завел двигатель.

В зеркале заднего вида дом престарелых светился редкими окнами – желтыми квадратами в черной стене. Я нажал на газ, и машина рванула прочь, оставляя за собой только следы шин на мокром асфальте.

***

Я вернулся в Экзортек заполночь.

Ворота открылись без проблем – охранник в будке даже не поднял головы. То ли ему передали, то ли ему было все равно. В Экзортеке вообще много людей, которым все равно. Привыкаешь.

Я прошел через холл, мимо лифтов. Не пошел к себе. Пошел туда, где горел свет в конце коридора, за стеклянными дверями, где обычно никто не сидел ночью.

Нюта стояла у окна.

Она ждала меня. Я понял это сразу – по тому, как повернулась, как посмотрела. Не удивленно, не встревоженно. Спокойно. Будто знала, что я уехал. Будто знала, что я вернусь. Будто стояла здесь весь вечер, не двигаясь, не моргая, и просто ждала.

– Ты куда ездил? – спросила она.

Голос ровный, без эмоций. Но в ледяных глазах что-то скользнуло.

Я остановился в двух шагах.

– Девочку подкупили, – сказал я. – А мачехе подкинули рисунки. Да и вообще – мачеха ли она моя? И кто ты такая?

Нюта молчала.

Молчание затянулось. В коридоре гудели лампы – неровно, сбивчиво, будто где-то опять искрило. Тени под потолком дрожали, переплетались.

– Почему ты туда поехал? – спросила она наконец. Тихо. Почти шепотом.

– Люблю возвращаться! – сказал я. Злость проявилась в голосе, придала ему резкость, которой я не хотел. – Так кто ты такая?

Нюта смотрела на меня. Долго.

Потом медленно подняла руку.

Пальцы ее – тонкие, бледные – коснулись края подбородка, поддели что-то, и бледная фарфоровая кожа отделилась от настоящего лица.

То была изумительно сделанная маска, неотличимая от лица. Разве что эта маска не умела улыбаться...

Нюта сняла маску.

Кожа настоящего лица была бледной – еще бледнее, чем на руках. Белой до синевы, как у человека, который много лет не видел солнца. И на этой белизне – шрамы.

Две параллельные полосы на правой щеке. Одна из них разрывала верхнюю губу, придавая лицу постоянное выражение кривой, хищной усмешки. Точно такие же, как у Герхарда. Точно такие же, как были у меня, когда я впервые очнулся в его теле.

Они тянулись от скулы к подбородку, пересекались с тонкой сеткой морщин, которые прятала маска.

Из-за этой маски Нюта и не могла улыбаться.

Я смотрел на нее и не мог отвести взгляд.

– Я – Анна Верес, – сказала она. Голос не изменился – тот же ровный, спокойный, чуть механический. – Создатель Экзортека и его первый и последний Архимастер.

Она сделала шаг ко мне. Я не отступил.

– Жаль, что познакомились в таких условиях, – продолжила она. – Я планировала сделать это при других обстоятельствах.

В ее глазах не было ни зла, ни холода, ни той пустоты, которую я видел раньше. Только усталость. Бесконечная, вековая усталость.

– Я хотела дать тебе волю к жизни, – сказала она. – Но мне кто-то помешал. И этот кто-то пожалеет.

Клятва Архимастера

Маска упала на пол.

Не просто упала – сползла, как старая кожа, как бинт, который слишком долго скрывал рану. Нюта стояла передо мной без своего фарфорового лица, и я впервые видел ее настоящую.

Шрамы.

Две параллельные полосы на правой щеке. Одна из них разрывала верхнюю губу, придавая лицу постоянное выражение хищной усмешки. Точно такие же, какие были у меня, когда я впервые очнулся в чужом теле.

Теперь ее белые зубы постоянно выпирали наружу.

Мне почудилось, что коридор Экзортека загудел. Лампы под потолком мигали – то ярче, до рези в глазах, то тусклее, почти до темноты. В эти краткие мгновения полумрака тени подпрыгивали на стенах, и мне казалось, что коридор содрогается в судорогах. Тяжело. Неровно. Как человек перед казнью.

– Давно хотела тебе все рассказать, – сказала Анна.

Тон не изменился. Все такой же ровный, спокойный, чуть механический. Будто шрамы на лице – не ее, будто она смотрела на себя со стороны.

– Чего тянула?

– Ждала подходящего момента.

– Ждала? – Я услышал свой голос – хриплый, сдавленный. – Ты ждала, пока я поверю, что ты – психолог? Что ты – друг? Что ты – не врешь?

– Я не врала. Просто не все говорила.

– Какая разница?

– Большая. – Она сделала шаг ко мне. Я не отступил. – Ложь – это когда говоришь неправду. Я молчала. Есть разница.

– Для меня – никакой.

Лампы моргнули. В темноте ее шрамы исчезли – остались только глаза. Ледяные, прозрачные, пронизывающие.

– Идем, – сказала она. – В кабинете я расскажу больше.

– А если я не пойду?

– Тогда ты никогда не узнаешь, где Ника. И что с ней случилось на самом деле.

И я пошел.

***

Кабинет Архимастера находился в другом крыле здания.

Я не знал, что Экзортек такой огромный. Мы шли по коридорам, которых я никогда не видел, мимо дверей без табличек, мимо лестниц, уходящих вниз, в темноту. Анна шла впереди, и ее каблуки цокали по кафелю – ровно, спокойно, как часы судного дня.

– Ты была там? – спросил я. – В Бардо?

– Много раз.

– И что видела?

– Себя. – Она не обернулась. – Тысячи раз. Себя во всех возможных жизнях. Во всех возможных смертях.

– А других?

– И других тоже.

Остановилась перед дверью – массивной, металлической, с панелью для отпечатка пальца. Приложила ладонь. Сенсор мигнул зеленым.

Дверь открылась.

Кабинет был большим, даже огромным. Не таким, как у Мезомастера – без этих колышущихся стен, без привинченных к полу стульев.

Здесь пахло старым деревом и пылью.

Стены – до самого потолка – занимали стеллажи. Книги в кожаных переплетах, с потрескавшимися корешками, золотыми буквами, которые выцвели до нечитаемости. Фолианты толщиной в мою руку. Свитки в тубусах из черного дерева. Карты – сложенные, свернутые, разложенные на столах – с пометками на неизвестных языках.

Между книгами – артефакты.

Каменные фигурки с тремя глазами. Металлические пластины с письменами, которые шевелились, если смотреть слишком долго. Мумифицированные крылья – не птичьи, не летучих мышей, какие-то другие, с перепонками, покрытыми бледной чешуей. И амулеты – десятки амулетов, разложенных на черном бархате, с символами, которые я никогда не видел.

В центре комнаты – голограмма.

Она висела в воздухе на уровне моей груди, переливалась, пульсировала. Тысячи звезд. Десятки тысяч. Столько, что глаза разбегались. И среди этого бесконечного звездного месива – цветные метки. Красные, синие, зеленые. Они вспыхивали и гасли, как маяки.

– Что это? – спросил я.

– Карта, – ответила Анна. – Карта обитаемых миров.

Она подошла к голограмме, коснулась пальцем одной из красных меток. Звезда увеличилась, приблизилась, и я увидел планету – серо-голубой шар с тонкой полоской атмосферы, похожей на мыльную пленку.

– Мы не одни во вселенной, Денис. Ты уже понял это. Там, – она обвела рукой звезды, – живут. Дышат. Любят. Страдают. Умирают. И рождаются снова. Как мы. Как все.

– Как ты все это узнала?

– В Бардо живут твари, чья память древнее этой вселенной.

Я вспомнил каменных тварей.

– А что такое Бардо?

Она посмотрела на меня. В ее глазах – в этих льдинках без тепла – мелькнуло что-то. Узнавание.

– Перекресток, с которого можно свернуть куда угодно. Если знать дорогу.

Она отошла от голограммы, села в кресло – массивное, резное, с высокой спинкой, похожее на трон. Жестом пригласила меня сесть напротив.

– Я потеряла мужа, – Она говорила спокойно, будто читала лекцию. – Его звали Дима. Это было очень, очень давно. В тот день, когда произошла трансформация всей нашей реальности и появились Глитчи. После этого я много лет искала его. Потом отчаялась. А еще потом он вернулся – изменившийся до неузнаваемости в аномальной зоне. Я его не приняла.

– Почему?

– Потому что сама изменилась. Я думала, что Глитч проклял его. Сделал чудовищем. Я ненавидела Бардо. Ненавидела себя. Ненавидела весь мир.

– А потом?

– Потом я поняла. – Она положила руки на подлокотники. Пальцы – тонкие, бледные – сжались. – Бардо – не наказание. Не чистилище. Оно – возможность.

– Какая?

– Свобода. Выбирать, в каком мире жить. Самому творить миры. Из Бардо есть выход в любой мир всех возможных вселенных.

Я смотрел на нее и не узнавал. Эта женщина – Архимастер Экзортека, та, кто создал систему воскрешения, кто управляла Бродягами, кто врала и плела интриги десятилетиями – сейчас говорила как пророк. Или как безумец.

– Человек страдает, потому что не может выбрать, – продолжала Анна. – Его бросили в этот мир – в эту реальность – без спроса. Ему сказали: живи. Умри. Страдай. И всем плевать на твои жалобы.

Она встала. Подошла к голограмме. Коснулась пальцем другой звезды – синей, далекой, на самом краю карты.

– А что если можно выбрать? Что если страдание – это не закон природы, а просто ошибка навигации?

– Ты говоришь про Бога? – спросил я.

– Я говорю про нас. – Она повернулась ко мне. – Про тех, кто способен менять реальность. Про тех, кто когда-то был богами. Про дэвов.

– Ты знаешь, кто я?

– Знала с самого начала. Блисс подтвердил.

Меня передернуло.

– Блисс? Ты много общалась с Блиссом?

– Я заключила с ним договор. – Анна говорила спокойно, будто речь шла о покупке машины. – Договор с Дьяволом, если хочешь. Он дает мне знания и артефакты. А я ему – власть на Земле. В Глитчах.

– Ты сошла с ума.

– Возможно. Но после Катастрофы выжили только те, кто умел сходить с ума и не бояться.

Она подошла к столу, взяла с него какой-то предмет – маленький, металлический, похожий на модель Стражей Границы.

– Глитчи нельзя уничтожить, – сказала она. – Блисс доказал это. Я пробовала. Тысячи раз. Армии, бомбы, технологии. Ничего не работает. Они – часть этого мира. Как воздух, как вода, как гравитация.

– Поэтому ты придумала Стражей?

– Да. Сдерживать – лучшее, что я могла. Временное решение. Но время не бесконечно.

Она поставила модель на место.

– Теперь я знаю, что природу Глитчей – их способность разрывать реальность – можно использовать. Как топливо. Или двигатель.

– Для чего?

– Для путешествий. – Анна указала на голограмму. – Вон туда. И туда. И туда. Без кораблей. Без топлива. Без вековых перелетов. Просто – шаг. Перешагнуть из одной реальности в другую. Умереть здесь и родиться там.

Я смотрел на карту. Тысячи миров. Десятки тысяч. Среди них – где-то, на самом краю, далекая синяя точка.

– Ксиллабра, – сказал я. – Это планета, где переродилась Ника. Так сказал Блисс.

Откуда я это узнал? Просто интуиция.

Или Блисс незаметно внедрил мне это знание.

Анна кивнула.

– Вряд ли он врет. Смысла нет.

– Я тоже так подумал.

Она подошла к голограмме, коснулась синей точки. Звезда увеличилась, приблизилась, и я увидел планету – фиолетовую, с зелеными прожилками океанов, с белыми шапками облаков.

– Может быть, это и есть Ксиллабра. И там живет твоя Ника. Без памяти о тебе, – сказала Анна. – Колодец Забвения стер ее личность. Не всю, но достаточно, чтобы она забыла прошлую жизнь.

– Но она жива.

– Да.

– И я могу ее найти?

– Можешь. – Анна повернулась ко мне. – Для этого нужно активировать артефакт.

– Какой артефакт?

– Он похож на гигантский мозг, – сказала Анна. – В прошлых жизнях ты победил царя Асуров и из его мозга сделал этот артефакт.

Я смотрел на предмет, и где-то глубоко в сознании вспыхнуло воспоминание.

Видение.

Я – дэва. Золотокожий, крылатый, бессмертный. В руках – нечто тяжелое, массивное, живое. Гигантский мозг в прозрачном черепе. Провода. Черное дерево. И пульсация – ровная, спокойная, как сердцебиение.

– Ты помнишь, – сказала Анна. Это не был вопрос.

– Обрывками.

– Этого достаточно. Ты создал этот артефакт. Только ты можешь его активировать. Этот артефакт даст нам схему. Схему устройства, которое покорит другие миры. Без космических кораблей поколений и анабиоза. Без страха, что мы не долетим.

Она говорила буднично, точно речь шла о новом виде топлива или о более совершенной модели Стражей Границы. Но я смотрел в ее глаза и видел там то, чего раньше не замечал.

Огонь.

Не теплый, не живой. Холодный, синий, как пламя газовой горелки. Он горел где-то глубоко, на самом дне этих глаз-льдинок, и ничто не могло его затушить.

Меня осенило.

Архимастер страшна не тем, что зла. Она не злая сама по себе. Просто она идет к цели, и ее невозможно остановить. Это и делает ее страшной.

– Как? – спросил я. Голос сел, прозвучал хрипло, чужим.

– Некроколонизация, – ответила Анна. Слово выплюнула, как косточку от вишни, – легко, без запинки, будто повторяла его сотни раз. – Оммады Бродяг будут переселяться в жителей других планет. Мы не отправим туда корабли. Мы отправим души.

Я молчал.

Карта звездного неба пульсировала над нами – тысячи миров, десятки тысяч.

– Мне нужно найти этот мозг в Бардо? – спросил я. – Или в Глитче?

– Нет. – Анна покачала головой. Свет ламп упал на ее шрамы, и они засветились белыми полосами на бледной коже. – Мы его уже нашли. Блисс показал, где искать.

– Блисс?

– Да. Он знает все тайны Бардо. И многих миров за его пределами.

Я чувствовал, как внутри закипает злость. Густая, горячая, она поднималась из груди к горлу, и я еле сдерживался, чтобы не закричать.

– И где этот артефакт?

– В здании Экзортека. – Анна говорила ровно, будто не замечала моего состояния. – Под нами. Глубоко.

Она сделала шаг ко мне. Я не отступил.

– Активировать может только создатель, Денис. Только ты. Без тебя артефакт – просто кусок мертвой плоти. Красивая игрушка. Бесполезная.

– Почему ты раньше об этом не говорила? – спросил я. – Чем это чревато?

Анна молчала. Долго. Так долго, что я успел услышать, как гудит вентиляция под потолком, как тикают часы на стене – старые, с маятником.

– Я не была уверена, что ты тот, кто мне нужен, – сказала она наконец.

Мне показалось, или она неискренна?

– А теперь?

– Теперь – да, уверена.

Она подошла к столу, взяла с него пульт – маленький, металлический, с одной-единственной кнопкой. Подержала в руках, повертела, будто взвешивая.

– Активация артефакта требует отключения Стражей Границы, – сказала она. – Всех. На всей Земле.

У меня перехватило дыхание.

– Что?

– Ты слышал. Ни одного работающего Стража. По всей планете.

– А Глитчи?

– Прорвутся, – спокойно ответила Анна. – В обитаемые зоны. В города. В дома. Везде, где есть люди.

– Миллионы погибнут, – сказал я. Слова вышли чужими, будто их произносил кто-то другой.

– Да. – Анна оскалилась. Зрелище было жуткое. – Но они воскреснут. Мы поднимем их. Уже научились.

Она говорила «мы», но я слышал «я». Я создала эту систему. Я знаю, как она работает. Я верну их. Всех. До единого.

– Ты сошла с ума, – сказал я.

Я смотрел на нее – на эту женщину с шрамами на лице, с ледяными глазами, с голосом, который не знал сомнений. И не видел фанатика. Не видел безумца. Не видел чудовища, которое собиралось принести в жертву миллионы ради своей цели.

Я видел женщину, которая слишком долго носила в себе боль. Которая потеряла мужа – и изгнала, когда он сам нашел ее. Которая создала империю, победила смерть, договорилась с демоном – и все равно не смогла заполнить пустоту внутри.

Боль стала ее топливом. Единственным, что осталось.

– Возможно, – сказала Анна. В ее голосе впервые за весь разговор мелькнуло что-то живое. Усталость? Сожаление? Я не понял. – Но я не вижу другого выхода.

Она улыбнулась.

Улыбка была кривой, асимметричной – шрамы тянули губу вверх, делая лицо похожим на театральную маску.

– Ты готов, Денис? – спросила Анна.

Я смотрел на карту звездного неба.

– И выбора у меня нет, – пробормотал я.

– Выбор всегда есть, – возразила Анна.

– Тогда мой ответ – “нет”.

– Ты уверен?

– Уверен.

– Ну что ж, – медленно проговорила Анна. – Тогда иди. Вечером мы кремируем тело Илоны Савичевой. В здании Д есть крематорий сзади. Ее тело отчего-то потеряло жизнеспособность. Мы не смогли его спасти, несмотря на все усилия. В нем больше нет ничьей Оммады, сам понимаешь, но если хочешь, приходи.

***

Здание Д стояло в дальнем конце территории Экзортека, прижатое к бетонному забору с колючей проволокой, как провинившийся ребенок в углу. Я никогда здесь не был. И не хотел быть.

Фасад – серый, без окон, с единственной металлической дверью, выкрашенной в тот же цвет, что и стены. Дверь тяжелая, с гидравлическим доводчиком, и она открывалась медленно, со вздохом, будто не хотела впускать.

Внутри пахло формальдегидом. И чем-то еще – сладковатым, приторным, от чего сворачивало желудок. Я знал этот запах.

Стены, пол, потолок – везде был кафель. Белый, с тонкими голубыми полосками, как в операционной или морге. Лампы под потолком горели ровно, без миганий, и их свет был холодным, стерильным, вымывающим все тени.

Два Неомастера стояли у дальней стены. Я не знал их – молодые, одинаковые в своей синей униформе, с каменными лицами, которые бывают у людей, привыкших к смерти. Они не смотрели на меня. Они смотрели на тело.

Оно лежало на каталке – длинной, металлической, с колесами, зафиксированными тормозами. Простыня была белой, тонкой, почти прозрачной, и под ней угадывались очертания – округлые бедра, тонкая талия, длинные ноги и изящные руки.

Тело Илоны Савичевой.

В нем жил я. В нем жила Ника. Оно меняло нас – наши мысли, чувства, желания. Оно заставляло меня плакать от гормональных бурь, а Нику – смеяться над тем, что раньше казалось серьезным. Оно было чужим. Но стало почти родным.

Теперь оно было пустым.

– Начинаем, – сказал один из Неомастеров.

Они подкатили каталку к дальней стене. Я знал, что там – за этой стеной. Кремационная камера. Печь, которая может нагреться до тысячи градусов. Где тело превращается в пепел за сорок минут – быстрее, чем сгорают дрова в камине.

Я видел кремацию один раз. В прошлой жизни. Когда хоронили деда – или не деда? Память путалась, обрывки цеплялись друг за друга, не складываясь в целое. Я помнил только запах. Сладковатый, приторный. И звук – глухой, далекий, будто кто-то стучал в дверь изнутри.

Неомастер нажал кнопку. Стена разъехалась в стороны – бесшумно, плавно, открывая камеру. Внутри было темно, но я знал, что там – огнеупорный кирпич, горелки, система фильтрации, чтобы дым не вырывался наружу.

– Прощай, сестра, – сказал второй Неомастер. Голос его был ровным, но я заметил, как дрогнули уголки губ.

Он перекрестился. Первый – нет. Он просто смотрел на тело, и его лицо оставалось каменным.

Они закатили тело на специальном металлическом ложе в камеру.

Потом стена сомкнулась. И все стихло.

Я стоял в углу, прижавшись спиной к холодному кафелю, и смотрел на красную кнопку, которая теперь горела на панели управления. Процесс пошел. Сорок минут. Меньше, чем урок в школе. Меньше, чем эпизод сериала.

В голове крутились мысли.

Это тело не мое. Оно принадлежало девушке, которая подложила бомбу под фургон с донорами. Она ненавидела воскрешение так сильно, что была готова убивать. И стала террористкой.

Но я жил в нем. Я дышал ее легкими, смотрел ее глазами. Я чувствовал, как сердце бьется в груди – чужое сердце, чужое тело, но мое дыхание. Мои мысли. Моя боль.

А кто же я? Бесплотный дух? Оммада, которая меняет тела как перчатки? Но ведь все люди такие – без исключения. Просто они не помнят. Не знают. Или боятся знать.

Почему люди так боятся смерти?

Я смотрел на красную кнопку и думал: потому что они не знают, что Оммады неуничтожимы. Они думают, что смерть – это конец. Чернота. Небытие. Ничего.

А на самом деле – бесконечное перерождение. Бесконечное страдание. Бесконечная надежда.

Мезомастер не пришел.

Я не удивился. Он, конечно, расчувствовался пару дней назад, но как был мразью, так и остался.

Архимастер тоже не пришла.

Нюта. Анна. Женщина с шрамами на лице. Ей не до похорон. У нее наверняка более важные дела – миллионы жизней, которые она собирается принести в жертву ради своей мечты.

Но не может без моего согласия.

Я поднял голову и посмотрел в угол под потолком. Там, за матовым стеклом, висела камера. Красный глазок мигал.

Она смотрела – я отчего-то в этом не сомневался.

Не Ледовой. Не тот, кто дежурил в охране. Она – Нюта, Анна. Архимастер. Женщина, которая ждала дольше столетия, чтобы найти ключ к другим мирам.

Ей не все равно. В отличие от Ледового.

Я отвернулся.

За стеной гудела печь. Тихо, ровно, будто кто-то напевал колыбельную. Я представил, что там – внутри. Как пламя лижет кожу, превращая ее в пепел. Как трескаются кости, лопаются, выпуская наружу то, что когда-то было жизнью. Как мозг – тот самый, который думал, чувствовал, боялся, – испаряется, превращается в газ, уходит в фильтры.

Сорок минут.

Быстрее, чем я ожидал.

Печь замолчала. Гудение стихло, и в наступившей тишине я услышал, как открывается дверца – металлический лязг, гидравлический вздох. Неомастер в перчатках выдвинул ложе.

Пепел. Серый, мелкий, с белыми вкраплениями – фрагменты костей, которые не сгорели до конца. Их нужно будет измельчить в специальной мельнице, чтобы превратить в однородную массу.

Человек превращается в пыль. В горсть пыли, которую можно ссыпать в урну и поставить на полку. Или развеять над морем. Или забыть в шкафу на антресолях.

– Закончили, – сказал Неомастер. Он даже не посмотрел в мою сторону.

Я развернулся и вышел.

Дверь закрылась за мной со вздохом – тем же самым, которым встречала. Будто здание Д выдохнуло, освободившись от моего присутствия.

***

Поля начинались сразу за зданием Д. У Экзортека немаленькая территория.

Я перелез через невысокую бетонную ограду – там, где бетон раскрошился от времени. Никто не следил за этим участком.

Холодный ветер дул с востока, неся запах сухой травы и далекого дыма. Небо было серым, низким, с тяжелыми тучами, которые не решались пролиться снегом. Земля под ногами – твердой, промерзшей, с пожухлой травой, прибитой к земле дождями.

Я шел вдоль Стражей Границы.

Они стояли через каждые пять метров – металлические шесты высотой в человеческий рост, с красными лампочками на вершинах. Они мигали ровно, спокойно, отмеряя границу между миром людей и миром Глитча.

Там, за ними, клубился туман. Серый, густой, с сиреневыми прожилками, которые пульсировали в такт чему-то невидимому.

И в этом тумане – тень.

Сначала я не понял, что это. Просто сгусток тьмы, который двигался быстрее, чем позволял ветер. Потом тень приблизилась, и я увидел – Кими.

Он стоял у самой границы, полупрозрачный, с белыми глазами-огоньками, и смотрел на меня. Ждал.

Я подошел ближе. Поле между мной и ним было невидимым, но я знал – оно здесь. Упругое, теплое, живое. Оно держало его на своей стороне, а меня – на моей.

Кими вильнул хвостом.

– Привет, дружище, – сказал я.

Он тявкнул – беззвучно, как всегда, но я почувствовал этот звук где-то в груди. Он понял, что я – это я, неважно, в каком теле: мужском или женском.

Я стоял у границы и смотрел на него. На пса, который когда-то был человеком, искал свою жену тридцать пять лет, прыгнул в Колодец Забвения, потому что не смог жить без нее, и стал призрачной собакой – верной, преданной, ждущей.

Он ждал Анюту. Каждый день, каждую ночь. У этой чертовой границы, которая разделяла их миры.

А что если Ника ждет меня? Ждет на Ксиллабре, под фиолетовым небом, на берегу чужого океана? Ждет, не помня, кого, не зная, зачем, но ждет – телом, душой, каждой клеточкой своей новой жизни?

Я покачал головой.

Нет. Ника сама ушла.

Она прыгнула в Колодец не потому, что ее столкнули или она ошиблась. Она выбрала это. Сознательно. Решительно. Поставила последнюю галочку в своем списке.

Но в то же время – она не планировала поначалу.

Она хотела работать, искать, жить. А потом увидела его – своего отчима. И передумала.

Я смотрел на Кими. Он сидел у границы, поджав хвост, и смотрел на меня.

– Ждешь, да? Ну, жди, бедолага...

Кими тявкнул.

Я закрыл глаза.

Видение пришло не сразу – сначала просто темнота, потом вспышка, а потом я снова был в чертогах дэвов. Прекрасный и излучающий сияние.

Я стоял у края бесконечности и смотрел вниз. Там, внизу, копошились люди – маленькие, суетливые, обреченные. И среди них – она. Смертная. Прекрасная той мимолетной красотой, которая так ценится в мирах, где царит вечность.

Я любил ее.

И потерял.

Я искал ее везде – в Бардо, в других мирах, о которых люди даже не подозревают. Я сражался с демонами, заключал договоры с богами, убивал царей и освобождал рабов. Все – чтобы найти ее. Чтобы вернуть.

А потом – сдался.

Я пришел к Блиссу и сказал: «Дай забыть. Сотри меня. Сделай обычным человеком. Может быть, в новой жизни я найду то, что ищу».

И он согласился.

Я открыл глаза.

Кими сидел на том же месте, смотрел на меня, ждал.

– Я бросил ее, – сказал я вслух. Слова вышли хриплыми, сдавленными. – Когда был дэвой. Я искал, искал, искал – и бросил. Решил, что проще забыть, чем помнить.

Ветер ударил в лицо, и я поежился.

– Сейчас история повторяется? – спросил я у Кими. – Неужели я снова перестану искать свою любовь? Откажусь от нее? Выберу забвение вместо надежды? Это же трусость! Страусиная тактика!

Кими встал. Подошел к самой границе. Ткнулся мордой в невидимое поле – и оно заискрилось, зашипело, отбросив его назад. Но он не отступил. Снова подошел. Снова ткнулся.

– Ты не сдаешься, – сказал я. – Даже после смерти. Даже после Колодца. Даже после того, как стал собакой. Ты все равно ждешь. Все равно веришь.

Кими тявкнул. Громче, чем обычно. Я почти услышал этот звук.

Я стоял на краю поля, смотрел на пса, который был вернее любого человека, и думал о Нике.

Она не ждала меня. Она ушла.

Но я – я могу ждать ее, искать, пока не найду. Сколько бы времени на это не понадобится. У меня есть время – я не умру, потому что уже умер.

У меня есть надежда и вера, что однажды, на какой-нибудь планете, под каким-нибудь безумным небом, я найду ее. И она вспомнит.

Или нет.

Но я не брошу и не сдамся. Не приду снова к Блиссу с просьбой стереть память.

Отныне я буду помнить.

– Я вернусь за тобой, Ника, – сказал я. Ветер унес слова, развеял их по полю, но я знал – они не пропали. Они остались здесь, в этой земле, в этом небе. В этом псе, который смотрел на меня белыми глазами-огоньками.

Я развернулся и пошел обратно к Экзортеку.

Кими заскулил – тихо, протяжно, как сирена. Но я не обернулся.

***

Я не знал, где находится кабинет Архимастера, но неожиданно для себя нашел ее в библиотеке. В той, куда мы ходили с Никой.

Она сидела в кресле у камина – настоящего, с дровами, которые потрескивали и стреляли искрами. На коленях – раскрытая книга, на столике рядом – чашка с чем-то горячим. Пар поднимался над ней тонкой струйкой, таял в воздухе.

Она не удивилась моему появлению. Даже головы не подняла.

– Я чувствовала, что ты придешь, – сказала она.

Я закрыл за собой дверь. Прислонился к косяку, сложил руки на груди. В камине стрельнуло полено, и тень метнулась по стене, как испуганная птица.

– У меня есть вопросы.

– Я слушаю.

Она закрыла книгу. Положила на столик рядом с чашкой. Повернулась ко мне – медленно, будто не хотела, чтобы я заметил, как дрожат ее руки. Но я заметил. Пальцы – тонкие, бледные – чуть подрагивали на подлокотнике.

Я смотрел на ее лицо, на две параллельные полосы, одна из которых превращала рот в насмешливый оскал.

– Почему ты не соврала? – спросил я.

Анна подняла бровь.

– О чем?

– О Стражах. О миллионах погибших. – Я отлепился от косяка, сделал шаг к ней. – Проще было бы соврать. Сказать, что артефакт безопасен. Что никто не пострадает. Я бы поверил. Я хочу найти Нику. Я готов на многое. Но ты сказала правду. Почему?

Анна долго молчала.

– Потому что при прикосновении к артефакту ты вспомнишь все, – сказала она наконец. – Есть такая вероятность. Не сто процентов, но... большая. А если ты вспомнишь, то узнаешь, что я делала. И зачем. И цену, которую пришлось заплатить. Ложь не имеет смысла, Денис. Правда все равно выйдет наружу. Рано или поздно.

Я смотрел на нее. На эту странную и страшную женщину с ледяными глазами и ледяной душой.

– Твои шрамы, – сказал я. – Как у Герхарда.

Анна машинально коснулась щеки. Пальцы скользнули по белым полосам, и она убрала руку.

– Они проявились, – сказала она, – когда моя Оммада жила в его теле.

– Именно тогда он и совершил убийства? – Я шагнул ближе. – Точнее, ты в его теле?

– Да.

Слово упало в тишину, как камень в воду. Круги разошлись по комнате, задели стены, потолок, погасли в темных углах.

– Надо было избавиться от фанатиков, – продолжила Анна. – Противников воскрешения. Они мешали. Устраивали теракты. Сжигали сотрудников Экзортека заживо. Я не могла этого допустить.

– Поэтому ты убивала? – Голос мой сорвался на хрип. – Поэтому Герхард стал серийным убийцей в глазах общества? Поэтому его тело отправили в Бардо, а душу заперли в Утиле?

– Поэтому, – спокойно ответила Анна. – Иногда зло необходимо, чтобы предотвратить большее зло. Ты это знаешь.

– Я ничего не знаю.

– Знаешь. Просто не хочешь признаваться.

Я отвернулся. Подошел к камину. Пламя лизало поленья, и жар ударил в лицо – сухой, живой, пахнущий дымом и смолой.

– Твоя Оммада искажена, – сказал я, не глядя на нее. – И искажает все тела, в которых живет. Это уже которое по счету твое тело?

– Не помню.

– Не помнишь или не хочешь говорить?

– Не помню. – В ее голосе впервые мелькнуло что-то похожее на усталость. – Их было много. Десятки. Может, сотни. Какая разница, когда перед тобой вечность?

Я повернулся.

Она сидела в кресле, прямая, как струна, и смотрела на меня.

– Ты решил? – спросила она.

– Да.

Я сделал шаг к ней. Остановился.

– Я этого не сделаю. Я буду ее искать, но не таким образом.

Анна кивнула. Без удивления и разочарования. Просто кивнула, как будто ожидала этого ответа.

– Хорошо, – сказала она. – Не хочешь хотя бы глянуть на артефакт?

Я замялся.

Мысли заметались – быстрые, колючие, как снежинки во время метели. Артефакт. Мозг царя Асуров. Ключ к другим мирам. К Нике. К Ксиллабре.

– Боишься? – спросила Анна.

В ее голосе не было насмешки. Только любопытство.

– Ты же тоже бессмертный.

– Все бессмертны, – сказал я. Слова вышли хриплыми, чужими. – Просто меняют оболочку. И забывают уроки.

– Захочешь – вспомнишь.

– Хорошо, – сказал я. – Идем.

Она встала. Поправила юбку – жесткая ткань, без единой складки. Подошла к книжному шкафу, нажала на корешок одного из фолиантов. Шкаф бесшумно отъехал в сторону, открывая проход. Темный, узкий, с каменными ступенями, уходящими вниз.

– За мной, – сказала Анна.

И шагнула в темноту.

Я пошел следом.

***

Ступени уходили вниз. Каменные, стертые посередине, с выбоинами от времени и тысяч шагов, которые были сделаны до меня. Свет от ламп – редких, тусклых, вмонтированных в стены через каждые десять метров – падал неровно, выхватывая из темноты куски кладки, трещины, потеки. Пол был влажным. Мои подошвы скользили по камню, и я держался за перила – чугунные, холодные, покрытые тонким слоем ржавчины.

Это подземелье гораздо старше всего здания.

Гораздо, гораздо старше.

Анна шла впереди.

Ее каблуки цокали по ступеням – ровно, спокойно, будто она спускалась в собственную гостиную, а не в подземелья, о существовании которых я даже не подозревал. Спина прямая, плечи расправлены – ни тени сомнения, ни капли страха.

Я смотрел на стены.

Письмена покрывали их сплошным ковром – от пола до потолка, от одной трещины до другой. Они не были похожи ни на один язык, который я видел. Не иероглифы, не руны, не клинопись. Что-то другое. Закругленные линии пересекались с острыми углами, спирали закручивались внутрь себя, точки группировались в причудливые узоры, которые, казалось, шевелились, если смотреть слишком долго.

Я отвернулся. Глаза заболели.

– Что это? – спросил я. Голос прозвучал глухо, приглушенно – стены впитывали звук, не давали ему разлететься.

– Письмена дэвов, – ответила Анна, не оборачиваясь. – Твой язык. Или был твоим. Ты его забыл.

– Многого лишился.

– Не жалей. Знание – это тяжесть. А ты и так несёшь достаточно.

Я хотел ответить, но не успел.

Из темноты впереди выскользнула тень. Сначала – просто сгусток тьмы, более плотный, чем окружающий мрак. Потом тень приблизилась, обрела форму, и я узнал его.

Кими.

Пес бежал рядом с Анной, его полупрозрачное тело светилось изнутри слабым, голубоватым светом. Он вилял хвостом, тыкался мордой в её руку, но она не замечала – или делала вид. Шла дальше, не замедляя шага, не поворачивая головы.

Кими подбежал ко мне.

Ткнулся холодным носом в ладонь, и я почувствовал, как искры пробежали по коже – легкие, щекотные, как статическое электричество. Лизнул пальцы – беззвучно, но я почти ощутил шершавый язык на своей коже.

– Привет, дружище, – шепнул я.

Кими тявкнул и побежал вперед, скрываясь в темноте. Его голубоватое свечение таяло, растворялось в черноте, как последний луч заката.

– Он тебя любит, – сказала Анна. Голос ее эхом разнесся по тоннелю, отразился от стен, вернулся назад искаженным. – Он вообще любит всех. Но тебя – особенно.

– Почему?

– Ты напоминаешь ему себя. Прежнего. Того, кто искал.

Я не ответил.

Мы шли дальше.

Тоннель расширялся, потолок поднимался, и через несколько минут я уже не видел ни стен, ни свода – только темноту, которая сгущалась впереди и смыкалась за спиной. Пол под ногами вибрировал – слабо, едва заметно, но чем глубже мы спускались, тем сильнее становилась дрожь. Она проходила сквозь подошвы, сквозь кости, сквозь зубы, заставляя их мелко подрагивать.

Воздух изменился.

Сначала я подумал, что мне показалось – просто сырость, обычная для подземелий. Но запах становился сильнее, плотнее, он обволакивал, проникал в легкие, оседал на языке металлическим привкусом.

Озон. И ржавчина.

Запах грозы, запертой в железной клетке. Запах крови, пролитой много лет назад и забытой здесь, в темноте. Запах Глитча.

Я остановился.

– Мы под землей, – сказал я. – Под Экзортеком. Но это не просто подвал.

Анна обернулась. В свете тусклых ламп ее лицо снова казалось маской – белой, неподвижной, с провалами глаз и черными дырами шрамов.

– Нет, – сказала она. – Это Глитч. Часть его, которая прорвалась сюда много лет назад. Мы не смогли ее запечатать. Только сдерживали.

– Стражами?

– Стражами. Старыми. Первой модели.

Она указала вперед, и я увидел их.

Столбы стояли вдоль стен – через каждые три метра, неровными рядами, будто их установили в спешке, не сверяясь с чертежами. Они были ниже тех, что на поверхности, – едва достигали моего плеча, – и выглядели старше. Металл потемнел, покрылся коррозией, кое-где облупился, обнажая внутренности – провода, платы, какие-то детали, которых я не узнавал.

Красные лампочки на вершинах мигали. Неровно, прерывисто, как пульс умирающего. То чаще, то реже. То ярче, то тусклее.

Последнее предупреждение, подумал я. Они не работают. Или работают на пределе.

– Сколько они еще продержатся? – спросил я.

– Достаточно, – ответила Анна. – Нам хватит.

Она повернулась и пошла дальше.

Кими бежал впереди, его голубоватое свечение разгоняло тьму на несколько метров, и я видел, как письмена на стенах пульсируют в ответ – то вспыхивая, то затухая, словно переговаривались с псом на языке, который я не понимал.

Гермозатвор появился внезапно.

Массивная дверь из черного металла, с гидравлическими поршнями по бокам, узким иллюминатором и панелью для отпечатка пальца посередине. Анна приложила ладонь, и панель мигнула зеленым. Поршни зашипели, дверь медленно, со скрежетом, отъехала в сторону.

За ней была пещера.

Я понял это не сразу. Сначала просто темнота – густая и непроглядная, в которой даже свет ламп умирал, не пролетев и метра. Потом глаза привыкли, и я начал различать очертания.

Стены расходились в стороны, уходя вверх, в бесконечность. Свода не было видно – только чернота, в которой иногда вспыхивали огоньки, похожие на звезды. Пол был ровным, каменным, с трещинами, из которых сочился слабый, фосфоресцирующий свет.

И в центре – он.

Мозг Асура.

Гигантский, размером с дом, он висел, казалось, в воздухе, не касаясь пола. Оплетенный проводами и черным деревом, он пульсировал, дышал, жил. Каждая пульсация отдавалась в груди, в висках, в зубах – глухим, ритмичным ударом, похожим на сердцебиение.

Череп был прозрачным. Сквозь него я видел серое вещество – миллиарды нейронов, которые вспыхивали и гасли, как звезды в ночном небе. Провода уходили в стены, в пол, в потолок, оплетали каменные колонны, терялись в темноте. Черное дерево – корни, тонкие, извилистые – врастало в мозг, сплеталось с проводами, образуя причудливые узоры.

Я смотрел на него – и чувствовал, как комната сжимается.

Стены, которых не было видно, вдруг стали ближе. Потолок, которого я не видел, опустился, придавил плечи, заставил согнуться. Воздух кончился.

Клаустрофобия.

Она накатила волной – горячей, липкой, как смола. Я сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Сделал вдох. Еще один.

– Не хочешь коснуться? – голос Анны донесся откуда-то издалека, будто она стояла за стеклом.

Я повернул голову. Она стояла в нескольких метрах, прислонившись к колонне, и смотрела на меня.

– Многое вспомнишь. Получишь ответы на вопросы. – Она говорила спокойно, будто предлагала чашку чая. – Это очень... интересно.

Провоцирует. Она меня провоцирует. Знает, что я хочу прикоснуться. Знает, что любопытство сильнее страха. Знает, что я – Бродяга Бардо, тот, кто умирал сотни раз и всегда возвращался.

– Нет, – сказал я.

– Хорошо.

Она шагнула к двери. Я не понял – зачем. Думал, хочет рассмотреть гермозатвор поближе. Или поправить что-то на панели.

Дверь захлопнулась.

Я услышал, как зашипели поршни, как металл лязгнул о металл, замкнув затвор. Бросился к ней, ударил кулаком по стальной поверхности – глухо, беззвучно, будто бил в вату.

– Анна!

В окошке-иллюминаторе возникло ее лицо.

– Будешь лежать в гробике долго-долго, – пропела она. – До скончания века.

***

– Долго-долго... До скончания века.

Голос был тихим, почти ласковым, и от этой ласковости по спине побежали мурашки – холодные, липкие, как слизни. Я смотрел в окошко, на ее изуродованное лицо и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Падает в бездну. Разбивается.

– Это ты! – заорал я.

Крик перешел в хрип, ударился о стены пещеры, заметался эхом – туда-сюда, туда-сюда, возвращаясь искаженным, чужим.

– Да, – сказала Анна. – Это я.

Она не улыбалась. Не усмехалась. Стояла за стеклом, прямая, как струна, и смотрела на меня.

– Давным-давно, – начала она, – Блисс поставил условие. Для активации артефакта, открывающего путь к звездам, нужен особый проводник. Бывший дэва. Существо из другого измерения, которое добровольно стерло себе память и начало перерождаться среди людей, гонимый вековечной тоской по потерянной любви.

Она говорила спокойно, будто читала лекцию. Будто речь шла не о моей жизни, не о моей смерти, не о том, что она сделала.

– Я нашла его, – продолжила Анна. – Новорожденный Денис Рудов. Сын обычных людей, которые жили в обычном городе, работали на обычных работах, мечтали об обычных вещах. Они не знали, что их ребенок в предыдущем воплощении был сияющим божеством.

Она замолчала. На секунду – не больше. Но в этой секунде я успел услышать, как гудит вентиляция за стеной, как тикают часы в ее кабинете наверху, как бьется мое собственное сердце – слишком быстро, слишком громко.

– Их пришлось убрать, – сказала Анна. – Аварию подстроили. Водитель грузовика не заметил знака «Стоп». Быстро. Без боли. Они даже не поняли, что произошло.

Я смотрел на нее. Пальцы вцепились в решетку окошка, побелели, заболели.

– Ты убила моих родителей...

– Ты их все равно не помнишь, так что не нужно лишней драмы. Я освободила тебя. Ты бы все равно их потерял. Они состарились бы, заболели, умерли. А ты остался бы – вечный, бессмертный, одинокий. Я избавила тебя от этого.

– Ты убила их! – заорал я снова. Голос сорвался, стал тоньше, почти женским. – Ты – тварь!

– Возможно. – Анна склонила голову набок. – Но я тебя вырастила. Я дала тебе дом, еду, образование. Я научила тебя читать, писать, думать. Я была рядом, когда ты болел. Когда тебя обижали в школе. Когда ты впервые влюбился.

– Ты сделала это, чтобы контролировать меня! Чтобы использовать!

– Да, – спокойно ответила Анна. – И чтобы защитить. Ты – ключ, Денис. Самый важный ключ во вселенной. Я не могла рисковать. Не могла позволить тебе вырасти неуправляемым.

Она сделала шаг к стеклу. Ее лицо приблизилось, и я увидел каждую морщину, каждый шрам, каждую трещинку на ее бледной коже.

– Поэтому я сформировала твой страх. Клаустрофобию. Гробик, темнота, теснота. Ты думал, это мачеха? Нет. Это я. Каждый раз, когда ты просыпался в темноте, чувствовал, как стены сжимаются, как воздух кончается – это была я. Я хотела, чтобы ты боялся. Чтобы ты всегда знал: есть место хуже смерти. Есть вещи страшнее боли.

– Ты... – Я не мог говорить. Слова застревали в горле, давили, душили. – Ты психопатка.

– Иначе никак, Анама, – сказала Анна. – Блисс объяснил. Страх – лучший поводок. Он держит лучше любых цепей, любых клятв, любых обещаний. Как видишь, пригодилось.

– Пригодилось?

– Да. Ты здесь. Ты не сбежал. Не разбил стекло, не бросился на меня, не попытался уничтожить артефакт. Ты стоишь и слушаешь. Потому что боишься. Потому что страх парализует. Потому что он – твой хозяин, а ты – его раб.

Я заорал.

Удар – кулаком по стеклу. Стекло даже не дрогнуло. Второй – тем же кулаком, разбитым в кровь. Третий – локтем, плечом, головой. Бросился на дверь, колотил в нее ногами, руками, всем телом. Металл гудел, но не поддавался.

Анна стояла и смотрела. Не двигалась. Не моргала.

– Сможешь выйти, – сказала она, – когда инициируешь артефакт.

Она повернулась.

Каблуки цокнули по каменному полу – раз, два, три. Затихая, удаляясь. Потом – шаги по лестнице. Вверх. К свету. К жизни. К людям, которых она собиралась принести в жертву.

Я смотрел ей вслед.

В окошке было пусто. Только темнота и каменные стены, да пульсирующий мозг за моей спиной.

Кими заскулил. Ткнулся мордой в мою ногу, и я почувствовал, как искры пробежали по коже.

– Она ушла, – сказал я.

Пес заскулил.

– Она всегда уходит. Но возвращается.

***

Я не прикасался к артефакту.

Он висел в центре пещеры, ждал. Провода оплетали его, как щупальца спрута, черное дерево врастало в серое вещество, и при каждом ударе – глухом, ритмичном – в стенах вспыхивали письмена. Они горели секунду, гасли, загорались снова – то ярче, то тусклее, будто переговаривались на древнем языке.

Я сидел у двери.

Прислонился спиной к холодному металлу, поджал колени к груди, обхватил их руками. Пол был ледяным – камень вытягивал тепло, и я чувствовал, как замерзают пальцы, как немеют ступни, как холод поднимается выше, добирается до сердца.

Не прикасайся.

Я повторял это как мантру, как заклинание, как молитву. Не прикасайся. Не прикасайся. Не прикасайся.

Кими сидел рядом.

Его полупрозрачное тело светилось в темноте слабым, голубоватым светом, и я смотрел на этот свет, чтобы не смотреть на артефакт. Он ткнулся мордой в мою руку, лизнул пальцы – беззвучно, но я почти ощутил шершавый язык на коже. Потом лег, положил голову мне на колени, и я почувствовал, как искры пробегают по ногам, как тепло разливается по телу – чужое, не мое, но такое нужное.

– Спасибо, дружище, – шепнул я.

Кими заскулил.

Время тянулось медленно. Секунды превращались в минуты, минуты – в часы. Или нет? В пещере не было часов, не было окон, не было солнца. Только пульсация артефакта и мерцание письмен на стенах.

В какой-то момент Кими встал.

Посмотрел на меня. Вильнул хвостом. И шагнул в темноту – туда, где стены расходились в стороны, уходя в бесконечность. Его голубоватое свечение таяло, растворялось в черноте, и через несколько секунд я остался один.

– Кими? – позвал я.

Тишина.

Только пульсация. И мерцание. И мое дыхание – слишком частое, слишком громкое.

У него свои тропинки, подумал я. Он вернется. Или нет.

Я закрыл глаза.

Стены сжались.

Я знал, что это иллюзия – пещера оставалась такой же огромной, как и минуту назад. Но мой мозг не слушал логику. Он видел темноту – и превращал ее в стены. Он чувствовал холод – и превращал его в цепи. Он слышал пульсацию – и превращал ее в отсчет времени, которое уходит, тает, исчезает.

Клаустрофобия.

Она накатывала волнами. Сначала легкая дрожь в пальцах, потом – пот на лбу, потом – сердце, которое колотилось где-то в горле, пытаясь выскочить наружу.

Я попытался встать.

Ноги не слушались. Они онемели, превратились в два куска льда, примороженных к каменному полу. Я попытался оттолкнуться руками – они дрожали, не держали вес.

Разбить голову. Уйти в Бардо.

Мысль пришла внезапно, острая, как лезвие. Здесь, в этой пещере, я не мог активировать артефакт – не хотел, не собирался, никогда. Но я мог умереть. Оммада покинет тело, отправится в Бардо, а там – свобода. Нет стен. Нет потолка. Нет этого дурацкого страха, который парализует, делает меня беспомощным, превращает в ребенка, запертого в гробу.

Я попытался удариться головой о дверь.

Не смог.

Тело не слушалось. Оно скрутилось в позу эмбриона – колени к груди, руки к лицу, голова на боку – и замерло. Дыхание стало поверхностным, частым. Сердце колотилось где-то в ушах. Глаза открыты, но я ничего не видел – только темноту, которая становилась все плотнее, гуще, тяжелее.

Стены сжимаются. Потолок опускается. Воздух кончается.

– Не надо, – прошептал я. – Пожалуйста. Не надо.

Никто не ответил.

Металлический лязг – близкий, громкий – вырвал меня из темноты.

Я открыл глаза.

Дверь открывалась. Поршни шипели, гидравлика стонала, и в щель между створками просачивался свет – желтый, теплый, живой. Я зажмурился, потом снова открыл глаза.

На пороге стоял Мезомастер.

Он был без пиджака – в одной белой рубашке с закатанными рукавами, с ослабленным галстуком. Волосы растрепаны, лицо серое, под глазами – темные круги. В руке – мундштук, пустой, без сигареты. Он сжимал его так сильно, что побелели костяшки.

– Живой? – спросил он.

Голос хриплый, севший.

Я не ответил. Не мог. Горло перехватило, язык прилип к нёбу.

Мезомастер шагнул в пещеру. Остановился, глядя на артефакт. Его лицо дернулось – то ли от страха, то ли отвращения.

– Я знаю, что ты думаешь, – сказал он, не глядя на меня. – Ты думаешь, что я предатель, трус и сволочь, который готов на все ради денег.

– Ты... – выдавил я. – Ты и есть сволочь... Зачем пришел?

Он повернулся ко мне, заглянул в глаза. В его взгляде был страх.

Настоящий, животный страх.

– Я подкидывал Нике подсказки, – сказал он. – Розы с цифрами. Пароли. Адреса. Она думала, что кто-то из Экзортека хочет ей помочь. Это был я. Всегда я.

Я попытался сесть. Получилось не сразу – руки дрожали, ноги не слушались. Откинулся спиной на дверь, прислонил затылок к холодному металлу.

– Ты?

– Да. Я знал, что она – единственная, у кого есть яйца. Кто сможет остановить Анну.

– Она... прыгнула в Колодец.

Мезомастер отвел глаза.

– Я не ожидал этого. Никто не ожидал.

Он замолчал. Провел рукой по лицу. Сказал:

– И голос Ники. Тот звонок. Это тоже был я.

У меня перехватило дыхание.

– Что?

– Я позвонил тебе. Сгенерировал запись.

– Ты... – Я не находил слов.

– Да-да. – Мезомастер усмехнулся. Усмешка вышла кривой, невеселой. – Понимаю, о чем ты. Но я не хочу, чтобы миллионы людей погибли. И не хочу, чтобы Глитчи захватили Землю. Не хочу, чтобы Анна получила то, что хочет.

– Тогда почему сам не остановишь ее?

– Потому что боюсь!

Фраза повисла в воздухе.

– Боишься?

– Да. – Мезомастер сжал мундштук так, что тот хрустнул. – Я боюсь ее. Я боюсь Блисса. Я боюсь того, что они сделают со мной, если я встану на их пути.

Он подошел к артефакту. Остановился в метре, не решаясь приблизиться.

– Поэтому я сваливаю. – Он повернулся ко мне. – Со всеми бабками, что успел заработать. У меня уже есть билет на частный самолет. Улечу туда, где меня никто не найдет.

– А сюда зачем явился?

Мезомастер уже уходил.

– Дверь открыть, – сказал он через плечо. – Иди. Разбирайся с Анной. Останови ее. Или не останавливай. Мне все равно.

Он шагнул в темноту.

– Артемий...

Он остановился. Не обернулся. Только плечи чуть напряглись – я заметил это по тому, как вздрогнула ткань его рубашки.

– Ты конченная мразота, – сказал я. – Но что-то есть даже в тебе.

Мезомастер молчал.

Спина его оставалась прямой, голова – чуть наклоненной. В свете тусклых ламп седина на висках горела серебром.

– Спасибо, – сказал он наконец. – И прощай.

Он сделал шаг прочь.

Каблуки цокнули по камню – раз, два, три. Звук усиливался, приближаясь. С каждой секундой звук становился громче, будто кто-то невидимый прибавлял громкость, и вот...

Она появилась из тени, словно бледный призрак.

Она стояла в проходе, преграждая путь Мезомастеру. Руки опущены, пальцы расслаблены, белая маска с провалами глаз. Она не смотрела на него. Она смотрела на меня.

– Куда собрался, Артемий? – спросила она.

Спросила тихо, ласково – так говорят с детьми, когда те провинились, но наказание еще впереди.

Мезомастер замер.

Я видел его спину – как напряглись мышцы, как дернулась голова, будто он хотел обернуться, но не решился. Потом его рука метнулась под пиджак – резко, по-змеиному, – и в ней оказался пистолет.

Маленький. Черный. С глушителем, который делал его похожим на игрушку.

Он направил оружие на Анну.

– Не ожидала? – спросил он.

Анна осклабилась.

– Что такое, Артемий? – спросила она. – Ты собрался меня убить?

– Ты хочешь убить миллионы! – заорал Мезомастер голосом, которого я никогда прежде от него слышал.

– Миллионы? – Анна усмехнулась еще шире. Усмешка вышла кривой, асимметричной – шрамы тянули губу вверх. – Только не говори мне, что тебе не наплевать.

– Не наплевать.

– А если я тебе заплачу́? За твое «наплевать». Сколько? Назови цену.

Мезомастер задумался.

Секунда. Другая. Пистолет в его руке дрогнул, опустился на пару сантиметров. Я смотрел на его профиль – серое, осунувшееся, с темными кругами под глазами лицо, – и видел, как в нем идет борьба. Страх. Жадность. Что-то еще, чему я не мог найти названия.

– Не такой уж я и продажный, Анна, – сказал он наконец ровным голосом. – Не нужно меня демонизировать.

Анна рассмеялась.

Смех был коротким, сухим, безрадостным.

– А ведь я когда-то достала тебя из говна, – сказала она. – Сделала человеком. Стал бы ты мелким драгдилером, торговал бы «грезой» – эту дрянь из Глитча варят в подвалах, одна доза – и ты в Бардо, только без возврата. А потом сам бы сторчался. Лежал бы в канаве с иглой в вене. А так – только куришь свой вонючий табак и ходишь лощеный.

Мезомастер молчал. Пистолет в руке дрожал.

– Я все это отработал, – сказал он наконец. – Но быть сообщником в геноциде не готов. Совесть не позволяет.

Анна вперилась в него взором.

– Надо же, – сказала она. – У тебя она есть?

Она сделала шаг к нему. Пистолет поднялся выше, нацелился ей в лоб.

– Все мы бессмертны, Артемий, – сказала Анна. – Просто забыли об этом.

Из тени – из той самой, где она появилась минуту назад – материализовалась фигура.

Сначала – шевеление мрака. Потом – очертания. Высокий. Худой. Лица не разобрать – слишком темно, слишком быстро. Но я узнал его по голосу.

– Наконец-то, – шепнул Блисс. – Давно пора.

Анна даже не шевельнулась. Стояла, сложив руки на груди, и смотрела на Мезомастера. Блисс подошел к нему сзади – бесшумно, скользя, как тень по стене. Положил руку на плечо.

Мезомастер почему-то не отреагировал на него, не шевелился. Не видел? Или не мог?

Он просто застыл – статуя с пистолетом в руке, с открытым ртом, с расширенными глазами. Паралич. Не физический – волевой.

Блисс аккуратно, почти нежно взял его за горло.

– Ты был хорошим инструментом, Артемий, – сказал Блисс. – Но инструменты имеют свойство ломаться.

Он засмеялся.

Смех разнесся по коридору, ударился о стены, вернулся эхом, множился, разрастался, превращался в какофонию. В этом смехе было все – радость палача, торжество демона, бесконечное, всепоглощающее зло.

И я тоже понял, что не в силах шевельнуть ни единым мускулом.

Анна шагнула к Мезомастеру. Взяла пистолет из его ослабевших пальцев – легко, будто забирала ручку у ребенка. Приставила дуло к его виску.

– Ты всегда мне нравился, Артемий, – сказала она. – Жаль, что ты не понял главного.

Выстрел.

Звук был коротким, сухим – хлопок, как от пробки, вылетевшей из бутылки шампанского. Мезомастер рухнул на колени, потом на бок, потом замер. Кровь потекла по камню – тонкой струйкой, черной в тусклом свете.

Блисс аплодировал, наклоняясь то в одну сторону, то в другую так сильно, словно вместо позвоночника у него были шарниры.

Сочные красные губы его расплывались в улыбке, слишком широкой для человеческого рта.

– Браво! – провозгласил он хором разных голосов. – Браво, Анна! Браво, Артемий! Вы сыграли свои роли великолепно.

Он захохотал. Демонически, раскатисто – так, что стены задрожали.

Я стоял в проходе, прислонившись к косяку, и смотрел на мертвое тело человека, который был моим врагом, спасителем, тюремщиком – кем угодно, но не безразличным. Мундштук выпал из его пальцев, откатился в сторону, блеснул металлом в луже крови.

Он хотел уйти. Не смог. Не подфартило.

Анна подняла голову. Посмотрела на меня.

– Ты следующий, Денис, – сказала она. – Если откажешься.

Я знал. Она найдет меня на Земле. А Блисс – в Бардо. От них не спрятаться, не убежать, не забиться в угол. Они везде. Они всегда.

– Я сделаю это, – сказал я спокойно.

Анна прищурилась.

– Не ради тебя, – продолжил я. – И не из-за страха – я тебя не боюсь. Ради Ники. Ты права – все мы бессмертны, просто забыли об этом.

Она кивнула. Один раз. Медленно.

Блисс перестал смеяться. Смотрел на меня – черными провалами глаз, в которых кружились галактики.

– Наконец-то, – прошептал он. – Давно пора.

***

Кими вышел из тени – той самой, куда уполз минуту или вечность назад. Пес выскользнул бесшумно, как призрак, каковым и был. Его полупрозрачное тело светилось в темноте слабым, голубоватым светом, и в этом свете я увидел его глаза.

Он подошел ко мне. Ткнулся мордой в ногу. Заскулил – тихо, протяжно, как сирена в тумане. Звук был беззвучным – почти, – но я слышал его где-то в груди и животе.

Я опустил руку, коснулся его головы. Пальцы прошли сквозь прозрачную шерсть, но я почувствовал холод – сухой, электрический, как потрескивание статики перед грозой.

– Все хорошо, дружище, – сказал я. – Все будет хорошо.

Кими заворчал. Сел у моих ног, положил голову на лапы. Ждал.

Я поднял глаза на Анну.

Она стояла у двери, прямая, как стрела, с пистолетом в опущенной руке. Кровь Мезомастера еще не высохла на ее светлом костюме.

– Одно условие, – сказал я.

Анна усмехнулась.

– Какое?

– Ты, Анна, поклянешься в присутствии Блисса уйти, когда откроешь путь в другие миры. – Я говорил медленно, чеканя каждое слово. – Ты найдешь тот, что тебе по вкусу, и больше никогда не вернешься на Землю.

Она помолчала, не проявляя никаких эмоций.

– Что это тебе даст? – спросила она.

– Не все ли равно? – Я пожал плечами. Плечи были тяжелыми, будто кто-то положил на них мешок с камнями. – Это мое условие. Согласна или нет?

Анна посмотрела на Блисса. Тот стоял в тени, прислонившись к стене, и скалился нечеловеческой пастью, в которой было слишком много зубов.

– Окей, – сказала Анна.

Слово прозвучало чужеродно в этом месте – в этой пещере с пульсирующим мозгом, с письменами дэвов на стенах, с запахом озона и ржавчины. Будто она согласилась на встречу или подтвердила заказ в интернет-магазине.

– Я клянусь уйти с Земли, когда открою путь в другие миры.

Я шагнул к артефакту.

Ноги были ватными, руки дрожали, но я шел. Кими поднялся, потрусил рядом, его голубоватое свечение отражалось в каменном полу, разгоняло тьму.

Мозг висел в центре пещеры. Он был неестественно огромным. И, казалось, с нетерпением ждал меня.

Пульсация.

Она отдавалась в груди, в висках, в зубах. Глухими, ритмичными ударами, похожими на сердцебиение.

Я протянул руку.

Пальцы коснулись поверхности – теплой, живой, пульсирующей. Она была гладкой, как стекло, и шершавой, как кора, одновременно. И скользкой – как что-то, что только что вынули из воды.

Мир взорвался.

***

Видения хлынули потоком – нестерпимо яркие, нестерпимо быстрые, нестерпимо настоящие. Они не сменяли друг друга – они накладывались, переплетались, сплетались в один сплошной, пульсирующий клубок.

Я – дэва.

Золотокожий, крылатый, бессмертный. Я парю в чертогах, у которых нет ни дна, ни верха. Прозрачные стены уходят в бесконечность, сквозь них виднеются такие же чертоги, такие же парящие существа. Вместо пола под ногами – туман, подсвеченный изнутри мягким голубым сиянием. Вместо потолка – звездное небо, но звезды двигаются, складываются в причудливые узоры, распадаются и складываются снова.

Я люблю смертную.

Она стоит на краю обрыва, ветер играет ее волосами, и она смеется – запрокинув голову, закрыв глаза, доверяя миру, который не заслуживает ее доверия. Я смотрю на нее, и в моей груди – там, где у людей сердце – разливается тепло, которое не сравнится ни с одним солнцем.

Я теряю ее.

Она умирает – быстро, глупо, бессмысленно. Болезнь, которую не могут вылечить даже дэвы. Просто – время вышло. Просто – песок высыпался из песочных часов.

Я скитаюсь по мирам.

Бардо. Глитчи. Другие реальности, у которых нет названий на человеческом языке. Я ищу ее – в каждой тени, в каждом отражении, в каждом шепоте ветра. Я заключаю договоры с демонами, сражаюсь с богами, убиваю царей и освобождаю рабов. Все – чтобы найти ее. Все – чтобы вернуть.

И не нахожу.

Я прихожу к Блиссу.

Он сидит в кресле – троне из человеческих костей, – и улыбается. Слишком широко. Слишком ярко.

– Помоги мне, – говорю я. – Я не могу больше.

– Чего ты хочешь? – спрашивает он.

– Забвения. Сотри меня. Сделай обычным человеком. – Я смотрю на свои золотые руки – такие сильные, такие вечные, такие бесполезные. – Может быть, в новой жизни я найду то, что ищу.

Блисс соглашается.

Он поднимается из кресла, подходит ко мне, кладет руку на грудь – туда, где у людей сердце. Я чувствую жжение – острое, пронзительное, невыносимое. Оно распространяется по телу, выжигает память, стирает личности, превращает меня в чистое, пустое полотно.

Печать.

Блисс отнимает руку. На моей груди – там, где только что было жжение – горит круг, разделенный на шесть секторов. Шесть миров сансары. Алая точка в центре. Печать Мары. Печать того, кто всегда будет возвращаться, пока не вспомнит.

– Ты свободен, – говорит Блисс. – Иди. Живи. Умирай. Рождайся снова. Желай. Желания священны.

***

Я открыл глаза.

Пещера. Мозг. Пульсация. Письмена на стенах. Анна смотрит на меня – ледяными глазами, с пистолетом в опущенной руке. Кими сидит у моих ног, положив голову на лапы. Блисс улыбается в тени.

– Я вспомнил, – сказал я.

Голос стал чужим – низким, хриплым, с вибрацией, которой раньше не было.

– Не все, – продолжил я. – Но достаточно.

Анна кивнула. Один раз. Медленно.

Ее палец нажал на кнопку – маленькую, красную, на пульте, который она держала в другой руке. Где-то далеко, наверху, загудели механизмы.

– Активируй артефакт, – приказала Анна. – Через минуту Стражи отключатся.

Я смотрел на нее. На чудовище в человеческом обличье.

Смотрел на Кими. На человека в обличье монстра.

Смотрел на мозг. На артефакт, который я создал когда-то, в другой жизни, из мозга царя, которого победил. Который должен был открыть путь к звездам.

Я закрыл глаза.

– Простите, все страдающие существа вселенной... Настоящая свобода выбора – это не сам выбор, а отсутствие необходимости выбирать. Сейчас у меня этой свободы нет.

Я коснулся артефакта снова.

На этот раз – осознанно. Намеренно. Навсегда.

Артефакт отозвался.

Пульсация стала чаще, быстрее, громче. Письмена на стенах вспыхнули – все сразу, ослепительным белым светом. Провода загудели, черное дерево заскрипело, и в центре пещеры, там, где висел мозг, открылся проход.

Тоннель.

Он уходил в никуда – в черноту, в бесконечность, в пустоту, которая была не пустотой, а чем-то другим. Чем-то, чему нет названия на человеческом языке.

Сквозь тоннель я видел другие миры.

Они мелькали – тысячи, десятки тысяч – как картинки в калейдоскопе. Зеленые, синие, фиолетовые, красные. С городами из стекла и хрусталя. С океанами из жидкого света. С небом, на котором горели два солнца. И с небом, на котором не горело ни одного.

Ксиллабра.

Я увидел ее сразу.

Фиолетовая планета на краю галактики, с зелеными прожилками океанов и белыми шапками облаков. Она была далекой – такой далекой, что свет летел до нее миллионы лет. Но тоннель сокращал расстояние, делал его несущественным, стирал, уничтожал.

Она сидела на берегу океана.

Ника. Я узнал ее сразу – по тому, как держит спину, как наклоняет голову, как заправляет волосы за ухо. Она была в другой одежде – тонкой, светлой, незнакомой, – и ее лицо изменилось. Черты стали тоньше, изящнее, почти нечеловеческие. Но глаза остались прежними – темными, глубокими, с той самой искрой, которую я запомнил.

В ее глазах не было боли.

Только покой. Бесконечный, всепоглощающий покой, как у океана, на берегу которого она сидела. Она смотрела на звезды – фиолетовые, огромные, низкие – и улыбалась. Чему-то своему. Далекому. Недосягаемому.

– Я найду тебя, – шепнул я. – Когда-нибудь.

Она не услышала. Конечно, нет. Она была в другом мире, в другом измерении, в другой жизни. Но я знал – где-то глубоко, там, где Оммады помнят то, что забыли тела, – она почувствовала мой взгляд.

***

– Данные пошли.

Голос Анны вырвал меня из видения.

Я открыл глаза. Она стояла у пульта – маленького, металлического, с мигающими огоньками, выдвинувшегося из стены, – и смотрела на голограмму. Та висела в воздухе, переливалась, пульсировала, и на ней – среди тысяч звезд, десятков тысяч миров – появилась новая метка.

Пирамида.

Она была сложена из света, из линий, из символов, которые я не понимал. Она вращалась, переливалась, росла, уменьшалась, и в каждой ее грани отражалась какая-то часть реальности – то лицо Анны, то пульсирующий мозг, то Кими, который сидел у моих ног и таращился на голограмму.

– Вот это, – сказала Анна. Похоже, она волновалась – впервые за все время. – Вот это наш первый межгалактический транслятор...

Она говорила, как завороженная. Как человек, который всю жизнь искал Святой Грааль и наконец нашел его – в заброшенной пещере, в пульсирующем мозге, в письменах, которые были высечены на стенах тысячи лет назад.

Я смотрел на нее и чувствовал, как внутри что-то обрывается.

Видение пришло неожиданно – яркое, болезненное, как вспышка.

***

Небо.

Серое, низкое, тяжелое. Оно было таким же, как всегда, – и другим. По нему били молнии. Тысячи, десятки тысяч, сотни тысяч. Они шипели, извивались, падали на землю – синие, зеленые, фиолетовые, красные. В местах ударов взрывалась земля, поднимались столбы дыма, и из этих столбов выползали тени.

Глитчи.

Они расширялись. Я видел это – как граница между миром людей и миром аномалий сдвигалась, ползла, захватывала города, деревни, поля, леса. Стражи не работали. Их красные огни погасли, и на их месте – чернота, пустота, смерть.

Люди бежали. Кричали. Умирали.

А сверху – с неба, с туч, с самой тьмы – смотрел Блисс. Его лицо было везде – в каждой молнии, в каждой тени, в каждом крике. Он улыбался. Слишком широко. Слишком ярко.

***

– Наконец-то! Теперь вся Земля – Глитч! – Блисс, хохоча, взмахнул руками, и тени на стенах заметались, заметались, закружились в бешеном хороводе. – Ох, и разгуляемся! Кайф!

Я смотрел на него – на существо, которое было старше Вселенной. На отца лжи. На Владыку Бардо. На того, кто дал мне печать, кто стер мою память, кто сделал меня тем, кто я есть.

– Ты меня все-таки обманул? – спросила Анна.

Блисс перестал смеяться. Повернулся к ней. Улыбнулся.

– Да, – сказал он. – Глитчи можно было полностью уничтожить еще пятьдесят лет назад.

Анна кивнула.

– Я догадывалась. – Она говорила спокойно, будто подтверждала то, что знала всегда. – Просто мне было все равно. Я умею ждать.

– Да, я заметил, – Блисс склонил голову набок, как птица, и его глаза – черные провалы, в которых кружились древние огни – впились в нее. – Как ты ждала, чтобы Денис вырос. Влюбился. Потерял кого-то, ради кого готов порешить весь мир. Причем ты даже не вмешивалась – просто ждала.

– Да, – сказала Анна.

Блисс рассмеялся снова.

– Но я и не соврал! – Он развел руками, и тени на стенах заметались еще быстрее. – После эры темных времен вы построите первый транс-мигратор. А Анама сможет найти возлюбленную. – Он посмотрел на меня. В его глазах – в этих черных провалах – мелькнуло что-то, похожее на сочувствие. Или на насмешку. Я не понял. – Но сколько еще ждать? Сколько веков? – Он взмахнул рукой, и на голограмме замелькали миры – тысячи, десятки тысяч. – Как хорошо, что все мы бессмертны!

Он откинул голову и вновь захохотал.