Брод под арбалетами

1. С колеса

Глеб погиб, пока я пытался высунуть из-под машины ногу. Он осел возле заднего колеса и упёрся ладонью в шину. На резине остались четыре мокрые полоски. Большим пальцем он так и не дотянулся.

Утром эта рука держала бумажный стакан. Глеб хотел поставить его на капот, но я велел садиться, и он полез в машину с кофе. Через две ямы пролил на себя половину. Пока мы ехали, он оттягивал мокрую штанину и спрашивал, почему тот, кто придумал крышки с дыркой, до сих пор ходит на свободе.

Сейчас я видел то же пятно, даже цвет почти не изменился. Только стакан остался в машине, а Глеб сидел на земле и уже не мог мне ничем помочь.

— Седой, слышишь?

Седой лежал на другой стороне дороги, у бетонного столбика. Он шевельнул рукой, но к столбику не подполз. Я не видел, попали в него или он просто ждёт, пока стрелок переведёт огонь.

Рябой лежал ближе. Я видел, куда ему пришлось, и больше его не звал.

Из-за машины до водопропускной трубы было одиннадцать метров. Я успел их прикинуть ещё до того, как упал. Дальше двух метров пришлось бы идти открыто, а Седому надо было сначала пересечь дорогу. Если крикну ему бежать, он побежит. Этот человек однажды пошёл по моему слову в дом, из которого все остальные уже выбежали. Потом объяснил, что решил: командир в доме что-то видел.

Я ничего не видел. Тогда мы оба вышли.

Я упёрся локтем в асфальт, выдернул ногу и попробовал приподняться. По железу над головой прошлась очередь. Из-под переднего колеса вытекала вода, и я сперва принял её за лужу, хотя дождя не было уже неделю. К ладони прилип кусок мокрой бумаги. Я стряхнул его, но он повис на пальце. Это была салфетка из-под Глебова стакана.

— Клин, — позвал Седой.

Мне показалось, что он хочет спросить, куда бежать. Я закрыл глаза на секунду, чтобы прикинуть, что крикнуть ему в ответ. Вся моя работа сейчас помещалась в несколько слов. Нужно было только выбрать правильные.

Когда я открыл глаза, в спицу рядом с моим ухом вошёл арбалетный болт.

Колесо стояло ребром. Я по-прежнему лежал на боку, но под локтем была глина, сухая, в мелких трещинах. Из днища телеги, поднятого над дорогой, сыпалось что-то белое. Один комок упал мне на щёку. Я смахнул его и увидел на пальцах муку.

Я потянулся за автоматом. Правая рука прошла там, где должен был висеть ремень, и ударила меня по животу. На мне была толстая куртка. Под ней я нащупал пуговицы, ни одной знакомой застёжки. Я попробовал сесть и тут же сполз обратно: по другую сторону колеса стоял человек с мечом.

Меч был широкий у рукояти и рыжеватый в зазубринах. Человек занёс его обеими руками. Я втиснулся между ободом и бортом. Лезвие вошло в дерево в ладони от моего лица, а рукав на плече дёрнуло так, что я решил: зацепился гвоздём. Когда человек потянул клинок на себя, я упёрся ногами в ось и ударил его плечом. Он оступился, но удержался на ногах.

На поясе у меня оказался нож. Ручка с насечкой, клинок чуть длиннее ладони. Пока я его доставал, человек освободил меч, отступил и выставил остриё. Ему хватило одного шага, чтобы снова держать меня на конце клинка. Под рукой у меня были колесо и доска, которой зашили борт. Дальше начиналась открытая дорога. Тот, кто стрелял, мог видеть её всю.

Мужик чуть подался вперёд. Я ждал, что он полезет за мной под телегу. Он посмотрел на мои ноги и медленно переставил свою, чтобы обойти колесо. Там ему уже ничего не мешало рубить.

Из-под телеги ударили сапогом ему по щиколотке. Он повалился на обод, вцепился пальцами в спицу, и я саданул по ним рукоятью ножа. Меч упал раньше хозяина. Мужик выругался и покатился под откос, обдирая рукав о колючки. Я нагнулся за мечом, взял его под гарду и чуть не уронил обратно. Вес был привычный, баланс нет. На пробу у меня времени не осталось.

— Савва, ось подними. Тут нога.

Глеб лежал на спине. На левом клыке у него был серый уголок, который зубной врач обещал исправить, когда мы вернёмся. Он сам рассказывал мне об этом, сидя на табурете у склада. Месяца два, говорил, я теперь с этим гвоздём во рту. Здесь у него торчал тот же гвоздь. Даже когда он повторил про ногу, я услышал Глеба, только выговор был другой.

— Крот?

— Кто?

Я заглянул под телегу. Одну ногу зажало между осью и камнем, другая двигалась. Своей я почему-то уже мог шевелить, хотя помнил, как та застряла под машиной. Я сунул под ось обломок оглобли. Тот соскользнул. Тогда я выдернул из-под рассыпавшегося мешка плоский камень, подложил под дерево и нажал всем весом.

— Тяни.

Глеб поджал колено и вытащил сапог. На носке кожа была содрана до белого. Он сел, ощупал лодыжку и попробовал встать. Сразу опустился на одно колено.

— Ходить можешь?

— А куда мне деваться?

Пока он возился с сапогом, из-под телеги выкатилась деревянная кружка. Он поймал её и повесил на ремень. Сделал это машинально, как Глеб в машине поправлял гарнитуру, пока ему отвечали по связи. Я смотрел на кружку и всё ждал, что сейчас услышу голоса из наушника.

За поворотом кто-то крикнул:

— Колёса целые? Глянь, пока коней ловят!

Ему ответили, что на дороге ещё двое. Слово «ещё» я расслышал хорошо. Я подал Глебу руку, и он встал, сперва опираясь на меня, потом сам.

— Седой с тобой был?

— Тебе сейчас кого надо?

Я показал на место, где секунду назад лежал Седой. Там росли кусты и валялось ярмо. Глеб посмотрел туда же, потом на меня.

— Там Руд. Он за камнем ползёт. Смотри ниже.

Я увидел человека, который полз на локтях. Он тащил правую ногу и, когда до него долетела пригоршня земли, зачем-то прикрыл рукой макушку. В другой руке он держал арбалет. Каждый раз, прежде чем подтянуться, клал арбалет рядом и только потом переставлял локоть. Так он далеко не ушёл бы.

Я положил меч на обод и свистнул. Руд поднял голову, а со стороны канавы вынырнул кто-то с круглым щитом. Щит он держал перед собой, передвигаясь боком, как будто тяжёлая круглая доска сама показывала, куда ему можно ступать. Арбалетчик наверху выстрелил. Щит дёрнулся, болт остался в дереве. Человек с щитом присел, дождался, пока я махну ему, и добежал до колеса.

— Савва, ранен?

Он поднял забрало.

У Рябого была привычка брить подбородок даже на выезде. Щетину он терпел часа четыре, дальше начинал тереть её большим пальцем. Этот носил бороду, короткую, но густую под нижней губой. Мелкие ямки на щеках были на месте. Я помнил, как Рябой рассказывал, что бабушка велела ему в детстве не чесать оспу. Приказ не выполнил, а бабушку до сих пор вспоминал с уважением.

— Рябой?

Человек с щитом оглянулся на Глеба. Тот постучал пальцем по виску.

— Его об колесо приложило. Данила, Руда возьми. Я покажу, где спуск.

Данила сунул мне щит, присел рядом с Рудом и стал стягивать с него арбалет. Руд упёрся. Данила перестал тянуть, дождался, пока тот на него посмотрит, и сказал, что оружие возьму я. Руд разжал руку. Данила поднял его так, чтобы раненая нога не волочилась, и мне вдруг стало неловко за то, что я всё ещё стоял и смотрел ему в лицо.

Арбалет был взведён. Болта в жёлобе не было. Я обвёл пальцем деревянное ложе и нашёл железный рычажок, который мог быть спуском. Подержал палец рядом. Попросить объяснить, как эта штука работает, было бы разумно, если бы нам дали хотя бы минуту. Я взял арбалет за ложе и понёс вместе со щитом.

Дорога в обе стороны загибалась. С одного поворота к нам шли люди. Со второго пока никто не показывался, но на откосе сидел стрелок и ему было удобно смотреть сверху вдоль колеи. Единственное место, куда он не мог попасть, начиналось у опрокинутой телеги. Дальше шла мелкая канава, заросшая орешником, и её издали можно было принять за тень под кустами.

Глеб сунулся туда первым. Одна ветка зацепила его за ворот. Он дёрнул головой, освобождаясь, и снова повернулся ко мне.

— Дальше старое русло. Там спуск крутой. Если щитом вперёд, проедешь.

— Где остальные?

— Тебе с дороги всё видно было. Я под телегой лежал.

Снизу донёсся голос. Отозвался Данила. На дорожном скате лежали ещё двое: один держал за рукав мальчишку с кровью у уха, другой подбирал в грязи болты. Я крикнул им, чтобы ползли к орешнику. Тот, что подбирал болты, поднял голову и ответил, что я сам велел ни одного не оставлять.

— Теперь оставь.

Он разжал руку. Два болта скатились по дороге, третий зацепился оперением за рукав. Он дёрнул его зубами и оставил торчать. Потом они поползли, каждый по своей стороне колеи, пока щит ещё закрывал их от стрелка.

Когда первый добрался до нас, я спросил, есть ли ещё кто. Он кивнул на заднюю телегу. Я её не сразу увидел. От неё осталась пустая оглобля, а перед колесом лежал человек в красной шапке. Лицо было закрыто его собственной рукой. Руку я рассмотрел хорошо. Она лежала ладонью вверх, и на ней белела мука, которая сыпалась из разорванного мешка.

Я сделал шаг к нему. Глеб поймал меня за ремень.

— Савва. Он мёртвый.

В голосе у него было столько злости, что я поверил сразу. Может, он уже пробовал туда ползти, пока лежал с зажатой ногой. Может, знал человека лучше меня. Ремень на мне был длинный, конец торчал из пряжки, и Глеб держал его до тех пор, пока я сам не отступил в канаву.

Данила пошёл вперёд с Рудом на спине. Я прикрыл их щитом. Держать его мне было неудобно: рукоять была рассчитана на руку в перчатке, а ремешок пропускал моё предплечье почти до локтя. Когда я повернулся к дороге, щит скосило, и в доску попал второй болт. Рука от удара упала. Чуть выше я увидел стрелка. Он перебирался вдоль откоса с арбалетом в руках, осторожно, проверяя землю под сапогом. Вниз он не смотрел. Искал, где встать, чтобы перехватить нас у выхода.

Никто больше не стрелял, пока мы лезли под орешник. Это не означало, что про нас забыли. Я слышал, как сзади подзывают коня. Если он им дастся, объедут канаву раньше, чем мы из неё выберемся.

Я пропустил мальчишку и двоих, которых он держал за рукава, и спустил за ними щит. Сам съехал на боку. Камень под рубахой проехал от лопатки до поясницы, сапог зацепился носком за корень, и я на секунду повис вниз головой. Сверху Глеб вцепился в мою пятку и повернул ступню, пока я не высвободился. Потом сел на край и спустился, не сгибая больной ноги.

Мы оказались ниже дороги. Над нами шуршали ветки, а из-под куста вылезал наружу длинный корень, по которому текла тонкая струйка муки с телеги. Я смотрел на неё и ждал, что ещё секунда, и увижу воду из-под машины. В канаве пересохло так давно, что мука легла на дно сухой полосой.

— Туда, — сказал Глеб. — Только не прямо. Впереди стенка, по правой руке обойдём.

Один из тех, кто спустился первым, наклонился за щитом. Я отдал ему щит, арбалет вернул Руду и спросил у мальчишки, слышит ли он меня. Тот кивнул. Под ухом у него был узелок из рубашечной ткани. Он прижимал его двумя пальцами и смотрел на дорогу так, будто оттуда ещё можно было забрать что-то своё.

— Ты ногами как?

— Нормально.

— Тогда иди за Данилой. Если он упадёт, подхватишь Руда.

Мальчишка сделал два шага, вернулся и подал мне болт. Тот самый, который другой оставил в рукаве. На перьях засохла глина. Я хотел спросить, зачем он мне, но увидел, что парень ждёт ответа. Сунул болт за пояс и сказал:

— Принял.

Это вышло привычно, как по рации. Мальчишка кивнул и пошёл.

Я задержался у корня, чтобы понять, сколько нас вообще осталось. Глеб уже прихрамывал впереди. Данила нёс Руда. Двое шли со щитом, ещё был мальчишка с ухом. Я досчитал до семи вместе с собой и зачем-то снова поискал глазами Седого. Сзади по дороге прошли лошади. Одна фыркнула над самым орешником, так близко, что оттуда посыпались листья.

Надо было уходить. Я шагнул следом и в первый раз услышал, как человек со знакомым лицом сам назвал себя. Кто-то из тех двоих спросил впереди, сможет ли он довести до угольщика.

— Доведу, — сказал он. — Я Федот. Я здесь Марфу за грибами вожу.

Ветка хлестнула меня по губам. Я слизнул муку и пошёл за Федотом.

2. Сухое русло

В русле нашлась вода, хотя сверху его можно было принять за сухую канаву. Она стояла в ямах между камнями и пахла прошлогодними листьями. Данила два раза поскользнулся, пока нёс Руда. Во второй раз сел прямо в лужу. Руд попытался слезть, но Данила, даже сидя, удержал его за здоровую ногу.

— Побудь где был, — сказал он. — Я и сам пока не знаю, как встану.

Мы подняли его вдвоём. От Руда пахло кровью и лошадью. Когда я взялся за него под коленом, он втянул воздух и больше не разговаривал. Я хотел посмотреть рану, но в русле негде было остановиться так, чтобы нас не увидели с берега. Одна лошадь наверху уже прошла мимо. Я слышал, как всадник сперва торопил её, а потом придержал. Ветка, которую она задела, ещё качалась над нами.

Федот показал, где русло уходит под кручу. Там была тёмная щель между водой и корнями. Если пригнуться, по ней можно было пройти. Данила с Рудом застряли бы.

Я спросил, что дальше. Федот не сразу ответил. Встал возле камня, потерял равновесие и опёрся о берег обеими руками. Сапог на больной ноге распух, хотя кожа на нём сперва только сморщилась от воды. Он хотел переставить ступню и поморщился ещё до того, как наступил.

— Дальше вторая яма. За ней вылезем к угольным. У Кузьмича конь есть.

— Сколько идти?

— Без Руда быстро.

Руд поднял голову. Данила перехватил его поудобнее и сказал, чтобы тот и не думал слезать. Я посмотрел на щель под корнями. Ноги Данилы были в воде почти по щиколотку. За его спиной на берегу виднелись свежие следы двух сапог, и оба отпечатка шли в нашу сторону.

До второй ямы мы бы не добрались всем составом. Надо было либо помочь Даниле протащить Руда по воде, либо вывести людей на открытый берег. В первом случае нас застали бы внизу. Во втором увидели бы раньше, чем мы все успели подняться.

— А если на той стороне? — я показал через воду.

Федот вгляделся в берег и сказал, что там пустошь. Если идти прямо, выйдем на открытое место. Зато можно держаться под осыпью, пока не упрёмся в завал, а там он покажет, где её можно обойти. Сначала предлагал ближе к дороге, потому что оттуда до Кузьмича рукой подать.

Я спросил, ездят ли верхом по пустоши. Федот сказал, что ездят, когда сена много и другого дела нет. Прямой дороги там нет, а за лошадь, если свернёт ногу, никто не платит.

— Ведёшь через воду, — сказал я. — Где влезать?

Он посмотрел на меня с явным облегчением. Тянуть Данилу под корнями ему самому, видимо, не нравилось. Но на дороге он уже один раз назвал путь и теперь ждал, что я спрошу, почему сразу не предложил другого.

Через воду пришлось идти по одному. Посередине было чуть выше колена, дно ушло из-под ног после первого шага, и я понял, что держал нож в руке совершенно зря. Им нечего было резать. Я сунул его за пояс, встал боком и протянул руку мальчишке. Тот перевёл болт из правой руки в левую, чтобы уцепиться за меня.

— У меня уже есть, — сказал я ему.

— Этот Рудов.

Я посмотрел на оперение. В темноте перья показались мне такими же, как у первого, но этот болт был легче и чуть короче. Мальчишка подобрал его на дороге, пока остальные ползли к орешнику. В такой обстановке я бы заставил его выбросить и этот. Сейчас хотелось, чтобы у него осталось дело, которое он сам себе придумал и мог выполнить.

— Донесёшь, — сказал я.

Пока он перебирался, Федот разул больную ногу и сунул сапог за ремень. Когда позади него в воду вошёл Данила, я остановился и взял Руда под здоровое колено. Его плечо я видел, лицо нет. Он сказал, что мы сейчас его утопим. Данила ответил, что всё ещё решает, считать ли это просьбой.

Я услышал, как на дороге рассмеялись, и машинально повернулся на звук. Над нами, метрах в тридцати, разговаривали люди. Один предлагал спускаться. Второй сказал, что с обозом не закончили. Они успели вытащить хотя бы часть мешков и теперь решали, кому оставаться при лошадях. На горстку беглецов никто не хотел тратить весь отряд.

Когда Руд оказался на другом берегу, я велел двоим из обоза взять его вдвоём. Один просунул руку под спину, другой взял за бедро. Данила вытер лицо рукавом, вернул себе щит и поставил его боком, чтобы не задеть раненого. Руд проверил, не выпустил ли арбалет. Мальчишка сунул ему болт. Руд узнал своё оперение и первый раз за всё время попросил мальчишку по имени:

— Остап, в сумку положи. Сломается.

Остап положил.

Двое, которые понесли раненого, звались Егор и Митя. Как звали человека в красной шапке, я спросить не успел. Мы отошли от воды, и я подумал, что не смогу потом сказать, кого оставил на дороге. Попробовал представить, как бы докладывал, если бы у меня была связь. Сколько людей, кто ранен, куда выходим. Я знал только одно настоящее имя и ещё не привык считать его своим.

Федот остановился у осыпи и показал наверх. Там, среди обломков, торчала старая берёза. На ней была прибита доска, которую я принял бы за сломанный сук, если бы он не показал. От доски вправо шла тропка. Её растоптали копыта и снова затянуло песком. Федот двинулся к ней, но на первом же шаге без сапога задел ногу о камень.

— Дай посмотрю.

— Потом.

— Ты отстанешь.

Он взглянул на меня, потом на сапог у себя на ремне. Я ждал, что он начнёт доказывать, что справится. Он сел сам. Пока я развязывал тесёмку у себя на сапоге и вытаскивал её из дырок, Федот ощупал лодыжку, нашёл место, где больно, и убрал палец. На лице у него проступила испарина.

Я перетянул ему ногу полосой ткани. Сапог он надевать отказался. Данила выдернул из осыпи прямую палку, обломил сучок и протянул ему. Федот попробовал опереться. Пошёл ровнее. Если дать ему эту палку раньше, не пришлось бы ждать теперь, когда наверху уже спешились.

— Ты меня слышал под колесом? — спросил он.

— Да.

— Я до того тоже звал. Ты на дороге лежал.

Мне захотелось спросить, сколько я там пролежал. Если ответит «минуту», что это докажет? Я поднимал тяжёлое колесо и знал, как оно хрустит, когда ось упирается в камень. Я чувствовал боль в плече. Мог назвать на вкус муку, которую слизнул с губ. Если я лежал на дороге с закрытыми глазами и всё это придумал, то до чего же старательно у меня получалось.

— Я не сразу понял, где я, — сказал я.

— Это я уже заметил.

Он обхватил палку покрепче и стал подниматься. Я пошёл рядом, чуть ниже. Почти у доски он остановился, чтобы перевести дух, и посмотрел на мои руки.

— А плечо как?

Я пожал плечом. Зря. Под курткой сразу стало горячо.

— Кузьмич промоет. Ты его слушай, когда станет про сало. Он думает, у тебя на него зуб.

— За что?

— Он тебе долгом отдал кусок, а ты решил, что это тебе подарок.

Федот пошёл дальше и подождал, пока я с ним поравняюсь.

— Ты всё равно его съел.

Мы добрались до доски. Здесь Федот уступил дорогу тем, кто нёс Руда, и показал щель в осыпи. Она начиналась ровно там, где я сам полез бы наверх, если бы хотел кого-нибудь вытащить из русла. Открытая площадка, людей видно от колена до головы. Чуть дальше стояли густые кусты. До них оставалось шагов пятнадцать.

По ту сторону русла хрустнула ветка. Я успел заметить голову лошади, потом она ушла за край. На дороге людей было больше, чем казалось. Пока одни вытаскивали обоз, другие пошли по руслу пешими.

Я послал Егора и Митю к кустам. Вместе с Рудом. Остапу велел пригнуться и идти с ними. Мальчишка посмотрел на Федота. Федот махнул палкой в ту сторону, куда они шли. Тогда Остап послушался.

Они перебежали. Данила стоял чуть ниже меня со щитом, и мы оба смотрели на берег. Я собирался пропустить Федота, а сам уйти последним. Данила кивнул, что понял. Нам не пришлось ничего объяснять друг другу. От этого кивка у меня на секунду отлегло. Рябой тоже умел так кивнуть, не отрывая глаз от места, откуда могли выстрелить.

— Иди, — сказал я Федоту.

Он поднял палку, но вместо того чтобы шагнуть к кустам, наклонился и подхватил с земли Рудову сумку. Она свалилась, когда раненого поднимали по осыпи. Из клапана торчало несколько перьев. Федот прижал сумку к животу и сделал два шага.

На противоположном берегу показался человек. До того я всё смотрел выше, туда, где прошла лошадь. Этот спустился почти до воды и стоял между двумя корнями, опустив одно колено в грязь. Издали я видел его арбалет и мокрый край рукава. Он поднял оружие так спокойно, что я даже успел решить, в кого будет стрелять.

Данила тоже успел. Дёрнул щит вверх. Болт прошёл мимо него и ударила Федота сбоку, под руку, которую он поднял вместе с сумкой.

Федот сел. Палка покатилась вниз, один раз стукнула о камень и остановилась. Я спустился к нему на шаг и увидел, что он дышит. На губах у него не было крови. Я подумал, что, может, задело только бок, и зажал рану обеими руками. Он дёрнулся так сильно, что я едва его удержал.

— Крот, посмотри на меня.

Он смотрел. Мелко водил подбородком, будто выбирал, с какой стороны меня лучше видно. Я переставил ладонь и почувствовал пальцами древко. Вынимать его было нельзя. Я это знал. Хотел приказать принести аптечку, но в горле уже стояло слово, которое он не мог понять.

За моей спиной что-то шоркнуло. Я посмотрел на его руку. Федот скрёб пальцами по глине. Там остались четыре полоски, а большой палец был чистый.

Я видел шину так ясно, что отпустил рану и потянулся к его жилету. У него всегда сбоку была резинка, под ней держалась медицинская укладка. Рука нашла деревянную кружку. Она качнулась на ремне. Я снова нажал на рану, сильнее, и Федот перестал скрести землю.

— Ты Марфе скажи, — произнёс он. — Я до ярмарки обещал.

Я наклонился, чтобы расслышать остальное. Он дёрнул плечом, раз, другой, и опустил голову мне на запястье. Я сказал, что слышал, пусть теперь посмотрит на меня. Он больше не поднимал головы.

Данила крикнул сверху. Я не ответил. Мне нужно было понять, что Федот обещал. Я держал его и ждал, пока он договорит, хотя уже видел, как лежит его рука.

Данила спустился, схватил меня за ремень и рванул вверх. Я разжал одну руку, второй всё ещё держал Федота за рукав. Рукав выскользнул. Болт ударил в глину чуть ниже моей ноги. Данила перехватил меня выше, и мы оба полезли к кустам, пригибаясь каждый раз, когда с берега кричали.

За осыпью ждали четверо. Руд лежал на боку и дышал, открывая рот. Егор, Митя и Остап сидели под корнями, почти друг на друге. Я пересчитал их. Вышло пять. Данила стянул щит с плеча и положил на землю, и только тогда я понял, что всё ещё прибавляю того, кого на руках больше нет.

— Пойти за ним можно отсюда? — спросил я.

Данила встал так, чтобы я видел его целиком.

— Пойдёшь, когда они уйдут. Сейчас дорогу держат. Слышишь, конь наверху?

Я слышал. И всё равно сдвинулся на шаг к осыпи. Данила преградил мне путь. Он не вынимал нож, не повышал голос, просто стоял, вцепившись ладонью в край своего щита. Под нижним краем щита из воды текло на его сапог.

— Как его звали? — спросил я.

— Федот. Ты его за колесо вытащил. Дальше он сам пошёл.

— А Марфа?

Данила даже не сразу ответил. Снял с плеча флягу, сунул мне в руки и только тогда сказал:

— Ты у неё крёстный.

3. Чужое имя

Кузьмич открыл нам только после того, как Данила назвал его коня. Коня звали Дьяк. На воротах было две щеколды, до верхней Кузьмич дотягивался, встав на носки, а нижнюю открыл ногой. Пока мы заносили Руда, он держал створку животом и следил, чтобы её не задели арбалетом.

— У Дьяка седло лежит? — спросил Данила.

— А ты на нём сидеть умеешь?

— Мне гонца послать.

Кузьмич закрыл ворота, загнал за створку деревянный клин и кивнул на дом. По дороге туда подобрал с земли щепку и сунул за ухо. Когда Руда положили на лавку, стало понятно, для чего. Кузьмич поддел щепкой узел на штанине и развязал его, не потянув за ногу.

Сперва он убрал с лавки сало. Руду подстелил мешок, а когда увидел, сколько крови натекло на пол, принёс второй. Попросил потом унести оба. На них в доме ещё спали.

Данила послал Егора к западному причалу. До него было ближе пешком, чем сперва ловить Дьяка на пастбище и потом объяснять, зачем его оседлали. Егор выжал рубаху над крыльцом, послушал, что именно ему велели посмотреть, и ушёл, взяв у Кузьмича сухую шапку. Митя остался у ворот. Остап сел под столом с Рудовой сумкой на коленях. Руд сказал, чтобы тот положил сумку на лавку. Остап поставил её рядом с собой, но руку с клапана не убрал.

Кузьмич разрезал штанину. Руд поднял голову и спросил, видна ли кость. Я ответил, что не вижу. Он посмотрел на меня с подозрением, а потом лёг затылком на мешок. Данила придержал ему ногу, пока Кузьмич промывал рану. Я подавал то воду, то чистое полотно, пока меня не попросили перестать заслонять дверь. Оттуда шёл свет. Я сел на пороге, упёрся спиной в косяк и заметил, что ещё держу за поясом болт.

Остап принёс мне кружку. Вода в ней плескалась, хотя он уже отпустил её. Я не сразу понял, что это моя рука. Поставил кружку на порог, подождал и взял обеими ладонями. На левом указательном пальце не было кривого сустава. Я в детстве прищемил его дверью в подъезде. Врач сказал, что выправлять уже поздно. С этим пальцем я рос, учился держать оружие и даже кольцо, которое однажды купил по глупости, мерил на правой руке. Теперь сустав был прямой, и палец легко сгибался.

Остап всё ещё стоял рядом. Я спросил, давно ли он ездит с нами.

— Это второй раз.

Он сказал это с гордостью и сразу поглядел на Руда. Тот лежал, прикрыв глаза предплечьем. Кузьмич повязал ему ногу и теперь подсовывал под пятку свёрнутую куртку.

— Руд тебя взял?

— Вы взяли. Руд сперва не хотел.

— Почему?

Остап пощупал узелок у уха.

— Он говорил, что я болты рассыплю.

Мне вспомнился болт, который мальчишка принёс в канаву. Я вытащил его из-за пояса и положил на порог между нами. Остап чуть развернул его, чтобы перья не легли на мокрое дерево. Потом взял и отнёс к сумке.

Данила позвал меня к лавке. Пока он промывал плечо, я старался смотреть на него прямо. Сбоку лицо слишком напоминало Рябого. У того даже шрам под ухом был похожий, только с другой стороны. Я попросил Данилу посидеть потом со мной, без остальных. Он спросил, куда ему деваться, если я при каждом движении плечом выдёргиваю у него полотно. Я перестал двигаться.

Когда он закончил, я встал, подошёл к корыту и плеснул себе на лицо. Вода разошлась кругами. Пока она успокаивалась, я успел представить своё лицо и даже вспомнил прыщ на шее, который вчера мешал застегнуть воротник. Из корыта на меня глянул человек, которого мне не доводилось видеть. Подбородок уже моего, волосы лезут в глаза. Слева у виска засохла кровь. Я провёл рукой по волосам и увидел, как отражение повторяет движение. Повторило совершенно точно.

— Данила.

Он вынес грязное полотно, выжал над корытом и посмотрел на меня.

— Как меня целиком зовут?

Полотно капало ему на сапог.

— Савва Кречет.

Я повторил про себя. Легче от этого не стало.

— Лет мне сколько?

— Двадцать два. Ты сам на последнем торгу всем говорил. Когда торговка за мальчишку тебя приняла.

Он подождал. Я не улыбнулся. Данила положил полотно на край корыта и спросил, помню ли я хотя бы, чей обоз вёл. Можно было соврать, что помню. Но он мог спросить, кому мы везли муку, и от меня зависело, кого пошлют за следующим обозом.

— До колеса плохо помню, — сказал я. — После лучше.

Данила оглянулся на дверь. Кузьмич в доме спорил с Рудом, можно ли ему пить сколько угодно.

— При других так не говори. Если начнут спрашивать, скажи, по голове получил.

— А ты?

Он посмотрел на меня ещё раз, уже без полотна в руках.

— Я видел, как ты с дороги не вставал. А потом ты моего имени не знал. Я могу подождать.

Мы занесли воду обратно. Кузьмич сидел у стола, разложив на тряпке гнутые гвозди. Он выпрямлял их обухом топора, по одному. Я спросил, можно ли расплатиться за сало позже. Не знал, пригодится ли это вообще, но Федот говорил о нём так, словно я ещё успею.

Кузьмич перестал стучать.

— За которое?

— За то, которое я съел.

— Ты его не ел. Ты его вознице отдал, когда он с обеда не ел. Я видел, как он по дороге за щекой держал.

Он выбрал следующий гвоздь и покатал его по столу.

— Только он мне с тех пор ни разу ничего не заплатил. И ты тоже.

Я сел напротив. Не знал, что здесь можно предложить человеку за еду и ночлег. Не знал даже, какие деньги у меня в карманах. Вытащил из куртки небольшой мешочек и развязал. Внутри были две тонкие монеты, обломок сургуча и свёрнутая бумажка. Кузьмич отодвинул мою руку с монетами и попросил сперва дождаться Анну. Она собиралась за Федотом, и Кузьмич послал к ней мальца, как только мы вошли во двор. Если сейчас дать ему деньги, она всё равно спросит, за что.

Я развернул бумажку. Буквы были похожи на наши, кое-какие слова я разбирал. Над одной цифрой стоял жирный след, будто кто-то пересчитывал что-то грязным пальцем. Вверху было имя. Савва. Я прочитал его только потому, что теперь знал, чего искать.

Анна пришла с корзиной. У двери посмотрела на сапоги, которые мы сняли, увидела Руда и спросила, привязали ли коней. Данила встал. По тому, как он встал, она поняла раньше, чем он назвал Федота.

— Где?

Я рассказал про русло. Сказал, что Федот помог вывести людей и что я был рядом, когда его ранили. Она спросила, в куртке ли он остался. Я вспомнил рукав, выскользнувший из ладони, и сказал, что в куртке. Дальше она долго развязывала узел на корзине. Внутри лежали хлеб и чистая рубаха, сложенная вчетверо. Наверное, он должен был переодеться после обоза и идти вместе с ней.

— Сможете забрать? — спросила она.

— Как только освободится дорога.

Она подняла глаза. Ей хотелось узнать, когда это будет, и я чуть не назвал срок. Раньше, когда от меня ждали срока, я хотя бы знал, сколько у нас машин и кто за рулём. Здесь я не мог даже сказать, с какой стороны к руслу безопаснее идти. Анна поняла, что ответа не будет, и поправила рубаху в корзине.

— Ты ему за два рейса должен.

— Сколько?

— За два, Савва. Ты один всё время считаешь.

Я подвинул ей бумажку. Она прочитала и сказала, что это расход на муку, а рейсы записаны у заставного писаря. Последний Федот сделал вчера, и Савва обещал отдать за оба до ярмарки. Она говорила ровно, пока не дошла до ярмарки. На этом слове пришлось остановиться, чтобы перевести дух.

Мне хотелось сказать, что я вытащил его из-под телеги. Как будто за это она теперь должна была что-то мне ответить. Вместо этого я попросил Данилу запомнить, что обещал заплатить при ней. Анна сказала, что запомнит и сама. Потом спросила у Кузьмича, где Дьяк. Она хотела съездить за дочкой. Марфа ночевала у тётки на другом берегу. Анна собиралась забрать её ещё утром, но Федот попросил подождать, пока он освободит телегу.

Данила достал из сумки свёрнутую кожу и разложил её на столе. Изгиб реки на карте был похож на рукавицу. На одном берегу кто-то тщательно вырисовал башню, на другом поставил две черты. Я попросил показать дом Кузьмича. Данила взял кусочек угля и нарисовал домик, хотя для этого пришлось стереть рукавом часть старой дороги.

— Вот здесь мы, — сказал он. — Вот причал. Марфа здесь, дальше за восточной заставой.

Анна посмотрела, куда он тычет, и всё равно спросила про коня. Я услышал, что за дверью скрипят ворота. Митя заговорил с кем-то коротко, потом вошёл Егор, держа Кузьмичеву шапку в руке. На верхушке шапки пристала сухая камышинка.

Егор положил шапку на лавку и сказал, что паром стоит у западного причала, а на восточной заставе висят вязовые ветки.

— Сколько их? — спросил я.

— На стене видел троих. За воротами ходят, но оттуда не сосчитаешь. Ворот на их стороне. Паром подтянут, канат ещё цел.

Данила спросил, видел ли он кого-нибудь из местных. Егор сказал, что с дороги к пристани спускался старик. Ему показали арбалет, и он ушёл. Больше он ничего не видел. Анна подошла ближе к столу и спросила, можно ли перебраться выше.

— С конём? — сказал Данила. — До северного моста два дня. Если там ещё пускают.

Она посмотрела на карту, на башню, потом на него.

— Я без коня могу.

Я спросил у Егора, где можно посмотреть на заставу, чтобы со стены нас не видели. Он провёл пальцем по нашей стороне и показал кусты на обрыве. Потом ткнул чуть ниже. Там к парому шла дорожка и стоял ворот, которым его тянули с запада.

— Если они держат канат, почему паром здесь? — спросил я.

Егор не знал. Данила посмотрел на него, потом на схему. На том берегу стояла башня, на нашем был ворот. Войско Вязов ещё не пришло. Те, кто напал на обоз, должны были сперва как-то переправиться на нашу сторону. Возможно, паром оставили, чтобы на обратном пути перевезти лошадей. Возможно, у восточных ворот хотели посмотреть, кто первым полезет к нему.

Я не стал решать за них с чужой карты.

— Покажешь мне место, — сказал я Егору.

Данила придержал кожу, чтобы та не свернулась.

— Тихон тебя за обоз спросит. Ты ему хоть сказать хочешь, что вернулся?

— Пошли человека. Что ему сказать, кроме этого?

Данила ткнул пальцем в крепость к западу от реки. Там Тихон собирал людей. Я спросил, кто он мне. Данила ответил не сразу, потому что Анна стояла с другой стороны стола.

— Старший брат, — сказал он. — Ты уж это при нём не спрашивай.

Анна взяла корзину, вынула хлеб и положила у карты. Рубаху оставила внутри.

— За Федотом я сама пойду, когда дорогу откроете, — сказала она. — А до Марфы как дойти, мне покажите сейчас.

Я придвинул к себе карту. Угол попал в лужицу от рукава Егора, и изображение западного ворота расплылось. Я промокнул его краем полотна. Когда поднял голову, Анна всё ещё ждала, чтобы кто-нибудь назвал ей дорогу до дочери.

4. Берег без парома

До обрыва Егор довёл нас по гати. Доски лежали прямо на грязи, и на третьей от конца кто-то вырезал ножом рыбу. Егор переступил через неё. Я поставил ногу точно на рыбу, доска ушла в воду, и Егор протянул мне руку.

— Тут все через неё идут, — сказал он.

— Через одну доску?

— Через рыбу.

Я вынул сапог из грязи. Теперь по крайней мере знал, почему Кузьмич так старательно выбивал грязь из своих прежде, чем войти в дом. За гатью росла ольха. Между стволами был виден наш причал и канат, уходивший низко над водой. Паром стоял носом к течению. Его настил казался пустым, пока Егор не показал на свёрнутую у борта верёвку. Она шевельнулась. Оказалось, это человек в серой накидке. Он встал, вытянул затёкшую ногу и снова сел.

— Наш? — спросил я.

— Не знаю. Когда я ходил, никого не было.

Мы ждали, пока человек повернётся лицом. Он снял накидку, сложил её и бросил на берег. Потом перегнулся через перила и зачерпнул воды ладонью. На левом плече у него висело что-то вроде дощечки. Когда он выпрямился, я различил вязовую ветку.

Егор сунул руку под куртку. Я попросил пока ничего не доставать. Хотелось знать, зачем один человек сидит у парома на нашем берегу. Под деревьями ниже по течению тянулся след от копыт. Свежей земли там было больше, чем копытных ям. Если лошади шли с той стороны, их здесь спустили с парома и сразу увели к дороге, где потом перевернулся наш обоз.

Со стороны восточной заставы раздался один удар в железо. Человек у парома поднялся и потянулся к канату. Канат дёрнулся. С запада ему никто не помогал, а паром всё равно сдвинулся, развернув корму к середине. На восточной стороне тянули воротом. Мы посмотрели, как настил ушёл от нашего причала на полдлины, замер, а потом вернулся. Кто-то проверял крепление.

— Дорогу к вороту на той стороне с воды видно? — спросил я.

— Если от пристани посмотреть. Здесь стена загораживает.

— А с берега?

— Тебе тот берег нужен. Этот уже есть.

Егор сказал это без улыбки. На дороге он оставил брата, того, кто лежал возле оглобли в красной шапке. Я узнал об этом только по дороге к гати, когда спросил, кого ещё видели возле обоза. Егора звали Егоров брат чаще, чем по имени. Я ожидал, что он спросит, когда пойдём за телами, но он всё время говорил о настиле, канате и человеке у парома.

Человек развернулся, спрыгнул на причал и ушёл в сторону дороги. Я хотел дождаться, пока исчезнет, но Егор прижал меня локтем к стволу. У тропы мелькнула вязовая ветка ещё раз. Второй человек до того сидел в кустах. Оба постояли возле причального столба, один прикрыл глаза ладонью и долго смотрел на наш обрыв. Потом пошли наверх.

— Сколько времени они тут сидели? — спросил Егор.

— Дольше нас.

Мы выждали, пока шаги уйдут, и переползли ниже. Там берег нависал над водой, под ним виднелся бурый песок. Из лодки можно было сойти, только если знаешь, куда прыгать. С противоположной стороны река подбиралась к самой заставе. Дорога оттуда уходила в ложбину. За ней стояли несколько крыш. Егор назвал ближнюю деревню, потом вторую. Третьей мы не видели. Она стояла выше, за рощей.

— Оттуда на север ногами можно? — спросил я.

Егор сел на корень и подтянул к себе ветку. Концом провёл по песку черту.

— Сюда вода подходит под самый камень. Пока сухо, там один боком пройдёт. Дальше тропа вверх, до зимовья. Я там с братом жерди таскал. Детей вынесем. Стариков не всех.

Он подумал и добавил:

— Если нас пустят к ним.

Ниже заставы прошла лодка. В ней было двое. Один грёб, другой держал свёрток на коленях. До пристани они не дошли. С восточной стены крикнули, чтобы причаливали. Гребец поднял весло, показывая, что слышит, и продолжал идти вниз по течению. Из бойницы выстрелили. Болт упал в воду за лодкой. Люди пригнулись, гребец два раза сильно налёг на весло и ушёл за каменный мыс.

Я подумал, что мимо заставы всё-таки можно пройти, если не останавливаться. С причалом было хуже. Под стеной пришлось бы пристать, высадиться и ждать, пока к лодке подойдут люди. Для этой работы у Вязов хватит двоих стрелков. Если лодок много, они будут выбирать, по какой стрелять первой.

На обратном пути Егор повёл меня по верхней тропе. Хотел проверить дорогу, по которой могли уйти двое с парома. Мы нашли привязь, обглоданный лошадьми куст и две выемки, где вынимали колья. Дальше следы расходились. Одна пара лошадей ушла к руслу, остальные выше, в сторону, откуда мы пришли. Там имелась только одна сухая дорога до заставных дворов. Мы услышали на ней телегу и легли в папоротник.

Телега шла от реки, но была наша. Я узнал полосу белой муки на левом борту. Она успела втереться в мокрое дерево. Рядом шагали двое с арбалетами, на передке сидел возница в чужом плаще, а за ним, свесив ноги, мальчишка. Не Остап. Этого я раньше не видел. Он держал на коленях свёрнутый ремень и зачем-то проводил ладонью по каждому отверстию.

За телегой ехали двое. Передний всадник сказал второму, что к третьему вечеру они должны освободить двор у восточной заставы. Второй спросил, где ставить возы, если ещё вчера велели ничего не трогать. Передний ответил, что через три дня там будет передовой полк, а кони у него всё равно станут жрать из чужих кормушек. Говорил он громко. На своей дороге, считал, никого рядом нет.

Когда телега ушла, Егор приподнялся и попросил меня подождать. Он лёг грудью на землю, раздвинул папоротник и досмотрел, куда они свернут. Я видел его пальцы. Два были в грязи до ногтей, остальные он держал на ремне ножа. Мог выскочить за телегой, мог попробовать вытащить мальчишку с передка. Вместо этого дождался, пока стихнет скрип, и вернулся ко мне.

— Они дорогу к нашим дворам ищут, — сказал он. — У Кузьмича нельзя держать раненых.

Я согласился. Потом спросил, где остальные с обоза. Егор сказал, что не знает. К тому времени, как его брат упал, люди разбежались по обе стороны дороги. Половина могла быть жива. Половина могла вовсе не пытаться вернуться к нам.

У ворот Кузьмича я услышал спор. Анна уже вела Дьяка за узду, а Данила держал нижнюю щеколду ногой. Дьяк был длинный, старый и смотрел поверх нас, будто единственный во дворе знал, куда ему пора.

Я сказал, что северный путь, возможно, уже перерезан. Анна спросила, когда мы сами туда идём. Сказать «потом» я не мог. Положил на скамью щепку, которую взял у причала, и нарисовал в пыли возле сапога реку. Показал место, куда идут люди Вязов. Объяснил, что паром цел, но нас на другом берегу ждут, а дорога в обход займёт больше времени, чем у нас осталось.

— У вас, — сказала Анна.

Я поправился. У неё этого времени тоже не было.

Дьяк вытянул шею и взял меня губами за рукав. Я отнял рукав, а он потянулся за ним снова. Кузьмич подошёл, сунул ему в рот кусок сухого хлеба и попросил Анну дать ему час. За час он собирался перевезти Руда в ближний двор. Там есть погреб и от дороги его не видно. Дьяка он потом отдаст ей, если она всё ещё захочет.

Анна держала узду, пока Руд сам не попросил дать ему лошадь. Тогда она привязала её к столбу и пошла за чистыми мешками, которые Кузьмич велел унести.

Данила вывел меня за сарай. Там лежал щит. Из него торчали оба болта, один глубоко, другой почти сбоку. Данила потрогал тот, что сидел глубже, и оставил как есть.

— По одному они нас через реку не пустят, — сказал он. — Ты это теперь видел.

Я видел ещё кое-что. Из трёх деревень к воде пришёл один старик. Вязам незачем было стрелять в него, если он просто вышел за водой. Они прогоняли любого, кто мог перейти. Когда придёт их полк, будут решать, кого оставить в деревнях и что забрать из домов.

Я попросил Данилу показать, где живут люди, которые умеют тянуть паром. Он спросил, кого из них позвать. Я до сих пор не знал ни одного имени. Назвал Егора. Сказал, чтобы первым пошёл он и чтобы обещаний от моего имени никому не давал.

За сараем лошадь стукнула копытом о землю. Анна вынесла мешки. Один был тяжёлый, и она тащила его за оба угла.

— Вы его везите, — сказала она про Руда. — А Марфу я до темноты ждать буду здесь.

Она оставила нам срок короче, чем Вязы. Я не стал ей говорить, что за этот срок успеем только собрать людей.

5. Кого оставят

Человека, который держал западный ворот, звали Тарас. Его двор стоял в низине, и у всех строений там двери открывались внутрь. Тарас объяснил это, пока мы выталкивали дверь сарая. Весной вода приносит столько веток, что наружную дверь потом неделю не откроешь. Внутрь открывать удобно, только сейчас изнутри кто-то приставил к ней лавку.

Тарас постучал кулаком. Лавку отодвинули. В сарае сидели четверо с арбалетами и двое без них. Двое без оружия сразу встали. Остальные остались на мешках. Один точил нож о серый камень, и от ножа у него на колене тянулось мокрое пятно.

— Тихон где? — спросил он.

— В крепости.

— Послал тебя?

Я сказал, что послал к нему человека. Сам пришёл, потому что передовые Вязы уже взяли восточную заставу, а паром пока на нашей стороне. Тарас протиснулся мимо меня, заложил дверь и сказал, что его люди про заставу знают. Он сам стоял утром на вороте и видел, как оттуда вывели его напарника. Напарнику велели показать, как снять скобу. Он показал, и его увели в башню.

— Мы держим эту сторону, пока Тихон не скажет, что дальше, — сказал человек с ножом. — Он велел держать.

Его звали Семён. Из шести человек двое состояли у него на жалованье и один приходился племянником. Тарас представил их по очереди. Когда дошёл до последнего, тот сам сказал, что если идти через реку, он пойдёт. У него мать в Нижних Дворах.

Семён положил нож на колено.

— У меня жена там. Ты думаешь, я забыл?

Тот сел обратно. Семён вытер камень о мешок и спросил, зачем Вязы оставили паром. Я сказал, что могло не хватить лошадей для обратного рейса. Или рассчитывают, что мы полезем через реку, пока они держат оба конца каната. Пока я говорил, Семён смотрел на меня с таким вниманием, что мне захотелось поменять порядок: сначала назвать, что собираемся делать, и только потом признаться, чего не знаем. Я уже сказал, и поправить было нечего.

— Значит, ловушка, — сказал Тарас.

— Может быть. Поэтому сперва нужен человек у ворота. Когда двинемся, он останется здесь. Если мы махнём назад, тянет сразу.

— А если на той стороне тянут туда?

Тарас показал руками, как разворачивает паром течением, если с одного конца канат ослабить. Ворот на западной стороне работал независимо от восточного, пока обе скобы держатся. У нас можно было натянуть свой конец и прижать паром к берегу. Если нас отпустят до середины и там дадут слабину, настил развернёт кормой. Нормальный паромщик выправит. Человеку, который впервые оказался на настиле, лучше держать руки подальше от скобы.

Я сказал, что паромщик нам тоже нужен. Тарас потеребил завязку на рубахе. Потом спросил, сколько народу я хочу забрать. Шестерых в первый рейс, если паром мал. Седьмого, если кто-то умеет вести его и не будет занимать место у передней доски.

— Он большой, — сказал Тарас. — Ты людей где высаживать собираешься?

У меня на этот вопрос было два ответа, и оба зависели от того, как стоит восточная стена. Саму стену я видел из-за реки. Егор ходил к воротам, пока те ещё были наши, и нарисовал на земле каменную лестницу под бойницей. Тарас присел, добавил к ней две линии и велел мне не перепутать лестницу со сливом. На сливе доска кончается, а вода глубокая. Если спрыгнуть туда в сапогах, высадка получится на дно.

Мы перенесли его чертёж на доску. Тарас показал, куда от ворот спускаются люди, если паром пришёл поздно. Этой дорогой мы могли войти во двор, пока на стене смотрят на причал. Семён всё это время точил нож. В конце он сунул его в ножны и сказал, что караул мне не даст.

— Отсюда до дворов дорога одна. Когда вы полезете к башне, люди с обоза могут вернуться к причалу. Мне что, их позвать в сарай погреться?

Я посмотрел на доску. Если снять людей с западной стороны, за нашим воротом действительно некому будет смотреть. Вязы оставили по меньшей мере двух человек у причала и ещё нескольких на дороге. Пока мы возимся с паромом, эти несколько человек могут отрезать единственный путь домой.

— Караул остаётся, — сказал я. — Кто пойдёт сам?

Поднялся тот, у кого мать в Нижних Дворах. Рядом встал ещё один, низкий и широкий в плечах, с мокрым пятном на шапке. Он сказал, что мать у него как раз дома, но сестра с детьми гостит у знакомых на восточном берегу. Тарас посмотрел на Семёна и попросил не считать его караульным. Он живёт у воды и тянет паром за плату. Если его напарник ещё сидит у Вязов, он хотя бы знает, где искать.

Семён не ответил. Он подошёл к двери, приподнял лавку и вынес на порог. Потом вернулся и достал из угла арбалет. Проверил тетиву, протянул его тому, у кого мать была в Нижних Дворах, и взял с мешка три болта.

— Два, — сказал парень.

— Третий мне вернёшь.

Парень взял все три. Руки у него были широкие, в мозолях от топора. Когда он проверял тетиву, указательный палец попал на железо, и он поправил руку после того, как увидел, что я смотрю. Звали его Петрусь. Семён велел ему повторить, где он будет на пароме. Тот посмотрел на меня. Я ещё никому не сказал, кто встанет у борта.

К полудню Данила привёл Митю. Руда уже перевезли в погреб соседнего двора. Остап, узнав, что собираемся на реку, явился с его арбалетом и сказал, что Руд послал его нам помочь. Данила забрал оружие и спросил, что именно сказал Руд. Остап сперва молчал. Потом признался, что Руд сказал беречь сумку.

— Вот и побереги, — сказал Данила.

Остап остался у крыльца. Я хотел дать ему что-нибудь делать возле ворота, но он бы стоял там и ждал первого шанса вскочить на паром. Вместо этого попросил сбегать к Анне и сказать, что мы нашли людей. Он спросил, можно ли сказать, что мы привезём Марфу. Я ответил, что сначала берём заставу, потом идём за людьми. Остап выслушал, кивнул и ушёл. На втором шаге уже бежал.

На доске у нас получилась простая картина. Семён оставался у западного ворота с караулом. На паром шли шестеро, в том числе Тарас. Двое стрелков следят за стеной. Данила прикрывает сход, Митя идёт с ним. Тарас ведёт настил и остаётся на нём. Если мы успеем занять нижнюю дверь, Семён подтянет паром и пошлёт следующий рейс. Если нет, мы уходим с настила, пока есть чем его тянуть. Я сказал это дважды. Второй раз остановился на слове «если» и спросил, кто из них видел нижнюю дверь открытой хотя бы раз.

Видел Тарас. Петрусь только помнил, как у двери стоял сторож. Митя сказал, что там каждое утро выгружают хлеб. Данила знал, где лестница. Каждый знал свой кусок. Я смотрел на доску и пытался сложить из этих кусков стену. Получалось достаточно, чтобы в темноте себя уговорить. До темноты мы могли лишиться парома.

Анна пришла сама, раньше, чем мы собрались. Остап шёл сзади и нёс хлеб, который она передала ему у Кузьмича. Она спросила, где мы собираемся сходить, и Тарас показал на рисунке. Тогда она сказала, что дорога от нижней двери к деревням поворачивает влево, а не вправо. Вправо идут к амбару. На нашей доске обе линии сходились в одну, потому что ни один человек, который её рисовал, по той дороге с повозкой не ходил.

Петрусь попросил показать, где Нижние Дворы. Она показала. Потом он спросил, видела ли она его мать, пока была на востоке. Анна ответила, что видела у печи неделю назад. Мать жаловалась, что Петрусь взял топор и не вернул. Он сказал, что топор дома под лавкой. Почему она его там не нашла, он не понимал. Пока он это говорил, рука с арбалетом дрожала. Я забрал у него оружие, проверил, как он закрепил ремень, и вернул.

— Если придётся отойти, второй раз туда пойдём? — спросил он.

Я ответил, что заставу всё равно надо брать. Он переспросил, пойдём ли второй раз именно мы. За его спиной стояла Анна, и мне хотелось сказать «да» за всех. Я посмотрел на Данилу. Тот ждал моего ответа так же, как Петрусь.

— Сперва вернёмся целыми, — сказал я. — Тогда решим.

Анна разломила хлеб, отдала один кусок Остапу, другой положила на край доски. Я решил, что это Тарасу, но она подвинула его мне.

— На настиле съешь, если успеешь.

Внизу стукнул о причал паром. Семён приоткрыл дверь, впустил полосу света и сказал, что настил отошёл на ладонь. Тарас ушёл смотреть, почему. Мы высыпали следом и увидели, что канат с восточной стороны натянулся. Кому-то у заставы тоже понадобилось знать, сколько человек мы собрали.

6. Паром

Хлеб Анны я не съел. Завернул в кусок полотна и сунул за пазуху. Когда Тарас велел присесть за бортом, хлеб упёрся в рёбра. Я передвинул его подальше и занялся людьми.

Шестеро на настиле. Тарас у скобы, Данила со щитом, Митя рядом с ним. Петрусь и Кирей, тот, у кого на восточном берегу осталась сестра, лежали у переднего края и смотрели на стену. Я сел возле причальной доски. Её следовало опустить, когда упрёмся в каменную лестницу. Тарас показал, куда тянуть. Доска выглядела легче, чем была. После первого рывка я взялся за неё обеими руками и больше не трогал.

Семён с двумя караульными остались у западного ворота. Им видны были наши лица и спины людей на восточной стене, если те высунутся. Сигнал я объяснил так, чтобы его можно было подать одной рукой. До середины реки видели бы, дальше пришлось бы надеяться, что Семён не перепутает мой жест со случайным движением. Тарас предложил кричать. Я сказал, что криком и так придётся пользоваться, когда станет совсем плохо.

Тарас отвернул скобу и попросил у Семёна слабину. Паром двинулся. Вода между бортом и причалом сперва вздулась, потом стала гладкой. Тарас стоял, глядя вниз, и время от времени поворачивал железную ручку, которой я до этого боялся касаться. На половине пути он сказал, что нас ведут с того берега.

Я поднял голову. Над стеной торчал клочок рогожи. Другого движения не было. Если там и тянули, делали это из-за стены, ровно, без рывков.

— Можем уйти назад? — спросил я.

— Пока да.

До лестницы оставалось ещё с десяток длин настила. Я собирался попросить Тараса остановить паром и посмотреть, что сделают на той стороне. Он уже потянулся к скобе. У восточного ворота появился человек с топором.

Седой никогда не носил бороду. Рыжина у него была только на усах, и под конец выезда он стирал её пальцем, если думал, что на него никто не смотрит. Этот был с бородой. Я узнал его по тому, как он прищурил правый глаз. Седой так щурился, когда пытался расслышать меня через плохо настроенную гарнитуру.

Данила сказал:

— Назад.

Мне хватило бы поднять руку. Я даже снял ладонь с борта.

— Седой!

Человек чуть поднял подбородок. Я успел подумать, что он меня узнал. Ждал ответа, пока он перекладывал топор из одной руки в другую. Данила выпрямился, чтобы махнуть самому. Щит соскользнул у него с колена. Он перехватил щит, а я наконец поднял руку.

На нашем берегу Семён налёг на ворот. Паром дёрнулся. Человек у восточной стены опустил топор на канат, который был натянут между паромом и воротом. Удар пришёлся рядом с узлом. Канат выдержал. Я увидел, что человек примеряется второй раз, и крикнул Петрусю стрелять. Петрусь вёл арбалетом его голову. С такого расстояния я бы не поручился даже за выстрел из незнакомого автомата, а Петрусю мешало ещё и то, что настил качнуло в другую сторону.

Он выстрелил. Человек чуть пригнулся, больше от звука, чем от болта. Топор опустился снова. Я услышал, как рвётся намокшая пенька, и сразу перестал видеть канат на уровне глаз.

Паром развернуло. Тарас упал на колено у скобы. Пока он пытался удержать западный конец, его протащило к перилам. Кирей поймал его за куртку. Канат пошёл через железо рывком. Скоба ударила Тараса по кисти, и конец выскочил из крепления, оставив на досках длинный мокрый след. Семён на нашем берегу ещё тянул. Ворот крутился слишком легко. Западный конец уже тащился по воде.

Рогожу на стене откинули. Из бойницы выстрелили раз, потом второй. С пристани ударили снизу, почти вдоль воды. Щит у Данилы стоял выше, чем надо. Один болт прошёл под нижним краем и задел Митю. Он прижал локоть к боку. Петрусь, который уже собирался взводить арбалет второй раз, сел и положил его рядом. На штанине над коленом торчал болт, а ладонь он держал выше, на бедре, будто только там до него дошла боль.

Тарас поднялся. Кисть держал на груди, другой рукой указал на шесты у борта. Данила выдернул ближайший и упёрся в дно. Шест пошёл между камнями и остановился. Нас снесло на глинистую отмель у восточного берега. Настил развернуло к ней боком. Враги видели нас целиком, если кто-нибудь из стрелков ещё успевал добежать до нижнего причала.

Тарас крикнул, что надо столкнуть нос, пока паром не встал насовсем. Я перевалился через борт. До дна не достал. Ушёл по плечи, вынырнул и вцепился в мокрую доску. Сапог нашёл камень со второй попытки. Данила толкал шестом с настила, я упёрся в нос парома, и доска медленно пошла от меня.

От заставы по отмели уже бежал мечник. На перевязи у него были медные заклёпки, и одна, почти у пряжки, блестела ярче других. Я запомнил её, потому что он даже не пригнулся, увидев у меня нож. Просто подошёл на своё расстояние и резанул по руке, которой я держался за паром. Я убрал руку. Лезвие зацепило ремень у пряжки. Ремень разошёлся, и его конец полез из-под куртки.

Я шагнул было ближе, но человек вернул острие к моей груди. За спиной уже не было борта. Его отнесло на полшага, и этого хватило, чтобы я не мог отступить к нему, не повернувшись к мечнику боком. Дома я бы назвал это плохим углом. Здесь у плохого угла были медные заклёпки, и человек с этими заклёпками прекрасно видел, что мне некуда идти.

Данила ударил щитом о борт. Мечник на звук вскинул голову, и я попятился, пока не нащупал пяткой воду поглубже. Кирей бросил мне короткий трос с узлом на конце. Я поймал его одной рукой. Мечник снова подался вперёд, но за ним кто-то крикнул, чтобы вернулся к вороту. Он задержался на полшага. Данила дёрнул трос. Я оттолкнулся от камня, и вода закрыла мне уши.

Меня втащили на настил животом вниз. Когда я смог перевернуться, Тарас стоял у второго шеста. Держал его одной рукой и показывал Кирею, куда упираться. У западной стороны из воды выступал ряд чёрных камней, к которым несло паром. Нам надо было только повернуть нос раньше, чем течение бросит нас на них поперёк. Кирей встал у Тараса за спиной, они вдвоём продавили шест, и настил ушёл в тихую воду за косой.

Оттуда до берега было уже недалеко. Семён спустился по камням, сняв сапоги. Двое его караульных приняли конец троса. Когда паром упёрся в землю, он первым шагнул на доски.

— Где Петрусь?

Я показал рукой. Петрусь сидел там же. Арбалета рядом больше не было. Его смыло, когда паром разворачивало.

Семён присел. Взял Петруся за запястье, подождал, потом попросил Данилу помочь поднять. Петрусь сказал, что арбалет надо достать, потому что он уронил его неглубоко. Семён спросил, видел ли он, куда упал арбалет. Петрусь сказал, что нет. Тогда Семён ответил:

— Ладно. Значит, пока полежит.

Петрусь закрыл глаза. Семён взял его под спину, Данила под колени. Я пошёл за ними, прижимая рукой разрезанный ремень. Митя спустился сам. Руку он не отнимал от бока, но успел сказать Кирею, что до берега дальше, чем кажется. Кирей придержал его за локоть. Тарас остался на пароме и смотрел на свою кисть. Два пальца лежали поперёк остальных.

Я предложил ему идти к Кузьмичу. Он спросил, собираюсь ли я теперь тянуть паром обратно. Я сказал, что пока надо вытащить его на отмель, чтобы враги сами не пришли за ним ночью. Тарас оглянулся. Вдоль западного берега уже собирались люди, которые слышали стрельбу. Кто-то принёс верёвку. Он показал, куда её привязать, а потом позволил мне взять себя под руку.

На востоке человек с топором велел натянуть вдоль причала новую рогожу. Я смотрел, как он отдаёт распоряжения. Ни разу не оглянулся на нас. Одному из своих, босому, подал с настила сапоги, прежде чем ушёл за стену. Седой бы тоже подал.

— Гран его зовут, — сказал Данила, когда мы снова встретились у дороги. — Вязовый командир. Ты ему что крикнул?

— Имя одного человека.

— Тогда с меня вопрос. Почему я сказал «назад» и дальше ждал тебя?

Мне хотелось ответить, что знак отдаёт командир. Я посмотрел на Тараса. Тот шёл впереди, придерживая кисть здоровой рукой. Сколько нужно времени, чтобы сошлись кости, я примерно представлял. Сколько дней понадобится, чтобы сделать новый канат, даже не спросил.

— Потому что я тебе так велел, — сказал я.

Данила затянул мне ремень узлом. Дёрнул сильнее, чем требовалось, и только тогда отпустил.

На дороге нас ждал Остап. В руках он держал Рудову сумку. Я увидел, как он пересчитал людей, как посмотрел на Петруся, а потом за нашими спинами стал искать ещё кого-то. Подойдя ближе, он спросил, можно ли теперь сказать Анне, чтобы она шла за Марфой.

7. Щит и крышка

— Скажи, что паром не ходит, — ответил я Остапу. — Про Марфу скажу сам.

Он ушёл, хотя ещё несколько шагов оглядывался на сумку, которую я у него забрал. В ней нашлось шесть болтов, кусок сала в тряпке и деревянная ложка с надписью. Я разобрал только первую букву. Руд, когда я ему вернул сумку, сперва достал ложку. Спросил, кто-нибудь ел сегодня или все уже наелись моей переправой.

Петрусю болт вынули у него на глазах. Он лежал, вцепившись в ремень, и всё повторял, что арбалет ушёл в воду совсем близко от берега. Семён сидел рядом и точил обломок дощечки. Из двух дощечек сделали Тарасу шину. Тот осмотрел повязку, велел затянуть ещё и сказал мне:

— Я завтра на ворот не выйду. Если тебе надо кого-то послать, сходи к Ладе. У неё лодок больше, чем у нас рук.

Я нашёл Анну у крыльца. Она выскребала из глиняного горшка кашу, успевшую пригореть к донышку. Выслушала, как порвался канат, и спросила, видел ли я дорогу за заставой.

— Только нижнюю лестницу.

Она переложила ложку в другую руку.

— Значит, сегодня ты про Марфу ничего не знаешь.

Так я и сказал. Анна отдала мне горшок, чтобы я подержал, пока она поправляет рукав, потом забрала и пошла кормить раненых.

Данила нашёл меня за сараем. Сунул мне ореховую палку, сам поднял крышку от кадки и велел встать справа от него.

— Зачем?

— Чтобы в следующий раз нож успел вынуть.

Он провёл меня от стены до поленницы. Я дважды наступил ему на ногу. На третий раз получил палкой по бедру от Мити, которого мы едва уговорили сесть. Митя заявил, что сидя тоже может изображать врага. Это у него получалось лучше всего из того, что он за день успел сделать.

Данила показал, куда подать плечо, если его прижмут щитом к стене. Мы попробовали. Когда я наконец перестал держаться за щит, он поставил крышку на землю и спросил:

— Ты опять назовёшь его Седым, если увидишь?

Я рассказал про дорогу. Про Глеба у колеса, про Рябого и про Седого у столбика. Пока говорил, проделывал в новом ремне отверстие. Нож два раза соскочил, и кожа вокруг дырки получилась лохматая. Данила дослушал, взял ремень и подровнял края.

— Мы с тобой в семь лет в погреб залезли. Помнишь?

Я покачал головой.

— Лестница упала. Ты через окно вылез и сказал, что за верёвкой. Я до утра там просидел. Отец мне всыпал, а ты после рассказывал, что я сам попросил оставить меня с вареньем.

Он вернул ремень. На краю отверстия осталась тонкая полоска кожи. Я потянул её, но она не оторвалась.

— Ты мне хоть скажи, сколько ждать, если ещё раз забудешь приказ, — сказал Данила.

— Нисколько.

— При людях скажешь?

Я позвал тех, кто мог выйти во двор. Тарас остался у окна, и дверь для него оставили открытой. Я сказал, что промедлил на пароме. Если снова зависну, Данила подаёт сигнал отхода сам. Петрусь попросил повторить погромче. Я повторил.

Данила поднял крышку и прислонил к сараю. Из-за неё высыпалась горсть соли, которую там сушили. Кузьмич посмотрел на соль, потом на нас.

— К Ладе идёте? — спросил он. — Скажите, что за прошлую весну я всё отдал. А то она сначала будет про долг, потом уже про войну.

8. Цена лодок

Лада пришивала к рукавице кусок ременной кожи. Игла была широкая, с плоским ушком. Когда она протаскивала её через подкладку, край рукавицы собирался складкой. Она подтягивала каждый стежок отдельно, пока мы с Данилой стояли у перевёрнутой лодки.

— Кузьмич за весну отдал, — сказал я.

— Я знаю. Это он вам сказал, что я не знаю?

Она перекусила нитку и подняла глаза.

Я попросил одну лодку с гребцом. Хотел перевезти малый отряд туда, где от заставы уже не видно воды. После этого, если получится, мы подадим сигнал, и можно будет вывозить людей. Лада спросила, кто из нас умеет грести на течении. Данила показал на меня, хотя про меня знал ровно столько, сколько я сам. Я честно сказал, что умею на пруду.

Лада отвела нас к сетям. В одной торчал болт. Сеть была разрезана пополам, по краю засохла тёмная полоска.

— Двоих посылала, — сказала она. — Один вернулся. Ногу сейчас у печи сушит, потому что больше ему делать нечего. Другой остался под восточной стеной. Я тебе человека дам, он туда лодку приведёт. Дальше кто сделает, чтобы в него не стреляли?

Я сказал, что сначала надо снять стрелков. Лада кивнула. Вывести нас на восток можно было бродом выше заставы. По нему пройдут здоровые люди без лишнего груза. С той стороны отряд возьмёт ворота и даст сигнал. Лодки подойдут ниже стены. У Лады их шесть, людей на все шесть наберёт, если будет знать, что к стене можно подходить.

— Что возьмёшь?

— Проход.

Я предложил не брать пошлину до конца зимы. Она надела рукавицу, проверила, сгибается ли большой палец, и сняла обратно.

— Когда мои вернутся за рыбой весной, кто будет у ворота? Ты? Или тот, кому ты скажешь, что тогда война была?

Пошлину Кречеты брали с каждой гружёной лодки. Из этих денег платили караулу, покупали соль и муку, держали паром. Я уже видел запись у писаря. На караул уходило больше половины. Если её снять, придётся либо кормить людей из крепости, либо отпустить часть домой. Ни того ни другого сейчас делать нельзя.

Я попросил Данилу отойти со мной к воде. Он сказал, что Тихон под таким договором печать не поставит. Я спросил, есть ли другой путь. Данила посмотрел вверх по течению.

— Есть. Дойти до моста, попросить Вязов разойтись, перевести три деревни. К весне управимся.

Я вернулся к Ладе. Она уже разговаривала с девушкой у сарая. Девушка была в рыбацких сапогах, один с заплатой из такой же кожи, как рукавица. Лада представила её Ульяной и сказала, что брод покажет она. Потом потребовала писаря с нашей стороны и двух свидетелей со своей.

Писарь пришёл с дощечкой, на которой до того записывали потери обоза. Перевернул её и спросил, как писать срок. Я сказал, что для речных лодок пошлина отменяется с первого утра после освобождения переправы. Срока окончания нет. За склад, разгрузку и место у причала можно брать деньги, если люди сами попросят услугу. Лада заставила его перечитать последнюю строчку. Потом спросила, кто отвечает за то, что произнёс эти слова.

Я назвал себя. От слова «Савва» во рту больше не делалось пусто. Это оказалось неудобно замечать как раз там, где несколько человек ждали, возьму ли я на себя старое имя вместе с новым долгом.

Лада расписалась крестом, Ульяна поставила рядом свой. Когда писарь передал дощечку мне, на другой стороне я увидел имена двух людей из обоза и пустое место после слова «Федот». Писарь ждал, пока я поставлю знак.

Я поставил.

— Лодки будут готовы к ночи, — сказала Лада. — Последний рейс поведу я. Если скажу, что больше не ходим, спорить будешь на берегу.

9. До темноты

Тихон приехал на лошади, которая хромала меньше, чем он сам. Слез возле сарая, подержался за седло и спросил, сколько человек вернулось с парома. Я ответил. Потом он спросил, сколько стоит шесть лодок. Данила протянул дощечку.

Тихон прочёл её стоя. Большим пальцем провёл по краю, где писарь оставил заусенец, и занозил палец. Я видел, как он принялся вытаскивать занозу зубами, хотя мог попросить нож. Лицо у него было незнакомое. Длинное, с густыми волосами над одним виском. Впервые за два дня я смотрел на человека, которого должен был узнать, и чувствовал только неловкость.

— Кто дал тебе право? — спросил он.

— Никто.

— Тогда покажи, за что я плачу.

Мы разложили карту на мешках. Я показал брод, затем восточные ворота и спуск к пристани. Пока застава у Вязов, лодки бесполезны. Если взять её ночью, можно вывозить деревни до рассвета. Основные силы подойдут по восточной дороге. Как только они появятся, нам придётся уходить. Тихон поднял карту, посмотрел на меня и спросил, кто соберёт людей с трёх деревень за одну ночь.

Ульяна привела троих, которые пришли на запад мелкими тропами ещё утром. Двое согласились вернуться за семьями. Третий сказал, что у него на востоке никого. Потом попросил у меня сапоги. Его собственные развалились по дороге, а мать, как выяснилось, жила в самом дальнем дворе и боялась переходить даже ручей без палки.

Я отдал сапоги. Тихон выслушал, откуда надо вести людей, и велел своему писарю сделать три отдельные записки. В деревнях их передадут тем, кого слушаются соседи. Срок назвали один. К темноте люди должны быть у дороги, но держаться за поворотом, пока на внутренней балке ворот не загорится фонарь.

У брода Ульяна показала гонцам камень, похожий на опрокинутый горшок. На него нельзя наступать: качается. Тот, что был в моих сапогах, всё равно на него ступил. Двое вытащили его за рукава, пока Ульяна стояла по колено в воде и ругалась вполголоса. Я смотрел с берега, пока трое не выбрались на той стороне и не скрылись в ивняке.

Осталось собрать отряд. Ульяна согласилась вести одиннадцать человек. Не больше. Двое из пришедших с Тихоном так и не решились лезть в воду, когда увидели, как она идёт над камнями. Я отобрал других. Семён попросил взять его. В восточной деревне была жена. Тихон спросил, кому тогда оставить западный ворот. Семён посмотрел на своих караульных и остался.

До темноты мы с Данилой ещё раз прошли от сарая до забора, теперь с настоящим щитом. Я не видел, где он ставит ноги, зато уже научился замечать, когда вес уходит на переднюю. Тихон принёс запасные сапоги на размер больше. Я набил носки травой. Он сел рядом и сказал, что Федот прошлой зимой отдал ему свой сапог на морозе, потому что увидел дыру, а самого его потом ругали дома за то, что вернулся в одном.

— Поезжай за ним, когда дорога будет чиста, — сказал я.

— Поеду с тобой. После лодок.

На западном причале двое людей Тихона готовили пустые лодки и фонари. Им полагалось изобразить, что мы снова полезли с воды. Остальные ждали у брода, чтобы прикрыть наш отход, если за стену не попадём.

Тихон взял дощечку с договором и сунул под куртку.

— Лодки я у тебя сейчас отнимать не буду, — сказал он. — Но утром тебе придётся объяснить всем, с чего будем платить караулу.

Я хотел ответить, что сперва надо дожить до утра. Посмотрел, как Ульяна проверяет ремни у первых двоих, и вместо этого спросил у Тихона, сколько у него людей останется, если придётся держать берег до следующего вечера. Он назвал число. Я запомнил.

Ульяна подняла руку. В темноте её ладонь уже было плохо видно, и Данила тронул меня за рукав. Пора было идти.

10. Восточные ворота

На середине брода из левого сапога вылезла трава. Ульяна ушла на шаг выше по течению. Я решил, что разницы нет, и ступил прямо. Вода дёрнула меня за колено. Данила поймал за ремень, который я утром проколол в новом месте. Пряжка выдержала. Я остался на ногах и дальше ступал туда, куда ставила ногу Ульяна.

На западном причале подняли два фонаря. Люди Тихона спускали пустую лодку. Кто-то кричал, что у неё течь. Другой отвечал, что надо сесть на дырку. На восточной стене показались головы. Гран уже один раз отбил атаку с воды. Ему и теперь было что там увидеть.

Мы вышли выше заставы, под прикрытием ивняка. Ульяна отвела нас к дверце, через которую выносили золу. Её заперли изнутри. Зато рядом стоял навес для дров, и с его крыши можно было дотянуться до стены. Мы приставили к стойке бочку. В ней лежал сухой гриб. Когда Данила полез наверх, гриб свалился мне за ворот. Доставать я его не стал. Мне поручили держать бочку, а она и без того норовила уйти из-под сапога.

Данила перевалился через стену. Через несколько секунд оттуда донёсся удар и короткий возглас. Я уже поставил ногу на бочку, когда Данила негромко позвал. Часовой лежал возле дров. Данила зажал ему рот его же рукавицей и связал руки поясом. Ульяна нагнулась, отодвинула от дров лампу и зажгла от неё наш фонарь.

В башню вели узкие двери. Когда Данила подошёл, из-за двери выстрелил арбалетчик. Болт сел в щит почти у рукояти. Я успел подхватить Данилу за плечо, прежде чем его отбросило на косяк.

Арбалетчик отступил. Из темноты вышел мечник в перевязи с медными заклёпками. По одной яркой у пряжки я узнал человека, который прижал меня у парома. Он тоже меня узнал. Чуть наклонил голову, заглядывая за Данилин щит, и ударил сверху.

Данила принял удар. Я упёрся ему в спину, как у сарая. По доскам под ногами пошла дрожь. Мечник ударил ещё, толкнул щит к косяку и сам оказался близко. Данила сдвинул край щита. Я увидел кисть с мечом, саданул по ней рукоятью ножа и убрал руку, пока он не вернул клинок. Мечник дёрнулся в сторону, где у башни был свободный выход. Оттуда уже шли двое наших, спрыгнувшие со стены во двор. Он бросил меч под ноги первому и полез на лестницу. Догонять его было некому. Митя остался на берегу, остальные нужны у ворот.

Ульяна вынесла фонарь под надвратную балку. Данила выдернул из щита болт, втиснул древко в щель и повесил на него лампу. Ворота отворились на ширину руки. Снаружи кто-то сразу навалился, решив, что уже можно входить. Данила велел подождать и вытащил второй засов. За первым человеком в проход полезли ещё трое. Один нёс на плечах девочку, которая закрывала ему глаза руками.

Я поднялся на стену, чтобы посмотреть на причал. Гран бежал от воды с четырьмя бойцами. Наш стрелок успел выстрелить, один из Вязов упал на ходу. Я ждал, что Гран позовёт остальных за собой и попробует пробиться к воротам. Он подхватил раненого за пояс. Двое его людей встали между нами и им, пока он волок того за сарай. Оттуда вдоль берега шла тропа вверх.

— Догоним? — спросил кто-то снизу.

На шаг ближе я бы уже видел, где у Грана проходит ремень под курткой. Я поймал себя на том, что опять всматриваюсь в лицо.

— К воротам, — сказал я. — Пусть идёт.

Люди всё шли. За первыми семьями в проход втиснулась телега. У стены остановилась девочка в короткой куртке. Одной рукой она держала женщину, другой тащила плетёную клетку. Из неё торчало рыжее перо.

— Савва, — позвала она. — Папка лодку привёл?

Я спустился на ступеньку. Только тут увидел, что держу нож остриём к ней.

11. Последняя лодка

Я убрал нож и сказал Марфе, что отец погиб. Она посмотрела на женщину рядом, потом на меня. Спросила, видел ли я его. Я сказал, что видел. Марфа крепче взялась за клетку. Курица забила крыльями, и тётка накрыла клетку краем своего платка.

В проходе застопорилась телега. Ступица упёрлась в косяк. Возница бил лошадь ремнём, и от каждого удара она ещё крепче прижимала колесо к дереву. Я увидел светлый скол на спице и услышал, как у меня в голове Седой снова зовёт с другой стороны дороги.

Рука сама легла на пояс. Под пальцем была дырка, которую я вырезал после парома. Край у неё до сих пор царапал. Я взял лошадь под уздцы, а Данила стащил возницу с передка. Мы подняли телегу вчетвером и отволокли от ворот. За ней стояли ещё две. На дальнем повороте двигались факелы. Перед факелами из темноты показались всадники. Кирей успел сосчитать семь коней, прежде чем первый свернул к воротам.

— Разъезд, — сказал он. — У полка обоз на той дороге отстал бы до утра. Эти налегке.

До подхода полка оставалось больше суток. На то, чтобы закрыть ворота, у нас не было и минуты.

— Лодки твои, — сказал я Даниле. — Смотри сам, сколько рейсов.

Он отправил меня на стену. Снизу крикнул, чтобы пропускали к воде только людей. Возница опять полез к телеге и закричал, что там у него весь дом. Данила спросил, жена где. Возница показал на дорогу. Данила велел идти за ней. Потом за оглоблю вместе с Ульяной поставил телегу поперёк ворот. Ещё четверо приволокли вторую.

У воды Лада ставила лодки носом к течению. Первые две ушли почти сразу, третью перегрузили. Она села ниже, и вода пошла через борт. Лада велела выгрузить мешки. Старуха вцепилась в один, пока ей не посадили на колени ребёнка. Она отпустила мешок обеими руками и стала поправлять ему шапку.

У ворот ударили в засов. Мы пропустили людей, которые успели добежать от поворота, закрыли створки и подперли телегой. Снаружи попробовали ещё раз. Доски сдвинулись, но ступица упёрлась в камень. Я велел двум стрелкам перейти к пристани, где стена была ниже. Когда Вязы приставили лестницу, Ульяна столкнула её багром. Вторую вынесли на дорогу и положили вдоль стены, пока стрелки искали, в кого целиться.

Лодки возвращались по одной. Марфа уже была на третьей, когда увидела старика из своей деревни. Тот спускался к воде по доске, опираясь на черенок лопаты. Девочка передала клетку тётке, вылезла и протянула ему руку. В лодку они вернулись вместе. Я увидел, как она наконец села, когда Лада налегла на весло.

Под стеной хрустнуло дерево. Вязы сняли доску с нижней двери и уже пробовали расширить дыру. У меня осталось трое у ворот и двое на галерее. Я хотел крикнуть Даниле, чтобы подождал ещё один рейс. Сверху лодок не было видно. Сказал себе, что он видит реку лучше меня, и остался у ворот, пока он сам не позвал.

— Последняя! Кого привели, все на воде!

Я пересчитал наших. С первого раза вышло на одного больше. Закрыл рот, чтобы не спросить про Федота, и пересчитал по лицам. Потом послал двоих к пристани, спустился следом и придержал лодку, пока последние стрелки прыгали на настил. Лада шла на корме. Дождалась, пока я оттолкнусь, и приняла весло у гребца, который уже не мог разогнуть пальцы.

Когда мы отвалили, над воротами появился первый шлем. Болт влетел в доску, с которой я только что соскочил. Я взял у гребца второе весло и налёг так, что лодка развернулась. Лада ударила меня рукоятью по колену.

— В такт, Савва. Берег никуда не ушёл.

На западном причале стоял Тихон. Дружина перегородила подход к воде двумя телегами. Вязы со своей стороны попробовали достать нас болтами, но до настила ни один не долетел. Лада увела лодки за каменный выступ. Паром так и лежал на отмели. Без каната и лодок с нашего берега подкреплению пришлось искать другой путь.

Марфа выбралась на берег раньше тётки. Та поставила клетку на настил, и девочка взяла её обеими руками. Я увидел Анну у задней телеги, где она ждала, пока разгрузят раненого. Она повернулась на скрип клетки и вышла вперёд. Марфа поставила клетку на землю и пошла к ней, уже ничего не держа в руках.

12. Без пошлины

Первой лодке Лады достался причал, который мы за ночь успели забрызгать грязью до половины столбов. Гребец перекинул на доски мешок репы и остался стоять. Ждал писаря. Тот достал старую книгу, нашёл свободную строчку и спросил, сколько записать.

— Ноль, — сказал я.

Он поставил кружок. Тихон подошёл, пока чернила ещё блестели. Сначала посмотрел на гребца, потом на книгу.

— Иди, — сказал он.

Гребец ушёл с мешком. Тихон закрыл книгу и попросил писаря принести ту, в которой записаны расходы на караул. Я сказал, что надо сначала найти долг Федоту. Анна уже была на причале. Марфа сидела на пустой клетке, и девочка помладше показывала ей, где курица успела выдрать солому из прутьев.

Долг нашёлся за два рейса. Деньги взяли из крепостного мешка. Анна пересчитала при нас и велела вычеркнуть запись. Потом сказала, что теперь ей нужны телега и человек, который покажет место у русла.

Мы поехали втроём, я, Тихон и Данила. Анна ждала у Кузьмича с чистой рубахой из корзины. У осыпи осталась Федотова палка. Я узнал её по обломанному сучку и долго смотрел на неё, прежде чем смог указать Даниле, с какой стороны спускаться. Мы подняли Федота и накрыли. Деревянную кружку я отвязал от ремня. По дороге она два раза стукнула мне по колену. Я переложил её в карман, хотя места там почти не было.

К вечеру Анна пришла за кружкой. Я думал, она оставит её себе. Она отнесла Марфе. Девочка провела пальцем по трещине у ручки и спросила, можно ли пить из неё теперь. Анна сказала, что можно, если держать над столом.

Внизу у причала уже разбивали семьи по дворам. Кто-то считал, сколько людей можно поселить на сеновале, не выгнав оттуда телят. Я помогал писарю записывать имена. Самую дальнюю деревню записали последней. Её староста сначала перечислил тех, кто ушёл своей дорогой. Потом назвал тех, кого вывезли лодки. Я спросил, кто ещё остался там. Он подумал и сказал, что два старика решили ждать сыновей. Мы записали и их. Через реку возвращаться было пока не на чем. На восточной заставе снова горели огни Вязов.

Перед темнотой на двор въехал воз. На передке сидел мужчина в вытертом воротнике и держал вожжи так низко, что они почти касались ступиц. Он попросил позвать Тихона, потом сам взял мешок и отнёс его под навес. Ему не пришлось дважды объяснять, откуда он. На каждом мешке была одна и та же метка, колос с коротким стеблем.

Звали его Яков. Он привёз зерно от Хлебного клана. Сказал, что этот воз оставит без расписки. Остальные готов посылать до весны, если мы дадим ему залог, с которого можно будет взыскать после срока.

Тихон спросил, что ему нужно. Яков разложил бумагу на лавке. Я разобрал слова «западная застава», затем «право сбора». Перечитал. Они были на месте. Внизу оставили два пустых места для подписей.

— Право сбора? — спросил я. — Мы сегодня отменили пошлину.

Яков посмотрел в сторону реки, где писарь ещё утром поставил кружок.

— Я потому и приехал сегодня. Пока вам есть чем заплатить.

13. Двенадцать дней

Утром Анна высыпала на стол горсть зерна. На вид обычное, только некоторые зёрна липли друг к другу. Она раздавила одно ногтем. Изнутри показалась серая мякоть.

— Из нижнего мешка, — сказала она. — Писарь его целиком посчитал.

Под амбаром поднялась вода ещё до засады. Тарас помнил, что в углу сыро, и велел поставить мешки на доски. Досок хватило до середины стены. Остальные семь мешков простояли на земле. Три можно было перебрать, четыре пришлось вынести во двор, чтобы не пошла плесень дальше.

Яков смотрел, как мы их выносили. Ничего не сказал, только сдвинул свой воз под крышу. Привезённое им зерно было сухое. Мы распустили верёвку на одном мешке, и Анна взяла оттуда пригоршню, чтобы показать писарю разницу. Тот потёр зёрна между ладонями, после чего зачеркнул прежнее число.

Мы считали до полудня. При урезанном пайке запасов хватало на двенадцать дней. Я переспросил, кого Анна уже внесла в список. Оказалось, она успела обойти все дворы, в которых ночевали вывезенные семьи, и записала тех, кто ушёл к своим в западные деревни. Я знал, сколько человек посадили в последнюю лодку. Она знала, кто из них не может есть целое зерно и кому придётся молоть отдельно.

Писарь провёл под списком черту. В списке было чуть меньше ста двадцати человек вместе с караулом и ранеными. Остальные вывезенные жили у родни и пока обходились своими припасами. На общие печи и караульный котёл уходила одна полная амбарная мера в день. В хороший мешок входила как раз такая мера. Рыбу и репу Анна считала отдельно: сегодня есть, завтра посмотрим.

Я спросил, когда можно ждать первых весенних поставок. Писарь достал старую книгу. Два года подряд дорога открывалась примерно через три месяца от этого дня. Положили девяносто дней и отняли двенадцать. Нужны были ещё семьдесят восемь мер, если ни одного мешка не потеряем и весна не опоздает. На закупку я записал восемьдесят четыре.

Тихон пришёл, когда писарь выводил последнюю цифру.

— Ещё два мешка у караула, — сказал я.

— Караул уже посчитан, — ответила Анна. — У людей в доме свои мешки. Если хочешь взять, сходи и спроси.

Тихон пододвинул к себе книгу. Там был перечень старых поставщиков, у которых отец покупал муку и овёс. Две деревни из списка теперь под Вязами. До третьей можно было добраться через низину, но хозяин уже продал урожай Хлебному клану. Яков мог привезти его в любой день. Тихон велел вычеркнуть все три строки, потом подумал и оставил третью. Сказал, что хотя бы адрес пока наш.

— Мне нужен срок, — сказал он. — Или я подписываю залог, или ты говоришь, у кого покупаем и когда привезём.

— Яков сколько даёт?

— До послезавтра. Потом его обозы уйдут на юг.

Анна забрала с края стола своё зерно. Горсть из хорошего мешка ссыпала обратно, плохую вынесла к курам. Одна курица клюнула и отошла. Я посмотрел ей вслед и понял, что все мои планы на зиму пока сводятся к тому, что эту курицу тоже рано или поздно съедят.

Во дворе зашумели люди. Кто-то уже узнал, что вскрыли караульный запас, и пришёл узнать, когда ему выдадут обещанное. Тихон придвинул мне книгу.

— Вчера ты при людях отменил сбор. Сегодня они хотят услышать, что у них будет вместо него.

15. Старая дорога

Возчика звали Назар. Он был готов показать дорогу до осыпи, если я сначала помогу ему перевести двух мулов на сухое место. У обоих под брюхом висели жгуты спутанной шерсти, а один застрял передней ногой между корней. Назар отрезал ветку и сунул под копыто. Мне велел держать повод. Мул опёрся на ветку и вылез так легко, будто всё это время ждал, пока мы догадаемся предложить ему ступеньку.

На старую дорогу мы вышли через заставной двор. Там под навесом лежал камень с выбитыми знаками. Назар ткнул в него пяткой и сказал, что отсюда когда-то считали подводы к горному торгу. Я спросил, кто закрыл дорогу. Он ответил, что никто. Один склон осыпался, за ним сгнил настил над балкой. Люди перешли на восточный тракт, где Хлебный клан брал плату за проезд и держал мосты.

— А здесь сколько стоит настил починить?

— Смотря чей груз.

Мы шли вверх, пока у последнего двора не закончилась колея. Дальше по мокрой земле тянулась полоса прошлогодней травы. Назар показал, где дорога сначала забирает к гребню, потом спускается к низкому мосту. По нему местные ещё водили скот. Выше моста дорога расходилась. Одна ветка шла через осыпь, вторая выводила к старой вьючной тропе. Назар назвал её старой с такой интонацией, что я спросил, когда он по ней ходил.

— Весной. Налегке.

— А с грузом?

— Хочешь, узнаем.

Он взял у меня уголь и нарисовал две черты на обратной стороне дощечки. В одном месте между ними оставил расстояние в палец. Это был участок, где у скалы сохранилась каменная полка. Вниз оттуда видно балку. Телега не пройдёт, мул с широкими вьюками тоже. Если выгружать на одной стороне и навьючивать на другой, может получиться. На торг люди из горных дворов сходятся раз в году, до первого снега. Оставалось пять дней. Первые продавцы съедутся раньше.

Я спросил, кто там продаёт зерно. Назар загнул два пальца, назвал деревни, потом поднял третий. На торге бывает купец Хлебного клана. У него закуплено всё, что можно свезти одной колонной на восток. По мелким дворам остаются излишки, и те лучше заранее не обещать никому. Если приедем с одним мешком серебра и без перевозчиков, нас выслушают до вечера. После этого начнут торговаться между собой, кому отдать этот мешок.

Я разглядел на его седле метку. Она была выжжена в дереве, две короткие черты, пересечённые длинной. Назар прикрыл её ладонью и сказал, что седло Федотово. Мул тоже стоял у Федота в счёт старого долга за вьючную лошадь. Анна расплатилась накануне, как только получила деньги от нас. Теперь Назар мог сам решить, кому дать животное.

— Дашь?

— Покажу дорогу. Про мула сначала спрошу у мула.

Назад мы вернулись затемно. Яков стоял у навеса и проверял завязку на последнем мешке. Увидев нас, спросил Назара, нашёл ли тот дорогу к торгу. Назар сказал, что пока нашёл только место, где можно сломать шею.

— Ага, — ответил Яков. — Значит, ту же самую.