Бреслау

Глава 1. Лейтенант Поппендик, командир учебного танкового взвода панцерваффе.

Первое, что он понял совершенно точно, так это то, что шанс стать командиром роты разлетелся вдребезги, как фаянсовый унитаз под бегемотом. Экипаж «Пантеры» номер три стоял перед ним бледно-желтый и вид имел жалкий. И воняло от них сильно и мерзко какой-то химической гарью. А водитель танка и вовсе лежал на мокрой земле, и тоже был бледен, как мертвец.

Хотя почему — как?

Он и был мертвец.

Санитар только руками развел, да и полигонный врач, примчавшийся на странной чертопхайке с дымящимся газогенератором тоже ничего сделать не смог. Вот уж удружили идиоты-подчиненные, так вовремя — как раз инспекция наблюдала за учениями и все на виду у двух полковников и трех подполковников и произошло. Просто великолепно!

Только-только погоны получил — и вот на тебе!

С серого неба над учебным полигоном сеяло мелким холодным дождиком. Воняло бензином, развороченной гусеницами землей и большими неприятностями. Хромая на недолеченную еще ногу, Поппендик отошел от «Пантеры». Казалось бы – что может ужасного случиться при рутинных учениях? Привычная обкатка сидящих в окопах инфантеристов танками, отработка пехтурой при этом ослепления атакующих бронированных машин дымовыми шашками. Простейшее же дело! И вот вам пожалуйста – на глазах у проверяющих на показательном выступлении – один покойник и четверо отравленных не пойми чем!

Отозвал в сторону командира «Пантеры», молокососа с ефрейторскими нашивками.

— Где твой ум? В штаны упал? А масло где твое? Уж точно не в голове! Почему люки были открыты, а? Приказ тебе был какой? Почему не выкинули дымовуху сразу обратно в люк? — тихо шипел затосковавший Поппендик, прекрасно понимая, что сейчас ровно такие же речи будут литься уже ему в уши. Вот как только начальство подоспеет.

— Господин лейтенант! Протечка бензопровода! Дышать было невозможно! И пожароопасно! Это пехота чертова виновата, им, уродам земляным было запрещено кидать дымовые шашки на танк! Тем более — в люк! А у нас она сразу под кресло закатилась! — начал отбрехиваться молокосос.

— У землероев все живы. А наш водитель — вон, готовится к торжественному погребению! А теперь угадай, кому будут сейчас раздавать пряники и леденцы?

Тут радист с заряжающим почти синхронно принялись блевать, прервав речь своего командира на полуслове. Санитар забеспокоился, да и врач тоже. Выяснилось, что эти дурни тоже нахватались дыму, только в отличие от бедолаги водителя организмы у них оказались покрепче.

Дальше вылить свою желчь на голову дурака-ефрейтора новоиспеченному лейтенанту не дали. Начальство не стало зря тратить время и утруждать себя, а вызвало виновников на наблюдательный пункт. Где и устроило головомойку. Нет, так-то потеря солдата на фронте не была бы столь заметна, да и наказывать там не спешили, даже и на полигоне обошлось бы, но вот при инспекции... Нарочно не сделаешь!

И как ни крути — а виноваты. Всего-то должны были отработать совместно с обучаемыми инфантеристами действия, в которых противник активно применяет дымовые гранаты. А пехотинцы отрабатывают свое — ослепление дымом машин противника. Вроде бы все просто. И панцерманнам много раз говорилось, чтобы ездить с обязательно закрытыми люками и гренадерам сто раз было сказано — не забрасывать дымовые шашки на машины и перед учениями было дополнительно доведено до личного состава содержание соответствующих инструкций — и на тебе!

Одни идиоты, разумеется, сразу же едут с открытыми люками, другие ухитряются забросить в люк дымовую гранату! Перфект! Что у этих недоносков малолетних в головах — совершенно невообразимо! И экипаж умело и бодро покинул машину, но, как оказалось через три минуты — не в полном составе. А этот престарелый хрыч, тридцатилетний старикан, призванный со снятой бронью с завода, который, будучи взрослым мужчиной, должен бы сориентироваться получше сопляков — из дымящейся машины не сумел найти выход.

И когда его вытащили — он оказался дохлее прокисшей прошлогодней селедки! Ухитрился задохнуться от банальной дымовой шашки! Причем не такой, слезогонной, которыми прокуривали новобранцев для поверки их противогазов, а самой что ни на есть обыкновенной! А теперь в личном деле свежесделанного офицера — такое черное пятно будет, что можно забыть о хорошем месте и карьере.

Выволочку Поппендик получил знатную. Одно утешало — как офицера его все же ругали сдержанно, не называя кретином доисторическим, проссаным матрасом, бесполезным коптителем неба, недоделанным бродячим псом и всяко разно, что было допустимо ранее — пока не получил эти погончики. Что-либо возражать было совершенно не с руки, оставалось только скорбно сопеть носом, тяжело вздыхать и всячески показывать сокрушенность и признание вины по всем статьям.

Инспекторов больше всего разозлило, что был злостно нарушен приказ и инструкции — причем всеми участниками. Особенно даже не то, что и пехотинцы и танкисты напортачили, просто-напросто наплевав на инструкции, а еще и применение этого типа дымовых гранат, которые как раз не рекомендовались другими, не менее строгими инструкциями, к применению в тренировках и учениях — очень скоро выяснилось, что судя по маркировке эти штучки были строго для боевой обстановки — потому как в составе дыма при горении образовывался фосген.

Нет, не в таких количествах, чтобы официально признавать эти самые гранаты как заполненные отравляющими боевыми веществами, вовсе нет, но врагам Рейха в дотах, подвалах и прочих местах, где эти выродки человеческого рода пытались противостоять арийской армии, концентрации хватало, чтобы они сдохли от отека легких быстро и без хлопот. Каким образом эти строго боевые гранаты попали на склад тренировочного полигона — еще предстояло выяснить.

В добавок масла в огонь подлило вызывающее поведение унтер-офицера, командовавшего гренадерами. Он твердо стоял на своем — дескать, кидавший гранату не метил в люк наводчика, отнюдь нет, но по трагическому стечению обстоятельств просто запнулся ногой за выступ местности, отчего граната и полетела не туда, куда намечалось. И, говоря эту чушь, унтер ел начальство глазами, точнее — одним глазом, потому как второй он оставил где-то под Ржевом. И почему-то такое рвение и старательность бесила слушавших его рапорт офицеров, было что-то в этом карикатурное, балаганное, нарочитое. И потому — оскорбительное.

Этот одноглазый мерзавец был украшен двумя серебряными ленточками с металлическим барельефом танка, что означало — пока был на фронте, умело расправлялся с советскими броневыми машинами. И смотрел этот негодяй не то, что вызывающе, но как-то не так, как низший чин мог позволить себе таращиться на начальство. То, что оба оберста с Большой Войны на фронте не были (да положа руку на сердце — и тогда тоже близко к передовой старались не приближаться) — особенно обозлило инспекторов, как вообще бесит тыловых деятелей пренебрежение со стороны фронтовиков.

В конечном итоге досталось всем. И Поппендик загремел опять на фронт, снова — всего лишь командиром танкового взвода. Что характерно — снова третьего, что означало, что для сияющих вершин командования ротой ему надо было пережить аж троих камарадов. Особенно оскорбило его то, что внятно намекнули — посылка на Восточный фронт является именно наказанием. Идиоты толстолобые!

Нашли, чем пугать. Тем более — ветерана. Это в штабах считали, что Восточный фронт был куда страшнее Западного, для обычного, нормального солдапера разница уже была невелика. Просто на Западный попасть было сложнее — туда отсылали всякие обсевки и третий сорт, который на Восточном сгорел бы мигом, а во Франции вполне мог противостоять врагу. Раньше еще туда рвались всякие хитрецы, но теперь и они призадумались. Как вояки янки и лайми были куда слабее Иванов, но про честный бой никто уже давно не говорил, а сдохнуть под гусеницами русских танков или под бомбовым ковриком янки... Невелика разница.

Тем более, что старшина роты, в которой как раз служил Поппендик много чего рассказал про дела на западном фронте. То, что со старшиной надо дружить — свежесделанный лейтенант теперь отлично понимал, знакомство с тем пройдохой-бранденбуржцем, который вывел его из котла, многое дало и теперь приносило вкусные дивиденды. Старшина роты обязательно должен быть другом Поппендика — этот лозунг и девиз лейтенант прописал у себя золотом!

Уж что-что, а дураком Поппендик не был. И потому сделал все, чтобы оказаться поближе к руке кормящей. И не зря. Это вернулось сторицей, только теперь приходилось слушать длинные разглагольствования нового приятеля. Старшина, с виду молчаливый, в хорошей компании очень любил поболтать, и было очевидно, что давненько ему не с кем было почесать язык. И лейтенант беспрекословно его выслушивал. А за это третий взвод получал лучшую, чем остальные в роте – жратву, все, что заказывал комвзвода старшина исправно выдавал без задержек, а для понимающего солдата это важное дело. Потому как даже лишняя пригоршня сухого спирта или ящичек свечек могут оказаться крайне нужными а танке. А учитывая, что старшина роты – царь и бог над всеми запасами – возможностей порадовать своих любимчиков в том числе и за счет остальных у него громадные. Чуточку больше мяса в порциях, чуточку лучше сапоги и одежда, самую малость погуще топфзуп и прочее… Благо из мелочей жизнь и состоит.

Пару раз он определенно проверил лейтенанта, убедился в том, что тот не спешит докладывать начальству всякие компрометирующие сведения — и наконец раскрылся. Не удивительно, что матерый ветеран критически относится и к начальству и перспективы этой войны видит в весьма мрачном свете. И теперь он мог свои сомнения наконец высказать, благо слушатель был благодарный.

Что до Поппендика, то он относился к этой болтовне, как к гарниру, потому что болтать старшина начинал с третьей рюмки, а закуску выставлял очень неплохую. Вот и треп его шел как часть прилагаемой еды. А выпить и закусить вкусное вкусным на войне – чуть ли не самое главное удовольствие. Ну, не считая сна.

Конечно, на фронте приходилось питаться с солдатами вроде как из одного котла. Так было принято в вермахте. Насчет совместного питания у немцев все как у грамотных людей, немцы лишены англо-саксонского чванства и русской дикости. Никакие законы и нормативы не требуют от офицера жрать вместе с солдатней и то же самое. Но толковый командир на фронте знает, что с товарищами лучше делить все радости и горести. Так оно спокойнее. Ты им свой доппаек, а они тебя тоже не забудут. Война производит по крайней мере один годный товар — человеческое товарищество.

Уединиться в удобное время со старшиной роты для того, чтобы клюкнуть — не возбраняется. И толковые подчиненные это поймут правильно и бестолковых вразумят. Потому что жратва — она на втором месте после боеприпасов и бензина. Которые занимают первое место вместе. А совместная пьянка как ничто другое на войне сближает людей.

Стихийный грабеж на низовом уровне малоэффективен для общего дела, хотя имеет ряд прелестей. Правильная армия должна снабжаться от своих тылов. Но как! Тут собака изрядно порылась. Тяготы и лишения переносить не зря учат. Сколько солдат без снабжения может воевать, пусть отвоюет. И еще полстолько. Иногда это единственное преимущество и оно четко срабатывает.

Награбить жратвы на целую армию — большая работа. Но главное, она требует времени, которого нет. Поэтому армию надо снабжать по плану, в том числе из награбленного и оприходованного ранее. А курка-матка-яйка это самодеятельность и разврат. Толковые вояки умеют без особых скандалов и смертоубийства добыть гуся. И если взводный командир от них свои шоколадки не прятал, они ему лучший кусок поднесут, уже зажаренный. И те, кто служил во взводе Поппендика, отлично понимали, что приятельские отношения их командира с хранителем всего ротного добра — полезны и взводу. Собственными желудками понимали. А у солдата желудок зачастую превосходит ум своей разумностью практичной.

Хотя и не представляли себе, какие разговоры ведет начальство за шнапсом. А разговорчики были куда как опасны и если бы не прививка цинизма от прошлого старшины-бранденбуржца — неизвестно, как бы себя повел Поппендик.

Потому как вещи «Жилистый хомяк» — так метко прозвали старшину в роте — говорил чудовищные. Ну, наверное, все в этой должности таковы. Никакой восторженности и никакого доверия газетным передовицам. А собеседник был не прост и повоевать успел. В России он оставил шесть пальцев ног, отмороженных напрочь, благодаря чему и кантовался в спокойной Франции. В одной из «желудочных дивизий для плоскостопых и увечных», где как раз несли службу такие хитрые и болезные.

Высадку американцев он пережил с трудом, отделавшись обгоревшей спиной — его грузовая машина полыхнула как факел посреди дороги, когда на нее выскочили американские штурмовики. Он даже не взвидел – были это это толстобрюхие «Тандерболты» или сверкающие серебром «Мустанги». Треск очередей, что-то просверкнуло в небе – а изрешеченная машинка пылает как стог сена, а водитель забрызгал кровищей всю кабину. Очухался старшина в придорожной канаве. Еле доковылял до медиков. А теперь в Рейхе все стало так неладно, что пришлось из учебной дивизии двигать на фронт — за славой и очередными увечьями. Странно было слышать, что те дела во Франции оказались весьма темными.

-Ты думаешь камрад, что там все так было просто? О, нет, там было самое настоящее предательство! — уверенно заявил гауптфельдфебель лейтенанту.

— Брось, сам же говорил, что все держалось на соплях — возразил захмелевший уже Поппендик. Его немножко рассолодило и от выпивки и от еды и от тепла. А еще ему взгрустнулось. Уютные старые прусские казармы, пропахшие угольной пылью и сапожной ваксой еще со времен Фридриха Великого, завтра надо было поменять на дорогу к фронту, холод, мокрые ноги и простуженный нос. Да и дорога была коротенькой, русские уже стояли совсем рядом — в Польском генерал-губернаторстве.

— Да, на соплях. Но держалось! А теперь объясни, зачем надо было с береговых батарей увозить в тыл половину боезапаса? За неделю до высадки! При острейшей нехватке любого транспорта, даже у меня грузовик забрали с шофером. Дескать, для обеспечения безопасности от возможных бомбардировок! И — заметь, камрад, не было никаких бомбардировок! — припер его доводами к стене обмороженный, обгоревший и трижды награжденный, прошедший таким образом огонь, воду и медные трубы сослуживец.

— И когда началось — стрелять оказалось нечем? — сделал безукоризненный логический вывод командир взвода.

— Именно! Снарядов и патронов хватило им — самым расчетливым — до вечера. Горячие и суетливые уже до обеда все выпулили, благо целей было — куда ни плюнь, попадешь в янки, так они там кишели. А потом что оставалось делать? Привезти обратно увезенное не на чем и некому, в воздухе там творилось такое... Да ты наверное слыхал эту поговорку из Франции? — ехидно усмехнулся старшина.

Аккуратно набулькал в стопки, добавил колбасы.

— Какую? – уточнил лейтенант, с одобрением глядевший на его действия.

— Эту, где «если в небе сверкающие самолеты — то это янки, если зеленые — то лайми, а если в небе нет самолетов — то это люфтваффе!» Там пешему с тележкой зеленщика по дороге было не пробежать, тут же «Мустанги» и «Тандерболты» атаковали все, что пошевелилось, так что все остались без снарядов и даже — патронов. Представь, на пулеметную точку максимум было всего по 10 000 унитаров. А скорострельность у МГ — 1000 в минуту! И чем такое кончается? — вопросительно поднял белесую бровь, глянул внимательно.

— Это понятно, сам видал... Взрывать оставляемую технику и отходить, больше нечего делать... Но это могло быть и совпадением, дружище! – пожал плечами Поппендик.

— Конечно, совпадение, как же! Роммель уехал к жене в Рейх, день рождения отмечать, всех командиров старших собрали на совещание — аж на юге Франции. Армия на момент высадки оказалась без головы. И заметь еще совпадение — никто понятия не имел ни когда начнется высадка, ни где. Ждали — и хорошо ждали. Войска все боеспособные туда собрали. Но — не там и не тогда. И перебросили только тогда, когда эти засранцы уже заняли не то, что плацдармы — а здоровенный кусок территории. Нас бросили драться с парашютистами — и мы там обалдели — янки выкинули на парашютах манекены. Несколько тысяч! Мы сразу сообщили, что это обман! И что ты думаешь? Войска все прибывали и прибывали туда, где валялись эти неживые болваны. Но туда, где шла высадка не послали никого! — старшина усмехнулся. Потом помотал головой и продолжил:

— Уж мы не растерялись и нарезали себе этого парашютного шелка от души — потом пригодился. (Посерьезнел, отвлекся от приятных воспоминаний) А так совпало — что арестовали после заговора и покушения за измену почти всю верхушку абвера, ты же газеты читаешь. Так объясни мне — почему из тех абверовцев, что отвечают за Восток — никого не загребли. А вот что Западным направлением занимались — всю верхушку засадили. Во главе с этим чертовым греком! — и «Жилистый хомяк» злобно высморкался в здоровенный носовой платок, судя по всему — как раз из того самого шелка.

- Ты о ком?

- О Канарисе. Он из этих сраных греков, а те перед англичанами готовы распластаться в любой миг. Ты понимаешь, что если ВСЯ информация о высадке была ложной - то это не может быть случайно. Это означает простое - все наши разведчики работали на англичан. Все! Поголовно - от агентов в Англии до руководства здесь. Потому как проглядеть такого размера подготовку - просто невозможно. А ты говоришь - не измена!

- Ничего, сейчас в Арденнах наши удачно бьют всю эту сволочь! К рождеству уже и закончат! Прозит! - потянулся с алюминиевой стопкой. Чокнулись. Немецкий шнапс пился легко и пока запас имелся. Поппендик поморщился, вспоминая жуткий польский бимбер. Скоро придется давиться этой дрянью.

- В январе нам всыплют - лаконично остудил его фантазию гауптфельдфебель.

- Почему?

- Во Франции этот месяц – всегда солнечный. Я это точно знаю. И как тучки разойдутся, так плутократы поднимут всю свою авиацию. Которой наши ничего противопоставить не могут. В Люфтваффе сейчас такой бедлам... И раньше-то дерьма хватало, а сейчас они и совсем с ума посходили, вместе с жирным боровом Майером. А Иваны всегда наступают зимой.

- Погоди! Какой такой Майер? Я не припомню среди летунов такого! - наморщил лоб лейтенант.

- Просто ты молодой. А я отлично помню, как еще до войны этот боров во всеуслышание заявил: «Если хоть один вражеский бомбардировщик долетит до Рура, зовите меня не Германом Герингом, а Мейером!» - "Жилистый хомяк" посмотрел иронично на собеседника.

- Не слыхал такого - признал Поппендик. Так-то понятно – иметь в Германии фамилию Майер – это как не иметь фамилию вовсе.

- Можешь это проверить. Если где найдешь старые газеты и будет время и охота.

- Я и так верю. Но мы же еще можем повернуть ход войны вспять? Фюрер же обещал сверхоружие, раньше - он не ошибался! - пытаясь убедить хотя бы самого себя, заявил охмелевший лейтенант.

- Знаешь, камарад, чем дальше, тем больше мне кажется, что это не мы побеждали. Нам очень хорошо помогали жирные коты. Причем не наши - а оттуда. Издалека. Просто представь - сколько это стоит - создать армию, танковые части, люфтваффе, кригсмарине - с нуля, да еще в годных для войны количествах.

- Мы, немцы, тогда затянули пояса. Пушки вместо масла - ты ж помнишь! - выпалил Поппендик, которому этот разговор нравился все меньше и меньше. Даже не потому, что от слов собутыльника отдавало предательством, пораженчеством и оскорблением фюрера и всего германского народа. Нет, тут было другое. Очень уж остро почувствовалось - идешь бараном на бойню, а твоим мясом и шкурой будут пользоваться другие, которые тебя и наладили в мясокомбинат. И если раньше можно было обманывать себя, что гибель окажется не напрасной - она, дескать, будет на пользу своим родным и другим людям своего племени, всей нации, то сейчас получалось совсем иное ощущение. И сам ты баран и все твое племя - такое же баранье стадо, направляемое козлами в ворота, откуда остро тянет кровью...

- Э, камарад, сколько надо масла, чтобы сделать один танк? И потом - чтоб сделать масло - нужна всего лишь одна корова. Для танка нужно совсем другое. Для войны нужны три вещи - деньги, еще больше денег и совсем много денег! Ты помнишь, какая была инфляция? Помнишь нашу послевоенную нищету, растянутую на десятилетия? Помнишь, вижу. Откуда бы у нас взялись бы такие миллиарды? Колоний нет, репарации, торговать нечем... Из Германии эта сволочь высосала все соки. И я точно знаю - они нам сами давали займы, чтобы мы сделали пушки и танки. Англо-саксы и лягушатники. Нам скормили Европу, чтобы мы закусились с русскими и выпустили друг другу кишки. Беспроигрышный вариант. И теперь нас добивают. Англия победила, как и в ту войну - печально заявил старшина.

Чувствовалось, что он говорит эти страшные для любого немца слова через силу, сам не хочет в это верить... Но человек он прагматичный, жизнь знает, и обманывать себя у него получается плохо. Потому и болтает с надежным слушателем, что самому в себе такое держать горько и трудно. Выжигает изнутри такое знание, словно кислоты напился из аккумулятора.

- Но фюрер... Это было его решение... Он же говорил... И мы сами решали, что делать дальше - после каждой победы! – захлопал ресницами Поппендик.

- Дальше понятно. Это было и до, это есть и сейчас. Это нельзя игнорировать ни в каких делах. Никакой Сталин ни с каким Гитлером никогда не схлестнутся один на один. Всегда будет это влияние со стороны, это уж точно - задумчиво сказал гауптфельдфебель, вертя в пальцах алюминиевую стопочку.

- Но мы побеждали! Одну страну за другой! Ты же сам воевал еще в Бельгии и Дании! - напомнил старому вояке его биографию лейтенант.

- Теперь у меня язык не поворачивается назвать ту прогулку войной. Отлично помню, как датчане сами, добровольно, кинулись чинить дорогу и мост, чтобы мы проехали побыстрее. Успехи польской и французской кампаний вермахта, а также его быстрое продвижение после нападения на Россию обусловлены в первую очередь изменой в руководстве атакованных государств. Измена была подготовлена силами гораздо более могущественными и глобальными, чем наш фюрер. Польское правительство бросило и армию и свою страну - и удрало в полном составе в Румынию - на третьей неделе войны их и след простыл! Гитлер мог им это приказать, как считаешь? Вот бритты - могли. И - думаю - приказали. Нам стелили ковровую дорожку, чтоб было с чем напасть на русских. Поскольку Союз оказался более устойчивой системой, он смог такой удар выдержать. И наши успехи кончились... Выпьем?

- Выпьем! Прозит! - опрокинул себе в глотку огненную воду лейтенант.

- Понимаешь, камрад, когда Гитлер как бы извинялся перед нами, говоря о тяжести войны и невзгодах, он имел в виду не то, что плохо нападать на русских, которые ему ничего не сделали, а то, что будет это тяжелое и опасное дело. Но тут же отмазывался, что жидобольшевики отдельно, а народ отдельно. Не в том смысле, что народ хороший, а что есть там раскол, и кое-кто нам поможет. Конкретно он знал расклад, ограниченный круг лиц, но нутром чуяли все и понимали правильно. У нас в Дрездене тогда, 22 июня, мало кто радовался... А теперь - опять на два фронта раскорячились и резервов уже нет... - старшина замолчал.

- Брось, старина, ты слишком грустно смотришь на жизнь! - скорее для себя сказал Поппендик.

- Я на жизнь всегда смотрю весело, камарад. Потому что какая - никакая, а она все же жизнь. Вот на смерть я смотрю грустно. А война - это как раз... Хотя... Война, как и все остальное в этом мире, может быть и добром, и злом. Все дело в конкретике. Идея, что война нужна только толстосумам и королям, напрашивается. Но она в принципе ложная, хотя во многих случаях это может быть и так - задумчиво сказал "Жилистый хомяк".

- Ты переплюнул пару классических философских школ Древней Греции, это точно. Такой секвенции, или как там это называется, я давно не слыхал в танковых войсках. К слову, посчитал я тут на пальцах - за день из одного пулемета не расстрелять 10 000 патронов.

- А ты зануда, господин лейтенант!

- Нет, просто люблю, чтоб все было ясно. Иначе в жизни - как в румынском ресторане - десять марок, восемнадцать пфеннигов плюс семь марок, шестьдесят четыре пфеннига и кофе за девяносто шесть пфеннигов - и в итоге в счете тридцать три марки, пятьдесят восемь пфеннигов. Сам ведь знаешь - после двухсот - трехсот выстрелов ствол перегреется, надо менять. Вот и получается, что поднаврали камарады - раздумчиво сказал хмельной Поппендик, которому даже алкоголь никогда не портил встроенный в мозг с малых лет арифмометр.

- Вот ты дал! Прозт! - и по глотке приятный огонек прокатился.

- Прозит! Сам подумай, дружище. Вот сидим мы, герои и надежда нации, с тобой в окопе со всеми возможными удобствами и доступной роскошью - начал польщенный вниманием лейтенант.

- В малом пулеметном бункере на берегу - поправил его раскрасневшийся старшина. Достал откуда-то из глубин тайных палку добротно выглядящей колбасы и хоть был не очень уже тверд на ногах, но резал уверенно, тонкими красными ломтиками. Мясом запахло, настоящей колбасой времен побед и триумфов.

- Хорошо, вот сидим мы с тобой в уютном бункере с облицовкой крутостей, вентиляцией и перископом в Нормандии. И знаем, что в общем-то, на Востоке жопа, а тут плоскостопые с гастритными в дивизиях боевых инвалидов за место насмерть бьются. И оружия трофейного у нас очень много, потому можно открыть музей антиквариата и выставку памяти Великой Войны.

Авиация витает в небесах и не здесь, кригс Марина уехала искать счастье и спасать Рейх в другом месте. И тут с моря прет армада. Глаз не хватает все это сразу увидеть! Даже без бинокля смотреть неприятно, а в бинокль - и совсем гадостное зрелище. Потому что там реально до черта всего и не только эсминцы и катера, хотя нам и эсминца за глаза. Оно еще при этом немного стреляет, а сверху кидают всякую дрянь с самолетов. Не наших, конечно. Вот все это дерьмо вылезает кучами и толпами на берег и с него вываливаются какие-то выродки, причем зачем-то с оружием, и начинается немного война. Причем ублюдков как-то очень уж до хрена, и даже прибившемуся к нам в окоп дефективному умом плоскостопому, становится ясно, что это ни фига не рейд коммандос, не разводка боем и даже не имитация брачных игр канадских танков на галечном пляже.

Это всерьез и надолго.

И что, мы с тобой отстреляем по этим обосранным микки-маусам больше, чем требуется, чтобы перегреть ствол любимого МГ-42? А это если сразу - то 200 патронов. Ну если не сразу и потом еще пусть плюется - то 500... Хотя как не сразу, если их прется толпа и, если не стрелять - они зачем-то ползут все ближе, хотя мы не знакомы и не давали повода на такое амикошонство? Придется ведь стрелять, много и часто, ну не нравится нам эта публика. Кто знает, какие у них намеренья... Поди пойми, что у этих дураков на уме. Зачем-то ведь они приплыли?

Старшина, широко ухмыльнулся и поощренный вниманием аудитории Поппендик продолжил вдохновенно: - Нет, ладно. Мы с тобой герои, чего там скрывать. Даже плоскостопый третий номер, обосравшись, подает ленту так, что пулемет строчит не уставая! И у нас очко стальное, мы достали из пенала запасной ствол, вытряхнули на ногу дурню раскаленную железяку и поставили новый баррель! И отстреляли еще пятьсот пуль, чтоб каждая в цель, как это принято у нас, образцовых воинов Рейха.

Беда в том, что раскаленный ствол стынет летом часа два с половиной. Но находчивый гастритник сбегал на соседнюю площадку, где зачем-то смололо в фарш снарядом с эсминца таких же как мы, только не героев, а просто. И он оттуда притащил нам еще один ствол! Ты, конечно, посмотрел сурово, но пока ничего не стал говорить. Мы же, как-никак, несгибаемые немцы - у нас орднунг. И мы отстреляли еще полтыщи патронов... но первый ствол все одно хрен успеет остыть. Задумчиво посмотрев на часы с гравировкой портрета Фюрера на крышке, я говорю: "Камарад, а ведь скоро обед. А у нас еще восемь тысяч патронов!"

А ты так злобно: "Если мы и сегодня опоздаем на раздачу еды, товарищи выловят из наших порций все мясо! И всю брюкву! Это недопустимо! А еще я должен сегодня забрать выстиранное ротное белье! До 17:00!"

Тут третий номер что-то невпопад вякает идеологически неверное и даже где-то предательское, и мы его легонечко колотим, обжигая руки об еще не остывший первый ствол, передавая железяку друг-другу, как картошку из огня. А эта сволочь на берегу все лезет и лезет и ее все больше, как из дырявой бочки дерьмо потоком. И снарядов у них совершенно невиданное количество. И они явно хотят все их именно в нас выпулить. И в этом есть что-то уже слишком личное.

В итоге решаем идти на обед, пока не поздно, велев плоскостопому посидеть и пострелять из винтовки куда-то туда три минуты, и только после этого идти сдаваться.

И, помня про белье, которое надо забрать из тыловой деревни именно сегодня, схватив горячий пулемет, крабами несемся за ближайший бархан. Оставшийся болван, конечно, стрельнул только три раза, и едва мы скрылись - радостно визжа побежал сдаваться.

- А мы? - невольно втянувшись в излагаемое и уже переживая приключение как бы самого себя, спросил старшина. Ему никогда раньше не доводилось становиться героем легенд и сказаний и поневоле это увлекало.

- А мы, геройски измазавшись по пути в глине, с закопченным пулеметом и обожженными руками являемся под вечер к командованию своего гастритного батальона со строгой диетой и докладываем, как мы героически защищали Западное побережье Рейха.

- Вы почему позицию бросили, омерзительные твари, недостойные называться даже грязными свиньями?! - грозно орет на нас командир - Кто дал приказ сдр... на отход? В штрафбат, на Восточный фронт отправлю сию секунду незамедлительно!

- Так это, господин полковник, Фюрером клянусь, мы сделали все, что могли! Вот - мишленге буду - все до последнего патрона! Оставалось только комками глины и сухой травой кидаться, но и глина кончилась! - докладываю ему я и смотрю честными глазами в его честные глаза.

- А я что делаю? - уже вовсю похохатывая, уточнил гауптфельдфебель.

- Ты, разумеется, смотришь еще более честным взглядом и твердо, как подобает истинно германскому воину, говоришь: "А и было то их у нас - печально эдак глядя вдаль, поддерживаешь ты: "Патронов-то тех... Всего-то десять... Десять паршивых тысяч... И все, все до единого - пу-пу-пу-пу-пу!... Каждый в цель... Эх, еще бы пару обойм!... Они уже почти все кончились - те, что бегали на берегу! Но нам нечем было стрелять!" - машешь рукой и утираешь скупую слезу уголком каски.

- Ну... Ладно, ладно, парни! - отмякает оберст - Это ж я так. Для порядку. А то всякие недостойные звания немцев трусы и негодяи побросали позиции и сбежали. А вы - молодцы! Но - учтите - проверим, не бросили ли патроны! - заканчивает свою речь родной командир и все в штабе любуются нами, героями с обгоревшим пулеметом и красными с ветра и прогулки физиономиями.

- А ты что?

- Я разумеется, вытягиваюсь в струну, выпячиваю еще больше свою геройскую грудь и рявкаю: "Так точно, господин полковник! - пока говорю это - добавляю про себя: "Кальсоны свои проверь, толстый болван! Проверит он, проверяльщик, как же, жаба из болота. Там уже янки кучами, а сам он, болван тупой, черт знает, где весь день болтался и в штаб прибыл час назад!"

- Хорошо, парни - говорит нам оберст: "Вы славно потрудились, и вам пора ехать отдохнуть. Насчет Восточного фронта это я так, сказанул сгоряча, конечно. Там настоящая бойня, и дураки туда не требуются. Поедете в Италию. Там отдохнете, сил наберетесь. Сейчас командировки подпишу - вот, место красивое, город на три тысячи человек, рядом четыре церкви, шесть борделей, лес, горы... Собирайте свои бебехи, и чтоб до самого лагеря военнопленных я вас больше не видел! - победоносно закончил разошедшийся Поппендик.

Гауптфельдфебель аж подавился от последней фразы и закашлялся, вытирая выступившие слезы.

Лейтенант перевел дух, он давненько так не выступал - со школы, пожалуй, там он любил декламировать со сцены. Аплодисментов от жестковыйного компаньона было точно не дождаться, потому актер поощрил себя колбасой. Действительно - той, с почти уже забытым вкусом. Теперь такую уже не делали, к сожалению.

- Мда, теперь и в Италии делать нечего - старшина покачал головой, просмеявшись от души.

- Выше голову товарищ! Мы еще покажем всем вокруг величие нашего духа и мощь нашего оружия. Кошечки наши уже прибыли, все - новенькие, воняют свежей краской - неожиданно немного печально сказал в ответ лейтенант.

- То-то и оно, что все новенькие - понимающе кивнул гауптфельдфебель. Как опытный вояка он тоже отметил разницу в поступлении техники за последний год. Раньше пополнения шли с большим количеством отремонтированной брони. Теперь "старый" танк в пополнение попадал редко. И это могло означать только одно - вся подбитая техника оставалась врагу, нечего было ремонтировать после очередного русского наступления. Которые стали уже так же постоянны и неотвратимы, как смена времен года.

- Ты слыхал, твоего фанена несмотря на плохой отзыв все же направили дальше по рельсам офицерства? - глянул внимательно старшина.

- Ну да - Поппендик поморщился. Дурень шелудивый, который устроил ему такую гадость на показательных учениях при комиссии, учился на офицерский чин. Не так давно стать на эту высокую ступеньку – получив офицерский чин - было сложно. Словно взобраться по крутой лестнице.

Раньше - такой кандидат, досконально проверенный и рекомендованный и гитлерюгендом, и полицией, и медкомиссией, и много кем еще, после сдачи экзаменов с ходу шел рядовым солдатом в часть, где служил год, познавая все тонкости солдатского бытия. После этого, получив положительный отзыв и рекомендацию начальства, пришивал себе лычки ефрейтора и с гордым названием "фаненюнкер" учился полгода всяким теориям и еще полгода - в другом уже полку, проходил службу как ефрейтор.

Если командиры давали ему одобрительный отзыв - шел выше, получив звание "фаненутнерофицер", командуя отделением и потом - служа замкомвзвода, постигая и эти тонкости. Опять же - сначала практику унтер-офицерскую, потом снова теорию, на что уходил еще год. Если и в третьем полку начальство оставалось им довольно - то он получал опять же положительный отзыв и характеристику и оставалось такому везунчику пройти последний этап - после курса теории в четвертом полку в звании "фенриха" командовать взводом и получить от командиров четвертого полка рекомендации. Такой подход отсекал возможность устройства по блату и прочие злоумышления, результат получался вполне объективный.

После всего этого, мытый в семи водах и тертый семью мочалками, кандидат сдавал экзамены и отправлялся "оберфенрихом" туда, где должен был служить постоянно. Если и там начальство было им довольно - получал, наконец, звание "лейтенанта". Но перед присвоением каждого следующего звания посылался на переподготовку.

До войны - да и в начале - все это занимало прилично времени. Чем дальше, тем больше сокращались сроки - с полугода до пары месяцев на каждом этапе. Те, кому не повезло и начальство осталось недовольно - стопорились на том звании, в котором были и проштрафились - и служили дальше солдатами, ефрейторами и унтерами. И было их не меньше четверти от всех обучаемых. Офицеры же получались качественными, знающими до тонкостей каждую ступень военной службы.

А сейчас эта отлаженная система, показавшая свою надежность - стала давать сбои. Потери оказались ужасными, пришлось увеличивать прием в училища. Дальше - больше, сократили время обучения. Стали сразу готовить к офицерству по сильно урезанной программе выслужившихся и отличившихся унтер-офицеров и фельдфебелей, не утомляя теорией.

И вот, извольте видеть - уже и не отсеивают плевелы от злаков... Паршивый знак, для понимающих суть проблемы людей. И - тем более паршивый, что не единственный. За что ни схватись - все вокруг подавало паршивые знаки. даже и колбаса эта роскошная, которая раньше была вполне обычной, даже год назад еще. А теперь такое стало лакомством и редкостью, жратва сильно ухудшилась, что заметно. И Поппендик грустно это сказал. Фальшивая колбаса из гороха ему категорически не нравилась.

- Эх, даже крупа тоже стала хуже... Люди с удовольствием покупали фальшивую крупу, сделанную из колбасы. Но когда колбасу для фальшивой крупы стали делать из фальшивого риса, спрос упал. И все потому, что фальшивый рис делали из натуральных опилок - философски ответил «Жилистый хомяк».

- Зато вши в чертовой Польше будут самые настоящие. В России и то вши не такие злые были, а польские - просто сатанинское наказание! И наша вонючая химия на них не действует! Только кожа воспаляется и чешется пуще, чем от вшей! - кивнул головой захмелевший лейтенант.

- Это да, почти как итальянские клопы. Те тоже зверье из преисподней. Мы сначала ставили ножки кроватей в баночки из-под сардинок и оставляли там немного масла. Помогло первые дня три. Потом эта гадость навострилась десантироваться сверху - с потолка. Мы их жгли свечками, чуть казарму не спалили. Эх, какие времена – оливковое масло в глотку уже не лезло, сейчас сказал бы мне кто на клопов его изводить... – задумчиво произнес старшина роты.

Вечер прошел в таких приятных воспоминаниях и Поппендик не раз вспоминал уютную каптерку и тот спокойный вечер в Германии. А потом дивизию отправили на Восточный фронт, проходивший уже в Польше. Батальон Поппендика разместили в большом селе, окопались, замаскировали машины и стали готовиться к боям.

Несмотря на мрачные пророчества гауптфельдфебеля на новом месте тоже было тихо. Не уютно, но все же сносно. Иваны не беспокоили особо и Рождество встретили хоть и весьма скромно, но во всяком случае в сухом и теплом доме. И поели сытно и выпили достаточно и домашних своих вспомнили и песни попели. Ночь была тихая и мирная, даже стрельбы не было слышно, хотя дивизия стояла непривычно близко к передовой. Не совсем уж рядом, но слишком близко и пальба артиллерии бывала отлично слышна.

- Видишь, все не так плохо! И в Арденнах куда ни шло, мы наступаем, судя по газетам - и тут сидим прочно, вон сколько всего накопали, да еще и когда ехали - видал рубежи готовые? Русские обломают зубы! - подначил хмурого приятеля лейтенант, когда они шли спать. Ему самому очень хотелось в это верить.

- Видишь ли, по газетам судя в Арденнах наши не продвинулись за неделю ни на метр. Это уже не наступление, полагаю. А так хотелось бы мне, чтобы твои речи попали богу в уши. Это у тебя взвод укомплектован, а у меня в подчинении половина положенного. Всех матерых тыловых крыс гонят в боевые подразделения, а взамен дают шваль и рухлядь - либо зеленых сопляков, либо совсем неумех бестолковых. Портной у меня иглу в свои крюковатые руки в первый раз в жизни взял, рыдаю в голос, когда вижу, как он ремонтирует обмундирование. Да и остальные - из той же свалки бесполезного хлама. Вспоминаю ребят с которыми начинал службу - никак не сравнить. А эти... Поскребыши с самого донца помойного ведра - старшина плюнул на снег.

- Ты можешь их еще натаскать. Мы с удовольствием наблюдаем, как ты их гоняешь и муштруешь. На их фоне мои даже не пищат, видят, что я добр к ним, как святой Николай. Теперь-то они наденут противогазы, если что пойдет не так! - и лейтенант замурлыкал не без приятственности рождественскую песенку "О ёлочка, о ёлочка, как прекрасны твои зеленые иголки!" Старшина, усмехнулся, но подтянул и дальше они пели дуэтом. Уж что - что, а петь немецкие мужчины умеют! И петь, и воевать!

Новый год встретили более шумно и куда веселее. Если права примета - как встретишь, так и проведешь весь год - то наступивший 1945 получался не таким уж и плохим. Да, дивизия была не полного состава, не хватало многого, особенно грузового транспорта, но все же это была почти нормальная дивизия. По нынешнему времени, конечно.

Уж никак не "стационарная", типа той, в которой служил гауптфельдфебель во Франции. (Немецкие «стационарные дивизии» держали оборону на «Атлантическом валу». Назывались так по причине полного отсутствия штатных транспортных средств. Эти дивизии состояли из ограниченно годных к службе - стариков, инвалидов, больных с хроническими заболеваниями, слабо видящих и слышащих. Одна из таких дивизий была целиком «желудочной» - её полки формировались из имеющих заболевания желудочно-кишечного тракта, что упрощало соблюдение соответствующей диеты. Перебросить такие дивизии с места на место было практически невозможно - прим. автора).

Конечно, мало "старых зайцев", много совершенно необученных новобранцев и ветеранов «гебиргсмарине» (горный флот - на армейском жаргоне в вермахте означало, что субъект служил не пойми кем и не пойми где и умеет только щеки надувать - прим. автора).

Первого января все обрадовались сообщению о том, что героические великогерманские войска нанесли плутократам сокрушительный удар в Эльзасе и Лотарингии. Даже скептический старшина стал глядеть веселее.

- Генерал - оберст Бласковиц, помню его, он умница. Он вполне сможет!

И действительно, может быть "барабан фюрера", как называли министра пропаганды, не обманывает - и ситуация переломлена в лучшую сторону? Смущало только то, что ранее подобострастные поляки как-то стали не так смотреть. Не то, чтоб обнаглели и глядели хамски, нет, разумеется. Но как-то неправильно это у холуев местных получалось.

А через несколько дней небо рухнуло. Внезапно, посреди полного спокойствия самым ранним утром еще перед официальным временем подъема - а проснулся от удара, выбившего воздух из легких, очухался Поппендик на холодном земляном полу, характерном для польских домов - с кровати его сбросило невиданной силой. Доперло, что адский рев вокруг - это артобстрел и - возможно - бомбежка. Порезался о выбитые из окошек стекла, на голову сыпалась какая-то дрянь, и хата ходуном ходила, словно живая. С улицы в разбитые окна перло морозом. Кто-то орал нечеловечески, как может вопить только чудовищная боль, команд лейтенант не услышал - только рядом кто-то растерянно кудахтал по-немецки.

Забился под кровать, все какая-то защита.

Потом и в хату прилетело что-то нехорошее и халупа определенно занялась веселым и бодрым огнем. Припекало сверху, а по полу несло ледяным холодом. Как только в густом грохоте показалось ослабление - кинулся на улицу, прихватив что попалось под руки из одежды, благо светло уже было от трещащего на стропилах пламени. Никогда раньше так быстро не одевался. А сапоги натянул, уже сидя в щели, выкопанной неподалеку от входа.

Огневой налет оказался и плотным, и достаточно долгим. Собравшись комком и ощущая, что под задницей кто-то ворочается, видно из прибежавших раньше, с ужасом отчетливо понял - это явно начало русского наступления. Близкие разрывы глушили его, как рыбу, но матерым опытным слухом точно понял - на передовой, там впереди - и вовсе ад. Монотонный тягучий рев, в который сливались сотни и тысячи разрывов - не слыхал такого раньше. И от этого душа мелко затряслась, словно мокрый щенок.

Как только разрывы стали реже - вспомнил, что он - командир и надо заниматься своими обязанностями. Высунулся из щели, как осторожный таракан. Только не хватало усами чутко водить. И не узнал привычного пейзажа - может быть из-за многочисленных пожаров, может из-за того, что близлежащие дома раскурочило, а деревья и кусты порубило и обкромсало. Носились полуодетые люди, потерявшие от страха голову, бешеным галопом проскакала на трех ногах лошадь, за ней волочились какие-то огрызки на двух вихляющихся тележных колесах...

Глянул - на ком сидит. Оказалось, что это наводчик в одних трусах и успевший натянуть портки водитель. Они спали всем экипажем по соседству, поспели потому раньше. Глядят совершенно очумелыми глазами. Не в себе парни. Рявкнул, приводя их в чувство начальственным рыком, чтоб оделись. Взрывы еще взлетали дымными фонтанами рваной земли, но уже гораздо реже. Типовой беспокоящий огонь, не так страшно. Выскочил - ох как не хотелось этого делать - из безопасного земляного укрытия и кинулся к своим танкам. Хорошо, что поставили машины в глубокие капониры, все целы. Там растерянно суетились экипажи - самое большее - половина от потребного. Одеты - кто во что горазд, хорошо еще - не босиком, хотя на паре остолопов - пантойфели, так и прибежали к машинам.

Полностью одетых - ни одного. На секунду было возгордился, что он щеголяет по уставной форме, но голову что-то сильно студило, понял - забыл кепи, оно так и осталось висеть на гвозде в горящем доме. Скоро, однако, растерянность прошла - поступила команда от комвзвода - один, что автоматически означало, что ротный командир вышел из строя вон и надолго. Так и оказалось, оторвало ему осколками обе ноги, так что нет теперь начальника. Мелькнувшая в голове мысль, что теперь между ним, комвзводом - три и должностью командира роты осталось двое - не обрадовала.

Теперь уже было всем понятно, что русские начали очередное наступление.

И всем новогодним приметам - цена дерьмо! И начали Иваны очень ловко, прихватив их буквально со спущенными штанами. Пришлось бегать, искать своих подчиненных, уточнять боевую задачу, что оказалось непросто, потому как выяснилось скоро, что село, где находился штаб дивизии - еще и сейчас под огнем и приказов нет, а штаб танкового полка понес потери в половину штатного состава, очень удачно уложили бомбы по домам, занятым офицерами. Вот не иначе - чертовы поляки информировали Иванов, что да где расположено. В роте поврежден всего один танк, ранено четверо и убит сам ротный, потери и невелики, но что делать - совершенно непонятно.

Поступил, наконец, приказ, от батальонного командира - готовиться к маршу для нанесения контрудара, только подготовились - отменили, велев занять оборону. К вечеру - снова переиграли и теперь, как понимал ситуацию Поппендик - запахло спешным отступлением. Черт его знает почему – но, когда построили полковую колонну для марша - хоть уже и темнело, а сверху свалились русские штурмовики и задали жару. А потом - явно по их доносу - колонну накрыла и артиллерия Иванов, неприятно точно накрыла.

Поппендик чертыхался, слушая звон осколков по броне и страшно мерз. Старался не стучать зубами, но получалось плохо. Днем носился, как поджаренный, не чуял холода, но даже и потел, а теперь - оставшись без теплых вещей - мерз как цуцык. И это было вдвойне неприятно.

А потом его взвод получил крайне неприятное, и честно говоря – самоубийственное приказание: выдвинуться к расположенному в нескольких километрах мосту и занять там оборону, препятствуя русским наступать через эту переправу. Не пускать русских через мост означало одно – на его танки будет обрушена и авиация и артиллерия…

Иллюстративный материал:

https://author.today/post/262385

Глава 2. Лейтенант Поппендик, командир танковой роты

Ожидание русских танков было бесплодным. К следующему утру прикатил на незнакомом швиммвагене — точно раньше такой машинки не было ни в роте, ни в батальоне — приятель-старшина. Обрадовались ему, как родному — привез теплые вещи, жратву и выпивку. И плохие новости в придачу.

Взвод «Пантер» зря стоял в засаде, русские и не могли здесь проезжать — бывший неподалеку мост оказался взорванным давным — давно, так что приказ был нелепым сразу и изначально. То ли начальство не знало об этом, то ли еще что, но промерзли все до костного мозга совершенно зря. Предлагали же камарады запалить пару костерков, не разрешил — и теперь оставалось об этом только жалеть. Не прогреть спиртовками промерзшие тонны брони, такой ледник получался — мечта для любого лавочника.

Осунувшийся гауптфельдфебель порадовал известием о прорыве русских через всю первую полосу оборону. Вислинский оборонительный рубеж пробит на всю глубину и фронт рухнул. Лейтенант недоверчиво покрутил головой, и старшина грустно вздохнул:

— Это не одиночный прорыв, камарад. Это на десятки километров, если не на сотни. Фронта нет. Русские уже у нас в тылу и катят дальше, словно на почтовом скором. И остановить их нечем. Кстати, поздравляю тебя с должностью командира роты, хотя и не вполне официально. Но по факту все именно так!

— Ты хочешь сказать, что мой взвод остался последним? — не сразу дошло до Поппендика сказанное.

— Да. Этот умник устроил контратаку на русских. Без приказа, сам решился опрокинуть Иванов и гнать их до Урала. Надеюсь, что он горел долго и счастливо — хмуро сказал старшина исчезнувшей роты.

— Почему без приказа?

— Все кувырком. Никто ничего не знает и все драпают. Связи нет ни с кем. Вот наш умник и решил сыграть в Зигфрида Драконоборца. Я ему говорил, что в такой ситуации ломиться не пойми куда, тем более без разведки — не самое разумное. Куда там! Поставил меня по стойке смирно, насрал при всех мне в уши и на голову, взял всех моих ребят в танковый десант и рванул — как по учебнику, строго уставным порядком.

— Да, он был настоящий альпака! — согласился, медленно отогреваясь, Поппендик.

— Понятно, что все накрылось жирной задницей. Сначала его обстреляли русские танки, потом мигом примчались их бетонные самолеты, а вскоре и сталинский оргАн накрыл исходные позиции вместе со всеми, кто вернулся. Два взвода — в металлолом. Командование не пойми где, а от новоявленного командира роты осталась горка перекаленных зубов в горелой «Пантере».

— Что, все так плохо? — нехотя спросил Поппендик, заранее зная, что ответ ему не понравится.

— Еще хуже, господин командир роты. Ваш предшественник на занятиях по тактике очевидно вместо учебы стругал свою палочку, да стряхивал на ботинки. Занимался ручной работой, как говаривали мои сослуживцы. Русские сидели в лесу, а наши поперли парадным строем, видимые издалека, как клоп на простыне. Два танка он потерял еще на поле, третий притащили на буксире, но ничего сделать с ним уже не успели, сначала нам на голову снесли свои яички пташки под названием «Черная смерть», а то, что они не доклевали, было поджарено после залпа этих воющих баб, Катерин — поежился гауптфельдфебель. Вид у него был весьма печальный, но определенно ему повезло, он был не только жив, но и цел. Даже и не очень обгорел, хотя воняло от него паленым сильно.

— Так мой школьный товарищ перед самой войной пострадал. Он прыгнул жопой-бомбой в воду, а там рельсы торчком. И не всплыл. То есть всплыл, но уже очень потом! — просто чтоб не молчать, сказал лейтенант. Грязноватый тулуп, стакан шнапса и котелок теплой гороховой каши с салом сильно взбодрили его, он понемножку оттаивал и чем дальше, тем больше становился прежним человеком.

— Да, нашего героя тоже просверлили как девственницу. Что будем делать дальше, господин командир роты? — спросил старшина.

Поппендик ответил не сразу. Он чувствовал себя немножко жабой, на которую немножко наступили, немножко подкованным сапогом. Усмехнулся про себя — история опять повторялась. Он снова если и не в окружении у русских, то скоро в нем будет, опять с ним пронырливый прохвост в звании гауптфельдфебеля и опять все плохо.

Правда сейчас все же они на колесах — вон по кустам замаскированы три его машины и бензина в баках залито прилично. Кидаться в идиотскую контратаку — смысла нет, а вот отступать с толком — вполне возможно. Прежде всего надо найти командование, это для офицера самое главное. Да, понятно, что от батальонного и полкового руководства еще вчера остались огрызки и ошметья, но уж дивизионное должно сохраниться!

— Что у тебя за приобретение? — кивнул в сторону швиммвагена.

— Отличный вездеход! Везде может пробраться и плавает отлично. Быстрый, но хрупкий, как таракан. Потому отлично подходит для разведки, только аккуратной и без пальбы.

— Украл? — понимающе усмехнулся Поппендик.

— Нет, просто нашел. Ирония войны — водителя перебило взрывом пополам, а корытце рядом не повредило совершенно — спокойно ответил старшина.

— Надо найти командование. В конце концов наша рота не единственная. Где-то же должны быть и остальные роты батальона, не везде же начальствуют ослы, охочие только до громких подвигов. Полковое начальство, опять же. Да на худой конец нам бы пригодились и саперы, и зенитчики нашего батальона...

Поток его бесспорно разумных соображений старшина пресек как-то очень уж вежливо, но непререкаемо, как говорят взрослые с капризными детьми:

— Камрад, ты очевидно не слушал меня. Фронт — рухнул. На сотни километров. За вчерашний день Иваны продвинулись самое малое на пару десятков километров. То, что тебя запихнули сдуру на самое опасное, будь цел этот дурацкий мост, направление — спасло твой взвод. Теперь нам придется выигрывать у русских этот заезд. Но все, что нам подвернется по дороге — будет огрызками, осколками и ошметьями. Это как морская волна, грохнувшая на пляж. И мы в ней кувыркаемся, как ошалелые курортники вместе со всяким мусором.

— Что предлагаешь? — спросил младшего по званию новолепленный командир роты.

— Подождать до вечера. Потом в темноте проскочить захваченную Иванами полосу и выйти к своим.

— Почему не сразу сейчас? — иронично поднял бровь Поппендик. Получилось не очень выразительно, после морозной и бессонной ночи его одолевала зевота. Вдвойне странно, тем более, что когда стало ясно, что это — разгром, сердце заколотилось как барабан под лапками дрессированного зайца. Но впору рот порвать.

— Они контролируют основные дороги. Авиация все время болтается над головой. Нас сожгут сразу, как обнаружат, они наловчились это делать. А пробираться по проселкам мы долго не сможем — зверюшки слишком тяжелые для большинства мостиков.

Поизучали карту. Мост, к слову, на ней был целехонький, никаких пометок. — Скорее всего он будет починен в скором времени, но ждать этого не следует. Не надо нам тут изображать собой пробку для влагалища — заметил старшина. Потеряв свой тыловой взвод и практически все имущество он был весьма грустен.

Только сейчас до Поппендика дошло, что ротного тыла тоже нет — весь тыл — вот, на швиммвагене прибыл. Это озадачило и разозлило — должен бы сообразить раньше, но, к сожалению своему, оказался зажат в узких рамках командира взвода, которому все привозят и о котором пекутся вышестоящие. А теперь вроде как он сам — вышестоящий и надо думать самому. Несколько извиняло его туповатость обстоятельство бессонной и холодной ночи.

Вспомнилось не к месту, как один интеллектуал объяснял провал наступления под Ленинградом и Москвой тем, что промерзшие на злом русском холоде стальные шлемы заморозили зольдатам Рейха сок мозга в голове, отчего и произошла катастрофа. Посидел бы этот умник в промороженном гробе тяжелого танка, где дыхание экипажа тут же садилось нежным инеем на ледяную броню и к утру все стенки внутри кошки были покрыты словно бы белоснежной шерсткой. Немудрено, что соображает не так, как теплым летом, чего уж. Лейтенант точно знал, что может быть он и не хватает звезд с неба, но уж точно и не умственный карлик.

Опытный старшина оборудовал спальное место под командирским танком, куда сложились в кучу свободные от несения дежурства танкисты. Половина экипажей дежурила в машинах, периодически прогревая двигатели, но при том стараясь, чтоб не совсем исчерпать запасы топлива. Запаса-то не было.

Место засады было словно заколдовано — никто из русских за весь день так и не сунулся, разве что пару раз в стороне пролетали их самолеты. Когда стало смеркаться, коротенькая колонна выдвинулась по намеченному еще днем на карте маршруту.

Грохот канонады доносился слабым отзвуком, что означало — Иваны прут катком дорожным вперед и успели уже укатиться далеко. Через 18 километров довольно спокойного марша — русские тут не ездили, по таким сельским дорожкам — взвод понес первую потерю — головная «Пантера», заехавшая на вполне прилично выглядевший мост, на карте обозначенный как годный по грузоподъемности, внезапно с треском и грохотом, вместе с провалившимся настилом моста опрокинулась назад, в замерзший ручей, встав практически вертикально и опираясь на корму.

Все попытки что-либо сделать и вытащить ее оттуда ничего не дали, ручей, хоть и замерз сверху, но глубоко принял в себя танковую задницу. Сняли, что могло пригодиться, швиммваген вернулся с той стороны — ему-то было наплевать на крутые склоны и ручей. Выбрали новую дорогу.

Тьма была, хоть глаз коли. Новолуние, да к тому же и погода премерзейшая — небо почти все время затянуто низкими плотными тучами, которые ночью стали еще гуще, к тому же все время сыпалась с неба сухая крупа, колючая и совсем непохожая на пушистые снежинки. Фонарики с синими светофильтрами давали такое унылое освещение, да еще и к тому же на морозе батарейки мигом садились и лампочки светились с каждой минутой все слабее. Пришлось залезть в командирский танк, закрыть люки и включить свет. Теперь было проще разбираться с картой.

— Этот магнит для собачьего дерьма ухитрился атаковать как раз в тот момент, когда небо днем прояснилось. И выкатил наших кошечек, как на выставке, словно на витрину выложил. Четыре машины еще можно было бы починить, но пришлось бросить, ремонтники черт знает куда подевались — куря в кулак и наслаждаясь теплом дыма и сигаретки пробурчал гауптфельдфебель.

Поппендик, крайне огорченный всеми этими событиями последних двух суток даже и не понял, о ком это. То, что просевший бронированной жопой в илистое ложе ручья танк не выдернуть — было понятно совершенно точно. Несмотря на холод и лед сверху, внизу все было жидким и даже швиммваген оставил после проезда две колеи, быстро заполнившиеся темной водой. Полезть туда танком — значило оставить тут двух кошек.

— Про кого ты говоришь? — рассеянно спросил он приятеля, прикидывая дальнейший маршрут.

— Про дуролоба, который умножил на ноль остатки нашей роты и мой взвод вместе с нею. Не знаю, чему его учили в этом образовательном бараке, который почему-то именуют офицерским училищем...

— Дело даже не в училище... У него был явно разрушен чердак еще раньше, масса апломба, невиданная самоуверенность и безапелляционность. Настоящий картонный нос, считающий сдуру себя стальным бивнем. Вот его и поимели, говоря проще — сказал сущую истину про покойного героя лейтенант.

— По-французски?

— И по-итальянски. Всячески разно. Получается, что у нас два возможных варианта выбираться отсюда. Вот погляди — либо сюда, либо сюда — показал тонкие и ненадежные жилки дорожек Поппендик.

— Лучше бы через лес, ближе. Хотя там возможна фея шара из лесных эльфов — совершенно непонятно заявил старшина битой роты.

— Я не понял ничего! — честно признался продрогший до костей лейтенант.

— Вот тут был полковой склад продовольствия и я оттуда пару раз получал харчи на роту. Перед праздником. Так вот через этот дурацкий лес проезд был закрыт, приходилось ездить в обход, черт его знает зачем. Ну, что так смотришь, там мои земляки были, саксонцы. В конце концов мало ли у кого какие частные дела, так? — подмигнул старшина.

— А так ты оттуда таким веселым Николаусом приехал? — сообразил командир «роты».

— Да, и к слову, надо бы нам было бы туда по дороге сейчас заглянуть. У меня жратвы дня на три осталось. Потом положим зубы на полку, словно исследователи Арктики и Антарктики.

— Этого не хотелось бы. Ладно, двигаемся по этому бережку, сейчас проверю, все ли сняли с утопленницы.

И с крайней неохотой лейтенант вылез из танка на мороз. Бензин вроде уже перелили в оставшиеся машины, сняли несколько деталей, приняли боезапас. Можно двигаться. И двинулись, ориентируясь на тусклый красный фонарик, светивший с кормы идущего впереди швиммвагена. Через следующий мостик пробирались буквально на цыпочках, если так можно сказать про 45 тонных кошек. Сооружение под гусеницами жалобно хрустело, трещало и скрипело на всю округу, но — выдержало, как ни странно. Перевели дух. Вроде как стало светать. Поехали быстрее и вскоре уткнулись в затор. Сначала было не понятно — что за шевелящаяся темная масса. Остановились поодаль. Послал разведку из безлошадного экипажа. Те пригрелись под брезентом на теплой корме над мотором и даже не сразу поняли, что от них хочет начальство. Обернулись быстро.

— Там телеги с каким-то барахлом, несколько живых лошадей и пара трупов. В смысле пара людских трупов, лошадиных куда больше. Похоже на обоз какой-то бумагомарательной конторы. Чиновники. Проезд через лес перекрыт старыми завалами из деревьев, а их тут прижали русские — потому они все побросали и удрали в лес пешком, по следам на снегу видно, господин лейтенант — приплясывая на холодном ветру доложил безлошадный командир танка.

— Есть что для нас полезное? Завалы можно преодолеть?

— Возможно, но надо проверить все телеги, а их тут три десятка. А то, что посмотрели — мебель, папки с бумагами и всякое в том же духе. Темно, да и навалено кое как, господин лейтенант. Это что касается обоза. А с завалами еще хуже. Деревья тут толстые свалили, полагаю, что и минировали. Без саперов не разобраться.

— Здорово, ничего не скажешь. Ладно, к машине и двигаем дальше. Как, удалось с кем-нибудь связаться? — спросил радиста постоянно бубнившего, вызывая хоть кого, кто услышит.

— В зоне досягаемости моей шарманки никто не отзывается! — хмуро сказал спрашиваемый, не поднимая глаз.

— Понятно. Приказ — двигать дальше по маршруту, передай остальным!

— Слушаюсь!

Опять впереди тусклый красный огонек. И точно — становится светлее. Всю ночь прокорячились, а проехали всего — ничего.

Как ни пытался удержаться — а не выдержал, влез в башню, закрыл люк и незаметно для себя задремал. Проснулся оттого, что над ним нависло лицо старшины. И танк стоит неподвижно.

— Впереди три русских броневика.

— Где? — подхватился, аж сон рукой смахнуло, как чашку со стола.

Высунулся стремительно из открытого люка, чуть не треснув макушкой в челюсть камараду, тот вовремя увернулся. Действительно, светает. Вокруг дурацкие не то кусты, не то мелколесье. Далеко впереди на дороге, за поворотом — темные букашки, черные плешины на полотне. Бинокль к глазам кинул, вжал окуляры.

— Так они же горелые! Один вообще вверх колесами!

— Точно. Но кто их знает — дальше может быть и целые. В том лесочке много чего спрятаться может. А объезжать — лишняя морока. И далеко, и долго. Может быть, я сгоняю аккуратно, гляну? — не очень настойчиво предложил гауптфельдфебель.

— Не стоит, если там Иваны — не с твоим корытцем геройствовать. Так, быть всем на связи, я сам съезжу. Лоб у нас толстый, в случае чего — подам задом, вы прикройте!

Старшина торопливо кивнул, спрыгнул с высокого корпуса.

Через несколько минут командирский танк с тяжеловесной грацией загремел гусеницами по ледяной дорожке. Поравнялись с вражескими машинами. Четырехколесные блошки, разбиты чем-то солидным — вполне возможно пантерами, потому как дыры явно сквозные и дыры похожи, на 7,5 сантиметров. Ну да броня у этих тарантасов убогая — от пуль разве. Проплешины гари, растаявший и снова замерзший лед на дороге, копоть на обочине.

У лейтенанта осталось странное ощущение, что их расстреляли так быстро, что даже экипажи выскочить не успели, во всяком случае трупов не видать рядом. Стал оглядывать лесок и уже в бинокль увидел три приближенные оптикой бледные вспышки. Проваливаясь в люк, почувствовал всем телом, что танк содрогнулся от тяжкого удара.

— По нам попали! — рявкнул радист. Без него никто бы не догадался, что произошло!

— Вперед! Огонь! Дистанция восемьсот метров, опушка леса! Беглым!

Танк тяжко ахнул ответным громом. И еще! И еще! Тонкий звон гильз, выплевываемых из казенника, знакомая тухлая вонь сгоревшего пороха.

Подставив под снаряды толстый лоб, пантера неслась на врага. Приступ бешенства внезапно овладел Поппендиком, он слишком устал бояться, хотелось на ком-то сорвать злость. И если уж не убили первым прицельным явно выстрелом — значит, пушки у врага слабые и есть все шансы раздавить и перестрелять их к чертовой матери!

- Лейтенант! Господин лейтенант! Они пускают ракеты по паролю! Это наши! И они перестали стрелять! Господин лейтенант! - завопили на два голоса один за другим водитель и наводчик.

- Отставить огонь! - выговорилось через силу, пришлось напрячься. В ушах звенело.

Танк с треском сломал несколько деревьев влетев в лесок и встал, как вкопанный.

- Точно. Наши! - выдохнул водитель, увидевший знакомый силуэт знакомого цвета, размахивающий флажком.

- Да чтоб вас вывернуло наизнанку, дегенераты!

Командир огрызков роты не без опаски высунулся из люка. И сразу же одновременно вспухло лютое желание настучать кувалдой по упакованным в стальные шлемы тупым репам этих придурков - артиллеристов, растерянно торчавших рядом со своими ПАКами и облегчение от того, что это не русские.

- Кто у вас старший начальник, свиная блевота? У вас нет глаз, болваны? Вы не знаете, какие танки приняты на вооружение в Германии, остолопы? - речетатив вылетел с пулеметной скоростью, одной длинной очередью.

- Я командир батареи, унтер-офицер Дрексель! Я требую прекратить ругаться! - мальчишеской фистулой, аж в оглушенных ушах зачесалось, выдал долговязый сопляк с обмотанной какими-то тряпками головой, единственный не в каске, а в косо насаженной на чалму кепи.

- Какого черта вы по нам стреляли, унтер-офицер Дрекк?

- Моя фамилия Дрексель! Назовите себя! - опять писклявый звук сверлом в уши.

- Командир роты лейтенант Поппендик! Так какого черта вы в нас стреляли, унтер-офицер Дрекк?

- Моя фамилия Дрексель! Господин лейтенант Попе энд дик! - с выражением продекламировал сопляк.[3]

- Гляди-ка, ты еще и английский в школе успел выучить, недоносок турецкий! - еще пуще разозлился командир огрызков роты.

- Я требую обращаться со мной, как это положено между военнослужащими Великогерманской армии! - напыщенно, но твердо заявил чалмоносный юнец.

- А поползать ползком ты не хочешь? Или помаршировать гусиным шагом? Это мы мигом! - влился в ругань и наводчик, вылезший из люка и крайне недовольный тем, что отлетевшие при попадании снаряда кусочки брони оцарапали ему грязную морду.

Брань ширилась и разрасталась, теперь лаялись и сбежавшиеся от других орудий артиллеристы, и подкатившие подчиненные Поппендика. Из общего хора выделялся командный голос старшины, вносившего в общий хай кулинарную нотку:

- Турнепсоголовые ходячие корнеплоды! Сушеные картофельные мозги!

- Заткни свою беззубую, как чемодан, пасть!

- Придурок, хлюпик влагалищный!

Когда вскипевшие эмоции несколько остыли, лейтенант рявкнул: "Молчать!"

Танкисты заткнулись первыми, артиллеристы - все, как один, совсем еще зеленые юнцы, озадаченно переглянулись недоуменно. Уставились на своего командира. Тот, красный, как вареная свекла, тоже вякнул: "Отставить шум!"

Повисло тяжелое молчание. Поппендик воспользовался им и в полной тишине отчетливо спросил:

- Так почему вы по нас стреляли? Отвечайте, унтер-офицер, какие причины открытия огня на поражения по своей же технике?

- Мы приняли вас за русский авангард! - ответил Дрексель.

- Блестяще! - ответил лейтенант, подумав про себя: "А вот дать бы тебе по морде, сопляк дурковатый!"

- Ваша камуфляжная окраска сливается с фоном, а до вас тут были русские. Предполагать наличие своих на данный момент и в такой ситуации было нелогично! - протрендел чалмоносец.

- Рапорт надо заканчивать, словами "герр лейтенант"! - поучительно заявил старшина.

Артиллеристы опять зло забурчали.

- Я вам напрямую не подчинен, о вашем прибытии меня не предупреждали, вы сами не оповестили нас никаким образом! - уперся унтер-офицер.

- Он такой умный, что даже, ручаться могу, что даже срет мозгами - отчетливо заявил гауптфельдфебель. Злость на противотанковых придурков смешивалась в нем с тем, что как ни верти, а чертов молокосос отчасти прав. И это бесило вдвойне.

- Сколько у вас орудий?

- Три.

- А тягачей?

- Два исправных.

Лейтенант задумался. Можно оставить этих дураков на этой позиции. И черт с ними. Но можно взять их с собой, это усилит группу, а недостаток личного состава уже сказывался - даже нести нормально караульную службу в таких условиях сложно.

- Что со снарядами?

- По два ящика бронебойных на орудие.

Все же отвечает, балбес, не кочевряжится, значит - самому ему тут неуютно. Возможно, хоть и малолетний дурак (а он явно младше Поппендика года на четыре, что в условиях войны побольше чем дед и внук в мирное время), но понимает, что с тремя разведблохами ему повезло несказанно, а когда русские будут чистить тыл - его со всей шайкой бесславно прижмут минометами и добьют с тыла гранатами.

- Поступаете в мое распоряжение, как старшего по званию и должности. Три часа на подготовку к передислокации. Мне через четверть часа представить рапорт о наличии и состоянии техчасти и персонала. Старшине роты - проверить запасы и принять на довольствие! Вопросы? Нет вопросов? Исполняйте!

Мальчик в чалме скривил недовольную гримаску, но козырнул и ответил уже, как положено:

- Точно так, господин лейтенант!

- Ну, корнеплоды в кастрюльках, показывайте, что тут у вас - явно работая на публику заявил гауптфельдфебель. И только после этого представился новым камарадам.

Озадачил щенят и подошел перекурить с начальством. Вытянул сигаретку в три затяжки, ткнул окурок в снег и пошел принимать хозяйство.

- Мягко ты с этими недоносками, командир. Еще и хамят, свиные выкидыши. Ученость свою показывают. Как тот мой одноклассник, тоже мозг из носа капал, такой умник - ворчал под нос себе наводчик, крепкий, внешне медлительный парень.

- А что с ним было? - усмехнулся Поппендик.

- Изучали макулатуру этого бритта Диккенса. Переводя с английского на нормальный язык. Так он его фамилию тоже перевел. Угадай - как?

- Лучше сам скажи - поощрил подчиненного.

- Британский классик Члененс!

Лейтенант усмехнулся. Потом пояснил своему танкисту, которому было аж 25 лет и потому в ряде случаев командир взвода относился к нему, как к взрослому человеку, что нужны кто-то еще, чтоб караул несли. Пора сколачивать группу, голыми танками много не навоюешь. Вырежут спящих на рассвете - и все, как не раз уже бывало, с этими чертовыми азиатами. Иваны ведут войну неправильно, нарушая все правила и законы, принятые в честной Европе.

Наводчик хмыкнул недоверчиво, а потом заговорил о неприятном. Он успел выстрелить пять раз в ходе этой дурацкой атаки. Осколочными снарядами. Дистанция невелика, потому он совершенно уверен, что орудие, рядом с которым они стоят - было бы точно накрыто и бравый унтер - офицер со своими школярами сейчас бы представлял собой кучу неряшливого мяса с грязными тряпками. Но орудие - целехонько и попаданий не видно.

- И почему? - насторожился Поппендик.

- Прицел сбит после того, как они влепили болванкой нам в маску орудия. Слышал не раз, что крепеж хилый и у многих такое получалось после обстрела. А потом хрен куда попадешь - уверенно сказал наводчик.

- Что предлагаешь?

- Полагаю, командир, что надо бы отъехать в сторонку и пристреляться. В танке все равно повернуться невозможно из-за тех унитаров, что мы ночью перегрузили с падшей кошки. Пока эти недоумки составляют списки - как раз успеем.

Успели, сделав десяток выстрелов. И результат сильно огорчил - прицел действительно оказался сбитым, а привести его к норме не получилось - действительно система крепежа оказалась слабым узлом. Прицел болтался. Вот прямо, хоть сквозь ствол наводи!

- Поймал себя на том, что в ругани стал повторяться! - пожаловался негромко лейтенант подошедшему старшине.

- Хороший денек! - согласился тот, протягивая исписанные листы.

- Это что за зверь - ПАК 97/38? - ткнул пальцем в строку лейтенант.

- 7,5 сантиметровая противотанковая. Три исправны, одна сломана и требует серьезного ремонта, тут не починить.

- Не видал раньше таких. Да и больше наши такие - вспомнил командир взвода виденные на фронте пушки.

- Скрестили наши рукоделы ежа с ужом. Ствол от французской дивизионки времен той войны, лафет от нашей 5 сантиметровой и солотурновский дульный тормоз. Снарядов мало и этот Дреккзак (От автора: Дерьма мешок) говорит, что слабоваты - еще польские бронебойные у него. На те русские жестянки хватило (ткнул пальцем в сторону дороги), а были бы тут русские танки - мы бы с этими остолопами бы уже не общались никогда. Тягачи под стать - два бельгийских коробочка на гусеницах.

Гауптфельдфебель изобразил обветренным лицом крайнее презрение и уточнил:

- Изношены страшно, дышат на ладан, чуть живы и ремонтировать нечем в случае поломок. А со жратвой совсем плохо - они уже сутки голодные сидят. Их престарелый капитан как раз перед всем этим весельем поехал за жратвой на грузовике - и пропал, как земляника в заду у медведя. Так что эти малолетки даже обрадовались нам, таким бравым - сказал старшина.

- У нас сколько еды? Поинтересовался о насущном практичный лейтенант.

- На два дня. Не велика беда - отступая всегда жрешь от пуза. Вспомни мои слова, когда придется бросать кучу жратвы. Я знаю, где достать провизию...

- А бензин?

- И его тоже. Я, знаешь ли, поумнел. Потому стараюсь узнать побольше. До того, как придется в очередной раз уносить ноги. Привык за последний год. Вот со снарядами будет сложнее - но что-нибудь и с этим придумаем. Что-то ты хмурый. Что я не заметил? - насторожился гауптфельдфебель.

- Эти внебрачные сыны Марса своим единственным попавшим снарядом вывели мне из строя пушечный прицел. Теперь в него можно и не смотреть, один черт...

- Вот же дегенераты. Меняй машину. А на свою посади самого тупого наводчика.

- Я уже привык к своей - буркнул лейтенант.

- Ерунда. Танк - не баба. Это жестяная консервная банка, души в ней нет, не медовая пещера - тонко усмехнулся старшина. Командир разгромленной роты тоже улыбнулся, отлично помня, что все эти эвфемизмы в грубой танковой среде означали одно и то же - что и мягонькая шахта, и лохматый сундук, и тоннель удовольствия - то есть женское влагалище.

- Пожалуй ты прав. Мой наводчик из всей этой шайки самый умелый. Кстати, мне нечем почистить зубы и побриться - все в горящей хате осталось.

- Сейчас принесу мятный ликер - это хорошая замена зубной щетке. Есть у меня пара бутылочек в запасе - кивнул старшина, собираясь идти за эрзацем зубной щетки.

Поппендик хихикнул. Среди офицеров панцерваффе крепкий, но сладкий алкогольный напиток, которым поят девушек, назывался «консервный нож» то есть открывалка влагалища. А его, оказывается и мужчине можно пользовать.

Когда уже все были готовы к отъезду, часовой засек группу из трех человек, опасливо тащившихся по лесу. Задержали, разумеется, благо форма своя, только петлицы другие. Чиновники. Те самые, обоз которых видели у заваленной деревьями дороги. Оказались - из архивной конторы, везли документы по отделу регистрации, службе конезапаса и метеорологические наблюдения за несколько лет.

Не без злорадства чиновники глядели в сторону сгоревших броневиков - именно они и заставили пробираться через лес по колено в снегу. Где вся остальная публика - эта троица понятия не имела, под пулями все кинулись кто куда. Поппендик послал парный патруль - глянуть, может быть кто-то еще появится, но просто потерял зря время.

Уже темнело, когда тронулись увеличившейся колонной. Два танка, два открытых тягача с пушками и кучки людей на машинах, накрывшиеся одеялами и брезентом. Оставшиеся два орудия взорвали.

"Группа Поппендика" просуществовала одну ночь. Утром она влилась в такое же сбродное образование пехотного майора Шпорренберга, который был убит ранним утром пролетевшим советским самолетом.

Потом появились русские и все посыпалось мелким прахом.

Остатки группы собрал какой-то капитан - связист, но тоже ненадолго. Даже его фамилию никто не запомнил. Самое противное, что русские неприятно быстро обложили окруженцев и методично накрыли плотным артиллерийским огнем.

Командирский танк Поппендика опять принял в свое чрево переметнувшегося на другую машину командира, потому как во второй кошке сломался невосстановимо в полевых условиях топливный насос. Заглохшую намертво машину пришлось бросить и через положенные полторы минуты глухо грохнул заряд самоподрыва, который инициировал собственноручно лейтенант. Опять отступали. Выскочившие на танках Иваны разметали группу вдрызг. От преследования удалось оторваться ловкачу старшине на корытце-вездеходе и следовавшем за ним по пятам командирскому танку Поппендика. С двумя танкистами, тремя артиллеристами и одним чиновником на броне. И это было все, что оставалось еще от роты новехоньких Пантер.

Теперь было понятно, что фронт снова ушел далеко вперед. Хотя после ожесточенной пальбы уши и воспринимали звуки словно сквозь подушку, но опыт не давал ошибиться. Старшина не обманул, приехали к явно брошенному месту, где за жидковатой изгородью из колючей проволоки виднелись низкие пакгаузы. Ворота нараспашку, раскидано что-то, валяются жестяные банки вроссыпь - мятые, давленные.

Какие-то человеческие фигуры по-крысиному метнулись в кусты, оставив на подъездной дороге две телеги с унылыми лошадками.

- Чертовы поляки. Уже грабят, как у этого вороватого народца принято, только отвернись. Нам стоит поспешить - русские быстро прибирают к рукам такие полезные вещи, как склады - твердо заявил гауптфельдфебель.

- Понятно. Господин Кригсбевальтунгбетрибссистент! Возьмите с собой танкистов и артиллерию - поступаете под командование старшины роты!

- Но я не военнослужащий, господин лейтенант! - возмутился приблудившийся чиновник. На его продолговатом лице явно выражалась досада от того, что командир танка не понимает простых вещей. Чиновник не может командовать военными, военные не могут приказывать чиновнику!

- Хорошо. Можете отказаться! - вздохнул Поппендик, мысленно возводя очи к небу и утешая себя тем, что количество идиотов даже среди арийцев чудовищно велико и с этим ничего не поделаешь. Ибо, как говорил полководец древности маршал Валленштейн: "Перед человеческой глупостью бессильны даже боги!"

- Только отсюда дальше пойдешь пешком и жрать будешь то, что в лесу поймаешь! - жестко заметил подхвативший с лету старшина.

- Но позвольте, мы же немцы, мы должны помогать друг другу! - залепетал растерянно архивист. Он и так-то был, судя по всему, пришиблен жизнью, почти 50 лет живет - а ранг нижайший, да еще и последние события, когда смерть весело плясала вокруг него, прибирая одного за другим всех его коллег вряд ли улучшили ему мужественность.

- Но я вам не подчинен! - чуть не плача уперся чиновник.

Гауптфельдфебель зло плюнул в грязный снег и махнул рукой. Он определенно спешил, и остальные парни прибавили шагу. Следом радист с танка Поппендика аккуратно погнал швиммваген. У чиновника задрожали бледные губы.

- Дело ваше, но даже если вы себя считаете не военным, а строго штатским человеком, я бы порекомендовал вам припустить бегом и вовсю таскать в машину жратву. Просто потому, что балласт мне не нужен, лишний груз - лишние траты топлива, а его у нас мало. Потому - либо вы с нами, либо валите ко всем чертям! - твердо заявил растяпе Поппендик и скомандовал водителю, чтобы тот встал в низкий кустарник, а наводчику - чтобы взял на прицел ведущую к складам дорогу.

Пантера встала в засаду. Потянулись длинные минуты. Болван в чиновничьем мундире потоптался в растерянности, потом решился и вприпрыжку без оглядки побежал на склады.

- Разум восторжествовал! - констатировал лейтенант, оглядывая в бинокль местность. Ощущение недоброжелательного взгляда в затылок не оставляло его. Подтянул поближе свой амулет - старый автомат, снятый с трупа в прошлое окружение.

Последнее время у него было странное состояние - почему-то все время вспоминался дворник, который мел во дворе дома осенние листья. Неторопливо, размеренно сгребал их в кучи с асфальта. Ветер разносил желтую и красную листву, но дворник методично добивался своего и в итоге асфальт становился чистехонек.

И точно так же Иваны сгребали с позиций ранее непобедимый вермахт. И это было жутко - ощущать себя таким листом под неумолимой метлой, который гонят и гонят и никак не зацепиться. Русских даже не удавалось толком разглядеть - после последнего авианалета, когда все дымилось и горело и танкисты и старые пушки лупили по вспышкам чужих выстрелов, еле видных в дыму. Но это было крайне убого по результатам, со стороны Иванов летело куда больше железа.

И танкисты, и артиллеристы стреляли со всей старательностью, что сразу сказалось на расходе снарядов. Радость от приехавших трех грузовиков со снарядами была короткой - да, там были 7,5 см. выстрелы, но ни к пушкам Пантер, ни к французским орудиям они не подходили совсем. Под руководством капитана-связиста было еще пара противотанковых пушек того же калибра - но и для тех не подошли! Впрочем, не мудрено, такого калибра было больше десятка разных видов пушек и к каждой своя конфигурация гильзы и капсюля. С механическим способом воспламенения капсюля для артиллерии и электрозапальным – для танков.

Ясно, что где-то остались без снарядов те самые орудия, которые подходили, но в хаосе отступления было уже не до этого. Все это время осталось в памяти лейтенанта как сплошное избиение и бегство. Русские - перли лавиной. Или как половодье.

- Вот беда с этими дуралеями, мундиры носят, а сообразительности никакой, штатские шляпы - ворчал наводчик.

Поппендик промолчал. Осторожно высунулся в люк. Со склада бодро катило "корытце", загруженное с верхом.

Радист довольно улыбался на все сорок зубов. Коробки, ящики, надпись на боковине деревянной "Cognac".

- Под кровлю жратвы набито! Самое сложное - выбрать! А то там штабеля с консервированной спаржей! А вообще, командир, я бы тут согласился жить! Я сейчас еще телеги отгоню, с собой их заберем, если не возражаешь! - радостно отрапортовал добытчик. Глаза его горели добытчицким огнем.

Мысль была безусловно интересной, хотя смущала разница в скоростях. Бывшие до недавнего времени в группе пушки уже подобным надоели, как старая боль в ляжке - их нельзя было везти быстрее, чем 20 километров в час - развалились бы. Вот и ползли еле - еле. Коняшки еще более медленные, но соблазн был велик. Тут у складов чувствовал себя Поппендик неуютно. Радист вдруг вылупился вдаль, увял лицом и как-то очень шустро выкатился, перегазовывая и треща кустами, в тыл танку. Что еще на наши головы!?

Лейтенант, не теряя времени кинул взгляд на дорогу и сморщился - по ней катило три грузовика, явно с Иванами.

- Огонь!

Пушка рявкнула, качнув танк, на командира убитой роты накатило странное чувство дежа-вю. Все три машины, совершенно целыми бойко свернули с полотна дороги в стороны, одна вправо, две влево и дернули в мелколесье, пропадая из виду. Разрыв снаряда еле виден вдали - высоко ушел.

- Пулеметом - огонь!

И прячась за крышкой люка проорал радисту, чтоб тот, под прикрытием бронемахины откатывался к пакгаузам. Оба пулемета затрещали, явно заряжающий в дело влез. Пантера, ворча мотором, выставив к врагу толстый лоб, стала отходить.

- Командир, прицел безбожно косит, поправки не помогают - голос наводчика похоронный.

- Веди огонь! Прицел через ствол!

- Вас понял! У Иванов фаустпатроны!

Вот же чертовщина! Это все меняет – так бы Поппендик рванул по кустам, нашел бы эти грузовики, перестрелял бы и разогнал рассыпавшихся по мелколесью обозников и глядишь – обзавелся бы еще и грузовиками. А эти прохвосты – с фаустами – значит скорее не обоз, а разведка, то есть такие же наглые, а то и даже более отчаюги, чем танкисты в Пантере! И пока ты их найдешь и раздавишь – они тебе влепят пару-тройку фаустов в борта и корму. Да чего себя-то обманывать – и одного фауста хватит! Слеповат танк в кустах! И без пехоты лазать охотиться в таких условиях – просто потерять машину. И торчать вкусной мишенью в люке – глупо в такой ситуации.

Стонущий гром выстрела, танк опять качнуло. Увидел разрыв снаряда - сильно влево и явно не там, куда наводчик мог целить. Еще выстрел - теперь улетело вправо. Ну что за дерьмовое невезение! Самое грозное и точное оружие в группе - бестолково, как средневековая мортира, бьющая мощно, но совершенно не прицельно!

Хотел спросить – почему и через ствол танкист мажет, но промолчал. Вроде наводчиков учили, как это делать, но кто ж к этому всерьез относился? Мы же на новом танке, а не на каком-то там древнем крепостном орудии времен Бисмарка! Приказал другое:

- Срежь лошадей!

Башня плавно довернулась, короткие очереди. Одна лошадка покорно осела на землю, другая встала на дыбы, задергалась, стала буквально кувыркаться по мерзлой земле, ломая оглобли и дико, режуще визжа.

- Добей, чертов дурак!

Крошево перемешанной со снегом земли, взбитое пулями - лошадь перестала верещать. И потому звонкий удар прилетевшей из леса пули - совсем рядом с Поппендиком - был особенно отчетлив. Иваны не могли туда добежать, это поганые хозяева телег разозлились.

- Отходим! Куда ты, черт возьми, едешь, Йозеф?

- В ворота, господин лейтенант!

- Какого черта, тарань забор этот дурацкий!

- Опасно! Намотаем колючку на катки - плохо будет. Мой танк в Польше так встал прямо под огнем! Потом замучились колючку вытаскивать отовсюду из ходовой!

- Ладно, быстрее!

Тут в голову Поппендику пришло, что они вполне могут задавить своих, попавших в мертвое пространство, высунулся из люка осторожно.

- Стой! Стой, говорю!

Гауптфельдфебель, блеск в прищуренных глазах, автомат в руках - ловко залез на высокую корму. Умелый! Вопросительно глянул.

- Твои Иваны прикатили! Отходим! Все взяли?

- Не все, тут на десяток поездов товарных хватит! - и коньячком неплохим по холоду донеслось. Лейтенант непроизвольно облизнулся и приятель, усмехнувшись понимающе, сунул ему в руку плоскую стеклянную фляжечку с этикеткой. Полную, непочатую.

- Залезай в башню! Где остальные?

Запрыгивая в люк, показал направление. Лейтенант коротко приказал. Послушная косая кошка снесла застенчиво угол пакгауза и вскоре встала у "корытца".

- Отходим! Все на броню, живо! Ты ведешь следом за танком! Откатимся - сменю. Все, тронулись!

Грохот сапог по стылому железу. Словно послевоенные мешочники - все с какими-то тюками и свертками. Танк развернулся, снес все же проволочный забор и, по счастью, обошлось. И швиммваген проскочил, не проколов колес. Откатились километров на семь. Темнело. И опять посыпался снежок.

В сумерках показалось, что впереди стоят бронетранспортеры. Но когда подъехали ближе - Поппендик увидел тяжело груженые серые фургоны, явно брошенные, без коней и ездовых. Пихнул в плечо задремавшего старшину. Тот спросонья завертел тревожно головой, но прочухался быстро, ловко поднялся и высунулся в люк.

- "Смерть лошадям". И раз ящики целехоньки - груз под стать, такая же дрянь! Впрочем, чем черт не шутит, когда бог спит! - и загрохотал подковками по броне. Минуты не прошло - влез обратно.

- Химимущество. До черта льюизитниц и противоипритных накидок из бумаги. Нужно нам, как сапог на голове и мыло в супе!

- А почему ты их так назвал? "Смерть лошадям"?

- Это ж известная у тыловиков радость. Аш-эф-семь. Какой-то идиот принял на вооружение сборный цельнометаллический пароконный фургон. В городе по мощеной дороге может и неплохо. А в этих болотах... Положено две лошадки ставить, а приходилось по шесть, а то и восемь. Он сам тонну весит. Хотя... Можем разгрузить один и прицепить к танку, как резервную емкость, но он непрочный, хоть и стальной. Узлы крепежа при сборке такую транспортировку не выдержат, рассыплется на детали - уверенно заявил прохвост тыловой.

- К черту. Йозеф - марш!

Ехать было сложно. Чуть не разбили швиммваген, когда на дороге оказался сгоревший немецкий танк. Четверка. Затормозили в последний момент, а то бы сплющили корытце между двумя тяжеловесами. Потом в канаве была масса горелой рухляди, воняло паленой резиной, остатки заграждений на дороге, размочаленные окопы по сторонам, привкус горькой толовой гари во рту, пара сгоревших русских танков, потом опять что-то непонятное, раскуроченное, вздыбленное, разнесенное в железную щепу. Танк раскачивался как корабль в море. На дороге много чего валялось, в том числе и уже подмерзшие трупы. Чьи тела сейчас давились пластинами гусениц - Поппендик предпочитал не думать. А Йозеф кряхтел и ругался вполголоса. Командир ему не мешал в этом - если ругается значит не спит и дорогу видит, хотя и темень чертова, а снег тут грязный от огня и взрывов.

На ночлег встали под утро, свернув с дороги в лес. Очень вовремя - там сразу же прошли одна за другой три колонны русских грузовиков. Руки чесались устроить тарарам, но по размышлении лейтенант отказался от такого решения. Колонны были большие, уничтожить их полностью с такими убогими силенками не вышло бы, обязательно кто-нибудь убежит и начнется охота за одинокой кошкой. Которая и огрызнуться толком не сможет из-за дурацкой конструкции крепления орудийного прицела. Вот же чертовщина! Танк спокойно выдержал шесть прямых попаданий, разве что осколками брони морды двоим панцерманнам ободрало, да звон был в ушах, но не пробили советские снаряды германскую броню! А из-за пары килограммов слабого металла и дурной системы крепежа - пушка не в деле! И толку от десятков тонн брони?

Одна радость - так роскошно Поппендик давно не ел. Ушлый прохвост отлично знал, что где лежит - и взял сплошные деликатесы. Даже черная икра была, о которой лейтенант много слышал. Сытная штука, хотя и воняет рыбой, да и на вкус странная - но сытная. Навернул ложкой пару маленьких вроде баночек - и почувствовал, что - сыт.

Ситуация по-прежнему была непонятная. Вроде и спешили, всю ночь старательно ехали - а фронт еще дальше гремит. Да уже даже и не гремит, так, погромыхивает вдалеке, уже вроде и неопасно, вроде как тихонько...

Какой-то странный бег на месте, словно у того англичанина в его детской делирийной сказочке про Алису. Чем сильнее бежишь, тем цель дальше.

Выспались зато отлично. Благо взяли со склада новехонькие куртки на вате, несколько тулупов, теплые сапоги и ботинки. Жить сразу стало уютнее, особенно Поппендику, который остался после пожара голым, как обритая собака.

Мысленно лейтенант похвалил сам себя за то, что сообразил держаться старшины. Оно окупилось, это решение. Ну а то, что приятель любит поболтать... У всех есть свои слабости. Да и польза от его болтовни бывает нередко. Потому что - неглупый парень. Вот и сейчас гауптфельдфебель озаботился, чтобы никто не подслушивал и доложил интересную мысль:

- Нам надо не фронт догонять. Считаю, что стоит пробиваться к ближайшему городу - крепости. Так нам точно будет лучше.

- С чего такая решимость? Ты же видишь, какая у Иванов мощь!

- Перед городом вся эта русская мощь будет без толку - уверенно заявил старшина.

- С чего это ты так решил? - фыркнул Поппендик.

- Сам смотри. В поле ты можешь поставить хоть в ряд пару сотен пушек на километр. А в два ряда - четыре сотни стволов. И они спокойно разместятся и дадут огневой вал по всему этому километру. И корректировщики им внятно будут командовать - куда перенести огонь. А потом пойдут танки - тоже с любой плотностью, хоть 15, хоть даже 20 на километр. Да даже и сто, как это делали раньше мы. И только оживи и бахни - они по тебе отработают сразу все. И с той же артиллерией, что будет их поддерживать. И я не вспоминаю про авиацию, тьфу, тьфу, тьфу, не к месту будь помянута. Черта волосатого удержишь позиции. А теперь - город. Вся эта мощь вынуждена будет втягиваться в узости, как ни пыжься - а больше пары танков по улице в ряд не пустишь, артиллерию в линию не поставишь - да и дома все загораживают, никакой внятной корректировки, никаких ориентиров в массе, а еще дымы от пожаров, а еще врагу город не знаком, а ты в нем - дома.

- Хочешь сказать, что наши полевые укрепления для Иванов сейчас - матрац для развлечений? - спросил лейтенант, непроизвольно вспомнив, как сам горел на улице в Харькове.

- Судя по тому, с какой скоростью они нас гонят - да. Для нас рубежи обороны - похороние убожеское. Да ты же сам видел. Мы уже вторую линию укреплений проехали. Не похоже, что русские долго с ней возились. Одна надежда на крепости, как угловые столбы. Там можно продержаться. Ты же офицер - какая глубина наступления у Иванов?

Поппендик прикинул, что слышал про наступления врага в прошлом году.

- До пятисот километров...

- Вот. То есть нам бежать до Одера. Далековато. А в городе нам и прицел починят, там есть мастера. Это уже будет совсем иной расклад в игре.

- Ну, мы могли бы удержаться и так.

- Если б не лютый артиллерийский обстрел - может быть и удержались бы, но тут явно где-то рядом были вражеские глаза - отметил очевидный факт гауптфельдфебель.

Лейтенант поежился. Он вспомнил, как медленно и невесомо летели по небу вроде бы маленькие рыбки, которые неотвратимо падая на землю становились жуткими пудовыми минометками. Задумчиво сказал:

- Самое страшное оружие пехоты - 12 см миномет. По комплексу это просто что-то инфернальное. Если бы нас не засыпали теми минами...

- Это да. И ещё они очень эффективны там, где остальная артиллерия бывает бессильна. В горах например или в городе. По пехоте, зарывшейся в землю в поле или в лесу особенно хороши - кивнул старшина. На том рубеже обороны, где они пытались удержаться под командой капитана связиста - ему повезло несказанно. Закидало ошметьями чужого мяса и залило чужой кровью от двух солдат, оказавшихся рядом. Их в клочья, а у него ни царапины.

- Как это... Когда христиане придумали свой ад они ещё не изобрели миномёт.

- Когда изобрели миномет, их смешной Ад стал не нужен - согласился опять везунчик задумчиво.

Поппендик, как офицер, все же глядел немного глубже камарада. Хотя сейчас ему приятель утер нос. Идея пробиваться в укрепленный город - а тут практически все стоящие города имели статус крепости и укреплялись давным - давно, ему в голову не приходила. Проехать на Пантере в виде этакой гонки 500 километров по русским тылам как-то не хотелось. Да и не выдержала бы Пантера такого марша. И так поломки уже за поломками. Сказанное имело смысл. И появлялась цель. Как опытный вояка, лейтенант старался не только узнавать, что нового в искусстве истребления себе подобных, но и пытался анализировать читанное и слышанное.

То, что Иваны наловчились прошибать серьезно укрепленные рубежи и делали это - словно орехи щелкая - угнетало. Тем более - когда вспоминал свои неудачи в казавшейся уже чуть ли не бывшей в седом средневековьи битве за Курск. Всего пара лет прошла, даже куда меньше - а как давно это было.

- Как считаешь, почему они нас так колотят? - спросил думающего о чем-то своем старшину.

- Потому что на их стороне огромные неисчислимые орды жидомонголов и танки их сами собой плодятся как кролики, только успевай им в кормушку подсыпать свежего металлолома - как пишут в газетах военные эксперты - мрачно усмехнулся тот.

- Я серьезно.

- Они переняли наши приемы. Сначала научились у нас обороняться, делая узлы и шверпункты. А теперь наловчились атаковать как мы. Мы как раз так делали в самом начале. Отлично помню. Сначала по их головам ходила наша авиация, потом начинался артобстрел, мы вставали в атаку и серьезные стволы уступали сцену для минометов, которые не давали русским поднять головы из окопа. А когда мы подбегали ближе - то сами давили огнем. И пулеметами на ходу и штурмовые группы добавляли из автоматов. А с 30 метров - гранаты им в окопы - и вуаля - их окопы становились их могилами. Теперь нас кормят нашей же тактической кашей - пожал плечами старшина.

- Тогда с чего наша оборонительная тактика уступает? - лейтенант глянул в хмурое, серое как застиранная простыня небо. Оттуда опять сыпало крупой. Совсем не манной небесной.

- Они выбили нам людей. Нас слишком долго и хорошо учили. Мы были великолепны, я говорю без какой-либо иронии. И за каждого из наших павших Иваны платили тремя своими самое малое. Их-то учили куда хуже, я спрашивал у нашего штабного переводчика, когда мы вместе пили на Рождество. Куцые программы, немного практики. Но у нас получалось слишком мало толковых солдат. Только те, что в войсках, делавших блицкриг. И новых выучивать по старым довоенным программам уже было не успеть. Надо было делать как русские - тогда у нас было бы много середнячков. Но у нас либо ас - либо никчемушник - как эти сопляки из той дурацкой батареи. А по сравнению с фольксштурмом - и эти недоноски - мастера и герои. Пушечное мясо, смазка для штыков, жижа под гусеницами...

- Не веришь в то, что у нас будет чудо-оружие? - серьезно глянул в глаза приятелю лейтенант.

- А ты? Мы с тобой видим это чудо оружие. Что оно изменило? Вон стоит образец. Ты же на кошках и начинал, а? И как успехи? Я бы с удовольствием оторвал руки этим создателям "чудо-оружия". Сделали ФАУ - и что? Англию долбят уже давно, что изменилось? Сейчас делают реактивные истребители - чудо действительно, но налеты на наши города не прекратились. Что еще осталось? Новые танки - перетяжелены и мы их теряем из-за поломок совершенно дурацких. Ракеты не выбили англичан из войны. Самолеты... Много ты видал наших самолетов над нами? Стрелковое оружие - да, МГ-42 и штурмовой автомат - прекрасны. Но ими не остановишь танки и не возразишь артиллерии. Что еще упустил? - с ноткой безнадежности спросил печально старшина.

- Например, панцерфаусты - напомнил лейтенант.

- Изволь. Ты ими пользовался?

- Пока нет.

- А я уже попробовал. Для того, чтобы из него бахнуть, надо встать из окопа высунувшись по пояс. И прицелиться как следует. Летит фауст на 30 метров стабильно, потом начинается кручение - верчение. При этом тебя видят, как на сцене театра и немедленно приветствуют всем чем можно. Со скольки метров поражается грудная мишень? Но это ладно. Хуже другое, чертова статистика, будь она трижды не ладна. Выпущено несколько миллионов фаустов. Если бы хотя бы каждым сотым поражался чужой танк - мы бы горя не знали. Но русские - вон они прут. Значит и тут - провал. Для городских боев фауст хорош. И мы опять возвращаемся к тому, с чего эти предательские разговоры и начали. Нам надо в город. Там есть шанс продержаться до конца войны.

Что за черт? - вылупил глазища гауптфельдфебель на что-то за спиной Поппендика. Лейтенант онемело вытаращился на бесшумно идущие из леса фигуры. Как подобрались так близко?! Совершенно нелепо схватился за застегнутую кобуру, царапнул крышку отросшими ногтями. Страх ирреальный, нелепый, еще детский, прошиб моментально.

- Роггенмеме! Как бабушка рассказывала!

Старшина тоже обалдел, но рефлексы у него - или сообразительность - оказались куда лучше. Мигом вскочил на ноги, ринулся к двум диким фигурам, совершенно невозможным в заснеженном диком лесу, инфернальным в своей странности, потому что две маленькие и голые женские фигурки, выглядящие словно поднявшиеся из могилы мертвецы из-за синюшной кожи, массы почти черных синяков и размазанной крови, менее всего ожидаемы были в гости Поппендиком.

- Лейтенант! Помоги!

Преодолев свои испуг, командир бывшей роты тоже встал и осторожно поспешил на зов. Он еще не полностью пришел в себя и все же опасался чего-то. Старшина уже подхватил на руки ту, что поменьше. Другая вцепилась в его тулуп закостенелыми синими пальцами - не оторвать и что-то пыталась говорить, но так стучала зубами, что ничего понять было невозможно.

Глупый морок прошел, теперь вместо двух злых духов из фольклора Поппендик увидел совсем иное - грязных, замерзших до полусмерти, избитых зверски девчонок-подростков, на которых в зимнюю холодрыгу было накинуто чуточку лохмотьев из какой-то вонючей дерюги. И чуточку растерялся, не зная, что надо делать.

"Жилистый хомяк" оказался на высоте, не зря сам потерял отмороженные пальцы. Тут же на манер своего прозвищного тотема свил из брезента и одежды этакое гнездо, куда загнал трех парней из числа исполнительных и старательных, чтоб нагрели внутри пространство, девчонок тут же напоили горячим и сладким кофе, который они высосали мигом, обжигая губы об края кружек и не замечая этого, ели данный им кусок хлеба жадно, чуть ли не кусая в голодном запале себя за пальцы и не замечая, что старшина одновременно напяливал им на ноги шерстяные носки и валенки. Потом найденышей запрятали в гнездо, в середину грелки из трех парней, наказав последним - не глупить и вести себя пристойно и деликатно, но замерзших - греть.

Лейтенант во всей этой стремительной кутерьме и участия не успел принять, потому как гауптфельдфебель проявил чудеса скоростного обслуживания, словно у него было шесть рук, как у индусского божества.

Перевел дух, когда девчонок уложили в импровизированное гнездо.

- Кто это? - осторожно спросил лейтенант у изменившегося в лице товарища.

- Беженки. Наши. Колонистки.

- Кто их так? - тут Поппендик замялся, не вполне понимая каким словом можно выразить увиденное. Больше всего его поразила мельком увиденная грудь старшей из девочек - фиолетово-черная с какими-то белесыми пятнами, странно вздутая и с неестественно большим соском. Что надо делать с женской грудью, чтоб она стала такой - в голову не приходило, разве что жевать лошадиными челюстями. Причем долго.

Старшина не ответил, неопределенно пожав плечами. Явно думал о чем-то другом.

Лейтенант понял, что расспросы стоит отложить на потом. Стало немножко неловко перед самим собой, что так по-мальчишечьи испугался. Честно сказать - увидь он цепь русских лыжников - не было бы такого моментального ужаса. Нет, наверное бы тоже был страх в первый момент, но не такой ледяной и не так... Черт, сам-то считал себя храбрым. Но ведь и был храбрым, чего уж, выглядел достойно вполне за все прошедшее время, зольдаты уважают, приказы исполняя мигом и старательно, даже эти приблудные артиллеристы в рот смотрели. А тут - две голые фигурки в снежном лесу запугали мало не до пачкания кальсон. (В немецком фольклоре роггенмеме - злобные женские духи, которыми пугали непослушных детей, «ржаные тетушки», которые ходят нагишом, показывая свои черные груди, из сосков которых сочится ядовитое молоко – немецкий бестиарий) ‌

Чтобы доказать самому себе - что не боится ни черта, ни бога - прошел по двум строчкам следов на снегу с километр. Доказать - доказал, правда толку от прогулки не было никакого. Следы и следы. Девки хоть и глупые, а на ноги догадались намотать какие-то тряпки. Вот кроме ошметьев от их "обувки" ничего не нашел толкового. После сытного обеда проверил несение караульной службы - выставили пару пикетов на всякий случай. А то больно уж гости невозбранно пришли. Найденыши ели не проснувшись, но так, что видно было - неделю крошки во рту не видели.

Старшина для них приготовил собственноручно какую-то жидкую кашку, на что самые молодые из зольдат - а именно артиллеристы посмотрели с недоумением - при том количестве жратвы можно было и что поплотнее и повкуснее приготовить. О чем один балбес даже и мяукнул с укором. И был тут же заткнут водителем Йозефом, который внятно - и доходчиво - объяснил молокососам. что после голодухи нажираться нельзя - брюхо треснет, кишки заплетутся и если обойдется трехдневной изнуряющей дрисней в сто брызг фонтаном - то это еще счастье. А то просто можно сдохнуть! Молокососы переглянулись, впечатленные яркой картиной, нарисованной экспрессивным танкистом.

До вечера спасенные девчонки не проснулись, спали мертво, непробудно. Поппендик немного растерялся. Вроде как надо бы отступать дальше, но куда положить голых девиц - представить не мог. Самим тесно, хотя снарядов осталась дюжина - зато харчами забито все пространство свободное. А на броне вести или в открытом корытце - совсем не то. Такая неправильная для офицера нерешительность бесила. В конце-концов ему нет дела до гражданских! Оставить им еды, одежды и пусть выбираются как хотят! Дело мужчин - воевать! И будь командир разбитой роты кадровым потомственным офицером из семьи с традиции - скорее всего так бы и поступил. Но то-то и оно, что он был не вполне настоящим военным. И сейчас банально не знал, что делать.

За обрез имевшейся у него карты группа вышла уже вчера. Нет, так-то, с поправкой на тридцать- сорок километров, он местность представлял, направление на основные города и прохождение магистралей и крупных транспортных узлов помнил. Только это совсем не то, что нужно для группы окруженцев во вражеском тылу. Им не магистрали нужны, а тропинки и проселки.

Когда уже стало темнеть, подошел задумчивый старшина. Доложил по форме о состоянии группы, техники, вооружения, людей, запасов. Лейтенант кивнул, предлагая отойти в сторонку. Теперь уже надо было решать - что дальше делать? Фронта уже и слышно не было. А бензина в Пантере - километров на двадцать осталось. При том в Швиммваген все не влезут по определению. Почему-то принять героически последний бой и браво сдохнуть все же не хотелось. Категорически хотелось жить. Хотя и это было недостойным настоящего германского офицера, мечтающего положить все на Алтарь Отечества.

Помолчали. Поппендик судорожно думал. Старшина сопел, потом вдруг сказал странное:

- Сначала людям говорят, что есть хороший Рай и плохой Ад. И вам повезло, вы живете в Раю. А за это надо платить. Когда тебя трахают в ухо, в глаз и в мозг - это плата за счастье жить в Раю. А потом приходится голодать и мерзнуть, потом бомбежки, а потом черти на сковородке жарят. Зато в Раю!

- О чем ты?

- Нас отлично обложили. Со всех сторон. И наши беды только начинаются. А мы продолжаем сами себя обманывать, словно нас наняли. Идиотия! И продолжаем тешить себя глупыми иллюзиями... - хмуро забурчал старшина. Странно, после того, как подобрали в лесу этих странных девиц - он внезапно изменился так, словно только что вышел из недельного боя. Именно такие лица были у солдат, рядом с которыми смерть танцевала, видел такое лейтенант не раз. Но боя же не было?

- Что произошло? На тебе лица нет!

- Нам конец, камарад. Полный конец. Все. Не вывернемся - так уверенно заявил гауптфельдфебель, что у Поппендика мороз по коже прошел. Вот как сегодня принял девчонок за злых и беспощадных духов, выпивающих жизнь у тех горемык, кому не повезло и они встретились на дороге у роггенмеме. Не без труда отогнал глупую мысль, что не ошибся - вон из приятеля жизнь явно вытянули. Четвертушку точно, словно погас приятель и осунулся. Может и не ошибся, может и впрямь это роггенмеме и к следующему утру от всех тут останутся только иссохшие мумии с выражением ужаса на сохлых лицах? Ведь бабушка-то не рассказывала, как оно происходит, свидетелей-то не оставалось? И поплетутся дальше два голодных духа под видом несчастных девчушек искать следующих дураков? Встряхнулся, сгоняя морок.

- Ты понимаешь, мозаика сложилась. Я сейчас все понял. Отличную ловушку нам сделали, и мы в нее радостно и с песнями вляпались. И это - конец нам. Всем нам. Мышеловка захлопнулась... Все, финита ля комедия, камарад!

- Стоп! Это ты уж не стреляться ли затеял? - всерьез озаботился командир уничтоженной роты.

- Ну что ты разволновался, словно я какой-то придурок. Еще чего, стреляться! Нам впору вешаться, вот что я скажу. Не привлекая к себе внимания лишним шумом.

- Да что на тебя накатило, черт тебя раздирай пополам! Дать тебе пару оплеух для просветления? - растерянно и потому особенно стараясь, чтоб получилось грозно и безапелляционно ляпнул Поппендик. Прозвучало не очень...

- Я в порядке, командир... В полном порядке. Только до меня дошло, что к чему - поморщился "Жилистый хомяк".

- И? - поднял бровь лейтенант. Вот это вышло лучше.

- Понять было трудно. А сейчас - все сошлось. Нас умело загоняли, словно волка - и теперь к развязке идет. Загонщики, стрелки - скоро встретятся. Нам точно надо в город, тянуть время. Может быть сможем выторговать себе условия сдачи получше. Чуточку получше, чем давал Тотилла или кто там из живодеров, ты древнюю историю лучше знаешь.

- Но мне кажется, что все не так плохо... Даже если и с чудо-оружием не вытанцовывается, есть еще основания считать, что англо-саксы с русскими передерутся! Об этом впрямую говорят пропагандисты наши. Слыхал перед наступлением этим вполне отчетливо сказанное. Даже толковали, что вроде как переговоры с американцами уже идут о совместных действиях!

Старшина с нескрываемым сожалением посмотрел на Поппендика. Не презрительно, нет. Но определенно неправильно. Словно лейтенант сморозил невиданную глупость.

- И какой дурак будет договариваться в швайн-фест с свиньей, которую уже привели резать? Передерутся-то они обязательно, только потом. После пирушки, на которой мы будем главным блюдом. Ты всерьез считаешь, что англичане хоть сколько-то гуманны? И что нам они друзья? Серьезно? - прищурился "Жилистый хомяк".

- Ты погоди! Ведь была же "странная война"? Они же не хотели стрелять? Никаких военных действий! Ведь совершенно бессмысленно с военной точки зрения!

Гауптфельдфебель хмыкнул.

- Это нам кажется, что "странная война" была бессмысленна. А вот с точки зрения Лондона и Парижа в ней смысла было - О-ГО-ГО сколько!

Во-первых: содержать отмобилизованные войска в тишине им было по деньгам выгоднее чем нашему Рейху, а под соусом военной необходимости германские торговые конкуренты по всему миру зачищались ударными темпами и теплые места радостно занимались англосаксами. Ну и французам перепало...То есть Рейх изматывался такой войной реально. У него ж ещё не было возможности переложить бремя войны на тех же французов...

Во-вторых: война прекрасно оправдывала пиратство не только по отношению к германскому торговому флоту, но и к советскому... и другим нейтралам стало на морях кисло.

В-третьих: внутренняя оппозиция в первую очередь и в Париже и в Лондоне давилась под лозунгом военной необходимости.

В-четвёртых бритты ВНЕЗАПНО озаботились защитой разных стран от нацистской угрозы, не трудясь их о том спрашивать - Норвегия, Греция, Югославия и другие. Исландия вон по сию пору датскому королевству не возвращена!!! Да и о войне бриттов во французских колониях с лета 1940-го года только наши лейтенанты доблестного панцерваффе не в курсах.

Соответствующие изречение Черчилля о малых странах известно и даже официально. Ну американцы уже "защищают демократию" в мировом масштабе. Так что стратегически всё было просчитано неплохо и обещало успех при ожидаемом путче внутри Рейха, адмирал Канарис не один на англосаксов работал.

Но тут правда фюрер весь хрусталь побил!

И в Данию с Норвегией успел раньше бриттов, и Западный фронт "свободолюбивых государств" обрушил как старый забор, и из европейских плацдармов повышибал британское воинство...

Только в Сирии бритты за французов серьёзно взялись и придушили и французов, и "арабския освободительныя движения" в Ираке и в Леванте образца 1941-го года. Вот после того, как вся Европа внезапно резко "покоричневела", Черчилль и дал свою клятву драться до конца... За почти отобранный статус сверхдержавы, присматривающей с острова за Европой! Но сие случилось только после краха предыдущей военной стратегии... Которая почти сработала, если бы не резкость фюрера в их посудной лавке.

Теперь понимаешь, командир, во что мы все вляпались?

- Нас еще не победили! - с ненужным пафосом сказал лейтенант и старшина поморщился. Устало так, через силу.

- Если я правильно понял лепет этой девчонки - это уже поляки режут и грабят наших беженцев. Лакей понял, что господин уходит. И это - поляки, которые жили под нашим орлом достаточно спокойно! Старательно работая на нас. Не партизаня. Чего ждать от русских, у которых куда больше дикости и - самое плохое - им действительно есть за что нам мстить. И теперь такое будет повсеместно - хоть в этих наших "союзниках", что хуже предателей, хоть в той же дурацкой Франции. Везде будет вот такое - мужчин со смешками вилами в живот и топорами по башке, а баб - вот как с девчонками. А барахло - к себе в хаты.

Гауптфельдфебель мрачно плюнул в снег.

- Я думал, что это русские сделали... - проворчал Поппендик.

- Так и я тоже. Но расслышал я ее лепет верно. Поляки, знакомые из соседней деревни. Не играй желваками и не сжимай кулаки - у меня самого зачесалось туда явиться и расставить все точки, сделав из этой сраной деревни то, что мы делали в России. Но я даже не знаю, где она, эта деревня. А от девчонок пару дней ничего не добьешься. Да и теперь такое везде будет!

- Черт, я думал, что с поляками разобрались. Вроде же их наказали за Бромберг и Данциг? Судили же, как помню, виновных? - забормотал лейтенант, вспоминая читанные давным - давно статьи в газетах, где весьма сухо расписывалось про массовые убийства нескольких тысяч немцев в Польше в самом начале войны. В самом - самом начале. И фото эксгумированных трупов детей и женщин. Тогда они странно смотрелись. Черные, изуродованные, раскоряченные. Думал, что уже забыл, но вот - всплыло.

- Сейчас их судить не будут. И они это знают. Они же - бедные жертвы нашей агрессии. Приманка в мышеловке...

- Постой, при чем тут приманка? Мы их разгромили, потому что у них было плохое руководство и они не умели управлять войсками, это общеизвестно! И армия у них была ни к черту! - возразил лейтенант, которому все сказанное очень не нравилось, да еще и услужливо память представила расквашенные и изрубленные лица полуразложившихся трупов со снимков из статей про резню немецкого населения в начале сентября 1939 года.

Пустые глазницы, откуда были вырваны глаза, беспалые руки, которыми убиваемые пытались защититься, пустые черепа без выбитых мозгов, вывернутые наружу кишки и торчащие из груди белые отломки перебитых ребер.

- Причина поражения поляков не в полной негодности польской армии и не в потере управления этой армией. Польская армия в сентябре 1939 года управлялась великолепно. Четко, оперативно, почти молниеносно. Только за рулем сидели те, кто должен был нам скормить эту чертову Польшу. Есть конкретные примеры, когда кто-то из польских командиров начинал нормально воевать с нами и тут же получал лом в колесо от своих. Это ли не пример образцового контроля обстановки? Объяснение подобным фокусам всегда одно - ИЗМЕНА. Не надо плодить сущности, выдумывать какой-то нечеловеческий идиотизм или отсутствие радиосвязи (это как отрицание нервной системы в организме, хоть плохонькой). Стоит только допустить, что враги режима просто и естественно делали свое вражье дело, а наймиты отрабатывали оклад с премией - и все становится на свои места без скрипа - уверенно заявил старшина.

- Как ты все про одно и то же... Все у тебя измена - поморщился Поппендик.

- Найди другое объяснение, которое логически не противоречиво.

- Мне бензин искать надо. А до логики сейчас далеко. И я вообще танкист, а не философ - поставил на землю воспарившего в эмпиреи камарада лейтенант.

- Духовное выше материального! - усмехнулся невесело старшина.

- Что означает это твое высказывание? - удивился Поппендик.

- Оно означает, что дальновидность выше близорукости, что понимание, как ты обойдешься с наличными ресурсами, выше содержания твоей торбы. Человек устроен так, что годные идеи быстро и мощно обогащают его материально, поэтому лучше обрести такую идею, чем полный амбар. Но главное не богатство, а выживание. Идеи помогают выжить в самых жутких переделках. А безыдейные сдохнут. Доедят последний хрен без соли и сдохнут. Говоря понятнее - что ты собираешься сделать, когда мы найдем бензин?

- Ты так уверен, что мы его найдем?

- Когда наша победоносная армия отступает, найти можно что угодно. Вопрос в том, что ты собираешься делать дальше?

- А что, у нас много вариантов? - ухмыльнулся грустно лейтенант.

- Как минимум три.

- Излагай!

- Цу бефель, господин лейтенант! Мы можем атаковать русских и героически пасть в борьбе за Рейх! Прямо с утра. Можем драпануть, насколько хватит топлива, потом бросить технику и идти ногами. А можем проехаться по дороге и найти топливо и что там еще камарады нам оставили в наследство - серьезно, но вроде как с легкой иронией сообщил старшина.

Поппендик задумался. Первые два варианта почему-то не прельщали.

- Так. Выгрузи из корытца жратву. Возьмем моего водителя и радиста. Времени на подготовку - час. Проведу офицерскую рекогносцировку. Лично.

- Точно так, господин лейтенант - серьезно ответил мудрый гауптфельдфебель и незамедлительно отправился действовать.

Выехали раньше, взяв с собой танковый пулемет. Оставшиеся на стоянке у танка смотрели тревожно, опасаясь, что начальство задает лататы. Единственно, что их успокаивало - оставленная жратва. Но чувствовалось напряжение.

Ехали осторожно. Впрочем, здесь русские ночью не ездили, им вполне хватало магистралей. Все же пару раз пришлось съезжать с дороги, уступая ее колонне грузовиков и шалому мотоциклисту, нагло катившему с полной фарой.

Десяток километров проехали без толку. Те следы разгрома вермахта, что попадались - были чересчур перекурочены и изломаны. Какие-то телеги, повозки, дохлые лошади, пара легковушек, сплющенных, как растоптанная консервная банка. Повезло уже когда было совсем темно. На фоне снега увидели темные пятна характерной формы, притормозили.

Здесь русские походя раскатали батарею противотанковых пушек. Стоящий на обочине тягач был разбит орудийным выстрелом и кроме гусеничного шасси ничего целого в нем не оставалось. Из снесенного кузова свисали неаппетитные ошметья с лохмотьями. Все, что осталось от расчета, накрытого взрывом прямо на сиденьях. Буксируемое им орудие было так сплющено гусеницами, что напоминало камбалу. Второй тягач сгорел чуть поодаль, третий стоял, нелепо показывая днище и блестящие ленты гусениц - на боку. Последний - четвертый - успел съехать в лес и торчал кормой из кустов. Пушки были разбросаны еще легкомысленнее, словно ими, как игрушками, играл буйный великан. Одна валялась колесами вверх.

Как всегда, там, где была разгромлена техника - образовалось самая настоящая помойка из разбросанных тряпок, железяк, всякого брошенного имущества, снарядов и вездесущих бумажек. Трупы артиллеристов, разбросанные вокруг, лежащие там, где пули застигли, добавляли в этот хаос кладбищенскую ноту. Воняло неприятно всем сразу.

Надежда на то, что стоящий в кустах тягач может ехать, развалилась быстро. Мотор машины был искалечен вдрызг роем пуль, зато бензобак оказался практически полным. А вот тот полугусеничник, что был опрокинут на бок, неожиданно оказался побитым не столь фатально. Попытки поставить его на ход не увенчались успехом, корытце было слишком слабо для этого.

Поппендик сообразил быстро, оставив спутников разбираться в полутьме с тем, что нашли, а сам рванул на корытце обратно. Повезло дважды - опять разминулся с русскими (они уже вполне нахально гоняли с фарами, что навевало печальные мысли о том, что тут уже тыл их армии) и приехал быстро. Собирались поспешно, но старательно. Боялся, ведя Пантеру, что у той прямо на дороге кончится горючее, пару раз сердце холодело, когда мотор начинал чепушить, но добрались без приключений. Кошка легко поставила тягач как надо, только грохнуло гулко, когда плюхнулся на гусеницы, да трос буксирный щелкнул.

Пришлось поспешать. То, что вставший на ход тягач вскоре взревел двигателем - порадовало. Дел было много и нужно было управиться за то короткое время, что оставалось до рассвета. Плюнули на осторожность, гремели железом и светили фонариками. Топлива оказалось не густо - из опрокинутого тягача бензин вылился или его и было мало. Перекачивали из стоящего в кустах, брякали на бегу канистрами.

- Что скажешь? - спросил старшину, меняющего простреленное колесо тягача.

- Форд-Маультир. Не самое лучшее, но зато новый и для нас годится. Через пару часов можем двигаться.

Решение лейтенант принял - все, что имелось, загрузили в новообретенный тягач и корытце. Девчонок - туда же.

Он спросил артиллеристов - что с валяющимися на обочине орудиями, и не удивился ни капли, когда они отрапортовали, что все повреждены фатально. Фыркнул носом иронично, видя, что сопляков мутит от того, что все завалено дохлыми канонирами и запашок соответственно, небось себя увидели в таком же виде мысленно. Сам Поппендик такое пережил давным - давно - почти полтора года назад, когда его приятелю, бывшему командиром танка осколок попал в голову, вырвав из орбиты глаз и парень умер почти мгновенно.

Это нормально, когда необстрелянные солдаты нервничают, видя смерть таких же как они сами - и наводчик больше будет переживать от смерти знакомого наводчика - а командир танка - соответственно от своего коллеги. Это потом пройдет, отучивается вояка матерый связывать себя с такими же другими, нет тут судьбы и взаимосвязи.

Безлошадные панцерманны с потерянного танка порадовали - в кустах стоит легковушка, там сидит уже хорошо промороженный офицер. Сама машина разбита, но они притащили планшет с картами. Впрочем, после того как карты посмотрел - радость увяла, старье, за которое уже успели уехать. Бесполезны.

- Господин лейтенант, разрешите задать вопрос? - подошел, хрустя снегом водитель Йозеф.

- Да. Что нужно?

- Мы не будем заправлять наш танк?

- Нет, не будем. Мы его оставим здесь, перекрыв русским дорогу. Они покорячатся, дергая такую махину. Устроим им пробку, пусть возятся.

- Но господин лейтенант, это боевая машина, мы должны ее спасать для боя!

Поппендик удивленно посмотрел на своего подчиненного.

- Бой со сбитым прицелом? Ты предлагаешь гонять русских гусеницами и пулеметом?

- Это наш долг, господин лейтенант!

Поппендик кивнул. Водитель был упертым членом партии, потому спорить с ним, даже будучи офицером, было чревато.

Но и спускать такое нахальство не следовало. Потому быстро переиграл запланированное. Как только старшина доложил, что можно трогаться - построил всех танкистов в шеренгу.

- Наш танк имеет сбитый прицел и начала проскальзывать третья передача, барахлит мотор и есть протечки в гидравлической системе. Все это приведет к тому, что в скором будущем танк без ремонта выйдет из строя окончательно. Тогда потеря машины будет бесполезной. При этом сами мы отремонтировать танк не имеем возможности.

Ефрейтор Йозеф Швамбергер обратил мое внимание на то, что танк может принять последний бой и нанести врагу потери. У нас еще есть дюжина снарядов и запас патронов.

Мне нужно два добровольца, которые выведут танк поперек дороги, воспретив этим прохождение русских, и уничтожат огнем первых же приехавших Иванов. После нескольких минут боя и уничтожения колонны противника они приведут в действие самоликвидатор и покинут поле боя на Швиммвагене. Далее по следам нашего тягача догонят группу и присоединятся к нам.

Поппендик спокойно перенес неприятный косой взгляд водителя. Тому явно неприятно было такое заявление, в котором начальство выставляло его инициатором рискованного мероприятия. Товарищи были явно не в восторге. Но неожиданно двое из уже потерянного танка вызвались добровольцами. Помедлив немного - но достаточно долго, чтобы лейтенант выразительно посмотрел на своего водителя - и Йозеф сказал, что он тоже пойдет.

После этого командир совсем уже уменьшившейся роты детально разжевал что и кто делает, к неудовольствию старшины отдал им корытце с запасом харчей на три дня и напомнив, что целью путешествия является ближайший город-крепость завершил беседу.

Очень не хотелось сообщать предполагаемый маршрут, но, подумав, все же сообщил ориентировочные точки прохождения. Вопросов не возникло, а следы полугусеничного парни уже запомнили.

На том и расстались. "Форд-Маультир" тронулся аккуратно через лес подальше от дороги, "Пантера" заурчала мотором, выкатываясь на место последнего боя.

Поппендик чувствовал себя не очень уютно. Одно дело - оставить неисправный танк по явной причине, которая ни у кого не вызовет вопросов. Другое - когда танк в принципе боеспособен. Никого не волнует то, что по всем признакам сломается вот-вот не одно, так другое. Могут возникнуть неприятности. А Йозеф смотрел буром. Может напакостить, если вернется.

Вездеход оказался и впрямь весьма пронырливой машиной. Сидевший за рулем старшина недовольно бухтел, страдая от потери своего корытца, к которому за эти десять дней уже и привык. Поппендик в душе был с ним согласен, как разведмашинка этот Швиммваген был хорош.

На попавшейся поперек дороге пришлось долго ждать в кустах - мимо шла длиннющая колонна камарадов. Сначала обрадовались, увидев сквозь густые ветки знакомый цвет униформы (хотя какая к черту униформа - разброд в одежде сейчас был колоссальный), потом поняли - это пленные. По краям - редкие Иваны- конвоиры. Совсем мало на такую массу народа. Но никаких попыток к побегу пленные не проявляли, а освобождать их Поппендик не рвался. Нет ни оружия, ни жратвы на такую толпу - а было в колонне пара тысяч голов точно.

Потом поперли русские тыловики - и туда, и обратно. Выбрали момент - и проскочили сразу за колонной маленьких тентованных грузовиков. Опять тащились осторожно по лесу. В сумерках уже пересекли поле, кто-то пару раз стрельнул, не то в воздух, не то в тягач, но попадания пуль не слышно, потому только выставили в ту сторону стволы снятых с танков пулеметов, но команду стрелять лейтенант не дал. Влезли опять в лес, немного заплутали, благо ручьев тут было много и речушек, приходилось петлять и юлить. Чуть не пострелялись с группкой таких же окруженцев - из соседней дивизии связисты, правда уже без раций и половина - безоружных. Свои машины они сожгли еще неделю назад. В тягаче сразу стало тесно и старшина опять ворчал, что эти восемь дармоедов только едят, а смысла в этом стаде нет никакого. Лейтенант вяло отбрехивался, что зато можно караул выставить при дневке.

- Много никчемушников. Лишние рты. И их унтер - офицер - макаронина вареная.

- Уж всяко лучше нашего чиновничка.

- Вот тут не спорю. этот болван вчера ко мне подошел и потрясая Библией - а у него есть при себе эта книжица - стал мне доказывать, что нигде не нашел, чтобы было написано о погрузке консервов и награды в виде Царствия небесного, и псалом номер 14, совсем о другом гласит! Представляешь? - тихо заржал гауптфельдфебель.

- Это ты точно придумал! ну невозможно быть таким тупым буквоедом! Хотя... - призадумался лейтенант, вспомнив массу своих знакомых, особенно тех, кто чиновничествовал на государственной службе.

- Клянусь честью! Ни словечка не добавил! Мало того, он еще стал возмущаться тем, что мы с ним обращаемся недоброжелательно, потому как он чиновник и не относится к манншафту, хотя воюет с оружием в руках!

- Это не к нам претензия! То, что чиновники и тыловики не учитываются в списке боевых военных - соответственно регламентировано приказом сверху! - пафосно заметил Поппендик, ухмыляясь во всю ширину лица.

- Я этому барану так и сказал. А он - представляешь - стал возражать, что ситуация изменилась кардинально и бесспорно руководство издало соответствующие приказы. Но так как параграф и исходящий номер регистрации он назвать не мог, я его дерзкий выпад оставил без внимания!

Так трепались, чтобы не показать волнения и испуга. Было странно, что столько проехали, не сталкиваясь с русскими. И поневоле Поппендик соглашался со своим камарадом - Иваны прут по дорогам, по магистралям - боевые части, по проселкам - тыловики. А то, что между трасс - словно бы и не война идет, все тихо и мирно. Снисходя в просьбе старшины встали лагерем, надеясь, что догонят оставшиеся с Пантерой. Но время потратили зря. Никто не приехал по следам.

Печальный от потери машинки, уже полюбившейся ему, старшина повел тягач дальше. Миновали раскуроченный третий рубеж обороны, а встали на дневку, достигнув четвертого. Разгром впечатлял, земля была словно перепахана сотнями снарядов и мин - и даже все время сыпавшийся снежок не мог скрыть этого безобразия.

От укреплений и системы окопов осталось очень мало, даже отнесенные подалее оперативные тылы были перевернуты и выжжены. Среди разбитой и горелой техники неожиданно увидели Пантеру из первого батальона своей дивизии. Башня съехала с погона и сидела косо нахлобученной, крыша вывернута, словно у неряшливо открытой консервной банки, а внутрь заглядывать никакой охоты не было, и так любому дурню понятно, что рванул боезапас, размазав экипаж тонким слоем по стенкам. Насмотрелись на такое. Век бы не видеть!

Старшина словно хорек шнырял среди завалов мертвого железа. Он был уверен, что проскочившие тут русские не могли быстро собрать всего и что-то могло вполне сохраниться. Тем более - на удалении от дороги.

То, что он везучий мерзавец подтвердилось еще раз. Проверив бензобак здоровенного грузовика "Мерседес" с напрочь оторванной взрывом мордой и найдя там хороший запас бензина, он радостно выпустил тираду из соленых выражений и только поэтому не получил пулю в спину от лежавшего под соседним грузовиком раненого фельджандарма. Недобиток уже прицелился ему в спину и ждал, когда эта русская сволочь в ушанке повернется и увидит его. От того, что Иван оказался своим, немцем, матерый и злобный фельджандарм натуральным образом заплакал восторженными слезами.

С простреленной ногой ему выжить тут не светило. Те раненые, кто еще мог ползать, подались к дороге, где их наверняка перестреляли русские или прирезали местные поляки. Другие несколько раненых, что оставались тут валяться после того, как фронт прокатил дальше, уже сами успели сдохнуть от холода, голода и кровопотери, а ему повезло - из разбитого кузова рядом выпали ящики с консервами, этим и питался, свив себе гнездо из брезента и разных тряпок. Выживал, не зная, на что надеяться - и вытянул в итоге счастливый билетик.

- Ослабел, цепной пес, разнюнился, чтоб ему сдохнуть! - так закончил свой доклад командиру старшина. Он не любил фельджандармов, пару раз они серьезно ему помешали вертеть разные ловкие манипуляции, да и то, что теперь они сами имели право без суда и ненужных формальностей стрелять и вешать любого, кого посчитают дезертиром - симпатий к этим драконам дорог и тыла не внушало.

- Что-то у тебя морда слишком довольная. Чем этот вонючий сукин сын тебя обрадовал? - спросил известный физиономист танковой роты в звании лейтенанта.

- То, что он вонючий - это да, правда. Гадить ему с дырявой ногой и без посторонней помощи было сложновато. Перемазался, видно падал в свое отложенное добро не раз. Но это пустяки. Он замечательно знает эту местность и вполне нас может провести куда надо. Теперь мы уже не слепые щенки. И да, он согласен, что нам надо в город. Обученные танкисты, связисты, артиллеристы крайне необходимы Рейху!

- И госпиталь там есть, верно? - иронично хмыкнул Поппендик.

- Не один! И умелые хирурги, красивые и заботливые медсестрички. И вполне может быть, что эти живорезы сохранят ему его вонючую волосатую ногу. Так что он постарается изо всех сил!

Дракон не подвел. Он действительно знал тут каждую тропинку в радиусе двухсот километров, благо родился здесь же и вырос тоже тут. Потому, проехав по тылам русских почти без приключений - пара бестолковых перестрелок не в счет - и увеличив свое войско еще на три машины и 26 собранных уцелевших, Поппендик успел ужом проскочить в крепость, которая по совместительству была еще и городом.

То, что везли с собой фельджандарма тоже помогло - встреченные коллеги этого цепного пса были неожиданно тронуты тем, что их парня заботливо выручают, они от простого вермахта такого не ожидали. Немецкая сентиментальность! Как и то, что хитрый лейтенант, науськанный не менее ушлым старшиной, при первой же встрече со своими, пользуясь полным штабным хаосом и запасами спиртного сумел выправить на всю банду документы.

Иллюстративный материал.

https://author.today/post/198250

https://author.today/post/265402

https://author.today/post/363301

https://author.today/post/265132

Глава 3. Лейтенант Поппендик, командир участка обороны номер 344, группа Бауэр

Резной старый дуб горел плохо. Куски панно со сценами давней охоты на кабанов и оленей скорее тлели и в отличие от новой мебели тепла давали мало. Было холодно, знобко и тоскливо. Никак не мог понять - как оно так получилось все?

Видимо там, в дурацкой и бессмысленной засаде у давным-давно взорванного моста он все же приморозил кончики пальцев, они сейчас ныли, как ныли теперь постоянно, стоило только подержать их на холоде. И даже перчатки не помогали. То, что боль в пальцах теперь несколько заслоняла нытье в так и не закрывшейся дырке в ляжке вовсе не радовало.

И вот теперь командир танковой роты переквалифицирован был в начальствующего над участком городской обороны. Очень маленького участка, да еще и в придачу с собранной с бору по сосенке командой. То, что рана в ляжке все никак не хотела закрыться неожиданно сослужило службу - волшебным образом и лейтенант и его люди стали командой выздоравливающих - всего за четыре бутылки коньяка. Потому его люди не влились ни в спешно сколоченную из разгромленных под городом трех дивизий пехотную дивизию, ни попали в три мобильных полка, а оказались на периферии глаз начальства. Лейтенанта это вполне устраивало. И теперь он только и делал - что удивлялся. Город совершенно не пострадал от бомбежек и виденные издалека пожары оказались рукотворными. Этого он никак он мог понять, о чем и заявил ставившему его группе задачу странному человеку.

Саперный капитан с мертвыми глазами. Сухопарый, словно как высушенный. Поппендик поежился, от вроде как живого человека пахло странно - словно бы гарью и тленом, как будто он уже давно умер. Задачу поставил странную - выносить из квартир здоровенного дома все горючее и сжигать тут же во дворе. Переспросил капитана без смущения. То, что сапер был старше и по чину и по возрасту его мало волновало сейчас. Напрямую он ему не подчинен, да и сапер к тому же...

Эти землерои всегда считались танкистами второсортной публикой. Нужны конечно, периодически, но низкий стиль, невысокий полет. Капитан посмотрел на лейтенанта очень неприятным оловянным взглядом, но ответил куда вежливее, чем мог бы. Таким же сохлым как его внешний вид голосом. Другое дело, что в конце его речи ядовитые и ехидные нотки прорезались более чем отчетливо, он явно снизошел до глупого щенка:

- Для успешного противодействия противнику, имеющему превосходящую огневую мощь, разработан городской вариант укрепленной полосы, состоящей из трех элементов. Это внешняя "ширма", не дающая противнику наблюдать за нашей обороной и соответственно вести огонь по элементам обороны из выгоревших домов, линия дотов, дополнительно укрепленных, произведенных из подвалов второй линии домов, стены и перекрытия которых мы обрушили для создания подушки для подвальных дотов, и, наконец, приспособленные для обороны дома третьей линии, прикрывающие вторую линию из дотов. Из зданий третьей линии вы должны вынести и спалить все горючее, после чего подготовить и их к обороне. Что здесь вам не понятно?

Собственно, все было понятно. И ряд выжженых дотла домов, которые стояли обгорелыми скелетами, таращась черными провалами окон, действительно отлично прикрывал город с окраин словно ажурная многослойная каменная ширма. И теперь там корячились саперы, размещая хитрые мины и фугасы - как управляемые, так и с выставляемым временем, что позволяли делать химические взрыватели. Поппендик успел сунуть туда нос - ни укрыться в руинах, ни использовать подвалы там было невозможно. А где оставались уютные подземелья - там было заготовлено для русских смертоносное угощение. Землерои постарались от души.

Второй ряд домов так же тщательно был обрушен на подвалы, специально укрепленные - и да, тоже придраться не к чему, амбразуры сделаны толково, сектора обстрелов перекрываются, своды под осыпью кирпичей и бетона бомбой не прошибешь. И даже чуточку уютно - мебель стащили в эти новоделанные доты качественную - и поспать с комфортом и в карты перекинуться...

Теперь из спешно закладываемых кирпичами и мешками с песком окон домов, предназначенных прикрывать доты и улицы за ширмой, было видно - русские вынуждены будут обойтись без внятного артобстрела - от снарядов прикроет "ширма", потому их танки полезут по улицам без огневого прикрытия. Пехоту Иванов отрежут пулеметчики из дотов и стрелки из окон, а танки, оставшись голыми - станут легкой добычей для фауст-охотников. На крышах и чердаках оборудовали наблюдательные пункты, местами разбирали крыши и готовили минометные площадки.

Масштаб работ удивлял, но так как жители все остались тут из-за сорванной эвакуации, то было кого впрячь. Сейчас хмурые горожане таскали свое имущество в костры, мебель, книги, альбомы, пачки писем, детские игрушки. Старик с вислыми седыми усами, плача беззвучно, кидал в огонь фотографии, вышитые вручную салфеточки и еще какую-то дребедень. И здесь тоже лейтенант возразить ничего не мог - разумеется, если в квартирах, предназначенных для обороны, останется меньше горючих материалов, то и пожаров будет меньше, а оборона - устойчивее.

Но его душа страдала, когда он глядел на ревущие во дворах костры, в которые швыряли такие знакомые и милые мирные вещи, уютные, добротные, сделанные на века. А эти чертовы панели резного дуба царапнули сердце особенно, дома такие же - и тем более, он знал, сколько такое может стоить, да и горело плохо это сокровище, мозоля взгляд слишком долго.

Танковой роты он не получил, взвода тоже - не было тут танков в гарнизоне. Зато ему всучили участок обороны уже в городе. Пехотные дивизии занимали предполье, а он, таким образом, стоял второй линией обороны. Под его началом теперь был почти батальон, если считать по головам, но господь всеведущий - насколько же убогий по качеству!

Рота фольксштурмистов второго разряда из старых пней, за которыми впору было ходить с совочком, чтоб сгребать песок, полторы сотни безголовых сопляков - гитлерюгендовцев, которые формально тоже были в фольксштурме, но начальство у них было свое отдельное, собственный взвод из тех, с кем прибыл, местные эсэсманы, которые тоже ему напрямую не подчинялись, разве что в момент обороны и всякая прочая шелупонь. Сбродная банда, сбродное оружие, зато задача была понятной - уничтожить и обескровить Иванов, которые уже пошли по льду Одера и теперь война уже была в Германии. Здесь красная орда должна была сломать зубы и завалить горами трупов город.

Попытки отбросить русских ничем хорошим не кончились, контрудары результатов не дали, красные обтекали крепость, что разжигало панику. Эвакуацию раньше проводили наоборот, в этот самый город толпами пробирались беженцы с запада Рейха, где англо-саксы методично выжигали город за городом. Бомбежек тут и в помине не было, все дома целехоньки и все забиты беженцами, в основном бабами с детьми. И теперь, когда железная дорога захлебнулась в перевозках - наконец велено было эвакуироваться.

- Эти силезцы - все сумасшедшие! У них тараканы в голове от мала до велика! - уверенно сказал вчера старшина, который теперь был заместителем начальника участка обороны номер 344.

- С чего ты так решил? - нисколько не удивился лейтенант. Если что его и удивило в сказанном, так это то, что гауптфельдфебель так долго делал выводы.

- Проехал по дороге, где шли эвакуированные. Глаза бы не смотрели! Вся дорога в мертвых бабах и детях, в сугробах рядками лежат. Слыхал приказ бабам идти на Кант? Это в 25 километрах от окраины города. Я там получал боеприпасы, обратно ехал - волоса дыбом! - зло ответил хмурый снабженец.

Поппендик покосился на плакат, приклеенный к стене у него за спиной.

"Мужчины Бреслау! Столица нашего гау Бреслау объявлена крепостью. Из города проводится эвакуация женщин и детей, которая будет вскоре завершена.

Я поручил руководить этим мероприятием начальнику управления народной благотворительности гау. Для обслуживания женщин и детей делается все возможное. Наша задача как мужчин состоит в том, чтобы сделать все, чего требует поддержка сражающихся войск. Я призываю мужчин Бреслау встать в ряды защитников нашей крепости Бреслау! Крепость будет защищаться до последнего. Кто не может носить оружие, должен всеми силами оказывать помощь, работая на предприятиях обеспечения, снабжения, обеспечения порядка. Нижнесилезские фольксштурмисты, которые уже успешно уничтожают большевистские танки на границах нашего гау, доказали, что они готовы до последнего защищать нашу родину. Мы не должны отставать от них!

Ханке, гауляйтер и рейхскомиссар обороны".

- Ты об этом? - кивнул головой.

- Нет, ты пропустил - был приказ по радиовещанию: "Женщинам и детям покинуть город пешком в направлении Опперау и Канта". Ну они и пошли. Пешком. В мороз. По дороге, где снега насыпало полметра. В самом Канте замерзшие на улицах валяются - все битком забито, местные к себе не пускают и жрать нечего, нигде карточки не отоварить! Отступление Наполеона из Москвы в исполнении кормящих матерей с детишками! И это не в России - а тут, в Германии! Удивительный кретинизм! На поезда не сесть, тут и так жителей за 600 тысяч было, а теперь, слыхал - за миллион стало! И уже не убежать толком. Там, представь - у Канта трупами все сугробы усеяны, а тут под городом все в детских колясках брошенных, не проехать им по снегу, на руках младенцев тащили! А попробуй на морозе 25 километров так топать! Я в меньший мороз пальцы потерял! Дети на руках замерзали, много ли крохам надо! Удивительная нераспорядительность и бардак!

- Потише, дружище! Здесь не ори! - притормозил приятеля Поппендик.

- Извини, забылся. Гефогльшатсфюрер Кучер где-то рядом? - остыл мигом гауптфельдфебель и стал озираться.

- Да должен придти, одаривать очередными идеями гениальными! Я уверен, что он шизофреник, но его сопляки ему в рот смотрят. Он уже тебе рассказывал про свои изобретения, которые вот-вот изменят ситуацию на фронте?

- Не знал куда деваться, впору провалиться было. Особенно мне понравился танк с броней в 50 сантиметров по периметру, который может плавать, летать и самостоятельно закапываться в землю. А сейчас этот придурок со своими аколитами делают внутридомовую мачту для того, чтобы принимать атмосферное электричество, что позволит устроить вольтову дугу поперек улицы и этой дугой сжигать советские танки. Еще у него есть приспособление для прыжков с крыш на улицу - с фаустпатроном. Отдача пружин, дескать, забросит стрелка на крышу обратно... И выстрелить по нему никто не успеет...

- Слушай, я в школе не очень хорошо учил физику, может быть хоть что-то рациональное есть в его речах? - задумчиво пробормотал лейтенант.

- Есть. Это бесспорно. Именно то, что он стучит на всех и делает это старательно и постоянно. Все остальное - бред. Вчера я успел его затормозить, когда его малолетние идиоты взялись отпиливать стволы у винтовок. Я не шучу, две штуки успели испортить.

- Но - зачем? - аж подавился лейтенант.

- По мнению этого шизофреника Кучера обрез стреляет лучше и дальше, чем разработанное глупыми инженерами оружие. Можешь захлопнуть рот, я сам слова поначалу сказать не мог. В чем ему не откажешь - он очень убедительно говорит, словно матерый проповедник. А так за ним надо все время присматривать. И желательно, чтобы он первым возглавил победную контратаку против русских...

- С обрезом на базе вольтовой дуги. Ладно, что привез? - перешел к делу Поппендик.

- Боезапас. Этого добра тут маловато, хорошо хоть жратвы много успели запасти, в этом пока нет недостатка. Еще получил два миномета и древний броневичок, который в Рейхсвере называли "Ванна для купания". Будешь на нем красоваться.

- Минометчиков у нас нет.

- Эсэсовец с соседнего дома был наводчиком на таком, пока на двух ногах бегал.

- А, хорошо. Надо будет с нашим поговорить, глядишь что сообразят. Так-то они боевые ребята. Хотя, конечно, те, что служат в войсках СС куда лучше этих тыловых обормотов! Поговори с этим бывшим минометчиком! Мин у меня немного, но помочь могут серьезно.[4]

- У них своя подчиненность. А запасы убедительных доводов у меня сильно исчерпались - заметил старшина.

- Ни за что не поверю, что ты пасуешь. Уж кто-кто, а ты вывернешься из любого положения! - мудро ответил Поппендик.

Гауптфельдфебель иронично пожал плечами, но глазенки от похвалы загорелись. И дальше понеслось стремительным аллюром - оба и оборону крепили по возможности и личный состав учили и строили, а помимо этого старались и укрепить свой тыловой быт.

Вроде, получалось неплохо. Особенно сравнивая с зимним лесом. Потому непривычно испуганная морда взятого в ординарцы солдата даже и напугала Поппендика.

Встревоженный ординарец доложил все образно и четко. Матерый старшина, несгибаемый воин Рейха и по совместительству заместитель командира по всем хозяйственным делам, гауптфельдфебель по прозвищу "Жилистый хомяк" действительно был пьян в жижу и что уж совсем поразило - плакал, как девчонка, и нимало не стеснялся этим. Несколько испуганных странным видом сопляков из гитлерюгенда расступились перед грозно рявкнувшим начальством и лейтенант первым делом разогнал всех малолетних зевак. Нечего им на такое смотреть!

Начальство всегда лишено нервов! Оно божественная Воля и Натиск!

Решение пришло быстро - уж что-что, а действовать наилучшим образом Поппендика война уже научила. Вместе с ординарцем подняли сидевшего на грязном полу камарада и утащили подальше от личного состава, в штабную нору.

Друг, я все понимаю, но ты зря так сразу - может быть твои еще живы! - попытался достучаться до мутного сознания приятеля лейтенант.

- Я им писал... Все время... Все время писал... А они - нет! Вот, а я писал... Все зря... теперь - все... - забубнил отрешенно старшина.

Поппендика тоже ошарашило услышанное утром сообщение доктора Геббельса. Жемчужина Саксонии - великий и славный город Дрезден уничтожен двухдневным варварским налетом англо-саксов. Полностью разрушено 27 тысяч домов, центр города выгорел полностью, потому как после первой ковровой бомбардировки возник такой же огненный шторм, как до того - в Гамбурге, где часть города превратилась в огромный костер. Но в Гамбурге погибло 40 тысяч мирных немецких граждан, а в Дрездене - более 125 тысяч сгорели на этом чудовищном аутодафе. Англичане и американцы ответят за свое варварство и будут наказаны за невиданные преступления против человечности! - закончил свою речугу хромоногий доктор литературоведения и министр пропаганды Реййха.

Почему-то глядя на сослуживца, Поппендик поверил сказанному.

"Жилистый хомяк" был скрупулезно расчетливым человеком. Вместо мозгов - арифмометр. Сам такой же. Потому и снюхались, почуяли, что одной крови и одной настроенности. Понимали друг друга отлично, сработались мигом.

И раз сейчас рассыпался железный старшина, растекся лужей - значит и впрямь потерял все. Рухнула вся жизнь. И опять холодком могильным вдоль хребта просквозило - глядя на руину - камарада представил непроизвольно - что там, в родном Берлине - тоже вот так - все прахом, серым пеплом на развалинах - и дом и родные и приятели. Все, что дорого сердцу и воспоминания все, что на войне грели душу - в пыль. Было уже такое не раз - особенно проняло страхом до костей, когда тот, другой еще старшина, рассказывал, как они поголовно ликвидировали деревни с унтерменьшами, чтобы духу не оставалось, чтоб только бурьян на пепелищах с разбросанными костями. Стоило только отзеркалить рассказанное на себя - и стало не то, что страшно, а до животного ужаса жутко.

Эта война возродила какие-то старые странные ощущения - до нее ликвидация городов со всем населением была либо в замшелых преданиях, типа библейских бредней про Содом и Гоморру, либо где-то на далеком и диком Востоке, где Тамерланги, азиатчина, пирамиды из голов, пожар Москвы, которым русские досадили европейцам...

В Европе такого с времен Тридцатилетней войны не было. А та древняя религиозная резня была в незапамятные времена, почти библейские, чего уж говорить, не то, чтоб помнить. В прошлую, большую войну было несколько несчастных городишек в Бельгии и Франции (в основном - мелких, провинциальных), которым не повезло оказаться на линии фронта и за несколько лет их перемололо постоянным артиллерийским огнем в щебень... Имена нарицательные - Верден, Ипр...

Но вот так - чтобы за пару дней - и города нет со всем населением - такого и в мыслях у цивилизованного человека не было и быть не могло. Ну как так можно? В цивилизованной Европе, убедившей себя, что она центр вселенной, где есть общепринятые правила и неписанные законы, защищающие от всего нехорошего - и писанные тоже, которые европейские правители ручались, что соблюдать будут свято. А потом Роттердам, где, правда, погибло всего 600 человек, нелепая Польша, дикая Россия - и вот докатилось до Германии, раскрутившимся маховиком ковровых бомбежек.

Думал, что после России, где отступающие германцы старались оставлять после себя выжженую землю уже ничему не удивится - а оказалось, что практически все немецкие города - кроме редких счастливчиков вроде того же Бреслау и до вчерашнего дня - Дрездена - уже на своей шкуре узнали, что такое регулярные бомбардировки, когда с сотен самолетов-бомбовозов сыплется стальным градом смерть.

Поежился - родные не писали в своих письмах о бомбежках, так, легкими намеками, но Поппендик был неглуп и умел сопоставлять детали рассыпанной мозаики. Оставалось надеяться, что милый дом все же устоит во всех этих пертурбациях. Раньше-то все было хорошо! И семья состояла не из идиотов, наоборот, умели предки и в гадостной ситуации вывернуться с пользой для себя!

Пращур лейтенанта стал горожанином именно после неудачного для многих похода Наполеона на Восток. Был всего лишь шорником в кирасирском полку, звезд с неба не хватал, зато в отличие от многих идеалистов и романтиков прочно стоял на земле обеими ногами. И - уходя из сгоревшей Москвы не нахапал всякой громоздкой ерунды, зато обувь и одежда у него были подобраны разумно - про русские морозы обычно принято рассказывать битым генералам, которым иначе придется расписаться в собственной глупости, а он, простой солдат, знал отлично, что такое - ночевать в поле.

И потому, не гоняясь за химерами, а точно представляя, что предстоит - оказался готовым к отступлению лучше, чем многие его камарады, завалившие вскоре своими мерзлыми трупами сугробы вдоль старой Смоленской дороги. Теплая и удобная русская одежда, русская валяная из шерсти обувь и запас сытной жратвы, плюс толковые сослуживцы, сбившиеся в тесную компанию. Дураки вышли из Москвы навьюченные всяким барахлом, не думая о том, что скоро станет холодно. Пращур верно решил, что местные лучше знают, как одеваться зимой - и будучи человеком скромным и разумным не гонялся за роскошными мехами господ, а добыл то, что носили простые мужики. Которым, в отличие от их бар - доводилось спать и на снегу.

А когда Фортуна, как многим казалось, окончательно повернулась к Великой армии задом, он воспользовался этим по-мужски, вовремя задрав юбки неосторожно повернувшейся к нему спиной даме - судьбе. Под Вильно, где обледенелые горки застопорили намертво остатки обоза - предок Поппендика аккуратно успел добраться до брошенной казны французского императора Всея Европы - несколько громадных фур с серебром в бочонках стояли среди глубокого снега, прогоревших жалких костерков и обледенелых трупов в разбродной смеси военной формы разных дивизий и награбленной русской одежды, большей частью - женской. И тот Поппендик не растерялся - а утащил ровно столько монет, сколько мог унести, не сдохнув от груза. И унес ноги аккурат перед тем, как к фурам прискакали злобные бородатые казаки. Потому как не гонялся за недостижимым и меру свою знал.

Оттуда и пошло благосостояние семьи. Дед Поппендика тоже неплохо разжился в конце франко-прусской войны, о чем не любил распространяться - и теперь исконные с того времени берлинцы жили в доме, которому было больше 200 лет - и да, в самом центре столицы. Раньше это было престижно и можно было этим гордиться. А сейчас все сильно поменялось, достаточно глянуть на плачущего горькими слезами камарада. Тоже жившего со всей семьей в самом центре столицы, только не Пруссии, а Саксонии...

Бывшей столицы, как получается, судя по выступлению рейхсминистра попаганды. Был город - и нету, словно это какой-то Харьков, где тоже сплошные руины остались после всех перипетий взятий и сдач. Но чтобы за два дня... Почти Содом и та самая Гоморра... И никакого божественного вмешательства, все человеческими слабыми ручками.

Русские уже почти обтекли крепость со всех сторон, шли бои на внешнем обводе укреплений, где еще с давних времен было нарыто окопов, а с Большой войны и с начала этой - наделали и бетонных укреплений. То, что творилось в самом Бреслау сильно удивляло Поппендика.

Нет, он не был наивным дуралеем и всегда понимал, что война - это царство Хаоса. который не всегда может одолеть даже германская организованность, но тут творилось такое, что волосья вставали дыбом. Доставленные им в город связисты теперь работали в штабе крепости и по-товарищески делились своими наблюдениями, которые люди невежественные назвали бы сплетнями. То, что в городе нет единого командования - удивляло всерьез. Гауляйтер Ханке, партийный бонза, выжил из города первого командира крепости генерала Краузе, хотя злые языки утверждали, что тот со своим штабом удрал сам, как только запахло жареным. Заменивший его генерал фон Альфен остался в том же странном положении - когда отрядами и войсками, составлявшими гарнизон города командовали двое независимых начальника - комендант крепости и гауляйтер. При этом узел правительственной связи находился под прямым руководителем области и города - гауяйтером. И генералу - коменданту вход туда был закрыт. Потому фюреру напрямую докладывал Ханке, оттирая конкурента на периферию. Связисты, посмеиваясь, сказали, что лейтенант (а руководитель гау в военном деле носил именно это звание, послужив в "призрачной дивизии Роммеля" во время захвата и разгрома Франции) сожрет с костями и этого генерала фон Альфена.

Такое нелепое двоевластие вызывало массу дурацких ситуаций, а учитывая то, что и на местах с единоначалием было все еще более скверно, чем ниже, тем независимого начальства разных ведомств и министерств было больше - бедлам в городе заваривался настоящий. Поппендик только вздыхал печально, когда узнавал очередную необъяснимую с точки зрения простой логики патовую ситуацию. Он совершенно не мог понять - как пунктуальные немцы ухитряются сами себе создать невиданные рукотворные сложности в самом простом деле.

Даже сгоряча не поверил, когда один из приятельствующих с ним связистов как анекдот рассказал про чудовищную деталь гибели лайнера "Вильгельм Густлофф" - на мостике этого военного судна находилось в момент попадания русских торпед аж четыре полноправных капитана, каждый из которых имел свое собственное мнение на происходящее.

Немудрено, что были такие страшные жертвы. Хотя опять же удивило, что все четверо капитанов спаслись, когда судно потонуло, взяв с собой на дно тысячи эвакуировавшихся на нем курсантов - подводников. Бреслау в чем-то был похож на погибший лайнер.

Не успеешь исполнить один приказ - приходит другой, противоположный. Для себя лейтенант решил исполнять распоряжения начальства выборочно - что считал толковым, то исполнял, что вызывало сомнения - аккуратно спускал на тормозах, как танк с ледяной горки. Тем более, что массу отдаваемых распоряжений уже не контролировали и отговориться выполнением другого приказа от другой инстанции было проще простого. Странное было настроение у начальства - суетливое, лихорадочное, а подчиненных трясло еще сильнее.

Работы было чудовищно много, население города мобилизовали, кого в фольксштурм, кого на трудовой фронт - и все вместе напоминало разворошенный муравейник. Тащили и везли стройматериалы, перебрасывались вооруженные отряды, воздвигались повсюду заграждения. Суета сует и всяческая суета - так можно было описать творившееся в Бреслау. Улицы загромождались баррикадами, минировались, зенитки ставились на прямую наводку, замаскировывались тщательно под уличные киоски, каждую улицу, каждый дом готовили к бою, создавая опорные пункты, особенно тщательно - на перекрестках.

Публично по приказу гауляйтера расстреляли бургомистра - сказали, что пытался удрать. После этого почти каждый день кого-то казнили, сделав расстрелы рутинным делом. Дезертиры, паникеры, распространители слухов, уклонисты...

- Эти децимации бесспорно поднимут арийский дух - хмуро заявил тогда старшина. Видно было, что он ни на йоту не верит в воспитательный процесс публичных казней. И Поппендик с ним согласился. Все это вызывало настрой мрачной обреченности. Одно радовало - сектор обороны, за который отвечал отряд Поппендика базировался на северной окраине города. Сюда удалось попасть не без хлопот, взяток и совместного распития спиртных напитков с нужными штабниками - упаси боже - не старшими офицерами, а теми, кто может подсунуть руководству уже готовые решения. Как немало повоевавшему человеку - лейтенанту панцерваффе было понятно - русские в первую голову всегда отсекали окруженных немцев от аэродромов, потому как снабжение своих по воздушному мосту было для вермахта фирменным знаком. Аэродром был на южной окраине. А тут - на северной - реки, каналы и болотистые луга, не промерзшие толком даже сейчас. Захолустье, где и жилье считалось непрестижным, рабочие окраины.

Потому ясно, что русские ударят с юга.

А тут можно отсидеться. И уже как-то не хотелось лезть в танк. В усиленном балками подвале, где был создан весьма уютный бункер со всеми удобствами и отлично меблированный, жилось как-то веселее. Впрочем, танков в городе у гарнизона и не было - на заводе ФАМО что-то ремонтировали и уже два "Королевских тигра" после починки теперь вошли в "особую танковую группу Бреслау", было полтора десятка штугов - и все. Слышал, что и двойки еще были и другие самоходки, но для служившего на "Пантере" танкиста вся эта мелочь была в разряде блох.

Добытое бронированное средство - еще рейхсверовских времен броневичок с прозвищем "Ванночка для купания" было всей бронетехникой, доступной Поппендику. Но на нем он старался не разъезжать по двум причинам - чтобы не мозолить глаза многочисленным начальникам, охотно реквизирующим все, что понравится и - ломалось это колесное старье постоянно. Ездил на трамваях или ходил пеше. Ему нравилось гулять по улицам города, пока это было возможно. Да и глаза отдыхали, глядя на жилые здания в которых были целы все стекла. Но прекрасно понимал, что эта благость - уже не надолго.

Потому, будучи по хозяйственным делам в центре города и увидев прогрохотавшие по улице мимо него обшарпанные и грязные до перископа "Пантеры" вывод сделал грустный и однозначный. Русские сбили защищавшие подступы к городу войска и сейчас огрызки раздолбанных дивизий отступают в город. И бои, шедшие в окрестностях Бреслау теперь переместятся на улицы.

Поппендика удивляло, что по всем приметам, которые опытом нарабатывает матерый солдат, начальство определенно ждало врага с севера. Сам он был уверен, что тут русские не полезут, но держал свое мнение при себе, надувал щеки, пучил глаза и выражал неустрашимую готовность встретить врага грудью. Но внутренне - удивлялся, не раз усмехаясь в душе своей нынешней такой почти швабской недоверчивости к командованию.

Два внешних обвода обороны города (первый в 30 километрах, другой в 10) уже были разгромлены, красные подошли вплотную к окраинам города. Теперь, когда стало ясно, что Бреслау окружен, можно было ждать штурма. И, как находившимся на направлении ожидаемого удара Поппендику и другим командам по соседству улучшили питание и снабжение. И старшина выжал из этой ситуации все, что можно, тем более - было что выжимать.

Много лет в Силезии, или как ее называли «имперской кладовой», создавались колоссальные склады. Отсюда шло снабжение Восточного фронта. И безопасное «бомбоубежище Германии», теперь, когда началась осада, имело огромные запасы всего необходимого, особенно - продовольствия. Запасы были так велики, что зачастую командование даже и не знало, что хранится в подземных хранилищах и заводских ангарах. Спешно проводилась инвентаризация имеющегося, для чего привлекались военные специалисты.

Нередко выяснялось, что в этих сокровищницах Али-Бабы совершенно неожиданные находки. Так нашли две тысячи новеньких пулеметов МГ-42, в которых не хватало одной детальки, отчего вся партия оружия была небоеспособной. Попытки ее сделать на заводах не увенчались успехом. Потому мертвое железо использовали для создания фиктивных огневых точек. "Жилистый хомяк", однако, больше обращал внимание на склады со жратвой.

Особенно - деликатесной.

Имеющиеся там миллионы куриных яиц и десятки тысяч замороженных кроличьих тушек манили его и он всеми правдами и неправдами, добывал для команды разные вкусности. Лейтенант заметил, что после омлетов и яичниц его дыра в ляжке наконец-то затянулась!

- Тебя впору прозвать "Хитрым Лисом, находящим все курятники"! - заметил поощрительно приятелю командир участка обороны, тот в ответ гордо ухмыльнулся. И вот такая незадача - гауптфельдфебель выбыл из игры и непонятно, когда он сможет придти в себя. А еще чуял Поппендик, что скоро начнется. И потому постарался последние спокойные дни, словно мальчишка малолетний - побольше покататься на трамваях и походить по городу, который теперь производил странное впечатление - вроде еще живой, почти мирный, совершенно целый, но задницей своей чуткой лейтенант ощущал - все это скоро кончится.

Поводов поболтаться по городу было много, родная бюрократия с запутанным документооборотом и многоначалием позволяла из пустякового дела раздуть беготню по кабинетам на целый день. По кабинетам, расположенным в разных зданиях разных районов города. Из 10 городских трамвайных маршрутов осталось для гражданских 3, зато военные проложили новые - между своими учреждениями и это позволяло легкомысленному лейтенанту совершенно официально целыми днями развлекаться таким детским образом. Со стороны может и смешно, когда берлинец находит упоительное наслаждение, катаясь в трамвае, словно сельский житель, что впервые в город приехал. Но достаточно побыть недолго на фронте, чтобы радоваться такой поездке, хотя штатские шляпы этого не поймут, да и черт с ними!

Это очень разные вещи - вольготно сидеть на широкой удобной скамейке и любоваться в окошко лепниной фасадов и вывесками, или корячиться в промерзшей броне, из которой видны клочки рваной земли и задымленного неба!

А еще прекрасно понимал битый вояка, что измененные маршруты позволяли перебрасывать трамваями войска на угрожаемые участки, совершая быстрый маневр силами и средствами. тут в городе хватало путей и для трамваев, и для паровозов, что работали на территориях заводов. Потому, увидев буксирующий противотанковую пушку трамвай, в вагоне которого чинно сидел расчет - не удивился.

Единственно, что еще портило настроение - заклеенные яркими плакатами стены зданий. Это раздражало, да и тексты были в массе неприятные - кого еще расстреляли и как накажут всяких паникеров. Судя по всему, там написанному и по слухам, теперь могли расстрелять за любую ерунду, а у чиновников получалось, что, если выехал из своего постоянного места жительства со своей резиденции даже в соседний городишко - уже достаточно для обвинения в дезертирстве. С печальным и быстрым концом.

Военным глазом отмечал всякие детали, штатскому непонятные - связисты с их далеко видной лимонно - желтой окантовкой погон, корячились с каналами для электрических и телефонных кабелей, а то, что мельком увидал и саперов, которые везли газовые баллоны в нелепом количестве - дало понять - фугасы ставят. Хотя, может и не только - вся телефонная городская связь ставилась на военную службу тоже, случаи, когда из уже занятых русскими поселков и городков и даже городских районов граждане сообщали важную информацию про войска красных - были привычны и уже не удивляли. Ясно, зачем возятся саперы и связники. И не они одни копошились.

Так называемая "гарнизонная рота технического содействия", растолстевшая до величины даже не батальона, а уже и полка по количеству специалистов, занималась водоснабжением и канализацией - опять же на свой лад. Поппендик не был охотник лазать по вонючим и мрачным подземельям, но в своем участке нос сунул - убедившись, что в Бреслау все эти говнопроводы лежат на четырехметровой глубине и по ним не то, что ловкие разведчики пролезут, а вполне можно усиленную роту провести без особой напряги.

Потому, когда часть ходов замуровали, а часть затопили, чтобы русским было не пролезть - обрадовался. То, что эти враги все время выделывают совершенно неожиданные выходки, лейтенант отлично знал на своей шкуре. Радовало, что в городе полно артиллерии и по мнению старого окопника Поппендика - ставили ее грамотно, как и другие войска - то, что малоподвижно - в виде гарнизонов подвалов и опорных пунктов, в засады, то, что можно было легко перебросить - в виде мобильных резервов и групп быстрого реагирования на осложнения. Участок, где мелким начальником был лейтенант - как раз прикрывали подразделения выставленного тут пехотного полка.

Теперь, когда из города по трем направлениям уже не было смысла вылезать - перекапывались улицы, делались замаскированные ловушки, ставились мины, которые хитроумно маскировали под куски разбитой кирпичной кладки, обклеивая кусками дерева и кирпичной пылью - так они не бросались в глаза, как если бы их выставили без маскировки - в городскую мостовую не очень-то спрячешь теллермину, разве что там, где не асфальт, а брусчатка.

Все время сообщали, что вот-вот кольцо русских будет прорвано, Шернер обещал это сделать буквально если не вчера, то - завтра. Пообщавшись со старшиной, лейтенант пришел к неутешительному выводу - это все вранье и нечем прорываться. Хотя войск в самом Бреслау много, но русские прут к Берлину, потому германскому командованию уже не до столицы Силезии.

Лейтенант должен был признать - крепость Бреслау хорошо подготовили к бою. Капитальных домов и строений с толстыми - до метра - стенами было тут много, оборону подготовили многослойную и самое главное - большая часть защитников была горожанами. И дрались они за свои дома. Хотя - как печально заметил гауптфельдфебель - всем им от этого будет только хуже. Он определенно не верил в то, что рейх еще как-то сможет выкарабкаться из той ямы, в которой уже сидел глубоко. И даже как-то ляпнул, что лучше бы не бесить этих русских. Правда, тут же заткнулся, за такие речи по нынешним временам он "подлежал".

Другое дело, что сам Поппендик не мог понять - что делать-то? К его родному городу сейчас с двух сторон перли лавиной и русские и янки. Рейх сейчас сжупился до смешных размеров. А для защиты его сил уже не было. Даже несмотря на тотальную мобилизацию, сейчас уже подлежали призыву все немцы от 14 до 70 лет. И гребли всех - лейтенант только присвистнул, когда узнал, что в Фольксштурме официально есть 4 категории военнослужащих - и последняя - четвертая - состоит из лиц, имеющих сложности с передвижением. Нетранспортабельные самостоятельно! То ли дряхлые старперы, с уже высыпавшимся песком, то ли калеки с отсутствием конечностей. С такими навоюешь!

И что лучше - все же сдаться на милость диких и беспощадных азиатов, или драться до последнего - было вопросом вопросов и каждый решал его сам. Понятно, что всех немцев русские обязательно убьют и сошлют в жуткую Сибирь, но старшина как-то сказал, что и в Сибири люди живут, а быть мертвым - это уже точно не жить. Хотя, если в Сибири еще холоднее, чем в России, где морозов и Поппендик хватанул до верхнего люка своей души, то черт их разберет, тех, кто живет там во льду.

Но то, что после такой обороны от города останутся горелые каменные скелеты - это как раз сомнения не вызывало. и хоть Поппендик гнал от себя навязчивые, словно навозные мухи, мысли - а все примеривалось на себя - каково это, когда у тебя нет ни родных, ни дома и даже знакомых и соседей уже тоже нет. и все что на тебе - это твой дом и более - ничего. Вспоминало невольно всякие ценные для души вещички, становилось тошно.

Русские шли на Берлин! И уже стояли на пороге Бреслау! И поговорить не с кем, так старшина не вовремя запил.

А скоро и загремело на том конце города, на юге.

На севере, вопреки ожиданиям руководства было тихо - постреливали чуток, да разведгруппы шарились по ночам, но все, что тут предпринималось русскими - было впору не для крупного города, а для ничтожной деревни. Мелкая возня силами до роты и без танков. Ну да, ломиться тут танками невозможно, потому ясно, что русские сами здесь делают оборонительный рубеж. Фестунги ведь не только для перемолачивания сил врага, еще и в тыл ему можно врезать многотысячным гарнизоном, коммуникации порезать, сорвать наступление вглубь Рейха! Вот и запечатали русские северную сторону, сев на немецкие же укрепления, которые тут делались еще с Большой (ну да, в сравнение с этой ВОЙНОЙ та, прошедшая, уже казалась пустяковиной, потом в период обострения отношений с Польшей добавили бетона с 1936 года, ну и нынче усилили. Все это красные захватили и теперь переделывали под себя, меняя направление стрельбы вовнутрь).

Потому русские рванули с юга, где теперь грохотало свирепо - почти как в Харькове. От этого снова заныла ляжка. Как раз там, где только-только зарубцевалась надоевшая дыра.

С помпой сообщили, что удалось пробить дыру в русской обороне, туда пеше ломанулись массы жителей. Но прорыв этот русские запечатали меньше, чем через сутки. Как в узкую дыру, простреливаемую со всех сторон смогли бы проскочить толпы штатских – а именно баб с детьми – мужчины и даже старики все были мобилизованы – Поппендик понять не мог. Военные-то не все выскочили, что пробивались – те же штуги вернулись обратно, не пробились.

Город был в плотном мешке. Рассказывали с восторгом, что сунувшиеся в город красные уже потеряли несколько десятков танков, что их жгут фаустпатронами даже маленькие дети, что потери у русских чудовищные, что здесь им наконец-то выпустят кишки и обескровят!

Радоваться, правда, мешало то, что попытка взять Бреслау с наскока закончилась не паузой, а тщательным и неспешным прогрызанием обороны. Сданы кирасирские казармы, потеряно несколько районов и теперь аэродром уже под обстрелом постоянным, а воздушный мост - это очень важно не только для морали. Сейчас на заводе ФАМО делают чудовищной мощи бронепоезд, для которого авиация привезла стволы орудий вроде и хотелось бы, чтоб и дальше страна помогала осажденным!

По своей привычке русские попытались взять город на шпагу с ходу, не получилось и теперь - на слух, как казалось Поппендику, что стволов стало стреляющих меньше, но бои на другом конце не прекращались.

Старшина вышел из запоя, опять включился в хитромудрые махинации, удвоив рвение. Настоящий камарад! Только улыбаться перестал, а когда пообщался со знакомыми связистами при штабе - и тем более похмурел. И лейтенанту настроение портил постоянно, то рассказывая, что 17 госпиталей в городе уже забиты битком и "Тетушки Ю", привозя сюда всякое нужное увозят обратным рейсом раненых, превышая все допустимые нормы загруженности, то, что трения в верхах достигли апогея и Ханке скоро сожрет нынешнего коменданта, потому как фюрер держит сторону своего гауляйтера. Особенно это проявилось в том, что комендант просит все время боеприпасы, а гауляйтер запросил присылку 6 тяжелых орудий. Пушки таких габаритов в транспортник не влезают, потому лично Гитлер приказал направить запрашиваемое в 6 тяжелых планерах, в каждый громадный планер - по пушке. Пять из ихх были сбиты русскими и на аэродром сел только 1, а остальные с ротой артиллеристов и боеприпасами сгинули по дороге. И толку от одного жерла - если боеприпасов к нему нет, таких дудок в городе и так полно.

Поппендик знал, что на многочисленных складах в ходе спешной ревизии нашли несколько тысяч "Офенроров" - к сожалению с боеприпасами к ним дело обстояло крайне убого, хотя сама по себе машинка была неплоха. Теперь в городе сотни "изобретателей местного разлива на манер этого идиота Кучера", как презрительно отзывался старшина о тех, кто самонадеянно брался конкурировать с конструкторскими бюро и спецами -инженерами, пытались как-то приспособить эти мощные, но бесполезные без боезапаса стволы.

Пытались стрелять пустыми консервными банками, набитыми взрывчаткой, пытались делать эрзац-снаряды, но получалось паршиво. Разве что в госпиталях прибавилось покалеченных. Среди всей этой волны изобретателей только двоим удалось сделать что-то понятное и употребимое.

Но не с гранатометами, а с так же обнаруженными на складах в Арсенале сорока 125-миллиметровыми минометами. Как ни искали - к ним мин не нашлось. Что и понятно - про такие дудки Поппендик и слыхом не слыхивал, калибр совершенно неходовой, скорее всего трофейные, благо тут таких стволов, полученных в годы побед из разных стран, скопилось по прихоти генштабовской логистики множество. И понятно, что к таким боеприпасы найти было сложно. Прошло время побед, потому и советские и французские и голландские с английскими системы сидели на скудной диете.

Было очень досадно, сами эти системы были хороши, особенно в уличных боях, где навесной огонь был особенно важен. И пара офицеров-саперов смогла сделать из этих страшных жерл хоть что-то внятное - вместо мины пользовали набитые эрзац-взрывчаткой и всяким железным хламом пустые гильзы от ахт-кома-ахт флаков. Этого добра было очень много и бабахали такие дурацкие "мины" вполне прилично.[5]

Грохот на юге и юго - западе звучал глуховато - все же Бреслау большой город, как раз те самые 10 - 15 километров и получается с севера на юг. Уж что-что, а дальность звуков при стрельбе и прочей жизнедеятельности человеческой Поппендик запомнил еще будучи в Гитлерюгенде. Толковый был инструктор, да и подавал материал грамотно.

Матерый, старый вояка, с широким шрамом поперек виска - усмехаясь в сивые усы заметил еще в первое занятие, что это его наказали за то, что он забыл - простой разговор слышен за 200 метров. Стояли, болтали с приятелем - и по ним выстрелил какой-то француз. На сантиметр правее - и седой вояка не усмехался бы тут в усы, поучая молодых волчат. Мальчишки не очень-то поверили, старательно проверив при первом же возможном случае. И оказалось, что сорокалетний старик прав! И потом его слушали со всем тщанием.

Как ни странно, а кататься на трамваях, хоть теперь и с перебоями - пока получалось. Бюрократия снабженческая знать не знала, что город в осаде и идут бои, орднунг должен быть орднунгом! А учитывая разноподчиненность складов и разноподчиненность различных подразделений этот самый легендарный орднунг чем дальше, тем был ближе к Хаосу первозданному.

То, что на здравый смысл нормального человека - а Поппендик не без оснований считал себя именно таковым - подобная избыточная бумагомарательность был явной глупостью, потому как даже с получением боеприпасов получалось столько инстанций и утверждений и согласований, что становилось страшно, никого не интересовало.

Не важно, что там на улицах, на складах все должно быть в порядке! Но при том неминуемо все время возникала путаница и даже Поппенддику пришлось таскать обратно ошибочно переданные ему ящики с патронами французского калибра 7,5 миллиметров. Непросто все было. И это для подразделения, которое сидит в глухой обороне и даже не стреляет пока вообще - а каково тем, кто дерется? У них банально нет времени на беготню по кабинетам! Но это никого не волновало.

На улицах тоже творилось вавилонское столпотворение - ожидая удара с севера, начальство эвакуировало в южные районы массу населения. Как только выявилось направление удара русских, всех их - и жителей южных районов - пришлось эвакуировать обратно. Толпы народа, нагруженные своими шмотками в узлах и чемоданах, корзинах и кульках перемещались подальше от боя. И тут же возник вал проблем, связанных с тем, что поселяемые в чужое жилье люди неминуемо начинали использовать чужое имущество. Разбираться с этим судам было невозможно из-за массовости ситуаций. Потому решением руководства за такое было решено расстреливать.

Сначала в это не верилось, но публичная казнь двух баб за взятое ими белье (простыня и две наволочки на подушки) быстро прочистила мозги всем. Хотя брать чужое не перестали, да и постоянное перемешивание масс народа вело к тому, что отношение к чужой собственности стало куда более легкомысленным, а всех нарушителей поймать было невозможно. Тем более, что масса домов после отселения и эвакуации жителей стояли пустыми, по ним стреляли, в них дрались, они горели и разваливались - так чего пропадать добру? И потому, хотя расстреливали за это постоянно, даже как-то и рутинно - отношение было наплевательское. Многие уже были уверены - жить осталось недолго, так чего не пожить в свое удовольствие?

Русский штурм провалился, с налета взять город не вышло. Рассказывали о десятках тысяч убитых азиатов и сотнях сожженых танков. Так ли это было - Поппендик не брался судить, но прикрывавший его участок полк Мора был отправлен на передовую, на юг, а вместо них на оборону северных рубежей, а вообще-то на отдых и переформирование прибыл изрядно трепаный другой полк и в нем людей было вряд ли половина с первоначального количества.[6]

- Господин лейтенант! - внезапно окликнул лейтенанта, шедшего на очередной тур получения подписей и согласований закопченный солдат в драной и густо запачканной кирпичной пылью шинели. Вид у него был настолько неподобающ, что танкист еле удержался, чтобы тут же не начать разнос. Но - голос показался знакомым. Не ошибся - этот парень был из его взвода. Из бесславно провалившейся на мосту кошки. Как на грех, вспомнить его фамилию сейчас не получалось.

- Вот так встреча! - поднял в удивлении брови.

- Господин лейтенант, возьмите меня к себе! - тут же выпалил бывший подчиненный, стараясь принять максимально бравый вид. Получалось не очень.

- А Йозеф тоже тут?

- Нет, господин лейтенант, он погиб.

- Здесь?

- Там еще!

- Так, веди меня к своему начальству! - странно, это известие скорее обрадовало Поппендика.

Командовал взводом ефрейтор, а ротой - унтер-офицер, от которого шибало крепким запахом шнапса. Да и людей осталось что-то маловато.

Договорились быстро - за три литра крепких напитков, которые тут же старшина и прислал с посыльным. Телефон городской - определенное благо. Зольдата Поппендик забрал с собой, а на следующий день поехал в штаб с отношением о переводе. Всего полдня возни - и блудный сын вернулся в лоно.

- Как прошла засада и погиб мой водитель? Надеюсь, вы сожгли танковую колонну русских? - спросил у своего танкиста Поппендик, когда тот на следующий день привел себя в порядок и не производил такого убогого впечатления, которое у любого строевика вызывало зубную боль и резь в животе.

- Нет, господин лейтенант...- замялся найденыш.

- Так рассказывай, черт тебя дери!

- Мы поставили танк поперек дороги, ствол навели в сторону, откуда ожидали приезда русских - Йозеф сказал, что они рано утром везут на передовую всякие грузы, затемно еще. Вот мы и ждали. Я держал снаряд на коленках, в стволе уже был осколочно-фугасный. Каюсь, я задремал, господин лейтенант. Полагаю, что и остальные тоже.

- Молодцы, не посрамили! - фыркнул Поппендик.

Танкист глубоко и покаянно вздохнул.

- И дальше что? - спросил подчиненного, уже понимая, что вместо героической засады получился гиньоль. Или - учитывая, что перед ним всего один из трех - скорее макабр.

- Я проснулся оттого, что кто-то открыл люк. Уронил снаряд, пытался вскочить, но оказалось, что рука затекла. Йозеф уже выскочил из башни, Пауль - следом. А я не мог подтянуться, рука срывалась. Когда выскочил, увидел, что с другой стороны приехало несколько русских саней. Русских было два десятка!

- Разумеется, так бы вы и справились с ними. Не надо мне тут сыпать пыль на уши. Двое-трое, а? Я же не пропагандист, а твой командир.

- Все же не меньше пяти, господин лейтенант. Йозеф дрался на дороге с русским, Пауль выстрелил несколько раз в остальных и прыгнул в Швиммваген. Русские ответили из винтовок и пистолетов - у них были пистолеты. Тут машина поехала и я в нее тоже вскочил.

- А Йозеф? - недовольно поморщившись, спросил лейтенант.

Рассказчик неуверенно пожал плечами:

- Полагаю, он погиб, господин лейтенант.

- Ты это видел? Собственными глазами? - пристально поглядел Поппендик.

- Никак нет! Но он не побежал за машиной!

- Как он дрался, ты говоришь? - прищурился лейтенант.

- Ну они возились на дороге, он и двое русских.

- То есть, вы удрали, бросив товарища и исправный танк? Отвечай, моргать газами не надо мне тут!

- Господин лейтенант! Вероятнее всего, Йозеф, выскакивая из машины, привел в действие подрывной заряд! И я уверен, что он уже был мертв, когда мы уезжали! - уперся подчиненный. Видно было, что он напуган перспективами разбирательства и Поппендик был на все сто процентов уверен, что эти три героических болвана, уставшие после ночной возни с заправкой тягача и беготней на морозе - пригрелись в собачью вахту и мертвецки заснули. Так что русские свободно подъехали, удивились, полезли в танк и дальше сумели спеленать водителя, а два молокососа удрали в панике. Небось ума не хватило взяться за оружие, так пистолеты в кобурах и лежали. Впрочем, русские обозники тоже хороши гуси, будь они из боевых подразделений - сунули бы в танк пару гранат. Хотя и так трофей получили достойный и без фарша внутри, чистенький. Садись, да езжай. То, что разбуженный герой - штаны с дырой - Йозеф спросонья успел включить подрыв - не верилось. Хоть и сидел этот дурак на командирском кресле, но незнакомо ему там все было. Особенно, когда русский открыл люк и полез внутрь.

- Молодцы! Герои! С такими мы навоюем! - фыркнул бывший командир взвода.

- Русские внезапно и коварно подкрались!

- Разумеется. Куда делся Пауль?

- Он был тяжело ранен, его вывезли авиацией уже отсюда, господин лейтенант.

- Можешь быть свободен! - смилостивился Поппендик. Давать хода этому разбирательству он не собирался, но когда подчиненный знает за собой вину - командовать им проще. Так - то наводчик раньше был услужливым и на фоне необученных придурков хотя бы стрелять умел, а то, что его загнали в пехоту - лишний раз показывало развал и бедлам в осажденном городе.

Второй комендант Бреслау продержался около месяца - и как и пророчил мудрый старшина - его тоже "съели". Готовился решительный прорыв через русские позиции к основным силам фельдмаршала Шернера. Нужны были ударные части и комендант фон Альфен просил прислать парашютный полк, который бы возглавил удар и потянул за собой в прорыв - как иголка - нитку - и основные массы гарнизона..

Прислали батальон. Один. Поппендик мельком видел, как маршировали по улице эти ударники, но странные ощущения возникли - много людей в чинах, много наград, вроде бравые и маршировали неплохо... только вот создалось впечатление у лейтенанта, что как-то не так держат эти десантеры свои винтовки и автоматы. Хмуро фыркнувший на сказанное всезнающий старшина вмиг вылил ушат ледяной воды на возникший было энтузиазм наивного танкиста.

- Это жертвы Геринга. Слыхал, про авиаполевые дивизии? Из сосланных в пехоту ребят из Люфтваффе? - усмехаясь одним уголком рта, спросил вечно мрачный гауптфельдфебель.

- Кто ж не слыхал об этих несчастных придурках... Так эти - что, тоже?

- Ага. Это - безлошадный персонал бомбардировочной авиации. Летчики, штурманы, воздушные стрелки, техники, оружейники и прочие и прочие... Когда ты последний раз видал в небе наших бомберов? Вот и я тоже. Это - последние огрызки мощного бомбардировочного флота.

- Вот то-то я гляжу - наград много, а винтовки держат, словно в первый раз в руки взяли! - сообразил Поппендик.

- Ну так и впервые. Сам суди - на кой черт экипажу "Юнкерса" винтовка?

- Ясно, как божий день - накрылся прорыв - кивнул Поппендик.

- Генерал Альфен тоже. При связистах наших, не стесняясь, он требовал заменить этот батальон, как непригодный для ведения боя в поле. И не сдерживался в выражениях. Судя по всему - одним махом он оскорбил и Геринга и Шернера. Это ему не простят. Скоро его кресло будет жечь ему задницу, словно он простой танкист - заявил пророк в звании гауптфельдфебель, разливая по стопочкам что-то особенно душистое.

Как в воду смотрел.

Прорыв провалился, едва начавшись. Город горел, на юге и западе все время грохотало.

А в Бреслау прибыл новый комендант - генерал Нихоф. Ехидный всезнающий старшина не преминул заметить, что только с третьей попытки. Русские обложили Гундау прочно и все время долбят по взлетному полю и всем строениям аэродрома. Глушат радиостанции, ловят самолеты на подходах. Первые два самолета были подбиты и вернулись, не довезя нового коменданта, только третий смог сесть на обстреливаемый русскими аэродром. Хитрый пилот вырубил двигатели и тихонько спланировал, словно он ночная ведьма на "швейной машинке". Стреляный воробей! А генералу эти засранцы крылатые даже парашюта не дали! Слышали штабники, как он ругался.

- Дружище, ну и что напророчишь на этот раз? - спросил своего заместителя Поппендик за завтраком.

- Весна наступила. Чувствуешь, пахнет? - ответил старшина.

- Воняет гарью. Так весь февраль так было. Сначала мы сами жгли окраины. Потом - русские - честно признался Поппендик, старательно нюхая воздух.

- Ах, увы нам, немецкая романтичность и сентиментальность пали смертью героев... - патетично запричитал дрезденец.

- Да ладно тебе. Пока русские не преуспели. Ломятся бессмысленно и бесполезно, несут потери, а даже аэродром не взяли! - сказал лейтенант.

- И это говорит один из разумных! - возвел глаза к небу, то есть кирпичному своду подвального потолка гауптфельдфебель.

- Спасибо за комплимент, но смотрю ты не так считаешь?

- Мой наивный друг, мне стыдно толковать тебе, увенчанному офицерскими погонами, что мне странны твои речи, словно ты свежепринятый гитлерюгендовец, а не бритый жизнью воин! Ты же учил геометрию и арифметику? Так ведь?

- Разумеется!

- Ну так реши простую тактическую задачку. Основная цель русских - твой родной Берлин. И туда они прут всей силой. Мы заблокированы и уже не мешаем. Если бы смогли устроить прорыв и соединиться с армиями Шернера - тогда наступление на Берлин спеклось бы мигом. Но с прорывом - не вытанцовывается вальс. Хотя за февраль только трижды обещали, что скоро-скоро все будет в порядке и вот-вот. При том нас тут в городе под полсотни тысяч, не считая даже фольксштурм. Так все говорю?

- Так - кивнул лейтенант.

- Значит, если в городе 50 тысяч войска, то, чтоб их сдержать- надо бы иметь минимум двукратное, а с учетом резервов - трехкратное превосходство. А иначе осажденные прорвут в выбранной ими точке кольцо и попрут куда хотят или куда попало. По тылам. Мы - внутри круга, нам проще и ближе перебросить резервы по диаметру, а им - куда сложнее по окружности. Не успеют. И растянув войска по периметру Бреслау - хрен удержишь оборону. То есть просто вот без вариантов не удержать никак. И чтобы мы не прорвались им тут надо держать бесполезно не меньше 200 тысяч, да тысяч 100 в тылах, тогда - есть шанс сразу не дать прорваться и запечатать резервами, успеть перебросить. Тем более, что у нас, у осажденных, боеприпасы и силы есть и такой вариант более чем реален. Не возражаешь? - учительским тоном спросил старшина.

- Ну, предположим.

- Тогда продолжим наши игры. Чтобы штурмовать и взять город, готовый к обороне - надо примерно столько же, а может и чуть больше сил - надо создать не только локальное превосходство, но и обжимать всюду не давая перетащить резервы и отбить штурм. Так?

- Положим, что так.

- А теперь сам подумай, что оставлять здесь, на второстепенном уже направлении триста тысяч просто так - когда им нужен Берлин - русские не захотят. И стоит против нас столько же, сколько нас тут - тысяч 50. Ну, не хватает им на все войск. И, если я прав, единственно, что они могут - это прикрыться с севера и дергать нас все время с разных направлений. Потому если не хватает сил - остается только "безуспешно и бессмысленно атаковать".

То есть постоянно, со всех направлений, наносить относительно локальные, но мощные удары. Все время, с минимальными перерывами. Не давая нам времени не то что сгруппироваться и подготовить прорыв, а едва чтоб еле успевали мы пожарные команды на новые направление формировать. Это называется - инициатива. Когда создается преимущество, наносится удар - причем с небольшими потерями, ввиду подавляющего локального преимущества, а потом можно и закрепиться или вовсе отойти. Понимаешь? И СОВЕРШЕННО СПОКОЙНО, планово - тут же наносится удар в другом месте. причем прочие в это время не суетятся и волнуются, как внутри города, а отдыхают - ибо у них точно будет спокойно, нам не до них. И так день за днем без вроде видимого эффекта.

Но! К осаждающим есть подвоз и пополнения. Им есть куда эвакуировать раненых. А у нас в городе - фига с постным маслом, аэродром они обжали, потери у транспортников лютые и чем дальше, тем больше. И боеприпасы и силы тают. И отдохнуть не выходит толком - все одно при каждом штурме мы все на ушах. И в таком раскладе можно обойтись теми же 50 тысячами войска снаружи - бегая кругом и кусая нас за жопу, без возможности и потому и желания выпустить кишки.

А в итоге в городе начинается расслоение защитников - дисциплина падает вместе с количеством боезапаса и получается две фракции вояк, которые держатся упорно - одни уже не хотят победы, а хотят сдохнуть в бою - и, в общем, дерясь ожесточенно, этот шанс быстро получают. А вторые - те кто вымотался совершенно и в плен не бежит только потому, что он честный солдат. И ему надо просто дать повод и возможность попасть в плен. Он сдастся при первой возможности, а до того будет стойко сражаться. Других тут уже нет, в основном эти категории - а их очень быстро переводят в соответствии с их пожеланиями.

И тогда уже очередной штурм заканчивается успехом.

Или до того еще происходит капитуляция всей страны.

Так что русским главное - не прекращать бессмысленных и неподготовленных атак на сколь - нибудь серьезный промежуток. Уверен, что они и севера, здесь все же полезут, Просто потому, что нам придется парировать этот удар, опять перетасовывать силы, эвакуировать отсюда - туда публику и склады и суетиться, суетиться, суетиться... Есть что возразить, господин лейтенант?

- Что тут возразить... - буркнул Поппендик.

- Но есть и плюсы! Новый комендант, ознакомился с положением дел в документообороте, ожидаемо пришел в первобытный ужас от путаницы со сложностью и уже отдал несколько грозных приказов, которые должны сильно упростить процедуру. А это, мой достойный командир, означает одно - сейчас начнется такой бедлам, которого свет не видывал! И это позволяет зажить перед концом особенно весело! Мои приятели из числа складских крыс уже весело сверкают глазами! Предвкушают упоение в разворачивании гешефтов и перекрестных обменов. И мы тоже половим рыбку в половодье!

- Паршиво. Нет, для нас в целом - отлично, учитывая твои фуражирские способности, но я теперь не смогу вволю покататься на трамвае. Одна была радость, а теперь и ее отняли! - огорченно заметил Поппендик.

- Обижаешь ты меня! Я думал, что пожрать и выпить - тоже радость в жизни - надулся непритворно гауптфельдфебель.

- Глупости, дружище! Пожрать и выпить, защищая Рейх - это смысл жизни. Стержень бытия! Квинтэссенция нахождения в этой Вселенной! А радости - это то, что помельче. Мне всего лишь приятно поездить на трамвае. Но покушать отлично сваренное всмятку яйцо, да с теплым хлебом и даже маслом - несравнимо! - совершенно искренне заявил лейтенант.

- А, ну если это так, то я клянусь удвоить, нет - утроить рвение в обеспечении защиты как всего Отечества, так и конкретно города Бреслау в северной его части - пафосно выпятил грудь старшина. Но тут же капнул жидким желтком на потрепанный китель, стал вытирать салфеткой.

- Кстати, раз ты толкуешь, что русские полезут и тут, то неплохо бы и нам укрепить участок чем-то более весомым, чем два десятка фаустпатронов. Слыхал, что такого добра навалом в арсенальных пакгаузах, нам бы побольше, чтобы и поучить пользоваться, теория без практики мертва, а древо жизни бодро зеленеет! - сказал Поппендик. Сам он в руках не держал ничего из пехотного арсенала борьбы с танками и чувствовал себя не очень уверенно.

- Будет исполнено, господин лейтенант. Думаю и пяток "Голиафов" раздобыть, есть на что обменять. Только там возни с аккумуляторами много.

- Слышал краем уха, что тут есть и пусковые противотанковые управляемые ракеты "Румпельштильцхен". Правда толковал об этом Кучер, а это известный враль...

- Есть такие. Только там одна беда - они очень точные, мощные, дальнобойные, это все так. Но дело портит один нюанс... - поморщился старшина, нарезая себе от куска сыра со слезой аппетитные ломтики.

- Не летает?

- Отчего же. Летает и попадает точно. И одного попадания хватает и тяжелому танку. И управлять несложно, главное - увидеть танк и навестись на него - старательно делая бутерброд, сказал гауптфельдфебель.

- Итак, в чем беда?

- Наводится такая ракета по трем световым лучам. Достаточно легкого тумана, дымка, снежка, дождика и тому подобного - ракета уходит с директрисы выстрела. Так что летним ясным днем в сельской местности - ее применить можно. А тут - дрезденец безнадежно махнул рукой и принялся жевать сделанный шедевр с колбасой и сыром.

- Не удивлен. Все, что рекомендует этот осел Кучер - все неприменимо в реальной жизни. Такой уж выбор у этого придурка... Но то, что с нашего участка сняли две пушки - мне не нравится. И пехота сейчас не та, что была в полку Мора. Им до прежней численности насовали фольксштурмистов, но качество просело. Надо чем-то возместить - заметил Поппендик.

- Ясно. Сделаю, что смогу.

То, что он сделал, удивило даже видавшего виды лейтенанта.

Через пару дней с загадочным видом поманил командира участка в комнату, что служила им штабом. Зачем-то закрыл дверь на ключ. Поппендик сильно удивился, увидев знакомые лица двух девчонок - сестричек, которых он подобрал в зимнем лесу голыми.

Что удивило - они и сейчас сидели голышом - были замотаны в каких-то одеялах точнее, которые мигом скинули, как только он со старшиной вошел в комнату. В свете двух керосиновых ламп они смотрелись лучше, чем тогда на снегу, разве что руки красные и расцарапанные.

- И как это прикажете понимать? - спросил хорошо воспитанный лейтенант, со стыдом чувствуя, что его организм начинает реагировать на обнаженных девиц так, как и должен.

- Это Хильда и Хельга. Они будут с нами спать, помогать нам по хозяйству и быть под нашей защитой. Я их встретил на новодельном аэродроме, где они таскали кирпичи и они предложили мне такой вариант. Девушки они милые, работящие, только дурную работу не любят. А нас запомнили с хорошей стороны. Я их оформил, как помощниц вермахта - невозмутимо, словно старую козу продавал, заявил старшина. Видно было, что он совершенно спокойно воспринимает все происходящее. Поппендик, хоть и не был совсем уж нецелованным, все же несколько засмущался, такая простота нравов ему была непривычна все - таки. Так вот, по-военному, без ухаживаний и флирта... С немецкими девушками опять же.

- А спать это в смысле что? - и сам огорчился, что прозвучало это как-то глуповато.

Голые сестренки переглянулись не без удивления, старшая пожала плечами.

- Ну можно и на спине, животиком кверху, а если захотите - мы можем и по-другому. На четвереньках, или на боку. Не прогоняйте нас, там на аэродроме и страшно и противно, и к нам бригадир уже лез, Хильде трусики порвал, старый козел. А белье сейчас достать сложно. Мы все-все делать будем, особенно если вы с нами будете нежны! - очень по-взрослому сказала младшая.

Поппендик только нервно сглотнул. Дурацкое положение - и отвести глаза глупо и шарить жадным взглядом по маленьким, но твердым грудям и круглым ляжкам тоже вроде как не очень хорошо. Хорошенькие, заразы, особенно когда прошли все черно-лиловые синяки на лицах и грудях. Определенно, глаз не отвести. Тем более, что девчонки привели себя в порядок, сидели чистенькие, помытые и причесанные. Даже пахло от них вкусно, сквозь постоянную гарь в воздухе пробивался приятный аромат фиалок. И соски торчат розовенькие, как магнит для глаз.

- Значит, вы согласны тут с нами жить во всех смыслах? - наконец выдал дипломатичный вопрос. Внутренне поморщился, потому как понимал, что выглядит по-дурацки. Тем более таращась на стройные коленки.

- Конечно. С нас не убудет, не сотрется и не смылится. И тут куда безопаснее - уверенно заявила старшая. Фигуркой она была покрепче и посочней младшей - уже почти женщина. Почти, да...

- Гауляйтер приказал в центре города построить аэродром. На Кайзерштрассе, потому как Гундау уже под постоянным огнем. Потери транспортных самолетов лютые, доставка снизилась вполовину. Потому сейчас строят в самом городе. Снесли несколько церквей, чтоб не мешали, взорвали несколько домов, теперь бабы и девки там ровняют площадку, а русские поняли мигом, что там за возня и лупят, как по Гундау. Потерь до черта каждый день - пояснил старшина. Он смотрел выжидательно, одинаково готовый и вывалить на стол кучу деликатесов для грядущего пиршества с излишествами и выгнать девчонок вон, если глупый лейтенант воспротивится своему счастью.

- Все равно помирать скоро - равнодушно, но уверенно сказала старшая.

- Красотки, накиньте пока на себя что-нибудь, а то ужинать будет сложно и я сам люблю снимать лишнее. Давай, дружище, отметим прибытие в нашу грозную группу обороны таких красивых помошниц. Тебе какая больше нравится? - спросил Поппендик.

- Выбирай сам, господин командир обороны участка. Потом все равно поменяемся! - ответил успокоившийся старшина, ловко, словно столичный официант в лучшем ресторане, накрывая стол на четверых.

Девчонки переглянулись и захихикали, им явно стало легче, висевшее в воздухе напряжение исчезло.

- Ой, какой роскошный тонкий фарфор! И серебряные вилки! И хрустальные стаканы! - всплеснула ладошками младшая. У старшей тоже глазища заблестели, а добрый дядя старшина, улыбаясь во весь рот, посоветовал не обращать внимание на посуду, а отдать должное тому, что он выставлял на стол - и да, тут он расстарался от души - розовая ветчина, спаржа, маленькие огурчики, явно не входящие в рацион солдата, тушеный кролик, вареные яйца, отличное сало, сардины и колбасы - девчонки даже в ладоши захлопали, отчего опять полуобнажились.

На этот раз лейтенант не стал восстанавливать статус кво, а наоборот, погладил по пушистым волосам сидящую рядом с ним старшенькую. Та поощряюще стрельнула голубыми глазищами, подвинулась поближе.

Вино на этот раз гауптфельдфебель добыл подходящее - сладенькое и ужин с тостами прошел замечательно. Немножко непривычно было заниматься любовью в соседстве с другой парой, но неловкость быстро прошла, от близости обнаженной девицы мозги отключились, стеснительность испарилась и бравый танкист выдал все, на что был способен, тем более, что пыхтевшая девушка явно старалась доставить ему как можно больше удовольствия. Краем глаза видел, что изощренный старшина выделывал со своей протеже всякие изысканные, почти акробатические штуки, но к своему удивлению - уснул, как провалился.

К утру, спросонья , почувствовал, что бес не дремлет, потянул к себе спящую рядом, немножко удивившись, что вроде как на ощупь иная стала, и только проснувшись окончательно, понял, что это - вторая сестричка. Как ее? Хильда вроде? Ну, не прогонять же, раз уже слились вместе.

И опять выключился сразу после.

Следующий день прошел, как в тумане, девчонки были безотказны, как винтовка Маузер, позволяли все, что только начальству в голову взбредет и лейтенант к вечеру еле ноги таскал. Старшина куда-то делся, появившись только к ужину, притащил девчонкам одежонку и весьма залихватское кружевное бельишко, отчего они радостно визжали, примеряя обновки.

- Где спер? - лаконично спросил осоловевший лейтенант.

- По дороге. Там в квартале цепные псы задержали за мародерство двоих щенков последнего призыва, те матрасы тащили. Вот их вместе с матрасами. Квартал богатый, а цепные псы убыли со своей добычей. Стоило ли терять время? Девочки вполне достойны такого пустяка. А еще я добыл четыре "Голиафа" на бензиновом ходу и полсотни фаустпатронов. Завтра апробируем. А сейчас - ужинать!

Оглядев стол, лейтенант не удержался и зааплодировал. Девчонки - а они, хитрые Евины дочки, так и красовались в бельишке, переглянулись, прыснули и тоже захлопали в ладошки. Старшина горделиво и картинно раскланялся, ему явно было очень приятна такая оценка его стараний. Было на что полюбоваться - одних разнокалиберных бутылок - с десяток, самых заманчивых названий. От сухого Рислинга до крепких настоек. Ну а такой жратвы - к которой Поппендик уже и привыкнуть успел - девчонки давно не ели. Пахло все так ароматно, что слюнки текли. А уж смотрелось в свете десятка свечей в причудливом канделябре особенно роскошно.

- К столу, к столу, а то жаркое остынет, а вино согреется! - улыбаясь, пригласил старшина. Его с удовольствием послушались. Застучали вилки по тарелкам, зазвенели бокалы.

Было очень уютно, хотя в маленькой каморке, которая служила для начальства участка и штабом, и спальней и столовой было очень мало места - поневоле приходилось тесниться, потому как с противоположной стороны города толпами валили беженцы, внутренняя эвакуация шла постоянно, из районов, где лезли русские - гражданских жителей отправляли в "спокойные" районы.

Так как Иваны в основном ломились с юга и запада, сюда - на север - уже переселили дикое количество горожан, сидели как лягушки в банке, мало не на головах друг у друга. То, что стряслось с Рейхом и Бреслау не способствовало благодушному настрою, все были нервными, дерганными, а постоянные психозы и истерики среди пострадавших еще больше угнетали публику. В тесноте, в постоянном страхе, после стольких лет благоденствия и сытой жизни без бомбежек - и вот нате вам!

Да и спокойствие даже здесь было кажущимся - и снаряды залетали и бомбежки были, хотя, конечно, не сравнить с тем, что было на другом конце - выжженные руины и постоянно бой, иногда стихавший до редкого пулеметного перегавкивания, но чаще грохотавший всерьез. И всполохи были все время видны и зарево пожаров и дым оттуда шел плотной завесой, как только ветер был южным или западным. А еще воняло оттуда трупниной и горелым мясом.

Хотя нажрались все, как удавы, но блуду предались самозабвенно. Странно: чем ближе чуялся крах всего привычного мира, тем сильнее действовали инстинкты. И у женщин тоже. Сам лейтенант поражался тому, куда делся вколоченный родителями стыд - глядя на фортели старшины с младшей сестренкой, Поппендик со своей любовницей вытворял еще более причудливые варианты любовных игр.

Когда первый пыл утолился и захотелось пить, голый старшина, нимало не смущаясь, разнес, ловко лавируя по узенькому, свободному от мебели пространству, вино и лимонад. Попутно ловко и непринужденно подкинул дров в печку, хотя и так было жарко.

- Странно, дружище - я было подумал, что ты акробат, но сейчас смотрю, что ты матерому кельнеру нос утрешь! - с уважением заявил лейтенант.

- Всякое бывало, я не всегда таскал мундир. Ты, к слову, тоже не похож на выскочку из училища, определенно актерское мастерство наличествует - вернул комплимент смакующий "Фанту" гауптфельдфебель. Девчушка с уважительным страхом глядела не шрамы, щедро украшавшие шкуру ее партнера. Лейтенант опытным глазом определил, что одно ранение точно - от пули, пара - осколочные, а вот те, что поперек груди - совершенно точно - ножевые. И еще характерные пятна на коже от обморожений. Интересная биография у камарада.

- Я много участвовал в кружке самодеятельности, в школе - усмехнулся Поппендик.

- О, а может быть покажете нам что-нибудь? - хором спросили девчонки. И глазенки у них заблестели.

- Для постановки "Персифаля" маловато актеров. И для постановки "Смерть Цезаря" - тоже, там одних сенаторов сотня нужна. Да и тесновато тут, а то мы бы, конечно, показали вам бой на мечах между рыцарями Боруссии или битву Зигфрида с драконом - чур я за дракона, а то копьем тут не развернешься, получится французский гиньоль с побитием зеркал - заржал старшина.

- Да, для Вагнера тут тесновато. Даже вас, красотки, не научишь канкан плясать.

- Поломаем мебель? - понятливо спросила младшая.

- Конечно. И ноги.

- А потом научите? - серьезно спросила старшая.

- Это уж как выйдет. Завтра нам надо будет обучить этих орангутангов, которые по воле немилосердной Фатум служат в нашем грозном подразделении, пользоваться новым оружием, а это непросто. Но вообще мысль хорошая, я об этом подумаю. А пока - допиваем, что есть, камарад, не уступишь на полчасика свою деву? Не разврата ради, а высокого искусства для.

Зря смеетесь - я совершенно серьезно! Помнится, было в моей жизни время, когда денег не было вовсе и жрать совсем нечего, кабаре наше прогорело, безработных вокруг прорва, готовы работать за миску супа, Да где найти дурака, чтобы раздавал суп! В общем, впору сдохнуть, подумывал о том, чтоб застрелиться, но мой револьвер был в ломбарде и выкупить его нечем.

- Судя по тому, что ты и сейчас жив, так и остался твой пистоль в закладе - подначил приятеля лейтенант, в котором боролись любопытство и не то ревность, не то просто приятно было тискать эту фигуристую податливую деваху и потому отпускать ее не хотелось.

- Да, пропал револьвер, жаль, хороший был, пару раз выручил. В общем, когда все было уже совсем из рук вон плохо - встретился случайно на улице с нашей танцовщицей из кордебалета - Мицци. Шалая девчонка, но с добрым сердцем. Когда дела были хороши, я ей то рюмашку из сэкономленного поднесу без монеты, то пошутим, посмеемся. Пару раз и перепихнулись между делом, но так, не зацепило.

Я еще удивился - мордашка у нее розовая, губки бантиком - в общем - выделяется из общей толпы серокожих и голодных. Удивился, спросил, а она на минуту задумалась, потом тряхнула своей красной челкой - она и так была рыжей, а еще и хной красилась - и говорит, что ладно, ты парень неплохой, помогу тебе. Только - рот на замок! Ни гу-гу никому!

- И ты поклялся страшной клятвой? - усмехнулся лейтенант.

- Очень кушать хотелось - просто ответил голый гауптфельдфебель.

Девчонки переглянулись, видно было, что любопытство их разбирает, а какая радость - быть голодным - они прекрасно понимают.

- И что было дальше? - спросила старшая. Очевидно, ее заинтересовало, для какого залихватского трюка она нужна.

- А это было "Детское кабаре" - усмехнулся старшина.

- И только-то? Их полно было, сам помню, мне тоже предлагали, было дело, а потом пришел фюрер - и кончилось малолетняя проституция. К тому же ты не ребенок вроде был? В кельнерах там и работал? - немного разочаровался лейтенант, фантазия которая, после немалого количества горячительного начала бурно рисовать картины одна другой соблазнительнее.

- Ну наше было чуточку на особицу. Только для жирных котов, впуск ограничен. Да и дорогое было. И у нас была такая деталь - живые картинки...

- Ой, не смеши. Эти живые картинки у нас в школе даже делали, потом правда все больше в спорт ушло, пирамиды живые и прочие гимнастические упражнения.

- Ну тогда тем более я тебя не шокирую, хотя если б ты посмотрел скажем "Тиберий и спинтрии", то не стал бы спорить. Дамы и господа, сейчас мы с актрисой Хильдой представим вам живую картину "Лорелея и глухой рыбак"! - голосом заправского конферансье, но негромко, чтоб за запертой дверью не разобрали, объявил старшина. Потянул за руку к себе полуодетую девицу, усадил ее в позу известной речной соблазнительницы-русалки, она еще даже что-то успела пропеть из хрестоматии, а потом оказалось, что рыбак глуховат и потому чарам обморочным не поддался, а как человек грубой профессии поступил с русалкой односторонне, но по-разному. Зрелище и впрямь впечатлило Поппендика, он с прискорбием сообщил, что их школьные живые фигуры были куда более пресными. А потом и сам сыграл в Лорелею со своей напарницей...

Так как вечер и ночь были весьма насыщенными, утром оба командира на ногах стояли с некоторым трудом и занятия вести было непросто. Борясь с последствиями вчерашних излишеств, лейтенант только был рад, что инструктаж вел старшина, как более опытный в обращении с новым оружием. Тот хрипло откашлялся, прочистив горло и начал говорить:

- Это - фаустпатрон, противотанковое оружие на реактивном принципе с кумулятивной тягой. Прошибает любую броню. Если, конечно, попадешь. К моему глубочайшему огорчению, настоящих солдат тут передо мной стоит очень мало. остальные - унтер-зольдаты, неполноценный эрзац, почти суррогат. И назвать вас пехотинцами у меня получается с трудом, потому как вы в подметки не годитесь тем ребятам, которые воевали в начале войны, когда мы шли вперед. С такими, как вы, у нас получается только идти назад.

А той пехоты, что они имели в 1941-м году в рейхе не осталось... Уже вся переработалась к тому времени, когда конструкторы дали инфантерии таковое оружие в огромном числе! Уж те б парни "фаусты" применили! И мы отступаем потому, что пехота рейха со второй половины 1943 года ближний бой с танками не ведет. Сколько раз видал, как при подходе танков врага к окопам прохвосты убегали по ходам сообщения, а не хватались за "Фаусты". Отдуваться приходилось нам, танкистам!

- Этим фаустпатроном практически нереально стрелять из окопа! - буркнул кто-то довольно громко из строя.

Поппендик поморщился. Дисциплина падает все время... Прикрикнул, но звук собственного голоса болезненно отдался в словно пустом черепе, тяжело и гулко гремя по сводам.

- Кто это сказал?

- Я! - наводчик с Пантеры, умник чертов. Только его не хватало. А еще и девчонки на свежий воздух вылезли. Зеленоватые, но держатся лучше. То-то сопляк соколом вспорхнул. Перед девками распетушился, не иначе.

- Излагай! - приказал Поппендик. Многознайка четко ответил по - уставному и начал по пунктам:

- Исходя из особенностей устройства, тактика применения своеобразна. 1. Окопчик фаустника должен быть отрыт сильно впереди первой линии окопов и тщательно замаскирован. Почему? Да потому что фаустпатрон это панцершрек! Мина его не имеет реактивного двигателя и потому летит всего на 30 метров. А танк начинает кромсать огневые точки метров с пятисот. И вот ты сидишь сильно впереди всей роты и ждешь когда танк приблизится на 30 м. 2. Чтобы из фауста выстрелить, нужно высунуться из окопчика по пояс. Под выстрелы советских Иванов, сидящих десантом на их танке. А они люди весьма внимательные. Фаустника моментом удостоят своим вниманием. 3. После выстрела надо успеть слинять к своим, ибо дальнейшее твое пребывание в окопчике пользы не принесет! В общем, это работа смертника и в реальности фаустники с началом артподготовки сразу начинали выполнять пункт номер три. Более-менее нормальные условия для их работы возникали в условиях плотной городской застройки. А в чистом поле - верная смерть без всякой пользы - браво закончил наводчик. Выпятил грудь и не удержался - стрельнул глазами в сторону девчонок.

- Вот, хоть и недозрелый еще танкист - но вам, пехоте унылой - все же пример! - подытожил Поппендик, стараясь говорить так, чтобы не разбудить дремлющее в голове колокольное эхо.

Тут только с ужасом подумал, что надо бы устроить намеченное по плану - а именно практические стрельбы из фаустпатронов в скелет дома напротив, но голова не выдержит такого грохота.

Беспомощным взглядом рожающей коровы поглядел на старшину. Тот тоже страдал, но его опыт злоупотреблений был явно больше, потому держался молодцом. Гауптфельдфебель понимающе усмехнулся, незаметно кивнул, вышел вперед.

Орал он как умелый служака - вроде и негромко, но так, что подчиненных заколдобило, нагнал морозу. Да и было-то на занятии всего два десятка человек - тех, кто принадлежал к славному вермахту. Сначала работе с фаустпатронами надо было научить их. А потом уже - приписанных к участку обороны фольксштурмистов. С ними занятия должны были идти после обеда.

Беда была только в том, что практически все они были поздних призывов - и солдаты и фольксштурмисты. Несколько месяцев назад призываемых все же обучали, хоть и по куцему, кастрированному курсу обучения, а те, кто пришел недавно - знали крайне мало, а про практику и говорить не приходилось.

Да все рушилось и разваливалось - даже это изучение боевого оружия сейчас Поппендик проводил с такими нарушениями принятого ранее строгого порядка, что иной раз сам себе удивлялся - ни бумажного оформления в виде приказа вышестоящего начальства, ни планов, ни отработанной методики занятия, ни выхода в полигонные условия, ни оцепления, ни прочих строгих обязательных к выполнению требований. Предупредил соседей, что постреляет после обеда - и вот, изволите видеть - занимаются его подчиненные со всеми нарушениями техники безопасности. И тут всем будет наплевать, если кто пострадает - в отличие от приснопамятного инцидента на показушных учениях, где экипаж третьей "пантеры" его взвода траванулся дымом, а чертов водитель ухитрился даже сдохнуть...

Чертовщина какая-то вокруг, а не армейский порядок. И начальству уже наплевать - вон весь город гордится, что эсэсовский полк разграбил склад одежды и при смене дислокации промаршировал по улицам к своему участку обороны с невиданным ранее нарушением формы одежды - один батальон был в щегольских цилиндрах, второй - в тирольских шляпах, а третий напялил на себя модные перед войной летние плетенки. Даже если не обращать внимания на то, откуда в Бреслау такие запасы более чем странных шляп и то, что их забрали совершенно открыто - сам факт такого нарушения формы - да еще всем полком, да еще и с одобрения начальства - вызывал оторопь у любого нормального служаки.

Нет, так-то, в ходе проведения неформальных увеселений всякое бывало, даже и голыми плясали, изображая индейцев, но чтоб при выполнении боевой задачи??? Балаган какой-то!

- Да, из него невозможно выстрелить прицельно, не встав на колено минимум . Даже по пояс из окопа не получится. Очень крутая траектория и прицеливаться надо по верху гранаты. А не целясь может кто-то и умеет, но только имея охрененный настрел - важно говорил грамотный наводчик, которому утомленный старшина отдал почетную обязанность вводить в курс дела остальных. Из двух десятков обучали работе с фаустпатронами всего троих, вот их-то старшина и наладил вместо себя. Сам он старался не наклоняться и в основном следил, чтобы сзади - под возможным выхлопом из гранатомета - никто не стоял.

- Вот так держи! Под мышку возьми! Потому что эта штукендрачина летит очень медленно и очень по кривой. Можно, конечно, наудачу пульнуть на авось и тикать.

- Да, так чаще всего и происходило, судя по всему - поддержал новолепленного инструктора многоопытный гауптфельдфебель.

Как ни странно, но к концу занятий и солдаперы чему-то научились и начальству полегчало. Махнувший рукой на старые принципы, Поппендик разрешил выдать к обеду и пиво - благо в городе варили его преисправно и в серьезных количествах, потому оно входило в рацион, словно в Средневековье. Лучше бы, конечно, выкатить бочонок на ужин, но лютая сухость во рту и звон в голове требовали подлечиться.

С фольксштурмистами обучение пошло сложнее. Старые пердуны откровенно боялись этого невиданного оружия - кроме пары шустрых стариков, которые, будучи в ту войну пулеметчиками из штурмовых групп, разобрались быстро. Остальные, как понял внятно лейтенант, вряд ли будут полезны в бою.

Вот сопляки из гитлерюгенда - те, наоборот, рвались схватиться потными ручонками за смертельные игрушки. То и дело старшине приходилось лаять, как овчарке, приводя занятие в русло вменяемости. Мешало присутствие начальства сопляков - этого самого Кучера. Он вступался за своих миньонов независимо от того - прав был старшина или нет. Хотя вообще-то с точки здравого смысла гауптфельдфебель был прав все время.

Для практической стрельбы выделили три десятка фаустов. Посовещались лейтенант со старшиной и решили, что лучше потратить эти штуковины сейчас, но хоть представлять - как они работают.

И при том намекнул гауптфельдфебель, что лучше бы натаскать юнцов Кучера. Мальчики рвутся в бой, а вот ничего не умеют. Ни кидать гранаты, ни стрелять толком, ни тем более понятия не имеют о тактике в бою. Потому рассчитывать на них всерьез - бессмысленно. Зато эти малолетние придурки вполне могут бахнуть по танку. Потом из них русские сделают форшмак, но десяток сопляков танк вполне могут подпалить. Лучшего применения не придумаешь.

Поппендик согласился. Дальше три десятка фаустов улетели в горелый остов дома посреди участка обороны. Точнее - в сторону дома. В проем подворотни, который как бы был мишенью, благо размером как раз с танк, попало три, остальные рассеялись в разные стороны, в том числе - и весьма далеко.

И особенно тот фауст, что выстрелил сам Кучер. Разумеется, делать то, что ему говорил старшина и наводчик, он не стал, как всегда выбрав свой путь - стрелял он лежа, положив трубу себе на плечо. Поппендик махнул рукой и, поняв его намек, старшина и зольдаты мигом отступили подальше. Потом бахнул вышибной заряд - и лейтенант сразу не понял, что произошло - что-то метнулось вперед, такое - же - назад, взрыв грохнул метрах в пятнадцати на асфальте мостовой, с большим недолетом, запорошив поднятой пылью всем глаза. Но при том командир участка был уверен, что своими глазами видел - как головка фауста летела и назад!

Он еще протирал глаза, промаргивался, когда как всегда самоуверенный вождь гитлерюгендовцев высокомерно заговорил, как-то внезапно оказавшись рядом:

- Да, неплохое оружие, но бесспорно станет лучше после моего усовершенствования. Совершенно бесспорно, на головку кумулятивного конуса надо прикрепить жестяной цилиндр, как демпфер, и просверлить шесть отверстий вот тут, что даст увеличение дальности на еще 30 метров и силу взрыва процентов на 40. Я заберу для работы пять фаустпатронов!

Тут Кучер прервал свою речь и стал натягивать на босую ногу притащенный его верным холуем Риком сапог.

Не вполне понявший о чем шла речь, Поппендик кивнул. В присутствии Кучера он чувствовал себя странно и когда тот уходил, ему становилось куда легче. И когда гефогльшафтсфюрер со своим холуем- ординарцем и остальными сопляками убыли, наконец, вздохнул облегченно. После практических стрельб оставшиеся 15 фаустпатронов не казались ему серьезным оружием.

- Ну что скажешь? - спросил старшина, пока остальные зольдаты перекуривали и отряхивались от пыли, насыпавшейся после трех десятков недальних взрывов.

- Лучше, чем связки гранат и остальные 18 способов уничтожения вражеского танка в ближнем бою, но не очень впечатлило. Броню, конечно жжет, но поди - попади. В поле и впрямь фигня. То-то валялось их много, пока мы сюда добирались.

- Сам видишь - таскать неудобно. А уж когда отступаешь... Что-то бросать приходится... Карабин числится, за его оставление как минимум в штрафбат загремишь. А Фаустпатрон - не числится! Понятно, что выкинешь при быстром драпе. Но так оружие неплохое - для города и драки в условиях малой видимости. Так что газеты не во всем преувеличивают.

- Ну да, ну да...

- Так есть причины. Применяют "фаусты" лучше всех именно при бое в городах максимально замотивированные фольксштурмисты и гитлерюгенд. Потому что именно среди них или те, кто решил драться до конца, или те, кто по малообученности и глупости не представляет риска, прекрасно известного опытным бойцам. А не только в особых условиях уличного боя дело. Я постараюсь достать что получше - пообещал старшина.

- "Офенрор" или "панцершрек" был бы для нас лучшим оружием, или "Пуппхен". Или, хотя бы "панцерфаусты" - они на 60 метров летят. Потому-то он, согласно приказа фюрера "Лучшему солдату - лучшее оружие" их надо выдать нам, а не этим придурковатым штатским фолксштурмистам. К слову - а что это с Кучером произошло? Я как-то не понял ситуации - спросил лейтенант.

- Реактивной струей в раструб голенища с него сапог сдуло. С носками вместе. Так-то видно, что он слыхал звон - с некоторых реактивных систем так можно и нужно стрелять, но не из "фаустпатрона". Но с него - как с гуся вода. Идиот с оттоптанными мозгами. Надеюсь, что у него в руках взорвется усовершенствованное им оружие. И лучше б - до боя. Вот черт! - вылупился старшина куда-то за спину приятелю и командиру.

Тот повернулся, по возможности не слишком быстро двигая многострадальной головой. Мальчишка на велосипеде, гордый выполняемой работой. Гитлерюгенд, служба посыльных. Конверт протягивает, спрашивая - господин лейтенант Поппендик?

- Сначала спрашивать надо, до вручения пакета. Да это я. Приказ понятен, принят к исполнению - расписываясь в тетрадке, хмуро сказал получатель. Мальчишка кивнул головой, упакованной в старую глубокую каску, и укатил.

- Вот дождались, черт бы им в рот! Сдаем участок роте фольксштурма второй категории и команде самообороны из беженцев, сами идем усиливать оборону на юге. Выступаем сегодня через четыре часа...

- Судя по спешке все плохо?

- Куда хуже. А я уж рассчитывал, что пасху проживем тут... Невезуха!

Выйти получилось только утром. Бросить участок, не дождавшись сменной группы Поппендик не решился, а рота в две сотни старых хрычей приперлась к завтраку. Понятно, на спокойный участок пригнали совсем уж негодный человеческий материал. Сгорбленные, скрюченные седовласые старцы. Длинные старинные винтовки показались смутно знакомыми - удивился, поняв, что это игольчатки Дрейзе. Вторая команда была с виду получше, мужики помоложе, но видно, что оружие в руки взяли впервые. Вооружен каждый второй, винтовки определенно французские. Патронов - кот наплакал, гранат нет вовсе. Зато фаустпатроны в изрядном количестве.

- Мощная защита! Одни - беженцы с кладбища, старичье древнее, которое способно только на кашель ягодиц, да дивизион резиновых сапог, деревенщина, за всю войну ружья в руку не взявшая! У этих фермеров была бронь, а теперь их согнали с насиженных клоповников - как они воевать будут - не представляю - ворчал шедший рядом старшина.

Идти пришлось пешком, хорошо еще, что теперь фронт был уже куда ближе.

Шли налегке - перед гауптфельдфебелем катилась тарахтящая бензиновым дымком танкетка - в половину человеческого роста и в полтора метра длиной. С виду она напоминала сильно уменьшенный английский "ромб" с той войны. На нее сложили старшинское имущество, да заодно и оружие начальства. Сам пульт управления был тяжеловат, но это уже было пустяками.

Поппендик вертел головой. тут видно было, что ситуация меняется в худшую сторону. Баррикады в начале обороны - сделанные из балок, шпал и бревен, аккуратные, несокрушимые "галльские крепости", с засыпкой и забутовкой пустот камнями и булыжниками остались теперь у русских, здесь уже сменились на хаотичные, на скору руку собранные из всего подряд - даже рояль торчал в груде хлама. Домам тоже досталось, видно было, что горели не сами по себе, дорога была усыпана битым кирпичом и штукатуркой и пара торопыг уже подвернули на этой россыпи ноги.

Дойти спокойно не получилось, то ли случайно, то ли что-то заметив, русские накрыли район артобстрелом, к счастью, первые взрывы грохнули поодаль, Поппендик тут же дал команду и колонна успела рассыпаться по домам справа и слева, очистив улицу до того, как пара снарядов рванула там, где они шли.

Обошлось пустяками - только самые нерасторопные стариканы попали под осколки, так что невелика потеря, если честно. Дольше получилось выковыривать всех из укрытий - и то не всех нашли.

- Как, антилопа асфальта, не пострадала? - спросил лейтенант своего приятеля, заботливо осматривавшего самоходную гусеничную танкетку.

- Нет, все в порядке, готова к маршу. А наши бравые герои?

- Пятеро пердунов куда-то делись, да трое сопляков. Один сломал ногу, двое старцев ранено и один скоропостижно скончался от волнения, во всяком случае, ран на нем не обнаружено, а лежал на лестнице - ответил Поппендик. Чтобы укрывшаяся колонна столько потеряла на ровном месте - ему было дико видеть.

Впрочем, человеческий материал был очень никчемного свойства под его началом. Придется писать рапорт, помня при том, что раненые, видимо, для какой-то глупой конспирации, называются „мулатами“, а убитые — „индийцами“. Как назвать пропавших без вести прямо на улице - придется ломать голову.

Оставил патруль из двух своих солдат, чтоб прошлись по домам, поискали затихарившихся, пока те не стали дезертирами. Мертвеца вытянули на улицу, чтоб подобрала похоронная команда. Двинулись дальше. В воздухе все гуще воняло гарью, какой-то вонючей химией и трупниной и еще чем-то - но тоже - гадостно.

Скоро стало ясно, что тут похоронщики не поспевают - и если валявшиеся возле сгоревшего русского танка черные мумии могли оставить для придания бодрости воюющих, благо труп врага вроде как хорошо пахнет, то разбросанные по тротуарам свои мертвецы - гражданские и в грязной униформе армии, фольксштурма, люфтваффе и прочих железнодорожников и полицейских ясно говорили, что порядка тут нет и передовая уже рядом. Старичье и юнцы побледнели, скукожились, некоторые храбрились и старались выглядеть браво, но таких было мало и Поппендик не верил в их истовость.

Полчаса ушло на то, чтобы найти начальство и получить приказ. Сначала пришлось выслушать напыщенную нотацию о том, что прибыть они должны были вчера и что по отношению к нерадивому офицеру будут приняты меры! Потом последовал и приказ.

Иллюстративный материал:

https://author.today/post/270346

https://author.today/post/406920

https://author.today/post/633291

https://author.today/post/415234

https://author.today/post/265844

https://author.today/post/265667

Глава 4. Лейтенант Поппендик, командир участка фронта из 6 домов

Весьма неприятный приказ. Русские заняли два дома перед перекрестком, надо отбить. Придется атаковать. Обстановка непонятная, войска перемешаны, от полка, прикрывавшего направление, осталась треть, заполнение из фольксштурмистов и того жиже. Именно потому свежей кумпании надо показать Иванам, что тут не шутят. Так что - сменить роту фузилеров, занимавшую позицию, а через час - в бой. Полоса ответственности - четыре дома и те два, которые надо захватить.

Приказал готовиться к атаке, сам с ординарцем отправился на рекогносцировку. Старшина, хмыкнув, присоединился, чему лейтенант был рад. Опытный вояка в таких условиях дорогого стоит.

Пятеро солдат, сидевших в темном подвале у кучи пустых патронных жестянок и ящиков от гранат, выглядели дико. Густо закопченные и сплошь присыпанные кирпичной и штукатурной пылью, грязные донельзя. Словно помоечные клоуны с нелепыми масками вместо лиц. Клоуны из погорелого театра. Видал Поппендик в кабаре до войны что-то эдакое. Только там пародия на диких негров была все же почище - а тут и актеры очумелые, и гример шандарахнутый.

Представился, спросил - кто старший?

Неожиданно отозвался самый грязный, ткнул пальцем в сторону своего соседа, безучастным манекеном сидящего рядом. При этом с его каски тонкой кисеей посыпалась словно белая пудра.

- Вот он, штаб-ефрейтор Мюллер. Только он оглох совсем.

- А ты кто?

- Ефрейтор Мюллер.

- Родственники?

- Мы однофамильцы.

- Надо добавлять "господин лейтенант".

- Господин лейтенант.

- Вряд ли они могут сейчас нормально общаться. Контуженные все. В подвале рядом - груда обгорелых мертвяков, вроде наши солдаты, судя по каскам и сапогам - уточнил как бы между делом старшина.

Вид солдат и впрямь говорил о последнем градусе усталости. Поневоле сравнивал их с лощеными тыловыми и штабными, которых насмотрелся в городе. И да, гуще как-то они там сидели, на квадратный метр если считать.

- Где ваш командир?

- Штаб был во двор и налево, в подвал - лаконично ответил солдат. Он даже и не подумал встать перед старшим по званию и сидел в распластанной какой-то позе. Поппендик решил не строить чужую солдатню. Не на плацу.

Штабом громко назывался закуток в полуподвальном этаже. Без окон - ну понятно - так и стеклами не побьет и осколки с взрывной волной не влетят. Сидевшие там два лейтенанта - тоже грязные и с обмотанными бинтами руками были изволоханы до последнего градуса изнеможения. Тому, что их сменят оба обрадовались, как дети. Оживились, стали собираться.

- Что скажете по обстановке?

- Русские все время лезут. Отобьешь в одном месте - суются в другое. Все время пускают дымы, это выматывает нервы - они под дымовой завесой атакуют. Но сидишь их ждешь - а они не идут. Патронов сгоряча пожгли - чудовищно. Десять тревог - уже устанешь, ожидая - их штурмовики тут как тут, рвут толом стены, закидывают в окна гранаты - сказал один лейтенант.

- И все время перед ними - огонь. Огнеметчики, бутылки с бензином, зажигательные пули и снаряды, сверху бомбы все время сыплют - они все время пытаются подпалить те дома, что мы защищаем - добавил второй.

- Огненный вал! - подтвердил первый.

Поппендик кивнул. Слушал он со всем вниманием, не перебивая и это немного оживило полумертвых вояк. Разговорились, ожили немного.

- Тушим заводскими огнетушителями, расставили их в пунктах боепитания и по комнатам. Без них - нас бы давно выжгли к черту - заметил второй.

- При отходе мы дома сжигаем. Таков приказ – поджигать дома, чтобы помешать русским их занять. Но у Иванов свои пожарники, тушат быстро - поправил первый.

Из-за копоти и кирпичной пыли оба смотрелись одинаковыми оловянными солдатиками, только очень странно и нелепо раскрашенными. Мельком Поппендик подумал, что вообще-то такой камуфляж тут в руинах - самый подходящий. Заодно догадался, почему сначала показалось что-то особо нелепое - словно у собеседников глаза накрашены, словно у портовых шлюх. Траурная кайма на веках - копоть, глаз моргает и все по краям скапливается. не умывались эти парни с неделю, не меньше.

- Заметь - нашими же огнетушителями! - выговорил второй лейтенант.

- В таких случаях мы наносим контрудар, причем с единственной целью – снова поджечь дом, как загорится - так отходим - пояснил первый.

- Тогда в наступление переходят русские и снова его тушат - подал голос второй.

Поппендик кивнул. То, что из домов прифронтовой зоны старательно удаляли все горючее - оказалось палкой с двумя концами и теперь это помогало наступающим.

- А пока мы корячимся с парой дурацких домов здесь, тратя на это все силы, они внезапно атакуют в другом месте и там начинается та же чертовщина. В общем, камарады - сами скоро все увидите. И учтите - у русских чертова прорва снайперов. Знаешь кто это? Бабы! Чертовы амазонки! Срезают неосторожных мигом, стоит только в окне мелькнуть. Бздынь - и навылет! Мой ординарец полез в шкаф - в глубине комнаты, так его достали через створку открытую, мозги расплескало - мое почтение!

- И пушек у них чертова стая. Подтащат их под дымом и пока не видно - влепят несколько снарядов по пулеметному гнезду. И при том - точно - явно какие-то ориентиры имеют.

- Крысиная война? - с пониманием спросил старшина.

- Да, они грызут город, как головку сыра. Точат, как термиты. Да, еще у них есть воздушные торпеды - если увидите, что идет какая-то возня в доме, который у русских, а потом они отходят с позиций - сразу отходите тоже - предупредил первый.

- Видели, как работает?

- Нет, повезло. Но те, кто выжил - говорят, что адский вой, потом летит такое что-то похожее на торпеду с подлодки, только с огненным хвостом - перелетает через улицу и половина дома в щебень. Хуже авиабомбы! Ну и что с гарнизоном - говорить не стоит. Даже в подвале всех контузит зверски, кровью блюют и потом уже не вояки. Ладно, удачи вам!

- Погоди, проведи по позициям хотя бы! - вскинулся Поппендик.

- Сами разберетесь, не маленькие. Тем более, что все равно сам все под себя переделаешь. Если Иваны дадут время. Только не выглядывай в окна и амбразуры - башку снесут!

Закопченные и грязные ветераны собрали свой скудный скарб и с явной радостью смотали удочки. Поппендик кисло посмотрел им вслед, сплюнул на ободранный от паркета пол. Видок этих офицеров явно говорил о том, что предстоит ему самому. Только у него не кадровые фузилеры, которые вполне обучены городскому бою, а черт знает кто.

Пока заполняли дома - перемешались старики с сопляками. Естественно, тут же один умник высунулся в окно - и теперь хрипел, пуская кровавые пузыри. А двух стариков прихлопнуло ловко пущенным с той стороны улицы фаустпатроном.

Атаку начал почти вовремя. Своих зольдат поберег, пустив вперед рвущихся в бой миньонов Кучера, который ожидаемо запропал в самый последний момент.

- Вперед, гитлерюгенд!

Мальчишки сыпанули бойко и резво, только показалось Поппендику, что их как-то маловато. Сам он находился при пулемете, расчет которого поливал длинными очередями окна занятого русскими дома.

Стоявшие в ленте трассеры (каждый третий патрон) смешными и какими-то несерьезными огоньками брызгали от облупленных и побитых стен, пускали петушиные хвосты ярких искр. Сыпалась штукатурка, облачки пыли показывали, где хлестануло пулями. Пулеметчик вертел стволом, стараясь упредить возможный ответ, но отверстых темных провалов окон было многовато, хотя дом и не большой, всего в три этажа. Хотя - когда из каждого такого провала может мигом прилететь смерть - поневоле уши торчком держишь!

- Стоп! Прекратить огонь! Рикошетами их зацепишь, уже добежали!

Поморщился, увидев, что мальчишки тут же полезли в окна, а пяток кучей ломанулся в двери подъезда. И тут же выкатился обратно, а внутри на лестнице хлопнула граната, пыхнув серым дымом на улицу.

- Придурки! - рявкнул пулеметчик.

- Что такое?

- Сами кинули гранату и сунулись, не дожидаясь взрыва! Но вроде не попало по дуракам! - не поворачиваясь, ответил парень за МГ.

Хлопнуло несколько выстрелов. И как-то не похоже на серьезный бой.

- Здание захвачено! И соседнее тоже! Приказ командования выполнен! - гордо заявил героический сопляк-вестовой. Совсем мальчишка - лет 15, не больше.

- Оборону заняли? Наблюдение за противником ведете?

- Так точно!

- Потери?

- Все целы! Русские бежали, их потери уточняем!

- Закрепляйтесь, пришлю пополнение, через пару часов сам проверю! - велел лейтенант. Настроение у него так и не улучшилось, хотя вроде как и все идет успешно. Что-то мозжило в сознании, как раньше дырка в ляжке.

Кое-как наладил систему обороны, наметил для пулеметов сектора обстрелов, устроил пару НП, проверил связь. Но в захваченные дома идти не хотелось, вот просто - ноги не шли. Вздрючил своих подчиненных, когда шмякнулся копчиком об пол, поскользнувшись на раскатившейся под сапогами россыпи гильз.

- Все ходы на позиции должны быть всегда прибраны. Что в окопах, что в домах и прочее. Когда пошла война, спотыкаться нельзя - заявил этим обалдуям. То же постарался внушить и стариканам, и молокососам. Обнаружил, что в атаку пошла не более, чем треть сопляков, остальные рассосались и теперь он обнаруживал их совсем не там, где предполагал. То еще воинство. Приходилось чуть ли не каждого ставить туда, где он должен был быть. Повиновались ему со скрипом и крайне неохотно, ясно, что хотелось этим воякам забиться в тараканьи щели, а не защищать окна.

Немудрено - начальники у фольксштурмистов были из соломы, а заменить их на более подходящих Поппендик не имел права. Он вообще не очень понимал размытую субординацию в своей группе. А настоящих военнослужащих было слишком мало, чтобы стать костяком обороны. Расползалось все, растекалось под руками, стоит только отвернуться. Дрисню столбом не поставишь! А еще и чертов Кучер куда-то делся. Как так бодро удалось дома взять - сам не понимал. Чистое везение. Нет, начальство он порадовал, разумеется, но как-то все странно. В полках мобильной обороны еще куда ни шло - там просто фольксштурм подчинили командирам полков и те разбавляли вчерашними штатскими свои роты в пропорции 6 солдат - один штафирка. Потом уже 5 к 1, 4 к 1, теперь вроде уже дошло до 3 зольдат на одного фольксштурмиста, но все же и обучить чему можно и присмотреть и пинка вовремя дать. А тут - наоборот все.

Когда пришло время перекусить (слава старшине, слава!) - выразил все без обиняков компаньону, благо были с глазу на глаз, а ординарцы подобраны были толковые и не болтливые.

- Мало того, что бедлам невыразимый, так еще и смердит тут адски, хуже, чем твои носки, которые ты снял, когда мы приехали в этот Бреслау! - закончил он свою жалобу.

- Ну, на позициях всегда воняет говном и мочой. И часто от позиционеров самих. Ссать и срать приходится не отходя, а порой и под себя. И в любом случае тут же прямо. Ты не был в пехоте, а я немножко хлебнул полной ложкой - пожал плечами старшина. Он к запахам относился философски. Нос у него был из гранита, вероятно.

- А ещё я не представляю, как можно что-то атаковать силами непонятных засранцев. Если в чистом поле их можно погнать вперёд, ура, атакуем, а по дороге их все равно перебьют или к земле прижмут насовсем, то взять дом слаженность нужна четкая. Иначе, они друг друга перестреляют и гранатами побьют, если успеют. А скорее будут мешать друг другу передвигаться, и их враги перестреляют, пока они будут бестолково толпиться и друг друга не прикрывать. Нахрапом можно таких же дураков победить, а опытные бойцы такие атаки все отобьют хоть втроем - впятером. Как удалось дома взять без крови - не пойму! - выразил он старшине свои сомнения дополнительно.

- Тебе не сказали?

- Что? - хлебая остывший суп, буркнул лейтенант.

- Да то, что русских в домах не было?

- Как? - поперхнулся Поппендик.

- Вероятно - отошли заранее, когда почуяли, что их будет штурмовать воинство некоего танкиста - пошутил вроде хмурый гауптфельдфебель.

- Спасибо, порадовал, нечего сказать! Надо срочно идти туда, неспроста это все!

- Не стоит! Туда должен идти Кучер, там его люди. А у нас левый фланг открыт и там всего один пулемет - осадил приятеля старшина.

- Парни! Найдите мне этого гефольгшпрехштальмейстершпукфюрера! - приказал ординарцам Поппендик. Те переглянулись, хмыкнули и отправились на поиски. (Прим. автора: помимо того, что сами по себе немецкие должности совершенно чудовищно звучат для не немецкого уха - тут ироничный лейтенант впихивает в звание молодежного фюрера еще и цирковое звание и словечко "привидение, призрак", что придает напыщенному званию сатирический оттенок. Немецкий юмор, да).

Вернулись не скоро, лейтенант уже успел подготовить оборону в меру своих сил и средств. При этом успел убедиться, что брать эти два дома было в принципе и не нужно - удержать их трудно, подобраться к ним со стороны русских просто и при этом из-за ряда особенностей этой улицы - еще и незаметно. То есть увидишь атакующих, когда гранаты в окна полетят и струи жидкого пламени из огнеметов.

Уже собрался было отдать приказ на отход, но решил посоветоваться со старшиной и тот напомнил нехотя, что приказ был - взять дома. А оставлять - приказа не было. И за такое самоуправство по нынешним временам уже не одного умника расстреляли.

Кучер отказался являться перед светлые очи руководства, так как оказался занят.

- Видишь, камарад, все идет как нельзя лучше. Ты приказал, приказ проигнорирован, ответственности на тебе нет. И да, я вижу, ты пылаешь праведным гневом, так вот я хочу тебя сразу предупредить, что Кучер так старательно лизал задницу фюреру гитлерюгенда Бреслау, что Хирш теперь ему благоволит. Так что можешь жаловаться, но толку от этого не будет.

Поппендик пожал плечами и все же, хоть и остыл, но выбрался к строптивому вождю молодежи.

- Итак, вы не собираетесь руководить своим подразделением и выполнять мои приказы? - спросил он ковыряющегося с чем-то очень знакомым гефольгсшафтсфюрера.

- Я вам не подчинен напрямую, а к своим мальчикам я приду, когда это будет нужно - высокомерно заявил Кучер.

- Ладно. Я сообщу о вашем саботаже по команде - уже довольно спокойно сказал Поппендик, ощущая сильное желание побыстрее уйти из комнатки с изобредателем. И потому, что тот был ему физически неприятен и потому, что в лежащих на столе предметах опознал четыре разобранные шпрингмины. Правда, они были, судя по раскраске - учебными, но черт знает этого сумасшедшего идиота.

- Валяйте, малограмотный филистер! Вы присутствуете при величайшем событии нашего времени - я использую в практическом бою свое гениальное творение - которое пока еще не имеет название, я думаю дать ему либо имя "Литургиатор", либо назвать Bombe-Rabe (каркающая бомба, бомба-ворона). Это истинно германское чудо-оружие. именно такое обещал нам фюрер и я, как верный сын Рейха выполнил эту смертоносную для врагов и безвредную для своих машину смерти! Мне совершенно не хочется посвящать вас в эту тему научного полета мысли, но раз уж вы воюете рядом со мной...

- Вы могли бы обойтись без выспренней болтовни? - поморщился лейтенант.

- Конечно, нет смысла метать бисер перед свиньями. Вы все равно не поймете научного объяснения, потому я скажу проще, снисходя к вашему интеллектуальному уровню...

- Интересно, Кучер, если я вас пристрелю сейчас - что мне за это будет - устный выговор или письменный? - лейтенант демонстративно передвинул кобуру поудобнее.

Слегка побледневший гефольгсшафтсфюрер тем не менее фыркнул презрительно и продолжил свою речь.

- Я в эту шпринг-мину вместо заряда помещу десяток маленьких толовых шашек, соединенных детонационным шнуром так, чтоб они взорвались с промежутком в десятые доли секунды. Если точнее, то с частотой 4-7 герц от 0,4 до 0,14 секунды. Цепь взрывов, созданных в таких параметрах, вызывает мгновенную остановку сердца у человеков в огромном радиусе действия и ни броня, ни укрытия не спасают.

Но! Если свои подготовлены и знают, что сейчас сработает каркающая мина - то на них не это подействует совершенно! И никаких осколков, и прочего, техника и оружие врага остаются целехонькие, потери у ничего не понимающего врага колоссальные, что неминуемо вызовет панику и разгром! Очень дешево, очень просто и действует безотказно.

- Вы серьезно? - оторопело спросил лейтенант. Как бы он ни относился к Кучеру, но абсолютная самоуверенность говорящего явно смутила. В голове мелькнула мысль: "Ну, а вдруг? Он же вроде инженер? Ну не стал бы он так говорить, если бы были хоть маленькие сомнения!"

- Я абсолютно серьезен! И вы будете первыми свидетелями триумфа моей победоносной научной мысли! Отсюда пойдет обратно колесо истории, здесь война получит обещанный фюрером перелом! - пафосно работая на публику в лице трех своих молокососов и ординарца лейтенанта, заявил изобретатель каркающей бомбы.

- Какой радиус действия бомбы? - просто, чтобы не молчать, спросил Поппендик.

- Радиус поражения огромен! По расчетам - более 200 метров. Но на месте мы сможем это определить, измерив дистанцию до самых дальних трупов русских, убитых срабатыванием системы поражения! Хотя, должен заметить, что у русских, видимо, тоже стало появляться нечто похожее - их "Сталинские органы" устраивают срабатывание ракет в подобных условиях и с теми же интервалами. Это и дает особенные результаты обстрелов из этих установок. Но настоящий инженер всегда сделает систему лучше, чем эти полуграмотные варвары. И да, заранее предупреждаю, что у меня есть патент на эту бомбу, так что не пытайтесь своровать идею! - Кучер победно усмехнулся.

- Я требую, чтобы вы вели руководство своими людьми. И обеспечили оборону вверенного нам участка! А ваши изобретения меня не интересуют, слишком феерично звучат заявленные результаты - рявкнул Поппендик и пошел вон, ощущая на спине ироничные взгляды приверженцев новых методов научной войны. Мерзкое ощущение бессилия тем более, что эта штатская сволочь и впрямь ему не подчинена напрямую. Можно жаловаться по партийной линии, но это - как показывает опыт - практически бесполезно. Что особенно противно - в душе ерзал червячок сомнения - а вдруг и впрямь присутствовал при великом открытии чудо-оружия?

Ну, не может человек нести ахинею так уверенно!

Ну, не идиот же он конченный?

После того, как прошел по занимаемым позициям - настроение и совсем упало. Баррикады поперек улицы - нелепые, собранные кое-как из чего попало. Оконные проемы вроде и заложены мешками с землей и кирпичами, но неряшливо и рыхло. Между этажами дыры не пробиты, легких переносных лестниц нет, одно хорошо - связь есть, даже городские телефоны работают. Занял он, как и предписывалось приказом - 4 дома, да 2 как бы отбил у русских. Велел старперам из фольксштурма прокопать во дворе ход сообщения, хотя бы по пояс, чтобы соединить дома. Видно было, что рыть здесь уже принимались, но глубина - и по колено не будет. Приказал пробить дыры в перегородках, чтобы иметь сквозной проход по обороняемым домам. Работы полно, но эти засранцы еле возятся, черт бы их драл. Только отвернись - уже сидят с одышкой, курят как бы. На сердце было тяжело. Брошенные кухни с посудой на столах и трогательными вышитыми салфеточками, на которых валялись куски штукатурки, (она все время сыпалась с потолков), стулья опрокинутые, словно хозяева только что удрали, статуэточки на полках, разбросанные по полу книги, игрушки. Разгромленный уют разгромленных жилищ. Причем не каких-то там русских - а уже своих, родных, немецких. И значит в своей квартире в Берлине - то же уже сейчас или скоро будет. Все к черту, что нажили!

Аккуратнейшим образом передвигаясь и перестраховываясь при каждой перебежке, проверил фланги.

Соседи - такие же сбродные образования слепленные из горожан, старых и сопляков, чуточку разбавленные боевыми солдатами. Слева - командует тощий обер-лейтенант с негнущейся рукой и сильно, застойно пьяный, справа - ехидный толстячок - оберфельдфебель. Людей у них вроде бы и много, по головам считать если, а на деле - старичье и сопляки, плюс долго отсиживавшиеся в тылу хитрецы, которым, тем не менее не хватило ловкости остаться подальше от передовой. Нормальных вояк, на которых можно рассчитывать - кот наплакал.

Шесть пушек чуть поодаль - в засадах, замаскированные. Сходил и к ним. Тоже второй сорт - две зенитки с расчетами из баб, сопляков и хиви, да четыре трофейных пушки - их тут ремонтировали в мастерских. Артиллеристы из заводских рабочих. Запас снарядов убогий, впрочем, Поппендик не сомневался, что стоит только этим пушкам открыть огонь - как их по обнаружению сразу и задавят.

Моральный настрой - и того хуже, видно, что бабы и сопляки хорохорятся, а сами буквально трясутся от страха. Русские сейчас молотили по городу всерьез, несколько раз приходилось шустро искать укрытия из-за артобстрелов и бомбардировок - штурмовики советов нагло ходили по-над самыми крышами, понятное дело - все зенитки поставлены на прямую наводку против танков. От такого долбежа дома тряслись мелкой дрожью и при близких попаданиях стены ходуном ходили, что совсем было неожиданно от серьезных кирпичных строений добротной выделки. Вздыбливался в комнатах паркет, лопались обои, со звоном высыпались еще уцелевшие стекла. Мебель плясала, как пьяный матрос. Тут не до конца сумели вынести все горючее - видно было, что люди совсем недавно жили. И эвакуация была поспешной. Значит русские продвигаются быстро.

Когда вернулся в свою комнатушку и уже совсем себя уговорил идти глянуть на то, что отняли атакой у русских, пол словно поддал под зад, мало ноги не сломались. Хорошо сесть не успел, а то бы стул сломал хребет таким неожиданным ударом! И после первого сильнейшего удара - все вокруг словно затихающе зашаталось. А потом к тряске добавился и тяжелый гром, видно ударная волна отбила слух и сейчас он возвращался понемножку. Воздух тут же стал взвесью пыли, чихать принялись все. Зажимая рот и нос платком, кинулся узнавать - что стряслось. Подумал, что, наверное, бомбу грохнули совсем рядом здоровенную. На улице и в занимаемых домах трескотня хаотичной пальбы, но на слух - лупят свои, знакомого треска русских автоматов и дыдыкания их пулеметов не слыхать. Навстречу попался ошалелый старшина, как мельник белый, весь в штукатурке. Проорал, шатаясь:

- Ахнулись сопляки! Эти русские дом подорвали - фугас!

На улице не видно ничего, словно туман густейший - а воняет горелой взрывчаткой сильно, даже перешибая вонь пожаров и трупнины. Послал вправо-влево ординарцев, огонь - прекратить, патронов не так много! Только по видимым целям! А что тут увидишь - метров на десять уже ни черта не понять, и глаза резью дерет.

Пальба справа, кинулся к телефону, ответили не сразу - да, русские лезут! Не до бесед! Вызвали туда подвижную штурмовую группу, сейчас прибудет.

Побежал к "своему" пулемету. За амбразурой - словно вата клубится, серая, плотная. Напряжение достигло высшего градуса. И - ничего. Пыль постепенно осела. Перебрался глянуть - что случилось-то? Осторожно глянул в окно - не подходя близко, оставаясь в сумраке глубины комнаты. От одного захваченного раньше дома осталась груда битого кирпича с погнутыми двутаврами, сложившаяся кучей между огрызками стен. Второй дом - без крыши и с осыпавшимися стенами выглядел совершенно полым. Все внутренности дома рухнули вниз, пустые проемы окон насквозь просвечивают.

Из тех, кто там занял оборону, не вернулся никто. Жаль, нахальные и шустрые были мальчишки. Когда у людей апатия, они как бы одноразовые. Им все пофигу. Спасибо, если выстрелит куда-то, пока его убьют. А шустрые могут очень стойко воевать. По ним все время долбят, а они всё огрызаются. Кто быстро все делает, того и на мушку взять не успевают. Могли бы дальше пригодиться. Но после такого взрыва - там от них только мокрые тряпки остались. В груде строительного мусора. В глубине груды.

- Слышно, как через стенку и два матраца - пожаловался гауптфельдфебель, безуспешно ковыряя грязным пальцем в своем ухе. Понятно, контузило.

- Вот не зря не хотел туда идти - неожиданно признался Поппендик.

- Обученный и обстрелянный - громким голосом заявил старшина. Вероятно, сам он считал, что шепчет заговорщицки. Лейтенант кивнул. Грань между обученными и необученными была видна любому вояке.

Потому как необученные делятся обычно на два типа (третий - это те, кто учится, но их мало). И первые впадают в страх и ступор и всего боятся. А вторые прутся напролом.

И по результатам боя, первые, увидев в какое мясо замесили вторых, впадают в состояние зомби, и иногда идут напролом дабы скорее все кончилось, а вторые переходят на место первых и начинают панически и иррационально бояться.

Потом постепенно привыкают. Если останутся живы.

Это и есть те самые "обстрелянные бойцы". Они ничем не лучше остальных, кроме того что уже прошли эти стадии. Так же ничего не умеют, но первые немного охолонули, а вторые устали бояться. И с ними можно как с людьми обсуждать что-то, ставить задачи, учить и так далее. Ничем более "повоевавшие" от "не воевавших" не отличаются.

Вот обученные, на учениях хлебнувшие всего чего надо - могут обойтись фактически сразу без этого всего. Буквально любой "первый бой" и то часто формально. Потому что натасканы, знают, что делать и когда.

Для этого в армии и учат. Самому Поппендику на офицерских занятиях это все объясняли вполне научно с точки зрения химического вещества адреналина и какого-то там неадреналина. Но это он все равно не понял и не запомнил.

- Достойно вести себя, когда судьба благоприятствует, труднее, чем когда она враждебна - выспренне заявил старшина, не оставляя бесполезных попыток прочистить себе отбитые уши. И добавил уже нормальным тоном, что соединить ходами здания не получается - стенки капитальные, надо рвать толом, но сейчас старичье забилось по всем щелям и взрывами обязательно кого-нибудь из этих тараканов покалечит. А сводная рота и так уже потеряла два десятка сопляков в подорванных домах.

Над головой что-то тошнотворно грохнуло и затрещало. Поневоле пригнулись. Посыпалась всякая ерунда сверху.

- Этажом выше. Танк - поставил точный диагноз случившемуся гауптфельдфебель.

Поппендик не успел ответить, а потом уже оставалось только головой кивнуть - сам расслышал в трескотне и пальбе звенящий выстрел танковой пушки и тут же гром взрыва где-то наверху.

- Он сквозь скелет лупит! - крикнул напарнику. Тот кивнул. Два подорванных дома - трехэтажные, нелепые, неправильной формы в плане - теснились словно на островке между трех улиц, по-средневековому узких и кривых. Теперь пристроившиеся за ними Иваны лупили в пустые оконные проемы навылет - и достать чертов танк было нечем. Для фаустпатронов - далеко, а от пушек закрывают остовы домов.

- Господин лейтенант, вас вызывает к себе гефольгшафтсфюрер Кучер! - заявил оказавшийся рядом малец из гитлерюгенда. Запыленный, но бравый маленький оловянный солдатик.

- Он смертельно ранен? Ему оторвало ноги? - уточнил несколько удивленный таким пассажем Поппендик.

- Нннет! - растерянно ответил сопляк.

Старшина старательно высморкался на заваленный всяким хламом пол. Выразительно получилось. Нет, ну это уже предел нахальства и нарушения субординации!

- Дружище, возьми пару зольдат и приведи сюда этого утырка! Если будет сопротивляться - разрешаю применить силу! - рявкнул лейтенант и мальчишка вздрогнул от рыка. Ну да, нет настоящей казарменной выучки.

- Будет выполнено, командир! - шикарно козырнул приятель, показав весь лоск прусской строевой выучки, ловко сцапал мальчишку за шиворот и заорал раненым оленем, призывая подчиненных.

Кучера приволокли через пять минут - без синяков на бледном, испуганном лице, но страдальчески морщившегося и придерживавшего локтем бок.

- Это что за хамство? Вы немец или поляк? Вы понимаете саму суть субординации? - напустился на него взвинченный лейтенант.

- Я был занят делом государственной важности, а вы его сорвали! И теперь при атаке русских я не смогу перекрыть атмосферной вольтовой дугой обе улицы, потому что вы не дали мне закончить сооружение атмосферноэлектрической приемной антенны! - огрызнулся бледный изобредатель.

- Если командование посчитает вашу ерунду серьезной и важной - то я получу от командования недвусмысленный приказ! До получения этого приказа - вы с вашими прохвостами (Поппендик вовремя успел заменить в речи этим словом более уместное слово "детьми") - входите в сводную роту под МОИМ командованием! И обязаны выполнить любой МОЙ приказ, а не разводить тут штатский хаос! Мы занимаемся здесь обороной города, а не невнятными псевдонаучными экспериментами! Вам ясно, гефольгшафтсфюрер? Или мне вас арестовать и сделать все, чтобы ваш бело-зеленый аксельбант никогда не стал зеленым? (Прим. автора - в Гитлерюгенде вместо погон чин указывал цвет аксельбанта).

- Я с моими подчиненными как раз занимаюсь именно обороной города! Я послал трех гитлерюгендовцев с двумя фаустпатронами на ликвидацию русского танка! И еще пятерых - на установку мин моей конструкции перед нашей линией обороны! - опять вернулся в свою роль вождя Кучер.

Командир роты недоуменно переглянулся со старшиной. Потом тихо спросил:

- То есть вы, Кучер, без приказа и согласования с начальством, выставили минное поле там, где наша рота будет контратаковать? Прямо нам под ноги? Вам кто-то отдавал на это приказ? Да это же прямая диверсия! Где ваши выродки установили мины? Ориентиры установки, шаблоны, формуляр где?

- Хорошо нам будет взлететь на воздух, нарвавшись на собственные мины! Спасибо, Кучер, за помощь - вздохнул и гауптфельдфебель. Всем своим печальным видом он ясно показывал всю грусть от перспективы атаки по своему же полю с ловушками.

- Если вы ничего не делаете для защиты города, то приходится военное дело брать в руки нам, гражданским инженерам! - как ни в чем ни бывало ответил напыщенно руководитель гитлерюгендовцев.

Поппендику стало душно. Его всегда удивляла такая безразмерная наглость, когда ссы в глаза - все Божья роса! Он задумался на короткое время - куда дать кулаком в морду очумевшего подчиненного, не понимающего азов военного дела и субординации - расквасить ему нос или подбить глаз?

Это секундное раздумье спасло Кучера от побоев - в комнату без стука вперся очередной молокосос и доложил, что вернулись пропавшие вчера во время артобстрела. И пользуясь паузой, в ходе которой лейтенант еще продолжал думать, склоняясь все же к прямому в инженеров нос, гефольгшафтсфюрер важно, как римский триумфатор, повелел привести провинившихся пред свои очи.

Сопляки стояли за дверью и вошли раньше, чем лейтенант успел высказать идиоту-инженеру свое мнение на его поведение. Вид у обоих дезертиров был крайне грустный и шли они враскоряку.

- Итак? - свысока спросил своих птенцов вождь молодежи.

- У меня сегодня день рождения, я с товарищем пошел забрать пирог, который мама пекла, чтобы угостить товарищей. Но нас задержал патруль - забубнил тот, что был покрепче.

- И?

- Хотели расстрелять тут же, но на наше счастье проезжал бециркфюрер Хирш, он сказал: "Мы хотим считать твое поведение безрассудно глупым и тем самым спасти тебя от расстрела. Ты получишь двадцать пять ударов палкой. Сожми зубы и терпи!"

Старшина хмыкнул. Кучер покосился недовольно в его сторону и опять произнес свое коронное:

- И?

- Я потерял сознание после десятого, но потом после экзекуции нам вернули форменные куртки, которые забрал офицер патруля и фюрер Хирш сказал "Ну, юноша, ступай на фронт и отличись там. Надеюсь, я смогу скоро прикрепить на твой мундир Железный крест“.

- Ты дешево отделался, Людке, с тобой и твоим дураком-приятелем обошлись крайне мягко! Вам теперь придется из шкуры выпрыгнуть, чтобы ваш проступок был прощен мной, товарищами, фюрером и Рейхом! Я...

- Приказ - все рядовые гитлерюгендовцы - вон из помещения! - рявкнул внезапно Поппендик.

Все, кроме бывалого старшины, подпрыгнули от умелого казарменного рева. Мальчишки вытаращились на офицера, потом - на своего непосредственного начальника. Кучер поднял недоуменно брови.

- Я не закончил свою нотацию, господин Поппендик! От этого ее воспитательный результат может пропасть втуне! А моя речь должна иметь практическую пользу!

Лейтенант побагровел лицом и еще более по-фельдфебельски рявкнул:

- Сопляки - вон отсюда!

Все же строевая подготовка и в гитлерюгенде была! Мальчишки выскочили за дверь, причем даже и выпоротые поспешили по мере возможностей, охая, но старательно шевеля своими отбивными.

- Что вы себе позволяете, Поппендик? - возмутился Кучер.

- Так как мы только что убедились в том, что телесные наказания разрешены в гитлерюгенде и даже поощряются командованием - у тебя, животное тупое - выбор расширяется! Либо я тут же выбью тебе зубы и отдам под трибунал на диверсию, воспрещающую вверенной мне роте вести наступательные действия, либо ты немедля кинешься выполнять приказ и снимешь свои сраные мины. Тогда ты обойдешься, скотина дурная, одним подсрачником! - выпалил взбешенный не на шутку танкист.

- Вы не посмеете! - побледнел инженер-изобретатель.

- Ой, полетят сейчас зубы, как тогда! - внятно заявил гауптфельдфебель. И сказано это было так веско, что глянувший через плечо волчьим оком Кучер сразу сдулся.

- Вы ответите за срыв научного эксперимента, срывающего принятие на вооружения чудо-образца - и боком по-крабьи, подался к выходу. Старшина ловко уцапал отступающего за шкирку, сорвав тому маневр отхода за спасительную дверь.

- Приказ ясен? Сроку - полчаса! - тише, но не менее злобно спросил лейтенант.

- Да, понятен - сломался окончательно гефольгшафтсфюрер. И старшина отпустил его. Из комнаты болван выскочил пулей.

- Когда это - тогда? - спросил лейтенант, когда его приятель глянул - не подслушивает ли кто под дверью.

- Тогда - это не сейчас.

- Зато мы наглядно продемонстрировали соединенную мощь вермахта и фольксштурма с гитлерюгендом! Теперь-то победа у нас в кармане, когда весь немецкий народ в едином порыве... - грустно сказал командир сводной роты всяких обсевков.

- Этот морок ненадолго. Такая романтика быстро разбивается о быт. Послали мы Ганса за пивом, а денег не дали. Поупивались своей властью, повеселились. Но пива не будет.

- Я с него теперь с живого не слезу. В конце концов нам все уши прожужжали блестящими результатами атак питомцев этого палочного Хирша - сказал сущую правду лейтенант. Старшина хмуро пожал плечами:

- Сдаётся мне, эти атаки вообще не могли быть успешными. Это как собрать крестьян, раздать им всякие виолончели, и пусть исполнят концерт. А без струн можете? А ногами? Может, они что-нибудь могли отбить, что никто оборонять и не собирался. Нужное им никто не отдаст. Это ж опять отбивать надо, потери нести. Лучше подмогу пришлют, если понадобится.

- Брось, дружище, энтузиазм чудеса творит! - не совсем оптимистично ответил Поппендик.

- Энтузиаст может удивить на индивидуальном уровне. Проявить храбрость, смекалку и все такое. Танк фаустом спалить, если хитрое место для засады нашлось. Но нормальные пехотные подразделения получаются за полгода боевой подготовки. Их сила во взаимодействии. Сам же знаешь. А тут совершенные неучи.

- Но все же те же сопляки прошли строевую подготовку. Если взять взвод гитлерюгендовцев, которые давно строем ходят, то это уже плюс. Тем более по сравнению со старичьем! - тут командир роты вздрогнул - за стеной странно протарахтело нечто, что было непохоже ни на очередь из стрелкового оружия, ни на что иное - его тренированное ухо такое слышало впервые.

Старшина тоже изумился, что не помешало ему мигом схватить автомат и торбу с гранатами. Еще раз такой же треск! И еще! Как в довоенном фильме про праздник в Нанкине.

- Откуда тут китайские петарды?

И наконец-то привычное - пяток гранат рванул совсем рядом, загрохотали пулеметы и автоматы - и русские тоже и фырчащий свист "дыхания дракона" - огнеметная струя где-то близко.

- К бою - рявкнул лейтенант и бросился вон, за ним следом, хрустя штукатуркой под шипами сапог рванул и старшина.

Сомнения в правильности принятого решения посетили лейтенанта почти сразу же, как только он выскочил на лестничную площадку парадного подъезда. Настолько почти сразу же — что практически моментально, как только из стенки рядом с его лицом выхлестнуло фонтанами кирпичную крошку и разбитую пулями вдрызг штукатурку. Он даже и затормозить толком не успел и если бы не гауптфельдфебель, стальной крабьей клешней рванувший его за локоть обратно в прихожую — вполне мог бы и лечь на пыльный мрамор уже продырявленным длинной очередью.

— Пулемет работает — почти спокойно проинформировал начальство старшина, деликатно придерживая горячего лейтенанта за локоток. Так, на всякий случай, мало ли у того осталось желание выскакивать под пули.

— Это я понял — огрызнулся Поппендик, по возможности отряхивая с себя ошметья раскрошенной стенки, густо севшую пыль и промаргивая забитые пылью глаза.

— Полагаю, что парадную лестницу русские контролируют — вразумительно, как взрослый — глупому ребенку, произнес старшина.

На чуточку очумелого лейтенанта эта речь подействовала как холодный душ. Ему уже даже стало капельку стыдно за глупое кидание прямо под пули. Окна подъезда выходят на русскую сторону улицы и наблюдают азиаты старательно. Повезло, что не зацепило! Однако, какого черта и куда он ломанулся так безоглядно?

— По черной лестнице будет спуститься во двор безопаснее — нейтральным голосом подсказал гауптфельдфебль. Деликатный человек, хоть и солдат — рядом денщики - вестовые, авторитет офицера ронять нельзя.

— Так. Все на черную лестницу — с облегчением приказал Поппендик, радуясь, что нашел выход из положения.

Дом, в котором они находились, был богатым и, как во всех богатых домах по всей Европе, в квартиру было два входа — по парадной лестнице с выходом на улицу — для «чистой» публики, господ, и со двора по «черной» — для прислуги и доставки жратвы на кухню, дров, всякого иного необходимого и выноса мусора, для прислуги, приказчиков и прочих низких людишек. Чтоб не пересекались пути благородства и всякой сволочи. Не осквернять чтобы взгляд господ видом слуг.

Прогромыхали сапогами по ступенькам, вывалились во двор. Дым, пыль и вестовой вдруг заорал:

— Справа, из подворотни!

Поппендик резко обернулся, рука, привычно схватив полированный шарик рукоятки затвора, взвела автомат. Точно — совсем недалеко из открытых ворот прямо во двор бежали люди — силуэтно выглядевшие мишенями в клубах валившего из подворотни дыма. Свои с улицы бежать не могли, не было там своих, и потому Поппендик не сомневаясь ни минуты рявкнул:

— Огонь!

И сам врезал парой коротких, экономичных очередей. Бежавшие низкорослые азиаты тут же кинулись обратно, но первые двое повалились, как подкошенные, все же лейтенант стрелять умел, как и вестовые, поддержавшие его огнем. Из пары уцелевших под пулями русских, один сильно захромал, но все же успел скрыться в подворотне.

Черт, только этого не хватало — русские значит уже под стенами дома, а это из рук вон плохо. Все задымлено, видимость никакая и значит, они уже тащат по своей привычке ящики с толом. Потом пара мощных взрывов и все, оборона сдохла. А кто еще живой — тяжело контужен и толку с таких защитников нету.

И ситуация гаже не придумаешь! Было у него в обороне четыре дома, потом по приказу взяты еще два, теперь от них руины остались. Чуть-чуть прохлопать ушами — а уже прохлопали, раз русские во двор прорвались — и хана следующим домам со всеми защитниками.

Пальба идет заполошная, выделил из всего шума работу советских танков — звеняще-стонущий грохот башенных орудий, с крайней досадой убедился, что уже за спиной залаяли зенитки, те, с бабами в расчетах, стоявшие чуток в глубине за его домами.

Значит, с фланга уже русские проскочили в глубину обороны и нарвались на стоящие в засаде пушки.

Собрался было отослать вестовых для уточнения ситуации вправо-влево, но старшина, вроде как морщась от пыли, скорчил лютую гримасу и сделал страшные глаза, сказав при этом совсем не подходящим к окружающему их сумасшествию спокойным голосом, что русские сейчас кучами и цепями не атакуют, а противопоставить их штурмовой группе при встрече можно только такую же штурмовую — вот как тут вот у господина лейтенанта.

Прав, зараза. Остаться без сопровождающих и нарваться на русских — просто смерть сразу. Так, кучей держась — шанс отбиться есть.

Телефон! Нужен телефон!

Скомандовал и побежали попарно, прикрывая друг друга.

Вроде и воевать толком не начал сегодня — а уже устал как собака. Вся эта пехотная упряжь, даже офицерская, весила чудовищно много и поневоле понимаешь — танкисту воевать куда комфортнее, чтоб там кто ни говорил! Одна каска на башке уже всю шею отмотала, а не носить нельзя — легко попасть под трибунал за попытку самострела, легко пришьют обвинение в том, что хотел получить ранение и удрать в тыл! Благо таких умников и впрямь хватало, пока всерьез не взялись за них.

Так и мышления пехотного не хватает, хорошо — старшина ногоходом начинал и хлебнул ума лопатой во время первых своих боев. Теперь полезен, как воздух. И ничего не поделаешь — танкист выдрессирован иначе и для другого, теперь до Поппендика дошло — куда он так кинулся в начале боя. Вколочено было намертво — во время тревоги бежать к своему танку, это и крепость и свое оружие и семья! Добежал до танка — уже в домике и две трети смертей вокруг уже не страшны. Только здесь-то танка нет, а рефлекс остался!

Получилось глупо. А думать, как положено пехотинцу Поппендик просто не умел. Не тому учили. Да и не мог толком — по количеству голов, которые у него в подчинении — это усиленная полнокровная рота, даже почти уже полбатальона! Сила, если только штыки считать! А на деле — куча жидкого навоза, от которой и пехотный лейтенант голову бы потерял.

Нормальных солдат — два десятка. И пришлось их тонким слоем размазать по старичью и соплякам, которым их Кучер головы задурил совсем. Кстати — а где эта гнойная сосиска сейчас прячется? Неведомо!

Есть десяток матерых стариков, которые на что-то годны, да беда — еще в ту войну они уже были староваты для фронта, а сейчас и вовсе песком сыплются. Остальные — унтер-зольдаты.

Бравый седоусый хрыч с затертой, выцветшей ленточкой Железного Креста начальству так прямо сказал — в ту войну они пулемет таскали вдвоем. Он сам волок тело пулемета, а его приятель, померший от сердечной жабы в прошлом году — один пер салазки. А сейчас старик грыженосец и хоть и прижал что надо бандажом, а силы не те и потому надо ему в подмогу носильщиков.

И лейтенант велел Кучеру — письменно причем — выделить пяток парней покрепче к расчету станкового пулемета в помощь, но гефольгшафтсмахер приказ просаботировал и теперь старый станкач в крайнем доме позицию менять быстро не сможет, хотя там пулеметчик первоклассный, но увы — нынче маломощный.

И это хреново, потому как тяжелый МГ-08 на станке — салазках может поливать длинными очередями пока вся вода в кожухе не выкипит, а это долгое дело. Потому его надо перемещать все время на разные позиции. Будешь работать с одной, мигом засечет враг — тут же дождешься ответа.

И скорее рано, чем поздно в окно влетит или русский снаряд или фаустпатрон, которыми чертовы русские наловчились работать. И больше ни пулемета, ни расчета на этом участке обороны не будет. А пулеметов в компании Поппендика — мало. Должно быть по одному стволу на отделение, как положено, но у Кучера ни одного нет, у стариков фольксов — 1 станковый и 7 ручных самого разношерстного пошиба, причем четыре из них английские БРЭНы, к которым патронов всего по четыре магазина, да два русских дегтяря, к которым патроны вроде и есть, но тоже небогато. И по паре дисков на каждый, а этот круглый блин умучаешься снаряжать во время боя, если нет привычки и сноровки.

Старшина выцыганил где-то еще четыре чешских зброевки, к ним патронов полно, но и у них магазинов на пулемет по две штуки тоже. А во время боя расстрелять из пулемета пару магазинов — что пукнуть после пива с гороховой кашей и жирной свининой. И не заметишь сам — как уже все вокруг ржут и зажимают носы. Только во время боя это как раз не весело. Сиди, судорожно потей, набивая магазины пока враг радостно перебегает ранее простреливаемое пространство!

Несмотря на то, что вокруг все гремело и трещало, горело и рушилось — добежали целыми. И телефон работал! Правда, новости были так себе — русские лезут отовсюду, их танки прорвались на стыке с соседями, там, где был запойный пьяница командиром, потери большие, убито 9 человек, ранено больше 20, кончились патроны к английским машинкам!

Еще и воевать толком не начали, а четыре пулемета как корова языком слизнула. И оборона резко ослабела. Понятно, старичье панически выпулило все в дым и пыль без толку и разума. Кучера, ожидаемо никто не видел. Но что хорошо — все четыре дома держались! Хотя при этом в том, крайнем, где прорвались русские, в подъездах шла пальба из русских автоматов, и не было ясности, что там творится.

Вроде и пехота — а получалось, что как в подводной лодке все изолированы словно в задраенных отсеках! Стенки домов не пробили между подъездами, потому только через подвал или чердак можно перебраться из одного отсека-подъезда в другой. Не готов был рубеж обороны, не подготовлен по-саперному. И сейчас это приходилось расхлебывать.

С тремя назначенным им же комендантами домов сумел переговорить, с четвертым — не заладилось. То есть либо сдрейфил старикан, либо полдома потеряли уже.

Удалось сколотить меньше взвода — 24 человека из тех, кого сумел найти и организовать, большая часть сопляки кучеровские, глаза горят и рвутся в бой. Погибнуть за Фатерлянд!

Велел старшине отобрать у мальчишек гранаты, видел уже, как они умело их кидают себе и другим камарадам под ноги!

Пока бежали до флангового дома — осколками и шальными пулями свалило двоих, одного — наповал. Еще и из дома свои же обстреляли, придурки, к счастью — не попали, хотя это радовало не сильно — в русских тоже не попадут, значит.

Заскочили в дом, обругали тупых стрелков. Те радостно узнали начальство, приободрились. Коменданта никто из них не видел. Послал в разведку кучеровских молокососов. Задачу поставил простую — узнать, чьи два подъезда, третий и четвертый. Выяснилось скоро — в четвертом русские — из трех разведчиков вернулся только один, страшно напуганный, в третьем первый и третий этаж — свои, на втором — русские. Послал сопляков через чердак обрушиться на врага сверху, придав им одного из нормальных солдат, ему велел шепотом обязательно выжить и по его знаку старшина выдал гранаты. Сверили часы для совместного удара.

Десяток молодых павианов побежали наверх, на чердак. Остальные разобрали вытаскиваемые из подвала фаустпатроны, лейтенант поставил задачу — кто в какое окно пускает свой. Вдоль стеночки тихо подтянулись к занятому врагом третьему подъезду. Один из мальчишек вьюном просочился к своим — тем, что держали первый этаж, предупредил, чтоб не кидались сдуру гранатами.

— Время! Гитлерюгенд! Вперед!

Те щенки, которые были удостоены им применить вундерваффе, бойко отбежали от стенки на несколько метров и вскинув фаусты дали нестройный залп по окнам. Больше всего Поппендик опасался, что кто-нибудь из этих дурней влепит по своим же, но обошлось, только больно ударило по ушам, да сверху посыпались куски штукатурки, стекла и щепки. Никак не ожидал, что после всего этого тарарама в окнах уцелеют стекла!

Как на грех осколками стекла сильно порезало стоявшего совсем неподалеку старикана, вот уж только такого не хватало!

Сам лейтенант предусмотрительно вперед не лез, хватало энтузиастов и без него, гранатный бой был короткий, и перестрелки практически не было, благо снаружи со двора еще добавили в окна фаустпатронами, оглушили Иванов, да и было их там всего пятеро. Обошлось это Поппендику в потерю троих молокососов и пары стариков из самодельной штурмгруппы. Так на так и получилось, только неприятно было видеть тех своих — из гарнизона дома, которых положили раньше Иваны. И было их много, захватили врасплох, судя по всему. Отсиживались с безопасной стороны, а караул то ли проспал, то ли сам на посту мух ртом ловил — так и накрыли их гранатами.

Спросил старшину. Тот высказал то же мнение — да оно и так видно было.

Мертвецы валялись на лестнице и в комнатах, прятались, вероятно, и их закидали гранатами и добили из автоматов. Лужи уже запекшейся крови, присыпанные серой пылью, рваные в клочья кителя и шинели... Воняло дерьмом и кровищей.

Большие потери. Жаль.

Когда сказал это на ухо старшине, тенью ходившим за командиром, тот пожал плечами и цинично заметил, что мяса в городе хватает, пришлют еще, самим бы не сдохнуть.

Ну. Не поспоришь.

Время поджимало, вот-вот те, что на чердаке должны были начать атаку.

И начали, раньше на пять минут. Оставалось только чертыхаться, спешно пробираясь к четвертому подъезду, ключевому, дававшему угол на перекрестке с отличным обзором. И опять старшина деликатно притормозил командира, дав возможность горячим головам кинуться с гранатами к окнам, откуда уже забрызгало вспышками выстрелов. Иваны стреляли из глубины комнат, не с подоконников и явно навалили там баррикад из мебели — потому как брошенные в окна гранаты толку не дали. Попытались повторить трюк с фаустпатронами — двоих срезали огнем с третьего этажа, остальные отстрелялись весьма убого.

— У русских гранаты кончились — шепнул старшина, облизывая пересохшие губы.

— Почему так решил?

— Они только наши обратно выкидывают, свои видать потратили. Это — хорошо.

— Господин лейтенант, у нас кончились гранаты — доложил вестовой.

— А вот это — нехорошо.

Мальчишки с чердака сумели выдавить русских на второй этаж и заняли третий. На этом их порыв закончился, двое убито, четверо ранено из них только один может драться дальше. На первом удалось захватить две квартиры — из четырех.

Выдохлись. И боеприпасов оказалось совсем мало. Тут еще с дальнего фланга тревога — вышел из строя пулеметный расчет станкача. Атаку русских отбили, но пулемет без расчета.

Распорядился доставить сюда боеприпасы, сам галопом по дворам добрался до крайнего дома своей позиции. По дороге не утерпел, завернул осторожно глянуть — кого он в самом начале положил?

Оказалось — своих же мальчишек-фольксштурмистов. Двое уже остыли, третий лежал в такой луже своей крови, что понятно было — не жилец, а четвертый скулил, как побитый щенок. Разъяренный потерями Поппендик тряс его как грушу и в конце концов понял — эти придурки и были посланы Кучером ставить его гипохтонические или как их там бомбы с каким-то эффектом. Понятно, что их тут никто не ожидал встретить. С ними считая, выходило, что за каждого Ивана он отдал двоих — троих своих подчиненных самое малое.

Добрался до пулеметного гнезда. Час от часу не легче!

Старый пулеметчик, скорчившись, лежал на грязном, засыпанном гильзами и битой лепниной полу и кряхтел от боли. Второй номер и комендант дома, тощий старикан, словно как мумия болтавшийся в слишком просторной одежде, суетились рядом, но явно толка никакого от их возни не было. Обрадовались, что начальство прибыло, понятное дело — есть на кого перевалить свои заботы!

— Ранен? — деловито спросил лейтенант.

— Нет, хуже. Грыжу прищемило! — прокряхтел старикан сквозь зубы.

— Покажи!

Такого Поппендик не видел раньше — в паху, заросшем седой кучерявой шерстью прямо на коже торчала сине-багровая опухоль. Вид у нее был паршивый даже на неискушенный взгляд.

— Это как так, старина? — спросил участливо лейтенант.

— Пришлось таскать пулемет втроем. Тяжело было очень. Бандаж свалился, не заметил в горячке. Вот кишки и выбухнули через грыжевые ворота от напряги. И их там прищемило. На стол меня надо к коновалам. А то сдохну, кишки скоро омертвеют. Это — как пуля в брюхе — толково разъяснил пулеметчик. Видно было, что ему очень плохо.

— Четверых в носильщики — и доставить медикам! Если бы не дед — вы бы все уже на арфах играли! — зло приказал лейтенант.

Тощий комендант так резко кинулся исполнять приказание, что его просторная одежда еще стояла на месте, а он уже бежал внутри нее в другую сторону! Вскоре четыре таких же древних хрыча утащили пулеметчика в тыл, поспевая со всей мочи.

Сводная рота таяла на глазах!

И это при том, что основной удар пришелся на соседа!

И боеприпасы, как снег в мае тают! Тащили вроде много всего, шли как груженые мулы — а вот оно и все почти кончилось!

Дозвонился до штаба — там откровенно оборвали разговор, в других местах все еще хуже. Не до бед лейтенанта Поппендика. А тактика русских, бесспорно, дает плоды — тревожат везде, а бьют в слабое место. И не дают времени на подумать. А потом уже — поздно. И никак силы не сосредоточишь, чтоб кулаком врезать. А тычешь растопыренными пальцами – так их Иваны ломают умело.

Тут старый хрыч отпугнул их своим метким пулеметным огнем — пара русских так и валяется посреди улицы — а в другом месте — у пьющего соседа — уже пара домов захвачена, Иваны уже держат перекресток и лупят вдоль улиц.

И просачиваются дальше. Точь – в - точь как это делали раньше немецкие штурмовые группы, ночной кошмар всех врагов Рейха!

— Боюсь, господин лейтенант, что нам все же надо отбить захваченный подъезд углового дома. Иначе нам с фланга свернут оборону! — нейтральным голосом профессионального политика сказал старшина.

Возражать не получалось. Послал вестовых и самого старшину собрать второй ударный взвод — первый, как вытанцовывалось по результатам, таки уже увяз и застрял по квартирам. Те, кто живы и целы. А таких из 24 вначале осталось всего 6, плюс несколько легкораненых, героически отказавшихся уходить в тыл, хотя им, в общем, никто этого и не предлагал. Факт, что взвода больше нет. И эвакуировать тяжелораненых пока невозможно, воздух гудит от разрывов и пролетающей смерти.

Вторую группу штурмовиков набирать было куда сложнее, энтузиасты ушли в первой. Но собрали все же. И опять пришлось идти вместе с ними, потому как не солдаты это, хоть он и народный штурм, а кроме громкого названия других умений нет.

— Ну вот, начинается старая забава — невесело сверкнул зубами старшина.

— Какая?

— Трехдневное сражение в ванной комнате за резиновый половичок и северную половину ванны. А также за унитаз, переходящий в ходе рукопашных боев из рук в руки шесть раз! Командование же требует героического прорыва в спальню, а там по пути еще кухня и детская, что командование старательно игнорирует. И не дает нам артиллерийскую поддержку и танки для взятия кухни! — ответил старый заяц.

Вестовые сдержанно хохотнули. Им это было знакомо. Поппендик тоже поддержал общий смех, как мог. Одна радость, что из 20 его нормальных солдат только один ранен и к счастью — легко. Золотой фонд, который надо беречь! И не для того уже, чтоб удержать фронт — а чтоб выжить самому.

Проклятый четвертый подъезд взять не удалось, русские словно там корни пустили и вросли в стены и пол. По звукам стрельбы — их там, Иванов, было меньше десятка, но все сплошь с автоматическим оружием и поливали они из него умело.

Лейтенант и сам не заметил, как оказался втянут в перестрелку, азартную, шумную и бестолковую, где на третьем рожке понес неожиданную и тяжелую потерю — автомат — талисман вырвало у него из рук, когда Поппендик, стараясь не высовываться излишне, бил короткими очередями по лестничной площадке, этажом выше.

Очень неразумно и неосторожно кинулся, пригнувшись правда, схватил свое оружие (руки отсушило ударом и пальцы плохо слушались), а уже спрятавшись за капитальную стенку с горестью обнаружил, что пуля искалечила его МП наповал.

— Цел? — встревоженно рявкнул в ухо старшина.

— Нет, промяло затвор, полный клин! — так же громко ответил лейтенант. А что поделать, грохот пальбы в закрытом пространстве отбил уши.

— Я про тебя! Ты — цел?

— Да.

— Черт с ним, с железом — отрезал гауптфельдфебель.

— Это был талисман!

— Ерунда! Прошлому хозяину он не помог. Граната!!!

Легкий дымок, скачущий по ступенькам, с трудом определялся глазом, как его увидел бравый старшина — знают только боги, но от дверного проема с перекошенной и прострелянной во всех направлениях двери успели отскочить.

Рвануло, добавив боли в ушах. Полетели щепки, и пыхнуло вонючим дымом, хотя и так воздух был до отказа набит вонью и гарью!

Гарью? Да весь город пропах и воняет. Но тут с чего-то и так забитый нос чует особо остро запах дыма пожара. Определенно!

Точно. Что-то горит рядом. Пахнуло как теплым дымком из печурки. Только очень большой такой печурки! Дымовые шашки русских и сгоревший тол пахли иначе — а тут отчетливо — дерево горит! И это не дальняя гарь, это пожар совсем рядом!

Из дверей наверх, заменив лейтенанта, азартно начал лупить вверх гитлерюгендовец. Поппендик покрутил носом.

— Вестовой!

— Здесь, госпдн лтнт!

— Задача: парой проверить — где пожар! Исполнять!

— Есть!

Грохот сапог. Исполнительные и можно положиться! Как хорошо, что они есть, такие ребята!

— Возьми автомат! — и старшина сует в руки русскую машинку со здоровенной круглой колобахой диска. Тяжелая, однако! А в руках лежит удобно. Приклад, как и в разбитом МП — деревянный.

— Откуда?

— Подобрал — валялось. Сумка с запасным, по весу судя — полный.

Передал брезентовую тяжелую торбу.

— И себе такой же взял?

— Конечно! Отличная штука, только не дави долго на спуск — скорострельность — бешеная. Мигом струей все улетит. Знаешь, как с ним работать?

— Да, показывали. Предыдущий мой гауптфельдфебель очень хвалил. Сам он с таким бегал.

— Толковый, значит – уверенно кивнул старшина.

— Что думаешь по ситуации?

— Нам их так не выкурить. С той стороны улицы Иваны своих поддерживают огнем, по чердаку уже не пробраться, очень плотно сыплют. Надо выматывать, у русских патронов не вагоны.

— У нас тоже. Они уже закрепились!

— Саперы нужны — надо рвануть стенки между квартирами.

— Нету саперов и не будет. Мне так сказали. Можешь свой «Голиаф» на улицу провести? Если его на перекрестке рвануть — русским достанется больше, они к нему будут ближе.

— Попробую — не слишком уверенно ответил гауптфельдфебель. Бегом — с одним из оставшихся вестовых кинулся туда, где в закутке дворовом — благо дома тут были с заковыристой архитектурой, башенками и флигелями — стояло чудо немецкой инженерной мысли — дистанционно управляемый бронированный гусеничный фугас.

Тарахтя гусеничками по обломкам, «Голиаф» бодро прополз в подворотню, выкатился на улицу и потащил за собой кабель, увеличивая дистанцию метр за метром. Стрельба русских резко усилилась - лупят по железяке из всего, что можно. Когда по прикидкам старшины, ведшего агрегат вслепую, он уже должен был выползти на захваченный русскими перекресток — палец нажал на кнопку подрыва. До последней секунды никто не был уверен, что сработает. И лейтенант тоже совсем не был уверен, что машинка рванет.

Как ни странно — а получилось, только после взрыва самодвижущейся гусеничной мины у Попендика пошла носом кровь, что было очень не к месту. Тряхануло сотней кило тола все так, что пыль повисла сплошной пеленой и в домах, и на улицах в радиусе метров трехсот. Что — то трещало и сыпалось с потолков и стен квартир. Страшно зачесались глаза, запершило в глотке, и душил сухой, надрывный кашель.

— Хоть жопой дыши! — прохрипел сквозь натужный кашель старшина.

— Тогда ею и кашлять придется, а это та еще радость! — парировал несгибаемым армейским юмором лейтенант.

Русских определенно контузило. Огонь с их стороны подувял. Но, увы — тех, кто должен был их атаковать — приложило взрывной волной никак не меньше, и их наступательный пыл тоже усох. Сунулись, но вяло, получили плотный огонь в лицо, оттащили с лестницы за ноги схлопотавшего несколько пуль гитлерюгендовца и лейтенант понял — атака будет провальной. Надо дать людям своим прийти в себя.

А тут еще вестовые прибежали с очень неприятной новостью — русские смогли запалить первый этаж второго дома на участке Поппендика. Ну да, сам же слышал, пока уши не отбило и пальбу, и рев шипящий огнемета.

Из рук вон все это плохо.

В горящем доме не усидеть, система огня будет нарушена, а она и так словно ветхое чучело на свистящем зимнем ветру — только клочья летят.

— Когда гранаты подтащат?

— Ближе к вечеру — русские метелят вдоль улиц бетонными самолетами на бреющем, не проехать! По головам ходят!

— Остаетесь за старшего — ткнул пальцем лейтенант в грудь одного из старцев, который ранее проявлял себя не глупо. Повернулся к старшине:

— Ты говорил, что у нас есть пара пожарных из депо?

— Точно так!

— Бегом за ними, а я к пожару.

— Бу сполн!

Хруст битого кирпича и крошеной штукатурки под ногами. А горит лихо, огонь и дым выплескиваются опрокинутым в небо водопадом из нескольких окон. Народишко из роты суетится, но получается паршиво — воду еще вчера перестали подавать в этот район, зато притащили несколько здоровенных промышленных огнетушителей с баллонами в рост человека и льют прямо туда, в пламя белыми струями. И надо сказать — ловко получается!

Лейтенант прикинул, что тут ему руководить не стоит — вон тот долговязый старый хрыч явно понимает больше, что делать и командует куда как разумнее. Взял на себя общее руководство, узнав, что горят две квартиры с фасада и огонь сюда вытягивает во двор — через открытые двери.

— Не нашел! Пожарные сюда побежали — сказал запыхавшийся старшина.

— Вон тот, да?

Гауптфельдфебель прищурил красные как у кролика глаза.

— Он самый. Стрелок Фойерверманн! («Пожарный» в переводе с нем.)

— Пожарный по фамилии Пожарный???

— Ага. То ли призвание, то ли фамилию поменял.

— Ясно. Передвинь пулемет для фланкирующего огня с точки на третьем этаже на торец дома влево!

— Исполняю.

Хотя и очумел уже за этот день Поппендик, но даже оттоптанным его ушам показалось, что грохот все нарастает и нарастает. Причем грохочет все вокруг, но самый рев — там, где городской аэродром, вот там и взрывов не слыхать отдельных, просто — рев. Как тогда - в Польше ранним утром! Сунулся к пожарным. Делали они что-то не совсем понятное для бывшего танкиста, которого тоже учили бороться с огнем, но — в танке, а тут дело иное, помудренее.

Решил, что не стоит лезть и мешать, только проинформировал этого самого Пожарного, чтоб держал в курсе дела. Дымище и огонь сильно мешали защитникам дома — трудно держать позицию, зная, что вот-вот поджаришься. И да — вокруг полно было в воздухе всякого дерьма и дышать было трудно, но тут — где рядом огнем и вовсе вдох сделать — подвиг.

Из инструктажа по пожаробезопасности лейтенант помнил, что и травануться дымом можно легко и углекислого и угарного газа тут полно, что могут рваться в огне всякие самые неожиданные предметы — не говоря про снаряды и патроны — даже банки консервов бахают дай Боже! А уж обгореть, или получить по башке чем-то рухнувшим сверху — и того проще.

В общем — лезть в пекло ему совсем не хотелось, тем более, что требовалось срочно переиграть систему огня (он вообще-то еще вчера нарисовал картинку-схему как положено, но вестовой притащил ее из штаба обратно, там ее не взяли, просто отмахнулись, что показало лишний раз — развал и хаос нарастает. Но теперь учитывая потери и то, что русские вклинились в оборону - где сами, где пожаром - надо было быстро сообразить, как переиграть сектора обстрела. И ни черта не получалось, все время оказывались дыры, что при здешних узких улицах, которые опытный штурмовик перебегал за один прием - было просто смертельно для обороны.

- Господин лейтенант! - распаренный пожарный подбежал.

- Что?

- Я осмелюсь доложить - чертовы русские весь баллон от огнемета слили в подвал по-холодному!

- Не понял! - честно признался лейтенант.

- Их метатель огня запалил квартиру первым плевком смеси - горящим. А потом то ли огнемет сломался, то ли специально - но в окна подвальные он влепил всю свою огнесмесь не горящей. Все в подвале залито этой ведьминой жижей! И теперь...

- Теперь достаточно туда кинуть спичку - и полыхнет как в домне?

- Точно так, господин лейтенант!

Новое дело! Никогда не слыхал о такой хитрости, всегда был уверен, что из огнемета лупят огнем - он ведь так и назван. А тут вон как можно! Везде свои тонкости! Но зачем это русским? Запалили бы сразу - в подвале хлама горючего горы, все, что городские жители пожалели выкинуть за последние полвека самое малое - там и складировано в деревянных аккуратных клетушках с номерками квартир на решетчатых дверках. И заполыхало б костром погребальным! Либо какая-то сатанинская азиатская хитрость, либо у русского спички кончились или чем там эти сволочи поджигают свои драконьи плевки?

А бывшие пожарные все же ухитрились огонь сбить - хотя бы с этой стороны дома. Могучие огнетушители, предназначенные для огромных цехов и цистерн с топливом - тут смогли себя показать во всей красе. И только лейтенант перевел дух, как рвануло неподалеку особенно мощно - словно второй "Голиаф" сработал! И связь с первым домом, там, где станковый пулемет весь день отгонял русских - оборвалась.

Не удержался - побежал туда сам, взяв вестового, а старшину оставив в штабе - у телефона. Странный взгляд уловил, гауптфельдфебель выразил одновременно в нем и облегчение, что его не послали и неодобрение - что Поппендик сам побежал.

Думал, что все плохо - а оказалось, что еще хуже. Была мыслишка отдышаться от пыли, что окутала перекресток и четвертый дом, и от гари второго дома. Но тут было все вместе - и гарь, и пыль. И из этого рукотворного вонючего тумана выползла скособоченная фигура - то ли мельник, то ли снеговик - белый от штукатурки, но на башке не ведро, а немецкая каска.

Странные грязные потеки на балаганной маске вместо лица, не понять - старик или юнец, двигается как деревянный манекен, уставший до смерти деревянный манекен. Вместо глаз - грязные серые ямы прямо в череп. И даже крови нету, жижа какая-то. Доперло, что глаза выбило зольдату близким взрывом, видал таких в госпиталях, но там весь ужас только в перевязочных видно было, а так дыры заботливо прикрывали марлей и выглядело даже культурно.

Вестовой отработанно свалил шедшего на заваленную всяким мусором землю, выхватил из кармана перевязочный пакет, но почему-то не стал перевязывать, а медленно убрал руку с груди вяло дрыгающегося слепца и посторонился. Так же механически запихнул бинт обратно в карман и как-то ссутулился безнадежно. Лежавший на спине раненый забулькал, пуская ртом и носом странно розовые пузыри, попытался перевалиться на живот, при этом лейтенант чуть не блеванул от того, что руки у раненого гнулись в разных местах совершенно не по-человечески, словно там не кости, а щупальца осьминога и это смотрелось как-то особенно чуждо и жутко, хотя много чего видал уже Поппендик.

- У него все ребра переломаны, хрустело под рукой. И руки тоже. Бесполезно, господин лейтенант, он уже помирает! – вдруг сказал вестовой.

Отвечать было нечего. Глаза от пыли болели все сильнее, тем более, что пришлось таращиться с напряжением – чтоб хоть что-то увидеть в серой мгле. Обрадовался, увидев темнеющую стену дома, обращенную во двор. Увидел чуть погодя, что за стеной ничего больше нет – и совсем упал духом. Дом развалился.

Одна стена торчит. Но внутри пальба – и это не немецкие стволы, это русские. Совсем рядом. Вестовой оглянулся на командира – и как-то поднапружился. Показывая всем телом, что готов и драпать, и обороняться. Куда уж драпать – в пыльной мгле мелькнули силуэты, брызнули огоньками выстрелов. Огрызнулся в ответ парой коротких очередей, убедившись в том, что короткие очереди отсекать надо куда короче – действительно пулемет в руках, льет свинцом струей.

Сначала эта машинка показалась неуклюжей и тяжелой, но зато с очень мягкой отдачей и прикладистая. И на спуск нажимать надо очень - очень коротко – плюет пулями машинка свирепо, чтоб по три патрона отсекать, надо приноровиться. И сбалансирована хорошо – только полегчала в руках, когда диск до донца добил, а ни стволом не клевала, ни задирать его вверх не стала.

Русские долбили в ответ из шести стволов – судя по звуку – ровно таких же. По старому раздербаненному автомобилю, за которым укрывался Поппендик, прилетало часто и гулко било пулями в обгорелое ржавое железо, Но к счастью, ни одной не достало сил прострелить двигатель. Заменил поспешно диск, глянул на своего вестового, который огрызался короткими очередями, сидя грамотно - за грудой битого кирпича.

Показалось, что одного из атакующих хорошо зацепил – того мотануло назад, но упал Иван как-то слишком аккуратно, не так, как валятся прошитые пулями. Думать об этом было некогда. Уловил странно знакомый свист, приник совершенно машинально к земле – и скоро понял, что не ошибся. Потому как вокруг рвануло несколько мин. Батарея лупит залпом, но к счастью мины не самые крупные – 8 сантиметровые. Не понял – свои бьют или русские, но уносить ноги в ближайшее укрытие надо. Тут – накроет обязательно, вопрос времени. Малого времени.

В паузу между залпами метнулись к домам за спиной, которые уже были для его роты ближним тылом – его линия обороны - четыре дома были ближней к русским стороной этого квартала, а эти выходили фасадами к центру. По приказу получалось, что это не вполне его зона ответственности, но лейтенант их тоже занял, благо больше желающих не нашлось и здесь развернул пункты боепитания, медицинской помощи и запасной пункт связи – как громко назвал комнатушку в прихожей одной из разгромленных квартир, где висел на стенке роскошный телефон, отделанный золоченой бронзой и красным деревом. То, что прихожая была просторная и без окон – оценил отдельно. Отличный пункт управления получался.

К нему и дернул со всех ног. С огромным удивлением обнаружил в подъезде ближнего дома двух своих старцев с винтовками наизготовку, а всего по квартирам первого этажа оказалось с десяток таких стариков. Старший из них, совсем древняя вешалка для одежды, довольно нагло объяснил, что они не удрали из вверенного им дома, от которого остались сейчас только битые кирпичи, а их отправил держать здесь оборону тот самый тощий комендант, опасавшийся, что русские просочатся с тыла, вот пространства двора старичье и контролирует.

Слова эти было невозможно проверить, потому Поппендик только кивнул. Зато выразил резкое недовольство и тем, что его не поддержали огнем через двор в перестрелке – и самого не обстреляли, когда он бежал к подъезду с вестовым. То есть – наблюдение не ведется, двор не контролируется, русские вполне подберутся вплотную и повторят подрыв или еще что удумают. И выразил свое неодобрение максимально жестко.

Старики закряхтели, заежились, постарались рассосаться с глаз долой и скоро забухали из своих винтовок – через двор по непонятно кому, но хотя бы в направлении русских и обозначая свое тут присутствие. Вставил с удовольствием фитиля за пустой расход патронов этому самому старшему из старцев.

То, что не весь гарнизон сдох при подрыве его скорее порадовало. Но так, не очень сильно, потому как если удрали оттуда – и отсюда удерут, хитрые древности ходячие. Он бы точно удрал, потому как десятком винтовок много не навоюешь. Но то – он, а эти пердуны убегать не должны! Они тут были сейчас просто необходимы! Толку от них мало, но русские будут считать что и тут узел сопротивления. Нарычал строго, чтобы держали оборону, а то при отходе их перестреляют ребята из СС безо всяких сантиментов, наконец, дорвался до телефона…

Связался со штабом обороны района – отлично работали городские телефоны. И ошалел от услышанного. Бодрый штабной голос – шестого заместителя начальника обороны района рупорной жестью загремел в ухо:

- Русские уже заняли аэродром Гандау, сейчас смелыми контратаками его будут отбивать обратно, там идет отчаянное сражение! А потому здесь – спокойный участок фронта, сил у вас, лейтенант, много, потому до завтра вы обязаны удержаться! И пожар не причина отходить с позиций! Вон парни из СС постоянно дерутся в горящих домах, где им приходится раздеваться догола, потому как температура больше 70 градусов, но они верны фюреру и преодолевают мелкие трудности! Воюют, как черти в аду! Их поливают водой из ведер, а они поливают русских свинцом из пулеметов! Русские совершенно обескровлены, несут катастрофические потери, за день сожжено 88 советских танков и убито несколько тысяч русских! Уничтожено 100 советских противотанковых пушек! Скоро они выдохнутся! Мы победим!

Воодушевляющее, бесспорно – подумал усмехнувшийся грустно лейтенант. И тут же холодный душ из того, что самому лейтенанту важно.

- Подкреплений не будет, боеприпасы доставят вечером, вместе с пищей! Тогда же заберут раненых. Сзади за рубежом ответственности лейтенанта Поппендика саперы готовят очередную Линию Нихофа! Рапорт по ведению боевых действий доставить к 22.00, вместе с заявкой на боеприпасы и всем, что положено. Все, приказ ясен? Исполнять! Хайль Гитлер!

Хмуро вернул приветствие, повесил грустно звякнувшую трубку. Что же творится около аэродрома, если здесь у него такое происходит, а этот кошмар надо считать спокойным участком! Даже по самым радужным подсчетам – уже нет половины его гитлерюгендовцев и старичья. На стыках с соседями вклинение неизвестных сил Иванов, запойный пьяница уже потерял два дома, у толстячка вроде получше. Но тоже жарко и внятную картину даже после трех звонков не понять. Ясно только, что русские принялись за город всерьез и используют все сатанинские уловки для того, чтобы принести как можно больший ущерб.

И выбирая между официальными реляциями и сомнениями умудренного военной службой гауптфельдфебеля, Поппендик склонялся к тому, что его напарник куда как более точен в прогнозах. Чертовы русские теребят оборону по всему юго-западу города и если старшина прав – то аэродром уже погиб. А это крайне неприятно, потому как раненых будет не вывезти, а госпиталя и так забиты до предела, медперсонал с ног валится, а не успевает помочь всем. А это на своей шкуре Поппендик знал – нет ухода и лечения в полном объеме – раненые тяжелеют и дохнут. И с доставкой в город боеприпасов тоже будет паршиво. Одно дело – привезти полным, загруженным до потолка транспортником, другое – сброс на парашютах. Снимай потом присланное с раскуроченной крыши, тащи по лестницам. То еще удовольствие – при том, еще и гораздо меньше получается доставленного, да и падает оно куда попало, а тут много островов, полно воды и всякий бултых контейнера в Одер, его притоки и каналы – потеря добра с концами.

Связался со старшиной, порадовал его тем, что правый фланг рухнул вместе со всем первым домом. Остатки домового гарнизона сейчас отошли на тыловую линию, укрепились здесь, сейчас он наладит систему огня. Старшина в ответ известил, что пришлось оставить третий этаж второго дома и фланкирующий огонь сейчас будет убогим.

Лейтенант не понял – с какой стати было уходить с третьего этажа?

Ответ удивил еще больше.

- Русские ухитряются лупить из минометов через улицу прямо из своего дома – в противоположный. Мина, выпущенная ими с первого этажа в окно, летит через улицу, влетает в наше окно и бьет в потолок третьего на другой стороне и рвется там с таким эффектом, что и связка гранат не сделает. Минометы мелкие, перетаскивают их с места на место быстро – тем более на своей стороне улицы русские точно наделали дыр в перекрытиях и стенках и потому никак не получается их накрыть и раздолбать. Потери, пока разобрались что к чему – шесть убитых и восемь раненых, из них двое солдат. Все тяжелые, осколки сверху воткнулись, каски помогли, но мало.

Сообщил приятелю – старшине, что сказали в штабе. Гауптфельдфебель только хмыкнул иронично. Возражать не стал, но видно было – не верит. Нет, что аэродром потеряли – верит без оговорок. А что русские обескровлены и контратаки вернут потерянное – увы. Посоветовал лейтенанту поскорее возвращаться обратно, где его ждут с нетерпением подчиненные. Тут не возразишь – имея под рукой всего лишь десяток старперов, лейтенант чувствовал себя неуютно, да и вестовой вертел настороженно головой, что тоже показывало – опытный солдат волнуется больше, чем обычно. И это плохой признак.

Впрочем, заметил, что горожане в его роте при всех своих недостатках – не рвутся дезертировать. Они за свой город дерутся – и потому злы как черти. Когда твое жилье горит – поневоле остервенишься. Все, что накоплено за несколько поколений в этом до недавнего времени совершенно безопасном «Бомбоубежище Германии» теперь шло прахом. Поппендик не раз ловил себя на мысли, безусловно, неправильной и крамольной, что все это без толку уже.

Русские теперь на подступах к Берлину. Если и там будет так – как тут – горестно и горько на душе становится. Все, к чему привык – все в прах и тлен. Хотя и огрубел душой, но когда бежал сегодня по заваленному хламом двору и вякнуло что-то мягкое под ногой, оказалась роскошная говорящая кукла, как у сестры была, только без платья, обгорелая и лысая, мельком отметил, что такая же – а горько и погано на душе стало сильнее. Хотя уже многое паскудное повидать успел.

Рушится привычный мир. Это в России и Польше было наплевать, что весь город горит, что дома остовами стоят выжженными, что вся улица в трупах… Тут все воспринималось не так. Все такое знакомое и родное… И все в хлам, мусор, пепел… А в придачу эти сраные саперы не пробили дырок в стенах и потому оборона трещит!

Еще раз нарычал на старцев. Объяснил и так понятное – пропустят через двор русских – и сами сдохнут и дыра будет в обороне. Хотя – уже дыра, после того, как дом подорвали – на четверти фронта роты ни одного пулемета! И единственный станкач накрылся! Расставил их в ключевых точках. Старцы вроде бы прониклись и восчуяли, посерьезнели, морщинистые задницы!

Рвалось вокруг по-прежнему густо – русские не жалели мин и снарядов, да и над головой ревели их штурмовики. До позиций во втором доме, где их ждал гауптфельдфебель, добежали, все время кидаясь на землю от близких разрывов, но и при этом полу шинели у Поппендика оторвало не пойми чем и не пойми когда. Когда увидел, что одежда искалечена напрочь – только и порадовался тихо, что только одежда, а не то, на чем она надета.

Получалось, что достигнуто некое шаткое равновесие. Ни русские не лезут, ни выковырять их не выходит. Как с тем самым охотником, что медведя поймал.

Гауптфельдфебель изрядно попортил настроение тем, что, по его мнению, и подсчетам – против почти двухсот немцев на их участке воюет в лучшем случае сотня русских. Два танка, с десяток орудий. Есть крупнокалиберные пулеметы – числом три, они выкурили с чердака четвертого дома гитлерюгендовцев – и ранения типа оторванной ноги у одного из мальчишек – подтверждают наблюдения самого старшины. Пара огнеметов, несколько противотанковых ружей, с десяток снайперов, если судить по вездесущности и тому, что головы не поднять, не то, чтоб в окно высунуться. И до черта фаустпатронов, которыми русские пользуются охотно и все время.

- Зато каждый из нас вечером получит двойную порцию рома! – как-то чересчур оптимистично заявил старшина. В этом определенно была ирония и даже – лейтенант был в этом уверен – изрядный сарказм. Достаточно знать арифметику, чтобы его понять.

Начал он выдвижение на линию фронта с ротой в 186 штыков. Лучше сказать – голов, потому как для рукопашной драки его подчиненные в массе своей не годились, и вообще-то лучше б было сказать – именно голов. Так точнее. Из 68 гитлерюгендовцев уже погибло – те, о ком ему точно доложили – 31. Ранено не меньше десяти. Старичье, которое шлепало (скорее даже – шаркало) своими ботинками совсем недавно, когда шли колонной в 97 человек, потеряло 15 убитыми, 25 ранеными и еще 15 пропало без вести. И судя по тому умирающему, что выполз из взорванного первого дома – радужных надежд питать не стоит. Как бы до раздачи рома не тройная порция бы получилась!

Потому как уже трех домов из его шести вообще нет, снесены подрывом фугасов в подвалах, пара руин стала могилой для двух десятков сопляков, первый дом в линии обороны улицы – братское захоронение пары десятков старичья, второй дом – вот - вот сгорит ко всем чертям, вроде бы пожар удалось потушить, но налитое в подвал топливо жить спокойно не даст, третий дом еще маячит светлым пятном, зато в четвертом русские мало что не окопались.

И было бы прекрасно, если б этого добились дикие жидомонголы, волнами и ордами набегая на пулеметы и оставляя груды мертвецов на каждом шагу. Именно так рисовали бои ребята, работавшие в пропаганде Бреслау. Ловко устроились – сиди себе в уютной комнате и пиши, что хочешь. А тут – матерый напарник еще и признался, что вполне возможно преувеличил количество Иванов. Чтоб не так обидно было.

Было обидно. И страшно. Потому как хотя стрельба и стала тише и артналеты перешли в режим беспокоящего огня, но это тут – а дальше, там, где был аэродром, громыхало едва ли не еще гуще. Город горел. И в этом дыму не понять было – что творится совсем рядом. И чудились в пыльной мгле крадущиеся русские с ящиками взрывчатки и огнеметами. То и дело нервные самые часовые начинали пулять во все стороны, и это вызывало хаотичную стрельбу, которую приходилось останавливать рыком и личным присутствием – потому что и сам Поппендик был на нервах и черт их знает, паникеров – может и впрямь опять атака. Успел уже убедиться, как тихо подкрадываются Иваны с огнеметами и ящиками тола.

Очень не к месту близким разрывом посекло до того неутомимых стариканов - санитаров, что таскали на манер трудолюбивых муравьев раненых с линии огня из простреливаемых комнат в пункт сбора, где такой же старый санитар, опять же уже и в ту, Великую войну, бывший совсем не молоденьким, перевязывал им раны, накладывал турникеты и жгуты и делал, что мог. И многовато раненых теперь оставалось валяться в домах, откуда некому их было нести.

Циничный старшина только пожал плечами, когда лейтенант грустно заметил, что в такой ситуации много раненых не сумеет выжить просто потому, что не получат помощи.

- Тебя я вытащу любой ценой. А так… Потери на войне неминуемы. Особенно на такой дурацкой, как эта. Мяса нам дадут еще, его в миллионном городе полно, мужчин разного сорта и веса тут не меньше двухсот тысяч, тыловых дармоедов. Потому, мой достопочтенный командующий обороной самого важного участка столицы Силезии у нас с тобой задача простая – дожить до конца этого безобразия в относительной целости ума и тела.

Оставалось только печально пошмыгать носом. В том кошмаре, что творился вокруг сохранить разум и все части организма в сохранности – было очень не просто. Давил на нервы однообразный вой какого-то парня, судя по звуку лежащего на первом этаже – спросил гауптфельдфебеля, тот пожал плечами вполне равнодушно и пояснил:

– А шансов выжить у малого нету, когда тушили пожар, что-то не учли – и его обсмолило как поросенка на швайнфесте. Был, очевидно, неосторожен. А когда попал в огонь – то ухитрился рвануть по лестнице вверх, потом прибежал вниз, не давался в руки, обезумел, сопляк. Когда сбили с ног и замотали в брезент, оказалось, что уже поздно. Обгорел страшно, лежит полуголый в прилипших к коже ошметках сгоревшей формы. К сожалению, башка вся сгорела, а глотка цела. Потому и воет. Все же нам, танкистам, в этом плане куда проще! – опять оптимистично заявил гауптфельдфебель.

- Почему? – по-детски наивно удивился лейтенант.

- Как почему? Хорошо, что рев горящего бензина заглушает вопли экипажа. А тут – оно вот так, долго и трагично – ответил мудрый напарник. И добавил:

- Из 20 наших ребят уже трое ранены. Таем.

- Старичья мы больше потеряли – негромко ответил Поппендик. Просто потому, что надо было что-то сказать- так вроде не просто сидишь и бездельничаешь, нанося этим вред обороноспособности Рейха – а обсуждаешь план боевых действий и перспективы.

- Это никчемный мусор и балласт, перевод продуктов. Тут они кудахтали о том, что при эвакуации гражданских всех стариков в доме престарелых отравили. Наверное – завидовали. Меня больше интересует – где проклятый Кучер?

- Ну по своей привычке он охотно берет самое тяжелое бремя и безропотно взваливает его на чужие плечи. Очень жалею, что не успел сломать ему нос.

- Было бы лучше выбить ему зубы. Нос – это пустяки, только храпеть громче будет, а когда нечем жевать – это куда впечатлительнее – со знанием дела произнес старшина.

С этим, бесспорно верным утверждением спорить было невозможно. Если твой оппонент вспоминает полученную зуботычину всякий раз когда принимается жевать — то есть не реже трех раз в день — воспитательный эффект бесспорно достигнут.

Выбить вождю гитлерюгенда зубы у лейтенанта вскоре желание обострилось — когда доложили, что вышли в расположение трое юнцов, тех, кого фюрер Кучер отправил без приказа жечь советские танки. Эти отделались легче, чем бедолаги, ставившие каркающие мины и скошенные самим же Поппендиком в подворотне. Эти сумели пробраться незамеченными часовыми, отчего оба начальника, переглянувшись, скорчили кислые рожи. Любому же ясно — точно так же значит и русские проберутся.

Сопляки снисходительно доложили вскипевшему от такого тона лейтенанту, что ими сожжено 4 советских танка, и они теперь согласно приказу гефольгшафтсфюрера Кучера должны явиться лично к нему для доклада. Он им это велел, и они обязаны доложиться своему начальству согласно его приказу.

Впрочем, вид они имели бравый и у лейтенанта на пару секунд даже возникло сомнение — а вдруг и впрямь геройские сопляки спалили русским четыре бронекоробки? Впрочем, кинув взгляд на постную рожу гауптфельдфебеля он быстро пришел в себя.

— Благодарю вас за службу фюреру и Рейху. Как пробрались через русские позиции?

Мальчишки переглянулись и прыснули. Потом один показал пальцем на стоящего в центре круглолицего парня и сказал:

— Это все плакса Эмиль. Мы напоролись при отходе к своим на русских, а Эмиль немножко умеет говорить на их варварском языке и умеет плакать, как захочет — прямо в три ручья, как девчонка. Ну и он развел им кислой капусты, что пробираемся к мамам и все такое и слезами весь пол залил. Эти придурки и поверили — там пара солдат была пожилых, стариков, почти как у нас тут. Они еще сказали, что у нас вот дети воюют, придурки сраные!

— А мы не дети! Мы воины Рейха! — гордо выговорил круглолицый.

— Ты и впрямь можешь плакать по желанию? — удивился лейтенант.

— Так точно! — браво щелкнул каблуками грязных ботинок подросток.

— Заплачь!

И молокосос самым естественным образом тут же разрыдался. Просто удивительно, как гордый герой Рейха мигом превратился в ревущего безутешно мальчишку.

— Ясно. Подождите в соседней комнате, вы мне сейчас будете нужны.

Как только дверь за сопляками закрылась, Поппендик показал глазами вестовому:

— Ты пригляди за ними, и чтоб помалкивали!

Солдат кивнул не по-военному, но глаза понятливо блеснули. Аккуратно закрыл за собой дверь. Лейтенант дождался, когда она плотно захлопнулась.

И сразу же спросил приятеля, что он думает по всему этому?

— Врут поросята! — уверенно заявил гауптфельдфебель.

— Почему так считаешь?

— Вижу по поведению. Этот Эмиль наглый и уже мошенник с младых ногтей, а вот его приятели пока еще не научились. И тремя фаустпатронами не сжечь 4 танка. Особенно если учесть, что их тут было у русских всего два танка — и один сгорел у зениток, а второй...

Тут старшина ткнул пальцем туда, где сдвоенно грохнуло — выстрел из танковой пушки и тут же взрыв в доме. Хотя в соседнем, но и тут штукатурка посыпалась. Привычно втянули головы в плечи.

— Ты попроси их написать рапорты — с указанием на схеме — где стояли танки, у какого дома и на какой улице, откуда стреляли. Только чтоб списывать, как в гимназии, было не возможно. Если они и впрямь пожгли русским железяки — напишут все одно и то же. Ну а не напишут — значит врут.

— Да ты мудр! Давай сюда Эмиля! — усмехнулся Поппендик.

Вскоре все трое сопляков сидели по разным комнатам под присмотром и старательно писали. Попытки открутиться были жестко пресечены, как и требования немедленно доложить об их победе Кучеру. Результат был ожидаем — все трое нарисовали и написали совершенно разное, даже улицы не совпали.

— Введение в заблуждение командования и обман — непозволительны для воинов Рейха! Это прямое нарушение устава и великогерманских традиций. Потому вы сейчас берете еще три фаустпатрона и идете уничтожать этот русский танк, который нам житья не дает. Вот — слыхали? Это как раз он садит по нашим позициям. Если вам удастся его сжечь — я порву ваши рапорта и буду представлять вас к заслуженной награде. Если нет — дам ход разбирательству вранья и вашей попытке дезертировать с линии фронта под надуманным предлогом. Впопуросы есть — впопуросов нет! Старшина — выдать парням фаусты и в случае если они перепутают в направлении движения и попробуют удрать в тыл — расстрелять как дезертиров.

Гауптфельдфебель пролаял троице образцово составленный приказ и вскоре вернулся уже без сопляков. Зато привел с собой пару извозюканных в грязи стариканов — связные явились от районного начальства. Под покровом наступившей темноты.

Распоряжение было ожидаемым — держаться до последнего! Сзади уже вовсю создается новый рубеж обороны, потому сдерживать русских и истреблять их беспощадно. Подкреплений не будет, а боеприпасы и еду за прошедший день — как раз они привезли. Требуется разгрузить.

Лейтенант выразительно посмотрел на старшину. Тот ни слова не говоря, быстро вышел из комнаты, забрав обоих возничих.

А Поппендик задумался. Он уже не удивлялся творящемуся в городе бедламу — и двоеначалие в верхнем звене его не удивляло и совсем уж сумасшедший дом на низовом — тоже... Ну, почти. Как офицер он понимал, в общем, логику ситуации, где каждый руководитель отстаивал свою самостоятельность, но на практике это выражалось в совершенно странных формах. И потому то, что из всяких огрызков частей, оборонявших фронт и согнанных Иванами в город, слепили сводную дивизию — как офицеру ему было понятно. То, что отдельно было создано три мобильных полка Для оперативного парирования ударов — тоже. Но все эти батальоны фольксштурма, сводные группы гитлерюгенда, роты железнодорожников и отряды почтальонов — вся эта сбродная куча не пойми кому подчиняющихся необученных балбесов его раздражала. Особенно совершенно чудовищной системой подчинения разным ведомствам, что постоянно вызывало путаницу и неразбериху.

То, что посреди боевых действий командир его гитлерюгендовцев может свободно — не ставя его, Поппендика, в известность убыть в тыл для доклада своему гитлерюгендовскому начальству и приказать при этом своим соплякам выполнять только его распоряжения — выводило из себя. При этом реальных способов заставить подчиниться и не было — разве что пристрелить по — тихому во время боя. Или пожаловаться его начальству после боя. С нулевым результатом. То, как Кучер постоянно мешал обучению его мальчишек солдатской науке, вместо жизненно необходимого давая им совершенно идиотские советы бесило еще до боя. А в бою это привело уже к неоправданным потерям — во всяком случае, лейтенант считал, что половина из павших сопляков погибла совсем зря.

Старшина пришел довольно быстро. Доложил сухо о доставленном — весьма убогом боепитании и весьма унылых харчах, уже остывшем топфсупе. Но, во всяком случае, есть, чем брюхо набить. С тоской подумалось о безмятежном житье на севере города и всех деликатесах, которые там были.

— Что скажешь о нашей обороне? — спросил Поппендик старшину, деловито стучащего рядом ложкой по котелку.

— Одну атаку отобьем, но потеряем всех и вся. Пулеметов осталось рабочих 6 штук. К БРЭНам боеприпаса таки не привезли, а зачем-то два ящика шведских патронов притащили. Что с рубежом сзади?

— В полночь дома запалят, что у нас за спиной. Вторую линию и готовить не нужно почти — там вдоль бульвара серия бомб легла, так что подрывать всего — ничего. Обещали под утро снести. А, в общем, до полдня держаться нам тут самое малое. Я доложил, что у нас подвалы в нефти. Приказали засыпать горючую смесь песком. Словно у нас во дворе Сахара. Справа Иваны уже продавили до бульвара. Учитывая, что первого дома у нас в линии уже нет — вполне могут нам сзади и с фланга устроить визит.

— Знаешь, у меня идея одна опухла... — задумчиво и тихо сказал старшина.

— Какая?

— Я сейчас приведу этого пожарного, можно будет героически погеройствовать, но не до венков и оркестров. Да и на потом вариант появляется весьма элегантный.

Поппендик с интересом глянул вслед интригану. Сидеть тут, как в мышеловке, особенно при горящих за спиной, на пути единственного отхода, домах, ему с каждой минутой хотелось все меньше и меньше. Да еще этот чертов танк бахал снарядом каждые 10 — 15 минут. И мальчишка обгорелый, хоть и охрип, но все так же монотонно выл. Это нервировало, сбивало с мыслей.

— Стрелок Фойерверман по вашему приказанию прибыл — доложился долговязый пожарный.

— Садитесь. Гауптфельдфебель сказал, что вы имеете интересные сведения.

— Точно так — кивнул стрелок. С каски сыпануло штукатурной пылью. Кряхтя уселся на пыльный стул. Старшина сел на другой, чуть в стороне.

— Слушаю.

— Горючую смесь в подвале второго дома нашего участка присыпали землей и строительным мусором. Пожароопасность снижена, но опасность остается. А старшине я сообщил, что еще когда был в пожарном депо, то участвовал в споре по подвалу четвертого дома нашего участка, там гарнизонная техническая рота и саперы поставили несколько кирпичных стенок — заглушек, перекрывая доступ в канализационные тоннели и отрезали при этом от водоснабжения пожарный гидрант.

— Нам какая в том польза? — спросил Поппендик.

— Одну из стенок в ходе ведомственного спора разбирали трижды, гидрант в итоге так и не удалось подключить, но стенка эта теперь хлипкая, в полкирпича, и ее разобрать не сложно в пару ломов. Тогда из подвала будет выход в канализацию и по ней там можно идти не пригибаясь. А я немного разбираюсь в канализационных ходах, доводилось там работать.

— То есть нам там не будет страшно даже окружение превосходящими силами? Сможем ретироваться в эту крысиную нору? И где мы из нее выберемся?

— В любом месте до этого берега Одера. Идти по тоннелям неприятно с непривычки, но всяко безопаснее, чем поверху — уверенно ответил бывший пожарный.

— Интересно, что делали пожарные в канализации? — удивился лейтенант.

— Органические остатки разлагаются. Горючий газ метан образуется. Опасность взрыва и пожара. Мы контролировали и проверяли.

— Ясно. Как там ведут себя русские?

— Сидят, где сидели. Вяло перестреливаемся.

— А этот парень, что воет уже сутки. Как вы не доглядели, что его обсмолило при тушении пожара? — спросил Поппендик.

Бывший пожарный огорченно развел ручищами:

— Обратная тяга. Она смертельно опасна. Такое бывает и с нами, профессионалами. Хотя на инструктаже и ему тоже говорилось — не открывай каждую дверь, не подумав сначала. А там все признаки были — ребята видели, как из щели под дверью дым желто-кориченевый шел, даже сказали, а он герой, ему все нипочем. А там, в кладовке пиролиз получился, то есть неполное окисление, когда кислорода нету, а температура высокая, идет возгонка горючих материалов от температуры, но без кислорода, потому много газообразных продуктов возгонки скопилось. А он как дверь распахнул, кислород туда хлынул — так сразу все и взорвалось. Такое бывает при открытии двери в помещение, происходит молниеносное взрывообразное раздувание огня с выбросом раскалённых газов. А потом парень еще бегал долго и быстро, придурок, схватить его сразу не сумели. Тащить его в госпиталь без толку, только мучить, а пристрелить младший брат не дал — он там рядом с ним сидит, плачет.

— Понятно. Типа стационарного газогенератора вышло. Ну что, старина, пойдем проверим оборону, заодно нам стрелок Фойерверман покажет какую стенку ломать — сказал Поппендик старшине и встал.

— Стенку мы уже сломали, пока шел разговор, господин лейтенант — заметил старшина, поднимаясь.

— И что за ней?

— Канализационный тоннель. Я посадил пару наших ребят с гранатами у дыры. На всякий случай. Воняет оттуда серьезно, но дышать можно, и выход из подвала обеспечен.

— Отлично. Пошли.

Линия обороны в трех оставшихся домах вызывала скорее грусть и печаль. Руины взорванного первого дома примыкали слишком близко ко второму, загаженному огнесмесью в подвале и имеющим слишком высокие потолки на третьем этаже, чем воспользовались минометчики Иванов, лупя туда в окна из дома напротив маленькими, но очень злобными минометками.

Гарнизон дома вид имел бледный и странный — сначала Поппендик подумал, что его старцы приняли в желудок что-то горячительное, но все оказалось хуже — дежурить в загаженном подвале старикам приходилось поочередно и часто сменяясь по очень простой причине — эта смесь из огнемета явно была с бензином и соляркой, а оба этих вещества при вдыхании их паров вызывали отравление. В подвале было теплее, чем на улице, испарялась смесь исправно даже сквозь насыпанную на нее землю и потому стариканы медленно и верно травились.

Лейтенант только вздохнул мрачно — знавал он пару ухарей — танкистов, которые считали, что нюхать бензин куда лучше, чем пить шнапс. Обоих вынужденно убрали из армии — печень у придурков отказала, померли они очень быстро после того, как их комиссовали. Пообещал стариканам на следующий день заменить их всех, а пока посоветовал меняться с теми, кто у амбразур в подвале дежурит — почаще. То, что стариканы внизу противогазы надевают, помогает мало. Противогазы применять без толку, они от боевых ОВ, а тут бытовая вещь... Только еще тяжелее дышать...

Понимая, что поступает не очень порядочно, лейтенант все же оставил в этом доме слабый гарнизон с всего одним пулеметом. Паршивым МГ-13, старым и разболтанным, помнившим еще испанскую войну. Честно говоря, он был уверен, что удержать дом не получится точно. Пыхнет в подвале горючая жижа и все. То, что там насыпали землю — его не успокоило. Сами же танкисты вполне пользовались для обогрева в холодное время подобным и не раз грелись огнем от кирпича, политым горючим. Это было куда проще, чем палить костер, собрав валежник — пропитать что-то топливом, горело ровно и безопасно.

Стариканов было немного жаль, старательные, дисциплинированные, бестолковые. Но с другой стороны — они уже пожили. А молокососы и не начинали еще жить, потому и к ним Поппендик отнесся стоически равнодушно. Нет, с точки зрения военного дела — что мог все выполнил, распределил силы, составил систему огня и сектора перекрыл, но сам же прекрасно понимал, что силенок мало. Потому собрал вокруг себя всех, на кого мог положится и сейчас вся его группа сконцентрировалась в угловом четвертом доме. Третий дом как раз оставил на сопляков из команды Кучера, собрав туда всех, кто попался под руку. Выделив им пару пулеметов, русских с круглым диском сверху. Почему-то Иваны любили магазины в виде дисков — и автомат в руках, тоже был с круглой колобахой.

Немножко на душе царапали кошки.

Формально придраться к нему никто бы не смог — в угловом, четвертом доме засели русские и потому там надо было иметь самый толковый гарнизон. С тремя пулеметами. Из самых опытных солдат. И с обнаруженной пожарным дыркой спасительной. В полночь тех из его роты, что сидят в домах сзади, в ближнем тылу выгонят и дома саперы запалят. Пламя осветит весь двор и если русские этим не воспользуются и не атакуют, то Поппендик сильно удивится. И убегать по освещенному двору вряд ли получится — перещелкают как в тире. Те Иваны, что обстреливали его из руин первого дома, скорее всего никуда не ушли.

По уму надо было бы их оттуда выгнать контратакой и посадить в развалинах своих стрелков, но лейтенант прикинул во что встанет контратака и что оставить в развалинах можно только своих солдат из обстрелянного состава, не недоучек этих бестолковых и решил не заниматься самодеятельностью Каждый живой опытный солдат повышал шансы выжить для него, и для старшины. И разбрасываться так своим золотым фондом Поппендик не хотел.

Приказал отдыхать всем. Кроме часовых. Устал страшно за день, но вместе со старшиной и тремя вестовыми все же прошелся по позициям в четвертом доме. Страшно не хотелось, но после этого прошел и проверил – как несут службу в остальных. Разбудил пинками пару молокососов не к месту на посту уснувших, пообещал в следующий раз просто прирезать тихо.

Вроде как напугал, хотя черт их знает… Такие бравые в начале мальчишки за эти дни словно сдулись.

Старичье бдило исправно. Кряхтели, старые пердуны, но службу несли куда лучше. На тыловой линии домов убедился, что саперня работает – готовят поджог и мины ставят на бульваре, противопехотки в основном изрядно замаскированные под мусор. От командовавшего землероями фельдфебеля получил ориентировочные схемы проходов по минам, но сам сапер заметил, что они в принципе весьма относительные, все равно, если дойдет до разминирования придется все подрывать – каждая десятая мина не извлекаемая, а ставят их вперемешку.

Понял, что и саперы уже этот его участок списали в русское пользование. И явно не сами – от начальства указание получили. Еще больше удивился, когда увидел, что стоявшие в засаде на перекрестке пушки – те самые зенитные и трофейные – утащили куда-то, оставив одну разбитую зенитку с изорванными вдрызг колесами и пробитым стволом, да трофейную ратш-бум, в которую попал снаряд и потому от нее осталась абстрактная композиция дегенеративного скульптора. Вокруг валялись окровавленные бинты, мятые гильзы, грязные бумажки и прочий хлам. И, конечно, трупы, как же без них. С десяток, искромсанные и безобразно рваные. Бесстыже белела голая половина какой-то несчастной зенитчицы, порванной пополам – белые чистые ляжки и задница, посреди всего этого мусора особенно дико выглядевшие.

Советская тридцатьчетверка, старая, еще с 7,6 сантиметровой пушкой угрюмо набычилась метрах в ста. Еще догорало что-то в ее брюхе, дым сочился из всех щелей и отверстий – и даже из пушки, словно это была огромная сигарета. Понятно, замок открытый и теперь ствол как труба печная работает. И люки открыты – так что вполне вероятно, что экипаж где-то отсиживается. Как танкист, Поппендик знал – чаще всего выскочивших из танка кладут тут же, потому что по танку лупят все и из всего, а чем ты дальше от танка отскочил – тем шансов уцелеть больше. Тут рядом с гусеницами никто не валялся.

Вероятно, лейтенант слишком сильно высунулся – с той стороны улицы, где торчали руины подорванных домов с могилой гитлерюгенда, чавкнул выстрел, и пуля тупо и громко влепилась в считанных сантиметрах от головы Поппендика, хлестнув по каске крошками кирпича. Лейтенант шустро – как напуганная черепаха – втянул голову в плечи и одновременно – за угол.

Стрельба тут почти стихла. Раз в пять – шесть минут грохал очередной снаряд или мина, но врастопыр, не прицельно. То там, то не сюда. Зато издалека – от аэродрома Гундау – доносился все тот же глухой тягучий рев. Там дрались всерьез.

Быстро стемнело. Под крышей все же было как-то поуютнее. Если бы не тот факт, что в любой момент может начаться – и обязательно начнется – штурм. Через пару часов повалили дымные завесы. Тревога!

Но атаки не было. Зря разволновались. Еще два часа – опять подъем – дым по улице… И никаких людей. И еще через два часа. Опять пустые хлопоты.

- Бесят, мерзавцы – зло сказал старшина. Он проспорил Поппендику 10 марок, считая, что Бог - Троицу любит. Потому был уверен, что уж на третий раз русские полезут. За спиной уже должны бы загореться дома, принесенные в жертву очередной линии Нихофа. Но и тут – ничего. Тихо, насколько может быть тихо в штурмуемом городе. Впрочем, к тягучему реву с аэродрома и вою обожженного мальчишки ухо уже притерпелось, считая очевидно эти звуки вошедшими в привычку.

Зато вскоре вспыхнула пальба у русских. Все опять подскочили в полной боевой готовности – но и тут ничем закончилось. Русские прекратили пальбу и угомонились. Что им там привиделось – поди знай!

Замерзли все как собаки и не столько отдохнули, сколько устали еще больше. Вроде и ничего ночью не случилось – но лейтенант вполне бы поменял пустые тревоги на одну нормальную атаку, после которой можно было бы чуток вздохнуть спокойно.

А потом - таки загорелось сзади! И чем дальше, тем светлее от огня из окон становилось. Иваны ничего не предприняли, хотя лейтенант этому сильно удивился. И в «собачий час» лично снова проверил посты. Половина часовых дрыхла, измотанная ночным весельем, будил руганью и пинками. Когда вернулся обратно, то пропустивший этот забег старшина – уже обзаведшийся тем самым странным макияжем египетской шлюхи – густой черной обводкой копоти и грязи вокруг слезящихся красных глаз – заметил шепотом, что помирать уставшим – не слишком разумно. Предложил вздремнуть хотя бы часок, а он поглядит за исполнением устава Великогерманской армии на вверенной территории. Ведь все рано – спишь или нет – русские никак без тебя не обойдутся во всей этой дурацкой фанаберии. Для танго нужно двое и уж будь уверен – плясать придется.

Голос разума бы услышан и Поппендик уснул, как провалился, прислонившись спиной к дрыхнущему ординарцу. Тот самозабвенно храпел, но для фронтовика такой пустяк ничего не значил.

А разбудили его затрясшие все здание разрывы снарядов. Иваны начали артподготовку. Несколько снарядов ударили и в дом, где сейчас был лейтенант. Тряхануло и посыпалось… Один разрыв грохнул совсем рядом – аж горячей волной пыхнуло. Странно, они устроились в комнатах квартиры, окна из которой выходили во двор.

- Ну, наконец-то! – первая и очень глупая мысль поразила самого же Поппендика. Кто бы ему так сказал – в морду бы плюнул. А тут – отчетливая собственная мысль! И да – плюнуть нечем, во рту все пересохло и язык как рашпиль.

Часовые все же пролопушили, хотя вроде как боевые служаки из манншафта – обстрелянные. В соседней комнате неожиданно рванули гранаты, особо резко из-за замкнутого пространства ударившие по ушам. И грохот русских автоматов рядом, и короткий вскрик, оборванный на высокой ноте!

Поппендик продирая враз зачесавшиеся глаза, путаясь в шинели, которой они укрывались, вскочил на ноги и с ужасом увидел, как в полуоткрытую, перекошенную дверь влетел зеленый цилиндрик русской гранаты, ударился об стенку и на рикошете улетел в глубь комнаты, где дрыхли вестовые.

- Граната! – рявкнул лейтенант, рывком опрокинул тяжеленный стол на бок, чтоб толстая столешница прикрыла его от взрыва и кинулся на пол. Закрыл голову руками, считая секунды. Неожиданно вместо взрыва протарахтел русский автомат – как раз из глубины комнаты, кто-то охнул и тяжелое тело гулко стукнулось об пол, так что по доскам сотрясение мигом дошло и до лежащего лейтенанта, ощутившего удар всем телом. Автомат продолжал трещать короткими очередями, глуша в комнате особенно сильно.

Глянул осторожно из-под козырька каски. Гауптфельдфебель лупил отсекая по три патрона в дверной проем – когда только успел через комнату метнуться? Лейтенант подоспел вовремя, заменил, когда у приятеля диск закончился и затвор щелкнул без выстрела. Вестовые тоже поспели вовремя – и ординарец тут же.

Все вместе выскочили в соседнюю комнату, перепрыгнув через ворочающегося под ногами русского кирасира – на этом Иване кроме каски была еще и самая настоящая стальная кираса, принявшая на себя не меньше пяти пуль, судя по свежим блестящим вмятинам с облупившейся зеленой краской по краям. На его беду очередь старшины ушла и ниже – в таз. Там не было кирасы.

Мельком увидел двух своих солдат, уснули навечно, так под продырявленной шинелью и остались – по всему видно, что все та же картина – сначала граната, потом очереди – этот кирасир и убил, сволочь!

Старшина походя швырнул ту самую русскую гранату в следующую комнату, тут же подхватил выпавший у кирасира из рук автомат и ловко принялся сдирать с него какие-то сумки и торбы. Двое вестовых, чуток помешкав – ровно столько, сколько потребовалось, чтоб свинтить защитные колпачки с колотушек, рванули за шнурки и одну за другой добавили следом по гранате. Грохнуло трижды, и старшина вьюном скользнул туда, где взметнулась от взрывов густая пыль. Тут же почтовым голубем вылетел обратно, лупя из автомата туда, в густую пыльную завесу, а вестовые добавили по гранате еще.

И старшина опять ринулся вперед очертя голову, причем удивил лейтенанта тем, что не просто вбежал в дверной проем, а скорчившись и став от этого меньше, этаким шаром, словно футбольный мяч, стукнулся об стенку за дверью и отрикошетировал в сторону.

Еще несколько коротких очередей, кто-то вскрикнул по-заячьи и Поппендик не выдержал, кинулся следом.

- Их двое всего и было! – оскалил зубы в невеселой усмешке старшина. Он выглядывал осторожно дальше в анфиладу – тут жили раньше богатые люди, и квартира состояла из десятка комнат с парой туалетов и роскошной ванной.

- Откуда они взялись тут?

- Воспользовались артобстрелом и взорвали перекрытие – у них есть такие противотанковые гранаты, они их ловко применяют. Килограмм тола! А потом полезли через дыру. А мы от их выходки потеряли пятерых – трое вон лежат – аккурат под дырой, угадали Иваны, где рвать… Наверное услышали как камарады храпели. И двое – вон, за нами. Бывает полезно спокойно спать под артобстрелом, а бывает – что и вредно.

Говоря это, гауптфельдфебель умело ворочал лежащее у его ног тело второго кирасира, снимая все, что посчитал полезным. Поппендик подумал, что и кирасу снимет, но нет – ее он не тронул.

- Держи. Пригодится – и Поппендик получил в руки торбу, в которой было несколько зеленого цвета цилиндров – гранаты, как та, что его напугала и не взорвалась. И еще подсумок с колобахой тяжелого, полностью набитого патронами диска. Тут командир участка чуточку опомнился – и прислушался. Да, хоть по ушам и настучали близкие взрывы и пальба – а ухо тут же определило в окружающей какафонии, что русские начали атаку.

Из всего стрелявшего и взрывающегося выделил самое важное. Долбало несколько русских пулеметов, у них было характерное дыдыканье, их опознать было легко. Но сказать – какие Дегтяревы мальчишек, а какие Иванов – не понять. Треск МГ-13 не было слышно вообще. Зато все три его зброевки молотили аккуратно и по очереди, парни включились в бой.

Глянул в окно во двор. Светло, зараза, дома горящие напротив через двор отлично все освещают. Прямо на его глазах кто-то из своих – определил по каске – хромая заковылял прочь от атакованных домов к тем, что горели, прошкандыбал с десяток метров, потом рядом с ним забрызгало землей и пылью, и он свалился словно мешок и только несколько раз тупо, не по - живому дернулся от попавших в него пуль. Двор под прострелом, значит русские уже в домах.

- Пора в подвал! – шепнул старшина.

- Не рано? Нам приказано держаться. Черт! Огнемет! Ты слышишь?

- Будем держаться в подвале. Сюда они огнеметом не будут долбать – подъезд с их штурмовиками, часть – точно валяется ранеными, так что нет. Тут они постараются аккуратно – дотянем до утра вполне. Пора, поверь чутью! Только мне надо пять минут!

- Давай!

Сам лейтенант с вестовым сунул нос в квартиру, что смотрела окнами на улицу. Трое его парней экономными очередями наискосок били в окна, стоя за простенками. Один сидел в ванной и неловко левой рукой бинтовал правую, лежащую словно палка. Получалось не очень, да и кровища лилась из-под набухшей марли.

- Помоги ему и тащи в подвал!

- Есть!

Так, тут пока еще держатся. Выскочил во двор, метнулся к третьему подъезду. По стенке рядом хлестнули пули. Плохо, двор простреливается, и бегать по нему нельзя даже от подъезда к подъезду. Проверил, как солдаты. Держатся. Порядок, пулемет работает грамотно. Теперь в подвал, мимо клетушек с хламом и тех, кто бьет из подвальных окошек, заложенных кирпичами. Второй? Тут худо, двое ранено тяжело, один, похоже, помрет вот – вот – пуля прошибла каску и розовые комочки на волосах – мозги. В первом держатся, оба пулемета толково лупят вперекрест, но другая беда – патронов мало, стариканы из второго дома утянули цельный ящик, чертовы перечницы. И патронов мало потому здесь. И не поспевают снаряжать магазины.

У мальчишек по соседству работает только один пулемет и уже явно пожар начался, хотя сам Поппендик был уверен, что гореть погребальным костром будет дом со стариканами. Там весь подвал угажен горючей дрянью. Хотя и без пожара во втором доме там что-то и пальба стихает, трещат автоматы Иванов – но тоже мало – меньше десятка. Будь ситуация другой – Поппендик не убоялся бы побежать туда и разобраться что там происходит, организовать, отбить…

Сейчас – никакая сила не погнала бы его туда. Ни черта он с этими людьми не сможет организовать. И очень хочется еще пожить! Прошло время, когда мечтал умереть за Рейх и народ. Нету больше такого в мыслях.

Бегом в подвал, звеня подковками по стертым каменным ступенькам и мало не рассыпая искры, скатился вниз, перевел дух. Ближайший стрелок обернулся от амбразуры.

Узнал начальство, кивнул. Лейтенант, как ему показалось – ободряюще оскалил зубы и стал пробираться, спотыкаясь о всякий хлам – замерзшие камарады покопались в залежах старья, отыскивая себе старые перины и одеяла, теперь многое ненужное валялось на проходе. Убирать уже некогда.

Добрался до телефона, спросил вестового, что был тут связистом – что нового? Тот бодро ответил и совсем не бодрые новости получились. Старичье на вызов уже не отвечает, хотя прозванивал там три номера. Гитлерюгенд потерял два подъезда, частично разбежался. Пулеметные расчеты уничтожены оба, русские молотят метко и все время, головы не поднять. Как подтверждение – сразу несколько снарядов влетело в дом, тряхануло. К сапогам Поппендика подкатилось что-то белое, круглое – голова херувима с потолочной лепки отвалилась, мельком глянул вверх – два ангелочка еще на месте, а так потолок зияет перекрестами деревянной дранки.

Нашел старшину. Тот выразительно глянул и заявил, что все, пора вниз в подвал. На улице светает. Продержались. Гранат почти нет, патроны на исходе. Стрельба затихает. Молчат уже дома и стариков, и детей. Оттуда русские стволы лупят. Мало их – взвода не наберется. Зато артиллерия молотит без устали и чертов танк, как за деньги нанятый старается. И эти Иваны, что с четвертого подъезда расшумелись. Внимание на себя отвлекают, пока их приятели для атаки накапливаются. А они уже по двору перебегают. И грамотно же это делают – один рывком и, петляя как заяц, от укрытия к укрытию, а трое – четверо прикрывают огнем, скупо, но метко. Лейтенант обстрелял одного такого бегуна, даже не смог глянуть – попал или нет – тут же все вокруг взорвалось штукатурной пылью, хорошо присесть за подоконник успел.

Все, сейчас зажмут, полетят гранаты в окна.

Послал вестовых – всех свистать вниз! И сам туда скатился.

И всего там собралось 16 человек, считая и их со старшиной и пожарного с говорящей фамилией. С одним пулеметом. И это было все, что осталось от сводной роты.

- Мы зажгли квартиры в первом и третьем подъезде – улучив момент, шепнул на ухо старшина.

- Сколько боеприпасов?

- Кошкины слезы. Пять – шесть обойм к карабинам, пара магазинов к автоматам, один рожок к пулемету. Гранаты – только те, что с русских снял, это на крайний случай.

- Все, парни, приказ выполнен, мы продержали русских, пока за нами не создали линию обороны. Перегруппировываемся! Фойерверманн, показывайте, где тут ваша нора! Снимайте с поста тех, кто лестницы сторожит!

Заметил радостный блеск в глазах стоящих рядом. Пожарный не стал тратить время на формальности, сразу же как-то грузно по-барсучьи нырнул в тесноте, ввинтившись в маленькую толпу уцелевших. Дырка оказалась совсем маленькой – только - только на четвереньках протиснуться, да еще и пробита у самого пола. И стена какая-то обшарпанная в полумраке подвала под светом фонариков с синими светофильтрами и не отличишь сразу, что новодельная.

Иллюстративный материал:

https://author.today/post/170735

https://author.today/post/165139