Бремя Тени.

Глава 1. Непрошеный гость.

Отжать окно удаётся не сразу — скользкие от крови и дождя руки трясутся то ли от холода, то ли от адреналина, а лезвие ножа гнётся, прежде чем механизм издаёт характерный щелчок и открывается. Когда створка поддаётся, он едва успевает ввалиться в душное тепло комнаты, как к дому через дорогу подлетает несколько полицейских машин. Оборачиваясь, он видит силуэт поисковой собаки, выскакивающей из багажника. Чёрт...

Захлопывает окно и сползает по стене на пол, переводя дух.

Как он мог так подставиться? Нервы ни к чёрту? План дерьмо? Времени на подготовку не хватило? Скорее, всё вместе. Ну да ладно. Хотя господин Дюк оказался крепким малым, и свалить его удалось только со второй пули, заказ выполнен.

Отдышавшись, он приподнимается и опасливо проверяет, нет ли капель крови на стекле.

Чисто.

Отлично.

Минут десять у него есть — надо привести мысли в порядок и немного подлататься. В доме должна быть аптечка или хотя бы крепкий алкоголь. Если он не ошибся, хозяйка здесь — медик: за время слежки за районом он не раз видел её с медицинской униформой в руках, запрыгивающей ранним утром в машину.

На потолке мелькают тусклые красные и синие полосы маячков «скорой». Он снова приподнимается и выглядывает из-за подоконника — скорая одна, а тел три, значит, уедут они только с чёрными мешками. Он не промахнулся. Впрочем, как всегда. Если бы не некоторые осложнения...«Хорошо, что Дюк — криворукая мразь», — мелькает в голове злорадство.

Ладно.

Пора...

Попытка встать не удаётся, и он заваливается обратно на пол, ударясь плечом и головой об пол. Ногу обжигает огнём, а сердце едва справляется биться через рвущую боль в плече. Он даёт себе ещё секунду. Лежит на холодном полу и глубоко дышит. Машинально вытирает лоб тыльной стороной ладони, смешивая ледяной пот с горячей, липкой кровью. Смотрит в потолок, где мелькают дразнящие огоньки. Ещё раз набирает воздуха в лёгкие и пробует встать.

Хромая, пробирается в темноте к ванной. Шарит по шкафам, не включая света, но там буквально ничего, кроме шампуня и каких-то подозрительных вонючих баночек. Чёрт! Чёрт! Чёрт!

Где ещё может быть эта сраная аптечка?!

Может, в гостиной? Там, в углу, кухня со шкафами. Должно быть там. Не в спальне же...

Чёртова медичка, почему бы не хранить всё как нормальные люди — в ванне?

На выходе в коридор он спотыкается и падает, ударяясь коленями о кафель. Тихо воет, скручиваясь от боли в комок и стискивая зубы, чтобы не заорать. Проползает на одной руке обратно в гостиную, хватается за кресло и хочет уже подняться, когда окно освещает свет фонарей.

Фараоны!

Через окно не слышно шагов, но по тому, как близко источники света, ясно, что идёт осмотр территории, и группа рыскает по всему периметру, включая соседские дома. Собравшись с силами, он заползает за кухонный шкаф и садится спиной к его деревянной боковине, переводя дух.

Ничего.

Всё обойдётся.

Всегда обходится.

Над головой, выше крыш и тополей, раскатисто взрывается гром. Его треск отдаётся внутри головы, жарче разжигая начинающуюся головную боль. Но сейчас гроза и ливень — его лучшие союзники: следы размывает, и концентрации запаха не хватит, чтобы поисковая собака взяла чёткий след. По дороге уже катится целая река, а кровь смывает с травы и листьев, словно душем.

Псы облажаются.

Он беззвучно смеётся, но тут же закашливается и морщится от боли — плечо рвёт болью, раскаляя нервы до бела.

Сквозь шум дыхания прорывается реальность — со стороны спальни раздаются странные шаркающие звуки.

Шаги?

Но ведь в доме никого нет! Не должно быть... Он проверял... На праздничные дни почти вся улица в отъезде, а хозяйка этого дома должна была быть на смене...

Из темноты коридора выплывает нечто низкое и широкое. Оно останавливается в проёме двери и издаёт тихий скулящий звук.

Ах да... Чёрт! У неё же собака! Тупая толстожопая корги.

— Только посмей лаять, сука. Я тебя пристрелю! — хрипит он, инстинктивно отодвигаясь подальше. Осторожно вынимает пистолет — мало ли, что у этой шавки в башке. — Ненавижу собак... Безмозглые вонючие твари...

Свет полицейского фонарика выхватывает корги из темноты, и она заинтересованно трусит к окну. Скулит, бегает глазами по лицам за стеклом и утыкается в него сопливым носом. Заметив другую собаку, ставит уши торчком, упирается короткими передними лапами в раму и громко лает. Получает презрительный взгляд от служебного пса и победно подпрыгивает на месте.

Как же она раздражает!

Её визг давит на уши, как сирена, и он бы уже выпустил в неё весь магазин, но за стеклом торчат умиляющиеся рожи фараонов. Некрасиво получится. Пусть восторгаются — меньше шансов, что что-то заметят.

Тем временем полицейские двигаются дальше, ища следы взлома, а корги разочарованно трусит по периметру, скуля и сетуя на короткую встречу.

Заглянув за угол и убедившись, что в окне никто не маячит, он приподнимается и встаёт, цепляясь липкими пальцами за столешницу. Корги вспоминает о нём, но резкий злой окрик останавливает её, и собака остаётся у окна, неуверенно помахивая куцым, бестолковым хвостом.

Осмотр шкафов ничего не даёт — они почти пусты: в них нет даже посуды, не то что медикаментов.

Обернувшись, он пытается придумать, где ещё можно найти что-то, чем залить рану, пока не попала инфекция, но не находит ничего даже отдалённо похожего на спирт или антисептик.

Садится на пол. Сжимает кулаки. Откидывает с лица мокрые волосы. С досадой ударяет кулаком в стол, заставляя звякнуть оставленную на столешнице чашку.

Корги, уверенная в своей необходимости и правоте, подходит ближе и с интересом нюхает его ногу.

— Пошла нахер, псина! — он дёргает носком ботинка и попадает собаке по наглой морде. Обиженная корги пятится боком, спотыкаясь о свои неуклюжие лапки, и садится напротив, искоса поглядывая на своего гостя. — Сожрать меня мечтаешь, потомок волка? Облезешь... Как и твоя тупая хозяйка. Где, блять, аптечка?! Скажи мне, тупая псина, где твоя хозяйка хранит лекарства!

Ярость даёт ему сил. Он надрывает джинсы и смотрит на рану. Набирает в лёгкие воздуха и лезет пальцами в мясо, пытаясь нащупать свинцовую дрянь. Боль ударяет молотом в череп. Звуки куда-то исчезают, он снова заваливаясь на бок. Липкий озноб накрывает волной. Он надеется, что не кричал. И боится темноты, что вот-вот накроет. Нельзя отключаться. Нельзя. Минуты капают всё быстрее. Или это дождь. Чёрт. Хорошо его приложили о ту колонну— мозги совсем едут.

Мокрый холод беспокойно тыкается в руку. Ладонь едва дёргается, отгоняя назойливое внимание. Орать сил нет. Дышать, кажется, тоже.

Он пытается сконцентрировать зрение, но перед глазами только белые и рыжие пятна. Подтянувшись на здоровой руке, он снова приваливается к столу. Едва ловит себя от приступа тошноты. Воды бы сейчас...Чёрт... Хватит себя жалеть! Если так пойдёт — ему не выбраться.

Оглядывается на окно — судя по количеству полицейских, это надолго. Конечно! Убили такую большую шишку! Не какого-то безродного работягу!

— Ублюдок Дюк, сколько ж я за тобой гонялся! — его глаза сами собой закрываются. — Хорошо, хозяйка в ночную, время ещё есть. Ещё минутку отдохну и...

Он вздыхает, дёргается от боли и снова хватается за плечо. Куртка такая мокрая. От дождя, или это всё — его кровь?

Собака суетиться вокруг. Он разлепляет веки, лениво наблюдает за её пугливыми попытками подойти поближе. Приподнимает руку, словно в ней что-то есть. «Цокает» — зовёт. Корги доверчиво семенит в его сторону и тут же получает увесистый пинок по мягкому боку. Взвизгивает и прячется под стулом, осуждающе таращась на обидчика.

— Тоже мне, нашла укрытие, дура! — шипит парень и подтягивает к себе здоровую ногу, собираясь с силами, чтобы встать.

Внезапно замок входной двери щёлкает, и в гостиной вспыхивает яркий свет, полностью ослепляя всех на мгновение. Он зажмуривается, но тут же пытается разлепить ресницы, склеенные потом и кровью, и видит её — хозяйку дома.

Её глаза расширяются от удивления. Мгновение, — и в его руке словно из пустоты появляется пистолет с глушителем. Он направляет его девушке в голову и прикладывает чёрный от запёкшейся крови палец к губам с тихим: «Тсссс. Только не ори».

Она стоит на пороге, бледная и растерянная. Мятый плащ, грязные мокрые кроссовки, тёмная сумка через плечо — какой неуместный образ для последнего мгновения жизни. Она машинально одёргивает плащ и осматривает помещение. Когда светло-карие глаза скользят к окну, в котором видны мигающие маячки полицейских машин, он медленно мотает головой: «Нет».

Тихий скулёж прерывает тишину — корги делает несколько шагов из-под стула, топчась лапками по кровавой жиже под ногами.

— Дороти, место! — командует девушка сипло, прочищает горло и медленно снимает и ставит сумку на пол.

Он смотрит, как она разувается, аккуратно ставит кроссовки в угол, раскрывает зонт и кладёт на пол у шкафа, размышляет секунду, собирает тёмные волосы в пучок и медленно подходит к раковине, чтобы помыть руки. Выдохнув страх, она снова оборачивается на человека, тяжело привалившегося к столу, и говорит ровно, тихо и без дрожи:

— Вам лучше не двигаться. Сейчас мы все успокоимся, и я осмотрю вас. У меня медицинское образование — я могу вам помочь.

Он видит, как она что-то произносит, но звуки не складываются в слова, а слова — в предложения. Сквозь пелену перед глазами и вату в ушах он пытается понять, что происходит, но когда видит, как она, вытерев руки, опускается рядом, отшатывается в сторону и вскидывает руку с пистолетом, целясь ей в лицо:

— Только посмей, и твои мозги украсят эту стену, — выдыхает он, сцепляя зубы от пронзительной боли в плече. Запах крови, пота и пороха оседает пеплом на языке. Хочется сплюнуть, или, лучше, — выпить воды. Уже всё равно. Пить, и правда, очень хочется. Но... надо терпеть. Он тут не за этим.

Девушка бросает мрачный взгляд ему в лицо и недовольно поджимает губы. Говорит: «Ладно», — присаживается на стул у барной стойки и умолкает. Её глаза внимательно изучают его — она смотрит не на его оружие, не на его искажённое гневом лицо, а на расплывающиеся пятна крови на его плече и бедре.

Подождав с минуту, она со вздохом неспешно отводит руки в стороны, ладонями наружу и пробует заговорить:

— Давай попробуем сначала. Меня зовут Элизабет. Это мой дом, и в нём нет оружия. Весь контроль у вас. Но, мы оба знаем, что вам нужна помощь. Конечно, лучше бы поехать в больницу, пока не поздно...

— Да пошла ты! — рявкает парень, перехватывая оружие в другую руку. Тремор становится всё заметнее. — Больничка? Прямо в лапы копам? Ты в себе?

— Пулевые ранения — это опасно, — её голос раздражает тем больше, что она говорит с ним, как с младенцем. — Насколько я могу судить, входные отверстия очень близко от артерий и вен. Может, для вас это и не очевидно, но если ничего не сделать, вы истечёте кровью. Потеря уже немалая... судя по моей гостиной.

— Не могла бы ты заткнуться? Мне надо подумать, — кривится он. Добавляет сквозь зубы: — Пожалуйста.

— Но...

Он обрывает её, дёргая рукой с пистолетом:

— Я попросил заткнуться!

— Я лишь хотела спросить, может, вам воды? Вас должна мучить жажда.

— Просто заткнись, твою мать! — хрипит он яростно и пытается подняться, но оскальзывается и оседает обратно. Решает взять паузу. Дышит глубоко и сосредоточенно, успокаивая сердце, стучащее где-то у самого горла.

— Это из-за вас тут столько полиции, да?

Вместо ответа он бросает на неё испепеляющий взгляд. Это девица никогда не умолкнет?

— Вы киллер?

Он едва сдерживает поток яда. Молчит. Глупо тратить силы на девчонку, когда даже подняться — задачка со звёздочкой.

Где-то за стеной снова лает служебная овчарка. Тупая псина никак не успокоится и всё водит и водит фараонов вокруг дома. Парень осторожно выглядывает из-за стола, но за окном больше никто не появляется.

— С чего ты так решила? — ради интереса спрашивает он.

— У вас пистолет с глушителем. Вряд ли вору нужна тишина, если он использует оружие. Эффект запугивания без глушителя куда больше.

Он закидывает голову чуть назад и смотрит на часы напротив входа:

— Да.

— Оу... Интересно.

— «Оу, интересно»? И это всё? — фыркает гость, и язвительной улыбки мелькает на бледных губах.

— У вас сложная профессия.

На измождённом лице мелькает лёгкое недоумение, но тут же исчезает, уступая место непроницаемой глади сосредоточенности и спокойствия. Правая бровь чуть дёргается вверх:

— Сложная... профессия?

— Да, как и любая другая, если вы работаете с людьми... в какой-то степени, — Лиз пожимает плечами, закидывает щиколотку одной ноги на колено другой и начинает монотонно разминать уставшие мышцы. Это был ужасно долгий день, и ноги у неё буквально отваливаются. — Много стресса, куча человеческих факторов, вечные нестыковки... Короче, всегда надо быть начеку...

У двери раздаются голоса, шаги и скрежет собачьих когтей о жёсткий коврик. Парень не дёргается, но подбирается, готовый к броску в случае реальной опасности. Дверной звонок выдаёт некрасивую трель, заставляя сердце рвануться из клетки рёбер. Лиз вопросительно смотрит на гостя, и он делает знак «Открой». Шипит:

— Спровадь их, или... — взгляд становится стальным, и он молча указывает мордой глушителя на дверь.

— Я поняла, — спокойно отвечает она и идёт к двери, на ходу снимая рубашку, хватая полотенце с двери и заворачиваясь в него.

Замок щёлкает, она немного приоткрывает дверь, не снимая её с цепочки. Улыбается тонко, с лёгким недоумением:

— Добрый вечер, офицеры. Чем я могу помочь?

Полицейские, созерцая почти раздетую хозяйку дома, тушуются. Поняв, что от парней толку не будет, вперёд выступает невысокая миловидная женщина-офицер и показывает значок:

— Добрый вечер, мисс. В соседнем доме, через дорогу от вас, совершено кровавое преступление. Собаки раз за разом приводят нас к вашему дому, но дальше след теряется. Не могли бы вы нам сказать, не замечали ли вы кого-то или что-то подозрительное неподалёку?

— Эм... дайте подумать, — Элизабет задумчиво обводит взглядом свою лужайку, словно ища ответ. Секунду она борется с мыслью рискнуть выскочить к полицейским, но тут в проём двери высовывается Долли, и служебный пёс, учуяв на ней запах крови, начинает тянуться в сторону дома. Лиз ощущает, как по шее скатывается ледяная капля пота, и осторожно задвигает корги ногой обратно в дом. Вежливо просит: — Не могли бы вы убрать вашу собаку? У моей течка.

Девушка с жетоном с подозрением смотрит на хозяйку дома, но слышит истеричный скулёж корги, которая пытается вырваться из дома навстречу приключениям, и громко просит товарища:

— Рик, убери Макса, его бравый вид провоцирует суету! У хозяйки дома течная сука!

— Не могу, Мэгс. Он след ищет!

— Твой дурак нашёл корги!

Мужик с овчаркой подвисает. Затем что-то говорит псу, и они вместе уходят ближе к дому Дюков.

— Так вот, — женщина оборачивается к Лиз, — расскажите нам по порядку, видели ли вы что-то необычное, мисс...

— Элизабет, — подсказывает девушка, снова спроваживая Дороти в коридор.

— Мисс Элизабет, — кивает офицер и сверлит девушку выжидающим взглядом.

— Знаете, мы с другом приехали поздно, очень уставшие, и я не особо обращала внимания на детали. Но, когда я парковалась, какой-то парень сел в машину почти у нашего дома. Я ещё удивилась, что за наглость... Но... он был вполне обычный...

— Как он выглядел?

— Невысокий, в тёмном худи и тёмных брюках... кажется... — Лиззи делает неуверенное лицо, досадливо прикусывая губу. — Было темно, я не очень его рассмотрела.

— Он был белый?

— Не знаю... Капюшон скрыл его лицо...

В воздухе повисает тишина, пока офицер записывает показания в блокнот.

— Вы не вспомните, в каком часу это было?

— Думаю... — Лиз делает паузу и хмурит брови, словно прикидывая, — минут... пятнадцать назад. Может, двадцать...

— Хорошо, мисс. Скажите, мы можем обращаться к вам, если нам понадобятся ваши показания в ближайшие дни?

— Конечно, — кивает Лиззи уверенно. — В любое время. А сейчас я бы хотела вернуться к своим делам. Я работаю в больнице и, поверьте, мой день был тяжёлым.

— О, это мы понимаем! Работа с людьми!

Парень за спиной женщины-офицера фыркает от смеха. Она бросает на него недовольный взгляд и поджимает губы. Затем кивает Элизабет:

— Вы нам очень помогли, мисс. Если что-то ещё вспомните, о чем угодно — звоните мне или в участок в любое время. Возможно, позже нам потребуется, чтобы вы приехали в участок для дачи официального письменного показания. Это возможно?

— Конечно... Без проблем...

Полицейские благодарят Лиз за сотрудничество и желают ей добрых снов. Пожелав им удачного расследования, девушка плотно запирает дверь. Сбрасывает полотенце, находит рубашку и втискивается в неё быстрым движением. Застёгивая пуговицы, оборачивается лицом к гостиной, но у стола уже никого нет.

Корги тоже исчезла.

Лиз бросается в коридор, сворачивает к спальне и сталкивается лицо к лицу с пистолетом — опёршись о стену раненым плечом, за углом стоит бледный, как полотно, её незваный гость. Под его рукой на стене бурые разводы крови. Его шатает, он стоит только на силе воли, опустив низко голову и глядя на Лиз исподлобья, словно озверевший от боли тигр:

— Они ушли?

— Да, — она смотрит на него с испугом и делает шаг назад.

— Боишься? — хмыкает он, отлепляясь от стены. На обоях остаётся ярко-алый отпечаток его плеча. Он делает шаг, его поводит, и дуло пистолета опускается ниже — он не в силах держать руку выше.

— Я не вас боюсь, — она тянется к нему, но парень рыпается вперёд, как заправской бультерьер, и приставляет оружие к её лбу.

— Руки держи при себе!

— Вам же хуже, — он ловит в этом голосе искреннее беспокойство. — Значит, езжайте в больницу!

— Совет свой засунь себе знаешь куда? — огрызается парень и делает шаг, стараясь опираться на здоровую ногу и стену. Голова идёт кругом, а перед глазами растекаются бордовые пятна, мешая обзору. Ничего. Бывает. Как будто впервой? Шаг, два... Мир накреняется. Пол уплывает из-под ног. Он плохо соображает, что происходит, но слышит глухой стук. Кажется, это его затылок только что встретился с полом. Звезды взрываются в глазах. Или это череп лопнул? Где верх? Где дверь? Где чёртова пушка...

Он пытается нащупать пистолет, но слышит характерный металлический стук — Лиз отшвыривает его в сторону, куда-то под кровать в спальню.

— Он заряжен, идиотка! — хрипит парень, пытаясь подняться, но роняет себя обратно на пол. — Его надо на предохранитель... иначе ты отстрелишь себе свой тощий зад!

Он медленно вертит головой, пытаясь привести себя в чувства. Видит, как Лиз проходит мимо, пытается схватить её и дёрнуть на себя, но ему удаётся лишь слегка коснуться её ноги, и его непослушная конечность падает обратно на пол, как плеть.

— Натворил ты дел! — вздыхает девушка. — Давай так, — она присаживается рядом и смотрит на него как можно уверенней, — я помогаю тебе встать, ты не бьёшь меня и не угрожаешь. В ответ я осматриваю твои раны и делаю, что смогу, чтобы сохранить твою жизнь. Ты слышишь меня?

Его взгляд, полный льда и ненависти, мечется по её лицу, словно оценивая и проверяя каждое её слово.

Наконец, он останавливается на её глазах и говорит одними губами, почти без звука:

— По рукам. Но если ты сделаешь хоть что-то...

— Да, я помню: ты пристрелишь меня, — она осторожно становится на колени и помогает ему повернуться на бок. Увидев кровь на полу, где только что лежала его голова, молится, чтобы он не раскроил себе череп.

— Я и без пистолета справлюсь — голыми руками задушу, — хрипя от усилия, он медленно и неуверенно перекатывается на четвереньки и пытается встать на колено.

— Тебе бы дожить до этого светлого момента, — подкатывает Лиз глаза и закидывает его руку на своё плечо.

— Ох, как интимно! — язвит парень, издевательски подмигивая, но она слышит его тяжёлое надсадное дыхание, и понимает, что эта бравада — последний рубеж между ним и болью. — А ты всё же перешла на «ты». Мы стали ближе? Так и до тихой семейной жизни недалеко.

— Не трать силы, — просит девушка, осторожно поднимаясь на ноги. Замечает: — К тому же, у тебя нет чувства юмора.

Вместе они медленно бредут к комнате в конце коридора. Остановившись на секунду, Лиз толкает дверь и заводит их обоих внутрь.

— Я понимаю, что просьба неуместна, но подожди тут, — она снимает его руку с плеча, помогает привалиться к стене и делает шаг в коридор, когда он сгребает её за плечо и дёргает обратно:

— А ну стой! Ты куда? Ты должна быть у меня на виду!

Лиз медлит секунду, подавляет гнев и оборачивается. Накрывает его кулак своей рукой и крепко стискивает:

— Если тебе так интересно: мне нужно принести постельное бельё, инструменты, лекарства и антисептик! Или ты сам сходишь за ними?!

Он колеблется буквально секунду, облизывает потрескавшиеся губы и разжимает пальцы. Настороженно замирает, ловит её яростный взгляд и отводит глаза. Когда она уходит, вздрагивает всем телом от накатывающих волн боли, но остаётся на месте.

Её торопливые шаги слышны то тут, то там, что-то где-то падает, разбивается, но вскоре Лиз возвращается. Кладёт на постель клеёнку, чистую простынь, закидывает в дальний угол одеяло. На столик у кровати ставит сумку с инструментами и ампулами.

Командует: «Садись» — и снова исчезает в проходе коридора.

Он с сомнением оценивает расстояние до кровати, затем делает пару неверных шагов и, схватившись за спинку стула, наконец, усаживается на край постели. Выдыхает и валится на бок.

Лиз появляется с тазом воды и перчатками. Разложив всё на столике рядом, помогает парню стащить куртку и осторожно срезает с него рубашку. Она старается быть осторожной, но когда прикипевшая к коже ткань с неприятным звуком отрывается от тела, он вздёргивается как от удара, судорожно втягивает воздух в сведённую судорогой грудь и невольно впивается пальцами в матрас.

— Ты в порядке? — Лиз заглядывает в его посеревшее лицо, но, столкнувшись с яростным, полным агонии взглядом, отшатывается и возвращается к своему делу.

— Обезболивающее есть, — она вытаскивает драгоценную ампулу, набирает в шприц прозрачную жидкость. — Но оно только местное. Поможет слабо, и ампула у меня в запасе всего одна, — закрывает иглу. — Придётся выбрать, куда колоть — в ногу или в руку, так что давай я осмотрю и решу, где ситуация хуже.

— Алкоголь, — выдыхает парень сквозь стиснутые зубы. — Дай мне... выпить. Что-то очень крепкое...

Лиз на секунду замирает, распахивает глаза и отрицательно мотает головой:

— Нельзя! Ты что! Мне же тебе антибиотик колоть! Их нельзя совмещать с алкоголем — печени конец! Или почки откажут. Нет!

— Дай. Мне. Эту. Грёбаную. Бутылку! — рычит он и дёргается в её сторону, хватая за горло. Сжимает, едва ощущая, как её пальцы впиваются в его предплечье в попытке высвободить шею. — Быстро!

Лиз пытается что-то сказать, но воздух стопорится и не выходит. Она задыхается, дёргается в чужой хватке, слёзы градом катятся по щекам.

Внезапно он отпускает. Почти испуганно смотрит, как она ловит ртом воздух и кашляет, растирая пятна от его пальцев на шее. Отворачивает голову к стене. Прячет стыд и отвращение за грубостью:

— Идиотка! Хватит уже спорить! Просто принеси мне бутылку и не умничай!

Лиз дожидается, когда перед глазами перестают мелькать чёрные пятна, утирает ладонями мокрые дорожки на щеках, встаёт и, пошатываясь, выходит. Вскоре возвращается с полупустой бутылкой коньяка. Парень вырывает бутылку из её рук, свешивается с края кровати и откупоривает. Опрокидывает в себя. Жгучая, душистая жидкость исчезает в его горле за несколько секунд. Он давится, но пьёт быстро, не давая себе почувствовать крепость. Выпивает до дна и закидывает бутылку под кровать. Хрипит сдавленным голосом сквозь вставший в горле рвотный позыв:

— Скоро подействует, и мне будет плевать, есть ли вообще хоть какое-то обезболивающее.

Лиз смотрит на сочащуюся рану и качает головой — «вряд ли».

Не теряя времени, она осматривает его раны: та, что в плече, скорее всего, более опасная — пуля прошла глубоко и могла застрять в кости, а в ноге, хотя пуля и прошила мышцы, но почти вышла насквозь с другой стороны, так что достать её она сможет в течение нескольких минут. Чего не скажешь о плече... Лиз вздыхает и с ужасом смотрит на единственный шприц слабого обезболивающего. Этого дурака даже подержать некому будет. Если он неудачно дёрнется...

— Долго ты там любоваться мной собралась? Начинай! — скомкано произносит парень.

«Сейчас бы вызвать копов, да сдать этого психа, пока ещё живой», — мелькает здравая мысль.

Но вместо этого Элизабет спрашивает:

— Как тебя зовут?

— Не твоё дело!

— Тогда как мне тебя называть? — Лиз обтирает руки спиртом и берёт инструмент. Замечает тень ужаса на его лице.

Парень медлит. Затем выдавливает:

— Давай без имён.

— Но я же себя назвала.

— Называй, как хочешь.

— Но...

— Да начинай уже! — орёт он.

— Ну, держись. Будет чертовски больно. Но старайся не двигаться.

Она начинает с плеча. И понимает, что то, что она вколола — лишь жалкая пародия на обезболивание. Когда металл кюретки лезет в развороченную плоть, он выгибается. Горло сводит судорога — он не орёт, он воет. Слезы текут по грязным щекам, смешиваясь с потом. Он кусает губу до крови, пытаясь заглушить крик, но воздух всё равно вырывается наружу сдавленным хрипом. В какой-то момент боги жалеют его, и он теряет сознание — темнота накрывает сладкой, желанной волной, и он проваливается в неё, уже ничего не ощущая.

Лиззи выдыхает — больше всего она боялась, что его сердце не выдержит и разорвётся от болевого шока. Так что она, кажется, рада его обмороку даже больше, чем он. Закончив с плечом, она переходит к ноге: разрезает джинсы, стаскивает их, дезинфицирует рану раствором, рассекает ткани и достаёт кусок свинца. Зашивает быстро, пока парень не пришёл в себя. Промывает всё до стерильности и плотно бинтует обе раны.

С замиранием сердца она проверяет пульс — частый, нитевидный, но есть.

Живой.

Хорошо.

Просто прекрасно, учитывая всю эту варварскую процедуру.

Пока пациент не пришёл в себя, она вкалывает нужное количество антибиотика и садится передохнуть. Осматривает распластанное по кровати тело — какой же он чертовски грязный! Лиз тяжело вздыхает и смотрит на часы — на них почти три утра. Пора приниматься за работу, отдых сегодня не для неё.

Набрав чистой воды, она добавляет туда спирта из аптечки и возвращается с тазом и тряпкой в комнату. Аккуратно отмывает запёкшуюся кровь с рук и ног парня, обтирает его лоб и шею, смывая бурые потёки пота и грязи. Вспоминает про голову — осторожно осматривает, ощупывает, но кроме небольшой ссадины и гематомы ничего не находит. Может, завтра проверит его на сотрясение, но прямо сейчас лучшее его лекарство — это сон.

По привычке измеряет пульс и температуру и, успокоившись, накрывает своего пациента одеялом.

— Долли, выходи! — командует девушка шёпотом, но корги отворачивается, словно и не слышала хозяйку. Лиззи берёт её за ошейник и, преодолевая сопротивление коротеньких лапок, вытаскивает в коридор. Дороти возмущённо скулит и тыкается мордой в дверь, пытаясь пробиться обратно в комнату.

— Да что с тобой такое! Что тебе припёрло?! Ты не видишь: он психбольной? Сейчас скрутит тебе голову, и придётся звать тебя «Всадник без головы»! — Лиз закрывает дверь поплотнее, чтобы любопытный нос не сунулся в комнату, и идёт осматривать урон, причинённый её дому.

Это катастрофа: крови и грязи столько, словно кто-то решил снять здесь фильм про маньяка. Часы ползут к пяти утра, когда Лиз ложится спать, абсолютно вымотанная и разбитая.

Последней мыслью мелькает: «А что, если он проснётся и добьёт меня?». Несколько мгновений она балансирует между желанием запереть дверь на ключ и жуткой усталостью. Затем вспоминает, как легко парень вскрыл окно, так разве остановит его этот хлипкий замок? Да и не впервой ей проходить такие двоякие ситуации — рабочая поездка в том году в Сенегал многому её научила. Так что она выбирает закрыть глаза, уткнуться в свежую, мягкую подушку лицом и забыться чем-то, отдалённо напоминающим сон.

Глава 2. Выбор.

Парень на узкой кровати в гостевой комнате открывает глаза. Он скулит и сжимает кулаки, сдерживая вырывающийся из лёгких придушенный вой. Уходящий из крови адреналин спускает боль с цепи, а высокая температура заставляет вены гореть огнём. Он не понимает ни где он, ни как отсюда выбраться. Мечется и бормочет что-то невнятное, захлёбываясь в мареве жара. К утру измождённый организм вновь милует его, и он проваливается в чёрную дыру тоскливого небытия, незаметно переходящего в беспокойный, но всё же сон. Дыхание выравнивается в тяжёлом, но уже не мучительном ритме, пока по телу растекается жидкий огонь лихорадки.

Она чувствует резкий толчок в бок, слышит где-то над головой возмущённое фырканье. Тёплый, влажный нос тыкается в руку, в ухо, шумно нюхает глаза. Шершавый язык проходится по щеке.

Элизабет вздрагивает и окончательно просыпается. Под веками жжёт, словно кто-то сыпанул ей в лицо песка. Она пытается осмотреться и со стоном падает обратно на кровать — свет, пробивающийся из-за шторы, не вызывает ничего, кроме адской головной боли.

Потерев лицо, девушка свешивает руку с кровати и гладит Дороти по холке. Виляя пушистой задницей и укоризненно глядя большими влажными глазами на хозяйку, корги топчется на месте и кружит по периметру — «Гулять!». Когда ты собачник, никакое твоё утро не начинается с кофе.

На часах всего восемь... Всё проспала...

— Можно я поваляюсь ещё часок, а? — молит Лиз без надежды в голосе и накрывает голову подушкой.

В ответ раздаётся недовольное ворчание, и мокрый сопливый нос снова тыкается, но теперь уже в плечо.

— Долли, ты диктатор!

Соскребая себя с постели, Лиз меланхолично думает о том, что готова заплатить какому-нибудь соседскому мальчишке, чтобы в такие дни, как этот, у Дороти появлялась дополнительная нянька с таким же темпераментом и любовью к играм. Потрепав собаку по голове, она натягивает джинсы и свитер, засовывает в задний карман телефон и ключи, и вдруг вспоминает...

— Чёрт! — бежит, оскальзываясь на всё ещё немного влажном полу, в гостевую комнату, чтобы убедиться, что с её пациентом всё в порядке, но у самого порога комнаты она останавливает — кто-то громко стучит в дверь.

Ледяная волна мурашек пробегает по спине. Кого может принести в такое время? Может, у её временного соседа есть «дружки», которые его потеряли, а теперь разыскивают? Что тогда говорить? Что он жив? Или что она его знать не знает?

Подскочив к двери, она выглядывает через боковое окно и выдыхает — это снова копы.

Пригладив волосы, она открывает дверь на расстояние цепочки и натягивает приветливую улыбку:

— Доброе утро, офицеры! Не ждала вас так скоро...

— Доброе утро, мэм. Меня зовут детектив Майер, — высокий мужчина в недорогом, но опрятном костюме протягивает своё удостоверение. — Я веду расследование уголовного дела по факту убийства, совершённого вчера между десятью и двенадцатью часами ночи. Мы хотели бы поговорить с вами для уточнения некоторых деталей.

— Но меня уже опрашивали вчера, — с сомнением отвечает девушка, возвращая документы владельцу.

— Если честно, мэм, — вмешивается другой полицейский — симпатичный парень с пронзительными чёрными глазами на загорелом миловидном лице, — у нас есть подозрение, что преступник может скрываться где-то в вашем доме. У вас есть подвал или строение, в котором можно было бы спрятаться и остаться незамеченным, даже если хозяева дома?

Лиз ощущает, как сердце делает прыжок с переворотом и начинает в панике проламывать рёбра.

— К тому же, вы были единственной из соседей, кто вообще мог что-либо видеть. Убийство было мастерски спланировано: исполнитель подгадал, чтобы все дома рядом оказались пусты.

Лиззи понимающе качает головой, придерживая дверь, и спрашивает:

— А много вопросов? А то у меня собака гулять хочет. Да и я только встала — вчера выдалась сложная смена, я очень устала.

— А где вы работаете?

— В больнице Mount Sinai. Это в получасе езды на машине к северу.

— Во сколько вы приехали домой?

— Около одиннадцати.

— Вы видели какие-то незнакомые машины около соседних домов?

Лиз картинно напрягает память. В основном, чтобы вспомнить, что врала вчера:

— Да, какая-то чёрная тачка стояла едва ли не рядом с моим домом. Меня это несколько возмутило.

— Марку и номера не запомнили? — судя по голосу, полицейские даже не надеялись на такую удачу.

Лиз задумчиво переводит взгляд от одного офицера к другому. Отвечает нерешительно, напуская виноватый вид:

— Мне кажется, это был Toyota Camry. Я не могу точно вспомнить... Машина была тёмная. Но я не помню весь номер. Только последние буквы и цифры, — она просовывает руку в проём двери и пишет наугад цифру и букву. — Мне так жаль! Если бы я знала, что это будет так важно, я бы обязательно запомнила весь...

— Да всё в порядке, — отвечает детектив, но его пристальный взгляд буквально буравит Лиззи, словно он нутром ощущает, что она сейчас нагло врёт.

Без особого энтузиазма полицейские задают ещё несколько дежурных вопросов, ответы на которые почти никак не продвигают дело, ведь Лиззи не общалась с Дюками, да и вчера не видела ничего странного, кроме хромающего парнишки у своего дома, который сел в ту самую машину и укатил.

Наконец, детектив задумчиво спрашивает:

— Собака несколько раз взяла след, пока его не смыло вчерашним ливнем. И каждый раз приводила полицию к вашему дому. Далее след исчезал, но следы шин тоже отсутствуют. Вы не могли бы позволить нам осмотреть ваш дом, чтобы удостовериться в вашей безопасности?

Лиззи смотрит на него слегка кокетливо и смущённо:

— Извините, сэр, при всем уважении к вашей работе, я бы предпочла увидеть судебное решение. Я так-то не против, но сегодня у меня единственный выходной, много планов, и собака без прогулки в восемь утра. Я никого не убивала, так что не хочу тратить своё время на дело, которое меня не касается. Мне жаль семейство Дюков, но я ничего больше не могу для них сделать.

Кровь в висках стучит набатом, но Лиз кокетливо улыбается, инстинктивно включая всё своё женское очарование.

Детектив задерживает взгляд на её лице. Поджимает губы, молчит пару секунд. Спрашивает:

— Не могли бы вы набрать мне, — он подаёт свою визитку, — если что-то вспомните. Всё что угодно. Любую незначительную деталь.

Лиз берёт визитку и кладёт в задний карман:

— Безусловно. Это же мой долг — помогать в расследовании. Желаю вам удачи, офицеры. Надеюсь, вы скоро его найдёте. Я всегда думала, что живу в спокойном районе. Не хотелось бы разочаровываться.

Закрывая дверь, она держит приветливое выражение лица, но как только замок щёлкает, садится спиной к двери, чувствуя, что дрожь в коленях становится невыносимой. Долли вертится вокруг неё и беспокойно заглядывает в глаза. Девушка гладит собаку по спине, треплет по мягким ушам:

— Что-то я сегодня не в форме для долгих прогулок. Давай ограничимся скучным задним двором?

Дороти в нетерпении перебирает лапками, пока хозяйка встаёт, доходит по коридору до задней двери и отпирает её. Толкнув носом скрипучую створку, собака пулей вылетает из дома в утреннюю росу на маленький запущенный дворик и начинает крушить кусты и метровую траву, заливаясь басовитым лаем.

Лиз вспоминает о том, что собиралась сделать сразу перед приходом полиции, но на этот раз не спешит — теперь ей страшно открывать эту комнату. Там её может ожидать что угодно.

За окном снова начинает накрапывать, а через минуту налетает низкое чернильное облако и обрушивается на землю сплошным потоком воды. Слышно, как Дороти скулит под дверью, царапая старое облезлое дерево. Лиз неспешно наливает чай и снова идёт к выходу. Отпирает дверь, запуская в дом мокрую и несчастную корги. Та демонстративно отряхивается ей прямо на светлые брюки и бежит на кухню, чтобы подкрепиться.

Подвинув гарцующую собаку, Лиз насыпает ей корм и командует «Налетай». Отхлебнув ещё чаю, девушка упирается ладонями в столешницу, выдыхается и решается. Идёт к гостевой комнате и тихо стучит:

— Это я, Элиз....Лиз. Я пришла проверить, как в... ты...

В ответ она слышит лишь слабое неразборчивое бормотание.

— Ну что же.... Попробуем, — сама себе говорит девушка и приоткрывает дверь.

В комнате царит полумрак, освещённый лишь тусклым ночником и слабым светом грозового неба из окна.

Лиз подходит к кровати, смотрит на бледное лицо своего гостя, прислушивается к частому поверхностному дыханию, но не спешит дотрагиваться или что-то спрашивать. Подождав пару секунд, она сообщает:

— Привет. Сейчас утро, около восьми. Только что здесь была полиция, но больше они, я думаю, пока не появятся. Если тебя это, конечно, ещё волнует.

Парень что-то неразборчиво бормочет и морщится, не открывая глаз

— Спишь? — осторожно спрашивает Лиз.

Ответа нет — гость лишь вздрагивает и снова что-то шепчет.

— ...Не... надо... — вдруг вырывается сквозь стиснутые зубы довольно внятно, — пусти!.. — его рука дёргается, будто отмахивается от чего-то. — ... кто-нибудь... — голос становится испуганным и трескается, как стеклянный сосуд под нажимом. Парень стонет и мечется, пытаясь выбраться из тяжёлого сна, но его утаскивает в пучину, и шёпот снова сливается в единый поток стонов и дыхания.

Лиз прикладывает руку к его лбу и вздрагивает — он пышет жаром.

— Чёрт! — она садится на край кровати и закрывает лицо руками. — Что мне со этим всем делать?! Тебя нужна настоящая больница и лекарства!

Её мысли мечутся между двумя противоположными берегами: здравым смыслом, который подсказывает срочно вызвать неотложку, и её обещанием, что в её доме он будет в безопасности. Вряд ли в таком состоянии этот человек способен сопротивляться — проблем не возникнет ни с арестом, ни с госпитализацией. Но... он поверил ей на слово, а она привыкла исполнять свои обещания. «Элизабет, что ты творишь! Он убийца!» — кричит разум, пока она идёт в комнату за новой дозой антибиотика и противовоспалительным.

А вот против жара у неё остались только таблетки.

Твою ж мать!

Пара минут уходит на подготовку шприцев, ещё пара — на сами инъекции. Она смотрит на пачку слабенького Нурофена — всё, что осталось из обезболивающих. Давать их спящему небезопасно. Ну почему она не запаслась чем-то посерьёзнее в ампулах?!

Лиз боязливо трогает его лежащую поверх одеяла руку:

— Эй, просыпайся! Лекарство надо выпить!

Прокалывает три капсулы, выливает содержимое в ложку. Парень осовело смаргивает и поднимает на неё тусклый взгляд — два голубых озера под дымкой усталости и боли. Видит в её руке ложку и с усилием сглатывает, подавляя тошноту. Шепчет пересохшими губами «Не хочу» и прикрывает глаза

— Это обезболивающее. У меня, правда, кроме Нурофена ничего. И тебе надо бы попить воды — у тебя обезвоживание, и это очень опасно. Почти также опасно, как заражение крови.

— Я не ребёнок... Оставь лекарство и уйди... — он отворачивается, хотя заметно, какими усилиями это ему даётся.

Лиза прикусывает губу и вздыхает. Ощущая всю неловкость момента, садится на краешек кровати и трогает его за плечо, но тут же убирает руку, видя, как он резко вздрагивает. Она ищет слова, чтобы добраться до его разума, но всё равно не уверена в том, что ей это удастся:

— Я понимаю, что тебе всё это поперёк горла. И я даже представить не могу, что сейчас творится в твоей голове. Учитывая твою работу, скорее всего твои проблемы гораздо больше, что два пулевых ранения. Но прямо сейчас самое главное — это дать себе возможность восстанавливаться, потому что только сейчас на это есть время. Тебе нельзя напрягаться: садиться, вставать или ходить. Тебе надо пить воду, что-то есть и очень много спать, иначе твой организм не справится. Ему нечем бороться. Все остальные проблемы ты сможешь решить позже, когда встанешь на ноги. Но прямо здесь и сейчас, я очень тебя прошу: дай мне тебе помочь. Так дело пойдёт быстрее.

Он поворачивается. На его лице застывает нечитаемое выражение. Холодные глаза недоверчиво прищуриваются, и наконец-то, он сдаётся — позволяет Лиз влить в него лекарство и воду. Это отнимает у его тела все накопленные силы — он дышит, словно после марафон, и в изнеможении откидывается на подушку, весь мокрый от ледяного пота.

— Дела плохи, конечно, но ты очень крепкий, — вздыхает девушка, проводя ладонью по горячему лбу своего пациента (температура очень высокая). — Нам надо снова промыть раны и перевязать тебя. Прошло уже шесть часов — это многовато даже по больничным меркам.

Он не говорит «да», не кивает — у него нет сил даже на шёпот, — он лишь медленно закрывает и открывает глаза. Она видит, как длинные ресницы касаются бледной кожи и снова взлетают, а в глубине зрачков мелькает что-то похожее на усталое смирение.

Лиза берётся за дело, и, срезав повязки, выдыхает: раны выглядят как положено — нет ни гноя, ни признаков сильного воспаления. Она старается быть аккуратной и делать всё быстро, но всё равно видит, как с его лица сходят все краски, а вены на шее вздуваются от напряжения. К моменту, когда она снова накладывает повязки, он едва дышит, а на висках поблескивают прозрачные дорожки, теряющиеся в тёмных прядях.

Смочив полотенце, Лиз терпеливо обтирает его лицо, шею и руки, и снова поит водой. Его потрясывает от перенесённого шока, но дыхание после воды звучит чуть ровнее.

— Отлично, теперь мы все свободны часов на пять. Если тебе не нужно больше... никуда, — заканчивает она немного смущённо.

Он подкатывает глаза и молчит. Лиз мысленно напоминает себе, что она медик, и её вообще не должно ничего смущать. Строго добавляет:

— Я серьёзно. Все мы люди. Ты говори, если что-то надо. Даже если тебе неудобно или стеснительно. Нам обоим сейчас не до бравады... Договорились?

Она смотрит на него и кожей чувствует его отвращение к самому себе — беспомощному и слабому, внутреннее содрогание от одной мысли, что вынужден прибегать к чьей-то помощи.

Помедлив, Лиз собирает грязные полотенца, таз с водой и мусор и уходит. Уже стоя в коридоре, бросает через плечо:

— Я пока приготовлю тебе что-нибудь поесть. И поищу какую-нибудь одежду. Отдыхай... если получится.

Он закрывает глаза, пряча мутные осколки неба под тяжёлыми веками. Лиза оборачивается в дверях и видит, как он весь вздрагивает, тихо, почти бесшумно всхлипывает и прикрывает гримасу боли ладонью здоровой руки. Сдаётся всего на миг. Мимолётная жалость к себе, одно касание чего-то слишком уязвимого внутри — дать себе побыть живым. Мгновением позже он заталкивает все свои страдания куда-то вглубь и вот уже укладывает руку на мягкую поверхность одеяла и чуть сдвигается, устраиваясь поудобнее.

Словно ничего и не было...

Завтракая на ходу, Лиззи изобретает простой бульон и тёплый чай с сахаром. Задумчиво осматривает холодильник, роется в завалах фруктов и творога, но, не найдя больше никаких вариантов лёгкой еды, ограничивается первым списком. Когда долго живёшь один и редко принимаешь гостей, превращаешься в зануду, который ест еду из коробок с периодическими паузами на «полезную пищу».

Когда она возвращается в комнату с тарелкой и чашкой, парень спит и, судя по дыханию, вполне спокойно. Она ставит свою ношу на стол, подальше от кровати, садится рядом и с огромным сожалением трогает его руку. Говорит тихо:

— Эй, просыпайся. Теперь надо...

Она даже не успевает закончить слово, как он подрывается и в полусне хватает её за руку. Глаза — безумные угли, дыхание — сбито, стальные пальцы сжимаются, словно тиски, и Лиззи чувствует, что ещё чуть-чуть и её запястье превратится в пыль.

— Отпусти!

Он словно не слышит её, не узнаёт. Но тут в комнату влетает ураган рыжей шерсти и заливистого лая — Дороти мечется у ног, подпрыгивает на месте, тычется мокрым носом в его сжатый кулак. Взгляд парня, остекленевший от боли и ярости, вдруг фокусируется на знакомой морде. Рука судорожно разжимается, пальцы дёргаются назад. Он охает и скрючивается, хватаясь за плечо.

— Часто ты так просыпаешься? — встряхнув ноющую руку, Лиз дотрагивается до его запястья, где под тонкой кожей бешено бьётся жилка. Считает пульс, внимательно следя за секундомером на телефоне. — Сто сорок, — вздыхает, — тебе бы в больницу. Это почти верхняя планка. Если поползёт выше, мы не справимся без больницы. Ты как себя чувствуешь? — кончиками пальцев она осторожно убирает с его лба слипшуюся от пота тёмную прядь. Поймав полыхающим немым гневом взгляд, вдруг улыбается и с искренним удивлением склоняется ближе: — Ого! Я только заметила, какие у тебя необычные глаза! Мне казалось, они голубые. Но они буквально высечены изо льда! Я видела такие только однажды — у собаки, — не глядя на его перекошенное яростью лицо, она берёт чашку, вкладывает в неё трубочку и подносит к его губам. — Однажды, когда я гуляла по пляжу, ко мне подбежал пёс. Он был тёмной масти, прямо как твои волосы, и у него были такие же небесно-ледяные глаза. Знаешь, по ним никогда точно не скажешь: хотят тебя растерзать или всё же рады видеть, — закончив свой рассказ, она, наконец, замечает остолбеневшее выражение на его лице и замирает вместе с чашкой в руках: — Ой, прости... ну правда, глаза космические.

Он отводит настороженный взгляд, явно сбитый с толку. Тень улыбки мелькает, и меркнет:

— Забей.

— Ок, — кивает Лиз и берёт в руки тарелку, — тебе надо поесть. Ничего особенного — просто бульон. Пищу тяжелее тебе пока нельзя.

Он едва осиливает половину, и желудок бунтует. Сделав буквально несколько глотков чая, парень ложится обратно на подушку, и Лиззи даже не успевает заметить, как его смаривает сном. Она накрывает его одеялом, убирает посуду и устраивается в углу у окна с книгой. Чуть позже ей приходится будить его ещё раз, чтобы снова поменять повязки и накормить. Он покорно принимает её помощь без сопротивления, что крайне облегчает весь процесс.

К ночи жар возвращается, но уже не такой сильный — значит, дела идут неплохо. Лиз с облегчением выдыхает.

Она дежурит рядом с ним до поздней ночи: проверяет и записывает пульс, следит за температурой и не даёт ему смотреть кошмары. Слова — тихие слова были надёжнее всех других способов: если начать говорить с ним, то он просыпается легче и безопаснее. По крайней мере, больше никто не пытается свернуть ей шею или сломать руку.

Утро приходит серое, мокрое. Лиз вздрагивает, разбуженная настойчивым тычком мокрого носа в ухо — перед ней возмущённая собачья морда и обиженные блестящие глаза. Лиз встаёт, трёт затёкшую спину и тянется изо всех сил — вот угораздило же её заснуть сидя! Она подходит к спящему парню и тихо шепчет: «Я только температуру проверить, спи дальше». — Лоб под ладонью влажный, прохладный. Приоткрывшиеся глаза воспалённые, но смотрят вполне осознанно. Кризис миновал. Пока.

— Спи, — шепчет Лиз и выходит из комнаты. — Сколько там времени... — достаёт телефон из кармана. — Что?! Семь?!

Она бегом открывает собаке дверь во внутренний дворик и летит умываться и собираться. Перед выходом заскакивает в к своему пациенту, оставляет на столике тарелку с супом, чай в термосе и таблетки. Рядом — шприцы с уже набранным препаратом и полотенца. Замечает на себе внимательный взгляд и слегка улыбается, отодвигая шприцы от края:

— Доброе утро. Ещё очень рано, тебе лучше ещё доспать. Я ухожу на работу. Твоя задача заботиться о себе хорошо и не геройствовать: если будет сильная боль — принимай таблетки, вкалывай антибиотик по часам и обязательно ешь и много пей. Если будет совсем худо — звони, — старый кнопочный телефон приземляется рядом с его подушкой на кровать, — и я сразу приеду. Там вбит мой внутренний номер больницы. Ты сможешь поговорить со мной в обход всех. Это безопасно. Понял?

Он молчит и лишь слегка кивает.

— С него же можно позвонить тем, кто может за тебя волноваться...

— Не неси чушь!.. — огрызается он и яростно суёт телефон под подушку. Закрывает глаза.

— Но...

— Отвали! — вырывается придушенно.

— Тебя могут искать! — Лиз нещадно давит на совесть. — Нельзя быть таким чёрствым. Ты можешь быть жестоким со своими жертвами, но близкие люди...

Он открывает глаза. Ожигает девушку ледяным взглядом и чеканит каждый звук:

— Мне. Некому. Звонить.

Лиз, собравшаяся было кинуться в спор, осекается.

В воздухе повисает гулкая, высасывающая дыхание, тишина.

Словно ища опоры, Лиз оседает на край кровати. Рефлекторно перебирает в пальцах ключи от дома. Слова застряли комом в горле и никак не хотят выбираться наружу. Наконец, она растерянно спрашивает:

— Тебя... никто не хватится? Ты что... — голос срывается, и она прочищает горло, — совсем... один?

Он ядовито усмехается:

— Так мне и не надо. Не все нуждаются в том, чтобы им подтирали зад и разводили сопли по любому поводу.

Лиз беспомощно окидывает комнату взглядом. Пытается коснуться его руки, но отдёргивается, ловя на себе разъярённый взгляд. Кивает. Просит как можно спокойнее:

— Будь осторожен... и не вздумай прыгать тут по дому — откроется кровотечение, умрёшь быстрее, чем я приеду.

Она поднимается. Ноги, словно чужие, плохо держат. «Надо было больше спать» — ругает себя Лиз, и уже собирается выйти, когда вспоминает. Достаёт из шкафа стопку одежды:

— Прости, не знаю точно твоего размера, но нашла тебе футболку и спортивные брюки — должны подойти, — в ответ на его вздёрнутую бровь, она смеётся: — Расслабься, это не от моего бывшего! Просто я иногда покупаю мужские вещи — они прочнее, да и для занятий спортом удобнее. Вот эту пару я не ноила. Всё новое, — она уверенно кладёт одежду на кровать у его ног и уходит, махнув рукой.

Через минуту раздаётся звук закрывающейся двери и скрежет ключа в замке.

Корги, мокрая из-за бесконечного дождя за окном, вваливается в комнату, оставляя за собой дорожку мокрых отпечатков лап. Сделав пару энергичных встряхиваний, щедро обдаёт стены и мебель потоком брызг. Настораживается, ведёт носом и семенит к столу, где дымится тарелка с супом. Парень шикает на неё, слабо взмахивая рукой:

— Пошла отсюда, дура!

Долли дёргает ушами и топчется на месте, жалостно бегая глазами между парнем и столом.

Он долго наблюдает за её танцем, приподнимается на подушке, берёт тарелку и медленно выпивает почти весь бульон, не сводя с собаки холодных глаз. Возвращает миску на стол, игнорируя тихий скулёж. Ухмыляется:

— Ну что, обломалась? Теперь вали отсюда! Тебе тут нечего ловить.

Собака разочарованно поджимает толстый зад и плюхается у кровати. Парень смотрит в её разочарованную морду и хочет испытывать садистское ликование, но не испытывает ничего.

Псина устраивается, свернувшись в клубок, и глубоко грустно вздыхает.

На душе становится паршиво. Звук спокойно сопящего собачьего носа только раздражает, и хочется пнуть эту дуру посильней. Только сил нет.

Одиночество вдруг наваливается глыбой льда прямо в душу. Он лежит, горящий, разбитый и растерянный в этой гулкой пустоте, разваливаясь на кровавые куски. Смотрит в потолок, переплывая из ярости в ненависть, из презрения к недоумению. Что он здесь делает? Зачем эта идиотка его латала? Почему тут ещё нет взвода полиции? Что задумала эта безумная девка? Что ей надо? Она тупая. Просто убийственно тупая. Как её собака. У обеих нет мозгов. Неужели она не понимает, что он пристрелит её?.. Должен пристрелить. Как свидетеля. Обязан. И никакие её душевные порывы не спасут её башку от пули. Стандартный протокол кристально ясен: ликвидировать свидетеля. Даже собаку. Тем более собаку.

Он нажмёт на курок.

Нажмёт же?

Нажмёт.

Всегда нажимал.

От этой мысли становится как-то неудобно дышать, словно где-то в рёбрах застрял кусок ржавой трубы. К горлу подкатывает волна тошноты. Это всё этот мерзотный суп — она совсем не умеет готовить! Он зажмуривается, отгоняя мысли, но всё равно видит перед собой эти усталые глаза, мягкие руки, касающиеся его липкой от пота кожи — отводящие волосы, эту смущённую улыбку, эту идиотскую искренность, непосредственность, глупость, чёртову назойливая доброту! Пусть затолкает себе их в глотку, тупая сука! Дрянь!

Он трёт глаза. Они слезятся — видимо, жар всё ещё держится, раз его там развозит в психозе.

Он осторожно поворачивается на здоровый бок и закрывает уши руками, пытаясь заглушить голос, твердящий ему, что он слабый, никчёмный, грязный засранец, и вместо этой кровати ему полагаются нары в больничке для заключённых, а вместо телефона под подушкой — одиночка лет на десять вперёд. В попытке выдавить этот чёрный клубок грязи из своей головы? он проваливается в сон, больше похожий на обморок.

Его вытряхивает в реальность лёгкое прикосновение — что-то мокрое трогает его за ладонь. Вскочив, он взвывает от простреливающей боли. Отдышавшись, видит собаку, положившую голову на край кровати. «Пошла вон!» — рявкает он и заваливается обратно, глуша стон.

В третий раз он открывает глаза, когда за окном уже сгущаются сумерки. Комната утопает во тьме, наползающей из-за мокрых стёкол. Голова гудит, словно растревоженный улей. Руки трясутся — мелкая, неконтролируемая дрожь, как у прожжёного кокаинщика в ломке.

Он встаёт, подавляет головокружение и тошноту, и бредёт в ванну, делая паузы между попытками не свалиться на пол. Возвращается уже почти ползком, держась за стену. Находит на столике шприц, таблетки, остывший чай и записку:

«Две таблетки в фольге — принимать по необходимости, не более 3 за раз.

Две капсулы Трамадола — при сильной боли, не больше 1 капсулы за раз в сутки!

Шприц с антибиотиком — вколоть в 20 часов.»

Внизу подпись: «Бросишь мне дом открытым — убью. Собаку не прибей, злодей!»

С трудом открыв шприц, он долго лежит, хватая ртом воздух, затем вонзает иглу в мышцу бедра, зажмурившись от боли и отвращения. Это всегда было его слабостью — загнать сталь себе под кожу. В чужую плоть — без колебаний. Но себе — это другое: тело предательски сопротивляется, вызывая дрожь и тошноту.

Скрипя зубами от слабости, он пьёт три таблетки Нурофена и одну Трамадола. Терпеливо ждёт, когда они подействуют, и, когда волна облегчения душит боль в своих объятиях, поднимается с кровати. Медленно одевается, накидывает лежащую на подоконнике куртку, смотрит на себя в зеркало и грустно фыркает — ну и рожа... Такое увидишь — на годы вперёд будут сниться кошмары.

Смотрит на столик, берёт записку, комкает в шарик почти машинально. Разжав ладонь, смотрит на него и кладёт себе в карман.

На часах десять. Он уже знает: в такое время в этом районе, как на кладбище — ни души. Самое время линять.

Выйти из комнаты — только один шаг. Но голова плывёт, а пол уходит из-под ног. Он пробирается, держась за стену, пару раз едва не съезжая на пол. Сдавленно стонет и матерится. С трудом находит пистолет, почти интуитивно вспоминая, куда он отлетел тем вечером. Переводит дух. Видит, как Долли следит за каждым его движением, зашкерившись под стол. Рявкает, вскидывая ствол:

— Заткнись, псина тупая!

Но корги только смотрит на него своими глазами-бусинками и никак не реагирует. Тупое животное даже не понимает, что ей угрожают.

Он бредёт в гостиную, с трудом добирается до окна и распахивает его. Холодный влажный воздух ударяет в лицо, немного приводя в чувства. Перевалившись через подоконник, он глухо падает на мокрую траву. Рычит сквозь стиснутые зубы, тяжело поднимается, держась за раму.

Дождь моросит, ныряя ледяными пальцами за шиворот. Подняв воротник, парень шагает к забору. Слышит отчётливое цоканье когтей за спиной. Останавливается. Оборачивается: в темноте гостиной у окна, стоя на задних лапках и упираясь передними в подоконник, сидит Дороти. На её нелепой трогательной рыжей морде — неподдельное детское любопытство. Большие глаза смотрят на него без страха, с немым вопросом. Переступая лапками, она неуверенно виляет дурацким коротким хвостом. Тихо пискнула.

— Убирайся! — шипит парень. — Уходи! Пошла вон, дура!

Он наклоняется и делает вид, что поднимает что-то с земли и швыряет в окно. Дороти скулит и прижимает уши, но поняв, что всё в порядке, радостно высовывает язык. Издаёт сухой, задорный лай.

Он замирает. Смотрит на собаку почти с яростью.

Она его провожает! Провожает! Его!

Никто. Никогда. Не. Провожал. Его. Не смотрел вслед. Не скучал. Не звал обратно.

Все всегда молились, чтобы он побыстрее ушёл.

— Идиотка, а не собака! — бормочет он с досадой. Поворачивается. Бросает: — Хорошо, что тебя придётся пристрелить — такой тупой псины ещё поискать!

Подождав секунду, разворачивается и плетётся прочь, хромая и спотыкаясь. Растворяется в серой, густой пелене тумана.

А Дороти все сидит у окна, высунув нос в холодный воздух и глядя туда, где растворилась его тень.

Глава 3. Игрушки.

Вернуться домой — это ежедневный ритуал радости. Особенно этот момент, щелчок замка, когда он включает её личную сигнализацию — счастливый лай Дороти. А дальше сумка летит по коридору, и можно наконец-то стать не доктором дневной или ночной смены, а просто человеком.

Она заходит, включает свет — внутри зажигается спокойствие и тишина. В больнице всегда слишком много, слишком ярко и слишком громко. Порой это сводит её с ума.

Гостиная встречает её безмолвием. Лиз запирает дверь и, обернувшись, видит распахнутое окно.

— Долли! — кричит, испугавшись за собаку, но та, сонная и сконфуженная, уже семенит из коридора. — А вот и ты! Слава богу, ты не сбежала! Это он оставил тебе окно открытым?! Засранец!

Разувшись, спрашивает:

— Скажи мне, как вёл себя наш пациент? Сильно ругался на тебя?

Она проходит в комнату: на кровати бардак, лекарства со столика пропали, вещи и записка тоже. Пусто. Причём не только в комнате. Внутри раскрывается непонятная и очень глубокая брешь.

— Надеюсь, он не забудет про антибиотик, — бормочет девушка над смятой кроватью, собирает грязное постельное бельё и относит прямиком в стирку, ставя на самую высокую температуру. Пустота безмолвно смотрит на неё кровавым пятном прямо на матрасе. Сердце вздрагивает. С чего бы ему? — Что же... пациент самовольно выписался, значит, будет в порядке.

Побрызгав пятно средством, она берёт поводок, натягивает на плечи дождевик, и идёт гулять под ливень, который начался ещё днём, но так и не закончился до глубокой ночи.

На улицах ни души — пустыня да и только. Ссутулившись над дорожками, под серым небом мокнут фонари. Мокрый асфальт шуршит под подошвами забрызганных грязью кроссовок.

Лиззи идёт, уткнувшись в экран телефона — читает медицинский журнал про редкие случаи сепсиса. Дороти неторопливо разведывает кусты. Внезапно собака начинает принюхиваться внимательнее, тянет поводок и скулит. Лиззи поднимает глаза, настораживаясь:

— Долли, кого ты нашла? Енота? Белку? Ежика?

Но улица пуста, а собака несётся во весь опор своих коротких лап по парку. Лиззи приходится несколько раз одёргивать её прежде, чем эта погоня прекращается.

— Ты, Долли, — охотник! Древний следопыт! — смеётся Лиз, сворачивая на боковую тропинку.

Так проходит несколько дней. Тихо, буднично и спокойно. Долли ходит по дому и скулит, Лиз работает, ест свой завтрак и ужин, по пятницам смотрит кино. Никаких потрясений, пистолетов, кровавых пятен или полиции. Даже кровать отмыта. Чисто. Пусто. Впрочем, как всегда.

В понедельник она возвращается позже — смена задержалась, пришлось ещё дописывать протоколы и помочь с новым пациентом. Лиз открывает дверь, запирает замок за своей спиной, вешает сумку и выдыхает, ожидая, что Долли как всегда выскочит встречать её из любимого угла под столом.

Но этого не происходит.

Лиз скидывает ботинки и включает свет.

Окидывает взглядом гостиную. Чувствует, как холодеют руки и сглатывает образовавшийся тугой ком в горле...

Он сидит на диване, закинув щиколотку правой ноги на колено лево, и расслабленно откинувшись на спинку. Одетый в элегантный синий костюм с тёмной рубашкой, из-под которой выглядывает край чёрного шейного платка. Усмехнувшись её растерянному виду, он зачёсывает пятернёй волосы, чуть спадающие на глаза, и склоняет голову на бок. Всё ещё очень бледный, даже осунувшийся, но глаза всё так же сверкают, как два горящих угля. Если бы не пистолет, открыто лежащий на колене, он был бы само очарование. Если бы не ствол, смотрящий на неё, этот вечер мог бы считаться интересным.

Она видит каждую деталь — мокрые капли дождя на пиджаке, белый сустав пальца на спусковом крючке, напряжённую кисть...

Её сердце делает кульбит, но она контролирует каждый вздох, успевая словить панику за хвост и затолкать её поглубже в дальний угол за рёбра. Сбежать она не успеет, сопротивляться не сможет, ведь даже учитывая, что он ещё слаб, он сильнее и выше. Значит нет никакого смысла...

Она просто кивает. Признает «Ну вот я, вот ты, вот пистолет. Хорошо».

Лиз медленно, очень медленно берёт сумку и достаёт из неё объемный пластиковый пакет. Развязывает шарф, снимает куртку, вешает её за капюшон сохнуть. Поворачивается.

Все движения плавные, словно она двигается через толщу воды. Без резкости и абсолютно предсказуемые.

Выложив ключи и телефон на столик, она проходит мимо дивана и вытаскивает из пакета несколько коробочек с китайской едой.

— Кушать будешь? — спрашивает спокойно, перебирая коробки. Внутренне радуется, что смогла задать вопрос без дрожи в голосе. — На выбор есть курица, утка и неведомая хрень из океана. Не знаю твоих вкусов... — Лиз приподнимает коробку и пробегается глазами по составу. — Что ты предпочитаешь?

Услышав сдавленный смешок, она переводит взгляд с надписи на парня в костюме. Улыбается ему тепло, словно он не долбанный киллер, а дальний родственник, завалившийся в гости без её ведома. Ловит на себе его убийственный взгляд, и чувствует, как где-то в животе болезненно сворачивается тугой клубок змей.

Она ставит коробки на стол с лёгким разочарованием:

— Да, понимаю... Отравиться можно, конечно. Зато сразу видно — я человек риска. Так тебе какой вариант разогреть?

Он молчит, снисходительно глядя на её глупую суету, и Лиз даёт себе передышку: поворачивается к гостиной спиной и открывает холодильник. Перечисляет:

— Ещё есть йогурт и ветчина. Но хлеба нет, так что про бутерброды лучше забыть. Хотя... — тянется за коробкой с изображением вишни, смотрит на дату, — если хочешь жить, йогурт не выбирай.

Захлопывает холодильник. На мгновение прикрывает глаза, сжимает и разжимает кулаки, снова натягивает лёгкую улыбку и оборачивается. Видит ствол, лениво следующий за её перемещениями по кухне.

— Так, — она ставит две коробки в микроволновку, — раз ты не знаешь, чего хочешь, я выберу за тебя, и мы будем на равных: будет птица двух видов. Может, за это время надумаешь. Ты давно тут сидишь?

Густая как кисель тишина заполняется гулом и потрескиванием внутри освещённой камеры микроволновой печи. Чтобы занять руки, Лиззи наводит порядок на столе: стирает крошки, убирает раскиданные бумажные мячики-игрушки для Долли, ставит чистые тарелки и кладёт приборы.

— Ты себя уже получше чувствуешь? — спрашивает между делом, вытаскивая коробки. Слегка обжигается паром, шипит, засовывая пальцы в рот. — Ну хоть немного? Как твоя нога? Плечо сильно болит? Пока мало времени прошло, но если гной не появился, то скоро будешь как новенький, — достаёт графин, наливает туда минеральную воду и водружает на стол вместе с двумя стаканами. — Температуры не было? Ты не забыл пить антибиотики и менять повязки вовремя?

На чужом лице не вздрагивает ни один мускул, но по тому, каким надменным становится его прищуренный взгляд, понятно, что напоминание о слабости разжигает его раздражение. Она почти физически чувствует исходящие от него волны ненависти.

Справившись с дрожью, Лиз деловито вываливает содержимое коробок на две тарелки и ставит их так, чтобы можно было выбрать. Включает чайник.

— Чай будешь? — оборачивается, указывая на коробочки на полке. — Есть зелёный, чёрный, какой-то красный и с корицей. Без изысков, но... что имеем.

— Сплошные помои, — звучит холодный, брезгливый ответ. Странно, что такой тихий.

Лиз созерцает чайную полку, пожимает плечами:

— Помои так помои, — бросает пакетик чёрного чая в свою кружку, заливает кипятком. Наливает воду в другую кружку и суёт туда такой же чёрный чай. — Ты, наверное, пьёшь без сахара? Или ты сладкоежка? Прости, я совсем о тебе ничего не знаю...

Замечает, как он беззвучно фыркает, морща нос. Откидывается на диване с театральной расслабленностью, сквозящей своей совершенной, леденящей фальшью. Безразличие? Ну конечно! Вот только Лиззи видит вздувшиеся вены на его шее. Она уже немного изучила язык его тела — и прямо сейчас он взбешён.

Ничего.

Пусть наслаждается.

Хотя бы напоследок.

Она ставит обе кружки на обеденный стол, по дороге заглянув в шкафчик у стола.

— Долли!

После обыска нижних полок выясняется, что все собачьи консервы вышли.

— Та-а-ак, — тянет девушка, упирая руки в бока. Задумчиво оглядывает стол. Вооружившись вилкой, она указывает на тарелки: — Ну, давай выбирать, потому что собаке достанется половина моей порции. И долго ждать она не хочет. Она такая же голодная, как и мы с тобой.

Она улыбается корги, скромно выглядывающей из-за угла. Старательно игнорирует сверлящий взгляд ледяных глаз, вышибающих последние остатки самообладания из её головы.

Подождав ответа, она пододвигает к себе одну из тарелок:

— Значит, возьму с курицей, потому что Долли любит её больше всего. Надеюсь, тебя устроит утка, — скучающе подцепляет вилкой кусочек мяса. — Так ты зачем пришёл? — рассматривает еду и отправляет её в рот. Жмурится от удовольствия. Последний раз она ела в семь утра перед сменой, и после такой вынужденной диеты даже самая дешёвая бурда кажется божественно вкусной.

Проглотив несколько кусочков, она как ни в чём не бывало кидает взгляд на пистолет, словно эта вещь каждый вечер маячит перед её глазами. Он всё ещё направлен в её сторону, но напряжение в держащей его руке кажется сейчас неестественно застывшим.

Отложив вилку в сторону, Лиз задаёт прямо вопрос:

— Тебе надо убить меня? Как нежелательного свидетеля. Да?

Её голос звучит равнодушно, почти буднично. Точно так же звучал бы вопрос «Ты полил цветы?» или «Будешь пиццу?». Слышно, как его дыхание становится тяжёлым, а на лице проявляется неяркий болезненный румянец.

В тишине раздаются шаркающие шажки, и Дороти пугливо преодолевает половину гостиной.

— О, защитница моя явилась! — фыркает девушка и указывает вилкой на верхний шкаф. — Достань ей, пожалуйста, миску. Я ужасно устала, просто никаких сил снова вставать. Во-о-о-он там стоят чистые... Если тебе не сложно...

Он молчит и не двигается. Дёргается, когда собачий нос внезапно тыкается ему в коленку. Синие глаза загораются ненавистью, и он досадливо отпихивает собаку в сторону ботинком.

— Учти, она тебе отомстит, — констатирует Лиза, поднимается из-за стола и сама достаёт миску. Вываливает половину своей порции для Долли и ставит миску на пол. Довольная корги мгновенно принимается за трапезу, отвратительно громко чавкая и урча.

— Твоя порция скоро остынет, — Лиз кивает на тарелку, стоящую перед пустым стулом. Снова не дожидается реакции, вздыхает, подкатывает глаза и отпивает чай. Смотрит на свой ужин задумчиво: — Ты что-то неразговорчивый сегодня. Давай поболтаем напоследок, что ли. Вот тебе нравится эта работа? Ну, убивать людей? Или просто платят хорошо?

Она не поднимает глаз и не видит, как его лицо наливается краской, а глаза расширяются от возмущения. И она продолжает:

— А тебе самому когда-нибудь было страшно? По-настоящему? Не за свою шкуру, а... внутри? — она снова отправляет вилку с кусочком мяса в рот и отпивает чай. Машинально вращает чашку и греет ладонь о пар. — А что самое глупое, что ты сделал на задании? Ну, знаешь, когда все пошло не по плану из-за ерунды?

Она не замечает, как раскаляется воздух, и тишина в промежутках между её вопросами сгущается, как лава. Поэтому, когда раздаётся резкий звук, и он вскакивает с дивана, трясясь от ярости, она вздрагивает и наконец смотрит в эти полные ярости глаза.

— Ты ДУРА?! — орёт он, срываясь на визг. — Ты СОВСЕМ ТУПАЯ?! У тебя мозги ЕСТЬ?! Я пришёл тебя УБИТЬ! ЗАТКНИСЬ и СДОХНИ нормально! Хватит постоянно нести эту чушь!

Лиззи грустно смотрит в свою тарелку, дёргает бровью и поправляет выбившуюся из-за уха прядь волос. Смотрит в разгневанное лицо со скукой, как на истеричного пациента в отделении:

— А что, умирать голодной мне будет легче? Я отработала двенадцать часов к ряду. Я устала и очень хочу есть, — она кивает на его тарелку. — Ты бы тоже поел. Тебе не повредит. Но только не ори так. После потери крови это может быть опасно — артериальное давление скакнёт. Лучше присядь и успокойся. Ты же парень, у которого не бывает осечек. Успеешь ещё. Давай поужинаем спокойно.

Она буквально слышит, как последнее слово падает на чашу его перегруженных весов терпения. Он рычит что-то нечленораздельное, подрывается к столу. Его рука одним движением смахивает целую тарелку китайской лапши на пол. Фарфор грохает об кафель, разлетается на черепки. Паста и соус шмякаются по пол с неприятным звуком. С другой стороны, хорошо, что это не её мозги.

Собака испуганно взвизгивает и отскакивает в сторону, подбирая пушистый зад и пытаясь казаться меньше.

— Если тебе действительно это нужно, просто стреляй, — Лиз кладёт вилку и садится ровнее. — Я знала, что это может произойти. Нет, я, конечно, надеялась, что ты забудешь про меня в запаре — ты очень загружен, если можно так выразиться. Но я понимала, что шансов почти нет.

Он шумно выдыхает, стискивает зубы и тыкает ей пистолетом прямо в лицо. Шипит:

— Ты сейчас дотреплишся, старуха!

Она смотрит на него с лёгкой ноткой жалости:

— Тебе правда это нужно? Тогда действуй. Потом будет только сложнее.

— Заткнись!

Лиз молчит несколько секунд. Смотрит долгим открытым взглядом в его ярость. Видит больше, чем ожидала: сомнения, тревогу, стыд... Слова рождаются прежде, чем она успевает их обдумать:

— Тебе тяжело. Понимаю...

— Заткни пасть!

— ...ты привязался. Не сильно, но даже этого достаточно. Никто никогда не заботился о тебе. Никто никогда не касался тебя, чтобы помочь. Вот ты и растаял. И это пугает. Теперь ты никак не можешь собрать себя и снова стать идеальным, чтобы выпускать пули как раньше — без сомнений. Тебе сегодня очень сложно. Я понимаю....

Каждое её слово вгоняет в его сердце ржавый гвоздь. Его руки дрожат, а тело не повинуется, становясь слабым и разбитым. Плечо болит. Нога, кажется, кровоточит. Больно. И больнее всего ноет где-то внутри, под рёбрами.

Он стреляет.

Пуля взрывает стену, пролетев в сантиметре от головы Лиз.

Он видит, как девушка пугается, зажмуривается и закрывает уши ладонями. Видит, как она недоуменно взирает на проделанную дыру в стене, на разорванные края старых обоев. Как её взгляд скользит к упавшей на пол гильзе.

Наконец, она поднимает взгляд на пистолет... на его грудь... на его лицо.... Внутри её зрачков плещется вопрос.

Он давится воздухом, задыхается, орёт:

— ТЫ! — тычет пистолетом в ненавистное лицо. — Ты слишком тупая овца, чтобы тратить на тебя пулю! Живи! Я тебе разрешаю! Живи и сдохни, пожирая эту свою дешёвую лапшу! Засунь себе в зад свой вонючий чай! И если я ещё раз услышу от тебя «Я понимаю», я... Да пошла ты! — его лицо искажается гримасой почти осязаемой боли. Он разворачивается и, прихрамывая, но с дикой скоростью, идёт через гостиную к окну. Распахивает его одним ударом. Перепрыгивает через подоконник и хлюпает прямиком по лужам, скрываясь в туманной тьме пустой улицы.

Лиз словно под мухой смотрит на распахнутое окно, потом на погром. Отставляет свою тарелку. Слушает, словно во сне, как она скрежещет по деревянной поверхности. Опускается лбом на прохладную столешницу и выдыхает. Ей даже плакать не хочется. Ей ничего не хочется. Внутри пусто и сыро, как в старом, прогнившем здании. И только ветер ходит по коридорам.

Встаёт, идёт к распахнутому окну, подставляет горящее лицо холодному ветру. Видит сгорбленные фигурки людей, чёрными тенями скользящие между фонарей. Слушает тихо шуршащий по кустам дождь.

Рядом суетится Долли. Видать, подобрала уже все никому не приглянувшиеся остатки еды и теперь довольна собой. Она встаёт на задние лапы, упираясь передними в подоконник, и жалобно скулит, заглядывая в любопытную темноту.

Лиз кладёт руку на тёплую голову собаки:

— Да, я помню. Скоро пойдём, — присаживается на подоконник. Вздыхает. — Как бы наш пациент не свалился где по дороге... Ну, или пусть пару раз свалится. Нечего размахивать своими игрушками посреди моей гостиной! Я же не хватаюсь всякий раз за скальпель. А могла бы, — смотрит на осколки тарелки и размазанное пятно соуса на полу. — Каждый раз гадит тут! Что за человек? Что он вообще о себе возомнил?

Она закрывает окно и доверчиво поворачивается спиной к темноте.

Глава 4. Отражения в темноте.

Дверь хлопает с таким грохотом, что Дороти прижимает уши и забивается под стол. Она ведёт носом и выглядывает из своего укрытия, не решаясь подойти ближе.

Швырнув сумку и мокрый зонт через всю гостиную, Лиз сползает по входной двери на пол и закрывает лицо ладонями, размазывая слёзы и вздрагивая всем телом. Вцепляется в волосы и сжимается в комок, подавляя истеричное рыдание. Всхлипывает, дышит, как раненый зверь. с силой бьётся затылком о дверь, лишь бы заглушить душевную боль физической.

Долли скулит, трусливо оббегает хозяйку по кругу и нюхает воздух. От Лиз пахнет больницей: антисептики, кровь, пластик, металл, страх, пыль — ничего особенного.

Собака утыкается мордой в хозяйские колени и вздыхает. Как человек, как бывалый друг. Она ничего не понимает. Но понимает — что-то случилось. Лиз обнимает её глупую, такую умную голову, и целует в лоб, приговаривая:

— Умница моя, красавица! Какая же ты у меня прекрасная, добрая собачка! Что бы я без тебя делала? Радость моя, солнышко моё, — всхлипывает, зажмуриваясь и утыкаясь собаке в холку. Треплет мягкие уши и целует в участливый нос. Обнимает, вздыхая с облегчением.

Боль уходит вместе с силами. Лиз поднимается с пола, ещё раз гладит собаку и утирает слёзы. Включает свет, потирает глаза, окончательно размазывая тушь. Идёт в ванную, долго плещет в лицо ледяной водой, пока кожа не начинает гореть, а руки не сводит от холода. Вытирается жестоким полотенцем. Смотрит в зеркало, из которого на неё смотрит красивая, уставшая женщина тридцати лет с опухшими глазами и растрёпанными волосами. Берёт расчёску, проводит пару раз по кудрям. Кидает её на пол со злостью. Опирается на раковину, судорожно вздыхает. Рычит, встряхивает головой. Пьёт ледяную воду и берёт себя в руки.

Выходит.

Включает в гостиной свет.

Оборачивается.

Замирает.

В её любимом кресле, у самого окна, где она обычно читает по утрам, сидит, вальяжно развалившись, Этот Парень (так она начала называть его про себя ещё пару недель назад). Она окидывает его удивлённым взглядом: мокрый до нитки, он сидит, подперев голову кулаком, и внимательно следит за неё из-под тёмных, слипшихся от воды волос. Вздёргивает бровь, презрительно интересуется:

— По какому поводу истерика, дорогуша?

Она подавляет желание вздрогнуть. За три недели она успела забыть, какой у него голос — чуть сиплый, глубокий и напряжённый. Как будто что-то скрежещет по костям под слоем мяса. Наверное, не знай она, что у него с собой заряженный ствол, всё это воспринималось бы иначе, но под тяжёлой тканью вымокшего пиджака угадывается кобура, а холодный взгляд не оставляет сомнений о намерениях.

Он не добрый дружочек.

Встряхнувшись, она поднимает сумку и зонт и возвращает их на место. Проходит в зону кухни. Наливает воды в чайник, ставит на подставку, включает. Тишина заполняется тихим шелестом пузырьков воздуха о металл.

— Так по кому рыдала? — в грубом вопросе слышен неподдельный интерес. — Мужик бросил, денежек не хватает или просто слёзки над своей тяжёлой долей?

Она хмыкает и смеривает его холодным взглядом. Шумно выдыхает, понимая, что её гнев или обида ничего здесь не значат. Лезет на полку за чайными пакетиками. Достаёт одну чашку. Оборачивается на человека в кресле. Достаёт вторую.

— Мм, — тянет он, следя за каждым её движением. — Опять собралась пить эту дрянь?

— Именно.

— Не надоело травиться? Или в вашей богадельне платят так мало, что ты не в состоянии купить нормальный чай? Вы выгребаете из-под чужих жоп дерьмо, а самим даже на чай не хватает? Тебе подкинуть?

Лиз поворачивается к нему, к его злорадным, холодным глазам. Говорит приглушенно, потирая лицо рукой:

— Ты совсем продрог. Для тебя сейчас любой чай лучше, чем ничего. Он хотя бы горячий.

В чужих расширенных зрачках мелькает тень растерянности. Его горло дёргается, словно он подавился словами. Лицо стало хищным, как у птицы, приготовившейся к удару.

Но ничего не происходит.

Чайник издаёт тихий щелчок. Лиззи наливает кипяток, кидает пакетики и ждёт, когда заварится. Берёт одну кружку и несёт к креслу. Ищет, куда поставить.

— Дай сюда! — рявкает он, раздражённый её присутствием. Протягивает руку. Их пальцы соприкасаются на долю секунды. Её — тёплые, его — ледяные. И он содрогается. «Чёртов холод!» — он буквально заставляет себя так думать. И у него даже есть причина: промокшие рубашка и пиджак прилипли к телу и омерзительно перекатываются по коже.

Он быстро убирает руку, едва не опрокидывая кружку.

— Извини, — она замечает его рваные движения, но игнорирует. — Я помню, что ты не любишь, когда тебя касаются.

Он смотрит на неё из-под мокрой чёлки, хватает кружку и сжимает вокруг неё обе ладони. Хочет что-то ответить, ужалить, но девушка уже отходит, и он оглядывается на своё отражение в тёмной поверхности окна — хмурое, уродливое, расплывающееся лицо мерзавца. Он порывисто отставляет чай обратно на подоконник. Деловито закидывает обе руки за голову и сцепляет пальцы. Расслабленно вытягивает ноги:

— Так чё рыдала? Чего там не хватает в твоей идеальной жизни, святоша?

Лиз забирается на высокий стул, греет судорожно сжатые пальцы о горячую чашку:

— Пациент умер.

Он хмыкает и кривится:

— Тю-ю-ю! Разве это причина так убиваться? Люди каждый день мрут. Говорю как ответственное за это дело лицо.

Девушка вытирает вновь навернувшиеся слёзы:

— Ты не понимаешь.

— Так объясни, — в его лице отражается любопытство. — Может, не такой уж я по уши деревянный.

— Ну, — она запинается, обдумывая слова и вещи, которые смогла бы рассказать, — он совсем мальчишка. Его зовут Маркус и ему всего семнадцать лет. Считай, ребёнок. Привезли неделю назад с пулей в животе и лёгких. Полиции он сказал, что это случайность, но мне доверился и рассказал, что это были разборки между его бандой и бандой из соседнего района. Такие дела...

— Так... А в чём трагедия? В том, что какой-то балбес подставил своё зад под пули ради своих бандитских идеалов? Тоже мне нашла повод из-за чего слёзки лить. Сам виноват, — он медитативно покачивает в руке кружку с чаем и смотрит на своё отражение в оконном стекле. Смеётся

Лиз дослушивает его. Кивает. Но продолжает:

— Когда он поступил в бессознательном, у него уже начался перитонит и сепсис. Мы бились за него до последнего. Он пережил три операции. И вроде бы всё шло хорошо. Все боялись за него, потому что ты знаешь... он такой хрупкий мальчик... — плечи Лиз вздрагивают, и она сильнее вцепляется в свою кружку. — И вот он лежит на этой большой больничной кровати, весь обмотан проводами, — она взмахивает кистью, описывая полукруг, — и обклеен датчиками. И совсем бледный, прям белый такой... несмотря на смуглую кожу. Пепельный прямо. И так несколько дней... Потом он всё же пришёл в себя. Мы все старались заходить к нему почаще...

— То есть вы все к нему туда таскались? — парень фыркает от смеха и рассматривает свои ногти. —Да у вас там прямо секта сердобольных собралась! — обмакивает палец в горячий чай и пробует на вкус. Отпивает большой глоток. Морщится. — Вам там работы что ли мало?

— К нему никто кроме нас не заходил... А ещё, ты представляешь... — она улыбается, но выходит это как-то натянуто и тускло, — он такой большой ребёнок, а боится темноты! Каждый вечер спрашивает, оставим ли мы свет на всю ночь! Да у нас и не выключают особо — реанимация всё же, — лицо девушки кривится, она прикрывает глаза ладонью, но берёт эмоции под контроль и продолжает: — Вообще, он мечтает сбежать к тётке в Огайо и стать механиком. Постоянно терзает меня вопросом, когда ему разрешат вставать. Я обещала ему, что ещё через неделю точно позволю, но....

— Но он трагически сдох... — перебивает парень, театрально распахнув глаза и прижав руку к груди. — О. Боже. Мой!

Лиз сдерживает мимолётный порыв швырнуть в дорогого гостя вазой. Отвечает:

— Сегодня днём случилась тромбоэмболия лёгочной артерии. Обычно это лечится, но он был очень слабым, потерял слишком много крови, и не выкарабкался.

Парень разочарованно смотрит на её слёзы и крутит у виска:

— Я тебя умоляю! Он обычный кусок дерьма с улицы, который даже своим родителям не нужен. Он тебе не сын, не брат, и даже не друг, чтобы так убиваться. Прекращай.

— Но он был ребёнком. Бесконечно напуганный и одинокий, со своими мечтами и надеждами. Этого достаточно.

— Все мы были детьми. И что? А! — он щёлкает пальцами и хмыкает. — Я понял! Тебе очень скучно, и ты решила пожалеть брошенного раненого щеночка и почесать об него своё ЧСВ? Любишь адреналина схватить на драйве эмоций? Тогда лучше с паращютом прыгай. Хотя, это не канает — нет шансов доказать всем окружающим, какая ты добренькая и хорошая! Признаю, тут твой спектакль удался — даже я бы повёлся.

Лиз вздыхает, понимая, что спорить тут бесполезно. У этого человека просто нет никакой эмпатии к другим. Наверное, так и должно быть — профессия обязывает.

— Или, — его глаза загораются новой идеей, а улыбка становится шире и грязнее. Язык хищно проходится по губам, — ты у нас по деткам? Ну, давай, признайся. Семнадцать — это уже почти мужик. Запала, да? У тебя к таким слабость? К юнцам? Вот это было бы забавно! — его голос становится развязным, а смех — абсолютно идиотским. — Ну что ты думаешь? Знаешь, твоя эта сентиментальность... выглядит как болезнь.

Она молчит и слушает, не перебивая. Подпирает подбородок ладонью и смотрит долго-долго, пытаясь понять, откуда столько желания вывалять весь мир в грязи.

— Ай, хрен с тобой! — он отпивает остывший чай, кривится, выплёвывает его обратно. С отвращением отставляет кружку на подоконник, словно в ней отрава. — Какое редкостное говно ты пьёшь, однако... Холодным пить — просто невозможно не сблевать. Так вот... Знаешь, я тебе не верю, — он тыкает в её сторону пальцем. — Эти твои переживания — чушь собачья. Пустышка. Ты просто обычная, мелкая, лживая сука, и тебе, как и всем, нужно признание и поощрение от более дорогих и породистых сук. Поэтому ты играешь в спасателя Малибу и корчишь драму. Это модно. А бонусом общество погладит тебя по головке и даст печеньку, — видит, как взгляд Лиз становится просто убийственным. — Ой, вот только мне-то врать не надо! Ты обычная скучающая девочка-припевочка из хорошей семьи, с хорошими манерами и милой улыбкой. У тебя даже собачка, как у чёртовой королевы Елизаветы! — он смеётся, и смех этот надтреснутый, похожий на карканье. — Притворная жалость, вечные «глазки на мокром месте». Сладкая куколка расстроена! Да кто тебе поверит? Такие как я для тебя дерьмо под ногами. Мы воняем для вас крысами и помойками. А-то я не знаю, какие у медичек глаза, если ты попадаешь в больницу?! Да вы бы всем нам крысиный яд по вене пустили, будь на то ваша воля! — он вскакивает с места и засовывает руки в карманы брюк, словно сдерживая рвущуюся наружу ярость. — Мы для вас — пустое место! Серая биомасса. Ошибка природы!

Лиз всхлипывает, прячется в кружку, отпивая немного чая, чтобы согреться, но он уже почти остыл. Она на мгновение прикрывает глаза, чтобы подавить желание зареветь.

— Ой, не впечатляет, детка, — он посмеивается, холодно глядя на то, как она поспешно утирает мокрые дорожки рукавами кофты. — Одним дерьмом больше, одним меньше. Какая тебе разница? Какая ТЕБЕ разница? Нам счёту нет. И все одинаковые, как две капли воды. Сегодня сдох Марк, завтра такой же чернозадый появится на твоём пороге с пушкой. Хватит ли у тебя жалости и на него?

Лиза смотрит на него жёстко и поправляет:

— Его зовут Маркус.

— Да какая к чёрту разница?! — он проходит туда-сюда по гостиной, взмахивая рукой. — Он просто один из многих! Никому не нужный больной ублюдок! Такой же, как и тысячи других таких же несостоявшихся выкидышей старых шлюх!

Лиз сцепляет руки перед собой на столе, пытаясь успокоиться, чтобы не вспылить. Честно, у неё сейчас нет сил на злобу. Она лишь говорит:

— Все люди одинаковые, пока не заглянешь им в глаза.

Он взрывается смехом. Громким, резким, рваным. Таким напускным, что её передёргивает от омерзения.

— В глаза?! — три быстрых, агрессивных шага — и он вплотную становится перед ней. Наклоняется, заглядывая в лицо и улыбается жутковатой улыбкой, больше напоминающей оскал. Ненависть льётся по его венам. Он дышит ею. Она трепещет на кончиках его ресниц.— Ну?! Что ты видишь в моих глазах, детка?! А?! Расскажи!

Останавливается, хищно всматриваясь в глубину её зрачков. Презрительно хмыкает. Хрипит:

— Вот и всё! Ничего ты не видишь. Всё, что ты умеешь — это лить свои жалкие крокодильи слёзки! Ты просто лживая сука, и все мы для таких как ты — одинаковые, на одно лицо. Грязь! Отбросы! Расходный материал! Один умер — другой появился, дело пяти секунд! — он выплёвывает слова ей в лицо, не замечая, как собственное обезображенное ненавистью лицо отражается в чужих глазах. — И этот твой Макс, или как его там... это теперь не важно, ведь теперь он просто посиневший труп... Он сделал себе огромное одолжение — сдох, пока всё не стало слишком плохо: пока по вене не течёт героин, пока долги не гонят выдавливать глаза и отрезать уши и пальцы, пока... — он осекается, закашливается, его вдруг ведёт, и он судорожно хватается рукой за спинку её стула. Орёт: — И правильно сделал! Лучше, чем гнить из года в год, превращаясь в выгребную яму! И никто! Никто! Никто не будет по нему плакать! Потому что никто не плачет по таким как он! Но тебе не понять глубину этой язвы! Она не на твоей холёной тушке! Поэтому ты нашла для себя выход — жалеть таких как он, ловить в этом особенный кайф и чувствовать своё превосходство над ними!

Он плюёт прямо на пол, словно чаша яда переполнилась и полилась через край. Словно его собственные слова осели невыносимой горечью на языке.

— Актриска! Гнилая, вонючая артистка дешёвого балагана! И спектакль твой — откровенное говно.

Он хватает её кружку с чаем, стоящую на столе, отпивает большой глоток. И тут же сплёвывает прямо к её ногам.

— Какая гадость! Как ты это пьешь?!

Она находит в себе силы не отстраниться. Поднимает глаза, произносит без тени улыбки:

— Ты тоже не как все. Тебе снятся кошмары, ты боишься приближаться к людям. И ты до сих пор не любишь темноту. И панически боишься тишины. Ты так давно не называешь себя по имени, что, кажется, и забыл, как тебя зовут...

Время капает со стрелок, тикая в висках. И вдруг умолкает.

Он замирает. Весь его гнев, вся ярость, весь цинизм схлопываются в одной точке. Лицо становится белее простыней. Глаза расширяются от чистого, животного бешенства. Как будто она сорвала с него кожу и ткнула пальцем в открытый нерв.

Он взрывается. Ярость вырывает из него нечеловеческий рык. Его рука впивается в её волосы, с силой дёргает назад. Лиз вскрикивает от боли, выгибается, чтобы уменьшить боль, но не сопротивляется. Он притягивает её лицо к своему, так близко, что она чувствует его перегар, запах пота и адреналина. Его вторая рука выхватывает пистолет и упирает ей в висок. Она ощущает, как ледяной металл царапает нежную кожу.

— ЗАТКНИ СВОЮ ПОГАНУЮ ПАСТЬ! — он орёт, брызгая слюной ей в лицо. — ЗАТКНИСЬ! Я ВЫРЕЖУ ТВОЙ ЯЗЫК И ЗАСУНУ ЕГО ТЕБЕ В ГЛОТКУ! Я РАЗНЕСУ ТВОЮ БАШКУ НА КУСКИ! ПОНЯЛА?!

Его дыхание горячее и прерывистое. Он дико озирается, словно ища, куда направить ярость. Но его взгляд снова притягивается к её лицу, искажённому болью, не страхом. В его глазах вспыхивает что-то тёмное, извращённое. Он прижимается губами к её мокрой от слез щеке. Не для поцелуя. Он оскверняет: жадно облизывает кожу, как зверь, как бешеный пёс, как маньяк. Голос падает вниз, становясь плотным, вязким, изничтожающим:

— А может... тебе хочется, чтобы я с тобой... поиграл перед тем, как закопать? Расправиться... пожарче? Ты ведь этого хочешь, актриска? Ты же все время дразнишься... Бесишь меня своим безразличием...

Лиз скашивает заплаканные глаза, чтобы встретиться с его безумным взглядом. Её плечи придавливает усталость, граничащая с желанием умереть. Её губы шевелятся, и она выдавливает последний воздух из лёгких:

— Я попала в точку... Мне очень... — она сглатывает и шумно втягивает воздух, — жаль, что жизнь была с тобой такой несправедливой...

— Нет! — ярость сползает с его лица, как маска. Покрасневшие глаза бегают по её лицу, ища ответа, но не находят. Он дёргает её за волосы сильнее, выплёвывает прямо в лицо: — МНЕ НЕ НУЖНА ТВОЯ ВОНЮЧАЯ ЖАЛОСТЬ! Только не мне... Не от тебя...

Он смотрит в её спокойные, как океан зрачки, и отпускает, отшвыривает её в сторону. Лиз ударяется головой о шкаф и сползает на пол. Он разворачивается, смотрит на неё сверху вниз, наставляет пистолет и... убирает оружие в кобуру. Берёт свою чашку чая с подоконника, демонстративно выливает её прямо на пол и выходит через окно, с тигриной грацией перемахнув через подоконник. Его тень исчезает в ночной дымке. В окно влетает осенний ветер, полный запахов спревшей листвы и мокрого асфальта.

Лиз сидит на коленях, потирая ушибленную голову и поглаживая беспокойно бегающую вокруг Дороти. Чайное озеро медленно расплывается, превращаясь в реку.

«Как будто кровь» — подумалось Элизабет.

— Что у него за привычка постоянно свинячить?!

Она смотрит в тёмный провал окна. На её лице нет ни страха, ни триумфа. Только пустота. И понимание. Она тронула его. До самого дна. До той темноты и тишины, которая сводит людей с ума. И он сбежал. Даже не от неё, а от той правды, от которой бежал целую уйму лет.

Глава 5. Последний бастион.

Он сидит в её кресле, закутанный во тьму. Снаружи снова чёртов дождь — он колотит в окна как ненормальный. Почему каждый раз, когда перед ним становится эта грёбаная проблема, погода мгновенно портится? Как на зло, ей-богу!

Хорошо, что сегодня он её решит. Хватит уже тянуть. Это лишь продляет агонию.

Пора подчистить этот хвост.

Нужно.

Выбора нет.

Он касается пистолета кончиками пальцев. Он, как всегда, надёжный, тяжёлый и холодный. Медленно отмеряющий тишину чужих могил...

В горле встаёт липкий комок.

Зачем он пришёл?..

Надо было что-то придумать...

Нет, ничего тут не придумаешь. Живая Элизабет — это всегда живая угроза. Мало ли что этой ненормальной бабе придёт в башку.

Он пришёл убить.

Убить?

Да.

Но чем дольше он сидит в этой уютной комнате, тем больше подкатывает тошнота при одной мысли об этом.

Может... запугать? Глупости...Это бесполезно. В её шкафу в спальне лежит альбом, в котором около десятка фотографий на фоне африканских трущёб. Кажется, она утеряла свой страх там, в песках и грязи.

Но нельзя же просто сидеть и ждать? Чего? Когда они двое доведут друг друга до психоза?

Он хмыкает и кривит губы в подобие улыбки.

Очень безрадостной улыбки.

Его глаза неподвижно смотрят в пустоту, пока мысли прогрызают дыру в черепе.

И день был адским. Преследование, слежка, случайная сопутствующая жертва. Да и недавние ранения дают о себе знать — плечо всё ещё ноет тупым огнём, а нога к концу дня стреляет при каждом движении. Наверное, это усталость. И голод. Да. Он не ел с утра. И теперь желудок сводит от нервов. Тело как будто разваливается на куски.

Он стискивает зубы и откидывает голову на спинку кресла. По потолку проплывают полосы света проезжающих мимо машин.

В коридоре раздаётся характерное цоканье — из темноты выплывает Дороти. Она неуклюже переваливается с боку на бок, подходит ближе, принюхивается и тычется носом в его больную ногу. Мышцы слегка дёргает. Он вздрагивает, шипит.

— Кыш! — рявкает, отталкивая её ладонью. Не пинает, просто отстраняет. — Иди к черту!

Долли обиженно вздыхает и отходит на своё любимое место под столом. Следит за гостем внимательно.

— Те пожрать?

Корги переминается с лапки на лапку и облизывается, поглядывая в сторону миски.

— Я бы тоже пожрал, — он встаёт, прогибается в пояснице, потягивая мышцы, и стонет от боли. — Чёрт бы побрал эту холодину...

Открывает знакомый шкаф, вытаскивает банку собачьей консервы. Открывает. Принюхивается. С омерзением морщится, высовывая язык. Вываливает содержимое в миску:

— Ну и дрянь! Твоя хозяйка всех кормит каким-то дерьмом.

Долли нерешительно смотрит на еду, но не выходит.

Он двигает миску ногой в её сторону:

— Ну, налетай.

Помедлив, корги семенит к миске, а он возвращается в кресло и вытягивает пульсирующую болью ногу.

В комнате воцаряется тишина: гул машин возвращающихся домой людей стихает, дождь, наконец, успокаивается, и гром уползает куда-то в сторону центра города. Часы показывают одиннадцать.

Он потирает глаза, ощущая, как веки наливаются свинцом. Звук редких капель по крыше сливается с его дыханием и становится тише. Пистолет на коленях перестаёт ощущаться. Тьма становится теплее, несмотря на всё ещё влажную одежду и волосы. Голова клонится на бок. Он упрямо подрывается, но тишина наползает и сливается с дымкой сна под уставшими веками. Он не хочет спать, он помнит, что спать нельзя, но соскальзывает в пустоту случайно.

Холодно. Ледяные пальцы пробираются сквозь тонкую ткань, незаметно захватывая сначала ноги, потом руки, и, наконец, всё тело. Сон становится беспокойным, он чувствует озноб и чуть сжимается, но вымотанный организм не даёт ему проснуться полностью.

Часы показывают двенадцать. Потом час.

Беспокойно скуля, корги кружит по комнате, курсируя между дверью и окном. Периодически выскальзывает в приоткрытую дверь на задний двор, но тут же возвращается обратно — проверить своего гостя.

Стрелки часов приближаются к двойке на циферблате.

Наконец, щелчок замка. У входа зажигается тусклый желтоватый свет. Лиз останавливается на пороге гостиной, смотрит на фигуру в кресле у окна: съёжившуюся, бледную в отсвете уличного фонаря. Спящую. Пистолет по привычке лежит на коленях. Интересно, он вообще спит без оружия?

Она тихо проходит в свою комнату, достаёт запасное одеяло и возвращается в гостиную. Останавливается в паре шагов, раздумывая, как не получить пулю в лоб. Обходит его со спины, раскрывает одеяло и осторожно накидывает, стараясь не задеть голову или плечи рукой.

Взрыв!

Он взвивается с кресла с резким, истеричным вдохом, как утопающий. Глаза распахнуты —пустые, звериные, бешеные. В висках стучит чистый инстинкт: «Угроза». Перенапряжённое тело реагирует раньше головы — рука взлетает, пистолет упирается ей прямо в грудь, чуть ниже ключицы. Палец на спуске. Взгляд красных от бессонницы глаз мечется, не узнавая — он где-то далеко, в глубине своих кошмаров.

Лиз подавляет порыв отпрянуть. Не двигается. Кажется, не дышит. Смотрит на белое как полотно лицо напротив, прямо в дикие, запавшие глаза. Её голос звучит очень мягко, но чётко, врываясь в его воспалённый разум:

— Ты у меня дома, — первый удар по его панике. — Ты уснул в кресле.

Он жмурится, в глазах мелькает тень сознания, но пистолет никуда не исчезает.

Лиз сглатывает ком в горле и продолжает:

— В комнате очень холодно, а ты ослаб после ранений. Я принесла одеяло, чтобы накрыть тебя. Тебя знобит.

Звуки с трудом пробиваются в его спутанное сознание. Он опускает взгляд на пол — туда, где в полосе света от фонаря лежит большой белый ком. Лиз медленно приседает, поднимает его и протягивает:

— Одеяло. Вот. Смотри. Больше ничего. Только одеяло.

Её рука чуть вздрагивает под весом. Он не берёт, лишь бегает глазами от её руки к её пальцам, сжимающим край одеяла.

— Сейчас два часа ночи,— голос Лиз звучит для него через шум, словно где-то рядом обрушивается водопад. Кажется, это шум его крови в висках. — Ты знаешь, я ужасно устала... Если ты решил ночевать здесь, просто не мёрзни. Ты осунулся. Ещё не восстановился. И, — она делает медленный жест рукой в сторону дивана посреди комнаты, — если ты не собираешься попрощаться на утро со спиной, я советую тебе перебраться на диван. Он всё же удобнее.

Лиз выдерживает паузу. Ствол пистолета все ещё направлен на неё.

Парень смаргивает.

Костяшки его пальцев, сжимающих рукоять, белеют. Палец на спуске замер, будто врос в металл.

Взгляд становится почти отчаянным, а дрожь — заметнее.

Что это? Ярость? Отвращение? Страх?

Она уже ничего не понимает.

Он тоже. В его голове набатом отдаётся: «Я не могу выстрелить... Не смогу жить с этим... Но не выстрелить — значит подписать себе... Нет! Надо! Ну же!!! ЖМИ НА КУРОК!»

Ком тошноты подкатывает к горлу. Ещё мгновение — и его тело, это предательское тело, откажет окончательно.

Она видит, как его лицо покрывается испариной. За голубой пеленой мечутся отчаяние и страх.

Судорожно вздохнув, Лиз кладёт одеяло на спинку кресла, разворачивается и медленно проходит в сторону своей комнаты. Прямо мимо него и следящего за её движениями дула. Заходит в ванную, закрывает дверь. Через мгновение за стеной раздаётся шум воды.

Он остаётся стоять посреди комнаты. Его бьёт дрожью, а пот стекает по вискам ручьём. Холодно. Очень холодно. Или это адреналин? Или это оглушающая нелепость происходящего? Пистолет все ещё направлен на дверь, за которой она скрылась. Он смотрит на своё отражение в окне. Жалкий, глупый, слабый ублюдок.

Тряпка.

Ничтожество.

Предатель.

Он опускает руку. Она повисает бесполезной плетью. Как будто вместе с ушедшим за дверь человеком ушли все его силы разом.

Металл жжёт ладонь. Пальцы кажутся грязными и липкими. Отчаянно хочется помыться.

Бледное отражение с запавшими чёрными глазами смотрит на него с укором: «Ты всегда заботился о себе сам. Выживал, выпутывался, выкручивался только потому, что опирался исключительно на себя. И врал. Врал, врал, и снова выкручивался. Потому что врали тебе. Но сейчас... Кто-то пытается согреть тебя, ты не видишь? Не выгоняет, не издевается, не жалит в ответ, не сдаёт. Накрывает этим говённым одеялом, пока ты в отрубе, как дурак, посреди её гостиной. Ты ведёшь себя, как бездомный пёс. Трусливый, вшивый гадёныш... А она принимает тебя. Делает это каждый чёртов раз, зная, что ты опасен, видя в твоей руке оружие. Она латает тебя, пока ты засираешь её пол и постель кровью. Врёт из-за тебя, пока ты горишь в аду, захлёбываясь своей рвотой вперемешку с лекарством. Относится к тебе, как к человеку. В её доме ты не мясо на мушке, не машина по исполнению приказов, не цель и даже не грёбаный монстр. Ты тыкаешь ей в лицо стволом, а она предлагает тебе диван вместо кресла, жалкий ты говнюк! Ты просто чёртов сучий выкидыш!»

Он задыхается, захлёбывается и шипит:

— Заткнись!

Отражение усмехается шире:

— Ничтожество!

— Ты знаешь, что её нельзя оставлять. Однажды она расскажет! У неё нет причин молчать!

Но отражение подкатывает глаза:

— Тогда чего ты волынишь, как старая сучка? Если это неизбежно, прекрати скулить и спусти курок! Дальше только хуже! Сколько ещё ты собираешься так бегать? Ты смешон!

Он замирает. Шепчет:

— Я не знаю... я не понимаю...

— Это неприемлемо! У тебя есть протокол и условия!

— Да, но... — он закрывает глаза, зажимает уши ладонями, чтобы больше не видеть этой бездны в отражении, не слышать скрипучий шёпот.

Падает, как подкошенный в кресло. Боль стреляет в ногу, вырывая тихий стон. Он сжимает кулаки и успокаивает дыхание.

Рядом раздаются шаркающие шаги —Дороти подходит к креслу и поводит носом. Заглядывает в лицо человеку на кресле и тихо скулит. Осторожно тыкается тёплым лбом в холодную, липкую от пота руку.

Он так сильно хочет отшвырнуть эту тупую псину. Резко, чтобы завизжала, чтобы завыла, чтобы ей стало очень больно. Невыносимо. Нестерпимо. Больно. Хочет выстрелить в эту маленькую, вертлявую голову с мягкими ушами, чтобы она разлетелась на куски.

Дыхание сбивается, когда перед глазами всплывают картинки: кровь на стене, кусочки костей, замершая бездыханная пушистая туша...

Он несмело опускает руку. Касается рыжей шерсти дрожащими пальцами. Не гладит. Надавливает. Вязко проводит по маленькому затылку, шее, спине. Со всей силой, словно пытаясь впечатать чужое тепло в свою ладонь. Чтобы ощутить границу между собой и миром. Между ледяной хваткой на сердце и живым дыханием снаружи.

Долли присаживается у его раненой ноги и кладёт голову на колено. Это вдруг так приятно, что он всхлипывает. Ловит мысль, что очень хочется остаться в этом кресле на всю ночь. Не идти под ливень, оставив после себя кровавое месиво. Не запивать потом ужасы снотворным. Не вдыхать дурман, надеясь забить мерзкое чувство ногами в подвалы своего сознания.

А просто посидеть тут. Вдыхая запах чистоты и тепла.

— Ненавижу собак, — честно признаётся он, снова проводя по маленькой рыжей голове. — Все вы — вонючие, грязные, злобные твари, готовые подлизнуть хозяину. Ты тупая псина, — он треплет её по холке, кривит губы в подобие усмешки, — ты почему не защищаешь её? А? Ты кого в дом пустила, вонючая ты дура? Ты не собака, ты недоразумение. Теперь пойдёшь в приют, идиотина.

Звуков воды больше нет. Когда они исчезли? Кажется, давно...

Отпихнув Долли, он резко встаёт. Касается одеяла. Аккуратно, почти бережно складывает его на кресле. Потом медленно, прихрамывая, идёт по коридору.

Он прекрасно помнит, где её комната. Останавливается у двери спальни. Прислушивается. Тишина. Он толкает дверь.

Лиза спит. На боку, лицом к стене. Одеяло натянуто до подбородка. Из-за окна, открытого нараспашку, здесь прохладно. Что за идиотская привычка спать в морозилке?

Он подходит ближе. Видит её распущенные тёмные волосы, растрепавшиеся по подушке. А они длинные, когда не собраны в хвост... Наверное, шелковистые.

Она дышит ровно и очень тихо. Так спят очень уставшие люди.

Лицо в полумраке такое беззащитное, почти детское. В базе сказано, что Лиззи ещё нет тридцати. А по ней и не скажешь — такая суровая девушка.

Он стоит бесшумно, словно боясь разбудить. Наверное, и правда боится. Боится встретиться с этими её спокойными, как звёздное небо, глазами. Потому что тогда нажать на курок станет очень сложно...

Нет.

Не сложно.

Невозможно.

Он поднимает руку с пистолетом. Подносит к её виску... Хорошо, что она спит лицом к стене. Потому что даже так его рука вот-вот задрожит.

Металл почти касается её кожи. Он делает глубокий вдох и бесшумный выдох. Силой загоняет хаос в голове куда-то в дальний угол. Ищет ту холодную точку, откуда можно нажать. Он всегда её находит, и сейчас... он всегда...

Дыхание срывается, сердце бьёт в рёбра, как дикий зверь. Это не всхлип, не вой, не крик... а какой-то придушенный вопль. Короткий, резкий спазм в горле. Как будто кто-то сжал трахею в своём железном кулаке, выжимая воздух. В глазах жжёт, зрение плывёт.

Он резко отдёргивает руку. Затвор пистолета лязгает. Парень бесшумно вылетает из комнаты и закрывает дверь за своей спиной.

Вздрагивает, опирается лбом о косяк. Дышит, как будто только что вынырнул на поверхность — судорожно, глотая воздух ртом и цепляясь за стену.

Долли подбегает, суетится, путается между ногами. Он смотрит на неё из-под полуприкрытых век. Горько смеётся, или плачет. Он уже не знает. Ссутулившись, идёт через гостиную, но не к к окну, а к двери. Долго сморит на ручку, поворачивает её, смотрит на дорогу и шагает под тусклый свет нарождающейся луны.

В спальне Лиз открывает глаза. Она слышала шаги, щелчок затвора, слышала дыхание загнанного зверя, слышала стук дверей. Она выдыхает и прикусывает пальцы. Сначала немного. Потом до боли. Всхлипывает, утыкаясь лицом в подушку. Дышит глубоко, чтобы упокоиться, и вдруг начинает рыдать и кричать. Слезы текут горячими ручьями, впитываясь в ткань подушки. И Лиззи даже не знает, почему сейчас плачет. Это страх? Стресс? Недосып? Усталость? Или... Чужая кровь, которой до сих пор пахнет её собственный дом? Чужая боль, которая заходила походкой палача и устраивалась на кресле столько раз? Чужие синие глаза, по-волчьи злобно сверкающие из темноты?.. А, может, тоска... Потому что впервые после возвращения из Африки она перед собой такого же сломанного, неправильного, одинокого человека, каким была сама.

И теперь она не может причинить ему вред. Не может защититься от него. И не может вычеркнуть его внутри себя. Хочет, очень хочет. Силится каждый день. Но он словно заноза в ране — слишком глубоко, чтобы вынуть.

За дверью, в пустой гостиной, Долли устраивается на кресле, скомкав одеяло в гнездо. Она кружится на месте, затем укладывается и смотрит на дверь, ожидая, когда та снова откроется и впустит обратно этого странного человека в вечно мокрой куртке.

Глава 6. Дверь.

Она всё ещё просыпается от шагов в темноте, но, открывая глаза, понимает, что это был просто кошмар. Дома никого больше нет.

Чтобы не видеть дурных снов, она берёт две смены подряд, а потом, только войдя в дом, кое-как выгуливает собаку и затем сразу падает на кровать, порой даже не раздеваясь. Зато спится после этого отлично.

Кажется, нет ничего страшного в том, что дома никого больше нет.

Но даже в такие сны порой приходят шорохи и голос, от которого у неё кровь стынет в жилах. А иногда она слышит продирающий до костей истерический смех. И он ужаснее голоса. В разы.

Она ждёт неделю, две, затем месяц. Всякий раз, входя в дом, оборачивается. Сначала со страхом, потом в ожидании. Но он не приходит больше. Окно, которое он так легко отжимал за пару секунд, теперь навсегда заперто.

Утром дом кажется солнечным, но слишком большим, а ночами гостиной не хватает призрака в мокрой куртке. Даже Дороти, кажется, скучает: каждый вечер начинает бегать от окна к креслу и скулит, поводя ушами-локаторами.

В январе Лиз решает, что с неё хватит. Эта ночь, когда она нашла в своей гостиной раненого человека, должна, наконец, закончиться.

И первое, что она делает — опустошает свои запасы перевязочных материалов и обезболивающего. В таких количествах они ей ни к чему. Её дом — не лазарет, в конце концов.

А ещё она уступает Джесси — прекрасному врачу-анестезиологу из соседнего отделения. Он давно звал её на свидания, но она всегда находила причины отказаться. Милый, щедрый, стабильный парень, который пытался ей понравиться весь прошлый год, наконец, получает зелёный свет. Они прекрасно проводят время за прогулкой, в кафе и в кино. Он умеет быть нежным, умеет говорить приятные вещи. Он щедро задаривает её цветами и приятными сюрпризами.

Но у неё на языке постоянная горечь, словно каждое его слово осыпается известью, наполняя лёгкие пылью и забирая кислород. И когда на третьем свидании он пытается поцеловать её на пороге дома, а с неба падают первые капли дождя, она отчётливо понимает, что не может позволить ему этого: он пахнет не так, звучит не так, он вообще не из того теста.

Она корит себя за это. Но понимает: он — не её человек. Нет смысла мучить ни себя, ни его.

Несколько дней её мысли витают где-то в дождливой ночи. А потом она и вовсе перестаёт отвечать на сообщения. С каждым звуком из телефона дыра в её груди становится больше от осознания, что она никогда не сможет быть такой же, как Джесси — лёгкой, целой и спокойной.

Она сломана. Где-то внутри она развалилась, и теперь каждый день из неё вываливаются детальки. И её не собрать ни хорошими словами, ни подарками, ни вниманием.

Но она же ощущала себя целой! Вот недавно!

И она с отчаянием понимает, что да, ощущала. Когда вытаскивала пулю из чужого плеча. Когда накрывала спящего на кресле человека. Когда слушала его ругань, в которой боли было больше, чем когда-либо было в ней. Она была целой, когда слушала голос, который ей угрожал. Она была целой, когда война между ними дрожала на кончиках их ресниц.

Поймав эту мысль за хвост, она впадает в чёрное отчаяние. Почти в депрессию. И идёт к психотерапевту, чтобы избавиться от... чего-то, что она боится назвать вслух.

Вот только это не помогает. Спустя пару месяцев сны становятся ярче, а образ сильней. И никакая смена специалиста не помогает. Так что к маю она завязывает с этими мозгоправами. Лучше сходить с ума по безумному психопату, чем слушать бесконечные советы и делать глупые упражнения.

Само пройдёт.

Однажды.

Все раны затягиваются.

Даже такие.

Ей ли не знать?

Но дни идут, и силуэты людей на улицах всё ещё напоминают ей его, скрип двери заставляет вздрогнуть, и она подскакивает от резко распахнувшегося окна. Только чтобы убедиться, что это всего лишь сильный ветер.

«Заноза» въедается и прорастает под кожу, в мышцы, в кости, и болит при каждом движении души.

Лиз прекращает общаться с друзьями. Все попытки вытащить её заканчиваются неудачами. Лучшая подруга Мэй звонит её матери, и та приезжает к дочери из самой Филадельфии. Тащит «сломанного ребёнка» к врачу. Переговорив с девушкой несколько раз, мозгоправ прописывает антидепрессанты. Она берёт рецепт, получает лекарство, приходит домой, смотрит на баночку. Грустно улыбается и без колебаний высыпает содержимое в унитаз. Матери через неделю говорит, что таблетки помогают.

Старается улыбаться чаще.

Покупает с мамой новое платье, которое «точно поднимет настроение».

Встречается с Мэй и специально ругается с ней, чтобы больше не видеть её дотошной рожи.

По вечерам бродит с собакой по пять часов, до глубокой ночи. Кричит на Долли, когда та начинает лаять на тени и рваться с поводка. Честно признаётся себе, что «не вывозит». Но сама не знает, почему.

Провожает маму в аэропорт. Обещает пить лекарства. И звонить каждый день.

Думает швырнуть телефон в пруд.

Дверной звонок в ночи такой пронзительный. Лиз поднимает с дивана, смотрит на часы — там уже половина двенадцатого.

Она настороженно подходит к двери. Отодвигает жалюзи и смотрит — на пороге стоит невысокий мужчина в тёмной одежде. Тень от кепки скрывает его лицо в полумраке тусклого фонаря.

Любопытная Дороти выходит в коридор, ведёт носом и вдруг срывается с места — летит к двери и начинает подпрыгивать и заливисто лаять.

Человек снова поднимает руку и нажимает кнопку звонка. Снова отступает в тень.

Эта нервозность жестов... она выглядит знакомой.

Резкий рывок двери. В коридор врывается холодный ветер. Человек на пороге испуганно отшатывается.

Долли рыбкой проскальзывает между ног Лиз, подбегает к незнакомцу и ставит на него передние лапки, подпрыгивая на месте. Скулит, от счастья высовывает язык.

Он машинально опускает руку, давая ей обнюхать костяшки пальцев – жест почти бессознательный, но не свойственный этому человеку.

— Привет, — наконец произносит такой знакомый голос.

Молчание. Долли радостно кружит между ними, тычется носом в его колено.

Он не входит. Ждёт. Лиз удивлённо произносит:

— Тебя давно не было.

Он кивает, виновато опуская голову:

— Пришлось разобраться с большим количеством дел. Очень большим...

— Были сложности?

— Немного, — он приваливается к стене плечом и складывает руки на груди.

— А сейчас? — она видит, как на ступеньки скатываются алые капли.

— А сейчас всё в порядке, — он буднично пожимает плечами.

— Зайдёшь?

Он кивает.

Лиз отходит в сторону, пропуская гостя внутрь дома. Он нерешительно выжидает, затем входит в тускло освещённую гостиную.

— У тебя кровь, — констатирует Лиз, глядя на пятна на полу.

— И... извини, — спохватывается парень, неловко прижимая руку к себе и пачкая куртку алым.

— Садись на диван, будем тебя штопать, — спокойно говорит девушка и уходит в другую комнату за сумкой с перевязочными материалами и медикаментами. Зря избавилась от запасов. Сейчас бы пригодилось.

— Но я испачкаю мебель! — раздаётся из гостиной.

От этого виноватого тона у неё начинает щипать глаза. Раскрывая пакет со стерильными бинтами, Лиз кричит через весь дом, ощущая при этом необъяснимый прилив тепла в груди:

— Это ерунда! Сиди спокойно! Отмоем. В крайнем случае выкинем!

Он садится на край дивана и ждёт. Спина прямая, напряжённая. Никакой привычной развязной расслабленности нет и в помине.

Лиз возвращается и осторожно помогает ему высвободиться из куртки. Осматривает рану — глубокий порез на плече. К счастью, важные сосуды не задеты. Она вкалывает обезболивающее, обрабатывает и сводит края, закрепляя мелкими швами. Забинтовывает. Щепетильно смывает с его руки засохшую кровь, ловя на себе пристальный взгляд синих глаз.

— Тебе не надоело? — интересуется парень с кривой улыбкой, пряча смущение.

— Что именно?

— Штопать меня каждый раз.

Она спокойно доделывает свою работу и откладывает салфетки в сторону. Собирает скопившийся на столике мусор после операции. Задумчиво отвечает:

— Ты слишком редкий гость, чтобы надоесть.

— Зато я самый опасный, — светлые глаза корундами сверкают из-под отросшей чёлки.

— Ну, что поделать, — она протягивает руку, и, игнорируя чужую дрожь, зачёсывает его непослушную чёлку в бок. — С детства люблю непокорных и диких.

Он зависает на один удар сердца и неуклюже шутит:

— Именно поэтому у тебя эта жирная, коротконогая псина? Микро-волк?

— Не обижай Дороти. Она слишком любит тебя, — просит Лиз сквозь улыбку. Из его уст все эти оскорбления чести Долли звучат слишком наигранно.

— Похудей её. Она скоро двигаться не сможет.

— Ах, вот оно что! Мой друг-киллер советует мне похудеть собаку, — кивает Лиз, скидывая ненужные ампулы обратно в сумку. — Учту!

Оборачивается на слишком явную тишину. Видит нахмуренные брови и сверкающие гневом глаза. Спрашивает:

— Что случилось?

Он натягивает куртку на руку, шипя и плюясь ядом от боли. Цедит:

— Ладно, мне пора.Засиделся.

Лиз бросает сумку и подходит ближе. Становится между ним и дверью. Говорит:

— Что случилось? Что не так?

— Ничего. Всё в порядке. Мне пора, — он пытается обойти её, но Лиз хватает его за рукав. Просит:

— Давай поговорим...

Он смотрит на впившиеся в его куртку пальцы, как на опарышей. Выплёвывает зло:

— Я больше не убиваю людей за деньги, Лиз. Я завязал.

Она смотрит на него с недоверием:

— Тогда почему я только что штопала тебя на своём диване?

— Это сложно.

— Я уверена, что пойму.

— Из моего бизнеса не уходят просто так. Кое-кто был против.

Лиз боится задать вопрос. Но всё же он срывается с её губ:

— Они мертвы?

Он сверлит её долгим взглядом. Отрицательно мотает головой:

— Они для нас безопасны.

— «Нас»? Я думала, ты работаешь один.

Он достаёт из внутреннего кармана куртки конверт и протягивает девушке:

— «Нас» — это для тебя и меня.

Внутри — два билета на самолёт. Конечная точка — Рим.

— Что это?

— Наш билет в другой мир.

Лиз смотрит на имена: там прописаны два имени, одно из которых действительно её. Второй билет — на Нила Сандерса.

— Так тебя зовут Нил? — она поднимает глаза и видит, как он колеблется, но всё же отвечает:

— Н...нет.

— Так как тебя зовут?

Он молчит, прячет глаза.

— Ты хочешь, чтобы я ехала с тобой на другой конец света, но даже не говоришь своего имени?

Она видит его стыд, страх и сомнения, тенью мелькающие в лице. Он с трудом продирается сквозь них и отвечает хриплым шёпотом, словно у него болит горло:

— Киан.

— Киан, — повторяет она, глядя в билет. — Очень красивое имя. Тебе не часто приходится его говорить?

— По правде сказать, никогда, — кивает он понуро, ощущая собственную неполноценность как никогда. — Так что... Ты поедешь?

— Я не могу, — она возвращает конверт и садится на стул, чувствуя, что ноги больше не держат.

Он мнёт билеты в руке и засовывает обратно в карман куртки. Садится на стул напротив. Устало потирает лоб кончиками пальцев. Просит:

— Поехали отсюда, а? Нахер твою работу, твоих друзей и всех остальных. Ты измучена в край. Всё это пожирает тебя. Я видел. Я в курсе всего...

Он осекается, встретившись с её ошарашенным взглядом. И решает не увиливать:

— Да, я следил за тобой все эти месяцы. Прости...

— Это пугает.

— Я тысячу раз хотел появиться, но боялся напугать ещё сильнее...

— Но...

— И да, чуть не попался несколько раз из-за твоей хитрожопой псины, — он смеётся, вспоминая те моменты, но глаза краснеют и блестят.

— А как же твоя работа? Твоя жизнь?

— Да нет у меня никакой жизни, Лиззи. И не было никогда. А после того дня всё сгнило... Все свои задачи я закончил. К ним, — кивает в сторону, подразумевая работодателей, — я больше не вернусь. Но... — он запинается, подыскивая верные слова, — в путешествии, в этой... ну, новой жизни... мне не хватает друга. Просто друга. По крайней мере, пока.

Он нарочно подчёркивает последнее слово, но, судя по бегающим глазам, слегка подвирает.

Лиз с сожалением смотрит на билеты и отрицательно мотает головой:

— Я... не могу. Прости. Я понимаю, как тебе сложно. Но у меня работа, ответственность, собака....

В ответ он почти улыбается, как минимум это движение уголков губ можно назвать тенью улыбки. Просто пока это для него новый, странный жест, и он не всегда удаётся. Выудив билеты из кармана, он указывает пальцем на строчку с именем собаки:

— Учтено. Если ты едешь, Дороти будет с тобой в салоне. Мы же не можем бросить лучшего друга человека, правда?

Лиз задумывается и отрицательно качает головой:

— Нет...

— Да почему?! — он вскакивает, взрывается, но тут же гасит досаду глубоким вздохом. Напоминает себе жёстко, что эта девушка ничего ему не должна. — Прости. Я сильно волнуюсь.

— Киан, — Элизабет замечает, как расширяются его зрачки от звуков его настоящего имени, и немного теряется. — Эм... ей нужна ветеринарная справка, а вылет через сутки. Я не...

Он прерывает её жестом и поднимая глаза к небу. Роется в кармане джинсов и достаёт зип-пакет с ветеринарным паспортом и бумагами:

— Я уж подумал...

— Где ты её взял?!

— Лиз, я же киллер. У меня море знакомых. На случай, если я смогу тебя уговорить, я сделал Дороти все документы. Узнал про справки. Всё почти по закону. Не переживай. От настоящих их никому не отличить. Так что всё в порядке.

Лиз смотрит на билеты. Потом на Долли, которая виляет хвостом, сверля глазами-бусинками то хозяйку, то любимого гостя.

— Элизабет, пожалуйста... — звучит так тихо, словно дуновение ветра.

Лиз смотрит в льдистые глаза напротив: его лицо сейчас такое открытое, непривычно уязвимое. Где-то в зрачках мелькает страх и безумная надежда. Элизабет трёт усталые глаза и отвечает честно:

— Я не знаю...

— Думаю, это нормально...

— Меня хватятся на работе...

— Скажи, что ты срочно уезжаешь к тётушке в Бразилию, потому что у неё инсульт.

— Это не так просто.

— Я могу их всех перестрелять, если тебя не отпустят, — сталкивается с укоризненным взглядом, поднимает руки в защитном жесте. — Да шучу я! Не кипятись!

Лиз снова берёт билет из его руки. Думает.

— У меня мало времени на сборы.

— Самолёт завтра днём... Так что да, не слишком много, но... Я... я помогу... если позволишь...

Элизабет бубнит «Я ещё пожалею об этом», достаёт телефон, ищет в списке номер секретариата и идёт в свою комнату. Оборачивается на пороге:

— Ты пока отдыхай. Кровопотеря у тебя, конечно, небольшая, но всё же нам предстоит длинный перелёт, так что выпей чего-нибудь горячего, поваляйся поспи и полазь в холодильнике, вдруг что приглянётся. Что не понравится — выкидывай, иначе испортится в моё отсутствие.

Растерянно оглядевшись, он нервно предлагает:

— Тебе что-то, тоже может... приготовить?

Лиз осторожно отвечает:

— От чая не откажусь.

— Отлично, — в его голосе звучит облегчение.

В спальне она не кидается собираться, а садится на кровать и опускает лицо в ладони. Внутри неё всё трещит по швам, нервы натянуты до электрических искр. Что она вытворяет? Куда она собралась уезжать? Они знакомы буквально несколько дней, и каждый был самым рискованными в её жизни.

«Мне не хватает друга» — звучит в ушах знакомый сдавленный голос. Она видит испуганные глаза, неуверенность, смущение. Видит свою собаку, крутящуюся у его ног. Долли никогда не врёт — она видит людей насквозь. И она приняла его с первой минуты, несмотря на тычки, угрозы и крики.

В дверях появляется он. Смотрит на Лиз и нерешительно переступает порог. По дороге натыкается на спешащую ему вслед собаку. Гладит её — движения все ещё немного скованные, словно он боится сделать что-то не так, но искренние. Собака тычется мордой ему в руку и бежит к хозяйке.

Он подходит к кровати. Медленно опускается на колени у ног девушки. Это не попытка что-то выпросить, а скорее шаг за черту усталости. Глубокий, долгий вздох вырывается из его груди. Кажется, он не дышал так годами.

— Я знаю, что я предлагаю тебе безумие. Я психопат, а не дурак. Знаю, что никто в здравом уме не согласится на такое. Но я так же знаю,что никто в здравом уме не будет выхаживать у себя в дальней комнате наёмного убийцу, который только что оставил в соседнем доме три трупа. Когда я шёл сюда сегодня, я скитался по улицам часами, прекрасно понимая, что мне не на что рассчитывать. У меня нет иллюзий или надежд. Я просрал всё, израсходовав всю удачу до конца жизни. Сейчас я могу рассчитывать только на твою доброту. Что, может быть, мне ещё раз повезёт, и её хватит на то, чтобы побыть со мной рядом хотя бы недолго... А, может... не знаю...

Лиз настороженно спрашивает:

— Если я не поеду?

— Значит, не поедешь, — звучит ровно, как звучит тетива, натянутая до предела. За ширмой спокойствия — алая буря. — Значит, поеду один. Ничего страшного. Я этого ожидал...

— Я могу тебе доверять?

Он поднимает на неё тяжёлый взгляд. Думает над ответом. Сглатывает вставший в горле ком, опускает глаза на свои сцепленные руки:

— Думаю, это было бы глупо с твоей стороны... — он буквально давится словами, — Но мне бы хотелось, правда, очень хотелось получить шанс на твоё доверие. Хотя меньше всех в этом мире его заслуживаю именно я.

Она молчит. Ответ не сразу складывает в слова, поэтому она ждёт, когда он придёт изнутри. Её взгляд скользит по сидящему на полу человеку, ни на чём не концентрируясь, но впервые подмечая детали: высокие скулы, резко очерченная линия челюсти, длинные тёмные ресницы, отбрасывающие тени на чуть загорелую кожу в веснушках, аккуратный нос, тонкие упрямые губы, сильная шея, развитые плечи, удивительно изящные кисти рук с узором вен. Такое ангельское, в общем-то создание, с таким мёртвым, собственно, нутром.

Она медлит, мечась между тем, что хочет сказать, и тем, что сказать и сделать правильно. Протягивает руку, гладит его по щеке. Видит, как с каждым мгновением ожидания паника в его глазах набирает обороты.

Он прячет глаза и говорит скомкано, кажется, пытаясь оправдаться:

— У меня ведь не было никогда ни семьи, ни друзей. Ни души, кто бы меня понимал. Никого. Мне... очень нужен... кто-то нужен. Ты единственный человек, который меня видит. Поэтому я и спрашиваю... Согласишься ли ты немного побыть моим близким человеком? Хотя бы... ненадолго? Даже если это не взаправду. Просто на сколько-то... сколько ты сможешь... Заодно... В Риме очень красиво и ты хорошо проведёшь время. Я не обижу... я не хочу обижать... не могу... Я постараюсь... правда... — он понимает, что всё это — бесполезный глупый трёп. Пустые наивные слова. И он надламывается внутри. Хватается за голову, вцепляясь в волосы, упускает руки на колени и замирает. — Чёрт, я всё понимаю...

Сидит перед ней, как на эшафоте, готовый к казни — понимающий, что гибель неизбежна. Слишком многое он сделал, чтобы она случилась. Кровь, пролитая за годы, сейчас стоит ему по самое горло, и уже подбирается выше — вот-вот зальёт его с головой. Её запах стоит у него в глотке, вызывая тошноту и головокружение. Он делает судорожный вдох, ощущая себя под километровой толщей гниющего мяса.

Лиззи, наконец, понимает, что хочет ответить — решает, что на честность лучше ответить такой же честностью:

— Я давно уже твой близкий человек. И все это время... я волновалась: где ты, в порядке ли, и что с тобой.

Он смотрит на неё с недоверием.

Элизабет с горечью констатирует факт:

— Да, Киан, я каждый день думала о том, жив ли ты. Учитывая твой образ жизни, могло случиться всякое.

Голубые глаза истерично бегают по её лицу, ища признаки лжи. Затем с какой-то отчаянной, неуклюжей решимостью, он тянется к ней. Его порыв — это немой вопрос «Правда?». Она обнимает его первой. Шепчет в ухо: «Правда». Он вздрагивает, судорожно втягивает воздух сквозь сжатые зубы. Резко отстраняется. Натягивает привычную маску хладнокровия, пряча свой собственный страх под идеальной гладью льда в глубине зрачков:

— Давай буду тебе помогать, — вскакивает и делает шаг назад. — Командуй!

Лиз видит, как схлопывается его привычная броня, но понимает, что пока что это жизненно ему необходимо — он считает искренность жалкой. Свою — тем более.

Она улыбается, говорит:

— Давай попробуем меня собрать, Киан... — просит: — Достань мне ту большую сумку с верхней полки шкафа. И собери, пожалуйста, любимое одеяло Долли. Оно под столом в гостиной...