Бремя Новый Отсчет

Пролог

Город окутывала ночь. Темное марево, словно одеяло, обнимало улицы и дома, пряча под собой серые панельки спального района. Как всегда, возвращаясь с работы, я решил зайти в круглосуточный магазин. Нехитрая закупка: батон, колбаса, упаковка яиц — что еще нужно тридцатилетнему холостяку? Советские плакаты в голове, давно пылящиеся на чердаке памяти, едко напомнили о норме потребления и общественной пользе. Я отмахнулся — не до этого.

Я жил в Москве, и мое одиночество скрашивало лишь вечернее безмолвие да призрачные тени былых идей, которые всё ещё цеплялись за стены этой квартиры. Посмотрел на часы — полночь. Из-за важного заказа пришлось засидеться допоздна.

Поднялся на лифте на шестой этаж. Его двери, словно прося ремонта, жалобно скрипнули и открылись. Вот и моя квартира. Двухкомнатная «хрущевка», выданная моим родителям еще в советские годы.

Меня зовут Александр Аксенов. Я был поздним и единственным ребенком в семье. Родился в 1993 году, когда великая страна, которой они служили, уже агонизировала. Моя мать, Мария Аксенова, и отец, Виталий Аксенов, поженились очень поздно. Я появился на свет, когда матери было сорок шесть, а отцу — пятьдесят два. Оба они были скромными сотрудниками местного НИИ, скромными винтиками системы, и воспитывали меня в строгой, советской атмосфере. Не Лениным единым — на полках стояли потрепанные тома Маркса, Энгельса, даже Плеханова. С детства вместо сказок мне читали «Капитал» — я, конечно, мало что понимал, но ритм пролетарской борьбы впитывал, как губка.

Учился я хорошо, но звезд с неба не хватал. В университете на историческом факультете даже возглавлял полуподпольный марксистский кружок. Мы спорили о диалектике, о классовой борьбе, строили воздушные замки справедливого общества, пока за окном бушевал дикий капитализм нулевых. Потом кружок распался — ребята разъехались, кто куда, нашли работу, обзавелись семьями. А я остался. С идеями, которые никому не были нужны.

В 2017-м от инсульта умер отец. Мать, не перенеся потери, угасла ровно через год. Родственников у меня не осталось. Вот так после их смерти и живу. Один. В окружении книг, которые стали мне и семьей, и единственными собеседниками. Их переплеты пахли стариной и нафталином, а идеи внутри них — будущим, которое так и не наступило.

Включил на кухне свет, заварил чай в старом заварочном чайнике с отбитой ручкой — подарок профсоюза отцу к семидесятилетию Великого Октября. Сварганил незамысловатый ужин — два бутерброда с колбасой. Перекусив, понял, что силы на исходе. Постелил кровать, застеленную еще маминым советским бельем с едва заметными вылинявшими цветами. Усталость накатывала волнами, поэтому, едва коснувшись головой подушки, под мерный тиканье часов с серпом и молотом на циферблате, я провалился в глубокий, беспросветный сон. Последней мыслью было то, что завтра снова на работу. В систему, которую я до сих пор, где-то глубоко внутри, презирал.

…………………………..

Старый Адрастей сидел в кресле у камина в главном зале своего имения. Не дворца и не крепости, а именно имения — огромного, запущенного, медленно разрушающегося поместья на краю света, где цивилизация уже много веков как сдалась перед натиском диких лесов и холодных ветров.

Комната была просторной, но низкие темные балки на потолке и массивная дубовая мебель делали ее уютной, почти человеческой. Если не считать того, что вместо охотничьих трофеев на стенах висели застывшие в серебре тени потусторонних существ, а вместо географических карт — схемы мироздания, на которых материальные миры были лишь крошечными островками в бурном океане иных измерений.

За бесчисленные годы, что он прожил, он повидал слишком многое: рождение и гибель звезд, восход и закат цивилизаций, тихое мужество и громкое безумие. А после недавних событий в мире ЧК-41L3, где ему пришлось растратить и без того истощенные силы, чтобы предотвратить катастрофу, он чувствовал себя опустошенным до самого нутра. Древняя магия, питавшая его, иссякла, оставив после лишь горькую пустоту и тихий, навязчивый шепот сомнений.

Он сидел в кресле, вглядываясь в пламя, и впервые за сорок тысячелетий не понимал, что же ему делать дальше.

Все его братья, созданные по единому образу и подобию, были либо уничтожены в великих войнах, либо пали жертвой времени. Он, старший из них, понимал: ему срочно нужна замена. Наследник.

Адрастей достал артефакт — древнее зеркало, выглядевшее как шар спрессованного стекла, в глубине которого мерцали мириады звездочек, целые туманности, пойманные в ловушку. Этот артефакт-проводник, в отличие от младших аналогов, имел не просто точную схему координат, а хранил саму память о мирах, которые ему довелось отражать.

Ему был нужен тот, кто способен принять его силу, обуздать древний огонь, пылающий в его груди. Он знал только одну планету и только один мир — тот самый, из которого на ЧК-41L3 когда-то попал другой, особенный человек.

Старый страж напряг истощенные энергетические каналы. Последние крохи силы, копившейся в его теле тысячелетиями, мерным, раскаленным потоком хлынули в артефакт. Воздух вокруг запылал и затрещал. Шторма чистой энергии рвали ткань реальности, ломая ту самую защиту, что была наложена его создателем в незапамятные времена.

Рывок.

И тьма.

……………………………………..

День встретил меня приятной, по-настоящему летней погодой. Солнце ласково грело через штору, обещая долгожданное безделье. Я потянулся, посмотрел на настенные часы с советским циферблатом... Нет, так нельзя — выходной не должен начинаться с осознания времени. Лучше уж почту на телефоне проверить. Но и это показалось слишком унылым, слишком будничным для моего законного дня отдыха. Решил твёрдо: сегодня буду гулять. По-свойски, конечно, без маршрутов и планов, но гулять.

Первым делом собрался и оделся во что-то неприметное и удобное: потрёпанные джинсы и простую тёмную футболку. Спускаться на вечно застревающем лифте не решился — пошёл по лестнице, с наслаждением слушая, как уютно скрипят под ногами деревянные ступеньки. Этот звук напоминал детство, ту самую простую жизнь, где всё было ясно и понятно.

Внизу, в моём доме, располагался небольшой, но уютный ресторанчик кавказской кухни «Эрибуни», а по соседству — знакомый магазинчик «У Георгия». Сначала зашёл в магазин: бутылка холодной «Беленькой» и томатный сок легли в мой походный рюкзак. Георгий, хозяин, кивнул мне с одобрением: «Отдохни, Саш, заслужил». А затем решил зайти в ресторан. Заказал любимый шашлык из свиной шеи и выбрал столик на уличной веранде, под раскидистым старым клёном.

Четыре шампура с дымящимся, ароматным мясом — что может быть лучше для начала дня? Лето вносило свои краски: было тепло, уютно, и по-московски лениво. Воздух пах жареным луком, специями и немного асфальтом, прогретым солнцем. Только начал свою трапезу, с наслаждением отламывая первый кусок хрустящего хлеба, как ко мне подошел мужчина лет пятидесяти и без лишних слов сел напротив.

Он был одет просто, но опрятно: тёмная рубашка с расстёгнутым воротником, пиджак наброшен на руку. Лицо с глубокими морщинами у глаз, будто много смеялся или много щурился на солнце. Взгляд — спокойный, проницательный.

— Можно выпить с вами? — спросил он. Голос был низким, немного хрипловатым, но тёплым.

Я не стал отказывать, махнул официанту и попросил принести ещё одну рюмку. Что-то в этом человеке вызывало доверие — может, его прямота, а может, та лёгкая усталость, что читалась в уголках его глаз, знакомая мне по собственному отражению в зеркале.

— Угощайтесь, — я показал ему на тарелку с шашлыком. — Мясо отличное, только с огня.

Он кивнул, взял один шампур, аккуратно снял с него несколько кусочков на маленькую тарелку, которую ему тут же принесли.

— Спасибо. Редко сейчас встречаются люди, которые не боятся разделить с незнакомцем и еду, и компанию, — заметил он, внимательно посмотрев на меня. — Особенно в городе. Все куда-то бегут, боятся опоздать... на нечто важное.

Официант принёс рюмку. Я налил нам обоим. Мужчина взял свою, повращав в пальцах, посмотрел на свет сквозь хрусталь.

— За хорошую компанию, — предложил он тост и чокнулся со мной. Мы выпили. Он закусил мясом, медленно прожёвал и одобрительно кивнул. — Да, хорошее мясо. Правильно приготовлено. Чувствуется, что с душой.

Мы сидели молча несколько минут, наслаждаясь едой и тишиной летнего утра. Он не казался торопливым, не пытался заполнить паузу пустыми разговорам. Это было приятно.

— Вы часто здесь бываете? — наконец спросил я, чтобы разрядить обстановку.

Он улыбнулся, и морщинки у его глаз стали ещё глубже.

— Иногда. Проходя мимо. А сегодня увидел вас, сидящего здесь такого... спокойного. Решил составить компанию. Надеюсь, не помешал?

— Нет, что вы. Одному скучно.

— Одному бывает скучно, — согласился он. — Но иногда именно в одиночестве рождаются самые важные мысли. Вы не находите?

………………………………..

Голова раскалывалась, словно по черепу методично стучали молотком. Тошнило знатно — да, вчера я явно перебрал. С кухни доносился настойчивый, почти издевательский звон посуды. С трудом оторвав голову от подушки, я поднялся с кровати и, пошатываясь, побрел на звук, опираясь о косяки дверей.

Тот самый мужчина, с которым мы вчера устроили импровизированную пьянку на кухне, стоял у моей раковины и спокойно, с привычным видом мыл посуду. На нем были те же темные штаны и просторная рубашка с закатанными до локтей рукавами.

— Ох и погуляли мы вчера знатно, Александр, — сказал он, обернувшись. Его лицо было свежим, взгляд ясным, что выглядело откровенно несправедливым. — Я, честно говоря, собственную молодость вспомнил. Да и алкоголь у вас довольно… своеобразный оказался. Садитесь-ка, — он кивнул на стул властным жестом, не терпящим возражений.

На стол он поставил тарелку с дымящейся яичницей с колбасой и аккуратными ломтиками поджаренного хлеба. Запах был божественным и тут же заставил желудок сжаться от голода и похмельного подташнивания одновременно.

— Ну что, поговорим? — Он ополоснул последнюю тарелку, вытер руки безупречно чистым полотенцем и уселся напротив меня, сложив ладони на столешнице.

— Вы ешьте, ешьте, — продолжил он, пока я с некоторым недоумением взирал на яичницу, словно ожидая, что она вот-вот превратится в змею. — Мне-то оно особо не надо. Так вот... Хотел у вас спросить: хотите ли вы изменить свой образ жизни? Кардинально.

Я уставился на него, чувствуя, как похмельная тупость начисто отшибает и без того вялые попытки соображать.

— В смысле, «изменить»? — выдавил я хриплым голосом. — Бросить пить, начать бегать по утрам? Что вы имеете в виду?

Он посмотрел на меня с легкой, почти незаметной усмешкой в уголках губ. В его взгляде читалось нечто древнее и невероятно уставшее.

— То, что я вам скажу, вы никому и никогда не расскажете. Не получится. — Он произнес это просто, как констатацию факта.

Затем он повернул голову в сторону холодильника. Раздался тихий, почти неслышный щелчок, тяжелая дверца сама собой распахнулась, и оттуда плавно, словно в невесомости, выплыла бутылка газировки. Она бесшумно приземлилась прямо посередине стола, между нами.

— Так вот, — его голос прозвучал твердо и уже без тени насмешки, став металлическим и неумолимым. — Я не предлагаю. Я утверждаю. У вас есть шанс попасть в другие миры. Увы, я слишком стар, и мне нужен преемник. Так уж вышло, что только на вашей планете существует та... субстанция, что чем-то похожа на мою. Не знаю, задумка ли это Создателя или простая случайность.

— Но вы, люди с этой планеты, — идеальные проводники. Ваша способность абсорбировать чужеродную энергию и адаптироваться уже не раз была доказана.

Он бросил короткий взгляд на запертый кухонный шкаф. Дверца с тихим скрипом отъехала в сторону, и оттуда плавно выплыла чашка, опустившись перед ним на стол. Он налил себе газировки и неспешно отхлебнул, его действия были полны странной, ритуальной грации.

— Так вот, у меня не так много времени. Согласитесь — и я дам вам три дня на сборы. Так уж получилось, что у меня в этом мире есть... знакомый. Не бойтесь, он присмотрит за вашей квартирой. Ему можно доверять.

После этих слов он встал. Его тень на мгновение показалась неестественно большой и искаженной.

— У тебя есть три дня: сегодня, завтра и послезавтра. Собирайся. Я приду за тобой, и мы отправимся.

Он ушел. Просто открыл входную дверь и растворился в полумраке подъезда, не оглянувшись. Я опустился на диван, пытаясь осмыслить произошедшее. Часть меня кричала, что это галлюцинация, порождение больной похмельной фантазии. Но бутылка на столе и чистая кухня были реальны. «Надо собираться». И правда, было ли в моей скучной, предсказуемой жизни что-то, за что стоило цепляться? Однообразные дни сливались в серый, бесформенный ком, не оставляя выбора.

И тут я понял: раз надо — значит, надо. Решил — не буду сопротивляться. Просто посмотрю, куда заведет эта странная дорога.

За три дня я успел купить многое: консервы, различные принадлежности для выживания, несколько комплектов прочной, практичной одежды, инструменты. По итогу набралось три больших, туго набитых рюкзака. Поскольку я имел право на владение оружием, то решил взять с собой свою верную двустволку — старый «Иж» был только рад таким приключениям. Купил двести патронов дроби. И вот, в понедельник утром, я был полностью готов к тому, чего не мог даже понять.

Он пришел ровно в обед. Входная дверь бесшумно открылась сама собой, будто его ждала.

— Ну что, Александр, готовы? — спросил он, переступая порог. Его фигура казалась еще более монолитной и незыблемой в свете дня. — Сегодня вечером мы с вами отправляемся.

За ним в квартиру вошли двое: мужчина лет сорока с обветренным, жестким лицом солдата и молодая девушка лет двадцати пяти с неземным, слишком правильным и спокойным лицом. Оба смотрели на меня с откровенным, не скрываемым любопытством.

— Познакомься, — сказал мой недавний собутыльник. — Это Вадим. Тоже с вашей планеты. А это... — он сделал легкий, почти небрежный жест в сторону девушки, — Ниала. Ну, или, на языке вашего мира, — Алая. С мира ЧК-41L3.

Так мы и просидели несколько часов, рассказывая о том о сём. История этих двоих оказалась невероятной, как дешевый роман: герой, призванный в другой мир прямо с войны, и святая, пожертвовавшая даром богов, чтобы вернуться к нему.

Чем больше я их слушал, тем больше моя собственная жизнь начинала походить на блеклый, никому не нужный сон.

— Ну, всё, собрались. Ладно, я так и не сказал своё имя — можешь звать меня Андратий. Ну, а в целом, нам пора.

Он повернулся к входной двери и распахнул её. Но за ней была не знакомая мне бетонная клетка подъезда, а непроглядная, зыбучая темнота, будто дверь вела теперь в открытый космос, в никуда.

— Заходи, — сказал он и первым шагнул внутрь, растворившись в черноте без следа.

Я в последний раз окинул взглядом свою квартиру — уютную, привычную, такую тесную внезапно. Взял тяжёлые сумки, почувствовал холодный приклад ружья у плеча и, сделав глубокий вдох, переступил порог в неизвестность.

Глава 1

Вначале была тьма. Непроглядная, всепоглощающая, давящая и леденяще холодная. Она обволакивала сознание, не оставляя ни намёка на свет, звук или чувство времени. Существовало лишь это бесконечное падение в никуда, в полной, абсолютной тишине.

Затем мир начал медленно обретать краски, формы и очертания. Сознание возвращалось, и вот я уже мог видеть. Полную картину.

Я лежал на узкой кровати в небольшой комнатке с грубыми деревянными стенами. Потолок, подпертый массивной балкой, был низким. В стене зияло маленькое окошко, на подоконнике которого стоял глиняный горшок с каким-то незнакомым цветком.

Сама кровать больше напоминала сколоченные из не струганых брусков нары. А тонкий матрас, на котором я лежал, был набит сухой травой, и её терпкий, пыльный аромат витал в воздухе.

Я аккуратно попытался встать. Голова кружилась, а ноги предательски дрожали. С трудом удержав равновесие, я наконец поднялся на ноги, и в этот момент в комнату стремительно вошел Андратий.

— Доброе утро, да? Заставил-таки ты меня понервничать, — проворчал он, но в его глазах читалось явное облегчение. — Александр, ты проспал целых два дня! Пришлось тащить тебя на своем горбу. А ты знаешь, какого это — таскать такие тяжести? — Он сказал это и широко улыбнулся, словно давая понять, что не держит зла.

Откуда я знаю, какого это — таскать тяжести? Я вообще последние пять лет просидел в конструкторском бюро, а не на складе. Ломило всё тело, будто меня и правда тащили волоком.

— Два дня? — мысль не укладывалась в голове. Сознание никак не могло прийти в норму, а в висках гудела тяжелая, тупая дымка.

— Ну что ж, с первым утром тебя в этом новом и неизведанном мире! — он хлопнул меня по плечу. — Пошли.

Он уверенно двинулся к двери, и я поплелся следом. Мы шли по неширокому коридору. В боковые окна, затянутые пыльной паутиной, заглядывал густой лес, подступивший вплотную к дому. Пол был устлан потертыми, выцветшими коврами, узоры на которых стерлись от времени.

Андратий, будто ожидая моих вопросов, обернулся и сказал:

— Мы находимся в моём старом имении. Я редко здесь бываю, но так как оно расположено далеко от городов и поселений, то идеально подходит для твоих тренировок. — Он показал на одну из дверей в коридоре. — Вот твоя комната, моя — следующая. Завтрак, обед и ужин пока что буду готовить я. Ну а насчёт тренировок... приступим завтра. Не буду тебя сегодня напрягать.

Он сделал несколько шагов, затем будто что-то вспомнил, развернулся и добавил:

— А, да! На первом этаже есть библиотека. Небольшая, но книг достаточно. Правда, и лет им немало, но, если захочешь узнать что-то об этом новом для тебя мире — милости прошу.

Я зашел в свою комнату. Небольшой столик, простая кровать, тумбочка и шкаф — больше ничего и не требовалось. На столе были аккуратно сложены мои сумки. Я осмотрел их: всё на месте. Часть одежды перевесил в шкаф, чтобы не мялась.

Ружье бережно положил на верхнюю полку шкафа, а коробку с патронами поставил рядом. Наконец, с облегчением сбросил с себя дорожную одежду и переоделся во что-то более простое и удобное.

Снизу поднимался вкусный, аппетитный запах. Видимо, Андратий уже что-то готовил. Я спустился вниз по скрипучей лестнице.

На столе дымилась миска с кашей, заправленной бобами и кусками мяса. Странноватый завтрак, но пахло на удивление соблазнительно. Старик не стал класть еду себе. Из его краткого объяснения я понял, что пища ему особо и не нужна — внутренняя энергия питала его сама по себе, и в результате этого он ел очень редко.

Но вот от алкоголя он себе отказывать явно не собирался. С лукавой ухмылкой он вытащил откуда-то из-за пазухи знакомую бутылку водки.

С полки плавно, будто сами собой, прилетели две маленькие глиняные стопки. Он ловко налил в них водки и поставил одну прямо передо мной.

— Ну что, выпьем за твое прибытие? — предложил он, и в его глазах заплясали озорные искорки.

Ну, я и выпил. А затем у нас завязался неторопливый разговор. Он объяснил мне, почему ему так срочно потребовалась замена. Его срок службы уже давно подошел к концу, и, по его словам, жить ему оставалось недолго. Но огромная энергия, накопленная за все тысячелетия, не могла просто взять и исчезнуть — её обязательно нужно было кому-то передать.

Он рассказал про своих братьев. О том, что он — единственный из них — был создан как прототип, обладающий практически бесконечным вместилищем для силы. После смерти каждого из братьев вся та энергия, что они хранили, переходила к нему. А вот куда деть эту колоссальную мощь в конце его собственного пути... Этого создатель так и не объяснил.

Затем он рассказал про наши будущие занятия. По факту, это будет нечто похожее на укрепление тела, обучение базовым навыкам выживания и — главное — постепенную передачу энергии мне. Он сказал, что обучит меня только основам, а дальше я буду поступать так, как посчитаю нужным. Его создатель уже давно не выходил на связь — вот уже как десять тысяч лет. Он живет в полном одиночестве, и ему невероятно сложно поддерживать баланс между мирами в одиночку. Иногда приходилось поступать совершенно не так, как было заложено в его программу.

— Ведь как я уже объяснил тебе, — голос его прозвучал устало, — ты — человек, существо со свободной волей. А я.… я всего лишь запрограммированное на жизнь полуорганическое существо.

После этого он налил себе еще одну стопку и опрокинул её залпом, словно пытаясь смыть горечь этих слов.

— Ты не смотри на то, что я сказал — «вечный». Я видел, как рождались и исчезали целые цивилизации, как народы уничтожали сами себя, как сменялись эпохи, оставляя после себя лишь пыль и легенды... А знаешь, что самое странное? После нескольких тысяч лет я начал чувствовать эмоции. То, чего я не должен был иметь, начало поглощать меня. И вот что по-настоящему странно — все мои братья ничего подобного не испытывали. Словно какая-то часть меня... изначально отличалась от них. Была, как это у вас называется... дефектная. Или, может быть, наоборот... единственная живая.

Он замолчал, и в тишине повисла вся тяжесть его слов — тяжесть десятков тысяч лет одиночества среди руин исчезнувших миров.

— Честно? Не знаю, что закладывал в меня создатель. Я потратил несколько сотен лет на поиски этой информации, пытался осмыслить его замысел... но всё бесполезно. Создателя нет, а я.… лишь ошибка. Последняя живая ошибка.

Ты представляешь, каково это — не спать, не понимать простых вещей, что интуитивно понятны любому человеку? Но даже осознание этого факта давило на меня, как каменная плита. Я не умею мечтать, но могу осознавать свою неполноценность. Постепенно эмоции накапливались, собирались внутри... И знаешь, что я заметил? Стареть начало не только моё сознание — но и моё тело.

— Ладно, — он посмотрел на меня серьезным, вымученно-спокойным взглядом. — Моё стариковское брюзжание — это так... выход эмоций. Но всё же я надеюсь, ты осмыслишь: после того как ты получишь практически всю мою энергию, ты перестанешь быть человеком. Нет, ты будешь мыслить, как человек, действовать как человек... но твоя суть изменится навсегда. Возможно, ваша планета создала более идеальный сосуд для силы, чем мой создатель.

Когда я впервые попал в ваш мир, это был 1939 год. Я перечитывал всё возможное, искал любую информацию, которая могла бы меня заинтересовать. А знаешь, в какую страну я попал? В СССР. Я до сих пор помню шок, который меня поверг. Страна равных! Тогда я и представить не мог, что с ней произойдет в 1941-м.

Когда началась Великая Отечественная, я почти что по наитию, по какому-то внутреннему влечению присоединился к советской армии. Те эмоции, что я испытывал тогда, до сих пор будоражат меня. Наверное, сложно объяснить, но то, как весь народ в едином порыве встал на защиту Родины... для меня это было в диковинку. Мой образ мышления пошатнулся тогда окончательно.

В 1945-м я встретил конец войны. И исчез. Потому что понимал — привязываюсь к этому миру. Всё сильнее и сильнее. Именно там, среди вас, я научился любить, дружить, веселиться... и страдать по-настоящему.

После этого я окончательно осознал: мне нужна замена. Более молодая, сильная... та, что сможет понять, что нужно именно моему первому миру. За который я изначально был в ответе.

Он встал со стула и сказал:

— Не знаю, станет ли твое обучение началом чего-то нового или концом, но я с огромным интересом понаблюдаю за этим.

Ладно, я пошел. Можешь сходить в библиотеку — уверяю, те книги, которые ты там найдешь, явно удивят тебя.

После этих слов он просто испарился, растворившись в воздухе. Я находился в небольшом шоке, но, переосмыслив и переварив всё, осознал: а что стоит мне попробовать?

Я встал, собрал и помыл посуду. Раковина была чем-то похожа на привычную мне, но вода появлялась из воздуха — явно какая-то магия. Но я был уверен, что и для этого найдется объяснение.

Затем я отправился в библиотеку. И правда — небольшая комнатка с шестью шкафами и двумя стульями, между которыми стоял столик. Вариативность книг поражала: были фолианты на неизвестных мне языках, но множество — и на русском. Я осмотрел коллекцию: Пушкин, Лермонтов, Толстой, Максим Горький. Нашел даже идеологические труды: Карл Маркс, «Капитал», письма Ленина из эмиграции, записи Сталина вместе с газетами, испещренными какими-то пометками.

Но самое необычное ждало меня впереди: открыв книгу на незнакомом языке, я вдруг начал понимать текст! Первая книга, которую я взял, была написана каким-то эльфом и описывала его путешествия. Я решил почитать именно её.

Усевшись в кресло, я так и просидел до самого вечера. Чтение давалось мне трудно — книга была больше похожа на церковные записи, с обилием непонятных оборотов и названий. Но в целом меня это невероятно завлекло.

Андратий вернулся как раз к ужину. Быстро, почти молниеносно приготовил какую-то простую, но сытную еду, сказал мне: «Поешь», — и снова собрался испаряться. Но на пороге остановился и, обернувшись, бросил:

— Готовься к завтрашним тренировкам. Отдохни как следует.

И лишь после этого растворился в воздухе, оставив меня наедине с тарелкой и мыслями о предстоящем дне.

Утро встретило меня свежими лесными запахами. Окно, распахнутое настежь, позволяло в полной мере наслаждаться хвойным ароматом, смешанным с запахом влажной земли. Андратий уже приготовил завтрак — что-то простое, но сытное — и, указав на тарелку, сказал:

— Поешь. Я жду на тренировочном поле. Не задерживайся.

И вышел, оставив меня наслаждаться утренней тишиной и предвкушением того, что же ждет меня впереди.

Я быстро перекусил и вышел из дома. На улице стояла солнечная погода. Возможно, мне казалось, но цвет у него был несколько иной — более золотистый и мягкий.

Андратий встретил меня во дворе и молча указал на песчаное поле.

— Для начала ты будешь отрабатывать контроль над телом, — объявил он.

И началось. Он гонял меня по полю: вначале разминка и отжимания, затем легкий бег вокруг всего поместья. А после он неожиданно сказал мне закрыть глаза. Завязал вокруг глаз плотный платок и приказал сесть на землю.

Он сел сзади, положил одну из своих ладоней мне на спину. Вначале было просто тепло... а затем словно какая-то энергия, едва заметная, начала понемногу перетекать ко мне. Ощущение было странным и чуть вибрирующим. А затем я резко... отключился.

Проснулся уже вечером в своей комнате. Рядом, за столом, сидел Андратий, читая какую-то старую книгу в потрепанном переплете.

— Ну что, молодой человек, — сказал он, откладывая книгу и внимательно глядя на меня. — Могу сказать: во-первых, вы идеально совместимы с моей силой. А во-вторых, завтра я буду не только тренировать ваше тело и наполнять его силой, но и учить ею пользоваться. Впервые вижу, чтобы энергия создала не одно ядро, а целых два... — он призадумался. — Возможно, это пойдет вам на пользу. Уникальный случай.

Затем он встал и велел мне идти ужинать. Раз я пропустил обед, он решил меня побаловать. На столе дымились огромные куски мяса в ароматном соусе с гарниром — гречневой кашей. И стоял большой, пенистый стакан пива. Да, самого обычного пива.

Я попробовал отпить. Андратий же, как обычно, достал откуда-то бутылку водки и налил себе стопку. Вот так мы и сидели: я вкусно поужинал, а он — молча «заправлялся».

После ужина я отправился в свою комнату, но спать совсем не хотелось. Поэтому я снова пошел в библиотеку и взял ту самую книгу, которую не дочитал. Медленно вчитываясь в причудливые строки, я незаметно для себя заснул прямо в кресле, с книгой на коленях.

Следующий день прошел по похожему сценарию: завтрак, а затем — тренировка. Только в этот раз учитель (да, я уже начал думать о нем именно так) стал учить меня, как правильно выпускать силу.

--- Сосредоточься на одном из ядер, — говорил он. — Представь, что твоя рука — это сопло, и ты выпускаешь струю пара. Я сжал кулак, пытаясь представить... ничего. Лишь легкое головокружение. — Не получается, — выдохнул я. — Рука просто деревянная. — Внутри всё сжалось от досады.

Понятно, что в первый раз ничего не получилось. Я спросил у старика, нормально ли это. Он ответил, что это вполне ожидаемо: сила только приживается и не хочет выходить, пока до конца не сформируется.

Единственное, что у меня вышло, — это с закрытыми глазами увидеть маленькие энергетические жгутики, отходящие от двух светящихся сфер внутри моего тела. Это зрелище было одновременно пугающим и завораживающим.

После этого он повторил вчерашний ритуал — подпитку энергией, — и я опять отключился.

В этот раз я проснулся чуть раньше. На улице был вечер, но закатное солнце все еще не ушло за горизонт, заливая комнату теплым алым светом. Андратий оставил еду на столе и снова исчез. А я, недолго думая, опять отправился читать в библиотеку.

Вот, честно, не могу сказать, то ли мне правда начало нравиться это чтение, то ли меня затягивала сама магия знаний. В этот раз меня привлекла необычная книга по травам. Как оказалось, в этом мире каждое растение имело какую-то свою уникальную особенность и содержало в себе частичку энергии, которую местные называли маной.

Одно из растений, однолетник, внешне напоминавший наш одуванчик, но больше похожий на крошечный колокольчик, в котором вызревал серебристый пушок, при смешивании с водой давало эффект слабого обезболивания. А вот семена этого же растения, если их размолоть в порошок, позволяли быстрее заснуть, действуя как что-то вроде местного снотворного и успокоительного.

Я взял книгу с собой в комнату. Уже наступала ночь, за окном сгущались сумерки. Я прикрыл окошко, погасил свет и лег на кровать.

Прикрыл глаза... и моментально провалился в глубокий, беспросветный сон.

Глава 2

Спал я долго, по ощущениям проснулся часов в десять. Андратий, как всегда, уже ждал меня внизу с небольшим, но сытным завтраком. В этот раз он удивил меня: на столе дымилась большая запеченная рыба, пахнущая травами и дымком. Рядом стоял чай и какой-то необычный напиток, переливающийся перламутровыми бликами.

Я спросил у него, что это такое.

— Это напиток лунных рос, — объяснил он. — Когда Теневые феи пролетают над водой по ночам, та осеняется их пыльцой, превращаясь в нечто вроде сладкого, живительного нектара. Полезно для восприятия твоей силы.

Я решил попробовать. Вспомните, когда вы последний раз пили «Байкал», постоявший открытым и выдохшийся? Вот примерно так он и вкус... Только, наверное, чуть менее сладкий и более терпкий. А аромат... Аромат — это смесь корицы с лимоном, что-то праздничное и согревающее.

— Необычно, да? — спросил меня Андратий, с улыбкой наблюдая за моей реакцией. — Радуйся, такое и купить не часто можно. Тёмные феи неохотно идут на контакт с людьми. Чаще всего этот напиток достаётся лишь тем, кому посчастливилось найти место их ночного обитания, да ещё и умудриться не спугнуть их.

Ну, или если ты знаком с их вождём, — с хитрой ухмылкой продолжил Андратий, — и в обмен на безделушки, что люди считают драгоценностями, тот готов отдать тебе парочку бутылок. Блеск и звон монет действуют на феях почти гипнотически. Но это... наш с ним маленький секрет.

Завтрак закончился, и мой учитель снова принялся гонять меня по тренировочной площадке. Но странно — в этот раз нагрузки давались мне намного легче. Пробежав вокруг поместья все тридцать кругов, я даже не запыхался, лишь почувствовал приятную теплую волну энергии в мышцах.

Андратий прокомментировал это тем, что энергия начала активно укреплять моё тело, а физический резерв возрос в несколько раз.

— Благодаря тому, что я после каждой тренировки вливаю в тебя силу, твои мышцы становятся более гибкими и прочными, — объяснил он. — Меняется сама структура тканей на клеточном уровне. Потерпи — скоро будешь удивлен ещё больше.

Затем началась тренировка контроля энергии. И в этот раз у меня даже получилось создать маленький, тоненький жгутик силы. Он был едва виден глазу, не толще волоса, и дрожал в воздухе, но это было настоящее, управляемое проявление энергии!

Старик искренне радовался даже такому крошечному успеху. По его словам, такого прогресса он даже не ожидал за столь короткий срок.

Затем он повторил вливание энергии. В этот раз я не отключился. Вместо этого сердце начало бешено колотиться, отдавая в ушах сумасшедшей канонадой, а грудь будто что-то больно прожгло раскаленным прутом. Казалось, вот-вот и оно не выдержит.

Но как только передача энергии прекратилась, боль резко ушла, сменившись ощущением невероятной, пульсирующей силы, разливающейся по всему телу.

Андратий с широкой, одобрительной улыбкой посмотрел на меня.

— Вот такого результата ожидать было, в принципе, невозможно, — произнес он с явным удивлением в голосе. — Может, это из-за двух ядер? — предположил он. — Их противоположное вращение, возможно, каким-то образом улучшает процесс абсорбции и стабилизирует энергию. Гениальная и опасная конструкция..., и она у тебя внутри.

Он поднялся, и мы направились в дом — подходило время обеда, а есть хотелось очень сильно. На обед у меня были две большие, аппетитно подрумяненные сосиски, чарка красного вина и гуляш из тушеных овощей, щедро приправленный ароматными травами.

В этот раз Андратий не стал уходить сразу. Мы поговорили с ним немного о тренировках, о том, как мое тело реагирует на нагрузки, и он дал пару советов на вечернюю самостоятельную практику. И лишь затем, кивнув мне на прощание, он удалился по своим делам, оставив меня додумывать обед и обдумывать его слова.

Вечерняя тренировка представляла собой попытку соткать более плотную и прочную энергетическую веревку. Так что, ближе к закату, я несколько раз сосредоточенно пытался сплести более крупную нить из тонких энергетических пучков. И что удивительно — с каждой попыткой получалось всё лучше и стабильнее.

Мало того, оказалось, что мне необязательно было «ткать» веревку именно из руки — она могла спокойно проявляться в любой части тела, стоило лишь сконцентрироваться.

Я попытался помахать получившейся нитью в воздухе и дотронуться ей до песка. В месте касания прянул маленький взрыв, больше похожий на хлопок петарды, а песок мгновенно сплавился в каплю жидкого стекла, которая постепенно начинала застывать, тускнея на глазах.

И это была всего лишь нитка энергии, чуть толще волоса... Страшно было представить, на что способны настоящие энергетические канаты моего учителя. А ведь тот запросто плел канаты толщиной в две-три моих руки!

Немного подумав над этим пугающим и впечатляющим фактом, я вернулся в дом, чтобы поужинать, приготовив какую-нибудь нехитрую еду.

В доме была любопытная конструкция, похожая на холодильник, но работавшая по совершенно иному принципу. Выглядела она как простая двухслойная деревянная коробка. Местные маги накладывали на неё плетение постоянного холода, которое работало очень долго, поэтому проблем с его «подзарядкой» практически не было.

Как мне ранее сказал Андратий, в будущем он научит меня преобразовывать мою внутреннюю энергию в магию этого мира — ту самую, что питает такие вот полезные заклинания. Но для начала мне требуется обучиться просто управлять силой, чувствовать её и подчинять своей воле без каких-либо преобразований.

Он вернулся поздно вечером. В одной руке была большая сумка, из которой по звуку позвякивало стекло — бутылки, а в другой... гитара. Да, самая обычная гитара. По всему её виду — форме деки, лаковому покрытию — можно было безошибочно понять, что она явно советского периода. На корпусе, чуть ниже розетки, красовался потускневший от времени, но всё ещё узнаваемый логотип фабрики: синий ромбик с изящной белой птичкой внутри.

— Ну что, Александр, — сказал он, — сегодня устроим отдых. Одевайся потеплее, мы идем к реке.

Мы взяли еды, а в сумке Андратия, как выяснилось, было несколько десятков бутылок с алкоголем: водка, ром, виски... Всё это он расставил на полке на кухне, прихватив с собой три бутылки водки.

Река оказалась довольно близко — неширокая, извилистая речка с темной, спокойной водой. Пока я собирал сухие ветки для костра, Андратий достал откуда-то складной столик и поставил его около толстого поваленного бревна, словно готовясь к неспешному пикнику.

После того как мы разожгли костер, он достал из-под полы своего пиджака три бутылки и две массивные глиняные стопки.

— Ну что, выпьем? — он разлил водку по стопкам, и мы опрокинули их залпом. Горьковатый жар растёкся по груди. — Мне кажется, я потихоньку превращаюсь в алкоголика, — хрипло рассмеялся я.

Затем он достал гитару и небрежно тронул струны. Зазвучали первые аккорды. Я был удивлён, услышав Виктора Цоя, но ещё больше поразился, когда пальцы учителя перешли на старые, дореволюционные русские песни. Он начал играть «Коробейников», и тихий лесной воздух наполнился знакомой, разудалой мелодией, которая странно и прекрасно гармонировала с шепотом листьев и треском костра.

Вот так мы и просидели до самого утра. Честно говоря, спать совершенно не хотелось, да и алкоголь пился на удивление легко, словно утренняя роса.

Вернулся я в дом часов в шесть, когда первые лучи солнца уже начали пробиваться сквозь деревья. Андратий предупредил, что наши занятия сегодня немного сдвинутся — начнутся ближе к вечеру, чтобы я мог как следует отдохнуть.

Проснулся я в три часа дня. На столе в моей комнате уже стоял скромный обед, а рядом лежала небольшая записка: «Приду в пять. Тогда и начнем занятия. А.»

Я вкусно поел и, чтобы скоротать время, снова взял почитать книгу о местных травах.

В этот раз мое внимание привлекло описание еще одного растения. Куст с листьями, чем-то отдаленно похожими на наш клен. Особые свойства заключались в том, что его измельченные листья использовали в антисептических и противовоспалительных примочках для ран. А вот высушенный и перемолотый стебель шел как ароматная приправа к мясу, придавая ему легкий дымчатый привкус.

Старик пришел ровно в пять, позвал меня на улицу, и мы повторили вчерашние занятия. В этот раз я уже довольно ловко сплел небольшую, но плотную веревку из энергии. Она висела в воздухе, мерцая тусклым синим светом.

После этого Андратий приказал мне закрутить её в тугую пружину и резко отпустить.

Я послушался. Удар, который я произвел, был похож на выстрел из пушки. Сжатый пучок энергии, высвободившийся после резкого распрямления пружины, с оглушительным хлопком врезался в грунт, вздыбил песок и прокопался глубоко в него, оставив после себя аккуратную дыру метра два в глубину.

— Да уж, — только и смог выдохнуть я, глядя на результат.

Андратий велел мне повторить это упражнение с десяток раз, чтобы закрепить успех. А потом, будто в чём-то окончательно удостоверившись, вновь начал медленно вливать в меня частички энергии.

В этот раз процесс прошел еще легче, чем в предыдущий. Резкой боли я практически не испытал, ощутив лишь глубокий, пульсирующий жар. Но вот переизбыток сил был очевиден — каждая клетка тела будто гудела от распирающей её мощи.

После этого он приказал мне еще раз пробежаться вокруг дома, только уже не тридцать, а все шестьдесят кругов. Вот честно, я бежал изо всех сил, но не то, что не запыхался — я даже не вспотел, а лишь... развеселился! Тело чувствовалось как совершенно новое, послушное и невероятно сильное. Организм словно говорил: «Я ещё ого-го как могу!»

После ужина мне не хотелось спать — энергия так и булькала внутри. Я решил пострелять из ружья, чтобы проверить меткость в новом теле. Старик, к моему удивлению, согласился составить компанию. Мы собрались на импровизированную охоту на местную живность. Он не вмешивался, лишь молча указывал рукой на цели и кивал, когда нужно было выстрелить.

И вот таким образом мне удалось подстрелить какую-то незнакомую птицу. Нечто среднее между нашей уткой и синицей — диковинное сочетание. Выглядела она, конечно, странно: переливающееся сине-зеленое оперение и слишком большие, словно совиные, глаза.

Так и закончился мой день. Придя в дом, я помылся, побрился и.… застыл в изумлении, глядя в зеркало. Я просто не узнал себя. Нет, это был я, но явно помолодевший — словно мне было не тридцать лет, а жалкие двадцать. Видимо, под воздействием энергии, пересылаемой в ядра, мой организм начал молодеть. Внутренне поставил себе галочку — не забыть спросить об этом у Андратия.

Поспал я на удивление хорошо. Встав с утра и позавтракав, мы с учителем сразу отправились на тренировочную площадку. И вот тут, честно, я был в шоке: он приказал мне пятьдесят раз пробежать от речки и обратно. Затем притащил откуда-то тяжелые, старинные латы и заставил надеть их. После этого велел отжаться в них раз так двести.

Но что удивительно — что в этих латах, что без них, было практически одинаково. Я даже не запыхался, чувствуя лишь приятный жар в мышцах.

Затем Андратий откуда-то достал два тренировочных меча и до самого обеда обучал меня азам фехтования: учил правильно держать стойку, наносить удары и уворачиваться.

Пообедав, мы вновь вернулись к тренировкам. На этот раз он велел мне сплести нить энергии потолще, а после — вывести ею на песке символ, чем-то похожий на греческую букву «Альфа». Честно, получалось из рук вон плохо: нить то срывалась, то никак не хотела ложиться правильно. Но все же с шестой попытки у меня получилось! Символ ярко засветился и растворился мириадами искр, которые на мгновение окружили мое тело мерцающим коконом.

— А это, мой ученик, знак щита, — с гордостью в голосе произнес Андратий. — Простенького, но щита. Способен выдержать практически любые атаки легким оружием. Но вот против сильной магии, уровня архимага, может и не выстоять. Впрочем, для тебя это пока лишь одно из самых простых плетений.

Затем он откуда-то достал арбалет и, не говоря ни слова, выстрелил в меня почти в упор. Стальной болт, который с такого расстояния, по моим представлениям, должен был пробить даже стальной нагрудник, на полном ходу врезался в мой энергетический щит.

Раздался негромкий хлопок, и из точки попадания вырвалась всего одна, но невероятно яркая молния. Она ударила в болт ещё на подлёте, испепелив его до состояния мельчайшей металлической пыли, которая рассеялась в воздухе.

— Повтори это плетение еще раз, — скомандовал учитель, — а затем я покажу тебе кое-что посерьезнее.

Я сосредоточился и воспроизвел знак щита еще раз, стараясь сделать его еще стабильнее.

Затем учитель пальцем прочертил в воздухе новый, куда более сложный символ. Он был похож на перевернутую букву «Е», но на конце каждой из трех палочек был выведен маленький, идеально ровный кружок, светившийся чуть ярче основного плетения.

— Теперь твоя очередь. И сосредоточься на кругах. Они — ключ.

Мне потребовалось несколько попыток, но в итоге символ сложился. В момент его активации мир вокруг... замер. Звуки оборвались, падающий с дерева лист остановился в воздухе, а Андратий застыл с поднятой для очередного жеста рукой. Длилось это всего одно мгновение, не больше секунды, но ощущение было ошеломляющим. Я словно выпал из потока времени.

— Получилось! — констатировал старик, как только время вернулось в норму. — Как ты и ощутил, в зависимости от размера и насыщенности этих кругов на концах плетения, ты можешь настраивать параметры: длительность эффекта, его силу и радиус действия. В одном случае, как сейчас, оно может полностью остановить время для всех вокруг тебя на секунду. В другом — замедлить его в десятки раз, скажем, на пятнадцать секунд. При этом сам ты в этот момент будешь двигаться абсолютно нормально.

Он сделал паузу, давая мне осознать масштаб.

— В основном это плетение создают заранее и держат в подсознании в течение всего боя, активируя в критический момент. Оно позволяет тебе буквально перемещаться по полю боя, пока твои противники практически заморожены. Сильнейший инструмент, но и энергозатратный. Потренируйся.

После довольно трудной тренировки — концентрировать внимание на сложной фигуре было невероятно тяжело, она так и норовила распасться — я спросил Старика насчет своей молодости.

Он подтвердил мои догадки, но объяснил, что я не стану моложе двадцати, максимум девятнадцати лет. Просто по той причине, что сами ядра, достигнув оптимальной формы, стабилизируют все процессы в организме и не позволят ему отойти от определенной точки, дабы не нарушить хрупкий энергетический баланс.

После этого он вновь направил в меня порцию энергии. В этот раз я даже ничего не почувствовал физически, хотя где-то на глубинном уровне сознания понял, что стал чуть сильнее, чуть... плотнее. Андратий подтвердил мои ощущения.

— Я стараюсь вливать в тебя одинаковые, выверенные порции энергии, — пояснил он. — Это нужно, чтобы не повредить внутренние органы, которые еще адаптируются, и, что важнее, не остановить и не нарушить прокрутку самих ядер. Равномерность — залог успеха и безопасности.

И вот тренировка окончилась. Ужин был поистине достойный: птица, которую я подстрелил вчера. Андратий нарезал её на равные куски и с утра отправил мариноваться в каких-то особых травах, так что вечером я ужинал невероятно сочным и ароматным шашлыком, который запивал вкуснейшим домашним квасом.

Старик же, как всегда, просто решил пропустить стопку-другую горьковатой настойки. Иногда у меня складывались догадки, что он использует алкоголь скорее, как топливо для подпитки своей сущности. Я решился задать ему этот вопрос напрямую.

Он помолчал, крутя в пальцах стопку.

— Нет, — сказал он наконец задумчиво. — Просто алкоголь... это единственное, что до сих пор приносит мне хоть небольшую, крошечную капельку привычного человеческого наслаждения. Ощущение, что я ещё хоть как-то связан с тем, кем меня изначально, возможно, задумывали создать.

После этого он попрощался со мной и снова растворился в воздухе. Было уже поздно, но я все же решил почитать. В этот раз я изучал описание необычного растения, чем-то отдаленно похожего на наш подорожник.

В этом мире, при его смешивании с водой, долгом настаивании и последующем выпаривании, из него получали белый кристаллический порошок, который использовали для лечения «нестабильности магического поля». Что это за нестабильность — я так и не понял, но твердо решил спросить об этом у своего учителя завтра.

Как только я окончательно закончил чтение, то сразу же решил лечь спать. Темная нега приняла меня с радостью. Мне снился родной дом и то, как еще лет в десять мы с родителями ездили отдыхать

Глава 3

Утром было пасмурно. Огромные, свинцовые тучи перекрыли всю небесную гладь. Дождь, видимо, решил отыграться за всё время своего отсутствия и мерно, не переставая, заливал землю. Уж честно, не знаю, повлияет ли это на наши занятия... Ну и ладно.

Я спустился на кухню. Андратий уже сидел за столом и читал какую-то книгу. Я мельком взглянул на обложку — Борис Полевой, «Повесть о настоящем человеке».

— Проснулись, молодой человек? — отложил он книгу. — Да, погода сегодня не блещет. Так что вместо практики у нас будет теория, лекция.

Он поднялся из-за стола, взял тарелку с уже готовым завтраком и поставил передо мной.

— Ну-с, — он приставил палец к виску, задумчиво поглаживая его. — С чего бы мне начать свой рассказ... Не знаю, рассказывали ли вам это в школе, но уверен, ты, возможно, слышал. Владимир Иванович Вернадский. Наверное, знаешь такого? Так вот, он предложил так называемую теорию ноосферы — учение о переходе биосферы в ноосферу под воздействием научной мысли и человеческой деятельности.

Он сделал паузу, глядя на меня поверх очков.

— Так вот, что, если это не просто теория? Всякая производимая деятельность той или иной цивилизации — мысли, знания, открытия, войны, искусство — всё это записывается не только в книги и передается из уст в уста. Оно... сохраняется. В виде тончайшей информации, энергетического слоя, окружающего планету. Своего рода, архив.

— Знаешь, что самое удивительное? — его глаза загорелись азартом ученого. — Каждая ноосфера соединена напрямую не только со своей планетой и её информацией, но и с другими аналогичными полями по всей вселенной. Так вот, эта информация... это не просто данные. Это гигантское, невообразимое количество энергии. По мощности её невозможно сравнить ни с чем.

Если люди из вашего мира и вашей планеты открыли её существование лишь теоретически совсем недавно, то на других мирах об этом знали с незапамятных времен. Со временем люди, не обделенные желанием и интеллектом, смогли создать первые... коллекторы этой энергии. Что-то вроде вашей батарейки, только постоянно перезаряжаемой от этого неиссякаемого источника.

Оказалось, что после прямого, контролируемого воздействия этой энергии на человека, в нём появлялось нечто вроде внутреннего вместилища — энергетическое ядро. Чем сильнее была воля и дух человека, тем больше энергии он мог в себя вместить со временем. Но главное открытие было впереди: этой энергией можно было управлять.

И вот, буквально через несколько десятков лет, появились первые маги. Они научились постоянно поглощать, накапливать и направлять энергию ноосферы. Но ты спросишь: как они появляются сейчас?

Всё просто. Те места, где энергетические потоки ноосферы были особенно сильны, превратились в алтари, святилища. Теперь любой достаточно богатый и влиятельный человек способен провести там так называемую «инициацию» — для своего чада или же для самого себя.

— Со временем появились существа, обретшие настолько мощную силу, что стали называть себя богами. Но появились они значительно позднее нас. Мы же... были созданы Создателем изначально.

Пользоваться же этой энергией, оказалось, настолько просто, что это пугало. Достаточно было почувствовать своё ядро и создать в теле энергоцепи — и она послушно выходила наружу, формируя различные явления по воле мага.

После этих слов он бросил взгляд на окно. Деревянная ставня, прикрывавшая его, бесшумно отъехала в сторону, повинуясь одному лишь его желанию. А в кухню ворвался свежий, наполненный дождём ветерок, заставляя пламя свечи на столе танцевать.

Если честно, после всего, что мне сказал Андратий, меня бросило в шок. Масштаб открывающейся картины мироздания был ошеломляющим.

Он, видя моё состояние, мягко улыбнулся и продолжил.

— Но как же тогда сформировались различные плетения и способы их формирования? В первую очередь поговорим о стихиях энергии. Да, в зависимости от разницы в информации, её отношения к чему-либо, она влияла на цвет ядра. А уже цвет влиял на сами плетения и их свойства.

Он поднял руку, и на его ладони одна за другой стали вспыхивать маленькие, идеально сформированные сферы разных цветов.

Зелёный — это в основном заклинания природы, жизни, роста.

Красные — огонь, тепло, разрушительная ярость.

Синие — вода, лёд, текучесть и адаптация.

Серые — лечение, восстановление.

Тёмные — энергия смерти, распада, тени и иллюзий.

В зависимости от пересечения цветовых гамм человек и начинал владеть той или иной стихией.

— Плетения... есть не что иное, как выражение порядка энергии. Вспомни пружину — это просто прямой, необузданный выпуск силы. Ты закручиваешь энергию в тугой канат и просто выпускаешь её. Оказалось, что от того, как расположена и переплетена энергетическая нить, зависит очень многое: эффект, дальность, продолжительность и многое другое.

Но со временем... живые существа, маги, просто перестали учиться формировать новые плетения. Мир магии вошел в тотальную стагнацию. Консерватизм и страх перед новым взяли верх. Во многих мирах было запрещено под страхом смерти формировать новые, неизученные комбинации нитей.

И да, — он посмотрел на меня значительно, — плести можно не только из одной, двух или трёх нитей. Теоретически — из сотен и тысяч, создавая невообразимо сложные и мощные структуры! Но увы... уровень современных «магов» — это жалкие десять-пятнадцать нитей, да и те немного разных оттенков. Они забыли дорогу к истине.

Он обвёл рукой себя и меня.

— Мы же... — в его голосе прозвучала неподдельная гордость, — пользуемся энергией так же, но в нас она имеет уникальную возможность свободно перетекать в различные состояния, становиться любой ипостасью, подчиняться только твоей воле, а не заученным догмам. Но изначальный цвет ядра... это особенность. Отпечаток, первоначальный энергетический оттенок той ноосферы, что дала тебе силу. Он определяет твой фундамент, но не ограничивает твой потолок.

— Можно сказать, что такие, как мы, — абсолютные универсалы. Искусственно созданные для контроля за мирами и поддержания баланса.

После этого он сказал мне попытаться почувствовать энергию, сконцентрироваться на нёй. Я видел, как его ядро начало пульсировать, и десятки изумрудно-зелёных нитей начали формировать в воздухе невероятно сложный арабесковый узор. Постепенно этот орнамент начал быстро прокручиваться, а затем с сумасшедшим ускорением влетел в стоящую на полке вазу с засушенными цветами.

Те, повинуясь приказу, начали меняться на глазах. Вначале к ним вернулась первоначальная свежесть и упругость, лепестки расправились, налились соком, а затем из стеблей пробились ярко-зеленые корни, с хрустом оплетая керамику вазы.

Андратий тут же сформировал новое, молниеносное плетение — на этот раз из нескольких нитей серого и тёмно-красного цветов. Они вновь ударили в цветок, и тот в мгновение ока застыл, ссохшись и превратившись в угольно-чёрный окаменевший силуэт, будто проживший столетия за секунду.

Он встал, вытащил из вазы почерневшие цветы и выбросил их в открытое окно. Те, едва попав на ветер, тут же развеялись мелкой чёрной пылью, унесённой дождём.

— Моя цель — обучить тебя моментальному составлению плетений, дать тебе полностью принять и освоить всю энергию в ядрах, а затем... — он сделал многозначительную паузу, — ...и просто наставлять тебя, пока ты не окрепнешь окончательно.

Он приказал мне сесть, сам подошёл сзади и вновь влил в меня порцию энергии. В этот раз я почувствовал лишь приятное, согревающее тепло, растекающееся по всему телу, — видимо, мои ядро наконец начало адаптироваться.

Затем мы разошлись. учитель сказал, что уходит по делам, и растворился в тёмном, мерцающем портале. Я же, повинуясь новой традиции, просто пошёл читать.

В этот раз мне в глаза бросилась книга, рассказывающая о какой-то великой империи. Так называемая «Трехконтинентальная Империя», исчезнувшая несколько тысяч лет назад, до сих пор будоражила умы историков. Все три известных континента этого мира когда-то находились под её властью. Но после смерти последнего императора и начавшихся кровопролитных войн за наследство она просто распалась, как пересохший глиняный горшок. На её обломках сформировались суверенные государства, а бывшие наследники и генералы стали королями и императорами, теперь уже отдельно живущими друг от друга, вечно воюющими, торгующими и заключающими хрупкие союзы.

Вот так, по словам автора, и формировались современные династии и границы государств. Но отдельно от всей этой светской мешанины стояла Церковь — или, точнее, церкви.

Ещё до распада империи множество её регионов и провинций имели своих собственных, часто совершенно разных богов и культов. Поэтому ещё в зените могущества империи они были вынуждены объединиться в так называемые сеймы — религиозные соборы, — чтобы хоть как-то координировать свои догмы и не допускать открытых столкновений между паствой.

Позже, на части обломков империи, начали возникать и первые теократии — священные религиозные государства. Каждое из них яростно пыталось объявить своего бога или пантеон единственно истинным и навязать свою веру соседям.

Но что замечает автор — богов тёмных и нейтральных, желавших стать единственными объектами поклонения, практически не было. Абсолютное большинство таких притязаний исходило от культов, ассоциирующихся со светом, порядком и огнём, что наводило на определённые размышления о природе подобного «божественного» тщеславия.

Заканчивал же автор свою мысль довольно пессимистично: мы крайне мало сохранили свидетельств с того времени. Артефакты имперской эпохи дошли до нас в ничтожных количествах, и установить, насколько же безраздельно сильна была власть империи в свои лучшие годы, сейчас практически невозможно.

Я отложил книгу, пообедал просто — чаем с печеньем, — и решил заняться магической практикой. Вдохновлённый историями о прошлом, я чувствовал прилив решимости.

Раз за разом у меня получалось всё лучше и лучше. Нить энергии начинала изгибаться практически под любыми углами, послушно следуя моему мысленному приказу А сама толщина её значительно увеличилась — теперь это был уже не тонкий волосок, а прочный, упругий шнур, мерцающий устойчивым оранжевым светом.

Вот так мои дни постепенно начали сливаться в однообразную, но плодотворную рутину: тренировки, чтение, сон. И вот, спустя месяц, Андратий неожиданно предложил сходить с ним в ближайший город.

— Так сказать, приобщиться к местным реалиям и понять, с чем тебе в будущем придётся работать, — пояснил он с лёгкой ухмылкой.

Он откуда-то достал комплект простой, но добротной одежды, который идеально подошёл мне по размеру — тёмные штаны, рубашка и длинный плащ с капюшоном. И вот, подготовившись, мы отправились в путь — в неизвестный мне город.

Он просто создал портал неподалёку, и мы вышли из него уже вблизи городских стен. Остаток пути мы дошли на своих двоих. Дорога, больше похожая на утоптанный тракт, пыльная и разбитая, пролегала прямо к массивным деревянным воротам. Крепостные стены из тёмного, потрескавшегося камня возвышались метров на пять, а то и больше.

На воротах вопросов к нам не возникло. Старик просто вручил стражнику две какие-то тусклые монеты, и тот, кивнув, спокойно пропустил нас внутрь. Я совсем забыл подумать о валюте в этом мире... Что ж, будем учиться на месте.

И вот... Вы когда-нибудь видели настоящий средневековый город? Не приукрашенный на картинках, а настоящий? Это грязь, вонь и сплошная антисанитария. Воздух густой и тяжёлый, пропитанный смесью запахов испорченной еды, человеческих испражнений, дыма и немытых тел. Под ногами хлюпала липкая, многослойная грязь, в которой копошились какие-то насекомые. Город жил, бурлил и разлагался одновременно.

Андратий провел меня улицами к трактиру. Снял нам две комнаты, а затем вместе с ним мы пошли на местный рынок.

— Ну что, молодняк, испугался? — хрипло рассмеялся Андратий, видя мою реакцию. — Да, это тебе не просвещённая Земля. Чистюлям тут не место. Хотя, знаешь, не все города такие. Те, что строились ещё при империи, куда больше похожи на цивилизацию — там и канализация была, и мостовые.

Он окинул взглядом убогие улочки.

— А по меркам этого мира город, в котором мы находимся, совершенно молодой. Если мне не изменяет память, ему сейчас всего каких-то двести шестьдесят семь лет. Был построен на месте железных приисков, поэтому и называется — Рядск. Но то ли руды было мало, то ли местные бюрократические проволочки сгубили дело... Руду просто перестали добывать, а город так и остался ютиться здесь, медленно обрастая грязью и нищетой.

Вот мы и дошли до рыночной площади. В самом центре города располагалась большая, неправильной формы площадь, вся усеянная мелкими прилавками и походными шатрами. Толпа, сновавшая по ней, была настолько пёстрой и разнообразной, что глаза разбегались. То тут, то там проходили важные господа в дорогих, хоть и пыльных, одеждах, явно охраняемые личными телохранителями с суровыми лицами.

Но бедняков, оборванных и грязных, было в сотни раз больше. Они толкались, торговались до хрипоты и ютились у самых жалких лотков.

А ассортимент... Он поражал своим абсурдным диссонансом. На одном прилавке мог лежать старый, гнилой и проржавевший железный чайник, а прямо рядом с ним — незнакомые фрукты, похожие на груши, аккуратно разложенные, будто драгоценность.

Мы прогулялись по рыночной площади, но в итоге ничего не приобрели. После этого Андратий привёл меня в оружейную лавку — мрачное помещение, пропитанное запахом металла и масла. Недолго поторговавшись с угрюмым торговцем, он купил два одинаковых полуторных меча и пару простых, но надёжных ножен. Вся покупка обошлась ему в десять золотых и пятьдесят серебряных монет местной чеканки.

По пути обратно в таверну, заметив моё удивление стоимостью, он решил пояснить систему здешних цен.

— В этом мире металл ценится очень высоко, — сказал он. — Особенно качественная сталь — её буквально приравнивают к золоту. Со стеклом дела обстоят ещё хуже — технология его производства почти забыта. Поэтому в ходу в основном глина и дерево. А что до железа... Цена на него такова, что за один добротный железный кусок местный крестьянин мог бы неделю пить в таверне, не зная забот.

— Так что расчёт здесь ведётся от стоимости местного зерна, — продолжил свой урок Андратий. — Один маленький мешочек зерна — это один медяк. И так далее. Сто медяков равняются одной серебряной монете. А вот уже шестьдесят серебряных монет — это одна золотая.

Он достал из кармана несколько монет разного достоинства, чтобы я мог рассмотреть их.

— Оплачивают тут обычно всё монетами чеканки имперского двора. В данном случае — Империи Нуам. И что интересно, каждый правитель старается делать монеты одинаковыми по весу и содержанию в них чистого металла — чтобы было проще торговать между разными землями. Фальшивомонетчиков, кстати, казнят незамедлительно. Жестоко, но эффективно.

Номер в таверне «Кривые рога» был, должно быть, лучшим во всем трактире. Дубовая дверь, украшенная коваными железными узорами, с трудом поддалась, открывшись с тихим скрипом.

Воздух в комнате был густой и насыщенный — сладковатый запах старого дерева, воска и сушеных трав смешивался с едва уловимым дымком от камина в общем зале внизу. Главной гордостью хозяина был, несомненно, массивный ложе с балдахином. Его толстые столбы из темного дуба упирались в низкий потолок, а с перекладин свисали тяжелые, хоть и потертые, занавеси из плотной шерсти, способные укрыть от ночных сквозняков. На кровати лежал тюфяк, набитый соломой, а поверх — грубое, но чистое шерстяное одеяло.

В углу, под небольшим зарешеченным оконцем, в которое была вставлена не ровная стеклянная пластина, а мутные круглые стеклышки в деревянных переплетах, стоял простой деревянный стул и умывальник с медным тазом и кувшином. Вода в кувшине была ледяная и пахла дождевой свежестью.

На стене у изголовья висел пучок какой-то приятно пахнущей травы.

Единственным источником света в комнате, кроме бледного сияния из окна, была короткая сальная свеча, закрепленная в железном подсвечнике на приступке у кровати. Её неровный свет отбрасывал трепещущие тени, заставляя плясать на стенах причудливые узоры и делая комнату одновременно уютной и таинственной.

Под ногами скрипели половицы, промытые до бледно-желтого цвета, а снаружи доносился приглушенный гул голосов, смеха и чьей-то заунывной песни — жизнь таверны не затихала до глубокой ночи.

Я приятно разлегся на кровати и моментально уснул.

Глава 4

На следующее утро мы вновь отправились на рынок. Бойкая торговля кипела так, будто и не прекращалась ни на час. По пути Андратий объяснил мне ещё одну причину, по которой мы пришли сюда.

— Скоро мне, возможно, придётся уйти на неделю-другую по важным делам, — сказал он без обиняков. — Вследствие этого тебе понадобится помощник по дому, чтобы не околеть с голоду в моё отсутствие.

Мы миновали ряды с относительно дорогими товарами и свернули в старую каменную арку. Как мне объяснил старик, наша цель — рынок рабов. Желательно найти кого-то, умеющего готовить и убирать.

Я хотел было возмутиться, но он резко осадил меня взглядом.

— Тут без вариантов, Александр. Таковы местные порядки. Не нравятся — измени их потом, когда станешь сильнее. Сейчас — практическая необходимость.

Сам рынок рабов представлял собой мрачное каменное здание, наглухо соединённое с несколькими низкими бараками, откуда доносился приглушённый гул голосов. У входа нас сразу же подхватил под руку молодящийся дядька лет сорока с ухоженными усами, похожими на гусарские.

— Господа, почтенные! — затараторил он, цепко беря нас под локти. — Вижу, вам требуется качественный обслуживание! Позвольте предложить лучший товар в городе! Прошу, прошу в ближайший барак, не пожалеете!

И почти силком поволок нас за собой в тёмный, пропахший потом и страхом проём.

Я мог представлять себе рабский рынок, как угодно, но реальность превзошла самые мрачные ожидания. Внутри царила давящая, зловонная атмосфера. Повсюду были закованные в кандалы и ржавые цепи люди, запертые в тесных, грязных клетках. Их взгляды были пустыми, потухшими.

Но больше всего меня шокировало то, что это были не только люди. В углу я увидел двух девушек с бледной кожей и длинными, изящными, заострёнными ушами, которые ясно выдавали в них эльфиек. Они сидели, прижавшись друг к другу, в одной клетке, их изысканные черты лица контрастировали с убогой обстановкой.

А прямо рядом с ними, в другой такой же клетке, сидел юноша. Но его выдавали торчащие из густых волос подвижные собачьи уши, а из-под грубой рубахи виднелся пушистый хвост, беспомощно лежавший на грязном полу.

Мир будто перевернулся. Вся эта «экзотика», о которой я читал в фэнтези-книгах, здесь предстала в самом жестоком и унизительном виде.

Торговец тут же уловил направление моего взгляда. Его масляная улыбка расползлась до ушей, становясь ещё шире и неприятнее.

— А, знатоки изящного изволили присмотреть? Отменный выбор, не прогадаете! — затараторил он, потирая руки.

Андратий тоже мельком посмотрел в ту сторону, а затем, поймав мой потерянный взгляд, с презрением сплюнул.

— Эх, ладно... — его голос прозвучал устало и буднично. — Давай-ка этих двоих, — он коротко ткнул пальцем в сторону эльфиек. А затем кивнул на клетку с звероподобным парнем: — И его тоже.

Не обращая внимания на моё ошеломлённое молчание, он неспешно прошёлся дальше по рядам.

— Иди, подожди меня снаружи. Тебе тут делать нечего.

Его тон не допускал возражений. Я, всё ещё не в силах вымолвить ни слова, молча повиновался, чувствуя ком тоски и гнева в горле.

Я вышел на улицу и прислонился к стене у двери, пытаясь перевести дух. Гнев, горячий и густой, пульсировал у меня в груди, сжимая горло и заставляя сердце биться с бешеной скоростью. Как я сдержался и не вломился обратно — не знаю. Скорее всего, просто отчаяние и понимание собственного бессилия в этом новом, жестоком мире сковали меня по рукам и ногам.

Андратий вышел минут через десять. Его лицо было спокойным и невозмутимым, будто он только что купил мешок зерна, а не несколько живых людей. Он молча посмотрел на меня, оценивая моё состояние, и тяжело похлопал по плечу.

— Успокойся. Гнев — плохой советчик. Ты думаешь, мне это нравится? — в его голосе впервые прозвучала усталая горечь. — Но иначе здесь нельзя. Выживание — не для сентиментальных. Пойдём, они будут ждать нас у заднего выхода с проводником.

Он развернулся и пошёл прочь, не ожидая ответа. Мне ничего не оставалось, кроме как молча последовать за ним, сжав кулаки.

Вот так небольшим отрядом, странным и безмолвным, мы двинулись по грязным улицам. Андратий, не оборачиваясь, предложил коротко:

— Отправляемся домой. Тут нам больше делать нечего.

И мы, не раздумывая, повернули к городским воротам. Они молчали. Все до единого — и эльфийки, робко прижимающиеся друг к другу, и парень с настороженно поджатыми ушами, и остальные — шли, уткнув взгляды в землю, и не произносили ни звука. Только лязг цепей да шарканье ног по грязи нарушали тягостное молчание. Давление этой тишины было почти физическим.

Мы вышли за городскую черту и прошли несколько километров по пыльной дороге, пока Андратий не остановился на глухой лесной опушке. Он окинул взглядом нашу молчаливую процессию, поднял руку, и в воздухе перед ним распахнулся знакомый мерцающий портал.

— Всем внутрь. Быстро, — его голос прозвучал как сталь, не терпящая возражений.

Он решительно протолкнул меня в переливающийся проём первым, а затем начал по одному заводить в него остальных — молчаливых, с потухшими глазами. Когда последняя фигура скрылась в сиянии, он обернулся, убедился, что вокруг никого нет, и шагнул внутрь следом. Портал схлопнулся, не оставив и следа.

Андратий, осматривая своё приобретение, коротко обронил:

— Эльфийки, как я погляжу, совсем молодые, неопытные. А этот... — он кивнул в сторону зверолюда, — видно, из кочевых племён. Выносливый должен быть.

Он повернулся ко мне, и в его взгляде читалась не привычная насмешка, а суровая практичность.

— Теперь они твоя забота. Корми, давай работу, следи, чтобы не передрались. С голоду не помрут — тут места хватит. Но и баловать не стоит. Понял?

Он достал из-за пазухи несколько аккуратных свёртков из грубой ткани и бросил их на стол.

— Одежда. Пусть сначала хорошенько помоются, а затем переоденутся. Распредели их по комнатам — смотри, чтобы никому не было тесно. Разберись, кто умеет готовить, кто — убирать, а кто может следить за хозяйством. — Его тон был деловым и жёстким, без малейшего намёка на обсуждение.

Затем он откуда-то достал тяжёлую стеклянную стопку и уже знакомую бутылку водки. Мгновенным движением налил себе до краёв и опрокинул залпом, будто пытаясь смыть с себя всю грязь, тягость и неприглядную правду этого дня. Поставил стопку на стол с глухим стуком.

— Не смотри на меня так, — резко сказал он, заметив моё выражение лица. — Иногда это — единственное, что хоть ненадолго позволяет забыться. А тебе настоятельно советую — займись делом. Им сейчас нужны порядок и ясные указания куда больше, чем твои растерянность и тёплые, но бесполезные чувства.

Всё было сделано, как велел мой учитель. Они помылись в бане, смыв с себя дорожную грязь и, казалось, частицу прежнего отчаяния. После я распределил их по комнатам.

Эльфийкам досталась небольшая, но светлая комната около лестницы. В ней стояли две узкие, но чистые кровати с грубыми шерстяными одеялами. Девушки молча кивнули в знак благодарности, и в их глазах впервые мелькнуло что-то, кроме страха, — возможно, слабая надежда.

Зверолюда я поселил в комнатке рядом с кухней — тёплой и уютной. Место было не самым тихим, но, подумалось мне, ему, выходцу из кочевых племён, привычнее быть ближе к очагу и пищевым запасам. Он лишь коротко ткнул себя в грудь и хрипло выдохнул:

— Грак.

Обед решил приготовить я сам. Не знаю, как в этом мире вообще обстоят дела с супами и ценятся ли они, но рискнул. Покопавшись на кухне, нашёл бобы, лук, немного копчёной колбасы с дымком — получился густой, наваристый суп.

Разливал его по мискам, ловя на себе настороженные, но уже не такие пустые взгляды. Пахло, признаться, совсем неплохо. Эльфийки сначала лишь с опаской притронулись к еде, но потом принялись есть с жадностью, которую трудно было скрыть. Зверолюд по имени Грак умял свою порцию за пару минут и потянулся за добавкой, коротко кивнув мне в знак одобрения. Кажется, это была моя первая маленькая победа в роли невольного хозяина. Простая, но важная.

Я приказал им пойти отдохнуть, так как они приступят к своим обязанностям завтра.

Андратий вернулся ближе к вечеру, и мы, как обычно, вышли на тренировочную площадку. Я уже вовсю отрабатывал новое плетение, как вдруг почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд.

Оборачиваюсь — и вижу Грака. Он стоял в тени у открытой двери дома, его собачьи уши были настороженно подращены вперёд, а глаза, обычно скрытые под чёлкой, внимательно следили за каждым моим движением, за каждым всплеском энергии.

Он постоял так несколько минут, молча и недвижно, а затем, решившись, вышел из тени и уверенно подошёл к Андратию. Они коротко о чём-то поговорили — я не расслышал слов, но видел, как Грак что-то показывал на своей ладони, а старик внимательно кивал. Затем зверолюд коротко кивнул в мою сторону, развернулся и так же молча ушёл обратно в дом, оставив после себя лёгкое недоумение и ощущение тайны.

После тренировки старик решил со мной поговорить о очень серьезной теме мы отошли немного поодаль от усадьбы.

Андратий подошёл ко мне, его взгляд был серьёзным и пронзительным.

— Александр, пойми меня правильно. Я понимаю: ты для этого мира новый, его порядки и жестокость тебе чужды и отвратительны. Но вспомни... и у вас, на Земле, было рабство. Да, я уверен, оно где-то существует и по сей день, просто тщательнее припрятано. Вот наберёшься сил — сможешь хоть все миры перевернуть вверх дном, искореняя несправедливость. Но сейчас... Сейчас ты ещё слаб. Ты не дотягиваешь даже до двух моих процентов мощности. Выживай и набирайся сил. Не трать энергию на ярость, которую не можешь пока что применить.

Он сделал паузу, давая словам улечься, а затем добавил, кивнув в сторону дома:

— И ещё... Твой зверолюд не так прост. Это не обычный раб. Он — сын вождя одного из кочевых племён, и, что куда интереснее... он знает магию. Причём не шаманскую дикарскую, а что-то... древнее. Так что присматривай за ним. Возможно, он здесь не только по воле случая.

Андратий, как всегда, вскоре куда-то испарился. Вечер мы провели все вместе за большим кухонным столом. Эльфийки, которых я уже мысленно окрестил Лирой и Ириэль, тихо щебетали о чём-то своём на мелодичном, но совершенно непонятном мне языке. «Надо будет спросить у учителя, нет ли какого-нибудь заклинания или зелья, чтобы понимать их речь», — подумал я, наблюдая за ними.

Грак же сидел чуть поодаль. Он не пытался вступать в общую беседу, но иногда украдкой посматривал на меня своим пронзительным, жёлтым взглядом, а затем снова принимался с впечатляющей скоростью уплетать свою порцию стряпни, от которой он, кажется, был в полном восторге.

После ужина все пошли спать, а я, движимый внезапным порывом, решил сходить в библиотеку и поискать книгу о языках. Как ни странно, у Андратия оказалась и такая — старый, потрёпанный фолиант под названием «Эхо древних флоьсхор: наречия и диалекты эльфийских народов».

Я устроился в кресле у камина и принялся листать её. В книге подробно рассказывалось о разных эльфийских наречиях, их грамматике и произношении. Но, честно, как я ни старался, как ни вглядывался в замысловатые письмена и ни пытался воспроизвести незнакомые звуки — в голову ничего не лезло. Слова путались, правила казались непостижимыми, а буквы танцевали перед глазами.

Через час я сдался, с чувством лёгкого разочарования вернул книгу на полку и отправился спать. Видимо, магию языков мне предстояло постигать как-то иначе. Или же с помощью самого учителя.

Утром я проснулся от адской, пульсирующей головной боли. Казалось, череп вот-вот расколется пополам. Мешанина непонятных символов и звуков, которые я вчера безуспешно пытался вбить себе в голову, за ночь оформилась во что-то странно... понятное.

Как ни странно, я начал понимать эльфийский. Не учил его, не зубрил — он просто открылся мне, как внезапно прорезавшееся зрение у слепого.

Спустившись на кухню, я застал привычную картину: Лира и Ириэль что-то готовили у печи, перебрасываясь короткими фразами, а Грак, устроившись по-хозяйски на мешках с мукой, мерно листал какую-то книгу.

И первое, что я понял, был их разговор. Девушки не просто переговаривались — они спорили. Спорили на повышенных тонах, и слова были отнюдь не о кулинарии.

— Как ты можешь доверять людям, Лира? — Ириэль смотрела на сестру, размахивая руками в отчаянии. Её голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — Ты понимаешь, я давала Клятву Леса! Они уничтожали нас сотнями, продавали в рабство, как скот! Понимаешь? Ничего не изменится! Твоя вера в то, что «ну вот этот человек точно добрый», и выеденного яйца не стоит! — Она с силой ударила ладонью о стол, заставив дребезжать посуду.

Ириэль, казалось, всё больше распалялась, её собственное спокойствие таяло.

— Лира, я старше тебя на шестьдесят лет! Как ты не понимаешь?!

— Но я хочу в это верить! — почти взмолилась младшая эльфийка, и в её голосе послышались слёзы.

— Твоя вера ничего не значит для них! Знаешь, кто мы для них? Красивое украшение! Что-то вроде хорошего рубинового колье, которое можно надеть, чтобы похвастаться, а потом забросить в шкатулку!

И тут её взгляд упал на меня, застывшего в дверях. Её лицо резко побелело, а глаза расширились от ужаса и стыда. В воздухе повисла гробовая тишина.

И вот тут я решил вмешаться, используя свой неожиданно проявившийся дар.

— Доброе утро, дамы, — немного запинаясь, пролепетал я на чистейшем, как мне показалось, эльфийском. — Как спалось? Никакая горошина под матрас не закатилась?

Их лица в этот момент нужно было обязательно увидеть. У обеих разом открылись рты от изумления, а глаза стали размером с блюдца. Они смотрели на меня с таким испуганным и абсолютно потерянным взглядом, будто только что увидели, как стол стоявший посередине кухни начал танцевать джигу.

В наступившей оглушительной тишине было слышно, как на улице пролетела муха.

— Рот прикройте, а то муха залетит, — сказал я, стараясь говорить как можно спокойнее, хотя внутри всё переворачивалось от их реакции. — Никто вас ругать не будет. Повздорили, подумаешь. Я не деспот и не собираюсь устраивать вам подлянки. Но могу сказать одно: после того как вы попали сюда... — я обвёл кухню и дом жестом, — вы уже не сможете его покинуть. Хотите вы того или нет.

В этот момент спокойно сидевший Грак, до этого лишь молча наблюдавший за сценой, вдруг громко и глухо рассмеялся — смехом, больше похожим на рычание.

— Ух, и правильно! — сказал он на ломаном, но понятном эльфийском, качая своей мохнатой головой. — Вы их хозяин. А то наглеть начнут, почувствовав слабину.

Затем он легко перешёл на мой родной язык, и его голос приобрёл неожиданную ясность и глубину:

— Эльфы всегда были излишне наглыми. Совали свои длинные носы куда не попадя, слишком самоуверенны и элитарны. Но в основном, конечно, это касается их высших кланов, которые мнят себя владыками мира.

Он бросил на остолбеневших сестёр насмешливый взгляд, и те, кажется, готовы были провалиться сквозь землю.

Вот что нельзя отнять у эльфов — готовили они отменно. Яичница с ароматными травами и кусочками немного поджаренного хлеба была просто восхитительна.

После этого напряжённого диалога Ириэль поспешила удалиться в свою комнату, а Лира какое-то время внимательно, изучающе смотрела на меня. И после того, как я доел, тихо сказала:

— Хозяин, вы уж извините её. Она... повидала побольше моего. Хоть я и не могу до конца понять её гнев, но знаю, что у него есть причина.

Я мягко указал Лире на стул напротив и попросил Грака заварить чаю. Тот лишь хмыкнул, но через несколько минут уже вернулся с дымящимся заварочным чайником.

— Как вас, все-таки зовут? — спросил я, наливая ей в чашку ароматный напиток.

— Меня — Лираэль из Клана Славных Ветров, — ответила она, с достоинством выпрямив спину. — А вот её... — она кивнула в сторону закрытой двери, — Энаэль из Клана Защитников Древа.

Грак молча поставил перед нами ещё две чашки, явно давая понять, что присоединяется к беседе, хоть и без приглашения.

Он посмотрел на меня, потом на Лиру, а затем его морда расплылась в острой, почти волчьей ухмылке.

— Вот честно, не знаю, зачем мы вам нужны, хозяин, — он сделал ударение на слове, будто ставя его под сомнение. — Но могу сказать точно: с вами будет явно весело. И.… познавательно.

Его жёлтые глаза сузились, изучая меня с неожиданной проницательностью.

— Видно, вы ещё так и не научились скрывать своё ядро, а вашем случае ядра. Они... пульсирует, как два огромных маяка в ночи. Ух! — он фыркнул, качнув головой. — Я, конечно, мог ожидать всего, но... человека из пророчества тысячелетней давности? Вот это действительно сюрприз.

В воздухе повисло тяжёлое, многозначительное молчание. Лираэль замерла с широко раскрытыми глазами, а я почувствовал, как по спине пробежал холодок.

Он налил себе чай в предложенную чашку, держась с неожиданным достоинством.

— Вы не смотрите на меня как на неуча, — произнёс он, и в его голосе впервые прозвучала лёгкая укоризна. — Уж поверьте, у сына вождя всегда есть шансы попасть в человеческую академию. Мне есть что предложить, кроме силы и чуткого нюха.

Он отхлебнул чаю, и его взгляд снова стал тяжёлым и изучающим.

— Ладно, раз уж так тому и быть... — он произнёс это с нескрываемым, почти хищным интересом, уставившись на меня. — Похоже, судьба приготовила для нас всех куда более интересную игру, чем я мог предположить.

Тут внезапно, словно из ниоткуда, через входную дверь ввалился Андратий. Честно, могу сказать — он явно побывал в какой-то серьёзной передряге. Его обычно безупречный чёрный плащ был немного подпален по краям, а седые волосы забавно торчали дыбом, будто он сунул палец в розетку. От него ощутимо пахло дымом — нет, скорее, целым пожарищем.

— Доброе утро, Александр, — хрипло бросил он, бросая на меня усталый, но оживлённый взгляд. А затем его глаза медленно перевели взгляд на Грака. И этот взгляд не сулил ничего хорошего — в нём читалось холодное, безмолвное предупреждение.

Он неспешно налил себе чай в первую попавшуюся чашку и с наслаждением отхлебнул, будто это был нектар богов.

— Ох, и веселая же была ночка, — выдохнул он с довольным видом и подмигнул мне, словно делился какой-то тайной. — Через тридцать минут жду тебя на тренировочном поле, Ученик. — Он сделал паузу, и его взгляд снова скользнул по Граку. — И возьми с собой этого блохастого. Раз уж он такой умный и многое знает, может, сможет чему-то и тебя научить. Сэкономит мне время.

С этими словами он развернулся и направился к выходу, оставив после себя запах дыма и всеобщее ошеломление.

Уже когда я пришёл на площадку, Андратий выглядел совсем иначе: на нём был новый чёрный плащ, безупречно уложенная причёска и полностью отсутствовал какой-либо запах гари. Как он успел это сделать? — промелькнуло у меня в голове.

— Ну что, начнём наши тренировки? — он обвёл взглядом меня и Грака, который явно чувствовал себя не в своей тарелке. — Эй, зверолюд, — Андратий посмотрел на того с притворной укоризной. Грак в этот момент, кажется, хотел быть где угодно, только не здесь. — Сможешь обучить его скрывать ядра? А то каждая псина, мало-мальски знающая магию, сможет увидеть его силу.

Всё оказалось, на удивление, просто, хотя и требовало невероятной концентрации. Нужно было создать тончайшую энергетическую нить и аккуратно обвести ею контур ядра, а затем начать «сшивать» из таких нитей плотную, маскирующую сеть. После этого ядро словно исчезало из поля магического зрения, растворяясь в фоне.

Я повторил процедуру со вторым ядром, и вот — я уже не видел их внутренним взором, но явственно ощущал их присутствие и мощь, будто закутанные в бархат солнца.

— Неплохо, — Андратий с одобрением похлопал Грака по плечу. — Ты прощён. — Он посмотрел на зверолюда уже иным, более уважительным взглядом. — Но смотри у меня. Всё, ты свободен.

После этих слов Грак, не говоря ни слова, буквально испарился с тренировочной площадки, радостно унося с собой обретённую свободу.

— Ну что, продолжим наше обучение, — обратился ко мне Андратий, и в его глазах зажегся знакомый огонь азарта.

Он приказал мне снять маскировочную сетку с ядер. Удивительно, но сделать это получилось почти так же просто, как и создать её. Контроль над нитями давался мне всё легче и легче — они стали послушным продолжением моей воли.

Сегодня старик обучил меня двум новым плетениям.

Первое из них было похоже на щит, но вместо защиты давало полную невидимость. Единственное ограничение — после его применения мир вокруг как будто терял часть красок, становясь чуть темнее и размытее, будто я смотрел на него через закопчённое стекло.

Второе плетение было боевым. Он сплёл из своих нитей сложную структуру, напоминающую звезду с пылающим кругом в середине, и направил её на дальнюю опушку леса. Прошла секунда — и ослепительный луч сконцентрированного пламени рванул в сторону деревьев, заставляя их не гореть, а мгновенно испепеляться, рассыпаясь в облако пепла.

— Называется это заклинание «Солнечное копьё», — прокомментировал он с лёгкой усталостью. — Аналогов у других магов у него нет. Это чисто наше с тобой ноу-хау, прерогатива нашей уникальной энергии. Пользуйся с умом.

Я попытался повторить заклинание. Моё «Солнечное копьё» вышло заметно слабее и менее сфокусированным, но тем не менее, оно оставило на земле глубокий оплавленный шрам. Учитель явно был доволен.

После этого он сделал глубокий вдох, и его выражение лица стало серьёзным.

— А теперь я расскажу тебе самое важное, — голос Андратия стал низким и весомым. — Ты же понимаешь, что энергия ноосферы... материальна?

Едва он произнёс эти слова, как из пустоты в его руке возник длинный, изящный меч с сияющим клинком. Он казался абсолютно реальным, отливая холодной сталью.

— По факту, ты можешь преобразовывать эту энергию не только в плетения, но и в различные объекты. Для этого достаточно мысленно создать точный контур желаемой вещи и постепенно напитывать его энергией, как водой заполняют сосуд. Единственная проблема: это должно быть то, что ты видел своими глазами и что явственно, до мельчайших деталей, отложилось у тебя в памяти.

Он сделал паузу, позволив мне осмыслить сказанное, а затем поставил передо мной простую глиняную чашку.

— Попробуй. Создай её точную копию.

Я закрыл глаза, отсекая все посторонние мысли. Внутри меня закипела работа: я вспоминал каждый изгиб чашки, шероховатость глины, малейшую трещинку. Я начал плести, не нитями, а самой чистой энергией, повторяя её форму. Не знаю, сколько прошло времени — минута или час, — но я почувствовал, как контур сомкнулся.

И тогда я начал заливать его силой. В тот миг, когда энергия коснулась последней точки, конструкция словно взорвалась изнутри ослепительным светом, рассыпавшись на тысячи сверкающих частиц. Они кружились в воздухе, как рой светлячков, и затем, собравшись воедино, сформировали идеальный, сияющий временный образ той самой чашки. Он парил в воздухе, источая мягкое свечение, и был прекрасен.

Я открыл глаза. Передо мной на столе стояли уже две абсолютно идентичные чашки, полностью неотличимые друг от друга.

Андратий с широкой, одобрительной улыбкой посмотрел на меня.

— Отлично, молодой человек! Великолепно для первой попытки! — в его голосе звучала неподдельная гордость. — А теперь попробуй создать что-то из своего мира. По памяти.

Вот честно, не знаю, что на меня нашло, но я решил попробовать создать нечто большее. Ещё будучи в армии, я плотно познакомился с автоматом Калашникова. Я помнил каждый его изгиб, каждый штрих, вес и холод приклада, форму магазина.

Я легко создал энергетический контур, мысленно воспроизводя до мельчайших деталей знакомый силуэт. И начал наполнять его энергией. На этот раз процесс шёл иначе — словно сама память подпитывала форму, делая её прочной, цельной, реальной. В воздухе замерцал прозрачный каркас, который быстро наполнялся плотным сиянием, обретая массу, цвет, текстуру затвора и приклада.

Выходило у меня это на удивление легко, будто я всю жизнь только и делал, что материализовывал оружие из чистой энергии. В моих руках теперь лежал идеальный, абсолютно функциональный энергетический двойник АК-74, отлитый из сияющей магии этого мира.

Я открыл глаза. В моих руках лежал мой автомат — точная, до мельчайших деталей копия. Клеймо завода-изготовителя и инвентарный номер полностью совпадали с теми, что я запомнил. Он был тяжёлым, прохладным и.… абсолютно реальным.

Я посмотрел на Учителя. Его лицо в этот момент выражало лишь одно — чистейшее, неподдельное изумление. Его брови уползли под самые волосы, а рот был приоткрыт. Кажется, впервые за всё время он был невероятно потрясён.

На автомате движением, доведённым до мышечной памяти, я отстегнул магазин. Он оказался полным — патроны блестели тусклым стальным блеском. Я передёрнул затворную раму, и из окна выброса патрона игриво выпрыгнул один патрон, упав на землю с металлическим лязгом.

Он был настоящим. Во всех смыслах.

Я поднял упавший патрон, ловко зарядил его в магазин, вставил магазин в автомат до характерного щелчка, снял оружие с предохранителя и прицелился в одно из дальних деревьев. Короткая очередь из трёх выстрелов оглушительно прогремела в тихом лесу. Пули впились в ствол, выбивая из него фонтанчики щепок и деревянных обломков.

Старик молчал. Он стоял, не двигаясь, и не мог произнести ни слова. Его обычно невозмутимое лицо было бледным, а глаза были прикованы к дымящемуся стволу моего автомата. Казалось, он видел призрак или наблюдал за нарушением всех известных ему законов мироздания.

Но затем он всё же пересилил себя, и его голос прозвучал сдавленно, полный невероятного изумления:

— Как... такое возможно? Это нарушает любой смысл, любую логику! Никто до тебя... никто из моих братьев, и даже я.… мы не могли создать оружие с таким количеством сложных, подвижных частей! Мы материализовывали клинки, щиты, простые формы... но это... это нечто иное! Ты не просто скопировал форму — ты вдохнул в него саму функцию, саму его суть!

Он сделал шаг ко мне, и в его глазах читался не шок, а жгучее, ненасытное любопытство учёного, столкнувшегося с невозможным.

Глава 5

Вот честно, даже не знаю, что сказать в ответ. Андратий сверлил меня взглядом, а потом просто попытался сотворить нечто по образу и подобию. По виду это явно должна была быть винтовка, но её ствол смотрел куда-то в сторону, а затворная коробка была больше похожа на бесформенную железную булку с каким-то рычагом.

— Вот про это я и говорю! — показал он с досадой на своё неуклюжее творение. — А ты попробуй создать что-то ещё.

Отошёл в сторону, прислонил автомат к лавочке, при этом не забыв поставить его на предохранитель.

Я закрыл глаза, представляя знакомый образ. На этот раз это было кое-что большее. Ещё в детстве с родителями я часто ездил по музеям. Мне всегда нравилось изучать оружие — его историю, механику. Дома у меня была целая коллекция справочников, а своё первое ружьё и лицензию я приобрёл именно по этой причине.

Я представил себе массивный станок, а затем «водрузил» на него образ, знакомый по фильмам и уставным руководствам — станковый гранатомёт АГС-17 «Пламя». Я начал вспоминать его внутреннее устройство, каждую деталь, и начал наполнять энергетический каркас силой. Пространство в моём сознании гудело, переливаясь мириадами звёзд — частиц энергии. Они соединялись, формируя знакомый мне образ. И вот, когда последняя точка была поставлена, я открыл глаза.

И правда, передо мной стояла идеальная копия станкового гранатомёта на треноге.

Андратий выругался так, что задрожали стёкла в особняке.

— Какого чёрта?! Это невозможно!

Он словно не хотел верить в реальность происходящего. Да и сам я его понимал. Я сел за гранатомёт, передёрнул рукоять заряжания и взял упреждение. Целился я на поляну, что находилась метрах в двухстах пятидесяти от особняка; там стояло небольшое деревце. Я нажал на спуск. Гранатомёт немного дёрнулся, и 30-мм граната, практически беззвучно пролетев расстояние, врезалась ровно в ствол тоненького деревца. Оно, не ожидавшее такой наглости, всё же «ответило» — снаряд мерно ушел от него куда-то в левую сторону и взорвался, подняв фонтан земли.

Я сидел и улыбался как идиот. Учитель же просто стоял. Не зная, что ему сказать. Он был в тотальном, абсолютном шоке.

Он откуда-то достал бутылку виски и залпом, прямо из горлышка, опустошил пол-литра крепкого напитка. Затем развернулся и, заплетающимся шагом, побрёл в дом. Из двери выглянуло испуганное лицо зверолюда. Я подозвал его к себе. Вместе мы сняли АГС со станка. Я притащил кусок плотной ткани и завернул в него гранатомёт. Честно, для меня он казался пушинкой — вот так-то я поднял и его, и его станок. Отнести решил на второй этаж; там было свободно несколько комнат, поэтому одну из них я решил приспособить под оружейную. Затем спустился, забрал АК и тоже отнёс его туда.

Андратий заперся в своей комнате. Спускаясь на кухню, я увидел два бледных, испуганных лица эльфиек. Их окно прямиком выходило на тренировочную площадку, так что, скорее всего, они видели всё в ярчайших подробностях. Первой подала голос Лираэль:

— Что... что это было?

Я не стал отвечать. Просто прошёл мимо, направляясь в библиотеку. Мне нужно было подумать. Что я вообще могу сделать с этой силой? Она открывала по-настоящему невероятные возможности.

Немного посидев в тишине, я вышел на улицу. Захотелось есть, поэтому я сбегал на кухню, сделал себе несколько бутербродов и взял крынку с квасом.

А что, если попробовать создать что-то своё? Переделать имеющийся образ? Я взял за основу пистолет ТТ, мысленно немного изменил его эргономику, укоротил ствол и продумал механизм под патрон 9×19 мм Парабеллум. Спустя тридцать минут концентрации в руках у меня лежал пистолет. Чёрная бакелитовая рукоятка приятно лежала в руке, а магазин вмещал 12 патронов. Я передёрнул затвор, снял с предохранителя и произвёл выстрел. Один. За ним ещё и ещё, пока магазин не опустел.

А что, если создавать патроны и магазины отдельно? Я представил в голове контур патрона, его начинку — гильзу, капсюль, порох, пулю. Когда пришло время наполнить его энергией, я просто скопировал этот образ. Таким образом, скопировав его 23 раза и наполнив все контуры, я получил 24 патрона 9×19 мм. Затем я провёл такой же эксперимент с магазином — создал его пустым, а затем зарядил созданными патронами. Механизм подал патрон в патронник безупречно. Система работала.

Да, это было невероятно. Я отхлебнул квас прямо из крынки и закусил бутербродом с колбасой. Думаю, на сегодня с меня хватит — после всех экспериментов силы будто покинули меня, оставив приятную, но изматывающую пустоту. Пистолет я отнёс в оружейную и закрыл её на ключ.

Уже подходил вечер, а Учитель всё не появлялся. Я не стал тревожить его и просто спустился вниз, чтобы поужинать на кухне.

Как ни странно, ужин уже был готов. И Грак, и Лираэль сидели за столом. Они встретили меня настороженными, полными опаски взглядами. Я решил всё же попытаться объяснить.

— Мне... жаль, что вы стали свидетелями всего этого, — начал я, садясь напротив. — Но вам нечего меня бояться. Я не причиню вам вреда.

Поверили они мне, конечно, слабо. Скептицизм читался в каждом их движении. Тогда я решил рассказать им немного о себе. О том, что я не из их мира, что я попал сюда и что всё, что они видят — это... новые для меня способности, которые я и сам до конца не понимаю.

Грак слушал, кивая своей мохнатой головой, и, кажется, не был особо удивлён. А вот Лираэль слушала, затаив дыхание, с широко открытыми глазами. Для эльфов, чья жизнь течёт размеренно и подчинена древним традициям, я, наверное, был чем-то вроде пришельца из диковинной сказки — пугающего, но невероятно интересного.

Этот скромный ужин стал нашей первой, шаткой, но такой важной попыткой понять друг друга.

Учитель всё же решил спуститься. Он, покачиваясь, молча опустился на стул за столом, откуда-то достал ещё одну бутылку крепкого алкоголя и медленно, почти механически, выпил её. Я не знал, что случилось, но он выглядел ужасно раздосадованным, хоть и пытался это скрыть за маской равнодушия.

«Надо было сделать подарок моему учителю», — мелькнуло у меня в голове. Но что?

Он достал свою гитару и начал просто бренчать на ней, перебирая струны без всякой цели и смысла, словно пытаясь заглушить какие-то тяжёлые мысли.

Когда мы решили разойтись, Лираэль тихо взяла тарелку с едой и отнесла в комнату, для Энаэль. Я же отправился к себе. День показался мне немного странным, выматывающим, но... усталости я не чувствовал. Спать абсолютно не хотелось. Организм словно отрицал саму потребность в сне, переполненный новыми впечатлениями и колотящейся в жилах энергией.

С новой решимостью я сел за стол, достал чистый лист бумаги и карандаш. Если не спать, то нужно использовать это время с пользой. Пришло время обдумать всё, что произошло, и, возможно, начать делать заметки. Я достал из сумки ручки и тетрадь в 96 листов. Моя цель — записать всё, что я знаю о своих способностях; туда же я перенёс схемы всех известных мне плетений. Я, конечно, не жаловался на память, но всё же — лучше иметь бумажные записи.

Я думал о старике, о его подавленном состоянии. И тут мне в голову пришла идея. Я понял, что могу ему подарить.

И вот, спустя два часа предельно кропотливой работы и концентрации, передо мной на столе лежал легендарный «Маузер» C-96. Рядом аккуратной стопкой лежали сто патронов к нему. Его особенностью была магазинная заряжающаяся обойма, что делало его уникальным для своего времени. Но я решил поэкспериментировать и с боеприпасами. Взяв за основу патрон .45 ACP, я значительно его модифицировал: теперь носик пули был цельнолитым из титанового сплава, а гильзы были выполнены из сверхлёгкого и прочного углепластика.

Я вышел на улицу и решил попробовать пострелять. Передёрнув характерный затвор, я сделал выстрел. Да, дальность была явно поменьше, чем у оригинального патрона, но вот мощность... Ствол деревяшки, в которую я стрелял, сиял аккуратной входной дырой, которая на выходе превращалась в рваный кратер, разворотив полено изнутри.

Я аккуратно упаковал пистолет в мягкую ткань, туда же положил все патроны, предварительно оставив один себе на память. Этот подарок должен был стать не просто оружием, а символом уважения и признания его учителя — технологическим чудом, рождённым магией из памяти другого мира.

С утра Андратий был свеж, как огурчик. Учитель словно полностью забыл о вчерашнем унынии. Позавтракали мы вдвоём — Грак что-то делал на улице, Лираэль убиралась на чердаке, а Энаэль всё так и не выходила из своей комнаты. «Надо что-то с этим делать», — отметил я про себя.

Андратий отвёл меня на тренировочный полигон и с гордостью показал, что с самого утра мастерил Грак. Тот с помощью одной лишь лопаты умудрился насыпать внушительную песчано-земляную горку, перед которой стояли несколько деревянных мишеней, включая ростовую.

Я решил, что момент подходящий, и вручил учителю свёрток. Тот развернул его, и на его лице расцвела удивлённая, а затем неимоверно радостная улыбка. Он смотрел то на меня с благодарностью, то на пистолет с восхищением инженера, видящего гениальную конструкцию.

— Ну-ка, испытаем! — воскликнул он.

Я вытащил все патроны и рассыпал их на импровизированном столе. Андратий взял «Маузер», и пистолет лег в его руку как влитой. Он, кажется, даже не чувствовал отдачу — его рука была неподвижна, как скала. Первой же пулей он поразил ростовую мишень на расстоянии в сто метров. Пуля ударила ровно в центр грудной клетки, оставив после себя аккуратное отверстие.

— Исключительный баланс! — прокомментировал он, с наслаждением послал еще одну пулю в мишень. — И мощь... чувствуется, что ты вложил душу.

Он ещё немного пострелял, наслаждаясь подарком, а затем повернулся ко мне, и его выражение лица стало серьёзным.

— Послезавтра я ухожу недели на две. Так что за эти два дня я должен вбить в тебя новые, самые важные плетения.

Первое плетение, которое он показал мне, было плетением инвентаря. Да, на полном серьёзе. Как он мне объяснил, это карманное измерение, своего рода личное пространство, в которое можно поместить всё что угодно. Главное — потом помнить, что именно ты туда положил, и суметь мысленно «нащупать» нужный предмет.

Второе плетение было куда интереснее. Он потребовал, чтобы я создал нити десяти разных, чётких цветов. У меня получилось — я перепробовал все возможные оттенки, пока не добился идеальной палитры. Андратий сплёл из этих нитей сложный символ, чем-то похожий на буквы «А» и «Е», совмещённые вместе, а затем выпустил плетение в воздух. И да — это был тот самый портал, через который мы путешествовали в город! Он попросил меня повторить и создать проход к речке. Получилось где-то с шестой попытки, но стабильно рабочий портал перекинул нас прямо к берегу. Он объяснил, что портал работает только в тех местах, где я уже был и которые я могу ясно представить.

Следующее плетение было самым сложным на сегодня. Оно требовало сплести двадцать нитей различного цвета в необычного вида «цветок» с замкнутыми, идеально сбалансированными контурами. После того как Андратий выпустил это плетение, перед нами разверзся ад. Различные виды разрушительных сил — сокрушающая гравитация, всепожирающий огонь, разрывающая материю молния — били в одно и то же место, превращая небольшую рощицу в абсолютно голое, выжженное и перепаханное поле за несколько секунд.

— Это... — он обернулся ко мне, и в его глазах горел огонь предупреждения, — крайняя мера. Плетение полного уничтожения ...Очень эффективна против плотного строя и единичных целей, но сжирает чертовски много энергии ядра, — закончил он своё объяснение.

Я решил спросить его:

— А можно ли создать собственное, уникальное плетение?

Он лишь горько усмехнулся и покачал головой:

— Ну, в принципе, можно... Но только это давно никто не делает. Слишком опасно, слишком непредсказуемо. Легко ошибиться и разорвать себя изнутри.

Но я уже не слушал. Я закрыл глаза, отринув все страхи. Я представил бесчисленные энергетические линии, совмещённые в идеальный, сужающийся красный цилиндр, и пропитал его мириадами таких же нитей одного, ядерно-белого цвета. А затем, не открывая глаз, мысленно направил его куда-то в глубь дальнего леса.

Эффект превзошёл все ожидания.

Взрыв, подобного которому я никогда не слышал, сотряс землю. Ударная волна выкорчёвывала вековые деревья с корнем и швыряла их в стороны, как щепки. Меня оглушило, а стёкла в особняке затрещали и задрожали. В пяти километрах от нас вздыбился исполинский столб пыли, земли и пламени, над которым медленно формировался зловещий грибовидный огненный купол.

Я только что создал тактическое ядерное оружие чистой силой мысли.

Андратий смотрел на меня не с ужасом, а с нескрываемым, диким удовольствием и восхищением.

— Александр... то, что вы создали... это есть высшее заклинание Разрушения, «Гнев Небес». Но у вас... у вас оно получилось ещё мощнее, ещё чище. Да уж... — он рассмеялся, и в его смехе звучало и безумие, и гордость. — Я считал себя монстром. А ты... Так просто понять строение плетения... Может, ты и вправду гений? Или нечто большее?

Он приказал мне сесть и немедленно начал вливание энергии. Но в этот раз всё было иначе — поток силы был настолько мощным и неистовым, что мои ядра не успевали её поглощать, хоть и работали на бешеной скорости, раскаляясь изнутри. Мир поплыл перед глазами, я почувствовал, как сознание начинает тонуть в кипящем океане чистой мощи, и вновь отключился.

Очнулся я уже вечером. В комнате горела одна свеча, и рядом, в кресле, сидел Учитель. Он внимательно, почти пристально смотрел на меня, его лицо было серьёзным.

— Я перегрузил тебя, — без обиняков сказал он. — Но с этого момента времени у нас в обрез. Привыкай, ученик. Отныне твоё тело будет постоянно находиться на грани возможностей.

Всё тело ныло и гудело, будто по нему проехал каток, но при этом где-то глубоко внутри чувствовалась странная, новая лёгкость — словно с меня сняли какие-то невидимые оковы, ограничивавшие меня раньше.

«Иди поешь», —сказал он и вышел за дверь. Я слышал, как его шаги затихли на лестнице.

Вечер прошёл на удивление приятно. Вкусная еда, которую, кажется, приготовил Грак, и Андратий с гитарой — видно, вспомнил былую молодость и решил спеть какую-то мелодию, известную только ему. Звуки были грустными, но красивыми, и заполняли дом теплом.

Спать вообще не хотелось — тело гудело от переизбытка энергии, а ум был переполнен новыми знаниями. Поэтому всю ночь я провёл за своим дневником, тщательно записывая всё о новых плетениях, их схемах и ощущениях. Страница за страницей, слово за словом — я создавал свою собственную энциклопедию плетений, пока за окном медленно светало.

Новый день преподнёс мне приятный сюрприз: за общим столом сидели обе эльфийки и Грак. Учитель что-то активно мастерил во дворе, судя по доносящимся оттуда звукам.

Энаэль, встретив мой взгляд, опустила глаза, а затем решительно поднялась.

— Я... я хочу извиниться за своё поведение, — произнесла она тихо, но чётко. — Мои слова были продиктованы страхом и старой болью, а не здравым смыслом.

Я улыбнулся и сделал успокаивающий жест.

— Тебе не за что извиняться. Мне обижаться было не на что. Я прекрасно понимаю. Давайте просто забудем об этом.

На её лице появилось лёгкое, смущённое подобие улыбки. Лираэль одобрительно кивнула, а Грак хмыкнул в свою тарелку, но, кажется, тоже был доволен таким исходом. Завтрак в тот день прошёл в неожиданно спокойной и даже дружеской атмосфере.

Тренировка началась прямо с утра. В этот раз Андратий сам, с редким для него любопытством, попросил меня поэкспериментировать с новыми плетениями. И скажу так — вышло у меня это на отлично.

Первое плетение: Я сконцентрировался на образе чистой энергии. В воздухе возникла огромная, извивающаяся молния ослепительно-белого цвета. Она с треском ударила в манекен, и не просто испепелила его, а стёрла с реальности, превратив в мельчайшую пыль, которая рассеялась в воздухе. Плетение способно было уничтожить целый отряд за мгновение.

Второе плетение: Я создал небольшой, но невероятно плотный огненный шар с переливающимися голубыми и синими оттенками. Он вылетел из моей руки медленно, почти лениво, словно пузырь, но, достигнув цели, не взорвался сразу. Он на секунду прилип к мишени, а затем рванул с такой сокрушительной силой, что разнёс её в щепки, как настоящая осколочная граната.

Андратий молча наблюдал, и на его лице впервые за всё время я увидел не скрытую гордость, а чистейшее, неподдельное изумление.

— Знаешь, я тут подумал, Александр, — он задумчиво потер подбородок. — Видно, общим плетениям учить тебя смысла нет. Ты то ли по наитию, то ли сам осознал, как их можно создавать. Это... уникально. Но вот всему же своим особым, фирменным плетениям я тебя обучу. Чуть позже, как вернусь. А сейчас... — он обернулся к дому и крикнул: — Эй, Грак! Тащи мечи!

Мы спарринговались на тренировочных мечах с Граком. Я, конечно, старался полагаться только на мышцы и реакцию, но ему всё равно было тяжело — мои удары, усиленные даже фоновой энергией, были слишком быстрыми и жёсткими.

Хотя, надо отдать ему должное, по чистому владению мечом я проигрывал ему в пух и прах. Грак двигался с дикой, звериной грацией, его удары были точными и выверенными, а блоки — стальными. Он явно был рождён для этого. Но вот только перевес был полностью на моей стороне. Для моего ускоренного восприятия и реакций, подпитываемых внутренней энергией, он двигался неестественно медленно, словно под водой. Каждый его выпад, каждый удар, который, несомненно, был бы смертоносным для обычного воина, казался мне слабым и легко предсказуемым. Я видел малейшее напряжение в его мышцах ещё до начала движения, успевая продумать десяток контратак.

Затем я вступил в спарринг с Андратием. Та скорость, с которой тот сражался, просто поражала. Казалось, он даже не двигался — просто исчезал и появлялся в другом месте.

Три-четыре секунды — и вот мой меч с глухим стуком лежит в пяти метрах от меня, а сам я валяюсь на земле, даже не успев понять, что произошло. Он не использовал ни капли энергии ядра — только абсолютно точные, выверенные до миллиметра движения, словно он был идеально запрограммированным роботом, предугадывающим каждое моё действие на десять шагов вперёд.

Он смотрел на меня, едва заметно улыбаясь.

— Вот так ты и должен сражаться. Экономия силы, точность, предвидение. Сила — ничто без мастерства.

Я хотел было возразить, что иногда грубая мощь решает всё, но не стал. У нас было слишком разное понимание тактики боя.

Вот так мы и продолжили, практически до самого вечера, с коротким перерывом на обед. Уже под вечер, совершенно уставший и запыхавшийся, я кое-как доплёлся до бани, чувствуя каждую мышцу.

Да, я так и не смог хоть как-то ответить Андратию — ни одним удачным ударом. Но время, которое я проводил с ним в поединке, всё росло и росло. И вот уже под конец дня я выстоял целых сорок секунд, прежде чем оказаться на земле. Это был мой маленький, но такой важный прогресс.

После ужина Старик попрощался со мной, похлопал по плечу и сказал:

— Не расслабляйся. Тренируйся, пока я отсутствую. Осваивай то, что уже умеешь.

Затем он развернулся, шагнул в сторону выхода — и словно растворился в дверном проёме, не оставив и следа. Воздух дрогнул на мгновение.

Следующий день я провёл в приятных хлопотах. Первым делом вместе с Граком мы смастерили добротный деревянный стол на улице, в тени старого дуба, и решили усовершенствовать нашу огневую позицию. Добавили несколько новых мишеней разной формы и увеличили дистанцию стрельбы.

Затем я провел свою обычную тренировку: долго отрабатывал скоростной бег с препятствиями, потом устроил спарринг с Граком (стараясь больше полагаться на технику, чем на силу), а после занялся оттачиванием контроля над плетениями.

Ближе к вечеру я решил сделать сюрприз домочадцам. С помощью энергии я создал несколько колод карт — точных копий тех, что помнил из своего мира, с чёткими мастями и яркими рисунками.

И под вечер мы все собрались за новым столом, пили ароматный чай и играли в карты. Даже Энаэль, к моей радости, ненадолго вышла из комнаты и с лёгкой улыбкой присоединилась к игре. Это был простой, но такой ценный момент тихого единения.

Глава 6

Вот так и летели дни, один за другим. И вот прошла уже неделя с момента отбытия Учителя. Впервые могу сказать — я по-настоящему соскучился по старику. Какое-то странное, тоскливое чувство съедало меня изнутри.

Этим утром, как и всегда, я выпил чашку чая и позавтракал в одиночестве. Делать абсолютно ничего не хотелось. Эльфийки всё утро после завтрака тренировались в стрельбе из лука. Дня три назад обе попросили меня сделать им луки. Ну, я подумал — зачем отказывать? Вот и собрал с помощью своих способностей два сложносоставных блочных лука. Вначале они не понимали, зачем им такое мощное оружие, — ведь просили они обычные, — но после первых же пробных стрельб расставаться с ними уже не решались.

Грак тренировался вместе со мной, указывал на мои ошибки в фехтовании, и постепенно я начал вырабатывать свой, гибридный стиль боя — нечто среднее между его дикой грацией и моей грубой силой. Так же в лесу, на опушке, мы вместе сделали небольшую, но неплохую полосу препятствий, и я ежедневно преодолевал её на время.

Уже подходил обед, и я всё же решил размяться на улице. Тёплый летний ветерок уже давно начинал сменяться лёгким осенним холодком. Всё чаще шли дожди, и в воздухе витал тот самый особый, сырой запах увядания и приближающейся осени.

Хоть по мне внешне, может, и не скажешь, но мои силы явно подросли. Мне уже не составляло никакого труда сделать сорок кругов от реки до дома, а скорость бега заметно возросла. По моим примерным подсчётам, она приближалась к вполне приличным тридцати километрам в час, что для пересечённой местности было более чем впечатляюще.

Тело стало крепче, выносливее; каждая мышца отзывалась на нагрузку с готовностью и силой. Но главные изменения происходили внутри. Плетения давались мне всё проще и проще. Тонкие энергетические нити, с которых я начинал, превратились в упругие, мощные канаты, послушные малейшему усилию воли. Теперь для сложных заклинаний мне требовалось куда меньше концентрации — они рождались почти интуитивно.

Те плетения, которым меня учил Андратий, я довел до абсолютного автоматизма. Каждое движение, каждый жест оттачивались до идеала, словно отлитые в стали. Тело само помнило нужные плетения, а энергия текла плавно и послушно, почти не требуя сознательного контроля. Так что занимался я в основном физическими тренировками и бесконечным повторением уже известного — оттачивал мастерство, превращая его в нечто большее, чем просто умение.

После полуторачасовой изматывающей пробежки я присел на грубую деревянную лавочку около входа в особняк, чувствуя, как горячая кровь пульсирует в разгорячённых мышцах. Охотился я чуть ли не каждый день, но теперь вместо своей верной двустволки использовал созданное мной же оружие — то самое, что рождалось из энергии и воли. Леса вокруг кишели дичью, и наши запасы провизии только пополнялись, причём с избытком.

Вот так я сидел, погружённый в свои мысли, и наблюдал, как ветер играет верхушками деревьев. Ко мне молча подсел Грак, устроился поудобнее и погрузился в чтение книги — старого тома в потрёпанном переплёте, который он, кажется, нашёл в библиотеке. Странный он, конечно, товарищ, но надёжный и с неожиданно тонким чувством юмора, которое прорывалось сквозь его обычно суровую внешность.

Я откинул голову и уставился в небо. Птицы, пролетающие высоко над нами, были невероятно красивы — незнакомые виды с длинными, изогнутыми крыльями и ярким оперением, которое сверкало на солнце, будто самоцветы. Они выписывали в лазури сложные узоры, кричали друг другу хриплыми, но мелодичными голосами, и на мгновение мне показалось, что я понимаю их вольный, дикий язык. В такие минуты этот мир, несмотря на всю его суровость, казался по-настоящему прекрасным.

Вдруг на небе появились огненные росчерки — огромные, темные, словно кем-то прочерченные по самой ткани неба. Они стремительно соединялись между собой, порождая неимоверных размеров сложный рисунок, напоминающий то ли руны, то ли схему древнего механизма. Воздух резко запах озоном, как после грозы, но в тысячу раз сильнее. Землю затрясло так, что с полок посыпалась посуда, а стены особняка затрещали.

Росчерки, сформировавшись в единое целое, оглушительно взорвались — но не светом, а абсолютной, всепоглощающей тишиной, которая тут же была вытеснена оглушительным грохотом, будто сама реальность трескалась по швам. Мне заложило уши, в висках застучала кровь. Грак, сидевший рядом, рухнул на землю словно сражённый, книга выпала из его ослабевших рук.

Небо заволокло алым — не цветом заката, а густым, пульсирующим багрянцем, будто оно истекало кровью. Вся атмосфера полыхала, светилась нездоровым, тревожным заревом. У меня начало двоиться в глазах, слабость, холодная и липкая, всё больше расползалась по телу, сковывая движения.

Собрав волю в кулак, я поднял обессилевшего Грака на плечи и, спотыкаясь, потащил в дом. Внутри было не лучше. Обе эльфийки, сидевшие у себя в комнате, тоже были без сознания. Из их ушей и носа подтекали маленькие алые ручейки крови, окрашивая светлую кожу.

Я отнёс Грака на его кровать и из найденных в своих вещах бинтов быстро соорудил девочкам и ему плотную повязки на уши, а нос закрыл турундами из аптечки. Мне становилось всё хуже — мир плыл перед глазами, тонул в багровой пелене. Сознание упрямо норовило покинуть меня, обещая тёмный, безмятежный покой.

Уже на последних остатках сил, я доплёлся до комнаты девочек, опустился на стул в углу и, не в силах больше бороться, просто вырубился, провалившись в пустоту, а тем временем снаружи бушевал апокалипсис.

Тьма окутывала меня — густая, тяжёлая, абсолютная. Она была живой и враждебной, поглощала не только свет, но и разум, вытаскивая наружу давно позабытые, первобытные страхи, что дремали на дне сознания. Казалось, я тону в чёрной, безвоздушной смоле, и она медленно заполняет собой лёгкие.

Всё тело ломило и выкручивало адской болью, будто меня перемололи в гигантской мельнице. Каждый вдох давался с трудом и отдавался огненной болью в груди.

Не знаю, сколько прошло времени — минуты, часы, может, целые сутки. Сознание то уплывало в чёрную пустоту, то возвращалось обрывками. Но постепенно я начал находить в себе силы, чтобы попытаться открыть глаза. Медленно, с невероятным усилием, словно поднимая древнюю, заржавевшую герметичную дверь, веки подались моей воле и разомкнулись.

Во рту стоял неприятный, металлический привкус крови. Я лежал на своей кровати в комнате особняка. Сознание возвращалось обрывками, мир плыл в тумане. И где-то на самой грани восприятия, сквозь навязчивый, высокочастотный звон в ушах, я услышал тихий, сдавленный, безутешный плач.

Я повернул голову. В комнате, освещённой тусклым, трепещущим светом свечей, сидело трое. Энаэль, прижавшись к своей подруге, словно ища в ней защиту, и чуть поодаль, в тени, — Грак, его мощная фигура казалась особенно грозной в полумраке.

Увидев, как я поворачиваю голову в их сторону, они замерли, затаив дыхание. Лираэль резко перестала плакать. На её заплаканном лице, подсвеченном огнём свечи, застыла смесь изумления, надежды и страха — боязни поверить, что это не мираж.

И тогда это изумление сменилось волной чистой, безудержной радости. Лицо Лираэль озарилось самой светлой улыбкой, которую я когда-либо видел, словно в комнате зажгли второе солнце. Она не сдержала лёгкий, счастливый вздох, а её пальцы инстинктивно сжали руку сестры.

Даже суровая Энаэль не смогла скрыть глубокого, искреннего облегчения. Напряжение, сковавшее её плечи, исчезло, и она тихо выдохнула, кивнув мне, — и в этом кивке было больше слов, чем в любой речи.

А Грак... Грак издал низкое, одобрительное ворчание, похожее на урчание большого кота. Его жёлтые глаза, обычно скрытые под чёлкой, сверкнули в темноте, глядя на меня с неприкрытым уважением. Уголок его рта дрогнул в едва уловимой, но настоящей ухмылке.

В воздухе повисло невысказанное, но понятное всем чувство: их опора, их странный, непонятный, но их хозяин пришёл в себя. Самое страшное, похоже, было позади.

Грак помог мне подняться и сесть на кровати. Его мощная лапа мягко, но уверенно поддерживала мою спину.

— Хозяин, вы проспали целую неделю, — его низкий голос был непривычно серьёзным, без намёка на привычную иронию. — Мы уже почти отчаялись. У вас... у вас словно несколько раз останавливалось сердце. Замирало... а потом вновь и вновь запускалось, будто кто-то изнутри заводил его снова.

Он отвёл взгляд, вспоминая те тяжёлые моменты.

— Дежурили по очереди, ночью и днём. Вот и пять минут назад у вас оно вновь замерло... Лираэль очень боялась за вас. Мы, когда очнулись сами после того... явления... первым делом оттащили вас в вашу комнату. Было страшно.

Он сделал паузу, а затем ткнул пальцем в собственное запястье, где виднелся едва заметный, похожий на татуировку, знак.

— Для раба смерть хозяина — это смерть. Привязка. — Он показал на небольшой сложный знак у себя на шее, сплетённый из энергетических нитей.

Я присмотрелся. Простейшее, но очень ёмкое плетение из четырёх разноцветных нитей, создающее замкнутую петлю зависимости. Почти не думая, я мысленно ухватился за него и попытался высвободить силу, питающую его. Тонкий ручеёк чужой энергии медленно потекла ко мне, а рабское клеймо на шее Грака начало бледнеть, истончаться и на глазах исчезло, оставив кожу чистой и нетронутой.

Грак, почувствовавший это, замер, будто его ударили током. Он с изумлением провёл лапой по шее, не чувствуя больше ничего, кроме собственной кожи. А затем он рухнул передо мной на колени, и его голос дрогнул от нахлынувших эмоций.

— Невероятно... Это... просто невозможно... Спасибо, хозяин.

Эльфийки, увидевшие это и осознавшие, что только что произошло, просто сидели с раскрытыми ртами, не в силах вымолвить ни слова. Тем временем мои ядра, явно ставшие в несколько раз больше и плотнее за время моего странного сна, с довольным, низким урчанием перемалывали эту небольшую, но символичную порцию энергии.

Немедля, я сделал то же самое с плетениями на тонких шеях эльфиек. Те просто испуганно уставились на меня, ничего не понимая, инстинктивно касаясь мест, где секунду назад были клейма.

— Вы теперь свободны, — тихо сказал я, всё ещё чувствуя слабость. — Хотите идти — я выпущу вас рядом с городом через портал и дам денег. Но если захотите... вы можете остаться.

Мои слова подействовали на них отрезвляюще. Первым начал Грак, поднимаясь с колен. Его жёлтые глаза горели решимостью.

— Нет. Ни в коем случае, я не могу вас покинуть. — Он посмотрел на меня искренним, прямым взглядом. — Честно? Я понимаю, что вам может понадобиться помощь. И потом... какой зверолюд откажется от хорошего командира? Да и честно... идти мне некуда. Для моего отца сын, вернувшийся из рабства, — позор для клана. — Он кивнул на эльфиек. — Для них это вообще смерть.

— Мы... очень странный народ, — тихо начала старшая из эльфиек, Энаэль. Для нас возвращение из рабства равно смерти. Таких у нас считают осквернёнными, изгоями. Уж слишком мы свободолюбивы и горды. — Она опустила глаза вниз и приобняла за плечи Лираэль.

И тут заговорила Лираэль. В её голосе не было ни страха, ни неуверенности, только твёрдая, обдуманная решимость.

— Я могу понять вас, хозяин. Но мы лучше останемся с вами. Уж лучше знать, что есть крыша над головой и... и кто-то, кто не считает нас вещью, чем каждый день на воле бояться и ненавидеть себя. — Она посмотрела мне прямо в глаза. И в её огромных, синих глазах явно играли искорки не только благодарности, но и робкой, новой надежды.

Я попросил их уйти — мне нужно было побыть одному и обдумать всё.

Тот всплеск энергии, что отбросил нас неделю назад, явно был неспроста. Я сосредоточился и попробовал создать энергетическую нить. Она вышла из пальцев легко, послушная и гибкая. Я стал сжимать её, делая всё плотнее и плотнее, затем сплёл несколько десятков таких пучков в единый, сияющий изнутри энергетический канат. Он висел в воздухе, плавно двигаясь из стороны в сторону, словно живой змей, напитываясь силой и пульсируя мощью. Я удержал его так несколько секунд, чувствуя колоссальную энергию, а затем расформировал — выпускать такое в комнате было безумием.

«Не время сидеть сложа руки», — пронеслось в голове. Внезапно я почувствовал зверский голод. Я спустился на кухню, где эльфийки что-то совместно готовили — пахло томлёной капустой с мясом и травами. Это оказалось невероятно вкусно, по-домашнему. Я искренне поблагодарил их и вышел на улицу, под холодное, но чистое небо.

Что-то неприятное, тяжёлое давило на подкорку, шевеля чёрные мысли. Учитель обещал вернуться через неделю. А его всё нет. «Ладно, не надо думать о плохом», — отрезал я сам себе. Вот так, пытаясь гнать прочь тревогу, я и отправился обратно в свою комнату.

Я понимал — надо действовать. Но как? Я попал в этот мир ради его защиты, но главный вопрос — от чего? Или от кого? Надо проверить свои способности по полной, выйти на тот полигон и устроить такие испытания, чтобы от деревьев остались щепки.

Но это точно будет завтра. Организм ещё не полностью восстановился. Тело ныло и гудело, но боль была терпимой, почти приятной — знаком того, что я жив.

Перед ужином я велел всем собраться в главном зале и заскочил в библиотеку, чтобы перехватить пару книг по истории и теории магии. Пока я листал их, у меня начала формироваться чёткая идея. Как мне говорил старик, у него есть некие внутренние ограничения, не позволявшие ему переступить некую грань. Он — скорее наблюдатель с функциями «внедрения» и «корректировки». А мне... а мне нужен был полный контроль. Над собой. Над ситуацией. Над этой силой.

За ужином все трое — Грак и обе эльфийки — уставились на меня с немым вопросом в глазах. Я начал издалека. Я рассказал им о Российской Империи, великой и могущественной. И о том, как в 1917 году в ней произошёл великий переворот, который навсегда изменил ход истории, свергнув императора и установив новые, невиданные порядки.

Я смотрел на их заинтересованные, а где-то и потрясённые лица, видел, как в глазах Грака загорается огонь любопытства, а эльфийки слушают, затаив дыхание. И я продолжил, чувствуя, как во мне просыпается давно забытый азарт лектора.

— Видите ли, — начал я, — на обломках Империи возникло нечто совершенно новое — социалистическое государство. Его главная идея, его ядро — это то, что власть должна принадлежать не царю или кучке богачей, а самим трудящимся. Всем нам. Фабрики — рабочим, земля — крестьянам.

Я сделал паузу, давая им осмыслить эту крамольную для их мира мысль.

— А чтобы это работало, была придумана система Советов. Совет — это и есть собрание, собор, сход... только не церковный, а народный. Представьте: рабочие на заводе выбирают самого умного и честного из своих — своего депутата в городской Совет. Тот едет и отстаивает их интересы: чтобы зарплаты были выше, цеха безопаснее.

Лираэль кивнула, начинала понимать.

— А дальше — больше, — я нарисовал в воздухе пальцем воображаемую пирамиду. — Депутаты от городских Советов выбираются уже в Совет областной, где решают вопросы целого края — строить ли новую дорогу, как развивать земледелие. А уже из них выбираются лучшие в Верховный Совет — главный по всей стране. Он принимает самые важные законы, которые касаются всех. Снизу — вверх. Понимаете? Каждый человек, от пахаря до кузнеца, через своего выборного мог донести своё слово до самого верха. В идеале, конечно, — добавил я честно.

— Но... кто всё это решает? «Кто главный?» —спросила Энаэль, её практичный ум сразу искал слабое место.

— Формально — никто. Верховный Совет. Но на практике... — я усмехнулся, — всегда находилась партия — организация самых активных и убеждённых товарищей, которая направляла работу этих Советов. Чтобы не расползалось в разные стороны. Чтобы все работали на одну великую цель. Иногда это работало... иногда нет. Это была огромная, сложная и страшная машина. Но в самой её идее было что-то... прекрасное и мощное. Вера в то, что простой человек может сам управлять своей судьбой.

Я откинулся на спинку стула, наблюдая, как в их головах кипит работа. Я только что бросил в плодородную почву их сознания зёрна концепции, совершенно немыслимой в их феодальном мире, где правят короли и маги. И по их глазам я видел, что зёрна эти начали прорастать.

Я указал на книгу в потрёпанном переплёте, лежавшую на столе. — «Государство и революция». Вам всё это может казаться нереальной утопией, сказкой для наивных идеалистов. Но он, Ленин, и его соратники — они смогли. Они взяли рухнувшую в хаосе гражданской войны страну и создали на её обломках первое в мире социалистическое государство. Из аграрного, отсталого — в индустриальное.

Я прикрыл глаза, мысленно возвращаясь к учебникам истории. — Но после его смерти... после его смерти к власти пришёл Иосиф Сталин. Железной рукой он взялся за продолжение дела, но его методы... его методы были иными. Жёсткими. Беспощадными.

В воздухе повисла тяжёлая пауза. Мои слушатели, заворожённые, не сводили с меня глаз.

— Он запустил маховик индустриализации и коллективизации. Страна превратилась в одну огромную стройплощадку. Заводы возводились за считанные годы, целые промышленные города росли посреди пустырей. Тысячи людей работали день и ночь, движимые энтузиазмом, верой в светлое будущее... или жестокой необходимостью. — Я сделал паузу, глядя на свои руки. — Ценой невероятных усилий, ценой огромных жертв... СССР всего за несколько пятилеток совершил невероятный рывок. Из страны, ввозившей паровозы и станки, он превратился в мощнейшую индустриальную державу, которая смогла противостоять всей мощи Европы и выстоять в самой страшной войне в истории человечества. Занял второе место в мире по промышленному производству, уступая только Соединённым Штатам.

Я обвёл взглядом своих слушателей, видя в их глазах смесь изумления, ужаса и восхищения перед этой титанической силой воли.

— Это был путь великих свершений и великих трагедий. Путь, доказавший, что волей людей, сплочённых одной идеей, можно свернуть горы. Но и показавший, какую страшную цену можно за это заплатить. Идея может быть светлой, но инструменты её воплощения... они часто бывают окрашены в красный цвет. Цвет и крови, и знамени.

На меня смотрели как на существо, пришедшее из иного мира. Что, в общем-то, было абсолютной правдой. Всё, что я только что изрёк, для них было не просто необычно — это было немыслимо.

Для Грака, чей мир строился на силе вождя и законах племени. Для эльфиек, воспитанных в жёстких рамках кастового общества, где место каждого было четко определено от рождения. Сама идея о том, что власть может исходить снизу, что простой кузнец или пахарь может через каких-то выборных иметь хоть малейший голос в управлении чем-то большим, чем его собственная хижина... Это ломало их картину мира с корнем.

Я видел это по их глазам.

Грак смотрел на меня с интеллектуальным изумлением. Его мозг, тренированный не только в бою, но и в академии, яростно работал, пытаясь проанализировать эту концепцию, найти в ней слабые места, сильные стороны, применимость. Он видел в этом не просто сказку, а странную, но гениальную тактическую схему управления массами. Его взгляд говорил: «Это безумие... но в этом есть железная логика».

Энаэль смотрела с глубоким, инстинктивным недоверием, почти ужасом. Все ее существо, выросшее в иерархии и пострадавшее от произвола сильных, отвергало эту идею. Для неё это пахло хаосом, анархией, той самой толпой, что может растерзать. Она видела не светлую идею, а тот кровавый ценник, о котором я упомянул. Её взгляд спрашивал: «И сколько же жизней перемолотила эта твоя "машина"?».

Лираэль же смотрела на меня с широко открытыми глазами, в которых читалась чистая, ничем не замутнённая надежда. Она, как самая юная и идеалистичная, ухватилась не за методы, а за саму суть — за веру в справедливость, в то, что простой человек может быть хозяином своей судьбы. В её взгляде светилось: «Значит, такое возможно?».

Они молчали. Воздух в комнате был густым от немых вопросов, от попыток переварить услышанное. Я только что бросил в их сознание семена идеологии, способной взорвать их мир куда сильнее, чем любое моё магическое плетение. И теперь наблюдал, как эти семена начинают прорастать, каждый разным ростком — аналитическим, пугливым и мечтательным.

Я не просто рассказал им историю. Я показал им ал

Глава 7

В нашей голове творилось невесть что. Казалось, сам воздух звенел от чужих и таких странных мыслей, что бывший хозяин вкладывал в нас своими словами. Он объяснял свою идею — идею идеально устроенного общества. До сих пор не могу до конца понять всех его замыслов. Возможно, всё дело в разном мироустройстве наших миров. Но...

Но тот идеальный мир, который он описывал, где все существа равны... где ценят не происхождение, а ум и труд... где даже самый последний бедняк может иметь свой голос... Это звучало как самая прекрасная и несбыточная мечта. Словно он рассказывал нам старую эльфийскую сказку о Золотом Веке, который был до всех войн и раздоров.

В его словах была такая уверенность, такая вера, что это возможно. Он не просто мечтал — он знал, что такое бывало. И от этой мысли у меня перехватывало дыхание. Сердце билось чаще, и в груди поселилось странное чувство — смесь надежды и страха.

А что, если... Что если это не сказка? Что если и правда можно жить не по законам кланов и не по воле магов и глав государств, которые смотрят на нас свысока? Если можно не бояться, что тебя обратят в рабство за дурной взгляд? Если можно быть не изгоем, а.… кем-то больше?

Это казалось таким же невозможным, как поймать луну в реке. Но он говорил об этом так, словно это было так же просто, как разжечь огонь. И в его глазах горел тот самый огонь — огонь веры в свой идеал.

Я украдкой посмотрела на Энаэль. Она сидела сжавшись, её лицо было каменным. Она боялась этой мысли. Боялась поверить. А я.… а я хотела поверить. Хоть на минуту. Потому что даже несбыточная мечта о равенстве и справедливости грела душу теплее, чем любое заклинание.

//////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////

Хм. Мечта хозяина... Довольно необычная штука. Никогда не думал, что услышу нечто подобное от того, кто держал моё клеймо. Не то чтобы я ждал от него тираний — но уж точно не лекций о всеобщем равенстве.

В принципе... если отбросить первобытный ужас перед таким масштабом перемен, реализация этого вполне возможна. Звучит не как блажь сумасшедшего пророка, а как... грандиозный тактический замысел. Сложный, рискованный, но имеющий чёткую структуру. Выборы совета? Делегирование полномочий? Это ведь та же система вождей и старейшин у моего племени, только вывернутая наизнанку и увеличенная до размеров целой страны. Интересный ход.

Для меня это звучит не как страшная сказка, как для эльфиек, а как новое приключение. Вызов, достойный воина и стратега. Сложнее, чем любая битва, потому что здесь нельзя просто проложить дорогу мечом. Здесь придётся ломать голову и договариваться. Но разве это не интереснее?

Если мы сможем изменить этот прогнивший мир к лучшему... если сможем построить место, где сила будет служить порядку, а не произволу, где даже последний раб будет знать, что его голос что-то значит... Это будет величайшая победа. Победа не над людьми, а над самой системой, что веками делила всех на господ и слуг.

И знаете что? Мне уже не терпится начать. Посмотреть, как это — не просто служить хозяину, а вместе с ним строить нечто великое. Проверить, сломается ли его идеал о суровую реальность или же он выстоит и превратится во что-то настоящее.

Он дал мне свободу. Теперь я хочу помочь ему подарить её другим. Воистину, достойная цель для бывшего раба.

////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////

Равенство. Справедливость. Всеобщее благо. Красивые слова. Очень красивые. Они звучат как сладкий яд, от которого кружится голова и застилает глаза дымка несбыточных надежд.

Я слышала подобные речи раньше. Их шептали в темноте другие рабы, пытаясь согреться призрачным теплом мечты. А наутро их уводили на рынок, и мечты умирали первыми.

И теперь наш... бывший хозяин... говорит то же самое. Но с той же непоколебимой верой, с какой жрецы говорят о воле богов. Это пугает больше всего. Он не лжёт. Он и правда верит в этот безумный план.

Реализация возможна? Да. Возможно всё. Можно выстроить идеальные законы и выбрать советы. Но что будет с теми, кто не захочет вписываться в эту идеальную схему? Кто посмеет усомниться в «воле большинства»? Куда денутся инакомыслящие в этом царстве всеобщего равенства? В тюрьмы? В лагеря? В небытие?

Это не приключение, как думает тот наивный зверолюд. Это тихая война. Война против самой природы разумных существ, которые всегда ищут способ возвыситься над другими. Против алчности, страха и жажды власти, которые сидят в каждом из нас.

И главное поле битвы — не во внешнем мире, а внутри нас. Готов ли он, наш мечтатель, заплатить цену за свою утопию? Готов ли он стать тираном во имя добра? Готов ли принести меня и сестру в жертву, если его «общее благо» потребует этого?

Я хочу верить его светлым глазам. Но я выжила только потому, что не верила никому. Я буду стоять рядом. Я буду помогать. Но я буду помнить. Помнить цену, которую требуют за мечты. И я буду готова заплатить её, чтобы защитить ту малость, что у нас есть. Чтобы защитить Лиру.

Его мир равенства строится на костях. Я чувствую этот холодок смерти за его пламенными речами. Но все же если он окажется прав и у него все получиться я буду очень сильно благодарна ему.

////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////

Я понимал, что что-то явно не так. Спонтанный всплеск энергии и потеря сознания... Это явно было связано с Андратием. Я все же решил проверить его комнату.

Она была чем-то похожа на мою, но более ухоженная, обжитая. В воздухе витал знакомый запах старого пергамента, металла и чего-то еще, внеземного, сладковато-горького, что я всегда ассоциировал со стариком. В правом углу комнаты, около большого окна, за которым теперь бушевало багровое небо, стоял массивный письменный стол из темного дерева. На нем лежало неимоверное количество различных книг, свитков, странных приборов, похожих на астролябии.

Но с самого краю, аккуратно положенная поверх старого фолианта, лежала сложенная вчетверо записка. На внешней стороне было выведено четким, уверенным почерком: «От А. к Александру».

Пальцы слегка дрогнули, когда я брал ее. Бумага была плотной, качественной. Я развернул лист.

«Если ты читаешь это, значит, старик решил исправить ошибки прошлого и ему хватило на это духа. Или же... значит, меня больше нет. Скорее всего, второе.

У меня было мало людей, с кем я мог по-настоящему общаться за всю мою долгую жизнь. Но врагов я нажил предостаточно. И чтобы у тебя было время подрасти, окрепнуть и понять, с чем тебе предстоит столкнуться, я решился на отчаянный шаг — перекрыть проходы в Ноосфере. Ты спросишь меня, каким образом? Ответ прост и ужасен. Смерть. Моя смерть.

Наша раса, по заложенной в нее конструктивной особенности, может выпускать в момент окончательной кончины неимоверное, не поддающееся исчислению количество энергии. Всплеск, который ты, несомненно, почувствовал — это и есть мой последний, прощальный залп.

Те, против кем тебе придется сражаться... они не люди. Они разумны, но их разумность иная, чуждая, древняя. Они — Тени в Архитектуре Мироздания, Первородные, те, кто был до всех. Мы называли их Древними. Не буду описывать тебе их сущность — слова бессильны, а неверное понимание может сломать рассудок. Скажу лишь одно: мы были созданы для одной-единственной цели — быть прямой и последней защитой миров от их тихого, бесконечно медленного и оттого еще более ужасного возвращения.

Мы — те, кто стоит на Грани. А они... они изначальные хозяева реальности, низвергнутые и заточенные за ее пределы. Создатель, понимая, что у Него будет мало шансов в одиночку удержать плотину, создал нас. Мы — Его полные копии, с неизбежными огрехами, но копии. Его бессмертный легион. И теперь эта миссия падает на тебя. Ты — последний страж на этой Грани. Не дай им войти. Не дай им переписать Ткань под себя.

Скоро должен прийти мой друг, очень верный друг. Тот, кто хоть и не знал всех тайн, но помогал мне все эти долгие годы. Он сможет стать тебе верным соратником и проводником в этом новом для тебя мире. Доверься ему.

Не могу описать, Александр, что я чувствую, когда пишу эти строки. Но увы, мой путь практически завершен. Настало твое время. У тебя будет около пятидесяти лет, чтобы подготовиться. Иначе настанет конец не только этому миру, но и тем, что стоят за ним... включая твою Землю.

Не оглядывайся назад. Иди вперед. И помни — даже в самой густой тьме всегда есть место для искры сопротивления. Ты и есть эта искра теперь.

Твой старый наставник.

Я опустил записку и уставился в багровеющее за окном небо. Слова обжигали, жгли изнутри гораздо сильнее, чем любая магия. Вес этих слов был неподъемным. Одиночество, холодное и абсолютное, накрыло с головой. Он не просто умер. Он принес себя в жертву, чтобы выиграть мне время. Чтобы отгородить меня от чего-то настолько чудовищного, что даже ему, титану, было страшно.

Пятьдесят лет. Срок, который для этого мира может быть мигом, а для меня... Гора, которую нужно успеть свернуть. И где-то уже идет тот, кому доверял Андратий. Новая надежда и новая неизвестность.

И теперь я остался один. Один против «изначальных хозяев». С искрой, которую нужно раздуть в пламя. И с целым миром за спиной, который даже не подозревает, что его судьба теперь в руках того, кто еще вчера только учился плести энергетические нити.

Снизу раздавались приглушенные голоса — кто-то явно спорил. Затем в мою дверь постучали. Стук был нервным, торопливым.

— Войдите, — отозвался я, всё еще сжимая в руке прощальную записку Андратия.

Дверь приоткрылась. За ней стояла Лираэль. Её лицо было бледным, а пальцы беспокойно теребили край платья.

— К вам пришли. Ждут внизу, — она кратко кинула фразу, но в её широких синих глазах читался неподдельный страх, граничащий с суеверным ужасом. Она выглядела так, будто видела призрака.

Спускаясь по лестнице, я чувствовал, как напряжение витает в воздухе, густое и тяжёлое, как сироп. Внизу, в преддверии особняка, меня ждала странная картина.

Энаэль и Грак стояли плечом к плечу, перекрывая собой вход в дом. Их позы были напряжёнными, готовыми к бою. Энаэль сжимала рукоять кинжала, а Грак низко урчал, его массивная фигура казалась ещё больше от взъерошенной шерсти. Они были живым барьером, и на их лицах читалось не просто недоверие, а откровенная враждебность.

А перед ними, в проёме двери, залитая багровым светом апокалиптического неба, стояла эльфийка.

Но какая-то странная.

Её волосы были цвета молодой весенней листвы, смешанной с лунным серебром — ядовито-зелёные пряди отливали призрачным металлическим блеском. Они были заплетены в сложный, воинственный узор из кос, обвивавших её голову словно корона. Лицо с острыми, идеальными чертами было бледным и невозмутимым, как маска. А глаза... её огромные, миндалевидные глаза были совершенно неземного цвета — жёлто-зелёные, как у хищной кошки, с вертикальными зрачками, которые сузились при моём появлении. В них светился холодный, аналитический ум и древняя, глубокая мощь.

Одета она была не в привычные для эльфов лёгкие одежды, а в практичную, подогнанную по фигуре кожаную броню, украшенную тонкой, словно живой, серебряной насечкой, напоминающей узоры. За спиной виднелась рукоять изогнутого меча, а у пояса — ряд незнакомых мне инструментов и кисетов.

Она стояла недвижимо, игнорируя явную угрозу со стороны Грака и Энаэль, её взгляд был прикован ко мне. В её осанке читалась не надменность, а спокойная уверенность существа, которое знает себе цену и не ждёт нападения, потому что абсолютно уверено в своей способности на него ответить.

Воздух трещал от магии, исходящей от неё — дикой, древней, пахнущей хвойными лесами, озоном и чем-то ещё, незнакомым и пугающим. Именно этот запах, должно быть, и заставил Лираэль так испугаться.

Незнакомка медленно, без всякой суеты, склонила голову в едва уловимом почтительном жесте. Её голос, когда она заговорила, был низким, мелодичным и проникающим прямо в кости, словно шум ветра в высокогорных соснах.

— Александр? Меня зовут Мираэль. Я — друг Андратия.

Её слова повисли в воздухе, тяжёлые и точные, как клинки. В её жёлто-зелёных глазах, светящихся в полумраке прихожей, не было ни капли формальности. Была лишь холодная, отточенная веками решимость.

— По договору с ним я должна помочь вам в любых начинаниях, — повторила она, и каждый звук её низкого, мелодичного голоса казался высеченным из камня. — Я почувствовала его смерть. Соболезную. Утрата учителя... это рана, которая никогда не затягивается до конца.

На её обычно невозмутимом лице промелькнула тень подлинной, старой как мир печали. Она на мгновение отвела взгляд, словно глядя сквозь стены особняка, через леса и горы, туда, где оборвалась нить жизни того, кого она знала, возможно, дольше, чем все собравшиеся здесь живут на свете.

— Он был последним из титанов, — тихо добавила она, и в её голосе впервые прозвучали ноты нечто похожего на человеческую нежность. — И последним, кто помнил меня молодой и глупой эльфийкой, бежавшей от своего прошлого.

Но уже в следующее мгновение вся мягкость исчезла, сметённая железной волей. Её хищные зрачки снова сузились, упёршись в меня.

— Но не время предаваться горю. Плачь по нему, когда война будет выиграна. Сейчас же скорбь — это роскошь, которую мы не можем себе позволить. У нас есть цель. Андратий явно дал её тебе. Он не из тех, кто уходит, не передав ношу.

Она сделала шаг вперёд, и Грак с Энаэль инстинктивно расступились, пропуская её. Её аура, дикая и древняя, заставляла отступать даже их боевой пыл.

— Он верил в тебя. Значит, и я буду верить. Мои знания о здешних землях, о древней магии, что течёт в жилах этого мира, о тварях, что прячутся в тенях — всё это к твоим услугам. Моя клятва обязывает меня служить тебе так же верно, как я служила ему.

Она обвела взглядом нашу маленькую группу, оценивающе, без осуждения, но и без лишних иллюзий.

— Вы — ядро. Тот фундамент, на котором ему вздумалось строить оборону. Хрупкий, сырой, но фундамент. Я здесь для того, чтобы сделать вас крепче. Сильнее. Готовыми к тому, что грядёт.

Она повернулась ко мне, и в её взгляде горел тот же огонь, что и в словах Андратия — огонь последней надежды и готовности сжечь себя дотла ради её осуществления.

— Так что говори, Александр. Каков твой первый приказ? Куда движемся? Время, купленное его жертвой, уже истекает. И тишина за окном — всего лишь затишье перед бурей.

Глава 8

Прошла неделя. Семь дней, в которые мир за окном окончательно переменился. Золотистая осень сдалась под натиском свинцового неба и колючего ветра. Листва, еще недавно шуршавшая на деревьях пестрым узором, теперь оголила черные, мокрые сучья, тянущиеся к хмурому небу. Воздух звенел от морозной пред снежной свежести, и каждый вздох обжигал легкие.

В имении воцарилась иная тишина. Не уютная, а звенящая, напряженная, будто перед грозой. Ее сердцем стал кабинет Андратия. Туда, словно тень, переселилась Мираэль. Она растворилась в его наследии: в пыльных фолиантах, испещренных знаками, не известными ни одному смертному племени, в хрустальных шарах, хранящих отголоски тысячелетних битв. Она не просто читала — она впитывала, искала слабины в барьере, который старик воздвиг ценою своей жизни. Иногда она замирала, и ее пальцы сами собой начинали выводить в воздухе сложные, тихо звенящие плетения. От этого звенели стекла в бутылях на полках, и по коже бежали мурашки.

Мы не сдавались стуже. Двор особняка превратился в плац. Стук тренировочных мечей и свист стрел сменился новыми, оглушительными звуками.

Я начал их приучать. Сначала был скепсис, особенно у Грака.

— Железная палка, что плюется с грохотом? — фыркнул он, с недоверием разглядывая АК-74. — Мой клинок надежнее.

Эльфийки молча морщились от резкого запаха пороха.

Но все изменилось на первой же тренировке. Лираэль, с ее врожденной ловкостью, оказалась прирожденным снайпером. Ее первый же выстрел из АК на трехстах метрах попал в монету. Грак, увидев, как очередь из автомата буквально разносит в щепки массивную деревянную мишень, перестал иронизировать. Его звериные глаза загорелись жадным интересом. Даже скептичная Энаэль, видя, как «громовые палки» легко пробивают металлические предметы, прониклась уважением.

За эти дни я успел создать небольшой арсенал. В оружейной, рядом с верным «Ижем» и подаренным Андратию «Маузером», на стенах аккуратно висели несколько АК-74, пара СВД и ящики с патронами, поблескивавшие латунью.

Дольше всего я провозился с пулеметом. Детали «Печенега» или «Корда» напрочь выветрились из памяти. Всплывали обрывки: лента, тяжелый ствол, сошки... но целостная картина не складывалась. В итоге получилось нечто среднее между РПК и моими смутными воспоминаниями — ручной пулемет, надежный, но далекий от совершенства.

Пытался пойти дальше. Я ведь инженер. Попробовал материализовать мотоцикл, «Урал» или нечто подобное. Но ничего не вышло. Контуры рамы расплывались, двигатель отказывался принимать форму. Энергия бунтовала, не желая облекаться в столь сложные, незнакомые ей формы. Видно, было какое-то фундаментальное ограничение. А может, я просто не до конца верил в саму возможность этого, как сказала Мираэль, бросив на мои мучения холодный взгляд: «Ты не веришь ни в меч, ни в эту железяку».

Зато у меня получился «Максим». Архаичный, монументальный, на своих колесных лафетах. Создавать его было проще. В его грубой, понятной механике была своя эстетика. Теперь он стоял в углу оружейной, как памятник ушедшей эпохе, готовый заговорить на языке огня и металла.

Сидеть в глуши дальше было бессмысленно. Надо было двигаться. В город.

Как-то вечером, когда мы грелись у камина после тренировок, Мираэль вышла из кабинета. Ее лицо было бледнее обычного, а в зеленых глазах светилась усталость тысячелетий.

— Мы на Севере, — начала она без предисловий, ее голос был низким и густым, как смола. — На земле, что зовется Северный Рог. Его с трех сторон ограждают Седые Горы. Попасть сюда большой армии — задача гибельная. Лишь несколько перевалов ведут с юга, и все они — смертельные ловушки.

Она подошла к карте, висевшей на стене, и ткнула длинным пальцем в точку.

— Здесь мы. А здесь, в нескольких днях пути через непролазную чащобу, — Рядской. Тот самый.

Палец пополз дальше, очерчивая контуры земли, похожей на наконечник копья, вонзившийся в тело континента.

— Весь Рог — это двенадцать городов-крепостей. Они держатся особняком. Никто не правит ими сверху. Каждый — сам себе хозяин, со своей стражей и своим ополчением. Их сила — в их ярости и в их земле.

Ее пальцы сомкнулись, изобразив кулак.

— Но, когда с юга приходит беда, они смыкают ряды. Выбирают Командующего, и бьются как волки, загнанные в угол.

Холодный огонь в ее глазах померк, сменившись тенью.

— Так было. До поры. Три года назад Империя Нуам отгрызла и проглотила три города: Среброград, Каменск и Доминск. Проломила оборону подкупом и сталью. Оставшиеся девять, истекая кровью, подписали мир. Мир ценой унижения, дани и потери трети своих земель.

Она посмотрела на меня, и в ее взгляде читался вызов.

— Они ждут. Ждут, когда раны зарубцуются, а дань обескровит нас окончательно. Чтобы нанести последний удар. Мир здесь висит на волоске.

Я смотрел на карту, на этот «Рог», вонзенный в тело Империи. Не убежище. Не тихая гавань. Это была пороховая бочка. Готовая рвануть от первой же искры.

Она продолжила, её голос был ровным, но в нём слышалось лезвие, очищаемое о точильный камень.

— Отношение местных к Империи? Это не просто ненависть. Это гнилой зуб, который ноет постоянно, но его терпят, потому что боятся боли от вырывания. Они ненавидят каждый шаг имперского легионера по их мостовым, каждый взгляд претора, полный презрения, каждый собранный ими зерновой налог, который увозят на юг, пока их дети видят во снах белый хлеб. Они ненавидят тихо, в подворотнях и за плотно закрытыми ставнями. Шепотом за кружкой плоского пива в таверне. Взглядом, который говорит о многом, но опускается в пол при виде нагрудника с имперским грифоном.

Она сделала паузу, давая мне прочувствовать гнетущую атмосферу страха и бессилия.

— Но все просто терпят. И знаешь почему? Потому что видят тени на стене. Потому что помнят дым над Каменском. Они понимают, что любая попытка восстания — это не героизм, а самоубийство. Что рано или поздно имперцы все равно придут с факелами и мечами, и шанса у них не будет. У них отняли не только земли. У них отняли веру в победу.

Мираэль отвернулась и посмотрела в окно, на голые ветви деревьев, качающиеся на ветру.

— После падения трех городов дух Рога был сломлен. Их последний лучший командир, старый командир Боарн, пал у стен Доминска. Он купил своим телом время для отступления остальным. Он был последним, кому они верили безраздельно. Последним, кто мог заставить гордых управителей из Девяти Городов забыть распри и действовать как один кулак.

В её голосе прозвучала тень уважения к павшему воину.

— С тех пор нового лидера так и не нашли. Нет человека, который мог бы объединить под своим знаменем и гордых горожан Рядского, и упрямых рудокопов из Адвальта, и хитрых торговцев из Вударака. Каждый тянет одеяло на себя, надеясь откупиться или переждать бурю. Они разобщены, как стая волков, потерявших вожака. Империя сделала своё дело мастерски: она не просто победила их в бою, она посеяла между ними семена раздора и страха. И теперь пожинает урожай, даже не шевеля пальцем.

Она повернулась ко мне, и в её кошачьих глазах зажегся тот самый холодный огонь, который я видел в первую нашу встречу.

— Они ждут не имперцев. Они ждут призрака. Призрака Боарна. Или того, кто сможет занять его место. Они замерли в ожидании, затаив дыхание, и это дыхание пахнет страхом. Страхом перед Империей... и страхом перед самим фактом, что для выживания кому-то придется снова взвалить на себя эту ношу и повести их на смерть.

В её словах заключалась не просто констатация факта, а безжалостный анализ. Она описывала не армии и ресурсы, а души людей. Именно там, в этой коллективной воле, и была главная битва. И она была проиграна три года назад.

Теперь мне было понятно, в какую пропасть отчаяния нам предстояло спуститься. Наша задача была не просто организовать оборону. Нам предстояло воскресить мертвого. Воскресить веру.

Комната, которую мы когда-то называли оружейной, теперь была почти пуста. Лишь старый «Максим» на своем лафете да несколько ящиков с патронами оставались у стены — словно памятники былой мощи, которые мы не могли взять с собой. Весь остальной арсенал — АК-74, СВД, РПК, «Маузеры» и бесчисленные коробки с боеприпасами — исчезли в мерцающей дымке моего инвентарного плетения. Это было сюрреалистичное чувство — носить в кармане собственного сознания целый склад оружия, ощущая его как едва уловимую тяжесть на грани реальности. Девчонкам я оставил пару пистолетов, винтовку и автомат — пусть тренируются. Патронов хватит с лихвой.

Решение было трудным, но прагматичным. Все три эльфийки останутся в поместье. Я представлял, как они пройдут по грязным, враждебным улицам Рядского. Их изящные черты, острые уши, сама их походка — все кричало бы о «другом», о «чужеземке». Они стали бы мишенью для отребий, объектом вожделения для солдатни и лишним поводом для внимания властей. Здесь же, в глуши, под защитой древних чар имения и под чутким руководством Мираэль, они были в относительной безопасности. Лираэль могла оттачивать свое снайперское мастерство на дальних дистанциях, Энаэль — изучать оборонную магию из библиотеки Андратия, а Мираэль... Мираэль будет их Андратием.

А вот Грак... Стоило ему надеть поношенную шапку, подоткнуть под плотную одежду хвост и слегка сгорбиться, как его звериная сущность словно угасла. Из грозного воина-кочевника он превратился в угрюмого, дородного простолюдина с обветренным лицом — такого можно встретить в любом порту или на любой лесоповале. Он был идеальным прикрытием.

Легенда родилась почти сама собой. Я — молодой дворянчик Алексис де Верн, — младший отпрыск знатного, но обедневшего рода из далекого королевства Сверн. Выгнанный из семьи за буйный нрав, мотовство и долги, я отправился на окраины цивилизации — прожигать остатки денег и искать приключений (или быстрой смерти) на суровых землях Северного Рога. Идеальный образ для разведки: легкомысленный, недалекий. Кто будет всерьез обращать внимание на пьяного гуляку, сорившего деньгами в тавернах? Он будет всем надоедать, его будут презирать или использовать, но его не будут бояться и подозревать в чем-то большем.

Грак в этой легенде становился моим верным слугой и телохранителем — угрюмым здоровяком Борисом, нанятым где-то в пути. Немой, преданный и сильный, как бык. Тот, кто будет таскать мои чемоданы, отгребать назойливых кредиторов и без слов понимать, когда хозяину нужно «отдохнуть» после очередной попойки.

Мы стояли у порога, готовые шагнуть из тихой, застывшей реальности имения в бурлящий котел человеческих страстей, страха и ненависти. Я потрогал пальцами холодный металл зажигалки в кармане — крошечный якорь в мире, который вот-вот должен был перевернуться.

— Готов? — хрипло спросил Грак, поправляя надвинутую на самые глаза шапку. В его взгляде читалась не тревога, а предвкушение охоты.

— Как никогда, — я сделал глубокий вдох и открыл портал.

Все та же дорога, но теперь она была устлана хрустящим ковром из пожухлых листьев, а колеи затянуло мутной, холодной водой. Воздух был прозрачным и острым, пахнущим дымом и прелой листвой. Те же ворота Рядского казались еще более мрачными и обветшалыми на фоне оголенного леса и серого, низкого неба. И та же стража — те же лица, но теперь они кутались в потертые плащи и теснились у дымящейся жаровни, переминаясь с ноги на ногу, чтобы согреться.

Я двинулся к ним, воротник своего добротного плаща поднял против колючего ветра. Главный на воротах, здоровяк с щетиной и носом, расплющенным в очередной давке, неохотно оторвался от тепла огня.

— Дела какие? — пробурчал он, и изо рта его вырвалось облачко пара.

— Дела к удаче, надеюсь, — бодро, сквозь стучащие от холода зубы, ответил я. Щелчок пальцев — и на моей ладони, будто из ниоткуда, появились две серебряных монеты, холодные и яркие на фоне унылого дня. Я ловко подбросил их. Стражник поймал на лету, привычным движением сунул в карман, даже не взглянув.

— Взнос за спокойный проход, — кивнул я. — И чтоб память у вас была короткой. Я здесь не был.

Стражник хрипло хмыкнул, махнув рукой в сторону города.

— Проходи, «барон». Только смотри не простудись в такую погоду. Лекари нынче дороги.

Город ничуть не изменился с моего последнего визита, разве что стал еще грязнее и унылее. Липкая осенняя грязь на улицах сменила летнюю пыль, вобрав в себя все отбросы и теперь чавкала под ногами, разбрызгивая ледяную жижу. Удушающая смесь запахов — дым, испорченная еда, человеческие испражнения — теперь была приправлена острым запахом влажной шерсти и древесного угля из жаровен.

Город ничуть не изменился с моего последнего визита, разве что осенняя хандра плотным покрывалом легла на его убогие улочки. Воздух, густой от запаха влажной шерсти, древесного угля и кислого пива, казалось, навсегда впитал в себя эту вековую грязь и безысходность.

Мы решили не заходить в тот самый трактир «Кривые рога», где останавливались с Андратием. Слишком памятным было то чувство, и слишком заметными мы могли показаться. Вместо этого мы нашли пристанище в заведении попроще, на отшибе, у городской стены. Вывеска, изображающая спящего барсука, висела на одной петле и скрипела на ветру.

Хозяин, тощий, жуликоватый тип с вечно подергивающимся глазом, сразу оценил нас взглядом профессионала: я — промотанный дворянчик, Грак — мой грубоватый дядька-телохранитель.

— Вышло это дешево, — процедил я, с пренебрежением швырнув на стойку 2 серебряные монеты. — На 2 дня. И чтоб никто не беспокоил.

Хозяин, не глядя, сгреб монеты в ладонь, зубами проверил одну на зуб и кивнул в сторону лестницы.

— С едой и номером с двумя кроватями. Еда — похлебка да хлеб, два раза в день. Вино — доплата. Комната наверху, вторая дверь слева.

Номер оказался таким же, каким и обещал быть: крошечным, пропахшим плесенью, мышами и старостью. Две узкие кровати с сомнительного вида тюфяками, набитыми, похоже, соломой и камушками. Маленький столик с оплывшей свечкой и таз для умывания с давно застоявшейся водой. Из щелей в полу дуло.

Разместились там. Грак молча сгреб свой тюфяк на пол — кровати были явно не для его габаритов. Он пристроился между кроватями, у двери, заняв позицию телохранителя инстинктивно. Я сел на край своей койки, прислушиваясь к гулу таверны снизу: пьяные возгласы, скрип половиц, чья-то заунывная песня.

Был еще обед, поэтому, все обдумав за миской жирной мясной похлебки и кружкой мутного кваса, мы приняли решение. Сидеть в вонючей таверне, подслушивая пьяные россказни, — дело нужное, но для постоянной базы негодное. Нам нужно было свое логово. Место, где можно хранить припасы, говорить открыто и куда можно будет при необходимости привести тех, с кем решим сотрудничать.

Мы направились искать дом. Задача для «Алексиса де Верна» более чем логичная — промотавшийся аристократ, но все же слишком гордый, чтобы вечно жить в трактирной клоповнике, ищет себе скромное, но отдельное жилье.

Поспрашивали местных. Я щедро раздавал медяки уличным мальчишкам и болтливым старухам у колодца, и вскоре один из оборвышей привел нас на задворки, к подножию городского вала. Там, в тени высокой стены, стоял небольшой домик в два этажа. Он явно пережил лучшие времена. Деревянные стены потемнели от времени и влаги, ставни на втором этаже висели криво, а крыша дышала на ладан, кое-где прогнувшись и лишившись нескольких дранок.

Хозяин, старый, подслеповатый кожевенник, перебравшийся к сыну, с радостью ухватился за предложение. Он водил нас по пустым, пропахшим пылью и мышами комнатам, жалостливо вздыхая.

— Крепкий дом! — сипел он, шаркая ногой по деревянным полу, с которого давно слезла краска. — Только немного внимания требует... Крышу подлатать, печь поправить...

Грак молча ткнул пальцем в угол, где сочилась сырость, и сурово хмыкнул. Но в его глазах я читал одобрение — место было уединенное, с тыльной стороны города, с небольшим двориком, обнесенным покосившимся забором. Отсюда было два выхода на разные улицы, что идеально для незаметного отхода.

По той цене, которую мне предложили, — даром. Старик запросил пятнадцать золотых. Я, изображая легкомыслие, сбил до двенадцати, сыграв на его желании поскорее избавиться от обузы. В итоге сошлись на тринадцати и паре серебряных монет ему на выпивку «за удачную сделку».

И дом отойдет в мои руки. Я уже мысленно представлял, где разместим стол для карт, где будет стоять кровать, а в подвале... в подвале можно будет оборудовать небольшой арсенал.

Осталось малое — оформить его на себя. Вот здесь и была главная загвоздка. Для этого нужно было идти в городскую управу, к писарю. Мы дошли до управы быстро. Небольшое каменное здание с городским флагом над дверью. Внутри пахло пылью, старой бумагой и скукой. Полу спящий писарь с сальным лицом и в потрепанном камзоле неохотно оторвался от изучения каких-то счетов.

С оформлением документов не возникло никаких проблем. Я представился тем самым Алексисом де Верном, легкомысленно бросил кошелек на стол и заявил о желании купить «тот самый развалюшный домик у вала». Писарь, услышав звон монет, оживился. Он устало достал из стопки пожелтевший лист, начал заполнять его гусиным пером, обмакивая в чернила с таким видом, будто совершает величайший подвиг.

К десяти медным монетам за оформление документа я добавил две серебряных. Серебро исчезло в ящике стола с ловкостью фокусника. Взгляд писаря сразу стал понимающим и услужливым. Все внезапные «проверки» и «возможные затруднения» мгновенно испарились. Через полчаса договор на дом был у меня в руках — аккуратно составленный, подписанный и скрепленный печатью городской управы. Теперь это была официальная собственность «благородного Алексиса де Верна». Первый плацдарм был закреплен.

В таверну мы вернулись уже затемно. Запах дешевого супа, жареного лука и влажной шерсти встретил нас как старый знакомый. Надо было составить себе алиби. Мы устроились за тем же столиком, что и днем. Я нарочно громко заказал жареную курицу и кувшин самого крепкого эля, жалуясь всем вокруг на дурака-писаря, на холод и на скуку этого захолустья.

Посидели, поужинали. Я играл свою роль уставшего и немного пьяного гуляки, Грак молча и мрачно уплетал свою порцию, бросая на окружающих взгляды, от которых те поспешно отводили глаза. Мы впустую проиграли пару медяков в кости какому-то подмастерью, и я с шумом сделал вид, что раздосадован.

И отправились наверх, в нашу каморку, оставив после себя образ двух ничем не примечательных постояльцев.

Удивительно, но ночь в таверне «Спящий барсук» оказалась куда громче и оживленнее дня. За тонкими стенами и щелятыми полами бушевала жизнь городского дна. Снизу доносился неумолчный гул голосов, перебранка, чьи-то пьяные слезы, дикий хохот и заунывные песни. Время от времени слышался грохот опрокидываемой скамьи или звон разбитой кружки. Кто-то тяжело и шумно поднимался по лестнице, спотыкался о нашу дверь и с руганью удалялся.

Я лежал на своей скрипучей кровати, глядя в потолок, где плясали тени от свечи. В голове прокручивал план: завтра осмотреть дом, принести самое необходимое из инвентарного плетения, начать потихоньку обустраиваться. Грак, расположившись на полу у двери, не спал. Я видел, как в темноте слабо поблескивают его звериные глаза, прислушиваясь к каждому шороху за дверью. Он был настороже, как сторожевой пес.

Эта ночь была полна звуков — чужих голосов, скрипа, шагов. Но для нас она была наполнена тишиной ожидания и скрытой силой. Мы были двумя островками тишины в этом бурлящем, грязном море.

На утро, едва первые лучи холодного осеннего солнца пробились в нашу каморку, мы были уже на ногах. Воздух на улице был свежим и колким, пахнущим дымом и предстоящими переменами. Не завтракая в таверне, мы направились на рынок.

Шумная, грязная площадь уже вовсю жила своей жизнью. Мы затерялись в толпе, методично скупая все самое необходимое: веник и щетку из мочала, грубые холщовые тряпки, ведро, пару оловянных кружек, глиняную миску, большой чугунный котелок для готовки, мешок овсяной крупы, соль, лук, немного мяса и две бутылки неплохого вина, несколько восковых свечей потолще и огниво. Покупки были скромными, под стать образу небогатого дворянина, но тщательно подобранными. Я щедро платил серебром, не торгуясь, чем вызвал подозрительные взгляды одних и подобострастные ухмылки других.

Связка ключей тяжело лежала в кармане. Отпирая скрипучую дверь нашего дома, я почувствовал странное чувство — не собственника, а конспиратора, входящего на свою явку.

Уборка в доме заняла не больше часа. Работали молча и слаженно. Я метлой выгонял паутину и мышиный помет, Грак, сноровисто орудуя найденными во дворе досками и выдернутыми из забора кольями, залатал самые зияющие дыры в полу и стенах, загнав несколько клиньев в щели, откуда дуло. Мы выбросили на свалку хлама сломанный стул и груду тряпья. Вскоре в доме стало хоть и бедно, но уже по-солдатски чисто и функционально.

Пыль осела. Тишина, непривычная после таверны, наполнила комнаты. Мы спокойно отдохнули, оценивая результат. Первое дело было сделано. Логово обустроено.

Грак, к моему удивлению, решил заварить чай. Он разжег в камине небольшой, аккуратный огонь, подвесил над ним котелок с водой и достал из своего походного мешка заветренный брусок прессованного чая. Аромат горьковатого, смолистого напитка скоро заполнил комнату, смешиваясь с запахом свежего дерева и чистоты.

Устроившись на своем походном одеяле у камина, он взял с собой несколько книг из скромной библиотеки Андратия — ту самую, что я прихватил на всякий случай. Одна была по тактике боя, другая — Бестиарий местных чудовищ. Он пил чай из оловянной кружки, лишь изредка посматривая на меня поверх страниц. Его взгляд был тяжелым, изучающим. Он не просто отдыхал. Он осмысливал. Осмысливал наш новый статус, наш план, меня. В его молчаливой сосредоточенности читалась осторожность дикого зверя, который обнюхал новую территорию и теперь вычисляет следующие шаги. Он ждал. Ждал моего слова, моего решения. А пока — пил чай и читал, демонстрируя ту самую преданность и выдержку, ради которых я и взял его с собой.

Мне он нравился все больше. Эта молчаливая уверенность, спокойная сила. Говорит мало, но с толком и расстановкой. Каждое его слово, подобно удару топора, было точным и весомым. В его простой, прямой манере общения была та самая надежность, которой так не хватало в этом мире интриг и притворства.

Так немного посидели, наслаждаясь тишиной и горячим чаем, затем поговорили о делах — что нужно сделать в первую очередь, какие материалы докупить, как лучше укрепить дверь. План был ясен и прост.

Каждый разошелся по своим делам. Грак ушел в местную строительную артель — ему нужно было раздобыть дранки, гвоздей и смолы, чтобы починить крышу. Его уход был незаметным — растворился в утренней толпе, как и подобает человеку его «профессии».

А я направился на центральную улицу. Моя задача была иной — стать глазами и ушами. Я играл роль праздного гуляки, лениво прогуливающегося по городу. Руки в карманах, беззаботный взгляд. Но в своей голове я старался зарисовать ее с топографической точностью разведчика: магазины и все остальное. Где кузница? Где скобяная лавка? Аптека? Где торгуют лучшим оружием? Где сбывают краденое?

Особое внимание уделил площади и местному банку — массивное, мрачное здание с решетками на окнах и двумя имперскими гвардейцами у входа. Затем дом городничего — ухоженный особняк за высоким забором, и мэрию — то самое здание управы, где теперь хранился договор на мое имя. Я отмечал частоту патрулей, расположение караульных постов, «слепые» зоны.

Вот так, пройдя практически по всему городу, я вернулся ближе к вечеру, усталый, но с четкой картой Рядска в голове. Улицы пустели, горожане спешили по домам до наступления комендантского часа.

Подходя к нашему дому, я увидел, что около калитки стояли трое: Грак и двое незнакомцев. Один — дородный, рыжебородый мужчина в фартуке кузнеца, с умными, любопытными глазами. Второй — поджарый, с колючим взглядом, в одежде победнее, с руками, исчерченными шрамами от работы с сетями или инструментом. Грак стоял к ним полубоком, занимая позицию, чтобы контролировать обоих, его поза была спокойной, но готовой к мгновенному действию.

Увидев меня, он сделал едва заметный шаг вперед, как бы представляя меня.

— Господин, — его голос был ровным, но в нем читалось предупреждение. — Это наши соседи. Вот, решили посмотреть, все же, кто переехал.

Рыжебородый мужик снял шапку, вежливо кивнул:

— Бортис, кузнец, через два двора. Слыхал, тут народ новый обосновался. Домишко-то ваш давно пустовал. Все думали, рухнет скоро.

Второй лишь кивнул, не сводя с меня колючего, оценивающего взгляда.

— Стефан, бондарь, — буркнул он скупо.

Я пожал им руки, широко и по-дружески улыбнувшись своему новому образу.

— Ну что вы встали, гости дорогие! Не на пороге же нам толкаться. Пойдемте, выпьем, обсудим, как тут жить да не тужить! — мои слова прозвучали с той самой небрежной щедростью, которой от меня ждали.

Я распахнул дверь и ввел их в наш еще пахнущий свежей щепой и смолой дом. Грак молча последовал за нами, заняв позицию у камина, откуда мог видеть и гостей, и входную дверь. Я достал из шкафчика две бутылки крепкого вина — купленного утром на рынке специально для таких случаев — и налил по полным кружкам.

Мужики оказались хорошими, простыми и прямыми. А после пары бокалов вина те сразу подобрели, развязались языки. Бортис-кузнец оказался мастером на все руки, а Стефан-бондарь — бывшим ополченцем, который участвовал в обороне Рядского три года назад. Он потерял тогда мастерскую на окраине, когда имперцы подожгли город.

Узнав о том, что я «барон», которого выгнали из семьи, они вначале повздыхали, обменявшись понимающими взглядами. Для них я стал понятным типажом — несчастным дворянином, не от мира сего, но беззлобным.

— Бывает, барон, — хрипло проговорил Бортис, осушая кружку. — От судьбы не уйдешь. Главное, руки не опускать.

— У нас тут каждый второй не от хорошей жизни, — мрачно добавил Стефан, и в его глазах мелькнула старая, как мир, горечь.

Но потом все стало нормально. Вино лилось рекой, я мастерски поддерживал беседу, поддакивая их жалобам на цены, погоду и наглость имперских сборщиков налогов. Я вторил их негодованию, кивал, вставлял меткие, но не опасные комментарии. Я был своим — таким же пострадавшим от обстоятельств, но с деньгами и вином.

Под вечер мы стали «друзьями».

— Ты, Алексис, мужик хоть куда! — уже заплетающимся языком говорил Борис, хлопая меня по плечу. — Не чета этим столичным пижонам!

— Если что, — Стефан ткнул пальцем в мою грудь, его колючий взгляд стал искренним. — К Борису или ко мне. Соседи должны держаться друг за друга, а то эти... — он мотнул головой в сторону центра города, где стояла мэрия, — ...сожрут поодиночке.

Они ушли затемно, немного пошатываясь, наперебой давая советы по починке крыши и пообещав присмотреть за домом. Грак молча закрыл за ними дверь и повернулся ко мне. В его глазах не было ни осуждения, ни одобрения. Была холодная констатация факта.

— Первая ниточка потянулась, — тихо сказал я, глядя на пустые кружки.

Грак лишь кивнул, поднося ко рту свою, еще полную. Он не пил. Он дежурил. Первый шаг к созданию сети был сделан. Мы перестали быть призраками. Мы стали соседями. И это было куда опаснее и куда полезнее.

Глава 9

Я сидел за столом на кухне своего дома, вглядываясь в пламя единственной свечи. Вчерашняя поездка в поместье отозвалась в теле легкой усталостью, но с чувством выполненного долга. Риск был велик, но необходим.

Телепортировался в поместье. Прямо в доме, в кладовке, создал переход. На мгновение комната наполнилась мерцанием искаженного пространства, и я шагнул из сырого полумрака городской кладовки в знакомую, пропахшую старыми книгами и магией атмосферу имения.

Отнес довольно много припасов для эльфиек: еще оружия, патронов, но главное — свежих продуктов, теплых одеял, нескольких целебных отваров, которые Мираэль научилась варить. Те долго спрашивали, что я делал, их лица выражали смесь тревоги и надежды. Я кратко пояснил им ситуацию в городе, наше обустройство и необходимость оставаться в тени. Лираэль выглядела расстроенной, Энаэль — сосредоточенной, а Мираэль лишь кивнула с тем ледяным, все понимающим спокойствием, что меня одновременно и бесило, и успокаивало. А затем вернулся в дом, разрушив портал за собой. Мост между двумя мирами был надежно спрятан.

Тренировки отошли в долгий ящик. Не до этого сейчас. Вместо оттачивания магических плетений и фехтования теперь был бесконечный поток бытовых дел, наблюдений и налаживания связей. Сила копилась внутри тихо, как вода в глубинах колодца, отложенная до часа икс.

Информация, добытая за кружкой вина, оказалась ценнее золота. После разговора с соседями оказалось, что местные платят небольшой налог на собственность. Казалось бы, мелочь. Но для меня это была еще одна ниточка, которую можно было потянуть.

Но если вступить в ополчение, то ты не обязан его платить.

Мысль ударила, как молния. Идеально. Это был не просто способ сэкономить несколько серебряных в год. Это был легальный, даже поощряемый властями способ встроиться в структуру города. Получить доступ к арсеналу, к расписанию караулов, к тренировочным площадкам. Узнать, кто здесь действительно умеет держать оружие, а кто просто отбывает повинность. Познакомиться с бывшими солдатами, с теми, кто помнит старого Бьярна и носит в сердце обиду за поражение.

Это был еще один вариант как устояться в городе. Из беззаботного гуляки-дворянина я мог превратиться в уважаемого гражданина, готового взять на себя бремя защиты своего нового дома. Это вызывало доверие. Это давало возможности. И это идеально маскировало мои истинные намерения.

Я откинулся на спинке стула, глядя на потрескивающее пламя. Завтра же нужно будет найти Бортиса или Стефана и расспросить их подробнее. Как вступить? Кто командует ополчением? Каковы обязанности?

На утро, едва город начал просыпаться, я отправился к Бортису. Его кузница уже гудела, разогреваясь к новому дню. Воздух звенел от ударов молота о наковальню и пах раскаленным металлом и углем. Бортис, с лицом, раскрасневшимся от жара и труда, отложил молот и с видимым удовольствием прервался на беседу.

— По ополчению? — переспросил он, вытирая пот со лба грязной тряпицей. — Да запись происходит в мэрии города, у того же писарюги, что тебе дом оформлял. Спросишь про старшину Олега, он этим заведует. Скажешь, что с нашей улицы и что от Бортиса.

Я поблагодарил его, сунув в руку пару медяков «на выпивку за совет», чем окончательно расположил его к себе.

Поэтому после обеда я отправился туда. В мэрии было так же пустынно и пыльно. Тот же писец, казалось, даже не шевелился с моего прошлого визита. Услышав о цели визита, он лишь тяжело вздохнул и повел меня в соседнюю, еще более заваленную бумагами комнату, где за столом спал тот самый старшина Олег — дородный мужчина с багровым носом пьяницы и седыми усами.

Пробуждение его было не самым приятным, но упоминание о том, что я новоиспеченный домовладелец и хочу исполнить свой долг, немного смягчило его. Запись прошла быстро: имя, адрес, пара росчерков пера в толстой книге. Я уже мысленно готовился получить какую-нибудь заслуженную солдатскую должность.

А после того, как местный писарь, суетясь рядом, шепнул старшине, что я еще и аристократ, ситуация изменилась мгновенно. Сонное равнодушие Олега сменилось подобострастным интересом. Аристократия, даже выгнанная и промотанная, все еще значила в их мире очень много.

— Так выходит, ваша милость, у нас вакансия есть! — вдруг оживился он, листая другую, менее потрепанную книгу. — Командира взвода ополчения вашей улицы. Как раз двадцать человек наберется. Должность почетная, ответственная! С налогом на собственность, само собой, вопрос решается.

Не дав мне и, слова вставить, он смахнул пыль с какой-то бляхи и торжественно вручил ее мне. Это была простая жестяная нашивка с вытисненным номером участка.

— Поздравляю, господин командир! — старшина Олег расплылся в улыбке, от которой пахло дешевым бренди. — Формируйте отряд, проводите смотры раз в неделю, по воскресеньям, на площади у колодца. Инструктаж по несению караульной службы получите тут же. Чести вам и славы!

И вот, спустя всего полчаса, я вышел из мэрии уже не просто Алексисом де Верном, а командиром 20 ополченцев. В кармане лежала квитанция об освобождении от налога, а в руке — символ моей новой, пусть и крошечной, власти.

Я отправился обратно в дом, сжимая в кармане жестяную бляху. Новость о том, что я стал командиром ополчения, вызвала у Грака редкую ухмылку. В его глазах вспыхнуло не кровожадное ожидание боя, а понимание. Это был умный ход. Легальный. Он молча кивнул, оценивая потенциал: двадцать пар рук, двадцать пар глаз, двадцать человек, которых можно было не сломать, а переубедить.

Вот так дни протекали одним за другим. Они наполнились новым ритмом. Я знакомился с жителями своей улицы, запоминая имена, профессии, беды. По воскресеньям мы проводили смотры на площади у колодца. Я не муштровал их, а учил — основам строя, взаимовыручке, как держать древко копья, чтобы не устать за смену. Я слушал их жалобы и по мере сил помогал — то Грак починит забор вдове, то я из своего «инвентаря» незаметно подкину семье, где заболел кормилец, мешок зерна. Легенда «Алексиса» обрастала плотью: он был странным, но справедливым аристократом, который не брезговал простыми людьми.

...Это случилось глубокой ночью, когда мы возвращались с Граком из «Горчичного зерна» после разговора со Стефаном. Из темного переулка на нас навалилось пятеро теней с заточками и дубинами. Они пахли дешевым вином и отчаянием. Это была быстрая, жестокая, но тихая работа. Без магии, без лишнего шума. Грак сломал руку одному, я оглушил другого. Остальные, увидев, как их товарищи падают без звука, бросились наутек.

Решение пришло мгновенно. Мы должны были действовать не как мстители, а как сила порядка.

Мы выследили их до логова. Им оказался не подвал, а убогий притон на самой окраине Рядника — та самая таверна «Горчичное зерно», где мы только что сидели. Видимо, хозяин был «свой», закрывая глаза на дела «Бритв» после того, как стемнеет. Из-за закопченных окон сочился тусклый свет, доносился приглушенный хохот и звон кружек.

Мы вошли не как убийцы, а как гроза. Дверь с треском распахнулась, ударившись о стену. В зале, уставленным липкими столами, было человек восемь. Те, что мы уже метили, и еще пара новых рож. Увидев нас — всего двоих, — их испуг сменился наглой злобой. Лезвия бритв, давшие кличку банде, блеснули в дымном воздухе.

— О, щенки вернулись, с подмогой! — сипло крикнул тот самый коренастый детина с шрамом через глаз, поднимаясь из-за стола с явным недовольством.

Они ринулись на нас, но именно этого мы и ждали. Я шагнул вперед, позволив энергии сгуститься на кончиках пальцев. Это не было боевой магией — лишь иллюзия, театр ужаса.

Я щелкнул пальцами. В центре зала с сухим треском рванула ослепительно-белая сфера, на миг ослепляя их. Они завороженно смотрели на это маленькое солнце, и этого мгновения хватило Граку. Его молот со свистом рассек воздух и обрушился на стойку бара. Дерево взорвалось щепками, кувшины с дешевым вином рухнули на пол, залив его липкой багровой лужей. Грохот был оглушительным, физическим, вбивающим страх в самое нутро.

Пока они были дезориентированы, я сплел второе плетение — невидимый барьер. Двое, бежавшие первыми, с разбегу ударились в него грудью, словно о каменную глыбу, и с недоуменными хрипами рухнули на липкий пол. Третий замахнулся заточкой, но его рука наткнулась на незримое препятствие и отскочила с онемевшими пальцами.

— Колдун! Они прислал колдуна! — завопил кто-то сдавленно, и в его голосе был уже не гнев, а животный ужас перед магией.

Грак работал молотом, точным и методичным, как кузнец. Он не бил по головам, он бил по оружию. Рукоятки дубинок крошились, заточки с звоном летели в угол. Тому, кто пытался подняться и снова броситься в бой, он аккуратно, почти с отвращением, ломал ключицу тупым концом молота. Хозяин таверны, толстый мужик с испариной на лбу, застыл за остатками стойки, беспомощно разводя руками.

Вскоре на полу, среди осколков, лужи вина и опилок, лежала куча стонущих тел. Мы не убили никого.

...Мы вытолкали их на ночную улицу. Воздух окраины Рядника был прохладен и пах дымом и прелыми листьями, он обжигал легкие после спертой вони таверны. Небо над низкими покосившимися крышами было черным и усыпанным звездами. Мы связали их по двое, запястье к запястью, длинной веревкой, превратив в жалкий караван страха.

И повели через спящие окраинные улочки к центру, к зданию мэрии — самому презентабельному дому на главной площади.

Их шаркающие шаги и сдавленные стоны были единственными звуками, нарушавшими царящую тишину. В темных окнах домов, мимо которых мы проходили, зажигались робкие огоньки — сползали с печек, зажигали свечи, раздвигали занавески. Люди выходили на крыльцо, молча, в одних исподних рубахах, и смотрели на невероятное шествие. Они видели, как по их улице, той самой, что еще несколько часов назад была королевством «Бритв», теперь вели связанных громил. Видели их разбитые, испуганные лица, опущенные головы. Видели нас — Грака, невозмутимого и грозного, с молотом на плече, и меня, идущего впереди с непроницаемым видом.

Это был немой спектакль, мощнее любого крика. Это было публичное низвержение богов страха.

Мы приволокли эту ораву к крыльцу мэрии. Грак грохнул молотом по дубовой двери, и эхо раскатилось по спящей площади. Через несколько минут внутрь, на ходу натягивая кафтан и нервно поправляя очки, выскочил запыхавшийся Олег. Его взгляд скользнул по связанным бандитам, по Граку, по мне, по мешку с монетами у моих ног. Но на его лице не было ни капли удивления — лишь суровая, деловая удовлетворенность.

— Вот и хорошо, — коротко бросил он, кивнув. — Действовали правильно. Не перегнули палку, но и послаблений не дали. Молодец.

Он свистнул, и из-за его спины вышли двое стражников, выглядевших сонными, но быстро сориентировавшихся. Они приняли «груз», без церемоний подхватывая бандитов под мышки и поволокли к зданию городской тюрьмы, что стояло через улицу.

Олег повернулся ко мне, вытирая платком вспотевший лоб.

— Завтра, с утра, ко мне. Обсудим, что делать дальше. Теперь это уже не просто уличная потасовка. Это дело городского уровня. Спи спокойно, командир, — в его голосе прозвучала редкая теплота, и в этом обращении «командир» было уже не просто слово, а официальный статус. — Ты сегодня хорошо послужил Ряднику.

С утра, едва город отряхнулся ото сна, я направился в мэрию. Воздух был свеж после ночных событий, и даже привычная грязь казалась не такой унылой. Стражники у дубовых дверей кивнули мне с новым, подчеркнутым уважением, и один даже толкнул дверь, пропуская вперед.

Кабинет Олега был залит утренним солнцем. Он сиял пуще медного таза, и на его столе уже стояли две глиняные кружки с темным, пахнущим хлебом пивом.

— А, наш герой! — провозгласил он, широко улыбаясь и указывая на стул напротив. — Садись, заслужил. Не каждое утро я ставлю пиво так рано, но для такого случая — исключение.

Я присел, и он тут же пододвинул одну из кружек ко мне.

— Ну что, поздравляю тебя. Официально, от имени городского совета. Отныне ты — сотник ополчения Рядника. — Он чокнулся со мной, и пена перелилась через край. — Звание, деньги, ну, какие есть, и полномочия. Всех ребят с прилегающих улиц берёшь под свое начало. Думаю, они не будут против после вчерашнего.

Олег сделал большой глоток, вытер усы тыльной стороной ладони, и его улыбка вдруг стала ехидной, с хитринкой в глазах.

— Правда, с подарком есть одна загвоздка. У нас, знаешь ли, не так много людей, чтобы ими разбрасываться. Ополчение — не имперские легионы, каждый человек на счету. А особенно теперь.

Он помолчал, давая словам просочиться в сознание, а затем наклонился через стол, понизив голос до доверительного, почти заговорщицкого шепота.

— Не знаю, слыхал ли ты краем уха... Но по словам торговцев, что рискуют, переходя границу, дела на той стороне пахнут дерьмом крепче, чем городская конюшня после чистки. Империя точит когти. Серьезно. Они, подонки, решили, что наша вольница им как кость в горле. Судя по всему, они готовятся к войне. Их планы, как шепчут, амбициозны до глупости — за один месяц завершить всю кампанию. И я не сомневаюсь, что у них выйдет, — он хмыкнул, но в его глазах не было смеха.

Олег откинулся на спинку стула, допивая пиво.

— Вот такой тебе подарок, сотник. Не только бандитов гонять, но и готовиться к тому, что на нас может двинуться целая армия. Но это еще не все. — Он поднялся, отодвинув кружку. — А сейчас мы пойдем к мэру. Он ждет. Ему самому хочется тебя видеть и все рассказать из первых уст. Думаю, ты заслужил право знать, за что именно будешь сражаться.

Олег подошел к двери и подержал ее открытой для меня, его лицо снова стало серьезным и собранным. Путь в кабинет мэра лежал по лестнице, а затем по длинному коридору, и каждый шаг отзывался в моем сознании эхом его слов. Звание сотника, внезапно обретенное, теперь казалось не наградой, а тяжелым камнем ответственности, брошенным на плечи.

Кабинет мэра не был великолепным, он дышал скромной, чистой практичностью. Прочное дерево стола, застеленное потертой, но аккуратной картой региона, стеллажи с аккуратными папками, тяжелый сундук для документов, окно, выходящее на главную площадь. Все было хорошо ухожено, но лишено какого-либо намёка на роскошь. Это был рабочий кабинет человека, считающего каждую монету.

Мэр Тильяр, мужчина с усталым, умным лицом и сединой в аккуратно подстриженной бороде, сначала молча и пристально посмотрел на меня, оценивающе. Его взгляд был тяжелым, взвешивающим каждую крупицу моей сути.

— Садись, Алексис, — наконец произнес он, его голос был низким и ровным, без эмоций. Он жестом позвал Олега, который закрыл за нами тяжелую дверь, отсекая кабинет от внешнего мира. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине.

Тильяр сложил руки на столе и вздохнул, будто собираясь с силами.

— То, что мы будем говорить в этих стенах, должны знать только мы трое. Распространение этой информации вызовет панику, которая убьет нас вернее любой имперской армии. Положение критическое. Совет Девяти Городов после смерти старого командира в полном разладе. Сплошные склоки, упаднические настроения и трусливые надежды, что гроза минует. Но она не минует.

Он неторопливо развернул карту. На ней знакомые названия городов-крепостей выглядели крошечными островками в море земель.

— По данным одного из наших… рисковых торговцев, который вернулся на прошлой неделе, Империя уже сосредотачивает силы. У них восемьдесят тысяч копий. — Тильяр сделал паузу, давая этой цифре повиснуть в воздухе. Она была настолько чудовищной, что сначала не укладывалась в голове. — Восемьдесят тысяч регулярных, хорошо вооруженных и обученных солдат. А мы, Девять Городов, даже если соберем все силы в один кулак, можем выставить не больше полутора тысяч профессиональной пехоты и, с натяжкой, три тысячи ополчения. В лучшем случае.

Он посмотрел прямо на меня, и в его глазах читалась не просьба, а констатация жуткого факта.

— В нашем городе всего четыре сотника. И все четыре сотни мы отправить не можем. Оставить Рядник беззащитным — самоубийство. Поэтому три сотни вместе с Олегом пойдут на сборный пункт к общему войску. А твоя, Алексис, — он ткнул пальцем в меня, — будет нести оборону города. Вы останетесь последним рубежом. Щитом для тех, кто останется здесь: стариков, женщин, детей.

Затем мэр повернулся к Олегу, и его голос стал жестким, командным.

— Олег, у тебя есть неделя. Максимум — десять дней. Нужно собрать ополчение, провести хотя бы минимальные тренировки, подготовить обозы и быть готовым к отправке. Это приказ.

Олег, до этого молча слушавший, мрачно хмыкнул. Его лицо исказила гримаса горькой усмешки.

— Это же просто убой, Тильяр, и ты это прекрасно знаешь. Четыре с половиной тысячи против восьмидесяти? У нас нет ни единого шанса. Это не война, это… бойня. Война проиграна еще до первого боя.

— Я знаю, — холодно парировал мэр. — Но совет города уже принял решение. И на совете представителей Девяти Городов, несмотря на всю их грызню, кандидатуру утвердили. Ты, Олег, назначаешься главнокомандующим всеми нашими силами. Тут без вариантов. — Тильяр откинулся на спинку кресла. — Ты как бывший имперский сотник должен понимать стратегию и дисциплину лучше, чем эти упрямые козлы из совета. Ты знаешь, как воюют легионы. Ты — наш единственный, пусть и призрачный, шанс на грамотное сопротивление.

Олег сжал кулаки, его взгляд уперся в карту, будто пытаясь силой воли увеличить численность наших войск.

— Черт возьми… А что с ресурсами? Снабжением?

— Мы загнаны в тотальную задницу, — без обиняков признал Тильяр. — Людей мало. Денег еще меньше. Продовольствия и припасов, если экономно распределить, хватит, чтобы пережить зиму. Потом — никак. Империя рассчитывает на быструю войну, но даже если они замешкаются, голод добьет нас раньше их легионов.

В кабинете повисла тягостная тишина. Пламя в камине трещало, освещая три лица, на которых лежала печать почти невыполнимой ответственности. Мэр смотрел на нас, двух воинов, на которых теперь держалась судьба всего города и, возможно, всего союза. Он не предлагал надежды. Он ставил перед нами суровый, безрадостный факт: предстояло сражаться в битве, которую нельзя было выиграть.

Тильяр медленно повернулся ко мне. Его усталые глаза, казалось, видели не только меня, но и всех тех, кто стоял за моей спиной — тех, кого мне предстояло вести и защищать.

— Алексис, — начал он, и в его голосе прозвучала непривычная формальность. — Ты, насколько мне известно, единственный в Ряднике человек дворянских кровей. Пусть и… отринутый своей семьей. Остальные, кто мог похвастаться знатным происхождением, уже покинули город. На прошлой неделе последний укатил на зафрахтованной повозке в сторону имперской границы — искать милости у своего императора. Крысы бегут с тонущего корабля.

Он сделал паузу, давая мне осознать весь горький смысл его слов. Мое происхождение, которое я так старался забыть, теперь стало не личной трагедией, а публичным фактом, несущим груз обязанностей.

— Именно поэтому, — продолжил мэр, — под твое прямое командование будет направлена не просто сотня. Это — лучшая сотня ополчения Рядника. Ветераны стычек с бандитами и старых пограничных конфликтов. Большинство из них уже воевали в прошлом, под началом старого командира. Они не дрогнут при первой же атаке. Они знают цену крови и дисциплине. — Он пристально посмотрел на меня. — И я надеюсь на твое благоразумие, на твой ум и на ту странную… удачу, что следует за тобой. Используй их с максимальной эффективностью. Твоя задача — не выиграть войну. Твоя задача — чтобы Рядник выжил.

Затем его взгляд снова обратился к Олегу, и в нем читалась не просьба, а тяжелое, общее для них обоих понимание.

— Олег, я сам прекрасно понимаю, что веду тебя и твоих людей на верную смерть. Статистика — вещь неумолимая. Четыре с половиной тысячи против восьмидесяти тысяч… это даже не бой, это избиение. — Голос мэра на мгновение дрогнул, выдавая колоссальное внутреннее напряжение. — Но сдаться мы не можем. Мы не можем, потому что давали Клятву. Клятву стоять за вольность наших городов, за право самим решать свою судьбу. Мы не можем ее нарушить, даже перед лицом неминуемой гибели. Ибо если мы предадим самих себя, свое слово, то тогда зачем мы вообще жили? Мы станем просто удобрением для имперских полей, даже не попытавшись дать отпор.

В кабинете повисла тягостная, но решительная тишина. Пламя в камине отбрасывало на стены длинные, упрямые тени двух командиров и правителя, посылающего их на смерть. Это был не пафосный призыв к подвигу, а мрачное, суровое принятие неизбежного. Они выбирали не между жизнью и смертью, а между смертью с честью и смертью в позоре.

— Шансов у нас чуть больше нуля, — тихо, но четко произнес Тильяр, возвращаясь к карте. — Но он все же есть. Империя рассчитывает на быстрый разгром. Они самоуверенны. А самоуверенность рождает ошибки. Наша задача — сделать так, чтобы первая же их ошибка стала для них последней. Или, по крайней мере, стала для нас возможностью выжить. Олег, твоя задача — заставить их ошибиться. Алексис — быть той скалой, о которую разобьется их ярость, когда они хлынут сюда.

Глава 10

Все произошло именно так, как и говорил Тильяр. Олег, мрачный и постоянно нервный, за неделю собрал все, что мог назвать ополчением, присоединил к ним жалкие остатки городской стражи и регулярных солдат — набралось едва восемьсот человек, больше похожих на разношерстный отряд отчаяния, чем на армию. Я стоял на стене и смотрел, как эта колонна, растянувшись, покидает ворота Рядника, направляясь к приграничному городу-крепости, навстречу своей судьбе. В воздухе висела тихая, давящая тяжесть прощания.

Меня же, как нового ответственного за оборону, представили местному совету — узкому кругу старшин и ремесленных гильдий. Их лица были красноречивее любых слов: страх, скрываемый под маской суровой решимости, и молчаливый вопрос ко мне: «И что ты теперь будешь делать?».

Люди на улицах уже догадывались, что происходит. Это чувствовалось во всем, как приближение грозы по смене давления. Обычная суета по подготовке к зиме — заготовка дров, консервация, починка крыш — теперь велась с лихорадочной, почти истеричной скоростью. Взгляды, бросаемые на стены и ворота, стали чаще и тревожнее. Смех детей звучал реже и тише.

Мое времяпрепровождение превратилось в бесконечное дежурство. Грак, мой верный друг, стал моим адъютантом. Его природная наблюдательность и умение быть невидимым оказались бесценны. Мы знали обо всем, что происходит в городе: кто тайком копит припасы, кто сеет панику в очереди у колодца, чья повозка стоит у ворот дольше положенного. Мы были глазами и ушами Рядника.

Мэр Тильяр, погруженный в экономические проблемы, похороненный в отчетах о запасах зерна и пороха, практически не показывался из своего кабинета. Лишь изредка его усталая фигура мелькала в коридорах мэрии. Мне выделили маленький, скромный кабинет на первом этаже, рядом с канцелярией. Из окна был виден кусок площади и казармы ополчения.

Преступность удалось искоренить быстро. После того как самая сильная банда «Бритв» была публично уничтожена, а ее остатки сидели в тюрьме, все остальные мелкие шайки попросту затаились, поняв, что правила игры изменились. Но все мы понимали — это лишь затишье перед бурей, бурей куда более страшной, чем уличные разборки.

Я помогал горожанам, чем мог: организовывал дежурства, проверял укрепления, тушил ссоры из-за ресурсов. Но я с болезненной ясностью осознавал, что сил моей сотни — ста человек — катастрофически не хватает даже для такого небольшого города. Население-то Рядника было около семи тысяч душ. Защитить каждый дом, каждую улицу было физически невозможно.

Как-то под утро, когда серый, холодный свет только начал пробиваться в окно, я сидел в своем кабинете, изучая карту кварталов города. В дверь, почти без стука, залетел Тильяр. Он выглядел изможденным, но в его глазах горела странная, лихорадочная искра.

— Алексис, не спишь? Отлично, — он опустился на стул напротив, даже не сняв накидку. — У меня появилась идея. Безумная, отчаянная, но идея. Может, вы поможете мне ее продумать.

Он ткнул пальцем в карту, в большой бедный квартал на восточной окраине, известный как «Курятник».

— Вот он. Целый квартал, огромный, людей там — хоть отбавляй. Но они живут своей жизнью, не часто идут на контакт с властями, не доверяют нам. А что если… — он понизил голос до шепота, — ввести для них оплату за вступление в ополчение? Не много, символическую. Но для многих из них даже горсть медяков зимой — это вопрос выживания. Это же может позволить хоть чуть-чуть, человек на пятьдесят, расширить наши ряды. Мы дадим им оружие, паек, кров на казарменном положении. Для них это шанс пережить зиму, для нас — дополнительные штыки.

Он посмотрел на меня, выжидая реакции. Идея висела в воздухе — рискованная, пахнущая отчаянием, но единственная в своем роде. Это был шаг в неизвестность, попытка превратить тех, кого город всегда игнорировал.

Идея мэра была отчаянной, но зерно в ней было. Однако, я видел ее главный изъян. Одноразовая выплата — это как бросить голодному человеку кость. Он ее обглодает и снова останется голодным. Нужно было дать не кость, а миску, которая будет наполняться регулярно.

— Плата за вступление — это хорошо, — сказал я, обдумывая вслух. — Но это мотивирует прийти, а не остаться. А нам нужны те, кто останется до конца. Я предлагаю лучшее — регулярное довольствие. Еженедельная оплата. Каждый ополченец из трущоб будет знать, что в конце недели он получит не просто благодарность, а конкретные монеты, на которые сможет прокормить семью.

Тильяр поморщился, мысленно прикидывая скудный городской бюджет.

— Алексис, это благое дело, но казна...

— Я готов взять эти расходы на себя, — прервал я его. — Первое время, по крайней мере.

Лицо мэра буквально расцвело в улыбке, в которой смешались огромное облегчение и искренняя благодарность. Он, конечно, догадывался, что у меня есть средства, но, чтобы такие...

— Отец отдал мне достаточно, — добавил я немногословно. — Хватит, чтоб купить пару таких городов, как наш, со всеми жителями. Несколько сотен серебряных монет на содержание ополчения — не та сумма, от которой я обеднею.

Мы составили план. Четыре серебряные монеты в неделю на каждого нового бойца. Для обитателей «Курятника» это был целый клад.

Но затем встал другой, более острый вопрос. Рабы. В городе их было немало — должники, пленные из мелких стычек, проданные сами за себя. Они не считались гражданами и не могли вступить в ополчение. Их содержание ложилось на хозяев тяжким грузом, особенно в преддверии зимы.

— Я предложу их выкупить, — заявил я. — Под залог. Выкупить всех.

Тильяр вначале скептически хмыкнул.

— Это бессмысленно, Алексис! Ты получишь лишь кучу немощных и озлобленных людей, которые сбегут при первой же возможности. Деньги на ветер!

— Мы не будем их держать. Мы предложим им сделку, — объяснил я. — После войны, если город устоит, все они получат полное освобождение. А сейчас... сейчас они получат шанс заработать эту свободу, защищая тот кров, который у них есть, даже если это и каторга.

Мэр задумался, потирая переносицу. Затем медленно кивнул.

— Из этого... да, из этой безумной затеи может выйти неплохой результат. По крайней мере, мы разгрузим горожан и получим дополнительные руки.

Результат превзошел все ожидания. Весть о еженедельном жалованье и возможности для рабов заслужить вольность прокатилась по трущобам и невольничьим дворам как гроза. За три дня вместо пятидесяти человек к нам пришло больше ста двадцати! Из них удалось сформировать еще одну полноценную сотню. Командовать ею вызвался суровый, молчаливый детина по имени Пракс — бывший наемник, а ныне — неформальный лидер «Курятника», человек, чье слово там значило больше, чем указы мэра. Его авторитет стал тем цементом, который скрепил эту разношерстную толпу.

Выкуп рабов обошелся мне в круглую сумму, но учитель действительно подготовился к любым жизненным перипетиям. Среди сорока человек, способных хоть как-то держать оружие, оказалось немало крепких мужчин, закаленных тяжелым трудом. Им выдали потрепанное, но исправное снаряжение из городских арсеналов и поставили на довольствие.

Тех, кто не подходил для ратного дела — стариков, подростков, женщин — по договоренности с мэром отправили на общественные работы: уборку улиц от накопившегося за годы хлама, ремонт стен, где камень начал крошиться, заготовку дров для городских нужд. Работа шла медленно, люди были измождены, но мы не были извергами. Их исправно кормили тем же пайком, что и ополченцев, выделили им пустующий амбар, превратив его в подобие общежития с печкой. Я даже ввел небольшую премию — три медяка за переработку или особо сложное задание. И эта мелочь, тоже выплачиваемая из моего кармана, творила чудеса, превращая отчаяние в подобие надежды.

Пока мы укрепляли город изнутри, мы не забывали и о внешнем мире. По совету Тильяра мы начали отправлять небольшие караваны к Ручей-Городу — тому самому приграничному городу, чуть большему и, по словам мэра, настоящему «крепкому орешку»

Город кипел работой, словно разворошенный муравейник. Даже пошедший снег, мелкий и мокрый, не мог остановить этот ритм, заданный страхом и надеждой. Теплые дыхания моря смягчали здешние зимы, и снежинки таяли, едва коснувшись земли, превращая и без того разбитые дороги в непролазную, хлюпающую грязь. Колеса повозок вязли по ступицу, люди передвигались по колено в липкой, холодной жиже, что катастрофически замедляло любые передвижения, особенно к критически важным стенам.

Однажды утром, едва добравшись до мэрии с промокшими до колен штанами, я направился прямиком в кабинет к Тильяру.

— Дороги превращаются в болото, — заявил я без предисловий, указывая на свои запачканные голенища. — В случае тревоги мы не успеем быстро перебросить людей к стенам. Повозки с припасами утонут. Это смертельная ловушка.

Мэр, погруженный в бумаги, мрачно кивнул.

— Знаю. Но ресурсы... У нас нет ни лишних рук, ни материалов на мощение.

— Материалы есть, — возразил я. — После ремонта стен остались горы битого камня. Его более чем достаточно. А насчет рук... Давайте направим на это рабочих. Это так же важно, как и высота стены.

Идея была проста и гениальна. Мы договорились выложить камнем основные транспортные артерии, ведущие от центра к укреплениям и воротам. Это создавало бы «внутренние дороги быстрого реагирования».

Начавшийся ремонт дал неожиданный и щедрый побочный продукт — огромное количество колотого камня, который складировали у подножия стен. Этого добра хватило бы на мощение не только дорог, но и половины площади. И тут на помощь пришла еще одна удача.

В городе оказалась небольшая, но гордая артель каменщиков. Когда-то, лет пять назад, они, предвкушая крупный муниципальный заказ на полную перестройку укреплений, закупили огромную партию качественного камня-плитняка. Но заказ так и не случился, камень пылился на их дворе, а сами мастера едва сводили концы с концами, перебиваясь мелкими частными заказами.

Узнав об этом, я пригласил старшину артели к себе. Суровый, недоверчивый мужчина с руками, исчерченными шрамами, выслушал меня настороженно.

— У города нет денег, чтобы заплатить вам полную стоимость, — честно сказал я. — Но я могу предложить вам кое-что иное. Полную налоговую независимость на следующие пять лет за всю вашу помощь сейчас. Вы используете свой камень и свои знания, чтобы помочь нам вымостить дороги. Вы сэкономите городу время и ресурсы, а город отблагодарит вас свободой от поборов.

Глаза каменщика загорелись хитрой, деловой искрой. Пять лет работать без отчислений в городскую казну — это была возможность не просто выжить, а встать на ноги, скопить капитал. Это был язык, который он понимал лучше всего.

— Договорились, господин сотник! — он хлопнул своей грубой ладонью по столу. — Завтра же с рассветом мои ребята будут на месте!

Они рвались на работу с такой энергией, будто мостили дорогу к собственному благополучию, что, в общем-то, так и было. Под их чутким руководством рабы и наемные рабочие принялись за дело. Артельщики размечали участки, показывали, как правильно укладывать и трамбовать камень, создавая прочное, устойчивое покрытие.

Так прошла неделя. Стены, благодаря предыдущим усилиям, уже стояли укрепленные и грозные. А у их подножия уже кипела новая работа. По главным улицам поползли ровные, серые ленты мощеных дорог. Они еще не были закончены, но уже сейчас по ним можно было быстро и уверенно передвигаться — пешком, на повозке, строем. Это уже меняло логистику обороны города, делая ее более мобильной и предсказуемой.

Понимая, что одних лишь стен и оружия недостаточно, я занялся тем, что Тильяр с легкой иронией назвал «идеологической обработкой». Вместе мы придумали и ввели читальные вечера. Когда короткий день угасал и основная работа замирала, люди могли прийти в отведенные для этого места — самую большую таверну, склад или даже в отапливаемый амбар — и послушать.

Читали не сказки. Читали сводки (те, что можно было обнародовать), зачитывали имена тех, кто ушел с Олегом, зачитывали списки отличившихся на работах, объявляли о распределении пайков и планов на завтра. Но главное — мы читали историю. Историю нашего союза Девяти Городов, о том, как мы отстояли свою независимость десятилетия назад, о подвигах простых горожан, ставших легендами. Мы создавали общий нарратив, чувство общности и цели. Эти вечера стали рубиконом между днем тяжелого труда и тревожной ночью, они давали людям не просто информацию, а ощущение причастности к чему-то большему.

Я строго следил, чтобы никто не работал на износ в такую погоду. Холод, сырость и истощение были нашими тихими врагами, которые могли выкосить людей вернее любой чумы. Мы не могли позволить себе эпидемии или массовое истощение. Людей, работающих на улице, постоянно сменяли, им выдавали горячий чай с травами и двойной паек. Забота о людях стала таким же стратегическим ресурсом, как камень и железо.

И это медленно, но верно начинало давать плоды. Прошло еще две недели. Город, прежде погруженный в унылую, вынужденную работу, начал по-настоящему оживать. Не физически — лица у людей все так же были уставшими, — но духовно. Исчезла растерянность, ее сменила сосредоточенная деловитость. Люди на улицах уже не бродили как потерянные; они шли с целью, обменивались короткими, ясными фразами, помогали друг другу тащить бревно или поднять камень.

И в этот налаживающийся ритм, как окровавленный нож, вонзилась весть. К воротам, на загнанной до полусмерти лошади, прискакал гонец. Его лицо было землистым от усталости и ужаса, плащ изорван в клочья. Новость, которую он привез, облетела город быстрее пожара: Битва за Речной началась.

Время, данное нам на подготовку, истекло. Теперь каждый час был на счету. Осознание неминуемости удара витало в воздухе, но парализующего страха уже не было. Был нервный, собранный адреналиновый раж.

И тут произошло удивительное. Местные главы совета — старшины гильдий, уважаемые ремесленники, самые упрямые и консервативные жители — все чаще и чаще стали обращаться ко мне. Не к мэру, а ко мне. С вопросами, с предложениями, за советом.

— Сотник, а если мы поставим тут частокол?

— Алексис, у нас образовался излишек кожи, может сшить дополнительное обмундирование?

— Господин дворянин, мой сын и его друзья хотят дежурить на колокольне, глаза у них зоркие...

Я стал не просто командиром, я стал нервным узлом, центром, через который теперь проходили все решения. Тильяр, взявший на себя всю экономику и логистику, только поддерживал это. Мы действовали как два крыла одной птицы.

И так нам удалось создать невообразимое. Город из суетливого муравейника превратился в единый, живой организм. Каждый человек, от мала до велика, знал свое место и свою задачу. Днем улицы были полны размеренной, но кипучей деятельностью: звон молотов кузнецов, скрежет камня, крики возниц на мощеных дорогах, команды инструкторов, обучающих новобранцев. Ночью дежурили дозоры, а у огней собирались те, кто не мог спать, и тихо обсуждали последние новости.

Работа вилась повсюду, как кровь по жилам. Это уже была не оборона отчаяния. Это была подготовка к битве сплоченной общины, решившей защищать свой дом до последнего. И в центре этого живого организма, принимая потоки информации и отдавая приказы, стоял я, осознавая весь чудовищный груз и всю невероятную силу этого единства.

Вести с фронта приходили все реже и становились все мрачнее. Сначала доносились обрывки слухов о яростном сопротивлении, о том, что Речной держится, выдерживая одну атаку за другой. Но с каждым днем эти слухи становились все тише, словно тонули в тумане войны. И вот, в одно из хмурых утр, когда снег уже перестал таять и хрустел под ногами колким настом, прискакал очередной гонец. На этот раз его лицо было не просто усталым — оно было пустым, безучастным, словно вся жизнь из него вытекла.

Сообщение было кратким и страшным: Наши войска отступили от Речного и заняли оборонительные позиции у Лэвоса.

В кабинете мэра воцарилась ледяная тишина. Лэвос был не просто самым крупным городом нашего объединения. Он был его сердцем, символом, последним крупным узлом обороны. Его падение означало бы не просто военное поражение, а конец всей нашей вольницы. Я прекрасно понимал: отступление до Лэвоса — это не стратегический маневр. Это признание полного, сокрушительного проигрыша в полевом сражении. Олег и его армия были разбиты и теперь пытались отчаянно зацепиться за последний рубеж. Но слабый, едва тлеющий шанс у нас еще был — пока они держались, у нас было время.

На следующее утреннее собрание совета пришли все, но это было собрание призраков. Люди сидели, и смотрели на стол, на стены, и в свои руки. Даже у Тильяра, нашего несгибаемого мэра, исчезла вся его деловая энергия. Он молча сидел, перебирая четки из пожелтевших костяшек, его взгляд был устремлен куда-то вдаль, за стены города, туда, где горел Лэвос. Ни у кого не было идей. Все предложения, все планы иссякли. Мы сделали все, что могли — отремонтировали стены, набрали ополчение, замостили дороги. Теперь мы могли только ждать.

Да, я понимал, что в критической ситуации могу использовать свои... способности. Но этот момент еще не настал. Раскрывать свои козыри преждевременно значило рисковать всем. Сейчас нужно было выдержать, сохранить хладнокровие. Но тяжелее всего было видеть это осознание в глазах остальных. Они молча смотрели на меня, и в их взглядах читалось не ожидание приказа, а тихая, обреченная покорность. Все понимали — конец близится.

Вчерашней ночью, под покровом кромешной тьмы и начавшейся метели, я тайно переправил в город эльфиек. Они теперь сидели в подвале моего дома, запертые и не показывающие носа на улицу. Их присутствие было еще одной бомбой замедленного действия, но оставлять их за стенами, на растерзание имперским лазутчикам, я не мог. Их знания могли пригодиться. Или погубить нас всех.

Город затих в этом тягостном, давящем ожидании неизбежного. Даже привычный лязг инструментов и окрики рабочих теперь звучали приглушенно, словно люди уже хоронили сами себя.

А утром следующего дня пришел тот самый гонец, чье сообщение отрезало последние остатки надежды. Лэвос пал после короткого, но яростного штурма. Имперские войска, не теряя времени, разделились. Одна часть, более крупная, двинулась на город-порт, чтобы отрезать нас от моря и возможной помощи. Другая — повернула прямо на нас.

И если к порту им еще предстояло пробиваться через несколько укрепленных городов, то к Ряднику вела прямая, широкая дорога. Путь им был чист. У нас оставались считанные дни. Часы.

Глава 11

Вечернее собрание в мэрии было похоже на поминки. Воздух был густым от отчаяния и усталости. Тильяр, постаревший на десяток лет за последние недели, сидел, уставившись в пустоту перед собой. Его пальцы бесцельно водили по пыльной поверхности стола. Остальные члены совета молчали, погруженные в свои мрачные мысли. Казалось, сама тень неминуемого поражения уже накрыла город своим крылом.

Именно в этой гробовой тишине я поднялся. Стул с скрипом отодвинулся, привлекая все взгляды. В них не было надежды — лишь пустое, уставшее любопытство.

— Господа, — мой голос прозвучал резко и четко, словно удар клинка по льду. — Они думают, что пришли карать кучку мятежных крестьян. Они уверены, что их сталь и дисциплина решат все. Они ошибаются.

Я медленно, почти театрально, положил на стол перед ошеломленным мэром тяжелый, холодный предмет, завернутый в промасленную кожу.

— На звон их мечей, — продолжал я, разворачивая ткань, — мы ответим огнем.

Из кожи показался стальной блеск. Это был не меч, не кинжал и не что-либо знакомое им. Это был пистолет. Не тот грубый, кремневый прообраз, что мог быть у кого-то из богатых торговцев, а нечто иное. Массивный, с гладким, темным стволом, странными насечками на рукояти и сложной, непонятным механизмом. Он выглядел как диковина из другого мира, воплощение незнакомой и пугающей мощи.

Тильяр замер, его усталость будто испарилась, уступив место потрясению. Он уставился на оружие, не в силах отвести глаз.

— Это... что это? — прошептал кто-то из старшин.

— Ответ, — сказал я ясно, беря пистолет в руку. Его вес был привычным и уверенным. — Они ждут стрел и камней. Они ждут кипящего масла. Они готовы к осаде из прошлого века. Но они не готовы к этому.

Я не стал целиться, просто держал оружие на ладони, давая всем рассмотреть.

— Их лагерь находится в уверенности, что мы в ловушке. Что мы будем дрожать за стенами в ожидании утра. Но этой ночью не они будут диктовать условия. Сегодня ночью мы напомним им, что такое настоящий страх. Мы ударим по ним так, как они не ждут. С расстояния, на котором их луки и арбалеты бессильны.

Я посмотрел прямо на Тильяра, вкладывая в взгляд всю свою решимость.

— У нас есть шанс. Не отсидеться. Не умереть с честью. А победить. Или, по крайней мере, заставить их заплатить такую цену, что они пожалеют о дне, когда решили пойти на нас войной.

Пройдемте со мной я покажу вам. На заднем дворе нас ждало 4

Дверь в зал совета с тихим скрипом открылась, нарушив гнетущую тишину. На пороге возникла мощная фигура Грака, а за его спиной замерли три высоких, стройных силуэта, закутанных в длинные, потертые дорожные плащи с надвинутыми на лица капюшонами. Присутствующие насторожились, в воздухе повис немой вопрос.

— Можно, — кивнул я.

Грак шагнул в сторону, и три фигуры сбросили капюшоны. В тусклом свете масляных ламп вспыхнули изумрудные, сапфировые и аметистовые глаза, а из-под плащей выбились пряди серебристых и золотых волов. Это были эльфийки — Мираэль, Энаэль и Лираэль. Их изысканные, острые черты лица и легкая, почти невесомая осанка резко контрастировали с грубыми, уставшими лицами членов совета. Они выглядели как существа из другой реальности, что, в общем, так и было. И, судя по их спокойным, но готовым к действию позам, они были только рады наконец покинуть стены моего дома и выйти из тени.

На Граке, поверх его обычной кожи и стали, красовалась огромная, меховая ушанка, грубовато сшитая, но явно теплая. Моя работа. В суровую зиму даже его железное здоровье нуждалось в защите.

— Уважаемый совет, — я обвел взглядом ошеломленных людей, собравшихся за столом. Тильяр замер с полу поднятой рукой, его усталость будто испарилась, уступив место шоку. — Я готов представить вам не просто оружие. Я готов представить новую эпоху. То, что вы никогда не видели и не могли себе представить.

По моему кивку Грак грузно вышел в центр зала. В его руках был сверток, тяжелый и бесформенный. С грохотом, заставившим всех вздрогнуть, он повесил его на торчавший у стены кованый крюк, предназначенный для светильника. Это была кираса имперского легионера, сделанная из лучшей вороненой стали, с чеканным орлом на груди — символом непобедимости Империи. Дорогущая, прочная, практически неуязвимая для обычного оружия.

Затем Грак, не говоря ни слова, сунул руку в принесенный мешок и извлек оттуда предмет, который заставил эльфиек одобрительно прищуриться, а членов совета — онеметь от непонимания.

Это был АК-74. Длинный, с причудливым изгибом магазина, деревянной ложей и темным, матовым стволом. Он выглядел одновременно грубым и невероятно сложным, инородным артефактом, попавшим в этот мир из какого-то кошмара или далекого будущего.

Грак протянул его мне. Я взял оружие привычным, отработанным движением, почувствовав его знакомый, надежный вес. Без лишних слов я поднял его, прицелился в висящую на стене броню и нажал на спуск.

Оглушительный, яростный стрекот, похожий на треск разрываемой ткани, но в тысячи раз громче, разорвал тишину зала. Отдача привычно уперлась мне в плечо. Три вспышки пламени на мгновение осветили комнату.

Когда эхо выстрелов раскатилось по углам и стихло, в воздухе запахло порохом и странной, едкой гарью. Все смотрели на кирасу.

В прочной, вороненой стали, там, где секунду назад был имперский орел, теперь зияли три аккуратных, почти идеальных отверстия. Одно — прямо в центре груди, два других — чуть ниже, образуя смертельный треугольник. Сталь вокруг дырок была слегка оплалена, края — рваные внутрь. Броня была не просто пробита. Она была прошита насквозь с такой легкостью, будто это был не закаленный металл, а восковая табличка.

В зале стояла абсолютная, оглушительная тишина. Даже эльфийки, видевшие многое, смотрели на дымящийся ствол с безмолвным уважением.

Я опустил автомат.

— Империя полагается на сталь и численность, — прозвучал мой голос, режущий тишину как лезвие. — Мы будем полагаться на это. Их эпоха подходит к концу. Начинается — наша.

«Кто хочет посмотреть на огненное шоу, может пойти со мной».

Никто не стал отказываться. Даже самые уставшие и обреченные члены совета поднялись и молча последовали за мной. Это было зрелище, которое нельзя было пропустить, даже если оно становилось последним в их жизни.

Мы шли по мощенным нами же дорогам, которые теперь вели к стенам, за которыми спал наш смертельный враг. Воздух был холодным и звонким, звезды сияли с ледяным безразличием. Я нес сигнальный пистолет — еще один странный, компактный предмет в моей коллекции. По нашему уговору, как только алая звезда вспыхнет над городом, Грак вместе с эльфийками должен был начать обстрел.

Минометных снарядов я создал не то чтобы много — ресурсы и время были ограничены. Но по двадцать пять снарядов на ствол должно было хватить для первого, ошеломляющего удара.

Когда мы поднялись на стену, перед нами открылась панорама спящего имперского лагеря. сотни костров, словно светляки, мерцали в темноте, среди рядов палаток. Оттуда доносился ровный, едва слышный гул — храп, скрип телег, ржание лошадей. Они спали, уверенные в своей силе и нашем бессилии. Они ничего не ожидали.

Я поднял сигнальный пистолет. Металл был ледяным на ощупь. Глухой хлопок показался неестественно громким в ночной тишине. Алая звезда, яркая и ядовитая, рванулась в небо, описала дугу и на мгновение застыла в зените, осветив бледным светом наши напряженные лица и крыши города, прежде чем погаснуть.

Наступила тишина. Показалось, что прошла целая вечность. Кто-то из старшин нервно кашлянул.

И тогда раздался первый залп.

Не грохот, а скорее два глухих, утробных пых из глубины города, едва слышных с нашей позиции. Затем — нарастающий, воющий звук, прорезающий небо где-то высоко над головой. И, наконец, два оглушительных взрыва, которые разорвали тишину ночи где-то на окраине вражеского лагеря. Две оранжево-красные вспышки, похожие на распускающиеся адские цветы, осветили местность, на мгновение выхватив из тьмы перевернутые повозки, метнувшиеся в панике фигуры и летящие обломки. Две палатки мгновенно сложились и исчезли в клубах дыма и пламени.

До нас донесся первый, запоздалый грохот, прокатившийся по полю и ударивший в стены.

Еще один выстрел. Еще один. Выстрел за выстрелом. Ночной лагерь начал превращаться в хаос и ад. Вспышки взрывов то здесь, то там рвали темноту, озаряя нестройные толпы солдат, высыпавших из палаток. Крики ужаса и боли, еще невнятные на таком расстоянии, начали сливаться в один жуткий, непрерывный гул. Запах гари и пороха, едкий и сладковатый, донесся до нас с попутным ветром.

Признаюсь, я ожидал большего. То ли из-за огрехов конструкции, то ли из-за кустарных снарядов, но точность была откровенно низкой. Снаряды ложились веером, коверкая площадь, а не точечно уничтожая цели. Не было и речи о прицельном поражении командных палаток или складов.

Но это не имело значения.

Снаряды все равно падали внутрь лагеря. Каждый взрыв сеял панику, каждый грохот выбивал почву из-под ног у дисциплинированных легионеров, превращая их в испуганное стадо. Эффект внезапности и непонимания, что именно по ним бьют, с лихвой компенсировал неточность. Они готовились к стрелам и камням, а на них обрушился невидимый, летящий с неба огонь и сталь.

Я стоял на стене и смотрел, как горит имперская уверенность. И понимал — первая кровь пролита. Игру начали мы.

На стене повисла на мгновение оглушительная тишина, следом за последним отголоском взрывов. И тогда совет взорвался. Это были не просто аплодисменты — это был нервный, исступленный выплеск недель отчаяния, страха и внезапно прорвавшейся, безумной надежды. Люди, еще минуту назад бывшие живыми памятниками собственной гибели, кричали, хлопали друг друга по спинам, их глаза блестели не от слез отчаяния, а от возбуждения.

Тильяр, его лицо распахнутое и неузнаваемое, повернулся ко мне и не просто похлопал по плечу, а с силой, от которой я чуть не качнулся, обнял меня за плечи, потрясая.

— Алексис, черт возьми! — его голос сорвался на сиплый, ликующий шепот. — Они... они даже не поняли, что произошло! Ты видел их? Они бегали как муравьи!

Остальные члены совета, сгрудившись у бойниц, с жадностью вглядывались в дымящееся поле, где еще час назад спала непобедимая армия. Теперь там полыхали костры, слышались отдаленные, нестройные крики и ржание перепуганных лошадей.

Утро мы встретили в напряженной, звенящей тишине. С первыми лучами солнца стало видно все масштабы нанесенного урона. Лагерь имперцев был похож на растоптанное муравейник: черные пятна пожарищ, развороченные повозки, десятки, если не сотни, темных, неподвижных пятен на снегу. Но главное — противник не решился на штурм. Вместо этого они, демонстрируя все же железную дисциплину, собрали остатки своего явно поредевшего и морально надломленного войска и организованно, под прикрытием арьергарда, двинулись прочь от города. Не в сторону порта, а обратно, по дороге, которой пришли — скорее всего, чтобы объединиться с другими силами и перегруппироваться.

Это могло дать нам немного времени. Неделю? Может, две? Но этого времени — этого драгоценного, выстраданного времени — теперь вполне могло хватить. Хватить на то, чтобы подготовиться еще лучше, на то, чтобы получить вести от соседей, на то, чтобы... просто выжить немного дольше.

А город... город ликовал. Весть разнеслась быстрее ветра. То, что еще вчера казалось концом света, сегодня превратилось в величайшую победу. Все понимали, чья это заслуга. Все ночью слышали те самые оглушительные «хлопки», доносившиеся со двора старого сарая, а затем и вой снарядов. Те, кто не спал, видели вспышки на стенах и алую сигнальную звезду.

Теперь толпы горожан, не боясь уже ничего, взбирались на стены и крыши, указывая пальцами на опустевшее поле и дымящиеся руины лагеря. Зеваки, торговцы, ремесленники, женщины с детьми на руках — все вглядывались в даль, делясь друг с другом самыми невероятными подробностями ночного боя. Рождались легенды: говорили, что с неба спустились огненные демоны, что сам Бог-Кузнец метал в имперцев молоты, что Алексис-сотник оказался могущественным архимагом, прикидывавшимся простым дворянином.

И сквозь это ликование, сквозь эту надежду, я видел иное. Я видел, как на меня смотрят теперь — не с покорностью, а с благоговейным страхом и преданностью. Я больше не был просто своим. Я был тем, кто принес им победу из самого жерла поражения. И этот взгляд был страшнее и ответственнее, чем любое имперское войско. Мы выиграли немного времени. Но мы же и подняли ставки в этой смертельной игре.

С этого дня привычный распорядок города сменился на военный лагерь высшей готовности. Не было иных вариантов. Мы получили передышку, и я намеревался использовать каждый ее миг с максимальной эффективностью.

Следующие двое суток я провел в своем сарае-мастерской, практически не выходя оттуда. Воздух внутри был густ от запаха машинного масла, раскаленного металла и магии, которую я вынужден был применять точечно, для тончайшей подгонки деталей. Я валился с ног от усталости, руки были исцарапаны и покрыты ожогами, но результат того стоил. К концу второго дня на столе лежали сорок винтовок Мосина. Длинные, с характерным изгибом затвора, темные и смертоносные. Они не были идеальными копиями — где-то дерево ложилось не так гладко, где-то металл отливал иным оттенком, — но они были функциональны, надежны и главное — смертоносны. Патронов к ним, благодаря моим способностям, у меня было в излишнем количестве, целые ящики с латунными гильзами и свинцовыми сердцами внутри.

Мы немедленно устроили стрельбы. За городской чертой, на специально отведенном и огороженном полигоне, зазвучали непривычные для этого мира хлопки — не громовые раскаты минометов, а резкие, отрывистые щелчки выстрелов, за которыми следовал звон разбиваемых мишеней — глиняных кувшинов и старых доспехов, выставленных на насыпи.

Из моей первоначальной сотни я отобрал сорок самых сметливых, хладнокровных и метких парней. Им были выданы винтовки. Занятия проводились трижды в день: с рассвета до полудня, после короткого перерыва на обед и до самого вечера. Я и мои помощники, те, кто схватывал быстрее других, учили их всему: правильному прицеливанию, дыханию, работе с затвором, чистке оружия. Они должны были спать, есть и даже думать с этой винтовкой в руках, чтобы она стала не просто инструментом, а продолжением их самих.

По образу и подобию старичка Максима, моего первого и самого способного ученика, я создал еще один костяк инструкторов. Он сам взял шефство над десятком новичков, и его неторопливые, мудрые объяснения творили чудеса.

Я прекрасно понимал — врагов будет намного больше, чем в прошлый раз. Они уже знали о нашем «сюрпризе» и второй такой ошибки не простят. Следующий штурм будет тщательно подготовлен, и нас попытаются смести с лица земли с максимальной дистанции, не подпуская к стенам.

Именно для этого и были нужны винтовки и пулеметы. «Максимы», которые мы также раздали специально созданным пулеметным расчетам. Эти команды тренировались отдельно, оттачивая слаженность действий: наводчик, подающий ленту, подносчик коробок с патронами. Их учили менять стволы при перегреве, устранять неизбежные задержки. Грохот пулеметных очередей теперь постоянно рвал тишину наравне с винтовочными выстрелами.

Таким образом, у меня получилось создать не просто усиленную сотню. Я создал первое в этом мире мотострелковое подразделение, пусть и примитивное. Взвод из сорока стрелков, вооруженных магазинными винтовками с прицельной дальностью, не снившейся лучшим имперским арбалетчикам, и поддержкой в виде двух станковых пулеметов, способных в мгновение ока выкосить целый ряд наступающей пехоты.

Это была новая тактика. Новая эра войны. И эти сорок человек, покрытые пороховой гарью и уставшие до изнеможения, были ее первыми, ничего не подозревающими, героями. Они еще не до конца понимали, какая сила теперь находится в их руках, но уже с гордостью смотрели на свои длинные, стальные «палки», которые уже прозвали «кочергами Алексиса». Они стали элитой, грозой имперских легионов, и они даже не догадывались об этом. Пока.

Глава 12

Говоря прямо, город готовился. Не к обороне, а к финальной осаде. Каждый день, каждый час был посвящен этому. Воздух был пропитан запахом смолы, раскаленного металла и напряженного труда. Мне постоянно приходили идеи по усовершенствованию обороны: я чертил схемы дополнительных частоколов перед стенами, рассчитывал сектора обстрела для пулеметов, предлагал создать систему перекрестного огня на подступах к воротам. Город превращался в крепкий, колючий орешек.

Параллельно я все же решил воплотить одну интересную задумку. Зима уже вступила в свои права, сковывая землю хрустящим настом, но снег шел нехотя, редкими, скупыми порошами. Я официально даровал вольную всем бывшим рабам. Теперь они работали на благо города уже не по принуждению, а за положенную плату, как свободные люди. Их мотивация взлетела до небес; они копали рвы, носили бревна и таскали камни с яростным усердием тех, кто защищает свой собственный, только что обретенный дом.

Для мэра и местных я стал чем-то вроде живой легенды, почти мифическим защитником. Они смотрели на меня с благоговейным страхом и безграничной надеждой. Эльфийки, Мираэль, Энаэль и Лираэль, только радовались этому росту моего влияния, видя в нем залог своего собственного выживания и возможного будущего процветания.

Грак же, мой верный друг, все время пребывал в мрачных, сосредоточенных думах. Он видел не только триумф, но и его цену.

Как-то раз, сидя в «Горчичном зерне» вместе с Бортисом и Стефаном, мы напились в стельку. Вернее, они напились. Алкоголь слабо действовал на меня — тело мага обладало досадным (или полезным) свойством преобразовывать его в подобие чистой энергии, оставляя лишь легкую эйфорию и остроту восприятия. Я наблюдал, как мои друзья постепенно клевали носами в свои кружки, в то время как мой разум работал с холодной, безжалостной ясностью.

За все это время, прошедшее после первой победы, я стал тренироваться с фанатизмом, граничащим с одержимостью. Я изматывал себя до предела, пытаясь выжать из своего дара больше, больше, еще больше. И с горечью понимал ограниченность своих сил. Ту партию минометных снарядов, что так впечатлила совет, я создавал три дня, после каждого раза чувствуя себя выжатым, как лимон, с пульсирующей болью в висках и дрожью в руках. Чем сложнее и массивнее был предмет, тем больше энергии он отнимал, оставляя меня в состоянии истощения.

Да, я был ограничен. Моя мощь была не бездонным колодцем, а скорее небольшим, хотя и глубоким, источником. Я мог черпать из него, но он имел свойство мелеть.

И тем разительнее был контраст с плетениями. Простые иллюзии, вспышки света, барьеры из сжатого воздуха — все это рождалось на кончиках моих пальцев с легкостью вздоха. Это было как рисовать водой по песку: усилие минимально, результат мгновенен, но и исчезает так же быстро. Создать же что-то материальное, постоянное, что должно было остаться в этом мире — вот что требовало настоящей, мучительной цены.

Я сидел, сжимая почти пустую кружку, и смотрел на засыпавших друзей. За стенами паба спал город, который видел во мне своего спасителя. А я чувствовал себя не всемогущим магом, а ремесленником с ограниченным запасом материала, который пытался выковать спасение из последних, слишком дорогих, кусков стали. И с каждым таким куском я чувствовал, как во мне становится немного пустыннее.

Мне было интересно, почти до жути. Рассчитывал ли на все это мой учитель, оставляя мне свои ресурсы и смутные намеки? Как говорила Мираэль, с ее таинственной полуулыбкой: «Все может быть». Возможно, он видел дальше, чем я мог предположить, и этот город, эта отчаянная борьба были частью какого-то его грандиозного, непостижимого плана. Или же я просто использовал его дары так, как он и представить не мог, плетя свою собственную судьбу из доступных мне нитей.

За несколько недель нашего с Тильяром управления город не просто готовился к обороне — он развивался с лихорадочной, невероятной скоростью. Мы смогли запустить первые станки, собранные по обрывкам моих воспоминаний о далеком мире. Они работали с огрехами, скрипели и порой ломались, но они работали, вытачивая детали с точностью, недоступной местным ремесленникам.

Смогли создать первый, грубый, но функциональный пресс для ковки металлических пластин. Я настоял на том, чтобы объединить всех кузнецов, обычно конкурирующих друг с другом, в одну большую артель. Для них построили большой деревянный ангар на окраине, где днем и ночью не смолкал звон молотов и шипение раскаленного металла в воде. Они работали над чем-то общим, над большой идеей, и это начало приносить плоды.

Однажды местные кузнецы, возглавляемые седым, но полным огня стариком по имени Хоргар, принесли на собрание нечто необычное. Это была аркебуза. Длинная, неуклюжая, с толстенным стволом и примитивным фитильным замком, но это было настоящее огнестрельное оружие. Они сделали ее сами, вдохновившись моими рассказами! После моей небольшой лекции об устройстве более продвинутого оружия, о составе пороха, они не просто слушали — они впитывали каждое слово. И затем, используя новые станки, смогли создать не просто чертеж, а готовый, рабочий образец. Очень простой, даже примитивный, но полностью рабочий.

После проверки на стрельбище, когда первый же выстрел разнес в щепки мишень, я был не просто доволен — я был потрясен. Это была искра. Первая искра собственной, местной технологической революции, которую я лишь подтолкнул. Они больше не просто копировали — они начинали понимать.

Грак, наблюдавший за испытаниями, молча стоял рядом, скрестив мощные руки на груди. Его обычно невозмутимое лицо было хмурым.

— Шумно, — проворчал он наконец, когда эхо выстрела раскатилось по полю. — Долго перезаряжать. Дым столбом.

— Это только начало, друг, — ответил я, все еще чувствуя запах серы и горящего металла, который был для меня запахом прогресса. — Сначала — аркебуза. Потом — мушкет. А потом... потом они, возможно, сами додумаются до чего-то большего. Мы даем им не просто оружие, мы даем им знание. И это страшнее любой имперской армии.

Грак хмыкнул, но в его глазах мелькнуло понимание. Он был человеком действия, но он видел стратегию. Он видел, как меняется город, как растет его уверенность — не слепая вера в меня-чародея, а твердая уверенность в собственных силах.

— Имперцы придут, — сказал он просто, как всегда, констатируя факт. — Им не понравится этот... дым.

Тем временем имперцы действительно не спешили. Наша разведка, которую мы теперь отправляли каждый день, прочесывала дорогу на десять километров вперед, но не обнаруживала ни их следов, ни признаков скорого наступления. Эта тишина была тревожной. Они копили силы, готовили новый план. Они уже знали, что мы не простая добыча. Следующая битва будет совсем иной.

И пока город лихорадочно готовился, куя новое оружие и новую надежду, я смотрел на дым, поднимающийся над кузницами, и думал о своем учителе. Дал ли он мне эти знания, чтобы я просто выжил? Или чтобы я изменил ход истории этого мира, бросив в его плодородную почву семена стали и пороха? Ответа не было. Было только тиканье часов до следующей бури и тихая, неуемная радость творца, наблюдающего, как его творение начинает жить своей собственной жизнью.

Понимая, что современная война требует не только современного оружия, но и соответствующего снаряжения, я обратился к местным мастерам-ткачам. Их гильдия, до этого занимавшаяся в основном грубым сукном и шерстяными одеялами, получила необычный и масштабный заказ. Я честно скопировал эскиз с советской зимней формы образца, лишь слегка адаптировав его под местные реалии и доступные материалы.

Вместо традиционных для Рядника стеганых курток и плащей стрелки получили комплекты из плотных, двубортных суконных шинелей с высоким воротником, утепленных овечьей шерстью, и таких же теплых, не стесняющих движений брюк. Но главным новшеством стала подкладка. Под плотный слой сукна подшивался еще один, тонкий, но прочный слой специально выделанной кожи.

Я объяснил портным и самому Тильяру, озадаченному таким перерасходом дорогой кожи, простую логику: такая двухслойная конструкция могла если не остановить, то значительно ослабить слабый удар клинка, метательного ножа или случайную шальную стрелу, зацепившую за рукав. Это была не полноценная броня, а именно полевая униформа, повышающая выживаемость солдата на пятнадцать процентов — и в условиях тотального дефицита ресурсов это было бесценно.

Затем я, конечно, попытался пойти дальше и поэкспериментировать с кольчугой. Идея была в том, чтобы создать нечто более надежное, чем кожа. Но эксперимент закончился так же быстро, как и начался, уткнувшись в три магических слова: дорого, муторно и медленно.

Новый протяжной станок, собранный умельцами по моим чертежам, действительно выдавал проволоку вполне приличного качества, ровную и прочную. Но даже с его помощью процесс создания всего одного кольчужного полотна отнимал у мастера недели кропотливого, однообразного труда: нарезка тысяч колечек, их клепка или сварка, плетение... Это было непозволительной роскошью времени и сил.

Грак, наблюдавший за этими мучениями, однажды просто хмыкнул и высказал простую и гениальную мысль:

— Проще сделать десять кожаных доспехов и укрепить их тонкими стальными пластинами, чем париться с одной этой звенящей рубахой. Броня будет жестче, а времени — вдесятеро меньше.

Он был абсолютно прав. Мы свернули эксперименты с кольчугами и переориентировали кузнецов на производство бригантин — тех самых кожаных основ с наклепанными на них изнутри небольшими стальными пластинами. Это было надежно, технологично для нашего уровня и главное — быстро. Такие доспехи могли защитить уже от серьезного удара, а изготавливались за дни, а не недели.

И так, шаг за шагом, город не только вооружался, но и переодевался. Новые шинели цвета снега делали стрелков менее заметными на зимнем фоне, а практичный крой не сковывал движений при стрельбе и перезарядке. Солдаты сначала косились на непривычную форму, но быстро оценили ее тепло и удобство по сравнению с их собственной разношерстной одеждой. Это был еще один кирпичик в фундаменте новой армии — армии, которая должна была выглядеть, чувствовать и воевать не так, как ее противник. Армии, которую я сколачивал из последних сил и ресурсов, надеясь, что этого хватит.

Со сталью проблему решали просто, почти по-варварски, за неимением лучшего. Каждый день я уединялся в своем сарае и, превозмогая накатывающую после каждого сеанса свинцовую усталость, создавал несколько десятков безупречных стальных слитков. Энергии это отнимало немало, но пока что хватало. Этих слитков вполне хватало на нужды нашего небольшого, но жадного до металла города: на пластины для бригантин, на стволы для аркебуз, на детали для станков, на подковы и инструменты.

Но ясно было одно: это не могло длиться вечно. Я не был бездонной кузницей. После окончания войны — если мы ее переживем — нужно было что-то делать с этим вопросом кардинально. Я не строил иллюзий и не загадывал наперед, но стратегически продумывал возможные ходы. Моя магия была костылем, временным решением, и пора было искать прочный фундамент.

Взгляд невольно обращался к темным, заснеженным силуэтам гор на горизонте. Я был абсолютно уверен — в этих старых каменных гигантах что-то да должно было найтись. Железо, уголь, возможно даже что-то более ценное. Местная же шахта, закрытая давно из-за нерентабельности и якобы истощения запасов, тоже могла содержать нетронутые жилы. Старые отчеты, которые я порылся в архиве мэрии, были составлены криво-косо, больше похожи на отписку, чем на серьезное геологическое исследование. Возможно, прежние хозяева просто не хотели или не могли копать глубже, упираясь в твердые породы или в плывун.

Эта мысль не давала мне покоя. Она была логичным следующим шагом. Победа в войне ничего не стоила бы, если бы после нее город погрузился в нищету из-за отсутствия ресурсов для мирной жизни. Сталь была кровью экономики, основой для инструментов, машин, строительства. Без собственной, стабильной добычи мы так и остались бы на задворках, завися от капризов торговых путей и милости соседей.

Я представлял себе, как после последнего сражения, отогнав имперцев, мы не будем праздновать, а направим всю нашу энергию, все наши станки и наших людей сюда — к горам, к старой шахте. Мы пробурим разведочные скважины, проанализируем породу, вдохнем новую жизнь в заброшенные выработки. Это была не мечта, а суровая необходимость, следующий рубеж обороны — только на этот раз экономический.

И пока мои руки, заливаясь свинцовой тяжестью, день за днем рождали из ничего идеальные слитки, мой ум уже был там, в темных, холодных недрах, в поисках настоящего, земного богатства, которое однажды должно было заменить магию.

И вот наступил тот самый момент, которого с тревожным ожиданием ждал весь город. Наши всадники, покрытые дорожной грязью и потом своих загнанных лошадей, вернулись с разведки. Их лица были суровы, а доклад — лаконичен и страшен: Имперские войска встали лагерем всего в двух часах конного пути. И они не просто стоят — они готовятся к немедленному штурму, собираясь сходу атаковать город.

В мэрии повисла тягостная тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием гонцов. Все взгляды устремились на меня. Они ждали чуда. Они ждали нового огненного потопа.

Но на сей раз я не чувствовал той уверенности, что была прежде. Не знаю, почему тогда родилась именно эта идея — может, от отчаяния, может, от холодного расчета, что противник будет действовать иначе. Минометных снарядов удалось скопить немного — меньше, чем в прошлый раз. Всего штук по десять на ствол. Двадцать снарядов против целой армии. Капля в море.

Имперцы явно учли горький урок прошлого поражения. Они не стали разбивать огромный, растянутый лагерь, а встали компактно, готовые к быстрому броску. Они не давали нам времени на неторопливую пристрелку. Они собирались нанести удар стремительно и жестко, полагаясь на численность и ярость первого натиска.

— Они не будут ждать, — тихо проговорил я, глядя на карту, где уже был отмечен новый лагерь противника. — Они пойдут на штурм с рассветом. Возможно, даже раньше. Минометы... минометы теперь не для устрашения. Теперь они для точечных ударов.

В голове молниеносно выстраивался новый, отчаянный план. Двадцать снарядов — это не для ковровой бомбардировки. Это двадцать шансов. Двадцать точно выверенных выстрелов по ключевым точкам: по скоплениям пехоты перед самым штурмом, по командным палаткам, если удастся их идентифицировать, по осадным орудиям, которые они, несомненно, везут с собой.

— Грак, — обернулся я к своему верному оруженосцу. Ни одного выстрела наобум. Стрелять только по моей команде Каждый снаряд должен на счету. Мы не можем позволить себе тратить их впустую.

Грак мрачно кивнул, его мощная фигура излучала готовность к бою. Он понимал. Все понимали. Это была уже не игра. Это была математика выживания, где у нас было лишь двадцать уравнений против тысяч переменных под названием «имперские легионы».

Город замер в последней, предгрозовой тишине. На стенах плотнее сжимали свои «кочерги» стрелки, пулеметчики проверяли ленты, а я смотрел на темнеющий восток, откуда должна была прийти буря. Двадцать снарядов... Мало. Очень мало. Но и одного иногда бывает достаточно, чтобы переломить ход битвы. Мы должны были сделать каждый из них — точным.

Глава 13

Осада началась с утра, но не так, как мы ожидали. Вместо стремительной, яростной атаки имперцы действовали с холодной, методичной точностью. Ряды пехоты, выстроенные в стройные, незнакомые мне построения (возможно, каре или фаланги), двинулись вперед, но не для штурма, а чтобы занять позиции, окружив город плотным, железным кольцом. Они продвигались молча, без криков и барабанного боя, и от этой тишины становилось еще страшнее. То, что врагов было много — слишком много — было очевидно. Они заполнили собой все поле до горизонта, и от их брони и оружия исходил зловещий, холодный блеск.

Но и я припас козырь. Помимо минометов и стрелков, у меня было мое главное, запретное умение — способность создавать ядерный взрыв из энергии плетения. Это был акт абсолютного отчаяния, оружие последнего шанса, которое могло уничтожить все, включая нас самих. Я надеялся, что до этого не дойдет. Пусть стрелки тренируются на подступающей пехоте.

Для более привычных задач я притащил из своего поместья АГС — автоматический гранатометный станок — и установил его прямо на площадке над главными воротами, обеспечивая ему максимальный сектор обстрела. Его присутствие должно было стать неприятным сюрпризом для любой попытки штурма.

Однако имперцы не спешили бросаться в атаку. Вместо этого от их монолитного строя отделилась небольшая, но яркая делегация под белым флагом. Несколько всадников в богатых доспехах и человек в темных, строгих одеждах, похожий на писца или советника. Подойдя на расстояние крика от ворот, они вызвали командующего обороной, а сами разбили у дороги небольшой походный шатер, явно намереваясь вести переговоры.

Ситуация была странной и опасной. Быстро посовещавшись с Тильяром и советом, мы приняли решение. Идти мне. Как официальному командующему обороной и человеку, чей авторитет был теперь непререкаем, это был мой долг. Со мной пойдет Грак — моя несокрушимая стена и телохранитель — и трое ветеранов ополчения старого образца, проверенные в прошлых стычках бойцы, которые не растеряются в случае подлости.

Это был риск. Ловушка могла захлопнуться в любой момент. Но и отказ от переговоров мог быть воспринят как слабость и ожесточить противника еще сильнее. Надев поверх своей формы плащ и убедившись, что пистолет надежно спрятан в складках одежды, я с глубоким вздохом отдал приказ открыть калитку в воротах. Мы вышли навстречу неизвестности, оставляя за спиной напряженное ожидание всего города. Судьба Рядника теперь висела на волоске дипломатии, готовой в любой момент порваться и превратиться в кровавую резню.

Калитка с глухим стуком закрылась за нашими спинами, отсекая нас от города. Несколько шагов по хрустящему снегу — и мы оказались перед имперским шатром. Из него вышел человек, чей вид и осанка без слов кричали о высоком чине. Это был уже явно не молодой имперский офицер, его лицо было испещрено сетью морщин и шрамов, а взгляд холодных, стального цвета глаз изучал меня с холодным, отстраненным интересом, словно я был редким, но опасным экземпляром насекомого.

— Как можно вас называть? — его голос был низким, глуховатым, без тени эмоций.

— Алексис, — ответил я так же коротко, не отводя взгляда. — А вас?

Уголки его губ дрогнули в подобии усмешки, лишенной всякого веселья.

— Генерал Маэн. — Он произнес свое имя с тихим, привычным превосходством, с ехидством окидывая взглядом меня и трех ополченцев за моей спиной. Его взгляд скользнул по могучей фигуре Грака, на мгновение задержался, оценивая угрозу, и так же холодно отвел в сторону.

Он сделал паузу, давая тишине сделать свою работу — давить, внушать неуверенность.

— Может, вы просто сдадитесь? — он развел руками, словно предлагая очевидное и единственно разумное решение. — Вы же понимаете, что для вас нет ни единого шанса. Основные силы вашего жалкого союза разбиты, бегут и гниют в снегах. Речной и Лэвос — наши. Вы остались одни. Совсем одни. — Он снова уставился на меня, и в его глазах читалось не презрение, а некое подобие жалости хищника к своей уже пойманной добыче. — А вы, — он указал на меня перстом, одетым в кожаную перчатку, — лишь увеличите жертвы своего города. Одумайтесь. Откройте ворота, сложите оружие, и я гарантирую жизнь всем, кто в них находится. Сопротивление же будет означать тотальное уничтожение. Выбор за вами.

Да, я понимал все, что он сказал. Его слова были правдой, отлитой из холодной, неумолимой стали. Основные силы были разбиты. Мы были в кольце. Шансов, с точки зрения военной науки, и правда не было.

Но при этом шансов у нас было достаточно. Не шансов в открытом поле, а подготовленных позиций, высоких стен, минометов, пристрелянных секторов, пулеметов и сорока винтовок, способных бить на невиданную здесь дистанцию. И был я. С моими знаниями и моей отчаянной магией.

Я встретил его ледяной взгляд и медленно, почти вежливо, улыбнулся.

— Генерал Маэн, я ценю вашу... заботу о жизнях моих людей. Но, видите ли, у нас здесь иная арифметика. Вы считаете армиями. А я считаю цену, которую вы заплатите за каждый шаг к нашим стенам. И поверьте, — мой голос стал тише, но от этого только тверже, — ваш счет будет чрезвычайно велик. Мы не собираемся сдаваться. Мы собираемся дать вам такой бой, что ваши потомки будут пугать им своих непослушных детей. Так что нет, генерал. Благодарю за предложение, но мы отказываемся.

— Да как ты смеешь?! — генерал Маэн взорвался. Его надменная маска холодного превосходства треснула, обнажив ярость, кипевшую под ней. Его лицо побагровело, жилка набухла на виске. — Я — имперский генерал! Жалкий ты простолюдин!

Его свита, до этого замершая в почтительном молчании, напряглась, руки невольно потянулись к эфесам мечей. Грак ответил на это низким, предупреждающим рычанием, сжимая рукоять своего молота.

Я же оставался спокоен. Холодный гнев, куда более страшный, чем его горячая ярость, наполнял меня. Медленно, с преувеличенной, почти театральной неспешностью, я снял капюшон своего походного плаща, а затем сбросил и сам плащ на заснеженную землю.

Под ним открылась форма, которая заставила имперцев замереть в полном недоумении. Это не было ни их помпезное обмундирование, ни одежда местного дворянина. Это был строгий, практичный, но исполненный сурово костюм. Шинель и китель офицера Красной Армии образца 1943 года. Темно-зеленое сукно, ремни, портупея, петлицы с малиновыми кантами и золотыми звездочками. На голове — пилотка-«половинка», лихо сдвинутая набекрень. Это был вид абсолютно чуждый, инопланетный для их мира, но неоспоримо воинственный и полный незнакомого им достоинства.

Имперцы уставились на эту неизвестную, пугающую своей лаконичной функциональностью форму. В их глазах читалось не просто замешательство, а легкая растерянность перед чем-то, чего нет в их системе координат. Это был не их язык — это был язык иной войны, иных принципов, иной, непонятной им силы.

Я неспешно прислонил руку к кобуре, почувствовав под пальцами знакомую, холодную рукоять маузера. Мой голос прозвучал ледяным, отточенным клинком, лишенным всяких эмоций, кроме абсолютного, безраздельного презрения.

— Прошу прощения, господин генерал, но тут допущена досадная ошибка. Вы, видимо, ослепли от собственного чванства. — Я сделал маленькую, издевательскую паузу, давая каждому слову врезаться в их сознание. — Я — офицер армии, о которой вашим жалким умам не дано помыслить. И вы, господа, — мой взгляд скользнул по всем присутствующим имперцам, — для меня не более чем лающие собаки. Собаки, посланные своими трусливыми хозяевами, которые воют на гром, не понимая его природы. Собаки, не достойные ни страха, ни уважения. Вы — всего лишь цель.

Воздух сгустился, стал звонким, как натянутая струна. Генерал Маэн замер с открытым ртом, его ярость сменилась шоком и непониманием. Он видел перед собой не провинциального предводителя ополчения, а командира неведомой, но грозной силы, чья уверенность была зловеще абсолютна. Он видел не крестьянина, а равного — но равного из мира, который был ему враждебен и непонятен. И это пугало его куда сильнее, чем любая угроза.

Перед тем как скрыться за калиткой, я на мгновение обернулся к ошеломленным парламентерам. Мой голос прозвучал четко и громко, не оставляя места для сомнений или переговоров.

— У вас есть тридцать минут, чтобы убраться из-под стен города, — бросил я им через плечо, указывая рукой в направлении их лагеря. — Ровно тридцать. После этого мои солдаты получат приказ открыть огонь. И то, что обрушится на вас, будет не просто стрелами. Это будет огонь и смерть, каких ваш император не видывал. Не испытывайте моего терпения.

Я не стал ждать ответа. Повернулся и, не оглядываясь, скрылся в проеме калитки, которую Грак тут же захлопнул за нами, громко щелкнув тяжелым засовом.

Они ушли. И даже раньше отведенного срока. Через бойницу я наблюдал, как они, потеряв весь свой надменный лоск, по-солдатски быстро и суетливо свернули свой походный шатер, вскочили на коней и галопом помчались обратно к своим войскам.

Но вместо того, чтобы отступить, имперские войска начали перестраиваться. Это было похоже на пробуждение гигантского стального зверя. Ряды пехоты, до этого равномерно окружавшие город, пришли в движение. Они не отходили — они сгущались, концентрировались, словно гигантский кулак, готовящийся к сокрушительному удару.

Теперь их план стал ясен как день. Они отказались от осады по всему периметру. Вместо этого они решили ударить точно в одну точку — в те самые главные ворота, на которых сидел я со своим АГСом, и у которых всего несколько минут назад стояла их парламентерская палатка. Это была демонстрация силы и мести. Они хотели не просто взять город — они хотели смести именно этот участок, стереть в порошок то место, где их унизили, где им бросили вызов. Они намеревались проломить нашу оборону именно здесь, чтобы первым делом растоптать мое тело и знамя.

На стене повисла зловещая тишина, нарушаемая лишь звенящим от напряжения голосом старшины, передававшего по цепи: «Готовьсь! К бою!». Стрелки заняли свои места у бойниц, пулеметные расчеты дозарядили ленты. Я взвел затвор своего гранатомета, холодный металл привычно лег в руку.

Тридцать минут истекли. Последние секунды тянулись как смола. И затем, как по невидимой команде, над сомкнувшимися рядами легионеров взметнулись десятки имперских знамен, и первая шеренга, прикрываясь стеной огромных щитов, тронулась с места. Медленно, в ногу, начиная свой гибельный марш к нашим стенам. Глухой, мерный гул тысяч кованых сапог, бьющих в мерзлую землю, отдавался в груди низким, зловещим гудением.

Первым делом я нажал на спуск своего АГСа. Оглушительный, разрывающий воздух чпок-чпок-чпок прокатился по стене. Снаряды, вылетая один за другим, описывали смертоносные дуги и обрушивались на строй противника. Каждое попадание было чудовищно эффективно. Взрывы рвали железный порядок, разбрасывая щиты, тела и куски доспехов. Земля вздымалась фонтанами грязи и снега с примесью крови.

Я видел в своем магическом зрении, как с имперской стороны несколько магов, спрятанных за рядами пехоты, судорожно сплели что-то напоминающее магический щит, пытаясь парировать следующие попадания. Но их плетение было слишком медленным, слишком неуверенным против незнакомой им физики высокоскоростного осколочного удара. Щит дрогнул и рассыпался, как стекло от удара молотка, не сумев поглотить и десятой части энергии взрыва, который все равно выкосил несколько человек вокруг.

И тогда заработали наши пулеметы. Два «Максима», расположенные на каждой стороне близ ворот, открыли огонь. Длинные, рвущие ткань мироздания очереди прошили наступающие ряды. Это был не бой — это была бойня. Дисциплинированные легионеры, привыкшие к клинкам и стрелам, оказались абсолютно не готовы к такой интенсивности и мощи огня. Их щиты пробивались насквозь, доспехи не спасали. Первая атака даже не успела по-настоящему начаться — она захлебнулась в собственной крови, не дойдя и до половины расстояния до стен.

Остатки штурмового отряда, охваченные животным ужасом, бросились назад, под прикрытие своих основных сил. И вот тогда я достал сигнальную ракетницу.

Алая звезда, та самая, что стала для имперцев символом смерти, вновь вспыхнула в небе.

С запада и востока города раздались два глухих, утробных пыха из наших минометов. Две 120-мм мины, опоздавшие на праздник, настигли отступающую, сбитую в кучу массу беглецов. Два новых огненных цветка расцвели посреди имперского строя, довершив начатое. Взрывы подбросили десятки тел, завершив превращение образцовой армии в хаотичное, паникующие месиво.

На стенах повисла на мгновение тишина, оглушенная собственным огнем. А затем ее прорвал первый, неуверенный, а затем все нарастающий крик наших ополченцев. Это был не крик ярости, а крик невероятного, головокружительного облегчения и торжества. Они выстояли. Они отбили первую, страшную атаку.

Но атаки продолжились. Имперское командование, ошеломленное и взбешенное первым провалом, не стало отступать для долгого переосмысления. Они просто сменили тактику, проявив ту самую железную дисциплину, что делала их легионы столь грозной силой.

Вторая атака началась с выдвижения вперед плотных рядов, укрывшихся за огромными, обитыми листовой сталью щитами — настоящей стеной. Они двигались медленно, методично, рассчитывая, что эта бронированная черепаха позволит им вплотную подойти к стенам и под прикрытием установить осадные лестницы.

Они не понимали фундаментальную разницу. Для их арбалетов и метательных копий такие щиты были непреодолимой преградой. Но для винтовочных пуль, летящих с чудовищной скоростью, слой стали был не более чем легким неудобством. С наших стен не было слышно громких выстрелов — лишь сухой, частый треск, похожий на ломку сухих веток. И эта «ломка» была смертельной. Пули спокойно пробивали стальную обивку, как будто ее и не было, и находили свои цели за ней. Щиты не падали — они просто постепенно переставали двигаться, их вес тянули вниз мертвые или раненые руки. Бронебойная стена превращалась в кровавую ловушку, и вторая атака захлебнулась, так и не добравшись до рва.

Третья атака была более изощренной. Имперцы, наконец, поняли, что на открытом пространстве они — просто мишени. Они выкатили вперед несколько небольших, но крепких осадных башен на колесах, спереди обитых теми же стальными щитами. Их цель была ясна — подвести эти башни к стенам, обеспечить штурмовой группе прикрытие и возможность взобраться наверх.

И здесь снова проявил свою сокрушительную эффективность АГС, установленный прямо над воротами. Я вел огонь не по пехоте, а по самим конструкциям. Осколочно-фугасные гранаты были созданы для уничтожения куда более прочных целей. Каждый снаряд, попадая в деревянную башню, превращал ее в фонтан щепок и металла. Стальные щиты гнулись и срывались с креплений, как бумага. Одна башня, получив прямое попадание, сложилась пополам и рухнула, похоронив под обломками находившихся внутри солдат. Другая, лишившись колеса, замерла на месте, превратившись в неподвижную мишень.

АГС работал безотказно, его хриплый, отрывистый лай был музыкой для наших ушей и адской симфонией для ушей имперских. Он методично, почти с издевательской точностью, превращал дорогостоящие осадные сооружения в груду дымящихся обломков, не оставляя противнику ни малейшего шанса приблизиться.

Каждая отбитая атака стоила имперцам десятков, если не сотен жизней. Поле перед городом начало напоминать кладбище с разбросанными щитами, обломками и темными пятнами на снегу. Но генерал Маэн, сидя где-то вдалеке, очевидно, считал эти потери приемлемыми. Он бросал в мясорубку все новые и новые силы, надеясь истощить нас, найти слабину, проломить нашу оборону ценой любых жертв. И мы понимали — это не могло длиться вечно.

Глава 14

В стане врага, несмотря на чудовищные потери, наблюдались зловещие перемены. Да, за три отбитые атаки они положили перед нашими стенами не менее трех тысяч легионеров. Но их было больше. Намного, намного больше. Их резервы казались бездонными, а решимость генерала Маэна — поистине фанатичной. И мы отдавали себе отчет в другом, более страшном факте: наши патроны и снаряды не бездонны. С каждым выстрелом мы приближались к роковой черте.

И тогда началась четвертая атака. Она не была похожа на предыдущие. В ней не было ни построений, ни тактики, ни прикрытий. Это был единый, яростный, отчаянный порыв всей оставшейся армии противника. Генерал, видимо, понял, что истощить нас малыми силами не выйдет, и решил положить на чашу весов все, что у него было.

Огромная, ревущая толпа в десятки тысяч глоток бросилась на крепость. Это было живое, стальное море, катящееся на нас. Кто-то нес штурмовые лестницы, кто-то — метательные крючья-кошки, большинство — просто с мечами и щитами, с безумными глазами, готовые лезть на стену по телам своих же товарищей. Они шли, не обращая внимания на потери, затоптав собственных раненых.

И тут в дело, вместе с непрерывно воющими пулеметами, вступили винтовки. Сорок «мосинок» открыли беглый, прицельный огонь. Это уже не было просто удержание дистанции — это был точечный хаос. Стрелки били по офицерам, по знаменосцам, по тем, кто нес лестницы. Заработал на полную катушку и АГС, его гранаты теперь рвались не одиночными взрывами, а целыми сериями, выкашивая целые квадратные метры атакующей толпы.

С вершины стены я видел, как минометы работали на пределе своей скорострельности. Расчеты, обливаясь потом, почти не глядя закидывали в стволы смертоносные грузы. Снаряды с воем уходили в небо и обрушивались в самую гущу наступающих, поднимая в воздух обломки тел и доспехов. Это был ад на земле, настоящая мясорубка.

Но они не останавливались. Одурманенные яростью, страхом или приказом, легионеры катились вперед, как приливная волна. И в какой-то момент, ценою невероятных потерь, первым штурмовым группам удалось подойти практически вплотную к стене. Я видел, как полетели десятки кошек, как к стене приставили первые лестницы. До нас донесся дикий рев триумфа — они почти что добились своего!

Но именно тут их и отринули. В ход пошли заранее заготовленные бревна с шипами, которые сбросили на лестницы, сметая штурмующих вниз. Со стен полилось заранее вскипяченное в гигантских котлах масло и смола. Душераздирающие крики наполнили воздух. А наши стрелки и пулеметчики, не целясь, вели огонь почти в упор по этой живой массе, копившейся у подножия стены.

Это была кульминация, апофеоз бойни. Они подошли к самой грани победы, но мы сбросили их обратно в ад, который сами и создали. Четвертая атака, самая страшная из всех, захлебнулась, так и не достигнув вершины стены. Но она оставила после себя горы трупов, дымящуюся землю и зловещую тишину, в которой было слышно лишь тяжелое дыхание наших изможденных бойцов и стоны раненых у подножия. Мы выстояли. Но мы знали — у генерала Маэна еще оставались силы. И у нас заканчивались патроны.

Еще один такой приступ мы вряд ли бы потянули. Винтовки молчали — патроны кончились. Пулеметы замолчали еще раньше. Минометы бездействовали — последние снаряды мы приберегали для отчаянного случая. Ополченцы, изможденные, со стреляющими глазами, цеплялись за стены, готовясь встретить врага копьями.

У меня оставалась одна-единственная карта. Самая мощная, самая запретная. Плетение, вобравшее в себя не знание о ядерном аде, а всю ярость и отчаяние, всю сжатую до предела магическую мощь, на которую я был способен. Это был не расчетливый удар — это был крик души, воплощенный в чистой силе.

Я закрыл глаза, отрешившись от криков, гула боя, от всего. Внутри меня, в глубинах сознания, я представил не энергию, а саму ткань мироздания. Бесчисленные энергетические линии, вибрации квантовых полей, силовые нити — все то, что обычно скрыто от взора. Я стал сжимать их, совмещать в идеальный, математически выверенный, сужающийся цилиндр невообразимой плотности. Это было похоже на создание микроскопической черной дыры из чистой силы.

А затем я пропитал эту сжатую до предела реальность мириадами таких же нитей, но уже одного, ослепительно белого цвета — цвета чистейшего, неконтролируемого взрыва.

Сначала ничего не произошло. Мгновение тишины.

А затем мир вздрогнул.

Не рождение солнца, а удар гигантского молота по наковальне мира. В сердцевине имперского строя, метрах в трехстах от стен, земля вздулась и разверзлась. Ослепительная белая вспышка, на миг затмившая серое небо, сменилась оглушительным гулом, который не столько слышали, сколько чувствовали грудью и зубами. Воздух хлопнул по ушам, выбивая дыхание.

За ним пришла волна — не всесокрушающая стена, а сокрушительный шквал. Он не испарил армию, он смел ее. Десятки, сотни тел поднялись в воздух, как щепки, кружась в вихре пыли, дыма и обломков. Деревянные щиты ломались, палатки и повозки превращались в летящий хлам.

Но удар был обоюдоострым. Наша стена, могучая и прочная, содрогнулась. Я почувствовал, как под ногами заходили камни. Где-то внизу, у основания, с грохотом посыпалась старая кладка, образовав опасный провал. На башне над главными воротами сорвало и швырнуло на мостовую тяжелую деревянную кровлю — к счастью, расчет успел отступить. По всему периметру со звоном вылетели стекла и ставни в ближайших к стене домах, а с колокольни городского храма с грохотом рухнул колокол, оглушительно ударившись о землю.

На мгновение воцарилась оглушительная тишина, а затем ее сменили крики — не триумфа, а ужаса и боли. Крики наших горожан, оглушенных, пораненных осколками стекла и падающей штукатуркой. Победа пришла не чистой — она пришла ценой крови и разрушения своего же дома.

Когда рассеялась пыль, открылась картина не абсолютного апокалипсиса, а чудовищного разгрома. Там, где была гуща атаки, зияла глубокая воронка, вокруг которой лежало море искореженных тел, сломанного оружия и дымящихся обломков. Атакующий строй был не просто разорван — он был уничтожен как организованная сила. Те, кто выжил на флангах, в ужасе метались по полю, совершенно деморализованные.

...Но потом я увидел его. Фигура, возникшая из марева горячего воздуха на краю этого ада. Генерал Маэн. Его доспех был покрыт сажей и вмятинами, плащ изорван. Он шел, почти волоча ногу, не в сторону своих солдат, а вдоль края хаоса. В его осанке не осталось и следа надменности. Это был сломленный человек.

Удивительно, но нас, защитников крепости, задело куда сильнее, чем я предполагал. Несколько человек на стенах получили серьезные ушибы от падения, одного сбросило с бойницы, и он сломал руку. Но главный урон был моральным и материальным — городу был нанесен ущерб. Стена требовала срочного ремонта, люди — успокоения. Эта победа пахла не только порохом, но и пылью разрушенных собственных домов.

От всего войска генерала Маэна осталось не больше трех тысяч человек — тех, кого ударная волна лишь опалила краем. Они стояли у стен, бросив оружие, — не солдаты, а стая испуганных овец, потерявших пастуха.

Сам генерал, опираясь на простую палку, стоял перед воротами, глядя в землю. Он ждал решения своей судьбы.

Его богатый, позолоченный доспех был почерневшим, покрытым сажей и оплавленным в нескольких местах, обнажая раненую плоть под ним. Но именно он, а вернее — сложнейшие усиливающие и защитные руны, выгравированные на его одежде, спасли ему жизнь. Они погасли теперь, потрескались и почернели, исчерпав всю свою магическую сущность, чтобы отразить лишь крошечную долю чудовищной энергии. От доспеха шел слабый дымок — признак сгоревшего плетения.

Но не только броня спасла его. Сам Маэн был не чужд магии — не могущественным магом, но искусным практиком защитных плетений. В тот миг, когда мир обратился в ослепительный свет, сработал его древний, выстраданный рефлекс. Он инстинктивно вплел вокруг себя кокон из энергии — щит, который мог бы остановить баллисту или сдержать удар боевого заклинания.

Против моей атаки это было как бумажная ширма против урагана. Но этого мгновенного, отчаянного сопротивления хватило. Щит испарился, не просуществовав и миллисекунды, но поглотил достаточно кинетической и тепловой энергии, чтобы не быть испаренным вместе со своими солдатами. Цена была ужасна — я чувствовал, как его собственная магическая аура была выжжена дотла, разорвана обратной связью. Отныне он был пуст. Лишен дара.

Их оружие было брошено у ног. Они больше не были солдатами.

Ворота с скрипом приоткрылись. Из них вышел я, за мной — Грак и несколько ополченцев с винтовками наизготовку, хотя в их необходимости теперь никто не сомневался. Мы остановились перед генералом.

Генерал Маэн сидел напротив меня в моем кабинете в мэрии, сжимая в дрожащих пальцах деревянный кубок с вином. Его перевязанная голова, опирающаяся на палку поза — все говорило о сломленном человеке. Но в его глазах, устремленных на меня, горела не покорность раба, а странная, почти фанатичная ясность.

— А вы ведь предупреждали меня, молодой человек, — его голос был хриплым, но в нем слышались нотки горькой иронии. Он рассмеялся коротким, сухим смешком, который тут же перешел в болезненный, надсадный кашель. — Ну, и как поступите? — спросил он, вытирая губы. — Генерал — фигура важная, но Империя найдет замену. Как винтик в машине. А выкуп за меня платить не станут. Теперь я и мои солдаты — позор. Нас заклеймят предателями, трусами, виновниками всего. И даже не подумают оправдывать. — Он тяжело вздохнул, и его взгляд стал отрешенным. — Так что идти нам некуда. Мы — призраки, которых уже стерли со всех карт.

Я и сам понимал это. После таких потерь от него быстро избавятся, списав на него все провалы. Но у меня был вариант. Идеальный — и для него, и для меня, и для всех нас.

После разгрома под Рядском то, что осталось от войска генерала — три тысячи деморализованных, но опытных ветеранов — под его и моим совместным командованием двинулось обратно. Это был немыслимый альянс победителей и побежденных.

Не знаю, что именно так подействовало на него — всесокрушающая мощь моего плетения, испепелившая его армию, или последующая хладнокровная демонстрация моими стрелками огнестрельного оружия, добивавшего уцелевших. Возможно, и то, и другое. Но в его глазах я видел не просто страх. Я видел потрясение до самых основ. Он видел во мне не просто мага. Он видел носителя силы, столь же абсолютной и непостижимой, как божественная воля. И в его сломленной душе, лишенной всех прежних ориентиров, это породило не ужас, а готовность примкнуть к этой силе. Он с радостью, с почти исступленным облегчением, был готов служить мне.

Да, он был стар, без семьи, без детей. Вся его жизнь была армией и Империей. Теперь и то, и другое от него отвернётся. Я же предлагал ему не просто жизнь. Я предлагал новую цель, новую веру.

С легионерами же все было проще и трагичнее. С шестнадцатилетнего возраста их забирали на службу. Двадцать лет их жизнь состояла из муштры, дисциплины и войны. Обычная, мирная жизнь была для них чуждой, почти пугающей абстракцией. Многие из тех, кто доживал до конца срока, выходили в отставку дряхлыми, никому не нужными стариками, не умеющими ничего, кроме как убивать и подчиняться. Теперь же они лишились даже этого — своего солдатского статуса, своей чести. Они были выброшены на свалку истории своей же империей.

И я давал им шанс. Шанс остаться солдатами. Но теперь — солдатами под моим знаменем. Солдатами той самой силы, что их сокрушила. Для них это был не выбор, а единственный оставшийся путь. Путь, на котором они могли сохранить хоть каплю самоуважения и следовать единственному знакомому им порядку — армейскому. Только теперь их императором был я.

Глава 15

Единственной просьбой генерала Маэна, высказанной тихо, но твердо, было — похоронить оставшиеся тела его солдат. Он не мог оставить их на растерзание воронам и стихиям. Это было вопросом не только воинской чести, но и последней каплей человечности в море случившегося ада. Я, не раздумывая, согласился.

Этим они занимались целых два дня. Промерзшая, окаменевшая от зимних морозов почва давала мало возможностей. Лопаты были бесполезны — в ход пошли ломы, кирки и даже заступы из кузниц, их раскаляли на кострах, чтобы хоть как-то разрыхлить мерзлую землю. Это был тяжелый, изнурительный и морально давящий труд. Легионеры, теперь уже бывшие, работали молча, их лица были каменными масками, скрывающими боль, стыд и горе. Они хоронили своих товарищей, своих братьев по оружию, павших от руки непостижимой силы.

По древнему имперскому воинскому обряду, броня легионера хоронилась вместе с ним, как и его личное оружие — считалось, что оно должно сопровождать его в загробных сражениях. Я не стал ничего говорить против. Слишком много людей умерло за столь краткое время. Пусть хоть их души обретут какой-то покой. Звенящие удары ломов по мерзлой земле, приглушенные голоса, скрип телег, увозящих тела к братским могилам за городом — эта мрачная симфония стала похоронным маршем по безрассудству Империи и по моей собственной решимости.

Я ощущал себя убийцей. В первый день мне было ужасно плохо. Каждый стук лома отдавался эхом в моей душе. Я видел эти лица — не врагов, а молодых и не очень мужчин, чьи жизни оборвались в мгновение ока по моей воле. Тошнота, холодный пот, бессонница — я переживал жестокий приступ совести и шока от содеянного. Я уничтожил целую армию. Пусть вражескую, но живую.

Но затем начало отпускать. Не потому, что я стал черствым, а потому, что пришло понимание: это был акт выживания, а не злодейства. Они пришли убивать нас, мой город, моих людей. У меня не было иного выбора. Постепенно я пришел в норму, приняв тяжелое бремя этого решения и поклявшись себе, что такая цена будет оправдана только построением мира, где подобное больше не повторится.

В первый же день после боя горожане, не ведающие о моих терзаниях, устроили грандиозный праздник. Плакали от счастья, обнимались, пели песни. На площадях жарили мясо, лилось рекой пиво и вино. И обо мне уже слагали легенды. Меня называли «Огненным Призраком Стены», «Падающей Звездой», «Магом, призвавшим гнев небес». Мое имя обрастало невероятными подробностями: якобы я одним взглядом обращал легионеров в пепел, а мои стрелки были не людьми, а ожившими статуями, не знающими страха и боли. Я стал для них не просто защитником — я стал мифом, живым божеством, сошедшим с небес для их спасения.

Тильяр, наш мэр, после победы первым делом отоспался целых сутки, а уже на следующее утро, бледный, но невероятно собранный, работал в своем кабинете. На его стол легли новые, на этот раз куда более приятные заботы: учет трофейного имперского снаряжения (того, что не было похоронено), распределение продовольствия, захваченного в брошенном обозе, и главное — интеграция трех тысяч новых «гостей».

В город пришло спокойствие. Не наивное и безмятежное, а тяжелое, выстраданное, купленное кровью. Люди знали, что враг разбит, но знали и о его мощи. Теперь они с надеждой смотрели в будущее, но и с опаской — на восток, откуда могла прийти новая угроза.

Легионеры, уставшие и морально опустошенные, встали небольшим, но дисциплинированным лагерем около города. Постепенно, с помощью горожан, они начали строить простейшие бараки из бревен и дерна, чтобы пережить зиму. Между ними и местными жителями пока царило настороженное перемирие, но уже были видны первые признаки принятия: женщины из города иногда приносили им хлеб и горячую похлебку, а легионеры, в свою очередь, помогали на тяжелых работах: рубке леса, починке стен.

Генерал Маэн стал завсегдатаем в кабинете Тильяра. Они составляли бесконечные списки, сверяли данные, планировали расселение и снабжение. Маэн, лишившийся своей магии, но не своего стратегического ума, оказался бесценным источником информации об имперской тактике, логистике и слабых местах.

Все понимали: хрупкое равновесие держалось на мне. Как только я отойду, что-то может произойти — паника, бунт, предательство. Городу и лагерю нужна была новая, прочная структура, новый закон. И я знал, что это должно произойти сейчас.

И вот в одно морозное, ясное утро почетный караул, составленный из лучших стрелков моего ополчения — все сорок человек, — выстроился на главной площади. Их новая форма, еще пахнущая дымом и порохом, выглядела внушительно и современно на фоне старых домов Рядск. В центре площади наскоро сколотили деревянный помост.

На него поднялись мы трое: я, Александр Аксенов, в своей советской шинели, мэр Тильяр в своем самом официальном кафтане и генерал Маэн в своем походном мундире, с палкой, но с неожиданно прямой спиной. За нами выстроились старшины гильдий и командиры ополчения.

Я вышел на край подиума. Ветер трепал волосы, а сотни глаз — горожан, легионеров, рабочих с артелей — были устремлены на меня. В воздухе висела напряженная тишина, полная ожидания.

— Дорогие жители города Рядска! — мой голос, усиленный простым акустическим плетением, прозвучал громко и четко, разносясь по всей площади. — Легионеры, ставшие нашими новыми соратниками по воле судьбы! Рабочие артелей, чьими руками ковалась наша победа!

Я сделал паузу, обводя взглядом толпу. — Тот страшный бой, который мы преодолели, есть только начало нашего пути. Не начало войны — начало нашего общего будущего! Мы отстояли нашу землю не для того, чтобы снова склонить голову перед какой бы то ни было силой! Мы доказали, что сила — в единстве, в праве на самоопределение и в вере в собственные силы!

Я воздел руку, и тишина стала еще глубже. — Поэтому я, используя данное мне вами доверие и власть, официально провозглашаю здесь, сегодня, создание нового государства — Советской Республики Северного Рога! Государства, где власть принадлежит народу — советам рабочих, солдат, крестьян и всех свободных людей! Где не будет места тирании и угнетению! Где знание и прогресс будут служить человеку, а не уничтожать его!

По толпе прошел гул. Для многих слово «совет» было новым и непонятным, но общий смысл — свобода, свое государство — был ясен.

— С этого момента мы вступаем в новую эру! И первым шагом на этом пути будет освобождение наших братских городов, еще стонущих под имперским игом! Уже завтра я поведу объединенные войска под своим командованием на восток! Империя еще не знает, что ее ждет! Она еще не оправилась от постигшего ее удара, и мы не дадим ей опомниться!

Я повернулся и указал рукой на город вокруг. — А пока — отныне и навеки официальной столицей нашей Советской Республики я объявляю город Рядск! И присваиваю ему высший статут — Город-Герой! Ведь именно здесь, у его стен, была выкована наша свобода! Именно здесь обычные люди совершили невозможное!

Моя речь была закончена. На мгновение воцарилась тишина, а затем площадь взорвалась. Это был не просто крик — это был рев. Рев освобождения, надежды, ярости и гордости. Люди кричали, плакали, бросали в воздух шапки. Легионеры, смотревшие на меня с новым, уже не рабским, а заинтересованным выражением лиц, начали стучать своими бывшими имперскими щитами о землю, создавая суровый, боевой ритм.

Я посмотрел на Тильяра и Маэна. Мэр улыбался своей редкой, усталой, но искренней улыбкой. Генерал смотрел прямо перед собой, и в его глазах я видел не покорность, а принятие. Принятие новой реальности, новой цели. Он видел рождение чего-то великого, и он хотел быть частью этого.

Мы выдвигались на рассвете. Холодный зимний воздух кусал за щеки, но в нем чувствовалась не тревога, а решимость. Часть легионеров, около полутора тысяч самых надежных и наименее пострадавших морально, осталась в Рядске под командованием Маэна и Грака — чтобы охранять столицу и не давать повода для волнений. С собой я взял другую половину — полторы тысячи человек, ядро которых составляли мои проверенные стрелки и ветераны-легионеры, уже начавшие воспринимать себя частью чего-то нового.

Войско двинулось в сторону Лэвоса. Мы погрузили пулеметы на повозки, чтобы беречь силы людей. С собой взяли один миномет (второй остался для обороны города) и солидный обоз с провиантом и фуражом. Практически все стрелки были со мной — они были нашим главным козырем. Эльфийки, чье магическое чутье могло пригодиться в разведке и противодействии имперским магам, собрались в моей свите. Грак остался в городе — его железная воля и молот были нужны там, чтобы поддерживать порядок.

Кампания предстояла долгой и тяжелой. Через четыре дня нашего неспешного, осторожного путешествия с постоянными остановками для разведки и отдыха, ударили лютые холода. Теплой формы, которую мы успели изготовить лишь для части армии, на всех не хватало. Легионеры кутались в свои плащи и имперские одеяла, греясь у костров, которые мы разводили каждый вечер,что было сопряжено с риском быть обнаруженными. К счастью, у нас в войске были и маги — с десяток боевых специалистов, знающих основы защитных и маскировочных плетений. Их помощь была неоценима: они помогали скрывать лагерь, подогревать воду и еду, а иногда и скреплять промерзшую почву под колесами повозок. Это было скромное, но очень важное подспорье.

Мы подошли к Лэвосу глубокой ночью. Город спал, на стенах мерцали редкие огни дозоров. Под пологом невидимости, усиленным мной, я, как тень, пересек ров и, используя магию для бесшумного преодоления преград, оказался внутри. Разведка подтвердилась: гарнизон составлял не более сотни легионеров. Ни местного ополчения, ни полиции — имперцы, видимо, не доверяли горожанам после недавнего штурма. Мне достаточно было тихо устранить двух часовых у массивных ворот и отодвинуть тяжелые засовы.

По моему сигналу — той самой алой ракете — войска ворвались внутрь. Но резни не последовало. Имперский комендант, разбуженный грохотом и увидевший на улицах не толпу крестьян, а дисциплинированных солдат с незнакомым смертоносным оружием, быстро сдался, понимая полное свое превосходство. Бой ограничился парой коротких стычек с теми, кто попытался оказать сопротивление.

Мы остались в городе на два дня. За это время из домов, подвалов и казарм вылезла часть бывшего городского ополчения, успевшая разбежаться и спрятаться после падения города. Они с радостью и яростью присоединились к нам, пополнив наши ряды. Городничим был назначен местный сотник ополчения Венфаль — человек с умными, уставшими глазами и несгибаемой волей. Я рассказал ему о наших планах: идти дальше, к порту Вударак, освобождать города по цепочке, а затем вернуться и двинуться к Речному и другим захваченным имперцами поселениям. Он согласился со мной без колебаний.

— Шанс есть, — сказал он, глядя на моих стрелков. — Имперцы отступают, бросая мелкие гарнизоны. Они концентрируют силы где-то дальше. Надо бить, пока они не опомнились. Мы сможем набрать ополчение из населения освобожденных городов.

Вот так мы и двинулись дальше. Следующий город, Трасм, был небольшим, даже меньше Рядска. Его обороняло не более пятидесяти человек. И те, увидев наши силы и услышав о судьбе Лэвоса, не стали искушать судьбу и сдались почти без боя.

Потом шел Адвальт — город побольше Рядска, но, к нашему удивлению, совсем без охраны. То ли имперцы прознали о моем наступлении и начали спешно отступать к Вудараку, то ли их ресурсы были на исходе. Следующие города — Нортич, Градсм и Нуморь — так же не имели сколь-либо значимых гарнизонов.

Стало ясно: имперцы спешно отступали и готовились к обороне в одном месте — в Вудараке, ключевом портовом городе. Когда мы подошли к его стенам, картина была удручающей даже для них: ворота, вынесенные при предыдущей осаде, так и не успели до конца восстановить и укрепить. Работы велись в спешке, повсюду валялись бревна и инструменты.

В город мы вошли не столько героями, сколько нежданными гостями. Имперцы оказывали сопротивление крайне неохотно, а увидев в наших рядах своих же бывших соотечественников-легионеров, и вовсе теряли волю к сражению. Они либо просто не сопротивлялись, опуская оружие, либо в панике бросали его и бежали вглубь города.

Буквально за два часа небольших, разрозненных стычек город был взят полностью. Имперские войска, оставшиеся в живых, были окружены на главной площади. Я приказал их разоружить, но не казнить. Им выдали повозки и минимальные припасы, чтобы они могли добраться до имперских территорий. Некоторые из них просто решили остаться жить здесь. Местный имперский губернатор, толстый и перепуганный чиновник, так растерялся от такой «милости», что даже обещал слать мне в будущем письма с благодарностью (в чем я, конечно, сильно сомневался). Я отпустил их восвояси. На этом завершилась Вударакская кампания — быстрая, почти бескровная и невероятно успешная

Набрав в городе припасов и оставив там небольшой гарнизон из местных добровольцев и несколько своих офицеров для организации обороны, мы двинулись дальше. Теперь нашей целью было вернуться назад, к Лэвосу, чтобы окончательно выгнать имперцев из оставшихся под их контролем городов региона.

За полторы недели обратного пути, уже по знакомой дороге, мы достигли Лэвоса. Венфаль уже наладил жизнь в городе, и нас встретили как героев. Мы просидели там три дня, давая людям и животным отдохнуть, а затем, пополнив запасы, направились к последнему крупному оплоту имперцев в регионе — Речному.

Он разительно отличался от Лэвоса и других, куда более слабо укрепленных городов, которые мы освободили. Это была не просто поселение, а настоящая крепость с высокими, мощными каменными стенами, усиленными башнями. Его брали штурмом однажды, и имперцы, очевидно, учли свои ошибки. Теперь он выглядел неприступно. Дым из многочисленных труб говорил о том, что гарнизон не только присутствует, но и активно готовится к обороне. Здесь, у стен Речного, нас ждало первое по-настоящему серьезное испытание.

Глава 16

Речной был не просто городом; он был крупным оборонительным узлом Империи в этом регионе. Пока мы освобождали другие поселения, имперцы за несколько недель укрепили его, оставив в нем внушительный гарнизон — около трех тысяч человек. Город не мог вместить всех, поэтому значительная часть войск расположилась лагерем под защитой его мощных каменных стен, усиленных башнями. Взять такую крепость с наскока было бы самоубийством и грозило чудовищными потерями. Но у меня был план. Простой, но гениальный в своей жестокой эффективности.

Под покровом ночи мы выкатили на позицию наш миномет. Мы не собирались штурмовать стены напрямую. Для противника мы приготовили нечто более страшное — тактику выманивания и устрашения.

Ночью началась канонада. Миномет бил пристрелочными снарядами вперемешку с боевыми не по самому городу, а по внешнему лагерю. Каждый взрыв сеял хаос и панику среди спящих солдат. Вспышки ослепляли, осколки кромсали палатки и людей. Ошалевшие, понесшие потери имперцы в панике бросились под защиту стен, к городским воротам. Они сбились в плотную, беспорядочную массу — идеальную мишень.

Тут в дело вступили винтовки моих стрелков. С заранее подготовленных позиций они открыли прицельный огонь по участку стены и воротам, под которыми копились солдаты. Это была не стрельба на поражение отдельных целей, а создание непрерывного огневого вала, зоны смерти. План сработал: противник, как мы и рассчитывали, стянул свои силы к этому, атакованному углу города, ожидая главного удара именно здесь.

Пока их внимание было приковано к ложной атаке, я взял с собой пулеметные отряды, магов и отборную часть войск — в основном бывших легионеров, знавших дисциплину. Мы скрытно двинулись в обход через густой лес, окружавший Речной. Темнота и знакомые с местностью проводники помогали нам. Мы шли в полной тишине, обходя укрепления.

Через час мы вышли к противоположным, слабо охраняемым воротам. План был предельно прост: я вместе с магами должен был выбить эти ворота. Я чувствовал — в крепости был сильный имперский маг. Всю крепость окружал слабый, но ощутимый магический щит, своего рода «дозор». Но его сила была рассеяна по периметру, а наша атака была точечной и сокрушительной.

Мы не стали маскироваться. Собрав волю в кулак, мы обрушили на ворота сплетенный залп из чистой силы. Щит треснул и рассыпался с звуком бьющегося стекла. Одного концентрированного залпа хватило, чтобы массивные дубовые створки, обитые железом, превратить в щепки и труху.

Мы ворвались в город на заранее подготовленных телегах. Лошадей, испуганных грохотом, отпустили, и они понеслись по улицам, внося дополнительную панику. А с повозок, которые наши люди толкали вперед, заработали пулеметы. Это была кровавая, уличная бойня. Противник, застигнутый врасплох с тыла, не успевал организовать оборону. Улицы были узкими, солдатам некуда было деваться от смертоносных очередей. Бывшие легионеры в наших рядах шли следом, добивая уцелевших и захватывая ключевые точки.

Постоянно под прикрытием пулеметного огня, мы методично продвигались вглубь города, к его центру. И тогда, поняв безвыходность положения, противник решил сдаться. Командующий гарнизоном, видя полный развал обороны, приказал сложить оружие.

Цена этой ночи для нас составила около семидесяти убитых. Для имперцев — почти две тысячи человек, в основном в той мясорубке, что устроили у ворот наши пулеметы. На сей раз я не предлагал им покинуть город с миром. Слишком дорогой была эта победа. Вместо этого мы разоружили выживших и под конвоем из трехсот человек отправили их в долгий путь пешком — в сторону Лиама. Людей и так мало, а нам они нужны очень сильно.

У нас теперь было достаточно времени. Следующей целью были три оставшихся города, но спешить я не решался. После такого изматывающего перехода и ночного штурма солдатам отчаянно необходим был отдых. Да и мне нужно было разобраться с делами в Речном. На место мэра (имперского наместника мы, естественно, сместили) был поставлен его бывший помощник, сидевший в тюрьме за неповиновение. Он хотя бы знал город и его проблемы.

Я понимал: как только война закончится, надо будет не просто править, а строить все с нуля. Выстраивать управление, создавать новое государственное устройство, проводить модернизацию городов, налаживать экономику. Было рано мечтать о кардинальных, революционных изменениях в обществе — сначала нужно было выжить и закрепить успех. Но четкое, ясное желание сделать это, построить нечто новое и справедливое, было явственным, как никогда. И в Рядске мы уже заложили для этого первый, самый важный фундамент.

Так, простояв в Речном три дня, давая людям передохнуть и наладив хоть какой-то порядок, наша армия вновь двинулась в путь.

Следующим городом стали Дымчатые Кузни. Еще до оккупации это был главный кузнечный и металлургический центр всего Северного Рога. Здесь жили и работали целые династии мастеров, чьи клинки, доспехи и инструменты славились далеко за пределами региона. После падения города многие действительно разъехались — кто в поисках свободы, кто — выгодных контрактов у иностранных правителей. Но значительная часть осталась. Для этих кузнецов металл и пламя были важнее политики. Им было наплевать, чей герб красуется над воротами кузницы — лишь бы платили исправно и не мешали работе.

Город был крупным, по размерам сравнимый с Лэвосом, но с иной, сугубо утилитарной архитектурой. Низкие, приземистые стены из темного камня были укреплены изнутри мощным металлическим каркасом — творением местных инженеров, сделавшим Дымчатые Кузни крепким орешком. Однако гарнизон, разложенный поборами и самоуверенностью, не ожидал удара. Мощное магическое плетение, обрушившееся на главные ворота, выбило их с петель. Последующий штурм был стремительным и жестоким. Через час боев в узких, задымленных улицах сопротивление было подавлено.

Быстро назначив нового, лояльного городового из числа местных уважаемых старшин (бывшего подмастерья, чью семью имперцы когда-то разорили), армия, не теряя темпа, двинулась дальше.

После пяти дней в пути мы прибыли к Среброграду.

Его знаменитые серебряные рудники, уходящие глубоко в недра Седых Гор, были легендой и главным источником богатства края. Для Империи они стали жилой, бесконечно качавшей серебро прямо в её казну. Сам город был невелик — всего четыре ряда улиц, сгрудившихся вокруг шахтных стволов и плавилен. Его обносила невысокая, но толстая стена из бревен, засыпанных землей, рассчитанная больше на отражение набегов разбойников, чем на полноценную осаду.

Гарнизон, состоявший из двух неполных рот взрослых легионеров и отряда наемников, увидев подходящие к стенам армейские отряды, понял всю бессмысленность сопротивления. Ворота открылись сами, и командующий имперским гарнизоном торжественно, с унизительным подобострастием, вручил ключи от города. Среброград пал без единого выстрела. Теперь его богатства должны были работать на новую власть.

Поход был практически закончен. Оставался один город Каменск Город, построенный еще при старой империи как столица региона. Был большим даже по меркам Лэвоса, но то ли местный мэр не тратился на стены, то ли так было еще во времена объединения 12 городов. Стена напоминала расколотые булыжные горки.. Кое где укрепленные каменными или деревянными стенами. Достаточно было подойти к городу как он просто сдался. Это была чистая победа за месяц мне удалось освободить то, чего не могли добиться до этого. Гарнизон был отправлен в империю а я с помощью телепорта направился в Рядск. Теперь я понимал: мы смогли сделать это, имперцы просто не ожидали такого.

Все, что я совершил — победы, освобождения, применение чудовищной силы — легло на мои плечи огромным, давящим грузом ответственности. Я больше не был просто солдатом или авантюристом; я стал лидером, архитектором новой реальности, и каждый мой шаг отныне имел последствия для тысяч людей. Эта ноша была тяжелее любой шинели.

Зима, к счастью, внесла свои коррективы. Имперцы, оглушенные нашими успехами и понесшие чудовищные потери, явно не собирались атаковать до весны. Суровые морозы сковали дороги, сделав масштабные передвижения войск практически невозможными. После нашей последней победы под Каменском ударили сильнейшие, лютые морозы, заставившие и нас затормозить наступление. Но это была не передышка. Это была лишь смена фронта работы.

Время медлить действительно не было. Теперь моей войной стала не стрельба и штурмы, а бесконечные советы, суды и распределение ресурсов. То в одном городе, то в другом мне приходилось решать десятки проблем: споры между старыми жителями и новыми поселенцами, дележку захваченного имперского имущества, назначение хоть сколько-нибудь честных и способных старост, подавление мародерства и восстановление элементарного порядка. Я метался между освобожденными городами как курьер, разрешая конфликты и закладывая основы будущей администрации. Моя новая форма все чаще покрывалась не пороховой копотью, а пылью канцелярий.

Самая острая проблема, как водится, была продовольственная. Бывшие имперские солдаты, перешедшие на нашу сторону, достроили-таки под Рядском свои бараки и остались в них зимовать. Но чем кормить эту ораву в полторы тысячи ртов? Армейский паек, даже урезанный, — это тонны зерна, мяса и овощей еженедельно. Городские запасы, и без того напряженные после осады, таяли на глазах.

В Каменске ситуация была иной. Бывшим солдатам империи удалось разместиться полностью в городе, в брошенных имперских казармах и на постое у горожан. А в закромах местного бывшего императорского наместника, большого любителя комфорта, мы обнаружили такое изобилие — вина, копчености, крупы, мука, — что еды хватило бы на всех на всю зиму. Это была ирония судьбы: имперская жадность спасла их же бывших солдат от голода.

Но это были разовые решения. Системной проблемы они не решали. Местные крестьяне из окружающих деревень, хоть и поставляли зерно в города по давно установленным повинностям, сами находились на грани выживания. Зима была суровой, их собственные запасы были скудны, а весной им самим нужно было что-то есть и чем-то засевать поля. Обдирать их до последнего зерна означало подписывать смертный приговор самим себе на следующий год — взбунтуются и вымрут от голода.

Оставался только один вариант, очевидный и одновременно пугающий своей сложностью: масштабная закупка продовольствия извне. Нам нужен был хлеб, много хлеба.

Как только вскроется от льда море и просохнут дороги, надо будет немедленно отправлять небольшой флот — все, что сможем собрать, вдоль побережья, в нейтральные или дружественные торговые города. Весть о наших победах, надеюсь, опередила нас, и нас будут воспринимать не как бунтовщиков, а как новую силу, с которой выгодно иметь дело. Но что мы могли предложить взамен? Золото и серебро, доставшиеся в качестве трофеев, были не бесконечны. Нам нужно было наладить собственное производство чего-то ценного, что можно было бы обменять на продовольствие. Может быть, древесина? Или руда? Но это — планы на будущее.

Пока же я приказал провести тотальную ревизию всех запасов во всех городах, создать централизованный продовольственный фонд и ввести строжайшие карточки. Каждая крошка хлеба была на счету. Мы перевели всех, включая бывших легионеров, на скудный, но равный для всех паек. Это вызвало ропот, особенно среди ветеранов, привыкших к армейским нормам, но это было необходимо для выживания всех.

В перерывах между решением продовольственных кризисов я заставлял своих инженеров и кузнецов, тех самых, что создавали наше оружие, работать над мирными проектами: усовершенствовать мельницы, чтобы они мололи зерно эффективнее, создать более прочные плуги для весенней пахоты, разработать проекты ирригационных канав.

Зима стала для нас не временем застоя, а временем титанической работы по созданию тыла. Мы выиграли поле боя, но теперь предстояло выиграть битву за выживание и стабильность. И эта битва была не менее тяжелой, чем штурм Речного. Каждый день приносил новые проблемы: то в одном городе вспыхивала эпидемия простуды, то в другом обрушивалась крыша от тяжести снега. Но мы справлялись. Медленно, с скрипом, но справлялись.

И в этих будничных, суровых трудовых буднях постепенно рождалось то самое новое общество, о котором я мечтал. Не на митингах и не в декларациях, а в общем труде, в общей беде, в сознании того, что мы все теперь в одной лодке и от усилий каждого зависит будущее всех. Это было тяжелое, неблагодарное время, лишенное блеска военных побед. Но именно оно, я чувствовал, было настоящим фундаментом той самой Советской Республики, которую я провозгласил. Фундаментом, сложенным не из камня, а из воли, упорства и последних крупиц надежды, которые мы берегли пуще золота.

Глава 17

Из величественной, пыльной библиотеки Адростея, что скрывалась в недрах моего поместья, я принес в Рядск не сокровища в привычном понимании, а нечто куда более ценное — тяжелые, пахнущие стариной тома на русском языке. Это был мой стратегический резерв, мой арсенал иного рода. По вечерам, когда город затихал, погружаясь в тревожный зимний сон, я засиживался в своем кабинете при тусклом свете масляной лампы. Воздух гудел от магии, но не боевой — а тихой, сосредоточенной, энергии перевода. Я медленно, буква за буквой, переносил смыслы с одного языка на другой, с одной реальности — в другую. Это был труд титана, отнимавший не меньше сил, чем создание слитка стали.

Венцом этих усилий стал «Капитал» Карла Маркса. Тяжелый, сложный, напитанный чужой историей и экономическими терминами, которые приходилось подолгу искать аналог в местном лексиконе. Закончив перевод, я отдал рукопись группе местных писцов, нанятых за хорошую плату,выделенную из городских запасов. Через неделю у меня на столе лежали пятьдесят экземпляров, переплетенных в грубую кожу. Они пахли свежей типографской краской и надеждой. Пятьдесят семян, которые предстояло бросить в почву этого нового мира. Пора было заниматься идеологией всерьез.

Все двенадцать освобожденных городов теперь были под моим пристальным взглядом. Каждый день превращался в бесконечный марафон. Я стал призраком, появляющимся то здесь, то там. За день вместе с Граком, моим неразлучным телом и тенью, я умудрялся побывать в пяти-шести из них. Мы мчались на выносливых имперских скакунах, забираемых из трофейных табунов, по заснеженным дорогам, ставшим теперь нашими артериями.

В Градске я решал спор между старостой-ремесленником и семьей крестьян из-за дележа склада с инструментами. В Адвальте — принимал парад местного ополчения, уже одетого в подобие нашей новой формы. В Нортиче — лично инспектировал работу только что открытой мастерской по пошиву обуви, созданной на базе мастерской. В Лэвосе — заслушивал доклад Венфаля о настроениях среди бывших легионеров и горожан. В Трасме — утверждал планы по весеннему севу, сверяясь с картами и отчетами.

Грак, мой верный друг, с каждым днем хмурился все больше. Его молчаливое неодобрение было красноречивее всех слов. — Отдохни, — хрипел он как-то раз, когда я, спотыкаясь от усталости, едва удержался на ходу. — Города никуда не денутся. А ты свалишься — и все рухнет. Но я не соглашался, заставляя себя двигаться дальше. Я не мог остановиться. Остановка означала дать слабину, позволить хаосу и сомнениям поглотить все, что мы с таким трудом построили.

И помимо бесконечных разъездов и административной работы была другая, скрытая от всех обязанность. По ночам, когда затихали последние посетители моего кабинета, я запирался и творил. Воздух в комнате сгущался, наполняясь озоном и запахом раскаленного металла. Я создавал слитки высококачественной стали для кузнецов, патроны для винтовок, детали для станков, а иногда — и новые винтовки, чтобы вооружить растущее ополчение. Я работал в огромных, пугающих масштабах, выжимая из себя магию до последней капли.

Бывали дни, когда меня заставали потерявшим сознание прямо на полу кабинета, лицом в разбросанные чертежи, с побелевшими от истощения пальцами. Магическое ядро внутри меня, этот дар учителя, было мощным, но не бесконечным. Я доходил до предела, рискуя сжечь себя изнутри.

Тильяр, видя мое состояние, просто молча отдал мне свой просторный, самый большой кабинет в мэрии, а сам переехал в соседнюю, более тесную комнату. — Тебе нужен простор, — коротко бросил он, и в его глазах читалось не только подобострастие, но и искренняя тревога. — И стол побольше. Для… для всех этих дел.

Именно в этом новом кабинете, заваленном картами, отчетами и образцами новых изделий, и разворачивалась странная дружба двух самых неожиданных людей в моем окружении. Тильяр, бывший мелкий имперский чиновник, выросший в мэра, и Маэн, бывший имперский генерал, а ныне — мой военный советник и глава администрации на местах.

Они нашли друг в друге неожиданное родство душ. По вечерам, закончив дела, они частенько захаживали в «Горчичное зерно» — ту самую таверну, где все и началось. Они сидели за угловым столиком, пили темное, крепкое пиво, а затем переходили на что-то покрепче, и вели долгие, неторопливые беседы. О чем они говорили? О тактике? О политике? О жизни? Я не знал. Но видел, как они оживлялись в компании друг друга.

Эти посиделки часто заканчивались одинаково. Жена Тильяра, Праска, женщина с добрым, но усталым лицом, приходила вместе с двумя его сыновьями-подростками. Она не ругалась, а с материнской твердостью помогала поднять своего подвыпившего супруга и отвести его домой. А с другой стороны, к таверне подходила группа бывших имперских легионеров. Они аккуратно, с почти сыновней заботой, забирали своего генерала. Они очень любили его. В империи он слыл едва ли не самым добрым и справедливым среди всех командующих, и эта слава была заслуженной.

Его история была хорошо известна и служила примером для многих. Начинал он в молодости практически с самых низов. Бастард, рожденный от знатного отца и служанки, он был отвергнут семьей, но не сломлен. Этот юноша с пылающим взором лез вон из кожи на имперских лекциях в военной академии столицы, зубря тактику и стратегию, в то время как его более знатные однокашники предавались развлечениям. Он знал, что только нечеловеческим трудом может доказать свое право стоять с ними наравне.

Позже, в армии, он не почивал на лаврах своего образования. Он быстро завоевал доверие не начальства, а простых солдат как отличный, расчетливый и, что важнее, человечный командир. Он не гнушался разделить с рядовыми скудный паек в долгих походах, лично проверял качество еды на кухне, и главное — он берег жизни своих людей, предпочитая обходной маневр лобовой атаке. Солдаты платили ему за это беззаветной преданностью. За свои заслуги он был пожалован титулом барона, но без земель и крестьян — лишь пустой, звонкий титул, ширма, за которой имперская аристократия прятала свое пренебрежение к выскочке. Сам при мне он никогда не упоминал об этом. Да сейчас он уже был стариком, его некогда железная стать согнулась, а в глазах поселилась усталость. В Империи все считали его слишком аполитичным, чудаком. Он намеренно сторонился дворцовых интриг и ядовитых дворянских склок, предпочитая им простую и ясную жизнь лагеря. Он не был глупцом — он просто хорошо знал, куда нужно идти и чью сторону нужно принять, чтобы выжить и продолжать делать свое дело.

Именно эта его черта — умение служить идее, а не личности — сыграла ключевую роль в том, что произошло дальше.

В один из вечеров Тильяр, с горящими глазами, выпросил у меня Капитал Маркса, закрывшись в своем кабинете с Маэном, начал о чем-то серьезно и оживленно спорить. За дверью доносился приглушенный гул двух голосов. Позже то же самое повторилось со многими другими книгами, которые я успел перевести и дать им: «Манифест Коммунистической партии», основы политэкономии. Тильяр в прямом смысле слова ждал каждую новую страницу, каждую новую главу.

Как-то раз, глубоко за полночь, оба они пришли в мой кабинет. Стояли на пороге, смотрели на меня каким-то странным, радостно-торжественным взглядом. — Мы прочли все, что вы нам дали, — начал Маэн, необычно прямо и официально. — Все обдумали. И решили. Мы основываем новую Социалистическую партию Советской Республики и назначаем вас, Александр Аксенов, ее первым Комиссаром.

Я оторопел. Это было слишком стремительно. Но они были абсолютно серьезны.

Вскоре эти два «гения» раздобыли красное сукно и сделали первые, кривоватые советские флаги, которые взвились над Рядском. Я понимал, что для всего этого было рановато. Но Тильяр был непреклонен: «После этих книг я стал другим человеком». Маэн молча кивал.

Они изготовили несколько десятков парт билетов и вручили мне первый, второй — Граксу, три другие эльфийкам. — Для нас вы все равно что Ленин для вашего народа. На это я лишь горько усмехнулся. Масштаб личности был явно другой.

Но изменения в городе были налицо. Рядск превратился в оживший улей взаимопомощи. Открылись дешевые столовые. Тильяр приказал построить школу и сам вел уроки, молодея на глазах. Грак, к всеобщему удивлению, помогал ему. Эльфийки устраивали концерты, и на площади зазвучали советские песни под гитару. Все мои новшества воспринимались с доверием.

Тильяр не успокаивался. Вместе с Маэном он начал ездить по городам, а управление Рядском взяла на себя Энаэль при поддержке, оказавшаяся блестящим администратором. У меня появился личный писарь. Тильяр и Маэн каким-то образом убеждали людей в других городах, и теперь меня везде встречали местные активисты с партбилетами. Течение марксизма распространялось с невероятной скоростью. К весне Тильяр доложил: в партии уже восемь тысяч человек.

Я слушал его, глядя в окно на просыпающийся от зимнего сна город. Мы больше не просто выживали. Мы создавали нечто новое. И первый камень в фундамент этого нового мира был заложен не оружием, а идеей, которая оказалась сильнее любого меча. Но я также чувствовал невероятную тяжесть этого груза. Я был уже не просто солдатом. Я стал Комиссаром. И это было куда страшнее, чем любое сражение.

Наступила весна. Снега, так долго скрывавшие шрамы прошедших битв, сошли, обнажив черную, влажную землю. Воздух наполнился запахом талого снега, прелой листвы и чего-то нового, свежего. Но самое главное — имперцы не собирались идти в наступление. Видимо, их командование, ошеломленное нашими успехами и чудовищными потерями под Речным, наконец-то поняло, что дальнейшие атаки зимой были бы просто бессмысленной тратой сил.

Лишь изредка на границе, отмеченной теперь нашими скромными пограничными столбиками, в подзорную трубу можно было увидеть вдали одинокие конные отряды имперских разведчиков. Они наблюдали, но не пересекали черту. Между нами установилось хрупкое, негласное перемирие, и мы были полны решимости использовать эту передышку по максимуму.

С наступлением тепла и таянием льдов на реках я отдал приказ, к которому мы готовились всю зиму. Небольшая флотилия из трех крепких грузовых галер, доставшихся нам в качестве трофеев в Вудараке, была снаряжена и направилась, в нейтральное Королевство Сверн. Это был наш первый дипломатический и торговый жест воли. Капитану, бывалому моряку, перешедшему на нашу сторону, я вручил тяжелый кошель с золотыми имперскими монетами и четкие инструкции: закупить как можно больше зерна, семян, лекарственных трав и, если повезет, — инструментов и книг по ремеслам. Мы с Тильяром, проводив корабли взглядом, стали ждать их возвращения с нетерпением, смешанным с тревогой. От успеха этой миссии зависело, сможем ли мы избежать весеннего голода.

Дороги, освободившиеся ото льда, ожили. То тут, то там по ним потянулись небольшие караваны местных торговцев, осмелевших после ухода имперцев. Они везли в города кожи, шерсть, изделия ремесленников из глухих деревень. Жизнь понемногу возвращалась в свое русло, и это вселяло надежду.

Но настоящая революция происходила не на дорогах, а в кузницах Рядска. После того как местные кузнецы, вдохновленные моими чертежами, собрали первую грубую аркебузу, они не успокоились. Это был лишь первый шаг. Используя трофейные имперские инструменты и те несколько простых станков, что мы смогли собрать за зиму (токарный, сверлильный), они развернули деятельность с невиданным размахом.

Их цех, расположенный в том самом большом ангаре на окраине, гудел, как улей. Работа кипела день и ночь. За месяц они не просто копировали — они сами придумали и начали собирать новое оружие, логически развивая идею: мушкеты. Более длинные, с более надежным замком и стандартизированным калибром. Сборка велась под их же строгим контролем, по сути, конвейерным методом: один кузнец отвечал за ствол, другой — за замок, третий — за ложу. И с помощью бывших имперских магов, которые нашли свое призвание не в боевых плетениях, а в тончайшем контроле температуры металла и создании прочных сплавов, они умудрялись собирать по два-три мушкета в день. Это был невероятный прорыв.

Порох тоже претерпел изменения. Долго советовавшись со мной, они буквально «забрали» в свою артель единственного в городе алхимика — моего личного писаря Вэла, который оказался не только грамотным, но и сведущим в химии. По моим смутным описаниям и обрывкам формул они умудрились за неделю экспериментов в хорошо вентилируемом сарае создать первый образец бездымного пороха! Правда, производили его пока ничтожно мало, да и старый, дымный черный порох подходил для наших мушкетов куда лучше, и был проще в изготовлении. Но сам факт был ошеломляющим.

А потом случилось настоящее чудо, которого я даже не ожидал. Старший кузнец, Хоргар, человек с руками, изуродованными ожогами и мозолями, но с глазами гения, пришел ко мне и робко попросил: «Товарищ Комиссар, можно посмотреть на тот самый патрон… от вашей «кочерги»?»

Я отдал ему несколько патронов от Мосина. Они исчезли в кузнице на несколько дней. А потом Хоргар с триумфом явился снова. В его грубых пальцах лежал… собранный ими патрон. Стальная гильза, аккуратно отлитая пуля, и простейший капсюль, сделанный по догадке и методом проб и ошибок. Это была грубая копия, но она работала!

Они не стали останавливаться на достигнутом. Они просто переделали несколько мушкетов под новый боеприпас. Вырезали в казенной части отверстие, и смогли, к моему изумлению, сконструировать простейший продольно-скользящий затвор для его запирания. «Ох и не сиделось им!» — с гордостью думал я, наблюдая за их лихорадочной деятельностью.

А позже они явились ко мне с настоящим шедевром. На базе этого затвора они создали первую однозарядную винтовку под унитарный патрон. Игольчатую систему им повторить удалось. Да, она забивалась нагаром после двадцати выстрелов, да, затвор порой заедал. Но она стреляла! И показала на испытаниях просто невероятные по местным меркам результаты: точность, дальность и мощность.

Затем, по моему совету, они рискнули на самое сложное — нарезку ствола. Используя плетение для создания невероятно твердых и точных резцов, они нанесли в канале ствола несколько винтовых нарезов. Результат превзошел все ожидания. Точность стрельбы возросла в разы. Их винтовка, грубая и неотработанная, уже на дистанции в двести шагов показывала кучность, не снившуюся лучшим имперским арбалетчикам.

Из дымной кузницы к ним в артель переходили все новые и новые кузнецы из города и окрестностей, привлеченные слухами о невероятных вещах, творящихся там. Цех разрастался. Это уже была не мастерская — это был примитивный, но настоящий оружейный завод, работающий на энтузиазме, смекалке и щепотке магии.

Я смотрел на этих людей, снующих среди раскаленных печей и станков, на их сосредоточенные, закопченные лица, и чувствовал невероятную гордость. Я принес им идею, семя. Они же своими руками, своим упорством и гением взрастили из него настоящее дерево прогресса. Они больше не просто копировали — они творили, понимали и улучшали. И в этом был залог нашего будущего. Не в моей магии, а в их уме и трудолюбии. Мы больше не зависели от капризов моего дара. Мы создали свою собственную, настоящую силу.

Глава 18

Я помнил и о другом, жизненно важном ресурсе — железной руде. Её требовалось всё больше: для оружия, для инструментов, для станков. Полагаться только на мою магию было бы тупиковым путем. Нужен был свой, стабильный источник.

Мы вскрыли заброшенную шахту около Рядска, ту самую, о которой говорили старые отчеты. Закрытая еще лет семьдесят назад, она представляла собой удручающий вид. Входная галерея была завалена камнями и мусором, часть подкопов рухнула, перекрыв несколько перспективных коридоров тяжелыми плитами песчаника. Воздух внутри был спертым и влажным, пахнущим гнилью и вековой пылью.

Но наши усилия не пропали даром. Геологи из бывших имперских саперов, обследовав доступные участки, подтвердили: железо здесь есть. Небогатая жила, но ее вполне хватит для наших нужд, если наладить добычу.

Легионеры, уже полностью обжившиеся в бараках и начинавшие скучать от безделья, нашли себе новое дело. Взяв первую сотню самых крепких и дисциплинированных, мы начали медленно, с крайней осторожностью, обустраивать шахту. Расчистили вход, укрепили своды свежими балками, пробили новые проходы в перспективном направлении.

С освещением вышла заминка. С открытым огнем в шахте, где мог скапливаться рудничный газ, было слишком рискованно. Но мы быстро решили проблему с помощью магии: несколько наших боевых магов, те, что специализировались на световых плетениях, создали несколько десятков «вечных» светильников — простых каменных шаров, в которые был вплетен заряд энергии, испускавший ровный, холодный свет. Их хватало на несколько дней, после чего требовалась «подзарядка». Это было неидеально, но безопасно и эффективно.

И вот, через месяц труда, первая вагонетка, груженая темной, тяжелой железной рудой, выкатилась из возрожденной шахты. Звонкий стук колес по рельсам, проложенным к самой кузнице, возвестил о начале новой эры для Рядска. Мы больше не были полностью зависимы от внешних поставок. У нас было свое железо.

В других городах я замыслил не менее масштабные мероприятия. Открытием школ они не ограничивались. В Каменске, имевшем стратегическое положение, мы начали возведение новой, мощной каменной стены, чтобы раз и навсегда закрыть это направление от любой будущей угрозы. Руководил работами строгий маг Уль, тот самый, что помогал с защитными щитами. Используя магию для точной подгонки блоков и укрепления фундамента, он, по подсчетам должен был закончить основной периметр за три месяца. Это было невероятно быстро по местным меркам.

Я лично объездил часть окрестных деревень, поговорил со старостами, выслушал их нужды и чаяния. У меня была одна большая идея, мечта — механизация сельского хозяйства. Но до ее реализации было еще очень далеко. Нехватка железа была сумасшедшей, его едва хватало на оружие и самые необходимые инструменты для городов.

Пока что я смог выделить каждой крупной деревне по десять лошадей тягловой породы из трофейных табунов. Для крестьян, привыкших пахать на себе или на тощих клячах, это была настоящая роскошь. Но это была лишь полумера.

Главной бедой оставался плуг. Местные, целиком деревянные, с лишь немного подкованным железом лемехом, постоянно ломались, тупились о камни и корни. Из-за этого многие деревни просто не успевали провести все полевые работы в короткий весенний период, что обрекало их на полуголодное существование зимой.

«Железный плуг…» — эта мысль не давала мне покоя. — Если мы наладим их массовое производство, урожайность взлетит в разы». Но для этого нужно было еще больше железа, больше кузнецов, больше угля. Это все были планы, грандиозные и прекрасные. Нужно было сделать много. Очень много.

Тем временем в Вудараке начали происходить чудеса иного рода. С вскрытием рек и морских путей в порт потянулись торговые корабли под разными флагами. Сначала робко, с опаской, затем все смелее. Они везли товары из разных стран: ткани и пряности с юга, качественную сталь и книги с запада, диковинные механизмы с севера. Некоторые, к нашему удивлению, приходили даже из самой Империи — видимо, жажда наживы оказалась сильнее страха перед мятежниками.

Мэр Вударака, бывший рыбак, а ныне — ярый сторонник нашей Республики, тратил огромные деньги из общей казны на эти закупки. Скупалось практически все: медикаменты, редкие реагенты для алхимиков, семена экзотических культур, инструменты, которых у нас не было. Цены были заоблачными, нас беззастенчиво обирали, понимая нашу нужду. Но вариантов не было. Многое, особенно сложные технологии и лекарства, просто нельзя было достать иначе.

Проводить денежную реформу я не решился. Слишком уж это было рано для этого мира, с его раздробленной экономикой, натуральным обменом в деревнях и доверием к звонкой монете, а не к бумажкам, обеспеченным лишь словом правителя. Имперские червонцы и местные серебряники пока что исправно служили своим целям, внося хоть какое-то подобие порядка в торговлю. Ломать эту хрупкую систему, не предложив ничего действительно стабильного, было бы самоубийством. Это оставалось планом на далекое будущее, когда Республика окрепнет.

Тем временем наступила середина весны. Природа окончательно проснулась, окрасив поля и леса в сочную зелень. Но за всем этим — отчетами, инспекциями, планами, решением бесконечных споров — я просто не успевал тренироваться. Мои личные магические упражнения, отработка плетений, даже простая физическая подготовка отошли на десятый план. И ладно, — думал я иногда с горькой усмешкой, — мир не рухнет, если я не постреляю сегодня из пистолета или не создам очередную иллюзию.

Но внутри грызла червоточина сомнения. Я чувствовал, как мои навыки, не подкрепленные постоянной практикой, начинают ржаветь. Сложные плетения давались все тяжелее, требовали больше концентрации и времени. «Хранитель-недоучка» — вот кто я был на самом деле. Человек, получивший в руки могущественный инструмент, но не имеющий ни времени, ни возможности научиться владеть им в совершенстве. Учитель, наверное, крутился бы в своем магическом склепе от досады.

Осознание этого заставило меня немного изменить свой распорядок. Я ввел железное правило: один день в неделю — отдых. Не полное безделье, а день, свободный от совещаний, разборок и поездок. В это время я умудрялся выбраться за город, в ближайший лес, и тренироваться. Отрабатывал базовые плетения до автоматизма, стрелял из винтовки и пистолета, пытался медитировать, чтобы восстановить связь с своим внутренним магическим ядром.

Но даже так, даже в эти краткие часы передышки, многое не получалось. Руки не всегда слушались, воля была подточена постоянной усталостью, а концентрация рассыпалась от навязчивых мыслей о нерешенных проблемах. Я был как бегун, который пытается набрать форму, будучи прикованным к грузу телегой. Прогресс был, но мучительно медленный.

К концу второго месяца весны случилось долгожданное событие, снявшее один из самых тяжелых грузов с моих плеч. В порт Вударака вернулся отправленный нами корабельный караван. Корабли, потрепанные штормами, но целые, вошли в гавань с трюмами, полными зерна. Не просто мешками, а целыми горами золотистой пшеницы, ячменя, ржи.

Вести об этом моментально облетели все города. Можно было физически ощутить, как всеобщее напряжение спадает, уступая место волне облегчения и надежды. Угроза будущего голода, висевшая над нами дамокловым мечом всю зиму, и начало весны, наконец-то отступила. Зерно немедленно было учтено, заложено в амбары и начало распределяться по городам и деревням. Конечно, его все равно не хватало на безбедное существование до следующего урожая, но теперь это была управляемая нехватка, а не катастрофа.

С этим грузом пришло и нечто другое — уверенность. Уверенность в том, что мы можем не только воевать, но и обеспечивать себя, торговать с внешним миром и добиваться своего. Это была победа, может, и не такая зрелищная, как разгром имперской армии, но не менее важная.

Я стоял на причале в Вудараке, глядя, как грузчики под присмотром наших солдат переносят тяжелые мешки, и чувствовал, как камень падает с души. Теперь можно было перевести дух и с новыми силами бросить их на другие, не менее важные проекты: на ту же железную руду, на плуги, на школы. Мир постепенно налаживался. И в этом был и мой скромный вклад. Может, я и недоучка, но мои усилия все же приносили плоды. И это придавало сил двигаться дальше.

На одном из собраний мэров двенадцати городов, проходившем в большой зале рядской мэрии, царила напряженная, но решительная атмосфера. Мы подводили итоги весны и строили планы на лето. Все собравшиеся, от сурового Венфаля из Лэвоса до бывшего рыбака из Вударака, понимали: многие из начатых изменений уже приносят видимые плоды. Дороги стали безопаснее, запасы продовольствия пополнены, в городах царила трудовая лихорадка.

Но и иллюзий никто не питал. Империя не будет вечно стоять в сторонке, зализывая раны. Рано или поздно они ответят. И чтобы встретить этот удар во всеоружии, нужно было срочно наращивать промышленный и технологический потенциал.

— Нам нужны не просто товары, — говорил я, обводя взглядом собравшихся. — Нам нужны умы. Руки. Знания. Через торговцев мы подали клич по всем возможным каналам: Советская Республика готова платить любые разумные суммы за мастеров — оружейников, инженеров, архитекторов, химиков, агрономов. Золото, безопасность, жилье — все, что пожелают. Мы должны стать магнитом для лучших умов, недовольных имперскими порядками.

Это решение уже начало давать первые результаты. В Рядске, вокруг первоначальной кузницы-артели, стихийно сформировался целый кузнечный квартал. Сейчас там гудели горны десятков мастерских, производивших абсолютно всё: от гвоздей и подков до сложных деталей для станков и новейших винтовок. Это сердце нашей оборонки билось уже не только для армии, но и для населения: здесь ковали прочные плуги, инструменты для возрождающихся ремесел, элементы для строительства.

Казалось, мы на правильном пути. Но судьба любит вносить коррективы.

Ближе к концу третьего месяца весны, когда я с инспекцией прибыл в Каменск, чтобы оценить прогресс возведения новой стены, ко мне ворвались взволнованные офицеры.

— Товарищ Комиссар! К стенам подошел отряд!

Я выскочил на укрепления. Вдали, у подножия холма, замер походным лагерем небольшой, но невероятно импозантный отряд. Их было человек двести, не более. Но вот насколько хорошо они были экипированы! Это не была обычная имперская пехота. Каждый воин был облачен в полный комплект великолепной стальной брони, искусно украшенной гравировкой. Доспехи не были походными — они сверкали на весеннем солнце, как парадные. Все они были на лошадях — рослых, породистых боевых конях, а не на крестьянских клячах. Щиты с неизвестным мне гербом, богатая сбруя, уверенные позы — это была личная гвардия кого-то очень важного.

Один из наших сержантов, бывший выходец из имперской армии, стоявший рядом, ахнул и прошептал, бледнея:

— Товарищ комиссар… Да это же… герб дома Вальнемов. Герцогов Западных земель.

Он посмотрел на меня с смесью страха и почтения к нашим нежданным гостям.

— Лайберт Вальнём лично? Сюда? Его просто так, для пустой угрозы, не пришлют. Видно, хотят о чем-то договориться.

После его слов я и сам начал это отчетливо понимать. Это был не разведотряд и не карательная экспедиция. Это было посольство. Но посольство, прибывшее с демонстрацией силы и статуса. Прислать герцога, одного из самых влиятельных феодалов Империи, — это был недвусмысленный сигнал. Империя не просто заметила нас. Она признала в нас силу, с которой приходится считаться. Но с какой целью? Предложить мир? Потребовать капитуляции? Или нечто более сложное?

Я приказал не открывать огонь и привести в полную боевую готовность все пулеметные гнезда на стенах.

— Передайте герцогу, — сказал я гонцу, — что Первый Комиссар Республики готов принять его для переговоров. Но он может войти в город только с двумя сопровождающими. Остальные пусть ждут.

Встречу решил провести в большом зале мэрии Каменска. Помещение было скромным, но чистым и подобающим для таких переговоров. Дубовый стол, несколько кресел, карта региона на стене — ничего лишнего.

Герцог Лайберт Вальнем с первого взгляда произвел впечатление. Мужчина лет сорока, с резкими, аристократическими чертами лица и густыми седыми волосами — как позже пояснили мне, это была фамильная особенность его рода. Но больше всего запоминались его глаза — холодные, проницательные, цвета стальной голубизны. В них читался острый ум и воля. Я также почувствовал исходящее от него мощное магическое поле — он был сильным магом, и не скрывал этого.

Разговор мы начали еще по пути от ворот. Герцог не давил своим статусом, не пытался запугать. Вместо этого он с искренним, как мне показалось, интересом расспрашивал о всяких мелочах: о качестве дорог после зимы, о новых сортах пшеницы, которые мы закупили, о том, как город восстанавливается после боев. Он был прекрасно осведомлен, и его вопросы попадали в самую точку. Это был тонкий ход — продемонстрировать осведомленность и дать понять, что за нами пристально следят.

Когда мы вошли в зал и уселись друг напротив друга, атмосфера изменилась. Легкость исчезла, уступив место официальной, напряженной серьезности. Позади меня, как каменное изваяние, встал Грак. Мощь молота были моим щитом. Позади герцога замерли двое его телохранителей. По их виду — двое опытных ветеранов, в чьих движениях и спокойных позах угадывался огромный боевой опыт. Они не суетились, их глаза постоянно сканировали помещение, а руки лежали на эфесах мечей так естественно, словно были их продолжением.

Разговор начался с неожиданного хода. Герцог, отхлебнув из предложенного ему кубка с вином, поставил его на стол и четко произнес:

— Господин Комиссар, моя первая и личная просьба: верните нам генерала Маэна. Он верный слуга Империи, и его место среди своих.

Я был готов к этому. Маэн был ценным трофеем, и его возвращение стало бы символической победой Империи.

— Герцог Вальнем, — ответил я так же спокойно, — генерал Маэн не является военнопленным. Он — свободный гражданин Советской Республики, занимающий важный пост в нашей администрации. Он сам сделал свой выбор. Возвращение его невозможно. Это не предмет торга.

Я ожидал возражений, гнева, давления. Но герцог лишь медленно кивнул, как будто проверяя мою реакцию. Спорить он не стал.

— «Жаль. Он был хорошим командиром», — констатировал он, и в его голосе прозвучала искренняя нота сожаления. — Что ж, перейдем к главной цели моего визита.

Он выпрямился в кресле, и его взгляд стал жестким, деловым.

— Императорский совет признает, что на данных территориях сложилась… новая политическая реальность. Дальнейшее кровопролитие считаю бессмысленным. Я уполномочен предложить вам мир. Официальное прекращение боевых действий и признание вашей автономии в пределах текущих границ.

В зале повисла тишина. Это было больше, чем мы могли надеяться. Мир? Признание?

— Однако, — продолжал герцог, — мир — это не просто отсутствие войны. Это еще и общие интересы. Империя заинтересована в стабильности на своих границах и в развитии торговли. Поэтому второе условие: мы требуем — и готовы оплатить — гарантированного и безопасного прохода для имперских торговых караванов по вашим дорогам и через ваши города. Без излишних пошлин и препонов.

Он не предлагал дружбы или союза. Он предлагал сделку. Мир в обмен на экономическую лояльность. Империя, очевидно, поняла, что сокрушить нас сейчас будет слишком дорого, и выбрала другой путь — путь экономической интеграции и мягкого влияния. Они хотели купить нашу лояльность золотом и товарами, превратив из врага в неспокойного, но выгодного вассала.

Теперь слово было за мной. Принять это предложение означало получить передышку, но пустить в свое тело троянского коня имперского влияния. Отказать — означало снова готовиться к войне. Я посмотрел на непроницаемое лицо герцога.

Увы, герцог, — мой голос прозвучал четко и спокойно, нарушая повисшую тишину. — Я вынужден отказаться от вашего предложения о мире на таких условиях.

Глаза Вальнема сузились, в них мелькнул холодный стальной блеск. Его телохранители сзади почти незаметно напряглись. Грак глубже вжал в пол рукоять своего молота.

— Отказ? — переспросил герцог... — Смелый шаг. Опрометчивый. Вы понимаете, что это означает?

— Понимаю прекрасно, — кивнул я. — Это означает, что мы не готовы обменять нашу только что обретенную свободу на роль удобного буферного государства под вашим экономическим протекторатом. Ваши торговые караваны, герцог, — это не только товары. Это шпионы, пропаганда, влияние. Пустить их безраздельно — все равно что впустить в крепость вражеский гарнизон под видом купцов.

Я сделал паузу, давая ему осмыслить мои слова.

— Однако, — продолжил я, и теперь в моем голосе прозвучала деловая нота, — я не сказал, что полностью отвергаю возможность диалога. Я могу предложить кое-что более выгодное и для Империи, и для нас. Не мир, но перемирие. И не открытые границы, а регулируемое сотрудничество.

Я откинулся на спинку кресла, собираясь с мыслями.

— Вот мое предложение. Во-первых, Советская Республика официально отказывается от дальнейшей идеологической и территориальной экспансии на срок три года. Мы консолидируемся в своих текущих границах. Это должно успокоить ваш Императорский совет — мы не представляем непосредственной угрозы целостности Империи.

Во-вторых, я даю возможность вести дела вашим торговцам в наших городах. Но не всем подряд и не на ваших условиях. Весь имперский торговый поток будет идти через один, максимально удобный для контроля пункт — например, через Вударак. Все сделки, все товары, все люди будут проходить под моим личным контролем и контролем специально созданной Торговой палаты Республики. Мы будем взимать пошлины, мы будем инспектировать грузы, мы будем решать, каким купцам можно торговать, а каким — нет. Мы выдаем разрешения. Без нашего разрешения — ни один имперский торговец не ступит на нашу землю.

Таким образом, Империя получает то, что хочет: доступ к нашим рынкам и возможность торговать. Но получает его не как милость, а как регулируемую привилегию. А мы получаем инструмент контроля, источник доходов в казну и гарантию, что к нам не хлынет поток, способный подорвать нашу экономику и безопасность.

Я замолчал, глядя на герцога. Я только что отклонил его ультиматум и выдвинул свой. Это была опасная игра. Но иначе было нельзя. Просто сдаться было невозможно, а новая война была нам пока не по силам. Этот вариант — жесткое, контролируемое перемирие — был единственным возможным путем. Теперь все зависело от того, насколько Империя хочет мира и доступа к нашим ресурсам, и насколько она готова идти на уступки своему вчерашнему мятежному вассалу.

Герцог Вальнем молчал несколько долгих секунд, его лицо было непроницаемой маской. Затем он медленно поднял глаза на меня.

«Интересно, — произнес он наконец, — очень интересно.» Вы не просто отказываете, вы торгуетесь. Как на базаре. Вы понимаете, с кем вы говорите?

После этих слов я не сдержал короткого, тихого смеха. Он прозвучал не высокомерно, а скорее с оттенком горькой иронии. Герцог, воспитанный в строгих рамках феодальной иерархии, вероятно, воспринял мой отказ и последующий торг как неслыханную дерзость. И он был прав. Но он не видел всей картины.

— Герцог, — сказал я, смягчив тон, но не убирая из него твердости, — я прекрасно понимаю, с кем говорю. С одним из столпов Империи. Но вы, видимо, не до конца понимаете, с кем говорите вы. Вы видите, перед собой предводителя мятежников, с которым можно говорить с позиции силы. Позвольте мне прояснить ситуацию.

Я откинулся на спинку кресла, и мой взгляд стал прямым и открытым.

— Вы правы, в данный момент я не могу позволить себе начать глубокую экспансию на имперские территории. Нам нужно строить, налаживать жизнь здесь. Но, — я сделал многозначительную паузу, — я также абсолютно уверен, что за пару месяцев наша армия могла бы взять под контроль еще пару крупных приграничных городов. И это не бравада. Это холодный расчет.

— Мы не стремимся к войне, герцог, — продолжил я. — Мы предлагаем перемирие и регулируемую торговлю не потому, что слабы. Мы предлагаем это потому, что мы разумны. Зачем нам тратить жизни наших солдат и ресурсы на захват новых земель, если мы можем использовать это время, чтобы сделать сильными те, что уже есть? Зачем нам воевать с Империей, если мы можем выстроить с ней отношения, которые будут выгодны и нам, и, как ни странно, вам? Вашим купцам нужны наши рынки.

Тут не выдержал герцог. Его сдержанное, аристократическое лицо внезапно расплылось в широкой, искренней улыбке, и он разразился громким, бархатным смехом. Звук был настолько неожиданным, что даже его телохранители на мгновение утратили свою каменную невозмутимость и удивленно переглянулись. Грак нахмурился, сжимая молот, но я едва заметным жестом успокоил его.

— Ох, — выдохнул герцог, вытирая слезу из уголка глаза, — ох, ну и ну… Не зря старый хитрец Маэн сделал на тебя ставку! Человек, переживший трех императоров и бесчисленное количество дворцовых интриг, всегда знал, кому присягнуть, чтобы остаться на плаву и при этом сохранить лицо. Он в тебе не ошибся.

Его смех стих, сменившись деловым, но уже без прежней ледяной отстраненности, выражением.

— Ладно, — сказал он, разводя руками в своего рода поражении, которое на самом деле было тактической уступкой. — Торговля по вашим условиям. Через Вударак, под контролем вашей Торговой палаты, с пошлинами и инспекциями. — Он произнес это без особого энтузиазма, но и без горечи. — Я надеюсь, это предложение будет выгодно нам обоим. Империя получает новый рынок и спокойствие на своих западных границах. Вы получаете… ну, вы сами знаете, что получаете.

Он посмотрел на меня с новым, оценивающим интересом.

— Вы не похожи ни на одного мятежника или узурпатора, о которых я читал в хрониках. Вы не стремитесь к славе или бездумному расширению. Вы мыслите, как… управляющий. Как архитектор. Это редкое качество для человека с оружием в руках.

— Я стремлюсь к стабильности, герцог, — ответил я просто. — К порядку, который строится не на страхе, а на законе и взаимной выгоде. Война — это лишь инструмент, когда другие исчерпаны.

— «Мудрая позиция», — кивнул Вальнем. — Что ж, я направлю курьера ко двору с подробным отчетом. Уверен, Императорский совет, после некоторых… дебатов, примет эти условия. Три года без экспансии — хороший срок, чтобы оценить друг друга.

Он поднялся из-за стола, и его свита мгновенно пришла в движение.

— На этом, пожалуй, все. Я не буду задерживаться. Мне нужно донести эти новости до столицы, пока какой-нибудь горячий генерал не решил проявить инициативу

Мы обменялись короткими, формальными поклонами. Сделка была заключена. Не мирный договор, а хрупкое перемирие, зыбкое торговое соглашение. Но это был первый шаг. Первое признание нас как силы, с которой нужно считаться.

Проводив герцога до ворот, я наблюдал, как его отряд, сверкая на солнце сталью, разворачивается и уходит прочь, в сторону имперских земель. Воздух, казалось, звенел от невысказанных слов и будущих возможностей.

Я обернулся к Граку

— Ну что ж, — сказал я. — Теперь самое сложное — выполнить все, что мы пообещали. Нам нужна эта Торговая палата. Нужны таможенники, законы. И нужно сделать так, чтобы через три года мы были настолько сильны, что нам уже не понадобилось бы ни с кем торговаться о чем-либо.

Он молча кивнул. Путь к миру, как оказалось, был куда сложнее и извилистее, чем путь войны. Но мы его выбрали. И теперь предстояло пройти по нему.

Глава 19

С наступлением относительного затишья и после подписания перемирия мы не стали почивать на лаврах. Напротив, это время мы использовали для интенсивной боевой подготовки и реорганизации армии. Я прекрасно понимал, что любое соглашение с Империей — это вещь хрупкая, и в любой момент оно могло быть разорвано. Наша сила была единственным гарантом нашей безопасности.

Мы ввели строгую практику еженедельных стрельб. Логика была простой и железной: лучше потратить сейчас пару сотен патронов, чтобы солдаты привыкли к оружию, чувствовали его и стреляли метко, чем в решающий момент потратить тысячи впустую из-за плохой подготовки. Полигоны за городом теперь редко замолкали: то тут, то там гремели залпы мушкетов, трещали частые выстрелы винтовок, оглушительно ухали минометы.

Ядро нашей армии теперь представляло собой грозную и сбалансированную силу, выстроенную по новым принципам.

Из бывших легионеров, тех, кто показал наибольшую сноровку и меткость, мы отобрали и обучили первых две сотни мушкетеров. Они составили основу нашей линейной пехоты. Для них даже сшили новую, более практичную форму темно-зеленого цвета, без лишних деталей, но с нашивками, обозначавшими подразделение. Они тренировались быстро перезаряжать свои мушкеты в любых условиях, вести залповый огонь и действовать в строю.

Но настоящей ударной силой были другие подразделения.

Пулеметный взвод:

6 пулеметных расчетов. Каждый пулемет теперь обслуживался отрядом в 12 человек. Это были не только наводчики и подносчики лент, но и ремонтники, саперы для оборудования позиций, и даже свои ездовые для быстрой переброски орудия. Пулемет стал не просто оружием, а полноценной боевой единицей.

Артиллерийский расчет:

5 минометов. С ними работали специально обученные расчеты, обучавшиеся не только стрельбе, но и подсчету траекторий.

Стрелковый отряд:

Первый: 60 бойцов, вооруженных однозарядными винтовками под унитарный патрон. Это было наше «второе поколение» стрелков. Их оружие, хоть и уступало в скорострельности магазинным винтовкам, уже было на голову выше всего, что могла предложить Империя.

Второй: 40 ветеранов с винтовками Мосина-элита, лучшие из лучших, снайперы, способные поражать цель на невероятных для этого мира дистанциях. Они тренировались не только в стрельбе, но и в маскировке, наблюдению, работе в парах.

Тыловая служба:

Конное снабжение в 150 человек. Это был не кавалерийский отряд, а мобильная логистическая служба. На телегах и вьючных лошадях они должны были обеспечивать армию боеприпасами, провиантом и снаряжением в походе. Чтобы лошади не пугались грохота, их специально ставили невдалеке во время стрельб, приучая к звукам боя.

Добавили отряд конной разведки в 25 человек

Армия больше не была просто ополчением или сборищем бывших легионеров. Это была профессиональная, хорошо организованная машина, с четким разделением обязанностей, отработанной тактикой и главное — верой в свое оружие. Каждую неделю она становилась сильнее и слаженнее. Мы не знали, когда нам снова придется применить эту силу, но мы делали все, чтобы в тот день быть готовым.

Однажды вечером, когда мы с Граком возвращались с полигона, наш путь лежал мимо бараков, где жили бывшие легионеры. Из открытого окна одной из казарм донеслись приглушенные, но яростные голоса.

— Предатель! — кричал хриплый бас. — Нашёл себе новых хозяев! Империю забыл, как старую броню!

— Молчи, дурак! — парировал другой. — Он нас спас! Кто, как не Маэн, выторговал нам право остаться в строю, а не гнить в лагерях? Он всегда о солдатах думал!

Грак лишь хмыкнул, кивнув в сторону окна.

— Снова про генерала грызутся. Не утихнет ещё долго. Для одних он — святой, для других — Иуда.

Я остановился, прислушиваясь. Спор стих, сменившись угрюмым ворчанием.

— А для тебя кто он, Грак? — спросил я.

Он долго молчал, тяжело глядя в темноту.

— Командир, — отрубил он наконец. — Умный. Не бросал своих, когда другие давно бы уже спасали свою шкуру. Но тень за ним тянется длинная. Каждый день, глядя на него, бывшие его легионеры вспоминают и свою преданность Империи, и свой позор. Одним это горько, другим — стыдно. А где горечь и стыд, там и злость ищет выхода. Договор с имперцами эту злость только подогрел.

Его простой и точный анализ заставил меня задуматься. Маэн был нашим самым ценным приобретением, но и самым опасным катализатором. Его фигура раскалывала даже наших собственных людей.

— Думаешь, он до сих пор опасен? — напрямую спросил я.

Грак покачал головой.

— Нет. Он свой выбор сделал. Но опасны те, кто смотрит на него и видит не нового соратника, а старое предательство. Будь начеку, Комиссар. Мирная жизнь порождает не только ростки, но и плесень.

Эти слова, сказанные грубым солдатским языком, запомнились мне куда лучше любого доклада Тильяра.

По моим подсчетам, май уже подходил к концу. Воздух был густым и теплым, наполненным ароматом цветущих полей и свежей зелени — природа благоухала, предвкушая лето. Из окна мэрии было видно, как горожане уже вовсю возятся на своих городских участках. Но теперь это зрелище радовало глаз куда больше, чем еще месяц назад.

С плугами пришлось разобраться кардинально. Деревянные колышки, которые они таскали за собой веками, ломались о каждый камень, сводя на нет все их усилия. Еще месяц назад я направился в дымные, раскаленные кузницы, где гудел наш промышленный улей. Нашел Хоргара, всего в саже, но с глазами, горящими от новой идеи.

— «Нужны плуги», — сказал я ему, не тратя слов на предисловия. — Настоящие. Целиком из железа. Лемех, отвал, все. Чтобы не ломался и переворачивал пласт, а не царапал землю.

Он задумался, почесал бороду, оставив сажную полосу.

— «Металла уйдет… много. Но… можно. Сделаем формы, наладим отливку. »

И они сделали. Первая партия из двадцати цельнометаллических плугов уже работала на полях. Я видел, как крестьяне водят ими, с непривычки орудуя непривычно тяжелым, но невероятно эффективным инструментом. Земля поднималась ровными, жирными пластами. Это был тихий, но важнейший прорыв. Урожай этого года должен был стать поворотным.

Империя, выполняя условия нашей странной сделки с герцогом, начала потихоньку направлять к нам торговцев. Караваны шли через Вударак, где наша новоиспеченная Торговая палата под пристальным взглядом Мираэль досматривала каждый тюк, каждую бочку. В основном они везли то, чего нам отчаянно не хватало — металлы. Медь, олово, иногда качественную сталь. Мы платили за них золотом, скрипя сердцем, но иного выхода пока не было. Наши домны пожирали руду быстрее, чем шахта могла ее дать.

И тогда я решил двинуться в другом направлении. Из самых мозговитых — бывших имперских инженеров, алхимиков, любознательных кузнецов — я собрал экспериментальную бригаду. Их задачей было не ковать и не стрелять. Их задачей было думать. Изучать свойства различных сплавов, экспериментировать с температурами, искать местные аналоги дорогим импортным материалам. Они ютились в отдельном доме, заваленном чертежами, образцами руды и тиглями, и походили на сумасшедших алхимиков, но именно от них я ждал следующего чуда.

Чудом другого рода стали две огромных доменных печи, выросшие на окраине Рядска. Они дымили день и ночь, превращая руду из нашей шахты в чугунные слитки. Шахта, кстати, давала не только железо. Она выдавала на поверхность кучу пустой породы, камня, который прежде считали мусором.

И тут наших инженеров осенило. Камень дробили до состояния мелкой крошки, смешивали с песком, а затем добавляли туда глину (ее залежи нашли рядом с Лэвосом) и гипс (его огромные пласты мы обнаружили около Вударака). Получался странный, но невероятно прочный и быстросхватывающийся раствор.

Так постепенно, участок за участком, мы начали выкладывать первую по-настоящему твердую дорогу в Республике — из Рядска в Лэвос и Трасм. Это была уже не просто утрамбованная земля или мощение булыжником. Это было нечто монолитное, ровное, неразмываемое дождями. По таким дорогам наши повозки с пушками и припасами могли двигаться в разы быстрее.

Я смотрел на все это: на дымящиеся домны,инженеров, колдующих над сплавами, на крестьян с новыми плугами, на растущую каменную ленту дороги. Мы больше не просто воевали и выживали. Мы строили. Создавали свою собственную, пусть и примитивную, но промышленность. И это чувство было ничуть не слаще, чем победа в бою. Это была победа над отсталостью и безысходностью.

Официально ввел восьмичасовой рабочий день. Подписал указ, разослал во все города, лично объехал рядские мастерские и артели, чтобы объяснить. Вначале многие, даже из своих, смотрели на меня как на чудака. Старшины гильдий качали головами: «Производительность упадет! Не вытянем план!» Даже Тильяр скептически хмурился, подсчитывая в уме возможные убытки.

Но я стоял на своем. Я видел этих людей — изможденных, заспанных, работающих от зари до зари. Они выкладывались на износ, а потом едва доплетались до дома, не имея сил ни на семью, ни на себя.

— «Уж лучше пусть работают восемь часов с полной отдачей, но отдыхают по вечерам», — твердил я на каждом совете. — Чем проводят на работе по двенадцать-четырнадцать часов, медленно сгорая и не видя своих детей. Свежая голова и отдохнувшие руки сделают за восемь часов больше, чем уставшие за шестнадцать.

Сопротивление было, но постепенно нововведение прижилось. Люди почувствовали вкус к жизни. По вечерам в тавернах стало шумнее, на улицах появились гуляющие семьи, а рабочие стали приходить в мастерские действительно выспавшимися и готовыми к работе.

Чтобы компенсировать «недостающие» часы и обеспечить непрерывность производства на кузнях и у домен, я ввел ночные смены. Это оказалось довольно эффективно. Печи не остывали, станки не простаивали. Конечно, пришлось поднять зарплату ночным работникам и озаботиться усиленным освещением, но игра стоила свеч.

Однако прогресс шел рука об руку с новыми рисками. Однажды на оружейном заводе один из мастеров, переутомившись при сборке затвора новой винтовки, умудрился по неосторожности проткнуть себе грудь. Крики, кровь, паника… Его, конечно, кое-как спасли, но этот случай заставил меня действовать немедленно.

Я собрал экстренное совещание. Результатом стал указ о создании во всех двенадцати городах первой скорой помощи и больниц. Пусть это было пока небольшое здание в центре города, пусть с минимальным набором инструментов и средств, но с этого момента любой человек — рабочий, крестьянин, солдат — мог получить базовое медицинское обслуживание: перевязку, помощь при травме, родовспоможение.

Но тут мы столкнулись с главной проблемой: катастрофической нехваткой специалистов. На все двенадцать городов имелось всего четыре мага-целителя, и только один из них, старый эльф по имени Фэрин, мог полноценно лечить сложные заболевания и тяжелые раны, используя мощные плетения. Остальные трое едва справлялись с базовыми заклинаниями очищения и легкого лечения.

Мы очень долго думали над этим вместе с Тильяром и другими городскими управителями. Нанять иностранных специалистов — дорого и ненадежно. Ждать, когда свои подрастут и выучатся — слишком долго. Империя своих врачей ни за что не отпустила бы.

По итогу просто пришли к единственно верной в данных условиях идее.

— Будем возить Фэрина с собой, — заключил я. — Он будет ездить по городам, занимаясь самыми сложными случаями. А его ученики и местные знахари пусть справляются с рутиной.

Тильяр поддержал:

— И вам, товарищ Комиссар, нужно начать учиться у него. Ваши способности… они колоссальны. Но они грубы, как кузнечный молот. Фэрин может научить вас быть не разрушителем, а целителем. Это пригодится. И это… это сблизит вас с людьми еще сильнее.

Идея была здравой. Я и сам чувствовал ограниченность своих познаний в магии. Я умел брать силой, разрушать, создавать простые формы. Но тонкое искусство исцеления, восстановления плоти — это было для меня Терра инкогнита.

Так я и начал. Между бесконечными совещаниями, инспекциями и планами я выкраивал часы для уроков у старого эльфа. Это было невероятно сложно. Перестроить свое мышление с грубого силового канала на тончайшие, ювелирные плетения, требующие невероятной концентрации и чуткости. Но я видел в глазах людей надежду, когда я появлялся в больнице рядом с Фэрином. Они видели не только правителя с винтовкой, но и человека, который пытался научиться их спасать. И это было важнее любой пропаганды.

К середине лета в Рядске удалось совершить еще одну маленькую революцию, на этот раз бытовую. Мы наладили магический водопровод. До канализации дело еще не доходило — это была слишком масштабная задача, — но сам факт, что чистая вода потекла прямо в дома, вызвал настоящий переполох.

Первая коммунальная служба Республики состояла из ста двадцати человек. Их главным детищем была огромная деревянная цистерна, смонтированная в самой высокой башне уцелевшей крепостной стены. Туда, силами нескольких приставленных к службе магов, по расписанию закачивалась вода из реки, где она хотя бы немного отстаивалась. А оттуда, под действием все силы тяжести, вода расходилась по деревянным трубам, проложенным вдоль главных улиц города. К каждой трубе можно было подключиться, получив разрешение и заплатив небольшой налог в городскую казну.

Это не было совершенной системой. Трубы текли, маги уставали, вода не была идеально чистой. Но это было нечто немыслимое для большинства горожан. Теперь не нужно было таскать тяжелые ведра к колодцу через полгорода. В остальных городах, видя успех Рядска, тоже начали потихоньку налаживать аналогичную систему, перенимая опыт и находя своих умельцев.

Проблему с канализацией я отложил до следующего года. Уже была одна идея, самотечные системы и простейшие фильтрующие колодцы, но для ее реализации нужно было провести десятки экспериментов, чтобы не отравить все колодцы вокруг.

А пока мое внимание занимал другой проект. На просторном столе в кабинете, среди карт и отчетов, стоял собранный своими руками игрушечный двигатель Стирлинга. Я собирал его долго, по смутным воспоминаниям из учебников, вытачивая детали с помощью магии и помогая местным столярам и кузнецам. Получившийся результат — алюминиевый, блестящий, с медными трубками — меня несказанно обрадовал. Он был красив.

Но он не работал. Без источника тепла это была просто бесполезная механическая игрушка.

Тут на помощь пришли маги. Мы экспериментировали несколько дней, пока не нашли оптимальный вариант: они наносили на нижнюю часть цилиндра небольшое, но стабильное плетение тепла. Двигатель ожил! Поршень задвигался, маховик завращался с ровным, почти гипнотизирующим гулом. Он работал практически постоянно, не потребляя топлива и не дымя. Это был успех.

Оставалось продумать простейшую систему включения и выключения. Не будешь же каждый раз звать мага, чтобы тот прекратил колдовать.

С этим мне подсобил неожиданный советчик — Гракс. Он наблюдал за моими мучениями несколько дней, хмуря свои густые брови, а потом внезапно ткнул своим мощным пальцем в схему.

— «Сделай съемную плиту», — хрипло произнес он.

Я не понял.

— Плиту? Какую еще плиту?

— «Теплую. Ту, что греет, — он терпеливо объяснял, как ребенку. — Наносишь плетение не на сам железный ящик, а на отдельную каменную или железную пластину. А потом подкладываешь ее под него, когда надо работать. Убрал — остановился. Отвел в сторону — и все. »

Его простое, гениальное в своей очевидности решение повисло в воздухе. Я смотрел на него, а потом на двигатель. Это же было… идеально! Не нужно сложных механизмов, кранов или перекрытий. Просто двигать источник тепла.

Мы тут же воплотили идею в металле. Маги нанесли плетение на толстую медную пластину. Я аккуратно пододвинул ее под цилиндр — двигатель ожил. Отвел — замер. Работало безупречно.

Я похлопал Грака по плечу, что было все равно что хлопать по каменной глыбе.

— Грак, ты гений! Простота — залог надежности.

Он лишь хмыкнул, но в его глазах я увидел искру удовлетворения. Это маленькое открытие значило гораздо больше, чем просто работающий двигатель. Оно означало, что мы учимся сочетать магию и механику, находить простые и элегантные решения. И что даже самый неожиданный человек может предложить гениальную идею. Это был крошечный шажок к будущему, где пар и магия могли бы работать рука об руку.

Глава 20

Я выходил из здания управления с чувством, что у меня выросли крылья за спиной. Счастливый? Нет, это было слишком слабое слово. Я парил. Меня, бывшего жителя трущоб из «Курятника», еще совсем юнца, только-только освоившего грамоту на вечерних уроках товарища Тильяра, назначили в экспериментальный отдел инженерии! С ежедневной оплатой труда в виде целой серебряной монеты!

Это было немыслимо. Несколько месяцев назад я дрался с крысами за объедки, а теперь у меня будет работа, о которой любой ремесленник мог только мечтать. Чистая, светлая, с станками и инструментами, где нужно не таскать мешки, а думать.

И самое невероятное — наш Первый Комиссар лично отметил меня и назначил на эту должность. Мне до сих пор не верилось. Всего лишь пару недель назад я, зайдя в кузницу посмотреть на новое ружье, указал на ударник.

— «А что, если его сделать не прямым, а вот таким, с изгибом? » — робко спросил я у дядьки Хоргара, показывая грубый набросок углем на столе. — Кажется, так он будет бить по капсюлю надежнее, меньше осечек будет.

Кузнецы сначала посмеялись надо мной. «Молокосос учит, куда бить!» Но я не отставал. Упрямство — мое второе имя. Я три ночи просидел, выпиливая из обрезков железа свою дурацкую детальку. Притащил ее, умолял попробовать. И ведь попробовали! Из любопытства, для смеха.

А после испытаний… после испытаний наш сам глава производства, суровый Хоргар, молча подошел ко мне, долго смотрел, а потом хрипло сказал: «Собирайся. Пойдем».

Он привел меня. В тот самый кабинет. Мне казалось, я сейчас рухну в обморок. Александр Аксенов. Для меня он был мифическим существом. Нет, не богом — боги далеки и грозны. Он был… человеком-легендой. Человеком, который, как ходили слухи, мог одним взглядом остановить армию и который лично знался с эльфами. И который, как все поголовно твердили, на любой вопрос мог дать ответ. Казалось, он знал всё.

И вот я стою перед ним. Он слушал мой сбивчивый, путаный рассказ, потом взял в руки мой кривой ударник, повертел, спросил пару точных, умных вопросов, которые я еле-еле сообразил, как ответить. А потом… потом он улыбнулся. И лично похвалил меня.

— Хорошая мысль. Простая, но эффективная. Молодец. Голова работает. — Он посмотрел на Хоргара. — Определяем его в экспериментальный отдел. Пусть учится, развивается. Такие нам нужны.

Мир перевернулся. Словно мне подарили новую жизнь.

А вчера мы с матерью и младшими сестренками переехали из вонючих трущоб в новый дом. Небольшой, деревянный, но свой. С настоящей дверью, которую можно запереть, и окошком, в которое не дует. Мать плакала весь вечер, но это были слезы счастья.

Теперь я шел по мощеной улице, и мне казалось, что я иду по воздуху. У меня была работа. У меня был дом. И у меня была цель — доказать, что Первый Комиссар не ошибся во мне. Придумать еще что-нибудь. Сделать что-нибудь полезное для Республики. Для него.

Первые рабочие дни в экспериментальном отделе мне дико понравились. Сиди, да думай, изобретай, экспериментируй! Меня определили в подотдел военной инженерии, и поначалу я боялся, что не вольюсь в местный коллектив. Многим моим новым коллегам было далеко за сорок, это были бывшие имперские оружейники или ветераны-умельцы с руками, исчерченными шрамами. Они смотрели на меня, щуплого пацана из трущоб, с немым вопросом.

Но как оказалось, мое незнание «как принято» стало моим главным козырем. Я не боялся предлагать самые безумные идеи, задавать дурацкие вопросы, которые заставляли седых мастеров чесать затылки и задумываться: «А и правда, почему мы всегда делали именно так?». Я стал для них своеобразным кладезем свежих, пусть и сырых, идей.

И вот, после недель чертежей, споров у плавильных печей и десятков неудачных экспериментов, на моем верстаке лежало оно — мое первое настоящее изобретение.

Я взял за основу однозарядную винтовку конструкции Хоргара — надежную, как камень, но медленную. И переделал ее. Главным было — магазинная стрельба. Я создал отъемный магазин на восемь патронов, похожий на тот, что был у легендарных «Мосинок», но проще в изготовлении. Теперь солдат мог перед боем зарядить несколько таких магазинов и перезаряжать оружие за секунды, просто сменив их. Немного укоротил ствол и упростил прицел, пожертвовав чуток дальностью ради легкости и компактности. Получилось… получилось здорово!

Именно в этот момент в мастерскую нагрянул Он. Александр. Он часто заходил, интересовался прогрессом, но сейчас его визит был не запланирован. Его взгляд сразу упал на мою винтовку, стоявшую особняком.

— Что это у нас? — спросил он, подходя. Его голос был спокоен, но в глазах горел тот самый интерес, который я видел у себя, когда разбирал первую механическую игрушку.

Я, запинаясь от волнения, начал объяснять, едва не роняя детали. Он слушал молча, взяв винтовку в руки, поворачивая, изучая магазин, щелкая затвором.

— Интересно, — произнес он наконец. — Очень. Пойдем со мной.

Он не просто велел следовать — он лично повел меня на стрелковый полигон. Мои коллеги смотрели нам вслед с открытыми ртами.

На полигоне он прицелился и отработал первый магазин. Стержень эжектора вышвыривал гильзы ровной дугой. Потом второй. Скорость перезарядки была несравнима ни с чем.

— Быстро. Очень быстро, — констатировал он, опуская винтовку. Потом повернулся к своему адъютанту. — Позовите ко мне Хоргара. Немедленно.

Глава производства «прилетел» буквально через несколько минут, запыхавшийся, с лицом, полным тревоги — кого-то сейчас будут ругать?

Александр молча протянул ему мою винтовку. Хоргар, машинально взяв ее, окинул взглядом, потом посмотрел на меня, потом снова на винтовку. И его суровое лицо расплылось в широкой, понимающей улыбке.

— Ну и ну… — прохрипел он. — Пацан, а голова…

— Хоргар, — перебил его Первый Комиссар, и в его голосе прозвучала стальная воля, — где вы откопали такой ум? — Он показал на меня пальцем.

Хоргар лишь развел руками, все так же улыбаясь:

— Да уж, товарищ Комиссар, не говори… Сам не знаю. Самый бойкий из новичков был.

— «Прекрасно». — Александр взял винтовку обратно, снова ощутил ее вес. — Вот новое задание. Немедленно прекратить выпуск однозарядных винтовок и мушкетов. Нечего тратить металл и время на устаревшее оружие. Все мощности — на освоение производства этой модели. — Он потряс моим творением в воздухе. — Но! — его голос стал жестким. — Перед этим проведите самые подробные, самые жесткие испытания. На живучесть, на надежность подачи, на кучность. Нам пора выходить на новый уровень, и это оружие должно быть не просто новым, а безотказным. Понятно?

—«Так точно, товарищ Первый Комиссар!» — Хоргар выпрямился, как на параде, приняв винтовку как драгоценность.

Взяв мое детище, он кивнул мне с толикой уважением и удалился быстрым шагом, уже что-то бормоча себе под нос про перестройку производства.

Александр же повернулся ко мне. Гроза в его глазах сменилась на спокойную, одобрительную улыбку.

— «Ну что, молодой человек, пройдемся? »— он легким движением головы указал на дорожку, идущую вдоль полигона. — Расскажешь, как тебе в голову пришла такая конструкция?..

Я пошел рядом с ним, пытаясь совладать с дрожью в коленях и подобрать слова. Я шел рядом с живой легендой, и он говорил со мной, как с равным. И в этот момент я понял, что моя жизнь изменилась окончательно и бесповоротно. Я был больше не пацаном из трущоб. Я был инженером-конструктором Советской Республики.

////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////

Тильяр сидел в своем кабинете, отложив в сторону кипу отчетов по урожаю. В окно лился мягкий вечерний свет, и в тишине его мысли текли неторопливо и глубоко. Он давно уже не позволял себе такой роскоши — просто сидеть и думать.

Его взгляд упал на карту Республики, висевшую на стене, и он снова, в который раз, мысленно вернулся к тому, что было всего несколько месяцев назад. «А если бы Александр не пришел?..» — этот вопрос преследовал его чаще других. Ответ был очевиден и страшен. Смерть. Быстрая и жестокая от имперских легионов, или медленная и мучительная — от голода, раздоров и упадка. Они бы не выстояли. Город пал бы, как пали десятки других мятежных поселений до него.

Но он пришел. Вовремя. Как будто сама судьба услышала их немую мольбу. И показал им ту силу — не только магическую, сокрушающую армии, но и другую, куда более важную — силу знания. Он научил их не просто выживать, а думать, строить, планировать. Смотреть вперед.

Тильяр с удивлением вспоминал, какими они были раньше. Люди, не желавшие объединяться, жившие по принципу «каждый сам за себя», вечно спорящие из-за клочка земли или мешка зерна. А теперь? Теперь они стали тандемом. Сложным, шумным, иногда спорящим, но единым механизмом. Кузнецы, горожане, крестьяне, бывшие легионеры — все работали на одну цель. И этот невероятный рывок, который они совершили всего за одну весну… «Он сделал для города больше, чем все бывшие мэры вместе взятые за последние пятьдесят лет», — с горьковатой усмешкой подумал Тильяр.

Чего только стоил водопровод! Простая, казалось бы, вещь — вода в домах. Но она изменила все. Здоровье людей, быт, время, которое теперь можно было тратить на что-то полезное, а не на ношение ведер. И Александр говорил, что это только начало. «В будущем нас ждет очень много интересного». И Тильяр верил ему. Безусловно.

Он потянулся к книге, лежавшей на столе. Толстый том в кожаном переплете — один из тех, что лично перевел и подарил ему Александр. Тильяр перелистнул страницу и погрузился в чтение. «Не знаю, кто такой был этот Сталин…» — размышлял он, вчитываясь в строки, — «…но писал он емко и четко. Без лишних красот. Как молотом по наковальне. И идеи… эти идеи прямо вгрызались в мозг, переворачивая все с ног на голову».

Он отложил книгу и снова посмотрел в окно, на мирный вечерний город. Весной, когда он вместе с Маэном, почти что в шутку, решил создать эту Партию, он не думал, что у общества будет такой отклик. Он ожидал недоверия, насмешек. Но люди, измученные имперским гнетом и бесправием, жаждали не просто порядка — они жаждали справедливости. Идеи, которые он теперь читал, давали им простые и, как казалось, железобетонные ответы: кто виноват и что делать.

И в этом был странный парадокс. В их регионе никто особо не поклонялся богам. Не из-за безверия, а из-за того, что боги никогда не проявляли к ним милости. Их земля всегда была пристанищем для отщепенцев, беглых, тех, кого империя считала отбросами. Их спасением был не бог, а свой же, человеческий, пусть и суровый, закон и взаимовыручка.

А теперь у них появилось нечто новое. Не религия, а идея. И ее пророком был не небожитель, а живой человек, который ходил по тем же улицам, ел тот же хлеб и мог лично похвалить за хорошую работу. Человек, который дал им не просто надежду, а инструменты, чтобы эту надежду воплотить.

Тильяр снова взял книгу. Впереди была ночь, а ему нужно было подготовить тезисы для следующего собрания городских старост. Делать предстояло еще очень много. Но теперь он знал — зачем.

//////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////

Грак, как всегда, был рядом с Александром. Он был его тенью, его молчаливым скалой, его незыблемой опорой. Он впитывал его идеи, как сухая земля впитывает первый дождь, не всегда до конца понимая, но безоговорочно веря. Лишь в редкие, самые тихие моменты, когда Александр засиживался в своем кабинете за чертежами или переводами, Гракc позволял себе отойти на несколько шагов. Он стоял в дверях или у окна, и его внимательный, цепкий взгляд скользил по улицам Рядска.

За эти месяцы он все больше и больше влюблялся в этот город. Не в его красоту — красоты здесь было мало, все было просто и функционально. Он влюблялся в его ритм. В гул кузниц, в стук молотков, в ровный шаг патрулей на новых мощеных улицах, в смех детей, бегущих на уроки в новую школу. Он помнил, каким был Рядск раньше — серым, напуганным, пропитанным отчаянием. А теперь он был живым, сильным, полным сил.

И самое главное — здесь у него был почет и слава. Не как у бездумного громилы или начальника стражи. А как у верного друга Комиссара. Люди, которые раньше шарахались от его могучей фигуры, теперь смотрели на него с уважением. Он был тем, к кому можно было обратиться с проблемой, зная, что он либо поможет сам, либо прямо и честно проводит к Александру. Он стал мостом между людьми и тем, кого они уже почитали почти как легенду. И это чувство — быть нужным, быть частью чего-то, а не одиноким воином-изгоем — было для него дороже любых сокровищ.

«Но самое главное, — думал Грак, глядя, как зажигаются первые огни в окнах, — мне нравилось быть участником чего-то по-настоящему великого». Он видел, как меняется жизнь вокруг. Как благодаря воле и уму одного человека рушатся старые устои и рождается нечто новое, более справедливое. Он был орудием в этих переменах, их защитником, и это наполняло его грубую душу незнакомым прежде смыслом.

Идеи Александра поражали Гракса. Его собственный мир был прост: сила, верность, долг. Мир Александра был сложным, как часовой механизм. «Он смотрел на вещи иным взглядом, — размышлял Гракc. — Там, где бы другой уже просто перестал что-то делать, смирился, Александр находил необычные, иные выходы». Казалось, для него не существовало слова «нельзя» — было только «как это можно сделать иначе».

Особую страсть Гракc питал к новому оружию. Он влюбился в винтовки. В их тяжелый, холодный вес, в точность, в сокрушительную мощь, скрытую в лаконичности форм. В них не было души воина, как в его молоте, но в них была безжалостная, совершенная сила логики.

Как-то раз, после испытаний новой модели, Александр, уловив его восхищенный взгляд, усмехнулся и сказал:

— Вот пожил бы ты в моем мире, Гракc. Посмотрел бы на него. И понял, что все, что перед собой ты видишь здесь, — это лишь старое, бесполезное старье. Игрушки на фоне того, что есть там.

Гракc тогда лишь молча кивнул. Но про себя он думал иначе. «Но для меня это было не так». Для него эти «игрушки» были не просто железом. Они были символом. Символом той силы, которую его друг принес в этот мир. Силы, которая не громила слепо, а строила, защищала и меняла все вокруг к лучшему. И он, Гракc, был хранителем не только самого Александра, но и этой самой силы. И в этом была его настоящая, великая цель.

//////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////

Мираэль сидела в своем кабинете, заваленном свитками, склянками и причудливыми аппаратами, собранными по чертежам Александра. Воздух густо пах серой, селитрой и чем-то едким, щипавшим глаза. Перед ней на столе лежали обугленные остатки очередного неудачного эксперимента. Она смахнула со лба прядь серебристых волос, оставив на коже сажную полосу.

Она думала над словами Александра. Он попросил ее создать новый тип взрывчатого материала, более мощный и стабильный, чем черный порох. Она испробовала уже десятки различных материалов и соединений: растительные экстракты, перемолотые минералы, составы на основе магических кристаллов. Но ничего не получалось. Смеси либо не взрывались вовсе, либо сгорали жалкой вспышкой, либо были настолько нестабильны, что представляли опасность для самой экспериментаторши.

С горечью она откинулась в кресле, отложив в сторону пера. Ее взгляд упал на закопченное окно, за которым медленно садилось солнце, окрашивая крыши Рядска в багровые тона. И она задумалась о том, как невероятно изменилась ее жизнь всего за какие-то пять месяцев.

Из затворницы, прячущейся ото всех в своем доме, боящейся собственной силы и косых взглядов, она превратилась в главного химика Республики. Пусть должность звучала несколько грандиозно для их маленького государства, но это была правда. Весь этот хаос пробирок, тиглей и формул был ее царством.

Солдаты любили ее, пусть и побаивались ее сосредоточенного вида. Ведь именно она, методом проб и ошибок, создала тот самый порох, который теперь гремит в их Ружьях. Ее зелья и настойки — обезболивающие, антисептические, восстанавливающие силы — пользовались бешеным спросом не только в армии, но и среди горожан. Люди теперь не шарахались от нее, а, наоборот, радовались, увидев ее на улице, с надеждой заглядывая в ее сумку в поисках новой микстуры или мази. Она стала не изгоем, а спасительницей.

Ирония судьбы была горькой. Ей, всей душой, ненавидящей насилие, пришлось стать оружейником. Ей не хотелось экспериментировать со смертью, выискивая все более эффективные способы уничтожения. Ее сердце лежало к мирной алхимии — к созданию лекарств, удобрений, красок, всего того, что делает жизнь лучше.

Но вариантов не было. Александр был прав. Их окружал враждебный мир, и сила была единственным языком, который он понимал. «Только так я смогу понять, как все же устроен этот мир», — прошептала она себе, глядя на почерневшие от копоти пальцы. Чтобы творить жизнь, нужно было сначала постичь природу разрушения. Чтобы защитить свой новый дом, ей приходилось учиться быть его оружейником.

Она вздохнула, снова поднялась с кресла и подошла к полке, где стояли аккуратно разложенные и промаркированные образцы. Возможно, она смотрела не в ту сторону? Александр говорил о чем-то «бездымном».

Взяв новый, чистый свиток, Мираэль окунула перо в чернила. Поражение — это лишь данные для следующего эксперимента. И она не сдастся. Ради того, чтобы однажды ее искусство служило только жизни, а не смерти.

//////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////

Она доверилась Александру в тот решающий день, почувствовав в нем не грубую силу, а странную, несвойственную этому миру цельность и ясность намерений. И он полностью оправдал это доверие. Он не просто дал им кров — он дал им **цель**. Место, где их магия и умения были не проклятием или диковинкой, а ценным даром.

Прикрыв глаза, чтобы немного отдохнуть от дневной суеты, Энаэль с благодарностью думала о том, как же хорошо, что судьба свела их всех воедино — ее, Лираэль, Мираэль и Александра. Это была странная семья, собранная из осколков разных миров, но она была крепче и надежнее всего, что она знала прежде.

В ней не было той неуемной, кипучей энергии, что бурлила в Лираэль. Ее подруга словно черпала силы из всеобщего внимания. Энаэль же была иной. Ее сила была тихой, глубокой, как лесное озеро. Она подпитывалась от тишины, от созерцания, от тонких магических токов, что она чувствовала в окружающем мире.

Пока Мираэль творила взрывчатку и лекарства, Энаэль находила свое призвание в другом. Она стала главным сенсором и связистом Республики.

Ее уважали за это молчаливое, но невероятно эффективное мастерство. Солдаты чувствовали себя в десять раз спокойнее, зная, что глаза и уши эльфийки следят за окрестностями. Александр часто советовался с ней о «ощущениях» от новых изобретений или людей — она обладала даром чувствовать суть вещей.

Открыв глаза, Энаэль посмотрела на закат. Она не рвалась в центр событий. Ее место было здесь — в тишине, на наблюдении, в обеспечении незримой, но жизненно важной связи, которая скрепляла всю их хрупкую, растущую Республику. И в этом она находила свое полное и абсолютное удовлетворение.

////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////// Представьте себе театр. Первый, совсем еще небольшой, сколоченный из свежего дерева, с самодельным занавесом и масляными лампами вместо софитов. Музыка — простая, наигранная на паре струнных инструментов и той самой гитаре, что собрали по чертежам Александра.

Лираэль, сидя в первом ряду, смотрела на выступление актеров с раскрытым от восторга ртом, как полная глупышка. Ей нравилось абсолютно всё! Великолепные, хоть и сшитые из простых тканей, но такие яркие и необычные одежды. Простые, но трогательные сюжеты — не о богах и героях, а о любви простых людей, о их труде, о борьбе за справедливость. И самое главное — идеи, которые сквозили в каждой реплике, в каждой песне. Идеи общности, взаимопомощи, веры в лучшее будущее, которое можно построить своими руками.

За все то время, что они провели впятером — она, Мираэль, Энаэль, Гракc и Александр — она не усомнилась в нем ни на секунду. Для нее Александр был не просто лидером. Он был гением, визионером, человеком из иного мира, который создавал здесь то, что им, эльфийкам, даже не снилось в их самом потаенном лесу. Их старейшины говорили об изоляции, о сохранении традиций, о вечном упадке. Александр же говорил о строительстве, о развитии, о будущем, которое громко и уверенно наступало здесь и сейчас.

Его идеи, которые поначалу звучали так странно и пугающе, стали для нее еще более сильной опорой, чем магия ее сестер. Они были такими же ясными, неопровержимыми и мощными, как удар молота Гракса. В них была та же сила, что и в его удивительных машинах.

И теперь, глядя на этот наивный, но такой искренний спектакль, Лираэль с особой остротой понимала: то, что он делает — водопровод, школы, театр, новые законы — это лишь начало. Самое-самое начало какого-то грандиозного, огромного плана, масштабы которого она даже не могла до конца осознать. Плана, который был ему понятен до мелочей, но казался почти магическим пророчеством для всех остальных.

Она не понимала всех механизмов, не видела всей картины. Но она чувствовала это сердцем. И это чувство заставляло ее верить еще сильнее, сиять от счастья еще ярче и смотреть на него с безграничным обожанием и преданностью. Она была не просто союзницей. Она была самой пламенной последовательницей, готовой идти за ним хоть на край света, потому что он показывал этот самый край не как пропасть, а как новую, невиданную землю, полную чудес.

Глава 21

Подходила середина лета, и я с головой погрузился в водоворот дел, от которых иногда голова шла кругом. Бесконечные расчеты, сводки, совещания, инспекции, споры о распределении ресурсов. Я не был рожден для такой работы. Слишком уж сильно все это отличалось от моей прошлой, земной жизни. Здесь же нужно было думать о хлебе на тысячи ртов, о железе для кузниц, о планах на зиму.

Но деваться было некуда. Я был тем, кто их всех собрал здесь, а значит, был обязан нести этот груз.

В один из июньских дней, пахнущий нагретым камнем и смолой, мы наконец смогли собрать первый миномет собственного производства. Он смотрелся неказисто и грубовато по сравнению с теми, что я создавал силой магии, — сталь местами пошла пятнами, а лафет скрипел. Но он был наш. Сделанный нашими кузнецами, по нашим чертежам, из нашего металла. Инженеры с гордостью оживленно жестикулируя, объясняя механизм подачи и наведения. Мины для него стояли на складе уже давно, проблемы со взрывателем: самодельный простой взрыватель работал через раз, и это требовалось срочно менять.

Каменск, после завершения основных работ по достройке стен, теперь сверкал на солнце зубцами новых укреплений и выглядел неприступной твердыней. Вид его, должно быть, здорово охлаждал пыл любых потенциальных недоброжелателей.

Потихоньку, маленьким ручейком, в Республику начали тянуться разные мастера. Пока не сотнями, но уже десятками. Их привлекали слухи о «сумасшедшем комиссаре», который платит золотом за знания и не боится новшеств. К нам приехали каменотесы из горных кланов, несколько корабельных плотников, сбитых с толку войной и ищущих работу, и даже пара алхимиков, соблазненных возможностями лабораторией Мираэль.

С армией тоже удалось кое-что сделать. Мы нарастили число стрелков с винтовками до двух сотен. Они стали нашим главным козырем, нашей регулярной армией. А мушкетерам отвели роль внутренней полиции, распределив их по всем двенадцати городам, человек по двадцать на каждый. Они патрулировали улицы, следили за порядком и были тем самым «сильным плечом» местной власти. Оставшихся же мушкетеров я направил на переобучение — учиться стрелять из новых однозарядных винтовок, чтобы в будущем пополнить ряды нашей элитной пехоты.

Мы методично, шаг за шагом, занимались модернизацией городов. Улицы, еще недавно представлявшие собой непролазную грязь в дождь и пыльную колею в засуху, теперь покрывались ровной, прочной каменной брусчаткой. Работа кипела одновременно в нескольких поселениях, превращая их из убогих деревень в нечто, напоминающее настоящие города.

Бывшие нищие кварталы, те самые трущобы, что были рассадником болезней и отчаяния, теперь планомерно расчищались и перестраивались. На смену покосившимся лачугам приходили аккуратные, крепкие деревянные дома нового типа — с фундаментом, двумя-тремя комнатами и крепкими ставнями. Однако не все встречали перемены с радостью.

В бывшей столице местный «глава» нищих кварталов, пожилой и весьма своенравный мужчина по имени Борк, едва не устроил бунт. Он видел в сносе старых домов посягательство на свою власть и привычный уклад. Ситуация накалилась до предела, когда его люди с вилами и ломами встали на пути рабочих.

Мне пришлось лично ехать на место. Вместо угроз я предложил ему встретиться и обсудить всё за кружкой пива. Мы сели прямо на брусчатку новой же улицы, и я простыми словами стал объяснять: новые дома — это не просто стены. Это тепло зимой, сухость во время дождей, меньше болезней для его людей, возможность иметь свой огород рядом, а не в грязи. «Ты много лет держал этот квартал в порядке, когда властям было не до него, — сказал я, глядя ему прямо в глаза, — я это ценю. Давай теперь вместе дадим твоим людям не просто порядок, а достойную жизнь».

Я не стал обещать золотых гор, а говорил о практической выгоде для тех, кого он считал своей семьей. Он слушал, хмурясь, но видя, что с ним говорят на равных, а не отдают приказы, постепенно сдался. «Ладно, — буркнул он в итоге,— попробуем. Но чтоб без обмана!» Эта маленькая победа договоренности над силой показалась мне в тот день важнее любого военного изобретения.

Чтобы обеспечить стройки древесиной, мы открыли две большие пилорамы около Речного. Местный лес состоял из деревьев неизвестной мне породы — темно-бурого, с красноватым отливом и невероятно плотной древесиной. Как выяснилось, она была отлично устойчива к воде и гниению, почти как лиственница, но при этом более податлив в обработке.

Доски с этих пилорам шли не только на строительство. Из них делали новые телеги — более прочные и долговечные. Но главным улучшением стали рессоры, собранные из упругих стальных листов. Их наша кузница научилась ковать достаточно качественно. Немного переделали и колеса, усилив металлические ободы и ступицы. Теперь в таких телегах не так сильно трясло, что оценили и возчики, и грузы. Но что важнее — оси и колеса изнашивались в разы медленнее, экономя нам массу времени и ресурсов на ремонт.

Меня неизменно радовал и вдохновлял мой экспериментальный центр — этот кипящий котел идей, где инженеры, алхимики и оружейники, не скованные догмами этого мира, творили чудеса. Они постоянно умудрялись изобрести что-то новое, движимые смесью любопытства, азарта и желания получить премию. Да, многое из их творений было откровенно сомнительным, вроде самострела, стреляющего сразу шестью неточными стрелами, или «вечного двигателя» на основе маховика и падающего груза. Но были и настоящие жемчужины.

Классическим примером неудачи стал тот самый металлический магазин коробчатого типа на 25 патронов для станкового пулемета, который наши кустари с гордостью принесли на утверждение. Я взял тяжелую железную коробку, взвесил ее в руке и покачал головой «Вот зачем расчету таскать эти гири? И менять их после?» — спросил я. Сразу и без сожаления отмел эту идею. В памяти всплыли аналоги с моей Земли — те же пулеметы Гочкиса с их жесткими кассетами или японские Type 11 времен Второй мировой, с его сложной и ненадежной системой подачи патронов из винтовочных обойм. Архаичная и ненужная конструкция, которая лишь осложняет жизнь пулеметчикам и смертельно влияет на темп огня в критический момент боя. «Наш пулемет, — пояснил я, — должен питаться от матерчатой ленты. Дешево, надежно, много и без лишнего веса. И точка».

Но вот их следующее случайное изобретение — ударный взрыватель — дало просто сумасшедший толчок для всей нашей оборонки. Он был прост, как молоток, и при этом надежен. Это изобретение стало катализатором для развития всех наших взрывчатых технологий.

С этого момента все пошло в серию, лавинообразно. Пошли первые гранаты. Я не стал мудрствовать лукаво и изобретать велосипед, а просто набросал чертеж по аналогии с проверенной гранатой на деревянной рукояти, которую я когда-то видел. Длинная деревянная ручка, удобная для броска, и съемный металлический корпус с зарядом. Дешево в массовом производстве, но чертовски сердито и эффективно в окопной схватке.

Следом, почти сразу, родились и первые противопехотные наземные мины — простые, плоские, нажимного действия, начиненные осколками и поражающие элементы. Их появление заставило срочно создавать отдельный пехотный взвод минеров-подрывников для инженерной поддержки армии. Это была новая специализация, новые сложности в обучении и снабжении. Но я прекрасно понимал — это давало нам просто сумасшедшие тактические возможности. Теперь мы могли не только атаковать, но и эффективно защищаться, минируя подступы к укреплениям, устраивая засады и калеча наступающего врага еще до того, как он увидит наших стрелков.

Единственной и главной проблемой оставались взрыватели. Их производство, хоть и было отлажено, оставалось медленным, кропотливым процессом, требующим точной ручной сборки. А требовалось их невероятно много — на гранаты, на мины, на артиллерийские снаряды будущего. Взрыватель стал самым ценным и дефицитным компонентом на нашей войне.

И на фоне всего этого оружейного бума тихой, но настоящей революцией стал переход армии на новое индивидуальное стрелковое оружие. Практически вся пехота теперь была вооружена новыми многозарядными винтовками системы Хоргара-Налера — надежными, достаточно простыми и обладающими сокрушительной огневой мощью. Восемь патронов в магазине и один в стволе — это был не просто качественный скачок, это был крах всей прежней тактики ведения боя в этом мире. Теперь наш солдат, вчерашний мушкетер, мог вести частый прицельный огонь, не тратя время на долгую перезарядку. Мы дали ему в руки не просто ружье, а настоящую силу, которая должна была решить исход будущих сражений.

Прибытие корабля с рабами, особенно эльфами, стало событием, всколыхнувшим недавно благоустроенные, но все еще хрупкие улицы Каменска. Это был не груз железа или зерна, а живые, изломанные судьбы, и это заставляло многих горожан чувствовать себя неловко.

Корабль, неказистое купеческое суденышко под потрепанными парусами, пришвартовался у еще пахнущего свежей смолой причала Речного. Его трюм, откуда на свет божий, щурясь от непривычно яркого солнца, подняли несколько десятков изможденных фигур, источал запах немытого тела, соли и отчаяния. Среди них были люди с западных окраин Империи, пара смуглых южан, но больше всего было эльфов. Их выдали худощавость, острые уши, испуганно приспущенные, и взгляды — пустые, потухшие, уставшие от безысходности.

Их появление на улицах вызвало волну шепота. Одни горожане смотрели с любопытством, другие — с опаской, настороженностью. Эльфы в Империи были не столь редки,

Именно в этот момент проявила себя Лираэль. Молодая эльфийка, которая сама нашла здесь новый дом и постепенно становилась связующим звеном между своим народом и людьми, увидела в этом не проблему, а долг. Она пришла на причал одной из первых, принеся с собой чистую воду, хлеб и главное — слова на родном, певучем наречии.

Для новоприбывших ее голос, звучащий знакомыми, почти забытыми словами, стал якорем в мире хаоса. Они сгрудились вокруг нее, словно испуганные птенцы, а она тихо и спокойно что-то им объясняла, кивая в сторону города, жестами показывая, что бояться не стоит.

Их интеграция в жизнь Республики стала моей личной заботой и своего рода испытанием для наших принципов. Я распорядился:

Размещение и лечение. Всех бывших рабов, независимо от расы, разместили в одном из новых, еще не до конца заселенных деревянных бараков. Был приставлен цирюльник-лекарь, чтобы обработать раны и болезни. Им выдали чистую одежду — простую, грубую, но свою.

«Испытательный срок». Я объявил, что следующие два месяца для них — период адаптации. Они не обязаны работать, но будут получать еду и кров только при условии изучения языка и основ наших законов. Это был сознательный шаг, чтобы избежать иждивенчества и дать им понять: здесь ценится личное усилие.

Роль Лираэль. Она стала их официальной опекуншей, переводчиком и наставником. Каждый день она проводила с ними уроки, объясняя, что здесь можно, а что нельзя, как устроен быт, куда идти за помощью.

Трудоустройство. По мере обучения начали выявляться таланты. Кто-то из людей оказался опытным плотником, кто-то — кожевником. Среди эльфов обнаружились невероятно тонкие мастера: одна женщина оказалась искусной вышивальщицей, другой мужчина, несмотря на дрожь в руках, мог с закрытыми глазами определить любое растение по запаху. Их начали понемногу, с помощью Лираэль, устраивать учениками к нашим мастерам. Эльфов-травников с большой неохотой, но принял под свое крыло главный аптекарь.

Процесс был трудным и небыстрым. Со стороны горожан еще долго звучали недовольные реплики: «Зачем их кормить даром?», «Эльфы — к беде, я слышал...», «Места наши отбирают». Были и конфликты на бытовой почве в общей столовой, на водоразборе.

Но был и другой эффект. Видя, что эти «чужаки» не несут угрозы, а тихо и упорно учатся, работают и стараются быть полезными, многие стали относиться к ним со снисходительным любопытством, которое постепенно перерастало в принятие.

Для Лираэль это стало делом жизни. Она видела в них свое отражение и отчаянно пыталась подарить им то, что обрела сама — шанс начать все с чистого листа. Это сплотило вокруг нее небольшую, но растущую эльфийскую общину, которая медленно, но верно переплеталась с жизнью человеческого города, создавая новую, уникальную социальную ткань Республики.

Идея о создании тайной службы витала в воздухе. В одном из наших еженедельных советов с мэрами двенадцати городов, проходившем в душной, прокуренной комнате, я, набравшись духу, вынес этот вопрос на обсуждение.

— Товарищи, — начал я, обводя взглядом собравшихся. — Угроза извне никуда не делась. Империя присматривается к нам. Доносы, шпионы, диверсии — это вопрос времени. Нам нужны глаза и уши. Нам нужна своя тайная служба. Разведка и контрразведка.

Повисло тяжелое, затянувшееся молчание. Первым нарушил его седовласый мэр Вударака, бывший рыбак Геннар. Он медленно покачал головой, постукивая черенком своей трубки по столу.

— Комиссар, твои замыслы всегда широки, я не спорю. Но посмотри вокруг. — Он обвел рукой комнату. — У нас двенадцать городов, а людей — от силы сто тысяч ртов, и то если считать с стариками и младенцами. Каждая пара рук на счету. Каждый человек пашет, кует, строит, несет службу на стенах. Кого мы поставим во главе этой твоей «тайной службы»? Инженера Хоргара? Он сейчас пушки делает. Алхимика Мираэль? Тебя самого? Ты и так на трех стульях сидишь.

Его поддержала Эльзa, мэр Речного, женщина с жестким, непоколебимым взглядом. — И это еще полбеды. Где им работать? Создавать еще одну контору, еще один штат писцов, курьеров, соглядатаев? Это золото, которое можно вложить в новые пилорамы или винтовки. Это люди, которых недосчитаются в поле или у станка.

— И главное — доверие, — мрачно добавил бородатый мэр Каменска Борвиг. — Мы только-только вылезли из грязи, начали друг другу верить, как соседи, а не как враги. Ты сейчас предложишь людям доносить друг на друга? Шептать по углам? Смотреть на каждого прибывшего с подозрением? Мы этим самым душим ту самую вольницу, за которую и боремся. Мы строим не казарму, комиссар. Мы строим дом.

Их доводы били не в бровь, а в глаз. Они исходили не из страха, а из холодного, практичного расчета и понимания хрупкости того, что мы создавали. И самое главное — они были правы. Я хотел построить сильное государство, а они напомнили мне, что мы все еще строим дом. А в доме тайная полиция — плохой сосед.

Я вздохнул, сдаваясь, но с неожиданным чувством облегчения. — Вы правы. Сейчас не время. Пока что...

— Пока что, — перебила Эльзa, — с шпионами и ворами успешно справляется полицейская стража. Они свои, местные, их все знают в лицо. Они патрулируют улицы, а не плетут интриги в тенях. Пусть так и остается. Если появится конкретная, серьезная угроза — мы соберем совет и создадим временную комиссию по расследованию. Из самых проверенных. Но не постоянную «тайную канцелярию».

Решение было принято единогласно. Мы отказались. Не навсегда — я прекрасно понимал, что рано или поздно нам придется к этому вернуться, когда Республика вырастет и станет лакомым куском для более серьезных противников. Но сейчас наши силы и ресурсы были ограничены.

И это решение, как ни странно, пошло на пользу. Полицейская стража, почувствовав возросшую ответственность, стала действовать еще более активно и добросовестно. Они знали каждый дом в своем квартале, каждую семью. Их работа основывалась не на слежке, а на знании и доверии. Это была грубая, но эффективная работа на виду у всех.

А я тем временем завел себе отдельный, маленький журнал. В него я заносил все мысли и соображения о будущем устройстве тайной службы: какие структуры должны быть, как обеспечить их независимость и в то же время контроль, как вербовать агентов, как избежать злоупотреблений. Это был план на будущее. На то время, когда наша маленькая Республика перестанет быть маленькой, а ее враги перестанут быть очевидными. Но этот план надежно лежал в самом низу моего сейфа, под кипами чертежей и отчетов о урожае. Его время еще не пришло.

Глава 22

Наступал август, и города Республики, еще полгода назад не знавшие, доживут ли они до следующей зимы, теперь расцветали с невероятной, почти буйной силой. Казалось, сама земля, избавленная от гнета и отчаяния, давала плоды не только в полях, но и в виде каменных зданий, новых ремесел и смелых идей.

В Рядске, местные мастера в порыве благодарности и энтузиазма создали необычный подарок — первую статую. Не воина или правителя, а мыслителя. Скопировав лицо с обложки одной из моих книг, они изваяли в местном граните фигуру Карла Маркса. Небольшая, чуть грубоватая статуя заняла почетное место на главной площади, которая сама преобразилась до неузнаваемости. Из стихийного рынка-толкучки она превратилась в упорядоченные, крытые торговые ряды. Сюда теперь съезжались купцы из ближних земель, городская казна пополнялась стабильными налогами, а сам Рядск стал торговыми воротами Республики.

Торговцев становилось все больше. Одни ехали сюда, чтобы начать новый бизнес на льготных условиях — мы давали ссуды и налоговые каникулы на первые полгода. Другие — чтобы купить диковинные товары, которые больше нигде не производились: наши прочные инструменты, точные механизмы, а вскоре и стеклянную посуду. Под ее выпуск мы отдали два бывших армейских барака, и теперь вместо солдатского храпа там стоял ровный гул шлифовальных станков и звон чистого стекла.

Бывший имперский гарнизон тоже не остался в стороне от перемен. Солдаты, перешедшие на нашу службу, постепенно переселялись из казарм в бывший нищий квартал, теперь ставший образцово-показательным. Чистые тротуары, клумбы с неприхотливыми, но яркими цветами, аккуратные двухэтажные деревянные дома с крепкими ставнями — их жизнь кардинально изменилась. Наши инженеры даже разработали проект централизованной системы парового отопления, но его реализацию пришлось отложить: не хватало ни людей, ни денег на столь грандиозную инфраструктуру.

Но самый главный прорыв случился в финансовой сфере. Впервые с момента основания Республики наши доходы стабильно превысили расходы. Виной тому — промышленный выпуск инструментов. Наши молоты, пилы, топоры и рубанки, сделанные из качественной стали и доведенные до ума инженерами, стали пользоваться бешеным спросом. Сначала мы продавали их практически по себестоимости, а то и в убыток, лишь бы завоевать рынок и помочь своим же строителям. Но вскоре, наладив массовое производство, смогли немного поднять цену. Не критично, но из-за огромных объемов продаж прибыль оказалась более чем солидной. Это были первые настоящие деньги, заработанные не на войне или подачках, а на мирном, качественном труде.

Заработала первая стекольная фабрика, ее продукция — от простых стаканов до сложных колб для алхимиков — сразу же нашла покупателя. Медленно, но, верно, обрастали инфраструктурой и обретали регулярность торговые маршруты.

Но самое невероятное свершилось в стенах экспериментального бюро. Целый месяц группа одержимых инженеров, забыв о сне и отдыхе, собирала первый действующий двигатель Стирлинга. Он получился неказистым, размером с бочку, и не особо мощным — его сила едва ли превышала мощь двух хороших лошадей. Но он работал! Ритмично пыхтя и шипя, он преобразовывал тепло от плетения в механическое движение.

И тогда родилась идея, которая всех повергла в восторг. Инженеры установили свой двигатель на обычную телегу, усилив раму и оснастив ее примитивной коробкой передач. Получилась первая в этом мире самодвижущаяся повозка. Она двигалась медленно, со скоростью 14-15 км/ч, и издавала при этом оглушительный треск, пугая лошадей и привлекая толпы зевак. Но она ЕХАЛА САМА. Без лошадей. Это был не просто транспорт. Это было живое доказательство того, что путь, который мы выбрали — путь знаний, технологий и упорного труда — ведет в будущее, которое уже наступало здесь и сейчас, на пыльных улицах нашей молодой Республики.

Успехи Республики измерялись теперь не только в тоннах добытой руды и количестве выпущенных винтовок. В Рядске, в первом и пока единственном театре, который перестроили из старого складского амбара с удивительной акустикой, начали устраивать постоянные представления.

Идея родилась спонтанно. В один из редких свободных вечеров, когда в голове наконец-то стихал гул от расчетов и чертежей, я взял перо и принялся выписывать все, что еще помнил из своей прошлой жизни. Обрывки сюжетов, диалоги, имена персонажей... Шекспир, Чехов, Гоголь, и даже сюжеты современных сериалов и книг — все шло в ход, смешивалось и переплавлялось в горниле памяти. Это было не столько творчество, скорее — психологическая разгрузка, попытка ухватиться за что-то familiar в этом безумном мире.

Эти листки, испещренные сбивчивым почерком, я сваливал в папку и почти случайно, за очередным совещанием, передал Лариэль со словами: «Вот, посмотри, может, найдется кому интересно... для театра».

Для нее же это стало откровением. Эльфийка, чья душа была как будто создана для прекрасного, ухватилась за эти наброски с жадностью голодного зверя. Она не просто переписывала их — она вдыхала в них жизнь, облачая сырые сюжеты в изящные стихи, добавляя глубины персонажам, вплетая в канву повествования местный фольклор и легенды своего народа. Мои черновые заметки о «Гамлете» она превратила в трагическую поэму о долге и мести при дворе эльфийского принца. История «Ревизора» заиграла новыми красками в реалиях маленького провинциального города Республики, узнаваемого и потому невероятно смешного для местных зрителей.

Лариэль стала душой театра. Она режиссировала, подбирала актеров из числа самых артистичных горожан (найдя невероятный талант в бывшем плотнике, мастерски пародировавшем зазнавшихся чиновников), и сама писала декорации. Театр стал не просто развлечением — он стал школой, зеркалом общества и мощным инструментом пропаганды наших идей. На его подмостках простым языком объясняли, что такое закон, почему важна честность и что ждет доносчиков и казнокрадов (как в местной адаптации «Ревизора»). Люди смеялись, плакали и начинали по-новому смотреть на окружающий мир.

Это культурное процветание стало возможным только благодаря прочному экономическому фундаменту. Пока Лариэль творила на сцене, в недрах окрестных гор кипела другая работа. Мы расширили старые шахты и вскрыли новые пласты богатейшей железной руды. Теперь у нас не было ни капельки проблем с сырьем. Руда по налаженным конвейерам из вагонеток и телег поступала на обогатительные мануфактуры, а оттуда — в ненасытные печи кузниц.

Укрепление обороноспособности Республики требовало не только новых винтовок и пушек, но и новых кадров. Простых унтеров, обученных за три месяца, уже не хватало — нам нужны были командиры, мыслящие стратегически, понимающие не только тактику боя, но и саму суть того, за что они воюют. Так родилось решение возвести в Лэвосе, городе с наиболее спокойной тыловой обстановкой, первую военную школу.

Ее строительству придавалось особое значение. Это было не просто здание казарменного типа, а целый комплекс с учебными классами, библиотекой, тиром, плацем и даже полосой препятствий. Идеальным кандидатом на пост ее первого директора виделся генерал Маен. Старый солдат, уже ушедший на заслуженную пенсию, но все еще активно работавший в военной администрации, он был живой легендой. Его уважали за опыт, железную дисциплину и неподкупную преданность делу Республики. Он не просто отдавал приказы — он воспитывал. Именно такой человек был нужен, чтобы заложить фундамент традиций будущего офицерского корпуса. Маен с энтузиазмом принял предложение, видя в этом свой последний и самый важный долг — передать знания и вырастить достойную смену.

Параллельно преобразования затронули и гражданскую систему образования. В обычных школах, помимо письма, счета, истории и основ естественных наук, появился новый, обязательный для всех предмет — изучение идеологии социализма. Это не было скучной зубрежкой догм. Учителя, прошедшие специальные курсы, на простых, жизненных примерах объясняли детям, почему важно трудиться сообща, почему ресурсы должны принадлежать всем, а не кучке богачей, и что такое социальная справедливость. Им рассказывали историю их собственного города — как он из кучки лачуг превратился в процветающий центр благодаря общему труду и справедливому распределению благ. Эти уроки должны были сформировать новое поколение — не подданных, а сознательных граждан, понимающих принципы устройства своего общества и готовых его защищать.

Самое глубокое преобразование случилось в самой системе государственного управления. Мне, с моей тоской по утраченной Земле, крайне импонировала идея Советов. Я видел ее силу и ее уязвимости и старался внедрить ее в адаптированном, более эффективном виде.

Принцип «Власть — на местах!» стал краеугольным камнем. Даже на самых мелких производствах — в кузнечной артели, на стекольной мануфактуре, в бригаде каменотесов — было введено обязательное правило: один час в неделю отводился на общее собрание коллектива. Здесь любой рабочий мог высказать предложение («придумку»), указать на недостаток, критиковать мастера или предложить рационализаторскую идею. Все эти проекты и «придумки» тщательно записывались и по инстанции шли вверх.

Следующей ступенью был Городской Совет, куда входили избранные делегаты от каждого цеха, квартала и гарнизона. Здесь уже обсуждались общегородские проблемы: распределение ресурсов, планы застройки, организация патрулей. Самые важные и удачные предложения с мест попадали на стол мэра города.

Вершиной пирамиды был Центральный Совет Республики — собрание всех мэров, главного инженера, верховного судьи, командующего армией и меня. Мы собирались раз в месяц в Каменске, чтобы утвердить общий бюджет, стратегические планы развития и решить меж городские споры. Каждое решение здесь рождалось в жарких спорах и обсуждениях.

Эта система была неповоротливой, порой слишком шумной и не всегда эффективной. Но она давала каждому гражданину ощущение реальной причастности к управлению государством. Он видел, что его голос услышан, а его идея, пройдя весь путь от кузницы до Центрального Совета, может изменить жизнь всей Республики.

Жизнь в Республике постепенно обретала не просто стабильность, а некое подобие полноценности. Всеобщего достатка, конечно, еще не было — мы были слишком молоды и бедны ресурсами для этого. Но исчезла та унизительная, животная бедность, которая заставляет человека забыть о своем достоинстве. Теперь у каждого была крыша над головой, гарантированная миска похлебки в общей столовой, работа и главное — уверенность в завтрашнем дне. Люди начали распрямлять плечи, смотреть в глаза, а не под ноги. У них появилось то, что позволяет чувствовать себя человеком, а не говорящим скотом.

Я лично объезжал множество малых предприятий, особенно в Трасме, который из захолустья быстро превращалась в город ремесленников. Там были десятки мелких артелей — кожевников, бондарей, ткачей, пекарей. Я не проводил тотальной национализации, понимая, что это убьет инициативу. Вместо этого мы предложили им модель кооперации с государством. Многие главы этих артелей, самые уважаемые мастера, сами входили в местные советы, становясь частью системы управления. Они получали от государства выгодные заказы, доступ к дешевому сырью и гарантированный сбыт через централизованные торговые ряды. Взамен мы просили соблюдать стандарты и платить налоги.

Магазины и мелкие частные хозяйства (огороды, небольшие фермы) тоже оставались в частных руках, но не были предоставлены сами себе. За ними присматривали, изучали нормы ценообразования, чтобы не допускать спекуляции на самом необходимом. Мы стремились к балансу: не задушить частника, но и не дать ему обогащаться за счет чужой нужды.

Именно этот опыт породил во мне идею создания первого в Республике органа контроля качества. Это была небольшая структура, всего человек двадцать, набранных из самых дотошных и неподкупных бывших цеховых старшин и поваров. Их задача была проста, но жизненно важна: они ходили по рынкам, лавкам и столовым, проверяли гири на весах, пробовали хлеб на соль и отсутствие опилок, смотрели, чтобы кожи были дубленые как следует, а ткани не линяли после первой же стирки. Они не имели права штрафовать или арестовывать, но составляли акты, которые клались на стол мэру и в совет. Для нарушителей следовали строгие выговоры, а для отличившихся — поощрения и государственные заказы. Это рождало здоровую конкуренцию и поднимало общее качество жизни.

Еще одним символом возвращения человеческого достоинства стали бани. Мы возвели во всех двенадцати городах по нескольку небольших, но крепких бревенчатых бань. Любой человек, от только что закончившего смену рабочего до старой прачки, мог за пару медяков получить свою порцию горячего пара, чистое полотенце и кусок грубого, душистого мыла. Для людей, годами живших в грязи и вшей, это было не просто гигиенической процедурой, а почти ритуалом очищения, актом цивилизованности. В банях стиралось социальное неравенство, там заключались сделки, сплетничали и просто отдыхали. Пар и запах свежего дерева стали запахом новой, чистой жизни.

Глава 23

В один из тех редких дней, когда у меня выдалось несколько часов настоящего, ничем не омраченного отдыха, я направился в центральный трактир в Рядске. Хозяин, бывший солдат с шрамом через все лицо, всегда был мне рад, сохраняя за дальним столиком у окна мое постоянное место. Вот и сейчас я сидел, отрешившись от всех дел, и с наслаждением уплетал невероятно вкусный, наваристый мясной суп, заедая его еще теплой, хрустящей пшеничной лепешкой.

Был еще обеденный час, и трактир был не особо заполнен. Пара купцов неспешно обсуждала сделки в углу, несколько рабочих с ближайшей стройки заказывали по кружке пива. И вот тогда я заметил его. В самом темном углу зала, забившись в тень, сидела небольшая фигура, укрытая с головы до ног черным, выцветшим от времени плащом. Фигура была настолько мала, что скорее напоминала ребенка. Но в том, как она сидела — неподвижно и собранно — и в том, как из-под капюшона на меня был устремлен пристальный, недетский взгляд, чувствовалась некая странность. Я делал вид, что не замечаю, но краем глаза видел: за мной наблюдают.

Поев и расплатившись, я спокойно вышел на улицу. Снаружи, как тень, меня уже поджидал Гракс, мой неизменный телохранитель. Он молча вопросил взглядом, готовый следовать за мной.

— Отбой, Гракс, — тихо сказал я. — Иди в мэрию, помоги с отчетами по запасам зерна. Я прогуляюсь один.

Он хотел было возразить, привыкший ко всей моей паранойе, но увидел в моих глазах то самое «не обсуждается» и, кивнув, нехотя удалился.

Я же, свернул в первую же подворотню и зашагал по узким, извилистым переулкам в сторону бывшего квартала нищих. Иногда, когда выдавалась свободная минута, я любил гулять там. Эти тихие, почти безлюдные улочки, где еще пахло свежей щепой и смолой, но уже не было прежнего ужаса, помогали мне обдумывать самые сложные идеи. Но сейчас у меня была другая цель — отвлечь внимание и выманить своего «хвоста» на открытое пространство.

Мое чутье меня не подвело. Легкие, почти неслышные шаги отдавались за моей спиной. Фигура в плаще двигалась за мной по пятам, искусно используя укрытия и тени, но я делал вид, что совершенно ничего не замечаю, просто наслаждаюсь прогулкой. Сердце, однако, билось чаще. Кто это? Шпион Империи? Недовольный горожанин? Или кто-то совсем иной?

Я специально свернул в тупиковый переулок, где велись работы по укладке канализационной трубы — глухое, безлюдное место. Остановился, якобы чтобы рассмотреть кирпичную кладку новой стены, и дал своему преследователю время приблизиться. Рука сама потянулась к рукоятке тяжелого армейского ножа, скрытого под плащом.

Повернувшись, я увидел его. Невысокую фигуру, замершую в десяти шагах от меня. Ветер шевельнул полы плаща, и я заметил на мгновение мелькнувшую руку, сжатую в кулак, и странной формы сапоги, явно не здешних мастеров.

— Хватит играть в прятки, — сказал я спокойно, но так, чтобы мой голос прозвучал громко в тишине переулка. — Что тебе нужно? Или Империя уже детей в шпионы нанимает?

Фигура в плаще сделала несколько неуверенных шагов вперед. Я не стал доставать оружие — если что, справлюсь и голыми руками. Тело после месяцев изматывающих тренировок с Граксом становилось все сильнее и выносливее, а старые армейские навыки возвращались.

Внезапно из-под капюшона раздался тихий, но очень четкий смех: «Ахахахахах!» — он звучал не насмешливо и в то же время по-детски. Это был явно девичий голос. Затем она одним резким движением скинула капюшон.

Я замер. Передо мной стояло существо, которого я видел впервые вживую, но сразу узнал по описаниям Мираэль. Гоблин.

Ее кожа была темно-оливкового, болотного оттенка, гладкая и, как показалось, слегка влажная на вид. Большие, широко расставленные глаза-амбушюры светились любопытством и дерзостью ярко-желтым цветом, как у совы. Острые, почти хищные черты лица контрастировали с небольшим, почти хрупким телосложением. Из-под плаща выбивались пряссивые, темные волосы, заплетенные в десятки сложных косичек с вплетенными в них бусинами и перьями. Длинные, заостренные уши нервно подрагивали.

Мираэль рассказывала мне о них и даже находила картинки в одной из своих древних книг. Гоблины были уникальной расой. У них практически не было мужского пола — все рождались девочками. Они жили в своем довольно большом городе-государстве где-то в горных долинах по соседству с Королевством Сверн, с которым старались не конфликтовать, предпочитая изоляцию и нейтралитет.

Они считались проклятыми. Жили так же долго, как люди, но были невероятно живучи, юрки и, по слухам, обладали врожденной склонностью к механике и алхимии. По словам Мираэль, еще в незапамятные времена, когда она была молодой, одна из верхушек их общества вступила в сговор с темными богами. Это не понравилось их собственной богине-матери, которая держала нейтралитет в божественных распрях. В гневе она наложила страшное проклятье на весь народ, изменив саму их суть — с тех пор у гоблинов перестали рождаться мужчины.

Им пришлось долго скитаться, пока они не нашли ничейный, негостеприимный клочок земли, где и осели, основав свой закрытый город. Правила ими Королева-мать, а их общество, суровое и практичное, напоминало общество амазонок, где ценились сила, ум и смекалка.

И вот одна из них стояла передо мной в глухом переулке Каменска.

— Ну что, «комиссар», — ее голосок был насмешлив, но беззлобен. — Будешь меня пытаться поймать или пригласишь на разговор?

— Ну как же не пригласить даму, — я сам рассмеялся, широко и искренне. Ее наглость была обезоруживающей. — Прошу прощения за столь нетривиальную обстановку для свидания.

Мы пошли к моему дому. Он был все таким же скромным и почти пустым — я спал в нем редко, проводя ночи за бумагами в кабинете или засыпая прямо в кресле у карты. В основном тут жил Гракс, чье присутствие выдавали аккуратно сложенная в углу походная постель и характерный запах кожи и оружейного масла.

Присели за грубый деревянный стол. Я поставил на него дымящийся чайник и два простых глиняных кружка.

— Чай, конечно, не имперский цветочный, — предупредил я, заваривая крепкий, почти черный напиток. — Но зато честный, республиканский.

Я налил ей чай и откинулся на спинке стула, с интересом разглядывая свою гостью.

— Вы ведь отлично понимаете, что я от вас хочу, — её голос прозвучал тихо, но уверенно. — Не просто так одинокий гоблин приходит к человеку. Наша Королева хочет направить к вам часть моего народа.

Она сделала паузу, собираясь с мыслями.

— Могу сказать честно — у нас крупные проблемы. Очень крупные. Нас становится всё меньше и меньше. Рождаемость падает, а решить эту проблему мы не знаем как. Проклятие... оно глубже, чем мы думали. — В её глазах мелькнула тень боли, быстро сменённая решимостью. — Если у вас получится помочь нам... если найдёте способ... мы навеки станем вашим самым верным союзником. Мы не предадим. Гоблины помогут свои умением и руками. Наши механики, инженеры, алхимики... всё к вашим услугам.

Она снова улыбнулась, но теперь в её улыбке было что-то древнее и мудрое.

— Не говорите «нет». Мы, гоблины, знаем, кто вы. Держим это в секрете, так ведь, Хранитель? — её уши нервно дёрнулись. — Мы всегда хранили истории. Все наши бабушки знали эту легенду. И тут на севере происходит война. У Союза Городов шансов не было... но вы выигрываете. Оставалось сложить два плюс два... ну и получилось четыре. Либо кто-то невероятно сильный смог провернуть это..., либо Хранитель вернулся.

Она наклонилась чуть ближе через стол, её голос стал почти шёпотом.

— Правда, в наших легендах вы выглядите немного иначе. У нас говорят — седой старец, с глазами, видевшими тысячу лет. А тут... вы молодой. Но суть-то та же.

Она еще отхлебнула чай, поставив кружку на стол с тихим, но твердым стуком. Её желтые, совиные глаза уставились на меня с такой внезапностью, что стало понятно — это не просьба, это последняя мольба.

— У нас просто не к кому больше обратиться, — её голос дрогнул, потеряв всю прежнюю насмешливую браваду. В нем была только горечь и усталость. — Наша богиня... она бросила нас. После того проклятия она просто... отвернулась. Не слышит молитв. Не отвечает на зов. Для нее мы больше не существуем. — Она отвела взгляд, глядя куда-то в стену, но видя совсем другое. — В ее глазах была не просто грусть. Это была пустота целого народа, оставшегося совсем одного в этом мире.

Она снова посмотрела на меня, и в этом взгляде была вся надежда ее расы, возложенная на меня.

— Вы... вы наш единственный шанс. Не просто на выживание. Шанс остаться. Не исчезнуть. Не превратиться в пыль и в забытую легенду. Слишком дорого обошлось нам то древнее предательство... Слишком дорого. Мы расплачиваемся за него до сих пор. Веками. И плата становится все выше.

Она обхватила кружку руками, будто пытаясь согреть ладони, хотя в комнате было тепло.

— Мы не просим чуда. Мы просим... внимания. Помощи ваших умов, ваших алхимиков, вашей магии. Возможно, то, что не под силу богине, окажется по силам тем, кто смог победить там, на севере. Вы нашли способ там, где его не было. Найдите его и для нас.

Я очень внимательно слушал её, не прерывая, вглядываясь в странное, нечеловеческое лицо, в эти огромные жёлтые глаза, в которых плескалась вековая тоска. Вариантов у меня и вправду было немного.

Отказать? Я не тварь, чтобы холодно отворачиваться и бросать целый народ — пусть и не мой, пусть и чуждый — доживать свои последние годы в медленном, неотвратимом угасании. Это было бы... бесчеловечно. А я всё ещё пытался оставаться человеком в этом жестоком мире.

Но и соглашаться сходу, не оценив всех рисков, было верхом легкомыслия. Принять гоблинов означало бросить открытый вызов их проклятию, их отвергнутой богине. Кто знает, на что способно такое божество, если его разгневать вновь? Кроме того, их тайна рано или поздно стала бы известна. Как отреагируют на это мои люди? Смогут ли принять расу, на которую пало столь страшное проклятие? Не вызовет ли это панику, суеверный страх?

Я медленно выдохнул, отпил из своей кружки уже остывший чай. Вкус был горьким, как и предстоящее решение.

— Я не даю пустых обещаний, — начал я, тщательно подбирая слова. — И не ношу корону спасителя. То, о чем ты просишь... это выше сил одного человека. Но... — я сделал паузу, глядя на её напряжённое, полное отчаяния лицо, — я помогу вам, чем смогу. Мои люди, мои ресурсы, знания — всё это будет в вашем распоряжении.

Она взвизгнула — короткий, пронзительный, совсем недетский звук, полный невероятного облегчения. Крупные, совершенно человеческие слёзы покатились по её оливковой коже, оставляя блестящие дорожки. Она не пыталась их смахнуть, просто смотрела на меня, беззвучно плача и улыбаясь одновременно.

— Слушай меня внимательно, — продолжил я, и в моём голосе зазвучали стальные нотки , заглушающие эмоции. — Если мы не найдём лечение... если магия богов окажется сильнее наших умов..., то вы останетесь здесь. Навсегда. — Я посмотрел ей прямо в глаза, чтобы она поняла всю серьёзность моих слов. — Ты сама видела — мужчин у нас много. Целые остатки от легиона Империи осели здесь, нашли новый дом. Ваш народ сможет сделать то же самое. Вы не исчезнете. Вы... ассимилируетесь. Растворитесь среди нас. Будете жить, любить, рожать детей. Уже наших детей. Общих.

Я обвёл рукой комнату, словно показывая всю Республику за её стенами.

— Руки нам нужны всегда. Инженеры, механики, алхимики — ваши умения бесценны. Вы будете не беженцами, вы станете гражданами. Равными. Это не тот исход, о котором ты мечтала, я знаю. Это компромисс. Но это — жизнь. И она будет лучше, чем медленное вымирание в забытой богами пещере. Вы согласны на такие условия?

Она долго смотрела на меня, её большие жёлтые глаза, ещё блестящие от слёз, казалось, видели не только меня, но и всё будущее её народа, которое теперь внезапно обрело надежду. В них читалась борьба между вековым горем и робкой, почти непозволительной радостью.

Затем она молча встала. Её движения были плавными, лишёнными прежней юркой стремительности. Она подошла ко мне и, не говоря ни слова, обняла. Её объятие было неожиданно сильным для такого хрупкого существа — в нём была вся мощь отчаяния, обретшего опору.

— Спасибо вам большое, — прошептала она, и её голос дрожал, уткнувшись острым подбородком мне в плечо. — Мы никогда не забудем того, что вы хотите нам помочь. Даже сама попытка... она уже значит для нас больше, чем вы можете представить.

Она отступила на шаг, выпрямилась, и в её позе появилась новая, царственная уверенность, как будто с неё сняли тяжёлое бремя.

— Наш народ станет вашим народом. Наши знания — вашими знаниями. Наша верность будет непоколебима. Мы отдадим всё, что у нас есть, ради этого шанса. — Она посмотрела мне прямо в глаза, и в её взгляде уже не было ни тени сомнения. — Отныне судьба гоблинов неразрывно связана с судьбой Республики. Мы будем стоять или падать вместе с вами.

В её словах звучала не просто благодарность, а клятва. Клятва целого народа, который после долгих веков изгнания и забвения наконец-то обрёл не просто союзника, а новый дом и цель.

Глава 24

Заседание Центрального Совета на следующий день проходило в непривычно напряженной атмосфере. Когда я вошел в зал вместе с Зили, приглушенный гул мгновенно стих. Двенадцать пар глаз уставились на мою спутницу с откровенным изумлением, смешанным с настороженностью. Желтые совиные глаза Зили встретились с их взглядами без страха, но и без вызова — с достоинством, граничащим с отстраненностью.

Я видел, как мэр Вударака Геннар нахмурился, а Эльзса из Речного пристально изучала гостью, будто пытаясь разгадать ее замысел. Но ни один из них не произнес вслух ни слова протеста. Доверие, которое мы с таким трудом выстроили, дало свои плоды — они ждали объяснений.

— Братья, сестры, — начал я, без лишних предисловий. — У нас необычный день и вопрос, которого нет в повестке. Познакомьтесь. Это Зили. Посланница народа гоблинов. И она пришла к нам не с угрозами или требованиями. Она пришла с просьбой о помощи.

Я дал ей слово. Зили выпрямилась, ее хрупкая фигура казалась больше в лучах света, падающего из высокого окна. Она говорила четко, без пафоса, но с той самой древней скорбью в голосе, что тронула меня накануне. Она рассказала о проклятии, о молчании богини, о медленном, но неотвратимом вымирании целого народа. Она не просила милостыни. Она предлагала союз: их знания, их умения, их верность — в обмен на шанс на выживание и нашу попытку найти лекарство от болезни, вызванной божественным гневом.

Когда она закончила, в зале повисло тяжелое молчание. Первой нарушила его все та же Эльза.

— Земли... им нужны земли под поселение? — спросила она практично, глядя на меня. — У нас и своих беженцев хватает.

— Земли за Рядском, — ответил я. — На границе с лесом. Никчемные каменистые склоны для нас, но, возможно, пригодные для них.

— А если их богиня... опомнится? «Или на них падет новая кара?» —мрачно спросил Борвиг из Каменска. — Мы готовы принять на себя гнев божества?

— Их богиня отвернулась от них, — парировал я. — А с другими... разберемся. Мы уже бросили вызов Империи. Теперь бросим вызов судьбе.

Обсуждение было жарким. Сомнения, практические вопросы о ресурсах, продовольствии, безопасности. Но сквозь все это пробивалась та же мысль, что когда-то остановила меня: мы не можем просто позволить целому народу исчезнуть.

Я предложил провести голосование. И совет, после недолгого шепота, проголосовал. Единогласно.

Решение было принято. Республика принимала народ гоблинов. Им выделялись земли за Рядском для основания своего анклава с правом самоуправления, но под общим надзором Республики. Наши ученые, под руководством Мираэль, получали полный доступ к их знаниям.

Когда голосование окончилось, Зили снова встала. Она не сказала «спасибо». Она просто склонила голову в глубоком, почтительном поклоне — жест, полный такого достоинства и благодарности, что любые слова показались бы лишними.

Решение Совета было исполнено немедленно. Для Зили подобрали небольшую, но светлую комнату на втором этаже одного из новых деревянных домов в центральной части Рядска. Это был знак уважения и доверия — поселить посланницу нового союзного народа не на окраине, а в сердце города.

После заседания я проводил её до самого порога. Мы шли по оживлённым улицам, и на нас косились прохожие. Шёпот и удивлённые взгляды провожали гоблиншу, но не было в них враждебности — лишь любопытство к высокой гостье с оливковой кожей и большими жёлтыми глазами.

— Вот ваш новый дом, — я указал на аккуратное здание с резными ставнями. — Если что-то будет нужно — хозяйка, тётя Груня, женщина суровая, но справедливая. Или к любому стражнику. Они уже проинструктированы.

Зили кивнула, её взгляд скользнул по фасаду, оценивая качество постройки и расположение окон с чисто гоблинской практичностью.

— Он... хороший, — произнесла она, и в её голосе прозвучала лёгкая нота удивления, будто она не ожидала такого гостеприимства. — Александр. Спасибо.

Мы постояли в лёгком, неловком молчании. Деловые переговоры были позади, а регламента для прощаний с иноплеменными посланниками, ставшими соседями, ещё не существовало.

— Мне пора, — наконец сказал я, прерывая паузу. — Меня ждёт еженедельный обход территорий. Нужно лично убедиться, что во всех двенадцати городах всё в порядке, что стройки идут по графику, а в амбарах не завелись мыши и жуки.

Она снова кивнула, понимающе. В её культуре, построенной на выживании, ценность личного контроля и проверки была очевидна.

Мой еженедельный обход территорий на этот раз прошел на удивление спокойно, почти идиллически. Каждый город демонстрировал не просто стабильность, а уверенный рост.

Лэвос поразил больше всех. Там, где еще несколько месяцев назад ютились покосившиеся лачуги, теперь стояли аккуратные ряды новых типовых деревянных зданий. Они были в два раза больше рядских — мы учли ошибки и заложили больше площади. Пусть пока скромно, но у каждой семьи теперь была своя отдельная квартира, а не угол в общем бараке. Глядя на играющих во дворах детей, я мысленно возвращался к планам идеального проекта типового жилья — из бетона, стали и блоков, с водопроводом и канализацией. Пока это были лишь чертежи в моей папке «На будущее», но сам факт, что мы можем уже думать об этом, а не просто выживать, говорил о многом.

Я заглянул в дымные, раскаленные кузни города Дымска. Местные кузнецы, объединившись в единую артель, уже наладили поточное производство винтовок системы Хоргара-Налера. Качество было отменным. Это означало, что кузницы в Рядске могли наконец-то переключиться на другие, не менее важные производства: выпуск инструментов, деталей для станков и, возможно, даже первые опыты с литьем станин для будущих паровых машин.

Каменск встретил меня суровым величием своей новой стены. Гранитные зубцы, о которые разбивались лучи заходящего солнца, выглядели неприступно. Офицер городской стражи, встретивший меня у ворот, доложил четко и по делу: «Никаких подвижек на границе нету, комиссар. Все спокойно. Спят себе имперцы, наверное, после своих пиров». Его уверенность была лучшей наградой за все вложенные силы и ресурсы.

Среброград, наше «серебряное сердце», бился ровно и мощно. Главный центр добычи благородного металла был в идеальном порядке. Город за последнее время сильно разросся, превратившись из захудалого рудничного поселка в процветающий промышленный центр. Сюда со всей Республики съезжались люди, привлеченные престижной, сложной, но высокооплачиваемой работой под землей. Здесь царил свой, особый дух — дух мастеров, знающих себе цену. Доходы от шахт текли устойчивым потоком, питая всю нашу экономику.

Завершил мой маршрут Трасм. Этот город всегда славился своими пекарями, и на этот раз они меня не подвели. Меня угостили невероятно вкусной, еще теплой выпечкой с ягодами, собранными в окрестных лесах. Простой, но такой ценный знак внимания и благодарности, который значил куда больше, чем любые официальные отчеты.

На этом мой обход закончился. В мгновение ока я перенесся из уютной пекарни Трасма прямо в свой кабинет в мэрии Рядска.

И тут же с головой окунулся в рутину. За день отложилась целая гора документов: отчеты о поставках зерна, проекты новых дорог, рапорты из артелей, запросы материалов. Я погрузился в работу, отмеряя время шелестом бумаг и скрипом пера. Закончил далеко за полночь, когда за окном давно уже стояла густая, бархатная темнота. В мэрии никого не было я был один

Было уже слишком поздно, чтобы идти к себе. Я просто погасил лампу на столе и прошел в соседнюю комнату, что была выделена для меня здесь, в мэрии. Небольшое помещение с узкой кроватью, простым умывальником и стулом.

Комната была погружена в полумрак, освещаемая лишь тусклым светом одинокой лампы. Я уже снял плащ, умылся ледяной водой и собирался погасить свет и рухнуть в забытье, как вдруг раздался тихий, но настойчивый стук в дверь.

Прежде чем я успел ответить, дверь приоткрылась. В проеме стояла Зили. Свет из коридора очерчивал ее силуэт, а большие желтые глаза поблескивали в полутьме. На ней не было плаща, лишь простой темный комбинезон из грубой ткани, подчеркивавший ее хрупкую, но собранную фигуру. Она посмотрела на меня — и в ее взгляде я увидел не вопрос и не просьбу, а тихую, непоколебимую решимость. Это был взгляд человека, принявшего окончательное решение.

Не говоря ни слова, она вошла в комнату и мягко закрыла дверь за собой. Звук щелчка замка прозвучал невероятно громко в тишине.

Мое сердце забилось чаще. Я понял. Понял без единого слова. И вместо вопросов, вместо сомнений, сама потянулась в складки пространства моего инвентаря. Пальцы нашли гладкое стекло. Я достал оттуда бутылочку с темно-рубиновым имперским вином — трофей с давних времен, который я берег для особого случая. Не знаю, зачем я это сделал. Возможно, чтобы сгладить неловкость. Возможно, чтобы придать этому какую-то форму, сделать это больше похожим на ритуал, а на спонтанный порыв.

Но я решил принять ее желание. Принять ее выбор.

— Добро пожаловать, — тихо сказал я, и мои слова прозвучали хрипло.

Она молча подошла ближе. Я налил вино в два простых глиняных стакана, стоявших на тумбочке. Наши пальцы коснулись, когда я протягивал ей один из них. Ее кожа была прохладной и удивительно гладкой.

Мы выпили, не говоря ни слова. Сладковатый, терпкий вкус вина разлился по горлу. Она поставила стакан, и ее взгляд не отрывался от меня. В ее глазах читалась не только решимость, но и уязвимость, и доверие, которое она возлагала на меня в эту секунду.

И тогда не осталось места словам. Это была самая странная, самая неожиданная и самая прекрасная ночь, проведенная в этом мире, который, с ее приходом в мою комнату, навсегда перестал быть чужим и стал мне по-настоящему родным.

Когда я проснулся, первые лучи солнца уже пробивались сквозь щели в ставнях, вырисовывая в пыльном воздухе золотые дорожки. Пространство рядом со мной на узкой кровати было пустым — Зили уже не было. От нее остался лишь едва уловимый, чуть пряный, древесный аромат на подушке и легкая помятость простыни.

Я полежал несколько мгновений, пытаясь осмыслить вчерашнюю ночь. Это не был сон. Это было что-то гораздо более реальное и.… необходимое. Как глоток свежего воздуха после долгого заточения.

Собравшись с мыслями, я поднялся, умылся ледяной водой, что заставила вздрогнуть, и стал одеваться. Одежда пахла дымом и дорогой, но сегодня этот запах казался менее гнетущим. Последним я набросил свой привычный плащ, ощутив его вес на плечах — вес ответственности, который теперь казался чуть легче.

Открыв дверь, я шагнул в прохладный полумрак коридора мэрии — и сразу же замер.

На пороге, прислонившись к противоположной стене, словно высеченная из гранита, стояла массивная фигура Гракса. Он был уже полностью экипирован, на его широком лице с мощной челюстью читалось привычное суровое спокойствие, но в глубине маленьких, похожих на свиные, глаз таился вопрос. Вопрос, на который он не собирался произносить вслух.

Он молча оттолкнулся от стены, выпрямился во весь свой внушительный рост, заслонив собой узкий коридор.

— Комиссар, — его низкий, похожий на скрежет камня, голос прозвучал нейтрально, без тени упрека или любопытства. — Все готово к выезду. Инспекция новых оборонительных сооружений у каменска ждать не будет. Солнце уже высоко.

Он знал. Конечно, знал. Он, как тень, знал всё, что происходило вокруг меня. Его молчаливое присутствие здесь, у двери, было не столько охраной, сколько немым вопросом и таким же немым принятием. Он видел Зили. И теперь он ждал, подтвержу ли я новый статус-кво или мы продолжим делать вид, что ничего не произошло.

Я встретился с ним взглядом и коротко кивнул.

— Бегом. Осмотрим валы. И... Гракс.

Он насторожился, чуть склонив голову.

— С этого дня, — сказал я четко, давая прямое указание, — гостья Зили пользуется правом свободного прохода ко мне. В любое время. Без докладов. Выставить за ней охрану пары человек хватит.

Гракс молча кивнул, приняв приказ без малейшего удивления. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на удовлетворение — ситуация была прояснена, в его стройную систему охраны добавлена новая, важная переменная.

Он развернулся и тяжелой поступью пошел вниз по лестнице, чтобы готовить лошадей. Я последовал за ним, чувствуя на себе вес нового дня и.… странную легкость.

После осмотра новых укреплений под Каменском, где уже кипела работа и вовсю грохотали тачки с грунтом, я вернулся в Рядск.

Хоть сегодня и был мой официальный выходной, иллюзии отдохнуть не возникало. Дела, как назойливые мухи, накатывали сами собой, стоило лишь переступить порог мэрии. Воздух в кабинете был густым и спертым, пахнущим пылью и старой бумагой. На столе ждала новая стопка документов: рапорт от начальника каравана из Среброграда, ведомость по расходу зерна, какой-то чертеж от инженеров с пометкой «СРОЧНО».

Я сбросил плащ на спинку стула, тяжело опустился в кресло и провел рукой по лицу. За окном лилась обычная жизнь города: крики торговцев, скрип телег, смех детей. А здесь, в этой каменной коробке, время словно сгущалось, превращаясь в кипы исписанных листов.

С глухим стуком я поставил на стол принесенную с собой кружку с темным, остывшим чаем. Выходной... Звучало как насмешка. Выходных не бывает, когда ты держишь на плечах судьбу тысяч людей. Когда каждое твое решение — это чья-то жизнь, чей-то хлеб, чья-то безопасность.

Сдавленно вздохнув, я потянулся к верхнему листу стопки. Это был проект нового акведука. Инженеры предлагали два варианта, и нужно было выбрать оптимальный, просчитав затраты и сроки. Рука сама потянулась к перу.

Отдых подождет. Всегда подождет.

Глава 25

Воздух в кабинете застыл, неподвижный, словно вылитый в форму из расплавленного ночного стекла. Лампа на столе отбрасывала желтоватый круг света, за пределами которого уже царствовали синие сумерки. Близился конец лета — в прозрачности воздуха, в этом новом, колючем привкусе ночи, в том, как одежда холодила кожу даже через рукав плотной ткани.

Я стоял у распахнутого окна, опершись ладонями об холодный камень подоконника, и смотрел, как над крышами Рядска поднимается бледная, оструганная до серпика луна. В груди, под рёбрами, привычно ныло — не боль, а старая, знакомая усталость, будто я таскал на плечах мешки с песком целый день. «Надеюсь, эта зима не выдастся такой же холодной, как предыдущая», — поймал я себя на мысли.

Но сейчас бояться было некогда. Мысли, отточенные и жёсткие, как штык, упирались в будущее. Оно виделось не туманной дымкой, а чётким, как инженерный чертёж, планом. Планом на абсолютно всё. Иногда этот объём пугал. Не масштабом — медлительностью.

Я мысленно перелистывал страницы этого плана, ощущая его физический вес.

Зима. Не дать людям замёрзнуть. Увеличить число столовых. Не просто накормить — согреть. Создать стратегический запас. Не просто сложить в амбарах зерно — продумать логистику, чтобы его могли быстро доставить в любой уголок. Чугунные печи нового образца. Уже чертежи готовы, но нужно наладить литьё, пока реки не встали, чтобы водяные молоты ещё поработали.

Весна. Дороги. Не эти ухабистые тропы, превращающиеся в весеннюю кашу, а настоящие, жёсткие артерии, связывающие города в единое тело. И — железная дорога. Первый участок. От Каменска к Рядску. Безумие? Возможно. Но если не мы, то кто?

План был. Чёткий, детальный, безумный в своём размахе. И он давил. Не тем, что был велик, а тем, что его приходилось воплощать мучительно медленно. Каждый шаг — это расчёты, это ресурсы, это сопротивление привычке, это страх людей перед новым. Так и хотелось всё и сразу — взмахнуть рукой, чтобы дороги сами легли, а заводы выросли за ночь. Но нельзя. Один неверный, поспешный шаг — и хрупкое здание Республики, которое мы с таким трудом возводим, даст трещину.

Я глубже закутался в плащ, ощущая его грубую ткань на коже. Сделал последний глоток остывшего чая — горького, как правда. Затем потушил лампу, погрузив комнату в темноту, нарушаемую лишь серебристым светом луны.

Завтра будет новый день. И я буду снова делать свой медленный, упрямый шаг вперёд. Потому что другого пути нет.

Прошла неделя, как и говорила Зили, три низких, юрких корабля с незнакомыми острыми парусами пришвартовались у причала Рядска. Они были похожи на больших тёмных речных жуков. С них сошло около двух сотен гоблинов — молчаливых, с огромными глазами, полными настороженной надежды. Они не походили на воинственный народ из сказок — скорее, на беженцев, спасшихся с тонущего корабля, бережно несущих свои пожитки.

Мы выделили им территории в предгорьях близ Рядска — каменистые, негостеприимные склоны, которые наши фермеры обходили стороной. Но для гоблинов, чьи города веками прятались в скалах, это было идеальное место. Они осмотрели местность быстрыми, оценивающими взглядами, перешептывались на своём языке и… начали работать.

Они строили не так, как мы. Они не возводили высоких стен. Вместо этого они буквально вгрызались в скалы, создавая террасы, прокладывая тоннели и закладывая фундаменты низких, приземистых зданий, которые словно вырастали из самой горы. Их город напоминал не крепость, а гигантский муравейник — лабиринт, скрытый и защищённый самой природой.

И тут случилось неожиданное. Жители Рядска пришли помогать. Сначала осторожно, из любопытства. Потом — с настоящим энтузиазмом. Наши плотники помогали с каркасами, каменотёсы делились секретами обработки камня, женщины приносили еду и ткани. Особенно поразила всех одна картина: группа бывших имперских легионеров, суровых и молчаливых, под руководством хрупкой гоблинки ловко устанавливала несущую балку для общего зала. Они нашли общий язык без слов — на языке топоров, пил и общего труда.

Часть этих легионеров, нашедших здесь новый дом, но так и не прижившихся в шумном человеческом городе, смотрела на растущий гоблинский анклав с растущим интересом. Среди них пошёл разговор: «А не перебраться ли нам туда? Места много. Дело общее. И… тишина». Самые решительные уже заводили разговоры с гоблинами о совместной постройке общего квартала — не в скалах, а у подножия, на границе двух миров.

Республика обретала не просто новых союзников. Она обретала новое измерение, новый народ, который вплетал свои нити в её общую, ещё не законченную ткань. И этот процесс был прекраснее любой военной победы.

Работа над Конституцией продвигалась мучительно медленно. Стопка исписанных черновиков на столе росла, но до середины было ещё далеко. Каждое слово, каждая статья рождались в жарких спорах. Я сидел над ними до глубокой ночи, чувствуя, как буквы расплываются перед глазами.

Рядом со мной за этим нелёгким делом трудились Тильяр и Маен. Старый имперский чиновник, с его энциклопедическими знаниями истории и права, и бывший генерал, с его железной логикой и пониманием субординации, были неоценимыми помощниками. Их споры — педантичные и сухие у Тильяра, громоподобные и категоричные у Маена — были тем горнилом, в котором выковывались будущие законы Республики.

Гракс, мой верный друг, в последнее время стал пропадать. Сначала я списывал это на его скрытную натуру, но однажды Тильяр, отложив в сторону толстый фолиант, с лёгкой ухмылкой пробормотал: «Не ищите его, комиссар. Наш бурый медведь, кажется, нашёл свою берлогу. Или, если точнее, медведицу». Оказалось, мой грозный телохранитель проводил время с Энаэль. Мысль о влюблённом Граске вызывала у меня странную смесь умиления и лёгкой тревоги.

По нашим самым оптимистичным подсчётам, Конституцию и первый полноценный свод законов — наш, республиканский, а не перелицованный имперский устав — мы едва ли закончим к следующему году. Это была титаническая работа. А пока что Республика держалась на шатком балансе устных договорённостей, морального авторитета Совета и моей личной воли. Хрупкая конструкция, но другой опоры пока не было.

Параллельно с законотворчеством шла не менее важная подготовка к зиме. Запасы стали нашим главным козырем против страха и голода. Амбары в каждом городе ломились от зерна, в ледниках копилось мясо и рыба, а в мастерских кипела работа по изготовлению и починке тёплой одежды и обуви. Мы учли горький опыт прошлой зимы и на этот раз были полны решимости встретить холода во всеоружии. Каждый день я просматривал сводки о пополнении запасов — эти цифры успокаивали лучше любого вина.

Мои регулярные обходы с помощью телепорта стали рутиной, но от этого не теряли своей ценности. Видеть всё своими глазами, чувствовать ритм жизни каждого города — это было важно. И сегодня моя цель была особенной: порт Вударака.

Я материализовался на конце нового, ещё пахнущего смолой пирса. Солёный ветер с залива ударил в лицо, смешиваясь с запахом свежеструганной древесины и раскалённого металла. И вот он стоял передо мной — первый переделанный корабль. Не впечатляющих размеров, скорее, крепкий каботажный баркас, но в его облике было нечто новое, революционное.

Над его палубой возвышался не мачта с парусами, а странная, но до боли знакомая мне конструкция. Колёсный движитель. Два огромных гребных колеса по бортам, скрытые за защитными кожухами. Я решил не мудрствовать и не изобретать сложные гребные винты, для которых не было ни станков, ни точных расчётов. Взял хорошо забытое старое, проверенное веками на моих родных реках.

Этот проект стал плодом удивительного союза. Небольшая верфь, собранная силами гоблинов-механиков и местных кузнецов и деревообработчиков, кипела как муравейник. Гоблины с их врождённым пониманием механики и передачи усилий спроектировали систему валов и шестерён. Наши кузнецы выковали прочные оси и спицы для массивных колёс. Деревянные лопасти были выточены с ювелирной точностью нашими мастерами.

Сердцем же корабля был скрытый в трюме двигатель Стирлинга, пыхтящий и шипящий, как разъяренный дракон. Его мощности хватало, чтобы вращать колёса.

Я подошёл ближе. Капитан судна, бывалый морской волк с лицом, обветренным до состояния старой кожи, скептически взирал на новшество.

— Ну что, комиссар, — прохрипел он, — чудо ваше идёт чуть медленнее, чем под добрым попутным ветром. Но зато плетётся себе без устали, будь ветер хоть встречный, хоть боковой! Не надо по полдня в бухте сидеть, молясь погоде. Закинул дров в топку — и вперёд!

В его голосе сквозь скепсис уже пробивалось уважение к надёжности. Да, этот «пароход» не летел по волнам как чайка. Он методично, упрямо и предсказуемо «плелся», перемалывая воду лопастями. Но он делал это сам. Не завися от капризов стихии.

Это было начало. Скромное, но такое важное. Первая ласточка, которая обещала полностью изменить логистику Республики. Теперь грузы и людей можно было перевозить между портами по расписанию, а не по милости ветра. Это был тихий, но уверенный шаг к тому, чтобы покорить море так же, как мы начинали покорять землю.

С тележками на движителях Стирлинга дела обстояли действительно хорошо. Уже шесть штук, похожих на металлических жуков, стояли на армейском складе и вызывали зависть у всех обозников. Они были медлительны, неказисты и пыхтели, как заправские астматики, но их грузоподъёмность и независимость от лошадей делали их бесценными для перевозки снаряжения и припасов на большие расстояния.

Но одна из этих тележек была особенной. Мы вместе с Хоргаром и его лучшими кузнецами провели несколько бессонных недель, переделывая её. Результат стоял сейчас посреди испытательного полигона, и я не мог отвести от него взгляд. Броневая машина. Звучало громко, а выглядело пока как утыканный болтами и заклёпками уродливый железный ящик на колёсах, обшитый листами кованой стали.

— Красота-то какая, а? — Хоргар, с лицом, испачканным сажей и маслом, сиял как ребёнок. Он с любовью похлопал лапой по броне, которая звенела глухим, обнадёживающим стуком. — Броня держит имперский болт. Только вмятина остаётся!

Машина, которую мы в шутку прозвали «Черепахой», ехала ещё медленнее, чем её грузовые собратья. Её мощный, но тяжёлый двигатель с трудом вращал массивные колёса. Но какое же это было потрясающее зрелище на учениях! Это был не вагон, а настоящий подвижный укреплённый пункт, способный подавлять вражеские позиции, не боясь ответного огня. Она вселяла суеверный ужас в новобранцев и дикую гордость — в наших инженеров.

Однако следующий шаг давался куда сложнее. Мы проводили эксперименты с двухцилиндровыми двигателями, пытаясь увеличить и мощность, и плавность хода. Мелкие прототипы, над которыми корпели в душной лаборатории, хоть и работали, но с массой оговорок. Главной проблемой стала синхронизация. Цилиндры работали вразнобой, машина дёргалась, вибрировала так, что болты выскакивали, а КПД падал до неприличных величин. Казалось, мы упёрлись в стену, которую не могли пробить грубой силой и энтузиазмом.

— Нужна точность, комиссар, — хмурился Хоргар, разглядывая очередной разобранный на части механизм. — Точность, которой у наших молотов и напильников пока нет. Нужны другие станки. Другие инструменты. Или... другой подход.

Прогресс был неровным, как путь нашей «Черепахи». Где-то мы делали рывок, создавая невиданные машины, а где-то спотыкались о, казалось бы, простые, но фундаментальные проблемы. Но мы не останавливались. Каждая неудача с синхронизацией лишь заставляла нас искать новые решения, приближая тот день, когда наши машины поступят на службу не единицами, а десятками.

Так и подходило к концу лето. Воздух уже терял густой, медовый зной, наполняясь прозрачной, прохладной свежестью. По утрам трава блестела серебром росы, а листья на деревьях начинали отливать первым, едва уловимым багрянцем.

Стоя на крыше мэрии Рядска и глядя на просыпающийся город, я поймал себя на мысли: вот уже практически год я был на этом континенте. В этом мире. Целый год.

Поначалу это было чистое выживание. Бесконечный стресс, страх, тоска по дому, ощущение чудовищной ошибки. Я цеплялся за память о прошлом, как утопающий за соломинку, пытаясь воссоздать здесь его подобие — не потому, что это было идеально, а потому, что это было знакомо.

Но сейчас... Сейчас всё было иначе. Я вдыхал запах дыма из пекарен, слышал гул молотов из кузниц, видел, как на площади дети — дети людей и пара маленьких, юрких гоблинчиков — гоняют самодельный мяч. Я видел не чужой, враждебный мир. Я видел дом.

И знаете, мне здесь нравилось.

Здесь была настоящая цель. Не абстрактные дни, не отчеты для начальства, не погоня за очередной кредиткой. Здесь каждый мой шаг, каждое решение имело вес. Осязаемый, видимый результат. Построенный дом. Выкованная винтовка. Улыбка человека, который впервые за долгие годы получил не миску баланды, а зарплату за свой труд. Здесь я не был винтиком. Я был архитектором. Созидателем. Пусть и через грубую силу, через боль и необходимость принимать жестокие решения.

И в тишине этого утра до меня вдруг дошло: а может, это и была изначальная задумка моего учителя? Он не просто бросил меня сюда на произвол судьбы. Он дал мне шанс. Шанс не на выживание, а на жизнь. Найти своё место не там, где тебя назначили, а там, где ты по-настоящему нужен. Построить не чьё-то чужое будущее, а своё собственное.

Мир вокруг был суровым, жестоким и несовершенным. Но он был моим. И я, с грубыми руками, планом в голове и верными людьми вокруг, был его частью. Возможно, лучшей частью, на которую был способен.

Глава 26

Город-порт Фалькор уже давно не спал. Он был одним из главных портов Королевства Сверн, его пульсирующим сердцем, которое билось и днём, и ночью. Его часто называли второй столицей, и не без оснований — здесь решались дела, от которых зависело благополучие всего королевства. Воздух был густым и солёным, пропитанным запахом смолы, специй, дальних странствий.

Я стоял на краю пирса, подняв воротник плаща от пронизывающего утренего ветра, и смотрел на тёмное, неспокойное море. Его бескрайние, чёрные воды уходили за горизонт, туда, где нас ждала неизвестность. Сколько же нам придётся плыть? По прикидкам капитана, месяц. А может, и два. Два долгих месяца в замкнутом пространстве корабля, в полной зависимости от ветра, течений и милости стихии. Мысль была тревожной.

Вокруг царила лихорадочная активность. При свете висячих фонарей и факелов матросы, похожие на тени, загружали последние припасы на борт корабля, который гордо покачивался на волнах у причала. Его стройные, изящные обводы и высокие мачты резко контрастировали с неуклюжими торговыми бригами вокруг. Это была «Игривая Лань» — один из лучших и самых быстрых кораблей королевства.

Созданный по специальному проекту для моего отца, он был воплощением элегантности и мощи. Резная позолоченная лань красовалась на его носу, словно готовая в любой момент сорваться в стремительный бег. Паруса из отборной парусины, уже убранные, но готовые по команде раскрыться, чтобы поймать ветер. Для отца этот корабль был игрушкой, демонстрацией статуса и богатства. Для меня же в этот момент он был единственной нитью, связывающей с целью, единственным путём, который мог привести к ответам.

Я чувствовал тяжесть взглядов матросов, украдкой поглядывавших на меня. Принц, отправляющийся в опасное плавание… для них это было необычно. Я стряхнул эти мысли. Титулы не имели значения там, куда мы направлялись. Имели значение только решимость и этот корабль, на который я возлагал все свои надежды.

Мне пришлось долго и мучительно уговаривать отца. Он отказывал снова и снова, его лицо, обычно холодное и надменное, теперь пылало гневом и.… страхом. Он не понимал.

После того, что я увидел... после того, что я сделал... мне нужно было бежать. Переждать бурю, собраться с мыслями, найти силы и союзников. А для этого идеально подходило только одно место на всей карте — Республика двенадцати городов. Говорили, это пристанище для всех изгоев, мятежников и свободных умов. Место, где рухнули все старые порядки. И, что важнее всего, место, где, по слухам, я мог встретить своего соотечественника. Того самого загадочного «комиссара», поднявшего знамя восстания. Того, кто, возможно, мог мне объяснить, что произошло со мной и почему я здесь. Почему я чувствую эту странную связь с этим местом, даже ни разу там не бывав.

Мысли прервал тихий голос: «Лео?»

Я обернулся. В дверях, кутаясь в простой, поношенный плащ, стояла моя сестра, Амалия. Её большие, испуганные глаза, смотрели на меня с немым вопросом. Она была тенью в том дворце — тихой, незаметной, никому не нужной.

Я не мог оставить её здесь. Одна, жалкая и никем не любимая тень, она вряд ли пережила бы то, что ждало её впереди.

— Собирай самое необходимое, — тихо сказал я, не объясняя ничего. Объяснений не было времени. — Мы уплываем сегодня ночью.

В её глазах вспыхнул не страх, а облегчение. Она лишь кивнула, не задавая лишних вопросов, и растворилась в полумраке коридора. Теперь у меня была не просто цель. У меня была миссия. Спасти себя и её. И найти ответы в далёкой, мятежной Республике.