Бремя Новые Свершения

Глава 1

Глава 1

Ох, и выпил я вчера... Голова раскалывалась на части, каждая пульсация в висках отзывалась глухим стуком где-то в основании черепа. А в груди что-то явственно жгло, будто я проглотил раскаленный уголь, и он теперь тлел где-то за ребрами, отравляя каждое дыхание едкой гарью.

Во рту было сухо и противно, как в самой раскаленной пустыне, язык прилип к нёбу шершавым, неповоротливым комком.

Я с трудом открыл глаза, и меня охватила мгновенная, животная дезориентация. Тусклый свет едва пробивался сквозь окно, освещая незнакомую, но явно богатую обстановку. Резное изголовье кровати, дорогая люстра под потолком. На стуле аккуратно сложена чужая одежда. «Где я, мать твою?» — пронеслось в голове первое ясное за утро сообщение. Явно потолок не моего дома. Сознание, цепляясь за обрывки памяти, пыталось сложить вчерашний вечер в хоть сколько-нибудь логичную картинку, но из обрывков фраз, вспышек света и грохота музыки не складывалось ровным счетом ничего. Только смутное, тягостное чувство, что что-то пошло не так. Очень не так.

Где-то на периферии сознания, сквозь гул в голове, я услышал звук — короткий, щелкающий, словно кто-то медленно и осторожно наступил на скрипучую деревянную половицу.

Адреналин резко прошил одурь, сердце ёкнуло и забилось чаще. Я инстинктивно, с трудом повернул в ту сторону тяжелую, неповоротливую голову.

И уставился на горничную. Да, на самую обыкновенную горничную в строгом темном платье и белоснежном переднике. Она замерла на середине комнаты с пустым графином в руках, ее глаза, круглые от испуга, были прикованы ко мне.

Увидев, что я не только жив, но и смотрю на нее, она ахнула и зароптала на неизвестном мне языке. Ее речь была быстрой, испуганной. Shkála, hertsog proshállas. Hertzog frishtan! Alles heshtlig, hertzog frishtan!

Она сделала шаг назад, к двери, и я успел заметить, как дрожат ее пальцы, сжимающие хрусталь. Вышла в дверь, что-то выкрикивая, и явно куда-то бежала.

Я с трудом привстал на кровати, и тупая, раскалывающая боль тут же пронзила виски, заставив меня на мгновение зажмуриться. Взгляд скользнул вниз: грудь и торс были туго перетянуты чистыми, но уже слегка затекшими бинтами, под которыми ныло и тянуло. Память была пуста, как этот проклятый графин.

Рядом с кроватью на резной тумбочке стоял хрустальный графин, в котором играли блики утреннего света. Дрожащими, непослушными руками я с трудом поднял его, и вода, прохладная и невероятно живительная, омыла пересохшее, словно пропитанное пеплом горло. Это была не просто вода — это был глоток жизни, возвращающий к реальности.

Я только что поставил графин на место, как дверь в комнату с грохотом распахнулась. В нее буквально ворвался мужчина лет пятидесяти, с седеющими висками и лицом, изборожденным морщинами тревоги. Его глаза, широко раскрытые, мгновенно нашли меня.

«Süne, ti frishtan?» — его голос, хриплый от волнения, прозвучал как выдох, полный неподдельного облегчения.

Не дожидаясь ответа, он стремительно пересек комнату и, присев на край кровати, попытался обнять меня, стараясь избежать повязок. Его крепкие, привыкшие к труду руки дрожали.

«Vak hard ya forakht, das ti sterben vurd!» — прошептал он уже прямо у моего уха, и в этих гортанных, незнакомых словах я сквозь туман в голове с удивлением уловил так много отчаяния, страха и теперь — безмерной радости, что невольно замер. Кто этот человек? И почему его слова, которых я не понимал, отзывались в душе таким щемящим чувством? Он явно был мне не просто знаком. Он смотрел на меня так, как смотрят на самое дорогое, что едва не потеряли.

Он продолжил о чём-то говорить, смотря на меня с тем странным выражением, в котором смешались облегчение, усталость и какая-то горькая досада.

«Di besten magiskraften des königreichs hetten nicht helfen ti. Ah, var nicht diese verflushten familie...» — он горько усмехнулся и с силой сплюнул на каменный пол, словно пытаясь выплюнуть вместе со слюной и горечь своих слов.

Потом его лицо снова просветлело, и он обнял меня уже крепче, уже не боясь причинить боль.

«Ti nicht fürsteen, vak ya froyden!» — его голос сорвался на счастливый смех, и по его щетинистой щеке скатилась слеза.

Я примерно понимал, что он говорит. В школе я учил немецкий, и этот язык — был на него дико похож. Как будто его скроили из старого немецкого, голландского и ещё чего-то скандинавского, а потом всё это поколотили, перемешали и заставили петь морские песни. Какое-то сильно исковерканное, грубоватое, но на удивление мелодичное наречие.

Слово «magiskraften» было понятно: Magie + Kraft — магическая сила, маги. «Königreich» — королевство. «Helfen» — помогать. «Nicht» — нет. «Familie» — семья, хотя с приставкой «verflushten» это звучало как «проклятая». «Froyden» отдавало чем-то вроде Freude — радость.

Сложив обрывки воедино, я смутно уловил суть: лучшие маги королевства не смогли мне помочь, но какая-то «чёртова семейка» смогла. И он был невероятно рад.

Это осознание заставило меня вздрогнуть. Значит, со мной было что-то серьёзное. Что-то, с чем не справилась официальная медицина (или магия) целого королевства. Кто эти люди, которые меня вытащили? И почему этот мужчина, назвавший меня сыном, говорит о них с такой досадой, хотя они спасли мне жизнь?

Вопросы роем закружились в голове, но сил на них не было. Я лишь слабо улыбнулся в ответ на его сияющее лицо. Пока что этого было достаточно.

Он ласково похлопал меня по плечу, стараясь избежать повязок.

— «Ну, тив муст рустен. Дэйнэ муттер унд швестерн йа форбайтен. Элин, дэйнэ динстмейд, вирт ауф дих актен.»

(Ну, тебе надо отдыхать. Твою матушку и сестёр я не пущу. Элин, твоя служанка, присмотрит за тобой.)

Я стал явно понимать язык. Мозг, наконец-то, начал складывать обрывки знакомых немецких корней в осмысленные предложения. Я собрался с силами и постарался произнести первую за долгое время осознанную фразу, обращенную к нему:

— «Йа... фатер.» (Да... отец.)

Его лицо озарила улыбка нескрываемого счастья. В его глазах стояли слёзы облегчения. Казалось, эти два слова значили для него больше, чем все сокровища его королевства.

В этот момент в комнату бесшумно вошла та самая служанка, которую я встретил в начале. Та самая Элин.

— «Элин,» — кивнул ей отец, его тон стал мягким, но полным авторитета. — «Дэр юнге херр хат хунгер. Бринг ем этвас цу эссен.» (Молодой господин голоден. Принеси ему что-нибудь поесть.)

Я решил попробовать свои силы ещё раз, обратившись к ней уже напрямую. Слова давались с трудом, но я старался вставить в речь немного легкомыслия, чтобы скрыть собственную слабость и растерянность:

— «Элин... цу эссен?» (Элин... поесть?)

Девушка широко раскрыла глаза, метнула на меня испуганный, почти панический взгляд, бросила взгляд на отца и, получив его одобрительный кивок, ринулась за дверь.

Минут через десять она вернулась, катя перед собой небольшой сервировочный столик на колёсиках. На нём стояло несколько тарелок, накрытых серебряными крышками, небольшой фарфоровый чайник и изящная чашка.

Но самое главное — это был запах. Нежнейший, сногсшибательный аромат свежеиспечённого теста и сладкой корицы, который мгновенно наполнил комнату и заставил мой желудок предательски заурчать.

Она налила мне в чашку дымящегося чая и пододвинула ко мне столик, на который водрузила тарелку с шестью румяными, пышными булочками, щедро посыпанными корицей и сахарной пудрой.

Чай оказался невероятно вкусным — травяным, с ярким вкусом лесной малины и мёда. Он приятным, согревающим теплом растекся по всему моему измождённому организму.

Булочки были самой нежностью. Они буквально таяли во рту.

Когда я проглотил последний кусок, Элин тихо подошла ко мне.

— «Мэйн херр,» — тихо сказала она, опуская глаза. — «Эс ист цайт, ди фербенден цу вексельн.» (Господин, время сменить повязки.)

Она осторожно, умелыми пальцами сняла с меня старые бинты. Потом она склонилась надо мной, чтобы осмотреть рану. Её прикосновения были лёгкими и профессиональными. Её глаза внимательно изучили шрам на моей груди, прямо в районе сердца. Её лицо оставалось невозмутимым, но в глубине её взгляда я уловил тень какого-то странного, почти благоговейного интереса.

После смены повязки она молча собрала старые бинты в специальную деревянную коробку, бережно закрыла её и вышла из комнаты. Через несколько минут она вернулась, её руки были свободны, а взгляд по-прежнему избегал моих глаз, опущенный к полу.

В голове пронеслась мысль: «Надо расспросить её, что происходит. Но нельзя выбиваться из роли. Он назвал меня сыном. Значит, я должен вести себя соответственно».

Я сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями, и обратился к ней на том же странном, но всё более понятном мне наречии, стараясь, чтобы голос звучал слабым, но уверенным.

«Элин...» — начал я, и она вздрогнула, наконец подняв на меня испуганный взгляд. «Энтшульдиге... йа хабэ... фогессен. Вас ист гетшехен? Вас фюр ен эпидемие гибт?» (Элин... Извини... я забыл. Что случилось? Что за эпидемия здесь?)

Я решил сыграть на версии потери памяти из-за болезни — это был самый безопасный способ выудить информацию.

Её глаза снова округлились от ужаса. Она замерла, словно пытаясь решить, стоит ли отвечать. Её пальцы нервно теребили край фартука.

«Эн эпидемие? Н-нейн, мэйн херр...» — она запиналась, её голос был тихим, как шелест листвы. «Зи... зи хабен... Зи хабен дих гешлаген...» (Эпидемия? Н-нет, мой господин... Они... Они тебя избили...)

Она сделала шаг назад, будто сказала лишнего. Но тут её словно прорвало, и слова полились испуганным, торопливым шёпотом.

«Ду... ду варст унзеркеннбар, мэйн херр! Ду хост дэн принц Эдвард унд зайне феттерн оффенехтлих белейдикт! Бей дем бал! Ин фоллем заал! Дэр херр герцог... дэр херр герцог хат гезакт, ду зайст кранк, абер алле виссен... алле виссен, дас эс эн цвайкампф вар...»

(Ты... ты был неузнаваем, мой господин! Ты публично оскорбил принца Эдварда и его кузенов! На балу! В полном зале! Господин герцог... господин герцог сказал, что ты болен, но все знают... все знают, что это была дуэль...)

Она замолчала, задыхаясь, и снова опустила глаза, вся дрожа.

«Дэр херр герцог форбайтен цу шпрехен...» — прошептала она почти неслышно. (Господин герцог запретил говорить...)

Теперь всё встало на свои места. Не нападение. Не эпидемия. Дуэль. С принцем. И я, судя по всему, этот самый Леонардо, наследник герцога Морона, который в пьяном угаре устроил скандал века и едва не начал гражданскую войну.

После еды невероятно сильно захотелось спать. Тяжелая, согревающая пища, травяной чай и общая слабость навалились свинцовыми гирями на веки. Я попросил Элин закрыть шторы, и комната погрузилась в приятный полумрак, идеальный для забытья.

Но я не давал себе уснуть, заставляя мозг, вязнущий в теплой массе, лихорадочно работать. Нужно было осмыслить всё услышанное.

Герцоги. Принцы. Дуэли. Светские рауты. Казалось, я попал в классическую историческую драму. Но детали не сходились. Поведение отца-герцога — его явная прагматичность, смесь досады и облегчения, его слова о «чертовой семейке», которая помогла, когда не смогли лучшие маги... Это было не совсем похоже на чопорное средневековье из учебников. Здесь чувствовалась какая-то иная, более сложная и циничная реальность.

И язык... Да, он был дико похож на немецкий, но это было не совсем то. Слишком много странных слов, слишком мелодичное звучание для суровых германских наречий. «Magiskraften» — маги-ремесленники. Это меняло всё. Магия здесь была не темным искусством или дьявольским наваждением, а чем-то вроде... ремесла. Прикладной наукой. Её ставили в один ряд с лекарями, а не сжигали на кострах.

Куда я попал? Это был не просто другой мир. Это был мир, прошедший какой-то иной путь развития. Мир, где магия стала частью социальной ткани, возможно, даже экономики. Мир, где герцог мог сплевывать с досады и проклинать тех, кто спас его сына, потому что их помощь была политически неудобной. Мир, где принц мог вызвать на дуэль наследника могущественного дома, не боясь немедленной войны.

Мысли путались, цепляясь за обрывки: роскошная комната, хрустальный графин, эффективная служанка, прекрасно налаженный быт... Это не было примитивным феодализмом. Здесь был свой порядок, свои технологии — магические или иные.

Я чувствовал, что проваливаюсь в сон, но цеплялся за сознание, пытаясь удержать нить размышлений. «Леонардо...» — моё новое имя. «Наследник герцога Морона» — моя новая роль. И похоже, я успел навлечь на свой новый дом серьёзнейшие неприятности. Мне нужно было выжить. А для этого — понять правила этой опасной игры, в которую я был втянут, даже не успев проснуться.

Последнее, что я почувствовал перед тем, как сон окончательно забрал меня, — это не страх, а жгучее любопытство. Что это за «чертова семейка»? И какую цену за мою жизнь заплатил мой новый отец?

Глава 2

Проснулся я внезапно, будто от толчка. В комнате царила гробовая, непривычная тишина, нарушаемая лишь ровным, мерным дыханием Элин, спавшей на узкой койке у двери. Воздух был тяжелым, пахнущим травами и сладковатым, тошнотворным духом старой крови. Я не стал её будить. Осторожно, превозмогая пронзительную, рвущую боль в груди, я поднялся с кровати. Каждое движение отзывалось огненным спазмом, швы натягивались и горели, словно раскаленные проволоки, впившиеся в плоть.

Стиснув зубы до хруста, я сделал несколько неуверенных, шатких шагов к тяжелой дубовой двери. Рука, дрожа от усилия, потянулась к холодной железной скобе...

«Господин! Вам нельзя!»

Элин оказалась рядом мгновенно, будто и не спала. Её глаза, широко раскрытые, были полны неподдельной тревоги. Я поднял руку в успокаивающем жесте, и сам удивился, насколько он был естественным.

«Мне нужно... просто пройтись. Подышать. Иди со мной, если боишься отпускать одного», — мой голос звучал хрипло, чужим, но в нём пробивалась забытая самим собой твердость.

Опираясь на её неожиданно крепкое плечо, я толкнул дверь. Длинный коридор тонул в зыбком полумраке, лишь редкие факелы в железных держателях отбрасывали трепещущие, пляшущие тени на стены, увешанные потемневшими гобеленами. И тут я увидел Его. Прямо напротив моей двери, на холодном каменном полу, сидел, прислонившись к стене, чей-то сгорбленный силуэт.

В теле что-то ёкнуло, коротко и болезненно. Сердце забилось чаще со странной, тревожной надеждой. Разум был пуст и молчал, ничего не понимая, но всё моё существо, каждая клеточка, словно не подчиняясь логике, тянулось к этой одинокой фигуре. Это было сильнее боли, сильнее страха.

Элин, чувствуя, как я замер и как напряглось моё тело, тихо прошептала, и её шёпот был полон невысказанной жалости:

«Господин, это ваша сестра. Фрейлин Амалия. Она... она каждую ночь здесь. С тех пор как вас принесли. Днём её не пускают, а ночью... она пробирается тайком.»

Она мягко подвела меня ближе. Теперь я мог разглядеть её. Девушка, совсем юная, почти ребенок, была одета не в роскошные одежды, подобающие её статусу, а в простую, темную, почти монашескую одежду горничной. Она уснула, сидя на полу, укутавшись в грубый дорожный плащ, из-под которого выбивались спутанные пряди волос цвета тусклого золота. Лицо её, бледное и исхудавшее, было обращено в мою сторону. Даже во сне на нём застыло выражение бесконечной, всепоглощающей печали. На ресницах блестели невысохшие слезы.

В груди что-то сжалось, оборвалось. Это не была физическая боль. Это было что-то другое — щемящее, горькое и бесконечно тёплое одновременно. Воспоминаний не было — лишь черная, пустая пропасть в памяти. Но душа, казалось, помнила всё. Помнила этот образ, эту преданность, эту боль.

Я медленно, с тихим стоном, опустился перед ней на одно колено, превозмогая жгучую боль в ране. Я не мог разбудить её. Я просто смотрел на эту девочку, мою сестру, которая предпочла холодный камень у моей двери тёплой и безопасной постели. Её тонкие пальцы сжимали угол плаща, как бы ища защиты даже во сне.

Элин молча стояла в стороне, став тенью в этом ночном действе. В этом молчаливом коридоре, в мерцании факелов, разворачивалась драма семьи, которую я ещё не знал, истории, которую я забыл, но к которой уже всем своим нутром принадлежал.

Внезапно её глаза открылись. Сонные, испуганные, полные незастывших слез, они уставились на меня, потом на мои пустые руки, сжатые в бессильные кулаки. Ужас и стыд отразились на её лице, словно её поймали на самом страшном преступлении.

«Лео...» — выдохнула она, и в этом одном слове была вся её боль, весь страх потерять меня снова, все ночи отчаяния и безнадежной надежды.

Они сами потянулись к ней, преодолевая скованность и боль, и обняли ее хрупкие плечи. Она вся затрепетала, как пойманная птичка, но не отстранилась, а, наоборот, вжалась в этот порыв с отчаянной, жадной надеждой. И в этом объятии было что-то древнее, первобытное. Что-то, что жило глубоко в мышечной памяти этого тела, в самых потаенных его уголках, куда не добралась тьма, поглотившая мой разум.

Это не были мои чувства. Во мне пробуждался кто-то другой. Тот, кто растирал ей ушибы в детстве, кто злился на ее безрассудство и тайком гордился ее упрямством. Обрывки чужих эмоций, как вспышки света в кромешной тьме: теплое доверие, щемящая нежность, тяжелая ответственность. Они накатывали волнами, заставляя сердце сжиматься от чужой, но такой острой любви.

Я чувствовал, как костяшки ее пальцев впиваются мне в спину, цепко, будто она боялась, что я вот-вот рассыплюсь прахом. Ее прерывистое дыхание было горячим у меня на шее.

«Пойдем, Амалия, — сказал я, и мой голос прозвучал чуть тверже, обретая интонации, которые мне не принадлежали. — Пойдем... поговорим».

Я сам поднялся с колен, все так же превозмогая боль, и помог подняться ей. Ее рука в моей была ледяной и такой маленькой. Элин, понимающе молча, шагнула вперед, чтобы поддержать меня с другой стороны, но я едва заметно мотнул головой.

Пока мы медленно шли по зыбким теням коридора, Амалия не умолкала. Слова выплескивались из нее пугающим, прерывистым потоком, словно она боялась, что, если остановится, я снова исчезну. Она говорила о катастрофе, о моем ранении, о своем страхе. Для этой девочки я был не просто братом — я был ее щитом, ее единственной опорой в холодном мире интриг, единственным, кто мог ее защитить. И эта мысль, такая простая и такая тяжелая, ложилась на мои плечи невидимым грузом. Она, словно боясь меня упустить, вцепилась в мою руку с силой, несоразмерной ее хрупкому виду, и не отпускала ни на секунду.

На вид ей было лет четырнадцать-шестнадцать, но в ее глазах, наполненных болью и преждевременной взрослостью, порою мелькала мудрость старой души. Точнее сказать я не мог — ампутированная память не давала ориентиров.

Совершив небольшой, тихий круг по спящему поместью, мы вернулись обратно к двери моей комнаты. И здесь, глядя на холодный камень, который был ее ночным ложем, она снова заговорила о том дне. Ее голос стал тише, проникнутым ужасом перед воспоминанием.

Она еще раз обняла меня — порывисто, по-детски, запрокинув голову, и я почувствовал, как ее тонкие пальцы впиваются в ткань моей рубашки, будто она хотела в последний раз убедиться, что я настоящий.

— Спи спокойно, Лео, — прошептала она, и ее голос дрогнул. — Пожалуйста.

Потом она отпустила меня, развернулась и, не оглядываясь, почти бегом вышла из комнаты, словно боялась, что ее решимость испарится. Дверь за ней тихо закрылась.

Элин проводила ее долгим, непроницаемым взглядом. В ее обычно спокойных глазах читалась целая буря — и усталость, и тревога, и капля странного уважения к этой девочке, оказавшейся сильнее, чем можно было предположить.

— Вам нужно лежать, господин, — ее голос вернул меня к реальности, звуча ровно и практично, как всегда.

Она подошла, и ее руки, сильные и уверенные, помогли мне опуститься на край кровати. Каждое движение все еще отзывалось в теле глухой, раскаленной болью, но теперь она казалась чуть более терпимой. Я застонал, непроизвольно сжав зубы, когда спина коснулась матраса.

— Больно? — спросила Элин, ее пальцы уже поправляли подушки, стараясь устроить меня поудобнее.

— Терпимо, — я выдавил сквозь зубы, глядя в темный балдахин над кроватью.

Она накрыла меня одеялом, и ее движения были без суеты, полны тихой, профессиональной заботы. Но в тишине, что повисла, между нами, чувствовалось невысказанное. Она знала. Знала, что этот вечер все изменил. Что я уже не просто безымянный пациент, за которым она ухаживает, а человек с прошлым, с долгами, с сестрой, которая спит на холодном полу у его двери.

Потушив все свечи, кроме одной на моем ночном столике, она направилась к своей узкой койке.

— Элин, — тихо позвал я.

Она остановилась, обернувшись. Ее лицо в полумраке было похоже на бледную маску.

— Спасибо, — сказал я. Всего одно слово, но в него я вложил все, что чувствовал в тот момент: благодарность за ее труд, за ее молчаливую поддержку, за то, что она не стала мешать разговору с Амалией.

Она кивнула, коротко и деловито.

— Спите, господин. Вам нужны силы. Завтра будет новый день.

Она легла, отвернулась к стене, и вскоре ее дыхание стало ровным и глубоким. А я лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как в тишине комнаты медленно утихает адреналин, оставляя после себя лишь оглушительный гул мыслей и странное, новое чувство — неясной, но неотступной ответственности.

Дни текли медленно и плавно, словно густой мед, сливаясь в череду одинаковых утренних зорь и вечерних сумерек. Амалия стала моим верным и почти неразлучным спутником. Она заходила не просто «поговорить» — она врывалась в комнату с горящими глазами, чтобы поделиться каждой мелочью: сплетней, услышанной в коридорах, новым стихом, который она сочинила, или просто чтобы молча посидеть рядом, устроившись на подоконнике с книгой. Ее присутствие стало глотком свежего воздуха в моих затхлых покоях, живой нитью, связывающей меня с этим чужим миром.

Я же постепенно шел на поправку. Та пронзительная, рвущая боль в груди, что будила меня по ночам, наконец отступила, сменившись на глухую, ноющую усталость в мышцах. И с этой усталостью я начал войну.

Мое тело — длинное, с крепким костяком, но ослабленное после долгого лежания — отказывалось подчиняться. Первые попытки сделать простейшие упражнения оборачивались унизительным провалом. Мышцы дрожали и горели, дыхание сбивалось. Но во мне жила упертая, закаленная в иных испытаниях душа. Я сжимал зубы и снова поднимался, заставляя непослушные конечности работать. Каждый пот был маленькой победой не только над слабостью, но и над беспамятством.

Визиты других членов семьи были куда менее радушными. Мачеха — женщина с лицом, высеченным из холодного мрамора, — наведывалась редко. Она появлялась на пороге, вся в шелках, бросала на меня беглый, оценивающий взгляд и удалялась, оставляя за собой чувство легкого мороза. Ее визиты были формальностью, долгом, а не проявлением заботы.

Отец же был ее полной противоположностью. Герцог, мужчина лет пятидесяти с седеющими висками и лицом, изборожденным морщинами, заходил часто. Он не говорил много, чаще просто стоял у камина, сжимая в мощной, покрытой шрамами руке кубок, и его взгляд, тяжелый и полный немого вопроса, буравил меня. Он волновался о моем здоровье, это было очевидно, но за этой тревогой сквозило что-то еще — настороженность. Его молчаливое напряжение было хуже любых упреков.

Когда прошло уже около двух недель, и я почувствовал, что практически восстановился, в голове невольно возникали сравнения. В своем родном мире мне доводилось лежать в больнице — пару раз с переломом ноги, еще один с рукой в гипсе после детской шалости. Но то были простые, понятные травмы. Сломанная кость срасталась, и все возвращалось на круги своя.

Видя, что я не просто оправляюсь, а горю желанием вернуть себе силу, отец перестал быть просто наблюдателем. Его молчаливая тревога сменилась деловой суровостью. Он уже не просто стоял у камина, а внимательно следил за моими тренировками, его опытный взгляд подмечал каждую ошибку, каждое неверное движение. И однажды утром он вошел в зал в сопровождении человека, чья осанка и взгляд кричали о военной выучке.

— Это сэр Годфри, — коротко представил отец. — Заместитель командора Рыцарского ордена Герцогства. Он согласился взять тебя под свое крыло для… повторного обучения.

Сэр Годфри был подтянут и сух, с лицом, не располагающим к улыбкам. Он молча вручил мне тренировочную шпагу. И тут случилось нечто странное. Клинок легко и естественно лег в мою ладонь, словно стал ее продолжением. Когда я сделал первую стойку, мышцы рук и спины сами вспомнили правильное положение. Тело прежнего Леонардо, несмотря на все его пороки, явно провело за фехтованием немало часов. Оно помнило изящные па, резкие выпады, плавные переводы клинка. Это была мышечная память, глубокая и отчетливая, словно чужая песня, которую мои руки и ноги напевали без моего ведома.

— С формой проблем нет, — безразличным тоном констатировал сэр Годфри. — Руки помнят. А теперь покажите, что умеет голова.

С фехтованием дела шли на удивление быстро. Но с магией… здесь царила полная разруха.

Мой новый наставник по магическим искусствам, магистр Орвин, был полной противоположностью Годфри — суетливый, с взъерошенными седыми волосами и добрыми, но проницательными глазами.

— Видите ли, юный господин, — объяснял он, водя рукой вокруг моего солнечного сплетения, словно показывая невидимый шар, — ваше магическое ядро, резервуар, где рождается и хранится сила, было серьезно повреждено вместе с физической раной. Оно не разрушено, слава небесам, но… ослабло. Спящим. Представьте, что ваш резервуар — это кувшин, который дали треснул. Вода пока не держится. Всё, абсолютно всё, вам придется начинать заново. С самых азов.

И я начинал. Сначала это были жалкие, едва заметные искорки на кончиках пальцев, когда я по полдня пытался просто ощутить внутри хоть какой-то отклик. Головные боли после часов концентрации стали моими постоянными спутниками. Это был куда более тяжелый и унизительный труд, чем фехтование. Там тело помнило. Здесь же мне приходилось будить что-то глубокое и поврежденное, полагаясь лишь на смутные инструкции и упрямую веру в то, что я смогу заставить эту «треснувшую чашу» снова наполниться.

Глава 3

Месяц. Целый месяц упорных, изматывающих тренировок, которые мало походили на героические подвиги из баллад. Это была рутина, перемешанная с болью, потом и редкими, но тем более ценными проблесками успеха.

Утро начиналось не с пробуждения в мягкой постели, а с преодоления себя. Еще до рассвета, когда серый свет только начинал царапать стекла витражей, я уже стоял в тренировочном зале. Воздух здесь пахнет старым деревом, потом и холодным металлом. Сэр Годфри, моя тень и надзиратель, был неизменно точен, как часовой механизм.

«Стойка. Шире. Колено согнуто. Центр тяжести ниже. Вы как мешок с костями, а не воин», — его голос, лишенный всякой интонации, резал воздух чаще, чем наш тренировочные клинки.

Фехтование давалось парадоксально. Мои руки помнили. Они помнили изящную дугу выпада, короткий отбив и резкую контратаку. Но между памятью мышц и возможностями тела пролегла пропасть под названием «ранение». Легкое головокружение, предательская дрожь в ногах после серии из десяти атак, колющая боль в груди при слишком резком повороте — вот что было моей новой реальностью.

Я научился слушать свое тело, это чужое тело, с немой яростью отчаяния. Я разговаривал с его слабостью, уговаривал его сделать еще один шаг, еще один взмах. И понемногу оно отвечало. Дрожь становилась меньше, дыхание — ровнее. Я уже не падал, отрабатывая сложный прием «перекрестный укол», а лишь пошатывался, успев вовремя подставить клинок. Это была победа. Маленькая, никому не видимая, но моя.

Но истинная война шла не в зале, а внутри меня. После обеда, когда тело горело от усталости, наступало время магистра Орвина.

Его «кабинет» был больше похож на хаотичную библиотеку, пострадавшую от урагана. Башни из книг угрожающе нависали над столом, заставленным ретортами, свитками и странными механизмами непонятного назначения. Сам Орвин, похожий на взъерошенную сову, постоянно что-то бормотал, ронял свитки и находил их в самых неожиданных местах.

«Магия, юный господин, — это не взмахивание руками и не выкрикивание громких слов! — он тыкал длинным, костлявым пальцем мне в грудь, прямо в солнечное сплетение. — Это воля. Это концентрация. Это диалог с самой тканью мироздания. А ваш диалог, простите, похож на лепет младенца, который только что ударился головой!»

Он был прав. Первые две недели я не чувствовал ровным счетом ничего. Я сидел в позе лотоса, пытаясь «опустошить разум и ощутить внутренний поток», как он велел, и засыпал, обессиленный, на холодном каменном полу. Головные боли стали моими верными спутниками. Они накатывали после часов бесплодных попыток, тупой, давящей волной, вынуждая лежать в темноте, стиснув зубы.

И вот, спустя три недели упорного, унизительного труда, это случилось. Не озарение, а крошечная, едва заметная искорка в кромешной тьме моей внутренней пустоты. Я сидел, уже почти отчаявшись, как вдруг поймал едва уловимое ощущение — крошечную, горячую точку где-то глубоко внутри, в самом центре того, что магистр Орвин называл «вместилищем души».

«Магистр... Я... кажется, что-то чувствую», — мой голос прозвучал сипло от напряжения.

Орвин мгновенно оживился. «Где? Опишите! Не думайте, чувствуйте и описывайте!»

«Это... маленькое. Слабое. Теплое. И... красное?» — я сам удивился этому описанию. Это было не зрение, а некое внутреннее знание.

«Цвет — это хорошо! Очень хорошо! — залопотал старик. — Значит, ядро живое, оно откликается. Красное... Огненный элемент, что и следовало ожидать, учитывая ваш вспыльчивый нрав... в прошлом. Теперь, сосредоточьтесь на нем. Представьте, что вы протягиваете к нему руки. Не физические! Руки вашего сознания! Попробуйте его... подтолкнуть».

Я попытался. Это было похоже на попытку сдвинуть с места шар из свинца силой одной лишь мысли. Напряжение росло, виски сжало тисками, но крошечное красное ядрышко лишь чуть вздрогнуло, и из него выплеснулась тончайшая, невидимая глазу струйка энергии. На кончиках моих пальцев, с трудом вытянутых вперед, вспыхнула и погасла маленькая искорка, оставив в воздухе слабый запах озона.

Я рухнул на пол, полностью истощенный, но с лихорадочным блеском в глазах. Это была искра. Моя искра.

С тех пор все изменилось. Я научился находить свое ядро быстрее, ощущать его тепло. Магистр Орвин называл его «треснувшим кувшином», но для меня оно было раненым зверьком, которого нужно было выходить, приручить. Мы начали с самых азов — плетение простейших чар.

«Представьте, что энергия — это шелковая нить, выходящая из вашего ядра. Ваша воля — это веретено. Сплетите из нее щит».

Мой «щит» был смехотворным. Невидимая, дрожащая пелена, которая могла разве что остановить летящее перо. Я пытался разжечь пламя на свече — фитиль лишь чуть тлел, испуская тонкую струйку дыма. Заклинание «телекинеза» с трудом сдвигало с места пергаментный лист.

Но я не унывал. Вернее, уныние приходило, темными ночами, когда казалось, что все это бессмысленно. Но потом я вспоминал глаза Амалии, полные надежды, и тяжелый, оценивающий взгляд отца. И снова принимался за работу. Я понимал: рано или поздно былая сила этого тела вернется. Вопрос был лишь в том, сколько времени у меня есть. И вернется ли она вместе с памятью и личностью прежнего владельца, или же останется просто инструментом в руках самозванца.

Еще одним испытанием стали семейные обеды. Спустя месяц выздоровления мои появления в большой столовой стали обязательным ритуалом.

Это был огромный зал с темным дубовым потолком, на котором были вырезаны сцены охоты. Длинный стол, способный усадить два десятка человек, накрывали белоснежной скатертью, а еду подавали на тяжелом серебре. Воздух был насыщен ароматами жареного мяса, свежего хлеба и дорогого вина, но для меня в нем всегда витал холодный, формальный дух.

Самым неприятным в этих трапезах было даже не напряжение, а отсутствие Амалии. Ее место в нижней части стола, рядом с другими младшими родственниками и почетными гостями, всегда было пустым.

«Фрейлин Амалия нездорова», — сухо объявляла мачеха, когда отец бросал вопросительный взгляд на пустующий стул.

Я научился читать эту ложь. «Нездорова» означало «ее здесь не хотят видеть». Я ловил на себе быстрые, полные ненависти взгляды ее дочерей. Амалия была моей сестрой, моей кровью, и ее присутствие било по их амбициям. Ее изгнание из семейного круга было тонким ударом по мне, напоминанием, что я не смог ее защитить даже в этом.

И вот я сидел там, под прицелом взглядов, и наблюдал. Наблюдал за устройством этой семьи, этой маленькой империи в империи.

Отец, герцог Морон, хоть и был уже в годах, держался с потрясающим достоинством. Седина лишь тронула его виски, но плечи были по-прежнему широки, а рука, поднимавшая массивный золотой кубок, — тверда. Он не был разговорчив, но его молчание было весомо. Он правил столом, как правил герцогством — железной рукой, обернутой в бархат дипломатии.

Я видел, как к нему подходили управляющие с бумагами даже во время еды, и он, не прерывая беседы с важным гостем, ставил на них резкую, энергичную подпись. Его взгляд, тяжелый и проницательный, постоянно скользил по присутствующим, выискивая слабости, считывая настроения. Он справлялся со своими обязанностями легко, как опытный жонглер, привыкший держать в воздухе десяток шаров одновременно. Но иногда, в редкие секунды, когда он думал, что на него не смотрят, я ловил на его лице тень усталости, глубокой, костной. И в эти мгновения мне становилось его почти жаль. Он был сильным правителем, но одиноким человеком, окруженным интриганами, в числе которых, вероятно, был и его собственный сын-пьяница, а теперь и вовсе загадочный незнакомец.

Мачеха, герцогиня Изабелла, была его полной противоположностью. Холодная, выточенная из мрамора красавица, она сидела с идеальной осанкой, и ее улыбка была столь же безупречной, сколь и фальшивой. Ее забота обо мне была образцом светского притворства.

«Леонардо, ты должен попробовать утку. Повар потратил на нее весь день. Тебе нужны силы», — говорила она, и ее голос был сладким, как патока, но глаза оставались холодными, как лед.

Она была пауком в центре паутины, и каждое ее слово, каждый жест были тщательно выверены. Ее дочери, мои сводные сестры, были ее точными копиями — надменными, жадными и показно почтительными к отцу. Они бросали на меня взгляды, в которых смешивались зависть, страх и презрение. Они боялись того, кем я был, и презирали того, кем я стал.

На этих обедах я был актером на сцене, играющим роль, которую не знал. Я молчал больше, чем говорил, боясь проронить что-то не то. Я изучал их — их интонации, их шутки, их ядовитые, замаскированные под комплименты уколы. Этот зал стал для меня лучшей школой выживания, чем тренировочный зал сэра Годфри. Здесь клинки были невидимы, но раны от них могли быть смертельными.

Однажды, после особенно напряженного обеда, где мачеха с упоением рассказывала о «неудачном падении с лошади» одного из моих недавних союзников, я вернулся в свои покои. Элин, как всегда, молча помогла мне снять парадный камзол. Я стоял у камина, глядя на пламя, и чувствовал, как с меня буквально стекает напряжение.

«Они ненавидят меня», — тихо сказал я, не обращаясь конкретно к ней

Элин, поправляя простыни на моей кровати, на мгновение замерла.

«Ненависть — это роскошь, господин. Они вас боятся. А боятся — всегда того, чего не понимают. Вы для них — призрак. Призрак их страхов и их надежд».

Ее слова заставили меня задуматься. Да, я был призраком в этом теле. Призраком из другого мира, застрявшим в развалинах чужой жизни. Но эти развалины — семья, титул, долг перед Амалией — становились моими. Моя слабая магия, мои неуверенные движения с клинком, мои молчаливые наблюдения за семейными ужинами — все это было кирпичиками, из которых я заново строил себя. Леонардо, наследник герцога Морон. Кто бы он ни был.

Иногда, в редкие минуты затишья — будь то короткий отдых после изматывающей магической медитации или тихие вечерние часы в своей комнате, — в мою душу закрадывались черви сомнения. Они появлялись внезапно, словно из щелей в каменной кладке сознания: «Зачем я здесь? Почему именно я?»

Этот вопрос был подобно игле, вонзающейся в самое нутро. Я ловил себя на том, что смотрю на свои руки — эти длинные, бледные пальцы аристократа, уже покрывшиеся новыми мозолями от рукояти меча, — и не мог совладать с чувством полнейшего, оглушающего абсурда. Однажды я был... кем? Офисным работником? Студентом? Бездомным? Контуры моего прошлого были стерты до такой степени, что оставалось лишь смутное ощущение: обычности. Серости. Я был одним из миллионов, чья жизнь не имела ни большого веса, ни большого смысла.

А теперь я — Леонардо фон Морон. Моё тело носит шрам от клинка принца крови. Мои плечи несут тяжесть герцогского титула и надежды целого дома. За моё внимание борются могущественные враги, чью ярость я даже не помню, и юная девушка, чью любовь я не заслужил, смотрит на меня как на единственную опору в этом мире.

Почему? — настойчиво стучало в висках. Какой безумный жребий выпал мне? Какая сила, какая причуда вселенной решила, что именно моя ничем не примечательная душа достойна или обречена на эту роль?

Но я научился быстро, почти с яростью, обрывать этот поток. Я мысленно сжимал эти вопросы в кулак и отшвыривал их в самый темный угол сознания. Ответа не было. Или он был настолько чудовищным, что его осознание могло сломать меня окончательно.

Вместо этого я заставлял себя смотреть в лицо более жестокой, но и более практичной правде. Шанса вернуться назад — нет. А если он и есть, то является ли это возвращение желанным?

Я пытался вызвать в памяти образы из «прошлой жизни». Лица людей. Родных, друзей, любимых. Но в ответ была лишь пустота, туман, сквозь который пробивались лишь обрывки: запах кофе из автомата, скрип офисного кресла, безликие голоса в метро, бесконечный поток новостей на экране смартфона. Ничего, за что можно было бы зацепиться сердцем. Ничего, что рвало бы душу тоской.

«В том мире я никому не нужен» — эта мысль была не самоедством, а холодным, безжалостным констатацией факта.

Здесь же... Здесь всё было иначе. Здесь мое присутствие, мое каждое действие, каждый вздох имели значение.

Здесь мое отсутствие заставило юную девушку спать на холодном камне у двери.

Здесь мое выздоровление заставляло могущественного герцога тайком вздыхать с облегчением, а его жену — сжимать руки в бессильной злобе.

Здесь мои слабые магические искорки вызывали восторг у старого чудаковатого мага.

Здесь мои неуверенные движения с клинком оценивал суровый командор, в глазах которого я уже читал не только презрение, но и зарождающееся уважение.

И в этом осознании была странная, горькая, но невероятно мощная сила. Это была та самая почва под ногами, которую я искал. Я не знал, зачем был брошен на этот берег. Но раз уж это случилось, я не собирался бесцельно бродить по нему, тоскуя по безликому океану, из которого меня выбросило. Этот берег, со всеми его опасностями, интригами и обязательствами, становился моим миром. Моим единственным миром.

И если уж судьба или случай вручили мне эту роль — роль Леонардо фон Морона, — то я сыграю её так, как посчитаю нужным. Не как его жалкая копия, не как безумный пьяница, а как новый человек. Как я.

Я смотрел в ночное небо, усыпанное чужими созвездиями, и больше не искал среди них знакомые очертания. Они не были моими. Моё небо было здесь. И под этим небом мне предстояло либо сломаться, либо выстроить свою крепость. И я выбрал второе.

Глава 4

И вот после такого обилия тренировок у меня всё же выдалось несколько свободных дней. Первое, что я хотел сделать — съездить в город. Столица герцогства называлась Моронбург — в честь отца-основателя династии, как пояснила Элин. Само герцогство, впрочем, именовалось просто Морон, но горожане уже давно добавили к названию «бург», чтобы отличать каменные стены от полей и лесов вокруг.

Собравшись с утра, мы вместе с ней направились в город. Небольшая карета, в которой мне предстояло ехать, не особо пестрела красотой — обитая тёмным деревом, без лишних украшений, но добротная. На дверях красовался родовой герб семьи Морон: щит, на котором расположился тёмный орёл, держащий в лапе шпагу, готовый словно проткнуть своего противника. На кромке щита вился родовой девиз: «Wi sthant» — «Мы стоим».

До города, находившегося в десяти километрах от усадьбы, доехали минут за сорок. В карете ужасно трясло — в этом мире явно не знали, что такое рессоры. Меня довольно сильно укачало, и лишь выйдя из кареты, я почувствовал облегчение.

— «Мэйн херр, вы бледны. Может, постоим немного?» — Элин с тревогой заглянула мне в лицо.

— «Ничего, пройдёт. Воздух здесь... другой. Чище, что ли.»

Я стоял на улице, переводя дух, и осматривался. Город производил хорошее впечатление: ровная брусчатка, аккуратные каменные домики в два-три этажа, черепичные крыши. Ни грязи, ни вони, ни крыс — ничего из того, что я ожидал увидеть в средневековом городе. Чисто. Не зря род Морон славился богатством — чувствовалась твёрдая рука хозяина.

— «Тут есть канализация, мэйн херр, — тихо сказала Элин, словно делясь секретом. — Ещё со старых Имперских времён осталась. Под всем городом — каменные трубы, вода уходит в реку. Говорят, раньше во всей Империи так строили, а теперь только в богатых городах и осталось.»

— «Имперских?» — я насторожился.

— «Да, мэйн херр. Но я мало что знаю... это было давно, ещё до того, как наш род получил эти земли.»

Я кивнул, запоминая. Позже расспрошу отца или магистра Орвина. Покосился на Элин — она явно сказала больше, чем обычно, и теперь слегка нервно теребила край накидки. Решил не давить.

Мы снова сели в карету и поехали дальше. То тут, то там мелькали лавки: оружейные, пекарни, мастерские с вывесками, на которых вместо букв были нарисованы сапоги, свечи, ножницы. Ремесленный квартал жил своей деловитой жизнью.

Народ на улицах с нескрываемым интересом смотрел на карету с герцогским гербом. Кто-то почтительно кланялся, кто-то просто провожал взглядом, а дети бежали следом, пока матери не окликали их.

— «Нас узнают», — заметил я.

— «Ваш род правит здесь триста лет, мэйн херр. Для этих людей вы — защитники. Особенно старики помнят, как ваш дед отбил город от северных набегов.»

Я промолчал. Триста лет... А я даже трёх дней здесь не помню!

Наконец карета остановилась на центральной площади. Мы подъехали к ратуше.

Каменное здание из тёсаных блоков явно выделялось на фоне городской застройки своей монументальностью. Тяжёлые колонны, высокие стрельчатые окна, острый шпиль с флюгером — оно будто возвышалось над всем городом. И лишь местная церковь, находившаяся прямо напротив, могла с ним сравниться. Тоже каменная, но более строгая, с массивной колокольней и витражами, в которых играло солнце.

— «Две власти», — усмехнулся я про себя. — «Светская и духовная. Прямо как в моём старом мире. Только там они давно уже грызутся, а здесь, глядишь, и уживаются.»

У входа в ратушу уже собралась небольшая делегация. Впереди стоял грузный мужчина в тёмно-синей мантии с золотой цепью на груди — бургомистр. Рядом с ним — пара советников в строгих чёрных одеждах и стражники в парадной форме.

Элин тронула меня за рукав:

— «Мэйн херр, это герр Кунц, бургомистр Моронбурга. Он... себе на уме, но вашему батюшке предан. Говорят, его жена из старых вассалов дома Морон.»

Я кивнул, поправил камзол и шагнул вперёд, навстречу первому серьёзному испытанию в роли наследника.

Около ратуши нас явно ждали. Кунц стоял у входа — грузный, но ещё крепкий старик с седой бородой и живыми, умными глазами. Ему доложили о моём прибытии, едва карета показалась на стене.

Едва я ступил на брусчатку, он шагнул навстречу, и лицо его осветилось тёплой, почти отеческой улыбкой.

— «Мальчик мой!» — вырвалось у него, но тут же спохватился, оглянулся на свиту и советников, поправил цепь на груди. — «Простите старика, господин наследник. Ваш батюшка писал, что вы идёте на поправку, но видеть вас своими глазами...»

Он смотрел на меня с волнением и по-дружески — так, как смотрят на того, кого знали ещё пешком под стол.

Я почувствовал что-то тёплое в груди. Не память — нет, её не было. Но тело, кажется, помнило этого человека. Рука сама потянулась для рукопожатия.

— «Рад видеть вас, герр...» — я запнулся, имени не вспомнил.

— «Кунц, господин наследник. Старый Кунц, — он усмехнулся в усы. — Вы меня в пять лет верхом на спине катали, а теперь, вишь, забыли. Ну да ничего, после такой хвори оно простительно.»

Он на мгновение задумался, о чём-то поразмыслив, а потом кивнул в сторону дверей:

— «Господин наследник, пройдёмте в ратушу. Я ознакомлю вас с местными делами. Не всё же вам в четырёх стенах сидеть — пора и к управлению приобщаться, как отец велел.»

Я немного помедлил, бросил взгляд на Элин. Та поняла без слов — шагнула следом, держась на полшага позади, как и положено служанке.

Внутри здание было так же величественно, как и снаружи. Центральный зал поражал размахом: высокие сводчатые потолки, мраморные вазы в человеческий рост, картины неизвестных мне художников на стенах — портреты, батальные сцены, виды старого города. Я заметил среди них и знакомый герб — орёл со шпагой встречался тут на каждом шагу, то на знамени, то на щите воина.

Мы не спеша поднялись на третий этаж по широкой каменной лестнице с коваными перилами. Здесь было тише, солиднее — чувствовалось, что это уже не парадная часть, а рабочая.

Кабинет градоначальника оказался просторным, с двумя высокими окнами, выходящими прямо на центральную городскую площадь. Из них открывался вид на суету рынка, крыши домов и шпиль церкви напротив. Солнце заливало комнату, играло на полированном дереве стола, на корешках книг в дубовых шкафах.

— «Господин наследник, присаживайтесь», — Кунц указал на массивное кресло во главе стола. Сам он, впрочем, сел не напротив, а сбоку — подчёркнуто уважительно, но без раболепия.

Я опустился в кресло — оно оказалось на удивление удобным, с высокой спинкой и подлокотниками, стёртыми за долгие годы.

— «Хотите чаю?» — Кунц посмотрел на меня с искоркой в глазах. — «Не тот, что в замке подают, травяной пополам с кипреем. А настоящий, из-за моря. Купец один привёз в благодарность за место на рынке. Говорит, сам император такой пьёт. Врёт, конечно, но чай хорош.»

Я невольно улыбнулся. Этот старик умел располагать к себе.

— «С удовольствием, герр Кунц. И, прошу вас, давайте без титулов, когда мы наедине. Я... я многого не помню, но ваше лицо мне кажется родным.»

Кунц крякнул, отвернулся к окну на мгновение — я успел заметить, как дрогнули его пальцы, разливающие чай по тонким фарфоровым чашкам.

— «Эх, Лео... — он осекся, кашлянул. — Простите, господин наследник. Старая привычка. Я вашего батюшку с той поры знаю, когда мы ещё вместе в дозорах ходили, до того, как он герцогом стал. А вас вот таким помню», — он показал рукой на уровень пояса.

Он поставил передо мной чашку — тонкий фарфор, почти прозрачный, с золотым ободком. Чай и правда пах иначе, чем те травяные настои, что я пил в замке: терпко, чуть дымно, с оттенком чего-то сладковатого.

— «За ваше здоровье, господин наследник. И за то, чтобы больше никогда не попадать под клинки всяких... простите Господи, принцев.»

Мы чокнулись. Чай обжёг губы, но вкус был потрясающий — глубокий, насыщенный, с лёгкой горчинкой.

— «А теперь, — Кунц поставил чашку и посерьёзнел, — позвольте, я расскажу, что в городе творится. Потому что, боюсь, не всё так гладко, как кажется снаружи...»

Он откинулся в кресле, погладил седую бороду и на мгновение прикрыл глаза, словно собираясь с мыслями. Я молча ждал, чувствуя, как Элин за моей спиной замерла, превратившись в статую.

— «Начну с плохого, — наконец произнёс Кунц. — Люди принца в городе. Не официально, так... шляются по кабакам, расспрашивают. Интересуются вашим здоровьем, между прочим. Очень интересуются.»

Я нахмурился:

— «Слежка?»

— «Хуже. Разведка. Ваш батюшка приказал за ними пригляд иметь, но не трогать. Сказал: "Пусть думают, что мы ничего не замечаем". А я вот думаю: может, зря? Может, пора показать зубы?»

— «Отец знает, что делает», — ответил я, хотя внутри кольнуло сомнение. А действительно ли знает?

Кунц криво усмехнулся:

— «Знает-то знает. Но вы, господин наследник, тоже должны знать. Потому что, если что... вам этим городом править.»

Он потянулся к столу, выдвинул ящик и достал потрёпанную кожаную папку, перевязанную бечёвкой.

— «Это второе. Купцы жалуются. После той... истории с принцем соседи начали прижимать наши обозы на границах. Не напрямую, нет. Формально — всё по закону. Но пошлины подняли, досмотры участились, товары портятся на складах, пока чиновники бумажки проверяют. Торговля вянет, господин наследник. А если торговля вянет — город пустеет.»

Он развязал папку и пододвинул ко мне несколько листов, исписанных аккуратным почерком. Цифры, названия товаров, суммы пошлин. Я смотрел на них и чувствовал, как в голове начинает пульсировать знакомая боль — слишком много информации, слишком быстро. Краем глаза заметил в столбце цифр название, показавшееся смутно знакомым, но голова резко кольнула, и мысль ускользнула.

— «Я... я посмотрю это позже, герр Кунц. Если позволите, заберу с собой.»

— «Конечно-конечно, — закивал он. — Не спешите. Выздоравливайте. Но...» — он замялся, подбирая слова.

— «Но?»

— «Но есть ещё кое-что. Гильдия ткачей ропщет. Требуют снизить налоги, грозится перебраться в соседнее герцогство. А ваша матушка... простите, мачеха, герцогиня Изабелла, недавно прислала распоряжение поднять поборы с кожевенных мастерских. В её пользу, как я понял.»

Я почувствовал, как внутри закипает раздражение. Изабелла. Конечно. Кто же ещё.

— «Она имеет право?»

— «Формально — да. Эти мастерские числятся в её личном владении, как приданое. Но народ-то видит в этом ваш, мороновский произвол. А ей, похоже, всё равно, что о доме Морон думают.»

Я сжал подлокотники кресла. Элин за спиной чуть слышно вздохнула — кажется, она знала об этом больше, но молчала.

Кунц внимательно посмотрел на меня, потом перевёл взгляд на чайник и снова налил нам обоим.

— «Господин наследник, я понимаю, что вы ещё слабы. И память... ну, да ладно, не мне судить. Но люди видят. Видят, что вы в город приехали, что интересуетесь. Это уже хорошо.»

Он помолчал, покрутил в пальцах чашку.

— «Есть ещё одна тема. Деликатная. Про ту самую... "чёртову семейку", как ваш батюшка их обозвал.»

Я весь обратился в слух. Элин за спиной, кажется, даже дышать перестала.

— «Я разузнал кое-что, — продолжил Кунц. — Неофициально, конечно. Через старых знакомых, через лекарей, через... ну, неважно. Главное: эта семья живёт не в самом городе, а в предгорьях, в старой усадьбе. Три дня пути на юго-восток. Называют их фон Эшен — "ясени". Старый род, древнее даже вашего, но... тёмный. Очень тёмный.»

— «Тёмный? В смысле?»

— «Маги, господин наследник. Настоящие маги, не те, что в гильдиях состоят и печати ставят. Эти... они другим занимаются. Лечат, да. Но и проклятия наводить умеют, говорят. И с мёртвыми разговаривают. И с духами. Крестьяне их боятся, обходят стороной. Но когда припрёт — идут к ним. Потому что, если фон Эшен взялись лечить — вылечат. Даже если все придворные маги руками развели.»

Я вспомнил слова отца в первую ночь: «Лучшие маги королевства не смогли тебе помочь... если бы не эта проклятая семейка». Вспомнил, как он сплюнул на пол, словно пытался выплюнуть горечь.

— «И что, — спросил я тихо, — мой отец... он с ними договаривался?»

Кунц тяжело вздохнул:

— «Договаривался? Он на коленях перед ними стоял, господин наследник. Я точно знаю. Я с ним ездил.»

У меня перехватило дыхание.

— «Ты... вы ездили?»

— «Да. Три недели назад. Ночью, тайно, без свиты. Только я, ваш батюшка и возница, которому язык вырвать мало за такое знание. Герцог сам правил лошадьми, как простой кучер. А я сидел рядом и молился всем богам, чтобы нас не узнали.»

Он замолчал, уставившись в одну точку на стене. Я видел, как подёргивается его щека.

— «Что там было?»

— «Дом в лесу. Старый, почти развалившийся, но внутри... внутри всё не так. Свет какой-то, голоса, тени. Нас встретила женщина. Старая, сухая, как ветка, глаза... чёрные, бездонные. Она посмотрела на меня — и я на миг забыл, как меня зовут. А на вашего батюшку посмотрела — и сказала: "Привёл". Не спросила, не удивилась. Просто сказала: "Привёл. Ну что ж, заходи".»

Кунц перекрестился — я впервые видел, чтобы он это делал.

— «Мы зашли. В доме пахло травами и... чем-то сладким, тошнотворным. Она усадила герцога за стол, налила какой-то настойки и сказала: "Твой сын будет жить. Но цена будет высока. Не золотом заплатишь". Ваш батюшка спросил: "Чем?" А она усмехнулась: "Узнаешь, когда придёт время. А теперь иди. И не возвращайся, пока не позову". И мы ушли. Как во сне.»

Я сидел, не в силах пошевелиться. Цена. Значит, за мою жизнь заплачена цена. И я не знаю какая.

— «Герр Кунц... вы не знаете, что за цену?»

— «Нет, господин наследник. И, честно говоря, не хочу знать. Но... будьте осторожны. Если эти фон Эшен объявятся — а они обязательно объявятся, такие всегда приходят за долгом, — не верьте им сразу. Даже если будут говорить, что хотят помочь.»

В комнате повисла тяжёлая тишина. Солнце за окном начало клониться к закату, тени удлинились, и в кабинете стало темнее. Элин кашлянула, напоминая о себе.

Я перевёл дыхание.

— «Спасибо, герр Кунц. За правду. За чай. И за... за всё.»

Он махнул рукой:

— «Да ладно, господин наследник. Выздоравливайте. И помните: город за вас. За вашего батюшку. А этих... принцев, пусть они хоть трижды королевской крови, мы не боимся. У нас стены крепкие, народ работящий, а орёл на гербе — не для красоты, а для защиты.»

Я поднялся, чувствуя, как ноет грудь — то ли от старой раны, то ли от новостей. Элин шагнула ко мне, поддерживая под локоть.

— «Я пришлю сведения по купцам и по... другим вопросам, — сказал Кунц на прощание. — И, господин наследник... будьте осторожны с мачехой. Очень осторожны.»

Мы вышли из кабинета, и тяжёлая дубовая дверь закрылась за нами с глухим стуком, от которого у меня внутри что-то тревожно ёкнуло.

В коридоре было тихо. Элин молчала, но я чувствовал её взгляд — вопросительный, встревоженный. Мы спустились по лестнице, прошли через пустой центральный зал, где тени уже сгустились по углам, и вышли на крыльцо.

Вечерний воздух пах дымом и выпечкой. Где-то вдалеке кричали дети, перекликались стражи на стенах. Обычная жизнь города, который не знает, что его наследник только что узнал цену собственному существованию.

— «Мэйн херр», — тихо сказала Элин, когда мы подошли к карете. — «Вам нужно отдохнуть. У вас лицо... как у того, кто увидел призрака.»

Я посмотрел на неё. В сумерках её глаза казались огромными и тёмными.

Она ничего не ответила, только помогла мне забраться в карету и села напротив. Всю дорогу до замка мы молчали. Каждый думал о своём. Я — о цене. Она — о том, как уберечь меня от неё.

Глава 5

Я сидел в герцогской библиотеке, читая книгу — путеводитель по имперским городам. Рядом, мерно сопя, ко мне прижималась Амалия, уткнувшись лбом в моё плечо. Её присутствие стало для меня чем-то привычным и уютным — словно так и должно быть. В этом холодном, полном интриг замке она была единственным тёплым, живым существом, которое не требовало ничего взамен.

Описание Империи в книге было обрывочным, полным домыслов и легенд, но многое всё равно становилось понятно.

Некогда существовало великое государство. Огромное, сильное, объединявшее под своим крылом десятки народов. И в какой-то момент — буквально за пару поколений — оно развалилось. Не от внешнего удара, не от нашествия варваров, а от внутренней гнили. Распалось на мелкие анклавы, княжества, королевства, которые тут же принялись грызть друг друга. Как пауки в банке. Интересно, кто-нибудь из них вообще помнит, что когда-то были одним целым?

Писали и о древних технологиях. Чего только стоил Солнечный канал в Империи Нуам — грандиозное инженерное сооружение, благодаря которому бывшая континентальная столица снабжалась товарами со всех концов света напрямую. Водный путь, пересекающий пол континента. Я попытался представить его масштабы — и не смог. Такое даже в моём мире не каждый день строят.

Я отложил книгу и задумался.

Куда я попал? Слишком много совпадений. Слишком много параллелей с моим миром. Римская империя — великая, потом расколотая, вечно воюющие наследники. Средневековые феодальные разборки. Но при этом — магия, эльфы, зверолюди. И где-то здесь, в этом коктейле из истории и фэнтези, затерян мой новый дом.

По рисункам в книге можно было понять, что архитектура старой Империи напоминает древнеримскую. Те же арки, те же колоннады, те же прямые, как стрела, дороги. Инженерный гений, который потомки растащили на кирпичи.

Амалия во сне что-то пробормотала и сильнее прижалась ко мне, ища тепла. Я осторожно погладил её по голове, не желая будить.

Мир, в котором я оказался, был жесток и несправедлив. Но в нём была и своя красота. Своя логика. И, кажется, я начинал её понимать.

Вопрос только в том, успею ли я разобраться во всём до того, как новая буря обрушится на нашу голову. Или старая Империя — это лишь декорация, а настоящие проблемы ждут меня совсем с другой стороны.

Я снова открыл книгу. На одной из страниц был изображён герб старой Империи — орёл, но не такой, как у нас. Двуглавый. Одна голова смотрит на запад, другая — на восток. «Империя, что видела оба края света», — гласила подпись.

Амалия шевельнулась, сонно потерлась носом о моё плечо и пробормотала:

— Лео... ты всё ещё читаешь? Уже поздно...

— Угу, — отозвался я. — Пытаюсь понять, в какой мыльной опере оказались.

Она не поняла, но улыбнулась во сне. И я вдруг поймал себя на мысли, что здесь, в этом странном мире, у меня появилось то, чего не было в прошлой жизни. Сестра, которая верит. Отец, который, кажется, любит. И прошлое, которое предстоит разгадать.

Я закрыл книгу и посмотрел на огонь в камине. Пламя плясало, отбрасывая тени на стены, заставленные тысячами томов. В каждом из них — чья-то жизнь, чья-то правда, чьи-то тайны.

На следующий день солнце едва пробивалось сквозь тяжёлые шторы, когда я, всё ещё чувствуя вчерашнюю усталость после тренировок с магистром Орвином, направился к отцу. Коридоры замка были пусты — только редкие слуги бесшумно скользили по своим делам, да где-то вдалеке слышались шаги стражи.

Герцог сидел в своём кабинете за огромным дубовым столом, заваленным свитками, отчётами и картами. При моём появлении он поднял голову, и я в очередной раз поразился, сколько усталости прячется в его глазах. Но уже через мгновение маска вернулась — передо мной сидел правитель, а не отец.

— Садись, Леонардо, — кивнул он на стул напротив.

Я сел, молча ожидая.

— Через две недели бал во дворце, — без предисловий начал он. — Там будет весь цвет знати. И, что важнее, — он сделал паузу, и я почувствовал, как воздух в комнате сгустился, — сам принц Эдвард.

Я внутренне напрягся. Принц. Тот самый, с которым у «меня» была дуэль. Тот, чей клинок оставил этот шрам на моей груди. Интересно, он тоже помнит? Или для него это была просто очередная стычка с зарвавшимся аристократом?

— Ты должен там быть, — продолжил отец, и в его голосе зазвучали металлические нотки. — Не ради веселья. Ради политики. Нам нужно показать, что род Моронов не сломлен. Что ты оправился и готов... к диалогу. К перемирию. Или к войне — но война должна быть на наших условиях.

Я смотрел на него и понимал: он не просто просит. Он требует. И от моего поведения на этом балу зависит не просто моя репутация — судьба всего дома.

— Я понимаю, — ответил я коротко. — Сделаю всё, что в моих силах.

Он кивнул, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Но в том, в чём ты щеголял прошлый раз, появиться нельзя, — герцог усмехнулся краешком губ. — Это вызовет ненужные воспоминания. Да и вырос ты изрядно. — Он окинул меня оценивающим взглядом. — Плечи шире стали, да и в лице... изменился. Так что съезди в город, купи себе новую одежду. Приличную, достойную наследника.

Он бросил на стол тяжёлый кожаный кошель. Тот звякнул глухо и увесисто.

— И приоденься как следует. Не экономь. Я хочу, чтобы ты выглядел... — он замялся, подбирая слово, — ...внушительно.

Я взял кошель, взвесил на ладони. Золото. Много золота. Больше, чем я когда-либо держал в руках в своей прошлой жизни.

— С кем ехать? — спросил я, уже зная ответ.

— Элин поедет с тобой, — подтвердил отец. — Она знает толк в тканях и фасонах. И приглядит, чтобы ты не купил какую-нибудь... — он скривился, подбирая слово, — ...экстравагантность. В прошлый раз твой выбор был... своеобразным.

Я кивнул, пряча улыбку. Похоже, прежний Лео имел сомнительный вкус. Интересно, что именно он умудрился на себя напялить? Розовые панталоны? Шляпу с перьями страуса?

— И Лео... — окликнул он меня, когда я уже взялся за дверную ручку. Его голос изменился. В нём не было приказа — только тревога. — Будь осторожен. В городе могут быть люди принца. И не только они.

Я обернулся. В его глазах читалось то, что он не мог сказать вслух: «Я не переживу, если снова тебя потеряю».

— Я понял, отец, — ответил я коротко и вышел.

Утром следующего дня, едва рассвет окрасил небо в серо-розовые тона, мы с Элин уже тряслись в знакомой карете по направлению к Моронбургу. За окном мелькали голые ветви деревьев, схваченные первым утренним морозцем. Осень вступала в свои права, и воздух пах прелой листвой и дымом — где-то в деревнях уже топили печи.

Элин сидела напротив, аккуратно сложив руки на коленях, и смотрела в окно с невозмутимым видом. На ней было тёмно-синее платье с белоснежным передником — её обычный наряд, но сегодня я заметил то, чего не замечал раньше: ткань была не простой. Дорогое сукно, тонкая выделка, аккуратные стежки. Такое не купишь на рынке за медяки.

— Элин, — решился я, — ты так хорошо разбираешься в тканях и фасонах. Откуда?

Она вздрогнула, словно я застал её врасплох. На мгновение её лицо стало беззащитным, почти испуганным, но уже через секунду маска вернулась.

— Моя мать была швеёй при дворе, мэйн херр, — тихо ответила она, опуская глаза. — Когда-то давно. Она учила меня различать бархат и парчу, шёлк и атлас. Говорила, что знание это может пригодиться, даже если ты... даже если ты не у дел.

— Была? — переспросил я осторожно.

— Она умерла, мэйн херр. Давно, — голос Элин был ровным, но в нём чувствовалась давно приручённая боль. — Когда мне было двенадцать. Отец... отец запил и пропал. А я пошла в услужение.

Я не стал расспрашивать дальше. Не здесь, не сейчас. Но отметил про себя: у Элин есть прошлое. И оно явно сложнее, чем кажется.

Какое-то время мы ехали молча. За окном потянулись первые городские домики — сначала бедные, покосившиеся лачуги на окраинах, потом всё более крепкие и основательные строения.

— Мэйн херр, — вдруг тихо сказала Элин, не глядя на меня, — вы знаете, что на балу будет не только принц?

— А кто ещё? — насторожился я.

— Его кузены. Та самая свита, с которой у вас вышла... ссора. И, — она помедлила, — леди Изабелла тоже будет. Ваша мачеха уже заказала три новых платья.

Я хмыкнул. Изабелла. Конечно. Она не упустит возможности покрасоваться перед двором.

— Спасибо, Элин. Буду иметь в виду.

Она кивнула и снова уставилась в окно, но я заметил, что её пальцы чуть заметно дрожат, сжимая край плаща. Она боялась за меня. И это было... трогательно.

Портновская лавка, куда привела меня Элин, находилась не на главной улице, а в тихом переулке, но вывеска над ней была из добротного кованого железа, а витрина — из настоящего стекла, что в этом мире говорило о статусе владельца едва ли не громче, чем герб на дверях кареты.

Внутри пахло тканью, воском и едва уловимо — лавандой. Сотни рулонов материи высились вдоль стен, переливаясь всеми цветами, какие только можно вообразить. Нас встретил невысокий, сухой как щепка старик в строгом чёрном костюме. Его острый взгляд мгновенно обежал меня с ног до головы, оценивая, взвешивая, вычисляя стоимость моего плаща, качество сапог, даже то, как я держусь.

— Господин наследник, — он поклонился с идеальной точностью — ни на сантиметр ниже, чем требовал этикет, но и ни на миллиметр выше, чтобы не показаться подобострастным. — Какая честь. Чем могу служить?

— Мне нужна одежда к балу, — ответил я, стараясь держаться с достоинством. — Полный комплект. Чтобы... — я запнулся, подбирая слова, — чтобы не стыдно было показаться перед принцем.

Старик понимающе кивнул, но в его глазах мелькнула тень. Конечно, он знал. Знал о дуэли, о скандале, о моём «выздоровлении». В этом городе все всё знали.

— Разумеется, господин наследник. Прошу сюда, — он указал вглубь лавки, где на манекенах красовались образцы его работы.

Элин, молчавшая до этого, вдруг шагнула вперёд и тихо, но твёрдо произнесла:

— Мэйн херр, позвольте мне помочь с выбором.

Старик покосился на неё с лёгким неодобрением — служанка, лезущая в дела господ, — но промолчал. А я кивнул.

Дальше началось настоящее действо. Элин превратилась из тени в главного стратега. Она перебирала рулоны тканей, прикладывала их ко мне, щурилась, качала головой и безжалостно отбраковывала варианты, которые, на мой взгляд, выглядели вполне прилично.

— Этот бархат слишком тяжёлый, мэйн херр, — поясняла она, когда я указал на роскошный тёмно-бордовый отрез. — Вы в нём будете похожи на траурную статую. Движения скованны, и если придётся... ну, если возникнет необходимость двигаться быстро, вы просто порвёте рукав.

— А вот этот, — она взяла в руки тёмно-синий материал с едва заметной серебряной нитью, — он подчеркнёт цвет ваших глаз и не будет сковывать. И камзол должен сидеть так, чтобы при необходимости вы могли выхватить меч, не думая о швах.

Портной, услышав это, одобрительно хмыкнул. Кажется, Элин завоевала его уважение.

Мы провели в лавке часа два. С меня сняли десятки мерок, обсудили фасон камзола, штанов, плаща, даже выбор кружев на манжетах (Элин настояла на минимуме — «чтобы не выглядело женоподобно, но и не казалось, что вы пренебрегаете этикетом»). В итоге старик пообещал, что через неделю всё будет готово.

Когда мы вышли на улицу, я поймал себя на мысли, что улыбаюсь. Элин, заметив это, смущённо отвела взгляд.

— Вы отлично справились, — сказал я. — Я бы без тебя утонул в этом... бархатном болоте.

— Моя работа, мэйн херр, — тихо ответила она, но в уголках её губ дрогнула улыбка.

По дороге обратно я решил сделать крюк и заехать на рынок. Элин удивлённо вскинула брови, но промолчала. Рынок гудел, как растревоженный улей — торговцы зазывали покупателей, пахло жареным мясом, пряностями и свежим хлебом.

Я купил несколько книг по истории Империи — пригодятся, когда в следующий раз засяду в библиотеке. Потом, заметив лавку с тёплыми платками, долго выбирал, пока не нашёл один — мягкий, пушистый, цвета воронова крыла с серебристыми нитями.

— Это Амалии, — пояснил я, перехватив вопросительный взгляд Элин. — Она мёрзнет по ночам, а у камина сидеть не дают.

Элин кивнула, но в её глазах мелькнуло что-то странное. То ли зависть, то ли грусть. Я заметил, но промолчал.

А потом, уже почти у выхода с рынка, увидел небольшую лавку с украшениями. Недорогие безделушки, но среди них, на самом краю прилавка, лежала брошь. Серебряная, в виде цветка — то ли лилии, то ли розы, с капелькой голубого камня в центре.

— Сколько? — спросил я у торговки, пожилой женщины с усталыми глазами.

— Три серебряных, господин, — ответила она, с надеждой глядя на мою одежду.

Я бросил на прилавок четыре и забрал брошь, не торгуясь. Женщина расплылась в благодарной улыбке.

В карете, когда мы уже тронулись, я протянул брошь Элин.

— Это вам, — сказал я. — За помощь. И... просто так.

Она замерла. Её пальцы дрогнули, когда она брала украшение. Впервые за всё время я увидел, как её глаза наполняются не испугом, не тревогой, а чем-то другим. Чем-то тёплым.

— Мэйн херр... я не могу... это слишком...

— Можешь, — перебил я. — И это не обсуждается.

Она прижала брошь к груди и до самого замка не проронила ни слова. Но когда мы выходили, я заметил, что она аккуратно приколола её к платью, под самый воротник, где её почти не видно. И улыбалась. Тихо, по-своему, но улыбалась.

Вернувшись в замок, я первым делом зашёл к Амалии. Она сидела в своей комнате, закутавшись в тонкое одеяло, и читала какую-то книгу при свете одинокой свечи. Увидев меня, она просияла.

— Лео! Ты вернулся!

Я молча протянул ей свёрток с платком. Она развернула его, и её глаза стали огромными.

— Это... мне?

— Тебе. Чтобы не мёрзла.

Она тут же набросила платок на плечи, уткнулась в него носом и зажмурилась от удовольствия. А потом вскочила и обняла меня так крепко, что я чуть не задохнулся.

— Спасибо, Лео... спасибо...

Я погладил её по голове, чувствуя, как внутри разливается странное тепло. Вот оно, оказывается, как бывает. Когда ты кому-то нужен.

Поздно вечером я сидел в своей комнате, глядя на пламя в камине. Рядом на столе лежали купленные книги, в шкафу висел будущий парадный костюм, а в груди пульсировало странное, двойственное чувство. С одной стороны — тревога перед балом, перед встречей с принцем, перед неизбежными интригами. С другой — какая-то новая, тихая уверенность.

У меня есть Амалия. Есть Элин, которая, кажется, начинает мне доверять. Есть отец, который, пусть и скрывая за маской правителя, всё же волнуется. И есть я — Леонардо фон Морон. Кем бы я ни был раньше, теперь это моя жизнь. И я собирался прожить её так, чтобы не стыдно было смотреть в глаза тем, кто в меня верит.

Даже если для этого придётся встретиться с принцем. Даже если придётся танцевать на балу, где каждый может оказаться врагом.

Я усмехнулся своим мыслям, задул свечу и провалился в сон без сновидений.

Глава 6

Подготовка к балу шла полным ходом. Весь замок гудел, как растревоженный улей. Горничные сновали по коридорам с охапками свежего белья, лакеи натирали до блеска подсвечники, а на кухне, судя по доносившимся запахам, творилось что-то невероятное. Даже старый дворецкий, обычно невозмутимый, как скала, теперь то и дело появлялся в самых неожиданных местах, отдавая распоряжения и проверяя списки.

Островками спокойствия в этом море суеты оставались только два места: моя комната да библиотека. Туда слуги заглядывали редко — в комнату потому, что я просил не беспокоить, а в библиотеку... ну, кому какое дело до пыльных книг, когда нужно готовить залы к приёму важных гостей?

Там мы с Амалией и проводили большую часть времени. Она прижималась ко мне, читая свои книги, или просто сидела рядом, положив голову мне на плечо. В эти минуты я забывал о том, что через несколько дней мне предстоит ехать в столицу и встретиться лицом к лицу с человеком, который едва не отправил меня на тот свет. Амалия была моим тихим убежищем.

За три дня до отъезда мы с Элин снова отправились в город — забрать готовый костюм. Карета тряслась по знакомой дороге, но теперь в её скрипе мне слышалась не просто дорожная рутина, а что-то вроде отсчёта времени до неизбежного.

—В столице другие фасоны, мэйн херр, — неожиданно сказала Элин, когда мы уже подъезжали к Моронбургу. — Там любят пышность, золото, вычурность. Но вам это не нужно.

—Почему? — удивился я.

—Потому что вы — Морон. — Она произнесла это так, словно это всё объясняло. — Наш род всегда славился сдержанностью и достоинством. Не надо пытаться перещеголять столичных щеголей. Достаточно выглядеть... безупречно.

Я усмехнулся. Элин явно знала толк не только в тканях, но и в политике.

Портновская лавка встретила нас тем же запахом тканей и лаванды. Старый мастер, увидев нас, расплылся в довольной улыбке — видимо, предвкушал не только оплату, но и возможность показать свою работу.

—Господин наследник! — воскликнул он, едва мы переступили порог. — Прошу, прошу! Всё готово, как и обещал. Пришлось, правда, немного подгонять... Но ваша служанка, — он кивнул в сторону Элин, — оказала неоценимую помощь. Без неё я бы не справился.

Я удивлённо посмотрел на Элин. Та лишь опустила глаза, но я заметил, как дрогнули уголки её губ.

Костюм был чёрным. Не траурно-чёрным, а глубоким, благородным, с едва уловимым отливом, который проявлялся только на свету. Ткань оказалась невероятно лёгкой, но при этом плотной — явно дорогой. Серебряные пуговицы с гравировкой в виде дубовых листьев — родовой символ Моронов, тонкое кружево на манжетах (ровно столько, сколько нужно, чтобы не выглядеть нищебродом, но и не превращаться в павлина) и идеально сидящий по фигуре камзол.

—Ну-ка, ну-ка, примерьте! — засуетился мастер. — Ваша... гм... помощница настояла на нескольких переделках. Говорила, что в плечах надо чуть шире, а в талии — чуть уже. Чтобы подчеркнуть, что вы воин, а не придворный шут. И знаете, оказалась права!

Я снял плащ и позволил помочь себе облачиться в камзол. Он сел идеально. Словно его шили не по меркам, а лили на меня. Я повёл плечами — никакой скованности. Руки поднимались свободно, и я вдруг понял, что Элин действительно думала не только о красоте, но и о практичности. Если в столице придётся защищаться — а кто знает, как повернётся, — этот костюм не станет помехой.

—Превосходно, мэйн херр, — тихо сказала Элин, и в её голосе впервые прозвучала нотка гордости. — В столице таких костюмов не шьют. Вы будете... запоминаться.

Я посмотрел на себя в высокое зеркало. Из отражения на меня смотрел не растерянный попаданец и не скандальный пьяница. Смотрел наследник герцога. Человек, с которым придётся считаться. И которому есть что скрывать.

—Вы отлично поработали, мастер, — сказал я, кивнув портному. — И вы, Элин. Спасибо.

Мастер довольно поклонился, а Элин снова спрятала взгляд, но я успел заметить, как она чуть заметно улыбнулась.

Расплатившись и договорившись, что остальные вещи (штаны, плащ, рубашки) доставят в замок отдельно, мы вышли на улицу. Город жил своей жизнью, но мне казалось, что прохожие смотрят на нас иначе. Или это просто игра воображения?

—Элин, — спросил я, когда мы садились в карету, — ты была в столице?

Она замерла на мгновение, потом покачала головой:

—Нет, мэйн херр. Но моя мать... она рассказывала. Говорила, что там красиво, но опасно. Очень опасно.

—Что именно опасно?

—Всё, — тихо ответила Элин. — Улыбки, слова, танцы. Даже молчание может стать оружием.

Я кивнул, запоминая. Предстоящая поездка обрастала всё новыми смыслами.

День до отъезда пролетел незаметно. Утром я ещё раз проглядел книги по истории Империи, пытаясь найти хоть какие-то зацепки, которые могли бы пригодиться при дворе. Но мысли разбегались. Слишком многое зависело от того, как я поведу себя через несколько дней — и не просто при дворе, а в самом сердце королевства, под прицелом сотен глаз.

После обеда меня позвал отец.

Я застал его не в кабинете, а в малой гостиной, где он сидел в кресле у камина с бокалом тёмного вина. Редкость для него — обычно он работал до поздней ночи. Увидев меня, он указал на соседнее кресло.

—Садись, Леонардо.

Я сел, молча ожидая. В камине потрескивали дрова, отбрасывая пляшущие тени на стены.

—Завтра ты уезжаешь в столицу, — начал он без предисловий. — И от того, как ты себя поведешь, зависит не просто твоя репутация. Понимаешь?

—Понимаю, — ответил я коротко.

Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. В его глазах читалась усталость, смешанная с тревогой.

—Тогда слушай внимательно. Первое и самое главное: не пей. Вообще. Ни капли. Даже если тебе будут наливать самые лучшие вина и уговаривать самые красивые женщины. Ты пьёшь только то, что налил себе сам из бутылки, которую открыли при тебе. И лучше вообще не пей. Ссылайся на слабость после ранения — этому поверят. При дворе любят истории о чудесном исцелении и его последствиях.

Я кивнул, запоминая.

—Второе. Старайся не вступать в конфликты. Особенно с кузенами принца. Они будут тебя провоцировать. Будут цеплять, оскорблять, может быть, даже задирать. Твоя задача — держать лицо. Улыбайся, кивай, уходи от прямых столкновений. Если они перейдут черту, ты имеешь право ответить, но — холодно и с достоинством. Никакой грубости, никаких оскорблений. Ты — Морон. Ты выше этого.

—А если они не отстанут?

—Тогда ты смотришь на меня. Если я вмешаюсь — значит, ситуация серьёзная. Если нет — значит, справляйся сам. Но без крови. — Он сделал ударение на последних словах. — Без крови, Лео. Ты понял? В столице за кровь спрашивают иначе, чем здесь.

—Понял, — ответил я, хотя внутри всё кипело. Легко сказать «без крови», когда эти ублюдки едва не убили меня.

Отец, словно прочитав мои мысли, вздохнул.

—Третье. При дворе у каждого есть свой интерес. Доверять нельзя никому. Даже тем, кто будет клясться в вечной дружбе. Даже тем, кто будет предлагать союз против принца. — Он помолчал. — Особенно тем, кто будет предлагать союз против принца.

—А есть те, кому можно доверять хоть немного?

Он задумался, потом медленно кивнул.

—Есть пара человек. Граф Северн — старый друг нашей семьи. Он сейчас при дворе, входит в малый совет короля. Если сочтёт нужным, подойдёт сам. Не ищи его. И леди Мирабель — вдова, держится в стороне от интриг. Она знала твою мать. Если заговорит с тобой о ней — слушай. Но осторожно. Даже воспоминания могут быть ловушкой.

Я кивнул, запоминая имена.

—Четвёртое. — Он налил себе ещё вина, хотя бокал был почти полон. — Присматривай за мачехой. Изабелла будет там со своими дочерьми. Она будет улыбаться и делать вид, что мы одна семья. Не верь ни одному её слову. И держись подальше от её дочерей — они могут попытаться втянуть тебя в какую-нибудь историю. Особенно старшая — она честолюбива и глупа, а это опасное сочетание.

—А если они сами подойдут?

—Будь вежлив, но холоден. Танцуй с ними, если этикет потребует, но не больше одного танца. И не оставайся с ними наедине. Ни под каким предлогом.

Я снова кивнул. Список запретов рос, но я понимал — отец не просто так оберегает меня. Он знает этот двор лучше, чем кто-либо.

—Пятое. — Его голос стал ещё тише. — Король... он стар и болен. Поговаривают, что не протянет и года. Принц Эдвард фактически уже правит, но формально корона ещё не его. Это делает всех нервными. Любые интриги, любые ссоры сейчас могут обернуться чем угодно. Будь осторожен вдвойне.

Я молча кивнул. Политическая ситуация оказалась ещё сложнее, чем я думал.

—И последнее, — его голос дрогнул, и в нём проступило то, что он так старательно прятал за маской правителя. — Береги себя. Если почувствуешь угрозу — уходи. Не геройствуй. Я... — он запнулся, словно слова давались ему с трудом. — Я не хочу тебя снова потерять.

В камине громко треснуло полено, рассыпав сноп искр. Я смотрел на отца и видел не герцога, не правителя, а просто человека. Человека, который боялся за своего сына.

—Я вернусь, — сказал я твёрдо. — Обещаю.

Он кивнул, отводя взгляд, и сделал глоток вина. Разговор был окончен.

Я долго не мог уснуть. Ворочался, глядя в потолок, прокручивая в голове все наставления отца. «Не пей. Не вступай в конфликты. Не доверяй. Береги себя».

В какой-то момент в дверь тихо постучали. Я накинул халат и открыл.

На пороге стояла Амалия. В ночной рубашке, босая, с растрёпанными волосами и огромными испуганными глазами.

—Лео... — прошептала она. — Я не могу уснуть. Можно я... посижу с тобой?

Я вздохнул и отступил, пропуская её.

Она забралась на мою кровать, закуталась в одеяло и уставилась на меня с той самой преданностью, от которой у меня каждый раз сжималось сердце.

—Ты боишься? — спросила она тихо.

—Немного, — честно ответил я, садясь рядом. — А ты?

—За тебя — да, — прошептала она. — Говорят, столица — опасное место. Там даже стены подслушивают.

Я усмехнулся. В её устах это звучало почти наивно, но по сути она была права.

—А за себя... я всегда боюсь. Но когда ты рядом, не так страшно.

Я обнял её за плечи, и она прижалась ко мне, как делала это в библиотеке. Маленький, тёплый комочек страха и доверия.

—Я вернусь, Амалия, — сказал я. — Обещаю.

Она кивнула, уткнувшись носом мне в плечо, и вскоре её дыхание стало ровным. Она уснула. А я так и просидел до рассвета, глядя на тени от свечи и думая о том, что ждёт меня в столице.

Утро встретило нас серым, неприветливым небом. Низкие тучи обещали если не дождь, то промозглую морось — обычное дело для поздней осени в наших северных краях. У крыльца уже стояли два экипажа: мой, поменьше, и большой семейный, в котором должны были ехать мачеха с сёстрами и прислуга.

Отец подошёл ко мне перед отъездом, коротко пожал руку и тихо, чтобы не слышали лишние уши, напомнил:

—Держись. Я буду в столице раньше — дела при дворе. Если что — шли весточку с гонцом. И помни всё, о чём мы говорили.

Я кивнул. Он хлопнул меня по плечу и направился к своему экипажу — лёгкому, дорожному, с гербом Моронов на дверцах. Герцог выезжал раньше, чтобы уладить какие-то дела до нашего прибытия.

Мачеха с сёстрами уже сидели в своём экипаже. Изабелла даже не выглянула, чтобы попрощаться. Впрочем, я ничего другого и не ждал. Её дочери — точные копии матери: такие же надменные и холодные. Они бросили на меня короткие взгляды, в которых читалось: «И этот тоже едет?» — и отвернулись.

Их экипаж тронулся первым, обдав меня клубами пыли. Я усмехнулся и направился к своему.

В экипаже меня ждала Элин.

Она сидела у окна, аккуратно сложив руки на коленях, и смотрела на меня с привычным спокойствием. Рядом с ней на сиденье лежала стопка бумаг — явно не просто так.

—Мэйн херр, — тихо поздоровалась она, когда я забрался внутрь и устроился напротив.

—Элин, — кивнул я. — Что это?

Она чуть заметно улыбнулась и протянула мне верхний лист.

—Список гостей, мэйн херр. Я... достала его.

Я удивлённо поднял бровь.

—Достала? Откуда?

Элин отвела взгляд, но в её голосе не было вины — скорее, лёгкая гордость.

—У моего отца были знакомые в канцелярии. Я... сохранила некоторые связи. Когда узнала, что вы едете в столицу, написала одному человеку. Он прислал список с курьером вчера вечером.

Я смотрел на неё и не верил своим ушам. Простая служанка, тихая, незаметная — и вдруг такие связи? Такая инициатива?

—Элин, — сказал я медленно, — ты меня всё больше удивляешь.

Она опустила глаза, но я заметил, как дрогнули уголки её губ.

—Это моя работа, мэйн херр. Я должна заботиться о вас.

Экипаж тронулся, и мы покатили по разбитой дороге на юго-восток, к столице. За окном потянулись унылые осенние пейзажи: голые деревья, пожухлая трава, изредка — крестьянские поля, уже убранные и готовые к зиме. Воздух с каждым часом становился чуть теплее — мы двигались на юг, прочь от моих родных холодных земель.

Но мне было не до пейзажей. Элин развернула список и начала свой рассказ.

—Первое и самое важное имя, мэйн херр, — принц Эдвард. О нём вы знаете. Но важно не только то, что он принц, но и те, кто его окружает.

Она ткнула пальцем в несколько имён, обведённых красным.

—Лорд Ричард Норвуд. Глава малого совета. Старый лис, пережил трёх королей. Официально — нейтрален, но все знают, что он собирает компромат на всех. Будьте с ним предельно вежливы и не говорите ничего, что можно истолковать двояко.

Я кивнул, запоминая.

—Графиня Мод Хартвуд. Вдова, держит один из главных салонов. Если вас пригласят к ней на чай — это честь, но и проверка. Она собирает сплетни и умеет развязывать языки. Лучший способ — говорить о ней самой. Она это любит.

—Понял. Лесть — наше всё.

Элин чуть заметно улыбнулась и продолжила.

—Леди Мирабель Стоун. Та самая, о которой говорил ваш отец. Она дружила с вашей матерью. Держится особняком, но если заговорит с вами — слушайте. Она не болтает попусту.

—А это кто? — я ткнул в имя, написанное мелким почерком на полях.

—Лорд Эдгар Мерсер. Глава Торговой гильдии. Не аристократ, но богат, как десять графов. Его все ненавидят, но все с ним считаются. Он может предложить деньги или выгодные контракты. Не отказывайтесь сразу, но и не соглашайтесь. Скажите, что подумаете.

Я усмехнулся:

—Ты прямо учебник по этикету пишешь.

Элин подняла на меня серьёзные глаза:

—Мэйн херр, при дворе этикет — это броня. А знание — оружие. Я хочу, чтобы вы были вооружены.

Я посмотрел на неё с новым уважением. Эта девушка, которую я привык воспринимать как тихую тень, оказалась настоящим стратегом.

—Элин, — спросил я, когда она сделала паузу, — откуда ты всё это знаешь?

Она помолчала, потом ответила тихо:

—Моя мать... она не просто шила. Она была личной портнихой вашей матери, герцогини Элинор. И она многое видела. Многое слышала. И меня учила: «В этом мире, девочка, либо ты знаешь, либо ты — жертва».

Я молча кивнул. В её словах было столько правды, что спорить не хотелось.

Я откинулся на спинку сиденья, переваривая информацию. Моя мать, которую я не помнил, вдруг стала чуточку ближе. И Элин, оказывается, была связана с ней через свою мать.

—Спасибо, Элин, — сказал я тихо. — Это... важно.

Она кивнула и снова уткнулась в список, но я заметил, как повлажнели её глаза.

Так, под её рассказы, и пролетел первый день. Элин перебирала имена, объясняла, кто с кем дружит, кто враждует, кто продаётся, а кто — нет. К вечеру у меня в голове была такая картина столичных интриг, что хоть книгу пиши.

Экипаж мерно покачивало, колёса поскрипывали на ухабах, а за окном сгущались сумерки. Где-то вдалеке залаяли собаки — значит, приближаемся к жилью.

—Сегодня ночуем на постоялом дворе, — сказал я, выглянув в окно. — Отец говорил, здесь есть приличное место.

Элин кивнула и принялась собирать свои бумаги.

Постоялый двор оказался удивительно приличным. Двухэтажное каменное здание с крепкими ставнями, чистыми окнами и даже фонарями у входа. Во дворе суетились конюхи, принимая лошадей, а из распахнутой двери тянуло вкусным запахом жареного мяса и свежего хлеба.

Хозяин, дородный мужчина с хитрыми глазами, узнав, кто я, рассыпался в любезностях:

—Ваша милость, какая честь! Лучшие комнаты для вас и вашей... — он запнулся, глянув на Элин.

—Моя помощница, — отрезал я, не желая объяснений. — Ей отдельную комнату. И ужин на двоих в общем зале, но с отдельным столиком.

—Всё будет, ваша милость, всё будет! — закивал хозяин.

Комнаты оказались и правда хороши: чистые, с настоящими кроватями, а не лавками, и даже с кувшинами тёплой воды для умывания. Я с наслаждением умылся, смывая дорожную пыль, и спустился в общий зал.

Элин уже сидела за отдельным столиком в углу, выбрав место, откуда был виден весь зал. Привычка? Или просто осторожность?

—Хорошее место, — заметил я, садясь напротив.

—Отсюда видно все входы, — тихо ответила она. — И никто не подойдёт незаметно.

Я усмехнулся:

—Ты прямо телохранитель.

—Я просто хочу, чтобы вы были в безопасности, мэйн херр.

Ужин был простым, но сытным: густая мясная похлёбка, жаркое с овощами, свежий хлеб и кувшин разбавленного вина. Я пил осторожно, помня наставления отца, а Элин и вовсе только пригубила.

В зале было шумно — местные купцы, пара стражников, какие-то путники. Кто-то играл в кости, кто-то громко спорил о ценах на зерно. Обычная жизнь, которую я начинал ценить всё больше.

—Мэйн херр, — тихо сказала Элин, когда мы доедали, — завтра к вечеру мы будем в столице. Вам нужно выспаться.

—Знаю, — кивнул я. — Но сначала скажи: ты правда не боишься?

Она подняла на меня глаза. В тусклом свете масляных ламп они казались огромными и тёмными.

—Боюсь, мэйн херр. Но не за себя. Я боюсь, что не смогу вас защитить. Там, во дворце, я буду бесполезна. Слуг не пускают в залы.

Я накрыл её руку своей.

—Ты уже сделала больше, чем кто-либо. Этот список, эти имена... ты дала мне оружие. А остальное — моя работа.

Она чуть заметно улыбнулась и опустила глаза.

Мы посидели ещё немного, а потом разошлись по комнатам. Засыпая, я слышал, как ветер гудит в трубе, и думал о том, что ждёт меня завтра. Столица. Двор. Принц. Игра, в которой ставка — жизнь.

На третий день, когда солнце уже клонилось к закату, на горизонте показалась столица.

Я выглянул в окно и замер.

Город был огромен. Не чета нашему Моронбургу, который я уже успел изучить. Стены, высокие и мощные, тянулись на многие мили, теряясь в предвечерней дымке. Над ними возвышались шпили соборов и башни дворцов, а в самом центре, на холме, сиял огнями королевский замок. Его золотые шпили отражали лучи заходящего солнца, создавая впечатление, что он горит изнутри.

Мы ехали молча, каждый думая о своём. За окном уже начало смеркаться, когда вдали показались очертания города. Но чем ближе мы подъезжали, тем отчётливее я понимал: здесь, на юге, осень была иной.

Воздух стал мягче, влажнее. Вместо колючего северного ветра — лёгкий, почти ласковый бриз. Вместо голых, мёрзлых деревьев — ещё зелёные кусты у дороги. И никакого снега. Только лужи, прихваченные тонким утренним ледком, да сырая, хлюпающая под копытами лошадей земля.

—Здесь теплее, — заметил я вслух.

—Юг, мэйн херр, — отозвалась Элин. — Здесь зима приходит позже. И уходит раньше.

Я кивнул, вглядываясь в приближающиеся стены. Странно было думать, что где-то там, на севере, в нашем поместье, уже, наверное, выпал первый снег. Амалия сейчас сидит в своей комнате, кутаясь в подаренный мной платок, и смотрит на заснеженный сад. Или, может быть, прокралась в библиотеку, где мы проводили столько вечеров, и теперь ей там пусто и холодно без меня.

—Красиво, — выдохнул я невольно, глядя на город.

—Опасно, — тихо добавила Элин. — Запомните, мэйн херр: здесь красивое и опасное часто одно и то же.

Я посмотрел на неё. В её глазах отражались огни приближающегося города, и в них читалась не тревога, а сосредоточенность.

—Ты боишься? — спросил я.

—За вас — да, — ответила она просто. — А себя... я не боюсь. Я здесь никто. А вы — наследник. Вы — цель.

Я вздохнул и снова уставился на город. Столица приближалась с каждым стуком колёс, вырастая на глазах, заполняя собой весь горизонт. Золотые шпили королевского замка уже не горели в лучах заката — солнце село, и теперь они лишь смутно угадывались на фоне темнеющего неба, подсвеченные первыми огнями.

Воздух пах сыростью, дымом и чем-то ещё — может быть, самой жизнью. Город дышал. Город ждал.

—Что ж, — сказал я, когда экипаж покатил по мостовой, ведущей к городским воротам. — Добро пожаловать в самое сердце королевства. Посмотрим, что оно нам приготовило.

Элин молча кивнула, и мы въехали в ворота.