Бремя королей

Пролог

Некогда каменные замки, соперничая с высокими горами, возвышались угрюмыми гигантами над землей, и простирались на многие мили непрерывной сетью палат, коридоров и башен — такими были древние города Арсы. В эпоху Темных времен, когда страшное проклятие заставило людей отречься от солнечного света и забыть о всякой жизни, кроме той, что они знали лишь во мраке своих грандиозных каменных домов, Варос был разделен на два королевства: Верхнее охватывало помещения города-замка, находящиеся над уровнем земли, Нижнее — все подземелья, не уступавшие по масштабам и роскоши палат сооружениям первого королевства. Тогда лишь два закона считались Непреложными.

Первый наказывал никому из людей не знать солнца, ежели не хотят они погибнуть страшной смертью.

Второй гласил, что двум народам, живущим над и под землей, никогда не должно видеть друг друга, ибо столь разными были эти два рода людских, что любое их соединение неизменно сулило раздор.

Эпоха Темных времен, ознаменованная периодом двойной монархии, охватывала не годы, но века, и люди давно позабыли, что положило начало Великому проклятью и разделению наций, но свято чтили оба Непреложных закона. За нарушение Первого, как известно, можно было поплатиться собственной жизнью. За нарушение Второго наказание назначал королевский суд, не знавший пощады ни в Верхнем, ни в Нижнем Варосе — двух половинах одного города…

Глава I

Всякий раз, когда человек пытался вообразить себе земной рай, получался очень неплохой ад.

Поль Кюдель

— Корни, проснись.

Голос Женевьевы звучал мягко, но настойчиво — словно она не первый раз будила сестру, а та всё никак не хотела открывать глаза. Маленькая Корнелия что-то пробормотала во сне, натянула одеяло до самого носа и затихла.

Женевьева вздохнула. Раньше, когда она слышала детский плач, она вскакивала с постели с сердцем, готовым выпрыгнуть из груди. Но за годы после гибели родителей она научилась отличать просто сон от настоящей беды.

— Корни, — повторила она, присаживаясь на край кровати и осторожно касаясь плеча сестры. — Всё в порядке. Просто кошмар.

Из-под одеяла показался взъерошенный соломенный хвост, затем нос, а затем и два заплаканных глаза. Корнелия смотрела на сестру с такой обидой, будто та была лично виновата в том, что творилось в её снах.

— Когда мама с папой вернутся? — спросила она голосом, в котором дрожали ещё не выплаканные слёзы.

— Они не придут, — мягко, но без колебаний ответила Женевьева.

Корнелия зажмурилась. По щекам поползли новые слезинки.

— Почему?

— Ты знаешь почему.

— Я хочу, чтобы ты сказала. — В голосе младшей послышалось упрямство, с которым спорить было бесполезно.

Женевьева молчала несколько мгновений, разглядывая рисунок на одеяле — выцветшие ветвистые узоры, которые они с Корни когда-то считали деревьями. Она не могла сказать сестре, что их родителей убили солдаты короля. Что тела лежали в обугленном поле, а никто так и не объяснил, почему они оказались там, когда солнце уже встало. И что за все эти годы Женевьева так и не нашла ответа, сколько бы книг ни перерыла.

Но Корнелия ждала. И Женевьева вновь произнесла те же слова, которые повторяла сотни раз:

— Потому что они нарушили Первый закон. Увидели солнце.

Корнелия нахмурилась.

— А почему нам вообще нельзя смотреть на солнце?

— Потому что нас прокляли.

— Кто? — требовательно спросила девочка.

— Если бы я знала, — усмехнулась Женевьева, — то написала бы об этом целую книгу и продала бы её гильдии. Мы бы разбогатели и жили во дворце с прислугой и мармеладом.

Корнелия хихикнула сквозь слёзы:

— Или устроили бы конюшню с единорогами.

— А ты собралась их продавать или оставить себе?

— Себе, конечно! — возмутилась Корни. — Я бы их разводила. И мы бы ездили по коридорам Вароса и везде разбрасывали цветы.

Женевьева улыбнулась. Это была их игра — делать друг другу невыносимо глупые предложения, чтобы отогнать грустные мысли. Корнелия вытерла мокрые щёки тыльной стороной ладони и придвинулась ближе, утыкаясь в плечо сестры.

— Расскажи ещё что-нибудь, — попросила она. — Про демонов, про королей, про тот день, когда Варос раскололся.

Женевьева вздохнула, но улыбка осталась на её губах.

— Я рассказывала уже раз пятьдесят.

— И что? — Корни тряхнула косичкой. — Пятьдесят первый — будет самый лучший.

— Хитрый у тебя подход.

— Я догадливая, это папа всегда говорил.

Женевьева сделала вид, что обдумывает это заявление, и чопорно покачала головой:

— Он говорил, что ты хитрая.

— Это одно и то же.

— Ну да, разумеется.

Она помолчала секунду, собираясь с мыслями. В тёмной комнате, где горел лишь один огарок свечи, голос Женевьевы звучал негромко и завораживающе — словно она рассказывала не древнюю легенду, а ночной секрет.

— Давным-давно, — начала она, — Арса не была цепью подземелий. Люди жили при свете солнца, но однажды на них пало проклятие. И с тех пор ты не можешь смотреть на солнечный свет, если хочешь жить. Жители тогда решили построить города-крепости, где царил бы вечный мрак. Они возводили их из камня, ярус за ярусом, стены без окон, ворота без зазоров. Фермеры работали на верхних полях только по ночам — и так много поколений, что люди забыли, как выглядит небо. Слышали о нём только от тех, кто сам когда-то его видел, а те уже ушли в землю. — Она понизила голос: — И вот однажды в Варосе… что-то сломалось. Люди начали враждовать, короли делили землю, и город раскололся. Те, кто остался в верхних залах, стали Высшими — мы с тобой. А те, кто ушёл в подземелья, стали Падшими. С тех пор они живут отдельно, у каждого — свои знаки на руках. У Высших — круг, у Падших — чёрный треугольник.

— И нам нельзя их видеть? — спросила Корнелия.

— Нельзя, — подтвердила Женевьева. — Так гласит Второй закон. Иначе — королевский суд. Никаких исключений.

Корнелия задумалась, перебирая пальцами край одеяла.

— А они правда такие ужасные, Падшие? В книгах пишут, что у них клыки и они пьют кровь детей. Это правда?

— Сестрёнка, — Женевьева едва сдержала смех. — Ты серьёзно веришь, что в Нижнем Варосе полно голодных вампиров, которые только и ждут, чтобы украсть маленькую девочку по имени Корнелия?

— А почему нет?

— Потому что вампиры — это миф. Я читала. Ни в одной рукописи нет упоминаний о вампирах.

— Тогда кто там живёт? — не сдавалась Корни.

Женевьева прищурилась, стараясь подобрать слова, которые бы не испугали, но и не обманули:

— Люди. Просто… очень разные. Мы там не бывали, и лучше бы никогда не бывать.

— А я бы хотела, — сказала Корнелия, зевнув так широко, что брови её поползли вверх. — Ну, чтобы посмотреть. Я не боюсь.

— Ты сейчас заснёшь прямо посреди этой великой экспедиции, — усмехнулась Женевьева, поправляя на ней одеяло.

— Нет, не засну! — Корни упрямо мотнула головой, но веки её уже слипались.

— Конечно-конечно. А ещё ты не боишься темноты, пауков и того, что Генри снова будет рассказывать о своей нынешней пассии.

Корнелия фыркнула в подушку:

— Только не о Роззи. Её голос как у сердитой крысы.

— Если он заведёт эту песню снова, я спрыгну с кареты, — серьёзно кивнула Женевьева.

Это была шутка — но в голосе её послышалась такая убеждённость, что Корни рассмеялась, наконец-то отпуская остатки ночного страха.

Они ещё какое-то время шептались, перебивая друг друга, пока сон не забрал младшую сестру окончательно. Когда дыхание Корнелии стало ровным, Женевьева бесшумно встала, задула свечу и легла на свою кровать.

В темноте она нащупала запястье — ещё пустое, без круга, который ждал её через несколько дней. Скоро она станет взрослой. Получит свой знак. Сможет выходить на общественные мероприятия, подписывать документы, а главное — её больше не будут считать ребёнком.

И всё равно, засыпая, она думала не о церемонии, а о вопросе Корнелии: «Кто проклял нас?» Женевьева уже давно не верила, что книги хранят все ответы. Но она хотела верить, что ответы вообще существуют.

Глава II

Человек умирает столько раз, сколько раз он теряет близких.

Публилий Сир Шёлк оказался на удивление холодным. Женевьева провела пальцами по гладкой поверхности платья, и ей на миг почудилось, будто она касается воды, застывшей в ткани. Она поднесла его к лицу — едва уловимый запах розового масла, тот самый, который мама оставляла на всех своих вещах, будто подпись. Женевьева закрыла глаза.

— Мне так не хватает тебя, мама, — прошептала она в пустоту.

— Ах, Ева! — голос Корнелии ворвался в комнату вместе с её самой, и тишина рассыпалась в прах. — Ты ещё не готова?! Одевайся же скорее, сейчас Генри приедет!

Женевьева вздрогнула, но вида не подала. Она быстро утёрла мокрые глаза уголком платья, которое держала на коленях, и повернулась к сестре с самым беззаботным лицом, на которое была способна.

— Я почти готова, — соврала она, хотя до готовности ей было так же далеко, как до Нижнего Вароса.

Корнелия подошла, остановилась у её колен и, прищурившись, посмотрела на сестру так, будто читала её мысли по строчкам.

— Ты плакала, — сказала она без вопросительной интонации.

— Нет.

— У тебя нос красный.

— Это от холода.

— В комнате тепло.

— Просто ветер сквозняком.

— Ева, у тебя сейчас нет окна, чтобы открыть.

Женевьева вздохнула и сдалась:

— Ладно. Немного.

Корнелия присела рядом, положив голову ей на плечо.

— Я тоже скучаю по ним. — Она помолчала, а затем добавила неожиданно взрослым тоном: — Но мама была бы счастлива видеть тебя в этом платье. Ты такая красивая, когда перестаёшь хмуриться.

— Я не хмурюсь.

— Сейчас — нет, — согласилась Корни, — а обычно — вечно как та старуха из лавки с горшками. — Она подскочила и, схватив сестру за руку, потащила к ширме. — Быстро! Одевайся! Генри сейчас приедет, и если ты не готова, он точно начнёт рассказывать про свою драгоценную Роззи, а я этого не переживу.

— Тогда уж лучше я останусь в пижаме, — пробормотала Женевьева, но послушно скрылась за ширмой.

Когда она вышла, облачённая в перешитое платье — серо-голубое, с золотыми узорами по подолу и рукавам, — Корнелия ахнула. Даже Генри, который как раз постучал в дверь и теперь стоял на пороге, потерял дар речи. Он смотрел на Женевьеву так, будто та сошла с иллюстрации в книге сказок, которые он в детстве читал тайком от отца.

— Ева… — выдохнул он.

— Я знаю, — ответила Женевьева, стараясь говорить легко, хотя её щёки горели. — Выглядит лучше, чем я думала. Но мы опаздываем, так что хватит глазеть.

Корнелия хихикнула, пряча смех в ладонях. Генри, наконец, пришёл в себя и неуверенно взъерошил свои русые волосы:

— Ты… так… — он запнулся, подбирая слова, но выдал только: — Идём?

— Идём, — кивнула Женевьева.

— А я? — напомнила о себе Корнелия, надув губы. — Меня тоже с собой возьмите!

— Через год, — отрезала Женевьева. — И то если найдёшь себе кавалера, который не будет храпеть во время танца.

— Я себе рыцаря найду! — возмутилась Корни. — Самого настоящего! С мечом и лошадью!

— Лошадь в коридорах Вароса простоит ровно до первого поворота, — заметил Генри, наконец, обретая привычный весёлый голос. — Хотя некоторые лошади обучены ходить задом наперёд.

— А ты говоришь это с видом знатока, — усмехнулась Женевьева.

— Я много чего видел, пока служил, — загадочно ответил Генри, подмигнув.

Они сели в карету, которая тронулась с места с таким рывком, что Корнелия, оставшаяся на пороге, успела крикнуть: «Передайте привет королю!» — и захлопнуть дверь.

Внутри экипажа было полутемно, как и везде в Варосе. Лошади были слепы — не потому что их ослепляли, а потому что им начинали морды шорами, чтобы они не пугались того света, который редко, но всё же проникал с верхних ярусов. Жители давно привыкли к этому вечному сумраку, но Женевьева всё равно ловила себя на мысли, что ей хотелось бы увидеть хоть раз, как выглядит настоящий день.

Они проезжали мимо бесчисленных лавок Ремесленной улицы. Кузнецы стучали молотами, торговки глиняными горшками переругивались через прилавок, а одна старушка пыталась всучить прохожим засохшие травы, уверяя, что они от всех болезней.

— А ты заметила, — сказала Женевьева, отворачиваясь от окна, — что каждый год перед балом цены на ткани взлетают до небес?

— Заметил, — усмехнулся Генри. — Моя мать продала старое платье и купила новое, потом продала новое и снова купила старое. Говорит, так выгоднее.

— А ты что скажешь на это?

— Я скажу, что женщины — удивительные существа, и я никогда не пойму их логику.

— Это потому что у тебя логика как у крысы в лабиринте, — парировала Женевьева, и Генри, не выдержав, рассмеялся.

— Вот это была обида! — воскликнул он.

— Ничего, ты привыкнешь.

Они замолчали, но не потому, что нечего было сказать — просто в этом молчании не было неловкости. Каждый смотрел в своё окно, провожая взглядом знакомые с детства улицы.

— Волнуешься? — спросил Генри, когда карета начала замедляться у центральных врат.

— Немного, — призналась Женевьева. — Хотя больше — грустно.

— Из-за родителей?

— Из-за них. Мы всё детство мечтали, что они будут стоять в первом ряду и махать нам.

— Я буду стоять в первом ряду, — сказал Генри. — И махать буду как одержимый, чтобы ты точно меня заметила. Если захочешь, я даже спляшу.

— Ты обещал когда-то выучить вальс.

— Я выучил! — обиженно ответил он. — И как раз для этого бала.

— Тогда ты должен показать класс. А не топать на ноги, как в прошлый раз на ярмарке.

— Я тогда отвлёкся, — пробормотал Генри. — Там было шумно.

— Ты наступил на ногу повару, который нёс горячий пирог. Мы потом два дня утирали жир с волос.

— Это был случай!

— Конечно, случай, — легко согласилась Женевьева. — Такие, как ты, храбро пишут историю, а потом называют это случайностью.

Генри хмыкнул, но не обиделся. Он уже давно знал, что Женевьева не умеет злиться всерьёз — она слишком добрая для этого, хотя и не упускает шанса подшутить.

Карета остановилась перед парадной лестницей Центральных залов. Женевьева глубоко вздохнула, одёрнула платье и вышла. Впереди её ждала церемония. А с ней — судьба, о которой она так много читала, но которую никогда не могла представить до конца.

Генри подал ей руку.

— Готова?

— Готова на всё, кроме твоего топания, — улыбнулась она.

— Тогда идём. — Он улыбнулся в ответ, и они вместе вошли в зал, где сотни свечей и хрусталь обещали им самое светлое из возможных во мраке.

***

Генри смотрел на неё весь вечер так, будто она могла раствориться в воздухе, если он отвернётся хотя бы на мгновение. Женевьева заметила это, когда они выходили из кареты, когда поднимались по устланной бархатом лестнице, и даже когда он протянул ей руку, помогая ступить на мраморный пол бального зала.

— Ты сегодня какой-то странный, — сказала она, поправляя складку на своём платье.

— Странный? — переспросил Генри с невинным видом. — Я просто сосредоточен.

— На чём?

— На том, чтобы не наступить тебе на ногу. В прошлый раз я осрамился перед всем городом.

— Перед поваром, — уточнила Женевьева. — И только перед ним.

— Это был очень обидчивый повар, — вздохнул Генри. — Он до сих пор не продаёт мне пирожки с мясом, говорит, что я «оскорбил его искусство».

— Ты наступил ему на ногу и облил горячим жиром. По-моему, он имел право.

— Я извинился!

— Дважды. После того, как он погнался за тобой с половником.

Женевьева усмехнулась и перевела взгляд на зал. Она видела его впервые, хотя читала о подобных местах в книгах. Хрустальные люстры, свисающие на золотых цепях, дробили свет на тысячи искр; беломраморные колонны уходили вверх, к расписному потолку, где застыли в вечном танце древние короли и маги. Вдоль стен — ниши со статуями, держащими светильники, и фрески, которые казались живыми в колеблющемся пламени.

— Ничего себе, — выдохнула она.

— Я знал, что тебе понравится, — сказал Генри, довольный её реакцией. — Я видел это в прошлом году, но ты бы видела, какая здесь была давка. Мы с Роззи едва не застряли между двумя колоннами.

— Слышала. Ты нам сто раз уже рассказывал.

— Она тогда наступила мне на ногу. На ту же самую, что и повар. Я уже думал, у меня там перелом.

— Теперь я понимаю, почему ты так боишься танцевать.

— Боюсь — не то слово, — признался Генри. — Я месяц брал уроки, чтобы не опозориться перед тобой.

Женевьева подняла бровь:

— Ты брал уроки танцев? Ты? Который утверждал, что танцы — это «бессмысленное кружение под звуки, которые мешают думать»?

— Я передумал, — пожал плечами Генри. — Иногда даже я могу признать свои ошибки.

— Это новость.

— Новость — это то, что я даже научился делать реверанс, если понадобится.

— Тебе-то зачем реверанс? Ты же не девушка.

— А вдруг придётся спасать принцессу, и она попросит меня представиться с поклоном? Надо быть готовым ко всему.

Оба рассмеялись, но смех был коротким — в зале стихла музыка, и на возвышение вышел королевский министр.

— Подданные Верхнего Вароса! — провозгласил он, и голос его, усиленный акустикой, разнёсся под сводами. — По традиции, перед церемонией посвящения каждый из вас должен станцевать последний танец со своим спутником. Последний — ибо после него вы станете полноправными гражданами нашего королевства! Маэстро, вальс!

И полилась музыка. Женевьева, которая секунду назад была полна решимости просто стоять и наблюдать, почувствовала, как Генри взял её за руку и повёл в центр зала.

— Я не умею… — начала она.

— Я умею, — перебил он. — Просто доверься мне.

— Ты в прошлом году едва не сломал ногу Роззи.

— Я тренировался, — повторил он. — И с тобой я буду осторожнее.

И он действительно был осторожным. Шаг за шагом, в ритме музыки, Генри вёл её так плавно, что Женевьева почти забыла о своих опасениях. Она чувствовала его руки на своей талии и плече, чувствовала его уверенность, и на миг даже поверила, что она умеет танцевать. Где-то на заднем плане мелькали лица других пар, но Женевьева видела только его — улыбающегося, сосредоточенного, не сводящего с неё глаз.

— Ты отлично танцуешь, — призналась она.

— Я знаю, — ответил он без ложной скромности, и она фыркнула.

— Осторожнее с самооценкой, Генри.

— А что, если это правда? — сказал он, внезапно сбавляя шаг.

Музыка всё ещё звучала, но для них она как будто затихла. Генри остановился, и Женевьева замерла вместе с ним, почувствовав неладное.

— Генри…

— Я люблю тебя, — выпалил он. Быстро, как если бы боялся, что слова застрянут у него в горле навсегда.

Женевьева почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног. Она ожидала чего угодно — шутки, неловкого признания в том, что он снова наступит ей на ногу, — но не этого. Не такого прямого, такого настоящего.

Она открыла рот, но Генри продолжил, не давая ей вставить слово:

— Я знаю, что ты не думала обо мне так. Но я думал. Год. Два. Всю жизнь, наверное. И я не хочу больше притворяться, что ты для меня просто друг. Я хочу быть с тобой, Ева. Я хочу заботиться о тебе. Я хочу, чтобы у нас были общие истории, которые мы будем рассказывать детям, даже если нам будет стыдно. Я хочу, чтобы ты стала моей женой.

Женевьева смотрела на него, и ей казалось, что в груди у неё что-то разбивается — не злое, а что-то хрупкое и важное. Она видела его глаза, его надежду, его страх, что она скажет «нет». И она знала, что должна сказать именно так, хотя бы потому, что быть с ним как с братом — это всё, что она могла ему дать.

— Генри, — сказала она как можно мягче. — Я тебя люблю. Но не так. Ты для меня — родной. Брат. Друг. Единственный, кто остался у меня, кроме Корни. И я боюсь, что если мы попытаемся быть чем-то большим, я потеряю того, кто держал меня на плаву все эти годы. Я не могу рисковать тобой, Генри. Не могу.

Он молчал. Долго и тяжело. А потом его руки разжались, и он отступил на шаг.

— Я понял, — сказал он, и голос его был глухой и чужой.

— Генри…

— Всё хорошо, — он выдавил улыбку, но она не коснулась его глаз. — Всё хорошо. Иди. Скоро начнётся церемония.

Женевьева хотела обнять его, но он уже отвернулся, и в этом жесте она прочитала всё, что не было сказано.

Она шагнула к алтарю, где уже собирались другие юноши и девушки. Ей было тяжело, но она знала, что поступила правильно. Даже если сегодня она потеряла его как друга — только на сегодня. Он поймёт. Он поймёт, когда пройдёт боль.

***

Церемония проходила так, как ей описывали: магические круги на полу, вспышки белого света, жжение на запястье, из которого проступал символ — идеально ровный круг.

Но когда Женевьева подняла глаза на трон, она увидела то, что не увидел никто. Король Самсон, окутанный клубящейся тенью, которая пульсировала и дышала, словно живое существо. У тени были рога и крылья, а в её глубине горели два жёлтых глаза. Они смотрели прямо на Женевьеву.

Она зажмурилась, и когда открыла глаза — всё исчезло. Линии на полу погасли, свечи зажглись вновь, и министр объявил:

— Посвящены!

Толпа взорвалась аплодисментами. Женевьева вышла из зала с остальными, но не чувствовала ни радости, ни облегчения. Она искала глазами Генри, но его нигде не было. Он ушёл.

Остаток бала она провела в одиночестве, поглядывая на двери и надеясь, что он появится. Но он не появился.

И когда она, наконец, вышла из Центральных залов, у неё не было ни сил, ни желания возвращаться домой. Она купила в ближайшей лавке плащ, чтобы скрыть праздничное платье, и побрела по тусклым улицам, не зная, куда идёт. Ей хотелось просто исчезнуть на время — раствориться в тенях, как той странной тени, что виделась на троне.

В конце концов она свернула в незнакомый переулок, не подозревая, что это решение навсегда изменит её жизнь. Впереди уже не было факелов, но что-то тянуло её вперёд, как нить, которую кто-то осторожно наматывал на катушку.

Она даже не заметила, как стены вокруг неё стали ниже, а воздух — холоднее.

Где-то впереди замаячила неясная фигура. Женевьева сделала шаг вперёд — и мир привычных улиц закончился. Началось то, о чём она никогда не читала в книгах.

Глава III

Страх то придает крылья ногам, то приковывает их к земле.

М. Монтень

Улыбки счастливых и гордых родителей; тепло объятий сестры; сияющие лица друзей; сказочный бал, где каждый миг, казалось, вырезан хрустальным осколком в памяти навечно — таким обязан был стать день посвящения. Таким его расписали мечты. Реальность же рассыпалась в прах в первые же часы.

Женевьева никогда ещё не чувствовала себя столь одинокой. Она не винила Генри за то, что он ушёл — напротив, слишком остро ощущала ту боль, которую причинила ему своим отказом, и корила себя беспощадно.

А праздник тем временем катился своей чередой. Люди хохотали, осушали бокалы, кружились в танцах, музыканты, мокрые от усердия, почти не брали передышки. Лишь немногие покинули торжество сразу после церемонии. Женевьева не стала задерживаться там, где пустота внутри становилась лишь ощутимее; уже через час она выскользнула из Центральных залов и ступила на Главную улицу.

Это место по праву считалось одним из красивейших в Верхнем Варосе: широкий простор, пересечённый живыми нитями фонтанов; ярусы галерей с балконами, где так любили прогуливаться аристократы; по обеим сторонам — прилавки лучших ремесленников, выложенные с ювелирной аккуратностью. Торговать здесь позволялось только элите, но и цены кусались соответственно.

Первой мыслью Женевьевы было нанять коляску и уехать домой. Но почти сразу она поняла, что не готова предстать перед Корнелией с её пытливыми вопросами — сестра станет выспрашивать каждую мелочь, а Женевьеве меньше всего хотелось признаваться ни в своём разочаровании, ни в собственной глупости. Быть может, она зря отказала Генри? Быть может, она просто не знает, что такое любовь?

Книги столько раз твердили ей об этом дивном чувстве — о страсти, о нежности, о тоске, о самоотречении, о водовороте эмоций, который все именуют единым словом «любовь». Но готова ли она была стать женой Генри? Родить ему детей и состариться с ним под одной крышей?

Нет. От этих мыслей в душе не вспыхивало ни искорки тепла. Значит, всё верно.

От Главной улицы до Ремесленной можно было добраться пешком за полдня — и Женевьева решила обойтись без извозчика. Отойдя подальше от королевского сердца, где цены лютовали не хуже бешеных дворняг, она купила в лавке самый простой плащ, накинула его поверх парадного платья — чтобы не привлекать взглядов — и продолжила путь.

Поток прохожих редел с каждой минутой; день клонился к закату. Вскоре каменные коридоры огласил мерный звон колоколов — они возвещали об окончании рабочего времени. В Варосе колокола били всего четыре раза: на пробуждение, на обед, на закат и на отход ко сну. Этот звон не сулил ничего хорошего: одинокой девушке бродить по улицам в сумерках было небезопасно. Конечно, по сравнению с Нижним королевством Верхний Варос казался безмятежным раем. Помимо двух Непреложных законов, предшественники короля Самсона издали множество указов, защищавших права подданных. Грабежи, насилие и убийства карались беспощадно, но это не значило, что преступность исчезла вовсе.

Справа звякнуло что-то металлическое. Женевьева обернулась и увидела вход в узкий переулок. Насколько она помнила, он вёл на Почтовый маршрут, откуда можно было срезать путь к началу Ремесленной. План города она знала с детства, поэтому, не колеблясь, шагнула в полумрак незнакомой тропы.

Увы, она слишком поздно заметила, что свернула раньше, чем следовало. Эта дорога была точной сестрой-близнецом той, что вела домой, — обманчивой копией. Мысли путались, возвращая её то к Генри, то к Корнелии, то к церемонии, и в этом лабиринте воспоминаний реальность ускользала. Как часто люди застревают в прошлом или будущем, не замечая жизни в настоящем! А меж тем переулок вилял, множился развилками… Женевьева не могла объяснить странное оцепенение, навалившееся на неё: будто сознание окутала мутная пелена, и чья-то чужая воля вела её, куда ей было угодно. Очнулась она лишь тогда, когда перед ней встала ровная каменная стена.

Тупик.

«Погодите, это не та дорога!» — осознание ударило тревогой. Женевьева беспокойно оглянулась. Помочь ей было некому: вокруг лишь голые стены да факелы, чадящие жёлтым пламенем. Она попыталась вернуться к развилке и повернуть на тот путь, что, как ей казалось, привёл её сюда.

И здесь она ошиблась — не по своей воле, но по воле тени, бесшумно скользившей за ней и шепчущей решения, чьих последствий уже нельзя было отвратить.

Новый путь вывел её в тёмный зал, где в два ряда вдоль стен застыли статуи — горгульи и иные невиданные твари. Здесь были люди с звериными лапами, рыбьими хвостами, рогами и крыльями; были и те, кто лишь отдалённо напоминал человека.

— Какое жуткое место… — прошептала Женевьева, но звук разнёсся гулко, как если бы она крикнула во весь голос.

Что-то в этих каменных изваяниях манило её, тянуло к себе. Она забыла, что куда-то шла, что потерялась, — будто кто-то снова стёр из её разума лишнее беспокойство. Странное чувство: ей казалось, что все эти фигуры живые, но лишённые возможности двигаться. По коже пробежали мурашки. Женевьева переходила от одной статуи к другой, пока не остановилась перед чудовищем — химерой, соединяющей льва, скорпиона и существо с перепончатыми крыльями. В раскрытой пасти один клык на нижней челюсти смотрелся неестественно, будто его вывернули наизнанку. Женевьева взялась за него пальцами и повернула — камень поддался и встал на место.

Клац! Внутри статуи что-то щёлкнуло. Каменная плита в стене бесшумно отъехала в сторону, открывая проём.

Перед ней возник потайной ход — один из тех, о которых в Варосе слагают легенды. Говорили, что древние зодчие упрятали в городе-крепости сотни секретов, и тот, кто откроет один из них, обретёт несметные богатства.

Любопытство пересилило страх. Женевьева ступила в тёмный зев прохода.

«Я смогу вернуться, если что», — успокоила она себя. Она начала спускаться, но на девятой ступени проход содрогнулся от глухого грохота — потайная дверь захлопнулась. Кромешная тьма сомкнула свои челюсти, и ледяной ужас сковал сердце. Женевьева бросилась к стене, ощупывала холодный камень, толкала его слабыми руками — тщетно. Механизм не поддавался.

Ловушка! Западня!

«Глупая, какая же я глупая! Почему не взяла факел со стены!» — корила она себя в отчаянии, и слёзы текли по щекам. Дрожь пробила тело. Внутри неё схлестнулись два древних страха: темнота и смерть. Из двух зол принято выбирать меньшее, верно?

Придётся идти вслепую — иного выхода нет. На ватных ногах Женевьева продолжила спуск. Она вслушивалась в каждый шорох, вглядывалась в пустоту, надеясь уловить хотя бы отблеск света, и чувства её обострились до предела — страх услужливо подсовывал сознанию жуткие миражи. Ей чудилось, что по лицу скользнуло что-то липкое; мерещилось беглое прикосновение крохотных лапок к телу; чудились сотни незримых глаз, следящих за каждым её шагом, и чужое дыхание за спиной — готовое схватить, разорвать. Воображение оживляло самые уродливые чудовища…

Женевьева ступала то осторожно, боясь провалиться, то ускоряла шаг, страшась быть настигнутой.

Казалось, прошла вечность, прежде чем вдалеке замаячило прямоугольное пятно тусклого света. Видение? Нет, это был выход! Силы хлынули в ослабевшее тело.

Ах, если бы она знала… то, что довелось пережить несколько минут назад, вовсе не было страхом. Страх ждал впереди.

Женевьева выбежала в узкий проулок и, пройдя по нему, наконец ступила на улицу. После мрака подземелья она не сразу заметила разницу: здесь факелы горели синим пламенем, и воздух был пронизывающе холоден. Она плотнее укуталась в плащ. Странно… синий огонь обычно теплее рыжего, но здесь было сыро и зябко. Как же глубоко она спустилась? Должно быть, на самый нижний ярус Верхнего Вароса.

Здесь почти никого не было. Женевьева решила пройти дальше, надеясь найти живое существо и спросить дорогу. На стенах изредка попадались одинаковые таблички с двумя знаками: большой перевёрнутой запятой и равносторонним треугольником без основания. Она никогда не видела этих символов и могла лишь гадать об их значении.

Вскоре впереди показалась фигура. Обрадовавшись, Женевьева прибавила шагу: это была женщина преклонных лет — наверняка местная жительница.

— Простите, не подскажете ли… — начала она, поравнявшись с ней.

Взгляд, который метнули в неё бледно-голубые глаза, заставил Женевьеву умолкнуть на полуслове и отшатнуться. Это была вовсе не старуха — это был горбатый мужчина. Его лицо исказил звериный оскал, костлявые пальцы сжались в кулаки, а глаза полыхнули лютой ненавистью. Никто и никогда не смотрел на неё с такой оголтелой злобой. Она поспешила прочь, и в душе зашевелилось неприятное предчувствие: «Здесь что-то не так».

«Наверное, он отшельник — они славятся своей дикостью», — успокаивала она себя, добегая до конца тёмной улицы.

Следующая, открывшаяся перед ней, была куда шире, но не светлее — повсюду горели те же синие факелы. Здесь было больше людей, и едва Женевьева разглядела их, как по спине пробежал холодок.

Таких людей она не встречала никогда. Их кожа — бледная, с зеленоватым отливом — походила на пергамент; они бродили по мостовой, как призраки, медленно и покачиваясь. Взгляды — пустые, либо полные злобы и вороватой суеты. Женевьева на миг захотела вернуться в спасительную тьму, но подавила этот порыв и натянула капюшон глубже на лицо.

— Спи, мой малыш, засыпай…

До слуха долетел тихий женский голос. Совсем рядом, у стены, сидела женщина с раскрытым мешком, в котором бренчало несколько брошенных монет. На руках у неё был ребёнок. Оба — в залатанном тряпье.

«Бедняги, должно быть, нищие», — с состраданием подумала Женевьева и потянулась к кошельку. Но тут до неё долетел второй куплет колыбельной:

Спи, мой малыш, засыпай, Жертву свою представляй. Кости как ветки дроби, Пей вино из крови…

Пульс застучал в висках, заглушая следующие строки. Женевьева отдёрнула руку от сумки и торопливо пошла прочь, как когда-то от горбуна.

«Что за мать поёт такое своему новорождённому? Какие слова могут успокоить?!» — недоумение грозило перерасти в панику. Серые глаза лихорадочно ощупывали пространство; она бросала настороженные взгляды, стараясь не встречаться ни с кем взглядом, чтобы — упаси Боги — не привлечь внимания. На стенах она заметила новые таблички — символ, похожий на квадрат со стёртой серединой верхней грани и точкой в центре.

Чем дальше она шла, тем сильнее сжималось сердце. Женевьева инстинктивно чувствовала опасность, исходящую от каждого прохожего, и каждый раз, когда они проходили мимо, беззвучно читала благодарственную молитву. Со смерти родителей сёстры молились каждый день: после пробуждения, перед едой, перед важным делом и перед сном. Ангелы и демоны давно доказали своё существование в этом мире, и верующих — по крайней мере, среди высших сословий — было множество.

Женевьева свернула в первый попавшийся переулок, где народу было меньше, понимая, что ещё немного — и она станет шарахаться от каждого встречного, как безумная. Быть может, она уже близка к этому?

Нужно было найти того, кто подскажет дорогу, иначе родного дома ей больше не видать. Женевьева чувствовала себя рыбой, запутавшейся в сети: каждое движение лишь туже стягивало петли.

Навстречу шёл человек с осунувшимся ромбовидным лицом, бледность которого подчёркивали волнистые чёрные волосы до плеч. Он был однозначно не из здешней черни: на правой руке у него сиял перстень с рубином, одежда — аккуратная, сшитая из добротных материалов, подобранная со вкусом. В руке он держал книгу и читал на ходу. Все приметы указывали на аристократа, а знать, по убеждению Женевьевы, всегда придерживается приличий.

— Извините, пожалуйста… — обратилась она, но столь же успешно можно было говорить с камнем. Мужчина прошёл мимо, не поднимая глаз.

— Подскажите, что это за место? — выпалила она, когда он поравнялся с ней.

Он обошёл её стороной, словно пустое место.

Вся напряжённость, копившаяся в Женевьеве долгие часы, достигла предела. Гнев вскипел в груди. Она догнала его и резким движением выбила книгу из рук. Мужчина, успев заметить движение боковым зрением, отклонился назад, избежав удара по ястребиному носу.

— Да что же это такое! — выкрикнула Женевьева. — Спросишь одного — он убить взглядом пытается! Спросишь другого — он в книгу прячется! Абсурд! Неужели так трудно ответить на один-единственный вопрос, чтобы помочь человеку?!

Брюнет замер, молча выслушал её гневную тираду, затем поднял на неё взгляд. Под напором этих холодных, зелёных глаз Женевьева съёжилась и отступила. Как она могла подумать, что с ним можно говорить? Он казался страшнее и кровожаднее всех, кого она избегала на улице!

— П-простите… — выдавила она дрожащим голосом и поспешила прочь, едва не наступив на выбитую книгу. Мельком глянула вниз и увидела отблеск золотых букв на обложке: «Способы пыток».

Женевьева бросилась бежать. К удивлению, мужчина не думал её преследовать. Она неслась, пока мышцы не заныли от боли, и только тогда, прислонившись спиной к стене в очередном переулке, сползла вниз, прижимая ладонь к бешено колотящемуся сердцу. Несколько минут она сидела так, затем с усилием поднялась. Мысли сбились в колючий клубок; конца и начала не найти. Но времени разбираться не дали — позади послышался шорох шагов.

Женевьева вгляделась вдаль. Широкоплечий мужчина, прихрамывающий на правую ногу.

Она уже видела его — на той улице, где пели страшную колыбельную. Случайно перехватила его взгляд — безумный, дикий, звериный. Но тогда они разминулись, пошли в разные стороны!

«Уходи!» — приказал разум. Женевьева ускорила шаг.

Шаги сзади не прекращались. Быть может, совпадение? Быть может, ему нет до неё дела?

Как назло, переулок сужался, и вокруг ни души.

Она пошла быстрее — шаги сзади зазвучали чаще. Она почти побежала — шаги ускорились. И когда Женевьева сорвалась в бег, она поняла, что стала ланью, спасающейся от охотника: ставка в этой игре — жизнь.

Он бежал за ней. Женевьева молилась шёпотом, сворачивая на всех развилках, надеясь, что преследователь отстанет, но нет — он следовал по пятам, как гончая по запаху. Только через мгновение она осознала с ужасом: он не преследует её, а гонит в нужное место. Она очутилась в тупике. Возвращаться поздно — он уже стоял у входа.

— Мышка, мышка, мышка, мышка… — проскрежетал низкий, хриплый голос.

Женевьева прижалась спиной к шершавой стене, желая стать её частью, исчезнуть, лишь бы не видеть этих безумных чёрных глаз и этой дикой усмешки. Мужчина приблизился на пятнадцать шагов и вдруг остановился, с наигранной озадаченностью склонив голову набок. Тоненько, насколько позволял его тембр, он протянул:

— Мя-я-я-я-у!

Женевьеву сотрясла дрожь. Безумец засмеялся — прерывисто, с присвистом. Затем приложил палец к губам:

— Т-с-с-с-с! Никто не должен услышать мышку!

Палец был на правой руке, и когда Женевьева перевела взгляд на его запястье, она застыла.

Чёрный треугольник. Чернее чёрного — выжженный на коже. Невозможно! Знак Нижнего Вароса…

— Этого… не может… быть… — прошептала она в шоке, не в силах оторвать взгляда от страшного символа.

Всё встало на свои места. И Женевьева не знала, что ужаснее: невольно стать нарушительницей Непреложного закона, погибнуть от рук безумца или просто умереть...

Безумец приближался, не спеша вытаскивая из-за пазухи нож. С мерзким хихиканьем он оглядывал свою «мышку» с головы до ног.

Вдруг он содрогнулся всем телом, выронил оружие и выгнулся дугой. Женевьева увидела, как из его рта потекла алая струя, и только потом заметила окровавленный наконечник, торчащий из его груди.

Больше её рассудок не выдержал. Двое рухнули на землю: мёртвый безумец — и лишившаяся чувств девушка, так и не увидевшая, кому принадлежали клинок и твёрдая рука, что нанесла удар.

Зеленоглазый брюнет присел на корточки, неторопливо вытер лезвие о пропахшую потом рубаху убитого, убрал меч в ножны и подошёл к стене, у которой лежала Ева.

Он окинул её взглядом — золотистые волосы, тонкие черты лица, лёгкое дыхание — и раздражённо закатил глаза.

— Сносный трофей, — бросил он с ледяной усмешкой.

Глава IV

Хотя все считают милосердие добродетелью, оно порождено иногда тщеславием, нередко ленью, часто страхом, а почти всегда — и тем, и другим, и третьим.

Франсуа де Ларошфуко

— Извините, пожалуйста… — робкий девичий голосок вклинился в его чтение, точно муха в густой сироп.

Алан даже не поднял глаз. Торговка? Неумелая воровка? Или просто девица лёгкого поведения, ищущая клиента? Какая разница. Сегодня ночью у него уже было рандеву с одной должницей — как он и предполагал, за отпущенный срок её состояние не увеличилось ни на монету. Расплатилась, чем могла. Так что в подобной компании он сейчас не нуждался.

Незнакомка застыла прямо посередине дороги — столб, не иначе. Пришлось обойти. Но в тот миг, когда они почти разминулись, она снова заговорила:

— Подскажите, что это за место?

«А не всё ли равно, где грабить и торговать собой?» — с присущим ему скепсисом подумал брюнет.

Он немедленно вернулся к тому, что считал куда более увлекательным:

«…затем следует плотно забить ротовую полость ветошью или сухой соломой, чтобы сомкнуть челюсти стало невозможно. Для введения воды в организм дополнительно потребуется…»

Движение он уловил краем глаза чуть раньше, чем оно свершилось, и успел отклониться назад, избежав удара по лицу. Похоже, у девчонки робким был только голос — рука метнулась резко, выбив из пальцев Алана «Способы пыток». Книга с глухим стуком упала на камень.

Интересно, какая из описанных там пыток «понравилась» бы ей?..

Алан мог бы обнажить меч и пресечь любую следующую выходку за секунду. Но ничего подобного не последовало. Вместо этого дальнейшее его сильно позабавило.

— Да что же это такое! — выкрикнула девушка, и голос её звенел от негодования. — Спросишь одного — он взглядом убить пытается! Спросишь другого — он в книгу прячется, будто та — спасительная крепость! Абсурд! Неужели так сложно ответить на один-единственный вопрос, чтобы помочь человеку?!

Он не хотел даже смотреть на неё — чтобы не проявить ни малейшего интереса, ибо интерес в этом городе — роскошь опасная. Но интонация, с которой были произнесены эти слова, задела что-то в Алане. Он всё же перевёл взгляд на своё «препятствие» и встретился с чистыми серо-голубыми глазами.

Он никак не мог понять, с какой радости она заводит такие разговоры.

«Помощь»? Вот это действительно был абсурд. В Нижнем Варосе дети с пелёнок усваивают негласный закон всей здешней жизни: каждый сам за себя. Может, она просто дура? Таких Алан не терпел больше других, и желание проткнуть её тощую шею мечом усилилось троекратно.

Похоже, девушка прочла это в его зелёных глазах — испуганно отпрянула, съёжилась. «Куда же делся весь недавний запал?» — с издевкой подумал Алан, стараясь не напрягать пальцы, пока жажда крови не отхлынет. Девушка что-то невнятно пробормотала и бросилась прочь, а он ещё какое-то время стоял неподвижно, гадая: что это только что было?

Выдохнув, Алан нагнулся и поднял книгу. Страница с описанием пытки водой была порвана — аккуратный надрыв шёл наискосок. Он досадливо цокнул языком. Женщины — невыносимо проблемные существа! Теперь придётся пропустить этот раздел, а ведь он был последним в главе, которую Алан читал с глубочайшим интересом.

Следующий раздел открывался такими строками:

«Страдания человека не ограничиваются физической болью — глубинные эмоциональные переживания, связанные с понятиями „родство“, „дружба“ или „любовь“, порой причиняют куда более жестокие муки. Игра улов может быть беспощаднее самой захватывающей погони, если правильно выстроить линии атаки и обороны. Там, где бессильны пытки тела, эффективны пытки разума и сердца…»

— Это я ещё не пробовал, — тихо пробормотал он себе под нос.

Взгляд его резко метнулся от рукописных строк ко входу в переулок, откуда донёсся неравномерный ритм шагов — хромой, с волочащейся правой ногой.

Хромой Дейв. В этих кварталах его знал каждый, и редко кто отваживался ходить по его территории с попутчицами слабого пола — Дейв не щадил никого, будь то старик или дитя. Их глаза встретились на миг: безумный взгляд скользнул по Алану, но хромой уже торопливо углублялся в ту самую тьму переулка, куда только что убежала девушка.

Не позавидуешь её участи… об играх сумасшедшего Дейва ходили слухи по всему Нижнему Варосу, и слушать их было тошно.

Вскоре переулок опустел. Алан снова уставился в книгу, задержавшись взглядом на словах «родство», «дружба» и «любовь». Чужие для этого королевства термины, неизведанные, а потому и необъяснимо манящие. Насколько сильно они могут сделать человеку больно? Действительно ли это сравнимо с «железной девой» или «испанским сапогом»?

Книга бесшумно опустилась на дно сумки. Алан шагнул в лабиринт переулков, которые знал наизусть. Ситуация, в которую он добровольно ввязался, продолжала его забавлять: нечасто в комбинацию «охотник — жертва» вмешивается ещё более крупный хищник.

Найти их не составило труда. У Алана был чуткий слух и безошибочная интуиция — впрочем, как и у любого, кто привык играть на грани между жизнью и смертью.

Можно было бы понаблюдать за спектаклем хромого Дейва, но что-то подсказывало Алану: настроения нет. Поэтому он, не дожидаясь, пока его обнаружат, нанёс удар быстро и точно — в спину, между лопаток.

Вот и конец слухам о насильнике-потрошителе.

Труп с глухим стуком рухнул на камни, заливая кладку густой, липкой кровью. С брезгливым выражением Алан вытер клинок о вонючую рубаху мертвеца и убрал меч в ножны. Девушка лежала рядом — без движения.

Опоздал? Нет. Дейв не успел даже пальцем её коснуться.

Алан подошёл ближе. Кожа незнакомки, хоть и бледная, не имела того болезненного, землистого оттенка, что свойственен здешним обитателям. Тени длинных ресниц падали на спокойные черты в танцующем свете факелов — Алан уже знал, какого цвета у неё глаза. Стан достаточно изящный. Но лицо и волосы не радовали.

Блондинка. Алан не любил этот цвет: предпочитал брюнеток или, на худой конец, шатенок. А черты… слишком невинные, без тех печатей и теней, что делают жителей Нижнего Вароса хищниками. Будто ребёнок.

— Сносная добыча, — протянул он задумчиво, затем негромко, но с отчётливой властной ноткой приказал: — Вставай.

Девушка не шевельнулась. Он легонько ткнул носком сапога в её ногу — ноль реакции. Неужто мертва? Алан присел на корточки и прикоснулся к её шее, проверяя пульс.

Какая мягкая кожа…

Пульс есть. Жива, но без сознания.

«Всё же женщины — невыносимо проблемные создания», — во второй раз за этот вечер подумал он и, подхватив «добычу», перекинул её через плечо. Никто из прохожих не задержал на нём взгляда: для Нижнего Вароса в этом не было ровно ничего необычного.

***

Стук в дверь. Нежные костяшки девичьих пальцев заныли — она явно не рассчитала силу, но сейчас было не до таких мелочей.

Дверь открыла женщина.

— Здравствуйте, миссис Эйнелл. Генри не у вас? — выпалила Корнелия на одном дыхании.

— Корнелия? — удивление на лице миссис Эйнелл вышло каким-то нарочитым, словно она ждала этого вопроса. — Да, сын здесь, но он заперся в своей комнате и никого не желает впускать.

— Прошу вас, пустите меня! Мне срочно нужно с ним поговорить!

Миссис Эйнелл поколебалась всего мгновение, затем впустила гостью. И уже через минуту Корнелия колотила в другую дверь — дубовую, глухую, как молчание за ней.

— Генри! Генри, открой! Я знаю, что ты там! Мне нужно поговорить!

— Уходи, — донёсся глухой, знакомый голос.

— Генри, Женевьева пропала!

Тишина. Корнелия замерла, стараясь унять дрожь. Ожидание длилось вечность — и вдруг за дверью послышались шаги. Щёлкнул замок.

— Что значит… пропала? — Генри смотрел на неё с недоумением.

Корнелия на миг остолбенела, а потом уткнулась ему в грудь и разрыдалась.

— Я не знаю! Не знаю! Её нет уже три дня! Я обошла весь центр… всех спрашивала… её нигде нет! Никто не видел, никто не запомнил!

— Постой! Ты хочешь сказать, что со дня церемонии посвящения…

— Да! Она не вернулась с бала!

Холод сковал тело Генри.

— Пожалуйста, скажи, где она! Вы же поехали вместе… — Корнелия вцепилась в его рукав.

— Я… не знаю…

— Как?!

Генри замолчал. Он не мог рассказать ей правду — о том, что произошло между ними в тот вечер. Тогда она обвинит его, скажет, что Ева пропала по его вине.

А ведь по сути так оно и было.

«Это я во всём виноват», — сокрушённо осознал он.

— А… это что?.. — Корнелия отняла мокрое лицо от его рубахи и увидела собранную торбу посреди комнаты.

— Мои пожитки. Я уже расплатился с хозяином комнаты, которую снимал, и зашёл к родителям за вещами.

— Точно! Я бегала к старику, и тебя там не было… подожди, ты уходишь?

— Я решил поступить в ряды патрульных Вароса.

— В ряды… патрульных? — повторила Корнелия, чувствуя, как последние силы покидают её, оставляя только пустоту.

Вместо ответа Генри отстранился, хмуро подобрал поклажу и направился к выходу. На пороге он на миг задержался, поцеловал мать в щёку — та торопливо смахнула слезу.

— Генри! — Корнелия бросилась за ним. — Почему? Ты что-то скрываешь! Что произошло на том балу?

Он обернулся уже на пороге:

— Если я стану патрульным, то смогу подать официальный запрос о розыске Женевьевы.

Голос его звучал ровно, но в груди жгло. Этот аргумент он добавил к собственному списку причин — тому, что перед приходом Корнелии перечислял матери. Не глядя на бегущую следом девушку, он бросил через плечо:

— Не волнуйся, мы найдём её…

Тонкие руки обняли его со спины, заставив остановиться.

— Генри… Родители погибли, Ева пропала… если и ты исчезнешь из моей жизни, я этого не вынесу!

Тепло её прикосновений, ласковые интонации голоса — такого же, как у Женевьевы, — разожгли в его разбитом сердце странное, неведомое пламя. Жаркое и безрассудное. Генри резко обернулся, притянул Корнелию к себе и накрыл её губы поцелуем.

Соль от слёз на его губах показалась слаще сахара. Тонкий, трепещущий стан в руках лишь сильнее распалял этот огонь внутри.

Разве это блаженство хуже того, о котором он мечтал?

Но в мыслях внезапно вспыхнул образ сероглазой красавицы в голубом платье. Женевьева…

Генри оторвался от губ Корнелии, заглянул в её глаза и прошептал хрипло:

— Извини. Я обязательно найду её. Только жди…

И, не смея больше смотреть на её лицо, развернулся и зашагал прочь — в темноту улицы, к новой, неизвестной жизни.

А Корнелия осталась стоять, всё ещё чувствуя его поцелуй на губах, с алым румянцем на щеках и странным блеском в глазах. Она коснулась пальцами губ — и на краткий, счастливый миг забыла и об отчаянии, и о пропавшей сестре.

Глава V

В точках пересечения судеб иногда рождается любовь.

Юрий Татаркин

Кап-кап-кап…

Капли, срывавшиеся с камня, падали в водную гладь, заставляя поверхность подземного озера дрожать в мечтах о ветре и волнах, коих оно никогда не познает. Здесь было холодно, сыро и темно — нигде не было факелов, но они и не были нужны человеку, стоявшему на берегу, напротив входа в длинный коридор, ибо его белые глаза уже давно потеряли способность видеть даже при свете. Он стоял, опираясь на резную трость — в Нижнем Варосе дерево ценилось не меньше драгоценных камней и металлов.

— Ты знаешь, в чем истинное предназначение городов-крепостей? — прозвучал тихий голос старца, обращавшийся в пустоту. Мрак пещеры отвечал эхом его же голоса: «… предназначение?.. крепостей?.. крепостей?..»

— Да, демон, — чуть громче продолжил слепой старец, — городов-крепостей. Люди в древности построили каменные лабиринты, полагая, что защищают себя от своего проклятья. На деле же они обрекли на еще более ужасную участь, загнав себя самих, своих жен и детей не в убежища, но в тюрьмы.

Мрак отозвался тихим шепотом воды, будто смешком, и старик иронично усмехнулся в ответ:

— Ну, ничего-ничего… ждать недолго осталось.

Тени вновь ответили смешком, затем спустились со скалистого потолка и окутали плотным коконом человека, без малейшей опаски говорившего с ними. Человек закрыл слепые глаза.

Затем, так же невесомо и быстро, тени отступили, и старик, подняв веки, открыл миру зелено-желтые глаза со зрачками-щелками, которым для зрения не нужен был свет…

***

Демон.

Он же так выглядит? Рога на голове, когти, клыки, уродливое лицо, перепончатые крылья и полные ненависти глаза… Как же много их было! Они клубились тенями по углам, стояли за спинами людей, малодушно отдавшихся им в добровольное рабство, шипели, словно змеи… Бежать! Нужно бежать! И везде нарисован этот страшный черный треугольник. Бежать! Коридоры вели дальше во тьму. Внезапно на полу начали сиять белые линии, в свете которых возвышался образ короля Высших, Самсона, окутанный аурой демона.

Бежать! Но Ее уже заметили: бесы, мерзко ухмыляясь, тянули к Ней свои крючковатые пальцы. Внезапно пол провалился под ногами, и Она начала падать…

Вскрикнув, Женевьева вскочила на постели, вырвавшись из цепкой хватки ночного кошмара.

Реальность не сразу обрела четкие черты — прояснилась, когда девичья грудь перестала резко вздыматься с каждым вдохом. Женевьева была в комнате, где горел яркий камин. Красное, светлое пламя! Не синее! На мгновение девушка подумала, что она чудесным образом оказалась у себя дома — но лишь на мгновение. Это был чужой очаг, чужая кровать с пологом, на который у сестер никогда бы не хватило денег, чужие полки, стол и стулья…

Чужое лицо…

Около стола, сплошь заставленного странной формы бутылками, банками и склянками, стоял мужчина. Черные волосы, бледно-зеленоватая кожа, зеленые глаза, ястребиный нос…

— Вы! — ахнула Женевьева, узнав в мужчине человека, из рук которого выбила книгу.

— Наконец-то ты очнулась… — тихо пробормотал он, заканчивая что-то делать на столе. — У тебя была лихорадка, так что пришлось извести несколько настоев.

— Вы… заботились обо мне?

— Всего лишь поддерживал нормальное функционирование организма. От кричащей в беспамятстве больной девчонки толку мало будет.

Кричащей? В беспамятстве? В голове было пусто, и воспоминания выуживались силой воли с трудом, будто их утопили в чем-то вязком. Но, наконец, девушка пробудила последнее, что она видела перед тем, как провалиться в пропасть — дико ухмыляющийся безумец, с острым ножом в руке… Женевьева не стала противиться желанию обнять себя, будто так она могла съежиться до размеров котенка и шмыгнуть куда-нибудь под кровать. Она подтянула ноги и ахнула от ужаса: весь подол прекрасного шелкового платья был изрезан и изорван так, что ниже колен опускались только редкие полоски ободранной ткани.

Мамино платье…

Женевьева всхлипнула и закрыла лицо руками.

— Кто… кто это сделал? — прошептала она.

— Я, — невозмутимо ответил мужчина, подтаскивая стул к кровати и садясь напротив девушки.

— За… что?..

— Ты испортила мою книгу — я испортил твое платье. Око за око.

— Да кто вы вообще такой!.. — зло крикнула Женевьева, позволив слезам свободно катиться по щекам. Тонкие, холодные пальцы поймали ее за подбородок, а зеленые глаза впились в лицо.

— Я тот, кто спас тебя от изнасилования и мучительной смерти. Я тот, кто принес тебя в свой дом. Я тот, кто выхаживал тебя три дня. Все это было весьма занимательно! Но мне мало одного опыта — я хочу награды.

Женевьева задрожала, смотря в эти зеленые глаза — она не зря испугалась их еще тогда, в переулке. Перед ней был бездушный циник, знавший лишь пламя азарта в сердце. Его манило все неизведанное, интересное, а Женевьева оказалась в роли игрушки: стоит разочаровать или надоесть, и он поступит с ней так же, как поступил бы хромой убийца. Если не хуже…

— У меня… нет денег… — пролепетала девушка.

Лицо хищника украсил предвкушающий оскал.

— Это печально, но и заплатить можно по-разному…

После этих слов он впился в ее губы своими. Далеко не нежно, а требовательно, будто приказывая.

Женевьева вскрикнула, но поцелуй заглушил громкий протест. Она попробовала его оттолкнуть, и с ужасом обнаружила, что силы еще не вернулись в тело после лихорадки. Ей не вырваться! Брюнет повалил девушку на кровать, не отрываясь от ее сладких уст и пользуясь ее беспомощностью. Никогда еще мужчина не прикасался к Женевьеве подобным образом. Она слышала об этом, читала, знала, что такое плотская страсть, но никогда ранее не испытывала. Она связала ее с любовью, с искренним чувством, когда двое без остатка отдаются друг другу по собственной воле. Но чтобы вот так, по-звериному?..

«Может, подчиниться? — промелькнула мысль в голове. — Тогда, быть может, он отпустит меня?»

Все внутри воспротивилось этой мысли, порождая внутри отвращение. Отдаться? Как уличная девка? Ни за что! Она не настолько не ценила себя, чтобы собою же платить за что-то: хоть за жизнь, хоть за свободу.

Девчонка стала извиваться, крутиться, но стоило ее еще сильнее прижать к кровати — и она обездвижена. Но прежде чем Алан дал волю животному огню внутри себя, резкая, нестерпимая боль полоснула его по губе.

Алан дернулся назад. Женевьева тотчас же выскользнула из-под него, дрожа и всхлипывая, и забилась в угол, обняв руками колени. Во рту она почувствовала неприятный соленый привкус — кровь из губы, которую она укусила.

— Дура! — сплюнул Алан, вытирая кровь рукой и смотря на свои пальцы. Да что она о себе возомнила! Своим взглядом он мог бы прожечь ее насквозь, если бы это было возможно, затем резко выдохнул и отвернулся от своей «добычи».

Да, ему доводилось брать женщин силой. Доводилось наблюдать за этим со стороны. И сейчас он легко мог заставить ее подчиниться, но уязвленное самолюбие остановило его.

Алану еще не доводилось играть роль спасителя, и он представлял все совершенно по-другому: как девушка будет благодарить его за спасение, как шептать ему хвалебные оды в лицо, сама предлагая свое тело в угоду «добродетелю». И он бы ею воспользовался, а потом испробовал бы все оставшиеся экспериментальные пытки, которые еще не испытывал. На деле же произошло совершенно иначе. Перепуганная до смерти девушка смотрела на него, как на нового палача, как на монстра, что сожрет ее без остатка.

Второй раз Алан подумал о том, что клинок в девичье сердце — шикарное решение от всех проблем.

В дверь постучали. Алан мельком бросил обеспокоенный взгляд в прихожую, затем быстро оказался около Женевьевы, схватил ее за руку и поволок в соседнюю комнату.

— Сиди здесь тихо! — рявкнул он, плотно закрывая дверь, и затем, поправив свой внешний вид, направился ко входу в свое жилище.

После того, как ее втолкнули в другое помещение, Женевьева упала на колени посреди комнаты. Дверь закрылась. Спасена? Вряд ли. Девушка пыталась сообразить, что ей делать, и пока думала, оглядывала место, в котором оказалась. Вдоль всех трех каменных стен были приделаны массивные полки, сплошь заставленные книгами, на рядах которых и задержался девичий взгляд. Женевьева, полжизни прожившая среди книг и полюбившая их, точно вторую семью, поднялась, и подошла поближе к одной из стен, чтобы рассмотреть названия, выведенные вручную на корешках. Книги многое могут рассказать о человеке: и о том, кто их пишет, и о том, что их читает. Слова тускло поблескивали позолотой в свете канделябров. Свечи лили восковые слезы, и так же готова была плакать девушка, читая страшные названия: «Убийство — не порок», «Преступление без наказания», «Сделка с потусторонними силами»… В основном книги были либо психологическими, либо научными. Никаких повествований. Женевьева отшатнулась обратно в центр комнаты, села на колени и начала молиться. Слова утренней молитвы шепотом слетали с ее дрожащих уст. А утро ли сейчас? Не важно. Она каждый свой день начинала с этих строк на древнем языке, призванных защищать чистоту сердца и силу невинной души. Больше помощи ждать было не откуда…

Алан, наспех спровадив нежданного гостя, направился обратно в кабинет с книгами, куда втолкнул девчонку. Повезло, что это был всего лишь клиент, зашедший за давним заказом — так бы застрял здесь на все время сгорания тонкой свечи. Он вошел и замер в дверях.

Образ юной, непорочной девы, сияющий посреди комнаты лишил Алана дара речи — всего на миг сие видение затмило его взор. Оно рассеялось, стоило мужчине сморгнуть, но даже без этого фантастического сияния увиденное производило на него странное впечатление. Легкий трепет где-то в груди. Наверное, от непонимания, не иначе. Алан впервые увидел искреннюю молитву — действо, о котором ему не рассказывали ни люди, ни книги. Оцепенение прошло не сразу. Куда быстрее исчезли блики светлых чувств из мрачной души, вернув привычную отрешенность и презрение. Алан хотел что-то ей сказать, что-то грубо и громкое, что остановило бы ее лепет, но с удивлением обнаружил, что горло пересохло. Когда же брюнет окончательно совладал с собой, девушка сама обратила на него свой взор.

— Как ваше имя? — робко спросила она.

Тот помедлил немного, затем нехотя ответил:

— Алан.

Женевьева коротко кивнула, снова сложила руки вместе и закончила свою молитву. Алан так и не понял, зачем ей понадобилось его имя…

Не важно.

Он вновь натянул на тонкие губы усмешку и осведомился:

— Ну что, подумала над своим поведением?

Женевьева посмотрела ему в глаза, на этот раз без страха, и ответила:

— Вы должны помочь мне вернуться домой.

— Хочешь к своему долгу еще прибавить? Что ж… я не против, но мои услуги проводника стоят дорого…

Пока он говорил, Женевьева закатала рукав на левой руке и показала ему символ. Алан уставился на белый круг с неверием, затем шагнул к ней и вцепился в ее руку, проведя несколько раз пальцами по кругу. Алан стиснул зубы и сжал хрупкое запястье девушки, заставив ее скривиться от боли.

— Верхний Варос? Думаешь, я в это поверю? Это невозможно!

— Это правда! — пискнула Женевьева. — Я из королевства Высших!

— И как же Высшая попала в Нижний Варос, а? Отвечай!

Женевьева зло посмотрела на него, почувствовав новый прилив ярости, как тогда:

— А ты только и можешь, что силой добиваться от других того, что нужно тебе?

— О! — Недобро сверкнув глазами Алан наклонился к ней и прошептал: — Я научился добиваться того, чего хочу, всеми возможными средствами. Я могу причинить тебе такую боль, о которой ты и не помышляла!

— Это твои учителя? — Женевьева кивнула на книги. — Ха! Тогда ты не знаешь ровным счетом ничего, слепец!

— Ты не в том положении, чтобы требовать или огрызаться, — едко заметил он. — Тебе просто повезло, что сейчас у меня нет настроения с тобой возиться, но мне ничто не мешает сдать тебя страже…

— Сдашь — и мы оба погибли! Ты тоже нарушил закон, оставив под своим кровом Высшую!

Тут Алан рассмеялся и выпустил руку девчонки.

— Поразительно! Похоже, ты умеешь только злиться и трястись от страха. Все Высшие такие, или это я такой везучий?

Женевьева промолчала, чувствуя, что давно исчерпала запас своей смелости, в то время как Алан продолжил:

— Мне плевать, кто ты и откуда. Превыше всего я ценю свои принципы, и плату с тебя я возьму, можешь не сомневаться!

— Сначала помоги вернуться домой, а после уж я тебе отплачу, — процедила девушка.

Алан долго смотрел на Женевьеву, и одному Богу известно, какие мысли вертелись у него в голове. Но вот в зеленых глазах вновь затанцевали бесенята, и он одними губами прошептал:

— Хорошо, попробуем сыграть так…

Уже громче он сказал:

— В одном ты права: мне не с руки, чтобы кто-то увидел тебя здесь. Сдать соседа — это у нас дело житейское. Но мне интересно, как ты себе представляешь свое возвращение? Только торговые тоннели связывают Верхний и Нижний Варос, но там нас сцапают, как котят, и отправят под трибунал, ибо на границе усиленный контроль. Заклинаний и зелий, способных пропихнуть тебя сквозь стену, не существует…

— Я попробую вернуться так же, как попала сюда, — ответила Женевьева.

Глава VI

Обидеть может только друг. Обида — это когда тебя насмерть ранит кто-то, к кому ты успел привязаться…

Мария Семенова

Попытка набросать схему своего пути закончилась для Женевьевы унизительно: Алан с презрительной усмешкой зашвырнул скомканный пергамент в камин, и девушка залилась краской стыда. Попытка описать словами улицы, запечатлевшиеся в памяти, была прервана на полуслове.

— Толку с тебя и в сознании никакого, — констатировал Алан. — С такими успехами мы твою чудо-лазейку не найдём. Уверена, что она тебе не приснилась?

— Говорю же вам…! — начала возмущённая девушка.

— Снова на «вы»? — с наигранным разочарованием перебил он. — А в кабинете ты смелее была.

Женевьева вздохнула. Решив не зацикливаться на этом, она вновь погрузилась в воспоминания, пока наконец не выудила зацепку. Глаза её засияли. Она взяла со стола перо, пергамент и начертила три знака: перевёрнутую запятую с треугольником без основания и квадрат без верхней грани с точкой в центре. Брюнет сначала следил за её манипуляциями с недоверчивой усмешкой, но, увидев символы, нахмурился. Эта реакция обрадовала Женевьеву — значит, Алан знал эти места.

— Тринадцатая и девятая улицы, Первый конец, — задумчиво протянул он.

— А мы где?

Алан забрал у неё пергамент и нарисовал два новых знака: глаз с крестом, похожим на знак умножения, вместо зрачка, и три палочки — две вертикальных и одну горизонтальную поверх них.

— Сорок восьмая улица. Четвёртый конец, — ответил он, возвращая листок. И, прежде чем она успела спросить дальше, добавил: — Я подобрал тебя во Втором конце. Он граничит с Четвёртым.

— А названия? — робко спросила Женевьева, чувствуя, что говорит глупость.

— К чему? Думаешь, здесь все грамоте обучены? Как бы не так! Цифры знают — и ладно. Нечего голову названиями забивать.

— Ясно… — тихо отозвалась девушка.

Улицы без имён стали для неё ещё одним доказательством того, что у Нижнего Вароса нет духа, как и у его жителей — нет души. Но вслух она не решилась озвучить эту мысль, не желая злить своего странного благодетеля. Женевьева опасалась, что в любую секунду он вновь потребует «плату», и лихорадочно думала, как бы сбежать… Но для начала нужно было узнать, куда именно бежать.

Взгляд зелёных глаз скользнул с её задумчивого лица к голубому шёлку, после чего Алан направился к двери, прихватив с полки небольшой мешочек. По характерному звону Женевьева догадалась — монеты.

— Куда ты? — спросила она, вскакивая.

— Жди здесь, — коротко бросил мужчина, запирая дверь.

Когда замок щёлкнул, Женевьева с открытым ртом опустилась обратно на табурет. Как-то слишком просто он оставил незнакомку в своём жилище… Ну, делать нечего. Девушка принялась разглядывать склянки на столе — странные жидкости переливались причудливыми цветами в стекле. Можно было бы найти занятие полезнее, но Женевьева не решилась шарить по дому без хозяина, а к книгам даже прикасаться не хотела — их содержание приводило её в ужас, а потрясений за последнее время хватало.

Ждать пришлось недолго. Алан вскоре вернулся и, войдя в комнату, кинул ей на колени свёрток.

— Держи.

— Что это? — она неуверенно взяла его в руки.

— Открой, посмотришь.

Женевьева развернула ткань и удивлённо уставилась на тёмно-зелёное платье из тонкого сукна.

— Это… дорогая ткань, — выдавила она наконец.

— Мне не пристало разгуливать с оборванкой по городу, — брезгливо пробубнил Алан, погладив рубин на перстне. — К тому же, избежим лишних приключений. Не хватало мне ещё отбивать тебя по дороге.

Женевьева недоверчиво покосилась на него. Отбивать? С какой радости? Алан, будто прочитав её мысли, усмехнулся:

— Я своими трофеями ни с кем не делюсь. Но полно! Переодевайся!

Женевьева медлила, глядя то на изорванный подол, то на новое платье, и слезы навернулись на глаза. Она прошмыгнула мимо него и закрылась в кабинете. Алан скривился. А он-то надеялся на представление! Сколько проблем с этим целомудрием… И как только живут мужчины в Верхнем Варосе?

Он подошёл к столу и постучал пальцем по обложке «Способов пыток», напоминая себе о задумке, в сотый раз возвращавшей ему терпение. И на кой ему взбрела эта идея в голову? Захотелось новых ощущений, понимаете ли… Но если уж взбрела, то, ведомый своей принципиальностью, он доведёт её до конца. Оборвать забаву он всегда успеет.

Дверь открылась, и он обернулся. Самодовольная улыбка тронула тонкие губы: размер подобран идеально — слава точному глазомеру. Алан ожидал благодарности, но получил лишь очередной укоризненный взгляд, после чего перестал надеяться на что-либо. Надо же, как женщины дорожат тканью… Или дело в другом?

Женевьева бережно свернула материнское платье и оставила на столе, чем немало удивила Алана.

— Здесь не склад, знаешь ли, — процедил он.

— Ты испортил — тебе и избавляться, — огрызнулась Женевьева дрогнувшим голосом, накидывая плащ.

Она решила во что бы то ни стало не признаваться этому человеку: у неё рука не поднимется ни сжечь, ни выбросить, ни продать платье матери, которую она горячо любила до сих пор. Алан промолчал. Шёлк — ткань уникальная, ей без труда можно найти применение.

***

Она мечтала о тумане, который накрыл бы эти улицы нежным полотном и спрятал бы их самые страшные черты. Спрятал бы пятна крови на камнях — Женевьева умудрялась различать их даже в тусклом синем свете факелов; спрятал бы гниль, до которой никому нет дела; сгладил бы образы горожан. Либо первое впечатление врезалось в память навечно, либо реальность была такова, что её нельзя было увидеть иначе. Люди походили не то на упырей, не то на зверей. Те, что уже не походили на живых, пугали Женевьеву больше всего.

Заметив её настороженный взгляд, остановившийся на одном из прохожих, Алан тихо сказал:

— Он под действием наркотика.

— Наркотика?

— Да. Здесь это не редкость.

Он взял девушку за запястье и положил её руку на свою, согнутую в локте, заставляя идти ближе. Женевьева дёрнулась, но крепкая хватка не позволила вырваться.

— Окружающие должны видеть, что ты принадлежишь мне. Тогда посягательств не будет, — продолжал он полушепотом. — Надвинь капюшон глубже, чтобы никто не разглядел твоего лица, и не смотри в глаза другим. Того, кто не смотрит в глаза, не замечают.

— А почему моя принадлежность тебе, пусть лишь видимая, способна гарантировать безопасность? — упрямо спросила Женевьева, явно не желая идти с ним под руку. — Разве ты так известен?

Она ещё раз взглянула на его лицо, длину волос, перстень…

— Нет. Просто всем виден мой меч.

Женевьева вздохнула и смирилась. Решив последовать совету, она опустила глаза и смотрела под ноги, лишь изредка поднимая взгляд, чтобы разглядеть очертания улиц и новые таблички с символами — цифрами, как она догадалась по рассуждениям Алана. Постепенно каждая улица стала обретать в её мыслях своё лицо — раньше все коридоры казались ей одинаковыми, как капли воды. Наверняка причиной была паника, охватившая её в первые часы. Сейчас же девушка чувствовала себя спокойнее, но отказывалась верить, что это благодаря Алану.

Кстати, он так и не спросил, как её зовут. Ах, да… ему без разницы, как величают его «игрушку».

На одной из пустынных площадей, где пересекались несколько тоннелей, взгляд Женевьевы приковала странная конструкция в центре. До чего причудлива! Необычные формы, сложные механизмы, причудливое сочетание металла и дерева — чего только люди не придумают! С технической точки зрения она поражала воображение. Инженеров в Варосе почитали наравне с магами и алхимиками. Но почему-то всё внутри Женевьевы сжалось от дурного предчувствия. Всё, что создавалось в Нижнем Варосе, несло печать страданий и смерти.

— Что это? — на свой страх и риск спросила она, когда они подошли ближе.

— Это? — Алан явно позабавился незнанию Высшей. — Что ж… давай, расскажу.

Он выпустил Женевьеву, краем глаза продолжая следить за ней, и взобрался на помост. Обходя механизм, он говорил тоном учителя, объясняющего детям простые законы бытия.

— Это конструкция для пыток. Здесь её используют чаще других — процесс становится зрелищным. Вот эти железные клещи сжимают обе ноги до колена; если жертва дёргается, они сжимаются сильнее — и так, пока кости не раздробятся. Смотря как палач настроит. Руки приковывают сюда, — он указал на два невысоких столба с оковами по обе стороны от «железных сапог». — Затем колёса начинают вращаться, и столбы наклоняются в противоположную сторону. Это одновременно вырывает руки и заставляет жертву скрючиться, но ноги согнуть она не сможет.

Завершив обход, Алан наконец взглянул на Женевьеву. Ей полагалось внимательно слушать и восхищаться его знаниями, но ему следовало бы раньше спуститься с небес на землю: девушка стояла на дрожащих ногах, зажимая рот обеими руками, и из последних сил сдерживала рыдания.

— Тебе дурно? — сухо осведомился Алан.

— П-понятия… — она сглотнула, — «сострадание» и-и-и «сопереживание» тебе незнакомы? — выдавила она голосом, в котором не осталось даже намёка на обвинение.

— Может, слышал что-то… — равнодушно пожал плечами мужчина.

— Зачем? — требовательно спросила она.

— Что «зачем»?

— Зачем в Нижнем Варосе пытают друг друга?!

Алан подошёл к краю помоста и присел, заглядывая ей в лицо.

— Только боль и страдания могут вернуть глупому человеку страх смерти, который, увы, притупляется с каждым новым преступлением. Мщение — их кара. Они не должны забывать об этом.

— Мщение?! Но как же… законы!..

— А что законы? Ни один из двух Непреложных не запрещает убийства, кражи и насилие.

— Я не про них! Неужели у вас нет других законов?

Алан спрыгнул с помоста, не переставая ухмыляться.

— А у вас, выходит, есть? — с ироничным интересом заметил он.

— Конечно! — ответила она, не отводя взгляда. Требовалась толика мужества, чтобы смотреть в эти зелёные глаза с уверенностью.

Алан покачал головой:

— Забавно… Выходит, у вас людей боятся даже больше, чем здесь.

— С чего ты взял?

— Именно страх перед людьми порождает законы.

— Чушь!

— Факт.

Они сверлили друг друга взглядами, пока Алан не почувствовал на себе чужое внимание: окружающие, услышавшие обрывки разговора, заинтересованно оглядывались. Он возвращал каждый любопытный взгляд, и те, кому он был адресован, поспешно отворачивались. Нахмурившись, Алан вновь взял Женевьеву под руку и повёл прочь. Пусть спор остаётся открытым, но последнее слово всё равно останется за ним. Женевьева тоже замолчала — не столько от страха, сколько от осознания, что Алан в чём-то может быть прав. Мысль действительно имела место быть, но она упорно отгоняла её, не собираясь соглашаться с этим человеком даже в мелочах. Пусть он хоть десять раз её спас — он не прав, и всё тут! В чём именно — Женевьева лихорадочно рассуждала, но её уверенность зиждилась скорее на мироощущении и интуиции. Впрочем, как у любой женщины: чувства преобладают над холодной логикой, и порой такое восприятие оказывается самым точным — ни одно уравнение не способно передать всю полноту мира.

Чтобы отвлечься от мыслей, разжигавших внутри раздражение, Женевьева вновь взглянула на стены и заметила знакомую табличку: недорисованный квадрат с точкой.

— Это девятая улица, да? — тон звучал скорее утвердительно. Алан едва заметно кивнул с напряжённым выражением лица.

— Что-то случилось? — осторожно спросила она.

— Пока нет, — шепнул он, ускоряя шаг.

Плохой знак. Алан напоминал хищную птицу — и не только внешне: у него было потрясающее чутьё и внимание. Если его что-то тревожит, значит, причина веская. И она действительно была: инстинкт самосохранения беспокоил Алана. Не сильно, но настойчиво. Этот инстинкт превалировал у всех жителей Нижнего Вароса и редко ошибался.

За ними кто-то следил. Он ловил случайные взгляды, украдкой оборачивался, но не мог определить источник угрозы. Может, всё же показалось?

Тут «трофей» потянул его за руку вправо, и прежде чем Алан успел что-то сказать, она с придыханием сообщила:

— Я знаю этот поворот!

Всё верно. Тринадцатая улица, где люди редко ходили — никто не хотел лишний раз встречаться с горбуном, ошивавшимся здесь. Поговаривали, он чем-то болен…

Роли поменялись: теперь не Алан вёл девушку, а она его. Желание попасть домой ярко горело в её серо-голубых глазах. С чего бы? Какая разница, где жить? Что Верхний, что Нижний — Варос давно похоронил будущее своего народа под сводами каменных палат, и всему виной было Проклятие…

Они свернули ещё раз — в узкий проулок — и нашли арку, за которой начиналась лестница.

— Вот она! — воскликнула Женевьева, сияя. Она нашла путь домой! — Алан…

Она обернулась в последний миг — и увидела стальной блеск ножа.

Воздух замер в её лёгких, но прежде чем она успела вскрикнуть, ей зажали рот и прижали к стене. Алан, притиснув её к холодным камням, быстрым движением срезал прядь пшеничных волос и убрал нож в ножны. Одной рукой он упёрся в стену слева от её головы, второй держал локон так, чтобы девушка видела его.

— А теперь слушай внимательно, — заговорил он вполголоса, глядя в расширенные страхом зрачки. — Если ты наивно полагаешь, что я привёл тебя сюда по доброте душевной, ты ошибаешься. Если думаешь, что сейчас поднимешься в Верхнее королевство и будешь жить так, будто всё это было лишь дурным сном, — ты снова ошибаешься. Каждую секунду помни: я, Алан, из Падших, спас твою жизнь и жду платы. Я подожду, пока ты сама соизволишь её предложить. Но предупреждаю: терпения у меня немного. И я ничего не забываю. Когда я устану ждать, я наложу на тебя такое проклятие, что жизнь станет сущим адом. Цикл за циклом[1] ты будешь влачить существование, вспоминая ужасы Нижнего Вароса со смехом. И это проклятие коснётся не только тебя: оно ляжет на всех твоих кровных родственников и потомков до седьмого колена. Ты всё поняла?

Женевьева перевела взгляд с пряди на его зелёные глаза, в которых плясали недобрые искры, и ответила:

— Я сказала, что отплачу. Мне просто нужно время. Я должна знать, что мои близкие не умерли с горя, не сумев разыскать пропавшую сестру.

— Какая сердобольность! Аж тошно… — Алан убрал прядь во внутренний карман жилета и отступил, снова оглядывая «добычу» с головы до ног. Смотри-ка! Даже не дрожит…

— Факел, — сказала она.

— Что?

— Нам нужен факел, — повторила сероглазая, одёргивая плащ.

— «Нам»? Я не собираюсь идти с тобой. Ещё не хватало нарушить Непреложный закон!

— Да нет! Там дверь.

— Дверь?

— Угу, — кивнула она. — Мне нужна помощь, чтобы открыть её. С факелом мы сможем её рассмотреть.

— Я не пойду туда.

— Я не справлюсь без тебя, Алан. Мне нужна твоя помощь! Пожалуйста! — голос Женевьевы сорвался на крик. Она прижала руки к груди и умоляюще посмотрела на мужчину. Ей было страшно возвращаться одной в этот мрак — страшнее, чем просить Падшего, только что угрожавшего ей, о помощи.

На Алана это не произвело впечатления. Он безучастно смотрел на неё, пока она уже отчаялась услышать согласие, — и вдруг резко обернулся, насторожившись, как незадолго до этого. Он посмотрел куда-то наверх. Пискнув, летучая мышь сорвалась с потолка и пронеслась мимо, сверкнув жёлтыми глазами. Алан долго смотрел ей вслед, затем сказал:

— Ладно, пошли.

Словно камень свалился с сердца.

Они сняли один из настенных факелов в проулке и вошли в проход. Синее пламя плясало в их руках, тени клацали невидимыми клыками, ошпаривались и отскакивали назад — вот, на что походил их танец. Тоннель отзывался глухим эхом на треск огня и осторожные шаги. Было жутковато, но Женевьева убедилась: дыры и провалы, которые рисовало её воображение в прошлый раз, были лишь плодом страха. И всё же щупальца прежнего ужаса норовили схватить её снова. Рядом с кем-то, пусть даже считавшим её лишь игрушкой, было спокойнее. Женевьева вспомнила угрозу Алана: действительно ли он готов её исполнить? «Готов, — решила она. — Для него жизнь, свобода и права человека не имеют цены».

В прошлый раз лестница показалась ей длиною в вечность. На деле же путь занял немного времени: сто пятьдесят девять ступеней насчитала девушка, когда впереди показалась скала — дверь. Алан подошёл и деловито оглядел её. Найдя справа, на стыке, подозрительно гладкий квадратный камень, он нажал на него. Камень вошёл в стену, дверь задрожала и стала отъезжать, прокатив по тоннелю эхо симфонии из малоприятных звуков. Женевьева, с лицом, будто узревшим чудо, перешагнула порог тайного хода и вышла в коридор с каменными статуями. Да! Это был тот самый ход! И теперь она в Верхнем Варосе!

Она обернулась к Алану, не переступившему черту.

— Спасибо! — сказала она.

Алан долго смотрел на неё, затем коротко кивнул с озадаченным лицом.

— Не только за то, что провёл! — поспешила добавить Женевьева. — За то, что спас и заботился — за это спасибо.

— Я за это возьму плату, — хмуро ответил брюнет.

— Да знаю я! — рассмеялась девушка, чем ещё больше озадачила его.

— Как… тебя зовут? — наконец спросил он.

— Женевьева, — с заминкой ответила она.

Дверь стала возвращаться на место. И пока каменная стена не разделила их, они смотрели друг на друга взглядами, полными разных чувств: непонимание, благодарность, неверие, предубеждение, надежда…

Проход закрылся. Алан ещё несколько секунд сверлил взглядом камень, затем развернулся и пошёл обратно. Мышиный писк остановил его. Подняв факел повыше, он увидел под потолком маленькое крылатое существо с большими ушами, клыками и жёлтыми глазами-бусинами. Летучая мышь, вопреки обыкновению, не шарахнулась от огня, а внимательно сверлила взглядом орлиный профиль Падшего. Алан нахмурился — его осенила догадка. Он нашёл под ногами два камня, затоптал пламя факела, высек искру и снова осветил тоннель.

Летучая мышь исчезла. Вместо неё перед Аланом предстало крылатое существо ростом с человека. Безгубый рот обнажал двойные ряды острых клыков в зловещей усмешке; лысую голову украшали огромные уши и рога; лапы венчали когти-сабли; сзади по каменным сводам раздражённо хлопал длинный тонкий хвост. От одного взгляда жёлтых глаз бросало в дрожь.

Алан выхватил меч. Существо взвизгнуло и растворилось во тьме за пределами огненного ореола. Ветерок потянул в сторону закрытой двери, но камень едва ли мог стать преградой для демона…

— Игра становится всё интереснее, — пробормотал Алан, решив не убирать оружие. Ему стало любопытно: чем Высшая девчонка могла заинтересовать этого, непонятно кем призванного, демона.

***

Выйдя из коридора со статуями, Женевьева вновь оказалась в лабиринте проулков. И как в прошлый раз, лёгкое дуновение ветерка подсказало путь; на этот раз она старалась запомнить дорогу. Очень скоро перед ней предстала Главная улица: живая, полная беззаботных людей. Девушка утирала слёзы — так она рада была оказаться в родном королевстве.

Она сорвалась с места и побежала — по самым оживлённым улицам, не пытаясь сократить путь, и бежала так до самого дома. Оказавшись у двери, она сначала погладила холодный металл, словно не веря, затем постучала.

Никто не открыл.

Женевьева потянула дверь на себя — она поддалась.

Радость мгновенно схлынула.

«Странно», — насторожилась девушка, входя. Что-то подсказывало: лучше не звать сестру.

Вдруг она услышала тяжёлое дыхание и прерывистые тихие стоны — краска схлынула с её лица. Крадучись, как кошка, она подошла к комнате Корнелии и осторожно приоткрыла дверь, не позволив ни единому скрипу сорваться в тишину.

На разобранном ложе были двое: её полуобнажённая сестра и стражник, которого она обнимала. Русые волосы, крепкое телосложение… Женевьева отказывалась верить своим глазам. Корнелия, приоткрыв глаза, увидела через плечо молодого человека вошедшую и едва не задохнулась.

— Е-ева?!

Слёзы хлынули из глаз Женевьевы, когда она встретилась с голубыми, чуть затуманенными глазами Генри. Внутри неё что-то оборвалось.

«Дом, — подумала она. — Мой дом разрушен».

И она поняла, что этой ночью она потеряла всё, что имела.

__________________________

[1] Обозначение суток в Варосе, включающий в себя четыре колокольных звона.

Глава VII

Существует три разновидности людей: те, кто видит; те, кто видит, когда им показывают; и те, кто не видит.

Леонардо да Винчи

Оба отпрянули друг от друга, пряча пристыженные взгляды, — будто только что не они сплетались в объятиях. Корнелия торопливо оправляла сбившееся платье; Генри сидел, низко опустив голову, не смея поднять глаз. Женевьева застыла в дверях, и взгляд её, полный боли, переходил с одного на другую, но слова застревали в горле. Тишина длилась бесконечно, пока Корнелия, с лицом багровым от стыда, не решилась нарушить молчание:

— Ева! Где же ты была столько времени? Мы искали тебя по всему королевству! Мы так волновались!

— Я заметила, — отозвалась Женевьева охрипшим голосом, не сводя глаз с макушки стражника.

— Сестра, ты неправильно поняла… — Корнелия встала с фальшивой улыбкой, но та дрожала на губах.

— А это вообще можно понять как-то иначе? — голос Женевьевы окреп, она шагнула в комнату. — Ты ещё даже церемонию посвящения не прошла, а уже обесчестила себя! Какой позор!

— Ева, ещё ничего не… — попытался вставить Генри.

— А ты? — Женевьева повернулась к нему, делая шаг. — С одной сестрой не вышло — решил с другой своё мужское достоинство потешить?

— Не смей! — взвизгнула Корнелия, но было поздно. Женевьева произнесла то, чего младшая сестра боялась больше всего:

— Убирайся из дома наших родителей! Отныне для тебя этот порог запретен!

Дом — священен. С незапамятных времён детям прививали почитание к этой незыблемой обители, где хозяевам нечего страшиться. К своему дому следовало относиться с благоговением, и всякий, переступавший его порог в качестве гостя, обязывался уважать это место. Считалось, что посещать дом можно лишь с благоволения главы семьи; если же с его уст срывались слова запрета, никто не смел их нарушить. Так повелось ещё со времён древних зодчих.

После гибели родителей главенство перешло к Женевьеве как к первенцу, и запрет, который она озвучила, имел полную силу.

Генри долго смотрел на неё — в глазах его металась горечь, — затем опустил голову и, не сказав ни слова, вышел вон. Корнелия, онемев на миг, протянула к нему руки, но он даже не обернулся. Когда его спина скрылась за входной дверью, младшая сестра, глотая горькие слёзы, прошептала:

— Зачем ты так? Как ты могла?!

— Он не имел права так с тобой обращаться, какими бы причинами ни руководствовался, — глухо ответила Женевьева, опускаясь на табурет. Ноги вдруг стали невероятно тяжёлыми.

Корнелию трясло. Кулачки её сжались до белизны, с ресниц безостановочно капали слёзы, лицо покрылось красными пятнами.

— Это… это ты не имеешь права всё за всех решать! Да что ты вообще знаешь?! Я любила его с самого детства! А он глаз не сводил с тебя — всё не знал, как угодить, робел от одного твоего взгляда. Ты хоть знаешь, как больно ему сделала? Знаешь, как больно все эти годы было мне?! Ты… ты… да лучше бы ты вообще не возвращалась!

Прокричав это в лицо побелевшей Женевьеве, Корнелия выбежала из дома и бросилась вдогонку за Генри. Медленно, с протяжным скрипом, захлопнулась дверь, оставив внутри лишь пустоту и звон разбитых сердец.

***

Весь мир рухнул на части, как хрустальная ваза, по которой с размаху ударили молотом, и пыль, в которую обратились осколки, ветер вскоре развеял без следа. Примерно так можно было описать то, что творилось в душе Женевьевы. Она переживала это же, когда погибли родители, но тогда рядом оставалась младшая сестра, нуждавшаяся в заботе. Теперь же не осталось никого. Никого, ради кого стоило бы подняться.

Женевьева лежала на своей постели, отвернувшись к стене. В комнате было темно — свечи она не зажигала. Зачем? Какой смысл теперь таило хоть какое-нибудь действие? Всё потеряло значение. Так проходил час, другой, день, ночь… Колокольные звоны долетали до неё глухим эхом, но она давно сбилась со счёта. Какое сейчас время? Сна? Бодрствования? Обеда? Не важно. Женевьева плакала, пока не засыпала, а просыпаясь — снова утирала слёзы. Всё потонуло в море горечи, обиды и страха; все прежние знания о близких обратились в горькое заблуждение. Теперь Женевьеве было известно лишь три вещи: она безвозвратно потеряла друга детства; родная сестра не желала её знать; и где-то во тьме запретного королевства её ждал Падший, требовавший расплаты за своё покровительство. И ждать он намерен недолго.

Первое время Женевьева думала, что не поднимется уже никогда. Но потом в мыслях её всё чаще всплывала жёсткая лепёшка и похлёбка, которыми Алан накормил её перед уходом. Эта мысль постепенно подвела к осознанию голода — и тот в конце концов стал нестерпимым. Простые плотские нужды, без которых не существует ни один человек, заставили её подняться. Начало было положено, а дальше течение жизни потихоньку вернуло девушку в привычную колею. Так всегда бывало испокон веков: как бы низко ни пал дух, из глубин отчаяния нас вытаскивают время и простые бытовые мелочи.

Неудивительно, что на следующее утро Женевьева пришла в книжный магазин на работу. Старик, управлявший лавкой, не сказал ни слова ни про отсутствие, ни про бал. Ему было довольно одного взгляда в её глаза, когда она тихо поздоровалась, и он сразу понял: лучше не спрашивать ни о чём.

Корнелия, хотя и возвращалась домой, не заговаривала и не смотрела на сестру — будто та вовсе не существовала. Женевьева и не думала что-либо менять: не было ни желания, ни сил. Дни текли однообразно, и это однообразие спасало, притупляя боль. Спасали и любимые книги — от одного прикосновения к ним на душе становилось так же спокойно, как на глади лесного озера, хранимого от ветров вековыми деревьями. Ах, этот бархат пожелтевших страниц, эти чёрные узоры, выведенные тонким пером! Разве сравнится хоть что-нибудь в Варосе с их мудростью? В книгах Женевьева находила утешение, совет — те самые, что могли бы дать погибшие родители или добрый друг. Их сюжеты уносили думы далеко, в иные времена и пространства, оставляя все невзгоды здесь, во мраке каменных подземелий.

«Если бы Корнелия внимала вам, мои друзья и наставники, так, как это много лет делаю я, она бы поняла…» — подумала девушка, дописывая последнюю страницу труда, над которым корпела вот уже два месяца. Нелегкое и небыстрое это дело — переписывать книги. Но куда тяжелее понять те истины, которые не хочешь понимать. Корнелия не хотела. Она была обучена грамоте, но чтение не любила с детства, находя его невыразимо скучным. Хоть дай ей книгу с ответами на все вопросы Мира, написанную самым доступным языком, — она положит её под свою скрипучую кровать, как поступала со всеми, и оставит пылиться до скончания времён.

Отчасти поэтому сёстрам так трудно было понять друг друга. Но если бы младшая из них любила книги, быть может…

«Но ведь есть человек, который любит читать, — внезапно осенило Женевьеву. — Лучше ли от этого мы понимали друг друга?»

Она вспомнила тёмную комнату, сплошь заставленную книгами, к которым ей страшно было даже прикоснуться. Несомненно, Алан любил читать и был искушённым ценителем. Почему же тогда они не понимали друг друга? Почему чтение рождало в нём столь ужасные выводы?

Потому что книги, как и люди, бывают разные.

«А что, если у него просто не было нужной книги?..»

Женевьева торопливо убрала законченный переплёт и взялась за следующий. Перо, наспех окунутое в чернила, то отказывалось писать по пергаменту как положено, оставляя лишь бледные тонкие линии, то роняло кляксы. Почти каждую страницу приходилось переписывать заново, но девушка и не думала о перерыве. Напротив, она искала спасения в кропотливой работе от этой случайной мысли, что никак не желала её покидать. Её можно было представить в виде нити для нового ожерелья, и с каждым мгновением на ней появлялось всё больше бусин-аргументов — одна краше другой. Когда их стало слишком много, Женевьева медленно скомкала последний испорченный лист и с усталым вздохом уронила голову на руки.

— Быть может, мне всё это снится? — прошептала она.

Надежда померкла так же быстро, как тихий звук в отдалённом эхе улицы, доносимый из-за декоративной занавески — единственного прикрытия входа в лавку.

Решение было принято. Пусть и с промедлением, зато неотвратимо. Тяжело вздохнув, Женевьева отложила текущую книгу в сторону и взяла другую, потоньше. Она брала её уже неисчислимое количество раз — это была её любимая книга. Быть может, так, как когда-то эта книга научила её саму, она преподаст урок и Алану?

Со знанием дела девушка оглядела переплёт и удовлетворённо кивнула:

— За три цикла управлюсь.

И спустя двенадцать колокольных звонов она вновь стояла в лабиринте запутанных проулков, где хранился проход за запретную черту. Коридор с горгульями она нашла безошибочно — только в этот раз не было ощущения, будто какая-то неведомая сила ведёт её. Не задерживаясь у статуй, скаливших каменные пасти, девушка прошла прямо к мантикоре и уверенным движением вправила ей в пасти вывернутый зуб. Проход открылся тут же. На этот раз дверь двигалась легче, будто кто-то заботливо смазал невидимый механизм; Женевьева взяла со стены факел, вошла, отметив про себя квадратный камень, и направилась вниз по лестнице. Выход показался совсем скоро.

«Ну я и трусиха! Так перепугалась в прошлый раз, когда и бояться-то было нечего!» — с облегчением и долей иронии подумала девушка, выходя в коридор. Здесь никого не было, если не считать…

— Мя-я-у!

Женевьева вздрогнула от неожиданности. Рядом с проходом сидел тощий чёрный кот с большими жёлтыми глазами и смотрел прямо на неё.

— Извини, мне нечего тебе дать, — тихо сказала она.

Женевьева быстро миновала Тринадцатую улицу и подошла к выходу на Девятую. Дальше идти она не рискнула — слишком опасно. Пусть она и помнила дорогу до дома Алана, идти туда самостоятельно не собиралась. Вместо этого…

Через несколько минут она углядела среди прохожих мальчугана — тощего, как жердь. Ссутулившись и спрятав лицо под капюшоном, она поманила его к себе, показав серебряную монету. Мальчишка поколебался, но подошёл.

— Че надо? — спросил он, обнажив дыры на месте выпавших (или выбитых) молочных зубов.

— Слушай, малец. Знаешь дом алхимика на Сорок восьмой улице?

Мальчишка мотнул головой. Пришлось подробно описать место и внешность Алана.

— Мне нужно, чтобы ты передал ему это, — Женевьева протянула прямоугольный свёрток. — За это получишь сейчас два золотых.

Глаза пацана засверкали не хуже монет; он протянул руку, но Женевьева не торопилась отдавать свёрток. Схватив мальчика за запястье, она вытащила из кармана заранее заготовленный уголёк и поставила на его коже крест.

— Знай: я ведьма, и это — долг, который я должна алхимику. Если откроешь свёрток или отдашь не тому, кому он предназначен, — я прокляну тебя страшным заклятием, которое вовек не снять!

Мальчишка побледнел, зло сверкнул глазами, а затем подскочил и бросился бежать с такой прытью, что не догнать!

Стыдно было лгать и угрожать, но другого пути у Женевьевы в Нижнем Варосе не было, и она не жалела. С уверенностью, что свёрток попадёт к Алану, она направилась обратно. И весь путь за ней следовал тощий чёрный кот.

В свёртке, разумеется, была книга. Та самая, с которой девушка возилась без устали все три цикла, старательно выводя строчку за строчкой. Это было «Собрание легенд о Варосе» — её любимая книга с детства. Иногда она читала её Корнелии вслух, и даже та, не любившая книг, слушала с интересом.

***

Те дни принесли в стены Вароса нечто новое — неуловимое, но неумолимое, капля за каплей менявшее привычный облик города. Факелы догорали быстрее, мрак сгущался в узких проулках и в неосвещённых углах; ночные сквозняки гуляли меж каменных стен, донося до спящих горожан шёпот давно забытых голосов. А едва звучал первый утренний колокол, этот шёпот подхватывали сами люди — и тревога, множась, растекалась по городу, заставляя всех с замиранием ждать чего-то неведомого.

Было ли это лишь развлечением скучающих Высших или чем-то более серьёзным, но тем утром Самсон призвал в один из малых королевских залов — подальше от лишних ушей — своего придворного архимага.

Явились трое: сам архимаг и двое помощников. Все облачённые в длинные льняные мантии дорогого пурпурного цвета, расшитые золотыми узорами, — теми, что использовались для обрядов и заклинаний. Они поклонились королю.

— Валеус, отпусти подмастерьев. Я желаю говорить с тобой наедине.

Архимаг отвесил второй поклон.

— Ваше Величество, — произнёс он, — раз вы призвали меня в столь уединённое место и столь нежданно, я смею утверждать: ситуация требует моих действий. Увы, — он снял капюшон, обнажив плешивую седую голову и сеть глубоких морщин, — я стар. Пик моей силы прошёл ещё во времена вашего покойного батюшки, Роберта Грозного. Эти двое юношей — мои лучшие ученики, достойные доверия. Без их помощи я не смогу служить вам в этот час.

— Так и быть, — король небрежно махнул рукой, унизанной перстнями. — Пусть останутся, но да будет им известно: ценой неверного слова станет их собственная жизнь.

Архимаг поклонился в третий раз; вместе с ним склонились и ученики. Самсон оглядел всех троих и продолжил:

— Я позвал тебя, Валеус, потому что почувствовал нечто новое. Я слабею.

— Ваше Величество, моя магия, увы, не способна исцелять недуги…

— Я позвал тебя, потому что только твоя магия способна мне помочь! — перебил его Самсон громогласно. — Или ты вправду держишь меня за глупца, что стал бы вызывать главного королевского архимага из-за пустяковой хвори?! Я слабею силой, доставшейся мне от отца, а ему — от его отца. Что-то не так! Что-то изменилось!

— Перемены неизбежны, Ваше Величество. Такова суть жизни. Быть может, не стоит обращать внимания на столь малое колебание?

— Перемены опасны, даже самые ничтожные! Опасность их в том, что, затронув одно, они разрастаются, как болезнь. А если перемены затрагивают могущество короны — я не могу позволить этой заразе распространиться. Может ли твоя магия обнаружить причину и уничтожить её?

Архимаг молчал, глядя на гневный лик монарха. Он понимал: отрицательный ответ может стоить ему и места, и жизни. Но молчание не могло длиться вечно.

— Сожалею, Ваше Величество. У меня нет таких заклинаний.

— Тогда ты бесполезен, Валеус.

— Ваше Величество! — подал голос молодой архимаг, шагнув вперёд из-за спины наставника. — Пусть у нас пока нет такой магии, но старые книги могут знать, как вам помочь.

— Старых книг не осталось, — оборвал его Валеус. — Все они по приказу нашего мудрого короля были преданы огню сотню лет назад — из-за лжи, смущавшей разум людей.

— Тогда мы можем начать переговоры с братьями из Нижнего королевства или найти владеющих нашим ремеслом в других городах. Пусть за пределами Вароса опасно, но ночью это возможно…

Ученик осекся слишком поздно — заметив реакцию наставника. Морщинистое лицо Валеуса побледнело, точно мел, а глаза короля внезапно распахнулись неестественно широко, устремившись на юношу. Молодому Высшему даже почудилось, что зрачки Самсона стали по-змеиному узкими. Затем король перевёл взгляд на старика.

— Ты их этому обучил?

— Нет, Ваше Величество, — тихо ответил Валеус.

Самсон подал знак стражникам; те схватили юношу. Валеус и второй ученик молча стояли, покоряясь воле правителя, не глядя в сторону обречённого.

— Сжальтесь, Владыка! — взмолился ученик. — Я не сделал ничего дурного! Я сердцем и душой предан короне Верхнего королевства! Если я не должен даже вслух упоминать о Нижнем Варосе, клянусь — мой рот никогда больше не обмолвится о нём!

Король поднялся с трона и подошёл вплотную.

— Откуда ты узнал о том, что в Арсе существуют другие города, кроме Вароса? — голос его звучал ледяным приговором.

— Из книг! Я мальчишкой ходил по лавкам и в одной увидел книгу со старыми легендами. — затараторил юноша.

— Увести в подземелье.

Юноша извивался, молил о пощаде, но тщетно. За дверями зала тяжёлый удар лишил его сознания и всякой надежды повлиять на свою судьбу.

Король подошёл ко второму ученику Валеуса.

— Сколько иных городов, кроме Вароса, существует в Арсе?

Лицо второго ученика скрывала тень капюшона; нельзя было угадать, что сейчас творилось в его сердце — сожаление, страх, злорадство или же ничего. Спокойным, ровным голосом он ответил:

— В Арсе не существует других людских городов, кроме Вароса.

Самсон удовлетворённо улыбнулся; черты его лица вновь обрели человеческий облик.

— Этого ученика ты хорошо обучил, Валеус. Твою ошибку я прощаю — благодаря ей я понял, куда утекают мои силы.

Глава VIII

Опаснее всего враг, о котором не подозреваешь.

Фернандо де РохасУ всего на свете есть возможность найти дело, плоды которого станут очередными нитями полотна жизни, где каждое событие и каждый поступок связывают воедино всех. И дело это часто само находит человека. Один перенял кузнечный дар у отца, а тот – у своего отца, другой внезапно обнаружил в себе способность превращать линии в точные подобия предметов и людей, которых видел, а третий знает, как сделать легкую и прочную глину, да превратить ее не просто в горшок, а в увенчанную цветами вазу. Природа даровала живым способность творить как часть божественной силы, от которой все обрело свое начало, но сокрыла истинное назначение своих даров, предоставив времени все растолковать творящим.

Случайно открытое ремесло по приготовлению стекла превратило удачливых путников в редких и доходных ремесленников, чьими руками создавались прекраснейшие из украшений, и ныне эти изделия считаются предметом роскоши для знати. Доведенное до совершенства строительное дело стало залогом Вароса еще до начала Темных времен. А усовершенствованная ценой многих жизней алхимия превратилась в опору королевского трона.

Вера в целебные свойства времени и в то, что все обязательно обернется лучшим образом, часто приходит к человеку перед событиями, навсегда меняющими его жизнь. И в конце концов самым скверным самообманом, которым, как недугом, страдают люди, это убеждение о возможности возврата к чему-то, что было в их прошлом.

Корнелия избегала сестру, насколько это было возможно, и ни разу не обмолвилась словом с Евой после ее нежданного возвращения. Казалось, еще только вчера они спали в обнимку, и старшая сестра тихо рассказывала старые предания, а сегодня две кровинки стали совсем чужими. Единственной их связью оставался отчий дом, в который они перестали торопиться.

Одна сестра подолгу сидела за шитьем в мастерской, вторая, как и прежде, находила утешение в книгах, и так в решето уходили их скоротечные мгновения.

«Ничего-ничего, – думала Женевьева, – все наладится. Еще одна строка, еще одна книга, и все обязательно вернется на круги своя, иначе не может быть.»

Этими мыслями она заставляла себя улыбаться, и вместо слез проливала чернила, а потом начисто переписывала испорченные страницы. Как иначе, ведь кто-нибудь придет и возьмет почитать эти книги?

Скрип придвинутого табурета вернул Женевьеву в лавку из полета раздумий, и она поняла, что только что зажженная свеча, с которой она села за работу, давно погасла, а на чистом пергаменте не выведено ни единой строки. Хозяин книжной лавки сел рядом с девушкой и стал заправлять трубку табаком.

– Ой, мастер Гильгор! – спохватилась Женевьева. – Простите, я задумалась. Сейчас вновь примусь за работу…

Старик сделал первый вдох и выпустил облако дыма. Шелестящим, как старые страницы, голосом он сказал:

– Я уже видел это лицо.

Женевьева растерянно посмотрела на него.

– Такое же лицо было у девчушки, пришедшей в мою лавку чтобы найти работу и прокормить младшую сестру, когда их родители погибли.

Девушка посмотрела на мастера, потом на пустые страницы, и окончательно повесила нос. Старик ничего не спрашивал, и даже не собирался, но он определенно ждал чего-то от нее.

– Мастер… – робко начала Ева. – А вам известно что-нибудь о Нижнем Варосе?

Гильгор вынул трубку изо рта и задумался, да так надолго, что Женевьева уже решила, будто он решил не отвечать. Отчасти, так и было.

– Ты понимаешь, что, задавая подобные вопросы, подвергаешь себя опасности?

– Но почему? Я же не нарушаю тем самым ни один из законов нашего королевства!

Мастер горько усмехнулся. Девушка вздохнула и спрятала лицо в ладонях.

– Я уже в опасности… и совсем запуталась. Я не знаю, что делать!

В дверь постучали. Женевьева удивилась: разве лавка не была открыта? Когда мастер успел запереть дверь? Или уже настолько поздно? Вопросы вылетели из головы, когда мастер вдруг вскочил и, схватив ее под локоть, повлек куда-то к дальнему шкафу.

– Что? Что происходит? – спрашивала Ева, однако у старика было такое выражение лица, что воспротивиться его действиям она просто не посмела.

– Помоги! – сказал он и откинул с пола перед шкафом шкуру. Там оказался люк. Старик быстрым движением откинул дверцу.

– Спускайся внутрь! – приказал Гильгор.

Женевьева похолодела от страха и застыла, вместо того, чтобы послушаться. Она окончательно перестала понимать, что происходит.

В дверь постучали сильнее.

– Откройте именем Короля! – прогремел голос снаружи.

– Мастер!.. – пролепетала Женевьева, роняя с ресниц слезы.

Старик грустно улыбнулся, положил руку ей на голову и сказал.

– Доверься. Если хочешь жить, спускайся и сиди тихо, что бы ни случилось.

На круто уходящей вниз лестнице Ева чудом не навернулась. Дверь люка закрылась, на щели легла непроницаемая шкура, и девушка оказалась в полной темноте. Зато ей прекрасно было слышно, что творилось в лавке: хозяин открыл дверь, и вошли три-четыре человека в стальных звенящих латах.

– Доброго вечера, господа! – сказал хозяин книжной лавки.

– Здравия и вам, - отвечал тот же грозный бас, что велел открыть дверь. – Вы хозяин этой лавки?

– Да, это я.

– По указу короля Самсона мы обязаны проверить все лавки писцов и книжников, так что не обессудьте.

Далее старик Гильгор пробормотал что-то невнятное, но были то слова смирения или протеста, они не имели никого значения для солдат, вошедших внутрь. Они разделились и начали осматривать лавку, переворачивая вверх дном все, к чему прикасались. Ева слышала все это и не могла понять: что послужило причиной этого визита? Чем могла помешать Варосу маленькая лавка с книгами?

– Капитан! Здесь, на столе!

Послышались шаги, потом все затихло, и в эти мгновения Женевьева ощутила предчувствие хуже прежнего. Сердце ее не обмануло.

– Сожалею хозяин, но вам придется пройти со мной. – Наконец, прозвучал приговор. – Вы один трудитесь в этой лавке?

– Да, один. – Без промедления ответил мастер Гильгор.

Женевьева захотела крикнуть: «Нет, он не один!». Что бы ни нашли на столе, кроме тех предметов, которые оставила там она собственными руками ничего не было. Значит, мастер тут ни при чем. Это все она, но что такого можно было оставить на столе?

Не смотря на свой благородный порыв, девушка не могла ни с места сдвинуться, ни звука издать, как будто кто-то сковал ее чарами. И как Ева ни старалась, снять с себя это оцепенение у нее никак не получалось. Она ругалась на себя в мыслях самыми страшными ругательствами, которые знала, ей хотелось укусить себя, но тело попросту не двигалось. В голове звучал голос старика, давший ей последний наказ: сидеть тихо и не издавать ни звука.

Наверху что-то изменилось. Женевьева прислушалась.

Звучало так, как будто…

«Не надо! Пожалуйста!» – хотела бы крикнуть девушка. Только выходили из нее лишь тихие слезы.

Книги рубили и разрывали в клочья. Среди всего этого хаоса послышался голос капитана:

– Хозяин, мы вынуждены вас арестовать и провести в королевские залы. Там вас будут судить. Вы знаете, за что?

– Да, - спокойно ответил старик Гильгор.

«А я нет! Я не знаю! За что!?» – голос Женевьевы продолжал надрываться лишь в ее собственной голове. В конце концов она не выдержала и лишилась чувств.

Когда девушка очнулась, не сразу поняла, что сознание к ней вернулось: вокруг было тихо и темно, как в могиле. Следующая шальная мысль дала напрасную надежду на то, что все оказалось сном: Нижний Варос, безумец с ножом, Алан, предательство лучшего друга и сестры, обыск лавки… Ведь сейчас, наверное, она только впервые вошла в тот тоннель, который начинается в коридоре с каменными чудовищами, и только-только пришла в себя. Сейчас выйдет на какую-нибудь маленькую улицу родного королевства, в целом мамином платье, доберется домой, обнимет сестру и забудет про все это как про страшный сон.

Женевьева села на колени и постаралась найти на ощупь хоть что-то, что поможет выбраться. Нашла лестницу, уходящую вверх. Надежда, словно облако, выпущенное курящим трубку, рассеялась в воздухе, оставив за собой неприятный запах.

Люк открылся легко, вместе с лежащей на нем шкурой Ева откинула его, и вниз, в подвал где она пряталась, тут же свалилось несколько обрывков пергамента.

Как-то давно Женевьева переписывала старую легенду, о торговце из гильдии, где прошел слух о том, что под пшеничными колосьями в начале лета лежат капли из чистого золота. Особенно ей запомнился момент, когда герой повести узнал о том, что его товарищи забыли о Непреложном законе и не успели убраться с верхних полей до утра, и когда, прибежав туда, увидел на полях черные силуэты сожженных людей. Тогда через книгу ей удалось прочувствовать отчаяние и горечь этого торговца, сейчас она все то же самое переживала сама.

Вылезая, Женевьева чуть не подвернула ногу: от зрелища, во что превратилось дорогое ей место, у нее сдавило горло, и ее всю затрясло. Тусклый свет уличных факелов падал из окна. Полки шкафов теперь пустовали, а каменный пол сплошь устлали обрывками страниц и обрубками обложек. Весь труд, вложенный здесь вместе с мастером Гильгором в течении многих лет, был похоронен. Все истории, все знания, жившие только в этой и ни в какой другой лавке, уничтожили за один вечер, разодрали в клочья.

– За что? – дрогнувшим голосом прошептала она.

Эти страницы уже не могли дать ей ответы.

Когда Женевьева нашла в себе силы покинуть руины своего святилища, Варос окутало ночное время. На улицах никого не было, а если бы кто-то и был, наверное, несчастной девушке не было бы до них никакого дела. Все время, пока она шла, из ее глаз лились слезы. Навязчивая необходимость оказаться дома, снова упасть на свою кровать и забыть обо всем на свете заставляла ее передвигать ноги в направлении нужной улицы. Оставалось недолго, только миновать узкий проулок, повернуть направо и идти до конца…

На повороте Женевьева наткнулась на высокого человека в латах и в плаще.

«Солдат!»

Ева вскрикнула, когда тот схватил ее за плечи и прижал к стене.

– Отпус...! – крикнуть как следует ей помешала рука, зажавшая рот.

– Тш-ш-ш-ш, тихо! Я не причиню тебе вреда!

Солдат откинул капюшон, и Женевьева узнала человека в форме. Он внимательно посмотрел ей в глаза, медленно убрал руку от рта, но все еще продолжал удерживать девушку у стены.

– Генри! – всхлипнула она неестественно высоким голоском.

– Я не хотел тебя напугать, - виновато произнес он, заметив дрожь хрупкого тела.

Женевьева вдохнула воздуха, будто собираясь что-то сказать, и замерла. Перед ней стоял дорогой с детства человек, которому раньше она могла доверить абсолютно все. И в то же время именно этого человека ей пришлось выгнать из дома с позорным запретом переступать порог. Сердце думать не умеет, и пока разум был в замешательстве, привычка, взращенная на многолетних чувствах и доверии, одержала верх. Девушка выпустила набранный воздух новыми всхлипами и уткнулась стражнику в грудь.

– Генри… о, Генри! Они… они все порвали… все растоптали и… Они забрали мастера!

Тот обнимал ее и по причине похожей многолетней привычки гладил успокаивающим жестом по белокурым волосам.

– Знаю, Ева, я все знаю. – Прошептал он.

Дрожь прекратилась.

– З-знаешь?..

– Да.

Внезапно Женевьева оттолкнула его, широко распахнув при этом заплаканные глаза, как если бы перед ней стоял не друг детства, а враг, от которого можно было ожидать всего, что угодно.

– Зачем ты здесь? Ты ведь не случайно тут оказался, верно? – потребовала она ответов.

– Нет, я здесь не случайно. - Нехотя признал он и тут же задал свой вопрос:

– Солдаты видели тебя в лавке?

– Нет, не видели. И что с того? Я ни в чем не виновата!

Последнюю фразу сложно было произносить уверенным тоном, ведь Ева уже сама не была в ней уверена.

– Я в этом не сомневаюсь! – юноша, не сдержавшись, повысил голос. Резким выдохом он тут же заставил себя успокоиться, чтобы продолжить уже тише:

– По указу короля, всех пишущих и книжных дел мастеров бросают в тюрьму под королевскими залами, а архивы, лавки и библиотеки уничтожают после тщательной проверки.

– Но почему?

Генри с опаской огляделся.

– Никто не знает. Однако сопротивляться воле короля никто не посмеет, и тебя тоже будут искать, Женевьева, как помощницу Гильгора. Кто-нибудь с этой улочки точно проболтается о девушке, что каждый день приходила в лавку и помогала мастеру за плату переписывать труды.

– Я поняла! – воскликнула девушка, сдержав истеричный смешок. – Так ты здесь, чтобы сдать меня на милость королевского суда?

– Нет же! – прорычал Генри. – Я здесь, потому что не хочу, чтобы тебя бросили в темницу!

– И что мне теперь делать?

– Исчезнуть.

Женевьева едва окончательно не лишилась дара речи.

– А… моя сестра… как же Корнелия?

– Потери тебя она точно не перенесет. Достаточно того, что ваши родители погибли. А если ты отправишься домой, то тебя найдут солдаты. Я не знаю причины, чем провинились писцы и книжники, но, коль проступок их так велик, что всех забирают, насколько велика вероятность, что их казнят? Что если среди них будешь и ты, Ева?

– А если я исчезну, то она будто бы меня не потеряет? – едко спросила девушка.

– По крайней мере у тебя будет возможность выждать время, пока все не уладится, и вернуться обратно. Исчезни так, как ты это сделала накануне…

– Разумеется… Конечно! Ведь вам обоим это будет на руку.

Лицо Генри вытянулось с таким выражением, как если бы ему только что дали пощечину. В какой-то мере так оно и было.

Их обоих мучил один и тот же вопрос: «Как до этого дошло?» Им не дано было разглядеть причины, они не понимали, откуда взялось и когда успело пустить корни семя страха, посеянное в их души. Неясным оставалось и то, были ли они все еще теми друзьями детства, какими всю жизнь друг друга знали, или безвозвратно изменились вместе с событиями, перевернувшими их жизни за считанные циклы. Генри чувствовал на своем языке горечь, а Женевьева устала от постоянного соленого привкуса собственных же слез.

Почему-то именно сейчас молодому солдату вспомнилась церемония посвещения, и ему почудилось, будто Женевьева стоит сейчас в том прекрасном шелковом платье.

Он ударил по стене кулаком, справа от головы вскрикнувшей девушки, и отошел от нее на пару шагов.

– Если дорога свобода… нет, если дорога жизнь, уходи. – Сказал Генри вместо прощания и быстрым шагом вышел из переулка. Женевьева проводила его взглядом, а когда Генри исчез, сползла вниз по стенке, обняв себя руками.

– Неужели это все случилось из-за того, что я спросила у мастера про Нижний Варос? – тихо спросила она сама у себя.

– Мя-я-я-яу!

Ева испугалась, повернувшись на звук и увидев в переулке два сияющих желтых глаза. Хотя бояться было абсолютно нечего – это был всего лишь черный кот.