Бремя честных

Глава 1

1

В азарте грибной охоты или просто наслаждаясь природой, некоторые нет-нет да и сбиваются с хоженых тропок. Покружив по лесу Подмосковной Швейцарии (как именуют живописную местность вокруг Звенигорода), поудивлявшись задурившему вдруг навигатору и оглохшему, несмотря на все «пять палок», мобильнику, натыкаются среди леса на внушительный забор трёхметровой высоты с идущим поверху орнаментом из блестящих спиралей«егозы». Что скрывает забор, не удаётся выяснить даже тем, кто удачно выходит на асфальтированную дорогу, упирающуюся в глухие ворота без единой надписи.

Многим такое кажется удивительным. В эпоху бесстыжей демократии люди привыкли к лезущим в глаза баннерам, указателям, сияющим золотом доскам, извещающим, что за организация здесь угнездилась, или кому сей объект принадлежит. Что интересно, стоит отойти от забора примерно на километр, как мобильный телефон оживает, и навигатор приходит в чувство, вновь исправно показывая своё местоположение как в системе ГЛОНАСС, так и в джи-пи-эс.

А что за забором?

А за забором живёт напряжённой научной жизнью Исследовательский центр, получивший в суете демократических перипетий имя графа Бенкендорфа. Спокойная красота среднерусской природы — сосны, берёзки, холмы, неторопливое течение реки, тишина, суровость древних стен расположенного невдалеке монастыря, а также надёжная защита от посторонних любопытных глаз и ушей способствуют поддержанию на должном уровне творческого потенциала сотрудников. В многопрофильном институте изыскания ведутся по широкому спектру направлений. Финансируется Центр на удивление достойно, в режиме наибольшего благоприятствования, но и спрос за результат — по самой верхней планке.

Недавно наметилась очевидная перспектива прорыва в самой невероятной из областей исследований, и закипела работа. Головастые теоретики развивали и уточняли новую непротиворечивую модель мироздания, где сосуществуют, не пересекаясь друг с другом, многочисленные независимые миры. Изобретательные и рукастые инженеры колдовали над программно-аппаратным комплексом, который должен пробить пространственно-временную изоляцию, не позволяющую параллельным реальностям смыкаться между собой. Правда,надо признать, что сенсационная идея родилась далеко за забором Центра, в одном из академических институтов.

Предложенная модель множественности миров настолько шокировала солидную академическую среду, что была мгновенно признана лютой антинаучной ересью, а её самонадеянные авторы, физик-теоретик и математик заклеймены на месте как безграмотные дилетанты и прожектёры, спятившие на почве чтения низкопробной антинаучной фантастики. Академическая элита единодушно поставила прорывную идею малоизвестных кандидатов наук на одну доску с вечным двигателем и рассматривать отказалась. После скандальной пресс-конференции, на которой отвергнутые авторы выступили с сенсационным сообщением, перед еретиками захлопнулись двери отечественных университетов, институтов и исследовательских центров. Теоретики остались без работы. Их не брали даже учителями в среднюю школу. В менее вегетарианские времена, скажем, средневековье, учёная братия единодушно отправила бы возомнивших о себе схизматиков-новаторов прямиком в очистительный костёр. Хотя, если разобраться, нравы научной среды с тех пор мало изменились.

После года мытарств, когда перед изгоями в полный рост встал вопрос, чем кормить семьи, из-за границы стали поступать предложения одно заманчивей другого. Радужные перспективы сулили лаборатория Резерфорда-Эплтона, исследовательский университет Беркли, Массачусетский технологический институт. Облагодетельствовать голодающих интеллектуалов рвались и учреждения менее престижные, но тоже с именем, вроде Гейдельбергского, Токийского университетов и иже с ними.

Может, дело и дошло бы в конце концов до «бочки варенья и корзины печенья», но учёных еретиков своевременно пригласили на Лубянку и предложили послужить Родине в качестве воинов света, то бишь науки, присвоили подполковничьи звания, дали должности начлабов, достойное денежное содержание и комфортабельное семейное жильё, но — за охраняемыми стенами инновационного центра и без права свободного выхода в окружающий мир.

*

Совещание, на которое собрали сотрудников с допуском к сведениям «особой важности», проходило в малом конференц-зале, защищённом от прослушивания. На входе у участников отбирали планшеты, мобильные телефоны и даже кварцевые часы.

Генерал-лейтенант МГБ, начальник Центра, представил собравшимся обоих новоиспечённых подполковников и ошеломил аудиторию заявлением, что имеются неопровержимые научные доказательства существования параллельных реальностей. Зал дружно вдохнул и застыл в ожидании. Некоторые особенно впечатлительные сотрудники забыли вернуть на место отвалившуюся нижнюю челюсть.

— Пока доказательства сугубо теоретические, — выдержав мхатовскую паузу, понизил накал страстей генерал. — Поэтому перед нами, товарищи офицеры, поставлена задача экспериментально подтвердить существование миров, открытых «на кончике пера».

Оглядев сотрудников, давно привыкших решать задачи, не имеющие решения, и находить то, чего вообще не может быть, но, тем не менее, ошарашенных его словами, начальник Центра обратился к авторам сенсации:

— Прошу вас, коллеги, раскройте товарищам особенности вашей модели, — он улыбнулся, — если можно, не слишком злоупотребляя математическими выкладками.

Просьба генерала оказалась излишней. После краткого обзора существующих гипотез с упоминанием мультиверсума и идеи Эверетта, а также любимых фантастами блужданий между реальностями при помощи духовных практик и магии, авторы продемонстрировали ход решения — неожиданный, остроумный и элегантный. Ольховский, слушая доклад, думал, что даже наиболее подходящая в таких случаях аналогия — упрощение уравнения окружности при переходе из декартовой в полярную систему координат — не даёт и доли представления о красоте и эффективности нового подхода к проблеме, позволяющего применить математический аппарат, доступный пониманию любого хорошего инженера.Впрочем,плохих в исследовательском центре МГБ не держали.

По окончании доклада в зале повисла тишина. У присутствующих в головах вертелась одна и та же мысль: «Так просто?..» Действительно, выходило просто до изумления. Как с эффектным номером иллюзиониста, когда публике раскрывают подноготную «волшебства». Теоретики взглянули на проблему с позиции, встать на которую ни у кого в научном мире не хватило духа из-за академической зашоренности. В неё и в учёное самодовольство годом ранее авторы модели и ткнули невзначай высоколобую элиту, словно котёнка в лужу.

Генерал прервал молчание:

— Товарищи офицеры, есть вопросы к докладчикам?

Вопросов было много. Аудиторию, привыкшую работать на результат, интересовали сугубо практические вещи. Насколько достоверна оценка мощности, необходимой для преодоления границы между мирами? А для удержания открывшегося окна? Максимальные размеры окна? Как синхронизируются параллельные миры? Поскольку миры могут отличаться от нашего кардинально, какие меры предосторожности были бы разумны, чтобы в открывшийся портал не проникла опасная форма жизни вроде смертельного вируса? Можно ли использовать параллельные миры для скрытной переброски специальных групп?..

Воплощение теоретических изысков в жизнь руководство возложило на Дмитрия Ольховского, начальника особого конструкторского бюро Центра. Молодой для своего звания полковник МГБ, доктор технических наук и плодовитый изобретатель к порученному делу отнёсся с восторженным энтузиазмом. Была у него, поклонника творчества известного отечественного фантаста, сокровенная мечта, о которой, дабы не стать посмешищем, он не заикался даже перед друзьями: хоть одним глазком посмотреть на параллельные миры, которые так увлекательно, жизненно и красиво рисовал в своих книгах любимый писатель. Читая и перечитывая все три цикла многотомной эпопеи недавно ушедшего из жизни автора, сожалея о том, что никогда не узнает, как сложился «Эндшпиль», Дмитрий сознавал: в жизни подобные путешествия между реальностями увы, невозможны. Просто потому, что их не может быть никогда.

А теперь оказалось, что может!

*

Исследовательский центр МГБ возродился из небытия с приходом президента Трактова. Александр Александрович сменил Николая Дубцова, сдавшего власть со словами «Уйду я от вас… Устал!..» За два президентских срока Дубцов поставил то, что осталось от Советского Союза, на грань распада. Неполное десятилетие «царствования» Николая Борисовича привело к окончательной потере международного авторитета державы, развалу армии, флота и спецслужб, жульнической распродаже в частные руки базовых отраслей промышленности, разрушению оборонно-промышленного комплекса, а также гигантскому росту преступности и обнищанию народа. Каждая национальная республика, каждая губерния в чаянии полного и окончательного суверенитета обзавелись собственным правительством с расширенным комплектом министров. Единая милиция страны рассыпалась на десятки самодеятельных губернских полиций. И только Служба государственной безопасности устояла против бешеного напора демократических погромщиков-реформаторов.

Ходили слухи, отдающие конспирологией, будто Дубцов отказался участвовать в очередной избирательной кампании не по своей воле. Страшную усталость он ощутил после внезапного ночного визита группы высших офицеров госбезопасности и армии, предложивших президенту выбор между скромной жизнью на пенсии в собственном зарубежном дворце и помпезной поездкой по Москве и Красной площади на артиллерийском лафете под государственным триколором. В силу врождённого аскетизма, принявшего гипертрофированные формы в годы борьбы за власть, Николай Борисович помпы не любил. Он выбрал первый вариант и отбыл в собственное поместье на туманных берегах Альбиона, где, изменив отечественной сорокаградусной, увлёкся дегустацией ирландских, шотландских и прочих сугубо британских дистиллятов.

Трактов начал с роспуска Госдумы, трижды отклонившей предложенную им кандидатуру премьера. Свежеизбранные законодатели приняли новую редакцию конституции, в которой государственной собственностью признавались земля, недра, основные отрасли индустрии, энергетика, а также банки. Национализация планировалась мягкая, с выплатой компенсаций, но заграничные «партнёры» сразу дали понять олигархам: они против того, чтобы активы и ресурсы уходили из частных рук в государственные. Намёки постарались сделать максимально доходчивыми. Одного застрелили неизвестные снайперы на Большом Каменном мосту недалеко от Кремля. По странному стечению обстоятельств в момент убийства — в районе полуночи! — на мосту и поблизости оказалось десятка три иностранных корреспондентов с готовой к съёмке аппаратурой. Вину за гибель миллиардера, выставлявшего свою кандидатуру на прошедших выборах, западные СМИ без раздумий возложили на президента: мол, убили человека, чтобы ему не платить отступное. У двоих олигархов Гаагский трибунал арестовал все заграничные активы по подозрению в криминальном происхождении. Ещё один ни с того ни с сего удавился на шарфике тончайшего шёлка в гальюне собственной океанской яхты, стоявшей в одном из портов «владычицы морей». Дотошные специалисты из МИ-6 и Скотланд Ярда уже после получасового расследования обнаружили кровавый след ужасного эм-джи-би.

Мировые платёжные системы SFITW, VSIA и MARTESCADR хоть и принесли извинения за серию серьёзных сбоев в банковских транзакциях, помешавших осуществлению крупнейших российских сделок, но гарантий, что подобное не повторится, не дали.

Олигархи — народ сообразительный. У акул бизнеса после серии неприятных случайностей и арестов офшорных активов заныли зубы, и напрочь исчезло желание мирно разойтись с российской властью по имущественным вопросам.

Начались аварии и катастрофы на предприятиях, подлежащих национализации. Центральный Резервный банк страны, от власти пока ещё независимый, в целях подавления инфляционных тенденций единым махом удвоил и без того высокую ключевую ставку. Естественно, что кредитные организации тоже взвинтили процент, в том числе по уже действующим займам, наплевав на условия договоров.

Центральные улицы столицы и крупных городов заполонили протестующие с требованиями снизить налоги и военные расходы, увеличить пенсии бабушкам, зарплаты учителям, врачам и гонорары артистам. Многие обездоленные протестуны прибывали к месту проведения майданов в скромных майбахах и бентли, кто ещё беднее — на мерседесах и ауди. Которые и вовсе нищеброды, те добирались на кредитных лэндкрузерах. Вину за проблемы, как организованные после принятия закона о национализации, так и накопленные в «святые» дубцовские времена и даже за последние годы СССР, «возмущённые массы» огульно и без всякой логики взвалили на Трактова. Селфи протестунов и протестуток в норковых шубках напрочь вытеснили из социальных сетей фото котиков, собачек и видео клубных тусовок. Особым писком стали посты про задержание за участие в несанкционированных демонстрациях.Наиболее свободолюбивые личности под видеозапись справляли с революционным выражением лица большую нужду прямо в автозаках. Артисты и режиссёры, особенно те, кто с пика популярности съехал или угодил под следствие за воровство казённых средств и прочие художества, не имеющие прямого отношения к искусству, взбодрились, замелькали на митингах и передачах либеральных, то есть практически всех каналов ТВ. Они в унисон проклинали жестокость тирании нового президента, разнузданность цензуры и вмешательство министерства культуры в своё гениальное творчество. В Петрограде и Новосибирске, Екатеринбурге и Ростове, в Казани и на Кавказе, Якутске и Владивостоке появились сепаратистские революционно-демократические движения. Движениями этими заправляли дисциплинированные отряды тренированных активистов, организованно чинивших уличные беспорядки. Справиться с демократическими хулиганами полудохлые губернские полицейские силы не могли. Или не хотели. Местнические движения требовали окончательной демократизации регионов и хотели столько суверенитета, сколько, если включить логику, не влезет ни в одну глотку.

Казалось, ещё один решительный нажим, и сбудется вековая мечта заклятых партнёров России: страна расползётся на лохмотья губерний, будто старая ветхая простыня…

Противостоять «партнёрам» по всем направлениям, парировать одновременно все выпады — извне и изнутри — у президента не хватало ни полноты власти, ни финансовых средств, ибо всё ещё независимый Резервный банк увеличил вложение валютных средств в заморские гособлигации, окончательно обескровив и без того анемичную денежную систему России. Александр Александрович Трактов вынужден был начать с укрепления силовых структур и создания параллельной банковской системы. Пинаемую оппозицией Службу госбезопасности преобразовали в федеральное министерство, непосредственно подчинённое президенту, разрозненные и дистрофичные полицейские силы удалось собрать воедино под жёстким центральным руководством. Излюбленным приёмом президента стал асимметричный ответ, не требующий непомерных трат, и всегда неожиданный для расслабившихся в ожидании поживы «партнёров». Исследовательский центр МГБ явил собой одну из составляющих ответа — научную. Воскрешённый, обновлённый, усиленный лучшими кадрами и закрытый от постороннего внимания, ИЦ вызывал сильное недовольство, переходящее в аллергию, у многих членов правительства, особенно у экономического блока. Президент мягко возразил против присвоения Центру имени генералиссимуса Сталина, сославшись на то, что пока ещё не время так откровенно дразнить либеральных гусей, и предложил имя графа Бенкендорфа. Троллинг получился в итоге не менее эффектный, но гораздо более тонкий.

«Зачем, — со слезой в голосе вопрошал министр финансов в авторской передаче известного телеведущего Рознера, — тратить деньги налогоплательщиков на ведомственный НИИ кровавого МГБ, когда есть и прекрасный демократический инновационный центр в Соколово и фантастически продвинутая корпорация „Нанорусь“? Мы что, хотим обратно в тридцать седьмой год?»

«Затем, — спокойно убеждал народ и свою команду президент, — чтобы получать прорывные открытия и изобретения, не нервируя заграничных кураторов Соколово и пресловутой нанокорпорации. В эти структуры вкачиваются изрядные средства с единственной целью: чтобы там, не дай бог, чего-нибудь новенького не придумали!.. Высокооплачиваемые сотрудники работают в этих инновационных… хм… террариумах наподобие пресловутых „британских учёных“ — с колоссальными затратами и никчёмными, никому не нужными результатами».

*

Против ожидания, на создание опытного образца портала между реальностями ушло всего несколько месяцев напряжённой работы, хотя при планировании оптимисты рассчитывали на полуторалетний срок, пессимисты же сомневались и в трёхлетнем. Помогло то, что запросы по обеспечению НИОКР и снабжению необходимыми материалами удовлетворялись в первую очередь благодаря специальному и очень жёсткому указу президента страны — быстро и безоговорочно, как в далёкие времена создания отечественной атомной бомбы.

— Товарищ генерал-лейтенант! Программно-аппаратный комплекс «Орхидея» к проведению исследовательских испытаний готов, — доложил Ольховский начальнику Центра.

— В добрый путь, полковник. К победе! — ответил генерал. — День-то сегодня какой! Символический! Девятое мая наступает.

Старинные напольные часы в углу кабинета пробили полночь, но откладывать аж на двое суток попытку впервые заглянуть за грань единственной для всех прочих реальности никто не хотел. Сокращённый предпраздничный рабочий день в азарте подготовки к испытаниям плавно перетёк в затяжную предпраздничную ночь.

— Держи меня в курсе, Дмитрий Олегович. Докладывай в любое время!

Полковник вернулся в испытательный корпус. Его слегка знобило от волнения. Ещё бы! Пафос момента каков! Человечество стоит на пороге эпохального прорыва в параллельный мир… Одно дело читать выдумки фантастов и мечтать о неосуществимом, и совсем другое — совершить первый шаг на пути реализации этой мечты. Шаг, не идущий ни в какое сравнение даже с первым шагом Нила Армстронга, который то ли на самом деле был сделан на Луне, то ли — на голливудской съёмочной площадке.

Пафос пафосом, а от беспокойства за исход первого пуска Ольховского трясло не по-детски. Как опытный конструктор он знал: то, что все узлы и программные средства по отдельности работали безукоризненно, ещё ни о чём не говорит. Собранные воедино, они могли преподнести очень неприятные сюрпризы. Известно же, когда дела идут хорошо, что-то должно случиться в самом ближайшем будущем. Так гласит закон Мерфи.

Усевшись перед мониторами, полковник, хоть и не верил в бога, украдкой перекрестился. Придвинул поближе клавиатуру, ввёл утверждённые — на самом верху! — параметры перехода в режиме одностороннего окна.

Теория предсказывала, что, согласно принципу неопределённости, чем точнее выдерживаются географические координаты места открытия перехода, тем больше может быть временное рассогласование с сопрягаемой реальностью. И наоборот. А может и не быть, никто ведь не проверял. Теория, как известно, без практики мертва…

Риск, конечно, дело благородное, но не в подобных случаях. Поэтому место открытия портала в ином мире выбрали заведомо пустынное, где в любой реальности людям делать нечего — на северной оконечности архипелага Новая Земля. Даже знаменитую «царь-бомбу» взрывали на сотни вёрст южнее. Почти пять тысяч квадратных километров безлюдной территории — такой разброс координат точки перехода теоретически сводил вероятное отклонение по времени к нулю. Сказать, однако, зачем нужна такая точность по времени, толком никто не мог, даже теоретики. Разве что пространство — оно и есть пространство, путешествовать в нём для человека дело привычное, а время — штука тёмная, непознанная и пока, увы, страшная своей непознаваемостью.

«Рабочие зеркала», в фокусе которых должен открыться портал, для вящей безопасности располагались в герметичной камере из бронестекла, нашпигованной всевозможными датчиками, видеокамерами и микрофонами. Два громоздких ящика так назвали условно, по аналогии с зеркалами накачки лазера, потому что преобразование пространства-времени, ведущее к пробою межмировой границы, должно происходить как раз между ними.

Ещё раз проверив исходные данные, Ольховский нажал клавишу пуска. Без всяких впечатляющих эффектов и красивых фиолетовых рамок, которые любят рисовать фантасты и киношники вокруг порталов в иные миры, между «рабочими зеркалами» явился ночной пейзаж: освещённая луной лента дороги, на изгибе которой открылось окно, уходила двумя рукавами влево и вправо. За дорогой темнели на фоне сине-серого неба полупрозрачные силуэты деревьев. Лаборатория освещалась лишь работающими мониторами, и рассмотреть кусочек открывшейся реальности удавалось хорошо. На один из экранов шло изображение от видеокамеры, стоящей позади рабочей площадки: никакой иной картинки, кроме той, что была до включения комплекса!

— Хм… Кажется, мимо… — выдохнул математик-теоретик: в точке открытия окна должен был сиять полярный день. — Это не Новая Земля!

— Да уж… Земля точно не Новая. А реальность — не старая ли? — обратился к сотрудникам полковник. — А если и вовсе будущее?

— Реальность, судя по всему, наша, Дмитрий Олегович, — оценив показания датчиков, констатировал другой теоретик, тот, который физик. — Вот, гляньте, температура воздуха тринадцать градусов тепла, влажность восемьдесят два процента. У нас за окнами столько же.

— Ну и где же мы очутились? — озадаченно спросил Ольховский. — А главное, когда?

Все дружно повернулись к монитору с координатами. Строкою ниже введённых Ольховским величин значилось: СШ — то 55, то 56, ВД — то 36, то 37. Минуты и секунды прочесть не удавалось, они менялись с бешеной скоростью. Поле, где отражается сдвиг времени чужого мира, занимали прочерки…

— Район Москвы! — расстроенно подытожил физик. — Ничего не вышло! А с временем вообще полная неясность.

Оглядев понурые физиономии присутствующих, полковник справился с собственным разочарованием и через силу улыбнулся.

— Не вижу поводов для печали, товарищи. Отрицательный результат в науке — тоже результат. И потом, канал же куда-то открылся, пусть и промахнулись на две с половиной тысячи километров.

— Гляньте, гляньте, — почему-то шёпотом сказал физик, — свет вдали! Приближается…

Через пару минут замелькали отчётливо различимые фары. Наконец удалось рассмотреть приблизившуюся машину —обыкновенную «копейку» белого или светло-серого цвета.

— Надо же, эти… ископаемые ещё ездят. Полвека жигулёнку, а выглядит как новенький! — хмыкнул кто-то за спиной у Ольховского.

— У деда такая была, — вспомнил полковник, — до девяностого года прослужила. Он её звал «моя блондинка».

И тут Дмитрию Олеговичу почудилось: он видит перед собой не мониторы и испытательную камеру, а набегающую полосу дороги в расходящемся конусе желтоватого света, а чуть ниже — шкалу спидометра и синий огонёк индикатора дальнего света. Накатил лёгкое головокружение, словно от принятых натощак ста граммов.

«…Ну Светка, ну даёт! Вчера только познакомились, и вуаля, сегодня она раздвигает ноги прямо в машине… А корчила из себя целку-недотрогу… Они там что, в инязе, все такие?.. Но, блин, вышло зашибись. Это она умеет!..» — мелькнула у Ольховского невесть откуда взявшаяся мысль. Мысль, что странно, была не подслушанной, не чужой, а как бы своей собственной, с довольно ясным воспоминанием о том, что недавно происходило на задней сидении, и с ощущением приятной половой сытости. Ещё секунда, и приступ головокружения кончился вместе с видением так же внезапно, как и начался. Перед взором возникла белая «копейка», слегка кренящаяся на повороте.

Миновав изгиб дороги, машина вдруг вильнула влево так, что выехала на встречку, затем вернулась на свою полосу. Красные огни задних фонарей плавно удалились и вскоре скрылись за поворотом.

Озадаченный Дмитрий Олегович машинально выключил портал. Картина чужого мира исчезла. А мысль засела, удивляя своей нездешностью и отсутствием всякой связи с окружающей обстановкой. Никаких Свет с иняза полковник отродясь не знал.

Он попросил включить свет и прошёлся взглядом по лицам присутствующих. Нет, никаких эмоций, кроме разочарования неудачей… Значит, «торкнуло» его одного. Ну и хорошо! Хотя и не понятно, почему только его. Ничего, все испытания впереди. А пока поглядим, какая информация с датчиков и видеокамер зафиксирована в памяти комплекса.

— Эдак можно было вообще в архей загреметь… — зам по науке, присутствовавший на испытаниях, сделал трагическое лицо. — Или на дно Марианской впадины провалиться. Нахлебались бы водички под давлением в тысячу атмосфер!

Зам по науке был в полушаге от персональной пенсии, поэтому неприятностей хотел, как собака палки. Время, когда он фонтанировал рискованными идеями, давно прошло, и теперь его главной заботой было — как бы чего не вышло.

Прокрутили записи с видеокамер. После нехитрой обработки изображения удалось рассмотреть номера жигулёнка. «62-79 ЮБФ» — белые буквы и цифры на чёрном фоне. Уже было за что зацепиться. Быстро уточнили: до августа 1981 года номерные знаки такого образца выдавали в Московской области. Многие автовладельцы так и ездили с ними долгие годы — до расставания с любимыми «ласточками», на ходу рассыпающимися от старости.

— А вы говорите архей, миллиарды лет, — подмигнул заму по науке Ольховский. — И полусотни не наберётся, если вообще не наша текущая реальность. Ну что, коллеги, на сегодня заканчиваем? Третий час ночи. До парада неплохо бы вздремнуть, а доскональный разбор полётов отложим на послезавтра. С Днём Победы, товарищи!

2

Репортаж с Красной площади о юбилейном параде завершился, как всегда — впечатляющим пролётом авиации. Ольховский выключил телевизор и вздохнул: увы, Мавзолей и в этот раз загородили расписными фанерными щитами, словно убогий сортир, невесть как притулившийся у Кремлёвской стены. Позор для великой державы — стыдиться собственной истории! Скоро ли президент прекратит это унизительное посыпание головы пеплом и перестанет стесняться лишний раз напомнить «заклятым партнёрам» о неприятных для них исторических фактах? Почему его так трудно понять? То он делает решительные шаги, от которых «партнёров» корёжит и колбасит, они приходят в бешенство и в истерике хлещут Россию санкциями. То неловко топчется на месте или, того хуже, пропускает удары вроде пенсионной реформы и потакает пятой колонне, вызывая глухое недовольство народа, отдавшего за него голоса.

Оно, конечно, понятно, что Трактов в борьбе за единую и неделимую Россию много лет лавирует между Сциллой внешнего давления на него и Харибдой внутреннего сопротивления его политике. Однако он не из тех, кто дёргает цветок, чтобы скорее рос. То, что держава за время президентства Александра Александровича не только не раскрошилась на удельные демократии, суверенные халифаты и сувенирные ханства, а наоборот, окрепла и сплотилась, говорило о верности выбранной им политики. Кстати, характерный пример: скандальный журналист Невзоренко с радиостанции«Дух Москвы» повадился именовать его Александром Четвёртым.

Но одно дело понимать умом, что нельзя игнорировать настроения западных«партнёров» и большой части так называемой элиты, нельзя поспешно махать шашкой, и совсем другое — идти на поводу эмоций, умело подогреваемых теми, кто спит и видит конец Трактова.

Дмитрий Олегович налил рюмку, посмотрел на фотографию усталого офицера в камуфляже и с перебинтованной головой, склонившегося над картой. Любительский чёрно-белый снимок был сделан в штабной палатке. Это фото— последняя весточка о подполковнике Ольховском, не вернувшемся с чеченской войны. Даже хоронить его пришлось чисто символически: горсть пепла в скромной урне, привезённая сослуживцами — вот всё, что от него осталось…

Будь жив отец, он по поводу ежегодно вымарываемого из истории Мавзолея высказался бы, не выбирая выражений, на отборном русском командном.

«Ну, за Победу, батя! — вздохнул Дмитрий. — Извини, что с таким самозабвением плюём в наше славное прошлое…»

*

За праздничным столом жена тоном, от которого окно едва не покрылось морозными узорами, поинтересовалась:

— Что за аврал вчера случился, Дмитрий? Или отмечали праздник? До третьих петухов гусарили?

— Прости, родная, и правда, засиделись. Сама понимаешь, семьдесят пять лет — это дата, — даже жене Ольховский не имел права рассказывать о подробностях своей работы.— Но я пришёл как стёклышко!

— Да хоть как хрусталь! Надоели ваши полночные бдения, Дмитрий Олегович. И работа ваша опостылела, бессмысленная, безденежная, из-за которой я света белого не вижу! Сижу за колючей проволокой безвылазно. А за что? За что вы меня приговорили, Дмитрий? Я в Москву просто так съездить не могу, с подругами повидаться, в кафе посидеть. Надо обязательное разрешение на выход за ворота! Отпуск у моря — только Сочи или Крым. А я хочу в Таиланд! В Грецию хочу! На Мальдивы! В настоящую Швейцарию хочу! Так нет же! Из-за этой дурацкой секретности не только вас, но и меня за границу не пускают! Интернет, и тот фильтруется! Хотя я понятия не имею, чем вы в своём институте занимаетесь…

Ксения переходила на «вы», когда теряла над собой контроль. И это уже означало не просто скандал. В её истерической интерпретации житейские мелочи разбухали до масштаба мировых проблем быстрей, чем в знаменитом фокусе позапрошлого века из зёрнышка вырастало апельсиновое дерево. А ещё — в наказание за причинённые моральные травмы — Ольховскому строго-настрого закрывался доступ к её соблазнительному и манкому телу. По закону подлости зов плоти накатывал в такие дни особенно мощно, и полковнику приходилось преодолевать либидо классическим способом: вечерами он уходил в кабинет и отдавался работе. С нею в кабинете и ночевал.

Женщина бросила вилку, которой дирижировала в такт своей филиппике, и продолжила с надрывом:

— Может, откроете мне какой-нибудь маленький секретик? Чтобы я не зря числилась невыездной. И ограниченной в законном праве на свободу передвижения! Мне скоро тридцать, а что я видела в жизни?

Воздействовать сейчас на жену логикой, напоминать о том, что зарплата Ольховского сравнима с доходами топ-менеджеров успешных компаний, а ограничения свободы компенсируются массой удобств и привилегий, недоступных большинству проживающих по ту сторону колючей проволоки — всё равно, что тушить костёр чистым спиртом. Дмитрий решил не спорить и отодвинул тарелку с любимым борщом. Движение вышло резким, красная жижа выплеснулась на скатерть.

— Можем развестись… — неожиданно спокойным тоном предложил он и встал из-за стола.

— Ну и катись отсюда!.. — эффектность напутствия, пущенного вдогонку, сильно подпортила неуверенная интонация. Прежде, чем последние слова сорвались с губ, Ксения осознала, что катиться отсюда, из комфортабельного коттеджа, придётся как раз ей. И катиться в родную провинцию, а вовсе не в Москву. Потому что замуж за неотразимого майора она вышла сразу после защиты диплома. Жильём в столице Ксения не обзавелась, в отличие от провинциалок-однокурсниц без комплексов, «насосавших»множество приятных ништяков: от статусного смартфона до машины, а кому особенно повезло — квартиры. Даже богатенького »спонсора» не завела… Её напряжённые студенческие годы с первого до последнего дня прошли в университетской общаге.

…Дождливым пасмурным днём в конце мая девчонки-дипломницы курили под навесом у входа в главный корпус. В то время начались активные гонения на курильщиков: в помещениях дымить уже запретили, но ещё не додумались отгонять самоотравленцев подальше от здания. Под узкий козырёк порывами ветра закидывало холодную морось, и девушки, чтобы не промокнуть, жались попами к стене, с унынием разглядывая серую улицу, поливаемую тоскливым дождём.

У тротуара остановилась машина. С пассажирского сиденья вышел офицер, надел фуражку и, презрев непогоду, спокойным шагом направился к входу. Подруги переглянулись и приосанились. Когда он приблизился,одна из них сымпровизировала:

— К нам пришёл военный, красивый, здоровенный!

Красивый военный за словом в карман не полез:

— Я бы с радостью к вам, девчонки, но мне — к вашему ректору. Вот разве, когда освобожусь… Кстати, не проводите ли до приёмной?

— Заблудиться опасаетесь? — хихикнула другая. — А ещё целый майор!

Третья повела ярко-синими глазами на сигарету и пообещала:

— Обождите минутку. Докурю и покажу вам дорогу.

— Кабы я была царица, третья молвила девица, я б для батюшки-царя… — начал майор, но девушка, которая разбиралась в званиях, перебила с усмешечкой:

— Не получится с богатырём, до приёмной не успеете…

«Накаркала Дашка… — вздохнула Ксения, услышав как захлопнулась дверь кабинета. До сего дня так и не получилось у них с богатырём. И с красной девицей не вышло. — Ну что ж, если дойдёт до развода, то хоть детям страдать не придётся».

Из ярко-синих глаз побежали слёзы. Кажется, сегодня пропал не только праздник…

Ольховский, едва за ним закрылась дверь, переключился на работу. Он принялся анализировать происшедшее на испытаниях комплекса. Без записей и прочих материалов. Секретностью полковник не манкировал и домой рабочие материалы не таскал. Обладая феноменальной памятью, он прекрасно обходился без них. Но сегодня размышления упорно соскакивали с технических вопросов на явившуюся ни к селу ни к городу мысль про какую-то Свету с иняза. Что это было? Дмитрий мог дать голову на отсечение, что ему не померещилось. Ощущение того, что он, сексуально умиротворённый, сидит за рулём, было вчера абсолютно натуральным! И номер… Номер «копейки» показался знакомым. Вот только откуда?

Он разыскал в книжном шкафу старый семейный альбом, оставшийся от бабушки. Пролистал до сделанной отцом чёрно-белой карточки, где четырёхлетний Димка, высунув от старания язык, возит тряпкой по капоту: помогает деду мыть машину. Снято немного сбоку, но номер можно рассмотреть почти целиком, за исключением первой цифры, закрытой голой мальчишеской ногой. Да может ли такое быть? Дмитрий даже протёр глаза. Вот двойка, семёрка, девятка… И буквы — те самые, что запечатлела камера в ходе испытаний! Как такое понимать?

Да… Без тщательного изучения параметров эксперимента, а главное, без попытки воспроизвести события с максимальной скрупулёзностью, тщательно и посекундно дублируя зафиксированные значения, разобраться в удивительном феномене не получится. Но как же хочется! Хоть прямо сейчас беги в испытательный корпус. Увы, исследовательский центр имени Бенкендорфа — это вам не легендарный НИИЧАВО, воспетый братьями Стругацкими. Всё надёжнейшим образом обесточено, закрыто и опечатано в преддверии праздничных дней. Плюс усиленный караул. Даже самая магическая магия не в силах преодолеть суровые требования секретности и воинского порядка.

Никогда ещё Ольховский не ждал понедельника с таким нетерпением.

*

Доскональный анализ телеметрии и всей документации выявил причину непредвиденного разброса параметров. Законы Мэрфи ещё никто не отменял! Сказано ведь: «В любом наборе исходных данных самая надёжная величина, не требующая никакой проверки, является ошибочной. Ошибка выявится только после завершения окончательной проверки прибора». Так оно и случилось.

Не одна неделя ушла на то, чтобы всё выяснить, проанализировать, исправить и добиться стабильной работы программно-аппаратного комплекса. Выход в открывшуюся реальность получался, однако, не без странностей. Когда за пультом сидел Ольховский, связь устанавливалась, как говорится, с полпинка, изумляла устойчивостью и почти нулевым расходом энергии на поддержание портала в открытом состоянии. Любой другой оператор, добиваясь пробоя в мир иной, успевал вспотеть, отчаяться и наполнить атмосферу плотными слоями специфических выражений, без которых не обходится никакая осмысленная деятельность русского человека. На удержание прохода тогда уходила изрядная мощность. Слава богу, Центр обладал двумя собственными реакторами по сто девяносто мегаватт каждый, демонтированными с одной из «Акул», самых больших в мире подводных лодок, без всякого смысла распиленной на иголки в «святые» дубцовские времена.

Загадочным, не поддающимся никакому рациональному объяснению, было то, что Дмитрию Олеговичу — и только ему! — удавалось без труда, лёгкими касаниями пальцев, распахнуть портал в любую точку Московской области и в любой момент времени между семьдесят вторым и семьдесят восьмым годами прошлого века параллельной реальности, которой присвоили условное обозначение — «72-78 МОС».

Удалось пробить каналы ещё в несколько слоёв мультиверсума, но с огромным трудом и непомерными энергетическими затратами. При этом личность оператора на затраты энергии и труда никак не влияла.

Чтобы понапрасну не расщеплять уран в реакторах, учёный совет принял решение свернуть малоэффективные попытки пробиться в неведомые миры и времена, и сосредоточиться на работе с реальностью 72-78 МОС, раз уж она так охотно откликается на запросы полковника. И не в последнюю очередь — из-за странного сопряжения Ольховского с водителем белой «копейки».

Разумеется, после устного доклада и подробного письменного изложения обстоятельств и ощущений в краткий миг ментального контакта Ольховский добровольно, но в обязательном порядке прошёл изнурительный цикл медицинских и психиатрических исследований. Как выразился после оглашения заключения председатель комиссии, в данном случае медицина бессильна — пациент несокрушимо здоров телесно и умственно. Эрго — есть предположение, что обнаружен побочный эффект комплекса «Орхидея» в области не менее фантастической, чем мультиверсум, то есть в сфере телепатии. Надо выяснить, имел ли место факт передачи мыслей между реальностями, или то была галлюцинация, наведённая работающей аппаратурой? Впрочем, версию о галлюцинации отбросили после того, как была предъявлена фотография из семейного альбома с номером белого жигулёнка. Естественно, тут же решили воспроизвести условия первого контакта, но несмотря на поразительную способность Ольховского играючи открывать портал, ничего не вышло. То есть, проход в ночь третьего августа семьдесят четвёртого года открывался без проблем, совпадало до долей секунды время и до сантиметров — место, но на ночной дороге искомой машины не наблюдалось. Хотя дорога отнюдь не пустовала: ходили автобусы, ездили грузовики и легковушки, иногда попадал в поле зрения транспорт с военными номерами.

Но наблюдаемые объекты не повторялись!

*

На очередном совещании Ольховский доложил о ходе работ по комплексу «Орхидея»:

— Смотреть в окно можно до второго пришествия, но лучше один раз потрогать руками, чем сто раз увидеть. Мы сделали первые шаги в иную реальность, шаги физические. Механизм входа и выхода из реальности 72-78 МОС на теоретическом уровне просчитан, эксперименты с приборами и животными дали обнадёживающие результаты. Мышь, кролик, собака — такова последовательность отправки живых объектов в иной мир. Почти как в космос. Отмечена интересная зависимость расхода энергии от природы и массы тела, пересекающего границу раздела миров. Она разная для неживых и живых объектов: для неживых линейная, а для живых — квадратичная. Теория такого различия не предусматривала. Пора переходить к новым методикам исследования,ведь стационарные приборы имеют ограниченный радиус действия. Нельзя же, в самом деле, запустить на улицы той Москвы роботизированную платформу или дрон! Я предлагаю шагнуть в прошлое, так сказать, ногами. Пора уже вдохнуть воздух иного мира, попробовать еду, послушать радио, почитать газеты… И вернуться, установив в первом приближении, насколько та реальность расходится с нашей. Того, что мы успели разведать, недостаточно для выводов, поскольку добытые сведения не противоречат известным историческим фактам. А этого по определению быть не может: в собственное прошлое вернуться невозможно, ведь оно не является для нас параллельной реальностью. Тот факт, что мы так и не смогли в сотне опытов увидеть ту самую белую «копейку», говорит о том, что все проколы, кроме самого первого, выводили в смежные миры, в которых её нет.

— Разрешите, Андрей Иванович? — обратился к генералу физик-теоретик, один из авторов идеи. — Пока не удаётся найти фактор, определяющий попадание в конкретную реальность. Более того, до сих пор неизвестно, где именно его искать…

Математик, его соавтор, выразительно развёл руками под взглядом начальника ИЦ.

— Плохо, товарищи. Очень плохо. Похоже на стрельбу с закрытыми глазами… На авось… Правильно ли я понимаю, — спросил начальник ИЦ, — что при отправке объектов «за грань» канал не закрывали?

— Закрывали. После выключения и повторного включения портала только в тринадцати процентов случаев удалось вернуть объект, — ответил Ольховский.

Возмущённым тоном генерал поинтересовался:

— И как же вы, имея такую неутешительную статистику, намерены послать туда человека?

— Канал придётся держать открытым, Андрей Иванович.

— Ну, допустим. Если за пультом будете вы, — начал генерал, — за успешное возвращение из иной реальности можно ручаться. И пробки от перегрузки не вышибет. А поскольку тот мир странным образом к вам расположен, то, скорее всего, вами за грань первым следовало бы шагнуть, Дмитрий Олегович. И кто же в лавке останется? — улыбнулся он, перефразируя старый анекдот.

Ольховский нашёлся с ответом:

— Если не экономить на уране, то любой. Усилим и дублируем фидеры, питающие комплекс, сделаем двойное или тройное резервирование управления и усовершенствуем защиту. Но и поиском этого фактора «Икс» займёмся всерьёз.

Начальник Центра задумался и спросил:

— А что, полковник, не страшно вам будет эдак вот, не зная брода, соваться в воду? Воду неизвестно чьего прошлого?

— Докладываю, что с эпохой семидесятых годов прошлого века я ознакомился досконально, перелопатил горы исторической и художественной литературы, газет и журналов тех лет, изучил видео- и кинохронику… — заявил Ольховский.

Генерал оживился. В семидесятые годы он был школьником и хорошо их помнил.

— Хм… Досконально, значит? Тогда скажите, полковник, сколько стоило эскимо? Круглое такое, в фольге?

— Одиннадцать копеек, товарищ генерал, — в тон ответил Ольховский.

— А… ну, скажем… любительская колбаса?

— Два рубля девяносто копеек. Смешные цены были. Где сейчас эти копейки?

— Усложним экзамен, — вошёл во вкус начальник Центра. — Бутылка «Жигулёвского»?

— Тридцать семь копеек.

— А бутылка сухого вина?

Ольховский дал развёрнутый ответ:

— В основном были популярны белые сухие грузинские вина типа «Ркацители», «Вазисубани» по цене два тридцать за ноль семь литра…

— Ну, а сигареты? «Ява», например?

— В мягкой упаковке, самые популярные, московской фабрики «Ява» шли по тридцать копеек пачка. Но они не всегда были в киосках.

Генерал не отставал:

— Допустим, вам понадобилось проехать в метро. Как будете расплачиваться, если у вас в кармане трёшка?

Полковник принял вызов:

— Это трёхрублёвая купюра зелёного цвета. Проезд в метро тогда стоил пять копеек: заплати при входе и катайся хоть целый день по всем линиям, не то, что сейчас. Монету надо было опустить в приёмник турникета. Я подойду к окошку кассы и попрошу разменять купюру.

— А если у кассирши не найдётся пятачка, а будут монеты по гривеннику, пятиалтынному или двугривенному?

— На входе каждой станции есть разменные автоматы…

Начальник Центра одобрительно кивнул.

— Что-нибудь вам говорит словосочетание «Союз-Аполлон»?

— Конечно. Экспериментальный полёт «Союз-Аполлон» также известен как «рукопожатие в космосе» — программа совместного экспериментального пилотируемого полёта со стыковкой на орбите советского космического корабля «Союз-19» и американского космического корабля «Аполлон». Осуществлён пятнадцатого июля семьдесят пятого года.

— Ладно, перейдём в культурную сферу. Какой сериал был событием семьдесят третьего года?

Тут Ольховский, что называется, поплыл. Оба теоретика — участники совещания, довольно молодые люди, которых даже в проектах не было в семидесятые годы, с интересом следили за «допросом». Многие слова, вроде «пятиалтынного», для них были явно внове.

Генерал дал наводку:

— Юстас Алексу… Ну же…

— Штирлиц, — продолжил Ольховский. — Ну конечно, «Семнадцать мгновений весны»!

— То-то же! А говорите, подготовились. На таких вот мелочах и сыплются разведчики, — усмехнулся генерал и, тем не менее, резюмировал: — Работы по физическому проникновению человека в реальность 72-78 МОС санкционирую. Полковнику Ольховскому подготовить к послезавтрашнему совещанию план работ с расчётом сил и средств. И знаете что, полковник? Приглашаю вас с супругой в воскресенье на шашлыки в стиле начала семидесятых. Я готовлюсь так, как это помню, а вы — в духе изученных материалов и документов.