Братья крови

Часть 1. Пролог

Часть первая

ПЕРЕДВЕСТНИКИ ЧУМЫ

ПРОЛОГ

ИЗ ТЬМЫ ВЕКОВ

Ночной лес жил своей жизнью. В чаще перекликались сычи. В опавшей листве шуршали мыши. Время от времени поскрипывали стволы исполинских грабов, чьи ветви шатром накрыли тропу. Вряд ли раньше здесь многие ездили верхом.

Рыцарь в кольчуге двойного плетения и вороненом койфе[1] вполглаза поглядывал на полную луну, пробивавшуюся сквозь листву. Сегодня он совершит величайший подвиг, который только может быть под силу смертному. И порука тому его меч, его воинские навыки, оттачиваемые в бессчетных схватках, и его святая Вера. Ему уже случалось убивать исчадий Сатаны — злые языки лгут, что они неуязвимы для стали и лишь серебро способно отправить их в Преисподнюю. Нет! Добрая сталь справляется с ними в мгновение ока. Один хороший удар, хруст ломаемых позвонков и мерзкая тварь истлеет на твоих глазах во славу Господа.

— Et dimitte nobis debita nostra, sicut et nos dimittimus debitoribus nostris. Et ne nos inducas in tentationem, Sed libera nos malo. Amen[2], — прошептал рыцарь, осеняя себя крестным знамением.

Он хорошо подготовился к встрече. Слева у бедра висел меч, у задней луки в ременной петле — боевой топор с широким лезвием и граненым шипом-противовесом, а с другой стороны кистень. Но, доверяя стали, он все же не отказывался от способов, кои предписывались истрепанными трактатами: серебряное распятье, корд с клинком, покрытым серебром, и глиняная, оплетенная лозой, бутыль святой воды из монастыря святой Бригитты.

Сегодня...

Сегодня решится все.

Сегодня он докажет напыщенным болванам, по глупому недоразумению именующим себя Охотниками, на что способен твердый в Вере, отважный и умелый воин. И тогда они раскаются, что отказали ему, когда, позабыв родовую гордость, рыцарь преклонил колено перед их капитулом, испрашивая дозволения принять обет и служить делу Святой Церкви душой и телом. Они что-то лепетали о неуместной горячности, об отсутствии хладнокровия, о необходимости учиться и постигать новые знания.

Да разве на это есть время?!

Когда отродья Люцифера расплодились по всей земле — ворожат, наводят порчу, пугают, сбивают добрых христиан с пути истинного, а тех, кто не поддался искушению, убивают, — времени на учебу нет. Как можно корпеть над книгами, если еженощно под покровом тьмы клыки кровососов впиваются в тела беззащитных людей? Гнусные оборотни рвут селян и их скот. Колдуны губят посевы и посылают мор. Сколько сгинуло людей только за минувший год? Тысячи. Десятки и сотни тысяч. Со смертями вилланов он мог бы еще смириться, но теперь чума грозит перекинуться и на благородное сословие.

Помогли им чем-то распутные монахи и жирные аббаты, поющие псалмы?

Нет! Ибо недостаточно сильны они в Вере, а взыскуют лишь хмельного вина, обильной пищи и утоления похоти.

Могут ли спасти страждущих алхимики, знахари и подобные им врачеватели?

Да ни за что! Ведь всем известно — их души давным-давно проданы Сатане в обмен на крупицы порочного знания.

Способен ли орден Охотников, с древнейших времен занимающийся истреблением нечисти от Ирландии до Великого княжества Литовского, остановить чуму?

К сожалению... Даже самые его сильные отделения — Арагонское и Баварское — погрязли во внутренних дрязгах, потеряли уверенность и стали видеть в вампирах, колдунах и оборотнях равных противников, стали применять законы чести и доблести в борьбе с проклятыми чудовищами. Не договариваться нужно, а выжигать каленым железом, без пощады и жалости, оставаясь непоколебимыми в любви к Господу и ненависти ко всему, что порождает Люцифер.

А коль не в силах справиться с порождениями тьмы ни святоши, ни ученые, ни бойцы, взять на себя нелегкую ношу спасителя человечества придется простому и честному рыцарю, выходцу из небогатого рода, осевшего со времен Вильгельма Великого среди торфяников южного Девоншира. Он не зря, скрываясь от лишних глаз, денно и нощно блуждал по лесам и лугам старой доброй Англии, натянув капюшон на лицо, прислушивался к болтовне пьяных гуляк. Он сумел выследить и убить оборотня — грязного и вонючего оборванца. В графстве Кент он обнаружил семью деревенских колдунов, расправившись с ними без жалости и сомнений. И, наконец, здесь, среди зеленых холмов Йоркшира рыцарю удалось краем уха услышать о «странном месте», откуда, по мнению здешних селян, расползалась по округе нечисть.

Он побывал там днем — силы зла не в силах одолеть искренне верящего христианина при свете солнца. Место, в самом деле, оказалось странным и необычным. На вершине безлесного холма стояли древние камни, испещренные полустертыми письменами, вне всякого сомнения, пришедшими из темных языческих времен. Окружали их кольца вытоптанной до голой земли, под корень травы. Ведьмины кольца — первый признак творящейся волшбы. Кто же этого не знает?

Внимательный осмотр дольмена ни к чему не привел — если сюда и приходили чародеи, то очень осторожно, тщательно скрывая следы. Но рыцарь знал — точнее, чувствовал, — что они собираются здесь и творят непотребные ритуалы. А потом по всей земле распространяется зараза, терзающая не только тела, но и души людей.

Непримиримый борец с нечистью решился на отчаянный поступок. Ночью твари наглеют, ощущение безнаказанности переполняет их. Значит, нужно нанести удар, когда они не ждут. Ошеломить, атаковать неожиданно и покончить в короткой отчаянной схватке.

Скоро, очень скоро...

Несмотря на темноту, он узнал кривой граб, служивший верной приметой. До цели похода осталось не больше сотни шагов.

Рыцарь проверил — легко ли ходит меч в ножнах. Пошевелил топор в петле, чтобы не застрял. Повел плечами под тяжелой кольчугой, разминаясь перед схваткой.

Вот сейчас...

Он подобрал поводья жеребца, готовясь ударом шпор выслать его в стремительный смертоносный галоп.

Серая тень вырвалась из подлеска, промелькнула поперек тропы перед самой мордой коня.

Гнедой заржал и поднялся на дыбы.

Волк?

Откуда?

Рыцарь схватился за меч, запоздало понимая, что порождения Ада нанесли упреждающий удар. Никакой это не волк. Оборотень.

Краем глаза он успел уловить тень лишь чуть выделяющуюся в окружающем его мраке, а потом тяжелый удар в висок бросил неудачливого охотника за нечистью в небытие.

Сознание возвращалось очень медленно. Нестерпимо ломило затылок. На губах запеклась кровь.

Осторожно попытавшись пошевелиться, рыцарь понял, что связан по рукам и ногам.

Противясь охватившему сердце отчаянью, он зашептал слова молитвы, а сам из-под опущенных ресниц попытался оглядеться, чтобы оценить обстановку.

Он лежал внутри кромлеха. Облака развеялись. Полная луна освещала стоячие камни и лица собравшихся у центрального дольмена людей, как днем. Или не людей? Можно ли относить к роду человеческому тех, кто продал души Сатане?

Молитва немного отгонала страх, вцепившийся в сердце когтистой лапой, и рыцарь попробовал разорвать веревки. Тщетно. Он лишь понял, что привязан к плоскому камню, широкому и, насколько он помнил по дневному посещению, покрытому безобразными пятнами лишайника. Широкий ремень охватывал грудь, пояс и ноги чуть пониже колен. Свободной оставалась лишь голова.

Вот она-то и выдала пленника.

— Очнулся, — буркнул один из стоявших по правую руку — сущий карлик, темный лицом, будто мавр, с тяжелыми надбровными дугами и скошенным лбом. В его жестких даже на вид и черных, как смоль, волосах пробивалась изрядная седина. — Во имя Аннуна[3], очнулся!

Трое его спутников, похожих на говорившего, будто родные браться, покивали в ответ.

— Жалко его, вляпался не в свое дело... — вздохнул плешивый крепыш, заросший бородой почти до самых глаз, который держался особняком. Лунное сияние играло на его блестящей макушке, окруженной невесомым ореолом седых волос.

— Он бы тебя не пожалел, Вульфер! — словно бичом хлестнул голос высокого и удивительно красивого юноши. Вернее, юношей его можно было бы считать, если бы не глаза умудренного жизнью старца.

— Я знаю, Патрик, — вздохнул бородач. — Но я не держу зла на людей...

— Мы тоже, — по-змеиному шелестящим голосом вмешалась поразительной красоты женщина, светловолосая и бледная. — Нельзя держать зла на еду...

— Перестаньте, — хрипло произнес один из троих, стоявших в изножьи алтаря. Эти, в отличие от сообщников лица не открывали, но голос, прозвучавший из тьмы под низко надвинутым капюшоном, показался рыцарю знакомым. — Полночь близится. Мы собрались не для праздной болтовни.

— Ну, конечно, сэр Ральф хочет как можно меньше пробыть в обществе исчадий Ада... — язвительно прошипела женщина.

— Прекрати, Агнесса, — поморщился Патрик. — Ты же прекрасно знаешь, дело не в этом. Мы должны успеть до полуночи. Само собой, если ты хочешь остановить чуму. Давайте начинать, сэр Ральф. Вы принесли меч?

— Да, — немногословно откликнулся тот, кто скрывал лицо, вытаскивая из-под плаща длинный меч с простой и безыскусной рукоятью.

Широкое лезвие покрывали вмятины и щербины, заглаженные оселком, но недостаточно, чтобы скрыть почтенный возраст оружия. Этот меч повидал немало битв. Его создавали не для придворных церемоний, а чтобы убивать. Поэтому и никаких излишеств: прямая крестовина, противовес в виде шара, кровосток на одну треть клинка. Закругленное острие указывало на северное происхождение — либо викинги, либо германцы шли в бой за вождем, который им обладал.

— Хрутинг... — охнул Вульфер. — Меч, сразивший дракона.

— Драконы — выдумка менестрелей, — отрезал сэр Ральф.

— Ты так думаешь? — безбожно перевирая английскую речь, вкрадчиво поинтересовался низколобый.

— Довольно препираться! — одернул его Патрик. Похоже, в этом сборище он был за главного. — Это, в самом деле, меч Беовульфа?

— Да. И добыть его стоило немалых трудов.

— Мы ценим ваше участие, сэр Ральф, — проговорил стоящий по правую руку от Патрика высокий мужчина с кустистыми бровями и пронзительным взглядом. — Но, как мне кажется, пора приступать к ритуалу. Этот бедняга избавил нас от многих хлопот, явившись так кстати. Мак-Дуг, готовь жертвенный нож и чашу.

Рыцарь похолодел. Смерти он не боялся давно, но погибнуть в славной сече с оружием в руках — это одно, а оказаться жертвой, которой перережут горло во время гнусного ритуала, — совсем другое. Он задергался, из последних сил стараясь разорвать путы.

— Может, оглушим его? — нерешительно предложил Вульфер.

— А что случилось, косматый? — блеснула жемчужными зубками Агнесса. — Тебе же случалось перегрызать горло таким, как он? Откуда же мягкосердечие у матерого убийцы?

— Я убивал людей, — набычился плешивый. — Это правда. Но никогда не испытывал радости. И всегда старался биться честно — клык и коготь против стали...

— Не надо его оглушать, — бесцеремонно прервал их низколобый коротышка. — Больше страха — больше пользы от заклинаний.

— Избавьте нас от подробностей вашего чародейства! — воскликнул сосед сэра Ральфа.

Распластанный на алтаре рыцарь узнал этот голос. Один из предстоятелей Английского отделения Ордена Охотников. Сэр Тобиас. Значит, и сэр Ральф?..

— Успокойтесь все! — Патрик воздел руки к полной луне. — Пора привыкнуть — мы делаем одно дело. Если мы не будем проявлять уважение друг к другу, то погибнем все. Если тебе Агнесса наплевать на людей, подумай, чем ты будешь питаться, если их род исчезнет с лица земли? Вам, благородные рыцари, придется на время смириться с присутствием нас, кровососов, оборотня, пиктских колдунов... А ты, Мак-Дуг, не кривись, а начиная поскорее ритуал. Полночь близка. Дай мне меч, охотник!

Сэр Ральф беспрекословно протянул Хрутинг рукоятью вперед над алтарем.

Вампир, а теперь уже не оставалось ни малейших сомнений в том, что Патрик из «немертвых» кровосовов, принял оружие, двумя руками воздел его над головой. Лунный свет скользил вдоль клинка, словно рассекаемый им.

— Я поворачиваю голову и смотрю в глаза Матери, которая родила меня, — гнусаво завел пикт. — В глаза Девы, которая любит меня, в глаза Старухи, которая ведет меня к мудрости, в дружбе и привязанности. Через твой дар природы — о, Богиня! — одари нас обилием в нашей нужде...

Второй чародей, приблизившись к рыцарю, с кривым бронзовым, потемневшим от времени ножом, застыл неподвижно.

— Они — разрушительные бури и злобные ветры! Злобный вихрь, предвестник гибельной бури! — пронзительно взвыла Агнесса.

— Они — могучее племя, Древние, предвестники Чумы! — подхватил третий вампир.

— Трононосцы Ниннкигаль. Они — потоп, опустошающий землю! — воззвал Патрик.

— Семь Богов Широких Небес! Семь Богов Широкой Земли! Семь Древних — это они!— словно нехотя проговорил оборотень Вульфер.

— Семь Богов Силы! Семь Злых Богов! — с болью в голосе произнес сэр Тобиас из ордена Охотников. — Семь Злых Демонов!

— Семь Демонов Угнетения! Семеро в Небесах! Семеро на Земле! — присоединился к нему третий охотник, не проронивший до того ни слова.

— Утуг хул! Ала хул! Гидим хул! — визгливо выкрикнул пикт-чародей.

Занес кинжал.

— Мулла хул! Маским хул!

Волнистое лезвие пустилось, мелькнув узкой тенью поперек лица жертвы.

Рыцарь ощутил мгновенную боль и провалился во тьму.

[1] Койф — кольчужный капюшон.

[2] И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим. И не введи нас во искушение, но избавь нас от лукавого, Ибо Твоё есть Царство и сила и слава во веки. Аминь. (лат.).

[3] Аннун — в кельтской мифологии — изначальная мировая Бездна, место, где есть только Смерть, но где рождается все живое, и Иной Мир, где обретаются боги и где проходит Дорога на чудесный остров западных морей — Аваллон.

Глава 1

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ЯВЛЕНИЕ ЗВЕРЯ

Слежку я заметил на Ильинке, когда поравнялся с громадой Гостиного двора, которая здорово напоминала мне замковые укрепления времен моей молодости.

С виду — обычный горожанин в куртке «аляске», высоких ботинках, потертых джинсах. Невысокого роста, плотный. Нос картошкой, опухшее лицо, глаза-щелочки с набрякшими сливовыми мешками и трехдневная светлая щетина на щеках. В толпе он затерялся бы, как селедка в морской пучине. Даже сейчас он запросто мог сойти за возвращающегося домой подвыпившего гуляку. Если бы не одно «но»... Нечего подвыпившему гуляке делать в Китай-городе в три часа ночи. Куда он может идти? Я — другое дело. Слишком много воспоминаний прошлых лет и прошлых веков. Я останавливаюсь всякий раз в «Метрополе» — денег не жалко, деньги приходят и уходят — и по ночам выбираюсь вот так вот побродить по старому городу. Спускаюсь к набережной Москвы-реки постоять, помолчать, вспомнить былое. Она все такая же, как и сотню лет назад. Вот если бы не уродливый гигантский монумент Петру Алексеевичу...

Человек меня, признаться честно, заинтриговал.

Кто он?

Охотник?

Вряд ли... Если в Москве существует отделение Ордена, то наверняка им известны мои приметы, а, следовательно, они должны знать, что я безопасен. Я чту законы. Даже человеческие. И уж, тем паче, я чту закон Великой Тайны.

Наемник Князя Москвы? Зачем? Прозоровский[1] умен, не пытается разглядеть заговор там, где его нет и быть не может. Поэтому, если бы он узнал о моем прибытии в столицу России до официальной аудиенции, то обязательно прислал бы кого-то из своих приближенных с вежливым, но жестким выговором. А потом направил бы письмо моему Князю. Глядишь, еще и выиграл бы на моей оплошности. Но уж посылать человека для глупой слежки он не стал бы точно. А в том, что за мной шагает человек, нет никаких сомнений — никто из кровных братьев не позволил бы себе так выглядеть. Будто сутки спал на вокзале, не раздеваясь.

Тогда кто? Хваленые спецслужбы человеческих государств? ФСБ? СБУ? ЦРУ? Смешно... Не хватало еще сигуранцу и абвер припомнить. В двадцать первом-то веке... Нет, думаю, они тоже подобрали бы профессионала, а точнее, воспользовались бы достижениями так называемой науки и техники. Я не вникаю в эти современные устройства, но Збышек, мой кровный слуга, увлечен многими — смотрит телевизор, утверждая, что из ящика с цветными картинками можно почерпнуть много полезных сведений о мире и взаимоотношениях держав; убирает в доме при помощи странного гудящего устройства под названием пылесос...

Впрочем, я отвлекся.

Может быть, я зря ломаю голову, выдумываю что-то? А на самом деле за мной идет охотник, но не за нечистью, а за чужими кошельками. Такое тоже случается. Давно меня в последний раз пытались ограбить. Кажется, лет семьдесят назад. Или восемьдесят? Не помню точно. Вот перекошенное лицо незадачливого разбойника запомнил отлично.

Что ж, если он хочет проверить содержимое моих карманов, пусть приблизится. Даже Прозоровский не сможет осудить меня. Самооборона...

Сперва я решил свернуть в Рыбный переулок, но вовремя вспомнил, что он упирается в православный храм. Нет, не пойду — опять мутить начнет, голова разболится. Лучше через сотню шагов нырнуть в Хрустальный. А там поглядим, кто есть кто. Зевак на улицах нет, только кое-где стояли припаркованные автомобили и возвышались сугробы. Плохо убирали снег в Москве этой зимой.

Смахнув снежинку с воротника пальто, я краем глаза посмотрел на преследователя.

Он оказался стреляным воробьем. Картинно поскользнулся, уронил перчатку и, нагнувшись, принялся шарить в снегу, якобы отыскивая ее.

Ну, и гусь! Нет, все-таки стоит его попугать, иначе не отстанет!

И тут воздух вокруг меня, казалось, сгустился, замедляя движения. Уколы тонких иголочек побежали вдоль хребта, а виски сдавил тугой обруч.

Очень похоже на колдовство!

Неужели я угодил в ловушку Ковена?

Тогда, выходит, что человек, преследующий меня, могучий чародей, раз я, с моим опытом, не почуял его силу? Или не хотел почуять? Расслабился, загордился и пропустил коварный удар?

Тревожные мысли пронеслись в моей голове за считанные доли мгновения, а тело уже начинало действовать без вмешательства разума. В длинном прыжке я перемахнул сугроб... Вернее, попытался перемахнуть. Будто невидимые веревки опутали лодыжки прямо в пике полет, дернули. Я покатился, будто беспомощный калека, потерявший вдруг костыли. А обруч, обхвативший череп сжался еще сильнее. Тупая боль, пронзила виски и затылок.

Ах, вот ты как!

Ну, посмотрим, кто сильнее!

Холодная ярость хлынула из живота через солнечное сплетение к сердцу. В такие мгновения я сам себя боюсь. Однажды, лет четыреста тому назад... Впрочем, сейчас не до воспоминаний.

Извернувшись в падении, я приземлился на четвереньки и тут же вскочил, готовый сражаться. Пускай, воздух по прежнему сковывал движения, будто патока, пускай чужое колдовство вгрызалось в череп, а иголочки, колющие спину, превратились в кинжалы, я был воином шестьсот лет! Попробуй взять меня малой кровью, чароплет!

Кажется, последние слова я прорычал, разворачиваясь лицом к странному человечку в серо-зеленой куртке, который бежал ко мне, сжимая в кулаке какое-то огнестрельное оружие. Кажется, пистолет Макарова.

Преодолевая сопротивление воздуха, я шагнул ему навстречу.

Если чьей-то крови и суждено пролиться сегодня, то не моей. Я знал, что он видит. Глаза мои вспыхнули багровым светом, верхняя губа приподнялась, а из десен выдвинулись два длинных клыка.

Но человек не остановился, не шарахнулся в ужасе. На опухшем лице с недельной щетиной промелькнуло лишь мгновенное замешательство, а потом палец надавил спусковой крючок.

Медленно-медленно, сияющие пули вырвались из тупого дула.

Сияющие для моих глаз — так мы видим любое изделие из серебра, вдобавок освященное в любом из храмов, будь то православный или католический.

Сперва я дернулся в сторону, пытаясь уклониться, но почти сразу понял, что выстрелы нацелены гораздо выше моей головы.

И тут могучий удар сбил меня с ног. Правое плечо ожгло острой болью.

Вывернув шею, как никогда не смог бы человек, я глянул вверх.

Косматая туша проплыла на фоне звездного неба.

Прямо надо мной она встретилась с освященными пулями. Дернулась, но не замедлилась ни на йоту.

А человек продолжал стрелять. Он сжал пистолет двумя руками, закусил губу и побелел, как покойник, но не отступил.

Серебро входило в тело неизвестного зверя или чудовища, призванного колдовством? Летели клочья бурой шерсти. Каждое попадание вызывало глухое взрыкивание, но и только.

Два десятка метров, разделявшие их, мохнатая тварь преодолела за считанные мгновения — два-три прыжка, как мне показалось. На лету оттолкнулась от «тойоты» и обрушилась на человека, который уже не бежал, а стоял и с выражением обреченной решимости давил и давил на гашетку. К сожалению, оружия с бесконечными патронами даже изощренный ум людских ученых придумать еще не сумел.

Мой незадачливый преследователь опрокинулся навзничь, а зверь навис над ним, вдавив в снег. Теперь я мог рассмотреть его во всех подробностях. Продолговатое, бочкообразное тулово, покрытое пучками длинной жесткой шерсти, которая гребнем топорщилась на загривке. Толстый, облезлый хвост. Лобастая медвежья башка с маленькими, прижатыми к черепу ушами. Широкая пасть приоткрылась, обнажая длинные желтые клыки и синюшный язык. Горбатый волк, иного определения я не смог подобрать.

Вот сейчас дюймовые зубы сомкнулся на таком беззащитном человеческом горле. Кем бы я ни был, но к людям я по-прежнему испытывал сочувствие, никогда не убивая без нужды. А этот еще и пытался меня защитить. Не знаю, зачем и от кого...

Но то, что произошло потом, я не мог предположить даже в кошмарном сне.

Чудовище не стало кусать или рвать мягкую плоть когтями. Оно пошире распахнуло пасть. Внутренним, доступным только кровным братьям, взором, я увидел тонкие, слабо фосфоресцирующие струйки жизненной субстанции — как сказали бы священнослужители, души, — устремившиеся из глаз, носа и рта человека к зверю. Мой неудачливый преследователь закричал, захлебываясь от ужаса. Отчаянно, пронзительно и страшно. Ему вторил негромкий, до нельзя самодовольный рык «горбатого волка».

Одновременно я ощутил, как ослабло давление на голову, медленно возвращалась прежняя легкость ослабевшим рукам и ногам. Мне удалось не только подняться на четвереньки, но и выпрямиться в полный рост, несмотря на дрожь в коленках.

На кого охотился зверь? На меня? Выходит, человек с пистолетом спас меня?

Ну, положим, не так-то просто со мной совладать даже чудовищу... Кстати, что оно из себя представляет? И, тем не менее, нельзя не признать, меня застали врасплох. Зверь силен, и я не уверен, смогу ли я противостоять ему? Так, что самый логичный выход — удрать, пока оно занято жертвой. Но ведь я был рожден рыцарем. В моих жилах течет кровь бойцов, сломавших шею тевтонам в битве под Грюнвальдом. Мои предки бились и с меченосцами при Сауле, и с татарской ордой при Лигнице. И я буду бежать, как последний трус, спасая свою драгоценную шкуру?

— Ну, уж нет!

Я и сам не заметил, как выкрикнул вслух последние слова.

— Psja krew! Niech cie piorun trzasnie![2]

Сосредоточившись, собрав все силы в единый кулак, я нанес ментальный удар.

Тварь завизжала, кубарем покатилась, взрывая когтистыми лапами снег. Но и меня отдача бросила на колени. Это не правда, что кровные братья не чувствуют боли. Хоть мы и «немертвые», но можем порезаться, обжечься, уколоться, не говоря уже о ни с чем не сравнимых муках от прикосновения серебра или священными реликвий.

Но я опять отвлекся... Получилось так, что, нанося мысленный удар, я из всех сил врезался головой в кирпичную кладку. На ментальном уровне, конечно.

Боль...

Боль, от которой темнеет в глазах и мутится сознание. И так трудно удержаться на краю, не упасть, суча ногами, как кролик, пробитый стрелой навылет.

Мне удалось.

Вначале, опираясь кулаком о холодный асфальт, подняться на одно колено, а потом открыть глаза, преодолевая боль. Сквозь стремительный танец разноцветных мотыльков, я успел увидеть, исчезающие за ближайшим углом задние лапы и хвост-морковку «горбатого волка».

Человек лежал неподвижно, устремив пустой взгляд в зимнее московское небо.

Вот так приключение... И никого, чтобы мог глянуть со стороны, посоветовать, вспомнить что-либо, подсказать. Вообще никого. Будто вымерла Москва. Еще одна загадка?

Заливистый свисток вернул меня от раздумий на грешную землю.

Как там говаривали при советской власти? Моя милиция меня бережет — вначале посадит, а потом стережет...

Но человеческие охранники правопорядка — все-таки не стража Московского князя. С ними я как-нибудь разберусь. И даже без кровопролития. Убегать я не решился. Во-первых, ощущалась слабость после ментальной схватки с чудовищем... Что же оно такое, кто его послал? Так не ровен час, можно свалиться с крыши, разбиться и угодить в городской морг. Плакал тогда закон Великой Тайны горькими слезами. А во-вторых, rycerską cześć[3], как я ее понимаю.

Милицейский наряд бежал со стороны Кремля. Синие куртки и шапки с двуглавым орлом, на поясах резиновые дубинки и наручники. Двое тут же навели на меня пистолеты.

— Стоять! Руки вверх!

Я и не думал сопротивляться. Показал им открытые ладони.

Защитники порядка приближались медленно, опасливо косясь на распростертое тело.

— Документы! — требовательно произнес средний — мордатый крепыш. Судя по погонам — сержант.

Я не спеша полез в карман. Вытащил паспорт и протянул милиционеру. Тот с подозрение уставился на золоченый трезубец, украшающий обложку.

— Хохол? — буркнул он, но, по всей видимости, рассмотрев мой не дешевый наряд, часы «Кольбер» на запястье, стоившие десять его месячных окладов, счел необходимым козырнуть и представиться. — Сержант Петренко.

«И кто же из нас хохол?» — подумалось мне.

— Грабовский Андрей Михайлович, — прочитал он, внимательно поглядывая на меня. Должно быть, сличал фотографию. — Шестьдесят четвертого года рождения...

Теперь в его голосе проскользнула нотка уважения. Еще бы. Выгляжу-то я не старше тридцати. Наверное, сразу подумал о массажных кабинетах и прочих салонах красоты. Потом взгляд стража порядка остановился на моем плече. Да я и сам только заметил, что рукав пальто висит лохмотьями.

— Что здесь произошло? Кто стрелял?

— Он, — я кивнул на мертвеца.

Слепые они, что ли, пистолета в закоченевшей руке не видят?

— Саньков, погляди!

Стоявший справа от меня милиционер — совсем молоденький, лопоухий и напуганный, как мне показалось, до полусмерти — наклонился над телом. Сунул ладонь за пазуху и вытащил, ко всеобщему удивлению, красное удостоверение с двуглавым орлом.

— Майор госбезопасности... Семецкий Юрий Михайлович... — пролепетал парнишка.

Сержант присвистнул. Его рука непроизвольно потянулась к рации. Но он сдержался. Зло посмотрел на меня превратившимися в щелочки глазами.

— Что здесь произошло?!

Но я уже мягко касался его разума. Очень мягко. Нет ни малейшего желания оставить парня идиотом — вдруг, у него жена, дети малые, родители-старики? Человеческий разум слаб, и как ответит на любое внешнее воздействие, предполагать заранее очень трудно. Может замкнуться сам на себя, может ожесточиться и стать подобным алмазу, а может и рассыпаться, как карточный домик.

Доверие...

— Что произошло? — уже гораздо мягче поинтересовался сержант.

— Зверь, — я вздохнул и развел руками. — То ли волк, то ли медведь. Выскочил во-он оттуда, из-за угла. Ударил меня лапой, сбил с ног. А майор начал стрелять...

— Попал? — округлил глаза Саньков.

— Ты придурок или где?! — заорал на него сержант. — Ты кровь видел?

Рядовой потупился, разве что носком ботинка снег ковырять не начал.

— А потом зверь набросился на майора. Сбил с ног.

Петренко, не доверяя больше подчиненным, подошел к телу. Придирчиво осмотрел. Протянул озадаченно:

— А укусов то нет...

Я чуть усилил воздействие. Крепкий орешек это сержант! Или патрульным мозги не положены?

— Возможно, разрыв сердца.

Моя маленькая подсказка упала на благодатную почву. Петренко кивнул, вернулся, протянул паспорт.

— Это все москвичи. Мода, понимаешь, пошла всяких тварей дома держать. То жабу ядовитую, то кобру. А кто-то и тигра может. Лишь бы пыль в глаза пустить. А нам разбираться, понимаешь, когда их сожрут или покусают. Недавно по вызову мотались — у нового русского ротвейлер взбесился. Семья в ванной заперлась. Хорошо, что у них там хоть конем скачи, все поместились. А мы двери выламывали. Лейтенант Чуйков его из «калаша» в упор. Так потом на нас же жалобу накатали. За жестокое обращение с животными, понимаешь...

— Я могу идти, сержант?

— Что? А, идти... Заявление не хотите написать?

— Не сейчас. Возможно, днем приду.

— Отделение найдете? Вы же приезжий.

— В гостинице спрошу.

— Вот и хорошо. — Милиционер козырнул и повернулся к подчиненным.

Еще одно осторожное касание напоследок. Он никогда больше обо мне не вспомнит. И никто из рядовых милиционеров тоже. Они будут знать, что нашли у подножья коринфских колонн тело майора госбезопасности, умершего от ужаса, а в окоченевших пальцах — пистолет. Уж не знаю, обнаружат ли они следы неведомого зверя? Кстати, что это за чудище, мне предстоит узнать. Не люблю оставлять загадки позади себя.

Оставив патруль разбираться с нелепой смертью, я быстрым шагом выбрался на Никольскую и, миновав длинное здание, битком набитое конторами и лавками, которые сейчас почему-то принято называть офисами и бутиками, повернул налево, в Третьяковский проезд. Напротив салона «Джорждо Армани», куда я ни разу не заходил, предпочитая покупать костюмы на родине дизайнера, я услыхал отголоски тревоги Збышека. Само собой, слуга крови почуял неладное, ощутил мою растерянность, мою боль, знал, что я использую Силу, чтобы повлиять на чье-то сознание, и теперь терялся в догадках.

Вначале во мне всколыхнулась злорадная мысль: пусть помучается, а то носится со мной, будто имеет дело с ребенком, а не одним из старейших вампиров Европы, но потом мне стало попросту стыдно. Сколько лет мы вместе! И в фаворе, и в опале, и в добровольном изгнании, и в борьбе с врагами...

Я еще прибавил шагу, почти полетел, едва касаясь башмаками тротуарной плитки. Многие из кровных братьев в сходной ситуации не постеснялись бы левитировать. Но тогда, чтобы не нарушить закон Великой Тайны, пришлось бы набрасывать на город паутину невидимости, отводя глаза случайным прохожим. Сейчас, боюсь, мне не по силам наводить чары. Еще поворот и перед моими глазами взметнулось ярко освещенное пятиэтажное здание — творение Вильяма Валькота. По давней привычке кивнув «Принцессе Грёзе»[4], я нырнул в услужливо распахнутую швейцаром дверь, стремительно прошагал сквозь сияние отполированного камня, золотых скульптур и фризов, поднялся на лифте — электрическом, подумать только! — в свой двухместный люкс.

Збышек расхаживал по гостиной, не находя себе места. Увидев меня, он в отчаянье швырнул на ковер мобильный телефон, который сжимал в руке. Бесполезный телефон, поскольку я этими новомодными штучками обзаводиться не желал.

Честно признаться, я не доверяю новинкам науки и техники, предпочитая полагаться на вещи, придуманные человечеством давным-давно. Исключение, пожалуй, составляют только летательные аппараты, придуманные братьями Райт и в последствие доведенные многочисленными последователями до пределов мыслимого совершенства. Они существенно облегчили наши путешествия. Скажем, как кровные братья перемещались по свету во времена Фронды... да зачем копать так глубоко... при кайзере Вильгельме? Наемные или собственные рыдваны, запряженные самое малое четверкой коней. Повозки закрывались наглухо. Так, чтобы ни единого лучика света не просочилось. А для дополнительной защиты мы укрывались внутри кареты в узкие ящики, издали похожие на гробы. Должно быть, Брему Стокеру удалось подглядеть, как путешествует один из вампиров. Так появился его знаменитый граф Дракула, спящий в гробу. Хорошо, хоть не в белых тапочках... Повозки тащились очень медленно, часто застревая на бездорожье. Если достигали постоялого двора или гостиницы днем, то путешественника приходилось вносить в комнату в ящике. Для этого маловато одного кровного слуги — кто-то обзаводился несколькими, что не очень то удобно нам самим, кто-то вынужденно прибегал к услугам наемных работников и охраны. Даже когда Европу и Североамериканские соединенные штаты опутала сеть железных дорог, мы продолжали пользоваться наглухо зашторенными каретами — в пассажирский вагон с ящиком-гробом не пускали, несмотря на наше немалое умение убеждать служащих и чиновников, а в багажном никому не хотелось ездить. Ну, разве что в случае самой крайней необходимости. А после пары случаев, когда обычные воры в поисках мало-мальски ценного груза вскрывали убежища кровных братьев днем, обрекая их на мучительную смерть, ездили в поездах только самые отважные или самые безрассудные. То ли дело сейчас! Берешь билеты на ночной рейс и летишь, куда вздумается.

— Пан Анджей! — возопил мой кровный слуга, поднимая глаза и руки к украшенному лепниной потолку. — Да разве так можно!? Я же весь извелся!

— Успокойся, — терпеть не могу, когда обо мне слишком сильно заботятся. — Ничего страшного. Одно из приключений, о которых я уже начал тосковать в последние годы, тихие и чересчур спокойные.

— Не вижу ничего увлекательно, пан Анджей, в смертельно опасных приключениях. Лично я так очень рад, что в нашей жизни воцарились тихие и спокойные дни... — покачал головой Збышек и в этот миг его взгляд упал на мой изорванный рукав.

Глаза слуги выпучились, челюсть отвисла, седые волосы, расчесанные на идеальный пробор, кажется начали подниматься дыбом. Вот умора! Мы с ним не-разлей-вода уже скоро триста лет. Он очень мне нужен — идеальный слуга, точный, пунктуальный, старательный, умный, при необходимости решительный и отважный. Во время вынужденного сна в рассветные и закатные часы я могу полностью на него положиться. И полагался все эти годы. А я нужен ему — моя кровь продлевает ему жизнь. Наши слуги стареют медленнее других людей, обладают большей силой и выносливостью, а это дорогого стоит.

— Что это было, пан Анджей? — оторопело произнес он.

— Думаю, нам вместе предстоит это выяснить, — я сбросил пальто у входной двери. Надо будет не забыть... Впрочем, Збышек и сам прекрасно знает, что нужно купить новое.

Присев на оттоманку, я с наслаждением вытянул ноги, уложив их на заботливо подставленную слугой банкетку, распустил узел галстука и, глубоко вздохнув, рассказал Збышеку все как есть, от начала до конца. Он слушал, качая головой.

— Не могу понять, — вздохнул я, заканчивая историю, — охотился «горбатый волк» на меня или на человека? Зачем майор госбезопасности следил за мной? Что здесь случайность и совпадение, а что имеет смысл и значение?

— А я никак не могу понять — с чем вы столкнулись, пан Анджей? Неужели оборотень?

— Ты когда-нибудь слышал об оборотне, умеющем колдовать? Об оборотне, который получил в упор полный магазин серебряных пуль и даже не почувствовал их? В конце концов, об оборотне, открыто напавшем на одного из кровных братьев?

— Оборотни служат кровным братьям, — рассудительно произнес Збышек.

— Вот именно!

— А кровные братья не всегда дружны между собой.

— Ты хочешь сказать?

Мой слуга кивнул.

— Но неужели ты думаешь, что кто-то из подданных князя Прозоровского злоумышляет против меня? Или сам князь? Что я им сделал?

— А разве в наше время нужно что-то сделать, чтобы вызвать враждебность? У Прозоровского с Амвросием[5] не самые безоблачные отношения. И вам, пан Анджей, это известно не хуже моего.

Я подумал и согласился. Хотя кровные братья мало откликаются на веяния человеческой политики, полностью уклониться от нее они не могут. Волны, словно круги на воде, расходятся от катаклизмов, время от времени охватывающих нестабильное человеческое общество, и достигают нас. Рушатся ли державы, такие как Российская империя или Советский Союз, меняется ли государственное устройство или экономический курс, происходит ли перераспределение рынков сырья или рынков сбыта у крупнейших товаропроизводителей, рано или поздно наше тесное и архаичное сообщество вынуждено перестраиваться и вливаться в новые правила игры, в новую реальность. Конечно, мы можем делать вид, что не замечаем перемены, охватывающие мир, мы можем по прежнему числить князей Киева, Львова и Таллинна членами высшего Совета вампиров России, но когда Григорий Скуратов-Бельский[6] летит в Москву с паспортом гражданина Евросоюза, ему приходится оформлять визу, а завидев мою синекожую книжицу с золотым «тризубом», московская милиция презрительно цедит — «хохол». Мы, в отличие от людей, гораздо дольше можем сохранять уважительное отношение друг к другу, но когда у Андрея Каминьского[7] в ближайшем окружении мелькает подонок, вовсю нарушавший закон Великой Тайны во время второй мировой войны, немало поспособствовавший расколу берлинского гнезда, один из единомышленников Вольфрама Сиверса[8], мне становится не по себе. А собравшись по вечерам, как в старые добрые времена «серебряного века», львовские вампиры любят рассуждать о притеснениях, которые они претерпели за годы иноземного владычества — хотя мне, честно говоря, невдомек, кто же им больше насолил: Польша, Австро-Венгрия, Германия или Россия? Так что, если поразмыслить, то не следует удивляться подозрению к нам, приезжим из «ближнего зарубежья», со стороны коренных вампиров Москвы.

Но по-прежнему оставался неразрешенным ряд вопросов. Зачем посылать оборотня? Почему он напал на меня? Или не на меня, а на преследующего меня человека? Почему оборотень колдовал? А ведь в том, что меня пытались остановить при помощи волшебства, не оставалось ни малейших сомнений.

С древнейших времен оборотни находятся в нашей тени. Редко кому из них по плечу противостоять вампиру в открытой схватке. Хотя последние несколько веков нам нечего делить. Охота на ведьм, развернувшаяся в Европе, ударила по ним так же сильно, как и по нам. Они были вынуждены принять закон Великой Тайны, организовать своего рода полицию, строго отслеживающую тех, кто охотился на людей и безжалостно их карающую. Но, в отличие от кровных братьев, их поголовье, если можно так сказать, восстанавливалось после кровавой сумятицы гораздо медленнее. Мы можем обращать птенцов из числа людей-добровольцев, а оборотнем нужно родиться. Я имею в виду истинного оборотня, а не больного безумца ликантропа, завывающего по ночам на кладбищах и до смерти пугающего прохожих. Тогда верховный совет их общества «Наследников Протея» обратился к всемирному совету вампиров в Цюрихе, где признал свое подчиненное положение.

Оборотни гораздо ближе к природе, чем мы. Из них вышли многие видные ученые, как в средневековье — алхимики, травники и рудознатцы, так и в новое время — этнографы, ботаники, зоологи. Но они не умеют колдовать. Разве что самым сильным оборотням доступна слабенькая магия... Даже не магия, а ворожба на уровне деревенской знахарки. Поэтому встретить волкодлака, который способен противостоять вампиру на равных, задача непосильная.

Опять же оставалось непонятным, с какой целью меня преследовал офицер госбезопасности? Ну, тут объяснение тоже может крыться в «эпохе большой нелюбви» между нашими государствами. Кто знает, что у них там в ФСБ в голове? Вдруг проверяют каждого, прилетевшего на самолете из Киева и поселившегося в «Метрополе»? Это же не маляры-штукатуры и не каменщики-плотники...

В общем, поразмыслив, я решил, что мое нынешнее приключение явилось следствием череды совпадений и недоразумений, самое меньшее. Значит, нужно впредь вести себя осторожнее, отправившись к клиенту, следить, чтобы не было «хвоста». А днем отправить Збышека испросить аудиенции у московского князя — все должно быть честь по чести. Нашими правилами разрешается не являться к правителю города в ту же ночь, как прибыл, но уж на вторую — обязательно. Иначе свои же не поймут.

Да, и созвониться с клиентом, обговорить условия встречи.

Но сейчас я слишком устал. А значит, все заботы и хлопоты, все оборотни и кровные братья, все госслужбы, включая всесильное в человеческом мире ФСБ, idz do djabla[9]!

До рассвета оставалось около двух часов — самое время отдохнуть.

[1] Прозоровский Никита Григорьевич, князь вампиров Москвы.

[2] Сукин сын! Разрази тебя гром! (польск.).

[3] Рыцарская честь (польск.).

[4] Майоликовое панно на центральном фасаде гостиницы «Метрополь», созданное по картине М.Врубеля.

[5] Князь вампиров города Киева.

[6] Скуратов-Бельский Григорий Лукьянович, князь вампиров Таллинна.

[7] Каминьский Андрей Яковлевич, князь вампиров Львова.

[8] Вольфрам Cиверс (1905 — 1948 г.г.) — один из руководителей расовой политики Третьего рейха, генеральный секретарь Аненербе (с 1935 года), штандартенфюрер СС, заместитель председателя управляющего совета директоров Научно-исследовательского совета Рейха.

[9] Идут к черту (польск.).

Глава 2

ГЛАВА ВТОРАЯ

КНЯЗЬ МОСКВЫ

Высокий и широкоплечий блондин Никита Григорьевич Прозоровский в наглухо застегнутом мундире лейб-гвардии Преображенского полка поручика — темно-зеленом с красными обшлагами и красными чулками, в память о битве при Нарве, — выглядел прямым и смертельно опасным, будто офицерская шпага той эпохи. Понятное дело, в первой Северной войне, при Петре Алексеевиче, нынешний князь вампиров города Москвы поучаствовать не мог. Он тогда просто еще не родился человеком. Но вот во второй Северной, при Елизавете Петровне, насколько я знал, сражался и проявил храбрость, достойную русского офицера. Он и инициирован-то был вскоре после окончания боевых действий — молодость, разгул, море по колено...

Все вампиры России знали, если Никита Григорьевич надел преображенский мундир, быть грозе. Только на меня его ухищрения не производили должного впечатления. Если он — шпага, то я тяжелый рыцарский меч, как говаривали в Речи Посполитой, крыжацкий[1]. Таким клинком пан Лонгинус Подбийпятка, если верить Генрику Сенкевичу, поражал воображение шляхтичей. Попробуй меня сломать, если получится.

— Пан Анджей Михал Грабовский? — князь не спрашивал, князь утверждал очевидное. Глаза его метали молнии.

— Он самый, ваша светлость. Честь имею представиться в связи с деловой поездкой в Москву.

— Почему вчера не представился? — Прозоровский сурово свел брови.

Если князю что-то не по нутру, бывает он крутешенек. Ну, чисто Петр Алексеевич покойный. Того и гляди, сейчас прикажет «полячишку» в кандалы заковать, врезать шпицрутенов и в Сибирь пешком. В прошлые мои аудиенции он не казался ни жёстким, ни решительным. Я даже подумал, что вот, мол, просчитались московские кровные братья, выбирая князя. Ан нет! Достоин быть! Иногда приятно разочаровываться. Пускай даже его гнев направлен против меня. Другой испугался бы, но я знал, что противопоставить немилости князя. Не зря, пока я спал, набираясь сил, Збышек подключил ноутбук к гостиничной сети «вай-фай» и много чего узнал.

Я со всей возможной учтивостью поклонился Прозоровскому.

— Закон разрешает испросить аудиенции у князя в течение суток с момента приезда в город, подотчетный оному. Двадцать четыре часа еще не минули. В чем я провинился, ваша светлость?

Он не ожидал подобной наглости. Нахмурился еще больше, если только это возможно. Княжеская свита, щеголявшая в современных костюмах, каждый из которых обошелся владельцу в не одну тысячу североамериканских долларов, зашушукалась, бросая на меня косые взгляды. Кое-кто, пожалуй, готов был вцепиться мне в глотку.

— Ты, пан Анджей Михал, — взял себя в руки князь, — являешься в мой город. Бродишь по улицам, не соизволив сообщить о своем прибытии. А потом в подворотнях находят мертвых людей. Как ты это объяснишь?

«Мертвых людей? Значит, майор — не единственная жертва прошлой ночи?»

— Мне трудно объяснить каждую человеческую смерть в Москве. Могу поклясться Великой Тайной, что вчерашней ночью при мне погиб лишь один человек. И не я виновник его смерти.

— Ильинка?

— Вы прекрасно осведомлены, ваша светлость.

— И как же погиб Юрий Михайлович Семецкий?

— Его убил зверь.

— Какой зверь в Москве? Медведь, что ли? Ты же не в Сибири, пан Анджей Михал!

— Конечно, я не в Сибири. Это был не медведь и не волк.

— Об этом я догадался. Ран на теле не обнаружили.

А Прозоровский осведомлен даже лучше, чем я первоначально предположил. Наверняка у него есть доступ к милицейским сводкам. А то и свой человек в органах госбезопасности.

— Вы позволите побеседовать с вами наедине? — Мне не хотелось предавать широкой огласке сведения, который я намеревался передать князю. Пускай потом сам решает, достойны ли его вассалы доверия.

Никита Григорьевич оглянулся на своих. Кивком головы приказал мне следовать за ним. Мы вышли, провожаемые недоуменными и откровенно враждебными взглядами. Причем, последними — я.

Маленький кабинет, примыкающий к зале для торжественных и официальных приемов, наверняка защищался от подслушивания. От кровных братьев чарами самого князя, а от людских средств прослушки — людскими же приспособлениями. Несмотря на приверженность к костюмам восемнадцатого века, Прозоровский шагал в ногу со временем и достижений человеческой цивилизации не чурался.

Опустившись в кресло, князь Никита указал мне на банкетку напротив. Теперь он не казался суровым. Напротив, озабоченным.

— Что тебе известно, пан Анджей Михал?

— Я расскажу все по порядку. Я прогуливался по ночной Москве...

— До того, как представился мне?

— Есть такой грех, ваша светлость. Но я не отходил далеко от «Метрополя», в котором остановился. Люблю, знаете ли, ночную Москва-реку.

— Мы все ее любим. Продолжай, пан Анджей Михал.

— Можно просто Анджей.

— Хорошо, — кивнул князь. — Продолжай, пан Анджей.

— На Ильинке, неподалеку от Гостиного двора я заметил слежку. Человека. Как потом оказалось, майора службы госбезопасности России. Но тогда я этого не знал. Заподозрил неладное. Особенно, когда почувствовал чужое волшебство.

— Колдовской Ковен давно не враждует с кровными братьями, — быстро сказал Никита Григорьевич.

— Не враждовал до настоящего времени. Но я очень хорошо знаю, как порой ломаются старые договоры, казавшиеся незыблемыми, и начинаются новые войны.

Он проглотил мой намек на возраст. Думаю, кое-какие сведения обо мне он все же собирал. Но не уверен, что все они оказались достоверными.

— Хорошо, пан Анджей, что случилось дальше?

— Потом на нас набросился зверь.

— Зверь?

— Вначале я даже подумал, что это оборотень. Но... Когда он сбил меня с ног, а майор начал стрелять серебряными пулями...

— Этого мне не докладывали.

— Кроме меня и покойного офицера, этого не знал никто. Оборотня серебро остановило бы. Этот зверь даже не заметил выстрелов в упор. Он свалил человека и выпил его жизненную силу. Можете мне поверить, ваша светлость...

— Князь Никита, если вам будет угодно.

«Ого! Похоже, мой рассказ произвел впечатление...»

— Благодарю вас, князь Никита. Даю слово чести рыцаря и шляхтича, что видел, как потоки жизненной силы переливались из человека в зверя.

Прозоровский рассеяно кивнул и задумался. Левая рука его помимо воли теребила нагрудный знак преображенцев.

— Да... Именно так... — пробормотал он. — Это многое объясняет.

— Прошу прощения?

— В прошлую ночь в Москве обнаружены еще несколько трупов. Человеческих. Как мне доложили, «выпитых». Понимаете о чем я?

— Догадываюсь.

— Тела полностью обескровлены. Так же отсутствует лимфа. Головной мозг высушен до размера грецкого ореха, костный мозг превращен в труху. Что я должен был думать?

— Вы подумали, что киевские вампиры умудрились использовать в пищу не только кровь, но и прочие жизненные токи? — улыбнулся я.

Князь пожал плечами.

— Киевские вампиры одни из старейших, подотчетных Совету России. Князь Амвросий живет восьмой век. И к нему тянутся немало пожившие и повидавшие вампиры. К примеру, вы пан Анджей. Сколько вам лет?

И снова я не сумел сдержать грустную улыбку. Все-таки Прозоровский еще слишком молод. Вампир моего возраста никогда не употребил бы слово «жить». Да, мы не мертвые, но мы и не живы. Нам многим приходится расплачиваться за бессмертие и сверхъестественные — по человеческим меркам, само собой, — способности. Мы не можем иметь детей. Нам недоступны простые радости, обычные для любого простолюдина. Такие как, наслаждение пищей и вином — для нас они не имеют вкуса. А сколько бы я отдал за возможность увидеть солнце и бегущие по небу облака, за вид порхающей бабочки — не ночного мотылька, а простой белой капустницы! За песнь жаворонка, за рассветы и закаты...

— Пан Анджей... — осторожно поинтересовался князь. — Вы о чем-то задумались? Я обидел вас неосторожным вопросом?

— Что вы, князь Никита! Ничуть! Просто я вспоминал те годы, когда еще был человеком.

— О, я тоже иногда вспоминаю те времена. Так вы не ответили на мой вопрос. Впрочем, если вам неприятно...

— Что вы, князь! Мне по большому счету безразлично, когда меня спрашивают о возрасте. Я давно утратил счет годам, — слукавил я. — Но могу сказать, что моложе Амвросия почти на век.

Князь оценил мое признание. Легонько поклонился, не вставая.

— Думаю, мне нужно дать поручение кому-нибудь. Пускай разузнают, что бы это могло быть. Я отказываюсь верить, что оборотни могли набрать такую силу. И все же следует поговорить с Пашутиным. Это глава питерского отделения «Детей Протея», — пояснил он в ответ на мой невысказанный вопрос. — И попросить Филиппа Филипповича поднять архивы — не было ли ранее зафиксировано таких случаев. Или, возможно, похожих.

— Я согласен с вами, князь Никита, уточнить не помешает, но, кажется, я уже сейчас могу рассказать вам об этом звере. Возможно, вы заинтересуетесь.

— Да? — Прозоровский приподнял бровь.

— Мой кровный слуга, знаете ли, большой поклонник всяких современных штучек. Мобильные телефоны и компьютеры, автомобили... — Я слегка передернулся, ибо, если к аэропланам или, как их сейчас называют, самолетам, худо-бедно привык, то залазил в безлошадную повозку, воняющую продуктами алхимической перегонки нефти, без малейшего удовольствия, исключительно по необходимости. Не приянто как-то в современном мире верхом из аэропорта в гостиницу скакать. — Он подключил в гостиничном номере к сети переносной компьютер...

— Ноутбук, — подсказал князь.

— Да. Именно так он называется. Подключил и половину сегодняшнего дня занимался поисками и сбором информации. Согласно моему описанию, он пытался определить, что же это за зверь.

— И как, успешно?

— Похоже, что да. Согласно легендам и преданиям шотландских горцев, в их краях обитает страшное чудовище, нападающее по ночам на людей и высасывающее кровь. Погодите возражать, князь Никита! Речь идет не о кровных братьях. Вампиры занимают свое место в «страшилках» шотландцев. Как правило, их не путают ни с оборотнями, ни с колдунами, ни с фейри.

— Фейри? — нахмурился Прозоровский. — А что вы о них знаете?

— Кое-что, но крайне мало, как я понял, переговорив со Збышеком — это мой слуга.

— Продолжайте, пожалуйста.

— Продолжаю. Сие чудовище зовется бист вилах. Порой принимает облик одноногого калеки с горящими глазами, который, несмотря ни на что, бегает так быстро, что удрать от него невозможно. А порой является в образе косматого пса. Большинство людей считает эти рассказы выдумкой и чепухой, но мы-то с вами знаем, что в них всегда присутствует доля правды. Иногда измененная до неузнаваемости, но присутствует. Збышек связался со слугой одного из вампиров, который обитает в Британии, и тот подтвердил — бист вилах не имеет никакого отношения к кровным братьям. Он — фейри.

Князю удалось сохранить невозмутимое лицо, но по дрогнувшему уголку рта и глазам, сузившимся на мгновение, я понял — он взволнован не на шутку. Но кто я такой, чтобы лезть с расспросами к самому Прозоровскому?

— Кровный брат в одиночку не способен совладать с фейри, — промолвил после долгого молчания князь.

— Я и не спорю. Он ушел сам. Почему, не знаю. Возможно, насытился. Возможно, признал во мне противника почти равного и решил поискать добычу полегче. Во всяком случае, как я узнал от вас, он ее нашел.

— Да...

— Во всяком случае, князь Никита, я не собираюсь гостить в Москве больше двух-трех дней. Рад, что смог оказаться вам полезен.

«Я уеду, а ты разбирайся с фейри, — мог бы я закончить фразу. Да и закончил, только мысленно. — А у меня своих дел невпроворот».

Слишком неприятными были впечатления прошлой ночи, чтобы я горел желанием испытать их снова. Фейри — порождения иного мира. Я не стал говорить об этом Прозоровскому потому, что князь это знал. Он не может не знать. Когда-то давным-давно ябы многое отдал за возможность поучаствовать в открытом противостоянии. Но тогда я был молод, горяч и рвался в бой. Сейчас я утомлен сотнями прожитых лет, а в моем сердце вампира, которое многие считают неживым и холодным, кровоточит открытая рана. Пусть сражаются молодые, честолюбивые, обладающие властью — это их удел, их борьба, их жизнь, которая, впрочем, нежизнь.

Я поднялся, поклонился и с молчаливого разрешения князя покинул его апартаменты. В главной зале, которую мне волей-неволей пришлось пересечь, вампиры Москвы смотрели оценивающе и с любопытством. Мимоходом я поразился их показной, кричащей роскоши. Валентино и Версаче, Москино и Прада. Украшения от Булгари и Картье... Когда-то я знавал Луи, внука Луи Франсуа[2]. Мы познакомились с ним и Сантос-Дюмоном[3] в тысяча девятьсот четвертом... В Париже, в ресторане «Максим». Веселое время! Я пришел туда со старой знакомой — бруксой Аидой д’Акоста. К несчастью, она отличалась слишком сильными наклонностями суккуба и склочным характером. И если бы не их роман с известным авиатором, то, возможно, его жизнь закончилась бы несколько иначе. Тем не менее, я долго еще переписывался с Луи и по сей день храню часы «Сантос».

Впрочем, уже переступая порог, я спинным мозгом ощутил один взгляд, исполненный такой ненависти, что если бы в моих жилах текла обычная человеческая кровь, он застыла бы в тот же миг. Решив не оборачиваться, я все же взял на заметку врага, затесавшегося в окружение князя Прозоровского.

Беседа с Никитой Григорьевичем всколыхнула во мне давно забытые воспоминания.

Усевшись карету-автомобиль рядом с терпеливо дожидавшимся Збышеком — нынче ночью слуга наотрез отказался отпускать меня одного, — я откинулся на поскрипывающее кожей сидение и задумался.

[1] Т.е. меч крестоносцев.

[2] Луи-Франсуа Картье (1819—1904 г.г.) — основатель фирмы Cartier SA.

[3] Альберто Сантос-Дюмон (1873 —1932 г.г) — пионер авиации. Родился и умер в Бразилии. Большую часть взрослой жизни провёл во Франции.

Глава 3

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГРЮНВАЛЬДСКАЯ БИТВА

год 1410 от Рождества Христова

Жаркое солнце лило беспощадные лучи с неба на Таненберг, Грюнвальд и Людвигсдорф, иссушало широкое поле между ними, где который час шла кровопролитная сеча. Раскалялись доспехи, истекали потом люди, падали измученные кони. Уже отступили литвины после тяжкого сражения с рыцарями Фридриха фон Валенрода, только на дороге с Таненберга на Логдов насмерть встали Смоленские хоругви, усиленные виленскими, трокскими, гродненскими, жамойцкими рыцарями. Позорно бежали чешские и моравские наемники, послушавшись изменнических приказов Яна Сарновского. А польские хоругви бились, хоть сломались все копья, иступились мечи, в щепы разбились щиты, а руки отказывались удерживать оружие.

А крестоносцы давили, будто распеваемые гимны вливали в них нечеловеческие силы. Нас теснили хоругви епископов Помезанского, Самбийского, которую вел Генрих граф Каменецкий из Мнении, Вармийского и Кульмского. Плыло над рядами красное знамя с широкой белой полосой великого командора Конрада фон Лихтенштейн. Вели в битву своих рыцарей Конрад фон Гоцфельд, командор нешавский, и Иоганн фон Шоменфельд, командор гданьский, Бурхард фон Вобек, командор энгельсборгский и Балдуин Штолл, командор бродницкий.

Уже все пятьдесят наших хоругвей завязли в битве.

И впереди всех — Краковская, где рыцарями командовал Зиндрам из Машковиц, а знамя, на красном полотнище которого плыл белый орел, увенчанный короной, нес рыцарь Марцин из Вроцимовиц из рода Полукозы. В первом ряду хоругви сражались девять лучших рыцарей, чьи заслуги превосходили любого от Вроцлава до Киева. Я до сих пор помнил их имена: Завиша Черный из Гарбова, герба Сулима; Флориан из Корытниц, герба Елита; Домарат из Кобылян, герба Гжималя; Скарбек из Гур, герба Абданк; Павел Злодзей из Бискупиц, герба Несобя; Ян Варшовский, герба Наленч; Станислав из Харбиновиц, герба Сулима; Якса из Тарговиска, герба Лис.

Я же сражался на левом фланге, в двадцать пятой хоругви Альберта Ястшембца, епископа Познанского. Предводительствовал нами рыцарь Яранд из Брудзева, под лазоревым знаменем с подковой и крестом. В тот славный для польского оружия день довелось нам сцепиться с рыцарями из командорства ортельсбургского, который под красно-белым знаменем вел в бой Альберт фон Эчбор — славный воин и доблестный рыцарь, хоть и немец. И все его бойцы, как на подбор, сражались отважно и не заботились о сохранении собственной жизни.

Мы видели, какая жестокая сеча закипела у шести дубов в центре войска, под королевским знаменем с белым орлом. Видели, как покачнулось и рухнуло знамя, которое нес Марцин из Вроцимовиц, хорунжий краковский. Великое горе охватило наши сердца. Дрогнули иные, кто еще мог сражаться, ибо едва ли не половина познанских рыцарей — впрочем, как и ортельсбургцев, — лежали мертвыми или близкими к тому, под копытами хрипящих коней. Но Яранд из Бруздева громко воззвал к Господу, моля прибавить силы уставшим руками и крепости измученным душам, устыдил дрогнувших и вновь повел нас битву.

Копье мое сломалось, меч иззубрился, щит треснул пополам, но к тому времени «Белый орел» вновь взметнулся над полем брани, когда подоспели ближние рыцари короля Владислава — Земовит младший, князь Мазовии, Федушко и Сигизмунд-Корибут, литвинские князья.

Я бил и бил, думая лишь о том, чтобы не разжать ладони и не потерять стремя. Плечо онемело пот заливал глаза. Мой конь храпел и уже не мог бежать — только шагал, тяжело поводя боками и понурив гордую голову. Чей-то меч, скользнув по шлему, погнул мне оплечье, но боли я не чувствовал.

Славный то был день. В такой и умереть не страшно, ибо что может быть достойнее для благородного рыцаря, чем смерть за своего короля и за свою землю? Жаль только, что вместо благородного рыцарского поединка один на один, на поле под Таненбергом мы сошлись в беспорядочной свалке, где получить предательский удар в спину оказалось так же просто, как выпить кружку пива в придорожной корчме.

Здоровенный немец в топльхельме, украшенном черными и белыми перьями, налетел на Олешека из Барцин, герба Брама, моего давнишнего друга, стукнул его по затылку палицей, выбив из седла, и направил коня ко мне. Я прикрылся щитом от его удара, ощутив, как заныла рука, взмахнул мечом... И промахнулся. Затупившийся клинок мой лишь скользнул по черно-белому плюмажу, а тяжелая палица вдруг приблизилась к прорезям шлема, заслонив и небо, и землю, и сражающихся рыцарей.

— Mater Dei, ora pro nobis[1]... — успел прошептать я, а потом искры вспыхнули перед моими глазами, и непроглядная тьма заволокла сознание.

Очнулся я от холода.

С неба, затянутого низкими тучами, лил дождь, пропитавший всю одежду.

Поперек моего живота лежало чье-то безжизненное тело. Одному Господу известно, каких трудов стоило мне выпростать из-под него ноги. Еще столько же времени я потратил, чтобы избавиться от щита. И лишь после того, скинув латные рукавицы, стащил с головы шлем. Ледяные струи обрушились на лоб и щеки благословением небес. Долго, очень долго, лежа на спине, я ловил капли пересохшими губами, а потом попытался встать, опираясь на меч, словно на клюку.

Над полем разносился тихий и жалобный, тысячеголосый стон. Немцы и силезцы, литвины и поляки, русские и чехи... Раненые и умирающие. Каждый молил о помощи, но помощь не спешила.

Я не знал, кто победил в этом сражении, которое стало воистину переломным для христианского мира. Я не знал, что великий князь Александр-Витовт сумел-таки остановить бегущих литвинов и привести их в самый тяжкий миг, ударив в спину хоругвям великого командора Тевтонского ордена Конрада Лихтенштейна. Не знал, что Ульрих фон Юнинген, великий магистр Пруссии, убит, а Вернер Теттинген, командор эльбингский, более всех из крыжацкого войска настаивавший на необходимости сражения, позорно бежал. Не знал, что польские князья-изменники, выступившие на стороне Ордена, Казимир Щецинский и Конрад Олесницкий, пленены и доставлены пред очи короля Владислава, который, командуя хоругвями в бою, так сорвал голос, что на следующий день едва мог говорить. Я не знал, сколько полегло доблестных рыцарей с одной и другой стороны.

Я хотел лишь добраться до тепла, еды с питьем и постели. Впрочем, с едой можно было бы и повременить. Тошнота сжимала желудок в тугой комок — видимо, сказывался пропущенный удар по голове, изрядно смягченный подшлемником, который я и благодарил, что не отправился нынче в мир иной. Медленно, очень медленно, спотыкаясь на каждом шагу, я побрел туда, где, как мне казалось, сквозь завесу дождя мерцали огни костров. В первые в жизни я чувствовал себя беспомощным, будто младенец. Если тела поверженный рыцарей мне, с грехом пополам, удавалось перешагивать, то мертвых коней приходилось обходить, словно непреодолимые препятствия. Усилием воли я заставил себя не обращать внимания на слабые голоса, взывавшие ко мне, умоляющие о помощи. Единственное, что я могу для них сделать, так это прислать подмогу, когда выберусь к своим. Но, повторюсь, я не знал, кто же победил, а потому вполне мог угодить в оковы, которые крестоносцы, не скрываясь, везли на подводах для пленных поляков.

Среди трупов мелькали серые тени. Может, волки, а может, одичавшие собаки. Порой из темноты доносилось рычание и мерзкий хруст.

Не заметив ручья, я поскользнулся и свалился на четвереньки в пахнущую кровью и смертью воду. Пока шарил по илистому дну в поисках меча, пару раз блевал желчью — со вчерашнего дня во рту и крошки хлеба не было. И уже выбравшись на противоположный берег, я понял, что заблудился. Уж и не знаю почему — скорее всего из-за помутнения рассудка, вызванного все тем же ударом по голове, — вместо того, чтобы приближаться к огням, я удалялся от них все дальше и дальше, и теперь, с огромным трудом вскарабкавшись на невысокий пригорок, не видел ничего, кроме серой пелены и чуть более темных, нежели окружающий мрак, очертаний деревьев неподалеку.

Неподалеку завыл волк.

Я осенил себя крестным знамением. рядом с таким количеством трупов не хищников следовало бояться, а нечисти, привлеченной запахом крови и смерти. Когда рядом столько беззащитной добычи, зверь не выберет жертву, стоящую на ногах и способную дать отпор. Порождения Люцифера — иное дело. Они охотятся не ради насыщения, а ради убийства — жестокого и беспощадного. Грайверы-трупоеды и стрыгаи-кровососы, волкодлаки и вьесчи... Встреча с любым из них не сулила ничего доброго.

Бормоча под нос молитву и покрепче сжав рукоять меча, я пошел дальше, заставляя передвигаться дрожащие от усталости ноги. Теперь мною двигало лишь одно желание — найти сухое место и согреться, пережидая ночь. Внезапный порыв ветра разорвал облака. Они лопнули, словно гнилая мешковина и в образовавшуюся прореху глянула масляно-желтая луна.

В ее свете я увидел опушку — корявые стволы торчали совсем близко. Еще десяток шагов и я ступил бы под лесную сень.

«А не пересидеть ли до рассвета где-нибудь под кустом?» — мелькнула шальная мысль. Тем более, сил возвращаться не осталось. До сих пор меня держала на ногах лишь надежда на спасение: тепло, исцеление, отдых.

Но сделав первый шаг по направлению к лесу, я замер, похолодев. Поверх толстой ветки, протянувшейся в сторону от ствола, на меня глядели круглые немигающие глаза, отсвечивающие багровым.

По малолетству я немало времени провел в лесах, окружающих отцовский замок. С самострелом и с силками, с немудреной рыболовной снастью бегал к Вепшу ловить карасей. Я видел волков и лис, барсуков и рысей. Я помнил как светятся в темноте глаза филина и неясыти. Я понял — передо мной не Божья тварь.

— Credo in Deum, Patrem omnipotentem, Creatorem cæli et terræ[2], — прошептал я, поднимая руку, чтобы перекреститься, и тут тварь бросилась.

Словно огромный паук перебирая лапами, она устремилась ко мне. Грязные засаленные волосы на голове свисали космами, падая на скошенный лоб. Несмотря на явно звериные повадки, она показалась мне удивительно похожей на человека — эдакого опустившегося дальше некуда нищего. Вот только скорость. И лицо... Мертвенно бледное, с синюшными губами и выступающими вперед клыками.

Вомпер!

Я взмахнул мечом, пытаясь отогнать порождение Преисподней. Тварь ловко увернулась и сипло захохотала, обегая меня по кругу.

Краем глаза я заметил еще одну, подобную первой. Она подбиралась сзади. Бесшумно кралась, прижимаясь к земле, как скрадывающий добычу зверь. Да что удивляться? Ведь добычей был я.

Если бы не усталость, возможно, мне и удалось бы зацепить кого-то из них, но я едва стоял на ногах, а они носились по кругу, будто злые деревенские шавки вокруг проезжающего по большаку всадника. Сипели натужно, высовывали багровые, на удивление длинные языки. Торчащие вперед клыки — вовсе не так, как у гадюки, — блестели в лунном сиянии.

А потом первый вомпер прыгнул. Легко уклонился от моего слишком медленного клинка, ударил когтистой лапой под колено. Я пошатнулся, отмахнулся мечом... Кажется, попал, да только исчадье тьмы словно и не почувствовало — оттолкнулось от земли, ударило меня плечом. В этот же миг вторая тварь вскочила на спину.

Мы покатились по мокрой листве, как сцепившиеся в драке коты. Вомпер шипел, обдавая меня отвратительным смрадом мертвечины, а я, забыв о воинских умениях, отбивался руками и ногами, стараясь оттолкнуть мерзкую морду подальше. Меч я обронил еще при падении. Цепкие пальцы нападавшего тянули вниз воротник хауберка.

Я визжал, наплевав на честь и рыцарское достоинство. Такого ужаса мне не доводилось испытывать никогда в жизни. Ни до той ночи, ни после. Страх придавал силы, но и кровососы не дремали. Вскоре я понял, что дерусь сразу с двумя. Один навалился на ноги, второй...

Острые клыки коснулись моей кожи.

Боль!

Жгучая и нестерпимая боль...

Боль, заставляющая тело выгибаться.

Едва ли не в тот же миг она сменилась блаженством.

Я перестал соображать, перестал осознавать опасность, желая лишь одного — чтобы наслаждение никогда не кончалось.

И тут послышался свист стали, рассекающей воздух, мерзкий хруст. Вомпер, удерживающий мне ноги, то ли крякнул, то ли хрюкнул и откатился прочь. Второй, всхлипнул, вырвал клыки из моей шеи и попытался сбежать. Но клинок, направляемый твердой и безжалостной рукой, упал на него слегка наискось, снося напрочь голову.

— Вставай, пан рыцарь, — послышался негромкий, но суровый голос.

Сидя на мокрой листве, я только тряс головой, пытаясь убедить себя: все случившееся — всего лишь дурной сон, кошмар, вызванный усталостью и помрачением рассудка из-за пропущенного удара.

— Эй, пан рыцарь, слышишь ли ты меня? — повторил мой незнакомый спаситель.

Я поднял глаза.

Он возвышался надо мной, словно крепостная башня. Высокий, широкоплечий, по потертом кожаном поддоспешнике и черном шапероне. Черные усы свисали ниже подбородка.

— Ты умом не повредился ли?

У меня хватило сил покачать головой.

— Это хорошо, — он мельком глянул на еще шевелящееся тело первого кровососа. Быстрым взмахом рассек его напополам, перехватил меч и пару раз вонзил между ребер. — А вот так еще лучше... Встать сможешь?

Я кивнул. Шатаясь, поднялся на ноги.

— Э-э, пан рыцарь, — протянул незнакомец. — Да они тебя укусили...

— Кто это был? — стараясь скрыть дрожь в голосе, спросил я.

— Да так... Сволочи, каких поискать. Семейка тут завелась. Я давно их выслеживаю.

Наконец, я сообразил, что мне только что спасли жизнь. Приложил ладонь к груди.

— Спасибо тебе, пан рыцарь, не знаю твоего имени и герба.

— Зовусь я Ладвигом фон Раабе, — едва заметно улыбнулся рыцарь. И увидев мое изумление, добавил. — Я силезец из-под Свидницы.

Я кивнул, по-прежнему не догадываясь — друг передо мной или враг. Силезские рыцари бились на нашей стороне и в тринадцатой хоругви, как наемники, и в пятидесятой, под командованием Гневоша из Далевиц, краковского подстолия. Но стояли они и под знаменами Конрада Белого из Олесницы, которые, в отличие от других князей Силезии, открыто поддерживал тевтонцев. Но все же, он спас меня от самой страшной участи, какая только может выпасть на долю доброго христианина. И если даже он из стана врагов, я готов был со смирением сдаться ему в плен.

— А я — Анджей из Грабовиц. Еще раз спасибо тебе, — повторил я, пытаясь поклониться. И едва не упал, почувствовав головокружение.

— Они таки успели укусить тебя! — с нажимом проговорил рыцарь.

Прикоснувшись к шее, я ощутил под пальцами липкую кровь и две ранки. Будто шилом кольнули. Ерунда какая! Случалось мне получать царапины и поглубже.

— Не стоит беспокоиться, пан Ладвиг. Заживет, как на собаке!

— А вот и стоит, пан Анджей, — силезец нахмурился. — Ты ведь уже догадался, с кем столкнулся.

Перекрестившись, я ответил:

— Вомперы, похоже.

— Не вомперы, а вампиры. В Великой Польше и Моравии говорят еще — вьесчи. А за этой семейкой я давно гоняюсь. Острожные, хитрые и опасные. Ну, да теперь они уже никому вреда не причинят.

— Ты, пан, охотник на нечисть? — краем уха я слыхал о людях, которые посвятили жизнь этому нелегкому ремеслу. Очищать мир от исчадий Люцифера — работа изнурительная и опасная. К тому же она не приветствовалась ни светской, ни духовной властью. Признать охотников, значит, признать и детей Сатаны. Не всякий правитель мог решиться на подобное безрассудство.

— Нет, не охотник, — покачал он головой.

— А кто же тогда?

— Долго рассказывать, а времени у тебя мало, пан Анджей.

— Что ты хочешь сказать? — я похолодел. В памяти немедленно всплыли страшные истории.

— Они тебя укусили. Сейчас в твоей крови частицы их слюны...

— Я тоже стану вомпером? То есть, вампиром?

— Станешь, — кивнул фон Раабе.

— И ничего нельзя сделать? Я буду молиться Господу! Я поеду в Ясну Гуру... Нет, пешком пойду! Да что там пешком! На коленях поползу и каждый шаг земной поклон бить буду.

— Не поможет, пан Анджей.

— Святую воду пить буду! В монастырь уйду! Самые суровые обеты приму!

— Не надо себя обманывать. Обратной дороги у тебя нет.

— Руки на себя наложу! — в отчаянье воскликнул я.

— Ну, это твой выбор, — он пожал плечами. — А я помочь хотел...

— Как?! — попади горечь моего голоса в Вислу, люди много лет не смогли бы пить воду из нее.

— Сейчас, пан, у тебя есть всего лишь два пути. Первый — быстрая смерть. От своей ли руки или кого-либо иного, не знаю. А второй — вечная жизнь. И безграничные возможности. Почти безграничные, — поправился силезец, поразмыслив мгновение.

— И продать душу Сатане?

— Вовсе необязательно. Скажу тебе, положа руку на сердце, никто никого неволить не собирается. И договоры кровью скреплять тебе не придется. А вот пить кровь время от времени — да, придется. Но это в любом случае, независимо от того, поедешь ты сейчас со мной или нет.

— Так в чем же заключается мой выбор?

— В чем? А в том, чтобы жить и умереть как они, — Ладвиг ткнул кончиком меча безжизненное тело, больше всего напоминавшее груду старого тряпья. — Или обрести богатство, почет, власть. Жить в свое удовольствие.

— И пить кровь?

— Не так часто, как рассказывают в сказках. Это необходимость. Вопрос цены, если можно так выразиться. Но решать тебе.

Я подумал и кивнул.

— Отлично! — воскликнул силезец. — Неподалеку нас ждут два коня. В седло залезть сумеешь, пан Анджей?

Так началось мое многолетнее знакомство с Ладвигом фон Раабе, старшим товарищем и наставником.

[1] Матерь Божия, молись о нас... (лат.).

[2] Верую в Бога, Отца Всемогущего, Творца неба и земли (лат.).

Глава 4

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

КАРАБЧИЕВСКИЙ МЕЧ

Охранник, похожий даже не на двухдверный шкаф, а на сарай с пристройкой, вежливо посторонился.

— Прошу вас войти, господин Грабовский.

Он привык к моему чудачеству — никогда не переступать порог чужого дома без приглашения — так же, как и к ночным посещениям. Но дольше всего он свыкался с моей привычкой никогда не носить с собой оружие. Первое время все пытался подловить меня на утаивании хоть чего-то мало-мальски острого. Водил туда-сюда поверх одежды странной штучкой, которая, как мне объяснили, должна была замигать и запищать, если я припрятал клинок. И все удивлялся, что ничегошеньки не находится. Зато убедившись, что я прихожу с голыми руками, охранник вбил себе в голову, что я, должно быть, непревзойденный мастер единоборств. Причем, почему-то, обязательно китайских или японских. Теперь традиционное приглашения он сопровождал учтивым полупоклоном из тех, какие приняты на тренировках людей, увлеченно молотящих друг по другу и по набитым песком манекенам в свободное от работы время.

Само собой, никаким кунг-фу или карате-до — или как там они называются? — я никогда не занимался. Просто если развивать в течение шести веков навыки рукопашного боя, вбитые суровым наставником в голову юному рыцарю, что-то да получится. Ну, и совсем уж необходимо принять во внимание те преимущества, которые дает мне положение «немертвого» — сила, скорость, нечувствительность к боли, способность к быстрой регенерации. Думаю, я смог бы голыми руками разметать всю охрану моего клиента — около десятка молодых, крепких людей, на профессиональном уровне обращающихся с любым стрелковым и отдельными видами холодного оружия. Не просто разметать, а вырвать сердца и съесть их, при желании. Но зачем? Люди, в отличие от нас, вампиров, большое внимание уделяют «деланию денег», и, чем больше доход, тем больше тяга заполучить еще, оттяпать долю в бизнесе у знакомого или незнакомого конкурента. И если я убью Валентина Валентиновича, то я тем самым лишусь дойной коровы, приносящей мне немалую прибыль. Да я горло перегрызу любому кровному брату, если только заподозрю его в посягательстве на жизнь этого невысокого, плотненького, как гриб-боровик, человечка с носом уточкой и высокими залысинами по обе стороны от выпуклого лба. Ведь он дает мне возможность безбедно жить, занимаясь при это любимым делом.

Валентин Валентинович тем временем спешил мне на встречу, смешно переваливаясь на коротких ножках, почти незаметный на фоне позолоченной массивной мебели и богатейшей барочной драпировки зала, не уступающего размерами внутреннему двору рыцарского замка. На ходу он потирал пухлые ладошки, прямо-таки лучась счастьем.

— Рад видеть вас, господин Анджей!

Я поклонился, скрывая невольную улыбку. Он казался таким смешным и нелепым в расшитом золотом халате, с сеточкой на жидких волосах и перстнем на безымянном пальце левой руки со сверкающим черным бриллиантом-кабошоном. Каратов на десять, довольно скромно для его положения в обществе. Кем он был? Политиком или бизнесменом? Я не интересовался. Впрочем, в наше время эти две ипостаси неразрывно связаны. Разве что лидеры лишенной в конце прошлого века реальной власти коммунистической партии могут себе позволить существовать на партийные взносы. Да и то вряд ли... Ни жалости, ни любви я к ним не испытывал. Уж кто изрядно попил крови у моих собратьев — если уместен столь смелый каламбур — так это они совместно с национал-социалистами.

— Доброй ночи, Валентин Валентинович, — ответил я, принимая неожиданно крепкое рукопожатие. — Зовите меня просто Анджей. Без господ.

— Господа все в Париже? — прищурился он, будто проверяя меня на лояльность. И добавил. — Поразительно! Какие у вас холодные руки!

— Малокровие, должно быть, — на ходу сострил я, понимая, что оценить шутку все равно некому.

— Это вы не бережете себя. По ночам работаете. Знаю я этих людей искусства — всю ночь в Интернете, а утром глаза красные, головная боль. И, как следствие, неврозы, расстройства сна, гастрит, язва желудка...

— Вы врач? — удивился я.

— По первому образованию. Поэтому выступаю за здоровый образ жизни и уважаю людей, заботящихся о себе.

— Ну, тогда можете быть спокойны. Я не сижу в интернете по ночам. Скажу больше, я знаю о его существовании со слов других людей. Так же я не смотрю телевизор, не слушаю радио...

— Не читаете за обедом советских газет, — весело подхватил Валентин Валентинович.

— Не читаю. Российских и украинских, заметьте, тоже, — телевизор я не смотрел, но с творчеством Михаила Афанасьевича в свое время ознакомился.

— А как же вы узнаете новости? — искренне удивился клиент.

— Мой слуга распечатывает самую интересную информацию и кладет мне на журнальный столик.

— Вы поразительный человек, Анджей! Реликт, осколок былых эпох!

— Да, осколок, — кивнул я. Хотел добавить: «Хотя и не человек», но не стал. Закон Великой Тайны никто не отменял.

Он снова всплеснул ладошками.

— Чай, кофе, коньяк? Все самое лучшее.

Кто бы сомневался. Имея такой доход, можно пить кофе не просто бразильский, а владеть там собственной маленькой плантацией с элитными сортами.

— Благодарю вас, — я поклонился, переводя предложение в шутку, — не считаю это полезным для здоровья.

— Ну, чуть-чуть не повредит, — в глазах нувориша мелькнуло что-то похожее на подозрение. Не знаю о чем он подумал. Возможно, вспомнил обычай некоторых народов — ничего не есть в доме врага. Во всяком случае, с упорством, достойным лучшего применения, он пытался накормить или напоить меня хоть чем-то со дня нашего первого знакомства. Никогда открыто не обижался на мои столь же упорные отказы, но поглядывал настороженно. — Сосуды расширить, взбодриться. Как говорится, для дома, для семьи, врачи рекомендуют...

— Нет-нет, не стоит беспокоиться, — мягко, но настойчиво остановил я его бьющее фонтаном гостеприимство.

— Вы хотите как можно скорее перейти к делу? — Валентин Валентинович сделал широкий приглашающий жест рукой.

— Ну, что вы! Если желаете побеседовать, то я к вашим услугам. Просто меня не интересуют ни горячительные, ни прохладительные напитки.

— Вы поразительные человек, Анджей!

Ну, что я мог ему ответить? Собственно говоря, Валентин Валентинович не относился к тем людям, с которыми стоило играть в кошки-мышки. Я не знал, к какой сфере человеческой деятельности относились его интересы — нефть и газ или, возможно, металл, или недвижимость, или масс-медиа. Как говаривал поэт в прошлом веке: «владелец заводов, газет, пароходов». Но я был твердо уверен — слабая личность, заурядная и не обладающая цепким умом, на пространстве бывшего Советского Союза не достигла бы высокого положения в обществе. Здесь на жестокость следовало отвечать двойной жестокостью, в ответ на хитрость партнеров, изыскивать еще более тонкую хитрость, забыть о жалости и о человечности, как это не парадоксально звучит, когда речь идет о людях.

В чем-то современная элита человеческого мира напоминала мне кровных братьев или, если будет угодно, Ковен чародеев. Закрытая каста, очень сильно отличающаяся от серой толпы, призванной служить рабами и строительным материалов для богатства сильных мира сего. И чтобы попасть в нее требовались совершенно особые качества. Вот что их равняло с остальными людьми, так это болезни и подвластность смерти. А в бурные девяностые бизнесмены новой волны (или как их называли, «новые русские» независимо от гражданства — Россия ли, Украина, Молдова или Казахстан) гибли куда чаще обывателей. Тогда-то и родились слухи, что кто-то из наших нарушил Закон Великой тайны, польстившись на баснословную плату, предложенную некоторыми бизнесменами в обмен на бессмертие и почти безграничные возможности вампира. Разное поговаривали после. Кто-то утверждал, что незадачливого Мастера жестоко покрали вместе с несостоявшимися Птенцами, а кто-то доказывал, что сделка состоялась, а наше братство получило очень сильного вампира, который в скором будущем составит конкуренцию и князю Прозоровскому, и Амвросию, и Малюте, не говоря уже о князьях более мягких и слабых.

Беседуя с Валентином Валентиновичем, я то и дело ловил себя на мысли, что он что-то не договаривает, знает больше, чем показывает. Иногда мне казалось, что его улыбка, его показное гостеприимство, его искреннее участие в моем здоровье (подумать только — заботиться о здоровье «немертвого»!), его добродушное подтрунивание над интеллектуалом, застрявшем в прошедшей эпохе — не что иное, как маска, которую он натягивает, решая некую очень важную и одному ему понятную задачу.

Мы покинули богатую гостиную и вошли в кабинет, не уступавший ей по размерам. Панели из мореного ореха оттенялись бежевыми с позолотой шпалерами. Нет, не обоями, искусно стилизованными под старину, какие сейчас можно увидеть в доме любого более-менее состоятельного человека, а именно шпалерами. Тяжелое, плотное полотно покрывали изящные, тонкой работы цветы и листья. Я не впервые входил в святая святых огромного особняка, стоящего за трехметровым бетонным забором в центре Рублевки — загородного поселка, облюбованного московской элитой, но всякий раз проникался восхищением. Если бы мне удалось обставить свою берлогу на Андреевском спуске хотя бы на четверть так же роскошно. Но, несмотря на возраст и принадлежность к кровным братьям, мне такое не по карману. Скажем, небольшое бюро в углу от «Отто и Гамбса» стоило... Да, впрочем, стоимость его я оценить не берусь — специалист не в этой области. Одно могу сказать — посещая императора Павла Петровича в Михайловском замке, я видел точно такое же. И не исключено, что бюро это было то же самое.

А на стенах кабинета, закрепленные на бронзовых и дубовых, позолоченных кронштейнах, покоились мечи. Не новоделы, коими полны художественные, с позволения сказать, салоны любого городка, мало-мальски отличающегося от деревни, а подлинники, чьи рукояти помнили прикосновения ладоней давным-давно умерших людей: скифов и гуннов, франков и саксов, шотландских горцев и рыцарей-крестоносцев. Эдакая усыпальница клинкового оружия. Коллекция, которая способна вызвать слезы бессильной ярости у любого директора археологического музея. Валентин Валентинович собирал ее истово, не жалея сил и средств, и немало в том преуспел. При первом же знакомстве с его собранием я обнаружил несколько клинков, описанных в работах Лоранжа и Вегели[1], что заставило меня взглянуть на заказчика со всей серьезностью.

К сожалению, как это часто бывает в наше время, Валентин Валентинович почти ничего не понимал в старинном оружии. Ничего удивительного... Мне доводилось сталкиваться с собирателями живописи, не отличавшими Моне от Дали и Сикейроса от Пикассо, с владельцами элитных скакунов, называвшими вороных коней черными, а гнедых — коричневыми, и с коллекционерами антикварной посуды, путавшими дрезденский и мейссенский фарфор. Тут уж ничего не поделаешь. Деньги есть, тяга к прекрасному тоже присутствует. А вот начальных знаний не хватает и учиться некогда — нужно ведь новые деньги зарабатывать, чтобы твоя коллекция стала единственной и неповторимой, самой полной и законченной в мире. Для того и существуют эксперты, помогающие богатеньким собирателям. Потому и приглашал меня Валентин Валентинович, простой российский миллионер — а может, и миллиардер, кто ж его знает доподлинно? — с завидным постоянством.

Я всегда, сколько себя помню, любил холодное оружие. Должно быть, рыцарское прошлое цепко держало за сердце и не собиралось отпускать. А из всех видов холодного оружия больше всего я любил мечи и сабли. Европейские. О восточных я знаю пускай и побольше среднего эксперта, но не считаю их интересными и достойными пристального изучения. Пусть с их цзянями и дао разбирается какой-нибудь Чжоу Вэй[2].

— Мне нравятся люди, влюбленные в свое дело, — елейным голосом проговорил Валентин Валентинович.

Он просто стоял чуть в стороне и наблюдал за мной. На лице миллионера читалась нескрываемая гордость.

— Я восхищен вашим собранием, — я слегка пощекотал перышком его самолюбие.

Но особо лукавить не пришлось, если признаться честно. Стену прямо напротив входной двери занимали клинки Древней Руси. От так называемых варяжских мечей до сабли времен Минина и Пожарского. Тяжелые клинки, изъеденные временем и сыростью — даже самая лучшая сталь не выдерживает нескольких веков, проведенных в земле. Само собой, над оружием потрудились опытные реставраторы — осторожно сняли чешуйки ржавчины, загладили изъязвления металла и грубые царапины, — но работали они очень аккуратно, не добиваясь впечатления совершенно нового клинка. Мечи и сабли выглядели готовыми к бою, сохраняя благородство старины.

Без ложной скромности должен заметить, не менее десятка экспонатов прошли через мои руки. Валентин Валентинович не гнушался пользоваться услугами черных археологов, которые откуда только не притаскивали оружие, а мне приходилось определять век, место изготовление, школу кузнечных дел мастеров. Обычно у меня получалось. Шесть веков опыта — не две-три бегло прочитанные книжки, как у большинства экспертов-людей.

— Думаю, у меня найдется чем вас удивить, Анджей, — проворковал клиент.

Он подошел к столу и театральным жестом сорвал батистовое полотнище, скрывающее лежащие на столешнице продолговатые предметы.

Да, он произвел на меня ожидаемое впечатление. Меня всегда охватывает дрожь при виде оружия минувших эпох, как охотничий азарт охватывает гончака, почуявшего свежий след оленя. А уж если я вижу мечи, старше себя самого...

— Ну, как, Анджей? Что скажете?

Я благожелательно улыбнулся и, не говоря ни слова, вытащил из кармана жакета пару белых нитяных перчаток. Неторопливо надел их, расправил складки между пальцами, сжал и разжал кулак. Валентин Валентинович молчал, наблюдая за мной со скромным самодовольством. Это был наш общий ритуал, освященный временем. Очень медленно я подошел к столу. Взял в руки первый меч, лежавший ближе к краю.

Кто-то мог подумать, что перчатками я пользуюсь из почтения к древности. У кого-нибудь могла зародиться мысль о брезгливости и боязни пораниться о заусенцу и занести в кровь ржавчину. Все они оказались бы правы, и ни один не догадался бы об истинной причине. Конечно, я ценил работу давно умерших мастеров, но не настолько, чтобы опасаться повредить ее отпечатком пальца. И уж точно и не умер бы от заражения крови. Хотя бы потому, что умер шесть веков назад. Просто однажды я случайно наткнулся на серебряную инкрустацию, почерневшую от времени, а потому незаметную для глаз, сильно обжегся и долго регенерировал кожу. С тех пор не работал без перчаток.

Взяв клинок в руки, я внимательно оглядел его.

Прямое лезвие, слегка сужающееся к острию. Длина и баланс вполне соответствовали раннему средневековью. На рукояти — растительный орнамент. Ветви и листья, причудливо изгибались, переплетаясь между собой. По всей видимости, это — стилизованное изображение древа жизни. Мотив, очень распространенный как в скандинавской, так и в славянской, дохристианской, мифологии. Кажется, я узнал этот меч.

— Итак, господин Анджей! — коллекционер чуть ли не подпрыгивал от нетерпения. На этот раз ему не удалось сохранить невозмутимость до конца — слишком велико желание узнать подлинную историю клинка.

— Просто Анджей, — буркнул я скорее по привычке и приступил к разъяснениям. — Узор на клинке несколько напоминает изображения, обнаруженные при исследовании фресок Софии Киевской. Следовательно, я датирую изготовление этого меча первой половиной одиннадцатого века. Материал и манера изготовления рукояти весьма похожи на мечи, описанные Гжегожем Леньчиком в статье «Три викинговских меча из собрания Краковского археологического музея». Там шла речь о так называемом киевском мече, рязанском мече и карабчиевском мече. Бронзовое литье с черневым узором. Видите? Вначале бронзу чернят — погружают в раствор купороса, а после нагревают. Поверхность окисляется, приобретая стойкий и, самое главное, немаркий черный цвет. Потом на изделие наносят просечной узор или, попросту, глубокие царапины, через которых красиво проглядывает естественный красноватый цвет металла. Я не слишком перегружаю вас ненужными подробностями?

— Нет, что вы, Анджей! Все, что вы рассказываете, чрезвычайно интересно и поучительно.

— Тогда продолжу. Судьба киевского и рязанского мечей мне известна. Они оба хранятся в Киевском историческом музее, в запасниках. Изредка экспонируются, но в последние годы не слишком часто — в независимой Украине ученые не слишком-то хотят афишировать схожесть оружия их предков и предков великороссов. История карабчиевского меча сложнее и, я бы сказал, трагичнее. Его нашел в окрестностях села Карабчиева некий каменец-подольский любитель-археолог Пулавский. Он подарил меч графу Красинскому, в чьем домашнем музее оружие заняло достойное место. Правда, его светлость почему-то снабдил экспонат табличкой, что найден он поблизости Варшавы. Очевидно, из патриотических соображений. Русское происхождение меча доказала археолог Ванда Сарновская. Она же описала его. К сожалению ее работы пропали в тысяча девятьсот тридцать девятом году, когда гитлеровская Германия оккупировала часть Польши. Тогда же исчез и сам карабчиевский меч. С тех пор он считался безвозвратно утраченным.

Я замолчал, внимательно посмотрел на коллекционера. Он невозмутимо выдержал взгляд и даже не моргнул.

— Откуда вам привезли это меч, Валентин Валентинович?

На миг добродушное лицо миллионера закаменело, но он очень быстро справился с собой.

— Имеет ли это значение, Анджей?

— Что вы! Ни малейшего! Всего-навсего праздное любопытство. — Наверное, мне нужно быть с ним осторожнее. Вряд ли он захочет приглашать меня, если заподозрит в шпионаже. А доход консультации и экспертные оценки приносят больше, чем проценты с банковского счета в Цюрихе. — Хочу поздравить вас с отличным приобретением. Несомненно, карабчиевский меч станет жемчужиной вашей коллекции. Он сохранился гораздо лучше рязанского и киевского. Например, у последнего утрачено навершие-противовес, а ваш почти в идеальном состоянии.

— Благодарю вас, Анджей, — Валентин Валентинович просиял, потер ладонь о ладонь. — А что скажете о втором... о второй...

Осторожно вернув на место меч, я взял в руки саблю, покоившуюся на белом полотне. Довольно сносно сохранившиеся ножны сразу навели на мысль об относительной «молодости» оружия. Рукоять — «орлиная голова». Почти все ясно с первого взгляда. Но все же я вытащил клинок и тщательно осмотрел его. Проверил баланс, кривизну, длину елмани и заточку.

Наверное, на моем лице отразилось слегка снисходительное выражение. Коллекционер занервничал.

— Что-то не так?

— Да все так, Валентин Валентинович. Карабела. У вас таких штук пять или шесть.

— Польская сабля?

— Именно. В свое время в Речи Посполитой их наделали немало. Что ж это за шляхтич без сабли?

— А позолота?

— Ну, позолота... — я быстро прикоснулся к поблескивавшей крестовине — где золото, там и серебра жди. — Позолота может свидетельствовать, что она некогда принадлежала магнату побогаче прочих. Вот гляньте только — здесь когда-то были вставлены самоцветы. — Я указал на маленькие отверстия вдоль крестовины. — Сталь по всей видимости золингеновская. Поэтому я датирую ее концом семнадцатого или началом восемнадцатого века. Хотя, я бы посоветовал проконсультироваться со специалистом по стали. Возможно, даже сделать анализ, чтобы быть уверенным.

— Выходит, меня обманули? — Он выглядел расстроенным, но я знал, как у людей его круга наказывают за обман, и заранее пожалел незнакомого мне черного археолога. Впрочем, какое мне дело до смертных? Кажется, становлюсь слишком мягким. Нельзя позволять себе чересчур уж увлекаться воспоминаниями о молодости.

— Почему же сразу обманули? Отличная сабля. Великолепный баланс. Смотрите!

Я, пятясь, вышел на середину кабинета. Ноги привычно заняли третью позицию. Клинок взметнулся в защите Святого Георгия — почти горизонтально над головой, острие чуть ниже рукояти. Коротким кистевым движением крутанул саблю над головой. Она слушалась отлично. Не парадная «цацка», а настоящее боевое оружие. Плавно перешел в «высокую секунду», а из нее проделал стремительное мулине, согласно учению Джиакомо ди Грасси[3]. Шесть убийственно точных и быстрых ударов по воображаемой мишени. Кивнул, протянул саблю рукоятью вперед владельцу.

— Замечательное оружие. Если восстановить заточку, что для золингеновской стали не составит труда...

Валентин Валентинович покачал головой.

— Зачем мне еще одна карабела? Фехтовать я не собираюсь. Еще не хватало ногу себе отрубить. Хотите, Анджей, я подарю вам ее?

— Нет, покорнейше благодарю. Не хочется, знаете ли, с таможней связываться.

— С таможней?! Подумаешь, какие мелочи. Все необходимые документы вам завезет мой стряпчий. Когда вы собираетесь возвращаться?

— Скорее всего, завтра. Ночным рейсом.

— Завтра после обеда все документы, включая нотариально заверенную дарственную, будут у вас.

Я ненадолго задумался. Что это? Попытка завоевать дружбу? Желание купить мое молчание? Или вообще он хочет избавиться от меня? На человеческий взгляд — довольно простое решение. Если документы, выданные мне на право вывоза сабли за пределы Российской Федерации, окажутся неправильно оформленными или, еще того хуже, поддельными, то мне, как у них принято говорить, может «светить большой срок». Да, кроме того, в тюрьмах всякое случается. Человек может поскользнуться в душе и удариться виском о кран, может заснуть и не проснуться, да мало ли что... Он ведь не знает, что мне ничего не стоит отвести глаза строгим таможенникам. Даже если обойтись без вампирской магии, то у Амвросия достанет влияния, чтобы вытащить меня из украинской тюрьмы, а Прозоровский не захочет портить отношения князем Киева и приложит все усилия, подключит все связи, дабы избавить меня от проблем с российской правоохранительной системой. Так что я ничего не теряю в любом случае, зато имею возможность понаблюдать — что за игру ведет Валентин Валентинович, чью фамилию я не знал и не хотел знать.

Церемонно поклонившись, я спрятал клинок в ножны.

— Благодарю вас. Принимаю ваш подарок.

— Как залог нашего дальнейшего сотрудничества, — улыбнулся человек. — Плодотворного, я бы сказал, сотрудничества.

— Буду счастлив оказать вам помощь по мере моих скромных сил, — отвечал я, почувствовав, как сводит челюсти от слащавой, наигранной улыбки. Неужели он этого не замечает? Или предпочитает делать вид, что не замечает?

— Значит, до встречи?

— Пишите или телеграфируйте.

Он поморщился.

— Может, достаточно будет звонка по мобильному или электронного письма?

— Конечно, достаточно. Мой слуга примет звонок и сообщит мне. Он же распечатает письмо.

— Просто удивительно! — всплеснул он ладошками. — Такой образованный человек и такое неприятие современных средств связи.

— Не успел привыкнуть. На самом деле, Валентин Валентинович, я очень старомоден. Просто адски старомоден.

Миллионер испуганно перекрестился. Отвращения к его жесту я не ощутил, из чего сделал вывод, что он не слишком-то религиозен и христианина скорее изображает, нежели верует в сердце своем.

— Да! И ждите документы на саблю! Запомните — завтра, после полудня.

— Пусть ваш стряпчий передаст документы моему слуге. Его зовут Збышек. А у меня в это время сиеста, ужи не взыщите.

На этом я откланялся и покинул гостеприимные апартаменты.

[1] А. Л. Лоранж и Р. Вегели — европейские ученые 19-го — начала 20-го в.в., занимавшиеся исследованием древних мечей.

[2] Чжоу Вэй — китайский ученый, автор очерков по истории оружия Китая — «Чжунго бинци шигао», Пекин, 1957.

[3] Джиакомо ди Грасси — итальянский мастер фехтования конца 16-го века, автор нескольких знаменитых трактатов, переведенных на многие языки мира.

Глава 5

ГЛАВА ПЯТАЯ

ЗАГАДКИ ОТ ГОСБЕЗОПАСНОСТИ

Охранник — наконец-то я узнал, что его зовут Витьком — проводил меня до крыльца, открыл дверь роскошного «Майбаха». Несмотря на то, что я всякий раз просил просто вызвать для меня такси, Валентин Валентинович считал своим долгом доставлять меня к порогу «Метрополя» на личном автомобиле.

Водитель, огромный, как и Витек, и подобострастный до приторности, всю дорогу вежливо молчал — чувствовалась школа, не то что у тех же таксистов, которым рот не закроешь.

На крыльце гостиницы мялся парковщик, одетый, несмотря на мороз, в летнюю униформу, кинулся к нам со всех ног, узрев сверхсовременного монстра на четырех колесах. И даже выяснив, что в его услугах не нуждаются, проводил меня до благообразного швейцара — не меньше чем генерала в отставке.

Мягкая музыка и яркий, но не слепящий глаза свет, обволокли меня, и я не сразу увидел невысокого и широкоплечего мужчину лет сорока, поднявшегося мне навстречу с дивана, стоящего за огромной кадкой с финиковой пальмой.

— Господин Грабовский?

Уже одно это должно насторожить любого мало-мальски осторожного вампира.

— С кем имею честь? — кивнув, спросил я. Скосил глаза по сторонам. Человек был один. Или его подручные умели чертовски хорошо маскироваться.

— Полковник Спицын. ФСБ.

— Чем могу быть полезен? — я уже догадался, о чем пойдет речь, но продолжал изображать святую простоту.

— Есть несколько вопросов.

— Официальных?

— Можно сказать, да, — офицер слегка замялся, и я не преминул пойти в атаку.

— Хотите меня задержать?

— Упаси Боже! — на этот раз я испытал легкое головокружение. Следовательно, полковник оказался глубоко и искренне верующим человеком. — Просто поговорить. Возможно, ваши слова помогут пролить истину на одно ночное происшествие...

— Я даже догадываюсь, на какое именно. Желаете пригласить меня к себе в управление или поднимемся в мой номер?

— Буду обязан вам, если пригласите к себе, — он смущенно улыбнулся. — Понимаете, я тут не совсем официально. Вернее, совсем не официально.

Мне стало смешно. Странное что-то творится с московской службой безопасности. Измельчали они, что ли, со времен «застоя»? Я уже не говорю о железных молодцах Генриха Григорьевича и Лаврентия Павловича. Он-то не знает, с кем дело имеет, а ведь все равно старается осторожно. Мнется, переживает...

— Прошу вас, полковник!

Держа саблю в ножнах под мышкой, я направился прямиком к лифту. Не оборачивался, но знал — эфэсбэшник шагает следом. Ему эта встреча, похоже, нужнее, чем мне. Гораздо нужнее.

Прямой, седой и строгий Збышек отворил дверь, холодно окинул взглядом моего спутника.

Офицер госбезопасности поздоровался. Видно, не часто ему приходится бывать в домах с дворецким или просто с хорошим слугой.

Збышек коротко кивнул. Принял пальто у меня и у гостя.

Пройдя в гостиную, я присел в кресло, послабил шейный платок, указал глазами на оттоманку.

— Итак, о чем вы хотели со мной поговорить? — Время, к сожалению, безжалостно, и долго разговаривать у меня не получится — наступает время дневного отдыха.

— О майоре Семецком. — Теперь глаза Спицына смотрели твердо и решительно.

— Чем я могу вам помочь? Описать его смерть?

Он кивнул. Помялся.

— Данные судмедэкспертизы очень... Как бы это выразиться...

— Неожиданные?

— Почему неожиданные? — вдруг удивился полковник. — Мы не в бирюльки играем. Мы на службе.

Настал мой черед округлить глаза. Меня нелегко заинтриговать. Эфэсбэшнику, спокойно рассуждающему о смерти товарища, это не по силам. Но вот человек, спокойно относящийся к такой смерти, со своей задачей справился.

— Мы из отдела спецопераций, — коротко пояснил Спицын.

— Разве служба безопасности и этим тоже занимается?

— Приходится.

Збышек, появившийся на пороге с подносом, на котором стояли две чашки кофе, многозначительно произнес:

— Кому же заниматься проблемами, которые угрожают всему человечеству? Отдел «ноль ноль шесть». Летающие тарелки, экстрасенсы, чупакабра... Прошу вас, угощайтесь, — кровный слуга с невозмутимым видом поставил поднос на журнальный столик перед полковником.

— Откуда ты все это знаешь? — я развел руками.

— Интернет, пан Анджей. Порталы, форумы. Вы напрасно пренебрегаете научно-техническим прогрессом. — Збышек неторопливо развернулся и вышел с королевским видом.

— Нет, ну надо же! — воскликнул я. — Мой же слуга будет меня учить!

— Слуга? — покачал головой полковник. — У вас в Украине так далеко зашел капитализм?

— Збышек служит мне очень долго. Еще до начала гласности и перестройки.

Спицын хмыкнул:

— Бэрримор! Столько лет наши предки жили под одной крышей...

— Вы правы. Что-то наподобие того. Он умереть за меня готов. Но и я с ним не расстанусь ни за какие блага мира.

— А если сам захочет уйти?

— Збышек? Что вы! Исключено. Хотите, спросим его?

— Думаю, не стоит. Я вам верю, Андрей Михайлович. Или правильнее будет сказать, господин Анджей?

— Можно просто Анджей. Или просто Андрей. Как вам будет угодно.

— Спасибо, — полковник пригубил кофе, вдохнул аромат. — А я — Олег Иванович.

— Приятно познакомиться.

— Мне тоже. Признаться, я представлял вас не совсем таким. Вернее, совсем не таким.

— По отчетам Семецкого Юрия Михайловича?

— Да. Он давно за вами наблюдал.

Я нахмурился. Это же надо! За мной давно наблюдают спецслужбы, да при том занимающиеся аномальными явлениями, а я не заметил. Нет, точно старею. Скоро меня подловят на какой-либо мелочи и вытащат за ухо на солнышко, а я буду глупо улыбаться и смотреть по сторонам.

— Я представляю интерес для «шестого» отдела ФСБ? Как чупакабра? Или, может быть, вы считаете, что я — инопланетянин?

— Ничего я не считаю, — вздохнул Спицын. — А вот Семецкий всерьез думал... — Он замолчал, внимательно глядя мне в глаза.

— Что такое думал обо мне Юрий Михайлович?

— Он думал, что вы вампир. Извините.

— Ну, это надо же! — я откинулся на спинку кресла. — И в чем же проявляется мой вампиризм? Постойте! — Полковник замер с полуоткрытым ртом. — Вы не боитесь, что я сейчас наброшусь на вас и укушу?

— Боюсь. — Он сунул пальцы за ворот рубахи и выудил серебряный крестик. Хорошо, хоть гирляндами чеснока не обвешался. — Но, честно говоря, я не слишком-то в это верю.

— Вообще в вампиров или в то, что я, в частности, вампир?

— Вообще в вампиров, если понимать под этим термином ожившего покойника, пьющего по ночам человеческую кровь. А в энергетических вампиров очень даже верю. С некоторыми пообщаешься, а потом чуть живой... А вот Юра верил.

— Тогда у меня к вам два вопроса. Позволите?

— Почему бы и нет?

— Почему вы пришли ко мне с серебряным крестиком, если не верите в вампиров. Это — раз. И почему именно я вызвал подозрения вашего коллеги. Это — два. Будете отвечать?

— Придется, — невесело усмехнулся Олег Иванович. — Во-первых, нас обязали носить серебряные крестики. Начальство. Нужно еще радоваться, что не мотоциклетные шлемы, выложенные изнутри алюминиевой фольгой.

— А это от кого? — удивился я.

— От инопланетян. Они же не только «отравляющих газов пускают», но могут воздействовать и на ментальном уровне. Телепатически подчинить своей власти, например.

— Правда?

— Согласно инструкции. Пункт двести шестьдесят пять дробь два, раздел «б». Сомневаться в правильности инструкции не положено. Скажут, ходить на службу в черных костюмах и солнцезащитных очках — буду. — Он сделал паузу, явно ожидая реакции с моей стороны, но не дождался и продолжил. — Ну, а во-вторых, мне нравится просто носить крестик. Мне приятно чувствовать себя частью православного мира.

— Принято.

— Спасибо. А на второй вопрос могу ответить, что майор Семецкий интересовался необычными людьми. Ведущими ночной образ жизни.

— Половина московского бомонда ведет ночной образ жизни.

— А кто вам сказал, что их он тоже не проверял?

Я только руками развел.

— Почему он вышел именно на вас, я наверняка не знаю, — признался полковник. Но обмолвился, что по милицейским сводкам в Москве участились странные смерти. Людей словно высасывают досуха. Из организма изымается не только кровь, но и лимфа, а так же вода, содержащаяся в тканях...

— Он заподозрил вампиров?

— Их участие показалось ему логичным.

— Значит, он дождался моего приезда в Москву и начал следить? Думал, я сюда на охоту приезжаю?

— Ну, может быть, он просто рассчитывал, что вы выведете его на след. — Спицын напрягся. — Кто его убил?

— Зверь. Похожий на волка и медведя одновременно.

— Оборотень?

— Откуда мне знать?

— Но ран на теле не обнаружено... — озадаченно пробормотал он. — Хотя патрульные тоже говорили о звере. Мол, из домашнего зоопарка сбежал. Но ведь это чушь!

— Откуда такая уверенность?

— Вы знаете, от чего умер майор Семецкий? Его выпили. До дна. Выжали, как лимон.

— И теперь вы хотите обвинить меня, первого подозреваемого по делу о вампирах.

— Нет. Следов укуса я не обнаружил. А ведь вампир оставляет характерный отпечаток клыков.

— Вам виднее, — хмыкнул я.

— Кроме того, я настоял на трепанации во время вскрытия.

— И что?

— Его мозг тоже высосали. То, что осталось в его черепной коробке не превышало по размерам грецкий орех.

Настал мой черед напрягаться.

— И еще, Андрей Михайлович. Вы знаете, что в эту ночь подобным образом убили не меньше полутора десятков людей?

— Не знаю, — с честнейшими глазами соврал я. — Мне милицейские сводки на стол не кладут.

— А я знаю. И умею делать выводы.

— И какой же вывод вы сделали, Олег Иванович?

— Мы столкнулись с некой сущностью, враждебной человеку. Я не берусь пока утверждать, откуда она явилась — выскочили из параллельного мира или прилетели из соседней галактики.

— Рад, что с меня обвинения сняты.

— Иронизируете? Напрасно. Вы не задумывались, что могли бы быть на месте Юры?

— Задумывался, — ответил я без тени насмешки. — Майор Семецкий спас меня. За что я ему благодарен. Лишь ума не приложу — зачем ему понадобилось ходить за мной.

— Я тоже. Но я всегда доверял его чутью. Может, вы притягиваете этих выходцев из иномирья? Да, кстати... Ведь вы не удивились, когда я сказал, как умер Юра. Значит, вы знали, что из него выпивают жизнь...

— Я почувствовал, — после предыдущих моих слов хотелось быть честным. Само собой, в пределах закона Великой Тайны.

Спицын нахмурился, побарабанил пальцами по колену. На мой взгляд, его распирало от желания расспрашивать меня еще и еще. Но он молчал. Долго молчал. Потом отхлебнул остывший кофе.

— Итак, Андрей Михайлович, вы точно не знаете, что или кто убило майора Семецкого?

— Как и у вас, у меня есть только гипотезы.

— Поделитесь?

— Не рискну. Обнародовать непроверенную и, вполне возможно, ошибочную гипотезу, не в моих правилах.

— Но как мы ее тогда проверим?

— Никак. Проверяйте свои гипотезы, а я займусь своими.

— Не боитесь, что может быть поздно? Следующий раз Юры рядом не будет.

— Боюсь. Точнее, опасаюсь. Но я буду осторожен. Обещаю вам. Очень осторожен.

Полковник встал.

— Что ж, и на том спасибо. Возьмите мою визитку, — он протянул картонный прямоугольничек с золотистым кантом и тиснеными буквами: «Спицын Олег Иванович, специалист по паранормальным явлениям, белый маг».

Неужели все это время меня водил за нос колдун из Ковена?

Заметив мое изумление, он усмехнулся.

— Никакой я не маг. Просто так проще. Люди часто хотят поделиться с волшебником. Тем более, с белым. Там с обратной стороны — номер мобильного. МТС. Кажется, у вас в Украине пользуются этим оператором?

— Наверное. Збышек знает наверняка.

— Вы экстравагантная личность.

— Спасибо. Мне это уже говорили.

— Что ж... Звоните, если приблизитесь к разгадке. Впрочем, звоните даже если вам покажется, что вы к ней приблизились. До встречи.

— Обещать ничего не могу. Прощайте, полковник.

Спицын сухо, по-военному поклонился и вышел.

А мне ничего не оставалось, как погрузиться в размышления. Слишком много фактов следовало сопоставить, слишком много догадок проверить на ошибочность. Меня не оставляла мысль, что я оказался в центре какой-то сложной, запутанной и опасной игры. И осознание этого радости не приносило.

Глава 6

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ПОЛЕТ ВАМПИРА

Отвести глаза российским таможенникам у меня получилось без труда. Да и не первый раз я этим занимался, если честно признаться. Легкое ментально прикосновение, и они вообще не досматривали мой багаж. Правда, один мой приятель из екатеринославских — точнее, днепропетровских, как их принято сейчас называть, — вампиров утверждал, что того же эффекта можно добиться при помощи нескольких зеленоватых американских бумажек или радужных европейских. Но мне не хотелось подвергать испытанию честность государственных служащих. Я-то в любом случае нарушаю закона, провозя через границу антикварное оружие, так пусть хоть у них совесть останется чиста.

Покидая терминал, когда объявили посадку на рейс «Москва-Киев», я вновь почувствовал тот самый напоенный ненавистью взгляд, который запомнил по гостиной князя Прозоровского. Старый враг или новый? Поди разберись...

Мне доводилось сражаться на войне еще в бытность человеком. Я участвовал в рыцарских турнирах и поединках. Мне случалось разгонять шайки разбойников и раубриттеров[1]. Но я не имел ни малейшего представления, насколько подковерные игры кровных братьев сложнее и опаснее человеческих споров. На взгляд человека-обывателя, есть мы и есть они. Мы — вампиры — стремимся насосаться кровью, которая дает нам силу и долголетие, они — люди — стараются по возможности не достаться никому на обед. Отношения охотника и добычи. Молодые вампиры тоже так думают. Или думали в мое время. На самом деле внутри самого клана охотников установились настолько сложные взаимоотношения, что каждый из нас в любой миг может оказаться добычей. Конечно, если ты недостаточно силен, чтобы враги трепетали от одного лишь твоего вида. Сотни лет гнезда кровных братьев боролись за власть. Старые, умудренные опытом Мастера и молодые, едва оперившиеся, но ощутившие силу Птенцы дрались на дуэлях. Свою лепту в гибель кровных братьев вносили Охотники и Ковен. Именно поэтому сейчас нас очень мало. Несколько сотен в Москве и Петербурге, еще столько же на бескрайних пределах остальной России. Число вампиров в независимых государствах, образовавшихся после развала Советского Союза, и вовсе исчисляется десятками.

С легкой руки Брема Стокера люди считают, что одного укуса достаточно, чтобы превратиться в вампира. Кем бы ни был этот писатель, он принес нам большую пользу, засевая человеческие души семенами заблуждений и щедро взращивая побеги глупости. Настолько большую, что после его смерти высший Совет вампиров принял решение поддержать игру. Француженка Жозефина Сангрэ, к слову, моя добрая знакомая, обладающая недюжинными литературными способностями, взялась за перо, выпустив за минувший век несколько сот бульварных романов о вампирах под различными псевдонимами, и продолжает плодотворно трудиться и в наши дни. Именно благодаря ее книгам люди свято верят в благотворную силу чеснока, в водобоязнь вампиров, в вампиров, способных оплодотворить смертную женщину. Несколько написанных ею сценариев удалось пристроить в Голливуд, после чего появилась новая легенда — о вампирах, которые спокойно разгуливают днем, лишь бы не под прямыми лучами солнца. Юные дурачки начали играть в вампиров. Участились случаи, когда люди делали операции по изменению зубов, пытаясь подражать кровным братьям, а то и кусали друг дружку. Чем бы дитя ни тешилось, как говорится...

А вампиры тем временем варились в собственном соку. Застарелую вражду между гнездами и князьями удалось заморозить. Совет вампиров России изо всех сил изображал покой и благолепие. Преступления среди кровных братьев перешли в категорию сенсаций. Княжеская стража скучала от безделья. Диких вампиров практически не осталось. До меня доходили слухи о нескольких гнездах, укрывающихся в лесах Прикарпатья еще со второй мировой войны. Изредка там пропадали группы туристов, но ни прямых, ни косвенных подтверждений причастности к человеческим смертям вампиров не всплывало. Каминьский склонялся к мнению, что в тех краях действовали шайки недобитых бойцов украинской повстанческой армии, забывая, как посмеивался Амвросий, что люди столько не живут, и представить себе вооруженное бандформирование из девяностолетних старичков довольно сложно. В лесах Белоруси и Смоленщины всех неподчинившихся ему вампиров каленым железом выжег Трофимов[2] в конце сороковых. И установил в Смоленске жесточайшую диктатуру. Диктатуру закона. Даже я, один из старейших вампиров России, явившись в подконтрольный ему город, не позволил бы себе такой вольности, как с Прозоровским, а примчался бы на аудиенцию сразу из аэропорта. Иногда в скучную жизнь кровных братьев вносили разнообразие появляющиеся стаи анималистических вампиров или, как мы их попросту называем, зверей.

Природа обидела их, лишив разума, но сохранив примитивные желания — голод, похоть, светобоязнь. Звери появлялись, если кто-то из нас пытался обратить человека против его воли или не соблюдал всех установленных правил и ритуалов. В наши годы на подобный шаг может пойти лишь преисполненный гордыни Птенец, который решил, что Мастер слишком уж ограничивает его волю, и попытался испытать собственные силы. Или Птенец, тайно замысливший переворот и остро нуждающийся в помощниках. Уличенному с создании анималистических вампиров полагалось столь суровое наказание, что в последние годы желающие появлялись все реже и реже, но, с другой стороны, поток молодых глупцов не иссякнет никогда. Как правило, звери — злые, упрямые и тупые — вырывались из-под контроля обратившего их и начинали жить своей жизнью, если подобный термин допустим по отношению к ходячим мертвецам. Нападая на людей, они не знали меры. Убивали направо и налево, а случайно выжившая жертва становилась таким же зверем и вливалась в стаю. Как только сведения о них распространялись достаточно широко, чтобы достигнуть слуха князя ближайшего города, объявлялась охота. Я почти всегда вызывался добровольцем, даже если приходилось лететь через полмира. Ну, не мог я простить всему их племени той ночи после Грюнвальдской битвы...

— Пан Анджей, — Збышек осторожно коснулся моего рукава. — Пора к трапу.

Я тряхнул головой, вырываясь из власти воспоминаний. Что-то слишком много в последнее время я размышляю, возвращаюсь в прошлое, старюсь делать какие-то выводы из пройденного пути. Неужели старею?

Мы, вампиры, не изменяемся телом. И если меня обратили в возрасте двадцати семи лет, таким я останусь навечно. Никаких морщин, никакой седины, ни малейшего признака болезней, одолевающих людей на подходе к четвертому десятку их недолгого века. Но мы стареем душой. Поначалу, ощутив почти безграничные возможности, каждый из новообращенных стремиться к удовлетворению всех желаний, которые не были доступны ему в человеческом теле. Богатство, власть, женщины... Причем, в произвольной последовательности и неограниченных количествах. Кто-то отстраивает для себя роскошные замки, кто-то собирает редчайшие картины или предметы старины. Некоторые с головой погружаются в жизнь художников и поэтов — благо, у людей она тоже ночная.

А потом наступает пресыщение. У кого раньше, у кого позже, но накатывает такая скука, что впору выбежать под полуденное солнце. И вот тогда и проверяется крепость характера и сила воли.

Многие кровные братья ломаются — либо кончают жизнь самоубийством, либо начинают мстить всему миру. А вот те, кто выдерживает испытание скукой, обретают мудрость высших существ. Не зря высшим вампиром по праву считается тот, кто достиг хладнокровия разума наряду с огромным опытом, а не тот, кто благодаря убийствам получил большую силу. Во всяком случае, князьями и членами советов становятся именно первые. Хотя в старину случалось по всякому. Тогда грубая сила ценилась выше мудрости и справедливости.

А бывают и такие, кто «зависает» на полпути. Обычно это случается с теми, кому хватает силы и ума, чтобы возвыситься, но не достает амбиций. Честолюбие — такая черта характера, что оно или есть, или его нет. Стать честолюбивым невозможно, если тебе с ранней юности плевать на власть и почести. Наверное, я как раз из таких. Обладая возрастом и жизненным опытом, какому завидуют многие князья, я не стремлюсь к власти. И никогда не хотел обладать слишком уж большой силой. Амвросий как-то заметил, что во мне сохранилось слишком много человеческого. Хорошо это или плохо? Князь Матери Городов Русских считал, что хорошо. Потому и пригласил меня обитать в своем городе не связывая вассальными клятвами, кроме обещания проявлять почтение, как к старшему и по возрасту и по положению.

Обо всем этом я думал, поднимаясь по трапу «Боинга-747» и занимая удобное кресло бизнес-класса. За что я люблю киевское направление, так за спокойных, уравновешенных пассажиров — кто-то просматривает биржевые сводки в газетах, кто-то уткнулся носом в ноутбук. Это вам не рейс Москва-Донецк, которым возвращаются из Тюмени отработавшие положенный срок буровики — пьяные, довольные и до невозможности шумные.

Збышек прекрасно знал, как именно я люблю проводить время в самолете, а потому тут же протянул мне плотную повязку для глаз и беруши. Мгновение, и я погрузился бы во тьму и тишину. Казалось, самое время предаться размышлениям и воспоминаниям, но близость нескольких десятков сытых, ухоженных людей разбудила во мне чувство голода.

Кончиками пальцев я прикоснулся к рукаву слуги. Збышек понял без слов. Ответил коротким пожатием моего запястья. Это означало — он что-нибудь придумает.

Негромко загудели двигатели. Набирая скорость, «Боинг» помчался по взлетной полосе, коротким рывком оторвался от земли. Интересно, нравится ли людям летать? Наверное, нравится, раз они выдумали столько хитрых приспособлений, чтобы подниматься в небо. Воздушные шары и цеппелины, самолеты и вертолеты. Збышек утверждал, что они нашли способ покидать земную твердь и устремляться к иным планетам, о которых учил прусский немчик Никола Коперник. Мне не довелось познакомиться с ученым близко, но Ладвиг фон Раабе давал почитать его «Малый комментарий о гипотезах, относящихся к небесным движениям», который произвел на меня впечатление плода необузданной фантазии. Почему-то ни одному вампиру, обладающему способностью летать по собственной воле, когда ему заблагорассудится, в голову не приходит устремиться к луне, а люди, по словам Збышека, там уже побывали и даже привезли обратно кусочки камней, из которых она сделана.

— Пан Анджей, идите в конец салона, к уборной, — прошептал мне слуга, наклонившись к самому уху.

Я отстегнул ремень безопасности, которым пользовался лишь для того, чтобы не привлекать излишнее внимание, встал и через несколько шагов по ковровой дорожке скрылся за занавеской — голубой в беленький цветочек. Лениво прислонился плечом к стенке. Минутой позже ко мне заглянула стюардесса. Смазливое кукольно личико, белокурая челка. Где они таких берут? Иногда кажется, что выращивают на особых фермах, как породистых кур или овец. На синем форменном жилете висел бейдж с именем.

— Ваш спутник сказал, что вам нехорошо, — девушка взмахнула длинными ресницами, слегка напомнив мою Агнешку, умершую почти четыре века тому назад. — Чем я могу помочь?

— Просто я очень голоден, Жанна, — промурлыкал я, встречаясь взглядом с ее глазами.

Очень немногие люди способны противиться воле вампира. Особенно на таком близком расстоянии. А уж тем более нельзя ожидать твердого характера от хорошенькой блондинки. Не пытаясь оказать сопротивление, она шагнула вперед. Неуверенно пролепетала:

— О чем это вы?

Я оскалился. Верхние клыки уже выдвинулись вперед. Желудок скрутил сильнейший спазм.

Тут самое главное не сорваться. Кровь для вампира, как героин для наркомана. Начав пить, очень трудно остановиться. Но надо. Мы давно пришли к соглашению, что убивать людей следует лишь в крайних случаях. Когда обойтись без этого нельзя. Убийство смертного дает нам силу. Восстанавливаясь после тяжелых ран, кровный брат вынужден убивать людей. Желающий быстро возвыситься тоже будет доводить простую кормежку до смерти. Но если об этом узнает местный князь — неприятностей не избежать. Правители, что наши, что людские, — народ подозрительный до маниакальности. А ну как заподозрят в попытке узурпировать власть?

Другое дело — сами князья и их верные приближенные. Они получают что-то вроде «лицензии» на охоту с убийством. Само собой, в старину было совсем не так. Убивать часто приходилось в порядке самозащиты. И охотников, и колдунов, и во время клановых междоусобиц, когда одни вампиры привлекали отряды людей-наемников в борьбе с другими кровными братьями. Потому-то старые вампиры сильнее молодежи. Именно поэтому князья из молодых — родившиеся в восемнадцатом веке и позже — не любят нас, стариков. Завидуют и побаиваются.

Стюардесса вздрогнула, ощутив прикосновение моих клыков. В первый миг люди всегда испытывают боль. Зато потом наступает эйфория. Многие, как ни странно это звучит, жаждут повторения. Умершим от укуса везет — смерть наступает от удовольствия.

Преодолев легкое сопротивление девичьей кожи, мои клыки вскрыли артерию. Горячая и сладкая кровь хлынула мне в горло. Жанна обмякла. Пришлось поддержать ее за плечи. Сторонний наблюдатель увидел бы в нас всего-навсего целующуюся парочку.

С огромным трудом я оторвался от нее. Слизнул с губы капельку крови. Достаточно. В самый раз. Мне хватит для поддержания сил на пару недель, если, конечно, такие приключения, как на Ильинке, не будут находить меня каждую ночь. И девушка восстановится достаточно легко. Не слишком прожаренный бифштекс, красное сладкое вино, плитка шоколада. Подумав, что жалование стюардесс, должно быть, достаточное, но не слишком высокое, я сунул в карман ее жилета стодолларовую бумажку. Прилетев в порт назначения, она, несомненно, почувствует сильный голод. Что ж, поужинает с подругами или с молодым человеком, если таковой имеется. Я тихонько прислонил ее к стенке, поправил воротник блузы, чтобы следу укуса не был заметен, и вышел в салон.

Пассажиры занимались своими делами. Лишь Збышек встретил меня внимательным взглядом. Я молча вернулся на место, слегка кивнув слуге. Мол, спасибо, все удалось. А через двадцать минут объявили посадку.

Аэропорт Борисполь встретил нас легким снегом и едва заметным морозцем.

В разрывах между облаками светила луна.

Я стоял, глядя на снующую толпу, пока Збышек подогнал со стоянки мой «Опель». Признаться, я ничего не понимаю в коробках передач, зажиганиях и всяких «наворотах», выдуманных, чтобы привлекать покупателя, но автомобиль со звучной приставкой к имени «Астра-Хэтчбэк» понравился мне сразу. Было в нем что-то от скакуна благородных кровей из тех, что в старину называли аргамаками. Черный, блестящий, весь состоящий из благородных округлостей и плавно изогнутых линий. Можно сказать, что он стал единственным «железным конем», вызвавшем мою симпатию с первого взгляда. Даже захотелось дать имя. Но автомобиль — не корабль, и, чтобы избежать обвинений в сентиментальности, я попросту продолжал звать его «Хэтчбэком». Чем хуже любой другой клички.

Усаживаясь в теплое нутро, пахнущее, к счастью, кожей, а не алхимическими снадобьями, я увидел пробежавших мимо стюардесс — Жанну с двумя подругами. Они стреляли в меня глазами, хихикали и перешептывались. Вот тебе и перекусил в дороге... А потом появляются всякие нездоровые истории о влюбленности человеческих девушек в вампиров. Нельзя сказать, чтобы этого не случалось за многовековую историю нашего сосуществования, но вовсе не так часто, как пытаются описать в книгах для подростков, вступивших в период полового созревания, или в голливудских фильмах, рассчитанных на того же зрителя. Может быть, рассказать о моем маленьком «воздушном» приключении Жозефине? Она, бедняга, наверное, уже измучилась придумывать все новые и новые завязки для сюжетов. Вдруг, моя покажется нетривиальной?

— Когда вы... перекусывали, пан Анджей, — неожиданно проговорил Збышек, — один господин в костюме от Пьера Кардена, но с грязными ногтями, сказал соседу, что вы просите парашют.

— Парашют? — удивился я. — Зачем?

— Люди не умеют летать, пан Анджей, — пояснил слуга. — Они придумали такое приспособление — широкое полотнище, действующее как парус. Он замедляет скорость падения человека, который держится за веревки снизу от полотнища. Военные летчики имеют его при себе всегда.

— А перевозящие пассажиров?

— Экипаж, думаю, имеет. А вот тем, кто купил билет, не положено.

— Странно... Но ведь на судне каждому пассажиру положено место в шлюпке и спасательный жилет.

— Совершенно верно. Собеседник господина с грязными ногтями сказал тоже самое. Едва ли не слово в слово, пан Анджей. И добавил, что руководство авиакомпаний, должно быть, считает, что людей, умеющих летать, больше, нежели умеющих плавать.

— А что, кто-то из людей все же умеет летать? — Слова Збышека ужасно меня заинтриговали. Неужели, способности, свойственные кровным братьям, становятся доступными и для людей? Есть о чем задуматься.

Слуга выключил зажигание, посмотрел на меня недоуменно, убирая руки с обтянутого кожей руля.

— Это же шутка, пан Анджей.

Несколько мгновений я соображал, хлопая глазами, а потом расхохотался. Подумать только! А я ведь принял его слова за чистую монету! И я никогда не считал себя лишенным чувства юмор. Не так давно иронизировал вместе с Валентином Валентиновичем, припоминая цитаты из классиков, а сейчас оказался в положении рыбы, которой рассказали о пустынных черепахах.

Збышек смотрел на меня, качая головой, а потом махнул рукой и повернул ключ. Фонарные столбы и заснеженные обочины рванулись навстречу. На заднем сидении «Хэтчбэка» я чувствовал себя, будто птица в гнезде. Или, правильнее будет сказать, как зверь в укромном логовище.

Лукавая улыбка Жанны и снежинки в ее золотых волосах всколыхнули воспоминания, которые обрушились бурным потоком.

[1] Раубриттер — рыцарь-разбойник в Средние века.

[2] Трофимов Алексей Иванович — князь вампиров города Смоленска, член Совета Вампиров России.