Братья

Глава 1

Раненого на юге Афганистана Андрея Климова эскулапы в погонах спасли. Его вовремя эвакуировали, сделали несколько блестящих операции, но через месяц после врачебного консилиума в его истории болезни появился диагноз: персистирующее вегетативное состояние.

Заступившая на ночное дежурство молодая медсестра, прочитав диагноз, проплакала всю ночь — раненый десантник был её одноклассником. Через полчаса после сдачи дежурства девушка, набравшись смелости, спросила у начальника отделения о перспективах выздоровления Андрея.

Тридцатилетнему капитану, приехавшему три месяца назад из столицы, молодая симпатичная медсестра очень нравилась. Он даже сожалел о том, что женат, и уже почти решил завести служебный роман. Поэтому девушке врач неожиданно ответил вопросом:

— А с чем, Анна, связан твой интерес именно к этому солдатику? Он у нас такой не один.

— Это мой одноклассник, товарищ капитан, — девушка была готова зарыдать.

Капитан помолчал, достал сигарету.

— Какие перспективы у таких как он? — отойдя к окну кабинета, он закурил. — Никаких. Через мои руки прошло не меньше десятка таких раненых и ни один не восстановился.

Выйдя из ворот госпиталя, Аня в растерянности остановилась, не зная, куда ей идти. Сквозь пелену слез она совершенно ничего не видела.

— Кого я вижу! Паша, смотри, да это же Анна Чуклина, собственной персоной!

Аня подняла голову, вытерла слезы и увидела перед собой двух бравых десантников, похожих как две капли воды. Сделала шаг навстречу.

— Мальчики, Андрюша ..., — и зарыдала в голос...

... Трое братьев Андрей, Петр и Павел Климовы родились с интервалом в полчаса, но Андрей родился не просто первым. Он и по документам был из них старшим братом, сумев появиться на свет за три минуты до полуночи, а двое других хоть и родились вскорости, но это уже были другие сутки, и не только сутки, но и год.

После окончания школы братья поступили в Тимирязевскую Академию. Успеваемостью они не блистали. Но семья считалась многодетной, у них были еще две младших сестры, а направление от пригородного совхоза, где работал отец и протекция Московского городского комитета КПСС помогли им в поступлении.

Братья всегда отличались отменным здоровьем и безбашенностью. В школе начали прыгать с парашютом в областном клубе ДОССАФа и заниматься самбо.

Успешно закончили два курса, не получив за четыре сессии ни одной тройки, чему сами были безмерно удивлены, но в ноябре 1979-ого года неожиданно оказались в армии. Сводный брат отца, работавший в МГК КПСС, навел справки и как-то странно сказал, что братьев призвали по какому-то суперспецнабору.

Но через год, после сильного подпития, рассказал, что братья на октябрьские праздники семьдесят девятого года по пьянке избили не того, кого надо, и только его вмешательство заменило им зону на службу в армии.

Затем были воздушно-десантные войска и Афганистан.

Ранним утром 15-ого ноября 1981-го года братьев неожиданно вызвал командир полка майор Волков. Дежурный по роте, передавший приказ, с какой-то завистью сказал:

— Надо же, честь вам какая, все приказ о дембеле получают в строевой части, а вас комполка к себе вызывает.

Две недели назад, когда уходили из полка первые уволенные в запас, майор попросил Климовых задержаться на две недели — по объективным причинам их было некому заменить. И вот теперь, когда смена не только пришла, но и реально заменила братьев, можно с чистой совестью и чувством не выполненного, а перевыполненного долга получить приказ о дембеле и в 12:00 на штабной вертушке в Баграм, а потом — в Союз.

И всё! Здравствуйте друзья, подружки! Я вернулся!

В кабинете комполка были ещё три офицера: начштаба полка, командиры батальона и роты, где служили братья. Прервав рапорт о прибытия, майор взмахом руки пригласил подойти к столу, на котором лежала карта района.

— Мы получили приказ из штаба армии срочно провести разведку вот этого района, — майор на карте показал ущелье в пятнадцати километрах южнее расположения полка. — В приказе сказано, что рейд провести силами 1-й роты 2-го батальона. В штабе армии хорошо помнят её успешные действия в этом ущелье, но сейчас от той роты в строю всего четверо: командир и братья Климовы.

Командир полка замолчал, он не знал, что говорить дальше. Вернее, что говорить знал, но вот как? Он, давший своим солдатам офицерское слово, впервые не знал, что им сказать.

Стоявшему на полшага впереди Андрею захотелось закричать: «Нет, нет!». В висках загудело, ноги стали ватными. Кто-то из братьев сзади судорожно проглотил воздух.

— Простите, сынки. Ваш ротный знает тропу по одной стороне ущелья, а по второй стороне, кроме вас, тропу никто не знает. Пока вслепую будем идти, душманы сто процентов получат весточку, и засада гарантирована.

Рейд прошел без сучка, без задоринки. До выхода из ущелья, где разведчиков должны были забрать вертушки, оставалось не больше километра, когда от шедшего впереди дозора поступил сигнал: «Впереди засада».

Бой душманы почему-то не приняли и ушли. Почему — стало понятно, когда обнаружили растяжку, затем вторую, потом еще и еще. Шедший впереди Андрея десантник не увидел очередную и погиб на месте. Андрей и командир роты получили ранения...

... Потрясенные услышанным от Ани, братья сидели в сквере напротив проходной госпиталя. Девушка сидела рядом и не знала, что делать. Ей казалось, что ребята просто окаменели.

Прошло пять, десять, двадцать минут. Из дверей проходной вышел офицер. Увидев Аню в обществе двух десантников, он пошел не обычной дорогой через сквер, а по тропинке вдоль забора госпиталя.

— Ребята, вон наш начальник отделения. Только он как-то странно пошел, — братья встрепенулись и рванули догонять уходящего офицера.

— Товарищ капитан, подождите, разрешите обратиться.

Капитан остановился и обернулся к братьям. Выйдя из проходной, он почти сразу же увидел Аню и понял с кем она сидит в сквере.

— Вы братья Климовы? К сожалению медицина...

— Вот что, кэп, я тебе скажу, — неожиданно, даже для себя, прервал капитана Петр. — Мы уже дембельнулись и нам всякие суб-ординации, как ты понимаешь по одному делу. Мне не нравится, что у тебя глазки как-то бегают. Вот нутром чую, ты что-то можешь сделать, но ...

Петр замолчал, мрачно глядя на капитана. Братья были на голову выше своего собеседника и он от этого чувствовал огромное неудобство. Павел неожиданно положил свою тяжелую руку на плечо капитана.

— Братец мой чего-то разволновался, так что я закончу, — он осмотрел офицера с головы до пят. — Ты напрягись капитан, постарайся, сделай чудо. Мы тебя по-хорошему просим, пока. Мне все по х... если с братом что случиться. И смотри, Анечку не обижай.

Дрожащей рукой военврач достал носовой платок, вытер липкий пот на лице и шее. Как от него отошли десантники, он не видел. Постоял несколько минут ... и вернулся в госпиталь.

Последующие трое суток капитан практически не отходил от постели Андрея: три-четыре часа сна, санминимум, есть особо не хотелось, кофе с бутербродами вполне достаточно.

На исходе третьих суток, на рассвете, Андрей неожиданно для всех попытался умереть. А через сорок две минуты, когда капитан уже хотел дать команду прекратить «качать», неожиданно ожил.

Не веря своим глазам, врачи и медсестры смотрели на мониторы. Идеальные давление и сердечный ритм.

— Товарищ капитан, а так бывает? — кто-то спросил почти шепотом.

Начальник отделения не ответил и молча пошел в свой кабинет.

Через несколько минут зашедший для подписи истории болезни дежурный ординатор, более старший и по возрасту, и по званию, решился спросить:

— А вы поделитесь с коллегами секретом, почему мы вопреки инструкциям и здравому смыслу качали сорок минут и что вы сделали этому юноше?

— Ответ отрицательный, — увидев удивленно-недоумевающий взгляд коллеги, капитан продолжил:

— Не хочу лишиться погон, да и диплома. Пусть это останется чудом, ведь в медицине чудеса бывают, не так ли?

Аня все эти сутки провела в отделении, отходя от постели своего одноклассника только в санитарную комнату. Перед уходом домой капитан сказал ей:

— Думаю, у твоего одноклассника теперь появились шансы.

Через два месяца трое братьев и уволившаяся со службы Аня, под радостный перестук колес, ехали в спальном вагоне московского поезда. Ехали домой.

***

— И что еще ты видел? — спросил Павел у брата.

— Много чего и всё нехорошее.

— Мальчики не ругайтесь и можно я слово скажу? — от нетерпения Маша, она была младше братьев и в этом году заканчивала школу, даже руку подняла как школьница.

— Говори, ты же теперь никому слово не дашь сказать, пока не выскажешься, — вступил в разговор Петр.

— Сами такие, — парировала Маша и показала братьям язык.

— И она еще говорит, что взрослая.

— Слушайте мне вообще-то не смешно, — Андрей с укоризной посмотрел на братьев и сестру. — Меня и так еще любой ветерок с ног сшибает, а про мозги вообще молчу. А вам всё позубоскалить!

Маша вмиг стала серьезной.

— Прости братик.

— Машка, говори не томи, — Павел дернул сестру.

— Мы, — начала девушка тихим, заговорщицким голосом, — должны спасти страну.

— Все, все, все, я пошел гулять, — Петр демонстративно встал и хотел пойти к двери.

— Петька, не дури, — Андрей дернул брата за рукав.

— Ребята, вы как себе все представляете? Мы, трое героев-орденоносцев, едем в столицу, идем в Кремль и просим Леонида Ильича принять нас. Потрясенный Генеральный Секретарь принимает нас, мы все ему рассказываем и становимся спасителями Отечества.

Петр оглядел братьев и сестру и ехиднейшим тоном продолжил:

— А дальше нас закрывают в дурке и надолго, а скорее всего навсегда. И лежим мы в персональной палате спасителей Отечества. Или что, кто-то сомневается и думает, что будет по-другому?

После продолжительной паузы, не дождавшись возражений, Петр спросил брата:

— И вообще ты, Андрюша, уверен, что видел будущее? — Андрей промолчал, но он то не сомневался. — Ну угадал ты спортивный результат, мы видели это и что? Привиделись тебе всякие гадости про наше Отечество и что? А ты уверен, что сильно с головой дружишь после ранения? Ребята, давайте жить дружно. Мы герои-десантники, орденоносцы. Восстанавливаемся в Тимирязевке, учимся и пользуемся заслуженными благами жизни.

Петр прищурился и вдруг зло попросил сестру:

— Машка, выйди, мне надо по-мужски поговорить.

— Нет, я никуда не выйду, у вас тут какие-то плохие разговоры, не выйду.

— Хорошо, слушай про своих любимцев, — Петра Маша с некоторых пор недолюбливала, он однажды её обидел и она это помнила. — Так вот, братишки. Я не хочу больше ни во что встревать, ни во что, — медленно, нараспев повторил он. — Кого предки винят, что мы в армию попали? А?

Петр зло посмотрел на братьев, его начинало нести и он ничего с этим не мог поделать.

— Сколько ты, Андрюша, из-за Аньки бесился, я думаешь не понял, почему ты тому мужику ногой по морде дал? Да ты только в Афгане угомонился! Не ребята, давайте просто жить.

— Петя, а если все это правда? — тихо спросил Андрей брата.

— Ну и что, поезда хотите останавливать? Вперед на скалы, но без меня. Я хочу просто жить. Девок ..., — про девок он сказать не успел, Маша ударила брата промеж лопаток. — Ладно, уймись, святоша. Я же не заставляю вас мне компанию составлять. Андрюшка, вон в Аньку опять влюбился, небось в ЗАГС собираются, — Петр ловко увернулся от летящего кеда. — А если эти видения правда, то надо ловить момент и становиться, как, Андрюша, их там будут звать?

— Олигархи.

— Олигархами, точно, и наслаждаться жизнью. А Отечество и без нас спасут. За тысячу лет ничего не случилось и тут не случиться. И знаешь, Андрюша, что я тебе скажу, — Петр прищурился, губы зло поджались, — накроется социализм медным тазиком, я плакать не буду. Или что, ты нашим политработникам верил, когда они пи...ли на политзанятиях. «Страна развитого социализма»!

У Петра от возмущения перехватило горло и он как рыба на берегу пару раз беззвучно открыл и закрыл рот, а затем продолжил свою гневную тираду.

— У нас скоро жрать нечего будет, колбаса только в Москве. Интернациональный долг! А знаешь, что одна сука военкоматовская нам с Пашкой заявила, когда ты в госпитале лежал?

Петр повернулся к брату как бы требуя у него подтверждения своих слов, но Павел не отреагировал на его слова.

— Мы попросили нас на временный учет поставить, а эта тварь узкоглазая нам заявила, я вас в Афганистан не посылал и ничего не должен. Развалиться вся эта ..., — Петр поймал ошарашенный взгляд сестры и поперхнулся, — туда и дорога.

Петр чувствовал, что всё, пора тормозить, но не мог, ему надо было высказаться до конца, была у него такая черта характера.

— А помните, как дядя Сережа приезжал к нам зимой, когда мы школу заканчивали? Как мы подслушали их разговор про взрывы в метро? Что нам отец потом сказал про дружбу народов? Пашенька, братик, — Петр опять повернулся с безмолвно сидевшему Павлу, — а ты что молчишь? Или тоже Отечество спасать хочешь?

— Отвали! Дятел ты, Петька, — все замолчали, разговаривать никому не хотелось, но и разбегаться в таком настроение тоже.

Посопев, Петр решил разрядить обстановку. Он был самый отходчивый из братьев и иногда после ссоры протягивал руку мириться чуть ли не с последним бранным словом.

— Ладно, давайте не будем ругаться, помните, как бабушка говорила: «Свой он и есть свой». Я без вас никуда, даже без Машки.

— Дурак ты, Петька, все-таки, — смеясь, сказала Маша.

Она достала четыре листка бумаги, написала что-то на каждом.

— Вот тут написано «клянусь» и стоит сегодняшнее число. «Клянусь» значит, клянусь никогда не предавать братьев и сестер. Ставьте подписи, — Маша раздала листки.

Андрей тут же поставил подпись и протяну свой лист сестре, Павел промедлил буквально мгновение, а вот Петр взял листок и задумчиво осмотрел братьев и сестру. Наступила неловкая пауза.

— Только одно условие, держим язык за зубами про Андрюшкины видения, — Петр хмыкнул, еще раз обвел всех взглядом, поставил подпись и тоже протянул листок Маше. — А теперь что?

Маша удивила братьев и им всем было интересно продолжение. Она молча запихала листки в пустую бутылку и тщательно закрутила винтовую пробку.

— Кто эту клятву нарушит, тот..., тот Иуда и Каин, — братья про Иуду и Каина знали примерно, плюс-минус километр, но слова сестры запали в душу.

На следующий день домой вернулись родители. Они ездили к младшей дочери в областную больницу и не могли понять, что произошло. Неделю назад дети ликовали, пели и плясали от радости. А сейчас сидят по комнатам, ни с кем не разговаривают, даже не хотят вместе ужинать.

Вечером Петр и Павел собрались и уехали в Москву, заявив, что надо провести разведку в академии.

Оставшиеся дома, Андрей с Машей сдружились пуще прежнего. Маша и так выделяла Андрея, а тут просто не отходила от него ни на шаг, даже начала ревновать его к Ане, которая после возвращения домой уехала на несколько дней к родному отцу. Её родители развелись, когда она отправилась служить в армейский госпиталь и отец перебрался на Урал.

В школьные годы у Андрея с Аней в девятом и почти весь десятый класс была любовь — чистая, как первый снег, и возвышенная как летние облака. Но потом соседка по площадке, весной во время проводов в армию своего брата, сумела затащить пьяненького юношу в свою койку. Она была старше на три года и уже пару лет вздыхала по соседу.

Было что или не было, Андрей не помнил, но Аню соседка поставила в известность об его измене. Школьная любовь на этом закончилась, Андрей очень переживал и даже однажды ляпнул, что хочет повеситься.

Братья отличались друг от друга и внешне, и характерами, Петр и Павел были как две капли воды, но Петр был очень заводной и горячий. Андрей не успел договорить, как ему прилетело от брата и больше глупостей он не говорил.

Соседку в тот же день на пустой лестнице подловил Павел и пригрозил переломать ей ноги, если она еще раз даже просто посмотрит на Андрея и лучше ей вообще очистить горизонт.

Репутация у братьев была скандальная и все знали, что слово они держат. Поэтому дама предпочла наступить на горло собственной песни и уехала в Питер, где у нее жила и работала в каком-то магазине родная тетка.

Братья уехали учиться в Тимирязевке, Аня, окончив школу, поступила учиться в медучилище в областном центре, и после школьного выпускного они больше не встречались. Девушка закончила медучилище и уехала служить в военный госпиталь в Среднюю Азию — туда у них было большое распределение.

Аня поехала в дальние края с большим желанием. Методом проб и ошибок, она убедилась, что лучше Андрея никого на свете нет, и очень сожалела, что не поверила Павлу, который уверял её, что Андрей ей не изменял. Девушка знала, что братья служат в Афганистане и была уверена что скоро встретит их ....

Когда Андрей пришел в себя, то первой кого он увидел, была Аня. Юноша её новое появление в своей жизни воспринял как должное и повел себя так, как будто и не было расставания.

Аня из госпиталя уходила только чтобы переодеться, она даже спала в отделении. Её самоотверженность все оценили и начальство делало вид, что ничего не замечает. Только капитан, начальник отделения, горестно вздохнул пару раз, молодая медсестра сильно зацепила его сердце.

Начальник госпиталя без слов подписал девушке рапорт на увольнение, и молодые люди вместе покинули госпиталь. Разговоров о будущем они пока не вели, но поход в ЗАГС как-то негласно предусматривался при первой же возможности.

Родители все поняли с полуслова и не возражали, только мама Андрея попросила повременить до выздоровления младшей дочери — девочка после аварии лежала в областной больнице. Андрей конечно согласился.

Аня естественно получила согласие своей мамы и поехала к отцу. Андрей с невестой не поехал, он тяжело перенес дорогу из Средней Азии и девушка категорически заявила, что очередное испытание дальней дорогой ему ни к чему.

Из поездки на Урал Аня вернулась в тот вечер, когда Петр и Павел уехали в Москву.

Глава 2

Ранним утром братья вышли на привокзальную площадь. Московский воздух пьянил, еще бы больше двух лет они были лишены удовольствия лицезреть столицу. Возвращение со службы было не в счет. С вокзала на вокзал в метро, военные коменданты вокзалов конечно молодцы, хорошо помогли с билетами.

Петр даже закрыл глаза, медленно вдыхая холодный воздух.

– Пашенька, брат! Мы в Москве, живые и здоровые. А посмотри, сколько вокруг женщин!

– Ты, Петя, кобель. У тебя только одно на уме.

– Нет, брат, кроме того что бы потрахаться, это я хочу почти постоянно, у меня еще бывают другие потребности.

Этот диалог братья вели, направляясь к стоянке такси. Петр еще на подъезде к Москве сказал, что он, как белый человек, теперь настроен передвигаться исключительно на индивидуальном транспорте. Пока конечно на такси.

– Неужели у тебя есть другие потребности?

– Есть, Пашенька, есть! Я еще хочу есть, иногда даже пожрать, поспать, желательно сладко и еще две вещи. Объяснить какие? Или сам догадаешься?

Павел остановился — у него развязался шнурок. Выпрямившись, он сказал серьезнейшим тоном:

– Козел ты, Петя!

Со стороны могло показаться, что братья ругаются, но это было одно из их любимейших развлечений занятий — подколи брата.

– Еще какой, Пашенька. Хотя ..., – Петр поднял вверх указательный палец, – надо еще разобраться, кто из нас больший бе-бе. Такой мне кайф обломал, я в поезде бабу уже уломал, она просто млела от желания, а ты!

От возмущения Павел остановился, он не мог найти нужных слов, на языке вертелись одни матюки. Петр понял, что перебрал и миролюбиво ткнул брата в бок.

– Ладно не сердись, – его тон стал другим, извиняющимся и даже просительным. – Ну, перегнул палку, прости, – Павел рассмеялся.

– Ты скажи, куда мы сейчас едем?

– А вот угадай с трех раз?

– И гадать не буду, говори.

– К теть Свете, – тетей Светой они называли вдову своего дяди. – Она нас ждет, я ей вчера вечером позвонил.

Павел, увидев сальную улыбочку брата, только криво ухмыльнулся и потряс головой.

– Не, ну что ты из себя святошу корчишь? – зло и возмущенно затараторил Петр. – Прям как Машка. Тетушка всегда на меня неровно дышала, но я же не скотина. Пока дядя Сергей был жив, я — ни-ни. Да я бы и сейчас, будь он жив, – говорил Петр убедительно, он всегда этим отличался.

В детстве братья использовали этот его талант на полную катушку и это не раз помогало им выкручиваться из различных передряг.

– А счас-то что, я же не собираясь насильно. Но если женщина хочет, разве можно отказать? – вопрос был задан в пространство и Павел естественно на него не ответил.

Тетя Света, жена сводного брата отца, действительно неровно дышало на Петра, когда они учились в академии и иногда приезжали в гости. Женщина она была интересная, за собой очень следила, детей не имела и тяжелее ручки в жизни ничего не поднимала. Холеная и ухоженная, достаточно красивая, она не выглядела на свои сорок лет. Звонку Петра очень обрадовалась и сказала, что бы они обязательно приезжали — она им обязательно поможет.

Петр помолчал, а потом неожиданно признался.

– Пашка, я ведь её всегда хотел, с первой минуты, как увидел. Я же понимаю, она мне в матеря годится, а у меня на нее ..., – Петр махнул рукой. – Она мне в армии после учебки каждый день снилась.

– И в Афгане тоже, – скривился в усмешке Павел.

– Нет. Там у меня были другие заботы. Помнишь политзанятие перед отправкой?

Павел молча кивнул. Еще бы не помнить.

Политотдел дивизии прислал какого-то божьего одуванчика. Но он оказался каким-то очень крутым товарищем из спецуры, в прошлом конечно. Его советы они потом много раз вспоминали когда жареный товарищ в мягкое место клевать собирался.

Вот этот божий одуванчик сказал им в частности, что у всяких кручей, да и вообще у всех вояк, в боевой обстановке и в какой-нибудь экстремальной ситуации, когда стоит вопрос жизни или смерти, часто наступает временная импотенция. Потом, чаще всего, всё восстанавливается полностью.

– Там у меня, братик, вообще не стоял. Я даже о бабах и не думал. Ладно, сопли подбери, поехали.

– Ладно, сопли подбери, поехали.

Сонный вахтер молча пропустил братьев в подъезд, тщательно сверив их Ф.И.О. со своими записями в журнале. Поднявшись на восьмой этаж, они немного поплутали по обширным коридорам, но нужную дверь нашли.

Дверь тут же приветливо распахнулась, и знакомый, но слегка подзабытый голос пригласил войти. Тетя Света с порога шокировала братьев: она поцеловала сначала Павла, а затем Петра. Сконфуженный Павел даже не заметил страстности поцелуя, которым женщина наградила брата.

Выглядела она просто потрясающе: идеально уложенные ухоженные волосы, красивый со вкусом выполненный макияж, легкий запах каких-то духов, братья даже никогда не чувствовали такого, красивый темно-синий батник, подчеркивающий все достоинства фигуры и дорогущие импортные джинсы.

– Проходите, мои дорогие. Я так рада вас видеть, ваша мама мне рассказывала о вашем несчастье. Как хорошо, что все это в прошлом ... и как жаль, что Сережа вас не видит, – умершего дядю звали Сергеем, она так искренне все это говорила, что даже Петр пару раз удивленно посмотрел на нее.

Подробно расспросив обо всех, тетя Света пригласила братьев в столовую, где их ожидал завтрак. За столом молчали, дядя Сергей не любил разговоры во время еды и эта привычка оказывается осталась и у тети Светы. Лишь когда перешли к кофе, она улыбнулась и начала расспрашивать:

– Какие ваши планы? – спросила она вроде как двоих, но сумела при этом обратиться лишь к Петру.

– Сейчас сразу в академию махнем, узнаем примут ли назад своих блудных сыновей.

– Петенька, конечно примут! Вы же герои-орденоносцы? Какие у вас ордена?

– Да у нас «Звездочки», а у Андрюшки вообще «Красное Знамя», – после последнего выхода, где Андрей получил свое проклятое ранение, братьев очень оперативно наградили, щедро и неожиданно.

Андрей получил орден Боевого Красного Знамени, а Павел с Петром ордена Красной Звезды. Такое награждение абсолютно все сочли справедливым и совершенно заслуженным, в том числе и Павел с Петром. Их несколько раз непонятно как и почему обходили с наградами — весь взвод, в котором служили, был уже награжден, кроме них.

– Я так понимаю, вы временно поживете у меня, пока не устроитесь, или вы не планируете оставаться в Москве? – на этот раз вопрос был обращен к обоим братьям, но больше к Павлу.

– Теть Свет, вы ж знаете, иногородним в столице не просто устроиться. Мы попытаемся, конечно.

– Я хотите я вам помогу? – кокетливо спросили тетушка.

– Хотим! – хором ответили братья и рассмеялись.

– Я позвоню своей подруге, она начальник ЖЭКа — ей всегда требуются дворники. А это прописка и служебная жилплощадь. Устроит такой вариант?

Вопрос конечно был лишний. Ребята знали какой проблемой была московская прописка и какие перспективы она открывала вкупе с орденами.

– Тетя Света, а вы можете сейчас позвонить, чтобы нам понимать какие у нас расклады получаются. Нам бы не хотелось свои ордена выпячивать, – попросил Павел.

Он увидел, как скривился брат при его последних словах, но потянувшись за любимой конфетой «Кара-Кум» не увидел ехидной усмешки тетушки, которой она ответила Петру.

Подруга из ЖЭКа ответила сразу. У Павла был идеальный слух, и он на расстоянии двух метров услышал, как на том конце провода сработал определитель номеров, а затем раздался красивый, мелодичный и очень вкрадчивый голос:

– Доброе утро, Светочка!

– Доброе, доброе, Лорочка! Я тебя надеюсь, не разбудила?

– Что-ты милая? Уже почти восемь. Ты же знаешь, мой рабочий день начинается в шесть ноль-ноль. У тебя наверное проблемы? В такой час, просто поболтать, ты меня не беспокоишь.

Тетя Света рассмеялась, она действительно в такой ранний час никому не звонила. Её рабочий день, если это можно было назвать рабочим днем, начинался не раньше двенадцати и иногда затягивался до полуночи.

Работала тетя Света два дня в неделю — в среду и в воскресение. Через три месяца после смерти мужа один из его «партийных» друзей предложил безутешной вдове пойти работать на ипподром. За триста рублей в месяц она дважды в неделю сидела в отдельном кабинете и угощала гостей. Иногда её просили отвезти небольшую посылочку на какой-нибудь московский адрес.

С ипподрома она всегда уезжала не одна, но её провожали лишь до дверей квартиры и вежливо прощались. Эта была одна из её тайн, неведомых братьям. Пока неведомых.

Тетя Света пропустила шпильку подруги мимо ушей и продолжила говорить.

– Лорочка, помнишь я тебе говорила про Сережиных племянников?

– Конечно, Светочка, помню.

– Ну, так они к тебе подъедут, ты постараешься им помочь? – Павел не мог понять, почему тетя Света продолжает говорить. Неужели не замечает, что он отлично слышит разговор?

– Хорошо, только пусть поторопятся приехать прямо сейчас. Я через пару часов буду очень занята, и возможно уеду на пару дней.

– Лорочка, я тебе очень признательна, ребята сейчас же к тебе поедут.

У Лорочки братья были через сорок минут. Лорочкой она была для тети Светы, а для молодых людей Ларисой Николаевной Петренко. Выглядела она постарше своей подруги, была не столь ухожена и курила как паровоз. Павел поразил её внешний вид, такой голос ....

Рассусоливать она не стала и сразу попросила паспорта и военные билеты ребят.

– Ну что же, замечательно, молодые люди. Если у вас есть желание, я могу вас взять на работу дворниками. Вы получите на своих участках служебные однокомнатные квартиры и временную московскую прописку. Отработаете десять лет, получите постоянную. Оклад семьдесят пять рублей.

Лариса Николаевна закончила говорить и вопросительно посмотрела на братьев.

– Ответ надо дать сейчас? – сообразил Петр.

Женщина улыбнулась:

– Совершенно верно. Итак?

Петр думал недолго, он толкнул брата в бок и ответил за двоих.

– Мы согласны.

Лариса Николаевна как-то загадочно улыбнулась, подняла трубку и набрала номер.

– Иван Сергеевич, к вам сейчас подойдут двое ребят, оформляйте их... Да, да. Именно те…. Паспорта у них есть. … Нет, нет, они еще ни где не прописались и не стоят на учете… Иван Сергеевич, ну не мне же вас учить работать. Оформляйте и побыстрее… Да, желательно сегодня.

Положив трубку, она закурила настоящее американское «Мальборо», а не финское. Братья сразу отметили это.

– По коридору, второй кабинет, отдел кадров. Потом вы, Петр, зайдите еще раз ко мне.

Оформление в отделе кадров было не долгим, через полчаса братья вышли от начальника с кучей бумаг. Петр пошел к Ларисе Николаевне, и от нее он вышел быстро в несколько ошарашенном состоянии.

– Ну, что Петруччио, пошли к паспортистке? – Павел показал на дверь напротив.

– Успеем. Пошли покурим.

В Афгане приходилось курить всякую гадость, особенно когда пухли уши от желания. Но, дембельнувшись, гадость курить не хотелось. Братья сразу же в вокзальном киоске купили по пачке сигарет, Павел — «Яву» в твердой пачке, а Петр — «БТ».

Выйдя на улицу, они отошли в небольшой скверик рядом.

– Паша, ты представляешь, эта самая грымза, Лариса Николаевна, – грымзой Лариса Николаевна не была, Павел хотел улыбнуться, но не стал, – говорит мне открытым текстом: что если я решу трахнуть тетушку у меня и у нее будут проблемы. Наш дядя Сережа, помирая,«пояс верности» ей повесил.

– Это как? – не понял Павел.

– Если тетушка будет с кем-нибудь, как эта с... сказала, отношения иметь, её без копейки оставят и вышвырнут из квартиры. А у меня лично проблемы будут.

Павел даже присвистнул.

– Ни, … себе.

– Да, представь облом, – ухмыльнулся Петр. – Я подумал вот что, может давай съездим в Тимирязевку да домой, у бати в совхозе больше заработаем, – неожиданно предложил Петр.

У Павла от возмущения даже запершило во горле и сел голос.

– А за каким хе… мы сюда поперлись? Куда было спешить? Или ты только из-за тетушки сюда поперся и меня сманил?

Петр ничего не ответил, достал сигарету и закурил. Сделал две нервных затяжки.

– Ладно пошли оформляться. Этот самый Иван Сергеевич сказал — участки у нас будут хлебные. Посмотрим, если что не так, уволимся.

***

Через неделю после возвращения Ани молодые люди подали заявление в ЗАГС. От пышной свадьбы Андрей категорически отказался, заявив, что после регистрации только скромный семейный ужин в самом узком кругу.

В один из предсвадебных вечером они ушли гулять в парк, а Маша сославшись на головную боль осталась дома.

Проводив мужа на ночное дежурство, Валентина Петровна – Машина мама, зашла в комнату дочери. Она сразу заметила заплаканные глаза дочери, но виду не подала, решив действовать хитростью.

– Машуня, – старшую дочь она ласково и любя называла именно так, – пойдем с тобой чайку попьём, как ты любишь: вдвоём, с твоим любимым клубничным.

Отказать маме Маша никак не могла, хотя в этот раз ей совершенно не хотелось пить чай даже со своим любимым клубничным. Расчет Валентины Петровны оказался правильным: минут двадцать неспешного чаепития изменили настроение дочери, а самое главное – Маше захотелось поделиться тем, что, как тяжелый камень, лежало у нее на душе.

Она уже несколько дней хотела поговорить с мамой, но то не знала как начать, то не было возможности, в большой семье трудно остаться в одиночестве и тишине. Но на душе уже так было плохо, что она решила просто в лоб задать маме вопрос:

– Мама, тебе не кажется, что Андрюшка, какой-то странный после ранения?

Маша недаром опасалась этого разговора. Вопрос дочери оказался той капелькой, которая ломает крепчайшие плотины. Услышав его, Валентина Петровна молча заплакала.

– Мама, мамочка, – растерявшаяся девушка хотела броситься утешать маму, но неожиданно сама разрыдалась.

Слезы дочери на мать произвели магическое воздействие. Женщина перестала плакать, молча встала достала из шкафа капли валокордина, выпила сорок капель, затем накапала еще двадцать и протянула стопку Маше.

– Выпей и успокойся, – трясущимися руками девушка взяла рюмку и, стуча зубами о стекло, выпили гадкую, вонючую жидкость.

Ей уже приходилось несколько раз пить эти капли. Валентина Петровна считала их лекарством почти от всех болезней, особенно при нервных расстройствах или когда кто-то начинал плакать.

Через несколько минут мать и дочь успокоились.

– А что ты, Машуня, в Андрюше странного нашла?

– Не такой он, как раньше. Андрюшка живчиком был, на месте не сидел. Я же помню, как ты с ним в школе ругалась, заставляла уроки делать, – Маша говорила быстро, казалось она боится не успеть всё сказать. – Или как они в академии учились. Я однажды подслушала ваш с папой разговор. Он пришел домой и стакан водки залпом выпил. Ты его стала пилить, а папа рассказал тебе про разговор с дядей Сережей про их дутые четверки и пятерки в зачетках. А потом эта история с армией, я же знаю, почему их забрали служить.

Девушка замолчала, вытерла набежавшие слезы.

– Я сначала подумала, что он такой спокойный после ранения, Пашка с Петькой ведь тоже изменились. А потом смотрю, а Андрюшка умничать стал, книжки читать. Детективы он и раньше почитывал, а тут смотрю он Достоевского взял и читает безотрывно, потом Шолохова, а когда он стал читать Мопассана на французском, помнишь мне его подарили в девятом классе, так страшно стало, – Маша замолчала, готовая опять заплакать. – А он заметил это и как-то по-другому стал себя вести.

– Это как – по-другому? – заинтересовано спросила Валентина Петровна.

– Он стал говорить и все делать как-то помедленнее, такое впечатление, что думает что говорить и что делать. И после того случая с Мопассаном Андрюшка стал себя вести по-другому, умничать перестал, стал опять моим любимым братиком. Вот только Аньке много внимания уделяет, – Маша, изобразив обиду, притворно выпятила губы.

– А что же сегодня тебя встревожило?

– Он после обеда заявил нам, что в Тимирязевке восстанавливаться не будет, а пойдет учиться в строительный институт. И подал мне список книг, которые ему нужны для подготовки. Там, мамочка, помимо школьных учебников и справочников такие трактаты .... Где их только брать?

– Я доченька всё это вижу и чувствую, что-то чужое в нем появилось. Он иногда задумается и смотрит так, как будто вдали что-то видит. И список его я тоже видела. Спрашиваю: «Где ты это всё возьмёшь?» А он говорит: «Буду в читальный зал ходить и отца попрошу в горкомовской библиотеке взять». А что Аня говорит? Вы же с ней теперь большие подруги.

Маша махнула рукой.

– Она по уши влюблена в Андрюшку, и у нее сейчас полностью отсутствует критическое восприятие действительности.

Валентина Петровна прервала дочь, приложив палец к губам, за разговором они не услышали, как открылась входная дверь. Ей показалось, что вернувшийся Андрей слышал часть их разговора.

Но тот, как ни в чем не бывало, зашел на кухню и весело сказал:

– Что, чаи втихаря гоняете? О, Анюта, смотри, они не просто без любимого сына и брата чай пьют, они еще пьют его с клубни-и-чным варением.

– А тебя, братец, что жаба давит? – Маша изобразила злой прищур и выпятила губы.

– Ещё какая! Во-о! – Андрей развел руки на ширину плеч, – нет, вот такая! – и раскинул руки насколько смог. – Мамочка, ну Машка – понятно, но как ты могла, без любимого сына ..., – он всхлипнул и из его глаз покатились натуральные слезы. – Вечерний чай…

Дальше он не смог продолжать представление и рассмеялся под дружный смех присутствующих дам.

Глядя на веселящегося сына, Валентина Петровна даже засомневалась в своих опасениях, списав все просто на нервы. Еще бы не нервничать: страшное ранение сына, травма дочери при ДТП.... Тут еще и не такое в голову полезет.

А то, что мальчик изменился .... Так сколько таких рассказов, как ребята после армии другими становятся. Правда Пашка с Петькой почти совсем не изменились: как был Петька бабником так и остался. Павел и так был самый рассудительный из них, а сейчас сама серьезность.

Внешне все трое конечно сильно изменились: возмужали, неожиданно еще выросли, в плечах раздались, сила мужицкая такая появилась, что иногда оторопь берет. Кулаки чуть не в буквальном смысле пудовые стали. Андрюшенька правда после госпиталя еще немного слабоват. И внешне выглядят намного старше – чуть ли не на все тридцать и первая седина на висках появилась.

Андрей продолжал балагурить и дурачиться. Он всегда был мастером этого дела и за участие в школьных спектаклях ему многое прощалось. В армии, правда, несколько раз его не совсем правильно поняли и только братские плечи спасали от чрезмерной кулачной расправы.

Через полчаса веселость молодого человека куда-то улетучилась, он побледнел и замолчал.

Встревожившейся Ане он положил руку на плечо, как знак того, что не стоит волноваться. Девушка чуть не вскрикнула. Она уже видела эти пароксизмы головных болей у своего суженного, но каждый раз её продолжала поражать тяжесть его рук во время приступов.

– Дамы, я устал, сильно заболела голова. Мне надо срочно в койку и баиньки. Анюта, останься у нас. У Машки вон ложись, наболтаетесь вволю.

Попытавшуюся встать из-за стола мать Андрей усадил обратно.

– Я санминимум – и спать, а вы болтайте. Мама, только моей будущей теще позвони, скажи, что Аня у нас осталась.

После ухода Андрея сидеть как-то уже не захотелось и через час все спали. Перед сном Валентина Петровна осторожно заглянула в комнату сына.

Андрей лежал на спине и спал, лицо его было тихим и спокойным, а на губах осталась легкая добродушная улыбка.

Глава 3

Валентина Петровна ошиблась, Андрей не спал. В госпитале он в совершенстве освоил премудрость притворяться спящим — и не только.

Андрей научился так замедлять свой пульс, что Аня чуть не упала в обморок, когда увидела на его ЭКГ-пленке частоту сердечных сокращений, два удара в минуту, а юноша был в совершеннейшем сознании. Поэтому притвориться спящим ему труда не составило.

Сна на самом деле у Андрея не было. Он действительно слышал часть разговора сестры с мамой. И сейчас он лежал и думал, как ему жить? Как такое вообще могло произойти? И кто он?

***

В новогоднюю ночь 2022 года в одной из московских больниц тихо и незаметно умер неизвестный мужчина, доставленный в больницу после ДТП. Документов у него не оказалось. Выживший в аварии водитель машины показал, что мужик попросил подвезти. И буквально через пару минут пассажир вылетел через лобовое стекло при аварийном торможении.

Приехавший экипаж ДПС был очень озадачен увиденным: крепление ремня безопасности на правой стойке было не вырвано с корнем, а как бы аккуратно и ровно вырезано. Старший экипажа, прослуживший на улице больше двадцать лет, потрогал вырванный ремень и сказал своему напарнику, только начавшему службу:

– Я, лейтенант, на земле прослужил почти под четвертак, но про такое даже не слышал.

Ни один, кто был в розыске, не подходил по приметам этому неизвестному, на левом плече у него была искусно выполненная татуировка, улыбающейся Мерлин Монро. Заявлений о пропаже ког-либо с подобной приметой не поступило.

Перед смертью мужчина пришел в себя и умер в полном сознании, будто заснул. Но этого никто не видел, ни то, как он пришел в себя, ни то, как вскорости отошел в мир иной.

***

Я проснулся, но открывать глаза не было никакого желания. По отвратительному запаху, который просто не переваривал после армейского госпиталя, где гнил почти два месяца после ранения в Панджшере, будь он неладен, я понял, что по-прежнему нахожусь в больнице.

Почему же так не везет в жизни? Как же все было кучеряво поначалу: профессорский сынок, институт на блюдечке .... В детстве правда мечтал о другом. А девки какие были, даже намекать не надо было, дорожками укладывались по собственной инициативе. Нет, надо же было по пьянке так поругаться с предками!

Я же был еще и генеральским внучком. Вот мамаша и попросила своего папу, моего дедушку, вправить мне мозги. Вот тут и началось.

Поводов отчислить из института было вагон и маленькая тележка. Я и протрезветь толком не успел, а уже лоб брили. В таком отходняке был, что не сразу понял, что за базар. А потом как в песне: «Сержант разбудит как человека».

Вот и меня мой сержант, только не разбудил, а опохмелил окончательно звездюлями. Я потом наверное неделю приходил в себя от изумления, куда же меня занесло?

Армия действительно была школой жизни, и здесь я оказался прилежным учеником. Сержант был легок на выписывание звездюлей и тяжел на руку. Учебку я кончил, как писали в характеристиках, «отличником боевой и политической подготовки». Дедушка наверное нарадоваться не мог, как же внучок за ум взялся.

А потом самолет, аэропорт Баграм.... Дальше не помню. Очнулся в госпитале. Из памяти напрочь выпало несколько месяцев, в том числе и тот проклятый бой в Панджшерском ущелье.

Дедушка-генерал ушел в мир иной в своем кабинете, почти в то мгновение, когда доложили, что я пропал без вести. Меня нашли только через сутки, а опознали через две неделю, когда глазки открыл.

Героя-афганца сначала комиссовали, затем восстановили в институте. Но что-то там, в проклятых горах, во мне сломалось и жил я после этого как говориться, «ни Богу свечка, ни черту кочерга» — серая посредственность. Выпавшие из памяти месяцы постепенно восстановились, но лучше бы не восстанавливались. «Герой-афганец»… Всю жизнь от этого словосочетания блевать хотелось.

После института меня пристроили на кафедре, сначала лаборантом, а через полгода обещали предкам продвижение, но я так и остался лаборантом.

Женили меня на перспективной девушке из очень хорошей во всех отношениях семьи. Через десять лет мы развелись, вернее, жена развелась со мной.

С дочерью сначала общался, а потом стало неинтересно. Да и как общаться? Бывшая такую работу провела — мама дорогая! Еще и её семейка подключилась.

Тесть к тому времени благополучно забыл, что своими высокими должностями и большими звездами обязан моему деду. А теща готова была пристрелить меня из именного пистоля мужа. Чемпионка блин!

Предки умерли, две квартиры пропил, с работы ушел, хотя скорее всего, ушли. Чем только не пытался заниматься, но итог всегда был один: очередной жесточайший запой и куча проблем, когда умудрялся протрезветь.

Последний год жил в Подмосковье с какой-то шмарой. Перед Новым Годом и с ней поругался, поехал в Москву. В электричке получил по лицу, отняли документы и деньги. А дальше — открыл глаза: ба, да я в больничке!

Ну почему нельзя жизнь заново начать?! Так тошно стало, что решил опять поспать.

Проснулся, но глаза открывать совсем не хотелось. Что так шумят? Не базар чай, — боль-ни-ца, людям покой нужен.

Слышу какой-то незнакомый голос:

– Анечка, Анечка, Андрюшенька твой в себя пришел!

«Андрюшенька» — это, наверное, про меня. Я по паспорту Андрей, не спорю, но не «Андрюшенька». Меня всегда звали Андреем или Андре. И что — я без сознания был? А кто такая Анечка и почему я её?

Так, надо открыть глаза, открываю.

Всё в какой-то белой дымке и очень нечетко. Надо мной склоняется женское лицо… Нет, это молодая девушка. Она улыбается и плачет. Кто это такая? Зовут её, наверное, Аня… И… Да я же её знаю!

Как же болит голова! Прямо физическое ощущение, как мысли в ней ворочаются. Откуда я её знаю? И почему она плачет? Теперь и целовать начала… Классно как! Анечка, давай еще!

Вот теперь «Андрюша»… Что она говорит?

– Андрюша, ты меня слышишь? – слышу, только сказать не могу. – Если слышишь, закрой глаза, – закрываю глаза. – Андрюшенька, любимый, открой глаза!

Оказывается я любимый, надо открыть глаза и срочно рассмотреть эту даму. Е-мое, да она красивая! А молодая какая… Что она во мне, пердуне старом, нашла? Я же на льду уже не скольжу, песок сыпется, да и выхлоп у меня — мухи замертво падают.

Ничего не понимаю. Всё какое-то кругом странное. Кровать - это что ложе пыток? Если я алкаш, так что, меня можно на такую кровать бросить. Одета и Анечка как-то странно и мужик, который к ней подошел тоже. Они в белых халатах и каких-то идиотских белых шапочках. А у мужика под халатом — погоны!

У меня в мозгах как коротнуло, по крайней мере чувство было, что меня током ударило.

Все это не странное, а очень знакомое, просто подзабыл основательно. Я не в больнице лежу, а в военном госпитале, в таком же, в каком лежал после ранения в Паджшере!

Сетовал: «Почему нельзя жизнь заново начать?» Пожалуйста, как говорится, «любой каприз за ваши деньги». Вы, сударь, вернулись в 80-е годы. А за какие деньги? Кто банкет оплачивает?

***

Раненый десантник опять потерял сознание, но через трое суток пришел в себя и выздоровление после этого пошло не по дням, а по часам.

***

Когда я снова открыл глаза, то почувствовал себя совершенно здоровым человеком. А самое главное знал, что я Андрей Иванович Климов, раненный в проклятом Афгане десантник.

Молодую красивую медсестру, которая сидит у моей постели и классно целует, зовут Аня. Всё больше ничего не знаю.

А еще я знаю, что совсем не давно был другим человеком. Лет мне было что-то уже за шестьдесят.

Я успешно просрал, пробляд..., пропил и прокурил свою жизнь и очень хотел начать её, свою горемычную, заново. Паспортные данные шестидесятилетнего барана из моей головы куда-то исчезли.

Я теперь — Андрей Иванович Климов.

Нет это круче голливудских фильмов! Может мне всё это снится?

Я начал давать своему организму сигналы: «Проснись!» Но в итоге только жутко захотел помочиться. Но на мне же памперса нет! Что, мне под себя?!

Медсестра Аня, разговаривающая с более старшей дамой в таком же дурацком халате, наконец-то увидела, что я проснулся. Или в себя пришел, это не важно.

– Что ты, Андрюшенька? — девушка с улыбкой наклонилась ко мне.

— Аня, мне надо в туалет, — в голове тут же возник вопрос, а как происходил процесс, когда я был в отрубоне.

– Андрюша, ты что? Тебе же нельзя еще вставать! – голос Ани был полон прямо какого-то мистического ужаса.

– Я не понял, мне что, – я хотел прямо сказать, что сейчас произойдет, но почему-то выразился культурно, – под себя надо сходить? – памперсами тут похоже и не пахнет, под койкой рядом я четко углядел утку.

Более старшую даму надо было видеть. Мне показалось, что у нее глаза в буквальном смысле полезли на лоб.

– Аня, дай ему утку! – провизжала она.

– Вы что, тут совсем охренели? Какая утка? Над раненным героем издеваться решили! – я почувствовал, что ору во весь голос, как на плацу во время строевых занятий.

Откуда-то сбоку вынырнул мужик с погонами под халатом. Он, как я понял, оказался начальником отделения, капитаном.

– Успокойся герой, сейчас решим, – военврач посмотрел какие-то бумажки, которые подала ему старшая мымра. Потом измерил мне давление, посмотрел на монитор рядом с моей койкой и отключил провода, которые были подключены ко мне. От этих манипуляций я почувствовал прилив сил и здоровья.

– Анна, помогите своему однокласснику добраться до санузла. Только, герой ты наш, уж будь любезен, не закрываться в том помещение.

Так я узнал, что Аня моя одноклассница, вернее сказать не узнал, а получил подтверждение этого факта.

Помещение, как выразился капитан, было рядом. Когда я покинул палату, то мне показалось, что попал на какую-то демонстрацию. Еще бы! Боец утром был почти труп, а тут на своих двоих шкондыляет в одно место, да еще и строит всех строевым голосом.

Медсестра Аня усердно помогала мне передвигаться, при этом она случайно, а может быть и не случайно, несколько раз прижалась ко мне своим телом. И хотя под дурацким халатом на ней, скорее всего, была армейская форма, я почувствовал её молодое горячее тело и страстное желание близости. Мой организм, естественно, отреагировал на этот призыв.

Девушка почувствовала это, покраснела и пошептала на ухо:

– Дурак! – а сама еще уже так неслучайно прижалась, что у меня в голове все перевернулось, а желания поменялись.

Возвращаться в свою палату не пришлось, пока я отправлял естественные надобности, начальник отделения приказал перевести меня в другую палату. И палата эта оказалась отдельной.

Отдышавшись от похода и успокоив разыгравшуюся молодую кровь, я сказал Ане:

– Анечка, ты должна мне помочь, – девушка удивленно, но непонимающе, посмотрела на меня. – Я помню о себе только что я Андрей Иванович Климов, а ты моя одноклассница Аня. Да и еще знаю, что это военный госпиталь, а меня ранили в Афгане.

— Глупенький, да я это и так делаю, — она еще раз прильнула ко мне, вызвав очередную гормональную бурю в моем организме. — Я тебе постоянно все рассказываю, что помню. Валентина Петровна обещала твои школьные дневники прислать. Придут, буду их тебе вслух читать.

Так я узнал, что у меня есть мама — Валентина Петровна.

Еще почти два месяца я провел в госпитале. Девушка почти всегда была рядом — и днем, и ночью. Я просто одуревал от того, как хотел её. Мне даже сны снились только про это, но только с Аней.

Но я почему-то это не сделал, хотя видел что она сама жаждет этого же. У меня появилось чувство и оно только крепло день ото дня, что это будет гадость и предательство.

Аня мои слова приняла за чистую монету и каждый день рассказывала мне о моей жизни, моей семье и стране в которой я оказался, о Советском Союзе начала 80-х, который я уже прилично подзабыл.

Как многие подростки, Андрей Климов несколько лет в школе вел дневник. Валентина Петровна знала, где сын его хранит, прислала Ане и она мне его прочитала. Я, правда, подозреваю, что не всё, а только избранное.

После Аниных рассказов о моей семье, семье Андрея Климова, я не мог спать по ночам, мне хотелось выть, вспоминая другую свою семью. И не только родителей, но и своего деда-генерала.

В эти же бессонные ночи ко мне пришло понимание, мое второе «я». Чувства к той, другой семье постепенно исчезали. Остались просто какие-то знания или как фильм когда-то смотрел, сюжет помню и всё. Даже паспортные данные героев не помню.

В одну из таких ночей мне удался интересный фокус – замедлять свой пульс. И когда Аня перед выпиской снимала мне ЭКГ, я продемонстрировал свои успехи, изрядно напугав её.

Что делать? Как жить? Эти вопросы не давали мне покоя последнюю неделю перед выпиской.

Благодаря Анечке, когнитивный диссонанс, который мог разорвать мои еще не окрепшие после ранения мозги, не случился.

Я стал Андреем Ивановичем Климовым, 31 декабря 1959 года рождения, просто в силу некоторых причин, знающий будущее лет так на сорок вперед.

Но вот как жить с этим знанием — знанием страшного и кровавого будущего?!

Попытка поговорить на эту тему с братьями и сестрой, я без всякой натяжки начал считать их братьями и сестрой, тем более в той жизни я не знал, что такое брат и сестра, кончилась фиаско.

Петр конечно был прав. Вторую попытку завершать в дурдоме или на зоне было не камильфо. Да и Анечку в это все втягивать совершенно не хотелось. Ну, что же, надо быть мужиком, настоящим мужиком, а не сопливым пацаном.

Меня всегда коробило от употребления слова пацан после 90-х. Мои отец и деды, те в покинутой реальности, были настоящими сибирскими мужиками, я это знал точно. А пацаны это те, кто без штанов бегает с соплями до колен. Я правда там мужиком не оказался.

***

Сна мне было, Андрей лежал и думал как ему жить. Наверное прав Петр со своим здоровым эгоизмом. Надо просто жить, а не останавливать поезда. Поезд, как известно, не …., а давит.

И была одна большая проблема. Валентина Петровна Климова - женщина, которую он стал называть мамой. Но мамой еще ментально была другая, а эту женщину еще предстоит полюбить и не кривя душой, назвать мамой. С Иваном Павловичем все оказалось проще, как-то само собой: это отец.

Андрей встал, прошел на кухню и достал початую бутылку коньяка. Ухмыльнулся, вспомнив удивленные лица братьев и отца, в смысле Ивана Павловича, когда он первый раз сказал, что лучше коньяк, а не водка. До ранения его вкусы были другие. Это конечно не прокол, а мелкие брызги, но надо быть внимательнее. Достал из холодильника тарелку с нарезанным сыром, его он предпочитал к коньяку.

– Андрюшенька, что тебе не спиться? – Валентина Петровна зашла на кухню совершенно не слышно.

Любовь и участие в голосе женщины резанули сердце Андрея. Ему страстно захотелось полюбить её настоящей сыновней любовью, а не изображать это чувство.

– Душа болит, – секундная пауза, и губы сами говорят, – мама.

– Налей мне то же коньячку, когда сердце болит хорошо успокаивает, – попросила Валентина Петровна. – Особенно если нитроглицерин не идет. А я от него сознания теряю. Только ты, сынок, не увлекайся, знаешь как люди быстро спиваются.

Андрей молча кивнул, еще бы ему не знать.

— Какие у вас, сынок… — интонации на слове «сынок» опять резанули сердце Андрея, — планы с Анечкой?

– Милку как выпишут, сразу распишемся. Никакой свадьбы, скромный ужин в семейном кругу. Анин отец не приедет.

– Это я знаю, я о другом. Чем собираетесь заниматься?

– Ну, я уже говорил, в академию не хочу, в МИСИ попробую поступить, не получиться, тогда вернусь в академию. Аня, – Андрей взял еще кусочек сыра, он просто обожал сыр, причем любой, – в мед будет поступать. Она конечно сомневается, но я думаю мы решим эту проблему.

– Это как ты хочешь решить её?

– Каналы найдутся, я думаю. Я вот слышал как Петька тете Свете звонил, – Андрей не только слышал как Петр звонил, но и понял все несказанное. – Если что, можно и её попросить помочь.

– Мне бы не хотелось, что бы ты её просил, на Петьке уже сейчас печати ставить не где, а вот ты, лучше с ней не связывайся. Ей нельзя быть ничем обязанным.

Валентина Петровна помолчала и добавила:

– У Сергея товарищи были, они на похоронах сказали мне, если надо что, обращайтесь к нам. И оставили телефоны. Если надо будет, я позвоню.

Через неделю младшую сестру Андрея выписали из больницы, еще через неделю они с Аней расписались. Семейный ужин был более чем скромный: только Климовы и Анина мама. Петр и Павел этим же вечером уехали в Москву.

Андрей устроился сторожем в совхозную котельную, работа - проверка два раза в день замков на здании. Только из личного расположения к Ивану Павловичу директор совхоза отложил закрытие этой лавочки на полгода. Не велика правда зарплата, семьдесят рублей.

Аня пошла работать в городскую больницу, процедурной сестрой, да еще поддежуривала по ночам. Бюджета в сто пятьдесят рублей чистыми им вполне хватало на первое время.

Жили замкнуто, практически ни с кем не общаясь, кроме родителей, сестер и минимум контактов на работе. Все знали о тяжелом ранении Андрея и никаких вопросов не задавали, почему веселый и общительный рубаха-парень стал молчуном и домоседом.

В большой пятикомнатной квартире, в кооперативном доме у Климовых их было две, объединенных в одну, молодым выделили самую изолированную комнату и никто не слышал и тем более не видел, как иногда почти всю ночь молодожены занимались любовью.

В первую же ночь Андрей сразу понял, что Аня уже далеко не девственница. Но это ему было абсолютно все равно. Во–первых он сам не был девственником. Во-вторых, гибрид Андрея Климова и того из 21-го века, от которого осталось только имя, относился к этому совершенно спокойно.

Андрей Климов предыдущего образца возможно и покомплексовал бы по этому поводу. Но его переиздание был страшно удивлен, когда Анечка после первой близости разрыдалась, а затем начала говорить, как она благодарна мужу, что он её не попрекнул этим.

Андрей даже не сразу понял, о чем она говорит, а когда понял, то рассмеялся и к Аниному ужасу заявил, что она не умная женщина, затем поцеловал жену и добавил, всё что было до того, ему просто по такому-то барабану.

Всё свободное время ребята занимались одним: грызли гранит науки. Вскоре к ним присоединилась Маша. Она наконец-то определилась и решила поступать не в Плехановский, разговорами о котором полгода выносила мозг всей семье, а на фармфак Первого меда. Валентина Петровна промолчала и лишь многозначительно посмотрела на Андрея. Тот без слов понял, что будет главным козырем в Машином поступлении.

Глава 4

После майских праздников братья отправились в деканат своего родного экономического факультета, пришло время восстанавливаться в рядах советского студенчества.

Петр от однажды принятого решения не отказывался и общественным транспортом пользовался только при острейшей необходимости. Финансы позволяли, а красиво жить не запретишь.

Павел не имел ничего против поездки в Тимирязевку на такси, но не мог понять брата: почему тот принципиально решил ехать с самого ранья? Насколько он помнил, утром застать декана было проблематично.

Но когда они подошли к дверям кабинета декана и услышали приглушенные голоса, то, несмотря на прошедшие два с половиной года, братья сразу узнали голос декана. Петр гордо поднял голову и указал рукой на грудь.

– Учись, почти студент, у более опытных товарищей.

Принцип жизни – не подмахнёшь брата, день прожит зря, за последние месяцы еще более окреп.

Павел в ответ закатил глазаи и потряс головой, а затем постучал в дверь.

– Да, да, заходите.

– Владимир Александрович, разрешите?

Декан факультета Владимир Александрович Добрынин своих бывших непутевых студентов вспомнил сразу. Он последнее время несколько раз вспоминал их и удивлялся, что они до сих пор еще не появлялись в академии. О их судьбе декан был осведомлен и был уверен, что братья придут учиться дальше.

– Братья Климовы, рад вас видеть. С чем пожаловали и почему вдвоем, где третий?

– Андрей ранение тяжелое перед дембелем получил, он с учебой еще не решил, – Петр знал, что Андрей все решил, но на каждом углу об этом говорить не обязательно.

– А вы? – декан хорошо помнил обстоятельства их отчисления.

– Я лично учиться хочу, в этом году уже бы закончили, – ответил Павел, другой брат молча кивнул соглашаясь.

– Так кто виноват? – усмехнулся декан. Оглядел братьев с ног до головы и покачал головой. – Вы тогда чудом не сели. Нашлись у вас защитники.

Владимир Александрович отлично знал, кто походатайствовал за братьев и почему.

– Но как говориться, кровью смыли.

Декан факультета, участник войны, разбирался в нашивках за ранения и орденских планках. По совету своего комроты, с которым они встретились месяц назад, братья в присутственные места стали ходить с орденской планкой и нашивкой за ранение. В том злосчастном рейде ранение получил не только Андрей, командир роты старший лейтенант Сидоров тоже был ранен и продолжал упорно лечиться.

– Порядок восстановления знаете?

– Знаем.

– Подавайте документы. Андрею от меня привет передавайте, пусть выздоравливает и тоже приходит. Будем рады.

Выйдя на улицу братья решили пройтись пешочком. Спешить было не куда, да и не хотелось. Возле памятника Митрофану Турскому они решили присесть на свободную лавочку и покурить. Павел не любил курить на ходу.

––Пашенька, а тебе не показалось, что нам не очень рады? – поделился сомнениями Петр.

– А чему тут казаться? – скривился Павел. – Я думаю, наш подвиг еще долго не забудется. Ты бабу, которая у декана сидела, узнал?

– Нет, но рожа знакомая.

– Зна-ко-мая, – Павел покосился на брата. – Когда была разборка полетов, она больше всех орала, требовала по всей строгости.

– Теперь вспомнил. Она шишка какая-то из министерства. То-то её всю скривило, когда мы зашли. Только знаешь, Пашенька, – Петр прицелился и бросил окурок в урну, – мне всё это по х… Дядя Вова что сказал? «Смыли кровью». И заметь не только чужой, но и своей.

***

Дама, сидевшая в кабинете декана, действительно была чиновником министерства. И когда после той истории решалась их судьба, ратовала о самом строгом наказании.

Братьев она узнала сразу и не могла дождаться их ухода.

– Владимир Александрович, вы действительно восстановите их в академии?

– Елена Сергеевна, давайте поставим все точки над и. Я декан факультета, но решающее слово не мое. Вы же помните, кто за них заступился?

– Насколько я знаю, их дядя почил, – съязвила Елена Сергеевна.

– Но у него остались очень хорошие друзья, – декан, как ребенку, начал объяснять чиновнице прописные истины. – И мне уже звонили. Молодые люди воевали с кем надо и как надо. И из Министерства обороны мне тоже звонили. Каждый из них был ранен, а третий – Андрей, дважды. Имеют высокие правительственные награды. Поэтому я, Елена Сергеевна, вас очень прошу, забудьте ту историю.

***

Рабочие места, на которые братьев устроили тетя Света, действительно оказались хлебными. Ребята быстро разобрались в премудростях дворнического ремесла и были сильно удивлены тому, какие участки им достались.

Служебные квартиры находились в соседних подъездах огромного многоподъездного дома.

Территории, которые надо было убирать, казались огромными, но в них были включены школа и поликлиника. И по факту реально убирать надо было намного меньше, чем убирали другие дворники. Главное было требовать с администраций школы и поликлиники тщательной уборки их территорий и небольших прилегающих участков.

В первый же день оформления на работу Петр поймал заинтересованный взгляд Мариночки, секретаря-машинистки Ларисы Николаевны, молодой крашенной блондинки с прической а-ля Мирей Матье.

Мариночка тщательно следила за собой, в процессе рабочего дня обязательно под каким-нибудь предлогом доставала из косметички французские духи, ароматы которых и так исходили от неё.

Каждый день она приходила на работу в разных дорогих импортных батниках и фирменных джинсах, что очень подчеркивало достоинства её фигуры. Юбки, платья и прочее Мариночка не признавала.

Лет её было ровно тридцать, детей у неё не было. Да она и не горела желанием заводить их. После школы она приехала работать в столицу. Поработав полгода на одной из московских строек, вышла замуж за немолодого прораба-вдовца. Мужик умудрился по уши влюбиться в Мариночку и страстно желал её. Изрядно помучив поклонника, она в конце концов уступила, но только после посещения ЗАГСа.

В итоге к тридцати годам у Мариночки была шикарная московская квартира, материальный достаток и неплохая непыльная работа. Не было только одного: мужской ласки. Муж через три года супружества вышел на льготную пенсию и сразу же прекратил выполнять свои супружеские обязанности. С любовниками же Мариночке просто катастрофически не везло.

Утром, когда братья несколько минут ожидали, когда освободиться Лариса Николаевна, они ей очень понравились, причем оба. Но обратил на это внимание естественно только Петр, который тут же решил закадрить смазливую секретаршу. Но тут у него почему-то не заладилось, внезапно Петр заробел и не мог придумать, как подкатить к Мариночке.

Чаще всего братья ужинали вместе в квартире у Павла, он буквально на раз-два создал у себя уют, а вот у Петра была не квартира, а казарма.

В один из таких вечеров Петр неожиданно признался брату, что не знает, как подкатить к секретарше. Павел был просто потрясен признанием брата. Петр и не знает?! Поразмыслив, он решил помочь советом.

– Петь, я знаю как тебе нужно поступить. Хочешь скажу? – Петр пронзительно и удивленно глянул на брата.

Павла он в этом смысле считал соплежуем и был почти уверен, что тот еще девственник. Но тут ему в голову залетела шальная мысль: а вдруг и правда подскажет?

– И как же мне надо поступить? – от ехидцы в голосе он все равно не смог удержаться, но Павел на этот раз пропустил это мимо ушей.

– Тебе надо завтра купить дорогих конфет, я вот заметил, к чаю у неё всегда грильяж, большой красивый букет цветов и подрулить к ней в конце рабочего дня. Подарить цветы, конфеты, а потом открытым текстом предложить ей пойти к тебе трахаться.

– Паша, ты что ё…? – Петр был готов наброситься на брата.

– Нет братец, я тебе это серьезно говорю. Даже поспорить могу, что она согласиться, – глядя на брата честнейшими глазами, Павел протянул руку для заключения пари.

Следующим вечером, когда Мариночка, обессилившая от бурного и непрерывного двухчасового секса, в буквальном смысле по стеночке пошла в ванную, Петр лежал и вспоминал совет брата. Павел оказывается намного лучше его понимает, что нужно женщине.

Своему молодому любовнику «избушку» Мариночка сдала с потрохами. Через неделю Петр знал про все скелеты в шкафах всех начальников.

Помимо этого Мариночка свела его с несколькими фарцовщиками, окучивающими подведомственную территорию. Но, здраво оценив жизненные перспективы подпольных миллионеров в «Союзе нерушимых республик свободных», Петр к контактам с этой публикой отнесся очень осторожно.

Он любил при случае ввернуть в свои демагогические разглагольствования фразы типа «в жизни надо попробовать всё» или «от тюрьмы и от сумы не зарекайся». Но, попробовав армейскую лямку, тюремную пайку пробовать не хотел.

А вот присматривать за этой публикой, причем не бескорыстно, Петр не отказался.

Однажды, когда он возвращался из магазина, рядом притормозила серая «Волга». Молодой человек сориентировался мгновенно: поздний вечер, совершенно пустынная улица. Внутри зазвенела какая-то пустота. Но неожиданно он услышал насмешливое:

– Не дрейфь, боец, садись, покатаемся по Первопрестольной.

Год назад братья возвращались со своим взводом из разведывательного рейда. И неожиданно наткнулись на группу душманов, которая вела взятых в плен двух старших офицеров и экипаж сбитого вертолета. Душманов явно было больше, но фактор внезапности на войне великая вещь.

Пленных отбили, ворогов всех положили, правда случилась маленькая неприятность: дело дошло до рукопашной и один из них успел все-таки выдернуть чеку гранаты. Андрей в последнее мгновение успел сбить душмана с ног и все закончилось мелкими брызгами. Нескольких десантников все равно зацепило, но ранения оказались легкими, никого в итоге даже в госпиталь не эвакуировали. Обошлись своей санчастью.

Так получилось, что братья собой закрыли двух полковников, и все трое получили ранения. Именно за этот подвиг весь взвод в итоге и наградили, а Андрей по совокупности в итоге получил «Красное Знамя». Один из полковников был офицером штаба армии и он проконтролировал, чтобы в документах у всех бойцов появилась отметка о ранении.

Пассажиром «Волги» оказался другой полковник. Петр его сразу узнал, он его раненого пер на себе до самой «вертушки». Свое ранение Петр обнаружил только в вертолете. Увидев, что его спаситель не только в его крови, но и в своей, офицер уважительно сказал:

– Ну, ты, боец, могёшь! – привычка вторая натура и даже в этой ситуации Петр не смог отказать себе в удовольствии стебануться.

– Не могу, товарищ полковник, а могу, – с ударением на «у» ответил Петр.

Тогда еще взводный, лейтенант Сидоров пил воду и чуть не подавился, услышав ответ своего бойца офицеру.

– Климов, ты, наверное, в любой обстановке должен стебануться, – никто не обратил внимание на то, как удивленно взлетели полковничьи брови.

– А как же, товарищ лейтенант! Ты жив, я живой, братаны мои, – Петр обнял за плечи братьев, – и все мы живы! Чего ж не постебаться? Скажите ему, товарищ полковник!

Последние слова здоровенный окровавленный детина произнес тоном обиженного ребенка и дружный хохот был ему ответом.

И вот именно этот полковник протянул Петру руку.

– Ну что, давай знакомиться. Первый раз не получилось, помех много было. Я по-прежнему полковник, но обращайся ко мне по имени-отчеству, мы с тобой полные тезки, я тоже Петр Иванович. Так и обращайся, понятно, Петр Иванович? – последние слова полковник произнес протяжно и нараспев.

– Понятно, Петр Иванович, – также нараспев и протяжно ответил бывший бравый десантник.

– Молодец, люблю таких. Составишь мне компанию? Не люблю в одиночестве ужинать.

Ужинали неторопливо и с ра-а-становкочкой. Столик хоть и стоял в общем зале, но как-то отдельно, они видели всех, а вот их никто. Полковник подробно расспросил Петра о семье, о жизненных планах, а потом они поговорили о природе и погоде.

Расставаясь, полковник сказал Петру:

– Вы с братцами, надеюсь, цену ошибки теперь знаете. Смотрите больше не оступайтесь. Планы у вас правильные, надо, как говорил великий вождь товарищ Ленин, учиться, учиться и учиться. Тебе, как кухня тамошняя, понравилась?

Смена темы разговора была столь неожиданной, что Петр даже растерялся, но быстро сообразил в чем дело, поймав промелькнувшую в глазах полковника смешинку.

– Мне понравилась, хотя я еще не знаток во всяких кухнях.

– Тогда у меня предложение: давай мы с тобой периодически будем проверять эту кухню и другие тоже. Надо же знатоком становиться.

Полковник положил перед Петром листок бумаги с семью цифрами, достал пачку сигарет, предложил Петру. «Кэмэл» и настоящий, не финский – автоматически отметил Петр. Прикурив, полковник взял бумажку и сжег её.

Отказ от присмотра за чрезмерно ушлыми естественно не предусматривался. Это Петр понял сразу. От открывшихся перспектив он в восторге не был, но и катастрофой ситуацию не считал, рассудив с оптимизмом молодости, поживем – увидим.

Помаявшись два дня, Петр рассказал всё брату. Павел молча выслушал брата и потряс головой. Эта привычка появилась у него после ранения, осколок гранаты попал ему в голову, содрал кожу и по касательной зацепил ухо. Павел на пару минут потерял сознание, дня три его тошнило, да неделю в ухе стоял гул. А через какое-то время он стал периодически потряхивать головой при неприятных известиях.

– Да, Петручио, долго нам та драка будет боком выходить. Помнишь Машкину бумажку?

Петр молча кивнул, он почему-то в этот момент тоже вспомнил сестру с её бумажками.

– Машка мудрее нас с тобой, Петенька. У меня к тебе огромная просьба, вернее предложение: давай впредь жопами не крутить. Вишь какая пьянка пошла, мне бы хотелось не сомневаться ни в тебе, ни в Андрюхе.

Петр еще раз молча кивнул и продиктовал брату номер телефона полковника и госномер «Волги».

С тетей Светой отношения установились чисто родственные, она сама всё поняла и ничего лишнего себе не позволяла.

В конце мая Лариса Николаевна неожиданно пригласила братьев и тетю Свету к себе на дачу на шашлыки. Кроме них были еще трое, брат Ларисы Николаевны с женой и еще какой-то мужик. Приехал он позже всех, подарил хозяйке цветы и поцеловал её в щечку. Все уже пропустили и не по чуть-чуть, было достаточно весело и непринужденно.

Но попавший в голову осколок что-то сдвинул в голове Павла, и крепкий алкоголь в небольших дозах только обострял его восприятие окружающего. Он сумел схитрить и выпил всего ничего. Поэтому Павел сразу понял, что мужик — конторский и поцелуй в щечку был далеко не дружеским.

Лариса Николаевна попросила братьев принести дровиков для мангала, а тетю Свету сходить в дом за приготовленным мясом.

– Петручио, а ты Ларисиного мужика знаешь?

– Нет, а ты думаешь это не муж?

– Я не думаю, а знаю. И мало того, этот..., – Павел щелкнул языком, подбирая слово, – короче он конторский и Ларису трахает.

Принеся дровики, Павел увидел, что тетя Света еще не пришла.

– Пойду я тетушке помогу.

Зайдя в дом, он неожиданно увидел, что тетя Света стоит у окна и смотрит через тюль на собравшуюся компанию. В глазах её стояли слезы.

– Пашенька, зачем же я, дура, сюда приехала?

– Теть Свет, не надо плакать. Лариса эту сходку не просто так устроила. Этот мужик — её хахель, и он гэбист.

– Я знаю, Пашенька, и догадываюсь, зачем и почему он сюда приехал, – слезы просто ручьем потекли из её глаз, и Павел даже на мгновение растерялся.

– Не переживай, тетя Света. Облом у него будет. Кто предупрежден, тот вооружен, – молодой человек обнял тетушку, по родственному поцеловал в щечку и она сразу же успокоилась.

Когда Павел и тетя Света присоединились к честной компании, женщина похвалила Павла: она прижала дверью палец и дорогой племянничек спас её.

Объяснение заплаканных глаз было вполне правдоподобное и было принято всеми, кроме запоздавшего гостя.

После очередного тоста он неожиданно для себя поймал абсолютно трезвый и насмешливый взгляд Павла. Тот с улыбкой поднял бокал с коньяком и одними губами произнес:

– Прозит!

Сердечный друг Ларисы Николаевны от неожиданности даже поперхнулся коньяком, тут же зачем-то сходил в свой автомобиль и через несколько минут, сославшись на служебную необходимость, уехал.

Хозяйка несколько минут после его отъезда была немного не в себе, но потом взяла себя в руки и остаток вечера прошел очень даже чудненько.

***

Утром следующего дня на одной из конспиративных квартир за поздним завтраком встретились двое мужчин.

Плохое настроение и раздражение того, что постарше было видно, как говорится, за версту. Все ему было не так, даже любимый кофе в этот раз сварили неправильно.

Он сделал знак, чтобы обслуживающий персонал и охрана вышли из гостиной и наклонившись вперед прошипел в лицо собеседнику:

– Вы, генерал, утверждали, что все под контролем и клятвенно обещали мне к первому июня закончить операцию. Что теперь я услышу от вас? Это же катастрофа!

– Но кто же, Анатолий Дмитриевич, мог подобное предположить! Никому в голову не пришло, что эти сопляки на такое способны и что их так прикроют. Хотя я, если вы помните, – генерал начал отвечать спокойно и без каких-либо эмоций, – сразу же предложил их отодвинуть в сторону. Всего лишь надо было помешать им устроиться на работу и никуда они не делись бы, а как миленькие вернулись в свой родной Задрищенск. А теперь есть только один радикальный вариант - убрать этих чрезмерно шустрых.

– Я вас, генерал, считал все таки немного за мудрого человека. Вы, надеюсь понимаете разницу между умным и мудрым человеком? – генерал мгновенно понял свою оплошность.

Вернее не оплошность, а ошибку. И она была из тех, про которые давно забытый юрист Антуан Буле де ла Мерт сказал в бессмертной фразе по поводу расстрела герцога Энгиенского. «Это хуже чем преступление - это ошибка». Правда её почему-то её приписывают не то Фуше, не то Талейрану.

Но для генерала, собеседника Анатолия Дмитриевича не имело никакого значения, кто автор этой бессмертной фразы. Важен был только сам факт: им допущена именно такая ошибка.

Генерал еще об этом не знал, в отличии от своего собеседника. Но самое главное для него было в другом.

Буквально через несколько минут ему начнали объяснять последствия допущенной им ошибки и это было почти вынесение смертного приговора.

– Вчера, пока ваш человек покидал место своего позора после отмены операции, мне позвонили дважды. Вы можете сколько угодно иронизировать по поводу сапог и количеству извилин от фуражки. Но люди в сапогах и не имеющие извилин даже от фуражки, теперь благодаря вам в теме и в деле. Нам теперь не хватит всех денег чтобы купить все эти спецназы, которые пообещали стеной встать за этих, как вы выразились, сопляков.

Анатолий Дмитриевич нервно передернул плечами, вчерашние разговоры вероятно были действительно крайне неприятны.

Сделав два глотка теплого кофе, которое теперь было как раз именно таким как он любит, Анатолий Дмитриевич продолжил:

– Дело даже не в упущенной возможности легализовать несколько миллиардов. Они от нас, я думаю, все равно не уйдут. Не скажу что это просто, сейчас обойтись без них, но обойдемся. Чтобы не спугнуть зверя, мы мадам Климову оставляем в покое. Пусть она живет спокойно и наслаждается жизнью: получает свои не пыльные триста рублей на ипподроме, трахается с кем хочет, даже со своим племянником, – Анатолий Дмитриевич грязно и сально оскаблился.

Генерал похоже стал понимать допущенную им именно ошибку и потихоньку начал бледнеть. Он хотел что-то сказать, но собеседник резким взмахом руки закрыл его.

— Упущенная возможность была идеальной. Вот-вот закончится Фолклендская война, чемпионат мира по футболу… Но да ладно. По миру не пойдём. Но вчера…, — Анатолий Дмитриевич неожиданно резко повысил голос и начал почти кричать, — вы, генерал, собственными руками ничтожную пешку или, как вы там называли полковника Андреева — о да, вспомнил, «городского сумасшедшего» — изящно провели в дамки!

Мертвенно бледный генерал был готов провалится сквозь землю. Теперь он с ужасом понимал все, что произошло.

– Полковник со всеми своими людьми и товарищами был пустым местом, моськой которая лает на идущий караван. У них не было самого главного - денег. А теперь он знает, и я уверен уже поделился этой информацией с кем надо, где лежат нужные им деньги. И даже если ему лично не достанется с них ни одного цента - это ничего не меняет.

Анатолий Дмитриевич успокоился и снова не говорил, а тихо шипел, но его собеседник слышал каждое слово.

– Приход к власти Андропова теперь предрешен и надо начинать игру практически заново, а времени по вашей милости в обрез. А на поле, опять же вашими стараниями, дополнительная команда городских сумасшедших, как вы любите говорить. Это ваши сопляки. Только они похоже будут тяжеловесами. И сердцем чую, третий братец будет их главной ударной силой. Это он пока дважды в день проверяет прочность замков в папашином совхозе, читает непонятные книжки, а по ночам во все дырки дерет свою сучку.

Генерал внезапно успокоился. Он неожиданно сообразил, что если бы его списали, то с ним вот как не разговаривали бы. В лучшем случае объяснение в двух словах и пистолет с одним патроном, чтобы семье позора не было.

А еще он понял, что разговор заканчивается и сейчас будет резюме.

– У тебя два варианта. Первый, ты, майор, – сказано было именно майор, а не генерал-майор, – едешь для дальнейшего прохождения службы в горячую южную страну. Если «сапоги без извилин» простят тебя, то будешь там начальником полковой разведки или контрразведки. Тут уж как они пожелают. Если не простят - примешь мотострелковый батальон. В Афганистане будешь до самого конца или пока не вытащишь счастливый лотерейный билет. Трое сопляков вон какой билетик вытащили. А ведь двое из них простые рядовые были, только старший сержантом был. А ты все таки офицер.

Бывший генерал готов был сразу же заорать «есть!», но ума и выдержки хватило так не сделать. Он не сомневался каким будет второй вариант и любое не вовремя сказанное слово может оставить только его.

– Второй вариант, как ты, генерал, понимаешь - пистолет с одним патроном.

Через минуту Анатолий Дмитриевич покинул конспиративную квартиру. Новоиспеченный майор задержался там чуть-чуть и, без ума от радости, что уцелел, чуть ли не бегом направился в управление кадров Министерства Обороны.

Вечером конспиративную квартиру закрыли и через несколько дней в неё въехали какие-то счастливые городские очередники.

***

Павел среди школьных учителей неожиданно встретил своего сослуживца, Сергея Воронова. В свое время он после окончания института имени Лесгафта, пошел служить прапорщиком. Вместе с братьями Воронов служил всего полгода, но Павла узнал и был ему рад.

В школе бывший прапорщик работал учителем физкультуры, а по вечерам вел секцию самбо. С Павлом он встретился как со старым товарищем, несмотря на приличную разницу в возрасте и почти сразу же пригласил его посещать свою секцию. Павел неплохо боролся и процесс сразу же пошел веселее, методистом Сергей был посредственным, а вот вдвоем они все объясняли и показывали на отлично.

На личном фронте у Павла было, по большому счёту, никак. Он считал, что жениться надо по любви. Но даму своего сердца Павел еще не встретил, а мелкие интрижки были абсолютно не в счет, две-три встречи и расходимся как в море корабли. Хотя редкая девушка или женщина не обращали на него внимание.

Итак, как говорили некоторые остряки, прошла зима, настало лето — спасибо партии за это.

Глава 5

Обычно отчисленных студентов восстанавливали накануне семестра, но братьев Климовых неожиданно для них самих восстановили в начале июня и и даже назначили стипендию. Глупых вопросов они задавать не стали.

Как говориться к хорошему привыкаешь быстро. На работу на своих участках братья тратили не больше двух часов в день. Петр иногда тоже приходил к Сергею позаниматься.

Через несколько недель с ними начали общаться двое сослуживцев москвичей, а в начале августа братья помогли армейскому товарищу из Подмосковья. После армии он женился, нашел хорошую работу в Москве, но семейная жизнь тут же дала трещину, два часа дороги в один конец совершенно не устраивали молодую жену.

За неделю до приезда Андрея поздно вечером Петр возвращался домой от Мариночки. Она отправила своего супруга в санаторий и любовники смело встречались у неё.

Два дня назад у Петра был неприятный разговор с двумя молодыми людьми со «своего» дома. У ребят родители бывали за пределами, чад своих они баловали и ребятки потихоньку родительскую любовь конвертировали в дополнительные советские дензнаки, приторговывая импортными шмотками из «Березки». Петр уже понял что главный объект порученного ему присмотра именно эта парочка.

В дворницком отряде появился новый боец, дембельнувшийся недавно Илюха из Рязани, какой-то дальний родственник Ларисы. Пассия его работала на стройке и ребята собирались пожениться. На день рождения Илюха решил своей подруге подарить французские духи и обратился к этим молодым людям.

По простоте душевной он попросил оценить подарок Мариночку. Она сразу определила подделку. Но молодые наглецы в содеянном не признались и еще стали угрожать Илье. Братья в это дело вмешались и восстановили справедливость.

С проспекта во двор дома вела большая арка, в подъезде налево была квартира Павла, направо Петра.

Выйдя из арки, Петр удивленно остановился, поменянная несколько часов назад лампочка, в фонаре над его подъездом, не горела и в подъезд надо было заходить в кромешной тьме. На последней ступеньке крыльца он услышал в темноте чьё-то дыхание и тут же сделал шаг назад к свету.

Из темноты вылетел один из фарцовщиков с ножом в руке. Отступления Петра он не ожидал и удар нанес в пустоту. Петр спокойно принял его и положил на ступеньку отдыхать. И в это мгновение услышал знакомый звук из темноты, щелчок предохранителя пистолета.

Дослать патрон второй дурачок не успел. Петр правильно среагировал на звук и успел его обезоружить.

Пока кандидаты в бандиты отдыхали, Петр перетащил их к себе и позвонил брату. Чтобы ребятки не убежали, если вдруг очухаются раньше, он разрезал им штаны и взяв фонарь, спокойно пошел собирать оружие. Пистолет, а им оказался к его удивлению ТТ, и нож, он положил в отдельные целлофановые пакетики.

Павел прибежал, когда молодые люди еще были без сознания. Они посадили их на кухне на стулья и привязали.

— Что будешь делать? — спросил Павел, он был уверен, что в милицию брат не обратиться.

— Ты посмотри за ними, а я пойду из автомата позвоню и немного задержусь.

Вернулся Петр почти через час и не один. Вместе с ним пришел молчаливый мужчина в темных очках, ленинской кепочке и тонкими прилизанными усиками. Поменять кепочку на берет — вылитый Штирлиц.

Киношный персонаж молча раскрыл свой дипломат, откатал пальчики обоих героев, обработал нож и пистолет, сложил всё это хозяйство в дипломат и удалился. Павел за всем этим наблюдал в буквальном смысле открыв рот, а виновники торжества были в таком ужасе от происходящего, что дружно обмочились.

— Теперь слушайте меня внимательно, придурки, — сжав кулаки, Петр навис над героями торжества. — И хватит ссать, если еще раз, будете вылизывать. Понятно?

Те дружно закивали, говорить фарцовщики не могли, у обоих во рту были кляпы.

— Вы сейчас по очереди на пленочку расскажите, как всё было. И появится шанс разойтись.

На пленочку было рассказано всё, что интересовало Петра. Больше всего его интересовало появление ТТ. Пистолетик был позаимствован одним из героев у своего отца.

После этого Петр позвонил родителям обоих фарцовщиков и попросил их прийти к нему. Неожиданно для него никаких истерик и резких не нужных движений не было. Петр спокойно рассказал всё, что произошло, дал послушать рассказ героев.

— Теперь у меня к вам вопрос, мы решаем все по-хорошему или как?

Павел во время разговора сидел на всякий случай в спальне. Родители выбрали вариант решать по-хорошему и Петр зашел к брату.

— Спасибо, Паша, за помощь, дальше я ними сам разберусь. И позвони, как домой придешь.

Дождавшись звонка брата, Петр продолжил разборку полетов.

— Давайте договоримся с вами так. Вы забираете своих придурков и спокойно живете дальше. Но, — Петр прищурился, выдержал паузу. — Но вы никогда не должны забывать о происшедшем, не дергаться и не отказывать в моих маленьких просьбах. В частности будете иногда оздоравливаться по утрам, с метлой например. Если все понятно и мы договорились, мужики забирают своих уродов, а бабы остаются зассаные полы мыть, все-таки это кухня. А не гальюн.

Петр вышел в прихожую, ему жутко захотелось выпить и он решил позвонить брату, чтобы он его ждал. Но позвонить не успел. Почти сразу следом за ним вышла жена бывшего обладателя ТТ. Петру сразу бросились в глаза две расстегнутые верхние пуговицы кофточки и достаточно обнажившиеся очень аппетитные женские детали.

— Петр, а вы смените гнев на милость ...

Договорить Петр ей не дал. Ему очень захотелось ударить дамочку и он яростно сжал кулаки. Та всё поняла и испуганно замолчала, инстинктивно закрыв руками полуобнажённую грудь.

— Иди, сука, на кухню и сиськи прикрой.

По внешнему виду второй дамы Петр понял, что она солидарна с предложением «подруги».

— Быстро моете и убираетесь отсюда. А предложение ваше я услышал. И непременно им воспользуюсь, когда надо будет, — Петр с трудом сдерживался, такой внутренней ярости он еще никогда в жизни не испытывал. — За ваше личное паскудство будете мне дань платить, каждая по сто рублей в месяц для начала. И две квартиры в нашем доме снимите, одну можно однокомнатную. Только надолго, очень надолго.

В дензнаках Петр с некоторых пор не нуждался. Фолклендская война и только что закончившийся чемпионат мира по футболу его просто сказочно обогатили. Он открытым текстом потребовал у Андрея нужную информацию и немного нарушил закон, один раз чуть-чуть, другой очень даже сильно.

Петр по мелочи сыграл в подпольном тотализаторе фарцовщиков и серьёзно по крупному на полулегальном ипподрома. Второе он сделал с помощью тети Светы.

У них уже был желанный сторонами контакт и благодарная женщина сделала всё возможное чтобы помочь «любимому» племяннику.

Выигрыш был просто ошеломительный. Молодого человека даже немного оторопь взяла, у него даже появились опасения не нужного внимания компетентных органов к своей персоне. Но тетя Света помогла и тут. Деньги были ею надежно пристроены в сберкассе на трех процентном вкладе.

Так что дело было не в деньгах, а в принципиальном наказании. И денежный эквивалент дани за бабье паскудство лучше всего проветрит развратные мозги. По крайней мере Петру так думалось.

Дамочки когда-то имели навык быстро и хорошо убирать и моментально вспомнили молодость. Через несколько минут они ушли и Петр пошел к брату. Молча выпил стакан водки, закусил простой вареной колбасой, откусывая прямо от батона, на разносолы его почему-то не потянуло.

— Что братец, разъяснений от меняя ждешь?

— Нет, не жду. Захочешь расскажешь.

— Не расскажу, — Петр яростно замотал головой. — Не хочу тебе ничего рассказывать.

Несколько минут братья сидели молча, затем Петр спросил:

— А почему ты со мной не выпил?

Павел хмыкнул, разлил остаток водки:

— Если хочешь, давай выпьем.

После этого стакана Петру полегчало и захотелось поговорить с братом.

— Ты представляешь, Паша, эти ..., — Петр сжал кулаки так, что хрустнули суставы. — Они предложили за своих козлов натурой отработать. Я их урыть хотел, — Петр помолчал. — Дай «Беломора», так чего-то захотелось.

Выкурив папиросу, Петр неожиданно для себе продолжил.

— Мужик этот в ментовке раньше работал, экспертом. Маринкин дядя. Она как-то обмолвилась, я тут и вспомнил. Позвонил ей, а она ему. Паша, ты представляешь в какое говно я вляпался! И зачем же я в эту Москву поперся!

— Петь, что у тебя за привычка сопли распускать, ты, что не понял, планида у нас такая. Есть люди, которые обязательно куда-нибудь вступают, или в говно или в партию. Как Пугачиха поёт, толи еще будет, оё-ей.

Петр рассмеялся.

— Паш, я останусь у тебя, ладно?

В конце июля в Москву приехали Андрей с Аней и Маша. Петр с их приезду снял трех комнатную квартиру в «своем» доме, вариант поселить ребят в одну из служебных квартир, он даже не рассматривал. Своего армейского товарища он поселил в однокомнатной квартире.

Маша к окончанию школы окончательно решила пойти учиться на фармфак первого меда, поэтому девчонки следующим утром поехали в приемную комиссию на Моховой, в первом меде традиционно продолжали говорить Моховая, а не проспект Маркса. Маша заявила, что провожатые им не требуются, братья конечно посмеялись, но Маша проявила характер.

Андрей с подачей документов спешить не стал. Он несколько раз съездил на Ярославку, где расположен институт, посмотрел со стороны на предэкзаменационный ажиотаж и документы подал 25-ого июля.

Андрей резонно опасался ненужных вопросов на медкомиссии, поэтому в начале лета согласился пройти обследование предложенное военкоматом. Оказалось что оно положено по его ранению.

Обследование было очень серьёзным и достаточно длительным - ровно четыре недели. Приятным моментом было место: санаторий в Крыму.

Андрей поехал вместе с Аней и сначала они чувствовал себя там немного не в своей тарелке - кругом были исключительно старшие офицеры и все с женами после сорока. Но на третий день в санатории появились два старших лейтенанта, пограничник и летчик, со своими молоденькими женами. Старлеям как и Андрею досталось в Афгане.

Результаты обследования Андрея очень удивили, он был признан годным без каких-либо ограничений. Единственной шероховатостью была приватная беседа со старым врачом-рентгенологом. который показал ему снимки шеи и ног. Оказывается там осталось несколько мелких осколков и они возможно с возрастом начнут его тревожить.

На институтской медкомиссии ни каких проблем не возникло, только пожилой хирург пролистал все странички военного билета и удивленно спросил:

— А тебя, Андрей Иванович, по какой статье уволили?

Андрей подвох вопроса понял, но вида не подал. Ни каких записей о медкомиссиях в военном билете не было, начальник отделения в госпитале при выписке отдал его чистым, обследование в санатории было дополнительным подтверждением годности, но опытный доктор сразу же с одного взгляда оценил тяжесть полученного ранения.

— Ни по какой, отслужил своё и дембельнулся.

Хирург усмехнулся, ему собственно было абсолютно все равно, как этот молодой человек будет работать в будущем. Написано в справке годен, значит годен. Но он почему-то все равно дал Андрею совет.

— Как ты после такого ранения увильнул от освидетельствования, не мое дело. Но тебе на медкомиссиях всегда будут задавать вопрос про твоё украшение на шеи. Так что выводы делай сам.

Молодой человек, принимавший у Ани документы, тут же сделал кучу отметок красным карандашом на титульном листе её личного дела. Увидев Анину растерянность он рассмеялся и слегка наклонившись через стол очень тихо сказал:

— Девушка, хотите я вам сейчас открою страшную служебную тайну?

Аня растерялась окончательно и не знала что ответить. А молодой человек заговорщически посмотрел по сторонам и продолжил:

— Чем больше у вас таких красных отметок, тем лучше. А ваша задача, Анна, просто правильно вести себя на экзамене, вам ведь надо сдать только биологию на отлично, — Аня медучилище закончила с красным дипломом.

Маша в это же время сдавала документы какой-то субтильной девице, которая раз десять бегала к секретарю комиссии. Никаких отметок на Машином личном деле она не сделала, только в последние побегушки прихватила его с собой.

Первый экзамен дамы сдавали в один день, пятого августа, только Маша утром, а Аня в четырнадцать часов.

Машин экзамен братьев потряс, она на деле показала им, что она уже взрослая. Маша не только без конвоя сдала документы, но и запретила им сопровождать её на экзамен.

Около полудня Аня еще только собралась ехать на Моховую, когда Маша вернулась с экзамена. С самым серьезным видом она зашла в квартиру, медленно и важно прошла в свою комнату. Машина душа ликовала и пела, свой первый настоящий экзамен она сдала на отлично, утерла нос всем пессимистам, особо своему брату-злыдню Петру.

Выдержав большую паузу, Маша вышла к ожидающим её братьям.

— Я, к вашему сведению, успешно сдала первый вступительный экзамен, — на этом она перестала быть взрослой и начала радостно прыгать, приговаривая:

— Я получила пятерку, я получила пятерку, — но подробностей экзамена Маша братьям все равно рассказывать не стала.

Аня зашла в аудиторию в числе первых, она была уверенна в своих знаниях и хотела сдать экзамен чуть ли не без подготовки.

Но все произошло не так, как она рассчитывала. Билет ей достался самый наилегчайший, она быстро подготовилась и увидев свободного экзаменатора, громко спросила:

—Я подготовилась, разрешите отвечать.

Но председателю комиссии Анин порыв явно не понравился. Он скептически покачал головой и скомандовал одному из ассистентов:

— Дайте девушке еще лист бумаги, она еще не готова отвечать. А вы, милочка, поподробней пишите ответы, бумага она всё стерпит.

Заканчивался пятый час экзамена, Аня еще три раза получала дополнительные листы бумаги. Она была готова разрыдаться, всё происходящее воспринималось как какое-то издевательство.

Об экзамене Аня уже не думала, всё её мысли были заняты Андреем, она представляла, как он ждет её выхода с экзамена. Целых пять часов томительного ожидания, да еще стоя, с той стороны анатомички, где выходили абитуриенты, не было ни одной лавочки. Аня чувствовала, что вот-вот разрыдается и убежит с экзамена.

— Девушка, вы себя плохо чувствуете? — голос показался ей знакомым и она подняла голову.

Рядом с ней стоял и улыбался молодой человек, принимавший документы. Когда он зашел в аудиторию Аня не видела.

— Вы чем-то взволнованы?

Проявленное участие было совершенно неожиданным и необычным, за пять часов Аня видела совершенно противоположное.

— Я волнуюсь за своего мужа, он после ранения в Афгане ждет меня уже пять часов.

Молодой человек сразу перестал улыбаться, медленно оглядел Аню с ног до головы и показал рукой на свободный стул за столом председателя комиссии, который вышел и с кем-то разговаривал за дверью. Через несколько минут он зашел в аудиторию и с недоумением посмотрел на Аню.

Молодой человек подошел к нему и стал что-то тихо ему говорить на ухо. Председатель комиссии был намного ниже и смотрелось это довольно комично.

«Тарапунька и Штепсель» — подумалось Ане. Она с трудом удержалась, чтобы не рассмеяться.

Закончив объяснение, молодой человек одобряюще улыбнулся Ане и вышел. Тарапунька по-хозяйски расположился за столом, молча взял Анины листы.

— Вы, девушка, тут прямо целый трактат написали, — иронично сказал он и молча начал читать написанное.

Прошло еще минут десять, два последних абитуриента покинули аудиторию и Аня осталась в гордом одиночестве с тремя экзаменаторами.

Председатель комиссии закончил чтение Аниного трактата и повернулся к ассистенту комиссии.

— Подайте мне, пожалуйста, ведомость.

Аня с замиранием сердца смотрела как Тарапунька начал выводить в ведомости её оценку. Она не сразу поняла, что значит «отл».

— Коллеги, — обратился председатель к другим экзаменаторам. — Распишитесь, пожалуйста. А вы, милочка, идите, порадуйте своего героя своим поступлением в институт.

На ватных ногах Аня вышла из аудитории. На выходе за столом сидел молодой человек Штепсель и курил сигарету.

— Вас можно поздравить с поступлением?

— Не знаю, наверное.

— Почему наверное, — засмеялся молодой человек. — У вас красный диплом, экзамен вы сдали на отлично. Поздравляю. А вашему мужу я распорядился стул вынести.

После полуночи Андрей сидел и ждал звонка мамы, Валентины Петровны. Они договорились, что звонить она будет после двенадцати. Девчонки спали, братья ушли каждый к себе. Звонок раздался в пять минут первого.

— Здравствуй, сынок.

— Здравствуй, мама.

— Не томи, как девочки? Мы с папой извелись уже.

— Все хорошо, Аня считай поступила, Машка сдала на пять. Мама, ты одна или с папой?

— Одна, сынок, папа дежурит.

— Тогда подожди минутку, — Андрею показалось, что кто-то из девчонок не спит и подслушивает его разговор. Он бесшумно подкрался к двери и резко распахнул её.

— Ба, Мария Ивановна, вы кого хотели провести?

Маша широко открытыми глазами смотрела на брата. Как он мог услышать, она ведь была уверена в своем бесшумном шаге.

— Иди спать и запомни, подслушивать не хорошо. Мне надо с мамой по секрету поболтать.

Обиженная Маша с гордо поднятой головой ушла спать. Андрей расположился в прихожей, что бы видеть дверь в комнату сестры.

— Мама, ты здесь?

— Говори, сынок.

— Представляешь, Машка хотела подслушать, — Валентина Петровна рассмеялась, она нисколько не сомневалась, что Маша именно так и поступит.

— А ты сомневался?

— Да нет конечно. Разве Машка может поступить по другому, — Андрей понизил голос. —— Мама, ты звонила?

Валентина Петровна знала, что Андрей обязательно спросит её об этом. И ему надо будет ответить честно. Она не понимала почему, но чувствовала, что сыну важен её честный вопрос.

— Да. сынок.

— Правильно мама ты сделала. Ладно, у меня уже сегодня первый экзамен. Спокойной ночи.

Андрей сдавал четвертый экзамен, физику, в последний экзаменационный день. Он спокойно взял билет, но когда прочитал его, то просто обомлел. Экзамен по физике, а задача с подвохом, состоит из двух частей и первая часть чисто химическая.

Он великолепно знал железное правило советской системы высшего образования: если абитуриент на вступительных устных экзаменах не решал задачу, то у него шансов получить оценку выше неуда было ровно ноль.

Задача на самом деле была плевая, но практически на сто процентов завальная. Надо знать формулы трех химических веществ, правильно написать одну химическую реакцию и это все на экзамене по физике. Потом составить, а затем просто решить элементарную пропорцию. А для этого необходимо знать атомные массы элементов, а вот для этого нужна еще и таблица Менделеева.

А затем, с учетом полученного результата решить уже физическую задачу.

Андрей покрутил головой в поисках таблицы Менделеева, весящей где-нибудь на стенах.

— Молодой человек, вы наверное готовы отвечать, раз так усердно головой вертите, — сидящий за экзаменаторским столом худошавый черноволосый красавец оторвался от беседы с коллегой, сидящей слева и узрился на Андрея, сверля его взглядом. — Прошу вас, — и со змеиной улыбкой показал на стул перед своим столом.

— О сука, — беззвучно одними губами прошептал Андрей. По широко расширившимся глазам красавца он понял, что тот отлично прочитал сказанное.

Андрей подошел к столу экзаменаторов, расстегнул нижнюю пуговицу пиджака.

— Разрешите? — обратился он к женщине, второму экзаменатору, показав рукой на стул. Та кивнула головой и немного растерянно произнесла:

— Да конечно, молодой человек, садитесь.

Красавчик, не дожидаясь пока молодой человек опустится на стул, резким движением выхватил из рук Андрея почти пустой листок, на котором была написана лишь одна химическая реакция и показав его с двух сторон второму экзаменатору, громко и торжествующе провозгласил на всю аудиторию:

— Здесь, Ольга Петровна, самая заслуженная оценка два балла. Железнейшие при том.

Ольга Петровна хотела что-то сказать, но поперхнулась и закашлялась. Андрей подождал когда женщина прекратит кашлять и возразил красавцу:

— Я полагаю, вы не правы, то-варищ экзаменатор, — за последние не полные три года он научился говорить спокойно, ровно и тихо, но его всегда слышали абсолютно все заинтересованные лица.

Для лучшего восприятия своей речи Андрей выпрямил под столом ногу и аккуратненько поставил свой каблук на носок стильной туфли красавчика. Тумба массивного стола скрыла это движение ото всех присутствующих. Красавчик попытался отодвинуть ногу, но Андрей слегка надавил каблуком.

— Я просто не успел подготовиться. Моя подготовка длилась всего, — молодой человек отодвинул рукав пиджака и посмотрел на часы, свадебный подарок Петра, — три минуты. А точнее говоря, пять минут двадцать секунд как я зашел в аудиторию. Если желаете, я готов отвечать и без подготовки.

Резко наклонившись над столом, Андрей накрыл задрожавший кулачок красавчика своей тяжелой рукой и тихо прошептал ему в лицо:

— Я последние годы много времени провел в горах на далеком юге, а там хамство не любят и я эту черту тоже усвоил, как молоко матери.

И откинувшись на спинку стула, опять спокойно и ровно, но достаточно громко, чтобы слышала вся аудитория, закончил:

— Что бы решить задачу, нужна периодическая таблица элементов. Предоставьте мне её, я решу на ваших глазах задачу, а затем отвечу без подготовки на вопросы билета.

В наступившей звенящей тишине к столу подошел председатель комиссии.

— Товарищи, вы не будете против, если я приму экзамен у молодого человека.

Расписываясь за оценку, экзаменатор поинтересовался:

— На какой факультет, молодой человек, поступаете?

— Теплоэнергетического строительства.

— Тогда до встречи. Сразу предупреждаю, с вас я буду спрашивать вдвое. Вы наглец редкостный. Такого поведения на экзаменах я еще никогда не видел.

Андрей с трудом сдержался, чтобы не сказать, век живи, век учись.

Глава 6

— Ну что перестраховщик, убедился, что поступил? — Петр повернулся к Андрею. — Теперь едем к Ваське, он нас ждет. У него день рождения.

— Ты, братец, без ножа режешь, — Андрей после экзаменов был как выжатый лимон, он не думал, что это будет так сложно. — Отказаться я естественно не могу. Но …

— Без но, — категорично, с начальствующими интонациями прервал брата Петр. — Я знаю твое но. Но на твое но, есть другое но, — Андрей заулыбался, ему страстно захотелось сказать но-но-но-но-но и он с трудом сдержался. — Василий человек золотой, но муж он подкаблучный и его цыпа распорядилась, что бы были дамы.

Василий человек был действительно золотой, абсолютно беззлобный и готовый всегда помочь товарищу, он был палочкой-выручалочкой для всего взвода. Когда у всех кончалась вода и жутко хотелось пить, в его фляжке почему-то находилось по глотку каждому. Или когда от желания курить чуть ли не буквально начинали пухнуть уши, именно у него в закачке находилось курево. А самое главное, Василий однажды сумел заныкать патроны и две гранаты к подствольнику.

В начале лета восемьдесят первого года во время очередного разведрейда взвод попал в засаду. Действия душманов были очень грамотными и нестандартными. В суматохе первых минут начавшегося боя два душманских снайпера оставили взвод без связи. А затем плотным огнем прижали взвод так, что ни чихнуть, ни воздух испортить.

До условной точки, где можно было рассчитывать на то, что вдруг свои помогут, было почти двадцать километров. Командир взвода после второй душманской атаки понял, что это не простая засада. Снайпера ребята были уж очень искусные, без связи взвод оставили, но никого серьёзно не ранили, так по мелочи, поцарапали, атаки противника тоже были странноватые, такое впечатление, что главное ответный огонь вызвать.

Петр залег в метре от лейтенанта и слышал, как тот выматерился, получив доклад о потерях, убитых не было, только раненые и все снайперами в руки.

— Что, товарищ лейтенант, п…ц нам? — в другой ситуации солдату и в голову не пришло бы спросить такое у командира. Взводный неожиданно ответил совершенно не по-командирски.

— С чего ты, Петя, такое взял? — лейтенант всегда подчеркнуто обращался к солдатам на «вы», по званию и фамилии. А тут на «ты» и по имени.

— Я ж не идиот, слышал, что вы сказали, — после долгой паузы сказал Петр. — У меня лично полрожка и одна лимонка.

Через час после отражения очередной атаки у всех кончились патроны и осталось всего четыре гранаты Ф-1, взвод потерял двоих убитыми и почти половина были ранены в руки. Кто-то из десантников сумел убить одного из снайперов, лейтенант в бинокль сумел разглядеть на скалах его боевую позицию.

После небольшого затишья неожиданно метрах в ста раздался голос:

— Эй, русские, жить хотите? — не дождавшись ответа, с издевкой продолжил. — Мы вас убивать не будем. Предлагаю сдаться. Патроны у вас кончились. Возможно осталось несколько гранат и вы даже решите попытаться подорвать себя и кого-то из этих дикарей, — человек за скалами говорил на чистом русском языке, правильно и без ошибок. — Мне насрать сколько вы их тут положите, но они кого-нибудь из вас возьмут живьем или ранеными. Наши врачи починят, будьте уверены, но отношение будет похуже. А если поднимете лапки, то через пару месяцев свобода, бабы и бабки.

Человек за скалами засмеялся и сделав паузу, продолжил:

— И это будут не ваши деревянные. Ваш командир лейтеха, если не ошибаюсь? — опять пауза в ожидании ответа. — Это собственно не важно. У вас десять минут, соберитесь, посоветуйтесь. Время пошло.

Через пару минут взвод собрался возле командира. Оглядев своих солдат, взводный заговорил не по-уставному:

— Похоже, мы крепко влипли, мужики. На тухлую жилу давить не буду, про присягу и прочее, — лейтенант горестно вздохнул. — Каждый решает сам. Я лично сдаваться не буду. У меня осталась граната. Буду биться в рукопашную, а потом …

Что потом лейтенант договорить не успел.

— Товарищ лейтенант, а как они нас брать пойдут? — прервал взводного Василий.

— Вася, какая х… разница как они пойдут нас брать? — раздраженно сказал один из десантников.

— Не скажи, разница большая, — не согласился Василий. Петр, закончив бинтовать посеченную каменными осколками левую голень, ткнул товарища в бок.

— Говори, что за гениальная идея пришла в твою башку, Вася, — имя товарища он произнёс с откровенной издевкой. Но тот не обиделся и спокойно изложил свою «гениальная идею».

— Если духи не наваляться со всех сторон, мы их подпускаем на расстояние броска гранаты, кинжальным огнем из автоматов кладем их, потом гранаты и вперед. Пока остальные очухаются, мы добежим, вооружимся ихним и …

Договорить Васе не дали.

— Ты что, му… — кто-то попытался заорать, но взводный не глядя, закрыл ему рукой рот и сквозь зубы процедил:

— Солдат, у нас нет патронов, — но в ответ услышал просто невероятное.

— У меня, товарищ лейтенант, три полных рожка и две гранаты к подствольнику.

— Ты что не стрелял? — ошеломленно спросил офицер.

— Почему? Стрелял. Я чуток побольше прихватил, — спокойно объяснил Вася. — Мне почему-то показалось, что мы мало патронов берем.

Десять минут прошли быстро. Метрах в ста от десантников, напротив среди камней, стали подниматься разношёрстно одетые бородатые душманы. Все они были вооружены автоматами Калашникова. Среди них было два европейца. Один из них демонстративно взял на изготовку снайперскую винтовку.

— Товарищ лейтенант, я этого дебила шлепну, — Павел был штатным снайпером и пять патронов получил первым. В этот момент душманы сделали еще одну ошибку. Вероятно, их командир-европеец когда-то смотрел хронику времен Второй Мировой, потому что для психологического эффекта духи включили музыку, да еще какую - русскую «Катюшу». Она замечательно скрыла звуки досылания патронов.

Медленно, с улыбочками, душманы пошли к позиции десантников. Павел ощущал каждое свое сердцебиение болезненным толчком в висках. Выбранная им позиция была идеальной, тень в расщелине среди камней делала его не видимым для душманского снайпера.

Патроны получили еще пятеро, четверо десантников изготовились бросать гранаты, плюс два гранатометчика. Духов подпустили метров на двадцать.

— Огонь, — скомандовал лейтенант.

Через десять минут всё было кончено. Еще не до конца осознав произошедшее, лейтенант заканчивал допрос взятого в плен русскоговорящего европейца.

Снайпера Павел убил первым же выстрелом, а этому говоруну прострелил ногу. Музыка и выпендрёж снайпера были не единственными ошибками душманов. За голову каждого взятого в плен духам была обещана награда и брать русских пошли абсолютно все, семьдесят два человека.

Кинжальный огонь автоматов, шесть гранат и последовавшая за этим рукопашная не оставила душманам ни одного шанса. В плен взяли только раненого говоруна.

Виновник «торжества» Василий в рукопашной схватке был ранен, ему единственному достался не раненый и не деморализованный противник. И скорее всего схватка с ним для десантника закончилась бы печально, но вмешались товарищи.

Дырку в организме Вася правда получил, но не смертельную. Его эвакуировали в Союз и афганские приключения для него на этом закончилась, но оставшиеся на войне поминали своего товарища добрым словом и делом, перед каждым боем всеми правдами и неправдами затариваясь патронами так, что глаза на лоб лезли.

Поэтому отказать Васе было ну ни как нельзя. Тем более, что он пригласил и взводного.

Да и насчет цыпы Петр был не прав. Со своей женой Вася был знаком тысячу лет, их «любов» началась в яслях, когда на горшках рядом сидели. В школе они с первого до последнего дня сидели за одной партой, девушка проводила юношу в армию и честно дождалась его. Петр естественно ни за что бы не признался, но Васе он почему-то завидовал, поэтому и называл её цыпой.

Цыпу звали Вера, но все обращались к ней Верочка. Пока суженый отдавал Родине священный долг и выполнял почётную обязанность, то есть служил срочную, Верочка отучилась в юридическом техникуме и пошла служить в доблестную столичную милицию.

На госпитальной койке Вася сумел совместить приятное с полезным, поправил подорванное в боях здоровье и женился, а Верочка, не раздумывая ни секунды, тут же забеременела.

К Васиному дню рождения, она была уже в декрете. Верочка помоталась по электричкам во время учебы и полгода работы в Москве и её совершенно не устраивали перспективы семейной жизни в пригородных поездах.

Она дома, пока в декрете, после родов планировалось не работать до трех лет. Муж в шесть утра уезжает на работу, в девять вечера приезжает. Частые рабочие субботы. А жить когда?

Вася увлекался рисованием, окончил художественную школу и после армии поступал в Строгановское. Потерпев фиаско, духом он не упал и заявил, что все равно туда поступит. А пока будет работать, директор художественной школы помогла ему устроиться художником-оформителем в один из московских универмагов. Не работа, а сказка. Но дорога! Верочка молча страдала, но лучше бы говорила.

Возвращаясь с работы, Василий в метро случайно столкнулся с Павлом. Тот проводил сослуживца до электрички и к моменту расставания был в курсе Васиных проблем. Через несколько дней братья приехали в универмаг и предложили молодой семье снять однокомнатную квартиру в своем доме.

Верочка знала, что Петр за глаза называет её цыпой, но за найденное решение их семейной проблемы прощала его, да и внутреннее женское чутьё подсказывало ей, что бравый однополчанин мужа немного не искренен.

К Василию, на его историческую подмосковную родину, ехали на пригородной электричке. День был рабочий и утренняя электричка из Москве была полупустой. Андрей сел у окна против хода поезда, он в детстве однажды видел, как разбилось стекло и всех сидящих по ходу засыпало осколками и после этого всегда предпочитал садиться против хода.

Навыка ездить в электричках у него не было и через полчаса он понял чувства Верочки и мысленно снял шляпу перед людьми, тратившими ежедневно несколько часов на поездки на работу в Москву.

***

Ехать к Васе в госте я не хотел только по одной причине, у меня было совершенно отвратительное настроение. Конечно моя идеальная отмазка работала безукоризненно, практически в любой ситуации я ссылался на плохое самочувствие, говорил, что у меня болит голова и всё, даже Аня, принимали это за чистую монету.

И только мой братец Петенька не верил мне ни на грош. Это я понял вечером после Машкиного экзамена, когда остался на кухне ждать маминого, то есть Валентины Петровны, звонка. Общаться с ней мне по-прежнему было трудновато, язык каждый раз становился каким-то вареным, как только надо было сказать мама. Аня уже легла спать, а Машка всё никак не могла угомониться. Я её попросил утихнуть, сославшись на свое не очень хорошее самочувствие.

И тут я заметил косой и ехидный взгляд Петра. Он собирался уходить и все никак не мог справиться с новыми моднячими туфлями. Они с Павлом немного перебрали и у него дрожали руки. Взгляд его был красноречив, уж очень ты братец п… горазд.

Поэтому я не стал сочинять байки про свое плохое самочувствие, а просто молча закрыл глаза, надеясь, что все решат, что я задремал.

На самом деле всё было прекрасно. Мы, то есть я, мои жена и сестра поступили в институты. Братья восстановились в сельхозакадемии. Я считай полностью стал Андреем Климовым, ну знал я будущее, и что с того. Небольшие проблемы с физическим самочувствием скоро пройдут. Не знаю почему, но я это знал.

Оставалась только одна, но огромнейшая проблема, Валентина Петровна Климова - моя мама. Мне уже не приходилось так напрягаться и заставлять себя говорить ей мама, и по простоте душевной я полагал что, проблема сама собой решиться.

Ночью перед отъездом с Москву я почему-то проснулся ночью от какого-то беспокойства. Аня взяла учебный отпуск и успела хорошо отдохнуть от своей работы. Последние дни она очень много работала, в больнице получилась какая-то кадровая чехарда и пару суток она почти безвылазно провела в отделении. А тут она отдохнула и мы провели замечательный вечер любви. Родители с сестрами были в гостях и пришли поздно, а мы оторвались на всю катушку.

Выйдя из спальни я услышал, что родители тихонько разговаривают на кухне. Слов я не разобрал, но вот интонации мне не понравились. И я решил подслушать, о чем они говорят.

Осторожно подкравшись к углу коридора, благо бесшумно ходить у меня получалось на все сто, я навострил уши.

— Ванечка, не наш это сын. Внешне Андрюша, но в нем что-то чужое, — голос Валентины Петровны дрожал, чувствовалось еще мгновение и она зарыдает. Мамой её в этот момент я при всем желании назвать бы не смог.

— Валя, что ты городишь? То бегала каждый день к попам, лоб чуть не расшибла. Боженьку все просила сына вернуть, — голос отца, Ивана Павловича, был очень недовольным и раздраженным. — Теперь тебе опять не так, чужой он, видите ли. А по мне, это наш сын Андрей.

Иван Павлович замолчал, я услышал, как звякнул стакан и пару раз булькнула какая-то жидкость. Отец крякнул и шмыгнул носом, я заметил он всегда это делает, когда пьет водку.

— Он, мать, сколько дней без сознания был? Анька что говорила, помнишь? Сын наш человек-растение будет. Где его мозги были? — горечь в голосе отца, Ивана Павловича, меня просто потрясла. — Много в нем чужого. Ты думаешь я слепой? Я это тоже вижу. Да только что с того? — отец замолчал, налил себе еще водки. — Тебе твой батюшка что сказал? Вот и давай будем вместе учиться любить его.

Заснуть у меня больше не получилось. Когда утром родители позвали перед дорогой завтракать, я просто усилием воли заставил себя сесть за стол, ощущая каким-то вором и предателем. На вокзале отец обнял меня и неожиданно прошептал на ухо:

— Будь мужиком, сынок. Мы с мамой тебя очень любим.

Всю дорогу до Москвы я только об этом и думал, мне очень хотелось любить своих «родителей» и что бы они меня любили как настоящего сына. Из-за этих душевных метаний мне очень тяжело было сдавать экзамены, несмотря на хорошую подготовку. Но всё обошлось и с экзаменами я справился.

Гостей на свой день рождения Василий позвал человек двадцать, одноклассники, соседи и мы: сослуживцы. Верочка дала Васе указания, что бы женатики были с супругами и отдельно она пригласила Машку. Васины предки, а собрались в ихнем доме на окраине города, укатили куда-то что бы не мешать.

Жарили шашлыки, запекали в костре картошку, я уже подзабыл про популярность этого блюда в СССР и очень удивился, когда кто-то из дам попросила запечь картошку. Пили водку и играли в бадминтон. Большинство ребят были ровесниками и больше половины только этой весной пришли с армии. К моему удивлению никто не напился и не безобразничал. Приглядевшись, я понял почему: Верочка умело держала руку на пульсе.

Уже вечерело, когда я решил немного уединиться. Мне жутко захотелось покурить, как говориться даже уши стали пухнуть от этого желания. Петр, поняв мое желание, предложил пойти посидеть на бревнышках за банькой.

— Андрюха, ты я смотрю редко куришь, — он достал пачку американского «Ньюпорта» и предложил мне сигарету.

— Анютка говорит, что мне вообще-то нельзя, — засмеялся я. — Меня и не очень-то тянет, так иногда, особенно после коньяка.

— Так сегодня же только водка, что это тебя потянуло? — Петр с хитринкой посмотрел на меня.

— Отстань, дай побалдею.

Курить мне действительно было нельзя, сразу же начинала болеть голова и появлялась тошнота. Даже от одной сигареты я потом мучился несколько дней.

Но вечером в день приезда в столицу мы с Петром пошли прогуляться. Он курил это самый «Ньюпорт» и мне очень понравился его запах. Я попробовал и просто обалдел, от одной выкуренной на половину сигареты не было ни каких головных болей и оставалось очень приятное немного с кислинкой послевкусие.

Вторую половину сигареты я не выкуривал, появлялись предвестники моих головных болей. Поэтому братец меня иногда баловал половинкой сигареты.

— Андрюха, а в тех твоих снах наше будущее было? — неожиданно спросил Петр. Я сделал последнюю затяжку и щелчком отправил окурок в полет. Отлетел он на удивление далеко, метров на пять.

— С какой целью мужчина интересуетесь? — я постарался ядовито улыбнуться.

— А я может свое мнение переменил, — с некоторым вызовом сказал Петр, — после твоих прогнозов на чемпионат мира.

— Понятно, ты же хозяин своего слова, хочу даю, хочу назад беру, и мнение у тебя так же, — говорить всё это, наверное, не надо было, но я не удержался и съязвил.

Но Петька неожиданно не надулся, как это бывало обычно, а добродушно улыбнулся и ткнул меня в бок.

— Да ладно тебе, все дуешься на меня, — братец протянул руку. — Ну не прав был, прости. Еще покурить не хочешь?

— Хочу, но не буду, — я отрицательно покачал головой. — Голова будет сильно болеть и с унитаза слезать не буду. А завтра в институт обязательно надо, какие-то документы подвезти требуют. Я совершенно не понял, там какое-то чудо в комиссии сидело.

Петр моча достал новую сигарету, покрутил её и вложил обратно в пачку.

— А ты правда, Андрюха, какой-то странный стал.

Глава 7

Петр молча достал новую сигарету, покрутил её и вложил обратно в пачку.

— А ты правда, Андрюха, какой-то странный стал, — в голосе брата появились совершенно не свойственные ему интонации. Я вопросительно, но молча, посмотрел на него. — Ты, Андрюха, какой-то рассудительный стал. Вот как батя наш. Помнишь, мама нам рассказывала какие они с дядей Сережей по молодости были.

Отец, Иван Павлович, был очень сдержанным и рассудительным человеком и однажды, я даже не помнил почему, мама, то есть Валентина Петровна, в сердцах назвала его сырой головешкой. Когда она успокоилась, мы втроем пристали, и она нам рассказала про бурную молодость отца.

Я засмеялся и в некоторой растерянности почесал затылок. А Петр продолжил:

— То с пол-оборота заводился, а сейчас и с толкача с трудом. Двадцать раз как дохлый движок чихнешь пока раскочегаришься. Кроме Аньки на девок вообще не смотришь. А как мы с тобой зажигали. Как вспомнишь, так вздрогнешь. Ладно Пашка всегда в облаках витал, любитель рыцарских романов. А соревнования, кто больше выпьет, помнишь?

Петр все-таки закурил, помедлив предложил мне. Я отрицательно покачал головой, хорошего по немножко. Братец сделал глубокую затяжку, а затем медленно выдохнул табачный дым.

— Книжки умные читаешь, языки начал изучать. Коньячок водочке предпочитаешь, а ведь раньше что говорил, клопами воняет. Анька с Машкой в магазин ушла, а мне порнушку принесли, помнишь, что ты ответил? — Петр неожиданно хлюпнул носом и по-детски закончил. — Мне даже обидно стало. Ладно Машка, но от тебя не ожидал.

Второй окурок полетел за первым и к моему удивлению упал рядом. Петр довольно хмыкнул.

— Я, Андрюха, понимаю, ты когда в коме был твои мозги другими стали. Я вот у одного знающего человека спросил, а он сказал не такое еще бывает. Но как-то трудновато привыкать к тебе такому, — Петр посмотрел на меня как-то доверительно, — Не знаю, как другие, но я вот тоже ко многому отношение изменил, даже к бабам. Я ведь раньше кроме матери никого ни в грош не ставил, даже сестер. Считал, что у всех баб на уме одно – ноги раздвигать. На высокие материи начхать было.

Петр замолчал и начал доставать очередную сигарету. Я молча забрал пачку и положил к себе в карман. Он покосился на меня и еще пару раз шмыгнул носом.

— Ладно хватит сопли разводить. У меня, брат Андрей, — братом Андреем Пётр меня называл крайне редко, только во-время каких-нибудь серьёзных или задушевных разговоров, — жуткая проблема образовалась. После той истории, — про «приключение» с пистолетом и его бывшими хозяевами, Петр рассказал мне сразу же по приезду, не дал даже чаю выпить, потащил на улицу секретничать. Про свою тезку он тоже мне рассказал и заставил выучить номер его телефона, — я смысл жизни потерял. Такое ощущение, что в дерьме постоянно и никак отмыться не получается. Пашка вон сказал, планида у нас такая, обязательно куда-нибудь вступаем, или в говно или в партию.

Я не сдержался и начал просто ржать от неожиданного сравнения. Петр хотел обидеться, но потом тоже начал смеяться.

— Да, Пашка точно подметил, — я перестал смеяться и серьёзно посмотрел на брата. — Мы, наверное, круто успели накосячить, вот нам и приплыла такая планида. Ничего хорошего впереди нет. А что нам делать, ты же сам сказал.

Петр недоуменно посмотрел на меня.

— Ты как сказал? Надо наслаждаться жизнью, ловить момент и становиться олигархами, — у Петра от удивления начали округляться глаза. — Скоро всем разрешать валюту иметь, вот и надо сейчас деревянные заколачивать и копить. И мужиков наших ты правильно к себе подтягиваешь. Лихие времена начнутся, надо силой быть. А там посмотрим, как карты лягут. Ты вот про смысл жизни сказал. Мы вот атеисты, а если подумать, то смысла у жизни у нас нет. А вот у церковников смысл жизни есть. Они как говорят, Господь терпел и нам велел. В смысле перетерпится и всё на свои места станет. Недаром говорят стерпится, слюбится.

Петр начал хлопать по карманам в поисках сигарет. Я достал и отдал ему пачку, но он закуривать не стал, а запихнул её в карман.

— И когда это все начнется? — почти шепотом спросил Петр.

— Скоро, скоро. А умные люди и классные специалисты вообще наперечет станут. Так что, Петенька, надо ещё и хорошо учиться.

— Андрей, а можно я Петру Ивановичу про твои сны расскажу? — я нутром чувствовал это Петькино желание и уже начал думать, что ошибся. Ан нет.

— Как хочешь.

Разговор как-то сам по себе прекратился. У меня было ощущение, что сказано всё и дальше лучше помолчать. Петр тоже похоже не испытывал желания продолжать этот разговор.

— Петька, а как вы от своего ремесла уехали, — я решил отвлечь брата от серьезных размышлений о проблемах мироздания. — Вам вроде иногда и вечерами надо работать.

— Да там всё нормально. Илюха остался на хозяйстве, а у него помощники есть, — Петр хмыкнул и потряс головой. — Добровольная дворничья дружина.

— А ты не боишься, что они решат вопрос радикально, — я всерьез опасался каких-нибудь нехороших телодвижений от этих двух семеек.

— Вот даже ни на сколько. Дядя Коля, — бывшего ментовского эксперта звали Николаем Сергеевичем, — пальчики откатал, а потом я еще и предков этих козлов заставил сделать это же. И ты представляешь на пистолетике оказались пальчики и этих обоих дятлов, и папашки одного из них и той шмары, что передо мной сиськами собиралась трясти. А пистоль тот уж очень знаменитым оказался. Дядя Коля сказал, что за эти пальчики на нем они огребут по полной.

— А не боишься его прятать?

— Так он же не у меня. Да и крови на нем нет. Он в вещдоках был по другим делам, — Петр сделал паузу и хитро посмотрел на меня. — А его оттуда сперли и почему-то стреляли на одном крупном ограблении. У бандюганов общак отжали. У ментов и у бандитов улик ноль. Только две пули и одна гильза. Никто даже не понял, зачем стрельба была.

— А дядю Колю не боишься?

— Вот тоже ни на столько, — Петр двумя пальцами изобразил щепотку. — Он человек одинокий, Маринка для него всё. А она меня никогда не бросит. У нас с ней после той истории разговор был. Мне же в голову то же самое пришло. Она мне говорит, что ей я как муж не нужен. Она меня любит какой-то супер любовью. Ей даже плевать, что у меня другие бабы есть или будут.

От Петькиного рассказа у меня даже голова закружилась. В реальность подобного даже не верилось. Петр посмотрел на меня, закатил глазки и продолжил.

— Мне на самом деле с ней обалденно. Я бы не раздумывая женился на ней, если бы не её мужик. Ни на какую разницу в возрасте не посмотрел. И я тут как-то ей это сказал, — Петр горестно вздохнул. — Так она меня дураком обозвала. Говорит мне, хочешь стать несчастным человеком? Давай разведусь и ты на мне женишься. Мы через месяц станем самыми несчастными на всем белом свете.

Петр все-таки достал сигарету, прикурил и сделал несколько глубоких затяжек.

— Короче, много чего она мне наговорила. Спрашивает, а знаешь почему я так классно трахаюсь? И говорит, я по малолетке такие университеты прошла, только потом пришлось левый аборт делать и детей у меня никогда не будет. А тебе, Петенька, надо жениться на хорошей и воспитанной девушке. Я, говорит, ей всё объясню, она не будет тебя ревновать, а я, говорит, буду ей ангелом-хранителем.

Третий окурок последовал по тому же маршруту и к моему глубочайшему удивлению упал рядом со своими предшественниками.

— Я вот, Андрюха, последние дни плохо сплю. Лежу, в потолок глазами лупаю и думаю, вот за каким я хреном в Москву поперся? Надо было отдурковать у отца где-нибудь. Сейчас спокойно поселился бы в общаге и никаких забот. Только лекции и занятия не пропускай. Девкам молодым мозги бы пудрил, а тут в такие дебри забрался.

Петр потряс головой, обхватив её руками. Я был его рассказом тоже несколько озадачен. Прямо Санта-Барбара какая-то, как начнут говаривать лет через несколько. Если начнут конечно.

— Петя, а сколько в том общаке было? — Петр опустил руки, поправил волосы.

— Дядя Коля к тому расследованию причастен был, говорит денег было просто не реально много. Миллионы и ни каких зацепок. Государство от этого ну никак не пострадало, никому даже в рожу не дали. Поэтому особо и не капали. Каким-то макаром закрыли и в архив.

На этом познавательная беседа закончилась, нас хватились и Мария Ивановна быстро вычислила наше убежище.

***

Оставшиеся до начала учебы дни оказались под завязку заняты предучебными хлопотами.

Молодые супруги потратили целый день на получение справок о поступлении для увольнения с работы. Андрей хотел махнуть рукой на несколько месяцев стажа, считая свою работу в совхозе профанацией, но родители не одобрили его и он сделал как положено.

Потом в деканате целый час уточняли какие-то сведения о службе в армии, методистка курса оказалась молодой и новенькой и что-то там перепутала.

После этого они поехали на Профсоюзную в магазин рабочей одежды, девочкам надо было купить новые белые халаты и шапочки. Это для Андрея оказалось откровением, он по простоте душевной полагал, что у жены этого добра хватает, даже Машке перепадет, ан нет, дамы захотели все новенькое.

В магазине было столпотворение. Наверное, все первокурсники медвузов, в содружестве с различными химиками и биологами других институтов, в один день приехали покупать халаты.

— Так девчонки, новые халаты отменяются. Три-четыре дня походите в старых, пока эта шизофрения не рассосется, — Андрей слегка щелкнул сестру по носу. — И не надо, Марь Иванна, губки надувать. Во-первых надо было раньше думать, а не в последний день, а во-вторых, посмотри, через одного без покупок выходят. Думаю, там уже половины размеров нет. А в-третьих, поехали на Колхозную в чебуречную.

Поездка в чебуречную была достойной альтернативой попытке купить халаты и протестов не последовало. От Профсоюзной до Колхозной прямая ветка и доехали очень быстро.

Аня с Машей раньше в Москве бывали не часто, да и проведенный в столице поступательный август были озабочены другим и метро все еще вызывало у них какой-то почти детский интерес. Андрею даже иногда становилось смешно, глядя на их интерес к станциям подземки.

В чебуречную была очередь, пять человек на улице вдоль окон и сколько-то внутри. Но время обеденных перерывов прошло, и кастрюльками, по несколько десятков чебуреков на все отделение Склифа или какой-нибудь соседний магазин, уже никто не брал и очередь двигалась достаточно быстро.

Андрей любил чебуреки есть как завсегдатаи заведения, тремя ложками: двумя зажимаешь, надкусываешь и вкуснейший внутренний бульон аккуратно выливаешь а третью ложку. Девчонки преимущества этой технологии оценили сразу же, но вот освоение почему-то буксовало.

***

Чебуреки были по виду совершенно вкуснейшими и я вспомнил как на второй или третий день после возвращения из госпиталя отец рассказывал при эту чебуречную.

Начало рассказа я не застал и поэтому не сразу понял, о чем идет речь. Эту чебуречную я естественно хорошо знал, но вот только в моей чебуречной не было ни каких ложек и там продавали не одни чебуреки. Да и метро называлось «Сухаревская», а не «Колхозная».

Во время отцовского рассказа я был еще два в одном, мне стало не по себе и я вышел на лоджию, проветрить закипающие мозги. Кипение мозга быстро прекратилось и вспомнилась эта чебуречную образца начала восьмидесятых. Эти мои воспоминания совпали с отцовским рассказом, настроение у меня повысилось и я присоединился к семейной компании.

К моему удивлению продолжалось обсуждение чебуречной, и я даже вставил пару слов, но по теме. Когда мы с девчонками первый раз приехали в чебуречную, я уверенно взял три ложки и совершенно уверенно, ну прямо каждый день ими пользуюсь, справился с задачей.

Чебуреки оказались действительно вкуснейшими. У девчонок уже потихоньку начинался заскок по поводу лишнего веса и они стремились ограничивать себя, но здесь за обе щеки умяли аж по четыре чебурека. И на третьем обе научились правильно пользоваться ложками.

— Ну что девчонки, домой или прогуляемся? — спросил я для порядка, будучи уверен, что они скажут домой.

Завтра в институт, конечно первый день профанация, введение в специальность, знакомство с руководством. Но все равно, это первый день учебы.

— А давайте немного прогуляемся по Садовому, — неожиданно предложила Аня. — Тут где-то недалеко особняк, где снимали сцену с Кирпичем, когда Жеглов подложил ему кошелек. Интересно посмотреть.

Этот особняк на улице Садовая-Сухаревская я знал и поэтому уверенно повел девчонок, благо недалеко. На этом экскурсионный запал кончился и мы поехали домой. Я лично хотел основательно выспаться, почему-то было волнение перед завтрашним днем.

К моему удивлению в достаточно большой аудитории, куда я пришел за двадцать минут до начала, свободных мест почти не было. Только первый ряд.

Справа от меня оказался молодой человек в котором я почему-то сразу признал собрата афганца. Он немного подвинулся, закашлялся и прикрыл рот левой рукой. На тыльной стороне кисти у него был уродливый шрам, уходящий на предплечье.

Прокашлявшись, он покосился на моё украшение и сказал:

— Мы с тобой, наверное, одну лямку в дружественной стране тянули?

— Похоже на то, — дальнейшее общение пресекли важные дяди и тети, начавшие входить в аудиторию.

Ничего нового я не услышал, история вуза меня совершенно не интересовала. Идиотское скучное мероприятие, на мой взгляд совершенно бессмысленное. Зато какое громкое и пафосное название: Введение в специальность. Да если познакомить этих бывших школьников с их реальной будущей специальностью, половина убежит в мистическом ужасе. Как собственно и в любом другом деле.

Неожиданно я почувствовал на себе чей-то неприязненный взгляд от куда-то справа. Я осторожно откинулся назад и немного повернул голову.

Ба! Знакомые люди. Крайним за столом президиума сидел мужик, принимавший у меня экзамен и что-то говорил на ухо своей соседки. При этом они так откровенно пялились на мою персону, что это заметил мой сосед.

— А ты тут личность я смотрю популярная, как на тебя эти, — он кашлянул, сделав паузу, — редиски пялятся.

— А почему ты решил, что они редиски? — я был с ним согласен, но интересно почему он так решил.

— У них на лбу написано, особенно у этой бабищи. Она всех мужиков ненавидит, у нее хронический недо… Сам понимаешь. Давай кстати познакомимся, Алексей Ивлев.

— Андрей Климов.

Понять то я всё понял, да вот настроение испортилось. Начинать учёбу с испорченными с порога отношениями с преподами, это не зер гуд.

Когда мероприятие закончилось мы с Алексеем вышли вместе. Он был москвич, дембельнулся этой весной. Руку ему зацепило в Панджшере. Закурив, предложил мне.

— Спасибо, после госпиталя почти не курю, — курить мне действительно совершенно не хотелось.

Алексея в армию забрали сразу после школы, действительно по какому-то спецнабору, он был мастером спорта по дзюдо. Но карьера в ЦСКА не заладилась, потом конфликт с тренером и здравствуй Афганистан. Ранение он получил в мае во время пятого штурма Панджшера.

Выслушав его рассказ, я усмехнулся:

— А я в ноябре восемьдесят первого, даже приказ уже пришел, — я, прощаясь, протянул руку. — Ладно, давай до скорого, меня уже жена наверное заждалась. У них эта дуристика раньше началась. Видеться я думаю часто будем, один факультет вроде как.

Глава 8

На вечер первого сентября было намечено «культурно-массовое» мероприятие – встреча боевых друзей.

Армейский полковник, отбитый нами в свое время у душманов, стал генералом и судя по всему большой шишкой или в Генштабе или Минобороны. Инициатором встречи был генерал, но приглашение нам передал Петькин тезка, сказав братцу, что товарищ генерал очень занятой человек и поэтому попросил его заняться организацией встречи.

От таких предложений понятное дело не отказываются, тем более, что судя по всему, мы действительно куда-то вступили. Хотелось бы конечно иметь еще какие-нибудь варианты, а не только те два, про которые сказал Пашка.

Генерала звали Владимир Васильевич Лебедев, ниже нас ростом, крепкий, по-армейски коротко стриженный, круглое лицо и нос картошкой. При взгляде на него у меня сразу возникла ассоциация, гриб-боровик. На встречу он пригласили нас и нашего ротного старлея Сидорова, как-то само собой мы стали звать его по имени, Дима, иногда Сергеевичем.

Встречу полковник Петр Иванович организовал в небольшом уютном банкетном зале ресторана «Арбат». В своих предыдущих жизнях я бывал во многих московских ресторанах, но в таком банкетном зале был впервые.

Общее настроение было просто посидеть, поговорить, музыка чтобы была, но в стороне и не назойливая.

Танцы? Нет спасибо, ни танцы, ни дискотеку не надо.

Знаменитое арбатское варьете, достаточно кстати откровенное? Если появиться желание можно выйти в общий зал и посмотреть.

Благодаря Анне, я стал настоящим Андреем Климовым, который как бы посмотрел и хорошо запомнил сериал о жизни Советского Союза, а потом и РФ где-то с начала 1980-ых годов и до …, а вот до каких до не знаю.

В той жизни я увлекался романами о попаданцах и чего только не прочитал за свою жизнь, начиная с классики Марка Твена «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура» и кончая электронными книгами на «Автор тудее». Поэтому я быстро сообразил, что со мной произошло. Но мое попадание оказалось немного не таким, как описывалось в прочитанных мною книгах.

Попаданец, то есть я, как говориться не на того напал. В доставшемся мне теле оказались следы прежнего хозяина.

Они, эти следы, всегда остаются, в каком-то попаданском романе я читал рассуждения главного героя о мышечной памяти, оставшейся от прежнего хозяина. Так вот, я думаю это и есть следы прежнего хозяина, то есть остатки прежней личности или души, вернее даже не остатки, а именно следы. Как например, проехал автомобиль и остался след протектора.

В моем случае рядом оказалась Аня и она своей любовью вцепилась в эти следы и начала воссоздавать из них Андрея Климова, таким, каким она себе представляла своего любимого. Ирония судьбы заключалось в том, что в двадцать первом веке меня тоже звали Андреем.

Доставшееся мне тело оказалось прилично потрепанным во всех отношениях. Физическая потрепанность была делом поправимым: молодость, современная медицина, забота и ласка, которой меня окружили всё вернут на круги своя и скоро я опять буду здоров и полон физических сил.

Всё что было не материальным или сомнительно материальным, как например интеллект, я всегда называл мозгами. Мои собственные мозги были в таком состоянии, что характеристика им была одна единственная – редкостное говно. А тут еще и их новое место жительства оказалось в таком состоянии, мама дорогая, как можно было так себя засрать всего за двадцать один год.

Оказалось, что Аня так любит своего Андрея, что этой любовью смогла сотворить чудо. Жизнь своего возлюбленного Аня знала почти как свою, их знакомство началось еще в детском садике и Андрюша для неё всегда был светом в окошке, крепкая детсадовская дружба превратилась в школьную, а затем и в любовь.

Когда я переселился в новое тело, то какое-то время был в коме. Аня постоянно была рядом и все говорила, говорила и говорила. Она рассказывала моему телу какой я хороший, вспоминала детство и ей было наплевать что кто-то был рядом.

За несколько дней до выписки я услышал разговор нескольких докторов. В госпиталь приехала какая-то комиссия из Москвы. И высоких гостей привели ко мне в палату, я уже устал быть экспонатом выставки достижений советской медицины и изобразил глубокий сон.

Высокая комиссия была впечатлена увиденным и начала петь дифирамбы начальнику отделения. И тут капитан вдруг заявляет:

— Благодарю, товарищи, за ваши оценки. Но справедливости ради, должен заметить, что половина этого по праву принадлежит нашей медсестре, однокласснице раненого, — я приоткрыл веки и увидел, что Ани нет, а комиссию сопровождает медсестра-грымза. Начальник госпиталя кивнул, соглашаясь и добавил.

— Полностью согласен с капитаном. Такой самоотверженности я никогда не видел, даже на фронте, — начальник госпиталя был старый вояка и во время войны был сыном полка и служил в медсанбате.

— Надо полагать, это красавица, что перед нами из палаты вышла? — спросил генерал, возглавляющий комиссию. Начальник госпиталя улыбнулся.

— Молодого человека в понедельник выписываем и сержант подала рапорт на увольнение подала, я его подписал, — что Аня подала рапорт я знал, она спрашивала мое мнение, подпишут ли его.

— Это правильно, — одобрил генерал, — но вы всё равно присвойте ей очередное звание и подпишите представление на благодарность.

Так Аня стала старшиной медслужбы, ей и так полагалось присвоение очередного званиям, а тут еще и досрочное подкатило. А по весне, вызвали в военкомат и ознакомили с приказом министра обороны об объявление благодарности.

За те несколько дней, что я, вернее мое новое тело, пребывало в коме, Аня своими рассказами прилично подчистила мои мозги и их новое место обитания и запустила процесс моего переиздания. Когда приходили мои братья, Аня часто уходила по своим делам и братцы рассказывали о нашей институтской жизни и службе в армии.

После возвращения домой, процесс продолжился, заиграв новыми красками. Аня помогла мне выпутаться из не ловких ситуаций с коньяком и знанием французского языка.

Моё внезапно возникшее пристрастие к коньяку она объяснила тем, что мне в госпитале давали какую-ту спиртовую настойку и у нее был коньячный вкус. Я и привык к этому вкусу.

А языковой казус Аня объяснила тем, что когда я был в коме часто звучали французские песни, якобы есть такая методика лечения музыкой, вот я типа того и обучился французскому. Теория так себе, но прокатило.

Собираясь в ресторан, я понял, что переиздание исправленного и дополненного Андрея Ивановича Климова образца первого сентября тысяча девятьсот восемьдесят второго года закончено. Автор и главный редактор моя жена.

Я, самый настоящий Андрей Иванович Климов, 1959-ого года рождения, 31-ого декабря, 23.45 по московскому времени, сын своих родителей, которых я очень люблю. А еще у меня два брата и две сестры. Их я тоже люблю.

Я участник Афганской войны, орденоносец, у меня боевые ранения. Женат, супругу люблю безумно, уверен на все сто, что взаимно. Только что поступил учиться с Московский строительный. У меня всё отлично, живи и радуйся.

Вот только по ночам иногда просыпаюсь, а подушка вся мокрая и лицо от высохших слез соленое. Жена однажды проснулась посреди ночи, а я рыдаю, уткнувшись в подушку и прощу прошения у какого-то дедушки.

Будить меня она не стала, но утром я и так все понял и попросил рассказать. Свой сон я хорошо помнил, был мой день рождения в той жизни, и дед пришёл поздравить меня.

Я посмеялся и рассказал придуманную тут же история, что в детстве обидел какого-то дедушку и мне до сих пор стыдно. А вечером остался я дома один и меня сморило.

Только прилег я на диван, как чудится мне, что стою в небольшой комнатке с низким потолком, у окна простой стол накрытый новенькой клеенкой с яркими цветами. Стены и потолок свежепобеленные ослепительно белые.

У стола на стареньком стуле сидит совершенно седой древний старик в черном подряснике и с золотым наперсным крестом на груди, крест чуть ли не огнем горит. Это священник, монах, отец Симеон. В комнате вторая дверь, она немного приоткрыта и из-за неё раздаются приглушенные женские голоса.

— Здравствуй, Андрей, — отец Симеон здоровается первым.

— Здравствуйте, батюшка, — что мне делать я не знаю и остаюсь стоять посреди комнаты. Священник заулыбался и показал на второй стул у стола.

— Садись, не смущайся, — я сел, отец Симеон громко покашлял, вторая дверь тут же распахнулась и на пороге показалась молодая женщина в длинной в пол юбке, закрытой свободной кофточке и белом платке на голове.

— Принеси нам миленькая чаю с земляничным вареньем, — я опешил, услышав про чай, вот чего я совершенно не ожидал, так это чаепития. Отец Симеон начал пить чай и сразу перестал быть древним.

— Да, вот уж не думал, что такое воочию увижу, в книжках читал, от людей слышал, но чтобы воочию.

Отец Симеон покачал головой, затем подцепил из розетки с вареньем несколько ягод и запил их двумя небольшими глотками чая. Варенье было потрясающе вкусным, можно подумать я раньше никогда не пробовал варенье из полевой земляники.

— Ты Андрей, за жену держись, без неё пропадешь. Думать даже страшно, что вас ждет друг без друга, — отец Симеон сделал еще глоток чая и несколько минут сидел опустив голову, губы его шевелились. Я понял, что он читает молитву. Потом он перекрестился дрожащей рукой, видно было, что это дается ему с трудом. Когда он поднял голову, я чуть не ахнул, передо мной опять сидел древний старик.

—Твоя жена сделала тебя Андреем Климовым и не пытайся вернуть себя того, прежнего. Погубишь и свою души и много других, а здесь будешь жить долго и желать только смерти, — батюшка говорил тихо, но очень медленно и внятно с большими интервалами между слов. — В тот твой день рождения твои усопшие будут к тебе всегда приходить и может даже не во сне. Сны про ту жизнь, тебе будут часто сниться, главное скажи жене, чтобы не будила тебя, когда плачешь. Тогда не будешь их помнить.

Отец Симеон умолк, голова его бессильно поникла, казалось еще мгновение и он начнет падать со стула. Но батюшка неожиданно глубоко и шумно вдохнул, резко встал и выпрямился. Я вскочил как ужаленый. Священник был на голову выше меня и мне показалось, что я стою перед могучим дубом.

— Молись, сын мой, утром и вечером читай Господню молитву и постоянно Иисусову, — в этот момент зазвонил входной звонок и видение исчезло или я проснулся.

Ночью я вроде спал и не спал. Какая-то полудрема была, а не сон. В голове все слова этого монаха стояли. Утром я решил прогуляться, проветриться, голова после такой ночи гудела. В своих думах особенно не смотрел куда иду, ноги как говориться сами несли.

Неожиданно засвистели тормоза и раздался крик.

— Куда прешь, дятел малохольный! — я поднял голову и мне стало не по себе.

Еще бы, стою посреди проезжей части и буквально в нескольких сантиметрах от меня стоит «Волга», водитель которой продолжал орать, русских литературных слов в его оре уже не было.

В перешел на тротуар и огляделся. Напротив меня через дорогу был большой запущенный сквер, за ним пустырь и городская церковь. Вспомнив свой сон-видение я решил туда зайти. Господня молитва, Иисусова, для меня это были пустые звуки.

В церкви было прохладно и пустынно. Слева от входа была церковная лавка, это я узнал из надписи над ней. Надпись была сделана какими-то странными буквами, вроде как по-русски, но чудно.

За прилавком лавки стояла миловидная женщина лет сорока в каком-то цветастом платке. В глаза бросилось полное отсутствие косметики, даже на губах не было никакой помады.

Я поздоровался и спросил, а что такое Господню молитва и Иисусова. Женщина почему-то молча положила передо мною два листка с убористым текстом, часть которого была рукописным. Заметив мое недоумение, она начала объяснять мне.

— Господня молитва это «Отче наш». Здесь она написана на церковнославянским языке гражданским шрифтом и чисто на церковнославянском. Когда будете читать внимательно смотрите на ударения, — «Отче наш» я знал, но даже не подозревал, что это Господня молитва.

— А это Иисусова молитва? — ткнул я пальцем в незнакомый текст, написанный также в двух вариантах. Женщина поморщилась, мой жесть ей явно не понравился, да и я испытал какое-то чувство неловкости и смутился. Заметив мое смущение, женщина примирительно кивнула и прочитала минилекцию.

— Мы не даем эти листки, у нас их всего ничего, люди обычно переписывают, но вам я дам с собой если завтра утром вернете, — сказала женщина, заканчивая свою лекцию.

— Верну обязательно, — я улыбнулся. — Честно пионерское.

— Я не была пионеркой, молодой человек, — такой ответ меня почему-то вогнал в краску, я почувствовал, как загорелись щеки.

Я, сколько себя помнил, всегда абсолютно нейтрально и равнодушно относился к религии, ну есть и есть. На все сто знал, что прабабушка наперекор всем крестила меня.

Если уж совсем натягивать сову на глобус, то меня можно было назвать агностиком. Андрей Климов предыдущего разлива даже не был агностиком, он просто не задумывался над всем этим даже на грамульку, но тоже был крещеным.

После того видения и визита в церковь я впервые проявил интерес к религии. Листки я следующим утром вернул, тщательно всё переписав и тут же всё напрочь забыл. А через две недели я проснулся, подушку можно было отжимать и у Ани были заплаканные глаза.

Следующей ночью всё повторилось. Почти весь день я искал переписанные молитвы и нашел только перед сном.

Прочитав на ночь Господню молитва я следующую ночь спал спокойно. Утром я вспомнил забытую дату дня рождения того Андрея, записал её и после этого стал утром и вечером читать «Отче наш» и в течение дня несколько раз Иисусову молитву. Ночные рыдания, пугающие жену, сразу прекратились.

По паспорту мне двадцати два, а вот мироощущение и отношение к жизни у меня стало как у шестидесятилетнего с хвостиком человека, прошедшего как говориться и Крым и Рим, знающего такое, что выть хочется. Петр правильно подметил, заводиться в его понимании, мне вообще не хотелось.

Зажигать с женским полом как раньше в молодости, во-первых не хотелось, я в своих двух предыдущих жизнях покуролесил достаточно и в этом отношении мои знания были наверняка такими фундаментальными и обширными, что сейчас никто на Земле со мной и близко не лежал.

Во-вторых, я любил свою жену и благодаря ей у меня теперь, не в пример моим предыдущим изданиям, были железобетонные моральные принципы.

В-третьих, а мне это надо? У всех все одинаково, ни у кого нет во лбу или поперек. Чем все это заканчивается, я очень хорошо знал, приходилось в частности посещать специфические лечебные учреждения и инвестировать потом кучу бабосиков в свое подорванное развратом здоровье.

А самое главное - занозой в голове сидели слова отца Симеона и я их всегда помнил.

Интересная штука произошла с моим здоровьем. По всем раскладам я должен быть после таких перипетий, бурной молодости, увлечения всякими спиртосодержащими жидкостями и тяжелого ранения, стать хилым и болезненным. Но все произошло наоборот. Я не просто выздоровел, мое здоровье стало просто богатырское и появилась какая-то непонятная физическая сила.

На работе, в совхозной котельной, кто-то мне сказал, что я стал похож на Шерлок Холмса в исполнении Василия Ливанова. Все посмеялись, а я взял и спокойно, без напряга сначала завязал стальную кочергу, а потом развязал. Когда об этом рассказали отцу, он не поверил и попросил показать, я показал, какая проблема.

Совершать подвиги уничтожения земных запасов водки и прочего, не хотелось еще больше. Как написано в одной книжке про войну, где приведена ориентировка на немецкого диверсанта, алкоголь употребляет в случаях необходимости.

Кстати, этот нехороший человек был большой любитель трепанга с жареным луком и мясного борща. Я тоже обожаю и то, и другое, но сейчас промысел трепанга в СССР запрещен, а так хочется. Придётся пока ограничиваться борщом.

Завязывая перед зеркалом галстук, я вспомнил наш разговор, когда Машка сказала, что мы должны спасти страну и что ей ответил Петька.

Спасти страну конечно дело благое, да только надо ли и возможно ли.

Если не становиться в позу страуса и не перекладывать с больной головы на здоровую, то придётся признать, что Союз развалился не по злой воле конкретных людей, а в силу закономерного исторического процесса. Ведь недаром же не было ни митингов, ни демонстраций, ни забастовок в защиту погибающего государства.

А вот послераспадный беспредел это уже другая песня. Но брат мой совершенно прав, сто один шанс из ста, что кончу я в психушке спасителей отечества, если попытаюсь просветить нашу власть. А других способов я не вижу, кроме организации подполья. У нас на первом курсе был такой подпольщик, захотел новую партию создать. Интересно, вышел он из дурки?

Поэтому, возвращаемся к нашим баранам, живем, дышим всей грудью, занимаемся первоначальным накоплением капитала и на низком старте ждем выстрела стартового пистолета. И затем забег в олигархи.

Глава 9

Завязывав галстук, я еще раз мысленно прокрутил только что сделанные умозаключения, да, вы Андрей Иванович, правы.

Наша встреча в ресторане была обычной посиделкой воевавших мужиков и возраст тут не причем, пуля дура, она на возраст не смотрит. Сначала за вас, за нас и за спецназ, потом за победу, за родину, потом ещё за что-то. Хорошо закусили, начались разговоры за жизнь. Я старался пить поменьше, никто не возражал, было общее мнение, что мне надо если не воздерживаться, то поменьше.

Мероприятие двигалось к концу, генерал уже ушел, человек он был занятой, но телефончики нам оставил. Настроение у меня было препоганое, вспомнилась сладкая парочка курлычущая за мою персону. Я в своих знаниях языков не сомневался, но на кой мне лишние проблемы. Я и так себя корил за выпендреж на экзаменах, вот уж действительно привычка вторая натура.

И тут я поймал Пашкин взгляд, быстро брошенный им на полковника Петра Ивановича, который оживленно о чем-то беседовал с нашим старлеем Димой и Петькой. Взгляд абсолютно трезвый и ироничный. Ухмыльнувшись, он подсел он подсел ко мне и прошептал.

— Ты к Петру Ивановичу подсядь, вопросик ему какой-нибудь задай. Он очень хочет с тобой пообщаться. А я Петьку с Димкой отвлеку, — я в своих терзаниях ничего не замечал, а Пашка опять под пьяного косит, вот шланг-то.

И тут мне в голову приходит идея продолжить концерт по просьбам трудящихся. Настроение у меня сразу повысилось.

— Легко, Пашенька, вперед, — я подсел к полковнику, а Пашка предложил ребятам сходить посмотреть на варьете.

Мой рассказ об экзамене и его последствиях Петру Ивановичу очень понравился, моей наглостью он был просто восхищен.

— Представляю их рожи, ты конечно молодец, — полковник хлопнул меня по плечу и повторил. — Действительно, молодец, так построить, да, наглец ты, однако редкостный, — он наклонил голову и хитро прищурился. — Я не против устроить вторую часть Марлезонского балета, но услуга за услугу?

Я был уверен, что эта встреча «фронтовых» друзей организована не просто так, а по поводу. Сейчас мы убедимся по какому поводу.

— Скажи мне, Андрей, честно, что ты страшного видел во сне о нашей стране, только конкретно? — полковник сидел передо мной трезвый как стеклышко, я видел, как он несколько минут выпил какую-то таблетку.

Я усмехнулся, сомнений, что Петька после нашего последнего разговора рано или поздно расскажет ему о моих снах у меня не было. Но, так быстро и открытым текстом!

— А вы, Петр Иванович, верите всяким предсказателям? — полковник смотрел мне в глаза и я почувствовал, что не могу отвести взгляд.

— Кому-то верю, кому-то нет. Открою тебе небольшую тайну, в моей конторе есть люди, которые крайне серьёзно относятся к этому. Только не ко всяким Мессингам, а к серьёзным товарищам. Когда, как говориться, называются адреса, пароли, явки, — полковник смотрел мне в глаза и я почувствовал, что становится трудно отвести взгляд.

— А зачем это вам надо, Петр Иванович? И самое главное, зачем мне это надо? Предсказателями будущего занимаются еще и люди в белых халатах, где гарантия, что они меня не начнут лечить от этих сновидений? — какой только ахинеей я не занимался последние тридцать лет и был знаком со всякими такими штучками, тем более мой школьный друг был специалистом по нейролингвистики и пытался спасти меня от алкоголизма. Безуспешно правда, поздно уже было.

Так что в глазки мне по-хитрому смотреть было бесполезно. Хотя надо отдать должное товарищу полковнику, он очень профессионально это делал.

— Ну ты, Андрюша, наглец! Препод твой прав, снимаю шляпу, — Петр Иванович изобразил легкий наклон и приподнял воображаемую шляпу. — Не дрейфь, честное кагэбэшное, ни в дурку тебя не сдам, ни в кутузку не посажу.

— Придется, Петр Иванович, поверить, вашему честному кагэбэшному, — я ведь на самом деле и рассчитывал, что Петька расскажет ему о нашем разговоре. Ну что же, поехали.

— Через две недели, четырнадцатого или пятнадцатого сентября, убьют президента Ливана, его только-только избрали и вот взорвут, десятого ноября умрет Брежнев, Генсеком станет Андропов, потом Черненко, а в марте восемьдесят пятого Горбачев. В сентябре восемьдесят третьего наши собьют на Дальнем Востоке южнокорейский «Боинг», потом будет катастрофа американского «Шаттла» и в конце апреля восемьдесят шестого взрыв реактора в Чернобыле. Будет страшное землетрясение в Армении в конце восемьдесят восьмого года, — все это я выпалил на одном дыхании, Петр Иванович начал краснеть как рак, но я не мог остановиться и закончил.

— В декабре девяносто первого Горбачев и трое руководителей славянских республик распустят Советский Союз, в России будет реставрирован капитализм, начнется тотальная сдача позиций америкосам и разграбление страны. На этом всё, — полковник не просто покраснел, казалось он раздулся и вот-вот лопнет, при этом он потерял дар речи, как рыба на берегу беззвучно шлепал губами и закрыл глаза, когда я замолчал.

Я нашил на два пальца коньяка, выпил залпом и налил Петру Ивановичу, но в два раза больше. Не открывая глаз, он протянул руку и тоже выпил залпом.

Через несколько минут полковник пришел в себя и почти как ни в чем не бывало спросил:

— Кому ты еще про свой сон рассказывал?

— Как вам никому, я же не идиот. Ну приснилось, мало ли что людям снится. Тем более это в госпитале было, я даже не помню когда, — на свое ранение я мог валить всё что можно и нельзя, проверить-то незя, или очень сложно.

Да и по факту, я примерно знал результат эстафеты. Я ведь как ребятам сказал, наши победят, а потом результат пересмотрят и будет две золотых медали, у наших и у Норвегии. Потом я сказал, что страна распадется и снова появятся бедные и богатые.

Петьке я правда по просьбам трудящихся подробнейшим образом рассказал о чемпионате мира по футболу в Италии. В подробности он меня не посвятил, но сказал, что на подпольном тотализаторе очень успешно выступил. Денег у него теперь реально куры не клюют.

Петр Иванович совершенно успокоился, мне даже не верилось, что буквально две-три минуты назад он был в невменяемом состоянии.

— А про валюту и лихие времена почему Петру сказал? — вот и признание, что Петька все рассказал.

— Так это и без снов понятно, — я решил сыграть в сильно умного.

— Объясни, как это тебе понятно, — потребовал полковник, — мы тут одни, этот зал не прослушивается. Я же тебе слово дал, да и не гнида я, вы же меня спасли.

— А чего тут объяснять, всё и так понятно. В стране скоро жрать будет нечего. В Афгане нас умоют, кто же так воюет. С голодранцами справиться не можем. Союзнички у нас еще те, того и гляди нож в спину вставят. Техника наша убогая, на автомобили смотреть стыдно, — я говорил то, что знали в СССР многие, но молчали. — Да и дружбы народов нет.

— Надо же, никогда бы не подумал, что к таким выводам может прийти простой студент, хотя сообразить откуда ты взял свои знания и выводы собственно не сложно, всё это по голосам постоянно говорят, — мои слова о положении в стране Петра Ивановича похоже не удивили.

— Только не подумайте, что дядя Сережа нам что-нибудь рассказывал, —покойного дядю я впутывать не хотел, да и тете Свете создавать проблему было не с руки. Благодаря Петьке я теперь знал, чем она занимается на ипподроме и планировал это использовать.

Кстати не понятно, почему полковник как бы пропустил успешное увлечение своего тезки тотализатором. Или этот пикантный момент мой братец решил опустить?

— Сергей Палыча я в это дело впутывать не буду, не переживай, — у меня мелькнула мысль, а может они были знакомы, дядя Сергей и Петр Иванович. Я про дядькину жизнь фактически ничего не знал.

— Давай, Андрей, мы с тобой так договоримся. Язык держишь за зубами и никому больше не рассказываешь о своих снах. С братьями и сестрой беседу обязательно проведи, — Петр Иванович вопросительно на меня посмотрел, я кивнул соглашаясь. — Я в органах служу давно и всякими предсказателями тоже занимался и не такое приходилось слышать.

В вот тут товарищ полковник откровенно врал, если бы он слышал подобное, то его реакция была бы другой. Но сделаем вид, что поверим.

— Поживем увидим и еще раз прошу тебя, держи язык за зубами, — этими словами полковник завершил нашу беседу. А еще через полчаса закончились и наши посиделки.

***

Из ресторана полковник Андреев возвращался в непривычном для него настроении и состоянии. Он впервые за многие годы службы не знал, как относиться к происшедшему.

Летом пятьдесят третьего выпускника меха́нико-математи́ческого факульте́та МГУ по комсомольской путевке направили служить в МВД СССР, а марте пятьдесят четвертого он плавно перешел служить в новообразованный КГБ. После полученного в Венгрии ранения стал преподавать высшую математику в Высшей школы КГБ, с тех пор много чем занимался, оставаясь скромным преподавателем математики, даже когда стал сотрудником Группы консультантов при председателе КГБ.

С Сергеем Павловичем Климовым полковник вместе служил в пятидесятых, но после Венгрии их пути разошлись. Служба есть служба. Вновь они встретились в середине семидесятых, когда Сергей Павлович стал работать в МГК. Про безбашенных племянников своего товарища полковник знал и сразу узнал их, но близкое общение решил немного отложить и до поры до времени не афишировать знакомство с Сергей Павловичем.

После личного знакомства с братьями, которые ему очень понравились именно безбашенностью и самоотверженностью в бою, вмешиваться в их службу он не стал, рассудив, что если его старый товарищ не вытаскивает племянников из Афгана, значит так тому и быть.

Сергея Павловича успели отвезти в ЦКБ и он попросил позвать Петра Ивановича, но тот приехать к живому товарищу не успел. Один из врачей, пытавшихся спасти больного, увидев полковника спросил:

— Вы полковник Андреев? — Петр Иванович молча кивнул, говорить он не мог, месяц назад он потерял жену и вот еще один удар. — Этот конверт он просил вам передать, если умрет.

Петр Иванович разорвал конверт и прочитал: «Прощай Петька! Не бросай моих».

Подписи не было, но ему она была совершенно не нужна. Этот каллиграфический почерк полковник узнал бы из миллиона. В Венгрии такая же короткая записка без подписи спасла ему жизнь.

Вечером Петр Иванович поехал на дачу к своему бывшему командиру, несколько лет назад уволившемуся со службы и запершись в доме, они вдвоем пили двое суток.

Кого просил не бросать Сергей, Петр Иванович знал. Своими его товарищ считал семью брата, своих детей у него не было, Жена Светлана появилась после возвращения в Москву. Как она появилась и что за пояс верности и почему получила после смерти мужа, полковник достоверно не знал, но предполагал.

В то, что его старый боевой товарищ тихо коптит небо в кабинете горкома партии, Петр Иванович поверить не мог. А то, что он его в это не посвящает, так это же естественно. Они же не дети и не в казаки разбойники играют.

То, что семью брата Сергея не бросят он не сомневался, но вот братьев решил дополнительно взять под свое крыло, уж очень шебутные ребята, приключений не ищут, но приключения сами их находят. Раскрывать карты перед братьями он решил не спешить и Андрей остался в неведение, что товарищ полковник костьми ляжет за него и братьев, если что.

Но одно дело посмеяться в душе над опасениями Андрея и совсем другое решить, что же это было.

Полковник несколько раз ездил в Болгарию и даже два раза общался с Ванге́лией Гуште́ровой, знаменитой уже Вангой, изучал всё доступное про всех предсказателей начиная с монаха Авеля и общался со многими предсказателями отдыхающими в специальных заведениях.

К предсказаниям Ванги или того же Эдгара Кейси, он относился с большой долей скептицизма. Да что-то нагадали, но не меньше откровенной ерунды. Про всяких отдыхающих и говорить нечего. Но здесь было совсем другое.

Угаданный результат лыжной эстафеты чемпионата мира по большому счету семечки. Но вот всё остальное, да еще с такой конкретикой. Услышанная оценка Советского Союза и его ближайших перспектив, полковника не удивила, он был знаком с массой всяких материалов своей конторы и аналитических и оперативных. Приходилось читать и слушать еще и не то.

Но такой конкретики событий и самое главное дат он еще не встречал. А история внезапного обогащения Петра?

Андрей очень сильно ошибался, решив что брат скрыл эту историю от своего тезки. Рассказывать её он бежал впереди паровоза, когда события на чемпионате начали разворачиваться точно в соответствии с рассказом Андрея.

Петру стало просто страшно от этого и никаких сомнений по поводу правдивости «снов» брата он больше не испытывал.

А вот с тетей Светой Андрей попал пальцем в небо.

То, что Союз катится в пропасть полковник отлично понимал и знал это на все сто. В очень узком кругу он со своим бывшим командиром много об этом говорили и прикидывали можно ли что-то изменить. Но всё упиралось в отсутствие материального ресурса, а по простому говоря денег. Без которых они действительно были со своими конспирологическими теориями и предложениями городскими сумасшедшими.

Почти на все сто полковник был уверен, что его старый боевой товарищ последние годы занимался какими-то делами связанными с золотом партии и у него возникли из-за этого проблемы.

И скорее всего из-за этого ему помогли побыстрее уйти в мир иной. Да вот только Сергей Павлович унес с собой и какие-то важные концы.

Возможно ключиком была его молодая жена. Не просто так ей уделяют такое внимание некоторые товарищи со Старой площади. Да и сам полковник чувствовал и понимал, что через жену своего товарища он может получить столь необходимый ему и его командиру ресурс.

Денег у них особых не было, а вот некоторое количество честных и преданных сотрудников, готовых служить Отечеству не щадя живота своего, всегда было под рукой. И на одном своем и товарищей голом энтузиазме полковник присматривал за вдовой друга, готовый в любую минуту вмешаться в эту историю.

Появление Петра на горизонте тети Светы было полной неожиданностью для всех. Да еще и с такой гнилой подоплекой.

И вот тут господа-товарищи смотрящие со Старой площади откровенно ошиблись. Они почему-то решили что молодой человек может оказаться еще одним рычагом давления на товарища Климову. Большие деньги и высокие сферы в которых они вращались, сыграли с ними злую шутку. Оказалось что и простая рядовая пешка может оказаться солистом большого оркестра.

Сейчас на дворе начало 1982-ого года. Пока еще слова боевое братство и совместно пролитая кровь для многих еще священны и не продаются. Поэтому когда Петр Иванович разобрался в делах товарища Климовой и понял какая опасность грозит ей и её племянникам, ему не составило труда подтянуть «тяжелую артиллерию».

Декан факультета МЭИ совершенно верно подметил, что братья Климовы воевали с кем надо и как надо. Поэтому «тяжелая артиллерия» на позиции прибыла во время.

Петр Иванович понял зачем братьев с их тетушкой пригласила к себе на дачу гостеприимная начальница и подстраховался, попросив помощи у армейских товарищей. А у Павла просто случайно получился выстрел в десятку.

Его импровизация оказалось полной неожиданностью для хахеля Ларисы Николаевны, он дернулся, решил запросить дополнительных инструкций и спалил всю избушку.

Товарищи привлеченные полковником Андреевым оказались на высоте и все тайное стало явным. Павел правда ошибся в небольшой мелочи. Хахель был не конторским товарищем, то бишь не из КГБ, а из МВД.

Операция против тети Светы провалилась и она упорхнула как птичка из клетки. Еще и сбросила в полете ненавистный пояс верности. Её покойный муж и на самом деле боевой товарищ к нему не имел никакого отношения.

Полковник Андреев таким образом получил гарантированный допуск к части «золота партии» спрятанного где-то за бугром его старым товарищем и его вдова поделилась с ним примерными размерами этой части.

А вот история с фарцовщиками сначала показалось ему чистой случайностью. И только когда товарищи со Старой площади и их приспешники из МВД провалились с операцией против тети Светы он понял свою ошибку в оценке ситуации.

Братьев эти товарищи решили привлечь не с целью давления на тетушку, а именно за тем, чтобы они присматривали за публикой на своих участках.

Старая история с огромным так называемым общаком не канула в лету и товарищи неустанно работали над его поисками. В какой-то момент на Старой площади решили что концы надо искать а определенном месте и Ларисе Николаевне её хахель посоветовал повнимательнее присматривать за определенным адресом.

Тут ей и подвернулись братья Климовы и она решила их поставить на этот участок. Ну, а Петр Иванович просто хвост держал по ветру и решил немного полюбопытствовать.

Помучившись пару дней, полковник решил поступить как он сказал Андрею, поживем увидим. Но в меру своих возможностей начать интересоваться американскими «Шаттлами» и советской атомной энергетикой.

С американской космонавтикой разобраться оказалось очень просто. Информации по американской космической программе было море и с первого взгляда казалось, что разобраться в этом в одиночку невозможно. Но только на первый взгляд.

Через неделю Петр Иванович разобрался с американской космической программой и сумел сформулировать вопрос, на который надо найти строгий однозначный ответ, как дважды два четыре.

Подключить нужных космических специалистов труда не составило и через два месяца, как раз к наступающей шестьдесят пятой годовщине Октябрьской революции, полковник получил четкий и однозначный ответ: катастрофа американского «Шаттла» неизбежна и может произойти во время любого полета.

Причины: порочность самой идеи в американском исполнении, конструктивные недостатки и, бальзам на душу и Петру Ивановичу и привлеченных им специалистов, непрофессионализм и коррупция в НАСА.

Полученный результат Петра Ивановича не удивил, его бы больше удивил отрицательный ответ, он был уверен в положительном ответе на свой вопрос почти на все сто.

Четырнадцатого сентября, как и предсказал Андрей, в Бейруте произошел взрыв и погиб избранный президент Ливана Башир Жмайель.

Начавшаяся на Ближнем Востоке очередная заваруха отвлекла полковника от проблем американской космонавтики, от него потребовали организации очередного математического мозгового штурма и почти месяц он занимался исключительно ливанскими делами.

Последние года четыре он не любил заниматься внешними делами, всякие Венгрии, Чехословакии, Польши, Берлинские и Карибские кризисы у него в печенках сидели. В последнюю загранкомандировку, в Афганистан, Петр Иванович поехал как на каторгу. И предчувствие его не обмануло, ранение не получил, но душманы отделали его как Бог черепаху. Пришлось и в госпитале полежать и в санаторий поехать.

За ожидаемым ответом космические специалисты попросили приехать лично и не к ним, а на Старую Площадь в ЦК КПСС. Партийные товарищи, курирующие советский космос сначала спросили почему полковник проявил интерес к американской космонавтике.

Петр Иванович был готов к этому вопросу и сказал, что по долгу службы знакомился с оперативной информацией из Штатов и заинтересовался бардаком в НАСА. Товарищи посмеялись и дали ознакомиться с ответом на его вопрос. А потом сказали, что если в ближайшие лет пять у НАСА будут описанные в папочке серьёзные проблемы, то он получит очередной орден, а развитие нашей космонавтике уже сегодня серьёзно скорректировано.

Вернувшись из ЦК, полковник Андреев долго смотрел на откидной календарь на своем рабочем столе, на календаре было пятое ноября.

***

Вернувшись домой, я еще и еще прокручивал в памяти свой разговор с полковником. Сейчас я испытывал чувство большой досады, зачем эти разговоры и с Петькой и его тезкой. Не раз и не два я по несколько часов в ночи лупал в потолок раздумывая, что делать?

И постоянно приходил к одному выводу, я мелкая сошка и ничего не смогу изменить. Караван идет, собака брешит. А даже если и получиться сделать головокружительную карьеру и стать величиной принимающей решения, реально помешать плохому шансов нет.

Вот через год полетит этот злосчастный «Боинг», каким образом я могу помешать этому полёту? Ни как. Американцы все равно его зарядят, а если не его, то другой.

Хорошо, я большой советский чел. Мне докладывают про этот самолетик, не туда он летит и прибор положил на наши предупреждения. И что? Ах, вах, там невинные люди. Можно подумать, на войне солдат ведет бой в кишлаке и думает о мирняке, чуть что гранату в дувал, о-па.

Так и здесь. Сопли потом через много лет жевать начнут, когда придет мир, дружба, жвачка. И будет ли мир лучше, если все пойдет по-другому? Вопрос.

А ведь договорились языками не трепать, зачем я Петьке сказал, чтобы полковнику намекнул, а он послушался, хотя сам говорил держать язык за зубами.

А с другой стороны, одну жизнь прожил кое-как, а всего лишь надо было не идти на поводу у предков и поступать куда хотел и становиться тем, кем хотел. Молодец, в этой жизни так и сделал. Только расклад еще хуже, теперь я знаю, что должно произойти и не хочу ни во что встревать. И что-то внутри зашевелился червячок, совесть называется.

Всё, санминимум и спать, завтра надо начинать по-серьёзному грызть гранит науки.

Глава 10

Начались студенческие будни. Для Маши большой неожиданностью оказалось, что с первого же дня надо учиться, учиться и учиться и на интересную студенческую жизнь не оставалось ни времени, ни сил.

Она знала, что на фармфаке учиться сложно, но что так сложно для неё было откровение и девушка быстро пожалела о своем выборе института. Девушка не любила биологию, а здесь оказался огромный курс ботаники, а вот любимая математика была только на первом курсе и такая урезанная, что у Маши от огорчения даже навернулись слёзы. Она в школе полтора года серьёзно занималась этой наукой, а в институте на лекциях и практических занятиях не услышала ничего для себя нового!

Но всё это меркло на фоне химии, это было что-то страшное. Простой и понятный в школе предмет оказался тихим ужасом и это было только начало, дальше были такие химические дисциплины одни названия которых вносили в Машину душу шок и трепет.

А предмет история партии вообще растоптал и размазал интеллект девушки. Съезды, конференции, тезисы, пятилетние планы. И конспекты трудов классиков марксизма-ленинизма.

Единственный предмет пошедший на ура, была латынь. Преподаватель так интересно и увлеченно рассказывала о своем предмете, что Маша просто влюбилась и в неё, и в предмет.

У Ани никаких проблем с учёбой не возникло, она хорошо училась в школе и в медучилище, и считала, что мединститут это почти тоже самое, только в десятки раз сложнее и с первого же дня начала грызть гранит науки.

Совершенно неожиданно большим подспорьем оказались рассказы врачей про свои студенческие годы, особенно одного молодого доктора из её отделения, закончившего институт два года назад. Аню зачислили на тот же факультет и она с благодарностью вспоминала его рассказы и советы.

Петр с Павлом сделали правильные выводы из последних трех лет своей жизни и тоже с первого дня начали учиться. Усердием в учебе в школе и в первом подходе к высшему образованию они не отличались, фуражек в армии не носили, поэтому за два года извилин даже от фуражек не прибавилось.

О своих жизненных планах братья не распространялись, но юношеская дурь выветрилась, а хорошие диплом и образование по-видимому подразумевались. Восстановили их в одну группу и с первого же дня они, не сговариваясь, решили пробелы, а вернее даже пустоту, в знаниях ликвидировать вместе.

Свободного времени после учебы и работы, а увольняться братья не собирались, не было ни минутки, но занятия самбо не прекратились, а Петр субботний вечер или часть воскресенья уделял, как он говорил, личной жизни, чаще всего это было общение с Мариночкой.

***

Мне начать учиться было легче всех. После госпиталя прошло больше полугода, мозги мои успокаились и все в них улеглось по нужным полочкам. Несколько месяцев после госпиталя я много читал и чтобы не вызывать ненужных мыслей у родителей ходил в читальные залы городских библиотек.

Отец, Иван Павлович, он был членом горкома партии, организовал мне допуск в горкомовскую библиотеку и когда Аня работала, я почти всегда где-нибудь образовывался. По вечерам или по ночам, когда Аня дежурила в отделении, слушал иностранные голоса.

Особенно нажимал на немецкий, я прилично знал английский с немецким и более-менее французский. Эти три языка я решил освоить как надо, а хотя бы один в совершенстве и решил начать с немецкого.

Дома я прочитал всю специальную литературу, у родителей было много книг по высшей математике и физике, их я проштудировал от корки до корки. А вот всякую лабуду по экономике просто пролистал.

В той жизни я мечтал строить атомные электростанции, корабли и разные машины с атомными двигателями, но по слабости характера пошел на поводу у родителей и получил по полной. Поэтому во второй попытке я решил попробовать в жизни заняться тем, чем мечтал и решил поступать учиться в МИСИ, на факультет теплоэнергетического строительства, который готовит строителей АЭС.

И в итоге благодаря своим многомесячным усилиям я начал учиться с приличным багажом знаний в точных науках и неплохим знанием трех иностранных языков. Курс общественных наук первых двух курсов мне перезачли и у меня образовалось две свободных пары каждую неделю.

В первый настоящий учебный день первой парой был английский язык. Моим преподавателем оказалась та дама, которая перемывала мои кости в первый день.

Она как вихрь залетела в аудиторию, представилась Татьяной Ивановной, стремительно раздала методички и не доходя до преподавательского стола, выдала команду студенту Климову, то есть мне, читать текст.

Всё это было произнесено на неплохом английском и достаточно бойко. В методичке было несколько отрывков английских классиков. Первым был какой-то незнакомый мне англичанин с каким-то производственным романом. По крайней мере речь шла о строительстве дома.

Неожиданно Татьяна Ивановна остановила меня и спросила:

— Did you fight (Вы воевали)? — вопросы на эту тему меня раздражали, но шрам на шеи говорил сам за себя.

— Yes, — я закрыл методичку и положил её на угол стола.

— In Afghanistan? — вопрос конечно интересный, где еще СССР воюет сейчас.

— Yes, — я специально отвечал односложно в надежде, что вопросы прекратятся, но тщетно.

— Do you haveone injury (У вас одно ранение)? — попросила бы сразу рассказать автобиографию.

— Two.

— Are there anyawards (А награды есть)? — вопросы становились всё интереснее и интереснее, интересно кто-нибудь из моих одногруппников понимает наш диалог.

— Order of the Red Banner of Battle (Орден Боевого Красного Знамени).

— And why didn'tyou begin torecover in Timiryazevka (А почему вы не стали восстанавливаться в Тимирязевке?)? — я на немного задумался над ответом.

— Became an adult (Стал взрослым).

— Im Fragebogen haben Sie Deutsch angegeben (В анкете вы указали еше немецкий).

— Ja.

— Et le français (И французский).

— Oui.

— Et où avez-vous réussi à maîtriser si bien les trois langues? (И где вы успели так хорошо освоить три языка)?

— Lycée, Timiryazevka et auto-éducation. (Средняя школа, Тимирязевка и самообразование).

— Okay, bitte übersetzen Sie den Text (Хорошо, переведите, пожалуйста, текст).

Интонация последней фразы мне не понравилась и неожиданно я почувствовал, как накатывает и накрывает волна холодного бешенства, знакомая мне и Андрею Климову первого издания по Афгану.

Я опустил глаза, сделал вдох-выдох, почему-то подумалось: «Вот сука». Эта мысль меня мгновенно успокоила, я поднял глаза, улыбнулся и максимально бойко на память повторил текст по-немецки, затем по-французски, но уже не бойко, а с небольшими паузами, ну а затем, на закуску, по-русски.

Немая сцена. Занавес, Татьяна Ивановна молча покинула аудиторию.

Мои одногрупники сидели тише воды, ниже травы, казалось в аудитории даже были слышны их сердца, в нашей подгруппе были одни бывшие школьники.

Через пятнадцать минут преподавалка вернулась и обратилась ко мне уже по-русски.

— Андрей Иванович, пройдите, пожалуйста, к заведующему кафедрой.

В кабинете завкафедрой мне устроили перекрестный допрос на трех иностранных языках, а потом трое допрашивающих вышли и я остался один на один с мужчиной в строгом черном костюме, в котором за версту было видно человека с конторы, как выразился Петр Иванович.

— Андрей Иванович, вы рассказываете совершенно фантастическую историю как вы освоили три, — слово три он подчеркнул голосом, — иностранных языка.

— Извините, а вы не могли бы представиться?

Мужчина в черном молча предъявил мне гэбистское удостоверение.

— Майор Горбушко Богдан Васильевич, — прочитал я вслух.

— Именно так.

— Я, товарищ майор, служил и воевал в отдельной роте спецназа, — про «свои» учебу в Тимирязевке и службу в армии я подробно знал от братьев, которым честно «признался», что у меня полнейшая каша в голове со школьного выпускного, о котором мне подробно рассказала Аня, и до госпиталя.

Поверили они мне или нет не знаю, но свои мозги они вывернули наизнанку и рассказали мне все, что смогли вспомнить и о школьных годах тоже. Даже вспомнили, как мы вместе сидели на горшках.

Весной 1980-ого года наш полк был усилен отдельной ротой спецназа, которая стала первой ротой нашего второго батальона, некомплект личного состава роты был восполнен воинами полка. В числе этих счастливчиков оказались и трое Климовых.

— В ваших документах значиться, что вы служили и воевали в парашютно-десантном полку, а не в спецназе, — в голосе и глазах майора появился металл, еще бы, а вдруг шпиона поймал.

Я молча снял трубку телефона.

— Сейчас вам, товарищ майор, всё объяснят, — Петр Иванович трубку снял сразу же, как будто ждал звонка.

— Слушаю вас.

— Петр Иванович, Андрей Климов. У меня проблемы возникли на кафедре иняза.

— Что тетка круто в оборот взяла? — хохотнул в трубку полковник.

— Да нет, товарищ полковник, все намного хуже. Не верят мне, ваш смотрящий майор Горбушко меня тут за шпиёна приняли, говорит, что я рассказываю фантастическую историю про свои знания иностранных языков и вру про службу в армии. Типа не служил я в спецназе, а был простой десантурой.

— Он где?

— Рядом.

— Дайка мне его, — я протянул трубку майору.

— Майор Горбушко у телефона, — трубку майор прижал так сильно, что ухо сразу же посинело, зато я ничего не услышал.

Разговор длился минуты три, майор молча положил трубку и повернулся ко мне, лицо его было бледным-зеленым.

— Извините, Андрей Иванович, — голос его был дрожащим и тихим.

. — Пожалуйста, — добивать бедолагу-майора мне совершенно не хотелось, он и так нежданно, нагадано попал под раздачу. — Ко мне вопросы еще есть?

В итоге всей этой истории я получил право на свободное посещение занятий на кафедре иностранных языков и стал какой-то легендарной личностью на курсе.

Отношения с Татьяной Ивановной я решил не портить и попросил её помочь мне с совершенствованием языков, у нее были крепкие связи в бывшем Военном институте иностранных языков, два года назад переименованном в Военный Краснознаменный институт.

Связываться с институтом Мориса Тереза я совершенно не хотел, встретиться с первым изданием самого или родителями желания не было никакого. Татьяна Ивановна свела меня с древним дедушкой лет пятнадцать лет назад ушедшим в отставку, но продолжавшим давать частные уроки.

В семье Климовых одной из семейных фишек была кулинария, готовить и причем неплохо умели все. Даже мелкая Милка как заправский шеф орудовала на кухне. Всяких кулинарных книг, журналов, отдельных вырезок, записей от руки было бесчисленное множество.

В мае на день рождения братья подарили маме Валентине Петровне электрическую печатную машинку и она все свободное время стала посвящать составлению своей кулинарной книги, печатая и систематизирую все накопленное.

Я умел готовить, но на твердую троечку с минусом. А так как кулинария была семейной фишкой, то этим пришлось подзаняться и к лету я стал неплохим «готовником». Такую оценку моим кулинарным талантом поставила младшая сестра после контрольного ужина, приготовленного мною.

Через неделю после начала учебы выяснилось, что самый свободный человек нашего курятника это Климов Андрей Иванович. Учеба мне была в радость и все давалось потрясающе легко, а четыре свободные пары каждую неделю, делали меня совершенно свободным человеком.

Девчонки по совету Аниного доктора записались на секцию плавания и были освобождены от занятий физкультуры. Секция плавания Первого меда базировалась в бассейне «Москва» и отказывать себе в таком удовольствии мы не стали, тем более мне плавание было очень полезно.

Я с братьями такой же фокус проделали с секцией самбо, тем более что мы реально ходили занимались к Сергея Воронова.

В итоге я стал основным «готовником» нашей ячейки общества. Иногда у девчонок просыпалась совесть и они помогали мне, но было это крайне редко. Да и частенько это была не помощь, а вредительство, особенно с Машкиной стороны. Ей катастрофически не хватало в сутках парочки часов и её голова была занята только учебой. Как-то незаметно у нас начали столоваться и братья, но в этом отношении у них с совестью было в порядке и они часто мне помогали.

Сентябрь пролетел незаметно, четырнадцатого я услышал про убийство президента Ливана, через пару дней майор Горбушко передал мне пламенный привет от полковника Андреева.

Подошло время первых контрольных работ, зачетов, коллоквиумов и тому подобного. Я сдал абсолютно всё без сучка и задоринки, у Ани были небольшие проблемы по анатомии, она первый зачет сдала с третьего раза, но это было вполне нормально, да и зачет этот был промежуточный, основной зачет по костям был впереди, в конце семестра. Петька с Пашкой с первого захода сдали половину и за неделю добили остальное.

А вот у Маши было полное фиаско, кроме латыни она не сдала ничего, даже по контрольной по математике умудрилась получить банан, так у них почему-то называли неуд.

Истерика у неё была редкостная, мы с Аней даже растерялись. Совершенно неожиданно для меня помощь пришла откуда не ждали.

В самый кульминационный момент истерики пришли братья, меня в этот момент Аня послала в аптеку за валокордином. Когда я вернулся братья, Маша и Аня сидели на кухне и пили чай с каким-то вареньем. Зареванная и растрепанная сестрица даже смеялась над какими-то Петькиными шутками.

— О, Андрей Иванович, собственной персоной, — увидев меня Петька замахал руками, как крылами. — Проходите, присаживайтесь, — он показал на пустой стул.

— Андрюша, а правда они тебе навели чай с горчицей и перцем? — братья рассказывали, как я однажды выпил кружку чая с намешанной в него всякой всячиной: перец, горчицы, корицы, гвоздики и прочее. — Петька рассказывает, ты совершенно невозмутимо выпил всё это и даже не поморщился. Правда, Андрюш?

— Ну раз Петька говорит, значит правда, — в редкую стежку я попадал в такие ситуации, и как разведчик был на грани провала. Ну как можно такое не помнить?

— Ты хочешь сказать, что такого не было? — неожиданно начал заводиться Петька.

— Нет, Петенька, я хочу сказать, не все рассказы о былом, при том чужом былом, приятны героям рассказов, — витиевато высказываясь, я лихорадочно решал, как мне выкручиваться. — Ты вот гыгыкаешь, а мне это вспоминать не хочется. Знаешь, как вспомню, так вздрогну.

Я изобразил обиду и похоже удачно.

— Хватит моего мужа обижать, сейчас наведу тебе такой гадости и заставлю выпить, — вступилась за меня ненаглядного моя супруга. — А потом будешь нам рассказывать про свой кайф.

— А справишься? Ишь ты шустрая, заставлю выпить, — передразнил Аню Петька.

— Справлюсь, Петенька, справлюсь, — демонстративно зло прищурилась Аня.

— Понял, сдаюсь, — также демонстративно поднял руки Петька.

— Андрей, ты не стой пнем, знаешь ведь в большом колхозе варежкой не клацай, — Павел придвинул стул. — Они тебе зубы заговаривают, а сами варенье гляди как мечут. Варенье-то, — братец многозначительно приподнял брови и поднял указательный перст, — земляничное, ягодка одна ко одной в рязанских полях собрана.

Меня как молнией ударило. Я сел на стул и Павел придвинул ко мне розетку с вареньем. Варенье действительно выглядело потрясающе, ровные ягодки действительно одна к одной. А вкус! Не думал, что такой вкус может быть в реальной жизни, один в один вкус варенья из моего видения.

— Откуда у нас такое чудо? — спросил я Павла, на все сто он принес.

— Много будешь знать, скоро состаришься, — братец неожиданно покраснел и как-то неестественно засмеялся.

Так-так, у Пашеньки появилась дама сердца и он почему-то скрывает это от нас. И судя по всему это очень серьёзно. Мои размышления бесцеремонно прервала Маша.

— Андрей Иванович у нас проштрафился. Сестре надо было доброе слово сказать, а он бестолковый в аптеку побежал, — Маша подмигнула мне. — Поэтому я пойду подышу воздухом с Петром Ивановичем.

Какие слова Петька нашел для Маши, я не знаю, но у нее после этой прогулки резко поменялось настроение, потихоньку стала налаживаться учеба и она наконец-то забыла свою детскую обиду на Петьку.

Кроме привета, переданного через майора Горбушко, Петр Иванович ничем себя не проявлял и даже на Петькином горизонте не появлялся. Меня почему-то преследовало чувство какой-то опасности и я вел себя тихонько-тихонько никуда не лез и не встревал.

К моему удивлению никакой общественной работы мне не предложили, а вот Аня стала членом комитета комсомола факультета. Секрет пренебрежения моей персоны всякими комсомолами и профсоюзами раскрыл Алексей Ивлев, его тоже сразу двинули по комсомольской линии.

Мы учились в параллельных группах и учеба ему давалась с трудом. Алексей мне сказал, что майор Горбушко порекомендовал меня не беспокоить. После этого разговора я успокоился и чувство опасности исчезло.

Петьку с Пашкой общественники тоже беспокоить не стали, по-видимому подмоченная репутация прошлых лет еще не канула в лету.

На ноябрьские праздники мы вчетвером поехали к родителям, а Петька остался избушку сторожить, оставлять без присмотра свое дворничество братья не решились.

Ранним утром девятого ноября мы вернулись в Москву.

Глава 11

Подробностей смерти Брежнева я не знал или не помнил, да это и не важно.

Я знал главное, умер Леонид Ильич десятого, а объявят одиннадцатого, где-то до обеда. Сразу же Генсеком станет Андропов и начнётся, а что начнется, я толком и не помню. Будут народ на улицах гонять в рабочее время, да корейский «Боинг» наши завалят где-то в сентябре восемьдесят третьего. Реальный выхлоп от андроповского правления на мой взгляд ноль, просто не успел.

Наступило десятое ноября, среда. Обычный день, учеба, последняя пара свободна и я еду в Измайлово, в четырнадцать сорок у девчонок кончается третья пара, они сегодня занимаются в одном корпусе и мы пойдем в «Русские пироги» на Первомайской. Я вчера проспорил им этот поход и решил не откладывать в долгий ящик.

Девчонки никуда не спешили и мы неторопливо пошли до «Русских пирогов». У Маши наконец-то появились успехи в химии, она с первого раза сдала очередной коллоквиум и безостановочно тараторила, рассказывая мне об этом.

Очереди практически не было, и мы быстро набрали всяких пирогов, которые сегодня будут у нас на ужин, гвоздем программы будут мясные кулебяки и венгерские ватрушки.

В метро почему-то был большой перерыв между поездами и на платформе подсобрался народ. Сзади стояли два мужика и тихо разговаривали. Я не обращал внимания на их разговор, но внезапно услышал:

— Опять говно народу кинули, всю программу поменяли, я в три часа слышал изменения в программе передач, — начал возмущаться один из них.

— И чё там изменили? — лениво спросил другой.

— Хоккей отменили по второй и концерта ментовского не будет. Ждешь его, ждешь, а тебя «Депутата Балтики» включают. Я этого Бориса Чиркова не перевариваю.

— Какой Борис Чирков? Ты что-то перепутал.

— Да ничего я не перепутал, он там какого-то моряка-балтийца играет. А вообще какая разница, небось ласты кто-нибудь склеил, вечером сообщат.

— А что вполне возможно, этого, как его, Кириленко в Кремле не было, он наверное скорее всего и откинулся.

Я повернулся и посмотрел на часы на перроне, 16.20.

Нет мужик, сегодня не сообщат. Завтра, всё будет завтра. А у меня завтра отличный день, лекция и семинар по истории партии, а потом лекция «Введение в специальность». Я с чистой совестью забью на это дело, останусь дома и послушаю первое сообщение о смерти дорогого Леонида Ильича.

Вечер тянулся как никогда. Телевизор смотреть было тошно, классическая музыка по второму и революционный фильм по первому.

Я почему-то подумал, а интересно хоккей и концерт отменили или просто решили не показывать. А ведь праздничный концерт, посвященный Дню милиции, был в тройке самых популярных эстрадных передач, вместе с новогодним Голубым Огоньком и Песней года. И для молодежи конечно мелодии и ритмы зарубежной эстрады, особенно на Пасху.

Настроение было преотвратнейшее. В глубине души я надеялся, что дубль-два будет другим, так не хочется повторения пройденного.

Как у нас старшина говаривал: что там этой армии, зима-лето-зима-лето. А здесь, зима-лето-зима-лето-зима и начнется.

Весной восемьдесят пятого Генсеком станет меченый предатель и на раз-два сольет страну. Миллионы людей просто в утиль спишут.

Я ведь как алкашом стал. Понеслось одно дело по кочкам, все кругом бухать начали, кое кто на радостях, а большинство с горя, а что еще было делать, когда мешком с дерьмом по голове и жрать нечего. А мне еще и жена поспособствовала.

Когда она выяснила, что я немного не то, что ей надо, то быстро сориентировалась и у меня тут же выросли ветвистые рога. Я пытался решить проблему страусиным поведением, пытался семью сохранить.

В итоге моя женушка нашла свой идеал, по крайней мере денежный, а мне проломили череп, сломали нос и пять ребер, её избранник оказался братком в малиновом пиджаке. Жизнь моя после этого пошла под откос, родители быстро ушли в мир иной, они тоже не сумели вписаться в рыночную экономику.

Поэтому настроение у меня и было преотвратнейшее. Все развивается по знакомому мне сценарию и пусть у меня другая жизнь, но колея–то одна и прежняя и есть ли впереди досточка.

А я не хочу! Я не хочу снова становиться алкашом и лузером, как станут называть неудачников там, где я прожил свою первую жизнь.

У меня резко заболела голова от возникшего острейшего желания выпить или покурить каких-нибудь колес, чтобы крыша отъехала и все забылось.

Чтобы забылась моя первая жизнь, чтобы забылась всплывшая после рассказов братьев жизнь Андрея Климова до моего попадания в его вышибленные взрывом мозги. Как тут не пить, как вспомнишь этот интернациональный долг, сразу вздрогнешь и рука сама тянется к стакану.

Аня сразу поняла, что со мной что-то не то, молча обняла и поцеловала. Поцелуй получился какой-то не такой, так она меня еще никогда не целовала. Мне подумалось, наверное, так целовали, когда провожали на войну.

А Машка-коза малолетняя, попрыгала по квартире и убежала к Петьке хвалиться своими успехами, они теперь лучшие друзья. Мария Ивановна дала мне отставку, вернее я теперь номер два в её иерархии.

На ужин Петр пришел один.

— Пашка сегодня не придет, думается мне он с королевишной встречается, — что у Пашки появилась королевишна я предполагал после чаепития с земляничным вареньем.

— Тебе думается или точно знаешь? — задала уточняющий вопрос Машка, она все никак не могла успокоиться и продолжала что-то мурлыкать под нос, но ухо выходит держала востро.

— Только думаю, он паразит как никогда молчит, как рыба об лед, — с улыбкой ответил Петр.

— Слушай, Петь, ты говорил, вы завтра собираетесь в общагу на день рождения? — я решил поговорить о насущном и спросил его о планах на завтра.

— Собираемся, у нас в группе у двоих ребят день рождения в один день, вот они и приглашают, там такие лапоньки будут, — мне показалось, еще секунда и братец начнет облизываться и мурчать.

— Не ходите никуда, пожалуйста. Я целый день дома, такой ужин забабахая, пальчики оближите, — моя просьба была настолько неожиданной для Петра, что он ошарашенно уставился на меня.

— Андрюх, ну чё ты тупишь? Ладно сам стал домоседом, твои проблемы, но других-то не прессуй, — у брата от возмущения глаза стали по пять копеек. Но тут вмешалась Марь Ивановна и ситуация сразу разрешилась.

— Петенька, братик, правда не ходи никуда, ну какие у вас там лапоньки? Я же видела ваших дам, одни крокодайлицы, — у Машки сегодня кроме химии был еще и французский. — Пожалуйста, — голос был жалобный и просящий, но выглядело все это так комично, что мы с Петром дружно захохотали.

— Пошли на балкон, подышим воздухом, — предложил я.

Выйдя на балкон, я плотно закрыл дверь. Петька все понял без слов и молча достал сигареты.

— Может пачку возьмёшь, заныкаешь где нибудь. Я же вижу как ты хочешь курить, — предложил он, протягивая мне сигарету.

— Нет, Петя, не надо. Не хочу начинать снова. У меня только от ментоловых сигарет крыша не едет, а папиросы или какой-нибудь «Дымок» даже запах не переношу, — духан некоторых курильщиков я просто на дух не переносил. — А от любителей «Примы» блевать хочется, — Петр скривился и хмыкнул.

— То-то я смотрю, ты иногда косоротишься, знаешь иногда так заметно, можно в и рожу получить.

— Спасибо, как говориться, кто предупрежден, тот вооружен, буду иметь в виду.

— Пожалуйста, носите на здоровье, — Пётр сделал глубокую затяжку и выпустил в небо три кольца табачного дыма. — Чего ты вдруг загоношился, не ходите, пожалуйста, — передразнил он.

— Не знаю, — соврал я. — На душе как-то тревожно.

Петр наклонил на бок голову и по-хитрому прищурился.

— Не надо, Андрюша, попой тарахтеть, не знает он видите ли. Сны вещие кому сняться? — обиднейшим голосом спросил Петр. — Давай колись.

— Отстань, — произнес я протяжно, закрыв глаза.

Глаза открывать не хотелось, казалось, что время остановилось. Я вспомнил американский фильм «День сурка», теперь я верил во всякие такие вещи. Интересно, кто или что, перенес или перенесло меня, вернее мою души или что там, почти на сорок лет назад? Вообще-то надо перестать терзать себя подобными мыслями, а то опять куда–нибудь отправишься.

Я открыл глаза и увидел испуганного Петра.

— Андрей, у тебя всё нормально? Ты бы видел себя, — видок у меня был наверное еще тот, если мой братец испугался.

— Всё нормально, Петя, — я махнул рукой. — Пошли хомячить пироги, девчонки вебось чай уже сварганили.

Кулебяки были просто потрясающе вкусными, а внешний вид был такой, что хотелось сразу начать их есть.

Кулебяки были просто потрясающе красивыми, ровно обжаренные, корочка без единой трещинки, а вкус! Я съел свой кусок пирога и вот пройдет много лет и смерть Брежнева будет у меня ассоциироваться со вкусной кулебякой. И конечно с венгерскими ватрушками. Это просто какой-то космос, как же они мне нравятся.

Собираясь уходить Петр заговорщицки подмигнул и тихо сказал:

— Не переживай за нас. Культурную программу на завтра нам уже зарубили. Лариса под роспись прислала бумагу, всем приказано постоянно находиться на рабочих местах или дома. Даже в магазин сходить брать разрешение у диспетчера. На учебу можно, но строго от и до, — брат недовольно шмыгнул носом. — Неделю такая ерунда будет.

Ночью мне не спалось, я очень захотел попытаться вспомнить и понять, как я стал попаданцем.

Итак, я попал в ДТП. Минимум у меня был сотряс. Была потеря сознания, как сон. Я себя я пришел, как проснулся. После этого началось, распустил сопли, стал жалеть себя несчастненького и горевать о своей беспутной жизни. А потом, а что было потом?

Потом я заснул или опять потерял сознание и глазки открыл уже Андреем Климовым.

Что было между? Вспоминайте, батенька, вспоминайте! Вспомнил!!!

Между этими двумя событиями, вы сударь мой, распустили сопли и …и… И начали сетовать, ну почему нельзя жизнь заново начать! Вам от этой мысли стало тошно, так тошно, что решили опять поспать. И вот тут вуаля, попытка номер два, как заказывали.

Итак, какие делаем выводы? Хватит ныть и посыпать голову пеплом и не дай боже еще раз посетовать, ах почему нельзя жизнь начать заново. Как говаривал один мой одноклассник, ставший доктором, в медицине есть закон парных случаев и народная пословица есть на эту тему, Бог любит Троицу. Вот и будет тебе и закон, и пословица, два в одном. Второе попадание и какой-нибудь третий бедолага.

Я спокойно заснул и проснулся как всегда в шесть, ноль-ноль. У меня был какой-то внутренний будильник, я всегда сам просыпался в это время, если мне удавалось поспать не меньше часа. При том интересно, когда я оказывался в другом часовом поясе, то адаптация всегда длилась одну ночь. Как по щелчку, раз, ночь прошла и мы живём в другом часовом поясе без каких-либо проблем.

В начале девятого я остался один, девчонки уехали в институт. Включил телевизор, достал бутылку армянского «Двина», советские сигары «Столичные» и баночку индийского растворимого кофе. У нас их было две, такие металлические коричневые с индийскими женщинами.

В одной из них были обжаренные зерна настоящего бразильского кофе, им меня угостил Иван Федорович, мой репетитор по языкам, старый кадр ВИИЯ-за у которого я брал уроки по рекомендации Татьяны Ивановны.

Коньяк и сигары мне подарили братья на мое поступление в институт. Ни одно, ни другое я еще не пробовал.

Неспеша заварил кофе, достал классический широкий коньячный бокал с зауженным верхом – так называемый снифтер. Накрыл себе в зале коньячный стол: коньяк, кофе, сигары и две тарелочки, одна с тонко нарезанным сыром, другая с лимоном.

Я давно мечтал устроить коньячную дегустацию, как лучше всего пить этот прекрасный напиток? Однозначно я не любил коньяк с шоколадом. Это я отмел сразу, даже не буду пробовать.

Итак начинаем. Выход первый: правило три С: Cafe, Cognac, Cigare. На этом шизуют французы, они мнят себя самыми, самыми в коньяках. Наливаю себе свежезаваренный кофе и медленно делаю три глотка.

Теперь коньяк. Наливаю в снифтер коньяка на два пальца. Сначала на внешней стенке бокала с коньяком оставляю отпечаток пальца и смотрю на него сквозь напиток. Отпечаток хорошо виден, значит коньяк качественный.

Затем начинаю медленно вращать бокал вокруг своей оси. На стенках появляются следы, их еще называют «ножками», их стоит изучить внимательнее. Успеваю досчитать до пяти, «Двин» это коньяк трехлетней выдержки, так что вроде соответствует. Некоторые утверждают, что это был любимый коньяк Черчилля, а вот я почему-то думаю, что это чушь, его вроде только в 1945-ом году начали выпускать.

Теперь смотрим цвет, он темно-золотистый, я бы даже сказал темно-янтарный, с каким-то маслянистым блеском. Этап изучения ароматов пропускаем в силу физиологических особенностей.

Следующий самый приятный этап дегустации. Делаю три, три маленьких медленных глотка и задерживаю каждый во рту.

Правильно пить коньяк маленькими глотками, на несколько секунд задерживая его во рту. И я четко улавливаю эффект, называемый, «хвостом павлина» – коньяк медленно растекается по языку и глотке, оставляя приятное послевкусие, в нем нет резких спиртовых тонов.

Послевкусие длится секунд двадцать, опять же это к тому, что пью качественнее напиток. Пару минут грею бокал теплом ладони, а потом делаю еще глоток. Вкус немного изменился.

После этого сигара, делаю три затяжки. Некоторые считают, что в СССР не было своих сигар. Были и неплохие и конечно это был не массовый товар.

Смотрю на часы, почти половина десятого. Вот это да, без малого час ушло на три С. Тушу сигару, убираю. Поход в ванну, санминимум.

Теперь дегустация с сыром. Никакого кофе, просто пью и заедаю сыром. Потом самый дикий способ пития коньяка, с лимоном. Дикий, это по мнению эстетов с заложенными носами. Лимоном коньячок любил заедать Государь Император Николай Александрович. По мне, так вполне ничего, третье место.

Первое, конечно с сыром. Второе, закусывать по-гусарски, два кусочка сыра, между ними лимон. А три С, четвертое место.

Заканчиваю дегустацию, в голове немного гудит, но как хорошо в груди, всю ночь какая-то тяжесть была, а сейчас легко и настроение поднялось. Чему быть, того не миновать.

На часах без пяти десять. Не помню, в десять сообщили или в одиннадцать. Устраиваюсь поудобнее на диване. Почти десять, вот и оно.

На экране появляется диктор Кириллов и начинает читать:

— От центрального комитета Коммунистической ….

Я слушаю в полуха, да именно так и объявили, только вот он сейчас не скажет самого главного, кто возглавит комиссию по похоронам. Все знали, что это будущий генсек, глава государства. Это будет тоже сегодня, но попозже.

Вскоре приехали девчонки, сначала Аня, затем Маша. Сестра была непривычно тихой и мне показалось, что она плакала.

— Андрюша, а что теперь будет? У нас гардеробщица, старенькая такая, рыдает, говорит чуть ли не война теперь будет, — такой испуганной я Машу еще не видел.

— Успокойся, Машка, как жили, так и будем жить. Свято место пусто не бывает. Завтра поставят нового генсека, похоронят Леонида Ильича скорее всего в понедельник, что-нибудь его именем назовут и всё. Заживем прежней жизнью. Через неделю и никто не вспомнит.

— Андрюша, ты какие-то глупости говоришь. Как мы можем зажить прежней жизнью? Ведь Брежнев умер, я сколько живу, он всегда есть.

— Всё, Маша, не грузи. Садись перед телевизором и самообразовывайся. Сейчас начнут рассказывать о его героическом пути.

Маша фыркнула и ушла к себе в комнату. Мы с Аней молча убрались на кухне и тоже пошли в свою комнату, говорить не хотелось и мы молча начали грызть гранит науки.

Братья пришли как никогда рано, Петр спросил:

— Слышал, кто председатель похоронной комиссии? — я отрицательно покачал головой.

— Нет, но думаю, что Андропов.

— Угадал, братец. Хотя, что тут гадать. Ты не обижайся, мы с Пашкой перекусим и по норам. Лариса нас персонально с ранья предупредила, чтобы у себя сидели, — Петр раздраженно тряхнул головой. — Как она меня раздражает. Последние две недели всё ей не так. Маринки жалко нет, она бы сейчас ситуацию прояснила.

— Ну если достала, развернись и уйди, — предложил я.

— Это не разговор, уйди, — не согласился со мной Петр. — Сколько проблем сразу возникает. Где жить, на что? — я с трудом удержался от вопроса, а где же Петенька твои выигранные тысячи. Он похоже без слов понял меня и дернулся, бросив на меня злой косой взгляд.

После паузы Петр закончил свою мысль.

— Я думаю, Леонида Ильича прикопают, Маринка в понедельник на работу выходит, решим проблему.

Подошедший Павел слышал конец разговора и иронично рассмеялся.

— Да тут, мужики, всё понятно, это её хахель воду мутит. Помнишь мужика у неё на даче? — Павел повернулся к брату, тот молча кивнул. — Так вот, я его видел тут как-то. Он выходил из Ларисиного кабинета, а я из отдела кадров. Меня как увидел, аж с лица сменился и на следующий день Ларису как подменили. А сегодня он у неё опять в кабинете был и шумел немного. Илюха мне сказал, я этого мужичка ему показывал.

— Дорогого Леонида Ильича будут хоронить пятнадцатого, в понедельник. А во вторник мы этот вопрос перетрем, — Петр сразу повеселел. Как он собирается решить этот вопрос было ясно как дважды два.

Глава 12

День двенадцатого ноября был совершенно будничный и обычный, в институте была непривычная тишина, никто ничего не обсуждал, возможно просто я не хотел ничего этого видеть и слышать. Единственное что произошло, была отмена моего занятия с Иваном Федоровичем. Перед каждым занятием я ему звонил и он разрешал к нему приехать. Но сегодня занятие было отменено, Иван Федорович открытым текстом сказал, что он занят.

Я ни грамма не расстроился и просто полетел домой, будучи уверенным в продолжении вчерашней истории.

Но дома меня ждала еще более интересная история.

Маша была уже дома, у них что-то там отменили и они сидели втроем и пили чай с моим любимым клубничным. Петр был весь какой-то странный, сиял как начищенный медный чайник, но был какой-то виновато-ошарашенный. Увидев меня, сестрица ретировалась в свою комнату, сославшись на головную боль. Всё происходящее было настолько необычным и не стандартным что я приготовился к чему-нибудь совершенно неожиданному.

– Андрей, помнишь ты нас просил никуда не ходить? – вопрос Петра меня очень удивил, я естественно помнил.

– Так вот прикинь, эти дятлы вчера нажрались и подрались. И подрались не между собой, а наваляли каким-то иностранцам, – рассказывать начал Павел, косясь и поглядывая на брата. – Если бы мы там были, думаю ничего подобного не случилось бы. Но тут случилось.

Павел сделал глоток чая, почесал под носом.

– Троих гавриков из этой честной компании взяли в оборот. Двух из нашей группы и Витьку Коростелева. Помнишь мы с ним учились? – я кивнул помню, хотя естественно я его не помнил. Но из рассказов братьев знал, что именно с ним был спор, когда трое Климовых выпили одним махом по бутылки водки и потом прошли по половице.

– Короче их сегодня к обеду должны были отчислить, – душа поэта не выдержала и взяла инициативу в свои руки, Петр оттеснил брата и продолжил рассказ. – И представь они подруливают ко мне и говорят, Петя, сходи к декану, попроси нас не отчислять, он тебя послушается и нас не отчислят.

У меня в прямом смысле полезли глаза на лоб.

– И?

– Ну, что и! Я подумал и решил, была не была, пошел к декану, – Петр закатил глазки, видимо вспоминая свой поход. – Эти бараны за мной, но остались за дверью. Захожу к декану, разрешите, здрасте, он мне в ответ здрасте. Ну я ему сразу и рубанул, простите мол дураков этих несмышленных, их если сейчас отчислят, сразу в Афган, особенно Витьку. А он там пропадет ни за грош.

Петр замолчал, глаза у него округлились и стали действительно по пятаку. Он потряс головой, крякнул в себя и что-то пробурчал под нос.

– И ты представь, Андрюха, декан меня спокойно выслушал и говорит мне, а вы, Петр Иванович, готовы их на поруки взять и отвечать за их учебу и поведение до конца обучения в академии? Я молчу, а он говорит, вот идите и подумайте над моими словами, с товарищами этими пообщайтесь. Я не глухой и великолепно слышу, что они за дверью топчутся. Идите, Петр Иванович, идите. Через полчаса придете, но если кто-то из них ещё раз проштрафиться, из Академии и вы вылетите, без права восстановления.

Моему изумлению не было придела, вот уж Петя действительно обязательно куда-нибудь вступит, как Паша выражается.

– Ты естественно пошел и поговорил с ними как мужчина с мужчинами?

– А что мне, Андрюша, было делать? – возмутился Петр. – Ну, короче я им объяснил, что на одну ногу наступлю, а за другую дерну, если что. Они написали мне расписки, что обязуются больше так не делать и будут дальше примерно себя вести и учиться.

– И что прокатило?

– Прокатило, декан прочитал расписки и вернул их мне. Этим баранам говорит, хорошо, вас не отчислят. Но в личных делах будет отметка, что вас взял на поруки товарищ Климов и он будет отчислен вместе с вами без права восстановления. Стипендию вы не будете получать в течении года. А вы, товарищ Коростелев забудьте о распределении в родной колхоз, поедите куда Родина скажет. Идите, говорит.

– Петя, у тебя как с головой, – я был просто потрясен услышанным. – Ладно, Витя этот идиот, у него последний курс, а эта парочка? Им еще три года учиться. А ты куда смотрел? Где ты был? – возмущенно спросил я Павла.

– Рядом стоял, – проворчал Павел. – Я им сказал, за Петьку вас на части разорву.

– Сказал, жопу показал, – взорвался я. – Ты должен был не дать ему сделать эту глупость.

Обычно сдержанный Павел тоже начал закипать и зашипел на меня:

– А как ты себе это представляешь? Не дать ему сделать эту глупость? – он передразнил он меня. На этом он остыл и продолжил спокойно. – Мы в большом авторитете на курсе, поэтому они и обратились. Сказать нет Петька не мог. Выгонят, восстановится где-нибудь в провинции.

– Классно получится. Петр поедет доучиваться в какой-нибудь Орел или Саратов, а мы продолжаем учиться в Москве, – я широко развел руки. – Паша, десять баллов.

– Ладно, хватит вам. Меня еще не отчислили, – недовольно забурчал Петр. – Витька чуть в штаны не наложил, он теперь будет ниже травы, тише воды. А эту парочку возьму под жесткий контроль. Бог не выдаст, свинья не съест.

– А откуда этот Витя, я что-то не помню? – мне стало интересно почему декан пригрозил ему испортить распределение.

– С Кубани откуда-то. Батя у него председатель колхоза, мать экономист. Он всегда хвастался, что у него всё схвачено, – Павел ухмыльнулся. – На нас всегда сверху вниз посматривал, типа голь перекатная. Мы когда восстановились, ходил даже не здоровался. Странно, что ты не помнишь.

– Да помню я, но так, – я махнул рукой. – Когда в себя пришел только и помнил, что я Андрей Иванович Климов, пятьдесят девятого года рождения, воин раненый в Афгане и еще Аню признал. А ты хочешь что бы я какого-то Витьку засранца вспомнил. Да меня сейчас приведи в группу, где мы учились, я наверное вообще никого не вспомню.

Дома было несколько студенческих фотографий и Маша подписала, кто есть кто. Я внимательно их изучил и запомнил всех.

Разговор на этом закончился. Мне лично совершенно не хотелось просто говорить на любую тему. Братья допили чай и собрались уходить.

– Андрюха, мы по норам, труба как говориться зовет. Я успел к себе заскочить, в почтовом ящике лежало напоминание о трудовой дисциплине, – Павел достал и показал простой конверт с одной надписью: Климов Павел.

– Забей, – махнул рукой Петр, – Мне вечером Петр Иванович звонил, а утром его офицер приезжал.

– И что с того? – я не удержался и съязвил.

– Он предъявил ксиву, поздоровался, сказал пять слов, считая предлог с. И сказал до свидания, – я почувствовал, как у меня непроизвольно сжались кулаки.

– Петя, не томи.

– С Ларисой Николаевной проведена беседа. Пять слов. А Пётр Иванович когда звонил, тебе, Андрей, персональный привет просил передать и доброго здравия, – Петр вопросительно посмотрел на меня, ожидая моей реакции.

Да, вступили мы похоже по полной, только не в партию. Павел невесело скривился и кашлянул.

– Получается, Петенька, пасет нас твой тезка.

– Получается так, – согласился я, что-то подсказывало мне, что за меня сделали выбор. Теперь или грудь в крестах или голова в кустах, но палата спасителей отечества в дурке похоже отменяется.

.– Ладно, поживем увидим. А пока нос по ветру и хвост пистолетом.

Выходные прошли как никогда тихо и спокойно. Разговоров почти не было, даже с Аней мы больше молчали, а Маша вообще, как воды в рот набрала. Один раз позвонили родители, теща пришла к моим и они сделали совместный контрольный звонок. Короткий разговор, всего три минуты, волнуются, понятное дело.

От кухонных забот девчонки меня освободили и я два дня занимался высшей математикой и ядерной физикой. От этих занятий я получил даже чисто физическое удовольствие и еще раз удостоверился в правильности своего выбора и сейчас я учусь в правильном институте.

Идею сходить в Колонный зал Дома Союзов попрощаться с «дорогим ЛИ» я сразу отверг, береженого бог бережет. Да и возможности на самом деле не было. Представители советского студенчества там естественно были по каким-то квотам. Но я с девчонками был первокурсником, братья были на боевых постах с метлами и совками. А диким порядком идти, ради чего?

Утром пятнадцатого мы, как станут говорить лет через тридцать, запаслись попкорном и устроились у телевизора смотреть трансляцию похорон. Усиленное несение коммунальной вахты с утра уже отменили и братья пришли к нам. Запаслись мы конечно не попкорном, а пивом и креветками. Пиво и креветки я купил заранее девятого ноября. Занятия в институтах никто не отменял, но как проехать через оцепленный и закрытый центр Москвы никто не объяснил. Проехать конечно без проблем, но вот как из метро выйти, когда всё перекрыто.

Особого интереса у меня лично не было, я однажды, будучи по случаю переводчиком у целого десятка каких-то иносранцев, целый день смотрел всякие видеоматериалы с похорон Брежнева и знал их почти наизусть. Они убили целый день, чуть ли не с лупой разглядывая всякие фотографии и пленки, у меня от их вопросов тогда мозги почти закипели. Тогда-то я и изучил и брежневскую семейку и всю советскую верхушку восемьдесят второго года разлива.

Посидеть тихо и спокойно не получилось, Маша задавала кучу вопросов и я терпеливо рассказывал что происходит в телевизоре. Братья и Аня смотрели молча, моих объяснения им было достаточно.

Никаких расхождений с тем, что очень хорошо знал и много раз видел, пока не было. Вот началось прощание семьи Брежнева.

– Андрюша, а кто этот генерал, сын Брежнева? .– Маша была отличницей, но Андропова от Черненко не отличала, не говоря уже от прочих. Да и большинство советских людей того же Чурбанова или Галину Брежневу до похорон дорогого и любимого в упор не знали. Я же знал всю семью Брежнева, по крайней мере тех, кто был на похоронах и очень многих советских руководителей разного калибра, и приходилось тщательно следить за вопросами, что бы не наболтать лишнего.

– Нет, это его зять генерал-полковник Юрий Чурбанов, муж дочери Галины Брежневой.

– А она сама где?

Галину Брежневу я не успел показать, начали показывать вынос наград, а затем и гроба.

– А где этот Колонный зал? – спросила Аня, девчонки Москву совершенно не знали.

– Да ты мимо много раз ходила, – Аня недоуменно посмотрела на меня. – Госплан ты знаешь? –Аня кивнула утвердительно. – А к нему примыкает старинное здание, трёхэтажное, салатового цвета с колоннами. А напротив через дорогу вход в метро «Проспект Маркса». Это и есть Дом Союзов.

– У меня предложение, – Павел всех обвел взглядом. – Давайте смотреть молча, все вопросы потом, тем более в программе «Время» будет повтор.

Всю оставшуюся церемонию смотрели молча. Я не сводил глаз с экрана. Всё это я видел. Митинг, речи, первым говорил естественно Андропов. Вот подняли гроб с постамента и понесли к Кремлевской стене. Сейчас последнее прощание, прощаться подходит Галина Брежнева.

– Маша, вот Галина прощается.

Почему-то раньше я не обращал внимание, что гроб у Брежнева был самый обыкновенный, деревянный и обит тряпкой как у всех. Вот только рюшечка какая-то по низу довесок, да гвоздями не заколачивают, а какие-то крепления крышки. И опускать в могилу будут как простого смертного, без всяких супер приспособлений.

Наступает самый напряженный момент. Двое молодцов замерли над гробом. Мне всегда было непонятно почему двое, вчетвером проще и ловчее, а в идеале еще четверо подстраховывают на полотенцах.

– А что они ждут? Почему не опускают? – недоуменно спросил Павел. Я показал на часы.

– Наверное боя курантов ждут. Сейчас ударят и они опустят, – предположил я. Так и было на самом деле, один не очень умный человек внес коррективы в процедуру и в итоге получилась накладка, а затем и ляп, породивший кучу домыслов.

А вот и оно. Мужик в головах как-то неловко начал опускать, скорее всего устал держать, голова гроба опустилась немного быстрее и показалось, что уронили. А тут орудийный залп. Вот, что бывает у самонадеянных людей. Был бы кто-нибудь на подстраховке и всё в шоколаде.

– Они, что уронили дорого и любимого? – недоуменно громко спросил Петр. Как и многие, он неловкое движение одного из гробовщиков и раздавшийся в этот момент грохот орудийных залпов расценил, что уронили гроб.

– Да нет, Петя, это орудийный залп. Если бы они даже уронили, разве был бы такой грохот, – усмехнулся я. Не знаю хорошо или плохо, но все это я уже видел.

Через неплотно закрытую кухонную форточку раздался хоть и приглушенный, но все равно жуткий рев. По всей Москве завыли гудки и сирены! Они сейчас воют на всей шестой части суши!

– Мальчики, как страшно, – машин голос дрожал, она испугалась этого рева. – Наверное всё будет плохо. Зачем они так воют!

Аня обняла заплакавшую Машу.

– Пойдем, Машуня, к тебе в комнату, посекретничаем.

Девчонки ушли. В телевизоре продолжался процесс похорон. Вой гудков и сирен прекратился. Андропов со всей компанией направились к Мавзолею.

– Андрюха, выключай. Сейчас воины пойдут по площади, это уже не интересно, – предложил Петр. Я выключил телевизор. Интересно, что сейчас думает Петр Иванович?

– Как думаете, когда снимут всякие оцепления? – спросил Павел.

– А что, тебе куда-то надо? – ехидно поинтересовался Петр.

– Надо, а что? – тон ответа был такой, что я сразу подумал, что брата ждет его королевишна.

– Тебе, Паша, только подпольщиком работать. Колись давай, что за чувиха у тебя появилась, – решил я взять быка за рога. Но братец только прикрыл глазки и с легкой улыбочкой покачал головой.

– Нет, Андрей, я слово дал. Расскажу, значит предатель.

Петр даже присвистнул от удивления.

– Ну, ты, Паша, даешь! Вот уж ни за что не подумал бы о тебе такого!

– А ты, Петенька, что думал, ты один такой ходок? – упустить момент и не подколоть Петьку, да неделю потом сна не будет от расстройства.

– Чья корова мычала, а ваша, Андрей Иванович, помол-чала бы, – Петр бросил на меня взгляд полный презрения и демонстративно отвернулся. Мы с Павлом не удержались и начали ржать, как лошади. Петр продержался несколько секунд и присоединился.

– А я, Паша, хотел тебя попросить меня сегодня подстраховать, – жалобно сказал Петр. – Маринка вернулась и я хотел на свиху с ней смотаться, пока её, – Петр поджав губы, сделал многозначительную паузу, – в санатории. Илюха конечно справится, но…

– Езжайте оба, я вас подстрахую если что, – не знаю как Петру, а Павлу край надо было к своей королевишне. Я просто физически ощутил это. – Езжайте.

Братья умчались, я вышел на лоджию. Пустынные еще утром тротуары уже были как всегда заполнены людьми, по проспекту снова засновали машины. Утром в сторону центра движение было перекрыто, а сейчас туда уже мчался поток машин. Казалось, что их больше чем обычно. Интересно, а центр уже тоже открыли?

– Андрюша, а тебе не страшно? – Аня подошла совершенно бесшумно, вернее шум улицы помешал мне услышать её.

– Если честно, то страшно, – почему-то признался я, признался совершенно неожиданно для себя. Мне очень хотелось поделиться с ней моим знанием, рассказать всю правду. Но …

Не помню, когда и где я прочитал, как однажды один человек пожаловался Господу, крест мол мой очень тяжел. И ему неожиданно был предоставлен шанс выбрать другой крест. Он долго выбирал и наконец выбрал самый понравившийся ему крест и это оказался его старый. И было сказано, что не посильного креста не бывает.

Поэтому я закатал своё желание обратно, поцеловал жену и сказал:

– Анечка, я пойду подстрахую Илюху. Братцы оба ускакали в поля. Не волнуйся, я быстро вернусь.

Глава 13

После похорон Брежнева в нашей размеренной жизни произошли большие изменения.

К моему огромнейшему изумлению буквально в течении нескольких дней у всех наладилась учеба. Особенно большие успехи были у Маши, она наконец-то начала разбираться в дебрях высшей химии, проложила мостки от школьных знаний математики к достаточно урезанному курсу высшей математики фармфака, вместе с Аней подобрали ключики к институтскому курсу истории КПСС, кафедра как ни как была одна и даже преподаватели были одни и те же.

У Петра с Павлом в учебе была одна крупная проблема, начавшийся курс политэкономии. Со всем остальным они более-менее справлялись, а вот политэк давался с трудом. И хотя они, вернее Петр, не афишировали способ решения проблемы, я отлично понял, как он это сделал. Петр наладил личные контакты с одним молодым преподавателем и он решил проблему на взаимовыгодной основе.

Кто был этот молодой, да ранний я не знал, но он похоже начал помогать на всех экономических кафедрах, текущая успеваемость братьев пошла в гору, особенно у Петра. Павел на мой взгляд все-таки учился, а вот Петр похоже решил пойти другим путем.

Финансовых проблем у Петра не было. Любые попытки поговорить на эту тему он пресекал, но я знал, что родители двух незадачливых фарцовщиков платили ему немалые деньги.

Тему капиталов, появившихся после игр на подпольном тотализаторе, мы с ним обсудили однажды и больше к ней не возвращались. Эти деньги, почти десять тысяч рублей, тетя Света положила на счет в сберкассе под три процента и Петр не собирался их тратить. Как он сам выразился пусть это будет первоначальное накопление капитала.

Мое высшее образование, пусть оно и было гуманитарным, очень мне помогало учиться. Когда я еще не был конченым алкашом, то много где подрабатывал, мои знания сразу трех иностранных были очень востребованы и я помогал многим технарям и даже пытался получить второе высшее, техническое. Но пить надо было меньше.

Сейчас все эти мои поползновения очень облегчали учёбу. Всякие исчисления, дифференциальные и интегральные, шли на ура. В высшей физике все было ясно как белым днем. Единственный предмет, где были проблемы, это институтский курс черчения. Теоретические аспекты инженерной графики я щелкал как орехи, а вот непосредственно чертить, тут за голову хватались всё, а я самый первый, но не мое это, не мое.

Неожиданно появившаяся проблема с черчением очень озадачила моих братьев и сестру, в школе я отличался чуть ли не талантами в этом деле. Пришлось опять дурака включать и косить на полученное ранение. Поверили или нет не знаю, но вроде прокатило. По мере тренировок с карандашом кой-какие навыки прежнего Андрея Климова правда стали восстанавливаться.

В пятницу вечером наконец-то позвонил Петр Иванович.

— Здравствуй, Андрей Иванович, — мне двадцать два, Андрей Иванович конечно это сильно.

— Здравия желаю, — но Петр Иванович быстро меня прерывает.

— Это ни к чему, мы не в армии, да и вообще тебе такое обращение лучше забыть. У тебя завтра после института какие планы?

— Ни каких.

— Вот и отлично. Перекусим вместе, — Петр Иванович делает паузу, сейчас будет эффектная концовка. — В твоей любимой чебуречной, в шестнадцать ноль-ноль. Успеешь?

— К четырем точно успею. Только мы собрались в кино, на девятнадцать ноль-ноль.

— Я тебя долго не задержу, по паре чебуреков всего.

Очереди в чебуречную не было и мы, взяв конечно не по паре чебуреков, приступили к трапезе. Петр Иванович не спешил, рядом расположилась парочка выпивох и судя по всему надолго. Они аккуратненько подлили в свой чай горячительного и собрались обсуждать какие-то проблемы мироздания.

Неожиданно в зал зашел наряд милиции и два философа судя по всему свой диспут будут заканчивать в другом месте. Многим посетителям чебуречной люди в погонах похоже испортили аппетит и настроение, так как количество посетителей резко уменьшилось.

Освободившееся место тут же заняла молодая влюбленная парочка. Но моего сотрапезника такое соседство видимо устроило.

— Я с твоим дядей был знаком почти тридцать лет. Когда-то у нас был один командир. Это я тебе рассказываю, чтобы закрыть тему палаты спасителей Отечества.

Петр Иванович наклонился ко мне и прошептал.

— Молодого человека звать Стас. Он тебя даст адресок. Завтра в полдень.

Полковник ушел, а я остался допивать чай. Он у меня был просто огонь. Молодые люди начали о чем-то спорить и молодая особа попросила меня быть арбитром. Вернее даже не арбитром, я должен был сказать да или нет. Я сказал да. Девушка обрадовалась, сказала что она выиграла и молодой человек должен ей мороженное по сорок восемь.

Стас пошел покупать мороженное, а девушка стала мне рассказывать про их пари. Но она была такой тараторкой, что я ничего не понял, кроме её имени. Девушку звали Леной.

Стас вернулся очень быстро, мороженное продавали в нескольких метрах от чебуречной около входа в метро. Лена сразу переключилась на лакомство, а Стас протянул руку для знакомства.

Рукопожатие у него оказалось неожиданно коротким, но очень крепким. Молодой человек кивнул на свою спутницу и засмеялся.

— Вот так уже три дня подряд. Все почему-то ей говорят да.

Мой чай подостыл, а адресочка все не было. Молодые люди стали собираться уходить, девушка достала косметичку и стала поправлять прическу. Доставая косметичку она выронила «Вечерку», Стас поднял её и положил передо мной. Адресок был написан на краешке газетки.

Лена поправила прическу, забрала газету и положила её обратно в свою сумку.

— До свидания, Андрей, мороженное было необычайно вкусное.

Вечером мы пошли смотреть «Тегеран 43». Я его естественно когда-то смотрел, но так основательно подзабыл, что смотрел как в первый раз.

Классное кино, просто супер. А самое главное как оказывается можно снимать о любви без постельных сцен. Когда мы выходили из кинотеатра мне почему-то подумалось, что завтра Петр Иванович предложит мне стать шпиёном, то бишь советским разведчиком-нелегалом.

Адресок, написанный на «Вечерке» был рядом с нами. На улице меня встретил Стас и проводил до квартиры, где меня ждал Петр Иванович.

— Проходи, Андрей, рад тебя видеть, — Петр Иванович в спортивном костюме был похож на классического советского пенсионера. По крайней мере в моем представлении. Но первое, что я услышал тут же разрушило нарисованный мною образ.

— Давай мы с тобой по пятьдесят капель. Обмоем мои генеральские звезды и познакомимся поближе. Фамилия моя Андреев. Звать Петр Иванович. В день похорон получил генеральское звание.

Генерал Петр Иванович в общих чертах рассказал про дядю Сергея и начал расспрашивать меня о моих «видениях» распада СССР.

Я, в отличии от многих, развал Союза ошибкой не считал и был уверен в объективности и неизбежности этого процесса. А вот то, как это произошло, я считал предательством и преступлением.

Петр Иванович слушал меня молча, ни разу не перебил и не задал ни одного вопроса, но я был уверен, что всё сказанное мною он запомнил слово в слово. Когда я закончил говорить генерал налил еще по пятьдесят капель.

— Даже не знаю, за что бокал поднять. За здоровье или за упокой? — как будет говорить один известный юморист, вопрос конечно интересный.

— Лучше за здоровье, Петр Иванович.

— Ну как скажешь, тебе виднее, — генерал залпом выпил свои пятьдесят капель. — Ты любитель сыром коньяк закусывать. Тут я с тобой полностью согласен.

— А где не согласны? — генерал оглядел меня с ног до головы и молча отошел к окну. Я остался сидеть за столом.

— Я, Андрей Иванович, не согласен с твоей оценкой неизбежности происходящего. По своему первому образованию я чистый математик и после окончания университета хотел заниматься математическим прогнозированием и моделированием социальных процессов, — от удивления я даже поперхнулся воздухом. — Да, да, не удивляйся. Я с отличием закончил механико-математический факультет МГУ.

Моему удивлению не было предела. То, что генерал был не дурак и хорошо образован, было видно за версту. Но что бы кондовый гэбист, а он с моих глазах был именно таким, так начинал …

— Пути Господни не исповедимы. В пятьдесят третьем партия мне приказала идти служить в органы. Там я познакомился с твоим дядей. В пятьдесят шестом в Венгрии Сергей Павлович спас меня. После госпиталя я стал преподавателем математики в Высшей Школе КГБ и стал заниматься своей любимой математикой.

Петр Иванович отошел от окна и опять сел напротив меня.

— Для любого грамотного и честного специалиста в нашем деле в твоих выводах нет ничего нового. Всё это я слышал еще в семьдесят пятом году, — генерал сделал паузу, прищурился. — Новое, что я от тебя услышал, это конкретика, как говориться адреса, пароли, явки. О трех событиях ты рассказал, так, как это может рассказать только очевидец. Четвертое событие ты предсказал, профильные специалисты дали однозначный ответ, катастрофа «Шаттла» неизбежна, это вопрос времени. Про твой рассказ о чемпионате мира по футболу вообще слов нет. Поэтому я делаю единственный логичный вывод: Андрей Иванович Климов знает будущее.

Петр Иванович в моем восприятии действительности стал исчезать, трансформируясь в генерала КГБ.

— Я всегда и во всем был верен присяге, своему служебному долгу и всегда знал, что всякая инициатива наказуема. О выводах своих исследований я докладывал только тогда, когда меня об этом спрашивали и никогда не лез поперек батьки. Поэтому еще жив, — генерал опять сделал паузу, открыл бутылку «Боржоми» и медленно налил в стакан минеральную воду. — Что делать с тем, что я услышал от тебя, я не знаю. Это знание смертельно опасно. Самое страшное, что я услышал от тебя, это то, что ты не видишь в нашем руководстве тех, кто хочет и может изменить ход событий.

Генерал говорил медленно, казалось что он обдумывает каждое слово.

— Всему и всегда есть альтернатива, всегда есть два варианта, да или нет, плюс или минус. Но я сейчас не вижу альтернативы, нет в нашем руководстве нужных людей. Это одна сторона медали, другая сторона, отсутствие механизмов, способных предотвратить катастрофу.

Теперь я молча слушал генерала и думал, а стоить ли совать голову в петлю? Но когда он замолчал, я тут же это сделал.

— Да, вы правы, но я не просто знаю будущее. Я, если так можно выразиться, гость из будущего, — мы опять поменялись ролями, теперь медленно говорил я и тоже обдумывал каждое слово. — В мозгах раненого Андрея Ивановича Климова появился квартирант. Его тоже звали Андрей и он тоже был ранен в Афганистане, — рассказывать о своей первой жизни мне было не просто, все-таки это был не пересказ прочитанной книги или увиденного сериала.

— Первого января две тысячи двадцать второго года я или он, не знаю как правильно говорить, умер и душа или бессмертный разум, тоже не знаю как это правильно называть, подселилась или подселился в подвернувшиеся раненые мозги бравого десантника, лежащего в коме. Я как-то очень витиевато и сумбурно объясняю, вы, генерал, понимаете меня? — Петр Иванович кивнул головой и утвердительно взмахнул рукой. — И стал я, Андреем Ивановичем Климовым, два в одном. Так будут говорить лет через цать в рекламных роликах. Там, — я показал пальцем показал за спину, — шестьдесят лет с хвостиком и был я по большому счету неудачником, лузером, так тоже станут скоро говорить. В конечном итоге спился и стал конченным алкашом. Но дураком не был. Поэтому позвольте с вами не согласиться.

Теперь мне захотелось промочить горло и я тоже налил себе минералки.

— Я не совсем точно выразился. Людей нет в нынешнем руководстве, — для усиления эффекта от моих слов я сделал паузу. — Нет среди тех, кто на виду и на слуху. Но они есть в обществе. Надо только поискать. Это первое, — я сделал очередную паузу, подумал правильно ли я сформулировал свою мысль. Все-таки почти заговор у нас происходит.

— Второе. Механизма нет сейчас, но еще есть время, чтобы его создать. Если бы не наши лучшие друзья-товарищи из-за бугра, мы бы справились с болезнью и выздоровели. Но они через несколько лет просто завалят нас плюшками и купят руководство и всю элиту. Вот такой же механизм нужен и нам.

— Ты хочешь сказать, что за четыре года мы должны создать, — я не верил своим ушам, генерал КГБ, верный пес режима, сказал «мы должны создать», — организацию способную взять в свои руки политическую и экономическую власть в стране?

— Да, ровно за четыре. А чернобыльскую катастрофу можно будет предотвратить и притом очень просто.

— Это как? — заинтересованно спросил Петр Иванович. Я видел, чувствовал, все, процесс пошел.

— Тридцатого ноября тысяча девятьсот семьдесят пятого года на первом энергоблоке Ленинградской а́томной электроста́нции произошла радиационная авария. Причиной аварии были ошибки и недостатки конструкции реактора РБМК-1000. Правительственная комиссия посчитала необходимым внести изменения в конструкцию реактора и регламент работы персонала. Но официально было признано, что авария произошла из-за заводского дефекта и вся информация по этой аварии засекречена. Сейчас строится четвертый энергоблок Черно́быльской а́томной электроста́нции. Там такой же реактор, один в один.

Про Чернобыльскую аварию я в свое время читал все, что только было можно и считал себя вполне компетентным в этом вопросе.

— Так, подожди про аварию. Как механизм этот можно создать? И какой? — теперь генерал говорил быстро, чуть ли не глотая окончания слов.

— Навести порядок в органах, сразу же денежные потоки кой-какие взять под контроль, подготовиться к очередному съезду и взять власть. Потом оглядеться, надавать по шарам всяким Рейганам, создать им проблемы, пока силы есть. Пусть своими делишками занимаются.

— Стоп. Общие фразы не надо, конкретику давай. Про органы пока не надо. Про денежные потоки, зачем понятно, а вот как?

— Думаю это дело самое простое, опасное конечно. Но думаю стоящее, — после вчерашнего разговора я полночи не спал, прикидывал варианты этого самого простого, но стоящего дела.

— Не крути одним делом, конкретно говори.

— Сначала я думал о букмекерстве, у тети Светы на её нынешней работе есть люди, которые могут делать ставки в Европе и США, — слово «нынешней» я специально подчеркнул интонацией. — Но потом отверг этот вариант.

— Правильное решение. Шума и рисков много, а результат может быть так себе, — согласился со мной генерал.

— Да и железных вариантов, типа прошедшего чемпионата, в ближайшем будущем нет, — я не настолько был погружен в мир спорта и знал и помнил только самое-самое.

— Хорошо и на чем ты в итоге остановился?

— Перехватить нелегальные партийные деньги и криминальные, — в голове мелькнула мысль, что я, безумец, говорю такое.

— А ты не боишься обсуждать такие вещи? — генерал прищурился, его взгляд стал даже физически неприятным.

— Нет, не боюсь, мы с вами и так уже наобсуждались на пару вышек, если что, — страха у меня не было на самом деле.

— Рассказывай, не темни. Это очень важно, — потребовал генерал.

— Тетя Света всегда на Петьку не ровно дышала. Из-за дяди Сергея он инициативы не проявлял. В Москву он собственно из-за неё и поперся. Но начальница его, Лариса Николаевна, ему весь кайф обломала, — Петр сразу же после визита тетушки пришел и все мне рассказал. Так что никакого предательства с моей стороны не было. — Сказала, что дядя Сережа ей пояс верности повесил. А тут она к Петьке сама приехала, он не отказал и оттрахал её по полной программе, как он сказал, показал ей высший сексуальный пилотаж. Она и рассказала братцу, какой женой была для нашего дядьки.

— Она была курьером, а сейчас её хотят взять в оборот, она очень боится и хочет соскочить с подножки?

— Да.

— А вы понимаете, кто эти люди? — я пожал плечами и ответил, что догадываемся.

Генерал закрыл глаза и откинулся на спинку стула.

— Я имею выход на самый верх, но даже меня они сожрут не закусывая.

— Охота пуще неволи, товарищ генерал, — Петр Иванович покачал головой, опять помолчал.

— А криминальные деньги какие ты имеешь в виду? — я рассказал об общаке, к которому имели отношения две скользких семейки.

— Ну, что, Андрей Иванович, пришло время и мне карты открыть. Вы конечно молодцы, надо же в такие дебри залезли и сумели в них немного разобраться и уцелеть, — генерал как маленькому погрозил пальцем. — Смотрите только не зарывайтесь. Расклад сейчас такой. Мы с группой товарищей все понимали, да руки коротки, деньги нужны огромные чтобы что-то изменить. Но ситуация сейчас изменилась. После той истории на даче, — Петр Иванович вопросительно посмотрел на меня, понимаю ли я о чем речь, — тетя Света ввела меня в курс дела, да и теперь я сам кого хочешь сожру.

Генерал замолчал, похоже в своих мыслях он ушел куда-то очень далеко. Поэтому смена темы разговора для меня была совершенно неожиданной.

— А персоналии племя Геростратова какие назовешь?

— Горбачев с супругой, советский посол в Канаде Яковлев, первый секретарь Свердловского обкома Ельцин, экономисты Анатолий Чубайс и Егор Гайдар.

— Замахнулся ты, Андрей Иванович. Давай мы с тобой так договариваемся, — по интонации Петра Ивановича я понял, что на сегодня всё. — Сидите пока тихо, не отсвечиваете, никуда больше не влезайте и инициатив не проявляйте. Знания приобретаете. Ты налегай на языки. И с бабами поосторожнее, вы я смотрю все трое очень популярны у женщин старше вас.

— Петр Иванович, да у меня жена молодая!

— Жена то у тебя молодая, да вот только заглядываются на тебя женщины далеко не молодые. А уж про братьев не говорю. За вами будут присматривать. Со Стасом и Леночкой поближе познакомься. Они почти ваши соседи, сегодня-завтра прогуляйся по окрестностям и случайно встретишься с ними, а там слово за слово.

Глава 14

После встречи с Петром Ивановичем я не спал почти всю ночь. Прокрутив в голове оба разговора с ним и разговоры с братьями и сестрой, я решил, что товарищ Климов идиот и чудак на другую букву. Хозяин своего слова, решил просто жить, ни во что не встревать, поезда не останавливать. И тут же вы, молодой человек, начали разворачивать сибирские реки, да еще и голыми руками.

А поверить честному слову генерала госбезопасности, это вообще даже не пять, а сто пять баллов! Он вместе с вашим дядей служил, да они тридцать лет ноздря в ноздрю ....

Надо вам, батенька, рельсы с ушей снять. Короче надо вставать, идти на улицу, благо парк не далеко, жечь костры, а потом долго, очень долго, посыпать свою голову пеплом.

Утром я встал с больной головой и просто на морально-волевых поехал в институт. Обычный студенческий день, народ меня ни чем не загружал. Как-то само собой сложилось, но когда у меня было плохое самочувствие или настроение так себе, даже преподы старались меня не трогать.

Ларчик открылся очень быстро. Через пару недель весь курс узнал историю моего укрощения страшной мигеры-англичанки. Я сразу стал легендарной личностью. Потом каким-то неведомым образом выплыла эта история на вступительных экзаменах. Она обросла какими-то фантастическими подробностями, кто-то даже утверждал, что сам видел, как я по лицу экзаменатору дал. И мне поэтому поставили хорошие оценки, типа испугались.

А в конце сентября я вообще стал суперменом в глазах своих однокурсников и не только однокурсников.

Наш лектор по высшей математике предложил провести в вечернее время дополнительное занятие. Желающих оказалось достаточно, я и Алексей в их числе.

Я вместе с лектором выходили из учебного корпуса одними из последних. И вдруг я вижу, как на наших глазах начинается драка. Как-то получилось, но на в стайке студентов, идущих к остановке, оказались одни дамы, а сзади особнячком шел Алексей. Вдруг из стеклянной остановки выбегает пять отморозков и налетают на девиц. Крики, визги, у одной из девчонок они срезают сумочку и бежать. С сумочкой надо сказать попадание было сто баллов, добыча в ней была знатная, одних денег оказалось чуть ли не две тысячи.

Но на свою беду ребятки выбрали неудачный маршрут отхода, Алексея они скорее всего просто не заметили и побежали прямо на него. Дело было уже вечером, фонари почему-то горели ели-ели и выбранный для убегания путь был совершенно не освящен. И вот в это момент как положено зажигаются фонари и гражданин с похищенной сумочкой выбегает прямо на Алексея. Сумочка полетела налево, на газон, а хулиган направо, прямо в лужу. Только что прошел дождь и на тротуаре стояла большая лужа.

Четверка хулиганов тут же остановилась и взяла Алексея в полукруг, пятый очень быстро вскочил на ноги и тут же бросился на своего обидчика. Остальные промедлили и Алексей спокойно отправил противника опять в лужу.

Я бросил сумку и плащ, которые держал в руках и побежал на помощь товарищу. И тут я вижу, как ребятки достают ножи, превращаясь из хулиганов в бандитов. Атаковать Алексея они не успевают. Между мной и бандитами оказывается парочка подоставших девиц. У одной из них на плече была маленькая сумочка. Я сорвал её и метров с десяти метнул как пращу. Отцы командиры обучали этому искусству, вот только не знаю какого из Андреев. Но навык как выяснилось остался. Сумочка попала крайнему бандиту в голову и он рухнул как подкошенный.

Оставшиеся разделились, двое пошли на меня, а двое на Алексея. Мои противники сделали большую ошибку и атаковали по одному. Первым набежал молодой худосочный блондин. Мне бросились в глаза трясущиеся губы. Ножом он решил ударить как кулаком, я спокойно поднырнул под его локоть и ударом в челюсть положил его.

Краем глаза я смотрю как там Алексей. Любитель московских луж опять принимает водные процедуры и похоже вставать не собирается, но поднялся тот, кого я сбил, метнув сумочку. И я вижу, что мой товарищ ранен, на Алексее светлая ветровка, правый рукав в крови, а рука плохо слушается.

Бои с ножах я очень любил и на каждом занятии у Воронова мы устраивали спаринги. Второго бандита я взял на раз-два, как на тренировке. Бросив взгляд на Алексея, я понимаю, что дела его плохи, против двоих вооруженных бандитов шансов мало, а я банально не успею добежать.

Я хватаю за лезвие упавший нож, успевает промелькнуть мысль, что моих отпечатков на ноже не будет и как на занятиях бросаю его в ближайшего к Алексею бандита.

Нож попадает ему правое плечо и бандит с воплем падает на землю. Я бросаюсь вперед и ору на всю округу:

— Сдавайся, сука, убью! — в голове мелькает мысль, а я ведь правда его убью, если дернется.

Но бандит не дернулся, бросил нож, упал на колени и поднял руки. Цацкаться с ним я не стал, аккуратненько угомонил его на не много и повернулся к Алексею.

— Во, твари, зацепили, не ожидал, что этот, — Алексей показал на раненого бандита, — такой спец.

Ранение у Алексея оказалось не опасным, кровотечение было венозным, в этом я благодаря жене хорошо разбирался. Я разорвал рукав рубашки и стал накладывать повязку.

Бандиты лежали смирно, но я для гарантии разрезал им штаны и стал спокойно ожидать скорую и милицию.

Первой подъехала бригада «03». Бригада была врачебная, врач, седой прокуренный мужик, лет пятидесяти, начал осматривать Алексея. А две фельдшера, дама и толстый мужик, бросились к раненому бандиту. Вскорости мужик подскочил ко мне и неожиданно визгливым голосом прокукарекал:

— Почему вы не оказали помощь раненому? Он мог умереть от потери крови!

Врач уже успел узнать обстоятельства ранений и Алексея и бандита. Осмотр Алексея он закончил и к моему удивлению импровизированную повязку менять не стал, только поправил. Фельдшерица бандюгана уже тоже перевязали. Доктор достал сигарету, прикурил и неожиданно ответил визгливому толстяку.

— Леня, ты просто дурак. Пусть спасибо скажет, что вообще живой остался. Давайте еще бригаду на себя.

Милиция подъехала тоже быстро. Старший, тоже немолодой капитан, быстро сделал своё дело и попросил у меня еще дополнительно военный билет. Возвращая мне документ, он покачал головой.

— Не повезло хлопцам. Зверюга ты, однако, Андрей Иванович. Троих уложил, а четвертый в штаны от страха насрал.

Ранение у Алексея оказалось не тяжелым, он даже пропустил всего один день. В прокуратуру нас вызывали всего два раза, да один раз в суд. Хлопчики быстро получили свои десяточки, а двое по двенадцать. Негодяи обидели одну из наших блатных студенток и её папа постарался на полную катушку.

В сумочке-праще погибли французские духи и какая-то импортная косметика. На следующий день я компенсировал ущерб в двойном размере, Илюха к концу последней пары привез духи, косметику и шикарнейшую дамскую сумочку.

Ане и Маше я вообще не стал ничего рассказывать, а братьям сказал, что подрались немного и попросил Петра подогнать компенсацию.

После этой истории меня даже подкалывать никто не решался, что меня очень смешило. Но поразмыслив, я решил, что так даже лучше. Несмотря на свое молодое тело, мироощущение у меня было отнюдь не двадцатидвухлетнего человека.

После занятий я поехал к Ивану Федоровичу. Встретил меня он как никогда любезно и предложил заниматься на час больше. Я все занятие ломал голову с чем это может быть связано. Но оказалось, что делал я это зря.

В конце занятия Иван Федорович предложил попить чаю с его любимым тортом «Чародейка». Этот торт мне тоже нравился, с ним было связано несколько приятных минут жизни, но мне почему-то казалось, что у такого человека должны быть другие предпочтения.

Чай Иван Федорович заварил сам, я корпел над переводом очень сложного текста и не видел, как он это делает. Но аромат, разлившийся по комнате, оказался просто сногсшибательным почти в буквальном смысле. Я успешно добил текст и мы начали чаевничать.

Иван Федорович поставил чашку на блюдце и как-то совершенно обыденно спросил меня:

— А вы, Андрюша, племянник Сергея Павловича? — вопроса, тем более такого, я не ожидал и даже не сразу ответил.

— Да, он сводный брат моего отца.

— Да, я припоминаю, он как-то говорил, что у него есть брат, — Иван Федорович налил себя еще чаю и несколько минут молчал. Потом встал и достал из секретера бутылку шотландского виски.

— Андрюша, сходите, пожалуйста, на кухню, принесите апельсинового сока и какой-нибудь нарезки на ваш вкус.

Виски Иван Федорович налил грамм сто, не меньше, сок добавлять он не стал.

— Я ставил произношение всей группе, где начинал служить ваш дядя. Они были удивительные ребята, все как на подбор, настоящие бриллианты, мы занимались их окончательной шлифовкой. К сожалению они почти все уже ушли. Осталось двое и их командир, Петр Иванович последним получил генеральские погоны, — Иван Федорович поднял стакан. — Светлая им память.

Несколько минут мы сидели молча, Иван Федорович налил еще виски. На это раз как положено и разбавил соком.

— Я когда первый раз оказался на островах, то подумал, что они кретины, зачем разбавлять виски. Но потом я оценил именно разбавленный виски. Правда я никогда не любил содовую. А знаете, что я вам хочу сказать?

Переход с одной темы на другую был столь неожиданным, что я просто растерялся, да и у меня не было ни каких предположений, что я сейчас услышу.

— Генерал Андреев настоящий офицер и патриот, человек слова. В его честности и порядочности еще никто не разу не усомнился. Вы даже не представляете, какие у него были из-за этого неприятности. Он и генерала из-за этого долго не получал, — Иван Федорович налил еще виски. —Не переживайте, вас отвезут домой. Петр сегодня утром был у меня и просил усиленно позаниматься с вами. Я не знаю, да мне это и не надо знать, что вас сейчас связывает. Но в генерале будьте уверены, он не предаст.

Я ожидал чего угодно, но вот такого разговора естественно нет. Надо ли было мне что-то говорить, я не знал, тем более было видно, что это еще не все.

— Петр математик, у него есть какая-то научная степень, но я не вникал в это не нужное мне знание. Во всем, чем он занимался, рано или поздно проявляется его математическая натура и он приходит иногда к таким выводам, что даже страшно становиться, — Иван Федорович бросил в мою сторону внимательный взгляд и появилось чувство, что меня чем-то просветили насквозь.

— Зная Петра и немного вас, я могу предположить ваш совместный интерес, если так это можно назвать. Будьте предельно осторожны и бдительны, особенно когда поедите в загранкомандировку.

Иван Федорович придвинул ко мне свернутый листок бумаги. Я развернул его и прочитал: «Прощай Петька! Не бросай моих».

— Это прощальная записка вашего дяди. Петр её почему-то мне отдал на хранение. Не бросай моих, это про вашу семью.

Мы допили виски и я поехал домой в совершенно разобраннном состоянии, не физическом, а моральном. Физически мне почему-то казалось, что и выхлопа даже нет. Домой меня действительно отвезли. Иван Федорович позвонил и меня, как фон барона, отвезли на ослепительно белой «Волге».

После этого разговора у меня появилось уверенность, что в ближайшее время состоится продолжение нашего интересного разговора с генералом Андреевым. По его совету я поближе познакомился со Стасом и Леной. Мы, как бы случайно, встретились во время вечерней прогулки в парке, затем еще раз и как-то вполне естественно обменялись номерами телефонов.

У братьев дела на амурном фронте были в самом разгаре. Павел со своей королевишной встречался два раза в неделю и исключительно по будням. По различным косвенным признакам я сделал вывод, что она замужем и старше Павла.

Петр со своей Мариночкой встречался часто, но без какой-либо системы, а во второй половине ноября я несколько раз увидел его беседующим с мамашами его данников, особенно часто он стал общаться с той, которая предложила отработать натурой. Мне это совершенно не понравилось, но как с ним просто поговорить на эту тему я не знал, Петр сразу же пресекал любые попытки поговорить.

Но дверь открывают тому, кто в неё стучится. В конце концов я решил просто в лоб задать брату интересующий меня вопрос. И в первую субботу декабря, когда Петр вечером пришел к нам, я это сделал.

Девчонок дома не было, они ускакали к Верочке, которая попросила их прийти к ней. Павла еще не было, ситуация почти идеальная, тем более я видел, что Петр настроен пообщаться по душам.

— Петя, скажи мне, пожалуйста, — я решил начать вежливо и издалека, но братец внес свои коррективы в мои планы.

— Пожалуйста, — с ехидной улыбкой перебил он меня.

— Петька, ну ты, правда козел. Ты же знаешь, я не перевариваю, когда так говорят.

— А я, Андрешечка, специально так сказал, уж очень ты елейно начал, — он насмешливо выпятил губы, казалось еще секунда и покажет мне язык. — Так что не крути пятой точкой и говори, что хочешь от меня услышать.

Петр сдвинул брови, наклонил голову и прищурился.

— Хотя можешь и не спрашивать, я и так знаю, что тебя очень, ну очень интересует.

— Если знаешь, просвети, — я развел руки, типа давай.

— Ты знаешь, братец, несчастная она баба. Мужик козел конченный. Он просто над ней издевается. Она его кончить хочет, но есть одно но, — Петр усмехнулся и закрыл глаза.

— И я догадываюсь какое, — решил я высказать своё предположение.

— Можешь не говорить, мы друг друга поняли, — Петр резко вскочил с кресла и сделал круг по залу, где мы сидели.

— Дядя Коля подогнал мне одного спеца, вернее не одного, а одну. Тоже Марина, вернее Марина Александровна. Так вот, она какой-то хренью занимается, специализируется по бабам. Учит мужиков женский пол охмурять, — Петр поправил волосы и и дернул себя за мочку уха. — Обучаемы кстати не все, основная масса так, серединка на половинку.

Петр замолчал и начал смеяться, а я молча решил ждать продолжения.

— Я оказался обучаемым и очень способным, как она сказала, — Петр опять засмеялся. — Одним словом полученные навыки я решил на ней и апробировать. И получилось это очень успешно. По крайней мере ей очень понравилось.

— Петя, ты слышал анекдот, как один товарищ почти всю физику к мужскому органу свел, так и ты, всё и все у тебя в женские деталях кончаются, — я обхватил голову и начал смеяться.

— Ну я же не виноват, что у некоторых женщин на меня такой рефлекс, сразу ноги раздвигать, —притворно начал оправдываться Петр. — Одним словом, из бабы этой теперь можно веревки вить. Мне даже страшно. Есть такой тип женщин, у них как кнопочка есть. Если нажать на неё, то она чуть ли не твоей рабыней становиться.

— И ты на такую кнопочку нажал? — мне даже стало не по себе от Петькиных слов.

— Получается, да. Мне теперь жутко от этого становиться. Представь, Мариночка, раз, и эти две. К Мариночке у меня хоть нежные чувства имеются. А к этим двум, — Петр схватился за голову. — Эта старая кошелка Марина Александровна, просто хочет без претензий трахаться. Хотя она не старая, ей лет сорок пять, может пятьдесят, насчет возраста кремень, не раскололась. А Ира, это что-то страшное.

— А специалисту, Марине Александровне, ты это сказал?

— Да первым делом сказал, — Петр обреченно махнул рукой, — она посмеялась надо мной и говорит, вот это тебе и экзамен, укротить эту даму.

— Ну и что укротил? — странно будет если он скажет нет.

— Укротил, но лучше бы этого не делал, — Петр стиснул зубы и резко тряхнул сжатые кулаки. — Она раскололась до самого мама не балуй. То, что она в постели на всё готовая, это цветочки. Самое главное, я знаю теперь о ней всё и про этот общак тоже. Они его взяли случайно, вернее он взял, пистолетик к нему тут и попал. Как что было, муж ей не рассказал, просто проинформировал и сказал держать язык за зубами если жить хочет. Почти весь он где-то спрятал, но потихоньку пользовался и исключительно купюрами по рублю и трояками. Она пока не может найти, знать то примерно знает где, но нужно время. И вот когда найдет, тут она его и кончит.