Брат

Глава 1

Брат

I

В не столь отдаленные от нас времена, в одной российской губернии, в селе, название которого мало кто сейчас вспомнит, жил простой человек. Звали его Титов Петр Макарович. Умный, работящий, хозяйственный. Из семьи был хорошей, зажиточной, в округе его уважали. К тому времени, с которого начинается наш рассказ, было ему уже лет двадцать пять. Время пришло женой обзаводиться, и сосватал он в соседней деревне девушку. Всем хороша была невестушка: и лицом, и умом, и фигурой. Семья у них получилась соседям на зависть. Жили они дружно, работали. Хозяйство имели хоть и небольшое, но всего им хватало. Вот только детишек Бог никак не давал. Пять лет прошло уж со свадьбы. Злые языки по селу мели, что пустоцвет взял себе в жены Петр, ан нет. Всему свое время, как говорится. Дождались и Титовы своего счастья. На шестой год после свадьбы родился у них долгожданный сын. Окрестили мальчонку Иваном. Зажили полной, ладной семьей. Сынок рос здоровый да смышленый. Крепенький, коренастый — весь в отца. Не нарадуются на него родители, но и не балуют. Так и шло у них все путем, да с Божьей помощью, но приключилось тут одно событие, разом поменявшее их слаженную, неторопливую жизнь.

Помнится, случилось это в середине лета. Дни стояли жаркие, тягучие, и даже ночи не давали отдыха от духоты и парева. Как раз такой ночью проснулась Марья Ивановна будто от чьего-то стона. Проснулась и слушает — может, показалось, может, во сне привиделось? Но нет — и правда стонет кто-то или плачет за окном. Тихо так, еле слышно. Не то собака, не то еще живая душа какая? Подождав немного и поняв, что не умолкает голос на дворе, начала она будить мужа.

— Проснись, Петя. Проснись. Там за окном у нас кто-то.

— Да кому там быть-то. Собака, наверное, — сквозь сон ответил Петр и повернулся на другой бок.

Но не прошло и минуты, как сам он подскочил, расслышав все же усилившийся звук стонущего кого-то.

— А ведь и правда, есть кто-то!

Петр встал с кровати, кое-как в темноте натянул штаны и выглянул в окно. Ночь на дворе стояла темная, хоть глаз выколи. Ничего не увидел Петр, да и плач вдруг прекратился. Марья Ивановна тем временем зажгла свечу и боязливо глядела на мужа.

— Свят-свят. Кабы худого не было. Спаси и сохрани, Мать-заступница! — крестясь и поглядывая то на иконы, то на место, где спал сын Иван, Марья Ивановна наспех накидывала на себя легкую шальку.

— Надо пойти, посмотреть! — зашептал Петр.

— Ой, Господи, а ну как воры-бандиты какие? Того и ждут, чтобы двери-то открыли! — запричитала Марья.

— А вдруг помирает кто, а мы тут сидим, от страха трясемся! Надо посмотреть все же. Ты оставайся, я сам схожу.

— Вот уж нет. Не отпущу тебя одного. С тобой пойду. Уж коли беда какая, так вместе встретим.

— Да ладно, раскаркалась! Больше страху нагнала. Пойдем!

Стараясь не шуметь, отворили они дверь и не спеша, почти беззвучно, оба вышли на двор. Петр Макарович впереди со свечой, а за ним, прячась, жмуря глаза от страха и беспрерывно крестясь, Марья Ивановна. Петр принялся светить в разные стороны, стараясь увидеть хоть что-то. Но ничего видно не было, да и слышно тоже, кроме стрекочущих насекомых да подвывающих где-то вдали собак.

— Уж не привиделось ли нам? Нет тут никого.

Петр Макарович, немного успокоившись, начал искать более или менее правдивое объяснение произошедшему:

— Ветер, должно быть, по щелям задувал, да и показалось нам, что живая душа стонет. Помнишь, как зимой, под Крещение? Так уж перепугалась ты тогда, а оказалось, что ветер в щель у окошка дует. Вот смеху-то было!

— Пресвятая Дева! И впрямь, должно быть, ветер, — согласилась Марья Ивановна.

Но не успели они, повернувшись к дому, сделать и нескольких шагов, как совсем близко от них, совершенно отчетливо снова раздался плач.

— Аа! — завопила Марья Ивановна, а Петр Макарович от неожиданности выронил свечу.

— Господи, Господи, спаси и помилуй! — продолжала кричать Марья Ивановна, а голос слышался теперь совсем громко, и стало понятно, что идет он из-за старой дровницы, стоявшей возле забора. Был он совершенно точно уже человеческий. Не без труда взяв себя в руки и подняв с земли почти затухшую свечу, Петр Макарович, досадуя на то, что так малодушно испугался, твердым шагом направился к дровяной постройке. Марья Ивановна засеменила следом. Обойдя дровню, они, наконец, увидели того, благодаря кому сегодняшняя ночь, да и дальнейшая жизнь их встала с ног на голову.

На траве, возле дровницы, крича уже во весь голос и плача явно от страха, сидел мальчонка-цыганенок, лет четырех-пяти. По грязному лицу его текли ручьем слезы, в волосах запутались репей, солома и какой-то еще мусор. Грязными руками он размазывал по щекам свои слезы, не переставая орать и уже икая от натуги. Рубаха его, кое-где разорванная, потемневшая от долгой носки, была больше похожа на тряпку. Чего и говорить — вид у мальчика был плачевный.

Оторопев сначала от увиденного, Марья Ивановна все же пришла в себя и первая кинулась к ребенку, пытаясь поднять его с земли. Но найденыш, царапаясь и колотясь в припадке, не шел, а, извиваясь как уж, выскальзывал из рук женщины. Тут на помощь пришел Петр Макарович. Отдав свечу жене, он своими большими, сильными руками сгреб орущего паренька, поднял и прижал его вертящуюся во все стороны голову к груди, поглаживая и приговаривая что-то сердечное. То ли почуяв добро, исходившее от Петра Макаровича, то ли выдохшись уже от крика, мальчишка постепенно начал успокаиваться. Все еще всхлипывая, но уже больше по инерции, он через какое-то время обмяк в руках, а от того, что все это время его качали, — заснул. Переглянувшись с женой и все еще качая ребенка, Петр Макарович сказал:

— Вот уж не ждали, не гадали. Чего теперь делать-то будем? Может, рядом где родители? Надо бы выйти поглядеть. Может, ищут, да боятся позвать?

— Давай мне его, в дом отнесу, — зашептала Марья Ивановна, — а ты посмотри на улице. Да только возьми с собой вилы, что ль. Мало ли чего.

Отдав догоравшую свечу и приняв из рук мужа спящего мальчика, Марья Ивановна направилась к дому, а Петр Макарович, последовав совету жены, прихватил на всякий случай вилы и вышел за калитку на улицу. Ночь понемногу рассеивалась, и уже не было той пугающей бездонной черноты кругом. Вдалеке, на горизонте, слабый рассеянный свет начинал подниматься от земли. Присматриваясь внимательно и водя из стороны в сторону свечой, Петр Макарович негромко начал говорить:

— Эй, есть тут кто? Выходи, не бойся, не обижу.

В ответ ему никто не отзывался, лишь слышно было, как ветер шевелит траву в поле.

— Чей ребенок? Мальчонка чей? У нас сидел возле дома, так мы его нашли. У нас он. Выходите, да забирайте с Богом! — продолжал Петр Макарович.

Но опять тишина была ему ответом. Постоял он еще некоторое время, уговаривая кого-то в темноте показаться и, не боясь ничего, забрать потерянного ребенка, да все без толку. Плюнув с досады, вернулся Петр Макарович домой. Марья Ивановна к тому времени уже уложила мальчика рядом со своим Иваном, мирно спящим и не подозревавшим ни о чем. Сна у обоих никакого уже не было, и, встав над почивающими детьми, они тихонько и озадаченно переговаривались:

— Ты посмотри только, — зашептала Марья Ивановна, — худой какой да грязный. Пресвятая Дева! Что делать-то с ним будем?

- Да не причитай ты! Разберемся чай! Утро настанет, так и порешаем.

Они стояли над двумя такими с виду непохожими, но так одинаково спокойно спящими детьми, посапывающими и причмокивающими, и сердца их сжимались, то от жалости к этому бедному найденышу, видимо, ровеснику их Ванечки, то от любви и радости за своего мальчика, росшего в заботе и благополучии. Картина и впрямь была интересной. На одной стороне кровати лежит белокурое, розовое, чистое и упитанное дитя, а на другой — как будто совершенно обратный ему человек: чернявый волосами, смуглый, покрытый грязью, худой, как бездомная собака зимой.

Не сомкнув глаз, Марья Ивановна и Петр Макарович так и просидели до рассвета, думая, как же им поступить. Решив, что нужно дождаться, когда мальчишка проснется и, может быть, сам расскажет что-нибудь про себя да про родню, они приступили к своим привычным делам. Марья Ивановна, подоив корову Зорьку, затеяла блины, а Петр Макарович занялся хозяйством. Натаскал сена живности, почистил стойло да принялся точить косу.

II

Когда солнышко поднялось уже над просыпавшейся землей и лучами своими начало гладить через окошко спящих детей, Иван открыл глаза. Все для него в родном доме было привычно и хорошо. Позевывая да потирая глазки, ворочаясь и намереваясь уже встать, Ваня вдруг заметил, что на его кровати, где-то там, в ногах, вроде как лежит кто-то. Удивившись, но ничуть не испугавшись, он вынырнул из-под одеяла на пол и на цыпочках подошел к лежащему. Удивлению его не было предела. «Это кто же тут спит на моей кровати такой грязный? Откуда он взялся?» — подумал Иван.

Услышав, что мать возле печи, бормоча что-то сама с собой, готовит завтрак, он прямиком кинулся к ней.

— Мама, мама! А у меня в кровати спит кто-то! Он что, теперь с нами жить будет?

— Ах, деточка моя, проснулся, голубок! Спит-спит, родимый. Ты его не бойся. Это мальчик потерянный. Мы его нынче ночью с батюшкой возле дома нашли. Видно, оторвался он от матери-то с отцом да и забрел к нам.

Марья Ивановна, нежно щебеча, снимала с сына спальную рубашечку и, целуя его то в голову, то в пузо, то в щечки, надевала короткие летние штанишки.

— Пойдем-ка пока умоемся, золотко мое ненаглядное.

Ополоснув в небольшом умывальнике румяное личико сына, Марья Ивановна полушепотом продолжила свои объяснения:

— Вишь какой он худой да грязный. Видать, нелегко живется ему. Надо бы пожалеть его. Как проснется, мы его накормим, оденем да к отцу Ефимию отведем. А там уж и решится, что с ним делать.

Так приговаривала Марья Ивановна, вытирая умытого сына и помогая ему надеть свежую рубашечку. Не успел Ванюша присесть за стол, где уже дымились румяные блинчики и стояла сметанка с любимым малиновым вареньем, как с кровати послышалось сопение и бухтение. Марья Ивановна подошла скорее к проснувшемуся мальчику, а Иван, встав сзади нее и взявшись за юбку, с любопытством выглядывая, смотрел на гостя. Цыганенок, еще совсем сонный и мало чего понимающий, таращил глазенки и не мог никак сообразить, что это за место, где он находится. Он пугливо озирался, как будто искал кого-то, и, не найдя, зашелся в плаче:

— Даее! Аааа! Дае!

Марья Ивановна подсела к нему на кровать и принялась гладить рыдающего ребенка по голове.

— Миленький, да ты не бойся! Маму, верно, зовешь? Мы найдем твою маму! Найдем! Она, должно быть, в соседнюю деревню пошла, чтобы еды тебе принести.

Слушая, что говорит ему эта незнакомая женщина, мальчонка, продолжая все же плакать, принялся рассматривать окружающую его обстановку.

— Как тебя зовут, маленький? Меня — тетя Маша, а вот сынок мой Ванюша. Смотри, он такой же, как ты.

Цыганенок, понемногу успокаиваясь, стал руками показывать куда-то в сторону окна. Жесты его были непонятны ни Марье Ивановне, ни Ивану.

— Мама, а он что, говорить не умеет? — спросил Ваня у матери.

— Ой, не знаю, сынок, — ответила озабоченно Марья Ивановна.

— Куда, куда показываешь-то? Что там, миленький? Не пойму что-то?

Было ясно, что объясниться словами у мальчика не получится, и Марья Ивановна, взяв все в свои руки, начала сама понемногу налаживать ситуацию.

— Пойдем, маленький, я тебе ручки помою, а потом кушать будем. У нас сегодня блины с вареньем. Ты любишь варенье?

Ребенок не отвечал ей, но, интуитивно понимая, что женщина эта не причинит ему никакого зла, послушно дал ей свою грязную руку, и они пошли к рукомойнику. Стало понятно, что такого устройства мальчонка в своей жизни еще не видел. Пузатый медный сосуд с носиком и двумя ручками, за которые он был подвешен, вызвал у мальца одновременно любопытство и оторопь. Марья Ивановна стала показывать, как нужно его наклонить, чтобы потекла вода, а цыганенок лишь стоял, завороженно наблюдая, как струйка, журча, появляется из отверстия рукомойника и падает с шумом в деревянную шайку, расположенную снизу.

— Ванюш, покажи ты, как надо. Тебя-то он быстрее поймет.

Иван, чувствуя себя в роли наставника, не спеша и очень уверенно наклонил рукомойник, а затем так же уверенно ополоснул свое и без того чистое личико. Гостю явно понравилось диковинное устройство, и, чуток повеселев, он знаком показал, что хочет сам попробовать. Встав над шайкой, он, немного стесняясь, взялся за круглое пузо рукомойника, наклонил его так, как ему показали, и, почувствовав льющуюся ему в руки теплую воду, заулыбался.

— Ну вот видишь, какой ты молодец! — радостно всплеснув руками, сказала Марья Ивановна. — Мой личико, мой! И ручки хорошенько вымой!

Мальчик, явно гордый похвалой, радостно намывал свои лицо и руки, но так как грязи на нем было много, Марья Ивановна несколько раз подливала в умывальник воды и через некоторое время сама уже помогала оттирать засохшую эту грязь. Застрявший же в голове репей и другой мусор Марья Ивановна поубирала наскоро, решив, что помоют его уже как следует сегодня в бане.

После умывания, взяв мальчика за руку с одной стороны, а Ивана с другой, Марья Ивановна подвела обоих к накрытому столу. Ваня быстро и уверенно сел на свое место и, ложкой зачерпывая варенье, начал подливать его к себе в тарелку. Цыганенок же, растерянно, но явно желая последовать примеру, стоял и глядел во все глаза на еду. Росточком он был поменьше Ивана, и лавка, придвинутая к столу, оказалась для него еще слишком высокой, чтобы он смог так же ловко, как Ванюша, забраться на нее. Марья Ивановна подсадила его и, приговаривая «Вот так. Вот и хорошо. Сейчас покушаем!», накладывала ему в тарелку теплые блины, свернув их так, чтобы удобно было брать, и подливала варенье.

— Кушайте, детоньки! Кушайте! А я сейчас вам и чайку налью.

Пока Марья Ивановна, повернувшись к самовару, разливала по чашкам свежий чай, мальчишка-цыганенок набросился на стоявшую перед ним еду. В несколько секунд проглотив блины, он начал руками подхватывать с тарелки варенье и уплетать его с огромным удовольствием. Иван, наблюдая эту картину, зашелся от смеха. Повернувшись к детям и ставя перед ними чашки с чаем, Марья Ивановна догадалась, почему смеется Ваня, и по-матерински нежно и жалостливо заговорила:

— Ах, ты бедненький! Да какой же ты голодный-то. Бери, бери еще, не бойся. Кушай, пока не наешься. Блинов у нас много. А надо, так еще испеку. А ты, Ванюша, покажи, как нужно кушать, а то, видно, он ни разу и блинов-то не ел.

Ваня, положив себе в тарелку очередной блин, по-детски просто и непосредственно сказал:

— Смотри. Берешь блинок, да сворачиваешь его вот так.

Говоря это, он ловко скручивал блин в аккуратную трубочку.

— Ну-ка, делай как я!

Цыганенок, схватив с тарелки лакомство, попытался проделать то же, что и Иван. Получилось у него плохо, отчего Ваня опять залился радостным смехом, а мальчишка, посмотрев на свой скрюченный, растрепавшийся блин и хохоча в ответ, начал размахивать им перед собой, балуясь и дурачась. Ваня, продолжая веселиться, забрал блин из рук цыганенка, свернул его как надо и вручил хозяину. После Иван взял свой блин и начал поочередно макать его то в варенье, то в сметанку на своей тарелке. Мальчонка принялся повторять за ним, но, попробовав на вкус сметану, больше в нее блины не макал, выбирая лишь варенье.

Веселый завтрак был в самом разгаре, когда в горницу вошел Петр Макарович. Цыганенок от неожиданности и врожденного, видимо, страха перед незнакомыми людьми сразу же пригнулся так, что его почти не стало видно. Хотел он было юркнуть под стол на всякий случай, но Петр Макарович заговорил по-доброму, радушно и участливо, чем остановил этот порыв мальчика:

— Вот и ладненько. Вот и хорошо. Кушаете уже? А я тут косу наточил. Надо бы съездить покосить на днях. Мать, ставь и мне тарелку, голодный я, как стая волков.

Цыганенок, выпрямившись, впился глазами в Петра Макаровича, не понимая еще, как ему теперь себя вести. Он сидел, почти не двигаясь, а Петр, видя эту его оторопелость, продолжал говорить, как ни в чем не бывало:

— Жара-то какая на дворе! А ведь утро еще! День, видать, будет душный. Это уж точно. Ну, а вы тут как? Чего без меня делали?

Марья Ивановна, поставив мужу тарелку и налив ему чаю, сама села с детьми, как раз между ними.

— А мы вот умылись да и завтракаем себе.

Она поочередно гладила ребят по голове, улыбаясь, но переживая все же за происходящее. Знаками она показывала мужу, чтоб тот был помягче да пообдуманней. Петр Макарович, в свою очередь, догадавшись, чего от него хочет жена, мотал головой как лошадь и продолжал говорить, будто все происходящее нисколько его не удивляет.

— Ах, вот ведь, забыли и сказать-то, — защебетала Марья Ивановна, обращаясь к мальчику, — это отец наш, Петр Макарович его зовут. Стало быть, дядя Петя.

Говорила она, нервно поглаживая курчавую головку гостя и пытаясь по лицу его разглядеть и понять, что же это он там себе думает. А мальчонка, широко распахнув свои черные как угольки глаза, хлопал ими и все так же молчал. Неловкую ситуацию прервал Иван. Он, наевшись, спрыгнул с лавки и, подойдя к цыганенку, спросил:

— Ты еще кушать будешь?

Мальчуган замотал головой из стороны в сторону, давая понять, что уже наелся.

— Тогда пойдем, я тебе покажу крольчат. У нас народились крольчата! Маленькие такие, веселые. Идешь?

Цыганенок с помощью Марьи Ивановны слез с лавки и, взяв за руку Ивана, послушно двинулся за ним. Когда малыши вышли за дверь, женщина, нервничая от пережитого, заговорила быстро и озабоченно:

— Ох и бедное дитё! Прям и не знаю, как быть-то нам теперь. Ни слова не промолвил. Все руками показывает, вроде как немой. Хотя поначалу кричал чего-то по-своему.

— Ну, ты погоди, сейчас отойдет немного, с Ванюшей поиграется, может, и разговорится, — отвечал Петр Макарович.

— Дай Бог, дай Бог, — причитала Марья Ивановна, убирая со стола детские тарелки.

Решено было до сегодняшнего вечера подождать, помыть ребенка в баньке, постараться что-нибудь все же разузнать о нем, а к вечеру вместе сходить к местному батюшке да и рассказать обо всем, что произошло сегодня.

Ваня тем временем, взяв нового друга за руку, вывел его во двор и с гордостью, чувствуя себя хозяином, показывал свои владения.

— Вот тут у нас живут свинки. Они такие большие уже. Пойдем, посмотрим!

Он подвел цыганенка к свинарнику и, уверенно зайдя внутрь, остановился посреди свиного царства. Запах тут стоял своеобразный, и цыганенок, сморщив свой нос, закрыл его ладошкой. Ваня засмеялся и сделал то же самое.

— Пойдем, я тебе лучше лошадок покажу! — хватая за руку гостя и выбегая на улицу, предложил Иван.

Услышав, что его поведут в конюшню, мальчик заметно оживился и даже как будто проговорил что-то. Подойдя к стойлу, где у них жили три лошади, Ваня, остановив друга знаком, начал объяснять ему то, что обычно говорил Петр Макарович ему самому.

— Нужно заходить потихоньку, не кричать, а то Ветер может разбуяниться, и тогда от отца влетит.

Ветер — любимый конь Петра Макаровича — был настоящим красавцем. Купили его два года назад в городе на ярмарке. Оказался он действительно стоящей покупкой, хотя и обладал своенравным характером. Привередлив в еде и выборочен к тем, кто к нему подходил. Марью Ивановну не переносил на дух и поначалу очень бурно реагировал на ее приближение. Дошло до того, что она совсем перестала к нему подходить, оставив животину на полное попечение мужа. К Петру Макаровичу конь относился лучше, но и с ним мог показать свой крутой норов. Ванюшке же приближаться к нему было запрещено вовсе, и он любовался скакуном издалека. Зато с двумя другими лошадьми Ваня общался совершенно спокойно. Ласка и ее дочь Звездочка, в отличие от Ветра, любили всех и радостно кивали своими большими вытянутыми мордами при виде Ванюши и Марьи Ивановны.

Войдя в небольшую, но очень уютную и чистую конюшню, Ваня, показывая знаками, что нужно соблюдать тишину, хотел провести мальчика к своей любимице Звездочке. Он частенько прибегал к ней, гладил и рассказывал о том, что произошло в его маленькой детской жизни. Но цыганенок, неожиданно высвободив свою ладошку из руки Вани, уверенно пошел туда, где стоял Ветер. Иван, не на шутку испугавшись, заговорил быстро и встревоженно:

— Нет-нет, не ходи к нему. Он очень сердитый. К нему нельзя! Мне папа не позволяет!

Но мальчонка, видимо, не расслышав предостережений друга, все же подошел к коню и проговорил что-то на непонятном Ване языке. Ветер фыркнул, повел ноздрями, повернулся к гостю и какое-то время, казалось, рассматривал его. Иван замер в ожидании чего-то грандиозно страшного. Он уже представил себе, как Ветер начнет сейчас сердито и раздраженно ржать, нервно топчась и взбрыкивая, потом придет отец, и тогда ему достанется за то, что он так неосмотрительно привел сюда мальчика и рассердил коня. Но ничего подобного не происходило, и Ваня с удивлением наблюдал, как их гордый и взбалмошный скакун наклонился, вытянув свою морду в сторону цыганенка, а тот, совершенно спокойно, нашептывая что-то прямо коню в ухо, гладит его по этой самой морде, улыбается и, как видно, совсем не боится. Картина была настолько необычной, что Ваня не сразу и нашелся. Но когда первое удивление улеглось, он, все еще не веря глазам, тихо и медленно проговорил:

— Как это ты делаешь? Он же такой злой. Ты что, не боишься?

Мальчик, по-прежнему улыбаясь и не переставая гладить ставшего вдруг ласковым и послушным скакуна, повернулся к Ване и сказал:

— Грай!

— Нет, его зовут Ветер, — поправил Ваня.

Мальчик, не слушая, продолжал свой безмолвный разговор с конем, и это доставляло им обоим, как видно, большое удовольствие. Долго ли еще продолжалось бы это загадочное общение, неизвестно, но тут в конюшню вошел Петр Макарович. Не ожидая увидеть здесь детей, он на секунду замер. Ванюша же, приметив отца, принялся гадать, что же теперь ему за это будет и скорчил такое умилительно-виноватое лицо, что, взглянув на него и поняв, какие мысли сейчас бродят в голове паренька, Петр Макарович лишь усмехнулся. Немного постояв и посмотрев на то, как их маленький гость общается со своенравным, но любимым его скакуном, Петр Макарович, удивленно хмыкнув, поспешил выйти из конюшни и встал так, чтобы видеть его мог только Ваня. Знаками стал он показывать сыну, чтобы тот вывел мальчика во двор. Ванюша, сообразив, что от него требуется, взялся за дело.

— Послушай, пойдем я тебе кроликов покажу, а то сюда сейчас отец придет. Ему надо ехать, а мы мешаться будем.

Совсем не желая еще уходить, но понимая, что придется все-таки это сделать, цыганенок послушно отошел от коня, взял за руку Ваню, и, улыбаясь, оба вышли из конюшни. Вслед им полетело заливистое ржание Ветра.

Поводив мальчика по хозяйству, показав ему все свои любимые потаенные места, полазив по кустам крыжовника и отведав поспевших яблок, Иван привел друга назад домой. Марья Ивановна наводила в горнице порядок. Петр Макарович собирал небольшой узелок и намеревался поехать по делам ненадолго. Увидев ребят, он улыбнулся и спросил:

— Ну, как погуляли?

— Да хорошо, — смущенно ответил Ваня, вспоминая происшествие в конюшне. — А ты что, уже уезжаешь?

— Да. Надо бы заглянуть к дяде Егору да сговориться насчет сенокоса. Но я быстро ворочусь, и мы с вами затеем баню.

— Ну, езжай с Богом, а мы тут пока поговорим, чайку попьем. Я сегодня щей наварю да картошечки свеженькой. А ты уж возвращайся поскорее! — Марья Ивановна говорила все это и неуверенно поглядывала на цыганенка, стараясь угадать, понимает ли он их. Когда Петр Макарович уехал, Ванюша решил рассказать матери утреннюю историю с конем.

— Мама, представляешь, а он с нашим Ветром подружился! — радостно показывая на мальчика, начал Ваня. — Он его гладил прямо по морде, а Ветер слушал и даже не кусался!

— Вот как. Да не может этого быть! — не веря словам сына, с усмешкой ответила Марья Ивановна.

— Правда-правда!

Марья Ивановна, ухмыльнувшись, закачала головой, всем своим видом давая понять, что рассказ о добром и послушном Ветре — ложь. Возмущенный тем, что ему не верят, Иван подошел вплотную к гостю и, тряся его за ручку, взволнованно произнес:

— Ну чего же ты молчишь? Расскажи. Ведь ты с ним подружился и гладил его!

Мальчик, понимая, что правдивым словам Вани не верят, и, видимо, совсем уже освоившись, произнес:

— Да. Я люблю грай.

— Да не Грай его зовут, а Ветер, я же тебе говорил уже! — с досадой поправил Ваня, а цыганенок, войдя в то же взволнованное состояние, что и его друг, начал громко и отчетливо повторять:

— Грай! Грай!

— Ветер! Ве-тер! — по слогам произнес Иван.

В этот почти уже спор, наконец, вмешалась Марья Ивановна, обрадовавшись, что мальчик хоть и непонятно, но начал что-то говорить.

— Ну что ты, Ванечка, может, это он на своем языке так называет. Может, его так научили.

– На каком «своем»? — Не понимая, о чем идет речь, Иван удивленно смотрел то на мать, то на цыганенка.

— Да. Грай, — улыбаясь, продолжал настаивать мальчик.

— Господи, Пресвятая Богородица, говорит никак, — зашептала Марья Ивановна и решила, что теперь, понемногу, что-нибудь да разузнает про найденыша.

— Ну, понимаешь, сыночек, наверно, он из такой семьи, в которой говорят иначе, на другом языке.

Марья Ивановна старательно подбирала слова, чтобы ненароком не обидеть чем гостя, и в то же время пытаясь объяснить сыну то, чего он еще по малолетству своему не знал.

— Наверное, он из цыганской семьи? — робко произнесла Марья Ивановна и поглядела на мальчика.

Опасения ее оказались не напрасными. Ребенок, то ли услышав про цыган, то ли еще по каким причинам, вдруг начал всхлипывать. Через минуту слезы уже ручьем текли по его лицу, и повторилась ужасная сцена сегодняшней ночи. Марья Ивановна, расстроившись и испугавшись, приблизилась к плачущему, присела перед ним и, взяв его ладошки в свои, заговорила с сочувствием:

— Миленький ты наш. Уж прости меня. Я ж не хотела. Лучше скажи, ты знаешь, где твоя семья? Ты, видно, потерялся от них? Помнишь чего-нибудь?

Цыганенок еще долго не мог успокоиться, видимо, вспомнив какие-то вчерашние события. Слезы лились из него потоком. Марья Ивановна взяла мальчонку на руки, прижав к себе, уселась на лавку и, покачивая и наглаживая его по кудрявой голове, старалась хоть как-то утешить.

— Ах ты ж, горе-то какое. Бедненький! А ты знаешь хоть, как тебя зовут, а?

Мальчишка, не переставая плакать, забормотал какие-то непонятные Марье Ивановне слова: «Ман кхареее! Ман кхарее! Зовуут! Лукаа!» — подвывая и затягивая каждое слово, ребенок доверчиво и так жалостно глядел на Марью Ивановну, что, не выдержав, она разревелась вслед за ним.

— Лука, Господи. Да прямо как у нас. Пресвятая Дева, помоги! Ну а по-нашему ты хоть понимаешь, а? — не переставая плакать, продолжала расспрашивать она.

— Я понимать. Да. Я понимать.

Всхлипывая уже в одном ритме, они пытались поговорить друг с другом, но даже не слова, а душевное тепло и сердечность были их главными помощниками. Мальчик доверился этой красивой простой женщине, а та, в свою очередь, раскрыла свое доброе сердце этому уже почти родному ребенку.

Ваня тем временем озадаченно смотрел на происходящее, изумляясь, чего это вдруг они развели тут такой слезный дождь. Нрава он был сдержанного, весь в отца, и не понимал всяких там нежностей. Все же пять годков уже минуло, скоро и шесть будет. Взрослый совсем. Он и матери своей все чаще стал отказывать в ласках, которыми она старалась его одаривать, особенно если батя был рядом. Потому представшая перед ним картина показалась ему какой-то бабской и несерьезной.

— А чего вы ревете-то, а? Чего реветь-то. Как маленькие, верно.

Мать, растерянно поглядев на сына, принялась наспех утирать слезы и себе, и цыганенку, понимая, что и правда, хватит уже плакать. Нужно взять себя в руки. Оба понемногу успокоились. Марья Ивановна умыла своего нового подопечного, а заодно и себя. Решено было попить чаю да ждать возвращения Петра Макаровича. Так они и сделали.

Почаевничав, Ваня вывел своего друга во двор поиграть. Игр он, как всякий ребенок, знал много, так что заняться им было чем. Лука понемногу начал что-то говорить, мешая русские фразы с незнакомыми Ивану. Цыганская речь казалась Ване такой необычной, а иногда и смешной, что, прося Луку повторить, он заливался смехом, слыша, как простые и привычные ему слова звучат на другом языке. Марья Ивановна между тем готовила обед и все думала, что же теперь будет.

III

Вскоре вернулся Петр Макарович. Все вместе сели они за стол и отобедали, как водилось в их семье. Хозяин даже налил себе рюмку водочки, как он пояснил, чтоб голова лучше соображала. После обеда он, забрав мальчишек, отправился с ними топить баню. Ваня, привычный уже к этому делу, помогал отцу искать мелкие дровяные щепки на растопку, а после таскал небольшие поленья с дровни. Лука, не понимая еще, для чего они это делают, лишь бегал вокруг и улыбался. Когда же Петр Макарович развел огонь и начал понемногу подбрасывать поленья в топку, Лука замер от удивления и смотрел во все глаза, как костер мечется в тесной конурке, вместо того чтобы свободно полыхать под открытым небом. Отец и сын, заметив это его удивление, догадались, что подобную картину Лука видит впервые, и, улыбаясь с видом знатоков, приговаривали:

— Вот уж попарим мы Луку!

— Да уж! Попарим! Надо с него всю грязь смыть! Бать, а ты веников-то принес свежих?

— Принес, сынок, принес. И дубовый, и березовый. И мяты приготовил. Попаримся на славу!

— Быстрей бы!

Ваня, в отличие от многих детей его возраста, баню любил очень. А с тех пор, как он начал ходить туда вдвоем с отцом, поскольку, по словам Петра Макаровича, Иван стал слишком большим, чтобы его все еще мыла мать, — так и подавно полюбил это дело всей душой, чувствуя себя частью взрослого мужского мира. Это матушка жар переносила плохо, а потому отправлялась в баню после того, как уж основной и самый здоровый пар выходил весь. Ну что это за радость — в полутеплой баньке сидеть? В баньке главное — жар! Это Ваня усвоил твердо. Вот и теперь, подкидывая дровишки, он радовался мысли, что они по-настоящему, по-мужски сегодня попарят Луку, и представлял, как после они втроем сядут на дворовую лавку, мать принесет им кувшин холодного кваса, а они, красные, распаренные, будут обмахиваться и говорить, что удалась сегодня банька как никогда!

Когда парилка была готова принять желающих стать чище, Петр Макарович сказал Марье Ивановне, чтобы та положила им сменную одежку. Марья Ивановна собрала для каждого свое и отправила мужичков с Богом на помывку. Взяв под мышку свои вещи и вручив Луке его одежду, Ваня радостно заторопился к бане. Лука, не понимая, куда его ведут, но видя, что Ваня весел и находится в радостном каком-то возбуждении, тоже улыбался и спешил следом.

Петр Макарович к тому времени уже находился в бане и, радостно вдыхая раскаленный воздух и обтекая потом, разливал по двум тазам ковшом кипяток. Понимая, что Лука никогда ничего подобного в своей жизни не видел и вряд ли знает, что в бане принято мыться вместе и голышом, он соорудил себе что-то вроде набедренной повязки, дабы не испугать, чего доброго, ребенка. Разведя в тазах воду так, чтобы не была слишком горячей, он ждал мальчишек, дыша горячим паром, наполненным запахами сосновых бревен, мяты, березового и дубового веника, которые заблаговременно замочил в кадке.

Тем временем мальчики уже зашли в предбанник, и Ванюшка, положив принесенные вещи на лавку, радостно и быстро начал раздеваться. Сняв с себя все, кроме нательного крестика, он тут только заметил, что Лука стоит, держа выданные ему одежки, и удивленно смотрит на друга.

— Ты чего стоишь-то? Раздевайся! Мыться пошли!

Лука медленно и неуверенно начал снимать с себя свои обноски. Тут распахнулась дверь, и Петр Макарович нетерпеливо заговорил:

— Ну, где вы там? Заходи не бойся! Хороша нынче банька!

Жар, который хозяин выпустил в предбанник, открыв дверь, ввел Луку в полный ступор. Его обдало таким горячим насыщенным воздухом, что, вдохнув его, он замер в испуге. Глаза его распахнулись широко, и он весь как-то сжался и стал будто деревянный. Ваня к тому времени, радостно фыркая, уже поливал себя водой из таза, охая и веселясь от хорошего жара. Петр Макарович, видя, что с Лукой так просто не получится, решил дать ему время освоиться и даже пошел, можно сказать, на преступление, оставив открытой дверь в саму баню, где они с сыном собирались мыться, и выпуская блаженный жар. Ваня поначалу удивился такому поведению отца, но, догадавшись, что сделано это было специально для Луки, успокоился и с утроенной силой начал намывать себя со всех сторон, радостно охая и ахая, тем самым показывая другу, что лучшего занятия и не придумаешь.

Лука тем временем, раздевшись все же догола, сел на лавку и наблюдал за происходящим перед ним сомнительным процессом. Он не понимал, чему так радуется Ваня. Жар в предбаннике был уже почти невыносим, а в самой бане, как он догадывался, еще больше. Дышать становилось труднее, и его понемногу начала охватывать паника. А Иван все так же радостно продолжал тереть себя и взвизгивать в восторге, когда отец поливал его сверху водой из большого бака. А потом произошло и вовсе удивительное. Забравшись на какой-то непонятный стол в углу бани, Ваня растянулся на нем, блаженно поскуливая, а Петр Макарович, взяв из кадки какие-то связанные между собой ветки, стал постукивать ими по сыну, приговаривая не то заклинания, не то заговоры. Лука, обескураженный увиденным, сидел, не двигаясь и совершенно не желая, чтобы с ним проводили подобную процедуру. Он готов был выскочить из этого странного места на свежий воздух, но понимал, что сделать это ему вряд ли удастся, пока его не помоют так же, как Ваню. И эта мысль вызывала в нем совершенную оторопь и страх. Когда же, окатив Ивана чистой водой из таза с головы до ног и приговаривая:

— С гуся вода, а с Ивана болезни да худоба! — Петр Макарович обратил свой взгляд на Луку, давая понять, что настала его очередь, цыганенок уже находился в полуобморочном состоянии. Прочитав на лице мальчика совершенное нежелание повторять увиденное, он решил, что начнет мыться сам, а то и так жар весь повыходил, и помывка сегодняшняя уже не обещала привычного удовольствия. Ваня же, вернувшись в предбанник, тяжело дышал и утирал струившийся по нему потоками пот. Он сел на лавку рядом с Лукой и отдыхал, улыбаясь и поглядывая на гостя.

— Ты чего, боишься, что ли? — по-дружески спросил он.

— Тепло сильно. Сильно, — ответил, стесняясь, Лука.

— Так это еще не сильно, — возразил Ваня, — это мы уже весь пар повыпускали! А ты не бойся. Тебе помыться надо, смотри, какой ты грязный весь.

Лука, осмотрев свое действительно чумазое тело, понял, что мытья ему не избежать, и, как приговоренный, спрыгнул с лавки и двинулся в центр этого ада.

Петр Макарович, радуясь, что Лука все же решился, и подбадривая его, как мог, показал мальчику место на низкой лавочке возле самого входа, где жар был потише и дышалось полегче. Присев на эту лавочку и подышав немного, Лука понял, что в принципе все не так уж и страшно. Он начал тихонько плескаться в своем тазу. Петр Макарович, видя, насколько грязным был ребенок, догадался, что сам он с этим делом не справится, и, весело улыбаясь, предложил помыть ему спинку. Лука боязливо, но все же доверяя, закивал головой. Петр Макарович, намылив хорошенько мочало, начал бережно оттирать мальчика. Смыв несколько слоев грязи, Петр с ужасом увидел на этом крохотном, с торчащими из-под тоненькой кожи ребрами тельце отметины, похожие на следы от ударов. Какие-то ссадины и поджившие уже синяки были видны по всей спине ребенка. Ком встал в горле у Петра Макаровича, и он бережно, стараясь не причинять боли, отмывал с него прилипшую стародавнюю грязь.

Лука же, поначалу немного скованный, почувствовав эту родственную заботу и бережное к себе отношение, вскоре освоился и уже плюхал своими наморщенными от воды ладошками в тазу. С головой пришлось повозиться особенно. Кучерявый волос его собрал в себя множество всякой гадости. Убрав кое-как запутавшийся репей, Петр Макарович обнаружил еще залежи трав и колючек, а также всевозможную листву и прочую грязюку. Справившись, наконец, и с этим, Петр так устал, как будто на сенокос съездил. Но расслабляться было еще рано, и он, решив все же попарить Луку веничком, как водится, показал ему на полок, который тот принял за стол.

— Пойдем-ка, я тебя веничком поглажу! — прищурив глаз, пригласил Петр Макарович. — Али боишься еще?

Лука, попривыкнув уже к жару и расслабившись, решил рискнуть и, весело глядя на мужчину, спросил:

— Больно? Бить больно будешь?

- Да чего выдумываешь-то еще! — возмущенно заговорил Петр. — Куда тебя бить-то? Это ж для приятности только. Залазь, не бойся!

Лука, уже и сам находясь в нетерпении, взобрался на полок и лег так, как ложился Иван. Петр Макарович, взяв распаренный мягкий березовый веничек, для начала поднес его к лицу мальчика, говоря:

— Ты вдохни, вдохни только! Чуешь? Лесом пахнет как! А!

Лука, втянув ноздрями этот нежный, сладковатый запах свежего березового веничка, улыбнулся и, все больше расслабляясь, промычал что-то вроде:

— Пахнет.

Петр Макарович все так же бережно и заботливо начал водить веничком по тоненькому, измученному телу паренька, произнося все те же добрые пожелания и приговоры:

— А вот мы тебя веничком, а вот мы березовым. Исцели, веничек, раба Божьего Луку, пошли ему здоровья да радости.

От ласковых и приятных поглаживаний Лука совсем разомлел и чуть было не заснул, но Петр Макарович сделать ему этого не дал, распорядившись, чтобы он переворачивался на спину. Заходивший по пузу и ногам мальчика веник оказался для него невыносимо щекотным, и он, смеясь и закрывая руками чувствительные места, заголосил:

— Ай, не надо, нет!

Ваня, наблюдая эту картину, хохотал от души, подбадривая отца:

— Давай, батя, давай! Попарь его хорошенько! — и, успокаивая Луку:

— Надо, надо, Лука! Это ж так хорошо!

Петр же Макарович, подпитавшись, видимо, детской озорной энергией, и сам разошелся и смеялся вместе с ребятами. Выполнив эту, как казалось сперва, невыполнимую задачу — отмыв самого грязного ребенка на свете, — он выпроводил Луку в предбанник к Ивану, а сам, закрыв, наконец, дверь и надеясь еще воссоздать желательную ему температуру, принялся за себя.

Лука, опустившись на лавочку к уже подостывшему Ване, чувствовал, что сил у него как будто и вовсе нет никаких. Он тяжело и часто дышал, пот стекал по его телу. Откинувшись спиной на теплую деревянную стенку, мальчик закрыл глаза. В голове его шумело, но это было так здорово, что он, сам того не замечая, сидел, широко улыбаясь. Ванюшка дал другу немного отдохнуть и просто посидеть молча, отдышаться. Когда цыганенок все-таки открыл глаза, то увидел, что Ваня пьет что-то из большой кружки. Поняв, что если сейчас не попьет, то просто умрет здесь же на этом месте, он произнес:

— Пить. Лука пить.

— На вот. Это тебе. — Ваня показал гостю на стоявший возле него кувшин и еще одну кружку. Лука, вцепившись в прохладную глиняную посудину, сделал большой жадный глоток. Напиток, который ему предложили, вызвал у него неоднозначную реакцию. Он был и кислым, и сладким одновременно. Сделав несколько глотков, Лука все же понял, что это, скорее, вкусно, и, не раздумывая уже, допил все до дна. То был обычный квас, который Марья Ивановна принесла в баню, когда Лука еще лежал на полке. Спросив у сына, как там его друг, и услышав, что все хорошо, она заспешила в дом, накрывать на стол к приходу мужчин.

Напившись освежающего кваса и почувствовав себя еще лучше, Лука вопросительно посмотрел на Ивана и произнес:

— Еще мыть?

— Да нет уж, куда еще! Хватит с тебя на сегодня. Одевайся да пойдем домой, кушать хочется.

— Кушать хочется, — повторил за другом мальчик, натягивая свежую чистую одежду из бывшего Ваниного гардероба.

— Гляди-ка, пригодились! — улыбаясь, сказал Иван, глядя на вещи, которые мать дала Луке. Это были его вещи, но так как он уже вырос, родители хотели отнести их в церковь.

— Красивый! — радуясь обновкам, произнес Лука.

Выйдя на свежий воздух, друзья решили еще немного посидеть на лавочке и отдышаться.

— А ты у нас останешься? — спросил Ваня, болтая ногами, и посмотрел на гостя. — У нас тут хорошо. Будем вместе жить. На реку ходить купаться с батей. На сенокос поедем. Будем играть с Лаской и Звездочкой. А ты — с Ветром?

Добрая детская душа Ивана приняла этого мальчика как родного, как брата. Он уже видел, как им будет хорошо вместе. У его родного дядьки, дяди Егора, детей было пятеро, и, приходя к ним в гости, он всегда завидовал, что им так весело и дружно живется. Лука, услышав предложение Вани, немного загрустил. Ему за последний день пришлось столько всего пережить. Он молча опустил голову и, не зная, что сказать в ответ, лишь ковырял ногой траву.

— Я дае не знаю, как искать. Не знаю, куда ушли, — с болью в голосе проговорил Лука.

— Дае — это твоя мама, да? — участливо спросил Иван.

— Дае — мама. Мой мама, — грустно ответил цыганенок.

— Ну, знаешь, ты можешь у нас жить, пока она не найдется, — предложил Иван.

Лука поднял голову и с улыбкой посмотрел на него.

— Я хотел. Я с тобой хотел жить.

— Ну, тогда тебя нужно научить, как правильно разговаривать, а то все слова путаешь, — бойко продолжил Иван. — Тебя ребята засмеют. Хотя, пускай только попробуют у меня! — и он сжал и вытянул свой маленький кулак в сторону воображаемого врага. — Я им покажу тогда!

Лука, повеселев, тоже вытянул вперед свой кулачок, и две эти маленькие ручки, соединившись вместе, образовали общую, как им показалось, единую и нерушимую силу. Они теперь заодно. Друг за друга. Вместе.

Посидев еще немного, мальчишки, дурачась и болтая о чем-то только им понятном, зашли в дом. Марья Ивановна уже накрыла стол и ждала своих мужичков. На столе, источая невыносимо прекрасный аромат, стояли пироги, только что испеченный хлеб, свежая, выкопанная вчера картошечка, малосольные огурчики и хрустящая капустка. В печи, дожидаясь своей очереди, побулькивали щи. Все это выглядело и пахло так вкусно и зазывно, что ребята через секунду уже сидели на своих местах, сжимая в руках ложки.

— Мама, как кушать хочется! — проскулил Иван.

— Кушать хочется, — вторил ему Лука.

— Ну, подождите немного! — улыбаясь, отвечала Марья Ивановна. — Сейчас отец придет, и покушаем все вместе.

— Ох, это еще нескоро, — начал вздыхать Иван. — Он только-только мыться начал. Уж больно долго он Луку отмывал.

— Кушать хочется, — повторил Лука.

— Ну, вот и не знаю, что с вами делать-то! — запричитала Марья Ивановна. — Что, такие голодные?

— Ужас, какие голодные, мамочка! — жалобно произнес Ваня.

— Ужас, какие голодные! — подхватил Лука.

— Ну да ладно, не помирать же вам с голоду, — решилась Марья Ивановна и начала разливать суп по детским тарелкам.

— Вот и Луке. Вот и Ванюше, — бормоча себе под нос, она бережно ставила перед мальчишками ароматные щи.

— Да только с хлебом, с хлебом, родненькие.

Отрезав большие ломти теплого хлеба, она вручила их детям.

— Ну, кушайте, с Богом!

Просить об этом было совсем не нужно. Они уже вовсю откусывали огромные куски хлеба и заливали их горячими щами, причмокивая от удовольствия. Тарелки опустели в считанные минуты.

— Вот так молодцы! — удивилась Марья Ивановна. — Еще, может?

— Мне! — вскричал Ваня и протянул матери пустую тарелку.

— Мане! — повторил за ним Лука.

— Вот ведь оголодали как, — радуясь аппетиту детей, Марья Ивановна налила обоим добавку.

Опорожнив свои тарелки во второй раз, мальчишки немного откинулись назад и озадаченно глядели на свои животы.

— У меня больше! — похлопывая по наполненному пузу, произнес Ваня.

— Нет, моя! — указывая на свое, не соглашался Лука.

— А давай, кто больше пирогов съест? А? — предложил Иван.

— Я съест больше, — азартно включился Лука.

И они, схватив с тарелки по пирогу, глядя друг на друга и стараясь обогнать, приступили к соревнованию.

— Хорошо, что отец вас не видит, — укоризненно наблюдая за происходящим, но не в силах остановить эти шалости по доброте своей, вздохнула Марья Ивановна. — Как будто еды нет. Ишь, чего удумали. Если батя сейчас вернется — пеняйте на себя! — почти уже угрожая, продолжала она.

Зная, что отец не любит в еде спешки и всегда учит его кушать обдуманно и не торопясь, Ваня все же решил остановить эту гонку, опасаясь обещанного нагоняя. Тем более что после трех съеденных пирожков соревнование немного поубавилось в скорости.

— Ладно, ты победил, — признавая свой проигрыш, сказал Иван. — У меня три, а у тебя три и еще половина.

— Я съест больше! — еле-еле проговорил Лука, и, глядя друг на друга, мальчики засмеялись.

— Вот так молодцы! Да если вы так кушать будете, то быстренько вырастете такие, как наш отец, — радовалась Марья Ивановна.

Она вроде как и не чувствовала уже той неловкости, что была поначалу в отношении Луки. Ей даже показалось, что он так и жил с ними всегда, и что знает она его так же хорошо, как и своего ненаглядного сына.

Было в мальчишках общее, что невозможно описать словами, какое-то душевное родство. Они общались друг с другом даже без слов, одними глазами. Хоть и разговаривали наполовину на русском, наполовину на цыганском, не было между ними никаких недопониманий. Так могут общаться друг с другом только маленькие дети, не обремененные знаниями и правилами — в общем, всякими условностями.

Напоив мальчишек чаем, Марья Ивановна предложила им немного поваляться на печи и отдохнуть. Она сообщила детям, что после того, как Петр Макарович покушает да остынет, они все вместе пойдут к отцу Ефимию. Ребята радостно забрались на печь, разлеглись и начали болтать. Иван, понимая, что их сегодняшняя встреча с отцом Ефимием будет очень важной для них обоих, старался подготовить к ней Луку.

— Ты знаешь, отец Ефимий очень добрый, — говорил Ваня. — Он, конечно, может и нагоняя дать. Я сам видел, как он отходил палкой Кольку-пьяницу, когда тот, едва ноги переставляя, сунулся в церковь. Прямо за ухо его взял, вывел за ворота, да и надавал как следует. Я так смеялся. А вообще он хороший, он сироток к себе забрал. У нас соседи в начале года погорели, так родители прям насмерть, а Петька со Степкой живые остались. Вот он их и взял. Он, наверно, и тебя заберет, если твои родители не придут.

Лука, слушая Ивана, о чем-то сосредоточенно думал и, наконец, сказал:

— Мой родители нет. Дае не знаю где. Бежали быстро-быстро. Так кричал, так кричал дае. Я в куст сел. Плакал. Она сказать мне молчать тихо. Я молчать долго, спать. Я искать. Нет дае, никто нет. Я шел, потом спать. Потом плакать, и твой дае меня найти.

Этот путаный, но ясный по сути рассказ мальчика Марья Ивановна услышала краем уха и поняла, что с родителями Луки явно случилось что-то нехорошее. Беда случилась. Она решила: когда муж вернется из бани, она расскажет ему все, что узнала, и предложит оставить Луку у себя. Так ей подсказывало ее материнское сердце. Чем дольше смотрела она на найденыша, тем сильнее чувствовала связь с ним. Это было непонятное ей, необъяснимое разумом чувство. Она знала наверняка, что своих детей у нее больше не будет. Об этом ей сказала бабка-повитуха после родов. И вот теперь, таким непостижимым образом, Господь привел к ней в дом это дитя. Зачем, как не для того, чтобы помочь и ему, и ей. Ему — обрести новую семью, ей — несбыточного для нее ребенка. Все эти мысли еще очень туманно и скомкано носились в голове, но суть их уже проросла в ней. Оставалось только дождаться, что скажет Петр Макарович. Против его воли она никогда не пойдет, это уж точно, но как бы ей не хотелось, чтобы он принял обратное решение. Как бы не хотелось!

С такими вот тревожными мыслями и встретила она Петра Макаровича. Он вошел, ухая и обмахиваясь. Оглядел дом и, догадавшись, что мальчишки не дождались его и уже отужинали, обратился к Марье Ивановне:

— Ну что, мать? Не дождались меня?

— Ты уж не серчай, Петь. Они ждали-ждали, — оправдывала ребят Марья Ивановна, — да только не стерпели. Ну не могла я больше смотреть, как они на пироги-то глядят. Аж глаза выпрыгивали.

— Да ладно тебе, заступница! Поели хоть хорошо? — нисколько не сердясь, поинтересовался хозяин.

— Вот уж наелись, так наелись! По две чашки щей умяли, да еще и пирогов прихватили. Еле на печь взобрались.

— Эка невидаль — по две чашки! — азартно и громко заговорил Петр Макарович, так, чтобы отдыхающие его услышали. — Я и три съем, на то я и мужик! Мужики всегда есть сытно должны, потому как им хозяйство свое вести надо да семью охранять.

Петр Макарович семьянином был крепким, сам знал это и то же старался привить и сыну. Поэтому подобные воспитательные разговоры были у них не в новинку. Он постепенно приучал мальчика к порядку, к совести да к ответственности. А еще не любил Петр лживых людей, потому как сам себе не позволял такого, и в семье их обман не прижился. Что и говорить — редкий человек был, редкий!

— Ну, а сама-то что? Неужто и ты не дождалась родного мужа? — подтрунивая над женой, продолжил Петр Макарович.

Конечно же, он прекрасно знал, что уж кто-кто, а женушка его никогда не подведет. С ним и в огонь, и в воду. Уверен в ней он был, как в самом себе. Но, желая лишний раз весело подразнить ее, заговорил дальше:

— Вот ведь как оно. И жена не дождалась! Эх!

— Да ладно тебе причитать! — с понимающей улыбкой на губах сказала Марья Ивановна. — Ждала, ждала! Куда ж я без тебя, родименький! Пойдем и мы поедим, а то остынет все скоро.

Расположившись за столом и кушая с удовольствием, супруги не спеша беседовали на разные темы, пока само собой не вышли на разговор про Луку. Снизив голос так, чтобы мальчишки с печи не могли расслышать, Марья Ивановна пересказала мужу все, что узнала, да приукрасила еще сверху всякими подробностями, желая ненавязчиво подвести его к той идее, что у нее в уме засела. Петр Макарович, качая головой и приговаривая «Нда! Дела!», продолжал кушать, что-то серьезно обдумывая, о чем Марье Ивановне сообщали глубокие поперечные морщины на переносице мужа. Это был верный признак того, что Петр Макарович принимает какое-то важное решение. А Марья Ивановна, тем временем, продолжала:

— А уж как они дружились сегодня весь день, Петь, ну прям как всю жизнь вместе. Этот ему на своем что-то, а Ванюшка отвечает, как и впрямь понимает, о чем он. За стол сели — и не наговорятся. Это ж надо, как бывает. Свел ведь Бог зачем-то.

Говоря все это быстрой и как будто ничего не значащей скороговоркой, Марья Ивановна втихую наблюдала за лицом Петра Макаровича, пытаясь угадать, в какую сторону повернуты у него мысли. Она видела, что это ее мысли вертятся сейчас у него в голове, она чувствовала это. Да и слишком хорошо она знала своего Петю, чтобы не понимать: думает он о том же, о чем и она.

Это был поистине судьбоносный день в жизни Титовых. Наконец, подняв глаза на жену и стараясь озвучить свое решение как можно более просто, Петр Макарович произнес:

— А что если мы его у нас оставим? А? Мать, ты как думаешь?

Увидев, что глаза жены наполняются благодарными слезами, он продолжил, как ни в чем не бывало:

— А что? Где один, там и двое, а там, Бог даст, может, и трое? Ну чего молчишь-то, Маш?

Марья Ивановна, собравшись и вытирая подступающие слезы, ровным спокойным голосом, так, чтобы дети, не дай Бог, не поняли, что она плачет, с любовью поглядела на мужа и произнесла:

— Вот и я так думаю. Чего ему к отцу Ефимию идти. Там, чай, и своих забот хватает. И так двоих ребятишек вон поднимает. А у нас всего вдоволь. И ребенку — семья, и нам — радость!

Невозможно описать, какие чувства бурлили сейчас в душах этих добрейших людей. Понятно лишь, что это общее, одно на двоих решение принесло им величайшее облегчение и непонятную уверенность, что именно так должно было произойти, и никак иначе. То была сама судьба, соединившая сегодня всех их тесными, неразрывными узами.

Мальчишки между тем притихли и, затаив дыхание, слушали разговор взрослых. Когда Иван понял, что Лука теперь будет жить с ними, он на радостях так обнял своего друга, что у того захрустели косточки.

— Ура! Ура! С нами жить будешь! С нами! — вопил во все горло Ванюша, тиская и обнимая новоявленного брата. Лука же, еще до конца не вникнув в суть происходящего, улыбался в ответ на эту чистую радость.

— Ты что, не рад, что ли? Или не понял? — возбужденно продолжал Иван, недоумевая от такой сдержанной реакции. — Ты теперь всегда тут жить будешь! Понял?

Лука, наконец, догадавшись, о чем это ему толкует друг, раскрыл свои черные глаза так широко, что, казалось, они сейчас выскочат из орбит, и радостно заговорил что-то скороговоркой на своем языке. Марья Ивановна и Петр Макарович подошли к печи, на которой так бурно радовались мальчишки, и, понимая все же, что дело серьезное, обратились к найденышу:

— Мы, конечно, рады будем, если ты останешься с нами. Но, может, тебе у нас не понравилось, может, душа твоя чего другого просит, так ты скажи, мы придумаем, как лучше сделать-то.

Понятно было, что лучшего и быть не может, как оставить Луку здесь, но все же Петр Макарович не мог не спросить, тем самым успокоив себя.

— Я хочу с вами. Буду с Ваней жить! — улыбаясь, ответил мальчик и посмотрел на друга.

— А я что говорил! — обнимая Луку за плечи, сказал Иван. — Ты теперь брат мне!

— Брат! — повторил Лука.

Марья Ивановна тем временем обливалась женскими слезами и старалась быстренько их вытирать, чтоб никто не видел, но текли они так сильно, что скрыть их у нее не получалось.

— Ну, тоже мне, что ж ты плачешь-то, мать? — весело заговорил Петр Макарович, обнимая жену. — Тут радоваться нужно, новый сын у нас теперь!

— А я и радуюсь, — всхлипывая, ответила Марья Ивановна, — да только вам, мужикам, слез моих не понять. Мужики, одно слово!

IV

Вот так и началась новая жизнь в доме Титовых. Поначалу, конечно, тяжело приходилось всем. Мальчик был непростой, прямо скажем. Учить его нужно было всему постепенно. С укладом жизни в обычной семье он был не знаком, а потому привыкал ко всему с трудом. Но, что ни говори, ребенок есть ребенок. А для него главное — любовь и понимание, а там, глядишь, все и сладится. Для детей это была новая интересная игра, а для родителей — нелегкая, но Божеская работа.

В ближайшие дни после появления Луки Петр Макарович с Марьей Ивановной все же сходили к отцу Ефимию за благословением. Рассказали они ему все, что у них приключилось, да спросили совета. Отец Ефимий поступок их одобрил, назвал все это делом Божьим, а потому верным и почитаемым. Договорились они, что как обживется Лука, приведут его к нему на беседу. Поговорили также и о крещении. Ведь неизвестно, крещеный Лука или нет, и, скорее всего, не крестят цыгане детей своих, а потому надо бы ребенка к Богу обратить, как полагается.

Так и пошло все своим чередом. Лука привыкал к новой семье, учился говорить правильно. Вскоре и вовсе затараторил по-русски не хуже Вани, да оказалось, поболтать он большой любитель. Иван стал для него главным помощником во всем. Всегда был рядом и старался, как мог, объясняя Луке то, в чем сам разбирался. Как-то сразу у них повелось, что Лука считался в семье младшим, а Ваня — старшим. И как настоящий старший брат и вел себя Иван. Везде и всюду названные братья ходили вместе. Не было такого, чтобы видели их раздельно. Гулять ли они шли или на учебу к отцу Ефимию, дрались ли с кем или купались на речке. Как единое целое жили: ни разделить, ни оттащить друг от друга. Притерлись, приспособились Титовы к новому члену семьи, и в скором времени и мыслей о том, что ребенок не родной им, не возникало. Срослись они все душами. Через какое-то время, как и водится у православных христиан, окрестили Луку в местной церкви. Крестил отец Ефимий. Имя при крещении менять не стали. С тех пор еще одним рабом Божьим на земле русской стало больше.

Односельчане, узнав историю появления Луки, сначала отнеслись к нему настороженно. Все ж таки цыган. А ну как явятся за ним родственнички, а заодно и набедокурят чего. Племя это тут не любили, потому как помнили, что несколькими годами ранее проходил уже мимо их села табор. Вот уж натворили они делов. За ночь увели с десяток коней, повытаскивали живности разной: кур, уток — и даже умудрились свинью уволочь. А еще пропала местная девушка, так все на цыган и подумали. А кто еще? Но по прошествии некоторого времени в селе к Луке привыкли и звали его меньшим Петровым сыном.

Время шло, дети росли, взрослели, менялись. И чем старше становились Иван и Лука, тем более очевидной становилась разница между ними. Ваня, как будто точная копия своего отца, рос умным, вдумчивым, работящим. Характером был спокойный, нравом обладал уравновешенным. Внешностью он тоже все больше походил на Петра Макаровича. Высокий статный красавец — богатырь с широкими плечами. Голубоглазый, светловолосый. Брат же от него отличался многим. И не только лицом. Лука с годами стал, кстати сказать, не меньшим красавцем. Но красота его была совсем другая. Тоже высокий, но тонкий и гибкий, с черными, как смоль, густыми волосами, глазами цвета глубокой ночи и смуглой кожей. Был он горяч и порывист в своем поведении. Умом обладал быстрым и резким. Раздумывать не любил. Учеба давалась ему трудно, не столько по глупости, сколько из-за неуемного темперамента. Не переносил Лука рутинные однообразные события. От отца Ефимия на занятиях постоянно получал нагоняи за свою несобранность и лень. Работать не хотел. Все, что требовалось по хозяйству, делал неохотно. Но работать все же приходилось, так как Петр Макарович в этом отношении был строг. За лень и бесхозяйственность не раз получал Лука и от него. Но натуру, как говорят, не изменишь. Да, он любил свою новую семью. Любил мать, которая всю жизнь отдавала им с братом свою любовь, покрывала их шалости от отца и никогда не ругала. Он любил и уважал отца. Это действительно было так. Но он всегда чувствовал, что какой-то другой. Не было у него тяги к ведению хозяйства, не принимал он этой размеренной, подчиненной правилам и устоям жизни, которую ценил его отец. Вся его душа рвалась навстречу чему-то новому, неизвестному, а потому манящему беспрестанно куда-то за пределы уже знакомого ему мира. Он обожал своего брата. Роднее Ивана не было в его жизни никого. Ему одному он мог доверить и тайные свои мысли, и желания. Ваня принимал его таким — взбалмошным, дерзким, вечно куда-то стремящимся, беспрестанно ищущим приключений и находящим их. А разгребать последствия этих приключений не раз приходилось Ивану. Да, он мог устроить Луке нахлобучку за его выходки, мог обидеться за его обманы и подставы. Но, несмотря на все это, именно Ваня первым вставал на защиту брата, будь то драка или очередная выволочка от отца.

Петр Макарович, видя и понимая, что Лука растет по каким-то неведомым ему самому законам, очень расстраивался. Он старался изо всех сил вложить в своих детей праведные христианские истины. Учил их жить по совести, учил доброму, учил всему, что знал и умел сам. Никогда и ничем за всю их совместную жизнь он не выделил кого-то одного из мальчиков перед другим. Всем и всегда дано было поровну: и любви, и заботы, и нравоучений, и нагоняев. Но разница между сыновьями с каждым годом становилась все очевиднее. Замечала это и Марья Ивановна, но, как это часто бывает, самый проблемный ребенок становится тем, за кого материнское сердце переживает больше всего. Да, Лука был баловник и шалопай, но оттого любовь матери не становилась меньше. Они частенько беседовали с Петром Макаровичем о том, в чем же они ошиблись, что упустили, что недодали их младшенькому, но никак не могли понять: дело было совсем не в них. Лишь благодарность да Божье благословение заслужили эти достойнейшие родители за то, что сделали они для потерянного ребенка, но такова уж натура совестливых людей — искать причины в себе.

А жизнь так и текла, годы уходили, и вот уже совсем взрослыми стали братья. Родители их постарели, и хозяйство легло теперь на плечи Ивана и Луки. Всему обучил сыновей Петр Макарович, а потому не переживал особо за их будущность. Знал он: коли рядом будут, то не пропадут. И в беде, и в радости помогут друг другу, в этом он не сомневался. С тем и ушел в мир иной Божий человек Петр Макарович. А через несколько лет после него умерла и добрая, вселюбящая Марья Ивановна. Горевали братья долго. Одни остались они, без заботы и бескорыстной любви родительской. Но возрастом уже были велики, так что, взяв себя в руки и смирившись с переменами, зажили дальше. А было им к тому времени уже лет по двадцать пять.

Хоть и жили братья вместе в одном родительском доме, но через какое-то время судьбы их пошли по-разному. Иван, умом и душой заточенный на работу и хозяйствование, все заботы взял на себя. Рукастый, головастый — на нем теперь и держался весь их дом. Благодаря ему расширили они свои владения, стали известными конезаводчиками. Иван все больше по организаторской части. Уж больно хорошо у него получалось отладить весь процесс, начиная от покупки жеребят и заканчивая продажей лучших в округе коней. Лука же, чуткий и верновидящий, помогал брату в выборе, немного в уходе и с радостью — в выездке. Это было, наверно, единственное занятие, которому Лука посвящал свое время. Лошади любили его, а он понимал их как никто.

Но недолго смог он жить в сим спокойном благополучии. Стал все чаще отлучаться по непонятным своим делам из села. Ивану лишь сообщал, что уезжает на неопределенное время. Собирал кое-какие самые необходимые вещи, садился на коня и пропадал. Мог не появляться неделями, но потом все же возвращался к родному очагу. Иван на него зла не держал, понимал, что Лука — вольный ветер, и только в движении есть у него жизнь. Не мог он, как старший брат, довольствоваться теплым спокойствием. Понимал это Ваня, а потому не осуждал, лишь переживал и ждал каждый раз возвращения блудного брата.

Шло время, Иван женился. Семья у него получилась хорошая, крепкая. Девушка попалась, как и он сам, работящая, толковая. Стала она верной помощницей мужу во всех его делах. А там и детки пошли один за другим. Два сына да две дочки. Хозяйство росло и крепло, так что пришлось нанимать работников в помощь. Семья у Ивана была большой, а потому решили они выстроить себе новый дом. И вскоре сделали. Построили добротный дом рядом с родительским, который остался Луке. Но тот все так же проводил свое время чаще в разгулах да разъездах. О семье и думать не хотел, считал ее лишь помехой для настоящей жизни. Ему хватало и мимолетного общения. Был он парнем видным, да еще и с деньгами, так что отбоя от временных «жен» у него не было. Так и жил в кутежах да веселье. Частенько начали происходить с ним неприятные истории, главным героем коих он становился. То подерется спьяну с кем-то в трактире городском, да так, что разбираться с ним приезжают целыми компаниями. А кому отстаивать его? Ну, конечно, брату. И как тут быть? Старался Иван разбирать все эти ссоры, людей успокаивал. А то начались в деревне кражи. Неизвестно, причастен ли был Лука, но думали все на него. Понимал Ваня, что катится его брат по наклонной, но ни разговоры, ни поколачивания, ни просьбы на него не действовали. Превратилась вскоре жизнь Ивана в постоянное ожидание — чего же еще отчебучит его младший брат. В деревне уже все устали от выходок Луки. Ведь как кража или драка приключится, первым делом виновным его назначают. Дурная слава хуже смолы прилипла к Луке, и уж ни отмыть, ни отодрать ее казалось невозможным. Местные все больше Ваню жалеть стали. Понимали, что никудышного своего брата всегда он будет защищать, в какую бы историю тот ни вляпался. Сам ходил за него прощения просить у обиженных. Переживал страшно, даже осунулся весь. А Лука, хоть и чувствовал, что ранит единственного родного человека, хоть и каялся перед ним по сто раз на неделе, но ничего с собой поделать не мог. Как в болото погрузился. Работать перестал вовсе, так что пришлось Ивану прекратить давать ему деньги. Тяжелое это было для него решение, но другого выхода он не видел. Думал, что хоть так поможет Луке начать меняться. Но не тут-то было. Узнав об этом, Лука лишь рассмеялся. А в конце того разговора, улыбаясь нравоучениям брата, посмотрел ему в глаза, да так, что похолодело все внутри у Ивана. Посмотрел, обнял и сказал:

— Ты прости меня, брат, что уж не вышло из меня ничего путного. Видно, от судьбы не уйдешь. Не могу я так, как ты. Мне свобода нужна! Понимаешь?

Иван молчал, и лишь какое-то горестное предчувствие разрасталось в нем. Он смотрел на Луку, пытаясь угадать, что же творится у того на душе. И в какой-то момент увидел он в улыбающихся глазах брата такую безысходную обреченность, что на секунду даже оторопел. Лука же, догадавшись, что так напугало Ивана, быстро изменился лицом, как будто маску надел. Стал привычно-веселым, беззаботным и как можно легкомысленней произнес:

— Не горюй, брат. Мне как раз уехать нужно. Есть одно заманчивое дело. Коли получится, как загадываю, так, глядишь, и заработаю себе на безбедную жизнь!

— Какое дело, Лука? Куда ты едешь? — с тревогой стал расспрашивать Иван. — Может, все же дома поработаешь. Ведь дел-то невпроворот. Мне твоя помощь так нужна. Чего ж тебе тут не работается. Работай да живи как человек? А?

— Нет, брат, не уговаривай. Завтра уезжаю. Это уже решено. Ты только обиду на меня не таи. Знаешь все про меня. Один ты знаешь, потому и люблю тебя. Ну, не поминай лихом, если что! — обнимая брата, проговорил Лука.

Молча разомкнув объятия, встретились они глазами, и взгляды их сказали им все вместо ненужных фраз. Все понимали они как в детстве, без слов: и про любовь братскую, и про верность и преданность, и про не проходящую веру друг в друга.

Развернувшись к брату спиной, Лука, как будто напевая что-то, пошел в сторону своего дома, а Иван тихо смотрел на удаляющуюся фигуру и, крестя младшенького, говорил про себя одно и то же: «Господи, спаси и сохрани раба Божьего Луку!» На том и расстались.

V

На следующий день рано утром Лука покинул село. Иван же, в надежде, что тот передумал, зашел к нему и, не застав, долго просидел в родном доме, вспоминая жизнь свою, в которой всегда бок о бок шел он с братом. Вспомнил он родителей и неожиданно для себя расплакался, рассудив, что если смотрят они сейчас на него с небес, то, наверняка, расстраиваются и думают: «Как же это ты, старший сын наш, не усмотрел за младшим-то. Как же не направил его на верный путь!»

Выплакав все свои слезы, расстроенный и опустошенный, вернулся Иван домой к семье. Жена его, умная и чуткая женщина, не стала бередить ему душу расспросами, тем более вчера еще Иван рассказал ей, что вроде как Лука сегодня должен куда-то отправиться. А куда? Зачем? Как и всегда — неизвестно. Поняла она, что все расстройства мужнины, как, впрочем, и всегда, связаны с Лукой, который, по всей видимости, все-таки уехал.

Тяжело было на сердце у Ивана. Нехорошие предчувствия одолевали его. Все было как-то не так. Ведь Лука частенько отлучался, но никогда ничего подобного с Ваней не происходило. А тут как рвали его изнутри. По ночам спал плохо, просыпался часто в мокром поту, чуть не слег было с нервной болезнью. Но жена не дала ему этого сделать. Потихоньку, то лаской, то уговорами вернула она их жизнь в привычное русло. Стал Иван понемногу успокаиваться, работал от души, с людьми общался, да так и пошло-поехало. А через некоторое время сообщила жена ему, что будет скоро у них в семье пополнение. Радость вновь поселилась в доме. Но как ни крути, а душу не обманешь, глаза ей не замажешь. Хоть и начал Ваня возвращаться к жизни обычной, да только с отъезда Луки из глаз его как будто свет пропал. Улыбался Иван, да только с горечью, смеялся с надрывом. И вся надежда была на то, что время залечит эту рану. Про Луку в семье не говорили ни разу, но дух его как будто ходил рядом с ними. Невидимый, он чувствовался в каждом прожитом дне.

Время шло, никаких вестей от Луки не было. Многие в деревне решили, что помер, скорее всего, он где-то, или пришиб кто за проделки, а может, в тюрьму попал. Зная, как тяжело переживал пропажу брата Иван, люди старались темы этой не касаться.

Но не помер Лука, не сгинул в тюрьме и не пропал без вести. Привела судьба его в родное село еще раз. Привела под покровом ночи. Истощенного, израненного, грязного и напуганного до смерти. Повторился жизненный поворот. Как в далеком детстве, оказался он под окнами отчего дома.

С тех пор, как брат уехал, Иван велел двери в родительском доме не закрывать, чтобы Лука, вернувшись, мог спокойно в нем расположиться в любое время дня или ночи. Раз в неделю там убирались, а иногда Ваня приходил сюда ночевать, чтобы дух родной не переводился из места этого.

Той ночью Иван как раз остался в родительском доме. Сон к нему почему-то не шел, и он, напившись чаю, сидел возле окна и смотрел, как загораются на чистом летнем небе звезды. Так просидел он далеко за полночь. И вот в ночной тишине, среди шепота ветра и песен цикад, уловил он тихий шорох. Прислушался. Стало ему понятно, что кто-то, стараясь не шуметь, приближается к крыльцу. Иван, никогда и ничего не боявшийся, подумав, что дом хотят ограбить, решил поймать злодея. Быстро затушив свечу, как можно незаметнее подобрался он к окну. Медленно, почти не дыша, раздвинул занавески. Иван устремил свой взор через стекло, и с обратной его стороны в него врезался чей-то взгляд. Ужас отобразился на лицах обоих смотрящих. Но уже через секунду раздались сдавленные крики:

— Лука!

— Брат!

Иван, не понимая еще до конца, что происходит, не веря себе, кинулся к дверям. Распахнув их, он увидел страшную картину. Лука, весь в крови, в разорванной и грязной одежде, лежал на пороге, и сил его хватало только на стоны:

— Ваня, помоги! Помоги мне!

Иван засуетился вокруг брата, приседая и пытаясь отыскать, за что бы взяться, чтобы не сделать ему больно. Все тело Луки было похоже на одну кровавую рану. Опухшее лицо в синяках и кровоподтеках, неестественно вывернутая рука — все говорило о том, что лишь чудом он остался жив. Те, кто наносил ему эти увечья, явно хотели убить, а не проучить. Кое-как затащив брата в дом и уложив на кровать, Ваня затрясся от обуявшего его страха. Это был какой-то беспомощный, неуправляемый ужас. Он понимал, что брат его может умереть. Умереть здесь, у него на глазах. Нет! Он этого не допустит. Он сейчас же что-нибудь придумает. Мысли лихорадочно проносились в голове Ивана: «Позвать лекаря? Нет! А если он расскажет всем, что видел! Агафью, местную знахарку? Нет. Она всю жизнь плевалась при виде Луки. Свою жену Софью? Нет, ее нельзя волновать. Ведь ей уже срок рожать скоро. Господи, помоги мне! Что же делать?»

— Не бойся, брат, не помру, — еле дыша, но улыбаясь своей вечной улыбкой, проговорил Лука. — Мне бы полежать только немного да раны обработать. Ты чего оторопел-то. Не ждал?

Иван, поборов свой страх, приблизился к Луке и, встретившись с ним глазами, постарался улыбнуться и сказал:

— А я и не боюсь! Все хорошо теперь будет. Я сейчас тобой займусь.

— Ну, если ты займешься, тогда мне точно ничего не страшно, — превозмогая боль и чуть шевеля разбитой губой, произнес Лука.

Иван как можно аккуратнее снимал с брата одежду. Открывшееся ему зрелище было ужасающим. Сказать, что на Луке не было живого места — значит, ничего не сказать.

— Лука! Лука, куда ж ты опять вляпался, неугомонный? — приговаривал Иван, отрывая прилипшие кровавые тряпки от измученного тела.

— Я все тебе расскажу, брат, только дух переведу! — шептал Лука. — Мне очень нужна твоя помощь. Если ты мне не поможешь, я погиб.

Иван, освободив брата от одежды, положил его на деревянную лавку и начал обмывать теплой водой, поливая из ковша. Прикосновение воды к ранам на теле доставляло Луке нестерпимые мучения. Алая от крови жижа потоками стекала на пол, просачиваясь сквозь деревянные доски. Он стонал, но, стиснув зубы, терпел.

— Потерпи, потерпи, — приговаривал Иван. — Надо промыть, иначе воспалится. Помнишь, как ты в детстве кожу на спине об забор содрал и не сказал никому. А через два дня, когда мать увидела, у тебя там уже все разнесло? Помнишь?

Лука, улыбаясь еле-еле, лишь качал головой, не в силах уже ничего говорить. Он кивал, и слезы сами катились по его лицу. Они текли по его ранам, доставляя еще большую боль, но то были чистые слезы, слезы маленького мальчика, того самого — шустрого и шебутного. Это были те самые слезы, которые катились у него тогда, в далеком детстве, когда мать, обнаружив его содранную спину, обрабатывала рану, так же как теперь это делал его брат. Так же приговаривая и успокаивая его, так же любя и прощая все.

Иван, потихоньку смывая с Луки грязь и кровь, понемногу начал приходить в себя. Бушевали в нем сейчас разные чувства. Тут и радость от встречи, и облегчение от того, что брат жив, что не пропал и не сгинул, и тревога за то, вы́ходит ли он его, сможет ли, и страх за будущее, ведь понятно, что страшных дел натворил Лука, иначе не отходили бы его так до полусмерти. Все эти чувства одновременно клокотали в Иване, но все же самым сильным из них было бесконечное счастье от встречи.

Смыв всю кровь с тела брата, Иван понял, что воспаленных и совсем плохих ран у него нет. Видно было, что избили его недавно, а потому, если сделать все по-хорошему, да с уходом, поправится Лука. Вспомнил Ваня, что есть у них в кладовой мазь целебная. Жена ее делала из трав разных для детей, ранки им смазывала. И заживали синяки, порезы да царапины быстро, как по волшебству. Думал об этом Иван, лихорадочно соображая, как же мазь эту теперь из дома достать. Решил он, что про возвращение Луки пока говорить никому не станет. Найдя в закромах кое-что из одежды, Ваня бережно надел на брата широкую длинную льняную рубаху, на руках, как сына, отнес на кровать, уложил и укрыл теплым одеялом. Лука тут же заснул. Иван сел рядом и долго смотрел на него.

«Что ж ты натворил-то опять, непутевый!» — с горечью думал он, но сердце его билось уже спокойно, ведь вот он, Лука, рядышком. Никуда теперь он его не отпустит. Уж как хочет там себе пускай думает, а будет он отныне под его, Ивана, присмотром.

Под утро, оставив спящего брата, вернулся Ваня к себе. Нужно было жене показаться, достать мазь да еды какой. Тихонько зайдя домой и стараясь не разбудить никого, прошел Иван к кладовочке, где у Софьи хранились сушеные травки, порошочки да лекарства разные. Нашел он ту самую мазь и хотел было уже взять, но услышал за спиной тихий шепот:

— Ванюш, ты чего тут?

— Да я, Сонюшка, ногу ободрал сильно да вот мазь твою решил найти, — замерев от неожиданности и сгорая от стыда, начал врать Иван.

— Где ободрал-то, Вань? Покажи, я залечу.

—Нет, я сам, сам справлюсь, ты мне только мазь ту свою дай, а я уж как-нибудь.

— Да что ты сам-то, давай я! — настаивала Софья.

— Нет! Сам я! — нетерпеливо и даже грубо ответил Иван.

Оторопевшая от такой несправедливости Софья смотрела на Ваню, не зная, что и сказать. Он же, понимая, что незаслуженно обидел жену свою, повернулся к ней и как можно ласковее произнес:

— Милая моя, ты прости дурня. Я сегодня всю ночь спал плохо, да тут еще и нога эта. Не серчай на меня.

Он нежно обнял любимую. Софья, отойдя от обиды, посмотрела на мужа и спросила:

— Что случилось? У тебя лицо такое, как будто произошло что-то нехорошее?

— Ну что ты, Софьюшка! — как мог, изворачивался Иван. — Что могло случиться-то! Нет ничего! Это, видать, луна полная на меня так действует. Помнишь, ты мне говорила, будто в полнолуние спится плохо. Вот точно так и есть. Плохо.

— Может чаю тебе настоять на травках. Я много нынче насобирала. Успокоят они тебя, глядишь, и поспишь еще? — предложила обеспокоенная Софья.

— Завари, завари, Софьюшка. Побольше завари. Я в родительский дом сейчас опять пойду. Отдохну. А еще печь там, это, покосилась да облезла уже вся. Я там немного поработаю, подлатаю, а к вечеру ворочусь. На конюшне сегодня Тихон будет за главного. А я уж там пошвыряюсь малость. Ты еды мне какой собери с собой. Да побольше. А себе в помощницы вызови сестру свою. Пусть с тобой до вечера побудет.

Иван говорил все это и сам не верил, как у него врать так складно получается. Клял он себя в душе за это, но не мог сейчас жене правду сказать, не мог.

Софья же, не заподозрив ни на миг, что муж ей говорит неправду, беспрекословно занялась сборами. Не было в ее жизни еще такого случая, когда Ваня в чем-то проявил себя недостойно, поэтому и мыслей никаких дурных в голове у нее не зародилось. Сказал муж, что побудет в старом доме, — значит, пусть побудет. Печь обвалилась — значит, починить надо. И все тут. По дому она и сама прекрасно справляется, да и привычная уже, что Иван почти целый день на конюшнях или по делам разъезжает. А сестра ее и так сегодня прийти обещалась.

Иван, откушав наскоро с женой, взял все ею приготовленное и поспешил обратно, к Луке. Переживал, вдруг проснется он, а рядом никого. Еще, чего доброго, опять кинется куда. Но, войдя в родительский дом, увидел он, что Лука еще даже и не думал просыпаться. Такой был измученный, что за все это время и не перевернулся даже, лежал так же, как и когда Иван уходил. Посидев над братом какое-то время, Ваня, все еще чувствуя себя неловко от того, что обманул жену, решил и в самом деле заняться старой печью, благо она и впрямь требовала небольшого ремонта. Закрыв входную дверь так, чтобы снаружи никто не мог открыть, задвинул занавески на окнах и не спеша взялся отбивать осыпавшуюся кое-где известь.

— Ты чего это там? Вместо меня печь молотишь? — Лука, проснувшись, наблюдал за работой брата. — Погоди немного, вот оклемаюсь чуток, так и задашь мне хорошую трепку! — тяжело дыша, но улыбаясь, проговорил он.

— Вот ведь, черт чубатый! — улыбаясь в ответ, заговорил Иван. — Вот уж верно! Задам я тебе, приблуда! Только на ноги встань! Я тебе задам! Все, Лука, я тебе верно говорю. Никуда от меня теперь не денешься. Будешь, как все нормальные люди, жить и работать. Только вздумай мне еще куда отправиться!

— Да я и сам бы рад, Вань, да только тут такое дело.

Лука замолчал, подбирая нужные слова, а Иван, отвлекшись от печки, с тревогой посмотрел на него.

— В общем, бежать мне надо. Ищут меня. А первым делом к тебе придут. Хотя я выправил так, что поначалу кинутся искать в другом месте, если свезет, а уж потом точно к тебе заявятся. А если найдут меня, брат, то участь меня ждет незавидная. Либо пришибут тут же, либо в тюрьму посадят, хотя я вряд ли до тюрьмы доживу. Убьют меня, брат.

Холодный пот прошиб Ивана от этих слов, и он, сев рядом с кроватью и глядя на Луку, произнес:

— Рассказывай. А там разберемся.

Лука, обреченно глядя на Ивана, спросил:

— Ты помнишь тот день, когда я сказал тебе, что есть у меня дело, которое богатым меня сделает?

— Конечно, помню. Как забыть-то! — кивнул Ваня, размышляя, что именно с этого дня и начались все его мучения.

— Ну так вот, дело это было такое. Раз в одном кабаке, где я гулял, ко мне подсел человек. Федором его звали, а в народе Федька — длинная рука. А прозвали его так за то, чем на жизнь он себе зарабатывал. Вор он, Ваня. Вор известный. Под его началом вся местная воровская братия ходила. Сам он уже этим делом не занимался, лишь узнавал, где и чем можно поживиться по-крупному, а всю работу его пособнички выполняли. Слухи про меня до него давно доходили, — горестно усмехаясь, Лука посмотрел на брата. — Слава моя впереди меня шла. Вот и предложил он мне поработать с ним. Барыши обещал невиданные. Денег у меня прежде на жизнь-то хватало, сам знаешь. А тут понял я, что скоро перестанешь ты мне их давать. Все ты верно рассудил тогда. Не работаешь — так и денег не увидишь.

Иван, слушая эту историю, мрачнел на глазах.

— Ну и подумал я: чего мне терять? А деньги Федор предлагал большие, поверь. Меня брал не мелочью какой на черную работу, а помощником себе. Места наши к тому времени им были почищены хорошо, а потому намеревался он отправиться ближе к столице. Вот где раздолье. Столица далеко, никто меня там не знает, а значит, и тебе жизнь облегчу. Не услышишь обо мне ничего, а стало быть, и расстраиваться не будешь.

— Жизнь облегчил, значит! — с горечью проговорил Иван. — Ну, спасибо, брат!

— Да понимаю я все, Вань, ты прости меня. Но вишь как меня поворачивает-то всю жизнь.

— Ох, не роптал бы ты на жизнь, Лука. Не жизнь тебя поворачивает, а сам ты поворачиваешься, да все не в ту сторону! — почти прокричал Иван.

— Ты ругай меня, ругай, Вань. От одного тебя приму все, потому как ты один лишь родной мне человек на всей земле, которого люблю я и уважаю! — обреченно вздохнул Лука. — Но, прошу тебя, не перебивай. А то собьюсь и вовсе перестану говорить от стыда.

Иван кивком головы дал понять, чтобы Лука продолжал.

— Так вот, стала та встреча поворотной в моей жизни. Все сошлось тут. Я решился, принял его предложение, и мы уехали. Я не буду тебе рассказывать в подробностях о том, чем мы занимались, чтобы ты не возненавидел меня еще сильнее. Скажу лишь, что воровали мы по-крупному. Денег у нас водилось столько, что я перестал их считать. Дела были справно отлажены, и никаких проблем не предвиделось. И вот однажды Федор сообщил, что появилось одно заманчивое дельце, которое, при успехе, принесет нам за раз столько, сколько мне и не снилось. А я к тому времени подумывал уже завязывать с воровской жизнью, планировал переехать в соседний город и начать жить самостоятельно, в свое удовольствие. Денег у меня было море, но жадность и азарт взяли надо мной верх, и я согласился на одно последнее дело, после которого мы договорились разбежаться. Было оно самым грязным из всех, что мы проворачивали, и даже среди таких, как я, нашлось не много желающих на него пойти. Но так как всю черную работу выполняли другие, а я лишь помогал, решил, что это будет для меня неплохим завершением.

Тут Лука замолчал. Было ясно, что дальше следовало то, что может еще больше ранить и без того уже израненную душу его брата. Иван, понимая это, приготовился услышать все до конца и лишь хрипло проговорил:

— Дальше.

Лука, глубоко вздохнув и закрыв глаза, какое-то время собирался духом, а потом продолжил:

— В городе том строили храм новый. Огромный такой, богатый, каких у нас тут и не встретишь. Строительство уже заканчивалось, отделывали его внутри.

Иван, потрясенный догадкой, лишь поднял на Луку глаза и замер в ожидании страшного продолжения. Лука, понимая это и мучаясь от физической и душевной боли, все говорил и говорил:

— Да, брат. Ограбили мы тот храм. Когда попали в него впервые, чтобы посмотреть, стоит ли браться, чуть не задохнулись, увидев, сколько богатств там было. «Да если нам удастся вынести хотя бы чуток?!» — думали мы. А сколько там было серебра, золота, камней! Федя все просчитал верно. Был у нас помощник, который в храме том прислуживал. В ту ночь он нам и помогал. Много добра мы тогда уволокли, богатство несчитанное. На квартире нашей все поделили, как и договаривались. Я свою часть деньгами забрал, да еще камней прихватил разных, серебра немного. Все остальное Федору да ребятам-помощникам досталось. Я той же ночью, собрав все накопленное, отправился в соседний городок. Решил, что поживу там себе на радость, а потом уж придумаю, как дальше быть. Добрался я до места, снял комнаты шикарные. Загулял, закутил. Денег было много, просаживал я их, не заботясь ни о чем. Но вот как-то ночью на квартиру мою пришел человек от Федора. Новости он принес недобрые. Оказывается, храм, который мы ограбили, готовили к прибытию митрополита. Он должен был приехать его освящать в скором времени. Намечались праздники в этой связи большие. А как поняли, что к его визиту не восстановят ничего, так в ярость и впали местные начальники. Дан был приказ всех, хоть как-то подозреваемых, допросить с пристрастием, носом землю рыть, а выйти на след. Полиция постаралась на славу. Весь город перевернули. Помощника нашего, прислужника церковного, одним из первых схватили. Выбили из него все, что он знал, и тогда пришел другой приказ — найти всех, кого он назвал, и устроить прилюдный суд. А потом на всю нашу жалкую жизнь — на каторгу. Федор, как узнал про это, решил бежать, но и про меня не забыл, послал своего человека, чтобы предупредить, а то бы уже валялся я где-нибудь в канаве. Так вот. Собрался я наспех. Вещей не стал брать никаких, только деньги и камешки в мешок закинул и направился скоренько из города. Бежать мне нужно было как можно быстрее, потому как, направляясь ко мне, посыльный мой видел целую команду полицейских недалеко от того дома, где я жил!

И вот бегу я что есть мочи, а в голове мысли так и крутятся. Начинаю понимать: если понесу все свое имущество просто в мешке и если меня в дороге настигнут, тюрьмы и смерти уже не избежать. А чего же делать? Придумал я зарыть свое добро где-нибудь в лесочке, что как раз за городом, дождаться преследователей, показаться им разорившимся бродяжкой, который прогулял и пропил все, что имел, и сбежал, потому как платить по счетам стало нечем. Мол, оставил хозяину свои вещи в качестве платы за комнаты, а сам иду себе отшельником куда глаза глядят в поисках новой жизни. В округе меня хорошо знали, видели, как я жил, как деньгами сорил, поэтому был шанс, что поверят они моему рассказу. Составив план, я быстро покинул город, в лесу неподалеку зарыл сокровища, пометил место и, выйдя снова на дорогу, как бродяжка, пошел не спеша, понимая, что все равно догонят меня.

Так все и случилось. Вскоре, послышалось за спиной движение, раздались крики, собаки залаяли, и вот уже окружили меня со всех сторон полицейские ищейки. Я роль свою отыграл превосходно. Ничего-то я не слышал про ту кражу, и вообще в городе том не живу уж давно. Федора не знаю. Вот иду себе отшельником по городам и селам в поисках лучшей доли. Взять им с меня было нечего, шел я и впрямь словно нищий, в руках одна лишь палка да узелок с едой кое-какой. От злости, видимо, отходили они меня как следует, помяли кости хорошенько. Но не было у них еще тогда на меня никаких доказательств. Имя мое не назвал никто из допрошенных ранее. Знали просто, что жил в городе вор по кличке Цыган, но не попадался я властям до этого ни разу. А так как искали всех, кто хоть как-то мог быть причастен к кражам, всплыло и мое имя. Проверить меня нужно было обязательно. А когда хозяин квартиры, которую я снимал, рассказал полиции, что нашел мою комнату открытой и пустой, они решили, что причастие я к делу этому наверняка имею, вот и кинулись вдогонку. Но не тут-то было. Обхитрил я их. Возрадовался, что смерти избежал, отлежался в лесочке, вырыл свои денежки с каменьями и дальше пошел. Добрался до другого города, решил здесь пожить немного, затишиться, пока вся эта заваруха не закончится. Жил скромненько, нигде не безобразил. Даже на работу конюхом к купцу одному устроился. Вот уж и неделя проходит, как работаю, а по городу слухи так и бурлят, да все про наше ограбление. А тут иду я раз и слышу: мальчишка-газетчик кричит, мол, читайте, как из храма, ограбленного ворами, исчезли драгоценные камни, присланные из-за границы, специально для иконы святой. Я газетку ту купил и читаю. Оказалось, что история эта не стихает, как я думал, а, наоборот, еще больше все рассвирепели. Федора взяли, пытали страшно, дознавались, где камни те самые. А он, видимо, под пытками-то и назвал мое имя. Камни проклятущие у меня оказались. Были бы у него, так отдал бы уже и меня не выдал.

Это все подробно мне один наш человек поведал, с которым дела мы прежде имели. Он как раз в том городе оказался проездом, где я остановился. Увидел меня на улице, да и пришел. Сказал, чтоб уносил я ноги, потому как ищут меня по всем ближним поселениям. Скоро и сюда нагрянут. Вот тут струхнул я не на шутку. Опять собрал все свои сокровища, да и дал деру. Понимал, что уходить мне надо как можно скорее, а потому в селе, что за городом стояло, купил хорошего коня и помчался прочь. А тому человеку, у которого скакуна купил, рассказал, как бы между прочим, что еду края южные посмотреть. Слышал, мол, что есть там места райские, в которых невиданные фрукты на деревьях спеют, и море такое прозрачное, что дно видно. Рассчитывал, что преследователи в поисках меня наверняка на мужика этого выйдут, а он их и свернет с пути моего на какое-то время рассказом о южном крае, в который я собирался.

Ехал я без остановок почти несколько дней. Решил податься на дальний север, куда редко кто отважится по своей воле отправиться. Думал, при хорошем раскладе через какое-то время откажутся мои преследователи от поисков, нужно лишь не останавливаться. Но расчеты мои оказались неверными.

Зная, что проезжать буду мимо села нашего, я решил еще раз с тобой, брат, повидаться да попрощаться. Вот уж и места родные стали показываться, и я начал радоваться мыслям, что скоро обниму тебя. Дело шло к ночи, а хотел я как раз потемну у тебя появиться. Но ехать прямой дорогой было долго, а время для меня имело тогда большое значение, а потому решил я сократить свой путь через лес Просковеевский.

Въехал я в него, когда уже кругом тьма стояла. Двигался медленно. Страшно было до жути. Всюду шорохи, звуки разные со всех сторон. То ветки где захрустят, то звери голос подают. Аж до дрожи меня пробирало. Но делать-то нечего — ехать надо. И вот еду я по дороге лесной, а тут впереди вдруг замаячили огни. Люди там. Встал я как вкопанный, соображаю, что же делать дальше. Понимаю умом, что в лесу в такое время добрых путников быть не может. Разбойники или беглые каторжники, скорее всего. Решил я развернуться да по-тихому, пока позволяло еще расстояние, двинуться назад. Но тут, как назло, скакун мой, почуяв, видимо, других коней или услышав их ржание вдали, заржал в ответ. Оторопь меня такая взяла, что я и пошевелиться не мог. Стоял и ждал. А со стороны огней раздались голоса, крики и свист. Догадался я, что они меня услышали, а по звукам стучащих копыт понял, что направились в мою сторону.

Вскоре я уже видел, что ко мне приближаются человек десять верховых. В руках факелы горят, кричат. Добра от них ждать не приходилось. Понял я, бежать от них верхом — дело пустое, а спасаться все же необходимо. Спрыгнул с коня, схватил мешок с добром да, свернув с дороги, кинулся в темную лесную чащу. Ох, и колотилось у меня тогда сердце, брат! Думал, разорвется оно от страха. Но уж делать ничего не оставалось, как надеяться на чудо и мчать сломя голову. Преследователи мои, увидев, что я убежал в лес, решили все-таки меня найти, и совсем скоро услышал я за спиной крики и лай приближающихся собак. «Вот и смерть моя пришла! — думаю. — Сам вор, поганый человек, и погибну от таких же гадов, как я».

Но на что-то еще надеялся все же. Решил, скажу, что беглый, авось за своего примут. А в руках у меня мешок с таким кладом, что, как только его обнаружат, убьют не задумываясь. Как быть? Все эти мысли проносились у меня в голове, а я все бежал и бежал, куда, не знаю. На секунду остановился возле большого дерева, отдышаться. Вижу в стволе дупло, и тут меня как стукнуло. Взял я свой мешок и туда запрятал. Раз уж не мне, так и вам не достанется, а там, глядишь, выкарабкаюсь и верну свое богатство. Спасаться надо, а я стою у дерева и запоминаю его, чтобы потом найти смог. Вот ведь как потерять награбленное не хотел! Потом все же побежал дальше, но уйти далеко мне не удалось. Догнали меня собаки да на землю повалили. Грызли нещадно, пока не подоспели хозяева. Отогнали они псов, стали кругом, факелами светят, смотрят.

— Кто таков? — спрашивают. — Чего в лесу нашем делаешь?

— Беглый я! — говорю. — Гонятся за мной.

— За что ищут?

— Человека, — говорю, — убил.

А сам надеюсь, что признают во мне своего да, может, сжалятся и к себе возьмут или отпустят. Но не тут-то было.

— Откуда — говорят они, — у беглого конь такой?

— Украл, — отвечаю.

И тут, видимо, главный их как с цепи сорвался. Поднял меня за грудки и, свирепея, заговорил:

— Ах ты ж, падаль нечистая! Я из-за сородичей твоих поганых по каторгам десять лет отходил. Такие вот как ты лошадей в селе, где я жил, увели, обокрали, сколько могли, люд местный, а на меня повесили. Всю жизнь мою тогда загубили. Ненавижу вас, отродья бездомные! Убивал вас и убивать буду.

«Ну, — думаю, — теперь уж точно конец мой пришел!»

Со всеми мысленно попрощался, жизнь моя у меня перед глазами пролетела. Вся моя никчемная жизнь. Били меня, брат, люто. Потерял я сознание, и последние мысли мои были про тебя, про то, что не успел я тебе последнее прости сказать.

Уж не знаю, сколько времени я провалялся в том месте, но когда очнулся, стояла вокруг меня та же страшная темнота. Кое-как пошевелился и понял, что живой чудом остался. Видимо, обидчики мои подумали, что помер я, и оставили бездыханного зверям на съедение. А не тут-то было! Выжил черт Лука!

Лежу я на земле сырой, и вдруг чудится мне сквозь шум в голове голос матушки нашей. Вроде как будит она меня и говорит:

— Вставай, сынок, вставай! К Ивану иди, он поможет!

Уж не знаю, откуда силы во мне взялись, видно, матушка помогала, но как-то поднялся я и, падая, теряя сознание, побрел в сторону, которую она мне указывала. Веришь ли, как живую я ее видел. Стоит рядом, плачет и показывает. Не ведаю, сколько времени прошло, но неожиданно понял я, что добрался до того самого дерева с дуплом. Так мне вдруг смешно стало, сел я на выступающий из-под земли корень и давай смеяться как полоумный. Это же надо! И смерти избежал, и богатство свое нашел, и на дорогу теперь точно выйду, потому как помню путь этот. А матушка все рядом, вроде как гладит по голове меня и приговаривает:

— Не бери сокровища краденные, не бери, не принесут они тебе счастья! Ступай к брату, он поможет!

Забылся я опять на какое-то время, а когда очнулся, сил у меня вроде как еще прибавилось. Встал, в дупло руку запустил. Там оно. Все богатство мое там, на месте. Жалко мне стало, аж до боли, оставлять его тут. Пропадет же. А деньги ведь немалые. Достал я мешок, а поднять его не могу, сил не хватает. Видно, и впрямь стоит отказаться мне от него, как матушка велела! Но нет, не могу! Жадность, как змея, на шее завернулась и душит. Ну, думаю, если уж не все, так хоть что-нибудь все равно унесу. Открыл мешок, смотрю, прикидываю. Решил, что возьму с собой лишь ларец с камнями драгоценными. Ларец-то сам небольшой, а камни дорогие, всех остальных денег стоят, а то и больше. Спрятал я оставшиеся сокровища назад в дупло, ларец в мешок и двинулся дальше. Еще несколько раз впадал я в беспамятство. Но матушка наша хранила меня тогда, я это точно знаю. Ни один зверь ко мне не приблизился, и лихачи лесные мне больше не встретились! Очнулся я опять в ночи. Кое-как вышел на ту саму дорогу, с которой свернул, убегая от разбойников. Кое-как побрел по ней. Выбрался из леса и под покровом темноты, сам не знаю как, до тебя добрался. Вот что со мной приключилось, Вань. Все рассказал тебе.

Иван молчал. Лука смотрел на него, не в силах вынести это его молчание.

— Я знаю, Ванюша, что заслужил все самые страшные проклятия, но поверь, мучения мои окупают все это с лихвой. Прошу тебя, если можешь, не говори мне ничего, потому что я сам знаю все, о чем ты мог бы мне сказать. Знаю, что опозорил нашу семью, предал тебя и память наших родителей. Я — самый ничтожный из всех людей в этом мире. Я это знаю. И все, что я прошу у тебя, — дать мне немного прийти в себя. А потом я уйду. Уйду уже навсегда и никогда больше не потревожу тебя. Я не прошу больше ни о чем. Но если ты мне откажешь, я пойму, и сегодня же ты меня здесь уже не увидишь. Я тебе обещаю.

Иван все это время сидел и смотрел в пол. Всякий раз, как Лука повествовал о безбожных, постыдных делах, что совершал, по лицу его проходила больная судорога. Слушая эту исповедь, он прошел весь описанный братом путь вместе с ним. Он вместе с ним мысленно покинул в тот злополучный вечер отчий дом, вместе с ним окунулся в этот грязный и презренный мир, вместе с ним ограбил храм. Он чувствовал это так отчетливо, словно и впрямь присутствовал там. Не было в нем сейчас ни ненависти, о которой говорил Лука, ни злости, ни обиды за свои мучения. Была лишь одна всепоглощающая горечь по загубленной душе брата. И пустота.

Лука же, наблюдая за душевными муками Ивана, молчал и ждал его приговора. Нет, он не просил от него милости и прощения. Понимал, что не достоин ни того, ни другого. Он был готов встать и уйти прямо сейчас. Он лишь хотел прочитать в глазах брата окончательный вердикт. Молчание висело над ними обоими, как меч. Воздух вокруг, казалось, сгустился и стал тугим и тяжелым. Напряжение дошло до предела.

— Я тебе мазь принес. Софья ее сама делает из трав целебных. Если наложить ее на раны, все быстро заживет, — поднимая глаза на брата, наконец произнес Иван.

Его глаза встретились с глазами Луки, и тот, не выдержав, отвернулся к стене и зарыдал. Иван, ласково похлопывая его по плечу, заговорил тихо и беззлобно:

— Все будет хорошо. Все будет хорошо.

VI

Именно так и никак иначе. Иван принял своего брата, разделил с ним его вину и решил, что все, что сможет сделать для поправки его здоровья и восстановления доброго имени, он сделает. Хотя, какое уж доброе имя! Но, не вправе мы судить за этот душевный порыв Ивана.

Принял он решение и озвучил его Луке, сказал, что останется тот в родительском доме. Понимая, что через какое-то время нагрянут к нему из полиции, придумал он, что спрячет Луку в погребе, а сам затеет внутри дома стройку. Завалит все досками и инструментом так, что не пролезет никто и не узнает про то, что тут кто-то есть. Говорить всем будет, что не видел брата уже долгое время, с тех самых пор, как ушел он прошлым годом. Все односельчане о том знают, Луку здесь с тех времен никто не видел. Семье про него тоже не скажет. Уж как-нибудь надо будет извернуться. А когда преследователи Луки уберутся и поправит он свое здоровье сполна, уедет туда, куда и собирался. Единственное, что беспокоило Ивана, — вдруг ищейки нагрянут в такой момент, когда не успеет он брата спрятать. Но тут уж приходилось рисковать. Другого пути не было. Немного подумав, решили они, что, скорее всего, явятся к ним ночью, чтобы врасплох застать, а потому днем, когда Ваня в доме, Лука будет при нем, а на ночь запирать его станут в погребе, от греха подальше.

Все сделал Иван, как и спланировал. Семье и знакомым всем своим сообщил, что дом родительский хочет подновить да и продать, потому как, видно, не вернется Лука больше в родное село. Все решение его поддержали, подумали, что пережил Ваня пропажу брата. Все, да не все. Жена Ивана, недаром что женщина, перемену в муже заприметила сразу. Присматривалась, наблюдала и в один прекрасный день позвала его поговорить. Сели они за чашкой чая, пьют, беседуют, а Софья возьми, да и скажи:

— Лука в доме родительском прячется?

Спросила, спокойно отхлебывая с блюдца горячий чай, и в глаза Ивану смотрит. А тот от неожиданности чуть не захлебнулся. Чай свой из чашки на себя опрокинул, обварился слегка. Глаза выпучив, на благоверную свою взглянул. А та смотрит, глаз не отводит. Никогда еще так погано себя Ваня не чувствовал. Медленно шея его, а затем щеки и все лицо зарделись позорной краской. Глаза в пол опустил, не знает, что сказать.

— Да знаю я все, Ванюш! Жалко только, что со мной не разделил эту свою заботу. Очень я за это на тебя обиделась. Неужто думал ты, что не догадаюсь. Еще с того раза, когда ты мазь из кладовочки вынес, поняла я — случилось что-то. А что у нас может случиться, кроме как с братцем твоим? Еду, вишь, собирал в узелочки, тряпочки чистые, в дом родительский перебрался почти. Это ты кому угодно можешь рассказывать, что продать его решил, но только не мне.

Говорила все это Софья, не сводя глаз с мужа, который от стыда готов был провалиться сквозь землю. Как же ему было сейчас совестно, не приведи Господи! А Софья все так же спокойно пила свой чай, поглаживая большой уже живот.

— Не знаю, что и сказать тебе, — не поднимая еще глаз, произнес Иван. — Думал я, что лучше бы не знать никому про дела брата, тем более тебе. Ведь рожать уже скоро, а ты бы переживать начала да расстраиваться. Вот я и не стал говорить. Уж не знаю, что подумаешь обо мне, только не хотел я ничего дурного-то. Уж прости дурака!

Ваня поднял глаза и удивился. Софья, нисколько не огорченная, наблюдала за терзаниями совести мужа и, убедившаяся в очередной раз в благородстве души любимого, улыбалась по-доброму. Иван, подскочив со своего места, кинулся к жене в ноги, обхватил их, положил свою голову ей на колени и заплакал как ребенок.

— Ну, чего ты, чего? — ласково гладя голову мужа, заворковала Софья. — Чего ты, милый? Не сержусь я на тебя, не сержусь, не мучься! Будет тебе наука! Не скрывай от меня ничего, все равно прознаю. Ведь я о тебе знаю больше, чем ты сам. А про Луку твоего знать ничего не хочу, ибо ничего путного про него ты мне все равно не скажешь. Ты только научи меня, что делать надо, да кому что говорить, потому как попал он опять, скорее всего, в срамную историю.

Иван, благодарно глядя на свою жену, сел рядом с ней, обнял и сказал:

— И за что мне такое счастье досталось?

— Ладно, ладно. Давай выкладывай, — довольная сказанными Ваней словами, попросила Софья.

— То, что Лука попал в историю, это ты правильно поняла. Ему помочь надо. И, если все получится так, как мы придумали, вскоре уедет он далеко и, надо полагать, больше уже не вернется. Мазью твоей я его лечу, потому как покалечили его сильно. Ему сейчас окрепнуть нужно. Но самое страшное — ищут его, и если найдут, то не жилец он больше на белом свете, это как пить дать. А потому нужно нам его спрятать на время, никому про возвращение его не сообщать. Пусть все по-прежнему думают, что сгинул он. Вот и дом-то я затеял переделывать, чтобы внутрь не попал никто, да чтобы поверили, будто смирился я с его гибелью. Придут за ним скоро, это точно. И нужно все так обыграть, чтоб ни одна живая душа не догадалась, что Лука здесь. Пропал он для нас, и все.

Софья выслушала мужа, тяжело вздохнула и сказала:

— Видать, судьба у вас такая! Ты за него всю жизнь в ответе. Вот ведь как бывает. Помогу тебе во всем, можешь не сомневаться. А если надо чего, так спроси, я всегда рядом.

На душе у Ивана после разговора с женой стало так легко и спокойно, как не было уже давно, с тех самых пор, когда начал он скрывать их с Лукой тайну. Все у них получится теперь! Это уж верно!

Целуя руки любимой, Иван лишь повторял ей:

— Спасибо, душенька! Спасибо, родная!

Так вот и потекла жизнь дальше. Иван лечил Луку. А тот, чувствуя себя обязанным брату, лишь тихо и безропотно исполнял любые его указания. Софья, как и обещала, молчала обо всем, но, если получалось где при людях, говорила, мол, принял Иван смерть Луки и успокоился на этом.

Тем временем поиски Луки продолжались, и в один из дней в селе появился гонец с плохими вестями. Данила Петрович Чугунов, сосед Ивана и его приятель, вернулся из своей поездки в соседнюю деревню, где проведывал родичей, и первым делом поспешил в дом Титовых. Зайдя к ним и вызвав товарища, отвел он его в сторонку и рассказал то, что не хотел говорить при Софье.

— Вот что, друг Иван. Был я давеча у своих в Прасковеевке и услышал новость, для тебя нехорошую. Думаю, надо бы тебе сообщить, чтоб был ты готов.

Ваня почувствовал, как заколотилось в его груди сердце, но всем своим видом показывал, что удивлен таким вот заявлением. Смекнул он, что вот и настал тот час, которого они ждали и которого так боялись.

— Чего такое? Что за новости такие? — как можно спокойнее спросил он.

— Дело это брата твоего касается, Луки, — начал Данила Петрович.

— Луки? — Ваня, как только мог, удивился этому заявлению. — Где он? Что с ним? Ты его видел?

— Да подожди ты! — остудил наигранный пыл Ивана сосед. — Ищут его.

— Кто?

— Полиция!

— Чего такое?

— Говорят, ограбил он с дружками своими храм! — с сожалением и сочувствием посматривая на приятеля, проговорил Данила.

— Да ну! Не может быть! А откуда это известно? — продолжал притворяться Иван.

— Да верно говорят! Украли они столько ценностей святых, что ищут их по всей России-матушке. Вроде как сопричастник на Луку указал. Говорят, под пытками.

— Под пытками и я бы сознался даже в том, в чем неповинен, да и обвинил бы кого угодно, — не сдавался Ваня.

— Ты, Иван, прости, конечно. Знаю я, что брата своего ты всегда защищал, но я к тебе по-дружески с этой вестью, чтобы приготовился ты, потому как к тебе едут Луку искать. Сам видел и слышал вчера, как полиция в Прасковеевке всех на этот счет расспрашивала.

— Ко мне? — удивился Иван. — А где ж я его им возьму-то? Сам знаешь, как пропал он, так и не слышал я про него ничего.

— Да так-то оно так, но посуди сам, куда ж ему кинуться-то, как не к тебе? Вот и приедут проверить. Да ты не бойся, мы-то знаем, что в селе он уж около года не объявлялся. Так и скажем, мол, не было его тут, все подтвердят. Софью твою больно жалко. Кабы раньше срока не разрешилась после таких вестей. Я свою Анну ей в поддержку пошлю, коли заявятся к вам.

— Ну, спасибо, сосед, за помощь! Дай тебе Бог! — закончил беседу Иван и заторопился в дом.

Софья, только взглянув на мужа, поняла — случилось то, чего они ждали. Теперь им нужно собрать все силы, не нервничать и отыграть свои роли как можно правдоподобнее. Они проговорили еще раз, что каждый из них будет делать и говорить, и, призвав на помощь всех святых, занялись обычными делами. Ближе к вечеру во дворе их послышался топот множества копыт, и в дом постучали. Перекрестясь, Иван сделал вид, будто сонного его подняли, и открыл двери.

— Титовы здесь ли живут? — Полицейский в форме порывался пройти в сени, но Ваня загородил ему путь и, практически выпихнув того за порог, вышел вслед за ним.

— Чего тебе, добрый человек, надо?

Во дворе около десяти солдат с оружием стояли верхом, готовясь в любую минуту спешиться и кинуться на Ивана.

— Титов Лука — брат твой? — продолжал, по всей видимости, главный из них.

— Ну, брат, а что с ним такое? — разыграв удивление, проговорил Иван.

— У тебя он сейчас?

— Пресвятая Дева, откуда ж ему у меня быть-то. Уж больше года как ушел он из дому, так с тех пор я и не слыхал про него ничего. А что стряслось-то?

— Брат твой разыскивается по причастности к ограблению храма Божьего в городе. На него свидетели указали. Он да еще один бандит организаторами сего богохульства названы. Только улизнул он и кинулся в бега. Так, говоришь, не у тебя он? Проверить мы должны, сам понимаешь.

Иван как можно дружелюбнее, с просящей улыбкой обращаясь к начальнику, заговорил:

— Проверяй, конечно, служивый, да только жена у меня на сносях, со дня на день родит, так ты уж не испугай ее, Бога ради. Она и так что-то еле-еле дохаживает, а тут запереживает еще.

— Понял я, понял, — смягчившись, заговорил полицейский. — Давай я один зайду да осмотрю все быстренько. Не могу без осмотра уехать, сам понимаешь.

— И на том спасибо. Проходи.

Иван, распахнув дверь и непринужденно, весело и громко разговаривая, провел гостя в горницу.

— Мир дому сему! — чувствуя себя явно неловко, произнес вошедший. Взгляду его предстала благолепная во всем картина. Чистая, светлая комната. Беременная жена Ивана сидела за столом, где стояли чашки с дымящимся чаем. Вокруг разместились все дети Титовых. Пахло сдобой и каким-то правильным покоем.

— И вам доброго желаем! — улыбаясь, встретила вошедших Софья. — Иван, гости никак к нам? Так зови за стол, чаевничать будем!

Служивый, смутясь еще больше, поглядел на Ивана, а тот поспешил взять все в свои руки.

— Да ты знаешь, Сонюшка, проездом тут друг мой давний оказался, заглянул вот на минуточку. В полиции он теперь служит. Большой человек. Дело у него в нашем селе образовалось, заодно решил и меня проведать. Я ему дом наш новый покажу, а то он и не бывал в нем еще. Похвастаюсь.

— Ну, глядите, а то и поужинали бы, раз в дорогу дальше, — все так же весело продолжала Софья.

— Спасибо, хозяюшка, как-нибудь в другой раз, — пробормотал «гость».

— Ну вот, смотри, это горница наша, там — детей комната. Проходи, оглядись.

Иван провел солдата по всем своим владениям, показывая каждый угол и подтверждая, что и близко тут у них никого нет. Солдат, понимая, что правду говорит ему хозяин, осмотрел все что можно, поднялся на чердак, заглянул в подпол и поторопился на выход. Во дворе разговор их продолжился.

К тому времени там собралось уже несколько соседей самых ближних, кто услышал шум и вышел поглядеть, что у Титовых происходит. Был тут и Данила Петрович с женой.

— А что случилось-то? — недоумевали люди. — Чего полиции в доме Ивана понадобилось?

Узнав причину, все в один голос начали рассказывать про то, что уже слышали служивые. Мол, Луку в селе уж больше года не видел никто. Да и слышать о нем никто не слышал столько же. А Анна Михайловна, жена Данила Петровича, стыдя приезжих, заговорила:

— Да как же вы к таким людям добрым да с обвинениями подобными пришли? Эх! Узнали бы для начала, какой человек Иван. А жена его, Софьюшка, ведь родит вот-вот, а вы в дом ломитесь, пугаете! Не было тут Луки с лета прошлого! И все тут!

Соседи, как один, подхватили слова Анны Михайловны, и служивым ничего не оставалось, как оправдываться. Приказ есть приказ. Работа у них такая — преступников ловить.

Все вроде складывалось, как нельзя лучше, но тут начальник обратился к Ивану:

— Ты вроде сказал, что дом у тебя новый, стало быть, и старый где-то есть?

Так и потек холодный пот по спине у Ивана. Дыхание перехватило, но сдержал он себя в руках и, махнув в сторону родительского дома, сказал:

— Да вот, подправить хочу его да продать. Но работы там — не продохнуть! Стены, пол — все поменять надо. Старый дом-то. От родителей еще остался. Да и крышу тоже подлатать придется.

Иван, как только мог, заговаривал полицейского в надежде, что не пойдет тот с проверкой в старый дом.

— Пойдем-ка и его посмотрим, — перебил начальник.

— Да пойдем! — холодея, согласился Иван, и все вместе двинулись они к родительскому дому.

Сердце Вани колотилось бешено. Но Луку он тем вечером спрятал хорошенько, как чувствовал. В подпол усадил, завалил сверху досками, пол кое-где у входа и в комнате отломал, вроде как старые доски снимает, чтобы новыми настилать. Вошли они внутрь, да у порога в комнату и остановились. Пройти вглубь оказалось делом нелегким. А в сенях поставил Иван лестницу приставную, ведущую на чердак. Этот отвлекающий маневр ему Софья подсказала. Мол, лестницу увидят, наверняка первым делом наверх полезут, а потому завалил хозяин чердак основательно. Расчет был таков: пока по шаткой лесенке поднимутся, пока по завалам продираться станут, глядишь, и надоест им эта затея.

Сработала Софьина уловка. На чердак решили забраться первым делом. Кое-как попав туда, испачкавшись грязью и пылью, порвав о торчащие отовсюду доски с гвоздями штаны, никого там не найдя и безбожно ругаясь, спустились служивые, желая продолжить все же осмотр в комнате. Вот тут уж как пружина сжался внутри Иван, а снаружи держится, виду не подает, все заговорить гостей непрошеных пытается. Начал один из них сквозь доски-то пробираться в комнату с подполом. Но тут со двора послышались крики. Анна Михайловна, тяжело дыша и выпучив глаза, вбежала в сени, заполненные людьми, закричала дурниной:

— Рожает! Рожает! Сонечка рожает! Ваня, беги скорее!

Иван, перепугавшись почему-то до смерти от этой новости, встал как вкопанный и не мог пошевелиться. Начальник же, улыбаясь во весь рот и хлопая Ивана по плечу, начал поздравлять его со скорым пополнением. Ваня лишь глупо улыбался в ответ, не понимая, что же ему теперь делать. А служивый, видя, что дел у хозяина сейчас будет много, да и нет, по всему видно, тут никого, приказал своим людям из дома выходить да собираться в дорогу. Выйдя во двор и приметив, как Иван волнуется, желая быстрее уже кинуться к жене своей, он понимающе сказал:

— Ну, беги, беги уже. Вижу, человек ты хороший, не то что братец твой. Верно, другой стороной он ушел. Но прошу тебя и вас всех, кто здесь собрался, — если объявится в окрестностях Титов Лука, сообщить для начала местному начальнику.

Соседи и Иван, уверив служивого, что так они и сделают, проводили «гостей» до ворот и начали расходиться по домам. С Иваном же остались Анна Михайловна, решившая помочь Соне в родах, да Данил Петрович, который похлопывал друга по спине, стараясь успокоить и привести в чувства. Сам же Ваня не мог понять, что же это за столбняк на него напал? То ли от переживаний, что чуть не погорели они все, то ли от новости, что женушка его ненаглядная рожает. Придя в себя, кинулся он в дом к жене. Забежав в горницу вместе с Анной Михайловной, они увидели такую картину. Софья сидит на кровати, вокруг неё собрались дети, а она им то ли сказку какую рассказывает, то ли в игру играет. Обомлев, оба они в дверях и застыли.

— Сонюшка, как ты? Началось уже? — первым придя в себя, спросил Иван. — Вот тут Анна Михайловна в помощницы к нам. Может, за лекарем?

— Да нет, Ванюш, не надо! Перепутала я. Не сегодня. Не рожаю я, Ванечка, не рожаю еще.

Анна Михайловна, облегченно вздохнув, поглядела на Ивана и понимающе сказала:

— Уж коли все-таки начнется, зови меня сразу, — и вышла из дома.

Как только дверь за соседкой закрылась, Софья, как могла скоро, встала с кровати и, подойдя к мужу, начала его успокаивать, гладя по лицу:

— Хорошо все, Ванечка, хорошо все со мной. Не рожу я сегодня, рано мне еще. Это я нарочно так придумала, чтоб отцепились от вас полицейские и уехали поскорее. Это я Гришке сказала, чтобы вышел во двор да Анне Михайловне сказал, мол, мама рожает. А уж она дальше все как надо, видать, сделала? А? Обошлось все, Ванечка? Уехали?

Иван, не в силах еще уложить в голове все произошедшее, присел за стол и лишь молча глядел на свою Софью, не осознавая до конца, что все в прошлом.

— Так ты не рожаешь, Сонечка? За врачом не бежать, что ли?

— Да нет же, говорю тебе, нет! — рассмеялась Софья.

Ваня еще какое-то время сидел молча, а Соня кружилась вокруг него и, стараясь вернуть мужа в спокойное состояние, то подливала ему чаю, то подкладывала покушать. А после, уложив всех детей спать, остались они в комнате вдвоем. Только сейчас, когда все пережитое Иваном немного улеглось, он взглянул на свою жену, и та увидела, как по щеке его течет слеза. Нет, он не собирался плакать, но эта единственная слеза стала той точкой, тем пределом, до которого дошел Иван. Понимая все без слов, Софья ласково начала говорить с мужем, стараясь поддержать:

— Все, Ванечка! Все уже хорошо! Успокойся. Ты теперь спать ступай. Луку ты спрятал, ночь он и без тебя обойдется. А то вдруг они кого проследить оставили. А завтра уже с утра пойдешь, вроде как работу свою продолжать.

Иван, понимая, что жена его права во всем, так же молча лег и заснул крепким сном.

VII

Так вот все и получилось, самым удачным для всех образом. Спас в который раз Иван непутевого брата своего. Спас, обманывая и стыдясь от этого самого себя. Но жизнь Луки была для него тогда дороже собственной чести. Выхаживать же Луку пришлось дольше, чем тот рассчитывал, уж больно поломали его. Но понемногу да с Божьей помощью начал он поправляться. Мазь Софьина раны его все затянула так, что и следа вскоре не осталось. Понимал Лука, что уже совсем скоро придется ему покинуть отчий дом и Ивана, быть может, навсегда. Понимал это и сам Иван. Тяжело это было для них обоих, потому как за последнее время, проведенное ими так близко друг к другу, еще теснее стала их связь, еще неразрывнее.

Ни разу за все эти дни не вспоминали они о произошедшем, как будто и не было ничего. Мучило Луку лишь одно не объясненное Ивану событие, но никак не решался он рассказать о нем брату. Дело в том, что в ночь, когда добрался полуживой Лука до родительского дома, первое, что он сделал, — это спрятал ларец с драгоценностями. Спрятал в секретном месте, о котором знали только Лука и Иван. В детстве еще сделали они себе тайник у колодца, что стоял во дворе. Воду из него тогда уже не брали, поэтому место показалось им очень надежным. У основания колодца, под бревном, вырыли они небольшую яму ладони в три глубиной и шириной, выстлали ее деревянными щепками и палочками, сверху закрыли небольшими досками, присыпали землей, утоптали. Хранили братья там свои детские секреты: камешки красивые, солдатиков деревянных, выстроганных для них отцом, и прочую ерунду, которая мальчишкам казалась тогда ценным кладом. Снаружи заделали все так, что никто за всю жизнь и не догадался и не обнаружил этот тайник. Когда братья выросли, забыли они об этом секретном месте, но в ту самую ночь, думая, куда бы спрятать ларец, Лука вспомнил про детское хранилище и, кое-как отрыв верхний слой земли у колодца, подняв подгнившие порядком доски, положил туда уже настоящий клад.

И вот теперь, окрепнув и собираясь в скором времени покинуть родные места, Лука думал, как же рассказать о сокровище Ивану. Врать брату и скрывать от него эту тайну он не хотел. Не хотел прощаться навсегда, недоговорив, обманув, унося еще и этот камень на душе. Понимал он, что не одобрит Иван его желание забрать драгоценности, но слишком уж тяжело они достались Луке, чтобы вот так от них отказаться. Брать деньги у брата он не хотел, а путь ему предстоял нелегкий и опасный. Денег на дорогу нужно было много. Ведь придется ему скрываться и прятаться. Скорее всего, надо будет подкупать нужных людей, полицейских, да мало ли чего еще. Так думал Лука и решил, что расскажет все как есть, а там будь что будет.

И вот одним вечером, когда Ваня пришел к брату, покормить его и проведать, тот поведал ему о спрятанных во дворе сокровищах. Иван, выслушав эту новость, от гнева и ярости чуть не разнес стол, за которым они ужинали. Стукнув по нему так, что доска посередине прогнулась и треснула, он посмотрел на Луку налившимися кровью глазами и прохрипел:

— Да как ты, сукин сын, посмел принести сюда это? Как совесть тебе только позволила? А? В дом родительский — ворованное?! Да как можно? Лука! Осталось ли в тебе хоть что-то человеческое?

Лука проклинал себя, как мог, оправдывался, но все его оправдания лишь подхлестывали ярость Ивана, который был готов разнести весь дом в щепки, мечась по комнате и стуча кулаками по стенам.

— Послушай, брат, — стараясь охладить пыл брата, начал Лука, — уходить мне нужно. Я уже достаточно окреп благодаря твоим заботам.

— Да чтоб тебя, окаянного! — не унимался Иван.

— Вань, я больше не стану подвергать тебя и семью твою опасности. Я и так вам жизнью своей обязан. Вань, я уйду на днях. Уйду, и больше тебе не придется страдать из-за меня. Я уже решил. Потерпи еще самую малость!

Иван, громко и тяжело дыша, сел за стол и впился глазами в Луку.

— Да, брат, много чего безбожного совершил я в последние недели, — сдавленным голосом заговорил Иван. — Столько, что и сам от себя не ожидал. Обманывал я так, что вовек не отмолиться. Убить был готов, если бы тогда полицейские тебя обнаружили. Стоял в доме, представлял себе, как тебя находят, и в уме прикидывал, получится ли мне всех их уложить. Вот какие мысли в голове дурной ходили. Думал, придется мне с тобой бежать, оставить всех и бежать. Но всему есть предел, Лука! Грязь эту ворованную ты отсюда унесешь сегодня же. Я не знаю и знать не хочу, как ты это сделаешь, но завтра, когда я вернусь, ты мне скажешь, что нет в доме родительском этой нечисти. Завтра же я принесу тебе все, что нужно в дорогу.

Иван шумно поднялся и вышел за порог. Лука, обхватив голову руками, сидел и думал, что же ему теперь делать. Ослушаться брата он никак не мог. Как же поступить? Куда? Куда деть драгоценности? Единственное, что пришло на ум, — закопать сегодня после заката эти камни в Ближнем лесу, через который завтрашней ночью будет уходить. Ничего другого в голову ему не приходило, и он решил поступить именно так. Дождавшись темноты, он взял лопату, откопал из-под колодца ларец и незаметно, прячась и вздрагивая от каждого шороха, отправился за село, к Ближнему лесу. Благо ночь была темная, безлунная, и совсем скоро, никем не обнаруженный, Лука вошел в знакомый ему с детства, но жуткий теперь в этих обстоятельствах лес.

VIII

Иван же, разочарованный, подавленный и расстроенный, выйдя от Луки, решил побродить немного, чтобы успокоиться и взять себя в руки. Опять то страшное переворачивающее душу чувство проснулось в нем.

«Конец. Теперь уже точно конец! — думал он, подходя к своему дому. — Завтра он уйдет, и я больше его не увижу! Никогда не увижу! Господи, дай мне сил! Господи, поддержи его! Да, он страшный человек, Господи, но у него никого нет, кроме нас с тобой! Я сделал для него все, что мог, Господи. Теперь он полностью в твоей власти. Так помоги ему! Спаси душу его грешную!»

Так молился Иван, выпотрошенной своей душой обращаясь к небесам. И это было единственное, что мог он сделать теперь для любимого брата.

Когда Ваня вошел в свой дом, дети, радостно крича, набросились на него. Смеясь и дурачась, они облепили его со всех сторон, и он, щекоча их и обнимая, понемногу отошел от сегодняшнего тяжелого вечера. Софья, напоив мужа чаем с пирогами, отправила его отдыхать. Когда же она, уложив малышей, легла рядом с Иваном тихо, стараясь не разбудить, тот открыл глаза и, обняв ее, сказал, что завтра ночью Лука уйдет. Больше ни о чем не разговаривали.

На следующее утро Иван проснулся раньше всех в доме. Вышел во двор. День начинался погожий. Лето шло уже к концу, но дни еще стояли теплые, приятные. Глядя на поднимающееся из-за Ближнего леса яркое солнце, слушая песни голосистых птиц и радуясь легкому ветерку, нежно обдувавшему лицо, Ваня строил план сегодняшнего дня. Нужно было собрать все необходимое Луке в дорогу. Еды, одежды какой, денег. Чем больше погружался Ваня в размышления об отъезде брата, тем тоскливее становилось у него на душе, и вскоре мысли эти затемнили те приятные чувства, которые вызвал у него начинающийся день.

Спустя некоторое время, все еще грустя и задумчиво похаживая возле своего дома, Иван вдруг услышал со стороны Ближнего леса чьи-то дикие, усиливавшиеся с каждой секундой крики. Женский голос, испуганный и резкий, приближался. Выйдя за забор, Ваня увидел бегущую на него по дороге с растрепанными волосами и бешеными глазами соседку. В руках ее была пустая корзина, которой она размахивала в разные стороны.

— Заломал! Господи, святые угодники! Медведь заломал! Кровищи-то, кровищи! Господи, спаси и сохрани!

Увидев Ивана, она подлетела к нему и, буквально повиснув на нем, обессиленная и запыхавшаяся, затараторила:

— Убил, убил кого-то! Лежит там, бедненький! Растерзанный весь! Ох, горе-то какое!

— Ты откуда, Марфа? — растерявшись, начал Иван. — Что случилось? Расскажи толком. Не понимаю ничего!

— Ванюша, ой, страх какой! — немного отдышавшись и понимая, что добралась до помощи, Марфа заговорила, плача и причитая. — Пошла я нынче в Ближний лес с утра. Вчера Николай мой там проезжал, говорит, грибов после дождей много стало. Вот, думаю, с утречка-то и схожу, наберу корзинку-то. Пошла — и впрямь, грибов видимо-невидимо. Хожу, Ванюш, собираю. Вдруг вижу, у кривой березы вроде как лежит кто. Лежит — не шевелится. Ну, думаю, спит, что ли. Решила, пойду, посмотрю, кого это там так развезло с утра. Наверное, Василий наш напился опять, да и пошел проспаться, пока не увидел никто. Он частенько так пропадает. Подхожу ближе, а там! — тут Марфа завыла так, что мурашки побежали по спине у Ивана. — Господи! Весь израненный! Лежит кто-то! А по всей спине следы от когтей, прям как ножами изрезали! Кровь кругом! Испугалась я, да бегом назад. Ванечка, надо бы народ собрать, сходить туда!

Иван, лихорадочно соображая, как лучше поступить, встряхнул рыдающую Марфу и, стараясь сосредоточиться, заговорил:

— Марфуш, а кто это был, узнала ты, а?

— Ох, нет, Вань. Он же лицом в землю лежал, кровью весь залитый. Не знаю, вроде не наш кто-то.

— Ты вот что сделай, — порываясь бежать, сказал Иван. — Иди сейчас к Егору Ильичу, пусть он своих служивых собирает, да скажи, чтоб ружья прихватили. Да еще носилки пусть возьмут и все, чтобы раны обработать. А я пока туда сам отправлюсь, вдруг живой еще человек-то.

Иван схватил вилы, что стояли у ворот, и помчался в сторону леса. Пока он бежал, в голове его, сперва как вдалеке, а потом все ближе и ближе начали проявляться мысли отрывочные, неприятные и тяжелые.

«Если и правда медведь, вот ведь какая смерть страшная человеку досталась. Ох! Кто бы это мог быть? Как не свезло несчастному! А может, жив еще?»

Так думал Ваня, приближаясь уже к тому самому месту, где была кривая береза, про которую сказала Марфа. Лес вокруг шумел желтеющей листвой. Усиливающийся ветер резко ходил между ветвей. Вот уже видна поляна, на которой росло то самое дерево. Большое, старое, стояло оно отдельно от остального леса, аккурат в центре небольшой лужайки. Ствол его, на высоте человеческого роста, неизвестно почему разделен был на две самостоятельные части. Одна, как и полагалась, росла вверх, устремившись в самое небо, а вторая, как неправильный непутевый прирост, загибалась от своей ровной части в сторону и, казалось, хотела оторваться и начать отдельную жизнь. Подходя к березе, увидел Иван, что человек, лежащий под ней, и впрямь повернут лицом вниз. Руки распластаны по земле. Похоже было, что бежал он и резко потом, как от удара по спине, упал. Светлая рубаха его вся была исполосована длинными бороздами. Темные курчавые волосы залиты кровью. Остановившись недалеко от лежащего мужчины, Иван, не понимая еще, в чем дело, затрясся мелкой дрожью. Ноги его стали ватными и неподъемными. Вилы, которые он держал в руке, выпали от одолевшей его вдруг слабости. Медленно, как во сне, Ваня шагнул вперед, и глаза его, впившиеся в несчастного, начала застилать пелена слез. Не веря еще себе, не желая верить, Иван подходил все ближе.

Оказавшись рядом с лежащим человеком, он, будто в кошмаре, опустился на колени. Руки его, боясь дотронуться до растерзанного тела, то приближались к нему, то удалялись. Он не чувствовал, не управлял собой сейчас. Молча, сквозь стекающие непрерывным потоком слезы, Иван смог, наконец, разглядеть того, кого совсем не ждал тут увидеть. Он понял все уже давно, еще когда только вышел на поляну, но смятенный ум отказывался принимать это знание, а потому не давал ему никаких уверений в его правоте. Но сейчас, за какие-то доли секунды, все сошлось, совпало и соединилось в одно. И это страшное открытие, как нож, пронзило сердце Ивана.

Медленно, бережно, будто младенца, перевернул Ваня лежащего. Лицо Луки все было залито кровью, уже не вытекавшей из жутких ран, а подсохшей. На нем, как и на спине, были видны следы звериных когтей. Положив голову брата к себе на колени, Иван, захлебнувшись в беззвучном плаче, гладил его спутавшиеся черные волосы. Он поднимал свое искаженное горем лицо в небо и без слов посылал туда упреки и обвинения, а после, склонившись и глядя в открытые застывшие глаза, тихо выл от беспомощности.

Сколько это продолжалось, неизвестно. Иван потерял счет времени, но все же самообладание понемногу стало возвращаться к нему, и он, приходя в себя, принялся осматриваться по сторонам. Он не заметил этого сразу и лишь сейчас увидел, что возле тела Луки лежит какой-то предмет, завернутый в тряпку, пропитанную кровью. Видимо, брат закрывал его своим телом. Иван поднял его с земли и, развернув, увидел небольшой ларец. Спрятав лицо в ладони, Ваня зарыдал в полный голос от пришедшей ему догадки. Это были те самые драгоценные камни, про которые рассказал Лука и которые Иван приказал убрать из родительского дома! Те самые проклятые камни! Как же так! Получается, он сам отправил своего брата на погибель! Сам!

Казалось бы, невозможно получить удар более сильный, чем тот, что получил Иван, узнав о гибели брата, но осознавать, что причиной несчастья стал именно он, было просто невыносимо. Как в бреду, лихорадочно быстро побежали в голове Ивана мысли: «Сейчас здесь соберется все село. Уже прошло достаточно времени. Соседи увидят ларец, узнают про камни, и будет понятно, что все обвинения в безбожном злодеянии — чистая правда. И тогда проклянут Луку, имя его опять будут таскать по всем закоулкам, не ровен час, и отпевать откажутся за совершенное им деяние. Слава его опять загремит по всей округе. Позор этот навсегда за ним останется! Вот уж нет! Не позволю я свершиться сему посмертному надругательству!»

Иван резко вскочил и, вытирая с глаз слезы, осмотрел все кругом. Так и есть. Вот и лопата рядом. Очевидно, Лука хотел зарыть свои сокровища. Схватив инструмент и зайдя недалеко в лесок, Ваня быстро выкопал яму и уложил в нее ларец. Зарыл, притоптал и закидал сверху травой да шишками так, чтобы никто не увидел. Лопату как мог далеко закинул в лес и поспешил назад на поляну.

Видно, помогали ему ангелы-защитники его, потому что только вернулся он и опять сел возле Луки, из леса стали раздаваться голоса приближающихся людей. Уже через несколько минут на поляне стояли его односельчане: мужики с вилами и ружьями, любопытные бабы и вездесущие ребятишки. Подойдя ближе и догадавшись обо всем, соседи начали шептаться, бабы рыдали, а испуганные дети жались к юбкам своих матерей.

— Вот ведь где смерть встретил-то! — заговорил кто-то.

— Видать, домой шел, — подхватили другие.

— Лихой человек был и смерть лихую принял.

— Какой-никакой, а решил же вот вернуться, может, за ум хотел взяться! — видя горе Ивана, изрек сельский староста.

— Пустой шел. Ни вещей, ни сумки какой! Ох, вот ведь бедняжечка!

Иван, поднявшись на ноги, попросил всех пришедших расходиться. Мужикам дал распоряжение, вместе уложили Луку на носилки и понесли в село.

Похоронили Луку, как полагается, почести необходимые усопшему, ему воздали. Скрыл от всех Иван грехи брата, на себя их забрал, не дал чернить имя его. Все видели, что ничего при себе у Луки не было. Стало быть, нельзя без доказательств обвинять человека в таком страшном преступлении. Не стали в селе такой грех на душу брать, хотя о похождениях его все уже знали и каждый свою версию на этот счет имел.

Вот так в последний раз заступился Иван за брата своего, не дал в обиду и после смерти. Местное начальство обо всем произошедшем доложило наверх. Приезжали в село из города разбираться, опрашивали свидетелей, а так как драгоценностей при Луке не нашли, дело по нему пришлось закрыть, за его смертью и отсутствием доказательств. Жизнь пошла своим чередом. Долго еще гудела округа, пересказывали люди друг другу эту историю, но со временем все улеглось и забылось. А через неделю после похорон у Ивана и Софьи родился сын. Назвали его Лукой.

Эпилог

Густой, плотный туман окутывал спящий лес. В воздухе повисло звенящее напряженное ожидание. И вот среди этого застывшего безмолвия, нарушая покой дремлющего пространства, почти беззвучно, робко и боязливо раздался звук, шедший со стороны Гнилого озера.

Огромное по своим размерам, холодное и бездушное, пользовалось оно дурной славой у окрестных жителей. Все, кто знал его нехорошую историю, старались обходить это место стороной, а те, кому все же приходилось идти по берегам водоема, старались убраться отсюда как можно скорее.

Звук весла, касающегося как можно тише поверхности воды, все же был слышен. По стеклянной глади проклятого места медленно плыла лодка. Мужчина, размеренно гребя, приближался к черной сердцевине озера. Нагнувшись почти к самому дну небольшого суденышка, стараясь не смотреть вокруг, он что-то бормотал себе под нос. Похоже, это была молитва, произносимая плывущим непрерывно для отвлечения от суеверных страхов, овладевших умом безумца. Достигнув самого центра озера, мужчина отпустил весла, выпрямил спину и, тяжело, напряженно дыша, огляделся. Казалось, он сам не верит, что решился на этот отчаянный шаг, но, посидев еще какое-то время, собрался с духом, явно решившись сделать то, что задумал. Человек шумно выдохнул и, развязав мешок, лежавший у него под ногами, достал оттуда красивый серебряный ларец. Медленно откинул он крышку, и взгляд его вцепился в содержимое. Похоже было, что видит он все это впервые. Красивые камни разных цветов и размеров заполняли почти весь ларец. Глядя на них и явно не понимая их ценности, мужчина просто смотрел, и сожаление, смешанное с горечью, читалось в его глазах.

Вдруг взгляд его зацепился за что-то лежащее между самоцветов, и, раздвинув руками окружавшие предмет камни, он увидел игрушечного деревянного солдатика. Это был старый солдатик, потемневший уже от времени и треснувший с одной стороны. Мужчина взял его в руки…

— Мама, ну когда же он придет?

— Что же он так долго?

— Скоро, родненькие, потерпите еще немного, — отвечает мать, хлопоча у праздничного стола. Она торопясь расставляет на нем самые любимые сыновьями кушанья. Места для новых блюд почти не осталось. Тут и пироги, и пшеничные блинцы, и окрошка с мясом, и сдобные коржики.

Какой богатый стол получился тогда, в сентябре, в день их с братом именин, который праздновали они всегда вместе. Все уже было готово, вот-вот начнут собираться родные и соседи, приглашенные на праздник, а отец что-то опаздывает. Вот они в нетерпении выбегают во двор — нет еще отца… Вот снова кружат около стола, мешая матери.

— Ну, где же он? Где, мама?

И наконец во дворе слышится топот копыт. Отец, шумно дыша, заходит в дом. С радостными криками они повисают у него на руках, а он, улыбаясь и целуя мальчишек в макушки, успокаивает их:

— Ах вы, шалуны мои! С именинами! Посмотрите-ка, чего я вам привез!

В лихорадочном любопытстве они отпускают отца и тут только замечают, что в руках у него мешок. Мужчина, посмеиваясь, садится на лавку и не спеша развязывает его. Притоптывая и скуля от нетерпения, братья ждут, когда же он откроет, наконец, этот манящий мешок.

— А ну, держите!

Отец вынимает из темной материи двух красных петушков на палочке. Огромные! Блестящие! Ох и красивые!

Вопя от восторга, хватают братья сладкие леденцы и смеются, глядя друг на друга. Откусывают головы своим петухам и грызут эту вкусную хрустящую крошку, прилипающую к зубам. Мать, радуясь счастью детей, с любовью и одобрением смотрит на мужа, а тот с загадочным видом ищет что-то в своем мешке.

— А ну, держи еще! — продолжает он и достает из своего волшебного мешка игрушечного человечка. Что это? Да ведь это не человечек, а солдатик! Настоящий солдатик! В мундире и с ружьем, в сапогах и с кивером на голове. А за спиной у солдатика настоящий ранец! Из мешка на свет появляется второй солдатик. Они оба как братья-близнецы, размером чуть больше детской ладошки. Такие красивые, что, застыв с петушками во рту, братья не могут насмотреться на них. Мысль о том, что их можно брать в руки, долго не приходит им в голову. Отец почти насильно вкладывает в свободные ладошки солдатиков и говорит озадаченно:

— Чего? Не нравятся, что ли? Чего замерли-то?

Братья, молча переглянувшись, кладут своих уменьшившихся уже в размере петухов на стол, двумя руками берут игрушки и долго еще молча их рассматривают, поражаясь, как у крошечного солдатика видны все самые небольшие детали. И глаза, и нос, и даже усы — все как у людей. А мундир?! Он же как настоящий! Осмотрев игрушки со всех сторон и, наконец, осознав, что теперь это их имущество, с воплями «Вперед! Ура!» они, забыв на радостях поблагодарить отца, вылетают во двор, где в высокой траве тут же состоится их первое сражение.

Предрассветную тишину нарушил глухой, сдавленный шепот:

— Лука!

Спрятав солдатика за пазуху, мужчина закрыл ларец, перемотал его туго веревкой и, положив обратно в мешок, перевязал еще и его. Через секунду он уже опустил свой груз в темную воду. Медленно, словно нехотя, озеро поглотило эту никем и никогда уже не разгаданную тайну.