Брак по завещанию

Глава 1. Седьмой день

Последний кусочек смальты в Петербурге Анна поставила в четверг, в половине седьмого вечера, когда за окном мастерской на Васильевском уже горели фонари, а по Неве с той стороны тянуло холодом, сыростью и чем-то железным, будто город заранее точил зубы на ноябрь. Кусочек был тёмно-синий, с золотистой искрой в изломе, размером с ноготь мизинца, и ушёл он в нимб святого Луки, которого мастерская третий месяц собирала заново после того, как по нему прошлась весенняя протечка. Анна вдавила его в раствор подушечкой большого пальца, подержала, чувствуя, как известь, ещё живая и тёплая, медленно берёт камень в себя, потом отняла руку и отступила на шаг. Нимб закрылся. Где-то в глубине груди у неё тоже что-то закрылось, щёлкнуло, как застёжка на футляре, и стало тихо.

Она любила эту тишину больше всего на свете. Не ту, что бывает в пустой квартире, когда холодильник гудит громче собственных мыслей, а другую, рабочую, плотную, когда руки знают, что делать, голова молчит, а весь мир сжимается до квадрата сорок на сорок сантиметров, до запаха извести, до скрипа шпателя, до лампы, которая греет затылок. В этой тишине не нужно было ни с кем разговаривать, никому улыбаться и ни перед кем объяснять, почему ты, тридцатилетняя, вполне себе симпатичная женщина с высшим образованием и петербургской пропиской, в пятницу вечером сидишь не в баре на Рубинштейна, а на табуретке перед стеной, и вид у тебя абсолютно счастливый.

— Закрыла? — спросила из-за спины Вера Павловна.

Вера Павловна была старшим мастером, ей было шестьдесят восемь лет, она курила «Беломор», который продавали теперь, кажется, только ей одной, и сорок лет назад собирала мозаики Спаса на Крови, когда Анны ещё не было даже в проекте. Ходила она бесшумно, как кошка, и всегда появлялась за спиной именно в ту секунду, когда работа была закончена, словно у неё внутри стоял датчик.

— Закрыла.

— Покажи руки.

Анна показала. Руки у неё были такие, какие бывают у всех мозаичистов: в мелких белых порезах от смальты, с обломанными под корень ногтями, с известью, въевшейся в складки кожи на костяшках так, что никакое мыло её не брало. Бывший жених, Костя, однажды, ещё в самом начале, взял её ладонь, повертел и сказал с нежностью: «У тебя руки как у каменщика». Он хотел пошутить. Анна потом думала, что именно в тот вечер и надо было всё отменить, а не через два года, за месяц до свадьбы, когда платье уже висело в шкафу в чехле, а Костина мама уже заказала торт в форме лебедя. Платье висело в шкафу до сих пор. Она так и не придумала, что с ним делать, и иногда, открывая дверцу за свитером, вздрагивала от белого силуэта, будто в шкафу кто-то стоял.

— Руки хорошие, — заключила Вера Павловна. — Значит, поедешь.

— Я и так поеду.

— Поедешь, поедешь. — Старуха пошарила в кармане рабочего халата и вытащила что-то маленькое, тёплое, вложила Анне в ладонь и загнула её пальцы. — Держи.

Это был кусочек смальты, зелёной, бутылочного, почти морского цвета, неровный, с одного края сколотый.

— Это откуда?

— Со Спаса. Восемьдесят шестой год, я его тогда не поставила, рука не поднялась. Лишний оказался. Сорок лет таскаю. — Она помолчала. — Пусть едет с тобой к туркам. Посмотрит.

— Вера Павловна, это же…

— Это камень, — отрезала та. — Не реви. И вот что. Ты там турка себе найди.

— Я еду к полу, а не к турку.

— Пол никуда не денется. Ему полторы тысячи лет, он подождёт. А тебе тридцать, и ты третий год живёшь, как этот нимб: красиво, но под штукатуркой.

Анна хотела ответить что-нибудь острое, она вообще умела отвечать остро, одной фразой, сухо, так, что собеседник не сразу понимал, что его ударили, но в горле вдруг встал ком, нелепый и колючий, как та смальта, и она только кивнула и сунула зелёный камешек в карман джинсов.

Письмо пришло в июле. Не имейл, не сообщение в мессенджере, а настоящее бумажное письмо в плотном кремовом конверте, на котором стояли турецкие марки с кораблями, а её фамилия была выведена латиницей перьевой ручкой, тёмно-синими чернилами, почерком таким ровным, наклонным и старомодным, какого Анна не видела, кажется, с тех пор, как разбирала в архиве академии письма девятнадцатого века. Конверт полторы недели пролежал в мастерской на подоконнике, потому что все решили, что это реклама, и только Вера Павловна, перебирая почту, хмыкнула, понюхала его, сказала: «Табак. Хороший. Мужчина писал, и немолодой», — и положила Анне на стол.

Письмо было на английском, на трёх страницах, и Анна прочитала его тогда стоя, не снимая рабочих перчаток, потом села и прочитала ещё раз.

Мужчина, писавший его, представился как Халит Аккая, восемьдесят восемь лет, судовладелец на пенсии, Стамбул. Он писал, что прочёл её статью о реставрации византийских фрагментов из Херсонеса — ту самую, которую Анна два года назад опубликовала в сборнике, тиражом триста экземпляров, и которую, как она была уверена, не прочёл никто, кроме рецензента и её мамы. Он писал, что прочёл её трижды, со словарём, и что ему понравилось, как она говорит о камне: «как о живом, но без сантиментов». Он писал, что этим летом, перестраивая старый лодочный сарай под своим домом на берегу Босфора, рабочие сняли гнилые доски пола, а под ними нашлось то, чего там быть не могло. Дальше шёл абзац, который Анна потом знала наизусть.

«Под моим лодочным сараем лежит пол, который ждёт уже полторы тысячи лет. Мне восемьдесят восемь, я не могу ждать столько же. Я прошу Вас приехать и сделать так, чтобы его увидели. Я заплачу столько, сколько Вы скажете, и ещё немного сверху, потому что у стариков есть право на некоторую расточительность. Об одном прошу: никому в моей семье не говорите, зачем Вы приехали. Скажите, что реставрируете изразцы в хаммаме. В нашем доме нет хаммама уже шестьдесят лет, но об этом никто, кроме меня и моей жены, не помнит».

К письму прилагались три фотографии, напечатанные на настоящей фотобумаге. На первой была дыра в деревянном полу, тёмная, сырая, с рёбрами старых балок. На второй, крупнее, под слоем ила и известкового налёта проступала линия, волнистая, бирюзовая, потом ещё одна, потом ещё, и Анна, у которой перед глазами за десять лет прошли сотни мозаик, сразу поняла, что это вода, что так, параллельными зубчатыми рядами, византийские мастера клали море. На третьей фотографии из-под грязи торчал загнутый вверх деревянный нос лодки, выложенный коричневой и охристой смальтой, а рядом с ним, у самого края кадра, — что-то бледное, округлое, похожее на пальцы. Похожее на женскую руку, протянутую к лодке.

Анна смотрела на эту руку весь вечер. Ночью она встала, включила свет и смотрела на неё ещё.

Потом были звонки. Старик звонил сам, всегда в восемь вечера по московскому времени, говорил по-английски медленно, с сильным, раскатистым акцентом, и голос у него был низкий, прокуренный и неожиданно смешливый. Он расспрашивал её о методах, о растворах, о том, сколько ей понадобится времени, и Анна, которая с чужими мужчинами по телефону обычно говорила так, будто заполняла налоговую декларацию, ловила себя на том, что смеётся. Однажды он спросил, замужем ли она. Анна ответила, что это к делу не относится. Он сказал: «Конечно, не относится», — и засмеялся так, что закашлялся, и она слышала, как где-то в глубине его дома женский голос что-то строго ему сказал по-турецки, а он ответил, и в ответе было что-то такое нежное, что Анна смутилась, словно подслушала.

Контракт он прислал в августе, тоже бумажный, на двух языках, с печатью. Аванс пришёл на её счёт через два дня, и сумма была такая, что Анна сначала решила, будто старик ошибся и поставил лишний ноль, и написала ему об этом, а он ответил одной строчкой: «Это не ошибка. Это расточительность».

Билет на двадцать шестое сентября она купила сама.

Последний его звонок был третьего сентября. Он сказал, что ждёт, что комната для неё готова, что «пол волнуется», и снова засмеялся. А потом звонки прекратились. Сначала Анна не придала этому значения: старый человек, мало ли, уехал, занят, устал. Через неделю она написала на его электронную почту, ту, что была указана в контракте. Ответа не было. Она написала ещё раз. Тишина. Она позвонила по номеру, с которого он ей звонил, и долго слушала длинные гудки, а потом женский голос по-турецки что-то сказал ей, и она, не поняв ни слова, на всякий случай сказала «sorry» и повесила трубку.

Вера Павловна, когда Анна поделилась с ней, пожала плечами:

— Аванс вернуть просили?

— Нет.

— Контракт расторгли?

— Нет.

— Значит, лети. Договор есть договор. А что молчит, так ему восемьдесят восемь. Может, влюбился.

Анна полетела.

В Пулково в пять утра было пусто, гулко и пахло кофе из автоматов, мокрыми куртками и той особенной вокзальной тоской, которая бывает только в аэропортах ранним утром, когда половина пассажиров ещё не проснулась, а вторая половина уже не помнит, зачем куда-то летит. Анна сидела у панорамного окна, держала на коленях рюкзак с инструментами, который ни за что не согласилась бы сдать в багаж, и смотрела, как над взлётной полосой медленно сереет небо. В рюкзаке, обёрнутые в старые вафельные полотенца, лежали её шпатели, скальпели, кисти, лупа на ободке, которая делала её похожей на часовщика из детской книжки, и маленькая деревянная коробочка с её личными смальтами, с которыми она никогда не расставалась. В кармане джинсов лежал зелёный камешек Веры Павловны. Анна время от времени трогала его пальцами, как трогают ключи, проверяя, на месте ли.

Она думала о том, что ни разу в жизни не была в Турции. Её мама каждое лето ездила в Анталью, «на всё включено», и привозила оттуда магниты, рахат-лукум в коробках с золотыми султанами и фотографии на фоне бассейна, на которых она улыбалась так, как никогда не улыбалась в Петербурге. Анна считала эти поездки чем-то вроде сна, в который нельзя пригласить посторонних. Ей самой отпуск был не нужен. Ей нужна была стена.

Самолёт сел в аэропорту Сабихи Гёкчен, на азиатской стороне, в половине первого по местному времени, и как только Анна вышла из рукава на трап автобуса, Стамбул ударил её жарой — плотной, влажной, неуместной, сентябрьской только по календарю. В Петербурге было одиннадцать градусов и дождь, а здесь солнце стояло высоко, как в июле, асфальт дрожал, воздух пах керосином, нагретым пластиком, морем и чем-то сладким, жареным, непонятным. Анна, одетая в серый свитер грубой вязки и тренч, за десять минут поняла, что совершила стратегическую ошибку, а за двадцать — что совершила её ещё при рождении, когда родилась с кожей, которая на солнце не загорает, а сразу переходит из состояния «бледная» в состояние «варёная креветка», минуя все промежуточные.

Таксист был небольшой, усатый, в рубашке, расстёгнутой до середины груди, на которой лежал золотой медальон размером с блюдце. Он схватил её чемодан так, будто это был его чемодан, швырнул в багажник, распахнул перед ней заднюю дверцу и, узнав адрес, взмахнул обеими руками и сказал что-то длинное, восторженное, с несколькими «Канлыджа» и «йогурт».

— Йогурт? — переспросила Анна.

— Йогурт! — Он поцеловал кончики собственных пальцев. — Канлыджа йогурт! Шекер! Пудра! — и изобразил, как посыпает что-то сверху сахаром. — Ешь — умрёшь!

Анна решила, что он имел в виду что-то хорошее.

Потом было сорок минут дороги, которые она запомнила плохо, как запоминают тяжёлый сон. Шоссе, забитое машинами так, что казалось, будто весь город одновременно решил куда-то уехать; гудки, которые звучали не как ругань, а как непрерывный разговор, в котором все одновременно перебивают друг друга; таксист, который вёл машину одной рукой, второй жестикулировал, а коленом, кажется, тоже что-то регулировал; торговцы бубликами с кунжутом, ходившие прямо между рядами машин с деревянными лотками на головах; бесконечные холмы, застроенные белыми, розовыми, бежевыми домами так плотно, будто кто-то высыпал на землю коробку сахарных кубиков; минареты, тонкие, как карандаши, торчащие из этой белой каши, и над всем этим — небо, огромное, выцветшее от жары, с чайками, которые висели в нём неподвижно, раскинув крылья.

А потом дорога пошла вниз, машина вынырнула из-за поворота, и Анна увидела Босфор.

Она знала, конечно, как он выглядит. Она видела фотографии, карты, она даже читала про то, как течение в проливе идёт в двух направлениях одновременно: поверху — из Чёрного моря в Мраморное, а глубоко внизу, под ним, тяжёлая солёная вода идёт обратно, и две реки скользят одна по другой и никогда не смешиваются. Но знать и видеть оказались разными вещами. Внизу, под огромным висячим мостом, по которому полз поток машин, лежала вода — не голубая, как на открытках, а тёмная, густая, сине-зелёная, вся в бликах, как кусок колотого бутылочного стекла. По ней шли танкеры, огромные, медленные, с ржавыми бортами; между ними сновали маленькие белые паромы; у берегов качались рыбацкие лодки. На другом берегу, европейском, по самой кромке воды тянулась крепость с круглыми зубчатыми башнями, а за ней — деревья, виллы, снова минареты, и всё это дышало, двигалось, блестело и было таким громким, таким избыточным, что у Анны на секунду закружилась голова, как бывает, когда после долгой темноты резко включаешь свет.

Она полезла в карман и нащупала камешек Веры Павловны. Камень был тёплым, как будто тоже смотрел.

— Босфор! — гордо сказал таксист, словно лично его выкопал.

— Босфор, — повторила Анна.

Канлыджа оказалась маленькой, тесной и пёстрой, совсем не похожей на тот город, который она только что видела с моста. Здесь была крошечная площадь у паромной пристани, вымощенная камнем, отполированным до блеска миллионами подошв. Была старая мечеть с одним минаретом, приземистая, каменная, с деревянным навесом над входом, под которым на ковриках сидели старики. Были кафе, тесно поставленные одно к другому, с вывесками, на которых повторялось одно и то же слово — «yoğurt», — и столики прямо у воды, и в каждом кафе на каждом столике стояли одинаковые маленькие миски, белые, с чем-то белым и густым, посыпанным сверху белой пудрой, будто снегом. Были кошки. Кошки были везде: на парапете, на ступенях мечети, на столиках, на капоте припаркованного «фиата», на коленях у старика, который продавал с лотка жареные каштаны. Кошки были толстые, наглые, рыжие, полосатые, трёхцветные, одноухие, и смотрели на Анну так, словно знали, зачем она приехала, и не одобряли.

Таксист высадил её у начала узкой улочки, которая уходила вдоль воды, развёл руками, показывая, что дальше машина не пройдёт, получил свои деньги, отказался брать сдачу, сказал что-то сочувственное — Анна уловила в его интонации жалость и не поняла, к чему она относится, — и уехал, громко сигналя кошкам.

Она пошла по улочке, таща за собой чемодан, колёсики которого прыгали по брусчатке с грохотом, неуместным, неприличным, как смех в библиотеке. Слева тянулись высокие стены, увитые бугенвиллеей, из-за которых выглядывали крыши; справа сквозь просветы между домами блестела вода. Пахло морем, водорослями, нагретой штукатуркой, жасмином и чем-то, что она сначала не опознала, а потом поняла: топлёным маслом и жареной манкой. Сладкий, тяжёлый, густой запах, такой домашний, что у неё неожиданно заныло под ложечкой.

Номер дома был указан в контракте, но искать его не пришлось.

Дом стоял в самом конце улочки, у воды, отдельно от других, и Анна узнала его сразу, хотя никогда не видела, — может быть, потому, что он был именно такой, каким должен быть дом человека, который пишет письма перьевой ручкой и называет деньги расточительностью. Деревянный, трёхэтажный, длинный, выкрашенный тёмно-красной краской, цвета запёкшейся вишни, которая выгорела на солнце пятнами и шелушилась на углах, обнажая серое, старое дерево. Верхние этажи нависали над нижним на резных деревянных кронштейнах. Окна были высокие, узкие, с белыми рамами и ставнями, и многие ставни были закрыты. Крыша, крытая черепицей, местами просела. Весь дом стоял прямо над водой, на каменном основании, и вода плескалась о камни, и Анна видела в просвет под домом тёмный провал, арку, в которую уходил Босфор, — лодочный сарай. Тот самый.

У ворот было людно.

Она сначала не поняла почему. Люди стояли у ворот, на дорожке, ведущей к дому, на причале у воды, сидели на складных стульях, расставленных вдоль стены. Мужчины, в основном пожилые, в тёмных костюмах, несмотря на жару, курили и разговаривали вполголоса. Женщины были в длинных юбках, многие — в платках, светлых, газовых, тонких, повязанных так, как Анна видела только на старых фотографиях. Где-то в глубине дома мужской голос пел. Не пел даже — тянул долгую, высокую, плачущую мелодию на непонятном языке, который не был турецким, и слова поднимались и падали, как волны, и все, кто был у ворот, слушали этот голос, наклонив головы.

У самых ворот стоял стол, накрытый белой скатертью, на нём — огромное медное блюдо, а на блюде — что-то золотисто-коричневое, рассыпчатое, нарезанное ромбами, от чего и шёл тот самый запах топлёного масла и манки. Рядом со столом стоял мальчик лет десяти в белой рубашке, застёгнутой на все пуговицы, и раздавал это всем подходившим на квадратиках салфеток. Он увидел Анну, её чемодан, её свитер, её растерянное, бледное, уже начавшее розоветь на лбу лицо, на секунду замешкался, а потом решительно шагнул вперёд и протянул ей салфетку с золотистым ромбиком.

— Buyurun, — сказал он серьёзно.

Анна взяла. Руки сделали это сами, как берут протянутое, когда не знаешь, что ещё делать. Ромбик был тёплым, мягким, жирным, с орешками сосны, вдавленными сверху.

— Спасибо, — сказала она по-русски, потом спохватилась: — Thank you.

Мальчик кивнул и вернулся к блюду.

Анна стояла у ворот с чемоданом в одной руке и сладостью в другой и чувствовала себя примерно так, как, должно быть, чувствует себя человек, по ошибке вошедший не в ту дверь и оказавшийся посреди чужой свадьбы. Только это была не свадьба. Это она понимала уже точно: по лицам, по тёмным костюмам, по тому, как пожилая женщина у стены медленно перебирала в пальцах чётки, по тому, как двое мужчин у ворот обнялись, похлопали друг друга по спинам и одновременно сказали одну и ту же короткую фразу. Эту фразу здесь повторяли все, она слышала её уже трижды, она звучала как «башыныз саолсун», и в ней было что-то такое усталое и обрядовое, что у Анны похолодело в животе.

Она огляделась, ища кого-нибудь, кто мог бы говорить по-английски, и заметила у самого крыльца молодую женщину в синем платье, без платка, с подносом, уставленным маленькими стаканчиками чая, тонкими, изогнутыми, похожими на тюльпаны. Женщина была смуглая, круглолицая, с усталыми глазами, и на Анну она смотрела без удивления, а с тем вежливым, рабочим вниманием, с каким смотрят на гостей люди, которые этих гостей обслуживают с самого утра.

— Excuse me, — сказала Анна. — Do you speak English?

— A little, — ответила женщина.

— I'm looking for mister Akkaya. Mister Halit Akkaya. He… — Анна запнулась, потому что «он меня пригласил» прозвучало бы глупо, а «он мне платит» — ещё глупее. — He is expecting me.

Женщина посмотрела на неё. Посмотрела на чемодан, на рюкзак, на салфетку в её руке. Потом поставила поднос на перила крыльца и вытерла руки о платье, медленно, будто давала себе время подобрать слова.

— Halit Bey, — сказала она наконец, — passed away.

Мужской голос в доме взял особенно высокую ноту и замолчал, и в этой тишине было слышно, как вода плещется о камни под домом, как кричат над проливом чайки, как где-то далеко гудит танкер — низко, долго, словно тоже что-то тянул.

— When? — спросила Анна. Голос у неё был ровный. Она всегда говорила ровно, когда внутри что-то обрывалось, это было её главное и самое бесполезное умение.

— Seven days. Today is seven. — Женщина кивнула на дом, на людей, на блюдо с золотистыми ромбами. — Today is… for him. Helva. For the soul.

Анна посмотрела на ромбик у себя в руке.

Она никогда не видела этого человека. Не знала, какого цвета у него глаза, какого он роста, носил ли он усы. Она знала его почерк — наклонный, ровный, с длинными петлями у «l» и «h». Знала его смех, который всегда переходил в кашель. Знала, что он говорит «расточительность» с таким удовольствием, будто это неприличное слово. Знала, что третьего сентября он сказал ей «пол волнуется». Это было больше, чем она знала о большинстве людей, с которыми прожила рядом всю жизнь. И этого было так мало, что не за что было даже зацепиться, чтобы как следует его оплакать.

— I'm sorry, — сказала она. — I didn't know. I'm very sorry.

Женщина кивнула, сказала ту самую фразу, «башыныз саолсун», и Анна вдруг поняла, что эту фразу говорят не только родным — её говорят всем, кто пришёл, потому что все, кто пришёл, в этот день считаются немного родными. От этого стало ещё хуже.

— You are… guest? — спросила женщина. — Family?

— No. I'm… — Анна вспомнила письмо. «Никому в моей семье не говорите, зачем Вы приехали». — I'm a restorer. I came for the… tiles. In the hammam.

Женщина посмотрела на неё странно. Анна запоздало вспомнила, что хаммама в этом доме нет уже шестьдесят лет, и что об этом, по словам старика, помнили только он и его жена. Видимо, он ошибался. Видимо, помнили и другие.

— Restorer, — повторил за её спиной мужской голос, по-английски, мягко, безупречно, с лёгким британским выговором. — Of course. You must be miss Sokolova.

Анна обернулась.

Мужчине было лет тридцать пять, может, чуть больше. Он был высокий, подтянутый, в тёмно-синем костюме, сидевшем на нём так, как сидят костюмы, сшитые на заказ, и при этом — единственный из всех мужчин у ворот — он не выглядел так, будто ему жарко. Волосы чёрные, коротко подстриженные, с ранней проседью на висках, гладко зачёсанные. Лицо красивое, правильное, гладко выбритое, с тяжёлыми веками и такой вежливой, сдержанной, сочувствующей полуулыбкой, что Анне сразу захотелось отойти от него на шаг. Она не знала почему. Она просто давно заметила за собой эту особенность: от людей, которые улыбаются правильно, ей всегда хотелось отойти на шаг.

— Kenan Akkaya, — сказал он и протянул руку. Рука была сухая, прохладная, с тяжёлыми часами на запястье. — Halit Bey was my grandfather. I am so sorry you had to learn the news like this. We found your contract only yesterday, in his papers. We had no idea. Nobody told us.

Он говорил медленно, участливо, глядя ей в глаза, и всё, что он говорил, было правильным, и Анна кивала. И пока он говорил, она заметила, как его взгляд — быстро, одним касанием — скользнул по её рюкзаку, по тому, как она его держала, крепко, двумя руками, будто там лежало что-то ценное, и снова вернулся к её лицу.

— It was his last… how to say… his last whim, — продолжал Кенан. — He was very old. Very tired. Sometimes he made plans that… — Он развёл руками, деликатно, словно не хотел говорить о деде плохо при посторонних. — I'm sure you understand. Of course, we will compensate your expenses. The flight, the hotel. There is a very nice hotel in Bebek, on the European side, I can call them right now. Tomorrow we will sit down and discuss everything calmly. Today, as you see…

Он кивнул на дом, на людей, на поющий голос.

Это было разумно. Это было вежливо. Это было ровно то, что Анна сама сказала бы на его месте, и ровно то, что она должна была сейчас сделать: поблагодарить, извиниться, взять чемодан, уехать в отель в Бебеке, переночевать, утром подписать какие-нибудь бумаги, вернуть, может быть, часть аванса, если попросят, и улететь домой, к Вере Павловне, к святому Луке, к платью в шкафу. Никто бы её не упрекнул. Пол ждал полторы тысячи лет. Подождёт ещё.

Она открыла рот, чтобы сказать «thank you».

— Она остаётся.

Голос раздался сверху, с крыльца, и был он женский, низкий, хрипловатый, такой властный, что все, кто стоял ближе к дому, разом замолчали. Говорили по-французски — Анна знала французский ровно настолько, чтобы читать каталоги выставок, но эту фразу поняла.

На верхней ступеньке крыльца, в дверном проёме, стояла старуха. Маленькая, сухая, прямая, как трость, на которую она опиралась, — чёрная трость с серебряным набалдашником в виде птичьей головы. Одета она была в чёрное, простое, длинное, без единого украшения, но голова её была непокрыта, и седые волосы, густые, жёсткие, совершенно белые, были уложены в высокую причёску, будто она собиралась не на поминки, а в оперу. Лицо у неё было смуглое, всё в морщинах, тонкое, хищное, с большим горбатым носом и чёрными глазами, такими живыми и такими насмешливыми, что казалось, будто они принадлежат другому, гораздо более молодому человеку и временно взяты взаймы. В пальцах свободной руки у неё дымилась тонкая длинная сигарета.

— Babaanne, — начал Кенан, и голос его стал ещё мягче, — bu kadın…

Старуха подняла руку с сигаретой, и он замолчал. Потом она перевела взгляд на Анну и сказала, уже по-английски, медленно, с тем же раскатистым акцентом, который Анна три месяца слушала в телефонной трубке и который здесь, в этом голосе, отозвался в ней так, что у неё дёрнулось сердце:

— Мой муж пригласил вас в этот дом. Не в отель. В дом. — Она затянулась и выпустила дым в сторону воды. — Он ждал вас. Он даже комнату вам выбрал сам. Сказал — с видом на воду, чтобы ей было что слушать по ночам.

Анна молчала. Кенан молчал. Мальчик у блюда с халвой молчал, глядя на старуху с открытым ртом.

— Кенан, — сказала старуха, не поворачивая головы, — возьми у девушки чемодан.

Кенан на секунду застыл — на одну секунду, не больше, Анна успела это заметить, — потом улыбнулся, той же правильной, вежливой, сочувствующей улыбкой, наклонился и взял у неё чемодан за ручку.

— Of course, babaanne.

Старуха кивнула, развернулась и, стуча тростью, ушла в тёмную прохладную глубину дома, откуда снова зазвучал высокий плачущий голос. На пороге она обернулась, через плечо, и бросила, уже по-турецки, куда-то в сторону мужчин, куривших у причала, короткий вопрос, в котором Анна различила только одно слово, похожее на имя: «Эрен».

Кто-то из мужчин ответил, пожав плечами. Кто-то засмеялся. Старуха что-то зло и коротко сказала, цокнула языком так, как цокают на непослушную собаку, и скрылась.

— Где ему быть, — по-английски, ни к кому не обращаясь, сказал Кенан, глядя на воду. — С лодками.

Анна не спросила, кто такой Эрен. Она стояла у ворот чужого дома, в слишком тёплом свитере, с обгорающим лбом, с рюкзаком, полным инструментов, с зелёным камнем в кармане, и смотрела вниз, туда, где под тёмно-красными стенами, в каменной арке лодочного сарая, плескалась тёмная вода. Там, под досками, под илом, под полутора тысячами лет, лежал пол. Лежала лодка с загнутым носом. Лежала женская рука, протянутая к ней.

Она медленно поднесла к губам халву и откусила.

Халва была тёплая, рассыпчатая, сладкая до боли, пахла маслом, сосновыми орешками и почему-то детством, и Анна подумала, что это первое, что она узнала о смерти в этом доме: здесь её подавали с сахаром.