Брачный тур по крепостям и весям

Глава 1. Август

Колесо скрипело. Август морщился и кутался в мерзко пахнущее овчинное одеяло. Карак Кассинар, сидящий на скамье напротив, улыбался. Должность у него была такая ‒ улыбаться будущему правителю, когда тот раздражен.

Снаружи тянулся склон лесистого холма, который как принялся мозолить глаза с полудня, так уже второй час не мог кончиться, а только слегка повернулся боком. Бок был с проплешиной. Ехали медленно. Колесо скрипело.

Август задернул шторку и со стоном откинул голову на подушку подголовника. Глаза его уткнулись в обивку потолка, где красные квадраты чередовались с темно-красными.

‒ Долго еще, господин манье?

Кассинар кивнул.

‒ К вечеру будем в Змелине, эр.

‒ Я хочу, чтобы мне дали другую карету!

‒ Другую?

‒ Вы не слышите, господин манье, как она ужасно скрипит?

Кассинар вздохнул.

‒ Слышу, эр. Но в этой карете ваш дед…

‒ Я знаю! И отец!

‒ И отец. Хотите вы или нет, но эта карета ‒ не просто карета, а символ династии.

‒ Скрипящий символ!

Кассинар перебрал тонкими ногами, затянутыми в серые чулки.

‒ Хотите, эр, мы сделаем короткую остановку, смажем оси или заменим колесо?

У него было длинное лицо со строгим, прямым носом, близко посаженными к переносице темными глазами и мазком бородки под нижней губой. Черные прямые волосы спадали до плеч. Одну прядь, по северной моде, обвивала серебристая лента.

‒ Не хочу! ‒ Август привалился к боковой стенке и сделал вид, что спит.

Наблюдать распорядителя уже не было никаких сил. Невозможный тип! Пальцы, взгляд, улыбка! Бр-р-р!

Но папеньке нравится. Папеньке нравятся угодливые типы.

‒ Я бы не хотел, чтобы вы расстраивались, эр Август, ‒ сказал Кассинар. Сквозь неплотно сомкнутые веки он виделся покачивающейся серой тенью. ‒ Потерпите до Змелина. Там к вашему распоряжению будет открытый возок и роскошная карета.

Август приподнял голову.

‒ Как? Уже?

Кассинар улыбнулся.

‒ Да, эр.

‒ Не понял, ‒ насторожился Август, чувствуя, как захолодели кончики пальцев. ‒ Карета и возок. Мы что, начнем со Змелина?

‒ Да, эр, ‒ кивнул Кассинар. ‒ Именно с него отправится ваш тур.

‒ То есть, эта Сойерн…

‒ Определенно, эр, Сойерны должны подъехать в то же время. Или чуть позже. Если они задержатся, вам и вашим куверторам заранее приготовлены комнаты для отдыха и ожидания. Не Тофтург, конечно, но вполне…

‒ Значит, все?

‒ В смысле?

‒ Договорились окончательно, да? ‒ Август с головой накрылся овчиной. Голос его зазвучал глухо и обиженно. ‒ А если я не хочу?

‒ Эр! ‒ с укоризной произнес Кассинар.

‒ Чтоб она сдохла!

‒ Кто?

‒ Эта ваша Терезина!

‒ Она не наша, она теперь всецело ваша, эр Август. В горе земном, в радости небесной…

Одеяло резко взмахнуло тяжелым краем. Лицо Августа, открывшееся под ним, было искажено злостью.

‒ Господин Кассинар!

‒ Да?

Август подбил цветастую подушку.

‒ Вы можете мне кое-что объяснить?

Кассинар улыбнулся.

‒ Если вы опять…

Август сел.

‒ Да, я опять, ‒ сказал он. ‒ Эти Сойерны…

‒ Постойте, эр.

Кассинар наклонился и легкими движениями пальцев поправил на Августе пелаг, защемил и вернул на место, в петлю, соскочивший крючок, одернул складки пышных рукавов, вытянул запавшую в ворот цепочку и расположил ее на уровне груди.

‒ Хватит! ‒ опомнившись, замахал руками Август.

‒ Все, все!

‒ Я вам не мальчик!

‒ Конечно, вам двадцать пять.

‒ Именно. Вы слушаете?

‒ Я слушаю, эр.

‒ Без улыбки!

Кассинар кивнул.

‒ Я совершенно серьезен.

Август посмотрел подозрительно, но и тени веселья в строгом лице распорядителя не разглядел. Это его ободрило.

‒ Я ‒ Хэмхилл, ‒ сказал он.

‒ Без сомнения, ‒ подтвердил Кассинар.

‒ Не перебивайте, господин манье!

Кассинар показал жестом, что лишился не только улыбки, но и рта. В глазах его застыло почтительное внимание.

‒ Они ‒ Сойерны, ‒ сказал Август, качнув головой в сторону дверцы и окошка. ‒ Мы всегда были врагами.

Кассинар несмело поднял руку.

‒ Что? ‒ недовольно спросил Август. ‒ Вы опять хотите что-то сказать?

‒ Если эр позволит…

Август вздохнул.

‒ Хорошо.

‒ Простите, эр, но нельзя утверждать, что вражда между Сойернами и Хэмхиллами была всегда, ‒ сказал Кассинар.

‒ Почему же?

‒ Потому что ничто не вечно.

Август фыркнул.

‒ Я и не говорил о вечности! Вы превратно поняли мою фразу, господин манье. «Была вражда» ‒ употреблено мной именно что в прошедшем времени. «Всегда» ‒ значит, что до знакомства моего прадеда с прадедом этой… никаких отношений у нас с ними не было, и мы не можем говорить ни о вражде, ни о каком другом чувстве. Но когда Луатор Хэмхилл столкнулся с отрядом Кабы Сойерна, возникла э-э… взаимная неприязнь, которая с честью выдержала испытание не одним десятком лет. Поэтому «всегда» ‒ это с момента знакомства и до сей поры, что, как мне думается, для каждой фамилии исключительно верно. Ни о какой вечности речи не шло.

‒ Простите, эр.

‒ И не отвлекайте меня! ‒ раздражился Август. ‒ Я не о том!

Несколько мгновений он, надув щеки, вращал глазами, не задумываясь, что копирует возмущенного папеньку. Выглядело это забавно, но Кассинар сдержался. Плавным движением руки он показал: продолжайте, эр. Август сменил гнев на милость.

‒ Так вот, господин манье, ‒ сказал он, ‒ мы ‒ Хэмхиллы, они ‒ Сойерны, и так повелось, что обе фамилии оспаривают друг у друга земли, по которым мы сейчас едем. Редкие перемирия не отменяют того, что здешние крепости и веси раз в пять, в десять лет переходили от Сойернов к Хэмхиллам и наоборот.

Кассинар кивнул.

‒ Все верно, эр. Но иногда переходили и чаще.

‒ Сейчас, ‒ продолжил Август, ‒ под нашей рукой находятся владения на севере с крепостью Холодзи и крепости Маркла и Дукур с рядом весей на востоке и юго-востоке. В то время как округлый выступ с крепостью Тахтахар и земли западнее Дукура с крепостями Южный Дукур и Аль-Кафа считаются собственностью Сойернов. Получается, что восточные веси, большинство их, находятся под нами, а западные ‒ под Сойернами.

‒ А севернее ‒ земли Йоргена.

‒ А дальше ‒ Куантау, острова Ра и Бусинское море. Я знаю географию, господин манье.

‒ Молчу.

Август швырнул в распорядителя подушку.

‒ Вот вам!

‒ Эр!

Подушка была поймана, взбита и водружена на вершину пуховой горы, сложенной у боковой стенки.

‒ А еще?

Август кинул второй снаряд, стараясь попасть распорядителю в голову. Увы, не получилось. И ограниченность пространства не способствовала точному броску, и Кассинар был готов.

‒ Эр! ‒ произнес он, подбивая подушкой мягкий, цветастый склон. ‒ Вы рискуете остаться на голой скамье.

‒ Потому что вы путаете меня!

Август накинул на Кассинара овчину и с рычанием напрыгнул следом. Несколько секунд он с упоением колотил распорядителя через одеяло. Тот ойкал, вздергивал колено, но, по большому счету, не сопротивлялся.

‒ Эр… Эр Август!

‒ Я! Я ‒ Август!

‒ Вы же взрослый человек! ‒ увещевал Кассинар.

‒ Как же! Взрослый ‒ когда ты сам! А здесь все решают за меня!

Десяток-другой тычков, и Август, устав, завалился обратно на скамью. Кассинар, подождав, стянул с плеч одеяло.

‒ Вы все?

‒ Все! ‒ выдохнул Август. ‒ Подушку дайте.

‒ Зачем?

‒ Кину в вас!

Морщась напоказ, Кассинар потер левое плечо, которому больше всех досталось от младшего Хэмхилла.

‒ Эр Август…

‒ Диань всемогущий! Я же шучу, господин манье. Бой окончен. Я просто хочу прилечь.

‒ Конечно, эр.

Кассинар подал одну за другой две подушки. Август подложил их в изголовье. Он скинул туфли и разместился на скамье с ногами, упираясь макушкой и ступнями в противоположные боковые стенки кареты. Человеку среднего роста, пожалуй, было бы исключительно неудобно, но Август лишь слегка подогнул колени.

‒ И одеяло, ‒ сказал он.

‒ Вас накрыть? ‒ привстал Кассинар.

‒ Не старайтесь казаться тупицей, господин манье. Конечно, накрыть! И подоткнуть, что-то я продрог.

‒ Сейчас, эр.

Августа действительно знобило. Противостоя покачиванию кареты, Кассинар расправил над ним овчину. Его подопечный сжался под опустившимся одеялом и благодарно прикрыл глаза. Распорядитель прибавил к овчине свой стеганный дорожный флек.

‒ Да, хорошо, ‒ сказал Август.

‒ Вы зря принялись скакать, ‒ укорил его Кассинар, усаживаясь на свое место.

‒ Я ‒ взрослый человек.

‒ Это и так все знают.

‒ Не все, ‒ пробормотал Август, ‒ кое-кто не имеет понятия.

Кассинар улыбнулся.

‒ Вы про вашего отца, эр?

‒ Нет. Папенька, конечно, все еще видит меня ребенком, но не обманывается насчет того, что я уже вырос. ‒ Август зевнул. ‒ Я про эту…

‒ Про кого?

‒ Про Сойерн.

‒ Про Терезину?

‒ Да. Она, кажется, старше меня…

‒ На два года.

‒ Почему она старше?

‒ Потому что родилась раньше, эр.

Лицо Августа обмякло, сделалось сонным.

‒ Она захочет командовать… Она старше, ей захочется взять верх над Хэмхиллами… надо мной.

Он причмокнул губами.

‒ Вы спите, эр, спите, ‒ сказал Кассинар.

Август промолчал. Какое-то время были слышны только скрип каретных сочленений, топот копыт и пощелкивание кнута. Мимо быстрой тенью проскочил всадник ‒ то ли кувертор, то ли посторонний, спешащий по своим делам человек. В щель между занавесками плескал серый, не слишком погожий день. С севера пеной текли облака.

Когда Кассинару показалось, что его подопечный наконец уснул, Август неожиданно поднял голову.

‒ Карета скрипит, ‒ пожаловался он.

‒ Чего уж тут… ‒ развел руками распорядитель.

‒ Да пусть уж скрипит, чем эта… ‒ Август приподнялся на локте. ‒ Вот скажите, господин манье, зачем мне жениться?

‒ Ну-у…

‒ Я понимаю, что опять в десятый раз…

‒ В сотый, эр.

‒ Не важно. Но мы же враги! Сойерны и Хэмхиллы. И тут вдруг этот… отец этой… Они нашли способ! И папенька поддержал. Да, это очень, очень оригинальная идея, эрц Ногли, если уж мы не можем решить, пусть наши дети… ‒ Август качнул головой. ‒ Не понимаю, в чем здесь дело.

Кассинар улыбнулся.

‒ Все просто, эр. Вражда стала накладной. На юге поднимается Раиста. На севере, как вы знаете, только и разговоров, что о новом хатторе Куантау. Йоргенам нужен спокойный торговый путь. С боков и нас, и Сойернов подпирают куны, готовые в любой удобный момент присвоить себе чужие земли.

‒ Это я знаю!

Август снова лег.

‒ Мне думается, эр, ‒ сказал Кассинар, ‒ что ваш отец поступает так, заботясь о сохранении Фоллдейла. Последнее время, как вы знаете, дела наши идут не очень, медный рудник истощился, урожаи скудны, содержание трибутов и всадников требует все больше золота, землепашцы уходят с земель, а на границах начинают хозяйничать вольники и лихие люди. Я больше вам скажу: в Сиквахе руку Хэмхиллов уже не признают!

‒ Вы не понимаете, господин манье! ‒ выдохнул Август.

‒ Чего я не понимаю?

‒ Это все мелочи.

‒ Мелочи?

‒ Да, ‒ Август спрятал лицо в шерсти флека. Голос его зазвучал глухо. ‒ Вы не боитесь, что она меня убьет?

‒ Терезина?

‒ Не сама. Кто-нибудь из ее куверторов.

‒ Кажется, вы сами отобрали тех куверторов, которые встанут на вашу защиту. Думаю, вам не о чем беспокоиться.

‒ Вам легко говорить!

Август повернулся к распорядителю затылком.

‒ Ну же, эр Август, ‒ Кассинар тронул молодого человека за плечо, ‒ ваша смерть ничего Сойернам не даст. Вы слышите? По договору, гарантами которого выступили Йорген, Куантау и Раиста, со смертью одного из вас спорные земли тут же переходят от виновной стороны к пострадавшей.

‒ Я знаю, ‒ буркнул Август.

‒ Тем более!

‒ Тогда зачем этот тур?

‒ Чтобы народ видел, что Сойерны и Хэмхиллы теперь вместе. Что отныне можно не бояться ни тех, ни других. Конец набегам и стычкам. Да здравствует новый квейн под совместным управлением! Август Хэмхилл и Терезина Сойерн с этого времени муж и жена. Зирна зэрна, как говорится! Счастья в дом! В Змелине начнете, в Холодзи завершите тур.

‒ И разъедемся? ‒ повернулся Август.

Кассинар рассмеялся.

‒ Замечательная шутка, эр. ‒ Он поправил флек. ‒ После тура вам придется жить вместе. Да, да, ‒ закивал распорядитель в скомкавшееся, раззявившее рот лицо Августа. ‒ Я советую обосноваться в Холодзи. Крепость новая. Много хороших домов. Всего в пяти ставернах Йоргенский Пафнур с двумя тысячами жителей. Ни вам, ни Терезине скучно не будет. На новый замок средств, скорее всего, не хватит, но подновить стены, дороги, пополнить склады зерном и провизией…

‒ А потом?

‒ Потом пойдут дети…

‒ Что?

Август снова сел, не выпуская из рук одеяла. Кассинару он напомнил испуганную вдову, в дом к которой ему однажды пришлось вломиться. Та также, до подбородка, закрывалась от него простыней.

Ох, как давно это было!

‒ Дети, эр, дети. Вы же взрослый человек.

‒ Я… Да, я понимаю…

‒ Вы представьте, эр, ‒ сказал Кассинар, ‒ ваши дети унаследуют не только родной квейн, но, возможно, и Фоллдейл, и Хэтифусс. Получится у них объединить все эти земли в один эрецваль, и никакие куны в наше пограничье не сунутся, а соседи побольше, погрузнее вынуждены будут считаться с нами, как с равными. Пока же мы, увы, слишком малы.

Август слушал, склонив большую, кудлатую голову.

‒ А что, она также думает? ‒ спросил он.

‒ Терезина?

‒ Да.

‒ У вас будет время узнать это у нее самой, ‒ улыбнулся Кассинар.

‒ О-о!

Август рухнул на скамью. Некоторое время он изображал мертвеца, даже высунул язык. Одна нога свесилась, другая пяткой уперлась в боковую панель.

‒ Эр, ‒ позвал Кассинар.

‒ Не хочу, ‒ сказал Август.

‒ Не хотите жениться?

‒ Вообще оживать.

‒ У вас целая жизнь впереди, эр!

‒ С ней! ‒ взмахнул рукой к окошку Август. ‒ Вы понимаете? С ней! Целая жизнь!

Кассинар подсел к лежащему.

‒ Ну что вы, эр? ‒ принялся успокаивать он его, поглаживая по вихрам. ‒ Вы же совсем не знаете Терезину.

‒ Знаю!

‒ Вы не встречались.

Август хохотнул.

‒ А это и необязательно. Она старше. ‒ Распорядитель кивнул. ‒ Она выше. ‒ Последовал второй кивок. ‒ И самое главное…

Молодой человек приподнялся к уху Кассинара.

‒ Она ‒ Сойерн, ‒ произнес он.

‒ Это да, ‒ сказал Кассинар. ‒ Но у вас будет возможность показать ей, какой вы Хэмхилл. Ну же, эр!

Он приподнял Августа и придал ему сидячее положение. Август сгорбился и теперь уже снес поправку своих одежд с унылым равнодушием.

‒ Вы совершенно несносны, господин манье.

‒ Давайте-ка перекусим! ‒ Кассинар сдвинул дощечку, открыв прямоугольное отверстие наружу. В отверстие была видна нога кучера в грязном кожаном сапоге. ‒ Ретбом! ‒ крикнул он. ‒ Останови! Эр хочет размяться!

‒ Слушаюсь, господин манье! ‒ громыхнуло с козел.

Через несколько секунд карета повернула и замерла. Раздалось ржание лошади в упряжке. Кучер с кряхтением спрыгнул с козел. Рядом с каретой тут же загарцевал жеребец одного из куверторов.

‒ Господин манье! ‒ крикнул кувертор. Кажется, Чили Смайссон. ‒ Что-то случилось?

Кассинар сбил занавеску.

‒ Ничего не случилось, ‒ сказал он, глядя на рослого усача, свесившегося с седла. ‒ Эр утомился дорогой. Хочет развеяться.

Смайссон принял информацию со всей серьезностью.

‒ Разбиваем лагерь?

‒ Нет, по-быстрому, Чили. Костер, стол. Без шатра.

‒ Мы можем подстрелить кого-нибудь.

‒ Не надо.

‒ Так лес-то вон, вокруг, ‒ показал кувертор.

Кассинар улыбнулся ему, как Августу.

‒ Долго готовить.

Распорядитель толкнул дверцу и выбрался наружу. С наслаждением распрямившись, он оглядел место, на котором они остановились. Полянка на лесной опушке. Замечательно! Заросли еще не созревшей вики, осинки полукругом, чуть поодаль ‒ темноватый ельник. К нему Августа надо расположить спиной, чтобы не пугал. Эх, погода только… Кассинар покрутил задранной головой, оценивая неряшливую облачную пелену. Ну, ничего, до завтра, должно быть, все стечет к югу.

Тем временем вернулись ускакавшие вперед остальные куверторы. Спешившись и отведя животных к осинкам, они принялись гоготать, толкаться, мочиться на кусты и обсуждать Терезину Сойерн. Обсуждение было, на удивление, пристойным и сводилось к тому, что никакая Сойерн Хэмхиллу в подметки не годится. Сухая, длинная, ни задницы, простите, господин манье, ни сисек.

‒ Ретбом! ‒ позвал Кассинар кучера.

Он указал ему, где расстелить ковер и разложить подушки, куда поставить столик, что из припасов взять. Хлеб, головка сыра, остатки утренней каши, ее потребуется разогреть, ни в коем случае не подавать холодной…

‒ Господин Смайссон!

Присоединившийся было к четверке куверторов усач вынужден был покинуть дружескую кучу малу, не отказав себе в том, чтобы лягнуть напоследок кого-то из приятелей.

‒ Чтоб ты сдох, Чили! ‒ напутствовали его.

‒ Я здесь, господин манье!

Рослый кувертор вытянулся перед Кассинаром. Тонкая медная цепь на горле, потолще ‒ на запястьях. Давняя традиция. В честь того, что когда-то Хэмхиллов защитили окольцованные, поднявшие восстание рабы.

‒ Дрова, тишина, охрана.

Распорядитель загнул три пальца. Смайссон кивнул.

‒ А эр Август…

‒ Эр Август! ‒ крикнул Кассинар.

‒ Сейчас! ‒ больным голосом отозвался Август из кареты.

Что-то там стукнуло, треснула ткань. Карета качнулась. Затем будущий жених попросил господина манье к себе. Кассинар отпустил Смайссона и вернулся к карете. После свежего воздуха запах овчины в карете шибал в нос.

‒ Эр Август…

Молодой человек вскинул руку.

‒ Помогите мне, господин манье!

‒ В смысле?

‒ Вот.

К глазам Кассинара поднялась нога в двуцветном чулке. Ступня задвигалась, пальцы ноги натянули ткань.

‒ Не понимаю, эр Август. Вам снять чулок?

‒ Нет!

Август споро убрал ногу, едва Кассинар наклоном выразил желание к ней притронуться.

‒ Вы видите, что на ней нет туфли, господин манье? ‒ спросил он сердито. ‒ Вы разве не знаете, что туфли у меня ‒ грейценские? Их без чужой помощи не оденешь!

‒ Ну, хорошо.

Кассинар с неслышным вздохом забрался на сиденье, сбив к боковине опрокинувшиеся подушки. Одна туфля нашлась легко, поскольку лежала на виду. За второй распорядителю пришлось нырнуть в пространство под скамьей Августа.

‒ Что там? ‒ вытаращил глаза молодой человек.

‒ Ничего.

‒ Но кого вы там ловите?

Кассинар ощупал сундучок с дорожными деньгами, просунул руку дальше, к мешковине с теплым меховым палем внутри, пока пальцы не уперлись в стенку, и, наконец, поймал грейценскую беглянку за деревянную подошву.

‒ Вот!

Он вытянул туфлю за ремешок пряжки. Страх в глазах Августа сменился облегчением.

‒ А я уж думал, что крыса!

‒ Давайте ногу, эр!

‒ Вы знаете, господин манье, я просто боюсь крыс.

Август сел ближе к краю.

‒ Я знаю, ‒ кивнул Кассинар, ставя ногу молодого человека себе на колено. ‒ Но чаще мне кажется, ‒ он загнул язычок приготовленной туфли, ‒ что вы, эр, просто притворяетесь.

‒ Но я действительно… Ой!

Август сморщился, едва туфля обжала его ступню.

‒ Неужели больно? ‒ улыбнулся Кассинар.

‒ Нет, не больно. Но я ожидал, что будет больно.

Распорядитель подбил подошву и затянул ремешок под пряжку.

‒ Вот все у вас так, эр Август. Давайте вторую ногу.

‒ Вы нисколько меня не знаете! ‒ вскинулся Август.

‒ Знаю. Ногу.

‒ Пожалуйста!

Нога переменилась. Снаружи покрикивали куверторы, звякала упряжь, Ретбом, судя по стуку половника, уже помешивал что-то в котле. Долго ли костер развести и поставить треногу? Это вам не с обувью из Грейцена…

‒ Я думаю, ‒ сказал Кассинар, обминая пальцами туфлю, ‒ что вы привыкли, эр Август, что все хлопочут вокруг вас, как вокруг теста на Ольвенский ход.

‒ Но я ‒ эр!

‒ Да.

‒ И я долго болел в детстве!

‒ Вы действительно были весьма болезненным мальчиком. Но, мне кажется, вы выросли. А капризы почему-то остались прежними. Ох, боюсь, что в скором времени вам придется о них позабыть.

‒ Почему это?

‒ Вряд ли Терезина будет возиться с вами, как с маленьким. ‒ Кассинар обул и вторую ногу Августа. Щелкнула пряжка. ‒ Готово.

‒ А что ей останется? ‒ привстав, самонадеянно провозгласил Август. ‒ Я ‒ Хэмхилл!

‒ Звучит увереннее, чем раньше.

‒ А она ‒ Сойерн!

‒ Верно, как и предыдущая фраза.

Август открыл дверцу.

‒ Я возьму ваш флек?

Кассинар развел руками.

‒ Он великоват. Но раз уж вы положили на него глаз…

‒ Я верну.

Накинув флек на плечи, Август шагнул наружу.

‒ Осторожнее! ‒ крикнул Кассинар.

Увы, предостережение опоздало. Молодой человек, позабыв пригнуться, таранил лбом планку над дверцей.

‒ А-а-а! Вот видите!

Упав обратно на скамью, Август принялся быстро-быстро тереть место удара. Лицо его сделалось плаксивым.

‒ Это несчастливая поездка!

‒ Ну что вы, эр Август! ‒ Кассинар достал из кармана своего закрытого пуфера серебряный йоргенский вальмер. ‒ Вот, приложите.

‒ Что это?

‒ Серебро.

‒ Давайте.

Август прижал монету ко лбу.

‒ Так вы идете? ‒ спросил Кассинар.

‒ А сколько держать?

‒ Недолго.

‒ Я не могу выйти с монетой, ‒ простонал Август. ‒ Все против меня. Диань не хочет, чтобы мы ехали в Змелин!

‒ Причем тут Диань? ‒ удивился распорядитель. ‒ Разве он заставил вас выпрямиться перед дверцей, эр?

‒ Тогда лукавый Лефик. А это еще хуже!

‒ Ну-ну, эр, ‒ качнул головой Кассинар, ‒ уж противоположность Дианя точно упоминать не стоит.

‒ Почему это?

‒ Ну, если он против вашего путешествия, то вам точно стоит прибыть в Змелин, и побыстрее, ‒ улыбнулся Кассинар. ‒ Разве враг человеческий будет строить козни на пустом месте? Видимо, ему противен ваш будущий союз.

‒ Ну вас, господин манье!

‒ Дайте посмотреть, эр, ‒ наклонился Кассинар.

Август отнял монету ото лба.

‒ Что там? ‒ спросил он.

Распорядитель повернул голову молодого человека к свету. Покраснение над бровью не имело ничего общего с шишкой.

‒ Ну-у…

‒ Говорите, не утаивая, ‒ заволновался Август. ‒ Если там что-то серьезное… Там трещина? У меня треснул череп?

Кассинар, демонстрируя озабоченность, повертел в пальцах вальмер.

‒ Монета теплая, ‒ сказал он.

‒ И что это значит? ‒ спросил Август. ‒ Она нагрелась? У меня ‒ горячка? Что у меня с головой? Я чувствую, как кровь шумит в ушах.

Голос его приобрел панические нотки.

‒ Если случилось непоправимое…

‒ Все у вас в порядке, ‒ успокоил жениха распорядитель. ‒ Но.

Глаза Августа округлились.

‒ Я понял! Там не трещина, там ‒ пролом!

‒ Нет.

‒ Не успокаивайте меня! ‒ дернулся Август. ‒ Нам нужен кто-то еще. Вы никогда не скажете всей правды. Вы боитесь папеньку, а не меня.

Стараясь держать голову неподвижно, он потянулся к окну. Кассинар сделал вид, что намерен его удержать.

‒ Эр Август…

‒ Правду, господин манье!

Распорядитель вздохнул.

‒ Какой правды вы хотите, эр Август?

‒ Самой настоящей! Что у меня серьезная рана, и нам нужно поворачивать обратно в Тофтург!

‒ Но раны нет.

‒ Ха! ‒ Август высунулся в окошко. ‒ Ретбом!

Кучер и повар по совместительству, оставив котел на костре, с грузной грацией подбежал к дверце.

‒ Да, господин эр!

Он был щекаст, краснонос и имел пушистые баки, которые отращивал и которыми очень гордился. Длинную ложку, которой помешивал кашу, Ретбом прижал к теплому, стеганому пуферу.

‒ Скажи, Ретбом, что у меня на лбу? ‒ спросил его Август.

‒ На лбу, господин эр?

Взгляд светлых глаз метнулся в сторону распорядителя, на что тот едва заметно пожал плечами.

‒ Отвечай честно! ‒ потребовал Август.

‒ Как же не честно, господин эр? ‒ возмутился кучер. ‒ Я же и у вашего папеньки… У него рука тяжелая. Как можно не честно? Я всегда. И конюхов, знаете, в хвост и в гриву, если они за лошадьми не следят…

‒ Стой! ‒ Август выстрелил в Ретбома пальцем. ‒ Ни слова! Что у меня с головой?

Кучер заморгал.

‒ Где?

‒ На лбу!

Ретбом наклонился и прищурился, разглядывая высокородный лоб, раздвинувший занавеску ему навстречу.

‒ На первый взгляд, господин эр…

‒ Не тяни!

‒ Ничего, господин эр. Несколько крупинок песка, разве что. И эта…

‒ Да?

‒ Краснота, господин эр. Чуть вытянутая. Аккурат с монету серебром.

‒ А трещина? ‒ с надеждой спросил Август. ‒ Посмотри внимательней.

Ретбом посопел.

‒ Нет, господин эр. Если голова трещит, перво-наперво необходимо подкрепиться. Это я точно знаю. Потому как вся тяжесть и шумы тогда в живот опускаются. А чувство сытости дарит покой мыслям. Так что вы бы позавтракали, господин эр. Каша уже горячая. Я еще мяска вашего любимого в котелок настругал.

‒ Мяска? ‒ оживился Август. ‒ Это с прожилочками и чемчесом? Хорошо, я сейчас. Но трещины нет?

‒ Нет, господин эр.

‒ Все, иди!

‒ Иду, господин эр.

Ретбом поклонился и исчез. Август повернул голову к Кассинару.

‒ Сговорились, да?

‒ Ох, эр Август, ‒ распорядителю надоели уговоры, и он распахнул дверцу. ‒ Хотите лежать ‒ лежите, мы позавтракаем вашей кашей без вас.

‒ Но это моя каша.

‒ Разумеется.

‒ Как же вы…

‒ Очень просто. В большой и теплой компании.

‒ Но каша…

‒ Конечно, если вы присоединитесь, ‒ Кассинар придержал дверцу, ‒ то вашу кашу никто не тронет. Но запах… ‒ он потянул носом. ‒ Эти пряные нотки, м-м… Она так и просится на язык. К тому же, свежий воздух вам очень полезен.

Неуверенность отразилась на лице Августа.

‒ А куверторы? ‒ спросил он.

Кассинар повернул голову и нашел взглядом сопровождающую их группу. Куверторы уже наносили хвороста и расположились в нескольких шагах от места, приготовленного для Августа. Костер для себя они разводить не стали, выложив на кусок серого полотна прихваченную с собой снедь: голову сыра, пяток луковиц, две половины хлеба и вяленый окорок, больше похожий на камень. Окорок полагалось лущить кинжалом. В центре заправским эрцем стоял кувшин с вином.

Один из куверторов постом стыл на взгорке.

‒ Куверторы ждут вас, эр Август, ‒ сказал Кассинар.

‒ В каком смысле? ‒ насторожился уже приподнявшийся молодой человек.

‒ Они хотят поприветствовать своего господина.

‒ Да?

‒ Это же ваши куверторы.

‒ А как я выгляжу? ‒ спросил Август.

‒ Достойно, ‒ ответил Кассинар.

‒ Тогда…

Август предусмотрительно пригнулся и выступил из кареты. Флек распорядителя потянулся за ним, как мантия.

‒ Осторожно, ‒ предупредил Кассинар.

‒ Я знаю, ‒ сказал Август и, стискивая флек на плечах, шагнул с подножки.

Грейценская туфля ушла во влажную землю на полподошвы. Куверторы, заметив эра, повскакивали и, вытянувшись, прокричали: «Славься!». Август заулыбался и милостиво позволил им сесть обратно.

‒ Они любят меня, господин манье, ‒ сказал он.

‒ Разумеется, ‒ наклонил голову в поклоне Кассинар.

Он подвел Августа к ковру и усадил на подушки, обложил одеялом и меховыми палями. Ретбом, сняв котел с огня, колдовал с тарелкой. Что-то выкладывал на ней, добавлял, поправлял, сбрызгивал солью.

‒ А здесь чудесно, ‒ заметил Август.

Он повеселел, оглядывая полянку.

‒ Погода только нехороша, ‒ сказал Кассинар, обмахивая тряпицей специальную доску, на которой эру подавались блюда.

‒ Чем же? ‒ спросил Август.

‒ Того и гляди пойдет дождь.

‒ Я люблю дождь.

‒ Конечно, вы любите его, поскольку преимущественно наблюдали из окон, будучи в тепле и под крышей, ‒ улыбнулся Кассинар, нагружая доску хлебом, плошкой с маслом и зеленью. ‒ Но в дороге это совсем другое.

‒ Я прекрасно представляю, что такое дождь в дороге, ‒ сказал Август сердито. ‒ Вы все время разговариваете со мной, как с ребенком. Между тем, я…

‒ Взрослый человек, ‒ сказал распорядитель.

‒ Именно, господин манье!

‒ Осторожнее.

Кассинар поставил доску на колени Августу. В ожидания блюда тот сбил вверх рукава и оголил предплечья.

‒ А вот и я!

Ретбом, сгибаясь, протянул тарелку. Каша парила. Аромат от нее шел умопомрачительный. Распорядитель принял тарелку и поставил на доску. Кучер-повар передал кувшин. Кассинар, слив пену, наполнил серебряную кружку слабым, растворенным в воде вином.

‒ А приборы? ‒ спросил Август.

‒ Конечно!

Кассинар достал из футляра за пазухой серебряные вилку и нож. Ретбом взмахами мешковины отогнал дым от костра.

‒ Приятного аппетита, господин эр!

Куверторы подняли кружки.

‒ Зирна Хэмхилл!

‒ Айса, тортонэ! ‒ заучено отозвался Август.

Он отломил от хлебного полукруга, взял в правую руку вилку и склонился над тарелкой. Горка каши, усеянная ломтиками мяса, принялась быстро таять. Музыкально звякали зубья вилки, челноком ходил ржаной ломоть, с каждым разом уменьшаясь в размерах. Постукивала о дерево, поднимаясь и опускаясь, кружка с вином. Август ел торопливо, не заботясь о приличиях и манерах, которые были распространены в Йоргене и Куантау, что подарило распорядителю не самые веселые мысли.

Улыбаясь, он присел на край ковра.

‒ Не возражаете, эр?

Август закивал, усиленно жуя.

‒ Фы фофе фсеф, ‒ нечленораздельно произнес он.

Кассинар посчитал это разрешением и чуть расстегнул пуфер, наслаждаясь видом и легким ветерком.

‒ Вряд ли вашей будущей супруге понравится то, как вы едите, ‒ сказал он.

‒ Но сейчас-то ее рядом нет!

Август хлебом с тарелки запихнул в рот остатки каши.

‒ Это правда, ‒ кивнул Кассинар, ‒ но в будущем…

‒ О!

Распорядитель снова улыбнулся.

‒ Кстати, ‒ сказал он, отклоняясь назад, на подушку, ‒ ваши куверторы могли бы рассказать вам о Терезине. Они видели ее вживую.

Август прекратил жевать.

‒ Всю?

‒ В смысле?

‒ Ну…

Август нарисовал руками волнительные обводы женского тела.

‒ Эр Август, ‒ укоризненно сказал Кассинар, ‒ неужели вы думаете, что Терезина Сойерн появится перед незнакомыми людьми в открытом платье? Это все-таки не девушка из проезжего дома.

‒ Мне просто хотелось бы…

‒ Что?

Август смешался.

‒ Вы постоянно одергиваете меня, господин манье! ‒ Он раздраженно отбросил пустую тарелку, которую тут же, кланяясь, подобрал Ретбом. ‒ Мне уж и подумать ничего нельзя! Одни запреты кругом!

‒ Не запреты. Вы вольны делать, что захотите, эр Август. Но я обязан предупредить о последствиях.

Август несколько секунд смотрел в сторону, обиженно выпятив губы.

‒ Хорошо, ‒ сказал он, овладев собой, ‒ оставим это. Могу я позвать куверторов и спросить у них об этой… о Сойерн?

‒ Да, эр, ‒ ответил Кассинар. ‒ Они были в свите, когда ваш папенька наносил визит в Доэнгерт. Тогда было объявлено о договоренности по спорным землям, а Ногли Сойерн представил свою дочь как вашу будущую невесту.

Август вздохнул.

‒ Я… И как мне с ними общаться?

‒ Вы можете обратиться к ним: «господа скветты». Применимо также «агарти», но это обращение считается низким, дружеским, и как бы опускает вас до их уровня, позволяет им заговаривать с вами напрямую, без условностей, которые делают вас выше их по положению. Так, например, в дальнейшем они смогут опустить слово «господин», а также, в некоторых случаях, слово «эр», а называть вас попросту Августом. Как вы понимаете, в обществе высокородном, влиятельном, обременном влиянием, деньгами и связями, это бы звучало недопустимо. Но в походном порядке, в условиях…

‒ Хватит! Я понял, ‒ сказал Август.

Он, словно для храбрости, допил вино. Кассинару стало интересно, проклюнется ли настоящий, тщательно скрываемый ото всех Август из образа капризного молодого человека. Хотелось бы посмотреть! Конечно, если этот призрак, не всеми признаваемый и видимый, существует.

‒ Ретбом! ‒ позвал кучера Август.

‒ Да, господин эр, ‒ ответил кучер, прекратив натирать тарелку.

Он сидел у костра, мужественно перекрывая собой дым.

‒ Каша еще есть?

‒ Так полкотелка еще, господин эр.

‒ Сделай четыре порции!

Кассинар улыбнулся.

‒ Пять, эр Август.

‒ Почему пять?

‒ Вы забыли стоящего на посту. Если простому человеку это простительно, то сыну эрца ‒ нет. Желая угостить куверторов со своего стола, угощайте всех. Или не угощайте никого. Не плодите тайных врагов и слухи.

‒ Но этот пятый ‒ не может есть! Он в охране!

‒ Ничего. Он просто поест позже.

Август заправил за ухо прядь волос.

‒ Ретбом, ты слышал? Пять порций!

‒ Но тогда вам ничего не останется, господин эр! ‒ воскликнул кучер. ‒ И потом ‒ я столько драгоценного мяса накрошил!

‒ Пять порций, Ретбом!

‒ Но, господин эр!

‒ Пять.

‒ Да, господин эр.

Всем видом своим показывая, какое на него свалилось несчастье, кучер-повар сходил к карете, в сундуке на задах набрал глиняных плошек и, вернувшись, завозился у котла. Кассинар смотрел в небо, не забывая косить глазом на огорченную спину кучера. Вот ведь, за чужую кашу переживает, как за себя. А все почему? Приучен и не мыслит в себе иного. А если вдруг и размыслит иное, то ведет ладонью от сердца, защищаясь, как от лукавого. Интересно, чего ему в жизни хочется?

‒ Господа скветты! ‒ услышал он голос Августа и повернул голову.

‒ Господин эр!

Куверторы подняли кружки.

‒ Благодарю, благодарю, ‒ сказал Август, краснея. ‒ Айса, тортонэ. Приглашаю вас позавтракать, господа, вместе со мной.

Лица куверторов поплыли улыбками.

‒ С вами, господин эр?

‒ А что здесь такого? Мы по-походному.

‒ Так мы это… с превеликим…

На ковер куверторы переместились в мгновение ока, подхватив с собой полотно с едой. Кассинару пришлось подвинуться, когда рядом с ним, соблюдая, впрочем, некий пиетет, хлопнулся один из воинов. Сапоги, штаны, мундиры-туссеры с широкими воротниками. Как не велик был ковер, а сделался тесным для шести человек.

‒ Разлеглись! ‒ проворчал Ретбом.

Он раздал плошки. Куверторы тянули аромат ноздрями, топорщили усы, одобрительно крякали.

‒ Ложки, ‒ кучер каждому дал деревянную ложку. ‒ Вернуть обязательно!

Куверторы разломали хлеб и сыр. Сыр был козий, пах остро, Кассинар заметил, как Август спрятал нос в меховую паль. Есть воины не спешили, поглядывали на эра, словно ожидая команды.

‒ Господин эр… ‒ сказал Кассинар, когда молчание затянулось.

‒ Что? ‒ спросил Август, вынырнув из паля.

‒ Распорядитесь.

‒ А! ‒ Август поднял кружку. ‒ Эверца, тортонэ!

‒ Зирна Хэмхилл! ‒ грянули куверторы.

Больше их ничего не сдерживало. Ели они так жадно, так азартно, что Кассинар, никогда не отличавшийся хорошим аппетитом и вообще пристрастием к еде, неожиданно почувствовал, как у него заныло в животе. Стучали ложки, хрустел на зубах лук, двигались челюсти и кадыки.

Кашу обсуждали в голос.

‒ Красота!

‒ Ну, Ретбом, ты и расстарался!

‒ Его бы поваром к нам в кальдегардию!

‒ Ха, если он состряпает нечто подобное из конины и лежалого проса, то я к нему служкой пойду!

‒ Служанкой, Фенгли! Служанкой!

‒ После тебя, Гривль!

‒ Каша, господин эр, объедение!

Август улыбался. Ретбом хмурился. Похвалы куверторов, похоже, заставляли его соображать, насколько ему хватит припасов, если господин эр вздумает каждый раз приглашать сопровождающих его воинов к своему столу. Ничего ж не напасешься! То один рот, а то целых пять! Нет, шесть, если считать постового.

‒ Проверьте лошадей, Ретбом, ‒ сказал Кассинар.

Он был уверен, что кучеру лучше не слышать разговоров о Терезине Сойерн, которые сейчас последуют. Человек Ретбом надежный, но все же… К чему лишние уши?

‒ Да, господин манье, ‒ поклонился Ретбом.

Ворча под нос о том, что за ложками нужен глаз да глаз, кучер отошел к карете и там, выбрав из-под козел тряпку почище, принялся отирать бока животным в упряжке. Кассинар вернулся взглядом к куверторам.

Каша была умята. Кружки опустели. Чили Смайссон, как самый заводила, выкрутил из-за пояса кожаный бурдючок.

‒ Господин эр, а не хотите попробовать нашей эльфы? ‒ обратился он к Августу.

‒ Я знаю, это пиво, ‒ сказал тот.

‒ Особое пиво!

‒ Особое?

‒ Его варят с чемчесом.

Август посмотрел на Кассинара, и распорядитель отрицательно качнул головой. Могло ли это остановить будущего жениха? Нисколько! Серебряная кружка в руке Августа сунулась к горловине, передавленной бечевой.

‒ Если только немного…

‒ Немного! ‒ предупредил Кассинар.

‒ Не извольте беспокоиться!

Под одобрительные вопли соратников Чили распустил узел и наклонил бурдючок. Темная жидкость плеснула в кружку.

‒ Все-все! ‒ сказал Август.

Куверторы не остались в стороне. Чили Смайссон обжимал бурдючок, наливая каждому где-то до половины. Не забыл и себя.

‒ Господин манье…

Кассинар улыбнулся.

‒ Нет, Чили, я знаю, что это за пойло. Мне сказали: делай первый глоток ‒ и дыши, дыши. Вот только не предупредили, что дышать будет нечем.

Куверторы загоготали. Август поднял кружку. Его жест поддержали. Установилась тишина, прерываемая лишь шелестом листвы.

‒ Господа скветты, ‒ сказал Август торжественно, ‒ нам предстоит непростой тур, и Сойерны… они обязательно постараются сделать этот тур невыносимым. Впрочем, чего еще ждать от Сойернов?

Куверторы одобрительно пошумели. Кассинар отметил, как держится молодой эр. Этого Августа с Августом в карете мало что связывало. Тем временем серебряная кружка поднялась выше.

‒ Господа скветты… агарти… Я рад, что вы здесь, со мной, и будете защищать меня, чего бы вам это не стоило. Зирна!

‒ Зирна Хэмхилл!

Кружки стукнули. Август, чуть помедлив, опрокинул эльфу в себя. Глаза его выпучились. Какое-то время он крепился, вцепившись пальцами в меховую паль и багровея, потом распахнул рот.

‒ Кха… господин манье… ‒ выдавил он.

Из глаз его потекли слезы.

‒ Зирна Хэмхилл! ‒ снова проорали куверторы.

Им было хоть бы что. Бурдючок вновь пошел по кругу, разливая содержимое. Но вряд ли Август это видел. Как помнил Кассинар, после первого глотка он сам с минуту ничего не соображал и мало что различал перед собой. Горло горело огнем, как соломенное чучело в конце Ольвенского хода.

‒ Вот, эр, пейте, пейте.

Распорядитель буквально втиснул в руки эра кувшин. Некоторое время тот жадными глотками пил разбавленное вино, заливая кружевную ткань на груди. Конец пелагу. Два золотых лимбера, между прочим. А это десяток вальмеров или два десятка раистянских скумеров. Нет, в таком виде, конечно, показывать Августа Терезине не стоит.

‒ Как вы, эр Август? ‒ спросил Кассинар, когда опустевший кувшин упал на ковер.

Август поморгал.

‒ Кажется, все в порядке. Кха. Кха! ‒ Он покашлял и потер горло. ‒ Но вы бы могли и предупредить меня, господин манье!

‒ Моя вина, ‒ признал Кассинар, не собираясь спорить при куверторах.

‒ Эта эльфа, конечно…

‒ Зирна Хэмхилл! ‒ заорали куверторы.

‒ Все, все, господа скветты! ‒ выпрямился, скинув паль, Август. ‒ Достаточно. Но я хочу вас кое о чем спросить, и чтобы это осталось между нами…

‒ Мы ‒ могильные камни, господин эр! ‒ заверили куверторы, сближая головы.

‒ Мне известно, ‒ чуть наклонился Август и понизил голос, ‒ что вы были в Доэнгерте, когда мой родитель… ну, договаривался о моем туре. И я хотел бы, господа скветты… агарти… чтобы вы правдиво, ничего не утаивая, поделились со мной вашими впечатлениями.

‒ О туре? ‒ спросил один из воинов.

‒ Нет, ‒ сказал Август. ‒ О ней.

‒ О ком? А! ‒ посветлел лицом Чили Смайссон. ‒ О Терезине?

‒ Да.

Усы Чили Смайссона шевельнулись.

‒ Значит, слушайте, эр Август…

Глава 2. Терезина

Постоялый двор в Берштольде был последним приличным двором перед Змелином. Начинались спорные земли, и, конечно, нечего было и думать, будто дальше можно будет разместиться в привычных условиях ‒ то есть, с отдельными комнатами, хорошей кухней, горячей ванной и без назойливых, вездесущих, любопытных насекомых.

Впрочем, это было второй или даже третьей мыслью, что беспокоила Терезину. Первая, разумеется, была об Августе Хэмхилле и туре, который они должны совместно совершить. Необходимость тура была очевидна. Как и брачный союз с Хэмхиллами. Да, давние враги. Да, много обид и мертвецов скопилось с обоих сторон. Но хватит уже, хватит!

Отец начал готовить ее к туру месяца за три, еще ранней весной, сначала жаловался на плачевное состояние финансов, на затратное содержание полутора сотен трибутов и трех крепостей, на неурожай и цены на железо, а потом, в свойственной ему грубой манере, обвинил Терезину в том, что она отбилась от рук и ничего не видит дальше собственного носа, а он ‒ отец, и она должна слушаться, он знает, как лучше.

В конце концов, Лефик с ними, с Хэмхиллами, но объединение спорных земель в квейн сулит одни выгоды.

Не Хэмхиллам сулит, нам ‒ Сойернам.

Во-первых, земли. (Глаза Ногли Сойерна загорались). Хорошие земли! И под рожь, и под овес, и под остальное. Поля, луга, леса. Это первое. Второе ‒ люди. Каким бы ни было место, а на нем должен кто-то поселиться и работать. Платить марку, обеспечивать всех вокруг пропитанием и тем товаром, что приучен делать. И этих людей мы получаем вместе с землями. Представь, как удачно! Некоторые, правда, поиздержались, пока мы с Хэмхиллами… Но это поправимо, год-другой низкой марки, семена, лошади, инструмент на те же год-два в долг… (Эрц Ногли Сойерн сжимал кулак). Да мы их привяжем, Тери! К земле и к себе. И они еще благодарить нас будут!

Смех гремел под сводом зала.

Третье ‒ путь из Куантау в Раисти и из Раисти в Куантау. Йорген, конечно, сразу теряет в значении. Нет, он остается подкладкой между нами и Куантау, но аппетиты ему придется поумерить. Потому что у нас тоже есть аппетиты. Ни Раисти, ни Куантау мимо квейна, который образуется от союза, проскочить не смогут. Значит, часть подорожной марки осядет у тебя, Тери. Потому как появится сила ее взять. Ты слушаешь?

(Терезина кивала. Отец продолжал).

Четвертое. Будущее. Надо смотреть в будущее, Тери. Потому что в будущем мы есть, а в прошлом нас уже нет. Что же впереди? Подумай своей головой, подумай! Впереди ты с этим капризным дурачком становишься владелицей Фоллдейла. Каково? Думаешь, толстый Викольд Хэмхилл вечен? Нет, нисколечки! Я, правда, надеюсь протянуть подольше, я еще не заплыл жиром, как он. Рассчитываю увидеть, как Фоллдейл и Хэтифусс ты объединишь в один эрецваль. Мечта, а? И не такая несбыточная, как раньше. Люди под это дело готовы даже выделить денег. Не скажу, кто. Нет, не скажу. Но тоже, знаешь, смотрят в будущее. Только мужа, полагаю, тебе все же придется поискать другого. В том же Йоргене, например. У Йоргенского бургера растут два замечательных сына.

Но это потом, потом.

Дальше отец разъярился, потому что она стояла и молчала. Ему показалось, что таким способом она выражает свой протест, в то время, как Терезина просто размышляла над тем, как будет организован тур. Манье Хэмхиллов предлагал план посещения крепостей и весей, начиная со Змелина, и это, как ни странно, выглядело разумным. Гарнизоны предупреждены, слухи об объединительном туре пустили в народ, о куверторах договорились ‒ по пять с каждой стороны. Стоило подумать об интересе господина Кассинара в предполагаемом будущем. Он, кажется, года два уже как являлся мозгом всех действий Хэмхиллов. Упустят ли они свое? А она бы упустила? Пожалуй, у манье тоже есть план.

На нее.

Отцу, который из-за ее молчания начал, выкрикивая упреки, крушить мебель в зале, она сказала, что согласна. Ногли Сойерн, правда, вдобавок к скамье и трем стульям успел разбить вазу и согнуть высокий подсвечник. Но потом до него, наконец, дошли слова дочери. О, конечно, он ее обнял. Выбросил подсвечник и облапил, как умел. Из неблагодарного существа, из недалекой дурочки, не умеющей ценить его заботу, она в мгновение ока превратилась в душеньку, рыбоньку и свет его жизни.

Ожидаемо, да.

В последнее время с отцом как-то не складывалось. Терезина была то слишком умна, то слишком глупа, то самонадеянна, то строптива, то ленива, то чересчур деятельна, то глуха, то громка, то пропадала один Диань знает где.

Пожалуй, они оба были рады избавиться друг от друга хотя бы на время. Так и случилось. Берштольд. Постоялый двор. И тур впереди.

Терезина огляделась. Бревенчатые стены комнаты были неумело задрапированы вышивкой. Скромненько, но всяко лучше, чем будет дальше. Чисто, кровать с периной и кувшин с водой. Надо ли еще что-то?

Она подвинула стул к горе багажа. Ей захотелось вдруг провести ревизию самой большой ее драгоценности ‒ книгам.

Да, Терезина отдавала себе отчет в том, что ее интересы, увы, не соответствуют интересам подавляющего большинства представительниц женского пола. Что уж тут поделать? Отец ничего не смог, а уж иные! Нет, конечно, и к одежде, и к обуви, к украшениям и безделушкам, вышивке, мужчинам и сплетням она не оставалась равнодушна, но с легкостью поменяла бы всех их скопом на одну только «Правду о былых временах» Сезифа.

В ее личной коллекции были Капурин из Шетума и его «Мысли», «Основы устройства земли и неба», «Животворящий огонь и иные чудеса», «Похождения Арманиуса Монопи в землях Мога и Эга», а также «Советы на каждый день» Люциса Смирного. Терезина надеялась, что из Кас-Укрума, что к востоку от Раисты, к осени прибудет труд Амола Прига «Алхимические элементы и их влияние на животных, растения и людей».

Что же имелось в небольшом, окованном медью ларчике?

Терезина достала ключик из кармашка и втиснула в узкую прорезь замка. Вместе с поворотом ключа раздался щелчок. Крышка ларчика приподнялась. Внутри, на обитом бархатом ложе, обрели некий промежуточный покой три книги в коричневых обложках выделанной кожи. Первая, конечно, была: «Мысли». Без нее Терезина уже чувствовала себя как без рук. Вернее, как без умного и внимательного собеседника, всегда готового прийти на помощь. Вторая носила название: «Описание земель от Хальской гряды до Чуроши, впадающей в море Бо». Книге было, наверное, полстолетия, море Бо уже лет двадцать как именовалось Бусинским, но Терезина взяла ее потому, что это был, скорее всего, единственный путеводитель по местности будущего квейна. Ей хотелось сравнить земли, описанные безымянным путешественником, с теми, что они намерены проезжать. Соответствуют ли? Сколько на страницах выдумки, а сколько правды?

Так как в тексте упоминался Змелин, с него, со Змелина, Терезина и решила проводить дотошное знакомство.

Третью книгу она купила у торговца, что какое-то время ждал в Доэнгерте, когда сойдет паводок, чтобы отправиться в Йорген. Торговец сказал, что книга идеально подойдет для того, чтобы скоротать время. Она очень забавна, очень чувственна, как раз для дам, желающих развлечься в долгой поездке. Там про одного молодого человека, не слишком знатного, из обедневшего скветтского рода, который едет, получив письмо от своей родственницы, являющейся, в сущности, его благодетельницей и основным источником доходов. И по пути…

Терезина купила. Три монеты серебром. Жуть жуткая.

«С картинками, ‒ со значением сказал торговец, ‒ не пожалеете».

Картинок действительно было много. На первой прилично одетый мужчина, в туфлях, в чулках, штанах, длиннополом пелаге, из ворота которого выглядывал бант рубашки, с тонким мечом в ножнах на перевязи, смотрел прямо на Терезину из-под обреза шляпы.

Смешно, но она даже смутилась. «Чего смотришь? ‒ мысленно спросила Терезина его. ‒ Не чета ты мне. Я за Хэмхилла собралась».

Мужчина смотрел и молчал.

«Да, да, ‒ сказала ему Терезина, ‒ это не совсем по любви. Это далеко не идеал. Это расчет. Ну и что?».

Возразить ее нарисованный собеседник не смог ‒ она перевернула страницу. Далее шел текст: мужчина получал письмо, огорчался, что попечительница серьезно больна, и собирался в дорогу, попутно размышляя о деньгах, о женщинах, с которыми водил знакомство, о том, что знает о них все, и, пожалуй, сможет соблазнить любую. Нужно только знать подход. Второй рисунок показывал того же мужчину перед посадкой в карету. Одет он уже был по дорожному, в суконный пуфер и флек с рукавами. Вместо туфель на ногах ‒ короткие сапоги. По дороге мужчина, которого звали Мофферн, Эдо Мофферн, останавливался в различных постоялых дворах, где от скуки принимался проверять свое умение на служанках и постоялицах. Картинки приобретали рискованный характер. Замелькали юбки и нижнее белье, несколько раз сквозь штрихи одежд проступила округлость женской груди. Одолевшая полтора десятка страниц Терезина из любопытства листнула ближе к концу. О, как жар дал в щеки! Со случайного рисунка на нее глянул…

Нет-нет, она спрятала книгу до лучших времен. Соблазнитель, видите ли! Такие сочинения все же не в ее вкусе. Но, возможно, время от времени, она будет потихоньку читать книгу дальше, и совсем не ради картинок, особенно тех, что прятались в конце. Просто хочется узнать, что там с больной родственницей. Да-да!

Терезина обнаружила, что держит книгу об Эдо Мофферне в руках. Не «Описание земель» и не «Мысли», которые, скажем, куда более подобали случаю, а откровенные похождения любителя плотских наслаждений. Ох-хо-хо.

‒ Эса?

Терезина успела опустить книгу в ларчик прежде, чем вошедшая в комнату тетушка это заметила. Замечательно сидеть спиной к дверям!

‒ Эса, что вы делаете?

Тетушка подошла, топая по доскам. Она была тяжела, грудаста, объемна. Щеки, губы, подбородки. Сердитые глаза из-под косматых бровей. Глухое платье перетянуто в обширной талии легкомысленным пояском. На платье накинут пелисс, женская разновидность пелага.

‒ Проверяю, все ли на месте, ‒ сказала Терезина.

Тетушка наклонилась, крылья ее носа шевельнулись, словно она принюхалась.

‒ Опять книги. Выкиньте их, госпожа. Никогда в книгах ничего путного не было. Одно пустословие, а то и мерзость.

‒ А «Сокровение»?

Терезина закрыла и замкнула ларчик.

‒ «Сокровение» ‒ это другое, ‒ сказала тетушка, истово проведя ладонью у лба ‒ от себя, к себе. ‒ «Сокровение» нам дано, как истина. Диань что говорил? «Слушайте меня, и дам вам свет свой. Помните меня, и сохранитесь. Говорите со мной, и я отвечу».

‒ Я читала, ‒ сказала Терезина, пряча ключик.

‒ Вот такую книгу иметь каждому надо! Что до вещей…

Тетушка пошевелила тючки с одеждой, приподняла и опустила (словно взвесила) сундук с брякнувшей утварью и сдвинула его в сторону. Несколько мешков с припасами, ощупанные, также переменили место. Перетянутые бечевой выделанные шкуры почти без осмотра отправились за припасами следом. А вот второй сундук потребовал от тетушки уже иного, основательного подхода. Она ногой притянула лавку, села на нее, обмахнув подолом, и огладила ладонями резные накладки по бокам сундука.

‒ Что я вам скажу, эса, ‒ проговорила тетушка, откинув горбатую крышку и стянув покровную ткань. ‒ Вам не о книжках надо думать. Вам надо думать…

Навалившись, она запустила руки в сундучное чрево. Ей пришлось привстать, чтобы ухватить хранимый там предмет и с усилием вытащить его наружу.

‒ Вот о чем надо думать! ‒ торжественно объявила тетушка.

Предметом торжества оказалась картина в массивной позолоченной раме. Установив на угол сундука, тетушка повернула ее к Терезине.

‒ Смотрите!

‒ Я видела, ‒ сказала Терезина.

‒ И что? Взгляните еще раз, госпожа.

Придерживая картину рукой, тетушка сделала шаг в сторону, чтобы тоже полюбоваться изображением.

‒ Какой красавец! ‒ оценила она.

‒ Не сказала бы, ‒ вырвалось из Терезины.

‒ А зря, ‒ качнула головой тетушка. ‒ Вам придется полюбить его, эса, а значит, он должен стать для вас первым красавцем.

‒ Я знаю.

С картины на Терезину смотрел, конечно же, Август Хэмхилл. Кто бы еще? Точнее, смотрел он куда-то в сторону, но представление о будущем супруге и так можно было получить исчерпывающее. Портрет был написан год или два назад. Август Хэмхилл позировал на нем в зеленом пелаге ‒ большая голова упрямо наклонена вниз, густые волосы дыбятся, рот поджат.

Одна рука ‒ на эфесе меча, другая едва прорисована. Капризный ребенок. Нет, капризный мужчина. А взгляд в сторону, возможно, месть портретисту.

‒ Перво-наперво, ‒ сказала тетушка, ‒ отметьте в нем те черты, что вам нравятся. Вот глаза…

‒ Их почти не видно.

‒ Они зеленые. И большие.

‒ Не знаю.

‒ Или нос…

‒ А что нос? ‒ спросила Терезина, концентрируя внимание на озвученной части лица Августа.

‒ Так ведь неплохой нос. Не клубнем, не пикой, не орлом. А то, как говорят? Если клубнем, то мужик простоват, пикой ‒ лжив, орлом ‒ надменен.

Терезина прищурилась.

‒ Все же, кажется, что с горбинкой.

‒ Ну и что. А рот?

‒ Зеленый и большой.

‒ Эса Терезина!

‒ Хорошо, просто большой. Как у лягушонка.

Обхватив картину, тетушка прижала ее к объемистому животу и, багровея от усилий, шагнув, приблизила Августа к Терезине.

‒ Вы все же посмотрите внимательнее. Ваш отец, госпожа… ‒ Она выдохнула и приподняла портрет выше. ‒ Он не поймет, если после тура ничего между вами и Августом не сладится.

‒ Я знаю. Нам деваться некуда.

‒ Так и смотрите. Смотрите.

‒ Хорошо.

Терезина уставилась на портрет. Август прятал взгляд. Цепочка серебрилась на груди. Пышные рукава. Грудь худая. Щеки впалые. Голова, пожалуй, несоразмерная. Младше на два года и ростом, как известно… Совсем невысокий будет муж. Можно и придушить в постели. Случайно. Но глаза все же зеленые, решила Терезина.

‒ Ну, как? ‒ спросила тетушка.

‒ Влюбляюсь.

‒ В глаза смотрите, представляйте его всяко.

‒ Представляю.

‒ Вы, я знаю, за служанками подглядывали, ну, когда они с мужьями или с господами скветтскими… Так тоже представляйте. А то вам уже за двадцать, счет годков к тридцати идет, а все с книжками сидите.

‒ Я смотрю.

‒ Не страшно, что эр худосочный, у худосочных, говорят, как раз в мужское хозяйство прибыток идет…

‒ Все?

‒ А чего еще?

Тетушка пучила глаза. Щеки ее цвели багровыми пятнами. Портрет Августа Хэмхилла был тяжел.

‒ Ну-ка, госпожа…

Тетушка, напрягшись, поставила нижнюю кромку рамы на колени Терезине. Терезина опешила.

‒ Тетушка Петина!

Вскочить, правда, не получилось.

‒ Держите, держите. ‒ Тетушка закрепила пальцы Терезины на раме. ‒ И вторую, госпожа.

Она добилась того, что портрет жениха надежно зафиксировался в руках будущей супруги. При хорошем воображении можно было даже представить, что Август стоит перед Терезиной на коленях.

Рама ‒ на ее коленях, а жених ‒ на своих.

‒ И что мне с этим делать? ‒ возмутилась Терезина.

‒ Смотрите, изучайте.

Тетушка одернула платье, запахнула пелисс.

‒ А вы куда?

‒ Скажу, чтобы воды вам нагрели. И проверю, как там обед. Скоро выезжать, эса. К ночи мы должны быть в Змелине.

Тетушка направилась к двери. Терезина повернула голову.

‒ Я куверторов позову!

Тетушка задержалась на шаг.

‒ Вы бы лучше следовали моим советам, госпожа.

Стукнула дверь.

Август с холста косил глазами, словно говоря, что он здесь вообще ни при чем. Трус! Терезине он уже совсем не нравился. Большеголовый и невысокий. И Хэмхилл. Рама давила. Терезина поморщилась, попробовала подвигать ногами. Какой-то кошмар. Она вообще эса или кто? Несколько мгновений она разглядывала портрет, выискивая у Августа недостатки, которые отвратили бы ее от него еще больше. Потом опомнилась: нет, Тери, так ты никуда не придешь. Жить-то придется вместе. А неприязнь помешает цели.

И какая же у нее цель? ‒ неожиданно сложилось в голове. Не у отца, у нее. У отца-то, понятно, эрецваль. И чтобы все были в кулаке. Даже она, которая рыбонька, свет и его непослушное дитятко. Чтобы соглашалась, поддерживала и следовала указаниям. Оллелой Ногли Сойерн! Оллелой и вовеки!

Чего же хочется ей самой?

‒ Большой вопрос, ‒ произнесла вслух Терезина.

Выдохнув, она качнула картину, потом повернула ее, тяжеленную, и, помогая себе ногой и рискуя обломать пальцы, спустила на пол. Рама в отместку царапнула бедро. Ай! Терезина потерла ногу ладонью. Все, Август Хэмхилл получит подпорченную невесту. А когда спросит: кто это вас, дорогая Терезина? Она с чистой совестью ответит: вы, эр Август. Вы в позолоченном исполнении.

Тетушка, конечно…

Все еще потирая царапину, Терезина перебралась на кровать. Не успела она плюхнуться на набитый пухом тюфяк, как приставленный к стулу портрет, не выдержав своего шаткого положения, хлопнулся на пол. Это Терезину неожиданно рассмешило. Ах, Август, Август, что за капризы? Вы хотели, чтобы я взяла вас с собой в постель, и так выражаете свое недовольство? Но мы же еще не женаты, эр!

Она фыркнула в подушку, которую подгребла к себе, но скоро сделалась серьезной. Надо подумать, Тери.

Потолок над кроватью был побелен, но уже пошел трещинками. Видимо, кто-то ходил по чердаку дома, не слишком заботясь о том, как это скажется на комнатах внизу. Или же перекрытия рассохлись.

Итак, что мы имеем? Терезина отметила первую трещинку, как точку отсчета. Интересы отца: эрецваль. Хорошо. Вторая трещинка ‒ интересы Викольда Хэмхилла. Тоже эрецваль. Объединение земель под своей рукой. Глупо предполагать иное, потому что для иного никаких предпосылок нет. Не Луну достать хотят. Оба эра недовольны своим положением, оба выдохлись в денежном и военном плане, оба желают поправить дела через детей, то есть, через сына или через дочь. В некотором роде ситуация, конечно, уникальная. Впереди у квейнов два или три спокойных года. Мелкие куны в соседях пока не осмеливаются выступать с претензиями на территории. Раиста и Куантау соблюдают нейтралитет, по крайней мере, клятвенно заверяли в этом отца через доверенных лиц. Как, наверное, и Хэмхиллов. Йорген же и вовсе выступает инициатором брачного тура. Хотя Йоргенскому бургеру…

Терезина наморщила нос.

С одной стороны бургеру не выгодно усиление ни Фоллдейла, ни Хэтифусса. Времени, где он мог раньше играть на взаимной неприязни, выторговывая себе преференции в торговле и проезде то у одного, то у другого эрца, придет конец.

Установится твердая подорожная марка, которая, как минимум, лишит бургера десяти, а то и двадцати процентов прибыли.

Но. Взамен он получит спокойствие у южных границ, большого и доброго соседа и гарантии, что торговый путь от Раисты до Йоргена будет пребывать под надежной охраной. Умеет ли бургер смотреть не только в кошель, но и в будущее? Для этого нужен расчетливый ум. И судя по тому, что идея тура…

Так, решила Терезина, что-то я отвлеклась. До бургера еще далеко. Пойдем-ка по порядку. Она нашла глазами третью трещинку. Господин Карак Кассинар, распорядитель или как говорят в Фоллдейле и Йоргене ‒ манье.

Его интерес…

‒ Эса!

Появившаяся в двери тетушка всплеснула руками. Первым делом она, конечно, бросилась к картине.

‒ Госпожа, что же вы творите! ‒ Щеки тетушки гневно затряслись. ‒ Диань милосердный! Это же Август!

Терезина покосилась на навязанную отцом сопровождающую.

‒ Это всего лишь портрет.

‒ И что?

Тетушка, наклонившись, схватилась за раму. Со второй попытки ей удалось перевернуть картину изображением вверх. Поднимать портрет она не стала, а поволокла к сундуку, из которого совсем недавно вызволила. Август, прикрыв глаза, притворялся смертельно раненым. Казалось, тетушка Петина тащит его с поля боя, где он потерпел разгром, в тихое место. Из ран на Августе было прилипшее перо под подбородком. Чудо в перьях, а не Август. Рама скребла по доскам.

‒ Тетушка, я думаю!

‒ А я вам разве мешаю, госпожа? ‒ удивилась тетушка, ногой отпихивая с пути мешок с припасами. ‒ Хотя по мне…

Она привалила картину к сундуку, выпрямилась и шумно перевела дух.

‒ Вот по мне, ‒ сказала она, ‒ никакого ума женщине даром не надо. Это все мужские заботы ‒ всякие мысли о том, как сохранить квейн, приумножить богатство, победить врагов. И прочее ‒ о небе, о чудесах, о природе всяких вещей ‒ тоже. Вам это зачем? Женская доля особого ума не требует. Диань что о женщинах говорит? Он говорит, что женское существо ‒ творение особое. Дом и дети основа и смысл его существования. А вы?

‒ Что ‒ я?

‒ Лежите и думаете!

Терезина фыркнула.

‒ Будто вы не знаете, тетушка! Мне двадцать семь, и с пятнадцати лет отец присматривал мне женихов. Все боялся продешевить с партией. Помните куна Хельвига? А скветта Оромбальда? А дивона, всего истыканного иглами, откуда-то из-под Кас-Укрума?

‒ Ну, этот-то был совсем дикарь, ‒ нахмурилась тетушка.

Она присела, обхватила картину и с трудом перевалила ее обратно в чрево сундука. Август стукнул о дно.

‒ Зато десять табилей золота давал! ‒ сказала Терезина.

‒ Ух ты! ‒ изумилась тетушка, тяжело прошаркав к кровати, и опустилась на край тюфяка. ‒ Золота? Десять табилей? А сколько это в наших гнейсах?

‒ Никто не знает. Дивон, ну, как он сам себя называл, что-то вроде местного эрца, как мы поняли… Он сказал, что завтра будут у нас десять табилей, руками гору изображал, хотел меня сразу с собой взять…

‒ Куда?

‒ К себе. Говорил, что в двух часах пути стоит его караван. Там и золото, и шелк, и камни драгоценные. Железо кованое, оружие. Всего много! Только он должен показать меня своему отцу, чтобы тот одобрил его выбор.

‒ А почему отец его сам не мог прибыть к нам в Доэнгерт?

‒ Болел, при смерти был.

‒ Так чего же они его с собой в караване тащили? Человек, считай, одной ногой в могиле, хоть и дикарь, Дианя не знающий…

‒ Разумно. Только его к лекарям в Куантау везли.

‒ А-а-а! ‒ протянула тетушка. Лицо ее разгладилось от понимания. ‒ Тогда все ясно, ‒ закивала она. ‒ Получается, богатые люди. И диван этот, смотри, как к родителю относится. В такую даль из своего этого…

‒ Кас-Укрума.

‒ Во-во, в такую даль повез!

Тетушка качнула головой. Взгляд ее затуманился, словно она представила, как ее саму катят в тряской карете на излечение.

‒ Погоди! ‒ опомнилась она. ‒ Тогда почему вы здесь? Такого хорошего человека проморгали! Как бы он о вас заботился!

‒ Тетушка! ‒ приобняла ее Терезина. ‒ Какая же ты легковерная!

Она уткнулась носом в пухлое плечо.

‒ Почему легковерная, эса? ‒ встрепенулась, повернулась тетушка. ‒ Вы пошли с ним?

‒ Не-а.

‒ Отец не пустил?

Терезина фыркнула.

‒ Отец чуть сам вперед не побежал, едва о золоте услышал. Табили! ‒ Она начертила ладонью невидимую, высокую волну. ‒ Табили золота!

‒ И что?

‒ Как что? ‒ удивилась Терезина. ‒ Я сказала, что пойду, если со мной пойдут хотя бы три человека из дворцовой охраны. Сказала, что боюсь одна. Хотя отец готов был отпустить меня даже без сопровождения. И без вас, тетушка! Дивон уверял, что мы туда и обратно, очень быстро, а если лошадей дадут, то и за три часа обернемся. Главное, чтобы я родителю приглянулась. Правда, после моих слов…

‒ Обидела человека! ‒ вставила тетушка. ‒ Где я, кстати, была во время этого приема? Ох, я бы не допустила!

‒ Тебе сделалось дурно после обеда.

‒ С чего бы?

‒ С запеченной в тесте оленины.

‒ Ой! ‒ Тетушка приложила ладонь к колыхнувшейся груди и зажмурилась. ‒ Ой, зачем вы мне это напомнили?

‒ Сама спросила.

‒ Там переложили чемчеса. А он же как? Чем больше его ешь, тем больше его хочется. Некому было меня удержать!

‒ Это да, ‒ улыбнулась Терезина.

‒ Смейтесь, эса, смейтесь.

‒ Все, Петина, иди уже, ‒ Терезина снова легла. ‒ Я подумаю об Августе, обещаю.

‒ Смотрите!

Тетушка погрозила пальцем и поднялась.

‒ Постойте, а с диваном-то что? ‒ спросила она.

‒ А дивон сказал: «Конечно-конечно! Я только предупрежу о вашем визите», ‒ ответила Терезина. ‒ Как оказалось, больное сердце отца могло не выдержать неожиданного появления большого количества народу.

‒ Вот вам мужа бы такого!

‒ И больше мы его не видели.

Тетушка округлила глаза.

‒ Как?

‒ Очень просто.

‒ А эти… табили?

‒ Табили?

‒ Табили!

Тетушка повторила за своей подопечной движение ладонью.

‒ Ни одного! ‒ сказала Терезина.

‒ Не принес?

‒ Так если не появился, значит, и не принес. Я уверена, что и умирающий отец, и золото, и караван были выдумкой.

‒ Зачем же…

Терезина раскинула руки.

‒ Тетушка, ну зачем еще? Чтобы украсть меня и попросить выкуп. Или обесчестить и попросить выкуп. Или попросить выкуп, а обесчестить уже потом. Если отец сразу на выкуп не согласится. Хотя, даже если согласится…

Она многозначительно замолчала.

‒ Какое коварство! ‒ ахнула тетушка. ‒ Но это точно?

Глядя на Петину с кровати, Терезина подумала, как неохотно люди расстаются с выдумкой, если она легла им на душу. Тетушка ‒ живой тому пример. Она прекрасно понимает, что никакие чужие посулы не прибавят ни монет в кошеле, ни еды в миске, но упорно не хочет расставаться с иллюзией, что богатые торговцы, красивые и одинокие эры, стареющие эрцы, не знающие, куда деть свои богатства, кишмя кишат в окрестностях. И все благородные, честные, заботливые. Олениной не корми ‒ дай золотом поделиться.

Откуда это берется?

‒ Тетушка, разве ты вчера родилась? ‒ спросила Терезина.

‒ Я? Эса! Что вы такое говорите? ‒ возмутилась Петина. ‒ Думаете, я совсем слаба умом? Я пережила такое, что вам и не снилось! Просто… С чего бы человек пришел и объявил, что он диван?

‒ Дивон.

‒ Ну, да. Он что, не понимает, что эрц Ногли ему голову, если что, свернет? А помните наш сухой лесок? Там на деревьях частенько Хэмхилловские трибуты, наемные энчеры да лихоимцы всякие болтались.

‒ Ох, Петина! ‒ Терезина подперла голову кулаком. ‒ Тут же главное сказку рассказать так, чтобы у слушателей глаза загорелись. Чтобы золото ‒ раз! ‒ и все соображение да опаску из ума выдуло. Дианя помните?

Тетушка нахмурилась.

‒ А что Диань?

‒ «Берегитесь сладких речей и обещаний…»

‒ «…ибо скоро ощутите горечь и пыль несбывшегося», ‒ закончила за Терезину тетушка. Щеки ее затряслись. ‒ Так я знаю. Мне ли не знать! Но мало ли что могло случиться? Пошел этот диван… дивон к себе, а его дубинкой по дороге взяли и отоварили. В Хэтифуссе, конечно, не как в Фоллдейле или в мелких квейнах, поспокойнее, конечно, но грабителей и у нас хватает! Четвертого дня в Калатоге случай был…

‒ Петина!

‒ Да?

‒ Иди вон, ‒ сказала Терезина.

‒ Эса… ‒ растерянно произнесла тетушка. ‒ Ваш отец строго-настрого…

‒ Мой отец, ‒ отчеканила Терезина, ‒ остался в Доэнгерте. То, что он тебе приказал, ты можешь исполнять, не мешая мне. Приказал следить ‒ следи. Но незаметно. Приказал наставлять ‒ наставляй. Но так, чтобы не хотелось отослать тебя вниз или вообще со двора. С Августом я как-нибудь разберусь сама. Кто отправляется в тур? Я отправляюсь в тур, а не ты. Лучше подумай: хочешь ты остаться при мне в новом квейне или вернешься к эрцу?

‒ Так это…

Тетушка растерянно заморгала.

‒ И мой отец, если уж на то пошло, ‒ сказала Терезина, ‒ был настолько очарован рассказом о несметном богатстве, что три дня потом со своими друзьями-скветтами искал этого дивона с караваном. Все тропки проверил.

‒ Нашел? ‒ с надеждой спросила тетушка.

Терезина захохотала.

‒ Тетушка!

Она дрыгнула длинными ногами, отчего дорожное платье ее смялось в складки, открыв нижние юбки.

‒ А что я-то? ‒ всплеснула руками Петина. ‒ Можно подумать, спросить нельзя! Вы уж, госпожа, могли бы ответить, не задирая ног. Чтобы ясно и однозначно.

‒ Так я же сказала! Исчез дивон, растворился!

Тетушка вздохнула.

‒ Жалко. Но, значит, и Диань того не хотел. Август по нынешним временам куда лучшим женихом выглядит. Портрет только тяжелый.

Терезина, сев, оправила платье.

‒ Все, Петина, иди. Как там моя вода?

‒ Греется, эса.

‒ Пусть еще куверторы у комнаты встанут.

‒ Так народу-то в доме нет. Глазеть некому.

‒ На всякий случай.

Тетушка протопала к двери.

‒ Все у вас от ума, эса, ‒ с ноткой недовольства сказала она. ‒ Все вам не то, и сомневаетесь вы во всем, и люди вам не те, и говорят они не то, а ваши книжки в ларце ‒ еще не признак ума…

‒ Иди!

Терезина кинула подушку.

Тетушка резво скрылась за дверью. Подушка, правда, не долетела, шлепнулась на пол. Петина что-то произнесла, но Терезина не разобрала ни слова. И пусть! Что она может такого важного сказать? Смотрите, смотрите на Августа, эса? Довольно! Она еще на него насмотрится в совместной поездке.

Терезина потянулась к ларчику. Ключ ‒ в скважину, крышку ‒ вверх. «Мысли». Не до Эдо Мофферна. Она легла на живот, выложила книгу перед собой и раскрыла на заложенной засохшим стеблем странице. Часть называлась: «Премудрости и наблюдения жизни человеческих существ».

«Наши раздражение, злость, зависть, плотское желание и страх, ‒ прочитала Терезина, ‒ в какие бы слова мы их не рядили, какие бы оправдания им не искали, являются по преимуществу внутренними болезнями, болезнями психическими. Как изжога и рвота есть следствие отравления в процессе поглощения пищи, так и наши страсти, имеющие разрушительное начало, есть следствие внутренней неустроенности в процессе бытия. Но не могу не добавить, что в бесконечной милости Дианя они же одновременно есть показания к нашему душевному излечению…»

Терезина закрыла книгу.

Интересно, подумала она, перевернувшись на спину и закрыв глаза. Это если Петина меня раздражает, то дело вовсе не в Петине, а во мне? И если Август мне не нравится, дело опять же совсем не в Августе? Они как бы оба ни при чем? Петина, значит, замечательная, а Август ‒ со всех сторон красавчик?

Я же…

Терезина насупилась. Нет, так она не согласна. Петина раздражает, потому что тетушка ‒ глупая. А Август потому, что с этим чудом придется жить. Вот и все. Никакой внутренней болезни! Только будет ли Капурин писать о том, что не имеет под собой стройного умозаключения? Ведь вряд ли.

Терезина огорчилась. Ладно, что там дальше? Вздохнув, она подтянула книгу.

«Приведу пример, чтобы дотошный читатель не обвинил меня в пустословии, ‒ словно услышав ее, писал Капурин. ‒ Ибо всякое утверждение должно иметь под собой основание, подкрепленное логикой, иначе оно есть простое наблюдение, умозрение, не обладающее какой-либо ценностью.

Возьмем зависть…»

Прекрасно, подумала Терезина. Зависть.

«Представим двух скветтов. Они живут по соседству. Хороший дом есть у одного и у другого, поровну земли, хлопов-землепашцев, меолов-ремесленников, зерна в амбарах и вина в погребах. И вот один скветт по счастливой случайности покупает жеребца. Статного, белого, как свет, тонконогого. Чудо, а не конь!

Что при этом чувствует второй?

Если он не чувствует радости за своего соседа, то он обуреваем совсем иным чувством, острым и желчным, а именно желанием обладать тем же, что и сосед, возвыситься над ним, приобретя вдвое или втрое, или же каким-то образом попросту отнять понравившееся. Никогда не испытывали похожего?

Если вы заявите мне, что не испытывали, я назову вас лжецом или лгуньей.

Но разберем саму основу зависти. Она состоит в желании иметь то, чего у вас нет, но есть у другого. В том, что жадная пустота, цепляясь за увиденное или услышанное, шепчет изнутри вас: хочу, хочу, хочу! Туфли. Пелаг. Коня. Скветт, который испытал зависть в отношении соседа, разве получил ее вместе с жеребцом? Ведь нет, так как жеребца приобрел другой скветт. Во всяком случае, никто в мире не слышал, чтобы при сделке между продавцом и покупателем получало свою долю еще и третье, постороннее, лицо.

Значит, зависть перешла не от коня. Согласны?

Чтобы быть последовательными, давайте рассмотрим и соседа. Может быть, он является источником этого чувства, кто знает? Но примем за начальное условие, что скветты до злосчастной покупки вполне себе ладили.

Что же изменилось после? Сосед, купивший жеребца, пришел к своему знакомому и насильно накормил его завистью? Или под покровом ночи пробрался в его дом и рассыпал зависть, как муку, по полам, подмешал в вино и будто нечистотами измазал ею стены? Поверите ли вы в такое? И какие же тогда у соседа запасы этой дряни? Где он ее взял? Может быть, тайный орден, вроде колефиканцев, снабдил его?

Думается, что заданные вопросы показывают читателю всю абсурдность предположения, что приобревший жеребца скветт явился также разносчиком зависти, как заразы. Нет, господа мои, осмелюсь утверждать, что чувство это зародилось в его соседе вследствие внутренней ущербности, невидимого недуга, что поражает не тело, а разум и души наши.

Хочу сразу обратить внимание уважаемых читателей на смысловую ловушку, которая кроется в очевидном, казалось бы, возражении на мои доводы: мол, не было бы коня ‒ не случилось бы и зависти...»

‒ Кстати, да, ‒ пробормотала Терезина.

«Но значит ли это, что дело все-таки было в животном? Тогда разумно было бы заключить, что любой белый жеребец, да и всякий иной жеребец, должны играть в жизни людей ту же незавидную роль. Правда, примеров тому мы не найдем ни в исторических хрониках, ни в преданиях, что бытуют среди народов и передаются от старшего поколения к младшему изустно. Или же обнаружим один-два случая на двести лет. Ничего нельзя отрицать категорично, не владея пониманием в совершенстве. Правда, это только послужит лишним подтверждением моего вывода. Уместней все же представить, что зависть, как болезнь, просто ждала своего времени, чтобы проявиться.

Как яд в печени, как червь в ране, она сидела в скветте.

И здесь я вынужден сообщить моим читателям: да, это сидит во всех нас. Недуг может вцепиться в душу при виде ожерелья на чужой шее, монет в чужом кошеле, гармонично сложенного тела, красивого лица, танцующей служанки, кувшина, ковра, дома, мебели, дерева, жены и детей, уважения и почета.

Недуг избирателен, но, тем не менее, всеяден.

Мы подвержены ему, поскольку не имеем понимания, где он скрыт и в чем его сила. Он скрыт в нас, и сила его тоже в нас, в нашем ослеплении, в нашем потворствовании ему, в нашем нежелании с ним бороться. Злость, страх, похоть имеют ту же природу и ведут нас одной дорогой во тьму.

Нужен ли скветту жеребец как у соседа? Нужен ли сам соседский жеребец? Или это обосновавшийся внутри Лефик потребовал жертвоприношения? Подумайте об этом, друзья. Смирение, только смирение и молитва могут уберечь нас от зависти и иных недугов, которые пусть и не выскакивают сыпью, не наливаются гноем или кровью, не увечат кости и суставы, но не менее опасны для души.

Смирение и молитва».

‒ Ну, нет!

Терезина захлопнула книгу. Какие-то не те мысли были у Капурина! То ли дело он писал в начале! Чем руки мыть, как за волосами ухаживать, чем чемчес заедать, чтобы от запаха собеседник не воротил нос в сторону. Потом ‒ платье. Что положено, что не положено, какие цвета что символизируют и как сочетаются. Часть о житейских премудростях Терезина вообще прочитала, не отрываясь. Свечу перед зеркалом не ставить, только с краю. Пьешь воду на ночь ‒ лицо опухнет. Горячего оберегаться, от коня без одной подковы бежать, трижды плюнув через левое плечо, в новый дом входить только с правой ноги. Если с левой ‒ Лефик или с шага собьет, или толкнет под коленку.

И вдруг ‒ про зависть.

Терезина поднялась. Она вот никому не завидует. Ну, может быть, птицам, которые одно время летали над дворцом, завидовала. У них была свобода, у нее свободы не было. Но сердце не тискало, и птицам она зла не желала.

Из тючка Терезина достала флекло (флек с капюшоном) и накинула его поверх платья. В другом тючке нашлись несколько юбок, скребок, полотенце и замотанный в полотно кирпичик жирной глины. Если уж мыться, то обстоятельно. Вовсе не для Августа, а из чистоплотности, для себя. Хотя, конечно, и для Августа тоже, чего греха таить? Не то, чтобы хотелось понравиться…

Терезина запуталась в том, что ей хотелось, и решила дальше не разбираться. Терпи, Август, терпи будущую супругу. Она вышла из комнаты и тут же в коротком коридоре столкнулась с Петиной, которая спешила навстречу.

‒ Госпожа эса!

Высокая, закутанная во флекло, Терезина остановилась.

‒ Что случилось?

Тетушка перевела дыхание, придерживаясь ладонью стены.

‒ Вода…

‒ Что ‒ вода?

‒ Готова.

Нет, подумала Терезина, глядя на тетушку, я совершенно… Если уж Капурин… Но как не злиться-то? Прибежала, будто пожар. Ох, я спокойна, я спокойна, у меня впереди испытания и похуже будут.

‒ Петина! ‒ Терезина притопнула ногой. ‒ Зачем ты пугаешь меня?

‒ Я, эса?

Тетушка потеряла дар речи.

‒ А я что ли? ‒ Терезина плечом продавила остолбеневшую тетушку и принялась спускаться по лестнице. ‒ Вода! Вода! Я уж подумала… Я не знаю что подумала!

‒ Госпожа эса!

Петина двинулась следом. Ступеньки кончились, светлый зал постоялого двора открылся Терезине. При ее появлении два кувертора поднялись из-за ближайшего стола, серой мышкой замерла метущая полы девушка.

‒ Так остынет же, ‒ бормотала за спиной тетушка. ‒ Я и запыхалась.

‒ Остынет ‒ снова подогреют. ‒ Терезина кивнула куверторам ‒ кряжистому, усатому дядьке за сорок и молодому парню, похожему на дядьку лицом. Сын? Племянник? ‒ Добрый день, господа.

‒ Госпожа эса.

Оба коротко поклонились.

‒ А где остальные? ‒ повела взглядом по залу Терезина.

Девушка, подметающая полы, прыснула в двери то ли на кухню, то ли в хозяйские комнаты. Метла осталась лежать.

‒ Гороченя и Хлад тренируются на задах, ‒ сказал усатый кувертор. ‒ А Лужич по веси пошел прогуляться.

‒ Значит, вы ‒ моя охрана?

‒ Я один постою, ‒ сказал дядька. ‒ А Тольтир коней проверит да с Гороченей и Хладом мечами позвенит.

‒ А что так? ‒ спросила Терезина.

Дядька хмыкнул в усы.

‒ А любопытный больно.

Он отвесил своему младшему соратнику подзатыльник.

‒ Пап! ‒ пробасил тот.

Точно, сын, обрадовалась своей догадке Терезина.

‒ Хорошо, ‒ кивнула она, ‒ ты…

‒ Шерум, ‒ поклонился дядька.

‒ Господин Шерум, ты сторожишь меня в коридорчике, ‒ распорядилась Терезина. ‒ А остальные пока вещи могут погрузить. Или чуть позже, когда… позвенят мечами.

‒ Конечно, госпожа.

Терезина оставила куверторов вниманием, отступила в сторону коридора, где, как помнила, находилась умывальня, но вытянула шею.

‒ Эй! ‒ крикнула она. ‒ Из хозяев живые есть?

Из проема, занавешенного серой, захватанной тканью вынырнула круглая, бритая, сердитая голова содержателя.

‒ Кто…

Голова поймала в поле зрения Терезину во флекло и с бельем и тут же, смягчившись и подобрев, разошлась в улыбке.

‒ Госпожа эса!

Содержатель выплыл за стойку, обтирая тряпицей губы и застегивая перешитый из пуфера жилет.

‒ Что с водой? ‒ спросила Терезина.

‒ Бадья налита, ‒ кланяясь, сказал хозяин двора. ‒ Горячей воды ‒ целый котел, госпожа.

‒ И что, ‒ вздернула подбородок Терезина, ‒ я все должна делать сама? Или кто-нибудь все же возьмется мне прислуживать?

‒ Так Янка…

Содержатель перегнулся через стойку, оглядывая зал.

‒ Янка! ‒ заорал он, хлопнув по дереву. ‒ Янка! Где тебя носит? Госпожа мыться идет!

‒ Я уже, уже!

Девушка, что мела пол, вбежала в зал, проскользнула между столами и, очутившись у стойки, низко поклонилась Терезине. Лоб у нее был подвязан чистым платком, а платье явно выглядело едва надеванным. Это она для меня, что ли? ‒ подумала Терезина, и гнев, который она намеревалась выплеснуть на девушку, утих.

‒ Веди, ‒ сказала она.

Янка поклонилась еще раз.

‒ Сюда, госпожа эса.

‒ Я бы могла и сама, ‒ шепнула тетушка, семеня сбоку.

‒ Будешь сидеть с господином Шерумом, ‒ сказала Терезина.

‒ А что ж я с ним буду делать? ‒ выпучила глаза Петина.

‒ Пятки чесать.

Топающий позади кувертор гоготнул.

‒ Я тебе! ‒ погрозила ему тетушка.

‒ Госпожа, ‒ мотнул головой дядька.

Короткий коридор оканчивался двумя дверьми. Одна вела в пристройку и через нее на задний двор, другая ‒ в помещение, где стирали белье. Шерум тут же уместился на лавке напротив второй двери.

‒ Давай, тетушка, ‒ шлепнул он ладонью по краю лавки, призывая Петину присоединиться к его компании.

Тетушка фыркнула, но, подобрав пелисс, села. Терезина шагнула за Янкой в дверь.

‒ Госпожа.

Корыта, кадки, дыра в полу. Серая кипень грязного белья. Бадья для умывания была отделена от увешанной простынями и рубахами бельевой половины занавесью на низкой веревке. Две лавки и табуреты стояли у бревенчатых стен, будто исполнительная прислуга, замершая в ожидании. Вода в бадье была накрыта полотном, чтоб быстро не выстыла. В узкое отверстие под потолком сочился свежий воздух. Горела лампа, распространяя запах прогорклого жира. Рядом с бадьей поблескивала в ведрах вода. Плавала по поверхности деревянная уточка-черпачок.

‒ Так, ‒ Терезина скинула флекло на руки девушке, ‒ мочало есть?

‒ Да, госпожа.

Янка повесила флекло на гвоздь и, метнувшись в бельевую половину, вернулась с заплетенным в светлую косицу мочалом.

‒ На лавку клади, ‒ сказала Терезина, сложив белье.

Потрогав воду в бадье, она принялась разоблачаться. Первым оставил хозяйку тонкий жилет. Янка помогла сдернуть через голову платье. Щелкнул застежкой пояс, на котором держались юбки. Одна за другой юбки (четыре штуки) заняли места на гвоздях. Последней упала комом исподняя рубашка.

‒ Кипятка еще принеси, ‒ сказала Терезина.

Скинув покрывало, она смело забралась в бадью. Вода парила, вода была горячая и сразу стала покусывать кожу.

Ах, хорошо!

Терезина прогнулась. Плеснула руками. Тесновата бадья, тесновата. Колени торчали из воды как две розовые скругленные горы.

‒ Не спи! ‒ прикрикнула Терезина на девушку, на которую вид нагой эсы, забирающейся в бадью, видимо, произвел глубокое впечатление.

‒ Простите, госпожа!

Янка выбежала за дверь.

‒ Кипяток! ‒ напомнила Терезина.

А то ведь забудет, дурочка.

Лежать в горячей воде было удивительным наслаждением. Всю жизнь бы так. Но ведь не дают. Отец вообще мыться не любил. Ох, и пахло от него! А мама… Маму Терезина не помнила, она ушла к Дианю, когда Тери едва исполнился год. Все, что осталось в смутных, зыбких воспоминаниях, ‒ это постель, накрытая шкурами, и острый женский профиль. Впечаталось, будто в воск. Но к чему, к чему теперь думать о дурном? Это прошло. У нее есть о чем подумать.

Терезина шевельнулась, потом приподняла одну ногу, выставила ее пяткой на край бадьи. Набрав воздуха, сползла вниз, в подводное царство. Придерживаясь руками, чтобы не всплыть, замерла, представила себя утопленницей, что, как говорят, ждут случайных путников под мостами или у мест переправы или купания. Стоит зазеваться, вглядеться в толщу воды, увидеть в нем чужое лицо…

И ‒ раз! Терезина с плеском вынырнула, вскинув вверх руки. Путник схвачен и утащен на дно. Так должна действовать и она.

‒ Госпожа…

Терезина повернула голову. Мокрые волосы хлестнули по плечам. Янка, застыв у занавеси с парящим ведром в руках, таращила на нее глаза. Видимо, застала самый конец хищного броска со дна бадьи.

‒ Что, страшно? ‒ спросила Терезина.

Девушка мотнула головой.

‒ Просто… На кого это вы?

Терезина взбила воду ногой.

‒ Ни на кого. Испытывала себя. Много ли смогу не дышать.

Янка помолчала.

‒ А у меня кипяток, госпожа, ‒ словно очнулась она и приподняла ведро.

‒ Так и не стой там, ‒ рассердилась Терезина. ‒ Сюда иди.

Она припомнила Капурина и, старательно сдерживая себя, села в бадье. Ох, неужели теперь и злиться нельзя? Внутренний, видите ли, недуг. Что бы понимал Капурин в людях! Янка приблизилась.

‒ Лей потихоньку, ‒ сказала Терезина. ‒ Три-четыре черпачка, не больше.

Девушка кивнула. Она присела у бадьи на колени. Какое-то соображение у нее все-таки имелось. Кипяток пролился с краю, только бы не задеть эсу. Янка тут же бросилась размешивать воду.

‒ Еще давай, ‒ сказала Терезина.

Только с четвертого черпачка она почувствовала, как погорячело в бадье. Плечи на воздухе покрылись мурашками.

‒ Все, ‒ сказала Терезина, ‒ возьми вон глины брусок.

‒ Сейчас.

Девушка кинулась к лавке. Брусок чуть не выскользнул у нее из рук.

‒ Осторожнее!

‒ Да, госпожа.

‒ Это тебе не зола и не настой травяной да квасной, поняла? Это драгоценная глина. ‒ Терезина обхватила колени руками. ‒ Отломи немного и потри мне спину.

‒ Столько?

Янка показала уместившийся в кулаке кусок. Терезина кивнула.

‒ Разомни только сначала.

‒ Да, госпожа.

Терезина закрыла глаза. Пока ладони девушки легко обмазывали шею, плечи, скользили по спине, по бокам, по позвонкам, ни о чем думать не хотелось. Чуть покачивало, поплескивала вода, чувство беззаботности хоть и было мимолетным, но позволило испытать наслаждение от простого сидения в бадье. Замечательные руки были у девушки. Не то что у Петины. Давали отвлечься. Хотя и у тетушки, возможно, руки были неплохие, но к рукам прикладывалась сама тетушка, которая никогда не упускала случая поучить эсу жизни. Вот у кого внутренний недуг!

‒ Все, смывай, ‒ сказала Терезина. ‒ Только еще добавь горячей.

‒ Слушаюсь, госпожа.

Черпачок стукнул. Янка подлила кипятка, ловко перемешивая воду вокруг Терезины. Глина сходила мутными ручейками.

‒ Мочалом тоже? ‒ спросила девушка.

‒ Да.

Мочало было жестковатым, но Терезина терпела, представляя то отца, то Августа. Будто то один, то другой царапает спину.

‒ Все, дальше я сама.

Она отняла мочало и глину и поднялась на ноги. Капли закапали на пол. Янка смотрела с восхищением.

‒ Что? ‒ спросила Терезина.

‒ Вы такая красивая! ‒ выдохнула девушка.

Терезина повела глиной по животу.

‒ И?

Янка зажмурилась, разожмурилась и сказала, набравшись храбрости:

‒ Возьмите меня с собой!

Глава 3. Август

Окрестности Змелина встретили их дождем. Август дремал. Его кудлатая голова то и дело вжималась в мягкую боковую стенку. За шумом дождя растворился скрип колеса, и чтобы его услышать, приходилось напрягать слух. Капли усердно барабанили по крыше фамильной реликвии. В щель задника протекало.

‒ Да, ‒ вздохнул Кассинар, отодвигаясь от участка с темнеющей обивкой, ‒ хорошо льет.

Август пошевелился.

‒ Сами же и напророчили, ‒ пробормотал он. ‒ Я помню.

‒ Не ворчите, эр, ‒ улыбнулся Кассинар. ‒ Вас впереди ждет долгая семейная жизнь.

Август открыл глаза.

‒ Вот! ‒ сказал он. ‒ Вот! Я слышал!

‒ Что вы слышали?

‒ Вы не сказали: «Счастливая».

‒ Не сказал, ‒ кивнул распорядитель и закутался в медвежью шкуру. ‒ Но, насколько я понимаю, это зависит не от меня, а от вас.

‒ Как вы повернули!

Август не нашел, что еще сказать, и накрылся овчиной. За стеклом окошка плеснул огонь ‒ кто-то встречал карету с факелом.

‒ Кажется, приехали, ‒ оживился Кассинар.

‒ И пусть, ‒ проронил Август.

Распорядитель подсел ближе к дверце. Сквозь стекло он разглядел несколько силуэтов под навесом. Огонь отражался на нагрудниках и шлемах, железе алебард. На время тура бургер Йоргена, достопочтенный эрц Лампе Лаупи, взял охрану спорных земель на себя. Но в крепостях и Змелине договорились все же о смешанной страже. Мало ли. Нет, эрц Лаупи ‒ человек замечательный, благородный, по возможности соблюдающий договоренности. Все это знали. Но соблазн, ох, соблазн, скольких не менее замечательных людей он погубил!

Темнели кусты, дальше Кассинар с трудом разобрал выступ городской стены и свод арки. Похоже, они у самых ворот. Дождь припустил, скрывая увиденное.

В стекло стукнули, и распорядитель приоткрыл дверцу навстречу фигуре в плаще. Фигура просунула голову в капюшоне и оказалась немолодым, отдувающимся стражником с фонарем в руке. Свет заплясал по красным и темно-красным квадратам.

‒ Эр Август? ‒ стражник осветил Кассинара.

‒ Нет, я распорядитель, ‒ ответил тот. ‒ Эр Август спит.

‒ Спит?

Фонарь, представляющий из себя свечу, накрытую кованым кожухом со стеклянными стенками, качнулся в сторону шевельнувшейся овчины.

‒ Как видишь, ‒ сказал Кассинар.

‒ Господин магистр приглашает вас в свой дом, ‒ сказал стражник, странно поглядывая на Августа под одеялом. ‒ Комнаты для вас готовы.

‒ А Сойерны?

‒ Еще не прибыли. Непогода.

‒ Да, что-то разгулялась она сегодня.

‒ А я и не сплю, ‒ скинув овчину, внезапно сел на скамье Август. Волосы у него свалились набок. ‒ Значит, мы первые?

‒ Да, господин эр, ‒ сказал стражник.

Август повеселел.

‒ Прекрасно! А ужин будет?

‒ Так это… ‒ стражник посмотрел на Кассинара. ‒ Я думаю, господин магистр…

‒ Вряд ли господин магистр забыл о гостеприимстве, ‒ улыбнулся Кассинар.

‒ Я надеюсь, ‒ вздохнул Август и, щурясь, загородился ладонью от света. ‒ Да опусти ты уже этот фонарь!

‒ Простите, господин эр.

Стражник попятился из кареты, дождь забарабанил по его капюшону, по плечам, брызги полетели внутрь. Дверца закрылась, но тут же приоткрылась снова.

‒ Вам провожатый-то нужен? ‒ спросил стражник.

‒ Нет, мы знаем, где дом магистра, ‒ ответил Кассинар.

‒ Вы только берите от ворот направо, а то слева у нас мостят… ну, готовят улицу к торжественному выезду.

‒ Кто выезжает? ‒ заинтересованно подался к дверце Август.

‒ Так вы же! ‒ удивился стражник. ‒ Вы и госпожа эса Сойерн. У вас ‒ тур. Мы тут, знаете, все за вас! Спокойствия ждем. Под ваше начало…

‒ Ах, да.

Лицо Августа сделалось кислым, но стражник этого уже не увидел, поскольку Кассинар заслонил эра собой.

‒ Все, нам пора, ‒ сказал он.

‒ От арки ‒ направо, ‒ повторил стражник.

Для надежности он показал рукой. Дверца стукнула. Свет фонаря вздернулся, померцал на месте и в компании с фигурой в плаще уплыл к навесу. Карета тронулась, Ретбом, видимо, проинструктированный стражником, после ворот и примыкающей к ним постройки повернул, куда следовало. Цокот копыт по камням пробился сквозь дождь. Мелькнула гора земли. Надвинулись, стиснули улицу дома.

‒ Ну что ж, мы в Змелине, эр Август, ‒ сказал Кассинар.

Август встряхнул овчину.

‒ А вы и рады, да, господин манье? ‒ спросил он.

Распорядитель закрылся от капель.

‒ Честно? Очень рад!

‒ Ну еще бы!

‒ Если бы вы знали, каких трудов мне стоило достучаться до разума эрца Сойерна! Ваш отец, хвала Дианю, поддержал мою идею без возражений, а вот эрц Ногли, наверное, был подобен упрямому ослу. И не просто ослу, а ослу, что, отощав в крайнюю меру, отворачивается от протягиваемой моркови. Что бы я ему не писал, как бы не убеждал, какие бы доводы не приводил в пользу вашего с Терезиной будущего союза, все было без толку. «Хэмхиллам веры нет», ‒ отвечал он.

‒ Сойернам тоже, ‒ сказал Август.

‒ Это и погубило бы наши квейны.

‒ А может нет!

Кассинар улыбнулся. Прозвучало уж очень по-мальчишески.

‒ Эр Август, ‒ сказал он, ‒ такое серьезное мнение, как, несомненно, ваше, должно иметь под собой твердую основу. Какая основа у вас?

Август надулся и промолчал.

Карету качнуло. Рядом зазвенело, забрякало железо. Мелькнул оконный переплет с мутным светом, разбежавшимся по квадратам. Лошади взяли подъем, в иссеченное каплями стекло тенью прыгнул помост, отвалился, прикрылся рядом мокрых деревьев. Поверх деревьев вспыхнули огни, обозначившие зубцы крепостной стены. Неразличимыми фигурами проскочили люди.

Они въехали на просторный двор магистерского дома. Огней стало больше. Проступила широкая, уводящая к каменному особняку лестница. Карета встала.

‒ Что там? ‒ забеспокоился Август.

‒ Приехали, ‒ сказал Кассинар.

По лестнице от дома спускались с фонарями. Рядом с каретой спрыгнул с лошади всадник, встал охраной, широко расставив ноги.

Дождь шелестел, то постукивал по крыше дробью, то вдруг обретал силу и толкался в стенки как живой человек.

‒ Я бы еще посидел, ‒ сказал Август.

Неожиданно он понял, что в Змелине, сейчас, в этот момент кончается одна его жизнь и начинается другая. И эта другая ‒ непонятная, страшная! С Сойерн, что выше его на голову. Никуда! Ни шагу!

‒ Выйти все равно придется, ‒ сказал Кассинар.

‒ А если сделать еще несколько кругов?

‒ Эр Август!

Кувертор легонько стукнул в окошко. Проступили усы, серые глаза.

‒ Как вы там? ‒ спросил Чили Смайссон.

‒ Хорошо, ‒ ответил Кассинар.

Придерживая флек, он приоткрыл дверцу. Порыв ветра тут же завернул полу плаща, а дождь выпустил заряд тяжелых капель распорядителю в лоб.

‒ Ух, погодка, да? ‒ заулыбался Смайссон.

‒ Уж точно.

Кассинар ступил на мощеную булыжником землю. Встречающие с фонарями уже были рядом. Их было восемь человек ‒ стражники, слуги, представители магистра. В одном из встречающих распорядитель узнал господина Стальбека, первого помощника Фелльбрие. Рослый городской трибут, встав у дверцы, поднял фонарь повыше.

‒ Господин манье!

Господин Стальбек, явно поправившийся со времени их последней встречи, коротко поклонился. Распорядитель поклонился в ответ.

‒ Господин манье, мы рады приветствовать… ‒ Первый помощник, словно назойливую мошкару, перчаткой сбил капли с бровей и кончика носа. ‒ Вас и эра Августа…

‒ Эр Август! ‒ позвал Кассинар.

‒ Иду!

Кутаясь в темную дорожную накидку, из кареты появился будущий участник брачного тура. Стукнули подошвы грейценских туфель. Август был хмур. Он подвинул распорядителя в сторону и с вызовом вздернул большую голову.

‒ А где магистр? ‒ спросил Август, не обращая внимания на дождь.

Невысокий рост он компенсировал пристальным взглядом и поджатыми губами.

‒ Эр Август, ‒ виновато сложил свое тело в поклоне Стальбек. ‒ Господин Фелльбрие занят последними приготовлениями.

‒ К чему?

‒ К торжественному началу тура, эр Август. Он выражает вам свое глубокое почтение и встретит вас в доме.

‒ А вы тогда здесь зачем?

Стальбек смешался.

‒ Ну… я…

Один из слуг привстал на цыпочки, чтобы увидеть Августа, скрытого фигурами трибута и первого помощника.

‒ Господин Стальбек вызвался быть нашим провожатым, ‒ пришел на выручку Кассинар. ‒ Нам ведь еще нужно разместиться.

‒ И что? ‒ бросил на него взгляд Август. ‒ Пусть ведет тогда. Мне нельзя быть долго под дождем. Я могу заболеть.

‒ Конечно-конечно, ‒ первый помощник поклонился снова. ‒ Прошу идти за мной, эр Август.

‒ И багаж!

‒ Разумеется.

Процессия получилась такая. Первый помощник. Его помощник и стражник, освещающий путь, пристроились по бокам. Дальше шагал Чили Смайссон. За ним поднимались по ступенькам Кассинар и Август. Чуть позади семенил слуга с еще одним фонарем. Подоспевшие куверторы образовали аръергард.

Все надели шляпы.

Ретбом, три слуги и еше один трибут остались разбираться с багажом.

Особняк магистра пробивался сквозь стену дождя желтым светом многочисленных окон на всех трех этажах. Левое крыло щетинилось лесами. У парадных дверей лежал ковер, распухший от впитанной влаги. Все предпочли его обойти, и только Чили Смайссон храбро потоптался по узору.

‒ Эр Август!

Стальбек застыл у высокой створки. Звякнули алебардами стражи, открывая проход в переднюю, которая сочилась огнями нескольких десятков накрытых колпаками свечей.

‒ Прошу!

Слуга и трибут посторонились. Подчиненный Стальбека и вовсе ушел в тень. Август приподнял подбородок, мимолетно и одобрительно пожал пухлое плечо первого помощника магистра и шагнул внутрь. Внимательный Кассинар вовремя выдернул край накидки из-под туфли, иначе эру было бы не миновать падения. Август удостоил торопливое движение распорядителя непонимающим взглядом искоса.

Переднюю, полную верхней одежды и шляп, эр пронзил собой уверенно и быстро, но перед фойе остановился. Нельзя было сказать, будто его испугала зала с гигантским камином в дальнем конце, но все же некую нерешительность перед пространством со снующими туда и сюда людьми, внимательный человек отметил бы.

А уж внимательных в доме магистра было предостаточно.

‒ Эр Август, разрешите?

Кассинар наклонился, повозился с крючком и снял с плеч молодого человека накидку. Так нерешительность превратилась в ожидание, вызванное нерасторопностью распорядителя. Легкий взмах руки ‒ и накидка отлетела в физиономию одного из слуг. Август одернул полы пелага, тряхнул рукавами и поправил ножны с коротким мечом.

‒ Могу идти? ‒ спросил он.

Кассинар придержал бархатную портьеру.

‒ Да, господин эр.

‒ Будьте рядом, ‒ прошептал Август.

‒ Несомненно.

Они вышли в залу вдвоем. Центральный свод держали два ряда пузатых белых колонн. Серый каменный пол расчерчивали красные ковровые дорожки. Часть дорожек стремилась к лестницам, ведущим наверх, на внутренний балкон, опоясывающий залу, другая часть ныряла в ниши за колоннами и в проемы примыкающих помещений. Лампы и свечи горели повсюду. Свет лился со стен, с потолка, с поставленных на подоконники подсвечников о пяти, шести, десяти свечах. Колыхался штандарт Змелина и полотна с гербами Фоллдейла и Хэтифусса. Стояла стража в желто-зеленых цветах Йоргена. Головы оленей, кабанов и медведей глядели с охотничьих щитов.

Но самым примечательным в зале был, конечно, темный дубовый стол. Он начинался с цветочного барьера, сплетенного из белых пионов, обозначающих Хэмхиллов, и розовых анемонов, символизирующих Сойернов, и стремился к камину. Три десятка шагов, как минимум, составляла его длина. Цельного предмета мебели он из себя, понятно, не представлял, а был сбит из полудюжины столов помельче, и поэтому ширина и высота его от одного стола к другому слегка гуляли. Зато вместить он мог под сотню человек сразу.

У цветочного барьера его окаймляли простые лавки для незначительных, мало что из себя представляющих гостей, меолов, держателей домов и мелких торговцев. Дальше лавки сменялись стульями и скамьями, предназначенными для людей побогаче, для местных скветтов и членов их семей, лояльных кунов соседних земель и уважаемых горожан.

Места, примыкающие к торцу стола, предназначались уже для самого магистра с супругой, Йоргенского бургера, одного из его сыновей, святителя Дианя, высокого представителя Раисты, посредника Куантау и сопровождавших его скветтов и торговцев. Им были приготовлены десять изящных кресел (по пять с той и с другой стороны), резьбой и богатой обивкой объявляющих о статусе приглашенных.

Кассинару и человеку, сопровождающему эсу Сойерн, были поставлены стулья на углах. Ну и, конечно, два высоких кресла во главе стола со спинками, обитыми красным бархатом, утопающие в белых и розовых подушках, как в комьях пены, ожидали виновников будущего торжества, Августа и Терезину.

Куверторам все время застолья полагалось стоять у кресел караулом.

Суету, царившую в зале, описать было сложно. Несмотря на дождь и опоздание Терезины, приготовления к торжествам и не думали сбавлять ход. Десяток слуг, дюжина служанок и два десятка мальчишек лет двенадцати-четырнадцати в роли служек носились с блюдами и кувшинами, таскали дрова, прямили дорожки, мели полы, раскладывали ножи и вилки, меняли свечи, ставили бокалы, трясли скатерти, растапливали камин, натирали колонны воском, заносили и выносили низкие столы и тумбы, закатывали в ниши бочонки, оттирали грязь и волокли мимо кресел кабанью тушу.

Все это делалось одновременно, и не мудрено, что у Августа голова пошла кругом. Он качнулся, но Кассинар придержал его за руку. Через шаг-другой головокружение прошло.

‒ Эр Август Хэмхилл! ‒ громогласно возвестил кто-то невидимый.

Имя прозвенело под сводом. На мгновение все остановилось, замерло, множество глаз уставилось на Августа, последовали торопливые поклоны, а дальше механизм подготовки, не терпящий заминок, заработал снова. Между тем от группы, наблюдающей за тем, как в черной пасти камина появляются первые алые всплески огня, отделились два человека в пышных пелагах. Черный и желтый. Желтый и зеленый, с лентой.

‒ Эр Август!

‒ Господин манье!

Мальчишка, попавшийся на пути, получил затрещину.

‒ Господа.

Кассинар склонил голову. Август, как и положено, лишь кивнул. Сбоку просунулся первый помощник Стальбек.

‒ Эр Август, господин магистр Фелльбрие, господин эрц Лаупи, бургер Йоргена, ‒ представил он подошедших.

‒ Р… рад вас видеть, господа.

Голос Августа чуть дрогнул в начале. Теперь поклонился и он. Магистр Змелина расставил руки.

‒ Мальчик мой!

Он обнял Августа. В противовес своему первому помощнику он был худ и высок. Ему было едва за сорок. На его впалом лице царствовали нос, усы и брови. Нос был длинный, хрящеватый и словно передавленный пальцами. Брови и усы старательно обрамляли его. Усы простирались над верхней губой черным кустарником, неуклюже пытающимся подтянуть концы к узким скулам. Брови вторили усам, расползаясь от переносицы. Под бровями, как зверьки под землей, прятались серые глаза.

‒ Вырос! Возмужал!

Фелльбрие потискал Августа, отстранил, обнял снова и, наконец, отставил на расстояние вытянутой руки. Под усами расцвела улыбка.

‒ Ты готов, мальчик мой?

‒ К ужину? ‒ спросил Август.

Магистр рассмеялся.

‒ И к ужину тоже!

‒ Мы думали, эрц Вмкольд не решится отпустить вас одного, ‒ подступил эрц Лаупи. ‒ Или вы сбежали?

Движение его было вкрадчиво и осторожно.

Вообще бургер Йоргена с самого первого знакомства произвел на Августа не самое приятное впечатление. Казалось бы, нет жеста невинней, чем погладить ребенка по голове, но тогда, пятнадцать лет назад, Август не смог отделаться от ощущения, что по макушке пробежала мокрица. При этом пухлая ладонь была суха, подсел эрц по-дружески, и слова говорил приятные, о том, что Август вырастет великим эрцем, совершит много славных подвигов против подлых кунов и лихих людей, но не должен забывать, что дядя Лампе всегда рядом, всегда поможет и подскажет, если что. Дай-ка я тебя поглажу…

Бр-р-р!

Самое удивительное ‒ ничего отталкивающего в бургере не было. Ни в грушевидной фигуре, ни в круглом лице, ни в маленьких, семенящих шажках, ни в неизменно пышных, с оборками одеждах в неизменно желтых и зеленых цветах. Только и отца после визитов эрца Лампе Лаупи, бывало, передергивало, будто от озноба.

Почему так? Загадка.

Возможно, все дело было в том, что с крупных губ эрца никогда не сходила тонкая, то ли снисходительная, то ли лукавая улыбка. Эта улыбка постоянно намекала на поиск второго и третьего смысла в каждом произнесенном слове. Мало того, она словно бы говорила: вы что, все еще мне верите, дурачье? Ой, дурачье!

При этом бургер строго придерживался заключенных сделок (хотя иногда и трактовал их весьма своеобразно) и в обмане или неисполнении ни разу уличен не был. Но опять же ‒ улыбка, улыбка!

Не человек, а Лефик, огради нас Диань всемогущий!

При этом кроме улыбки эрц Лампе Лаупи обладал еще и лучистыми зелеными глазами, взгляд которых был столь незамутнен и невинен, что при беседе с ним хотелось постоянно держаться за кошель на поясе, как бы тот никуда сам по себе не пропал.

Август с удивлением отметил, что перед «дядей Лампе» время, похоже, оказалось бессильно. Пятнадцать лет назад он выглядел также как сейчас. Ну, чуть-чуть раздобрел, светлые волосы на голове поредели, а шея обзавелась лишним подбородком, но в остальном бургер совершенно не изменился.

По сравнению с отцом, конечно…

Кассинар незаметно коснулся Августа, намекая тому, что надо бы ответить. Молодой человек с трудом вспомнил тему разговора.

‒ А… да, господа, ‒ вскинул голову Август, ‒ я не сбежал. Мой отец отпустил меня по одной простой причине. Я, видимо, стал взрослым.

‒ Без сомнения, ‒ улыбнулся эрц Лампи.

Неужели? ‒ читалось в его улыбке.

‒ Кроме того, ‒ сказал Август, ‒ при мне находится господин манье, верный друг и советник отца. Я уверен, что он проследит, чтобы и с моей, и с противоположной стороны все было исполнено с должным тщанием.

‒ Прекрасно, эр Август! Великолепные слова! ‒ обрадовался Фелльбрие. Он на мгновение обернулся к столу. ‒ Не хотите покинуть это шумное место и поужинать в более тихой обстановке?

‒ Хочу, ‒ сказал Август.

‒ Было бы замечательно, ‒ поддержал его Кассинар. И тут же выразил сомнение. ‒ Но если прибудет госпожа эса…

‒ О, нет, сегодня торжеств не будет, ‒ сказал магистр, шевельнув усами. ‒ Мы с господином Лампи подумали, что было бы идеально объявить о брачном туре уже завтра после полудня. При этом мы надеемся, что задержка со стороны госпожи Сойерн вызвана дорожными перипетиями, а не какими-либо иными причинами. Мы ее ждем, но, как вы понимаете, размещение и отдых с дороги потребуют некоторого времени.

‒ Нам бы тоже… ‒ произнес Кассинар.

‒ О, без сомнения! ‒ отреагировал Фелльбрие, даже не дослушав. ‒ Стальбек вас проводит.

‒ Постойте! А ужин? ‒ спросил Август.

‒ А потом ужин! ‒ возвестил магистр. ‒ В узком кругу! Вы, я, господин Лампи. Вы согласны?

‒ И господин манье! ‒ поставил условие Август.

‒ Куда же мы без господина Кассинара! ‒ Усы Фельбрие вздернулись до неимоверных высот. ‒ Мы понимаем, что господин Кассинар исключительно важен! Как голос эрца Хэмхилла и, так сказать, один из организаторов вашего тура. Приглашение, конечно же, распространяется и на него! Стальбек!

Первый помощник почтительно замер сбоку.

‒ Господин магистр.

‒ Проводи гостей в их комнаты, ‒ обратился к нему Фелльбрие.

‒ И моих куверторов! ‒ подал голос Август.

Йоргенский бургер, улыбаясь, склонил голову.

‒ Конечно, ‒ покосившись на него, сказал магистр, ‒ им выделены комнаты рядом с вашей, господин эр. Ужин им принесут.

‒ Хорошо, ‒ кивнул Август.

‒ Пойдемте, господа, ‒ жестом пригласил Августа и Кассинара следовать за собой Стальбек.

‒ Да, Хетин! ‒ нагнал его и заставил обернуться возглас магистра. ‒ Оставь там слугу. Когда господин эр обустроится, пусть его проводят в Серебряную гостиную.

‒ Конечно, господин магистр, ‒ отвесил короткий поклон первый помощник.

Август и Кассинар последовали за ним за колонны.

Переход из залы, полной огня и света, в полутьму ниш и примыкающих помещений с подвешенной в единственном числе лампой или же фонарем с огрызком свечи внутри, заставил Августа поймать руку распорядителя. Тьмы он не любил, потому что чувствовал себя в ней беспомощным.

‒ Скажите, ‒ спросил он идущего впереди Стальбека, ‒ а крысы у вас здесь водятся?

‒ Здесь ‒ нет, ‒ ответил Стальбек. ‒ У нас ‒ хороший крысолов, он понаставил в доме клеток-ловушек, и не проходит и дня, чтобы они не прибили парочку. Так что все наши крысы сидят в подвале и не суют нос наверх. Сюда, господа.

Первый помощник провел гостей через арку в широкое помещение с лестницей. Две спешащих навстречу служанки с поклонами отступили к стене.

‒ Кыш! ‒ шикнул на них Стальбек.

Из комнат поблизости донесся звон посуды. Где-то шумно заклокотала вода. Зашмыгали тени в передниках. Из приоткрывшейся двери неожиданно дохнуло теплом и запахом жареного мяса. Август сглотнул.

На лестнице было светлее. В высокие окна тарабанил дождь, разбиваясь каплями о стекла. За окнами в дождевой серости неясными силуэтами проступали постройки. Стальбек взбежал по ступенькам.

‒ Осталось немного, господа.

В широком коридоре, оканчивающемся арочным витражом и еще одной лестницей, восемь крепких дверей обозначали восемь комнат ‒ по четыре с каждой стороны. Висели четыре фонаря. В простенке, умостившись на стуле и обняв алебарду, дремал стражник.

‒ Эй!

Окрика первого помощника оказалось достаточно, чтобы стражник в мгновение ока вытянулся во весь рост и выпятил грудь, оправляя пуфер и пояс. Стальбек стукнул кулаком в железо нагрудника.

‒ Не спать!

‒ Никак нет, господин первый помощник!

Стражник вытаращился на кладку перед глазами. Стальбек с недовольным видом прошел к дальним дверям.

‒ Вот, господа, эр Август, ‒ сказал он, ‒ эти четыре комнаты ‒ ваши. Слева ‒ смежные, для вас и господина Кассинара. Справа ‒ две раздельные, они для куверторов. Багаж, должно быть, уже внутри. Располагайтесь.

Первый помощник приоткрыл дверь и поклонился.

‒ Диань воздаст вам за ваши труды, ‒ сказал Август.

Он прошел внутрь.

‒ Господин манье, помогите мне раздеться, ‒ позвал он из комнаты.

‒ Сейчас, эр! ‒ отозвался Кассинар.

Он задержал рукав Стальбека.

‒ Господин Стальбек, ‒ вполголоса проговорил он, ‒ как я понимаю, другие четыре комнаты вы приготовили для Сойерн и ее куверторов?

Первый помощник улыбнулся.

‒ Именно так, господин манье.

‒ Я боюсь, что между куверторами, сопровождающими нас, и куверторами, сопровождающими госпожу эсу, могут возникнуть стычки. Люди это зачастую горячие, имеющие друг к другу претензии, и располагать их рядом мне кажется большим недосмотром.

Стальбек наклонил голову.

‒ Времена изменились, господин манье. Пусть ваши горячие люди это помнят. В будущем, как мне кажется, им придется стоять плечом к плечу в страже квейна. И уж, тем более, во время тура им предстоит совместно сопровождать эра и эсу. Думаю, иного ни народ, ни посредники не поймут.

‒ Конечно, ‒ сухо улыбнулся Кассинар.

‒ Господин манье! ‒ снова крикнул Август.

‒ Иду!

‒ Я вас оставлю, ‒ коротко поклонился Стальбек, высвободив рукав.

Он пошел обратно по коридору, мимолетно глянув на стражника. Распорядитель взялся за дверную ручку.

‒ Эр Август, вот и я.

Молодого человека он обнаружил лежащим на кровати с раскинутыми руками. Глаза его были закрыты, а на лице застыла страдальческая гримаса. Кроме кровати, в комнате имелся камин, стол, несколько стульев, шкаф для одежды и большой ларь для вещей. Пол покрывал ковер. В углу стояла подставка с «Сокровением». На одной из стен висела шпалера с пионами, вытканными среди зелени, и мелкой желтогрудой птахой на лепестке. На другой ‒ Диань в самом распространенном образе старца, сидящего под деревом.

На столе горел фонарь. Кассинар достал из него свечу и обошел комнату, поджигая свечи в подсвечниках на каминной полке и в специальных поставцах в изголовье.

‒ Как им всем хочется меня поженить! ‒ простонал Август.

Кассинар вернул свечу в фонарь и подсел на край кровати.

‒ Что в этом плохого? ‒ спросил он. ‒ По-моему, это редкий случай, когда все получают выгоду, и Хэмхиллы, и Сойерны, и Лампе, и Раиста с Куантау.

‒ А я?

‒ А вы получаете жену, ‒ сказал Кассинар.

Август открыл глаза.

‒ Ага! ‒ Он сел. ‒ Все получают выгоду, а я ‒ жену!

‒ Ваша выгода ‒ тройная. Так, давайте…

Привстав, Кассинар принялся расстегивать пелаг на Августе. Эр, надув щеки, молчаливо выворачивался из одежды. Постукивали крючки, позвякивали пряжки. Пелаг наконец покинул хозяина и закачался в руках распорядителя. Тот осмотрел, встряхнул его и повесил в шкаф на гвоздь.

‒ И где ваш багаж? ‒ повернулся Кассинар, оглядывая комнату.

‒ Не знаю!

Август рухнул на кровать.

‒ Вы не понимаете, ‒ заговорил он, скинув туфли, ‒ она ‒ Сойерн. Сойерн! Поженили вьюрка с цаплей!

Эр накрыл голову подушкой.

Кассинар оценил сравнение легкой улыбкой и открыл дверь в смежную комнату. Весь их багаж ‒ тюки, шкуры, оружие, два сундука с одеждой, мешки с меховыми палями, мешки с припасами ‒ были сгружены здесь.

‒ Нашел! ‒ крикнул распорядитель.

‒ Ну и Диань с ним, ‒ негромко произнес Август.

Ему было не до того. Он припоминал рассказы куверторов и жалел себя. Со слов куверторов выходило, что Терезина Сойерн ‒ высокая и тощая перезрелая дура, заносчивая и холодная как вода в омуте, которая еще и делает вид, что во всем прекрасно разбирается: в мечах, в лошадях, в людях. А уж в политике!

Один из куверторов, правда, быстро сообразил, что они не очень лестно отзываются о будущей супруге своего эра, и заверил Августа, что их впечатление может быть обманчиво, даже наверняка обманчиво, потому что они пребывали в Доэнгерте как во вражеском лагере, и, если подумать, то так оно и было, а у эра во время тура обязательно появится возможность узнать избранницу поближе.

‒ Поближе, ‒ прошептал Август.

Он обнял себя. Кассинар же убил некоторое время, чтобы придать смежному помещению светлый и обжитой вид. Он зажег лампу под потолком и свечи на каминной полке, набросил флек на спинку стула и присел на кровать. Ладони промяли одеяло.

‒ Эр Август! ‒ позвал он.

‒ Да! ‒ с заминкой ответил Август.

‒ Здесь перина мягче.

За стенкой стукнуло.

‒ Нет, я хочу жесткую!

Кассинару даже заглядывать к Августу не было надобности, он был уверен, что эр капризно ударил ногой по кровати.

‒ Ну, как хотите. Вы идете ужинать?

‒ Мне холодно.

‒ Сейчас я принесу вам новый пелаг.

‒ Лучше пуфер!

‒ Пелаг с подкладкой. Согласны?

‒ Ну, несите, ‒ сдался Август.

Кассинар кивнул, но больше самому себе. Распихав тюки, он полез в одежное богатство эра. Только первым интересом его было не платье для Августа, а проверка, как поживает среди рубашек и штанов припрятанный денежный сундучок. Ключ. Два щелчка. Монеты стукнули о стенки. Ну, вот, кажется, ничего не пропало. Распорядитель пересчитал вальмеры в четырех мешочках ‒ двадцать пять в каждом. Очень хорошо. Раистянские скумеры считать не стал, взял горстью, ссыпал в карман. Очень удобно одаривать расторопных слуг и служанок. Вроде бы серебро, а ‒ мелкое.

‒ Господин манье! ‒ простонал Август.

‒ Я считаю деньги, эр, ‒ сказал Кассинар.

‒ А я, значит, замерзай?

‒ Накройтесь одеялом.

Раскапывая золотые монеты среди скумеров, распорядитель выложил их стобиками. Восемь, девять, десять столбиков по десять лимберов. Итого ‒ сотня. Замечательно. Пока почти никаких трат. Но дальше…

Кассинар задумался, складывая в уме корм для лошадей, их содержание, дорожные расходы, потом ‒ по лимберу в неделю на кувертора, также провизия, три вальмера в неделю Ретбому и сплошные траты в каждой веси и крепости тура. Празднование, раздача меди и серебра, совсем уже мелкого, праздничный стол для всех. В сущности, сплошное разорение, и если эрц Ногли Сойерн долго упирался именно потому, что видел, какую дыру проест тур в накоплениях, то Кассинар его понимал.

Но в перспективе все же…

‒ Господин манье!

Август закутался в одеяло.

‒ Иду!

Кассинар закрыл и закопал в тряпках денежный сундучок. Второй одежный сундук распахнул чрево, пелаги и пуферы распушили вороты и манжеты, заблестели где серебряной, где золотой нитью. Вот ведь расточительство!

Распорядитель вздернул к свету темный пелаг с укороченной полой, с рукавами в прорезях и жестким стоячим воротником, про который Август говорил, что тот все время скребет его по затылку. Нет, пожалуй, нет. Приглядевшись, он обнаружил вытертую ткань на животе, обычно закрытую поясом.

М-да.

‒ Иду! ‒ повторил Кассинар.

Обманувший доверие пелаг обрушился в сундук, и к глазам был извлечен новый претендент. Этот пелаг был коричневый и желтый, со складками в полах по моде Куантау, с пряжками, перетягивающими грудь и открытым воротом.

Годится? Годится. Распорядитель прищурился на пятнышко на плече, поскреб его ногтем и убедился, что это капля то ли жира, то ли соуса. Непорядок, но не страшно.

‒ Вот, господин эр.

Кассинар с пелагом на вытянутых руках шагнул в смежную комнату. Август выглядывал из одеяла, как зверек из норы.

‒ Не хочу желтый! ‒ заявил он.

‒ А какой хотите?

‒ Черный. Я люблю черный.

Распорядитель вздохнул.

‒ Черный, увы, для нынешнего ужина не годится. По вашей одежде, эр, господа Фелльбрие и Лампе будут судить, в каком порядке находится Фоллдейл, а черный пелаг, простите, поизносился.

Август фыркнул.

‒ Фоллдейл как раз похож на поизносившийся пелаг, ‒ сказал он.

‒ Да, ‒ кивнул Кассинар. ‒ Но надо ли об этом знать нашим собеседникам?

‒ Они и так знают.

‒ Да, но какие выводы они сделают, если вы явитесь, как обедневший скветт? Ну, господин эр, вставайте.

Август откинул одеяло.

‒ Они увидят, что я честен, ‒ сказал он, встав перед распорядителем. ‒ И не скрываю того, каков я есть.

‒ Прекрасно, ‒ сказал Кассинар, ‒ давайте сменим рубашку.

‒ Вы хотите совсем меня заморозить? ‒ спросил Август, но выпростал рубашку из штанов и послушно поднял руки.

‒ Нисколько.

Кассинар стянул рубашку через голову молодого человека, цепочка с медальоном, конечно, зацепилась, и Август несколько секунд с плаксиво изломавшимся лицом растирал ухо, по которому вскользь прошел металл.

‒ Ай! Господин манье! Вы куда смотрите?

‒ Простите, эр.

‒ А по коже ‒ как пилой. ‒ Август подшагнул к Кассинару и, повернув голову, отнял ладонь. ‒ Что там?

Распорядитель бросил взгляд на покрасневшее ухо.

‒ Ничего, ‒ сказал он. ‒ Небольшая краснота.

Оставив пелаг на стуле, он шагнул в смежную комнату за рубашкой. Август стоял, съежившись и надув губы.

‒ Значит, я буду сидеть перед магистром и бургером с разными ушами?

‒ Нет. Это всего лишь небольшой прилив крови, который вы сами же и вызвали, эр Август. Ничего страшного.

‒ А если они подумают, что это вы оттаскали меня? Они подумают, что я ‒ совершенно не самостоятелен. Что я состою при вас, а не вы при мне.

Кассинар вернулся к Августу с чистой рубашкой.

‒ И что вы предлагаете, эр?

‒ У темного пелага ‒ высокий ворот, и мое ухо…

‒ Наклонитесь, эр Август.

Распорядитель собрал рубашку в складки и ловко просунул в рукава и в вырез руки и голову молодого человека.

‒ Мое ухо будет не так заметно, ‒ договорил Август, выплюнув попавшую в рот нитку.

Кассинар улыбнулся.

‒ Или я могу оттаскать вас за второе ухо. Заправьтесь, эр.

Август принялся засовывать край рубашки в штаны.

‒ Вы ничего не понимаете, господин манье. Я понимаю, вам лишь бы пошутить. Все потому, что вы не воспринимаете меня серьезно.

Кассинар помог эру ослабить, а потом затянуть пояс.

‒ Чтобы вас воспринимали серьезно, эр, необходимо соответствовать этому своими поступками. А вы?

‒ Я соответствую.

‒ Свое нежелание участвовать в туре вы продемонстрировали мне всеми известными способами.

‒ Но я же здесь!

Кассинар приготовил пелаг.

‒ Да, вы здесь.

В коридоре раздался топот и смех. Громко разговаривая, по своим комнатам разошлись куверторы. Потом кто-то стукнул в дверь.

‒ Да? ‒ сказал Кассинар.

‒ Это Чили Смайссон, ‒ донесся из коридора знакомый голос. ‒ Мы это… В общем, мы в комнатах рядом.

‒ Хорошо, Чили, ‒ сказал распорядитель.

‒ Если что…

‒ Да, мы знаем.

Кувертор переступил за дверью.

‒ Этих еще нет? ‒ спросил он.

‒ Кого? Сойернов? ‒ уточнил Кассинар.

‒ Ага. Нам сказали, что их поселят рядом. Ну, и этих тоже, как бы бравых стражей. Их же тоже пятеро?

Распорядитель распахнул дверь.

‒ Чили, ‒ упер он палец в широкую грудь Смайссона, ‒ постарайтесь не задираться. Это все-таки совместный тур.

Чили Смайссон широко улыбнулся.

‒ Господин манье, что мы, совсем без понятия? Но, извините, если увижу Шерума Хабитата…

Он развел руками.

‒ Что? ‒ спросил Кассинар.

‒ Марочку он мне должен уплатить, ‒ глаза Чили Смайссона словно прихватил морозец. ‒ Проездную.

‒ Куверторы собирают марки? ‒ просунулся из-за плеча распорядителя Август. Нахмурился. ‒ С каких пор?

Чили поклонился.

‒ Это особая марка, господин эр.

‒ Без убийства! ‒ предупредил Кассинар.

‒ Все будет честно, ‒ пообещал Смайссон.

‒ Без убийства!

Кувертор, отступая к своей комнате, сделал движение головой. Невозможно было определить, то ли он кивнул, соглашаясь, то ли оставил все на откуп Дианю ‒ как получится, так получится. Кассинар хотел было поймать его за рукав, но заметил стоящего стражника с алебардой и передумал. К чему лишние уши? И без ушей успеют переговорить.

‒ Пелаг, эр Август.

Молодой человек дал безропотно облачить себя. Лицо его было задумчиво. Кассинар сцепил крючки, оправил ворот и затянул пряжки.

‒ Не жмет?

‒ Нет.

Распорядитель обжал талию эра вторым поясом.

‒ Что значит «уплатить марку»? ‒ спросил Август.

Кассинар оправил полы пелага.

‒ Вы, наверное, и сами догадались, эр, ‒ сказал он, выпрямившись. ‒ Среди скветтов и трибутов это часто означает рассчитаться за что-то.

‒ До смерти?

‒ По-разному, эр.

‒ Но Чили Смайссон…

‒ Я думаю, мы все уладим.

Кассинар повернул Августа, что посмотреть, как пелаг сел со спины. Кроме того, послюнявив платок, он незаметно стер пятнышко то ли жира, то ли соуса с плеча. Август хрустнул пальцами.

‒ Все, я готов?

‒ Готовы, эр, ‒ кивнул Кассинар. ‒ Осталось обуться. И мы ждем слугу, что нас проводит.

Август присел на стул.

‒ Магистр Змелина, кажется, богат, ‒ сказал он, вытянув ноги.

Распорядитель подобрал грейценские туфли с пола.

‒ У меня несколько иное мнение, эр Август.

‒ Но столько слуг.

‒ Это только для торжества и, скорее всего, в долг.

Первая туфля нашла правую ступню. Вторая ‒ левую. И ни коим образом иначе. Не с лефиковой ноги стоит начинать дела.

‒ А о чем мне говорить за ужином? ‒ спросил Август.

‒ Это хороший вопрос.

Кассинар сходил в смежную комнату и погасил лишние свечи. Вернувшись, он потушил свечи уже в комнате Августа, оставив нетронутым фонарь на столе и один из подсвечников на каминной полке. В помещении стало ощутило темнее. Словно набравшись храбрости, дождь сильнее забарабанил в окно.

‒ Главное, ‒ сказал Кассинар, подсев к молодому человеку, ‒ это не говорить, а слушать, господин эр. Слушать. ‒ Оглянувшись на дверь, он понизил голос. ‒ И магистр, и бургер, я думаю, попытаются прощупать вас на пример того, каким вы видите будущее нового квейна и как вы собираетесь развивать отношения с соседями. Насколько вы умны и насколько решительны. Насколько зависимы от меня и эрца Хэмхилла, то есть, вашего родителя. Следует им ожидать похода против кунов и скветтов на пограничных землях в первую пору или вы займетесь дорогами и крепостями?

Август взъерошил волосы.

‒ Я пока и сам не знаю, ‒ признался он. ‒ Я не задумывался об этом.

Кассинар улыбнулся.

‒ Так и отвечайте, ‒ сказал он, кивнув. ‒ Отвечайте, что вам надо все взвесить, посоветоваться…

‒ С вами?

‒ И со мной, и с Терезиной.

Август сморщился.

‒ Опять вы о Соейрн! ‒ Он вскочил на ноги. ‒ Вам что, доставляет удовольствие портить мне настроение? Не хочу о ней слышать!

Он заходил по комнате.

‒ Эр, вы же не ребенок, ‒ сказал Кассинар.

‒ Да!

Август потрогал шпалеру с пионами.

‒ Вам с завтрашнего дня проводить с ней дни и ночи.

‒ Ну и что?

‒ И квейн у вас будет совместный. С кем еще советоваться мужу, как не с женой?

‒ С Лефиком!

‒ Эр Август.

Распорядитель показал глазами на дверь.

‒ Все равно! ‒ с вызовом произнес Август. ‒ Диань говорил, что жена должна во всем слушать мужа.

‒ Это так, эр. Но также он говорил, что долголетие мужа зависит от того, насколько он прислушивается к жене.

‒ Я не помню этого в «Сокровении».

Кассинар улыбнулся.

‒ Эта строка следует сразу после строки о том, что жена должна слушать мужа. Многие на первой строке и останавливаются.

Август встал перед распорядителем. Зеленые глаза потемнели, как с ним случалось, когда он переживал обиду.

‒ Но если я все время буду отвечать, что подумаю и посоветуюсь, Фелльбрие и Лампи сделают вывод, что я не самостоятелен.

Складка на лбу, побелевшие губы и резко очертившиеся скулы выдавали его болезненное напряжение.

‒ Или что вы неопытны, что чистая правда, и поэтому предпочитаете осторожничать, ‒ Кассинар поднялся со стула, сразу став на голову выше своего сопровождаемого. ‒ Эр Август, ‒ он положил ладонь на плечо молодого человека, заглядывая тому в глаза, ‒ я уверен, что вы прекрасно справитесь.

У Августа дрогнул подбородок.

‒ С ужином или с Сойерн?

‒ И с ужином, и с Терезиной. У вас есть возможность доказать и отцу, и всем остальным, что вы вполне готовы к тому, чтобы править собственным квейном.

‒ Я знаю, что я готов!

‒ Замечательно.

‒ А если мне сделают предложение и скажут, что я должен решить все здесь и сейчас? ‒ сдержав шаг к двери, спросил Август.

‒ Прикроетесь будущей супругой.

‒ В каком смысле?

‒ О, у вас очень удобная позиция, эр Август. Вы всегда можете сослаться на то, что без эсы не имеете права давать даже предварительное согласие на все, что касается денег, преференций или будущих союзов. А так как тур еще даже не начался, в ваших словах никто не увидит слабости. Впрочем, зная господина Лампи, я могу сказать, что он все равно попытается к чему-нибудь вас склонить, и Фелльбрие выступит свидетелем, если вы вдруг вздумаете затем отказаться от своих обещаний. Так что будьте очень и очень осмотрительны. Кстати, пейте меньше вина. Особенно швеллиге.

‒ Я больше люблю рейсверн.

‒ Его тоже…

Слова Кассинара прервал деликатный стук в дверь.

‒ Кто там? ‒ спросил распорядитель.

‒ Господин магистр просит к ужину, ‒ сказали из коридора. ‒ Меня прислали проводить вас.

‒ Подожди, Герфулль, мы сейчас, ‒ сказал Кассинар.

Он еще раз осмотрел пелаг молодого эра и расправил смявшийся ворот рубашки.

‒ Никаких обещаний, ‒ повторил он.

‒ Я помню, не маленький, ‒ буркнул Август.

‒ И соблюдайте манеры за столом.

‒ Я ‒ не Ногли Сойерн.

Кассинар, взявшийся уже было за дверную ручку, вздохнул и развернулся.

‒ Эр Август. Давайте еще раз. О Сойернах либо хорошо, либо ничего. Я полагаю, вы знаете, чем рискуют Хэмхиллы, если брачный тур не состоится?

‒ Новым квейном?

‒ Хуже. Не пройдет и года, как от Фоллдейла отвалится Сикваха, ‒ сказал распорядитель, понизив голос. ‒ И мы ничего не сможем с этим поделать. Ни-че-го.

‒ А трибуты и энчеры? ‒ спросил Август. ‒ Отец может послать их на мятежников.

‒ И они сделают только хуже. За Сиквахой потянется Дукур, Холодзи сразу перейдет под руку Лампи, который уже лет пять подбивает к этому магистра Терцолли, но верный Хэмхиллам гарнизон сдерживает старика, а года через три, все, что останется в вашем, эр, владении ‒ это прекрасный Тофтург и несколько весей на расстоянии половины, а то и трети ставерна.

‒ И все?

‒ И все.

Август кивнул.

‒ Я это знаю, господин манье. Мне просто захотелось вас немного позлить.

Кассинар вновь поймал себя на мысли, что некоторые поступки и суждения эра выбиваются из образа капризного и избалованного наследника. Позлить. Эмоции или тонкий намек? Ах, молодой человек явно мнит себя умнее всех.

Но кто в его возрасте так не думал?

‒ Вы готовы? ‒ спросил Кассинар.

‒ Да, ‒ подтвердил Август.

Герфулль, ожидающий в коридоре, расплылся в улыбке, едва они вышли из комнаты. Роста он был невысокого, и Августу это понравилось, потому что он, получалось, был даже чуть повыше. Слуга поклонился.

‒ Господа, прошу следовать за мной.

В подвязанных штанах, рубашке, в жилетке-петоре и с фонарем в руке он направился к лестнице. Помедлив, Август первым шагнул за ним. Замыкая их небольшую группку, Кассинар не смог отказать себе в удовольствии заметить очередное несоответствие. Август Хэмхилл, которого он знал, в походе по неизвестным помещениям не изображал бы главу отряда, следующего за проводником, а постарался спрятаться за чужую спину. Так проще, надежнее, безопаснее. Но этот Август, новый Август, оказался бесстрашней прежнего.

Удивительно. Интересно.

Неужели действительно повзрослел?

Глава 4. Терезина

Под дождем дорога от Берштольда до Змелина мгновенно раскисла и превратилась в жирную грязь. Колеса кареты оставляли в ней глубокие, неровные колеи. Упряжка, выбиваясь из сил, тянула, как могла. И если первую треть пути проехали почти без остановок, то дальше куверторам то и дело пришлось соскакивать с лошадей и втроем или вчетвером вытаскивать засевшую карету из чавкающей, коричневой жижи. Их плащи, штаны и пелаги очень быстро утратили всякую изысканность и разноцветье, превратившись в одинаково бурые одежды. Щеки, усы и бороды залепила глина.

Дождь еще припустил.

‒ Госпожа эса, ‒ обратился к Терезине Шерум, когда они вытащили карету в очередной раз. ‒ Сегодня вряд ли доедем.

‒ И что ты предлагаешь? ‒ спросила Терезина.

Шерум смахнул влагу с непокрытого лба грязной ладонью. Он стоял у приоткрытой дверцы, за его спиной отряхивались куверторы. Ошметки глины летели в стороны.

‒ Здесь рядышком весь, свернем ‒ к вечеру там будем.

‒ Что за весь? ‒ просунулась к окошку тетушка.

Кувертор вопрос услышал, но головы не повернул, смотрел на Терезину.

‒ Весь маленькая, дворов не больше десятка, но обсушиться и переночевать место будет. Не по вашему достоинству, конечно, только лучше спать в тепле, чем на земле или в карете. Простите, госпожа эса, ночью я бы не ехал.

‒ До ночи никак? ‒ спросила Терезина.

Шерум качнул головой

‒ В Змелин ‒ вряд ли, госпожа. При хорошем дожде глина видите, как плывет. А ближе к городу такой жижи с четверть ставерна наберется. Не одолеем.

‒ А если какой торговец? Мы бы с ним.

Шерум сморгнул капли с ресниц.

‒ Торговцы уже научены, госпожа. Знают, что только лошадей и людей перемучают, поэтому в ливень сразу встают лагерем на обочине. Прошлым годом где-то сотню фелькре по указанию магистра замостили, но это от самого Змелина. До всего пути у магистра денег нет.

Терезина задумалась.

‒ Хорошо, поворачиваем, ‒ сказала она.

‒ Я Хлада пошлю упредить? ‒ спросил Шерум. ‒ Хоть горячей еды приготовят. Место освободят.

‒ Да.

Закрыв дверцу, Терезина откинулась на подушки. Что ж, никакого Змелина сегодня. Никакого Змелина. Может, к лучшему? Она закрыла глаза. Карета закачалась, поворачивая. Заржала лошадь. Дождь барабанил по крыше.

‒ Госпожа эса, ‒ позвала Янка.

Бывшая служанка Берштольдского постоялого двора делила скамью с Петиной. Выкупая ее у хозяина, Терезина руководствовалась исключительно расчетом. А то почитаешь Капурина, все-то ты делаешь, чтобы кого-то позлить, с кем-то посоперничать или просто из внутренней ущербности. Ну нет! Янку Терезина взяла с прицелом на будущее. Если уж она станет правительницей нового квейна, а там и эрецваля, то без служанок никак не обойтись. И пусть эти служанки лучше будут никак не связаны ни с Хэтифуссом и папенькой, ни с Фоллдейлом и женихом, чем примутся шпионить в первый же день своей службы.

Хотя изнутри, конечно, раздавался шепоток, что Терезина купила Янку назло тетушке. Ну, да, чуть-чуть назло. Но только чуть-чуть!

Янка была расторопней и подвижней Петины. И, что немаловажно, полностью зависима от своей госпожи.

‒ Слушаю, ‒ произнесла Терезина, не открывая глаз.

‒ Я эту весь знаю, госпожа, ‒ сказала Янка.

‒ И что?

‒ Лиходейская она.

Терезина зевнула.

‒ С чего бы?

‒ Люди из нее приходили к нам на двор, хвастались, как торговца одного пощипали месяц назад. Бражка, она голову мутит и язык развязывает.

Терезина повела плечом и плотнее закуталась в меха.

‒ Ты уверена, что они были из веси, в которую мы едем?

‒ Названия они не упоминали, госпожа, но она точно между Берштольдом и Змелином. Рядом с дорогой.

Терезина фыркнула.

‒ Таких весей на семи ставернах до Змелина ‒ целая дюжина, Янка. А мы как раз подальше от дороги сейчас заворачиваем. Кроме того, по случаю тура квейн сейчас под присмотром йоргенских всадников и местной стражи. Лиходеи, думаю, неглупые люди. Я бы на их месте и вовсе до осени затаилась.

‒ Так они ж разбоем живут! Как таиться-то? ‒ удивилась служанка. ‒ Хочешь не хочешь, а на дорогу выйдешь.

‒ Ты воду не мути, ‒ толкнула ее в плечо Петина. ‒ Не пугай госпожу!

Янка сделала большие глаза.

‒ Так я-то…

‒ Я не испугалась, ‒ сказала Терезина, успокаивая тетушку. ‒ Сойерны гнутся, но не ломаются. С другой стороны, разумная предосторожность лишней не будет. Стукни-ка в крышу, Петина.

Тетушка, привстав, несколько раз саданула в дерево кулаком. Вышло громко, от души.

‒ Керис! Кериска!

Карета остановилась. Возница, свесившись с козел, заглянул в окошко дверцы. Волосы облепили его лицо, делая похожим на какую-то болотную нечисть.

‒ Госпожа?

Вопросительно заблестел глаз. Петина приоткрыла дверцу.

‒ Кувертора позови!

Впрочем, звать никого не пришлось. Шерум объявился сам, соскочил с лошади, оправил пуфер и пояс со звякнувшим на нем коротким мечом. Стряхнул влагу с рукавов. Жадно чавкнула земля, принимая его шаг.

‒ Что-то случилось, госпожа?

Дверца попала в пальцы кувертора. Косматая голова просунулась, по щеке протекла грязная дорожка.

‒ Да, господин Шерум, ‒ сказала Терезина. ‒ Моя служанка говорит, что в веси, куда мы отправляемся, возможно, живут лиходеи.

‒ Серьезно?

Шерум нашел глазами Янку.

‒ Живут, господин скветт, ‒ кивнула та.

‒ Именно в той веси, куда мы едем?

‒ Нет, господин скветт, но на этой дороге… Веси я не знаю.

‒ Веси она не знает, ‒ с кряхтением пошевелилась Петина. ‒ Но переполошила госпожу. Лиходеи ей мерещатся.

‒ Думаю, в весях поблизости йоргенцы всех перетрясли, ‒ сказал Шерум, глядя на Терезину. ‒ С месяц назад у Причапок двоих повесили. Зимой-то даже обманные обозы ходили. Богатые возки, тюки да мешки, а внутри ‒ злые энчеры. Тогда уж, наверное, по всему квейну от Змелина до Холодзи под сотню «шкуродеров» набили. А может и больше. Откуда им сейчас взяться?

‒ И все же…

Шерум кивнул.

‒ Мы будем настороже, госпожа.

‒ Хорошо.

Дверца закрылась. Шум дождя притих, сделался глуше. Кувертор махнул рукой вознице, и карета двинулась, оставляя Шерума позади. Тетушка тут же пихнула локтем свою соседку.

‒ Ты молчи, когда ничего не соображаешь! ‒ выговорила она ей. ‒ То знаю, то не знаю! Мало ли кто под бражкой что сболтнет? Под бражкой можно и эрецвалем править, и самому Дианю советы давать!

‒ Петина! ‒ одернула ее Терезина.

‒ Простите, госпожа, ‒ качнулась Петина, прикладывая ладонь ко лбу. ‒ Но ваша новая служанка…

‒ Уже все поняла, ‒ перебила ее эса. ‒ Не так ли?

‒ Да, госпожа, ‒ опустила глаза Янка.

Терезина приосанилась.

‒ Так откуда был лиходей?

‒ Не знаю! ‒ Лицо Янки скомкалось. Она завздрагивала и вдруг заревела. ‒ Госпожа эса! Не выгоняйте меня! Я для вас что угодно…

‒ Не реви.

Но унять слезы служанки уже было невозможно.

‒ Госпожа-а!

Янка качнулась к Терезине, желая упасть ей на колени.

‒ Ну-ну, ‒ приобняла ее Петина, неожиданно проявляя участие. ‒ Это ты, значит, думай на завтра-то… ‒ Она принялась вытирать рукавом платья мокрое лицо соседки. ‒ При госпоже каждое слово вес имеет.

‒ Гос… ‒ пыталась сказать Янка, но энергичные телодвижения тетушки заглушили ее всхлипы.

‒ Ты, ради Дианя Всеблагого, в следующий-то раз соображай, что у госпожи под началом и стража, и мы, и много кого еще! Ты вот ляпнешь, не разобрав, а госпожа возьми и поверит тебе, глупой. Так представь, сколько и чего от ее слова закрутится!

Терезина поморщилась.

‒ Ты уж, тетушка, не перегибай.

‒ А нисколько! ‒ сказала Петина. ‒ Вы вон новым квейном скоро править будете, к вам и Куантау, и Йорген на поклон будут ездить.

‒ Ты не учла Августа.

Тетушка сделала большие глаза.

‒ Как не учла? Учла.

‒ И?

Карету качнуло. Дробь капель особенно громко простучала по крыше. Грязь прошуршала под днищем. За стеклом дверцы промелькнул кувертор на лошади, такой же зыбкий, как и все вокруг, размытое, затуманенное дождем.

‒ А он тоже будет вас слушать, ‒ сказала Петина.

Она последний раз обмахнула лицо Янки рукавом и, произведя короткий осмотр, сочла свои труды достаточными. Новая служанка всхлипывать перестала, но теперь молчала, словно набрав воды в рот. В сумраке кареты едва белело лицо. Терезина подумала, что надо быть добрее.

‒ Вот, помассируй, ‒ приказала она и, подобрав подол, выложила одну ногу в сапожке на колени служанке.

‒ Да, госпожа эса! ‒ обрадовалась Янка.

Она легко сняла сапожок, размотала ленту, предохраняющую кожу от натирания, и холодными пальцами принялась стискивать пятку Терезины.

‒ Нежнее, ‒ сказала эса.

‒ Да, госпожа.

Карета повернула еще раз. Янкины пальцы потеплели, и то ли она приноровилась, то ли тряска тому способствовала, но скоро и незаметно Терезина уплыла в мягкую, зыбкую дрему, в которой звуки растягивались, плыл серый свет, а от ноги шли волны тепла и неги. Какой Август? Какой Змелин? Диань с ними!

Бряк в стекло дверцы заставил Терезину вскинуть голову.

‒ Что?

К стеклу приблизилось лицо Шерума ‒ мокрая борода, рот с крепкими зубами, щетка усов, перебитый нос и серые, холодные глаза.

‒ Подъезжаем, ‒ скорее, поняла, чем услышала Терезина.

Она приоткрыла дверцу. Дождь дал залп.

‒ Как там Хлад? ‒ спросила эса, закрываясь ладонью.

‒ Все хорошо, ‒ успокоил ее Шерум.

Он кивнул и пропал.

‒ Ф-фу! ‒ Терезина захлопнула дверцу. ‒ Что за погода?

‒ Скоро, скоро встанут теплые деньки, госпожа, ‒ пообещала тетушка, отряхивая платье. ‒ Лето, говорят, запоздает, но хлеба вызреют, и всякого добра будет в прибытке.

‒ Кто говорит?

‒ Известно, кто. Ихорь отца вашего, три дня блажил, потом предсказал. Я видела. Стоит, а руки трясутся. Лицо ‒ как трава-белица. И платье ходуном… Так что верно, скоро тепло будет, госпожа. А если не ихорю верить, то кому?

Терезина шевельнула ногой в пальцах Янки.

‒ Все, хватит.

‒ Вторую?

‒ Нет, эту обратно в сапожок. Мы уже к веси близко.

За стеклом дверцы как раз мелькнули ограда и обережная изба, которую ставят перед огородами и полями, перед началом каждой веси или города. Избы часто пользовали путники и разный несчастный люд, но считались они прибежищем Дианя. В «Сокровении» было написано: «Там, где есть место для меня, где есть крыша от непогоды и лавка для отдыха, там есть я. То место я берегу, то место я охраняю».

При весях обережные избы были скромные, а в том же Пафнуре, как слышала Терезина, целую башню у городской стены выстроили.

Дождь притих. Эса переместилась ближе к окну, притопнула надетым сапожком. Руки у Янки были легкие, и ленты на ступне не сбились, и пальцам на ноге было тепло. Посмотрим, чем дальше отличится.

Ни частокола, ни земляной насыпи у веси не было. Она началась как-то сразу. За взгорком из-за деревьев вдруг вынырнул бревенчатый сруб под осочьей крышей. Узкие окна, чешуя из коры украшением по свесу, прислоненное корыто. Только Терезина отвернула голову от первого пришельца, как темным, мшистым боком пророс второй, тоже низенький, но с огоньком свечи в глубине оконной щели. Мелькнул кувертор на лошади. Жители, любопытствуя, выглядывали из-за оград.

‒ Никак доехали? ‒ наклонилась Петина.

‒ Почти.

Карету качнуло. Ветви царапнули дверцу, проскочила поленница и высокая стена то ли амбара, то ли общего склада. Через несколько оборотов колеса карета встала перед крепким домом с высокой крышей.

‒ Все? ‒ спросила тетушка.

‒ Да, ‒ ответила Терезина, наблюдая, как кувертор ходит у дома с фонарем.

‒ Хвала Дианю! ‒ Петина приложила ладонь ко лбу.

‒ Хвала Дианю! ‒ повторила за ней Янка.

Раскатисто проворчало небо. Керис спрыгнул с козел и пошел к лошадям в упряжке. Кто-то, кланяясь, пробежал мимо. На крыльце Шерум разговаривал с мужчиной в пелаге и под шляпой. Вода в рытвине у кареты дрожала под каплями.

‒ Так выходим? ‒ спросила тетушка.

‒ Погоди, ‒ сказала Терезина. ‒ Дадут знак.

‒ Ох, я уж все отсидела себе.

На крыльцо с дровами забежал мальчишка, скрылся в дверях. К Шеруму подошел кувертор с фонарем, в котором Терезина узнала его сына, Тольтира. Они обменялись короткими репликами. Прошел мимо, к каретному задку, Керис, вымокший и из-за сутулости похожий на побитую собаку. В заднюю стенку стукнуло, карета закачалась. Керис, видимо, принялся разбираться с багажом.

‒ Давай-давай! ‒ услышала Терезина.

С мешком на плечах и тюком подмышкой направился в дом нагруженный Керисом кувертор. То ли Хлад, то ли Гороченя. Лужич широкий, плечистый, Лужича Терезина сразу узнала бы.

Дальше спустили сундук, и уже двое местных потащили его в двери, пригибаясь от тяжести обитого железом хранилища. Какая-то любопытная баба в тряпье встала на ступеньках. Таращилась на припасы, таращилась на карету. Дождь был ей не помеха. Мужчина в пелаге и под шляпой махнул бабе рукой, но та то ли не поняла, то ли не посчитала нужным послушаться. В одном из окон зажегся свечной огонь. Мальчишка с дровами забежал еще раз. Терезина не видела, чтобы он выбегал обратно, поэтому разумно предположила, что тот выскочил через заднюю дверь или и вовсе в окно.

Пришли еще несколько человек, выстроились рядком, усатые, бородатые. В простых польдах да траченных пелагах. За ними забелели лицами бабы и молодки, выглядывая из-за мужских плеч, как из-за забора.

К карете спустился Шерум. Терезина сама приоткрыла ему дверцу.

‒ Что там?

Кувертор сморгнул капли с ресниц и огладил бороду, выжимая из нее короткий ручеек.

‒ Готовят комнаты. Топят. Гостевого дома нет, стребовал лучший, а это, понятно, дом весевого старосты.

‒ Долго еще? ‒ спросила Петина.

‒ Скоро. Вон, ‒ повернул шею в сторону выстроившихся местных Шерум, ‒ ждут вашего появления.

Терезина нахмурилась.

‒ Я должна говорить с ними?

‒ Вовсе не обязательно, ‒ сказал Шерум. ‒ Им поглазеть-то на вас за праздник. Когда еще эса Сойерн почтит их визитом?

‒ Так что мне делать?

‒ Просто пройти в дом.

‒ Я кину им цертаны! ‒ объявила Терезина.

‒ Ваше дело, ‒ ответил Шерум.

Лицо его ничего не выразило. Доволен, не доволен ‒ не понятно. Он прикрыл дверь.

‒ Петина, дай десятка два монет, ‒ распорядилась Терезина.

‒ Как прикажете, госпожа.

Тетушка принялась копаться в одеждах, потом, вздыхая и сопя, полезла под юбки.

‒ Хотя, ‒ сказала она, что-то нащупывая в боку, ‒ я бы не была столь расточительной. Так мы никаких средств не напасемся.

‒ Молчи! ‒ шикнула на нее Терезина.

Я ‒ добрая, повторила она про себя. Я ‒ добрая. Это внутреннее недовольство меня грызет.

‒ А я разве что говорю? ‒ удивилась тетушка.

Она, наконец, вытянула, выкрутила наружу пояс с прикрепленным к нему продолговатым кожаным мешочком. Монеты внутри глухо звякнули.

‒ Сколько?

Петина, отвернувшись от любопытствующей Янки, распустила горловину мешочка. Янка благоразумно решила не лезть под тяжелую руку тетушки и сдвинулась к дальней боковой стенке кареты.

‒ Двадцать цертанов, ‒ протянула ладонь Терезина.

‒ Хорошо, не вальмеров!

‒ Петина!

‒ Я ж молчу!

Тетушка высыпала горку блестящих монет в ладонь и по одной стала передавать Терезине. Профиль Ногли Сойерна на цертанах был едва узнаваем, один из девизов, «По полету узнаешь птицу», вокруг профиля и вовсе сливался в неразличимые закорючки. Что-то совсем чеканщик расслабился. Надо будет сказать отцу.

Или уже не надо?

‒ Двадцать!

Петина вложила в руку госпожи последнюю монету.

‒ Хорошо, ‒ Терезина накрыла ладонь с монетами второй ладонью. ‒ Сейчас выходим. Петина, ты первая. Янка ‒ последняя, идешь за мной. И следи, чтобы не наступить на платье.

‒ Да, госпожа, ‒ кивнула Янка.

Свет плеснул в стекло дверцы. Эса увидела, что куверторы выстроились от кареты до дверей в дом, отделяя собравшихся местных от ступенек, и взяли к плечу тонкие, кривые мечи.

Дождь. Что за напасть? ‒ вздохнула Терезина. Интересно, на природу-то можно злиться? Уж ни зависти, ни каких других чувств к дождю испытывать невозможно. Чем он, мерзавец, и пользуется.

‒ Петина!

Окрик заставил тетушку зашевелиться.

‒ Иду, госпожа!

Петина толкнула дверцу. Та распахнулась, и тетушка, чуть слышно крякнув, выбралась наружу. Накинутое флекло тут же потемнело, свет близкого фонаря придал лицу тетушки нездоровый желтушный цвет. Шаг, другой, и Петина потеряла четкость, став испорченной, затертой дождем фигурой.

Собравшиеся местные заголосили, обознавшись. Видели они Терезину когда-нибудь? Возможно, и знать не знали.

Терезина вздохнула. Монеты царапали кожу. Я ведь правильно поступаю? ‒ спросила она себя. Вопрос был не про выход из кареты, он был про все, про новую жизнь, про Августа Хэмхилла, про квейн, про будущее, про брачный тур, в конце концов. Впрочем, и ответ, пришедший на ум, был про все.

Ответ был: увидим.

С двумя сложенными у живота ладонями Терезина шагнула из кареты. Сапожок продавил раскисшую глину, а ветер тут же с размаху бросил в лицо горсть холодных капель, словно не желал ее появления во дворе. Ух! Все рассыпалось, расплылось. Эса, моргая, поневоле наклонила голову. Сбоку ‒ силуэтом ‒ возник Шерум.

‒ Госпожа.

Дождь. Покачивающиеся пятна фонарей. Обитатели веси, машущие руками. Гул голосов. Петина, тяжело взбирающаяся на крыльцо. А ведь в Змелине или другом каком городе народу будет куда больше. Привыкать необходимо уже сейчас. Терезина сообразила, что остановилась, и, переборов себя, двинулась дальше.

‒ Ступенька, ‒ предупредил Шерум.

Терезина оглянулась ‒ Янка была тут как тут, чуть не налетела на нее, мокрые волосы ‒ на глазах.

‒ Не спеши, ‒ шикнула на нее эса.

‒ Да, госпожа.

Янка по-рыбьи хватала воздух ртом. Она держала в охапке одеяло и ком одежды. Видимо, Петина распорядилась взять их из кареты с собой. В доме придется сушить. Опять надвинулся Шерум.

‒ Еще три шага, госпожа.

Тетушка уже стыла в двери.

‒ Сейчас.

Терезина вспомнила о монетах и повернулась к людям, переминающимся за жидкой цепочкой куверторов.

‒ Во сла…

Голос подвел. Цертаны грозили проскочить сквозь пальцы. Бородатые лица стоящих мужиков разевали рты.

Проклятый дождь!

Терезина упрямо мотнула головой, проглотила комок, застрявший в горле, и прокричала:

‒ Во славу Сойернов!

Рука пошла сама. Монеты брызнули блестками, полетели над людьми, в людей. «По полету узнаешь птицу».

‒ Славься!

Терезина сеяла цертаны как зерна. Хватило на четыре взмаха. В последнем взмахе подбросила всего три монеты, и те канули за фонарным светом как в бездне. Приветственные крики взвились вверх. Обитатели веси вдруг попадали на колени, но скоро Терезина поняла, что это не от благодарности. Мужики, бабы и дети, толкаясь, принялись ковырять землю в поисках упавших монет. Зрелище было отвратительное. В плохо сшитых польдах да траченных пелагах они казались линялыми животными, бестолково перемещающимися на четырех конечностях за оградой из загонщиков-куверторов.

‒ О!

‒ Моя!

‒ Дай мне!

‒ Все мое!

Вопли вспыхивали среди людей, один бородач повалил другого, обхватив того за шею, на них с визгом плюхнулась баба, вскрикнул ребенок, заплакал.

‒ Госпожа эса.

Шерум отвернул Терезину от обитателей веси, сбившихся под дождем в многоногое и многорукое, плохо различимое нечто.

‒ Они же поубивают…

‒ Ничего с ними не будет. Намнут бока друг дружке да расползутся.

Отфыркиваясь от капель, Шерум подвел Терезину к двери и вручил тетушке.

‒ В дом, госпожа, в дом, ‒ заговорила та, хватая эсу за рукава.

‒ Это же мелочь, ‒ пробормотала Терезина, оглядываясь, ‒ цертаны.

‒ Для вас, может, и мелочь, госпожа, ‒ сказал Шерум, ‒ а для них ‒ неплохие деньги. Вы проходите, проходите.

‒ Хорошо.

Терезина шагнула внутрь. За ней ввалилась Янка, едва не бухнув одеяло на грязный, слегка подметенный пол.

‒ Простите, госпожа.

‒ Здесь не особо чисто, ‒ Шерум, чуть пригибаясь, зашел в дом следом за новой служанкой. ‒ Но так живут.

‒ Живут.

Терезина выдохнула. Ей открылась большая комната с очагом в центре, вокруг которого были накиданы шкуры, а у стен теснились грубо сколоченные лежаки. Перед самым очагом стоял стол, на который, видимо, сразу из огня, из печного жерла и с камней, подавалась еда. Короткая глиняная труба уходила от очага вверх, под крышу, не мысля даже дотянуться до потолочных перекрытий и дыры, закрытой от дождя щитом на подпорках. Дым, как сообразила Терезина, частью уходил в дыру, а частью копился в доме, пропитывая все вокруг сажей и въедливым запахом.

Да уж, не покои в Хэтифуссе.

Я вся пропахну дымом, подумала эса. Буду не дочь Ногли Соейерна и будущая владелица нового квейна, а замарашка из леса, от костра. Значит, перед Змелином надо будет обязательно переодеться в чистое.

‒ Есть отдельная комната, ‒ указал на стену с проемом за очагом Шерум, ‒ там спал староста с женой.

‒ А куверторы будут здесь?

Шерум кивнул.

‒ Да, мы будем здесь.

Терезина покрутила головой. Очаг дышал огнем, потрескивали сучья, и красные отблески плясали по бревнам. На столе горела одинокая свеча. Еще одним источником света был фонарь Шерума, который тот подвесил на входе. Углы и дальний конец помещения утопали во тьме. Правда, изредка, когда пламя в очаге вспыхивало особенно ярко, было видно, что там преет сено, сметанное в кучи, и стоят жерди.

Дождь шелестел, шумел на крыше и за закрытыми оконными ставнями. Интересно, подумала Терезина, местные разошлись или все еще просеивают жижу в поисках монет? И это в будущем ‒ мои подданные. Вот уж кому не в чем завидовать. Никакой внутренний недуг из этого точно не прорастет.

‒ В комнату, госпожа, ‒ потянула ее Петина.

‒ Постой! ‒ стряхнула ее руку эса. ‒ Куда ты меня торопишь? Я хочу посидеть у очага.

‒ Но куверторы…

‒ Вместе с куверторами.

Тетушка шамкнула ртом.

‒ Госпожа эса!

‒ Это мое желание!

Терезина выбрала крепкий стул и села, подобрав платье. Один за другим входили куверторы и складывали седла и поклажу в дальних углах. Кто-то подбросил дров, кто-то подвесил котелок. Кто-то, оценивая жилье, обошел дом.

Лицу от близости огня было жарко, зато в поясницу то и дело задувал холодок. То ли фигурный вырез на спинке стула был тому виной, то ли в доме не было спасения от щелей. Или же тянуло от двери.

‒ Янка! ‒ позвала Терезина.

‒ Да, госпожа.

Янка так и не нашла, куда сбросить свой груз, поэтому встала перед Терезиной ‒ одни глаза поверх шерстяных волн и складок.

‒ Одеяла и одежду просушить, ‒ указала эса на веревки, натянутые между стенами в стороне от очага. ‒ Мне принести подушки и пуфер.

‒ Да, госпожа, ‒ кивнула Янка.

‒ Живо!

Янка пробежала к веревкам.

‒ Бестолковая девка, ‒ проворчала Петина, подняв упавшую поддеву. ‒ И одеяло не высушит, и белье изваляет.

‒ Зато не пререкается, ‒ сказала Терезина.

‒ А я пререкаюсь? ‒ удивилась тетушка.

‒ Да.

‒ И в мыслях не было, госпожа эса! Я наставляю, поскольку и ваш отец, эрц Сойерн, да будет он проведен Дианем сквозь беды и напасти, и покойная ваша матушка, да будет она покойна и благословенна, строго-настрого наказали мне помогать вам ясным советом и жизненным опытом.

Терезина кивнула на Янку, воюющую с одеялом, которое никак не хотело переваливаться краями на другую от веревки сторону.

‒ Лучше новой служанке помоги!

‒ А как же вы, госпожа?

‒ Мне помочь?

Петина в испуге приложила ладонь ко лбу.

‒ Диань с вами! Что вы! Куда вы своими рученьками! Нет-нет-нет! Я про то, что раз уж у нас есть кому заниматься хозяйственными делами, я лучше с вами побуду. Вдруг вам мои услуги понадобятся?

‒ Тогда узнай, что с ужином, ‒ приказала Терезина.

Тетушка завертела головой, ища повара или поваренка. Нашла только куверторов, которые, рассевшись чуть в стороне от стола, раскладывали на рогоже свои нехитрые продукты: хлеб, лук, несколько запеченных клубней.

‒ Так это…

‒ Что?

‒ Нет никого, ‒ прошептала Петина.

‒ И кому об этом надо было подумать? ‒ спросила Терезина, сводя брови. ‒ Мне?

‒ Мне, госпожа!

Тетушка ринулась к двери. Но у самого порога ее перехватил Шерум.

‒ Тетушка, куда это вы?

Петина сердито отмахнулась от его руки. Закачался фонарь на подвесе.

‒ Не видишь? За ужином госпоже!

‒ И куда же вы в дождь?

‒ Не знаю! К старосте! Он должен! В конце концов, мы почтили его честью. Его дикая весь удостоилась визита госпожи эсы.

Шерум качнул головой.

‒ Я уже сказал старосте. Они что-нибудь приготовят.

‒ Что они приготовят? ‒ возмутилась тетушка. ‒ Думаешь, госпожа будет есть их грубую пищу? Где Кериска?

‒ Распряжет лошадей и придет.

‒ У него ‒ припасы!

‒ Я знаю, ‒ кивнул Шерум. ‒ Поэтому я и сказал ему поделиться с людьми старосты мясом и овощами.

Тетушка хмыкнула.

‒ Ой ты какой! Что-то ты расхозяйничался!

‒ Кто-то же должен думать о госпоже.

Петина поцокала языком, словно удивляясь, откуда такой наглый кувертор выискался.

‒ Много они наготовят! ‒ сказала она сварливо. ‒ Больше сами съедят! Да тайком какой-нибудь дешевой убоины сунут!

‒ Керис и проследит.

‒ Я тоже могу!

‒ Лучше поухаживайте за хозяйкой.

‒ Ты!

Тетушка вздернула кулак перед спокойным взглядом Шерума. Ответом ей были сверкнувшие под усами зубы ‒ в улыбке, в оскале, поди разбери. Это несколько отрезвило старую служанку.

‒ Ох, Шерумка, ‒ потрясла пальцем тетушка. ‒ Смотри! Ты мне не указ, мне госпожа указ, а не ты!

‒ А я ее охраняю, ‒ сказал Шерум.

‒ Петина! ‒ крикнула Терезина, свесившись со стула. ‒ Чего ты там воюешь?

‒ Ничуть!

Подобрав подол, Петина вернулась к эсе.

‒ Все, ‒ она опустилась на стул рядом. ‒ Кериска с припасами ушел готовить.

‒ Куда? ‒ спросила Терезина.

‒ К старосте. Под его присмотром мясо вам запекут с овощами.

‒ Но чтобы без жжицы!

‒ Так должно быть…

Тетушка подхватила оборки пелисса и вновь посеменила к выходу. Терезина не стала смотреть, как она препирается с Шерумом и как, чуть погодя, они вместе выходят под дождь. Янка принесла накидку, а не пуфер. То ли не смогла найти, то ли не посчитала возможным копаться в вещах и сундуках госпожи. Терезина дала ей повесить серый шерстяной прямоугольник на спинку стула (так тоже было хорошо) и вновь услала за пуфером. Пусть привыкает, что хозяйка у нее упрямая, памятливая и требующая исполнения своих капризов до самых мелочей. Сказано же ‒ пуфер!

‒ Да, госпожа!

Янка улетела ‒ только повешенное на веревке одеяло, под которым она проскочила, махнуло тяжелым влажным краем. Терезина улыбнулась, невольно сравнивая новую служанку с Петиной. Та бы пошла медленно, вперевалочку. Куда ей спешить? И еще, наверное, Дианем усовестила бы несколько раз.

Что вам, эса, накидки недостаточно?

Наверное, Петину, если все с Хэмхиллами чудным образом сойдется, она к зиме ушлет обратно к папеньке. За это время и Янка уже вникнет во все тонкости обихаживания своей госпожи, и отчет старшему Сойерну о действиях Августа, его папаши Викольда Хэмхилла, Йоргена и Куантау будет готов. Что она там напишет? Правду или полуправду? Это еще предстоит решить. Как то оно сложится?

Терезина задумалась.

‒ Вот! ‒ Янка прибежала с пуфером, правда, тем, что требовал стирки. ‒ Это то, что нужно, госпожа?

Терезина поджала губы, но потом решила не устраивать разнос из-за, в сущности, пустяка. Мазок грязи был не такой уж заметный. А Янка ей еще пригодится. И куверторам представление с кричащей эсой ни к чему. Будем во всем придерживаться отстраненного спокойствия. И достоинства, да.

Не ругать, не завидовать, не злиться. Беречь все для Августа Хэмхилла, ха-ха!

‒ Накинь мне на плечи.

Терезина отклонилась. Янка тут же обрушила пуфер ей на голову. Недотепа, конечно, та еще.

‒ Эй!

Терезина вынырнула из обжатого кружевными оборками ворота.

‒ Простите, госпожа! ‒ пискнула побледневшая Янка.

Руки у нее были быстрые, но невнимательные. Пока уминался и укладывался пуфер, новая служанка успела стукнуть Терезину по шее и спутала все волосы. Понятно, что госпожа эса при этом не смогла не упомянуть Лефика. Мысленно, конечно. Ах, господин Лефик, какая у вас способная ученица!

‒ Все?

‒ Да, госпожа.

‒ Подушки, ‒ напомнила Терезина.

‒ Уже!

Янку снова словно сдуло ветром. Терезина поскребла ногтем стол. Куверторы Гороченя и Хлад, совершенно не обращая на нее внимания, чуть подальше раскладывали для сушки пелаги, рубашки и обмотки. Тольтир, голый до пояса, растирался куском полотна. Он хоть и зашел для приличия за очаг, но эса все равно сквозь огонь и искры видела, как ходят его лопатки, как напрягается мощная шея, как перекатываются, выступают завораживающим рельефом мускулы на руках и на спине. Не то, чтобы Тольтир был красив, и вообще ‒ не того полета птица, но Терезина ощутила неясное томление. Будет ли столь хорош Август? Ох, судя по присланному портрету…

Если, кстати, иметь в виду, что художник приукрашивал внешность молодого эра, как мог, скрывая недостатки, то вживую впечатление ждет ее еще то. Терезина вспомнила зеленые глаза Августа. Зеленые глаза и большую голову.

Головастенький.

‒ Вот, госпожа!

Подушки легли по бокам и к спине. Янка отступила, взгляд ее ушел в сторону Тольтира.

‒ Эй! ‒ Терезина хлопнула в ладоши, привлекая ее внимание. ‒ Не стой. Накрывай на стол. Потом насмотришься.

‒ Да, госпожа.

Янка качнулась в поклоне, убежала, но вернулась.

‒ Госпожа.

‒ Да?

‒ А где скатерти и тарелки?

Терезина посмотрела на нее, как на сумасшедшую. Что за дуреха!

‒ Я это должна знать? ‒ холодным голосом произнесла она. ‒ Ты должна это знать!

‒ Но госпожа…

‒ Ищи!

Терезина отпустила служанку взмахом руки. Нет, она не злилась. Как можно злиться на глупость человеческую? Хотя на глупость как раз можно злиться. Но здесь, скорее, в жесте прорезалось недоумение. Это надо же, спросить у своей хозяйки, где находится то, о чем она не имеет никакого понятия! И не должна иметь! Это все равно, что хлоп спросит скветта, на земле которого он живет, где его мотыга!

Пфф!

Куверторы тем временем расселись. Гороченя кашеварил, подсыпая пшено и овощи в подвешенный над огнем котелок. Наваристый мясной аромат кружил голову. Хлад и Тольтир что-то обсуждали. Разговаривали они вполголоса, и сколько Терезина не прислушивалась, разобрать могла только отдельные слова.

Тольтир заметил ее взгляд.

‒ Воды, госпожа эса?

‒ Нет, ‒ ответила Терезина.

Что этот молодец о себе вообразил? Чтобы она ‒ и вдруг приняла бокал из рук какого-то кувертора? У нее есть, кому ее обслужить. Хотя пить, пожалуй, хотелось. Терезина вздохнула. С этими поездками ‒ сплошное неудобство.

‒ Янка!

‒ Да, госпожа! Сейчас, госпожа! ‒ отозвалась служанка.

Что-то у нее там брякнуло, звякнуло, покатилось. Лишняя вмятина на меди, говорят, только придает благородства посуде. Терезина повернула голову, чтобы хоть искоса посмотреть на входную дверь. И тетушка запропастилась.

Ни еды, ни воды.

‒ Янка!

‒ Да, госпожа!

Одеяло вспухло, Янка продавилась сквозь него, каким-то чудом удерживая в руках скатерть и тарелки. Волосы растрепались, лицо сморщилось, сощурилось, получив удар одеяльным краем. Скатерть ‒ на стол, посуду ‒ на скатерть. Бряк, бряк, а вот и бокал появился, отражая медными боками отблески огня.

‒ Воды принеси, ‒ распорядилась Терезина, подавая бокал обратно.

‒ Бегу, госпожа!

‒ И тарелку…

Янка развернулась.

‒ Да, госпожа?

‒ Ополосни и вытри.

‒ Конечно, госпожа эса!

Янка унеслась к лавке, где стояли два ранее принесенных ведра с водой. Подмокшее платье обтянуло фигуру, не обделенную выпуклостями в нужных местах. Терезина заметила, как куверторы повернули головы, наблюдая за новой служанкой восхищенными глазами. Чувство ревности в эсе всколыхнулось, добавило жара в щеки. Не огонь очага, огонь внутренний. Чьи, в конце концов, куверторы, ее или Янкины? На кого глядеть должны? То есть, кому в рот загля… Хотя, почему в рот? Почему обязательно в рот? А на нее ‒ это уже дерзость. Они, конечно, имеют полное право…

Некоторое время Терезина слушала плеск воды, переступы ног, шуршание полотна и треск прогорающих поленьев с закрытыми глазами. Чего она, в сущности, переживает? Ну, смотрят. Пусть смотрят. Там же одно желание ‒ как бы задрать подол да пристроиться. И что? Надо оно ей?

‒ Госпожа.

Терезина открыла глаза и обнаружила перед собой наполненный водой кубок. Янка улыбалась ‒ сделала, послужила госпоже.

‒ Хлеба принеси, ‒ сказала ей Терезина, пригубив из бокала.

‒ Я могу у господ охранников…

Терезина нахмурилась.

‒ У меня свой хлеб. Одалживать чужое, когда у тебя есть свое, ‒ не к лицу наследнице Хэтифусса. Поняла?

Янка поникла головой.

‒ Да, госпожа.

Видимо, ей хотелось покрасоваться перед куверторами.

‒ Что ‒ да? ‒ строго выговорила Терезина.

‒ Надо найти ваш хлеб.

‒ Нет. Я передумала. Стой лучше здесь. За спинкой.

‒ Да, госпожа.

Янка заступила вбок и почти пропала из поля зрения.

‒ Это твое место на обедах и ужинах, ‒ сказала Терезина, чуть повернув голову. ‒ Поняла?

‒ Да.

‒ Если я отставляю бокал… ‒ Эса сдвинула бокал правее. ‒ Это значит, что его надо долить. Если такое происходит дома или в дороге, наполнить мой бокал ‒ твоя прямая обязанность. Если же я так делаю в гостях, то бокалом займется слуга хозяина.

‒ А если его нет? ‒ спросила Янка.

‒ Слуги?

‒ Да.

‒ Тогда доливает сам хозяин или, по его разрешению, прислуга гостя, то есть, ты.

‒ Я поняла, госпожа.

‒ Да?

Терезина качнула головой на отставленный бокал.

‒ Ой, простите, госпожа! ‒ Янка схватила бокал. ‒ Значит, долить?

‒ Не спрашивай.

Янка убежала к ведрам. Терезина откинулась на спинку. Взгляд ее скользнул по куверторам, которые продолжали кашеварить. А поглядывают на Янку, все трое поглядывают. Кто открыто, кто искоса. Каждый, наверное, мнит себя Эдо Мофферном. Книжку не читали, а мнят. Отец тоже ни одной миловидной служанки мимо… Надо подержать Янку при себе, пусть пооблизываются. Без всякого злорадства, эрье Капурин!

Где же Петина?

‒ Вот!

Янка поставила бокал перед эсой.

– И встань за мной, – сказала Терезина.

– Да, госпожа.

Служанка отступила. Пуфер согрел, но плечам под меховым воротом все еще было зябко. Теплый воздух от относительно близкого огня наплывал волнами. Терезина куснула губу. Кто из трех усевшихся куверторов старший? Кажется, Хлад. Обращаться к Тольтиру через головы более опытных скветтов было бы верхом неприличия, хотя хотелось именно к Тольтиру. Глупо, да?

– Скветт Хлад, – позвала Терезина.

– Да, госпожа.

Кувертор поднялся, подошел, склонился. Не близко, не далеко, на расстоянии руки. Блики пламени то и дело обагряли уродливое, обезображенное шрамом лицо. Штаны и рубашка. Но кинжал на поясе.

Слуги, оказавшиеся рядом, должны смотреть в пол, скветты – в сторону. Допускается взгляд на лицо, на лоб или на губы, но не в глаза.

Если скветт смотрит особе противоположного пола равной или выше его по положению в глаза, это значит, что либо он намерен сделать ей предложение (что, конечно, немыслимо в отношении Терезины), либо дерзок и глуп, проявляя смертельную неосторожность. За такое оскорбление другие скветты вызывают на поединок.

Хлад смотрел на угол стола.

– Скветт Хлад…

Терезина помедлила.

– Я беспокоюсь за Петину. Она бы уже должна вернуться, – сказала она. – Проверьте, что с ней.

– Конечно, госпожа, – качнулся кувертор.

– Мы не знаем намерений здешних жителей.

Хлад улыбнулся уголком рта.

– Вряд ли они осмелятся…

– И все же!

– Разумеется, госпожа эса.

Хлад отступил. Он коротко переговорил с Гороченей и Тольтиром, и последний, подхватив меч, вышел в дверь. Оставшись вдвоем, Гороченя и Хлад, не дожидаясь товарищей, принялись черпать варево из котелка деревянными ложками. Получалось это у них так жадно и вкусно, что Терезина поймала себя на том, что не может отвести глаз от чужой трапезы. Куверторы хрустели луковицами и ломали хлеб. Покачивались на веревках пелаги и чулки. Терезина глотала слюну.

– Госпожа эса, – наклонилась Янка.

– Да?

Терезина опомнилась и запила слюну водой.

– Я могу поискать хлеб.

– Нет.

– Госпожа…

Терезина поманила ее пальцем.

– Слугам непозволительно проявлять инициативу, – отчитала она служанку, когда та наклонилась. – Только когда хозяину угрожает опасность, они могут без его распоряжения и приказа встать на его защиту. Во всех иных случаях какая-либо самостоятельность влечет за собой суровое наказание.

– Какое? – прошептала Янка.

Терезина с удовлетворением отметила страх в ее голосе.

– Своевольных слуг порют.

– Порют…

– И выкидывают вон.

– Ой!

– Знай это.

– Госпожа эса!

– Но, – подняла палец Терезина, призывая внимать ее речи, – слугам и служанкам прощаются некоторые вольности, когда их преданность не подлежит сомнению. Когда они становятся почти членами семьи. Когда служение своему господину или госпоже ставится ими выше собственной жизни.

– Как Петине?

Терезина кивнула.

– Да. Как Петине.

– Госпожа эса! – взволнованно произнесла Янка, приложив ладони к груди. – Я обещаю вам, что буду неотлучно…

Вздрогнув, она умолкла, когда распахнулась и грохнула о стену дверь. Вместе брызгами дождя в помещение проникли перестук башмаков, треск половиц, тяжелое хлопанье одежд и позвякивание посуды.

– Сейчас, сейчас, – послышался голос тетушки, которая отряхивалась и, похоже, никак не могла отдышаться. – Кериска, ты это…

Перед Терезиной неожиданно предстал бородатый мужчина в мокром пелаге, поклонился, на заросшем лице треснул рот.

– От всех, значит… – заговорил он. – Наше вам почтение. Как староста, значит, от всего сердца… Ужин!

На подносе, который староста протягивал Терезине, под мокрым полотенцем бугрился хлеб и что-то еще, поменьше, круглое. Лук? Редис? Пирожки? Дождь-то, пожалуй, сильный, подумала Терезина.

– Ну-ка!

Появившийся Шерум сдвинул неказистое деревенское создание вбок.

– Куда лезешь, старый? – прошипел он в маленькие глаза старосты. – Я тебя сейчас на пустую голову укорочу!

Щелкнул вынимаемый из ножен меч.

– Мы прощаем его! – быстро произнесла Терезина.

– Я же от всего сердца! – испустил вопль староста.

Поднос стукнул о столешницу. Кто-то сдернул полотенце. Блики огня затанцевали на покатом хлебном каравае и десятке мелких куриных яиц.

– Иди!

Шерум, а затем и появившийся Лужич чуть ли не пинками прогнали старосту к выходу. Уже в дверях тот вздернул какую-то баклагу.

– А пиво? Наше пиво? Для господ скветтов!

– Сюда давай!

Баклагу выдернули у старосты из руки.

– Все, старый, иди!

Хлопнула дверь.

– Пиво у него! – возмущенно сказала тетушка, поднимая на стол перед Терезиной перехваченный тряпицей горшок. – У самих ни посуды нормальной, ни приправ, ни разумения, для кого готовят. Так что, простите меня, госпожа, за то, что подаю вам ужин в неподобающем для того виде.

– Ничего, – сказала Терезина, – в дороге может и не такое случится.

– А не должно, не должно.

Петина отняла тряпицу. Из горловины горшка повалил ароматный мясной пар с тонкими острыми нотками.

– Что это? – спросила эса.

– Думаю, оленина, – сказала Петина, подвигая горшок, – во всяком случае, меня в этом уверили.

– Хорошо.

Терезина отклонилась, давая тетушке полную свободу действий. А та и рада была стараться. Сердитая и сосредоточенная, она составила на стол несколько мисок, с которыми чуть в стороне все это время терпеливо стоял Керис. Сдвинула их. Перестелила перед госпожой скатерть. Выдавила складки ладонями. Быстро, легко – шших! Переставила бокал. Помешала варево в горшке невесть откуда взявшимся половником. Ах, что за прелесть! Далее пришла очередь тарелок, осмотр которых произошел самым внимательным образом. Первая, вторая, третья. Отблески огня танцевали на кромках, и Терезина готова была поручиться, что Янка за спинкой кресла – ни жива, ни мертва, замерла и почти не дышит, ожидая вердикта старой служанки как слова на Страшном Суде.

– Эту! – Петина подала небольшую тарелку белой глины Янке через стол.

– Вымыть?

Рука Янки дрогнула и чуть не выронила посуду на пол.

– Вернуть обратно!

– Хорошо!

Янка рванула в комнатку.

– А хлеб, хлеб где? – догнал ее окрик тетушки.

– Я… я не нашла, госпожа Петина, – выдавила Янка.

Как ни воспитывала Терезина в себе добросердечие, а все одно испытала некоторое злорадство. Какая все-таки дурочка, Диань ее сохрани! У нее госпожа не кормлена, а она: «Не нашла». И опять побежала без разрешения.

Выгнать что ли? Или оставить в веси?

Впрочем, ладно, подумала Терезина. Простительно. Так уж сложились обстоятельства. Что поделаешь? Дождь, дурная погода, дикое место. К тому же, наблюдать за новым приобретением забавно. Как за курицей без головы.

Отец ей однажды показал с намеком, как эта самая курица обходится без самой важной части тела. Он привел Терезину на кухню, где в дыму, огне и копоти гремела посудой кухарка и как подручные Лефика носились чумазые поварята. Пять или шесть куриц сидели в клети в углу. Отец приказал достать одну. Шустрый поваренок вытащил рыжую, клекочущую курицу за крыло и за лапу.

– На колоду, – приказал отец.

Мальчишка прижал курицу к чурбаку, поставленному у стены. Терезине запомнился ее глаз, с безразличием уставившийся на человеческие фигуры.

– Руби, – показал на курицу отец.

Поваренок вытащил нож из-за пояса. Нож был большой и острый.

– Голову?

– Голову, – кивнул Ногли Сойерн, – пусть дочка посмотрит. Ей будет полезен этот простой урок.

– Госпожа…

Поваренок поклонился. Нож крутнулся в пальцах. Курица зажмурила глаз, будто предчувствуя свою участь.

Что ощущала Терезина? Легкую дурноту. Ей не было жалко птицу, но звон посуды, пар, постоянное мелькание поварят, а главное, не самые приятные запахи, то и дело проникающие в ноздри, заставляли болезненно морщиться. Отец ее гримасы, конечно, растолковал по-своему.

– Смотри, – подтолкнул он дочку к чурбаку.

– Госпожа, – повторил поваренок.

Нож взлетел темной птичьей судьбой.

– Давай, – сказал Ногли Сойерн, огладив широкую бороду.

Тогда у него была широкая борода в подражание последней моде в Куантау, хотя он и считал всю знать северного соседа скопом, включая самого хаттора, дикарями.

Дзонк!

Нож воткнулся в дерево. Кровь брызнула на пол, но ее было на удивление немного. Терезина даже подумала сначала, что мальчишка промахнулся и только ранил птицу. Но потом заметила на чурбаке неопрятный комок куриной головы, украшенный коротким гребешком. Клюв, перья, остекленелый глаз.

– Отпусти, – потребовал Ногли Сойерн.

Поваренок отступил, сбросив птицу с ее последнего насеста. Захлопали крылья, когти на лапах царапнули каменный пол, и безголовая курица побежала по кухне, натыкаясь на горшки, поленья и чужие ноги. Движения ее были бестолковы, препятствия не останавливали, а только заставляли менять маршрут. Даже беззлобный пинок кухарки не успокоил ее. Путь усыпали капли крови и помета.

Бежит, с изумлением наблюдала Терезина. Мертвая, а бежит. Догадывается ли она, что мертвая? Хотя нет, чем она может об этом догадаться?

– Многие люди, и хлопы, и скветты, и даже правители ведут себя так же, – сказал отец, наблюдая за курицей. – И это при том, что голова у них пока еще покоится на плечах.

– Я поняла, папуль, – сказала Терезина.

Ногли Сойерн вперился в дочь тяжелым взглядом.

– Что ты поняла?

– Не быть курицей.

Правитель Хэтифусса фыркнул в усы и через мгновение захохотал.

– Кто же ты, как не курица? – сквозь смех выдавил он. – Сидишь только повыше, а толку? Разве что замуж тебя выдать.

Терезина вздохнула и отрешилась от воспоминаний.

– Так, – сказала она, заглянув в поставленную перед ней тарелку, – я хочу есть, и ничто меня не остановит.

– Уже, госпожа.

Тетушка наклонилась. Зачерпнутое в горшке густое мясное варево, оленина с корнеплодами, морковью и зеленью, потекло в миску.

– Хлеб! Хлеб!

Янка прибежала к столу, как на пожар. Хотя все же стремительность была похвальна. Еще бы она так все остальное исполняла. Но, надо отдать ей должное, хлеб она все-таки нашла. Эса благосклонно кивнула.

– Хлеб.

– Он там, в холстине оказался завернут, – пояснила радостно Янка. – Я – в один мешок, в другой мешок…

– Молчи уже, раз не спрашивали! – осадила ее Петина. – Госпожа.

Она подала Терезине ложку. Варево пахло умопомрачительно. Эса вздохнула по тому, что не может, как какая-нибудь простая хлопка или меолка, отрешиться от приличий и с жадностью наброситься на ужин. Нет, понятно, кто ее осудит? В ее воле, если она пожелает, выбирать куски оленины из миски руками, макая в варево рукава. Как, кстати, ели в Доэнгерте еще каких-то десять или пятнадцать лет назад.

Но нельзя. Не престало. Пятнадцать лет назад – престало. А сейчас уже считается потаканием низким вкусам. Ты же эса, ты не в праве, как всякое не имеющее представления о высокородности отребье, питаться, как они. Как там писал Люциус Смирный в «Советах на каждый день»? «Прием пищи в уважаемом и благородном семействе есть осанка, неторопливость и умеренность».

Кошмар.

Терезина отломила от хлеба немного мякоти. Варева зачерпнула едва на треть, хотя хотелось полную ложку.

Эх.

– Госпожа.

Оказавшийся сбоку Шерум остановил ее руку, уже двинувшуюся с ложкой к губам. Что за дурь? С утра без горячего, там терпи, здесь терпи, веди себя как наследница Хэтифусса. А сейчас-то что? Терезина подняла на кувертора гневный взгляд.

– Господин скветт!

– Тише, госпожа.

Шерум повел глазами в сторону двери.

– Что? Что такое? – привстала Терезина.

– Тсс! – Шерум притянул к столу вымокшего под дождем Кериса. – Ну, скажи!

Дом поскрипывал. Трепетали языки ламп. Дым от очага уходил в дыру в крыше. Возница, поклонившись, зашептал:

– Госпожа эса, похлебка дурманом пахнет.

Капля с его бороды упала на стол.

– У меня – нос особенный, госпожа, вы знаете, – продолжил Керис, обмахнув мокрое лицо рукавом.

Терезина кивнула.

– Ну!

– Так я и почувствовал! – вытаращился Керис. – Запах, госпожа, тонкий, едва заметный… Они его, значит, морковью и щаницей пришибли, ну и оленина еще… Мясной навар густой, с чуть заметной сладостью, когда с зеленью, с луком, когда все вместе, можно и не разобрать…

– Это точно?

Возница кивнул.

– Как есть, госпожа.

Терезина нахмурилась.

– Зачем им меня травить?

– Не травить. Дурман в сон погружает.

– Денег у вас много, госпожа, – проговорил Шерум хмуро. – Может, позарились. Для них – сказочное богатство.

– Богатство… – Терезина задумалась. – Все равно не понимаю. Много ли им выгоды в том, что я усну, а все остальные нет? Ужин же готовился для меня.

Шерум кивнул.

– Это так, госпожа эса. Но вы забыли, что нам передали пиво.

– Тоже с дурманом?

– Возможно. Но, боюсь, уж оно-то, скорее всего, отравлено. Не нравится мне это. Очень не нравится.

Шерум, показав Терезине и служанкам палец у губ, прошел к остальным куверторам. Несколько секунд он что-то говорил им шепотом, вызывая согласные кивки, ухмылки и злой блеск в глазах.

– А что, господа скветты, – громко спросил он, воздев баклагу. – Не выпить ли нам пива за здоровье обитателей веси?

Терезина догадалась, что звучит это для того, кто, возможно, подслушивает их снаружи.

– Я только за! – крикнул Гороченя.

Тольтир, Хлад и Лужич подняли кружки.

– Наливай!

– Только по полной!

– Эй! Чтобы всем досталось!

Шумел дождь. Трещали поленья. Шерум, изображая, что разливает пиво, повернулся к двери спиной. У того, кто не только слушал, но, скорее всего, и подглядывал в тайную щель, все равно сложилось бы впечатление, будто пиво наполняет кружки. Терезине было видно чуть больше, чем предполагаемому соглядатаю, и она с улыбкой наблюдала, как Хлад, прикрыв свою фляжку рукавом, синхронно с наклоном баклаги льет в кружки воду.

– Ну!

Куверторы распрямились. Кружки взлетели вверх и стукнулись боками. Бумм!

– За жителей веси!

– За госпожу эсу!

– За нас!

«Пиво» опрокинулось в глотки. Лужич сморщился.

– Слабоватое!

– Иди, спроси себе покрепче, – посоветовал ему Шерум, утирая усы. – А то ты вечно недоволен.

– Да ну! – повел широкими плечами Лужич. – Что я? В дождь этот? У них, наверное, другого-то и нет.

Куверторы рассмеялись.

– Садись, садись. Хорошее пиво!

– Ладно.

Скветты расселись у очага. На балку, уходящую над головами в дальний конец избы и перекрещивающуюся с другими, поперечными балками, и Шерум, и Лужич забросили сохнуть свои пелаги. Тольтир повесил накидку, под которой по просьбе Терезины выбегал проверить Кериса и Петину. По половицам тут же громко застучали капли. За крюк, свешивающийся с потолка, зацепили еще одну лампу, запалили – стало светлее.

Гороченя и Хлад подвинулись от остывшего варева, позволяя подкрепиться своим голодным напарникам. Ложки звонко застучали по дну и стенкам котелка, луковицы захрустели на зубах, заходили челюсти.

– Еще пива! – крикнул Шерум, продолжая, на всякий случай, отыгрывать роль легковерного скветта.

Терезина с грустью смотрела на свою миску, из которой призывно, сквозь подливку, на нее смотрело мясо. Есть хотелось до одурения, а нельзя.

Ну что за люди! Только соберешься поесть, как они дурман подкладывают! Интересно, простительно будет, если завтра она появится в Змелине и первым делом потребует завтрака? Или обеда? Или ужина?

Вот Август удивится! Подумает, наверное, что папенька морил ее голодом. Так ведь думать дурное – не улицы мостить и не замки строить. Уж чтобы Хэмхиллы о Сойернах да доброе слово…

– Госпожа.

– Что? – Терезина с трудом оторвала взгляд от миски.

Петина протянула ей хлеб, покрытый салатным листом и ломтем сыра.

– Подкрепитесь хоть этим, госпожа.

Терезина благодарно кивнула. Все-таки тетушка это тетушка. Знает. Помнит о своей госпоже. Не то, что новенькая. Стоит столбом, таращится.

– И вино.

– Конечно, Кериска сейчас подогреет.

Извозчик, отвоевав чуть места у очага, уже держал над огнем ковш на длинной ручке. В ковше многообещающе краснело.

Ладно. Терезина сдвинула миску к горшку и укусила хлеб. Вкуснотища! Пусть хлеб подсох и сыр немного зачерствел, все равно ничего лучше ей сегодня не пробовать. Не у куверторов же их каши просить!

Нет, замечательный хлеб!

– Эф!

Терезина постучала бокалом по столу. Несмотря на все советы и наставления о том, как пристало вкушать пищу высокородным девушкам (подразумевается: крохотными кусочками и чуть-чуть) , рот у нее оказался набит так, что жевать было трудно. А уж о том, чтобы говорить, и речи не шло. Значит, что мы делаем в таком случае? Правильно, привлекая внимание, требовательно стучим бокалом.

– Фыв!

Как хочу, так и говорю. «Фыв!», подкрепленное стуком, означает: «Вина!». И попробуй кто не понять!

– Еще немного, госпожа эса, – не вставая, поклонился Керис. – Почти готово.

Терезина закивала, жуя. На мгновение она встретилась взглядом с Шерумом, и тот прикрыл глаза, выражая согласие с ее отказом от варева. А может, хотел подбодрить. Ничего не бойтесь, госпожа эса, мы на страже.

– Госпожа.

Тетушка выхватила посуду из пальцев Терезины. Бокал поплыл к Керису, который тут же наклонил ковш. Вино полилось горячей струйкой.

– Фуу, фууу! – подышала тетушка, заставляя парок из бокала уплывать в сторону.

Смотреть на это не было никаких сил. Вина хотелось без промедления.

– Фууу.

– Все! Хватит!

Терезина протянула руку.

– Горячее, госпожа.

– Я знаю!

Ммм, как хорошо! Терезина сделала глоток, и вино, терпкое, сладкое, неразбавленное, обжигая, потекло в горло. А с хлебом и сыром очень даже ничего, оценила эса. Приятное послевкусие. Она облизнулась.

– Петина.

– Да, госпожа.

– Сделай еще такой же, – распорядилась Терезина. – Янка!

Новая служанка подскочила, словно ее стегнули прутком пониже спины.

– Я здесь, госпожа эса!

– Возьми мою миску…

– Уже, госпожа!

Янка пробежала за стулом к дальнему концу стола. Она подхватила миску в таком рвении, что едва не выплеснула ее себе на грудь. Варево вздулось рыжеватым горбом, но, к счастью, тут же опало и за границы посудины не вышло.

– Тебя под руку Лефик что ли толкает? – рассердилась тетушка.

Она мастерила новый бутерброд для госпожи, но промашка новой служанки, почти конкурентки, не ускользнула от ее внимания.

– Ты госпоже прислуживаешь или по двору бегаешь?

– Простите.

Янка застыла с миской. Терезина могла дать руку на отсечение, что в скором времени девушку ждет хорошая взбучка. Не при всех, а где-нибудь в темном, укромном уголке. Рука у тетушки – ой-ей! Нет, правильно, подумала она, не ей же, эсе, все время дурочку поправлять. Кому как не Петине взять на себя роль наставника?

– Я не хотела.

В глазах Янки самоцветами задрожали слезы.

– Не стой! – шикнула на нее Петина.

– Стой! – приказала Терезина. – Сядь!

– На пол? – выдохнула Янка.

И она бы села, совсем потеряв голову, но Терезина кивнула на стул, приставленный сбоку, и велела:

– К столу сядь.

– Да, госпожа.

Не выпуская миску из рук, Янка кое-как уместилась на стуле. Тетушка только губы поджала, но смолчала. Хотя неодобрение сквозило во всей ее позе.

– Госпожа.

Перед Терезиной появился новый кусок хлеба с сыром. В бокале прибавилось вина.

Дождь все шумел. Куверторы ели и грелись у огня. Ложки, правда, стучали уже не так интенсивно. Шерум что-то негромко говорил Тольтиру. Лужич проверял пелаг – высох ли. Отдельно, с другой стороны очага, сидел Керис. В руке его темнела лепешка. Он жевал ее с отрешенным видом.

Терезина куснула бутерброд, запила уже подостывшим вином (все равно – вкуснотища) и сказала Янке:

– Ешь.

Служанка распахнула глаза.

– Что, госпожа?

– Не пропадать же добру. Варили, старались. Все твое.

Янка посмотрела на миску, как на мышь или на змею, оказавшуюся в ее руках.

– Но это же…

– Тебе что сказали? – вмешалась тетушка. В голосе ее звенели злорадство и возмущение. – Или своевольничать вздумала?

Даже в неверном свете огня и ламп было видно, как побледнела Янка.

– Так отрава же, – наклоняясь, шепотом сказала она.

– Чего?

– Ешь, – повторила Терезина.

– Но госпожа…

– Или – вон за дверь.

Янка задрожала. Она схватила ложку и окунула ее в варево. Потом медленно подняла ее к губам. На хорошеньком лице застыло страдание. Поднявшийся Шерум сказал Янке несколько слов на ухо – Терезина не расслышала – и направился в дальний конец дома, к сену, жердям и затвору ворот.

– Ешь.

Янка кивнула.

Первую ложку она пропихнула в рот, с трудом разжав челюсти. Проглотила, глядя на Терезину, как будто та обрекла ее на смерть.

– Дальше, – сказала эса.

– Еще?

– Еще.

Янка, помешав варево, выловила кусок оленины. Нерешительность отразилась в застывшей у подбородка ложке.

Как сложно быть добрым!

– Если не можешь сама, – сказала Терезина, снова укусив бутерброд, – Петина тебя накормит. Она умеет.

– Нет-нет.

Бросив испуганный взгляд на тетушку, Янка затолкала мясо в себя. Она жевала, зажмурившись, словно ожидая, что оленина рванет в ней подобно сухой головне или трескучему заряду. Вот дуреха! Куверторы наблюдали от очага. Не смеялись, не переговаривались, просто смотрели.

Терезина отпила вина.

– Вкусно? – спросила она.

Янка закивала.

– Тогда доедай, – сказала эса.

Ей хотелось выяснить, свалит ли сон девушку прямо за столом. В конце концов, надо убедиться, что ее хотели усыпить, а не отравить до смерти. Хотя, если пиво у куверторов было с ядом, то ее участь в любом случае представлялась незавидной. Согласится ли папенька заплатить за нее выкуп? И понадобится ли выкуп вообще?

Терезина вздрогнула от этой мысли.

– Госпожа, я уже сыта, можно я уже не буду? – взмолилась служанка.

– Нельзя.

– Госпожа…

Хватило, впрочем, холодной улыбки, чтобы Янка обреченно склонилась над варевом. В миску закапали слезы.

– Не смей реветь! – прикрикнула Терезина.

– Простите, госпожа.

Янка остервенело растерла щеки. Выдохнула. Собралась. Улыбнулась. Ложка заплямкала в вареве.

– Зря вы ее взяли, госпожа, – перегнулась сбоку Петина.

– Ты-то помолчи, – отозвалась Терезина.

– Я к тому, что после Берштольда нам не стало никакой дороги, – объяснила тетушка. – А в Берштольде вы подобрали ее.

– Выкупила.

– Невелика цена – пятнадцать цертанов. Вы больше тут раскидали.

Терезина допила вино.

– А она больше и не стоит. Пока.

– А теперь дождь, – не сдавалась тетушка. – И весь эта странная. Как бы не пропали мы тут, госпожа.

– Это моя земля.

– На нее претендуете и вы, и Хэмхиллы. Но так-то в ней ни вашей, ни их руки нет. Для тура аж с Йоргеном пришлось договариваться, чтобы их всадники порядок на дорогах навели.

Терезина подняла взгляд на тетушку. Стукнуть ее, что ли? Папенькины глаза и уши, папенькины советы и наставления.

– А ты куда смотрела, когда мне ужин варили? – спросила она. – Почему я про дурман от Кериса узнаю, а не от тебя?

Петина надула щеки.

– Так это…

– Ну!

– Я с котла глаз не спускала! – заявила тетушка. – Должно быть, они или мясо обмазали, или в овощах как-то…

– Так мясо-то и овощи – наши.

– Значит, они как-то подсунули! – выпучила глаза Петина. – Я ж как чуяла! Я ж не просто так за готовкой следить пошла!

– Не кричи, – сказала Терезина.

– Я не кричу, – понизила голос тетушка. – А вы, госпожа, Августа себе представляйте. Представляйте Августа.

– Сейчас?

– А что такого? – удивилась Петина. – Он – ваше будущее. Вам вместе делить дом, постель и квейн. Будет хорошо, если вы полюбите его, еще не имея, так сказать, непосредственной близости.

Кто о чем, а торговец – о прибытке. Так и тетушка о том, что больше всего заботит папеньку. Замуж, замуж и эрецваль.

– Вина еще налей, – отставила бокал Терезина.

– Да, госпожа.

Петина потянулась за ковшом.

– Все!

Опустевшая миска стукнула о стол. Янка облизала ложку и рукавом вытерла губы. Глаза у нее были осоловелые.

– И как? – спросила Терезина.

– Очень вкусно, госпожа.

– А спать, спать хочется?

Янка мотнула головой. Взгляд ее ушел в себя.

– Нет, госпожа.

– Совсем?

– Разве что от сытости, госпожа, – сказала служанка.

Она оправила платье на груди, несколько раз ущипнула какую-то невидимую нитку, хлопнулась лбом о миску и сползла со стула на пол.

Глава 5. Август

– Проходите, проходите!

Герфулль в поклоне отступил, и Август не без внутренней дрожи, которую, впрочем, тут же укоротил, шагнул через порог просторного кабинета. Лаупи и Фелльбрие поднялись с пышных кресел, в которых ожидали гостей.

– А вот и вы!

Магистр Змелина, любитель телесных контактов, не преминул обнять молодого Хэмхилла, выражая чуть ли не отеческое радушие.

– Ах, Август, Август! Помнишь ли, как звал меня Фюлем?

Август не помнил. Но улыбался. Рядом тенью стыл Кассинар.

– Он был еще мал.

– Ну, да, да. Четыре года!

– Три.

– Как вырос!

С бургером Йоргена помятый и потисканный Август обменялся рукопожатием и церемонными наклонами головы.

– Господин эрц.

– Господин эр.

В улыбке Лампе Лаупи, казалось, крылось сомнение в необходимости как тесного знакомства, так и переговоров. Кассинар ограничился деловым кивком.

– Сюда! – широким жестом указал на кресла Фелльбрие.

Два сноровистых слуги закрыли камин узорчатой железной решеткой, принесли низкий столик и поставили напротив кресел, из которых поднялись магистр и бургер. От стен тут же были придвинуты еще два кресла, с немного другой обивкой, но не унижающих достоинства гостей, как будущих собеседников. Получилось прекрасное место на четверых с уютно потрескивающими в камине дровами, обставленное свечами в высоких подсвечниках и как бы отделенное от общего кабинетного пространства.

На столике появились два графина, четыре бокала, блюдо с печеными орехами и несколько вазочек с засахаренными ягодами и фруктами. Авуст даже углядел любимую им пахлаву из Раисты, крохотными квадратиками выложенную на блюдце.

– Присаживайтесь, – предложил с улыбкой Фелльбрие.

– Эр Август, – Кассинар показал глазами на одно из кресел.

– Благодарю.

Август сел ближе к каминной решетке. Держался он достойно, не выказывая ни беспокойства, ни растерянности. Хотя и казался слегка отстраненным. Господин манье сел рядом. Напротив расположились Лаупи и Фелльбрие.

– Небольшой разговор перед ужином, – пояснил магистр Змелина. – Стол сейчас накрывают в соседней комнате.

Кассинар кивнул. Август смотрел сквозь узоры решетки на огонь.

– Эр Август, – привлекая его внимание, сказал Кассинар.

– Да-да, я готов, – заявил Август.

На губах сидящих напротив проскользнули короткие, едва заметные улыбки.

– Какое будете вино? – спросил Фелльбрие, чуть наклонившись в сторону Хэмхилла. – У нас есть замечательный швеллиге пятилетней выдержки.

– Соланс? Прюймет? – спросил Кассинар.

– Шетурская долина.

– О!

Господин манье оценил качество вина кивком головы.

– Рейсверн, если можно, – сказал Август, покосившись на Кассинара.

– Конечно.

Фелльбрие кивнул слугам, застывшим у дальней стены кабинета, и два молодых человека в белых чулках, зеленых штанах и белых рубашках, бесшумно подойдя, взялись наливать из графинов. Рубиново-красное швеллиге – господину магистру и господину манье, который приподнял для этого свой бокал. Золотистый рейсверн – Августу. В тонкий стеклянный кубок Лампе Лаупи протекла чистая вода из кувшина, отставленного на подоконник. Приложением к кубку была поставлена чаша с медом.

Быстрое движение глаз Фелльбрие, и слуги вновь застыли у дальней стены.

– Господа…

Как хозяин, господин магистр взял слово первым. Бокалы и кубок, не соприкасаясь, сошлись над столом.

– Исключительно жалко, что госпожа Сойерн опаздывает…

– Да, – кивнул бургер Йоргена.

Его лицо на мгновение погрустнело.

– Надеюсь, – сказал Кассинар, воспользовавшись паузой, – опозданию будут даны исчерпывающие объяснения. Без упоминания Лефика и его подручных.

– Дождь, – качнул головой в сторону окна Лаупи. – К сожалению, дороги оставляют желать лучшего. С дорогами, господин манье, настоящая беда. Впрочем, вы это и сами знаете. К мощеной части претензий нет. Другое дело, что целые ставерны не знают камня и при хорошем дожде мгновенно расползаются в жидкую грязь. Я сам был этому свидетелем. Передвигаться по таким дорогам нет никакой возможности.

– То есть, в дождь мой будущий квейн становится неприступен? – проронил Август. – Это весьма удачно.

Фелльбрие и Лаупи рассмеялись.

– Эр Август, такой необычный взгляд на состояние дорог можно только приветствовать, – улыбнулся бургер. – Но как быть с купцами и их товарами? Как быть с необходимостью быстрого передвижения? Пушнина и железо Куантау, масла, ткани и специи Раисти, лес, рыба, хлеб, овощи…

– Я бы спросил об этом жену, – сказал Август.

Кассинар едва слышно вздохнул. Фелльбрие и Лаупи переглянулись.

–Эр Август, – мягко произнес бургер. – За это надо выпить.

– Да! – воскликнул Фелльбрие, встопорщив усы и брови. – За замечательное начало беседы! Пьем за ваш брачный тур!

Звонко звякнула посуда.

Собеседники откинулись в креслах. Посмотрев, что все остальные занялись дегустацией напитков, Август пригубил рейсверн. Он оказался легким, с бархатистым вкусом. Такого рейсверна в Тофтург не привозили. И, пожалуй, в замковых подвалах искать его тоже было бесполезно.

Вкусно. И щекотно на языке.

– Знаете, эр Август, – сказал, разглядывая воду в своем кубке, Лаупи, – мы всецело на вашей стороне, но нам бы хотелось знать, кто все-таки будет определять жизнь нового квейна – вы или Терезина?

Кассинар отнял бокал от губ.

– Господа, вы несколько торопитесь, – улыбнулся он.

– Простите, я еще не имел возможности… – Август покрутил бокал. – Я не могу ответить на ваш вопрос, господин эрц, поскольку с Терезиной Сойерн не имел никакого сообщения. Письма за меня писал господин манье, а за Терезину, я думаю, ее отец.

– Я полагаю, они действовали в общих интересах.

Лампе Лаупи сделал глоток.

– Разумеется, – сказал Кассинар.

– Несмотря на некоторую натянутость в отношениях с Сойернами, – сказал Август, – мне бы хотелось оставить прошлое в прошлом. Если и были разногласия между нашими семьями, то, я полагаю, подошло время их забыть.

Лаупи посмотрел на Августа как-то по новому. В его глазах зажглись искорки неподдельного интереса.

– Это прекрасное намерение.

– Да, – сказал Август и допил рейсверн.

– Еще? – спросил Фелльбрие.

Кассинар чуть заметно качнул головой, но жест его пропал впустую. Август протянул пустой бокал.

– Да, если можно.

– Конечно!

Вывернув шею, Фелльбрие показал одному из слуг глазами, и молодой человек тут же подступил и, почтительно сгибаясь, наполнил из графина бокал Августа новой порцией золотистого вина.

– Замечательный рейсверн! – похвалил Август напиток после глотка.

– О, – произнес Лаупи с улыбкой, – я рад, что вы оценили его, господин эр. Это рейсверн из моих подвалов. У меня десяток больших бочек этого вина. Урожай позапрошлого года. Я, как видите, – он указал на кубок с водой, – не большой любитель, но всегда предпочитаю иметь в запасе то, что однажды может пригодиться.

– Это хорошая привычка, – кивнул Август.

– Нет-нет, – рассмеялся Лаупи. – Это не привычка, это опыт, мой дорогой Август. Жизненный опыт и немного ума. И все же, – он поставил кубок на стол и подался вперед, – мне очень интересно, каким вы видите будущее квейна, который Хэмхиллы и Сойерны выделят вам из своих земель?

Август пожал плечами.

– Право слово, господин эрц…

Он улыбнулся, уловив краем глаза, как подобрался Кассинар. Для Августа не было секрета в том, чтобы распознать напряжение в чуть поджатых губах и морщинке, мимолетно проступившей у виска. Господин манье переживал за то, как покажет себя его высокородный спутник. Хотя высокородство было, пожалуй, иллюзорное. Одно время отец исступленно выискивал в земельных хрониках и в приходских летописях, от кого вели свою кровь Хэмхиллы, но уткнулся в того же Луатора Хэмхилла, с которого пошла вражда с Сойернами, и выяснил лишь то, что оба, и Луатор, и Каба Сойерн были мечниками эрлуфа (старое название эрца) Игнаца Воттерби. Об эрлуфе Воттерби известно было мало. Во всех записях он считался пришельцем с севера, только ни в Йоргене, ни в Куантау о таком эрлуфе слыхом не слыхивали. На островах был похожий эрлуф, имя его звучало, как «Втербис», но жизнь его протекала на островах и в морских походах и кончилась утоплением в бурю. Возможно, Игнац был с северо-запада, из тех краев, что до сих пор считаются загадочными и дикими, заброшенными и неуютными. По редким сведениям, имелись там и крепости, и живописные руины, и даже какие-то племена обитали там, но слишком уж сурова была к людям природа, и зимние твари донимали людей даже в короткие летние месяцы.

Так или иначе, Воттерби пришел с отрядом в пятьсот воинов и взял под свою руку все, что мог взять. Наделы земли раздал верным мечникам, принял клятву верности от весевых старост и мелких скветтов и кунов, оставил небольшой отряд в тридцать воинов в Дукуре и с остальными мечниками сгинул где-то на востоке.

Так что о высокородности…

– Эр Август, – наклонился Лаупи.

Август поморгал.

– Что?

– Вы задумались, – сказал Кассинар.

– Да, я задумался, – подтвердил Август. Он поставил недопитый бокал на столик. – Я размышлял о будущем.

– Это прекрасно! – восхитился Фелльбрие. – Вы оправдываете мои надежды!

– Какие? – простодушно спросил молодой человек.

Фелльбрие улыбнулся.

– Прошу заранее простить меня за прямоту, но многие молодые люди… Я сужу по тем юным господам, что, бывает, собираются у меня на праздники и торжества… Дети скветтов, кунов, мелких бюргеров… Так вот, они, в большинстве своем, весьма и весьма... Родители их представляют мне, подводят, как телков к оценщику…

Кассинар хмыкнул.

– Да-да, – одарил его быстрым взглядом магистр Змелина и вновь повернул голову к Августу. – Обычно, у нас происходит небольшой разговор. Обмен мнениями. Собственно, я не открываю ничего нового, мне интересно, чего хотят, о чем мечтают молодые люди. Простые вопросы, простые ответы. И, как я заметил, редко кто оказывается способен задуматься, подождать с ответом. Часто мне выпаливают его в лицо с такой быстротой, что, право слово, берет сомнение, не прижигают ли в это время собеседника расплавленным свинцом пониже спины.

Август улыбнулся.

– Да-да, эр Август, – продолжил Фелльбрие. – Именно это приходит мне на ум. Ведь стоит поразмыслить, и доверие к таким скоропалительным ответам пропадает напрочь. Посудите сами. Что может означать такой ответ? Что молодой человек настолько увлечен чем-то, что ни о чем другом и не мечтает. Сразу сообщает: «Я хочу быть гельфридом в Куантау. И чтобы три тысячи мечей были у меня под началом». Или: «Хочу верно служить правителю квейна, однажды спасти ему жизнь и получить от него земли с хлопами в благодарность». Или еще… Ну, скажем: «Хочу взять в жены богатую невесту». Мечты похвальные, нет слов. Но они же с головой выдают в собеседнике полную превратных представлений натуру, человека исключительно романтического склада, не имеющего никакого жизненного опыта. Все еще тысячу раз переиграется и передумается!

Вообще, знал бы этот молодой кун или скветт, через что ему придется пройти, чтобы его мечта исполнилась, она бы косточкой застряла у него в горле.

– А если отец… – произнес Август.

Магистр Змелина поднял палец.

– Тогда это мечта отца. Кстати, это вторая причина, почему меня настораживают быстрые ответы. Значит, что кто-то, возможно, постарался и вложил их в подходящую голову. И не важно, кто это был – отец, мать, дядя, тетя, сестра, приятель или кто-то со стороны, имеющий влияние на молодого человека. Важно другое: этот ответ не так уж и правдив. Человеку, рассуждающему самостоятельно, всегда требуется время на то, чтобы оценить, как его ответ скажется на его судьбе, о чем можно и нельзя говорить с собеседником, в конце концов, какую выгоду он может принести.

– Это, скорее, дело людей, знакомых с политикой, – обронил с легкой улыбкой Кассинар.

– Ну, я думаю, что эру Августу, как наследнику и будущему правителю, в любом случае придется это учитывать.

– А я бы вообще никому не говорил о своей мечте, – сказал Лампе Лаупи, ни к кому не обращаясь.

– Почему? – спросил Август.

Йоргенский бургер кивнул, словно именно этого вопроса и ждал. Он переменил позу и подвинул к собеседнику вазочку с пахлавой.

– Угощайтесь.

– Благодарю.

Август кивнул, не утерпел и взял кусочек. Пахлава растаяла на языке. Вкус меда и орехов оставил во рту ощущение детского праздника.

– Вкусно? – спросил Лаупи с улыбкой.

Они все улыбались друг другу.

– Да, – признался Август.

– Я заметил, как вы на нее смотрели.

– Здесь нет ничего странного. Я люблю пахлаву.

– Я знаю, – кивнул Лаупи. – Но смотрите, эр Август, зная вашу маленькую слабость, я могу постараться расположить вас к себе.

Он качнул плечами, как бы признавая, что в этом нет ничего предосудительного.

– Так и с мечтой, – продолжил бургер. – Если кто-то будет знать о моей мечте, он захочет мной манипулировать. Или же захочет отнять ее. Присвоить. Уничтожить. Мир жесток, и люди в нем хоть и рядятся в овечек и чтут Дианя, под овечьей шкурой часто зарастают волчьей шерстью.

– Я бы не сказал, что все люди – овечки, – тихо произнес Август.

– Замечательно!

– Но также не могу не отметить, господин эрц, что ваша откровенность, вполне возможно, служит тому же, что и пахлава.

Фелльбрие рассмеялся.

– Какой умный молодой человек!

Кассинар как-то по-новому взглянул на Августа. В его взгляде промелькнуло мимолетное удивление.

– Уверяю вас, что он полон сюрпризов, – сказал он.

Все потянулись за бокалами.

– И все же, – качнул головой Лаупи, отпив воды, – я откровенен с вами, эр Август, потому, что рассчитываю на ответную откровенность. Вы, наверное, знаете, я веду дела честно. И того же требую от других. Поэтому повторю свой вопрос. Каким вы, лично вы, видите будущее квейна? Надеюсь, у вас было достаточно времени подумать.

– Простите, – шевельнулся Кассинар. – Господин эрц, я не думаю, что эр Август вправе говорить за будущее квейна без невесты.

Лампе Лаупи развел руками.

– Я не требую каких-то обещаний, господин манье! Я всего лишь интересуюсь мнением. Мне же надо понять, насколько эр Август серьезен.

– Он серьезен.

– Господин манье, я бы хотел составить свое мнение в непосредственном общении с эром Августом. Несомненно, – сделал жест Лаупи, – никто не сомневается в том, насколько вы профессиональны, а также в том, насколько вы честны и преданы семье Хэмхиллов. Вы знаете, я всегда прислушиваюсь к вашим словам, поскольку в них нет яда обмана. Но все же позвольте мне судить о том, что из себя представляет наследник не по высказываниям его любящего отца, пусть даже он здесь не присутствует.

– Конечно, – склонил голову Кассинар.

Возразить ему было нечего. Он действительно выступал, скорее, от имени Викольда Хэмхилла, чем от его отпрыска. Взгляд лучистых зеленых глаз бургера вновь нашел молодого человека в желтом с коричневым пелаге.

– Итак, эр Август…

– Сейчас.

Август отпил рейсверна из бокала. Вкус несколько мгновений подержался на языке. Расторопный слуга тут же долил вино из графина.

– Позвольте мне порассуждать вслух…

Лампе Лаупи улыбнулся.

– Конечно.

Фелльбрие просто кивнул и подвинул к себе вазочку с фруктами.

– Если по окончании брачного тура, из спорных земель Хэмхиллов и Сойернов оформится новый квейн…

Август сделал паузу.

– Вряд ли ваш родитель, эр, и Ногли Сойерн пойдут в этом деле на попятный, – произнес Лаупи. – В данном случае договоренности весьма твердые.

– Твердые?

– Составлены на бумаге и скреплены печатями.

– Хорошо, – Август коснулся виска своей большой головы, словно поставил отметку. – Значит, первой задачей для меня будет понять, что мне… нам досталось.

Фелльбрие хмыкнул, заметив оговорку, но промолчал.

– Разумеется, – похвалил Лаупи. – Как говорили раньше: «Осмотри дом прежде, чем на тебя рухнет крыша».

– Совершенно верно, господин эрц, – согласился Август. – Для этого необходима ревизия земель, лесов, весей, крепостей и всяких руд. Если, конечно, они есть.

– Это дело дорогое…

– Но без ревизии, боюсь, мне будет сложно понять, на какой доход я могу рассчитывать. Чтобы развивать квейн, я должен знать его сильные и слабые стороны. Если хлеб из года в год не родит, значит, мне придется закупать его у соседей. Если у меня имеются заливные луга, значит, у меня будет скотина, а это мясо, шкуры и шерсть. Жир – это свечи, железо – это оружие, глина – горшки и кирпичи.

– Каменоломни – это крепости, – добавил Кассинар.

– Вы кое-что забыли, эр Август, – сказал Фелльбрие.

Он прожевал фрукт. Его усы и брови синхронно опустились. Крупицы сахара посыпались на одежду и сиденье.

– Что забыл?

Август перевел взгляд на магистра Змелина.

– Торговые пути, – ответил тот, облизнув губы, на которых оставался янтарный сок. – Раисти, Куантау, Йорген.

– Конечно, еще торговые пути, – кивнул Август. – И ваше замечание, господин магистр, позволяет мне обозначить вторую важную задачу, разрешение которой будет стоять перед владельцем нового квейна. Это задача – безопасность. Как торговых путей, так и границ.

Лампе Лаупи стал задумчив.

– Интересный подход.

Август кивнул, словно получил одобрение.

– Оба квейна, и Хэтифусс, и Фоллдейл, многие годы занимались тем, что пытались отнять спорные земли друг у друга. И мой отец, и Ногли Сойерн продолжали враждовать из-за ссоры, возникшей в незапамятные времена. Вы все это знаете.

– Если быть точным, – наклонился к нему Кассинар, – не в незапамятные времена, а всего лишь семьдесят лет назад.

– Семьдесят три, – уточнил Фелльбрие.

– Хорошо, – согласился Август, – но факт состоит в том, что за это время многие веси опустели, а земли пришли в упадок. Некоторые земли переходили от Сойернов к Хэмхиллам и наоборот по три раза в год. Тот же Южный Дукур хотя бы. Дома горели, хлеб гнил. Страдали все. Был даже период воровства хлопов, чтобы они работали на чужой земле.

Лаупи стал еще более задумчив.

– Вы глубоко в теме, эр Август.

– Это плохо?

– Вовсе нет! – оживился бургер. – Понимание есть путь к порядку. Другое дело, что некоторые вещи тяжело или почти невозможно изменить, как бы ты не понимал, что они есть препятствие на твоем пути.

– Какие, например?

Лаупи улыбнулся.

– Хотя бы человеческую природу. Люди должны есть, люди должны спасть. Люди должны иметь развлечения. Люди должны верить вам, господин эр. Но, кроме того, в природе людей – жадность, похоть и предательство. И с ними все гораздо сложнее.

– Да, я знаю, – кивнул Август. – Но об этом, если позволите, позднее.

– Конечно. Вы очень интересно излагаете. Кого-то читали? Микелина? Строботисса?

Август покраснел.

– Я… Нет, я никого не читал.

– Ни для кого из здесь присутствующих не является секретом, – произнес Касиинар, – что господин Викольд Хэмхилл противник книг, как таковых.

Лаупи подвинул к себе вазочку с медом.

– Тем более похвально.

Он зачерпнул мед крохотной ложечкой и запил его глотком воды. Фелльбрие и Кассинар потянулись к бокалам.

– Между тем, эр Август, вам, пожалуй, было бы интересно почитать Микелина, – сказал Лаупи. – У него есть труд «Об устройстве мира». Там о многом, в том числе и о том, как правителю надобно править. Многие ваши мысли сходны. Впрочем, я опять отвлекаю вас. Прошу, эр Август, продолжайте.

– Благодарю.

Лаупи отложил ложечку. Август подобрался.

– Так как спорные земли образуют новый квейн, – сказал он, – то я… мы с моей невестой получаем в придачу лихих людей и кунов, что давно хозяйничают в этих местах, пользуясь тем, что ни Хэмхиллы, ни Сойерны не имеют над землями достаточной власти, хоть и считают их своими. Хлопы одичали, податных марок с весей давно уже не собирает ни та, ни другая сторона. Все, на что хватает сил Фоллдейла и Хэтифусса, – это охрана торговых путей, идущих от границ к Змелину, Холодзи и дальше, на Йорген и Куантау.

Лампе Лаупи качнул головой.

– Должно быть, вам это поведал господин манье.

Глаза Августа, чуть более темные, чем глаза бургера, вспыхнули.

– Он был не прав?

– Почему не прав? – удивился Лаупи. – Прав. У вас нет причин не доверять господину манье, и я не хочу, чтобы они появились в результате нашей беседы. Но все же…

– Да?

– Должен сказать, что вдоль торговых путей ситуация не так печальна. По договоренности с вашим родителем и с Ногли Сойерном мои энчеры и всадники с зимы устроили охоту на дорожных разбойников. И уверяю вас, что улов был хорош. Счет перевалил уже за две сотни. Некоторых лиходеев мои люди вешали целыми семьями!

– Я видел, – сказал Август.

– Увы, – вздохнул Лаупи, заметив, как помрачнел молодой эр, – наведение порядка порой связано с не самыми приятными действиями. Это необходимо. Потому что стоит проявить слабость к тем, кто живет лихим промыслом, как вы потеряете не только верных вам людей, которых они убьют в будущем, но и уважение скветтов и соседей в настоящем. Милосердие стоит применять к тому, кто его заслуживает, эр Август. И здесь я расхожусь с Дианем, который заповедует нам жалеть всех без разбора.

– Август это знает, – сказал Кассинар.

– Я знаю, – сказал Август.

– Прекрасно! – обрадовался Лаупи. – По договоренности с Хэмхиллами и Сойернами моя помощь в охране путей заканчивается на образовании нового квейна. Как только вы, эр Август, и эса Терезина, свяжете себя узами брака, мои энчеры вернутся в Пафнур, и вам придется рассчитывать только на свои силы.

– Несомненно, – кивнул Август.

– Но, наверное, есть «но», – улыбнулся Кассинар.

Бургер улыбнулся.

– За что я уважаю вас, господин Кассинар, так это за то, что вы смотрите в сердце разговора. Разумеется, есть «но». Я понимаю, что на первых порах у владельцев квейна будет масса проблем, связанных с тем, чтобы квейн не стал мертворожденным дитем. Не думаю также, что от родителей вы получите много денег.

– Нисколько, – прошептал Август. – Мелочи.

Кассинар кашлянул.

– Эр Август, я не уверен, что господам интересны ваши с отцом разногласия. Эрц Викольд, – повернулся он к сидящим напротив собеседникам, – конечно же, не оставит своего сына без вспомошествования.

– Несомненно, – согласился Лаупи. – Вопрос лишь в том, насколько существенна будет эта помощь. Как манье господина Викольда Хэмхилла, вы знаете, что сейчас владелец Фоллдейла весьма стеснен в средствах. Он не может содержать больше сотни трибутов, тогда как квейн требует в пять раз больше. Это по самым скромным прикидкам. Кроме того, средства, которыми он сейчас распоряжается, ему ссудил я.

Кассинар наклонил голову.

– Частично.

Йоргенский бургер улыбнулся.

– Вторую часть наверняка ссудили в Раисте. Впрочем, – сказал он, – важно не это. Важно то, что и владельцам нового квейна я готов прийти на помощь.

– В каком размере? – спросил Август, опередив Кассинара.

– В каком? – Лампе Лаупи задумался. – Об этом, пожалуй, стоит поговорить отдельно. И не сейчас. Не люблю бежать впереди ветра, чтобы никого не тешить надеждами. В первую очередь мне бы хотелось дослушать вас, эр. Ваше видение того, какие надо предпринимать действия, чтобы квейн, образно говоря, «встал на ноги», мне очень импонируют. Весьма разумный подход.

Он поднял кубок, и расторопный слуга тут же возник рядом, чтобы долить воды.

– Мне тоже, – показал на свой бокал Кассинар.

Второй слуга наполнил бокал швеллиге. Мгновение – и никого за спинами или на расстоянии десяти шагов уже не было. Слуги отбежали к дальней стене. Пощелкивали в камине прогорающие поленья. Можно было продолжать беседу.

– Эр Август, еще вина? – наклонился Фелльбрие.

– Нет, спасибо, – сказал Август.

– Не понравилось?

– Почему? Как раз понравилось. Но мне не хочется превращать вино в слабость.

– Прекрасно сказано, – заметил Лаупи. Он похмыкал, заглянув в кубок. – Честно говоря, мне говорили о вас иное. И я рад, что отчеты, которые мне присылали, – он бросил взгляд на Фелльбрие, – оказались далеки от реальности.

Магистр Змелина покивал.

– Я тоже рад! И мне, представьте, все как один говорили, что эр Август – я сразу прошу прощения – сущий ребенок. Капризен и несамостоятелен. Что вы, господин Кассинар, уж простите за прямоту, при нем состоите нянькой. И что я вижу?

– Что? – заинтересованно спросил Кассинар.

Улыбка его, впрочем, казалась натянутой.

– Что вы выступаете как старший товарищ, как опытный советник, – сказал Фелльбрие, – а эр Август совершенно не выглядит ребенком. Его взгляды на устройство квейна я нахожу зрелыми и даже мудрыми.

– Вы тоже размышляли над этим? – спросил Август.

– О, нет, нет! – рассмеялся Фелльбрие. – Куда мне! Мне бы справиться с тем, что вашим отцом, эрцем Викольдом, да продлятся его годы, положено мне в управление. Как вы, должно быть, знаете, Змелин никогда не задерживал уплату податной марки.

– Мы знаем, – кивнул Август.

– Только из года в год подать становилась все меньше, – обронил Кассинар.

Магист побледнел.

– Господин манье! У вас на руках – все мои отчеты! Я там подробно… Пока господин бургер, – он кивнул на Лаупи, – не помог с трибутами и энчерами, спасу не было от лихих людей! Я каждый день молил Дианя, чтобы они никого не зарезали на трактах! Особенно куны Шкаварр и Хензит. Их банды приводили торговцев в ужас. Наверное, вы читали мои просьбы к эрцу Викольду, да будет он славен…

– Читал, – сказал Кассинар.

– Там – все! – Фелльбрие отхлебнул из своего бокала. – Я просил у него сначала две копты по пятьдесят воинов, потом одну копту, потом половину копты – для того хотя бы, чтобы разместить посты в самых опасных местах…

– Отец прислал пятерых, да? – сказал Август.

– Это верно, – вздохнул Фелльбрие. – Но верно и другое: из этих пятерых один был болен и скоро умер, один был мальчишка, а еще трое оказались умелыми воинами, но их время прошло лет десять назад. Сейчас они состоят в охране городских ворот, поскольку ни на что другое уже не способны.

Кассинар наклонил голову.

– Осторожнее, господин магистр.

Фелльбрие приложил ладонь к груди.

– Господин манье! Я совершенно не в упрек эрцу Викольду! Я верен Хэмхиллам и буду верен им до конца жизни! Я лишь высказываю сожаление тем фактом, что помощь оказалась недостаточна.

Кассинар на секунду прикрыл глаза.

– Вы знаете, в каком положении находится Фоллдейл, господин магистр. Все воины, что есть, держат границы квейна.

– Поэтому я и не протестую!

– А мне кажется…

Кубок Лампе Лаупи стукнул о столешницу.

– Господа, – обратился бургер к Кассинару и Фелльбрие, – давайте отложим выяснение отношений на какое-то время. Верность – это прекрасно. Состязание в верности – тоже. Но наша нынешняя беседа посвящена иному, а именно – будущему союзу между Сойернами и Хэмхиллами и будущему нового квейна, который образуется от этого союза. Вы согласны?

– Да, – сказал Кассинар.

– Несомненно! – поддержал его Фелльбрие.

– Эр Август, – сказал бургер Йоргена, – мы с удовольствием послушаем, какие следующие пункты содержатся в вашем плане.

От камина текло тепло. Слуги замерли у дальней стены. Август пожал плечами.

– Их немного. За ревизией и наведением порядка я бы сделал следующее: встретился с эрцами соседних земель.

– О!

Лампе Лаупи поднял кубок в честь такого решения. Видно было, что наследник Хэмхиллов его приятно удивляет.

– И о чем же вы бы с ними говорили?

Август приложил пальцы к виску своей большой головы.

– Я думаю, мы могли бы обсудить дела, ведущие к взаимной выгоде. Кто в чем нуждается, кто что может предложить. Я постарался бы уладить старые споры, если они есть, и земельные претензии…

– Прекрасно!

Фелльбрие поднял бокал, но Лаупи перехватил его руку.

– Погодите, господин магистр. Дальше, эр Август.

Август кивнул.

– Я постарался бы понять, насколько окружающие квейн соседи искренни в отношении меня и каковы их истинные устремления. Кто глуп, кто умен, кто какие имеет слабости… То есть, к чему надо быть готовым с их стороны.

– Хм.

– Я не стал бы сразу заключать союзы, поскольку для союза необходимо иметь доверительные отношения, которые проверяются временем и нуждой. Но вопросы торговли, экономических выгод, какие-то незначительные пограничные недоразумения я обсудил бы с радостью. При этом я надеялся бы на то, что никто из больших соседей не смотрит на квейн как на свою будущую собственность. Мне бы хотелось мира на своей земле.

Фелльбрие привстал снова.

– Прекрасно!

– Господин магистр! – Лампе Лаупи за рукав потянул Фелльбрие обратно. – Лефик вас, что ли, в задницу толкает?

– Я просто рад…

– Очень хорошо. Но дайте мне дослушать.

– Конечно-конечно, эрц Лаупи.

Фелльбрие с бокалом втиснулся в кресло и сжался там, ответив на быстрый взгляд Кассинара кривой улыбкой.

– Продолжайте, эр Август, – попросил Лаупи. – Мне редко доводится слушать столь здравые речи, тем более, от человека вашего возраста. Вы точно не читали Микелина?

Август качнул головой.

– Нет, господин эрц.

– Я обязательно подарю вам экземпляр! – пообещал Лаупи. – Одно время эта книга была моим верным другом.

– Я буду очень признателен, – сказал Август.

– Но храните подальше от отца.

– Конечно.

Лампе Лаупи повернулся к Фелльбрие.

– Хотите что-нибудь сказать? – спросил он магистра.

На лице Фелльбрие шевельнулись усы и брови.

– Нет, господин эрц.

Бургер Йоргена улыбнулся.

– Я думаю, это прекрасно.

Август вдруг прыснул. Через секунду раздался негромкий, но заразительный хохоток самого Лампе Лаупи. За ним фыркнул и поспешно прикрыл рот рукой Кассинар. А мгновение спустя и магистр Змелина разразился ухающим смехом, постукивая себя по колену. Август, правда, подумал, что господин Фелльбрие не совсем уловил, что послужило причиной общего веселья. Раньше, в детстве, он виделся ему умным человеком. Разочарование было как кислинка на языке.

– Все, все! – через минуту поднял ладони Лаупи, призывая собеседников остановиться. – Я думаю, нам пора перейти за стол. Вы проголодались, эр Август?

Молодой человек кивнул.

– Да, эрц Лаупи.

– Тогда, думаю, господин магистр с удовольствием проводит нас всех к столу.

– Конечно! – живо поднялся Фелльбрие. – Прошу!

Он повел всех к боковой двери. Сноровистый слуга тут же оказался рядом и раздвинул широкие створки.

– Прошу!

Множество свечей в трех позолоченных подсвечниках заливали стол под белой скатертью теплым светом. Темнело, играло бликами резное дерево стен и мебели. Кассинар на мгновение перехватил руку Августа, пропуская Лампе Лаупи вперед.

– Все идет хорошо, – прошептал он, чуть наклонившись к большой голове молодого господина.

– Я знаю, – ответил Август.

Кассинар кивнул. На большее времени у него не оставалось.

– Сюда!

Фелльбрие, шевеля усами, остановился у близкой к камину половины стола. Два стула с высокими спинками были отставлены с одной стороны, два – с другой. Получалось такое же небольшое уютное пространство, что и в предыдущей комнате. На скатерти лежали приборы и вышитые салфетки, которые полагалось класть на колени. Тарелки были серебряные и оловянные. С узорами.

– Сервиль! Гефор! – позвал Фелльбрие.

Слуги помогли всем сесть, подвигая стулья к столу. Невысокий рост Августа предусмотрительно компенсировали подушками. Кассинар краем глаза проследил, как его подопечный распорядится салфеткой.

– Небольшой дружеский ужин, – сказал Фелльбрие, тронув тарелку перед собой. – Все основные блюда готовятся к торжеству, поэтому прошу прощения за некоторую скромность стола. Мы будем есть медвежатину с овощами и запеченные перепела со сливками. Из сладкого – пряники и оладьи с медом.

– Это ничего, – улыбнулся Август.

– Есть что-нибудь от Терезины? – спросил Кассинар.

– Увы, – взял слово Лампе Лаупи. – Госпожа эса задерживается. Я выслал им навстречу дюжину всадников и наказал отправить мне весточку с середины пути. К ночи или следующему утру, думаю, мы узнаем, что там приключилось с госпожой эсой в дороге.

– Какая неожиданная заминка, – вздохнул Кассинар.

– Да уж, – поддержал его Фелльбрие, подперев щеку ладонью, – только договорились, и невеста пропадает в пути.

– Ну-ну-ну, – улыбнулся йоргенский бургер. – Не сгущайте краски, господин магистр. Где она пропала? Совершенно этого не вижу. Не ввергайте эра Августа в уныние.

– Я ни коим образом…

– Да, это печально, – сказал Август.

Он вертел перед глазами серебряную ложку, разглядывая тонкий узор чеканки на черенке.

– Видите? – показал на него Лампе Лаупи. – Вот, что вы делаете с человеком, который с нетерпением ждет невесту!

Лицо Фелльбрие вытянулось.

– Эр Август!

– Все в порядке, господин магистр, – заверил его Август, – я справлюсь. Но, конечно, отсутствие Терезины меня немало тревожит.

– Всех тревожит! – воскликнул Лаупи.

– Честно говоря, в свете достигнутых договоренностей, – произнес Кассинар, пожевав губами, – пропажа госпожи эсы выглядит несколько…

– Договаривайте, – остро взглянул на него бургер Йоргена.

Кассинар проверил, как ворот пелага обтягивает шею.

– Я только хочу сказать, что условия, которые мы приняли, в данном случае ставят нас в двусмысленное положение.

– Какие условия? – вскинул голову Август. – Я обязан жениться, и я женюсь. Есть еще какие-то условия?

На его вопросительный взгляд Лампе Лаупи сделал жест в сторону Кассинара.

– Пожалуйста, господин манье, просветите эра Августа.

– Я об этом уже говорил эру.

– Про раздел квейна? – спросил Август. – Про переход его к противной стороне?

– Совершенно верно, – кивнул Лаупи.

– Я…

Кассинар начал и умолк, потому что на пороге гостиной появились слуги с подносами. На подносах стояли блюда, в которых темнела, парила медвежатина и белели перепела, облитые сливками. Фелльбрие дал знак, и слуги опустили подносы на стол. Подсвечники со свечами были сдвинуты, а угощение расположилось между хозяевами и гостями. Появились корзиночки с хлебом и свежей зеленью.

– Гефор, обслужи господина манье и эра Августа, – приказал магистр, втянув ноздрями насыщенный мясной запах, овладевший пространством вокруг стола. – Сервиль, мне положи медвежатины и овощей побольше. Но сначала помоги господину эрцу.

– Слушаюсь, – поклонился слуга.

Второй слуга тем временем отвлек Августа от созерцания блюд.

– Господин эр…

– А, да? – поднял взгляд Август.

– Что изволите на ужин?

Гефор, густо набеленный, с подведенными бровями, согнувшийся в полупоклоне, смотрел с ожидающей улыбкой.

– Мне… – Август на миг задумался.

Лампе Лаупи между тем накладывали перепелов. Сервиль выложил три тушки на серебряную тарелку, дополнительно полил сливками, посыпал луком и добавил несколько желтых картофельных шариков.

– Господин эр…

– Да-да, – Август оживился, старательно избегая встречаться взглядом с внимательно его изучающим Лаупи, – мне, пожалуй, тоже перепелов. Два. Две тушки.

Гефор кивнул.

– Прекрасный выбор.

В мгновение ока птица оказалась в тарелке Августа.

– Картофеля? – спросил Гефор.

– Лучше капусты.

Слуга заглянул по очереди в блюда с медвежатиной и перепелами, а также в сопутствующие им посудины. Лицо его сделалось грустным.

– Боюсь, господин эр, сегодня капусты у нас…

Август не дослушал.

– Тогда, что обычно подают к птице. На ваш вкус.

Ему подумалось: не слишком ли я нетерпелив? Еще сочтут голодным. Но я голоден. Зачем это скрывать?

– Я бы советовал вам добавить картофеля и чеснока, – сказал Гефор. – Они прекрасно сочетаются с любым мясом.

– Да, хорошо.

Август запоздало вспомнил, что капуста во многих богатых квейнах и городах считается пищей низкой, хлопской.

Гефор, кивнув, зачерпнул ложкой и просыпал в тарелку к перепелам Августа желтые картофельные шарики. Рядом легли зубчики чеснока.

– И немного вареной моркови.

Оранжевая горка выросла между тушками.

– Так хорошо?

– Да.

– А мне – медвежатины, – сказал Кассинар.

– Обязательно, – на миг отвлекся от сервировки Гефор и вновь повернулся к Августу: – Что-нибудь еще, господин эр?

– Нет, спасибо.

Слуга поклонился.

– Тогда я, с вашего позволения, перейду к господину манье.

– Конечно, – кивнул Август.

Лампе Лаупи уже обсасывал ножку, оторвав ее у взятой в горсть тушки. Сливки капали на стол и салфетку. Лаупи наслаждался ужином. Август решил не отставать. Ни ложка, ни двузубая вилка не показались ему надежным инструментом, чтобы расправиться с перепелом. Поэтому по примеру бургера он ухватил птицу рукой. Правда, сделал это тремя пальцами. Тушка, пойманная за косточку, повисла над тарелкой.

– Ешьте, эр, не сомневайтесь, – сказал Лампе Лаупи, облизав губы, – она неживая.

Глаза его смеялись. Август улыбнулся.

– Как скажете, господин эрц.

– Не бойтесь запачкать руки.

Август чуть наклонил голову.

– Хочется все-таки аккуратно.

– Да? – Лаупи пальцами оторвал несколько кусочков мяса от тушки, которая приобрела растрепанный и даже отталкивающий вид. – Так не получится.

– Почему? – спросил Август.

Он все еще держал перепела на весу.

Кассинар принялся за медвежатину, отделяя ножом от большого куска куски поменьше, но, прислушиваясь к разговору бургера и Августа, старался не шуметь. Жевал медленно, вдумчиво. Прислушивался и Фелльбрие. Подобрав хлебом жир с тарелки и набив рот, он сосредоточенно работал челюстями. И Гефор, и Сервиль, наполнив бокалы ужинающих, уже отошли, замерли у двери.

– Я про квейн, – пояснил Лаупи.

– Про квейн? – нахмурился Август.

Бургер кивнул.

– Не получится не испачкать руки, эр, – пожевав, сказал он. – Для кого-то вы все равно станете плохим эром. Если повысите марочную подать с хлопов, то для хлопов. Если установите сборы для скветтов, которые они посчитают чрезмерными, или урежете их права, то для скветтов. Если влезете в долги, то для тех, кто станет требовать их обратно. Не послушаете супругу, станете плохим для нее. И уж точно не снищете никакой славы у тех, кто сейчас промышляет грабежом и воровством в новом квейне. – Лаупи вздохнул. – Их конец будет горек, если вы возьметесь за них всерьез. Так что нет, не получится.

– Я знаю, – сказал Август.

– Так не стройте из себя чистилю! – брякнул остатками перепела о тарелку бургер Йоргена. – Вы – эр. Ешьте как эр.

Над столом повисло напряжение.

Август задумался. Его тонкая шея, выглядывающая из желтого ворота пелага, казалось, в любой момент готова сломаться под весом слишком большой, посаженной на нее головы. Тень размышления набежала на тонкое, нервное лицо.

Перепел покачивался в пальцах.

– Если я – эр, – произнес Август, с вызовом посмотрев на Лаупи, – я буду есть, как нравится мне. Не взирая на советы и мнения.

– Да?

– Да.

Август положил тушку обратно в тарелку и аккуратно выломал ножку. Лампе Лаупи несколько мгновений, не мигая, смотрел на то, как Август отрешенно жует, потом не выдержал и расхохотался. Даже зааплодировал.

– Браво! Браво!

Поведение будущего владельца нового квейна ему явно доставило удовольствие. Он вытер руки о салфетку.

– Всегда так и поступайте! – указал бургер Августу крепким коротким пальцем. – Поверьте, те проблемы, который возникнут у вас от того, что вы всегда имеете собственное мнение и поступаете так, как считаете нужным, будут куда меньше проблем, если вы станете следовать у кого-то в поводу.

– Именно так! – возвестил Фелльбрие.

Кассинар улыбнулся.

– Спасибо, – кивнул Август.

– Ну, что вы, что вы, господа! – развел руками Фелльбрие. – Давайте отложим разговоры на какое-то время! Ужин ждет!

Все с энтузиазмом согласились. Два десятка минут слышались постукивание ножей и ложек, пощелкивание зубов, хруст перепелиных костей. Двигались челюсти, языки облизывали губы и усы, салфетки промокали рты, тарелки пустели и пополнялись вновь. Расторопные и незаметные Гефор и Сервиль подливали вино, пиво и воду в бокалы, отрезали, подцепляли, аккуратно раскладывали мясо и подновляли соусы и гарниры.

Ужинающие же ни слова не говорили о делах, но позволяли себе высказывать то или иное мнение о блюдах, и то больше не друг другу, а как бы в воздух. Звучало: «Недурно», «Это определенно стоит повторить», «Соус восхитителен», «Медвежатина с соусом тоже хороша», «Очень даже», «Господа, как бы остановиться?».

Фелльбрие ел мало, но, как хозяин, радовался каждому лестному комментарию. Усы и брови его вздергивались, он довольно откидывался на высокую спинку и с таким умилением наблюдал за говорящим и тем, как он ест, что, казалось, лично принимал участие в приготовлении блюд.

– Ох.

Кассинар первым отодвинул тарелку и накрыл ее салфеткой, показывая, что сыт. Фелльбрие обиженно поджал губы.

– Уже все?

Усы его обвисли на худом лице.

– Благодарю, – улыбнулся Кассинар, – но я и так, похоже, наелся на несколько дней вперед, господин магистр. Не знаю даже, что с этим делать завтра.

Фелльбрие качнулся в поклоне.

– Это не самая большая проблема, господин манье. Хороший сон и хорошее пищеварение, я надеюсь, поспособствуют тому, что завтрешние торжества вы встретите с аппетитом. Но у меня также есть микстуры, которые могут сыграть свою роль, если вы не уверены в собственных силах.

– О, не стоит! – махнул рукой Кассинар. – У меня приличный запас самых разных порошков и снадобий.

– Из Шульхана, наверное?

– Из Гуньшеня.

– О!

Вторым накрыл тарелку Лампе Лаупи, напоследок отпил воды из бокала и благодарно кивнул магистру.

– Благодарю вас, господин магистр. Ужин вам удался.

– Я рад, – расцвел Фелльбрие.

Лаупи показал глазами на склонившегося к тарелке Августа.

– Сегодня вы угодили не только мне, но и, надеюсь, нашим гостям.

Август приподнял голову.

– Очень, очень вкусно!

Губы его были в соусе. Также казалось, что молодой эр обзавелся округлой соусной бородкой, покрывающей острый подбородок.

– Сейчас подадут десерт, – с улыбкой сообщил Фелльбрие.

– Еще и десерт?

Август откинулся на спинку стула. Обглоданные скелетики двух перепелов остались лежать на его тарелке. Заросли зелени их не спасли. Одинокий картофельный шарик походил на луну в туманном небе.

– Эр Август, – Кассинар подал салфетку и легким движением пальцев в воздухе очертил круг у своего лица.

Август недоуменно свел брови, но через мгновение искорки понимания засветились в его зеленых глазах.

– Благодарю, Кассинар.

Он стер соус с подбородка и губ.

– На десерт, как я уже говорил, оладьи с медом, – сказал Фелльбрие.

– И чай, – добавил Лаупи.

– Да, с некоторых пор мы здесь пьем чай, – обратился к гостям Фелльбрие. – Очень полезный напиток.

– Мы знаем, – кивнул Кассинар. – Кажется, эту моду завели в Куантау?

– Если говорить по совести, – сказал Лаупи, – чай попивали и у нас в Йоргене. Другое дело, что это не составляло ежедневную привычку и моду, как вы выразились. На приемах в Куантау сейчас это непременный атрибут угощения.

– Я пил чай, – сказал Август.

– И как? – поинтересовался бургер.

Август помедлил, подбирая слова.

– Он показался мне… горьковатым.

Лаупи рассмеялся.

– Так и есть, эр Август, так и есть. У чая почти всегда терпкий, горьковатый вкус. В этом его прелесть. Могу сказать, что у нас в Йоргене теперь уже редко где подают сидр или разбавленное и подслащенное вино. Один чай. Ну, еще эль. Боюсь, чай скоро даже пиво потеснит. Представляете, наш знаменитый йоргенский «помблер» с каждым годом пользуется все меньшей популярностью!

Слуги споро убрали тарелки и утащили блюда. Несколько мгновений, и стол был перестелен и стал вновь девственно чист. Появились блюдца с засахаренными фруктами, поднос с пряниками. В центре стола на треногу установили закопченный котелок. От котелка веяло жаром, из-под чуть сдвинутой крышки попыхивал парок. Четыре медных кружки сгрудились у него. Плошка с темным медом расположилась рядом с пряниками.

– В Куантау, насколько я знаю, – проговорил Лаупи, наблюдая за сервировкой, – все важные дела среди торговцев и знати обговариваются за десертом. Сытость и некое расслабленное состояние способствуют взвешенной и приятной, нацеленной на результат беседе. Мы, в Йоргене, конечно, сами себе на уме, но не стесняемся перенимать полезные привычки.

– Все смотрите на Куантау? – спросил Кассинар.

Лаупи развел руками.

– А как иначе? Мы все-таки соседи.

– Но Змелин – не Йорген.

Лаупи улыбнулся.

– Я понимаю. Змелин – часть то ли Фоллдейла, то ли Хэтифусса. Земля раздора. И у Хэмхиллов, и у Сойернов много таких земель, не так ли? Семьдесят лет вы делите эти земли, не умея договориться между собой.

– Но Змелин…

– Видит Диань, – сказал Лаупи, чуть повысив голос, – я никогда не претендую на чужое. И я рад, что Змелин, как и Холодзи, и еще несколько городков и крепостей, не говоря уже о многих весях и дорогах, обретут, наконец, хозяина. А точнее, хозяина и хозяйку, памятуя о Терезине. Да, сейчас он значится за Фоллдейлом. А одиннадцать лет назад был частью Хэтифусса. Помните?

– Нет.

Бургер шутливо погрозил пальцем.

– Ой, лукавите, господин манье!

Август повернулся к Кассинару.

– Змелин был у Сойернов? – спросил он. Его широкий лоб прочертила складка. – Вы мне об этом не говорили.

Кассинар поморщился.

– Недолго. Года три.

– И до этого, – сказал Лаупи.

– Но сейчас мы достигли шаткого перемирия, – напомнил Кассинар. – И Змелин значится за нами. Если мы вновь сосредоточимся на том, что и когда кому-то принадлежало, то, боюсь, договориться о новом квейне у нас не получится.

– Господа! – постучал ложечкой по столу и поднял руки Фелльбрие. – Пожалуйста! Давайте пить чай.

– С удовольствием! – улыбнулся Лаупи.

– Не возражаю, – кивнул Кассинар.

Он отклонился, вновь принимая спокойный и даже расслабленный вид. Пальцы, вцепившиеся в подлокотники, разжались. Фелльбрие кивнул слугам. Сервиль и Гефор приблизились к столу. Август с интересом наблюдал, как они священнодействуют. Один брал кружку с выбитым на ней гербом Змелина, подносил к котелку, другой серебряным черпаком на длинной ручке помешивал и наливал в кружку парящий коричневый напиток. Все происходило совершенно беззвучно. Черпак не стучал о дно, чай неслышно скользил по медным стенкам. Дальше кружка опускалась перед одним из сидящих (первая досталась Августу), и процедура повторялась. Кружка Кассинару, кружка Лаупи. Фелльбрие взял свою кружку, не дожидаясь, пока Сервиль опустит ее на стол.

Легкий наклон головы, и слуги растаяли, будто дым.

– Прошу, угощайтесь! – объявил Фелльбрие.

Август взял кружку в руки. Кружка была горячей. Август приблизил лицо, и едва не обжег паром ноздри.

– Осторожнее! – предупредил Лаупи.

– Да-да, – закивал Фелльбрие, – чай горячий.

– Я это уже понял, – сказал Август.

Лаупи улыбнулся.

– Вы на редкость понятливы.

– Благодарю.

Август покрутил кружку, не решаясь из нее отпить.

– Ложечка, эр Август, – посоветовал ему Кассинар и сам же подал пример.

Он зачерпнул ложечкой чай из кружки и, подув, пригубил напиток. Ни один мускул не дрогнул на его лице.

– Вкусно? – спросил Август.

Кассинар помедлил.

– Необычно.

– Необычно?

– Слегка вяжет язык.

Лампе Лаупи рассмеялся.

– Нужен, конечно, какой-то навык, – сказал он. – Напиток действительно необычный, но только первое время.

Он взял кружку, приветственно поднял ее на уровень глаз и сделал глоток.

– Х-ха-а, – выдохнул бургер через мгновение.

Голова его в задумчивости склонилась набок. Губы шевельнулись, язык выскользнул, словно для того, чтобы проверить, на месте ли они.

– Ну, как? Недурно? – спросил Фелльбрие.

Было видно, что для него очень важно мнение Лампе Лаупи. По крайней мере, в вопросе приготовления чая. Глаза магистра следили за лицом бургера, стараясь уловить малейшие оттенки эмоций.

– Недурно? – Лаупи дал Фелльбрие поволноваться и выпятил губу. – Нет, я бы так не сказал. Я бы сказал, что это очень хорошо.

– Ох, – обмяк на стуле Фелльбрие, – я уж подумал…

Лаупи улыбнулся.

– Меньше думайте, больше слушайте. На вашей кухне наконец-то научились готовить чай. Он почти такой же, как в Куантау.

– А есть различия? – спросил Кассинар.

Он поднес ко рту вторую порция чая в ложечке. Лаупи кивнул.

– Конечно. В основном, это вода. Она разная, что в Йоргене, что в Змелине, что в Куантау. Одинаковой нет. Далее идут разность сортов, «эштар», «кабрин» или «фирюз». Затем – особенности хранения и приготовления.

Август в это время осмелился совершить глоток прямо из кружки. Напиток обволок нёбо, но горечь на удивление быстро сошла, оставив странный привкус. Чтобы разобраться в нем, Август отпил снова.

– И как вам, эр Август? – спросил Лаупи.

– Пока не разобрался, – сказал Август. – В начале горчит, потом хочется еще.

– Ага! – вздернул палец бургер. – Тогда сделайте следующее: добавьте в чай меда или попробуйте его вместе с цукатами.

– Можно с пахлавой?

Лаупи кивнул.

– Конечно.

– Я тоже попробую, – сказал Кассинар.

– Обязательно, господин манье! – Лаупи потер ладони. – А потом мы с вами обсудим, что Йорген может дать новому квейну и в чем новый квейн может поступиться перед Йоргеном. Конечно, – добавил он, видя, что Август готов ему возразить, – это только предварительные обсуждения. Так сказать, некие контуры соглашения. Без Терезины Сойерн о дальнейших шагах не может быть и речи.