Брачная вендетта госпожи Демидовой

Глава 1

Пролог

17 апреля 1910 года. Петербург

— Подсудимый его сиятельство князь Голицын, — голос председателя судебной палаты гулко разнесся по помещению, отражаясь эхом от высоких потолков и заставляя меня испуганно ежиться.

— Подсудимый его сиятельство князь Юсупов, — второй титул ломает мертвую тишину, рождая пораженный шепот: обвиняются Великие. Неслыханное событие для Российской империи.

— И подсудимый его сиятельство граф Орлов-Давыдов. Все трое признаются виновными в убийстве наследника рода Демидовых.

Шепот набирает силу, председатель морщится, свирепо оглядывая зал из-под густых бровей в поисках смутьянов. Когда его взгляд останавливается на мне, я втягиваю голову в плечи и торопливо опускаю глаза к коленям.

— Приговором судебной палаты… — мужчина держит паузу, зал замирает в напряженном оцепенении, и становится слышно, как муха совершенно непочтительно жужжит и бьется о стекло.

Председатель находит глазами великого князя Михаила Романова, получает едва заметный одобрительный кивок, оживляется и бросает в зал:

— Обвиняемые лишаются состояния, дворянских титулов, чинов и орденов. Имущество осужденных переходит к законным наследникам. Сами же они приговариваются к заключению в императорскую тюрьму крепости «Орешек», с последующим помещением в камеру-смерти. На наследников накладываются ограничители родового дара сроком на один год, а имущество на этот срок переходит под управление короной.

Волна потрясенных голосов прокатывается по залу. В ней надрывными нотами слышатся женские всхлипы. Аккордами — чьи-то полные ужаса стоны. Дама в черной шляпке через три ряда оседает в обморок, и там начинается суета с поисками нюхательной соли. Сосед слева принимается жарко доказывать, что такой приговор обязательно подорвет власть, страна зашатается — и так некрепко стоит — и обрушится в пучину хаоса. И нужно незамедлительно на доклад к батюшке императору.

Как будто приговор мог быть вынесен без личного одобрения короны, — думаю я, кожей чувствуя, как на мне — Марии Демидовой — скрещиваются ненавидящие взгляды.

… и сильнее выпрямляю спину.

— Душегубы! — бросает с ненавистью моя тетка, поджимая тонкие губы так, что они полностью исчезают с ее лица.

Я терзаю в руках платок, стараясь не смотреть на скамью подсудимых, где сегодня стоят, выслушивая приговор, трое знакомых мне людей, но взгляд то и дело прикипает к лицу ближайшего ко мне Дмитрия Петровича.

Нынешний князь Голицын уступает своим предкам в стати. Он невысок ростом, худощав, с живым лицом, на котором смешными щеточками топорщатся светлые усы.

Говорят, он успешен на службе у императора, занят в Совете образования. Потому и у нас появлялся не часто. Мои воспоминания о нем: теплая ладонь на волосах и вкусные пряники, которые неизменно находились в его кармане.

Чувство вины становится запредельно острым, а горло стискивает — не вздохнуть.

Его сосед по скамье подсудимых князь Юсупов выглядит так, словно сегодня именно он председательствует в судебной палате. Высокий, статный, с широкими плечами и военной выправкой. Взгляд устремлен поверх голов в окно, и мне кажется, что будь у князя воля, он обернулся бы птицей — непременно коршуном — и вылетел на свободу, разбив стекло. Но родовой дар Юсуповых скован металлическим ошейником, который блестит на шее заключенного, да и оборот в зверя — сказки для маленьких детей. Магия — она больше про подчинение…

— Приговор одобрен его величеством… — повышает голос председатель, и в его руке оказывается колокольчик, в который он требовательно звонит.

Третий подсудимый вздрагивает. Тянется к шейному платку, но вместо платка натыкается на ошейник-ограничитель. Граф Орлов-Давыдов выглядит самым растерянным из троих мужчин. Внешне он похож на купца: дородный, с круглыми щеками и аккуратной бородкой. Шумный, всегда громко смеющийся, он предпочитает пить чай по старинке из блюдца, обожает охоту и по осени привозит нам в подарок настрелянную дичь, а еще корзины яблок. С его приездом дом словно заново наполняется запахом лета.

— Тишина и порядок, милостивые государи! Тишина и порядок! — визгливо кричит в зал председатель, и море голосов, ворча, нехотя стихает.

— Ваше превосходительство, — один из служащих торопливо подходит к столу, кладет на него какую-то бумагу, и в повисшем напряжении появляется призрак надежды.

Кустистые брови председателя высоко взлетают вверх. Он нервно промокает платком вспотевший лоб, смотрит пару минут на бумагу, словно не в силах разглядеть, что на ней выведено. Потом вчитывается в текст, шевеля губами и проговаривая про себя каждую букву.

Шумно выдыхает — и тишина судейской палаты вбирает этот выдох, дотягивая до дальних углов, а я перестаю дышать.

Председатель громко откашливается, держит томительную паузу, а после объявляет с хрипотцой:

— Исполнение приговора отлагается до высочайшего соизволения.

Его взгляд безошибочно находит меня среди собравшихся, и председатель морщится, словно при виде севшей на важный документ мухи.

Я причина отложенного приговора и его раздражения.

Глава 1

27 марта 1910 года. Петербург

Три недели до суда. Особняк Демидовых

— Что ты сказала? — широкие — вразлет — брови отца поползли вверх, а в серых глазах впервые за последние дни промелькнуло удивление вместо злости.

Я поспешно опустила голову, скрывая обуревавшую меня отчаянную решимость.

— Мне ведомо, батюшка, что я не могу рассчитывать на хорошую партию, — голос задрожал, помогая играть роль послушной дочери.

Отец поморщился. Он терпеть не мог намеков на свою ошибку молодости и мое незаконное происхождение.

Байстрючка. Довольно рано я узнала значение этого слова — деревенские не стеснялись, клича «пригульной», добавляя: «Гулящей будет — вся в мать».

После, попав в Петербург и оказавшись в семье отца, мне явственно дали понять, что приличия — не про меня, как и общество благородных людей, а потому их детям не стоило играть со мной — зазорной. И хорошенькое личико, родовые способности и образование ничего не стоили против того факта, что моя мать — простая служанка, а меня саму зачали вне брака.

— Его величество может разрешить мой брак с… — тут я запнулась, не зная, как правильно назвать тех, кого мы хотим уничтожить.

— С убийцами? — глаза отца снова полыхнули злобой, в них зажегся уже привычный огонек безумия, и я испугалась, что мой план не удастся, и отец снова уйдет в воображаемый мир, где враги повержены, а Демидовых ожидают почет и слава.

— Разве дети отвечают за преступления родителей? — спросила я почтительным шепотом. Главное, не переборщить с настойчивостью, иначе отец вспылит и отправит в комнату: на хлеб и воду. — Вдобавок, этот брак будет выгоден и нашей семье.

Отец нахмурился, но мелькнувшие на его лице сомнения потеснили на время безумие.

— Ты права, — заявил он после продолжительного молчания. — Поразмыслив, признаю — идея выдать тебя за одного из этих щенков, не кажется такой уж и глупой. Пусть у них дурная кровь, но смешавшись с моей, из нее может выйти толк.

Он прошелся по кабинету, остановился около окна, в которое сильными порывами бился ветер, заставляя стекла испуганно охать.

— Не желаю оставлять и монеты идиоту-племяннику, который промотает все за пару лет. А внука воспитаю так, что он достойно продолжит дело Демидовых.

Отец говорил с уверенностью безумца, в мире которого все происходит так, как он того хочет: единственная оставшаяся в живых дочь рожает внука, и тот наследует лучшие качества деда, получает титул и ведет Демидовых к процветанию.

Я его запасной вариант, которому пришло время вступить в игру.

— Мы можем сэкономить на приданном, — просветлел он лицом, уже просчитывая план: я замужем за наследником одного из Великих родов, получаю титул, который мне не полагался по праву низкого рождения и деньги мужа.

Деньги — второе, что интересовало отца после мести. Дела в семье шли не очень хорошо — слишком дорого обходились услуги стряпчих и чиновников, без которых не добраться до батюшки-царя. Даже сейчас после ареста наших обидчиков и ведущегося следствия, дело висело на волоске, ведь и у арестованных имелись связи.

Я догадывалась, что отец все поставил на кон и сейчас пытался изыскать хоть какие-то свободные средства. Например, из моего скромного приданого.

Его не волновало то, что дочери придется выйти за человека, который будет ненавидеть ее всем сердцем и вряд ли разделит ложе по доброй воле. Мы все жили здесь лишь затем, чтобы положить наши силы, судьбы, здоровье на алтарь рода Демидовых.

Однако мое предложение — взвалить на плечи участь ненавистной жены, его изрядно удивило и уверена — позабавило. Главное, чтобы не показалось подозрительным.

— Вдобавок, женитьба на тебе станет еще одним унижением, — тут отец запнулся, поняв, что сказал не то, что следовало и поспешил меня успокоить: — Однако ты не бойся. Я потребую наложить на наследников ограничители сроком на год. Надеюсь, этого хватит, чтобы ты понесла. А с обычным человеком ты справишься — в меня пошла, — его взгляд потеплел и тут же омрачился, стоило глазам скользнуть к груди, холмиками выпирающей на моем платье.

— Была бы пацаном, давно бы наследником признал. Дар в тебе настоящий, Демидовский! — он потряс кулаком, но на лице уже проступало разочарование — какой смысл в даре, если он девке даден…

Меня давно не задевали его слова. Когда-то ребенком хотелось чуда: заснуть и проснуться мальчиком. Я по-глупому подражала младшему брату, копируя манеру речи, походку, чем изрядно бесила Элима. Тот обрушивал на меня волну насмешек и издевательств, которые меня не останавливали. Я крала его одежду и носила тайком в своих покоях. Поумнев — сожгла все мальчишеские тряпки, а дурь выкинула из головы.

— Признавайся, кто из них тебе в сердце запал? Орлов-Давыдов? Или это щеголь Юсупов? А может, Голицын? Точно он. Девки всегда теряют мозги, когда видят мундир.

Вот я бы не стала выбирать Голицына. Этот здоровяк легко может скрутить и без всякой магии.

— Ну что вы, батюшка, — залепетала, терзая ткань платья. — Как можно… Я же исключительно…

— Оставь! — устало бросил отец, легко распознав мое притворство, однако истолковав его по-своему. — Хочешь повыбирать? Будет тебе выбор. Только не тяни с ним. Я желаю быстрее насладиться тем, как их отцы начнут подыхать один за другим.

Я вздрогнула. Сведенными от напряжения пальцами вцепилась в платье.

Вот тут наши пути с батюшкой расходились. Я готова была сделать все, что угодно лишь бы не допустить гибели наших врагов, потому что точно знала — они не убивали Элима.

18 апреля 1910 года. Петербург

День после судебного заседания

— Барышня, — проныла Аксинья, теребя завязки цветастого платка. — Позор же. Непотребство.

— Так ты за мной приглядишь, чтоб непотребства не случилось. Только на другую сторону перейдешь. Там и постоишь рядом с машиной. А я никуда отсюда не денусь. Клянусь.

Аксинья громко засопела, прожигая меня недовольным взглядом. Вредная она. Батюшке пожалуется. Ну и пусть. Тому сейчас все равно не до жалоб прислуги…

При мысли об отце в груди запекло гневом, дернулся, просыпаясь дар, и я поспешно отвернулась к Неве, возвращая контроль над силой.

Прикрыла глаза, защищая их от играющих на воде бликов. Удивительно теплая погода сегодня выдалась для апреля. Кажется, еще недавно стоял лед, по которому мы ходили пешком, катались на коньках, ездили на санях, а теперь за оградой набережной плескалась вода. И на ярком солнце она казалась темно-голубой, а не свинцовой.

Напротив меня золотом блестел массивный купол Исакия. За ним, по набережной, вытянулось до Дворцового моста Адмиралтейство, чей острый шпиль вечно соперничал со шпилем Петропавловской крепости.

За моей спиной в глубь Васильевского острова тянулись кирпично-красные университетские корпуса. Был понедельник, время близилось к обеду, занятия давно уже начались, и редкие студенты спешили успеть хоть на какие-то лекции.

Я подавила завистливый вздох. Тщетно я упрашивала батюшку отправить меня на Бестужевские курсы, он и слышать не желал о том, чтобы позволить мне посещать их. В его понимании — гувернантка и приглашенные учителя были гораздо лучше любых мест, где воспитывали эмансипе.

Солнечный свет мягко коснулся лица, ложась теплом на кожу. Я поспешно надвинула шляпку. Порозовевшая кожа не останется незамеченной фрау Вильгельминой или фрау Ведьмой, как называла я за глаза свою гувернантку. Ненавижу ее немецкую педантичность, яростную — до брызжущих с губ слюны — приверженность правилам, дурацкую кичку на голове — ни шанса для локона и запах нафталина, которым фрау фанатично пересыпала свои одежды панически боясь моли.

До нее моей гувернанткой была француженка и с мадмуазель — легкой и смешливой, как ветер — мы неплохо ладили, но батюшка счел легкость неподобающей, и мой единственный друг спешно вернулась в Париж, заставив меня горько проплакать пару вечеров подряд.

Внутри тоской шевельнулось несбыточное: уехать бы из Петербурга, вернуться в матушкину деревню на Урал, поселиться в избе и жить…

— Барышня, — испуганный шепот вырвал из видения — я и кудахчущие куры под ногами. До слуха донесся далекий перестук копыт, которому вторило громкое рычание мотора.

— Свободна, — в моем голосе прорезался металл. За спиной раздался испуганный писк, звук удаляющихся шагов. Надеюсь, Аксинья вняла моему приказу и убралась на другую сторону дороги, потому как не того она боялась… Тем, кто назначил мне встречу, непотребство не интересно, а вот мое убийство весьма и весьма.

Дробный перестук копыт приближался, грохоча по мостовой. Оборвался он четко за моей спиной, заставив меня крепче вцепиться в поручень парапета.

Мелькнула мысль — вода близко. Нырнуть — и конец мучениям. Смерть в ледяной воде наступит быстро. Впрочем, вряд ли мне позволят умереть те, кто желает убить меня лично…

Стоило назначить встречу подальше от воды, например, в Летнем саду, но там много лишних ушей. Их и здесь хватало, однако машина с гербом отпугивала простолюдинов, боящихся связываться с аристократами.

Я бы тоже с радостью не стала связываться с аристократами, но судьбой мне была уготована участь внебрачной дочери Демидова, еще и по глупости восставшей против воли отца…

Выдохнула, цепляя на лицо маску-улыбку. Отпустила ограждение и, стиснув в руках ридикюль, словно он мог стать для меня щитом и повернулась, встречая гостей.

Феликс Юсупов младший прибыл за рулем собственного автомобиля. Известный в обществе позерством, он ездил с опущенным верхом даже зимой.

Получивший образование за границей, Сергей Орлов-Давыдов не привык к русскому мотовству и на встречу приехал в наемной пролетке. Легко выпрыгнул из экипажа, и тот поспешно укатил — возница разглядел гербы на двух, припарковавшихся к набережной автомобилях, не став задерживаться.

Голицын по старинке выбрал скакуна из родовых конюшен. Тот был под стать хозяину: вороной масти, с длинной, плавно изогнутой шеей и тонкими, сухими ногами, выдававшими породу орловского рысака. Он нервно косил глазом на воду за парапетами и тяжело дышал после скачки, роняя на мостовую капли слюны.

Мужчина ловко спрыгнул с седла, намотал уздечку на кулак, шагнул ко мне, присоединяясь к двум уже подошедшим товарищам.

Трое друзей. Наследники богатейших и знатных семей, а еще завидные женихи.

Сегодня по воле императора и во имя искупления вины их отцов я могу любого из них выбрать в мужья. Общество одобрит — закон о мести великих родов незыблем уже три сотни лет.

Трое — таких разных и… одинаково желающих свернуть мне шею. Они даже не утруждались это скрывать, глядя на меня, как на таракана под подошвой их сапог.

«Недопустимо», — высказалась бы моя тетка на их поведение, но я считала иначе. Для меня недопустимым было то, что творил отец. Настолько, что я не смогла остаться в стороне и теперь расплачивалась за собственную принципиальность.

Феликса природа одарила узким, почти женственным лицом, бледной до прозрачности кожей, которую оттеняли темные, гладко зачесанные волосы. Глаза — светлые, выцветшие, смотрели вскользь, насмешливо, не задерживаясь на собеседнике дольше секунды. О нем ходило столько слухов, что складывалось ощущение — где-то существует с десяток Феликсов, творящих непотребства, разврат, одевающих женские платья и спускающих кучу денег на актрис.

— Мария Павловна, — он взял мою руку, поднес к губам, не сводя с меня прозрачных, почти бесцветных глаз. — Вы последний человек, с кем бы я хотел встречаться сегодня.

Мои губы все же дрогнули — чего он и добивался своей грубостью. Я выдернула руку, отступая. Спины коснулся холод гранитной ограды, намекая, что дальше пути нет.

— Благодарствую за честность, князь, — собственный голос прозвучал холодно и безлико, словно затянутый снеговыми тучами день.

— Вашему батюшке наверняка приятно, что его отродье пошло по его стопам, — на тонких губах Феликса зазмеилась неприятнейшая улыбка. В обществе его побаивались за дикий нрав, безрассудную храбрость и острый язык, а еще за родовой дар-проклятийника. — Мало вам было уничтожить нас, желаете еще и унизить? Только не смейте говорить, что это план вашего отца, дорогуша! Вы хоть и внебрачная дочь, однако образование получили, одеты, обуты. Какой отец заставит свою кровиночку страдать от ненавистного брака?

И он огорченно — словно переживая за меня — покачал головой, только в глазах жило единственное желание: убить.

— Не посмею, — согласилась я, с трудом удерживаясь от того, чтобы закатить ему пощечину. Актрис своих «дорогушами» называть будет, подлец! Что он вообще знает об унижении? Он хотя бы раз в жизни ночевал на грязных камнях вокзала? Рылся в отбросах? Мучился бессонницей от голода?

В бесцветных глазах промелькнуло искреннее изумление.

— Не думал, что вы столь бесстыдны… — с каким-то уважением, словно встретил более сильного, чем он сам противника, протянул Юсупов.

— Мне плевать на ваше бесстыдство, — не выдержал Голицын, взрываясь гневом. На мгновенье я испугалась, что браслет-ограничитель не выдержит — таким сильным жаром пахнуло от князя, но артефакт справился, сдержав огненную силу наследника.

Петр Дмитриевич богатырской статью пошел в деда. Широкие плечи обтягивал добротный, без излишеств красный мундир Кавалергардского полка. Тонкие черты лица дополнял массивный подбородок. Щегольские усы напоминали крылья птицы. Одна бровь была выше второй, отчего казалось, что князь все время усмехается. Сегодня эта «усмешка» терялась на фоне ходящих на скулах желваков и бешенства, плещущегося в черных глазах.

— Знайте, я лучше сдохну, чем женюсь на вас. Это мое последнее слово.

Голицын птицей взлетел в седло. Пришпоренный конь сорвался в галоп и помчался, грохоча копытами по мостовой, распугивая прохожих и экипажи.

На той стороне дороги испуганной птицей металась Аксинья. На бледном лице шевелились яркие губы. Я прекрасно представляла, что она сейчас бормочет присказкой: «Ой, бя-я-яда. Барин накажет, розгами выпорет, на каторгу отправит».

Напрасно она на барина надеялась. Сначала ее фрау Ведьма на фарш перекрутит и сделает свои любимые колбаски, от которых наш дом, когда она их готовила, напоминал коптильню мясника.

— Соглашусь с его сиятельством, — тихо, с льдинками, застрявшими в словах, заметил Сергей Орлов-Давыдов.

Граф был одет в строгий темно-серый сюртук, пошитый у модного портного. Лицо исполнено той красоты, с которой пишут иконы. Русые волнистые волосы гладко зачесаны назад, открывая высокий лоб. Глубоко посаженные серо-голубые глаза глядели пытливо, словно пытаясь пробраться мне в душу. Тонкий нос, худое, почти изможденное лицо в обрамлении шикарных бакенбардов — дань семейной традиции.

Представляю, сколько ему пришлось пережить из-за нас…

— Уведомляю вас, госпожа Демидова, — его сиятельство глянул на меня так, словно мы уже находились в суде, — мои поверенные готовят документы для оспаривания вашего непомерного требования. Эту поправку к закону давно следовало отменить. А теперь я вас оставлю, — и он коснулся пальцами котелка — выучка не позволяла уйти, не откланявшись, и зашагал прочь по набережной.

— Как видите, дорогуша, ваш план заполучить себе знатного жениха идет к чертям. Чему я безмерно рад, — Феликс шагнул ближе, Аксинья тоже сделала пару шагов к нам, но замерла пойманным в силки зайцем, комкая стащенный с головы платок.

— Бойтесь спать по ночам, моя милая, — улыбнулся он так, как улыбнулась бы сама смерть.

— И передавайте привет папаше, — махнул рукой, отступая.

Хлопнула дверца машины, взревел двигатель, выбрасывая в воздух сизый клуб дыма, и только тогда я смогла выдохнуть. Получилось!

Глава 2

— Бары-ы-ышня-я-я! — с воплем раненой коровы ко мне бросилась Аксинья.

Я прикрыла глаза, ощущая, как накатывает слабость, а следом приходит нервная дрожь, молоточками стуча в груди. И мир задрожал вместе со мной, а эмоции впитывались полотном пространства, рождая в нем волну откликов.

Опоясывающий набережную гранит отозвался приятным холодком, обещая упорную борьбу, прежде чем подчиниться. Мрамор колонн особняка, стоявшего напротив, ощущался теплом, и в его голосе звучала неприкрытая гордость за собственную красоту. Каменная мостовая ныла, жалуясь, на топчущие ее ноги. Песчаник шелестел, словно капли дождя за окном. У каждого из них был свой голос, своя история. И я могла бы…

— Барышня? — в реве Аксиньи зазвучала откровенная паника.

— Про-о-охор! — заорала она во всю мощь своей луженой глотки. — Езжай до барина. Скажи, они опятьс. Сиять изволят.

Сиять — это плохо. Сиять — это три вечера сидеть вместе с Ведьмой, занимаясь дыхательной гимнастикой, выслушивая нравоучения о том, что неприлично барышне дар свой демонстрировать. Магия — она для мужчин. Женщина обязана передать дар детям — в этом ее основное предназначение.

Не удержавшись, я как-то раз добавила с сарказмом: «И единственное», за что была умучена пятью часами рассуждений о роли хозяйки в доме, хранительнице домашнего очага и той основе, на которой держится семья.

«От вас, барышня, не обуздай вы свой нрав, любой муж сбежит», — добавила в конце ядовито фрау.

Что же… Она оказалась права. Сегодня от меня сразу три кандидата в мужья сбежало.

— Не нужно звать батюшку, — прошептала я непослушными губами.

Вдох. Задержка дыхания. Длинный выдох. Расползшийся по окрестности дар с трудом собирался в центр груди. Туда, где ему следовало пребывать.

Запястье обожгло, словно к нему горячий фитилек приложили. Я стиснула зубы, не позволяя себе ойкнуть. Как не вовремя! Впрочем, что сейчас «вовремя»?

— Все! Успокойся! Не сияю больше, — сунула я свою руку под нос бледной Аксиньи.

Та все еще продолжала испуганно смотреть на меня выпученными глазами, хлопая здоровенными — точно, как у коровы — ресницами. И это она у нас три года уже служит. Успела насмотреться на магов — батюшка, бывало, впадая в гнев, и чугунную ограду в колючий шар сворачивал.

Сама-то Аксинья из деревни. Магов вблизи, лишь попав к нам в дом, впервые увидела. Так что визгу поначалу было… У меня аж уши закладывало — глотка у Аксиньи, дай Бог, каждому генералу иметь. Бывало хорошенько провизжавшись, Аксинья подкошенным снопом валилась в обморок, словно это она у нас была благородной барышней, а не я.

Я стояла, терпеливо ожидая, когда служанка отомрет.

Долгие мгновения хлопанья ресницами и, наконец, на широком лице появилось просветление.

— Фу-у-ух! — выдали мне в лицо аромат чеснока и кислых щей. — Уж как я перепужалась, барышня! Думала все — конец мой пришел. Сейчас вы полыхнете — и останутся от меня одни рожки, да ножки.

— Мой дар не может полыхнуть, — терпеливо напомнила я.

А вот Голицынский вполне. Не до рожек, конечно, до пепла. Не зря у них боевых магов — целый род с основания. И прислугу мы обучали, чтоб не лезли к особо опасным под руку. Простой люд, конечно, защищен законом, только сорвавшийся на убийство маг выплатит штраф, да походит какое-то время в ограничителе — вот и все наказание. Другое дело, если маг убьет мага…

Прохор вышел из машины и сейчас топтался рядом, нервно комкая в руках картуз.

— Может, поедем, барышня? — промямлил он, упорно отводя от меня взгляд.

Такое избегание частенько случалось после моего «сияния», когда слуги резко вспоминали о том, что я унаследовала родовой дар Демидовых.

— Пройтись мне хочется, Аксиньюшка, голова что-то дурной стала, — в моем голосе проскользнули просительные нотки.

Я хоть и барышня, да только барышня незаконнорожденная и от прислуги меня отделяет лишь добрая воля признавшего меня отца. И слуги всегда будут помнить о том, что моя мать одна из них. Я тоже.

— Ну что стоишь? — накинулась Аксинья на не в чем неповинного Прохора. Тот вздрогнул, попятился под напором служанки. — Слышал — барышня прогуляться хочет. Езжай до Благовещенского моста. Там нас и подберешь.

И мы неспеша двинулись вдоль гранитного парапета. Аксинья гордо шествовала впереди — смирилась уже с моей причудой идти позади прислуги. Временами она бдительно оглядывалась, проверяя, не утащили ли меня демоны, которые, по ее мнению, охотились за всеми магами без исключения.

Порой мне казалось, она гордится моими странностями, а еще больше тем, что до сих пор не сбежала от чудовища, каким я была в ее глазах.

С чудовищ мои мысли нырнули в глубокое прошлое.

Когда-то церковь пыталась присвоить магию себе, обрядив её в черные монашеские рясы, остальных объявив еретиками и сынами демонов. Костры в те годы пылали в Европе особенно часто. Историки до сих пор спорили о том, сколько магов погибло в том огне. Судя по тому, что среди простолюдинов одарённые почти выродились, — почти все.

Обеспокоенная аристократия узрела в действиях церкви прямую угрозу себе. Магия была силой, которая давала власть. Властью же никто не желал делиться.

Князья, бароны, графы объединили под своей крышей выживших и выдвинули церкви ультиматум. Святая братия, оценив равенство сил, признала за аристократией право быть магами, навязав ограничивающий их свободу кодекс. Так образовались первые Великие рода.

Укол в запястье напомнил о том, что меня ждут. Я расслабилась, выпуская на свободу кусочек пламени, живший во мне. Перед глазами сверкнула искра, прокатилась колесом по парапету и замерла, превратившись в мелкую — размером в два вершка — девочку в ярко-голубом сарафане. Босые ступни весело приплясывали на гранитном камне. Сарафан колыхался, то надуваясь колоколом, то обиваясь змеей вокруг ног. Рыжие кудряшки выбивались из-под белого платка. От парапета пахнуло теплом, словно к нам заглянул кусочек лета.

Огневушка. Мой фамильяр.

— Ох и компания у тебя, Маша, — проговорила девочка тоненьким, звенящим голоском, который был слышен лишь мне. — Один как коршун, второй чисто медведь в берлоге, а третий как камень, — и Огневушка задорно рассмеялась, сверкнув искрами в рыжих волосах.

— Что скажешь? — спросила я с любопытством. Огневушка не просто чуяла людей, она видела их сущность, что было крайне полезно при общении с теми, кто привык носить маски.

— Ты просила мое мнение — получи, — девочка заглянула с парапета в воду, неодобрительно покачала головой, потом вернулась ко мне и пошла рядом. — У коршуна внутри такая пустота, что я чуть не замерзла, когда он на тебя смотрел. Холодный, как самая глубокая пещера. И он наслаждается ненавистью к тебе.

— А Голицын?

— О, этот — огненный. — Огневушка подпрыгнула и закружилась, оставляя в воздухе огненные следы. — В нем столько злости, что я чуть не выскочила от восторга! Он как угли в печи, которые вот-вот разгорятся. Хорошая сила, чтобы объединиться с твоей.

— Что?! — я вздернула брови. — С ума сошла? Он хочет меня убить.

— Ну, хочет, — пожала плечами Огневушка. Она подошла ближе и взяла меня за палец — ее прикосновение было теплым, почти горячим.

— А граф? Он злился меньше остальных. Для него ты загадка.

А вот это нехорошо. Если он заподозрит, что я веду двойную игру — быть беде.

Никто из них никогда не признает меня союзником. Скорее решат, что я желаю заслужить их доверие, дабы добиться согласия на брак…

— Барышня, что вы там бормочете? Сами с собой разговариваете? — обернулась ко мне Аксинья.

Возраст и положение незаконной дочери давали прислуге негласное право относиться ко мне без должной почтительности. В открытую не хамили, но и спину, как перед батюшкой, не гнули.

— Молюсь о счастливом браке, — ответила коротко. Огневушка уже успела скрыться внутри меня.

Аксинья в ответ глянула, как на скорбную умом — с глубоким состраданием.

Вот даже глупая деревенская девка понимает дурость моей затеи. Интересно, почему остальные ее не видят? Верят в то, что я действительно желаю выйти замуж ради титула? Или ради денег?

Хотя, о чем это я? Отношения высшего света строятся на этих двух вещах, за редким исключением, например, в лице Шереметьевых. В прошлом столетии глава рода тайно женился на бывшей крепостной крестьянке. Их брак даже признали, правда после смерти возлюбленной графа. Что дало возможность передать титул их сыну.

В моем случае брак уже одобрен, однако легче от этого не становилось…

Орлов-Давыдов прав. Ту поправку к закону о мести родов давно следовало отменить.

На Руси не было такой охоты на «ведьм», как у соседей, зато у нас было крещение, из-за которого ведуны оказались вне закона и были нещадно истреблены.

Церковь принесла с собой на Русь магический кодекс и традицию Великих родов.

Ведунов, хранивших древнюю, стихийную магию, постепенно истребили, оставив одаренным, которые все еще появлялись среди простолюдинов, два пути: уйти в монашеский орден Исцеляющих или примкнуть к одному из родов. Правильнее было бы называть их кланами, но на Руси не прижилось это слово.

Дворянский титул тогда жаловали за сильный магический дар и службу на благо отечества. Пожалованные не всегда желали примкнуть к одному из Великих родов, порой образовывая свой собственный — Малый. В результате их возникло изрядное число. Некоторые из них со временем возвысились до Великих, а кто-то из Великих, наоборот, угас.

Единственные неучтенные, на которых церковь закрывала глаза, оставались знахарки: слишком мелко, чтобы возиться, да и в дальних селах они были единственными лекарями. А ежели кто оказывался особо талантлив и не умел прятаться, свои же односельчане сдавали властям.

В истории неизменно выходило так, что рода оказывались под ударом. То Иван Грозный заподозрит в попытке сместить его с трона и натравит опричников. То церковь проведет реформу, а тех, кто против — объявят староверами и выселят в Сибирь. То война случится, где нужно или защищать, или нападать во славу батюшки-царя.

Со временем Великие рода начали мельчать, а Малые исчезали без следа.

Вдобавок, наступила эра магических дуэлей, изрядно подсократившая число магов. Зато дар удалось усилить — он стал родовым и передавался по наследству. У нас, Демидовых, это была способность искать и находить золото, серебро, жилы драгоценных камней, работать с металлом. Потому огонь нам тоже был близок.

Михаил Романов первым заговорил о сохранности родов, как силе, на которой держится могущество Российской империи.

Маги расценили это, как желание короны посадить их в безопасную клетку. И чтобы успокоить их Михаил Федорович принял закон о родовой мести. Вендетте. Теперь маг, убивший другого мага, отвечал за убийство всем родом. И чем выше и сильнее был убитый маг, тем сильнее было наказание.

Правда, дуэли это полностью не искоренило, но изрядно подсократило.

Позже Елизавета Петровна внесла ту самую поправку, согласно которой если род терял убитым наследника, он мог потребовать от виновной семьи предоставить им сильного мага для продолжения рода и укрепления дара.

Правда воспользовались этой поправкой лишь раз, да и то потом оказалось, что молодые были безнадежно влюблены друг друга. Но так как принадлежали они к враждующим между собой семьям, шанса на их свадьбу не было ни одного. И когда случилась очередная дуэль, повлекшая за собой гибель брата девушки, она упросила императрицу выдать ей разрешение на брак. На удивление тот был даже удачным, хотя с родственниками пара порвала все отношения.

Не мой случай, увы. Меня не связывали романтичные отношения ни с одним из наследников обвиненных родов. А о том чувстве, что жило в глубине сердца, лучше было и не думать. Даже если все случится так, как я мечтаю — моя персона будет вызывать у «женихов» лишь приступ головной боли, а фамилия Демидовы навсегда останется под запретом в их домах.

Вдобавок, я не знала точно, кто убил Элима. Знала лишь то, что отец использовал его смерть, обвинив в ней трех своих друзей. По официальной версии, юноша вспылил, услышав нелицеприятное высказывание о своей матери. Маги были нетрезвы, и ситуация вышла из-под контроля. Но приговор не был бы столь суров, если бы в дело не вмешалась политика, и отец не представил суду другую версию.

По ней Элим подслушал разговор о заговоре против императора. Главы трех Великих родов считали Николая Второго слишком слабым, чтобы править страной. Верили, что монархия изжила себя. Ставили на усиление конституции, принятой всего несколько лет тому назад. На власть аристократии и буржуазии. На то, что Россия должна стать не империей, а чем-то иным. Хотели спасти страну, которая по их мнению скатывалась в пропасть.

И батюшка как-то ухитрился убедить императора в том, что тот обвиняет Юсупова, Голицина и Орлова-Демидова не просто в убийстве пятнадцатилетнего юноши, а казнит заговорщиков, защищая трон и Россию. Отец всегда умел найти нужные слова.

— Барышня! — окликнула меня Аксинья. — Вы опять о чем-то задумались? Стоите, прости Господи, соляным столбом и на воду пялитесь.

— Смотрю, Аксинья, а не пялюсь, — поправила я ее. Девка в ответ фыркнула, не соглашаясь. Пялиться и смотреть для нее были разные вещи.

— И что там интересного? — она подошла, встала рядом. — Вода и вода. У нас, в деревне, тоже речка была. Ужее, конечно, зато быстрая… Упустишь, бывало, белье, в жизнь не догонишь. А холодная…

И она передернула плечами.

В матушкиной деревне, где мы жили, тоже была река. И детвора там купалась, несмотря на бодрящую даже летом водичку. А вот я так и не смогла преодолеть свой страх…

— Поехали домой, — приказала я, понимая, что глупо оттягивать неизбежное. Рано или поздно все равно придется возвращаться.

— Где вы ходиль? — фрау уже пятнадцать лет жила в России, а все равно коверкала слова на немецкий манер, находя в этом удовольствие. Нас она считала варварами, которые до сих пор бьют друг другу морды на Масленицу, пьют водку ведрами, а в бане парятся вениками, которые, по ее мнению, годились лишь для того, чтобы мести полы.

Каждый раз, когда я позволяла себе лишнее слово или жест, она смотрела на меня с таким видом, будто я только что публично сплясала вприсядку на обеденном столе.

— Погода какая, уважаемая фрау Вильгельмина, — улыбнулась я ей, протягивая шляпку служанке и стягивая перчатки. — Солнышко светит, душа поет.

— У вас траур, — и без того вечно скорбное, с поджатыми губами лицо гувернантки вытянулось еще больше, в темно-зеленых глазах блеснуло презрение ко всему мирскому. Ей бы в монастырь, а не к нам в дом. Однако батюшку ее скорбность весьма устраивала, и он считал ее влияние на меня благотворным.

— Невеста не должна выглядеть заморенной без свежего воздуха, — напомнила я фрау, чем заставила ее неприязненно поморщиться.

Мою затею она считала великой дуростью, которую нужно излечить голодом и ударами палкой. Пожалуй, это был первый раз, когда Ведьма разошлась во мнении с отцом. И они даже поругались.

В тот вечер перед тем, как захлопнуть дверь кабинета, на весь этаж разнеслась гневная фраза отца: «И плевать мне на приличия. Когда они убивали моего сына, им не до приличий было. Пусть теперь заплатят за все».

Полугодовой траур по Элиму будет чистой формальностью. Отец намекал, что и трех месяцев достаточно, из которых полтора уже миновали. А дальше можно сыграть скромную свадьбу, без гостей — только близкие с нашей стороны и жених: в наручниках и под конвоем. Забавная будет свадьба. Высшему свету на пару месяцев сплетен хватит.

Надеюсь, так далеко дело не зайдет. Хотя занятно будет посмотреть на Голицына в наручниках.

— Вы повторять Шиллера. Балладу «Перчатка», — фрау Ведьма всегда знала, на чем отыграться. Она здесь за тем, чтобы учить меня немецкому и манерам, а еще шпионить за каждым моим шагом. И немецкий я искренне считала злом, данным мне в наказание.

Когда я попала в дом к Демидовым, отец отправил меня в особый пансион для «воспитанниц» — так деликатно называли внебрачных дочерей знати.

В давно нуждавшемся в ремонте особняке под Петербургом было дико-холодно зимой — печи топили отвратительно и сыро настолько, что с потолка капало, когда шел дождь. Нас учили закону Божию, русскому языку, основам арифметики, истории, географии, французскому языку, литературе и философии. Но самое большее внимание уделялось манерам. От внебрачных детей, какими мы были, требовалось идеальное послушание. Раз уж мы одним своим рождением оскорбили отцов, то не должны были доставлять им хлопот впредь. К тем, у кого проявлялся родовой дар, приглашали магов-учителей. Я была в числе счастливиц, которые вместо вышивания и плетения кружев занимались подчинением собственного дара.

Два года назад отец внезапно забрал меня из пансиона, объявив, что пришла пора дать мне более серьезное образование и подобрать мужа. Переезд из давящих стен особняка, где за малейшую провинность нас били розгами по ладоням или запирали в холодной комнате, оставляя без ужина, был встречен мною с радостью. Тогда я еще не знала, что тюрьма может быть разной, однако она всегда останется тюрьмой. И я еще с благодарностью буду вспоминать пансион, где мы спали по десять человек в комнате, грызли сухари на полдник, а зимой жевали моченые яблоки, выдавая их за лакомство.

Вечером меня вызвал к себе отец. Шла к нему, как на казнь. Наши встречи давно стали мучительными для обоих. Я знала этот взгляд: тяжелый, колючий, в котором читался вопрос: почему жива именно я, а родной сын мертв.

Кабинет встретил меня запахом табака и коньяка. Батюшка пристрастился к выпивке после смерти жены, и я боялась выходить по ночам из комнаты, не желая столкнуться с нетвердо стоящим на ногах отцом.

— Ты не будешь больше с ними встречаться, — сказал он, не отрывая взгляда от разложенных на столе бумаг.

— Как пожелаете, батюшка, — я присела в реверансе. Аксинья все-таки донесла отцу о моей встрече с женихами.

— Собирайся, отправляешься в Вишневец.

Как и ожидалось — отец отправляет меня из Петербурга. Будто это поможет избежать скандала! Уверена, газетчики носом землю роют, чтобы достать подробности дела гибели наследника Демидовых.

— Могу я хотя бы задержаться до Пасхи?

Отец все-таки поднял голову и посмотрел на меня: тяжело, неприязненно, словно я была тем самым камушком, который натирал ему весь день ногу.

Он откинулся на спинку кресла, потер красные от выпивки и недосыпа глаза.

— Я выставил этот дом на продажу.

Пауза. Мои похолодевшие пальцы.

Особняк на Большой Морской был гордостью семьи, а его особенным величием — малахитовые колонны, которые прадед привез с Урала. Монферран впервые в Петербурге решился на такую дерзость — облицевать целый зал камнем, из которого раньше делали только шкатулки и табакерки.

Особняк строили для красавицы Авроры Шернваль, фрейлины императрицы, ставшей женой прадеда. Каждая деталь здесь дышала историей, в которой мы явно окажемся последним и, кажется, не самым значительным словом.

— Твой брак может нас спасти, — подался отец вперед. Отложил перо. Встал из-за стола, прошелся по кабинету. До меня донеслось бульканье — и запах коньяка стал острее.

— Выбери самого богатого щенка, и пусть он покроет наши долги, — отец довольно крякнул. — Я дам тебе неделю на сборы и принятие решения. Перед тем, как уехать — скажешь имя своего избранника, а пока можешь идти.

Я выскочила из кабинета, словно за мной гналась толпа чертей.

Остановилась перевести дух. Скульптурные гермы, поддерживающие балкон второго этажа, смотрели на меня с высоты, храня немой укор — мы, Демидовы, больше не хозяева своего величия.

Усадьба в Сиворицах была продана еще в прошлом веке; от дачи на Петергофской дороге остались одни воспоминания. Более всего отцу было жаль усадьбу в Демидовом переулке — там был первый в России кегельбан, а веранда и лестница на второй этаж были отлиты из чугуна на нашем заводе. И только этот особняк, с его пышным фасадом и пока еще демидовским гербом, держал на себе всю тяжесть нашего положения.

Но скоро и он уйдет с молотка, потому что я не собиралась его спасать. Больше потери имущества меня пугало безумие отца и его планы уничтожить сразу три Великих рода.

В ту ночь, когда мы все были потрясены убийством Элима, я не смогла уснуть. Горничная забыла принести мне воды, и я спустилась вниз, на кухню. Проходя мимо черного входа, столкнулась с отцом. Он уже был пьян, и я притаилась за портьерой, не желая попадаться ему на глаза. Нетрезвым он пугал меня до икоты. Он словно становился другим человеком, бормотавшим страшные вещи. Но в тот раз отец был еще достаточно трезв, чтобы тайно встретиться с неизвестным мне мужчиной под покровом ночи.

Из их разговора я и узнала о планах отца обвинить в смерти Элима своих друзей. Бывших друзей. Дар Демидовых мог заставить камни заговорить и показать недавнее прошлое. Их «память» должна была стать главной уликой обвинения. Но я не знала, что отец умеет заставлять камни лгать. А главное — не понимала: зачем ему это и кто на самом деле убил брата и почему.

Глава 3

Утром фрау без стука вошла в мою комнату. Раздернула тяжелые портьеры, и серый свет лег на дубовый паркет. Порадовавшее меня вчера солнце сегодня решило спрятаться за мрачными тучами.

Гувернантка вытащила утренние газеты из подмышки и с неодобрительным шлепком уронила их на кровать.

— А я вас предупреждать, — заявила она тем самым противным тоном, от которого у меня начиналось несварение.

И что там? Судя по довольному лицу Ведьмы, нечто отвратительное.

Я села на кровати, подтянула к себе верхнюю газету и на первой же полосе в глаза бросился крупный заголовок:

«Брачная вендетта госпожи Демидовой».

Прекрасно. Кто-то решил меня устыдить, а заодно опозорить.

В статье некто по фамилии Правдоручка живописал меня монстром, желающим унизить прекрасных людей. С одной лишь поправкой — отцы этих идеалов воспитания и поведения сейчас находились в заключении по обвинению в убийстве и заговоре против короны. Последнее не было предъявлено официально за недоказанностью, но короне достаточно и намека на неверность, чтобы подданный впал в немилость.

Смелый ход и бессмысленный. Сложно испугать байстрючку осуждением общества.

Остальные статьи были не лучше. Судя по тому, как дружно они вышли — к ним приложили руку мои драгоценные женихи. И не лень им было тратить деньги на подобную глупость? Мой отец вон уже поистратился…

При мысли о том, что особняк выставлен на продажу, настроение резко ухудшилось. Как бы я ни храбрилась, терять дом было непросто. Мне нравилась моя комната — просторная на третьем этаже. Нравилось жить в двух шагах от Исаакиевской площади, где приятно было прогуливаться, любуясь фасадами Англетера и Манежа.

Впрочем, если все удастся так, как я планирую — о прогулках по Петербургу придется забыть навсегда.

— Ви не расстроен? — удивилась фрау. Она предвкушала истерику, слезы, заламывание рук и причитания о том, что жизнь закончена. Даже жаль ее разочаровывать.

— Это было ожидаемо, — пожала я плечами.

— Но вам закрыть вход в любое общество, — выдохнула потрясенно гувернантка. Для нее это высшее общество было недосягаемой целью, для меня, впрочем, тоже.

Я посмотрела на нее с иронией, и женщина смутилась, вспомнив о том, что воспитанница не может посещать светские мероприятия. По закону, конечно, никто мне этого не запрещал, но если появлюсь на балу — буду в роли невоспитанной дворняжки, очутившейся среди белоснежных левреток. Одними взглядами можно сыпь на коже заработать.

— Не понимаю вашего отца, — Вильгельмина осуждающе поджала губы, и зелень в ее глазах посветлела, а взгляд сделался возмущенным.

— Вы добиться справедливость, зачем еще этот брак?

Боится, что ее имя будет связано с моим? — догадалась я. И она не сможет использовать рекомендательное письмо Демидовых в поисках работы. Не могу сказать, что мне было ее жаль. Слишком много было между нами неприятного…

Вместо ответа я пожала плечами.

— Мне доложить, вы вчера сорвались, — вспомнила о своих обязанностях гувернантка. — После завтрака я хочу, чтобы вы посвятить время контроль над даром.

Я стиснула зубы… После завтрака у меня были иные планы, но спорить с Ведьмой себе дороже, впрочем, я попыталась.

— Батюшка дал неделю на сборы. Мы уезжаем в Вишневец.

— И слава Богу. Давно пора.

Неужели Ведьму настолько пугали сплетни вокруг меня и будущая свадьба, что она была рада сбежать из Петербурга? Хорошо бы испугали настолько, чтобы она оставила нас совсем…

— Сборами займется Аксинья. Не дело барышне собственные вещи перебирать.

И точка в нашем споре была поставлена.

Дышать, то расширяя дар и выпуская его за пределы тела, то собирая в одну точку, было выматывающе непросто. Поэтому я с облегчением встретила доклад горничной о том, что барышню просят. Некий молодой господин по фамилии Курзин.

Не знаю такого.

Занятно, кто ко мне пожаловал, еще и столь рано. Визиты до обеда — моветон для Петербурга.

Я освежилась после тренировки, переоделась в чистое домашнее платье. Аксинья, с испугом косясь на мрачную, как настоящая ведьма, Вильгельмину, уложила волосы в простую прическу.

У нас траур, так что я отложила в сторону шкатулку с драгоценностями и прошла в малую гостиную. Вильгельмина, словно тень смерти, следовала за мной.

— Сударь, потрудитесь объяснить цель…

Дальше слова застряли в горле, потому как гость обернулся от окна, и я узрела Юсупова младшего в дурацком рыжем парике, с наклеенной бородой, одетым в дешевый сюртук, еще и заляпанного чернилами. Он его с приказчика что ли снял?

За спиной что-то с шелестом упало на пол. Я обернулась — привалившись к закрытой двери, на полу сидела Ведьма.

Мертва? — бросилась к ней с испугом.

— Не извольте беспокоиться, дорогуша, — с ленцой донеслось до меня от окна. — Ваш цербер сладко спит.

И действительно, фрау приоткрыла рот и громко, по-мужицки, всхрапнула.

— Что вы себе позволяете?! — я гневно выпрямилась. — Что за дурной маскарад?

— Все для вас, Мария Павловна, — Феликс склонился в шутовском поклоне, не делая попытки приблизиться. И правильно. Я бы закричала.

— Как это возможно? — нахмурилась я, неприятно пораженная храпящей у моих ног гувернанткой. — На вас же ограничитель.

— Который позволяет мне использовать силу для защиты собственной жизни, — усмехнулся Юсупов, и в его светлых глазах блеснуло торжество. Уверена, ради этого представления он сюда и пожаловал. Запугать меня. Дать понять, что не полностью беспомощен передо мной даже с ограничителем.

— Для усыпления много сил не требуется, — пожала я плечами, старательно держа лицо. Пусть подавится своим запугиванием.

— А рыжий вам совсем не идет. Слышала, вы предпочитаете женские наряды?

Он все же шагнул ко мне. Остановился напротив. Глянул так, что я невольно попятилась, чуть не наступив на спящую гувернантку.

— Следующий раз учту ваши вкусы, — склонил он голову. Я видела, как дернулся его кадык, поза сделалась напряженной словно у хищника перед прыжком.

Спокойно. Он не нападет здесь, у меня дома. Просто пугает. И я улыбнулась ему настолько широко, насколько смогла.

Мужчина мгновенно уловил смену моего настроения, расслабился и почесал фальшивую бороду — та чуть съехала на бок, и мне до зуда в пальцах захотелось ее оторвать, желательно вместе с кожей.

— Как вам сегодняшняя пресса? — с издевательской вежливостью осведомился Феликс.

— Весьма занятно, — улыбка продолжала стыть на моих губах. — Какой слог, какая фантазия! Такие сказки стоит читать на ночь.

— Если бы это было сказкой…

Он все же не выдержал, и в голосе — правдой — проскользнула горечь, а следующий миг Юсупов оказался непозволительно близко. Навис надо мной, обдавая ароматом туалетной воды. Слишком дорогой для простого приказчика.

— Скажите, сколько вы хотите за то, чтобы отказаться от затеи выйти за меня замуж?

Я завороженно уставилась на чернильное пятно, уродовавшее воротник рубашки. Подняла взгляд выше. Чертова рыжая борода! С ней Юсупов походил на извозчика, решившего надеть приличный костюм.

— Отказаться выйти за вас и выбирать среди оставшихся двоих? — с любопытством уточнила я.

Феликс чуть отступил, криво усмехнулся. Глянул так, что я себе торговкой, продающей плесневый товар на рынке, ощутила.

— Назовите цену — я ее утрою и оплачу их долю.

В этом весь Юсупов. Холодный, циничный, но при этом преданный друзьям. Жизнь нацепила на него много масок, однако я помнила его другим. Орущим на меня: «Дура полоумная! Куда полезла? В омут? Совсем мозгов нет? Утопиться решила? Не умеешь плавать — не лезь!»

И уже через мгновенье с раздражением: «Не реви! Не реви, я сказал!».

«Держи», — он сорвал с себя медальон — серебряный с изображением святителя Николая. Сунул захлебывающийся в рыданиях мне и ладонью утомленно прикрыл глаза.

«Держи, только перестань реветь. Ненавижу, когда ревут».

В то лето мне было десять, им по пятнадцать-шестнадцать. Поместье Голицыных располагалось недалеко от деревни матушки, и трое барчуков частенько наведывались к речке — освежиться в прохладных водах Вижай.

Это меня и спасло.

Деревенские не сунулись бы в омут, боясь чертей, которые, по их мнению, там жили, а приезжие парни пожалели барахтающуюся в воде девчонку и вытащили на берег.

Все трое приехали погостить на каникулы в поместье Голициных, и наше первое знакомство состоялось отнюдь не на светском раунде. Позже, через много лет, когда мы встретились на приеме по случаю именин отца, они меня не узнали. Я для них осталась в памяти загорелой, исцарапанной, в порванном, мокром сарафане девчонкой, которую они вытащили на берег. До их отъезда я тайком приносила им цветы, оставляя их на подоконнике усадьбы, украшала венком из одуванчиков велосипед — чудо машину, на которой разъезжали барчуки на зависть деревенским ребятишкам. Мое почитание было слепым и детским. И, наверное, именно оно стало первой причиной желания исправить поступок отца.

Юсупов ошибался. В омут я попала не сама, туда меня шутки ради столкнул сын мельника: здоровенный, откормленный на пирогах своей матушки, боров. И даже не глянул, выплыву я или нет.

Тот случай заставил меня всерьез задуматься о том, что нужно научиться себя защищать.

В отличие от деревенских, которых природа наградила широкой костью, массивными, словно вырубленными из камня телами и круглыми лицами, я уродилась мелкой, худой, со светлой кожей и правильными чертами лица.

«Вылитая барыня, царство ей небесной», — ворчала бабка, разглядывая меня. Мама только вздыхала.

«Княгиня», кормящая кур или гонящая корову на пастбище. Жалкое зрелище. И деревенские мстили мне за непохожесть, за то, что привечала меня Ольга Дмитриевна — двоюродная тетка моего отца, живущая в усадьбе Демидовых. После ее смерти, именно этот дом — полуразвалившийся — был выделен мне в приданое.

Мне завидовали даже в том, что барыня учила меня грамоте и давала читать книги в то время, как деревенская детвора не умела читать. Дьяк в деревне спился и помер, нового не прислали — и приходская школа уже лет пять стояла закрытой.

— Это столь сложно — оценить свою свободу? — вопрос Юсупова выдернул меня из воспоминаний.

— У вас странное выражение лица, словно вы намереваетесь попросить полцарства, — пошутил он с кривой полуулыбкой.

— Желаю напомнить — я не принц. Да и будь им, полцарства вам ни за что бы не отдал.

Он шагнул ко мне, заставив шарахнуться в сторону. Не обратив на меня никакого внимания, Феликс наклонился, подхватил фрау подмышки и подтащил к креслу, усаживая в него. Вильгельмина протестующе всхрапнула и снова погрузилась в сладкий сон.

— Пусть ваш цербер думает, что уснула по своей воле.

Я кивнула, хотя моего мнения никто и не спрашивал.

— Слышал, ваш батюшка выставил дом на продажу.

Слухи в Петербурге распространялись быстрее, чем раскупались газеты.

— Вряд ли вы можете рассчитывать на хорошее приданное, за которое получится купить титул, столь вожделенный вами

Юсупов сменил маску. На этот раз передо мной был полный участия «друг», щедро делящийся советом и даже готовый дать денег, лишь бы от него отстали.

— Но с моими деньгами у вас получится избавиться от власти отца и выйти замуж за дворянина. Это ведь была идея Павла Александровича выдать вас замуж за одного из нас, да? — глянул он на меня с надеждой. В глазах читалось: «Подыграй мне. Возьми деньги. Тебе не проглотить кусок пирога, на который ты замахнулась».

Я не стала лгать Феликсу.

— Моя, — ответила и глянула выжидающе. Что станет он делать с моим признанием?

Дружелюбие сползло с его лица, сменившись ледяной яростью, в прозрачных глазах зажегся холодный блеск.

Я поежилась. Не уверена, что успею закричать, если он нападет.

— Ясно, дорогуша.

Он все же сдержался, хотя я видела, каких трудов ему это стоило.

— Только не говорите, что влюблены в одного из нас, — лицо Феликса исказила гримаса презрения.

— Никто из нас никогда, слышите, никогда не взглянет на вас по своей воле. Выберете меня, — на его губах зазмеилась ядовитая улыбка, — я превращу вашу жизнь в кошмар. Запомните мои слова и подумайте еще раз. У всего есть цена, дорогуша. Даже у вашего глупого, полного тщеславия чувства.

Он обошел меня, шагнул к двери и все же не сдержался, протянул руку к стоявшему у окна фикусу, щелкнул пальцами — и зеленые листья враз почернели, поникнув, словно на цветок накинули траурный наряд.

Хлопнула дверь.

Я вздрогнула. Перед глазами стояли мертвые листья, намекая, что следующей могла быть я.

Проклятийники — самый пугающий дар из всех. Церковь давно пыталась его изжить, но Юсуповым как-то удалось отстоять его перед митрополитом. Подозреваю, пожертвования в тот год были особенно щедры.

— Фрау Вильгельмина, — потрясла я женщину за плечо. — Просыпайтесь.

— А? — фрау осоловело захлопала на меня глазами, попыталась всхрапнуть, но испуганно осеклась и закрыла ладонью рот.

— Я уснуть?

Кивнула.

— Кошмар! Не быть может!

— Наверное, вы плохо спали ночью, вот вас и сморило.

Ведьма подарила мне полный подозрения взгляд.

— Я принимать капли, — гордо выпрямилась она. — Всегда помогать. Не спать днем. Никогда.

— Может, вы заболели?

Взгляд из подозрительного сделался обеспокоенным. Здоровье — второе, о чем переживала Ведьма после моих манер и плохого немецкого. Настолько плохого, что говорить со мной она предпочитала по-русски.

Гувернантка прислушалась к себе, нервно потрогала лоб.

— А этот… рыжий? — вспомнила она о госте.

— Уже ушел. Новый приказчик моей портнихи. Пришел передать, что заказ готов и можно приезжать на примерку.

— Он мог бы… — нахмурилась Вильгельмина.

Да, он мог бы оставить записку или передать на словах горничной.

— Новый человек, — со вздохом пояснила я. — Не обучен толком.

— Натюрлих, — согласилась со мной фрау. — Плохой прислуга.

Следующий раз обязательно передам Феликсу, что слуга из него вышел отвратительный. Еще и врать за него пришлось.

— После обеда съезжу навестить Анастасию Белову, — сообщила я Вильгельмине. — Возьму с собой Аксинью, а вы отдыхайте. Не дай Бог, разболеетесь перед дорогой.

Если фрау и была против, мой довод ее переубедил.

С Анастасией мы вместе учились в пансионе и были подругами, насколько можно было сдружиться столь разным людям. Я не любила шумных развлечений, предпочитая проводить время за чтением книг, зато прекрасно умела сочинять истории. Настя же была веселой хохотушкой, без умолку болтающей о всяких пустяках. Даже в самой ужасной ситуации она находила что-то приятное. Когда мы грызли капусту, она призывала считать это самой полезной едой на свете, а я представляла, что мы превратились в коз, придумывала нам клички, наделяла характерами, и она хохотала до слез. Когда нас наказывали за провинность, она говорила, что лучше розги, чем холодный подвал без ужина. И тогда мы представляли себя Жаннами Д’Арк, которых схватили имперские солдаты и пытали, чтобы узнать расположение лагеря повстанцев.

Настя, как и я, была дочерью дворянина, и ее отец, небогатый помещик из Псковской губернии, отдал ее в пансион для незаконнорожденных. Так мы и оказались в одной комнате, где нас учили смирению и манерам.

Нас сближали сложности в общении с родственниками, видевшими в нас досадный результат мужской гульбы, и суровость пансионных нравов, заставлявшая нас искать тепло в дружбе друг с другом.

В прошлом году Настя выпустилась из пансиона и устроилась в Петербург, в дом к пожилой вдове на Моховой. Княгиня Щербатова была глуховата и капризна, но платила хорошо и не докучала придирками. Каждое утро Настя сопровождала ее в карете до Казанского собора, а по вечерам читала ей вслух французские романы. Она была рада вырваться из пансиона, хотя и писала мне в письмах: «Целыми днями я вижу только княгиню и ее мопса. От этого с ума сойти можно».

Я давно обещалась к ней с визитом, вдобавок у меня был серьезный повод навестить подругу.

Слуга — старый, как и вся обстановка комнат — проводил меня в гостиную. Княгиня снимала третий этаж доходного дома, и окна гостиной выходили на неширокую улицу, утыкаясь в стоящий напротив дом.

Мебель в гостиной была старомодной: диван с вытертым бархатом, кресла с высокими спинками, круглый стол на резных ножках. В углу — этажерка с книгами в кожаных переплетах. На каминной полке — фарфоровая статуэтка пастушки, за стеклом шкафа виднелись чайные пары с облупившейся позолотой.

Пахло здесь сухими травами и старым деревом. Шторы были слегка задернуты, и в комнате царил полумрак, рассеиваемый тусклым светом настольной лампы под зеленым абажуром.

На стене — несколько акварелей в простых рамках: виды усадеб и портрет молодой женщины в кружевном чепце. Взгляд с портрета был устремлен куда-то в сторону, словно она ждала, когда можно будет выйти из комнаты.

— Маша, — Настя порывисто вбежала в гостиную. Коротко прижалась ко мне, обдав запахом жевательного табака и кофе. На пышном рукаве ее блузки я заметила собачью шерсть. Ну что же… Работа есть работа. По крайней мере княгиня Щербатова не станет требовать от Насти родить ей наследника.

— Рада тебя видеть, — отстранилась она. Ее лицо сделалось бледным — почти прозрачным, под глазами залегли темные круги, взгляд потух, около губ появилась скорбная морщинка.

Ах да, старики с возрастом часто страдают бессонницей, и если Настю заставляют до утра читать романы — никакого здоровья на это не хватит.

Сердце кольнула жалость. Я бы хотела вернуть в эти глаза радость, на щеки румянец, но мое положение было столь непрочно — я словно по тонкому льду шла, где любой неверный шаг мог привести к погибели. Мне бы кто помог…

— Прости, не могу даже чаю предложить, ее сиятельство последнее время не переносит гостей.

Особенно тех, кто запятнан крупным скандалом, — понимающе улыбнулась я.

— Ничего страшного, я только что из-за стола, — соврала я. — Да и дел много. Зашла к тебе попрощаться перед отъездом. Мы отбываем в Вишневец. Когда вернусь — не знаю.

Точнее знаю… Меня вернут в Петербург перед свадьбой. Уверена, даже помолвка пройдет без меня и будет чистой формальностью.

На лице Насти промелькнуло облегчение. Бедняга. Вынуждена стыдиться такой подруги, как я. Стыд кольнул меня и тут же отступил.

На кону три жизни и судьбы трех родов, — напомнила я себе. Не время для сантиментов. Жанны Д’Арк не сдаются.

— А я смогла выполнить твою просьбу, Маша. Держи, — она достала из рукава сложенный в трубочку лист. В темных глазах промелькнула тень улыбки.

Не представляю, на что пришлось пойти Насте, чтобы уговорить взбалмошную старуху подписать подложную рекомендацию. Еще не знаю, как отплачу ей за это — деньги и драгоценности она не возьмет, но когда-нибудь я обязательно верну ей этот долг.

— Надеюсь, эта несчастная Аксинья найдет работу. Я буду молиться за ее благополучие. Сиротам тяжело приходится на свете.

Моя милая, добрая Настенька. Буквально спасшая меня сейчас и не только меня. Если бы не ее доброта — мой план повис бы на волоске.

— С твоей помощью, уверена, у нее все будет хорошо, — горячо заверила я Настю.

Та выжидательно посмотрела на дверь. Я поняла без слов.

— Береги себя, — с теплотой обняла ее.

— Ты тоже, — глянула она на меня, и в ее глазах я прочитала боль и непонимание… Уверена, она считала, что брак — затея моего отца. И мне почему-то не хотелось рассказать ей правду…

Аксинья ждала в передней. Помогла с шляпкой, придержала накидку — погода была промозгло-ветренной, как и положено в апреле.

— Аксинья, ты ведь из деревни? — спросила я, когда мы спускались по лестнице. Рекомендательное письмо от княгини Щербаковой заняло свое место в ридикюле и приятно грело душу.

— Ой, барышня, Голендухино — оно ж самое лучшее место на земле! — Аксинья оживилась, даже платок на голове заходил ходуном. — Вы не глядите, шо названье смешное. Там речка-то какая! Студеная, чистая — аж до донышка видать. А летом, когда солнце припекать начинает, мы, бывало, с девками на весь день уйдем. Сидим на бережку, ногами в воде болтаем, песни поем. Парни с нашего конца бегают нас пужать, а мы хохочем…

Она вдруг смутилась, поправила платок и добавила уже тише:

— А прозвище у нас от бабок пошло, царство им небесное. Говорили, раньше девки на выданье таки юбки коротки носили, што не прикройся. Или, может, про то, как на покос ходили — там уж не до нарядов. А какой у нас воздух, не то что в вашем Петербурге — воняет чем-то кислым, еще и демоны эти на колесах. Как проедет — навоняет, хоть помирай. А у нас леса, грибы, ягоды… Эх!

Аксинья мечтательно закатила глаза и вздохнула с такой тоской, что я на мгновенье почти поверила: Голендухино и правда лучшее место на земле.

Глава 4

Я вслушивалась в говор служанки, старательно запоминая ее слова, манеру речи и детали биографии — девица с легкостью делилась ими, обрадованная возможностью поговорить — болтать Аксинья любила.

Мною двигало не простое любопытство. Дело в том, что ровно через неделю — когда обоз тронется в Вишневец — мне предстояло стать Аксиньей. И это была самая сложная часть моего плана.

Причина столь странного для барышни желания пойти служить была проста: Элима убили не дома. Случись это здесь, в особняке Демидевых, я бы, наверное, уже докопалась до правды. Но убийство произошло в особняке Юсуповых и меня там, естественно, не было — кто берет с собой на торжественный прием воспитанницу? Моим происхождением лишь хозяев оскорблять.

Ни в прошлом, ни тем более сейчас, меня туда не пустили бы. А для того, чтобы найти настоящего убийцу, мне нужно было не просто проникнуть в особняк на Мойке, а попасть в кабинет князя Юсупова. Тот самый, который сейчас опечатан приставами и на который скорее всего наложена магическая защита.

Единственный способ, который я нашла — устроиться туда прислугой. С большой вероятностью Юсуповы сейчас испытывают нехватку слуг — часть точно сбежала, когда главу рода признали убийцей. Остались самые преданные. И моя кандидатура будет, безусловно, рассмотрена, а рекомендательное письмо крайне требовательной к служанкам княгини Щербаковой увеличит мои шансы на успех.

Элима убили во время празднования именин Феликса Феликсовича. Тело нашли в саду слуги ближе к полуночи. Князья Юсупов, Голицын и граф Орлов-Давыдов тогда были в кабинете, который располагался на первом этаже, окнами выходя в сад. Мой отец был с ними весь вечер — пили коньяк, вино, играли в карты, но отлучился, чтобы сменить сюртук, на который Орлов-Давыдов, разошедшийся от рассказа об охоте, пролил вино.

Камердинер отца подтвердил, что тот действительно послал за ним из людской и велел подать чистый сюртук, за которым отправили водителя. И пока водитель не вернулся, отец оставался со слугой.

Я не знала, кто на самом деле убил Элима и почему. Знала одно — отец никогда не избавился бы от своего единственного наследника, пусть последние годы их отношения и были натянутыми.

Впрочем, у кого в пятнадцать лет бывают хорошими отношениями со строгим и требовательным отцом? Вдобавок Элим был довольно избалован и не слишком усерден в учебе.

Была и еще одна причина разочарования отца. Дар Элима хоть и проявился, но родовых способностей в нем не было. Элим не умел работать с камнем, не чувствовал золота и драгоценных камней, что только добавляло раздражение отца.

Однако все это не объясняло циничного использования смерти единственного сына.

Зачем отцу понадобилось отправлять бывших друзей в тюрьму? Он считал их косвенно причастными? Или это политика, и они действительно замышляли что-то против императора?

Нет, невозможно. Да и отец не столь близок к императору, чтобы проворачивать подобные дела. Он целое состояние потратил, дабы добиться аудиенции…

Пару вечеров я пыталась подслушать бормотания выпившего отца у дверей его кабинета, но весь мой улов были его пьяные причитания: «Это я виноват, я. Во всем. Не досмотрел, не уберег. Простишь ли ты когда-нибудь меня, Элимушка?». От глухих рыданий я на цыпочках уходила.

После смерти жены и дочки отец больше не женился, чему я, честно признать, была рада. Натерпелась от княгини, царство ей небесное. Большую часть времени Ольга Васильевна, в девичестве Шереметьева, не замечала меня. А если я случайно попадалась ей на глаза, на меня смотрели как на жабу, посмевшую запрыгнуть на обеденный стол. И конечно же моя сводная сестра — ее дочь, была лучше меня во всем.

Унесший их несчастный случай — лошадь понесла, и пролетка опрокинулась — сильно повлиял на отца. Он стал частенько выпивать, больше придираться к Элиму, но лучше относиться ко мне. А еще мы продали всех лошадей и купили входившие тогда в моду автомобили.

Не знаю, почему он не женился во второй раз. Может, не желал видеть никого рядом с собой. Или боялся того проклятия, о котором шептались слуги, мол, прокляла барина ведьма и мальчик, что от него родится, умрет сам и убьет мать. Но Элим дожил до пятнадцати, да и жена Павла Александровича умерла лишь три года назад. Впрочем, слуги о чем только не шептались — верить им, так у нас конец света вот-вот наступит.

На следующий день я отправилась к модистке — ложь требовала расплаты. Та если и удивилась моему визиту, вида не подала. Даже обрадовалась. Вот кому было плевать на мою репутацию, наоборот, скандал вокруг меня заставлял ее захлебываться от восторга.

— Мария Павловна, ma chérie*, а правда ли, что император лично одобрил ваш брак? Еще и с тремя женихами сразу.

Закалывающие на мне платье швеи захихикали, и я всерьез испугалась, как бы они не проглотили булавки, которые держали во рту.

Да, мой брак с тремя женихами стал самой обсуждаемой новостью этого сезона. Во всех салонах, уверена, его уже сладострастно обсудили. На этом фоне подзабылась даже новость о том, что за свадьбой последует казнь трех осужденных за убийство глав родов.

— Чушь, — фыркнула я, — как вы себе это представляете?

Судя по закатываемым глазам, подрагивающим пальцам и постоянно меняющемуся выражению лица, мой брак с тремя мужчинами Мадлен Пети представляла себе неприлично ярко.

Ее отец — месье Пети — переехал из Франции, когда Мадлен было пять лет. Модистка была маленькой, суетливой, со странной манерой говорить, чуть прикрывая глаза, словно она разглядывала невидимый шов. Говорили, что ее бабушка когда-то шила платья для самой императрицы Жозефины, но Мадлен только отмахивалась: «C’est la vie*, барышня. Было — и прошло».

— И кого вы выберете, ma belle*?

На мне скрестились взгляды всех в салоне. Даже Ведьма оторвалась от чашечки кофе, который смаковала с изяществом королевы.

Я почувствовала себя хранителем особо важного государственного секрета, от которого зависело… А вот ни черта от него не зависело…

— Как решит батюшка, так и будет, — выбрала я единственный из возможных вариантов ответа, и по лицу Мадлен скользнуло разочарование. Уверена, она уже придумала себе романтическую историю, в которой я, бедная девочка, страдающая от власти жестокого отца, ищет спасение в семье возлюбленного жениха.

— Конечно, mon ange*, — торопливо согласилась Мадлен, неприязненно косясь на Вильгельмину и считая ее причиной моей скрытности. Фрау же сидела с одобрительной улыбкой на лице — словно я экзамен сдала на отлично. Она даже забыла свое утреннее ворчание на мой ужасный немецкий и короткую память, не способную удержать балладу «Перчатку» в голове.

Увы, немецкий мне не давался. Не любила я этот язык. В моем сердце жил лишь французский, с его легкостью, очаровательным выговором и красотой оборотов.

Закончив с примеркой, мы с фрау отбыли домой, оставив позади возбужденно шептаться весь салон.

Машина остановилась у парадного входа в особняк, Прохор открыл дверь, помогая мне выйти, и навстречу, перекрывая путь домой, бросился молодой мужчина, снимая на ходу шляпу.

— Госпожа Демидова!

Я сразу узнала Николая Юсупова — мы встречались несколько раз у нас дома. Говорили, он чудом выжил на дуэли два года назад, и его сердце навсегда осталось у женщины, которую он не смог назвать своей. Слышала, он до сих пор пишет стихи, в которых нет имен, лишь бесконечная тоска. Глядя на его бледное лицо с тонкими, почти болезненными чертами, верилось и в разбитое сердце, и в несчастную любовь. Он казался человеком, который однажды уже потерял все, и его больше нельзя ничем испугать.

— Прошу меня извинить, — я попыталась избежать неловкой встречи, но Николай сложил руки в умоляющем жесте:

— Пять минут. Вы должны меня выслушать.

За моей спиной многозначительно кашлянула Ведьма. Рядом стоял Прохор. И я успокоилась. Что он мне сделает днем, на людной улице?

Даже интересно, о чем таком столь настойчиво желает поговорить со мной Юсупов старший.

— Хорошо, сударь, у вас пять минут, — согласилась я и пошла по улице.

Вильгельмина пристроилась за нами — след в след. Позже, конечно, я выслушаю от нее о своем аморальном поведении. И это при том, что формально, распоряжение батюшки я не нарушила — Николай не был моим женихом.

Представления Ведьмы застряли где-то в средневековье, когда женщина была предметом мебели, которому не дозволялось без разрешения мужа покидать дом.

«Сухарь снаружи и сухарь внутри», — любил говаривать камердинер моего отца, добавляя с явным неодобрением: «Старая дева, что с нее возьмешь?»

«У меня от ее вида молоко киснет», — жаловалась кухарка.

«А меня она отчитала только за то, что коса растрепалась», — делилась своей обидой Аксинья. Словом для нашей прислуги немчура гувернантская была той самой костью, которая поперек любого горла встанет.

А что делать? Терпели, конечно. И я терпела вместе с ними…

Пять минут — не много, и Юсупов перешел сразу к делу.

— Моя невеста вчера расторгла помолвку, — мрачно уведомил он меня.

Я знала, что уже год он был помолвлен с племянницей Николая Второго Ириной Романовой. На этом политическом браке настояла его семья. Газеты тогда не знали, как выразить свой восторг и скрыть зависть от возвышения Юсуповых браком с Романовыми.

Помолвка, естественно, исключала Николая из списка моих женихов.

И все же император счел неподобающим выдать свою племянницу за сына убийцы и возможного заговорщика.

— Сочувствую, Николай Феликсович, — сухо ответила я. Думаю, не так и сильно он расстроился отмене брака с нелюбимой женщиной. А вот его родня окончательно похоронила идею породниться с императорской семьей.

Юсупов кивнул, выдохнул, собираясь с силами:

— Возможно, мое предложение покажется вам оскорбительным… Но мой брат. Тонко-чувствующая натура. Он сильно переживает несправедливое обвинение отца. Да, я уверен в его невиновности.

Вот сейчас мне открыться бы. Сказать: «Я знаю, что ваш отец не убийца и готова вам помочь», но вместо лица Николая перед мысленным взором возникло лицо Феликса с его змеящейся на губах улыбкой: «Желаете войти в доверие, Мария Павловна? Заслужить расположение одного из нас? И вашим, и нашим, да, дорогуша?».

Да и что мое слово против слова отца?!

И я тряхнула головой, прогоняя ненужное желание.

— Поэтому… — запнулся Николай, от волнения принявшись терзать котелок в руках, — я хочу предложить вам свою кандидатуру вместо него. Вам же все равно за кого выходить замуж? — взглянул он на меня с вызовом. — Отец поровну разделил между нами состояние. Мне хватит денег, чтобы оплатить долги вашего отца.

Как я не споткнулась и не упала, услышав это вопиюще неприличное предложение, понятие не имею. Остановилась на перекрестке, пропуская едущую по улице пролетку. Возница окинул нас одобрительным взглядом. Да, мы неплохо смотрелись вместе с Юсуповым старшим, но в данный момент мне хотелось развернуться и залепить ему пощечину.

Нельзя быть столь благородным, когда другие пытаются тебя сожрать.

— Благодарю за щедрое предложение, — с сарказмом произнесла я, приседая в неглубоком реверансе. Глянула с насмешкой, пряча за ней жалость. — Однако список моих женихов уже утвержден его императорским величеством. Я не могу пойти против его высочайшей воли.

Краска бросилась в лицо Николая, взгляд сделался больным.

— Я не предлагаю вам выбирать. Оставьте мальчиков в покое. Возьмите меня, — шагнул он ближе, и был остановлен зонтиком Вильгельмины, который она ловко просунула между нами.

Между слов читалось: «Берите меня, моя жизнь все равно кончена. Любимая женщина в браке, а никто другой мне не нужен».

— Исключено, — холодно проронила я.

Вся партия уже расписана. Карта Николая лишь внесет хаос в игру.

Он все понял. Взгляд заледенел. От него внезапно пахнуло могильным холодом, и котелок в руках осыпался пеплом. Я испуганно отступила, а Вильгельмина распахнула рот, готовясь позвать на помощь, но Юсупов уже взял себя в руки.

— Тогда желаю вас предупредить, что мой брат совершенно вас не выносит. Если вы рискнете переступить порог нашего особняка, он превратит вашу жизнь в ад. Обещаю.

Прекрасно. Тогда его сиятельству не стоит знать о том, что именно это я и собираюсь сделать меньше, чем через неделю, правда, в образе Аксиньи. Надеюсь, ей ад никто не будет устраивать.

— Всего доброго, госпожа Демидова, — он попытался надеть несуществующий уже котелок, растерянно посмотрел на пустую руку, поднесенную к голове. Беззвучно выругался и широким шагом двинулся по улице прочь от нас.

— Unerhört! * — высказалась с негодованием Вильгельмина. — Наглец! Ваш царь совсем их распустить.

Скорее наоборот, — подумалось мне. Николай Второй пытался всех собрать и примирить. Один только созыв Государственной думы чего стоил. Свести под одной крышей левых и правых, аристократию, мещан, крестьян, рабочих и автономистов — сама по себе безумная идея. В итоге кроме ругани ничего не вышло. Нынешняя, третья, работала уже года два под надзором Столыпина. И даже успешно. В газетах регулярно появлялись отметки о принятых ими законах.

— Если батюшка узнает об этом инциденте — сильно расстроится, а ему и так сейчас нелегко, — проговорила я, ни к кому конкретно не обращаясь.

Фрау недовольно поджала губы. Она находила особое удовольствие в доносах на меня и считала это частью работы, но здоровье Павла Александровича заботило ее не меньше, чем свое. Надеюсь, сдержится и промолчит.

Следующие дни прошли в сборах. Не так это и просто вывезти часть двора на лето в поместье. Слуги метались по лавкам, забирая готовую обувь, платье, белье, отрезы тканей. Как обычно — дел перед отъездом образовалось с избытком.

Я сидела в будуаре, слушая, как в спальне переругиваются Аксинья с Ведьмой. Последняя не могла не вмешаться, и сейчас они выясняли, сколько платьев следует мне взять с собой. И нужно ли выходное, которое мне пошили перед смертью Элима. Или достаточно будет черных траурных платьев и одной, тоже черной юбки с длинным шлейфом.

— Ну и зачем ей это роскошество? — горячилась Аксинья. — Перед свиньями красоваться? Возьмем белых воротничков и манжетов. Пришьем — вот и будет красота. Можем еще серое взять — в полоску и белое — на жару.

— Найн, — не соглашалась Вильгельмина. — А если женихи или их родня с визитом?

— Эти-то? — насмешливо фыркнула Аксинья, однако затем до меня донеслось ее задумчивое: — А ведь правы вы, фрау. На словах они убить нашу барышню готовы, а сами-то… Словно пчелы на мед вьются. Как у вас говорят: «От ненависти до любви один лишь шаг», — с гордостью процитировала Аксинья, услышанную откуда-то фразу. Явно из французского романа. Сама Аксинья читала с трудом, но среди горничных были те, кто устраивал чтения вслух по вечерам в людской. Я же сама им книги и давала.

— А у вас говорят: «Насильно мил не будешь», — блеснула Ведьма знанием русских пословиц.

— Так-то так, но платье на всякий случай возьмем, — согласилась Аксинья, пробормотав что-то о свиньях, которые не видят девичью красоту, так пусть ослепнут от красоты наряда.

И они перешли к спору о следующей части гардероба: шляпкам.

А я сосредоточилась на своем занятии. Для исполнения плана мне нужен был паспорт, выписанный на Аксинью. Позаимствовать его удалось лишь вчера, когда экономка готовила документы для отъезжающих в Вышневец, вытащив их из сейфа и сложив в шкаф.

Не представляю, как совершали побеги в прошлом женщины высокого положения, еще и без доверенной горничной под рукой. Веревку взять — уже проблема. Каждый любопытствующий поинтересуется: «А зачем барышне она, собственно, понадобилась?».

А мне нужна была масса вещей: простое белье, крестьянское платье: рубаха и сарафан, платок, обувь. Еще желательно тонкий тулупчик, так как апрель был холодным.

Но сначала документ. Бланк на гербовой бумаге я взяла у отца. У нас сохранилось несколько штук для собственных крестьян. Он был устаревшего образца, однако все еще действовал на территории Российской империи.

Хорошо, что паспорт не был заверен магически — для мещан и крестьян власть ограничилась бумажным бланком. Вот у меня в паспорт была зашита капелька крови, запечатан оттиск с ауры, и даже фотография имелась, ибо, одаренная. Для нас и учет строже, и ответственность выше.

С внесением данных в паспорт все было просто. Я задумчиво постучала кончиком пера по губам и написала: девица среднего роста, волос рыжий, вьется. У настоящей Аксиньи он был темно-русым, у меня светлым, красивого пшеничного оттенка. Бабка, когда была в настроении, говорила, что моя мать этими волосами барина и приворожила, зато цвет глаз у меня, как у покойной барыни — ярко-голубой. А вот у Огневушки — чисто костер на голове. И когда я получу ее личину, стану рыжей Аксиньей.

С печатью возникли сложности. Конечно, я использовала малахит и сделать из него печать без ручной резки оказалось труднее, чем писалось о подчинении камня в учебниках по магии.

В нашей библиотеке были собраны дневники прошлых поколений Демидовых, которые щедро делились с потомками секретами овладения даром. Отец надеялся, что Элиму эти труды пригодятся, но единственным тайным читателем по ночам у них была я.

Кроме записей Демидовых моей добычей были и учебники по общей магии, принадлежавшие Элиму. Думаю, я могла бы смело поступать в магический университет сразу на второй курс, но, увы, корона и слышать не хотела о том, чтобы допустить женщин к овладению магией. Учительствовать — пожалуйста. Машинистками — допустимо. Больницы — только приди. Даже газеты уже брали женщин в штат и печатали их заметки. Но магия оставалась той вершиной, за которой властным мужам чуялся хаос и развал страны.

Хотя на мой взгляд им стоило посмотреть на самих себя — войны не женщины развязывают.

Я с сомнением посмотрела на очередной оттиск печати на бумаге — который по счету. Волостное правление потеряло половину букв, а губерния превратилась в габрению.

Узнай Ведьма, чем я сейчас занимаюсь — пришла бы в ужас. Порой мне казалось, что решение тогдашнего государя даровать титулы всем магам было очень даже дальновидным. Страшно представить, куда могли бы приложить свои способности одаренные… И куда пошла бы я с таким криминальным талантом.

— Mein Gott! — донеслось из спальни. — Мы не можеть оставить корсет!

Сборы продолжались.

Вишневец отец купил в 1905 году, после того как поместье побывало во многих руках. Купил по дешевке — здание отчаянно нуждалось в ремонте — и сразу же затеял там масштабные работы.

В то время его избрали волынским губернским представителем, и дела губернии требовали регулярного присутствия. В Петербурге он бывал наездами, здесь оставались Элим, учившийся в гимназии и я, которую два года назад забрали из пансиона.

Летом мы все выезжали в поместье. Вишневец не походил на дворец или загородный особняк. Двухэтажное здание с трехэтажными ризалитами выглядело монументально, почти сурово. Местные называли его «замком», словно он когда-то действительно был средневековым замком.

Дом стоял на высоком берегу, и протекающая внизу Горынь отражала его темные, мрачные очертания. Внутри царил холодный полумрак, который, казалось, въелся в стены. Отец с гордостью говорил о том, что нанял для реконструкции самого Владислава Городецкого — известного киевского архитектора. В его планах было воссоздать былую роскошь: Зеркальный зал, Белый зал Корибутов… Но пока я видела лишь пустоту, запустение и следы недавней, поспешной работы.

Комнаты были огромными и пустыми. Кое-где стояла старинная мебель: тяжелые дубовые шкафы, массивные столы. Отец пытался вернуть в имение старые вещи, разыскивая их по аукционам. Пока что это были лишь отдельные, бессильные островки прошлого в море пустоты.

Больше дома мне нравился парк, в глубине которого угадывались правильные линии заросших ныне аллей. Там было приятно гулять, прячась от летней жары. Устраивать пикники на лугу. Даже Ведьма оттаивала на деревенском воздухе, теряя свою привычную строгость и позволяя мне допоздна засиживаться с книгой на веранде. Или кататься на велосипеде Элима.

Интересно, каким будет это лето для Огневушки, которая заменит меня в поместье?

ma chérie* — моя дорогая с фр.

C’est la vie* — такова жизнь с фр.

ma belle* — моя красавица с фр.

mon ange* — мой ангел

Unerhört! * — неслыханно с нем.

Дорогие мои, я немного запуталась с именами. Ниже список уточнения наследников:

Пётр Дмитриевич Голицын

Феликс и Николай Юсуповы

Сергей Алексеевич Орлов-Давыдов

Глава 5

В будуар постучали, и я поспешно спрятала следы своей преступной деятельности в стол.

— Барышня, вас просят, — донеслось из-за двери.

— Войди, — разрешила я, торопливо стирая с пальца следы чернил.

В комнату заглянула служанка. Судя по испуганному лицу и бегающим глазам, у нас очередной визитер. И кто на этот раз?

Орлов-Давыдов, как и обещался, прислал судебные бумаги. Батюшка вчера швырнул их мне под ноги, крича, что это подлость обвинять его в несоблюдении закона, когда отец этого щенка — убийца и сидит в тюрьме.

Порой мне казалось — батюшка настолько верит в придуманный им бред, что уже и не помнит о том, какой была правда на самом деле. В его безумном мире лишь Демидов имел право казнить или миловать. Лишь он один знал, что лучше для остальных. И меня до дрожи пугал сумасшедший блеск в его глазах.

Я подняла бумаги, успев прочитать: «Исковое прошение. О восстановлении нарушенного права на получение законного наследства в связи с применением статьи Закона о родовой мести (Вендетте), внесенного императрицей Елизаветой Петровной», как отец выскочил из-за стола, выхватил бумаги и велел убираться прочь.

Так что вряд ли это Орлов-Давыдов, выбравший путь судебных исков.

Юсуповы тоже получили свои ответы.

Остается Голицын. Почему-то мне казалось, что Петр Дмитриевич слишком горд, чтобы унизиться до подкупа или шантажа.

— И кто меня просит? — спросила, поднимаясь из-за стола.

— Барыня, — прошелестела служанка, смотря себе под ноги. Новенькая. Боится даже собственной тени.

Я выжидательно вскинула бровь. Имя я клещами вытягивать должна?

— Княгиня Голицына Ольга Семеновна, — пролепетала служанка, бледнея. Любой пришедший к нам маг пугал прислугу до заикания. К своим-то попривыкли уже, а чужаков опасались.

Голицына? Ругательства застряли у меня в горле, заставив закашляться.

— Проводи в малую гостиную, — просипела я, взмахом руки отправляя служанку прочь.

Вот только маменьки жениха мне не хватало для сегодняшнего и без того непростого дня, — с раздражением подумала я.

Подошла к стене, заставив выехать из мраморной полуколонны кусочек камня. Открылась небольшая ниша — моя гордость и первый успешный опыт подчинения. Для моего отца не составило бы труда найти этот тайник, но не для Ведьмы.

С сожалением убрала в нишу недоделанную печать, бланк паспорта, сам паспорт и листы бумаги. Глянула на себя в зеркале: черный цвет мне не шел, на его фоне светлые волосы казались серыми, а черты лица терялись, становясь плоскими. Однако траур есть траур, тем более что Элима мне было искренне жаль. Он хоть был и вредным, но не злым ребенком. После смерти матери одиночество толкнуло его в мое общество, и мы даже сдружились, как могут сойтись наследник и внебрачная дочь его отца.

Ольга Семеновна ждала меня, сидя на краешке обитого шелком дивана. Одета она была в строгое серое платье с черной отделкой — намек на будущий траур по мужу, которого должны были казнить. За ее спиной ангелом смерти застыла еще одна дама. Вряд ли служанка. Судя по наряду — черной блузке и темно-фиолетовой юбке — скорее родственница или компаньонка.

При моем появлении Ольга Семеновна не встала, а ее сопровождающая одарила меня таким взглядом, словно я младенцами на ужин питалась.

Зря она так. Мне далеко до Салтычихи, которая верила, что кровь невинных усиливает дар и, главное, продлевает молодость и красоту.

— Ольга Семеновна, чем обязана? — я не стала садиться, встала напротив гостьи. Лицо той пошло красными пятнами, она шумно задышала, а в серых глазах прочиталось яркое желание поджарить меня до румяной корочки. И у нее даже получилось бы. Род Харитоновых, из которого происходила Ольга Семеновна, не был особо богат, зато их корни уходили в древность, а мужчины не раз проявляли доблесть на поле брани, будучи отличными боевыми магами.

Не все в империи были согласны с заведенными порядком, в тайне обучая своих дочерей основам родовой магии. Жаль, что мой отец не относился к их числу.

Давая время Голицыной прийти в себя, я отошла к окну, оставив вместо себя Вильгельмину меряться взглядами со второй гостьей. Кажется, там настоящее сражение взглядов намечалось.

Какое-то время в гостиной царила напряженная тишина, в которой были слышны лишь судорожные вздохи Ольги Семеновны. Наконец, та взяла в себя в руки.

— Мария Павловна, знаете, я даже вас не виню. Понимаю, ваш отец хочет наследника, а вы сами — титул.

Да, я в курсе пересудов, ходящих в обществе. Они, словно закваска на опаре, поднимались все выше и выше. Не удивлюсь, если императорская чета обсуждала мой брак за вечерним чаем. Слышала, императрица обожала обустраивать счастье своих подданных: титулованных и богатых, естественно.

Главное — все без исключения верили в то, что моей целью является титул, который я получу сразу после венчания и который останется со мной даже после развода. В разводе, кстати, тоже никто не сомневался. Ребенок — это еще мужа уговорить нужно, а титул мне полагался по личному велению императора.

Бытующее мнение, что для внебрачных детей титул является единственной целью в жизни, не оставляло мне и шанса на иное развитие событий, чем позорный брак и не менее позорный развод. От репутации, конечно, ничего не останется. Впрочем, от нее уже ничего не было.

— Мой сын, Петруша, — продолжила Ольга Семеновна с прерывистым вздохом. — Он не может на вас жениться, его сердце уже занято. Она дочь наших хороших друзей. Вы ее встречали у нас дома на елке. Лидочка. Чудный ребенок.

Я напрягла память. Ах, да. Лидочка. Высоченная и нескладная девица, легко краснеющая до алого румянца. Вытянутое лицо, крохотные глазки, скудные, тщательно завитые кудряшки. Хотя если Голицын полюбил ее за душу… Нет, даже так не верю. Потому что эта Лидочка на рождественской елке у Голицыных — единственном празднике, куда меня приглашали из христианского милосердия — ухитрилась с такой силой дернуть за подол моего еще по-детски короткого платья, что оторвала от него кусок, а потом еще и вырвала из моих рук конфету и зашвырнула куда-то в угол…

Заметившая мои красные от слез глаза, Ольга Семеновна тогда подарила мне в утешение чудную фарфоровую куклу, которую я не выпускала из рук до конца праздника. Та кукла до сих пор стоит у меня на полке в спальне.

— Увы, мы не успели объявить помолвку, — Ольга Семеновна поднесла к лицу кружевной платок. Глянула на меня, и в наполненных слезами глазах я прочитала пережитые боль и отчаяние за мужа, страх за сына и ненависть ко мне.

На короткое мгновение мне стало ее жаль, а еще больше — ее мужа. Не представляю, как он сейчас мучается в тишине одиночной камеры, считая отпущенные ему часы жизни. Испытывает ли страх, отчаяние, надежду или раздраженное желание закончить все быстрее?

— Но вы же не будете столь жестоки и не станете разлучать возлюбленных? — глянула она на меня с мольбой.

А мне вспомнилась наша первая встреча с Петром, его басовито-добродушное:

«Ну что ревешь? Тебе вон Феликс медальон подарил. Красивый же?»

Я кивнула, продолжая всхлипывать и размазывать сопли по щекам.

«Эх, жаль мне нечего тебе дать, — сокрушался Петр, хлопая себя по карманам, затем вопросительно повернулся к другу.

Сергей со вздохом вытащил из книги павлинье перо, которое использовал как закладку. С сомнением глянул на меня, потом с сожалением на перо.

«Да отдай ей, — сказал Петр. — Смотри, как глазки загорелись».

«Это перо райской птицы?» — с восхищением спросила я, тщательно вытерев руки перед тем, как с восторгом принять подарок. Перо завораживающе переливалось на солнечном свету, мерцая, словно его обсыпали звездной пылью и казалось по-настоящему волшебным.

«Вот дуреха!» — покатился со смеху Феликс.

«Ой, не могу, — схватился он за живот, зафыркал: — Эта райская птица орет так, что хочется пойти, взять топор и отрубить ей голову».

Я не поверила. Невозможно быть настолько красивой и при этом орать столь противно.

«Это павлин, — снисходительно пояснил Сергей. — У отца в крымском поместье с десяток таких водится. И да, крик у них препротивный. А так… Курица и курица. Только большая и с хвостом».

Судя по перу в моих руках — хвост там был шикарный.

К сожалению, во время похорон матери перо пропало, что было воспринято мною, как еще один дурной знак свалившихся на меня бед.

Я подошла к дивану, и Ольга Семеновна поспешно встала.

— Ваш сын, — на моих губах заиграла горькая усмешка, — сможет воссоединиться с возлюбленной через год после развода. Но вы вправе обжаловать вынесенное решение у его величества.

Глаза Ольги Семеновны расширились, в них промелькнуло много всего. За годы жизни в Петербурге я научилась досконально различать оттенки этого взгляда от яркой брезгливости до ледяной пустоты, словно смотрели на мебель, а не на живого человека.

Сейчас во взгляде Ольги Семеновны полыхал целый костер.

-Ты… Вы… — выдохнула она, тяжело дыша и сжимая ладони в черных кружевных перчатках.

Мир дрогнул, поплыл, и воздух между нами зазвенел от напряжения.

Вильгельмина шагнула ближе, положила мне ладонь на локоть, готовясь в случае чего прикрыть собой. На лице второй гости я прочитала обеспокоенность. Если Голицына не сдержит рвущийся наружу дар, первый удар придется на нас троих.

— Проклятая девка! — крикнула она, и мне в лицо прилетел порыв жара. Плохо дело. Огневушка защитит от удара, но ее щит вызовет лишние вопросы. Нельзя рисковать.

— Я люблю вашего сына! — бросила я в лицо взбешенной княгини, придав словам должную степень отчаяния. Хорошо бы еще покраснеть от смущения.

Голицына моргнула. Замерла. Даже дышать перестала. Глянула на меня неверяще. А я напряженно прислушивалась к полотну мира. Возмущение постепенно стихало, и чужая сила перестала давить и кружиться вокруг меня огненными протуберанцами.

— Как же так, Машенька? — растеряно спросила Ольга Семеновна, и в ее красивых глазах снова заблестели слезы.

Я пожала плечами. Что тут сказать… Что нужно держать контроль над даром, а если не получается, то не приходить в дом врага. Если сейчас пострадали бы люди, княгиня отправилась бы в особое учреждение для нестабильных. Именно им нас пугали воспитательницы пансиона, когда кто-то ленился на медитациях. Именно о нем рассказывали страшные истории по ночам в спальнях. Говорили, что оттуда никто не возвращается…

— Твой отец… — выдохнула Ольга Семеновна, не в силах принять тот факт, что дочь врага любит ее сына. Наше возможное родство не укладывалось у нее в голове.

— Думаю, мы сказали друг другу достаточно, — придала я голосу твердости и, уже не церемонясь, указала на дверь. — Прошу покинуть наш дом.

Голицына на мгновенье прикрыла глаза, крепясь. Потом коротко кивнула и, не прощаясь, вышла из гостиной. Ее сопровождающая задержалась на мгновенье, чтобы бросить мне злобное:

— Будь ты проклята, чертово отродье.

Я только усмехнулась в ответ. Проклятия меня пугали лишь из уст Юсуповых. Все остальные были просто словами.

Когда с оскорбительным грохотом за гостями закрылась дверь, я пошатнулась, оперлась о спинку кресла. Ноги сделались ватными, а сердце вспомнило о том, что следовало испугаться, и птичкой заметалось в груди.

— Шайсе, — мрачно выругалась Вильгельмина. Я удивленно глянула на нее. Кажется, визит произвел на нее сильное впечатление.

И действительно глаза гувернантки сверкали от возмущения, а всегда кислое лицо пылало праведным гневом.

— Даже если ви незаконный дитя, ви не должны дать им себя оскорблять. Это возмутительно.

Я вскинула брови. Занятно. Похоже, Ведьма считала, что никто, кроме нее и моего отца, не в праве меня унижать.

— Я жаловаться!

— Пустое, фрау Вильгельмина, — поспешила я успокоить разбушевавшуюся гувернантку. — Ничего не произошло.

— Но могло. Она вас хотеть… — и фрау выразительно замолчала.

Да, Голицына явно хотела меня убить, но в последний момент сдержалась. Почти уверена, ее сын не в курсе визита маман. Петр не стал бы унижаться до лжи. Слишком честен и благороден.

— Ви не должны соглашать на этот брак, — произнесла внезапно Вильгельмина. — Он сделать вас несчастен. Детский любофь — несерьез. Людь меняться со временем.

«Людь» действительно меняются, вырастая. Кто-то в лучшую сторону, а кто-то и в нелюдя превращается.

Что до моей детской любви… Самое лучшее, что я могла для нее сделать — это забыть.

— Даже если ви любить этот молодой человек, ви не смочь наполнить его сердце своим чувством. Поверьте мне.

И я верила. Как и в то, что именно несчастная любовь высушила сердце немки, превратив его в сухарь.

— Спасибо, фрау Вильгельмина, — искренне улыбнулась я ей. — Я постараюсь убедить отца.

Батюшка посчитал ниже своего достоинства опровергать слухи о том, что именно он потребовал от меня замужества. Его сейчас волновали иные вещи: сохранение за ним поста представителя Волынского дворянства, долги, повисшие над нашим семейством, переговоры с ростовщиками об отсрочке выплат по векселям до свадьбы и многое, многое другое.

Мысли скакнули на мучавший меня эти дни вопрос: какого жениха выбрать для батюшки? Он, конечно, рассчитывает, этот год продержать моего мужа у нас в особняке, желательно в кандалах, еще желательней — прикованным к кровати. Но боюсь, женихи используют свое влияние на императрицу, и та потребует, чтобы я вошла в семью мужа. Мол, не будем нарушать вековую традицию.

Прямого вреда мне чинить не станут — после развода я должна покинуть новую семью целой и невредимой, но и остального хватит с избытком.

Конечно, я надеялась, что замужества не случится, но жизнь приучила не вычеркивать до конца самый плохой вариант, имевший шанс испортить мне судьбу.

К Юсуповым было откровенно страшно. Проклянут не на смерть, так на частое посещение уборной. Да и мало ли чем может навредить талантливый проклятийник, пусть и с ограничителем? Причем два проклятийника. Уверена, Николай не простит мне унижения отказа, как я ему — предложение выйти за него замуж.

У Голицыных меня ждала женская часть семейства — чтобы довести до белого каления и заставить сбежать. И это не мужчины, которым ход в мою спальню запрещен. Свекровь может навещать молодую и днем, и ночью, уча уму-разуму.

Оставался Орлов-Давыдов. Его семья была богатыми землевладельцами. В Петербурге им принадлежал милый двухэтажный особняк на Английской набережной. В нем я точно стану частью обстановки — меня будут замечать ровно с такой же «внимательность», но вряд ли попытаются вредить, разве что похоронить под тоннами судебных решений.

Пара дней до моего отъезда были наполнены суетой. Паковались чемоданы, сундуки. Были наняты три подводы — отец решил перевезти часть вещей из петербургского особняка в Вышневец. Думаю, он до конца не был уверен в успешности затеянного мною замужества. Так что с нами отправлялись картины, скульптуры, ковры и пузатые стулья, обитые желтым шелком.

Я же была занята иными вещами.

— Аксинья, ты у нас девушка видная, — подступилась я к служанке с разговором.

— Ну что вы, барышня, — засмущалась та, и на пухлых щеках проступил розовый румянец.

Зря она смущалась. Аксинья у нас, что называется, кровь с молоком. Что спереди, что сзади — все при ней. Я видела, как заглядываются на нее приказчики в лавках. Но служанка правил была строгих и заигрываний себе не позволяла. Холостых мужчин она делила на две категории: сурьезный и поиграть. Последних — охальников — могла и веником по спине вытянуть.

— Вряд ли я смогу взять тебя в семью мужа. Со мной отправится лишь Вильгельмина. А батюшке без надобности столько прислуги.

Аксинья шумно вздохнула, соглашаясь.

— Замуж тебе нужно. А здесь, в столице, ты всяко лучше мужа найдешь, чем у себя в деревне.

Вздох на этот раз был еще тяжелее, и на лицо Аксиньи скользнула глубокая задумчивость. Похоже, возвращаться в деревню ей не хотелось. Все же жизнь в городе, среди смрада «адских» машин была попроще. Можно было и встать попозже, и сходить погулять раз в неделю на полдня, когда барин отпускал. Да и труд был все же полегче. А в деревне какой выходной? Даже зимой вставали до рассвета, чтобы покормить скотину.

— Потому перед отъездом соберем тебе приданое, — заключила я.

— Ой, барышня, благодетельница вы наша, век за вас молиться буду, — и Аксинья с грохотом рухнула на колени, а ее огромные глаза мигом наполнились слезами. Она громко шмыгнула носом и потянулась к переднику, но я успела сунуть ей в руки собственный носовой платок.

Далее мы с Вильгельминой были оглушены трубным гласом «пароходного гудка», за которым последовал второй, не менее громкий.

— Diese Wilden*, — неодобрительно пробормотала Ведьма. Судя по брезгливому выражению ее лица, она бы на Аксинью и одного пфеннига не потратила бы.

Я была с ней не согласна и собиралась на приданое выделить немного серебра из собственных скромных запасов. Но главное — покупать я планировала на пару вещей больше, чем отдать служанке. Вряд ли лавочник доложит кому-то о юбках и шерстяных платьях.

От сарафана я отказалась. Во-первых, служанка из дома княгини точно не будет носить сарафан, ибо в Петербурге в нем ходили совсем уже бедняки или только что приехавшие из деревни. Даже работницы фабрик покупали себе готовые платья или юбки с блузками. Никакого шелка или кружев. Все простое, добротное и немаркое.

Единственное неудобство — служанка была выше и крупнее меня, так что одежду придется перешивать. Ничего, должно же было когда-то пригодиться мое обучение шитью в пансионе.

Аксинья еще долго утопала в благодарностях, раза три прочувственно высмаркивалась в платок и не уставала называть меня «ангелом».

В поход за приданым она порывалась идти со мной или просила просто выделить ей денег, чтобы барышня не надорвалась случаем.

— Да и торговаться вы не умеете… — многозначительно заметила она.

Но я отговорилась тем, что приданое — мой подарок и покупать его я буду сама, а с торгом прекрасно справится Вильгельмина, которая одним своим постным видом вводила лавочников в тоску, а уж как педантично она проверяла каждый шов…

К концу нашего визита в лавку цена, бывало, и в два раза уменьшалась.

К ночи перед отъездом все было готово. Поддельный паспорт, рекомендация, деньги. В потертом саквояже — вещи. Дом мне предстояло покинуть с рассветом уже в чужом обличье. О ключах к входной двери я позаботилась заранее.

Прислушалась к ровному храпу, доносящемуся из примыкающей к моей спальне комнаты Вильгельмины. Приняв капли, фрау спала сном честного человека, выполнившего свою работу и не мешающего мне заниматься не совсем законными делами.

Вчера у меня состоялся непростой разговор с отцом.

— Орлов-Давыдов? — недовольно хмыкнул он. — Всего лишь граф.

Аппетиты батюшки росли, что облака перед грозой.

— Но денег у них много, а земли еще больше. Уверен, они попытаются от тебя откупиться. Не продешеви, — погрозил он мне пальцем.

— Развод только через год. И хитростью — потом научу как — проберись в спальню к мужу.

Меня затошнило, но я кивнула, не решаясь спорить. В глазах отца еще ярче, чем прежде пылал огонь безумия, и мне хотелось одного — поскорее покинуть этот дом.

Похоже, батюшка убедил себя в том, что я послушная игрушка в его руках и твердо верил в искренность моего желания пострадать за род Демидовых: подвергнуть себя унижению, растоптать репутацию, получить проклятие от Юсуповых.

И ведь ради чего? Ради титула графа? Еще и в спальню к мужчине лезть?

— Родишь наследника — я тебя признаю. Сын твой законным наследником станет. Вышневец отремонтируем. Ребенку нужен свежий воздух, чтобы расти сильным и здоровым.

Отец все же посчитал нужным обозначить для меня цену. Понимал, что я могу и не решиться возлечь с мужчиной. Решил подсластить горечь унижения титулом княгини Сан-Донато и положением законной дочери Демидовых.

— А там, как ребенок подрастет, мужа тебе хорошего подберем. Орлова же забудь. Он тебя все равно не оценит, — сурово добавил отец, и мне на мгновенье показалось, что он и правда переживает обо мне.

Как мне не хватало этой заботы после смерти матери! Хотя бы крошечки любви! Но все, что мне доставалось — его строгая равнодушность.

Матушка начала хворать, когда мне исполнилось одиннадцать. Сдавала она постепенно. Частенько по ночам ее мучил жар, и рядом с постелью она ставила кружку с холодной водой. А еще она начала быстро уставать. Бабка ругалась, что мало ей меня в нахлебниках, еще и дочь стала малохольной.

К лету, когда мне должно было исполниться двенадцать, мать слегла окончательно, и старая барыня, вняв моим слезным мольбам, пригласила к нам целителя.

Монах был стар, с длинной седой бородой и желтой, запекшейся на солнце, кожей. От него пахло лошадиным потом и чесноком.

Он долго мял мамин живот, считал пульс, держал ладонь на голове, и на его высоком лбу собирались хмурые морщины.

Меня бабка попыталась выгнать из избы, но я пролезла у нее между ног под юбкой и шмыгнула наверх, на печь.

— Девочка одаренная? — спросил монах и покосился в угол, где пряталась я.

— Та откуда мне знать? — зло выдохнула бабка, отмахиваясь от мухи полотенцем и потребовала: — Слезай, бисово отродье.

— Слезь, девочка, я на тебя посмотрю, — мягко попросил старец, и я спустилась, опасливо косясь на бабку и полотенце в ее руках. Этим куском тряпки мне регулярно доставалось в воспитательных целях: не больно, скорее обидно.

Я встала перед монахом, переминаясь грязными, босыми ногами, щедро украшенными синяками и царапинами.

Старик вытянул руку, подержал над моей головой и кивнул:

— Одаренная. Сильная. Родовой дар. Кто отец? — спросил он строго, и бабка переменилась в лице, побледнела, прикрывая полотенцем рот.

— Да как же так?! — выдохнула она. Глянула на дочь. Страдальчески скривила рот.

— Прятала ее, прятала, а все зря, выходит?! В отца, значит, пошла… — бросила мне злобно. Ее губы зашевелились, беззвучно проговаривая ругательства.

— Сокрытие одаренного является нарушением закона, — с усталой назидательностью проговорил монах, и бабку аж затрясло.

— Дык кто ее скрывает, байстрючку эту? — заорала она. — Пусть идет на все четыре стороны.

— На все четыре не надо, — укоризненно вздохнул старик. — К отцу ей требуется. У матери ее магическая лихорадка. Запущенная. Раньше меня звать нужно было. А теперь только отец ребенка сможет забрать жар себе. Я подпитал ее немного, но торопитесь. Жизненные силы на исходе.

И он ушел. Даже денег не взял.

А я через луга помчалась напрямки в усадьбу.

Выслушав мой торопливый, перемежаемый слезами рассказ Ольга Дмитриевна помрачнела.

— Ох, голубушка, — она перекрестилась, жалостливо погладила меня морщинистой рукой по голове. — Матушка твоя, бедняжка, боялась, что отнимут тебя — не в ладах она была со старой княгиней — твоей бабушкой. Угрожала ей княгиня, что если понесет — не увидит та больше свое дитя. Вот и спрятала она твое рождение от отца. Он то и знать не знает, что у него дочь растет. Еще и одаренная.

Я виновата потупилась под взглядом барыни. Дар у меня два года назад проснулся, но я его скрывала, боясь того, что взрослые заругают, а деревенские вконец ведьмой задразнят.

— А дитя, когда дар просыпается, от родителей начинает силу тянуть. А если он еще и родовой… Тут без поддержки семьи не обойтись. Магу-то ничего не будет, а простые люди быстро слабеют и у них начинается то, что в народе называют «магической лихорадкой». Не вини себя. Ты ни в чем не виновата. Господь сам наделяет нас дарами. Кого-то щедро наградит, а кому и одного не достанется.

Мое сердце остановилось. Я вскинулась, в отчаяние позабыв о манерах:

— Нет! Это я! Это все моя вина! Я хотела дар. Я купила его.

Старушка удивленно вскинула брови.

— У кого ты могла купить дар, глупышка? — она протянула руку погладить меня по голове, но я отшатнулась. Прикусила губу. Хозяйка запретила рассказывать о себе, и я не могла нарушить ее запрет, боясь еще большего наказания.

Барыня покачала головой, вздохнула сочувственно:

— В столицу тебе нужно. Я могла бы и письмо отправить, но дело срочное. Денег на билет тебе дам, письмо к племяннику — отцу твоему — напишу. До железной дороги Микола довезет. Его свояченица как раз в Петербург собирается, присмотрит за тобой в дороге. Если поторопитесь — аккурат на вечерний столичный поспеете. А теперь беги к себе — собираться. Я Миколу через час до вас отправлю.

И она поцеловала меня в лоб, перекрестила и остановила.

— Подожди.

Дошла до шкафа, вытащила оттуда теплую, вязаную кофту.

— Ночи еще холодные, лишней не будет, — накинула мне ее на плечи. Кофта была длинной, доставала до колен, и именно она спасала меня, когда я ночевала на холодном полу вокзала.

Diese Wilden* — дикари нем.

Глава 6

— Не заробеешь? — Огневушка крутанулась, и ярко-голубой сарафан надулся колоколом, шлепнул по босым ногам.

— Нет, — сказала я твердо и пододвинула к ней крохотную — из кукольного сервиза — чашку.

Глупо отступать, когда все решено. Когда я столько дел наворотила, что обратной дороги просто нет.

Огневушка вытащила из кармана сарафана крошечный кинжал, полоснула им по ладони, и в воду изумрудной каплей упала ее кровь. Вода ахнула, словно в нее камень кинули, вскипела зеленой пеной и опала, став цвета малахита.

— Теперь ты, — кивнула она мне.

Я с сомнением покосилась на вторую чашку — приготовленную для меня.

— Ты раньше такое делала? — меня охватила внезапная робость. Наставницы в пансионе любили пугать ритуалами, которые выходили из-под контроля и убивали проводившего их мага. А тут я не просто ритуал собираюсь совершить, а поменяться личиной с фамильяром. Магия на крови, еще и запредельного уровня. Я даже в учебниках о такой не смогла ничего прочитать.

— Ты мой первый человек, Маша, — с насмешкой глянула на меня Огневушка, прокрутилась на месте, притопнула босой пяткой. Крохотная девчушка была сама как огонь — всегда в движении, ни минуты покоя. На рыжих кудрях заплясали искры. В глазах полыхнули зеленые огоньки. На мгновенье мне стало страшно…

— Твой страх отравляет кровь. Успокойся. Старшие сестры рассказывали мне, как на время стать человеком. Для меня это не сложно.

То есть Огневушки не первый раз обмен внешностью с людьми проводят? Говорили, у моего прадеда тоже был фамильяр. А еще говорили, что именно Огневушка спасла ему жизнь в войне с Наполеоновской армией.

Я взяла в руки нож, вынесенный вечером с кухни. Поднесла к пальцу.

— Больше крови, больше, — подпрыгнула девчушка, и я, зажмурившись, черканула по ладони. Острая боль заставила меня зашипеть. Запахло кровью, и во вторую кружку тягуче закапали алые капли, опускаясь на дно и окрашивая воду в розовый оттенок.

— Еще, еще, — отсчитывала капли Огневушка.

Она сказала хватит, только когда в голове у меня зашумело, а вода сделалась красной. Я зажала ладонь, отстранилась и сосредоточилась, призывая силу. Целительские способности у меня были слабенькими, но кровь остановить я могла.

— Хорошая сила, наша, правильная, — восторженно затанцевала Огневушка вокруг чашки.

Потом обхватила ее своими крохотными ручонками, и не успела я предложить помощь, с легкостью приподняла, поднеся к губам. Пара мгновений — и кружка опустела, а девчушка довольно икнула, провела ладонью по ставшим ярко-алыми губам и кивнула мне:

— Твоя очередь.

Я осторожно — двумя пальцами — взяла чашечку из кукольного сервиза с пугающей ядовитой зеленью внутри.

Мысленно перекрестилась — и, отбросив сомнения, выпила залпом.

Обжигающий вихрь пронесся в глотке и свалился желудок. А потом мою кожу словно в кипяток окунули. Я поспешно прикусила ладонь, чтобы не заорать. Без сил опустилась на пол.

Очнулась от того, что кто-то тряс меня за плечо. Открыла глаза — и мне быстро закрыли ладонью рот.

— Не ори! — потребовала Мария Демидова номер два.

Легко сказать: не ори, когда я смотрю на саму себя, словно отражение из зеркала ожило и расхаживает по комнате, разговаривая со мной.

Хм, неужели у меня такие синяки под глазами? А на виске голубой черточкой венка видна. И губы я некрасиво поджимаю.

— Пока ты в обмороке валялась, я приодеться успела. Как?

Огневушка покрутилась в черном платье. А вот с этим придется что-то делать, как и с босыми ногами, которые выглядывали из-под подола.

— Неплохо, — согласилась я, — только корсет забыла, нижнюю юбку и чулки. Но ничего, Вильгельмина с радостью напомнит.

Огневушка потрясла головой, нахмурилась и нервно дернула себя за косу.

— Не люблю ее, — поделилась она. — От нее даже камень мерзнет.

Я пожала плечами. А куда деваться? Зато немка проследит, чтобы моего фамильяра не обижали в усадьбе.

— Не ссутулься. Не топай пяткой. Не крутись.

— Помню я, — обиделась Огневушка и тут же попыталась крутануться. Остановилась на пол обороте и вцепилась в платье, словно в спасательный круг.

Похоже, следующий месяц будет сложным для нас обеих.

С огромным трудом я поднялась. Голова кружилась, меня знобило, в теле поселилась слабость.

По-старушечьи медленно я преодолела пару шагов до туалетного столика, без грации плюхнулась на пуфик и всмотрелась в собственное отражение.

Ну что сказать… На Аксинью я походила лишь отчасти. Нос увеличился, став прилично большим. Эдакая картофелина на пол лица.

Я ткнула в него пальцем. Помяла, и он тут же покраснел.

За спиной хихикнули.

— Проверяешь, не отвалится ли? Не бойся. Твой нос — моя гордость. Смотри, какой внушительный вышел!

— Твоя гордость похожа на картошку, — буркнула я, отводя руку и разглядывая себя дальше. Щедро усыпанные веснушками скулы стали шире, брови — гуще, а губы полнее.

— Зато никто не узнает, — заметила Огневушка. Она вертела в руках тонкие чулки с таким видом, словно те были ядовитыми змеями.

Я вздохнула. Да, не узнает. Но когда смотришь на себя в зеркало и видишь чужое лицо, становится не по себе. Словно у меня отняли жизнь. Впрочем, когда та принадлежала мне? Разве что в далеком детстве, когда я свободно носилась по лугам или убегала плескаться на мелководье в речке.

Я провела рукой по волосам. Те были жесткими, непослушными, сбивались в пружинистые колечки, торчащие в разные стороны. Такое богатство и расчесать будет непросто не то, что уложить.

А вот глаза остались мои — нежно-голубые. В целом вышло ярко и даже дерзко, с характером. Боюсь, с такой приметной внешностью меня запомнит каждая собака, не то что дворник.

Ладно, хватит жалеть по белоснежной коже и светлым волосам. И я потянула шнуровку — переодеваться.

Простое темно-синее шерстяное платье окончательно убедило меня в том, что все происходящее не сон.

Огневушка вытащила из-под кровати потертые сапоги, поставила рядом с не менее потертым саквояжем.

Старый, явно отслуживший не одному хозяину саквояж я откопала на чердаке, и он уже ждал меня. В нем были сложены мои скромные пожитки: платья, юбка, блузки, несколько платков, белье, пара обуви — летней и мешочек с медяками.

Кошель с серебром я положила во внутренний мешочек, который спрятала между платьем и нижней юбкой, пристегнув его булавкой к поясу.

Накинула платок на волосы, а полушубок на плечи.

Вот и все. Я готова стать служанкой, хотя, кажется, никогда не буду к этому готова.

— Если что-то пойдет не так, — тихо проговорила Огневушка, — я почувствую. Ты знаешь.

— Знаю. Я дам тебе знать, как слажу здесь все. Или ты сама узнаешь из новостей о моем провале, хотя до Вишневца те доходят со скоростью, словно он на краю света расположен. Если все пройдет хорошо — буду ждать тебя с мастером здесь, в Петербурге. Если нет — езжайте сами к Хозяйке. Деньги на билеты у тебя есть.

Огневушка смотрела внимательно, и от того, что я глядела в собственное лицо, мне становилось не по себе.

— У тебя все получится, — мягко проговорил мой фамильяр, — твой огонь силен. Он справится. А я обещаю проследить за юным мастером и доставить его в целости и сохранности.

И она шагнула ко мне, порывисто обняла, обдав теплом.

— Будь осторожна, — напомнила она о том, что я остаюсь без ее защиты.

— С Богом, — кивнула я, поднимая с пола чемодан. Мне оставалось только шагнуть за порог комнаты, незаметно покинуть особняк и стать Аксиньей.

Раннее субботнее утро было напоено свежестью. На пустынной улице ветер мел мелкую пыль. Желтый свет электрических фонарей по-доброму разгонял тьму. Над соседней крышей чайки затеяли громкую ссору, а потом, крича на ходу друг другу оскорбления, полетели в сторону Невы. Им вслед неодобрительно фыркнула дремавшая у тротуара лошадь. Извозчик посмотрел на меня с надеждой, но я не спешила призывно махать ему рукой, и он потерял ко мне интерес.

А я стояла, оглядываясь и улыбаясь.

Первый раз за последние годы без надзора. Предоставлена сама себе. Захочу — пойду направо. Пожелаю — налево. Или выпью кофий, обязательно с сахаром. Никто не одернет, не скривит неодобрительно брови.

И я улыбнулась еще шире. Подняла чемодан. И решительно зашагала по улице.

Свобода словно крылья за спиной подарила. Я шла, улыбаясь рыжей тощей кошке, вылезшей из подворотни. Дворнику со столь шикарной бородой, что он мог бы ею мести улицу, если бы захотел. Будочнику, охраняющему покой Мариинского дворца.

В Исаакиевском соборе зазвонили к ранней заутрене, и я решительно повернула в ту сторону. Была Лазарева суббота — и хотя батюшка охладел к церкви, посещая лишь главные праздники, я любила бывать в церквях. К тому же в соборе прилично находиться и барышне Демидовой, и служанке Аксинье. Спокойно, не привлекая внимания, дождусь там часа, когда можно будет постучаться к Юсуповым.

Собор встретил меня высоченными мраморными колоннами. Я не удержалась, подошла к своей любимой — третьей от входа — и нежно погладила. Та отозвалась теплом — словно старую знакомую встретила.

Народу было немного — и храм до самого купола был наполнен почтительной тишиной, пахнущей ладаном.

Последние выходные перед Пасхой. Дальше наступала Страстная неделя строгого поста.

Свеча в моей руке пахла воском, а строгие лики с икон, казалось, смотрели с одобрением.

Постепенно храм оживал. Все чаще стучала входная дверь. Шаркали ноги. Кто-то давился кашлем. Кто-то о чем-то настойчиво шептал служке.

Я отошла в угол, к иконе Божьей матери. Поставила чемодан на пол, поправила платок на голове.

Зажгла свечу. Огонек в руке затрепетал, подбадривая: правильно поступаешь. Невинные души спасаешь.

Тишина окончательно рассеялась, и в ней монотонным басом загудел голос чтеца. Начались часы.

А я смотрела на огонек свечи и вспоминала другой. Масляная лампа в моей руке была старой, с извилистой трещиной на стекле и сильно закопченной, но света давала достаточно, чтобы не переломать себе ноги в ходе старой штольни. В другой руке я сжимала кусочек малахита, который — как болтали деревенские — мог защитить от гнева Каменной девы, ведь та не терпела женщин.

Стоял душный, жаркий август. Закончился покос. Начался сбор урожая.

Тем летом меня чудом спасли из омута приезжие барчуки, и я дала клятву, что не позволю больше никому себя убить.

Я знала, что мой отец барин, догадывалась, что маг, хотя напрямую мне этого никто не говорил. Деревенские вообще остерегались упоминать магию, суеверно крестясь, словно одно лишь слово могло навести порчу.

В тот день детвора собиралась в ночное — попасти коней, посидеть у костра, запечь картошку, а днем — в дальнем лесу пособирать ягод, и я сказала матушке, что иду с ними.

Сама же сложила в котомку еды, фляжку с водой, веревку, старую лампу, угольки, бабкин шерстяной платок, старые ботинки и отправилась в заброшенные штольни.

Порой мне казалось — то были две совершенно разные «я». Одна — самонадеянная, глупая, думающая лишь о себе и жаждущая магической силы. Вторая — раздавленная смертью матери, винящая себя в ее гибели и ненавидящая собственный дар.

Много позже наставницы в пансионе рассказали, что силу нельзя подарить, лишь пробудить то, что спит, и что именно желание моей матери не возвращаться в Петербург стало причиной ее гибели. Мне оставалось лишь гадать о мотивах ее поступка.

Тогда, в десять лет, я была уверена, что поступаю правильно. Бесстрашно шла по узкому проходу заброшенной штольни, рисуя на стенах угольком стрелки и громко зовя Каменную деву.

Шла, замечая, что стены начинают переливаться зеленым. Слышала, как вдалеке звонко стуча, падают на камень капли, и в этот звук вплетается тихое пение, от пронзительности которого щемит сердце, а на глаза наворачиваются слезы.

Я остановилась, положила ладонь на стену. Та была теплой, как бок коровы, и под пальцами чувствовалась пульсация, словно там билось чье-то сердце.

А потом мне в спину толкнула сильная волна воздуха. Я упала на колени, лампа укатилась куда-то в сторону, погаснув, а на меня обрушился дикий грохот.

Я оказалась в полной темноте. На голову сыпалась мелкая каменная крошка. Воздух сделался колючим и жестким. Он драл горло, жалил глаза. Я сидела, размазывая слезы по щекам, и понимала, что путь домой перекрыт обвалом. А дома-то уверены, что я ушла в другую сторону и точно не станут искать меня здесь.

— Какая же ты хозяйка, если так гостей привечаешь! — бросила я с отчаянной злостью в темноту.

Скривилась, готовясь снова заплакать, но тут во мраке зажглись два зеленых огонька, что-то зашуршало по камням.

— А зачем мне такие гости? — насмешливо донеслось из темноты. — Одна сырость от тебя.

Я торопливо вытерла лицо. Подобралась.

— Я хороший гость, — заявила смело. — Я подарков вам принесла.

— Мне? — озадаченным смешком отозвались камни. — Обычно все приходят что-то требовать. И что же ты принесла, дитя камней?

— Пирожки, — сорвала я с плеча котомку. — Вчера сама напекла. С брусникой, голубикой и яблоками. Даже бабка говорит, что пирожки у меня страсть какие вкусные выходят. Сам царь-батюшка язык откусил бы себе, если попробовал бы. Уж не побрезгуйте, хозяюшка. Примите дар.

Тьма вдруг разошлась зелеными огоньками, полыхнула, словно небо зимой на морозе. И в зелени разогнулся, поднимаясь от камней, женский силуэт.

Хозяйка горы была похожа на рисунок в книге Ольги Дмитриевны и в то же время нет. Была она стройной, высокой — выше любого из наших мужиков. На плече темнела толстая коса, а длинное — в пол — платье переливалось зелеными светящимися узорами, словно шелковый малахит. А вот в лице не было ничего человеческого. На мраморно-белой коже потусторонним светом горели ярко-зеленые глаза. Черные губы напоминали змеиные. Нос был плоским, и на нем слюдой блестела чешуя.

— Пирожки, говоришь? — она шагнула ко мне, обдавая ледяным жаром.

Я трясущимися руками развернула полотенце, только Каменная дева на подношение даже не взглянула, хотя пирожки пахли так, что у меня самой слюни потекли. Ее глаза неотрывно смотрели на меня.

— Сильна, — проговорила она, наконец. — Зачем пришла, знаешь?

Я торопливо закивала.

— Какую цену готова заплатить?

— Любую, — проговорила, тут же добавив: — Плачу лишь сама. Без обмана.

В глазах хозяйки мелькнула золотая искра, ее коса вдруг ожила, сползла с плеча и черной ящерицей скользнула на пол. Тварь сунула нос в пирожки. Я положила их на пол, со страхом смотря, как алый язычок облизывает ближайший пирожок. Как яркой звездочкой светится на голове твари корона.

— Хорошо, я дам тебе защиту, и цену за нее заплатишь лишь ты, — проговорила Каменная дева. — Помогу тебе за то, что любят тебя камни, а ты любишь их. Но то, что скоро потеряешь — твоя судьба. Я не могу ее изменить. Могу лишь дать ту, что поможет пережить потерю.

Она развернулась и крикнула в темноту:

— Эй, сестрички мои огненные, выходите скорей.

И тьма ожила, наполнилась шуршанием, скрежетом крохотных когтей. Не прошло и пары мгновений, как я оказалась окружена сотней ящериц и змей разных расцветок и размеров.

Дальше я забыла, как дышать, потому как «сестрицы» полезли по рукам, плечам. Чьи-то лапки щекотали шею. Кто-то пытался заползти в ботинок.

— Кому по нраву этот человек? — задорно крикнула Каменная дева. Ее облик поплыл, превращаясь в рыжую девчонку, которая подбоченилась и топнула сапожком, высекая из камня золотые искры. Правда, золотые. Я видела, как поползла жила по камню в том месте, где она стукнула каблучком.

Я терпела на себе «сестриц», хотя некоторые нагло лезли мордочками в уши.

И вдруг одна — серо-зеленая ящерица — скатилась с меня и обернулась Огневушкой: мелкой девчонкой в ярко-голубом сарафане.

— Мне по нраву этот человек, королева, — засмеялась она звонким смехом, крутанулась на месте. — Я возьму ее под защиту.

— Хорошо, сестра, будь так, — кивнула Каменная дева. — Я объединю ваши пути. А платой твоей, Мария, дочь Павла, будет мастер. Приведешь его ко мне, когда наступит время.

Я хотела спросить о том, когда оно наступит и как я узнаю этого самого мастера, как Огневушка снова стала ящерицей и сильно — до крови — укусила меня за палец. Я вскрикнула, в глазах потемнело, а когда пришла в себя впереди, в зелени мерцающих камней, была лишь знакомая мне Огневушка. Не было ни Каменной девы, ни других змей. Пирожки тоже исчезли. Зато обнаружилась лампа, правда с отколотым стеклом.

— Идем, Маша, нужно торопиться, — позвала девчушка. — Время здесь течет иначе, у вас уже рассвет наступает, а нам еще обвал обходить.

Дома я была к обеду и, конечно, мне сильно влетело и за обман, и за самовольную отлучку, и за разбитую лампу.

Бабка ругалась так, что стены в избе дрожали, а мама заслоняла меня собой и примиряюще говорила:

— Ну хватит. Жива же. Пришла. Грибов вон сколько принесла. Ну заплутала. Дорогу же нашла. Больше одна не пойдет.

А больше меня и не пускали — только вместе с бабкой.

Хозяйка не обманула — Огневушка стала моей защитой и верной подругой.Деревенские, почуяв во мне силу, стали обходить стороной, а кое-кого мы и проучили, чтоб не лезли больше.

И все было прекрасно до того момента, пока не стала болеть мама…

Глава 7

— Смотри, здесь гараж аж на три машины, там, дальше к Офицерскому, еще один, где бензин хранится, а рядом с тем гаражом подстанция. Для этого, тьфу ты, Господи, ильектричества.

Дворник старательно, по слогам, проговорил иностранное слово, но все равно сделал ошибку, и я еле удержалась от того, чтобы его поправить. Не след простой служанке быть образованной или поправлять кого-либо.

— Когда господа велели его провести, Семен-то, горемыка, спился от горя. Он раньше главным лакеем-осветителем был. А потом, значит-ца, не нужен стал. Вот так, — и пожилой дворник тяжело вздохнул, видимо, примеряя на себя судьбу Семена…

В особняк я прошла через черный вход со стороны Глухого переулка. Так его называли потому, что упирался он в глухую стену соседнего дома, и даже летом сюда не заглядывало солнце. В переулке стоял стойкий лошадиный дух — подводами привозили припасы — и бензиновый — господа уважали автомобили. Феликс младший так вообще был председателем Автомобильного общества.

Дворник — пожилой, здоровый дядька — долго, словно пряник на ярмарке, разглядывал меня через решетку ворот.

— Место, говоришь, ищешь? — хмыкнул он и почесал седую бороду. — Оно, конечно, хорошо. А то у нас шельмы, прости Господи, разбежались, что тараканы от пожара. Только рыжа ты больно, сестрица, а наш управляющий дядька строгий. Рыжих недолюбливает.

Интересно, чем управляющему рыжие насолили? В детстве побили? Кошелек украли?

Я горестно потупилась.

— Ладно, — смягчился дворник, открывая ворота, — отведу тебя к нему. Дай Бог, по сердцу придешься. Девка ты на вид опрятная. Бумага имеется?

Я закивала, и дворник, старательно заперев за мною ворота, повел к управляющему.

Шли мы мимо служебных флигелей, из которых можно было короткую улочку устроить. Слева, над их крышами, зеленела листва парка, и я завистливо вздыхала, глядя в ту сторону. У нашего особняка был лишь световой колодец без единого деревца.

Потянуло едой, послышался характерный звон посуды — мы подошли к кухне. Несмотря на довольно прохладную погоду, окна здесь были открыты, и оттуда шел густой — я сглотнула голодную слюну — рыбный аромат.

— Хозяева у нас хорошие. Несправедливости не вершат, — дворник, назвавшийся Трофимом, был болтлив, как моя тетка после принятой после обеда вишневой настойки.

— Жалко их, конечно. Столько горести свалилось. Барин-то, бывало, и рубликом на праздник облагодетельствует. А теперь-то… — он осекся, посмотрел на меня с подозрением, но я сочувственно покивала:

— Горе-то какое!

— Говорят, убили прям здесь, — понизила я голос до шепота и бросила опасливый взгляд в сторону сада.

Трофим остановился, крякнул, почесал бороду.

— А ты не из этих? — нахмурился он. — Писак, которые? Говорят, сейчас туда и баб берут.

— Нет-нет, — замотала я головой и сделала жалостливое лицо, — уже три недели места найти не могу. Хозяйка за комнату плату требует, а я все жалование, почитай, в деревне мамке отправила. Болеет она у меня, — шмыгнула я носом.

Дворник подобрел.

— Да, с местами сейчас туго, — согласился он, и мы двинулись дальше, к скромной полуподвальной двери — входу для прислуги во дворец. — Попробуй устроиться. Так и норовят заставить работать за троих, а заплатить копейку. Жмоты, — и он неодобрительно сплюнул.

По просторной лестнице мы поднялись на третий этаж. Трофим постучал в первую дверь.

— Григорий Ефимыч, тут до места пришли, пущать?

— Пущай, — донеслось негромко, и я вошла.

Григорий Ефимович был сухощав, поджар, на волосах белела первая седина. Его усы лежали на щеках округлыми волнами, и видно было, что за ними тщательно ухаживают.

Мужчина подобрался — чисто отцовская гончая при виде чужого — окинул меня цепким взглядом, и я внезапно испугалась, что забыла что-то снять. Например, дорогие сережки. И меня сейчас назовут самозванкой или журналисткой и выставят вон.

Но управляющий остался доволен осмотром, особенно ему понравился мой древний чемодан — взгляд подобрел, да и поза перестала быть столь настороженной.

— Рекомендательное давай, — сказал он без приветствия, протягивая ладонь.

Я молча вложила в нее письмо княгини Щербаковой. Григорий Ефимович развернул его, пробежал глазами — не спеша, даже с какой-то усладой, словно проверял каждую буковку — хмыкнул.

— Княгиня Щербакова, значит? —отложил он письмо, и его взгляд окончательно потеплел. — Ну что же, хорошая женщина. Строгая и справедливая. Если она тебя хвалит — стало быть, есть за что. Ушла почему?

— У ее сиятельства было много прислуги. Она решила сократить расходы.

— Образованная? — удивился Григорий Ефимович, и я похолодела.

Diable*! Неужели это так бросается в глаза?

— Немного. Ее сиятельство была добра и дозволяла учиться, — потупилась я, пряча панику во взгляде.

— А еще она не терпела простонародной речи… — добавила многозначительно. Пусть думает, что княгиня совсем выжила из ума и била горничных за ихний, ейный, намедни или што.

Григорий Ефимович одобрительно хмыкнул, продолжая разглядывать меня.

— Как звать?

— Аксинья, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, не выдавая страх, от которого у меня заледенели руки.

— Аксинья, — повторил он. — И откуда ты родом, Аксинья?

— Из Пермской губернии, — сказала я, протягивая ему паспорт. — В Петербурге два года как прижилась. У княгини Щербаковой служила, пока она меня не отпустила.

Он поморщился, разглядывая старый бланк. Покрутил его в руках, и мне стало плохо — а вдруг распознает подделку? Но управляющий, поизучав сделанный мною паспорт, отложил его в сторону.

— В письме указано, ты горничной обучена. Верно ли?

— Верно, обучена. И как прическу уложить, и что подать из туалетов, и как красоту на лице сохранить.

— Ишь ты, — сделал вид, что удивился Григорий Ефимович, словно к нему не простая служанка пожаловала, а цельный бриллиант. — И что к нам? Неужто других мест не нашлось? Нас ведь корона под опеку берет.

Я сделала вид, что смутилась. У людей горе, а я тут про деньги…

— Опека короны меня не пугает. Даже служивым нужно кушать и носить чистое. А к вам пришла, потому что слышала, платят у вас хорошо, а мне деньги сейчас надобны.

Моя честность управляющему понравилась.

— По деньгам скажу тебе так. Если без вопросов работать будешь — первый месяц плачу десять рублей. Не много, так сколько на одежду, да обзаведение на тебя потратить придется.

И он поморщился, словно от мысли о расходах у него начинали болеть зубы.

— Если годной окажешься — допущу до княгини. И буду платить уже двенадцать рубликов, а когда и накину сверху. Дворец хоть и большой, но хозяев трое. Порядок простой — свою работу делать тихо и незаметно. Хозяева не любят, когда их покой попусту нарушают. Лестниц черных много. Выучишь потом, какая куда ведет, чтоб по господским покоям не шастать. Поняла?

Он выдержал паузу, давая мне прочувствовать сказанное, потом откинулся на спинку стула и чуть смягчился:

— Ежели будешь работать, как подобает — не обижу. Кормят хорошо. Жить будешь в восточном флигеле, на втором этаже. Комната — на двоих. У нас сейчас не густо. Свободная есть. Чего не хватит — скажешь.

Я кивнула, кланяясь. Меня взяли? Даже не верилось.

— Благодарствую, господин управляющий.

— Хорошей работой поблагодаришь. Зови меня Григорием Ефимовичем. Пока определю тебя в людскую. Если не набедокуришь, переведу наверх. Там, глядишь, и в горничные попадешь. Пелагея Степановна за старшую у нас, она и покажет, что к чему. Ступай к ней, — он кивнул на дверь. — А вечером — доложишь, как приняли.

Я повернулась к выходу, однако он остановил меня:

— И ещё, Аксинья… — голос его стал глубже, почти предостерегающим. — В парк по ночам не ходи. И про парк лишнего не болтай. У нас тут не Пермская губерния. Поняла?

Я замерла на мгновение, потом обернулась и ровно ответила:

— Поняла, Григорий Ефимович, еще раз благодарствую за прием, — присела в книксене и вышла.

В спину донеслось то ли одобрительное, то ли насмешливое:

— Ишь ты.

Сделав пару шагов, я остановилась в коридоре, переводя дыхание. Сердце в груди колотилось, как сумасшедшее, спина вспотела. Я устала так, словно целиком выучила все баллады Шиллера на не дававшемся мне немецком. Никогда не думала, что устраиваться на работу столь утомительно. Еще это дурацкое чувство, что где-то я себя выдала…

Надеюсь, Григорию Ефимовичу сейчас не до того, чтобы проверять подозрительную прислугу. Да и не взял бы он меня, если бы всерьез заподозрил в чем-то…

Однако с речью нужно что-то делать.

Проклятый пансион! Нас учили слишком хорошо, чтобы можно было за один день превратиться из барышни в служанку.

Экономка Пелагея Степановна оказалась востроносой, сухопарой, довольной высокой женщиной средних лет с маленькими, близко посаженными к переносице глазами, отчего создавалось впечатление чего-то крысиного в ее внешности.

Меня она оглядела настороженным взглядом, явно подозревая в будущей краже господского серебра.

— Руки-то у тебя вона какие, — протянула она с непонятным выражением, — кожа мягкая, белая, словно у барышни.

Я поспешно спрятала выдававшие меня руки за спину.

Sacrebleu! * Даже простой экономке видны мои странности.

— Ее сиятельство не терпела грубых рук, — проговорила я, оправдываясь за «белоручкость». — Приходилось каждый вечер наносить вазелин и следить за кожей.

— Ну-ну, — удивленно покачала она головой, не став, впрочем, обвинять меня во лжи. Видимо, среди господ и не такие чудаки попадались.

— У нас такого не требуется. Так что, милочка, будешь работать без всякого там вазелина.

Она еще раз смерила меня оценивающим взглядом, прикидывая, куда пристроить непонятную девицу с руками, как у барышни. Тяжело вздохнула, отметая самые трудные варианты.

— Тщедушна ты больно, — озабоченно покачала она головой и спросила. — Не кормили досыта у княгини, небось?

Я потупилась. Не знаю, как там у княгини, от меня фрау требовала птичьих порций: чтоб по зернышку пересчитать можно было и осиной талии в корсете.

— Ладно, Бог с тобой, начнешь с мытья полов на черной лестнице. Как закончишь — отправляйся на кухню, прислуживать. А пока подберем тебе форму.

И Пелагея провела меня в маленькую комнату у лестницы, где пахло крахмалом и старым деревом. На полках лежали стопками черные платья, белые передники и наколки в волосы.

— Вот это возьмешь. Два будничных и одно для выхода. Передники — белые, крахмальные. Следи, чтоб чистота была. За неопрятность у нас строго. Ну да служила, знаешь. Волосы, чтоб собраны были. Наколку не теряй.

Я взяла стопку одежды, чувствуя, как грубая ткань шершавит пальцы. Все это было простым, темным и одинаковым — как раз то, что нужно, чтобы стать незаметной.

— И ешь побольше, — с материнской заботой произнесла экономка, — а то глядеть страшно. Тебя и порыв ветра может снести. Куда тебе кастрюли таскать? Или серебро чистить?

Она пожевала губы, похоже, поминая приславшего меня управляющего недобрым словом.

Комнату мне выделили небольшую, но славную, а главное — целиком мою. Вторая кровать стояла пустой.

— Обе ушли неделю назад, сбежали по-тихому, не дождавшись жалованья, — устало сказала Пелагея, пропуская меня вперед.

Я переступила порог.

За окном виднелась кирпичная стена соседнего флигеля. У стен стояли железные кровати с тонкими, потертыми матрацами, рядом — шаткий столик с жестяным рукомойником и тазом, а в углу, на полке, лежала стопка пожелтевших книг. Кто-то из прежних жильцов оставил?

— Мыло и полотенце дадут вечером, — сказала Пелагея, стоя в дверях. — Если хочешь воды — внизу, в прачечной. Раз в неделю, в выходной, мы ходим в баню. Здесь есть неподалеку недорогая.

Я кивнула, чувствуя, как тяжесть последних дней сваливается с плеч. В этой комнате не было ни бархата, ни позолоты, ни полного фарфоровой посудой шкафа. Только голые стены, старая мебель и собственное отражение в мутном стекле. Но здесь не было и Марии Демидовой, а для Аксиньи эта комната была в самый раз.

— Обустраивайся и жду тебя за ведром и тряпкой, — кивнула мне Пелагея и ушла, оставив меня одну.

Я поставила чемодан на пол, присела на край кровати.

— Комната как комната, — сказала тихо. Улыбнулась выцветшей занавеске в синий рисунок.

Подошла к стене, коснулась скрытого побелкой кирпича. Мне нужен был тайник, но сделать что-либо без ведома хранителя дома было нельзя. А он тут, в отличие от нашего дома, имелся.

Отец никогда не упоминал о хранителе, но слуги болтали, что когда продавали поместье в переулке Демидовых, тот не захотел переселяться в другой дом, оставшись у новых хозяев. Мой дед тогда сильно осерчал. Хотел завести нового, но не смог.

А вот у Юсуповых хранитель дома был старым и сильным из рода Шуваловых — тех, кому раньше принадлежал дворец. Он успел уже насторожиться моим присутствием, но не мог понять, что его смущает во мне.

— Ты еще помнишь, откуда ты? — проговорила я мягко, с любовью оглаживая белую побелку и явственно видя за ней кирпич, ниже, в фундаменте дома, гранит, песчаник на облицовке, каррский мрамор на лестнице.

Хранитель зашевелился. Его сила коснулась меня, проверяя. И я ощутила знакомый привкус — такой же, как у Каменной девы.

Как я и думала, Шувалов вывез хранителя из Урала. В свое время они были владельцами нескольких заводов в том регионе. Добывали медь, золото, железо, а в таких делах без одобрения Каменной девы не обойтись…

— Я тоже ее дочь. Не выдавай меня, — прошептала. — Клянусь, не причиню вреда твоим хозяевам.

Сила окружила, сдавливая. Если мне не поверят, могут и убить. Хранитель вправе защитить дом от чужака.

Воздуха уже перестало хватать, когда сила схлынула, заставив меня без сил опуститься на кровать. Я провела ладонью по лбу — мокрый, словно после бани. Поежилась — платье на спине хоть выжимай.

Стена над дверью дрогнула, оттуда со скрежетом выехал кирпич, открывая полость.

Кажется, хранитель извинялся за пристрастную проверку. Нервные они здесь все…

Я встала на табурет, отцепила от внутреннего пояса мешочек с серебром, убрала в нишу. Кирпич вернулся на место, и штукатурка заросла без следа.

Прекрасно.

Дальше я торопливо переоделась. Обтерлась сухим полотенцем. Вечером обмоюсь. И выдвинулась к месту работ.

Полы мыть я умела. С четырех лет уже помогала по хозяйству, так что и за коровой знала, как ходить и доить, и огород полоть, а вот с чисткой серебра определенно будут проблемы…

Нужно будет попроситься на кухню и поразить всех своими пирожками. Хотя вряд ли господам придется по вкусу простая деревенская еда. У них, наверняка, на кухне пирожные готовят по французским рецептам.

С другой стороны, каменной деве мои пирожки понравились…

Монотонная работа: тряпку в ведро, отжать, протереть ступень, не мешала думать.

Полицейский протокол по делу Элима мне раздобыть не удалось. Отец не счел нужным заказать себе копию и принести домой. Хотя кабинет его я обыскивала довольно тщательно.

Снимать защиту с кабинета и не оставлять следов я научилась еще год назад. Не то, чтобы я планировала заниматься чем-то таким в будущем, но вычитанный способ взлома плетения в книге деда требовал практики. А где еще найти лучшую практику у нас дома?

Взломать защитное заклинание мне удалось с пятой попытки. Отец в то время был в Вишневце, занимаясь делами губернии. Элим пропадал в гимназии — у них наступила пора экзаменов, так что дома мне никто не мешал заниматься тем, что я хочу. Гувернанткой у меня была француженка, и с ней мы легко договорились о моих негласных занятиях, которые она втайне поддерживала и одобряла.

Именно на освоенный в совершенстве взлом я и надеялась, собираясь проникнуть в личные покои бывшего уже князя Юсупова. Надеюсь, наследникам туда доступ еще не открыли, и они ничего там не трогали.

Из дома мой план казался простым и понятным: устроиться на работу, поговорить со слугами, выяснить подробности дела — для полноты картины, затем пользуясь удобным случаем, пробраться в кабинет и заставить стены открыть мне правду о том, что случилось в ту роковую ночь.

Но сейчас, оказавшись у Юсуповых, план не казался таким уж простым.

Во-первых, слуги. Единственной, кто разговорилась со мной в тот день, была помощница кухарки. Остальные сторонились, больше работали, чем занимались болтовней.

— Тощая ты, — сочувственно вздохнула Агафья — пухленькая девушка, со светлыми, забранными под чепец волосами и открытым взглядом. — Тяжко работать будет. И это сейчас еще работы немного. А вот раньше бывало, господа открытым домом жили. Любой мог в гости прийти. На обеды страсть, сколько народу жаловало. А уж если бал устраивали, так ужасть, что творилось. В наем брали. Одних только лакеев штук по пятьдесят бывало. К утру так намаешься, что уже и не помнишь, как зовут.

Она положила мне на доску вкусно пахнущий свежей выпечкой черный хлеб — нарезать для слуг к ужину.

— Одна барыня, помнится, каждую среду хаживала. Просит себе полную тарелку наложить, клюнет что-нибудь, а остальное с собой требует завернуть. И так по очереди ко всем знакомым хаживала, со стола лишнее забирала. А в субботу на обед к себе звала и этими, прости Господи, объедками своих гостей и кормила. Вот умора, — и она мягко рассмеялась.

— А теперь… — погрустнела она. — Ее сиятельство и не встает, как с суда вернулась. Все на плечи наследников легло. И как будто мало им горя, еще эта бесстыдница! Замуж она собралась! Истинно говорю — каменное сердце у девки этой, — и Агафья что-то такое изобразила в воздухе рукой, словно проклясть собиралась.

Я прислушалась к ровному стуку своего сердца. Не каменеет ли? И сама себя одернула. Я здесь не за тем, чтоб гадости о себе слушать. Мне работать нужно, чтоб доверие управляющего заслужить и не быть уволенной в первую неделю.

И взяла следующую буханку хлеба.

После позднего ужина, когда я помогала расставлять посуду, на кухню влетела Пелагея Степановна.

— Господа вернулись, требуют легкий ужин, вино и чай, — выпалила она, осматривая пустую уже кухню. Степан Макаров — повар — ушел к себе, да и кухарка тоже, и взгляд экономки остановился на мне.

— Мы можем подать икру, хлеб, овощной паштет, салат с трюфелями, — принялась перечислять я то, что видела в кладовой.

— Я могу нажарить гречневые блины, — поднялась со стула Агафья, где она устроилась пить чай.

— И они прекрасно пойдут с грибным соусом, — подхватила я, заработав удивленный взгляд Агафьи.

— Хорошо, давайте, да побыстрее, — одобрила наш план экономка. — Я отправлю к вам лакея, как все будет готово.

Мой шанс, — решила я и насколько можно было быстро сервировала два подноса.

— Я подам? — с замиранием сердца спросила у Агафьи, которая воевала с печью.

Помощница кухарки выпрямилась, глянула на меня с подозрением:

— А знаешь куда?

Я помотала головой.

Она поморщилась, отерла покрасневшее от плиты лицо передником, с тоской посмотрела на замешанное тесто.

— Господа голодные, небось. А Гришка пока прибыть изволит — с голоду помереть можно. Да и второй поднос кому-то нести потребуется.

И она коротко описала дорогу до буфетной.

— Не заблудишься, — понадеялась она, и я, чувствуя себя канатоходцем из цирка, вышла с подносом из кухни.

Нужную комнату было действительно найти не сложно по доносившимся оттуда громким голосам, и я замедлила шаг, подходя к ней.

— Ничего не понимаю, — растерянно произнес Николай, — она же призналась, что имеет чувства к Петру. Тогда почему выбрала Сержа? Что за странности?

— Эта женщина самая большая странность, которая мне попадалась, — донесся до меня бас Петра Голицына. — Ее поступки не поддаются объяснению.

— С головой она не дружит, вот и все объяснения, — едко заметил Феликс. — Ясно же, что девица душевнобольная. Куда только ее папаша смотрит, позволяя ей совершать такие глупости и выходить замуж. Брачная вендетта! Придумали же! У нас не Средневековье.

— Средневековье не средневековье, — мудро заметил Сергей, — однако по закону она имеет право требовать от нас не только замужества, но и ребенка. Род Демидовых потерял наследника.

— К черту это требование! — выдохнул Голицын. — Ты же знаешь, наши отцы ни при чем. Никто из них не убивал Элима. Да и кому тот был нужен? Тощий, вертлявый, глупый сопляк!

— А заговор? — глухо возразил Николай.

— Еще большая глупость, — отмахнулся Феликс. — Наш батюшка никогда не пошел бы против императора, с которым ты, братец, вскоре должен был породниться. Тут скорее замешаны те, кому не нравилось наше возвышение.

— Еще скажи, что под удар попали лишь вы, — не согласился Петр. — А ты так говоришь, Серж, словно уже согласен жениться на ней.

— Сам знаешь, эта сумасшедшая мне не по душе. Еще и влюбленная в тебя. Раз она тебя любит, сам ее и забирай.

За спиной послышались тяжелые шаги, и я торопливо постучала в дубовую дверь буфетной:

— Ваше сиятельство, подать ужин?

— Заходи, — донеслось из-за двери.

Я вошла, не поднимая глаз. Боялась, что выдам себя, стоит нам столкнуться взглядами. Обсуждают меня, словно свинью на базаре, которую должны купить. Пихают друг другу: ты женись, нет, ты. Так бы и вывернула этот поднос на них. Петру бы икру по лицу размазала. Феликсу прическу салатом украсила бы. Николаю овощным рагу запустила бы. А жениху моему драгоценному мозги кипятком промыла бы. Ишь, недовольны моим выбором. А я возьму — и передумаю. Петра женихом переназначу!

Вошедший следом лакей помог сервировать стол.

Когда мы закончили, я присела в книксене и, все так же не поднимая головы, удалилась.

Мы с лакеем молча двинулись на кухню — он за блинчиками, а я отпроситься к себе — отдыхать.

— Новенькая? — поинтересовался Петр, когда за слугами закрылась дверь. — Не видел ее, такую рыжую, здесь раньше.

— Похоже, новенькая, — согласился Николай. — Григорий Ефимович хотел нанять людей, оставшиеся не справляются.

— Пару минут у дверей стояла, разговор наш слушала, — лениво добавил Феликс.

— Почему не предупредил? — возмутился Сергей.

— Если бы стали секретное обсуждать — остановил бы, — и младший Юсупов потянулся к графину с вином, налил полные бокалы.

— За вендетту, которую мы отменим, — поднял он свой бокал. Друзья чокнулись.

— Уволишь? — спросил Петр, наливая себе второй.

Феликс пожал плечами.

— Я, Петруша, людям сгоряча головы не рублю. Послежу сначала, откуда к нам эту рыжую занесло, а после уже казнить буду.

Diable* — дьявол на фр.

Sacrebleu* — Святые Небеса

Глава 8

Из кабинета я вышла, пылая праведным гневом. Как они вообще посмели меня столь бесстыдно обсуждать? Никакого воспитания или уважения к противнику. Если проиграли — извольте достойно принять поражение, а не поливать врага грязью и обвинять в безумии.

И только в своей комнате меня накрыл страх, и стало дурно от мысли, что меня могли узнать и разоблачить.

Пусть все четверо и были с ограничителями, но Феликс ясно продемонстрировал, что ограничитель не мешал ему воздействовать на людей.

Впрочем, если бы они что-то заподозрили, сразу бы подняли тревогу. Выходит, первая наша встреча прошла успешно, и меня не раскрыли.

Я присела на кровать, вытянула ноги и позволила себе на пару минут прикрыть глаза. Ноги гудели, руки с непривычки болели, кожу стянуло от холодной воды, и она покраснела, поясницу ломило. Я чувствовала себя так, словно перетаскала пару подвод с картошкой. А на деле помыла одну лестницу с первого по пятый этаж и помогла накрыть на стол.

Да, экономка права. Работник из меня тот еще. И я была ей благодарна за то, что она не стала в первый день нагружать меня тяжелой работой.

Сильно хотелось спать. Глаза слипались, голова была чугунно тяжелой, но прежде чем лечь, следовало сделать еще одно дело.

Я заставила себя встать и выйти из комнаты.

Как и любой хранитель, чей дух был рожден в горах, этот располагался в подвале. Двери туда в привычном понимании этого слова не было. Кровь владельцев особняка открывала путь к хранителю или его добрая воля.

Меня приглашали в гости, поэтому, когда я спустилась к подвалу, сбоку отъехала часть стены, открывая узкую, освещенную зелено-желтыми магическими огоньками лестницу.

Подвалы Юсуповского дворца были обширными и глубокими, а мой путь лежал еще глубже, в сокровенную часть дома.

Через пару пролетов лестница привела меня в небольшую овальную комнату, чьи стены были облицованы различными камнями. Я узнала агат, который называли мясным из-за кровавого узора, еще был голубой лазурит, белоснежный мрамор, ярко-зеленый малахит, даже родонит не забыли. Все это образовывало причудливый, талантливо подобранный узор, отчего комната даже в тусклом свете выглядела нарядной, словно ярмарочный шатер.

А в центре, на полу, лежал валун. Просто камень: серый, невзрачный, с белыми проплешинами и наросшим кое-где зеленым лишайником. Н-да, Юсуповы не очень старательно ухаживали за хранителем.

Я взглянула на камень магическим взором, и тот полыхнул, расцветая силовыми линиями. В основном желтыми и зелеными: защита, охрана и поддержка жизненных сил.

— Приветствую вас, хранитель, — совершила поясной поклон, и камень в ответ обдал волной тепла.

Подошла ближе — рука сама потянулась счистить наросший лишайник с боков.

Интересно, сколько ему лет? Судя по ощущениям, много. Скорее всего, его поместили сюда в момент постройки дома, потому как силой хранителя были плотно пропитаны стены, а воздух имел привкус нагретой на солнце каменной пыли.

— И я приветствую тебя, дочь камней, — пророкотал у меня в голове голос. — Хорошая у тебя сила, правильная.

И тут с потолка каплей отделилась тень, рухнула на пол, вставая комком пыли, из которого показались ножки-ручки, потом голова с рыжей метелкой-бородой, а над бородой — нос-картошка и вытаращенные глаза-пуговки.

— Ну что ты там хорошего нашел?! — завопил домовой, воинственно наступая на меня. — Вражина она, как есть вражина. Гнать ее метлой надо. Ишь чего удумала — в дом пробраться, да вынюхивать тут. Еще и под личиной прячется, будто мы ее распознать, наглицу, не сможем!

Я начала было отступать под напором домового, потом остановилась, вспомнила, как обыкновенно вела себя Аксинья с нахалами и воткнула руки в боки.

— И с чего это я вражина? — голосом тетки, которая любила ругаться с дворником у нас под окнами, спросила я. — И кого ты тут гнать метлой собрался, чих от пыли? Не разобрался, а туда же. Сам ты, вражья сила!

— Это я-то вражья сила? — истошно заверещал домовой, злобно подпрыгивая, как мячик. — Да я тебя… Да я тебе…

Я поймала его за шиворот в момент прыжка, подняла к лицу. Н-да, помыть бы его, а то и правда весь в пыли.

В носу нестерпимо засвербело от запаха пересушенного сена — не домовой, а сеновал ходячий.

— Ничего ты мне не сделаешь, козявка из пыли, — заявила я уверенно и, не удержавшись, чихнула — и в тот же миг в пальцах осталась пустота.

— Упустила, раззява! — раздалось торжествующее из левого угла.

— Угомонись, суседко, — урезонивающе проговорил хранитель. — Дело не простое. Разбирательства требует.

— Все тебе «непростое», — заверещало из другого угла. — Пока думать будешь, твой дом по камушкам разберут, а хозяев в каталажку упекут. Или заснешь, как тогда.

— Как тогда? — насторожилась я.

— Вы посмотрите на нее, лиса хитрозадая. Уже выспрашивает! — с упреком донеслось с потолка, и на меня сверху посыпалась какая-то труха.

— Гнать ее надобно! Приличные люди под личинами по домам не ходют!

А еще приличные люди обманом по поддельным документам на работу не устраиваются… В этом домовой был прав.

— Я помочь хочу, — проговорила. — Спасти вашего хозяина. Клянусь, слова мои правдивы.

И я вытащила из кармана передника маленький ножик — как знала, что пригодится — уколола палец и сбросила на камень пару капель крови. Алые точки полыхнули и впитались в него, словно в сухую землю.

— Сильный дар, хороший, — одобрительно прогудел хранитель и посветлел. Похоже, нынешние хозяева беднягу кровью не баловали. Оголодал.

— И только-то? — разозленно спросил домовой. — Ты лучше скажи, врет эта рыжая или нет.

— Правду говорит, — выдохнул камень, светлея еще больше и заставляя лишайник на боках потемнеть и осыпаться на пол.

— Тю-ю-ю, — разочарованно протянул домовой. — Обдурила небось.

— Вам, уважаемый, везде ложь мерещится, — с сарказмом заметила я, убирая нож и останавливая кровь. — От пыли совсем чутье потеряли.

— Что ты мне пылью в нос тыкаешь?! — и перед моим лицом повисла густая паутина, а на ней — жирный такой паук. Мы с ним ошалело посмотрели друг на друга. Паук явно не понимал, куда делся столь любимый им угол, а я не знала, как ему помочь.

— И даже визжать не будешь? — с исследовательским интересом уточнил домовой у меня за спиной.

— А надо? — спросила мрачно. Деревенских пауком не напугаешь. Мне даже мышь не страшна.

— Тьфу! — разочарованно сплюнул домовой, и паук исчез так же стремительно, как и появился.

— Оставь ее, — властно приказал хранитель. Хлынувший от него поток силы даже меня придавил к полу, а домового, кажется, просто размазал, потому как с потолка донеслось сдавленное хрюканье, затем хлопок и в комнате воцарилась тишина.

А у меня закончились силы, усталость навалилась такая, что я села на пол, вытянула ноги, спиной прислонилась к теплому боку камня.

— Не вини его, дева, — раздалось сочувственное в голове. — Не злой он.

— Просто немытый, — согласилась я со смешком.

В болото домового. Он, конечно, пакостник, но серьезно помешать мне не сможет, да и прямо против воли хранителя не пойдет.

— Расскажи о себе, дочь камня, — мягко попросил хранитель, окутывая исцеляющим теплом.

Давненько, видно, к нему никто не ходил. Соскучился по человеческой речи.

А мне вдруг захотелось поделиться тем, о чем не рассказывала никому…

И я начала вспоминать то, что всем сердцем хотела забыть.

Жирным ядовитым жуком врезалась в память тетка в ярко-красном платке, которая больно сжала мне плечо и оттащила в угол перрона — подальше от толпы.

Был поздний вечер, мы только что протряслись почти два часа в поезде до Нижнего Тагила, и я была ошарашена и городом, и обилием народа. В воздухе висела мелкая угольная пыль, смешанная с запахом горячего машинного масла. Пахло гарью, серой и чем-то жженым.

На перроне уже стоял состав до Перми, где нам следовало пересесть уже на Столичный экспресс. Временами он, словно застоявшийся конь, с шумом выпускал облако пара, заглушая гомон толпы на перроне.

— Вот что девонька, — заглянула мне в лицо моя сопровождающая, обдавая запахом кислой капусты, — тех денег, что на билеты дали, как раз на приданое мне и не хватает. С ними мой ненаглядный Коленька уж точно женится на мне, и не нужно будет ехать на заработки, еще и в такую даль. Ну а ты уж не обессудь. Как-нибудь сама. Да и зачем тебе, глупышке, в столицу? Папаша твой все равно тебя не признает: ни кожи у тебя, прости Господи, ни рожи. Да и не твои я деньги беру, а кровопийц, что с народа силы тянут, а сами в золоте и шелках живут, когда нам, беднякам, даже на муку не хватает.

Она сверкнула черными, точно угольки глазами, злобно оттолкнула меня и ушла. Шагнула в толпу, скрывшись за широченной спиной какого-то дядьки.

Спохватилась я не сразу, а когда бросилась следом — ее уже и след простыл. Я осталась одна на вокзале в толпе чуждых мне людей с котомкой еды (спасибо, бабке, собравшей в дорогу припасов) и письмом для отца за пазухой, написанным барыней.

Не передать словами охватившее меня отчаяние. Но у меня и мысли не возникло о том, чтобы вернуться. Во что бы то ни стало, я вознамерилась попасть в Петербург к отцу и спасти маму.

Тайком я пробралась на Пермский поезд, забралась под лавку.

— Пошла отсюда, — прошипели мне из темноты. Оказалось, что место под лавкой уже было занято каким-то пацаном. Я хотела было метнуться под соседнюю, но в проходе показались начищенные сапоги кондуктора. Сунула руку в котомку, достала пирожок и отдала платой за соседство.

Сосед попыхтел, но больше не возмущался.

Вместе с Михеем, как назвался пацан, мы прятались от кондукторов и других пассажиров. Я научилась по обуви определять погонят меня или позволят спрятаться среди багажа.

В Перми не удалось сразу попасть на Столичный поезд, пришлось два дня провести на вокзале. Много раз я вспоминала добрым словом бабку, положившую мне в котомку пирогов, хлеба, яиц и сало.

Дальше были поезда, вокзалы, люди в форме, платьях и косоворотках, ноги в сапогах, туфлях, лаптях, острые углы чемоданов и округлые — корзин.

Я сбилась со счета, сколько раз меня высаживали, но с каждым разом я продвигалась все ближе и ближе к цели. Последние дни питалась, чем Бог пошлет. Просила подаяние. Мерзла на каменных полах вокзалов.

Поезд пришел в Петербург ранним туманным утром. И мне — усталой, голодной, он показался монстром, пожирающим людей. Я растерялась от высоты домов, широких улиц, рычащих автомобилей.

Куда бежать? Где искать Большую Морскую?

Сунулась было к бородатому извозчику, но тот стегнул меня кнутом.

Какая-то нищенка, просившая подаяние у вокзала, сжалилась надо мной и, узнав, в чем дело, взяла меня за руку и отвела на Большую Морскую.

Пускать меня — грязную, нечесаную — естественно не пожелали, но я настолько отчаялась, что начала рушить атлантов, поддерживающих балкон второго этажа.

На шум вышел сам отец. Отправил прочь прибежавшего на крики городового. Посмотрел на меня.

Помню мое первое впечатление о нем — суровый, неприступный и твердый, как гранит.

Нужно отдать ему должное, признал он меня сразу. Молча взял замызганное грязью письмо, так же молча прочитал. Посмотрел на круглые серебряные часы, которые достал из кармана.

— У нас четыре часа до поезда, — сухо проронил он. — Тебя помоют, переоденут и накормят.

И вернулся в дом, оставив дверь открытой.

Позже, когда я намытая, накормленная и одетая в чье-то чужое платье — подол подворачивали спешно на мне — ждала отца в холле, до меня донесся гневный женский голос:

— Ты правда признаешь эту девчонку и опозоришь меня на весь свет?

Ответы отца слышны не были, а вот крики той, которая впоследствии стала мне мачехой, разносились на весь дом.

— Пусть она была до свадьбы, я не желаю видеть этого ребенка в нашем доме!

Лицо стоявшего рядом со мной дворецкого не выражало ровным счетом ничего. И я решила, что тоже не буду волноваться. Не желают меня видеть в этом доме, значит, не увидят… У меня собственный имеется.

Кто тогда знал, что мои желания никому не интересны здесь.

Обратная дорога совершенно не походила на мой путь в Петербург.

Отдельное мягкое купе. Услужливый кондуктор. Вкусная еда.

Какие-то барыни, едущие с нами в вагоне, мило улыбались мне, гладили по голове, называли хорошей девочкой. Но я помнила, как эти же барыни отводили взгляд и брезгливо поджимали губы, стоило им увидеть меня, просящую у них еды.

О том, что мамы уже нет, я поняла, когда мы подъезжали к дому. Огневушка внутри что-то жалостливое говорила о том, что судьба у всех бывает разная: у кого она мягкая, как глина, у кого быстрая, как вода, а у кого и горячая, как огонь.

Дома бабка, пряча виноватые глаза, передала письмо, оставленное мне мамой. Я до сих пор храню его в шкатулке с драгоценностями. Буквы уже подстерлись и местами не читались, но я знала его наизусть.

Она просила не винить себя. Писала, что все случившееся только ее вина. Что не хотела она мне судьбы внебрачной дочери барина в Петербурге, потому и уехала в деревню, и отцу обо мне не сообщила. И про дар проснувшийся мой знала. И про магическую лихорадку. Но считала болезнь наказанием Господним за совершенный ею грех.

А в конце умоляла лишь об одном, чтобы выросла я доброй девочкой.

Не знаю, можно ли считать добротой то, что я делала сейчас, но я старалась…

Много позже, уже в пансионе, Настя говорила мне с завистью: «Повезло тебе, двенадцать лет мамку знала, а мою сразу выгнали, как я родилась. Я ее мельком лишь раз из окна видела, когда мне пять было и она приходила, умоляла дать глянуть на меня, так ее даже на порог не пустили».

Не знаю, откуда взялось поверье о том, что если дитя родится от мага-отца и матери без дара, его нужно от нее изъять. Даже вскормить «немагическим» молоком не разрешали. Отдавали ребенка кормилице, растили в окружении магов, веря, что тогда ребенок точно унаследует силу отца.

В моем случае поверье не сработало.

В пансионе меня за это даже «дикаркой» прозвали. Наставницы сильно удивлялись тому, что мой дар не просто проснулся, а еще и подчинился мне. Они долго пытали меня, пытаясь выведать какой-либо секрет. Но я никому не рассказала ни про Огневушку, ни про визит к Каменной деве, ни про заключенную с ней сделку.

Наставницы так и не узнали, что если бы не помощь Огневушки, все могло закончиться печально. Например, сожженной деревней. Или заваленными камнями обидчиками.

На маму я злилась долго. За то, что пожертвовала собой ради меня. Что пыталась сделать, как лучше. Что верила — если вокруг меня не будет ни одного мага, я вырасту обычным человеком, а не стану товаром, который после продадут ради рождения мною одаренного ребенка в какую-нибудь семью.

Когда поняла, что ее надежды не оправдались, не стала отправлять меня в Петербург, решила насладиться последними днями со мной.

И за это я ее до сих пор не простила.

Она должна была послать меня к отцу, а сама жить. Мне было бы проще здесь, в чужой семье, зная, что она жива.

— Мне жаль, — единственное, что сказал мне отец, когда я сидела, закаменев в своем горе, на пороге избы.

Позже я узнала, что он дал денег на обустройство могилы матери, а бабке назначил пенсию в восемьдесят рублей в год. Встретился со своей теткой, и та отписала свое поместье мне в приданое.

А после забрал меня обратно в Петербург, почти сразу отправив в пансион, где долго, старательно, а порой и весьма болезненно делали из меня светскую барышню.

— Расскажите, — попросила я, прекрасно зная, что хранитель меня поймет.

За моей спиной валун тяжело вздохнул, и меня окутало тепло его силы, прогоняя горечь воспоминаний.

— Заснул я, дитя камней. Моя вина. Проспал целых пять дней, — пророкотал он сокрушенно. — Суседка прав, старый я стал. Ни на что не годный. Врага не распознал. Подпустил близко. Позволил себя усыпить.

Что-то такое я и подозревала, иначе отец не смог бы его обмануть.

Хранителя нельзя уничтожить, но можно ослабить, убив последнего связанного с ним человека. И тогда привязка спадет, и хранитель постепенно одичает. В этот момент его можно попробовать уговорить перейти в другую семью.

Процесс этот был непростым. Бывало так, что хранитель вроде соглашался перейти к новым хозяевам, но потом ему что-то не нравилось, и он отказывался слушаться их.

Самым простым вариантом было получить хранителя от его последнего хозяина. При добровольном согласии, конечно. Такое случалось и не раз, когда поместья переходили к новым владельцам.

Но если хранителя нельзя было убить, то усыпить вполне было возможно. И в стране существовало достаточное количество людей, у которых хватило бы сил это сделать.

— Значит, вы ничем мне не поможете, — с грустью вздохнула я.

— Увы, дитя камней, с радостью бы, но… Хозяина жаль. Хороший был.

И кожу огладила волна идущего от валуна горячего воздуха — хранителя глодало чувство вины.

Итак, во время убийства Элима усадьба была слепа. Отец, видимо, почувствовал это. Но вместо того, чтобы предупредить хозяев, воспользовался моментом и устроил все так, чтобы вина пала на них.

Зачем ему это было нужно?

Этот вопрос начинал волновать меня все сильнее и сильнее. Как и подозрения: а не был ли он частью заговора против трех родов?

За время сна хранителя произошло не только убийство Элима, еще и отец ложно обвинил хозяина и двух его друзей в убийстве собственного сына.

Вопросов становилось все больше, а ответы, увы, находиться не желали.

О том, что Элима убил маг, писали все газеты. Но то, что этот маг еще и хранителя усыпил, в новостях не было.

Итак, убийца — кто-то из сильных: глава рода или талантливый самоучка.

Дальняя стена внезапно начала светиться, словно за ней электрический свет включили.

Я насторожилась.

— Наследник идет, — буднично оповестил меня хранитель.

Morbleu, * — выругалась я, лихорадочно осматриваясь в поисках укрытия.

— Выпустите меня, — попросила.

— Поздно, — спокойно уведомил камень.

— Ты не хочешь с ним встречаться? — удивился он.

Я представила, сколько возникнет вопросов у наследника Юсуповых к неизвестной девицы, встреть он ее в сокровенной части дома. И какие будут последствия этой встречи…

— Не сейчас, — честно призналась я. Сложила умоляюще руки. — Позвольте мне уйти или спрячьте.

— Хорошо, — легко согласился хранитель, и невидимая сила подняла меня к потолку, приклеив к нему ровно в тот момент, когда стена истаяла, и в зал вошел Феликс.

Так вот кто к нам столь не вовремя пожаловал.

Первым делом мужчина обшарил помещение подозрительным взглядом, словно чуял мое присутствие. Я могла поклясться — на его лице мелькнуло разочарование, когда он обнаружил, что зал пуст.

Затем Феликс склонился в уважительном поклоне, скороговоркой пробормотал короткое приветствие и благодарность за защиту, дарованную хранителем. После достал из кармана небольшой нож, явно вознамерившись окропить камень своей кровью.

Он подошел к камню, занес руку и остановился.

— Что за черт? — выругался, и брови его удивленно поползли к волосам.

Он неверяще ощупал камень, хмурясь все сильнее и сильнее. Я висела прямо над ним распятой звездой, боясь дышать.

Хотя ситуация и была пугающей, мне стало смешно, и я кусала губы, сдерживая смех. Уж больно растерянным было лицо у Феликса, словно кто-то пробрался в детскую и без спроса покатался на его игрушечной лошадке.

— У вас были гости? — спросил он растерянно.

Камень ответил молчанием. Нужно отдать должное Юсупову, он не стал настаивать на ответе. Понимал, что пока жив глава рода, он здесь не главный. Всего лишь наследник, который может стать следующим хозяином хранителя, а может и не стать, если камень не признает его силу достаточной.

С мрачным лицом, как у девицы, у которой украли честь, Феликс черканул лезвием по пальцу. Щедро, по кругу, словно это могло исправить ситуацию, залил камень собственной кровью. Зажал рану, останавливая кровь. Еще раз поклонился и удалился, пожелав хранителю всего самого наилучшего таким тоном, словно проклинал.

Меня мягко опустили на пол. Я перевела дыхание и все-таки рассмеялась. Вторя моему смеху по валуну побежали золотые искорки веселья. Похоже он тоже находил ситуацию забавной.

— Тебе пора, дева камня, — пророкотал хранитель, открывая проход с другой стороны стены, и я откланялась, поблагодарив за малую, но все же помощь.

Morbleu, * — Черт возьми фр.

Глава 9

Поднималась я гораздо дольше, чем спускалась, а когда вышла из стены, оказалась в собственной спальне. Хранитель не стал рисковать. Неужели расстроенный Юсупов решил побегать по лестницам и половить гостя? Удачи ему.

Я быстро разделась — вдруг придут ко мне с проверкой, а я тут не сплю — и нырнула в кровать. Какое-то время полежала, выравнивая дыхание и сдерживая смех, а после все-таки заснула.

Утром меня разбудил стук в дверь. Судя по тонувшей во тьме комнате, снаружи стояла несусветная рань, и я подавила страдальческий вздох. Пора привыкать к тому, что прислуга не нежится в постели до обеда. Впрочем, в деревне мы вставали с рассветом, в пансионе нам тоже не давали поваляться, а с появлением в моей жизни Ведьмы пришлось вспоминать о том, что рано встающим Бог больше дает.

Я поднялась с кровати, на ощупь нашла выключатель, и комнату залил теплый свет электрической лампы. Огляделась и не смогла сдержать ругательства.

Еще немного, и я превращусь из барышни в портовую девку.

Однако ситуация становится все более, гм, раздражающей.

Комнату, как и все предметы в ней, кроме кровати, покрывал слой пыли, настолько толстый, что стоило махнуть рукой, как он начинал шевелиться от сквозняка, словно в нем жила сотня-другая червей.

В углу обнаружился старый знакомый паук. Мы посмотрели друг на друга с одинаковым выражением, далеким от приличия.

Похоже, мне объявили войну. Притом с той стороны, с какой и не ожидалось. Я боялась подозрений управляющего, обвинений в подделке документов, разоблачения хозяевами, но меня решил выселить местный домовой…

О том, чтобы успеть убраться, и речи не было. Судя по топоту и разговорам в коридоре, я уже опаздывала на завтрак.

Аккуратно, стараясь не тревожить серый ковер на полу и не дышать — страшно было представить, какая тут метель поднимется, если я чихну — достала платье из шкафа. Слава Богу, оно не пострадало. Аккуратно надела и на цыпочках, почти летая по воздуху, вышла в коридор и только там позволила себе стряхнуть пыль с форменных туфель и громко, с негодованием чихнуть.

Выданные мне туфли были чуть велики, как и платье, но экономка обещала заказать новые по размеру, а платье нужно было подшить. Надеюсь, сегодня между битвой с домовым и хозяйственным делами, я успею это сделать.

Умываться пришлось в прачечной, и местное мыло воняло так, что я пообещала себе купить привычное, с ароматом. Некоторые вещи все же сложно принять.

Дальше этот день можно было смело назвать моим личным кошмаром, потому что все, что мне не поручали, заканчивалось катастрофой. Я разбила три тарелки, пять раз упала — ноги сами собой спотыкались о внезапно появившиеся под ними тазы, поленья, корзины.

С кухни меня от греха подальше отослали, отправив мыть лестницу.

Первый раз ведро решило опрокинуться еще у прачечной, но я успела его подхватить. Второй раз оно полетело с четвертого этажа, пересчитывая жестяными боками каждую ступень. Вышедший на грохот управляющий, узрев кувыркающееся по ступеням ведро, только вздернул брови и посторонился, дабы брызги грязной воды не попали на него.

А я молча принялась вытирать потоки воды, стекающие по ступеням.

К середине дня на меня начали коситься и шептаться о проклятии. Еще немного — и меня выставят вон, как разрушителя поместья.

День был воскресным. Более того, праздничным — Вербное воскресение, и большая часть слуг получила выходной. Потому свидетелей моих несчастий было не так уж и много.

Хозяева с утра тоже уехали на службу, после собирались к кому-то в гости в Царское село на праздничный обед. Дома оставалась лишь княгиня, которой все так же не здоровилось.

Я продержалась почти до вечера, потом не выдержала и сказалась больной.

Глянув на меня с жалостью, словно я уже при смерти лежала, экономка отпустила меня в комнату, еще и позволила взять с собой рыбных пирогов и чая. Видимо для того, чтобы утешить и подбодрить. С ней мне однозначно повезло. Другая бы уже выгнала вон. А эта даже не намекнула о том, что завтра выставит меня на улицу.

Кажется, я недооценила домового…

Я пыталась улавливать веяние его силы, но во-первых, оно было чрезвычайно мало, а во-вторых, сама я силу в ответ использовать не могла. И все, что мне оставалось — это уворачиваться от падающей на меня из шкафа бадьи с мукой. Не очень удачно, часть муки все равно попала на платье. Или ходить мелкими шажками, глядя себе под ноги. И все равно я проигрывала…

Когда я вошла в комнату, та выглядела еще хуже, чем утром. Паутины прибавилось, пауков стало трое. Где-то в углу пискнула мышь, поскребла, намекая, что теперь она тут тоже живет — соседкой.

Похоже, кто-то всерьез вознамерился выселить меня из дома.

Паскудник!

Главное, лично ему я ничего не сделала, не считая того, что назвала пыльной соплей.

Наверное, не стоило грубить, но кто же знал, что он настолько злопамятный.

Убираться я не стала. А смысл? На место убранной пыли появится новая. Тут ее было столько… заботливо собранной с чердака, выметенной из-под кроватей и углов. Все старое, древнее, знавшее, видимо, еще прошлых хозяев особняка. Бороться с этим засилием было просто невозможно.

Не дыша, я прошлась до кровати, которую, конечно, тоже покрывало толстое серое одеяло.

Спать мне сегодня было нигде…

Поставив пироги и чай прямо в пыль на столик, я чуть отступила и громко с почтением произнесла:

— Уважаемый хозяин дома, не соблаговолите ли вы отужинать со мной.

Домовые, хоть и были мелкими, вредными, но считали себя весьма важными особами. Если хранитель был душой этого дома, домовые называли себя его сердцем.

Приглашение пришлось повторять еще пять раз. То ли домовой был глухой, то ли его вредность была сильнее, чем я рассчитывала. На шестой сверху, с потолка, донеслось полное ехидства:

— Что, девонька? Нужда прижала, да?

Я стиснула зубы, призывая все свое терпение. Если не выдержу и вспылю, у меня останется два варианта: либо война, либо увольнение. Хранитель вступится, только если домовой попробует меня убить, а до мелких пакостей ему дела нет.

А если я прибью это пыльное недоразумение, хранитель расстроится — с домовым они в добрых отношениях. Тогда точно придется покинуть дом.

И я смирила гордость.

— А вы, уважаемый, садитесь, чайку испейте, да гнев на милость смените. Видите, я к вам со всем почтением, — сладко — словно пахлаву, пропитанную медом, подавала — проговорила я.

— Твое почтение рыбой воняет, — сварливо заметил домовой.

За-ме-ча-тель-но! Теперь ему рыба не нравится.

— Завтра я выйду и куплю вам ватрушек, — сквозь зубы процедила я.

— Ишь какая заботливая! — восхитился домовой таким тоном, словно я ему яд предлагала. — Ты лучше выйди и не вернись, вот это добре будет.

— Как вас по батюшке величать? — решила я сменить тему разговора, а то мы так и продолжим обмениваться колкостями.

— Прокопием Прокопьевичем величают.

Прозвучало, словно мне купец третьей гильдии представлялся, а не мелкий — размером с ладонь — комок из пыли.

— Так вот, уважаемый Прокопий Прокопьевич, я здесь по делу и желаю помочь хозяину вашему восстановить доброе имя.

— Да кто тебе поверит, лиса?! — возмутился домовой. — Слова твои сладки, да лживы. Ты лучше личико свое покажи, там и проверим — черно твое сердце или нет.

Я стиснула зубы. Подумать только, какой-то там колобок из пыли требует от меня… Потом вспомнила разбитые тарелки, летающее по лестнице ведро…

Похоже, мы зашли в тупик.

И тут в дверь настойчиво поскреблись, потом громко залаяли.

Кого это еще ко мне принесло?

Я открыла комнату, и в нее ворвался французский бульдог — с налета проскочив у меня между ног. Я выглянула в коридор. С криком: «Панч, стой!» по нему мчался Феликс.

— Прости, — запыхавшись, проговорил он, останавливаясь напротив меня. — Я его из Оксфорда привез, он у меня еще не до конца обучен. Да ты не бойся — Панч не злой, просто вредничает иногда.

А я не собаку боюсь, а того, что его сиятельство сейчас заглянет в комнату и обнаружит там склеп из пыли.

— Можно? — он внаглую попытался протиснуться между мной и косяком. Судя по звукам у меня за спиной, Панч обнаружил мышь и счастливо пытался до нее добраться.

— Конечно, ваше сиятельство, — спохватилась я, когда мужчина почти коснулся моей груди плечом.

Отодвинулась, освобождая проход, с обреченным лицом повернулась и обомлела… Комната была девственно чиста, даже паук исчез, как и пирог — на столике только стакан с чаем остался.

— Панч, иди сюда, паршивец, — Юсупов наклонился и без церемоний вытащил собаку за лапу из угла, подхватил на руки.

— Что же ты пустой чай пьешь? — попенял мне мужчина. — Сегодня праздник, всем пироги испекли, сходи на кухню, возьми.

Да я уже… Только его у меня забрали, еще и нагрубив при этом.

— Ты ведь новенькая. Аксинья, да? — спросил он, словно между прочим, сам продолжая рассматривать мою комнату, словно надеясь обнаружить в ней нечто неприличное или подозрительное.

— Да, ваше сиятельство, — я совершила книксен.

Было странно стоять рядом с Феликсом и понимать, что он меня не узнает. Не помнит, как мы водили хороводы на елке, и он угощал меня шоколадными конфетами, называя «мой ласковый друг». Как играли с его псом Клоуном — большим шалуном и умницей.

Я ненавидела Рождественские елки, которые лишь на короткое время дарили мне чувство равности гостям и… ждала их с нетерпением целый год.

— Будет что-то нужно — обращайся к управляющему, не стесняйся, — кивнул мне Юсупов мне и вышел, держа все порывающуюся разобраться с мышью собаку на руках.

Я выдохнула, на ослабевших ногах добралась до кровати, чтобы рухнуть на нее…

Меня едва не поймали, однако обошлось. Не представляю, что пришлось бы врать Юсупову, дабы объяснить засилье пыли в комнате. И правду не скажешь. Война с домовым вызвала бы еще большие подозрения. Просто так ведь домовой не ополчается…

— Спасибо, — громко сказала я потолку. Ответом меня не удостоили.

Николай встретил вернувшегося брата насмешливым взглядом.

— И как проверка? — спросил он, уже видя разочарование на лице Феликса.

Тот пожал плечами.

— Девица, как девица. Две руки, две ноги. Рыжа, забавна, манерам обучена. Из нее выйдет неплохая горничная. Нужно будет матушке намекнуть.

Панч подтверждающе тявкнул и ткнулся в ногу хозяина, выспрашивая вкусняшку.

— Однако это не объясняет того, что кто-то навещал хранителя, — Феликс рассеяно потрепал собаку по ушам. — Кормил кровью. И тот даже не стал говорить мне, кто это был.

— Подозреваешь ее? — спросил Николай, посерьезнев.

— Подозревал, — поправил его брат, садясь в кресло и беря блюдце с пастилой. — Но я поговорил с Григорием Ефимовичем. Девица служила у Щербаковой, а та требовательна к прислуге. Значит, выучку получила отменную. Ну и храбрости ей не занимать. В первый день службы пойти в верхние комнаты… Либо наглая, либо не просто прислуга. И уж точно не она была у хранителя.

— Не думаешь, что она вызвалась отнести поднос, потому что пожалела тех, кто уже ушел отдыхать? — возразил с улыбкой Николай, наливая себе чай. — И разговор не подслушивала, а ждала, когда подойдет лакей, стесняясь одной заходить в комнату полную мужчин? А к хранителю вполне мог и дядюшка наведаться, когда навещал нас аккурат после ареста отца. Отвечать же тебе хранитель не стал потому, что ты его не о том спросил. Сам знаешь, дух с годами стал вреден и все еще считает нас детьми.

Феликс поморщился, беря себе чашку чая.

— Смейся-смейся. Вот увидишь, Аксинья эта окажется агентом охранки, которого отправили шпионить за нами. Нет, а что? Женщина. Удобно. Меньше подозрений. Да и дядюшка обязательно бы попенял нам на невнимание к хранителю. Это ты вечно всех оправдываешь, а я вот уверен, что кто-то желает избавиться от нас, и девица эта неспроста здесь появилась. Может, корона боится, что мы не захотим добровольно идти под ее опеку, а может, кто еще смерти нашей желает…

Николай задумчиво заглянул в фарфоровую чашку, где в красном «янтаре» плавали черными точками чаинки.

— Мне тоже кажется, что Демидов не сам все придумал — слишком аккуратно сработано, — подтвердил он. — Да и не было у него причин враждовать с нами. Отец говорил, сдал князь Сан-Донато сильно после смерти жены. Перестал появляться в свете. Месяцами пропадал в Вишневце. Отец потому его и позвал — хотел поддержать.

— Поддержал, — со злым сарказмом повторил Феликс и выпил чай залпом, словно это была водка.

— Не вини его, — попросил Николай, — никто не знал, что все так обернется. Еще раз повторю — не было у Демидова обид на нас или каких-то дел.

— Был бы он нам должен, поверь, все было бы проще, — процедил Феликс, с разочарованием заглядывая в пустую чашку. — А так мы мучаемся догадками, словно шелудивый пес блохами. Нет, ты видел, как на нас сегодня смотрели в храме на службе? Как на прокаженных! Одна старуха даже веником вербным на меня замахнулась! Забыли, мерзавцы, как толпами к нам приходили с просьбами. Как закидывали приглашениями. Как клянчили денег у отца.

— «Всегда непрочно, ненадежно зданье, основанное на любви толпы», — процитировал Шекспира Николай и подлил чая брату. Тот глянул загнанным в угол зверем, и Николай подавил вздох. Феликс всегда остро переживал любые неприятности, пряча за язвительностью тонкую натуру.

— Но если Демидов лишь марионетка, кто им управляет? — спросил он, отвлекая младшего от пережитого унижения. Увы, ни последнего в их жизни… Свет еще долго с радостью будет топтаться на их бесчестье.

И нужно было бы настоять и заставить брата вернуться в Оксфорд — подальше от этого кошмара, но тот наотрез отказался оставлять больную мать.

Они все здесь заложники будущей казни отца, отложенной до постыдной свадьбы с Марией Демидовой.

Феликс встал, прошелся по комнате. На его лице залегла печать глубоких раздумий. Разлегшийся на полу Панч внимательно следил за хозяином.

— Ты заметил, что под удар попали сразу три Великих рода? — проговорил брат, хмуря лоб. — Словно кто специально пытается ослабить аристократию?

— Считаешь? — Николай потер подбородок и бросил на комнату защитное заклинание. Слуги у них надежные, проверенные, однако им не стоило слушать такие разговоры.

— Ходят упорные слухи, что наследнику не становится лучше, — Феликс остановился около рояля, покачался с пятки на носок. — Кто-то говорит, что, несмотря на усилия целителей, он не сможет взять дар под контроль и сойдет с ума, как его дядя по материнской линии.

Николай помрачнел. Да, об этом действительно шептались в салонах, пока Россия дружно стояла на коленях, вымаливая здоровье наследнику престола. Но то ли молитв было недостаточно, то ли Господь не хотел помогать, но цесаревичу не становилось лучше.

Выбор супруги его императорского величества Николая Второго не понравился многим. Будущая императрица пусть и происходила из знатного рода, с одной стороны принадлежа к немецкому дому великого герцогства Гессен, а с другой приходясь внучкой британской королевы Виктории, но стать своей при русском дворе не смогла. Еще и эта дурная наследственность, передающаяся по мужской линии…

В лучшем случае наследнику пророчили слабый магический дар, в худшем — потерю контроля над ним.

Подданных корона предпочитала держать в неведении, боясь потери влияния. Время от времени, не раскрывая истинного положения вещей, объявлялось об очередном «недомогании» цесаревича, и народ дружно шел в храмы — помолиться.

В Петербург потянулись целители, чудотворцы и заморские врачи, часть из которых были откровенными шарлатанами, но отчаявшиеся родители готовы были на что угодно, лишь бы вылечить сына.

— Даже если он возьмет дар под контроль, слабый царь на престоле… — Феликс недовольно пожевал губу. — Многие будут этим недовольны и захотят урвать кусок власти себе. Кто потерпит над собой более слабого, чем он сам, царя? У нас и так последнее время развелось столько вольнодумцев — хоть бочками соли. Победоносцев, конечно, силен и как пес предан трону, но даже он ничего не сможет сделать, если вся страна поднимется. Вдобавок, соседи тут же решат, что богаты мы слишком — и нужно заставить нас поделиться. Германия всегда в нашу сторону с завистью смотрела. Франция та еще прекрасно помнит, как проиграла нам. Англия напрямую не сунется, зато австрияков подначить может.

— А если не будет недовольных слабым цесаревичем? — спросил Николай, глядя в лицо брату.

Тот непонимающе вскинул брови, но тут же в глазах мелькнуло осознание.

— Хочешь сказать, если рядом с троном не останется недовольных наследником… Вокруг будут лишь верные, как Победоносцев или…

— Слабые, — закончил Николай.

Да, если уничтожить сильные рода, никто не станет покушаться на власть.

— Но ведь это прямое ослабление страны! — с жаром возмутился Феликс.

А еще в салонах шептались о том, что императрица, ранее не проявлявшая интереса к политике, начала вмешиваться в решения мужа и давать советы, как лучше управлять страной.

— Ты спрашивал о том, кому выгодно уничтожить сразу три Великих рода, — проговорил Николай, — той, кто во что бы то ни стало желает видеть собственного сына на троне, несмотря на его болезнь.

— Не верю, — потряс головой Феликс. — Она не посмеет.

— Она императрица, и у нее есть, что пообещать в обмен на верность, — напомнил Николай. — А еще рядом есть те, кто готов цепляться за преемственность трона, даже если наследник физически не способен править.

Феликс отвернулся, скрывая эмоции, но Николай видел, как гримаса страдания исказила его лицо.

Вопрос с заменой наследника никогда не поднимался в открытую, но он, словно пыль над дорогой, постоянно висел в воздухе. Отец считал, что при талантливом регенте — дяде цесаревича — не так уж и плохо иметь слабого царя на троне, пусть это и означало двоевластие в стране… Другой вопрос, если императрица сама захочет править вместе с сыном…

— Даже если так, я все равно не понимаю, как Демидов мог согласиться на убийство собственного сына.

— Это и для меня загадка, — признал Николай. — Сейчас он в долгах. Распродает недвижимость. Правда, просит отсрочки у кредиторов. Говорит, что после свадьбы дочери расплатится за все.

— Надеюсь, у Сержа хватит ума не дать ему ни копейки!

А Николай подумал о том, что наверху, в его кабинете, тоже лежали требования выплат. Что их кредиторы, пусть и немного их было, слетались, словно воронье на мясо, требуя своей доли. И у них не было «свадебной причины», чтобы просить об отсрочке.

— Боюсь, после смерти отца, нам тоже придется…

— Архангельское продать не дам! — подскочил с места Феликс.

Архангельское поместье было особенной любовью брата. Он даже Серова туда пригласил, чтобы написать портреты членов семьи. И ревниво следил за каждым гостем, выпытывая его впечатление о поместье.

— Не смей! — лицо Феликса исказила злая гримаса. — Ники, это лучшее место на Земле. Я готов голодать, ходить в лохмотьях, мерзнуть зимой, но Архангельское продавать мы не будем.

Он не стал отвечать. Время покажет, с чем они останутся после смерти отца и годовой опеки короны.

Глава 10

— Слышь, лиса, а ту тетку наказали? — прозвучавшая фраза вытащила меня из дремы, куда я только что провалилась. Домовой сочно, с наслаждением, чавкнул моим пирогом, потом сыто рыгнул.

— Я не лиса, — пробормотала я сонно, не открывая глаз.

— Рыжая, обманываешь, значит, лиса, — категорично заявил Прокопий, и подушка содрогнулась, словно на нее кто-то спрыгнул. Пахнуло пирогом, который мне так и не достался. Интересно, как в такого маленького влез столь здоровенный кусок?

Кровать прогнулась, словно по ней прошелся великан. Сразу вспомнились пугающие рассказы о том, как домовой душит по ночам. Кто-то верил, что и до смерти задушить может…

— Какую тетку? — спросила обреченно, понимая, что домовой не отвяжется, а сон уже стремительно удирал, оставляя меня один на один с Прокопием и запахом пирога.

— Ту погань, что деньги у тебя забрала. Ты ведь ей отомстила, да?

Ах вот он о чем… Значит, не ушел тогда. Вернулся и разговор мой с хранителем подслушал.

— Ничего я ей не сделала, — проговорила, переворачиваясь на другой бок. Вспоминать те черные дни не хотелось. Слишком долго они лежали тяжелым грузом на моих плечах.

Жаловаться тогда отцу у меня и мысли не возникло. При взгляде на его суровое лицо, легко представлялось, как он скажет: «Сама виновата, что деньги упустила». А после известия о смерти матери, все мысли о мести стерлись из головы, уступив место всепоглощающему горю.

Мне представлялось, что я потеряла единственную опору в жизни. После оказалось, что и без опоры можно жить, правда вряд ли это можно было назвать настоящей жизнью…

— Ну и дура! — эмоционально высказался домовой.

А вот это было уже слишком.

— Знаете что, Прокопий Прокопьевич, — я села на постели, вперяя гневный взгляд в сидящий на столике темный силуэт, у которого ярко — по-кошачьи — светились зеленым в темноте глаза.

Очень хотелось отправить домового в баню… Причем в прямом смысле этого слова. Пылью от него несло изрядно, и в носу засвербело.

Глаза азартно полыхнули зеленью, кажется, кто-то жаждал словесной драки. А вот обойдется!

— Не вашего ума это дело, да и сколько лет прошло. Зачем ворошить прошлое?

— Тю-ю-ю, — донеслось насмешливое со столика. — Так бы сразу и сказала, что не знаешь ничего о ней. Так и быть. Для тебя, лиса, узнаю о падлюке той. Как там ее звали?

Я стиснула зубы. Имя той женщины выжженным клеймом отпечаталось в памяти, но с какой стати я должна говорить его домовому?

— А у нас камины давно не чистили, — словно между прочим сообщил мне Прокопий. — Сажи там накопилось… Ух, сколько. Всю комнату засыпать можно.

Намек был яснее ясного.

— Марфа Григорьевна, урожденная Антипова. Родом из Анатольской, — процедила я, понимая, что меня загнали в угол.

— Ватрушка с тебя! — крикнул домовой и с хлопком исчез со столика.

Я посидела, пытаясь уговорить себя, что легко отделалась. Подумаешь, ватрушка. Засыпанная сажей комната в сто раз страшнее. Как и сломанная при падении нога. Или опрокинутый чайник с кипятком на руку.

А хочется ему ту самую Марфу разыскать — пусть.

Проснулась я от тихого шепота. В слепом свете раннего утра на столике обнаружился уже знакомый лохматый силуэт, а рядом — прямо на пустой тарелке — мышь.

Парочка о чем-то бурно шепталась: голова к голове.

Я заставила себя убедить, что мышь, сидящая на тарелке — это еще не конец света. Хотя шушукающаяся с домовым мышь вполне могла быть его предвестником… И не стоило визжать или запускать в нее туфлю. Пусть и очень хотелось это сделать.

Вместо этого я натянула повыше одеяло и села на кровати, ощущая внутри чопорность старой девы, которую мужчина застал в ночной сорочке в комнате.

Хм, можно ли было считать домового мужчиной? Жаль, что фрау Ведьма уже далеко от Петербурга. Я бы «порадовала» ее таким вопросом.

— Доброе утро, Прокопий Прокопьевич, — произнесла сухо.

— И тебе не чихать, лиса Патрикеевна, — язвительно отозвался домовой. — Залежалась ты в постельке. Скоро старшая по этажу пойдет.

— Благодарствую за то, что разбудили, Прокопий Прокопьевич, — безрадостным тоном известила я его.

Домовой хмыкнул, почесал мохнатый бок, и я отогнала тревожную мысль о том, есть ли у него блохи или вши. Нет, Юсуповым категорическим образом стоило лучше следить за домом.

— Спала плохо? — поинтересовался внезапно Прокопий. — Выглядишь — чисто покойница.

Когда тебя будят, выспрашивая о самых темных днях жизни, можно ли потом уснуть? Однако, это не повод тыкать мне в лицо синяками под глазами.

— Вы весьма любез… — начала было я, как домовой гневно подпрыгнул, заставив мышь испуганно пискнуть и, скребнув коготками по стеклу, покинуть тарелку.

— Хватит! — рявкнул он разозленно. — У меня от тебя несварение начинается, — и он погладил себя по животу.

— Утром с тобой совершенно невозможно разговаривать! — попенял мне, и я задохнулась от возмущения.

— А вы настоящий хам, сударь! — вскочила я на ноги.

— А ты ведешь себя, словно пережеванный сухарь. И это в благодарность за то, что я всю ночь глазки не сомкнул, ножкам отдыха не давал, по всей России-матушке падлюку разыскивал.

Я выдохнула. Про падлюку внезапно стало интересно.

— Нашли?

— А то! — и домовой горделиво выпятил живот. — Недолго она со своим муженьком была. Попивать тот стал. Поколачивать. А падлюка терпеть того не стала. Так топором приложила, что мужик на тот свет отправился, а она отправилась в Сибирь на каторгу. Там и померла от болезни.

Вот как? Я ощутила мрачное удовлетворение при мысли о том, что мои деньги счастья тетке не принесли.

Дверь внезапно распахнулась, и в комнату заглянула Пелагея Степановна.

— Уже встала? — приятно удивилась она, видимо, боясь того, что я слягу после вчерашнего. — Я голоса слышала. С кем ты тут разговариваешь?

Вопрос был не праздный, ибо в комнате я была одна. Прокопий Прокопьевич, как и подобает воспитанному домовому, мгновенно исчез. Хорошо бы еще и мышь с собой забрал, а то меня коробит от ее вольного тарелко-заседательства.

— Мне показалось — я мышь в углу слышала. Бабка в таких случаях прогонялку читала. Хорошо помогала.

— Да? — вскинула брови экономка, глянув на меня с состраданием, мол, что с деревенщины взять. — Я пришлю дворника, он мышеловку поставит, а ты давай, собирайся. Сегодня у нас много дел. Нужно к Пасхе дом готовить.

Следующие четыре дня прошли в сплошных хлопотах. Убирать такой огромный дворец оказалось чрезвычайно утомительно — вечером я еле доползала до комнаты и падала на кровать, с трудом стаскивая с себя платье.

Убирали тщательно, не оставляя без внимания ни один угол. Отовсюду выметали прячущуюся по углам паутину, протирали стены, вытряхивали ковры, стирали портьеры, перебрали шкафы и сундуки.

Одних только окон в доме сколько было! Еще и высоченные — жуть. Попробуй их перемой.

В господские комнаты меня пока не пускали, и я удовлетворялась тем, что учила расположение комнат и лестниц служебной части дворца.

Учить, правда, активно мешали.

— Ты куда пошла? — шипел из стены домовой. — Тебя куда послали? Ветошь в кладовке взять. Это на чердак нужно. А тебя куда понесло? На третий этаж. К горничным в гости. Совсем мозгов нет.

С Прокопием Прокопьевичем у нас установилось нечто вроде перемирия. Он больше не пытался напрямую мне вредить, но и из виду не выпускал, подозревая сразу во всем.

Теперь каждое утро я сломя голову бежала на улицу, чтобы поймать разносчицу пирогов, получить завернутую в бумагу еще теплую ватрушку и отнести ее в комнату.

Слуги так и прозвали меня: «Ватрушечница», посмеиваясь над моей странной любовью к сдобе.

— Так вы мне не помогаете, — шипела я в ответ, оглядываясь — не слышит ли кто, как я со стенами разговариваю.

— Туда не ходи, там личная лестница князя, он по ней до княгини хаживает, — передразнила я хриплый голос домового. — А здесь лестница в личные покои княгини. И как мне что-то запомнить, если вы никуда не пускаете?!

— Ты и так везде ходишь, нос свой длинный суешь, — сердито отрезал домовой. — Откуда я знаю, может, ты украсть чего думаешь? И в бильярдную ходить не смей, поняла?

— А что там, в бильярдной? — заинтересовалась я. Просто эта комната была недалеко от кабинета князя, куда мне обязательно нужно было попасть.

Батюшка назначил свадьбу на конец лета, и до срока у меня было еще четыре месяца, но я не была уверена, что Огневушка выдержит столько в обществе Ведьмы. Хотелось бы управиться здесь за пару недель, максимум, за месяц. Но пока все мои достижения — умение чисто, без разводов, намывать окна и вытрясать ковры.

— Ничего там нет! — разъяренно рыкнул домовой, явно что-то скрывая. Впрочем, мне нет дела до тайн Юсуповых. Мне бы со своими разобраться.

Однако поведение домового начинало изрядно раздражать. Никакой благодарности за ватрушки! Он делал вид, что не подкупен, а я — что ватрушки моя исключительная благодарность за сведения о Марфе.

— Вам, уважаемый Прокопий Прокопьевич, тоже не стоит появляться в бильярдной. Английское сукно легко набирает пыль, которую из него потом очень сложно убрать.

— На что намекаешь? — с подозрением засопел домовой.

— На то, что сегодня Чистый четверг, а хозяин дома пыль за собой таскает.

— Ах ты! — подавился возмущением домовой, встряхнулся по-кошачьи, хекнул по-особенному, и в мою сторону рванула серая волна. Я даже дернуться не успела, не то, чтобы щит поставить. Мгновенье — и все вокруг было покрыто тонким слоем пыли. Сверху отвратительно захихикали…

Я задумчиво отряхнула платье, обернулась — на побеленной стене остался четкий силуэт, а вокруг, словно художник постарался, темнел серый фон. Мой портрет в исполнении домового. Хм, а на голове-то у меня беспорядок, и я поправила наколку на волосах.

Дошла до чердака, набрала ветоши. На обратном пути обмахнула стену от пыли и шмыгнула к себе в комнату — отмыться. Благо теперь у меня всегда стояли аж два ведра с водой.

— А князь-то, хозяин наш, страсть как странных людей любит, то путников каких привечает, то пчеловодов, то скопцов. Помню, приходил к нам один любитель редких птиц, так на коленях стоял, пока хозяин к нему выйдет. Почтение сильное выражал, убогий.

И Агафья с размаху смачно шлепнула тестом об стол, отчего мука взлетела белым облачком вверх. Была пятница, и кухня во всю готовилась к Пасхе. Мы с Агафьей занимались куличами. Она — тестом, а я перебирала изюм.

От стоявших в печи куличей шел сладкий дух ванили, шафрана и топленого масла.

Степан Александрович, раскрасневшись от жара, руководил этой предпасхальной суетой. Он то проверял, как поднимается тесто в больших глиняных мисках, то заглядывал в чугунок, где в меду и пряностях томилась творожная пасха.

В большой кастрюле, в луковой шелухе, варились яйца, и их поверхность уже начала приобретать благородный, янтарно-коричневый, праздничный оттенок. Рядом, на деревянной доске, сушились свежие веточки вербы, принесенные с утра, — их вплетут в праздничные букеты.

— Так-то человек он простой, военный. И к людям уважителен. И за что ему страдания такие?!

Агафья оттерла пот со лба, оставив на коже белую полосу.

— Еще и эта со свадьбой… Прости Господи. А таким ангелочком к нам на елку приходила!

И она с силой, словно била кого-то, вонзила кулак в пышное тесто.

— Говорят, что князь не виновен, — я выкатила на доску очередную порцию изюма, выбирая плохие.

— Конечно, не виновен! — с жаром согласилась помощница кухарки.

— Но ведь кто-то убил Демидова?

— Дык кто угодно мог! Полный дом гостей был. Тело-то в саду нашли. Паренек тщедушен был, как куренок. Упокой Господи его душу. Там и без магии свернуть ему шею — делов-то.

И Агафья ловко закрутила жгут из теста, потом хлопнула им об стол, разрывая на части.

Я нервно сглотнула. Если Агафья что-то заподозрит… Она меня, как это самое тесто… На кусочки порвет.

— Да кому такое зверство нужно было?! — воскликнула я, ссыпая в кувшин перебранный изюм.

— Уж не знаю кому, — понизила голос кухарка до заговорщического шепота, — да только отец его, Демидов старший, словно знал об убийстве. Лицо у него такое спокойное было, когда на тело сына смотрел. Ни кровиночки, правда. Белый, как мел. Из кухни-то близехонько до того места было. Я и прибежала, когда шум поднялся.

Вот тут Агафья ошибалась. Выдержки у моего отца было, как у гранита на раскаленном солнце. Она ему изменяла, лишь когда он лишнего выпивал. Да и то… сколько раз я пыталась подслушивать, ничего стоящего из пьяного бреда отца выведать не удалось. То он винился перед Элимом, то обвинял себя, то ругал какую-то бесстыдную блудницу, разрушившую его жизнь. Однако, зерно истины в словах Агафьи было.

Я сделала большие глаза и впечатлено ахнула.

— А правда, что убитого сожгли?

— Брехня! — уверенно заявила Агафья, возвращаясь к тесту. — Ничего на нем не было. Личико чистое, глазки в небо. Только на белой рубашке кровавое пятно на груди. Ударил кто-то. А магией или нет… Господам жандармам виднее. Мальчонку жалко, — и она всхлипнула, вытирая кончики глаз белым передником.

Мне тоже было жаль Элима, но помочь я ему уже ничем не могла, а вот тем, кто был жив — да.

— Если его не в саду убили, то где? — спросила я задумчиво, перебирая изюм.

— Откель знаешь, что не в саду? — с подозрением нахмурилась Агафья.

— Так в газетах писали, что тело вынесли через окна Мавританской гостиной, — солгала я, опустив глаза.

На самом деле я проверила место, где нашли тело на следы смерти — их там не было.

Маг, умирая, оставлял отпечаток: на камнях, траве, воде. На траве и воде он держался пару дней, а вот на камнях или дереве несколько лет оставаться мог.

Если я права, отец нашел тело Элима первым. И не просто перенес его в сад, а еще и подменил части обстановки кабинета, а может и Мавританской гостиной на те, которые «помнили» убийство.

— Грамотная… — с завистью протянула Агафья. — У нас тоже грамотные были. Все о воле народа толковали. О том, что решать должны мы сами, а не царь-батюшка или чиновники. Вот скажи, — она обвела свою дородную фигуру запачканной в муку рукой, — разве я, кухарка, могу знать, как управлять страной? Да я имя-то свое с трудом пишу. По слогам читаю. А ведь, чтобы страной править, учиться требуется. К наследнику-то, говорят, каких только учителей не нанимают, чтоб, значится, уму-разуму набирался. А у меня какой ум? Вот про тесто я тебе все, что хочешь расскажу, а про законы или про налоги?

И она коротко хохотнула, смеясь сама с себя.

— А грамотные эти, как хозяина арестовали, первыми и сбежали. Свободы им хотелось… Решать сами желали. Работать они не хотели, вот мое слово, — и она с яростью набросилась на тесто.

Я вздохнула. Свободы мне тоже хотелось. Я здесь ради нее, а не только ради справедливости. Потому как если вина отца будет доказана, никому не станет дела до его внебрачной дочери, и я смогу уйти в тень. Жить хоть немного так, как хочется мне, а не как желают того батюшка или его родня.

— Эй, псы-ы-ы сюдой, — раздался за спиной сдавленный шепот.

Было утро субботы, удивительно теплое для конца апреля и по-особенному светлое. Словно природа знала о предстоящем празднике Пасхи и решила порадовать нас солнышком. На воде блестками рассыпались солнечные зайчики. Легкий ветерок нес запах сдобы, а парочка голубей сладко ворковала, сидя на парапете набережной.

Но «псы-ы-ы сюдой» разрушало все очарование.

Я стояла у Поцелуевого моста, высматривая разносчицу, ибо его сиятельство домовой требовал свою ватрушку на завтрак. Непременно свежую, еще теплую. Я пыталась отговориться постом, мол, до первой звезды есть можно лишь хлеб. На что мне было заявлено, что домовые не постятся. У них свои правила. И нечего лениться. Встала и пошла. А то… Дальше шли привычные уже угрозы с сажей, помоями и крысами.

Я понимала, что дозволяю ему лишнего, но выхода у меня особо не было. Или так, или я покидаю поместье.

На той стороне непривычно пустовал пятачок перед закрытым в честь строгого поста питейным домом «Поцелуй». Его откроют завтра, и потянутся в него страждущие опрокинуть стаканчик-другой за светлый праздник.

Стоя у моста, я сделала вид, что оглохла, и неприметного вида мужичонка в засаленном картузе пододвинулся ближе.

— Слышь, девка, ты из Юсуповских?

Как будто могли быть иные варианты, если на моей форме вышит их герб?

Ситуация нравилась мне все меньше и меньше, а торговка, как назло, задерживалась. Может, совсем решила не приходить?

— А вам чегось? — повернулась я и выразительно хлопнула ресницами.

Незнакомец аж просиял от моего вопроса, и под глубоко посаженными глазами побежали лучики-морщины. На вид ему было под сорок. Лицо такое… неприметное. Глянул, глаза отвел — и забыл. Только мне был виден оттенок его ауры. Маг.

С середины прошлого века государство решило, что не стоит ограничивать магию лишь аристократией, да церковью с больницами. Порядок в стране требовал решительных действий. И потому к охране начали привлекать одаренных, в основном из обедневших или разорившихся родов.

Так что передо мной стоял слабенький, но все же маг. И вариант — откуда он — мне категорически не нравился. Стоит только заинтересоваться — а у меня полный набор преступлений для отправки в Сибирь.

С усилием я заставила себя не тянуться рукой к висевшему на шее амулету. Если Юсуповы не распознали мой магический дар, этот точно на такое не способен.

— А хозяева твои дома?

От мужика пахло потом и махоркой, а еще опасностью.

— С утра отбыли-с. А кудысь — не докладывали.

Настоящая Аксинья мною бы гордилась. Я старательно исполняла роль деревенщины-служанки.

— Звать-то тебя как, красавица?

Вот же привязался…

— По-разному звали, — ответила, глядя в сторону, — да только я на все имена откликаюсь, коли дело доброе.

Мужчина одобрительно хмыкнул.

— А заработать хочешь?

И меж пальцев серебряной рыбкой заблестел рубль.

Нашел, чем удивить. У меня таких с десяток над дверью спрятано. Да я сама его купить могу, если захочу.

— Так кто не хочет, господин хороший.

Человек с деньгами — всегда хорош, — говаривала бывало Аксинья, разглядывая потенциального жениха. Интересно, пришлось ей по душе приданное, которое я ей подготовила? Надеюсь, что да.

— Тогда расскажи мне про хозяев своих, да поподробнее.

Ой, начинается. Соврать? Не соврать? Могу отказаться, да только они уже поняли, что я здесь каждое утро ватрушки караулю. И меня так же караулить будут…

— А что рассказывать-то, господин хороший? — протянула я, делая вид, что смотрю на серебряный рубль с неподдельным интересом. — Хозяева — они как все. По утрам кофий пьют, по ночам спят. Только вот князь наш, Феликс Феликсович, — я перекрестилась для важности, — страсть как любит в подвале по ночам сидеть. С привидениями разговаривает.

Мужичонка нахмурился, но рубль из пальцев не убрал.

— С какими еще привидениями?

— А с теми, что в подвале живут, — доверительно понизила я голос. — Оно, конечно, никто не видал, но говорят, там барыня одна в белом платье ходит. Как покойная княгиня, бабка нынешнего князя. Будто бы она брильянты свои в стенах замуровала, а теперь все ищет, куда их муж спрятал. Говорят, Феликс Феликсович, как напьется, — я снова перекрестилась, — так спускается к ней и спрашивает: «Ну где ты их зарыла, бабушка?». А она ему не отвечает. Так и стоят вдвоем до утра. Молча.

Незнакомец глянул на меня с сомнением. А на меня снизошло вдохновение. Да и просто выговориться захотелось. Все же живая душа. Можно и пожаловаться.

— А еще, — продолжала я, — у них в особняке домовой есть. На вид-то маленький, а вредный, что тот таракан. Хозяин его все выселить пытается, а он не уходит. Говорит, тута ему нравится. Он даже в кабинет к князю ходит, в кресле сидит. А когда князь входит, он прячется под стол и оттуда дразнится: «А вот и я! А вот и я!».

Мужик фыркнул.

— Врешь ты все, девка.

— Я-то вру? — обиделась я, прижав руки к груди. — Да вы спросите у любого, он подтвердит. Третьего дня домовой этот у повара пирог стащил. С пылу с жару, прямо из сковороды. Повар кричит: «Караул!», а тот сидит под столом и чавкает. А у самого усы в масле!

Я помолчала, давая ему переварить услышанное, и, видя, что он еще не ушел, продолжила с заговорщицким шепотом:

— А барыня наша совсем плоха после суда. Она теперь с портретами разговаривает. Особенно с одним, где князь Дмитрий Петрович молодой. Как придет в гостиную, так и сядет напротив, и ну ему жаловаться. «Ты, — говорит, — погубил нашу семью, бессовестный». А портрет, ясное дело, молчит. А она ему еще грозит пальцем: «Не думай, я все вижу!». И так по три часа.

— Ты, девка, языком больно остра, — хмыкнул незнакомец, в глазах появилось разочарование. Он с сомнением покосился на меня, потом на особняк и все же решился:

— Но за разговоры благодарствую, — и сунул рубль мне в руку. — А коли еще что интересное узнаешь, так я здесь кажное утро ждать тебя буду.

Он коснулся картуза двумя пальцами, кивнул и быстрым шагом двинулся через мост.

Я стояла, растеряно сжимая серебряный рубль. Мой первый заработок. Интересно, что сказали бы Юсуповы, узнай, что я получаю деньги от охранки.