Божья коровка-2

Глава 1

1.

Летним днем 1969 года в сквере, что напротив Белорусской консерватории, было необычно многолюдно. Девушки в нарядных платьях, юноши в костюмах группами стояли у скамеек и деревьев, перекрыв проходы по дорожкам. Студенты, а они все являлись ими, гомонили, шутили и смеялись. Учебный год закончился. Сессия с ее экзаменами и волнениями осталась позади, впереди каникулы. Руководство вуза проведет собрание, огласит итоги, пожурит, похвалит и распустит по домам. До начала сбора осталось полчаса. Отчего не провести их не в стенах здания, а в сквере, на чистом воздухе? День-то выдался хороший…

К группке щебетавших у скамейки девушек подошла приехавшая на автобусе студентка – стройная, красивая, с длинными ногами. Ее милое лицо с острым подбородком светилось торжеством. Подойдя к подругам, она вступила в круг и обвела всех многообещающим взглядом.

– Зинка прибыла! – воскликнула кругленькая конопатая студентка, сидевшая на скамейке. – Ну, разведала?

– Разумеется, – хмыкнула прибывшая. – Или ты меня плохо знаешь, Галя?

– Не томи! – взмолилась конопатая.

– Значит так, – начала Зина. – Борис Михайлович Коровка. 1949 года рождения…

– Всего двадцать лет? – удивилась Галя.

– Девятнадцать, – уточнила Зина. – Двадцать будет первого июля.

– Мне он показался старше…

– И мне тоже, – подключилась симпатичная студентка в платье в голубой горошек. – Взрослый и солидный парень, а не то, что наши.

– Ну, так сколько пережил, – развела руками Зина. – Воевал, был ранен.

– И поет-то так! – вздохнула Галя. – Прямо в душу западает.

– Точно! Правда! – зашумели остальные.

– Мне продолжить или вам достаточно? – спросила Зина, недовольная тем, что ее перебили.

– Говори, конечно! – поспешила Галя. – Что еще узнала?

– Он минчанин, сирота, проживает в однокомнатной квартире на улице Седых. Не женат. Адрес, телефон имеются, – Зина помахала извлеченной из сумочки бумажкой.

– Как смогла? – изумилась Галя.

– Что тут трудного? – усмехнулась Зина. – Для начала в справочном бюро узнала адрес. Имя, отчество, фамилию Бориса нам сказали перед выступлением его в консерватории. Год рождения, понятно, не назвали, но прикинуть можно было. Только не понадобилось – у него фамилия довольно редкая. С таким именем и отчеством в Минске он единственный. Зная адрес, по «09» раздобыла телефон в квартире, но звонить ему не стала. Неизвестно, что ответил бы. Позвонила в ЖЭК и представилась сотрудницей паспортного стола.[1]

– Ну, даешь! – покрутила головой девушка в платье в голубой горошек. – Вдруг узнают?

– Каким образом? – ответила ей Зина. – Не думаю, что в жэке номер телефона паспортного стола есть.[2] Я им сказала, что сверяю данные в учетной карточке. Вот они и сообщили: месяц, день и год рождения, а еще – семейное положение, кто прописан на его жилплощади. Рассказали, что он признан инвалидом и пока что не работает. А квартира, кстати, ничего. Я сказала: однокомнатная, но на деле-то – полуторка. Зал и спальня без окна. Нет балкона, к сожалению. Но жених завидный, в Минске поискать такого, чтобы без родителей в квартире. Да еще Герой Советского Союза!

– А тебе бы только выгода, – укорила Галя и вздохнула. – Он красивый и талантливый.

– А глазищи-то какие! – поддержала девушка в платье в голубой горошек. – Васильковые, ресницы словно крылья. Глянет – сердце замирает.

– По чужим квартирам поскитаешься – красоту забудешь, – усмехнулась Зина. – Нет, девчонки, у мужчины должно быть жилье. А еще – зарплата, должность, положение. Вот тогда – жених. А иначе…

– Для тебя тогда он не подходит, – усмехнулась Галя. – Есть квартира, зато нет зарплаты с должностью.

– Это ненадолго, – покрутила Зина головой. – Для него найдут и должность, и зарплату. В Минске все Герои старые – на войне награды получили, а молодой всего один. В сентябре сами все увидите – он учиться будет с нами.

– Правда? – ахнула студентка в платье в голубой горошек.

– Информация из первых уст, – покровительственно усмехнулась Зина. – Ректор лично предложил Коровке поступить в консерваторию. Как Героя его примут без экзаменов, не считая творческого испытания. Ну, так с ним проблем не будет: сами слышали, как играет и поет. Еще песни сочиняет… Я вам более скажу: быть Борису нашим комсомольским вожаком. Ему это тоже предложили. А теперь представьте перспективы. К окончанию консерватории он вступит в партию. Не задастся с музыкой – по партийной линии пойдет. Для начала в комсомоле поработает, а потом – в райкоме партии или министерстве. Для Героя двери распахнут везде. Все понятно? Замечательный жених!

– Меркантильная ты, Зинка, – укорила ее Галя. – Наверное, уже планы строишь, как Бориса охмурить.

– Я не строю, – улыбнулась Зина. – Я добьюсь! Или кто-то в этом сомневается?

Она снисходительно взглянула на подруг.

– Это еще как сказать! – возразила собеседница в платье в голубой горошек. – Выбирать-то будет он.

– Думаешь, тобой заинтересуется, Оля? – спросила Зина. – Ну, давай, попробуй. Потом все вместе посмеемся.

– Ты красивая, конечно, – согласилась Ольга. – Парни с тебя глаз не сводят, но не все, заметь. Помнишь, как поэт сказал? И она продекламировала:

А если это так, то что есть красота,

И почему её обожествляют люди?

Сосуд она, в котором пустота,

Или огонь, мерцающий в сосуде?[3]

– Считаешь, я пустышка? – хмыкнула Зина. – Ну, ну. Кто лучшая скрипачка курса? Кто член комитета комсомола консерватории? Кто отличница и любимица преподавателей? У кого конспекты просите посмотреть перед экзаменами? Дальше продолжать?

– Не злись, Зинка! – поспешила Галя. – Ольга не со зла. Ты – все про квартиру с должностью, ну а мы хотим любви. Чтоб большая, настоящая, как о ней в романах пишут. Ты ж в нее не веришь.

– Почему? – не согласилась Зина. – Думаешь, Борис мне не запал? Еще как, подруги! Я с ним рядышком стояла, когда он петь закончил и сошел со сцены. Глянул он, – и я как будто воспарила. У него глаза, как луч гиперболоида,[4] прожигают до души. Сам красивый, даже шрам на лбу его не портит! В девятнадцать не пацан – мужчина. Жизнь с таким связать – большое счастье. А квартира с должностью его упрочит. Так я думаю. Ладно, – она посмотрела на наручные часы. – Поспешим, подруги, через пять минут начнется.

Девушки вспорхнули с лавки, словно птички, и цветною стайкой потянулись через улицу к консерватории. Впереди шагали и другие студенты. Плотною толпой поднимались на крыльцо с колоннами, заходили в широко распахнутые двери здания. Зина и ее подруги не могли представить то, что их разговор сегодня окажется пустышкой. Что запавший в сердце многих молодой Герой не придет к ним осенью учиться. Помешают непредвиденные обстоятельства.

***

Конец июня в Минске выдался дождливым: гремели грозы и хлестали ливни. Но июль, как будто специально к дню рождения Бориса, разогнал на небе тучи. День обещал быть солнечным и теплым. Только этот дар природы именинник оценил потом. Его сорвала с постели трель телефонного звонка. Как был в трусах, Борис добежал до аппарата и подхватил пластмассовую трубку.

– Алло? – промолвил сонно.

– Что, дрых? – в наушнике раздался смех. – Отвык от дисциплины, старшина? Расслабился ты, Боря, на гражданке.

– Привет, Сергей, – Борис вздохнул. – Вчера немного зачитался, спать лег после полуночи. Могу себе позволить: отвоевались мы с тобой. Подъемы больше не для нас.

– Я в семь встаю как штык, – сказал Сергей. – Потом сижу, грызу гранит науки. Экзамены в университет не за горами, а я на службе почти все забыл. Учебники достали до печенки. Тебе завидую – сдавать не надо. Ладно, Боря, я чего звоню? Хочу поздравить с днем рождения. Теперь ты взрослый парень – целых двадцать лет.

– Сказал старик, которому полтинник, – Борис невольно засмеялся. – Сам-то когда двадцатилетие отметил?

– Три месяца назад, – сказал Сергей. – Как ни крути, но я постарше. Здоровья тебе, Боря и успехов, большого счастья в личной жизни. Красивого и доброго. Ты его достоин.

– Спасибо, – поблагодарил Борис. – А сам-то как? Подругу не нашел?

– Какие тут подруги? – вздохнул Сергей. – Родители следят, чтоб я зубрил, всех посторонних отгоняют, словно мух от меда. Как в тюрьме сижу.

– Ко мне отметить день рожденья отпустят?

– Сказали, чтобы ехал к нам. Так и велели передать.

– Отмечать свой день рожденья в гостях? Вы стол накроете, а я прибуду на готовое, дескать, поздравляйте? Волюнтаризм какой-то.

– Ты нехорошими словами не ругайся, – хохотнул Сергей. – Есть ряд причин. Во-первых, нам ты не чужой. Мать тебя родным считает, дескать, сына спас от смерти. Еще ты сирота и стол приличный не накроешь, – так она сказала. Предложишь гостю водку с плавленым сырком, – друг снова засмеялся. – Но главное не в этом, Боря. Я стер культяшку до крови. Вчера гулять пошел, да так увлекся, что забыл: ноги-то нет. Домой вернулся, снял протез, а носок-то весь в крови. Мать увидала – хвать за сердце. Попричитала для начала, а потом пилила. В гости не отпустит, так что ждем тебя к шести. Придешь?

– Раз так, конечно.

– Ну, тогда до встречи.

В трубке запиликали короткие гудки. Борис положил ее на рычаги и занялся собой. Сложил постель в диван, оделся и умылся. Едва поставил чайник на плиту, как затрещал дверной звонок. Он побежал в прихожую. За дверью обнаружилась директор гастронома, Валентина Алексеевна, с заведующими отделами. В руке она держала тяжелый сверток, упакованный в бумагу.

– Здравствуй, Боря! – улыбнулась имениннику. – Принимай гостей.

– Проходите, – Борис отступил в сторону.

Директор с подчиненными прошли в зал и развернулись.

– С днем рождения тебя, Борис! – сказала Алексеевна и вручила ему сверток. – С двадцатилетием! Мы тобой гордимся: Героя воспитали. Здоровья и успехов, счастья в личной жизни. Прими от нас подарок, – она протянула ему сверток.

Борис взял его и развернул. В свертке оказались коробка шоколадных конфет и бутылка молдавского «КВВК», что означало «Коньяк выдержанный высшего качества». Это подтверждали напечатанные ниже цифры: «10 лет».

– Спасибо, – поблагодарил Борис, сгрузив подарки на стол. – Будем пить за именинника? – он щелкнул ногтем по бутылке.

– Что ты! – засмеялась Алексеевна. – С утра? Нам работать нужно.

– Тогда чаю?

– Это можно, – согласилась Алексеевна. – Но недолго, – дел полно.

Посидели, попили чаю с шоколадными конфетами, но не задержались – у людей работа. Проводив гостей, Борис прошел на кухню, сел на табуретку и задумался. Прошло всего два года, как его сознание погибшего в Попасной офицера переместилось в тело юного дебила в Минске. Но сколько же событий вместилось в этот небольшой в общем-то срок! Он перестал быть инвалидом по рождению, сдал экзамены за десять классов средней школы, работал грузчиком у Алексеевны. Был призван в пограничные войска, где пережил два боя на Даманском. Там был тяжело ранен и три дня лежал в беспамятстве. Но все ж очнулся и встал на ноги. Из армии его комиссовали – левая рука теперь короче – и дали инвалидность, но это ненадолго. На ВТЭК сказали, скоро снимут. Это не существенно – учиться в вузе не мешает. Таскать мешки и ящики он более не будет – Герою не к лицу.[5] Осталось выбрать вуз: Героя везде примут без экзаменов. Его зовут в консерваторию и Суриковский институт[6]. Куда пойти? Еще недавно он бы ответил, что хочет стать художником хорошо рисует. Талант достался по наследству от юного дебила, в которого вселился офицер, верней, его душа. А музыкой он заинтересовался сам: играет на гитаре и поет. В консерватории кричали «Браво!» – им понравилось. И сам Борис (когда-то Николай) почувствовал: какой это восторг – петь для большого зала! Когда тебе внимают, затаив дыхание, ты управляешь слушателями, пробуждая в них желанные тебе эмоции. Теперь он понимал, почему многие в его прошедшей жизни так стремились на эстраду. Желали славы, денег? Разумеется. Но что, к примеру, подвигло стать певицей дочку олигарха? Прежде чем пробиться на сцену, она работала как вол, – за деньги популярности не купишь. Так что ее вело? Не это ль единение с огромным залом, где ты становишься объектом обожания? Словами этих чувств не передать.

Вздохнув, Борис решил оставить думы и заняться другим. Звонок Сергея поломал ему все планы. Он собирался посидеть с другом в ресторане, выпить, хорошо поесть, потанцевать с девчатами. Но Сергей натер культю и ходить не может, не то, что танцевать. Позвал к себе. Ситуация довольно неудобная: явиться в гости просто так неловко, с собою нужно что-то принести. Ну, хорошо, возьмет бутылку коньяка, подарок Алексеевны и ее заведующих. Но это для Сергея и его отца. А матери его, а сестре? Купить конфет? Что ж можно, но как-то мало…

Почесав в затылке, Борис переместился в зал, где положил на стол альбом с карандашами. Он подарит им рисунки. Но не банальные портреты, а другое, к чему здесь не привыкли. На заставе он рисовал боевые листки, вот этот подход и возьмет на вооружение.

Сюжеты в голове рождались сами. Павла Леонидовича, отца Сергея, Борис изобразил в профессорской мантии и академической шапочке-ермолке с квадратной доской сверху. В СССР такие облачения не носят, но заведующий кафедрой поймет. Щербаченя-старший стоял в окружении студентов и указывал им на дорогу, по которой брели каторжники в полосатых робах. В пузыре, вылетавшем изо рта профессора, написаны слова: «Они не чтили Уголовный Кодекс». На другом рисунке Тамара Николаевна, жена профессора, несла большой поднос с горою снеди. Жареные куры, окорок и кольца колбасы – ее куски свисают по краям. На лице женщины – радушная улыбка, в пузыре слова: «Немножко перекусим, а?» Кормить гостей мать Сергея просто обожает… Сам друг сидел перед книгой, высеченной из камня, с надписью «История» на обложке и надкушенным немного уголком. Лицо тоскливое, а снизу подпись: «Грызу гранит науки». А вот как изобразить сестру Сергея – подростка, школьницу? Она болтушка еще та. Подумав, Борис нарисовал ее вещающей перед семьей. Отец, мать и брат давно уснули на диване, но в пузыре у Светы подпись: «А вот еще был случай…». Лица у всех изображенных на рисунках гротескно увеличены, но в то же время симпатичные.

Борис не подозревал, что только что нарисовал четыре шаржа, но он не знал такого слова. Теорию рисунка он не пытался изучать, разумно полагая, что всему обучат в институте, а постигать ее самостоятельно – напрасно тратить время. К тому же он пока не определился с вузом. Консерватория или художественный институт в Москве? А, может, что другое? Везде Героя примут без экзаменов. Временами он завидовал санитарке Вере, с которой познакомился в госпитале, где лежал после ранения. Она-то точно знала, куда ей поступать, и зарабатывала медицинский стаж. А вот Борис пока в сомнениях…

Отложив готовые рисунки, он отправился на кухню, где доел сваренный вчера рассольник. Помыл посуду, надел рубашку, брюки и отправился гулять. День выдался на редкость ясный. Светило солнце, но не припекало, дышать было легко. Хлеставшие два дня ливни насытили атмосферу влагой, но она не уплотняла воздух, как перед дождем, а делала его свежим. Борис добрел до киоска «Союзпечать», где купил местные газеты – московские все разобрали, кроме «Правды». Еще купил журнал «Техника – молодежи». Его только-только завезли в киоск, иначе б не досталось. Довольный, Борис отправился к себе, где и засел за чтение. Газеты просто пролистал, а вот к журналу буквально прилип. Читать было безумно интересно. В июньском номере нашлась статья об американском проекте «Аполлон». В другой интересно писали о разведении китов. Очерки об абхазских неграх (офигеть!) и о добыче нефти. Борис увлекся так, что едва не прозевал время выдвигаться. Подхватившись, он надел костюм, взял рисунки и бутылку коньяка. Поместив их в сумку из джинсовой ткани – ее он сшил сам, – вышел из квартиры. Заглянул в знакомый гастроном, прикупил конфет и пошел к трамвайной остановке…

Его рисунки вызвали восторг. Павел Леонидович хохотал, Тамара Николаевна смеялась, демонстрируя симпатичные ямочки на щеках, Сергей улыбался, лишь Светлана поначалу дулась, но затем и она подключилась к общему веселью. Подобного здесь не дарили, по крайней мере – семье Сергея.

– В рамочку вставлю и на кафедре повешу, – сказал Павел Леонидович, любуясь своим шаржем. – Пусть завидуют. Никому такого не рисуют! И студентам покажу: пусть знают, что ждет тех, кто не знает уголовного права. Угодил, Борис. У тебя талант! Я ничего подобного не видел.

– И я, – подтвердила Тамара Николаевна. – В школу отнесу подругам показать.

– А вот я видел, – хмыкнул Сергей. – Борис на заставе боевые листки рисовал. Не такие, как этот, – он потряс рисунком, – но ребятам очень нравились.

– Не удивлен, – сообщил Павел Леонидович. – А сейчас прошу всех за стол. Тамара постаралась, – он плотоядно потер руки.

Посидели, выпили, поболтали. Борису вручили подарок – транзисторный приемник «Спидола-10». Целых 10 транзисторов! На его робкое замечание, что подарок чересчур дорогой[7], Павел Леонидович лишь рукой махнул:

– Ерунда! Не бедствуем. Мы тебе более обязаны – ты нам сына сохранил.

После ужина Сергей попросил сестру подать гитару – натерев культю, он ходил на костылях. Инструмент вручил Борису.

– Спой! Что-нибудь новенькое, а то мой репертуар всем надоел.

– Да, да, – поддержала Тамара Николаевна. – У тебя, Борис, душевно получается.

Что на него нашло, Борис не мог сказать, наверное, выпитый коньяк сказался. Не стоило этого петь, тем более, при девочке-подростке. Но он взял гитару, подстроил струны и начал:

На горе, на горушке стоит колоколенка,

А с нее по полюшку лупит пулемет,

И лежит на полюшке сапогами к солнышку

С растакой-то матерью наш геройский взвод.

Мы землицу лапаем скуренными пальцами,

Пули, как воробушки, плещутся в пыли...

Митрия Горохова да сержанта Мохова

Эти вот воробушки взяли да нашли…

Борис не заметил, как благодушное выражение слетело с лица отца Сергея, а сам он подался вперед.

Я к своей винтовочке крепко штык прилаживал,

За сапог засовывал старенький наган.

"Славу" третьей степени да медаль отважную

С левой клал сторонушки глубоко в карман…

А на колоколенке сукин кот занервничал,

Стал меня выцеливать, чтоб наверняка.

Да, видать, сориночка, малая песчиночка

В глаз попала лютому – дрогнула рука…

Горочки-пригорочки, башни-колоколенки...

Что кому назначено? Чей теперь черед?

Рана не зажитая, память неубитая –

Солнышко, да полюшко, да геройский взвод…

Борис умолк и поразился наступившей в комнате тишине. Он поднял голову. По щекам отца Сергея слезы прочертили влажные дорожки.

– Павел Леонидович?!

– Не обращай внимания, – Щербаченя-старший вытер лицо ладонью. – Просто вспомнилось. Мы вот точно так лежали, только этот сукин кот бил не с колоколенки, а с водонапорной башни. Полвзвода положил, пока наш танк не подъехал и сковырнул его снарядом. Там меня и ранило.

– Ты не рассказывал, пап! – удивился Сергей.

– А чего там рассказывать? – махнул рукой Сергей Леонидович. – Меньше месяца воевал. Как наш Бегомль в сорок четвертом освободили, меня полевой военкомат в армию призвал. Мне шестнадцать было, но по внешнему виду восемнадцать записали. Метрика моя сгорела, когда немцы наши хаты жгли, ну, и я не возражал – бить хотел фашистов. Ничему особо не учили – винтовку в руки и воюй. Ну, мы хлопцы молодые, и старались. В первый раз отлично получилось: в траншею быстро заскочили, немцев постреляли, покололи. А потом нарвались… В госпитале выяснилось, что мне шестнадцать. Отправили запрос, а из архива подтвердили. Наш, Бегомльский, как оказалось, уцелел – вывезти успели. Для меня война закончилась, и поехал я домой. А дружки мои, Колька Довнар и Сережка Кончиц, с фронта не вернулись – в том бою и полегли. Как их мамки плакали, когда я возвратился! Так-то вот, сынок. Нет у меня ни медали отважной, ни, тем более, ордена. Это ты нас у нас герой, – он взъерошил сыну волосы и повернулся к Борису: – Сам песню сочинил?

– Нет. Леонид Сергеев.

– Он воевал?

– Не знаю.

– Думаю, что воевал, – вздохнул Павел Леонидович. – Такое не придумаешь, это пережить нужно.

– Извините, – сказал Борис. – Не хотел вас расстроить.

– Ты не расстроил, – покачал головой отец Сергея. – Ты напомнил. Иногда стоит. Только я не думал-не гадал, когда с фронта возвратился, что моему сыну доведется воевать. Мы тогда считали, что теперь мир надолго наступил. Кто бы мог подумать, что китайцы – коммунисты, как и мы… – Он махнул рукой. – Спой еще, Борис! Что-нибудь душевное, не о войне.

Борис пробежался пальцами по струнам.

Отчего так в России березы шумят?

Отчего белоствольные все понимают?

У дорог, прислонившись, по ветру стоят

И листву так печально кидают…

Я пойду по дороге – простору я рад.

Может это лишь все, что я в жизни узнаю,

Отчего так печальные листья летят,

Под рубахою душу лаская…[8]

– Да, талант! – сказал Павел Леонидович, когда Борис смолк. – И рисуешь замечательно, и поешь не хуже.

– Ему в консерватории предложили учиться, – сдал друга Сергей. – У нас, в Минске. Без экзаменов берут.

– Ну, и что ты решил? – заинтересовался Щербаченя-старший.

– Не знаю, – развел Борис руками. – Пока не определился.

– Выбирай в консерваторию! – поспешил Сергей. – В Минске будешь. А не то уедешь в Москву и, наверное, там останешься. Потеряю друга.

– Я не рубль, чтоб меня терять, – возразил Борис.

Но Сергей не согласился, и они чуток поспорили. Атмосферу разрядила Света.

– Не уезжайте, дядя Боря, – заявила важно. – Я, как вырасту, за вас замуж выйду.

Первым хрюкнул Павел Леонидович, следом засмеялась Тамара Николаевна. А спустя секунду хохотали все, в том числе и Светлана.

– Да, губа не дура, – заключил отец Сергея, когда смех затих. – Сам жених с квартирой, да еще Герой. Плюс талант у парня. Ты умеешь выбирать, дочурка.

– Вся в меня, – улыбнулась Тамара Николаевна.

– Ты не счет, – покачал головой Павел Леонидович. – За бедного как мышь студента замуж выходила.

– Ну, и что? Я разве прогадала?

– Нет, пожалуй, – согласился Павел Леонидович.

– То-то, – хмыкнула жена.

«А они ведь рано поженились, – сообразил Борис. – Если отцу Сергея в сорок четвертом было лишь шестнадцать, то сейчас сорок один. Выглядит, конечно, он постарше. Молодые ведь совсем родители Сергея. Мне, когда погиб в Попасной, больше было…»

Возвращался он к себе задумчивым. У Сергея было хорошо: теплая душевная атмосфера, все в семье друг друга любят. Ну а он один, как дуб, растущий в поле, – всем ветрам открытый и не нужный никому. Как там Отс пел по радио? «Устал я греться у чужого огня, но где же сердце, что полюбит меня»? На его квартиру и геройский статус жадные найдутся – прав отец Сергея, очень даже прав, только что с того Борису? Ему счастья хочется и сердечных отношений – как в семье Сергея. Чтоб с женой друг друга с полувзгляда понимать. В прошлой жизни у него так было…

«Ладно, чего разнылся? – наконец одернул он себя. – Будет у тебя любовь, непременно будет. Не сейчас, так позже. Помнишь, что монах тебе сказал? Раз Господь с тобою – не страшись! Правда, он еще про клевету с узилищем что-то говорил, знать бы, что имел в виду. Слуги Божьи говорят иносказательно, иногда голову сломаешь, прежде чем поймешь…».

Трамвай подошел к конечной остановке. Бросив рефлексировать, Борис вышел из вагона и затопал к своему дому. Стоял теплый летний вечер. Небо вызвездило так, что оно казалось пологом шатра, на котором кто-то изнутри нацепил сияющие блестки. И они казались очень близкими: стоит подскочить – рукой достанешь. Завтра будет ясный день.

У себя в квартире он прошел на кухню, где включил подаренную ему «Спидолу». Щербаченя-старший позаботился снабдить приемник батарейками. Борис щелкал переключателем диапазонов и крутил верньер настройки в поисках передающих станций. К удивлению, нашел их много – главным образом на длинных и средних волнах. На коротких их хватало тоже, но приему иностранных станций здорово препятствовал противный вой. Вражеские «голоса» глушили – и довольно эффективно.[9] Тем не менее, Борис сумел поймать и «Би-си-си», и «Немецкую волну», и даже радио из Швеции. Только слушать их не стал: и козе понятно, что клевещут. Он нашел «Маяк» и добавил нужной громкости. Под музыку и новости поставил чайник на плиту, а когда тот закипел, заварил щепотку прямо в чашке. Чай индийский, «Три слона», удалось разжиться в гастрономе, где он некогда работал. Разумеется, купил посредством Алексеевны. Подождав, пока набухшие чаинки спустятся на дно, он отпил ароматного и терпкого напитка. Благодать! Ударная доза танина и теина привела мозги в порядок. Сполоснув чашку, Борис вернул ее на полку у плиты и потопал в ванную. После водных процедур расстелил постель и залез под одеяло, не забыв приемник взять с собой.

«Завтра буду загорать, – думал засыпая. – Выберусь к кустам на пустыре и возьму с собой с собою покрывало и приемник. Книгу тоже захвачу. Буду там читать под музыку. Выберу местечко поспокойнее, чтобы не пугать народ своими шрамами. Хотя люди вряд ли будут. День-то будний, все работают, да и взрослым загорать здесь прямо в городе не очень принято. Это не на море. Хотя дети будут бегать – у них каникулы».

С этой мыслью он уснул, не забыв перед тем, как провалиться, выключить приемник.

[1] В то время паспортисток при ЖЭКах не имелось, и такой звонок удивления не вызывал.

[2] Определителей телефонных номеров – АОН, тогда не существовало.

[3] Стихи Николая Заболоцкого.

[4] Отсылка к популярному в то время роману Алексея Толстого «Гиперболоид инженера Гарина». Гиперболоид – предвестник современных лазеров.

[5] Подробности см. в первой книге цикла.

[6] Нынешняя художественная академия имени Сурикова в Москве.

[7] «Спидола-10» в то время стоил 80 рублей 50 копеек, то есть больше средней зарплаты уборщицы или грузчика.

[8] Автор слов Игорь Матвиенко.

[9] В Минске до сих пор стоит башня, которая во времена существования СССР использовалась для глушения западных радиостанций. В настоящее время используется для мобильной связи.

Глава 2

2.

Вадим был зол – да что там говорить, просто исходил дерьмом от ярости. Поход к девкам не удался, хотя Витька уверял в обратном.

– Телки молодые, глупые, нам легко дадут, – уверял приятеля. – Пэтэушницы, они распутные. Нужно только хорошенько угостить. Выпьем, потанцуем, а потом – по комнатам. Нам никто не помешает – предки на работе, дом в моем распоряжении. Жарь девок сколько хочешь! – Витька хохотнул. – Раком, боком, стоя, лежа. В доме два дивана, и они по разным комнатам.

И Вадим купился. Гормональный шторм, терзавший его тело, требовал разрядки. Он спасался рукоблудием, и оно частично помогало, но хотелось, чтоб по-настоящему. Лечь на женское, горячее, оказаться в нем внутри, а затем неистово толкать туда-сюда, ощущая неземное наслаждение. О таком Вадим мечтал давно. В свои двадцать лет он ни разу не был с женщиной. Среди однокурсниц в вузе давалок не водилось, а найдись такая, ее бы мигом исключили. За моралью в вузе наблюдали строго – члены партии и комсомольцы, кураторы групп и коменданты общежитий. Девушки Вадиму глазки строили, конечно, только их интересовал законный брак. Он жених завидный – минчанин с квартирой и влиятельным отцом. Папа у Вадима – секретарь горкома партии. Пусть не первый, но начальник, и невестку не обидит. Выбьет ей распределение в столице, заодно пропишет на своих просторных метрах. И с квартирой молодым потом поможет.

Сам Вадим все это понимал, потому таких девчонок сторонился. Ему рано сочетаться с кем-то браком, и родители не согласятся. Мать ему однажды заявила:

– Приведешь к нам лярву из провинции, я тебя сама из дома выпишу. Отбывать распределение в деревне будешь – там учителя нужны. В Хойникском районе или в Малорите.[1] Отцу скажу, чтобы так устроил, он мне не откажет.

Это было правдой, и Вадим поверил. Папа был начальник на работе, в доме заправляла мать. Должность у нее была невеликой – Кира Тимофеевна возглавляла детский сад, но зато она была минчанкой по рождению, а отец приехал в Минск учиться из деревни. Здесь окончил институт, здесь и встретил свою Киру. Она жила в частном доме, где ее родители и прописали будущего зятя, благо в частном секторе, в отличие от квартир, никаких ограничений не имелось. Это помогло отцу Вадима закрепиться в Минске. Кира настояла, чтобы муж оставил мысли об учительской карьере, занялся партийной, Константин супруге подчинился. В институте проявил себя активным комсомольцем и сумел пробиться в члены партии. Получив диплом, стал инструктором райкома комсомола, а со временем – его секретарем. Пусть не первым, но зато начальником. Там его заметили. Перспективного, активного коммуниста пригласили на партийную работу. Начинать пришлось опять инструктором, Константина это не смутило – он попал в номенклатурную обойму. Из нее уже не выпадают – даже если провинишься. В худшем случае понизят, отправив в профсоюзы или на советскую работу – разумеется, начальником.

Этого, однако, с Григоровичем-старшим не случилось – он работал добросовестно. Скрупулезно выполнял порученное дело, был преданным начальству – не подсиживал его, не лез в интриги. Это оценили. Константин стал начальником отдела, а потом – и секретарем горкома партии, что сказалось на благосостоянии семьи. Из полуторки она перебралась в квартиру в центре Минска. Три большие комнаты, паркет, потолки в три метра высотой. Импортная мебель – ее Кира Тимофеевна выбирала лично. Денег у семьи имелось не сказать, чтоб много, но для номенклатуры многое доступно по весьма щадящим ценам, например, продукты. В специальном ателье шьют отличную одежду, и весьма недорого. Для партийного начальства фасоны однотипные – выделяться им нельзя, а вот их супруги могут не стесняться, чем заведующая детским садом активно пользовалась, пробуждая приступы зависти у подчиненных.

Вадим рос в довольстве. У него имелось то, о чем сверстники мечтали. Своя комната в квартире с телевизором и радиолой. Импортная обувь и одежда. Спортивный велосипед «Спутник», а в шестнадцать лет он получил в подарок мотороллер – не какой-то тульский или вятский, а чехословацкую «Чезету», на которой гордо рассекал по городу. К окончанию университета отец обещал подарить ему автомобиль – разумеется, если сын не доставит огорчений. И модель озвучил – «Москвич-412». Его только-только стали выпускать, и автомобиль-красавец с мощным двигателем был мечтой советских граждан. А еще в Тольятти строился завод, и с его конвейера в будущем году потекут в народ бывшие «фиаты» под советской маркой. Может быть, один из них достанется Вадиму. Потому он был примерным сыном и во всем слушался родителей.

Но гормоны в теле бушевали и Вадим не мог с их зовом справиться. Рассказал об этом Витьке, и приятель предложил помочь:

– Ерунда, – сказал Вадиму. – Баб, готовых дать, полно. У меня таких знакомых много. Я организую.

И Вадим поверил. Витька был из сельских, жил в Зеленом Луге – умирающей деревне на окраине столицы. Город подступил к ней очень близко и грозил снести в ближайшем будущем. А в деревне, как считал Вадим, отношения девчонок и парней более свободны, чем у них в университете. Витька был его клевретом, как сказали бы когда-то. Эту роль себе он выбрал добровольно. Как прилип к Вадиму с первых дней учебы, так уже не отставал. Выполнял любое поручение, взялся и за это. Попросил лишь выдать денег на застолье, и Вадим не поскупился.

Он приехал на трамвае до конечной станции «Зеленый Луг». Прогулялся по типично сельской улице без единого клочка асфальта под переливы собачьего лая из каждого двора.

В избе у Витьки пахло кислым – солениями, наверно. Не важно. Главное – обещанные девушки там уже присутствовали и хлопали глазами, рассматривая студента.

Поначалу шло как должно. Не сказать, чтоб Вадима впечатлили сельские фемины. Невысокие и коротконогие девчонки выглядели простовато. Но зато молоденькие, с аппетитными выпуклостями спереди и сзади. Звали их Нина и Раиса. Познакомились, расселись за столом. Витька скоренько разлил спиртное по стаканам: девушкам – вино, а себе с Вадимом – водки. Выпили и закусили, завели застольный разговор. Девушки казались недалекими – говорили, мешая русские и белорусские слова. Сообщили: учатся на швей. О приятелях они немного знали – Витька постарался, в их глазах читалось восхищение. Быть в кампании студентов, да еще университета… И Вадим решил, что дело на мази.

Когда все перекусили, Витька перебрал пластинки и поставил танцевальную мелодию – медленную, разумеется. Пригласил Раису, Нину, незаметно подмигнув, предложил приятелю. Вадиму было все равно: не жениться ведь на девке. В танце он прижался к Нине потеснее, ощутив, как пробуждается желание. И она не возражала, наперев на кавалера мягкой грудью. Так и танцевали. Вдохновленный обещающим началом, Витька предложил всем снова выпить, и компания расселась за столом, где прикончила вино и водку. У Вадима зашумело в голове. Положив ладонь на бедро девчонки под подолом сарафана, он стал гладить бархатную кожу. Нина словно не заметила. Он повел рукою выше и коснулся ткани трусиков. Никакого возражения. Вадима охватило вожделение, член в штанах напрягся, затвердев до состояния кости. Он поднял глаза на Витьку. Тот мгновенно все просек.

– Мне Раисой нужно пошептаться, – подмигнул приятель и поднялся. – Вы тут не скучайте. Раечка, идем!

Когда оба скрылись за дверями, Вадим облапил Нину и неловко чмокнул ее в губы. Девушка ответила, и с минуту они жарко целовались. А затем он встал и сдернул ее стула.

– Ну, идем! – потащил ее к дивану.

– Не пойду! – Нина стала вырываться. – Не хочу.

– Что ты из себя строишь? – прохрипел Вадим. Вожделение затмило ему разум. – Быстро! – он схватил ее за руку.

– Помогите! – закричала вдруг девчонка.

На ее истошный вопль из соседней комнаты выскочили Витька и Раиса. Сарафан последней находился в беспорядке, и она его поспешно поправляла.

– Вы чаго тут лямантуете? – начала Раиса.

– Причапився, – Нина указала на Вадима. – Больно так схапив. Синяки наверно будуть, – потрясла она вырванной у него рукой.

– Што ж вы гэтак? – укорила Рая. – Витя мне казав: вы культурные студенты. Девушек не треба обижать. Сорам[2] вам!

На Вадима накатило. То, чего он так желал, похоже, не случилось, продолжения, скорей всего, не будет. Да еще какая-то деревня будет его упрекать?

– Будешь мне мораль читать? – он шагнул к Раисе и отвесил ей пощечину. – Мокрощелка пэтэушная!

Девушка негромко вскрикнула, а затем, схватив подругу за руку, потащила ее к двери. У порога обернулась.

– Участковому пожалуюсь! – заявила со злостью в голосе. – Ён саставе протокол, и цябе посадят на 15 суток. Будешь улицы мести!

Дверь захлопнулась.

– Надо уходить, – подошел к Вадиму Витька. – Райка – девка вредная, участковому, как обещала, настучит. Будут неприятности. Зря ты ее бил.

– А чего она меня учить морали вздумала? – окрысился Вадим. – А вторая целку стала строить. До трусов долез – и слова не сказала. Целовалась, обжималась, а когда повел к дивану, начала вырываться. Я ей, что, игрушка? Продинамила, зараза.

– Ты признался ей любви? – поинтересовался Витька. – Сообщил, что поразила прямо в сердце?

– Нет, – сказал Вадим и удивился. Говорить такое пэтэушнице?

– Без признания никто не даст, – просветил приятель. – Девкам нужно это слышать – от такого они просто тают. Вот тогда снимай с нее трусы.

– Я не думал…

– Ладно, – Витька вдруг засуетился. – Я сейчас немного приберу, после провожу тебя до остановки. Покури пока на улице.

Справился он быстро. Вскоре оба зашагали по деревне и свернули в переулок. Тот привел к нахоженной тропинке сквозь кусты. В отдалении маячили панельные дома. Двум студентам предстояло пересечь пустырь, выбраться на улицу Седых, ну, а там и остановка рядом.

– Участковому, когда придет, про тебя не расскажу, – утешал дорогой Витька. – Сообщу, что познакомились случайно – пили пиво за одним столом в стекляшке. Ты представился Вадимом, но не факт, что имя настоящее. А фамилии не знаю вовсе. Где искать и как? Побурчит он и отцепится. Мне-то что предъявит? Райку я не бил. Девка вредная, конечно, но на парня из своей деревни бочку зря катить не будет. Ей потом прохода не дадут.

Лучше бы Витька промолчал. Злость, притихшая немного, вспыхнула внутри Вадима с новой силой. Подогретая стаканом водки, она требовала выхода, и повод вдруг нашелся.

Миновав кусты, студенты вышли на пустырь. С правой стороны тропинки на расстеленном на травке покрывале загорал какой-то парень. Он уже, похоже, собирался уходить. Надев рубашку, он застегивал пуговицы на манжетах. На газетке перед ним лежали порезанные колбаса и хлеб. Рядом на траве стоял транзисторный приемник, из динамика которого лилась музыка. И Вадим узнал мелодию, под которую он с Ниной танцевал.

На глаза как будто накатила пелена. Подбежав поближе, он с размаху засадил ботинком по приемнику. Брызнула пластмасса, и транзистор замолчал.

– Ты чего творишь? – незнакомый парень подскочил и встал напротив. – Голова больная?

– Счас узнаешь! – осклабился Вадим и ударил его кулаком.

К удивлению, удар пришелся мимо. А затем под ложечку как будто засадили гирей. Задохнувшись, он согнулся и рухнул на траву. Сзади что-то закричали, а потом вдруг рядом оказался Витька. Он хрипел, держась руками за живот. В отдалении раздалась трель свистка. Наконец, Вадим немного продышался и, кашляя, поднялся на ноги. То, что он увидел, вмиг прогнало хмель из головы.

Его с Витькой окружили люди: двое мужиков с красными повязками на рукавах, третий – в милицейской форме. На его погонах – маленькие звездочки, старший лейтенант. Позади мужчин маячили Раиса с Ниной. На Вадима все смотрели хмуро. Парень, сбивший его с ног, торопливо одевался.

– Что тут было? – спросил милиционер, когда тот закончил.

– Да вот этот… – кивнул парень на Вадима. – Подскочил и пнул ногой приемник. Расхерачил его в хлам. Когда сделал замечание, с кулаками на меня полез. Вот пришлось немного успокоить. Заодно – его дружка. Тоже бить меня пытался.

– Видел, – закивал милиционер. – Как раз вышли из кустов. Этот? – повернулся он к Раисе.

– Он, – сказала пэтэушница. – Бил меня и Нинку лапал.

– Ясно, – старший лейтенант кивнул дружинникам. – Взять обоих. Отведем в опорный пункт, там составим протокол.

– У меня отец… – пытался возразить Вадим, но старший лейтенант не дал закончить.

– Помолчи! – уронил строго. – В пункте скажешь, когда спросят. Вы, товарищ, – повернулся к парню, на которого Вадим напал, – соберите, что осталось от приемника, и возьмите все с собой. Будет как вещественное доказательство.

– Дядя Коля, – внезапно подал голос Витька. – Что нам будет?

– А статья, Витек, – хмыкнул старший лейтенант. – Двести первая[3], часть первая. Или же вторая – как суд решит…

***

Не успел Пинчук переступить порог отдела внутренних дел, как его окликнул дежурный:

– Товарищ капитан! Начальник велел передать: как появитесь, немедленно к нему.

– Шимко? – уточнил инспектор дознания.

– Он, – подтвердил дежурный.

Пожав плечами, капитан направился к лестнице. Поднимаясь по ступеням, напряженно размышлял. Для чего начальник отдела внутренних дел приказал ему явиться, да еще с раннего утра? Никаких особых провинностей за собой Пинчук не числил. Есть проблемы со сроками по паре заявлений, но это ерунда, до конца недели разберется. В остальном все хорошо – ну, насколько это может быть у милиционера на хлопотной и невысокой должности. Тогда, спрашивается, зачем?

Так и не придя к какому-либо выводу, Пинчук вошел в приемную начальника отдела и поздоровался с секретаршей.

– У себя? – спросил у немолодой женщины.

– Да, – кивнула секретарша. – Заходите. Родион Степанович велел, чтобы сразу.

Вновь пожав плечами, капитан открыл оббитую дерматином дверь и вошел в просторный кабинет.

– Здравия желаю, товарищ подполковник! – выпалил с порога. – Вызывали?

– Проходи, Пинчук! – кивнул начальник, поднимаясь из-за письменного стола, украшенного целой батареей телефонов – обычного, внутренней связи и прямого с УВД. Обогнув его, он вышел к подчиненному и пожал ему руку, чем привел того в недоумение. – Присаживайся, капитан. Разговор есть непростой.

Подполковник устроился за столом совещаний, примыкавшим к начальственному, заняв место как бы равное с капитаном. Тем самым подчеркнул: мы сейчас с тобой – коллеги, которым нужно решить сложную проблему сообща.

– Ознакомься.

Дознаватель взял из рук шефа несколько листков под скрепкой и погрузился в чтение. Спустя несколько минут удивленно глянул начальника.

– Участковый мог представить дело как мелкое хулиганство. Этому Григоровичу выписали бы сутки или даже штраф, смотря какое настроение у судьи.

– Но потерпевший написал в заявлении «прошу возбудить уголовное дело», – кивнул Шимко. – Так заявление и зарегистрировано.

– Григорович… – протянул Пинчук. – Знакомая фамилия.

– Сын секретаря столичного горкома, – подтвердил Шимко. – Мне вчера оттуда позвонили, а потом и сам отец приехал. Спать как раз ложился… – он вздохнул. – С ним отправились в отдел, где и отдал ему сына. Заодно второго выпустил, чтобы тот не обижался и болтать не начал. Константин Сергеевич просил меня тихонько все прикрыть. Понимаешь?

– Засада, – догадался капитан. – Для начала участковый пусть перепишет протокол – вот и все дела. Откажу в возбуждении уголовного дела. Спишем на административку.

– Упрямится, – сморщился начальник. – Говорил я с ним. И понять его, конечно, можно: неприятностей боится. Есть свидетели и потерпевший, тот пожаловаться может. Ведь приемник, что ему сломали, стоит 80 рублей. Повторю: меня просили, чтоб без шума. Так что и административки для задержанных нельзя. Потому что судья, выписав штраф, обязан отправить в вуз телегу. Григорович-младший учится в университете.

Из которого его не исключат из-за горкомовского папаши, прикинул капитан. Но телега из суда все равно доставит неприятности. Шимко решил заработать благодарность партийного секретаря, избавив от хлопот подчистую.

– Побывай у этого Коровки, побеседуй с ним душевно, – продолжал подполковник. – Григорович обещал купить ему другой транзистор. Готов хоть импортный «Грундиг» из комиссионного приобрести. Взамен пусть парень напишет заявление, что претензий к фигурантам не имеет, погорячился, мол, и просит их не привлекать.

– А девчонка? – капитан ткнул пальцем в протокол. – Та, которую ударил Григорович?

– С нею проще, – ответил подполковник. – Выпивала с фигурантами, обжимались, наверное. Пригрозить, что сообщим об этом в ПТУ, и она заткнется.

– Прокурорские не придерутся? – спросил Пинчук. – Когда будут отказной проверять?

– Будь спокоен, – хмыкнул подполковник. – С горкомом воевать не станут.

– Хорошо, – кивнул Пинчук.

– И еще: об этом не болтай, – подполковник помолчал. – Сделаешь, как надо, не забуду. Ты просил, чтоб дали комнату в семейном общежитии? С этим трудно, но тебе пойдем навстречу. Как уладишь дело, можешь заселяться.

– Спасибо! – капитан поднялся.

– Работай! – подполковник размашисто поставил визу на протоколе: «тов. Пинчук, к рассмотрению».

В кабинет, который дознаватель делил с напарником, уехавшим в отпуск, Пинчук только заглянул, чтобы позвонить заявителю. У того имелся телефон, да еще он оказался дома. Обещал дождаться Пинчука. Замечательно! Он напишет под диктовку заявление, а второе капитан возьмет у потерпевшей. Пригрозит, что сообщит о недостойном поведении в училище, и девчонка не откажет. Можно справиться за день. И тогда Пинчук получит то, чем мечтал – комнату в семейном общежитии. За нее платить копейки по сравнению со съемной, где он обретается сейчас. Да и Ленка плешь проела: хочет завести детей. С этим у него проблема: семьям с маленьким ребенком комнаты в столице не сдают. Никому не нужно, чтоб его будили ночью плачем и чтоб ванную завесили пеленками…

Прижимая к груди дерматиновую папку, куда он спрятал стопочку бумаг по заявлению Коровки, капитан смотрел на проплывавшие за окном трамвая городские виды. Почему начальник доверился ему? Ответ нашелся почти что сразу: большинство офицеров райотдела – минчане. Кто живет с родителями, кто-то – и в своей квартире. А Пинчук перевелся в Минск из области, потому и мыкается по чужим углам. Оставалось получить квартиру в городе, но такое от начальника зависит. Вот проявит себя с лучшей стороны, а потом Шимко поручит что-то вновь. В их службе нередко возникают щекотливые вопросы. Если проблему не задавить на корню, возбуждается уголовное дело. Копия постановления о возбуждении идет прокурору. Расследование ведут следователи. Конечно, и они при необходимости могут черного бычка отмыть добела, но это уже будет их заслуга, не Шимко.

Если капитан решит вопрос, то начальник не обидит. Так пробиться можно высоко. Поддержка из горкома партии значит много. Услугу не забудут. Шимко со временем переведут в городское УВД, и он потащит Пинчука наверх. Или на более теплое место. Например – в дознание ГАИ. Там каждый второй материал щекотливый…

С такими мыслями капитан доехал до конечной остановки. Нужный ему дом оказался почти что рядом. Сверившись с табличкой над подъездом, капитан поднялся на второй этаж и позвонил в дверной звонок…

Спустя час он вышел из квартиры. Хлопнув дверью, Пинчук трудом сдержался, чтоб в сердцах не послать по-матушке Коровку. Или же на скотобойню, но постеснялся старушки, медленно поднимавшейся ему навстречу.

По пути на площадь Якуба Коласа, где располагался РОВД, Пинчук лихорадочно просчитывал варианты. Вот упрямый же гаденыш! Из-за него перспектива получения комнаты в семейном общежитии отодвинулась далеко. Или в никогда.

Что же делать? В принципе, есть вариант. Рискованный и сложный. Но чем черт не шутит?

Дальнейшее теперь зависело от решения Шимко. Кровь из носу нужно убедить. Шанс, который вдруг представился, упускать нельзя, вновь такой нескоро подвернется.

Подполковник был занят, пришлось немного подождать в приемной. Когда из кабинета вышли разгоряченные накачкой начальники угрозыска и ОБХСС, Пинчук скользнул в открывшуюся дверь. Шимко курил за письменным столом, пуская дым перед собой.

– Это ты… – сказал, заметив подчиненного. – Чего пришел?

– Есть разговор, товарищ подполковник, – по порученному вами делу.

– Присядь! – начальник указал на стул у приставного столика.

Пинчук последовал приказу. Папку положил перед собой.

– Говори!

– Был у потерпевшего. Заявление писать не хочет – отказался наотрез. Более того, угрожает жалобой в ЦК КПСС. Говорит: найду на вас управу, если вздумаете отмазать негодяев.

– Вот как? – Шимко вмял сигарету в пепельницу. – Что ты предлагаешь, капитан?

– Да закроем подлеца – и все дела.

– По какой статье?

– Той же двести первой, за хулиганку. Я поговорю с студентами. Сидеть они не захотят, поэтому покажут то, что нужно. Шли мирно к остановке, а этот в общественном месте разлегся на покрывале голым, распивал спиртное, ругался матом. Колбаска у него была нарезанной? Значит, ножик тоже был. Музыка у него орала, мешая отдыху советских граждан, проживающих в деревне.

– Общественное место? Там пустырь!

– Тропа есть, люди ходят, – Пинчук нисколько не смутился. – Ребята сделали ему замечание, он в ответ набросился на них с кулаками. Ударил каждого по паре раз. За нож схватился. Студенты в драку не полезли, убежали, а затем явились к нам и написали заявления. Негодяя мы нашли и привлекли к ответственности.

– Считаешь, что получится?

– Что тут сложного? – пожал плечами лейтенант. – Две очных ставки – и на Володарского[4]. Голый в общественном месте – исключительный цинизм. В драку он полез в ответ на попытку граждан пресечь противоправные действия – особая дерзость. Вторая часть. Дела по двести первой расследовать несложно, следователь подмахнет – и в суд. А там злодей пусть говорит, что хочет. Да кто ж ему поверит, когда есть потерпевшие, к тому же не бомжи, а советские студенты? Статья до пяти лет, получит парочку как минимум. И пускай оттуда пишет жалобы. Зэки этим постоянно развлекаются, жизнь на зоне скучная.

– Протокол? – напомнил подполковник.

– Бумаги сделаю новые. Хлопну регистрационный штамп с тем же номером и датой.

– Суд… – задумчиво сказал Шимко. – Григорович попросил без шума.

– Его сын пойдет свидетелем, шума не случится. Более того, его похвалят. Комсомолец проявил принципиальность и пресек противоправные действия. Суд состоится при пустом зале. Коровка – сирота, родственников не имеет. Пришел из армии, на работу не устроился, готовится к поступлению в консерваторию.

– Музыкант?

– Играет на гитаре, – Пинчук махнул рукой. – На стене висела. В колонии ему это пригодится, – он улыбнулся. – Там поощряют самодеятельность.

– Хорошо, – кивнул начальник. – Занимайся.

– Но с одним условием, товарищ подполковник.

– Каким?

– Фигурант живет один в квартире. У него полуторка. У вас ведь связи в исполкоме? Как получит срок, пускай Коровку выпишут. Его государство другой жилплощадью обеспечит – на зоне. Я хочу, чтоб квартиру осужденного отдали мне.

– А не жирно будет, капитан? – сморщился Шимко. – Да отдельное жилье ждут лет десять! Ты здесь сколько служишь?

– Что ж… – Пинчук встал и отодвинул папку. – Придется возбуждать уголовное дело в отношении Григоровича.

Это было наглостью, что Пинчук прекрасно понимал. Рисковал, но был уверен, что никто другой в райотделе на такое не подпишется. Одно дело – отмазать от тюрьмы, а другое – состряпать обвинение. За такое живенько впаяют треху в плечи как с куста. Ну, а он… Кто не рискует, тот не пьет шампанского. Квартира того стоит.

– Успокойся, капитан, – сбавил обороты подполковник. – Ты должен понимать: вопрос жилья в отделе очень острый. Дашь тебе квартиру –обидишь очень многих. Станут жалобы писать.

– Так выделение проходит через исполком, – напомнил Пинчук, примостившись вновь на стуле. – Вы напишете туда письмо, о котором посторонним знать не обязательно. Ходатайство. А коллегам я скажу, что квартиру получил через жену.

– Хм! Пожалуй, можно, – согласился Шимко. – Вот что, позвоню я Григоровичу. Мы послушаем, чего он скажет.

Начальник райотдела снял трубку с аппарата…

Спустя пять минут Пинчук вышел из приемной, счастливо улыбаясь. Получилось! Григорович согласился. Капитан его прекрасно понимал. Никому не хочется, чтобы сын сидел в тюрьме. Исключили бы из комсомола, а затем – и из университета.

Конечно, секретарь горкома проблему бы решил – через прокуратуру или суд. Все же не убийство и не изнасилование. Так – мелкая шалость. Но политическая окраска налицо, и нельзя, чтобы Григорович, занимающий столь ответственную должность в горкоме, был замаран тем, что не уследил за единственным сыном. Партию нельзя компрометировать!

Только в этом случае ни Шимко, ни Пинчук не дождутся благодарности.

Ну, а так обстоятельства складывались лучшим образом. Скоро можно будет подбирать шторы для своей квартиры. Ленка это дело очень любит. Холостяцкая берлога глупого Коровки превратится в их уютное семейное гнездышко.

А ее пока еще хозяин сам же виноват – нужно было подписать бумагу. Пусть теперь пеняет на себя…

[1] Райцентры на границе Беларуси. Глухомань.

[2] Сорам – стыд. «Стыдно вам!»

[3] 201-я статья Уголовного Кодекса БССР 1960 года – хулиганство.

[4] То есть в следственный изолятор.

Глава 3

3.

Инспектор Борису не понравился – мутный он какой-то, скользкий. Поначалу вел себя прилично: представился, сказав, что хочет разузнать побольше о вчерашнем. Борис позвал его к столу, где оба сели. Борис и рассказал, как было дело. Вопросов капитан не задавал, лишь только слушал. Бориса это удивило: для чего пришел? Опять же показания его не стал записывать. Странно. В прошлой жизни Борису довелось встречаться с следаками, и он прекрасно помнил, что вели они себя иначе. Домой к нему ни разу не ходили – еще чего? – а вызывали в РОВД повесткой. А этот почему-то притащился… Вдобавок слушал невнимательно – скользил глазами по сторонам, разглядывая обстановку. Когда Борис умолк, спросил, ткнув пальцем в висящую на гвоздике гитару:

– Играете?

– Занимаюсь, – подтвердил Борис. – В консерваторию надумал поступать. Готовлюсь.

Почему он так сказал, Борис и сам не знал. С консерваторией он сам пока не определился. Но откровенничать с инспектором пропало всякое желание.

– Понятно, – капитан кивнул. – С кем проживаете в квартире?

– Один. Мать умерла два года как.

– И, что, никто здесь больше не прописан?

– Никто, – кивнул Борис. – Были квартиранты, пока я в армии служил, но их отсюда выписал, когда вернулся.

– Это хорошо, – сказал следак и внезапно начал: – Вы написали в заявлении, что просите привлечь тех, кто с вами дрался, к ответственности за хулиганство. Короче, посадить. Вам их не жалко? Парни молодые, сломаете им жизнь. Из вуза исключат, из комсомола – тоже.

– Я их не трогал, сидел и слушал радио, – набычился Борис. – А этот вдруг приемник мне размолотил и с кулаками на меня полез. За ним дружок его вдогонку.

– Разбитый приемник вам компенсируют деньгами, – сообщил следак. – Если захотите – купят импортный из комиссионки, получше вашей «Спидолы». Согласны?

– «Спидолу» мне друг на день рожденья подарил, – нахмурился Борис. – Служили вместе на границе. Дня не попользовался. Нет, если б этот извинился, попросил прощения… Я человек не злой. Но он же всем хамил в опорном пункте и угрожал, что его папа с нами разберется. Скотина пьяная, мажор советский! Таким полезно посидеть. Я вижу: вы пришли, товарищ капитан, чтобы его отмазать? Предупреждаю, что так дело не оставлю. Пожалуюсь в прокуратуру, а нужно – так в ЦК КПСС!

– Успокойтесь! – капитан натужно улыбнулся. – Пришел к вам, чтобы разобраться в деле. Согласитесь, странно: студенты, комсомольцы, и так себя ведут. Вдруг что-то упустил? Ведь я обязан провести дознание по делу скрупулезно, всесторонне. Значит, вы настаиваете на привлечении их к ответственности?

– Да! – кивнул Борис. – И мнения не поменяю.

– Ваше право, – буркнул капитан и встал. – Небольшая просьба, Борис Михайлович. Разрешите осмотреть квартиру? Мне обещали дать полуторку, – добавил торопливо. – Интересуюсь планировкой – как они устроены.

– Пожалуйста, – Борис пожал плечами.

Гость приступил к осмотру. Заглянул за ширму в спальню, затем проверил кухню с санузлом. Задал вопросы о квадратных метрах, тепло ли здесь зимой, спросил и о соседях. Как будто покупать жилье пришел, а не допрос снимать. Даже попросил взглянуть на ордер. Борис показал – не жалко.

– Что ж, понятно, – сказал следак, вернув ему документ. – Значит так, Борис Михайлович. Как говорил, мне поручили дознание по делу. Я вызову вас повесткой для дачи показаний.

– А их посадят?

– Возможно, – ответил капитан туманно. – Как суд решит.

На том и распрощались. Когда следак ушел, Борис задумался. Странный гость. Нет, рупь за сто, что собирался попросить его подписать бумагу с отказом от претензий к двум студентам. Папаша пьяного мажора надавил. Кто, интересно, он? Какой-нибудь начальничек, конечно. Блин, и здесь такая же фигня, как в прошлой жизни. А в интернете кое-кто писал, что в СССР все было справедливо. Сюда бы этих умников! Квартиру капитан зачем осматривал? В то, что ему дадут такую, верится с трудом. Для чего тогда? Поразмышляв, Борис обулся, закрыл квартиру и потопал в гастроном. Не за продуктами – поговорить с директором. Она поможет разобраться, что здесь не так.

Алексеевна его выслушала, не перебивая. Затем спросила:

– Как фамилия студента, который угрожал?

– Григорович, – сказал Борис.

– Имя-отчество его запомнил?

– Вадим Константинович.

– Плохо дело, – вздохнула Алексеевна. – Константин Сергеевич Григорович – секретарь Минского горкома партии. Сам понимаешь – человек влиятельный. Сыночка от тюрьмы отмажет непременно, и ты ничего не сделаешь. Начнешь настаивать – посадят самого. Нужно было согласиться с капитаном и подписать отказ. Черт с ним, с приемником!

– Если б дело только в нем, – вздохнул Борис. – Сыночек этот разозлил меня. Все пальцы гнул в опорном пункте, дескать, вас плясать заставлю. Козел безрогий!

– С таким папашей можно пальцы гнуть, – просветила Алексеевна. – Нарвешься ты на неприятности.

– Что делать?

– Позовут к инспектору – подпиши бумагу, которую предложит.

– А не поздно?

– Вряд ли, – директор покачала головой. – Ментам так проще: получили заявление – и закрыли дело. Хотя… Квартиру, говоришь, смотрел?

– Интересовался.

– Возможно, ошибаюсь, – Алексеевна помедлила. – Помнишь, перед твоим уходом в армию мы говорили о квартире? Я тогда сказала: ты ее можешь потерять. Полгода в ней отсутствуешь – и утратил право на жилье. Пусть служба в армии – причина уважительная, но могут шахер-махер сотворить. С жильем в столице очень трудно, чтобы получить его, на что только ни идут! Тогда вопрос решили – ты сдал полуторку субквартирантам. Только вот что… У милиции, насколько знаю, есть негласная договоренность с исполкомом. Если арестованный за преступление живет один в квартире и по суду получит срок, его жилье передают ментам. Понятно?

– Вы полагаете?..

– Не знаю, Боря, – Алексеевна вздохнула вновь. – Верить, что такое может вдруг случиться, не хочу. Другое время, партия репрессии публично осудила. За соблюдением социалистической законности в стране следят. Состряпать дело против невиновного? Героя-пограничника? Да я сама в ЦК пойду! Не побоюсь.

– Не нужно, Валентина Алексеевна, – сказал Борис. – Листок бумаги с ручкою найдутся?

– Держи! – придвинула к нему листок и шариковую ручку.

Он взял и написал на нем пять цифр и имя. Отдал директору.

– Если вдруг меня задержат, позвоните. Мой друг Сергей. Отец его юрист, профессор, заведует кафедрой уголовного права. Скажите, что мне нужен адвокат Коган.

– Слыхала про него, – сказала Алексеевна. – Только он берется не за каждое дело. И дорого возьмет.

– За деньги не волнуйтесь – заплачу. Я получил вознаграждение за изобретения. Отцу Сергея Коган не откажет – они давно знакомы.

– Хорошо, – директор спрятала листок. – Как я узнаю, что у тебя возникли неприятности? В милиции не скажут. Кто я для них?

– Инспектор обещал прислать повестку, – сказал Борис. – Как получу, приду сюда, отдам ключи от квартиры. За ними не вернулся, значит, посадили. Тогда звоните другу.

– Ох, Боря! – директор покачала головой. – Ну, прямо, как в тридцать седьмом году. Тогда многие держали дома чемоданчики с вещами для тюрьмы, чтобы, когда придут за ними, с собой все было. Сама не видела, конечно, но мне об этом говорили.

– Спасибо, что напомнили, – сказал Борис. – Подготовлю.

– Тьфу на тебя! – воскликнула директор. – Забудь! Не будет этого!

– Вы только другу позвоните, не забудьте, – попросил Борис.

– Не беспокойся, сделаю, – вздохнула Алексеевна…

***

Следователь Советского РОВД лейтенант Мурин с недоумением листал папку с уголовным делом. За год работы он уже усвоил, что дела, возбужденные дознанием, расследуются милицией халтурно – лишь бы поскорее спихнуть их следствию. Что, впрочем, и понятно. По статье о злостном хулиганстве, где предусмотрено не такое уже малое наказание – до пяти лет усиленного режима, срок расследования сокращенный. Крутись как хочешь.

Только, вопреки обыкновению, в этот раз дознаватель Пинчук буквально выпрыгнул из шкуры. Или из кителя. Протокол осмотра места происшествия составлен каллиграфическим почерком, словно школьница писала. Пускай там ничего не найдено, зато бумага есть, подшита, и Мурину не надо самому тащиться в тот Зеленый Луг. Есть протокол допроса подозреваемого, тот все отрицает. Паспорт задержанного изъят и к делу приобщен. Что там с доказательствами… Порядок. Два допроса потерпевших, две свидетельницы. В общих чертах версию подтверждают: нахал загорал нагишом, в ответ за замечание послал двух положительных парней на три веселых буквы. Когда те предложили прекратить нарушать общественный порядок, пустил в ход кулаки. В реальности, конечно, было все не так: студенты вряд ли изъяснялись протокольно, но сойдет. Исключительный цинизм и особая дерзость негодяя налицо. Что еще? Не судим, не привлекался, так еще не вечер. На учетах в диспансерах не состоит. Ага! После демобилизации из армии на работу не устроился. По сведениям участкового инспектора в общественной жизни района участия не принимал. Непонятно, правда, почему участковый не вынес ему предупреждение о недопустимости тунеядства, но не суть. Тип однозначно отрицательный и аморальный. Что ж, можно предъявлять обвинение и нести постановление об аресте для получения санкции у прокурора. А тот вникать не будет – с хулиганами сегодня строго.

Следователь перевернул последние страницы. Надо же! Дознаватель даже очные ставки провел, хотя уголовно-процессуальный кодекс не позволяет ему этим заниматься. Такие первоначальные следственные действия – прерогатива Мурина. Но не вызывать же потерпевших и свидетелей повторно, тем более – тащить в СИЗО на Володарку… Полдня уйдет коту под хвост. Лучше все исправить.

Мурин вынес постановление о принятии уголовного дела к своему производству задним числом, под той же датой составил отдельное поручение дознанию провести очные ставки. Старания трудолюбивого Пинчука обрели видимость законности.

Осталась ерунда. Составить обвинение: такого-то числа в указанном в материалах дела месте Борис Михайлович Коровка, находясь в состоянии алкогольного опьянения и в обнаженном виде, оскорблял общественную нравственность с исключительным цинизмом. С особой дерзостью оказал сопротивление представителям общественности Вадиму Константиновичу Григоровичу и Виктору Ивановичу Зенькову, пресекавшим его противоправные действия, чем грубо нарушил общественный порядок и выразил явное неуважение к обществу, то есть совершил преступление, предусмотренное ст. 201 ч. 2 УК БССР. Слова казенные, корявые, но для Коровки грозные – ими говорит Закон большой страны. Вот, все в порядке. Осталось самому наведать ИВС. Дать прочитать Коровке постановление о привлечении его в качестве обвиняемого и, не озаботившись особо словами арестанта, составить краткий протокол допроса. Пинчук предупреждал: фигурант упертый. Вину не признает, утверждает, что это потерпевшие на него напали. Однако сообщить ему, что чистосердечное признание облегчает участь, конечно, стоит. Сейчас, не Сталинские времена, конечно, признание царицей доказательств не является, но, если обвиняемый признал вину, суды на направленные им дела смотрят благосклоннее. Не согласится с ним Коровка – не беда. Мурин объяснит: меру пресечения определяет прокурор, а наказание выносит суд. На том его работа завершится. Другие бы дела вот так же быстро щелкать…

***

Дверь за спиной закрылась с лязгом, заскрипел замок. Борис шагнул вперед и огляделся. Камера со сводчатым, кирпичным потолком, с него свисает на шнуре электрическая лампочка. Горит ярко, но в камере все равно немного сумрачно, особенно у двуярусных нар. Сейчас с них на Бориса смотрело множество любопытных глаз. А рожи их хозяев добра не обещали. Как там следователь ему сказал? «Посидишь с блатными в камере, еще не в том признаешься?» Сволочь милицейская… Поперек порога лежало полотенце. А обитатели камеры ждали дальнейших действий новичка.

– Всем привет, – сказал Борис. – Кто тут старший?

– Подойди, – послышалось из угла.

Борис перешагнул полотенце и отправился на голос. Лица обитателей нахмурились. Особенно у седого мужчины с морщинистым лицом. На запястьях его рук – наколки. Знакомые наколки. И лицо его похожее на печеное яблоко, он тоже видел.

– Дядя Саша?!.

– Я тебя знаю? – свел брови к переносице сиделец.

– Ресторан «Журавинка», лето позапрошлого года, – напомнил Борис. – Я с Быком сцепился из-за девушки. Он с пером ко мне полез. Ну, перо я выбил, а его скрутил. Хотел звать милицию, но тут вы подошли и попросили за него. Я согласился разойтись миром. Вы тогда еще бутылку коньяка на мой столик передали.

– Было такое, – хмыкнул дядя Саша. – Обзовись-ка.

– Борис Коровка.

– По какой статье закрыли?

– Двести первой, часть вторая.

– Ну, пацан ты резкий, – дядя Саша улыбнулся уголками темных губ. – Здесь по первой ходке?

– Да.

– Тогда не понимаю. К нам зачем тебя засунули? Люди здесь серьезные сидят, все на зоне не по разу побывали. И статьи у них другие.

– В несознанку я пошел, – сказал Борис, – вот следак и обозлился. Обещал, что посижу тут с вами – и не в том признаюсь. Мент поганый!

– Беспредельщик, – подтвердил сиделец. – Что там в твоей сумке?

Борис стал выкладывать на шерстяное одеяло, принесенное с собой добро. Десять пачек «Примы» – пачки вскрыты и проверены. Следом колбаса в бумаге. На куски порезана небрежно, криво – проверяли при осмотре. Вдруг внутри заточку спрятал? Чай в бумажных пачках, спички и конфеты-леденцы. Шоколадные сидельцам не положены, как и сигареты с фильтром.

– Угощайтесь! – предложил авторитету. – Хлеба только нет.

– Ну, черняшки мы найдем, – хмыкнул дядя Саша. – А за курево благодарю. Наше кончилось вчера, нового пока не передали.

– Забирайте все! – сказал Борис. – Не курю я. Для людей принес.

– Правильный пацан! – одобрил дядя Саша и распорядился: – Щавлик, стол сооруди. Поедим как люди, Боря грева нам принес…

Спустя час Борис лежал на нарах, листая в памяти события последних дней. Две очных ставки, на которых напавшие на него студенты безбожно врали, а Пинчук их только поощрял. На возражения не обращал внимания и в протокол не внес. Борис не стал его подписывать. Инспектора такое не смутило, он просто сделал в документе нужную отметку. Борис рассчитывал, что следователь разберется, но тот с ним встретился лишь для того, чтобы уточнить детали дела.

– Здесь все неправда, – сказал Борис, горя надеждой. – Студенты на меня напали, а не я – на них. Они же пьяные в дымину были, приемник мне разбили. Поговорите с участковым и с дружинниками, они все видели. Пускай расскажут.

– Показания свидетелей и потерпевших, имеющиеся в деле, свидетельствуют об обратном, – пожал плечами лейтенант.

– Они сфальсифицированы Пинчуком. Он приходил ко мне домой и уговаривал отказаться от претензий к Григоровичу, ведь у того отец – секретарь горкома партии. Я отказался, тогда он и состряпал дело.

– Не клевещите на сотрудника милиции! – возмутился лейтенант. – За это можно и привлечь. Рекомендую вам признать вину. Суд это примет во внимание.

– И добавит срок, – сказал Борис. – А я сидеть не собираюсь. Тем более что не за что. Я не согласен с обвинением.

– Вы можете об этом написать, – пожал плечами лейтенант и придвинул протокол. – Имеете такое право.

Борис и написал. И то, что дело в отношении его сфальсифицировано, не забыл упомнить. Лейтенанту это не понравилось, потребовал, чтобы он исправил, грозил, что пожалеет. Борис уперся, потому, наверное, и оказался в камере с рецидивистами. Сейчас же, вспоминая это, он поражался, с каким спокойствием бездушная милицейская машина крутила жернова. Всем на Коровку было наплевать. Но милиционеры в форме – тоже люди, и под мундирами у них – сердца, а там должно быть сострадание или, на худой конец, хотя бы чувство справедливости. Однако нет… Почему? Ведь в СССР имеются законы, их исполнение навроде контролируют. Прокуратура, суд, над ними – партия. Система дала сбой, или она так и работает, ломая судьбы своих граждан, когда те вдруг попытаются напомнить ей о справедливости?

Сейчас Борис не удивлялся, что СССР распался. В той жизни многие писали в интернете, и не только в нем, что случился заговор, инспирированный Западом. Его агенты СССР и развалили. Враги добились своего. Но взять хотя бы те же США. У них, что, нет врагов? Ага. Да пиндосов ненавидит вся планета! Когда Нью-Йорке взорвали башни-близнецы и там погибли тысячи людей, во многих странах ликовали. На улицах плясали… Где только пиндосы не обосрались! Вьетнам, Ирак, Афганистан… Из всех убрались восвояси. И что, Америка распалась? Да хоть бы хны! Выходит, что устройство США покрепче будет, чем у СССР. Хотя советские газеты убеждают, что нет в мире лучше и справедливее страны, чем Союз республик нерушимый. Здесь все для человека. Ну да, конечно. Один из них сейчас кукует в камере, куда попал по сфальсифицированному обвинению.

Боялся ли Борис? На удивление, не очень. Да, временами страх накатывал. Попасть на зону очень не хотелось. Тогда он вспоминал пророчество монаха. Тот предсказал ему клевету с узилищем, и им реченное сбылось. Но далее монах предрек, что Бориса ожидает искушение мирскою славой. В колонии его не испытать, а это означает, что сидеть не будет. Пускай менты пришили дело, но у него имеются друзья, которые помогут. С этой мыслью он уснул…

***

Немолодой мужчина в костюме и рубашке с галстуком переступил порог комнаты, где обитали следователи. Прихрамывая, прошел к середине кабинета. Пока он двигался, Мурин разглядел на пиджаке его медаль и орден. Еще – ортопедический ботинок на одной ноге.

– Матвей Моисеевич Коган, адвокат, – представился вошедший. – Мне нужен следователь Мурин.

– Это я, – встал лейтенант. – Рад видеть вас, Матвей Моисеевич.

– Мы знакомы? – поднял брови адвокат.

– Нет, – лейтенант смутился. – О вас нам на юрфаке говорили.

– Надеюсь, не ругали? – улыбнулся Коган.

– Нет, что вы! – закрутил головой следователь. – Хвалили. Лучший адвокат республики. Чем обязан вашему визиту?

– Городской коллегией адвокатов назначен защищать в суде Бориса Михайловича Коровку. Вы вели следствие по его делу?

– Да, – ответил Мурин. – Но, позвольте… Вы знаменитый адвокат, а там простая хулиганка. Дело-то пустяшное.

– Для кого пустяк, а кому-то заключение под стражу, – хмыкнул адвокат. – Причем, заметьте, не рецидивисту, а гражданину, прежде не судимому. Которому вдруг оказаться в камере – тяжелое испытание. Могу я встретиться с подследственным?

– Да, конечно, – ответил уязвленный этой отповедью Мурин и достал из сейфа папку. – Дело готово. Можно предъявлять обвиняемому и защитнику. Не хотите прямо здесь ознакомиться?

– Давайте соблюдать формальности. Я изучу дело в присутствии подзащитного в изоляторе. У отдела ждет такси, – ответил Коган. – Предлагаю зря не тратить время…

Дорогой Мурин размышлял. Почему защитником столь незначительной фигуры как Коровка, был назначен Коган? Тот, чье имя с восхищением и страхом на устах произносит вся милиция республики? Прокуратура, кстати, тоже. Коган не пропустит ни одной ошибки в деле, небрежности или торопливости. Если захочет, сам встретится с фигурантами дела, уточнит, что же они на самом деле хотели рассказать дознавателю. И тогда держись! В суде развалит обвинение на раз.

«Предупрежу Пинчука, – подумал лейтенант. – Пусть знает. Если накосячил с доказательствами, пускай готовится за это получить. И примет меры. Здесь замешан секретарь горкома партии. Пусть звонит судье и прокурору. Потому что, если вдруг Коровку оправдают, Григоровичу несдобровать. Нам на орехи прилетит…»

Такси доставило их на Володарского к Пищаловскому замку. Под лязг электрических замков, постоянно гремящий в гулких коридорах, следователь провел адвоката, предъявившего ордер юрконсультации, на лестницу, ведущую на второй этаж. Поднявшись по ступеням, они вступили в коридор, где по левую сторону имелись следственные кабинеты, а по правую – «пеналы», куда временно засовывают заключенных, пока за ними не придет конвой. Обоих вид не удивил – бывали в этом коридоре не по разу. Лейтенант зашел во второй по счету кабинет, следом прохромал защитник. Заказав привести подследственного, Мурин предложил Когану присесть.

Кабинет, как и прочие в этом коридоре, представлял собой комнату со скудной мебелью – грубым столом и прикрученными намертво к полу табуретами. Все покрыто толстым слоем краски, как и стены – голые, без плакатов и портретов. Даже столь любимого милицией изображения Дзержинского не наблюдалось. Вид из единственного зарешеченного окна открывается во двор СИЗО.

Ждать пришлось недолго. Скоро дверь открылась, и в кабинет вступил подследственный. Только здесь он опустил руки, до этого сведенные за спиной.

– Присаживайтесь, гражданин Коровка, – сказал Мурин, указав на табурет напротив их стола, и добавил, когда тот подчинился. – Приступим…

Часом позже с той же папочкой в руках он вышел из СИЗО довольный. Процедура предъявления «двухсотки»[1] прошла без затруднений. Для начала Мурин представил Коровке адвоката и испросил его согласия на назначение Когана защитником. Тот не возражал. После чего папка с уголовным делом перешла в руки адвоката. Тот стал ее листать, периодически спрашивая подзащитного об обстоятельствах случившегося. Тот все отрицал, утверждая: «Меня подставили». Коган что-то помечал в принесенной с собой тетради. Мурин, не теряя времени, вел необходимый протокол. Когда беседа завершилась, Коган его молча подписал и посоветовал сделать тоже и Коровке. Тот слегка поупирался, но защитника послушал. После чего Коган попросил следователя оставить их наедине. Лейтенант не возражал. Вложив подписанный сторонами прокол в папку с делом, забрал его и удалился. И вот сейчас, шагая к остановке, думал, что расхваленный Коган не такой уж и страшный. Ходатайств он не заявлял. С подследственным повел себя как обыкновенный адвокат, назначенный по делу в приказном порядке. Затруднений с ним, скорей всего, не будет – особенно, если предпринять намеченные меры. Суд вынесет Коровке приговор, а Мурин после будет всем рассказывать, как расследованное им дело не смог порушить даже сам великий и ужасный Коган…

***

– Коровка – на выход! Без вещей, – велел заглянувший в камеру надзиратель.

Борис встал с нар и направился к двери. Надзиратель отвел его в кабинет, где за столом сидели знакомый ему следователь Мурин и немолодой человек в костюме. На пиджаке его виднелись орден и медаль.

– Здравствуйте, Борис Михайлович, – сказал он, когда его представил Мурин. – Меня назначили вас защищать в суде. Вы согласны?

– Да, – вежливо кивнул Борис, с трудом заставив себя подавить подхлынувшую к горлу радость. Не нужно, чтоб следак ее заметил.

Дальнейшее его немного охладило. Коган задавал ему вопросы спокойно, без эмоций, а, расспросив, без возражений поставил подпись под проколом, подсунутым ему следователем. Когда тот предложил Борису сделать тоже, он уперся, Коган рекомендовал не возражать. С неохотой Борис все же расписался в протоколе. Когда следак ушел, Коган улыбнулся:

– Теперь поговорим, как развалить состряпанную милицией фальшивку. Семейство Щербаченей просило передать вам привет и их уверенность, что скоро встретитесь.

– Спасибо, Матвей Моисеевич! – обрадовался Борис, догадавшись, что адвокат в присутствии Мурина разыгрывал неведомую ему роль. – Благодарю, что согласились стать моим защитником.

– Не стоит благодарности, – улыбнулся Коган. – Давайте для начала подпишем договор об адвокатской помощи. Таков порядок.

Он достал из портфеля и положил на стол несколько листков и авторучку. Не шариковую – перьевую, с золотым пером.

Борис присел и подписал, почти не глядя. Глаз зацепился лишь за сумму в договоре. Копейки…

– Я заплачу вам больше, – сказал, вернув листки и ручку. – Сколько скажете.

– Не нужно, – отказался Коган. – У меня к вам будет просьба. У Щербачени мне сказали, что это вы изобрели протезы из титана, с шарниром на ступне. Это правда?

– Я только предложил идею, – Борис пожал плечами. – Протезы сделали другие люди. Но в авторском свидетельстве я значусь.

– Я держал в руках протез сына Павла Леонидовича, – вздохнул защитник, – хочу себе такой. Это сказка! Легкий и красивый, ходить с ним можно не хромая.

– Как я могу помочь? – спросил Борис.

– Их изготавливают в Комсомольске-на Амуре. Открыли мастерскую при авиазаводе. Но слух уже прошел – там очередь на годы. Знакомых в Комсомольске-на-Амуре не имею – там никого не защищал. Москва и Минск, Ленинград, Махачкала – везде есть благодарные мне люди. В Комсомольске нет. Я попрошу вас написать на завод ходатайство. Изобретателю, да еще Герою не откажут.

– Конечно напишу, – Борис пожал плечами. – И без того б не отказал. Вы ветеран войны.

– Там в очереди тоже ветераны, – сообщил защитник. – Разумеется, я попрошу у вас ходатайство, когда покончим с этим делом и вы выйдете на свободу.

– У нас получится? – спросил Борис.

– Понимаю, сомневаетесь, – улыбнулся Коган. – Против нас играют большие люди. Фамилии произносить не нужно! – упредил Бориса. – Тем более в суде. Но у нас есть преимущество. Закон вы не нарушили, а они пытаются. В таких делах опасаются огласки, а мы ее им обеспечим. Да так, что вздрогнут! – Коган сжал кулак. – Ладно, при Сталине беззаконие творили, но чтоб сейчас? Состряпать обвинение на ровном месте? Посадить в тюрьму Героя? Обнаглели. Окоротим. В те непростые времена людей мы тоже защищали – и вполне успешно: им выносили оправдательные приговоры. Сейчас тем более добьемся. Для начала расскажите мне подробно, как было дело...

Когда Борис умолк – Коган слушал, помечая что-то у себя в тетради, затем спросил:

– Вы о своих наградах милиционерам сообщили?

– Они не спрашивали, – Борис развел руками. Почему сам им не сказал? Менты бы не поверили. В ответ на просьбу привезти удостоверения только б похихикали. В их глазах он более чем клоп – мелкий и вонючий. Скоты в погонах…

– И не нужно говорить, – сказал защитник. – Пусть будет им сюрпризом. О том, что вы инвалид, следователь в курсе?

– Нет.

– Замечательно! – Коган радостно потер ладонями. – Теперь я попрошу вас встать и снять рубашку.

Борис послушался.

– Досталось вам, – вздохнул защитник, разглядев отметины на теле подзащитного. – Война… Одевайтесь. Когда осматривали вас в СИЗО, шрамы в карточку внесли?

– Наверное. Врач вопросы задавал: откуда у меня, и где их получил.

– А следствие не озаботилось на карточку взглянуть, – хмыкнул Коган. – Им же хуже. Значит так, Борис Михайлович. Понадобятся ваши документы на награды, еще – об инвалидности, свидетельства на изобретения. Где они?

– В квартире, в шкафу на верхней полке. Ключи у Валентины Алексеевны, она директор гастронома.

– В милиции их нет?

– Не брал с собой, – Борис впервые за беседу улыбнулся. – Подозревал, что могут задержать, и не хотел, чтоб шарили в квартире. Дознаватель, кстати, очень злился, когда ключей при личном обыске не оказалось. Наверное, собирался привести супругу, чтоб показать квартирку, которую намерился отжать.

– Ну, это меньшее из зол, – заметил Коган. – Могли и документы-то прибрать. С них бы сталось.

– Отморозки, – сказал Борис.

– Интересное словечко, – улыбнулся Коган. – Запомню. Но поступили вы предусмотрительно. Валентина Алексеевна даст мне ключи?

– Я напишу записку.

Забрав ее, Коган встал со стула и протянул Борису руку. Он ее пожал.

– Прощаюсь до суда, – сказал защитник. – Он будет скоро. Свидания мне больше не дадут. Я отыщу свидетелей – настоящих, а не тех, что в деле, и заявлю ходатайство в суде, чтоб их допросили. Потерпите, ждать недолго…

***

Выйдя из СИЗО, адвокат подошел к ждавшему его такси. Водителя он попросил подъехать через два часа, и тот послушался: Когана он знал давно и работал с ним охотно – адвокат хорошо платил. Защитник попросил отвезти его улицу Седых, где зашел в гастроном и обратился к продавщице с просьбой отвести его к директору. Представился ей и сообщил:

– Я виделся с Коровкой, только от него.

– Как он? – взволнованно спросила Алексеевна.

– Бодр и крепок духом, – ответил Коган. – Не переживайте – он боец. В войне с китайцами не дрогнул, а здесь – тем более. Мы победим, но, если вы поможете.

– Что нужно делать?

– Потребуется коллективное письмо, вернее, телеграмма. К ней больше уважения.

– В Центральный комитет?

– Что вы? – закрутил головой Коган. – Спустят на горком, а там… Вы понимаете. В редакцию газеты.

– «Правды»?

– Нет, – ответил Коган. – Партийная газета, и результат случится тот же. В «Известия» отправим. Там журналисты посмелее.

– Они пришлют корреспондента?

– Вполне возможно – случай исключительный. Под судом по сфальсифицированному делу – Герой Советского Союза, защитник острова Даманский. Но если не пришлют, то на контроль поставят и в Минск об этом сообщат. А здесь задумаются. Никому не хочется получить по шапке за неправосудный приговор. Я продиктую текст.

Директор взяла ручку и бумагу.

– Подписывать людей не заставляйте, – заметил адвокат, когда она закончила. – Пусть будет меньше, но чтоб потом не отказались. Ведь будут разбираться. Фамилия и инициалы, подпись. Все это тоже в тексте телеграммы. Недешево вам встанет, но я дам денег.

– Не обижайте! – отказалась Алексеевна. – Чтобы мы Борису пожалели? Его тут любят, им гордятся. Наш грузчик стал Героем! И человек он замечательный.

– Расскажете об этом на суде. Я заявлю вас как свидетеля. Борис ведь рассказал вам о случившемся еще до задержания? О дознавателе, который приходил к нему?

– Расскажу! – подтвердила Алексеевна.

– На заседании суда зал должен быть забит людьми. Сумеете организовать?

– Не сомневайтесь. Выходная смена будет вся.

– Последнее. Мне нужно взять в квартире у Коровки документы для суда, его награды. Вот записка от Бориса.

Алексеевна прочла ее и достала из ящика стола ключи.

– Идемте!..

[1] Имеется в виду ст. 200 УПК БССР, предусматривавшая ознакомление обвиняемого и его защитника с материалами уголовного дела перед направлением дела прокурору и далее в суд, финальная часть предварительного расследования. В современном уголовном процессе РБ и РФ производится по схожим правилам.

Глава 4

4.

«…На войне я был трижды ранен, и все три раза смертельно. Уважаемый редактор, сделайте меня инвалидом!..»

Ольга хмыкнула, взяла типографский бланк и стала заполнять его четким девичьим почерком. В исполком города Саранска. Направляем вам для реагирования письмо гражданина… Просим разобраться и о принятых мерах сообщить автору и редакции… Приколов к письму бланк скрепкой, она отложила его в сторону. Заведующая отделом завизирует ответ, письмо вложат в фирменный конверт «Известий» и отдадут в отправку. К концу дня таких конвертов по отделу наберется сотни. Пишут граждане в редакцию, просят разобраться и помочь. Газете доверяют больше, чем своим властям. Ни одно обращение в СССР не должно остаться без внимания, потому «Известия» содержит многочисленный штат отдела писем. В нем проходит практику Ольга Ковалева, студентка факультета журналистики. Да, работа ей досталась нудная, тоскливая, но зато – в «Известиях», а не где-нибудь в Саранске в городской газетке. Хотя там, возможно, было б интереснее. Ей бы поручили написать заметку, зарисовку, может быть – и очерк. В «Известиях» такого не дождешься. Журналисты здесь один другого знаменитее. Взять того же Аграновского.[1] Публицист, писатель и художник – глыба, а не человек. Кто с ним рядом Ольга Ковалева? Пусть и перешла на пятый курс журфака МГУ, но всего лишь практикантка. Разобраться с почтой, подготовить на ее основе небольшой разбор для предпоследней полосы – вот и все, что ей доверили. А ведь хочется другого. Написать статью, которая заставит всколыхнуться общество, вызовет поток звонков, писем от читателей, сделает ее известной. Той, чье имя на слуху у всех…

Повздыхав немного, Ольга собралась и взяла новое письмо. «Уважаемая редакция! Я прошу заделать половую щель у моей соседки. А не то, когда у нее течет, у меня – капает…»

Ольга фыркнула и засмеялась. Улыбаясь, взяла бланк и заполнила его каллиграфическим почерком. Пусть там с этой щелью разберутся… Вновь хихикнув, протянула руку за другим письмом.

Это оказалась телеграмма – длинная, на нескольких бланках, схваченных железной скрепкой. «УВАЖАЕМАЯ РЕДАКЦИЯ ВСК ПО НАДУМАННОМУ ОБВИНЕНИЮ В МИНСКЕ АРЕСТОВАН ЗПТ ПРИВЛЕКАЕТСЯ К УГОЛОВНОЙ ОТВЕСТВЕННОСТИ ГЕРОЙ СОВЕТСКОГО СОЮЗА ЗПТ КАВАЛЕР ОРДЕНА ЛЕНИНА БОРИС МИХАЙЛОВИЧ КОРОВКА ТЧК БОРИС МИХАЙЛОВИЧ ОТЛИЧИЛСЯ В СОБЫТИЯХ НА ОСТРОВЕ ДАМАНСКОМ ЗПТ ГДЕ БЫЛ ТЯЖЕЛО РАНЕН И ПРИЗНАН ИНВАЛИДОМ ТЧК ТЕМ НЕ МЕНЕЕ ЗПТ СЛЕДСТВИЕМ СОВЕТСКОГО РОВД МИНСКА ОН ЗАКЛЮЧЕН ПОД СТРАЖУ И ПОМЕЩЕН В КАМЕРУ К РЕЦИДИВИСТАМ ТИРЕ УГОЛОВНИКАМ ТЧК В ОТНОШЕНИИ КОРОВКИ ТВОРИТСЯ НАСТОЯЩИЙ ПРОИЗВОЛ ТЧК КОЛЛЕКТИВ ГАСТРОНОМА НОМЕР… МИНСКА ЗПТ ГДЕ БОРИС МИХАЙЛОВИЧ ТРУДИЛСЯ ДО ПРИЗЫВА В АРМИЮ ЗПТ ВОЗМУЩЕН ПРОИСХОДЯЩИМ ТЧК ПРОСИМ ВАС ВМЕШАТЬСЯ И ПРИСЛАТЬ КОРРЕСПОНДЕНТА ТЧК АДРЕС… ТЕЛЕФОН ДЛЯ СВЯЗИ В МИНСКЕ… ВАЛЕНТИНА АЛЕКСЕЕВНА ТЧК»

Далее шли подписи, Ольга насчитала их почти три десятка. Несколько мгновений она смотрела на разложенные перед нею бланки, а затем схватила трубку телефона. Набрала на диске «07».

– Станция, вас слушаю, – раздалось в наушнике.

– Герань, двести двадцать два, – назвала Ольга код редакции. По нему редакции предоставляют связь с другими городами СССР. Прочим гражданам нужно покупать талон на почте или же звонить в кредит с его последующим погашением. – Город Минск, номер телефона…

– Ждите… – в трубке раздались гудки.

В ожидании соединения Ольга вновь прочла текст попавшей к ней на стол необычной телеграммы. Удивительно, что ее не выделили сразу и не отнесли к заведующей отделом писем – наверное, в почте затерялась. Если сведения в тексте достоверны… Она едва не задохнулась под нахлынувшими чувствами. Это шанс для журналиста – редкий и заманчивый. Тот же Аграновский ухватился бы за него двумя руками. Только Ольга не отдаст. Разумеется, какой-то там студентке не доверят ехать в Минск разбираться в этом сложном деле. Только Ольга не простая практикантка. У нее отец – зам заведующего отделом пропаганды ЦК КПСС. Под его началом – сектора печати, телевидения и радио, издательств и торговли книгами. Именно они подбирают кандидатов в главные редакторы и других начальников, контролируют их деятельность. В редакциях об этом знают, потому имя Ковалева произносят с придыханием. Сам в прошлом журналист, Нил Семенович прекрасно разбирается в редакционной кухне. Ему пойдут навстречу. Один его звонок – и Ольга проходит в практику в авторитетнейшей газете СССР. Другой – и ей поручат ехать в Минск. Дадут ей статус специального корреспондента…

Трель телефонного звонка вернула Ольгу из мира грез. Она схватила трубку.

– Заказывали Минск? Соединяю…

Спустя несколько гудков в наушнике раздался женский голос:

– Гастроном. Слушаю.

– Валентина Алексеевна? – спросила Ольга. Дождавшись подтверждения, заговорила: – Здравствуйте. Редакция «Известий». Меня зовут Ольга Ковалева. Получили вашу телеграмму. Я хочу спросить: подтверждаете изложенные в ней факты?

– Да, конечно, – оживилась собеседница. – Спасибо за звонок. Мы на вас надеялись. Приезжайте, разберитесь, очень вас прошу. То, что здесь творит милиция, не назвать приличными словами. Негодяи и подонки!

– За Коровкой точно нет вины?

– Ручаюсь! – подтвердила Алексеевна. – То, что он подрался с хулиганами, мне Борис сказал еще до того, как его арестовали. Никого не трогал, сидел, слушал музыку на пустыре. А эти налетели, радиоприемник разломали, попытались его бить. Есть несколько свидетелей, которые все это видели. Участковый даже протокол на алкоголиков составил. Но в Советском РОВД все переиграли – хулиганом сделали Бориса. Потому, что один из напавших на него – сын секретаря Минского горкома партии… А Борис сирота, живет в квартире один, милиция хочет ее для своих забрать. У кого – у инвалида!

Они еще поговорили. Минут Ольга не экономила – редакция заплатит. «Известия» – богатая газета, и денег у нее много.

– Хорошо, – сказала, наконец. – Я обязательно приеду.

– Поспешите! – попросила собеседница. – Заседание суда тридцатого июля – три дня осталось, считая и сегодняшний.

– Постараюсь, – сообщила Ольга. – Перед отъездом позвоню. До встречи!

Покончив с разговором, она направилась в редакционную библиотеку. Там взяла номера «Ведомостей Верховного Совета СССР», начиная с третьего. Пролистав их, обнаружила указ, датированный 21-м марта. Борис Михайлович Коровка в нем значился. Герой Советского Союза… «Бинго!» – как воскликнул бы американец, но Ольга такого выражения не знала, потому лишь хмыкнула. Телеграмму она бессовестно стащила, сунув ее в сумочку, и увезла домой.

Нил Семенович возвратился с Старой Площади как обычно поздно – Ольга еле дождалась. Подождав, пока отец покончит с ужином, заглянула в кабинет.

– А, студентка-практикантка, – улыбнулся Нил Семенович. – Как успехи на работе?

– Вот! – Ольга положила перед ним на стол стащенную телеграмму.

Нил Семенович ее внимательно прочел, перевел взгляд на дочку.

– Факты достоверные?

– Я звонила этой женщине, – сказала Ольга. – Мы о многом с ней поговорили. Непохоже, чтобы врала. Вся причина в хулигане, напавшем на Коровку. Он сын секретаря горкома партии. Потому Герой Советского Союза, награжденный за Даманский – это, кстати, я проверила, – превратился в обвиняемого.

– Да они там в Минске охренели! – возмутился Нил Семенович. – Ладно бы отмазали сыночка от тюрьмы – это сплошь и рядом. Но шить дело невиновному, да еще Герою? Предлагаешь мне вмешаться?

– Нет, – сказала Ольга. – Я хочу поехать в Минск как спецкор «Известий».

– А сумеешь разобраться? – поднял бровь отец. – Дело непростое. Аграновскому под силу, но тебе – не знаю.

– Справлюсь, – поспешила дочка. – Скажешь, будут мне мешать? Я приеду в Минск инкогнито и соберу материалы до суда.

– Не получится, – покрутил головой отец. – Чуть заселишься в гостиницу, мгновенно разузнают. Ты предъявишь там командировочное удостоверение, без него ведь номер не дадут. А администратор тут же позвонит начальству. Не успеешь вещи разложить, как оно примчится. Как же, прибыл в Минск спецкор «Известий»! Станут спрашивать тебя: зачем приехала, а потом потащат в ресторан, попытаются споить. Знаю.

– Жить в гостинице не собираюсь, – сообщила Ольга. – Валентина Алексеевна предложила мне отдельную квартиру. В ней Коровка жил перед тем, как его арестовали. Говорит, что он будет только рад. Обещала, что накормит и напоит, лишь бы в деле помогла.

– За других бы так же заступались! – покрутил головой отец. – Да, похоже, что Коровка этот – человек хороший. Перед армией у них трудился, а они и спустя два года не забыли, на защиту поднялись. Ладно. С Толкуновым[2] я поговорю.

– Папка! – Ольга бросилась ему на шею…

Когда дочка убежала, Нил Семенович проводил ее довольным взглядом. Ольга вся в него! Острый нюх на сенсационный материал, смелость и решительность. Не боится трудной темы и начальников, которые ей могут помешать. Он когда-то тоже был таким. В областной газете смело раскрывал в статьях факты нерадивости и головотяпства. Было много недовольных, в том числе партийное начальство, только Ковалева это не смутило. И его заметили, для начала пригласив работать в «Правде». За пять лет он сделал там блестящую карьеру, заняв должность заместителя главного редактора. Но пробыл на ней совсем недолго – пригласили в аппарат ЦК КПСС, сходу предложив стать заместителем заведующего отделом пропаганды. Время было на дворе такое – первый секретарь ЦК[3] энергично вычищал сталинские кадры, ставя на их место молодых. Вот и Ольга может повторить его судьбу. Хотя супруга будет недовольна: хочет видеть дочку женою дипломата. Жениха ей отыскала – молодого, перспективного, сына заместителя министра иностранных дел. Нил Семенович не слишком возражал – если Ольга хочет замуж за Геннадия, значит, так тому и быть. Парень только что МГИМО закончил, в МИД распределили, ожидает назначения в посольство за границей. Только холостому путь туда заказан, вот и суетился вокруг Ольги. Дело продвигалось к свадьбе, но внезапно между молодыми будто кошка пробежала – встречи прекратились. На вопросы Ковалева и его супруги, Ольга зло ответила, что Геннадия не хочет больше знать. Мать пытается их помирить – ей Геннадий очень нравится, да и партия блестящая, – только у нее пока не получается.

«Будь, что будет, – заключил в итоге Нил Сергеевич. – Помирится Ольга с женихом – попляшу на свадьбе молодых. Нет – пусть делает карьеру в журналистике. Если справится с заданием – прогремит на весь Союз. Тема-то какая благодатная! Аграновский желчью изойдет, что досталась не ему. Ничего, он и без того большая знаменитость. Нужно двигать молодых. Ну, а Ольгу я немного подстрахую – неизвестно, что там будет в Минске. Девочка совсем неопытная…»

***

В аэропорт Ольгу отвезла редакционная «Волга». Подхватив свой чемодан, она поспешила к зданию аэровокзала – время поджимало. Нужно выкупить билет, забронированный редакцией, регистрация, посадка… Не хотелось б опоздать. Этого, однако, не случилось: скоро Ан-24 с собкором на борту разогнался по бетонной полосе и поднялся в воздух. По пути к столице Белоруссии Ольга вспоминала прошедшие события. Для начала у нее случилась беседа с Толкуновым. Главный пригласил ее к себе с утра. Прочитал пришедшую в редакцию телеграмму, расспросил, как будет действовать, на прощанье пожелал удачи. Ольге скоренько оформили удостоверение спецкора, а еще – командировку. Выплатили деньги на расходы. Не сказать, чтоб Ольга в них нуждалась – папа дочку не обидел, но сказали, так положено. С этим провозились до полудня, потому пришлось спешить в аэропорт…

В Минске ее встретили. Из редакции Ольга позвонила Валентине Алексеевне, сообщила номер рейса и время прибытия. Поэтому, войдя в аэровокзал, быстро разглядела средь толпы встречающих женщину в белой блузке и джинсовом, на пуговицах, сарафане. Свой наряд ей Валентина Алексеевна подробно описала. Рядом с ней стоял немолодой мужчина в костюме и сорочке с галстуком. Подойдя ближе, Ольга разглядела на его пиджаке орден и медаль.

– Здравствуйте, – сказала, ставя чемодан на пол. – Валентина Алексеевна? Я Ольга Ковалева из «Известий».

– Здравствуйте, – заулыбалась директор гастронома. – Спасибо, что приехали.

– Приветствуем вас в столице Белоруссии, – поддержал немолодой мужчина. – Разрешите, я представлюсь. Коган Матвей Моисеевич, адвокат. Буду защищать Бориса Михайловича в суде.

– Рада познакомиться, – Ольга протянула ему руку. Коган ее с почтением пожал. – Идемте! – подхватил он чемодан спецкора. – Нас ждет такси.

По пути, будто сговорившись, дела не касались: болтали о погоде и архитектуре Минска. В столице Белоруссии Ольга прежде не бывала, поэтому разглядывала с интересом помпезные дома вдоль проспекта Ленина, аллеи лип на тротуарах, парки, скверы… Центр Минска походил немного на Москву, но еще более – на Ленинград.

– Оттуда архитекторы после войны приехали, – подтвердил ее догадку Коган. – Минск лежал в руинах, его, считайте, строили с нуля. Отлично помню эти времена. После трудового дня люди выходили разбирать развалины, всем нам доводили строгие задания: где, сколько кирпичей собрать. Из них и возводили новые дома. Они ведь потому под штукатуркой, что выглядели неприглядно: кирпич-то разномастный. Где-то старый, а где и новый уложили. А чтобы однотонный, как до революции, так таких домов, считайте, нет почти.

Такси отвезло их на улицу Седых. Там они зашли в подъезд, поднялись на второй этаж. В квартире Валентина Алексеевна ушла на кухню ставить чайник и резать бутерброды, а Ольге Коган предложил присесть за стол в просторном зале.

– Извините, Ольга Ниловна, – начал разговор. – У меня такой вопрос. Ковалев Нил Семенович, зам заведующего отделом пропаганды ЦК КПСС – ваш отец?

– Как узнали? – удивилась Ольга.

– Догадался, – довольно улыбнулся адвокат. – Просто сопоставил факты. Валентина Алексеевна сказала: к нам приедет журналист «Известий», молодая женщина, Ковалевой Ольгой Ниловной зовут. Тут я и задумался: тема непростая, почему же ей доверили? С журналистами дружу и неплохо разбираюсь в вашей кухне. Знаю, о делах судебных пишут люди с опытом, а они, как правило, мужчины. Позвонил знакомому из БелТА.[4] Уникальнейший специалист! В официальных сообщениях чрезвычайно важно перечислить руководство в правильном порядке – кто за кем идет. Например, секретарей в ЦК довольно много, и вот кто из них главнее, не считая первого, конечно? Тут непросто, ошибешься – и получишь неприятности. Мой знакомый их и расставляет – для того и держат. Всех руководителей знает и еще ни разу не ошибся. Он мне и сказал: в ЦК КПСС работает Нил Семенович Ковалев, он курирует дела печати. И, вполне возможно, что его дочь трудится в «Известиях».

– Я на практике, – призналась Ольга. – Студентка, пятый курс журфака. Но вы правы: если б не отец, то меня сюда бы не прислали. Наверное, это плохо?

– Что вы! – покрутил Коган головой. – Это просто замечательно. Вот теперь я полностью уверен в исходе дела.

– Почему?

– Суд подумает, что дело на контроле у ЦК КПСС, и не решится вынести неправосудный приговор.

– Как они узнают, чья я дочь?

– Найдутся люди, просветят, – уклончиво ответил адвокат. – У меня к вам просьба, Ольга Ниловна. У вас ведь есть блокнот?

– Конечно, – удивилась Ольга. – Даже не один.

– Завтра суд. Мы туда поедем вместе. Я попрошу вас занять стул на первом же ряду. Сесть там и на виду суда записывать происходящее в блокнот. Судья заметит, непременно спросит: кто вы, почему ведете запись. Вы ему представитесь, покажете удостоверение спецкора… – Коган улыбнулся. – Вот и все. Сделаете?

– Да, – кивнула Ольга.

– Спасибо, – Коган поклонился. – Буду вам обязан. Вы замечательная девушка! Красавица и умница.

Ольга засмущалась. Тут, к счастью, появилась Валентина Алексеевна с подносом. Поставила на стол три чашки, сахарницу, чайник и тарелку с бутербродами. Все трое принялись чаевничать. Бутерброды оказались вкусными: с икрой, колбаской, сыром, ветчиной. Ольга ела с удовольствием. Не отставал и Коган – все больше налегал на те, которые с икрой. Перекусив, он встал и распрощался, сославшись на дела.

– Валентина Алексеевна, – попросила Ольга, – расскажите о Борисе. Мне нужно для статьи.

– Давайте так, – сказала ей директор. – У меня дела, я отлучусь, но вечером приду – и не одна, с сотрудницами. Вот вместе и расскажем. Вы пока располагайтесь, разложите вещи. Примите душ, горячую воду недавно дали. В шкафу лежат альбомы с рисунками Бориса. Полистайте их. Он у нас талант, в Суриковский институт зачислен без экзаменов. Захотите есть – так холодильник полон. Не скучайте, буду скоро.

Она собрала со стола посуду, помыла и ушла. Ольга притащила чемодан, достала вещи, сложила и развесила в шкафу – места там хватало. Кое-что пришлось отгладить: благо электрический утюг и принадлежности к нему нашлись. Разобравшись с этим, Ольга сняла сарафан и с халатиком в руках посетила ванную. Поплескалась в душе, смыв с себя дорожный пот. Ванная в квартире оказалась чистой, мыло и шампунь – на полочке. Бедненько, но аккуратно, как во всей квартире. Будущий герой статьи убирается здесь сам? Женского присутствия в квартире не ощущалось. Нет вещей, косметики и прочего. А на окнах – простенькие занавески, женщина повесила бы шторы. Странно. Парень-то с квартирой, такие быстро обзаводятся подругами.

Воротившись в комнату, Ольга извлекла из шкафа толстые альбомы, разложив их на столе, принялась листать. Очень скоро увлеклась. Рисовал Коровка замечательно. Люди на его портретах выглядели как живые. Улыбались, чуточку грустили, некоторые смотрели вдаль задумчиво. Их характеры читались влет. Были жанровые сценки из армейской жизни, в большинстве своем смешные. Обнаружился автопортрет. То, что это сам Коровка, Ольга догадалась по наградам на пиджаке героя. Борис изобразил себя сидящим за столом, перед ним стояли две раскрытые коробочки и лежала грамота. Взгляд задумчивый и грустный. Он как будто вспоминал тот бой, за который был удостоен звания Героя, и чего он ему стоил.

«Удивительно красивый парень, – промелькнула мысль у Ольги. – Он такой на самом деле или же себе польстил?» Среди вытащенных ей альбомов один был с фотографиями, Ольга принялась его листать. На снимках большей частью наблюдались женщина и мальчик. Вот он кроха, вот уже подрос, вот стоит почти что вровень с матерью. Черты лица как на портрете, но немного странные – в них как будто не отражался разум. Нашлись в альбоме и фотографии с границы. Вот на них Борис похож на свой портрет, хотя, конечно, на листе альбома он красивее. Подумав, Ольга разыскала ножницы и вырезала ими из альбома автопортрет Бориса. Сунула его в свой чемодан. Замечательная выйдет иллюстрация к ее статье! Себе Коровка новый нарисует…

В дверь позвонили. «Валентина Алексеевна пришла», – решила Ольга и направилась в прихожую. Однако на площадке оказался незнакомый парень – высокий, симпатичный.

– Вы Ольга Ковалева, спецкор «Известий»? – спросил, когда она открыла.

– Да, – подтвердила Ольга. – А вы кто?

– Друг Бориса, на одной заставе с ним служили. И воевали вместе. Меня зовут Сергей. Нам позвонила Валентина Алексеевна и сказала, что вы приехали. Хотел бы рассказать вам о Борисе.

– Заходите! – предложила Ольга…

С Сергеем засиделись. Он говорил, она писала. Затем явилась Валентина Алексеевна и привела с собой сотрудниц. Снова говорили. Блокнот у Ольги скоро кончился, она взяла второй. За окном сгущались сумерки, когда все разошлись, оставив Ольгу в одиночестве. Она прибрала со стола – чай пили постоянно, посетила ванную и, расстелив постель, устало растянулась на диване. День выдался на редкость суматошный, но очень плодотворный. Материала ей наговорили на пять статей. Не страшно – лишнее отбросит.

«Неужели этот парень впрямь такой хороший? – размышляла Ольга, смежив веки. – Нет, понятно, почему его Сергей его так хвалит. Служили вместе, да еще Борис его от смерти спас. Но работники торговли… Телеграмму-то они прислали. И ведь сообщают факты. Был комсоргом на заставе, командиром отделения. На Даманском бился храбро и умело. Спас раненого офицера и бойцов, сам был ранен. Он не пьет, не курит, до призыва добросовестно трудился в гастрономе. А еще талантливый художник, сочиняет песни, сам играет и поет. Не могу поверить. И такого захотели посадить… Повезло, что мне попала эта телеграмма! Ну, держись, товарищ Аграновский! Обзавидуешься!

С этой мыслью и уснула…

***

Настроение у Савчука было хуже некуда. В судебном заседании предстояло рассмотреть дело, которое ему не нравилось. Нет, на первый взгляд повода придраться не имелось. Для типичной хулиганки расследование проведено добросовестно и полно. Показания свидетелей и потерпевших, протоколы очных ставок и осмотра места происшествия… Обвиняемый не согласился с доказательствами и представил свою версию события? Что ж, бывает. В заседании ее придется огласить? Ерунда. Савчука тревожило совсем другое. Первое – защитник обвиняемого Коган. Чтобы знаменитый адвокат согласился защищать простого хулигана? Что-то не вязалось. И в распорядительном заседании Коган вел себя довольно странно: никому не возражал и не заявлял ходатайств. А ведь мог бы, если б что-то знал, ходатайствовать о дополнительном расследовании. В его практике хватало дел, прекращенных на этой стадии. И Савчук ему бы вряд ли отказал: иметь дело с Коганом ни один судья в республике добровольно не захочет. Только Коган промолчал. Это означало, что он намерен развалить дело в судебном заседании, где добиться оправдательного приговора.

Ну, и хрен бы с ним – Савчуку плевать на милицейских следователей, недовольство их начальников. Только председатель, поручая ему это дело, строго-настрого предупредил:

– Этого Коровку нужно посадить – года на два минимум.

– Почему? – спросил Савчук.

– Мне звонили из горкома. Там один из потерпевших – сын секретаря Григоровича. Понял?

– Да, – сказал Савчук, забирая тоненькую папку.

Он подобных «указивок» не любил, впрочем, как другие судьи. Нет, конечно, мог не согласиться. Но тогда с работой нужно попрощаться: на новый срок не изберут, даже выдвигать не станут.[5] Это в лучшем случае. При особом отношении отстранят от дел еще и раньше. И куда потом ему идти? В адвокаты? Там коллегия решает, принять или нет, ну а председателю, конечно, позвонят… Повезет – устроишься юрисконсультантом на заводе, станешь там листать бумажки, получая скромную зарплату. Только если вдруг в горкоме на него обидятся всерьез, то и должность юрисконсультанта бывшему судье не светит. Слесарь или токарь. Но когда тебе за 40, поменять профессию совсем не тянет.

Наверное, чтобы он не передумал, заседателей по делу подобрали соответствующих: Тимофея Карповича с Таисией Григорьевной. Два пенсионера. Первый – старый большевик, начетчик, сталинист, хулиганов люто ненавидит, постоянно требуя для них лишения свободы. И Таисия Григорьевна, в прошлом школьная учительница, постоянно ему вторит. Наверное, натерпелась от своих учеников. С ними если и захочешь никого не оправдаешь. Скажут: «Посадить!» – и выполняй.[6] Надо же было этому Коровке повстречаться с сыном Григоровича…

Мрачные мысли Савчука прервала заглянувшая в кабинет секретарь.

– Станислав Адамович! – выпалила с порога. – Там, там…

– Что? – насторожился судья.

– Полный зал народу, – наконец собралась секретарь. – Мест всем не хватило, многие стоят в проходе.

«Это вдруг с чего? – впал Савчук в недоумение. – Подсудимый – сирота, близких родственников не имеет. После армии не работал. Не должно быть у него знакомых много, да еще решивших поддержать его в суде. Странно, очень странно…»

– Пусть стоят, – сказал секретарю. – Если им так хочется. Отправляйся в зал, мы скоро начинаем.

Бросив взгляд на часы, он набрал на телефоне номер дежурного Советского РОВД.

– Из районного суда вас беспокоят, – сообщил поднявшему трубку офицеру. – Я судья, Савчук Станислав Адамович. Через пять минут начнется заседание, а у нас набился полный зал желающих его послушать. Многие толпятся в коридоре. Попросил бы вас прислать наряд – присмотреть, чтоб не случилось беспорядков. Вышлете? Спасибо!

Положив обратно трубку, он взглянул на заседателей, примостившихся на стульях у стены.

– Что ж, товарищи, пора нам начинать…

[1] А.А. Аграновский – популярный советский журналист, очерки которого в СССР зачитывали до дыр. Старший брат не менее знаменитого В.А. Аграновского, работавшего в газете «Комсомольская правда».

[2] Лев Николаевич Толкунов возглавлял в то время редакцию «Известий».

[3] Н.С. Хрущев. Он действительно проводил такую кадровую политику. Для примера. Главным редактором главной партийной газеты БССР «Советская Белоруссия» в 60-е стал А.К. Зинин, которому на момент назначения на эту должность было 28 лет. Редактором, к слову, он был замечательным.

[4] БелТА – Белорусское телеграфное агентство. Во времена СССР и в настоящее время – ведущий информационный ресурс Беларуси.

[5] Судьи основного звена советской судебной системы – районного (городского) народного суда избирались населением. Но формально. Фактически же судей назначали. Народных заседателей избирали на собраниях трудовых коллективов и ветеранских организаций. Среди них было много пенсионеров.

[6] Приговор в советском районном (городском) суде выносился большинством голосов трех судей, участвующих в процессе: председателя, профессионального судьи, и двух народных заседателей. Права у всех были одинаковыми, так что, если заседатели настоят на своем мнении, судье придется выполнить их волю. Хотя ситуация, прямо скажем, редкая. Не случайно зэки называли заседателей «кивалами» – от слова «кивать», соглашаться.

Глава 5

5.

Появление в деле Когана встревожило Пинчука. Хотя Мурин уверял, что адвокат ведет себя индифферентно, следствию препятствий не чинит, капитан с ним не согласился. Этот хитрый сионист[1] обманул неопытного следователя, не раскрыв перед лейтенантом заготовленные им козыри, на суде же он их выложит непременно. И тогда… Капитан не сомневался: в суд и прокуратуру позвонили из горкома партии, дав им нужное «цэу»[2], только Коган – битый волк и прекрасно это знает. И, раз взялся защищать Коровку, значит, козырь держит в рукаве. Репутация у адвоката соответствующая, дело если не развалит, то наказания для подсудимого добьется минимального. Капитану как-то рассказали: раз в Москве судили расхитителя. Там размер украденного был таков, что виновному грозило лет 15 с конфискацией имущества. Родственники подсудимого обошли московских знаменитых адвокатов. Те просили 10 тысяч за защиту, гарантируя виновному 10 лет колонии – с конфискацией, естественно. Родственников это не устроило, кто-то посоветовал им Когана. Тот за дело взялся, запросив за помощь полторы тысячи рублей и командировочные. В результате расхититель получил два года общего режима и без конфискации. Если для Коровки адвокат добьется условного наказания, это может быть устроит Григоровича, но никак не Пинчука. Все его старания пойдут насмарку, ведь квартира остается фигуранту. Потому Пинчук решил прийти на заседание суда, чтобы вовремя вмешаться, если вдруг потребуется. Например, дать «цэу» свидетелям. Их ведь выставят из зала заседаний, будут вызывать туда по очереди. Если первый, вернее, первая, «поплывет», Пинчук тихонько выйдет в коридор, где и побеседует с другой.

С капитаном увязался Мурин. Лейтенанту захотелось посмотреть, как расхваленный и грозный Коган облажается в представленном им деле. Оба отпросились у начальника отдела (тот не возражал) и отправились на улицу Якуба Коласа. Там в желтом двухэтажном здании располагался суд Советского района.

Первой неприятной неожиданностью для Пинчука стало многолюдье в коридоре перед входом в нужный зал. Поначалу он решил, что перепутал: суд по делу хулигана состоится, может быть, не здесь, только лист бумаги с текстом, прикрепленный кнопками к двери, убедил его в обратном. Объявление гласило: в этом зале суд рассмотрит дело фигуранта. Но тогда откуда люди, ведь Коровка – сирота? Кто, зачем привел сюда толпу? Коган? Очень может быть. Настроение у Пинчука, без того не радужное, покатилось вниз. Что задумал хитрый сионист?

Мурин тоже удивился, но переживать не стал. Больше зрителей – больше свидетелей позора адвоката.

– Надо бы места скорей занять, – предложил инспектору. – Вон народу сколько набежало! Могут не достаться.

Капитан с ним согласился. Офицеры просочились в зал, где и сели недалеко от входа. Если нужно будет выйти незаметно, то отсюда – в самый раз. Вслед за ними в зал потекла другая публика. Скоро все сидячие места закончились, только те, кому их не хватило, не ушли, встав в проходе или возле стен. Капитана это снова удивило. Странно. Суд затянется на день, вряд ли меньше, зрители готовы столько простоять? Кто для них Коровка?

А тем временем заседание двигалось к началу. Заняли свои места прокурор и адвокат, секретарь суда разложила на столе бумаги, приготовившись вести протокол. Через боковую дверь конвой доставил подсудимого. Подведя Коровку к предназначенной ему скамье,[3] милиционер снял с него наручники, жестом приказав ее занять. Подсудимый подчинился, перед этим бросив взгляд на зал и помахав публике рукой. Этот жест собравшиеся встретили одобрительным гулом. Подсудимый был одет в рубашку с длинным рукавом, брюки, туфли. Все отглажено, начищено, непохоже, что провел недели в камере СИЗО. Адвокат, конечно, постарался: заявил ходатайство суду, ну а тот не отказал, разрешив вещевую передачу.

– Встать, суд идет! – объявила секретарь.

Зрители поднялись. В зал вошли судья и заседатели. Подойдя к своим местам, заседатели устроились на стульях, председатель предложил присесть и публике. Дальше началась обычная рутина: объявление рассматриваемого дела, представление суда. Секретарь доложила о явке в суд защитника и прокурора, подсудимого, свидетелей и потерпевших.

– Свидетелей прошу из зала удалиться, – объявил судья. – Ожидайте в коридоре вызова на заседание.

Подождав, пока те выйдут, он продолжил:

– Подсудимый, встаньте! Ваше имя, отчество, фамилия?..

Покончив с протокольными вопросами, Савчук стал зачитывать обвинительное заключение.[4] Бубнил, привычно, боковым зрением отслеживая реакцию зала, подсудимого, защитника. Лица у пришедших в заседание морщились, но вели они себя прилично – не было ни возгласов, ни реплик. Может быть, тому способствовал вызванный судьей наряд милиции. Два сержанта встали возле входа и посматривали в зал сурово. Подсудимый тоже молча слушал, на лице защитника эмоций не читалось. Ну, так это Коган…

– Приступаем к допросу подсудимого, – объявил Савчук, покончив с чтением. – Подсудимый, встаньте. Что вы можете сказать по поводу обвинения, обстоятельств дела?

– Да вранье там все – до последней запятой, – ответил подсудимый. – Я не трогал этих обормотов – отдыхал и слушал музыку. Кстати, был одет и трезвый. Я не пью, это подтвердит любой, кто меня знает. Они мимо шли, а потом вдруг этот налетел, – он ткнул пальцем в Григоровича, – засадил ботинком по приемнику и сломал его. Я, конечно, возмутился, ну, а он мне – кулаком. Только успокоил этого, как дружок его нарисовался. Тоже драться захотел. Ну, а мне что, щеку подставлять?

– Получается, на вас напали беспричинно, – хмыкнул заседатель Карпович. – Не находите, что это странно?

– Чего ж тут странного? – ответил подсудимого. – Оба были пьяными. Это и другие видели: участковый, два дружинника, девчонка. Нас всех отвели в опорный пункт, где инспектор и составил протокол. Написал, как было, и свидетели под этим подписались. Только в деле протокола нет, как и показаний тех свидетелей. Но зато возникли вдруг другие – те, кто ничего не видел и на месте драки не присутствовал.

– Отчего же так случилось? – ядовито улыбнулся заседатель.

– Оттого, что у одного из этих хулиганов папа – большой начальник, – пожал плечами подсудимый. – И его сынок в опорном пункте этим козырял, угрожая всем нам неприятностями. Не соврал, как видим. Поэтому я подсудимый, ну, а он здесь, типа, потерпевший.

В зале недовольно загудели, кто-то выкрикнул: «Позор!»

– Призываю всех к порядку! – постучал ладонью по столу Савчук. – Нарушителей я удалю из зала. Вас, подсудимый, – тоже. Прекратите провоцировать публику инсинуациями. Вам все ясно?

– Понял, гражданин судья, – ответил подсудимый.

Савчук поморщился. К ответу не придраться, но как он это произнес… И еще это «гражданин». Ведь пока не осужден.

– Вопросы к подсудимому от обвинения? – продолжил заседание.

– Нет, – коротко ответил прокурор.

– Защитник?

Коган встал.

– Есть замечание по ведению суда. Вы не спросили подзащитного о обстоятельствах, имеющих значение для дела.

– Каких? – нахмурился судья.

– О государственных наградах.

– В материалах дела нет сведений о них.

– Там многое отсутствует, – заметил Коган. – Прошу задать вопрос.

– Хорошо, – нехотя кивнул Савчук. – Подсудимый, у вас есть государственные награды?

– Имеются, – ответил тот.

– Какие?

– Золотая Звезда Героя Советского Союза и орден Ленина.

По залу будто ветер пролетел. Пинчук почувствовал, как сердце на секунду встало. Он вытянул шею. Неужели?

– Подсудимый, попрошу вас избегать нелепых шуток! – насупился судья. – Здесь им не место.

– Подзащитный мой не шутит, – вновь вмешался Коган. Он подошел к столу судьи и стал выкладывать перед ним раскрытые коробочки. – Вот орден Ленина, а вот Звезда. Грамота Верховного Совета СССР о присвоении Борису Михайловичу Коровке звания Героя. Вот орденские книжки подзащитного и их заверенные нотариусом копии. Прошу приобщить их к материалам дела.

Его тирада ошеломила судей. Все трое на несколько мгновений замолчали, тупо глядя на награды. Первым пришел в себя народный заседатель. Взяв Грамоту, прочел ее и повернулся к подсудимому:

– За что Героя дали?

– За Даманский, – ответил подсудимый.

– Понятно. Молодец, сынок! Хорошую мы смену себе вырастили.

Пинчук почувствовал, как внутри заледенело. Предчувствие его не обмануло: Коган приготовил козырь и сразу выбросил его на стол. Теперь пусть даже суд и согласится с обвинением, Коровку не посадят, определив ему условный срок. Но, скорей всего, отправят дело на доследование, а там тихонечко закроют. Квартиры капитану не видать, и это меньшее из зол. Он посмотрел на Мурина. Лицо у следователя было как у персонажей на картине Репина «Не ждали». Капитан поспешно отвернулся. Что скажет ему после лейтенант, Пинчук представил ясно. «Почему пацан не сообщил мне о наградах? – спросил себя, и сам же и ответил: – А ты не спрашивал. Торопился. Вот и огреб. Хреново…»

Процесс тем временем продолжился. Впечатленный наградами Коровки, судья удовлетворил все ходатайства Когана – в том числе о вызове на заседание представленных им свидетелей защиты. Их тоже попросили выйти в коридор. Суд приступил к допросу потерпевших. Начали с Григоровича. Студент отбарабанил придуманную для него версию и смолк.

– Вопросы у сторон? – озвучил председатель.

– Позвольте? – Коган встал. Получив кивок судьи, спросил: – Скажите, потерпевший, как близко вы видели подзащитного? С каких сторон?

– Вплотную подошел, – ответил Григорович. – Со всех сторон и рассмотрел.

– На зрение не жалуетесь?

– У меня на оба глаза единица.

– Из ваших показаний вытекает, что подзащитный был обнаженным полностью. Вы это подтверждаете?

– Да.

– В таком случае вы должны были рассмотреть отметины на теле подзащитного. Ну там, родимое пятно, какой-то шрам. Вы что-нибудь заметили?

Григорович на несколько секунд умолк, напряженно размышляя.

– Был шрам на лбу, – промолвил наконец. – Другого не заметил.

– Вы это подтверждаете?

– Да, – ответил потерпевший.

– Прошу отметить в протоколе, – сказал защитник. – Второй вопрос. Вы утверждаете: мой подзащитный бил вас кулаками. Какой рукой?

– Обеими, – ответил Григорович.

– И левой тоже?

– Да.

– Прошу и это записать, – сказал защитник. – Последнее. Мой подзащитный утверждает: вы разбили подаренный ему приемник, пнув его ботинком. Вы согласны?

– Он сам его и разломал! – воскликнул Григорович. – Со злости.

– Как это было?

– Ногой ударил…

– Больше нет вопросов, – сообщил защитник.

Такие же вопросы он задал и другу Григоровича и получил похожие ответы. Разве что Зеньков, видно, ощутив неладное, заявил, что он не видел, как подсудимый разбивал приемник. Насчет отметин подтвердил, что не заметил и на зрение не жалуется.

– Уважаемые судьи, – начал Коган, когда Зеньков сел рядом с другом. – Прошу вас разрешить исследование важного доказательства.

– Какого? – Савчук насторожился.

– Освидетельствование тела подзащитного. От плеч до пояса. Позвольте снять ему рубашку. Надеюсь, не сочтете это нарушением общественной морали. Для дела очень важно.

Савчук бросил взгляд на прокурора. Тот пожал плечами.

– Пусть снимет… – разрешил судья.

Коровка встал и стащил с себя рубаху. Зал изумленно загудел.

– На теле подзащитного – два огромных шрама, – сказал защитник. – Левая рука и грудь. Их не заметить невозможно. С моим неважным зрением я вижу их издалека. Сражаясь на Даманском, мой подзащитный получил тяжелое ранение и еле выжил. Из армии был комиссован, а минской ВТЭК признан инвалидом. Вот документы – оригинал и копия, заверенная нотариусом, – он положил на стол перед судьей две бумажки. – Мой подзащитный левую руку поднять не может, не то, чтоб ею бить. Что следует из сказанного? Мой подзащитный ко времени конфликта с потерпевшими был одет. Второе: он их не бил – по крайней мере левой рукой. И последнее. Вот разломанный приемник, – достав транзистор из портфеля, Коган водрузил его перед собой на стол. – Скажите, подзащитный, это ваш? Тот самый?

– Да, – сказал Коровка. Коган перенес транзистор на стол суда.

– Оцените. Как видите, удар был нанесен довольно сильный. Как можно сделать это босою ногой? Ей даже по мячу ударить больно, а тут пластмасса – прочная, советская. Или у кого-то есть сомнения в качестве товаров СССР?

– Приемника нет в материалах дела, – поспешил Савчук. – Он должен был быть изъят у подсудимого по надлежащей процедуре. Вещественным доказательством служить не может.

– Он был изъят, – нисколько не смутился Коган. – В день происшествия участковым и записан в протокол. Но этот важный документ куда-то испарился, – он развел руками. – Однако сам приемник уцелел, в опорном пункте мне его отдали в присутствии свидетелей. Они это подтвердят.

Савчук почувствовал себя премерзко. Защитник развалил на камешки свидетельства потерпевших, ясно дав понять: они соврали. Злость требовала выхода, и он уставился на девчонку, сидевшую на стуле в первом ряду. Она старательно записывала ход суда в блокноте.

– Гражданка? – обратился к ней Савчук. – Да-да, вы, девушка. Кто вы и почему записываете происходящее в суде?

Девчонка встала.

– Я собкор «Известий», Ковалева Ольга Ниловна, – сказала, подойдя к столу. – Вот редакционное удостоверение, а вот – командировочное, – она выложила на столешницу красную книжечку и листок бумаги. – Приехала по обращению коллектива гастронома, где до армии трудился подсудимый. Они прислали в газету телеграмму.

«Блядь! – ругнулся про себя Савчук. – Точно Коган постарался».

– Почему не попросили разрешения суда? – спросил, вернув девчонке документы.

– А разве обязательно? – спросила Ковалева. – Процесс открытый, участвовать в нем может кто угодно. И записи вести.

– Желательно предупредить, – пробурчал Савчук. – Однако, вы правы. Присаживайтесь.

В его душе гремела буря. Вот этого им только не хватало – приезда журналистки! И откуда? Из самой Москвы! Хотя девчонка выглядит не очень-то серьезно. Надо Григоровичу сказать. Тот позвонит в «Известия» – и публикации не будет. Найдет, что им сказать…

– Послушаем свидетелей, – сказал Савчук и посмотрел на секретаря. – Пригласите. Начнем с Ходыко.

В зал вошла свидетельница обвинения – женщина неопределенных лет, полная, лицо помятое. Подойдя поближе, она остановилась и нерешительно взглянула на судей.

– Ваши имя, отчество, фамилия… – приступил Савчук. – Предупреждаю об ответственности за дачу ложных показаний.

– Семь лет тюрьмы, – сказал вдруг Коган. – Статья 177 УК БССР.

– Защитник, помолчите! – Савчук повысил голос. – Не нарушайте установленный порядок.

– Извините, виноват, – ответил Коган. – Всего лишь уточнил.

– Суд вам выносит замечание.

– Не буду больше, – повинился адвокат.

– Что, правда, семь лет тюрьмы? – спросила женщина.

– Это максимальный срок, – поспешил Савчук. – При особых обстоятельствах. Не отвлекайтесь, расскажите, что вам известно по рассматриваемому делу?

– Ничего не знаю, ничего не видела, – решительно сказала женщина.

– То есть как? Вы давали показания.

– Меня заставили, – свидетельница вдруг всхлипнула. – Я самогонку гнала, а участковый и поймал. Сказал, что оштрафуют – до трехсот рублей. А это очень много, у меня зарплата – семьдесят. Потом другой инспектор говорит, что штраф платить не нужно, если соглашусь дать показания против хулигана. Сам их и написал. Дал прочитать, потом велел, чтобы повторила их в суде. Но про тюрьму не говорил! Я на такое не согласна – пусть лучше оштрафуют.

– Какой инспектор? – поднял бровь Савчук.

– Да вон в углу сидит! – свидетельница ткнула пальцем в Пинчука.

Люди в зале обернулись и уставились на капитана. В их взорах отчетливо читалась гадливость. Пинчук вскочил и выбежал из зала.

– Вы подтверждаете свои слова? – спросил Савчук.

– Да, – кивнула женщина. – Ничего не знаю, ни парня этого, ни тех, с кем он дрался, я не видела. В то время дома была.

– Вопросы у сторон к свидетельнице? – спросил судья.

Вопросов не случилось.

– Оставайтесь в зале, – велел Савчук. – Секретарь, пригласите свидетельницу Протасевич.

Девушка встала, вышла, но вернулась скоро – и одна.

– Протасевич нет, – сказала. – Ушла.

– Как? Куда? – удивился председатель.

– Не знаю. Там остались лишь свидетели защиты.

– Что ж, допросим их, – сказал Савчук. – Пригласите… – он глянул в список Когана. – Щербаченю…

Показания первых двух свидетелей защиты, судью не слишком удивили. Армейский друг и директор гастронома рассказали о Коровке – какой он человек. Замечательный, конечно, кто бы сомневался? Но третий поразил.

– Я дружинник, – сообщил суду. – В тот день был на дежурстве с участковым. Прибежала к нам девчонка, Раиса Петрик. Сказала, что отдыхала в компании студентов, один напился и ее ударил. Мы собрались и пошли. Студенты убежали, мы за ними – следом. Почти догнали их на пустыре. А там вот этот, – он указал на Григоровича, – прицепился к парню. Ну, к подсудимому, который никого не трогал, сидел себе спокойно. А этот подлетел, ударил по приемнику ногой и драться с ним полез…

– Вы это точно видели? – спросил Савчук.

– Конечно, – подтвердил свидетель. – И не только я. Мой напарник, участковый и Раиса Петрик. Мы этих хулиганов доставили в опорный пункт, там участковый составил протокол. А этот, – он снова указал на Григоровича, – всем угрожал. Говорил, его отец – большой начальник и нам не поздоровится. Вот я хочу спросить, товарищи. Да что тут происходит? Хулиган сидит спокойно в зале, а судят невиновного, который от него же пострадал. Это что, закон? Я коммунист, рабочий человек, и скажу вам так. Осудите Коровку – пойду в ЦК, к Машерову Петру Мироновичу. Мы с ним в одном отряде воевали. Так просто это дело не оставлю! Безобразие!

– Успокойтесь, – поспешил Савчук. – Суд разберется. Сейчас ответьте на вопросы прокурора и защитника…

Второй свидетель тоже не порадовал. Как и предыдущий, он повторил слова товарища. Но добила обвинение Раиса Петрик. Она не только подтвердила показания дружинников, но и прошлась по Григоровичу.

– Он Нинку изнасиловать хотел, – заявила с возмущением. – На диван яе тянул. Нинка закричала: «Памагите!», я прибегла и начала яго стыдить. Дык ён мяне ударил па лицу. Больна было. А яшчэ студент…

Савчук почувствовал себя хреново. Дело не валилось – оно тонуло, как «Титаник», пуская пузыри. Когда допрос свидетелей закончился, Савчук объявил перерыв на час. Отправив заседателей пить чай, он ворвался в кабинет и стал накручивать диск телефона. Председателя суда найти не удалось – уехал на выездное заседание, как сообщила секретарь. Там недоступен. Савчук стал набирать номера областного суда.[5] Не сразу, но удалось прорваться к председателю. Тот долго разговаривать не стал.

– Да что вы там затеяли? – рявкнул, едва Савчук закончил. – Совсем с ума сошли! Сами разбирайтесь.

Председатель бросил трубку. Савчук подумал и попросил секретаря позвать к нему участвующего в деле прокурора. Туда, понятно, тоже позвонили из горкома, поэтому поддерживать обвинение в суде явился не какой-то там помощник по УСО[6], а сам Петренко. Заместитель прокурора Советского района, младший советник юстиции.[7] Он, видно, не испытывал восторга от такого поручения, поэтому на заседании суда отмалчивался. С Петренко Савчук учился вместе на юрфаке, они друг друга знали хорошо. Нет, не дружили, но отношения нормальные.

– Что, Станислав, – сказал Петренко, зайдя в кабинет судьи, – менты опять втащили нас в дерьмо? Скажи мне, на хрена им было шить дело на Коровку? Отмазали бы этого сынка – и дело в шляпе. Но нет же, замутили обвинение. Козлы! А нам с тобою говно черпать.

– Что посоветуешь? – спросил Савчук.

– Коровку осудить нельзя, – сказал Петренко. – Ты знаешь Когана. Повалит дело в областном суде, там не получится – до республики дойдет, а там – и до Верховного Суда СССР. Чем выше, тем получим больше пизд…лей. Есть выход: придираешься к проведенному следствию. Нарушен принцип всесторонности, полноты и объективности. Дело отправляешь на доследование, подсудимого освобождаешь прямо в зале. А дело после тихо прекратят – никто в такой блудняк не впишется вторично. Статью 172[8] взять на себя нет дураков, хотя один нашелся.

– Что скажет Григорович?

– Ему-то что? – пожал плечами прокурор. – Сыночек на свободе. Дело в отношении него не возбуждали и вряд ли возбудят. Да, суд не принял показания его к вниманию – так то не преступление. Он потерпевший, не свидетель. И еще. Григорович – секретарь горкома партии. Ему что, очень нужно, чтобы история с Героем стала всем известна? Да он ментов с говном смешает, когда узнает, в отношении кого они слепили дело. Вот пусть их раком ставит, а нам свои бы задницы прикрыть.

– Остается Коган, – вздохнул Савчук. – Он не согласится.

– А ты его спроси, – сказал Петренко. – Пригласи сюда.

Савчук подумал и кивнул. Позвал секретаря. Коган появился скоро. Чуть хромая, прошел к столу и опустился на свободный стул. Савчук озвучил предложение.

– Только оправдание, – сказал в ответ защитник. – Причем, по реабилитирующей статье. За отсутствием состава преступления.

– Вы многого хотите, – хмыкнул прокурор.

– Я? Хочу? – Коган улыбнулся. – Это в ваших интересах, Станислав Адамович и Николай Сергеевич. Если вы забыли, я напомню: на суд приехала корреспондент «Известий». Представляете статью в газете? В Минске осудили невиновного по сфабрикованному делу! И кого? Героя-пограничника, защищавшего Отчизну на острове Даманском и проливавшего там кровь. Реакцию вы представляете? Комиссия приедет из Москвы и станет головы рубить. Вам своих не жалко?

– Статью не напечатают, – возразил Савчук.

– Вы так считаете? – хмыкнул Коган. – Ход ваших мыслей понимаю. Из Минского горкома позвонят в «Известия» и чего-то скажут… Зря надеетесь. Я еще не все сказал. Скажите, вас не удивило, что освещать процесс прислали юную девчонку? Скажу вам больше, студентку-практикантку?

– И что? – спросил Петренко.

– А то, что так бывает лишь тогда, когда за ней стоят большие люди. В нашем случае – отец девчонки, Нил Семенович Ковалев. Он зам заведующего отделом пропаганды ЦК КПСС. Там дело на контроле.

– Это правда? – глаза у Савчука полезли ко лбу.

– Я уточнял, и люди подтвердили. Не верите – спросите у девчонки.

Внутри у Савчука заледенело. Похоже, что не только у него.

– Пи…дец! – вздохнул Петренко. – Блядь, вот же не свезло! Башку нам точно оторвут, – он посмотрел на адвоката: – Матвей Моисеевич, подскажите, что делать?

– Предлагаю поступить красиво, – ответил Коган. – После перерыва суд приступит к прениям сторон. Вы, Николай Сергеевич, объявляете, что отказываетесь от обвинения. После выступаю я. Подсудимый в своем последнем слове говорит, что невиновен. Суд удаляется на совещание. Понимаю, Станислав Адамович, – он посмотрел на Савчука, – что приговор у вас уже написан.[9] Его придется выбросить в корзину. Чтобы сэкономить время, огласите лишь резолютивную часть, мотивировочную составите потом. Вам хватит тридцати минут, – он бросил взгляд на часы. – Как раз успеете к возобновлению заседания.

– Хорошо, – кивнул Петренко. – Но вы взамен поговорите с журналисткой, чтобы нас в статье не сильно разносила.

– Поговорю, – пообещал защитник. – Чтобы даже похвалила. Милиция слепила дело в отношении Героя, но суд с прокуратурой разобрались и прекратили беззаконие.

– Спасибо! – Петренко протянул руку адвокату. Тот ее пожал. – Я ваш должник.

– Я – тоже! – подскочил Савчук. Схватив обеими руками ладонь защитника, потряс ее.

– Не буду вам мешать, товарищи!

Коган встал и, прихрамывая, удалился.

– Пиши, мой друг! – сказал Петренко. – Теперь только от тебя зависит, быть нам с тобой юристами и дальше или переквалифицироваться в дворники. Ты понял, Станислав?

– Не сомневайся! – закивал Савчук. – Все сделаю, – он вздохнул. – Как ни суди, но Коган спас нас от гнева по партийной линии. Ведь Григорович против Ковалева как лейтенант против генерала.

– Обстоятельство непреодолимой силы, – подтвердил Петренко. – Ковалев по должности вхож в Политбюро. Горком утрется, как узнает. Где он, а где ЦК КПСС?

Коган же тем временем, шагая коридором, довольно улыбался. Все получилось лучше, чем надеялся. Согласившись защищать Коровку, он рассчитывал на вариант, предложенный Петренко. Дело возвращают на доследование, где потихоньку прекращают. Клиента освобождают от ареста в судебном заседании. Но обстоятельства сложились по-другому. «Известия» откликнулись на телеграмму и отправили собкора, им оказалась дочка Ковалева. Узнав об этом, Коган воспарил душой. Добиться оправдательного приговора для клиента при противодействии горкома партии дорогого стоит. Коллеги позавидуют. Что в результате? Мальчишка сдержит свое слово насчет ходатайства, и адвокату сделают титановый протез – он наконец-то перестанет ковылять на деревянном. Это раз. Второе. Девчонка непременно упомянет его в статье, а это всесоюзная известность и приток денежных клиентов. Хорошо б с Кавказа. Там много предприимчивых людей, организовавших производство вопреки советскому закону.[10] За это их пытаются упечь в тюрьму. Клиенты не скупые, благодарные, защитника, который вытащит их из-под статьи, готовы на руках носить. Добавим должников – судью и прокурора. Ведь сами обещались, и наступит время – Коган об этом им напомнит. Закон суров, но он предоставляет судье и прокурору широкие права. Подследственного можно посадить в СИЗО, а можно дать подписку о невыезде. Решает это прокурор. Ему всего лишь подписать бумажку, а человеку, в отношении которого ведется дело, большое облегчение. Во-первых, будет дома до процесса, во-вторых, суд к тем, кто не пребывал под стражей, довольно снисходителен. Не стали арестовывать – значит, не опасен обществу. Судья же волен определить клиенту наказание по низшему пределу, а порой и меньше. Он руководствуется внутренним убеждением…

Кто-то из его коллег, конечно, скажет, что Моисеевичу снова повезло. Они не понимают, что везет лишь тем, кто не жалеет сил и много трудится. Непросто было отыскать дружинников, участвовавших в задержании студентов, и девчонку, но Коган справился. Уговорил их стать свидетелями на процессе, рассказал о подсудимом. Узнав, что он Герой Советского Союза (Коган показал дружинникам награды парня), мужчины возмутились и на суде сказали то, что нужно. И Петрик молодец. Сначала не хотела быть свидетелем – инспектор запугал, но все же согласилась. Сказала то, что нужно. Судья мгновенно понял – дело пахнет керосином, и пригласил защитника на разговор. На это Коган и рассчитывал, и не ошибся. Пусть эти встречи запрещает УПК, чай, не в Америке живем,[11] но, если подгорает, о законе забывают. Пригласили. А Коган им плеснул бензинчику в костер, сказав о Ковалеве. Пускай теперь штаны стирают…

Коган хохотнул и вошел в зал заседания, где застал умилительную сцену. Подзащитный и его конвой сидели за одним столом и поглощали бутерброды, доставленные Валентиной Алексеевной. Ее об этом Коган попросил. Подзащитный – в центре, сержанты – по бокам, все трое уминали бутерброды с колбасой и сыром, запивая газировкой из бутылок. В зале – больше никого – его очистили от зрителей, поэтому никто не удивится такому нарушению инструкции. Коган сел за столик адвоката и развернул пакет из оберточной бумаги, оставленный все той же Алексеевной. Надо подкрепиться…

[1] В СССР того времени яростно обличали «реакционную и агрессивную политику сионистского государства Израиль», соответственно поощряя предрассудок, что все евреи – сионисты.

[2] ЦУ – ценное указание.

[3] В то время подсудимых еще не засовывали в стальные клетки, они сидели на скамье под надзором конвоя.

[4] Во времена СССР обвинительное заключение оглашал судья, а не прокурор.

[5] В то время Минского городского суда еще не было (создан в 1978 году). Его функции выполнял областной суд.

[6] УСО – уголовно-судебный отдел.

[7] По рангу равен майору в армии.

[8] Статья 172 УК БССР 1960 года: «Привлечение заведомо невиновного к уголовной ответственности. До трех лет. При отягчающих обстоятельствах (искусственное создание доказательств обвинения среди прочего) – до 10лет.

[9] Это так. Не знаю, как сейчас, но в то время приговор судья писал заранее. Есть даже анекдот на эту тему. Подсудимый говорит судье: «Я вижу, что вы пишите приговор, хотя суд еще не завершился. Как же так?» «Ты первоход, – отвечает судья, – поэтому не знаешь: твой приговор уже давно написан. А этот – к следующему делу».

[10] Незаконное частное предпринимательство в СССР являлось преступлением, за которое сурово карали. А законных не было.

[11] В отличие от США, где встреча судьи, прокурора и адвоката перед вынесением приговора, – дело обычное.

Глава 6

6.

Процесс захватил Ольгу целиком. Ей не доводилось бывать в судах прежде, потому сейчас она внимала разворачивающемуся перед нею действию, старательно его стенографируя. Понимала, что из этого пригодится небольшая часть – ей статью писать, а не роман, – но остановиться не могла. До чего же интересно! Прямо как в спектакле, поставленном хорошим режиссером. Им, конечно, был защитник Коган. Как умело опроверг обвинение в отношении Коровки! Как развенчал свидетельства мнимых потерпевших! Но всего более собкора впечатлила заключительная речь защитника.

– Перед нами человек, – начал Коган, указав на Бориса, – который в свои 20 лет сделал для страны много больше, чем иные за всю свою жизнь. Уже в юном возрасте, оставшись круглой сиротой, Борис Михайлович проявил несгибаемый характер. Не прося помощи у государства, стал работать и учиться. Он успешно сдал экзамены за 10 классов и был призван защищать советскую границу. Там служил с достоинством и честью, став секретарем комсомольской организации заставы и командиром отделения. Когда на территорию СССР вторглись маоисты, он отважно дал отпор захватчикам, не жалея своей жизни. Получил тяжелые ранения, несколько дней находился без сознания, но, однако, выжил. Уже это подвиг, но, проходя лечение, Борис Михайлович не остался равнодушным к страданиям товарищей. Им придуман не имеющий аналогов ножной протез, а еще удобные и легкие костыли с упорами под локти. Государственный комитет по изобретениям СССР выдал ему авторские свидетельства. Вот они, – Коган показал бумаги залу, а затем отнес их судьям. – Я прошу свидетеля Щербаченю показать нам изобретение Коровки.

Сергей встал, прошел вперед и, подняв штанину, продемонстрировал необычный протез из блестящего металла. Люди в зале приподнялись, чтобы лучше рассмотреть такое чудо.

– Как вам с ним ходить? – спросил защитник.

– Просто и легко, – ответил парень. – На протезе есть шарнир, потому стопа подвижна, я нисколько не хромаю. А еще он легкий и удобный.

– Вы присядьте, – попросил защитник и продолжил, обернувшись к залу. – Сергей Павлович Щербаченя воевал на острове Даманском вместе с подзащитным. За проявленную там отвагу награжден орденом Славы третьей степени. Но в бою с китайцами получил тяжелое ранение и остался без ноги. А теперь представьте, каково быть инвалидом в 19 лет! Но, благодаря изобретению Коровки, Сергей Павлович вернулся к полноценной жизни, сдал экзамены в университет, и теперь студент. Я хочу спросить присутствующих: много ли есть в стране изобретателей, получивших авторские свидетельства в 19 лет? Мне известен лишь один, и сейчас он перед вами. Мой подзащитный наделен и другими дарованиями. Он талантливый художник. Московский государственный художественный институт готов принять его без экзаменов. Вот письмо, подписанное ректором.

Коган показал бумагу залу и отнес ее судьям.

– Мало этого. Моего подзащитного пригласили стать студентом Белорусской государственной консерватории. Вот письмо, подписанное ректором, композитором Оловниковым, – новая бумага легла на стол перед судьями. – Владимир Владимирович подтвердил мне при личной встрече, что таких талантливых людей, как Борис Михайлович Коровка, нужно поискать. Он даже предложил взять его на поруки. Я ответил: в этом нет нужды – наш советский суд разберется в этом странном деле. А теперь о главном. За свой подвиг на Даманском Борис Михайлович награжден орденом Ленина и удостоен звания Героя Советского Союза. Партия и правительство высоко оценили проявленные им мужество и отвагу. О таких людях, как Борис Михайлович Коровка, слагают песни и снимают фильмы. Они пример для подрастающего поколения. Как же встретили героя на родной земле? Горько мне об этом говорить, но вы все прекрасно видите: наша гордость и пример для подражания оказался на скамье для подсудимых по надуманному обвинению.

Коган сделал театральную паузу.

– Я не знаю, что тому причиной – вопиющая халатность или преступление сотрудников милиции. Компетентные органы разберутся. Обращаюсь к судьям. Предъявленное моему подзащитному обвинение не нашло подтверждения в судебном заседании. Прокурор в своей речи это отразил. Прошу вас оправдать моего подзащитного в связи отсутствием в его действиях состава преступления.

Дальше выступил Борис с последним словом. Он был краток. Сказал, что невиновен, и повторил просьбу Когана оправдать его. Суд ушел на совещание, и теперь все в зале ждали объявления приговора. «Оправдают или нет?» – гадала Ольга. Она не подозревала о кипении страстей, развернувшихся ранее в кулуарах здания суда. Потому сидела, наблюдая за Борисом и его защитником. Коган складывал бумаги в свой пузатый и потрепанный портфель, а Борис едва заметно улыбался, перемигиваясь с кем-то в зале.

«Ну и нервы у него! – удивилась Ольга. – Крепкий парень. Я бы на его месте вся б дрожала…»

А тем временем в кабинете Савчука завершилось совещание суда. Он спросил у заседателей их мнения по делу.

– Парень невиновен! – отрубил Карпович. – Нужно оправдать.

– Вы что скажете, Таисия Григорьевна?

– Я согласна, – сообщила бывший педагог. – Мальчик замечательный – работал и учился. Вон как люди заступились! Разгильдяя защищать б не стали.

– Рад, что наши мнения совпали, – сообщил Савчук. – Подсудимый невиновен. Я тут набросал резолютивную часть приговора. Гляньте и скажите, есть ли возражения?

Возражений не последовало. Судьи встали и вернулись в зал. При их появлении все дружно встали.

– Рассмотрев в судебном заседании дело по обвинению Бориса Михайловича Коровки в преступлении, предусмотренного частью второй статьи 201 Уголовного Кодекса БССР…

Ольга слушала, едва дыша, а судья как будто не спешил, перечисляя пункты и статьи.

– …Не нашли своего подтверждения… Суд постановил: признать Бориса Михайловича Коровку невиновным в предъявленном ему обвинении и оправдать в связи с отсутствием в его действиях состава преступления, освободив его из-под стражи в зале суда.

Люди в зале закричали и зааплодировали. Конвойный отступил в сторону, освобождая подсудимому выход со скамьи. Коровка встал и неожиданно для всех направился к столу судей. Аплодисменты в зале стали затихать – всем хотелось услыхать, чего он скажет.

– Мне нужен паспорт, – сообщил Коровка судьям. – Прошу вернуть.

– После вступления в силу приговора… – начал было председатель, а потом махнул рукой: – Вера!..

Секретарь суда извлекла из дела паспорт, протянув его Коровке. Бывший подсудимый сунул его в карман рубашки и повернулся к залу.

– Спасибо вам, товарищи, за помощь и поддержку. Находясь в камере с рецидивистами, я надеялся, что не останусь одинок, и оказался прав. Благодарю моего защитника Матвея Моисеевича Когана за кропотливую и трудную работу, принесшую блестящий результат. Моя признательность судьям, прокурору, которые не поддались оказываемому на них давлению и огласили справедливый приговор. Я на свободе! – он улыбнулся и раскинул руки в театральном жесте. – Идемте же отсюда! Здесь даже стены давят.

Борис шагнул в проход меж стульями, где к нему сразу подбежал Сергей и крепко обнял. Следом подлетела Валентина Алексеевна, за ней – другие. Бориса обнимали, жали ему руку, он улыбался и благодарил. Вот так, в компании друзей, и вышел, наконец, наружу. Ольга двигалась следом, испытывая искреннюю радость. И за Бориса, и за свой материал, который она напишет для «Известий». Героя оправдали… Это будет бомба!

У здания суда Борис сказал окружившим его людям:

– Всех приглашаю в ресторан! Отметим выход на свободу. Я угощаю.

– Сегодня не получится, Борис, – сказала Валентина Алексеевна. – Мест не будет. Стол нужно заказать, а нам собраться, – она поправила прическу.

– А завтра?

– Завтра можно, – согласилась Алексеевна. – Поговорю с людьми, но вряд ли все пойдут. День-то будний.

– Тогда давайте так, – предложил Борис. – Сегодня отмечаем в гастрономе, если вы не против. Я за все плачу. Деньги есть – мне заплатили за изобретения. Я потому и паспорт попросил, чтобы с книжки снять, с собой-то ничего. А завтра пусть придут, кто пожелает.

– Мудрое решение, – заметил Коган. – Сегодня все устали, и я тоже. Домой поеду, а вот завтра буду. Мы с вами не закончили, Борис. Вы должны мне ходатайство.

– В ресторане напишу, – Коровка улыбнулся. – Для вас, Матвей Моисеевич, хоть десять.

– Мне хватит одного, – сказал защитник. – У меня с собой награды ваши, документы. Заберите.

– Мне некуда их положить, – Борис развел руками. – Все вещи в камере остались – в том числе и сумка.

– Я заберу, – сказала Ольга. – Сумка у меня большая – поместятся.

– Спасибо, Ольга Ниловна, – он поклонился. – За все. За то, что в Минск приехали и на суд пришли. Без вас меня б не оправдали. Ведь так, Матвей Моисеевич?

– Вы правы, – подтвердил защитник, хитро улыбнувшись. – «Известий» все боятся. Примите, Ольга Ниловна! – он стал доставать награды из портфеля…

Через несколько минут шумная компания (без Сергея и Когана) ехала в трамвае. Дорога много времени не заняла – четыре остановки. На конечной все вышли из вагона. Борис отправился в сберкассу, а Ольга с остальными – к дому по улице Седых. Там она вошла подъезд, а остальные повернули к служебному входу гастронома.

Борис вернулся скоро. Открыв дверь своим ключом (его отдала Алексеевна), он вошел и объявил, заглянув к ней в зал:

– Деньги снял, часть отдал на банкет, теперь свободен до двадцати часов. Гулять начнем после закрытия гастронома. Пока же душ приму. В СИЗО банный день раз в неделю. А в камере – жара, и все сидят в поту. Боюсь, представить – как от меня воняет. Я скоро, Ольга Ниловна.

Спустя минут пятнадцать он появился в комнате – распаренный, довольный. Влажные волосы зачесаны назад, лицо румяное, глаза сияют.

– Как мало человеку надо, – сказал, садясь с ней рядом. – Помылся, поменял белье на свежее – и счастлив. Понимаешь только, когда лишишься.

– Расскажете? – спросила Ольга. – Как было в камере? И на Даманском?

– Расскажу, – он кивнул. – Но если вы не против, то за чаем. Банкет начнется через два часа, и я б чего-нибудь перекусил. Согласны?

Они прошли на кухню, где за чашкой чая с бутербродами, которые он настрогал, началась беседа. Ольга спрашивала, он отвечал – весело и с шутками. Как будто не в тюрьме сидел, а был в гостях, где познакомился с занятными людьми. Лишь иногда в его глазах мелькало нечто такое, что заставляло Ольгу ежиться. Она подумала, что с этим парнем на кривой дорожке лучше не встречаться – обиды не простит. О бое на Даманском он говорил немного. Со слов Бориса выходило, что там отважно дрались все солдаты, но отнюдь не он.

– Героя дали вам, – не утерпела Ольга.

– Так получилось, – он развел руками. – Китайцев много настрелял. Генералы посчитали и решили.

– Как это – убивать людей? – не сдержалась Ольга.

– Врагов не убивают, – лицо его посуровело. – Их уничтожают. Они пришли на нашу землю с оружием. Стреляли в пограничников, огонь открыли первыми. У меня друзья погибли в том бою. Замечательные парни! На похороны их матери приехали, рыдали над гробами. Я б этих сволочей!.. – он сжал кулак. – Зачем полезли на Даманский? Кому он нужен? Пустынный островок, ни для чего не годный – одни кусты с деревьями. Маоисты хреновы!

Ольге стало стыдно.

– Извините.

– Ерунда! – он махнул рукой. – Проехали.

– Расскажите, где собираетесь учиться? – поспешила Ольга. – В художественном институте или консерватории?

– Пока не знаю, – он пожал плечами. – Потом определюсь. А может, стану педагогом. Учить детей – хорошая профессия. Как Героя без экзаменов зачислят. Но мне знаний не хватает, а за плохую учебу будет стыдно перед парнями, которые погибли на Даманском. Теперь я обязан жить за них, как в песне.

– Какой? – спросила Ольга.

– Вы не слышали? За себя и за того парня?

– Нет.

– М-да, – смутился он. – Язык мой…

– Спойте! – попросила Ольга. – Вас так Сергей хвалил. Сказал, поете замечательно.

– Ладно, – согласился он.

Они прошли в зал, где Борис снял с гвоздика гитару и присел на стул. Ольга устроилась на диване. Он пробежался пальцами по струнам и негромко начал:

Я сегодня до зари встану.

По широкому пройду полю.

Что-то с памятью моей стало:

все, что было не со мной, помню.

Бьют дождинки по щекам впалым.

Для вселенной двадцать лет – мало.

Даже не был я знаком с парнем,

обещавшим: ''Я вернусь, мама!..'' [1]

С первых слов незнакомая и трогательная песня захватила Ольгу. Да и пел Борис просто замечательно. Мягкий, бархатистый голос его будто проникал в душу.

А степная трава пахнет горечью.

Молодые ветра зелены.

Просыпаемся мы.

И грохочет над полночью

то ли гроза,

то ли эхо

прошедшей войны…

Борис смолк и вздохнул.

– Это вы сочинили? – спросила Ольга.

– Нет, – покрутил он головой. – Слышал вроде бы по радио. Память у меня хорошая, вот и запомнил.

«Врет! – решила Ольга. – Да такую песню я бы знала.Сам он сочинил. Почему стесняется признаться?»

– Еще споете? – попросила.

– Для вас, Ольга Ниловна, сколько пожелаете, – улыбнулся он.

Ольга пожелала. В этот раз он пел знакомые ей песни, исподволь ее разглядывая. Она ничуть не удивилась. Парни часто говорили Ольге, что она красивая, и это было правдой. Невысокая, но стройная, с ладной, женственной фигурой, Ольга привлекала взгляды однокурсников, и не только их. Овальное лицо с мягким подбородком, чувственные губы, аккуратный носик и большие карие глаза с длинными ресницами. Лоб высокий, не закрытый челкой, короткое «каре» с пробором посредине. Волосы каштановые, светлого оттенка, пышные, густые. Хороша, чего уж тут? Джинсовая юбка не скрывает ног изящной формы. Тонкие лодыжки и округлые коленки, плавная линия бедра… Грудь высокая, не большая, но и не маленькая.

Ольге нравилось, как он смотрит на нее. Мягко, будто вскользь, а не уставившись по-наглому. Парень деликатный и красивый. Даже шрам на лбу его совсем не портит. Тем, что он Герой, ничуть не задается. Но что более всего смутило Ольгу, так их прошедшая беседа. У Бориса правильная речь, как у человека образованного. Слов-паразитов нет в помине, всех этих «э-э-э», «значит», «в общем». Говорит как лектор. Это бывший грузчик с аттестатом средней школы, да еще вечерней, для рабочей молодежи? Поверить невозможно.

Борис тем временем закончил петь и глянул на часы.

– Пора, – сказал и отложил гитару.

Он достал пиджак из шкафа и приколол к нему награды. Надел.

– Хватит прятаться, – сказал ей, улыбнувшись. – И Алексеевна просила…

Застолье в гастрономе получилось шумным, многолюдным. Их встретили как дорогих гостей. Бориса обнимали, целовали, поздравляли с оправданием в суде. Молодые продавщицы не сводили с него глаз, и Ольга ощутила ревность. Поэтому решительно взяла его под руку. Их так и усадили рядом за столом, как будто молодых на свадьбе. Дальше были тосты – простые, безыскусные, но очень теплые, душевные. Бориса явно здесь любили, им гордились, и Ольга незаметно для собравшихся вздохнула. Вот чтоб так на факультете… Их курс журфака удивительно недружный. В общении преобладает зависть. Студенты из провинции не любят москвичей, те отвечают им взаимностью, считая «понаехавших» колхозниками. Но более всего завидуют таким, как Ольга, с ее отцом – сотрудником ЦК КПСС. По окончанию журфака ей не придется ехать по распределению в какой-нибудь Урюпинск, трудиться там в районке, жить в общежитии или снимать квартиру. Останется в Москве, где ее пристроят на теплое местечко. Как Ольга ни старалась доказать, что блат тут ни при чем – посещала лекции, экзамены сдавала на «отлично», даже на картошку ездила со всеми, – ничего не помогало. Косые взгляды, отстраненность однокурсников… Подруг она не завела, друзей – тем более…

По окончанию застолья все шумно повалили к остановке. Подошел трамвай. Работники гастронома распрощались и поднялись в вагон. Трамвай ушел, Борис с Ольгой отправились обратно.

– Немного погуляем? – предложил Борис. – Хороший вечер – тихий, теплый. Я в камере мечтал вот так пройтись по улице, надышаться свежим воздухом. Там запахи… – он сморщился.

– Погуляем, – согласилась Ольга.

Они прошлись немного по пустынной улице – поздно, люди спят – постояли у подъезда. Поддавшись чувству, Ольга рассказала о себе – не сказать, чтоб много, но довольно откровенно. О том, как выбила себе командировку в Минск, как будут ей завидовать, когда статью опубликуют.

– Талантливым всегда завидуют, – сказал Борис. – Не обращай внимания… – он осекся. – Не обращайте.

– Давай на «ты», – предложила Ольга. – Ведь мы, считай, ровесники – я только годом старше. Хотя мне кажется, что старше ты, совсем как мой папа.

– Я не папа, – засмеялся он. – И быть им не хочу, по крайней мере, для тебя. Договорились. Ты завтра будешь в ресторане, не улетишь в Москву?

– Буду непременно, – подтвердила Ольга. – У меня командировка на неделю. Материал собрала, но спешить не стану. Успеется.

– Значит день у нас в распоряжении, – сказал Борис. Она почувствовала радость в его голосе. – Я покажу тебе столицу Белоруссии. Не возражаешь?

– Нет, – сказала Ольга…

***

Проснулись они поздно – намаялись за прошлый день. Первым встал Борис. Сквозь полудрему Ольга слышала, как заскрипела панцирная сетка его кровати в спаленке за ширмой. Вечером Борис радушно уступил диван столичной гостье. Потом по полу прошелестели легкие шаги, из ванной до нее донесся плеск воды. В хрущевке звуки слышны хорошо. После водных процедур Борис прошел на кухню и завозился там.

Подумав, Ольга встала, накинула халат и заглянула в кухню.

– Привет! – он улыбнулся ей. – Как спала?

– Хорошо, – сказал Ольга. – Легла – и сразу провалились. Мне можно позвонить в Москву?

– Без проблем, – ответил он. – Межгород закажи в кредит, я позже оплачу.

Ольга так и поступила. Пока она плескалась, наводила красоту, зазвонил телефон. Ольга подбежала, сняла трубку.

– Ковалев, – послышалось в наушнике.

– Здравствуй, папа! – сказала Ольга. – Звоню из Минска. У меня все хорошо. Суд Бориса оправдал, освободили прямо в зале. Материал собрала замечательный. Завтра прилечу в Москву и дома расскажу.

– Не мешали? – спросил отец.

– Никто не знал, что я приехала, – сказала Ольга. – Судья заметил, правда, что записываю, и спросил, кто я. Представилась, удостоверение показала. Он не возражал. Все нормально. День в Минске погуляю – Борис покажет мне столицу, переночую – и в Москву.

– Хорошо, – сказал отец. – Мы с мамой будем ждать.

– Целую вас обоих!

Ольга положила трубку. А ее отец достал из ящика стола телефонный справочник, открыл раздел «БССР» и придвинул аппарат «вертушки».[2] Кося взглядом в нужную страницу, набрал на диске номер. Откликнулись почти мгновенно.

– Горком, Шарапов,[3] – раздалось в наушнике.

– Василий Иванович, добрый день. Нил Семенович Ковалев, зам заведующего отдела пропаганды ЦК КПСС, потревожил.

– Здравствуй, Нил Семенович.[4] Чем обязан?

– Прошу прощения за неприятное известие, но у тебя ЧП. Милиционеры из Советского РОВД по сфабрикованному делу попытались посадить за хулиганку Бориса Михайловича Коровку, Героя Советского Союза, пограничника, отличившегося на Даманском, где он отважно воевал и получил тяжелое ранение. Сейчас на пенсии по инвалидности.

– Ах, мать твою! – воскликнул собеседник. – Извини, Нил Семенович, впервые слышу. Я немедленно вмешаюсь.

– Не нужно – суд оправдал Коровку. Я почему звоню. По просьбе трудового коллектива, где Герой работал до призыва, освещать процесс приехала собкор «Известий» Ковалева Ольга Ниловна. Она пока что в Минске. Мне будет очень неприятно, если кто-то попытается на нее воздействовать.

– Такое невозможно! – возразил Шарапов и перешел на «вы». – Не обижайте, Нил Семенович.

– Кто знает? Героя-пограничника арестовать и сунуть в камеру к рецидивистам дурости хватило. Я тебе еще скажу: здесь замешан секретарь горкома Григорович. Его сынок, напившись, и пристал к Коровке. Не могу судить о степени участия секретаря горкома в этом деле, но подозрения имеются. Поговори с ним и строго-настрого предупреди, чтоб даже дышать в сторону собкора боялись. А иначе…

– Все понял, Нил Семенович! – сказал Шарапов. – Немедленно займусь.

Положив трубку, он нажал кнопку на селекторе.

– Людмила Николаевна, Григоровича ко мне. Немедленно!..

Об этом разговоре Ольга ничего не знала. День для нее пролетел, как будто в сказке. Позавтракав, они со спутником сели в «Волгу» с шашечками на борту (Борис заказал такси по телефону) и отправились смотреть столицу. Не спешили. Таксист их не торопил: получив купюру от Бориса, рулил, куда велели пассажиры. Терпеливо ждал, пока они осмотрят очередную достопримечательность. К двум часам пассажиры проголодались. Отпустив машину, Борис отвел спутницу в кафе «Весна»[5] на проспекте Ленина. Там не спеша поели и отправились в музей – Художественный, разумеется. Он располагался неподалеку. Борис бывал здесь раньше и стал для Ольги гидом. Ее удивило количество полотен русских живописцев в музее Белоруссии. Как пояснил Борис, их передали в Минск взамен утраченных в войну. После музея он отвел ее в кафе «Мороженое»[6], где оба насладились чудеснейшим пломбиром с шоколадной стружкой и вареньем. В кафе стояла очередь, но Бориса пропустили к прилавку, разглядев на пиджаке его награды. В этот раз он вновь надел их.

После кафе они отправились в парк Горького. Своему московскому тезке он уступал размерами и количеством аттракционов, но Ольге здесь понравилось. Покатались на карусели, покормили уточек с набережной, Борис купил для них булочек с лотка, и неспешно зашагали к ресторану – Борис сказал, что тот недалеко. Дорогой говорили о себе, родителях, службе на границе и друзьях-товарищах, и Ольге начало казаться, что они знакомы с детства. И не просто так знакомы. С каждым сказанным им словом Борис становился ближе и роднее. «Что со мной? – недоумевала Ольга. – Я влюбилась? Да не может быть! Я совсем его не знаю». «Знаешь, знаешь, – возражал внутренний голос. – Он добрый, честный и искренний. В Москве таких нет». «Есть! – не согласилась Ольга. – Нужно только поискать». «Ну, попробуй! – хихикнул внутренний голос. – К пенсии найдешь». «Замолчи!» – приказала Ольга, голос и затих. Только легче ей от этого не стало.

Они шли под ручку через мост над Свислочью, потом – сквозь сквер, и встречные прохожие улыбались симпатичной паре. Девушка-красавица и Герой Советского Союза, молодой и привлекательный. Замечательная пара! Интересно, кто они, откуда?..

В холле ресторана «Журавинка» Ольга и Борис немного подождали. Постепенно подходили гости: Алексеевна с супругом, Сергей с родителями. Его младшая сестра осталась дома – школьницы не ходят в рестораны. Познакомились, немного поболтали. Коган и его супруга подошли последними. И вот тут-то Ольга удивилась. Она предполагала: адвокат явится с женой-еврейкой, полной, как другие в ее возрасте. Но супруга Когана оказалось женщиной славянской внешности, худенькой, улыбчивой. Назвалась она Татьяной Николаевной. На правой стороне ее строгого костюма блестел эмалью орден «Красной Звезды», а слева висело несколько медалей, в том числе «За отвагу».

– Танечка моя – военный медик, – пояснил Коган удивленной журналистке. – Вместе воевали. Третий Белорусский… Жизнь спасла мне, вытащив из-под завала. Артиллерия фашистов штаб дивизии накрыла, меня ранило и завалило бревнами, так она достала. Представляете? Такая худенькая! – он хохотнул. – В благодарность я на ней женился.

– Вы не слушайте его! – хмыкнула супруга. – Мы к тому времени уже женаты были. И мужа не одна я доставала, мне солдаты помогали.

– А ее за это наградили! – заметил Коган, важно подняв палец к потолку. – Потому, как старший лейтенант юстиции – персона важная!

– Балабол, – заметила супруга. – Не язык, а помело. Потому и адвокат. В прокуроры-то не взяли, в судьи – тоже.

– Сам не захотел, – ответил Коган. – Грустно мне людей в тюрьму сажать, лучше им помочь туда не угодить. Мы еще кого-то ждем? – спросил Бориса.

– Нет, – покрутил тот головой.

– Ну, тогда пойдем к столу. Я проголодался. Есть хочу!..

И его супруга лишь вздохнула, будто говоря: «Что с ним сделаешь, таким?» Но во взгляде, брошенном на мужа, Ольга рассмотрела обожание. И немного позавидовала: пронести любовь сквозь столько лет! Она взяла Бориса под руку…

[1] Стихи Роберта Рождественского.

[2] «Вертушка» – разговорное название закрытой системы партийной и правительственной телефонной связи в СССР.

[3] В.И. Шарапов возглавлял в то время Минский горком КПБ.

[4] Партийный этикет того времени предписывал номенклатуре обращаться к члену партии по имени и отчеству, но на «ты». Но это соблюдалось не всегда.

[5] Ныне не существует. Хорошее было кафе!

[6] Стояла такая стекляшка на улице Ленина в период СССР. Мороженое там подавали вкуснейшее. Ныне на этом месте расположена гостиница «Европа».

Глава 7

7.

От первого секретаря горкома Григорович вышел красным, как советский флаг. Зайдя в свой кабинет, он плюхнулся на стул и некоторое время сидел недвижно, бездумно глядя в стену. Вчера сын рассказал ему об оправдании Коровки. Пылая гневом, Григорович позвонил судье, и тот сообщил ему о дочке Ковалева. Добавил о герое-пограничнике, ставшем инвалидом после боя на Даманском, осудить которого чревато для самого же Григоровича. Коровка напишет жалобу в Москву, прилетит комиссия и начнет всех ставить раком. Секретаря горкома как мешком с картошкою огрели. Бросив трубку, он стал листать телефонный справочник ЦК КПСС и обнаружил в нем фамилию Ковалева. Не соврал судья. Что делать дальше? Для начала Григорович позвонил начальнику гостиничного управления столицы республики, попросив узнать, где остановилась журналистка из Москвы. Он подъедет к ней, поговорит душевно, вручит небольшой презент – букет цветов, французские духи. Выдаст свою версию событий. Дескать, ничего не знал, милиция сама дров наломала, перед начальством захотела отличиться. Как коммунист, он возмущен произошедшим и будет добиваться наказания виновных. Пусть так и пишет, а лучше не вспоминать его фамилию совсем. Кто виноват в случившемся? Милиция! Пусть и отвечает по закону.

В Советский РОВД он тоже позвонил и высказал начальнику все, что думает о нем и его милиционерах. Ведь он просил их сделать тихо, а вышло что? Как вообще они могли арестовать Героя? Совсем мозги пропили? Начальник что-то блеял в оправдание, дескать, ничего не знал, его подставили Пинчук и Мурин, которых он лично вы…бет и высушит. Григорович оборвал его. Велел, если подполковник не хочет неприятностей, забыть об их договоренности. Он не звонил ему и ничего не говорил. Выкручивайтесь сами.

Пока он этим занимался, на связь вышел начальник управления гостиниц. Сообщил, что Ковалева Ольга Ниловна в гостиницах столицы не селилась, а где остановилась, он не знает. Возможно, у знакомых. Это был удар под дых. Григорович накричал на сына, поцапался с женой, пытавшей защитить Вадима, и утром прибыл на работу в скверном настроении. И не успел прийти в себя, как его вызвали к Шарапову. Тот рассказал о разговоре с Ковалевым. Предупредил без обиняков: если Комитет партийного контроля при ЦК КПСС займется этим делом и выяснит, что Григорович в нем замазан, то пусть не обижается, защищать его не будут. Машеров это не поймет. Первый секретарь ЦК считает, что партийные начальники равны перед законом с остальными гражданами, а те, кто это забывает, теряют должность вмиг. Их отправляют в отстающие колхозы поднимать хозяйства. Получится – простят, переведут в район, возможно – в область, но в партийном аппарате им больше не работать. Бывший партизанский командир, Герой Советского Союза насчет этого неумолим.

Подумав, Григорович нашел единственный выход. С собкором из Москвы не получилось, к тому же первый секретарь горкома запретил к ней приближаться, остается сам Коровка. Вот с ним и нужно говорить. Для начала извиниться, свалив вину на милиционеров. Вручить ему подарок – импортный приемник, намного лучший, чем разбили. Попросить простить Вадима, которого Григорович сам накажет строго. Пообещать, что в Минске Герой Советского Союза получит все, что хочет. Пусть выбирает вуз – зачислят без экзаменов. Пристроят на работу, да такую, где делать ничего не надо – только деньги получай. А дальше намекнуть… Скорей всего, что Ковалева оставила ему свои координаты – телефон и адрес. Пусть позвонит корреспондентке и расскажет, что горком взял под контроль сигнал о нарушении милицией закона. Виновные получат наказание по партийной линии. Неважно, будет это или нет, но бывший грузчик обязательно поверит, куда ему до секретаря горкома в таких интригах! Сейчас бы сбить волну и выскочить из неприятностей. А дальше… Наступит время, он с Коровкой посчитается, как и с теми, кто ему помог. Они ответят за то, что вызвали сюда корреспондента…

Григорович начал действовать. Позвонил в управление торговли Мингорисполкома, попросив найти ему транзисторный приемник для подарка. Цена не важна – заплатит, сколько скажут. Не прошло и часа, как в кабинет доставили Grundig Concert-Boy. Отделанный лакированным деревом, сверкающий никелем транзистор ласкал взгляд не избалованного импортной техникой гражданина СССР. Взять деньги за него начальник управления торговли, доставивший покупку лично, отказался, сказав, что это ерунда, не стоящая разговора. Григорович понял: рассчитывает на помощь в будущем, и возражать не стал. Проверил, как работает приемник, и остался им доволен. Волны ловит четко, звук замечательный. Не может быть, чтоб от такого отказались.

Осталось встретиться с Коровкой. Его телефон и адрес у Григоровича имелись, узнать их не составило труда. Секретарь горкома набрал на диске цифры. В квартире не ответили. Григорович не смутился – человек мог выйти в магазин, к примеру. Через час набрал опять – и снова длинные гудки. Повторилось еще дважды. Подумав, Григорович послал по адресу Коровки водителя своей служебной «Волги». Вскоре тот вернулся и сообщил, что хозяина в квартире нет. Водитель проявил инициативу и позвонил соседям. Одна пенсионерка сообщила, что утром видела, как Коровка с девушкой садились в такси. С вещами или нет, она не помнит, но обратно эти двое не вернулись.

«С Коровкой была Ковалева, – догадался Григорович. – В квартире у него остановилась. Теперь уехала в Москву и увезла его с собой – от неприятностей подальше. На вокзале сели в поезд, теперь уже в Смоленске. Их не достать… – тут его внезапно озарило: – Ковалев – родня Коровке! Возможно дальняя, через жену, но это точно. Теперь мне все понятно. И почему Коровку защищал лучший адвокат республики, и для чего «Известия» прислали в Минск журналистку, а та вдруг оказалась дочкой Ковалева. Тот мог, конечно, просто позвонить, вмешавшись в дело, но в ЦК КПСС такое не приветствуется. Узнают – неприятностей не оберешься. А так он поступил хитро: организовал письмо в газету, приехала корреспондент, а адвокат всем потихонечку шепнул, чья это дочь. Мне – пи…дец! С говном съедят…»

Григорович не подозревал, что те, кого он только что отправил из столицы Белоруссии, находятся совсем недалеко и весело проводят время…

***

Наваждение, накатившее на Ольгу этим днем, не пропало в ресторане. За столом Борис блистал: шутил и сыпал анекдотами, вмиг став душой компании. Алексеевна с супругом, Коганы и Щербачени хохотали так, что к ним оборачивались от других столов. Смеялась Ольга, с каждой новой шуткой ощущая, как сидевший рядом парень становится ей ближе. Когда же на эстраде появились музыканты, Борис и здесь не подкачал. Вечернюю программу ансамбль открыл вальсом Штрауса – наверное, чтобы показать, что они не лабухи какие-то. Борис немедленно вскочил и поклонился Ольге:

– Разрешите?

Ольга встала и подала ему руку. Они вышли в центр площадки, где никто пока не танцевал, рука Бориса оказалась у нее на талии, и парочка, кружась, заскользила вдоль столов. Он ее вел уверенно и четко, нисколько не сбиваясь с ритма, и Ольгу это поразило. Бывший грузчик танцевал не хуже, чем она. Где, спрашивается, научился?

Тем временем за столом, где остались приглашенные Борисом гости, за ними наблюдали.

– Красивая пара, – заметила супруга Когана.

– Танцуют замечательно! – сказала Валентина Алексеевна.

– Насколько я узнал Бориса, – подключился адвокат, – то могу предположить: девочка пропала. Мой бывший подзащитный не упустит.

Он хохотнул.

– Матвей! – нахмурилась жена.

– Давно Матвей, – хмыкнул Коган и цапнул с блюда бутерброд с икрой. – Ты, что, сама не видишь? У них такой взаимный интерес, что надо быть слепым, чтобы не заметить. Похоже, что товарищ Ковалев получит скоро зятя.

Он снова засмеялся.

– Она ему не пара, – возразила мать Сергея. – Москвичка, дочь партийного начальника. Борис – простой студент, которым еще только станет, недавно грузчиком работал.

– Я вас умоляю! – поднял руки Коган. – Если девочка захочет, то папа никуда не денется… А это будет. Я вам так скажу, Тамара Николаевна: Борис давно не грузчик. На военной службе стал другим. Он волевой и целеустремленный человек. Умен, красив, талантлив… В двадцать лет Герой Советского Союза. Для таких в стране открыты все дороги. Он вступит в партию и сделает карьеру. Если папа Ольги не дурак, а дураков в ЦК не держат, он это вмиг поймет и за Бориса нашего ухватится двумя руками. Я, например, так бы и сделал. Но у меня есть только сыновья…

Адвокат занялся бутербродом, а гости, впечатленные его словами, стали наблюдать за Ольгой и Борисом. К ним так никто и не присоединился, и пара завершила вальс одна. Музыка умолкла, и Борис, галантно подав Ольге руку, повел ее к столу. Их проводили аплодисментами.

Ансамбль снова заиграл, на этот раз быструю мелодию, и посетители повалили на площадку. К ним присоединились и Ольга с кавалером. Потом был медленный танец и снова быстрый – оба наплясались от души. Борис не позволял кому-то пригласить ее на танец, она не возражала. Ей самой хотелось быть с ним рядом постоянно. Музыканты объявили перерыв, Борис подвел ее к столу, где усадил на место.

– Отдохни, – сказал он, а сам направился к эстраде. Возле нее за небольшим столом расселись музыканты, чтоб перекусить. – Добрый вечер, – поздоровался Борис. – Есть просьба, парни. Разрешите, я спою для девушки?

– Да ты!.. – вскинулся было патлатый гитарист, но, разглядев звезду Героя на пиджаке просителя, сбавил тон. – Нельзя, товарищ. У нас репертуар, утвержденный исполкомом.

Остальные закивали.

– Не волнуйтесь, – улыбнулся им Борис. – Ничего не будет. Я хорошо пою, меня сам Оловников в консерваторию зовет. Вот! – он выложил на стол купюру в 50 рублей.

– Так бы сразу, – пробурчал патлатый, быстренько прибрав банкноту. – Вам с аккомпанементом?

– Этой песни вы не знаете, – сказал Борис. – Видел там у вас гитару акустическую. Вот на ней и подыграю.

– Давай! – махнул рукой патлатый.

Борис взобрался на эстраду, взял гитару и подстроил струны.

– Для лучшей девушки на свете! – объявил и взял аккорд.

Лишь позавчера нас судьба свела,

А до этих пор, где же ты была?

Разве ты прийти раньше не могла?

Где же ты была, ну, где же ты была?..[1]

– Ты что-нибудь понимаешь, Костян? – спросил барабанщик у патлатого после первого куплета. – Впервые слышу эту песню. И до чего же хороша!

– Живо на эстраду! – скомандовал гитарист. – Переймем мелодию!

Музыканты вскочили и, залетев на эстраду, разобрали инструменты. А Борис пел:

Сколько дней потеряно!

Их вернуть нельзя!

Падала листва и метель мела.

Где же ты была?..

После припева подключился ансамбль. Посетители ресторана повалили на танцевальную площадку.

Трудно рассказать, как до этих дней

Жил на свете я без любви твоей.

С кем-то проводил дни и вечера.

А нашел тебя позавчера!..

Ольга слушала, как он поет, впав в сладкую истому. Это для нее звучит эта песня!

– Я вам говорил, – сказал, склонившись к ней Сергей. – Мой друг – большой талант.

Тем временем Борис закончил петь, снял с плеча ремень гитары и упер ее обечайкой в пол эстрады. Зал зааплодировал, он поклонился. Патлатый подскочил к нему.

– Еще какую знаешь?

Борис кивнул.

– Спой!

– А как же репертуар? – спросил Борис и улыбнулся.

– Да ну его! – махнул рукой патлатый. – Это же хит! Сам сочинил? – Борис кивнул. – Слова запишешь? Вот! – он вытащил из кармана джинсов купюру в 50 рублей и отдал ее певцу. – Тебя как зовут?

– Борис Коровка.

– Спой, Боря!

Борис подумал и поднял гитару. Патлатый взял микрофон.

– Уважаемая публика! Для вас пел поэт и композитор, Герой Советского Союза Борис Коровка. Приветствуем его и просим продолжать.

Он поднял руки над головой и захлопал в ладоши. Зал поддержал. Борис подошел к стойке с микрофоном.

– Моей любимой! – объявил и пробежался пальцами по струнам.

– Когда-нибудь я стану лучше

И мудрее, чем теперь.

И кину взгляд с высот уже прошедших лет.

Как будто осенью дождливой

На солнцем залитый апрель.

Пойму, в чем счастья моего секрет.

Надо же, надо же, надо ж такому случиться.

Надо же, надо же, надо ж так было влюбиться.

Надо бы, надо бы, надо бы остановиться

Но не могу, не могу, не могу, не могу

Не могу и не хочу…[2]

Ансамбль подхватил мотив. Народ бросился плясать. Ольга смущенно глянула на сидевших за столом и увидела: все смотрят на нее. Покраснела.

– Иди к нему, девочка, – внезапно сказала жена Когана. – А не то он с горя гитару разобьет.

Все заулыбались.

– Иди, – повторила женщина и вздохнула. – Не упусти свой шанс.

Ольга встала и, обходя танцующих, направилась к эстраде. Подошла как раз в тот миг, когда Борис закончил песню. Увидав ее перед собой, он спрыгнул на площадку, взял ее за руку и возвел на эстраду.

– Уважаемые товарищи! – объявил, когда стихли аплодисменты. – Разрешите вам представить нашу гостью из Москвы, замечательную девушку с чудесным именем Ольга. Студентку, комсомолку и просто красавицу. Это для нее я пел.

Публика на площадке зааплодировала.

– Спасибо за внимание. Отдыхайте, товарищи.

Он снял с плеча гитару, но публика его не отпустила. Зашумела, закричала: «Еще!», «Еще!».

– Товарищи! – Борис приложил руку к груди. – Я здесь такой же посетитель. Пусть поет ансамбль.

Но разгоряченные спиртным и танцем посетители не согласились: закричали и затопали ногами.

– Хорошо, – вздохнул Борис. – Одну песню.

Он перекинул ремень гитары через голову и тронул струны.

Песни у людей разные,

А моя – одна на века:

Звездочка моя, ясная,

Как ты от меня далека!..[3]

Ольга стояла рядом и, слушая, недоумевала. Что значит «далека», когда она рядом? Хотя песня красивая. На площадке перед ними под сладкую и грустную мелодию одна за другой образовывались пары. Борис закончил петь, отдал гитару и под аплодисменты посетителей повел ее к столу.

Дальнейшее запомнилось фрагментами. Застолье, улыбающиеся лица, Коган, произносящий витиеватый тост. Что-то про судьбу, которая чудесным образом свела двух молодых людей… Прощание с гостями возле ресторана… Такси. Они сидят с Борисом позади, и он сжимает ее ладошку в своей руке…

Целоваться они начали еще в подъезде и продолжили в квартире. Ольга спохватилась, лишь оставшись без одежды, в трусиках и лифчике. А он – в одних трусах.

– Боря! – она уперлась ему в грудь ладошками. – Я прошу, не надо!

– Почему? – спросил он удивленно. – Я в тебя влюбился, ты же видишь.

– Мы с тобой с ума сошли, – Ольга покрутила головой. – Ведь едва знакомы.

– У меня такое чувство, будто знаю тебя с детства.

– И со мной такое же, – подтвердила Ольга. – Только это все неправильно. Я так не могу, чтобы сразу… Пойми и не обижайся.

– Ладно, – он вздохнул и отступил. – Наверное, я сошел с ума. Только это сладкое безумие. Никогда со мной такого не было.

Подобрав свою одежду с пола, он ушел за ширму. Ольга спрятала свою в шкаф, накинула халатик и отправилась в ванную. Теплая вода смыла наваждение, в комнату она вернулась, твердо зная: поступила правильно. Пусть Борис ей жутко нравится, да и парень просто замечательный, но вот так, чтоб сходу лечь к нему в постель… Пережить вновь боль и разочарование? Нет, не надо. У нее был чудесный вечер, пусть таким и остается в памяти…

Застелив диван, Ольга выключила свет и скользнула под одеяло. Долго не могла уснуть, взволнованная происшедшим накануне, и прислушивалась к звукам, доносящимся из комнаты, где спал Борис. Но там было тихо…

***

Утро выдалось сумбурным. Разбудил ее Борис, напомнив об отлете. Они скоренько попили чаю, Ольга побросала вещи в чемодан, и такси домчало их в аэропорт. В этот раз она сидела позади одна. В кассе он купил билет в Москву, показав удостоверение Героя – борт в столицу был заполнен до отказа, и билет продали из брони. На прощанье Борис клюнул ее в щеку.

– Вот, держи, – он сунул ей листок. – Это номер телефона. Если вдруг захочешь, позвони.

– Боря… – шмыгнув носом, Ольга спрятала листок. – Прошу, не обижайся. Нам обоим нужно разобраться в чувствах. Я не знаю, что со мною происходит, но хочу, чтоб ты запомнил: мне с тобою было очень хорошо. Так, как никогда до этого. И еще, – она вздохнула. – Я украла у тебя рисунок. Твой автопортрет. Прости.

– Пожалуйста, – он улыбнулся. – Звони, я буду ждать.

Кивнув, Ольга взяла чемодан и направилась к выходу на летное поле. Через четверть часа самолет влетел и, ревя двигателями, взял курс к столице СССР. В салоне горечь расставания рассеялась, Ольга стала думать о статье. Обширный материал, в котором, как казалось, она не разберется долго, внезапно выстроился в мыслях и стал укладываться в строки. Она настолько этим увлеклась, что не заметила, как прилетела. Взяла такси и скоро была дома. В квартире никого не оказалось: мать отдыхает в санатории, отец на службе, а домработница давно ушла. Она приходит утром – убрать и приготовить им еду. Перекусив ее стряпней, Ольга забежала в свою комнату и, достав из ящика стола стопочку бумаги, вставила листок в импортную пишущую машинку «Эрика». Слова ложились на бумагу будто сами. Она настолько увлеклась, что пришла в себя, лишь услыхав в прихожей звук замка – отец пришел. Вскочила и пошла встречать.

– Здравствуй, папа!

– Привет, красавица! – он чмокнул ее в щеку. – Как съездила?

– Отлично, – доложила Ольга. – Статью пишу.

– Уже? – он удивился.

– Да как-то накатило, – смутилась Ольга.

– Знакомо, – улыбнулся ей отец. – Когда вот просто распирает. Покажешь, как закончишь?

– Обязательно, – кивнула Ольга. – Мне чуть-чуть осталось. Ты пока поешь.

– Заметано! – он улыбнулся и отправился мыть руки.

Ольгу на мгновение кольнула совесть: отца надо накормить – хотя бы разогреть ему котлеты и пюре, приготовленные домработницей, но творческий зуд скомандовал другое, и она отправилась к себе. Успела: отец заглянул к ней, когда она ставила под текстом подпись «О. Ковалева».

– Ну-ка, ну-ка, – отец забрал листы и примостился на диване. Читал он быстро, как привык еще в редакции. Закончив, подошел к столу. – Значит, так, – сказал, взяв ручку. – Заголовок поменяем – твой невнятный. Что значит «Осуждение героя?» Пусть будет «Тень одной ошибки». Он привлечет внимание и отразит суть статьи. Вот это выбросим, – он вычеркнул один абзац. – Не нужно, чтоб читатель знал, что в деле был замешан секретарь горкома – бросает тень на партию. В ней миллионы честных коммунистов, один урод ее не олицетворяет. А вывод люди сделают как раз противоположный. На месте разберутся, кто чей сын, и примут меры. В остальном отлично. Ты у меня талант.

– Правда, папа? –смутилась Ольга.

– Зуб даю! – Нил Семенович засмеялся. – Молодец! Хотя Коровку ты чуток перехвалила. Герой Даманского, изобретатель, певец и композитор, да еще художник… Что-то многовато.

– Папа, он такой и есть! Вот смотри! – она взяла рисунок, который утащила у Бориса и дала его отцу. – Его автопортрет.

– Красивый парень, – заметил Нил Семенович, вернув рисунок. – Рисует хорошо. Ты часом не влюбилась?

– Папа! – Ольга покраснела.

– С журналистками бывает, – он пожал плечами. – Встречаются с людьми неординарными. Поговорит с таким и впечатлится, потом страдает от неразделенных чувств.

– Я не страдаю! – покрутила Ольга головой.

– Что же, рад, – Нил Семенович улыбнулся. – Статья и вправду хороша, а финал так и вовсе, – он взял листок и зачитал: – «Чем далее займетесь? – спросила я Бориса. – Какие планы?» «Учиться буду, а затем работать – по-настоящему, не жалея сил, – ответил он. – Иначе мне нельзя. Ведь я живу не только за себя, но и за друзей, погибших на Даманском. Мне перед ними совестно порой: их больше нет, а я живу…» Он умолкает, глядя вдаль. Молчу и я…» Сильно! Читатели заплачут.

– Я тоже плакала, когда писала это, – сказала Ольга.

– Вот-вот, – кивнул отец. – Они почувствуют. Молодец, дочурка! Я тобой горжусь…

На следующий день Ольга отнесла статью в машбюро и занялась рутиной. Отчиталась за командировку (отметку ей в удостоверении сделал Коган, поставив там печати консультации), вернула в кассу неистраченные деньги. Пока ходила, текст отпечатали начисто. Заполнив рапортичку сверху, Ольга его вычитала и отдала заведующей отделом. Потом сходила на обед. Письма разбирать не стала – числилась в командировке.

– Вас главный ищет, – сказала ей заведующая, когда она вернулась.

– Иду, – кивнула Ольга и отправилась в знакомый кабинет.

Лев Николаевич принял ее сразу.

– Прочитал статью, – сказал, предложив ей сесть. – Есть два вопроса. Первый: факты достоверны?

– За каждый отвечаю, – ответила она.

– Второй: отец вам помогал писать?

– Придумал новый заголовок и вычеркнул один абзац, – сообщила Ольга.

– И все?

– Да.

– Что ж, – сказал ей главный. – Вы, Ольга Ниловна, талант. Давненько не читал такой материал. Он выйдет завтра. Наутро вы проснетесь знаменитой, – он улыбнулся.

– Спасибо, – Ольга засмущалась.

– Университет заканчиваете в будущем году?

– Да.

– Ждем вас в «Известиях». Пошлем письмо декану факультета, чтобы распределили к нам. Талантливые журналисты редакции нужны. Статья, вернее, очерк, написан блестяще. Про иллюстрацию вы тоже не забыли, – он показал приложенный к статье рисунок. – Коровка рисовал?

– Автопортрет, – кивнула Ольга.

– Оригинально выйдет: не фото, а рисунок, к тому же главного героя очерка. За иллюстрацию ему заплатим гонорар. Напишите здесь, куда послать.

Он придвинул ей рисунок. Ольга взяла ручку и на оборотной стороне листа написала адрес, фамилию и имя с отчеством Бориса.

– Мне его вернут? – спросила, отдавая.

– Конечно, – подтвердил ей главный. – Сделают клише и привезут в редакцию. В секретариате заберете. До свиданья, Ольга Ниловна…

Дома Ольга первым делом сняла трубку телефона и заказала разговор с столицей Белоруссии. Соединили их почти сразу – что значит телефон партийного начальника!

– Алло? – раздалось в трубке.

– Здравствуй, Боря! Это я звоню. Статья выходит в завтрашних «Известиях», не забудь купить.

– Как ты быстро! – он удивился. – Обязательно куплю. Себе и Алексеевне. Спасибо.

Он замолчал. Ольга тоже не спешила, раздумывая, что сказать.

– Как ты? – спросила, наконец.

– Болею, – он вздохнул.

– Чем? – встревожилась она.

– Безумием, – сказал Борис. – Оно нисколько не прошло. Сижу, тебя рисую целый день, но что-то не выходит. Образ не могу поймать, – он вздохнул. – С натуры было б лучше.

– Боря! – попросила Ольга. – Не торопи меня, пожалуйста. В голове все кругом. Вчера статью писала, сегодня день случился суматошный. После обеда главный пригласил. Хвалил статью и пригласил работать у него в «Известиях».

– Поздравляю. Я был уверен, что ты многого добьешься – характер у тебя такой. Жаль только, ты взлетаешь выше, а я останусь на земле. Звездочка моя ясная, как ты от меня далека, – пропел он.

– Не нужно так! – сказала Ольга. – Прошу, Борис. Ты ошибаешься. Я помню все. Мы скоро встретимся.

– Надеюсь, – он вновь вздохнул. – Целую тебя крепко…

Вот так поговорили. Расстроенная Ольга дождалась отца и рассказала ему за ужином о беседе с главным.

– Замечательно! – оценил отец. – Сам Толкунов тебя зовет. Поздравляю! А ты, смотрю, как будто бы не рада.

– Устала, папа, – вздохнула Ольга. – Командировка, масса впечатлений, разговор с редактором… В голове сумбур.

– Отдыхай, – кивнул отец. – Заслужила…

Назавтра Ольга поехала в редакцию. По пути не удержалась и купила киоске «Союзпечати» свою газету. А вдруг не напечатали? Прямо у киоска развернула и увидела очерк – он занимал всю третью полосу. Портрет Бориса в центре текста, снизу подпись «О. Ковалева» и рядом – «Рисунок Б. Коровки». Получилось!

В редакции ее все стали поздравлять, подходили, говорили теплые слова. Явился даже Аграновский.

– Хороший очерк, – скупо похвалил, не удержался и добавил: – Но у меня бы вышел лучше.

– Не сомневаюсь, Анатолий Адамович, – улыбнулась Ольга. – Но молодым ведь тоже надо проявить себя. Согласны?

Он нехотя кивнул и важно удалился.

– Не обращай внимания, – сказала ей заведующая отделом писем, зазвав к себе. – Завидует наш мэтр. В наборном цехе оттиск с твоим очерком по рукам ходил. Верстальщицы и линотипистки плакали, а их пронять довольно сложно. Наш мэтр это знает, потому и куксится. В редакцию с утра звонят читатели. Возмущаются несправедливостью, проявленной по отношению к Герою, передают ему слова поддержки. Телефоны не смолкают. И это лишь начало – письма, телеграммы мешками понесут, – она вздохнула. – Ладно, Ольга. Твоя практика закончена, я подписала документы. Ты молодец. Признаюсь, я не ожидала, что дочка зам заведующего отдела ЦК КПСС будет так стараться. А ты и письма разбирала, и готовила обзоры, затем сама в командировку попросилась. Работы не боишься, и у тебя талант. Мне сказали, что Толкунов зовет тебя в «Известия». Буду рада, если к нам в отдел придешь.

Домой Ольга воротилась радостной, взволнованной. Но эти чувства быстро улеглись. В квартире никого, с кем ей поговорить? С отцом? Он придет нескоро и не уделит ей много времени – он весь в делах. С матерью после истории с Геннадием они чужие, перестали понимать друг друга. А как хотелось бы иметь рядом родную душу, с которой и порадоваться, и поплакать можно! Чтобы все поняла, похвалила и утешила. Такая есть, но далеко…

Собралась Ольга быстро. Оставила отцу записку в своей комнате и вызвала такси. Билет на рейс до Минска, к счастью, для нее нашелся. В полете ей казалось, что самолет едва ползет. Наконец, он приземлился, и Ольга, торопясь, отправилась к знакомому аэровокзалу. Возле него нашлось такси. Водитель запросил два счетчика, но Ольга даже не поморщилась – она б и пять отдала… И вот знакомый дом, подъезд и лестница, звонок в квартиру. Нажав на кнопку, Ольга вдруг сообразила, что не предупредила о своем приезде и Бориса может не быть дома. На миг похолодела. Но потом послышались шаги, дверь распахнулась. Борис стоял в прихожей, и взгляд его был изумленным.

– Здравствуй! Я приехала, – сказала Ольга. – Ты ждал?

– Звездочка моя вернулась, – он шагнул к ней и обнял. – Я по тебе скучал. Солнышко мое ласковое, девочка любимая…

Он целовал ей щеки, носик и глаза. Ольга только жмурилась. Счастье заполняло ее всю, и ей хотелось, чтобы это продолжалось вечно. Но он внезапно отступил и всплеснул руками:

– Извини, не удержался. Ты, наверное, голодна? Ела-то давно?

– Не помню, – улыбнулась Ольга.

– Так, студентка, – произнес Борис с укором. – Моешь руки – и на кухню. Я пока рассольник подогрею. Будешь есть рассольник?

– Буду, – согласилась Ольга. – Только обними меня еще…

[1] Стихи Леонида Дербенева.

[2] Автор – Владимир Кузьмин.

[3] Стихи Ольги Фокиной.

Глава 8

8.

Помощник зашел в кабинет к Машерову в начале дня. Первый секретарь ЦК КПБ только приступил к работе.

– У нас ЧП, Петр Миронович, – доложил Пономарев, подойдя к столу начальника. – Вот!

Он положил перед Машеровым газету «Известия», сложенную третьей страницей кверху.

– Присядь, Валентин Иванович, – кивнул первый секретарь и углубился в чтение. Статья называлась «Тень одной ошибки». И чем далее он читал, тем больше ощущал недоумение и гнев. Как могло произойти такое в возглавляемой им республике? В Белоруссии, где каждый ветеран войны окружен заботой и вниманием? Пусть герой статьи из другого поколения, но он тоже воевал за Родину, не щадя ни жизни, ни здоровья. Был тяжело ранен и из армии вернулся инвалидом. Он Герой Советского Союза, как и сам Машеров, ну а их в республике не так уж много.[1] Да такого парня нужно на руках носить! Вместо этого его сунули в камеру к рецидивистам, да еще по ложному обвинению! Да они в милиции с ума сошли!

– Факты проверял? – спросил, прочитав статью.

– Вроде достоверны, – сообщил помощник. – Суд Советского района подтвердил, что такое дело было и они Коровку оправдали. Позвонил и самому Коровке, он все подтверждает.

– Вашу ж мать! – Машеров грохнул кулаком по разложенной перед ним газете. – Нас ославили на весь Союз. И ведь справедливо, ничего не скажешь. Чей сынок тут отличился, разузнал?

– Секретаря Минского горкома партии Григоровича.

– Вот как? – первый секретарь ощерился, и помощник понял, что виновному несдобровать. Чего Машеров не терпел, так это стремления начальства к привилегиям. А здесь еще вмешательство в работу МВД… Григорович может положить на стол билет члена партии. – Вот что, Валентин Иванович, прикажи подать нам «Волгу». Навестим героя публикации. Я хочу услышать от него, как дело было.

– Понял, – произнес Пономарев, встал со стула и покинул кабинет. Пожелание начальника его ничуть не удивило. Это было в стиле первого секретаря – все узнать из первых уст, докопаться, принять меры. Если надо, полетит на вертолете. «Волгу» приказал подать, а не «Чайку», потому что не желает привлекать излишнее внимание.

Не прошло и десяти минут, как сверкающая хромом радиатора «Волга» выехала из ворот внутреннего дворика здания ЦК КПБ. Прокатив по утренней столице, повернула в двор дома на улице Седых. Машеров и его помощник выбрались наружу и вошли в подъезд. Их Коровка уже ждет – помощник позвонил ему перед поездкой.

Дверь им открыл стройный парень в отглаженных брюках и рубашке. Явно приготовился встречать гостей.

– Здравствуйте, Петр Миронович, – поприветствовал он первого. – И вы тоже, Валентин Иванович. Проходите в зал. Угостить вас чаем? Только-только заварил.

– Позже, – сообщил Машеров. – Для начала мы поговорим, Борис Михайлович.

Они прошли в зал, где расселись за столом. Пономарев достал блокнот и ручку.

– Расскажите, как Герой Советского Союза угодил в тюрьму, – предложил первый секретарь…

И Коровка начал. Слушая его, Пономарев отмечал в блокноте важные моменты. Участковым был составлен протокол как должно, и к нему претензий нет. Но зато инспектор по дознанию виновен однозначно – он сфальсифицировал материалы дела. Следователь проявил халатность, не став в них вникать, но возможен сговор с Пинчуком. Начальник РОВД? С этим нужно разбираться, но сомнительно, чтоб тот был не в курсе. И к прокуратуре есть вопросы. В суде их представитель от обвинения отказался, но они же ранее дали санкцию на арест невиновного и утвердили обвинительное заключение. К ответственности следует привлечь и начальника СИЗО на Володарского: нельзя впервые арестованного подсаживать в камеру к рецидивистам…

– Милиционеры знали, что вы Герой Советского Союза? – спросил Машеров.

– Нет, – покрутил головой Борис. – Я им не сказал.

– Почему?

– Они бы не поверили, – пожал Борис плечами. – Уж очень рьяно шили дело. Но что это меняет, Петр Миронович? Если не Герой, так можно без вины в тюрьму сажать? Перед законом все равны.

– Вы, конечно, правы, – подтвердил Машеров. – Только неприятно слышать: наш земляк, герой Даманского, остался без внимания советской власти. Вы уж извините нас, Борис Михайлович.

– Вам не стоит извиняться, Петр Миронович, – поспешил Коровка. – Сам отчасти виноват – лишь в собесе сообщил, что Герой Советского Союза. Остальные этого не знали – ни в райкоме комсомола, ни в военкомате. В документах о награде нет отметки, сам же говорить не стал.

– Почему?

– Не хотелось суеты, – он улыбнулся. – Потащили б выступать перед трудовыми коллективами, к студентам, комсомольцам, пионерам… Я от ран пока что не оправился.

– Понимаю вас, – сказал Машеров. – Однако неудобно получилось. Есть вопрос. С вашей инвалидностью сможете управлять автомобилем?

– Полагаю, да. Рука уже неплохо действует, руль я поверну, – Коровка улыбнулся.

– Тогда вам выделят талон на автомобиль, «Москвич 412», – Машеров глянул на помощника, и тот черкнул в блокноте. – Есть деньги, чтоб его купить? Если нет, то можно взять кредит в сберкассе, с ним поможем.

– Мне кредит не нужен – заплатили за изобретения, – сказал Коровка. – На машину хватит. Если можно, просьба. Машину я водить умею, на границе научился, только прав-то нет. Можете помочь? Не хочу ходить на курсы, посещать их некогда – я в Москву уеду, буду там учиться.

– Почему не в Минске? – спросил Машеров. – Да любой наш вуз вас примет с удовольствием.

– Так уже договорился, – Коровка встал, достал из шкафа лист бумаги и положил его перед Машеровым. – Письмо от ректора Суриковского института. Меня там ждут.

– Зря вы так, – сказал Машеров, прочитав письмо. – Здесь бы пригодились. Но настаивать не буду…

Он закончить не успел: в дверь квартиры позвонили – долго и настойчиво. Коровка извинился, встал и отправился в прихожую…

***

Статью в «Известиях» Шимко прочел с утра – секретарша принесла газету. Отложив ее, он закурил, придвинув керамическую пепельницу в виде башмака – подарили в День милиции. Вот же ж твою мать! Неприятности посыпались как бульба из лукошка. Для начала он огреб от Григоровича. Секретарь горкома не стеснялся в выражениях, заявив, что защищать Шимко не собирается. Сам в говно залез, пусть сам и выбирается. Он же, Григорович, ничего не знал и добро на дело в отношении Коровки не давал. Так и скажет, если спросят. Это означало, что прикрытия со стороны горкома ждать не следует, отвечать придется самому. Злость Шимко сорвал на Мурине, вызвав его в кабинет, где орал на лейтенанта, обещая ему всяческие кары. Следователь попытался переложить вину на дознавателя, дескать, тот все это замутил, но подполковник лишь повысил голос. То, что именно Пинчук его подставил, он и сам прекрасно понимал. Только дознаватель на службу не явился, а когда домой к нему отправили посыльного, жена сказала со слезами: муж исчез. Ночевать не приходил, где он пребывает ныне, знать не знает. Такое поведение капитана наводило на печальные мысли. Прячется или в бега подался. Чует, сволочь, статью над головой. Оставалось лишь надеяться, что бури не случится и все устаканится само собой. Шимко, возможно, отругают в УВД и слегка накажут, этим все ограничится. Начальству тоже не с руки раздувать такое дело.

Статья в «Известиях» надежду эту отобрала. Ее прочтут в ЦК и в министерствах – республиканском и союзном. Для них начальник РОВД – удобная мишень для гнева. Он виноват во всем: не проконтролировал, не обеспечил соблюдение законности. Погоны с плеч долой – вперед в народное хозяйство. И это в лучшем случае. Если докопаются, что дал добро на фальсификацию дела в отношении Героя, то могут посадить. Тогда всему конец. Сына исключат из Высшей школы МВД и выгонят из органов – отец-то уголовник. С таким пятном на биографии нигде не примут. На рядовую должность в исполкоме и то пути закрыты, не говоря о прокуратуре и суде.[2] А сын у подполковника вырос умным и красивым. Они с женой в нем души не чают. Испортить ему жизнь? Шимко себе такого не простит…

Словно подтверждая эти мысли, издал трель телефон прямой связи с УВД. Подполковник снял трубку с аппарата.

– Шимко. Я слушаю.

– Статью прочел? – спросил, не поздоровавшись, начальник УВД.

– Прочел, товарищ генерал-майор.

– Что делать собираешься?

– Капитана Пинчука, виновного в фальсификации доказательств в отношении Коровки, представить к увольнению из органов милиции по компрометирующим обстоятельствам. Ходатайствовать перед начальником следственного отдела о наказании лейтенанта Мурина, проявившего халатность в расследовании уголовного дела. Он молодой совсем, в отделе служит всего год. Почему его непосредственное начальство не контролировало, не могу знать. Как наказать меня, решайте сами, товарищ генерал-майор.

– И решу, – хмыкнул собеседник. – Легко отделаться желаешь, подполковник. Хотя, возможно, обойдется лишь неполным соответствием. Мне звонил министр. Что он сказал, я повторять не буду, но генерал не заинтересован раздувать историю и хочет побыстрее отчитаться перед ЦК о принятых им мерах. Но нужно, чтоб Коровка написал на его имя заявление об отсутствии претензий к органам дознания. Дескать, понимает: произошла ошибка, и просит не наказывать вас слишком строго. Понял?

– Так точно, товарищ генерал-майор!

– Поезжай к нему и привези бумагу. Что хочешь говори, как хочешь убеждай, но без нее сюда не появляйся. Погоны снимешь. Понятно объяснил, Шимко?

– Так точно.

– Действуй!

В наушнике послышались гудки. Шимко стал действовать: сел в дежурную машину и отправился по адресу, где проживал Герой Советского Союза. «Газик» заскочил во двор дома по улице Седых. У нужного ему подъезда стояла «Волга». Находясь под впечатлением от разговора с генералом, Шимко не обратил на автомобиль внимания. Вышел, поднялся по лестнице и позвонил в квартиру. Дверь ему открыл парень лет двадцати.

– Борис Михайлович Коровка? – уточнил Шимко, ступив в прихожую. Получив кивок, продолжил: – Я начальник Советского РОВД Минска. К вам по делу.

– Слушаю, – сказал Коровка.

– Произошла ошибка, Борис Михайлович, – сказал Шимко. – Вас привлекли к ответственности незаконно. Я разберусь и строго накажу виновных. Но из-за статьи в газеты пострадают люди, которые не при делах. У них же семьи, дети. Вы можете помочь.

– Как? – спросил Борис.

– Напишите заявление на имя министра МВД. В нем сообщите, что у вас нет претензий к органам милиции. Понимаете, что произошла ошибка. Еще попросите не наказывать виновных строго. Текст я продиктую.

– Я ничего писать не буду, – подумав, сообщил Коровка.

– То есть? – подполковник изумился. Он привык за годы службы, что милиции не принято отказывать – и, тем более, в какой-то там бумажке. – Почему?

– Не хочу. Разговор окончен, до свидания.

Подполковника приливом захлестнула ярость. Как он смеет с ним так говорить!

– Ты, пацан, наверное, не понял, – процедил с угрозой в голосе. – Думаешь, раз сам Герой, а адвокат-еврей добился оправдания в суде, так теперь ты можешь на милицию плевать? Ошибаешься. Дело можно возбудить по вновь открывшимся обстоятельствам, и отправишься ты в камеру к дружкам-рецидивистам. Не то они соскучились по молодому петушку…

Он не договорил: за спиной хозяина квартиры послышались шаги, и в прихожей появился человек, чье лицо Шимко узнал мгновенно. От страха онемел – встретить здесь главу республики он никак не ожидал.

– Я все слышал, – сообщил Машеров, встав плечом к плечу с Коровкой. – Не пытайтесь оправдаться, подполковник. Только что вы угрожали герою-пограничнику посадить его в тюрьму по сфабрикованному делу. Я ведь не ошибся?

Подполковник не ответил – язык не подчинился.

– До сегодняшней минуты я предполагал, что случившееся ранее – досадная ошибка, – продолжил первый секретарь. – Теперь же убедился: столичная милиция забыла про закон, воротившись к временам, когда дела в отношении невиновных граждан штамповали пачками. Кто велел вам взять такое заявление? Говорите!

– Начальник УВД, – сиплым голосом произнес Шимко. – А ему – министр.

– Ясно, – зло прищурился Машеров.

Подполковник понял, этим двум несдобровать, а ему теперь – тем более. Машеров перевел взгляд на китель подполковника, где рядком висели орденские планки.

– Партизанская медаль?[3] – он поднял бровь.

– Вторая степень, – подтвердил Шимко.

– В каком отряде воевал?

– Соединение «Тринадцать».

– У Гришина?[4] Ну, что ж ты, партизан?.. – Машеров потемнел лицом. – Помнишь, как в войну мечтали: хотя бы месяц мирной жизни? За это умереть не страшно было. Минуло четверть века без войны – живи и радуйся, а вы что творите? – он помолчал. – Вот что, подполковник. Погоны ты, конечно, снимешь – милиции такие не нужны. Пойдешь в народное хозяйство. Но, если вдруг узнаю, что приложил руку к аресту невиновного, отправишься в колонию. Ты понял? Прочь с глаз моих!..

Шимко не помнил, как спустился, сел в машину, приехал и вошел в свой кабинет. Хотя теперь уже и не его… Сегодня же последует приказ по министерству. Машеров слов на ветер не бросает и на расправу крут. А тут еще его упрек… Все было так, о мирном времени они мечтали. Считали, кончится война, начнется замечательная жизнь. Они забудут грязь и кровь, ожесточение и смерть. Счастливо будут жить. Так все и вышло. Шимко отправился учиться, затем – служить в милицию. Старался, рос в звании и должности. И не заметил, как собственное благополучие и карьера отодвинули в сторону то, чему он раньше присягал. Закономерный крах судьбы… И ладно бы своей, в конце концов, не воевать пошлют. В отряде было пострашнее. На зоне тоже жизнь… Но сын, которому отец – пример для подражания… Его за что?

Подполковник размышлял недолго. Машеров прав, он хорошо пожил – и не месяц – четверть века. Жаловаться грех. Надо дать возможность пожить и сыну. Его отец не будет изгнан из органов с позором и не отправится в колонию. Умрет на боевом посту. По какой причине – второстепенно. С мертвых спроса нет. Сын окончит школу и получит назначение. Пусть служит, радуется жизни. Там, в лесах, они за это воевали…

Шимко взял лист бумаги, ручку, написал большими буквами: «Прошу партию меня простить. Не наказывайте сына». Положил на стол записку и достал из сейфа табельный «Макаров». Снял с предохранителя и загнал патрон в патронник. Выдохнул, поднес к виску и нажал на спуск…

***

Ольга пребывала в сладкой неге. То, чего она боялась прежде, оказалось глупым опасением – близость принесла ей не испытанное ранее наслаждение. Для начала Борис накормил ее рассольником, а потом отправил в ванную – принять душ с дороги. Сам, пока она плескалась, разложил и застелил диван. А, когда она несмело подошла, мягко обнял и стал нежно целовать. Ольга не заметила, как они оказались на диване. Он продолжил целовать ее, гладя и шепча ей что-то ласковое. А потом они соединились воедино… Это было так необыкновенно хорошо! Ольга будто воспарила в небеса. Каждое его движение приносило ей блаженство, и оно все нарастало – до тех пор, пока не завершилось пиком сладострастия. Не сумев сдержать эмоции, Ольга даже закричала – громко и протяжно. Он в ответ ускорился в движениях, а затем разъединился с ней, сам при этом застонав. Наслаждение ушло, но осталась нега с чувством радости от того, что она перед этим испытала. Голова ее лежала на плече Бориса, он же ласково и нежно гладил ее грудь.

«Зря я так боялась, – улыбнулась своим мыслям Ольга. – Это было замечательно! Только вот…»

Она подняла голову с плеча Бориса и склонилась над его лицом.

– Ты не разочарован?

– Чем? – он удивился.

– Тем, что я не девушка.

– Нет, – ответил он.

– Почему? – спросила Ольга. Знать ответ она хотела.

– Будь иначе, мне пришлось бы сделать тебе больно.

– Да, – вздохнула Ольга, – было очень больно. Я сейчас об этом расскажу.

– Стоит ли? – покрутил он головой.

– Да! – сказала Ольга. – Я хочу, чтоб ты об этом знал. У меня был жених, мама мне его нашла. Выпускник МГИМО, сын заместителя министра иностранных дел. Поначалу он мне нравился, и Геннадий мной увлекся. Все хотел, чтоб мы быстрее поженились. Объяснял, что иначе не получит назначение в посольство за границей – холостых туда не отправляют. Но меня все же что-то останавливало, я сама не знала, что. И тогда вдруг он зазвал меня к себе, напоил вином, а когда я захмелела, отвел в спальню, где и все произошло. Сделал это, наверное, чтоб сговорчивей была. Я сопротивлялась, не хотела, только он добился своего… – Ольга помолчала. – После этого я с ним порвала. Он звонил, пытался извиняться, говоря, что слишком много выпил, только я не стала слушать. Он скотина и насильник!

– Бедная моя ты девочка, – он привлек ее к себе и коснулся нежно губ. – Дай я пожалею мою маленькую птичку.

– Пожалей, – шепнула Ольга, ощутив нахлынувшую радость. – Обними меня покрепче…

Спустя некоторое время он сказал, нежно гладя ее тело:

– То, о чем ты рассказала, выброси из головы. Не было такого в твоей жизни. Я твой первый и единственный мужчина. Ведь тебе со мною было хорошо?

– Очень, – согласилась Ольга. – Так, как никогда до нашей встречи.

– Значит, женщиной ты стала лишь со мной. Остальное – морок и кошмар, их положено забыть. Ты согласна?

– Да, – сказала Ольга и вздохнула. – Я сейчас, наверное, расплачусь. Не таким мне виделся разговор с любимым. Ожидала от тебя упреков, даже оскорблений, но никак не ласки и сочувствуя. Ты такой необыкновенный! Тебе, правда, все равно, что я не девушка?

– Абсолютно, – он ответил и нисколько не соврал. В прошлой жизни, равно как и в этой, Борису девственниц не попадалось, отчего он нисколько не печалился.

– Милый мой, любимый… – Ольга стала целовать его лицо.

Он горячо ответил. Очень скоро поцелуи перешли в контакт иного рода. После этого она уснула, а к Борису сон не шел. Полежав с открытыми глазами, он тихонечко поднялся и ушел на кухню. Здесь нашел в буфете пачку сигарет, чиркнул спичкой, закурил. Очень скоро крохотную кухню затянуло дымом – в этом времени табак горит иначе. Но Борис как будто не заметил, он сидел и думал о себе и Ольге.

Любит он ее? Наверное. Но не так, как любят в двадцать лет – безоглядно, забывая обо всем. Потому что он, считай, в три раза старше и ни разу не пацан на поводу сорвавшихся с цепи гормонов. Если рассуждать с обычной точки зрения, то их встреча – цепь невероятных совпадений. Для начала он попал в СИЗО по сфабрикованному обвинению. Защищать его взялся лучший адвокат республики, захотевший получить титановый протез. Коган посоветовал директору гастронома отправить коллективную телеграмму в «Известия». Там она попалась на глаза Ольге Ковалевой, практикантке, пожелавшей написать острую статью на эту тему. Ольга оказалась дочерью партийного чиновника из ЦК КПСС… Цепь случайностей, вы скажете? Только вот Борис уверен, что такого не бывает.

В камере он много размышлял, благо времени хватало. Зло смеялся над собою прежним, мучившимся выбором между консерваторией и институтом. Не за тем его сюда переместили, чтобы он прожил вторую жизнь спокойно, незаметно. И монах такое подтвердил. У него есть миссия. Какая? Если он не ошибается, ему следует предотвратить знакомые ему события. Как конкретно? Вряд ли он сумеет уберечь СССР от распада. Но вот сделать, чтобы все произошло не столь катастрофично, можно попытаться, но для этого нужно приблизиться к власть имущим. Что он им скажет, как поступит – обстоятельства подскажут, только сделать это нужно непременно. А иначе вновь получит по сусалам, как уже недавно получил. Так что Ольгу следует любить, лелеять…

Скрипнув, отворилась дверь на кухню. На пороге появилась Ольга – сонная, в одном халате.

– Надымил-то как! – сморщилась и села, заняв табурет напротив. – Я не знала, что ты куришь.

– Очень редко, – сообщил Борис. – Ты чего поднялась?

– Тебя рядом не было, – пояснила Ольга. – И мне стало холодно одной.

Она зябко повела плечами.

– Так иди, согрею, – распахнул объятия Борис.

Она вспорхнула с табуретки и переместилась на колени парня. Обняла его за шею.

– И о чем ты думал тут, дымя, как паровоз? – прошептала ему на ухо.

– О твоих родителях, родная.

– Неужели? – Ольга удивилась. – Чем они тебе не угодили?

– Размышляю, как воспримут меня в роли зятя.

– Ишь ты! – засмеялась Ольга. – Зять нашелся. Ты мне даже предложение не сделал.

– Но не здесь же, да еще в трусах, – он пожал плечами. – Надо, чтоб красиво было.

– Это как? – заинтересовалась Ольга.

– Романтический ужин в ресторане – свечи, музыка, вино и вкусная еда. Я встаю перед тобою на одно колено и протягиваю колечко с бриллиантом. Спрашиваю: «Выйдешь за меня?»

– Хм! – сказала Ольга. – Ресторан и музыка понятно. А колечко-то зачем? Кольца надевают в ЗАГСе.

– Там само собой. А колечко – это символ. Если ты возьмешь его, значит, согласилась.

– Не слыхала о таком обычае, – сказала Ольга.[5] – Но он мне нравится.

– Тогда завтра едем в ювелирный – выберем тебе кольцо. Вечер мы проводим в ресторане, где гражданка Ольга Ковалева – при ее желании, конечно, – согласится стать моей невестой. А возможно и откажет.

– Счас! – сказала Ольга. – Я, что, дура? – она чмокнула его в висок. – Накурился? А теперь – в постель! Я хочу заснуть в твоих объятиях. Чтобы ты ласкал меня, шептал красивые слова. Мне их столько никогда не говорили. Понял?

– Да, моя красавица! – он снял ее с колен и обнял. – Птичка моя нежная, заинька пушистая, звездочка приветная…

***

Домой со службы Нил Семенович вернулся поздно. В квартире никого не оказалось. Ковалев не удивился: Ольга, наверное, пошла в кино или в театр – их много гастролирует в столице. Пусть дочка отдыхает – заслужила. Возможно, празднует с друзьями свой успех. Статья у Ольги вышла замечательной и привлекла всеобщее внимание. На службе Ковалева поздравляли сослуживцы и начальство, прочли и выразили одобрение. Такую тему подняла студентка! Как замечательно с нею справилась! Даже Суслов позвонил. Хоть член Политбюро и не руководит отделом пропаганды, отдав дела на откуп профильному секретарю ЦК, но прессе уделяет должное внимание, поэтому публикацию заметил. Ему, конечно, доложили, чья Ольга дочь. Член Политбюро не преминул хоть сдержанно, но похвалить сотрудника ЦК за правильное воспитание ребенка. «Таких бы нам побольше!», – так и сказал растроганному Ковалеву. Нил Семенович перескажет это Ольге, когда она придет, пускай порадуется.

Ковалев поужинал, прошел в свой кабинет, где занялся бумагами. Работы у заместителя заведующего отделом выше крыши, и разобраться с ней на службе он не успевает. Поэтому документы, не имеющие грифа, несет домой. Хотя секретные, порою, тоже. Для них есть в кабинете сейф с замком. Увлекшись, Нил Семенович забыл о времени. Спохватился, лишь когда часы пробили первый час.

«Странно, Ольга не пришла еще, – подумал Ковалев. – Или я не слышал? Нет, она бы заглянула поздороваться и пожелать спокойной ночи». Он встал и прошел в комнату дочери. Щелкнул выключателем. Ольги в комнате не оказалось, но Ковалев заметил на столе листок бумаги. Подошел и взял. Записка…

«Дорогой папулечка! Я уехала к Борису. Не скучай! Целую, Ольга».

Нил Семенович мешком осел на стул. Он сразу понял, к кому его студентка укатила в Минск. Значит, соврала ему, когда сказала: не страдает по Коровке. А, может, вовсе не страдала, и у нее с тем парнем вспыхнула любовь. На сердце стало тяжело и грустно. Любящий отец единственной дочери, он не заметил, как девочка подросла и завела себе мужчину…

Ковалев прошел на кухню, достал бутылку коньяка и выпил пару стопок, закусив их яблоком. Затем почистил зубы и лег в постель. Завтра разберется, сегодня поздно. К тому же Ольга, возможно, еще едет в поезде в столицу БССР…

Утром Нил Семенович еще до службы позвонил Коровке – по справке, назвав фамилию и имя с отчеством абонента в Минске.

– Алло? Я слушаю, – раздалось в наушнике.

– Борис Михайлович?

– Я, – ответил абонент.

– Здравствуйте. Беспокоит вас Нил Семенович Ковалев. Скажите, моя дочь сейчас у вас?

– Да, – подтвердил Коровка. – Но передать ей трубку не могу – принимает душ. Сказать: пускай перезвонит?

– Не нужно, – отказался Ковалев, помедлив. – Скажите мне, Борис Михайлович, что у вас с Ольгой?

– Любовь, Нил Семенович, – сообщил Коровка. – Большая, настоящая. Сегодня сделаю ей предложение руки и сердца. Заранее скажу, она согласна.

У Ковалева дух перехватило – как далеко у них зашло! Супруга будет недовольна: она Геннадия мечтала видеть зятем.

– У Ольги есть жених, – сказал растерянно.

– Сыночек заместителя министра иностранных дел? – спросил Коровка. – Мне Ольга говорила. Скотина и подлец. За то, что он с девчонкой сделал, рожу в мясо разобью, когда поймаю. Мажор советский, охамевший негодяй.

– Нельзя так о говорить о незнакомом человеке, – заметил Ковалев.

– Достаточно рассказа Ольги, чтобы составить мнение о подлеце. При случае поинтересуйтесь у нее, почему она с Геннадием порвала. Хотя, боюсь, не скажет, постесняется.

Ковалева резанули по сердцу его слова. Отцу не скажет, значит, а ему все выложила?

– Не обижайтесь на меня, Борис Михайлович, но Ольге вы не пара.

– Потому, что вы большой начальник? – хмыкнул собеседник. – Скажите, Нил Семенович, вы работали при Сталине?

– Застал, – ответил осторожно Ковалев. – Но лично не встречался. Я был всего лишь журналистом областной газеты.

– Неважно, суть не в этом. У Сталина имелась дочь – единственная, горячо любимая. Как думаете, что сказал бы вождь, когда б узнал, что она влюбилась в простого парня из рабочих? Заявил бы, что он ей не пара? Сомневаюсь. Вождь был настоящим коммунистом и помнил, почему в семнадцатом году свершилась революция. Она провозгласила равенство всех граждан. И что сейчас мы видим? В СССР возникло новое дворянство – на этот раз с партийными билетами. Повздорил с сыном секретаря горкома партии – иди в тюрьму! Влюбился в дочку зам заведующего отделом ЦК КПСС – брысь с глаз отца! Вот будешь сыном заместителя министра иностранных дел, тогда и приходи. Так получается? Что с нами происходит, Нил Семенович? Почему растут барьеры между слоями общества? Продолжится такое – и страна развалится, как Российская империя в семнадцатом году. Неужели там, в ЦК КПСС, не видят этого?

От этой отповеди Ковалев немного охренел и не нашелся сразу, что ответить собеседнику. Тем более, что говорил тот правду. В ЦК КПСС приходят письма, в которых люди жалуются на произвол начальства на местах. И писем этих год от года больше. Их отправляют на рассмотрение в обкомы и горкомы, ЦК республик, но меры в отношении виновных там принимают неохотно. Нередко все на тормозах спускают. И люди пишут вновь… Не понимают, почему сигнал в ЦК им не помог. Для них Центральный комитет – последняя инстанция перед Богом, если в того верить…

– Вы поняли меня неправильно, – нашелся Нил Семенович. – Речь не о том, что вы когда-то были грузчиком. У нас женою дочь единственная, и мы, признаться, девочку разбаловали. Росла при домработнице. Готовить не умеет, квартиру убирать не рвется. Деньги не считает. Она привыкла к этой жизни. Сейчас ею движут чувства, а потом придет прозрение. Я не хочу, чтоб дочка, выйдя замуж, вскоре развелась.

– Не разведется, – сказал Борис. – Не беспокойтесь. Понадобится домработница, наймем.

– У вас есть на это деньги?

– На сберкнижке у меня сейчас двенадцать тысяч.

«Ого!» – подумал Ковалев. Столько не было и у него.

– Мне заплатили за изобретения, – объяснил Борис. – Но заработаю еще, не сомневайтесь. На тех же песнях – у меня их просят. Вы спросите, где мы будем жить? На ваши метры я не претендую. Свою полуторку сменяю на московскую квартиру. Придется доплатить, конечно, но деньги есть. Понадобится – в придачу дам машину. Ко мне Машеров приезжал с помощником, чтоб лично в деле разобраться. Пообещал помочь купить автомобиль, «Москвич-412». Так что я жених богатый – с квартирой и машиной, – Коровка засмеялся. – За Ольгу не волнуйтесь, Нил Семенович, не обижу. Нужда ей не грозит.

– Спасибо, – буркнул Ковалев, – и до свидания. Привет передавайте Ольге. Скажите, жду ее в Москве. Вернее, вас обоих. Хотел бы познакомиться, узнать поближе.

– Непременно буду, – пообещал Коровки. – С родителями невесты познакомиться – святое дело.

На том и распрощались. Ковалев собрался и вышел к ожидавшей его «Волге». По пути на службу размышлял об этом странном разговоре. Что-то здесь не так. Но что? Да, парень возмутился, когда Нил Семенович сказал, что он не пара Ольге. Это, разумеется, понятно – любой бы обиделся. Но Коровка в разговоре упомянул Сталина и его дочь Светлану, чье имя в СССР оказалось под запретом.[6] Откуда знает про нее? Наслушался вражеских «голосов»? Возможно. Но как уверенно, легко он рассуждал о будущей московской жизни с Ольгой! Как будто лет ему не двадцать, а много больше, и он солидный человек, а не будущий студент. Вот это Нил Семеновича удивило? «Нет, – решил он погодя. – Парень круглый сирота, они взрослеют раньше». Но что тогда? Он понял, войдя в свой кабинет. Коровка говорил с ним как будто с равным, пусть вежливо, но без подобострастия. Ковалева это зацепило, он привык к другому отношению простых людей. «Да, странно, – заключил в итоге Нил Семенович. – Возможно, он большой наглец, а, может, знает себе цену. Ладно, разберемся…»

[1] 407 уроженцев Белоруссии были удостоены звание Героя Советского Союза в Великую Отечественную войны, плюс 7 из них – дважды. Многие погибли на войне, кое-кто проживал в других республиках СССР, так что в самой БССР в 1969 году Героев оставалось не так уж много, может, сотня-две.

[2] Так было в СССР. Наличие близких родственников даже с погашенной с судимостью, закрывало претенденту путь во власть. Доходило до абсурда: мужчина бросил с семью с маленьким ребенком и исчез на просторах большой страны. Сын его не знал совсем. Вырос и захотел работать в милиции. Проверили по базам, узнали, что у отца есть судимость, отказали.

[3] Медаль «Партизану Отечественной войны».

[4] Сергей Владимирович Гришин, прославленный советский партизан, Герой Советского Союза. После войны многие белорусские партизаны служили в органах внутренних дел. Не имея нужных знаний и опыта, дров они наломали много.

[5] Нынешняя практика дарить невесте колечко с бриллиантом пришла к нам с Запада. В СССР того времени о таком обычае не знали.

[6] В 1967 году дочь Сталина, Светлана Аллилуева, эмигрировала в США, попросив в посольстве этой страны в Индии политического убежища.