Божественная богадельня

Глава 1, в которой бог войны потерял достоинство, Верховный Жрец упал в фонтан, а я допил чай

Меня зовут Лени, мне тридцать шесть лет, я летописец Шестого храма, и сегодня я впервые в жизни видел, как бог войны обоссался от страха.

Сразу скажу: это был не я.

Вообще-то по штатному расписанию я числюсь «Свидетелем Катастроф». Звучит классно, правда? В Академии Летописцев нам показывали картинки: мужественные профили на фоне горящих городов, развевающиеся плащи, перья, которыми записывают последние слова умирающих героев.

Никто не говорил, что «Свидетель Катастроф» — это на 80% «сиди и жди, пока что-нибудь случится», а на оставшиеся 20% — «ну вот, случилось, теперь разгребай».

Но самое обидное не это.

Самое обидное — что в Шестом храме катастрофы случаются каждую среду.

Иногда во вторник, если среда выпадает на праздник.

Утро началось как обычно.

Я пришел на работу в семь утра, потому что если прийти в восемь — Гарик, старый сторож, занимает чайник и потом полчаса рассказывает, как в его время демоны были приличными и хотя бы стучались перед тем, как прорываться в мир живых.

Чайник был свободен. Я заварил себе большую кружку — ту, с трещиной и надписью «Лучшему летописцу эпохи Возрождения» (купил на ярмарке за три медяка, продавец сказал, что Возрождение было на прошлой неделе) — и устроился в своей каморке.

Каморка — это громко сказано. Бывшая кладовая для метелок. Три на три, окно выходит во внутренний двор, где Гарик сушит тряпки. Зато есть стол, стул и розетка. Для счастья больше ничего и не надо.

В половине восьмого прибежал послушник Тибон.

— Там это… — сказал он, задыхаясь. — Короче, там…

— Дыши, — посоветовал я, не отрываясь от кружки. — Алтарь горит? Верховный Жрец снова заперся в туалете с «важными текстами»? Или опять призрак в подвале перекладывает банки с соленьями?

— Бог войны пришел! — выпалил Тибон.

Я допил чай. Поставил кружку. Посмотрел на него.

— С какой целью?

— Не знаю! Он большой! И с мечом!

— Большой — это насколько? Как в прошлый раз, когда демон жадности застрял в дверях и нам пришлось вызывать плотника?

— Больше! — глаза Тибона были размером с те самые двери. — Он говорит, его зовут Кронор! Пожиратель Бездны! Владыка Стали и Крови!

— А, этот, — сказал я. — Я думал, он мифический.

— Ты знаешь его?!

— Ну, читал. В «Кодексе Божественных Сущностей», том три, страница сто сорок семь. Есть иллюстрация. Там он на колеснице, в окружении молний. Очень грозный.

Тибон смотрел на меня так, будто я сообщил, что у меня с богом войны общий стоматолог.

— Ты не пойдешь смотреть?

— У меня чай, — сказал я. — И отчет за прошлый месяц до сих пор не подписан. Если боги начнут ходить каждый день, я никогда не сдам эти бумаги.

Но Тибон уже убежал.

Я вздохнул, допил чай (вторую кружку, потому что первая закончилась еще на слове «Владыка»), взял перо, чернила и чистый лист.

Форма 3-С: «Свидетельство явления сверхъестественной сущности».

Графа 1: «Наименование сущности».

Графа 2: «Цель визита».

Графа 3: «Нанесенный ущерб».

Графа 4: «Принятые меры».

Бумага в Шестом Храме — отдельный вид искусства. Она пахнет вековой пылью и чьей-то безнадегой. Края желтые, даже если лист только что из пачки. Создается впечатление, что эту форму заполняли уже раз пятьсот, просто каждый раз стирали текст и начинали заново.

Я вышел в главный зал.

Там было… шумно.

Кронор, Пожиратель Бездны, Владыка Стали и Крови, оказался мужиком лет сорока пяти с внешностью уставшего тренера по борьбе. Огромный, да. Доспехи — явно не с его плеча, натирают, судя по тому, как он постоянно дергал левый наплечник. Плащ развевался, хотя в храме не было ни малейшего сквозняка — видимо, божественная магия работала на пределе возможностей.

Меч был внушительный. Я бы даже сказал — очень внушительный. Таким мечом можно было бы разрубить дракона пополам, если бы дракон согласился стоять на месте и ждать, пока Кронор занесет эту дуру над головой.

Проблема была в другом.

Напротив Кронора стояла ОНА.

Я не знаю, как это назвать. Демон? Тварь? Сущность?

В протоколе я потом напишу: «Неопознанное существо, предположительно класса 4-В (внепространственное)».

Но в тот момент, глядя на нее, я думал только: «Вот оно. То, перед чем даже бог войны — просто мужик с большим мечом и проблемной осанкой».

У нее не было формы. Не в том смысле, что она бесформенная. А в том, что форма менялась каждую секунду. Секунду назад это была гора мышц и клыков. Сейчас — нечто длинное, тонкое, с конечностями, которые складывались под немыслимыми углами. Потом — снова гора.

И она смотрела на Кронора.

Не с ненавистью. Не с голодом. С любопытством.

Как смотрят на муравья, который вдруг замахнулся лапкой.

Кронор шагнул вперед. Плащ взметнулся. Меч полыхнул багровым — красиво, искры даже в разные стороны полетели.

— Я — Кронор, Пожиратель Бездны, Владыка Стали и Крови! — рявкнул он так, что у послушников, прятавшихся за колоннами, заложило уши. — Кто ты, дерзнувший осквернить этот храм?!

Тварь повернула голову.

Медленно.

С хрустом шейных позвонков, которых у нее было явно больше, чем положено.

Кронос сделал шаг назад.

— Я… — начал он.

Тварь сделала шаг вперед.

— Я вообще-то… — голос Кронора дрогнул. — Я тут мимо шел. Честно. Просто за солью заглянул. У вас тут, говорят, соль есть? Мне для жертвоприношений надо.

Тварь наклонила голову.

Из ее пасти — или того, что сейчас было пастью — вырвался звук.

Похожий на смех умирающего вулкана.

И тогда Кронор, Пожиратель Бездны, Владыка Стали и Крови, обоссался.

Буквально.

Теплая, очень немагическая струя потекла по его начищенным поножам и образовала небольшую лужицу на мозаичном полу, изображающем Творца, изгоняющего тьму.

В зале повисла тишина.

Послушники за колоннами перестали дышать.

Тибон, стоявший в дверях, открыл рот и забыл его закрыть.

Даже тварь — эта безымянная, неописуемая, космическая жуть — замерла. Казалось, она пытается осмыслить увиденное.

Я поставил кружку на ближайший подсвечник, достал перо и обмакнул его в чернила.

— Это пойдет в хронику, — сказал я вслух. — У меня квартальный отчет.

Дальше было весело.

Тварь, видимо, потеряв интерес к богу, который не оправдал ожиданий, начала медленно — и я подчеркиваю: медленно, как будто издеваясь — разворачиваться к выходу.

Кронор стоял, не шевелясь. Его лицо приобрело цвет застиранной простыни.

В этот момент в зал влетел Верховный Жрец Аудирей.

Аудирей — это отдельная статья расходов моего душевного здоровья. Ему пятьдесят семь лет, он носит мантию, расшитую золотом настолько густо, что ее невозможно стирать, и свято верит, что боги говорят лично с ним.

Боги с ним не говорят. Я проверял. Я даже оставлял словолов в его покоях.

Но Аудирей убежден в своей избранности с упорством, достойным лучшего применения.

— Именем Света! — заорал он, вбегая и эффектно вздымая посох, которым обычно подпирал дверь своей кельи. — Изыди, исчадие тьмы!

Тварь повернула к нему то, что в данный момент было головой.

Аудирей сделал шаг вперед, зацепился за собственную мантию, взмахнул руками, попытался сохранить равновесие…

…и с громким всплеском рухнул в фонтан, стоявший ровно в центре зала.

Фонтан, кстати, был посвящен богине мудрости. Вода там не обновлялась с прошлого вторника, потому что Гарик сказал, что «и так сойдет». И к этому моменту, имела уже слегка зеленоватый оттенок.

Аудирей вынырнул, отплевываясь и хватая ртом воздух. Его позолоченная мантия мгновенно впитала литры воды и теперь тянула его на дно, как якорь.

— Помогите! — прохрипел он. — Я тону! Я — Верховный Жрец! Я не могу утонуть в фонтане!

Тибон и еще двое послушников бросились его вылавливать.

Тварь смотрела на это представление с выражением, которое у людей называется «кринж».

Потом она развернулась — на этот раз уже окончательно — и, проломив стену, ушла.

Не портал. Не телепортация. Просто проломила стену и ушла.

Кирпичи посыпались наружу. В образовавшуюся дыру хлынул утренний свет и холодный воздух.

Я вздохнул и записал:

«Графа 3: нанесенный ущерб — одна стена (несущая, центральный неф). Оценка ремонта: дорого».

Через час все более-менее устаканилось.

Кронор, Пожиратель Бездны, стоял в углу главного зала, делал вид, что рассматривает витражи, и старался не смотреть на мокрое пятно на своих штанах.

Аудирей, завернутый в три пледа и все равно дрожащий, сидел на скамье и пил горячее вино, которое ему принес Гарик.

— Ты видел?! — возмущался Аудирей. — Я бросил вызов этой твари! Я был готов сражаться! Если бы не эта дурацкая мантия…

— Да-да, — сказал Гарик, не скрывая зевоты. — Ты герой. Все видели.

Послушники разбирали завалы. Тибон нашел в куче мусора отбитую голову статуи Творца и теперь держал ее в руках с растерянным видом.

— Куда это деть? — спросил он.

— В подсобку, — ответил я, не отрываясь от формы. — Секция «Поврежденные артефакты», полка три. И запиши в журнал.

— А что писать?

— «Голова Творца. Утеряна в результате…» — я задумался. — Напиши «в результате божественного вмешательства». Так все делают.

Тибон кивнул и ушел, бережно неся голову под мышкой.

Я дописал отчет, поставил подпись и посмотрел на Кронора.

Он все еще стоял у витража. Спина прямая, плечи расправлены — видимо, вспоминал, как надо держать осанку, когда ты бог войны.

— Ваше Божественное Величество, — сказал я.

Он дернулся, как будто его ударили током, и резко обернулся.

— Чего тебе, смертный?

— У меня вопрос по графе 4.

— По какой графе?!

— «Принятые меры». Вот тут написано: «Сущность удалилась самостоятельно». Но, строго говоря, она не удалилась. Она проломила стену и ушла. Это считается «удалилась» или это «принудительное выдворение»?

Кронор смотрел на меня так, будто я предложил ему пересчитать налоги за последние три тысячелетия.

— Тебе… тебе не все равно? — выдавил он.

— Мне — да. Но отчет пойдет в архив, а потом на проверку. Если я напишу «принудительное выдворение», к нам пришлют комиссию из Второго Храма выяснять, какими именно методами мы выдворяем внепространственные сущности. А если напишу «удалилась самостоятельно», комиссия не приедет. Поэтому — удалилась самостоятельно?

Кронор моргнул.

— Удалилась, — сказал он. — Самостоятельно.

— Отлично. Распишитесь вот здесь.

Я протянул ему форму и перо.

Кронор взял перо так, будто впервые держал в руках что-то тоньше рукояти меча. Расписался. Поставил кляксу. Посмотрел на кляксу с удивлением.

— Мне говорили, что… — начал он и замолчал.

— Что?

— Что быть богом — это почетно. Что тебя чтят, уважают, приносят жертвы. Что ты — вершина мироздания.

Он посмотрел на дыру в стене.

— Никто не говорил, что однажды ты зайдешь в храм за солью, встретишь там нечто, по сравнению с которым ты — муравей, и обоссышься перед кучкой смертных, у которых даже иконы криво висят.

Я забрал у него форму, аккуратно промокнул кляксу и положил лист в папку.

— Соль, — сказал я. — Вам какую? Крупную или мелкую?

Кронор ушел через час, унося под мышкой мешочек соли (крупной, «Гарик сказал, эта лучше») и странное выражение лица — смесь унижения и облегчения.

Гарик проводил его взглядом и покачал головой.

— В мое время, — сказал он, — боги были скромнее. Заходили, брали, что надо, расписывались в книге учета. А этот… соль ему подавай.

— Гарик, — сказал я. — Ты когда-нибудь видел такое? Ну, эту… тварь?

Он помолчал.

— Видел, — сказал он наконец. — Один раз. Лет пятьдесят назад. Тоже в храме. Только тогда это был не демон и не бог. Это было… само место. Понимаешь?

Я не понимал.

— Не важно, — Гарик махнул рукой. — Иди лучше чайник поставь. Аудирей все вино вылакал, у него теперь икота. Слышишь?

Из главного зала доносилось:

— И-и-ик… Именем Света… и-ик…

Я вздохнул и пошел ставить чайник.

Вечером, когда все разошлись, я сидел в своей каморке и перечитывал дневную запись.

«Явление бога войны Кронора.

Цель визита: приобретение соли.

Явление внепространственной сущности класса 4-В.

Цель визита: не установлена.

Нанесенный ущерб: стена несущая, центральный неф; статуя Творца (голова); мозаичный пол (локально, следы жизнедеятельности божества).

Принятые меры: составлен акт, вызван плотник.

Особые отметки: Верховный Жрец упал в фонтан».

Я посмотрел на кружку. Чай остыл.

Где-то вдали, за стенами Шестого Храма, мир готовился к очередному концу света. Боги сражались с демонами. Герои совершали подвиги. Пророчества исполнялись с унылой регулярностью.

А здесь, в кладовке для метелок, сидел я, летописец, и дописывал отчет о том, как бог войны потерял достоинство от страха.

За окном прокричала ночная птица.

— Завтра среда, — сказал я вслух. — Значит, опять что-нибудь случится.

Кружка молчала. Кружка никогда не давала советов. За это я ее и любил.

Я закрыл папку, погасил свечу и пошел домой.

---

Продолжение следует,

если меня не сожрут демоны и начальник не заставит переписывать отчет за прошлый месяц.

А он заставит.

Он всегда заставляет.

Глава 2, в которой мощи святого оказались слишком активными, Аудирей пытался совершить чудо, а я в третий раз за неделю менял воду в чайнике

После среды наступает четверг.

Это открытие я сделал двадцать лет назад и с тех пор ни разу не имел повода в нем усомниться.

Четверг в Шестом храме — день тихий. Боги отдыхают после приемного дня. Демоны досыпают в подвале. Даже призрак, который живет в туалете и вечно перекладывает банки с соленьями, в четверг просто сидит на бачке и смотрит в одну точку.

Я как раз доливал вторую кружку, когда в каморку ворвался Тибон.

— Там это… — выдохнул он. — Короче, там…

— Дыши, — сказал я. — Если бог войны снова пришел за солью, скажи ему, что крупная закончилась, а мелкая — на третьей полке в подсобке, ключ у Гарика.

— Не бог! — Тибон замотал головой так, что уши хлопнули. — Мощи!

Я отставил кружку.

— Чьи?

— Не знаю! Привезли только что! Воняет святостью на весь двор!

Мощи прибыли в сосновом ящике, обвязанном веревкой с печатями.

Печати были внушительные: воск, сургуч, оттиск какого-то храма, которого уже лет сто как снесли. Веревка — пеньковая, толстая, с узлами, которые даже Гарик развязывал минут пять, все это время матерясь шепотом и вспоминая «приличных курьеров, которые хотя бы нож с собой носили».

Ящик стоял посреди главного зала, прямо перед фонтаном.

Вокруг собрались все, кому нечем было заняться в четверг утром: Тибон, двое послушников, Гарик с тряпкой через плечо и — откуда ни возьмись — сестра Инга.

— Это надолго? — спросила Инга.

Она стояла у колонны, скрестив руки на груди. На поясе — меч. На лице — выражение человека, который пришел убивать демонов, а попал на доставку культовых объектов.

— Понятия не имею, — честно сказал я. — Я вообще не заказывал.

— Я тоже, — сказала Инга. — Но если эта штука начнет светиться или летать — я уйду. У меня сегодня выходной.

— У тебя всегда выходной, — заметил Гарик, не отрываясь от веревки.

— Именно, — кивнула Инга. — И я его ценю.

Веревка наконец поддалась. Гарик отбросил ее в сторону, крякнул и откинул крышку.

Из ящика пахнуло… ну, мощами.

Это специфический запах. Не скажу, что он неприятный. Просто очень старый. Как бабушкин сундук, который не открывали лет пятьдесят, но при этом бабушка была святой и сундук тоже.

Внутри, на подушке из выцветшего бархата, лежали кости.

Не весь скелет. Так, набор: несколько позвонков, часть таза, ребро, фаланга пальца и — отдельно, в маленьком мешочке — что-то, похожее на зуб.

— Красиво, — сказал Гарик. — Чьи хоть?

Я перевернул сопроводительный лист, приклеенный к внутренней стороне крышки.

Там было написано:

«Святой. Имя не установлено. Период активности: предположительно Раннее Средневековье. Канонизирован посмертно. Особые приметы: при жизни отличался смиренным нравом и склонностью к чудесам. После смерти склонность сохранил».

— И что это значит? — спросил Тибон.

— Это значит, — сказал я, — что мы не знаем, кто это, когда он жил и за что его канонизировали. Но он умел творить чудеса и, судя по всему, не разучился.

— И что нам с ним делать? — спросил Тибон.

— Хоронить? — предположил Гарик. — Раз уж умер.

— Его уже похоронили, — сказал я. — Пятьсот лет назад. Теперь это экспонат.

— Тогда в подсобку, — резюмировал Гарик. — Секция «Неопознанные артефакты», полка четыре, к соседям поближе.

— Нельзя, — раздался голос сзади.

Мы обернулись.

В проеме двери, заложив руку за борт мантии (совершенно сухой, заметьте), стоял Верховный Жрец Аудирей.

— Мощи святого, — произнес он торжественно, — не могут пылиться в подсобке. Это дар небес. Это знак. Это…

Он запнулся, подбирая слово.

— …повод, — закончил я.

Аудирей посмотрел на меня с укоризной.

— Возможность, — поправил он. — Возможность явить пастве чудо.

— Паства, — сказал Гарик, — это мы. Нас четверо. И мы не просили.

— Паства, — отрезал Аудирей, — это весь Дракоярск. И они ждут.

— Кто ждет? — искренне удивился Тибон. — У нас даже сайта нет.

Аудирей пропустил это мимо ушей.

— Завтра, — объявил он, — мы проведем торжественное богослужение в честь обретения мощей. Будут молитвы, песнопения, возможно, небольшое шествие. И, с помощью этого святого, — он благоговейно коснулся края ящика, — я совершу чудо.

— Какое? — спросил я.

Аудирей задумался.

— Еще не решил, — признался он. — Но чудо будет впечатляющим.

Инга молча развернулась и ушла.

Я ей почти завидовал.

Подготовка к чуду заняла весь остаток четверга и половину пятницы.

Аудирей носился по храму, раздавая указания, которые никто не выполнял. Тибон пытался оттереть вековую пыль с мощей мягкой щеточкой, но Гарик сказал, что «пыль — это тоже история» и «если убрать пыль, святость выветрится».

Я сидел в своей каморке и заполнял форму 7-Д: «Акт приема-передачи культовых объектов неустановленного происхождения».

Графа 4: «Состояние объекта на момент передачи».

«Удовлетворительное. Кости целы. Зуб на месте».

Графа 5: «Особые отметки».

«Склонен к чудесам. Рекомендуется не оставлять без присмотра».

Графа 6: «Подпись принимающего».

Я расписался, поставил кляксу, посмотрел на кляксу. Клякса смотрела на меня.

— Ты тоже чувствуешь, что это плохая идея? — спросил я.

Клякса молчала. Кляксы редко дают советы. Но если бы давали — уверен, она бы сказала: «Беги».

Я не побежал. У меня был чай.

В пятницу утром в храм начали стекаться люди.

Не могу сказать «паства», потому что паства подразумевает регулярность. Эти же были просто зеваки. Кому-то Тибон успел разболтать в местной пекарне. Кто-то увидел объявление, которое Аудирей собственноручно нацарапал на двери (там было: «ЧУДО! ЗАВТРА! ВХОД СВОБОДНЫЙ!» — и приписка Гарика: «На ремонт стен сбор добровольных пожертвований»).

К полудню в главном зале набралось человек сорок. Гарик сколотил из досок подобие подиума и водрузил на него ящик с мощами. Аудирей облачился в парадную мантию — ту самую, золотую, которую невозможно стирать. Она еще хранила память о фонтане: местами выцвела, местами покрылась разводами, но в целом смотрелась величественно.

— Братья и сестры! — начал Аудирей, воздевая посох.

— Я вообще поесть зашел, — сказал мужик в первом ряду. — Тут написано «чудо», а это бесплатно?

— Чудо бесплатно, — ответил Аудирей с достоинством. — Благодать не продается.

— А хлеб? — уточнил мужик.

— Хлеб — в лавке за углом.

Мужик кивнул и остался. Видимо, решил, что раз уж пришел, надо досмотреть.

Аудирей переждал шум и продолжил:

— Сегодня мы обрели мощи великого святого! Имя его сокрыто от нас, но деяния — явлены!

Он сделал паузу, обвел взглядом зал и торжественно провозгласил:

— Я, Верховный Жрец Аудирей, именем Света и Равновесия, призываю благодать этого святого! Да свершится чудо!

Он простер руку над ящиком.

Ничего не произошло.

Аудирей подождал. Поправил мантию. Простер руку еще раз, с большим нажимом.

— Именем Света! — повторил он.

Тишина.

В зале кто-то кашлянул.

— Может, ему имя надо? — шепнул Тибон. — Святому. Чтобы знал, кого призывают.

— Мы не знаем имени, — напомнил я.

— А может, он откликается на кличку?

— У святых нет кличек.

— Ну, прозвище.

Гарик крякнул:

— В документах написано: «Отличался смиренным нравом». Может, он стесняется?

Аудирей тем временем зашел с другой стороны.

— О, великий неизвестный святой! — воззвал он. — Тот, чьи мощи покоятся в сем ящике! Тот, чье имя вычеркнуто из скрижалей, но не из памяти небес! Яви нам знамение!

И тут мощи отозвались.

Сначала я подумал, что мне показалось. Но Гарик рядом выдохнул матерное слово, которое я никогда не слышал от него раньше. Тибон открыл рот и забыл его закрыть. Даже мужик в первом ряду перестал жевать.

Кости засветились.

Не сильно. Тусклым, желтоватым светом — как старый фонарь, который работает на честном слове и памяти о лучших временах. Позвонки пульсировали в ритме, похожем на сердцебиение. Ребро дрожало.

А фаланга пальца — та самая, отдельная — медленно приподнялась над бархатной подушкой и замерла в воздухе.

— Оно живое, — прошептал Тибон.

— Оно мертвое, — поправил Гарик. — Просто активное.

Аудирей смотрел на светящиеся кости с выражением, которое бывает у человека, который всю жизнь просил у богов знак, а когда ему наконец дали пакет с документами, обнаружил, что не захватил ручку.

— Чудо, — выдохнул он. — Я совершил чудо.

— Оно само, — сказал Гарик.

— Неважно, — отмахнулся Аудирей. — Главное — результат.

Он повернулся к зрителям, намереваясь, видимо, прочитать проповедь о силе веры.

Но тут фаланга пальца дрогнула, развернулась и указала прямо на Аудирея.

Народ загудел.

— Это он святой? — спросил кто-то.

— Да нет, это палец на него показывает.

— Может, это обличение?

Аудирей побледнел. Фаланга висела в воздухе, неумолимая, как налоговая инспекция.

— Я… — начал Аудирей. — Я никогда…

Палец качнулся ближе.

— Я честно служил! — пискнул Верховный Жрец.

Палец замер. Потом — очень медленно, с явной неохотой — опустился обратно в ящик.

Свет погас. Кости перестали дрожать.

В зале повисла тишина, густая, как кисель в столовой Шестого храма (которую закрыли пять лет назад, но память о киселе жива до сих пор).

— Это было… чудо? — неуверенно спросил мужик в первом ряду.

— Это было недоразумение, — сказал Гарик. — Расходитесь, граждане. Представление окончено.

Зеваки начали расходиться, перешептываясь. Кто-то хихикал. Кто-то качал головой. Мужик в первом ряду, так и не дождавшись бесплатного хлеба, ушел последним, бросив на прощание:

— А говорили — чудо. Так, пальцем помахали и все.

Аудирей стоял у ящика, смертельно бледный. Его парадная мантия, еще утром сиявшая золотом, теперь казалась просто грязной тряпкой.

— Оно на меня показало, — прошептал он. — Ты видел? Оно показало на меня.

— Видел, — сказал я.

— За что? Я же…

Он не договорил. Просто стоял и смотрел на мощи.

Гарик вздохнул, подошел к ящику и аккуратно закрыл крышку.

— Святые, — сказал он, — они справедливые. Может, ты ему просто не понравился.

— Но я Верховный Жрец! — голос Аудирея дрогнул. — Я должен нравиться святым!

— Должен — не значит будешь, — философски заметил Гарик. — Ладно, пошли чай пить. Тибон, занеси ящик в подсобку.

— А чудо? — спросил Тибон, поднимая мощи.

— Чудо мы уже видели, — сказал Гарик. — Теперь будем разбираться, что оно значило.

Аудирей не двинулся с места.

— Идемте, ваше святейшество, — позвал я. — У Гарика заварка новая, клубничная.

Он поднял на меня глаза. В них было столько растерянности, что на миг он перестал быть Верховным Жрецом и стал просто пожилым мужчиной в грязной мантии, на которого только что указал палец мертвеца.

— Ты думаешь, — спросил он тихо, — я плохой жрец?

Я помолчал.

— Я думаю, — сказал я наконец, — что вы очень стараетесь. Иногда слишком громко. Иногда не туда. Но вы здесь уже тридцать лет, и храм еще не развалился.

— Стены разваливаются, — напомнил Гарик из-за спины.

— Стены — не храм, — сказал я. — Стены — это стены. А храм — это вы. И Гарик. И Тибон. И даже сестра Инга, хотя она никогда в этом не признается.

Аудирей посмотрел на меня долгим взглядом.

— Ты циник, Лени, — сказал он. — Самый страшный циник из всех, кого я встречал.

— Я летописец, — поправил я. — Цинизм — профессиональная деформация.

— И при этом, — продолжал Аудирей, — ты единственный в этом храме, кто говорит со мной как с человеком.

Он выпрямился, поправил мантию (безнадежно, золото уже не отстирать) и медленно побрел к выходу из зала.

— Чай, говоришь, клубничный? — бросил он через плечо.

— С бергамотом, — уточнил Гарик. — Клубника была в прошлый раз, сейчас бергамот.

— Бергамот так бергамот, — вздохнул Аудирей.

Вечером я сидел в каморке и дописывал отчет.

Форма 7-Д, дополнение:

«В ходе осмотра объект проявил признаки активности: свечение, пульсация, левитация отдельных элементов. Зафиксирован эпизод невербальной коммуникации (объект указал фалангой пальца на Верховного Жреца Аудирея).

Характер коммуникации: предположительно обличительный.

Содержание: не установлено».

Я отложил перо и посмотрел на кружку.

Чай остыл.

Где-то в подсобке, на полке «Неопознанные артефакты», в сосновом ящике с обгрызенными углами, лежали кости святого, который не захотел творить чудо, зато захотел ткнуть пальцем в нашего Верховного Жреца.

За стеной Гарик гремел чайником.

Из главного зала доносились приглушенные всхлипы — Аудирей, кажется, все-таки плакал, стараясь, чтобы никто не слышал.

Где-то в городе, в своей тайной квартире с идеальным ремонтом, сестра Инга пила вино и радовалась, что сегодня у нее выходной.

А я сидел и думал: кто же ты такой, святой без имени?

И почему, прожив жизнь в смирении и чудесах, после смерти ты решил потратить свое первое посмертное чудо на то, чтобы указать пальцем на толстого неуклюжего жреца, который всего лишь хотел, чтобы его хоть кто-то заметил?

Кружка молчала.

Кружка умела хранить тайны.

Я допил холодный чай, закрыл папку и пошел домой.

---

Завтра суббота.

В субботу в Шестом храме тихо.

Обычно.

Глава 3, в которой сестра Инга пришла с проблемой, демон оккупировал шкаф, а я узнал, что у формы 3-С есть инструкция После субботы наступает воскресенье.

После субботы наступает воскресенье.

В Шестом храме воскресенье — день официально выходной, но это не значит, что никто не приходит. Это значит, что приходящим приходится ждать, пока Гарик допьет чай и соизволит открыть дверь.

В это воскресенье чай допить не дали.

Я сидел в каморке, правил отчет за прошлый месяц (Аудирей все еще надеялся, что я смогу «скорректировать» запись о фонтане) и краем уха слушал, как Гарик во дворе ругается с голубями.

Голуби в Дракоярске — отдельная статья. Обычные городские голуби никого не интересуют. А вот жертвенные — это проблема. Их разводят при храмах, они привыкли к благословенной пище и святому зерну, и когда им перестают кидать крошки, они начинают мстить.

В прошлом месяце жертвенный голубь пробрался в алтарную и нагадил прямо в чашу для возлияний. Гарик потом полчаса читал лекцию о том, что «в его время голуби знали свое место и не путали священные сосуды с туалетом».

— Лени, — раздалось от двери.

Я поднял голову.

В проеме, заслоняя весь свет, стояла сестра Инга.

Это было само по себе событие. Инга никогда не приходила в храм по воскресеньям. Инга вообще редко приходила в храм — она появлялась всегда неожиданно, делала что-то крайне полезное и исчезала раньше, чем кто-либо успевал сказать «спасибо».

— Заходите, — сказал я.

Она вошла.

Села на табурет.

Табурет издал звук, похожий на предсмертный хрип мамонта.

— Надо бы смазать, — сказал я.

— Надо бы выкинуть, — сказала Инга.

Табурет обиженно замолчал.

Инга положила меч на колени. Посмотрела на мою кружку.

— Чай?

— Бергамот, — сказал я. — Гарик заваривает крепкий, я разбавляю. Хотите?

— Нет.

— Я не настаиваю.

— Я не пью чай на работе.

— У вас сегодня выходной.

— Именно. Поэтому я не пью чай на работе в выходной.

Логика была безупречна. Я отставил кружку.

— У меня проблема, — сказала Инга.

— С демонами?

— С демоном.

— Крупный?

— Маленький.

— Агрессивный?

— Нет.

— Одержимый?

— Нет. Он просто… живет.

Я моргнул.

— Где?

Инга посмотрела на меня с выражением, которое бывает у человека, который три дня решался на этот разговор, полдня добирался до храма и теперь очень хочет, чтобы я прочитал ее мысли, а не вытягивал клещами.

— В шкафу, — сказала она.

— В каком шкафу?

— В моем.

— В шкафу в вашей квартире?

— Да.

— Я надеялась, что он уйдет сам.

Я отложил перо. Это становилось серьезно.

Шкаф сестры Инги оказался отдельным миром.

Я, честно говоря, ожидал чего-то аскетичного. Койка, стул, вешалка для доспехов. Инга не производила впечатление человека, который коллекционирует фарфоровых слоников или разводит кактусы.

Но я недооценил понятие «жилплощадь боевого паладина».

Квартира находилась в центре Дракоярска, на третьем этаже старого купеческого дома. Высокие потолки, лепнина, паркет «елочкой». В прихожей висело зеркало в тяжелой дубовой раме, а под зеркалом стояла тумбочка, на которой аккуратно, стопочкой, лежали перчатки.

— Вы здесь живете? — спросил я.

— Да.

— Одна?

— Да.

— И давно?

— Пятнадцать лет.

Я оглядел идеально чистый коридор, идеально прямые картины на стенах и идеально закрытые двери.

— А демон, — сказал я, — он где?

Инга молча указала на шкаф.

Шкаф стоял в углу спальни.

Огромный, дубовый, под старину. Резные створки, бронзовые ручки, патина на углах. Такой шкаф мог бы стоять в музее или в доме коллекционера антиквариата. Или в спальне пенсионерки, которая до сих пор хранит приданое.

Изнутри доносилось тихое, размеренное сопение.

— Он спит, — сказала Инга шепотом.

— А когда не спит?

— Смотрит.

— На что?

— На меня.

Она помолчала.

— Иногда на носки.

— На носки?

— У меня в шкафу лежат носки. Он их перебирает. Не ест, не портит, просто… перекладывает. Я перестала понимать систему на третий день.

Я подошел ближе.

Сопение усилилось.

— Он опасен? — спросил я.

— Нет.

— Вы пытались его выгнать?

— Да.

— И?

— Он обижается.

— Обижается?

Инга вздохнула. Это был самый тяжелый вздох в моей жизни. Я думал, Гарик умеет вздыхать — но Гарик отдыхает. У Гарика вздох — это философское принятие неизбежного. У Инги — констатация полного краха системы ценностей.

— Когда я пытаюсь его выгнать, — сказала она, — он начинает плакать. Не громко. Так, всхлипывает. И из углов шкафа начинает сочиться слизь.

— Слизь?

— Не вонючая, не липкая, не ядовитая. Просто… влажная. Прозрачная. Она стекает по стенкам и капает на пол. Приходится протирать.

— А если не выгонять?

— Тогда он успокаивается, перестает плакать, слизь исчезает, и он снова перебирает носки. Или перчатки. Вчера начал перебирать перчатки.

Я посмотрел на шкаф.

Шкаф смотрел на меня всей своей резной фактурой.

— Сестра Инга, — сказал я. — А вы не думали, что это… не совсем демон?

— А кто?

— Ну, может, это…

Я запнулся. Потому что то, что я собирался сказать, звучало глупо даже в моей голове.

— Может, это просто… шкафный?

— Шкафный кто?

— Дух. Хранитель шкафа. Такое бывает. Не у всех, но если вещь старая, долго живет на одном месте, в ней может поселиться эфемерная сущность. Они не опасны. Они просто… привязываются.

Инга смотрела на меня так, будто я предложил завести кота и назвать его «Демон Апокалипсиса Мурзик».

— Я боевой паладин, — сказала она. — Я убиваю демонов, а не развожу шкафных духов.

— Тогда убейте его.

— Я же говорю — он плачет.

— Ну, так убейте и не слушайте.

Инга посмотрела на шкаф.

Шкаф вздохнул во сне.

— Не могу, — сказала она тихо. — Я когда в детстве хотела завести щенка, мама сказала: «Заведи, но если он будет плакать ночью — выкинешь на улицу». Я завела. Он плакал. Я не выкинула.

Она помолчала.

— Щенка потом съел демон.

— …

— Но это уже другая история.

Я решил не спрашивать.

Мы вернулись в храм через час.

Инга несла шкаф.

Не на плече, не волоком, не на тележке — она просто взяла его за бронзовые ручки, оторвала от пола и понесла перед собой, как огромный, неудобный, но очень ценный поднос.

Я шел рядом и чувствовал себя официантом в ресторане, где подают дубовые гарнитуры.

Прохожие оборачивались.

— Боевой паладин, — объяснял я тем, кто смотрел слишком долго. — У нее меч на поясе, видите?

— Видим, — сказал какой-то дед с авоськой. — А шкаф зачем?

— Демон внутри.

Дед кивнул, как будто каждый день видел женщин с мечами, таскающих по улице шкафы с демонами.

— А, ну тогда ладно.

И пошел дальше по своим дедовским делам.

В храме нас встретил Гарик.

Он как раз менял воду в чайнике, глянул на дверь, увидел шкаф, поставил чайник обратно на плитку.

— О, — сказал он. — Шкаф.

— Шкаф, — подтвердил я.

— Чей?

— Ингин.

— А чего он тут?

— В нем демон.

Гарик посмотрел на шкаф. Шкаф стоял посреди главного зала, рядом с фонтаном, и выглядел так, будто всегда здесь был.

— Приличный демон? — спросил Гарик.

— Не знаю, — честно сказал я. — Мы его еще не видели.

— А чего хотите?

— Чтобы он вышел.

— А он не хочет?

— Он хочет сидеть в шкафу и перебирать носки.

Гарик крякнул.

— Ну, — сказал он. — Бывает.

Он подошел к шкафу, постучал костяшками по створке.

— Эй, мелкий! Слышь!

Шкаф молчал.

— Нормальный? Агрессии нет? В Бездну не тянет?

Тишина.

— Ладно, — сказал Гарик. — Потом разберемся.

И пошел обратно к чайнику.

Аудирей появился через пятнадцать минут.

Его позвали. Я позвал. Потому что если уж в храме демон — даже маленький, даже плачущий, даже сидящий в шкафу и перебирающий носки — пусть Верховный Жрец занимается своим делом.

Аудирей вошел в зал, увидел шкаф, увидел Ингу, увидел меня, увидел Гарика, который уже принес из подсобки старый стул и уселся смотреть представление.

— Демон, — сказал Аудирей таким тоном, будто констатировал факт конца света. — В храме.

— В шкафу, — уточнил Гарик.

— В Ингином шкафу, — добавил я. — Она принесла.

— Зачем?!

— Чтобы вы изгнали, — сказал я. — Вы же Верховный Жрец.

Аудирей замер.

Я смотрел на него. Инга смотрела на него. Гарик смотрел на него. Даже шкаф, кажется, смотрел на него.

— Изгнать, — повторил Аудирей. — Демона.

— Да.

— Из шкафа.

— Да.

Он медленно обвел взглядом зал, шкаф, Ингу, меня, Гарика, снова шкаф.

— У меня, — сказал он, — для этого есть специальный обряд.

— Отлично, — сказал я.

— Я учил его в семинарии.

— Замечательно.

— Тридцать лет назад.

— …

— И ни разу не применял.

Гарик хмыкнул.

— Я и посох этот специальный купил, — добавил Аудирей жалобно. — Для экзорцизма. Дорогой, между прочим. Из южного тиса. С серебряным навершием.

— Где он? — спросил я.

— В подсобке стоит. Я им дверь подпираю.

Гарик крякнул громче.

— Ладно, — сказал Аудирей, набирая воздух в грудь. — Давайте сюда вашего демона. Разберемся.

Он подошел к шкафу, обошел его кругом, заглянул в замочную скважину, постучал по крышке.

— Спит? — спросил он шепотом.

— Спит, — сказала Инга. — Но когда проснется — будет плакать.

— Плакать?

— И из углов пойдет слизь.

Аудирей выпрямился.

— Я должен подготовиться, — сказал он. — Молитвы. Свечи. Ладан. Посох. Тот, с серебряным навершием. Где ключ от подсобки?

— У Гарика, — сказал я.

— У Гарика нет, — сказал Гарик. — У Гарика ключ потерялся. Я дверь ломиком открываю.

— А ломик где?

— В подсобке.

Аудирей закрыл глаза.

Я налил ему чаю.

Обряд изгнания начался в четыре часа дня.

К этому моменту в храме собрались все, кому было нечем заняться в воскресенье: Тибон, двое послушников, Гарик с новым чайником, я с формой 3-С (на всякий случай) и, конечно, Инга.

Инга сидела на скамье у колонны и смотрела на шкаф с выражением, которое я никак не мог расшифровать.

Аудирей облачился в ритуальное облачение. Не парадную мантию — ту, что после фонтана так и не отстиралась, — а специальную, для экзорцизма. Черную, с красной каймой, расшитую символами изгнания.

Символы были вышиты кривовато. Аудирей, кажется, делал это сам. Или заказывал у мастерицы, у которой тряслись руки.

— Именем Света! — провозгласил он, воздевая посох (серебряное навершие, кстати, выглядело внушительно). — Именем Равновесия! Именем Первого Храма и Второго Храма и всех последующих, включая Шестой!

— Включая, — шепнул Гарик. — А то вдруг обидятся.

— Именем Творца, изгонявшего тьму на заре времен! — продолжал Аудирей, входя в раж. — Именем святых мучеников, чьи мощи покоятся в наших стенах!

— У нас нет мощей, — сказал Тибон.

— Теперь есть, — сказал я. — В подсобке, на полке «Неопознанные».

Аудирей сбился, но быстро нашелся:

— Именем всех известных и неизвестных святых, чьи мощи находятся в нашем храме или будут находиться в будущем!

— Прозапас, — одобрил Гарик. — Молодец.

— Приказываю тебе, нечистая сущность, — Аудирей ткнул посохом в сторону шкафа, — покинуть сие вместилище и вернуться в Бездну, откуда ты явилась!

Шкаф молчал.

Аудирей подождал.

— Изыди! — повторил он громче.

Шкаф молчал.

— ИЗЫДИ!

И тут шкаф проснулся.

Сначала из-за створок донеслось тихое, жалобное поскуливание. Потом — всхлип. Потом — серия коротких, прерывистых вздохов, как у ребенка, который вот-вот разрыдается.

— Ой, — сказал Тибон.

— Началось, — сказал Гарик и отставил чайник.

А потом из щелей шкафа начала сочиться слизь.

Не вонючая, не липкая, не ядовитая. Просто… влажная. Прозрачная. Она стекала по дубовым панелям тонкими ручейками и капала на пол, оставляя на мозаике Творца мокрые пятна.

Мозаика, кстати, изображала момент изгнания тьмы. Очень символично.

— Он плачет, — сказала Инга.

— Я вижу, — сказал Аудирей.

— Он плачет, потому что вы на него кричите.

— Я не кричу, я изгоняю!

— Он не понимает разницы.

— А какая разница? — искренне удивился Аудирей. — Изгнание — оно по определению громкое. В учебнике было написано: «Глас изгоняющего должен быть тверд и громок, дабы устрашить нечистую силу».

— Вы его не устрашили, — сказала Инга. — Вы его расстроили.

Шкаф всхлипнул громче.

Аудирей растерянно опустил посох.

— А как его тогда изгонять? — спросил он. — Шепотом?

— Может, его не изгонять, — осторожно предложил Тибон, — а… переселить?

— Куда? — спросил я.

— Ну, у нас в подсобке есть свободные полки. Секция «Неопознанные артефакты». Там тихо, темно, никто не ходит. Только святой без имени, но он молчаливый.

— Он хочет жить в шкафу, — сказала Инга. — В моем шкафу. С моими носками.

— А в храме есть носки? — спросил Тибон.

— Нет, — сказал Гарик. — Но я могу принести из дома.

Все посмотрели на Гарика.

— Что? — сказал он. — У меня есть старые, штопаные. Я все собирался выкинуть, да рука не поднималась. Двадцать лет лежат, уже сроднился. А тут — глядишь, доброе дело сделаю.

— Гарик, — сказал я. — Ты хочешь отдать свои носки демону?

— А чего носкам пропадать? — резонно заметил Гарик. — Они свое отслужили. А ему — радость. И никакой слизи.

Шкаф перестал плакать.

Слизь замедлилась.

— Кажется, — сказал я, — ему понравилась идея.

Через час вопрос был решен.

Гарик сходил домой и принес пакет с носками. Я не стал уточнять, сколько именно десятилетий они ждали этого часа. Тибон освободил нижнюю полку в секции «Неопознанные артефакты» и застелил ее чистой тряпкой.

Аудирей, все еще бледный, но уже не такой растерянный, прочитал короткую молитву «О даровании крова бездомной сущности».

— Никогда не думал, что буду применять эту молитву, — признался он. — Ее в семинарии давали для общего развития. Как «Этикет при встрече с высшими ангелами» или «Поведение на божественных приемах».

— Пригодилось, — сказал Гарик.

— Да уж, — вздохнул Аудирей. — Век живи — век учись. Вчера демоны в шкафах, завтра, наверное, сами боги будут проситься на постой.

— Не каркайте, ваше святейшество, — сказал Гарик.

Инга собственноручно перенесла шкаф в подсобку.

— Поставьте его к стене, — сказал Гарик. — Чтобы он видел окно.

— Он любит смотреть в окно? — спросил Тибон.

— Понятия не имею, — сказал Гарик. — Но все любят смотреть в окно. Даже демоны.

Шкаф поставили к стене.

Гарик положил на полку носки. Три пары, аккуратно сложенные, штопка к штопке.

— Пусть привыкает, — сказал он. — Остальные потом принесу.

Шкаф вздохнул — на этот раз не жалобно, а удовлетворенно — и затих.

Инга стояла в дверях подсобки и смотрела на него.

— Я могу навещать его, — сказала она. Это был не вопрос.

— В приемные часы, — сказал Гарик. — Среда, пятница, до обеда.

— Я работаю в среду и пятницу.

— Тогда по воскресеньям. Но не позже шести, я закрываю храм.

— У вас воскресенье — выходной.

— Значит, буду работать воскресенье. Не впервой.

Инга кивнула.

Она постояла еще минуту, глядя на шкаф, который теперь стал храмовым имуществом, развернулась и пошла к выходу.

В дверях она остановилась.

— Лени, — сказала она, не оборачиваясь.

— Да?

— Тот щенок… его правда съел демон.

— Я помню.

— Но я все равно рада, что завела.

Она вышла.

В храме стало тихо.

Вечером я сидел в каморке и заполнял форму.

Форма 3-С, графа 1: «Наименование сущности».

«Не установлено. Предположительно — шкафный дух.».

Графа 2: «Цель визита».

«Постоянное проживание. В связи с утратой прежнего места жительства (шкаф сестры Инги)».

Графа 3: «Нанесенный ущерб».

«Отсутствует. Имеются следы слизи (устранены Гариком)».

Графа 4: «Принятые меры».

«Сущность перемещена в подсобное помещение Шестого храма, обеспечена коробкой с носками (предоставлены Гариком). Верховным Жрецом проведен обряд адаптации. Сестра Инга уведомлена о порядке посещений».

Я отложил перо.

За стеной Гарик гремел чайником.

В подсобке, на нижней полке секции «Неопознанные артефакты», спал маленький демон, который больше не плакал, потому что у него теперь был свой шкаф и чужие штопаные носки. Рядом, на соседней полке, лежали мощи святого без имени — они пока не проявляли активности, но Гарик на всякий случай задвинул их подальше.

— Чтоб не смущали друг друга, — объяснил он.

Где-то в городе сестра Инга сидела в своей идеально чистой квартире, смотрела на пустой угол, где раньше стоял шкаф, и, наверное, впервые за пятнадцать лет думала о том, чтобы завести кота.

Или еще один шкаф.

Аудирей, судя по звукам из его кельи, пытался отстирать ритуальную мантию от слизи. Судя по ритмичному бормотанию — безуспешно.

Я посмотрел на кружку.

Чай остыл.

— Завтра понедельник, — сказал я вслух.

Кружка молчала.

Кружка знала, что в понедельник в храме обычно тихо. Ни богов, ни демонов, ни внезапных инспекций. Только отчеты, чай и Гарик, который будет полдня рассказывать, как в его время демоны умели вести себя в гостях.

Но «обычно» — это не про нас.

Глава 4, в которой Порядок требовал компенсацию за ущерб восьмисотлетней давности, Хаос просил субсидию на беспорядки

Понедельник в Шестом храме — день приемный.

Теоретически.

Практически — в понедельник обычно либо никого, либо Гарик с утра забывает открыть дверь, и первые посетители час стучат, потом уходят в храм напротив, а оттуда уже не возвращаются, потому что там хоть ладан свежий.

В этот понедельник Гарик дверь открыл.

И, кажется, сам об этом пожалел.

В 8:15 я сидел в каморке, допивал первую кружку и правил отчет за прошлую среду (в графе «принятые меры» Аудирей собственноручно дописал «проявлено мужество», пришлось зачеркивать).

В коридоре было тихо.

Потом раздался стук.

Не в дверь. По полу. Ритмичный. Четкий. Так стучит трость человека, который никогда никуда не опаздывает, потому что все расписано по минутам с учетом поправки на вращение планеты.

Я отложил перо.

— Гарик, — крикнул я в коридор, — у нас кто-то пришел?

— А я знаю? — донеслось из подсобки. — Я чайник только поставил.

— Так посмотри.

— Успеется.

Стук приблизился.

В проеме главного зала возникла фигура.

Высокая. Сухая. Мантия — ни складки. Посох — не посох, а линейка. Металлическая, с гравировкой шкалы от нуля до бесконечности. Вместо нимба — табель учета рабочего времени. Прозрачный, парящий над головой, каждая минута подсвечена зеленым.

— Шестой храм Равновесия, — произнес он. Не спросил. Утвердил.

Я узнал его по картинке в «Кодексе Божественных Сущностей», том 1, страница 3.

Порядок.

— Доброе утро, — сказал я, на всякий случай поправив стопку бумаг на столе. — Чем обязаны?

Он не ответил. Он стоял в дверях и медленно обводил взглядом зал.

Криво висящую икону Творца.

След от кружки на подоконнике.

Фонтан, в котором уже третью неделю плавал одинокий лавровый лист (Гарик сказал, что «это дизайн»).

— Запрос, — сказал Порядок. — Заявление. Иск. Требование. Выберите формулировку, соответствующую вашему уровню бюрократической компетенции.

— Я… — начал я.

— Компенсация, — перебил он. — За ущерб, нанесенный в ходе Войны Трех Стихий. Период: 812–817 годы Эпохи Порядка. Объект ущерба: личная библиотека. Подтверждающие документы: акт оценки, три свидетельских показания, справка из архива Первого храма, выписка из реестра божественного имущества.

Он положил на стол папку.

Папка была толщиной с череп дракона. На обложке золотым тиснением: «ДЕЛО № 812/817-П. НЕ ПЕРЕСТАВЛЯТЬ. НЕ ПОДКЛАДЫВАТЬ ПОД НОЖКУ СТОЛА. НЕ ИСПОЛЬЗОВАТЬ КАК ПРЕСС-ПАПЬЕ».

— Война… — я моргнул. — Восемьсот лет назад?

— Восемьсот четырнадцать лет, три месяца и семь дней, — поправил Порядок. — С учетом поправки на високосные годы божественного календаря.

— И вы только сейчас…

— Процедура подачи заявлений в военное время была заблокирована. После войны открылось окно приема претензий. Окно длилось триста лет. Я не успел.

— Почему?

— Я был занят систематизацией постконфликтного хаоса.

Он сказал это таким тоном, будто «постконфликтный хаос» был личным оскорблением.

— Сейчас, — продолжил он, — открылось повторное окно. Я здесь.

Я открыл папку.

Там были бумаги. Бумаги, которые пахли тысячелетием. Бумаги, которые, кажется, помнили еще ту войну лично. Края желтые, чернила выцвели до коричневого, но каждая буква стояла на своем месте, как солдат в строю.

— Какую сумму вы хотите… — начал я.

— Не сумму, — перебил Порядок. — Восстановление. Двести сорок три фолианта. Шестьдесят семь свитков. Двенадцать гримуаров в кожаном переплете с серебряными застежками. Три экземпляра «Основ метафизической статистики» с автографом автора. Я составил опись.

Он протянул еще одну папку.

Я не успел ее взять.

Потому что в этот момент в храме закончился порядок.

Сначала я подумал, что упала люстра.

Потом — что прорвало трубу с эфиром.

Потом — что Тибон снова пытался подружить мощи с демоном, и на этот раз они все-таки открыли портал в Бездну.

Но это был не Тибон.

Это был Хаос.

Он не вошел.

Он протек.

Сначала — дверная щель. Потом — замочная скважина. Потом — трещина в косяке, которой еще утром не было, а теперь она была, и из нее сочилось что-то разноцветное, искристое и пахнущее одновременно озоном, жженым сахаром и чьей-то несбывшейся мечтой.

— У вас тут дверь, — сказал Хаос, обретая форму прямо посередине зала, — она закрывается. Это неудобно. Я люблю, когда двери открыты. Или закрыты, но не до конца. Или вообще нет двери, а просто проем. Или несколько проемов. Или ни одного, но тогда непонятно, где вход.

Он осмотрелся.

— А, — сказал он, заметив Порядка. — Ты здесь.

— Я здесь, — сказал Порядок, не оборачиваясь. — По расписанию.

— А я без расписания, — радостно сообщил Хаос. — Я вообще без ничего. Я спонтанный. Как гроза. Как выигрыш в лотерею. Как вдохновение в три часа ночи, когда завтра сдавать отчет.

— У меня отчет сдан в 1157 году, — сказал Порядок. — Досрочно.

— Я не сомневаюсь.

Порядок медленно, очень медленно, повернул голову.

— Ты, — сказал он, — зачем пришел?

— А, — Хаос картинно вздохнул. — У меня тут субсидия. На проведение массовых беспорядков. Требуется согласование с местным культовым учреждением.

Он вытащил из складок своей мантии (которая меняла цвет каждые две секунды) скомканный лист.

Лист был мятый, в пятнах, с одной стороны — явно чей-то список покупок (хлеб, молоко, эссенция безвременья), с другой — криво написанное заявление.

— Здесь, — Хаос ткнул пальцем в кляксу. — Я поставил подпись. Осталось только, чтобы вы поставили печать и сказали, что беспорядки будут культурными. Или духовными. Или исторически значимыми. Мне без разницы, главное — чтоб дали деньги.

Он улыбнулся. У него было где-то полтора рта, и все улыбались.

Порядок закрыл глаза.

— Массовые беспорядки, — произнес он ледяным тоном, — не являются предметом субсидирования из фонда поддержки культовых мероприятий.

— А если я назову их «спонтанный перформанс»?

— Нет.

— «Ритуальная дезорганизация пространства»?

— Нет.

— «Праздник непослушания»?

— Нет.

— А если я приглашу жонглеров?

Порядок промолчал. Но его папка, кажется, стала на полградуса холоднее.

В этот момент в зал вбежал Аудирей.

Он вбежал, споткнулся о порог, взмахнул руками, удержал равновесие (чудо, достойное отдельной записи в хронике) и замер, глядя на двух богов.

— Вы… — выдохнул он. — Вы… ко мне?

— К учреждению, — сказал Порядок.

— К тебе, — сказал Хаос.

Аудирей расправил плечи.

Мантия сегодня была чистая. Ну, относительно. Гарик вчера пытался вывести фонтанные разводы уксусом — теперь от мантии пахло винегретом, но выглядела она почти прилично.

— Я Верховный Жрец Аудирей, — провозгласил он. — Представитель Шестого храма перед лицом божественных сущностей. Чем могу служить?

— Мне нужна компенсация, — сказал Порядок. — Документы на столе.

— А мне нужна субсидия, — сказал Хаос. — Документы… где-то… я их нес…

Он начал рыться в складках мантии. Оттуда посыпались: три игральные кости, огрызок яблока, перо неизвестной птицы, монетка неопределимого номинала и еще один скомканный лист, на этот раз — с явными следами того, что им вытирали руки.

— Вот! — Хаос торжественно водрузил лист на стол поверх папки Порядка.

Порядок посмотрел на лист. На пятно. На отпечаток пальца, размазанный по графе «цель мероприятия».

— Это неприемлемо, — сказал он.

— Это творчески, — возразил Хаос.

— Это нарушение пункта 4.3.1. «Оформление заявлений должно производиться на стандартных бланках установленного образца».

— А у меня свой образец.

— Твой образец — салфетка.

— Это пергамент ручной работы. Из тростника. Я сам его делал.

— Из чего?

— Ну… тростник рос у дороги. Я его сорвал. Потом высушил. Потом размочил. Потом…

— Ты не сушил, — перебил Порядок. — Ты размочил и забыл. Это плесень.

— Это патина!

— Это плесень.

— Патина благородная!

— Плесень. Низшая. Грибковая.

Хаос обиженно замолчал.

Аудирей переводил взгляд с одного на другого, как зритель на теннисе, который не успевает за мячом.

— Господа, — сказал он, — господа боги… может, мы решим вопрос в порядке очередности?

— Я пришел первым, — сказал Порядок.

— Я материализовался раньше, — сказал Хаос. — Материализация — тоже форма прибытия. Даже более чистая. Без посредников. Без дверей. Без унизительного стука в закрытую дверь, между прочим.

Он с укором посмотрел на вход.

Дверь, кажется, почувствовала себя виноватой.

— Господа, — повторил Аудирей, пытаясь вернуть контроль. — У нас есть процедура. У нас есть формы. У нас есть… у нас есть я. Верховный Жрец. Я уполномочен…

— Ты уполномочен ставить печати, — перебил Порядок. — Твоя компетенция зафиксирована в пункте 12.7.4 «Договора о Приемных Часах». Цитирую: «Верховный Жрец местного культового учреждения имеет право удостоверять документы, подтверждать личность сущностей и выдавать расходные материалы при наличии соответствующих полномочий». Полномочия на выдачу компенсаций у тебя отсутствуют.

Аудирей открыл рот.

Закрыл.

— Но я могу… — начал он.

— Ты можешь принять документы, — сказал Порядок. — Зарегистрировать. Передать выше. Ждать ответа. Срок рассмотрения — от шести до восьми месяцев.

— А у меня? — встрял Хаос. — У меня есть полномочия?

— У тебя нет ничего, кроме салфетки с плесенью.

— Патина!

— Плесень. Я настаиваю на термине.

— А я настаиваю на субсидии!

— Ты не можешь настаивать. Ты не подал заявку в установленном порядке.

— Я подал! — Хаос ткнул пальцем в лист. — Вот она!

— Это не заявка. Это черновик.

— Это творческий черновик!

— Черновики не принимаются к рассмотрению.

— А если я перепишу?

— Тогда это будет уже другой черновик.

— А если я перепишу красиво?

— Красота не является критерием валидности.

Аудирей стоял между ними, и с каждой секундой его лицо приобретало все более затравленное выражение.

— Я могу… — попытался он снова. — Я могу помочь с оформлением…

— Ты не можешь, — отрезал Порядок, не глядя на него. — У тебя на мантии пятно от уксуса. Это нарушает пункт 8.2.1. «Внешний вид представителя храма должен соответствовать статусу учреждения».

Аудирей машинально посмотрел на подол.

— Это… это выводили…

— Не вывели, — констатировал Порядок. — Зачет не пройден.

Аудирей побледнел.

— И еще, — добавил Порядок, бегло взглянув на него. — У тебя на воротнике нитки. Ты сам пришивал пуговицу?

— Да, — прошептал Аудирей. — Я…

— Криво, — сказал Порядок. — Стежок 4.2 миллиметра, норматив — 3.5. Рекомендую переделать.

Аудирей затравленно посмотрел на меня.

Я развел руками. Я тут вообще случайно. Я только чай пью.

Хаос, видя, что его конкурент занят уничтожением самооценки Верховного Жреца, начал действовать.

Он подхватил свою «заявку», подошел к Аудирею вплотную и доверительно, почти шепотом, произнес:

— Слушай. Ты же жрец. Ты понимаешь в духовном. Беспорядки — это же очень духовно. Это же выход энергии. Это же катарсис. Это же…

Он задумался.

— …очищение скверны, — подсказал я.

— Да! — обрадовался Хаос. — Очищение скверны! Массовое! Спонтанное! С битьем витрин! Но витрины — это же скверна? Или не скверна? Ладно, витрины можно не бить. Можно просто шуметь. Ты поставишь печать — я получу субсидию — мы устроим шум — все будут счастливы.

Аудирей смотрел на него с ужасом и надеждой одновременно.

— Я не могу поставить печать на… на салфетку, — выдавил он.

— А если я нарисую на салфетке рамку?

— Это не меняет сути.

— А если я наклею салфетку на официальный бланк?

— У нас нет официальных бланков для субсидий на беспорядки.

— А для чего у вас есть бланки?

— Для… — Аудирей запнулся. — Для свидетельств явлений. Для актов приема-передачи. Для учета ущерба…

— Отлично! — Хаос просиял. — Давай бланк для ущерба! Я напишу, что беспорядки — это ущерб тишине и покою. А тишина и покой — это враги прогресса. Значит, нанося ущерб тишине, мы помогаем прогрессу. А за помощь прогрессу полагается субсидия!

— Это… — Аудирей открыл рот. — Это…

— Это софистика, — сказал Порядок, не оборачиваясь. — Недействительная аргументация. Исключается пунктом 3.2.7.

— А ты вообще молчи! — огрызнулся Хаос. — Ты со своей компенсацией восемьсот лет тянул, а теперь пришел и учишь меня бюрократии?

— Я не учу. Я констатирую.

— Ты констатируешь, а я творю!

— Ты не творишь. Ты мусоришь.

— Где я мусорю?

— Везде, где появляешься.

— Это не мусор, это следы присутствия!

— Это мусор. У тебя из кармана сыплются огрызки.

Хаос посмотрел на пол. Под ним действительно валялся яблочный огрызок, три монетки и что-то, похожее на засохшую виноградину.

— Это не мусор, — сказал он. — Это подношение. Я оставляю дары смертным. Берите, людишки! Питайтесь! Богатейте! Вот, держи, — он поднял монетку и протянул Аудирею. — Это тебе. За душевность.

Аудирей взял монетку.

Монетка была с дырочкой. И непонятным годом чеканки. И, кажется, чьим-то зубом на аверсе.

— Спасибо, — растерянно сказал Аудирей. — Я… положу в казну.

— Положи в карман, — посоветовал Хаос. — На удачу. Или в носок. Говорят, в носках удача задерживается дольше.

Порядок издал звук. Я не знаю, можно ли назвать это вздохом. Это был скорее акт капитуляции нервной системы перед абсурдом.

Дальше было хуже.

Аудирей, окрыленный тем, что бог Хаос обратился к нему лично и даже подарил монетку (пусть с дырочкой, пусть с зубом, но бог же!), попытался взять инициативу в свои руки.

— Господа, — сказал он, — я, как Верховный Жрец, предлагаю компромисс.

Порядок поднял бровь.

Хаос склонил голову набок (и еще на два бока, потому что у него сегодня было три шеи).

— Мы оформим оба визита, — продолжил Аудирей. — Одновременно. В порядке… совместного рассмотрения.

— Совместного? — переспросил Порядок таким тоном, будто ему предложили разделить одну зубную щетку на двоих.

— Да! — Аудирей воодушевился. — Мы составим один протокол на двоих. Графа «наименование сущности» — две записи. Графа «цель визита» — две цели. Графа «принятые меры» — ну, там посмотрим.

Он обернулся ко мне.

— Лени, дай форму 3-С. Большую.

Я достал форму.

Аудирей взял перо.

И начал писать.

Я смотрел и не верил своим глазам. Он вписал Порядка и Хаоса в одну графу. Через запятую. Без разделительных линий. Без указания, кто из них кто.

— Вот, — сказал он, протягивая лист Порядку. — Подпишите.

Порядок посмотрел на лист.

Лист, кажется, покрылся инеем.

— Это, — сказал Порядок медленно, — недопустимая ошибка.

— В каком смысле? — не понял Аудирей.

— В прямом. Вы нарушили структуру документа. Графа 1 предназначена для одной сущности. Одна строка — один субъект. Вы вписали две. Без индексации. Без примечаний. Без ссылки на дополнительные листы.

— Но они же оба здесь, — растерянно сказал Аудирей. — Я не могу их разделить. Они пришли одновременно.

— Они не пришли одновременно, — отчеканил Порядок. — Я вошел первым. Он просочился. Это разные категории прибытия.

— Но в итоге они оба здесь!

— Здесь — не равно одновременно. Понятие «здесь» не отменяет хронологии.

— А с хронологией у тебя, кстати, проблемы, — встрял Хаос. — Ты сам сказал — восемьсот лет тянул с заявлением. Это же какая просрочка? Там уже сроки давности, пени, инфляция…

— Божественное право не знает сроков давности.

— А должно бы. Представляешь, сколько накопилось бы процентов?

— Проценты на нематериальный ущерб не начисляются.

— А на материальный? Книжки-то материальные. Горели, поди, хорошо.

— Ты! — Порядок резко обернулся. — Ты их и сжег!

— Я? — Хаос картинно прижал руки к груди (рук у него было то ли три, то ли пять, жест вышел эффектным). — Я всего лишь освобождал знание от оков материального носителя.

— Ты устроил пожар в библиотеке!

— Это был перформанс. Ты просто не оценил.

— Там сгорел мой экземпляр «Основ метафизической статистики» с автографом автора!

— Автор потом написал новый. С еще более крутым автографом. Я ему подсказал пару идей.

— Ты ему надиктовал опечатки!

— Это была авторская редакция!

Аудирей стоял между ними с пером в руке и смотрел, как два бога переругиваются через его голову.

— Я… — попытался он. — Я могу исправить…

— Поздно, — отрезал Порядок. — Документ испорчен.

— Ничего не испорчен, — возразил Хаос. — Просто в нем живая энергия. Чувствуешь? Бумага дышит.

— Она коробится от твоего дыхания.

— Это творческий процесс!

— Это нарушение пункта 9.1.2. «Документы должны храниться в сухом, проветриваемом помещении без доступа эфемерных сущностей».

— А если я эфемерный, но аккуратный?

— Ты не аккуратный. Ты протек в дверь.

— Дверь была закрыта!

— Именно!

— Так это не я протек, это дверь пропускает!

— Дверь пропускает, потому что ты ее повредил!

— Я ее исследовал на прочность!

— Ты ее сломал!

Все посмотрели на дверь.

Дверь висела на одной петле.

Вторая петля, кажется, уже не держала.

— Это не я, — сказал Хаос. — Это она сама. От ветра. Или от старости. Или от творческого напряжения.

— Ты протек через щель, — сказал Порядок. — Щель образовалась в момент твоего протекания. Следовательно, ущерб нанесен тобой.

— А ты стоял и смотрел! Соучастие!

— Я фиксировал нарушение!

— Ты попустительствовал!

— Я выполнял свои должностные обязанности!

— Ты стоял столбом с папкой!

— Это регламентированная поза при ожидании приема!

— Это стул тебе надо, а не регламент!

Дверь жалобно скрипнула.

И упала.

Не внутрь, не наружу. Просто — перестала быть дверью. Стала куском дерева, который когда-то был дверью, а теперь лежал на полу и пытался осознать свое новое бытие.

В зале повисла тишина.

Порядок смотрел на дверь.

Хаос смотрел на Порядка.

Аудирей смотрел на то место, где раньше был вход.

— Это… — начал он. — Это… я могу позвать плотника…

— Некого звать, — раздался голос из подсобки.

Гарик вышел с тряпкой через плечо, посмотрел на дверь, посмотрел на двух богов, посмотрел на Аудирея.

— Яков на этой неделе занят, — сказал он. — У него в храме Спасителя три окна меняют. И вообще, он говорил, что с нами дороже выходит, потому что мы «авральный клиент» и «постоянно что-то ломается».

— Это не мы ломаем, — жалобно сказал Аудирей. — Это они.

— А кто принимал? — спросил Гарик. — Ты. Кто открыл дверь? Я. Кто не выставил охрану? Ты. Кто не позвал Ингу? Тоже ты.

— У Инги отгул, — пискнул Аудирей.

— Инга всегда работает, когда надо, — отрезал Гарик. — Просто ты забываешь ее позвать.

Он повернулся к богам.

— Так, — сказал он. — Вы оба. Нарушители.

— Я не нарушитель, — сказал Порядок. — Я действовал строго в рамках регламента.

— Ты устроил скандал в приемной, — сказал Гарик. — Это нарушение пункта… не знаю, какого, но точно есть. И дверь сломал не ты, но стоял рядом и не предотвратил.

— Предотвращение не входит в мои функции.

— Значит, плохо устроены твои функции.

Порядок открыл рот. Закрыл.

Гарик перевел взгляд на Хаоса.

— А ты, — сказал он. — Протекатель.

— Я творческая личность, — с достоинством сказал Хаос.

— Ты творческая личность, которая сломала дверь и насорила на полу.

— Это подношения!

— Это огрызки. Я пол мыл вчера. Теперь снова мыть.

Гарик вздохнул.

— Короче, — сказал он. — Вы пришли с вопросами. Вопросы не решили. Дверь сломали. Моральный ущерб нанесли. Все, прием окончен. Просьба освободить помещение.

— Мне нужно оформить компенсацию, — сказал Порядок.

— Мне — субсидию, — сказал Хаос.

— А мне нужно дверь чинить, — сказал Гарик. — Идите в Первый храм. У них там мрамор, и ладан, и охрана на входе. А у нас — чай и я. И я устал.

Он указал на выход.

Вернее, на то место, где раньше был выход.

— Вон.

Порядок медленно собрал свои папки. Поправил мантию. Посмотрел на Гарика с высоты своего божественного величия.

— Вы пожалеете, — сказал он. — Я составлю жалобу.

— Составляй, — кивнул Гарик. — В двух экземплярах. Один нам, один в архив. И не забудь приложить опись ущерба.

Порядок замер.

— Опись?

— Ну да. Ты же бог Порядка. Ты должен любить описи. Составь нам опись того, что ты сегодня здесь увидел. И подпиши. А мы приложим к отчету.

Порядок смотрел на Гарика.

Гарик смотрел на Порядка.

Я налил себе чай.

— Это не предусмотрено регламентом, — сказал наконец Порядок.

— Тем более, — сказал Гарик. — Нарушь правила хоть раз. Глядишь, понравится.

Порядок молча развернулся и вышел в проем.

Хаос задержался.

— А мне? — спросил он жалобно. — Мне тоже опись?

— А тебе, — сказал Гарик, — совет: в следующий раз приходи с нормальным заявлением. На бланке. Чтоб без плесени. И дверь не ломай.

— Я не ломал, — обиделся Хаос. — Она сама.

— Само ничего не ломается, — сказал Гарик. — Иди уже.

Хаос вздохнул, подобрал с пола огрызок, три монетки и виноградину, сунул обратно в складки мантии и вытек в проем.

— Передавайте привет шкафу! — крикнул он напоследок. — И носкам! Я еще вернусь!

— Очень ждем, — буркнул Гарик.

Стало тихо.

Аудирей стоял посреди зала, глядя на пустой дверной проем.

— Я хотел как лучше, — сказал он тихо.

— Всегда так, — сказал Гарик. — Хотел как лучше, а получил дыру в стене.

— Это дверь.

— Дверь — это дыра в стене с петлями. Петли сломаны. Значит, дыра. Значит, плотник. Значит, деньги.

Аудирей опустил голову.

— Я думал, — сказал он, — если я помогу двум богам одновременно… если я проявлю дипломатию… может, меня заметят. В Первом храме. Или во Втором. Может, пригласят на совет…

— На совет приглашают тех, кто умеет ставить печати, не пачкая мантию, — сказал Гарик. — А ты в прошлую среду уронил печать в фонтан.

— Я не уронил. Я ее выронил.

— Разница невелика.

Аудирей замолчал.

Я допил чай и достал новую форму 3-С.

Графа 1: «Наименование сущности (1): Порядок (божество)».

Графа 1: «Наименование сущности (2): Хаос (божество)».

На отдельных листах. Как и положено.

Графа 2: «Цель визита: оформление компенсации за ущерб (Война Трех Стихий, 812–817 гг.) / оформление субсидии на проведение массовых беспорядков».

Графа 3: «Нанесенный ущерб:

— дверь входная (дубовая, резная, 1123 г. постройки) — утрата функциональности, требуется замена;

— форма 3-С № 847/П — испорчена (некорректное заполнение, две сущности в одной графе, виновный — Верховный Жрец Аудирей);

— моральное состояние Верховного Жреца Аудирея — угнетенное, требуется чай и, предположительно, психологическая реабилитация».

Графа 4: «Принятые меры:

— сущности выдворены за пределы храма сотрудником охраны (Гарик) при содействии сестры Инги (прибыла по факту шума);

— дверь временно занавешена тряпкой;

— Верховному Жрецу выдан чай (бергамот, третья кружка за день)».

Я отложил перо.

Инга стояла у колонны. Я не заметил, когда она пришла. Просто в какой-то момент она уже была там — скрестив руки на груди, меч на поясе, лицо каменное.

— Ты их выгнала? — спросил я.

— Они сами ушли, — сказала Инга. — Я просто стояла.

— И смотрела.

— И смотрела.

— Помогло.

— Всегда помогает.

Она помолчала.

— Дверь, — сказала она. — Совсем?

— Совсем, — сказал Гарик. — Петли в хлам. Яков только послезавтра сможет. Будем тряпкой занавешивать.

— Холодно.

— Переживем.

Инга кивнула.

— Если что, — сказала она, — у меня есть знакомый плотник. Недорого.

— Спасибо, — сказал Гарик. — Но Якова обижать не будем. Он с нами тридцать лет. Кто ж ему тогда скажет, что он «авральный клиент»?

Инга почти улыбнулась.

Почти.

Вечером я сидел в каморке и смотрел на кружку.

Чай остыл в пятый раз за день.

В главном зале Гарик занавешивал дверной проем старой шторой, которую нашел в подсобке. Штора была когда-то бордовой, с золотыми кистями. Теперь — пыльной, выцветшей, с дырой посередине.

— Символично, — сказал Гарик.

Аудирей сидел на скамье и тупо смотрел в стену.

— Я хотел как лучше, — повторил он.

— Знаю, — сказал Гарик. — Пей чай.

— У меня остыл.

— Подогрей.

— Я не умею.

— Лени научит.

Я вздохнул и пошел ставить чайник.

Завтра вторник.

Во вторник обычно тихо.

Но кто теперь в это поверит.

Глава 5, В которой бог войны повторно посетил Шестой храм, санитарная комиссия из Второго храма устроила разнос, а я впервые в жизни увидел, как Гарик плачет (от смеха)

В Шестом храме вторник — день, которого нет в официальном календаре. После понедельника, до среды. Никто ничего не планирует. Даже боги обычно отдыхают.

Я допивал первую кружку. Гарик менял воду в чайнике и ворчал на сквозняк.

— Дыра в стене, — бубнил он. — Яков обещает, Яков клянется, Яков берет задаток. А результата нет. Скоро голуби начнут вить гнезда в алтарной.

— Голуби уже вьют, — сказал я. — Тибон нашел гнездо за иконой Спасителя.

— И ты молчал?

— Ты не спрашивал.

Гарик собирался ответить что-то ядерное, но в этот момент вошел Кронор.

Не влетел. Не просочился. Не проломил стену.

Просто вошел. Как обычный посетитель. Толкнул дверь (новую, временную, из фанеры — Яков все еще «в процессе»), перешагнул порог и замер.

Я отставил кружку.

— Ваше Божественное Величество, — сказал я на всякий случай. — Вы… за солью?

Кронор помотал головой.

— Нет.

Пауза.

— Я не знаю, — сказал он.

Гарик перестал ворчать. Посмотрел на бога войны так, будто перед ним стоял не Владыка Стали и Крови, а заблудившийся пенсионер.

— В смысле — не знаете? — спросил он.

— В прямом, — сказал Кронор. — Я проснулся сегодня утром. Посмотрел на потолок своего чертога. И понял: мне надо в Шестой храм. Зачем — не знаю. Но надо.

— Может, соль? — предположил Гарик. — В прошлый раз вы брали крупную. Закончилась?

— У меня дома полный шкаф соли, — сказал Кронор. — Я бог войны. Мне жертвуют соль мешками. Я уже раздаю знакомым духам. У духа кузницы теперь соляная комната для релаксации.

— Тогда не знаю, — сказал Гарик.

Кронор стоял посреди зала. Доспехи сегодня были попроще — видимо, выходной вариант. Плащ не развевался. Меч висел на поясе без пафоса.

— Можно я посижу? — спросил он.

— Сидите, — сказал Гарик. — Скамейка вон там. Только не вздыхайте громко — Верховный Жрец спит после ночной медитации.

— Он медитирует? — удивился я.

— Он храпит. Я называю это медитацией, чтобы не обижать.

Кронор сел.

И начал сидеть.

Через пятнадцать минут прибежал Тибон.

— Там это… — начал он. — Короче, там…

— Бог войны, — сказал я. — Знаю. Он сидит.

— Чего сидит?

— Не знает.

Тибон посмотрел на Кронора. Кронор посмотрел в стену. Тибон открыл рот. Закрыл. Ушел переваривать.

Через полчаса вышел Аудирей. Заспанный, в мантии наизнанку, с отпечатком подушки на щеке.

— Мне сказали, бог войны… — начал он. Увидел Кронора. Выпрямился. Поправил воротник. — Ваше Божественное Величество! Чем обязаны?

— Не знаю, — сказал Кронор.

Аудирей замер.

— В смысле — не знаете?

— В прямом.

Аудирей обернулся ко мне с немым вопросом. Я развел руками. Аудирей обернулся к Гарику. Гарик пожал плечами.

— Может, — сказал Аудирей дрогнувшим голосом, — ему нужно жертвоприношение? У нас есть свечи. Не совсем новые, но горят. И ладан — Гарик, у нас есть ладан?

— Был в прошлом веке, — сказал Гарик. — Съели мыши.

— Какие мыши?

— Которые ладан съели. Я думал, это сухари.

Аудирей побледнел.

— У нас в храме мыши едят ладан?

— Уже нет. Ладан кончился. Мыши ушли. Говорят, открыли свою лавку на соседней улице.

Кронор никак не реагировал. Он смотрел в одну точку. Лицо у него было странное — не страдальческое, не надменное. Пустое.

— Ваше Величество, — осторожно сказал я. — Вы давно завтракали?

Он моргнул.

— Не помню, — сказал он. — Кажется, в прошлый вторник. Или в позапрошлый. У богов нет четкого расписания приемов пищи.

— У людей есть, — сказал я. — Хотите чай?

— Я не пью чай.

— Тогда просто посидите. Чай — он необязательно для питья. Можно просто держать кружку и греться.

Я налил ему чай. Кронор взял кружку. Посмотрел на нее. Поставил на колено.

И продолжил сидеть.

Прошел час.

Тибон приносил свечи (негорящие, для антуража). Гарик вытирал пыль с фонтана. Аудирей пытался завести с богом войны светскую беседу о погоде в божественных чертогах.

— У нас всегда грозы, — сказал Кронор. — Если не грозы, то туман. Если не туман, то битва. Отпусков нет.

— Звучит напряженно, — посочувствовал Аудирей.

— Нормально, — сказал Кронор. — Привык.

Пауза.

— Скажите, — вдруг спросил он. — А у вас тут… туалет есть?

Аудирей поперхнулся воздухом.

— Что?

— Туалет, — повторил Кронор. — Место. Ну, вы понимаете.

— Я… да… то есть… — Аудирей залился краской. — У нас есть уборная. Конечно. В конце коридора. Налево. Там табличка.

— Спасибо, — сказал Кронор и встал.

Он пошел в туалет.

Все смотрели ему вслед.

— Боги… — начал Тибон. — Боги ходят в туалет?

— А ты думал, — сказал Гарик. — У них тоже организм. Бессмертный, но не герметичный.

— Я как-то не задумывался.

— Вот именно. Потому что ты не летописец. А Лени сейчас думает, в какую графу это писать.

Я действительно думал.

Первые пять минут было тихо.

Потом из коридора донеслось:

— О.

Пауза.

— О-о.

Пауза длиннее.

— О-о-о-о-о.

Гарик отставил тряпку.

— Это нехорошее «о», — сказал он.

Из туалета вышел Кронор.

Лицо у него было серое.

— У вас там, — сказал он, — это… кхм…

— Что? — спросил Аудирей, уже чувствуя приближение конца света.

— Я, кажется, сломал.

— Что сломали?

— Все.

Гарик двинулся к коридору. Я — за ним. Аудирей попытался удержать нас взглядом, но любопытство победило.

Туалет Шестого храма — отдельное место силы.

Трубы помнят еще ту войну, которая Трех Стихий. Унитаз — керамический, монументальный, с табличкой «Святейшество А. не велел трогать, потому что оригинал». Бачок гремит так, что призрак в соседней каморке вздрагивает и перекладывает банки быстрее.

Сейчас этот унитаз не просто сломался.

Он погиб смертью храбрых.

— Боже мой, — выдохнул Гарик.

— Он не бог, — машинально поправил я. — Он сантехника. И она мертва.

Я не эксперт в сантехнике, но даже я понял: это не подлежит восстановлению.

Керамика треснула. Не по шву — крест-накрест. Из трещины сочилась вода, смешанная с чем-то, что я отказывался идентифицировать. Бачок висел на честном слове и одной гайке. Крышка валялась на полу.

— Я не специально, — сказал Кронор из-за наших спин. — Оно само.

— Само ничего не ломается, — глухо сказал Гарик.

— Я просто… сел. Как обычно. А оно взяло и…

— Вы бог войны, — сказал Гарик. — Вы весите полтонны в доспехах. Вы сели на унитаз, которому много лет, на одну гайку и веру в лучшее. Чего вы ожидали?

Кронор молчал.

— Я не подумал, — сказал он наконец.

— Именно, — сказал Гарик. — Не подумали. И теперь у нас нет туалета. И есть… вот это.

Он обвел рукой последствия.

— Это надо убирать, — сказал я.

— Это надо сжигать, — сказал Гарик. — Весь храм. К черту. Якову скажем — пожар.

— Гарик.

— Ладно. Не сжигать. Но воду перекроем.

Он полез в подвал.

Кронор стоял в коридоре, как нашкодивший школьник. В доспехах. С мечом. Пожиратель Бездны.

— Я могу помочь, — предложил он. — У меня есть молнии. Я могу все испепелить.

— Ничего не надо испепелять, — сказал я. — Надо вызывать аварийку.

— Аварийку?

— Сантехников. У нас есть Яков, но Яков плотник. А это, — я посмотрел на унитаз, — это уровень экзорциста.

— Я экзорцист, — сказал Кронор. — Я изгоняю демонов. Из людей. Из измерений. Я не умею чинить унитазы.

— Вот именно.

Аудирей, который все это время стоял в дверях с лицом человека, наблюдающего за крушением «Титаника» в замедленной съемке, вдруг подал голос:

— А может… может, никто не узнает?

Мы посмотрели на него.

— Мы закроем дверь, — зашептал он. — Скажем, что туалет на ремонте. Прикроем табличкой. Яков приедет через неделю, он все починит…

— Яков чинит стены, — сказал Гарик. — А это сантехника. Это надо вызывать специалиста.

— Какого специалиста?

— Из Второго храма.

Пауза.

— Из Второго? — переспросил Аудирей. — Ты хочешь вызвать сантехников из Второго храма?

— Не сантехников. Санитарную комиссию. У них есть отдел надзора за культовыми помещениями. Они проверяют воду, отходы, гигиену. И у них есть договор с городскими службами.

— Ты хочешь, чтобы в Шестой храм пришла санитарная комиссия? — голос Аудирея сорвался на фальцет. — Чтобы они увидели это?

— А что ты предлагаешь? — Гарик вышел из подвала. — Оставить как есть? Трубы текут в подвал. Через час там будет озеро. Через день — болото. Через неделю — экосистема. Появятся новые виды демонов, которые питаются стоячей водой и недоумением.

— Гарик прав, — сказал я. — Надо звонить.

Аудирей схватился за голову.

Кронор тихо спросил:

— А я могу… уйти?

— Нет, — сказал Гарик. — Вы свидетель. И виновник. Будете объяснять комиссии, как так вышло.

— Я бог войны.

— Тем более. Им будет интересно.

Комиссия из Второго храма прибыла через сорок минут.

Это было быстро. Подозрительно быстро.

Их было трое.

Главный санитар — сухой, брезгливый, в идеально белой мантии с серебряным шитьем. На поясе — не меч, а набор пробирок. На груди — бейдж: «Эксперт первой категории. Специализация: эфирные загрязнения, биологические субстанции, нарушения культовой гигиены».

Помощник — молодой, с планшетом, записывает каждое слово.

Техник — молчаливый мужик с чемоданом инструментов. Сантехник, но с божественным допуском.

— Шестой храм Равновесия, — сказал Главный санитар, не здороваясь. — Заявка на внеплановую проверку. Причина: «засорение культового объекта продуктами жизнедеятельности сверхъестественной сущности».

Он посмотрел на нас поверх очков.

— Я правильно понял формулировку?

— Абсолютно, — сказал Гарик. — Проходите. Туалет в конце коридора.

— Я не нуждаюсь в навигации.

Он прошел к туалету. Заглянул. Постоял. Выдохнул.

— Помощник, категорию.

— Предварительно — четвертая, — сказал помощник, не поднимая головы от планшета. — Биологическое загрязнение, нарушение целостности санитарного оборудования, потенциальная угроза эфирной чистоты помещения.

— Оценка ущерба?

— Требуется полная замена сантехнического узла. Частичный ремонт невозможен. Объект утратил функциональность на 94%.

— Почему не на 100?

— Крышка, — сказал помощник. — Уцелела на 60%. Может быть использована как мемориальный артефакт.

Главный санитар кивнул. Обернулся к нам.

— Кто виновник?

Все посмотрели на Кронора.

Кронор стоял у колонны и пытался слиться с мрамором. У него плохо получалось — мрамор был серый, а доспехи золотые.

— Это вы? — спросил Главный санитар.

— Я, — сказал Кронор.

— Ваш статус?

— Бог войны.

— Имя?

— Кронор. Пожиратель Бездны. Владыка Стали и…

— Достаточно. — Санитар достал пробирку. — Снимите доспехи. Нужен биоматериал.

— Что?!

— Соскоб с поверхности. Для анализа. Мы должны убедиться, что ваши… продукты жизнедеятельности не содержат эфирных патогенов. В прошлом месяце бог плодородия оставил после себя биологическое загрязнение третьей категории. В храме Спасителя две недели пахло перегноем. Прихожане жаловались.

— Я не буду давать соскоб, — сказал Кронор.

— Это не обсуждается. Помощник, акт.

Помощник застрочил.

— Отказ от предоставления биоматериала. Отягчающее обстоятельство. Штраф — в двойном размере.

Кронор посмотрел на меня с ужасом.

— Они могут?

— Могут, — сказал я. — Это Второй храм. У них бюджет, юристы и право на внеплановые проверки. Лучше соглашайтесь.

— Я бог войны.

— Вы бог войны, который сломал унитаз. Идите дайте соскоб.

Кронор дал соскоб.

Лицо у него при этом было такое, будто у него отбирают меч и ставят в угол.

Пока Техник колдовал над останками унитаза, а Кронор стоял в углу с пробиркой крови (они взяли кровь! Зачем богу войны сдавать кровь из-за сломанного унитаза?!), Главный санитар решил провести полную проверку храма.

— Это стандартная процедура, — сказал он. — При выявлении нарушения категории 4 и выше мы обязаны оценить общее санитарное состояние культового объекта.

Он достал блокнот.

— Начнем с фонтана.

Он подошел к фонтану. Зачерпнул воду. Понюхал. Поморщился.

— Дата последней замены воды?

— Не помню, — сказал Гарик. — Но кувшинка свежая. Я вчера принес.

— Кувшинка не является критерием чистоты.

— А красоты?

— Красота не входит в компетенцию санитарного надзора.

Он записал: «Водный объект — загрязнение средней степени. Рекомендовано: осушение, дезинфекция, замена декоративного наполнения».

— Дальше. Алтарная.

Он двинулся к алтарю.

Аудирей дернулся было преградить путь, но застыл на месте. Мантия сегодня была чистая — он специально надел парадную, чтобы произвести впечатление на бога войны. Пятен не было. Но это не спасало.

— Слой пыли на алтарной скатерти, — констатировал Санитар. — Следы жизнедеятельности птиц. Голуби?

— Жертвенные, — пискнул Аудирей.

— Жертвенные не должны гадить на алтарь. Это нарушение пункта 12.4. «Содержание жертвенных животных в культовых помещениях».

— Они не содержатся, они сами прилетают.

— Тем хуже. У вас нет контроля за биологическими агентами.

Запись.

— Подсобка.

— Туда нельзя, — сказал Гарик.

Санитар поднял бровь.

— Почему?

— Там… эфемерная сущность.

— Демон?

— Дух. Шкафный. Доброжелательный.

— Я должен проверить.

— Он спит.

— Я тихо.

— Он пугается.

— Я не страшный.

— Вы страшный, — сказал Гарик. — Вы в белом. У вас пробирки. Вы похожи на того, кто делает уколы.

Санитар замер.

— Я представитель санитарного надзора, — сказал он ледяным тоном. — Я не делаю уколы.

— А выглядите — делаете.

Повисла тишина.

— Я настаиваю, — сказал Санитар.

— А я настаиваю на соблюдении прав эфемерных сущностей, — сказал Гарик. — У него стресс. Он только привык к носкам. А тут вы — белый, с блокнотом.

— Носки?

— Мы обеспечиваем его текстильной поддержкой. Это часть реабилитационной программы.

Санитар посмотрел на Гарика долгим, очень долгим взглядом.

— У вас демон в шкафу, — медленно произнес он. — Который перебирает носки. И вы считаете это реабилитацией.

— А вы считаете, что ему лучше сидеть в подвале и копить агрессию? — парировал Гарик. — Мы проводим гуманизацию эфемерных существ. Это инновационный подход. Первый храм еще не одобрил, но мы работаем в тестовом режиме.

— Кто одобрил тестовый режим?

— Я, — сказал Гарик. — Сорок семь лет стажа. Высшая квалификация. Если хотите, могу показать трудовую книжку.

Санитар молчал.

— Ладно, — сказал он наконец. — Шкаф не трогаем. Но акт составлю. «Несанкционированное содержание эфемерной сущности в подсобном помещении». Комментарии примете позже.

— Примем, — кивнул Гарик. — У нас есть форма для комментариев. Лени, дай форму.

Я дал форму.

Санитар уже собирался уходить, когда его взгляд упал на полку в подсобке.

— А это что?

Он указал на ящик.

— Мощи, — сказал Тибон радостно. — Святой без имени. Очень активный. Показывал пальцем на Верховного Жреца.

Санитар медленно обернулся.

— Мощи. Без имени. Активные. Хранятся в подсобке. На полке.

— Рядом с демоном, — добавил Тибон. — Но они не общаются. Гарик специально раздвинул.

Санитар закрыл глаза.

— Помощник, — сказал он. — Дополнительный лист.

— Есть.

— Категория нарушения: «Ненадлежащее хранение культовых объектов». Подкатегория: «Совместное размещение с эфемерными сущностями». Примечание: «Мощи предположительно не сертифицированы».

— Они не сертифицированы, — подтвердил я. — Мы запрашивали архив, но там пожар был в 1034 году. Часть документов утрачена.

— В 1034?

— Да. Хранилище горело три дня. Уцелело 12% бумаг. Наши мощи в уцелевшие не попали.

Санитар посмотрел на меня.

— Вы когда-нибудь сдаете отчеты вовремя?

— Стараюсь.

— И как успехи?

— В прошлом квартале не успел.

— Я удивлен.

Он сделал еще пометку.

— Заполнение акта займет два часа, — сказал он. — Копия останется у вас. Оригинал уйдет во Второй храм. Штраф будет рассчитан в течение недели.

— На какую сумму? — спросил Аудирей жалобно.

— Предварительно — на три годовых бюджета вашего храма.

Аудирей сел на скамью.

— Но, — добавил Санитар, — есть альтернатива.

Все замерли.

— Мы можем не передавать дело в финансовый отдел. Если виновник возместит ущерб натурой.

— Какой натурой? — спросил Гарик подозрительно.

Санитар повернулся к Кронору.

— Вы бог войны?

— Да, — сказал Кронор обреченно.

— У вас есть доступ к эфирным ресурсам?

— Ну… да.

— Нам нужно освятить новый корпус Второго храма. Обычный обряд проводит Верховный Жрец, но это долго и дорого. А божественное благословение — быстро и бесплатно.

— Я должен благословить ваш храм?

— Взамен мы спишем штраф и закроем дело о санитарном нарушении.

Кронор посмотрел на меня.

— Это шантаж? — спросил он.

— Это Второй храм, — сказал я. — У них всегда есть альтернатива. И она всегда хуже.

Кронор помолчал.

— Ладно, — сказал он. — Я благословлю ваш храм. Но сначала…

Он обернулся к Гарику.

— Я помогу починить унитаз. Или оплачу ремонт. Или…

— Не надо, — сказал Гарик. — Мы уже вызвали Якова. Он обещал быть через три дня.

— Через три дня?

— Или через неделю. Или через месяц. Он плотник, у него свое расписание.

— Я могу ускорить, — сказал Кронор. — Я бог войны. Я умею убеждать.

— Не надо никого убеждать, — вздохнул Гарик. — Просто… в следующий раз, когда захотите сесть на унитаз, снимайте доспехи. И думайте, куда садитесь.

— Я запомню, — серьезно сказал Кронор.

Комиссия уехала через три часа.

Кронор ушел с ними — благословлять Второй храм. Перед уходом он долго стоял у двери, смотрел на дыру в стене, на фанерную временную дверь, на Гарика, который мыл пол после сантехников.

— Спасибо, — сказал он.

— За что? — спросил Гарик.

— Что не выгнали.

— Было бы кого выгонять, — буркнул Гарик. — Вы уже сами пришли. Сами сели. Сами сломали. Сами будете разбираться.

— Я не об этом.

Кронор помолчал.

— Я пришел сегодня утром, — сказал он. — И правда не знал, зачем. Думал, может, соль. Может, просто привычка. А теперь понимаю.

Пауза.

— Я пришел, потому что здесь можно быть не богом. Можно сесть на скамейку, взять кружку, сломать унитаз — и тебе не скажут: «Ты опозорил пантеон». Тебе скажут: «В следующий раз снимай доспехи».

Гарик поднял голову.

— Это не храм, — сказал он. — Это богадельня.

— Знаю, — сказал Кронор. — Поэтому я сюда и прихожу.

Он вышел.

Гарик посмотрел ему вслед. Покачал головой.

— Бог войны, — сказал он. — Унитаз сломал. Штраф не заплатил. Благословлять ушел.

Он вздохнул.

— В мое время боги были гордыми. Ни за что не признали бы, что им нужно место, где можно быть слабыми.

— И что с ними стало? — спросил я.

— Вымерли, — сказал Гарик. — От гордости.

Он взял тряпку и пошел дотирать пол.

Вечером я сидел в каморке и заполнял форму 3-С.

Графа 1: «Наименование сущности».

«Кронор, бог войны (повторный визит)».

Графа 2: «Цель визита».

«Не установлена. Предположительно — экзистенциальная потребность в бытовом контакте».

Графа 3: «Нанесенный ущерб».

«Сантехническое оборудование (унитаз) — полная утрата функциональности. Водопроводные трубы — частичное повреждение (устранено техником Второго храма). Моральный ущерб Верховному Жрецу Аудирею — зафиксирован, количественная оценка не представляется возможной».

Графа 4: «Принятые меры».

«Вызвана санитарная комиссия. Проведена проверка. Составлен акт о нарушениях. Штраф заменен на божественное благословение (по согласованию сторон). Виновник направлен во Второй храм для отработки компенсации. Дальнейшее пребывание в Шестом храме не ограничено (решение Гарика)».

Я отложил перо.

Кружка стояла на столе.

Я налил чай.

В подсобке спал демон, прижимая к себе стопку носков. На соседней полке молчали мощи святого без имени — с тех пор как приехала комиссия, они не подавали признаков активности. Гарик сказал: «Стесняются».

Аудирей сидел в келье и пересчитывал остатки бюджета. Инга, по слухам, патрулировала окрестности Второго храма — на случай, если Кронор попытается сбежать с благословения.

Гарик гремел чайником.

Завтра среда.

А в среду, как известно, всегда что-нибудь случается.

Но сегодня — вторник.

И сегодня все уже случилось.

Глава 6, в которой ипотека страшнее Апокалипсиса, Гарик объявил войну сквознякам, а я пытался монетизировать Конец Света

Среда в Шестом храме — это не день недели. Это диагноз.

Но эта среда была особенной. Это была последняя среда месяца. День закрытия табелей, подведения итогов и, самое главное, день перед четвергом.

А четверг — это день зарплаты.

В моем случае четверг означал нечто большее. Он означал списание ежемесячного платежа по ипотеке за мою студию на окраине Дракоярска. Район «Тихие Болота», вид на кладбище домашних големов, соседи тихие, потому что мертвые. Банк «Гномы и Партнеры» слезам не верит. Он верит золоту и своевременным транзакциям.

Если транзакции нет, приходят гнолекторы. А гномы-коллекторы — это не люди в пиджаках. Это ребята с кирками, которые разбирают твою квартиру. Вместе с тобой.

Поэтому мне нужна была премия.

Премия в Шестом храме выдается по графе «За особые заслуги в условиях повышенной ритуальной опасности». Чтобы ее получить, нужно, чтобы случилось что-то ужасное, и чтобы я это не просто пережил, а задокументировал с особым цинизмом.

Я сидел в каморке, гипнотизировал календарь и пил чай. Четвертую кружку. Нервы ни к черту.

— Ну давай, — шептал я, глядя на икону Творца. — Случись. Хоть что-нибудь. Нашествие саранчи? Сойдет. Дождь из жаб? Приму за милую душу. Восстание зомби? Идеально, двойной тариф за нежить. Творец молчал. Икона была старая, ее рисовали еще до Великого Раскола, и с тех пор у нее было такое выражение лица, будто художник очень сожалел о выборе профессии.

Из коридора доносилось:

— Дует! — бубнил Гарик, воюя со шторой, которая заменяла входную дверь. — По ногам дует! По почкам дует! Вчера дуло, сегодня дует! Яков, паразит, трубку не берет! «Я занят, я творю»! Творец хренов! Вот придет зима, я этой шторой его самого обмотаю и поставлю вместо двери! Посмотрим, как он тогда «сотворит» себе сквозняк!

— Гарик, — крикнул я, — Яков обещал после обеда!

— Он обещал после обеда в прошлый вторник! — рявкнул Гарик. — Сейчас уже следующая среда! У него совесть есть?!

— Он плотник, — философски заметил я. — У них совесть просыпается только при получении аванса.

— Аванс он получил! Я сам ему нес! — Гарик дернул штору так, что с нее посыпалась пыль веков. — Сказал: «Гарик, дорогой, все будет в лучшем виде». А сам, наверное, на эти деньги купил себе новую стамеску и теперь любуется на нее при луне!

Я не успел ответить.

Потому что в этот момент случилось.

Сначала дрогнул пол.

Кружка с надписью «Лучшему летописцу эпохи Возрождения» звякнула о блюдце. Чай плеснулся через край — темный, крепкий, бергамотный. Я машинально подвинул бумаги. Летописный рефлекс.

Потом потемнело.

На улице был полдень, но свет в окнах погас, будто кто-то на небесах дернул рубильник и сказал: «Все, хватит на сегодня солнца, у меня лимит».

А потом стена сказала «Кряк».

Это была не та стена, где висела штора. И не та, которую чинили в прошлом году. Это была левая несущая стена главного зала. Единственная, которая до сих пор считалась надежной. На которой висела табличка «Капитальный ремонт произведен в 1147 году. Благословение: отец Иннокентий». Табличка была медная, тяжелая, и сейчас она жалобно звякнула и упала на пол.

— О нет, — выдохнул Гарик.

— О да, — выдохнул я, хватая перо.

Звон разбитого стекла перекрыл ворчание Гарика.

Вместе с осколками витража — Святой Себастьян, пронзенный стрелами, теперь был пронзен еще и оконной рамой — в зал ввалилось ОНО.

Демон Бездны.

Классический.

Три метра в холке. Цвет — «кошмарный фиолетовый» с переходом в «гнилой индиго». Щупальца. Рога. Копыта. И запах серы такой густой, что даже у портрета Основателя Храма, висевшего в углу с 1123 года, заслезились нарисованные глаза.

Демон рухнул прямо на пол, проскользил по инерции метра три, сбив скамейку, и с грохотом врезался в фонтан.

Вода — зеленая, с кувшинкой и подозрительным осадком на дне — плеснула во все стороны.

— Щупальца вытирай! — автоматически рявкнул Гарик. — Я пол вчера мыл!

Демон замер.

В зале повисла тишина, нарушаемая только капанием воды с его рогов.

Я схватил форму 3-С.

— Есть! — выдохнул я. — Категория 5-А! «Вторжение высшей демонической сущности с разрушением несущих конструкций»! Коэффициент премии — 2.5! Ипотека, я иду к тебе!

Я выбежал в зал.

Гарик стоял посреди лужи и смотрел на демона. В его взгляде не было страха. В нем была вселенская скорбь человека, который только вчера драил эти плиты щеткой и теперь видит, как по ним разливается эпоха Заката Империи в луже серы.

Демон поднялся.

С его щупалец капала тина.

Он открыл пасть — полную зубов в три ряда, с налетом тысячелетий и, кажется, остатками прошлого жертвоприношения — и заревел:

— Я — Азгарот! Разрушитель Миров! Пожиратель Надежд! Гроза Девяти Измерений! Я пришел, чтобы повергнуть этот мир в хаос и тьму! Трепещите, смертные, ибо час ваш пробил!

— Час — это который? — спросил Гарик, глядя на часы. — У меня без четверти двенадцать. Обед через десять минут. Ты быстро управишься?

Демон поперхнулся.

— Что?!

— Я говорю, — терпеливо, как слабоумному, объяснил Гарик, — у нас обед с двенадцати до часу. Если ты будешь наводить хаос и тьму, мы не успеем поесть. У меня суп разогрет.

— Я — АПОКАЛИПСИС! — рявкнул Азгарот, и от его голоса с потолка посыпалась штукатурка. — Я НЕ ЖДУ ОБЕДА! Я НЕ ЖДУ НИЧЕГО! Я — ВЕЧНОСТЬ! Я — БЕЗДНА!

— Бездна бездной, — парировал Гарик, — а расписание уважать надо. Ты вообще в курсе, что у нас приемные часы?

Азгарот открыл пасть.

Закрыл.

Открыл снова.

Из его ноздрей повалил пар.

— ВЫ... ВЫ НЕ ПОНИМАЕТЕ! — заорал он так, что витраж, уцелевший после его прилета, жалобно звякнул. — Я ГОТОВИЛ ЭТОТ ВИЗИТ ТРИСТА ЛЕТ! Я РЕПЕТИРОВАЛ ВХОД! Я ОТРАБАТЫВАЛ РЕВ ПЕРЕД ЗЕРКАЛОМ! У МЕНЯ БЫЛ МОНОЛОГ! ШЕСТЬ СТРАНИЦ! В СТИХАХ!

— И рифма, наверное, хромает, — сочувственно сказал Гарик. — У всех хромает. Ты не переживай. Вон Лени тоже отчеты пишет — иногда так завернет, что сам потом не распутает. А ничего, живет.

Азгарот зарычал.

И начал расти.

Он раздувался, как воздушный шар, накачанный тысячелетней злобой. Тьма сгущалась вокруг него плотным коконом. В воздухе запахло озоном и чьей-то несбывшейся мечтой. Вокруг его рогов заплясали молнии — маленькие, но кусачие, с явным намерением кого-нибудь поджарить.

— Он сейчас взорвется, — заметил Тибон, выглядывая из-за той самой колонны, за которой пряталось уже четвертое поколение послушников Шестого храма.

— Отлично! — крикнул я, лихорадочно строча в форме 3-С. — «Угроза взрыва магического характера»! Это надбавка за вредность! Еще пятнадцать процентов к окладу! Давай, родной, дуйся сильнее! У меня ипотека!

— Именем Равновесия! — раздался истошный вопль из кельи.

Аудирей вылетел в зал.

— Изыди, исчадие тьмы! — заорал Аудирей, вздымая посох.

Посох был тот самый, южнотисовый, с серебряным навершием. Тот, которым Аудирей подпирал дверь в подсобку. Тот, который он купил тридцать лет назад для обряда экзорцизма и с тех пор ни разу не применял по назначению.

Аудирей взмахнул посохом.

Посох описал красивую дугу.

Аудирей поскользнулся на мокром полу.

И поехал.

Он проехал на животе прямо к ногам Азгарота, взметая брызги фонтана, и уткнулся носом в когтистую лапу демона.

— Пощади! — пискнул Верховный Жрец, глядя снизу вверх на три метра чистой потусторонней ярости. — Я невкусный! У меня холестерин! И подагра!

Демон занес над ним лапу.

Когти блеснули в полумраке.

— Сейчас будет «Нанесение тяжких телесных сотруднику культа», — деловито прокомментировал я, строча в графе «Нанесенный ущерб». — Это вообще джекпот. Аудирей, не дергайся, а то смажешь кадр. Мне для отчета нужен четкий профиль.

— ЛЕНИ! — взвизгнул Аудирей. — ТЫ НА ЧЬЕЙ СТОРОНЕ?!

— Я на стороне ипотеки, — честно сказал я.

И тут пришла Инга.

Она вышла из туалета.

Вытирала руки бумажным полотенцем.

На поясе — меч.

Лицо — как у человека, который просто хотел помыть руки после утренней пробежки, а попал на детский утренник в аду.

Она увидела демона.

Увидела Аудирея у его ног.

Увидела меня с пером и горящими глазами.

Увидела Гарика, который демонстративно громко хлебал чай из кружки, прихлебывая и дуя на блюдце.

— Среда? — спросила она.

— Среда, — хором ответили мы с Гариком.

Инга вздохнула.

Скомкала полотенце.

Бросила его точно в урну.

Трехочковый. Урна стояла в трех метрах, с утра перевернутая — Гарик подметал и не поставил на место. Полотенце легло ровно в центр.

Инга не смотрела на бросок. Она смотрела на демона.

Потом подошла к нему.

Азгарот, который уже занес лапу над Аудиреем, замер.

Демоны чувствуют паладинов так, как тараканы чувствуют тапок. На генетическом уровне. На уровне древних инстинктов, сформировавшихся еще в те времена, когда паладины охотились на демонов с дубинами и чистой совестью.

— Ты, — сказала Инга.

— Я... — начал Азгарот, и голос его, еще минуту назад сотрясавший стены, предательски дрогнул. — Я... Пожиратель... Разрушитель... Я...

— Ты окно разбил, — сказала Инга.

— Я... это был эффектный вход! — в отчаянии выпалил демон. — Я триста лет репетировал! У меня справка есть! Из Бездны! Что я имею право на творческое самовыражение!

— Ты дует устроил, — добавил Гарик из-за чайника.

— Я не дул! — обиделся Азгарот. — Это магия! Это аура! Это... это сквозняк измерения! Я не виноват, что у вас стены картонные!

— Окно, — сказала Инга, положив руку на рукоять меча. — Дорогое.

— Я... Я МОГУ ЗАПЛАТИТЬ! — вдруг выдал демон.

Я поперхнулся воздухом.

— ЧЕМ?! — заорал я, вскакивая. — Душами не берем!

— Золотом! — взвизгнул Азгарот, косясь на руку Инги, которая медленно, очень медленно вытягивала меч из ножен. Всего на сантиметр. Но звук был такой, что у меня зубы заныли, а у портрета Основателя отвалился кусок рамы.

— Золотом? — переспросил Гарик, отставляя чайник.

— ДА! — Азгарот зарылся щупальцами в складки своей шкуры — фиолетовой, чешуйчатой, с проплешинами. — У меня есть! Золото! Клад! Я его нашел, пока рыл тоннель сюда!

— Нашел? — подозрительно прищурился Гарик.

— Ну... — демон замялся. — Не то чтобы нашел. Оно само... в общем, оно лежало. Под храмом.

Пауза.

— Под нашим храмом? — уточнил я.

— Ну да, — Азгарот почесал рог. — Я когда тоннель прокладывал — из Бездны напрямик, через эфирные слои, потом свороток на уровень смерти, потом через фундамент — наткнулся на пустоту. Думал, там проход. А там сундук. Большой. Дубовый. С коваными углами. И внутри...

Он высыпал на пол горсть монет.

Монеты покатились по мокрому паркету. Они были старые. Тяжелые. С одной стороны — профиль какого-то императора с короной набекрень. С другой — храм. Наш храм. Шестой. Только без трещин и с целым витражом.

— Это же... — Аудирей забыл про страх и подполз ближе. — Это же чеканка Эпохи Основания!

— Чего? — спросил Тибон.

— Это тысяча сто двадцатый год! — Аудирей схватил монету дрожащими пальцами. — Первый год после освящения! Смотри! На реверсе — храм! И подпись: «Да будет стоять он вечно»! Это наше! Это храмовое наследие!

— Потерянное наследие, — поправил Гарик, глядя на груду золота. — Аудирей, ты когда-нибудь слышал, чтобы у нашего храма было наследие?

— Ну... — Аудирей замялся. — Теоретически... в летописях упоминается... какой-то фонд... пожертвование купеческой гильдии... но потом случился пожар, потом война, потом еще один пожар, и в 1247 году решили, что проще забыть, чем искать...

— Забыли клад под собственным храмом, — резюмировал Гарик. — На семьсот лет.

— Я не забыл! — возмутился Аудирей. — Я не знал! Это разные вещи!

— Это наша халатность, — сказал Гарик. — И сейчас этот... господин... — он кивнул на Азгарота, — ...обнаружил нашу халатность и решил ее... эээ...

— Вернуть законным владельцам! — подхватил я. — Господин Азгарот, вы ведь пришли вернуть утраченное наследие Шестого храма? Как добросовестный нашедший? Как сознательный представитель демонического сообщества?

Демон смотрел на Ингу.

Я смотрел на демона.

Инга смотрела на рукоять меча.

— ДА! — выпалил Азгарот. — ИМЕННО! Я ПРИШЕЛ ВЕРНУТЬ! ПОТОМУ ЧТО Я... Я УВАЖАЮ ИСТОРИЮ! Я ПРОСВЕЩЕННЫЙ ДЕМОН! У МЕНЯ ДИССЕРТАЦИЯ!

— По какой теме? — машинально спросил Тибон.

— ПО МЕТАФИЗИКЕ ДОЛГОВЫХ ОБЯЗАТЕЛЬСТВ! — Азгарот выпрямился. — Я, между прочим, кандидат наук! Бездна, четвертый уровень! У меня есть диплом!

— Поздравляю, — сказал Гарик. — Тогда оформляем как добровольное пожертвование на нужды храма от лица, обнаружившего утраченное культурное наследие.

— Это меняет категорию, — быстро сказал я. — Не «вторжение», а «возврат активов». Штраф не начисляется. Наоборот, полагается благодарственная грамота и налоговый вычет для дарителя.

— МНЕ НЕ НУЖНА ГРАМОТА! — взмолился Азгарот. — МНЕ НУЖНО ПРОСТО УЙТИ! ПОКА ОНА НЕ ДОСТАЛА МЕЧ!

— Инга, — сказал Гарик, — убери оружие. Господин демон сейчас произведет передачу ценностей.

Инга убрала меч.

Азгарот выдохнул.

Следующие полчаса были сюрреалистичны даже для нас.

Азгарот, Пожиратель Бездны, Разрушитель Миров, кандидат метафизических наук, сидел на полу главного зала и вытряхивал из складок своей шкуры старинные золотые монеты. Они сыпались с глухим звоном, катились по плитам, застревали в щелях паркета.

Гарик стоял с тряпкой и считал. Не монеты — кучи. Он делил их мысленно на «Якову», «на витраж», «на дверь» и «на черный день».

Аудирей, забыв про страх, ползал на коленях и проверял монеты на зуб. Чуть не сломал клык об дублон эпохи Заката Империи. Но не жаловался.

Тибон принес из подсобки мешок. Потом второй. Потом третий.

Инга стояла у колонны и пила мой чай. Чай был уже холодный, бергамот выдохся, но она пила с таким видом, будто это награда за доблестную службу.

Я строчил.

Форма 7-Б: «Акт приема-передачи культурных ценностей».

Графа 1: «Наименование объекта».

— Монеты золотые, 85 единиц (предварительно).

Графа 2: «Историческая ценность».

— Образцы чеканки Эпохи Основания. Упоминаются в летописи 1123 года. Семьсот лет считались утраченными.

Графа 3: «Лицо, передавшее ценности».

— Азгарот, демон Бездны (4-й уровень, кандидат наук).

Графа 4: «Основание передачи».

— Добровольное пожертвование. Обнаружение утраченного наследия в ходе плановых земляных работ.

Я отложил перо.

— Господин Азгарот, — сказал я. — Вы не могли бы подвинуться? Вы заслоняете свет, мне нужно заверить подпись.

— У МЕНЯ НЕТ ПОДПИСИ! — жалобно сказал демон. — Я НЕ УМЕЮ ПИСАТЬ! У МЕНЯ ЩУПАЛЬЦА!

— Отпечаток щупальца подойдет, — сказал я. — Гарик, дай чернила.

Гарик протянул баночку.

Азгарот окунул щупальце.

Оставил на форме 7-Б жирный фиолетовый след.

— ВСЕ? — с надеждой спросил он. — Я МОГУ ИДТИ?

— Почти, — сказал я. — Осталось зафиксировать ущерб.

— КАКОЙ УЩЕРБ?! — демон дернулся так, что с его рогов слетела плесень. — Я ВСЕ ОТДАЛ! Я ЗОЛОТО ОТДАЛ! У МЕНЯ БОЛЬШЕ НИЧЕГО НЕТ!

— Окно, — напомнил Гарик. — Стена. Фонтан. Витраж. Мозаичный пол — локальные загрязнения. Паркет — царапины.

— ЭТО НЕ Я! — заорал Азгарот. — ЭТО ВЫ САМИ! СТЕНА БЫЛА ТРЕСНУТАЯ! Я ТОЛЬКО ПОМОГ ЕЙ ОСОЗНАТЬ СВОЕ СОСТОЯНИЕ! ЭТО ТВОРЧЕСКАЯ ИНТЕРПРЕТАЦИЯ ПРОСТРАНСТВА!

— Творческая интерпретация будет стоить три тысячи, — сказал Гарик. — Без учета работ.

— У МЕНЯ НЕТ ТРЕХ ТЫСЯЧ!

— А мелочь есть?

— Я КАНДИДАТ НАУК! У МЕНЯ СТИПЕНДИЯ! Я НЕ ПОЛУЧАЛ ЗАРПЛАТУ ТРИСТА ЛЕТ!

— Тогда, — сказал Гарик, — будем договариваться.

Он подошел к демону. Посмотрел на него снизу вверх. Азгарот, при всей своей трехметровости, вдруг показался очень маленьким.

— Ты проход под храмом рыл, говоришь? — спросил Гарик.

— Ну... да.

— Тоннель?

— Почти готовый. Я по нему пришел.

— И обратно по нему пойдешь?

— Ну... да...

— Заделай, — сказал Гарик. — Выход. Чтоб компактно. Чтоб не сыпалось. Чтоб мыши не лазили. Чтоб эфирная энергия не сочилась. Сделаешь — спишем окно. И стену. И паркет.

Демон смотрел на него.

— Я... я не умею заделывать тоннели, — сказал он жалобно. — Я умею только рыть. И разрушать. И вселять ужас. Заделывать — это... это сантехника. У меня гуманитарное образование.

— Учись, — сказал Гарик. — Век живи — век учись. Или хочешь, чтобы я Ингу попросил?

— НЕТ!

— Тогда договорились.

Азгарот вздохнул.

— Ладно, — сказал он. — Я заделаю. Но у меня нет инструментов.

— Щупальца на что? — сказал Гарик. — Давай, работай. Время — деньги.

Через час все было кончено.

Дыра в стене зияла, но теперь рядом с ней аккуратной горкой лежали золотые монеты, пересчитанные, рассортированные и упакованные в мешки.

Гарик прикидывал бюджет.

Аудирей сидел на скамье, прижимая к груди одну монету — самую старую, 1123 года — и смотрел на нее с выражением человека, который только что нашел прапрадедушку живым и здоровым.

— Это... это же наша история, — бормотал он. — Мы не знали. Семьсот лет не знали. А оно было. Все это время. Под нами.

— Как гнилые трубы, — философски заметил Гарик. — Тоже под нами, тоже не видно. Но когда прорывает — всем весело.

Тибон утаскивал мешки в подсобку. Инга, убедившись, что демон больше не представляет угрозы, ушла в неизвестном направлении. На прощание она кивнула мне. Один раз. Коротко. Высшая степень благодарности.

Я сидел в каморке и дописывал отчет.

Форма 3-С, графа 1: «Наименование сущности».

— Азгарот, демон Бездны (4-й уровень).

Графа 2: «Цель визита».

— Возврат утраченного культурного наследия Шестого храма (сундук с золотыми монетами, чеканка 1123–1127 гг., ошибочно классифицированный как «клад» при первоначальном обнаружении).

Графа 3: «Нанесенный ущерб».

— Стена несущая (левая, центральный неф) — повреждение в ходе прокладки гостевого тоннеля.

— Витраж «Святой Себастьян» — утрата остекления (80%).

— Фонтан — загрязнение воды серой и продуктами жизнедеятельности эфемерной сущности.

— Паркет — царапины от когтей. Локально, требуется шлифовка.

Графа 4: «Принятые меры».

— Проведена идентификация сущности.

— Установлен факт принадлежности переданных ценностей к историческому наследию храма.

— Составлен акт приема-передачи (форма 7-Б).

— С виновного лица взыскана компенсация в натуральной форме (золото — 85 ед.) и в форме работ (заделка тоннеля, ремонт стены — подрядчик: Яков, оплата за счет виновного).

— Апокалипсис отменен по техническим причинам (отсутствие бюджета на конец света, занятость персонала).

Я отложил перо.

Кружка стояла на столе.

Чай остыл.

На столе, рядом с формой, лежала стопка монет. Моя премия. «За дипломатические переговоры с угрозой класса А». Гарик сказал, что выпишет. И выписал. Собственноручно, кривыми каракулями, с печатью и подписью.

Ипотека была спасена.

Банк «Гномы и Партнеры» подождет еще месяц.

Я посмотрел в окно.

Точнее, в то место, где раньше было окно. Сейчас там красовался кусок фанеры, которым Гарик временно забил проем. На фанере кто-то — подозреваю, Тибон — нарисовал углем святого Себастьяна. Получилось похоже. Даже стрелы торчали в нужных местах.

Из главного зала доносилось:

— ...и вот этот дублон, смотри, Тибон, у него на реверсе храм без трещин! Ты представляешь, какая редкость! Мы должны сделать музей! Уголок истории! Я давно говорил, что нам нужен музей...

— Ага, — отвечал Гарик. — Музей. В подсобке. Рядом с демоном и мощами. Назовем «Уголок забытого наследия». И вход по записи.

— Гарик, не ерничай!

— Я не ерничаю. Я предлагаю рациональное использование пространства.

Я улыбнулся.

Закрыл папку.

Завтра четверг.

День зарплаты.

А сегодня среда.

И мы выжили.

Глава 7, в которой ничего не случилось, и это был самый страшный день в истории Шестого храма

Утро началось как обычно.

Я пришел на работу в семь утра, заварил чай, сел в каморке и приготовился к тому, что сегодня среда.

А потом вспомнил: сегодня не среда.

Сегодня четверг.

Я допил чай. Посмотрел в окно. В окне был Гарик, который вешал тряпку на веревку. Тряпка висела ровно. Гарик не ругался.

Я ждал.

В половине восьмого никто не прибежал.

Я налил вторую кружку.

В восемь никто не проломил стену.

Я начал нервничать.

В четверть девятого я вышел в главный зал. Там было пусто. Фонтан журчал. Кувшинка покачивалась на зеленой воде. Портрет Основателя смотрел в пространство с привычным выражением человека, который сто лет назад пожалел о выборе профессии.

Я постоял. Послушал тишину. Вернулся в каморку.

В половине девятого пришел Тибон.

— Там это... — начал он, и вдруг замер.

— Что? — спросил я.

— Не знаю, — растерянно сказал Тибон. — Ничего.

— В смысле?

— В прямом. Я шел через зал — там никого. Я заглянул в подсобку — демон спит. Мощи молчат. Даже голуби сегодня не гадят.

— И?

— И я не знаю, что делать.

Я посмотрел на него. Тибон стоял в дверях, переминаясь с ноги на ногу, и вид у него был такой, будто у него украли смысл жизни.

— Дыши, — сказал я. — Просто дыши.

— А дальше?

— А дальше — иди сядь где-нибудь. И сиди.

— Просто сидеть?

— Просто сидеть.

Тибон кивнул, вышел и, судя по звукам, сел на скамью в главном зале.

Я налил третью кружку.

В девять пришел Гарик.

Не из подсобки — с улицы. Он ходил за хлебом. Зашел, бросил батон на стол, посмотрел на меня, посмотрел на чайник, посмотрел в коридор.

— Чего так тихо? — спросил он.

— Не знаю, — сказал я.

— А где все?

— Тибон сидит в зале. Аудирей, наверное, еще спит.

— Инга?

— Не приходила.

— Бог войны?

— С утра не было.

Гарик постоял, почесал затылок и ушел в подсобку греметь чайником.

Я остался один.

И тут до меня дошло.

Четверг.

Тихий четверг.

В Шестом храме.

Это подозрительно.

— Коллеги! — раздалось из кельи. — Коллеги, вы где?! У нас грандиозные планы!

Я вздрогнул так, что чай плеснулся на форму 3-С.

Аудирей вылетел в зал.

Мантия сегодня была чистая. Не парадная (та, с фонтанными разводами, все еще висела на веревке во дворе), а рабочая — серая, скромная, но с неожиданно бодрым настроем владельца.

В руках у него был свиток. Длинный. В полтора его роста.

— Я всю ночь думал! — объявил Аудирей. — И понял!

— Что? — спросил Тибон со скамьи.

— Тишина! — Аудирей театрально взмахнул свитком. — Покой! Отсутствие происшествий! Это же знак!

— Чего? — спросил Гарик, высовываясь из подсобки.

— Того, что мы должны действовать! — глаза Аудирея горели огнем, который я видел у него только однажды — когда он пытался объяснить комиссии из Второго храма, что зеленый фонтан — это «экологичный дизайн». — Пока боги молчат, пока демоны спят — мы можем подготовиться!

— К чему? — осторожно спросил я.

Аудирей развернул свиток.

Там было написано: «ПЛАН МОДЕРНИЗАЦИИ ШЕСТОГО ХРАМА. ПУНКТ 1: ОБНОВЛЕНИЕ ИНТЕРЬЕРА. ПУНКТ 2: ВВЕДЕНИЕ ЭЛЕКТРОННОЙ ОЧЕРЕДИ ДЛЯ БОГОВ. ПУНКТ 3: ОТКРЫТИЕ СУВЕНИРНОЙ ЛАВКИ. ПУНКТ 4: ...»

Дальше я читать не стал. У меня заболели глаза.

— Электронная очередь? — переспросил Гарик.

— Да! — Аудирей просиял. — Представляешь? Бог войны приходит — а ему талончик! «Ваше Божественное Величество, ваш номер — 42, ожидайте приглашения». Это же дисциплинирует!

— А если он не захочет ждать?

— Тогда он подумает, стоит ли вообще приходить!

— Аудирей, — сказал Гарик медленно, — боги приходят к нам, потому что в других местах их заставляют ждать. Если мы тоже начнем давать талончики — они просто перестанут приходить.

— И что?

— И тогда у нас не будет ни соли, ни золота, ни ремонта стен за счет демонов. Ты это хочешь?

Аудирей замер. Свиток дрогнул в его руках.

— Но... но порядок... — начал он.

— Порядок, — сказал Гарик, — это когда все на своих местах. А у нас места — дырявые, порядок — условный, и боги ходят, потому что им тут не дают талончики, а наливают чай. Ты понял?

Аудирей понял. По лицу было видно — понял. И это знание ему очень не нравилось.

— Хорошо, — сказал он, сворачивая свиток. — Пункт 2 отменяется. Но пункт 1! Обновление интерьера! Это же необходимо!

— Что именно ты хочешь обновить?

— Все! — Аудирей обвел рукой зал. — Фонтан! Скамейки! Алтарь! Витраж! Посмотри на этот витраж! Это же позор! Святой Себастьян без головы!

— Голова в подсобке, — напомнил Тибон. — На полке. Рядом с демоном.

— Вот именно! — Аудирей вцепился в эту мысль. — Мы можем приставить ее обратно!

— Чем? — спросил Гарик. — Клеем?

— Ну... да!

— Каким?

— Ну... обычным?

— Аудирей. Витражи клеят не обычным клеем. Витражи — это искусство. Это свинцовые перемычки, это пайка, это... — Гарик махнул рукой. — Ты вообще в курсе, сколько стоит реставрация?

— Нет.

— Я тоже. Но знаю, что дороже, чем наш годовой бюджет.

— Но у нас есть золото!

— Золото лежит в подсобке. И оно пойдет на дверь, на окно и на Якова. Потому что Яков, в отличие от твоего энтузиазма, хотя бы умеет держать молоток.

Аудирей обиженно замолчал.

Я налил себе чай.

В десять пришла Инга.

Она вошла, как всегда, бесшумно. Села на свою скамью. Положила меч на колени.

Я вышел из каморки с кружкой. Просто посмотреть, как она сидит.

Она сидела.

Ровно. Прямо. Глаза закрыты.

— Инга, — позвал я тихо.

— М-м?

— Ты как?

— Хорошо.

— Дела?

— Отгул.

— Понял.

Я вернулся в каморку.

Через пять минут рядом с Ингой сел Тибон. Просто сел. Ничего не сказал. Инга не открыла глаз.

Потом подошел Гарик. Постоял. Сел на подоконник.

Потом приплелся Аудирей. Сел на скамью напротив.

Все молчали.

Я выглянул. Пятеро человек (четверо и один летописец в дверях) сидели в главном зале Шестого храма и смотрели в пространство.

Никто не ругался. Никто ничего не предлагал. Никто не падал в фонтан.

Я постоял, посмотрел на них и вдруг понял, что мне не хватает шума.

Это было странное чувство. Как будто привычный мир сошел с ума, но в другую сторону.

Я вернулся за стол и достал чистый лист.

Форма 3-С.

Графа 1: «Наименование сущности».

Я подумал и написал: «Тишина».

Графа 2: «Цель визита».

«Не установлена. Предположительно — проверка на прочность».

Графа 3: «Нанесенный ущерб».

«Временная утрата навыков социального взаимодействия у сотрудников храма. Легкое чувство тревоги у летописца. Незначительное помутнение рассудка у Верховного Жреца (попытка ввести электронную очередь для богов)».

Графа 4: «Принятые меры».

«Ожидание. Чай. Наблюдение».

В пять часов вечера пришел Кронор.

Без доспехов. Без меча. В простой рубахе, какие носят кузнецы в Дракоярске. Волосы мокрые — видимо, только что из душа.

Он вошел, увидел всех, сидящих в зале, и замер.

— Я... — начал он. — Я, наверное, не вовремя?

— Вовремя, — сказал Гарик, не двигаясь с места. — Садись.

Кронор сел.

Рядом с Ингой.

Она подвинулась.

Никто не сказал ни слова.

Кронор посидел минуту, потом осторожно спросил:

— А что случилось?

— Ничего, — сказал Тибон.

— Совсем?

— Совсем.

— И давно?

— С утра.

Кронор помолчал.

— У меня тоже, — сказал он вдруг.

Все посмотрели на него.

— Что — у тебя? — спросил Гарик.

— Ничего. С утра. Проснулся — тихо. Ни войн, ни демонов, ни просьб о победе. Я даже не знал, чем заняться.

— И чем занялся?

— Помыл доспехи.

Гарик кивнул с уважением.

— Правильно. Доспехи надо мыть.

— А потом пошел к вам.

— Почему?

Кронор пожал плечами.

— Привык, наверное.

В зале снова стало тихо.

Я смотрел на них — на бога войны без доспехов, на паладина с закрытыми глазами, на Верховного Жреца, который впервые за день молчал, на сторожа с трудовой книжкой за плечами, на послушника, который просто сидел рядом со всеми.

И думал:

«Это и есть храм».

Не когда ломаются стены.

А когда можно просто сидеть и молчать, и тебя принимают таким, какой ты есть.

Даже если ты бог.

Особенно если ты бог.

В семь вечера я вернулся в каморку.

Кружка стояла на столе. Чай остыл.

Я дописал форму.

Графа 4, дополнение: «Сущность "Тишина" покинула храм самостоятельно. Последствия: минимальные. Рекомендовано: повторить».

Я посмотрел в окно.

За стеной Гарик гремел чайником. Слышно было, как Аудирей предлагает ему «организовать вечернюю медитацию», а Гарик отвечает, что «медитация — это когда чай заваривается, а ты ждешь».

Кронор, кажется, все еще сидел в зале. Или уже ушел. Я не проверял.

Инга исчезла так же бесшумно, как появилась.

Тибон нес кому-то чай.

Все было как всегда.

И ничего не было как всегда.

Я поднял кружку.

— За тишину, — сказал я вслух.

Кружка молчала.

Но в этот раз ее молчание значило: «Я с тобой согласна».

Глава 8, в которой Яков наконец-то явился, Металон решил стать прорабом, а мы получили дыру там, где ее совсем не ждали

Пятница в Шестом храме — день сакральный.

Просто потому, что это пятница. А в пятницу даже у богов настроение лучше. Демоны реже прорываются. Сквозняки дуют как-то повеселее.

Но эта пятница была особенной.

Эта пятница была днем, которого мы ждали три недели, три комиссии, двух богов, одного демона и бесконечное количество сквозняков.

Яков обещал прийти.

Яков — легенда Дракоярска. Плотник с сорокалетним стажем, золотые руки, характер — та еще зараза. Он чинил алтарь в Первом храме, менял полы во Втором и однажды, по слухам, починил табуретку самому Творцу. Правда, Творец потом жаловался, что табуретка скрипит, но Яков сказал: «Не скрипит — значит, не живая», и Творец заткнулся.

Яков пришел ровно в восемь утра.

Я сидел в каморке, допивал первую кружку, когда услышал этот звук: тяжелые шаги, лязг инструментов и голос, от которого у меня даже кружка подпрыгнула:

— Ну и где тут у вас бардак?

В дверном проеме — том самом, где раньше была дверь, потом штора, потом снова дыра — стоял ОН.

Яков. Мужик лет шестидесяти, косая сажень в плечах, борода веером, на голове — картуз. Через плечо — ящик с инструментами размером с небольшой гроб.

— Яков! — выдохнул Гарик. — Явился! Наконец-то! Я уж думал, ты помер!

— Рано мне помирать, — важно сказал Яков, оглядывая зал. — Я еще ту дверь во Втором храме не доделал. Пока не доделаю — бессмертный.

Он поставил ящик на пол. Пол жалобно скрипнул.

— Ну, — сказал Яков, — показывайте, что у вас тут.

Гарик начал показывать: дверной проем, стену с дырой, фанеру вместо витража.

— Понял, — сказал Яков. — Так, значит, надо ехать на склад.

— Какие материалы? — переспросил Гарик.

— Ну, доски. Брус. Гвозди. Петли…

— Я думал, ты принесешь.

— Я принес инструмент, — сказал Яков. — Инструмент — это мое. А материалы — ваше. Я что, по-твоему, должен из воздуха дверь делать? Я плотник, а не Творец.

Гарик уехал на склад.

И тут в храм вошел ОН.

Металон.

Бог кузнечного дела. Коренастый, с руками кузнеца, в кожаном фартуке, весь в металле. На поясе — не меч, а набор молотков. За спиной — рюкзак, из которого торчали клещи и… маленькая наковальня.

— Здорово, мужики! — гаркнул он так, что у Аудирея в келье звякнула кружка. — Это Шестой храм?

— Он самый, — сказал я. — А вы… эээ…

— Металон. Бог кузнечного дела. Можно просто Мет.

— А вы… по какому вопросу?

— По профессиональному! Я мимо шел, слышу — стучат. Дай, думаю, зайду. Может, помощь нужна? Я в ремонте понимаю. Не то чтобы я плотник, но металл — это мое.

Он прошел в зал. Яков в это время щупал край дыры в стене и бормотал про «несущие нагрузки».

— Здорово, мастер! — гаркнул Металон.

Яков обернулся. Увидел бога.

— Ты кто?

— Металон. Бог кузнечного дела.

— А-а, — сказал Яков. — Слышал. Ты который для громовержца молнии ковал?

— Ну, — Металон скромно потупился. — Было дело.

Они помолчали, глядя друг на друга с уважением.

— Ну что, — сказал Металон, — показывай, что тут у вас. Может, подсоблю?

Яков оживился.

— Смотри, — он ткнул пальцем в дыру. — Стена несущая. Тут не просто заложить надо, тут укреплять. Я хочу балку вставить, дубовую. Но балку надо крепить, а для крепежа нужны скобы. Хорошие, кованые.

— Скобы? — Металон расплылся в улыбке. — Это я мигом.

Он вывалил на пол кучу металла: скобы, гвозди, петли, засовы.

— А это зачем? — спросил Тибон, указывая на наковальню.

— А это для вдохновения. Иногда просто нужно постучать молотом по чему-нибудь, чтобы понять, как чинить дальше.

Через полчаса вернулся Гарик с тележкой досок.

— О, — сказал он, увидев Металона. — А это кто?

— Бог кузнечного дела, — сказал я. — Помогает.

— Бесплатно?

— Вроде да.

— А чего помогаешь-то?

— Ну, — Металон развел руками, — скучно мне. В кузне все переделал. Сижу, думаю — чем бы заняться? Тут слышу — стучат. Дай, думаю, зайду.

— Ты — бог — хочешь научиться у смертного плотника? — удивился Гарик.

— А что такого? — искренне удивился Металон. — Я бог металла. А он мастер дерева. А мастерство — оно выше божественности.

Яков довольно крякнул.

— Слышь, Гарик, — сказал он. — Ты давай разгружай доски. А мы тут с коллегой обсудим стратегию.

Дальше было… творческое столкновение.

Яков взял доску. Посмотрел. Отложил.

— Не та.

— Почему? — спросил Металон.

— Сучок. Видишь? Вот здесь. Он потом выпадет.

— А если залить эфирной смолой? У меня есть. Капаешь — и она заполняет все. Через час застывает — крепче камня.

— Эфирная? — Яков задумался. — А не повлияет на ауру храма?

— Должно быть, наоборот, усилит. Стена будет не только несущая, но и немного святая.

— Святая стена, — мечтательно сказал Аудирей, вышедший из кельи. — Это же…

— Это доски, — перебил Гарик. — Хватит мечтать, иди лучше чайник поставь.

Яков выбрал доску. Металон подал скобы. Яков примерил. Металон подал молоток.

— У меня свой есть, — сказал Яков.

— Это не простой молоток, — сказал Металон. — Это молоток, которым я первую молнию ковал. Боек из метеоритного железа, каленый в крови дракона.

Яков взял молоток. Подержал. Взмахнул.

— Хорош, — сказал он с уважением. — Спасибо.

Яков приставил скобу. Размахнулся.

И тут Металон сказал:

— Стой! Не так!

Яков замер.

— В смысле — не так?

— Ты держишь молоток под неправильным углом. Смотри. Боек должен входить в материал по касательной. А ты держишь прямо. Это непрофессионально.

— Я сорок лет держу молоток, — сказал Яков голосом, в котором зазвенела сталь. — И всегда держал прямо. И все держалось.

— Все могло бы держаться лучше.

— Лучше — враг хорошего.

— Нет, лучше — это цель мастерства.

— Слушай, бог, — Яков повернулся к нему. — Я уважаю твое божественное происхождение. Но не смей учить меня, как забивать гвозди. Я это делал, когда ты еще только учился плавить руду.

— Я никогда не учился, — гордо сказал Металон. — Я родился с молотом в руке.

— А я родился с топором, — парировал Яков. — И что? Это не значит, что я должен учить громовержца, как правильно метать молнии.

Металон замолчал.

Яков размахнулся и вбил скобу. Одним ударом.

— Хороший молоток, — сказал он, возвращая его богу. — Спасибо.

— Красиво, — сказал Металон. — Ты прав. Угол не важен, если сила есть.

— Сила есть — ума не надо, — усмехнулся Яков. — Это я к тому, что не в угле дело. А в руке.

— В руке и в сердце, — добавил Металон.

— Ну, это уже лирика, — сказал Яков. — Давай лучше вторую скобу.

Работа пошла.

Яков стучал. Металон подавал и комментировал.

— А вот тут я бы сделал иначе.

— Я знаю.

— Ты бы усилил узел. Видишь, здесь нагрузка пойдет на стык?

— Вижу.

— И если не укрепить, через год стена треснет.

— Не треснет.

— Откуда ты знаешь?

— Я знаю дерево, — сказал Яков. — А ты знаешь металл. Стена — это дерево и камень. Не лезь.

— Но скобы — это металл! А их ставлю я!

— Ты их даешь. А ставлю я.

— Но если я даю, я отвечаю за качество!

— А если я ставлю, я отвечаю за результат!

Они замерли друг напротив друга.

— Мужики, — осторожно сказал Тибон. — Может, чаю?

— Не хочу чаю! — рявкнули оба хором.

— Я хочу, — сказал Гарик. — Лени, налей.

Яков и Металон продолжили.

— Смотри, — сказал Яков. — Вот здесь я ставлю балку. Она ляжет на эти скобы. Теперь балка.

Он взял доску. Приложил. Кивнул.

— Садись, родная.

— Погоди, — сказал Металон. — Ты ее криво ставишь. Угол отклонения градуса два. Через пять лет балка прогнется.

— Через пять лет, — сказал Яков, — этот храм либо сожгут демоны, либо затопят боги, либо Гарик просто разберет на дрова. И через пять лет никому не будет дела до моего угла.

— А если не сожгут? Если простоят?

— Ничего не простоит вечно, — философски заметил Яков. — Даже твои молнии однажды погаснут. А этот храм… он стоит, потому что мы его латаем. Как можем. Как умеем. Не идеально. Но от души.

Металон задумался.

— От души… Это важно?

— Это единственное, что важно, — сказал Яков. — Ты думаешь, Творец создавал мир идеально? Да он за шесть дней так накосячил, что до сих пор переделывают. Но он делал от души. Поэтому мир и держится.

Металон помолчал.

— Ладно, — сказал он. — Убедил. Бей.

Яков ударил. Балка легла идеально.

— Вот видишь, — сказал он. — Без твоего угла. С моей душой.

Металон улыбнулся.

— Ты молодец, — сказал он. — Я б такого в свою кузницу взял.

— А я бы не пошел, — усмехнулся Яков. — У тебя там жарко. А я люблю, чтоб прохладно было. И чай чтоб был.

— Чай есть, — сказал Гарик, протягивая ему кружку.

Дверь они ставили уже вместе. Яков держал коробку. Металон подавал петли.

— Не те, — сказал Яков. — Эти слишком легкие.

— А эти? — Металон вытащил петли размером с ладонь. Кованые, с завитушками.

— Вот это да, — сказал Яков. — Давай сюда.

Он примерил, подогнал, прикрутил.

— Держать будет.

— Еще как.

Потом они навесили дверь. Настоящую. Дубовую. Тяжелую.

Гарик подошел, потрогал, толкнул. Дверь открылась плавно, без скрипа. Закрылась с глухим, солидным стуком.

— Красота, — сказал Гарик.

— Теперь бы окно, — сказал Тибон.

— Окно — завтра, — отрезал Яков. — Сегодня уже поздно. Солнце садится. При таком свете стекло ставить нельзя — перекосит.

— И потому что витраж новый нужен, — добавил Гарик. — А святого Себастьяна Тибон уже на фанере нарисовал. Можно пока так оставить.

Тибон гордо выпрямился.

— Я старался.

— Видно, — сказал Гарик. — Стрелы даже ровно торчат.

И тут все пошло не так.

Металон, явно вошедший во вкус, решил, что настало время для финального аккорда.

— А пол? — спросил он. — Я смотрел, у вас паркет местами продавлен. Я могу усилить. У меня есть специальные гвозди, с эфирным напылением.

— Не надо, — сказал Яков.

— Почему?

— Потому что пол — это не моя зона ответственности. Здесь все ломается. Потому что это Шестой храм. И это его суть. Если ты сделаешь пол вечным — он перестанет быть частью храма. Он станет просто полом. А нам нужен пол, по которому ходят боги, падают жрецы и капает слизь из шкафа. Понимаешь?

Металон задумался.

— Кажется, да.

— Вот и молодец. Собирай свои гвозди и пойдем чай пить.

— Я не пью чай.

— Будешь. В Шестом храме все пьют чай. Даже боги.

Металон вздохнул и шагнул к выходу из зала.

А потом он оступился.

Прямо на том самом месте, где минуту назад показывал на «продавленный паркет».

Его нога — тяжелая, кованая — проломила пол.

ХРЯСЬ!

Доска не выдержала.

И Металон, великий бог кузнечного дела, провалился по колено в подпол.

— А-а-а-а! — заорал Тибон.

— О-о-о-о! — выдохнул Гарик.

— Е-мое, — сказал Яков.

Я выбежал из каморки с пером в руке.

Металон стоял по колено в дыре. Из дыры торчали обломки досок, клубилась пыль.

— Я… — начал Металон. — Я не специально.

— Конечно, — сказал Гарик. — Ты просто хотел проверить прочность пола. Божественной пяткой.

— Я оступился!

— Ты бог! Боги не оступаются!

— Еще как оступаются, — возразил Металон. — Ты бы посмотрел, как громовержец с трона падает…

— Мне неинтересно, — отрезал Гарик. — Мне интересно, что теперь с полом.

Все посмотрели на дыру. Дыра была знатная. Сантиметров шестьдесят в диаметре. Внизу темнело пространство — наш знаменитый подпол, про который Гарик всегда говорил, что «там только соленья и скелеты бывших послушников».

Из подпола тянуло холодом.

— Ну, — сказал Яков, заглядывая в дыру. — Пол вы, конечно, не чинили. Но дыру сделали капитальную.

— Я заделаю! — горячо пообещал Металон.

— Ты уже сделал, — философски заметил Гарик. — Достаточно.

Металона вытащили. Нога застряла в обломках, но совместными усилиями справились.

— Я куплю новые доски, — сказал он.

— Купишь, — согласился Гарик.

— Я сам постелю.

— Постелешь.

— Я…

— Ты, — перебил Гарик, — сейчас пойдешь пить чай. Потому что у нас традиция: после каждой новой дыры в Шестом храме мы пьем чай. Иначе удачи не будет.

— А удача была? — жалобно спросил Металон.

— Была, — сказал Гарик. — Мы дверь починили. Стена скоро будет. А полу тоже нужна была встряска. А то стоял себе семьсот лет, думал, что он вечный. А он не вечный. Он наш.

Металон посмотрел на Гарика долгим взглядом.

— Ты странный. Вы все странные. Почему вы не злитесь?

— А смысл? — сказал Гарик. — Злиться — это для Первого храма. У них там мрамор, они могут себе позволить эмоции. А у нас — доски, сквозняки и боги, которые ломают полы. Мы привыкли.

Он хлопнул Металона по плечу.

— Пошли чай пить. У нас бергамот.

— Я не пью чай.

— Научишься.

И они ушли в подсобку.

Я сидел в каморке и дописывал отчет.

Форма 3-С

Графа 1: «Наименование сущности» — Металон, бог кузнечного дела.

Графа 2: «Цель визита» — Профессиональная солидарность. Желание помочь.

Графа 3: «Нанесенный ущерб» — Пол в главном зале проломлен. Диаметр — 60 см. Требуется ремонт. Подпол вскрыт.

Графа 4: «Принятые меры» — Дыра огорожена. Виновник согласился приобрести материалы. Верховный Жрец уведомлен о необходимости пересчета солений.

Я отложил перо.

Из подсобки доносились голоса. Гарик рассказывал Металону про «приличных демонов». Металон пытался объяснить, почему угол забивания гвоздей все-таки важен. Яков крякал и подливал чай.

Тибон сидел на скамье рядом с дырой и кидал вниз камушки.

— Там темно, — сообщил он мне. — И пахнет огурцами.

— Соленья, — сказал я.

— А скелеты?

— Не знаю. Если найдешь — скажешь.

Тибон кивнул и продолжил.

Я посмотрел на дыру. Посмотрел на новую дверь. Посмотрел на укрепленную стену.

— Все как всегда, — сказал я вслух. — Что-то чиним, что-то ломаем. Равновесие.

Кружка молчала. Но в этот раз ее молчание значило: «Ты прав. И налей еще».

Я налил.

Завтра суббота.

В субботу в Шестом храме тихо.

Обычно.

Но после такой пятницы — кто знает.

Глава 9, в которой в Шестом храме наступил идеальный порядок, и это было ужасно

Понедельник в Шестом храме — день тяжелый. Особенно после выходных, когда ничего не случилось, и ты с утра лихорадочно вспоминаешь, куда положил формы 3-С и не протек ли за выходные шкаф.

Но это понедельник был другим.

Я пришел на работу в семь утра, как обычно, ожидая застать Гарика, который спит в подсобке, прикрывшись тряпкой, и чайник, который уже час как свистит на плите, потому что Гарик его выключил, но забыл снять с огня.

Вместо этого я увидел дверь.

Новую. Дубовую. Блестящую. Петли сияли так, будто их натерли святым елеем. Замочная скважина была аккуратно смазана. Ручка — кованая, с завитушками, явно работа Металона — блестела в лучах утреннего солнца, как нимб у особо примерного святого.

Я толкнул дверь.

Она открылась без скрипа.

Я замер.

— Гарик? — позвал я шепотом.

Тишина.

Я вошел в главный зал.

И у меня отвисла челюсть.

Пол сиял. Не в переносном смысле — в прямом. Кто-то натер паркет до такого состояния, что в нем отражался потолок. Дыра, которую Металон проломил в пятницу, была не просто заделана — новые доски подогнаны так идеально, что казались частью исторического паркета. Даже старые царапины от когтей демонов исчезли.

Я поднял голову.

Витраж «Святой Себастьян» сиял всеми цветами радуги. Он был целый. Стрелы торчали ровно там, где им и положено торчать у святого Себастьяна. Голова — та самая, что лежала в подсобке на полке три недели — была аккуратно приделана на место. И смотрела она не в пространство с укором, а прямо на меня, и во взгляде читалось: «Ну что, допился?»

Я моргнул. Святой Себастьян смотрел строго, но одобрительно.

— Гарик! — заорал я не своим голосом. — ГАРИК!

Из подсобки вышел Гарик. В чистой рубахе. Без тряпки через плечо. Волосы причесаны. Он нес поднос с чашками. Чашки были одинаковые. Целые. Без трещин. С одинаковыми золотыми ободками.

— Доброе утро, Лени, — сказал Гарик. — Чай будешь? Я заварил свежий. Бергамот, как ты любишь. С сахаром. Две ложки, без горки.

Я сел на скамью. Ноги подкосились.

— Гарик, — сказал я. — Ты кто?

— В смысле? — обиделся Гарик. — Гарик я. Сторож.

— Ты причесан.

— Ну да.

— Ты в чистой рубахе.

— Постирал.

— Ты несешь чай на подносе. С одинаковыми чашками.

— А что такого? — Гарик поставил поднос на стол. Чашки звякнули идеально, в унисон. — Выходные были долгие. Я все переделал. Пол натер. Витраж вставил — Яков помог, мы с ним в субботу сходили, он принес, я поставил. Металон петли смазал. Инга приходила, цветы принесла. Вон, в углу стоят.

Я посмотрел в угол. Там действительно стояли цветы. В горшках. Живые. Даже кактус цвел. Кактус в Шестом храме цвел. У кактуса, который поливали только тогда, когда Гарик просыпался не с той ноги и думал, что это алоэ.

— А демон? — спросил я. — В шкафу?

— Спит, — сказал Гарик. — Носки перебрал, успокоился. Я ему новые принес. Теплые, шерстяные. Сказал, что это подарок от коллектива. Он даже прослезился. Слизи не было — я проверил.

— А мощи?

— Молчат. Я их переложил на верхнюю полку. Чтоб демона не смущали. Сказал им: «Вы святые, вы выше этого». Они, кажется, согласились.

Я схватился за голову.

— А Аудирей?

— Спит, — сказал Гарик. — Но скоро проснется. Я ему завтрак собрал. Яйцо всмятку, гренки, сок. Все по диете, без холестерина.

— У него холестерин?

— У всех есть. Я забочусь.

В этот момент из кельи вышел Аудирей.

Он был в мантии. Мантия была чистая. Не просто чистая — она сияла. Золотое шитье горело так, что глаза резало. Ни одного пятна. Ни одного развода. Даже следы от фонтана исчезли, будто их никогда не было.

— Доброе утро, коллеги! — провозгласил Аудирей бодрым, звонким голосом. — Какой чудесный день! Какая благодать! Я чувствую — сегодня случится что-то прекрасное!

Он подошел к фонтану. Зачерпнул воду. Посмотрел на свет.

— И вода чистая! — восхитился он. — Гарик, ты поменял?

— Вчера, — скромно сказал Гарик. — И кувшинку новую поставил.

— Ты гений! — Аудирей хлопнул его по плечу. — Лени, а ты чего такой бледный? Чай пей! Вон, Гарик заварил, старался.

Я взял чашку. Отпил. Чай был идеален. Бергамота ровно столько, сколько надо. Сахар растворился без осадка. Температура — не обжигает, но греет.

— Гарик, — сказал я. — Ты уверен, что ты Гарик?

— А кто же еще? — удивился он.

— Не знаю. Может, тебя подменили? Подменили ГАРИКА? — голос мой дрогнул. — Где тот Гарик, который ворчит? Который чайник ставит и забывает про него? Который тряпку вешает и не снимает три дня, потому что «высохнет — сниму»?

— Я решил взяться за ум, — сказал Гарик. — Возраст уже. Надо к порядку привыкать.

— К порядку, — эхом повторил я.

В этот момент в храм вошел Кронор.

Он был в доспехах. Доспехи были начищены до зеркального блеска. Плащ развевался ровно настолько, чтобы выглядеть эффектно, но не сметать свечи. Меч висел на поясе под правильным углом — сорок пять градусов к бедру, как предписывает божественный этикет.

— Здравствуйте, — сказал Кронор. — Я тут мимо шел. Дай, думаю, зайду. Соли не надо?

— Нет, спасибо, — вежливо ответил Гарик. — У нас полный шкаф. В прошлый раз вы принесли, мы до сих пор не истратили. Присаживайтесь, чайку попьете?

— С удовольствием, — сказал Кронор и сел на скамью. Аккуратно. Не сломав. Даже не скрипнув.

Он взял чашку. Отпил. Кивнул.

— Отличный чай, — сказал он. — Гарик, вы мастер.

— Стараюсь, — скромно ответил Гарик.

Я смотрел на них и чувствовал, как мир сошел с ума.

Вошла Инга.

Она была без меча.

— Инга, — сказал я. — Где меч?

— В сейфе, — ответила она. — Зачем он мне? В храме тихо, спокойно, все друг друга уважают. Я решила провести день без оружия. Медитировать.

— Медитировать, — повторил я.

— Да. Гарик, у тебя есть коврик для йоги?

— Найду, — сказал Гарик. — В подсобке, наверное, завалялся.

Он ушел в подсобку. Вернулся с ковриком. Идеально чистым. Даже без пыли.

Инга расстелила коврик в центре зала, прямо перед фонтаном, и села в позу лотоса. Закрыла глаза.

— Ом-м-м, — произнесла она.

— Ом-м-м, — подхватил Аудирей и сел рядом.

— Ом-м-м, — присоединился Кронор, аккуратно подобрав плащ, чтобы не мешал.

Я смотрел на них троих, сидящих в позе лотоса перед фонтаном, и пил идеальный чай из идеальной чашки.

— Гарик, — позвал я тихо.

— Да?

— А демон?

— Спит.

— Мощи?

— Молчат.

— Ты уверен, что ничего не случится?

— А что должно случиться? — удивился Гарик. — Все же хорошо. Порядок. Тишина. Благодать.

Я допил чай. Поставил чашку. Встал.

— Я пойду, — сказал я.

— Куда? — спросил Гарик.

— Не знаю. Просто пойду.

Я вышел из храма.

На улице было солнечно. Голуби — те самые, жертвенные — сидели на карнизе ровными рядами и не гадили. Они смотрели на меня с укором.

Я дошел до угла. Посидел на лавочке. Посмотрел на небо.

Небо было синее. Чистое. Ни одного демона. Ни одного бога, пробивающего портал.

— Это не Шестой храм, — сказал я вслух. — Это морг. Или музей. Или…

Я не договорил. Потому что в этот момент из храма донесся звук.

Я прислушался.

Сначала было «Ом-м-м». Потом — «Ом-м-м» громче. Потом — «ОМ-М-М» хором.

А потом — БАБАХ!

Я вскочил и побежал обратно.

В храме было…

Ну, как тебе объяснить?

Порядок кончился.

Фонтан — тот самый, с чистой водой — не просто взорвался. Он выбухнул. Мраморные осколки разлетелись по залу шрапнелью. Вода била в потолок с такой силой, что пробила дыру в крыше. Кувшинка приклеилась к витражу прямо на голову святому Себастьяну. У святого отпала челюсть.

Посреди этого апокалипсиса, прямо в эпицентре взрыва, стоял ОН.

Существо, сотканное из чистейшей, прозрачнейшей воды. Оно переливалось всеми оттенками синего, от лазурного до сапфирового. От него не пахло тиной — от него пахло горным ручьем, озоном и свежестью. На голове — или там, где у водной сущности положена быть голова — красовалась корона из пены.

— ВОДНЫЙ! — заорал я, хватая форму 3-С. — КАТЕГОРИЯ 3-В! ПЕРВОСТИХИЯ! ДЖЕКПОТ!

Водный — бог водной стихии, между прочим, из самого Пантеона Первоэлементов — повернулся ко мне. Его лицо (очень даже различимое, хоть и текучее) выражало глубочайшее удовлетворение.

— А-а-а, — сказал он голосом, похожим на журчание горной реки. — Летописец. Прекрасно. Зафиксируй: я здесь. Наконец-то.

— Вы… вы взорвали фонтан?! — заорал Аудирей из лужи.

— Я вошел, — величественно поправил Водный. — А фонтан не выдержал моего величия. Слишком мелко. Слишком тесно. Я тысячу лет не мог войти в этот храм из-за вашей болотной жижи! — он брезгливо поморщился. — Зеленая, зацветшая, с кувшинкой, которая плавает там уже месяц. Меня мутило от одной мысли об этом!

— Так это Гарик воду поменял! — заорал Тибон из-за колонны. — Вчера! Специально! Чистую налил!

— Да! — Водный расправил плечи (плечи расправились, переливаясь бирюзой). — И я сразу почувствовал! Чистота! Прозрачность! Зов! Я собирался уже семьсот лет, но все было как-то не до того. А тут — бац! — и чистая вода! Я и пришел!

— По какому вопросу?! — крикнул Гарик, пытаясь перекрыть шум воды.

Водный сделал паузу. Очень театральную. Из его макушки вырос маленький фонтанчик — видимо, для драматизма.

— Я пришел подать заявление, — сказал он. — На смену имени и сферы деятельности.

Тишина. Даже вода перестала течь на секунду.

— Чего-чего? — переспросил я, занося перо.

— Я больше не Водный, — объявил бог. — Это старо. Это скучно. Реки, озера, моря — скукота. Все воспринимают как должное. Я хочу ребрендинг. Я хочу динамику! Я хочу быть… — он сделал паузу, — ВОДОВОРОТНЫМ!

— Кем? — выдохнул Аудирей.

— Водоворотным! — гордо повторил Водный. — Сфера деятельности: водовороты, омуты, круговороты, стиральные машины на режиме «интенсивная стирка», водные воронки любого происхождения! Это мощь! Это драйв! Это закручивает!

— Стиральные машины? — тупо переспросил Тибон.

— А почему нет? — обиделся Водный. — Там же вода крутится! Значит, моя епархия. Я уже договорился с богом микросхемы. Он не против.

— А смена имени… это как? — спросил я. — Вы теперь официально Водоворотный?

— В документах буду Водный, но в скобках — (Водоворотный), — объяснил он. — Или наоборот. Я еще не решил. Главное — чтоб люди знали: если что-то крутится и топит — это ко мне.

— А зачем вы к нам пришли? — жалобно спросил Аудирей. — Это в Первый храм надо, к регистраторам!

— В Первом храме очередь, — отмахнулся Водный. — Запись за три месяца. А мне надо сегодня! У меня завтра водоворот на Круглом озере, нужно благословение! Там туристы, лодки, все такое. Без официальной бумажки я не имею права крутить.

— Но мы не регистрируем! — закричал Аудирей.

— А кто регистрирует?

— Первый храм!

— Я уже сказал — там очередь!

— А у нас форма 7-Д! Для божественных сущностей!

— Давай форму!

— Она не для этого!

— А переделай!

— Я не могу переделать! Это не моя компетенция!

— А чья?

— Ничья!

— Значит, ты будешь первым!

— Я не могу!

— Ты Верховный Жрец!

— Я упал в фонтан!

— Ты всегда падаешь! Это твоя фишка!

— Это не фишка! Это несчастный случай!

— Это твой бренд! Принимай заявление!

Аудирей открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Изо рта потекла вода.

И тут в храм влетел Металон.

Он влетел, размахивая молотом, и заорал:

— Я ВСЕ ИСПРАВЛЮ! Я ЗНАЮ, КАК ЭТО ЧИНИТЬ!

Он не увидел Водного. Он увидел фонтан. Разрушенный, дымящийся, но все еще узнаваемый как объект для починки.

— ЩАС Я ЕГО! — заорал Металон, замахиваясь молотом.

— МЕТАЛОН, НЕ НАДО! — заорали мы хором.

Но было поздно.

Металон с размаху — со всего божественного плеча — врезал молотом прямо по водной субстанции Водоворотного.

— А-а-а-а! — заорал Водный.

— БУЛЬ-буль-буль-буль! — заклокотало в ответ.

Молот пронесся сквозь водяное тело, не причинив вреда, но вызвав колоссальное возмущение стихии. Водоворотный, застигнутый врасплох, на мгновение потерял концентрацию, и его форма… завихрилась.

БУУУУМ!

Взрыв был такой, что у меня заложило уши.

Вода ударила во все стороны с удесятеренной силой. Кронора, стоявшего ближе всех, сбило с ног мощнейшей струей. Его окатило с головы до ног. Доспехи, начищенные до блеска, мгновенно скрылись под тоннами воды. Плащ облепил голову.

— А-а-а-а! — заорал Кронор, барахтаясь в луже.

И тут я увидел ЭТО.

В тот самый момент, когда волна накрыла Кронора, в воде… ну, в общем, вода вокруг него слегка… потеплела? И приобрела чуть желтоватый оттенок?

— О, — сказал я, записывая в форму. — Это пойдет в хронику.

— ЧТО?! — заорал Кронор, пытаясь встать.

— НИЧЕГО! — заорал я в ответ. — ЭТО НЕДОКАЗУЕМО! ТЫ ВЕСЬ МОКРЫЙ!

— Я И ТАК МОКРЫЙ!

— ИМЕННО! АЛИБИ!

Кронор посмотрел на меня с такой ненавистью, что, если бы взглядом можно было убивать, я бы уже стоял перед Творцом и объяснял, почему в моих отчетах вечно кляксы.

— Я ТЕБЯ ЗАПОМНИЛ, ЛЕТОПИСЕЦ! — прорычал он.

— Я ТОЖЕ ТЕБЯ ЗАПОМНЮ! — радостно крикнул я. — ЭТО ИСТОРИЯ!

Тем временем Металон стоял с молотом наперевес и смотрел на водоворот, который теперь крутился посреди зала, засасывая осколки, кувшинку и левый тапок Гарика.

— Я… — начал он. — Я кажется… перестарался?

— ТЫ ВОДНОГО УДАРИЛ! — заорал Гарик.

— Я ФОНТАН ЧИНИЛ!

— ЭТО БЫЛ НЕ ФОНТАН! ЭТО БЫЛ БОГ!

— А ЧТО ОН ТУТ ДЕЛАЛ?!

— ЗАЯВЛЕНИЕ ПОДАВАЛ!

— КАКОЕ?!

— НА СМЕНУ ИМЕНИ!

— А КАКОЕ ИМЯ?!

— ВОДОВОРОТНЫЙ!

— КРАСИВОЕ!

— НЕ В ЭТОМ ДЕЛО!

— А В ЧЕМ?!

— В ТОМ, ЧТО ТЫ ЕГО УДАРИЛ!

— Я НЕ ХОТЕЛ!

— А КТО ХОТЕЛ?!

Водоворотный тем временем пришел в себя. Он сформировался заново — уже не просто водяным столбом, а настоящим водоворотом, вращающимся вокруг своей оси.

— Ты! — заклокотал он, глядя на Металона. — Ты посмел ударить меня?! Меня?! Первостихию?!

— Я случайно! — испугался Металон.

— Случайно?! Я тебе покажу «случайно»!

Водоворотный рванул к нему, закручиваясь в тугую спираль. Металон взвизгнул и спрятался за Кронора. Кронор, мокрый, униженный и, кажется, слегка пахнущий, простонал:

— Только не сегодня. Пожалуйста. Не сегодня.

— А кто будет заявление принимать?! — заорал Водоворотный, останавливаясь.

— Я! — неожиданно твердо сказал Аудирей.

Он вылез из лужи. Мантия висела на нем как на вешалке, с нее текло, но в глазах горел огонь. Огонь человека, которому уже все равно, потому что хуже уже не будет.

— Давай сюда свое заявление, — сказал он. — Я подпишу. Я печать поставлю. Я все поставлю.

— Но это не твоя компетенция… — начал я.

— Молчи, Лени, — перебил Аудирей. — Моя компетенция — тонуть в фонтанах и разбираться с последствиями. Это моя работа. И сейчас я буду разбираться.

Водоворотный замер. Потом из его водяной массы материализовался свиток. Идеально сухой, кстати. Потому что боги умеют такие штуки.

— Держи, — сказал он.

Аудирей взял свиток. Развернул. Прочитал. Кивнул.

— Водоворотный, — сказал он. — Красиво. Подходит.

Он достал из-за пазухи печать. Ту самую, которой обычно закреплял отчеты. Поставил оттиск прямо в центре свитка.

— Готово, — сказал он. — Поздравляю. Ты Водоворотный.

Водоворотный просиял. Буквально — от него пошли лучи света, преломляясь в водяных струях.

— Спасибо! — сказал он. — Вы лучшие! Я пришлю вам воды! Чистой! Из горного ручья! Бесплатно!

И он исчез. Просто растворился в воздухе. Вместе с водой. Которая тоже исчезла.

В зале стало сухо. Абсолютно. Даже лужи высохли. Даже мантия Аудирея стала сухой за секунду.

Все стояли и молчали.

— Я бог войны, — тихо сказал Кронор. — И я только что… ну… в общем, вы поняли.

— Мы ничего не поняли, — быстро сказал Гарик. — Ты был мокрый. Все были мокрые. Вода была везде.

— Спасибо, — выдохнул Кронор.

— Не за что, — сказал Гарик. — Иди, переоденься. У меня есть запасные штаны. Не божественные, но сухие.

Кронор ушел в подсобку.

Металон стоял с молотом, виновато глядя на остатки фонтана.

— Я куплю новый, — сказал он. — Честно.

— Купишь, — кивнул Гарик. — И сделаешь сам. Без молота.

— Без молота нельзя…

— Тогда с молотом. Но аккуратно.

Металон кивнул и вышел на улицу — видимо, сразу за материалами.

Я сидел в каморке и дописывал отчет.

Графа 1: «Наименование сущности (1): Водоворотный (бывш. Водный), бог водной стихии, новое имя, смена сферы деятельности».

Графа 1 (доп.): «Наименование сущности (2): Металон, бог кузнечного дела».

Графа 1 (еще доп.): «Наименование сущности (3): Кронор, бог войны (свидетель, он же пострадавший)».

Графа 2: «Цель визита: подача заявления на ребрендинг / оказание помощи в ремонте (приведшее к эскалации) / не установлена (предположительно — экзистенциальный кризис)».

Графа 3: «Нанесенный ущерб: фонтан (центральный неф) — полная утрата. Крыша — повреждение (пробоина от струи воды). Пол — временное затопление (устранено магией). Мантия Верховного Жреца — чудом восстановлена (вмешательство Водоворотного, предположительно из благодарности). Достоинство бога войны — под вопросом. Зафиксирован инцидент, который не может быть доказан ввиду отсутствия материальных свидетельств (все мокрые)».

Графа 4: «Принятые меры: Заявление принято, подписано, заверено печатью. Водоворотному присвоено новое имя. Металон направлен на закупку материалов. Кронор обеспечен сухой одеждой. Верховный Жрец проявил неожиданную компетенцию и твердость. Гарик заварил чай».

Я отложил перо.

Кружка стояла на столе. С трещиной. С надписью «Лучшему летописцу эпохи Возрождения».

Я налил чай.

Из главного зала доносилось:

— …и вот теперь он Водоворотный. А я говорил, что вода мстит, если ее обидеть.

— Ты не говорил.

— Говорил. Ты не слушал.

— Я слушал, но ты говорил про баланс стихий, а не про богов.

— Это одно и то же!

— Нет, Кронор, не одно и то же. Ты вообще иди штаны суши.

— Я уже сухие. Твои штаны, кстати, великоваты.

— Ничего, подожмешь. Ты же бог, придумаешь что-нибудь.

Я улыбнулся.

Все встало на свои места.

Завтра вторник.

А во вторник обычно тихо.

Но после такого понедельника…

Я поднял кружку.

— За Водоворотного, — сказал я вслух.

Кружка молчала.

Но в этот раз ее молчание значило: «Хорош уже праздновать, завтра отчет сдавать».

Глава 10, в которой отчет превратился в оригами, Порядок привел друзей, а Хаос решил, что бюрократия — это весело

Во вторник в Шестом храме обычно тихо. Это аксиома. Это закон природы. Это единственное, что удерживало мою психику от окончательного распада на атомы.

Но этот вторник решил, что законы природы — для слабаков.

Я сидел в каморке и смотрел на форму 3-С. Форма смотрела на меня. Мы ненавидели друг друга молча, но страстно. На столе возвышалась стопка черновиков. Я пытался описать события прошедших дней так, чтобы нас не закрыли, не оштрафовали и не сожгли ритуальным огнем.

Графа 2: «Причина изменения ландшафта главного зала».

Я написал: «Спонтанное увлажнение в результате теологических разногласий». Зачеркнул.

Написал: «Ремонтные работы с использованием инновационных водных технологий».

Гарик заглянул через плечо.

— Врать нехорошо, — сказал он. — Напиши как есть: «Бог-кузнец врезал богу-воде молотком, и всех затопило».

— Если я так напишу, — устало ответил я, — нас оштрафуют за организацию божественных боев без лицензии.

— А у нас нет лицензии? — удивился Тибон, который поливал кактус (тот самый, который зацвел с перепугу).

— У нас нет даже лицензии на кактус, — вздохнул я.

В этот момент в дверь постучали. В новую, дубовую, которую поставил Яков. А не в фанеру, которая была до этого. Постучали так, будто хотели не войти, а вынести приговор.

— Открыто! — крикнул Гарик. — Если вы с мечом — вытирайте ноги! Если с молнией — заземляйтесь у порога!

Дверь распахнулась.

На пороге стоял Порядок. Тот самый. С линейкой вместо посоха и табелем учета рабочего времени над головой. Но он был не один.

Слева от него стоял низенький, круглый человечек в мантии цвета «скучный серый», с пенсне, которое держалось на честном слове и силе презрения ко всему живому.

Справа возвышалась дама. Высокая. Тощая. В мантии цвета «безнадежный беж». В руках она держала папку толщиной с могильную плиту.

— Шестой Храм Равновесия? — спросила дама голосом, от которого у меня бы скисло молоко в чае, которого там не было.

— Он самый, — сказал Гарик, не отрываясь от протирания чайника. — А вы кто? Группа поддержки?

— Мы — Комиссия, — провозгласил Порядок. — По моему запросу. Жалоба № 847/П. «О вопиющем нарушении всего».

— Всего? — переспросил Тибон.

— Всего, — подтвердил круглый человечек, доставая перо. — Старший инспектор Умдак. Первый храм. Отдел стандартизации хаоса.

— А это, — Порядок кивнул на даму, — Младший инспектор Стевра. Отдел утилизации надежд.

— Мы пришли с проверкой, — сказала Стевра. — Приготовьте документацию. И валерьянку.

Аудирей вылетел из кельи, на ходу пытаясь надеть парадную мантию. Он запутался в рукавах, споткнулся, но чудом устоял (видимо, лимит падений был исчерпан на прошлой неделе).

— Проверка! — воскликнул он. — Какая честь! Мы готовы! У нас все по уставу!

— У вас демон в шкафу носки перебирает, — напомнил Порядок.

— Это… это стажер! — нашелся Аудирей. — По программе обмена опытом с Бездной!

Инспектор Умдак что-то записал в блокнот. Скрип его пера был похож на звук, с которым дантист сверлит зуб.

— Пункт первый, — объявила Стевра, открывая папку. — Санитарное состояние. Почему у вас пахнет… — она потянула носом, — …счастьем?

— Бергамотом, — поправил Гарик. — Чай свежий. Будете?

— Инспекторы не пьют чай на объекте, — отрезал Порядок. — Это коррупция.

— Это гостеприимство.

— Это взятка кипятком.

Умдак записал: «Попытка термического подкупа должностного лица».

— Пункт второй, — продолжила Стевра. — Материальные ценности. Поступила информация о наличии незадекларированного золота.

Я напрягся. Остатки золота, которое Азгарот вытряс из себя в прошлую среду, лежало в подсобке. Мы собирались пустить его на ремонт крыши, которую пробил Водоворотный.

— Золото? — Аудирей сделал вид, что впервые слышит это слово. — Какое золото? Мы бессребреники! Мы работаем за идею!

— За идею и оклад, — поправил я.

— За идею, оклад и чай, — уточнил Гарик.

Порядок прошел в центр зала, достал свою линейку и начал измерять расстояние от пола до потолка.

— Нарушение, — констатировал он. — Высота потолка не соответствует величию храма. Не хватает двенадцати сантиметров.

— Усадка, — сказал Гарик. — Храму восемьсот лет. Он устал. Он присел отдохнуть.

— Здания не приседают, — парировал Порядок. — Здания стоят смирно.

Инспектор Умдак подошел к новой двери.

— Дуб? — спросил он подозрительно.

— Дуб, — гордо сказал Гарик. — Яков делал.

— Лак не по ГОСТу. Слишком блестит. Ослепляет прихожан, мешает сосредоточиться на грехах. Штраф.

— Да вы что?! — возмутился Тибон. — Это же красиво!

— Красота не является оправданием нарушения, — отчеканила Стевра.

Они ходили по храму полчаса. Они нашли пыль на нимбе святого Себастьяна («Неуважение к святыне»). Они нашли царапину на новой плитке («Вандализм»). Они заглянули в фонтан и взяли пробу воды («Слишком мокрая, подозрительно»).

Аудирей бегал за ними и пытался объяснить, что мы — «экспериментальная площадка».

— Эксперимент признан неудачным, — резюмировал Порядок. — Я рекомендую закрытие. И снос.

— Снос?! — у меня упало перо. — А как же ипотека?!

— А как же чай?! — возмутился Гарик.

— А как же я?! — пискнул Аудирей.

И тут случилось.

Воздух в центре зала дрогнул. Но не так, как при появлении бога. И не так, как при прорыве демона. Воздух свернулся в трубочку, хихикнул и развернулся обратно, но уже в крапинку.

Посреди зала возник Хаос.

Он был в той же мантии, что и в прошлый раз, только теперь пятна на ней двигались и играли в пятнашки. В руках он держал стопку бумаги, которая горела синим пламенем, но не сгорала.

— О! — радостно сказал Хаос. — Вечеринка! А меня не позвали!

Порядок схватился за сердце (или что там у него было вместо сердца, наверное, метроном).

— Ты! — выдохнул он. — Опять?!

— Я пришел помочь! — заявил Хаос. — Слышал, тут проверка? Я обожаю проверки! Это же так весело! Куча бумажек, нервы, крики!

Он подлетел к Умдаку и заглянул в его блокнот.

— Скучно пишешь, — раскритиковал он. — Где интрига? Где сюжет? Смотри, как надо!

Хаос щелкнул пальцами. Блокнот Умдака превратился в лягушку. Лягушка квакнула «Штраф!» и ускакала в сторону фонтана.

— Мои записи! — взвизгнул Умдак. — Там были протоколы за триста лет!

— Теперь это фольклор, — сказал Хаос. — Устное народное творчество.

Порядок побелел.

— Уходи! — потребовал он. — Ты нарушаешь процедуру!

— Я оптимизирую! — Хаос подлетел к Стевре. — А у тебя что? Папка? Какая толстая! Наверное, тяжелая? Давай облегчим!

Он дунул на папку. Бумаги вылетели из нее и превратились в бабочек. Бабочки были сделаны из штрафных квитанций. Они порхали под потолком и садились на нос Порядку.

— Это… это вандализм! — закричала Стевра.

— Это государственные документы!

— Это оригами! — возразил Хаос. — Искусство!

Аудирей смотрел на это с выражением благоговейного ужаса.

— Господин Хаос, — прошептал он. — Вы… вы нас спасаете?

— Я? — удивился Хаос. — Нет. Я провожу аудит.

— Аудит?

— Ну да. Аудит скуки. Уровень скуки в этом помещении превысил критическую норму. Я вношу коррективы.

Он повернулся ко мне.

— Лени, дай форму!

— Какую? — машинально спросил я.

— Любую! Самую нудную!

Я протянул ему форму 3-С. Ту самую, недописанную. Хаос взял ее. Посмотрел.

— «Причина изменения ландшафта»… — прочитал он. — Скукота. Напиши: «Ландшафт изменился, потому что ему надоело быть плоским».

Он провел рукой по листу. Буквы на форме начали танцевать. Буквально. «А» водила хоровод с «Б», а запятые устроили слэм.

— Теперь этот отчет живой, — гордо сказал Хаос. — Попробуй его сдать. Архивисты с ума сойдут.

Порядок трясся. Линейка в его руках вибрировала.

— Это недопустимо! — кричал он. — Я требую… я требую порядка!

— А я требую чая! — перебил Гарик. — И, кажется, мое требование реальнее.

В этот момент из подсобки вышла Инга. Она была в отгуле. Без меча. С книжкой.

Она посмотрела на Порядка, который пытался поймать бабочек-квитанций линейкой. Посмотрела на Умдака, который гонялся за лягушкой. Посмотрела на Хаоса, который дирижировал буквами в моем отчете.

— Опять? — спросила она.

— Проверка, — объяснил я.

— А, — сказала Инга. — Ну, удачи.

И села на скамью читать.

Ее спокойствие подействовало на инспекторов хуже, чем магия Хаоса. Умдак замер. Стевра перестала ловить бабочек.

— Кто это? — шепотом спросил Умдак.

— Паладин, — так же шепотом ответил Гарик. — В отпуске. Но если ее разозлить…

— Она убивает демонов взглядом? — спросила Стевра.

— Нет, — сказал Гарик. — Она просто очень громко вздыхает. И от этого звука рушится самооценка.

Инга перевернула страницу. Звук был как выстрел. Инспекторы вздрогнули.

— Мы… мы, пожалуй, пойдем, — сказал Умдак, пятясь к выходу. — Мы придем… потом. Когда лягушка снова станет блокнотом.

— И когда бабочки сядут, — добавила Стевра.

— Стоять! — рявкнул Порядок. — Вы не можете уйти! Мы должны составить акт!

— Составляй сам! — крикнул Умдак уже с улицы. — Я не буду работать в условиях повышенной энтропии!

И они убежали.

Порядок остался один. С бабочкой на носу. С линейкой в руке. Напротив Хаоса, который довольно улыбался всеми своими полутора ртами.

— Ну что? — спросил Хаос. — Продолжим? У меня еще есть идеи для штор. Я думаю, они должны петь.

Порядок посмотрел на него. Посмотрел на меня. Посмотрел на Гарика. Медленно снял бабочку с носа.

— Я напишу жалобу, — сказал он устало. — На вас всех. И на тебя, Хаос, отдельно.

— Пиши! — обрадовался Хаос. — Только чур, на салфетке!

Порядок вздохнул. Это был вздох существа, которое поняло, что битва проиграна, война проиграна, и даже капитуляцию подписать нечем, потому что бумага улетела.

Он развернулся и вышел. Ровным, строевым шагом, перешагивая через трещины в паркете.

Хаос помахал ему вслед.

— Скучный он, — сказал бог. — Но целеустремленный. Уважаю.

Он повернулся к нам.

— Ну? Классно я придумал с лягушкой?

— Классно, — согласился Гарик. — Только кто теперь будет ловить архив Первого храма по всему залу?

— Тибон, — предложил Хаос. — Ему полезно. Развивает моторику.

Тибон обреченно посмотрел на квакающий блокнот, который пытался съесть кувшинку из остатков фонтана.

Хаос подмигнул мне, сунул в карман мантии пару бабочек («На память») и начал растворяться.

— Бывайте! — крикнул он. — Если что — зовите! У меня еще много идей для оптимизации!

И исчез.

В храме стало тихо. Только квакала лягушка и шелестели бумажные бабочки под потолком.

Я посмотрел на свой отчет. Буквы устали танцевать и осыпались внизу страницы кучей бессмысленных символов.

— Отчет я не сдам, — констатировал я.

— И слава богу, — сказал Гарик. — Кто его там читает?

— Ипотека… — прошептал я.

— Выпишем премию, — махнул рукой Гарик. — Из золота Азгарота. За статью «Психологическая травма при виде лягушки-бюрократа».

Аудирей сидел на скамье и обмахивался парадной мантией.

— Мы выжили, — сказал он. — Мы снова выжили.

— Это вторник, — напомнил я. — Самый тихий день недели.

Гарик налил мне чай. Чай был горячий. Бергамот был на месте.

— Пей, Лени, — сказал он. — Завтра среда.

— А что будет в среду? — спросил Тибон, пытаясь поймать лягушку.

Мы с Гариком переглянулись.

— В среду, — сказал я, поднимая кружку, — мы будем писать объяснительную, почему архив Первого храма живет в нашем фонтане и питается мухами.

Кружка молчала.

Но я знал, что она думает: «А я говорила, что скучно не будет».

Глава 11, в которой Апокалипсис потребовал подписать акт приема-передачи, Гарик нашел ошибку в пророчестве, а я понял, что ипотека переживет даже Конец Света

Среда.

Если бы у меня был выбор, я бы исключил этот день из календаря. Или хотя бы перенес его на пятницу. Но у Творца, видимо, было свое мнение насчет моих предпочтений.

Я пришел в храм в семь утра. Чайник был горячим. Гарик уже был на месте. Это значило одно: либо он не уходил домой, либо почувствовал неладное раньше меня.

— Дует, — сказал Гарик, не оборачиваясь. Он стоял посреди главного зала и смотрел в потолок.

— Гарик, у нас нет потолка. Его пробил Водоворотный в понедельник.

— Дует из-под пола, — уточнил он. — Сквозняк из ниоткуда. Пахнет озоном и…

Я поставил кружку на стол. Бергамот сегодня казался слишком спокойным для среды.

— Что случилось?

— Не знаю. Но птицы молчат.

Я выглянул в окно. Вернее, в проем, где раньше было окно. На площади было пусто. Даже голуби, эти пернатые агенты хаоса, исчезли. Небо было цвета выстиранной джинсы — слишком ровное, слишком правильное.

— Это плохо, — сказал я. — Когда голуби бастуют, обычно приходит кто-то большой.

— Кто больше Водоворотного? — спросил Тибон, выбегая из подсобки. Он был бледен. — Там… там в коридоре кто-то стоит.

— Бог? — спросил я, хватая форму 3-С.

— Нет, — Тибон сглотнул. — Он в костюме. В черном. И с портфелем.

Я переглянулся с Гариком.

— Костюм? — переспросил Гарик. — В нашем мире боги в костюмах не ходят. Это либо Гнолекторы, либо…

— Апокалипсис, — закончил я.

Мы вышли в зал.

В дверном проеме стоял мужчина. Обычный. Среднего роста. Лицо такое, что если бы ты встретил его в очереди в поликлинике, ты бы сразу понял: этот человек пришел забрать твой талончик на жизнь. Черный костюм сидел идеально. Портфель — из кожи существа, которое вымерло до начала Эпохи Порядка.

— Шестой Храм Равновесия? — спросил он. Голос был тихим, но слышно было даже, как пылинки падают на пол.

— Он, — сказал Гарик, вытирая руки о тряпку. — Приемный день до обеда. Вы по записи?

— Я — Ликвидатор, — сказал мужчина. — Отдел Завершения Циклов. Пришел закрыть объект.

Аудирей вылетел из кельи. Он был в парадной мантии (той, что после фонтана так и не отстиралась до конца, но сегодня он пытался скрыть пятна золотым поясом).

— Закрыть?! — взвизгнул он. — Вы знаете, кто я?! Я Верховный Жрец! У меня связи! Я знаком с… с…

— С Водоворотным? — подсказал Ликвидатор. — Да, мы в курсе. Именно поэтому объект подлежит сносу. Слишком много инцидентов. Слишком много ущерба. Баланс нарушен.

Он открыл портфель. Внутри не было бумаг. Внутри была пустота. Черная, густая, которая холодила глаза, даже если смотреть на нее издалека.

— Согласно пункту 7.4 «Устава о Божественной Недвижимости», если храм превышает лимит катастроф в квартал, он подлежит утилизации. Ваш лимит, — он постучал пальцем по воздуху, — был превышен еще в прошлую среду.

— Но у нас была комиссия! — возразил я. — Порядок проверял!

— Порядок устарел, — сказал Ликвидатор. — Сейчас я.

В этот момент пол под нами дрогнул. Не так, как от шагов Металона. А так, будто кто-то выдернул пробку из ванны мироздания.

— Началось, — сказал Гарик. — Утилизация.

Стены застонали. Не метафорически. Камень заскрипел, как старая телега. Трещины, которые Яков латал всю неделю, поползли обратно, словно швы на живом теле.

— Подождите! — крикнул Аудирей. — Нельзя просто так! У нас… у нас есть план модернизации! Электронная очередь! Сувенирная лавка!

— Сувенирная лавка не спасет от энтропии, — спокойно сказал Ликвидатор. — Подпишите акт.

Он протянул перо. Оно было сделано из кости.

— Я не подпишу! — заявил я. — У меня ипотека!

Ликвидатор впервые посмотрел на меня. В его глазах не было злости. Только бесконечная усталость.

— Ипотека, — повторил он. — Интересный аргумент. Но банк «Гномы и Партнеры» тоже подлежит ликвидации. Все подлежит.

— Нет, — сказал Гарик.

Ликвидатор повернулся к нему.

— Простите?

— Я сказал: нет, — Гарик шагнул вперед. Тряпка в его руке выглядела смешно на фоне черной пустоты портфеля. — Вы, господин Ликвидатор, читали инструкцию?

— Какую инструкцию?

— К должностным обязанностям Ликвидатора Циклов. Пункт 3, подраздел «Исключения».

Ликвидатор замер. Пустота в портфеле запульсировала.

— Там написано, — продолжил Гарик, — что объекты класса «Буферная Зона» не подлежат утилизации, если они выполняют функцию стабилизатора.

— Это не стабилизатор, — отрезал Ликвидатор. — Это помойка.

— Это фильтр, — парировал Гарик. — Вы думаете, почему боги приходят сюда? Потому что им удобно? Нет. Потому что если они пойдут в Первый Храм, они сломают столицу. Если пойдут во Второй — обанкротят порт. Они идут сюда, потому что здесь можно сломать стену, и никто не умрет. Кроме стены.

Ликвидатор склонил голову набок.

— Вы утверждаете, что этот бардак полезен?

— Я утверждаю, что без этого бардака ваш объем работы вырастет в тысячу раз, — сказал Гарик. — Хотите, я покажу журнал посещений? Бог войны обоссался. Бог воды взорвал фонтан. Бог кузни проломил пол. Все это случилось здесь. В радиусе пятидесяти метров. А город цел. Люди пьют кофе. Голуби гадят на памятники. Потому что мы приняли удар на себя.

Ликвидатор молчал.

Вокруг нас продолжалось разрушение. С потолка упала люстра (та самая, которая не падала восемьсот лет). Витраж Святого Себастьяна треснул ровно по центру. Из подпола потянуло холодом такой силы, что у Тибона зубы застучали.

— Это не аргумент, — сказал наконец Ликвидатор. — У меня план. Квартальный. Я должен закрыть три учреждения. Первый и Второй слишком защищены. Вы — единственная возможность выполнить норму.

— А если мы предложим альтернативу? — спросил я.

Ликвидатор посмотрел на меня.

— Какую?

— Мы не будем закрывать храм. Мы будем… консервировать.

— В смысле?

— В смысле, мы официально признаем Шестой Храм «Зоной Отчуждения Божественной Активности». Вы не закрываете нас. Вы нас изолируете. В отчете это будет выглядеть как ликвидация функционала. Фактически — мы продолжаем работать. Но для вас — мы закрыты.

Ликвидатор задумался. Пустота в портфеле зашевелилась, словно чувствуя подвох.

— Это требует документации, — сказал он.

— У нас есть формы! — обрадовался я. — Форма 3-С, приложение «Ж». «Акт о переводе объекта в статус вечно ремонтируемого».

— Вечно ремонтируемого?

— Да, — подтвердил Гарик. — Это даже лучше, чем ликвидация. Ликвидация — это разово. Ремонт — это бесконечный процесс. Бюджет на ремонт никогда не заканчивается. Вы сможете списывать ресурсы вечно.

В глазах Ликвидатора что-то блеснуло. Впервые за все время. Не пустота. А интерес.

— Вечный ремонт… — пробормотал он. — Это снимает нагрузку с отдела Утилизации. И переводит в отдел Долгостроев. Там премия выше.

— Именно, — кивнул я. — И мы берем на себя всю бюрократию. Вы только ставите печать.

Ликвидатор достал из портфеля печать. Она была черной и тяжелой.

— Где подписать?

Я протянул ему форму 3-С.

Ликвидатор поставил печать.

В тот же миг грохот прекратился.

Трещины на стенах замерли. Пыль осела. Люстра, висевшая на одном проводе до этого, перестала кататься по полу.

— Объект переведен в статус «Вечный Долгострой», — объявил Ликвидатор. — Срок эксплуатации: не ограничен. Ответственность за обрушение: персональная (распределяется между сотрудниками).

Он закрыл портфель.

— Я вернусь через квартал. Проверить отчетность.

— Будет готова, — сказал я.

— И чай, — добавил Гарик. — Бергамот.

Ликвидатор повернулся.

— Чай… — он посмотрел на кружку в моей руке. — Да. Через квартал.

Он развернулся и вышел. Не растворился, не улетел. Просто вышел в дверь, как обычный проверяющий.

Когда он переступил порог, небо за окном снова стало голубым. Голуби вернулись. Один сразу же нагадил на подоконник.

— Уф, — выдохнул Аудирей и осел на скамью. — Я думал, все. Конец. А я даже не успел освятить новую плитку.

— Плитка уцелела, — сказал Гарик, поднимая осколок люстры. — А вот люстра — нет.

— Гарик, — сказал я, садясь за стол. — Ты знал про пункт про исключения?

— Нет, — честно признал старик. — Я выдумал.

— Выдумал?! — Аудирей чуть не упал со скамьи. — Ты блефовал с Ликвидатором Апокалипсиса?!

— А что было делать? — Гарик пожал плечами. — У него лицо было такое, будто он никогда не слышал про вечный ремонт. А любой конторский служитель Вечности знает: лучше вечная стройка, чем готовый объект. Готовый объект можно закрыть. Стройку — нет.

Инга вышла из тени колонны. Я даже не заметил, когда она пришла.

— Он ушел? — спросила она.

— Ушел, — сказал я.

— Меч не понадобился?

— Обошлись бумагой.

Инга кивнула. Подошла к столу, взяла мою кружку (в которой еще оставалось немного чая) и допила.

— Вкусно, — сказала она.

— Это был мой чай, — заметил я.

— Теперь наш, — поправила она и ушла.

Тибон начал собирать осколки витража. Аудирей пытался приклеить люстру скотчем («Временно, пока Яков не придет!»).

Я сидел и смотрел на форму 3-С.

Графа 1: «Наименование сущности».

«Ликвидатор (Отдел Завершения Циклов)».

Графа 2: «Цель визита».

«Попытка утилизации Шестого Храма. Пресечена бюрократическим маневром».

Графа 3: «Нанесенный ущерб».

«Люстра (полное разрушение). Витраж (трещина). Нервные клетки сотрудников (критический уровень). Статус храма изменен на «Вечный Долгострой»».

Графа 4: «Принятые меры».

«Составлен акт о консервации. Ликвидатор удален. Чай сохранен».

Я отложил перо.

За окном садилось солнце. Обычное солнце. Не фиолетовое, не черное. Просто желтое.

— Гарик, — сказал я. — А что будет через квартал?

— Через квартал? — Гарик вытирал пыль с подоконника. — Через квартал придет новый Ликвидатор.

— И что мы ему скажем?

— Скажем, что ремонт затянулся. Что нашли древние коммуникации. Что нужен дополнительный бюджет.

— А если не поверит?

— Поверит, — Гарик посмотрел на меня. — У него кредит.

— Откуда ты знаешь?

— У всех он есть. Даже у Апокалипсиса. Думаешь, почему он хочет закрыть учреждения? Премия нужна. Взносы.

Я посмотрел на свою кружку.

Ипотека. Банк «Гномы и Партнеры». Следующий платеж не за горами.

— Знаешь, Гарик, — сказал я. — Может, нам действительно стоит открыть сувенирную лавку?

— Нет, — отрезал Гарик. — У нас и так слишком много вещей. Вон, демон в шкафу уже три пары носков заполнил. Куда еще сувениры?

— Тогда что?

— Тогда чай, — сказал он. — Заваривай. Завтра четверг.

— В четверг тихо, — напомнил я.

— В четверг тихо, — согласился Гарик. — Но ты же знаешь, как это работает. Чем тише четверг, тем громче пятница.

Я налил чай.

В подсобке тихо сопел демон. Мощи молчали. Аудирей ругался со скотчем. Инга где-то точила меч.

Храм стоял. Кривой, старый, вечно ремонтируемый.

И я понял, что люблю эту помойку.

Потому что пока мы здесь чиним стены, мир за пределами не разваливается.

А если и разваливается — у нас есть форма 3-С.

И бергамот.

— За среду, — сказал я вслух.

Кружка молчала.

Я допил чай.

Завтра будет четверг.

И мы будем здесь.

Глава 12, в которой квартальный отчет улетел голубем, пророк перепутал время, а облако оказалось не тем, чем мы думали

Четверг начался с победы бюрократии.

Я сидел в каморке и ставил последнюю точку в квартальном отчете. Это была не просто форма 3-С. Это был «Сводный реестр инцидентов сверхъестественной тяжести за третий квартал». Толщина документа напоминала кирпич, которым можно было обороняться от демонов класса 4-В.

Чернила высохли. Бумага пахла вековой пылью и моим личным триумфом.

— Готово, — сказал я, выходя в главный зал.

Аудирей восседал на скамье. Сегодня он был при параде. Мантия выстирана (наконец-то исчез запах уксуса после инцидента с Водоворотным), посох отполирован, на лице — выражение человека, который осознает свою значимость в масштабах вселенной.

— Подписывайте, — сказал я, протягивая стопку листов. — Квартальный отчет. Нужно отправить в Первый Храм на проверку. Без вашей визы не примут.

Аудирей взял перо. Он не просто подписался. Он вывел свою резолюцию с завитушками, подул на чернила, приложил печать и торжественно вручил документ мне.

— Пусть знают, — сказал он пафосно, — что Шестой Храм держит удар стихии! И демонов! И богов кузнечного дела!

— Пусть знают, что у нас крыша протекает, — буркнул Гарик из угла, где он чинил ту самую крышу (вернее, делал вид, что чинит, потому что Яков снова забыл принести черепицу).

Я вышел во двор. Жертвенный голубь — тот самый, который когда-то гадили в чашу для возлияний, а теперь был на пенсии и использовался для срочной почты — сидел на тумбе и клевал крошки.

— Лететь нужно, — сказал я, привязывая тубус с отчетом к лапе. — В Первый Храм. Срочно. Квартальный.

Голубь посмотрел на меня взглядом уставшего курьера, который знает, что на том конце его ждет очередная комиссия, вздохнул и взмыл в небо.

Я вернулся в зал, чувствуя удовлетворение. Отчет сдан. Голубь летит. Среда идет по плану.

И тут дверь распахнулась.

Нет, не так. Дверь не распахнулась. Она просто перестала быть преградой для того, кто вошел.

В проеме стоял человек. Одет в лохмотья, которые когда-то были благородными одеждами. В руке — посох с кристаллом, который мигал тусклым светом, как фонарик с садящейся батарейкой. На голове — капюшон, из-под которого выбивались седые патлы.

— Я ВИЖУ! — провозгласил он голосом, который звучал как скрежет камня о камень. — Я ВИЖУ ГРЯДУЩЕЕ!

Все замерли. Тибон уронил тряпку. Аудирей выпрямился. Инга, которая сидела на своей скамье и точила меч (вот откуда она взялась? она же была в отгуле!), медленно убрала точильный камень в ножны.

— Пророк? — спросил я.

— Я — Давнозор! — заявил вошедший. — Пророк Вечного Зрения! Глашатай Судеб! И я принес вам весть!

Гарик вышел из подсобки, вытирая руки о тряпку.

— Весть — это хорошо, — сказал он. — Только ты дверь не хлопай. Петли новые, Яков ругаться будет.

Давнозор проигнорировал замечание. Он закрыл глаза, задрал голову к потолку и затрясся.

— Я ВИЖУ! — закричал он. — Я ВИЖУ… БОГА ВОЙНЫ!

Аудирей поперхнулся воздухом.

— Бога войны? Здесь?

— ДА! — Давнозор ткнул посохом в угол, где Кронор сидел в прошлый раз. — ОН ПРИДЕТ! ОН БУДЕТ БОЛЬШОЙ! И С МЕЧОМ! И ОН… ОН ОБССЕТСЯ ОТ СТРАХА!

В зале повисла тишина.

Гарик медленно повернулся ко мне.

— Лени, — сказал он. — Когда у нас был этот случай?

— В первой главе, — ответил я, записывая в блокнот. — Две недели назад.

— А он говорит «придет», — заметил Гарик.

Давнозор открыл один глаз.

— Ну… в моем видении это будущее, — сказал он неуверенно. — Временные потоки… они такие… зыбкие.

— Ладно, — сказал Аудирей, пытаясь спасти ситуацию. — Может, он имеет в виду второго бога войны? Давнозор, продолжай! Что еще ты видишь?

Пророк снова закрыл глаза.

— Я ВИЖУ… ВЕРХОВНОГО ЖРЕЦА! — он указал посохом на Аудирея. — ОН БУДЕТ В БЕЛОЙ МАНТИИ! ОН ПОДНИМЕТ ПОСОХ! И ОН… УПАДЕТ В ФОНТАН!

Аудирей побледнел.

— Это… это клевета! — возмутился он. — Я никогда не падаю в фонтан! Ну, почти никогда!

— Это было в первой главе, — напомнил я. — Тоже две недели назад.

Давнозор замялся. Он посмотрел на посох, потряс его, постучал по кристаллу.

— Странно, — пробормотал он. — Обычно я вижу будущее. А тут… как будто прошлое. Может, я перепутал направление взгляда? Бывает, когда спишь мало.

Инга встала. Она подошла к Пророку медленно, как хищник, который решил, что добыча не стоит усилий.

— Ты не перепутал, — сказала она тихо.

Давнозор посмотрел на нее. В его глазах была такая усталость, что я вдруг понял: ему не триста лет, как всем пророкам. Ему, наверное, столько же, сколько Гарику. Или больше.

— Ты ретроспективный пророк, — сказала Инга. — Ты видишь то, что уже случилось. Но только после того, как это случилось.

— Это бесполезно! — воскликнул Давнозор, и в его голосе звучала настоящая боль. — Зачем нужен пророк, который предсказывает вчерашний дождь? Меня выгнали из Второго Храма. Сказали: «Твои видения не имеют стратегической ценности и коммерческой целесообразности». Я шел сюда… думал, может, здесь поймут.

Гарик вздохнул. Он подошел к Пророку, положил руку на плечо.

— Поймут, — сказал он. — У нас тут половина сотрудников тоже занимается тем, что имеет ценность только постфактум. Лени пишет отчеты о том, что уже случилось. Я чиню то, что уже сломалось. Аудирей… — Гарик запнулся. — Аудирей просто живет в прошлом.

— Эй! — возмутился Верховный Жрец.

— Присаживайся, — сказал Гарик, игнорируя его. — Чай будешь?

Давнозор кивнул, словно ребенок, которому разрешили конфету.

Он сел на скамью. Инга села рядом. Не отодвинулась. Это было многозначительно. Инга никогда не сидела рядом с посторонними, если они не были богами или демонами в шкафу.

— Знаешь, — сказала Инга, глядя на свои руки. — Я тоже храню кое-что в шкафу.

Давнозор поднял на нее глаза.

— Демона? — спросил он.

— Демона, — подтвердила она. — Маленького. Он перебирает носки. Я не могу его выгнать. Потому что если я выгоню его… мне придется признать, что я не могу контролировать даже это. А я паладин. Я должна контролировать драконов, а не носки.

Она помолчала.

— Здесь, в Шестом Храме, это нормально. Здесь можно быть слабым. Здесь можно иметь демона в шкафу. Или предсказывать прошлое.

Давнозор улыбнулся. Впервые за время своего появления.

— Спасибо, — сказал он. — Я думал, я бесполезен.

— Ты не бесполезен, — сказал я, записывая его слова. — Ты подтверждаешь наши хроники. Это важно для архива.

Давнозор вдруг выпрямился. Его глаза снова затуманились. Посох в руке вспыхнул ярче.

— Нет, — сказал он. — Не только прошлое. Я вижу… я вижу кое-что еще.

Зал затих. Даже Гарик перестал дышать.

— Я вижу… ВЕЛИКИЕ МОЩИ, — провозгласил Давнозор. — ОНИ ПРИБУДУТ СЮДА. НЕ ИЗ СКЛЕПА. НЕ ИЗ АРХИВА. ОНИ ПРИДУТ… ИЗ СУЩНОСТИ.

— Из подпола? — уточнил Тибон. — Там только соленья.

— ИЗ СУЩНОСТИ! — поправил Пророк. — И ОНИ УКАЖУТ… ИЗБРАННОГО.

Все посмотрели на Аудирея.

Аудирей сидел с открытым ртом. Его щеки медленно розовели.

— Избранного? — прошептал он. — Меня? Ну, я всегда говорил… Я ведь Верховный Жрец… Я падал в фонтан ради высшей цели…

— Он не обязательно ты, — сказала Инга, но в голосе не было уверенности.

— КТО ЭТОТ ИЗБРАННЫЙ? — взволнованно спросил Аудирей.

Давнозор покачал головой.

— НЕ ЗНАЮ. НО ОН УЖЕ ЗДЕСЬ. ОН ПЬЕТ ЧАЙ. ОН НЕ ЗНАЕТ, КТО ОН. НО ОДНАЖДЫ… ОДНАЖДЫ К НЕМУ ПРИДЕТ ТОТ, КТО… — Пророк запнулся, будто слова застряли в горле. — ТОТ, КТО СОЗДАЛ ВСЕ ЭТО. И ОНИ ВЫПЬЮТ ЧАЙ ВДВОЕМ.

Аудирей схватился за сердце.

— Тот, кто создал все это? — выдохнул он. — Ко мне? Чай пить?

— Возможно, — сказал Давнозор и вдруг сник. Свечение посоха погасло. — Или мне просто хочется чая. Простите. Я голоден.

Гарик молча налил ему кружку.

— Пей, — сказал он. — Пророкам тоже нужно есть.

Мы сидели молча минут десять. Пророк пил чай. Инга смотрела в окно. Аудирей сиял, как новогодняя елка. Я думал о том, что если Тот, Кто Создал Все Это, действительно придет пить чай, то нам понадобится еще одна кружка. И, возможно, новая форма 3-С: «Визит Высшей Сущности уровня Альфа».

И тут в окно постучали.

Нет, не постучали. В окно влетел голубь.

Тот самый. Мой голубь.

Он влетел в зал, описал круг над головой Аудирея (чуть не задев его нимбоподобную прическу) и спикировал прямо на стол передо мной.

Выглядел он ужасно. Перья взъерошены, глаза бегают, лапа дергается. На спине у него было закреплено не просто сообщение, а какая-то странная металлическая пластинка.

— Что это? — спросил Тибон.

Я отвязал тубус. Внутри был мой отчет. Но поверх него лежал новый лист. На нем было напечатано (не написано, а именно напечатано, черными буквами на белой бумаге) следующее:

УВЕДОМЛЕНИЕ № 7-К/24

О ВНЕСЕНИИ ИЗМЕНЕНИЙ В ИНСТРУКЦИЮ ПО ДЕЛОПРОИЗВОДСТВУ

Пункт 1: Отчеты формы 3-С и квартальные своды более не принимаются в бумажном виде.

Пункт 2: Все данные должны быть загружены в БОЖЕСТВЕННОЕ ОБЛАКО.

Пункт 3: Голубиная почта упразднена как неэкологичная и медленная.

Пункт 4: Доступ к Облаку осуществляется через терминал в Первом Храме. Пароль высылается отдельно.

С уважением, Департамент Небесной Канцелярии.

Я читал это вслух. С каждым словом лицо Гарика каменело.

— Облако? — переспросил он, когда я закончил.

— Да, — сказал я, показывая лист. — Пишут: загрузить в Облако.

Гарик медленно поднял голову. Он посмотрел в потолок. Там, где была дыра после инцидента с Водоворотным, виднелось небо. По небу плыло большое, пушистое, белое облако.

— Вот туда? — спросил Гарик, тыкая пальцем в потолок. — Мне лезть на крышу? С отчетом? И кидать его в небо?

— Это метафора, Гарик, — вздохнул я. — Это виртуальное хранилище.

— Какое еще виртуальное? — Гарик вскочил. — У нас в храме магия только в чайнике! Ито, если Яков не забудет оплатить счет! Они хотят, чтобы я лазил по крыше с бумагами? В дождь? В снег? Когда у нас сквозняк такой, что формы улетают сами?

— Это прогресс, — сказал Аудирей, все еще находясь под впечатлением от пророчества. — Мы должны соответствовать! Облако… это же духовно! Облако — это связь с небесами!

— Облако — это вода! — рявкнул Гарик. — У нас от воды фонтан взорвался! А они хотят, чтобы мы отчеты в воду кидали?!

— Не в воду, — попытался объяснить я. — В виртуальное.

— Виртуальное — это значит несуществующее? — Гарик сузил глаза. — Лени, ты хочешь сказать, что я должен отдать отчет тому, чего нет?

— Я хочу сказать, что нам нужно идти в Первый Храм.

— Чтобы стоять в очереди? — Гарик фыркнул. — Лучше я сам облако построю. Из ваты. И буду кидать туда бумаги.

Давнозор, который до этого молча пил чай, вдруг поднял голову.

— Я вижу… — прошептал он.

— Что еще? — напрягся Аудирей.

— Я вижу… — Давнозор поморщился. — Я вижу… очередь. Длинную. Очень длинную. Ты стоишь в ней, Гарик. У тебя в руках терминал. Он пищит. Ошибка 404. Благодать не найдена.

Гарик облегченно выдохнул.

— Вот! — сказал он. — Даже пророк подтверждает! Никакого облака не будет! Будет вата! И голуби!

Он подошел к голубю, который сидел на столе и клевал крошки от печенья, и погладил его по голове.

— Не слушай их, птица, — сказал Гарик. — Ты еще понадобишься.

Голубь важно кивнул.

Вечером, когда Давнозор ушел (он сказал, что пойдет в библиотеку, проверить, не предсказал ли он уже вчерашний ужин), мы сидели в каморке.

Аудирей заходил ко мне трижды.

— Ты думаешь, это про меня? — спрашивал он в первый раз.

— Про кого же еще? — отвечал я.

— А если про Ингу?

— Инга не пьет чай с Незнакомцами. Она его охраняет.

— А если про тебя?

— Я летописец. Я наблюдаю.

— Но я же Избранный! — не унимался он.

— Аудирей, — сказал я наконец. — Если Тот, Кто Создал Все Это, придет пить чай, он придет не к Избранному. Он придет туда, где чай вкусный. А чай у нас вкусный, потому что Гарик заваривает. Так что Избранный — это Гарик.

Аудирей ушел обиженный, но задумчивый.

Я остался один.

На столе лежал отчет. Рядом — уведомление про Облако.

Я взял перо.

Форма 3-С, дополнение к отчету за среду.

Графа 1: «Наименование сущности».

«Давнозор, Пророк Ретроспективный».

Графа 2: «Цель визита».

«Подтверждение прошлых инцидентов. Прогнозирование будущего визита Высшей Сущности. Упоминание Избранного (предположительно — Верховный Жрец Аудирей, требуется уточнение)».

Графа 3: «Нанесенный ущерб».

«Моральный ущерб Департаменту Небесной Канцелярии (отказ от внедрения Облака). Нервное напряжение у Гарика (попытка найти физическое облако в потолке). Завышенная самооценка у Верховного Жреца».

Графа 4: «Принятые меры».

«Пророк накормлен и напоен. Голубь оставлен на службе (игнорирование указа об упразднении). Отчет сохранен в бумажном виде (в сейфе, под носками демона, чтобы комиссии не нашли)».

Я убрал перо.

За стеной Гарик гремел чайником. Слышно было, как он ворчит на «виртуальные ценности» и обещает «построить свое облако из ваты и клея».

Инга, наверное, уже ушла. Или сидела в темноте главного зала, охраняя тишину.

Аудирей, скорее всего, репетировал речь для встречи с Высшей Сущностью перед зеркалом.

А я сидел и думал о Пророке.

Он сказал: «Он уже здесь. Он пьет чай».

Я посмотрел на свою кружку. Чай остывал.

«Он не знает, кто он».

Может, это и правда Аудирей. Он единственный, кто достаточно не знает, кто он, чтобы быть Избранным. Боги знают, кто они. Демоны знают. Даже я знаю, что я летописец.

Только Аудирей вечно ищет себя. Ищет признания. Ищет важности.

И если Тот, Кто Создал Все Это, придет… он придет не к тому, кто важен. Он придет к тому, кто ждет.

Я допил холодный чай.

— Завтра пятница, — сказал я вслух.

Кружка молчала.

Но в этот раз ее молчание значило: «Не обольщайся. Завтра тоже придется заполнять формы. Даже если придет Высшая Сущность».

Я усмехнулся.

— Ладно, — сказал я. — Формы так формы.

Я погасил свечу.

Где-то в подсобке, в шкафу, тихо сопел демон, перебирая носки.

Где-то в небе плыло Облако, которое не хотело принимать наши отчеты.

Где-то в будущем стоял Тот, Кто Создал Все Это, который, возможно, уже выбирал кружку.

А здесь, в Шестом Храме, четверг подходил к концу.

Глава 13, в которой Тибон отправился в будущее, Водоворотный выполнил обещание, а мы поняли, что вода не терпит суеты

Пятница началась с подозрительной тишины и запаха озона.

Я сидел в каморке и гипнотизировал уведомление из Небесной Канцелярии. Листок бумаги с требованием загрузить квартальный отчет в «Божественное Облако» лежал передо мной, и от одного его вида у меня начиналась мигрень.

— Лени! — в каморку влетел Аудирей. Мантия сегодня была парадной (после инцидента с Водоворотным ее отстирали, и теперь она пахла не уксусом, а надеждой). — Ты решил проблему с Облаком?

Я молча подвинул к нему уведомление.

— Нам нужно в Первый храм, — объявил Аудирей, прочитав бумажку. — Только там есть терминал доступа.

— Я не могу, — сказал я, прижимая к себе стопку чистых форм 3-С. — Понимаешь? Пятница. Если я уйду, обязательно случится что-то, что потребует немедленного заполнения графы 3 «Нанесенный ущерб». Это закон подлости.

— Я тоже не могу! — испугался Аудирей. — А вдруг придет Высшая Сущность? Та, о которой говорил пророк? Я должен быть здесь! Встречать! С достоинством! Я даже речь подготовил!

Мы уставились друг на друга.

— Тибон, — сказали мы хором.

Тибон нашелся в главном зале. Он поливал кактус (тот самый, который зацвел с перепугу и теперь, кажется, входил в фазу активного плодоношения) и тихонько напевал что-то про жертвенных голубей.

— Тибон, — торжественно произнес Аудирей. — На тебя пал жребий.

— Какой? — Тибон побледнел. — Меня приносят в жертву? Но я еще не готов! Я не написал завещание! У меня даже носков нет, только те, что демону отдали…

— Ты отправишься в Первый храм, — перебил я его панику. — И загрузишь наш квартальный отчет в Облако.

Я вручил ему тубус с отчетом. Тибон взял его дрожащими руками, как будто это была не папка с бумагами, а священный Грааль, который вот-вот взорвется.

— А как я туда попаду? — спросил он.

— На жертвенном голубе, — серьезно сказал Гарик, выходя из подсобки. — Оседлаешь — и полетишь.

— Гарик, не пугай ребенка, — вздохнул я. — Тибон, ты просто дойдешь пешком до столицы через портал. Первый храм в центре, три остановки на трамвае или час пешком. Но на трамвай у нас нет денег.

— А если я заблужусь? — Тибон смотрел на меня глазами нашкодившего щенка.

— Тогда спросишь дорогу у прохожих, — сказал Аудирей. — Но помни: в Первый храм ведет путь, вымощенный благими намерениями и мраморной крошкой. Ты не ошибешься.

Тибон кивнул, сунул тубус под мышку и, пятясь, вышел из храма.

Мы смотрели ему вслед.

— Он вернется? — спросил Аудирей.

— Если не встретит по дороге демона, — философски заметил Гарик. — Или бога. Или открытый портал в Бездну. В общем, шансы пятьдесят на пятьдесят.

Я не успел ответить, потому что в этот момент в храме резко потеплело.

Нет, не так. Воздух стал влажным. Густым. Почти осязаемым. Как в бане, только без веников и с привкусом горного ручья.

— О нет, — выдохнул Аудирей и схватился за посох.

— О да, — сказал я, хватая перо.

В центре зала, прямо на том месте, где когда-то стоял фонтан (а теперь зияла дыра, прикрытая куском фанеры с надписью «Здесь будет фонтан»), начала формироваться воронка.

Она была прекрасна. Прозрачная, переливающаяся всеми оттенками синего. Она закручивалась по часовой стрелке, втягивая в себя пыль, перья из подушки Тибона и одну тапку Гарика.

— Водоворотный! — заорал я, узнавая стиль. — Он вернулся!

Из центра воронки вытекло нечто. Не бог. Не совсем бог. Сущность, сотканная из тумана, воды и, кажется, древних сантехнических проклятий. У нее не было четких очертаний — она постоянно менялась, перетекая из одной формы в другую.

— Я — Реинкарнация, — произнесла сущность голосом, похожим на журчание вечности. — Послана Водоворотным. Исполнять обещание.

— Какое обещание? — Аудирей спрятался за колонну.

— Фонтан, — сказала Реинкарнация. — Крыша. Восстановление.

Я выдохнул.

— Отлично! — обрадовался я. — Фонтан нам нужен! Только учтите, прежний фонтан…

— Был уничтожен, — перебила Реинкарнация. — Я знаю. Я пришла воскресить.

— Воскресить?

— Да. — Сущность повернулась к дыре в полу. — Я Реинкарнация. Я возвращаю к жизни то, что умерло. Где останки?

— Какие останки? — не понял Гарик, выходя из подсобки.

— Фонтана, — терпеливо объяснила Реинкарнация. — Камни. Мрамор. Кувшинка.

— Мы все выкинули, — сказал Гарик. — Там была вода с серой после демона, мы побоялись, что оно прорастет.

Реинкарнация замерла. Ее туманные очертания слегка потускнели.

— Нет останков, — констатировала она. — Нет объекта для воскрешения. Это усложняет задачу.

— А крыша? — спросил я. — У крыши есть останки. Черепица. Балки. Часть люстры.

— Люстра не относится к крыше, — отрезала Реинкарнация. — Но черепица подойдет. — Она помолчала. — Проблема в том, что я Реинкарнация, а не Строитель. Я могу только возвращать к жизни. Я не могу создавать из ничего. Водоворотный строго-настрого запретил возвращаться без выполненной работы.

— И что нам делать? — пискнул Аудирей.

Реинкарнация задумалась. Это было завораживающее зрелище — туман перетекал, образуя причудливые узоры, похожие на чертежи.

— У меня есть знакомые, — сказала она наконец. — Строительные Големы. Они могут создать новый фонтан и починить крышу. Я их найму.

— А деньги? — спросил Гарик подозрительно.

— В счет долга Водоворотного, — отмахнулась Реинкарнация. — Он сказал: «Любыми средствами».

Она вытянула туманную руку и щелкнула чем-то, что отдаленно напоминало пальцы.

Через секунду воздух в зале задрожал, и перед нами возникли ДВОЕ.

Они были большими. Очень большими. Метра по два с половиной каждый, сложенные из грубого камня, с глазами-угольками, которые светились тусклым красным светом.

— Рафан, — представился тот, что слева. Его каменное лицо было испещрено трещинами, а на голове торчал обломок арматуры, похожий на гребень.

— Джуфан, — буркнул тот, что справа. Этот был массивнее, с квадратной челюстью и руками, похожими на две подъемные стрелы.

— Мы — лучшие строительные големы девятого поколения, — сказал Рафан. — Третья премия на конкурсе «Быстровозводимые конструкции» сто пятьдесят лет назад.

— Специализация: фонтаны и крыши, — добавил Джуфан. — Где работать?

Реинкарнация указала на дыру в полу.

— Здесь нужен фонтан. На крыше нужна крыша.

— Логично, — кивнул Рафан.

— Принято, — кивнул Джуфан.

И они начали работать.

Это было впечатляюще.

Рафан подошел к груде старых камней, которые Гарик так и не выкинул («Пригодятся!»), и начал их перебирать. Камни, которые явно не подходили по размеру, он просто сжимал в руке, превращая в крошку, а потом крошку склеивал каким-то раствором, который сочился из его пальцев.

Джуфан тем временем взобрался на крышу (через стену, просто вбивая руки в кирпичи, как в глину) и оттуда донеслось ритмичное: БУХ. БУХ. БУХ.

— Что он там делает? — спросил Аудирей.

— Чинит, — ответила Реинкарнация. — Не отвлекайте.

Работа шла полным ходом.

Через час Рафан выложил основание нового фонтана. Оно было идеально круглым, из гладкого камня, с аккуратными бортиками.

— Вода нужна, — сказал он, вытирая пот с каменного лба. — Для теста.

Гарик принес ведро.

Рафан вылил воду в основание. Вода лежала спокойно, не просачиваясь, не вытекала.

— Нормально, — кивнул он и продолжил класть второй ярус.

Джуфан спустился с крыши ровно в тот момент, когда Рафан заканчивал третий ярус.

— Крыша готова, — отрапортовал он. — Черепица новая, балки усилены. Даже люстру повесил. Ту, старую. Починил.

— Там же люстра разбилась, — напомнил я.

— Починил, — повторил Джуфан. — Я не только строю, я еще и чиню. Универсал.

Рафан установил верхнюю чашу. Фонтан был готов. Он был прекрасен. Три яруса, резные бортики, в центре — фигура. Не кувшинка. Не дельфин. Не ангел.

В центре фонтана стояла каменная фигура… самого себя.

— Это я, — гордо сказал Рафан. — Автограф.

— Ты поставил свое лицо в центр фонтана? — уточнил Гарик.

— А почему нет? — удивился Рафан. — Я же строил. Имею право.

Джуфан подошел к фонтану, постучал по фигуре Рафана и удовлетворенно кивнул:

— Держится. Молодец, брат.

Реинкарнация осмотрела результат.

— Приемлемо, — сказала она. — Водоворотный будет доволен. Теперь — вода.

Она подняла руку. Из воздуха, прямо из ниоткуда, начала сочиться вода. Прозрачная, чистая, холодная. Она заполнила нижнюю чашу, потом перелилась во вторую, потом в третью.

Фонтан зажурчал. Красиво. Мелодично.

— Идеально! — восхитился Аудирей. — Наконец-то у нас приличный…

И тут вода из третьей чаши ударила не вниз, как положено, а вверх.

Прямо в потолок.

— Что за… — начал я.

Вода била в потолок тонкой, но мощной струей. Она не разбрызгивалась, а уходила прямо в доски, которые только что положил Джуфан.

— Дефект, — констатировал Рафан.

— Я вижу, — сказала Реинкарнация.

Она подошла к фонтану, засунула руку в струю, что-то там покрутила. Струя не исчезла. Она просто стала бить под другим углом.

— Гидравлика нарушена, — объявила Реинкарнация. — Кто-то из вас ошибся в расчетах.

— Я считал идеально! — возмутился Рафан.

— Я проверял, — поддержал Джуфан. — Все углы соблюдены.

— А результат? — Реинкарнация указала на потолок, с которого теперь капало.

— Не могу объяснить, — признал Рафан. — Магия?

— Сантехника? — предположил Джуфан.

Я посмотрел на Гарика. Гарик смотрел на потолок.

— Вода, — сказал он философски. — Она всегда находит путь. Даже если этот путь — через новую крышу.

— Значит, фонтан работает, — подвел итог я. — Частично. Вода есть. Верхняя струя… ну, это дизайн.

— Какой дизайн? — застонал Аудирей. — У нас с потолка течет!

— Зато красиво, — заметил Гарик.

С потолка капало. Капли падали прямо в фонтан, создавая идеальный круговорот воды в природе в масштабе одного храма.

Реинкарнация вздохнула.

— Я не могу это исправить, — сказала она. — Я Реинкарнация, а не гидротехник. Но задание выполнено: фонтан стоит, крыша цела. Водоворотный освобождает меня от обязательств.

— А струя? — напомнил я.

— Это уже ваши проблемы, — отрезала Реинкарнация и начала таять.

— Постойте! — крикнул Аудирей. — А как нам это объяснить комиссии?

— Скажите, что это символ, — донеслось из исчезающего тумана. — Вода, возвращающаяся к небесам. Цикл жизни. Или что-то в этом роде. Я не поэт.

Она исчезла.

Рафан и Джуфан переглянулись.

— Нам заплатят? — спросил Рафан.

— Водоворотный заплатит, — сказал Гарик. — А вы, ребята, чай будете?

— Мы каменные, — напомнил Джуфан. — Мы не пьем.

— А печенье? — не сдавался Гарик.

— Печенье крошится, — подумав, сказал Рафан. — Но от одного кусочка не откажемся.

Гарик ушел за печеньем, а големы уселись на пол (пол жалобно скрипнул, но выдержал) и стали ждать.

В этот момент в храм вошел Металон.

Бог кузнечного дела был взъерошен. Фартук перепачкан, волосы торчат, в руках — клетка.

— Здорово! — крикнул он. — Мне нужен жертвенный голубь! Срочно!

— Зачем? — спросил я.

— Мне нужно освятить новую наковальню! По ритуалу требуется голубиная кровь! Всего капля! Но голубь должен быть жертвенным, иначе не засчитается!

Гарик вышел из подсобки с печеньем, посмотрел на клетку, посмотрел на Металона.

— Голубей нет, — сказал он. — Последнего утром съел дух-хранитель шкафа. Шутка. На самом деле, голуби в отгуле. У них выходной после квартальной инспекции.

— А как же наковальня? — расстроился Металон.

— А наковальне обязательно голубя? — спросил я. — Может, она согласна на чай?

— Наковальни не пьют чай, — вздохнул Металон. — Я вообще-то просто хотел… ну… посидеть с вами. Голубь — это предлог.

Мы замолчали.

— Садись, — сказал Гарик, отодвигая для него табурет. — Чай будешь?

— Буду, — кивнул Металон и поставил клетку на пол. В клетке никого не было. Она была пустая. — Я знал, что голубя не дадите, — признался он. — Но хоть побыть с нормальными людьми.

— С нормальными? — усмехнулся Гарик. — Ты посмотри вокруг. Строительные големы жуют печенье, из потолка течет в фонтан с автопортретом, в подсобке демон перебирает носки, а Верховный Жрец пытается репетировать речь перед самим собой. Это, по-твоему, нормально?

— Нормально, — серьезно сказал Металон. — Это по-настоящему.

Он взял кружку. Отпил.

— Вкусно, — сказал он. — Спасибо.

Рафан и Джуфан доели печенье, вежливо попрощались и ушли, растворившись в воздухе. Перед уходом Рафан еще раз посмотрел на фонтан и гордо сказал:

— Мой лучший проект.

— Струя, — напомнил Джуфан.

— Авторская фишка, — отмахнулся Рафан. — Пойдем, брат. Нас ждут новые стройки.

Они исчезли.

В храме воцарилась временная тишина. Нарушаемая только журчанием фонтана и капелью с потолка.

В пять часов вечера вернулся Тибон.

Он вбежал в зал, запыхавшийся, но счастливый. В руках он сжимал… пустоту.

— Я сделал это! — заорал он. — Я загрузил отчет!

— Ты уверен? — спросил я.

— Да! Мне дали терминал! Большая железная штука с кнопками! Я нажал «Загрузить»! Экран мигнул зеленым! Там написано: «Документ принят в обработку. Ожидайте ответа в течение трех-пяти рабочих дней»!

— Рабочих дней? — переспросил Аудирей. — У богов есть рабочие дни?

— Оказывается, есть, — кивнул Тибон. — И выходные. И обеденный перерыв с часу до двух. Мне сказали, если отчет не пройдет проверку, придет уведомление.

— Каким способом? — спросил Гарик подозрительно.

— Электронным, — гордо сказал Тибон. — На специальный адрес. У нас есть специальный адрес?

Мы переглянулись.

— У нас есть только почтовый голубь, — сказал я. — И тот на пенсии.

— Ничего, — махнул рукой Гарик. — Разберемся. Главное — отчет сдан.

Я посмотрел на него. На Металона, который допивал чай. На Тибона, сияющего от счастья. На Аудирея, который наконец перестал репетировать речь и просто сидел, глядя на фонтан. На капли, падающие с потолка в воду.

— Гарик, — сказал я. — А где Инга?

— В отгуле, — ответил Гарик. — Сказала, что будет медитировать. В позе лотоса. С мечом.

— С мечом?

— Это сложная медитация. Требует концентрации.

Я кивнул.

Вечером я сидел в каморке и заполнял новую форму 3-С.

Графа 1: «Наименование сущности (1): Реинкарнация (посланник Водоворотного)».

Графа 1 (доп.): «Наименование сущности (2): Рафан, строительный голем».

Графа 1 (еще доп.): «Наименование сущности (3): Джуфан, строительный голем».

Графа 1 (снова доп.): «Наименование сущности (4): Металон, бог кузнечного дела (повторный визит, предлог — жертвенный голубь, истинная цель — чай)».

Графа 2: «Цель визита: восстановление фонтана и крыши / выполнение обещания Водоворотного / социальная адаптация божества».

Графа 3: «Нанесенный ущерб: Фонтан — установлен (новый). Крыша — отремонтирована. Дефект: вода из фонтана бьет в потолок и капает обратно (классифицируется как «замкнутый гидроцикл», возможен туристический интерес). Печенье — съедено двумя строительными големами (убытки: 15 медяков)».

Графа 4: «Принятые меры: Фонтан принят в эксплуатацию с особым режимом (под него поставлено ведро для сбора капели). Металон напоен чаем, психологическое состояние улучшено. Отчет загружен в Божественное Облако (исполнитель: Тибон, проявлены героизм и компетенция)».

Я отложил перо.

Из главного зала доносилось мерное:

КАП.

КАП.

КАП.

— Красиво, — сказал Гарик, проходя мимо с тряпкой. — Как в пещере. Уютно.

— У нас в храме теперь водопад, — заметил я.

— Не водопад, — поправил Гарик. — Фонтан с обратной связью. Это модно. В Первом храме такого нет.

— В Первом храме вообще ничего такого нет, — согласился я.

Я взял кружку.

Чай остыл. Но сегодня это было даже хорошо.

Где-то в подсобке спал демон, укрывшись новыми носками. На верхней полке молчали мощи. В главном зале журчала вода.

Завтра суббота.

В субботу в Шестом храме тихо.

Обычно.

Я поднял кружку.

— За пятницу, — сказал я вслух.

Кружка молчала.

Но я знал, что она думает: «Пятница удалась. И фонтан есть, и крыша цела, и отчет в облаке. Теперь можно и отдохнуть».

Я допил чай.

Завтра будет суббота.

А после субботы — снова среда.

И кто знает, что она принесет.

Но у нас теперь есть фонтан.

Пусть и с дефектом.

Но это наш фонтан.

Глава 14, в которой сбылось пророчество, Демошенок обрел семью, а Творец оценил бергамот

Суббота в Шестом храме — день сакральный. Потому что в субботу даже боги отдыхают, демоны досыпают, а сквозняки, наученные горьким опытом, дуют строго по расписанию и никого не трогают.

Я пришел на работу в половине восьмого. Не в семь, как обычно, потому что это суббота, и даже моя ипотека имеет право на выходной. Гарик уже был на месте. Он сидел в главном зале на скамье, смотрел на новый фонтан и слушал, как капает с потолка.

— Два ведра за ночь, — сообщил он вместо приветствия. — Я поставил таз. Воды набирается ровно на одну заварку. Замкнутый гидроцикл в действии.

— Экологично, — оценил я, усаживаясь рядом.

Мы сидели и молчали. Тишина была такой густой, что ее можно было резать ножом для бумаги. Даже Тибон, обычно носившийся по храму с утра, где-то застрял.

— Тибон спит? — спросил я.

— В подсобке, — кивнул Гарик. — С демоном. Греются. Демон носки одолжил, Тибон — одеяло. Сказал, что так теплее. Я не стал спорить.

В этот момент в окно (новое, которое поставили големы вместе с крышей) влетел голубь.

Он был не наш. Жертвенные голуби Шестого храма выглядят иначе — нахальные, жирные, с чувством собственного превосходства. Этот был тощий, взъерошенный, с глазами существа, которое три дня пролетало над пустыней в поисках оазиса.

Голубь спикировал прямо на стол передо мной, тяжело дыша, и уставился на нас с немым укором.

На лапке у него болтался тубус. Самый обычный, жестяной, с выцарапанной надписью «СРОЧНО. ЛИЧНО В ЖРЕЦЫ».

— Вестник, — констатировал Гарик.

— Вижу.

— Чего хочет?

— Не знаю. Надо спросить.

Я наклонился к голубю. Голубь открыл клюв, издал сиплое «Курлы…» и замолчал. Было видно, что он пытается сказать что-то важное, но от усталости слова застревают в зобу.

— Может, воды? — предложил Гарик.

Я налил голубю воды в крышечку от чернильницы. Голубь выпил. Посмотрел на нас с благодарностью. Снова открыл клюв.

— Кр-р-р… — произнес он. — …урлы…

— Не понимаю, — признался я. — Гарик, ты понимаешь?

— Я по-голубиному не шпрехаю, — отрезал Гарик. — Я по-человечьи еле говорю.

Голубь закрыл клюв. В его глазах читалось такое разочарование, что мне стало стыдно. Он попытался еще раз — ткнул клювом в тубус, потом в потолок, потом в тубус, потом в пол.

— Может, ему нужно, чтобы мы прочитали? — предположил я.

Я отвязал тубус. Внутри лежал свиток. Самый обычный, пергаментный, с сургучной печатью, на которой красовался оттиск… Облака. Маленького, пушистого, с надписью «БОЖ. ОБЛАКО. ВХОД ТОЛЬКО ПО ПАРОЛЮ».

— Это из Небесной Канцелярии, — сказал я, разворачивая свиток.

Там было написано:

«УВЕДОМЛЕНИЕ № 8-К/24

Ваш квартальный отчет (вх. № 674-ШХ/13) проверен. Замечаний нет. Благодать начислена. Приложение: 1 (один) экземпляр подтверждения.

С уважением, Департамент Небесной Канцелярии».

— Отчет приняли! — обрадовался я. — Без замечаний! Тибон справился!

Я повернулся к голубю, чтобы сообщить ему радостную новость, но голубь уже не смотрел на нас. Он медленно, с опущенной головой, побрел в сторону подсобки. Шел он пешком, даже не пытаясь взлететь.

— Ты куда? — крикнул Гарик.

Голубь не ответил. Он дошел до двери подсобки, потолкался в нее клювом, приоткрыл и скользнул внутрь.

— Он к демону пошел, — сказал Гарик. — В шкаф.

— Зачем?

— Не знаю. Может, жаловаться. Или спать. Или просто побыть с тем, кто поймет.

Мы переглянулись и решили не мешать.

В девять утра пришли Кронор и Металон.

Они вошли вместе, что само по себе было странно — бог войны и бог кузнечного дела обычно не дружат, потому что первый ломает мечи, а второй их чинит, и между ними вечно возникают разногласия по поводу качества стали.

Но сегодня они были мирные. Даже какие-то домашние. Кронор — без доспехов, в простой рубахе и штанах (тех самых, гариковских, которые ему выдали после инцидента с унитазом). Металон — в фартуке, но без молота.

— Здорово, — сказал Кронор, усаживаясь на скамью. — Скучно.

— Чай будете? — спросил Гарик.

— Будем, — кивнул Металон.

Гарик ушел ставить чайник. Кронор и Металон уселись на скамью и замерли, глядя в пространство. Я сел рядом.

Через пять минут из кельи вышел Аудирей. Он был в мантии — не парадной, а домашней, с вышитыми на вороте ромашками (Тибон постарался, сказал, что «так веселее»). Увидел богов, вздрогнул, дернулся было читать приветственную речь, но передумал и просто сел на скамью.

— Доброе утро, — сказал он.

— Угу, — ответили Кронор и Металон хором.

Из подсобки вылез Тибон. Заспанный, с отпечатком носка на щеке. Следом за ним выполз голубь. Они оба имели такой вид, будто их только что разбудили и спросили, в чем смысл жизни.

— Садись, — сказал Гарик, входя с подносом. — Все садитесь.

Он расставил кружки. Кружки были разные: с трещинами, без, с надписью «Лучшему летописцу», с отбитой ручкой, с ромашками, нарисованными Тифоном. Гарик налил чай.

— Бергамот, — объявил он. — Свежий.

Мы взяли кружки. Даже голубь получил блюдце. Даже демон, который высунул щупальце из подсобки и вежливо принял кружку внутрь шкафа.

Мы сидели на скамьях в главном зале и пили чай.

Ничего не происходило.

Фонтан журчал. Капало с потолка. Тибон клевал носом. Аудирей смотрел на богов и молчал — видимо, экономил слова на будущее. Кронор и Металон грели руки о кружки и думали о чем-то своем, божественном.

— Хорошо, — сказал вдруг Кронор.

— Ага, — согласился Металон.

И мы продолжили молчать.

В половине десятого дверь открылась.

Не распахнулась. Не вылетела с петель. Просто открылась — медленно, осторожно, как открывают дверь в дом, где тебя точно ждут.

На пороге стоял старик.

Самый обычный. Невысокий, седой, в простой серой рясе, какие носят странствующие монахи, когда хотят, чтобы их не узнали. В руке — посох. Не боевой, не магический — просто палка, чтобы опираться при ходьбе.

Лицо у него было доброе. Усталое. С морщинками вокруг глаз — теми, что появляются, если ты много лет смотрел на вселенную и иногда улыбался.

Старик зашел в храм, огляделся, увидел нас, сидящих на скамьях, и замер.

— Проходите, — сказал Аудирей. Не вставая. Не кланяясь. Просто сказал, как говорят соседу, который зашел на огонек.

Старик кивнул.

Аудирей взял свободную кружку (ту, с ромашками), налил в нее чай из заварника и подвинул на край скамьи.

— Садитесь, — сказал он. — Чай свежий. Бергамот.

— А дела? — тихо спросил старик. — У вас ведь наверняка дела. Храм, заботы, боги, демоны…

— Дела подождут, — отрезал Гарик. — Садитесь давайте. Чай стынет.

Старик посмотрел на него долгим, очень долгим взглядом. В этом взгляде было что-то такое, от чего у меня мурашки побежали по спине. Но Гарик не обратил внимания — он смотрел на чайник.

Старик сел. Взял кружку. Отпил.

— Хороший чай, — сказал он. — Давно такого не пил.

— Гарик заваривает, — пояснил я. — У него талант.

— Вижу, — кивнул старик. — Не в каждом храме такой чай.

Мы сидели и молчали. Все вместе. Аудирей, Гарик, Тибон, Кронор, Металон, голубь на подоконнике, демон в шкафу, и я. И этот старик с добрыми глазами.

Минут через десять, когда кружки опустели, старик вздохнул и отставил свою.

— Спасибо, — сказал он. — За чай. И за… компанию.

— На здоровье, — кивнул Гарик.

Старик помолчал, собираясь с мыслями.

— Я, собственно, зачем пришел, — сказал он. — Скучно мне стало. Сижу в своих покоях, облако проверяю, отчеты читаю. Думаю — дай, думаю, проведаю, как там мои творения. Зашел в Облако, а там ваш квартальный отчет. Форма 3-С, графа 1, графа 2, графа 3, все как положено. Почитал.

Аудирей побледнел. Кронор поперхнулся воздухом. Металон уронил кружку (к счастью, пустую).

— Вы… вы читали наш отчет? — прошептал Аудирей.

— Читал, — кивнул старик. — Интересно написано. Особенно про бога войны и унитаз. Давно я так не смеялся. И про демона в шкафу. Это ж надо — носки перебирает. Милота.

Кронор вжался в скамью. Лицо у него было такое, будто он сейчас провалится сквозь пол (новый, усиленный големами).

— И знаете, — продолжил старик, — читаю я отчет, и вдруг понимаю: а ведь этот демон, про которого пишут — шкафный, с носками — это ж мой Демошенок!

Мы замерли.

— Мой малыш, — сказал старик с теплотой в голосе. — Домашний любимец. Я его из эфирной пыли слепил лет двести назад, для компании. Он такой славный был — тихий, скромный, носки перебирал, никогда не капризничал. А три месяца назад я покои проветривал, дверь открыл — а он возьми и выскочи! Думал, набегается и вернется. Ан нет — пропал.

Старик развел руками.

— Я искал. По всем измерениям шарил. В Бездну спускался — нет нигде. Думал, может, распался, бедняжка. А он, оказывается, здесь. В шкафу. С носками. И, судя по отчету, счастлив.

— Демошенок? — выдохнул Тибон. — Тот, который в шкафу? Это ваш?

— Мой, — вздохнул старик. — Забегался, глупый. А вы его приютили, напоили, носками обеспечили. Спасибо вам. Честное слово, спасибо.

Он встал. Подошел к двери подсобки, приоткрыл ее и позвал:

— Шастик! Шастик, выходи, я за тобой!

Из шкафа высунулось щупальце. Потом второе. Потом третье. Потом показалась вся сущность — маленькая, пушистая (кто бы мог подумать, что у демона есть пух!), с большими грустными глазами.

— Папа? — пискнул Демошенок голосом, похожим на скрип половицы.

— Я, малыш, я, — старик раскрыл объятия.

Демошенок вылетел из подсобки, подбежал к старику и прижался к его ноге. Пушистый, теплый, с прилипшим к спине носком (Гариковским, штопаным).

— Я скучал, — всхлипнул он.

— Я знаю, — старик погладил его по голове. — Пойдем домой. Я тебе новые носки куплю. Теплые, шерстяные, с оленями.

— С оленями? — обрадовался Демошенок.

— С оленями, — пообещал старик.

Он повернулся к нам. В глазах его стояли слезы. Самые настоящие, человеческие (или божественные?) слезы.

— Вы даже не представляете, — сказал он, — что для меня сделали. Я старый. Одинокий. Все эти галактики, миры, вселенные… а поговорить не с кем. А тут — он. Мой Шастик. И вы. Которые его не выгнали, не убили, не сдали в лабораторию. А носками поделились.

— Мы ж не знали, — смутился Гарик. — Думали, просто дух.

— Дух, — кивнул старик. — Дух дома. Моего дома. А значит, ваш дом — теперь тоже мой дом.

Он подошел к выходу. Демошенок семенил рядом, прижимая к себе носок (тот самый, с оленями из будущего, видимо, мысленно). У двери старик остановился.

— Ах да, — сказал он. — Чуть не забыл.

Он повернулся к нам. Улыбнулся.

— Апокалипсиса не будет. Я его отменил.

— В смысле? — выдохнул Аудирей.

— В прямом, — старик пожал плечами. — Был у меня запланирован на следующий вторник. Массовый, с трубами, с конями бледными, все как полагается. Но после вашего отчета… ну, я подумал: а зачем? Мир и так неплохо справляется. Боги ходят в храмы, демоны перебирают носки, жрецы падают в фонтаны. Красота же. Зачем это ломать?

— А… а как же пророчества? — спросил Тибон.

— Отменил задним числом, — махнул рукой старик. — Скажу всем, что это была шутка. Проверка на прочность. Все пройдено, все молодцы.

Он посмотрел на меня. Подмигнул.

— А ты, летописец, молодец. Хорошо пишешь. Я твой слог оценил. Правда, в графе «Нанесенный ущерб» про бога войны можно было бы и помягче. Но я понимаю — ипотека. Так что пусть остается.

Кронор застонал.

— И еще, — добавил старик. — Храм оставляю. В том же статусе. «Вечный Долгострой». Это лучшее, что можно придумать для такого места. Ремонт бесконечен, а значит, храм бесконечен. И вы все — бесконечны. Пока чините, пока пьете чай, пока пишете отчеты.

Он открыл дверь.

— Бывайте. Я еще зайду. Чай проверить.

— А как вас называть? — крикнул Аудирей.

Старик обернулся. Улыбнулся той самой улыбкой, от которой у меня окончательно встали дыбом все волосы.

— Да как хотите, — сказал он. — Творец, Создатель, Демиург… Можно просто — Старик. Мне нравится.

— А… а печать? — вдруг спросил Гарик. — На отчете. Там подпись нужна. Высшей инстанции.

Старик засмеялся.

— Печать уже стоит, — сказал он. — В Облаке. Зеленая галочка. «Одобрено». А подпись… — Он задумался. — Поставьте: «Прочитал. Улыбнулся. Бергамот одобряю».

И вышел.

Демошенок помахал нам щупальцем на прощание и выбежал следом.

Дверь закрылась.

В храме стало тихо.

Даже фонтан перестал журчать на секунду.

— Это… это был… — начал Аудирей.

— Творец, — закончил я.

— Собственной персоной.

— Который пил наш чай.

— И которому понравилось.

— И который отменил Апокалипсис.

— Потому что мы написали хороший отчет.

— И приютили демона.

— Которого он искал.

Мы сидели и переваривали.

Кронор первым пришел в себя.

— Значит, — сказал он медленно, — Творец теперь знает, что я…

— Забудь, — перебил Гарик. — Он же сказал — отчет понравился. Значит, все правильно. Даже про унитаз.

— Особенно про унитаз, — добавил Металон. — Он смеялся, вы слышали?

— Слышали, — кивнул я.

Тибон сидел с открытым ртом.

— А пророчество? — спросил он. — Давнозора? Сбылось же! «Тот, кто создал все это, придет и выпьет чай!»

— Сбылось, — согласился я. — И Демошенка забрал. И чай попил. И Апокалипсис отменил. Идеальное попадание.

— Надо бы ему сказать, — спохватился Аудирей. — Давнозору. Что пророчество сбылось. А то он там, наверное, переживает.

— Успеется, — отмахнулся Гарик. — Давай лучше еще чаю.

Он подошел к плите, снял чайник, заварил свежий.

— Бергамот, — объявил он. — Как Творец любит.

Мы снова сели на скамьи. Взяли кружки.

Фонтан журчал. С потолка капало. Тибон гладил голубя, который так и остался сидеть на подоконнике. Кронор и Металон грели руки о чай. Аудирей улыбался в пространство.

Я сидел и смотрел на них. На нашу разношерстную компанию. Боги, жрец, сторож, послушник, летописец, голубь и бывший демон в шкафу, который только что обрел семью.

— Гарик, — сказал я.

— А?

— Мы только что принимали Творца. Без протокола.

— Ну да.

— Как это отражать в отчете?

Гарик задумался.

— А никак, — сказал он наконец. — Это же суббота. В субботу ничего не случается. Обычно.

Я посмотрел на кружку.

Чай был горячий. Бергамот был на месте.

— Ладно, — сказал я. — Значит, не было ничего. Просто посидели. Чай попили.

— Именно, — кивнул Гарик.

Из подсобки донесся тихий шорох. Я заглянул туда на всякий случай. На нижней полке, в секции «Неопознанные артефакты», лежал забытый носок. Один. Штопаный, Гариковский. Демошенок в спешке его обронил.

Я взял носок, положил на стол.

— На память, — сказал я.

Гарик кивнул.

— Оставь. Пригодится. Вдруг еще кто-нибудь заглянет.

Я сел на место.

— За субботу, — сказал я вслух.

Кружка молчала.

Но в этот раз ее молчание значило: «Ты только что держал в руках кружку, из которой пил Творец. Гордись. И налей еще».

Я налил.

Завтра воскресенье.

А в воскресенье в Шестом храме — выходной.

Обычно.

Глава 15, в которой наступил вторник, космическая жуть пришла извиняться, а Лени наконец-то допил чай

Вторник.

Я пришел на работу в семь утра. Не потому, что я ответственный. А потому, что если прийти в восемь — Гарик уже сидит на моем стуле, греет руки о мою кружку и рассказывает, как в его время демоны хотя бы стучались, прежде чем вселяться в тела смертных.

Чайник был свободен.

Я заварил кружку. Ту самую. С трещиной. С надписью «Лучшему летописцу эпохи Возрождения». Куплена на ярмарке, продавец сказал, что Возрождение было на прошлой неделе.

В храме было тихо.

Подозрительно тихо.

Настолько тихо, что я даже выглянул в коридор проверить, не рухнула ли очередная стена. Стены стояли. Дверь была новая, дубовая, Яков постарался. Фонтан журчал ровно, хотя вода по-прежнему била в потолок и капала обратно — Гарик сказал, это «замкнутый гидроцикл» и «теперь мы независимы от городского водоснабжения».

В подсобке возился Гарик. Судя по звукам, он искал тот самый чайник, который поставил пять минут назад.

Из кельи доносился ритмичный храп. Аудирей медитировал. То есть спал, подложив под щеку монету 1123 года. Он теперь всегда так спал — говорил, что «историческая энергия» помогает видеть вещие сны.

Инги не было. У Инги был выходной. Инга вообще любила выходные. Особенно когда ничего не случалось.

Я сидел в каморке, пил чай и смотрел в окно.

В окно теперь можно было смотреть. После визита големов и Реинкарнации оно стало целым. Даже рама не скрипела.

— Хорошо, — сказал я вслух.

И в этот момент дверь открылась.

Не распахнулась. Не вылетела с петель. Не проломилась с хрустом кирпичей.

Просто открылась — медленно, осторожно, как открывают дверь в дом, где тебя точно не ждут, но могут и принять.

На пороге стояла ОНА.

Та самая.

Класс 4-В. Внепространственная. Безымянная. Та, от которой боги теряют... дар речи стоя. Та, с которой началась эта хроника четырнадцать глав назад.

Тварь.

Я замер. Кружка замерла на полпути ко рту. Чай капнул на форму 3-С, но я даже не заметил.

Тварь вошла. Медленно. Без спецэффектов. Без монологов. Без молний.

Она просто переступила порог, остановилась и посмотрела на меня.

У нее не было лица в привычном смысле. Но взгляд — был. Тяжелый, древний, усталый. Взгляд существа, которое видело рождение звезд и смерть галактик и теперь стояло в дверях Шестого храма, не зная, с чего начать.

— Чай будете? — спросил я.

Тварь молчала.

Ее форма переливалась, но как-то спокойно. Без угрозы. Без намека на пожирание миров.

— У нас бергамот, — добавил я. — Гарик заваривает крепкий, я разбавляю. Если надо — с сахаром.

Из подсобки высунулся Гарик.

— О, — сказал он. — Это та, которая тогда стену сломала?

— Она, — сказал я.

— А чего пришла?

Тварь повернула голову. Медленно. С хрустом шейных позвонков, которых у нее по-прежнему было больше, чем положено природой и уставом Шестого храма.

Она посмотрела на стену.

На ту самую стену, которую проломила в первой главе.

Стена была целая.

— Извиниться, — сказала тварь.

Голос у нее был... ну, как камнепад в глубокой шахте, смешанный с шумом ветра в межзвездной пустоте. Но интонация — человеческая. Смущенная.

— Я тогда... — она запнулась. — Ну, это... переборщила.

— Бывает, — сказал Гарик, вытирая руки о тряпку.

— Стена, фонтан, бог этот... — продолжила тварь. — Я вообще не на него, я просто мимо шла. По делам. По вселенским. А он начал: «Я Пожиратель Бездны, я Владыка Стали и Крови, трепещите, смертные». Ну я и...

— Обоссался он, — кивнул Гарик. — Мы записали. В квартальный отчет.

— Я не горжусь, — сказала тварь.

Пауза.

— Но и не жалею, — добавила она.

Я смотрел на нее. Сейчас, при дневном свете, через новую дверь, без эффектного вторжения — она не казалась жуткой. Она казалась... усталой.

Огромной. Древней. Бесконечно усталой.

Как Кронор, когда приходил без доспехов. Как Водоворотный, когда понял, что фонтан все равно бьет в потолок. Как Гарик по понедельникам.

— Можно я посижу? — спросила она. — У вас тут тихо.

— Скамейка вон там, — сказал я. — Только не вздыхайте громко. Верховный Жрец спит.

— Я тихо, — пообещала тварь.

Она подошла к скамейке. Край жалобно скрипнул, но выдержал. (Яков, надо отдать должное, стамеской владел уверенно, когда не пил с Металоном.)

Тварь села.

Сложила конечности так, чтобы не задевать фонтан. У нее это получилось почти элегантно.

Гарик посмотрел на нее, качнул головой и ушел обратно в подсобку. Через минуту оттуда донесся звук завариваемого чая. Для компании.

Я допил свою кружку. Поставил на стол. Достал новую форму 3-С.

— У вас имя есть? — спросил я. — Или как в прошлый раз — «неопознанная сущность»?

Тварь помолчала.

— Имен у нас нет, — сказала она наконец. — Мы — то, что осталось после того, как все закончилось. Мы — пауза между вдохом и выдохом вселенной.

— Понятно, — кивнул я. — Значит, графа 1 — «Сущность, класс 4-В». Подойдет?

— Подойдет.

— Цель визита?

— Посидеть.

— Принятые меры?

Тварь не ответила. Она смотрела на витраж.

Витраж теперь был целый. Тибон и Гарик собирали его на выходных, по осколкам. Святой Себастьян смотрел на мир сквозь новые стекла — местами разноцветные, потому что оригиналов не хватало. Одна стрела торчала из глаза. Гарик сказал, что так «драматичнее».

— У вас красиво, — сказала тварь.

— У нас дешево, — поправил Гарик, выходя с подносом. — Красиво — это в Первом храме. У них там мрамор, ладан и очередь по записи. А у нас — душевно.

Он поставил перед тварью кружку.

Кружка была отдельная. Большая. С ободком. Гарик держал ее для особых гостей. Для тех, кто не помещался в стандартные.

— Душевно, — повторила тварь.

Она попробовала слово на вкус. Оно ей, кажется, понравилось.

Она взяла кружку. Не руками — щупальцами. Аккуратно, чтобы не расплескать. Поднесла к тому месту, где у нее, вероятно, находился рот.

— Горячо, — сказала она.

— Остуди, — посоветовал Гарик. — Все горячее когда-то становится холодным.

— Это метафора? — спросила тварь.

— Это жизнь, — сказал Гарик.

И ушел обратно в подсобку.

Мы сидели втроем. Я, тварь и тишина. Из кельи доносился храп Аудирея. Из подсобки — звон чайника. Где-то на полке тихо светились мощи святого без имени.

С тех пор как пришла тварь, они начали пульсировать. Не угрожающе. А... узнающе. Будто старый знакомый кивнул при встрече.

— Вы знаете его? — спросил я, кивнув в сторону подсобки.

— Мы все друг друга знаем, — сказала тварь. — Там, откуда мы. Там нет имен, но есть память. Он был хороший. Смиренный. После смерти не пытался лезть в высшие сферы — просто лег и лежал. Пока вы его не разбудили.

— Мы не специально, — сказал я.

— Я знаю, — сказала тварь. — Вы вообще ничего не делаете специально. Вы просто... живете. Чините то, что сломалось. Пьете чай. Пишете отчеты. Принимаете тех, кому некуда идти.

Она помолчала.

— Поэтому я сюда и пришла.

Мы сидели долго. Час. Или два. Время в Шестом храме текло по своим законам.

В какой-то момент из кельи вышел Аудирей. Заспанный, в мантии наизнанку, с отпечатком монеты на щеке.

— О, — сказал он, увидев тварь. — Вы, наверное, за солью?

Тварь повернула к нему голову.

— Крупная закончилась, — продолжил Аудирей, не моргнув глазом. — Но мелкая есть. Гарик, дай ключ!

— У нее чай, — сказал Гарик из подсобки. — Не трогай.

Аудирей посмотрел на кружку в щупальцах твари. Посмотрел на меня. Посмотрел на тварь.

— А, — сказал он. — Ну, тогда я пойду. Медитировать.

И ушел обратно в келью.

Под вечер пришла Инга.

Она вошла бесшумно, как всегда. Увидела тварь на скамейке. Ничего не сказала. Просто села рядом, достала меч и начала точить.

Тварь покосилась на лезвие.

— Хорошая сталь, — сказала она.

— Знаю, — сказала Инга.

— Я такие миры разрушала.

— Знаю.

— Ты не боишься?

Инга подняла на нее глаза. Спокойные. Серые. Как грозовое небо над Дракоярском.

— Ты пьешь чай, — сказала она. — Те, кто разрушает миры, чай не пьют. Им некогда.

Тварь задумалась.

— А что они делают? — спросила она.

— Понятия не имею, — сказала Инга. — Я с такими не сталкивалась.

Она подвинулась, освобождая место.

Тварь подвинулась тоже.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что, — сказала Инга.

Вечером, когда тварь ушла, я сидел в каморке и дописывал форму 3-С.

Графа 1: «Наименование сущности».

«Не установлено. Класс 4-В. Внепространственная».

Графа 2: «Цель визита».

«Посидеть. Извиниться за инцидент в первой главе».

Графа 3: «Нанесенный ущерб».

«Отсутствует. Зафиксировано улучшение психоэмоционального состояния сущности. Мощи святого без имени проявили слабую положительную реакцию (пульсация)».

Графа 4: «Принятые меры».

«Сущности предоставлено место на скамье. Выдан чай (бергамот, с сахаром, по просьбе — остужен). Проведена интеграция в повседневную жизнь храма. Верховный Жрец Аудирей предложил постоянную скамейку у фонтана. Сущность отказалась — «не хочу стеснять». Гарик выделил отдельную кружку. Сестра Инга подтвердила отсутствие угрозы».

Особые отметки:

«Сущность пообещала заходить по вторникам. Если не будет занята разрушением галактик».

Я отложил перо.

Кружка стояла на столе.

Чай остыл. Но сегодня это было даже хорошо.

Из главного зала доносилось мерное:

КАП.

КАП.

КАП.

Фонтан работал. Вода била в потолок и падала обратно. Замкнутый гидроцикл. Вечный двигатель абсурда.

В подсобке на верхней полке молчали мощи. Они больше не указывали пальцем на Аудирея. Может, привыкли. Может, простили.

Инга ушла в ночь. Бесшумно, как пришла.

Аудирей досматривал вещие сны.

Гарик гремел чайником.

Завтра среда.

А в среду, как известно, всегда что-нибудь случается.

Я посмотрел на кружку. На трещину. Надпись «Лучшему летописцу эпохи Возрождения» почти стерлась, но я и так знал, что там написано.

Я поднял кружку.

— Двадцать лет, — сказал я вслух.

Кружка молчала.

— Я ни разу не пожалел, — сказал я.

Кружка молчала. Но в этот раз ее молчание значило: «Я знаю. Я была рядом».

Я допил чай.

Закрыл папку с формой 3-С.

За окном занимался рассвет.

Новый день.

Новая неделя.

Новая глава.

А в Шестом храме — тихо.

Пока тихо.

Приложение: Архив Шестого храма.

Документ № 43-А/ДСП

(Для служебного пользования, не подлежит разглашению лицам без допуска категории 3-Б)

Название объекта: Шестой Храм Равновесия.

Местоположение: Город Дракоярск, Центральный округ, ул. Храмовый спуск, д. 6.

Год постройки: ориентировочно 1123 год Эпохи Порядка.

Архитектор: неизвестен (согласно легенде, чертежи были доставлены голубем, который умер от истощения сразу после доставки).

Текущее состояние: требует капитального ремонта с 1147 года.

Ряд 1: что это за Храм?

Великих Храмов в мире — три.

Первый стоит в столице, там все красиво, мраморно и пахнет ладаном. Второй — в портовом городе, туда приезжают моряки перед отплытием, там пахнет рыбой и деньгами.

Еще три… попали под сокращение в период власти одного… в прочем это уже не важно.

Шестой Храм — это место, где боги появляются, когда им что-то реально нужно, но идти к начальству стыдно.

Понимаешь, у богов тоже есть иерархия. Верховные сущности принимают в Первом Храме, по записи, за три недели. Второй Храм — для среднего звена, там можно решить вопросы с урожаем, дождем и военными победами.

А Шестой Храм — это «скорая помощь», «приемный покой» и «комната забытых вещей» в одном флаконе.

Сюда приходят, когда:

случайно прокляли любимую тещу и теперь не знают, как снять проклятие;

демон, которого призвали пятьсот лет назад, внезапно объявился и требует компенсацию за моральный ущерб;

закончилась соль для жертвоприношений, а в магической лавке на районе — выходной;

просто хочется побыть в тишине, посидеть на скамейке и пожаловаться кому-нибудь на бессмертие.

Шестой Храм — это божественная богадельня.

И мы тут — санитары.

Ряд 2: где это?

Город Дракоярск.

Название не метафора.

Когда-то, в незапамятные времена, здесь упал с неба дракон. Просто взял и упал. Устал, наверное. Летел-летел, увидел внизу красивое ущелье — и решил: «А почему бы и нет».

Дракон был огромный. Когда он умер, его кости остались лежать в ущелье, и через сто лет вокруг этих костей вырос город.

Дракоярск — это место, где магия течет по земле, как грунтовые воды. Иногда прорвет трубу — а оттуда не вода, а чистая эфирная энергия. Сантехники матерятся, вызывают экзорцистов. Экзорцисты разводят руками: «Мы не знаем, как это чинить, вызывайте нормального сантехника».

В Дракоярске живет восемьдесят тысяч человек. Из них:

двадцать тысяч — обычные горожане, которые просто хотят спокойной жизни;

тридцать тысяч — маги, алхимики, прорицатели и прочие «специалисты по необъяснимому»;

двадцать тысяч — туристы, приехавшие посмотреть на кости дракона (и, по возможности, отломать кусочек на сувенир);

десять тысяч — боги, демоны и прочие эфемерные сущности, которые забыли закрыть портал и теперь не могут вернуться домой.

Дракоярск — это мегаполис для сверхъестественного. Город, который никогда не спит, потому что в три часа ночи у бога кузнечного дела бессонница и ему срочно нужно с кем-то поговорить.

Ряд 3: зачем он нужен?

Официальная версия:

«Шестой Храм Равновесия является местом диалога между смертными и бессмертными, точкой соприкосновения миров и оплотом порядка в регионе Дракоярска».

Неофициальная версия:

«Это единственное место в городе, где боги не могут просто так проломить стену и войти — у них хотя бы спросят, по какому вопросу. Ну, или не спросят, если Гарик занят».

Шестой Храм — это буферная зона.

Если богам позволить ходить по Дракоярску где попало, они начнут:

благословлять случайных прохожих (последствия: внезапная святость, нимб, который не снимается, очередь из паломников под окнами);

проклинать случайных прохожих (последствия: внезапное превращение в жабу, судебные иски, испорченная мебель);

оставлять открытыми порталы в другие измерения (последствия: сквозняки, потерянные носки, демоны младшего звена, путающиеся под ногами).

Поэтому семьсот лет назад был подписан «Договор о Приемных Часах».

Суть договора:

1. Боги могут приходить в мир смертных только через специально оборудованные храмы.

2. В этих храмах есть штат сотрудников, которые фиксируют визиты, оценивают ущерб и выдают необходимые ресурсы (соль, свечи, ладан, моральную поддержку).

3. Все, что боги натворили за пределами храма — их личная ответственность. Внутри храма — ответственность храма.

Шестой Храм — это божественный МФЦ.

«Окно №1: выдача соли и жертвенных голубей».

«Окно №2: регистрация проклятий и благословений».

«Окно №3: прием жалоб на бессмертное существование».

«Окно №4: забытые вещи (ниша под лестницей, спросить Гарика)».

Ряд 4: почему туда приходят?

Потому что в другие храмы их не пускают.

Первый Храм — строго по записи. Чтобы попасть к Верховному Жрецу, нужно заполнить форму 33-Г, приложить рекомендательное письмо от действующего божества (минимум третьего ранга) и пройти собеседование с комитетом по этике.

Второй Храм — коммерческий. Там богов обслуживают как vip-клиентов: «Здравствуйте, ваше божество, желаете ли стандартный набор для благословения или премиум? Кожаный переплет для свитков? Эксклюзивное кадило ручной работы?»

А Шестой Храм… Шестой Храм берет всех.

У нас демократия. Сегодня ты — Владыка Стали и Крови, Пожиратель Бездны, гроза вселенной. А завтра ты стоишь в очереди за солью вместе с богом-покровителем сантехники и духом-хранителем заброшенных гаражей.

И никто не смотрит на твой статус.

Гарик смотрит на твои сапоги. Если они грязные — вытрет тряпкой пол после тебя и буркнет: «Опять натащили из своего измерения, убирайся теперь за вами».

Аудирей смотрит на твою мантию. Если она богаче его — завидует и пытается выпросить у тебя скидку на жертвоприношения.

Я смотрю в твои глаза. И вижу там то же, что и у всех:

Усталость.

Боги живут тысячи лет. Они видели рождение галактик и смерть цивилизаций. Они участвовали в войнах, которые длились дольше, чем человечество вообще существует.

И они устали.

Они приходят в Шестой Храм не за солью.

Они приходят побыть обычными.

Постоять в очереди. Поручиться с Гариком о погоде. Услышать, как Аудирей занудствует о величии светлых сил. Посмотреть на дыру в стене, которую так и не заделали с прошлого вторника.

Шестой Храм — это дом престарелых для богов.

Только никто не хочет признаваться, что уже вышел на пенсию.

Ряд 5: краткий свод правил Шестого храма.

(Составлен мной, Лени, летописцем, на основе двадцати лет наблюдений и нервного срыва)

Правило №1: Если бог говорит, что зашел «на минуточку» — готовься к тому, что он пробудет до вечера.

Правило №2: Соль, свечи и ладан всегда заканчиваются в самый неподходящий момент. Гарик знает, где лежит резерв, но Гарик не скажет.

Правило №3: Если в храм зашла сущность, у которой больше конечностей, чем у всех присутствующих вместе взятых — не паникуй. Ты свидетель Катастроф. Это твоя работа. Доставай форму 3-С. Паниковать будешь потом, когда будешь описывать ущерб.

Правило №4: Верховный Жрец Аудирей не умеет обращаться с собственным посохом. Смирись.

Правило №5: Сестра Инга, боевой паладин, всегда появляется в самый опасный момент. Никто не знает, откуда она приходит и куда уходит. Просто радуйся, что она на нашей стороне.

Правило №6: Чай в Шестом Храме — священный напиток. Не делись им. Ни с кем. Даже с богами. Особенно с богами.

Правило №7: Стены в Шестом Храме несущие, но это никого не останавливает. У плотника Якова выработка — три стены в неделю. Он уже купил себе дачу.

Правило №8: Если тебе кажется, что сегодня слишком тихо — значит, завтра будет очень громко. Готовь отчеты заранее.

Правило №9: Никогда не спрашивай Гарика, сколько ему лет. Он сам не помнит. Но помнят стены.

Правило №10: Шестой Храм — это не место, где решаются судьбы мира. Это место, где миру дают передышку, чтобы он не сошел с ума от собственной эпичности.

Ряд 6: последняя запись (личное, в стол).

Я пришел сюда двадцать лет назад.

Я думал, это временно. Перекантуюсь годик, наберусь опыта, напишу пару серьезных хроник — и переведусь в Первый Храм, к мрамору и нормальной вентиляции.

А теперь…

Теперь я не представляю, как можно работать в месте, где боги не обсираются от страха при виде настоящей жути.

Где нет Гарика с его ворчанием и бесконечными историями про «приличных демонов».

Где нет Аудирея, который падает в фонтаны и потом требует, чтобы это не записывали в хронику.

Где нет сестры Инги, которая молча пьет мой чай и уходит, даже не сказав «спасибо».

Где нет этого бардака, этого хаоса, этой бесконечной череды богов, демонов и прочих эфемерных чудаков, которые приходят за солью, а уходят с чувством, что их хотя бы выслушали.

Шестой Храм — это помойка.

Но это моя помойка.

И пока я здесь, пока у меня есть кружка с трещиной и стопка чистых форм 3-С…

Я буду это записывать.

Потому что если не я, то кто?

А если никто — то как мы потом докажем, что бог войны действительно обоссался, а Верховный Жрец реально упал в фонтан?

У нас же квартальный отчет.

Конец документа.

Дальше будет среда.

А в среду, как известно, всегда что-нибудь случается.