Боженята

Глава 1. Лес

Светел русский лес. Едва царевнасолнце– золотая коса, непокрытая краса –выглянет из-за покрова туманов,едва ветер разгонит на ее пути небесные стада облаков,загорится он светом утренней зари, заискритсязеленью смарагдовыхлистьев, засвириститптичьимиголосамиздравицу во славу грядущего дня. Акак поднимется царевнасолнце еще выше,как заглянет под каждую травинку-былинку проведать: все ли с ночи проснулись, все ли вволю выспались, так инаступитутро.

Шумлив русский лес. Стоит шевельнуться воздуху,задуть ветерку,задрожит он густыми кронами, заворочает могучими стволами, зашелестит тонкими ветками. Прокатитсязеленая волна от одного деревца к другому, от другого к третьему, упрется на опушке ввековые дубыис шумомобратно хлынет. А тосорока прилетит. Прострекочет омедведе-пыхтуне, чтошатаетсявблизи этих мест и сгинет, будто еёни бывало. А там, глядишь, и впрямькосолапый объявится. Пройдетпо кустам, по цветам, носом по ветру поведет – нет ли где поживы –и дальше отправится уедие[1]себе искать. Ато иной разлюдизабредут, начнут дурными голосами орать:

– Федька! Куда прёшь, бестолочь! Не видишь, муравейник рядом! Левее бери! Вот так. Ещё малость! Еще-еще!Стоп! Всё, отцепляй!

– Матвеич! Кухню гдеставить будем?

– Оттащик роднику, чтоб за водой далеко не бегать!

–А бытовки куда?

– Оставь, где стоят,там разберемся!.. Да не лезь ты в муравейник, кому говорят! Объедь сторонкой!

Интересно боровичку-старичку ростом с мухомор– стало знать,зачем это люди избы на колесах дакухню на тракторах с собойпритащили, имного ливих кухонномкотлегрибковпоместится. Подошелпоближе, внутрь глянули обомлел–по всему выходило: десяти казённых вёдер[2] не хватит,чтобыдоверху наполнить.

Крепко он призадумался. Не то, что б емугрибовсталожалко– нет!Для того-то оних с лета до зимы холил и лелеял, берег и жалел, дабы зверь лесной или человек простой могли в охоткуими полакомиться. Но десять полновесных ведер!Нет, лес, он, конечно, щедр намилости к тем, кого у себя приютил,но не настолько же!

А тут еще два каких-то белогубых[3]паренька –ужене дети малые, но и не люди взрослые –так, серединка на половинку –на край полянки вышли,разговор промеж себязавели.

Один, темненький, спросил другого, светленького,водятся ли тут грибы-ягоды.

–Ато!– ответилсветленький. – Их тут, Леха, видимо-невидимо! Собирай, не хочу.

Обидностаричку-боровичкустало от таких слов.Хотел он в разговор встрять, спросить: это как же понимать «собирай, не хочу»? Разъяснить: грибы–не сорная трава в репище[4], которую хочешь – не хочешь, выпалывать надобно. Сами по себеони расти-размножаться не будут,силы набираться не станут. Этоон–боровичок –изо дня в деньоб них печется-заботится, хлопочет-переживает. Следит, чтоб в слякоть не сгнили,в жару не высохли. Листочкамив холод покрывает, ветерком на угреве[5]овевает, грибников отваживает, когда темне вовремяприспичитв лесу промышлять.

– Тогда,Боря, может, возьмем корзинку да по лесупройдемся? А то я еще– представляешь! – ни разу в жизни грибов не собирал.

–Да ну их,–зевнулсветленький. –Вот придемв деревню к деду Егору,тогда и сходим.

– А когда мы туда придем? Сегодня?

–Не, Леха, сегодня уже поздно – боюсь, дотемна не успеем... Давай,сделаем так. Переночуем в бытовках,утромчайку с мужикамипопьемиотправимся по холодку.

–Давай... Кстати о мужиках.Надо бы, Боря, не забыть, поблагодаритьих.

–Конечно, о чём разговор! Если б онинас не подбросили, когда б мы еще досюда добрались?

Задумался старичок-боровичок: это в какую ж деревню паренькисобрались.

«Нету тут никаких деревень. Была одна, да и та давным-давно обезлюдела. Видать, туда и идут... Ну а деда Егора-бобыля я знаю – как не знать? – он как раз из той самой заброшенной деревеньки, где подле колодезного журавля дождевики на днях народились. Живет один, не сеет, не жнет, что ест-пьет, иной раз сам не поймет. Похоже, что тот, светленький, Борька, внучком ему приходится. Ну а те, что с избами на колесах, не иначе как за дровами приперлись».

Тут к паренькам мужик подошел,судя по голосу, Матвеич.

Спросил: далеко ли до деревни деда. Узнав, что путь до деревни деда ни столь длинный, скольпутанный и ненадежный, предложил остатьсяпереночевать.

– Спасибо, –поблагодарил Борька. – А вы сами-тонадолгов наши края?

–Да как тебе сказать?Мы уедем,другие намна смену приедут, другие уедут, мы на смену вернемся. Вахтовый метод называется... Слыхали о таком?

–А как же!У Лехи так папаняна севере работал... И что вы все это времябудете делать? Деревьявалить?

– И валить, и трелевать[6]. Работы, сами видите,непочатый край.Ни за год, ни за два не управимся– даже не думай.

–Надо же!–ахнул Леха. – Выходит, здесь скоросовсем не станет леса?

–Да кому оннужен, этот ваш лес? – презрительно махнул рукой Матвеич. –Ни людей в нем, ни дорог, ни магазинов– дикие места.А вот вырубим его, распашем да засеем чем полезным, кукурузой, например, или гречихой, так глядишь, и туткакая-никакая цивилизацияобъявится.

Хотел старичок-боровичок что-то в ответ сказать, да не смог. Руки у него от такой вестиплетьми повисли, ноги по самые колени отнялись, в голове помутнело. Одна толькомысльбольной болью темечко свербила– люди собираются лес вырубить, люди собираются лес вырубить, люди собираются лес...

«А как же я? Что со мной тогдастанется? Где я буду жить-поживать, чем добра наживать?Какстану загрибочкамиухаживать, следить, чтобони в холод не вымерзли, в сухмень[7] не высохли,в слякоть не сгнили? Да ибудет ли мне, горемычному, за кем ухаживать тогда?»

Потекли слезы ручьем из глаз боровичка. Упали на руку – налилась рука силою, обмочили щеки, и мысли кое-какие в голове зашевелились –да всёнехорошие, черные. Подхватил их ветер, в воздухе покрутил-повертел, да по лесу разнес.

Померк от таких мыслей лес. Задрожал густыми кронами, заворочал могучими стволами, зашелестел тонкими ветками. Прокатился возмущенный ропот от одного деревца к другому, от другого к третьему, ударился наопушкев вековые дубыис шумом обратно хлынул.

Холодно стало вокруг, неуютно.

«Люди собираются лес вырубить! Люди собираютсялес вырубить! Люди собираютсялес вырубить!» – доносилось из-за каждого куста.

Лесные жители зашевелились. Белки с испугу вдупла попрыгали, мышкипо норкампопрятались, таракашки-букашки забилисьпод травки– страшно стало всем.

«Ничего, ничего! – мысленно приободрилстаричок-боровичок всехиспуганных и приунывших. – Мы еще посопротивляемся! Мы еще глянем, кто кого осилит,они нас или мы их».

Погрозил он из-за лопуха Матвеичу кулачком. Развернулся и отправился с тяжелым сердцем к тому, кому по обязанности полагалось лес от выпавших на его долю напастей хранить-защищать.

***

Едва царевна солнце –седая коса, увядшая краса – за верхушкамидубов спряталась,ветерстих. Стволы деревьев,подобнозастывшим в полесусликам,выпрямились,тонкие веточки к земле приникли, листочки– зеленые платочки –вспорхнули изамерли на лету.

Сидел старичок-боровичок под кустом орешника, глядел, как вечерняя заря лесу розовые руки свои простирала, и, горюя о том, что им, лесовикам, в извечной толкотне с племенем людей, приходится вечно отступать, пытался понять: отчего тем спокойно не живется-неймется, почему тех вечно тянет что-то рушить-ломать, кого-то покорять-приручать, чужие владенья осваивать.

Не успел он сам себе на свои вопросы ответить, как в небе – божьем тереме – отворились звезды – окна, из которых ангелы за людьми следят, а из избы на колесах Леха – темненький паренек – вышел. Зевнул сладко, бока почесал да к кустам, не спеша, направился.

– Пора! – раздалась команда.

Запрокинул старичок-боровичок голову как можно выше, воздуха глотнул как можно больше и взвыл, что есть мочи.

«У-у-у!!!» – вместе с ним застонали,завизжали пущевик, моховик, листин и другие лесные духи.

«У-у-у!!!» – дружно подвывали им волки с медведями.

«У-у-у!!!» – заревел сотнями голосов приговоренный к срубу лес.

–Вперед! – последовала новая команда.

Оттолкнувшись от ствола орешника, старичок-боровичок первым на полянку выбежал. На избу с колесами вспрыгнул, за железную решетку окна ухватился и, ударив лбом в стекло, завопил:

– У-у-у!!!

– У-у-у!!! – загудел в дымоходную трубу оплетай.

– У-у-у!!! – закружила над землей Баба Яга в ступе,размахивая помелом.– У-у-у на вас, даждьбожа внуцы[8]!!!

Люди не знали, что делать, куда бежать. Сначала из вагончиков дружно в лес бросились, а как желтые глаза зверей увидали, их грозный их рык услыхали, назад попятились.

–Федька! – закричал Матвеич. – Где тебя, бестолочь, носит?! Заводимашину!

–Здесь я! В кабине я! – отозвался Федька. –Уже завел! Садись, кто может!

Раздалсярокот двигателя. На черном силуэте грузовикакрасные огоньки зажглись,зашевелились –с места сдвинулись.

– Стой, Федька!Стой! – снова раздался полный отчаянья голос Матвеича. –Куда ты?! Нас забыл!

Огоньки вмиг остановились. И тут же в открытый кузов автомобиля со всех сторон люди посыпались – друг с дружкой толкались, пихались, ругались, себя прежде остальных спасти хотели.

Видя, что лесорубы вот-вот справедливого возмездия избегут, старичок-боровичок вслед за ними в кузов грузовика юркнул. Грузовикс места тронулся и, медленно набирая скорость, в сторону Григорьевки покатился.

–Ну что? Все сели? –осветив фонариком напуганные лица лесорубов, прохрипел Матвеич.

–Вроде все, – ответили ему вразнобой.–Точновсе!

– А Леха где? –громко спросил Борька. – Леха! Ты здесь?

Леха не отзывался.

–Отзовись,не дури, мне сейчас не до шуток!.. Леха!

– Нетутут твоего Лехи, –оглядевшись, сказалимужики. – Видать, остался.

Борька ажна месте от таких слов подскочил.

– Что значит, остался?Как это, остался? Что вытакое несёте?!

Мужики глазапотупили. Сказали, что с Лехой, дай бог, ничего страшногов лесу не случится.

– Остановите машину! – потребовал Борька.

Матвеичв ответ кулак ему показал–не то, чтобы говорить,думать об том строго-настрого запретил.

– Я сказал: остановите машину! –Борька по крыше кабины забарабанил. –У меня друг пропал! Слышите?!

–И мыпропадем, коли остановимся!–заоралМатвеич. –Не видишь, что вокруг творится? Светопреставление!

– Это мне будет светопреставление, если Леха не найдется! Остановите, машину,кому говорят!

Едва грузовик притормозил, как уже Матвеич по крыше кабины кулаком забарабанил. Крикнул шоферуФедьке, чтоб он, бестолочь, кого попадя не слушал, а до самой что ни на есть Григорьевки без остановки гнал.

–Ну и ладно! – сказал Борька. Протиснулся к заднему борту автомобиля, укоризненный взгляд на мужиков бросил ина дорогу спрыгнул.

«Хорошего внучка дед Егор воспитал-вырастил, нечего сказать,– подумал старичок-боровичок.–Кабы не принадлежал он к племени людей, цены б емув лесу не было».

Однако не о судьбе Борьки он в этот час тужил – чего о ней, бессчастной, понапрасну горевать? –а о том, что лесорубы безнаказанно лес вот-вот покинут.

«Как так? Почему? – терялся в догадках. –Неужтоу насвдруг что-то пошло-поехало наперекосяк, не так, как задумывали? А если вдруг что-то пошло-поехало наперекосяк, не так, как задумывали,как мнебыть? Мне-то, бедолаге, что теперь делать?»

Ничего к счастью для старичка-боровичка емуделать не пришлось.

Едва грузовикна дорогу выехал,скорость набрал, как над лесомБаба Яга в ступе пролетела– стрелой просвистела. Громко хохоча, помелом по плехатой[9] голове Матвеича – самого вредного из мужиков –шлепнула,ичерез мгновение в ночной мглескрылась.

Но самое страшное, как оказалось,быловпереди. Не успели людив себяприйти, дух перевести, как увидали пред собой в свете фар нечто такое, отчеговолосьяна их головах дыбомподнялись.

Да и как им, волосьям,былоне подняться? На дороге, громко хлопая в ладоши,во всей своей дивой[10] красесам хозяин и защитник леса – леший стоял. Одетый в запаханный на левую сторону армяк, обутый в новые лыченицы[11], он, страшный видом и могучий телом возвышался над автомобилемподобногоре, возвышающейся над дольным миром.

– Ну, всё, мужики!–поправив на голове колпак, зловеще ухмыльнулся он. –Считай, приехали! А ну, давай, слазь!

–Федька, бестолочь, – прошептал трясущимися губами Матвеич. – Чего остановился, чего ждешь? Поехали.

– Да куда ехать-то? – еще тише отозвалсяФедька. – Этому чуду-юдув ноги? Разобьемся, костей не соберем.

– Да уж лучше, Федька,сразу разбиться, чем так...

– Не хотите слезать? – загремел над лесом голос лешего. –Так насильноссадим! А не ссадим, так скинем, не скинем, так вытряхнем, не вытряхнем, так вывернем наизнанку! А ну лесная сила! Навались гурьбой!

Лесная сила:моховик– дух мшистых болот в обличье барана, ендарь–существо, похожее на кабана, болотник – облепленный зеленой тиной тучный дед, листин– предводитель лесавок,лесавки – маленькиеразмером с ежа серые создания, боровик– дух бора в видебесхвостого медведя, боли-башка– большеголовый старик, оплетай–чудищес наружностью человека,пущевик – дух чащобы с сучьями вместо рук вышлииз кустов. Автомобиль кольцом окружили и со словами: «не ссадим, так скинем, не скинем, так вытряхнем, не вытряхнем, так вывернем наизнанку», полезли в кузов.

Смирнее старичка-боровичка в лесу существа нет. Онни с кемникогда не ссорится, не гневается, если, конечно, никто не безобразничает – грибы с корнями не выдирает. Но сейчас, после стольких часов отчаянья-страха, он мечтал какого-нибудь человека поймать, бокаему намять, на дурную голову тугую веревку накинуть, да по примеру боли-башки в непролазную чащу – туда, откуда ни конному, ни пешему обратной дороги нет – завести.

Как птенцы, сбившиеся при виде ястреба в комок, люди испуганно друг к другу приникли. Не ругались, не шумели – только в ночь глядели да как металлические борта грузовика угрожающе под когтями лесовиков скрипели, затаив дыханье, слушали.

«Не ссадим, так скинем, не скинем, так вытряхнем, не вытряхнем, так вывернем наизнанку. Не ссадим, так скинем, не скинем, так вытряхнем, не вытряхнем, так вывернем наизнанку»,– доносилось отовсюду.

Только старичок-боровичок с силами собрался, чтоб посильную лепту в расправу над лесорубами внести – добрым тумаком сидящего рядом Матвеича одарить, как с неба оглушительный раскат грома раздался. Кулачки тут же сами собой разжались, по коже холодные мурашки пробежали, а душа, как это с ней во время грозы постоянно случалось, неизбывным страхом наполнилась.

Расколов тучу на две части, над землей кривая молния сверкнула. Леший, возвышавшийся над грузовиком подобно горе, возвышающейся над дольным миром, в мгновенье ока до размеров росомахи съежился. Кубарем с дороги скатился, спину к стволу ольхи прижал – задрожал, как осиновый лист под неистовым порывом сиверко[12].

Не прошло и минуты, как на землю обломный[13] дождь обрушился. Лес, доселе к незваным гостям воинственный, под его неистовым напором мигом утих. Головушку свою кудрявую пригнул, за завесой кисельного тумана спрятал и тех, кто его защиты искал, собой заслонил.

Словно не веря в то, что светопреставление кончилось также внезапно, как и началось, Матвеич неуверенно прошептал:

–Федька, бестолочь, чего сидишь, ждешь? Поехали, дорогой мой, поехали.

Нажал Федька на педаль газа. Грузовик затрясся, зафыркал и осторожно, так, словно боялся разбудить лихо, пока оно тихо, с места тронулся.

Старичку-боровичку в лесу бояться нечего. Здесь нет никого, кто страшил бы его так, как он страшит тех, кто над грибами измывается. Но когда по небу запряженная крылатыми конями огненная колесница проносится, когда из-под ее колес раскаты грома раздаются, когда возница – Илья-пророк – на землю молнии-стрелы мечет, его и иже с ним паника охватывает. И туткто спасенье в бегстве ищет, кто в глухое оцепенение впадает, кто подобно старичку-боровичку в тело Мать сырой земли вжимается, о помощи ее взывает.

Недолго Илья-пророк бушевал, лесной народ будоражил. Израсходовав запас молний-стрел, вскорости за окаём[14] ускакал. А там и гроза прошла, и дождь прекратился, и в небе, божьем тереме, второй раз за ночь звезды – окна, из которых ангелы счет людским делам ведут, отворились.

Выбрался старичок-боровичок из придорожной канавки, куда с первым раскатом грома из кузова автомобиля вывалился, на шумно отряхивающегося оплетая посмотрел, задумчивый взгляд на солновсход[15], туда, где над полянкой с бытовыми вагончиками зачиналась денница,[16] перевел.Сказал, чточерноволосый парнишкане иначе где-тоу изб на колесах схоронился.

–Да не один, –сварливым голосом Баба Яга добавила. –С дружком своим, Борькой.

Услыхалэто ендарь– лесовик, похожий на кабана свиным рылом – из стороны в сторону повел, к ветру принюхался,прохрюкал:

–В деревню к деду Егору-бобылю спешат... Оба...

–Правду молвишь! – подтвердил боровик– дух бора в виде огромногобесхвостого медведя. –Тот, что светленький, впереди бежит-спешит,тот, что темненький, сзади семенит... Я их за версту чую.

Тут, наконец,и леший из-под ольхи вылез. Увидали его –бледного, изряднопотрепанного, но здорового и невредимоголесные духи, оживились. Вышли из оцепенения, повеселели.

–Может, попробуем нагнать их?–на радостях проблеял моховик – дух мшистых болот в обличье барана.– Раз уж мужиков упустили.

– Отчего ж не догнать, – согласился боли-башка– старик с большой головой. –Надобно попробовать.

«Надобно, надобно! – согласились остальные. – Не прощать же людямтакого!»

Обратилиськ лешему с вопросом, что он, хозяин, по этому поводу думает.

Леший в ответ деловито рукава армяка закатал, колпак поправил,молвил в ответ:

–В отместку за то, что людилес задумали вырубить,думаю, их самихследует извести.

–Ну, так как? – вопросительно глядя ему в глаза, спросил пущевик – дух чащобы. – Вперед что ли?

– Вперед! – скомандовал леший. – Проучим, чтоб другим неповадно было!

Сказано – сделано. Еще в воздухе голос лешего не растаял, а его самого уж и дух простыл. Не жалея ног и всего, что под ноги попадало, онсо скоростью быстрокрылой птицыв сторону заброшенной деревеньки мчался.

– Не ссадим, так скинем, не скинем, так вытряхнем, не вытряхнем, так вывернем наизнанку...

Первым к деревне ендарь прибежал. Остановился подле околицы – ограждения из осиновых брусьев, свиным рылом из стороны в сторону повел, прохрюкал:

–Чую: здесь они...неподалеку... поблизости... рядышком...

– Да вон же они! – закричала Баба Яга, увидав Леху с Борькой, что в сторону обжитого дома под соломенной крышей спешили. – Держи их! Хватай!

Бросился леший наперерез, да чуть-чутьне поспел –паренькивходную дверьперед самым его носом захлопнули.

Огорчилсяхозяин леса. Кулакамипо притолоке застучал, ногамипо порогу затопал, заорал дурным голосом на весь двор: впустите, мол, подобру-поздорову, не то разнесу избу по бревнышкам, бревнышки по драницам[17], драницы попалочкам, палочки по щепочкам–худо будет всем.

Дверь и отворилась. Выскочил из нее разъяренный домовой – косматый мужичок с лицом, светлой шерстью обросшим. Схватил лешего за пельки[18], и с криком: «Пошел прочь с моего двора!», принялся его за такие слова кулаками бить, словно цепом молотить. Бил-бил, бил-бил, бил-бил, и, наверно б, забил, кабы не лесовики. Увидав такое дело, вступились они за своего хозяина – самого домового принялись поленом охаживать. Охаживали-охаживали, охаживали-охаживали, да тут на защиту домового банник сотоварищами – подполяником, сарайником, хлевным, перебаечником, овинником, матохой, клетником, жировиком, поднялись.

«Вы это чего?» – опешили лесные духи.

«А вы чего?» – спросили в свою очередьдухидомашние.

«Мытого... защищаемся».

«И мызащищаемся!»

«От кого?»

«От вас, вестимо!»

«Это вы от нас?! Да это мы от вас!»

«Ах, это вы от нас? Ну, тогда получайте от нас еще раз!»

И с новой силой закипели страсти,с новой силой разгорелась ссора. Боровик перебаечника бил,сарайник– моховика, оплетай – жировика,банник – листина с лесавками, и никто из тех, чьими душамиовладел зловредный дух вражды – распря, не заметил того, какво двор, большими крыламитяжело шевеля,птица с лицомженщины прилетела.На толстую веткустарой яблони села, ласковый взгляд на выглянувшую из-за леса царевну солнце – золотую косу, непокрытую красу–бросила, культурно в лапкукашлянула.

Увидалиеедрачуны, и замерли от восторга-восхищенья.

«Гамаюн! –пронесся над притихшим миромих восторженный шепот. –Птица вещая!»

Долго старичок-боровичок на белом свете прожил, много чего на своем веку видал, а вот Гамаюн – родную сестрицу двух других волшебных птиц – Алконоста и Сирина – впервые лицезрел. Слышал, будто она из золотого яичка уточки вылупилась, издревле на острове Буян жила, счастье пророчила да будущее предсказывала. Правда, счастье, по дошедшим до него слухам, она лишь достойным пророчила, а будущее тому, кто, имея уши, умеет слушать, предсказывала, да разве это главное?

«Главное,– радовался он, –она здесь! Она прилетела!Азначит,счастье, которое она пророчит,еще возможно для нас».

–Пропой нам на белой заре, на крутой горе, на ракитовом кусточке, на малиновом пруточке!– ласково попросил леший. –Матушка!

Птица Гамаюн недовольно поморщилась. Крыльями грудь прикрыла, в сторону выглянувшего из дверей избы деда Егора кивнула, спросила: что туту них случилось-стряслось.

– По какой причине вы людям открылись?

Смотрел старичок-боровичок на птицу Гамаюн и насмотреться не мог. Всё-то в ней ему нравилось, всё-то в ней былопо сердцу, по нраву, по уму: и густое оперенье, и печальное задумчивое лицо, и голос. Мягкий, певучий, он пуще сладкого дурмана отуманивал разум, и подобно сотканной из райских звуков паутине обволакивал тело.

–Прости нас, матушка!–ударивсебя в грудь кулаком, зарыдаллеший. –Не до пряток нам ныне стало – люди лес надумаливырубить!

–Это мневедомо, – важно кивнула птица Гамаюн.

–Икакнам, сирым,теперьжить прикажешь? Опять в пятнашки с ими играть? Смотреть, какпод их топорамикров наш рушится? Ну, уж нет, матушка! Хоть ты серчай на нас,дремучих,хоть ты глядихолоднойтучей, атолькосидеть сиднемотныне мы болене намерены. Нам идти-уходитьнекуда – кругом, куда ни кинь,одни поля голимые.

–А мы-тотут причем?–закричал домовой. – В чем мы-то пред вами, дремучими,провинились, что вы грозитесьнашу избу по бревнышкам, бревнышки по драницам, драницы по палочкам, палочки по щепочкам растащить?

Смутился от таких слов леший. С видом нашкодившего щенкана птицу Гамаюн снизу вверх посмотрел, признал: и избатут, конечно, не причем,и домовикине так чтобыуж оченьпровинились, но вотмальцы-огольцы, приведшие с собой лесогубов, сиречь[19]настоящие тати, а значит,должны несть ответ по всей законной строгости.

«Отдавайте их подобру-поздорову! И делу конец! –поддержали хозяиналесовики. –Не мы первые вражду начали, не нам первым еекончать!»

–Ну, вот еще! –напыжился домовой. – С каких это поркургузые[20] медведи сдикими свиньями стали намуказы указывать? Здесь вам не лес– здесь наша сила,наша воля!

Осерчали моховик с ендарем за сравнение с медведем исвиньей. Оскалились, зарычали в ответ:

«Ваш дом –счастье ваше!Но, знайте, придет время и заставит васнужда-злодейкапокинуть его».

–Да, да, – проблеял моховик, –когда-никогда, австретимсяс вами где-нибудь умшистого болота! Вот тогдапо-другому будем речьвести!

Возразила птица Гамаюнмоховику, ласкововозразила, по-доброму. Сказала, что речь вести всегда полезно, всегда хорошо-правильно,однакои других слушать иногда тоженадобно.

– Вы б вместотого, чтоб ругаться да лаяться, посидели б рядком, поговорили б ладком, узнали б, по какойпричине квам такое отношение.

– Тут и узнавать нечего, – ответил леший. – Домовики всегда нам назло поступают!

Домовой с таким утвержденьем не согласился. Сказал, чтоони, домовики,не назлодругим, аво благо себевсё делают– различать, дескать, надо.И добавил твердым голосом: ни внучка деда Егора, ни дружка внучка, ниледащую[21] мышку-норушку, вместе с ними порогдома переступившую, не отдаст–у себядо поры до временискроет.

– Это почему так? – возмутился леший.

–А потому, что вам палец в пасть положи, так вы, оглоеды,руку отхватите! Сейчас вы внучка и дружка внучкасебе требуете, потоммышку-норушкузапросите, а после, глядишь,и на насс дедом Егором-бобылемпокуситесь.

– Люди надумали лес вырубить! – рванул на себе рубаху леший. – А вы всё о какой-то мышкепечетесь! Хотите, я вамстадо мышей пригоню!Два стада! Три!!Четыре!!! Токо свистните!

– Не надобнонамэтакого добра, своего хватает–ни одного живого мешка в избе не осталось, все насквозь худые. И вообще... Кому вы тут жалитесь, перед кемнюнираспускаете? Нам до вас и до вашего леса деланету. И им нету! – вытянув руку когороду, сказал домовой.–А уж им-то, чертям, иподавно!

Леший посмотрел за дорогу, в сторону, куда указывал домовой. И пригорюнился оттого, что увидал.

За околицей, внимательно наблюдая за тем, что во дворе деда Егора творится, стояла во главе Кощея Бессмертного – царя мрачных подземелий, нежить:дивии люди– одноглазые, одноногие, однорукие получеловеки, упыри– мертвецы, в которых вселился нечистый дух, навьи – враждебные всему живому большекрылые птицы, слуги морены –страшники, лярвы–чудища в женском обличье, встречники–охотники за душами умирающих преступников.

Перевелвзгляд в другую сторону. И пригорюнился еще больше.

На задах, там, где репище[22]с лугом смыкалось, стояли: полевик – старичок с волосами и бородой из зеленой травы, межевичок с луговичком – сыновья полевика, мерциана – покровительница спелых хлебов, полудница – девушка в длинной белой рубахе, ржаница – косматая старуха, родственница полудницы, а также примкнувший к ним степовой – высокий старик с длинными седыми волосами.

–Ну вот, –горько усмехнулся леший. –Налетело вороньё. Видать, поживу почуяло.

Ошалелстаричок-боровичок от такого скопленьяприродных духов и нежити– замахал кулачком, завертелся волчком.

–Эй, вы, – закричал полевику с луговиком, своимдавнимзнакомцам. – Думаете,колилюди лес вырубят,да хлебами-травамизасеют,будет вамраздольепуще прежнего? Рано радуетесь! Мы еще посопротивляемся! Мы еще глянем, кто кого осилит:они нас или мы их!

–Ничего мы не думаем, – сухо ответил полевик. –А радуемсямы не более Кощея.

Услыхал эти слова Кощей – дед с ноготок, борода с локоток. Осклабился, закивал с довольным видом, да-да, дескать, погодите чуток, придет срок –и обретётевсе вы свое последнее пристанище в моих подземных чертогах.

Испугались лесные духи, всполошились. Поняли: не стращает их Кощей Бессмертный страшным видом, не пытает недобрым взглядом, а только удобный случай представится, без всякой на то жалости к себе приберет.

Заверещалпойманным зайчишкой старичок-боровичок. Накинулся на лешего, принялся теребить его, бранить.

–Что ты, леший,нос повесил? Что ты все молчишь да молчишь? Али непонимаешь:на долу, на юру[23], на безлесье,на ветру, нам нидня не выжить, ни ночи не прожить?Сделайчто-нибудь!

– Нечего мне делать, –не поднимая очей, хмуро ответил леший. –И как быть, я тоже не знаю.

– А кто знает? Кто ведает?

Силясь найти ответ на волновавший всех вопрос, леший исподлобьяна Бабу Ягу глянул, подумал, может, она, старая, чего дельное скажет.Не сказала ничегоБаба Яга–смущенный взгляд в сторону боли-башки отвела. Боли-башка в свой черед на пущевика посмотрел, пущевик на оплетая, оплетай на боровика, боровик на ендаря, ендарь на моховика, моховик на болотника, болотник на лесавок, лесавки на листина, листин на старичка-боровичка, старичок-боровичок на птицу Гамаюн.На колени перед ней грохнулся, ладошки у груди сложил, попросил жалобным голосом:

–Птица вещая, скажи!Да всю правду доложи. Лесу как не дать пропасть? Как в тенеты[24] не попасть злого вора и злодея – бессердечного Кощея?Как намгрусть-тоску избыть? Что нам делать? Как нам быть?

Не сразу ответила птица Гамаюн. С ветки на ветку перепрыгнула, с лапки на лапку переступила, тогдаи молвила в ответ:

–Ничего не скрою из того, что ведаю, расскажу обо всем, что слышала, слушайте же меня внимательно...Мир состоит из трех частей – прави,яви, нави...

– Нам бы про беду нашу, – вежливо напомнил старичок-боровичок.

– Ах, да, извините! – опамятовалась птица Гамаюн.

Опять с ветки на ветку перепрыгнула, опять с лапки на лапку переступила, опять молвила, что ничего не скроет из того, что ведает, расскажетобо всем, что слышала,главное, чтоб слушалиеевнимательно.

–В лесу дремучем, бору трескучем, где нога человека век не ступала, русским духом сто лет не пахло, у болотца маленького, на бережку пологом меч-трава зеленая растёт. Давно ее люди не видывали, давно про неё не слыхивали, давно об ней песен не складывали, былиц не рассказывали. Высока она, зелена она, всем, кто тронет ее, не сестра она – обидчица... Найдете ее – ваше счастье. Не найдете – горе горькое само крутешенько[25] сыщет вас.

Не понравилось лесным духам пророчество Гамаюново – как так, думалось им, уши у всех есть, аничего дельногонеуслыхали.

Заволновалась толпа, зароптала.

«Объясни, –закричала, –как следует, растолкуй, –попросила, – подробнее!»

Объяснила Гамаюн, как следует, рассказала, как можно подробнее:

– Коли ничеговы, шаловые[26]не поняли, коли ничего вы, тугоухие,не услышали, влеспосолонь[27]ступайте, нечеговам боле предо мной стоять. Меч-травусыщите, а там видно будет.

И снова не понравилось лесным духамГамаюново толкование. Да только делатьнечего, птица вещая– не сорока-пустобрёха –слов на ветербросать не станет. Да и толком, как следует,порасспросить еевременине осталось. Распустила она перья пушистые,повела крылами широкими, приготовиласьк полету дальнему. К полету дальнему,долгому,через гору высокую,мореглубокое,полесарачинское, кзаветному острову Буян.

– А как с мальцами-огольцами-тобыть? – раздался тут голос домового. – Может, ивпрямь послать ихк лешему?

«Послать! Послать!» –запрыгали от радости лесные духи.

Птица Гамаюнравнодушноплечами повела– дескать, дело ваше,хозяйское, как надумаете, так тому и бывать.

–Пошли, чего уж там!Пускайсебев город ступают.

После чего лапки согнула, крылами взмахнула,в воздух взмыла.

В тот же миг над землей сильный ветер поднялся. Всколыхнул он в поле ковыль-траву желтую, приклонилв лесу дубравы зеленые, согнал со стрехиворобышек серых. УлетелаГамаюн–птица вещая, раствориласьв облакахбусых[28], лучах солнечных,небе радужном.

Тихо стало на земле,да невесело.

Птица Гамаюнрастворилась в облаках бусых, лучах солнечных, небе радужном,а вопросы между тем остались.И не простые вопросы –важные.

«Это как же понимать:пошлиих к лешему, пускайсебев город ступают? –удивленно разводилируками да лапамилесные духи.–Пошлик нам мальцов-огольцов, так мы, понятное дело,не растеряемся, нарозно[29] их, как водится, растерзаем, пятнышка от них не оставим.Но как онипосле этогодо города доберутся?И как намтогдас советом Гамаюновым быть?»

Непонятно им. Неясно. И оттого тревожно.

–А тут еще меч-трава какая-то приплелась, –вздохнул леший. –С ней-то, чтоделатьбудем?

–Да,–поддакнулаБаба яга. –Что?

– Гдеискать ее?

– И зачем?

–Как она выглядит?

– Непонятно.

– Неясно.

– Тревожно.

Задумались лесные духи, запечалились. Много разных травони знали-ведали:крапиву жгучую, ромашку белую, осокуострую... Даже одолень-трава с папоротником, что раз в году на Ивановдень цветет,знакомыим, а вото меч-траве, как ни вспоминали они, ни тужились, вспомнитьне смогли.

Первым молчание листин нарушил. Сказал, что однажды, когда был молодым и маленьким,хозяин вод –водяной–траву по именимечна весь мельничный омут ругал– видать, чем-то она емусильно досадила. Однако, что это за трава, какого она виду, росту, запаху, он по древности лет давным-давно забыл.

– Нопомню! Была меч-трава, ой,была!Насамом бережку росла.

Загрустили лесные духи. Сходить бы им к хозяину вод, выпытать: на каком таком бережку она росла, какого она виду, росту, запаху. Да вот беда – во всей округе ни одного водяного не осталось. Исчезли они вместе с погубленными лесами, обмелевшими озерами, иссохшими реками. Может, в те места, где недостатка в чистой воде нет, уплыли, а может, томятся они, бедные, в подземелье кощеевом, вспоминают, как бывало, траву по имени меч почем зря ругали.

Один старичок-боровичок не грустил, не плакал–один он знал, какдальше быть. Подошел к лешему решительным шагом,за штанинудернул,сказал, что ежели с людьми по-плохому поговорить не выходит, надобнопопробоватьпо-хорошему договориться.

– Это как? – не понял леший.

– А вот ты послушай! Давно ли, недавно ли, точнее, давешней осенью, один грибник по лесу туда-сюда шатался. Грибник как грибник – мухортый[30], в сапогах и в шляпе. Ножичком подосиновик срежет, со всех сторон оглядит – нет ли в нем какого изъяну – и давай, своему другу-товарищу про то, какие знатные хоромы себе в городе отстроил бахвалиться. Срежет другой грибок – про красную девицу поведает, что днем и ночью об нём в пустом тереме сохнет. Срежет третий – про то, какая у него власть над людьми есть расскажет. Потрясет кулачком, проорет на весь лес: вот, дескать, где вы у меня все находитесь, и опять тихо, мирно начнет подосиновики собирать.

– Ты дело говори! – перебил леший.

–Так я и говорю! Ежели у нас в лесу есть хозяин – ты! – значит,в городетоже свой хозяин должен быть–тот, ктоза всё и за всех отвечает.

– И что?

–А то, чтовстретил бы тыего ненароком,дашепнул на ухо пару словпо-хорошему, коли, по-плохому,разговариватьне получается.

По душе лешему затея старичка-боровичка пришлась, по нраву. Он рукава армяка решительно закатал, колпак на голове поправил, приказал немедля его с тем самым грибником свести.

–Где тысказываешь, он подосиновики собирает?А ну пойдем к нему, потолкуем!

Хотел старичок-боровичокнад лешим посмеяться, да не посмел. Да и грустно емустало, невесело. Оттого, чтогрибник, который власть над людьми имеет,с осени в лесу глаз не кажет. А более, оттого, что власть эта, несмотря на то, чтовпухленьком кулачке уместилась,куда больше той, что в лапищелешего есть.

Сказал, что сейчас, в пролетье[31],свидеться с мухортым грибником не удастся, потому как подосиновики вместе с теми, кто их собирает, появятсяв лесу не раньше серпеня[32], рюеня[33] месяца.

– Так, что же нам делать? –растерялся леший. – Осени ждать?

Старичок-боровичок с сомнением головой покачал, сказал:ждатьтак долго нельзя.

–Надо бы пораньше чего-нибудьпридумать. Пока лесогубы не очухались,новой силою на нас не навалились.

– А чего придумать-то?

Старичок-боровичок развел руками: не знаю, чего. И Баба Яга, к кому лешийобратился, тоже сказала: не знаю. И ендарь сказал. И оплетай. И боли-башка.И болотник. И пущевик. И моховик с боровиком. И листин с лесавками.

Все сказали: не знаем, что сказать.

– Я знаю! – раздался звонкий человеческий голос.

Лесные духиудивленно огляделись–что за звук, что за писк? Увидали на крыльцеБорьку –светловолосого паренька, внучка деда Егора-бобыля –несказанно удивились, а болеевозмутились: по какому, мол, праву в разговор встревает,слабый сильных перебивает.

–Не встреваю я, – ответил Борька, –а хочупомочь вам!

– Ты прежде себе помоги! – зарычалборовик.

–Да! Придумай, какнашихострых клыковизбежать!

– Длинных когтей!

– Суровойверевки моей!–наперебой прокричали ендарь, оплетай,боли-башка.

Долголесовикина все лады Борьку стращали, разными нехорошими словамибранили. И лесогубом его обзывали, и татем, и нежитем.

– Я не лесогуб,–мягко возразил Борька. – И не нежить. Я, можно сказать, совсем даже наоборот–жив, жил и жить хочу.Поэтому предлагаю вот что... Вы нас с Лехой в город отпускаете, мы тамсамого большогоначальника находими заставляемего отменить приказ о вырубке леса!

Не ожидали такой наглости от пареньков лесные духи, не думали, не гадали, что кто-то осмелитсяхитритьс ними,заигрывать.

–Ах, они такие-сякие!–возмутиласьБаба Яга.–Импередсмертьюбылое поминать полагается, а онио будущем гадать смеют!

Обратилась она к лешему, дескать, чего стоишь-молчишь, не видишь, до какой обиды дело дошло–насне то, что домовикис полевиками ни в грош не ставят–нас уже людиничуть небоятся.

–Велипорвать их на кусочки, останки скласть в большую бочку, покрыть ее густой смолой и в ямубросить с глаз долой!– потребовала она. –Ну же, хозяин! Вели!

«Вели! – поддержали Бабу Ягу остальные лесовики.–Бабкадело говорит!»

Не по душе лешему исполнять чужую волю, по душе во всём свою навязывать. Да толькоделатьнечего:супротив всехпопрешь–пупокнадорвешь.

Сорвал он с досадыколпак. Оземь бросил,велел пареньковна кусочки порвать, останки в бочку скласть, покрыть ее густой смолой, и в яму бросить с глаз долой.

Обрадовалисьлесные духи. Громким криком закричали, страшным воем завыли, затрясли кулаками да лапами. А только с места сдвинулись,приказ лешеговыполнять–порвать, скласть,покрыть, бросить, –во лбы домовиков лбами уперлись.

«Не позволим! –закричалидомовики. – Здесь вам не лес! Здесь наша сила, наша воля! А наша воля такова:ни внучка деда Егора,нидружка внучка не уступить, у себя до поры до времени скрыть».

Возмутился леший: как так? почему?

–Потому что Гамаюн наказывала им в город ступать! – ответил домовой.

– Неправда ваша! Она наказывала послать их ко мне, клешему!

– Нет, ступать!

– Нет, послать!

– Нет, ступать, ступать, ступать!

Вырвал леший из земли старую яблоню, на домового замахнулся. Хотел ударить, давовремя поостерегся. Домовой – мужичок хоть и не шибко злой, но рука у него тяжелая, огреет, мало не покажется. Даи к тому же, как ни крути,прав он– птица Гамаюн действительно наказывалалюдейне только к нему послать, но и в город вернуть.

Он яблоню на место в землю воткнул, погрозил домовику мохнатым кулачищем.

– Пожалеешь сиволапый, что промеж нас встрял! Да поздно будет.

–И то правда, – проблеял моховик. – Сойдутсянаши стёжки-дорожки у мшистого болота! Тогдапо-другомуу нас заговоришь!

Домовой в ответ презрительно хмыкнул, дескать, нашли когостращать, а главное, чем.

– Я и раньше-то, когданестоль брезгливым был, ваш плюсеной[34] бочаг[35]за путевую версту[36] обходил. Атеперьза две межевые[37] обходить стану– не помру.

Нечего лешему на этоответить, нечеговозразить. Лесорубов упустил, с паренькамиодинпозорнажил, а тут и с домовиками отношения вконец испортил.

Развел он руками, пригорюнился.

Чтоделать?

– Отправьтенас к лешему в город! – раздался другойчеловеческий голос.

Лесовики опять удивленно по сторонам огляделись– что за звук, что за писк? Увидали на крыльце рядом с внучком дедом Егора Леху – черноволосого паренька –велели повторить-разъяснить, о чем пропищал.

–Нас надо в город вместе с лешим отправить, –выйдя на свет, разъяснил Леха.–Мы там кого надонайдем, кому надо нажалуемся, и вырубку леса сразу запретят.

Тошно лешемуот всего этого стало, хоть бирюком[38]вой.Не зная, как по-другомупаренькам досадить,кукиш импоказал.

– Вот вам! Видали!

После чего Бабе Яге сказал: зря, дескать,тебя, старую, не послушал, зря не поверил в то, что люди совсем обнаглели,страх потеряли.

Не ответила Баба Яга хозяину леса, даже ухом не повела. На Леху внимательно поглядела, спросила: на кой ляд[39]им в городе сам леший понадобился.

– Не знаю, – пожал плечами Леха. –Только птица Гамаюнименно так наказывала.

«Так! Так!– подтвердили лесовики с домовиками. –Помним, было такое дело».

– Вы это чего! – изумленно оглядев лесовиков, развел руками-коромыслами леший. – Совсем с горя рехнулись, что меня – хозяина и защитника своего– в город спроваживаете?

– Так потому и спроваживаем, – за всех ответил оплетай, – что ты – защитник наш. Был быты кем другим, никому би в голову ни пришло о чём путном тебяпросить.

«Да, да! Просим, просим!–загалдели лесовики. – Сходи в город, разберись там с кем следует по-хорошему, коль по-плохому не получается».

Не по душе лешему исполнять чужую волю– по душе во всёмсвою навязывать. Да только и тутделать нечего: супротив всехпопрешь– беду наживешь.

Поднял он с земли колпак. От пыли отряхнулдав сердцах обратно швырнул.

– Ладно! – сказал. –Так и быть, схожу до города– семо и овамо[40]– погуляю пока молодой. Но только с одним мальцом–другой пущай здесь томится.

– Бери Леху, он городской, – подсказал старичок-боровичок. – От него проку больше.

–Правильно! – поддержала лешего Баба Яга. – Ежели с тобой в городе что худое случится, яс деда Егора и с внучка еговсю твою обиду до последней слезинки взыщу.

Хотел домовой опять возразить, поперек лесной силы встать, да поостерегся– леший хоть и не у себяв лесу, но с обидыдаже на пустом дворедров наломать может.

Решив не доводить его до такого греха,пообещал он выдатьпаренька, но только одного и только городского.

Все в итоге остались довольными тем, как спор промеж лесными и домашними духамиразрешился. ОдинлишьКощей – дед с ноготок, борода с локоток–огорчился тому, что душу никтони у когоне вынул.Криво ухмыльнулся – дескать,ничего-ничего,я подожду, я бессмертный, а вы,как не миритесь,не рядитесь, моих подземных чертогов всёодно не минуете –развернулся иво главе нежити прочьс деревни поковылял.

[1] уедие - добыча

[2] казенное ведро - мера объема 17 века. Одно казенное ведро равнялось

10 кружкам или 100 чаркам

[3] белогубых - молодых, безусых

[4] репище - огород

[5] сугрев - место, обогреваемое солнцем

[6] трелёвка - транспортировка поваленных деревьев на погрузочную площадку

[7] сухмень - засуха

[8] Даждьбожа внуцы – русские

[9] плехатой - плешивый

[10] дивой - дикий

[11] лыченицы – лыковые лапти

[12] сиверко – северный ветер

[13] обломный дождь - дождь как из ведра

[14] окаём – горизонт

[15] солновсход - восток

[16] денница – утренняя заря

[17] драницы – сколотые с дерева тонкие дощечки

[18] за пельки – за грудки

[19] сиречь – то есть

[20] кургузый - бесхвостый

[21] ледащий – слабосильный, тщедушный

[22] репище – огород

[23] юр – открытое, возвышенное место

[24] тенёта – сеть для ловли

[25] крутешенько – скоро

[26] шаловый – глупый

[27] посолонь – путь с востока на запад

[28] бусый – серо-дымчатый

[29] нарозно – на части

[30] мухортый – хилый, невзрачный

[31] пролетье – начало лета

[32] серпень - август

[33] рюень - сентябрь

[34] плюсеной – грязный, заброшенный

[35] бочаг – глубокая лужа, яма с водой

[36] путевая верста = 500 саженей или 1066, 8 метров

[37] межевая верста = 1000 саженей или 2160 метров

[38] бирюк - волк

[39] на кой ляд – тоже, что на кой черт

[40] сево и овамо – туда и обратно

Глава 2. Боженята-домовики

Изба деда Егора была стара, а хоромный наряд[1] скромен. Справа от входа у кривой стены русская печь притулилась, слева за занавеской тусклым солнышком маленькое окошко сияло, наискось от печи под стародавней иконкой с закопченным ликом стол стоял, за которым сидели: дед Егор, его внучок Борька и дружок внучка Леха.Сидели они, вздыхали всяк по-своему и думали про то, как им дальше быть.

–Вот влипли, так влипли, –горевалБорька. –И как это нас только угораздило?

– Это еще что!–возразил дед Егор. – Вот кабымы, скажем, на пути лешачьего свадебного поезда попались, тогда бдействительно худо было. А такничего, жить можно.

–Да как это можно? – возмутился Борька. – А вдруг Леха ничего в городе не добьется и лес вырубят? Что с нами эти чудовища сделают?Сожрут ведь!

– Значит, надобнопостараться, чтоб не вырубили.

– Как?

– Как, как?– задумался дед Егор. – Ну, перво-наперво, следует в городе самого большого начальника сыскать и вопрос перед ним ребром поставить: или он, значит, лес вырубать запрещает или на него Лехакуда надо жалобуобидную накалякает... А иначе, думаю, никак.

– Хорошо сказать: вопрос ребром поставить. Я вот недавно тожеперед директором школы вопрос ребром поставил: по какому, спросил, праву нас, целый класс, заставляют председателю колхоза огород полоть?Так он, знаешь, что сделал?

– Что?

–Батяне моему нажаловался!

–Да ты что! И что батяня?

–Ничего,– Борька горестно вздохнул и, подперев голову ладонью, в немытое оконце уставился. –Сказал: разберется.

– Ну и?..– дед Егор подтолкнул внучка локотком. – Чего дальше-то? Разобрался?

– А то, – нехотя ответил Борька. – Такого дрозда задал, до сих пор больно вспоминать.

Дед Егор захихикал.

–Оно так... Да ты не трусь, – сказал он, поворачиваясь к Лехе. – Начальник твой, что лесорубами командует, думаю, воспитывать тебя вожжами не станет– поленится.

– Ага, – буркнул Леха. –Он это дело полициипоручит.

– А коли и так?Ты тогда к его начальнику пути ищи!А ежели и его начальниктебявзашей выгонит–выше ступай, не отступай. У нас ведь,на Руси, что хорошо: на каждого большого и малого начальника свой большой ималыйначальник завсегда отыщется. Тут главноев дверях не заплутать.А то вотя однова[2]пошел на браконьеров жалобиться, а попал к тому, на кого жалобиться вздумал... Нехорошо получилось.

Подмигнув Лехе, Борька легонько деда локотком в бок толкнул:

–И что он тебе сказал?

– А что он мне мог сказать? Ничего. Сказал: разберется, мол.

– Ну и как? Разобрался?

Ища глазами керосиновую лампу, дед Егор посмотрел по сторонам.

–А то как же... Пришел я в тот месяц жалованьеполучать. Еще порог не переступил, амне ужконторщик наши говорит:совсем ты,Егор Фомич,смотрю, старый стал. Тяжко тебе, небось, с ружьишком-то по лесу день-деньской ходить?Ступал бы ты, дед,подобру-поздорову на заслуженный отдых, а мытут другого егеря–помоложе да посговорчивей–себесыщем.

– Отомстил-таки! – хлопнул ладонью по столу Борька. –И как их, таких начальников,только земля на себе носит!

Дед Егор из-под образа встал, лампу с подоконника взял, на стол поставил, сказал:

– Всё, ребятки,более не носит.

«Как так?!» – воскликнули ребятки.

–Атак вот... Отправился он той весной ни ко времени лесовать, на лесного зверя, значит,охотиться.И тут, сказывают,старик емуна угревной[3] елани[4]повстречался –безобидный с виду, худой,немощный. Сидит на пеньке, головатрясется, руки ходуном ходят, глазакрасные–того и гляди разревется. Попросил: выведи, мол, мил человек,из лесу – векблагодарить буду,даеще внукам своим накажу за тебя день и ночь молиться.Начальник-тохоть и браконьер– дрянь человечишко –нотут смилостивился,нагнулся, подняться помог. А старику того и надобно было. Вспрыгнул ему на шею, веревку наголову накинул, натянули давай изгаляться, туда-сюда по лесу водить. Водил-водил, водил-водил, покуда начальник-браконьер не окочурился... Врачи потом сказывали: инсультс ним случился. Дурачьё! Какой же это инсульт?Это боли-башкаголову емустянул! Вот что!

Леха спросил: кто такой боли-башка.

Дед Егор к фитилю лампы горящую спичку поднес. Фитиль зажег, спичку задул, ответил:

– Лесовикв обличье старика...Встретит кого в лесу, прикинется старым, слабым,больным и давайжалобиться. То, скажет, мочи моей никакой нет–до дома не дойду, то кошелку в кустах обронил– не найду, то еще чегоприсочинит, а сам всёпримеривается, каксподручнее на шеювспрыгнуть...Так что ежеливы старикакакого в лесуповстречаете,не вздумайте перед ним нагибаться, головунаклонять. Не то онверевкой затылокстянет-затянет так,что белый свет вмигчерным почудится.

Леха удивленно головой покачал– надо же.

– А есть еще полудница,– продолжал дед Егор. –Та тоже мастерицалюдям голову кружить, глазатемнить.

Борька перебил деда. Спросил: с чего онтогда взял, что браконьеру-начальникуименно боли-башка голову стянул, а не какая-нибудь тамполудница.

– А с того, – ответил дед, – что полудница того наказывает,кто закон нарушает –на поле в полденьспину гнёт. А где ты видел, чтоб начальники на поле,да еще в полденьспины гнули? Я лично – нигде.

– И я нигде, –подумав, ответил Борька.

– И я, – добавил Леха.

– Ну вот.К тому же не на ниве его нашли, не в колхозном огороде, а в лесу на земляничной поляне.

В этот момент с улицы звон колокольчика состуком конских копыт раздался. Мальчишки к окну бросились, выглянули, но ничего, как ни всматривались, не увидали.

– Что это было? – спросил Борька.

Дед Егор ладошкой махнул, дескать, не обращайте внимания.

– Ничего особенного. Это, должно быть, ямщик Спиридон проехал.

– Какой еще ямщик Спиридон? Почему не знаю?

– А потому, Борька, не знаешь, что я про него тебе, видать,ещё не сказывал.

– Ну, так скажи, дедушка, мы с Лехойпослушаем.

Дед Егор локоть на стол поставил, кулаком подбородокподпер, тогда ирассказывать начал.

– Давно это было... Жил в нашей деревне мужик один – Спиридон-ямщик. Как-то он со станции домой вечером возвращался и посреди леса бабку незнакомую повстречал. Попросила бабка: довези, мол, сынок,до села Иванова, ноги мозжат, идти невмочь. Спиридон в ответ руками развел, дескать, не до тебя, старая, и дальше путь продолжил. Проехал версту-другую и вдруг подумал: «А что с этой бабкой теперь будет-то?» До Иванова ей идти, не дойти, ночь скоро, подвести некому – добрые люди в сю пору по домам сидят, а тут еще небо, как на грех, тучами затянуло – вот-вот дождь хлынет. Плохо Спиридону от таких мыслей стало, муторно. Он словами последними себя за то, что человека посреди дороги бросил, обругал, оглобли развернул и обратно вскачь поскакал. Подъехал к тому месту, где бабка стояла, а ее уж и след простыл. Спиридон растерялся. Почудилось ему, будто с ней беда какая приключилась. Он тогда лошадку своюв Ивановопогнал. Людей в Иваново порасспрошал, ничего не выпытал– не приходила, говорят, сюда никакая бабка – и обратно в лес помчался. Но и там ее не нашел. В общем, пропала бабка, сгинула, как сквозь землю провалилась. Спиридон, давай, реветь: «Погубил я человека! Душу свою бессмертную погубил!» Гостинцы, что жене припас, в траву выкинул, рубаху на себе в клочья изодрал, еще б немного – и на осиновом суку удавился... Но, слава Богу, не удавился – только зарок себе дал: покуда бабку эту не сыщет, покуда её куда надо не свезёт, домой в жисть не воротится.

– Ну и как? Нашёл её? – не дождавшись окончания рассказа, спросил Борька.

Дед Егор отрицательно головой покачал, сказал: нет.

– Не нашел... Люди сказывали: бабка та, богомолка, до Иваново не дошла, в соседней деревне заночевала. Утром чуть свет поднялась и дальше по своим делам отправилась. Ну а Спиридону-то, ямщику, откудова это знать? Вот он с тех давних пор её по всем закоулкам ищет, успокоиться не может.

Грустно Лехе стало от этого рассказа, неуютно.Он со своего меставстал, к окну пересел.

На двор тем временем сумерки спустились. Ветер притих, стволы деревьев выпрямились, листочки, что едва сквозь грязное оконце проглядывали, вспорхнули и зелеными платочками замерли на лету.

Леха поближе к свету перебрался. Пальцем лампу потрогал– горяча ли? –и спросил деда Егора: кто их от лесных чудищ спас.

–Какзвать?

– Кого как, –зевнул дед Егор. –Мой папашкаих домовиками величал,то есть домашними духами, кто-то –нечистыми, кто-то боженятами, а как другие, не скажу–не знаю... Но как-нибудь должно бытьзовут, как без этого?

– А что за мужичок с белой бородой, который все время по двору босиком бегал?

– Этот-то? Да домовой, соседушко мой.

Леха задумался. Сказал, чтослышал о домовых–в детских книжкахчитал.

–Живут они, помню,за печами. Хорошим хозяевампомогают хозяйство вести, плохимжизнь отравляют.

–Это да, – согласился дед Егор,–это они могут. Нет, ну, я-то, слава богу, со своимхудо-бедно уживаюсь, грех жаловаться. Он у меня доброхот, за коровой следит, за лошадью. Разве что по ночам иной раз шибко топает. А так ничего... тихий.

– Остальные кто?

Дед Егор над столом приподнялся, ручку фитиля подкрутил, отчего керосиновая лампа разгорелась ярче, сказал, что с той поры, как люди деревню покинули, много коговокруг развелось– всем не то что сметы нет[5], всех даже припомнитьтрудно.

–А ты припомни!–попросил Борька. –Про перебаечника расскажи, проклетника,злыдней. Мне ж рассказывал.

–Ну, про этих-тоестьчто поведать, с этими-то я частенько сталкиваюсь, –закивал согласно дед. –Перебаечника вот давеча опятьповстречал.Он вдоль печного угла прошелся,о чем-то поохал и обратно впотьмах скрылся.

– О чем охал?

–Страшилки, думаю, сказывал... Да я его не слушаю,с ним нельзя разговаривать,от этого захворать можно.

– А клетник со злыдняминипоявлялись?

–Клетник– да, появлялся. Второго днямешок с мукой в кладовой рассыпал–видать,опять на что-то осерчал. Азлыдни нет. Каккисетс табаком в чапыжник[6] надысь выкинул, так про них идумать забыл...Ну ихорошо, что забыл, хорошо, что выкинул–не нужны они здесь.

Леха спросилдеда Егора: отчего это у него такое негативное отношение к злыдням.

–Оттого, что русских слов они не понимают!– ответил старик. –Все вокруг понимают, со всеми можно договориться: и с домовым, и с банником, и с хлевным, и с матохой,и с тем же клетником,не говоря уж о хованце с цмоком. А с этими нельзя.

– Вредные?

– Не то слово! Прицепятся, клещамине оторвешь. И всё-то тогда из руквон валится, всёрушится, всё прахом идет... Когда онико мне прицепились,меня-то и со службытогда погнали,и деньги-топоследние потерялись,а уж неможилось так, что чаялось[7], вот-вотбогу душу отдам.Чего только не приключилосьсо мной в тот год. Каквыжил, сам диву даюсь.

Борька напомнил деду о том, что счастливый случай помог ему от злыднейизбавиться.

– Это да, – согласился дед, – было такое дело... Я ведьотродясь не курил. А тутвдруг в чулане кисетс табакомсыскал,ну ирешил себямахорочкой побаловать, авось, подумалось, полегчает. Только развязал, услыхал: «Дай понюхать, дай понюхать, дай понюхать». Ничего не понимаю.Кисет шире открыл– опять услыхал:«Дай понюхать, дай понюхать, дай понюхать». Полностью распахнул, протянул,нате, говорю, нюхайтена здоровье, кому хочется,мне не жалко. И тутс меня кто-то спрыгнул, в махоркусиганул– то лимальчики-сверчкикакие, то ли старички-паучкинагие. Я с испугу-то кисетобратнои завязал. Тут опять слышу: «Отпусти-открой, отпусти-открой».«Не отпущу, –сказал,– не открою, покуда не узнаю: кто вы такие, какого роду-племени будете, чем живете, что у меня в избе делаете?»Мне и ответили: «Злыдни мы. Двенадцать родных братьев. С тобой живем, твоими несчастиями питаемся, самина тебя их и насылаем. А ещесокииз тебя пьем жизненные, силыпоследние, выпусти нас отседова, кому говорят». Ответил язлыдням: да как жея вас выпущу, коли ни счастья у меня не осталось, ни воли за него бороться? Нет уж,сказал, покуда здесь сидите... В общем, собралсяс духом, за околицу вышел, кисет в чапыжниквыбросил, чтоб никто его случаем не подобрал, и всё как рукой сняло. Деньги, что потерял, в сундукесыскались,пенсию, про которую за полгода и думать забыл,до последней копеечки выдали,короваяловая[8]вдруг понесла. Ну а самое главное, здоровьемоепоправилось, жить стало можно.

– Повезло, – улыбнулся Борька.

– Это да, – вздохнул дед. –А вот другие, сказывают, всю жизньмаются. Попросились злыдни на три дня, в три года не выживешь–так у нас в таких случаях говорят.

Отвсего услышанного и увиденного, у Лехи голова кругом пошла. Он ею из стороны в сторону помотал, так, словно для новых впечатлений местечкоутрясал-уминал,ио том, как ведут себя другиебоженята-домовикидеда Егора попросил рассказать.

–По-разному, – ответил дед Егор. –Например, цмок – дух в виде змеи– деньги иной разподбрасывает, коровепомогает молоком налиться, урожаю опять-таки способствует. От хованцатоже никакого вреда нет, один прибыток. А вот жихарь не то, чтоб в дом чего принести, из дома всё вынести норовит– хорошоребеночка нет, а то б и ребеночка вынес, не пожалел. Или взять банника – старика с плесневелой бородой. С видувроде разумный, спокойный, а как шлея под хвост попадет, так и кипятком может ошпарить,и с кожи клок содрать,и угарув парной напустить. Асарайник? Уж до чего порядколюбив– не передать! Не понравится ему,как иной раз дрова сложены, поленницу развалит, а послевсю ночь в сенях охает-ахает, иди, мол, хозяин, прибери за мной, совсем ходитьневмочь.Иовинниктакой же. То без устали за порядком следит ажно[9]ни космы расчесать, ни сажу с рожи смыть некогда, то вдруг взбаламутитьсяда сожжет овин вместе со всем житом[10].

ЖалкоЛехе стало деда Егора. Желаяутешить его–старого, бедного, несчастного–поближе подсел, по плечу погладил. Спросил с состраданием в голосе: как же это он в одиночку сэтими одинаково непредсказуемыми и одновременно разными по характеру существами справляется.

– Как-как? –задумался дед Егор. –Ну, добрым словом, конечно,– куда жбез доброго слова-то?А вот как ты с лешим сладишь, ума не приложу.

– Что такое?

Дед Егор сказал, что слова доброго тут будет недостаточно –у лешего ндрав тяжелый, характервздорный – они нагрубить-нахамить может, и ударить-укусить не постесняется.

–Так что воттебе мойсовет– стельки в обувке перестели.

– Зачем?

– Перестели, перестели– на всякий случай. Чтоб не заплутать с ним.И лутовку возьми с собой, спрячь.

–Что это?

– Деревяшка липовая. Я тебе дам. Папашка мой сказывал: от лешегошибко помогает.

– Ладно, возьму.

–Иправильно сделаешь! – похвалилБорька. – С лешимшутки плохи. С ним осторожней надо.

Дед Егор согласно бородой затряс: так, мол, так.

– Я вот вам другую историю расскажу, мне ее прадед мой сказывал, а ему какой-то русский датчанин, что по нашим местам шастал, да сказания разные записывал. Так вот... Жил в деревне Сазоново мужик по имени Филипп. И был у него сын Василий. Косили они как-то траву на заливных лугах. Косили, значит, косили, и тут что-то вдруг промеж ними произошло – рассорились они или еще чего – точно не знаю, врать не буду, но только шибко Филипп на сына своего осерчал. Обругал его по-всякому, да еще в сердцах бросил: «Хоть бы тебя леший унес, да уж нет, видно не унесет!» Только он это сказал, как сильный вихрь поднялся. Филипп глаза-то прикрыл, чтоб не запорошило, а когда открыл, Василия не увидал. Кинулся его искать. Всю деревню оббежал, все покосы обошел, всех молодых баб, всех сирых вдов опросил – нет нигде, пропал человек. К соседям обратился: помогите, мол, люди добрые, согрешил я пред сыном своим, лешему его, видать, отдал. Принялись Василия всем миром искать. Искали-искали, а найти не могут. Филипп в церковь тогда пошел. Пред отцом Алексием на колени пал, в грехе своем покаялся, попросил молебен отслужить. Отец Алексий, молодец, три молебна отслужил: Господу нашему Иисусу Христу, Пресвятой Богородице и Николаю Чудотворцу. И что вы думаете? Через пять дён Василий нашелся! В сеновале, прислоненный к стенке, на голове стоял.

Борька всплеснул руками.

– Надо же! А где же он был все это время? Рассказал?

– Рассказал. Как, говорит, вихрь поднялся, сам леший из него вышел. Василия ксебе поманил: иди, мол, сын Филиппов, ко мне, моимтеперь будешь. Василий на месте стоит, шелохнуться боится. Леший давайшуметь: тебя, мол,отец твойотдал,значит,не прекословь, за мной следуй.Сын к отцу: как, мол, батюшка, так? А тот его не видит, не слышит, глазами по покосу рыщет, кричит, надрывается, по имени кличет. Надоелолешему на них глядеть. Схватил он Василияза ляжки,на себя посадил и понес... И вот что удивительно.Мимо жнецов пронес – не заметилитогожнецы, хотел Василийим воследкрикнуть – язык отнялся... В общем, поносил его леший семь дней, семь ночей, потешился над ним вдосталь,тогдатолько ивернул.

–Невероятно, – покачал головой Леха. – А что с ним дальше стало?

– С Василием-то? Ничего. Три дня слова вымолвить не мог, молчал. Потом, правда,оклемался, рассказал, что помнил, и прежней жизнью зажил.

Дед Егор замолчал-задумался. Потом вздохнул глубоко и добавил тихо:

–Разве что, сказывали, скромней стал да набожней.

Борька толкнул Леху в плечо – вот, дескать, какие истории мой дедушка знает – и тут же попросил о своей встрече с лешим рассказать.

–Да что тут рассказывать, –махнул рукой старик. –Рассказывать нечего... Возвращался я как-то домойс Григорьевки. Попутчика на дорогевстретил. Ну, предложил подвезти, чтоб Спиридону-ямщику не уподобляться. Едем мы с ним, значит, едем, беседуо том, о сем ведем,как вдруг исчез он. Только что былрядом, на глазах, ивот,нет его. Я как по сторонамогляделся, так ахнул: мать честная, это ж куда меня, дурня,за разговорами-тозанесло!Вокруг ни просвета, ни прогалины–куда ни кинь, лесодин да поросшие мхом болота. Я туда, сюда, и лошадку-то свою,бедную,почем зря стегаю, и себя-то, омороченного,последними словами ругаю,и всем святымразом молюсь, чтоб не далидуше раба божьего Егоразазря пропасть... Уж как яоттудова выбрался, ребятки, никто, окромямоейкобылки не знает!Ей, родимой, спасибо, что на четырех колесах да одном честном словеменя вывезла. А как вывезла, на дорогу вывела, так снова я своего попутчика– лешего –увидал. Стоял онна краю обрыва, куда ни то, что человек –зверь дикийне заберется, и нахально улюлюкал-свистел в мою сторону.

Леха еще раз удивленно головой покачал, попросил деда Егора уточнить: так, что же все-такипроизошло: леший его в болото завел илисам ониз-за невнимательности заблудился.

– Да какое тамиз-за невнимательности! – возмутился дед Егор. –Леший меня попутал! Баловался он со мной, понимаешь! И с тобой тоже станет баловать, ежелилутовкуне возьмешь.

Не любил Леха повторять,одно и тоже дважды говорить, атутв другой раз вынужден был пообещатьлутовкукуда надо спрятать и стельки как надо перестелить.

Тихопосле этих слов стало в избе, темно. А как в избе темнода тихо стало, на стенетени черные зашевелились. В сенях что-то скрипнуло-треснуло,в подполе зашуршало, за окошком то ли вещица-сорока[11] спросонья заверещала, то ли вытьянка[12] с тоски завыла, то ли жердяй[13]– вечный странник – калитку скрипучую в палисадник приоткрыл.

[1] хоромный наряд – встроенная мебель: стол, лавки, полати и т. д.

[2] однова – один раз, однажды

[3] угревной – обогреваемый солнцем

[4] елань – полянка в лесу

[5] сметы нет - невозможно сосчитать

[6] чапыжник - колючие заросли кустарника

[7] чаялось - казалось

[8] яловая - бесплодная

[9] ажно - так что

[10] жито – всякий хлеб

[11] вещица-сорока – оборотень, ведьма-птица

[12] вытьянка – дух непохороненных костей

[13] жердяй – нечистый шатун

Глава 3. Утро в лесу

«Где, как не в русском лесу ощущаешь себя русским?Когда, как не ранним утром, встречая солнце, чувствуешь то, что чувствовалинаши предки, заселившие эти места много веков назад. Какими глазамиони на мирсмотрели, какие мыслиим на ум приходили, какие словасрывались с ихонемевших от восторга губ».

Так думал Леха, глядя наедвапроснувшийся лес. На туман,полотняным покрывалом повисшийнаберезовых сучьях,наотрывавшиеся от неголоскутьяхолодного пара, на окруженную дубами-сорокавцами[1] пажить[2],быстронаполнявшуюсяновыми запахами, звуками,красками, глядел и чувствовал себя немалообделенным из-за того, что видел этотольков первый раз.

Дверь из сеней, заскрипев, открылась, и на крыльцо, лениво потягиваясь, дед Егор с Борькой вышли.

– Ну что?– спросил дед.–Собрался?

Не отводя очарованноговзгляда от леса, Леха согласно кивнул: собрался.

– Стельки перестелил?

– Перестелил...

–Лутовкунадежно спрятал?

–Вроде бы...

– Ну что ж, тогдапойдем в дом –на дорожкуприсядем.

Дед Егор, Леха, Борька в избу вошли,молча у порога сели.

Через минутку дедна ноги поднялся. Вседвери настежьраспахнул, в печи заслонку отворил. Сказал, приняв торжественный вид:

– Пусть тепло очага за Алексеем следует, кудабы он ни направился,идо возвращения домой на всем пути его согревает.

– И пусть ему везде сопутствуетудача, – дополнил Борька.

Встал Леха с лавки. За доброе пожелание поблагодарил, сказал смущенно, что вообще-тоизба этаему не дом родной, в ней онтолькогость временный.

Дед Егор с таким утвержденьемне согласился. Ладонью взмахнул,как полено топором перерубил ипроизнес строгим голосом:

– Не знаю, как там у вас, в городе, а у нас, в деревне, на Руси, исстари так повелось: кто на печи хотя бы раз сидел, тот уж не чужой в избе – свой.

С этими словами с рукава Лехиной рубахи оннитку сорвал, узелок связал, за порогбросил, прошептал громко:

– Как этот узел завязан, так у раба божьего Алексея дела сошлись бы.

Перекрестил его, сам, глядяна закопченный образ перекрестился и, призывно махнув рукой, первым из избы вышел.

А у избы во всей красесам хозяин и защитник леса – леший– стоял-ждал. Одетый в домотканнуюкосоворотку и пиджак, запаханный на левую сторону, обутый в устюжские с выпуклыми закаблучьями сапоги, носки которых глядели врозь, онв два пальца свистел и суконным картузом махалкружившейнад ним Бабе Яге.

– Счастливого пути! – кричала из деревянной ступы Баба Яга.

– И тебе желаю жить, не тужить! – громко отвечал леший.

– Разберись там, с кем надо по-хорошему, коль по-плохому не получается. Или по-плохому разберись, коль по-хорошему нейдет!

– Разберусь! Ладно!

– Одна на тебя надёжа, леший!

– Разберусь,говорю, не сумлевайся!

–Ну, всё тогда! Покель!

– Покель!

УлетелаБаба Яга. Скрылась за широкими борами, за высокими стволами, за столетними дубами. И сразу тихостало на полянке перед домом, хорошо, покойно.

[1] дуб-сорокавец – древний дуб

[2] пажить – пастбище

Глава 4. В городе

Недолголеший впуть-дорогусобирался–Лехуза бока схватил, на спину взгорбил, понёс по полям, по лугам, по безлюдным пустырям. Долго ли нёс, коротко ли,а Лехе такцелую вечность показалось. Успел он за это время и жизнь своюмолодую вспомнить, ис родителями старыми попрощаться, и лешего недобрым словом помянуть.

Остановился леший у въезда в город на обочине автомобильной трассы. С плеч мешком картофельным Леху скинул, с ладоней грязь-пыль дорожную стряхнул,горько вымолвил, глядючи по сторонам:

–Это ж надо, куда меня нелегкая занесла!Ох, чует мое бедное сердечко:хлебну яв пустой хоромине горя-печали, захмелею на пиру чужом.

Грустно емувдруг сделалось, муторно. Обратно в лес захотелось, туда, где ветер день-деньской шумит, старается, гдеволкипроголосно[1]воют, надрываются,гдена бережкукалужины –полуиссохшего болотца –свесны по осеньтрава его любимаярастет.

Вспомнилее–зеленую, прямую, стройную–вздохнул тяжко. Поправил в петлице пиджачка малиновый цветочек с ее стебелька –слезинку уронил.

– Ну, ладно, вставай, давай, –носком устюжского сапога подошву Лехиного ботинка пнул. – Сказывай, где, в каких краях, ваш самый большой начальникхаживает– видеть его желаю!

Ни живой, ни мертвый Леха с землиподнялся. В сторону города кивнул, онемевшие губыприоткрыл, елевыговорил слово «там».

– Ну, так веди куда надобно, как истукан не стой. А лутовку немедля за дорогубрось! Не нравится мнеона, не люба.

Не хотел Леха лутовку выбрасывать –хотел по совету деда Егора у себясхоронить, да только лешему перечить не посмел. Палочку липовую из кармана вынул, подальше в траву густую, как было велено, выкинул, вытянулся во фрунт– по стойке смирно.

– Вот это молодец, – похвалиллеший. –А то, что стельки перестелил, одно слово – дурак!

Тут как раз на остановку автобус рейсовый подъехал. Недовольные друг другом Леха с лешимна последние сиденья сели, каждый в свое окошко уткнулись, принялись наблюдать за тем, какернишныйлес[2] вдоль дорогиредкий кустарник сменял,редкий кустарный –травы сорные,травы сорные –дорожки асфальтовые.

Смотрел Леха в окошко, асам времени даром не терял –думал-гадал о том, что делать, куда идти.

Вродевсё, чтов восьмом классеполагается знать – он знал,всемучему надобыл обучен. И грамоте, и таблице умножения, и формулам химическим. Ондаже слово– длинношеее–один во всем классеправильно с тремя е писал. Авот сказать, кто у них в городе самый большойначальникне мог.

Сначала ондумал, что это мэр. Потомвспомнил, какэтот самый мэр на открытии новой школы с неподобающим для большого начальникатрепетом руку банкира Медяшкинатискал,итотчас отмел это предположение, какошибочное.

«Тогда, может,это банкир Медяшкин?»

Но и банкир Медяшкин там точно также руку какого-то невзрачного чиновника из налоговой инспекции тряс. А невзрачный чиновник в свою очередь руки жал, вообще, без разбора, всем кому ни попадя – тем, кто их сами протягивали и тем, кто к протянутым рукам с плохо скрываемым презрением прикасались.

В общем, совсем Леха в иерархии городских начальников запутался,совсемперестал что-либов нейпонимать.

Почуял лешийнеладное–спросил, как из автобуса вышли: чего, мол,не весел, нос повесил.

–Аль обидел тебя чем? Аль в городне тот принес?

– Да нет, – ответил Леха, оглядываясь по сторонам. – Вроде, в тот.

– Тогда в чем беда?Сказывай, не томи!

Решил Леха ничего не скрывать, всеми своими сомнениями разом поделиться.Сказал, чтоглавная беда, точнее, проблема, заключается в том,чтослишком многоразных начальниковв городе развелось.

–Есть, говорят,срединихтакие большие и важные,которыеничего не делают, ничего не решают. А есть, говорят,начальнички маленькие, удаленькие, которые решаютвсё, ноне всем–избранным.

Леший головой затряс, из стороны в сторону замотал так, что ветер надостановкой поднялся, потротуарупрокатился.

Спросил:

–А почему этобольшие и важные начальникиничего не решают?

–Потому, что они слишком важные, чтобы о чем-то думать, и слишком большие, чтобы что-тоделать.За них думают и делаютдругие –простые и мелкие.

– Ну?

–Ну, вот и получается, что мы к одному начальникусобираемся идти, а надо бы, может,к другому. Или к третьему. А вот к кому: к другому или к третьему,к большому или к мелкому, не знаю–понять не могу.

Надолго лешийнад словами Лехиными задумался. Хотел что-нибудь умное сказать, однако ничего умного, как назло, на ум не приходило. А приходило на ум однозло – найти, схватить, в клочья разорвать.

–Так что же нам теперь, Леха,делать?

–Я думаю,нам все-такиследует к самому большому начальнику идти.

– Так он же, сам сказывал, ничего не решает?

–Зато без его командыникто палец о палец не ударит. Короче! Надо в кабинет к нему попасть, резолюциюнужную получить,и с этой резолюцией, иначе говоря, письменным распоряжением,ккакому-нибудьмелкому начальникуидти, которой решает всё, но не всем– избранным... Иначе,думаю, никак.

Из всего сказанного, леший понял одно: чтобы Леха ни думал, о чем бы ни говорил, а решениепринимать придется опять ему.

Недолго думая,онпервого встречного остановил, за грудкисхватил,спросил вежливо– не рыча, не фырча–кто туту них самымбольшим начальником будет.

Прохожий в ответ мелкой дрожью задрожал, глазами заморгал, губами зашлепал– бе да ме – никакого толку.

Лешийего отпустил, иди, мол, убогий, куда шел, вижу,ошибка с тобой вышла. Другого встречного схватил– посолидней, поакатистей[3], с лысой головой и большим брюхом. Тряхнул чуток, отвечай, мол,браток, где найти человека, у которого в городе самая большая власть над людьми есть.

Этот, другой,хоть и с лысой головой, а тоже оказался никчемным –вместо ответа испуганными глазками зарыскал,толстенькими ножками затопал,заголосил по-поросячьи на всю улицу:

– Полиция!

Леший эту самую полицию подождал – подумал, может, она чем поможет, чего умного скажет.

Не дождавшись, третьего встречного за шиворот к себе подтащил. Хотел оплеуху отвесить, чтоб он быстрей мозгами шевелил, да только тот и без оплеухи вспомнил, что человек с самой большой властью над людьми в здании прокуратуры сидит, со второго этажа своего дворца дела и судьбы по закону вершит.

Леший его по шее ласково потрепал, по щекемилостиво похлопал,повелел вестик тому, о ком речь вел,прямо в кабинет– туда, где резолюции пишут.

Прохожий, как было велено, егои Леху к зданию прокуратуры подвел, накрыльцо высокое,белокаменноепальцем указал,к деткам-малюткам, коих у него–семеро по лавкам попросил отпустить.

– Вот оно,это самое здание прокуратуры, а вон на втором этаже окна прокурораглавного, отпустите меня, пожалуйста!

Увидал лешийвуказанных окнах силуэтчеловека–несказанно обрадовался. Рукавапиджачныезакатал, сапоги устюжские подтянул, усмехнулся усмешкой недоброй – злой. Посулил прохожему, что станет в скором временисамый большой начальниквгороде самым большим печальником воколотке[4].

Не успел голос лешего отзвучать, а его самого уж и дух простыл. Птицей быстрокрылой на крыльцо белокаменное взлетел он, мужичка в мундире синем, походя, спихнул – чтоб в другой раз под ногами не мешался, где ни следует не шлялся – сам степенно внутрь вошел. Однако вскорости назад вернулся. Четыре добрых молодца, четыре юных витязя, за порог его, болезного, вывели; за руки белые, за сапоги черные подняли, да вниз головой по лестнице крутой спустили.

Не на словах правдивых – на боках собственных леший мощь да силу прокурора – ока государева – ощутил. А как мощь да силу ощутил, за преподанную науку поблагодарил – окнам второго этажа в пояс поклонилсяи прочь с негостеприимного двора, подальше от неласкового хозяина, похромал.

Загрустил с той порылеший, сам на себя походить перестал.Взор егомолодцеватый потух, волосы под картузомпоникли,плечи разудалые богатырские под пиджачком сереньким скукожились, будтои не было ихвовсе.

Однако, какнегостеприимный двор, неласкового хозяина покинуть он не спешил, аостановился, заметив, какимиглазами нанегоЛехапоглядывал. Мальчику пальчикомпогрозил, попросил зря не зыркать, потому какон исам знает,чтоне красавец ныне.

–Что с вами, дядя леший? –спросил Леха. –Вас побили?

Отворотил леший лицо в сторону, глаза опустил. Сказал, чтосила могучаялесом выкормленная,его, сирого,вконец покинула– всегос четырьмя сладить не смог. А всё с того, добавил,чтоон-де, сиротинушка,сам не свойотшума машинного,сам себе чужой от толкотни уличной, неизлечимобольной от воздуха сизогогазом разбавленного.

–Ох, уж и соки-то из менятвойгород всевысосал! Ох, уж ижилы-то из меняон все вытянул!И могущество-то мое не в Мать сыруземлю – в асфальт с бетоном ушло, ничего в моих закромах не осталося-я-я!

Взвылисобаки, услыхавпричитания лешего–хвосты поджали, по подворотнямпопрятались,испугались – кабыне случилосьчегострашней.

Тут к лешему старичок в костюме белом, очках тоненьких подошел. И не просто подошел, а на цыпочках, будто украсть чего хотел. Пальцы дрожащие к цветку в петлице протянул, слюну сглотнул, прошептал с не русским придыхом:

–Кладиум марискус!

–Это тыпро коготак? –опешил леший. – А ну, повтори, коли не шутишь!

–Семейство: циперацее, – добавилстаричок,кцветку малиновому тянусь.–Порядок: ципералес, класс: монокотиледонес лилиопсида...

Не дал себя лешийобидеть–цветочекотнять. Очки тоненькиесо старичкасорвал, вкулаке скомкал,два раза на них наступил, чтобтому в другой разнеповадно было руки распускать, чужое добробез спроса трогать.

Сказалназидательным тоном, чтоу них всуземье[5]люди воспитанные так себяне ведут, так с незнакомцамине поступают.

– Отдел: ангиосперме магнолиофита, – ответил старичок. – Тип: планте васкулярес...

Не выдержаллеший такого обхождения. Под микитки[6]обидчика схватил, в остановившийся троллейбусзатолкал, двериснаружиподпер, колесам пинка поддал, чтоббыстрей катили.

Сказал Лехе, что людиодну силу грубую понимают, а раз силыгрубой у него боле нет, то и управу на лесорубов искать в городе боле нечего.

–Словом, чую, пора мне домой в лес родной возвращаться.

– Нельзя вамв лес родной возвращаться, –тихо возразил Леха. – Баба Яга Борьку с дедом Егором поедом съест.

– Это да, –согласилсялеший. – Это она любит, особливо неслухов в сметане.

Леха как такие слова услышал, до глубины души возмутился. Закричал:

–Да что вы себе позволяете! Да как у вас только язык повернулся такое произнести! Дети в лес не за тем ходят, чтобы их Баба Яга ела! И дедушки не для того старятся, чтобы в лесу пропадать!

Выслушал леший Леху внимательно, датолько ничеговидатьне понял. Плечами повел, сказал: кричи, не кричи, аделатьв городевсе однонечего.

–Идти нам, вижу,некуда,жалобиться некому,в двери закрытые стучаться тожебезтолку–возле каждой гридни[7]в галстукахстоят, никого, изверги,в хоромыначальнические не пускают.

– А мы все равнопробьемся туда!– воскликнул Леха. – Обещаю вам!

– Как?

–Еще не знаю! Да только не может такого быть, чтобы в демократическом государстве демократические институты не были доступныдемосу[8]!

Не перебивая, леший Леху внимательно выслушал, однако опятьничего не понял. Попросил объяснить попросту, без затей, чегоонсобирается делать.

Загнул Леха большой палец, сказал: «Во-первых, успокоиться». Загнул указательный палец, добавил: «Во-вторых, составить план дальнейших действий». Посмотрел напотемневшее небо и, загнув средний палец,предложил, в-третьих,отдохнуть, поужинать.

Не понравилсяплан лешему– слишком, посчитал он, общё, слишком, решил,бесхитростно, однако против ужина возразитьне посмел.Слюну украдкой сглотнул, ладони от пыли отряхнул, повелел, раз такое дело,скорей на стол накрывать.

Накрыть стол Леха пообещалу себя дома. С тем онивполупустой троллейбус сели, друг от друга отвернулись, принялись наблюдать за тем, какв небе – божьем тереме, отворялись звезды –окна, из которых ангелы счет людским делам вели.

Дом, в котором Леха жил, рядом с летним кафеу самого парка стоял. Едва леший высокие деревья увидал, в воздухе запах жаренного на углях мяса учуял, от ужина наотрез отказался. Сказал, что переночует где-нибудь в лесочке у цветочков.

–Найдусебеосинку, притулю к ней спинку,дазасну-захраплю так, каку себя в лесу ввек не спал, не храпел.

Леха был не против. Спросилтолько,где и когда они завтра встретятся.

– Завтра здесь и встретимся, – нетерпеливо поглядывая в сторону кафе, предложил леший. – Ты, главное, сделай, как я велю... С рассветом в лесочек выйди, осину найди, на восток повали. На пень поднимись, к солнцу повернись, голову промеж ног сунь,пукни и скажи вежливо: «Дядя леший, не серым волком покажись, не черным вороном, не елью жаровой: покажись таким, каков я есть». Тут я пред тобой во всей своей красе и предстану... Запомнил?

Лехакостяшками пальцев себе по лбу постучал, спросил: не сошел ли он, дядя леший,часом с ума.

– Вы, вообще,соображаете, на что меня толкаете? Да за дерево, в парке срубленное,городские власти тут такое устроят – никому мало не покажется!

–Ах, вон оно, значится, как! –взбеленился леший.–У себя, значится,осинку поносную[9]жалеете, а у наслеса целого не жалко!Где справедливость?!

Хотел Леха ответить так, чтоб лешему понятно стало, да слов нужных найти не смог. Глаза потупил, ножкой по асфальту шаркнул, буркнул, что нет у него ни пилы, чтобы пилить, ни топора, чтобы рубить, ни желания большого, ни навыков малых.

– И вообще... Где тут что пилить? Покажите!

Леший по сторонам осмотрелся, сказал, что хорошей древесины тут и впрямь маловато будет, ну так и в его лесу тоже не один красный дуб растет.

– Однако мой лес вы все одно собрались вырубить.

И на это Лехе нечего было ответить, возразить. Он рукой виновато махнул– мол, извините, новыполнить ваше требованиене могу – и к себе домой по асфальтовой дорожке молча направился.

Не понравилось лешему поведение Лехино, а в особенности то, чтотот не послушался, волю его выполнить не обещался. Засвистел мальцу вдогонку, заулюлюкал в спину, захлопал ладонями вослед. А когда Леха в подъезде скрылся, козырек картуза, как ни в чем не бывало, поправил, сапоги устюжские подтянул и направился туда, где музыка играла, да жирное мясо на углях жарилось.

[1] проголосно – протяжно, заунывно

[2] ернишный лес – мелкий лес

[3] акатистый – крупный, круглый

[4] околоток – окружающая местность, окрестность

[5] суземье – глухой непроходимый лес без дорог

[6] под микитки – под ребра

[7] гридин – княжеский телохранитель

[8] демос (греч. dёmos) –народ

[9] поносный - никчемный

Глава 5. Посолонь

Весь день Борька не находил себе места. Хотел дров на зиму нарубить, да чурбаки быстро вышли, воды в баню натаскать, да бак скоро наполнился, сена накосить, да дед запретил – трава, говорит, как следует, еще не выросла.

Он уж и в тенечке повалялся, и на солнцепёке позагорал, и в футбол сам с собой в одни ворота поиграл. А как сам себе по ноге пнул, сам от себя гол пропустил – мяч подальше в кусты закинул, и к деду Егора пошелв лес проситься.

Сказал: как оно там, у Лехи в городе, сложится, еще неясно, может, и вовсе никак, а птица Гамаюн всему чему надо научила, куда пойти, чего найти, объяснила.

– Так что не удерживай ты меня, дедушка! Я меч-траву быстренько отыщу и обратно вернусь.

– Да как же ты её сыщешь, коли сами боженята-лесовики об том ничего не слыхали?

– Они не слыхали, я услышу! Птица Гамаюн не сорока-пустобрёха – слов на ветер бросать не станет. Она точно знает, чего делать следует.

Подумал старик, покумекал, даи согласился. Решил: покуда леший из города с дурными вестями не воротился, за внучка можно не бояться, никто его в лесу авось не тронет.

– Ну что с тобой, огольцом, делать?– вздохнул он. – Ступай, коли так. Только гляди, всю дорогу посолонь иди, как птица Гамаюн учила – следом за солнцем.

Пообещал Борька посолонь идти – с востока на запад, с солновсхода[1] на солносяд[2]. Харчи кое-какие с собой взял, фляжку с водой колодезной припас, спички не забыл – в карман куртки бросил. Едва стемнело – спать улегся, только рассвело – проснулся, с дедушкой честь по чести распрощался и пошел, куда глаза глядели, да солнце вело.

Идти посолонь оказалось не так легко, как думалось. Тропинка иной раз на солновсход сворачивала, тогда как ему в обратную сторону на вечер[3] идти следовало, прогалина в зарослях лядины[4] на полуночи[5] зияла, а солнце на полудень[6] в непролазный бурелом указывало.

Ходил он так, ходил, пока совсем из сил не выбился. А как из сил выбился, отдохнуть решил. Присел на пенек, харчи разложил, вечерять[7] стал. Только к огурчику руку протянул, всадник мимо проскакал: весь из себя черный, одет во всё черное и конь под ним вороной масти со сбруей цвета берестового дегтя.

«Ба! Что за чудо такое?» – подивился Борька. Но не испугался. Взглядом его проводил, дальше ужинать стал.

А как отужинал, костерок развел. Травы натаскал, под себя подмял, звезды на неберазглядывать стал. Звезды были доброзрачные[8], яркие, а одна, та, что висела прямо над макушкой, была и доброзрачней, и ярче всех. Он даже имя ей придумал – Золотая. А как имя придумал, душевный разговор с ней завел. Да только зря. Не захотела та слушать – по небосводу, как с горы на салазках скатилась, в лес свалилась, за черный бор от него спряталась.

Огорчился Борька такому невниманию. Да только делать нечего – падшую звезду в лесу не найдешь, гвоздями обратно к небу не прибьёшь, не спросишь: отчего она, надменная, слушать тебя не желает.

Повернулся он на бок, курточкой накрылся да заснул, как в колодец с черной водой провалился.

[1] Солновсход – восток

[2] солносяд – запад

[3] вечер – запад

[4] лядина – заросль, молодой лес

[5] полуночь – север

[6] полудень – юг

[7] Вечерять - ужинать

[8] доброзрачный - красивый

Глава 6. Встреча в парке

Утро в городе всегда начинается внезапно. Кажется, на улицееще ночь, темно, мрачно, и до рассвета, кажется,еще не один час, а только лампу в комнате выключишь,только занавескишире распахнешь–поймешь, что и ночьвот-воткончится, исолнце красноенад крышами вот-вот взойдет.

С первыми лучами солнцаЛеха из дома вышел, у подъезда постоял, отом, что делать, как бытьна минутку задумался.

«Может, стоит все-таки в полицию обратиться, на Бабу Ягузаявление написать? Так, мол, и так, Баба Яга– костяная нога–в присутствии свидетелей: домового, перебаечника, банника, сарайника, жихаря, а также нежити и природных духов(лесныхплюс полевых), обещала моего лучшего друга Бориса вместе с его роднымдедушкой Егором Фомичом съесть. Пожалуйста, помогите».

Лехаусмехнулся.Подумал: если онтакое заявление когда-нибудьнапишет и подпишет, его не то, чтовзрослые полицейскиезасмеют –детские психиатры залечат.

«И тогда Борьку с дедом Егоромуж точноникто не спасет».

Эта мысль Лехе не понравилась. Он ее из головы выкинул, внимательно по сторонам огляделся – нет ли где лешего – и быстрым шагом в парк направился.

В парке было пусто и тихо. Леха мимо столиков со следами былого пиршества – стаканчиками пластиковыми, тарелочками бумажными– прошелся, у мангалов с углями остывшими остановился, постоял-подумал и дальше вглубь парка поспешил. Найдя подходящий пень, на него поднялся, голову меж ногсунул, сказалтихим голосом:

– Дядя леший! Не серым волком покажись, не черным вороном обернись, не елью жаровой: покажисьтаким, каков я есть!

Прошло несколько минут – ничего не произошло.Только ветерпо верхушкам деревьев тихо прокатился, только дуб сердито заскрипел, да сорока-белобокао чем-то невыспавшимся голосом на лету прокричала.

Лехаеще раз по сторонам поглядел– нет ли кого рядом–еще раз голову между ног сунул, сказал громче прежнего:

– Дядя леший! Покажись ты, наконец, не серым волком, не черным вороном, не елью жаровой: покажись таким, каков я есть!

Только Леха последнее слово проговорил, как из-за деревьевлешийвышел. На малиновый цветочек в петлице дыхнул,мизинцемласково поправил, спросил: чего он, как оглашенный, на весь парк орет.

– А чего вы, дядя леший, с первого раза предо мною не предстали, какя сказал? – обиделся Леха.

– А с чего это я вдруг должен пред тобой представать? Кто тытакой естьпо сравнению со мной– хозяином леса?

– Ну как же? Мы же с вамивчера договаривались! Забыли?

–Ничего мы не забыли.Этотыдоговор не исполнил. Осинкуне нашел,не срубил, на восток не повалил, как было велено. И вообще... Ты на какой пенек встал, дубина? Тополь от осины отличить не можешь?

Леха под ноги себе поглядел, затылок почесал, сказал задумчиво:

– Так то ж пенёк – не дерево.

– Сам ты пенёк!

Махнул леший на Леху рукой, дескать, чего на тебя, шалового, время тратить и пошел, куда шел.

Леха следом засеменил.

– Дядя леший, куда мы идем?

–Куда надо...Захворал я. Надобно бымне травкукое-какуюсыскать, малость подлечиться.

Леха на лешего взгляд бросил, оценил – судя по мятой роже, жухлой коже, кислому запаху изо рта, лесовик действительно болел.

–Вы, дядя леший, видимо, вчера вечером что-нибудьсъели не то?

Леший нехотя согласился. Сказал, что и съелон, видимо, что-тоне то, ивыпил, видать,чего-то не того, ипочивал не под кустистым кленом, не под ольхой зеленой, ана бревне дубовом.

–В общем, худо мне, Леха, а значит, всёотныне у менянеладно.

Хоть и сильно леший хворал, дапо счастью недолго. Через час, водички из фонтана хлебнув, однунужную травку пожевав, другуюпососав, третью понюхав,на глазах поправился. Кожа на рожеразгладилась, глаза просветлели,взор прояснился, ожил.

Облегченно выдохнув, он ладонь в фонтан опустил, сказал, что жизнь –штука, конечно,приятная, вот толькопользоваться ею надобно так, чтоб и самому было весело и другим смешно.

– А не так как злыдни. Самиразвлекаются, как хотят, сами балуются, какмогут, а другие от их баловства ноги едване протягивают.

– А чего это вы вдруг про злыдней вспомнили?

– Да так, – задумчиво глядя на веселившуюся рядом детвору, ответил леший. –Память о себе недобрую оставили, вот и вспомнил.

– Какую память? – оживился Леха. – А ну-ка расскажите,я послушаю.

Леший еще раз травку пожевал, пососал, понюхал, еще раз воды из фонтана хлебнул,тогда и рассказал, всё как есть, с самого начала:

–Беда однажды со мной приключилась– кисетс табакомв чапыжникеподобрал.

– Да вы что!

–Ты слушай! Открыл я его,дай, думаю, понюхаю, прочихаюсь на дармовщинку. Попробовал, прочихался, дальше пошел. Шел-шел, никого не трогал, как вдруг о кокору[1]споткнулся. Поднялся,дальше пошел. Тут отроковицу[2]в лопотье[3]ситцевом повстречал. Дай, думаю, подшучу– глаза отведу, дорогу из-под ног уведу. Оббежал ее,а круг замкнуть не успел, опять обо что-тоспоткнулся. Встал я, сноваотроковицунагналда тут в западину[4] провалился. Покав западиневалялся, дурака валял, онасовсем ушла. Ну и яна месте долго не стоял –дальше поковылял. На охотников наткнулся, что у костра сидели,заячью говядинку[5]ели дав картырезались. Человеком обернулся, к ним присоединился, обещался, ежели карту дадут,в круг возьмут, стадо белок на кон поставить. Посадили меня у костра, в круг взяли, карту дали. Ну, я, конечно, не будь дураком, тузовиз колодысебе незаметно повытаскивал, им шестерокпонакидал,хотел как липок ободрать, голышом по мирупустить– повеселиться всласть... Да только вправду сказывают: коли не повезет, так и в лесу родном заплутаешь!В общем, побили их шестеркивсехмоих тузов.Я, понятное дело, в крик: «Как так! Не может того быть!»А делать нечего, расплачиваться надобно. Пришлось, как обещался,белок звать. Прискакали ко мне не стадо–два худосочныхбельчонка. Сказали: мор, мол, на них напал, все облезли так, что людям на глазастыдноказаться. Я охотникамтак и объяснил:бракованные, мол, нынче белки пошли,вы лучше стадо зайчатзабирайте, они жирнее будут. Охотники согласились: нам, дескать, без разницы, главное, чтобне с пустыми руками к женкам возвращаться...Я зайчат кликнул. Те прискакали, на задние лапки встали, ждут, чего ещескажу. Я не сказал– закричал, да не им – охотникам: «Палите, чего сидите, таращитесь!»Охотники ружья похватали, а стрелять не могут. «Не могём, –говорят, –стрелять в упор – пущай они улепетывают, нам так бить сподручнее». Я опять в крик: «Бей, телячье племя,не торазбегутся,не соберешь!» А те, знай, свое талдычат: «Ты проиграл, тыушканов[6]и бей, а мы, сказано, не могём!» В общем, покамытак рядились-судились,зайчатамои разбежались по лесу. Я, понятное дело,на охотников осерчал, уходить собрался, атене пускают, за руки хватают. Я им: покель! Они мне: плати! Я им: шиш!Они мне – ружья в бок. Словом, еле отбился...Хотя дело, конечно, не в охотниках. Просто все-то у меня в ту поры шиворот-навыворот шло. Напугать кого хотел, сам впросак попадал, ну аразило от меня так, что и ныне без содрогания не могу вспомнить...Так бы, думаю, и сгинул, кабы не Баба Яга. Увидала она такое дело,сказала:чую, леший, что-то тутне чисто. И ну,давай, меня крутить, вертеть, на солнце разглядывать.А потом, как на весь лес закричит: «Вот я вас, вредных, сейчас головешкой-то раскаленной, начиная с первого, ожгу! Вот я вас, окаянных, кончая двенадцатым, прижучу! А ну кыш отсель!» Мне страшно стало, а им, видать, еще страшней. Соскочили с меня, стоят плечом к плечу, дрожатна ветру,трясутся.

– Кто стоят, дрожат, трясутся? – спросил Леха.– Неужто злыдни?

–Они. Все, как один, двенадцать родных братьев!

–Что вы говорите?!

– Ну, тут, конечно, потеха знатная началась–столько времени прошло,до сих пор приятно вспоминать. Уж как мы злыдней этих по лесу ни гоняли, уж как мы их по пояс в землю ни вгоняли, уж как мы над ними ни измывались, ни куражились, ни тешились, а всеодно мало казалось, хотелосьеще что-нибудь смешноесотворить.

– И что вы с ними сделали? Погубили?

– Знали б как погубить, исказнили[7] б, даже не сомневайся! А так как не знали,не могли, в кисетобратно запихали да строго-настрого наказали старичку-боровичкуихподальше от лесаспровадить.

– И что он сделал?

Леший пожал плечами. Сказал, что старичок-боровичоккисет со злыднями в кошелку какого-то бедолаги-грибника подложил.

– А злыдни – вот ведь паразиты какие!– нам даже оттудова, из кисета,грозились. Пожалеете,пищали, что с нами связались! Мы, дескать, вам лесовикам еще отплатим, еще попомним обиду нашу.

Леший ладонь в фонтан опустил, на развеселившуюся рядом детворузадумчиво поглядел, сказал, что, похоже, вчера вечеромтого самого бедолагу-грибника в кафе повстречал.

–Он за соседним столиком спиной ко мне сидел, сообедничал[8]–водичку из бутылочки хлебал, да салатиком постным закусывал.

–Что вы говорите! – ахнул Леха. –А как вы догадались, что это он?

Леший ответил: по запаху.

– От него разило, как от меня тогда.

– Кислотенью?

– Да нет!– поморщился леший. –После того, какзлыдни на менянапали, от меня по-другомуразило– ты не путай!

–Как?

–Как, как? Безпроторицей[9], должно быть. Бедностью.

–Как вы сказали? Безпроторицей?

Леший глаза прищурил, на солнце посмотрел. Сказал, немного подумав, что у каждой людской избы есть свой особый ни с чем несравнимыйдух.

–Другого такогово всей деревне не сыщешь, сколько б дворов в ней не было. И только у бедняков духодинаков...К таким иной раз войдешь,глянешь:вроде, все, как у всех: щи в печи, на столе калачи. А принюхаешься, почуешь запах пустого хлебного ларя,поймешь, что ищи-тов печи, небось,несолоны, и калачи-то на столе, видать,со звонцом[10],и из нужды-тохозяевамвеквыбираться– не выбраться... Таквот и от меня в ту поры разило. И отбедолаги-грибника, которому старичок-боровичок кисет со злыднями подложил, тоже так должно разить.

Тут мимо резвившейся у фонтана детворы стая бродячих собак пробежала. Одна из них с черными пятнышками над глазами внезапно остановилась,намальчика, в мяч игравшего,посмотрелаи припустила за ним вдогонку. Тоткакее заметил –заплакал, закричал. Другие дети тоже закричали, заплакали. И взрослые от страха за своих детей заорали, руками замахали. И собаки, испугавшись поднявшегося крика, зарычали на всех подряд, того гляди,накинутся, начнут в клочья рвать.

Не понравилось лешему то, чтов поднявшемся шуме-гаме его голос потонул.

Встал он в полный рост. На собак грознозыркнул,зыкнул, кулак огромный показал.

Те, как его увидали, зык услыхали, хвостыподжали, на полусогнутых лапахпрочь попятились.

Дети сразуреветь перестали, в объятья родителейкинулись. Родителиобъятья раскрыли, навстречу детям бросились. Всеобнимались, целовались, радовались. Итолькоодин господин в серой шляпе никого не обнимал, ни целовал –к лешемупристал. Шляпу перед ним приподнял, голову приклонил, представилсячесть по чести:

–Валентин Валерьянович из Пригородного. Будемте,значит, знакомы.

– Чего надо? –вежливо поинтересовалсялеший.

–Хотел поблагодарить за своевременное вмешательство. Здорово вы жучек прижучили, очень мнедаже понравилось...Расскажите: как вам это удалось?

Приятно лешему такие слова слышать. Он плечами скромно повел, глаза потупил, сказал, что,ежели дотошно разбираться,ничего мудреного в этом деле нет. Надопросто тех, кого хочешь напугать, сильно невзлюбить, и тогда, те, кого сильно невзлюбил,сами тебябояться будут.

–Ауж как я собактерпеть не могу, особливо двоеглазок, каждыйв лесу знает!

– Да, да, да! – закивал Валентин Валерьянович с довольным видом. –Удивительно, как всёпросто!А скажите, пожалуйста, этот ваш метод на змей действует? В том смысле, смогли бы вы, ну, скажем, так их запугать, чтобы они,гады,кусаться не вздумали?

Хотел леший ответить, да не успел–к немудва полицейских подошли, документыпредъявить потребовали.

– Какиедокументы?–опешил леший.– Не брал я ничьих документов.

Онеще не знал, кто такие полицейские, чего от них ждать, ночутьем зверинымисходившую от нихопасностьсразу учуял.

–Он правду говорит, – подтвердил Леха. –Нет у него никаких документов. Он леший.

Полицейские в ответ руками развели: дескать, нет, так нет, и предложиливместе с ними в отделение проследовать.

Тут в разговорВалентин Валерьянович вступил.Сказал, что артист по фамилии Леший –известныйукротительодичавших зверей– документов с собой не носит, потерять боится.

– Как, впрочем, и всемы – почитатели его таланта.

Родители детей тут же хором подтвердили: да, дескать,правильно:он – укротитель, а мы все, как одинего почитатели без документов.И дети родителейтоже самоесказали. И Леха.После чего за спину Валентина Валерьяновича спрятался, принялся оттуда за тем, что происходило в парке дальше наблюдать.

Ну а дальше произошло то, что и должно было по задумке Валентина Валерьяновича произойти. Полицейские под нажимом родителей с детьмиот лешего отстали,за доставленное беспокойствоизвинились. А перед тем, как проститься, посоветовалипритакой физиономии паспорт с фотографиейвсегда с собойносить.

–Чтоб никаких недоразумений впредь не возникало.

Детис родителями вслед за полицейскимитоже вскоре разошлись. ОдинВалентин Валерьянович никуда не пошел –рядом с лешимстоять остался.

Сказав: хорошо все то, что хорошо кончается, повторил вопрос: можно ли змей запугать так, чтоб они кусаться перестали.

– Отчего ж нельзя, – ответил леший. – Любую тварьзапугать можно. И гадов тоже. Да только чего их пугать, ежели они сами всего на свете боятся?

После чего еще раз полицейскимвослед поглядел, еще разоблегченно выдохнул, сказал, что жизнь – штука, конечно,приятная,воттолько пользоваться ею надобно так, чтоб и самому было хорошо и другим не страшно.

– А не так, как полицейские сгридней. Сами шуток не понимают и другим проходу не дают.

Валентин Валерьяновичсогласно кивнул. Сказал, чтожизнь хороша здесь, в уютном теплом парке, а нев тюрьме, куда его, дрессировщика, стражи правопорядка чутьне заточили.

–А стены там, говорят,склизкие, полы под ногамихолодные, оковы на руках железные. В нее попадешь, на волюужене выберешься– даже не мечтай.

Передернуло лешего от таких слов. Он еще раз водичку из бассейна хлебнул, еще раз на солнышкоглянул ипригласилВалентина Валерьяновича в лесу погостить.

– Всё, что хочешь, для тебя, мил человек, сделаю за то, что от полицейскихменя оборонил. Хочешь: стада лисиц, куниц нагоню, хочешь, у недруга твоего дорогуукраду, под выскорью[11]прикарну[12]. А хочешь: елью мохнатойпокажусь, белым мхом расстелюсь, только ты, Валентин-свет,уж будь добр, не хвастай моим уменьем, не кажи меня твоим товарищам – не товолюшку на неволюшку наведу, худо тебе придется!

Валентин Валерьянович в ответ толькогрустно улыбнулся. За приглашение лес посетить, поблагодарил, сказал, что проблемы серьезные,дела скорбные, в городе его цепямистальными держат, вырватьсяне дают.

–Чтотакое? –деловитоосведомился леший. – Ну-ка,мил человек, давай, сказывай! Чем смогу, помогу, как ты мне чемсмог помог– я благодарный.

– Не беда со мной приключилась, а одно большое несчастие, –начал свой печальный рассказВалентин Валерьянович. – Доченька-дочурка моя заболела. А я вместо того, чтобей, бедной, помочь, банкирабогатого богаче прежнегосделал.

– Какого банкира?

– Медяшкина... Слышал о таком?

– Нет, – покачал головой леший.–Кто это?

– Самый большой кровопийца в городе. Узнал он про то, что я для моей больной доченьки-дочурки средство верное нашел – магический камень от всех болезней, рубином называется– и подослал ко мне этих...не знаю, каки назвать-то...

–Гридню в галстуках? – подсказал леший.

– Ну да,типа того, гридню...В общем, вдесятером они на менянапали,рубин-каменьотобрали... Всего-тодва кварталадо дома не дошел,всего-тодве улицыне донес.

Заплакал Валентин Валерьянович, горючими слезами залился.Из кармана платочек беленький вынул, слезы на щекахмокрыевытер, сказал, что доченьку его дочуркутеперьуж, видно,не спасти, потому как ни в больницу её не кладут, ни доктора с кандидатамине берутся лечить, выхаживать.

Услыхав о том,возжелаллеший справедливости. Рукава пиджачные закатал, сапоги устюжские подтянул, усмехнулся усмешкой недоброй – злой. Велел егонемедлясбанкиром Медяшкиным свести.

–Поговорю с ним по-плохому, коль по-хорошему он уж, видать, не понимает!

– У-у-у! Куда тебе! – махнул на него рукой Валентин Валерьянович. –Гридни взялиза правило толпой многочисленной его охранять,никого без разрешения на пушечный выстрелк нему не подпускать.

Удивился леший: как, мол, так.

– Что за правило такое? Сколько лет живу, а доселео такомдаже не слыхивал.

– Правило это,самое что ни на есть обыкновенное, – вступил в разговор Леха. – Закон сохранения называется. Чем больше людям пакостишь, тем большелюдей для охранытребуется.

Леший над словами Лехиными задумался. Хотел опять что-нибудь умное сказать, однаконичего умного, как назло, на умопять не приходило. А приходило на ум однозло – найти, схватить, в клочья разорвать.

– Так что же теперь, Валентин-свет, делать-то?

Валентин Валерьянович предложил ради спасения доченьки-дочурки рубин этот как-нибудь выкрасть, тем более что место, где Медяшкин его прячет, всему городу хорошо известно.

– И гдеж он его прячет? – спросил леший.– Небось, в земле под спудом[13]?

–Да нет. Он его прячет всвоем особняке, в террариуме со змеями.

–Что значит, втеррариуме?

–Это значит, в стеклянной коробке без крышки.

Не понял леший, что значит: в стеклянной коробке без крышки, но переспрашивать не стал, невежества своего постеснялся. О другом решил спросить:

–Зачемворованный каменьв террариуме прятать, ежеликакие-нибудь незваные гости его могутувидатьдакуда неследует донести?

Валентин Валерьяновичответил: именно для того, чтобы гости –званные и незваные–этот камень моглиувидеть и позавидовать ему, Медяшкину, он, Медяшкин, его в прозрачный террариум и поместил.

–А чтобыгости–сплошьбанкиры с финансистами –рубинпопривычке не стащили, не обналичили, в офшор не перевели, змей ядовитыхтуда напустил.

После чегогорестно вздохнул, глазапотупил, спросил жалобным голосом: согласны ли они его дочери-дочурке помочькамень магический вернуть.

Лешийбез колебанийответил:

– Согласен!

Лехасекунду-другую подумал, или просто сделал вид, что подумал, и тоже согласился рубин-камень вернуть,а заодно порушенную справедливость восстановить.

[1] кокора – коряга, пень

[2] отроковица - девочка подросток

[3] лопотьё - платье, верхняя одежда

[4] западина - впадина, яма

[5] заячья говядинка - зайчатина

[6] ушкан - заяц

[7] исказнить – казнить, измучить, истерзать

[8] сообедник - сотрапезник

[9] безпроторица - безысходность

[10] звонец – вид сорной травы в хлебе

[11] выскорь – выкорчеванное с корнем дерево, бурелом

[12] прикарнать – погубить, истребить

[13] под спудом – в скрытом месте

Глава 7. Похищение рубина

Пока Леха с лешим в кустах прятались, Валентин Валерьянович вдоль забора, окружавшего особняк банкира Медяшкина,медленно прохаживался. У калиткиостановился, в замочную скважину одним глазом глянул,двеспицы воткнул, дверьотворил и лешего с Лехой к себеподозвал.

– Здорово это у вас получилось, –похвалилЛеха. –Откуда такое мастерство?

–Да так, –усмехнулсяВалентин Валерьянович. –Случайно вышло.

Во дворе было тихо и светло. Справапод светящимся фонаремажурная беседка виднелась, слева в бассейне черная вода под ветерком лениво колыхалась, спереди расстилалась прямая дорожка к особняку.

Едва Валентин Валерьяновична нее ступил, как из-за беседки свора черныхсторожевых псов выскочила,зубы оскалила, зарычала.

Валентин Валерьяновичтоже молчать не стал,«Помогите!»– закричал.

Пока Леха соображал, что делать, куда бежать, леший на пса, что громче всех рычал,зыкнул, в глаза ему зло зыркнул, погрозил мохнатым кулаком:

– Вот я те!

Пес, как зык лешего услыхал,кулак увидал,на месте застыл, потом назад попятился.Другие псытоже назад попятились–тоже пожалели, что ни на технапали, не тогда, когда надо растявкались.

Установил леший во дворе тишину-порядок, кВалентину Валерьяновичу подошел, на ногах устоять помог. Левой рукой локотокподдержал, правойплечоприобнял, повелелв дом вести, показывать, где банкир, кровопивец, рубин-каменьпрячет.

– Уж больно дочери-дочурке твоей его снести не терпится.

Валентин Валерьяновичв ответ благодарно улыбнулся. Испарину на лбе платочком промокнул, дрожь в коленках унял, сказал, чтос самого детства имелискреннее отвращение ко всему, чтона бегуцарапало,на лету жалило, под одеялом кусало.После чегоиз кармана план дома вынул, в нижнемуглу которого надпись «Гражданпроект» стояла,приказалстеклянную дверь искать.

– От нее, – пояснил, –прямой коридорв гостиную с террариумом ведет.

Дверь, о которой речь шла, из дома прямо во фруктовый сад выходила. Валентин Валерьянович спицами в ее замке поковырял, отворил, сам внутрь вошел и Лехе с лешим войти предложил.

Сказал, что можно ничего не бояться – здесь их никто не услышит.

– В доменикого нет. Всееще днемуехали. Так что, не стесняйтесь, заходите!

Перед тем, как войти,Леха спросил: как это ему удается так ловкозамки открывать.

–Или вам снова,скажете,повезло?

Валентин Валерьянович ничего не сказал,только руками удивленно развел. На часы весело глянули предложилрубин идти искать, справедливость восстанавливать.

Рубин, размером с небольшое куриное яйцо,лежал на атласной подушке внутри стеклянного террариума, днище котороголенивоизвивающиесягадюки устилали.

Леший руку к нему протянули тут же одернул, будто к углям прикоснулся.

– Ишь ты,какойгорячий!

Рубинот прикосновения угрожающе вспыхнул,холодным светом замерцал.

– Ну что вытам тянете?–Валентин Валерьянович заныл. –Скорей, давайте!

– Не могу! Ледяной, а жжет, как огонь.

Не стал Валентин Валерьянович дожидаться, когда леший в себя придет, руку в порядок приведет, самк террариуму подошел.

Увидев его, гадюки головы подняли, угрожающе зашипели.

Валентин Валерьянович отступил, но не отступился– попросил лешего умение свое показать –гадов диких утихомирить.

Гадюк, как было прошено,леший утихомирил, а рубин опятьвзять не смог – опять холодом до костейобжегся.

Расстегнул он ворот рубахи, жалобно сказал:

–Неможется мне что-то. Будтокто воздухиз груди высосал.

Валентин Валерьянович на наручные часы посмотрел, с ноги на ногу в нетерпении переступил, предупредил, что времениу нихпочти не осталось.

Леший с духом собрался,еще один шаг к террариуму сделал. Но снова покачнулся, за Лехино плечосхватился,голову на грудь уронил.

Прошептал, чтосила могучая лесом выкормленная его вконец покинула –дышать нечем стало.

–Ну что жевы? –Валентин Валерьянович чуть не заплакал. –Давайте, хватайте его!

–Не могу, мил человек...

Поняв, что от лешего проку боле нет, Валентин Валерьянович руки к потолку воздел, слезным голосом воскликнул:

–Ну чтоза непруха такая!Вот он, камешек, берида беги, так нет же... Что же делать, что же делать, что же делать?Ничего в голову не приходит...

– Надо усилия нашиобъединить, –посоветовал Леха.– Может, тогда чтополучится.

– Что ты сказал? Объясни!

Не стал Леха ничего Валентину Валерьяновичуобъяснять. Ладонь свою на лапище лесовика наложил, в террариум опустил и, дождавшись, когда гадюки испуганно пригнутся, камень взял. В воздух подбросил, на лету поймал, сказал, что ни капельки-то он не жжет.

– Вам это, дядя леший, почудилось.

Не в силах возразить, леший только головой качнул.Прошептал:

–Мне бы, братцы, в лес сейчас...где ветер шумит...где волки воют... где травка моялюбимая растет...

Вспомнил он ее – прямую истройную – протяжно вздохнул. Поправил в петлице пиджака малиновый цветочек с ее стебелька – слезинку уронил.

Промолвил жалобно:

– Домой... в лес хочу.

Леха рубин Валентину Валерьяновичу передал, сам к лешему подошел. Спросил, чемон может помочь.

– Выведи меня отсель, –хныкнул тот. –Душно мне... Душа будто в силках томится...

Помог Леха лесовику– плечо подставил, к выходу повел.У порога, из сил выбившись, передохнуть предложил.

–Ничего-ничего, Леха,– словно в бреду пробормотал леший. – Потерпи чуток... Вот вернемся в лес, я тебя отблагодарю,в рощицусвою сведу... Покажу, как глухари токуют... как лиса учит щенят мышковать... как лоси воду из ручья пьют... Ты когда-нибудь видал, как лоси воду из ручья пьют?

Покачал Леха головой из стороны в сторону, сказал: нет.

– Да ты что? Ну, значит, ничего-то ты, паря, в своей жизни тогдане видал... А вот яне раз тому свидетелем был... Согнут они ноги тонкие... накрай бережка зеленого опустятся... головуприклонят...ноздрями поведут туда-сюда изашлёпают губой по воде– глаз не оторвешь...

Погладил Леха лешего по плечу. Сказал, что они обязательно все это увидят, надо только постараться лес спасти.

– Постараемся, – открыл глаза леший. – Мне б сил каплю, да воздуху глоток...

Тут с улицы протяжный вой сирены раздался. Леха с лешим одновременно в окно посмотрели, бегущих по дорожкек дому людей с автоматамиувидели, ахнули:

«Полиция!»

Вскочил леший на ноги, закричал:

– Где рубин-камень?

– У Валентина Валерьяновича.

– Где Валентин-свет?

Оглядев комнату, Леха недоуменноплечами пожал.

– Не знаю. Только что был здесь... Похоже, ушел.

–Как так!Не может того быть! Это ж первый приличный человек, какого я доселевстречал!

Хотел леший добавить про то, какой Валентин заботливый отец, да не успел – Леха егоза рукусхватил, к выходу потащил.

Вышли они в коридор и совсем растерялись– впереди огоньки фонарей заверкали, позади – ботинки угрожающезастучали. Куда идти?

– Что дальше? – крикнул леший.

– Идите сюда, – ответил чей-то детский голосок.

– Куда сюда?

– Сюда!

В тоже мгновениеодна из многочисленных дверей в коридоресама собой открылась.

– Бегите по ступенькам вниз!Я буду сопровождать!

– Ктоя?–подняв голову, спросил леший.

– Я. Барабашка.Спускайтесь вниз,не сворачивайте.

Ринулись Леха с лешим в открытую дверь. По тесной лестнице сбежали, узкую комнату пересекли,оказались в освещенном гараже с автомобилями.

– Барабашка! Дальше что?

–Садитесь в «Порше» иезжайте. Я сейчасворота открою!

Прежде чем последовать примеру Лехи,севшего за руль красного автомобиля с эмблемой скакуна на капоте,леший невидимому барабашке рукой помахал, за помощь поблагодарил.

– Не за что, – ответил тот. – Мы ж, боженята, должны помогать друг другу. Правильно?

– Правильно. И все равно, спасибо, брат!

– Если еще что понадобится – зови. Нас в городе много.

– Договорились. Коли нужда появится – обязательно позову.

Прыгнул леший в автомобиль. «Порше» рассерженным голосом взнузданного жеребца взревел во весь голос и на глазах изумленных полицейских красной ракетой из открывшихся настежь ворот гаража банкира Медяшкина вылетел.

***

Долго после этого случая леший не мог в себя прийти. Сидя на скамейке парка, он весь вечер то громко кряхтел, то шумно пыхтел, то вздыхал невесело. Наконец, не выдержал, сказал:

– Ну, надо же! Ушел, даже слова доброго на прощанье не вымолвил.

– Это вы про кого?– спросил Леха. –Про Валентина Валерьяновича?

–Про кого ж еще-то? Про него, неблагодарного.

Леха пренебрежительно махнул рукой. Сказал, что Валентин Валерьяновичникогдау негоособого доверия и не вызывал.

– Онвсегда мне каким-тонеискренним казался,ненастоящим.

– Это да, – согласился леший.–Это в нем есть... Зато вспомни, как он доченьку свою дочуркулюбил. Не каждый, доложу тебе, на такое способен.

С тем, что Валентин Валерьянович свою дочь любил, Лехаспорить не стал, однако заметил, что все взрослыеневзрослыхдолжны любить, жалеть, защищать, причем, не только своих, но и чужих тоже.

Леший сначала согласился – так-то оно, дескать, так – потом не выдержал – возразил. Сказал, что «должны» и «обязаны», не одно и то же.

– Что вы имеете в виду? – спросил Леха.

Леший сказал, что имеет в виду некоторых отцов-матерей, которые по лютой злобе иливящему[1] недомыслиюдетей своих проклинают.

–И что?

– А то, чтонекоторые из нихсразу после этого ко мне попадают. Я их, конечно, наравне с лешенятами моимиуму-разумуучу, воспитываю, как умею,да только, чую, не впрок им мое учение идет.

– Что так?

– А так... В школу, если они к папке-мамкепотомвозвращаются, ихпочему-тоне берут–прочь гонят, сверстники с ними не играют –чураются, соседисторонятся– поврежденными обзывают. А чего их чураться? Они жнормальные дети, почти, как мои лешенята– малость,что слабей, да шаловей.

Хотел Леха лешему высказать все, что о нем, как о воспитателе думал, да не посмел. Решил, что главная вина все-таки на горе-родителях лежит, которые по глупости своих детей прокляли.

Отвернул он лицо в сторону, газету кем-то забытую со скамейки взял да уткнулся в нее так, будто век ничего, кроме магазинных вывесок не читал.

Леший решил не мешать. На яркий фонарь сквозь ресницы лениво посмотрел, зажмурился, сказал, что как бы там ни было, а зла на Валентина он не держит.

– Сам посуди: чего на него, неблагодарного, обижаться? Дело он свое, родительское, сделал, рубин-камень для дочки-дочурки добыл –теперь пущай она живет, здравствует, отца своего улюботворяет... Правильно я говорю?

Леха сухо кивнул, дескать, правильно. Потом газету к глазам поближе поднес, сказал:

– Нет.

– Как так нет?

Не привык леший к тому, чтоб ему перечили, не соглашались, сам привык всем перечить, ни с кем не соглашаться.

Оторвал онгазету от Лехи–Леху от газеты, на головуему нахлобучил и, предельно вежливо, не фырча, не рыча, лишь слегка повысив голос, повторилвопрос:

–Так я правильно говорю? Али как?

Снял с головы своейЛеха газету. Лешему под нос сунул, предложил прочесть то, что в ней написано.

Поскучнелот такого предложения лесовик, погрустнел. Глаза стыдливо отвел,буркнул, чтоеще не обзавелся дурной привычкойрезы, черты, буквыбез надобности читать,глаза лишний размозолить.

– У нас в лесубез букв прожитьможно, абез глаз– никак. Понимать должен.

– Это японимаю. А вот вы понимать того, что нас обманули, кажется,вовсе не хотите!

– Как так обманули!– вскочил со скамейки леший.– Когда? Где? Кто посмел?

–Кто, кто? Любимчик вашВалентин Валерьянович! Кто ж еще-то?

Посмотрел леший Лехе в глаза, словно по их выражению догадаться хотел, о чем речь пойдет. В сторону газеты кивнул, дескать, давай, читай, пока по шее не схлопотал, и обратно на скамейку сел –слушать.

Леха газету ребром ладони торопливорасправил, к фонарю придвинулся, чтоб больше светаот лампына нее падало,прочел:

«...загадочная история с приобретением банкиром Медяшкиным крупного рубина, продолжает обрастать скандальными подробностями. Как нам стало известно из достоверных источников, рубин, обладающий, по мнению эзотериков, способностью отпугивать злых духов, принадлежит к коллекции так называемых «рубинов Максимилиана», и был поднят «охотниками за сокровищами» с затонувшего парохода «Мерайда». Если это так, а то, что это так, сомнений практически не осталось, господину Медяшкину в скором времени, вероятно, придется ответить на ряд неприятных вопросов, связанных с приобретением и ввозом в страну похищенных драгоценностей. Впрочем, если обратиться к истории «рубинов Максимилиана», это далеко не самая большая неприятность из тех, что грозит их владельцам. Так, например, немецкий авантюрист Ганс Герман, который в 1851 году привез эти камни из Индии, а потом за немалые деньги продал семейству Габсбургов – правящей в то время династии Австро-Венгрии – был вскоре жестоко убит жрецами ограбленного им храма. Нового владельца рубинов – Максимилиана Габсбурга – императора Мексики – расстреляли после того, как союзные войска, возведшие его в 1867 году на престол, бежали из страны. Но и это не всё. В 1911 году мексиканское правительство, решив вернуть «нехорошие» камни семейству Габсбургов, отправило их в Нью-Йорк на пароходе «Мерайда». Однако до пункта назначения им добраться не удалось – неподалеку от входа в Чесапикский залив пароход в тумане столкнулся с военным американским кораблем «Адмирал Фаррагат» и затонул в пятидесяти милях от мыса Чарльз. Стоит отметить, что суммарная стоимость рубинов на тот момент оценивалась экспертами страховых компаний в двадцать пять миллионов долларов. Однако «Мерайда» – далеко не последняя жертва «рубинов Максимилиана». По данным береговой охраны США еще как минимум два человека погибли во время подводных поисков затонувших камней. О том, сколько их – неудачливых и безвестных «охотников за сокровищами» – не попали в официальную статистику, можно только догадываться...»

Пока Леха читал, леший, не шелохнувшись, сидел, молчал. Когда тоткончил, колено на колено положил, спросил: ну и что?

–То, что рубин нехороший, я и без твоей газеты знаю–вон, до сей поры отдышаться не могу. Ито, что в крови людскойон не раз купался,по немус закрытыми глазамивидать...Я другогоне пойму–Валентинтут при чем?

Леха объяснил.

– Если верить газете и тому, кто ее написал, рубин немалых денег стоит. Откуда они взялись у банкира, понятно–ему взрослые самив кошелькахпринесли, сами,очередь в кассу отстояв,вегокошелеквложили. А вот откуда ониу дядечкииз рабочегопоселка – вопрос. И потом... Вам не кажется странным, что грабитель, я имею в виду Медяшкина,награбленное напоказ выставил?

Леший плечами пожал, сказал, что Медяшкин не только рубин-каменьнапоказ выставил, он еще и богатым домом с нерусскими автомобилями, не таясь, кичится.

– И ничего... Никого это, погляжу, не смущает.

– Это потомуникого не смущает, что дом с иномарками у нас, в России, за награбленноене считается. А вот драгоценный камень с богатой историей, совсем другое дело. Короче! Обманул нас Валентин Валерьянович!Как пить дать, обманул!Никто рубин у негоне отнимал идочку-дочуркуего не обижал–он ее, скорее всего, выдумал, чтоб нас разжалобить.И не порушенную справедливость мы с вамивосстанавливали,авору-домушникупособничали!

Выслушал леший Леху– ни разуне перебил. Потомруками развел, промолвил, обращаясь к газете:

– Эх, Валентин, Валентин, пес смердящий... Я ж тебе –одному единственному человекуво всем городе поверил, а ты... Хуже лесогубов оказался.

– А что самое плохое в этой истории, знаете?

– Что?

–То, что нас с вами, должно быть,уже ищут!

– Кто?

–Полиция сгридней Медяшкина– вот кто!

Не дождавшись ответной реакции на свои слова, Леха ехидным голосом спросил: почему он, дядя леший, не интересуется, с какойцелью их полиция с гридней ищет.

– Сам знаю, – последовал ответ. –Видать, поколотить хотят, изверги.

–Это правда. Да только не вся. Главное, чего они хотят – рубинвернуть.

– Так у нас же его нет!

– А ониоб этом знают? Они знают только то, что видели. А видели онисидевшего за рулем угнанного «Порше»одного паренька, даодного взрослого вдурацкойфуражке.Всё!

Леший на ноги вскочил, спросил: чего ж они тогда сидят-ждут.

– Бежать надобно!

– Куда?

– В лес, вестимо!

– А когда лес вырубят, куда бежать прикажете?

Ответить на этот вопрос леший, не смог. С головыкартуз снял, волосами тряхнул, очамисверкнул,сказал, что из леса ему подаваться некуда – кругом, куда ни кинь, одни поля голимые.

– Ну вот, – вздохнул Леха. – Значит, первым делом надо лес спасать. Лес с Борькой и дедом Егором спасем, тогда и будем думать: куда бежать.

– Так ведь поймают нас, Леха! Поймают и поколотят! Сил-то у меня здесь, в городе, совсем нету, постоять за себя нечем!

– Значит, надо сделать так, чтоб нас не поймали, не поколотили – то есть, выход какой-нибудь найти.

Задумался над этими словами леший, в себя ушел. Брови к переносице сдвинул, темечко почесал, спросил:может,имдля начала стоитВалентина-домушникасыскать.

–Сыщем его, поколотим, рубин отберем,Медяшкину вернем, пущай он, мироед,им подавится.

Решив, что говорить тут больше не о чем– все, что надо,было имсказано –картуз на голову водрузил, рукава пиджачныезакатал, велел Лехесо скамейки подыматься, в город идти.

Леха согласно кивнул, дескать, хорошая мысль, дельная, но при этом даже не шелохнулся. Спросил: знает ли он,дядя леший, сколько народув городепроживает.

– Нет. Сколько?

– Миллион.

–Да ты что! – ахнул леший. – Неужто целый миллион?

Опустился онна скамейку, принялся в уме прикидывать, много ли живности в еголесу обитает. Всех, кого мог,счёл: боженят, зверей, птиц. Не поленился, грызунов созмеямиприсовокупил, а все одноменьше получилось.

– Это ж сколько вам еды-воды надобно? А ягод? А грибов? А дров?Прорва!

–Вот... А теперь скажите, как среди миллиона людей нужногонам человека найти?

–Даже и не знаю. А, вправду, как?

– По адресу. Каждый дом свойадрес имеет. Найдем дом, найдемчеловека. Адрес свой Валентин Валерьянович назвал, если, конечно, не солгал–поселок Пригородный. Но пешком мы туда не дойдем – далековато будет.И к «Порше» возвращатьсянельзя –его, должно быть,полиция уженашла. Поэтому... – Леха ноги вытянул, глаза закрыл, – предлагаю, пока автобусы ходить не начали, вздремнуть немножечко.

Хотел лешийвозразить, да опять не знал как. В глубокой задумчивости вдоль аллеитуда-сюда прошел,носком устюжского сапога подошвуЛехиного ботинка тихонечкотронул, спросил вежливо: чего они будут делать, ежели Валентин – пес смердящий –им соврал.

– ЕслиВалентин Валерьянович солгал, – не открывая глаз, ответил Леха, – в институт «Гражданпроект» пойдем. Там будем его следы искать.

– Почему там?

–Потому, чтоу негона руках был план дома, выполненный в этом институте.

– И что?

– А то, чтоон либосам его оттуда вынес, либо кто-то изсотрудниковпомог. То есть, и в том и в другом случае егодолжны там знать... Я понятно объяснил?

Леший молча кивнул, дескать, понятно. С уваженьем наЛеху поглядел и молча, дабы не потревожить, в сторонку отошел.

[1] вящий - большой

Глава 8. Злата

Проснулся Борька оттого, что по полянке еще один всадник проскакал. Лицо, волосы у него были белыми, одежда белая и сбруя на белом коне сверкала подобно выпавшему под утро рождественскому снегу.

Борька снова не испугался, только пуще прежнего удивился.

«Кто же этопроскакал? А главное, куда и зачем?»

Однако настоящее удивление он испытал, когда девушкуповстречал, что на соседней полянке цветы рвала, венок плела да песню вполголоса пела.

Песня была грустная, красивая, на старинный манер.

У ворот берёза зелена стояла,

Веточками махала.

На той берёзе русалка сидела,

Рубаху просила:

«Девушки, молодухи, дайте мне рубаху

Хоть худым худеньку

Да белым беленьку...

Слушал Борька девочку-певунью, а сам думал-гадал: откуда она взялась и как здесь, в этой глухомани, очутилась. Осмотрел её с головы до ног, а как в глаза глянул – обо всём, что думал, забыл, настолько она ему приглянулась. Не тоненькая, не толстенькая, не высокая, не низкая, а как раз такая, какая надо, и возраст подходящий – не молодой, не старый. На головке – кудри золотоволосые, на ножках – сапожки красные, в глазах – океан бескрайний без дна и спасительных берегов.

Девочка взгляд его поймала – осеклась. Венок за спину спрятала, глазки потупила, спросила: не напугала ли его часом.

Борька солгал: нет.

– А песня моя тебе понравилась?

Борька честно признался: да.

– Хочешь еще послушать? Я не допела.

– Хочу.

Улыбнулась ему девушка улыбкой ласковой, нежной. Подбородок приподняла, губки малиновые приоткрыла, продолжила тихим голоском:

На Греной неделе на кривой берёзе

Русалки сидели,

На девок глядели:

«Девочки-сестрички,

Дайте нам споднички,

Молодички-лебёдки,

Дайте нам намётки.

Допела девочка песню свою, венок из-за спины достала, сказала, цветы тонкими пальчиками перебрала, что для суженого своего плела.

– Вот спущу вниз по реке,кто первымего найдет, тот суженым моимстанет.

Усмехнулся Борька. Головой из стороны в сторону покачал, сказал:

–Это вряд ли.

– Почему?

– Реки здесь нет.

Девочка с немым удивлением на Борьку уставилась – не поверила тому, что во всём большом лесу одной маленькой речки для её венка не найдется.

Борька молча кивнул: дескать, так оно и есть –я не лгу, и снова тем же вопросом задался: кто она такая, что здесь делает, куда путь держит.

– Ах, как жалко! –Девочка руку с венком опустила, пригорюнилась. –А я так надеялась.

– Не переживай. Если хочешь, я тебя к реке как-нибудь сведу.

–Своди.

– И сведу! Только не сейчас. Сейчас я другим делом занят.

Рассказал он девочке обо всем, что с ним и с его другом Лехой приключилось –и про лешего, и про птицу Гамаюн, и про ее пророчество вещее. Одного рассказывать не стал: что с ними станет, если Леха из города ни с чем вернется.

Девочка, как рассказ услыхала, меч-траву найти загорелась.

–Ты возьми, –попросила, –меня с собой. Увидишь, я тебе пригожусь.

Обрадовался Борька – о спутнике таком он даже мечтать не смел.

Однако не сразувзять согласился– потом. Сперва брови нарочито нахмурил, важный вид принял, протянул задумчиво:

– Ну, не знаю... Надо бы разрешенье у мамки с папкой твоих спросить. Кстати, где они?

Хотела девочка ответить, да видно забыла, что сказать собралась. Венок на голову возложила, лобик наморщила, о меч-траве стала говорить.

– Я вот чего думаю... Неспроста ее люди именем таким нарекли. Видать, листья у неё или что другое острое.

Борька спорить не стал. Спросил только: как её саму звать.

– Златоцветой – ответила девочка. – Или Златой... А тебя?

– Борей. Можно Борькой.

Как бы пробуя слова на вкус, девочка дважды повторила: «Боря-Борька. Боря-Борька». Потом подумала и сказала, что будет его Борей звать.

– А я тебя Златой.

– А я тебя Борей!

– А я Златой!!

– А я Борей!!!

Они расхохотались. За руки схватились, хотели побежать, да тут вдруг третий всадник мимо проскакал– сам из себя весь красный, конь под ним тоже красный и сбруя на коне была ослепительно красного цвета.

Борька аж глаза зажмурил, ладошкой веки прикрыл.

Воскликнул:

– Да кто же это! Что за чудеса такие?

– Это не чудеса! Это красно солнышко мимонас промелькнуло!

– А черный всадник тогда кто?

– Черный всадник – ночь тёмная!

– А белый?

– День ясный!

– А... а... а синий?

– А синего нет! Ты меня обманываешь!

Они снова рассмеялись, крепче за руки взялись ивдоль опушки вслед за красным всадником побежали – посолонь.

Случилась с Борькой победка – беда маленькая, локоть веточкой проколол. И веточка вроде была тоненька, и ранка невелика чуть больше осиного укуса, а крови целая струйка натекла. Злата как её увидала, заволновалась, засуетилась. Сказала, чтоб не заболеть – не умереть, ранку надо немедля вымыть, вычистить.

Не успел Борька возразить – дескать, всё само собой до свадьбы заживет – как она язычком её со всех сторон облизала, губками закупорила. Минуты через три губки от ранки оторвала, на руку кивнула: полюбуйся, мол, ни следа, ни пятнышка не осталось.

Посмотрел Борька на то место, где ранка была – и впрямь всё как есть заросло, кожицей тоненькой затянулось – только красная точка посреди локтя виднелась. Одно плохо –голова отчего-то кружиться стала, да пить сильно захотелось.

Поблагодарил он Злату за заботу, похвалил за умение-мастерство. Фляжку с водой из котомки вынул, выпил.А как воды выпил, голод почувствовал. Недолго думая, харчи под березой на платочке разложил, предложил Злате рядом сесть, яичко съесть.

– Нет, нет, спасибо! – ответила та. – Я сыта.

Борька уговаривать не стал – нет, так нет. Яичко от скорлупы очистил, посолил, сам с удовольствием скушал. Только к другому яичку руку протянул, как голос женский над собой услыхал.

– Ах, Боря, Боря. Бедный мой мальчик.

Борька голову поднял, посмотрел: кто это.

«Ба! Никак Гамаюн вернулась?»

Пригляделся внимательней к сидящей на березовом суку женщине-птице и понял: нет, не Гамаюн – хоть и похожа на неё, но все ж не она – другая, куда как краше.

– И всё-то ты, Боря, хлопочешь, всё кого-то спасаешь, а невдомёк-то тебе, бессчастному, что тебя самого спасать надобно.

– Я знаю, – вздохнул Борька.

Женщина-птица, крыльями взмахнула, на нижнюю ветку перелетела.

– А ты знаешь, что ждет тебя в будущем, что случится в настоящем? Хочешь, расскажу, покутной нитью[1] свяжу, что было с тем, что будет, что посеяно с тем, что на беду тебе взросло, что вынашивал ты в сердце своём с тем, что раньше срока по несусветной дурости в себе сгубил...

Долго говорила женщина-птица, проникновенно говорила, скорбно. А Борька слушал и млел – то корабликом на волне ее голоса качался, то на гребеньподнимался, то дышал им, то задыхался да ко дну неуклонно шел... Солнце для него всё темней и темней светило, голос всё глуше и глуше звучал, дно становилось ближе и страшней...

– Боря! Боря! Очнись! – раздался отчаянный голос Златы.

...всё темней...

– Боря, миленький! Открой глаза!

... всё глуше...

– Пожалуйста! Очнись! Не уходи!

... всё страшней...

– Ах ты, карга[2] некошная[3]! А ну замри, покуда я тебя орясиной[4] не огрела!

Схватила Злата с земли тяжелый сук. Подняла изамахнулась на женщину-птицу.

Та от испуга последними словами своими подавилась. Лапки торопливо согнула, крылами судорожно взмахнула, полетела над дубравами густыми, чащобами непролазными, полянами земляничными – подальше от злой девчонки с тяжелой орясиной в руках.

Улетела женщина-птица, и будто морок с земли спал. Сразу день просветлел, лес повеселел, птички запели громче, смелей да слаженней.

Одному Борьке было по-прежнему худо. Он голову тяжелую к небу поднял, губы иссохшие облизал, пробормотал как в бреду:

– Горе мне... Раньше срока по несусветной дурости сгубил... Жить неохота.

Отбросила Злата сук в сторону. К Борьке подошла, пощечину ему за такие слова отвесила.

– Очнись, наконец! Ну же! Будь мужиком!

Борька глаза осоловелые шире приоткрыл, вокруг себя рассеяно глянул, спросил: что с ним.

– Птица Сирин тебя чуть не сгубила, в подземелья мрачные неувлекла! Вот что!

– Птица Сирин? Странно. А мне было так хорошо с ней, так приятно, сладостно... Где она? Я хочу её дальше слушать!

– Ну, уж нет! Один раз я тебя спасла, другой раз не буду!

– Где она?!

Вместо ответа Златка на него рукой рассержено махнула, в сторону отошла.

Борька тут же вскочил, вслед за ней побежал, птицу Сирин вернуть потребовал.

Долго, чуть ли не до самого вечера, он покоя девочке не давал – ныл, просил показать, куда птица Сирин улетела. К вечеру успокоился, а когда на одной неприметной полянке, где земляника размером с клубнику росла, на странную круглую площадку наткнулся, окончательно в себя пришел.

Площадка в двадцать шагов была когда-то неглубокой канавкой окопана. Внутри шесть валунов лежали да еще один – самый крупный – в центре на попа стоял.

Коснулась Злата его ладонью, задышала часто.

– Что с тобой? – спросил Борька. – Тебе плохо?

Девочка ком в горле проглотила, сказала, что крови – коровьей, овечьей, человечьей – здесь мало-помалу целое озеро пролилось.

– Да ты что! –ахнул Борька.

Злата вокруг себя тревожным взглядом посмотрела, испуганно прошептала:

– Тут язычники-балвохвальцы[5], чую, жертвы богам своим приносили.

– Каким богам?! Когда?!

– Давно. Когда не Илья-пророк – громовержец Перун по здешнему небу на огненной колеснице скакал, молнии-стрелы разбрасывал.

Борька Злату за руку взял, подальше от этого места увёл. Сказал: не стоит им здесь, на капище[6], оставаться, ночь коротать.

– Да, да, да, – согласилась Златка. – Пойдем. Так будет лучше.

Они с полянки, где священные камни лежали, ушли – на другую полянку, где у высохшего боярышника горох рос, вышли.

Злата, как веточки гороха увидала, несказанно обрадовалась. Подбежала, на колени упала, стала рвать их, в подол складывать.

Борька на неё глядел, и глаз отвести не мог. Именно о такой девчонке он всегда мечтал, о такой подружке вечно грезил – чтоб лицо было приветливое, чтоб улыбка была искренняя, чтоб волосы были светлые, а глаза темные, как океан бескрайний – без дна и спасительных берегов.

Захотелось ему приятное сделать – букетик зазнобе подарить. Сорвал он один цветок, другой, третий, как вдруг услыхал: на другом конце полянки кто-то закричал громко. Борька на крик обернулся и обомлел: его Злата, его подружка милая, в сухих сучьях боярышника билась, вырваться, бедная, не могла.

Не успел он подумать: как дачто, а ноги уж сами на помощь понесли. Он к девочке подбежал, за сучья ее опутавшие схватил, дернул и... покатился по земле вместе с каким-то несуразным существом, будто из веток и коры боярышника наспех сплетенным. Голова у этого существа была голая, спина горбатая, ноги-руки тонкие, сухие, в суставах сучковатые.

Они с земли одновременно вскочили, друг на дружку глянули – закричали в голос:

– Пущевик!

– Борька!

– Пущевик!!

– Борька!! Тьфу на тебя, не узнал!

– Это на вас тьфу! Зачем к девчонке моей пристаёте?!Мы так не договаривались!

Пущевик руками-сучьями виновато развел, сказал: кабы он сразу увидал, кто именно девчонку ей на горе, себе на потеху в дивий лес завел, может и не приставал бы.

– Не приставал бы! – передразнил Борька. – У вас и таких, как вы, одна только мысль на уме – как бы кого на потеху или потребу в лес затащить. А люди из-за этого сами сюда всё реже ходят и ребятишек своих не пускают... Безобразие!

Взял он Злату за руку, прочь потащил. Сказал: тут им тожене место, тут им тоже не очень хорошо-весело.

Обиделся пущевик на такие слова, но виду не подал. Крикнул вдогонку:

– Мне подарков от тебя не надобно! Что надо, я сам себе добуду! Ты лучше скажи: как там леший наш? Вестей от него нет?

Борька грубо ответил: нет. После чего Злату к себе прижал, мол, не беспокойся, дорогая, я тебя защищу, не брошу, и дальше повел.

День клонился к ночи. Царевна солнце – седая коса, увядшая краса – на верхушках дубов с устатку полежала, мир последними лучами понежила, да под горку колесом червлёным скатилась. А как она под горку колесом червленым скатилась, так в лесу темней и тише стало.

Борька со Златой, по бору поплутав, меж сосен покружив, на длинную просеку вышли, о ночлеге задумались.

– Я всё хотел тебя спросить... – осторожно начал Борька.

– Да-да, я слушаю.

– Ты в лесу когда-нибудь раньше ночевала? И, вообще, как здесь оказалась? Откуда пришла, куда направлялась?

Злата в ответ кивнула, дескать, сама давно хотела об этом поведать. С мыслями собралась и сказала, словно внезапно о чем-то важном вспомнила, что раньше на месте этой просеки тракт столбовой пролегал.

– Вон там, – махнула рукой в один конец, – когда-то богатое село с почтовой станцией стояло, мужики в нем извозом занимались. А там, за лесом, – махнула в другой конец, –деревня была, в нем сошные люди[7] жито растили.

– Куда они потом подевались?

Хотела Злата Борьке ответить, да не успела – на просеке повозка, запряженная каурой лошадкой, появилась. А повозкой той бородатый мужик в изодранном армяке правил.

Увидал мужик парнишку с девчонкой, повозку остановил, спросил басом:не надобно ли их подвезти куда.

Злата с Борькой испуганно переглянулись. Страшно незнакомого мужика в лесу повстречать, а садиться к нему – еще страшней.

– Нет-нет, спасибо, – ответил Борька. – Мы сами... того уже... пришли.

Мужик недоумённым взглядом окрестности обвёл, попросил повторить:

– Куды вы пришли?

– Ну, это... как её?.. К меч-траве!

– Да, – подтвердила Злата. – Мы тут – понимаете? – меч-траву ищем.

Удивился мужик. Но не тому, что кому-то, на ночь глядя, траву в лесу искать приспичило, а тому удивился, что совсем не там, где надоее ищут.

– Нету тут никакой меч-травы, – сказал он. – Она в другом месте растёт.

– Где? – живо поинтересовался Борька.

– Да тут, недалече. Прыгайте в подводу, подвезу.

Злата с Борькой в другой раз переглянулись. Страшно к незнакомому мужику в повозку садиться, а ослушаться его– еще страшней.

Сели они – куда деваться? – друг к дружке прижались, о том, что с ними может случиться, даже думу боялись думать.

Да только ничего плохого с ними к счастью не произошло. Подвез их мужик, куда обещал, высадил, где намечал, указал, куда дальше идти. Напоследок спросил: не видали ли они где бабку старую в платке черном.

Злата с сожалением головой покачала, сказала, что покуда ни одна живая душа им не повстречалась, ни с одной бабкой пути не пересеклись.

– Жаль! – Мужик огорченно вздохнул. – Куда ж она, старая, запропастилась?

И тут Борьку осенило.

«Ба! Да это ж не иначе, как тот самый ямщик, о котором дедушка рассказывал».

Окликнул его по имени – Спиридон. Сказал, что пора бы ему, дяде Спиридону, успокоиться – перестать по лесу рыскать, бабку в черном платке искать, себя с лошадкой напрасно мучить.

– Знайте: она той ночью не в Ивановке – в соседней деревне заночевала, куда вы заглянуть не догадались. А утром на богомолье в монастырь ушла. И к внучатам своим, думаю, вовремя вернулась – не опоздала.

У мужика после этих слов будто гора с плеч спала. Он спину медленно разогнул, груди как меха гармони расправил, прошептал: «Это что ж тогда... Я свободен?». Господа бога за избавленье поблагодарил, на небо истово три раза перекрестился и, тихо засмеявшись, бока лошадки вожжами тронул. Повозка дернулась, качнулась и... исчезла, словно в сумеречном воздухе растворилась.

Злата с Борька к тому месту, где она стояла, подбежали. Вокруг себя посмотрели, а понять, что случилось, не могли.

Куда Спиридон делся? Куда лошадка с подводой пропала? Да и были ли они, не почудились ли?

В лесу тем часом почти стемнело. Борька, опомнившись, костерок на полянке у просеки развел, травы натаскал, предложил Злате рядом сесть, отдохнуть. Злата присела, головку на плечо ему положила, помолчав, тихо сказала, что давно не видала такого высокого неба, таких ярких звезд, такой тёплой, тёмной, томной ночи.

Что Борька чувствовал, о чем думал, он и сам потомвряд ли помнил. Помнил только звезды на небе, только небо над звездами, только ночь, укрывшую их от любопытных взглядов ангелов, счёт людским делам ведущих, да припухшие от поцелуев малиновые на вкус и цвет уста девочки по имени Златоцвета.

[1] покутная нить – нить судьбы в славянской мифологии

[2] карга – ворона

[3] некошный – злой, нечистый

[4] орясина – дубина

[5] балвохвальство – язычество

[6] капище – пространство языческого храма, расположенное за алтарем и предназначенное для установки капей (статуй, изображающих богов) или иных сакральных предметов

[7] сошные люди – земледельцы

Глава 9. В поисках магического рубина. Начало

То ли Валентин Валерьянович в родном поселке не был никому известен, то ли он действительно солгал–вымышленный адрес назвал, но найти его в Пригородном Леха с лешимне смогли–человека с таким именем-отчествомникто не знал, и, по словам большинства опрошенных, не желал знать.

– Обманул, – горестно сокрушался леший. – Как пить дать обманул, мрасище[1]. А ведь я ему,единственному человеку, поверил! Единственному, комувот этими обожженнымихолодом руками рубин-камень помог для дочери его дочурки добыть, а он...

– А он, – перебил Леха, – сидит сейчас где-нибудь в тихом местечке и радуется тому, как ловконас вокруг пальца обвел.

– Что делается? Никому в городенельзя верить,никому...

Как Лехе неприятно эти слова слышать, а возразить былонечего, поскольку он исам считал, чтоверить тем, кто в отношении с другимине искренен, ненастоящ, действительно глупо. А раз так, то и спорить тут, стало быть, не о чем.

– Ладно, –проворчал он, – пошли в «Гражданпроект». Может, тамповезет.

Леший в ответ рукой махнул, дескать, делай, что хочешь, а меняболе не трожь– я в печали, вздохнул и неторопливо вслед за Лехой к автобусной остановке поплелся.

В институт «Гражданпроект» Леха с лешим попали без труда. Старичок-охранник, едва они о строительстве нового домаречь завели,их пропустил, да ещеинструкциейснабдил– куда пойти,к кому обратиться, с кем дружбу на первых порах завести.

– А пока поднимитесь на второй этаж, поверните налево, в дверь под номером двести шесть постучите. Там вам все подробноразъяснят... Проходите, господа!

Дверь под номером двестишесть была заперта. И под номером двести семь тоже. А вот задвестивосьмой дверьюдевушка у компьютерасидела, красоту наводила –лаком краснымногти красила, да собой, ненаглядной, в зеркальце любовалась.

–Где люд? –оглядев пустую комнату, веселоспросил леший.

Девушку на секунду взгляд от растопыренных пальцев оторвала, сказала, что людина оперативке сидят,речидиректорскиеслушают.

– А ты, красна девица, чего не слушаешь, однатут сидишь, скучаешь?

– Пригласить забыли.

–Ишь ты! Обидели, значит?

– Почему обидели? Ничего не обидели... А вы, собственно, кто такие? – девушка опомнилась, ладонь с растопыренными пальцами под стол спрятала. – По какому вопросу?

–Мы бы хотели на один проект взглянуть, – вступил в разговор Леха. – Нам очень надо.

– Да, – поддакнул леший. – Мы тут надумалисебе хоромы новыесрубить. Как у банкира Медяшкина.Видала, небось,на окраине стоит, большие такие, с террариумом?

Девушка презрительнохмыкнула. Сказала, что сам особняк она не видела– не на что там, говорят,особосмотреть, а вот проект в рукахне раз держала.

–Так себе проект. Эклектика по-новорусски –дорого и безвкусно.

Леха осторожно поинтересовался: где, в каком месте, она его держала.

– Здесь, в институте?

– Где ж еще-то?

– И куда он потом делся, можно узнать?

Решив, что стеснятся тут некого, девушкаруку из-под стола вытащила. Глаз прищурила, тоненькой кисточкой мазок на ноготь левого мизинца нанесла.

– Заказчик, наверное, забрал...Илиподрядчик.Мне не доложили.

– А копия осталась?

– Конечно.

– Можно на нее взглянуть? Где она?

Девушка мизинец докрасила,за безымянный палец принялась. Меж делом сказала, что разрешение на просмотрпроектов нужно не у нее–у главного инженера испрашивать.

–Копия, знаю,находится в архиве,главный инженер– у директора на оперативке...Ждите, если хотите. Только, пожалуйста, не здесь– в коридоре. Здесь от вас шерстью пахнет.

Извинились Леха с лешимза доставленноебеспокойство, вышли, дверь за собойвежливо прикрыли. Леший, правда, хотел было вернуться, одинокую девушку утешить, да Лехавоспротивился. За руку его схватил,вглубь длинного коридора повлёк, стыдитьначал:

–Лес, понимаешь, в опасности, а у вас одни девушки на уме. Давайте-ка лучше архив поищите. А ее, думаю, кто-нибудь и без нас с вами утешит.

Спорить леший не стал. Пообещавв двести восьмой кабинет чуть позже заглянуть,когда время появится, онпо сторонамогляделся, к звукам, доносящимся со сторонылестничного пролётаприслушался, принюхался, где чемпахнет, и решительно наверх направился.На третьем этаже у двери с надписью «Архив» остановился, плечом толкнул.

Дверь даром что железом оббита, а без звука и стука открылась. Леший с решительным видом порог переступил, сидящего за столом в ворохе бумаг Валентина Валерьяновича увидал, закричалот радости сам не свой:

– Ага! Вот ты где! Попался, пёс смердящий!

Словно отгоняяот себя наваждение, Валентин Валерьяновичголовой затряс,глаза кулаками протер, спросил, запинаясь на каждом слове: как они здесь, то есть тут, то есть в институте,оказались.

– А где мы, по-твоему, должны были оказаться!– взревел леший. –В узилище, куда менястражи правопорядкачуть не заточили? Чтоб я, значит, самолично убедился в том, что стены там склизкие, полы холодные,оковы железные? Так, что ли! Чего молчишь, али сказать тебе, неблагодарному,нечего?

Пока леший орал, Валентин Валерьяновичмысли в порядок приводил. А как мысли в порядок привел, гостей нежданных взором ясным обвел, плечами удивленно пожал, спросилвполголоса: по какому поводу, интересно знать,они тут шум-гам подняли.

– Или у вас, господа, что-то случилось, что-то произошло?

– А ты, домушник, будтоне знаешь, что у нас случилось, чтопроизошло?

– Простите,господа, я, кажется, не расслышал, что вы сказали. Домушник? Кто это?

– Брось придуриваться!

Взор Валентина Валерьяновича стал еще более ясным, еще более бесхитростным.

– Честное слово, господа! Вы меня, видимо, с кем-то спутали. Я порядочный человек. Инженер! Проектировщик! У меня почетных грамот ажтри штуки! Не далее, как позавчера сам товарищ директорна институтском собрании отметил, что Валентин Валерьянович...

Леший фразу до конца не дослушал, одной рукой за грудки его схватил, другую для удара занес. Заорал в лицо:

– Где рубин-камень, что тебе Леха дал! Отвечай немедля!

–Кому дал? Мне?! –удивилсяВалентин Валерьянович. –Это явно какое-то недоразумение, господин дрессировщик.Он мне ничего не давал, кроме обещаниядочке-дочурке помочь выздороветь... Клянусь вам!

– Кактак не давал?

– Так вот. Да вы сами у него спросите, он мальчик с виду честный, он вам правдускажет, если, конечно, не соврет.

Леший занесшую для удара руку опустил. В сторону Лехи голову повернул, кивнул, давай, дескать, отвечай нанавет.

– Да лжет он всё! –ответил Леха. – Я емулично из руки в руки рубин передал!

– Не передал! – стоял на своём Валентин Валерьянович.– Не было такого факта.

– Нет, был!

– А я говорю: нет!

– А я говорю: был!

– А я говорю: нет!

– А я говорю...

– А я говорю...

– А я говорю...

Голова у лешего кругом пошла. Он руками замахал,ногами затопал, велел всем замолчать. Когда все смолкли, сказал, к Валентину Валерьяновичу обращаясь, что рубин-камень этотне простой– магический, от негодыхание в груди перехватывает иво всех членахс головы до пят слабость неимоверная наступает.

–Посему, будь он, как ты сказываешь, у Лехи в кармане али еще где, я б его мигомучуял. А раз не учуял, стало быть, ону тебя. Но иу тебя, чую,его тоже нет. Вопрос: где он? Скажешь, не трону. Смолчишь, в лес утащу, под выскорью прикарну. Выбирай.

ПонялВалентин Валерьянович, что обмануть лешего не удалось. Ноне растерялся–в лицо емурассмеялся.

– Вот только не надо меня пугать! Пока камешек не найден, ты меня, голубок мой мохнатый, губить не станешь. Ты меня, наоборот, беречь станешь так, как собственную печеньникогдане берег.

Замахнулся леший, хотелза голубка мохнатогообидчику по сусалам[2]дать,даЛехапоперек встрял–Валентина Валерьяновича телом заслонил. Сказал, что кулакамиделу не поможешь,тут, дескать,головой надо работать.

–Да что ты говоришь! – ехидно улыбнулся леший. –А, по моему разумению, ежели иного человека как следуетпо башке разок-другой треснуть, так и своюлишний раз ломатьне придется.

– Да нет же, вы не правы!

– А не хочешь, проверим?

Не успел Леха возразить, как леший глаза к потолкувоздел, громким голосом спросил:

– Барабашка! Ты здесь?Отзовись!

Прошло немного времени, как откуда-то из верхнего угла комнаты детский голосок раздался:

–Здесь я.

– Привет тебе, барабашка!

– И тебе, леший, привет.

– Как дела?

– Хорошо. Только скучно.

–Скука, это, брат, дело поправимое... Хочешьповеселиться?

–Кто же этого не хочет? А как?

–А так. Слушайменя внимательно.

Леший на секунду задумался. Макушку под картузом почесал, сказал, что знает однузабавную игру под названием: кто кого осилит.

–Правилав нейпростые, запоминай. Играюттрое. Первыйдолженкакую-нибудь одному ему известнуютайнусхоронить, например, где,в каком месте,украденный у банкира Медяшкина рубин-камень лежит... Второйигрок –им нынеты,барабашка,станешь, –должен заставить его поделитьсяэтой тайной с кем-то другим, ну, скажем, со мной...В общем, кто кого осилит, тот того ипобедит.

–И вправду, просто... Я согласен! С кембудем играть?

Лешийв Валентина Валерьяновича пальцем ткнул, сказал: с ним.

–Ему, я вижу,тоже повеселитьсяневтерпеж.

–Ну что ж, я готов. Можно начинать?

–Начинай... Ты только, гляди,дом не спали,дамужика до смерти не замучь! А то они, городские,какие-то хлипкие – чуть что сразу за сердце хватаютсядав обморокпадают.

– Ладно, – нехотя пообещал барабашка. –Так и быть, поосторожничаю.

– Ну, давай. Удачи тебе.

С этим пожеланием леший из архива вышел иЛеху с собой забрал. Дверь плотно прикрыл, ухо к щели приложил – принялся слушать, что там внутри творится.

А внутрис первых секунд нечто невообразимое творилось. Сперваоттуда перезвон бьющейся посудыс грохотом падающих предметов доносился. Потомчей-тослабый стон–то ли, как показалось Лехе,попавшего в барабашкин плен обезумевшего от страха человека, то ли, как показалось лешему,барабашки, лишившегося остатков ума после общения с плененнымим человеком.

Но самое страшное было впереди.Не успели отзвучать перезвон и грохот, как из-под двери потянуло горьким дымком пожара.

–Что он творит!– схватился за голову леший. –Он жемневесь домспалит вместе с рубином-камнем.Как мы тогда от гридни спасемся, чем откупимся?

Не выдержал лесовик–Леху в сторону оттолкнул, дверь,что есть силы, ножищейпнул–в архив ринулся.

–А вот и леший!– встретил егорадостнымвозгласомбарабашка. – Вовремя ты, однако. Валентин как раз решил открыть одному ему известную тайну. Я победил!

То, что барабашка победил, было по виду Валентина Валерьяновича видно. С выпученными глазами он у стены стоял, перекошенным ртом воздух глотал, молитву шептал, глядя на то, как по комнатечертежи, папки, карандаши, линейкилетали дасо стуком на полпадали.

Лешийпарящие в воздухехлопья черногопепла от себя отогнал, Валентину Валерьяновичустоявшие дыбом волосы примял, спросил вежливо: где он такой-сякой рубин-камень прячет.

–Яего не прячу, –с трудом подбирая слова, ответил тот.–Яегоеще вчера вечеромзаказчику отдал.

Леший с победоносным видом на Леху посмотрел, вот, мол, гляди, как пес смердящийу меня заговорил.

– Кому отдал?

–Шоферу черной «Волги»...ГАЗ тридцать один с государственными номерами.

–Какомушоферу? Как звать-величать? Где его найти?Не молчи у меня!

Валентин Валерьянович комок в горле проглотил,сказал, что ни адреса, ни имязаказчика не знает потому, какподобными вопросамив их средене принято интересоваться– за это можнопо шапке схлопотать.

– Авот номер, да...запомнил–семьсот семьдесят семь.

Леха попросил объяснить: зачем он передал рубин шоферу.

– С какой целью?

Валентин Валерьянович в ответ удивленно плечами пожал, сказал, что егодля того и наняли, чтоб он, значит, рубин выкралдатому, кто нанял, за деньги передал.

В этот момент листватмана под ногами Валентина Валерьяновичавспыхнул–со всех краев ровным жарким пламенем загорелся.

Валентин Валерьянович еще сильнее лопатками в стену вжался, еще сильнее затрясся, еще сильнее застонал:

– Я вам все сказал. Отпустите меня. Я горю!

Леший смилостивился.Огонь затушил, ладони отряхнул, велел подтвердить, что рубин-камень у шофера черной «Волги» находится, которому он, Валентин-домушник–за деньги вчера вечером отдал.

–Да, так и есть– подтвердил Валентин Валерьянович.–Отдал...

–А ты, часом,паря, ничегоне напутал?

– Нет.

–Поклянись!

– Век воли не видать!

–Да? Ну, гляди у меня. А не то, колисоврал,барабашка по моей воле может с тобой ещечуток повеселиться.

Попросил Валентин Валерьянович обойтись без барабашки, но было поздно. Кронциркуль на металлические ножки с пола поднялся, перед его лицом в воздухе угрожающе выгнулся, прогнулся, принялся в узел сам себя скручивать.

–Я вам правду говорю!– закричал Валентин Валерьянович.–Так всё и было!

– Ой, ли?

–Явыполнял задание! У меня работа такая, подневольная!

Лешийрукой усталомахнул: ладно, дескать,на первый раз, таки быть, поверю.

Кронциркуль узел не докрутил, на пол рухнул.

–Скажите, – спросил Леха.–ЗачемшоферуВолги рубинМаксимилиана понадобился? Ему, что, других камнеймало? Или они сегодня в дефиците?

Валентин Валерьяновичвсхлипнул. Сказал, что рубинов хоть крупных поштучно, хоть мелких россыпью, найтине проблема,были бы деньги.

–Ему же, как я понял,необходим былименноэтот камешек.

– Для чего?

Валентин Валерьянович плечами пожал. Сказал, чтотакой жеточно вопрос он по глупости своейзаказчику задал, да только внятного ответа, понятное дело,от него не получил.

–Ну, согласитесь, господа:нельзя же, в самом деле,считать за ответ слова о том, что магический рубинМаксимилианадля того нужен, чтобы какие-то там лесозаготовители им в лесузлыхдухов отгоняли?

– Что вы сказали?! – ахнул Леха. – Лесозаготовители!?

–Смешно, да? Вот я и говорю:подобные вопросы бессмысленно задавать– никто на них отвечать не станет, апо шапке можно схлопотать запросто.

Пока Леха с Валентином Валерьяновичем разговаривал, лешийкаждое слово ловил, на ус мотал,да на людей недобро поглядывал. Потом не выдержал,спросил: о чем это они, православные, речь ведут.

–О каких таких злых духах, я не понял?

Леха ладонь его с плеча скинул, сказал, чтопосле объяснит.

– Когда?

– После, я сказал.

– Нет, ты мне сейчас ответь... я знать хочу.

В этот момент в коридоре громкий топот ног раздался. Дверь распахнулась и в комнату толпа сотрудников института ввалилась.

– Что здесь происходит? Пожар!– грозно сдвинув брови, воскликнул идущий первым полный человек в черном костюме. –Кто посмел разжигать в служебномпомещении огонь, я спрашиваю?

Все ждалиответа от Валентина Валерьяновича,аответилполному человеку в черном костюме леший. Набычившись,он навстречу емутяжелой поступью вышел, размахнувшись, кулаком себя в грудь ударил, сказал с надрывом в голосе про то, чтопожар не впомещенье служебномопасен –в душе жилой.

–Воспламенится душа– ееводойиз ведране зальешь. Все дотла сгорит: чем дорожил сызмальства, чтолюбил искренне и лелеял всячески.

Полный человек в черном костюме испуганно попятился.

– Вы это чего? Вы мне это, пожалуйста, бросьте... Здесьвам серьезное учреждение...

–Но всего хуже, – продолжал наседать леший, – когда в душу плюют. Ты силне жалея, бережешь то, чтодоверено беречь, атебя за трудытвои тяжкие на весь свет обесславливают,злым духомвеличают... Это как, по-вашему? По-людски?

Никто не понял, о чем шла речь. Люди лесовика внимательно слушали и, не стесняясь, в лицо ему ухмылялись.

– Чего молчите? – повысил голос леший. –Может, сказать мне –дремучему–нечего?

Кто знает, может, и вправду, нечего былоему сказать, может, и было, данекому. Главный начальник – полный человек в черном костюме–думал, какбы скорей непрошеных гостей выпроводить,Валентин Валерьянович, как бы в себяприйти, а остальнымбылонаплевать, кто икакою мукоюна их глазах мучился. Подобно зыбучему песку онирасступались,стоилолешему к нимприблизиться, и тут жесмыкались у него за спиной.

Словно удивившись тому, как он в эту толпу затесался, леший себе за спину посмотрел, вперед рассеянно глянул и разбитой походкой проигравшего войну ветерана к выходунаправился.

Понимал Леха, чем леший расстроен, да только утешить его долго не мог. На все пространные слова о том, что относиться с недоверием к чужаку пристало не только человеку, но и лесовику, леший никак не реагировал. И только после того, как Леха сказал, что о людях судить по жителям крупных городов так же глупо, как о боженятах по злыдням, не выдержал –на ноги вскочил. Заорал с дрожью в голосе:

– Ты при мне злыдней лучше не поминай! Мне и без того худо! Ты вот лучше скажи, как мне, злому-то духу, дальше с такою славою жить?

–Перво-наперво, –Лехасилком на скамейку его усадил,сам рядом сел, – вамнеобходимо из головывсе нехорошие мысли выкинуть. И второе: нам надо как можно быстреетого, кто эту кашузаварил найти. А для этого следует все то, чтонам сегодня удалосьузнать, систематизировать.

– Что значит систематизировать?

–Это значитвсе по полочкам разложить– что, кто, зачем.

– Зачем?

– Затем, чтобы полную картину прошедших событийпроизвести.

– Это как?

Лехаобъяснил: потому, кто и какв прошлом поступил, можновыяснить, от кого чего в будущем ждать.

– Вот, скажем, шофер черной Волги... Что нам о нем известно?

– Ничего.

– Неправда. Мы номер его автомобиля знаем.

– Семьсот семьдесят семь.

–Да. И то, что он вора-домушника Валентина Валерьяновича нанял, который с нашей помощью у банкира Медяшкинарубин Максимилианаизвестный своими магическими свойствами украл...Что из этого следует?

–Что?

Леха затылок почесал. Головузадрал, на водрузившуюся над городом ярко-желтую лунупосмотрел, сказал, что шоферэтот государственного чиновника возит ипо какой-то непонятной причинеденег на то, чтоб лесорубы свою черную работу выполнили, не жалеет.

Леший спросил: с чего это он, Леха, взял, что шоферименно чиновника возит.

–Из слов Валентина Валерьяновича.Помните, Валентин Валерьяновичсказал, что у Волги государственные номера? А государственные номера в нашем государстве положены только государственным чиновникам, и никому более... Ну, или почти никому.

Лешийгорько усмехнулся.

– Вот то-то и оно,что почти... А зачем шоферсвои кровныеденежки на вора-домушника тратит?

Леха честно признал, чтоответа на этот вопрос у него пока нет.

–Вот найдемего, тогда, может, ивыясним что к чему.

–А мы его найдем? В миллионном-то городе? Что-то я, паря, сомневаюсь.

–А вы не сомневайтесь! Мы его обязательно отыщем.Обещаю вам.

Леший нехотя кивнул.

–Ну ладно, коли так... Откуда искать начнем? Адреса-то мы его не знаем.

Леха в ответ беспечно рукой махнул, дескать, не беда, разберемся.

– Город хоть и миллионный, но государственных учреждений в нем не так ужи много.Поэтому имеет смыслпоиск с центральной площади начать. Этолюбимое место всех чиновников и бюрократов.

–У них что,любимые места есть? Как у болотника с боровиком?

Узнав о том, что любимые места есть не только у болотника с боровиком, но и у всех самоорганизующихся существ, в том числе государственных чиновников, спросил:

–Что это за места? Каким маслом они намазаны?

–Каким маслом они намазаны, не знаю, – Лехасо скамейки встал, потянулся, –но место на площадидействительно удобное– всё рядом: управления, департаменты, комитеты разные. И даже губернаторпод боком –далеко бегатьне надо.

Подул ветерок. Туча, что весь день на западе от города провисела, сдвинулась, на восток поплыла. Ярко-желтую луну со звездами на своем пути поглотила, переполненным чревом пошевелила да у городского парка застыла, точно у причала на прикол встала.

Глянул Леха на часы, присвистнул. Сказал, что ему пора домой идти.

Леший рукой махнул: дескать, иди, никто тебя насильно не держит. После чего удобней на скамейку сел, ноги вытянул и, пригорюнившись, события минувшего дня принялся вспоминать.

– Это ж надо было додуматься, меня злым духом обозвать... За что?

Не зная, что и думать, козырек картуза небрежно приподнял, сапоги устюжские нехотя подтянул, поднялся да туда, где разудалая музыка зазвучала, стопы свои направил

[1] мрасище – негодяй

[2] сусала – скула, лицо

Глава 10. Меч-трава

Проснулся Борька от холода. Злату курточкой накрыл, чтоб ей теплей просыпаться было, встал, по сторонам огляделся. Впереди поросшее высокой осокой заболоченное озерцо лежало, сзади узкая просека пролегала, между озерцом и просекой – скрипучие сосны свечками голыми торчали, облака в небекрасном, как сметану в пустом борще стволами длинными помешивали.

Тут и Злата проснулась. Платьице на себе мятое поправила, волосы растрепанные пригладила, пожелала Борьке доброго утра.

– Ой! Смотри! – пальцем ему за спину ткнула. – Ручей!

Поглядел Борька туда, куда девочка указывала – и точно: по дну неглубокого лога ручеёк шириной в локоток пробегал.

Поближе к нему подошел, горсть воды зачерпнул, умылся.

Пока он себя и чувства свои в порядок приводил, Злата венок из одуванчиков принялась плести да приговаривать, на Борьку хитро поглядывать:

– Плетись мой венок, никто не будет одинок. Пущу по ручейку, кто тебя поймает, пусть не обманет, моим суженым станет.

Хотел Борька над её наивной хитростью посмеяться, да не посмел – сделал вид, будто не догадался, о ком она речь ведёт. Пониже, к тому месту, где ручеёк в озерцо впадал, спустился, на корточки присел, приготовился судьбу свою голоручьем[1] ловить.

Злата венок доплела и тоже к ручейку подошла. Нагнулась, произнесла скороговоркой:

–Встану я, красна девица, с зорькой красной, в день светлый и ясный умоюсь росою, утрусь фатою, оденусь мягким покрывалом, белым опахалом. Выйду из ворот, сделаю к лугу поворот, нарву одуванчиков, дуну на пушок – пусть летит туда, где живет мой милый Боря-дружок. Пусть расскажет ему, как дорог сердцу моему. Пусть после этих слов тайных полюбит меня явно, горячо и крепко, как люблю я его, дружка моего смелого, румяного, белого.

Посмотрела в сторону Борьки – готов ли он ловить? – и со словами: «Пусть его сердце растает перед моей любовью, как перед жаром лед, а речи его будут сладки, как мед», пустила венок на воду.

А Борька – надо ж такому случиться!– мгновеньем ранее палец осокой порезал, когда русло ручейка для венка расчищал. Сперва удивился – как, мол, так, растение, а не хуже отцовой бритвы режет – потом внимательней к нему пригляделся, призадумался, принялся припоминать, что птица Гамаюн о меч-траве говорила:

«В лесу дремучем, бору трескучем, где нога человека век не ступала, русским духом сто лет не пахло, у болотца маленького, на бережку пологом меч-трава зеленая растёт. Давно ее люди не видывали, давно про неё не слыхивали, давно об ней песен не складывали, былиц не рассказывали. Высока она, зелена она, всем, кто тронет ее, не сестра она – обидчица... Найдете ее – ваше счастье. Не найдете – горе горькое само крутешенько сыщет вас».

Борька на озерцо заболоченное еще раз посмотрел, сосновый бор обозрел, стебель, о который порезался, пальцем с опаской потрогал. Подумал: если какую траву и можно к мечу приравнять, то, пожалуй, единственно эту.

Тем временем венок до озерца доплыл. У берега за кочку зацепился, на месте покрутился, покружился и в зеленых леторослях[2] исчез.

Злата, как его из вида потеряла, руками горестно всплеснула.

–Ну, что же ты, Боря! – воскликнула она. – Как же так?!

Борька взгляд задумчивый на нее перевел, прошептал, что, кажется, ту самую пресловущую[3] меч-траву нашел. Ткнул порезанным пальцем в сторону осоки, сказал: вот, дескать, смотри какая она высокая и острая.

И всё у них как в первый раз повторилось. Злата едва кровь увидала, вновь заволновалась, засуетилась. Подбежала, язычком её слизнула, ранку губками закупорила. А как губки от ранки оторвала, на палец кивнула: полюбуйся, мол, ни следа, ни пятнышка не осталось.

Посмотрел Борька на то место, где ранка была и опять удивился – всё как есть заросло, кожицей тонкой затянулось, один только малюсенький порез остался, да и того почти не видать. Одно плохо: голова отчего-то кружиться стала, да пить сильно захотелось.

Зачерпнул он воды из ручья – напился. Прилёг на бережок – Злату к себе притянул.

Слух о том, что внук деда Егора-бобыля меч-траву отыскал, в один миг окрестности озерца облетел. Подхватил его ветер, покрутил-повертел в воздухе и по лесу разнёс.

Задрожал лес густыми кронами, заворочал могучими стволами, зашелестел тонкими ветками. Прокатилась волна радости от одного деревца к другому, от другого к третьему, ударилась на опушке в вековые дубы и с шумом обратно хлынула.

«Борька меч-траву нашел! Борька меч-траву траву! Борька меч-траву нашел!» – доносилось из-за каждого куста.

Лесные жители зашевелились. Белки, дурачась, по веткам запрыгали, мышки, не таясь, из нор высунулись, таракашки-букашки, осмелев, на свет вылезли – всем хотелось друг с дружкой радостью великою поделиться.

– А я что говорил? – потряс кулачком старичок-боровичок. – Мы еще посопротивляемся! Мы еще глянем, кто кого!

Злата голову подняла, прислушалась к тому, что в лесу творится.

– Слушай, Боря, – тихо произнесла она. – Мне кажется, что-то случилось.

– Что?

– Не знаю... Но что-то хорошее... доброе.

Борька за плечи её обнял, сказал, что самое хорошее с ними случилось, когда они в лесу друг дружку нашли.

– Нет-нет! – Злата отстранилась он него. – Что-то другое, куда более важное.

– А разве есть что-то более важное для нас?

– Есть. Жизнь, например... Мир... Боря, мне кажется, нам пора возвращаться.

Не хотелось Борьке возвращаться – хотелось этим мигом век наслаждаться. Да только наслаждаться мигом, он знал, нельзя: моргнул, и нет его – одно воспоминание осталось.

– Ты права. Пока лесорубы опять не нагрянули надо боженятам-лесовикам место с меч-травой скорей показать.

Не мешкая, они к потухшему костру вернулись. Мусор, какой остался, землей присыпали, вещички, какие были, в котомку побросали, за руки взялись да назад, на солновсход, направились.

Хотели Борька и Злата лесовиков порадовать, место показать, где меч-трава уродилась, да только те об этом уж и сами знали. А вот чего они не знали, не ведали, сказать не могли – что с этим знанием делать.

Пришёл старичок-боровичок к Бабе Яге. Спросил, что она, старая, по этому поводу думает. Баба Яга ничего не думала, посоветовала к боли-башке обратиться – у того, дескать, голова большая, а в ней по слухам даже мозгиимеются. Но и боли-башка ничего путного старичку-боровичку не сказал – к оплетаю послал, тот, мол, как проголодается, часто с умными людьми из лесолюбов общается перед тем, как кровь из них высосать, – может он чего знает. Оплетай тоже ничего не знал – к пущевику идти велел. Пущевик в свой черёд к боровику отправил, боровик к ендарю, ендарь к моховику, моховик к болотнику, болотник к листину... Старичок-боровичок ни к листину, ни к лисавкам не пошел – прямиком к Борьке направился. Встретил его за просекой, за штанину схватил, велел сказать: кому какой прокоттого, что меч-трава найдена.

Обиделся Борька, совсем не такие слова он от лесовиков услышать надеялся. Сказал, что птица Гамаюн дело сделать наказывала, а не размышлять про то: кому какой от этого прок выйдет. И добавил, что ответ на этот вопрос возможно не сейчас – в свой час откроется, когда всё тайное явным станет.

Не понял старичок-боровичок, шутил Борька или правду говорил, но всё жтаки призадумался. Затылок почесал, сказал, что тоже хочет кое-что умного ему, не глупому, присоветовать.

– Ты, Борька, о чем тебя не спроси, всё знаешь. А того-то ты не знаешь, что покуда тебя по лесу носило, в деревне на деда твоего злыдни вдругорь[4] покусились.

– Что вы говорите!? – ахнул Борька. – Неужто все двенадцать?

– Нет, только половина – шесть. Остальные, сказывают, остались в городе лютовать.

Расстроился Борька. Злата, желая его успокоить, щекой щеки его ласково коснулась, сказала: не горюй, дроля – дружок мой милый, авосьобойдется.

– Да как же не горевать, когда у дедушки моего родного всё-то теперь из рук вон валится, всё-то рушится, всё прахом идет.

Покачал Борька удрученно головой, старичка-боровичка за то, что тот о злыднях предупредил – поблагодарил и дальше пошел.

О том, каким путём возвращаться, ни Борьке, ни Злате в этот раз даже думать не пришлось – лес, в благодарность за помощь, сам куда надо, вёл. Тропинку в нужном направленье расстилал, кокоры из-под ног убирал, западины выравнивал. А стоило им отвлечься не в ту сторону свернуть, пташек на подмогу присылал. Пташки прилетали, тревожно щебетали – показывали: куда можно шагать, куда нельзя.

До деревни деда они в тот же день без суеты и приключений добрались. Борька такому проворству сперва немало удивился – как, мол, так, туда двое суток шагал, обратно одного поприща[5] хватило, потом понял, в чем дело и Злате не поленился, объяснил.

– Дело в том, что туда я за солнцем по дуге шел, обратно – по прямой.

За время Борькиного отсутствия, деревня, казалось, стала другой, на себя не похожей. Зелёные лужайки выглядели жухлыми, деревья мёрклыми, избы с наглухо заколоченными ставнями более одинокими. И даже дед Егор был непривычно сух и хмур. А как Злату увидал, совсем лицом потемнел.

Окинул ее неприязненным взором, спросил: кто это.

Борька начал былообъяснять, кто она такая и где они повстречались, да дед долго слушать не стал – потребовал главное сказать: нашел он меч-траву, по которую в лес ходил, или нет.

– Нашел, – ответил Борька.

– Где?

Борька объяснил: у заброшенного тракта, там, где вкруг заболоченного озерца трескучие сосны до неба достают.

– Знаю это место, – сказал, подумавши, дед. – Молодец, что нашел... молодец. Притомился, небось?

– Да так.

– Вижу, что притомился – вона как осунулся, побледнел.

Борька к зеркальцу подошел, на свое отражение глянул.

Выглядел он и впрямь неважно – круги под глазами, впалые щеки, красная точка под подбородком – такая же, как на локте с пальцем. В общем, не мальчик из приличной деревенской семьи, а прямо-таки настоящий лесной бродяга.

– Ну ладно! – Дед Егор ладонью по столешнице хлопнул, с лавки встал. – Каша в печи. Вечеряйте, отдыхайте. А я пойду, мне еще литовку[6] поправить надобно.

С этими словами он оселок с полки взял, во двор вышел, стал на крыльце косу отбивать, тишину вечернюю молотком простукивать.

Посмотрел на него Борька из окна, головой горестно покачал, вот, дескать, в какого хмыря злыдни жизнерадостного человека превратили, и предложил Злате садиться ужинать.

[1] голоручьем – голыми руками

[2] леторосли – молодые побеги

[3] пресловущий – знаменитый

[4] вдругорь - опять

[5] поприще – дневной переход

[6] литовка – ручная коса

Глава 11. В поисках магического рубина. Продолжение

Встретил Леха лешего в парке и не узнал. Потрепанный, потертый, тот у бассейна, понурившись, сидел, целебные травки сосал, водичку хлебал, да на выглянувшее из-за тучи утреннее солнце сквозь ресницы тоскливо поглядывал.

Поздоровался с ним Леха, спросил:

–Что случилось? Никак опять захворали?

Леший подумал-подумал и согласно кивнул:

– Захворал.

– Опять что-то съели не то, выпили не того, почивали не под кустистым кленом, не под ольхой зеленой, а на бревне дубовом? Так?

Бросил леший на Леху укоризненный взгляд, однако ругаться не стал. Сказал с дрожью в голосе про то, что зря он, дескать, ёрничает, обидным тоном беседу ведёт.

– Я, коли хочешь знать, не на бревне дубовом почивал, а в лесочке у цветочков. Нашел осинку, притулил к ней спинку, да только всё это со мной уж под утро сталось, когда здоровьице мое еще в порядке было.

– А что потом с ним случилось?

Леший удивленно руками развел.

– Сам не пойму. Лихотит[1] что-то. Голова болит, руки трясутся, глазам зыркать больно... Прямо беда какая!

– Что, и травки лекарственные не помогают?

– Травки, конечно, помогают, да не сразу. Это, знаешь ли, дурное дело без хлопот спорится,а хорошее –вымучиться должно.

С этими словами леший водичку из фонтана хлебнул, косоворотку расстегнул, голову поднял – предоставил себя во власть царевны солнца – единственного лекаря, которому полностью доверял.

И, как видно, не зря. Получаса не прошло, как лесовик поправляться стал. Кожа на роже разгладилась, залоснилась, глаза под кустистыми бровями заблестели, взор прояснился, ожил.

Выдохнул он с облегчением: «Хорошо!». Ладонь в фонтан опустил, сказал, что жизнь – штука, конечно, приятная, да только пользоваться ею надобно так, чтоб и вечером веселиться моглось, и по утрам не шибко хворалось.

– А не так, как я, дурень... Гуляю до упаду, а как упаду, встать не могу – Мать сыра земля из ласковых объятий не выпускает, к себе, родимая, тянет.

Леха в ответ рукой недовольно махнул, сказал, что некогда с землей обниматься – шофера черной Волги пора искать.

– Шофера найдем, рубин заберем и господину Медяшкину вернем, пока он нас самих не нашел, у родителей не забрал. Поэтому, давайте-ка, дядя леший,поднимайтесь, время не ждёт.

Делать нечего –спорь не спорь, а подыматься когда-никогдада надо. Встал леший на ноги, на малиновый цветочек в петлице дыхнул, мизинцем лепесточки ласково поправил и,молча,вслед за Лехой поплелся.

Центральная площадь города была десятками легковых автомобилей забита. Одниотъезжали-подъезжали, другие в это время шумели-гудели, третьи просто так стояли, дымили, казенный бензин даром жгли.

Огляделся леший по сторонам – молвил с грусть-тоской в голосе про то, что придется ему, бедолаге, видать, горягорького хлебнуть, воздухом газом разбавленным упиться.

– Что, не нравится? – усмехнулся Леха.

– Гиблое, брат,место.Ох, гиблое! Чую, пропаду здесь ни зазря, ни за понюшку табака.

– Ничего. Не пропадете. Еще привыкнете.

Замотал головой леший – нет, дескать, не привыкну. Пуговицу на косоворотке расстегнул, сказал, что площадь эта царство кощеево ему напоминает.

– Там тоже, молвят, воздуху нету, и солнца круглый год не видать.

Посмотрел Леха на небо бесцветное, смогом затянутое, ответил, что как бы там ни было, а шофера служебной Волги именно здесь искать придется.

–Что ж, здесь, так здесь,–вздохнул леший. –Понимаю: выбирать не приходится.

Решив времени зря не терять, пустых слов на ветер не бросать, он с разбегу в самую гущу автомобилей кинулся. На одном конце площади нырнул, у другого вынырнул, потом надолго в тумане исчез и предстал перед Лехой, когда совсем уж, видать, дышать нечем стало. Сказал – глаза потупил – что машину с номером семь-семь-семь на пути своём встретил, да вот беда – сладить с ней, бешенной, не смог.

–Мимо меняпроскочила, чутьс ног не сбила– елеувернуться успел!

– Куда она поехала?Заметили?

–Да что ты! Развеза такой уследишь?

– А откуда?

– Идем, покажу.

Подвел леший Леху к крыльцу дворца бетонного на краюплощади асфальтовой. На черную табличку с надписью: «Департамент природных ресурсов» указал, сказал, что именнопод нейта самаяВолгастояла, от которой он еле ноги унёс.

–Уж какподнее не угодил, даже не спрашивай, самдиву даюсь.

Леха по плечу его похлопал, попросил успокоиться. Сказал, чтовсё было не зря.

–Волга эта–увидите! –от насникуда не денется, скоро сама объявится.

И точно. Часа не прошло, как к подъезду департамента чиновничье авто с номерным знаком семьсот семьдесят семь подкатило. Дверцу заднюю открыло, человека с портфелемвысадило, самоскромненько в сторонку отъехало, в тенечкевстало.

Поднялся человек с портфелем по мраморной лесенке. На полдороге остановился, платок вынул, не заметив, как из кармана деньги бумажные высыпались, лоб промокнул да к парадным дверямне спеша направился.

Леха ему воследвнимательно посмотрел, задумался. Потомопомнился –принялсяспящего под кусточком лешего будить-тормошить, за плечо теребить.

Вскочил лесовик на ноги.«А?! Что? Где?!»вскрикнул и опрометью к черной Волгебросился. Переднюю дверцу открыл, шофера за грудки схватил, спросил, рыча-фырча, где он, такой-сякой, рубин-камень прячет.

Разинулшофер рот, асказать ничегоне может, словаизо рта вылетаютда в речь никак не складываются.

– Вы хватку-то ослабьте! – посоветовал Леха.–Не точего доброго задушите.

Ослабил леший хватку, но шоферуот этого легчене стало. Он что-то басом прохрипел, баритономпросипел, тенором проблеял, а что да о чем, непонятно.

Хотел лешийему оплеухуотвесить –дикцию поправить, да толькошофервдруг самчеловеческим языкомзаговорил. Поперхнулся,два раза слово:«хорошо» выкашлял, сказал, чтообо всем как на духурасскажет, пусть ему тольковоротникчуток ослабят да подышать малость дадут.

–Ослаблю, когда скажешь,кударубин-камень дел!– заорал леший.

–Какойрубин-камень?

–Драгоценный!У вора-домушникаВалентина на деньги купленный!

Шофер по слезинки из каждого глаза выпустил, сказал, что ни о каких рубинахне знает, ни о каких драгоценных камнях не ведает.

– Мне б семью прокормить, дана черный день скопить! Дорубинов ли мне с каменьями вашими?

Леха на него внимательно посмотрел, в другой раззадумался.

Леший тоже внимательно посмотрел, но задумываться не стал – воротник крепче прежнего в кулаке сжал.

– Отдавай, –закричал, – драгоценность мне! Не тообижусь я!А кольобижусь я –пожалеешь ты!

Шоферс готовностью кивнул, дескать, всё как есть скажу, нигде ни буковки не солгу.

–У меня естьтри драгоценности, – принялсяон перечислять, пальцы на руке загибать, –матьмоя старая, женамневерная, дадочьласковая.Была еще кошка глупая, да по весне сбежала.

Не выдержаллеший такогоиздевательства–предложил Лехе шоферанарозно разорвать.

Лёха не согласился. Сказал:что-то тутне сходится, не складывается, разумениюего не поддается.

В этот момент человек,что деньги обронил, с крыльца спустился, на землю снизошел. Увидев, чтошофёр его с людьмиобщается, остановился, сказал, что на минутку отлучится, газетысвежие купит.

– А ты пока машину проветри,да лобовое стекло протри. Я скоро вернусь.

Проводил его Леха долгим взглядом, спросил: кто это.

– Начальник, которого я вожу,–прохрипелшофер. – Тимофеем Ивановичем звать.

– Начальник, говорите? Интересно...А скажите:этот ваш начальник, Тимофей Иванович, сам за рулькогда-нибудь садится?

Шофер кивнул.

–Бывает.

– А позавчера вечером, в семь часов, он ключи от машиныслучайнонебрал?

–Брал. Сказал, что сам до дома доедет, самутром на работу пригонит... А что?

Леха как эти слова услыхал, лешего по плечу ладонью хлопнул, ногой топнул, сказал, чтовот теперь-то всё у него сошлось, сложилось, на свои места встало.

–Короче! Мыс вами ошиблись. Это не он!То есть, он, это, конечно,он, да только не тот, кого мы ищем!

Ничего леший не понял. Но вспомнил и Лехе напомнил, чтоВалентин-домушникуверял, будто рубин-камень шоферказенной Волги взял.

–Алискажешь:опятьнас, собака,обманул?

Леха поправил:не обманул, а скорее обманулся.

–Что, впрочем, немудрено. Поглядите: у насв городе иныхшоферовс начальниками легкоспутать, а иных начальников от шоферов за два шага не отличишь.

После чего в сторону приближающегося человека с портфелем пальцем ткнул, добавил, что рубин, скорей всего,Тимофей Иванович забрал.

– Ты уверен?

–Абсолютно! Да вы сами посудите, откуда у шофера– рабочего, можно сказать,человека,деньги на покупкудрагоценных камней?Если они у кого-то в городе иесть, то только у больших начальников.Как, кстати, и власть над людьми.

Понял леший, какую власть Леха в виду имел. Шофера за грудки опять схватил, потребовал сказать: мог или не мог его начальник, Тимошка, приказать лес вырубить.

– Мог, –прохрипел тот.

– А мог он, скажем, давешней осенью грибысобирать?

– Мог.

– А мог онза зиму из богатого барина в нищего босяка превратиться,будто в негозлыдни из кисетавселились?

Шофер сказал, что понятия не имеет, кто такие злыдни, однакокисет с табаком Тимофей Ивановичдействительно находил, когдапрошлой осенью по лесу с котомкой бродил.

–И, знаете,после этого как в черную полосуугодил.Что ни день, то выволочку от руководства получать стал, что ни месяц – выговор.А тут еще язва в желудке открылась,баня в саду сгорела, сына-оболтуса на второй годоставили...Прямо сплошное невезение какое-то!

Тут к шоферу Тимофей Иванович подошел, денег взаймыпопросил. Сказал: вот беда –всё до копейки потерял,газеты купить не на что.

Леший многозначительно усмехнулся, дескать, понятно, в чем тут дело, кто тут напроказничал. Чуть-чуть к нему придвинулся, к лицунаклонился–принюхался, чемот него пахнет.

– Пустым хлебным ларем, –поделился впечатлениемс Лехой.–Как от меня тогда.

Нахмурился Тимофей Иванович, от лешего брезгливо отстранился. Спросил: кто он такой и что емунадо.

– Что мне надо? – переспросил леший. Ухмыльнулся улыбкой недоброй – злой. Рукава пиджачные закатал, сказал, что с него, небоже[2], и взять-то нечего, за исключением разве что одного рубина-камня у банкира украденного.

Побледнел Тимофей Иванович от таких слов, в лице изменился. Руки в карманы спрятал, прошептал, что не понимает,о чем речь идет.

– Щас поймешь, – пообещал леший.

В глаза ему строго глянув, сказал, что много говорить не будет, спросит только: хочетон жить так, как раньше жил или собирается всю жизнь так имаяться, пред злыднями пресмыкаться.

– Пред какимитакими злыднями?!– взвизгнул шестью тоненькими голосами Тимофей Иванович. – Нету тутникаких злыдней! Злыдни в лесу остались, и ты уходи туда же, тварь дремучая!

Разъярился леший, хотел за дремучую тварь обидчику по сусалам[3] дать, да тот руку из кармана вынул–рубином магическимвнос ткнул.

Большой, с куриное яйцо, красный, как голубиная кровь,рубин глаза лешемуожёг,брови опалил, с головы до ног мертвецким холодом окатил.

Согнулся лесовик от такого удара, новыпрямился.Качнулся раз-другой, новыстоял. Волюв кулак собрал, губыкрепче сжал,да ворот рубахи, набычившись,шире распахнул.

– Врёшь, –молвил, – не возьмешь. Мы еще повоюем... посопротивляемся!

Услышал Леха, кто, что и как сказал–всё сразупонял. А как всё понял,к клумбе с цветами,сломя голову, бросился. Канны огненно-красныесорвал, к Тимофею Ивановичуподбежал и давай им его хлестать, приговаривать:

– Вот явас, вредных,сейчас огоньком-то, начиная с первого,ожгу! Вот я вас, окаянных, кончаяпоследним,прижучу! А ну кыш отседова!

Испугались, соскочили с Тимофея Ивановича то ли мальчики-сверчки какие, то ли старички-паучки нагие ибез оглядки наутёк бросились– только розовые пятки на черном асфальте засверкали.

Промокнул Тимофей Иванович платочкомхолодный пот со лба. Глаза протер, на рубин в руке своейудивленно глянул, прошепталзадумчиво:

– Это что же я тут такого натворил? Ай-яй-яй! Как нехорошо-то...

Не успели Леха с лешим опамятоваться, дух перевести, как новая беда пришла– банкир Медяшкин со старичком в костюме беломс разных сторонподкрались, в окружение взяли. Первый на Тимофея Ивановичабросился– чуть емуруку с рубином не оторвал, второйклешему на грудь за цветкоммалиновым полез.

–Глазам своим не верю!Это он...он... кладиум марискус– исчезнувший вид...

Медяшкину Тимофея Ивановича рубинсвой отнял. На свет посмотрел –ни нанесли ли ему ворыкакогоурону– протянул задумчиво:

–Да...Всем хорош, всем славен,вот только, зараза,на месте не сидит, то и делов кровавые заварушкиввязывается.

–Семейство: циперацее... – восторгался старичок.

– А может, и правда говорят, что для лучшего блеска и цветаему кровь человеческая нужна?

–Класс: монокотиледонес лилиопсида...

–Как бы этопроверить?

–Отдел: ангиосперме магнолиофита, тип: планте васкулярес... Не может быть!

– Так чтос вами, ворюгами, делать?!– громкоспросил Медяшкин. – Засунутьв бочку с бетоном и броситьв реку с глаз долой? Или... – тутон зловеще улыбнулся,– в жертву рубину для лучшего блеска и цвета принести?

Старичок в очках хоть и занят был малиновым цветочком так, что глаз от негооторвать не мог, а слова эти услышал. С груди лешегослез, к Медяшкину подошел, камень из его ладонивыхватил, сказал строгим голосом, что такими вещамиумные людине шутят–онине единожды головой подумают, прежде чем подобноепроизнести.

Опешил от такой наглости Медяшкин, чуть от злости взглядом во лбу старичка дырочку не прожег. Спросил: кто он такой и какой у него капитал, что так себя нахально ведет, столь грубо разговаривает.

Старичок ответил, что капитал его подсчету не поддается, ибо он не в какие-то там доллары или ценные бумажки вложен – он в научных работах и в учениках по всем конвертируемым университетам мира надежно размещён.

– А сам я, если хотите знать, обыкновенный ученый. Академик. Гуманитарий. И мне, гуманитарию и гуманисту, крайне неприятна ваша мизантропическая версия о некой взаимосвязи человеческой крови с качеством ювелирного продукта.

Услыхал Медяшкин, что у старичка капитала нет, совсем страх потерял–приказал гриднеего скрутить, связать,плетьми на конюшне наказать.

Только гриднисобрались академика в багажник автомобиляупрятать,как, откуда ни возьмись, мужичонка явился, все их планы разомнарушил. Красное удостоверение из черного пиджачкадостал, себя в нем показал,поинтересовался: отчего этогосподин банкирна егоуведомления не отвечает, с ним встречаться не желает.

–Я, конечно,человек не гордый, могу и сам к вам прийти, но, подумайте, с каким настроением?

Настроение, судя по тому, чтоэто мужичонка к банкиру пришел, а не наоборот, было у него и впрямь неважным. Онблокнотикиз карманахмуровынул, ручку пасмурно достал, спросилвкрадчивым голосом: откуда у него, гражданинаМедяшкина, драгоценный камень взялся, где купил, с кем сторговался, как через границупровёз,уплачен литаможенный взнос...

Пока мужичонкавопросызадавал да документы разныеиспрашивал,Медяшкин ворон у мусорного бакасчитал. Когда же дело до недоимокв казнудошло, на него задумчиво воззрел, словно раздавить хотел, дане мог решить, как: то лиэтоответственное дело гриднесвоей доверить, то ли лихую молодость вспомнить– самому душу отвести.

Сказал, еле губы разжал, что свои проблемы будетсего, мужичонка,начальством самрешать.

–Атебе, служивый,вот чтоскажу: это не мой рубин.

Служивый мужичонканемало удивился: как, мол, так.

–Атак!Я егов жертву обстоятельствам принес.То есть, пожертвовал.

– Кому?

– Науке!

Протянул руку Медяшкин в сторону академика, на чьейладони рубин красовался, ипотребовал:сей факт в сей час во вседокументы занести и официально запротоколировать.

–Короче! Отныне никакой явамне контрабандист, не недоимец, а самый что ни есть уважаемыймеценат ивсем городским ученым щедрый спонсор.

Задумался после этих слов мужичонка в черном пиджачке, загрустил. Сказал, что с одной стороны это сути дела не меняет, а с другой...После чего, решив не горячиться,вперед начальство в пекло не лезть, блокнотикна всякий случай в карманупрятал, ручку от греха подальше убрал иобратно, откуда пришел, мелкими шагами засеменил.

Медяшкину крыльца департамента природных ресурсов тоже долгозадерживаться не стал. Велел гриднямв клуб не для всехсебя везти–к тем, кто хранил и защищал богатых людей от выпавших на их долю напастей.

Солнце тем временем потускнело, к крышам многоэтажек сдвинулось. Служащие с чиновным людом от дремоты очнулись, ручейками из щелей своих контор на улицу потянулись, в реку смешались да половодьем по всему городу растеклись.

Сунул старичок-академикрубинв боковой карманпиджака. Вокруг себя посмотрел, акак цветочек малиновый опятьувидал, опять про всёна свете забыл: ипро бочку бетонную, и прочиновничью речку бездонную, и про рубин магический банкиромподаренный. Руки дрожащие к лешему протянул, песнь старую: «Кладиум марискус– исчезнувший вид», затянул.

– Да отдайте ж вы ему, наконец, этот цветок! – не выдержал Леха. –Чего вам, в самом деле, жалко, что ли?

Леший честно признался:

– Жалко!

И добавил, что ихгуманитариев с гуманистамив городе, небось, как собак нерезаных –складывать некуда, а бережок с этими цветочками у него один-единственный.

– Целый бережок! – всплеснул руками академик. – Невероятно!Да, но зачем вы его сорвали? Этопреступление! Я этоготак не оставлю! Кладиум марискус внесён в Красную книгу! Вы понимаете, что это значит?!

Леший согласно кивнул: дескать, как не понять, сам до глубины душивозмущен.

–И ладно б я его сам сорвал–куда бни шло, а то....

– А кто?

–Сорока! Я ей, воровке, хвост за это, конечно, из хлупа[4] выдрал, кузькину мать показал, а вот цветочек к стеблю прислюнявить не смог... Так что жему теперь, пропадатьвелишь?

–Жалко-то как!

– Да уж, – согласился леший. – Многие в лесу до моего бережка охочие... Вот однажды, весной, когда растеньица мои еще махонькими были, ёжик повадился на них валяться, шкурку колючую чесать. Так я с него шкурку эту снял, наизнанку вывернул, иголками внутрь надел, чтоб в другой раз знал, где нежиться, чесаться, на какой траве валяться... Представляете, сколько смеху потом в лесу было?

Академик поморщился.

–Фу! Какое варварство! А что, простите, вы сказали про бережок? Много ли на нем кладиум марискус?

–Да так... Есть малость.

–Нет-нет! Вы, пожалуйста, скажите точнее: сколько? Много?

–Откуда!На другом бережкекуга[5]так разрослась, чтосквозь нее ни пешийне пройдет, ни навершной[6] не проедет.

–Ах, какая жалось! – чуть не заплакал академик. Но потом успокоился и, лешего за рукав схватив,потребовалсказать: где находятся этот лес, это болотце,этот заветный во всех смыслахбережок.

Леший отнекиваться не стал. Но предупредил, что словами об этом не расскажешь, глазами не покажешь, на пальцах не объяснишь–там дорог и указателей нету, там лес дремучий, бор трескучий,тропы звериные на людские карты не нанесенные.

– Словом, без меня, мил человек, не найдешь, даже не помышляй!

–Такотведите туда! – взмолился академик. –Я деньгинайду!Экспедицию снаряжу!Сам ее возглавлю!

Слушал Леха,как академик перед лешим унижался, чуть ли не в пояс кланялся,не выдержал–посоветовалс экспедицией торопиться, поскольку вот этот господин, Тимофей Иванович, приказал лес, гдецветок растет, под корень вырубить.

Академик испуганно замер. Взглядом удивленным Тимофея Ивановича с головы до ног смерил, попросил уточнить: что, значит, приказаллес под кореньвырубить.

–На каком основании? За что? – и, наконец. –Да кто вы, собственно говоря, такой?!

Долго Тимофей Иванович академику втолковывал, кто он такой и на каком основаниирешение принимал. Рассказал,в чем его деятельность заключается, в каких сортах древесины странануждается,какиена это делосредствавыделены,с кем договорызаключены, подписаны...

Академик слушал, гнев копил, потом не выдержал – с кулачками на Тимофея Ивановича полез.

–Негодяй!– кричал. – Варвар! –обзывал. – Немедленно отмените приказ! – требовал.

Тимофей Ивановичдраться не стал, однакопопросил объяснить: на каком основании ондолженприказ свойотменить.

Академиккулачки разжал, задумался.

– Ну, хотя бы на этом... Как его там...

Хотел Леха подсказать: натом основании, что приказ лесвырубить Тимофей Иванович подвлиянием злыдней отдал, которые лешему с Бабой Ягой за издевательства свои отомстить решили, дарот не успел открыть, понял:не поверят они, не поймут,в два голоса засмеют.

–А на том основании, – ляпнул первое, что взбрело на ум, – что любое цивилизованное государствообязанона себяответственностьперед потомками за сохранение исчезающих видов флоры и фауныбрать. А, взявши ее,нести достойно!

Тимофей Иванович руку Лехе уважительнопожал, дескать, молодец,краснобай,хорошо сказал, по-нашему, по-чиновничьи, и ответил:

–Нет! Доводы ваши, молодой человек,весомы на слух, но для нас, государственных мужей, малоубедительны на бумаге.

– А как вам такие доводы? – ухмыльнулся академик.

– Какие?

– А вот послушайте...Все граждане страны обязаны чтить закон, ценить и бояться его пуще окрика губернаторского.

– Какой закон? – насторожился Тимофей Иванович.

– Об охране окружающей среды, естественно. Статьяшестьдесят, пункт первый, в которойговорится, что любая деятельность, ведущая к сокращению численности исчезающих видов растений, животных и других организмов, категорически запрещена... Пояснить, что это для вас значит или сами догадаетесь?

Тимофей Иванович отрицательно головой покачал, сказал, дескать, не надо, сами с усами.

– Вы только уточните, о каком организме речь идет?О кладиум марискус?

– А вы еще не поняли?

– Нет, почему же, понял... Я только не понял, с чего вы, господа хорошие, взяли, что этот вид в том самом лесу исчезает, где мы работы свои наметили?

Хотел академик на местного жителя сослаться, сказать, что народ всё знает, он-де лгать не станет. Но только на местного жителя – лешего – глянул, сам засомневался в том, что это так.

Грустно улыбнулся Тимофей Иванович, увидев смятение академика. Сказал, что поможет им, если только они сами себе помогут – убедятся и других убедят, что кладиум марискус там, где надо произрастает.

– В общем, сделайте, как я скажу. Отыщите место, где растет ваш цветочек, принесите его, кому надо покажите, документы надлежащим образом оформите, и я – обещаю! – немедленно вырубку прекращу.

Леха спросил: а до этого, что с лесом будет.

Тимофей Иванович руками виновато развел, будторазмер задохнувшейся по его винерыбины показывал, сказал, что до этого лесорубы будут делом своим заниматься –деревья рубить, лес валить,деньги на жизнь своим семьям зарабатывать.

И тут же, не давая Лехе возразить,воскликнул:

– Я всё понимаю! Я вам доверяю, но без достаточных оснований работу прекратить не могу! Права законного не имею!

Переглянулись Леха с академиком. Поняли: не обманывает их Тимофей Иванович, не ответственность с себя снимает, а на самом деле помочьне может.

– Так что же нам теперь делать? – опустил руки леший.

– Да я же вам говорю! –воскликнулТимофей Иванович. – Найдитескорей ваш цветочек, принесите,документысоберите, а остальное, так и быть, я сам всё довершу. Ну! Поняли, наконец!

Выслушал его академик, согласно кивнул: всё, дескать, ясно – надо ехать в лес.

–В какой? – вежливо поинтересовался леший.

– В тот самый!

Поняллеший, зачем академик в его лесехатьсобрался. Ладонью цветочек малиновый в петлице заслонил, сказал решительное:

– Ни за что!

Его спросили: почему.

А он опять за своё:ни за что и всё тут. Ни для того он, дескать,за растеньицем своим ухаживал, за сорокой-воровкой полдня гонялся, чтоб потом гуманитарии с гуманистами их на гербарии порастаскали.

– Дапричем тут гербарии?– воскликнул Леха. – Гербарии тут совершенноне причем!

–А ты меня, учёного, не учи! Я это словопуще твоего знаю!

– Откуда?

– От мужика одного. Я тогда за деревом стоял, всё слыхал... Он подснежник тогда, помню, сорвал, в пакетик бросил и сказал своему недорослю как бы в назидание: береги, мол, сынок, лес –крупнее его в природе гербария нету. Потом малость покумекал и как бы с сожалением добавил: крупнее нету, но это ничего – мы его всё одно оберем и высушим.

Тут все на лешего накинулись, стали уверять в том, что никто его растеньица без спроса не сорвет, без разрешения не тронет, а совсем даже наоборот, все только тем и счастливы будут, что от невзгод их хранить, да день-деньской в доброте своей душевной холить-лелеять.

Леший отнекивался, как мог, отговаривался, как умел,мол, с этим делом ондоселе и сам неплохосправлялся, да только с людьми все одно не сладил. Когда же ему окончательно стало ясно, что никого он тут не переубедит, не переусердствует, руками-коромыслами развел, как бы тем самым поражение признавал, сказал: ну да ладно, так и быть, пусть всё будет по-вашему, по-человечески, по-людски.

[1] лихотит - тошнит

[2] небоже – нищий

[3] сусала – нижняя часть лица

[4] хлуп – туловище птицы

[5] куга – болотная трава

[6] навершной – конный

Глава 12. Битва

Утро выдалось пасмурным. Солнце едва из-за бора выглянуло, тут же за хмару – тучу черную– спряталось, стало ждать-выжидать, когда та истает, слезами дождевыми, её душившими, истечёт.

Дед Егор завтракать не стал – корзинку с провизией собрал, косу-литовку на плечо закинул и в лес направился.

Почувствовал Борька неладное – за ним припустил. Догнал, «Дедушка, а дедушка», – позвал, «Куда это ты ни свет, ни заря собрался» – поинтересовался.

– Надобно мне, – сухо ответил тот.

Оббежал его Борька с другой стороны.

– Дедушка, а дедушка! Ты чего косить надумал? Сам же говорил: рано еще, трава, мол, как следует, не выросла.

–Какаямне надобна уже выросла.

Остановился Борька, отставшую Злату подождал.Потом опять деда Егора догнал, опять окликнул:

– Дедушка, а дедушка!

– Ну, чего тебе?

– Как ты сено из леса вывезешь? Дороги-то тут нет!

–Обойдусь.

Злата на рукав Борьку дернула, на ухо шепнула: так, мол, и так, дед Егор тем же путем идет, каким они вчера в деревню возвращались.

Не понравилось Борьке такое совпадение. Он дорогустарикуперегородил, спросил: куда тот направился и по какой такой надобности косу с собой взял.

Старик, не замедляя шага,внука с тропинки, как с рукава соринку одним движением рукисмахнул, дальше пошел.

Борька на ноги поднялся, кровьс разбитойгубывытер. Крикнул: «Дедушка! Куда ты? Постой!», и опять за ним вдогонкуприпустил.

– Отцепись от меня, –прошипелтот. –Зашибу!

Борька со Златой на всякий случай поотстали– дед Егор хоть и не богатырь, не Илья Муромец, но по молодости,бывало,волка однимзасапожником[1]брал,на медведя с рогатиной хаживал,от кабана одним топором отбивался.

– Дедушка, а дедушка, скажи! Не для того литы косу отбил-поправил,не для того ли её с собой прихватил, чтобы меч-траву скосить?

Не ответил дед Егор на вопрос внука, толькоглазамизло зыркнул, да губы крепче прежнего сжал.

– А тыподумал, дедушка, что с нами за это боженята-лесовики потом сделают?

Что-то живое, испуганное в отрешенном лице старика вдруг промелькнуло, но тут же исчезло. Он литовку с одного плеча на другое переложил, голову опустил –еще тверже, еще решительней зашагал.

–Ладно!– не отставая, продолжал увещевать Борька. –Пусть тебе себя не жалко, пусть тебе на меня– родного внука –наплевать!Но ты хотя бы лес, в котором век прожил, пожалел!

– Нечего его жалеть. Насвототродясь никто не жалел.

Борька, как эти слова услыхал, ахнул. Только теперьон понял, только в этот мигдогадался, чтоне дедушка с ним разговаривал, недедушка ему губу разбил–это злыдни его рукамидрались, к заболоченному озерцу на верную погибельтолкали.

– Отдайте мне моего деда! –с воем бросился он на старика.

Дед Егор умелым ударомкулака егос ног сшиб, переступили дальше,как ни в чем не бывало, пошел.

– Дедушка! Опомнись! – крикнул Борька. –Что ты делаешь?!

Оннапомнил ему о Злате с Лехой, которые ни за что, ни про что пропадут, если меч-трава будет скошена, о родителях, что в один день лишаться отца и сына,да тольконичего этого дед Егор уже не слышал. Сосредоточенно шагая, он от деревни всё дальше уходил, от внука всё больше удалялся.

Хотел Борька за ним опятьприпустить, да Злата не дала. Шею его руками обвила, кровь, дождем размытую,с лица слизнула, прошептала: чтоб не заболеть, не умереть, надо всё как следует вымыть, вычистить, а уж потом сесть да подумать, как дальшебыть.

***

Весть о том, что дед Егор-бобыль меч-травусобралсяскосить, в мгновенье окаоблетела лес. Белки с испугу в дупла попрыгали, мышки в норкипопрятались, таракашки-букашки под травки забились– страшно стало всем. И даже старичок-боровичок– что уж тут скрывать–тоже, было дело, струхнул малость.

«А как и впрямьвыкосит? – подумалосьему. – Что тогда с лесом сделается?»

Что с лесом сделается, никто не знал, ното, что будет хуже, нежели есть, боженята-лесовики, у избушки Бабы Ягисобравшиеся,не сомневались.

–Я мню[2] так,–высказала свое мнениеБаба Яга. –Деда Егора-бобыля следует сырком[3]разорвать, растерзать,кусочками мелкими по ветру раскидать, чтоб места мокрого от него не осталось, а ужтампоглядеть, что из всего этоговыйдет.

Идея разорвать, растерзать,по ветру раскидать лесовикам понравилась.

«Это хорошо, –одобрили они план Бабы Яги.–Это правильно. Это в деревне до старика мудро[4] добраться, а в лесу – наша сила, наша воля. Что хотим, то творим–мы тут хозяева, нам тут решать: кого карать, кого миловать».

На том и договорились. А договорившись, к озерцу направились, чтоб уж там, на месте, и деда Егора разорвать, и злыдней за безобразия ими творимые прикарнать.

Так бы, может, всё и случилось, да только у Кощея Бессмертного на деда Егора другие виды были. Задумал он лесовиков в кощеев[5]с чагами[6] превратить, заставить в его подземных чертогах днями трудиться, ночами кощуны[7] распевать, до коих большим охотником был. Дождался когда боженята друг с другом вконец рассорились и рать свою на просеку вывел, дорогу лесной силе перегородил.

Спросилнасмешливо: «Куда-то спешите?». Потом недобро улыбнулся, осклабился, закивал с довольным видом.

–Знамо мне. Меч-траву спасатьнадумали.Да токмо тща[8] всё это, боженятки, опоздали вы. Прошло ваше время, пробил ваш час.Ждёт вас не спасенье чудесное– поражение верное, не озерцо заветное– чертоги мои подземные...На колени, лишеники[9]!

Не вынесли такой обиды лесовики – зарычали в ответ, ощерились, ощетинились, когтями землю яро заскребли. А Бабу Ягу от негодования аж в воздух вместе со ступой подбросило. Она в Кощея сверху плюнула, губы рукавом вытерла, обратилась к лесной силе с пламенной речью:

–Други мои!Колибедатакая приключилась –гости незваные без приглашеньянагрянули, надобно нам, как добрым хозяевам полагается, угостить их. Да так, чтобугощение наше надолго запомнилось, чтобоно костьмиу них в глотках встало, чтоб...

Не успела она договорить, мысль развить, какс земли навьи – большекрылые птицы–стреламичернымив воздух взмыли, в ступу врезались. Баба Яга одну из них железным пестом встретила, другуюдеревянным помелом попотчевала, от третьейувернулась, сама в дракуринулась.Закипел у них бой нешуточный – воздушный.

На просеке тем временем сухопутные рати друг на друга двинулись. Упыри с ендарём сцепились, оплетай со страшниками, встречники с моховиком и болотником, пущевик и боли-башка с лярвами, люди дивии – со старичком-боровичком и листином с лесавками.

Поднялсянад просекой вихрь, какогодоселев этих краях еще никтоне видывал. Земля с небом сошлась, грязь поветрурастеклась, дождевой поток не только на головы бойцам – под ступни, хвосты да лапыкак из ведра хлестал.

Полдня лесовики с нежитью бились,да не на жизнь, а на смерть... Но вот израненный ендарь вдругзахромал, на колено припал, моховик взбрыкнул, жалобнозаблеял, листин о свою тень спотыкнулся, чертыхнулся, на бокнеуклюже завалился. А как Бабу Ягу на лету при всёмлесном народе сбили, боженята не выдержали –отступили, руки слапками опустили. А как руки с лапками опустили,нечистый вихрь по нимколесом тележным прокатился, подхватил, в сторону деревнипонёс.

Тут бы и бою конец, дау околицына выручку лесовикамдомовики пришли. В вихрьс головой нырнули, когти распустили, рты раззявили–диким ором врагаогорошили.

С упырями теперьдомовой, банник и жихарь ни на живот – на смерть бились, со страшниками – подполяник и сарайник, с встречниками –хлевный и перебаечник, с лярвами– овинник и матоха, с дивиими людьми –клетник и жировик.Никто не хотел уступать, никто не хотел отступать, никто никому не хотел сдаваться.

Час они бились, два часа бились, три часа...Отчаянно домовикисопротивлялись, но и они однинежить превозмочь не смогли–сперва перебаечник под ударамивстречниковпал– не охнул, потом жировик полной грудью вздохнул– не выдохнул. А каксарайник в сараезаперся, попросилдо утра не беспокоить,так ионидрогнули, слабину дали. Нечистых вихрь по нимжерновами каменнымипрокатился, смял, за деревню в полеунёс.

И быть бы бою конец, да домовым на выручку полевики пришли. Встали соломенной стеной и до тех пор стояли, покудапод ударами нежити снопами не полегли.

Тути дождь приутих, и вихрь присмирел – под хмарой, тучей черной, покружился, покуражился,ветеркомбоязливымобернулся дакногамКощея Бессмертного припал–пяткилизать.

Оглядел Кощей – дед с ноготок, борода с локоток – поле боя и, что там говорить,довольным остался.

– Ну вот, – сказал. – Разбили мы боженят по отдельности,теперь пойдём, глянем, как дед Егор-бобыль дело наше довершит– меч-траву скосит. А уж там и пленных соберём, вкучу сволочём–нечего им, бездельникам, на воле боле гулять–пусть теперь в чертогах моих подземных потрудятся, кощуны мне попоют.

Закивала нежить, замычала – дескать, веди наскуда скажешь, царь наш бессмертный– мы – твоя силанекошная –всегда с тобой.

Махнул Кощейрукой в сторону заболоченного озерца, скомандовал:

– Ступай!

Дед Егорине заметил, какая за негобитва развернулась.Он только вихрь, сторонойпрокатившийся, взглядомрассеяннымпроводил, только к гулувихря на миг прислушался,плечами удивленно пожал–совсем, дескать,погода испоганилась– и дальше скорым шагом пошел.

Шёл он по опушке– осины ему вослед «пощади, помилуй» шелестели. Шёл по дубраве– дубы «ты что, старче,творишь?» корили. Шёл по полянке–ромашки «не губи»молили.

Добрёлдо озерца заболоченного,заросли меч-травы оглядел, сказал задумчиво:

– Ага... Ну вот.

К бережку спустился, на ладони поплевал, косус плеча снял... Только размахнулся – видит, внучокБорька со своей подружкой Златойк нему, сломя голову,бегут.

Дед Егор им слова вымолвить не дал – кулак показал, приказал остановиться, иначе, сказал, он за себя не ручается. После чего косой по меч-траве чиркнул – вжик! – раззудись плечо, размахнись рука – вжик! – ты пахни в лицо ветер с полудня – и... замер, потому как не с полудня, с вечера, и не ветер – тень на лицо его пала. Огромная тень, черная, зловещая.

Старикголову медленноподнял– почувствовал, как от страха по спине, рукам, ногам, мурашки холодныев разные стороны побежали.

Да и как им, мурашкам, не побежать, когда над нимиво всей своей дивой красе сам хозяин и защитник леса – лешийнавис?Голый, поросший густой шерстью, он, страшный видом и могучий телом, возвышался над озерцом подобно горе, возвышающейся над дольным миром.

– Не спеши, человече, сук под собой рубить! – прогремел его голос. – Как бы пожалеть потом не пришлось.

Дед Егор от страха косу выронил. Два раза«Чур меня, чур!Приходи вчера!» повторил, лешегодважды перекрестил– сам не единождыперекрестился.

Леший осторожно, чтоб не порезаться, косу с земли двумя пальцами взял, косовище[10]наполы[11]переломал, обломки в озерцобросил.

– Ну, я те сейчас покажу: чур меня, чур!

Только он размахнулся, чтобы деда Егора в землю вбить,за клок скошенной меч-травы отплатить,как Леха с академиком, что рядом до поры до времени молча стояли,в два голоса закричали:

«Стойте! Что вы делаете?! Остановитесь!»

– Я тогдаостановлюсь, –зарычалв ответ леший, –когда шкурку с него сниму, наизнанку выверну,кожей внутрь одену!

Леха с академиком к деду Егору подбежали, телами своими заслонили,принялись говорить о том, что тут, видимо, какое-то недоразумения вышло, какая-таошибка произошла.

Леший эти слова внимательно выслушал, головой согласно покивал, но намеренья своего не изменил–сниму со старика шкурку ивсё тут –весь, дескать, сказ.

Так бы и пропал дед Егор, если б неКощей. Увидал бессмертный такое дело – рать свою некошную ему на помощь послал.

Налетели на лешегонавьи – большекрылые птицы –глаза клеватьстали; набежалистрашники –в тело впились; подобралисьупыри –жилы на ногах перекусили.

Недолго отбивался леший. Хоть и был он могуч телом, датолько ему одному с ратью нежити было не совладать. Как он себя не подгонял, гнев свой не распалял, душу не растравливал, пыл его скоро угас, силы быстро иссякли, дух вон вышел. Взревел он от боли-отчаянья так, что лес до самых корней вздрогнул и наземь рухнул.

Тихопосле этогосталов лесу,горестно.Где-тоза просекой скворчонокразок-другойпикнул, пискнул, клювом по-соловьиному защекотал, но и он папкой-мамкой затюканный,затих вскоре.

Навьи, лярвы, упыри, страшники, встречники к лешему осторожно приблизились,над теломсклонились. Убедившись, что оно недвижно– выпрямились, кровь с когтей слизнули. А там уж и на людей внимание своё обратили.

Люди от такого внимания вздрогнули,к озерцу попятились.

–Вы это чего? – прошептал Леха. –Не надо на нас так смотреть.Предупреждаю: если что не так,мы ведьи в полицию пожаловаться можем.

–Боря, – дрожащим голосом произнесла Злата. –Мне страшно.

Борька её к себе прижал, сказал, чтоб за его спинупряталась.

–Ты, главное, за меня держись, я тебя в обиду не дам.

– Я тебя, Боренька, тожев обиду не дам, ты тоже за меня, пожалуйста,держись, мне такспокойнее.

–И вот что.Не знаю, решусь ли когда сказать... В общем... Я люблютебя, Злата.Люблю, и всегда любил, с первого взгляда.

– Я тебя тоже люблю, Боренька.

Толпа нежити расступилась,Кощея Бессмертного вперед себявыпустила.

Кощей на бугорокподнялся, людей, сощурившись,внимательно осмотрел. Повелел: деду Егору и злыдням, его оседлавшим, меч-траву скосить– лес погубить,остальным на колени пасть, головы поднять, лярвам глоткидобровольно подставить.

Дед Егор согласно кивнул, дескать, всё понял, –в сторонку отошел. А как онв сторону отошел, лярвы – злобные твари сраспущенными волосами–пальцы с длинными когтямирастопырили, да на людей, пьяными очами поглядывая, двинулись.

– Минуточку внимания, пожалуйста! – крикнул академик. – Друзья! К чему такая агрессия? Давайтежить дружно – подарки друг другу делать! Например, мы вам камень драгоценный подарим, вы нам – ваше благорасположение! Согласны?

С этими словами он руку в боковой карман пиджакасунул, рубин, банкиром Медяшкиным подаренный, вынул, Кощею Бессмертному протянул.

–Вот!Это вам. В качестве, так сказать, залога мира и дружбы.

Не успел Кощей разглядеть, что там, в ладони, находится, как из неёяркий луч вырвался,в подбрюшье хмары– тучичерной–воткнулся.

В тот же миг чрево хмарысветом внутреннимнаполнилось. Её бокараспухли, разбухли, в стороны раздались. Онанедовольно заёрзала,заелозила, потом на мигзамерла и,поднатужившись,ливнем обломным разродилась. По небу громы громкиезагрохотали, молнии кривые то тут, то там засверкали, грозовые сполохизабегали...

Нет на земле никого, кто бы нежить страшил так, как онаживых страшит. И только когда по небу запряженная крылатыми конями огненная колесница проносится, когда из-под ее колес раскаты грома раздаются, когда возница – Илья-пророк – на землю молнии-стрелы мечет, её обуяет ужас. Не зная, что делать, куда бежать, она, то громко воет, то ноет, то бесится, то кощунства изрыгает, то за людей прячется – щитом живым от гнева небесного укрывается.

Вонзиласьпущенная Ильёй-пророком молния-стрелав землю рядом с дедом Егором – злыдни с него кубарем скатились. Ударила в упырей–упыри в прах рассыпались. Попала в Кощея Бессмертного –Кощей Бессмертный до костей обуглился. На скелет свойдымящийсяпустыми глазницамивоззрел, беззвучно выругался ив нырище[12] подземное, одному ему известное тенью мышки-норушкишмыгнул.А вслед за ним и вся оставшаяся нежитьшмыгнула, потому какхоть и нежить она, а житьейвсё одно хотелось.

***

Всю ночь дожди шли, громы громыхали, сполохи по небу, точноблохи огненные по потолку темного чуланасновали.Лишькутру хмара вконецистаяла, истекла,дождямиобильными себяопустошила. А какдождямисебяопустошила,царевна солнце – золотая коса, непокрытая краса –из-за боравыглянула. Царство свое поднебесноеосмотрела,на макушки сосен взобралась,к путешествию на вечер приготовилась.

Старичок-боровичоквсю ночь подлопухомлежал,думал: живой он,ильгромом-молнией убитый. Хотел глаза открыть, посмотреть, да испугался, вдруг окажется, чтоубитый,в чертогикощеевы сволоченный.

Таквотилежал он, гадал, покудана соседней полянкекто-то гимн во славу царевны солнца незапел.

Удивился старичок-боровичок– вподземном царстве кощеевомпесен во славу царевны солнцапеть не станут.Глазаоткрыл,а как лопухнад собой увидал, приподнялся, засмеялся,кулачком в воздухе потряс.

–Эдакмы еще поживём,посопротивляемся!

Вслед за ним и другие лесовики стали подыматься, руки да лапы от грязи отряхивать. На радостях, что все благополучно кончилось, оплетай руку-ветку пущевику крепко жал, Баба Яга ендаря за ухом чесала, лесавки листина обступили, чуть до смерти не заласкали.

– А кто поёт-то? –оглядываясь окрест, спросил старичок-боровичок.

«Да?– озадачились лесовики.– Действительно, кто?»

Вышли они на полянку, откуда песнядоносилась, видят, сидит на ольхе женщина-птица, с венком из желтых цветков на голове.

–Алконост! –раздался их восторженный шепот.–Птица райская!

Много чегостаричок-боровичок в своей жизни видал, много с кем знакомство водил, аптицу эту впервыелицезрел. Разное про неё слыхивал:будто онавИрии[13]живет. Яйца не высиживает – в море-океан откладывает. Когда птенцов выкармливает, ветраоднимсвоим желанием усмиряет ихолодный воздухгорячим дыханиемрастапливает, ну асамое главное: поет она замечательно – лучше всех.

Закончилаптица Алконост гимн во славу царевны солнца, начала песньпобедную петь:

«Боженята-лесовики!

ВыКощеяБессмертноговстретили,

угостили, чем было,приветили.

Так приветили, что кровоточила

даже нежить бескровная...»

Услыхалипеснь домашние духи, очнулись, отряхнулись, в лес на голос пошли–так он ихзаворожил.

Птица Алконост песнь о лесных духахдопела, одомовиках принялась петь.

«Боженята-домовики!

Вы вторымиКощеяуважили

кулаками, клыками да лапами.

Ни себя, ни его не жалеючи–

Билисьс нимдопоследнего...»

Услыхали песнь полевые духи, очнулись, отряхнулись, на голос пошли–поняли: в лесу что-то необычное творится.

Хвалу домовымдухамвоздав, птица Алконост полевых духов прославлять стала.

«Боженята-полевики!

Дед Кощей к вашей воле посватался.

Только волю свою вы не выдали.

Попоиша сватов,самипьяными

полегошаза Родину...»

Тут, наконец, и люди пенье в лесу услышали. Леха Борьку локтем в бок пихнул, спросил, не пора ли имиз шалаша выбираться.

Борька буркнул: «Сейчас посмотрю». Головумеж еловых лап просунул, наружу выглянул. Сказал, что, да, дождь почтиперестал, можно вылезать.

Академик, Леха, Злата крышу из еловых веток разобрали, в стороны раскидали,вместе с Борькой на полянку, где боженята собрались, вышли.

Птица Алконостполевых духов прославила,советы ценныепринялась давать:

«Как прожить вмире, где правят силою?

Как ужиться с тем,чьё имя – мрасище?

Мой совет вам:живите по-доброму–

станьтесоседям братьями...»

Воздав хвалу людям –а в первую очередь академику, чей магический камень грозу вызвал, –Алконост свою победную песньописанием Кощеева поражения завершила.

«Сколько б бессмертный Кощей не властвовал–

миг, неделю, столетие целое.

Луч сверкнёт и колодой трухлявою

царство его развалится».

Полевик – старичок с волосами и бородой из зеленой травы –песньвнимательно выслушал, головой восхищенно покачал, языком восторженно поцокал. Сказал: всё, дескать, хорошо, замечательно, непонятно толькоо чемв последних словах говорится.

–Нам что, предлагают, подождать, когда луч сверкнёт? Иль это уже свершилось?

–Свершилось! –захлопала в ладошиБаба Яга. –Кощейсо своей ратью бежал позорно!Я сама, своими очами,видала!

Тут те, кто знали, что случилось, принялись о том, что случилось, всем остальным взахлёб рассказывать,остальные– слушатьдавсем услышанным шумно восторгаться.

«Кощей Бессмертный бежал! Кощей Бессмертный бежал! Кощей Бессмертный бежал! – доносилось из-за каждого куста.–Мы спасены!»

В самый разгар весельяиз леса дед Егор вышел.К Борьке с понурой головой приблизился, прощеньепопросил. Сказал, что сам не понимает: чего это на него вдруг нашло.

– В голове будто помутилось. Хочу одно сделать, а меня на другое тянет.Думаю, так вот онолучшевыйдет, а так вот онотолько хуже получалось... Прямо беда.

– Это ничего, – Борька по спинедедушку добродушнопохлопал, за плечоприобнял. –Это поправимо. Главное, все живы-здоровы и меч-трава цела.

– Да, кстати! Где она? – опомнился академик.

С этими словами он обернулся и... в восхищении замер – взгляд его из сотен видов растений, зеленым кольцом озерцо окруживших, один единственный выхватил – тот, который много лет найти мечтал.

Ничего, кроме него не видя, ничего не слыша, академик руки дрожащие к бережку протянул, песнь старую: «Кладиум марискус – возрожденный вид», по-новому затянул.

Пока академик меч-траву ощупывал, пересчитывал,на видеокамеру снимал, а боженятадруг перед дружкой подвигамисвоими бахвалились, Леха в сторонкесидел, слезы горькиеглотал.

Подошел к нему Борька, спросил: чтостряслось.

–Ничего, – буркнул тот.

– Не ври. Я же вижу.

–Что ты видишь? Ничего ты не видишь!

–Нет, вижу!

–Если б видел,не сказал, что у нас все живы-здоровы.

– А кто это у нас интересно не жив, не здоров? Ты, что ли?

–Не я– дядя леший.

Борька, как это имя услышал, облегченно выдохнул.

–Фу ты! Я уж подумал, у нас и впрямь бедакакая случилась. А тут, оказывается,леший...Тоже мне, нашел, кого жалеть.

Леха на ноги вскочил, потребовал при нём о дяде лешем впредь в таком тоне неговорить.

– Ты его не знаешь!Он хороший! Он по-своему очень даже порядочный идобрый!

– Был.

– Что был?

– Я говорю, был хороший, был добрый.

–А! Ну да... был.– Леха руки горестно опустил, обратно на землю сел. Помолчав, медленно добавил: –Ты бы только знал, Борька, как мне его жалко.

Веселье на полянке тем временемпродолжалось. Боженята шумели, галдели, вспоминали, что с нимибыло, домысливали, чего вспомнить не могли, и за разговорами о событиях минувшего дня не заметили, как Алконост– птица райская –улетела. Акогда заметили, убиваться не стали.

«Спасибо ей, конечно, за песенки,– говорили они, – большое удовольствиеэтим доставила, но теперь, простите, у нассамих есть о чемдруг с дружкой поталакать[14]».

И только один старичок-боровичок не мог смириться с мыслью о том, что птица райская лес покинула.

«Казалось бы, совсем недавно она была здесь,рядом...И вот уж нет ее–исчезла,одних нас, горемычных, в веселье и радости оставила».

Он голову поднял, маленькую точку под облаком увидал, помахал ей вослед.

– Лети, – прошептал.–И пусть тебееще не единождыдоведетсянам благие вестиприносить.

Сильно старичок-боровичок по райской птицескучал, да не долго. Прошло время, и горе егобольшой радостью сменилось – леший очнулся. Вздрогнул,суставами захрустел,до размеров человекаскукожился, над землей приподнялся.

Спросил заплетающимся языком: где Кощей.

–Был он бессмертным,бесом смертныму менясейчасстанет.

Боженята увидали его – бледного, изрядно потрепанного, но здорового и невредимого – еще больше повеселели. А больше всех повеселел Леха. На шею ему бросился, обнял, в щеки расцеловал, рассказыватьстал, что в лесуслучилось, после того, как он, леший, в неравном бою с нежитью пал.

Выслушал его леший, усмехнулся. Сказал назидательным тоном, что их, боженят, не так легко истребить, каккому-то кажется.

– Мы вон сами, сколько раз злыдней исказнить пытались, да всё, как видишь, бестолку.

– Так вы выходит тожебессмертный?

Лицо лешего поскучнело. Он немного помолчал, повздыхал, потом спросил Леху: не хочетли онузнать, как его – самого живучего лесовика, жизни можно лишить.

– Слушай меня, только никому, гляди, не сказывай. Не то волю на неволю наведу, худо тебе придется...

– Да знаю я, знаю! –замахал рукой Леха. – Не хвастай моим уменьем, не кажи меня твоим товарищам. Слышал уже.

– Ну, так дальше слушай. Жизни меня не просто лишить, а очень просто. Надо толькопятку иголкойпроткнуть.

Сказал это леший ирасхохотался. Добавил: просто-то оно, конечно, просто, да ведьон тоже не дураксреди людей босикомшастать.

В этот миг его внимание академик привлек, чтобережок озерцарулеткой мерил.

–Эй, ты! Академик! Чем это ты там, интересно, занимаешься?Небось, осоку мою любимую на гербарий рвешь?

–Во-первых, – ответил академик, –это не осока, а кладиум марискус – иначе говоря, меч-трава,во-вторых, ничего я не рву, даи вам не советую. Подсудное дело.

–А чего тогда?

–Материал готовлю.

–Какой еще материал?

Академик рулеткув карман положил. Сказал: после того, как им будет документально доказано, что в данном лесукладиум марискус – растение, занесенное в Красную книгу–растет, работы по вырубке данного леса будут тотчас прекращены.

«Да ты что!»– ахнули боженята.

–А возможно, – академик указательный палец поднял, –эту территориюдаже заповедной зоной объявят.

Что такое заповедная зона, толком никто не знал. Кто-то считал это местом, где люди свои заповеди блюдут, кто-то, где горожане-начальники хоромысебе строят, но всебыли единодушны в одном –пророчество гамаюно сбылось илесу более ничего не угрожает.

От радости такой боженята опятьзапрыгали, в ладоши да лапы с новой силой захлопали, затопали. Акогда прыгать, хлопать, топатьустали,потребовали от хозяина-лешего полянуяствами накрыть – гостей дарами леса попотчевать.

Вот так, веселясь и забавляясь, боженята весь день у озерца заболоченного провели– грибы ели, мёдыпили, друг друга на все ладыславили, да возродившейся дружбе радовались.

Один только домовой не сдержался, попомнил-таки моховику, как тот несколько дней назад сречей[15] у мшистого болота угрожал. Улучив момент, спросил его нарочито грозным голосом:

– Ну что, брат-лесовик, вот мы и встретились, как ты хотел. Поговорим?

Моховикпроблеял: «Поговорим!»И под всеобщий хохотпринялся долго рассказыватьпро то, как он любит домовиков, полевиков, человеков и всех, всех, всех, кто лесом дорожит, дружбу ценит, беду соседей, как своюсобственнуюблизко к сердцу принимает.

Но и без ссоры, пусть даже пустяковой, всё же не обошлось. Перед тем, как разойтись, Баба Яга вдруг ни с того, ни сего на Злату накинулась – то ли наряд ее не понравился, то ли молодости-красоте позавидовала, то ли от долгого веселия умом чуток тронулась. В глаза девичьи пристально поглядела, сказала, что летавиц в своем лесу она не потерпит, тут, дескать, и без нихполножелающих русской кровушки испить. Хлопнула оплетая по плечу и, назвав его кровососом, предложила пойти повеселиться, волосья кривляке Златоцветке на шиньон[16]повыдергивать.

Лёха решил было, что Баба Яга про кровь просто так, ради красного словца, сболтнула. Но всё оказалось куда серьезней.

Пока боженята прощались, о новой встрече договаривались, дед Егор егов сторонку отвёл,сказал, что шутки шутками, авнучка-дурачкаот Златы спасатьнадобно.

– От кого спасать? – удивился Леха.– От этой девчонки?

–Да какаяэтодевчонка! – возмутился старик. – Ты что, про летавиц ничегоне слыхал?

– Нет.

– Ну, ты, паря, даёшь! Это ж самый что ни есть в наших краяхзловредный дух!

–Злата – зловредный дух? Да нет, вы что-то напутали.Этого не может быть.

–Еще как может! Я про них много чего знаю. Могу рассказать.

–Расскажите. С удовольствиемпослушаю.

– Ну раз так, слушай... Жил в нашей деревне мужик по имени Степан. Один жил – без жены, без детей. До сорока холостяковал, а как пятый десяток пошел, девку себе в дом привел. Мужики еще, помню, его подзуживали: скажи, мол, откудова молодку-то взял? Мы может, тоже туда сходим, приглядим себе кого. А тот знай, в усы хитро посмеивался, говорил, что таких, как она, там уже нету... Ну, нету и нету. Ладно. Жил, он, значит, себе с молодкой, жил, как вдруг хворать стал. Исхудал так, что кожа на костях бельем иссохшим провисла. Пришлось даже в город съездить, врачам себя показать. Врачи мази кожныепрописали, а делом помочь не смогли – дяде Степану с каждым днем всё хуже становилось... Мы-то, мужики, тогда ни о чем таком не задумывались – ну, захворал и захворал, мало ли? – а вот бабы наши сразу недоброе почуяли. Это – шушукались они – всё из-за молодки – это, дескать, она во всем виноватая. Приглядывать за ней стали. И вскорости заметили, какона в таких вот красных сапожкахночью летала.

Дед Егор на сапожки Златы издали воззрел – точно в таких? не ошибся ли? – и, убедившись в том, что не ошибся, принялся дальше вспоминать.

– Мужики к дяде Степану пришли, всё, как есть рассказали. Посоветовали: гони ты ее поганой метлой, покуда она тебя, хрыча старого, совсем со свету не сжила. А тот вместо того, чтоб к умным людям прислушаться, стал их попрекать – и все-то вы такие-сякие только на словах мне друзья-товарищи, и все-то вы из ума выжили, что бабьим россказням поверили, и все-то вы на моё нежданно привалившее счастье позарились... Словом, выпроводил он мужиков со двора, даже слушать не стал. А вскорости помер. Да... Бабки потом сказывали: у него все тело красными пятнами от укусов было испещрено.

–Ужас! – прошептал Леха. –А чтолетавица?

–А что летавица? Ничего.В тот же день пропала, даже на похороны не пришла... Ну да у нас так: покуда ты в силе–покоя тебе нет, а как помер –так и памяти об тебе никакой.

Дед Егор замолчал. Тяжело вздохнув, сказал, что летавицы, их еще в народе дикими бабами кличут, живут на звездах. В полночь на землю падают, пригожими девицами оборачиваются и встречных мужиков с парнями присушивают.

– Зачем?

– Затем, чтоб кровьиз нихпить. Они только для того сюда и прилетают.

Леха после этих словк Борькехотел подойти,предупредить о нависшей над ним опасности, да дед Егор отсоветовал. Сказал, что внучок, летавицей прельщенный[17], слушать их не станет, решит, будто онисо зла на неё наговаривают.

–Нет,тутнадо действовать иначе, мудрее.

– Как?

Дед Егор призадумался. Головой туда-сюда покачал, сказал:чтобы от дикой бабы избавиться, умные люди дяде Степанусок деляны испить советовали.

–Так вот и мы, давай,поступим. Напоим его этимотворотным снадобьем,а там, глядишь,всееё чары как рукой снимет.

Так дед Егор и сделал. Когда боженятапо деламда кустам разбрелись,а Борька со Златой в одном из двух вновь построенных шалашей уединились, оннужной травки нарвал исок из нее выдавил.Борькуэтим соком обманнонапоил,сам к ручейку подошел,на воду пошептал:

– Гой еси, быстр ручей! Пришеля к тебе с просьбой своей. Хочу, чтобспала с лица внучка моего Бориса тоска тоскучая, да с ретивого сердца сухота плакучая. Чтоб понес ты ее, сухоту, быстр ручей, на струе своей, затопилв водах черных, валах глубоких, чтоб она к нему боле не пристала,в покое оставила.

Минутой позже из шалаша Борька вылез,к Лехе подсел. Спросил, о чем он весь вечердумает.

–Да так, –зевнул Леха.–Ни о чем. Немного олешем, немного оЗлате...

– О Злате? Очень интересно. Ну икак она тебе?

–В каком смысле?

–Понравилась?

Леха плечами пожал. Сказал, что она ему, конечно, понравилась, но не настолько, чтоб об этомдолго говорить.

–Вот как?

–Да. Ты, пожалуйста, не обижайся, но мне кажется, она не совсем та, за кого себя выдает.

Борька оживился. Подсев поближе, быстро зашептал:

– Ты не поверишь, но я туттоже заметил, что онау меняи вправдукакая-тоне такая, не настоящая– строит из себя невесть что... И руки у неё всегда холодные, и ведет себя как-то странно...

Не успел он договорить, как из шалаша Злата вылезла. Челку на лбу поправила,спросила, почему он, Боря, от нее ушел, одну-одинёшенькуоставил.

– Идём ко мне... Ну же!

Борька в ответнетерпеливо рукой махнул:сказал:сейчас.

– Счеловекомнемного поговорю... А ты иди – спи.

Злата плечами удивленно повела, но ничего не сказала – ушла.

– И потом, – шепотом продолжил Борька.–Какая-то онавсе-таки навязчивая. Ты не находишь?

Леха промолчал. Голову поднял, макушку заходящего солнца взглядом приласкал. Подумал, чтоне смог бы, подобно деду Егору, всю свою жизнь в лесупровести, нои без леса, без таких вот закатов, рассветов, туманов,теперьонточно не проживет.

Хлопнул он Борьку по колену, встал, предложил идти спать.

– Поздно уже. Путь до деревни неблизкий. Чую, дед Егор нас спозаранку поднимет.

Борька согласился:

–Это да, просыпаться придется засветло.

Повернул он голову в сторону шалаша, где Злата без негоскучала, повернул в сторону другого, в котором дедушка с академиком ко сну готовились, тяжело вздохнул и, нехотя, туда, где его ждали, поплелся.

***

Что с Борькой случилось, Злата не понимала. От нее он вроде не бегал, глаза при встрече не отводил, вёл себя вежливо. Но при этом постоянно хмурился, раздражался, добрые слова клещами из себя вытаскивал. И главное: не замечал.

В перемене настроения милого она сначала Леху винила, за которым Борька как на привязи ходил. Потом пригляделась, поняла:Леха не причем. Он поговорит-поговорит да дальше себе пойдет, в то время как Борька то к дедушке пристанет – побеседует, то с академиком спор затеет – пошумит, то обратно к Лехе вернется – начатый разговор продолжит.

Злата не знала, что и думать. Она уж иБабу Ягу в наговоре заподозрила, и в самой себе причинупоискала, ина злокозни Доли с Недолей, нити судеб прядущих, сгоряча,погрешила.А когда решила, что в ее беде никто, кроме Борькине виноват, за руку его схватила, в сторонку отвела, сказать, что с ним произошло, велела.

–Ответь: почемусо мной молчишь, слова доброго не вымолвишь?

Борькатолько этого, казалось, и ждал– тут же в себе замкнулся, губы тонкие сомкнул.

Буркнул:

–А чего говорить-то?Всёужевроде сказано.

– Может, яужене мила стала, опостылела?

– Да нет.

–Может, любовь моя тебе в тягость, в обузу? Почемуна меняоктябрем-листопадником смотришь?

Хотел Борька сказать, что нормально он смотрит – нечего придираться – но только глаза еёплакучие увидел–осекся, язычок прикусил.

– Ну же, дроля, –протянула к нему руки Злата,– дружок мой милый, улыбнись мне!

Хотел Борькаулыбнуться, что-нибудь приятное сказать, да не сумел.

Да и что ему было говорить, чем остуду[18] объяснить, как оправдаться?Прикажи она что другое –онбы всё для неё сделал: перо Жар-птицы достал, аленький цветочек у чуда-юда выпросил,Кощея Бессмертного на смертный бой вызвал. Авот обмануть ее – улыбнуться, не мог.

– Ну же, ненаглядный мой, баженный[19], улыбнись!

–Не могу.

Услышала Злата эти слова, ушам своим не поверила.

–Что ты сказал?

– Я не могу!–выкрикнул Борька.– Я не в силах этого сделать! Понимаешь?! Не в силах!

Не зная, какобъяснить то, что с ним происходило, он рукой в сердцах махнул, в сторону отбежал.

Его место Леха занял.

– Как же так? – чуть не плача спросила Злата. – Как же так?

Леха руками виновато развел.

–Так вот. Бывает.

–Да, бывает. – Злата замолчала. Немного подумав, сказала, что недаромее венок Борьке не дался.–Но почему?! – воскликнула она. – В чем моя вина?

–В том, что ты летавица.

Злата на Леху глазаподняла, спросила:

– И что с того? Разве мы виноваты в том, кем родились?

– Не знаю... Но Боря перед тобой точнони в чем не виноват.

–Ну, как же? Ведь он жеменя, получается, бросил?

–Да. Но иначе б он умер.

– Умер? А что плохого в том, чтобыумереть от любви?Разве смерть от болезней лучше? Разве навсегда уснуть в объятьях любимой– немечта ваших поэтов?Вас самих? Так почему он от меня отказался? Почему?!–Словно к чему прислушавшись,Златавнезапно замолчала, потом воскликнула. –Ах, да, ну, конечно! Я поняла! Он просто испугался!

– Смерти всебоятся.

– Нет! Нет! Нет! Я многих мужчин знала, многих любила и все они со мной оставались до конца. И только Боря между мной и жизнью выбрал не меня... Да он просто трус!

С этими словами Злата спинку выпрямила, голову в сторону людейцарственным движением повернула, сказала, чтоб в деревню без неевозвращались – она здесь на росстани[20]хочет в одиночестве побыть.

– И правильно, – дед Егор заторопился, других заторопил. – Ты оставайся тута, развлекайся,а нам спешить надобно. Вот-вот темнеть начнет.

Он Борьку за локоть схватил, вверх по тропинке потащил. Шепнулна ухо:

– Пойдем скорей, покудаона не передумала.

Борька согласно кивнул, потом вдруг деда Егора от себя оттолкнул, к Злате ринулся. На полдороге, опомнившись, притормозил – дал себя схватить, остановить, назад повернуть.

– Прощай Боря! – крикнулаему вдогонку Злата.– Я все равно люблю тебя!

–Прощай-прощай,– леснымэхом отозвалсяиз-за лопуха старичок-боровичок.

Подождал он, когда все разойдутся, на тропинкувышел, задумался. ХотелБорьку за благоразумие похвалить, да отчего-тослов подходящих найти не смог,думал Злату пожурить – язык не повернулся.

Вздохнул:

–Да... Сразу и не скажешь, кто прав, кто виноват... Все, выходит, неправы, все, получается, виноваты. Всех жалко.

Он голову запрокинул, посмотрел, что наверху творится.

А наверху – между ним и небом –всё также кипела жизнь. Птицы летали, белки с ветки на ветку прыгали, стрекозы туда-сюда без устали сновали. И было в этом неустанном движенииощущение незыблемости,постоянства, вечности и еще чего-то такого, по сравнению с которымикороткая любовьЗлаты и Борьки казалась несущественной, как не расслышанное впопыхах слово, как падение наземь оторвавшегося от родной ветки желтого листочка.

«Но именно из таких вот листочков, – подумал он, –появляетсяновый лес, новая жизнь, новый мир».

Решив, что всё не зря, что существует высший смысл в потерях и утратах, старичок-боровичок несколько успокоился. Мысленно пожелал всем – птицам, белкам, стрекозам – большого счастья инаправился в деревню, где у колодезного журавля новый выводок грибов дождевиков народился.

[1] засапожник – нож в голенище сапога

[2] мню – думаю

[3] сырком – живьем, сырьем

[4] мудро – трудно

[5] кощей – раб

[6] чага – рабыня

[7] кощуны – языческие сказания, мифы

[8] тща – напрасно

[9] лишеник – ничтожный, несчастный

[10] косовище – ручка косы

[11] наполы – надвое

[12] нырище – логова, яма

[13] Ирий – славянский рай

[14] талакать – болтать

[15] среча – нежелательная встреча

[16] шиньон – накладные волосы

[17] прельщать – обманывать, обольщать

[18] остуда – охлаждение, размолвка

[19] баженный – любимый

[20] росстань – перекресток

Эпилог

Этой ночью летавица совсем не спала. Окутанная лунным светом, она на краю полянкидолго сидела, венок из одуванчиковто плела, тораспускала, будто жизнь свою переиначивала,то соловью печальным голосом подпевала:

Неженись, любимой! Женишься – погибнешь, Меня спокинешь. Возьмешь некорыстну, Себе не по мысли, Возьмешь не богату, Себе не по нраву. Было в руках счастье – Не умел владати, Меня замуж взяти, Меня целовати.

Что потом со Златой стало – никто не знает. Одни говорили–она в дальние краявслед за новым суженым подалась, другие – Борьку по свету искать отправилась.

Так ли это? Кто знает – всё может быть. Время было темное, послухов[1], кроме соловья да ангелов, скорбный счет людским делам ведущих,рядом не было, и сказать: как да что, было некому.

Но вот что странно. Далеко за полночь, когда отзвучала песнь летавицы, не с неба на землю –с земли на небо маленькая звездочка сорвалась. Мимо луны ярким лучиком промелькнула, над полянкой, где Злата с Борькой повстречались, повисла и засияла-засверкала так, словно счастливей ее во всей огромной вселенной никогоне было иуже не будет.

[1] послух - свидетель