Бойз под флагом "Браво"

Глава 1. И о погоде в Москве

В этот октябрьский день в Москве было по-летнему жарко. Окно стояло распахнутым настежь, но оттуда всё ещё тянуло мутным городским зноем. На кухне тихо гудел холодильник, а рядом, из круглосуточно включённого телевизора, доносился монотонный голос.

«Температурные рекорды продолжают обновляться и в странах Средиземноморья. В отдельных районах дневная температура превышает сорок пять градусов», — в интонациях ведущей программы «Время» явно слышалось злорадство.

— Ваня, рассольник будешь? Я свежую сметану купила.

Микроволновка звякнула, женщина осторожно поставила на стол тарелку с супом.

— Попробуй.

На экране телевизора мелькнула набережная. Пальмы гнулись под ветром, белые пластиковые стулья летели по воздуху. Неприятное, навязчивое чувство тревоги шевельнулось где-то в животе и на время затихло.

— Перегрела.

Женщина пожала плечами.

— Подожди, пока остынет. Или сметанки побольше положи.

«Аномальная жара сопровождается резкими перепадами давления, — продолжала ведущая. — Метеорологи предупреждают о формировании мощных штормовых фронтов. В нескольких прибрежных городах закрыты порты. Движение паромов временно прекращено».

— Ты сегодня чего такой? Невкусно?

Чувство тревоги снова шевельнулось в животе и поползло вверх.

— Очень вкусно, дорогая. Как всегда.

— А я яблок купила. Хочу завтра пирог испечь.

«Поступают сообщения о мощном урагане в южной части Средиземного моря. Экстренные службы оценивают последствия непогоды».

Женщина перестала чистить яблоки.

— Это где? В Тунисе? Хорошо, что мы не поехали, да?

— Да. Хорошо.

Рука сама потянулась за телефоном. После третьего гудка послышался голос секретаря:

— Да, Иван Сергеевич, слушаю.

— Что с поставкой?

Секретарь немного помедлил.

— Есть осложнения, Иван Сергеевич.

— Какие именно?

— Перевозчик говорит, что плохая погода.

— Они должны были всё сделать две недели назад.

— Судно задержалось с погрузкой. Потом попало в шторм, ему пришлось идти в обход.

— Почему я об этом узнаю из новостей?

— Свиридов распорядился вас не беспокоить, Иван Сергеевич.

— Что это значит? Что значит — не беспокоить?

Секретарь снова замялся.

— Свиридов уже этим занимается.

— Чем занимается? Что ты дурака валяешь?

— Дело в том, что два контейнера не дошли до адресата.

— Не дошли?

— Да.

— И где они?

— Непонятно.

— Что? И ты мне сейчас об этом говоришь? Говоришь: осложнения?

— Это распоряжение Свиридова.

— Хватит мне про Свиридова. Где груз?

— В море, Иван Сергеевич.

— Как это?

— По имеющейся информации, да. Во время шторма крепления не выдержали. Контейнеры упали за борт. Точных деталей пока нет.

Сметана окончательно разошлась, сделав бульон мутно-зелёным. В окно неожиданно потянуло прохладой, бордовая занавеска выгнулась, как парус.

— Замену заказали?

— Нет, не заказали. Дело в том...

— Как не заказали? Там срок поставки — первое ноября. Два контейнера можно доставить самолётом. Если, конечно, пошевелить задницей.

— Не всё так просто, Иван Сергеевич.

— Как это?

— В одном из контейнеров был блок управления стрельбой. С электронными ключами.

От внезапного сквозняка кухонная дверь оглушительно хлопнула. В шкафу зазвенела посуда.

— Вы там охренели совсем? Вы там от безделья ополоумели? Да я вас всех... Вы все под трибунал пойдёте! Будете, суки, у меня землю жрать!

— Это Свиридов!

Женщина осторожно открыла кухонную дверь и придвинула стопор, чтобы та снова не хлопнула.

— Кто об этом знает?

— Транспортная компания, агент, страховая.

— О том, что было в контейнере, дубина!

— Пока узкий круг. В основном Свиридов.

— Ты понимаешь, чем это пахнет?

— Понимаю.

— Плохо понимаешь, если я только сейчас об этом узнаю.

— Это Свиридов.

— Контейнеры могут плавать?

— Нет. Мы проверили. Вес значительный.

— Глубоко лежат? Союзники до них доберутся?

— Я уточняю. Пока нет информации.

— Хорошо. Будем надеяться, что глубоко. Подготовь тогда версию происшедшего.

— Я записываю, Иван Сергеевич.

— Официально груз ушёл от нас целиком. Два контейнера были перенаправлены раньше по более защищённому каналу. Задержка оформления. Пусть Свиридов кровь из носу мне их добудет, хоть с того света. Пусть нанимает водолазов, батискаф, пусть в лепёшку расшибётся, пусть сам ныряет, но чтобы оба контейнера нашёл.

На том конце коротко выдохнули.

— Понял.

Женщина чистила яблоко, снимая кожуру тонкими, ровными полосками.

— Документы подготовишь задним числом. Сертификаты, накладные и переписку. Чтобы всё сходилось до последней запятой.

— Сделаем.

— К утру всё должно лежать у меня на столе.

— Понял.

— И ещё.

— Да?

— Свиридова завтра на 8 часов ко мне.

— Он сейчас не в Москве.

— А где он?

В трубке возникла пауза.

— Вылетел на место.

— На какое место?

— Во Францию.

— Во Францию?

Женщина перестала чистить яблоко и подняла глаза.

— Почему Франция? Какая Франция?

— Я не знаю.

— Ты секретарь или тумбочка с усами? Что ты вообще знаешь?

— Он сказал, что вопрос срочный.

Наступила пауза.

— Что-нибудь ещё, Иван Сергеевич?

— Надеюсь Свиридов знает, что делает.

— Да, он тёртый товарищ, Иван Сергеевич.

Чувство тревоги, шевелившееся в животе, поднялось к горлу и теперь стояло там плотным холодным комом.

— Будут новости, информируй немедленно. Ты понял? Немедленно!

Послышались отбойные гудки. На кухне стало тихо. Женщина положила в миску дочищенное яблоко и взяла другое.

— Рассольник остыл.

— Убери.

— Ты почти не ел.

— Я не хочу.

Она взяла тарелку и понесла к раковине.

— Пирог тогда не печь?

— Подожди.

На экране телевизора возникла картинка взволнованного моря, и диктор сообщил:

«Береговая охрана обнаружила в сорока километрах от побережья несколько грузовых контейнеров, сорванных с палубы во время шторма. По словам спасателей, часть из них остаётся на плаву благодаря герметичности корпуса».

В окно ворвался резкий порыв ветра, занавеска зацепила горшок с бегонией, который тут же полетел на пол, вслед за этим раздался раскат грома.

Женщина аккуратно закрыла окно и раздернула занавеску.

— Ерунда, — сказала она, склоняясь над бегонией. — Давно пора пересадить.

— Не каркай!

Глава 2. Двое на набережной

Над маленьким курортным городком висело раннее воскресное утро. Ночные клубы уже подсчитывали выручку, рестораны ещё не открылись. У рыбной лавки на набережной старик в брезентовом фартуке выставлял ящики с сардинами. Кот с порванным ухом сидел на кнехте и внимательно наблюдал за происходящим. Из кондитерской по соседству тянуло горячим тестом, с моря дул колкий, настырный ветер.

Двое мужчин стояли на пустынной набережной. Один, седоватый господин в зелёном плаще, облокотился на каменный парапет и смотрел на море. Второй, неопределённого возраста, в тёмных очках, стоял рядом. Он приехал меньше десяти минут назад, оставил машину возле закрытой аптеки и прошёл к набережной через рыночную площадь. Он стоял, засунув руки в карманы куртки. Ветер был холоднее, чем казалось из окна отеля.

— Наши друзья что-то замышляют, — сказал тот, который был в плаще. — Появилась проверенная информация.

— Сколько я тебя знаю, Энди, в твоей конторе только проверенная информация, — ответил человек в куртке. — А потом пшик — и ничего.

Старик у рыбной лавки бросил коту маленькую сардинку. Кот поймал её в прыжке, боязливо посмотрел на людей и сразу принялся есть.

— Но на твои заработки это не влияет, Рафаэль, — ответил Энди. — Вот и не жалуйся. На этот раз действительно что-то серьёзное. Впервые с тех пор, как Горби расшевелил этот клоповник.

— Ерунда. Я имел с русскими дело уже несколько раз. Много шума — и ничего в итоге. И какого чёрта ты поднял меня в такую рань и притащил сюда?

Энди оторвался от парапета.

— Скоро поймёшь.

— Я уже понял, что ты не дашь мне спокойно провести воскресенье.

На площади за их спинами ударил колокол. Звук прокатился между домами и ушёл в море. Рафаэль посмотрел на часы.

— Если твоё серьёзное дело не начнётся через пять минут, я иду досыпать.

— Начнётся.

Энди кивнул на вход в гавань. Рафаэль всмотрелся в серую полосу между молами, но ничего не увидел. У входа в порт висел утренний туман, плотный, как плохо вымытое стекло. Скалы проступали через него тёмными пятнами, вдали всё ещё мигал с ночи бело-красный буй. Энди подался вперёд и прищурился.

— Ага. Идёт.

За молами из утреннего воздуха между скалой и фортом показалась тонкая, как штрих, мачта. Несколько секунд она двигалась отдельно от всего остального, будто сама по себе. Потом появилась вторая. Следом из просвета между каменными глыбами медленно вышел нос.

Яхта шла под парусами. Она была тёмной, почти чёрной. Длинный чистый борт, классические обводы, две мачты, высокая корма. Без лишнего блеска: не деревянный музей с резьбой, не космическая игрушка богатого кретина и не чартерная мыльница для непосвящённой публики. Лодка выглядела так, словно её строили не ради фотографий в журналах, а для моря, которое не интересуется стоимостью отделки.

— Хорошая машина, — сказал Рафаэль.

— Ты не видел её вблизи.

— Мне и отсюда достаточно.

Яхта прошла между молами, чуть повернула, и команда быстро убрала стаксель. На борту было шесть человек, но заняты были только трое. Один, в тёмной вязаной шапке, вывешивал кранцы по левому борту. Второй работал в кокпите. Третий стоял за штурвалом и вообще почти не двигался. Двое в одинаковых камуфляжных куртках глазели по сторонам, ещё один выглядывал из люка.

— Ну как тебе? — спросил Энди.

— Красиво заходит, — сказал Рафаэль. — Не помню, когда видел, чтобы к стене подходили под парусами. Это всё, что ты хотел мне показать?

— В том числе. Как ты думаешь, сколько стоит день аренды?

— Ты собираешься отпраздновать на ней пенсию?

Энди серьёзно посмотрел на Рафаэля.

— Ну, штуки полторы, — сказал тот. — Это преступление?

— Две двести.

— Ну и что?

— И три гостя.

— Ты ради этого меня сюда приволок? Что в этом такого?

В гавани в это время года было пусто. Летний сезон закончился, большинство частных судов ушли на зимние стоянки. У топливного понтона качались две моторные лодки. Возле дальнего причала стоял ржавый буксир. Маленький катер береговой охраны дремал у служебной стенки, и на его палубе никого не было видно.

Рулевой на яхте дождался, когда корпус подойдёт ближе к стенке, и энергично переложил штурвал. Нос медленно двинулся в сторону, корма описала широкую дугу. Грот обмяк, корпус вошёл в циркуляцию, рулевой одержал движение, и яхта по инерции лениво легла вдоль стенки на заранее приготовленные кранцы. Матрос в шапке перешагнул через леер, сошёл на причал и принял носовой конец, потом кормовой.

— Лодка нанята в аренду. Чартер, — сказал Энди. — Фамилия капитана — Сигал. Никогда не проходил по нашим делам. У него два человека команды. Здесь всё чисто. А вон те трое…

Энди отвернулся, чтобы не привлекать к себе внимания.

— Частная военная компания «Скиф».

Рафаэль посмотрел на мужчин в камуфляже.

— Эти два бегемота?

Матросы тем временем заводили продольные концы. Капитан прошёл на бак. Это был сухощавый мужчина лет пятидесяти, в ярко-жёлтой куртке, без головного убора. Он проверил носовой конец, посмотрел на расстояние до стенки, коротко сказал что-то человеку в шапке и принялся убирать основной парус.

Третий пассажир, тоже в камуфляжной куртке, выбрался на палубу, прикрыл ладонью зажигалку и попытался закурить против ветра. Его тут же отогнали с сигаретой на причал, подальше от парусов.

— Весёлая компания, — усмехнулся Рафаэль.

— Весёлая.

— И что требуется от меня?

— Ничего особенного. Надо, чтобы твои ребята разговорили капитана. Узнали, куда и зачем идут.

— Не думаю, что мои ребята особенно разговорчивые. Найми какую-нибудь бабёнку посмазливее: в порту их всегда много.

— С бабёнкой будет трудно, если он не захочет говорить.

— А со мной будет легко?

— Ты умеешь находить подход к людям.

Рафаэль снова посмотрел на яхту. С другой стороны улицы донёсся звон открываемой двери. Кондитерская начала работу. Первым посетителем стал рыбник. Он прикрыл дверь лавки, строго посмотрел на кота, перешёл улицу и вошёл внутрь. Через открытую дверь потянуло свежим кофе.

Один из мужчин в пятнистой куртке скользнул взглядом по набережной. Энди в зелёном плаще выглядел заметно, но, вероятно, со стороны казался обычным человеком, вышедшим подышать морским воздухом.

— Допустим. Что именно ты хочешь узнать?

— Я уже сказал. Выяснить, куда идёт яхта и зачем.

— Ты сказал — разговорить капитана.

— Это один из способов.

— А если он не разговорится?

— Найдёшь другой.

— Например?

— Ты специалист.

— Срок?

— До отхода. Думаю, они уйдут не раньше завтрашней ночи.

— Почему?

— Продукты доставят после обеда. Воду и топливо должны принять вечером.

Рафаэль вновь перевёл взгляд на яхту. У кормы уже открыли один из люков. Матрос в вязаной шапке спустился внутрь, второй принялся разбирать снасти. Пассажир на причале докурил и бросил окурок в воду.

— Ну, тогда начнём с простого, — сказал Рафаэль.

— С чего?

— С нормального кофе.

Он направился к кондитерской, открыл дверь, и тёплый воздух ударил ему в лицо. Дверь за его спиной закрылась, но через секунду снова звякнула: в кондитерскую вошёл капитан «Грации».

Глава 3. Опасный груз

На палубе пришвартованной в гавани яхты обязанности распределились сами собой. Витольд, щуплый светловолосый голландец в свитере с высоким горлом и в вязаной шапке доставал и раскладывал на палубе матрасы; второй, высокий и черноволосый, Ли достал ящик с инструментом и колдовал над лебедкой в кокпите; одетые в камуфляж гости переместились на нос.

Алексей Сластенин по прозвищу Питон — массивный, с мужественным лицом — сел на рубку, облокотившись на мачту; Сергей Сухнов, которого все звали Сухарём, стоял у вант, курил, то и дело стряхивая пепел за борт. Сопровождавший всех переводчик Вилен Константиновский, пока ещё не заслуживший клички, сел рядом с Питоном, развернул французскую рекламу и стал её внимательно просматривать.

— Слышь, Олень, может, пиццу закажем? — предложил неожиданно Питон.

— Меня Вилен зовут, — отозвался Константиновский.

— Закажем, а?

— Отвали.

— Ну что, тебе жалко? Жрать охота!

— Ты час назад жрал.

— Я уже проголодался.

— В обед пожрёшь.

— Это ещё когда будет.

— Слышь, Вилен, а?

— Ну что тебе?

— Ну закажи, блин!

— Сам закажи, достал!

— У меня денег нет.

— А у меня есть?

— У тебя карточка кредитная есть, я видел, как ты в аэропорту расплачивался.

— Видел он. Это не моя. Ты вообще знаешь, сколько пицца здесь стоит?

— Сколько?

— Двадцать евро.

— Да ладно!

— Клянусь!

— Вот врёт!

— Реально! — кивнул Сухарь.

— Фигасе, — сказал Питон. — Это ж сколько на наши? У нас в Химках шаурма — тридцать рублей.

— Вот и вали в свои Химки.

— Да подумаешь. — Питон подобрал с палубы небольшой камушек, непонятно как сюда попавший, и бросил его в воду. — У нас в Химках лучше.

Потом, спохватившись, что разговор начал уходить от темы еды, начал сначала:

— Слышь, Вилен, ну закажи!

Сухарю, как и Константиновскому, тоже уже порядком надоело нытьё Питона.

— Лёш, кончай мозги клевать. Тебе сказано: в обед пожрёшь!

— А если на всех? — не унимался Лёша. — Неужели вы жрать не хотите? Я в Домодедове последний раз нормально ел.

Чувствуя, что конца нытью не будет, Константиновский решил применить запрещённый приём:

— Лёха, а твоя Марьяна — кто? Штангистка, да?

— Да не, — недоверчиво ответил Питон. — Лёгкая атлетика: ядро, молот, копьё. А что?

— Так вот, если ты не заткнёшься, я твоей Марьяне расскажу, что ты здесь на баб заглядываешься. Понял?

— Когда это я заглядывался?

— Я тебя предупредил.

Некоторое время сидели молча. Ли справился с одной лебедкой, перешёл к другой. Витольд теперь достал швабру, ведро и начал мыть кокпит.

— А всё-таки здорово, пацаны, что мы здесь. В Москве дождь, наверное, — сказал Питон, переключённый с темы пиццы,. — Ништяк. Жалко, что так мало. Всего десять дней.

— Зато зарплата как за три месяца, — подхватил Сухарь.

— Вот если бы в кругосветку. Я, когда маленький был, мечтал. Помню, с пацанами плот строили.

— Где это, на Клязьме, что ли?

— Да нет, на пруду, в деревне, у деда.

— И чего, поплыли? — спросил Константиновский.

— В кругосветку? — поддакнул Сухарь.

— Неа, дед наш плот на берег выволок и сжёг. Чтобы не потонули.

— Вот гад.

— Ага.

В этот момент внизу включилась рация, кто-то сказал несколько слов в эфире по-английски.

— Поплывём ещё, — продолжал мечтать Питон. — Главное, чтобы волна была побольше.

— Зачем? — удивился Сухарь.

— Нравится мне. Волны. — Питон попробовал показать волны рукой. — Главное, чтобыы посудина наша не потонула.

— Может потонуть?

— Нет, не может. Мне бабка нагадала смерть на суше.

Константиновский начинал тяготиться разговором со своими собеседниками.

— Вы поменьше болтайте. Свиридов думает, что мы все тут яхтсмены крутые.

— С чего это мы яхтсмены? — не понял Сухарь.

— Да они просили ребят крепких и с опытом на яхтах. Думаешь, можно кого-то за день найти?

— Вот блин, пожелал!

— Так что, если что, косите под дурака, целее будете. Я уже пару раз с ними имел дело. Очень серьёзные люди. Это вам не торговые палатки крышевать.

— Да когда это было? — оскорбился Питон. — Палатки.

— А что надо будет делать? — спросил Сухарь.

— Охрана и сопровождение груза в одну африканскую страну.

— Ага, а где груз-то? — насторожился Питон.

— Вроде должны погрузить ещё.

— Главное, чтобыы не наркота, — сказал Сухарь.

— Почему? — спросил Питон.

— Есть страны, где за наркоту яйца отрезают, — многозначительно сказал Сухарь. — Вот Марьяне-то сувенир привезёшь!

Питон недоверчиво посмотрел на обоих. Константиновский не выдержал первым и рассмеялся. Питон заулыбался.

— Кстати, о сувенирах, парни, — сказал он. — Я тут в лавке вино красное видел, «Каберне» и «Свиньон».

— «Совиньон», село! — сказал Сухарь.

— Короче, по евро. А у нашего Сурэна, в шкафчике под замочком такое. И палёное наверняка.

— Чего мечтать-то? Денег всё равно пока нет, — сказал Константиновский.

— Это у кого как, — сказал Питон и хитро посмотрел на Сухаря.

В этот момент на причал въехал белый фургон и остановился у самого края. Водитель неторопливо вышел из кабины, сверился с бумагами, затем нажал кнопку на боковой панели. Сзади медленно откинулась грузовая платформа. Водитель запрыгнул на неё, долго делал что-то в кузове, после чего выгрузил на причал четыре двухметровых паллета, замотанных в чёрную плёнку. Снова закрыв платформу, он поискал глазами кого-нибудь из старших, увидел на палубе людей и помахал рукой. Витольд отставил мытьё палубы и поднялся на пристань. Минуты две они спорили, Витольд категорически отказывался подписывать приём груза и всё время показывал в сторону кондитерской. Водитель так же эмоционально убеждал Витольда, что надо подписать. В конце концов Витольд сдался, довольный водитель сел в машину и уехал, а четыре паллета остались стоять на пристани.

— О, — сказал Питон. — Вот и новогодние подарки от Деда Мороза.

Минут через десять на пристани появился Сигал. Он внимательно выслушал Витольда, мельком взглянул на палеты, потом махнул рукой Константиновскому.

— Ну, парни, за работу, — скомандовал тот.

Питон, Сухарь и Константиновский неохотно вышли на пристань и подошли к стоявшим на солнце паллета.

— Это и есть груз? — спросил Сухарь.

Питон обошёл ближайший паллет кругом, поковырял пальцем плёнку.

— Но не макароны, это точно!

Сигал вытащил нож и несколькими движениями распорол плёнку на одном из паллетов. Чёрная оболочка с шуршанием осела вниз, под ней оказались зелёные деревянные ящики. Все одинаково окрашенные, с номерами на боках. Некоторые были длинные и узкие, другие почти квадратные. Выглядели они очень солидно.

— Ну, всё понятно, — произнёс Сухарь. — А ля гер ком а ля гер.

Сигал некоторое время стоял, глядя на содержимое паллета, затем спрятал нож, отошёл в сторону, достал телефон, и стал кому-то что-то эмоционально объяснять. Воспользовавшись вынужденной паузой, Питон и Сухарь закурили. До них доносились обрывки английских фраз: my ass, fucking green boxes, military cargo, agreement, police.

— У тебя по английскому в школе что было? — спросил Питон.

— Трайбан, — ответил Сухарь.

— Переводи тогда, у меня вообще французский.

Сухарь прислушался.

— Не хочет ящики. Зелёные, говорит. Грин — это значит зелёный.

— Вот урод, — заметил Питон. — Розовые ему, что ли, подавай?

Тем временем разговор Сигала медленно переходил на повышенные тона.

— Ну а теперь чего?

— Чего-то про полицию.

Неожиданно сцена была прервана появлением на пристани такси. Новенький «Пежо» выкатился на пристань, пассажирская дверь распахнулась ещё до полной остановки. Из машины выскочил невысокий седой человек с аккуратной бородкой, в светлом пиджаке, с кожаным портфелем под мышкой.

— Стоп, плиз, стоп! — крикнул он ещё на ходу. — Но лоадинг! Ду нот тач ит!

Увидев стоящие неразобранными паллеты, он заметно успокоился. Одним прыжком оказавшись у первого паллета, он похлопал ладонью по ящикам, обошёл другие.

— А-а... Хорошо... Очень хорошо... Слава богу, успел.

Он расплатился с водителем; тот поставил у его ног маленький чемоданчик и уехал.

— Ещё один клоун, — сказал Сухарь. — Скучно не будет.

Сигал прервал телефонный разговор и подошёл к паллета.

— Who is this? — спросил Сигал у Константиновского.

Тот открыл рот, но человек его опередил.

— Ай телл майселф! — заявил с ужасающим акцентом. — Ай эм Борис Абрамович Соловец. Кандидат техникал наук. Систем инженер. Электроникс, мехатроникс, автоматикс.

Он энергично потряс руку Сигалу.

— Ай гоу виз ю.

Сигал посмотрел на Константиновского.

— He goes with us?

— Yes.

— On my vessel?

— Yes.

— Nobody told me.

Соловец тем временем уже снова оказался возле ящиков.

— Вери гуд... Вери гуд...

Он наклонился к одному из них, внимательно осмотрел угол.

— Симс дэмэдж...

Потом поднял палец.

— Импортант. Вери импортант. Но дроп, но хит, онли лайк дис.

И он попробовал показать, как надо нести ящик, изобразив на лице тяжесть и подгибая в коленях ноги.

— You crazy! — сказал Сигал.

Соловец между тем уже распоряжался вовсю.

— Фёрст дис ван. Зен дис. Зен дис. Бат вери аккуратли!

— Это на каком языке? — вполголоса поинтересовался Питон. — Я вроде даже понимаю.

Сигал мрачно наблюдал за происходящим.

— First mysterious cargo. Then mysterious engineer.

Соловец уловил настроение капитана и подошёл к нему.

— Ю ар кэптен? Ай андерстенд ю.

— Really?

— Йес. Ю финк дис из рашен бомба.

И Соловец поднёс указательный палец к уголку рта, хитро улыбаясь, замер в этой позе, обдумывая ответ.

— Еврибоди финк лайк ю, — сказал он наконец. — Техникали дис из ноу бомба. Онли эксперимент. Онли эквипмент ту лук андер де вотер. Андерстенд?

— What kind of equipment? — спросил Сигал.

— Экспенсив. Вери экспенсив.

Сигал несколько секунд смотрел на него. Потом перевёл взгляд на Константиновского.

— I have no idea what he's talking about.

— Me too, — честно признался Константиновский.

Он поманил Соловца пальцем в сторону.

— May I ask you?

— Йес, оф корс.

Они отошли на несколько шагов.

— Как вас зовут? — спросил Константиновский.

Соловец удивлённо посмотрел на него.

— Так вы русский?

— Представьте себе.

— Так чего же вы молчите?!

— Работаю переводчиком.

— Господи...

Соловец снял очки, протёр их платком и снова водрузил на нос.

— Я думал, тут никто ничего не понимает.

— В целом так и есть. Так как вас по имени-отчеству?

— Борис Абрамович.

— Вилен. Очень приятно.

Соловец немедленно пожал ему руку.

— Вот, Борис Абрамович, тут некоторые сомнения возникли. Вы мне по-человечески объясните, что хотите сказать, а я им переведу.

— А разве вам господин Свиридов уже всё не рассказал?

— Его, видите, пока нет, он должен сегодня вечером прибыть.

— Понятно...

Соловец ещё немного поколебался.

— Там глубоководное оборудование. Поисково-спасательное.

— Какое?

— Спасательное. В общем, если сильно упрощать, то это такой подводный робот на тросе.

— А почему в ящиках?

— Размонтировано.

— Хорошо. А что мне капитану перевести?

— Что всё абсолютно законно.

— Это правда? А почему оно в таких армейских ящиках? Выглядит как оружие.

— Да никакое это не оружие. Исполнение гражданское, все таможенные документы в порядке. А то, что ящики армейские, спросите на заводе. Они в другое не умеют запаковывать.

Константиновский, удовлетворённый объяснением, стал пересказывать всё Сигалу, который стоял, скрестив руки на груди. Рядом стоял Соловец, который по ходу разговора вставлял нужные английские слова:

— Йес, сайентифик, абсолютли сайентифик.

— Jesus Christ, — сказал по окончании разговора Сигал. — Do what you want.

— Вери вайз десижн, — одобрил инженер. Он хлопнул в ладоши и рявкнул неожиданно громким голосом:

— Ну чего встали, соколики? Берём аккуратно! Там денег больше, чем вы за всю жизнь видели!

И полез срывать плёнку с ближайшего паллета.

Первый ящик удалось затащить на борт без происшествий. Второй оказался тяжелее первого. Пока его протаскивали через кокпит, Витольд непрерывно вертелся под ногами и показывал руками, куда ставить.

— Left! Left! Stop! No, not there!

— Да чтоб тебя... — процедил Питон.

Работа быстро перестала казаться интересной. Ящики шли один за другим. Их снимали с паллетов, передавали через трап, затаскивали в салон и укладывали внутри. Очень скоро внутри стало тесно.

Сигал безучастно смотрел на происходящее. Когда очередной ящик особенно чувствительно приложил Питона по бедру, он поставил ящик на землю, сел на него и заявил:

— Всё, народ! Перекур.

Витольд немедленно замотал головой, показывая на нарисованный на ящике знак перечёркнутой сигареты. Питон посмотрел на значок и спорить не стал.

— Вот какой ты неприятный человек, — сказал Питон, нехотя вставая.

После погрузки пришло время обеда. Ровно в назначенный час к яхте, стоявшей у пирса, подъехал курьер. Ли принял у него несколько одинаковых пластиковых пакетов, расплатился и раздал еду членам команды. Питон сразу оживился. Он разорвал пакет, открыл одноразовый контейнер и, вытянув шею, заглянул к Сухарю.

— Да у всех одно и то же, — сказал Сухарь. — Не в ресторане!

В контейнере лежали жареная картошка, несколько кусков курицы и нарезанные овощи. Питон вылил на картошку весь майонез из маленькой пластиковой коробочки, тщательно облизал крышку и небрежным движением отправил пустую тару за борт.

Ли, Витольд и Сигал одновременно перестали жевать. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, словно проверяя, действительно ли увидели одно и то же. Затем Ли отставил свой контейнер в сторону и поднялся. Он подошёл к борту и посмотрел вниз. Пластиковая коробочка тихо покачивалась на воде.

— Нехорошо, Лёша, — сказал Соловец, слизывая с крышки свой майонез. — Они тут борются за чистоту окружающей среды, а вы пластик в море швыряете. Могут быть осложнения.

— Да какие осложнения, — хмыкнул Питон. — Если ему надо, пусть сам и борется.

Тем временем лёгкий ветерок уже гнал коробочку прочь от борта. Ли постоял задумчиво у борта, потом сказал что-то на голландском. Сигал вытер губы, отставил свой контейнер и подошёл к Ли.

— Во цирк, — сказал Питон. — Неймётся им.

Витольд тоже встал и подошёл к борту, держа контейнер на весу. Он сказал пару слов, Сигал удовлетворённо кивнул, повернулся к Питону и сказал:

— Go and get it, — сказал Сигал.

Константиновский перевёл.

— И как я её достану? Поплыву что ли? — ответил Питон не отрываясь от еды.

— I do not care, — сказал Сигал.

Питон почувствовал напряжённость момента, отставил еду, вытер руки о штаны и подошёл к борту.

— Сачок есть?

Константиновский перевёл. Сачка на борту не оказалась. Питон постоял в задумчивости.

— А, — сказал он. — Уан момент.

Он спустился вниз и через минуту вернулся с небольшим автоматом, отдаленно напоминавшим автомат Калашникова. На дуло устройства был накручен глушитель. Сверху крепился оптический прицел. Питон взвёл затвор, точка лазера скользнула по пластиковому контейнеру в воде и двумя почти бесшумными выстрелами Питон отправил мусор на дно. Питон победоносно посмотрел на всех.

— Вот, — сказал он. — Была проблема, а теперь нет проблемы.

Ли с ужасом посмотрел на Сигала. Витольд попятился назад и чуть не упал в кокпит. Константиновский посмотрел на небо, как будто там могли помочь.

— Чего уставились? У меня разрешение есть, — сказал Питон.

Сигал, пришедший наконец в себя, посмотрел на Сухаря.

— У тебя такой же? — спросил он через Константиновского.

— Нет, конечно, — сказал Сухарь, — у меня поновее. Ещё не пристрелян, правда.

— Ок, — сказал Сигал. — Выгружайте ящики.

— В каком смысле? — спросил Константиновский.

— В прямом. Я отказываюсь от работы.

— По какой причине?

— По причине несоблюдения условий. Можете передать это своему, кто он у вас там, руководителю.

— Блин, а всё из-за твоей крышки, — сказал Сухарь Питону. — Пусть бы плыла себе.

— Что значит выгружать? — запротестовал Питон, поднося дуло автомата ко лбу Сигала. — Мы полдня их корячились, затаскивали.

— Лёха, кончай, — сказал Константиновский, аккуратно отводя дуло в сторону. — Капитан шутит.

— Вон пусть эти двое вытаскивают, они вообще халявили, — рассудил Сухарь, кивая на Витольда и Ли.

— Мы люди подневольные, — сказал Константиновский Сигалу. — Скажут вытаскивать — вытащим. Но за это неустойку придётся платить. Плюс оружие на борту, кто докажет, что капитан не знал. А сложности никому не нужны. Вы сначала решите все вопросы с моим начальством, а ящики нетрудно вытащить.

Услышав спокойную речь Константиновского Сигал поразмыслил немного, достал телефон и пошёл звонить. Пока его не было, Питон, чтобы скоротать время, прицелился в сидящую на свае чайку. Чайка почувствовала неладное и вспорхнула. Константиновский с силой выхватил автомат из рук Питона.

— Хватит, хватит, — процедил он сквозь зубы. — Как ребенок.

Питон не очень расстроился, когда у него отобрали игрушку. Он только ревниво посмотрел на неё и сказал:

— На предохранитель поставь.

Глава 4. Коммерция — дело тонкое

Поговорив с невидимым начальством, Сигал выглядел ещё более растерянным. Он смотрел по сторонам, словно надеялся обнаружить среди стоящих вокруг людей кого-нибудь, способного принять решение вместо него. Но Витольд собирал пластиковые контейнеры после обеда, Ли снова занимался лебёдками, а Соловец, открыв один из своих сокровенных ящиков, сверял документацию.

— Проблемы улажены? — спросил Константиновский.

Сигал убрал телефон в карман.

— Я надеюсь, будут улажены сегодня вечером. А пока оружие — в сейф.

Константиновский посмотрел на Питона.

— Капитан говорит, автоматы в сейф.

— В какой ещё сейф?

— В корабельный.

— А если пираты?

— Какие пираты в Средиземном море?

— Обычные. Морские.

— Лёха, кончай всем голову морочить.

— Не отдам.

Сигал вопросительно посмотрел на переводчика.

— Он говорит, что полностью согласен, — сказал Константиновский. — Только сначала хочет его почистить.

— И патроны отдельно, — добавил Сигал.

— Патроны отдельно, — перевёл Константиновский.

— Тогда какой смысл в оружии? — возмутился Питон.

— Такой, что ты больше не будешь стрелять по мусору и птицам.

— По птице я не стрелял. Я только прицелился.

Сухарь, до сих пор молча наблюдавший за спором, спустился вниз и принес небольшую спортивную сумку. Сигал посмотрел на сумку.

— Что там?

Сухарь открыл сумку и достал автомат. Тот действительно выглядел новее питоновского. Ли перестал заниматься лебёдкой и медленно поднялся. Витольд замер с мусорным пакетом в руке.

— Да чего вы опять? — спросил Сухарь. — Нормальный автомат.

— Это не автомат, — задумчиво сказал Соловец. — Это, судя по компоновке, укороченная штурмовая винтовка.

— Один хрен, — сказал Питон.

— Совершенно не один. У неё другой принцип запирания канала ствола.

— Борис Абрамович, — сказал Константиновский, — не усугубляйте.

Сигал собрал оружие и, словно оно было испачкано, двумя пальцами сложил всё в сумку и понёс вниз.

— А мы без оружия останемся? — крикнул в догонку Питон.

— Вы сами как оружие, — ответил Константиновский. — Ядерное.

Питон подумал и остался доволен.

Через четверть часа вопрос был закрыт. Оба автомата, шесть магазинов, две коробки патронов и одну гранату заперли в небольшом шкафу в капитанской каюте. Сигал забрал ключ себе. Второй ключ он передал Ли, долго объясняя что-то по-голландски и показывая на Питона.

— Чего это он? — насторожился тот.

— Говорит, чтобы Ли тебя застрелил, если полезешь в сейф, — сказал Константиновский.

— Чем застрелил, если всё в сейфе?

— Ракетницей.

Питон недоверчиво посмотрел на Ли.

— А у него есть ракетница?

После обеда началась подготовка к выходу. Неожиданно выяснилось, что яхта может идти по морю с креном и что весь груз, так лихо сложенный внутри, нужно снова вытаскивать на палубу, сортировать и раскреплять.

Питон отозвал Сухаря в сторону и тихо, чтобы Константиновский не слышал, сказал:

— Пошли в город, пока нас не припахали. Здесь работы до завтра. Только чтоб без Оленя, он всё портит.

Договорившись таким образом, Питон и Сухарь переместились на пристань под предлогом перекурить. Дождавшись момента, когда на них никто не смотрит, они шмыгнули за угол кондитерской, исчезнув из поля зрения команды.

А приморский городок плавился от жары. Горячий воздух колыхался над раскалёнными черепичными крышами. Надёжно защищённая с востока скалами, далеко врезающимися в воды залива, живописная бухта, ещё со Средних веков известная многим морякам, находилась у подножия плоской, вытянутой в форме подмётки старого башмака скалы, на которой, как грибы, плотными рядами стояли белокаменные особнячки. Узкие мощёные улочки протискивались между домами, где в тени бесконечные лавчонки предлагали свой товар многочисленным туристам. На маленькой площади у фонтана сидели старики в светлых рубашках, две собаки лежали в тени мотороллера, а у булочной прямо под навесом стояли ящики с водой.

Двое с «Грации» оказались среди этих декораций, будто попали сюда из другого фильма. Питон вышагивал — уверенный, в своих армейских шнурованных ботинках и пятнистой футболке. Сухарь шёл рядом, щурясь и оглядываясь.

Они молчали, потому что вокруг было слишком много вещей, на которые хотелось сказать: «Так не бывает». Первым не выдержал Питон.

— Вот это чего? — спросил он, ткнув пальцем в витрину какой-то лавки с керамикой.

— Дверь?

— Да дверь. Полустеклянная. Это ж не дверь.

Сухарь посмотрел, прищурился.

— Я бы даже сказал, приглашение.

Они остановились. За стеклом стояли вазы, тарелки, керамические рыбки, белые чайники.

— Я в Москве такую дверь видел только один раз, — сказал Питон. — В салоне красоты. И то её потом нормальной фанерой зашили.

— Это потому, что в Москве знают жизнь, — сказал Сухарь.

— Да не, — сказал Питон, понижая голос. — Может, она специальная какая. Бронированная?

Сухарь хмыкнул.

— Проверять не будем.

Они пошли дальше и через пять шагов опять остановились. У магазина одежды прямо на улице, на вешалках, висели свитера в полоску, лёгкие дождевики, полотняные брюки и соломенные шляпы. Рядом стояли кеды и сандалии. Ни цепи. Ни замка. Ни тётки с лицом «только тронь». Никого. Питон прищурился.

— Нет, это уже свинство.

— Чего? — спросил Сухарь.

— Ну как чего? Они ж издеваются. Вещи прямо на улице, хорошие вещи. И никого рядом.

— Может, камера?

— Где?

— Ну… где-то спрятана.

— Вот именно, что «где-то спрятана», — сказал Питон. — А должна быть видна вот тут, вот тут и вот тут. И охранник — вот тут.

Сухарь подошёл к вешалке, двумя пальцами потрогал рукав синего свитера.

— Мягкий.

— Не лапай.

— Я не лапаю, я проверяю. Может, это муляж.

Они пошли дальше. На узкой улочке висело бельё, у одной двери стояла детская коляска, у другой — велосипед, просто прислонённый к стене. Кто-то негромко играл на гитаре.

— Решёток нет, — мрачно заметил Питон, глядя на окна первого этажа. — Ни на окнах, ни на дверях. Люди спят как?

— Видимо, спокойно, — сказал Сухарь.

— Разве это не сон? — отрезал Питон. — Да ты посмотри! Даже у ювелирки дверь стеклянная.

Оба уставились на стеклянную дверь. Действительно: маленькая ювелирная лавка, бархатные подушки, серебро, цепочки, кольца. И стеклянная дверь.

— Они тут вообще нормальные?

— Вынести с ноги — и весь разговор, — сказал Сухарь.

— Пока повременим.

Они двинулись дальше. На углу, возле продуктовой лавки, на улице стояли ящики с апельсинами, бутылки оливкового масла, банки с оливками и целая корзина с вином. За кассой внутри магазина сидела девушка лет двадцати, которая красила ногти и даже не смотрела на вход. Питон замер.

— Смотри, — сказал он. — «Свиньён», как у нашего Сурена в «24 часах». Только у него за стеклом под замочком.

— «Совиньён», село! — сказал Сухарь.

Сухарь фыркнул. Он взял пыльную бутылку в руку.

— Как сказать, сколько стоит?

— А я почём знаю? Я же не Олень.

Питон посмотрел на корзину, к которой был прищеплен листок, на котором было написано в столбик:

1 — 1 Euro

3 — 2 Euro

5 — 3 Euro

— Это же коммунизм! — сказал Питон.

— Налички-то нет, — сказал Сухарь.

Питон поставил бутылку обратно и задумчиво похлопал себя по карманам. Из левого кармана он достал зажигалку, из правого — смятую посадочную бирку, два патрона и карамельку без обёртки.

Сухарь посмотрел на патроны.

— Ты же всё сдал.

— Это не всё, — сказал Питон и убрал патроны обратно. — Это так, на всякий случай.

— На какой случай тебе два патрона без автомата?

— Мало ли.

Он снова посмотрел на корзину с вином.

— Жалко. Пять бутылок за три евро. У нас за три евро даже пробку не дадут.

— Часы продай.

Питон медленно повернулся к нему.

— Какие часы?

— Которые у тебя на руке.

Питон посмотрел на часы. Они были тяжёлые, массивные, с большим чёрным циферблатом, четырьмя дополнительными кнопками, вращающимся кольцом и надписью «Командирские».

— Ты чего? — спросил Питон. — Это наградные.

— Тогда не продавай.

Питон ещё раз посмотрел на корзину.

— Они восемьсот рублей в нашем военторге стоили.

— Откуда знаешь?

— Чек в коробке лежал.

Сухарь взял его за руку и рассмотрел часы внимательнее.

— Здесь, может, за них сто евро дадут.

— Почему сто?

— Потому что военные. Иностранцы такие любят.

— А как понесем?

Сухарь вытащил из кармана небольшую полотняную сумку.

— Вот у меня всегда с собой.

— Ладно.

Питон огляделся. Через дорогу, между лавкой с открытками и аптекой, висела небольшая вывеска с нарисованными часами. В витрине рядами стояли будильники.

— Может, там.

Сухарь прочитал надпись на вывеске.

— Чего написано?

— Не понять. Часовая мастерская, наверное.

— А может, магазин.

— Какая разница?

— Большая. В мастерской чинят, в магазине покупают.

— И там, и там в часах разбираются.

Питон подумал, снял часы и сунул их в карман.

— Только говоришь ты.

— Почему я?

— У тебя английский.

— А у тебя французский.

Они перешли улицу и вошли в лавку. Над дверью звякнул маленький колокольчик. Внутри было прохладно и тихо. За стеклянным прилавком стоял пожилой мужчина в белой рубашке, жилете и с увеличительным стеклом, закреплённым на очках. Перед ним на зелёной салфетке лежал разобранный механизм.

Старик поднял голову.

— Bonjour.

— Бонжур, — уверенно ответил Питон.

Сухарь тоже кивнул. Несколько секунд все молчали.

— Ну давай, — сказал Питон.

— Что давай?

— Говори.

— Я не знаю, как часы по-английски.

Питон достал часы, положил их на прилавок и придвинул к старику.

— Вуаля, — сказал он. — Командирские.

Старик посмотрел на часы, потом на Питона.

— Réparation?

— Чего?

— Он спрашивает, чинить, наверное, — сказал Сухарь.

Питон замотал головой.

— Не, не чинить. Продать.

Он ткнул пальцем в часы, затем в старика, потом потёр большой и указательный пальцы, изображая деньги. Старик нахмурился.

— Non, non.

— Чего он?

— Не хочет.

— Он ещё цену не слышал.

Питон снова указал на часы, потом на себя, затем на старика и опять потёр пальцы.

— Мани, — сказал он. — Евро. Понимаешь? Евро.

Старик снял увеличительное стекло с очков.

— Je ne comprends pas.

— Говорит, что не понимает, — сказал Питон.

— Да всё он понимает. Торгуется.

Питон поднял один палец.

— Сто.

Старик молчал.

— Сто евро, — повторил Питон громче.

— Он по-русски не понимает.

— Сто и в Африке сто.

Питон показал десять пальцев, затем ещё раз десять, потом ещё раз, сбился и начал сначала. Старик следил за его руками настороженно.

— Я не могу, давай ты лучше, — сказал Питон.

Сухарь положил ладонь на часы.

— Клок, — сказал он. — Вери гуд рашен клок.

Старик посмотрел на часы и покачал головой.

— Non.

— Говорит, ненастоящие, — предположил Сухарь.

— Как ненастоящие? — оскорбился Питон. — Вот они.

Он взял часы и несколько раз постучал ими по стеклянному прилавку.

— Настоящие! Железные!

Старик отступил на шаг.

— Не колоти, разобьёшь.

— Пусть видит качество.

Питон снова положил часы на прилавок, показал на них и сделал пальцами шагающее движение.

— Что ты показываешь? — спросил Сухарь.

— Что часы ходят.

— Думаешь, он понял?

Питон раздражённо махнул рукой.

— Тогда сам объясняй.

Сухарь повернулся к старику.

— Ви сел, ю бай.

Старик быстро ответил по-французски и указал на дверь.

— Чего он?

— Наверное, говорит, что не покупает.

Питон нахмурился.

— Цену сбивает. Ладно, — сказал он. — Пятьдесят.

Он показал пять пальцев, потом сжал руку в огромный кулак, почти с голову старика.

Старик снова указал на дверь.

— Тридцать.

Старик что-то крикнул в сторону задней комнаты.

— Видал? — сказал Питон. — Позвал оценщика.

Из-за занавески выглянула пожилая женщина. Старик быстро заговорил с ней, показывая то на часы, то на посетителей.

Женщина испуганно прижала ладонь ко рту.

— Чего это она? — спросил Питон.

— Цене удивилась.

— Я же говорю: редкая вещь.

Питон придвинул часы ближе к старику, постучал пальцем по циферблату и несколько раз указал на настенные часы.

— Быстрее, — сказал он. — Время идёт.

Старик побледнел.

— Ты чего делаешь? — спросил Сухарь.

— Тороплю его. Пока он не передумал.

Питон снова постучал по часам, затем ткнул пальцем в дверь и указал себе за спину.

— Быстро. Финита. Андестенд?

Старик поднял обе руки ладонями вперёд.

— Вот, — сказал Питон. — Начал понимать.

Питон довольно заулыбался, провёл ребром ладони по горлу, показывая, что дальше торговаться не будет, и деньги ему нужны позарез, затем постучал по часам и указал на полотняную сумку в руках Сухаря. В лавке стало очень тихо. Сухарь посмотрел на Питона.

— Ты чего сейчас показал?

— Что торг окончен. Купим вина и в сумку сложим.

— Ты показал: «Перережу горло, время пошло, деньги в сумку».

— Да ладно.

— Именно это ты и показал.

Старик, держа одну руку поверх другой, осторожно открыл ящик стола и стал выкладывать пачки купюр на стол. Питон посмотрел на деньги.

— Видишь? Всё он понял.

Он обернулся и не увидел Сухаря. На противоположной стороне улицы девушка из продуктовой лавки уже не красила ногти, а стояла с телефоном в руке и смотрела прямо на лавку. Мужчина в фартуке выглядывал из булочной. Вдалеке завыла сирена.

— Серёга, ты где? — крикнул Питон.

Ответа не было. Сирена стала громче. Питон посмотрел на старика, смотревшего на него из-за прилавка. Между ними лежали часы и две пачки денег.

— Неправильно ты всё понял, отец, — сказал Питон.

Старик зажмурился. Питон взял часы.

— И деньги свои забери, — сказал Питон и придвинул пачки обратно. — Я не грабитель. Я коммерсант.

Снаружи завизжали тормоза. Дверь распахнулась, колокольчик отлетел к стене. В лавку одновременно втиснулись трое жандармов.

— Police! Ne bougez plus!

Питон поднял руки.

— Спокойно, мужики. Уже ухожу.

Усатый что-то крикнул и направил на него пистолет.

— Да понял я, понял.

Питон медленно положил часы обратно на прилавок.

— Только не надо оружием размахивать. Тут стекла кругом.

Молодой жандарм обошёл его сбоку и велел повернуться лицом к стене.

— Чего?

Тот показал рукой.

— А. Да знаю я, знаю.

Питон послушно повернулся, упёрся ладонями в стену и широко расставил ноги. Жандарм ещё раз что-то сказал.

— Куда уж шире.

Его быстро обыскали. Из кармана достали два патрона, зажигалку, карамельку и посадочную бирку. После того как на Питона надели наручники, старик за прилавком заговорил быстро, взволнованно, показывая сначала на Питона, потом на своё горло, потом на часы и сумку.

— Вот врать-то, — сказал Питон, когда его уводили. — Сам ни черта не понял.

Усатый жандарм подтолкнул его к выходу. Питон обернулся через плечо и увидел, как старик продолжает возбуждённо размахивать руками. Теперь он изображал уже не только перерезанное горло, но и что-то похожее на стрельбу из автомата.

— Не было этого! — крикнул Питон, но жандарм уже вытолкнул его на улицу, где стояла полицейская машина с распахнутой задней дверью.

Глава 5. Свиридов

До вечера Питон просидел в клетке полицейского участка. Клетка была устроена в конце коридора и походила на просторную кладовку, у которой вместо передней стены поставили решётку. Внутри находились привинченная к полу металлическая скамья, унитаз без сиденья и надписи на четырёх языках, ни один из которых Питон не понимал.

Сначала он пытался объяснить дежурному, что задержан по ошибке. Потом требовал переводчика. Затем просил позвонить в российское посольство и домой. Полицейские слушали его с вежливыми лицами и ничего не делали. Через час Питон обиделся и разговаривать перестал. Он сидел на скамье, положив руки на колени, и думал о Сухаре.

Идея продать часы принадлежала Сухарю. Магазин выбрал тоже он. Но стоило появиться первой сложности, как он испарился, даже не предупредив, и это было спланированное, заранее подготовленное предательство.

Часов больше не было, патроны отобрали. Особенно обидно было за карамельку: Питон берег её ещё с самолёта и собирался съесть после обеда, но забыл.

Полицейские сменялись, хлопали дверями, разговаривали по телефону. Несколько раз Питону приносили пластиковый стаканчик с водой. Еды не давали.

— У вас тут положено кормить задержанных? — спросил он у очередного полицейского.

Тот улыбнулся и прошёл мимо.

«Улыбается, — подумал Питон. — Сам небось поужинал».

В соседнюю клетку ненадолго поместили худого человека с окровавленным носом. Тот сел на скамью, посмотрел на Питона и что-то спросил по-французски.

— Не понимаю, — сказал Питон. — Раша.

Человек показал руками, будто держит руль, потом изобразил удар и ткнул пальцем в свой нос.

— Авария?

Тот радостно закивал.

— Пьяный?

Человек снова закивал.

— Молодец, — сказал Питон. — А я часы продавал.

Он показал на пустое запястье, потом потёр пальцами, изображая деньги. Через полчаса человека увели, и Питон опять остался один. К вечеру он проголодался настолько, что начал думать о карамельке как о полноценном блюде. Пицца за двадцать евро уже не казалась ему дорогой. За окном зажглись фонари. Питон решил, что, если до ночи его не выпустят, он начнёт буянить и стучать скамьёй по решётке. Потом выяснил, что скамья привинчена к полу, и передумал.

В этот момент открылась дверь участка. В коридор вошёл невысокий человек лет сорока. На нём были белые брюки и короткая джинсовая куртка, выглядевшая так, будто её купили в отделе одежды для старшеклассников. Под курткой виднелась голубая рубашка. В руках он держал кожаную папку. Человек остановился возле стойки и снял тёмные очки.

Дежурный полицейский поднялся ему навстречу, и они заговорили по-французски.

Питон лениво следил за ними, поскольку больше делать было нечего. Незнакомец говорил негромко и без жестов. Полицейский отвечал коротко, затем достал толстую папку. К разговору присоединился усатый жандарм, задерживавший Питона. Потом человек впервые повернулся к клетке, и Питон встретился с ним глазами.

Француз осмотрел его внимательно и без особого интереса, затем снова повернулся к полицейским. Разговор продолжался долго.

«Начальник, — подумал Питон. — Сейчас, чего доброго, в тюрягу упекут».

Незнакомец достал из папки документы. Полицейские изучили их, сделали копии, позвонили кому-то ещё. Усатый что-то эмоционально объяснял, проводя рукой по горлу и изображая стрельбу из автомата.

«Вот придурки, — подумал Питон. — Ну, Серёжа, тебе это так с рук не сойдёт».

Незнакомец внимательно слушал усатого, кивая. Минут через десять дежурный подошёл к клетке и открыл замок.

— Всё? — спросил Питон.

Полицейский указал на выход. Питон вышел из клетки, расправил плечи. Он подошёл к стойке, на которой лежал прозрачный пакетик с зажигалкой и карамелькой. Усатый придвинул пакетик Питону.

— А часы? Часы где?

Усатый что-то ответил.

— Не понял.

Незнакомец произнёс несколько фраз по-французски.

— Во дают, — сказал Питон. — Это кто кого ограбил?

Человек посмотрел на него и затем опять обратился к полицейским. После короткого разговора он взял со стола кожаную папку и направился к двери.

Дежурный показал Питону, чтобы тот шёл следом.

— А патроны?

Полицейский посмотрел на него.

— Ладно, — сказал Питон. — Потом зайду, заберу.

Он спрятал зажигалку в карман, карамельку положил в рот. Незнакомец ждал его на улице. За время, проведённое в участке, жара спала, в тёмном небе над крышами проступили первые звёзды.

Француз молча пошёл вниз по улице, Питон последовал за ним. Они шли молча. Незнакомец двигался быстро, не оглядываясь и явно рассчитывая, что освобождённый будет держаться рядом. Питон разглядывал его со спины. Белые штаны, детская куртка, спортивные светлые тапки. Возможно, сотрудник русского посольства, хотя на русского он не был похож: маленький и одет странно.

— Месье, — сказал Питон.

Незнакомец не отреагировал.

— Мсьё.

Тот продолжал идти. Питон догнал его.

— Бонжур.

Человек посмотрел на него. Питон указал большим пальцем назад, в сторону участка.

— Мерси боку.

Незнакомец молчал.

— Парле ву рус? — спросил Питон.

Незнакомец остановился.

— Алексей Николаевич, — сказал он по-русски, — до гавани осталось десять минут. Постарайтесь за эти десять минут не ограбить ещё один магазин.

Питон посмотрел на незнакомца внимательнее. Лицо казалось знакомым. Где-то он его уже видел — возможно, в Москве, в МИДе. Тогда вокруг этого человека были ещё другие люди, а сам Питон ждал в коридоре и ел пирожок.

— Погодите, — сказал он. — Вы Свиридов?

— Именно.

Питон просиял, и они снова пошли к гавани.

— Они часы мне не отдали.

— Я знаю.

— И патроны.

— Это тоже знаю.

— Надо вернуться.

— Не надо.

— Часы наградные.

— За что тебя ими наградили?

— Это неважно.

— Алексей Николаевич, полиция считает, что вы пытались ограбить часовую лавку.

— Они неправильно поняли.

— В вашем кармане нашли боевые патроны.

— Всего два.

— Часы и патроны останутся там до окончания проверки.

Питон нахмурился.

— Долго?

— Зависит от того, как быстро они установят, кому принадлежат патроны.

— А чего там устанавливать? Мне принадлежат.

Свиридов остановился.

— Это неправда.

— Почему?

— Потому что вы их нашли на пристани.

— Я не находил.

— Находили.

— Где?

— На пристани.

— А чего я их подобрал?

— Решили отнести в полицию.

Питон подумал.

— Пожалуй, так и было.

Они вышли к набережной. Впереди, за домами, уже виднелись мачты и огни гавани.

— А Сухарь где? — спросил Питон.

— На яхте.

— Предатель!

— Предатель? Он сказал, что вы решили продать часы, а он вас отговаривал. И что вы велели ему возвращаться, потому что хорошо знаете французский.

— Вот гад! — сказал Питон громче. — Это его идея была. И сумка его.

— Какая сумка?

Питон оглянулся, словно только сейчас вспомнил о ней.

— У него сумка была. Я его убью.

Свиридов посмотрел на него.

— После сегодняшнего вам лучше некоторое время не произносить эту фразу вслух.

— Я не вслух.

— Мы идём по улице.

— Тогда морду набью.

Они подошли к воротам гавани.

— Это Сергей Борисович сказал, что вы в полицию попали. Если бы не он, вам пришлось бы задержаться во французской тюрьме немного дольше.

— Всё равно друзья так не поступают. Сам погибай, а товарища выручай!

Свиридов посмотрел на Питона.

— Я думаю, мы сработаемся, Алексей Николаевич. У нас правда другое недоразумение, пока вас не было, капитан пропал. Вы не знаете, где он?

— Как пропал?

— Я тоже хотел бы это знать.

Глава 6. Дуня

Дуня осторожно выползла из-под спящего мужчины, придерживая локтем простыню и стараясь не задеть стоявшее на полу ведёрко со льдом. Мужчина всхрапнул, перевернулся на спину и раскинул руки, заняв почти всю кровать.

— Животное, — прошептала Дуня.

Она спустила ноги на пол, нашарила трусы и, морщась, натянула их. Потом подошла к зеркалу и осмотрела себя. На левой груди темнел свежий синяк.

— Вот скотина, — сказала она своему отражению. — Теперь и не разденешься.

На туалетном столике стояли две пустые бутылки шампанского и третья, недопитая. Дуня взяла её за горлышко, задумчиво посмотрела на остатки и поставила обратно.

Два последних бокала были ошибкой. Клиент попался крупный, с красной мясистой шеей и руками, похожими на окорока. Дуня рассчитывала, что он отключится быстро, но первые полчаса он только становился веселее. Пришлось заказать ещё шампанского и пожертвовать второй дозой того, что она носила в маленьком пузырьке из-под капель для глаз.

Дуня и сама задрыхла, как старая кляча. Теперь клиент лежал поперёк кровати, храпел и время от времени подёргивал ногой.

Дуня подобрала платье и надела его через голову. Платье было чёрное, короткое, с открытой спиной. Для курортного города — ничего особенного. На стуле лежали штаны клиента. Дуня присела рядом и принялась проверять карманы. В правом лежали ключи от машины, смятая салфетка и горсть мелочи. В левом — зажигалка и коробок спичек с названием ресторана. Из заднего кармана она вытащила бумажник.

— Ну-ка, посмотрим.

В бумажнике оказалось девятьсот евро, несколько банковских карт, водительское удостоверение и фотография женщины с двумя детьми. Дуня внимательно посмотрела на фотографию. Женщина была полная, светловолосая, дети стояли перед ней в одинаковых красных куртках. Клиент обнимал жену за плечи и выглядел значительно скромнее, чем два часа назад в гостиничном баре.

— Вот кому ты будешь объяснять, куда деньги дел, — сказала Дуня.

Она пересчитала купюры. Шесть сотен положила в свою сумочку, три вернула обратно. Потом одну снова забрала.

— За синяк.

Карты и документы она оставила на месте. Бумажник сунула обратно в брюки. На тумбочке лежали золотые наручные часы. Именно из-за них Дуня и позарилась на этого клиента, обычно она выбирала мужчин помельче. В баре часы выглядели дорого, клиент то и дело выставлял руку на свет, поправлял манжету и рассказывал, что купил их в Женеве. Дуня не разбиралась в марках, но знала главное: настоящие дорогие часы тяжёлые, холодные и не звенят браслетом, как связка ключей.

Она взяла часы, покрутила в руке и поднесла к лампе.

— Китай, — сказала Дуня. — Вот дура!

Она положила часы обратно. На кровати мужчина перестал храпеть. Дуня замерла. Клиент открыл рот, шумно вдохнул и снова захрапел, ещё громче.

— Спи с миром, миллионер.

Она проверила сумочку. Деньги, ключ от её машины, губная помада и маленький пузырёк — всё было на месте. Туфли нашлись под креслом, Дуня надела их, поправила волосы.

У двери она задержалась, бросив прощальный взгляд на спящего. Дуня хорошо знала свою клиентуру: на курортах они стеснялись обращаться в полицию, особенно женатые.

Она тихо вышла в коридор и прикрыла дверь. В коридоре никого не было. За стойкой ночного портье сидел молодой человек и смотрел футбол без звука. Когда Дуня прошла мимо, он даже не поднял глаза. На улице оказалось прохладно. С моря тянул ветер. После душного номера и шампанского Дуне стало легче.

Она поправила платье и направилась к стоянке. Её маленький серебристый автомобиль стоял в дальнем углу, возле стены, заросшей плющом. Чтобы попасть к нему, нужно было обойти гостиницу, пройти через узкий проезд между складом ресторана и закрытым сувенирным магазином.

Дуня шла медленно. Туфли натирали пятки, выпитое шампанское шумело в голове, и она уже представляла, как доберётся до своей комнаты, примет душ и будет спать до полудня.

Из проезда донеслись голоса. Один мужчина говорил по-английски. Второй отвечал, но слов было не разобрать. Разговор шёл возле стоянки, где находилась её машина. Дуня прошла дальше.

Первого мужчину она увидела со спины. Он был высокий, худой, в светлой рубашке и тёмных брюках. Перед ним стоял другой — ниже, широкоплечий, в куртке, несмотря на тёплую ночь. Дуня замедлила шаг.

Широкоплечий оглянулся, но Дуня успела отступить в тень. Она не собиралась подслушивать, ей нужно было только пройти к машине, но теперь выходить на свет стало неудобно. Дуня стояла и ждала, когда они поговорят и уйдут, как вдруг услышала металлический щелчок. Сначала она подумала, что один из них открыл автомобиль. Она выглянула из своего угла: в руках широкоплечего сверкнуло лезвие ножа. Дуня машинально прижала ладонь ко рту, чтобы не закричать.

Широкоплечий ударил высокого без замаха. Высокий отшатнулся, схватился за живот и прислонился к машине. Дуня увидела его лицо. Он попытался что-то сказать, но изо рта вышел только воздух. Широкоплечий ударил второй раз.

Высокий сполз по дверце автомобиля. Нападавший подхватил его под мышки и потащил к проезду между зданиями. Дуня попятилась, каблук скользнул по камню, издав резкий звук.

Широкоплечий замер, Дуня тоже. Несколько секунд они стояли, прислушиваясь, разделённые темнотой и углом здания. Потом мужчина отпустил высокого, тело тяжело повалилось на землю. У Дуни похолодело внутри. Она, забыв об осторожности, развернулась и побежала. Она выскочила на набережную, один каблук застрял между камнями брусчатки, она едва не упала, сбросила туфли и понеслась босиком.

Позади застучали шаги. На ночной набережной никого не было. Рестораны уже закрылись, возле воды гуляли несколько пар. Дуня свернула в переулок. Камни мостовой впивались в ступни. Сумочка била по боку. Дуня слышала за собой тяжёлое дыхание преследователя. Она чувствовала ступнями камни, слегка влажные от ночной росы. Внезапно боль обожгла ногу так, что она вскрикнула. Дуня посмотрела под ноги: на камнях мостовой лежали стёкла разбитой бутылки. Она посмотрела на свою ступню, извлекла из пятки осколок. Дальше заниматься лечением было некогда, и Дуня побежала дальше, прихрамывая.

Переулок вывел её прямо к гавани. Дуня оглянулась: тень преследователя показалась из переулка. Дуня нырнула в проём двери какой-то лавки, чёрное платье хорошо скрывало её в тени здания.

Преследователь вышел на набережную. Он остановился, ища её взглядом. Дуня пригнулась за штабелем пластиковых стульев. Нога пульсировала, на камне уже образовалась лужица крови. Напротив, пришвартованная боком, стояла яхта. Трап был убран, но борт находился почти вплотную к причалу, носовой люк был чуть приоткрыт. Дуня поправила сползавшие от бега трусы.

Преследователь медленно обходил набережную, то и дело оглядываясь, когда сумасшедшая мысль пришла в Дунину голову. Она взяла небольшой камень, выбрала момент и запустила его в противоположную от яхты сторону. В тот момент, когда преследователь бросился на шум камня, она одним прыжком пересекла набережную, перепрыгнула на яхту и, недолго думая, юркнула в открытый люк.

На яхте было тихо. Вокруг лежали серые мешки с парусами и какие-то оранжевые штуки. Дуня прислушалась. До неё доносились голоса. Дуня осторожно глянула через люк наружу. Широкоплечий теперь стоял на пристани и всматривался в темноту. Дуня посмотрела на ногу.

«Эх, мама, мама», — сказала она сама себе.

Она осторожно открыла сумочку, нашарила упаковку носовых платков, приложила к кровоточащей пятке, потом ощупала ступню. Порез был глубокий, но стекла внутри, кажется, не осталось.

«Вот курица».

Она прижала бумажный платок к ране, осмотрелась, нашла кусок какой-то цветной материи и перевязала им ногу. В яхте было тепло, она еле заметно покачивалась. Дуня положила сумочку под голову и сказала себе, что закроет глаза только на одну секундочку. Через секундочку она уже крепко спала.

Глава 7. Сделка

Буквально за несколько часов до означенных событий гости «Грации» проводили время после ужина за отдыхом и употреблением пива. В кокпите, на мягких поролоновых сиденьях вальяжно расположились Питон, Сухарь и Константиновский. Соловец ушел вечером на пляж искупаться, и его все еще не было. У каждого из присутствующих в руке было по бутылке пива, неторопливо текла беседа после сложного трудового дня. Витольд вытащил на пристань и разбирался с какими-то своими шлангами, которые пытался очистить от зелени и покрасить. Ли на носу стирал в тазике свою футболку.

— Не, жить можно, — говорил Питон, спасенный из лап французских жандармов. — И пиво отличное, импортное. Когда в моря-то? Слыш, Олень, спроси у малахольного, когда выходим?

Константиновский, уже уставший бороться за свое настоящее имя окликнул Витольда:

— Витольд, мой друг, команда интересуется, когда мы снимаемся с якоря?

Витольд сделал вид, что ни на секунду не может отвлечься от своих трубок.

— Смотри, игнорирует нас, — сказал Сухарь.

Ему тоже было скучно, он достал из кармана каштан и прицелившись запустил им в Витольда. Тот продолжал невозмутимо заниматься своим делом.

— Интересно, а что у Абрамыча в ящиках? — вдруг вспомнил Сухарь.

— Они опломбированы, видел на каждом номер. Он над ними трясется, как кощей над своими яйцами, — сказал Питон и вопросительно посмотрел на Константиновского.

— Говорит оборудование глубоководное.

— Ага, и значок не курить? Не сходится.

— Я думаю, парни, там оружие должно быть. Ящики-то армейские, — сказал Сухарь.

— Да какое оружие. Запчасти от КАМАЗ-ов, — возразил Питон. — Оружие просто так на яхтах не возят.

— Там все что угодно может быть, — возразил Сухарь. — Но мне все равно. Меньше знаешь — крепче спишь.

— Резонно, — согласился Питон.

— Может тогда в кабак сходим? — спросил Сухарь. — Мы в увольнение должны проситься или как?

— Какой кабак, — Питон рассмеялся, — мы уже винца купили.

— Тоже верно. Интересно, а куда лохматый делся? Я видел, он еще днем на берег пошел, и его до сих пор нет, — сказал Константиновский.

— А леший его знает? Может к бабе знакомой.

— Это места нужно знать, — заметил Питон.

Погода начинала портиться, ветер заметно усиливался, срывая золотистую рябь с накатной волны. По небу неслись, обгоняя друг друга, гребни рваных с прорехами облаков. Такелаж при порывах ветра начинал устрашающе петь, «Грация» то и дело налегала всем корпусом на грязные продолговатые кранцы, стальные фалы ожесточенно хлестали пустотелую дюралюминиевую мачту. В кокпите становилось неуютно.

К троице подошел Свиридов. Он недовольно посмотрел на пристань, на свои часы.

— Не появлялся?

И получив отрицательный ответ сел рядом с Питоном.

— Завтра выход, надо обговорить детали, а он где-то гуляет.

— В кабаке наверное сидит. Пойти его поискать? — осторожно спросил Сухарь.

Свиридов смерил Питона взглядом.

— Не надо. Я сам если что. И это, — он оглядел троицу. — Парни, у вас в гардеробе что-то поприличнее есть?

— В смысле? — не понял Сухарь.

— Очень уж вы в ваших зеленых нарядах выделяетесь.

— А чего? Удобно, практично.

— Да как сказать, — замялся Свиридов, — здесь так не ходят. А мы в гостях.

— А чего я надену? Я же работать ехал, не отдыхать! — сказал Сухарь.

— Поработаешь, — успокоил Свиридов.

— Да я в Афгане, — начал было Питон, но рассудительный Сухарь его одёрнул.

— Кончай, Лёш, реально товарищ Свиридов дело говорит. Кто ж знал, что здесь как на курорте?

— Ну, это пока, — успокоил Свиридов, — а то вы правда как две лягушки из канавы.

— А чего делать? — спросил Питон. — У меня из лёгкого только сеть маскировочная с собой.

— Ага, — загоготал Сухарь. — А у меня ещё форма космических войск номер три.

— Это какая? — спросил Питон.

— А такая. В кепке и в гандоне.

— Отставить юмор, — сказал Свиридов. — Если ничего нет, идёте завтра в город, покупаете пару маек, штаны и обувь. Иначе вас по следам можно будет вести, как подранков.

Питон подумал и нехотя кивнул.

— Вообще-то можно. А платить чем?

— У Вилена Антоновича моя карточка, он за вас завтра заплатит. И проследит, чтобы вы снова в полицию не угодили. Проследит?

— Проследит, — ответил Константиновский. — Все будет в ажуре.

— Вот и хорошо. — Свиридов встал. — Куда он делся? Придется и вправду идти его искать.

К полуночи Свиридов обошёл все бары в городе.

Их оказалось больше, чем он рассчитывал. Некоторые прятались в узких переулках, другие занимали первые этажи гостиниц, третьи представляли собой несколько столиков под полосатым навесом. В некоторых Свиридов спрашивал, некоторые просто осматривал и шел в следующий. Сигал исчез. Его не было на яхте, его телефон не отвечал и никто из команды не знал, куда он мог отправиться.

Свиридов позвонил в местную больницу, справился в службе такси, даже дошёл до полицейского участка, но заходить внутрь не стал. После истории с Питоном лишний раз напоминать полиции о русских с «Грации» не хотелось.

Последний бар находился у самого порта. Небольшое помещение с низким потолком было почти пустым. За стойкой сидели двое местных, в углу спал мужчина в рабочей куртке. Над дверью медленно вращался старый вентилятор.

Свиридов устало сел у стойки, искать дальше было негде. Он заказал пиво и взял лежавшую на стойке газету. Через распахнутое окно были видны мачты и редкие огни гавани. Телефон зазвонил, когда Свиридов сделал первый глоток, он увидел московский номер, выпрямился и ответил:

— Да.

— Как обстановка?

Свиридов увидел свое отражение в тёмном оконном стекле.

— Всё в порядке, Иван Сергеевич.

— Вышли на точку?

— Погрузка оборудования закончена, инженер занимается подготовкой, выходим утром.

— Во сколько?

— До полудня.

— Почему так поздно?

— Капитан решил дождаться подходящей погоды.

— Погоды? Задержек не будет?

— Нет. Все точно по графику. Через два дня прибудем на место.

— Хорошо. Завтра после выхода свяжитесь со мной.

— Обязательно.

— И не позже двенадцати.

— Я вас понял, Иван Сергеевич. Не позже двенадцати.

Связь прервалась. Свиридов положил телефон на стол и задумчиво размазал каплю на стойке.

— Проблемы, амиго? — спросил кто-то рядом.

Свиридов поднял голову. Рядом сидел широкоплечий мужчина лет сорока. Загорелое лицо покрывала короткая седоватая щетина. На нём были светлые полотняные брюки, рубашка с закатанными рукавами и старые кожаные сандалии. Перед ним стоял стакан виски. Мужчина добродушно улыбался.

— Нет, — ответил Свиридов.

Незнакомец недоверчиво посмотрел на него и, не спрашивая разрешения, поднял два пальца, подзывая бармена.

— Ром, Матео. Тот, который ты прячешь от туристов. Для господина.

Бармен неохотно поставил перед Свиридовым низкий стакан с тёмной жидкостью.

— Я бы тоже сказал, что у меня нет проблем, — произнёс незнакомец. — Но меня уже давно никто не спрашивает. Вот в чем штука.

Свиридов понюхал ром и сделал маленький глоток. Напиток был густым, с привкусом жжёного сахара и дерева. Незнакомец отпил сам.

— С востока идет сильный шторм, — сказал он как-будто сам себе. — Многие застрянут здесь на неделю, если не уберутся завтра к вечеру.

— В каком смысле? — не понял Свиридов.

— В прямом. Ветер и волна не дадут выйти из гавани. Неприятная местная особенность.

— Откуда вы знаете?

Незнакомец оторвался от своего стакана.

— Я плаваю здесь тридцать лет, любезнейший!

— Значит вы моряк?

— Моряк. А вы, похоже, нет.

Свиридов колебался несколько секунд.

— У меня действительно есть одна проблема, — сказал он. — Через двое суток мне надо быть у африканского берега, а мой капитан исчез.

Незнакомец не изменился в лице.

— Это бывает. Нашел подружку, завтра на рассвете появится.

— Это был бы идеальный вариант.

— Хороший капитан не уйдет далеко от своей лодки, — незнакомец поднял стакан.

Свиридов раздумывал.

— Завтра в 12 мы должны выйти в море.

— Очень разумное решение.

— Если капитан не появится, мне нужен человек, который мог бы его заменить.

Незнакомец долго молчал, покручивая стакан.

— Человек, который заменяет капитана, стоит дороже капитана, — сказал он наконец.

— Это я понимаю.

— Какая лодка?

— «Грация». Двухмачтовая, стоит у пирса.

Мужчина кивнул, будто вспомнил.

— Видел её. Хороший корпус.

— Лодка не моя.

— Это я уже понял.

— Выйти нужно завтра в двенадцать.

— Куда?

Свиридов достал из внутреннего кармана сложенную карту — обычную туристическую, заламинированную и потёртую на сгибах. Развернул на стойке, прикрыв ладонью часть изображения, и указал точку в двадцати с небольшим милях к северу от берега.

Мужчина взглянул мельком.

— Там ничего нет. Только рифы.

— Поэтому мне туда и нужно.

Мужчина снова, теперь внимательнее, посмотрел на карту.

— Это два дня пути. Что вы там должны оставить?

— Ничего.

— Поднять?

Свиридов свернул карту.

— Вы задаёте много вопросов.

— Я задаю те, без которых лодки тонут, а капитаны потом сидят в тюрьме.

— На борту будем только мы. В точке будут проводиться исследовательские работы. После этого — обратно.

— «Исследовательские работы» — звучит странно.

Свиридов повернул к нему стакан.

— Пять тысяч долларов.

Мужчина усмехнулся.

— За такую прогулку?

— За ваше время и молчание.

— Моё молчание стоит дороже времени.

— Семь.

— Я не люблю торговаться.

— Десять. Половина сейчас, половина по возвращении.

Мужчина перестал улыбаться. Ленца слетела с его лица.

— Два дня туда, два обратно, пару дней на месте, — сказал мужчина задумчиво.

Мужчина допил ром и поставил стакан точно на мокрый след, оставшийся от предыдущего.

— Я соглашусь при одном условии.

— Каком?

— Со мной пойдёт мой племянник.

Свиридов нахмурился.

— Нет.

— Тогда ищите другого капитана.

— Мне нужен один человек.

— Я и есть один человек. Племянник — часть условия, а не второй человек.

— Сколько ему лет?

— Двадцать шесть. И за эти годы мы не расставались с ним ни на день.

— Кто он?

Мужчина провёл ладонью по щетине.

— Его зовут Лука. Родился в шторм, прямо на палубе буксира, во время родов, которые никто не планировал. Его мать, моя сестра, посылала к чёрту береговую охрану и говорила, что родит быстрее, чем те доедут. Его мамаша отдала богу душу, с тех пор мальчик всегда со мной.

— Странная история.

— Правдивая.

Свиридов достал из кармана деньги. Пачку купюр в банковской упаковке. Положил на стойку и накрыл ладонью.

— Половина сейчас. Остальное — после возвращения. Ваш племянник идёт, но выполняет мои приказы, а не ваши.

— На воде мои приказы выполняете и вы тоже.

— Нет.

— Тогда вы идете сами.

Несколько секунд они смотрели друг на друга. Свиридов отвёл взгляд первым.

— На воде вы капитан, — сказал он. — Но куда и когда мы идем — решаю я.

— Капитан может повернуть назад.

— Только если хочет остаться без второй половины.

— Деньги нужны живым.

Мужчина накрыл пачку ладонью.

— Завтра. В двенадцать. И не в пол-первого.

— Мы будем на борту в девять.

— Зачем так рано?

— Потому что люди, которые приходят к полудню, выходят в море после обеда.

Деньги исчезли под рубашкой, во внутреннем кармане.

— Лука вам не понравится, — сказал мужчина, вставая.

— Почему?

— Это неизбежно. Просто примите это к сведению.

Он бросил на стойку несколько монет.

— До завтра.

— Постойте, — сказал Свиридов. — Я даже не знаю, как вас зовут.

Мужчина остановился у двери, обернулся.

— Рафаэль.

— Фамилия?

— Рафаэль Перейра.

Он толкнул дверь. Ветер ворвался в бар, пригнув пламя свечей на дальнем столике, дверь закрылась за ним, и Свиридов остался у стойки один. Он мог поклясться, что уже слышал где-то эту фамилию, но не мог вспомнить где.

Глава 8. Трое из ларца

Утром трое шли по городку запастись человеческой одеждой. Питон шагал первым, тяжёлый, настороженный, в своих проклятых говнодавах и тёмной футболке. Сухарь шел рядом, Константиновский двигался чуть сзади, с видом переводчика с фарси ограниченного военного контингента, который выглядит как остальные, но за плечами не саратовское общевойсковое, а восточный факультет Ленинградского университета.

Над дверью одной из лавок висела деревянная табличка с нарисованной лодкой и выгоревшей надписью: Raab — Marine Supplies & Deckwear. В витрине висели тельняшки, жёлтые дождевики, тёмно-синие свитера, палубные туфли, белые кепки, лежали несколько аккуратно свёрнутых канатов.

Питон остановился перед дверью. В витрине отразились три здоровых мрачных мужика.

— Значит так, — сказал Константиновский. — Задача простая. Зайти. Купить обычные вещи. Вести себя спокойно.

Питон посмотрел на проходящую мимо пару — мужчина в шортах до колен, парусиновых туфлях и белой рубашке; женщина в льняном платье и шляпе.

— А слабо так? В шортах?

— В шортах я похож на человека, который сбежал из санатория.

— Главное, не брать ничего с якорями, — сказал Константиновский. — И без армейских оттенков. Нужно что-то нейтральное.

— Серое, — сразу сказал Питон. — Серый свитер. Серая куртка. Серая кепка.

— Нет, — сказал Константиновский. — Надо наоборот. Здесь люди светлые, лёгкие. Ты в сером будешь как пятно мазута.

Сухарь открыл дверь. Рында над ней звякнула, и все трое разом напряглись. Лавка была маленькая, плотная, как хорошо уложенный ящик. Слева висели куртки и дождевики, справа — полосатые свитера, лёгкие рубашки, палубные ботинки, шапки, кепки. На полках лежали компасы, складные ножи, кружки с картами побережья, перчатки, блокноты в водонепроницаемых обложках, фонарики, крем от солнца и какие-то изящные латунные штуки, назначение которых было понятно только людям с яхт.

За прилавком стоял продавец. Мужчина лет пятидесяти пяти, с аккуратной сединой на висках, в светлом джемпере и очках на шнурке. В руке у него была маленькая чашка эспрессо. Он посмотрел на вошедших с вежливой готовностью помочь, сменившейся через секунду едва заметным: ого, интересно. Но лицо у него не дрогнуло.

— Good afternoon, gentlemen, — сказал он спокойно. — Can I help you?

Константиновский автоматически выпрямился, как человек под грузом международной ответственности.

— Добрый день, — сказал он по-русски своим. — Не разговаривайте пока.

— Почему? — шепнул Питон.

— Потому что у тебя лицо такое, будто ты сейчас скажешь: «Не дёргайся».

Продавец тем временем уже всё понял про состав публики ровно настолько, насколько понимают опытные продавцы: люди не местные, деньги, возможно, есть, вкус — под вопросом.

— We need... clothes, — сказал Константиновский.

— Of course, — мягко ответил продавец. — Sailing clothes? Casual? Weather protection?

Константиновский замялся.

— А чего он спрашивает? — насторожился Питон.

— Что нужно. Для яхты, обычное, от дождя.

— Обычное, — сказал Питон. — Для человеков. Чтоб не выделяться.

Константиновский перевёл, насколько смог. Продавец поставил чашку и кивнул с профессиональным достоинством человека, который и не такое слышал.

— Something simple, then.

— Во, — сказал Питон. — Это наше.

Сухарь уже отошёл к стойке с кепками. Там висели белые, синие, бежевые, одна красная и одна совершенно дикая — в бело-синюю полоску с золотым якорем. Сухарь снял именно её и надел. Константиновский обернулся — и замер. Питон тоже обернулся и медленно выдохнул.

— Нет, — сказал он.

— А что? — спросил Сухарь, глядя на себя в маленькое зеркало между спасательными жилетами. — Морское.

— Ты в этом как капитан детского круиза «Весёлый осьминог».

— Зато местное.

Продавец у прилавка не вмешивался, но уголок рта у него едва заметно дёрнулся.

— Try beige, maybe, — осторожно предложил он.

— Бежевую, — перевёл Константиновский.

— Бежевое носят люди без характера.

— Бежевое носят люди, которых потом не описывают словами «здоровый, мрачный, в полосатой фуражке», — сказал Питон.

Тем временем сам Питон уже трогал свитера. Он выбрал один серый, плотный, с круглым воротом.

— Вот. Нормально. Ничего лишнего. Человеческий.

Продавец подошёл, взял свитер двумя пальцами, окинул Питона взглядом и снял с полки другой — тёмно-синий, мягче и тоньше.

— Better fit, — сказал он.

— Он говорит, этот лучше сидит, — перевёл Константиновский.

— Слишком синий, — возразил Питон.

Продавец, не понимая слов, прекрасно понял тон и снова кивнул терпеливым кивком, давая понять: да, вы сложный человек, но мы преодолеем это вместе.

Сухарь уже стягивал полосатый кошмар и неожиданно схватил жёлтый дождевик.

— А вот это?

Питон посмотрел.

— Ты охренел?

— Практично. И в море видно.

— Тебя и так видно, — сказал Питон. — А в этом тебя с орбиты будет видно. Ты хочешь не палиться или регулировать движение в порту?

Константиновский подошёл ближе.

— Нам надо сойти за обычных.

— Обычных кого? — спросил Сухарь. — Туристов? Рыбаков? Яхтсменов? Тут они все разные.

Это был, в сущности, главный вопрос операции, и все трое задумались. Продавец воспользовался паузой и деликатно выложил на прилавок три сценария местной жизни: льняную светлую рубашку, тонкий тёмно-синий пуловер и простую оливковую ветровку.

— Tourist. Fisherman. Weekend sailor, — сказал он.

Троица уставилась на одежду.

— Вот, — сказал Константиновский. — Он, между прочим, дело говорит.

Питон ткнул в оливковую ветровку.

— Рыбак.

Сухарь ткнул в светлую рубашку.

— Турист.

Константиновский посмотрел на тёмно-синий пуловер.

— Яхтсмен.

Они одновременно подняли глаза друг на друга.

— Не, — сказал Питон. — Туриста из тебя не сделать.

— А из тебя рыбака? — сказал Сухарь. — У тебя лицо как у человека, который рыбу не ловит, а допрашивает.

— Тогда кто я?

Сухарь подумал.

— Ты? Ты турист после развода.

— Да пошёл ты!

Продавец стоял рядом и уже не скрывал, что процесс его увлекает.

— Maybe shoes too? — спросил он.

— Обувь тоже, — перевёл Константиновский.

Питон мрачно посмотрел на свои ботинки.

— Вот это точно надо. А то из-за этих сапог мы как каратели на каникулах.

Продавец принёс палубные туфли с белой подошвой. Питон посмотрел на них с недоверием.

— Это чё, тапки?

— Deck shoes, — мягко сказал продавец.

— Палубные, — перевёл Константиновский.

Питон повертел туфлю в руках.

— Драться неудобно.

В лавке на секунду стало тихо. Константиновский закрыл глаза. Сухарь уткнулся в стойку с перчатками, чтобы не заржать. Продавец, к его счастью, не понял. Он спокойно отпил кофе и сказал:

— They are very comfortable for walking.

— Он говорит, гулять удобно, — глухо перевёл Константиновский.

— Ну, для гулять пойдёт, — буркнул Питон.

Пока они обсуждали обувь, Константиновский нашёл себе светлую хлопковую рубашку и тонкую синюю куртку. На нём это всё неожиданно село нормально. По крайней мере, он перестал быть похож на человека, который сопровождает груз, происхождение которого лучше не уточнять. Питон это заметил первым.

— Во, — сказал он с уважением. — Вид приличный. Сумку ещё через плечо — и всё.

— Сумку не надо, — быстро сказал тот.

— Надо пакет, — неожиданно подал голос Сухарь. — С логотипом.

Они оба посмотрели на него. Сухарь пожал плечами.

— Самое обычное, что может быть, — это человек с пакетом. Без пакета мы все странные. А с пакетом как будто уже что-то купили и идём домой.

Питон задумался.

— Дельная мысль.

Константиновский перевёл просьбу насчёт пакета. Продавец кивнул так, словно только что услышал первый по-настоящему разумный запрос за весь разговор.

— Of course. Nice bags.

— Хорошие пакеты, — перевёл Константиновский.

— Вообще отлично, — сказал Питон. — Только побольше. И один пустой.

Продавец на секунду застыл, потом очень осторожно спросил:

— Empty?

— Он спрашивает: пустой? — перевёл Константиновский.

Питон раздражённо махнул рукой.

— Ну не пустой. Купим туда что-нибудь. Верёвку вон ту.

Сухарь уже держал в руках бело-синюю стилизованную тельняшку.

— А вот это можно?

Питон схватился за голову.

— Опять?!

— Да она нормальная.

— Classic Breton stripe, — сказал продавец с теплотой.

— Классика, — перевёл Константиновский.

— Нет, — сказал Питон твёрдо. — Классику пусть носят те, у кого лицо не кирпичом.

Сухарь положил тельняшку обратно. Все трое опять задумались. Наконец Питон сказал:

— Значит так. Ладно, я беру синий этот. Обувь. Кепку неяркую. И очки. А ты что берёшь?

— Ветровку. Бежевую кепку. Эти туфли. И шорты.

Питон медленно повернулся.

— Шорты?

Константиновский не выдержал и засмеялся в голос. Даже продавец кашлянул в кулак.

— Ладно, без шорт, — сказал Сухарь с достоинством. — Брюки лёгкие.

— Уже лучше.

— А ты? — спросил Питон у Константиновского.

— Я уже взял.

— Нет, ты скажи, кем ты будешь.

Константиновский посмотрел на себя в зеркало.

— Я, видимо, буду человек, который умеет заказать в ресторане и спросить дорогу.

— Сильная легенда, — сказал Сухарь.

Продавец начал складывать вещи на прилавке. Делал он это с такой невозмутимой аккуратностью, будто ежедневно одевал троих настороженных славян для выхода в цивилизацию. Он аккуратно сложил вещи в плотные бумажные пакеты с синим логотипом лодки. Пакеты и правда были хорошие. Сухарь тут же взял один под мышку, отошёл к зеркалу и встал боком.

— Вот. Уже лучше.

Питон посмотрел и нехотя кивнул.

— Пакет работает.

Константиновский взял свой и тоже посмотрел на отражение. На секунду всем троим показалось, что, может быть, идея и правда была не безнадёжная. Если не присматриваться. Издалека. И если они молчат. Продавец вышел из-за прилавка, открыл им дверь и с безупречной вежливостью, за которой уже прятался целый внутренний роман, сказал:

— Enjoy the harbour, gentlemen.

— Он говорит, хорошего дня в гавани, — перевёл Константиновский.

Питон уже шагнул на улицу, потом остановился и обернулся к нему.

— Слушай, спроси его.

— Что ещё?

— Ну, похожи мы теперь на местных?

Константиновский секунду подумал, потом перевёл.

Продавец посмотрел на троих: на Питона в новом тёмно-синем свитере, на Сухаря в бежевой кепке, на самого Константиновского — и, улыбаясь очень мягко, ответил:

— More than before.

Глава 9. Заяц поневоле

Так хорошо Дуня не спала уже несколько дней. Ей не снились морские чудовища, хватающие её за ноги и за руки, не снилось что она задыхается и что самое главное, не снились рыбы. Дуня открыла глаза отдохнувшей и свежей, с отличным настроением, попробовала потянуться и тут же ударилась руками о деревянную переборку. Она огляделась, вспомнила вчерашний вечер и тут же села, оглядываясь.

Через люк в помещение косо светило утреннее солнце, освящая серые мешки, наваленные вокруг.

Дуня посмотрела на себя. На ней было всё то же чёрное рабочее платье, ничего лишнего, даже немного меньше, босоножек не было, красных, которые она купила в Ницце две недели назад. Одна нога была замотана куском тряпки, похожей на флаг. Дуня осторожно размотала ногу. Нога опухла за ночь, но кровь остановилась, запекшись на носовом платке огромным бурым пятном.

«Идиотка, — сказала сама себе Дуня, — тупая корова». Она пощупала ногу, осмотрела рану. Всё вместе, пожалуй, выглядело не очень страшно, наступая на носок, возможно, было бы доковылять и до машины. Дуня выглянула через люк на улицу, и внутри неё всё похолодело. На пристани, ровно в том месте, где вчера, стоял вчерашний широкоплечий, который её преследовал. Он стоял, широко расставив ноги и уперев руки в бока. С ним теперь стоял ещё и другой, повыше.

После вчерашнего приключения Дуня смогла бы опознать широкоплечего даже с закрытыми глазами. Дуня осторожно переместилась в сторону, подальше от люка. Она нашла сумочку, достала зеркальце и расчёску, прикидывая в голове, что если этот мужик станет её резать, она хотя бы не будет лохматой. Потом она стала думать, успел ли он её как следует рассмотреть и узнает ли её по её красивой, запоминающейся фигуре, особенно выгодно подчёркнутой в чёрном платье, если смотреть сзади. Он наверняка не заметил, что у неё слегка коротковата шея, но мужчины этого обычно не замечают, если видят остальное. Но сейчас стоит немного подождать. Не будут же они вечно торчать на пристани. Так думала Дуня, сидя на мешках с парусами в парусном рундуке, а на палубе «Грации» готовились к отходу.

Рафаэль поднялся на борт первым. Следом за ним взошёл второй — оба с одинаковыми серыми брезентовыми мешками через плечо, набитыми, судя по форме, одеждой.

— Знакомьтесь, — сказал Рафаэль, останавливаясь на корме, — мой племянник. Лука.

В кокпите повисла тишина. Питон, Сухарь, Константиновский и Соловец разом уставились на нового пассажира. Человека, которого представили племянником, трудно было назвать молодым. Крепкий, широкоплечий, с плоским обветренным лицом и совершенно неопределённым возрастом: с тем же успехом ему могло быть и сорок пять, и все шестьдесят. Из-под низко надвинутой кепки поблёскивали маленькие, злые глазки.

— Момент, — первым очнулся Свиридов. — Вы говорили, ему двадцать шесть.

— Так и есть, — невозмутимо ответил Рафаэль. — Просто жизнь его изрядно потрепала. С тех пор, как умер его дед, мой отец, он почти не разговаривает. Я предупреждал, что он вам не понравится.

Больше Рафаэль ничего объяснять не стал. Лука тем временем опустил свой мешок на палубу, медленно обвёл кокпит взглядом и остановился на Питоне. Несколько секунд ничего не происходило. Потом Лука шагнул вперёд, наклонился и, прежде чем Питон успел хоть что-то сообразить, нежно поцеловал его в лысину.

— Твою мать, — выдохнул Питон, отшатнувшись так резко, что чуть не задавил собой щуплого Соловца. Сухарь заржал в голос. Константиновский открыл было рот, но не нашёл слов. Рафаэль наблюдал за сценой с видом человека, который видит нечто давно привычное и почти умилительное.

— Не обращайте внимания, — сказал он. — Он всегда так делал с дедом, это был их ритуал.

— Чего? — только и смог выговорить Питон.

— Потерпите, — сказал Рафаэль без тени улыбки. — И не травмируйте его. Он не любит, когда его отталкивают.

Питон, уже поднявший было руку, чтобы пихнуть как следует, передумал и просто медленно опустил руку.

— Ещё раз подойдёт — уроню за борт, — вполголоса сказал он.

— Ничего плохого в этом нет, — сказал Рафаэль, будто оправдывался за домашнего пса, прыгнувшего лапами на гостя. — Это не личное. У него рефлекс: видит блестящее, круглое, лысое — тянется. Так было с дедом, так и сейчас.

— Рефлекс, — сказал Соловец.

— Самое простое — носите кепку, когда он рядом. И проблема решится сама собой.

Питон засопел, смерил Луку взглядом — тот уже сидел на банке, безмятежно перебирая узел на конце линя, будто ничего не произошло, — и нервно сплюнул.

— Но если ещё раз с кепкой подойдёт — я за себя не отвечаю.

— Договорились, — кивнул Рафаэль.

Через полчаса «Грация» вышла из гавани на открытую воду. Городок, уже прилично всем надоевший, превратился в пестрое пятно у берега, а впереди, там, куда лежал курс, наливалась тяжёлая лиловая, похожая на атомный гриб туча.

Рафаэль долго смотрел на неё, потом подозвал Свиридова.

— Видите? — он кивнул на горизонт.

— Вижу, — сказал Свиридов. — Обойти можно?

— Можно попробовать. Но я бы не рассчитывал, — Рафаэль ещё раз посмотрел на тучу. — Скажите своим, пусть приберут внутри. Всё, что плохо лежит, — закрепить. Все люки, все рундуки, все углы — проверить ещё раз, все помещения, особенно в носу.

— Почему в носу? — не понял Свиридов.

Рафаэль снисходительно улыбнулся.

— По законам физики.

Свиридов понимающе кивнул.

— Ах да, конечно. Беру это на себя.

Свиридов подозвал Витольда, и они спустились вниз. Они пошли по проходу, заглядывая в каждую дверь, Витольд объяснял, Свиридов кивал, делая пометки в блокноте, хотя не понимал и половины того, на что смотрел.

— А тут? — он остановился у узкой двери в самом носу.

— Парусный рундук, — сказал Витольд. — Там всё уже раскреплено.

— Открой, посмотрим.

Витольд взялся за ручку и потянул, но дверь не поддалась.

— Заблокирована, — сказал он.

— В смысле? Заперта?

— Изнутри.

Свиридов сам подёргал ручку, потом толкнул дверь плечом.

— А ключи у кого?

— От рундука ключей нет.

— Так кто же её тогда закрыл?

Витольд пожал плечами.

— Само, наверное. Качнуло ночью, упало что-нибудь внутри и заблокировало.

Свиридов посмотрел на дверь ещё раз и кивнул.

— А говоришь раскреплено, — он постучал костяшками по двери, прислушался к тишине за ней и добавил уже увереннее: — А может старое дерево, филёнки рассохлись, дверь перекосило — обычное дело в море.

Витольд ничего на это не ответил, только пожал плечами.

— Разберёмся, — сказал Свиридов, делая пометку в блокноте. — Не до этого сейчас.

Глава 10. О вреде курения

Двигаясь к назначенной точке, Рафаэль не собирался заходить в гавани без крайней нужды. Чем меньше берегов, тем меньше вопросов. Поэтому он сразу разделил людей на две вахты — по шесть через шесть часов.

Во вторую вахту он поставил Ли, Витольда, Свиридова и своего странного племянника, а себе взял знаменитую русскую троицу, оставив Соловца в резерве для помощи по хозяйству.

Сделано это было не из симпатии. Просто Рафаэль предпочитал держать самых непредсказуемых людей на виду.

После выхода из гавани, настройки парусов и прокладки маршрута он ушёл спать, велев разбудить его, если ветер усилится. «Бегемоты», как он мысленно называл русских, возражать не стали, даже Питон не заикнулся о жратве, видимо решив, что с появлением на борту настоящего хозяина плавание наконец примет понятный вид.

В половине четвёртого Витольд разбудил смену без лишней деликатности. После наспех проглоченных макарон с рыбой в томате Рафаэль вышел на палубу в яркой непромокаемой куртке Сигала. Он молча прошёлся по палубе, проверил настройку парусов, бросил взгляд на приборы, потом взялся за бинокль. «Грация» шла хорошо: острым курсом, на автопилоте, с заметным креном. Разогнанная штормом волна почти не ощущалась под таким корпусом; судно уверенно проходило сквозь воду. Рафаэль остался доволен, отпустил Ли, Витольда и Бруно вниз и остался в кокпите ждать своих.

Они появились по одному, Питон вышел первым — сонный и раздражённый, что его разбудили, за ним Сухарь, в трениках и с незажжённой сигаретой. Константиновский поднялся последним, застёгивая куртку на ходу и заранее готовясь переводить то, что лучше бы вообще не слышать.

Все трое уселись в кокпите и почти одновременно закурили. Рафаэль повернул голову и недовольно втянул носом воздух.

— Russians live well, but not long. Is it?

Понял его только Константиновский. Питон и Сухарь, услышав знакомое «Russians», заулыбались, решив, что это что-то вроде приветствия.

— Это почему? — спросил Константиновский.

— Потому что во всём мире каждые десять секунд один человек умирает от болезни, связанной с курением.

Константиновский перевёл. Питон и Сухарь ухмыльнулись, решив, что это начало какой-то шутки.

— Люди, начавшие курить в юности, живут в среднем на двадцать лет меньше тех, кто не курил никогда. Курение разрушает сосуды, лёгкие, глаза, сердце, зубы, кожу, мозг. Оно медленно и методично портит всё, до чего может дотянуться.

Константиновский переводил, но быстро начал срезать углы, Рафаэль это заметил и стал говорить медленнее, почти по словам, чтобы лишить его этой возможности.

— Курение вредит практически каждому органу тела. Хотя в вашем случае, — он посмотрел на Питона и Сухаря, — не уверен, что все органы вам действительно нужны в повседневной жизни.

Сухарь слушал, не вынимая сигареты из пальцев, пепел сыпался на палубу и на штаны. Питон недоумённо посматривал на Сухаря, не зная, как реагировать.

Рафаэль продолжал, он прошёлся по сосудам, лёгким и глазам, задержался на катаракте, потом неожиданно заговорил о мужском бесплодии. На этом месте Константиновский закашлялся и сбился, Питон зажмурил глаза, Сухарь спросил почти шёпотом:

— Он чего, врач, что ли?

Рафаэль даже не повернул головы, он продолжал, монотонно и холодно. Питон сначала побледнел, потом посерел, потом резко поднялся, добрался до леера в два шага и его стало выворачивать за борт. Было ли это от качки или от лекции, понять было трудно, Рафаэль смотрел на него с выражением удовлетворения на лице. Сухарь давно выбросил окурок и сидел молча, Константиновскому тоже было не до веселья.

Когда Питон вернулся на место, Сухарь благодушно похлопал его по спине.

— Во даёт, сказочник, — сказал он вслух.

Рафаэль жестом остановил Константиновского, не дав перевести.

— Официальный язык на борту английский.

Константиновский внутренне сжался.

— Это касается всех без исключения. Меня не волнует, когда и как вы два недоумка его выучите. Даю вам на это 24 часа, услышу русскую речь, даже между собой, церемониться с вами не буду. Переводи.

Константиновский перевёл.

— Это как язык за сутки выучить? — спросил Сухарь.

— Он сказал, его это не волнует, — ответил Константиновский.

Рафаэль посмотрел на Питона и по-русски сказал:

— Жить захотеть — выучить.

Глава 11. Человек за бортом

Шторм пришёл ночью, точно как обещал Рафаэль.

Свиридов проснулся в своей каюте, не сразу понимая, что именно его разбудило. Он лежал, прислушиваясь, всё вокруг ходило ходуном, Свиридов подлетал на своей койке и тут же обрушивался вниз, корпус яхты скрежетал, а на нижней полке блаженно похрапывал Соловец. Внезапно Свиридов услышал то, что его, видимо, разбудило: короткий, придушенный женский вскрик, и следующий за ним четырёхэтажный русский мат, тонущий в грохоте очередного удара волны о корпус.

Он замер, вслушиваясь. Каюта ходила ходуном, что-то тяжёлое покатилось по полу за переборкой.

— Соловец, — позвал он в темноту. — Вы слышали?

С соседней койки донёсся недовольный вздох.

— Что слышал?

— Кричал кто-то. Женщина.

— Показалось.

— Да точно вам говорю, кричала.

Соловец завозился, щёлкнул ночником — тусклый жёлтый кружок света осветил седую бородку и циферблат наручных часов.

— Товарищ Свиридов, какая женщина? А если бы и была — то это было бы совсем скверно.

— Почему это?

— Потому что женщина на судне — к несчастью, молодой человек. Спите, у вас вахта через два часа. И другим дайте поспать.

Свиридов посмотрел на него с верхней полки.

— Я серьёзно.

— Товарищ, — Соловец улыбнулся своей блаженной улыбкой. — Это ветер в такелаже свистит, вот и всё.

Соловец демонстративно выключил свет и уже через несколько секунд снова захрапел. Свиридову стало страшно.

Заснуть до конца не получилось. Свиридов то проваливался в вязкую полудрёму, то снова всплывал на поверхность от очередного удара волны в скулу «Грации» — и как раз в один из таких провалов сквозь скрип и рёв он снова услышал этот голос. На этот раз не крик — мат, чистый, вдохновенный, четырёхэтажный, произнесённый с явным знанием дела и совершенно определённо женским голосом.

Свиридов открыл глаза. Соловец храпел так, будто шторма не существовало в принципе.

Он спустил ноги с полки, нашарил в темноте переборку, чтобы не улететь при очередном ударе, и, кое-как сориентировавшись в каюте, добрался до двери, приоткрыл её и высунулся в коридор.

В тусклом свете дежурного освещения ему в нос ударил резкий запах блевотины. Дверь парусного рундука была открыта и мерно хлопала о переборку на каждой волне. Свиридов присмотрелся: по полу, от рундука до гальюна, тянулся мокрый след босых ног, и именно от этого следа разило свежей рвотой.

Он постоял немного, глядя на этот след, как человек, которому очень не хочется делать очевидный вывод. Потом молча закрыл дверь каюты, вернулся на свою полку и продолжил слушать.

Минут через двадцать по коридору снова прошлёпали босые ноги — в обратную сторону, из гальюна назад в рундук. Дверь хлопнула в последний раз и затихла. Свиридов лежал в темноте, глядя в подволок, и раскладывал по полочкам единственную версию, которая хоть как-то укладывалась в голове: у Рафаэля, не один, а много родственников на борту. Или даже родственниц. Семья, судя по всему, была большая.

«Ладно, — решил он. — Переживём шторм — разберёмся и с Рафаэлем».

С этой мыслью он и заснул.

К утру «Грация», пробежав добрых двести миль вышла из штормовой области и теперь шла под гротом и второй генуей в полный бейдевинд, с хорошим креном, с туго натянутыми шкотами. Волна была длинная, темная, почти черная, с бирюзовыми переливами срывающейся с гребней пены. Корпус яхты резал волну легко, то и дело слегка подныривая под особенно отвесные гребни.

Свиридов проснулся, вспомнил о ночном происшествии, полежал еще с минуту и принялся одеваться. Соловца на его койке уже не было, постель была аккуратно, по-военному, заправлена. Свиридов, заранее морщась и заткнув нос, открыл дверь в коридор. В коридоре, к его удивлению было чисто. Свиридов разжал нос, по яхте распространялся запах жареного. Запах вел на камбуз. Там обнаружился Соловец — уже умытый и причесанный, он стоял у плиты, придерживаясь бедром за край стола. На сковороде шипело масло, а на столе рядом высилась тарелка с уже готовыми — румяными, огромными, как детские куличи сырниками.

— Откуда творог? — спросил Свиридов, остановившись в дверях.

— А это не творог, — ответил Соловец. — Это такой сыр был. Начал портиться, я сырники из него накрутил. Только вы не говорите никому, а то есть не будут.

Яхта в этот момент, накренилась сильнее. Соловец придержал тарелку, чтобы та не поехала по столу.

Наверху было свежо и пасмурно, шторм остался за кормой, однако он обошелся «Грации» дорого. Теперь точка назначения оказалась значительно дальше, чем накануне вечером и на карте, которую Рафаэль показал Свиридову это выглядело особенно неприятно. Впрочем, никто особенно не сокрушался. Главное было сделано — из штормовой области они вышли без рваных парусов, люди тоже были в порядке.

Сырники Соловцу удались неожиданно хорошо. Когда в кокпите собрались все, на стол поставили сметану, банку варенья, заварили крепкий чай и термос с кофе. Некоторое время ели почти молча. После ночной качки и нескольких часов напряженной работы горячая еда исчезала с тарелок с такой скоростью, что Соловцу пришлось дважды возвращаться к плите. Притащив последние два сырника, Соловец надолго задумался, потом, как будто стряхнув налетевшие сомнения разделил их между Питоном и Лукой.

Когда с последней тарелки исчез последний сырник, подвахта разошлась по каютам, а наверху осталась новая.

К десяти часам море успокоилось окончательно. В 12 часов, Рафаэль, после смены и дождавшись когда подвахта пообедает сказал:

— По правилам морской практики, экипаж обязан регулярно отрабатывать действия в аварийных ситуациях. Пожар. Вода в корпусе. Потеря управления. И особенно — человек за бортом.

Константиновский перевел для тех, кому это было нужно.

— Почему особенно? — продолжал Рафаэль. — Потому что за бортом человек быстро становится не человеком, а маленьким предметом на воде. Через минуту его трудно увидеть. Через три — трудно подойти. Через пять — уже можно не вытаскивать: он умрет от переохлаждения. Поэтому вы обязаны делать все правильно и быстро. Не красиво, а правильно. Правильно и быстро.

Он внимательно посмотрел на всех.

— Сегодня отрабатываем «Человек за бортом». Сигнал подается немедленно. Один все время показывает на упавшего и не отрывает глаз. Рулевой выполняет маневр, подавая все команды. На шкотах работают быстро. На палубе готовят прием. Кто долго думает или не делает того, что ему говорят, потом объясняет утопленнику, почему он так поступил.

На слове «утопленнику» Питон хмыкнул, будто услышал что-то смешное.

— В море, — сказал Рафаэль, глядя на Питона, — тонут даже умные. А дураки и подавно.

Потом без предупреждения швырнул белый за борт. Белая сосиска мелькнула, ударилась о воду и заплясала по волне в кильватерной пене.

— Человек за бортом! — резко скомандовал сам себе Рафаэль. — Ли, наблюдать за упавшим. Спасательные средства на воду. Бруно с Витольдом — на шкоты.

Ли вытянул руку, не отрывая пальца от кранца. Рафаэль работал у штурвала. Он отсчитал несколько секунд, дал яхте пройти полкорпуса, потом скомандовал:

— Работаем коровий оверштаг. Шкоты на курс бакштаг. Дистанция.

Ли отрапортовал.

— К повороту оверштаг.

— Готовы! — откликнулся Витольд.

— Поворот. Стаксель добрать. Держать стаксель. Травить грот и бизань на полветра.

Яхта пересекла линию ветра. Генуя, потеряв ветер, сначала заполоскала, потом, выгнувшись с противоположной стороны, потащила нос в увал с такой силой, что Ли, стоявший на корме, чуть не полетел в воду.

— Стаксель на правый борт. Подготовить средства к приему с наветренного борта. Дистанция?

Ли схватил с палубы отпорник и побежал вперед, на нос. Яхта тем временем начала набирать ход.

— Травить паруса, — скомандовал Рафаэль.

Яхта прошла еще немного и остановилась курсом почти против ветра. Кранец болтался у наветренного борта, рядом с миделем. Ли подцепил кранец отпорником и выволок на палубу.

— Так, — сказал Рафаэль. — Теперь по очереди.

Следующим на штурвал встал Витольд. Маневр вышел быстрый, чистый, кранец подняли с первого захода.

— Нормально, — сказал Рафаэль.

Ли провел маневр иначе: более размашисто и медленнее.

У Свиридова с первого раза маневр не удался: яхта просвистела на полном ходу в пяти метрах от кранца. Со второй попытки, уже под руководством Рафаэля, кранец был наконец извлечен.

Рафаэль давно уже наблюдал не только за теми, кто выполнял маневр, но и за двумя, которые считали себя здесь пассажирами. Сухарь нехотя, с неприятным лицом, помогал. Питон же тосковал открыто, всем видом показывая, что это тупое занятие ниже его ума и чтобы его оставили в покое.

После четвертого прохода Рафаэль вернул штурвал на середину, оглядел палубу, прищурился. Казалось, он собирается отпустить людей вниз.

— Ну что ж, — сказал он. — Для первого раза совсем неплохо...

Питон, не скрывая облегчения, отвернулся к морю, лениво потянулся, будто после скучной проповеди. Что произошло дальше, никто потом толком объяснить не мог. То ли Рафаэль шагнул слишком быстро, то ли Питон сам потерял равновесие, только еще секунду назад Питон стоял у борта, а в следующую секунду его уже не было на палубе, раздался короткий, тупой плеск.

Все увидели его почти одновременно: Питон, нелепо раскинув руки, вынырнул в белой борозде кильватера, исчез за волной, снова показался — уже совсем маленький.

На палубе повисла тишина. Первым очнулся Витольд.

— Человек за бортом! — крикнул он так, что голос сорвался на верхней ноте. — Круги за борт! Наблюдать за... за ним!

Он прыгнул к штурвалу. Сухарь, не спрашивая, схватил спасательный круг и швырнул его в воду. За первым полетел второй. Константиновский, бледнея, кинул кранец, полосатую подушку из кокпита. Свиридов — еще что-то плавучее. Даже пустая жестянка из-под пива, полетела за борт. Ли встал на корме, вытянул руку и уже не шевелился.

— Десять метров, пятнадцать, двадцать! — выкрикивал он.

Витольд вцепился в штурвал. На висках сразу выступил пот. «Грация» шла полным ходом. Питон исчезал за спинами волн и снова выныривал. Рафаэль, стоя за спиной у рулевого, посматривал поочередно на человека в воде, на паруса и на рулевого.

— Хорошо, — сказал он Витольду. — Для маневра тебе нужен ход.

— К повороту! — крикнул Витольд. — На шкоты!

Лука рванулся к лебедке разбирать запутанный шкот.

— Левый борт, сорок метров! — выкрикнул Ли, все так же показывая рукой. — Волной закрывает... Есть! Левый борт!

«Грация» пошла в привод.

— Быстрее! — бросил Рафаэль.

— Вижу! — отозвался Витольд, перекладывая руль до упора.

Питон к этому времени уже перестал размахивать руками. Лицо у него было серое, ртом он хватал воздух.

— Левый борт, пятнадцать! — крикнул Ли. — Двадцать... нет, пятнадцать! Волна, чтоб ее!

Рафаэль шагнул ближе к вантам, откуда лучше было видно и человека, и расстояние.

— Левый борт десять, — сказал он громко и спокойно. — Еще держи. Семь. Не спеши. Теперь чуть привестись... Чуть. Так. Держи.

Витольд переложил осторожно штурвал.

— Приготовить прием!

Сухарь уже был с футштоком. Константиновский схватил отпорник. Свиридов, отработав шкот, метнулся на нос помочь. Яхта подошла к Питону, в этот момент слишком высокая волна подняла нос, и все на секунду потеряли Питона из виду.

— Где он, черт?!

— Здесь! — крикнул Ли. — Под бортом у носа, слева!

— Давай! — рявкнул Сухарь, подсовывая футшток под Питона.

Питон, с обезумевшими глазами, вцепился в древко обеими руками.

— Есть! — заорал Сухарь. — Тащи его, мать!

Футшток выгнулся. Константиновский для верности зацепил Питона отпорником за складку куртки.

— За подмышку цепляй! — крикнул Рафаэль.

— На мидель его тащите! — сказал Ли. — Там пониже.

Питона поволокли вдоль борта, не отпуская ни на секунду, он держался за футшток мертвой хваткой.

— Подтягивайся! — орал Сухарь. — Руками, сволочь!

Свиридов для верности набросил на Питона петлю из попавшийся под руку веревки и попробовал подтащить его вверх. Питон показался наполовину из воды, тяжелая одежда тянула его вниз, будто кто-то с той стороны держал за ноги. Сухарь лег на палубу, пролез под леером и попробовал ухватить Питона за куртку. Куртка легко поехала вверх и едва не снялась через голову.

— Оставь! — крикнул Константиновский.

В какой-то момент наступило шаткое равновесие. Питон держался одной рукой за планширь, другой за футшток; сам вылезти на палубу он не мог, а удобно схватить его было не за что.

Первым нашелся Ли.

— Скажи ему: ногу пусть дает, — сказал он Константиновскому.

— Какую ногу?

— Любую. Вверх. Ногу пусть из воды вытащит!

Константиновский наклонился:

— Слышь, Леха, ногу давай! Ногу вверх! Слышишь? Ногу!

Питон смотрел на него пустыми глазами.

— Ногу! — рявкнул Витольд и показал на свою.

Когда до Питона дошло, он дернулся у борта и вытолкнул из воды одну ногу. Ботинка на ней не было — только мокрый носок защитного цвета.

Витольд перегнулся через планширь, ухватил Питона за мокрую штанину у голени и невероятным усилием потянул вверх. Колено Питона показалось над ватервейсом, и вся нога легла на палубу. Когда у Питона появилась эта единственная, но настоящая опора, дело сразу сдвинулось с мертвой точки.

Питон, ухватился второй рукой за планширь, подтянулся на руках и хрипя, пролез под леером, как огромное мокрое животное. Он вылез целиком и остался лежать, сотрясаясь от кашля и жадно хватая ртом воздух. С него текло ручьями, лицо стало не то зеленым, не то белым. Пальцы еще судорожно искали, за что бы уцепиться, хотя палуба уже была под ним целиком.

Подошел Рафаэль.

— Хорошая работа, — сказал он наконец. Голос у него был ровный.

Он обвел взглядом ошалелые и мокрые лица.

— А теперь запомните. Запомните одно. Это было днем. В хорошую видимость. При нормальном ветре, — он ткнул пальцем в море за кормой. — Настоящее несчастье происходит ночью. На волне. Когда человек ушел за борт молча. Когда один спит, второй в гальюне, а третий ищет внизу свой сапог.

Он перевел взгляд на Питона. Тот сидел, привалившись плечом к комингсу, и все еще не мог выровнять дыхание. Его била крупная, постыдная дрожь. Он не поднимал глаз. На палубе под ним натекла целая лужа, и он уже не был похож на человека, который полчаса назад скучал и зевал.

— А ты, — сказал он негромко, — теперь, возможно, начнешь слушать.

Питон ничего не ответил. Губы у него посинели. Он только сглотнул, потом снова тяжело втянул воздух, словно все еще был там, за бортом. И в этот момент к нему подошел Лука, бережно вытер рукавом его голую макушку и проникновенно ее поцеловал.

Глава 12. Жозефина из Палермо

Разжившись сырником, который Дуня утащила, пока повар ходил на палубу, и запив его холодной водой, Дуня решила как следует обдумать своё положение.

Самая главная и неоспоримо хорошая новость заключалась в том, что она всё ещё была жива и что порез на ноге оказался не очень серьёзным. В связи с этим можно было считать, что всё, скорее всего, наладится. Единственной неприятной новостью было то, что яхта пока не собиралась приставать к берегу, а тот дядечка, который обнаружил её ночью, любезно спрятал в неиспользуемой каюте и дал ей свою одежду, рано или поздно проговорится. Следовательно, нужна была железобетонная легенда.

Кроме этого, Дуню немного беспокоило то, что в бесхозную машину на стоянке могут залезть мальчишки, а там хранилась выручка за весь сезон — деньги, на которые в Кишинёве можно было отлично жить с мамой всю зиму. Кишинёв, конечно, не Ницца, но тоже ничего себе.

Кроме этого, Дуня ругала себя за жадность. Она уже много раз давала себе слово больше никогда не брать ничего лишнего, но совершенно не умела держать это слово, если видела упакованного клиента, да ещё с часами.

Мысли Дуни некоторое время ходили по кругу. С одной стороны, ничего особенно страшного пока не произошло. Ну оказалась ночью на чужой яхте. С кем не бывает. В конце концов, она женщина молодая, приличная, одна, в чужой стране. Могла испугаться. Могла заблудиться. Могла перепутать суда. Могла быть пьяной.

На последнем варианте Дуня задержалась. Пьяная — это было хорошо, можно даже считать, что так и было. Пьяному человеку многое прощается. Пьяный человек может зайти не туда, лечь не с тем, потерять обувь, не помнить половину вечера и вообще вести себя так, что объяснять потом ничего особенно не требуется.

Оставалась одна проблема: зачем приличная пьяная женщина полезла в чужую яхту.

Дуня нахмурилась и обнаружила сломанный ноготь. Допустим, испугалась. Чего? Темноты? Нет, мужчины. Какого мужчины? Плохого. Нет, не годится. Ещё неизвестно, на яхте этот бандит или нет. Значит, плохой мужчина отменяется. Но просто испуганная женщина была слабой позицией. Испуганную женщину могли начать расспрашивать, жалеть, вести в полицию и вообще. Гораздо лучше было быть женщиной, за которую очень скоро кто-нибудь спросит. Да, придёт и очень убедительно спросит, не обижал ли её кто-то. Дуня задумалась. Муж! Муж — это отличное алиби. Муж сразу объясняет всё и даже то, почему её необходимо немедленно вернуть обратно.

Дуня машинально откусила кусок сломанного ногтя.

Обычный муж, правда, никого бы здесь особенно не впечатлил. Ну муж и муж. У всех муж. Значит, муж должен быть необычный. Очень богатый. Очень влиятельный. И...

Дуня медленно улыбнулась.

Шейх. Именно шейх. Ну конечно. Как ей это сразу не пришло в голову? Он ждал её на своей яхте, потому что у шейха совершенно естественно есть большая яхта, которая стояла рядом. Точно такая же, и даже гораздо больше. Он и сейчас всё ещё ждёт, бедный. Не находит себе места. А она заблудилась, попала на другую яхту, и теперь всё вот так. Это было именно то, что требовалось. Кроме того, шейхи, насколько Дуня представляла, очень ревнивы и плохо относятся к исчезновению своих жён. Половина легенды была готова.

Теперь оставалось решить, кто она сама. Русской ей быть не хотелось. Русскую начали бы расспрашивать, и тут легенда очень быстро обросла бы ненужными подробностями. Француженкой тоже было быть плохо, наверняка кто-нибудь здесь говорит по-французски. Немкой — ещё хуже, упаси господи.

Дуня перебрала страны. Испания и Греция отпали тоже. Италия? Дуня подняла голову. Итальянка подходила идеально. По-итальянски она знала примерно двенадцать слов, зато произносила их уверенно. Главное же — если делать вид, что по-русски не понимаешь совсем, расспрашивать её станет значительно труднее. Но и имя требовалось соответствующее. Дуня задумалась ещё ненадолго. Джозефина. Она беззвучно повторила:

— Джозефина.

Звучало богато, как надо. Итак: Джозефина из Палермо. Кстати, где это? Итальянка. Замужем за арабским шейхом. Вчера была на берегу, выпила лишнего, перепутала яхты, забралась на эту и уснула. Утром обнаружила ошибку. Муж сейчас сходит с ума, ищет её по всему побережью и, вероятно, уже поднял на ноги всю армию своей страны.

Дуня удовлетворённо кивнула. Отличная легенда. Плохо было только одно. Она совершенно не представляла, как по-итальянски сказать: «Мой муж вам всем головы оторвёт», но потом решила, что и жестикуляции будет достаточно.