Боярский синдром неудачника.

Глава 1: Искусство падения лицом в икру

Если бы мне сказали, что путь к великим свершениям начинается с позорного провала, я бы, наверное, кивнул и спросил, не найдётся ли на этом пути чего-нибудь перекусить. Потому что великие свершения — это, как правило, голодная и нервная работа. А вот провал... Провал — мой старый добрый знакомый. Мы с ним на ты.

В тот роковой день я надеялся на скромный, домашний, тёплый провал. Например, провалиться обратно в сон, когда мамка зовёт колоть дрова. Но судьба, эта насмешница с лицом царского дьяка, приготовила для меня провал с размахом, оркестром и последующим государственным значением.

Всё началось с того, что батюшка, Кузьма Прямостояев, чей род когда-то чуть ли не с Рюриком кашу хлебал, встал передо мной в позу, от которой наши предки в каменных гробах перевернулись.

— Сила! — прогремел он так, что с полки свалился потрёпанный гербовой книжник. — Сегодня день, когда наш род либо воспрянет, либо окончательно канет в Лету!

Я, с полным ртом тёплых щей, промычал что-то невнятное. Быт боярского сынка, чей род «канул» ещё при деде, — это как быть стажёром в семейном ОПГ. Ни денег, ни прав, одни обязанности и угроза телесных наказаний за опоздание на званый ужин.

— Ты предстанешь перед очами Боярской Думы! Пройдёшь испытание! Покажешь наше Родовое Искусство!

Я чуть не поперхнулся. Наше «Родовое Искусство». Звучало гордо, как у Огневых — пламя повелевать, или у Ветровлянских — вихри вызывать. Наше же искусство было одним большим «но». Я его ни разу в жизни не демонстрировал, потому что выглядело оно как отменное, эталонное, блестящее невезение.

— Батюшка, — осторожно начал я, вытирая бороду. — А не лучше ли мне в подьячие? Бумаги перебирать. Я слышал, там кормят...

— Молчать! — рявкнул отец, и его усы затрепетали, как разъярённые хорьки. — Сегодня ты или ввергнешь наших недругов в прах, или... — он тяжело вздохнул, — ...или я пойду на поклон к купцам Ермошкиным. Женить тебя на их дочери.

Мир померк передо мной. Акулина Ермошкина была девицей с лицом, напоминавшим хорошо отдохнувшего бульдога, и голосом, от которого во дворе дохли куры. Перспектива стать мужем и живым приложением к её приданому придала мне решимости, какой не было даже в день, когда я попробовал батюшкину перцовую настойку.

Час спустя я стоял в парадных сенях царских палат, чувствуя себя сапогом на балете. Вокруг меня порхали, переливаясь шёлком и парчой, отпрыски самых знатных родов Святорусья. Они бросали на мой скромный, с чужого плеча, кафтан взгляды, которыми обычно смотрят на что-то, прилипшее к подошве.

— Смотри, Прямостояев, — прошипел рядом знакомый голос. Это был Федот Колотовратский, детина с лицом собственного пса и искусством призывать дух медведя. — Опять пришёл посмешище искать?

— Я здесь, чтобы найти вдохновение для нового герба, Федот, — сказал я. — Как думаешь, «В золотом поле три таракана» — сойдёт?

Он что-то буркнул и отошёл. Атмосфера была накалена до предела. Это было не испытание, это был конкурс красоты среди павлинов, и я — единственный воробей, затесавшийся в стаю.

И вот нас ввели в зал. Он сиял так, что глазам было больно. На возвышении сидел сам царь Алексей Михайлович, а вокруг — вся боярская верхушка. Старший дьяк с лицом, как у высохшей репы, зачитывал имена и «Искусства».

— Княжна Маремьяна Огневая!

Девушка с волосами цвета ночного огня и глазами, как два осколка зимнего неба, вышла вперёд. Она была прекрасна, как икона, и так же недоступна. Без единого слова она щёлкнула пальцами, и над её ладонью вспыхнул и затанцевал огненный вихрь. В зале пронёсся восхищённый шёпот. Я мысленно назвал её «Цундере в кокошнике». Она бросила на зал взгляд, полный холодного превосходства, и отошла.

Подошла моя очередь. Сердце колотилось где-то в районе сапог.

— Род Прямостояевых! — прокричал дьяк, смотря в свиток так, будто там было написано нечто неприличное. — Искусство?

Я сделал шаг вперёд. Ноги были ватными.

—Искусство...находить нестандартные решения, ваша преосвященность! — выпалил я.

В зале захихикали. Дьяк поднял бровь.

—Сие звучит уклончиво.Продемонстрируйте.

Вот он, момент истины. Мой звёздный час. Я глубоко вздохнул, пытаясь сосредоточиться. Мне нужно было просто... сделать что-то. Что угодно. Просто дойти до середины зала и поклониться. Всё.

Я сделал первый шаг. И тут мой изношенный сапог зацепился за неровную плитку и за край роскошного персидского ковра. Мир замедлился. Моё тело, повинуясь вековым законам физики и моему личному искусству, понеслось вперёд с изяществом мешка с картошкой.

Руки сами собой взметнулись, пытаясь найти опору. Они нашли её в виде края стола, ломящегося от яств. Я успел подумать: «Ну вот, классика». Я падал. Стол, с грохотом, достойным конца света, опрокинулся. Миска с зернистой икрой, пулей вылетев из чьих-то боярских рук, описала в воздухе идеальную, величественную параболу.

Время вернулось в норму вместе с оглушительным грохотом, звоном посуды и моим лицом, приземлившимся во что-то холодное и желеобразное (оказалось, холодец).

В зале повисла тишина, густая, как кисель. Слышно было, как с потолка капает пролитый квас.

Я поднял голову. Прямо передо мной, с лицом, побагровевшим от ярости и покрытым красной икрой с макушки до груди, стоял князь Ветровлянский. Тот самый, что за минуту до этого так пафосно поднимал платок вихрем.

Я вытер лицо, с которого стекал хрен и сметана, и пробормотал единственное, что пришло в голову:

—Нестандартное решение...Теперь все смотрят на него, а не на вас.

Тишину разорвал хохот. Не весёлый, а тот, что бывает от нервного потрясения. Смеялись все. Даже царь, прикрыв рот рукавом, плечи его предательски тряслись.

Княжна Маремьяна смотрела на меня не с презрением. Нет. Её взгляд был куда страшнее. В нём читалось леденящее душу, научное любопытство, будто она увидела новый, особо мерзкий вид жука. Она смотрела на меня так, словно я был тем самым насекомым, которого она вот-вот собиралась пришпилить булавкой к коллекционной доске.

Меня подхватили под руки и под одобрительный гогот вывели из зала. Испытание было провалено. Род опозорен. Брак с Акулиной Ермошкиной становился неизбежным.

«Ну что ж, — подумал я, отряхивая с кафтана капустный лист. — По крайней мере, теперь меня оставят в покое».

Как же я ошибался. Самое интересное только начиналось.

Глава 2: Милость царская — ярмо каторжное, или Ночной визит добрых молодцев

Если вы думаете, что после того, как ты обкорнал икрой половину Боярской Думы, жизнь может стать хуже, вы глубоко ошибаетесь. Она может стать интереснее. А в Святорусье «интереснее» — это синоним слов «смертельно опасно», «унизительно» и «почему именно я?» одновременно. Это как быть единственным зрителем на представлении бродячих акробатов, где все они — медведи с бодуна, а ты — тот самый шарик, на котором они пытаются удержаться.

Я вернулся домой в состоянии, которое философы назвали бы «экзистенциальный разгром», а я назвал «стандартный вторник». Батюшка встретил меня не словом и не взглядом, а глубоким, протяжным стоном, доносящимся из-за двери его опочивальни. Стон длился ровно столько, сколько нужно, чтобы понять: мой провал достиг цели и поразил отца прямо в его боярское самолюбие, пронзив его насквозь, как ржавая пика. Этот стон был настоящим произведением искусства — он начинался как низкое ворчание медведя, переходил в визг поросёнка, попавшего под телегу, и заканчивался тихим, трагическим всхлипом, словно кто-то задушил бубенчик. Матушка, женщина с бесконечным запасом смирения и щей, молча подсунула мне миску тех самых щей и кружку кваса, что красноречивее любых слов означало: «Жив, и уже неплохо. Хотя, с другой стороны...»

Я залпом выпил квас, чувствуя себя последним подлецом. Не из-за того, что опозорил род. А из-за того, что в глубине души испытывал дикое, животное, неприличное облегчение. Ну не взяли меня в Думу. Ну и слава Перуну! Теперь-то меня точно оставят в покое. Я представлял, как буду тихо-мирно служить где-нибудь в архивной палате, перебирая пыльные свитки, вдали от этих сумасшедших с их огненными вихрями, медвежьими личинами и вечной борьбой за место под солнцем, которое, как мне казалось, было отведено исключительно для того, чтобы поджаривать мне спину в моменты наибольшего позора. Мечта, а не жизнь. Я уже мысленно примерял на себя образ скромного, никому не нужного книжного червя, которого заживо съедает моль, и он от этого даже немного счастлив.

Как же я заблуждался. Моя судьба, похоже, состояла в сговоре с персональным злым демом, который специализировался на издевательстве именно надо мной. Этот демон, я его так и представлял, сидел где-то в облаках, вел толстенную тетрадь с заголовком «План унижений Силы Прямостояева» и постоянно придумывал новые главы, хвастаясь перед другими мелкими бесами: «Смотрите, а вот тут он упадёт в квас! Гениально? Гениально!»

Наступила ночь. Я уже видел сон, в котором меня преследовала летающая на метле баба Яга с лицом Акулины Ермошкиной, которая на каждом перекрёстке кричала: «Будешь моим муженьком, будешь!», а я от неё убегал, но ноги мои были из марципана и таяли на бегу, как вдруг меня поднял с постели не грубый окрик отца, а тихое, но настойчивое поскребывание в дверь. Поскребывание, в котором угадывалась казённая вежливость и стальная хватка гильотины, только что поточенной о мое будущее.

«Кому там в погибель ночную? — проворчал я, натягивая портки и наступая на собственную же рубаху, которая, казалось, сама решила меня задушить. — Или это ветер, который решил, что моя жизнь недостаточно похожа на плохую шутку?»

«Во имя царя-батюшки, отвори, Сила Кузьмич, — раздался за дверью голос, без единой эмоции, словно кто-то читал по слогам с ледяной глыбы, которую только что вытащили из сердца снеговика-убийцы.

Сердце моё ушло в пятки, попутно наступив на печень, селезёнку и все остальные внутренние органы, которые в панике попрятались кто куда. Визит «во имя царя-батюшки» глубокой ночью никогда не сулил ничего хорошего. Лучший случай — каторга, где тебя заставят вручную перетирать камни в порошок для царских дорог. Худший — что-то более творческое, вроде участия в испытании нового эликсира бессмертия на добровольцах, где «доброволец» — это синоним слова «смертник с плохой кармой».

Я отворил дверь, предварительно успев мысленно попрощаться со всеми своими немногими радостями — с тёплой печкой, с миской щей и с надеждой когда-нибудь умереть своей смертью. На пороге стояли двое. Нет, не стояли. Они были воплощённой тенью и молчанием. Два человека в длинных, тёмных, без единого украшения кафтанах, которые впитывали свет, словно чёрные дыры, специализирующиеся на поглощении надежды. Их лица были бы совершенно непримечательны, если бы не глаза — пустые, как у выпотрошенной рыбы, купленной по скидке. Они смотрели на меня так, будто я был интересной, но не особо важной деталью интерьера, которую вот-вот собираются выбросить за ненадобностью.

«Сила Кузьмич Прямостояев? — спросил первый, тот, что повыше. Его голос по-прежнему не выражал ничего, даже намёка на то, что он вообще живой человек, а не очень удачный голем, слепленный из глины и бюрократических инструкций.

«А если нет? — попытался я пошутить, но шутка застряла в горле комом страха, который на ощупь был похож на холодный овсяный кисель. — Я, например, могу быть его злым близнецом. Или добрым. Смотря что вам нужно».

«Тогда мы ошиблись адресом. Извините за беспокойство, — без тени иронии ответил второй, пониже, и они развернулись с такой идеальной синхронностью, что я усомнился, не сросшиеся ли они близнецы под одним кафтаном.

«Стойте! Я он! — выпалил я, понимая, что если они уйдут, утром мне придётся объяснять отцу, почему я отказался от царских гонцов. Перспектива была хуже каторги. Батюшка, я уверен, предпочёл бы, чтобы меня сослали в Сибирь, чем чтобы я проявил неуважение к царскому посланнику. По крайней мере, в Сибири есть соболи. А здесь — только его родительский гнев, сравнимый по мощи с извержением вулкана, который много лет копил лаву именно для этого момента.

Гонцы развернулись с той же неестественной синхронностью, словно их заводят одним ключом.

«Вам приказано следовать за нами.Тайно и немедля».

«А можно немножко не немедля? — взмолился я, чувствуя, как моё будущее уплывает от меня быстрее, чем пробка по реке во время половодья. — Я тут щей с вечера не доел... Они, того, заветрились... Может, я их доем, а вы посидите, расскажете, как у вас дела? Как погода? Не находите, что ночь сегодня подозрительно тёмная?»

Высокий гонец медленно, с противным скрипом, будто шестерёнки в его голове давно не смазывали, повернул голову в сторону миски на столе. Он не произнёс ни слова, просто посмотрел на неё. Мне показалось, что щи в миске съёжились, покрылись плесенью и мысленно попросили меня скорее их съесть, лишь бы не находиться под этим взглядом, который мог бы испортить даже свежее молоко.

Я сдался. Сдался, как сдаётся крепость, в которой закончились не только припасы, но и желание защищаться.

Путь по ночной Москве был квестом на выживание, специально разработанным для тех, кого Вселенная решила наказать за чрезмерную любовь к комфорту. Мои провожатые двигались бесшумно, как призраки, обходя лужи, спящих псов и патрули стрельцов с неестественной лёгкостью. Они скользили между тенями, словно были не людьми, а сгустками тьмы с дипломом о высшем образовании в области скрытного перемещения.

Я, как и полагается моему искусству, шлёпнулся в первую же лужу, причём такую, что, казалось, она ведёт прямиком к центру Земли. Я напугал не одного, а сразу трёх псов, которые с таким визгом помчались будить весь околоток, что где-то вдалеке закричал петух, решив, что уже наступило утро. И чуть не получил алебардой по башке от стрельцов, принявших мою неуклюжую, хлюпающую тень за ночного вора, который пытается украсть саму ночь.

Гонцы даже не оборачивались. Они просто шли дальше, а я, хлюпая сапогом, отряхиваясь от неведомой липкой субстанции из лужи и пытаясь сохранить хоть каплю достоинства, плелся за ними, как несчастный, промокший щенок, которого ведут на поводке из чувства долга и лёгкого презрения.

Нас провели в Кремль не через главные ворота, а через какую-то потайную калитку, замаскированную под стену амбара. Это было настолько мастерски, что я, проходя, задел плечом какую-то торчащую балку, и с грохотом, достойным падения колокола, на меня свалился мешок с мукой, который, видимо, был частью маскировки. Я стоял, осыпанный белой пылью, как призрак, который очень неудачно явился на собрание живых. Гонцы даже бровью не повели. Они просто ждали, пока я отряхнусь, и двинулись дальше.

Внутри был лабиринт переходов, где пахло стариной, мышами, государственными тайнами и ещё чем-то, что смело можно было назвать «ароматом безысходности». Наконец, мы остановились перед неприметной дубовой дверью, которая выглядела так, будто её последний раз открывали при Иване Грозном, и то нехотя.

«Жди, — сказал высокий гонец и растворился в темноте вместе с напарником, оставив меня одного в холодном коридоре с стучащими от холода и страха зубами. Стук был такой громкий, что, казалось, он может разбудить всех стражников в радиусе версты.

Я ждал. Минуту. Пять. Десять. Я начал подумывать, что это была очень заковыристая казнь: заставить человека умереть от скуки и предчувствия неминуемой гибели в царских сенях. Чтобы скоротать время, я начал разглядывать фрески на стенах. На одной из них был изображён какой-то святой, побеждающий змия. Змий смотрел на святого с тем же выражением недоумения и страдания, что и я сейчас, словно хотел сказать: «Ну за что? Я просто тут ползал, никого не трогал!» Я чувствовал с ним полное духовное родство.

Вдруг дверь скрипнула так, будто её душа покидала бренное тело, и отворилась. Из неё высунулась голова в богатом, но не парадном кафтане. Это был мужчина лет пятидесяти с умными, усталыми глазами и бородкой, подстриженной с такой педантичной аккуратностью, что, казалось, он каждое утро измеряет её длину циркулем.

«Прямостояев? Заходи, не задерживай, сквозняк, — бросил он и скрылся за дверью, словно боялся, что вместе со мной в кабинет влетит стая летучих мышей или, что более вероятно, моё невезение.

Я вошёл в небольшой кабинет, заваленный свитками и книгами так, что казалось, они вот-вот совершат коллективное самоубийство, спрыгнув с полок. В воздухе витал запах пергамента, воска, старого вина и чего-то ещё, что я определил как «аромат государственных тайн низкой степени секретности». За столом сидел тот самый мужчина и что-то быстро писал, и его перо скрипело так неистово, словно это был не писец, а сапожник, срочно чинящий сапог самому Сатане. Это был не царь. Царя я видел днём, и это был не он. Этот мужчина выглядел так, словно он лично отвечает за все проблемы в царстве и уже смирился с этой мыслью.

«Садись, — он ткнул пером в сторону табуретки, на которой лежала стопка книг с такими замысловатыми названиями, что у меня закружилась голова. Одна из них называлась «Трактат о влиянии лунных фаз на клев карасей в подмосковных прудах». Видимо, это было очень важно для государственной безопасности.

Я осторожно убрал книги на пол, причём одна из них с таким стоном раскрылась, что я извинился перед ней мысленно, и присел на краешек табуретки, чувствуя себя настороженным сурком на приёме у филина.

«Осмелюсь спросить...»

«Иван Артемьевич,глава Приказа тайных дел, — отрезал мужчина, не отрываясь от письма. — И да, это я тебя сюда призвал. И нет, тебя не казнят. Пока что».

От этих слов мне стало ненамного легче. «Пока что» звучало как «мы тебя пока помилуем, но держи на прицеле, на всякий случай».

«Тогда...зачем? Я уже всё, кажется, сделал. Икрой князя обкорнал, Думу насмешил, род опозорил. Какие ещё могут быть ко мне претензии?»

«Царь-батюшка остался под большим впечатлением от твоего... выступления, — Иван Артемьевич на секунду поднял на меня взгляд, и в его глазах мелькнула искорка чего-то, что я бы назвал «чёрным юмором гадюки, которая только что съела канарейку». — Особенно его поразил финальный аккорд с икрой. Его величество смеялся до слёз. Редко когда удаётся так развеять царскую тоску. Обычно для этого нужны скоморохи, медведи и бочка вина. А тут — один ты. Экономия казённых средств, я оценил».

Я сидел в ступоре, чувствуя, как моё представление о мире рушится, как карточный домик, который пнул тот самый скомороший медведь. Мой позор, моё падение, конец рода... всё это было воспринято как комедийный спектакль? Я был не трагедией, а развлечением? Это было даже обиднее, чем казнь!

«Царь изъявил желание, — продолжал глава Приказа, откладывая перо и складывая руки, будто собирался прочесть мне проповедь о пользе падений для государственного аппарата, — чтобы ты был зачислен в Боярскую Думу. В новоучреждаемую должность: «Чин по особым поручениям для поднятия духа и развеивания скуки». Звучит, конечно, как должность придворного шута, но с боярским статусом. Поздравляю, ты стал бюрократическим каламбуром».

У меня отвисла челюсть. Это было хуже казни. Это было изощрённое, садистское наказание, придуманное кем-то с очень извращённой фантазией. Быть шутом по призванию — это одно. Быть шутом по царскому указу — это совсем другое, это как быть профессиональным идиотом с трудовой книжкой.

«Иван Артемьевич...я... это... может, лучше на Соловки? Или там, в Сибирь, соболей ловить? Я, знаете ли, неуклюж... Я, кажется, только что ваш порог испачкал...»

«Именно поэтому, — мужчина посмотрел на меня с холодной, неумолимой государственной логикой, которая не оставляла места возражениям. — Боярская Дума — это скопище заносчивых павлинов, которые только и делают, что интригуют и меряются своими «Искусствами». Обстановка накалена до предела, словно котёл с щами, который вот-вот взорвётся и забрызгает всех кислой капустой. Им нужен... смазочный материал. Точнее, противовес. Человек, который своим постоянным, тотальным, почти художественным неуспехом будет отвлекать их от мыслей о взаимном уничтожении. Ты будешь их общей точкой для насмешек. Громоотводом. Клоуном при дворе. Ты — живое напоминание о том, что может быть хуже. И, поверь, на твоём фоне их собственные провалы будут казаться мелкими неурядицами».

Я почувствовал, как во мне закипает возмущение. Пусть я неудачник, но быть приглашённым на роль шута по царскому указу... это переходило все границы. Моё самолюбие, которое я всегда считал мёртвым и похороненным, вдруг подняло голову и слабо пискнуло: «А не много ли на себя берут?»

«Это приказ?— спросил я тихо, но в голосе прозвучала сталь, которой я сам от себя не ожидал.

«Это приказ, — так же тихо ответил Иван Артемьевич. — Отказаться нельзя. Отказ будет расценён как оскорбление величества. Со всеми вытекающими. Для тебя и твоего рода. Представляешь? Весь род Прямостояевых, сосланный в Сибирь за то, что один его представитель отказался быть официальным неудачником. Ирония судьбы, да?»

Вот она, царская милость. Ярмо, окованное в золото и бархат, но от этого не менее тяжёлое. Меня не казнили. Меня приговорили к пожизненному унижению с возможностью преждевременного освобождения в случае смерти от стыда.

«Что я должен делать? — прошептал я, смиряясь с участью, как смиряется человек, которого только что назначили главным по падению в лужу.

«То, что у тебя лучше всего получается. Быть собой. Падать. Путаться под ногами. Создавать хаос. Но с одной оговоркой, — он приподнял указательный палец, и этот палец казался мне сейчас жезлом судьбы. — Ты будешь моими ушами и глазами. Тебя не будут воспринимать всерьёз. Ты сможешь подслушать то, что не услышат мои лучшие шпионы. Ты будешь докладывать мне о настроениях, о разговорах, о том, кто над кем смеётся и кто на кого косится. Формально — ты клоун. Неформально — ты мой агент. Агент под прикрытием, чьё прикрытие — его собственная нелепость. Гениально, не правда ли?»

Агент. Сила Прямостояев, секретный агент Приказа тайных дел. Звучало как самая плохая шутка во всей этой истории. Это было похоже на то, как если бы крота назначили главным по воздухоплаванию.

«Когда начинать? — спросил я, чувствуя, как моя жизнь окончательно и бесповоротно превратилась в фарс, причём фарс, который пишется плохим драматургом с больной фантазией.

«Завтра. С утра явишься в палаты Думы. Тебя представят. Не опоздай. И, Прямостояев, — он снова взялся за перо, давая понять, что аудиенция окончена и теперь он будет писать отчёт о том, как завербовал самое нелепое орудие в истории государства, — постарайся в первый день не устроить потоп и не поджечь здание. Мы хотим сохранить этот эффект на потом. Для особых случаев».

Я вышел из кабинета в том же состоянии, в котором и вошёл — в состоянии глубокого шока, только теперь шок был более осознанным и с примесью горькой иронии. Тот же высокий гонец ждал меня в коридоре, чтобы проводить обратно. На обратном пути я был так подавлен, что даже не упал. Я просто шёл, размышляя о причудливых поворотах судьбы, которая, похоже, решила, что моя жизнь — это комедия, и она, судьба, — её режиссёр с очень дурным вкусом.

Дома я забрался на свою постель, с которой с утробным скрипом сползла половина досок, и уставился в потолок, на котором была узорчатая трещина, напоминавшая карту всех моих будущих неудач. Батюшка, узнав о «милости» царя, возможно, перестанет стонать и даже будет мной гордиться в своём своеобразном стиле. Матушка будет молиться за мое здравие с удвоенным усердием. А я... я должен буду с утра идти в логово волков, чтобы быть их посмешищем и доносчиком одновременно. Это был коктейль из унижения и опасности, и мне предстояло его выпить до дна.

«Быть собой, — вспомнил я слова Ивана Артемьевича. — Создавать хаос».

И тут до меня начало доходить. Всю свою жизнь я считал свою способность проклятием. А что, если это и вправду... искусство? Искусство, которое кто-то оценил. Правда, оценил весьма своеобразно — как инструмент для отвлечения внимания и сбора сплетен. Но всё же. Это было похоже на то, как если бы художника, рисующего картины ногами, взяли на работу в дворцовую охрану — чтобы он путал следы.

Я закрыл глаза. Передо мной проплывали лица Маремьяны Огневой, Федота Колотовратского и прочих боярских отпрысков. Они будут меня травить. Унижать. Над ними я и должен буду шпионить. Сложная задача. Почти невыполнимая. Как пронести слона через игольное ушко, при этом споткнувшись и уронив его в лужу.

Но где-то в глубине души, под толщей страха, отчаяния и осознания полнейшего абсурда происходящего, шевельнулось крошечное, мерзкое, азартное чувство. Чувство, которое говорило: «А будет интересно посмотреть, как ты из этого выпутаешься. В конце концов, выпутывание — это твоё второе имя. Первое — Сила, а второе — Выпутывание из Невероятных Передряг».

Перед сном я дал себе клятву. Если уж мне суждено быть клоуном, то я буду лучшим клоуном, которого когда-либо видела эта страна. Я буду падать так артистично, путаться под ногами так виртуозно и создавать такой хаос, что все эти Огневые и Колотовратские будут плакать от смеха, пока я буду тихо, как мышь под полом, сводить их интриги на нет. Я стану оружием массового поражения настроения и тайным агентом в одном лице. Я буду... Боярином Хаоса. Звучало глупо, но в этой глупости была своя, извращённая логика.

Это была безумная идея. Но другой у меня не было. Как говорил мой дед, «если жизнь подносит тебе лимон, сделай из него лимонад, а если у тебя при этом дрожат руки, облейся этим лимонадом с ног до головы». Мудрый был человек, мой дед. Жаль, только, что он умер, поскользнувшись на собственном посохе.

Утром меня ждала Боярская Дума. И я, чёрт побери, был почти готов. По крайней мере, мои сапоги были чистыми. Ну, почти. Один из них всё ещё хлюпал. Но это была не вода из лужи. Это была слеза судьбы. Или, может, просто лужа. В моей жизни это было одно и то же.

Глава 3: Команда мечты (кошмара)

Если бы мне раньше сказали, что сборы на первое рабочее место могут быть похожи на подготовку к собственным похоронам, я бы покрутил пальцем у виска. Теперь же, стоя перед скрипучими воротами боярских палат, я понимал — это были ещё слишком оптимистичные сравнения. На похоронах хотя бы лежишь спокойно, и от тебя ничего не требуется. Здесь же мне предстояло активно участвовать в процессе своего ежедневного уничтожения.

Батюшка проводил меня до площади многозначительным вздохом, в котором угадывалось: «Сынок, если опозоришься ещё сильнее, не возвращайся». Матушка, благословляя, сунула мне в карман краюху хлеба и пакетик соли — «от сглазу». Я было возмутился, мол, я не в поле идю, а на государеву службу, но потом посмотрел на свой хлюпающий сапог и подумал, что, возможно, соль — это как раз то, что мне нужно. Посыпать ей раны собственного самолюбия, например.

Ворота были не просто скрипучими; они скрипели с таким надрывом, будто каждое их движение сопровождалось душевными страданиями древесины. Стражники — два дюжих детина с лицами, высеченными из гранита краткой мысли, — преградили мне путь алебардами, скрещёнными с лёгким звяканьем, звучавшим как «куда прёшь, сопляк?».

— Сила Прямостояев. По указу его величества, — выдохнул я, пытаясь придать своему голосу твёрдости, но получилось что-то среднее между писком пойманной мыши и просьбой о пощаде.

Один из стражников, тот, что пошире, медленно, с усилием, будто шевеля заржавевшими винтиками в черепной коробке, повернул голову к напарнику.

—Слышь, Фома, Прямостояев. Это не тот ли, что с икрой?..

На лице Фомы промелькнула искра понимания. Он фыркнул, и алебарды разомкнулись.

—Проходи, «икорный боярин». Тебя ждут.

«Икорный боярин». Всего один день в статусе приговорённого к шутовству, а у меня уже появилось прозвище. Что ж, могло быть и хуже. Например, «холодецовый перец» или «сметанный князь». Я глубоко вздохнул и переступил порог, чувствуя себя мухой, залетевшей в паутину к очень крупным и ядовитым паукам.

Внутри пахло влажным камнем, старым деревом, ладаном и… угрозой. Воздух был густым и тяжёлым, словно пропитанным испарениями от тысяч заговоров и интриг. Меня встретил тот самый сухопарый дьяк с лицом высохшей репы, который вёл вчерашние испытания. Звали его, как я позже узнал, Еремей Степанович. Он посмотрел на меня так, будто я был нежелательной помехой, которую, однако, по высочайшему повелению приходилось терпеть.

— Прямостояев, за мной, — бросил он без предисловий и зашёл вперёд такой резвой походкой, что я едва успел за ним.

Мы шли по бесконечным коридорам, украшенным гобеленами с изображениями батальных сцен, где наши предки героически рубили супостатов. Я, спотыкаясь о собственные ноги, ловил на себе взгляды слуг и прочих боярских отпрысков. Шёпоток вокруг был таким:

—Смотри-ка, это он…

—Кто? А, тот самый! С икрой!

—Говорят, царь от смеха чуть не помер.

—Ну, теперь у Думы будет свой талисман на неудачу.

Еремей Степанович привёл меня в некое подобие гардеробной, где за столом, заваленным тканями, сидел пухлый, лысый мужчина с вечно озабоченным выражением лица — ключник Артамон.

— Вот этот, — ткнул в меня дьяк пальцем. — Ему полный казённый комплект. По чину.

Ключник осмотрел меня с ног до головы с видом эксперта, оценивающего бракованный товар.

—Рост нестандартный. Косая сажень в плечах, а ноги… словно у паука, которого потянули в разные стороны. Сложновато будет, Еремей Степанович.

— Ищи что есть, — отрезал дьяк. — Указ есть указ.

Артамон вздохнул и начал рыться в грудах одежды. Я стоял, чувствуя себя вещью, и терпел, пока он прикладывал ко мне то кафтан на три размера больше, то портки, в которые, казалось, могла бы поместиться наша вся семья, включая умершего деда.

В итоге, после получаса мучений, мне выдали комплект, который можно было с натяжкой назвать одеждой. Кафтан цвета увядшей вишни был чуть великоват в плечах и коротковат в рукавах. Штаны — полная их противоположность: мешковатые, собранные в складки там, где не надо. Но венец творения — это была шапка. Не традиционная боярская горлатная, а нечто среднее между колпаком скомороха и ушатым треухом. Она была ярко-зелёного цвета и имела свойство съезжать на один бок, придавая моему и без того несчастному лицу выражение законченного идиота.

— Носи на здоровье, — сказал Артамон, смотря на своё творение с нескрываемым отвращением. — Теперь ты выглядишь как и должен. По чину.

Еремей Степанович фыркнул и повёл меня дальше — к месту моей будущей службы. Мои новые сапоги, тоже казённые и тоже подобранные по принципу «лишь бы не соскачили», гулко стучали по каменным плитам. Я чувствовал себя ряженым дураком на карнавале, который вот-вот начнётся, а я уже устал.

Наконец, мы остановились у высоких двустворчатых дверей, украшенных резными изображениями драконов, сжимающих в пастях яблоки познания. По крайней мере, мне так показалось.

—Здесь тренировочные покои и зал для собраний твоей команды, — прошепелявил дьяк. — Войди и представься наставнику. И, Прямостояев… — он на мгновение задержал на мне свой безжизненный взгляд, — постарайся не разбить ничего ценного в первые пять минут.

Он развернулся и удалился, оставив меня одного перед дверью, которая казалась вратами в ад. Я сглотнул комок нервов, подумал о хлебе с солью в кармане и толкнул дверь.

Первое, что я почувствовал, — это запах. Смесь ладана, остывшего металла, пота и чего-то ещё, острого и магического, словно после небольшого взрыва. Зал был огромным, с высокими сводчатыми потолками, вдоль стен стояли стойки с оружием — от традиционных мечей и секир до более экзотических предметов, назначения которых я не понимал. В центре зала на скамье сидел седой как лунь старик в простом, но чистом воеводском кафтане. Его лицо было изрезано морщинами, а глаза, голубые и ясные, смотрели на меня с бездонной, всепонимающей усталостью. Это был воевода-наставник, Селиверст Игнатьевич, легенда, прошедшая дюжину войн и, по слухам, лично отрубившая голову трём магам одним ударом.

Рядом с ним, у стены, стояла та самая Маремьяна Огневая. В тренировочном простом платье, без лишних украшений, она выглядела ещё опаснее. Её рыжие волосы были туго заплетены в косу, а взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по мне с ног до головы, задержался на моей зелёной шапке, и на её идеальных губах дрогнул самый крошечный, самый презрительный уголок. Она не сказала ни слова, но её молчание было оглушительным: «Мусор. Отходы. Ошибка природы, которую зачем-то впустили в святилище».

И, наконец, третий персонаж. Он сидел на полу в углу, окружённый странными приборами: медными шариками, вращающимися на нитках, дымящимися склянками и разложенными свитками с такими сложными чертежами, что у меня закружилась голова. Это был парень лет двадцати с взъерошенными тёмными волосами, горящими глазами учёного сумасшедшего и в очках, одно стекло которых было темнее другого. На его лице при моём появлении расцвела улыбка не просто интереса, а самого настоящего, жадного, научного восторга. Он смотрел на меня так, будто я был не человеком, а редчайшим видом бабочки, которая вот-вот улетит.

— А вот и наш новый соратник! — воскликнул он, подскакивая и чуть не опрокинув склянку с фиолетовой жидкостью, которая тут же зашипела и погасла. — Сила Прямостояев! Прекрасно! Я уже столько о тебе слышал! Твоё выступление вчера — это же шедевр ненаправленного темпорологического воздействия!

Я замер с открытым ртом. «Темпорологическое воздействие»? Я не знал, что это такое, но звучало оно так, словно этот тип обвинял меня в порче погоды.

Селиверст Игнатьевич тяжело поднялся с скамьи. Его движения были медленными, но в них чувствовалась стальная мощь.

—Так значит, ты и есть та самая царская прихоть, — произнёс он хриплым, прокуренным голосом. Его взгляд был не злым, не презрительным. Он был… разочарованным. Таким взглядом смотрят на жеребёнка, который родился с кривыми ногами и ясно, что из него скакуна не выйдет. — Ну что ж, добро пожаловать в команду, дитя. Меня зовут Селиверст Игнатьевич. Я здесь для того, чтобы из вас, юных побегов, пытаться выращивать хоть что-то путное. С тобой, вижу, задача посложнее будет.

— Я… я буду стараться, ваша милость, — пробормотал я, чувствуя, как под этим взглядом я уменьшаюсь в размерах.

— Не в милости дело, парень, — вздохнул старый воевода. — Дело в выживании. Твоём и тех, кто будет рядом. Ладно. Знакомься. Это, — он кивнул на рыжую бестию, — Маремьяна Огневая. Лучшая ученица в классе по части применения огня и высокомерия.

Маремьяна едва заметно кивнула, не удостоив меня словом. Её взгляд говорил: «Тронь меня — сожгу дотла».

— А это, — старик махнул рукой в сторону учёного, — Григорий, но все зовут Гришка. Наш мозг, алхимик, механик и специалист по всему странному, что не поддаётся нормальной классификации. Не обращай внимания на его бредни, но слушай, что говорит — иногда полезно.

— О, Селиверст Игнатьевич, это не бредни! — возразил Гришка, подбегая ко мне и с интересом разглядывая мой кафтан. — Это наука! Сила, ты даже не представляешь, какой потенциал я в тебе вижу! Твоя способность нарушать причинно-следственные связи просто феномена…

— Гришка, заткнись, — мягко, но не допуская возражений, сказал Селиверст. — Найдётся время для твоих экспериментов. Сначала — основы.

Гришка послушно замолчал, но продолжал смотреть на меня с таким восхищением, что мне стало не по себе.

— Итак, Прямостояев, — воевода сложил руки на груди. — Твой чин — «по особым поручениям». Знаешь, что это значит на самом деле?

— Э… мальчик на побегушках? — предположил я.

Старик хмыкнул.

—Почти. Ты — универсальный придаток. Поднести, подать, сбегать, узнать, передать. Ты — ноги и руки этой команды, пока твоя голова не научится чему-то полезному. Если, конечно, научится. Твоя задача — быть полезным. И, ради всех святых, постарайся не мешать. Понятно?

— Понятно, — кивнул я, чувствуя, как на меня снова смотрит Маремьяна. Её взгляд можно было бы разливать по бутылкам и продавать как средство от чрезмерной самоуверенности.

— Отлично. Первое поручение, — Селиверст огляделся и указал на массивный деревянный стол в другом конце зала, на котором стоял кувшин и несколько кружек. — Принеси нам воды. Дорога туда и обратно — твоё первое испытание. Не подведи.

Вода. Казалось бы, что может быть проще? Кувшин стоял в прямой видимости, на расстоянии двадцати шагов. Для нормального человека — дело тридцати секунд. Для меня — квест уровня «выжить любой ценой».

Я сделал первый шаг. Всё было хорошо. Второй шаг. Тоже неплохо. На третьем шаге край моего нового, мешковатого кафтана зацепился за ножку тренировочного манекена, изображавшего всадника. Манекен, с скрипом, словно негодуя от такой наглости, качнулся. Я, пытаясь сохранить равновесие, сделал неловкое движение и задел локтем стойку с тренировочными мечами.

Что произошло дальше, можно описать как идеально выстроенную цепь катастроф. Один меч, падая, задел другой. Тот, в свою очередь, рухнул на третий. Последовал эффект домино. С грохотом, который оглушил всю палату, вся стойка с добрым десятком деревянных мечей рухнула на каменный пол, подняв облако пыли.

Я замер в позе человека, который только что увидел призрака. Гришка ахнул от восторга и начал что-то быстро записывать в свой потрёпанный блокнот. Маремьяна закрыла глаза, и по её лицу пробежала судорога терпения, лопнувшего на самой тонкой ниточке. Селиверст Игнатьевич просто вздохнул так глубоко, словно вдыхал воздух в последний раз.

— Пять секунд, — произнёс старик с лёгким изумлением. — Пять секунд понадобилось, чтобы устроить первый хаос. Это новый рекорд.

— Извините! — выпалил я. — Я не хотел! Это кафтан… он длинный!

— Вижу, — сухо ответил Селиверст. — Воду. Сейчас.

Я, красный как рак, побрёл дальше, обходя груду мечей. До стола оставалось десять шагов. Девять. Восемь. На седьмом шаге моя злополучная зелёная шапка, которая всё это время сидела набекрень, решила, что с неё хватит, и съехала мне на глаза. Я, естественно, ничего не увидел, споткнулся о собственную тень (я не шучу) и рухнул вперёд.

Руки мои инстинктивно вытянулись, чтобы смягчить падение. Они нашли кувшин. Не то чтобы смягчили падение, скорее, они его… перенаправили. Кувшин с водой полетел вверх, описав в воздухе изящную дугу, и приземлился прямиком на голову Гришки, который в этот момент как раз склонился над своими чертежами.

Хлюп. Льющееся сверху водопадом содержимое кувшина окатило учёного с ног до головы. Его блокнот превратился в мокрую кашу, а очки сползли на кончик носа. Он сидел с абсолютно невозмутимым выражением лица, с которого стекали струйки воды, и смотрел на меня.

—Любопытно, — произнёс он, вытирая лицо. — Непреднамеренное применение кинетической энергии с элементами точнейшего наведения. Ты даже не видел, куда бросаешь!

Маремьяна не выдержала. Она не засмеялась. Она издала короткий, резкий, похожий на лай звук, который, вероятно, был высшей степенью презрительного раздражения.

—Он… он уничтожил мои расчёты по фазовому сдвигу магического поля! — просипела она, указывая на мокрые чертежи, которые Гришка пытался безуспешно спасти.

— Тишина! — прогремел Селиверст Игнатьевич, и в зале сразу стало тихо. Он подошёл ко мне. Я лежал на полу в луже воды, рядом с осколками кувшина, и понимал, что моя карьера закончилась, даже не успев начаться. Старик наклонился, его морщинистое лицо оказалось в сантиметре от моего.

—Парень, — сказал он беззлобно, но твёрдо. — Я видел многое. Видел, как новобранцы путали ноги в первом строю. Видел, как маги сжигали собственные брови. Но чтобы кто-то умудрился совершить диверсию на ровном месте за десять шагов… это талант. Чёртов талант. Встань.

Я поднялся, чувствуя себя последним существом на земле.

—Тебе предстоит долгий путь, — продолжал наставник. — Очень долгий. Но первое правило, которое ты должен усвоить прямо сейчас: твоя неуклюжесть — это не оправдание. Это фактор, который ты должен учитывать. Всегда. Понял?

— Понял, — прошептал я.

— Не понял, — покачал головой Селиверст. — Но со временем, надеюсь, поймёшь. Гришка, иди переоденься. Маремьяна, успокойся, чертежи восстановишь. А ты, Прямостояев… — он посмотрел на осколки кувшина, — иди в кладовую, возьми новый кувшин, новый поднос и принеси нам воды. И на этот раз… постарайся донести.

Он не сказал это с насмешкой. Он сказал это с вызовом. С тем самым вызовом, который бросают человеку, упавшему в грязь, но в чьих глазах ещё теплится искра.

Я побрёл к выходу, под градом взглядов. Маремьяна смотрела на меня, как на навозного жука. Гришка — как на загадку мироздания. А старый воевода — как на проблему, которую, возможно, интересно будет решать.

Мой первый день только начинался. А я уже был без сил, мокр и покрыт пылью и позором. Но где-то глубоко внутри, под всеми этими слоями отчаяния, та самая искра, которую заметил Селиверст, вдруг дрогнула. Она была крошечной, но живой.

«Хорошо, — подумал я, вытирая грязь с лица. — Игра началась. Посмотрим, кто кого».

И, чёрт возьми, я был почти уверен, что моим главным оружием в этой игре снова станет моё умение падать. Но на этот раз, возможно, я буду падать немного более осознанно.

По крайней мере, я очень на это надеялся. Пока я шёл за новым кувшином, моя зелёная шапка снова съехала набок. Я её поправил. Она тут же съехала обратно. Я оставил её в покое. Пусть будет как будет. В конце концов, я же «икорный боярин». А у такого звания должны быть свои, особенные, атрибуты.

Глава 4: Первое задание: Доставка печати, или Квасной Путь Саморазрушения

Проснулся я от того, что моя зелёная шапка-уродец, которую я с горем пополам снял на ночь и даже придавил чурбаком для надёжности, за ночь каким-то магическим образом не только оказалась на моей голове, но и прикрывала мне один глаз с таким видом, будто это было её законное место прописки. Я отшвырнул её в угол, где она, казалось, обиженно прислонилась к стене и начала на меня коситься своим помятым колпаком. Утро начиналось традиционно – с ощущения, что мир против меня, и мой собственный головной убор возглавляет заговор.

Когда я, отчаянно пытаясь выглядеть хоть немного собранным (что было равноценно попытке научить медведя вышивать крестиком), предстал перед Селиверстом Игнатьевичем, тот оценивающе посмотрел на меня, потом на мои сапоги (один из них всё ещё издавал при ходьбе тихое, но предательское хлюпанье, намекавшее на его личную, полную драматизма жизнь), и вздохнул так, будто прочитал всю мою незавидную судьбу в этих самых сапогах, и судьба эта была написана криво, с кляксами и заканчивалась внезапным падением в выгребную яму.

«Ну что, Прямостояев, отдохнул?» — спросил он, и в его голосе не было ни капли иронии. Была лишь усталая готовность к новому акту трагикомедии, которую он, видимо, мысленно уже назвал «Прямостояев: Новая угроза».

«Так точно, ваша милость! — отрапортовал я, пытаясь вытянуться в струнку и лишь задев плечом дверной косяк. Дерево злобно скрипнуло, и с потолка на мою голову посыпалась легкая известковая пыль, словно сама Вселенная уже начинала надо мной ритуальный танец с бубном. — Готов к новым… э… свершениям! Или, на худой конец, к достойному провалу!»

Селиверст Игнатьевич медленно, будто раздумывая над формулировкой смертного приговора для человека, виновного лишь в том, что он родился, проговорил: «Сегодня твоя задача проста. До невозможности проста. Настолько проста, что с ней справился бы и прикорнувший на печи кот, если бы у него были противопоставленные пальцы и хоть капля желания что-либо делать. Да что кот! С этой задачей справился бы даже пень, если бы к нему приколотили колёсики и толкнули в нужном направлении».

Моё сердце ёкнуло, совершило сальто назад и спряталось куда-то в районе пяток. «Просто» в моём исполнении всегда означало «с последующим разбором завалов, вызовом пожарных, духовника и комиссии по расследованию непреднамеренных актов архитектурного вандализма».

«Вот, — старый воевода протянул мне аккуратный, обтянутый сафьяном ларечек, перевязанный шнурком с внушительной восковой печатью, которая выглядела так сурово, что, казалось, могла сама себя охранять. — Внутри – малая Посольская печать. Та самая, которой скрепляют договоры с иноземными державами, не догадываясь, что главная угроза миру в Святорусье сейчас держит её в своих потных, дрожащих руках. Её требуется доставить дьяку Посольского приказа, Сазону Фирсовичу. Он ждёт её к полудню. Приказ находится на другом конце Кремля, мимо Спасских ворот, рядом с зелёным крыльцом. Запомнил?»

Я закивал так энергично, что моя голова на секунду отвалилась от тела, совершила самостоятельный круговой оборот и чуть не укатилась под шкаф. По крайней мере, мне так показалось. В ушах зазвенело.

«Так точно!Ларец. Дьяк Сазон Фирсович. Посольский приказ. Зелёное крыльцо. Никуда не сворачивать, ни с кем не разговаривать, ни во что не ввязываться, не дышать на печать слишком сильно и мысленно не оскорблять иностранных послов».

«Идеально, — в голосе Селиверста прозвучала та самая тень надежды, которая обычно возникает у людей перед тем, как они шагнут в пропость. — Главное – не распечатывай ларец. Не роняй его. Не садись на него. Не используй в качестве мяча для импровизированной игры. И, ради всего святого, не облей его ничем. Особенно икрой. Шутка, — добавил он, заметив моё побелевшее, как стена новостройки, лицо. — Хотя… кто знает, какие у тебя там скрытые таланты. В путь».

Он брякнул это и повернулся ко мне спиной, демонстрируя либо безграничное доверие, либо отчаянную попытку не видеть неминуемой катастрофы, подобно страусу, засунувшему голову в песок, но забывшему спрятать остальное тело. «Вернись к обеду. Надеюсь, — бросил он через плечо, и это «надеюсь» прозвучало как «удачи тебе в битве с драконом, вооружённому лишь ложкой».

Я вышел из палат, чувствуя себя не боярским сыном, а почтовым голубем с подстреленным крылом, которому поручили доставить депешу лично султану, при этом голубь этот страдал головокружением и склонностью к немотивированным пике. Солнце светило ярко, птички пели о чём-то своём, стрельцы лениво переминались с ноги на ногу, обсуждая, видимо, последние придворные сплетни. Идиллия, которой вот-вот суждено было быть растоптанной моими сапогами, вероломно предавшими её.

Первые пятьдесят шагов прошли на удивление благополучно. Настолько, что у меня зародилась крамольная мысль: «А может, всё? Может, я исцелился? Может, моё Искусство, насытившись вчерашним днём, впало в кому?» Я шёл, прижимая ларец к груди, как первенца, рождённого в результате необдуманной связи с самим Хаосом, и бормотал себе под нос маршрут, как заклинание: «Прямо, мимо ворот, зелёное крыльцо, зелёное крыльцо, зелёное крыльцо…» Я так сосредоточился на зелёном крыльце, мысленно рисуя его во всех подробностях – от цвета краски до количества ступенек, – что полностью отключил систему внешнего наблюдения и забыл смотреть под ноги.

И напрасно. Моя уверенность была столь же хрупка, как надежда мотылька, летящего на паяльную лампу.

Мой путь лежал через оживлённый рыночный ряд, раскинувшийся у кремлёвских стен. Это был не рынок, это был гигантский, шумный, дурно пахнущий организм, пульсирующий жизнью, криками и всеобщим желанием наживы. Здесь было всё: от торговцев квасом и пирогами, чьи лица сияли жирным блеском добродушия, до заезжих купцов с заморскими диковинками, которые смотрели на всех свысока, словно привезли с собой не товар, а кусочек рая для особо одарённых. Воздух гудел, как гигантский улей, от голосов, мычания скотины, звона монет и запахов – от благоухания свежего хлеба до стойкого аромата немытых тел, конского навоза и чего-то ещё, что смело можно было назвать «дух Москвы непарадной».

Мой взгляд, привыкший к земле, на мгновение отвлёкся на огромного бородатого мужика, который пытался впихнуть в маленькую клетку огромного, явно несогласного с этой идеей гуся. Гусь отчаянно гоготал, вырывался и тыкал клювом в мужика, словно пытаясь доказать ему теорему о несовместимости своих габаритов с размерами тюрьмы. Мужик же ругался так, что у стоявшей рядом лошади навострились уши, и она одобрительно закивала. Это зрелище было так гипнотизирующе и по-своему философски, что я не заметил, как на пути моём возникла лужа. Не лужа, а, если быть точным, целое озеро неопределённого происхождения, но весьма внушительных размеров и с маслянистым блеском, намекавшим на её богатую и сложную историю.

Мой правый сапог, всё ещё хранивший в себе влагу вчерашней ночи, с радостью принял в себя новую порцию жижи. Я поскользнулся. Не просто поскользнулся, а исполнил начало сложного танцевального па, которое можно было бы назвать «танец аиста на сале с приступом паники». Моё тело, повинуясь древнему инстинкту, бросило ларенц вперёд, чтобы освободить руки для достойного встречи с землёй. К счастью, разум, дремавший где-то на задворках сознания, в последний момент пересилил, вскрикнув: «Дурень, это же печать! Без неё договор с послами станет просто макулатурой!» — и я вцепился в него мёртвой хваткой. Но равновесие, оскорблённое таким обращением, было безнадёжно потеряно.

Я закружился на месте, как волчок, заведённый пьяным мастером, отчаянно махая свободной рукой. В процессе этого безумного вальса, который снаружи, наверное, выглядел как ритуальный обряд вызова демона беспорядка, я задел лоток торговца глиняными горшками. Один горшок, самый красивый, с синим орнаментом, явно гордость коллекции, покатился по прилавку с таким лёгким, почти музыкальным стуком, задел соседний, и пошло-поехало. Последовал оглушительный грохот, сравнимый разве что с падением Вавилонской башни, и через секунду на месте аккуратной пирамиды из горшков красовалась груда черепков, напоминавшая археологические раскопки цивилизации, погибшей внезапно и с большим шумом. Торговец, мужчина с лицом побитого жизнью барсука, посмотрел на меня с таким немым, вселенским укором, что мне стало совестнее, чем перед родным отцом в день, когда я пытался доказать, что мыши съели его лучшую шубу.

«Сорян! — крикнул я на новомодном иностранном слове, которое подцепил от Гришки, решив, что это какое-то магическое слово, смягчающее гнев. — Нечаянно! Виноват! Пришлю из Думы лучших реставраторов!»

Барсук не сказал ни слова. Он просто медленно поднял с земли один черепок, посмотрел на него, потом на меня, и тяжело вздохнул. Этот вздох значил больше, чем любая речь. Он означал: «Всё пропало. И ты пропащий».

Я, не дожидаясь, пока он найдёт слова или под руку попадётся что-то тяжёлое, бросился бежать. План был прост и гениален: пройти рынок как можно быстрее, желательно со скоростью испуганного гепарда. Вселенная, однако, имела на этот счёт иное мнение, и её мнение, как всегда, было более креативным и разрушительным.

Едва я сделал несколько шагов, отряхивая с кафтана осколки былой славы гончарного искусства, как ко мне пристроилась троица лихих парней с такими невинными лицами, что стало сразу ясно – они отпетые негодяи, чьи ангельские личики были лишь приманкой для простаков. Они скользили между людьми с лёгкостью теней, и от них пахло дешёвым хмельным и большими амбициями.

«Эй, боярин, — окликнул меня самый щуплый, с остроносой физиономией голодного горностая. — Шапка у тебя славная. Не продашь? Цена хорошая. Она же, поди, тебе как родная?»

«Не-а, — буркнул я, прижимая ларец ещё крепче, так что он, казалось, запищал. — Она мне… для гармонии с окружающим миром. И для того, чтобы ветер в голове гулял с комфортом».

«А ларец-то какой красивый, — вступил второй, широкоплечий, с лицом, напоминавшим отбивную, которую только что отбили с особым усердием. — Подарок, поди, кому? Девушке? Али начальнику, чтоб повышение выхлопотал?»

«Царю, — соврал я сходу, решив, что царское имя – лучший щит. — Лично. От персидского шаха. Внутри… э… ядовитая змея для его врагов. Очень капризная. Чует дурных людей за версту». Я многозначительно посмотрел на них.

Горностай и Отбивная переглянулись. Третий, молчаливый и худой как жердь, лишь почесал нос, и я успел подумать, что этот нос – его главный рабочий инструмент.

«Ну, раз для царя, тогда не смеем отвлекать, — сказал Горностай с такой сладкой улыбкой, что у меня во рту появился привкус приторного мёда. — Проходи, боярин, счастливого пути. Да смотри под ноги, тут… скользко».

И они расступились с такой театральной почтительностью, что я чуть не рассмеялся. Я, глупец, обрадовался и шагнул вперёд, чувствуя себя победителем, который только что отбил атаку тёмных сил с помощью вранья про змею. Это была их тактика. Пока Отбивная и Горностай отвлекали меня своими дурацкими вопросами, Жердь, обладавший поистине фантастической ловкостью мухи, которую не поймать даже тапком, юркнул сзади и… не стал вырывать ларец. Нет, это было бы слишком просто и неинтеллектуально. Он просто дёрнул за шнурок, которым был перевязан ларец, сняв печать и развязав узел с такой лёгкостью, будто это были не тугие узлы, а намокшая верёвочка из-под пирога.

Я, ничего не заметив, шёл дальше, чувствуя на себе их хищные, полные ожидания взгляды. Мне нужно было выбраться из этой толчеи, пока я не уничтожил что-нибудь ещё. И тут я увидел его – спасительный ориентир, сияющий вдали, как маяк для заблудшей души грешника. Зелёное крыльцо! Оно было совсем рядом, через небольшую площадь, заставленную телегами с сеном, бочками и прочими радостями купеческого быта.

Надежда, эта коварная подруга идиотов, снова зашевелилась в моей груди. Я ускорил шаг, почти переходя на неуклюжий бег. И в этот самый момент, когда до цели оставалось каких-то тридцать шагов, из-за одной из телег, с громким, радостным лаем, выскочила собака. Не просто собака, а некое подобие мохнатой крепости на четырёх лапах, с глупым, безумно счастливым взглядом и полным, тотальным отсутствием представлений о правилах дорожного движения, личной безопасности и базовых инстинктах самосохранения. Она неслась прямо на меня, неся в пасти огромный, солидный окорок, за которым с криками, воплями и обещаниями страшной кары бежал толстый, краснорожий мясник с секирой, размером с небольшое деревце.

Инстинкт самосохранения кричал: «Дорогу, дурак! Освободи територию!» Но мои ноги, привыкшие к самым изощрённым формам предательства, решили сыграть в игру «разведи хозяина на сладкое». Левая нога пошла вправо, правая – влево, затем они поменялись местами, и в итоге я совершил невообразимый, противоречащий всем законам физики кульбит и рухнул прямиком на лоток торговца квасом, который как раз стоял на моём пути, словно сама судьба подставила мне подножку в виде целой бочки с прохладительным напитком.

Последовал оглушительный звон разбивающейся посуды, настоящий фонтан брызг, и я оказался по горло в прохладном, хлебном, липком квасе, инстинктивно держа над головой ларец, словно древний жрец, совершающий возлияние могущественному и весьма требовательному божеству по имени Хаос. К счастью, крышка у ларца была плотно закрыта на защёлку, и печать, вероятно, не пострадала, если не считать психологической травмы от такого соседства. К несчастью, я был мокр, липок, пахнул как забродившее тесто, пролежавшее неделю на солнце, и стал центром всеобщего внимания. Толпа зевак сомкнулась вокруг, образуя живой амфитеатр для моего позора.

Мясник, забыв про собаку и окорок, уставился на меня, и его лицо выражало целую гамму чувств: от ярости до какого-то странного, почти профессионального интереса к тому, как я выгляжу, вымокший в квасе. Торговец квасом, тщедушный старичок, заходился в истерике, тыча в меня пальцем и причитая: «Мои кружки! Мои запасы! Да он же полбочки вылил, окаянный!» А мои новые «друзья»-карманники, наблюдая за этим из-за угла, просто покатывались со смеху, хлопая друг друга по спинам и явно ставя на то, сколько ещё минут я продержусь.

И вот, в самый пик этого тотального, всенародного унижения, пока я пытался выбраться из корыта, полного кваса, осколков и собственного стыда, мои уши, всегда чуткие к чужой беде и чужим секретам (видимо, это была компенсация за неспособность управлять собственными конечностями), уловили обрывки разговора, доносившиеся из-за соседней телеги. Два мужика в серых, невзрачных, словно специально созданных для того, чтобы их не запомнили, кафтанах, стояли спиной ко мне и о чём-то говорили. Их голоса были тихими, но отчётливыми, как шипение змей в внезапно наступившей тишине.

«…значит, решено. После завтрашних смотрин. На Ивановской площади, — говорил первый, низким, сиплым голосом, будто простуженный медведь. — Готовь людей. Шума будет много, на его фоне и действуем».

—А огневая? Не помешает? — спросил второй, более писклявый, словно суслик, научившийся говорить. — С ней в лоб не попрёшь.

—С ней разберутся. У нас свои козыри. Главное – чтобы «Зиждитель» был на месте до полудня. И скажи своим, чтоб береглись того… шута. Прямостояева. Сегодня он дважды чуть не сорвал вылазку берендея. Слишком много совпадений. То телегу с сеном опрокинет, перегородив дорогу, то ведро с водой на голову стражнику упадёт, того с ног собьёт… Слишком везучий этот неудачник».

У меня в груди всё похолодело, включая квас, в котором я сидел. Берендей? Это же лесной дух, опасный и сильный! Смотрины? «Огневая» – это явно про Маремьяну! А «Зиждитель»? Звучало так, словно кто-то собрался строить, но что-то мне подсказывало, что строить они собрались чей-то похоронный курган. И про меня… Меня боятся? Вернее, боятся моих «совпадений»? Я не расслышал остального, потому что в этот момент корыто, в котором я сидел, не выдержав, видимо, двойной нагрузки – веса моего тела и тяжести услышанного, – с громким треском дало трещину и окончательно развалилось, вылив остатки кваса, осколки и меня самого на мостовую, словно невкусного и неудачного блюда.

Я плюнул, отряхнулся, вскочил на ноги, чувствуя себя рождённым заново, но в том же самом, неудобном теле. Разговорщики, услышав шум, мгновенно растворились в толпе, как два призрака. У меня не было ни времени, ни возможности, ни, чего уж греха таить, смелости их преследовать. Я стоял мокрый, вонючий, липкий, с драгоценным, но теперь таким же квасным ларцом в руках, но с бесценной, жутковатой информацией в голове.

Задание было провалено с треском, грохотом и квасным фонтаном. Печать, вероятно, пропахла хлебным напитком навеки вечные, и теперь договоры с ней будут пахнуть не властью, а дешёвым перегаром. Я выглядел как утопленник, которого вытащили из сусла и попытались отжать. Но я подслушал нечто важное. Чёрт возьми, может, в этом и есть моё истинное предназначение? Создавать такой всепоглощающий, эпический хаос, чтобы в его оглушительном грохоте и брызгах можно было подслушать государственные тайны? Быть человеческим землетрясением, в эпицентре которого рождается информация?

Собрав остатки достоинства (их было примерно с напёрсток), я побрёл к зелёному крыльцу, оставляя за собой мокрый след, всеобщее веселье и, вероятно, несколько новых городских легенд о Появлении Квасного Чудовища. Мне нужно было доставить эту проклятую печать, а потом как можно скорее найти Гришку. Его учёный, немного съехавший мозг должен был помочь разобраться в том, что я только что услышал. Он бы точно знал, кто такой «Зиждитель» и почему берендей – это не просто неприятность, а часть чьего-то плана.

«После завтрашних смотрин… «Зиждитель»… береглись шута…»

Мысли путались, как ноги в луже, но одно было ясно: моя простая, дурацкая задача доставки печати неожиданно превратилась во что-то гораздо более серьёзное, опасное и пахнущее не квасом, а большой кровью. И, как ни парадоксально, именно моё умение создавать хаос помогло это узнать. Выходит, моё проклятие – это ещё и мой щит, и моё оружие? Звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой. Скорее уж, это был способ судьбы подложить мне свинью, но так, чтобы я сам помог ей эту свинью запечатать в мою же жизнь.

Войдя в Посольский приказ и протягивая перепачканный квасом, липкий ларец изумлённому дьяку Сазону Фирсовичу, я понял по его выражению лица, что отчёт о моём провале будет эпическим, многосерийным и его будут рассказывать внукам у камина как поучительную историю о том, как не надо делать. Но сейчас меня это волновало меньше всего. В голове крутилось только одно, как назойливая муха: «Берегись, шут. Берегись, Прямостояев».

А когда тебе говорят «берегись», самое время начать бояться по-настоящему. Или… готовиться к новому, ещё более грандиозному, скандальному, квасно-икорному хаосу. И, кажется, я знал, какой вариант выберу

Глава 5: Неловкость высшей пробы, или Отчёт о провале.

Возвращался я из Посольского приказа, чувствуя себя не боярским сыном, а выжившим участником кораблекрушения, которого выбросило на берег, облили квасом, потоптали, заставили заполнить кучу бюрократических бумаг о причинах потопления, а потом ещё и выставили счет за порчу государственного имущества — в данном случае, за испорченное настроение дьяка Сазона Фирсовича. Мой кафтан пах как забродившая брага, сапоги противно хлюпали, причём на две разные мелодии — левый хлюпал минорно, а правый — с каким-то бодрым присвистом, а на моей зелёной шапке красовалось новое пятно непонятного происхождения, но, судя по цвету и консистенции, либо от варенья, либо от чьей-то отчаявшейся души.

Первым меня встретил Гришка. Не то чтобы он специально поджидал — скорее, он как радист на заставе ловил сигналы моего возвращения по изменению магнитного поля в коридоре и характерному запаху кваса с нотками отчаяния.

—Сила! — его глаза за стеклами очков блестели, как у кота, увидевшего сразу три миски с сметаной и одну с валерьянкой. — Я слышал! Ты устроил на рынке перформанс! Рассказывай! Каковы были параметры хаоса? Коэффициент энтропии? Удалось ли зафиксировать флуктуации вероятностного поля? Я чувствовал возмущения на расстоянии! Мои кристаллы запели хором!

Я посмотрел на него, снимая с плеча какой-то случайно прицепившийся капустный лист, который, кажется, успел уже прирасти к ткани.

—Гриш, я... э... печать доставил. Немного в квасе, но вроде цела. Дьяк сказал, что теперь договора будут пахнуть «народным духом». А так — да, стандартный набор: лужи, горшки, собака с окороком, карманники с комплексом неполноценности... Ничего особенного.

— Ничего особенного? — он схватил меня за рукав, и я почувствовал, как от его энтузиазма ткань кафтана начала нагреваться и издавать лёгкий запах палёной шерсти. — Да над всем Кремлем стояло облако аномальной активности! Я его на кристаллах зафиксировал! Это же не просто неудача, это системный сбой реальности! Ты как ходячая аномалия в матрице мироздания! Пойдём, я покажу! Это важнее, чем твои мокрые портки!

Он потащил меня вглубь палат, к своему импровизированному лабораторному уголку, который выглядел так, будто здесь недавно приземлился небольшой метеорит, прихватив с собой пол-аптеки, библиотеку алхимика и, судя по всему, душу какого-то несчастного математика, потому что повсюду валялись исписанные формулами свитки. Маремьяна стояла рядом, скрестив руки на груди, и смотрела на меня так, словно я был тем самым пятном на ковре, которое никому не удаётся вывести, и все уже смирились, что оно станет постоянным элементом интерьера.

— Прямостояев, — её голос был холоднее зимнего утра в Сибири, да ещё и с ветром. — Ты провалил простейшее задание. Печать пахнет хлебным суслом, дьяк Сазон Фирсович написал жалобу на трёх свитках, а по всему рынку теперь ходят слухи, что в Думе завёлся демон беспорядка, который за небольшую плату может устроить небольшой апокалипсис в отдельно взятой лавке. Поздравляю. Ты стал городской легендой. Идиотской, но легендой.

— Ну, я... — я попытался найти оправдание, но мой мозг, словно испуганная черепаха, втянул голову и молчал, издавая лишь булькающие звуки. — Это не я! Это... обстоятельства сложились! И карманники! Они были очень настойчивы! И та собака... она была очень убедительна в своём желании сохранить окорок! А квас... он сам на меня напал! Я не виноват!

В этот момент в зал вошёл Селиверст Игнатьевич. Его взгляд скользнул по моей мокрой, перепачканной фигуре, потом по лицу Маремьяны, выражавшему леденящее презрение, и по Гришке, который прыгал вокруг меня с кристаллом в руках, напевая какую-то учёную песенку.

—Ну что, Прямостояев, — произнёс старый воевода без всякого предисловия, его голос звучал как скрип двери в загробный мир. — Похоже, твоя первая миссия завершилась с тем же успехом, что и попытка научить медведя играть на балалайке. Или как если бы слепой поводырь повёл хромого по канату над пропастью. Рассказывай, что на этот раз. Если, конечно, у тебя хватит на это духа. Или ты его тоже уже пролил вместе с квасом?

Я вздохнул так глубоко, что с моей шапки слетел засохший лист петрушки, и начал свой рассказ. Я говорил о луже, о горшках, о карманниках, о собаке с окороком и, наконец, о корыте с квасом. Чем дальше я рассказывал, тем мрачнее становилось лицо Селиверста — оно прошло путь от «лёгкое недовольство» через «глубокое разочарование» и достигло «философского принятия абсурда бытия». Гришка же в это время ликовал, его глаза горели, и он постоянно что-то записывал в свой блокнот, бормоча: «Кинетическая энергия падения... Соотношение объема кваса к площади поражения... Психологический портрет собаки с окороком...» Маремьяна же периодически издавала звуки, похожие на шипение разгневанной кошки, на которую наступили.

— ...и вот, — закончил я, чувствуя себя полностью опустошённым, как тот самый кувшин после моей встречи с ним, — печать я вроде доставил. Немного в квасе, но дьяк сказал, что это придаст договорам... э... национальный колорит. И что теперь персидский шах, наверное, подумает, что у нас все документы заверяют в алкогольных парах.

Наступила тишина. Такая густая, что её можно было резать ножом и намазывать на хлеб. Маремьяна первой нарушила её, и её голос прозвучал как удар хлыста.

—Всё. Ясно. Этот... этот ходячий катаклизм не способен даже кружку донести, не устроив при этом вселенский потоп. Его нужно исключить. Сейчас же. Пока он не уронил что-нибудь действительно важное. Например, царскую корону. Или луну с неба. Или собственное достоинство — но с этим, кажется, уже всё ясно.

— Подожди, — неожиданно вмешался Гришка, отрываясь от своего кристалла. Он стоял перед своим самым большим магическим кристаллом, в котором плавали какие-то странные искры, напоминавшие сбежавших из рая светлячков. — Я кое-что проверю. Сила, ты сказал, там были карманники? Описывай. Детально! Мне важны их фенотипические особенности и вероятные поведенческие модели!

— Ну, один был горностай — юркий, с хитрой мордочкой, второй — отбивная — широкий в плечах, с лицом, которое явно видело не одну кулачную драку, третий — жердь — длинный, тощий и молчаливый...

—На национальности и кулинарные предпочтения сейчас не важно! — нетерпеливо прервал Гришка, жестикулируя так, что чуть не опрокинул склянку с чем-то фиолетовым и пузырящимся. — Что они делали? Каковы были их действия в контексте твоего... э... перформанса?

Я рассказал про их хитрый манёвр с развязыванием шнурка. Гришка что-то пробормотал, провёл руками над кристаллом, и в нём заплясали изображения — смутные, но узнаваемые. Это был вид сверху на рынок, каким его зафиксировали магические кристаллы-регистраторы, расставленные по всему Кремлю для безопасности и, видимо, для сбора материала для будущих комедийных представлений.

— Смотрите, — сказал Гришка, и в его голосе звучало торжество первооткрывателя, который нашёл новый вид плесени. — Вот Сила идёт. Вот он падает в лужу. Обратите внимание на траекторию — это же чистый балет! Вот задевает лоток с горшками... О, какая симметрия в разрушении! Обратите внимание — в этот момент наши «друзья»-карманники уже здесь, они явно целятся в ларец. Их движения выдают профессиональных негодяев!

Изображение в кристалле было немного размытым, но я узнал ту самую сцену. Я, покрытый глиняной пылью, словно призрак разорившейся гончарной мастерской, а рядом — эти трое с их невинными лицами, которые кричали: «Мы просто тут проходим, никого не трогаем!»

— А вот самый интересный момент, — продолжал Гришка, увеличивая изображение так, что мы могли разглядеть, как у одного из карманников дёргается глаз. — Сила падает на лоток с квасом. Казалось бы, полный провал. Апогей неудачи! Но посмотрите, что происходит в это же время с карманниками. Это же шедевр!

Мы все наклонились ближе, как зрители в балагане, ожидая кульминации представления. В тот момент, когда я устраивал квасной фонтан, карманники, которые уже почти подобрались ко мне, оказались в эпицентре неожиданных событий. На них с визгом налетела та самая собака с окороком, спасаясь от мясника, который бежал за ней с секирой и лицом, пунцовым от ярости и физической нагрузки. Мясник, несясь за ней, задел их плечом. Один из карманников, тот, что горностай, шлёпнулся в ту же лужу, в которой только что был я, причём с таким же грациозным всплеском. Другой, отбивная, получил окороком по голове — собака, видимо, решила поделиться с ближним своим, но не спросила, нужен ли он ему. А третий, жердь, просто запутался в собственных ногах, пытаясь увернуться от этого хаоса, и упал, причём его длинное тело сложилось, как складной стул.

— Они... они тоже пострадали, — недоверчиво прошептал я, чувствуя, как в моей душе зарождается странное чувство — не злорадства, а... справедливости? — Причём пострадали почти так же, как и я. Только без кваса. Им повезло.

— Не просто пострадали! — воскликнул Гришка, подпрыгивая от восторга. — Их план был сорван! Они не смогли не только украсть печать, но даже нормально скрыться! Смотрите дальше! Это просто цирк с конями! Но с одним конём, который постоянно спотыкается!

Он перемотал запись. Сцена с корытом. Я вываливаюсь из него, слышу разговор двух подозрительных типов. И в этот самый момент... телега, стоявшая рядом, по неизвестной причине внезапно снимается с тормоза и медленно, но неумолимо начинает катиться прямо в сторону этих двух мужчин. Они в панике разбегаются, даже не договорив, причём один из них бежит так, что его кафтан задирается, и все видят его поношенные портки в забавный синий горошек.

— Совпадение? — скептически произнесла Маремьяна, но в её голосе уже слышались нотки сомнения. — Обычное невезение. Как если бы пошёл дождь из лягушек в день свадьбы. Редко, но бывает.

— Слишком много совпадений! — парировал Гришка, размахивая руками, как мельница в бурю. — За весь этот «простой» поход Силы произошло пять инцидентов, которые так или иначе мешали тем, кто находился рядом с ним! Карманники — обезврежены. Подозрительные личности — спугнуты. Даже тот торговец горшками — помнишь, Сила, ты сказал, что он стоял как раз на пути тех двоих? После того как ты разбил его лоток, он устроил такую истерику, что собралась толпа, и эти двое не смогли пройти через неё незамеченными! Это же не хаос! Это... это высокоорганизованный беспорядок! Твои неудачи, Сила, они умный хаос! Они бьют точно в цель! Ты божество нелепости, которое карает грешников падающими горшками и бегающими собаками!

Я стоял, не в силах вымолвить ни слова, чувствуя себя лабораторной крысой, которая нечаянно изобрела вечный двигатель, просто бегая в колесе. Вся эта цепочка событий, которая казалась мне очередным провалом... она на самом деле кому-то мешала? Серьёзно? Выходит, я был не проклятием, а... живым оберегом? Только оберегом, который сначала всё ломает, а потом из обломков случайно складывает пазл под названием «врагу не поздоровится»?

— Но... но я же просто шёл и падал, — пробормотал я, разглядывая свои руки, как будто впервые видел их. — Я не хотел никому мешать! Ну, кроме себя самого. Я всегда думал, что я — это такая ходячая зона отчуждения, где законы физики идут в запой.

— В том-то и дело! — Гришка схватил меня за плечи, и я почувствовал, как его пальцы дрожат от возбуждения. — Ты не осознаёшь этого! Это происходит помимо твоей воли! Ты живой генератор помех! Ты вносишь хаос в любую упорядоченную систему! И, похоже, этот хаос каким-то невероятным образом оказывается направлен против тех, кто имеет дурные намерения! Это же гениально! Ты — ходячий, хоть и неуклюжий, моральный компас, который указывает на негодяев с помощью падающих предметов!

Маремьяна смотрела на кристалл, потом на меня, потом снова на кристалл. На её лице было выражение, которое я бы назвал «яростным недоумением», как если бы она увидела, что её любимый меч вдруг зацвёл.

—Допустим, — сказала она наконец, и каждое слово давалось ей с усилием, будто она признавала, что дважды два — это стеариновая свечка. — Допустим, это не просто цепь идиотских случайностей. Что это доказывает? Только то, что его присутствие так же опасно для врагов, как и для нас. Ненадёжное оружие. Оружие, которое может выстрелить и в того, кто его держит. Как если бы ты пытался стрелять из лука, а он бы внезапно решил превратиться в бумеранг и вернуться тебе в лоб.

— Но это оружие! — настаивал Гришка, его глаза блестели, как два прожектора, освещающие дорогу в светлое будущее, полное падений и луж. — Мы просто не умеем им пользоваться! Представь, если направить эту силу осознанно! Мы могли бы... я не знаю... заставить его споткнуться рядом с заговорщиком, и тот бы упал прямо в объятия стражников! Или он мог бы нечаянно толкнуть стол, и на него бы свалился компромат на врага! Возможности безграничны!

Селиверст Игнатьевич всё это время молчал, внимательно изучая изображение в кристалле, его лицо было непроницаемо, как крепостная стена. Наконец он поднял голову, и его взгляд был серьёзен, но в глубине глаз я увидел искорку чего-то, что могло быть... надеждой? Или просто начинающейся мигренью.

—Интересно, — произнёс он, и его голос прозвучал как скрип древних ворот, открывающих новую, весьма сомнительную, главу нашей истории. — Очень интересно. Прямостояев, ты говорил, что подслушал разговор? Повтори, что именно ты слышал. Дословно. Если, конечно, твоя память не пострадала от квасной атаки.

Я замялся. Вспомнить было нетрудно — эти слова врезались в мою память,как нож в масло, причём масло было слегка прогорклым.

—Они говорили о завтрашних смотринах. О Ивановской площади. О том, что с «огневой» разберутся. И о каком-то... «Зиждителе». И ещё... — я сглотнул, чувствуя, как по спине бегут мурашки, — ...они сказали, чтобы береглись того... шута. Прямостояева. Что я дважды чуть не сорвал какую-то вылазку берендея. И что я «слишком везучий неудачник».

В зале снова повисла тишина, но на этот раз она была другого качества — напряжённая, звенящая, как струна, которую вот-вот перережут.

—Берендей? — первым нарушил молчание Селиверст, и его брови поползли вверх, как будто пытались сбежать с его лица. — Лесной дух? В городской черте? И ты, выходит, помешал ему? Дважды? Не специально, я надеюсь?

— Я... я не знаю! — взмолился я, разводя руками и чуть не задев при этом висящий на стене щит, который зловеще качнулся. — Я просто шёл и падал! Может, я ему на хвост наступил? Или на его ритуальный круг? Я вообще не помню никакого берендея! Я в тот день думал только о том, как бы не упасть в лужу. Что, впрочем, мне не удалось.

— А я помню, — негромко сказала Маремьяна. Все взгляды устремились на неё, как иголки на магнит. — Два дня назад. На окраине. Было сообщение о пробудившемся духе. Мы его еле успокоили. И да... там был странный инцидент. Телега с сеном неожиданно перевернулась и перегородила дорогу, когда дух пытался скрыться. А потом кому-то из стражников на голову с крыши упало ведро с водой, он поскользнулся и уронил алебарду, которая воткнулась точно в землю перед мордой духа, и он замедлился... Мы тогда подумали — нелепое стечение обстоятельств. Но теперь...

Она не договорила, но все и так поняли. Все снова посмотрели на меня. В этом взгляде уже не было прежнего презрения. Был... интерес. Смешанный с лёгким ужасом. Как смотрят на очень милого, но непредсказуемого зверька, который может то ли подарить цветочек, то ли устроить пожар.

— Так, — Селиверст Игнатьевич медленно подошёл ко мне, и его тень накрыла меня, как судьба накрывает незадачливого грешника. — Выходит, царь-батюшка своим указом пригрел на груди не просто шута. А нечто... более полезное. И, возможно, более опасное. Ты как таблетка, которая лечит болезнь, но имеет кучу побочных эффектов, включая потерю памяти, галлюцинации и временное превращение в овощ.

— Я не опасный! — запротестовал я, чувствуя, как моё лицо снова заливает краска. — Я просто... я... Я обычный парень! Ну, с небольшой... особенностью. Как родинка. Только родинка, которая падает, спотыкается и устраивает хаос.

— Теория управляемого хаоса, — с благоговением прошептал Гришка, глядя на меня, как на новую икону. — Я так и назову свою диссертацию. «Прямостояев как феномен: от икорного инцидента до квантового влияния на вероятности». Меня, наверное, вышвырнут из академии. Но это того стоит!

— Пока что это только теория, — холодно заметила Маремьяна, но её взгляд уже изучал меня с новым, оценивающим интересом. — Чтобы проверить её, нужны контролируемые условия. И, желательно, подальше от казённого имущества. И от меня. На всякий случай.

— Согласен, — кивнул Селиверст, и в его глазах мелькнул огонёк, который я раньше не видел — огонёк азарта. — Завтра. После смотрин. Мы проведём небольшой эксперимент. А сегодня... — он посмотрел на меня, и в его глазах я увидел нечто новое — не разочарование, а любопытство, смешанное с осторожной надеждой. — Сегодня, Прямостояев, ты можешь идти. Отдохни. Ты... э... хорошо поработал. Нестандартно, но результат... есть. Как говорится, хочешь насмешить Бога — расскажи ему о своих планах. А если рядом Прямостояев — Бог будет ржать до слёз, а планам твоим наступит конец.

Я вышел из зала в состоянии полнейшей прострации. Мой мир перевернулся с ног на голову, причём сделал это с таким размахом, что я до сих пор не понимал, где верх, а где низ. Выходило, что моё вечное падение лицом в грязь — это не проклятие, а... дар? Правда, дар своеобразный. Дар создавать такие нелепые ситуации, что они ломают планы негодяев. Звучало как шутка, но, похоже, это была правда. Я был как ангел-хранитель, но тот, который постоянно роняет свой нимб и путается в крыльях.

По дороге домой я, по привычке, споткнулся о порог и чуть не упал. Но на этот раз я не просто ругался про себя. Я задумался: а не было ли у этого порога дурных намерений? Может, он хотел мне навредить, а я, своим падением, его... обезвредил? Нет, это уже паранойя. Хотя... кто его знает, эти пороги, они всегда такие подозрительные.

Лёжа в постели, я смотрел в потолок, на котором трещина теперь складывалась в узор, напоминавший карту моих будущих приключений, и думал. «Берегись шута». Эти слова теперь звучали для меня по-другому. Быть может, мне и вправду стоит чего-то бояться? Но не врагов, а... себя? Своей собственной, неконтролируемой силы, которая проявлялась только тогда, когда я пытался быть как все и терпел неудачу. Я был как пьяный бог хаоса, который, сам того не ведая, карал нечестивых.

Перед сном я дал себе новую клятву. Если уж мне суждено быть оружием, то я буду самым нелепым, самым непредсказуемым и самым... эффективным оружием в этом царстве. Я буду падать так, чтобы враги падали вместе со мной. Путаться под ногами так, чтобы именно под их ногами всё и путалось. И, возможно, однажды я научусь делать это с изяществом. Или, на худой конец, с меньшим уроном для собственной одежды.

Это была безумная идея. Но впервые в жизни моё безумие имело хоть какой-то смысл. И, чёрт побери, это было даже немного приятно. Как если бы ты всю жизнь считал себя бездарностью, а тут выяснилось, что твоя бездарность — это просто другой, очень своеобразный, талант.

Утром меня ждали царские смотрины. И я впервые шёл на них не с мыслью «лишь бы не опозориться», а с робкой, но живой надеждой: «А что, если сегодня мой хаос сработает на кого-нибудь важного? Например, на того, кто стоит за всем этим?». И, признаться, эта мысль согревала мне душу.

Глава 6: Теория управляемого хаоса, или Ночной визит учёного безумца

Я лежал на своей поскрипывающей кровати, уставившись в потолок, где та самая трещина теперь смахивала на карту не просто моих неудач, а целой стратегической кампании Хаоса против Порядка. Я был главнокомандующим в этой войне, правда, главнокомандующим, который постоянно терял штаны, путал приказы и по ошибке бомбил собственный штаб квасом.

«Божество нелепости», — эхом отзывались в голове слова Гришки. «Умный хаос». «Живой генератор помех». Чушь собачья! Всё это было просто нагромождение нелепых случайностей, которые учёный ум, вечно голодный до сенсаций, пытался натянуть на глобус своей безумной теории. Я не божество! Я — Сила Прямостояев! Человек, который может упасть на ровном месте, причём так, что это ровное место после него перестанет быть ровным и будет считаться местом археологических раскопок «здесь когда-то прошёл Прямостояев».

Я ворочался, моя постель стонала, скрипела и в целом вела себя так, будто её пытали, и она вот-вот готова была сознаться в чём угодно, лишь бы это прекратилось. Снаружи давно стемнело, город затих, и только где-то вдали кричал пьяный стрелец, выясняя отношения с луной, которая, по его мнению, слишком ярко светила и мешала ему грустить о несложившейся личной жизни.

И вот, в этой бренной тишине, я услышал звук. Не скрип половиц — с ними у меня были свои, давние и сложные отношения. И не вздох ветра в печной трубе. Это был звук целенаправленного, настойчивого, но при этом крайне неуверенного шуршания под моим окном. Шуршания, которое явно хотело быть тихим, но природа наградила его такими данными, что оно было слышно, наверное, даже царю в его опочивальне, и он сейчас ворочался и думал: «И чего это там шуршит? Не иначе, мыши архив жрут. Или… Прямостояев. Да, скорее Прямостояев».

Я приподнялся на локте, чувствуя, как по спине пробежала колония мурашек, решившая, что пора эмигрировать в более спокойные края.

—Кто там?— прошептал я в темноту. — Если это ветер, который забыл, как дуть, и решил пошуршать, то знай, у меня и своих проблем хватает. Если это призрак того торговца горшками, так я же извинялся! Мысленно! И пообещал прислать реставраторов! Хотя, если ты призрак, тебе уже всё равно, тебе главное — пошуметь и напугать. Но предупреждаю, мне сейчас и так не до смеха.

Шуршание сменилось приглушённым ворчанием и скрежетом, словно кто-то пытался вскарабкаться на стену, используя в качестве когтей собственные зубы.

—Сила!Это я! — донёсся сдавленный шёпот, в котором я с удивлением узнал голос Гришки. — Не пугайся! И… э… не падай, пожалуйста! Открой окно! Только осторожно!

Мысль о том, чтобы не падать, сидя в собственной постели, была настолько свежа и необычна, что я на секунду задумался. А можно ли вообще упасть, открывая окно? С моей-то биографией — запросто. Можно выронить раму, можно поскользнуться на собственном носке, можно просто чихнуть так не вовремя, что потеряешь равновесие и вывалишься наружу, придавив собой загадочного ночного гостя.

Я подошёл к окну с осторожностью сапёра, разминирующего бомбу, которая, к тому же, может сама споткнуться и взорваться. Открыл ставню. В проёме, как большой, неуклюжий и мокрый от ночной росы филин, висел Гришка. Он цеплялся за резные наличники, его очки съехали на самый кончик носа, а одно из стёкол было заляпано чем-то тёмным, похожим на варенье или, что более вероятно, на остатки какого-то неудачного эксперимента.

—Привет!— выдохнул он, пытаясь втиснуться в комнату. — Помоги! Кажется, я зацепился штаниной за что-то… очень цепкое. Возможно, это твой хаос уже начал проявляться на дистанции? Это же потрясающе!

Я вздохнул и потянул его за рукав. Раздался неприятный звук рвущейся ткани, и Гришка влетел в комнату, словно пробка из бутылки шампанского, которое долго трясли, а потом забыли, куда направить. Он шлёпнулся на пол, откатился, задел ногой табурет, тот, в свою очередь, качнулся, упал и придавил мою зелёную шапку, которая лежала в углу и, казалось, тихо радовалась своему временному отдыху. Шапка издала жалобный хруст.

— Вот, — сказал я, глядя на это представление. — Добро пожаловать. Ты только что за десять секунд устроил больший хаос, чем я за последний час. Может, это ты божество нелепости? А я просто твой скромный ученик?

Гришка вскочил, не обращая внимания на дыру на колене и помятую шапку. Его глаза за стеклами очков горели таким огнём, что, казалось, вот-вот прожгут линзы и подожгут мою скромную обитель.

—Нет нет нет!— зашептал он, хватая меня за руки и тряся их с такой силой, что мои зубы затряслись, застучав чечётку. — Это не хаос! Это… побочный эффект гениальной идеи! Я не мог ждать до утра! Я не спал! Я вычислял! Я моделировал! Сила, ты даже не представляешь, что мы с тобой открыли!

— Мы? — уточнил я, высвобождая свои бедные руки, которые уже начали неметь. — Я, если ты не забыл, всего лишь ложился спать. И уже почти видел сон, в котором меня преследовала летающая ступа с лицом Акулины Ермошкиной, которая хотела, чтобы я женился на ней и одновременно подписал договор о ненападении.

— Неважно! — отмахнулся Гришка, начав метаться по комнате. Он задел плечом полку, с неё с грохотом свалилась стопка книг, одна из которых — «Трактат о правильном засолении огурцов в бочках разного калибра» — приземлилась ему на голову. Он даже не почёсывался. — Слушай! Всё, что происходило с тобой — это не просто неудачи! Это системное, подсознательное влияние на саму вероятность!

Я уставился на него, пытаясь понять, не перегрелся ли его мозг от постоянного контакта с фиолетовыми жидкостями и вращающимися шариками.

—Влияние на что?— переспросил я. — На вер… веро… на то, что будет? Гриш, я иногда не могу повлиять даже на собственные штаны, чтобы они не сползали в самый неподходящий момент. А ты про какую-то вероятность.

— Именно! — он подскочил ко мне так близко, что я увидел в его глазах своё отражение — испуганное и невыспавшееся. — Ты не управляешь этим напрямую! Твоё подсознание! Оно, как могущественный, но крайне неуклюжий маг, постоянно меняет вероятности событий вокруг тебя! Ты идёшь по улице. Вероятность, что ты упадёшь — скажем, один к десяти. Вероятность, что в этот же момент на карманника упадёт окорок — один к миллиону! Но твоё присутствие, твоя сила — она меняет эти вероятности! Для тебя вероятность падения становится один к одному! А для негодяя вероятность получить окороком по башке — тоже резко возрастает! Ты не просто падаешь! Ты заставляешь реальность вокруг тебя сходить с ума! Ты — катализатор абсурда! Ты — ходячий парадокс, который наказывает зло с помощью нелепых совпадений!

Он закончил свою тираду, тяжело дыша, и смотрел на меня с таким ожиданием, словно только что объявил, что я наследник престола трёх королевств, и теперь ждал, когда я запою от радости или начну раздавать милостыню.

Я молчал. Минуту. Потом ещё одну. Потом я фыркнул. Потом я хихикнул. Потом я не выдержал и разразился таким оглушительным хохотом, что, наверное, разбудил того самого стрельца, и он теперь ругался уже на луну и на меня одновременно. Я смеялся до слёз, до боли в животе, я смеялся так, что чуть не поперхнулся собственным языком и не совершил своё последнее в жизни «нестандартное решение» — смерть от смеха над теорией собственного величия.

— Ох, Гриш… — выдохнул я, вытирая слёзы. — Это… это гениально! Ты хочешь сказать, что я, такой вот, — я ткнул пальцем в свою грудь, — являюсь неким повелителем вероятностей? Что моё подсознание, которое, я уверен, большую часть времени спит и видит сны о том, как бы никуда не падать, на самом деле — такой крутой чародей, что может устраивать такие фокусы? Да я не могу даже подбросить монетку, чтобы она упала орлом или решкой! Она у меня обычно падает на ребро, закатывается под шкаф, а оттуда выползает через неделю, вся в пыли, и смотрит на меня с укором!

— Но это же и есть доказательство! — не сдавался Гришка, его энтузиазм был прочнее гранита и глупее осла, который решил, что он — канарейка. — Ты не можешь управлять этим сознательно! Это происходит помимо твоей воли! Ты — канал! Канал, через который в наш мир просачивается божественный, вселенский, чистейший хаос! И этот хаос, похоже, обладает… моральным компасом! Он бьёт по тем, кто этого заслуживает! Ты — меч правосудия, но меч кривой, зазубренный и постоянно выскальзывающий из рук, но при этом почему-то попадающий точно в цель!

— Меч правосудия, — повторил я, снова начиная хохотать. — Который сам же и падает на себя. Отличный меч. Прямо скажи: «Сила, ты — идиот, но идиот полезный». Так было бы честнее.

— Нет! — Гришка схватил со стола яблоко, которое я припрятал на вечерний голод. — Давай проведём эксперимент! Прямо сейчас! Контролируемый! Доказательство теории!

— Прямо сейчас? — я посмотрел на него с недоумением. — Гриш, сейчас ночь. Я в ночной рубахе, которая, кажется, сама по себе является рассадником хаоса, судя по количеству дыр и торчащих ниток. Ты с дырой на колене. У нас есть одно яблоко и злополучная шапка. Что мы будем экспериментировать? Вероятность того, что яблоко приземлится тебе на голову, если я попробую его съесть? Уверяю тебя, с моим везением, оно не просто приземлится, оно отскочит, попадет в свечу, та опрокинется, и мы сгорим заживо, а твоя теория так и не будет доказана.

— Нет! — его глаза загорелись с новой силой. — Мы будем экспериментировать с намерением! Сейчас объясню. — Он поставил яблоко на табурет, который я поднял с полы. — Видишь яблоко?

— Вижу, — кивнул я. — Оно выглядит вкусным. И, кажется, немного напугано. И правильно делает.

— Забудь о его вкусовых качествах! — прикрикнул Гришка, и я вздрогнул. — Сейчас твоя задача — не съесть его, а… уронить этот табурет.

Я посмотрел на табурет. Посмотрел на яблоко. Потом на Гришку.

—И всё?— уточнил я. — Просто… уронить?

—Да!— он лихорадочно заковылял к своему потрёпанному мешку, который принёс с собой, и начал вытаскивать оттуда какие-то медные штуковины, шарики на ниточках и маленький, похожий на компас, прибор со стрелками, которые дёргались так, будто их била током маленькая, но злобная электрическая угрица. — Но не просто уронить! Ты должен сделать это… с намерением создать хаос! Но хаос полезный! Представь, что это табурет — это… голова заговорщика! А яблоко — его коварный план! Ты должен уронить табурет так, чтобы яблоко упало… вот в эту кружку! — Он поставил на пол в другом конце комнаты мою замызганную глиняную кружку.

Я посмотрел на расстояние. От табурета до кружки было метра три. Прямой путь преграждала та самая злополучная стопка книг и мои сапоги, которые, кажется, за ночь сдвинулись с места и устроили себе отдельную, тайную вечеринку.

—Гриш,— осторожно начал я. — Я… я просто уроню табурет. Яблоко упадёт на пол. Возможно, покатится. С вероятностью девяносто девять процентов оно покатится не в ту сторону, врежется в ножку кровати, отскочит, попадет мне по лбу, и я опять упаду. Это не теория, это статистика, основанная на многолетнем опыте.

— Не надо статистики! — взмолился Гришка, настраивая свои приборы, которые начинали пищать и мигать с таким усердием, что стало похоже на ёлку в припадке эпилепсии. — Доверься своему подсознанию! Дай ему команду! Не «я уроню табурет», а «я направлю хаос так, чтобы яблоко приземлилось в кружку»! Сосредоточься! Но… не слишком сильно! А то ещё передумаешь! Действуй как бы невзначай! Как обычно!

Это было самое дурацкое указание, которое я когда-либо получал. «Действуй как бы невзначай». Моя вся жизнь — это одно сплошное «невзначай». Я никогда не действую нарочно! Я просто существую, и мир вокруг рушится, как карточный домик, построенный на спине пьяного кота.

Я вздохнул, плюнул на всё и решил сыграть в эту идиотскую игру. Ладно, Гришка. Хочешь эксперимент? Получишь эксперимент. Я подошёл к табурету, глядя на яблоко с таким напряжением, будто от этого зависела судьба царства. Я должен уронить табурет. С намерением. Но неявным. Как же это сделать? Может, просто дёрнуть за ножку? Или толкнуть его локтем? Или… чихнуть?

Пока я размышлял, мои ноги, как обычно, жившие своей отдельной, полной приключений жизнью, решили, что пора сменить позицию. Я переступил с ноги на ногу и… конечно же, зацепился носком за коврик. Не за краешек, а за саму его душу, за некий центр тяжести, который, видимо, только и ждал этого момента.

Я понёсся вперёд. Руки сами взметнулись, пытаясь ухватиться за что угодно. Они схватились за табурет. Не за ножку, а за самую его столешницу, где покоилось яблоко. Табурет, естественно, опрокинулся. Яблоко подпрыгнуло, как живое, и полетело. Но не просто упало. Оно, вращаясь в воздухе с таким изяществом, какого я был лишён от рождения, описало дугу, обогнуло падающие книги, чиркнуло по моему сапогу, отскочило от него, перевернулось в воздухе ещё раз и с идеальным, почти божественным хлюпом приземлилось прямиком в глиняную кружку. Сидело там, такое круглое и довольное, словно всегда там и было.

Я же в это время благополучно рухнул на пол, причём так, что мой подбородок чиркнул по половице, а зубы стукнулись друг о друга, высекая искры, которых, к счастью, никто не увидел в темноте.

Наступила тишина, нарушаемая лишь тихим писком приборов Гришки. Я лежал, чувствуя знакомый вкус пола и собственного унижения, и смотрел на кружку с яблоком. Оно сидело там, как король на троне, и, казалось, подмигивало мне: «Ну что, повелитель вероятностей? Как тебе такое?»

Гришка медленно опустил свои приборы. Его лицо было бледным, глаза — круглыми, как то самое яблоко, только без столь же глупого и довольного выражения.

—Ты…ты видел? — прошептал он. — Ты видел?! Траектория! Угол отскока! Вероятность такого попадания… я вычислю позже, но она стремится к нулю! К нулю, Сила! Ты этого не понимаешь? Ты только что в состоянии полного, тотального, беспомощного падения… совершил невозможное! Ты направил хаос! Подсознательно! Но направил!

Я поднялся, потирая ушибленный подбородок.

—Я ничего не направлял,— буркнул я. — Я просто падал. Как всегда. А яблоко… оно само куда-то полетело. Совпадение.

— Слишком много совпадений! — завопил Гришка, подбегая к кружке и с благоговением разглядывая яблоко, словно это был священный артефакт. — Сначала рынок! Потом берендей! Теперь это! Это не совпадения! Это закономерность! Твоё падение было триггером! Ты, сам того не желая, сформулировал цель — яблоко в кружку! И твоя сила подчинилась! Она использовала твоё падение как инструмент! Ты — инструмент! Яблоко — инструмент! Табурет — инструмент! Всё — инструменты в руках великого, вселенского Хаоса, который почему-то избрал тебя своим проводником!

От этих слов мне стало не по себе. Быть инструментом у чопорного начальника — одно. Быть инструментом у царя — уже сложнее. Но быть инструментом у самого Хаоса… это было слишком. Это как если бы молоток вдруг осознал, что он не просто стучит по гвоздям, а является орудием великого, космического Забивателя, который с его помощью забивает гвозди в гробы планам злодеев.

— Ладно, — сдался я, понимая, что спорить с Гришкой — всё равно что пытаться объяснить коту теорию относительности. Кот в лучшем случае промурлычет, а в худшем — поцарапает. — Допустим, твоя теория верна. Допустим, я какой-то там… канал. Что это меняет? Я всё равно буду падать. Всё равно буду опрокидывать квас и разбивать горшки. Просто теперь я буду знать, что, возможно, в этот самый момент где-то какой-то негодяй получает тем же квасом по физиономии. Это что, должно меня утешать?

— Это должно тебя вдохновлять! — воскликнул Гришка, хватая меня за плечи. Его глаза сияли. — Сила, мы можем это использовать! Мы можем научиться направлять эту силу! Не полностью, конечно, она всё равно будет стихийной, но мы можем… подкладывать соломку! Мы можем создавать ситуации, где твой хаос будет работать на нас! Мы можем делать из тебя… контролируемое оружие массового поражения настроения врага!

Звучало это как приговор. «Контролируемое оружие». Слово «контролируемое» в отношении меня было таким же абсурдным, как «изящный бегемот» или «скромный павлин».

— И как же мы будем это делать? — спросил я скептически. — Ты будешь кричать: «Сила, падай вправо, там стоит злодей!», а я буду падать влево, потому что мои ноги не понимают команд и живут по своим, таинственным законам?

— Нет! — Гришка уже строил планы, его лицо светилось. — Мы начнём с малого! Завтра, после смотрин, мы пойдём в тренировочные покои! Я подготовлю полосу препятствий! Мы будем ставить простые цели! Например, «во время падения задеть тот рычаг» или «уронить вот тот мешок именно на эту метку»! Мы будем тренировать твоё подсознание! Мы будем учить хаос работать по заказу!

Я представил эту картину. Я, бегущий по полосе препятствий, падающий, летящий вниз головой, а Гришка с блокнотом в руках кричит: «Нет, не туда! Ты должен был задеть синий рычаг, а ты задел красный и активировал систему пожаротушения! В следующий раз постарайся падать более осознанно!»

От этой мысли мне снова захотелось смеяться. И плакать. Одновременно.

— Хорошо, — сказал я, чувствуя, как меня затягивает в эту воронку безумия. — Допустим. Но с одним условием.

— Каким? — насторожился Гришка.

— Никаких экспериментов на людях. Особенно на Маремьяне. Она и так смотрит на меня, как на ошибку природы, которую надо исправить. Если я во время эксперимента случайно опрокину на неё бочку с патокой или подожгу её косу… я предпочту быть сосланным в Сибирь. По крайней мере, там холодно, и мой хаос, возможно, будет замерзать и терять свою прыть.

— Договорились! — Гришка схватил мою руку и принялся трясти её с такой силой, что я почувствовал, как мои кости перебираются, словно карты в колоде. — О, Сила! Это же начало! Начало великих открытий! Мы с тобой совершим переворот в науке! Мы докажем, что хаос — это не отсутствие порядка, а другой, более сложный порядок! Порядок, который понимает только твоё подсознание и… возможно, вот этот прибор! — Он ткнул пальцем в свою пищащую штуковину, которая в этот момент испустила особенно громкий писк и погасла. — Ой. Кажется, он не выдержал мощности твоего поля. Ничего! Я сделаю новый! Спи! Набирайся сил! Завтра нас ждёт великий эксперимент!

С этими словами он схватил своё яблоко из кружки, сунул обратно в мешок свои приборы и так же стремительно, как появился, вылез обратно в окно. Я слышал, как он с грохотом скатился с крыльца, что-то бодро пробормотал и зашуршал в темноте.

Я остался один в своей комнате. На полу лежал опрокинутый табурет. В углу мялась моя зелёная шапка. В воздухе витал запах безумия и разбитых надежд на спокойную жизнь. Я подошёл к кружке. Она стояла на своём месте, пустая. Яблоко исчезло вместе с Гришкой.

«Подсознательное влияние на вероятности», — повторил я про себя. Чушь. Полнейшая чушь.

Но почему-то я больше не мог в этом быть так уверен. Слишком уж идеально то яблоко приземлилось в кружку. Слишком уж много «совпадений» накопилось за последнее время.

Я лёг обратно в постель, которая встретила меня знакомым скрипом. «Контролируемое оружие». «Направляемый хаос». Звучало как оксюморон. Как «горячий лёд» или «умный Прямостояев».

Но где-то в глубине души, под толщей скепсиса и многолетней привычки к роли неудачника, шевельнулось крошечное, мерзкое, азартное чувство. А что, если Гришка прав? Что, если моя жизнь — это не наказание, а… миссия? Правда, миссия идиотская, унизительная и крайне травмоопасная, но всё же миссия.

Я закрыл глаза. Передо мной проплывали образы: карманники, падающие под натиском собаки с окороком; подозрительные типы, разбегающиеся от катящейся телеги; яблоко, идеально вписывающееся в кружку…

«Хорошо, — подумал я, уже засыпая. — Посмотрим, что из этого выйдет. Если завтра на эксперименте я активирую скрытый механизм и обрушу потолок на голову Селиверста Игнатьевича, теория, конечно, подтвердится, но моя карьера закончится. А если нет… если нет, то, возможно, впервые в жизни моё падение будет не просто падением, а… шагом вперёд. Пусть и сделанным лицом вниз».

И с этой безумной мыслью я наконец уснул. Мне снилось, что я — огромный, неуклюжий мотылёк, который, барахтаясь в паутине, случайно запутывает в ней самого паука, и тот, бедный, висит вниз головой и ругается на своём, паучьем языке, а я тем временем лечу дальше, ломая крылья о косяки дверей и вызывая ураганы одним взмахом ресниц.

Быть может, в этом и была моя суть. И, быть может, в этом была моя сила.

Глава 7: Эксперимент: Одна нога тут, другая — там.

Мой персональный демон-издеватель, судя по всему, уже потирал лапки в предвкушении. Вся моя сущность, каждая клеточка моего тела, восставала против самой идеи танцев. Мои ноги считали любые па, кроме «падения-в-лужу», оскорблением их врождённого таланта. Руки видели свою миссию исключительно в том, чтобы хвататься за что ни попадя во время потери равновесия, а не изящно парить в воздухе. А спина… о, моя спина была готова согнуться в три погибели, но только не в грациозном поклоне.

Гришка, явившийся с утра с синяком под глазом (последствие ночного визита и, как он утверждал, «спонтанной реакции гравитационного поля на мой отказ от экспериментов до завтра»), смотрел на мои мучения с научным интересом.

—Не зацикливайся на хореографии, Сила! — советовал он, разбирая свой дымящийся механизм. — Думай о кинетической энергии! О импульсе! Представь, что ты — маятник, который… э… качается сразу в нескольких плоскостях с непредсказуемой амплитудой!

—Спасибо, Гриш, — проворчал я, в очередной раз наступая на полу своего же кафтана. — Теперь я чувствую себя не просто неудачником, а неудачником с научным обоснованием своей неуклюжести. Как маятник, который отбился от рук и теперь грозится разнести все часы в округе.

Смотрины, как ни странно, прошли… на удивление. Не скажу, что успешно. Скорее, катастрофически, но с элементом предсказуемости. Всё было как в страшном сне, который мне снился уже не раз: гигантский бальный зал, сияющие люстры, которые, казалось, только и ждали, чтобы я зацепил их краем своей шапки, и море боярских физиономий, выражавших спектр эмоций от лёгкой брезгливости до откровенного ожидания цирка.

Меня поставили в пару с дочерью какого-то ордынского хана, девушкой с глазами-миндалинами и хмурым взглядом, которая, похоже, предпочла бы в этот момент скакать на диком скакуне по степям, а не топтаться со мной по паркету. Музыка зазвучала. Я сделал первый шаг. И… о чудо! Не упал. Второй. Тоже стоял. На третий шаг я, окрылённый временным успехом, решил добавить немного «грации» и попытался сделать то самое «припадание».

Это было роковой ошибкой. Моя правая нога, не понимая такого предательства со стороны мозга, решила, что это сигнал к началу операции «Бегство от реальности». Она поехала вперёд с такой скоростью, что левая, оставшаяся верной принципу «стой на месте, пока не упадешь», не успела среагировать. Результат был предсказуем и величественен. Я понёсся вперёд, как торпеда, выпущенная неумелым адмиралом прямо по своему же флоту.

Моя ордынская партнёрша, видя, что на неё несется человеческий снаряд с лицом, искажённым ужасом и предвкушением неминуемой встречи с полом, среагировала с молниеносной реакцией степной войны. Она не стала уворачиваться. Нет. Она приняла бой. Легкий, как перышко, шаг в сторону...

И я, пролетев мимо нее, врезался в стол с десертами.

Последовал тот самый финал, которого все, включая меня, ждали. Гора пирожных, кремов и фруктов обрушилась на меня с лавинной силой. Я лежал в сладких обломках, чувствуя, как по моему лицу стекает что-то холодное и желеобразное (опять холодец!), а на макушке у меня балансировало пирожное «картошка», словно корона нового, сладкого и очень несчастного короля.

Тишину, как и в прошлый раз, разорвал хохот. Но на этот раз он был более добродушным. Царевна Софья, та самая, что нашла меня «искренним», смеялась, прикрывая рот веером. Царь Алексей Михайлович улыбался, глядя на меня, как на любимого шута, который только что выдал свой коронный номер.

Моя ордынская партнёрша, стоя над моим поверженным телом, произнесла на ломаном языке: «Ты… сильно танцевать. Как ураган. Очень… мощно». И кивнула с таким одобрением, словно я только что победил в бою, а не уничтожил полторы тысячи рублей царских закупок на десерты.

Меня подняли, отряхнули, и я красный как рак, поковылял на своё место, чувствуя себя не боярином, а живым кондитерским изделием. Провал был полный. Но, как ни странно, не смертельный. Я стал притчей во языцех, но вроде бы не навлёк на себя царского гнева. Напротив, казалось, мой «номер» всех развеселил.

Гришка, встретив меня после смотрин, сиял.

—Блестяще, Сила! Просто блестяще! Ты видел, как ты изменил динамику всего зала? Все были напряжены, церемония, протокол… а ты — бац! И все смеются! Ты разрядил обстановку! Это ли не доказательство твоей полезности?

—Я разрядил обстановку, обрушив на себя полтонны сладостей, — мрачно ответил я, вытряхивая из рукава засахаренную вишню. — Если это полезность, то я — самое полезное существо в этом царстве. После, пожалуй, печки, которая греет, и коровы, которая даёт молоко. Но и то, и другое, уверен, делает это куда изящнее.

— Не в изяществе дело! — воскликнул Гришка, хватая меня за локоть и потаскивая в сторону тренировочных покоев. — Дело в эффекте! А теперь — время эксперимента! Я всё подготовил! Сегодня мы докажем теорию управляемого хаоса раз и навсегда!

Я позволил ему тащить себя, чувствуя себя подопытным кроликом, которого ведут на заклание во имя науки. Причём кроликом, который уже предвкушает, как сломает все приборы, перевернёт клетку и случайно подожгёт лабораторию.

Тренировочные покои встретили нас знакомым запахом пота, металла и магии. Но сегодня здесь было кое-что новое. Гришка, видимо, потратил всё утро, не спав ни минуты после нашего ночного сеанса, на создание своего детища. Посреди зала красовалось… нечто. Эту конструкцию нельзя было назвать просто «полосой препятствий». Это было нагромождение всего, что только можно было найти в зале и, вероятно, в соседней кладовой. Здесь были качающиеся мостики из досок, подвешенные на канатах, которые выглядели так, словно их сплела паутина пьяного паука. Были расставлены в шахматном порядке чурбаки разной высоты, причём некоторые из них были явно подпилены, чтобы подвести меня в самый ответственный момент. С потолка свисали мешки с песком, которые раскачивались с таким зловещим скрипом, будто предупреждали: «Подойди ближе, и мы обнимем тебя с размаху». В углу стояла какая-то хитроумная система блоков и рычагов, соединённая с сеткой, набитой мягкими тряпками — видимо, для мягкого приземления. Выглядело это как логово сумасшедшего инженера..

— Ну? — с гордостью спросил Гришка, обводя рукой своё творение. — Великолепно, не правда ли? Я назвал это «Полигон для калибровки хаотических колебаний»! Сокращённо — ПКК!

—ПКК? — переспросил я. — Звучит как звук, который я издаю, когда падаю в лужу. «Пкхх!» Очень похоже.

— Всё продумано до мелочей! — продолжал он, не обращая внимания на мои язвы. — Видишь тот колокольчик в конце? — он указал на маленький серебряный колокольчик, висящий на ниточке в самом конце этого адского лабиринта. — Твоя задача — дойти до него и позвонить. Кажется, просто? Но! — он поднял палец. — Твоё истинное задание, которое ты должен заложить в своё подсознание, — во время прохождения задеть вот этот рычаг. — Он показал на большой, ржавый рычаг, торчащий из стены рядом с одним из качающихся мостиков. — Он, по моим расчётам, управляет системой противовесов для этого моста. Если ты его зацепишь, мост должен стабилизироваться. Это будет первое осознанное проявление твоей силы!

Я посмотрел на этот рычаг. Потом на колокольчик. Потом на всю эту безумную конструкцию. Расстояние между рычагом и моей предполагаемой траекторией было таким, что дотянуться до него можно было только специально для этого споткнувшись, упав, отскочив от мешка с песком и в полёте задев его локтем. Или головой.

—Гриш, — осторожно начал я. — А ты не думал, что я могу просто… ну, не дойти? Что я разнесу всю эту твою ПКК в щепки на первом же этапе? И, возможно, заодно и ту стену?

—В этом-то и суть! — воскликнул он. — Ты должен не дойти! Ты должен падать! Но падать с целью! Дай своему подсознанию установку: «Я упаду, но в процессе задену тот рычаг»! Не думай об этом прямо! Просто знай! Как знаешь, что после щей тебя ждёт квас! Доверься своему хаосу!

Звучало это как призыв: «Доверься своему безумию!». И, что самое ужасное, другого выхода у меня не было. Селиверст Игнатьевич стоял в стороне, скрестив руки, и наблюдал с выражением человека, который вот-вот увидит либо великое открытие, либо великий пожар. Маремьяна прислонилась к стене рядом с ним, её лицо выражало скептицизм, смешанный с лёгким любопытством, как если бы она смотрела, как муравей пытается сдвинуть сапог.

— Ладно, — вздохнул я, смиряясь с участью. — По коням. Вернее, по ПКК. Надеюсь, твоя страховка в виде этих тряпок работает.

— Конечно! — Гришка похлопал по сети. — Я всё рассчитал! Самое страшное, что с тобой может случиться, — это мягкое приземление и лёгкий ушиб самолюбия!

Я ему не поверил. Я уже чувствовал, как мои кости, мои мышцы и сама моя душа готовятся к очередному акту тотального самоуничтожения. Я подошёл к старту этой дурацкой полосы. Гришка занял позицию за своим столом, заваленным приборами, которые снова пищали и мигали, как сумасшедшие светляки. Селиверст Игнатьевич кивнул мне, давая добро. Маремьяна просто подняла бровь.

Я глубоко вздохнул. «Рычаг, — подумал я. — Нужно задеть рычаг. Неважно, как. Упасть, перекувыркнуться, отскочить, но задеть». Я попытался сделать эту мысль фоновой, как советовал Гришка. Не концентрироваться. Просто знать.

Я сделал первый шаг на качающийся мостик. Доски под моими ногами затрепетали, словно испугались. Второй шаг. Всё ещё держался. На третьем шаге моя левая нога решила, что с неё хватит этой стабильности, и поехала вперёд. Я замахал руками, пытаясь поймать равновесие, и моя правая рука чиркнула по одному из канатов. Этого было достаточно.

Весь мир превратился в карусель. Мостик качнулся с такой силой, что я, как катапультированный снаряд, полетел в сторону тех самых чурбаков. Я приземлился не на чурбак, а между ними, причём так, что мой живот оказался ровно на острие одного из них. Воздух с громким «буф» вылетел из моих лёгких. Я попытался встать, задел ногой соседний чурбак, и тот, покатившись, снёс ещё три. Они покатились по залу, как кегли, и один из них угодил прямиком в основание конструкции с мешками с песком.

Последовала цепная реакция. Один из мешков, сорвавшись с крюка, полетел вниз. Он не попал в меня, слава Перуну! Он врезался в систему блоков и рычагов, которую Гришка, видимо, считал безопасной. Рычаг щёлкнул, и сетка с тряпками, которая должна была меня ловить, с грохотом сложилась, как книжка, и упала на пол, превратившись в бесформенную груду.

— Моя система безопасности! — простонал Гришка. — Она… она вышла из строя!

—Ничего страшного! — крикнул я ему, отползая от чурбаков и натыкаясь на следующий этап — зону с низко висящими, как мне показалось, шариками на верёвочках. — У меня ещё есть твои тряпки! Ой… — я посмотрел на груду тряпок. — В смысле, была.

Я пополз дальше. Шарики на верёвочках должны были, наверное, развивать ловкость. Они развили во мне желание их всех перерезать. Я, пытаясь подняться, задел один из них. Тот, вместо того чтобы отклониться, по непонятной траектории полетел в сторону и ударил по другому. Начался хаотичный маятниковый танец. Шарики летали во все стороны, и один из них прилетел мне прямиком в лоб. Звонкий, как удар колокольчика, «дзынь» оглушил меня. Я отшатнулся, поскользнулся на том самом чурбаке, который покатился под мои ноги (предатель!), и полетел вперёд, прямо на один из раскачивающихся мешков с песком.

Удар был смачным, глухим и отправил меня в обратном направлении. Я отскочил от мешка, как горох от стены, и понёсся к той самой стене, где находился заветный рычаг. «Рычаг! — пронеслось в моей голове. — Вот он! Сейчас я в него врежусь и задену!»

Но моё тело, как всегда, имело свой план. Вместо того чтобы врезаться в рычаг, я, пролетая мимо, зацепился рукавом за какой-то торчащий гвоздь. Раздался звук рвущейся ткани, и я, описав дугу вокруг гвоздя, как тряпичная кукла, шлёпнулся на пол в полуметре от рычага. Я лежал, глядя на него в упор. Он был так близко! Но я не мог до него дотянуться. Моя рука безвольно лежала на полу. Я был повержен. Провал. Полный и окончательный.

— Не вышло… — разочарованно прошептал Гришка. — Но энтропия была на высочайшем уровне! Ты разрушил 80% полигона за две минуты! Это рекорд!

—Ура, — безэмоционально пробормотал я, чувствуя, как по моему лицу течёт что-то тёплое. Вероятно, пот. Или кровь от удара шариком. Или слёзы отчаяния.

В этот момент Селиверст Игнатьевич, молча наблюдавший за всем этим, сделал шаг вперёд.

—Ну что, учёный, твоя теория не выдержала проверки практикой? — произнёс он своим хриплым голосом. — Парень просто устроил погром, как и следовало ожидать. Ничего нового.

— Но… но рычаг! — не сдавался Гришка. — Он был так близок!

—Близок, как рак к звёздам, — философски заметил старый воевода. — Ладно, Прямостояев, вставай. Пойдём…

Он не договорил. Потому что в этот самый момент я, пытаясь подняться и оттолкнувшись от пола, не рассчитал силу. Моя рука, всё ещё цепкая, несмотря ни на что, соскользнула с мокрой от пота плиты. Я снова рухнул вперёд. И на этот раз моя голова, а не рука, пошла вниз. Я инстинктивно закрыл глаза, ожидая встречи с холодным камнем.

Но встреча произошла с чем-то железным и упругим. Со звонким, оглушительным КЛАЦ! моя злополучная зелёная шапка, которая, как всегда, сидела набекрень, врезалась в тот самый ржавый рычаг. Я услышал, как что-то щёлкнуло, затрещало, и рычаг подался под напором моего черепа.

Я лежал, не двигаясь, пригвождённый к полу собственным позором и физической болью. Наступила тишина. Прервал её Гришка. Сначала он ахнул. Потом завопил.

—ТЫ ВИДЕЛ?! ВИДЕЛ?! ОН СДЕЛАЛ ЭТО! ГОЛОВОЙ! ОН ЗАДЕЛ РЫЧАГ ГОЛОВОЙ!

Я медленно поднял лицо. Рычаг действительно был отжат до упора. И тут же началось нечто. Сначала качающийся мостик, который до этого ходил ходуном, вдруг замер в стабильном положении, его канаты натянулись, и он превратился в обычную, надёжную дорожку. Потом где-то в глубине конструкции что-то загрохотало, и из стены, прямо над тем местом, где только что висела сетка с тряпками, выдвинулась скрытая панель, открывая потайную нишу. А из ниши этой, с шипением и клубами пыли, выкатился огромный, зазубренный, очевидно, боевой шипованный шар, который, будь он активирован, покатился бы по залу, сметая всё на своём пути. Но он не покатился. Он просто выкатился на пол и замер, потому что рычаг, который я задел, видимо, был аварийным выключателем для этой древней, забытой всеми ловушки.

В зале повисла тишина, более гробовая, чем после моего падения в икру. Все смотрели то на шар, то на меня, пригвождённого к полу с вмятиной на шапке в форме того самого рычага.

Гришка первый пришёл в себя. Он подбежал ко мне, его лицо сияло так, что, казалось, могло заменить все свечи в Кремле.

—Ты… ты… — он не мог подобрать слов. — Ты не просто задел рычаг! Ты обезвредил ловушку! Силу! Я… я даже не знал о её существовании! Я изучал чертежи этого зала, но этой ловушки там не было! Она, должно быть, осталась ещё со времён Ивана Грозного! Ты… ты нашёл и обезвредил её! Своей головой! Вернее, шапкой! Это же… это же не просто подтверждение теории! Это её триумф! Ты направил хаос на благо! Ты спас нас от… от этого! — он ткнул пальцем в шипованный шар.

Я медленно поднялся, потирая ушибленную голову. Шапка моя была безнадёжно испорчена — на ней красовалась не только вмятина, но и ржавый след от рычага. Я смотрел на шар. На Гришку. На Селиверста Игнатьевича, у которого на лице застыло редкое выражение — нечто среднее между шоком и уважением. Даже Маремьяна смотрела на меня не с презрением, а с… изумлением? Нет, скорее, с пересмотром своего отношения к мироустройству, в котором такое вообще возможно.

— Я… — я попытался что-то сказать, но слова застряли в горле. — Я просто упал.

—НЕТ! — перебил Гришка. — Ты не «просто упал»! Ты упал с целью! Твоё подсознание знало! Оно знало про эту ловушку! Оно направило тебя именно туда, именно в тот момент, именно тем способом, который был нужен, чтобы её обезвредить! Твоя сила, Сила! Она реальна! И она… умная!

Я посмотрел на свои руки. Потом на разруху, которую я оставил после себя. Разбитые чурбаки, сорванные мешки, свёрнутую систему безопасности, шарики, всё ещё раскачивающиеся в судорожном танце… и тот самый, обезвреженный мною, смертоносный шар. Всё это было делом моих рук. Вернее, ног, головы, локтей и общей неуклюжести.

И тут до меня дошло. По-настоящему. Не как шутка, не как бред сумасшедшего учёного, а как факт. Гришка был прав. Всю эту клоунаду, все эти падения и неудачи… что-то направляло. Что-то, что сидело во мне глубже, чем сознание, и использовало мою природную неуклюжесть как оружие. Оружие, которое могло не только разбивать горшки и обливать квасом, но и находить скрытые угрозы и обезвреживать их самым нелепым, но эффективным способом.

Я не был просто шутом. Я был… чем-то большим. Чем-то опасным и полезным одновременно. Как нож, который вечно режет того, кто им пользуется, но при этом всегда попадает точно в яблочко, когда его бросают.

Я снял с головы свою бедную, искалеченную шапку. Посмотрел на вмятину. Это был не просто след унижения. Это был знак. Знак того, что я, Сила Прямостояев, ходячая катастрофа, могу быть не только проблемой, но и решением.

— Ну что, — хрипло произнёс Селиверст Игнатьевич, подходя ко мне. Он посмотрел на шар, потом на меня. — Похоже, нам придётся пересмотреть твою должностную инструкцию, парень. «Чин по особым поручениям для поднятия духа» — это теперь звучит как-то… мелковато.

Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Я был в шоке. Но в этом шоке была капля гордости. Да, я снова всё разрушил. Но в этот раз я ещё и что-то построил. Построил веру. Веру в себя. Или, может, веру в тот хаос, что во мне сидел.

— Так, — сказал Гришка, снова хватая меня за рукав. — Следующий эксперимент! Теперь мы попробуем…

—НЕТ! — хором крикнули я, Селиверст и, к моему удивлению, Маремьяна.

На сегодня хаоса, даже управляемого, было достаточно. Мне нужно было прийти в себя. Осмыслить. И, возможно, найти шапочника, который починит мою зелёную шапку. Ведь теперь она была не просто головным убором. Она была моим талисманом. Моим шлемом в битве с реальностью. И, как показал сегодняшний день, довольно эффективным инструментом для обезвреживания древних ловушек.

Я вышел из тренировочных покоев, оставляя за собой поле битвы. Но впервые я уходил с него не побеждённым, а… странным победителем. Победителем, который проиграл всё, кроме самого главного — понимания того, кто он есть.

И это понимание было одновременно страшным и пьянящим. Как крепкий квас, от которого кружится голова, но который почему-то пить хочется снова и снова.

За окном вдруг завыл ветер. Сильный, порывистый. Где-то вдали заухала птица, потом ещё одна, и ещё. Словно лес подавал сигналы городу.

И в ту же секунду земля подо мной дрогнула. Совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы с полки упала кружка и разбилась вдребезги.

— Мать честная! — я прислушался. Где-то далеко, у западных ворот, залаяли собаки. Много собак. Испуганно, зло, предупреждающе.

А потом раздался звук, от которого кровь застыла в жилах. Низкий, утробный, похожий на стон самой земли. Он длился всего мгновение, но я понял: это не просто ветер. Это не просто дрожь. Это...