Боярин в мегаполисе

Глава 1

Москва встретила меня запахом бензина, мокрого асфальта и чужой свободы.

Я стояла на Ленинградском вокзале с двумя чемоданами, из которых один разваливался прямо в моей руке, и пыталась вспомнить, зачем вообще согласилась на этот переезд. Три года назад я клялась, что никогда не вернусь в этот город. Тогда он казался мне слишком большим, слишком шумным, слишком равнодушным. Я приезжала сюда на собеседование, провалила его с треском и уехала обратно в Челябинск с чувством, что Москва просто выплюнула меня, как косточку от вишни.

Но жизнь — странная штука. Она всегда подкладывает тебе сюрпризы именно в тот момент, когда ты думаешь, что всё наконец наладилось.

Полгода назад я рассталась с Денисом. Мы были вместе четыре года, жили в съёмной двушке, копили на ипотеку, обсуждали, как назовём кота (Саймоном, я тогда почему-то была уверена, что кот будет похож на Саймона из «Интернов»). А потом я пришла домой раньше с работы и застала его в нашей постели с Ленкой, моей же подругой, с которой мы вместе ходили на фитнес.

Они даже не закрыли дверь.

Знаете это чувство, когда мир не рушится, а просто… съёживается? Как будто кто-то сжал всё пространство вокруг тебя в крошечную точку, и ты сидишь в этой точке, не можешь пошевелиться, а звуки доносятся будто из-под воды. «Алиса, это не то, что ты думаешь», — сказал Денис, натягивая штаны. Ленка молчала и смотрела в стену. Я тоже молчала. Потом развернулась, вышла и заперла дверь снаружи своим ключом.

Это была мелочь, но она принесла мне невероятное удовлетворение. Пусть посидят там, подумают.

Я сняла комнату у своей тётки в Челябинске, залила горе красным полусладким и сериалом «Друзья» (потому что, когда у тебя всё плохо, Росс, который кричит «Pivot!», помогает лучше любого психолога). А потом случайно открыла сайт вакансий и наткнулась на объявление.

«HR-менеджер в крупную IT-компанию. Москва. Переезд за счёт компании».

Я хмыкнула и закрыла вкладку. Потом открыла снова. Потом закрыла. Потом позвонила.

И вот я здесь.

— Девушка, вы будете брать такси или стоять так до вечера? — раздался бодрый голос водителя с табличкой «Иванова А.».

— Буду, буду, — ответила я, подхватывая чемоданы.

Водитель помог загрузить багаж в старенькую «Шкоду», и мы поехали в сторону Арбата. Компания сняла мне квартиру в старом доме возле Смоленской. Я видела фото в объявлении: высокие потолки, лепнина на стенах, большие окна. Мебель, правда, выглядела так, будто её привезли с помойки восьмидесятых, но меня это устраивало. Я не собиралась жить здесь долго. Год-два, встать на ноги, а там — видно будет.

— Хороший район, — сказал водитель, сворачивая во двор. — Дорогой только. Вам повезло.

Я усмехнулась. Повезло. Если бы кто-то сказал мне год назад, что я буду жить в центре Москвы, я бы рассмеялась ему в лицо. Но жизнь — она такая.

Дом оказался пятиэтажной сталинкой с облупленным фасадом и тяжелой деревянной дверью, которая, кажется, помнила ещё Хрущёва. Домофон не работал, поэтому я просто толкнула дверь плечом и вошла.

Подъезд пах сыростью и старыми коврами. На стенах висели объявления: «Соседи, закройте кран на втором этаже», «Потерялся кот Вася, серый, пушистый, отзывается на слово "еда"», «Магазин на первом этаже принимает пластиковые бутылки». Я поднялась на третий этаж, нашла дверь с облупившейся цифрой «17» и вставила ключ.

Замок щёлкнул тяжело, с каким-то старомодным достоинством, будто говорил: «Я пускаю тебя внутрь, но ничего хорошего тебя там не ждёт».

Квартира оказалась… странной.

С одной стороны, всё было как на фото: большая комната с высокими окнами, крошечная кухня, совмещённый санузел и здоровенная ванная комната, которую я сначала приняла за кладовку. Стены в прихожей были оклеены обоями с бархатным рисунком — потрёпанные розы на тёмно-зелёном фоне. В углу стояла вешалка для одежды, похожая на скелет какого-то доисторического животного.

С другой стороны… у меня было чувство, что я не одна.

По коже пробежали мурашки. Я остановилась посреди прихожей и прислушалась.

Тишина.

Обычная московская тишина: где-то за стеной работал телевизор, на лестнице хлопнула дверь, за окном сигналила машина. Ничего необычного.

— Нервная система ни к чёрту, — сказала я вслух, чтобы развеять тишину. — Алиса, ты не в хорроре. Это просто старая квартира. Да, она выглядит так, будто здесь убили человека. Но убийства не было. Возможно.

Я скинула куртку на вешалку-скелет, поставила чемоданы в угол и пошла осматривать владения.

Спальня оказалась маленькой, с узкой кроватью, на которой лежало бабушкино одеяло с геометрическим узором. И тут моё сердце пропустило удар.

На стене над кроватью висела брошь.

Точнее, не висела — была приколота к старомодному абажуру, который, видимо, забыл предыдущий жилец. Брошь была серебряной, в форме павлиньего пера с изумрудом в центре. Я узнала её сразу. Это была брошь моей бабушки.

— Этого не может быть, — прошептала я.

Я подошла ближе, протянула руку. Металл был холодным. Изумруд тускло блеснул в свете уличного фонаря.

Но это невозможно. Бабушка умерла пять лет назад. Я была на её похоронах. Мы с мамой перебирали её вещи — старые платья, шляпки, коробки с пуговицами, письма. Я взяла себе эту брошь, потому что она всегда мне нравилась. Бабушка говорила, что брошь приносит удачу, что её подарил какой-то таинственный незнакомец в молодости и с тех пор она никогда не расставалась с ней.

Я забрала брошь в Челябинск. Положила в шкатулку. А потом, когда съезжала от Дениса, я… я не помню.

Воспоминания были размытыми. Тот день был кошмаром. Я хватала вещи, бросала их в сумки, плакала, кричала. Я не помнила, взяла ли шкатулку. Возможно, она осталась в той квартире. А Денис… выбросил её. Или продал.

А теперь эта брошь висела на абажуре в моей новой квартире в Москве.

Странно. Очень странно.

Я открепила брошь и положила её в карман джинсов. Потом обошла квартиру ещё раз, но больше ничего необычного не нашла. На кухне стоял старый холодильник «ЗИЛ» зелёного цвета, который гудел как трактор, и газовая плита с тремя работающими конфорками. Ванная комната была просторной, с чугунной ванной на львиных лапах и краном, из которого текла ржавая вода, если долго не открывать.

Но самым странным была стена в ванной.

Одна из плиток выглядела иначе. Серая, с тёмными разводами, она будто пульсировала, когда я смотрела на неё. Я потрогала её рукой. Плитка была тёплой. Слишком тёплой для старого дома с отключенным отоплением.

— Ладно, — сказала я себе. — Это просто старый дом. Глюки. Тебе нужно выспаться.

Я вернулась в спальню, нашла в шкафу чистое постельное бельё (оно пахло пылью и нафталином), застелила кровать и рухнула на неё, даже не раздеваясь.

Сон пришёл сразу.

Мне снился старый сад. Бабушкин дом в деревне. Я маленькая, бегу по траве босиком, а бабушка сидит на скамейке и улыбается. Она протягивает мне брошь — ту самую, павлинье перо с изумрудом.

— Храни её, Алиска, — говорит бабушка. — Она тебя сбережёт. И помни: не все двери нужно открывать.

Я просыпаюсь от того, что кто-то громко дышит мне в лицо.

Открываю глаза.

В комнате темно. Фонаря за окном больше не горит — то ли перегорел, то ли отключили. Единственный источник света — тусклый луч из-под входной двери.

И я слышу шаги.

Тяжёлые, медленные, будто кто-то в ботинках на толстой подошве ходит по прихожей.

— Это сосед, — шепчу я себе. — Сосед сверху. Или снизу. Старый дом, плохая звукоизоляция.

Но шаги слишком близко. Они не сверху и не снизу. Они в прихожей.

Я нашариваю рукой телефон на тумбочке. Экран загорается — 3:47 ночи. Ни одного сообщения. Нина, моя единственная подруга, которая осталась в Челябинске, написала «Прилетела?» пять часов назад, я не ответила.

Шаги затихают.

Я выдыхаю. И в этот момент слышу звук, от которого кровь стынет в жилах.

Кто-то включает воду в ванной.

Вода льётся так, будто открыли кран на полную мощность. И судя по звуку, вода падает не в ванну, а прямо на пол — глухо, тяжело, с плеском.

— Проклятый дом, — бормочу я, встаю с кровати и иду в ванную.

Включаю свет.

Никого.

Кран закрыт. На полу сухо. Вода не льётся.

Я стою посреди ванной комнаты, смотрю на плитку, и у меня начинается нервная дрожь. Мне кажется, или эта серая плитка с тёмными разводами действительно светится?

Я делаю шаг вперёд. Ещё один.

Касаюсь плитки рукой. Она горячая. Не тёплая — горячая, как сковородка на плите.

Я отдёргиваю руку, и в этот момент слышу голос.

Мужской. Низкий. С хрипотцой. И он доносится не из прихожей, не из спальни — из стены.

— Изыди.

Я замираю.

— Я сказал, — голос повторяет громче, — изыди, смертная. Ты стоишь на пороге моих земель.

Я должна испугаться. Я должна закричать, выбежать из квартиры, вызвать полицию. Вместо этого я делаю то, что всегда делаю, когда мне страшно. Я начинаю злиться.

— Кто здесь? — спрашиваю я, и мой голос звучит твёрже, чем я сама ожидала. — Это квартира номер семнадцать. Я её законная съёмщица. У меня есть договор. А ну выходи!

Тишина.

— Выходи, я сказала! Или я сейчас участкового вызову. У нас, между прочим, статья есть за проникновение. Тебе же хуже будет.

Плитка под моей рукой пульсирует. И вдруг она начинает… меняться.

Рисунок на ней движется. Тёмные разводы складываются в лицо. Сначала я вижу только очертания — высокие скулы, прямой нос, густые брови. Потом лицо становится чётче. И я понимаю, что на меня смотрит мужчина.

Он красивый. Нет, это не то слово. Он красивый той страшной, хищной красотой, от которой у нормальных людей подкашиваются колени. Светлые волосы до плеч, глаза цвета старого серебра, на скулах — татуировки в виде завитков. Он выглядит так, будто сошёл с обложки фэнтези-романа. Или из кошмара.

— Ты… — говорю я.

— Боярин Борислав из рода Гремячих, — представляется он, и его губы кривятся в усмешке. — А ты, смертная, стоишь на пороге моего мира и мешаешь мне спать уже третий час. Убирайся.

— Твоего мира? — я не верю своим ушам. — Это моя ванная. Я снимаю эту квартиру. На законных основаниях. У меня есть договор! А ты кто вообще такой?

Борислав смотрит на меня так, будто я разговариваю со стеной. Что, впрочем, логично — я разговариваю со стеной.

— Ваши людские договоры меня не касаются, — говорит он. — Эта квартира стоит на древнем портале. Половина ванной принадлежит моему миру. И я требую, чтобы ты ушла.

— Я только что заехала!

— Не мои проблемы.

— Это моя ванная!

— Это мой портал.

Мы смотрим друг на друга. Он — из стены. Я — стоя посреди ванной в пижаме с коалами. Ситуация абсурдная, но почему-то я не чувствую страха. Только злость и дикое любопытство.

— Ладно, — говорю я, скрещивая руки на груди. — Допустим, ты настоящий. Допустим, ты боярин. Допустим, за этой стеной — другой мир. Но у меня здесь съёмная квартира на год. Я заплатила залог и первый месяц. И я не собираюсь выезжать из-за того, что какой-то мужик из плитки решил, что ему здесь спать мешают.

Борислав прищуривается.

— Ты дерзкая смертная.

— Я уставшая смертная. И у меня завтра первый рабочий день. Так что будь добр, проваливай обратно в свой мир и дай мне поспать.

— Ты не понимаешь, — его голос становится ниже. — Портал нестабилен. Твоё присутствие здесь питает его. Если ты не уйдёшь, граница между мирами разрушится.

— Ой, да ладно, — отмахиваюсь я. — Граница между мирами. Разрушится. Ты сам-то в это веришь?

Он молчит. А потом плитка под моей рукой раскаляется так, что я вскрикиваю и отскакиваю назад. Из стены вырывается поток света — ослепительно-белого, горячего, как будто кто-то открыл дверцу доменной печи.

Я падаю на пол, прикрывая лицо руками.

И когда свет гаснет, я открываю глаза.

Передо мной, посреди моей ванной, стоит мужчина.

Не лицо в плитке. Настоящий. Высокий, широкоплечий, одетый в странный кафтан из тёмной ткани с серебряной вышивкой. На поясе — кинжал. На пальцах — массивные перстни. Волосы рассыпаны по плечам, глаза серебряные и холодные, как зимнее небо.

Он сделал шаг ко мне. И моя ванная комната вдруг стала очень, очень маленькой.

— Ты, — говорит он, нависая надо мной, — переходишь все границы, смертная.

— А ты ломаешь мою плитку, — отвечаю я, поднимаясь на ноги, потому что лежать на полу перед ним — последнее дело. — И вообще, у тебя сапоги грязные. Я только что полы мыла.

Борислав смотрит на свои сапоги. Потом на меня. И в его глазах мелькает что-то, похожее на уважение.

— Как тебя зовут? — спрашивает он.

— Алиса.

— Алиса, — повторяет он, и моё имя в его устах звучит как заклинание. — Запомни. Я вернусь завтра. И если ты не уедешь из этой квартиры, пеняй на себя.

Он щёлкает пальцами — и исчезает. Просто растворяется в воздухе. Плитка на стене снова становится серой и безжизненной. Только трещина осталась — длинная, тонкая, как шрам.

Я стою в ванной одна, смотрю на трещину, и понимаю, что у меня нет сил ни пугаться, ни злиться. Только одна мысль крутится в голове.

Кажется, мне нужен новый сантехник.

И адвокат.

И, возможно, психиатр.

Я возвращаюсь в спальню, падаю на кровать и засыпаю мёртвым сном, даже не раздеваясь. И мне снится бабушка. Она сидит на скамейке в саду и улыбается.

— Я же говорила, Алиска, — шепчет она. — Не все двери нужно открывать.

Я просыпаюсь в восемь утра от будильника. За окном серое московское небо. Ванная комната выглядит обычной — серая плитка, старая ванна на львиных лапах, никаких трещин, никаких признаков того, что ночью здесь стоял красивый мужчина в кафтане.

— Это был сон, — говорю я себе. — Нервное. Из-за переезда.

Я умываюсь, чищу зубы, надеваю строгий костюм, собираю документы и выхожу из квартиры. Но у двери я замираю.

Коврик в прихожей сдвинут. Не сильно, на пару сантиметров. Но я точно помню, что вчера вечером он лежал ровно.

Я смотрю на дверь в ванную. Рука сама тянется к карману джинсов, где лежит бабушкина брошь. Изумруд тускло блестит в свете утреннего солнца.

Я закрываю дверь и ухожу.

Но я знаю — вечером я вернусь. И он тоже вернётся.

Боярин из плитки.

С ума сойти.

Глава 2

Первый рабочий день в новой компании — это всегда стресс. Даже если накануне тебе не являлся мужчина из плитки.

Я вышла из дома в четверть девятого, купила по дороге кофе и круассан в маленькой пекарне на углу и доехала до офиса на метро. Всего три остановки от Смоленской до Киевской. Компания называлась «АстраЛинк» и занималась чем-то умным в сфере искусственного интеллекта и больших данных. Честно говоря, я не сильно вникала в техническую часть. Меня наняли как HR-менеджера — собеседовать кандидатов, оформлять документы, решать конфликты внутри коллектива. Работа как работа.

Офис располагался в современном бизнес-центре на набережной. Стекло, бетон, дорогие кресла в зоне ресепшн. Я вошла внутрь, назвала своё имя охраннику, получила временный пропуск и поднялась на седьмой этаж.

— Алиса! — меня встретила пухленькая женщина лет сорока в ярко-красном пиджаке. — Наталья Петровна, руководитель HR-отдела. Ты как с дороги? Не очень тяжело?

— Всё отлично, — сказала я, хотя глаза слипались после бессонной ночи.

— Ну и славно. Пойдём, я покажу тебе твоё рабочее место и познакомлю с командой.

Моим рабочим местом оказался уютный столик в опенспейсе с видом на Москву-реку. Рядом сидели два разработчика — Костя с бородой и в шапке-бини (хотя на улице был сентябрь) и Лена, девушка с длинными фиолетовыми волосами и пирсингом в носу. Они оказались милыми и сразу же завалили меня вопросами: откуда я, зачем переехала, как мне Москва.

— Слушай, а правда, что в Челябинске метеорит падал? — спросил Костя, и я поняла, что это начало долгого рабочего дня.

К обеду у меня уже была готова рабочая почта, заполнена карточка сотрудника и даже проведено первое собеседование с каким-то скучным парнем на позицию аналитика. Я чувствовала себя почти счастливой. Почти, потому что в голове всё время крутился вчерашний гость.

Боярин Борислав.

Бред, конечно. Наверняка мне просто показалось. В старых домах бывает странная акустика, а от усталости и переезда могут привидеться любые чудеса. Может, это был сосед-актёр, который репетировал роль в странном спектакле? Или пранкер? Сейчас же все эти тиктоки с розыгрышами.

Я убедила себя, что ничего страшного не случилось. Просто глюк. Нервный срыв на почве расставания с Денисом и переезда. Завтра схожу к неврологу, выпишу успокоительное.

Рабочий день закончился в шесть. Я попрощалась с коллегами, купила по дороге продукты в маленьком супермаркете — яйца, хлеб, молоко, пельмени — и отправилась домой. Квартира встретила меня всё той же странной атмосферой. Сыростью, запахом старых ковров и тишиной, которая вибрировала в воздухе, как будто дом ждал чего-то.

Я проверила ванную.

Ничего. Обычная плитка. Никаких трещин, никаких следов. Я даже потрогала ту самую серую плитку с разводами. Она была холодной, как и положено кафелю в старом доме.

— Вот видишь, — сказала я себе. — Ничего нет. Успокойся.

Я сварила пельмени, съела их с кетчупом прямо из кастрюли, приняла горячий душ (вода текла нормально, никаких чудес) и легла спать. Брошь положила на тумбочку возле кровати. Так она лежала у бабушки — всегда рядом, на видном месте.

— Спокойной ночи, ба, — сказала я, погладила изумруд и выключила свет.

Я проснулась от того, что кто-то тряс меня за плечо.

— Вставай, смертная.

Голос был низким, знакомым и очень недовольным.

Я открыла глаза. Надо мной стоял он. Борислав. В своей квартире. В своей спальне. Реальный, живой, пахнущий почему-то лесом и дымом.

— Как ты вошёл? — села я на кровати, натягивая одеяло до подбородка. — Дверь была заперта!

— Двери не проблема для боярина моего рода. — Он отошёл к окну и скрестил руки на груди. — Я предупреждал тебя. Ты не уехала.

— Потому что это моя квартира! — возмутилась я. — Ты не имеешь права вламываться сюда посреди ночи!

— Уже девять вечера.

Я посмотрела на телефон. Действительно, 21:03. Я проспала весь вечер.

— И тем не менее, — сказала я, стараясь звучать увереннее, — выметайся.

Борислав медленно повернулся ко мне. В темноте его глаза светились — не ярко, как у кошки, а тускло, серебристо. От этого зрелища у меня мурашки побежали по спине.

— Ты не понимаешь всей серьёзности, — произнёс он. — Портал нестабилен. Твоё присутствие здесь, в этой квартире, питает его своей жизненной силой. Неосознанно, но ты тянешь энергию из границы. Если ты не уйдёшь, портал откроется полностью.

— И что тогда?

— Тогда мой мир наводнится вашей реальностью. А ваш — моей. Люди увидят то, что не должны видеть. Боярские рода нарушат вековое перемирие. Начнётся война.

— Звучит как синопсис плохого фэнтези, — заметила я.

— Это не шутки! — рявкнул он, и в комнате что-то громыхнуло. Я не поняла что — может, за окном, может, в стене, но по спине побежал холодок.

Борислав заметил мою реакцию и взял себя в руки. Он глубоко вздохнул, провёл рукой по волосам и сказал тише:

— Прости. Я не хотел тебя пугать. Но дело серьёзное. Мой род — Гремячие — тысячу лет охраняет этот портал. Мы — стражи границы. И если портал рухнет по твоей вине, меня казнят. Вместе с моей матерью, двумя сёстрами и младшим братом. Тебе это нужно?

Я замолчала.

Конечно, я не верила ни единому слову. Но если предположить на секунду, что он не сумасшедший… если предположить, что за стеной правда другой мир… то ситуация выходила скверной.

— Почему я? — спросила я. — Почему именно моё присутствие активирует портал?

— Потому что ты — носительница ключа. — Он кивнул на тумбочку, где лежала брошь. — Эта вещь — не просто украшение. Это родовой артефакт нашего мира. Печать рода Гремячих. Она пропала пятьдесят лет назад, когда один из наших бояр предал род и сбежал в ваш мир. Он забрал печать с собой, и с тех пор портал ослаб.

— Моя бабушка… — начала я и осеклась.

Бабушка получила эту брошь от таинственного незнакомца. Он подарил ей её в молодости. А потом исчез. Бабушка никогда не рассказывала подробностей, только улыбалась загадочно и говорила: «Не судьба, Алиска, не судьба».

— Твоя бабушка, — подтвердил Борислав. — Её подарили печать, но не объяснили, что это такое. Она прожила с ней всю жизнь, и всё это время портал был нестабилен. Но вы, смертные, не обладаете магией, поэтому печать спала. А теперь ты привезла её обратно. В дом, где портал находится. И печать проснулась.

— И что теперь?

— Теперь печать нужно вернуть роду. Добровольно. Тогда портал закроется. Или… — он сделал паузу. — Или мы можем изъять её силой. Но это будет больно. Для тебя.

Я взяла брошь с тумбочки. Она показалась мне тёплой. Почти горячей.

— Ты предлагаешь мне просто отдать тебе бабушкину память? — спросила я. — За так?

— Я предлагаю тебе спасти два мира. И мою семью.

Я сжала брошь в кулаке. В голове крутились мысли. С одной стороны, это безумие. Никакого портала нет. Никакого боярина. Всё это галлюцинации. С другой стороны… мужчина в моей спальне был слишком реальным. И пахло от него действительно лесом и дымом. И глаза у него светились в темноте. И татуировки на скулах были не нарисованы — они двигались, когда он злился.

— У меня есть условие, — сказала я.

— Какое?

— Ты расскажешь мне всё. Покажешь свой мир. Докажешь, что не врёшь. А потом, если я поверю, я подумаю, отдавать брошь или нет.

Борислав скривился так, будто я предложила ему съесть лягушку живьём.

— Это не торг, смертная.

— Алиса. Меня зовут Алиса. И это торг. Ты хочешь получить то, что принадлежит мне. Я хочу получить доказательства. Или сделка отменяется.

Он долго смотрел на меня. Серебряные глаза сузились, татуировки на скулах задвигались быстрее. Я чувствовала его напряжение — оно висело в воздухе, как перед грозой.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Завтра в полночь. Ты заходишь в ванную, кладёшь руку на плитку — ту, что с трещиной — и говоришь моё имя. Я открою портал. Ты увидишь мой мир. Но у тебя будет только один час. Потом портал закроется, и вернуться ты сможешь только через сутки.

— Почему только один час?

— Потому что ты смертная. Долгое пребывание в нашем мире лишит тебя рассудка. Магия слишком сильна для обычного человека.

— Ладно, — кивнула я. — Договорились.

Он сделал шаг назад. Потом ещё один. Тень упала на его лицо, и в полумраке он показался мне не просто красивым — он показался мне древним. Как старый лес. Как горы. Как что-то, что существовало задолго до меня и будет существовать долго после.

— Ты странная смертная, Алиса, — сказал он перед тем, как исчезнуть. — Обычно люди боятся.

— Обычно люди не спят в квартирах с порталами в другой мир.

Он усмехнулся — впервые за всё время. Усмешка вышла кривой, почти человеческой.

— Увидимся в полночь.

Он щёлкнул пальцами и растворился. Я осталась одна в тёмной спальне с бабушкиной брошью в руке.

— Ты знала, — прошептала я, глядя на изумруд. — Ты всё знала, ба. И ничего мне не сказала.

Изумруд блеснул в темноте. Я могла поклясться, что он подмигнул.

На следующее утро я проснулась в полседьмого, приняла душ (вода снова текла нормально), оделась и поехала на работу. День тянулся бесконечно. Я собеседовала кандидатов, разбирала бумаги, пила кофе, обсуждала с Костей и Леной новый сериал на Кинопоиске. Но все мысли были о полночи.

Что я делаю? Я собираюсь пройти через портал в параллельный мир с мужчиной, которого видела всего дважды. Это безумие. Меня должны запереть в психиатрической больнице. Или хотя бы прописать курс успокоительного.

Но вместо того чтобы взять себя в руки и вызвать полицию или хотя бы позвонить Нине и рассказать ей всё, я возвращалась в квартиру, ждала темноты и верила.

Потому что брошь была тёплой. Потому что в моей ванной горел свет в три часа ночи, хотя я его выключила. Потому что я чувствовала — за этой стеной что-то есть.

В одиннадцать вечера я надела джинсы и тёплый свитер (он сказал, что в их мире холодно), сунула брошь в карман и села на край ванны.

— Ты с ума сошла, Алиса, — сказала я себе. — Ты с ума сошла, и это будет самый глупый поступок в твоей жизни.

Ровно в полночь я вздохнула, положила ладонь на плитку и произнесла:

— Борислав.

Плитка под рукой нагрелась. Рисунок на ней задвигался, складываясь в знакомый узор — завитки, руны, что-то похожее на драконьи крылья. Стена в ванной стала прозрачной, а потом исчезла.

Вместо неё открылся проход.

Я смотрела в туннель из серебристого света. За ним виднелось что-то тёмное — ночь, деревья, далёкие огни. И пахло оттуда действительно лесом. И дымом. И чем-то сладким, как мёд.

— Иди, — раздался голос Борислава из туннеля. — Я жду тебя.

Я сделала шаг.

Потом второй.

А потом провалилась в серебряный свет, и мир вокруг меня исчез.

Глава 3

Серебряный свет ослепил меня на секунду, а потом всё резко прекратилось.

Я стояла на траве. Настоящей, живой траве, которая щекотала лодыжки сквозь носки кроссовок. Вокруг было темно, но глаза быстро привыкли — и я увидела лес. Огромные сосны уходили вверх на десятки метров, их ветви переплетались в плотный шатёр, сквозь который едва пробивалась луна. Воздух пах хвоей, грибами и чем-то неуловимо древним, как будто этот лес помнил времена, когда людей ещё не было.

— Не стой на месте, — раздался голос сбоку.

Я обернулась. Борислав стоял в трёх шагах от меня, прислонившись плечом к стволу сосны. Без кафтана. Сегодня на нём была простая льняная рубаха с длинным рукавом, тёмные штаны, заправленные в высокие сапоги, и плащ из грубой шерсти. Волосы он собрал в низкий хвост, и от этого его лицо казалось ещё более резким, скульптурным.

— Ты как? — спросил он, и в его голосе мне почудилась забота.

— Жива, — ответила я, оглядываясь. — Где мы?

— Мои земли. Владения рода Гремячих. В трёх верстах отсюда — мой терем.

— Терем?

— Дом, по-вашему. — Он усмехнулся. — Думаю, тебе будет понятнее.

Он шагнул ко мне, протянул руку. Я посмотрела на его ладонь — широкую, с длинными пальцами и массивными перстнями. На секунду я заколебалась. А потом вложила свою руку в его.

Его пальцы сомкнулись вокруг моей ладони. Кожа у него была горячей — намного горячее, чем у обычного человека. Я вспомнила, что он говорил о драконьей природе, и по спине снова побежали мурашки.

— Держись крепче, — сказал он. — Мы пойдём быстро.

— В каком смысле — быстро?

Он не ответил. Вместо этого он сделал шаг — и земля под нашими ногами исчезла.

Я вскрикнула, но он прижал меня к себе, и мы полетели. Не вверх, а вперёд — над лесом, над верхушками сосен, над полянами и оврагами. Ветер хлестал по лицу, волосы вырывались из хвоста, а в ушах звенело от скорости. Я зажмурилась и вцепилась в его рубаху мёртвой хваткой.

— Открой глаза, — сказал он мне на ухо.

— Не хочу!

— Открой, трусиха.

Я открыла. И ахнула.

Под нами расстилался мир, которого я никогда не видела. Бескрайние леса сменялись полями, на которых росли колосья золотистого цвета — таких огромных, что они достигали человеческого роста. Между полей петляли реки с водой цвета растопленного изумруда. Вдалеке виднелись горы с заснеженными вершинами, хотя внизу, на равнине, было явно тепло.

А прямо передо мной, на холме, стоял терем.

Он был деревянным, но не похожим ни на одну избу, которую я видела в фильмах. Трёхэтажный, с резными башенками и крышами, покрытыми узорчатой черепицей, которая блестела на луне, как рыбья чешуя. Вокруг терема горели факелы — живые огни, которые плясали на ветру, но не гасли. А над самой высокой башней развевался флаг с символом — дракон, свёрнутый в кольцо, с изумрудом в пасти.

— Красиво, — выдохнула я.

— Это мой дом, — сказал Борислав. И в его голосе впервые прозвучала гордость.

Мы опустились на землю прямо перед воротами. Мои ноги подкосились, и я бы упала, если бы он не поддержал меня за талию.

— Летать не привыкла? — спросил он насмешливо.

— Люди не летают, идиот, — огрызнулась я, отталкивая его руку. — У нас для этого самолёты есть.

— Самолёты, — повторил он, кривя губы. — Слышал. Шумные железные птицы. У нас лучше.

— У вас вообще никакого транспорта нет, вы пешком летаете?

— Не пешком, а на магии.

— То же самое.

Он усмехнулся и толкнул ворота. Они открылись беззвучно, и мы вошли во двор.

Внутри оказалось просторно. Мощёный камнем двор, посреди которого стоял колодец с резной крышкой. Вокруг — хозяйственные постройки, конюшня, кузница. И ни одного человека.

— Где все? — спросила я.

— Спят, — ответил Борислав. — Уже за полночь. Да и я предупредил, что будут гости. Никому не велел выходить.

— Боишься, что напугают меня?

— Боюсь, что ты напугаешь их. — Он бросил на меня быстрый взгляд. — Ты слишком… необычная для этого мира.

— Это я-то необычная?

— Ты смертная, которая разговаривает с боярином как с равным. У нас так не принято.

— А как принято?

— Бояр боятся. Бояр уважают. Боярам кланяются в пояс и целуют перстень.

— Фу, — сказала я. — Средневековье какое-то.

— Наша культура, — пожал плечами Борислав. — Ты в гостях, так что будь добра соблюдать хотя бы видимость приличий. И не трогай ничего без спроса.

— Я взрослый человек, — фыркнула я. — Можешь не учить меня этикету.

Он ничего не ответил, только покачал головой и повёл меня к главному зданию. Мы поднялись по широкой лестнице на крыльцо, и он отворил тяжелую резную дверь.

Внутри терем оказался ещё красивее, чем снаружи. Высокие потолки с росписью, стены из тёсаного дерева, на полу — звериные шкуры. В углах — высокие подсвечники с десятками свечей, которые горели ровным золотистым светом без копоти. В воздухе пахло медом и воском и чем-то ещё — пряным, как корица.

— Проходи в горницу, — сказал Борислав, указывая на дверь в конце коридора. — Я велю принести ужин.

— Я не голодна.

— Я тоже, но так велит обычай. Гостя нужно накормить, иначе удачи не будет.

— Суеверия, — пробормотала я, но послушно пошла в горницу.

Горница оказалась просторной комнатой с большим дубовым столом посередине. На столе уже стояли тарелки — глиняные, с узором из драконов. На стенах висели гобелены с изображением битв и охот. В углу — огромная печь, выложенная изразцами.

Я села на лавку и принялась рассматривать гобелен напротив. На нём был выткан мужчина в доспехах, который сражался с драконом. Дракон был чёрным, с золотыми глазами, и из его пасти вырывалось пламя.

— Это мой прапрадед, — сказал Борислав, входя в горницу с подносом в руках. — Он убил того дракона и забрал его силу. С тех пор наш род называется Гремячие — потому что, когда прапрадед гневался, вокруг гремел гром.

— Он убил дракона, а вы теперь драконы? — не поняла я.

— Не убил, а победил. Дракон не умер, его дух перешёл в род. Поэтому мы, Гремячие, умеем обращаться в драконов. Но это случается редко — только в минуты великой опасности или великого гнева.

— А ты когда-нибудь обращался?

Борислав поставил поднос на стол и сел напротив меня. На подносе были миски с похлёбкой, ломти тёмного хлеба, кусок запечённого мяса и кувшин с чем-то, напоминающим компот.

— Только раз, — сказал он тихо. — Когда умер отец.

Я замолчала. В его голосе прозвучало что-то такое, что мне не захотелось лезть с расспросами.

— Ешь, — сказал он, пододвигая ко мне миску. — После перехода через портал нужно восстановить силы.

Я взяла ложку. Похлёбка оказалась удивительно вкусной — с мясом, грибами и какой-то зеленью, которую я не смогла узнать.

— Расскажи про портал, — попросила я, жуя. — Как он появился?

— Он всегда был. — Борислав отломил кусок хлеба и макнул его в похлёбку. — Наши миры соприкасаются в нескольких местах. Это самые слабые точки пространства. Многие из них запечатаны древней магией. Но этот портал был открыт пятьсот лет назад, когда один из ваших, из мира людей, случайно нашёл проход. Он пришёл к нам, женился на боярыне, и их дети стали первыми стражами.

— То есть у вас уже были контакты с нашим миром?

— Да. Но они всегда были редкими и тайными. Наши рода не любят чужаков. Особенно смертных. Они считают вас слабыми и недостойными.

— Приятно, — хмыкнула я.

— Я не говорю, что я так считаю. — Он поднял на меня глаза. — Я говорю, как обстоят дела. Поэтому ты должна вести себя осторожно. Никому не говори, что ты из мира людей.

— А кто я, по-твоему?

— Скажем, дальняя родственница из другой ветви рода Гремячих. Тебя прислали на воспитание.

— Звучит как плохое прикрытие.

— Это лучшее, что я могу придумать за один вечер.

Я доела похлёбку и отодвинула миску. Мясо и хлеб я тоже съела — не из вежливости, а потому что действительно проголодалась.

— Хорошо, — сказала я, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Я поиграю в твою игру. Но завтра, после того как увижу всё, что хочу, ты вернёшь меня обратно. И мы решим, что делать с брошью.

— Договорились.

— И ещё, — добавила я. — Прекрати называть меня «смертной». У меня есть имя.

— Алиса, — произнёс он, и снова его голос стал мягче, почти ласковым. — Хорошо. Я запомнил.

Мы сидели в тишине. Свечи тихо потрескивали. Где-то за стеной ухала сова. Я чувствовала, как усталость накатывает на меня — после перехода, после полёта, после всех этих событий.

— Ты можешь переночевать здесь, — сказал Борислав, заметив, как я тру глаза. — Моя сестра живёт в соседней башне, но у неё гости в родовом поместье. Ты можешь занять её покои.

— А ты? — насторожилась я.

— Я буду в своих. Не бойся, Алиса, — усмехнулся он. — Я не тот, кто пользуется беспомощностью гостей.

— Я не боюсь, — соврала я. — Просто интересуюсь.

Он поднялся и жестом велел следовать за ним. Мы вышли из горницы, прошли по длинному коридору и поднялись по винтовой лестнице на второй этаж. Борислав открыл дверь в комнату, которая оказалась уютной и светлой — с кроватью под балдахином, резным туалетным столиком и большим окном, выходящим во двор.

— В шкафу — чистая рубаха. Моей сестры. Она тебе будет велика, но лучше, чем спать в одежде.

— Спасибо, — сказала я и добавила, помедлив: — Борислав.

Он кивнул и повернулся, чтобы уйти.

— Постой, — окликнула я. — Ты говорил, что у тебя есть мать и сёстры. Почему они не здесь?

— Мать в столице, у неё дела в Совете родов. Сёстры — с ней. Младший брат, Илья, в военной академии. Я один в тереме до конца осени.

— Не скучно?

— Привык. — Он помолчал. — Спокойной ночи, Алиса.

— Спокойной ночи.

Он закрыл дверь. Я слышала, как его шаги удаляются по коридору, а потом стихают. Я подошла к окну. Внизу, во дворе, горели факелы. В их свете я заметила, как что-то большое и тёмное движется в конюшне. Лошади? Или что-то другое?

Я отодвинулась от окна и всё-таки нашла в шкафу рубаху — белую, длинную, пахнущую лавандой. Переоделась, забралась под тяжёлое одеяло и выключила свечу, задув её одним длинным выдохом.

Во сне мне снова приснилась бабушка. Она сидела в саду, но сад был не тот, деревенский, а какой-то чужой, с серебряными яблоками на ветках.

— Нравится тебе здесь, Алиска? — спросила бабушка.

— Не знаю, — честно ответила я. — Страшно.

— Не бойся. Он тебя не обидит.

— Кто — он? Борислав?

Бабушка не ответила. Только улыбнулась и протянула мне яблоко. Я взяла его — и проснулась.

За окном уже светало. В комнату пробивался утренний свет — золотистый, мягкий, совсем не такой, как в Москве. Я села на кровати и поняла, что сжимаю в руке бабушкину брошь.

Я не помнила, когда взяла её. Перед сном она лежала в кармане джинсов, которые я бросила на стул. Но теперь брошь была у меня в руке. Изумруд горел зелёным огнём, и я чувствовала, как от него исходит тепло.

— Что ты такое? — прошептала я, глядя на брошь.

Но брошь молчала. Только светилась, как живая.

Я надела её на ворот рубахи — прямо на грудь — и вышла из комнаты.

Глава 4

Утро в мире боярина Борислава оказалось звонким.

Я вышла из комнаты, спустилась по винтовой лестнице и попала в длинную галерею с высокими стрельчатыми окнами. Солнце заливало деревянные полы золотыми прямоугольниками, и в каждом таком прямоугольнике плясали пылинки. За окнами шумел лес — я слышала птиц, треск веток и далёкий лай собак.

— Проснулась, гостюшка?

Голос раздался сбоку. Я обернулась и увидела женщину. Лет сорока, с русыми волосами, забранными в сложную косу на затылке. Одета она была в длинное льняное платье и передник. В руках — деревянный поднос с мисками и кувшином.

— Доброе утро, — сказала я.

— Доброе, доброе. — Женщина улыбнулась. — А я Глафира, ключница у боярина. Он наказал тебя накормить, напоить и проводить в сад, к нему. Ты завтракать будешь в горнице или на крыльце?

— На крыльце, — ответила я, потому что хотелось воздуха.

Глафира кивнула и быстрым шагом пошла вперёд. Я за ней.

Крыльцо оказалось просторной верандой с резными перилами и широкими лавками. Глафира поставила поднос на низкий столик и удалилась, оставив меня одну. Я села и принялась за завтрак — кашу на молоке с мёдом и орехами, ломоть свежеиспечённого хлеба с маслом, травяной чай, который пах мятой и чем-то похожим на ромашку. Вкусно. Очень.

Я ела и смотрела на двор. Днём он оказался ещё больше, чем ночью. В центре — колодец, справа — конюшня (теперь я видела, что оттуда высовываются лошадиные морды), слева — кузница, из которой доносился мерный звон металла. Люди в простой одежде сновали туда-сюда, но на меня никто не обращал внимания — или делал вид, что не обращает.

— Доброе утро.

Я подняла голову. На крыльце стоял Борислав. Он был в простой светлой рубахе с расстёгнутым воротом (я постаралась не смотреть на ключицы и не думать о том, как они выглядят), тёмных штанах и сапогах. Волосы он сегодня распустил — они падали на плечи гладкими светлыми волнами.

— Доброе, — ответила я, доедая кашу. — Хорошо у тебя тут.

— Это только утро. Днём будет суета. — Он присел на лавку рядом, но не близко, на расстоянии вытянутой руки. — Ты выспалась?

— Да. А ты?

— Я не сплю по ночам.

— Почему?

— Долг стражника. Портал нужно контролировать, даже когда он закрыт.

Я посмотрела на него с новым любопытством. Под глазами и правда залегли тени — лёгкие, почти незаметные, но если приглядеться, видно.

— Ты говорил, что хочешь показать мне свой мир, — напомнила я. — Покажешь?

— Покажу. Но сначала — уговор.

— Какой?

Он повернулся ко мне всем корпусом. Глаза его сегодня были не серебряными, а серыми — как грозовое небо перед дождём.

— Ты не будешь никому говорить, что ты из другого мира. Вообще никому. Даже Глафире, даже конюхам. Только я знаю правду, и так должно остаться.

— Хорошо, не буду.

— Если кто-то спросит, кто ты, говори — дальняя родственница из рода Гремячих, сирота, приехала погостить. Имя твоё не вызовет подозрений, у нас тоже есть имя Алиса.

— Удобно.

— Я старался. — Он усмехнулся. — И второе. Ты не будешь никуда ходить без меня. Мир опасен. Не все бояре доброжелательны, а смертных здесь не любят. Если кто-то узнает, что ты… не такая, как мы, тебе не поздоровится.

— Ты меня запугиваешь?

— Предупреждаю. — Он подал мне руку. — Вставай. Пойдём, я покажу тебе свои земли.

Я взяла его за руку и поднялась. Сегодня его ладонь снова была горячей, и я заметила, что он не убирает руку сразу — держит её в моей пару лишних секунд. Потом отпускает.

— Идём.

Мы спустились с крыльца, пересекли двор и вышли через калитку в поле. За оградой терема мир оказался ещё красивее. Золотистые колосья, которые я видела ночью, днём сияли так ярко, что глазам было больно. Поле уходило до самого горизонта, а за ним темнела полоса леса.

— Это не пшеница, — пояснил Борислав, видя мой взгляд. — Это яровой златник. Из него делают муку, она сладкая на вкус. Наши дети очень любят пироги с златником.

— Хочу попробовать.

— Попробуешь. — Он кивнул куда-то в сторону леса. — Дальше за полем — пастбища. Там пасутся наши туры.

— Туры?

— Дикие быки. Их почти не осталось в вашем мире, да?

— Да, вымерли, кажется. Давно.

— А у нас — есть. Мы их не едим, они священные. Но молоко дают — вкусное, жирное.

Мы шли медленно. Борислав рассказывал о своих землях — какие тут звери водятся, какие травы растут, какие реки текут. Он говорил спокойно, без пафоса, и я впервые заметила, что он умеет быть не только грозным и властным, но и… обычным.

— А ты женат? — спросила я вдруг.

Он резко замолчал. Повернулся ко мне с каменным лицом.

— Нет.

— Почему?

— Потому что не нашёл ту, кто достоин быть боярыней.

— Звучит пафосно.

— Это правда. В нашем мире женитьба — не только личное дело. Это союз родов. Если я женюсь не на той, мой род ослабнет.

— А любовь? — спросила я. — Она не важна?

Борислав посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах было что-то такое, от чего мне захотелось извиниться, хотя я не понимала, за что.

— Любовь — роскошь для бояр, — сказал он наконец. — Не для меня.

Мы вышли к реке. Она была широкая, спокойная, с водой цвета тёмного стекла. На другом берегу стояли какие-то строения — небольшие домики, крытые соломой, и большая круглая площадь с каменным столбом посредине.

— Это деревня Заречье, — сказал Борислав, показывая рукой. — Мои люди там живут. Две сотни душ.

— Ты — князь? — спросила я.

— Боярин. Но по силе и по землям я почти князь. У нас в Мире Драконов семь великих родов. Гремячие — третий по силе. Многие хотят породниться со мной, поэтому ко мне постоянно сватаются.

— И много сватов?

— Каждую осень. — Он поморщился, как от зубной боли. — Приезжают боярыни со всех концов. Пляшут, поют, пытаются очаровать. Я прячусь в тереме и не выхожу.

— Бедненький, — усмехнулась я. — Столько девушек хотят тебя, а ты прячешься.

Он посмотрел на меня и вдруг улыбнулся — широко, по-настоящему. Я даже замерла. Улыбка меняла его лицо полностью. Он переставал быть холодным и неприступным боярином и превращался в обычного мужчину — красивого, тёплого, почти уязвимого.

— Ты первая, кто надо мной смеётся, Алиса, — сказал он. — И мне это нравится.

Я почувствовала, что краснею. Быстро отвернулась и сделала вид, что разглядываю деревню на том берегу.

— Что там за столб? — спросила я, чтобы сменить тему.

— Место для казни, — ответил Борислав, и улыбка с его лица исчезла. — Шучу. Это Вечевой столб. Там собираются жители деревни, чтобы решать споры. Суд у нас справедливый — без взяток и обмана. Если кто виноват, наказываем по закону.

— А если ты виноват?

— Меня судит Совет родов. Я не выше закона.

Мы постояли у реки ещё немного. Ветер дул с воды, принося запахи тины и рыбы. Где-то вдалеке заржала лошадь, и ей ответила другая.

— Алиса, — сказал Борислав после долгого молчания. — Ты подумала о броши?

— Не спеши, — ответила я. — Я сказала: сначала покажешь мир, потом решу.

— Сколько тебе нужно времени?

— Не знаю. Неделю. Может, две.

— У меня нет двух недель. Портал разрушается с каждым днём.

— А у меня нет причин тебе доверять, — ответила я резко. — Ты появился из стены, напугал меня до полусмерти, затащил в чужой мир и теперь требуешь отдать семейную реликвию. Поставь себя на моё место. Я бы на твоём месте тоже не спешила.

Он замолчал. Сжал челюсти так, что желваки заходили под кожей. Но спорить не стал.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Неделя. Но не больше. Идём, я покажу тебе кузницу.

Мы развернулись и пошли обратно.

Глава 5

Кузница оказалась не просто мастерской, а целым миром, заключённым в камне и железе.

Мы подошли к ней через задний двор, где сушились на верёвках травы — я узнала мяту, зверобой и ещё что-то с мелкими синими цветочками, похожими на лён. Борислав сказал, что это «забыть-трава», она помогает от беспамятства и дурных снов. Я хмыкнула про себя — мне бы сейчас такую.

Здание кузницы было сложено из тёмного камня, который блестел на солнце, будто влажный. Крыша — высокая, из почерневшей от времени дранки, с широкой трубой, из которой валил густой серый дым. Дверь — железная, кованная, с ручкой в виде змеиной головы. Борислав толкнул её, и она открылась со скрежетом, будто жаловалась на свою судьбу.

Внутри стоял жар.

Не просто теплее, чем на улице, а настоящий пекло. Я сразу вспотела, хотя сняла свитер ещё во дворе и осталась в футболке. Воздух дрожал от температуры, пахло раскалённым металлом, углём и потом. В углу гудели мехи, их тянул за верёвку паренёк лет пятнадцати — весь чёрный от сажи, только глаза блестели.

— Кузнец у нас Милован, — сказал Борислав, перекрикивая грохот молота. — Лучший в этих землях. Он делает оружие, украшения, амулеты. Всё, что нужно для жизни и для войны.

— А можно посмотреть поближе? — спросила я, уже шагая к наковальне.

— Только не трогай ничего руками. Железо раскалённое — руку отнимешь.

Я кивнула и осторожно подошла.

Кузнец Милован оказался мужчиной под два метра ростом. Плечи — как шкаф, руки — толщиной с мою ногу. Борода у него была рыжая, с проседью, и такая густая, что я не видела рта — только нос и глаза. Но глаза были добрые, с лучиками морщин по углам. Он стоял у наковальни и держал клещами раскалённую полосу металла.

— Боярин! — рявкнул он, заметив Борислава. — А я тебе скоро меч закончу, как обещал. Осталось руны выбить.

— Покажи гостье, — кивнул Борислав.

Милован перевёл взгляд на меня. Я почувствовала себя мышкой, на которую смотрит кот. Но потом он усмехнулся — я увидела, как дрогнули усы.

— Гостья, значит. — Он поднял полосу металла выше. — Смотри, девка. Это не просто железо. Это булат, из горной руды, с добавлением серебра. Меч будет лёгкий, но крепкий. Врагам на удивление.

— И много у тебя врагов? — спросила я.

Милован замер. Потом расхохотался — так громко, что паренёк у мехов вздрогнул и дёрнул верёвку сильнее, чем надо. Меха взвыли, искры из горна полетели во все стороны.

— Смелая гостья! — пробасил Милован, вытирая пот со лба. — Боярин, где ты такую нашёл? В наших краях девки молчат, когда кузнец говорит.

— Дальняя родственница, — сухо ответил Борислав. — Из медвежьего угла. Там все такие.

Я подавила улыбку. Медвежий угол. Надо будет запомнить, если спросят ещё.

— А можешь показать, как ты работаешь? — попросила я, подходя ещё ближе. Теперь я чувствовала жар от горна на лице.

— Могу, — Милован крякнул и положил полосу обратно в горн. — Смотри.

Он начал работать. И это было завораживающе. Железо становилось белым от жара, потом он выхватывал его клещами, клал на наковальню и бил молотом — раз, два, три. Металл менял форму, вытягивался, гнулся. Милован что-то бормотал под нос — то ли заклинания, то ли молитвы, то ли просто ругательства.

— Раньше я делал только оружие, — сказал он, не отрываясь от работы. — Мечи, копья, стрелы. А теперь и украшения заказывают, и амулеты. Времена меняются, боярин?

— Времена не меняются, — ответил Борислав, наблюдая за ним со скрещенными руками. — Люди меняются.

— А я вот не меняюсь, — хмыкнул Милован. — Всё такой же старый пень. Ладно.

Он бросил готовую полосу в чан с водой. Вода зашипела, как змея, и поднялось облако пара. Я отшатнулась — пар обжёг щёки.

— Готово, — сказал Милован, вынимая из чана клинок. — Красавец, а?

Я посмотрела на меч. Он был длиной с мою руку, чуть изогнутый, с желобком посередине. На лезвии играли отсветы огня — переливались от красного до белого.

— Красиво, — сказала я искренне. — Я никогда не видела, как рождается оружие.

— Это не оружие рождается, — поправил меня Милован. — Это смерть рождается. Каждый меч убьёт человека когда-нибудь. Такая у него судьба.

Я сглотнула. От его слов стало холодно, несмотря на жар в кузнице.

— Не хочешь ли делать что-то другое? — спросила я. — Ну, например, горшки. Или подковы. Или… не знаю… лейки для цветов.

Милован замер. Посмотрел на меня, потом на Борислава, потом снова на меня.

— Чего? — переспросил он, будто ослышался.

— Горшки, — повторила я. — Глиняные, железные, не важно. Или, может быть, сковородки. Хорошую сковородку найти трудно, сами знаете. А в вашем мире, наверное, ещё труднее.

— Горшки, — протянул Милован, и его лицо начало краснеть. — Сковородки. Девка, ты смеёшься надо мной?

— Ни капли. Я серьёзно.

Кузнец медленно положил молот на наковальню. Выпрямился во весь свой огромный рост и посмотрел на меня сверху вниз.

— Я — кузнец рода Гремячих, — сказал он, и в его голосе зазвенела обида. — Мои мечи украшают стену в Великом Совете. Мои кинжалы стоят столько, сколько ты не заработаешь за всю жизнь. А ты мне предлагаешь горшки ковать?

— А что плохого в горшках? — не сдавалась я. — Без горшка кашу не сваришь. Без сковородки яичницу не пожаришь. Это тоже нужные вещи.

Милован открыл рот, чтобы ответить, но Борислав шагнул вперёд и положил руку ему на плечо.

— Не обращай внимания, — сказал он мягко. — Она из глухой деревни. Там горшки ценят больше, чем оружие.

— Я не из глухой деревни, — возмутилась я. — Я из…

— Алиса, — перебил Борислав, и его голос стал твёрдым, как тот самый булат. — Помолчи.

Я замолчала. Но Милован уже успокоился. Он даже усмехнулся, потрепал меня по плечу своей огромной ладонью (я чуть не присела от тяжести) и сказал:

— Ладно, девка. Как-нибудь скую тебе сковородку. Для смеха. Но запомни моё слово — на ней блины будут самыми вкусными в обоих мирах.

— Вот и договорились, — улыбнулась я.

Мы вышли из кузницы. На улице воздух показался мне ледяным после той жары. Я вдохнула полной грудью — пахло травой, конским навозом и ещё чем-то сладким, будто где-то цвели липы.

— Зря ты с ним так, — сказал Борислав, когда мы отошли подальше. — Милован уважаемый человек. Его обижать не стоило.

— Я не обижала, — ответила я. — Я просто спросила.

— В нашем мире так не спрашивают. Здесь у каждого своё место. Кузнец не должен ковать горшки, это ниже его достоинства.

— А я думала, что работа — это не про достоинство, а про пользу.

Борислав остановился и посмотрел на меня. Долго, пристально, так, что я снова почувствовала себя не в своей тарелке.

— Ты странная, Алиса, — сказал он наконец. — Я уже говорил это.

— А ты повторяешься.

— Потому что это правда.

Мы пошли дальше. Прошли мимо конюшни (я заглянула внутрь и увидела лошадей — огромных, статных, с глазами, которые смотрели на меня с умным любопытством), мимо амбара, из которого доносился запах зерна, мимо домика для челяди, где на лавке сидели две женщины и что-то шили.

— А куда мы сейчас? — спросила я.

— Я хочу показать тебе сад. Он старый, его ещё мой прадед сажал.

— У вас тут всё старое, — заметила я.

— Потому что мы храним память. В вашем мире вещи быстро исчезают, дома сносят, вещи выбрасывают. У нас — по-другому. Дом может стоять тысячу лет, если за ним следить.

Сад оказался за теремом, отделённый от двора невысокой каменной стеной. Мы прошли через калитку — и я ахнула.

Это был не сад. Это был рай.

Яблони, груши, сливы — все в цвету, хотя по моим меркам был уже конец сентября. Под ногами — мягкая трава с белыми и розовыми цветами. Посреди сада — фонтан, невысокий, из тёмного камня, с фигурой дракона наверху. Из пасти дракона била струя воды, падая в чашу с прозрачным звоном.

— Здесь хорошо, — сказала я, вдыхая запах яблоневого цвета.

— Здесь я прихожу, когда хочу побыть один, — ответил Борислав. — Никто, кроме меня, сюда не заходит. Даже мать.

— А меня позвал?

— Ты — гостья.

Он подошёл к фонтану, сел на край. Я села рядом, но оставила между нами расстояние.

— Расскажи ещё о своём мире, — попросила я. — Не о землях и полях, а о тебе. Каким ты был ребёнком?

Борислав уставился на воду. Долго молчал.

— Я был серьёзным, — сказал он наконец. — Слишком серьёзным. Отец умер, когда мне было десять. Я стал главой рода. Меня учили драться, править, быть сильным. Игры? У меня не было игр.

— А мать?

— Мать делала всё, чтобы я не чувствовал себя одиноким. Но она боялась, что если я вырасту мягким, род меня сожрёт. Поэтому она тоже была строгой.

— А сёстры?

— Сёстры меня любили. И жалели. Они прятали для меня сладости из кухни, когда я был на тренировках. — Он усмехнулся. — Я никогда не любил сладкое, но ради них ел.

— Ты хороший брат.

— Я стараюсь.

Мы замолчали. Ветер шевелил ветки яблонь, лепестки падали на траву, на мои волосы, на его плечи.

— А что насчёт любви? — спросила я тихо. — Ты говорил, что это роскошь. Но разве можно жить без любви?

Борислав повернулся ко мне. Его лицо было близко — слишком близко. Я видела каждую ресницу, каждую морщинку у глаз, родинку на скуле.

— Я не знаю, — сказал он честно. — Я никогда не пробовал.

Наши взгляды встретились. Я почувствовала, как моё сердце забилось быстрее. Воздух между нами стал плотным, почти осязаемым.

И в этот момент за нашей спиной раздался детский крик:

— Боярин! Боярин! Там приехали! Из рода Ветровых! Свататься!

Мальчишка, тот самый, которого я видела у мехов — только теперь он был не в саже, а в чистой рубашке — бежал к нам со всех ног, размахивая руками.

Борислав выругался. Коротко, зло, одним словом, которое я не поняла, но смысл уловила.

— Не вовремя, — процедил он. — Совсем не вовремя.

Он встал, отряхнул штаны и посмотрел на меня.

— Алиса, возвращайся в терем. Иди в горницу на втором этаже, ту, с окнами во двор. Сядь там и не выходи. Тихо.

— Почему я должна прятаться?

— Потому что если Ветровы увидят тебя, они решат, что я скрываю наречённую. И тогда они потребуют объяснений. А если узнают, что ты из другого мира, ты пропала.

— Хорошо, — сказала я, хотя внутри всё кипело. — Я посижу тихо. Но я хочу посмотреть.

— Из окна. — Он уже шагал к калитке. — Из окна смотри, но не высовывайся.

Я побежала в терем. Поднялась на второй этаж, нашла ту самую горницу с большими стрельчатыми окнами. Оттуда открывался вид на весь двор.

Я спряталась за тяжёлой портьерой — тёмно-зелёной, с вышитыми драконами — и стала смотреть.

Во двор въезжала карета.

Белая, с золотыми узорами, запряжённая шестёркой чёрных лошадей. Лошади фыркали и били копытами — им явно не нравилась дорога. За каретой ехали всадники — человек десять, в лёгких доспехах, с луками за спинами.

Из кареты первыми вышли двое слуг — они отворили дверцу и опустили маленькую лесенку. Потом вышла она.

Женщина лет пятидесяти, с высокой прической, в которую были вплетены жемчужные нити. Платье — тёмно-синее, бархатное, с длинными рукавами и горностаевой оторочкой. На каждом пальце — перстни. На шее — тяжёлое ожерелье из изумрудов.

Княгиня Ветрова.

За ней вышел молодой мужчина — её сын, как я поняла. Похож на мать — такой же острый подбородок, надменный взгляд, тонкие губы. Дорогая одежда, меч на поясе, волосы уложены в тугой пучок.

А третьей вышла девушка.

Она была младше меня — лет двадцать, не больше. Тёмные волосы лежали на плечах тяжёлой волной. Глаза — большие, карие, с длинными ресницами. Платье — простое, белое, с вышивкой васильков по подолу.

Девушка шла, опустив голову, и выглядела несчастной. Я видела это даже с расстояния. Плечи ссутулены, руки сжаты в кулаки, взгляд в землю. Её вели под руки две служанки, но она не смотрела на них — она смотрела себе под ноги, будто земля могла её спасти.

— Княгиня Ветрова, — громко произнесла женщина, когда Борислав вышел на крыльцо. — Со старшим сыном своим Владимиром и дочерью Милицей. Приехали по обычаю предков — свататься.

Борислав поклонился. Он снова стал тем холодным боярином, которого я увидела в первый раз в своей ванной. Спина прямая, лицо каменное, голос — ровный и безразличный.

— Рад гостям, — сказал он. — Проходите в терем. Глафира, накрой стол.

Княгиня Ветрова кивнула и, не глядя на дочь, прошла вперёд. Сын пошёл за ней. Девушка осталась стоять на месте, пока её не потянули служанки.

Я смотрела на неё. На то, как она поднимается по ступенькам крыльца, как переступает порог терема. И мне стало её жаль.

Не потому, что она попалась в нелюбимом браке. А потому, что она выглядела так, будто уже сдалась. Будто решила, что лучшее в её жизни осталось в прошлом.

— Бедная, — прошептала я.

Изумруд на броши нагрелся, будто соглашался.

Я отошла от окна, села на кровать и обхватила себя руками. Сердце колотилось. Я не понимала, почему мне так не по себе. Ну, приехали к нему свататься. Ну, девушка красивая. Ну, она несчастна.

Мне-то какое дело?

Я взяла брошь из кармана и сжала её в кулаке. Металл был горячим — почти обжигающим.

— Ба, — прошептала я. — Что ты со мной делаешь? Что это за место? Что за мужчина?

Изумруд блеснул в луче солнца, пробившемся сквозь щель в портьере.

И я вдруг поняла, что мне не всё равно.

Мне совсем не всё равно, кто на нём женится.

— Чёрт, — выдохнула я. — Чёрт, чёрт, чёрт.

Я легла на кровать, закрыла глаза и попыталась не думать о серебряных глазах, о горячих ладонях, о голосе, который произносил моё имя так, будто оно было заклинанием.

Не получилось.

Глава 6

Я пролежала на кровати, наверное, час. Может, два. Время в этом мире текло иначе — не как в Москве, где минуты щёлкали, как счётчик такси, а медленно, тягуче, будто мёд с ложки.

За окном шумели голоса. Я слышала женский смех (княгиня Ветрова, наверное, уже освоилась), мужские приветствия (Борислав отвечал односложно, холодно), звон посуды — Глафира накрывала стол. В какой-то момент кто-то заиграл на гуслях. Музыка была грустной, не свадебной.

Я встала с кровати, подошла к окну и осторожно выглянула из-за портьеры.

Внизу, во дворе, уже не было кареты и всадников. Их, видимо, проводили на конюшню. Зато на крыльце стояли трое — Борислав, княгиня и её сын Владимир. Они о чём-то говорили, но слов я не разбирала. Княгиня улыбалась — широко, по-деловому, как продавец, который хочет впарить вам подержанную машину по цене новой. Владимир стоял с каменным лицом, будто его привели на казнь.

А девушки — Милицы — нигде не было.

Я вышла из горницы и на цыпочках спустилась на первый этаж. В коридоре никого не было. Я прошла мимо большой столовой, откуда доносились голоса, и выскользнула через чёрный ход, который нашла случайно — за кухней, где пахло пирогами и свежевыпеченным хлебом.

Дверь выходила в небольшой внутренний дворик, заросший плющом. Там, на скамейке, спиной ко мне, сидела та самая девушка. Милица.

Она была одна.

Я замерла на секунду. Стоило ли подходить? Не моё дело. Я здесь вообще никто — чужая, из другого мира, с другим паспортом и другой жизнью.

Но ноги понесли меня вперёд раньше, чем голова успела подумать.

— Привет, — сказала я, садясь рядом с ней.

Милица вздрогнула. Повернула ко мне лицо — и я увидела, что глаза у неё красные. Она плакала. Недавно. Но слёзы уже вытерла.

— Ты кто? — спросила она. Голос тихий, с хрипотцой.

— Алиса. Я гостья боярина.

— Гостья? — Милица посмотрела на меня с сомнением. — Ты одета странно.

Я глянула на свою футболку с котом (я её надела утром, потому что в шкафу сестры Борислава ничего другого не нашла), джинсы и кроссовки. Да, со стороны это выглядело как костюм сумасшедшей.

— Я из далёких земель, — ответила я тем же прикрытием, что придумал Борислав. — Медвежий угол. Там все так ходят.

— Медвежий угол? — Милица чуть улыбнулась. — Не слышала о таком.

— И не надо. Глухомань. Леса, болота, медведи. Комары размером с воробья.

— Ты шутишь.

— Немного. — Я тоже улыбнулась. — А ты почему плачешь?

Милица отвернулась. Провела рукой по глазам, хотя слёз уже не было.

— Не плачу я.

— Врёшь. У тебя нос красный.

Она посмотрела на меня с удивлением. Наверное, не привыкла, чтобы кто-то так прямо с ней разговаривал. Девушки из боярских родов, наверное, изъясняются намёками и полувздохами. А я — из Челябинска. Там если есть проблема, её называют по имени.

— Не хочу замуж, — сказала Милица после долгого молчания. — Вот и всё.

— За Борислава?

Она кивнула.

— Он хороший. Сильный. Богатый. Мать говорит, что лучшей партии мне не найти. Но я его не люблю. И он меня не любит. И никогда не полюбит.

— Откуда ты знаешь?

— Он смотрит на меня как на мебель. Вежливо, но пусто. — Милица вздохнула. — Я хочу любви. Глупой, как в песнях. Чтобы сердце замирало, чтобы ладони потели, чтобы я не могла уснуть, думая о нём. А с боярином Бориславом… я буду спать спокойно. Всю жизнь. Спокойно и пусто.

Я молчала. Потому что она была права. Я видела, как Борислав смотрит на неё — мельком, когда они заходили в терем. Вежливо. Спокойно. Пусто.

Но я также помнила, как он смотрел на меня в саду. Когда лепестки яблонь падали на наши плечи. Когда он сказал «я никогда не пробовал любви».

— А что насчёт тебя? — спросила Милица, вытирая нос рукавом. — Ты замужем?

— Нет.

— Была?

— Была помолвлена. Он мне изменил.

Милица округлила глаза.

— Измена — это страшный грех. В нашем мире за это казнят.

— В нашем мире за это просто расстаются. — Я пожала плечами. — Больно, но не смертельно.

— Ты сильная, — сказала Милица с восхищением. — Я бы не пережила.

— Пережила бы. Все переживают.

Мы замолчали. В маленьком дворике пахло плющом и сырой землёй. Где-то на крыше ворковал голубь.

— Алиса, — Милица вдруг взяла меня за руку. Её пальцы были холодными и тонкими, как у птицы. — Помоги мне.

— Что? Как?

— Поговори с боярином. Ты — гостья, чужая. Тебе можно больше, чем мне. Скажи ему, чтобы он отказал. Чтобы он не брал меня в жёны.

— Я не могу…

— Можешь. Пожалуйста. Я не хочу умирать от тоски в золотой клетке.

Я смотрела в её карие глаза и понимала, что отказать не могу. Потому что я сама была на её месте. Не в золотой клетке, конечно, а в дешёвой двушке с Денисом, который променял меня на фитнес-тренершу с силиконовой грудью. Но чувство было то же. Беспомощность. Обида. Страх, что жизнь закончится, так и не начавшись.

— Хорошо, — сказала я. — Я поговорю с ним. Но ничего не обещаю.

— Спасибо! — Милица бросилась мне на шею. Она пахла ванилью и цветами. — Спасибо, Алиса. Ты добрая.

— Не добрая, а просто дура, — буркнула я, отстраняясь. — Ладно. Возвращайся к гостям, а то хватятся.

Милица кивнула, поправила платье и убежала в дом. Я осталась сидеть на скамейке, сжимая в кармане бабушкину брошь.

— Ну и зачем ты в это ввязалась? — спросила я себя.

Изумруд молчал. Только грел карман.

Вечером, когда солнце уже садилось и двор покрылся длинными тенями, я наконец нашла Борислава.

Он стоял у колодца один. Плащ он снял, рубаха была расстёгнута на две пуговицы, волосы растрепались. Он выглядел уставшим — не физически, а той глубокой усталостью, когда душа просит покоя.

— Долго тебя искать, — сказала я, подходя.

— Я не прятался, — ответил он, не оборачиваясь. — Я думал.

— О чём?

— О жизни.

Я встала рядом. Посмотрела на воду в колодце — она была тёмной, как зеркало, и отражала багровое небо.

— Ты женишься на ней? — спросила я прямо.

Борислав повернулся ко мне. В его глазах мелькнуло удивление — видимо, он не ожидал такого вопроса.

— Милица — хорошая девушка, — сказал он уклончиво.

— Я не спрашиваю, хорошая она или нет. Я спрашиваю, женишься ли ты на ней.

— Если княгиня Ветрова предложит хорошие условия, я должен согласиться. Ради рода.

— Должен? — переспросила я. — А сердце?

— Сердце, Алиса, не входит в брачные договоры. Ты же из вашего мира, вы там тоже не всегда женитесь по любви.

— Но часто стараются, — возразила я. — И потом, развод у нас есть.

— У нас развода нет. Брак — навсегда.

Я замолчала. Представила Милицу — молодую, красивую, полную надежд на любовь. Представила её в этом тереме, с этим мужчиной, который смотрит на неё как на мебель. И ей будет плохо. Не сразу — через год, через два. А потом она поймёт, что жизнь прошла, а счастья не было.

— Не женись на ней, — сказала я.

— Почему?

— Потому что она не хочет за тебя.

— А ты откуда знаешь?

— Я с ней говорила. Она плакала.

Борислав помрачнел. Он отвернулся, опёрся руками о край колодца и уставился в воду.

— Мне всё равно, хочет она или нет, — сказал он глухо. — Речь не о желании. Речь о долге.

— А мой долг перед своей бабушкой — сохранить её память. Но я же здесь. Я слушаю тебя, я смотрю на твой мир, я пытаюсь понять. — Я шагнула к нему ближе. — Почему ты не можешь попытаться понять её? Девушку, которую хотят выдать замуж насильно?

— Потому что я боярин.

— Боярин, боярин… — передразнила я. — Это слово как заклинание. Ты им прикрываешь всё, чего боишься.

Борислав резко обернулся. Глаза его сверкнули — в них появился огонь, который я уже видела в первый раз, когда он вышел из стены моей ванной.

— Чего это я боюсь, по-твоему? — спросил он тихо, но в голосе звенела угроза.

— Боишься, что если сделаешь хоть один шаг по своей воле, а не по долгу, то всё рухнет. Что ты окажешься слабым. Что твой род тебя не простит. — Я не отступила, хотя сердце колотилось как бешеное. — Боишься быть счастливым, потому что не знаешь, что с этим делать.

Он смотрел на меня. Долго. Так долго, что я начала считать удары сердца. Раз. Два. Три.

— Ты слишком много говоришь для смертной, — сказал он наконец.

— А ты слишком мало чувствуешь для живого человека.

Между нами повисла тишина. Где-то за садом кричала ночная птица. Ветер принёс запах дыма — кто-то развёл костёр в деревне.

— Что мне делать, Алиса? — спросил он, и его голос сорвался. Впервые я услышала в нём не силу, а слабость. Просьбу о помощи. — Я не могу отказать Ветровым. Это война. Я не могу жениться на Милице, потому что… — он запнулся.

— Потому что что?

— Потому что я не хочу.

Я смотрела на него. На его руки, сжимающие край колодца. На его лицо, которое в лунном свете казалось вырезанным из камня. На его глаза, которые сейчас были не серебряными, а просто серыми. Усталыми. Человеческими.

— Тогда найди причину, — сказала я. — Достойную причину, чтобы отказать. Чтобы и честь соблюсти, и войну избежать.

— Какую причину?

— Не знаю. Ты боярин, тебе виднее. — Я развернулась и пошла к терему. Но на пороге остановилась. — Борислав.

— Что?

— Милица просила передать. Она не ненавидит тебя. Она просто хочет сама выбирать свою судьбу. Может, в вашем мире это и не принято. Но может, стоило бы попробовать.

Я ушла, не дожидаясь ответа.

В своей комнате я долго не могла уснуть. Лежала на кровати, смотрела в потолок, где плясали тени от свечей, и думала.

О Милице. О Бориславе. О себе. О том, как одна случайная встреча в старой московской квартире перевернула всё.

Бабушкина брошь лежала на тумбочке. Изумруд тускло светился в темноте — ровно, спокойно, как маяк.

— Ты меня слышишь? — спросила я шёпотом.

Изумруд блеснул ярче.

— Что мне делать, ба? Помоги.

Но брошь молчала. Только светилась.

Я закрыла глаза и провалилась в сон.

Мне снилась бабушка. Она сидела на той же скамейке в саду, но сад был другим — не деревенским, а тем, из мира Борислава, с яблонями в цвету. Бабушка улыбалась и держала в руках ту самую брошь.

— Не бойся, Алиска, — сказала она. — Сердце подскажет.

— Что подскажет?

— То, что нужно.

Я проснулась оттого, что кто-то тихонько постучал в дверь.

— Войдите, — сказала я, садясь на кровати.

Дверь отворилась. На пороге стоял Борислав. В одной рубахе, босиком, с распущенными волосами. Он выглядел так, будто тоже не спал.

— Алиса, — сказал он. — Я придумал.

— Что?

— Причина.

Он вошёл в комнату и закрыл за собой дверь.

Глава 7

Борислав закрыл за собой дверь, и комнату словно сжало. Воздух стал гуще, тяжелее, будто перед грозой. Я сидела на кровати, натянув одеяло до подбородка, и смотрела на него. Он стоял у двери, прислонившись плечом к косяку, и молчал.

— Ну? — не выдержала я. — Какая причина?

— Ты, — сказал он.

Я замерла.

— Что — я?

— Ты будешь моей невестой.

На секунду мне показалось, что я ослышалась. Или что у меня от усталости начались галлюцинации. Я даже потрясла головой, как собака, которая вылезла из воды.

— Ты в своём уме? — спросила я.

— Абсолютно. — Борислав отошёл от двери и сделал шаг ко мне. — Подумай. Ветровым нужен сильный союз. Если я откажу просто так, они обидятся. Если я скажу, что у меня уже есть невеста, они не смогут ничего предъявить. Это древний обычай — невесту боярина не сватают, не трогают, не обсуждают.

— И ты хочешь сказать им, что я — твоя невеста?

— Да.

— Это безумие!

— Это единственный способ. — Он сел на стул, стоявший у туалетного столика, и посмотрел на меня. В его глазах не было насмешки. Только усталая решимость. — Алиса, я думал об этом всю ночь. У меня нет других вариантов. Если я женюсь на Милице, я обреку её на несчастную жизнь. Если откажу — навлеку гнев Ветровых на свой род. Если ты согласишься побыть моей невестой хотя бы месяц, я выиграю время. Ветровые уедут. А потом… потом мы что-нибудь придумаем.

— Что значит «потом мы что-нибудь придумаем»? — Я встала с кровати. Одеяло упало на пол, но мне было не до того. — Ты предлагаешь мне врать? Всем? Твоей матери? Твоим сёстрам? Всему миру?

— Только Ветровым. И моей матери — она в столице, её нет здесь. Мы скажем, что ты издалека, что помолвка тайная, что обручальные браслеты уже готовы, но их нужно подождать.

— Обручальные браслеты?

— В нашем мире невесты носят не кольца, а браслеты. Золотые, с родовыми камнями. — Он вздохнул. — Это мелочи. Главное — согласие.

Я стояла посреди комнаты босиком, в длинной рубахе сестры Борислава, с растрёпанными волосами и чувствовала себя полной дурой. Потому что в голове у меня крутилось сразу сто мыслей, и ни одна не была разумной.

Первая: это авантюра чистой воды. Вторая: я ничего не знаю об этом мире, о его обычаях, о том, как вести себя «невесте боярина». Третья: а что, если это ловушка? Что, если он просто хочет получить брошь, а потом вышвырнет меня обратно в Москву, использовав по полной?

Но была и четвёртая мысль. Тихая, постыдная, которую я пыталась заглушить.

Он пришёл ко мне. Ночью. В одной рубахе. И попросил меня стать его невестой.

Даже если понарошку.

— Сколько это продлится? — спросила я, скрещивая руки на груди.

— Месяц. Может, два. Пока Ветровы не найдут другую партию для Милицы. Или пока я не решу вопрос с порталом.

— А брошь?

— Брошь останется у тебя. До конца нашего уговора.

Я посмотрела на тумбочку. Бабушкина брошь лежала на деревянной поверхности и тускло мерцала в свете свечей. Изумруд, казалось, смотрел на меня.

— А если я откажусь? — спросила я.

— Тогда завтра утром я отвезу тебя обратно в твою квартиру. Портал закроется через неделю — и навсегда. Ты никогда не узнаешь, чем всё закончилось. А я женюсь на Милице и буду жить с ней до конца своих дней.

— Это шантаж.

— Это правда.

Он не врал. Я видела это по его глазам. Он действительно поставил себя в положение, когда выбора почти не осталось.

— У меня есть условия, — сказала я.

— Какие?

— Первое: я не сплю с тобой. Никаких «невестных обязанностей», понял? Я не буду лезть к тебе в постель, и ты не будешь лезть ко мне.

Он усмехнулся — впервые за весь разговор.

— Договорились. В моём мире невесту не трогают до свадьбы. Иначе брак считают недействительным.

— О, у вас даже так? — удивилась я. — Прогрессивно.

— Не прогрессивно, а строго. У нас верность — закон.

— Хорошо. Второе: ты помогаешь мне изучить ваш мир. Обычаи, язык, манеры. Чтобы я не опозорилась перед этими… Ветровыми.

— Разумно. Я сам тебя всему научу.

— Третье: если я в любой момент захочу уйти — я ухожу. Без вопросов, без уговоров, без «останься ещё на денёк». Портал открывается, и я в Москве.

Борислав помедлил. Его челюсти сжались — я видела, как заходили желваки.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Если ты захочешь уйти, я тебя не остановлю.

— Четвёртое: ты больше никогда не называешь меня «смертной».

Он удивился.

— Почему?

— Потому что у меня есть имя. И потому что я не «смертная». Я женщина. Которая, между прочим, только что согласилась спасти твою задницу.

Борислав смотрел на меня. Долго. Потом вдруг рассмеялся — громко, раскатисто, так, что свечи на столе задрожали.

— Ты необыкновенная, Алиса, — сказал он, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Ты единственная, кто говорит со мной как с равным. И мне это… нравится.

Я почувствовала, что краснею. Быстро отвернулась, подняла одеяло с пола и накинула на плечи.

— Ладно, — сказала я в стену. — Уговорил. Я согласна. Но если ты меня обманешь, я найду способ тебя уничтожить. Даже если для этого придётся привезти сюда свою маму.

— Твоя мама страшнее бояр?

— Моя мама работает в налоговой. Она кого хочешь уничтожит, не напрягаясь.

Борислав снова усмехнулся. Потом встал, подошёл ко мне и протянул руку.

— Ударим по рукам? — спросил он.

— В моём мире пожимают руки.

— В моём — ударяют. Это закрепляет договор на крови.

— На крови? — я побледнела.

— Образно. — Он улыбнулся. — Не бойся.

Я ударила по его ладони. Звук получился громким — хлопок разнёсся по комнате. На секунду мне показалось, что между нами проскочила искра.

Борислав убрал руку и отошёл.

— Завтра утром я представлю тебя Ветровым как свою невесту, — сказал он. — Постарайся выглядеть… убедительно.

— Что значит «убедительно»?

— Будь собой. — Он направился к двери. — Спокойной ночи, Алиса.

— Спокойной ночи, боярин.

Он обернулся.

— Зови меня Борислав. Без титулов.

— Тогда и ты зови меня просто Алисой. Без «смертной».

— Договорились.

Он вышел, тихо закрыв за собой дверь. Я осталась одна.

Свечи догорали. Где-то за окном ухала сова. Я стояла посреди комнаты и пыталась осознать, что только что произошло.

Я, Алиса Иванова, HR-менеджер из Челябинска, только что согласилась стать фальшивой невестой боярина из параллельного мира, который может превращаться в дракона.

— Бабушка, ты там смеёшься? — прошептала я, глядя на брошь.

Изумруд блеснул.

— Да, конечно, смеёшься, — вздохнула я. — Я бы тоже на твоём месте смеялась.

Я легла в кровать, укрылась одеялом и закрыла глаза. Сон не шёл. Я думала о Бориславе. О том, как он смотрел на меня. Как смеялся. Как сказал «мне это нравится».

— Только не влюбись, — приказала я себе. — Это игра. Ты нужна ему для дела. Как только портал закроется, он выбросит тебя из головы.

Но сердце стучало быстрее, чем нужно.

Я заснула только под утро.

И мне снова приснилась бабушка. Она стояла в цветущем саду и держала в руках яблоко — золотое, как солнце.

— Вкусное? — спросила она.

— Не знаю, — ответила я. — Я не пробовала.

— Попробуй, Алиска. Жизнь короткая, чтобы бояться.

Я взяла яблоко и надкусила. Оно оказалось сладким.

Проснулась я от того, что кто-то тряс меня за плечо.

— Вставай, лежебока, — раздался голос Глафиры. — Уже солнце высоко. Боярин велел тебя одеть и причесать. Сегодня важный день.

Я села на кровати. Глафира стояла рядом, держа в руках нечто невообразимое — платье из серебристой парчи, расшитое жемчугом и серебряными нитями.

— Это мне? — спросила я, протирая глаза.

— Тебе. Боярин сказал, что ты — его невеста. — Глафира говорила спокойно, будто я каждое утро надевала такие платья. — А невеста боярина должна выглядеть достойно.

Я вздохнула и полезла из кровати.

— Ладно, — сказала я. — Давай своё платье. Но если я в нём упаду, виноват будешь ты.

Глафира улыбнулась.

— Не упадёшь, я тебя подстрахую.

Надевание платья заняло полчаса. Сначала рубаха нижняя — тонкая, шёлковая, с длинными рукавами. Потом сарафан — тяжёлый, парчовый, который застёгивался на спине на множество мелких пуговиц. Потом пояс — широкий, кожаный, с серебряной пряжкой в виде дракона. И наконец — головной убор. Не кокошник, который я видела в фильмах, а что-то вроде повязки, расшитой жемчугом, с тонкой вуалью, падающей на спину.

— Теперь ты настоящая боярышня, — сказала Глафира, отходя на шаг и оглядывая меня. — Красота!

Я посмотрела в маленькое зеркало, которое Глафира держала в руках. Оттуда на меня смотрела незнакомка. Высокая, стройная, в серебристом платье, с волосами, уложенными в сложную причёску. И только глаза остались моими — серыми, настороженными.

— Я похожа на невесту? — спросила я.

— Ты похожа на боярыню, — ответила Глафира. — Иди, не заставляй ждать.

Я вышла из комнаты и спустилась по лестнице. Сердце колотилось где-то в горле. Я понятия не имела, как вести себя с Ветровыми. Что говорить? Как кланяться? Может, нужно целовать перстни?

Но когда я вошла в большую столовую, где уже сидели за столом княгиня Ветрова, Владимир и Милица, страх куда-то исчез.

Потому что Борислав стоял рядом со мной. И он смотрел на меня так, будто я была самым ценным сокровищем в его жизни.

— Позвольте представить, — сказал он, беря меня за руку. — Моя невеста. Алиса из рода Гремячих.

Мир замер на секунду.

Княгиня Ветрова прищурилась. Владимир уставился на меня с неприкрытым любопытством. Милица — с удивлением и какой-то надеждой.

А я улыбнулась своей лучшей улыбкой — той, которую использовала на собеседованиях, когда хотела произвести впечатление.

— Очень приятно познакомиться, — сказала я.

И добавила про себя: «Ну, Алиса, спектакль начался. Не подведи».

Глава 8

Княгиня Ветрова оказалась женщиной с лицом, которое невозможно было прочитать. Оно напоминало мне маску — дорогую, искусно сделанную, но всё же маску. На фарфоровой коже ни морщинки, хотя ей явно было за пятьдесят. Глаза — тёмные, глубоко посаженные, с пристальным взглядом рентгена. Волосы уложены в сложную конструкцию, в которую вплетены жемчужные нити и маленькие изумруды — явно не простые, а магические, потому что они светились изнутри.

Она сидела во главе стола. Не на лавке, как все, а на резном деревянном кресле с высокой спинкой, обитой бархатом. Перед ней стояли отдельные приборы — золотая тарелка, хрустальный кубок, серебряные ложки. Всё остальное общество — Владимир, Милица, двое молчаливых бояр из свиты — разместились на лавках, как простые смертные.

— Невеста, говоришь, — произнесла княгиня, и её голос был сладким, как патока, но с добавлением яда. — Что-то я не слышала о помолвке боярина Борислава. Роды обычно оповещают друг друга о таких событиях загодя. Обычай, знаешь ли.

Она посмотрела на меня. Я чувствовала, как её взгляд сканирует каждую деталь — моё серебристое платье (не такое богатое, как у неё, но достойное), мои волосы (Глафира постаралась на славу, уложив их в тугую косу, обернутую вокруг головы), мои руки (без колец и браслетов, что для здешней невесты было странно).

— Обычай обычаем, а сердце сердцем, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Никакой дрожи. Я HR-менеджер, я проходила собеседования с топ-менеджерами, которые смотрели на меня так же. — Мы с Бориславом решили не спешить с объявлениями. Хотели убедиться в своих чувствах.

— В чувствах? — Княгиня приподняла одну бровь. Это было целое искусство — бровь поднялась ровно на миллиметр, не больше, но смысла в этом жесте было больше, чем в длинной речи. — Бояре, знаешь ли, не руководствуются чувствами, когда речь идёт о браке. Ах да, ты же из глухой провинции. Прости, забыла.

Я почувствовала укол. Она нарочно меня задирала. Проверяла на прочность.

— У нас в Медвежьем углу, — сказала я, не моргнув глазом, — чувствами руководствуются все. Даже бояре. Потому что если боярин не любит свою боярыню, то и род его не будет крепким. Так у нас говорят.

Борислав, стоящий рядом, чуть сжал мою руку. Я не поняла — одобряет он или предупреждает. Но отступать было поздно.

— У вас в Медвежьем углу, — повторила княгиня, и её губы тронула лёгкая усмешка. — Интересно, где находится этот Медвежий угол? Я за свою жизнь объехала все семь великих княжеств, но о таком месте не слышала.

Вот это был опасный момент. Я посмотрела на Борислава — он стоял с каменным лицом, но я заметила, как его пальцы чуть дрогнули. Он не знал, что ответить.

Я решила рискнуть.

— Это на границе с Дикими Землями, — сказала я. — Там, где кончаются карты. Наши земли не наносят на карты, потому что… — я сделала паузу, — потому что мы этого не хотим.

Милица, сидевшая напротив, подняла на меня глаза. В них мелькнуло уважение. Владимир, сын княгини, наоборот, нахмурился — ему явно не понравилось, что какая-то девушка из глуши смеет так разговаривать с его матерью.

— Дикие Земли, — протянула княгиня. — Опасные места. Говорят, там до сих пор живут древние чудовища. И как же ты, такая юная и хрупкая, выжила среди них?

— Чудовища нас не трогают, — ответила я, глядя ей прямо в глаза. — Мы с ними договорились.

Тишина повисла над столом. Я чувствовала, что перегнула палку, но отступать было поздно. Княгиня смотрела на меня с любопытством, смешанным с чем-то ещё — может быть, с уважением, может быть, с подозрением.

— Борислав, — сказала она, переводя взгляд на него. — Ты нашёл себе интересную невесту. С характером.

— Моя невеста, — ответил Борислав, и его голос прозвучал твёрдо, как удар меча о наковальню, — моя невеста именно такая, какая мне нужна.

Он отпустил мою руку и жестом пригласил всех к столу. Мы сели. Я оказалась рядом с Бориславом, напротив Милицы. Княгиня — во главе, по правую руку от неё Владимир, по левую — молчаливый боярин с длинной седой бородой.

— Расскажи о себе, Алиса, — попросила княгиня, когда Глафира разлила по кубкам тёмно-красное вино. — Откуда твой род? Кто твой отец? Кто мать? Есть ли у тебя приданое?

Вопросы сыпались, как горох. Я чувствовала, что каждое моё слово будет проверено и перепроверено.

— Мой род, — начала я, лихорадочно вспоминая всё, что Борислав рассказал мне накануне (мы успели только самую малость, потому что ночь была короткой, а дел много). — Мой род — дальняя ветвь Гремячих. Мы отделились много веков назад, когда наши предки ушли на юго-восток, к Диким Землям. Отца моего звали Данила, он погиб, когда я была маленькой, защищая наши земли от… — я запнулась, — от чужаков.

— От кого? — спросил Владимир, подавшись вперёд.

— От тех, кто не должен был переходить границу, — ответила я туманно. — Мать моя умерла от болезни, когда мне было пятнадцать. С тех пор я живу одна. Приданого у меня нет, кроме родовой броши, которую вы, возможно, видели.

Я коснулась броши, которая висела у меня на груди поверх платья. Глафира настояла, чтобы я надела её — как знак рода.

Княгиня посмотрела на брошь. Её глаза на секунду задержались на изумруде, и я заметила, как она побледнела. Совсем чуть-чуть, на полтона. Но я заметила.

— Красивая брошь, — сказала она. — Старинная.

— Да, — кивнула я. — Ей больше пятисот лет.

— Откуда ты знаешь?

— Мне сказали.

Княгиня хотела спросить ещё что-то, но в этот момент Борислав поднял свой кубок и произнёс тост:

— За гостей! За то, чтобы переговоры наши были мирными, а договоры — честными!

Все подняли кубки. Я тоже — и отпила глоток. Вино оказалось сладким, с привкусом мёда и каких-то пряностей. Оно быстро ударило в голову — видимо, в этом мире алкоголь был крепче, чем в моём.

За столом завязался разговор. Княгиня обсуждала с Бориславом какие-то торговые дела — поставки зерна, леса, шкур. Владимир молча ел, поглядывая то на меня, то на Милицу. Милица сидела тихо, как мышь, и только иногда бросала на меня благодарные взгляды.

Я поняла, что выиграла первый раунд. Но игра только начиналась.

После завтрака княгиня Ветрова объявила, что хочет прогуляться по саду. Борислав предложил составить ей компанию, и они ушли вдвоём, оставив меня, Владимира и Милицу в столовой.

— Можно тебя на слово? — спросил Владимир, подходя ко мне.

Я напряглась. Владимир был высоким, плечистым, с тяжёлой челюстью и маленькими, глубоко посаженными глазами. Он походил на мать — такая же маска на лице, такой же холодный взгляд.

— Можно, — ответила я.

Он взял меня под локоть и отвёл в угол столовой, подальше от Милицы, которая делала вид, что рассматривает гобелен на стене.

— Ты не его невеста, — сказал он тихо, но твёрдо.

У меня ёкнуло сердце.

— С чего ты взял?

— Я видел, как вы смотрите друг на друга. Как чужие. Борислав смотрит на тебя с уважением, но не с нежностью. А ты на него — как на работодателя.

Вот чёрт. Этот тип оказался наблюдательным.

— Мы просто не привыкли выставлять чувства напоказ, — сказала я. — В Медвежьем углу так принято.

— В Медвежьем углу, — усмехнулся Владимир. — Ты бы придумала что-то получше. Я знаю все земли на карте. Нет никакого Медвежьего угла.

— Карты врут.

— Люди тоже.

Он смотрел на меня в упор. Я не отводила взгляда — знала, что если опущу глаза, он поймёт, что я вру.

— Зачем тебе это? — спросила я. — Зачем ты меня раскушиваешь? Твоя мать хочет выдать Милицу за Борислава. Если я не невеста, значит, у неё есть шанс. Ты хочешь ей помочь?

— Я хочу понять, что здесь происходит, — ответил Владимир. — Борислав Гремячий — не дурак. Он не стал бы привозить подставную невесту без причины. Значит, причина есть. И я хочу её узнать.

— А если я не скажу?

— Тогда я скажу матери. И она разберётся с тобой сама. Поверь, ты не захочешь с ней разбираться. Она умнее и жестче, чем кажется.

Я поверила. Княгиня Ветрова пугала меня больше, чем любой боярин с мечом. Потому что с мечом я знала, что делать — бежать. А против хитрой женщины с острым умом у меня не было оружия.

— Хорошо, — сказала я, приняв решение. — Я скажу тебе правду. Но не здесь. Не сейчас. Приходи сегодня ночью во внутренний дворик, где скамейка. Я расскажу всё. Но ты никому не говоришь, понял?

— Договорились, — кивнул Владимир и отошёл.

Я выдохнула. Сердце колотилось как бешеное. Что я наделала? Зачем я согласилась на встречу? Что я ему скажу? Правду? Он же не поверит. Или поверит, и тогда всё рухнет — портал, невеста, Борислав, его род, моя безопасность.

— Алиса, — раздался голос Милицы. Я подняла голову. Девушка стояла рядом и смотрела на меня с беспокойством. — Что сказал тебе брат?

— Ничего важного, — ответила я. — Спрашивал, откуда я родом.

— Не верю ему, — сказала Милица. — Он хитрый. Мать в него эту черту вложила. Будь с ним осторожна.

— Буду.

Я вышла из столовой и направилась в сад. Нужно было найти Борислава и предупредить его о ночной встрече. Но когда я вышла на крыльцо, я увидела, что княгиня и Борислав стоят у колодца и о чём-то говорят. Княгиня улыбалась. Борислав был серьёзен.

Я не стала подходить. Вместо этого я пошла в свою комнату, села на кровать и уставилась в стену.

— Бабушка, — прошептала я, — ну почему ты не сказала мне, что брошь принесёт столько проблем?

Изумруд блеснул. Я погладила его пальцем.

Вечером, когда солнце село и двор погрузился в синие сумерки, я выскользнула из терема через чёрный ход. Внутренний дворик был пуст. Только скамейка, увитая плющом, и луна, которая только начинала подниматься над крышей.

Владимир пришёл ровно в полночь. Я сидела на скамейке, закутавшись в шерстяной платок, который оставила Глафира.

— Ты пришла, — сказал он, садясь рядом. — Я думал, струсишь.

— Я не трусиха, — ответила я. — Но то, что я тебе расскажу, ты никому не повторишь. Поклянись.

— Чем?

— Своим родом. Своей честью. Своей жизнью.

Владимир помолчал. Потом кивнул.

— Клянусь.

Я глубоко вздохнула.

— Я не из этого мира, — сказала я. — Я из другого. Из мира людей. Там нет магии, нет драконов, нет бояр. Есть только технологии, поезда, самолёты и интернет. Я пришла через портал, который находится в ванной комнате моей квартиры в Москве.

Владимир смотрел на меня. Не смеялся. Не перебивал. Просто смотрел.

— Борислав — страж этого портала, — продолжала я. — Если портал откроется полностью, два мира столкнутся. Начнётся катастрофа. Чтобы закрыть портал, нужно вернуть родовую печать Гремячих. Это брошь, которая у меня. Но я не могу её отдать, потому что она — память о моей бабушке. Поэтому мы заключили сделку. Я изображаю его невесту, а он показывает мне свой мир. Когда я буду готова, я отдам брошь. Или не отдам.

Владимир молчал долго. Так долго, что я уже начала бояться.

— Ты правда из другого мира? — спросил он наконец.

— Правда.

— Покажи что-нибудь. Доказательство.

Я задумалась. Что я могу показать? Телефон? Он разрядился в первый же день, а зарядки в этом мире не было. Зажигалку? Я не курю. Фотографию?

Я полезла в карман платья (Глафира предусмотрительно пришила карманы, хотя в боярских платьях их обычно не делают). Нашла там монетку — обычную российскую десятирублёвку, которую я сунула на удачу.

— Вот, — сказала я, протягивая монету. — Это деньги моего мира. На ней — герб моей страны. Двуглавый орёл.

Владимир взял монету, повертел в руках. Потом поднёс к глазам, рассмотрел орла.

— Странная монета, — сказал он. — Не золотая, не серебряная. Металл незнакомый.

— Она железная, с покрытием из никеля, — ответила я. — Недорогая. На неё можно купить буханку хлеба.

— В твоём мире хлеб стоит железных монет?

— И это ещё дёшево.

Владимир положил монету в карман своего кафтана.

— Я оставлю это себе, — сказал он. — Как доказательство. Если ты врёшь, я найду способ это проверить. Если нет… — он помолчал, — если нет, то я не знаю, что делать.

— Можешь ничего не делать, — сказала я. — Просто молчи. Оставь нас с Бориславом в покое. Забери Милицу и уезжайте. Найдите ей другого жениха.

— Мать не согласится.

— Уговори её.

— Она меня не слушает.

— Тогда солги. Скажи, что у Борислава уже есть невеста, и она сильнее, богаче и знатнее, чем Ветровы. Что вам здесь нечего ловить.

Владимир посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Ты опасная женщина, Алиса из другого мира, — сказал он. — Борислав не знает, во что ввязался.

— Знает, — ответила я. — Именно поэтому он меня и позвал.

Мы разошлись. Я вернулась в терем, поднялась к себе и долго не могла уснуть.

На рассвете в дверь постучали.

— Войдите, — сказала я.

Вошел Борислав. Он был уже одет, при оружии, с усталым, но спокойным лицом.

— Ветровые уезжают, — сказал он. — Сегодня утром.

— Почему?

— Княгиня сказала, что у неё появились срочные дела в столице. Она была бледна. Владимир выглядел задумчивым. Милица — счастливой.

Я промолчала. Не стала рассказывать про ночной разговор. Пусть это останется моим секретом.

— Что будем делать теперь? — спросила я.

— Теперь, — сказал Борислав, — я покажу тебе свой мир. По-настоящему. Без сватов и княгинь.

— А портал?

— Портал подождёт. У нас есть неделя.

Он протянул мне руку.

— Идём, Алиса. Ты хотела увидеть дракона? Ты увидишь.

Я взяла его за руку.

— Только без полётов, — попросила я. — У меня от них голова кружится.

— Не могу обещать, — усмехнулся он.

И мы вышли в утро нового мира.

Глава 9

Утро после отъезда Ветровых было похоже на выдох после долгого задержания дыхания.

Я стояла на крыльце терема и смотрела, как карета княгини скрывается за поворотом дороги. Белые лошади, золотые узоры, всадники с луками — всё это исчезло в утреннем тумане, оставив после себя только колею в грязи и чувство лёгкого опустошения.

— Уехали, — сказала я, обращаясь скорее к себе, чем к Бориславу, который стоял рядом, опершись плечом о резной столб.

— Уехали, — подтвердил он. — Но вернутся. Княгиня Ветрова не из тех, кто сдаётся после первого отказа. Она будет искать другой способ породниться с нашим родом.

— Другой способ? — я повернулась к нему. — Что, у тебя есть ещё неженатые братья?

— Илья, младший. Ему только двадцать. Она может попытаться сосватать Милицу за него.

— А Илья согласится?

Борислав усмехнулся.

— Илья согласится на что угодно, если ему хорошо заплатят. Он у меня прагматик.

Я хотела спросить, а сам Борислав — прагматик или романтик, но передумала. Не потому, что боялась ответа, а потому, что не хотела показывать, что мне это интересно. А мне было интересно. Очень.

— Ты обещал показать мне свой мир, — напомнила я, меняя тему. — Не сватов, не княгинь. А настоящий мир. Земли, людей, обычаи.

— Обещал, — кивнул Борислав. — И покажу. Но сначала ты должна кое-что сделать.

— Что именно?

— Снять это.

Он указал на моё платье — серебристое, парчовое, с длинными рукавами и тяжёлым подолом. Красивое, но неудобное. Я в нём чувствовала себя ряженой.

— С радостью, — сказала я. — Но в чём я буду ходить? Джинсы и футболку я уже носила, у вас это выглядит странно.

— Глафира приготовила тебе дорожное платье. Льняное, простое, не стесняет движений. И сапоги. Ты умеешь ездить верхом?

— Нет.

— Научишься. — Он сказал это так буднично, будто учить взрослого человека ездить на лошади было проще, чем сварить яйцо. — Не волнуйся, я дам тебе самую смирную кобылу.

— Смирную?

— Её зовут Буря. Она старая, мудрая и спит на ходу.

— Ты называешь смирную лошадь Буря?

— У нас чувство юмора, — усмехнулся Борислав.

Я переоделась в льняное платье — оно оказалось неожиданно удобным: длиной чуть ниже колена, с широкими рукавами, подпоясанное тонким кожаным ремешком. Сапоги — мягкие, из тёмной кожи, на плоской подошве — сидели как влитые. Глафира ещё дала мне тёплый плащ из грубой шерсти («На вершинах холодно, боярышня») и небольшую сумку через плечо («Для гостинцев»).

Когда я вышла во двор, Борислав уже ждал меня у конюшни. На нём была простая одежда — тёмная рубаха, кожаный жилет, широкие штаны, заправленные в сапоги. Волосы он сегодня заплёл в одну толстую косу, перевязанную кожаным шнурком. Без плаща, без оружия, без боярских регалий он выглядел моложе. И опаснее. Почему-то опаснее.

— Буря готова, — сказал он, указывая на крупную гнедую кобылу, которая стояла у коновязи и дремала, опустив голову. — Знакомься.

Я подошла к лошади. Буря открыла один глаз, посмотрела на меня, вздохнула и снова закрыла. Это было похоже на одобрение.

— Приятно познакомиться, — сказала я, погладив её по теплой морде. — Не брыкайся, хорошо? Я тоже не умею брыкаться.

— Садись, — скомандовал Борислав и подсадил меня в седло прежде, чем я успела испугаться.

Он сделал это легко — подхватил под локоть, приподнял, и вот я уже сижу на лошади, вцепившись в луку седла мёртвой хваткой.

— Дыши, — сказал он. — Буря не укусит.

— Я не боюсь, что укусит, — ответила я сквозь зубы. — Я боюсь, что упаду.

— Не упадёшь. Я рядом.

Он вскочил на своего коня — высокого чёрного жеребца с белой звездой во лбу — и поехал вперёд, не оборачиваясь. Буря, вздохнув (мне показалось, что она вздохнула — так громко и обречённо), поплелась за ним.

Мы выехали со двора, пересекли поле с золотистыми колосьями и углубились в лес.

Лес в этом мире был не похож на наш. Деревья здесь были выше — намного выше, чем сосны в Подмосковье. Их стволы уходили вверх на сотни метров, а кроны смыкались так плотно, что солнечный свет пробивался только редкими, дрожащими пятнами. Воздух пах смолой, мхом и чем-то сладковатым — я не могла определить, чем именно, но аромат кружил голову.

— Это заповедный лес, — сказал Борислав, когда мы въехали в тень. — Здесь живут древние духи. Их нельзя тревожить, поэтому мы едем молча.

— Молча? — переспросила я. — Я не умею молчать долго.

— Научишься.

Он оказался прав. Уже через десять минут я поняла, почему здесь нельзя шуметь. Тишина в этом лесу была не просто отсутствием звуков — она была живой, плотной, почти осязаемой. Она давила на уши, заставляла сердце биться медленнее, а дыхание — становиться глубже.

Я прикрыла глаза и просто слушала. Хруст веток под копытами лошадей. Шёпот листьев над головой. Где-то далеко капала вода — кап, кап, кап. И тишина. Глубокая, древняя, полная тайн.

Мы ехали около часа. Буря шла ровно, не спотыкаясь, не капризничая. Я постепенно привыкла к седлу и даже начала получать удовольствие от мерного покачивания.

Лес кончился внезапно — как будто кто-то отрезал его ножом. Мы выехали на высокий берег реки, и у меня перехватило дыхание.

Внизу, в долине, лежал город.

Не похожий ни на один город, который я видела в своей жизни. Белые каменные дома с красными черепичными крышами теснились вдоль узких улочек, которые вились, как змеи. В центре возвышался кремль — высокие стены из тёмного камня, пять башен с золотыми куполами, а над ними — огромный шпиль, увенчанный фигурой дракона, расправившего крылья.

— Это мой город, — сказал Борислав, и в его голосе снова прозвучала гордость. — Столица нашего рода. Называется Гремячье.

— Гремячье, — повторила я. — Красивое имя.

— Город тоже красивый. Особенно на закате. Подожди до вечера, увидишь.

Мы спустились в долину. По пути нам встречались люди — крестьяне в простой одежде, купцы на телегах, гружённых мешками и бочками, дети, которые бежали за нами и кричали: «Боярин приехал! Боярин приехал!» Борислав кивал им, но не останавливался.

Я заметила, что люди кланялись ему. Не все — кто-то просто кивал, кто-то прижимал руку к сердцу, кто-то опускал голову. Никто не смотрел прямо. Только дети — те смотрели с открытым любопытством, указывая на меня пальцами.

— На тебя смотрят, — сказал Борислав. — Ты для них чужая. Необычная.

— Это из-за одежды?

— И из-за одежды. И из-за лица. Ты не похожа на наших девушек.

— Чем не похожа?

Он помолчал, подбирая слова.

— У наших девушек взгляд… покорный. А у тебя — дерзкий.

Я не знала, обижаться на это или гордиться. Выбрала третье — просто улыбнулась.

В город мы въехали через главные ворота — высокую арку из тёмного камня, украшенную барельефами драконов. Над аркой висел герб рода Гремячих — изумруд в пасти дракона.

— Красиво, — повторила я.

— Подожди, — ответил Борислав. — Ты ещё не видела главного.

Он повёл меня через весь город — по мощёным булыжником улицам, мимо лавок, трактиров, домов, церквей с золотыми луковками. Жизнь здесь кипела. Торговали хлебом, мясом, рыбой, тканями, украшениями. Кузнецы стучали молотами, гончары крутили глину на кругах, ткачихи соткали за станками.

— А где у вас рынок? — спросила я.

— Везде, — ответил Борислав. — У нас нет отдельного рынка. Каждый торгует у своего дома.

— Как в Средневековье.

— Что такое Средневековье?

— Долгая история. Не важно.

Наконец мы подъехали к кремлю. Стены его были сложены из огромных, грубо обтёсанных каменных блоков. Сквозь них местами пробивалась трава — старые стены, очень старые. Я положила ладонь на камень и почувствовала, как он гудит — едва слышно, на грани восприятия.

— Стены чувствуют, — сказал Борислав, спешиваясь. — Они живущие.

— Живущие стены?

— В них заложена магия наших предков. Они могут разговаривать, если захотят. Но редко хотят. Люди их утомляют.

Я убрала руку.

— У вас всё странное, — сказала я.

— Это ты странная, — ответил он. — Идём.

Мы вошли в кремль. Внутри оказалось просторное мощение двора, посреди которого стоял колодец — такой же, как у терема, но больше, выше, с фигурой не одного дракона, а трёх.

— Это сердце нашего рода, — сказал Борислав, указывая на колодец. — Здесь хранится сила Гремячих. Если колодец высохнет, род погибнет.

— И как он не высох до сих пор? — спросила я.

— Мы его питаем. Каждый боярин, каждый воин, каждый человек нашего рода отдаёт частицу своей силы. Вода в колодце — это наша общая кровь.

— Красивая метафора.

— Не метафора. Реальность.

Я посмотрела в колодец. Вода в нём была тёмной, почти чёрной, но на поверхности плясали золотые искры — как звёзды в ночном небе.

— Теперь покажу тебе самое главное, — сказал Борислав.

Он повёл меня к одной из башен — самой высокой, с золотым куполом. Внутри башни была винтовая лестница. Мы поднимались долго — ступенька за ступенькой, каменный круг за кругом. У меня уже кружилась голова, когда Борислав наконец открыл тяжёлую деревянную дверь и вышел на смотровую площадку.

— Смотри, — сказал он.

Я посмотрела.

С башни открывался вид на весь город и далеко за его пределы. Белые дома, красные крыши, лента реки, поля, леса, горы на горизонте. Всё это было залито солнцем — золотистым, густым, как мёд.

— Красиво, — выдохнула я.

— Это мой мир, — сказал Борислав. — Он тебе нравится?

— Да.

— Может, останешься?

Я повернулась к нему. Он смотрел на меня, и в его глазах не было шутки.

— Ты серьёзно?

— Я всегда серьёзен, Алиса.

— Ты меня неделю знаешь.

— Иногда и дня достаточно.

Я не знала, что ответить. Ветер трепал мои волосы, разрывая причёску, которую соорудила Глафира. Я стояла на краю крыши, смотрела на незнакомый мир и чувствовала, что моя жизнь никогда уже не будет прежней.

— Я подумаю, — сказала я наконец. — Хорошо?

Борислав кивнул.

— Хорошо.

Мы стояли молча. Внизу шумел город. Где-то пели птицы. Я чувствовала тепло его руки — он не касался меня, но тепло всё равно шло, будто между нами не было воздуха.

— Пошли, — сказал он. — Я покажу тебе, где мы будем жить следующие несколько дней.

— Жить?

— Да. Мы остановимся здесь, в кремле. В моих покоях.

Я сглотнула.

— В твоих покоях?

— Не бойся. — Он улыбнулся. — Помнишь наш уговор? Никто ни к кому не лезет.

— Помню.

— Тогда идём.

Мы спустились с башни и пошли через двор. Я сжимала в кармане брошь, которая сегодня почему-то была особенно горячей.

— Ты что-то чувствуешь? — спросил вдруг Борислав, останавливаясь.

— Да. Жар.

— Это печать. Она реагирует на мой род. Чем ближе ты к сердцу рода, тем горячее становится брошь.

— Так мы близко?

— Очень, — сказал он. — Мы прямо над сердцем. Колодец внизу, мы наверху.

Я достала брошь из кармана. Изумруд горел ярко-зелёным светом — почти ослепительным.

— Кажется, она хочет сказать что-то, — прошептала я.

— Может быть, — ответил Борислав. — Может быть, она напоминает тебе, что время идёт.

— Время идёт везде, — сказала я. — В вашем мире, в моём. Я не забыла про портал.

— Я знаю. Я просто… — он замолчал, подбирая слова. — Я просто хочу, чтобы ты запомнила этот день. Запомнила этот вид. Запомнила, что где-то есть место, где тебя ждут.

— Кто ждёт?

— Я, — сказал он.

И снова между нами повисла тишина — густая, как тот воздух в лесу, полная невысказанных слов.

— Покажи мне свои покои, — сказала я, чтобы разрядить обстановку.

Он кивнул и повёл меня дальше.

Глава 10

Покои боярина в кремле оказались не тем, что я ожидала.

Я думала, что увижу роскошь — золото, бархат, меха, резную мебель, огромные кровати под балдахинами. Вместо этого меня встретила скромная, почти спартанская обстановка.

Две комнаты. Первая — приёмная, с длинным дубовым столом, несколькими лавками и большим камином, в котором потрескивали дрова. На стенах — карты. Много карт. Старых, новых, на пергаменте, на холсте, на странном тонком материале, похожем на пластик. Карты земель, лесов, рек, гор. Карты с отметками, стрелками, рунами, которых я не понимала.

— Ты картограф? — спросила я, рассматривая одну из карт — на ней был изображён лес, который мы проезжали сегодня утром.

— Я боярин, — ответил Борислав, разжигая огонь в камине. — Боярин должен знать свои земли лучше, чем свои ладони. Каждый ручей, каждый овраг, каждый дом. Если не будешь знать, люди умрут.

Вторая комната оказалась спальней. Здесь было ещё проще: кровать с деревянной спинкой (без балдахина), тумбочка, на которой стояла кружка с водой, в углу — сундук для одежды. На стене вместо карт висел меч — тот самый, который, наверное, ковал Милован, блестящий, с рунами на лезвии.

— А где все твои богатства? — спросила я, не удержавшись. — Где золотые унитазы, мраморные полы, слуги с опахалами?

— Золотые… что? — переспросил он.

— Не важно. Просто я думала, что бояре живут богаче.

— Богатство не в вещах, Алиса. Богатство в земле, в людях, в силе. Золото можно потерять. Землю — нет.

Он подошёл к сундуку, открыл его и достал оттуда что-то, завёрнутое в тёмную ткань. Развернул. Это оказался браслет — широкий, серебряный, с крупным изумрудом, который был точной копией камня в моей броши.

— Это тебе, — сказал он, протягивая браслет. — Ты ведь моя невеста. У невесты должен быть браслет.

Я взяла украшение в руки. Оно было тяжёлым, тёплым — будто кто-то только что носил его. Изумруд блеснул, и мне показалось, что он подмигнул.

— Настоящий? — спросила я.

— Настоящий. Родовой камень Гремячих. Я заказал его пять лет назад для той, кого выберу в жёны. — Он помолчал. — Но тогда я думал, что выберу сердцем. Потом решил, что сердцу нельзя верить. А теперь снова не уверен.

— Ты сложный человек, Борислав.

— Я боярин. Это одно и то же.

Я надела браслет на левую руку. Он сел идеально — будто создан для меня. Изумруд загорелся ровным зелёным светом, и я почувствовала, как тепло разливается по запястью, поднимается выше, к локтю, к плечу, к сердцу.

— Что это? — прошептала я.

— Браслет принимает тебя, — ответил Борислав. — Если бы ты была чужая, он бы обжёг твою руку. А так — он признал тебя своей.

— Признал своей? — переспросила я. — Браслет? Это просто украшение.

— В нашем мире украшения не бывают просто украшениями. Всё имеет душу. Даже камень.

Я смотрела на изумруд, который пульсировал в такт моему сердцу. И чувствовала, что это правда. В этом камне было что-то живое.

— Что теперь? — спросила я.

— Теперь я покажу тебе город, — ответил Борислав. — Не с башни, а изнутри. Ты увидишь, как живут мои люди. Что они едят, о чём говорят, чем дышат.

— А портал?

— Портал не убежит. — Он усмехнулся. — Идём.

Мы вышли из кремля уже пешком — лошадей оставили во дворе под присмотром конюха. Борислав надёжно закутался в тёмный плащ и поднял капюшон, чтобы его не узнали. Я тоже накинула капюшон на голову — не потому, что боялась, что узнают, а потому, что было ветрено.

Улицы Гремячья кишели народом.

Я шла и смотрела по сторонам, пытаясь запомнить каждую деталь. Вот лавка мясника — туши свиней и овец висят на крюках, мухи вьются, но мясник бодро нахваливает товар. Вот лавка рыбака — пахнет тиной и речной водой, на прилавке лежат огромные серебристые рыбины с человеческими глазами (мне показалось, или они действительно моргали?). Вот кузница — маленькая, не такая большая, как у Милована, но дым из трубы валит не меньше.

— Хочешь поесть? — спросил Борислав, останавливаясь у навеса, под которым женщина в белом переднике жарила на открытом огне что-то, пахнущее невероятно вкусно.

— А что это?

— Пирожки с мясом и капустой. Пальчики оближешь.

Он купил два пирожка, протянул один мне. Я надкусила. Тесто было тонким, хрустящим, мясо — сочным, с луком и перцем. Вкус необычный — не как в наших чебуреках, а какой-то более насыщенный, пряный.

— Вкусно, — сказала я с набитым ртом.

— Ещё бы, — усмехнулся Борислав. — Это Матрёна, лучшая повариха в городе. Её пирожками сам князь объедался.

— Какой князь?

— Наш, здешний. Верховный князь всех семи родов. Он приезжает в Гремячье раз в год, чтобы проверить, как мы соблюдаем древние законы.

— И как вы их соблюдаете?

— Так себе, — честно ответил Борислав. — Но князь закрывает глаза, потому что мы платим налоги вовремя.

Мы прошли дальше. Улочки становились уже, дома — теснее. Я заметила, что в этом квартале живут бедные — облупленные стены, грязные окна, дети в рваной одежде, которые играли в пыли.

— Твои люди не все богаты, — заметила я.

— Нигде все не богаты, — ответил Борислав. — Но у нас нет голодающих. Каждый получает хлеб из амбара рода. Каждый может прийти к кремлю и попросить еды, одежды, крова. Мы не отказываем.

— Даже чужакам?

— Даже чужакам. — Он помолчал. — Особенно чужакам. Они самые уязвимые.

Я покрепче сжала браслет на руке.

— Ты хороший правитель, Борислав.

— Я стараюсь им быть.

Мы вышли на небольшую площадь, где стоял каменный столб — такой же, как в деревне Заречье, но выше, с резными узорами. У подножия столба лежали цветы — свежие, будто их положили только что.

— Вечевой столб, — пояснил Борислав. — Здесь народ собирается, чтобы решать споры. Но сегодня выходной, поэтому пусто.

— У вас есть выходные?

— Каждый седьмой день. Как у вас.

— Откуда ты знаешь про наши выходные?

— Я много знаю про ваш мир, Алиса. — Он посмотрел на меня, и его глаза стали серьёзными. — Наши разведчики веками собирали информацию о людях. Мы знаем ваши языки, ваши обычаи, ваши слабые места.

— И зачем вам это?

— На случай войны. Если портал откроется, мы должны быть готовы.

— Ты думаешь, будет война?

— Я надеюсь, что нет. Но готовлюсь к худшему.

Я смотрела на него и чувствовала, как тяжесть ответственности давит на его плечи. Боярин, страж рода, хранитель портала, защитник людей. И при этом — просто мужчина, который сегодня утром ел пирожок с мясом и улыбался.

— Давай поговорим о чём-нибудь весёлом, — предложила я. — О чём ты мечтаешь? Когда не думаешь о войне и долге?

Борислав удивился. Похоже, никто никогда не спрашивал его о мечтах.

— Я… — он запнулся. — Я мечтаю о доме.

— У тебя есть дом.

— Есть терем. Есть кремль. Но это не дом. Дом — это где тебя любят, не за титул, а просто так. Где ты можешь снять сапоги, сесть у камина и молчать. И тебе будет хорошо.

— Почему у тебя нет такого места?

— Потому что я не нашёл человека, с которым могу молчать.

Он посмотрел на меня. Я посмотрела на него. Вокруг шумел город, кто-то ругался в лавке, кто-то смеялся, где-то играла музыка. Но мы стояли в тишине.

— Может, найдёшь, — сказала я тихо.

— Может быть, — ответил он.

Мы пошли дальше. Борислав показал мне ремесленные ряды (там продавали всё — от гвоздей до мехов), школу для мальчиков из простых семей (Борислав сам её открыл пять лет назад), больницу, где лечили магией и травами.

— В вашем мире лечат только магией? — спросила я.

— И травами. И молитвами. У нас нет ваших… как их… антибиотиков.

— Откуда ты знаешь про антибиотики?

— Разведчики, — напомнил он. — Мы знаем всё.

Я вздохнула.

— Страшно быть под колпаком у драконов.

— Мы не драконы. Мы люди. Просто с магией.

— Ты можешь превращаться в дракона. Это делает тебя не просто человеком.

— Могу, но редко. — Он усмехнулся. — В прошлый раз, когда я превратился, я сжёг свой любимый кафтан. Обидно было.

Я рассмеялась. Он — тоже.

К вечеру мы вернулись в кремль. У меня гудели ноги, болела спина (сказалась утренняя поездка верхом), и хотелось есть.

— Глафира приготовила ужин, — сказал Борислав, когда мы поднимались по лестнице в его покои. — Она обидится, если мы не придём.

— Мы будем ужинать с твоей прислугой?

— Мы будем ужинать с теми, кто нас кормит, — ответил он. — Глафира — не прислуга. Она член рода. Дальний родственник, но член.

За ужином в большой кухне терема собралось человек десять. Глафира, Милован (он пришёл с кузницы, весь в саже, но довольный), два конюха, повариха Матрёна (та самая, с пирожками), и ещё несколько человек, которых я не запомнила.

Стол был простым — деревянным, без скатерти. На нём стояли миски с похлёбкой, тарелки с мясом, хлеб, квас в глиняном кувшине.

Борислав сел во главе стола. Я — рядом с ним. Остальные расселись кто где.

— За здоровье боярина! — сказал Милован, поднимая кружку с квасом. — И его красавицы-невесты!

— За здоровье! — подхватили остальные.

Я покраснела. Борислав незаметно сжал мою руку под столом.

Ужин прошёл тепло, по-домашнему. Милован рассказывал байки о том, как он ковал первый меч и чуть не спалил кузницу. Глафира жаловалась, что Борислав слишком мало ест и слишком много работает. Конюхи обсуждали, у кого лошадь быстрее.

Я сидела и слушала, и мне было хорошо.

Просто хорошо. Без «но».

После ужина мы поднялись в покои. Борислав постелил мне на лавке в приёмной — мягкое одеяло, пуховая подушка, чистая простыня.

— А ты где будешь спать? — спросила я.

— В спальне. За стеной. — Он показал на дверь. — Если что-то понадобится, стучи. Я сплю чутко.

— Спокойной ночи, Борислав.

— Спокойной ночи, Алиса.

Он ушёл, закрыв за собой дверь. Я лежала на лавке, смотрела в потолок и думала.

О мире. О себе. О нём.

Изумруд на броши и на браслете светился в темноте — два зелёных огонька, пульсирующих в унисон.

— Ты что-то знаешь, — прошептала я броши. — Ты знаешь, чем всё закончится.

Брошь молчала. Но мне показалось, что в её молчании был ответ.

Я закрыла глаза и заснула.

Сон был пустым и спокойным. Ни бабушки, ни сада, ни яблок. Просто темнота и тишина.

А утром меня разбудил грохот.

— Вставай! — раздался голос Борислава из-за двери. — Вставай скорее!

— Что случилось? — спросила я, садясь на лавке.

— Показывать нечего. Одевайся и выходи. Пять минут.

Я натянула платье, сунула ноги в сапоги и выбежала в коридор.

Борислав стоял у окна и смотрел во двор. Лицо у него было белое, как мел.

— Что? — спросила я, подбегая.

— Он пришёл, — сказал Борислав. — Верховный князь. Внепланово.

— Князь? Тот самый, который приезжает раз в год?

— Тот самый. — Борислав повернулся ко мне. — Он знает о тебе. И требует, чтобы ты предстала перед ним.

— Откуда он знает?

— У него везде свои люди. — Борислав сжал кулаки. — Алиса, это опасно. Если князь узнает, кто ты на самом деле…

— Не узнает, — сказала я, стараясь звучать увереннее, чем чувствовала. — Мы с ним ещё не встречались. Я просто твоя невеста из Медвежьего угла.

— Он умнее Ветровой.

— А я умнее, чем кажусь.

Борислав посмотрел на меня долгим взглядом. Потом кивнул.

— Хорошо. Пойдём. Но если что — беги к порталу.

— А ты?

— Я задержу его.

Мы вышли во двор. Навстречу нам, через открытые ворота, въезжал всадник на белом коне. Один. Без свиты. Без оружия. В простом сером плаще.

Он спешился и подошёл к нам. Снял капюшон.

— Борислав, — сказал он. — Ты не рад меня видеть.

Верховный князь оказался молодым. Лет тридцати, не больше. Светлые волосы, голубые глаза, ямочки на щеках. Он улыбался, но улыбка не доходила до глаз.

— Князь Данияр, — Борислав склонил голову. — Какими судьбами?

— Судьбами, Борислав, судьбами. — Князь перевёл взгляд на меня. — А это, видимо, твоя таинственная невеста. Та, о которой говорят все сплетницы от Гремячья до Ветровых.

— Алиса, — представилась я, глядя ему прямо в глаза. — Из рода Гремячих.

— Из Медвежьего угла, — добавил князь. — Знаю, знаю. Я кое-что слышал об этом месте.

— И что же вы слышали?

— Что его не существует, — сказал князь, и улыбка его стала шире. — Вообще. Ни на одной карте. Ни в одном свитке. Ни в одном предании.

У меня похолодело внутри.

— Карты врут, — сказала я, повторяя свою старую фразу.

— Карты, сделанные людьми, — да. Карты, сделанные магами — нет. — Князь сделал шаг ко мне. — Я маг, Алиса. Я вижу то, что скрыто. И я вижу, что ты не из этого мира.

Борислав шагнул вперёд, загораживая меня собой.

— Князь, — начал он.

— Молчи, — оборвал его Данияр. — Я не затем пришёл, чтобы карать. Я пришёл, чтобы понять. — Он посмотрел на меня поверх плеча Борислава. — Кто ты, девушка? Зачем ты здесь? И почему печать древнего рода сияет на твоей груди, как живое сердце?

Я сжала брошь в руке.

— Я Алиса, — сказала я. — И я пришла, чтобы закрыть портал. Всё остальное неважно.

— Неважно? — Князь рассмеялся — негромко, беззлобно. — Мир стоит на пороге катастрофы, появляется девушка из другого мира, и ты говоришь, что это неважно?

— Важно, — поправилась я. — Но не для вас.

Князь замолчал. Посмотрел на Борислава. Потом снова на меня.

— Я даю вам три дня, — сказал он. — Через три дня вы явитесь ко мне в столицу и расскажете всё. Всю правду. Без утайки. Если нет — я сам разберусь. И вам это не понравится.

Он развернулся, сел на коня и уехал так же внезапно, как и появился.

Я перевела дух.

— Три дня, — повторил Борислав. — У нас есть три дня.

— Что будем делать?

— Думать. — Он взял меня за руку. — Идём в терем. Нужно посоветоваться со старейшинами.

— Со старейшинами?

— С теми, кто хранит память рода. Может быть, они знают, как нам быть.

Мы пошли обратно. Я чувствовала, как браслет на руке нагревается. Брошь тоже стала горячей.

— Три дня, — прошептала я. — Или всё рухнет.

— Не рухнет, — ответил Борислав. — Я не позволю.

Но в его голосе не было уверенности.

Глава 11

Совет старейшин рода Гремячих собрался через час после отъезда князя Данияра.

Я сидела в углу приёмной комнаты на низкой широкой лавке, поджав под себя босые ноги (сапоги я скинула ещё в коридоре, потому что они натёрли пятки), и смотрела, как в зал один за другим входят пожилые мужчины и женщины. Их было семеро. Самому молодому, наверное, лет шестьдесят, самому старшему — далеко за сотню. Они выглядели древними, как эти стены, как тот заповедный лес, который мы проезжали утром. Морщинистые лица, седые волосы, глаза — выцветшие, но цепкие, как у хищных птиц.

Они не смотрели на меня. Вообще. Будто меня не существовало. Проходили мимо, рассаживались на свои места — кто на резные стулья, кто на дубовые лавки, кто на массивные сундуки, обитые тёмной кожей. Переговаривались шёпотом, но я слышала обрывки фраз: «печать вернулась», «портал нестабилен», «князь Данияр», «девушка из другого мира».

Борислав стоял у камина, скрестив руки на груди. Он сменил простую дорожную одежду на парадный кафтан — тёмно-синий, почти чёрный, с серебряной вышивкой по вороту и подолу. На груди — родовой герб Гремячих: дракон, свернувшийся в кольцо, с изумрудом в пасти. Волосы зачесал назад, открыв высокий лоб и виски. Он выглядел как настоящий боярин — властный, неприступный, чужой. Не тем человеком, который ел пирожок с мясом на улице и говорил о мечтах.

Я вдруг остро почувствовала, что я здесь чужая. Не потому, что кто-то плохо ко мне относился. Пока никто не сказал мне ни одного грубого слова. А потому, что эти люди прожили здесь всю жизнь. Они знали каждый камень этого кремля, каждое дерево в том лесу, каждую травинку на поле. Они помнили предков, ушедших сотни лет назад. Они говорили на языке, которого я не знала (хотя Борислав переводил, но что-то терялось в переводе, я это чувствовала). А я пришла из другого мира, с другим языком, другой культурой, другой душой.

— Боярин, — сказал самый старый старейшина, которого звали Остромир. Он опирался на посох, украшенный рунами, которые слабо светились в полумраке комнаты. Двигался он медленно, с достоинством, как будто каждый шаг стоил ему огромных усилий. Но глаза у него были молодые — живые, острые, пронзительные. — Ты позвал нас. Мы пришли. Говори.

Борислав обвёл взглядом старейшин — каждого по очереди — потом посмотрел на меня. В его взгляде я прочитала: «Доверься мне». Я кивнула, незаметно.

— Вы знаете, что портал, который наш род охраняет тысячу лет, нестабилен, — начал Борислав. — Вы знаете, что он может открыться в любой момент. Вы знаете, что если это случится, два мира столкнутся — наш и мир людей. Хаос, смерть, разрушение. Всё то, чего мы боялись веками.

— Знаем, — сказала женщина с длинной седой косой, уложенной в три оборота вокруг головы. Её звали Милослава, она была хранительницей рода, чем-то вроде местной жрицы или жрицы — я не совсем поняла. На ней было тёмное платье с вышитыми рунами, похожими на те, что на посохе Остромира. — Знаем и молимся каждую ночь, чтобы этого не случилось.

— Молитвы не помогут, — ответил Борислав. Его голос звучал твёрдо, но без жестокости. Он говорил как есть, без прикрас. — Нужно действие. Печать рода Гремячих — вот она.

Он указал на мою грудь, где на льняном платье висела бабушкина брошь. Я машинально прикрыла её ладонью.

— Пятьдесят лет она пробыла в мире людей, — продолжил Борислав. — Сначала у предателя Святозара, потом у его возлюбленной, потом у их внучки. Теперь печать вернулась. Но вернуть её роду не так просто. Владелица печати — Алиса, — он назвал моё имя, и старейшины впервые обратили на меня внимание. — И она не хочет её отдавать.

Старейшины уставились на меня. Семь пар глаз — выцветших, мудрых, но не злых. В них не было осуждения, только любопытство и какое-то древнее, почти звериное чутьё. Они изучали меня, как охотники изучают следы невиданного зверя.

— Почему? — спросил Остромир. Голос у него был низкий, скрипучий, как несмазанная дверь.

Я глубоко вздохнула. Ноги дрожали, но я не подала виду. Встала с лавки — босиком, в простом платье, без украшений (только браслет на руке и брошь на груди). Я чувствовала себя маленькой и уязвимой перед этими семью древними людьми. Но я не позволила себе испугаться.

— Потому что это память о моей бабушке, — сказала я. Старалась говорить ровно, но голос всё равно дрогнул на слове «бабушке». — Она носила эту брошь всю жизнь. Она верила, что брошь приносит ей удачу. Она улыбалась, когда смотрела на неё. Она умерла с этой брошью на груди. Я её сама похоронила. Я сняла брошь с её тела, потому что не могла представить, что она будет лежать в земле. Я забрала её себе. И пять лет она хранилась в моей шкатулке в Челябинске. А потом я приехала в Москву, сняла квартиру, и вдруг брошь оказалась там, на абажуре. Не в чемодане. Не в коробке. На абажуре. Как будто кто-то специально положил её туда для меня. Или предупредил меня.

Я перевела дух. Старейшины молчали. Борислав не сводил с меня глаз.

— Я не знаю, как она там оказалась, — продолжила я. — Я не знаю, жив ли мой прадедушка Святозар или умер. Я не знаю, почему он оставил брошь моей бабушке, а не забрал с собой, когда исчез. Но я знаю одно: отдать эту брошь — значит предать бабушкину память. Она верила, что эта вещь её хранит. И она хранила её до последнего вздоха. Я не могу просто взять и отдать её вам, как ненужную монету.

— Брошь — не просто украшение и не просто память, — сказала Милослава. Её голос был мягким, но твёрдым, как шёлк, которым можно задушить. — Это сила. Сила нашего рода. Если она не вернётся туда, где ей место, портал рухнет. Ты понимаешь это?

— Понимаю.

— И всё равно не отдаёшь?

— Я не говорю, что не отдам. Я говорю — не сейчас. — Я сжала брошь в кулаке. Изумруд нагрелся, но не обжёг. — Сначала я должна понять, что здесь происходит. Почему брошь оказалась в моём мире. Кто её туда принёс на самом деле — Святозар или кто-то другой. И почему моя бабушка хранила её всю жизнь, ничего не зная о вас. Она не знала. Я уверена. Если бы знала, она бы сказала мне перед смертью. Но она промолчала. Значит, кто-то заставил её молчать. Или она сама боялась говорить.

Старейшины переглянулись. Между ними прошёл беззвучный разговор — взгляды, кивки, едва заметные движения бровей. Я почувствовала, что они общаются не только словами, но и чем-то ещё. Может быть, магией.

— Ты хочешь правду? — спросил Остромир, нарушая тишину.

— Да, — сказала я. — Всю.

— Правда может быть горькой. Очень горькой. Ты готова к ней?

— Ложь слаще, но от неё тошнит. — Я услышала свои слова и поняла, что говорю искренне. — Я хочу знать. Кем был мой прадед. Почему он предал ваш род. И есть ли у меня его кровь в жилах — кровь предателя.

Остромир усмехнулся. Не зло, скорее одобрительно.

— Она смелая, твоя невеста, — сказал он Бориславу. — Даже если она не невеста на самом деле. Я вижу, ты не надел на неё обручальный браслет.

Борислав напрягся.

— Это временно, — сказал он.

— Временно или навсегда — не мне судить. — Остромир снова посмотрел на меня. — Хорошо, девочка. Мы расскажем тебе правду. Садись. Это будет долгий разговор.

Я села на лавку. Борислав пододвинул мне подушку — пуховую, мягкую. Я благодарно кивнула. Старейшины тоже расселись — кто куда. Остромир устроился в резном кресле у камина. Милослава села рядом с ним, положив руки на колени. Остальные рассеялись по комнате. Борислав остался стоять, прислонившись плечом к каменной стене.

— Пятьдесят лет назад, — начал Остромир, и его голос приобрёл повествовательный ритм, как у сказочника, — жил-был боярин из нашего рода. Звали его Святозар. Он был молод, красив, силён. Многие предсказывали ему великое будущее. Говорили, что он станет главой Совета старейшин. Или даже Верховным князем.

— Что же пошло не так? — спросила я.

— Как обычно — гордыня, — вздохнул Остромир. — Святозар был недоволен своей судьбой. Ему казалось, что его недооценивают. Что его держат в клетке. Что он достоин большего — больше земли, больше власти, больше магии. Он завидовал старшим боярам, которые сидели в Совете. Он завидовал князю. Он завидовал даже твоему отцу, Борислав, потому что твой отец был младше Святозара, но пользовался бóльшим уважением.

— Звучит знакомо, — пробормотала я и взглянула на Борислава. Он не отреагировал. Стоял неподвижно, как каменное изваяние.

— Святозар нашёл способ открыть портал, — продолжал Остромир. — Не стабилизировать, не закрыть, не контролировать — именно открыть. Навсегда. Он хотел, чтобы два мира слились в один. Он думал, что в мире людей, где нет магии, он станет богом. У него была магия, сила, знание древних рун. А у людей — технологии, которые он мог использовать для своих целей. Он планировал завоевать ваш мир и править им железной рукой.

— И что случилось? — спросила я, хотя уже догадывалась.

— Его остановили. — Остромир кивнул в сторону Борислава. — Он тогда был мальчишкой, ему только исполнилось двенадцать. Но он заметил, что Святозар тайно встречается с кем-то у портала. Он предупредил отца. Отец собрал верных бояр, схватил Святозара, но не смог его убить — они были связаны кровной клятвой, которую дали в детстве. Вместо этого Святозара изгнали в мир людей. Навсегда. Запечатав за ним портал.

— Но печать осталась у него, — догадалась я. — Он забрал её с собой.

— Да. Печать была при нём, когда он уходил. Как знак его положения. Как талисман, который должен был помочь ему выжить в чужом мире. Он забрал печать — и исчез. Мы думали, что он погиб. Или что печать утеряна навсегда.

— А потом он встретил мою бабушку.

— Видимо. — Остромир вздохнул. — Он был красивым мужчиной. Умел очаровывать, умел говорить, умел обещать. Твоя бабушка, наверное, не устояла. Молодая девушка из провинции, без отца, без матери — и вдруг такой мужчина. Я не осуждаю её. Святозар был мастером соблазнения.

Я представила бабушку — молодую, весёлую, с русой косой до пояса, в цветастом платье. Она никогда не рассказывала мне о дедушке. Только один раз, когда я спросила, почему у меня нет деда, она отвернулась к окну и сказала: «Не судьба, Алиска, не судьба». И больше никогда мы к этой теме не возвращались.

— Он бросил её? — спросила я. — Святозар?

— Не знаем. — Остромир развёл руками. — Может, бросил. Может, умер. Может, живёт где-то в вашем мире под чужим именем. Может, даже следит за тобой, Алиса. Печать привязана к крови. Если он жив, он чувствует, где она.

От этих слов мне стало не по себе. Я невольно оглянулась на дверь, на окно, на тёмные углы комнаты.

— Не бойся, — сказала Милослава. — Если бы он хотел тебе зла, он бы уже давно его причинил. Ты носишь печать пять лет, с тех пор как твоя бабушка умерла. Он мог бы забрать её в любой момент — ночью, когда ты спала, днём, когда ты была на работе. Но он не забрал.

— Почему? — спросила я.

— Может, совесть проснулась, — пожала плечами Милослава. — Может, он умер. Может, он ждёт чего-то. Может, он хочет, чтобы ты сама пришла к нему.

— Зачем ему это?

— Не знаю, девочка. Я не гадалка.

Тишина повисла в комнате. Только дрова потрескивали в камине да где-то за стеной скреблась мышь.

— Теперь ты знаешь правду, — сказал Остромир. — Всю, какую знаем мы. Что будешь делать?

Я посмотрела на брошь. Изумруд тускло светился в полумраке. Я погладила его пальцем.

— Не знаю, — честно ответила я. — Мне нужно подумать.

— Думай. Но помни: князь Данияр дал три дня. Через три дня он ждёт нас в столице. Если мы не придём, он придёт сам. А когда приходит Верховный князь, вопросы решаются быстро и безжалостно.

— Что он сделает? — спросила я.

— Заберёт печать силой. А тебя — заточит в башне. Не из злобы, а из необходимости. Ты — угроза для двух миров. Князь не может позволить себе рисковать.

Я сглотнула.

— И долго я буду в башне?

— Пока не решится вопрос с порталом. А он может решаться годами. Веками. — Остромир посмотрел на меня с сочувствием. — Ты молода, Алиса. В башне можно прожить долго. Но счастливо ли?

Старейшины зашевелились, заговорили между собой. Обсуждали что-то на своём языке, которого я не понимала. Потом Остромир поднял посох, и все замолчали.

— Ты не должна решать одна, — сказал он. — Ты — невеста боярина. Даже если понарошку. Даже если браслет ещё не надет. А это значит, что ты теперь часть рода. Мы будем помогать тебе. Чем сможем.

— Помогать? — удивилась я. — Вы же не знаете меня. Я для вас — чужая. Из другого мира. Другая кровь.

— Мы знаем твоё сердце, — улыбнулся Остромир. — Ты носишь печать пять лет и не продала её. Не потеряла. Не уничтожила. Ты берегла её, как память о той, кого любила. Это говорит о тебе больше, чем любые слова.

Я хотела сказать что-то ещё, но голос перехватило. Просто кивнула.

Старейшины стали расходиться. Милослава задержалась у двери, посмотрела на меня долгим взглядом.

— Береги брошь, девочка, — сказала она. — И береги боярина. Он тебя любит. Даже если сам ещё не понял.

Она ушла. Дверь за ней закрылась с мягким стуком.

Мы остались с Бориславом вдвоём.

Он всё стоял у стены. Я сидела на лавке. Тишина между нами была плотной, как тот воздух в заповедном лесу.

— Она сказала, что ты меня любишь, — произнесла я, чтобы разорвать эту тишину.

— Милослава старая и мудрая, — ответил он, не двигаясь. — Но иногда ошибается.

— Ты уверен? — я встала и подошла к нему ближе.

— Нет, — сказал он. — Не уверен.

Он отлепился от стены и повернулся ко мне лицом. В его глазах плясали отблески каминного пламени — золотые, живые, тёплые.

— Алиса, — сказал он. — Я не умею в любовь. Я умею в долг. В обязанности. В защиту рода. Я никогда не думал, что полюблю кого-то по-настоящему. Это слишком рискованно. Чувства делают тебя уязвимым.

— А без чувств ты — каменная стена?

— Да. И она никогда не рушилась.

— До меня?

— До тебя.

Он подошёл ко мне. Остановился в одном шаге. Протянул руку — и убрал. Сжал пальцы в кулак.

— Я не хочу тебя потерять, — сказал он тихо. — Но я не знаю, как тебя удержать.

— Может, не надо удерживать? — спросила я. — Может, надо просто быть рядом?

— А это одно и то же?

— Нет. Удерживать — это когда ты боишься. Быть рядом — это когда ты выбираешь каждый день. Каждый час. Каждую минуту.

Он смотрел на меня. Я смотрела на него.

— Я выбираю, — сказал он наконец. — Я выбираю быть рядом.

И тогда он сделал то, чего я боялась и ждала одновременно с того самого момента, как он впервые вышел из стены моей ванной.

Он поцеловал меня.

Не требовательно, не властно, как я ожидала от боярина. Нежно. Осторожно. Так, будто я была сделана из тончайшего стекла, которое можно разбить одним неловким движением. Его губы были горячими — как всё, что связано с этим миром. Как его ладони. Как браслет на моей руке. Как брошь на груди.

Я закрыла глаза и почувствовала, как земля уходит из-под ног.

В прямом смысле.

Мы взлетели.

Я оторвалась от пола, но не упала — он обнял меня за талию, прижал к себе. Мы парили под потолком комнаты, кружась в медленном танце, как два листа на осеннем ветру.

— Я же просила без полётов, — прошептала я, уткнувшись лицом в его плечо.

— Я не могу, — ответил он, и в голосе его была улыбка. — Когда я рядом с тобой, у меня крылья вырастают за спиной. Даже когда я в человеческом обличье.

Я подняла голову и посмотрела ему за спину. Крыльев не было. Только пламя камина освещало его фигуру золотым ореолом.

— Ты врун, — сказала я.

— Я романтик, — ответил он.

Он медленно опустил меня на пол. Наши лица были близко — так близко, что я видела каждую ресницу, каждую родинку, крошечную царапину на скуле (видимо, побрился неудачно).

— Что теперь будет? — спросила я.

— Теперь мы поедем в столицу, — сказал Борислав. — К князю. И расскажем ему правду.

— Всю?

— Всю.

— Кроме чего? — спросила я, потому что в его глазах мелькнула тень.

— Кроме этого, — сказал он и снова поцеловал меня.

На этот раз поцелуй был глубже. Не нежнее — глубже. Будто он хотел сказать мне что-то такое, для чего не было слов в человеческом языке.

На этот раз я не боялась упасть. Потому что знала — он поймает.

Глава 12

Столица Семи Родов оказалась совсем не похожа на Гремячье.

Мы ехали туда два дня. Дорога вилась через холмы, покрытые золотистой травой, мимо деревень, где люди выходили смотреть на боярина и его невесту, мимо лесов, где на ветках сидели огромные совы с человеческими глазами (Борислав сказал, что это не совы, а «полуночницы», духи, которые следят за путниками). Я почти привыкла к седлу, почти перестала бояться Бури, которая действительно оказалась смирной — она только вздыхала, когда я дёргала поводья не в ту сторону.

Борислав всю дорогу был молчалив. Он ехал впереди, на своём чёрном жеребце, и иногда оборачивался, чтобы проверить, не отстала ли я. Его лицо было спокойным, но я видела, как напряжены его плечи. Он готовился к встрече с князем Данияром. И не знал, чем эта встреча закончится.

Я тоже не знала. Но старалась не думать о плохом. Вместо этого я разглядывала мир, который открывался передо мной. Мир, который ещё неделю назад был для меня сказкой из книжек. А теперь — реальностью.

На второй день пути, ближе к вечеру, мы поднялись на высокий холм, и Борислав остановил коня.

— Смотри, — сказал он, указывая рукой вперёд.

Я посмотрела.

Внизу, в широкой долине, раскинулся огромный город. Он был в десять раз больше Гремячья. Белые каменные стены тянулись вдоль реки, за ними теснились золотые купола церквей, высокие башни кремля, шпили, уходящие в небо. Дым от тысяч печей поднимался вверх и смешивался с облаками. В центре города возвышался дворец — не деревянный терем, а настоящий каменный замок, с зубчатыми стенами, бойницами и огромным флагом, на котором был изображён не дракон, а семиглавый орёл.

— Столица, — сказал Борислав. — Город Семи Родов. Здесь живёт Верховный князь. Здесь собирается Совет. Здесь решаются судьбы.

— Красиво, — сказала я. — Но страшновато.

— Страшно бывает только тем, кто боится. А тебе нечего бояться. Я рядом.

Мы спустились в долину. У ворот нас встретила стража — воины в серебряных доспехах, с длинными копьями и щитами, на которых был изображён тот же семиглавый орёл. Они узнали Борислава, поклонились, но меня оглядели с подозрением.

— Невеста боярина, — коротко бросил Борислав, и стража расступилась.

Город внутри оказался шумным и пёстрым. Улицы здесь были мощёные — не булыжником, а гладким белым камнем, который блестел на солнце. Дома — высокие, в три-четыре этажа, с черепичными крышами и резными ставнями. Над дверями многих домов висели вывески: «Кузнец», «Пекарь», «Лекарь», «Ткач». И — что меня удивило — «Чародей» и «Знахарка».

— У вас магия в открытую? — спросила я.

— В столице — да, — ответил Борислав. — В провинциях её прячут. Но здесь сила не стесняется.

Мы проехали через весь город. За нами бежали мальчишки, кричали: «Боярин Гремячий приехал!» Женщины выглядывали из окон, мужчины снимали шапки. Кто-то крестился (или совершал какой-то местный ритуал), кто-то просто кланялся.

— Тебя тут знают, — заметила я.

— Я член Совета Семи Родов. Меня должны знать.

— И боятся?

— И боятся, — согласился он.

Дворец Верховного князя стоял на высоком холме в центре города. Мы поднялись по широкой лестнице, выложенной белым мрамором, мимо фонтанов, в которых плескалась золотая рыба, мимо садов с диковинными цветами, мимо стражников в полных доспехах. Борислава пропускали везде, меня — с опаской, но пропускали.

Внутри дворец оказался ещё роскошнее. Мраморные полы, высокие потолки с росписями, люстры из хрусталя (или из чего-то похожего на хрусталь — они светились сами собой). На стенах — портреты прошлых князей. Я насчитала четырнадцать.

— Князь Данияр — пятнадцатый, — сказал Борислав, заметив мой интерес. — Его отец правил сто лет. Данияр правит всего десять.

— Он молодой для правителя.

— Ему тридцать два. Но маги живут дольше обычных людей. Он может править ещё двести лет.

Нас провели в приёмную — небольшую комнату с высокими окнами и мягкими диванами. На стенах — карты. Много карт. Ещё больше, чем у Борислава в покоях.

— Ждите, — сказал слуга и вышел.

Мы ждали недолго. Минут через пятнадцать дверь открылась, и вошёл князь Данияр.

Он был одет просто — светлая рубаха, тёмные штаны, сапоги. Без плаща, без короны, без знаков власти. Выглядел он как обычный молодой мужчина, если бы не глаза. Глаза у него были золотые. Не жёлтые, не карие — именно золотые, как монеты, как солнце на закате. И они смотрели насквозь.

— Борислав, — сказал он, протягивая руку. Борислав пожал её — крепко, по-мужски. — Рад видеть. Хотя обстоятельства… сам знаешь.

— Знаю, — ответил Борислав. — Это Алиса.

Князь перевёл взгляд на меня. Я выдержала его взгляд, хотя это было трудно. Золотые глаза гипнотизировали.

— Алиса, — повторил он. — Из мира людей.

— Здравствуйте, — сказала я.

— Садитесь, — он указал на диваны. — Разговор будет долгим.

Мы сели. Князь сел напротив, в кресло. Слуга принёс чай — в прозрачных чашках, с какими-то сушёными ягодами. Чай был горячим, ароматным, с привкусом мёда.

— Рассказывай, — сказал князь Бориславу. — Всё. С самого начала.

Борислав начал рассказывать. О портале, о броши, о том, как я сняла квартиру, о появлении печати. Говорил он спокойно, без лишних эмоций. Только факты. Данияр слушал, не перебивая.

Когда Борислав закончил, князь повернулся ко мне.

— А теперь ты, — сказал он. — Расскажи свою правду.

Я рассказала. О бабушке. О броши. О переезде в Москву. О Денисе, который изменил мне (зачем я это сказала? Он не спрашивал). О том, как я оказалась в этом мире. И о том, что я не хочу отдавать брошь, потому что это единственное, что осталось от бабушки.

Князь слушал так же внимательно. Не перебивал.

— Ты знаешь, что будет, если печать не вернётся на место? — спросил он, когда я замолчала.

— Портал рухнет. Два мира столкнутся. Много людей погибнут.

— Не много. Все. — Князь отпил чай. — Твой мир и наш — они как два сосуда, соединённые трубкой. Пока трубка закрыта, всё спокойно. Если открыть — вода пойдёт из одного в другой, пока не сравняется. Но наши миры не вода. Они не смешиваются. Они взрываются.

— Я понимаю, — сказала я.

— Понимаешь, но не отдаёшь брошь.

— Не отдаю, — подтвердила я. — Не сейчас. Я должна сначала кое-что выяснить.

— Что именно?

— Где мой прадед Святозар? Жив ли он? И если жив — зачем он оставил брошь моей бабушке?

Князь задумался. Поставил чашку на стол. Скрестил пальцы.

— Святозар жив, — сказал он.

У меня сердце упало.

— Вы знаете?

— Я знаю многое, Алиса. Я Верховный князь. Ко мне стекается информация со всех семи родов. И с вашего мира тоже. У нас есть агентура.

— И где он? — спросил Борислав. Голос его стал жёстким.

— В Москве, — ответил князь. — Живёт под именем Сергей Алексеевич Ветров. Богатый бизнесмен. Владелец сети отелей. Фамилию выбрал себе сам — Ветров. Родовую. Наверное, чтобы чувствовать связь с нашим миром.

Ветров. Та же фамилия, что у княгини, которая приезжала свататься.

— Он родственник Ветровым? — спросила я.

— Нет, — покачал головой князь. — Фамилия совпала случайно. Или он выбрал её намеренно, чтобы замести следы. Святозар хитёр. Он не дурак.

— Зачем он живет в моём мире? — спросила я. — Что он там забыл?

— Ждёт, — сказал князь. — Пятьдесят лет ждёт. Ждёт, когда печать вернётся к нему. Когда откроется портал. И тогда он придёт.

— И что он сделает?

— То, что хотел сделать пятьдесят лет назад. Объединит два мира. Но теперь — не силой, не магией. Богатством. У него в вашем мире огромные деньги. На них он купит власть. А в нашем мире у него есть имя — он потомок Гремячих, его до сих пор помнят. Он станет мостом между мирами. И правителем над обоими.

— Вы говорите, он хочет захватить власть? — уточнила я.

— Он хочет того, чего хотят все в моём положении — бессмертия и абсолютной власти. — Князь усмехнулся. — Разница лишь в методах.

Я сжала брошь. Изумруд нагрелся, словно предупреждал.

— Что мне делать? — спросила я.

— Выбирать, — ответил князь. — Или ты отдаёшь печать нам, и мы закрываем портал навсегда. Тогда Святозар потеряет надежду вернуться. Или ты ищешь его сама. Отдаёшь печать ему. И тогда он войдёт в наш мир через портал, который откроешь ты.

— Я не хочу отдавать её ему.

— Тогда отдай нам.

— Я не хочу отдавать её никому! — вырвалось у меня. — Это моё! Моей бабушки! Она не просила у вас никакого портала! Она не просила быть частью ваших игр! Она просто жила и любила брошь! А теперь вы все хотите её отнять!

Князь молчал. Борислав молчал.

— У тебя есть два дня, — сказал князь. — На размышление.

— Два дня? — я рассмеялась нервно. — А через три дня?

— Через три дня я отберу печать силой. И ты сядешь в башню, как я обещал.

— А если я сбегу?

— Куда? — князь развёл руками. — В Москву? Я закрою портал. Ты не сможешь вернуться. Останешься здесь. Навсегда. Как чужая. Без дома, без денег, без документов. И будешь прятаться до конца своих дней.

— Вы жестокий человек.

— Я правитель. Жестокость — моя работа.

Мы вышли из дворца. На улице уже смеркалось. Борислав взял меня за руку.

— Ты как? — спросил он.

— Плохо, — честно ответила я. — Я не знаю, что делать.

— Я тоже, — признался он. — Но мы что-нибудь придумаем.

— Что? Например?

— Например, встретимся со Святозаром. Сами. До того, как князь.

— Ты с ума сошёл? — я остановилась. — Он — предатель. Он опасен.

— Он — твой прадед. И, может быть, он не такой монстр, каким его рисуют.

— Ты веришь в это?

— Я верю в тебя. — Он посмотрел мне в глаза. — Если ты решишь встретиться с ним, я пойду с тобой. Защищу.

— Ты не сможешь его убить. Вы связаны кровной клятвой.

— Я смогу его остановить. Не убивая.

Я смотрела на него. На его решительное лицо, на серебряные глаза, которые сегодня казались почти чёрными в сумерках.

— Хорошо, — сказала я. — Встретимся с ним.

— Тогда завтра утром мы едем в Москву.

— А как мы попадём обратно? Портал закроют?

— Князь дал два дня. Он не закроет портал раньше. Мы успеем.

Мы пошли в гостиницу — Борислав снял комнаты в доме одного из купцов, старого друга рода Гремячих. Комната была маленькой, с одной кроватью.

— Я посплю на полу, — сказал Борислав, увидев мои округлившиеся глаза. — Как в прошлый раз.

— Нет, — сказала я. — Оставайся на кровати. Всё равно не засну.

Он посмотрел на меня. Потом кивнул.

Мы легли рядом. Не касаясь друг друга. Но я чувствовала тепло его тела через тонкое одеяло.

— Борислав, — прошептала я в темноте.

— Мм?

— А если Святозар на самом деле злой? Если он захочет тебя убить?

— Не захочет. Ему нужна печать. А ты не отдашь печать, пока я жив.

— Ты мой заложник?

— Я твоя защита, — поправил он. — И я не дам тебя в обиду.

— Даже если придётся умереть?

— Даже если придётся умереть.

Я повернулась к нему. Он повернулся ко мне. В темноте я не видела его лица, только чувствовала дыхание.

— Не умирай, — попросила я. — Пожалуйста.

— Постараюсь, — ответил он.

И заснул.

А я долго не могла уснуть. Смотрела в потолок, слушала его дыхание и думала.

О бабушке. О Святозаре. О князе. О мире, который рухнет, если я ошибусь.

Изумруд на броши горел ровным зелёным светом. Как маяк. Как предупреждение. Как надежда.

— Бабушка, — прошептала я. — Помоги мне.

Брошь мигнула.

Я закрыла глаза и провалилась в сон.

Мне снился город. Не Гремячье, не Москва, а какой-то третий город — стеклянный, прозрачный, с летающими экипажами и людьми в белых одеждах. Посреди города стоял мужчина. Я узнала его — по глазам. Это был Святозар.

— Приходи ко мне, Алиса, — сказал он. — Не бойся. Я не враг.

— Ты предатель, — ответила я.

— Я тот, кто хочет мира. Настоящего мира, без границ.

— И какой ценой?

— Ценой одной броши.

Я проснулась.

За окном светало. Борислав уже не спал — он стоял у окна и смотрел на улицу.

— Пора, — сказал он. — Выезжаем.

Мы сели на лошадей и поехали обратно в Гремячье. К порталу. К моей квартире. К Святозару.

Я сжимала брошь в кулаке и молилась.

Не богам, которых не знала. Бабушке.

— Не оставляй меня, — шептала я. — Ты единственная, кто знает правду. Помоги мне её найти.

Изумруд горел.