Ботинки мужа моей жены

Звонок

Звонок в два часа ночи не предвещает ничего хорошего. Обычно в это время телефон у меня на беззвучном режиме. Плохие новости подождут до утра. Но в эти дни было иначе.

Звонила она.

— Он только что дозвонился, — сказала она заговорщицким шёпотом.

При этом, едва не выкрикивая. Так говорить может только человек на грани истерики.

— Он дозвонился, — сказала она вместо “здрасте”.

Я молчал. Надо было собраться с мыслями и перевести дыхание. Вдруг — чудо! Ещё раз подумал: “Нет, не может быть. Но с ней надо помягче.”

— Когда? — спросил я. — Как это произошло?

— Только что, — ответила она.

— Что он сказал? — спросил я.

— Ничего. Связь прервалась. Наверное, плохо ловит. Было слышно только шипение.

— Это невозможно, — я решил перейти в атаку. — Ты уверена? Может тебе приснилось? Я всё понимаю.

— Я только что получила звонок с его номера! — несмотря на ровную интонацию, было слышно, что она уже сорвалась в бездну эмоций.

— Телефон определил его номер, — сказала она очень медленно, делая акцент на каждом слове. — Я могу показать.

— Их накрыло лавиной, — теперь уже сорвался я. — Две недели назад. Никого не нашли. Да и не могли найти. Если бы они выжили, то давно бы дали о себе знать.

— Они живы. Мой телефон только что принял вызов с его номера, — даже сошедший с ума человек может быть на удивление логичным.

Я-то это точно знаю.

— Я не знаю, как им это удалось. Спрятались за скалой, укрылись в пещере. Я не знаю! Может быть пощадила лавина, и он сейчас где-то лежит раненый. Я не знаю! Я только знаю, что он только что звонил. Они живы!

— Я знаю, что тяжело…, — начал было я. — Но продукты…

— Они живы! — она говорила таким тоном, что лучше бы кричала. — Им нужна помощь. Их надо найти во что бы то ни стало. Их надо спасти! Ты должен его спасти!

— Хорошо, хорошо… оправдывался я в телефонную трубку.

— В начале было слышно только шипение. Но потом, кажется, я даже сумела разобрать его голос, — наверно только что придумала она и сумела убедить себя в собственной лжи.

Но кто бросит в неё камень?

***

Каждый “базовый лагерь”, откуда начинается штурм любой большой горы, не похож на другой. И, одновременно, является его почти точной копией. Среди огромных камней, на склоне, на зелёном лугу или на леднике разбросаны многочисленные цветастые палатки всех форм, вместимости и высоты. Их тенты украшают многочисленные логотипы: The North Face, Hannah, Pinguin, Marmot, Salewa, Tramp, Vaude и, даже, Terra Incognita. Высокие “шатры”, одни чем-то похожие на вагончики, другие на купола телескопов — это, обычно, или столовые для больших групп восходителей или их штабы. Такие “малые архитектурные формы” могут позволить себе только большие коллективы: организовавшие выезд альпклубы или специализированные турфирмы.

Люди такие же, как и палатки. В том смысле, что разные, но одинаковые. Трекинговые и лыжные штаны, ботинки, куртки, “флиски”, шапки. Все разных цветов, разных фирм: La Sportiva, Mammut, Kayland, Rossignol, Alpine, Montane и, даже, Commandor. Но в чём-то похожие и даже неотличимые друг от друга, если не считать патчей с логотипами брендов.

Между палаток в хорошую погоду разбросано многочисленное снаряжение и аксессуары: рюкзаки, бухты верёвок, связки карабинов. Воткнутые в снег трекпалки Black Diamond и Fizan торчат рядом с ледорубами.

Среди всего этого под ярким светом солнца (а в плохую погоду, все, естественно, сидят “по домам”) снуют люди. Слышна речь на всех языках мира: русском, английском, немецком, польском и, даже, украинском. Кто-то идёт кушать в общую столовую. Кто-то готовит обед, кто-то собирается по воду, кто-то перебирает снаряжение, кто-то чинит одежду или просушивает ботинки. Некоторые сидят перед своими палатками, пьют чай и наслаждаются видами на прекрасные и грозные горные вершины.

Иногда люди подходят один к другому, и завязывается разговор. Иногда собираются целыми группами и что-то обсуждают. Плохой английский здесь самый популярный язык для общения между членами разных коллективов. Но, если не считать стандартного “как дела?” и “вэа а ю фром?”, самая популярна тема разговоров между людьми, не важно, среди своих или с соседями — это погода.

Наверно, также было в те далёкие времена, когда люди, в большинстве своём, жили “от земли”, возделывали поле, охотились, собирали грибы или ягоды, ловили рыбу. И осознавали свою зависимость от природы. Мы и сейчас от неё зависим. Но, как подросшие капризные дети, думаем, что стали самостоятельными.

От погоды зависит, когда вы пойдёте на штурм вершины и будет ли это восхождение удачным. И не только в том смысле, сумеете вы взойти или придётся повернуть, так и не достигнув цели. А останетесь ли живы вообще.

Погодное “окно”, о котором, так или иначе, узнают все, обычно открывается на пару-тройку дней, Тем, кто уже акклиматизировался, физически и морально готов, надо совершить свою, часто единственную, попытку в это время. Второго шанса может и не быть. Испортится погода, а у вас самолёт и работа в бетонной келье под кондиционером.

Сам штурм всегда начинается ночью. Или рано утром — это как посмотреть. Чаще всего восходители начинают собираться в два часа ночи. Из базового лагеря выдвигается сразу несколько групп. Но зависит от конкретной вершины и точки непосредственного выхода. Не все начинают штурм прямо из базового лагеря. Некоторые подбираются ближе и штурмуют из так называемых “штурмовых лагерей”. Куда берут только самое необходимое. Базовый лагерь, в таком случае, служит местом отдыха. И тех и других лагерей может быть несколько. Как я уже сказал, всё зависит от конкретной горы. Сюда же входят различные промежуточные лагеря.

Но я отвлёкся. Это общая информация.

В нашем конкретном случае всё начинается здесь, в “базлаге”.

Вставать ночью, если конкретно ты не идёшь на восхождение, бессмысленно. Но общий настрой, возня соседей и шум за тентом палатки не дают тебе спать. Той ночью меня разбудили голоса и чья-то ругань. Кто-то всё время проходил мимо, скрипя снегом и гравием. В конце концов я не выдержал. Захотелось в туалет по-маленькому, а с таким настроем не заснёшь.

Когда я вылез, сборы соседей поляков были в самом разгаре. Кроме холодного воздуха, в лицо мне ударил свет налобных фонариков и польский мат. Или то, что я за него принял. Сейчас я, конечно, уже не могу воспроизвести дословно. Да и тогда не мог. На мой слух, это звучало смешно и колоритно. Что-то вроде: “Маты боска! Курва!” И возможно даже что-то родное, вроде слова на букву “х”, означающее крайнюю степень плохого расклада. Но может я это уже сейчас додумал.

Дело было в том, что один из их команды разлил сублимированный суп, который они кипятили на горелке. Чтобы ветер не задувал огонь, горелка стояла в палатке. Кто-то готовил, а кто-то одновременно одевался, чтобы не терять времени даром. Каждая минута дорога. Чем раньше выйдешь, тем раньше будешь на вершине. И не придётся спускаться под вечер, когда погода, обыкновенно, портится. И это уже не говоря о других неприятностях. Например, если выйти слишком поздно, восходящее солнце застанет тебя на ледяном плато, которое не зря называют “сковородкой”. Это только кажется, что в горах везде и всегда холодно. Отраженные от снега и льда лучи способны не только ослепить, но и разогреть тебя до состояния обморока. Ещё полчаса назад ты не знал, как согреться, а сейчас расстёгиваешь на себе всё, что только можно.

И вот кто-то, барахтаясь в снаряге, неуклюже повернулся, и остро пахнущая специями и луком похлёбка вывалилась на спальник, чьи-то штаны и в ботинки. Идти в таком состоянии невозможно. Кто-то из альпинистов вытряхивал размокшие куски овощей из обуви и пытался протереть её туалетной бумагой, кто-то пытался отчистить штаны и спальник. Кто-то громко ругался, а кто-то оправдывался. Но всё без толку. Ботинки уже мокрые. Как минимум один альпинист не пойдёт. А это не шутка. Группа разбита на связки. Важно каждое звено. Не идёт один, значит не пойдёт, как минимум, ещё один его товарищ. Или даже два. Значит, под вопросом восхождение всей группы. Ведь все роли распределены. В том числе по части перемещения провианта и снаряжения. Теперь придётся разобрать и заново собрать подготовленные загодя штурмовые рюкзаки. А времени, как я уже говорил, нет.

Я отлучился по своему важному делу. Когда вернулся понял, что уже никто никуда не торопится. Соседи двигались куда спокойнее и переговаривались тише и грустнее: решили отменить восхождение.

Когда по-настоящему рассвело, и яркое солнце превратило покрытые льдом горные пики в лезвия сияющих мечей, все, кто остался в базовом лагере, превратились в зрителей, перед которыми разыгрывался очень медленный муравьиный спектакль. В роли муравьёв выступали группы альпинистов, которые были видны на горном склоне в виде маленьких чёрных точечек, собранных в короткие цепочки. С такого расстояния не важно, какого цвета у тебя одежда. На снежно-фирновой стене ты всё равно только маленькая тёмная песчинка, которая движется настолько медленно, что тебя тяжело отличить от торчащего из снега камня.

Чуть лучше видно, если смотреть через бинокль или подзорную трубу, которые, обычно есть у крупных коммерческих фирм-проводников. В том числе с помощью этих приборов их штабы руководят восхождением своих подопечных, используя, также, рации и проводников в самой группе.

Были среди зрителей и давешние поляки, чья группа не вышла на маршрут.

Вдруг, кто-то вскрикнул. Я даже не понял, что произошло, так как обернулся в сторону издавшего этот звук, а значит не смотрел на гору. Тут уже тревожно загомонили все. Я перевёл взгляд туда, куда указывали руки в варежках и флисовых перчатках, но не заметил ничего необычного. Спустя мгновение до меня дошло, что спокойный и умиротворяющий ландшафт лишь очень незначительно изменился. Куда-то исчез снежный козырёк, под которым, значительно ниже, чем он сам, еле-еле двигались чёрные точки восходителей. Теперь, на их месте фактура снега изменилась. Выглядело это так, будто малыш великан слизнул край своего мороженого и оставил на нём след-дорожку. А от подножия склона, там, где было ущелье, в которое низверглась снежная лавина, медленно поднимались белые облака снежной взвеси.

И только сейчас до нас докатилось далёкое приглушённое эхо.

Шум в лагере нарастал. Кто-то пытался с кем-то связаться по рации. Кто-то вызывал спасателей. Кто-то молился, бессвязно проклинал или вопрошал небеса. Кто-то уже собирался, чтобы организовать спасательную экспедицию, хотя все понимали, что шансов найти выживших практически нет. Скорее всего, все те, кто вышел сегодня на штурм, погибли.

И тут я услышал голоса радости. Так празднуют день рождения или что-то в этом роде. Обернувшись, я увидел, как поляки подбрасывают на руках своего спасителя: того, кто опрокинул тот злополучный и такой счастливый котелок с супом.

Джефф

I'm taking a ride with my best friend I hope he never lets me down again

“Never Let Me Down Again” Depeche Mode

Качество любого путешествия зависит не от того “куда”, а от того “с кем”. Путешествовать нужно с теми, кого любишь. Или, хотя бы, не ненавидишь. И, пусть мне порядком набило оскомину выражение: “если друг оказался вдруг…”, но Высоцкий однозначно прав в том смысле, что только совместный поход в горы раскрывает истинное лицо человека. А в более широком смысле — его раскрывает любое путешествие.

Когда ты с человеком каждый день ночуешь в одной палатке, преодолевая при этом постоянные трудности, даже лишения. Устаёшь и где-то рискуешь жизнью. Делишь непростой походный быт… Человек обязательно проявит своё истинное “я”. И если в обычной жизни, когда ты встречаешь его в баре в пятницу вечером или каждый день на работе, то можешь общаться не с ним, а только с его маской. То в горах эта маска надолго не задержится.

Впрочем, как я уже сказал, и обычное путешествие на автомобиле за город или по стране, подчас, может вскрыть личность не хуже. Горы просто напиток покрепче. Тут то с тебя и полезет нечисть: комплексы, фобии, мании, нервы. Если всё это, конечно, присутствует.

А тогда, в Карпатах, все действительно любили друг друга.

Палатка Кирилла и Назара стояла чуть в стороне от основного лагеря. Но тот, кто тем вечером мог проходить мимо, чтобы “зайти за дерево”, услышал бы следующий диалог:

— Бери его в рот, — требовал Кирилл.

— Я не хочу. Он грязный, — отвечал Назар.

— Я его вытер. Бери!

— Нет!

Должен признаться, что тем самым, кто “шёл за дерево”, был я. И я, невольно, остановится и прислушался: что же будет дальше?

— Кто здесь? — спросил Кирилл с характерным звуком расстёгивая тент палатки, чтобы высунуть голову наружу.

Слишком поздно я начал вести себя тихо. Или, скорее всего, меня выдал луч налобного фонарика, без которого в спустившейся ночи было бы сложно сходить в лес по известному делу. Здесь ещё можно было бы не включать — свет от костра добивал и до этой палатки. Но кто же знал?!

— А, это ты, — Кирилл узнал меня, когда свет от его ручного фонаря скользнул по моим ногам, а потом выше по телу.

— Э… а что это вы тут делаете? — я, как мог, попытался изобразить голос известного персонажа из старого советского фильма про пионерлагерь.

Вместо ответа Кирилл засунул цилиндр ручного фонаря лампочкой себе в рот. Его щёки оказались подсвечены изнутри. Отчего вся голова стала похожа не то на волшебную лампу какого-то шамана, не то на призрака из низкопробного фильма ужасов.

— Когда я так делаю, Назар ржёт. Я пытаюсь склонить его сделать то же самое, — сказал он, вынимая предмет изо рта. — Хочу увидеть, как это выглядит со стороны. А он сопротивляется.

— Да, это очень смешно, — услышал я голос из глубины палатки.

— А-а-а-а…, — протянул я.

— А ты что подумал? — с подозрением спросил Кирилл.

— Ничего, — отмахнулся я.

— Слушай, а может ты? — с надеждой спросил Кирилл и протянул мне цилиндр.

— Нет уж, спасибо, — я покачал головой.

— Да, ладно, — не сдавался он, — Я вытру! Засунь себе в рот.

— У меня важное неотложное дело, — с этими словами я ретировался в спасительный тёмный лес.

Но я забегаю вперёд. Всё это произошло тогда, когда мы уже встали лагерем под главной горой Украины — Говерлой. Но, вначале, был поезд Киев – Ивано-Франковск, а потом вокзал, где собиралась наша группа.

Группа состояла из двух неравных частей. Первая: около тридцати одетых во что попало студентов. В основном, почему-то, студенток. Старые джинсы и кроссовки. Старые же свитера, поверх которых или потёртые кожаные куртки, призванные защищать от вечно моросящего карпатского дождя, или целлофановые накидки с капюшонами. Из разряда тех, под которыми возле станций метро прячутся от непогоды уличные торговцы города Киева.

Вторая, меньшая часть группы, это мы. Несколько парней и одна девчонка. Как нам тогда казалось, опытные туристы далеко ушедшие от студенческого возраста. То есть лет на пять старше той массы студенток. На вокзале мы стояли чуть в стороне. А одеты были во всё военное, камуфляжное.

В то время я ошибочно считал, что всё военное — простое и надежное. А значит, как нельзя лучше подходит для туристического похода. В том числе и камуфляж. И то, и другое — большая ошибка. По крайней мере, наша, отечественная форма того времени — это просто низкокачественные расходники. Какими, возможно, и считались те, кому всё это предназначалось. Впрочем, я думаю, что такая концепция одинакова для всех армий мира. И не только из-за отношения к людям, но и потому, что снаряжение нужно производить много, недорого и часто менять. От чего, разумеется, страдает и качество.

В частности, на мне был серо-белый зимний камуфляж под романтическим названием “Снежок”. Он состоял из плотной хлопковой куртки и таких же пятнистых штанов. Под курткой старый свитер. На голове зелёная, но вовсе не военная кепка. Я выбрал “Снежок”, не потому, что ожидалось большое количество снега, а потому, что он казался красивее и оригинальнее буро-зеленого “комка”, в который были одеты мои друзья. В качестве обуви я использовал старые стоптанные кроссовки с высокими “бортами”, а вот у Саши вообще были когда-то белые полукеды.

Только значительно позже я начал понимать Юру из похода на Казбек. Он говорил, что, как человек имеющий отношение к силовым структурам, терпеть не может людей, которые, как ни в чем не бывало, разгуливают в камуфляже по городу. Не являясь при этом ни военными, ни рыбаками, ни охотниками.

И, действительно, году этак в восемнадцатом я видел в кафе, где выпивал чашечку «американо» перед началом рабочего дня, какого-то неопрятного юношу, чьи длинные распущенные сальные волосы спадали из-под шерстяной шапочки на утеплённую камуфляжную куртку современного украинского образца. Кроме этой куртки, ничего военного в его виде не было. Дело не только в обычных джинсах. Парень лет двадцати обладал большим количеством избыточного веса. Сидел за столиком и с очень самодовольным видом разговаривал с женщиной старше себя. Наверное, мамой.

Но как так вышло, что мы со студентами оказались в одной компании? Всё дело в Джеффе. Вообще-то “джефф” — это наркотик (“Джефф вызывает стимулирующее действие, эйфорию, повышенную работоспособность. Появляется мгновенный стимулирующий эффект. Наркоман более-менее адекватно воспринимает реальность, но с оттенком эйфоричности” (с)).

Но мои друзья Джеффом или Джеффой называли инструктора одного туристического клуба, расположенного на Харьковском массиве. Где-то на рубеже школы и института они ходили с ним, не только в пешие, но и в водные походы. Джефф (Джеффа) заставлял их двигаться быстрее, не тупить. А по вечерам вытаскивал за ноги из палаток, где ночевали девчонки. Джеффу Джеффой называли, естественно, за глаза. На самом деле этого человека звали, кажется, Цвелодуб Владимир Михайлович (но я могу ошибаться).

Он, с компанией своих подопечных, ехал в одном из вагонов того же поезда, что и мы. Но не в нашем. Для моих друзей поехать в поход под началом Джеффы было чем-то вроде дани памяти “молодости”. Я же впервые увидел его только на железнодорожной платформе в Ивано-Франковске.

Это был удивительно подвижный сухощавый, седой и очень многословный пожилой мужичок. Джеффа вел человек тридцать. И, что удивительно, его энергии хватало на всех. Джеффа всегда был в хорошем настроении. Он один успевал не только командовать такой толпой, но и учить каким-то необходимым в походе действиям. Вроде того, как правильно развести костер. И все его слушались. Одним из его несомненных качеств было умение завладеть вниманием неорганизованной толпы простаков. А это, надо сказать, очень непросто.

Без единого матерного слова, только посредством харизмы и громкого голоса, он сумел построить неорганизованную галдящую толпу и заставить двигаться в определённом направлении — к кассам электрички. При этом демонстрируя всем так называемую “жопу” (Так этот предмет называли мы, а не он. Он нашёл ему более-менее пристойный термин). “Жопа”, “подпопник”, “сидушка” как хотите, это прямоугольный кусок “пенки” — резиновой подкладки из которой состоит туристический коврик, он же “каремат”. Этот прямоугольный кусок в несколько раз меньше самого коврика, и к нему приделаны лямки с застёжкой. Подпопник вешается себе на спину под рюкзак или в нижней его части, а лямки застёгиваются на поясе. На привале пенка опускается на попу. Таким образом у вас появляется подстилка, чтобы сидеть на холодных мокрых камнях, земле и, даже, на снеге.

Джеффа успевал не только демонстрировать этот предмет, но и предлагал всем приобрести его за символическую плату. Ведь у него их было несколько. Кажется, собственного кустарного производства.

Собрав своих подопечных, Джеффа, “щёлкая кнутом”, направил их в сторону касс пригородных поездов. Наша компания дисциплинированно двинулась следом. Там мы купили билеты на электричку. А спустя какое-то время уже все вместе ехали в ужасно раздолбанном вагоне с частично выбитыми и треснувшими окнами. Честно говоря, я много слышал плохого о пригородных электропоездах. Но видел такое впервые. Что тут скажешь? Горожанин.

Джеффа и тут, казалось, успевал находиться в нескольких местах одновременно. Так, подсев к нам, он расспросил о горах в которых мы были и где хотим побывать. Я поделился своими планами идти на Эльбрус в одиночку. И, кажется, даже спросил каких-то советов. Джеффа же, главным образом, посоветовал найти хотя бы одного напарника.

Выйдя из электрички, мы оказались на размокшей от недавнего дождя грунтовой дороге. По ней двинулись в сторону места ночёвки. Не спеша. Любуясь сельскими хибарами, цветущими белым вишнями и лошадьми за деревянными заборами, сколоченными из серых досок.

Я скучал, наблюдая как студентки перелазят через этот самый забор, с опаской подходят к лошади с жеребёнком и фотографируются на их фоне. Даже она, собственно, ещё вчера такая же студентка, поддалась всеобщему ажиотажу и сделала аналогичное фото. Я же смотрел на всё это, положив локти на одну из серы досок забора и опустив на них голову. Повторюсь, от скуки, а не от тяжести моей ноши. Ведь все мои вещи уместились в городской, не больше сорока литров, кислотного цвета рюкзак, с которым я ходил в качалку.

Единственным развлечением для нас, мальчишек, стал указатель “на Говерлу”. Это была жёлтая дощечка в виде короткой стрелы с оперением и соответствующей надписью синим цветом на ней. Дощечка была прибита к какой-то деревянной конструкции похожей на японские священные ворота “тории”, но с дополнительными перекладинами. Тут мы сфотографировались. Я повернулся боком к камере и вытянул руку вперёд в том же направлении, куда указывала стрелка. Саша встал рядом и приобнял меня за плечи, а Серёжа, её парень, залез на одну из деревянных перекладин. Фоном нам стал двухэтажный деревянный дом и огород перед ним.

Когда мы добрались до места предполагаемого ночлега, Джеффа развёл бурную деятельность. На небольшой поляне, которую с одной стороны ограничивал овраг с бурной горной речкой и торчащими из воды, словно чешуя гигантского дракона, вздыбленными пластами гранита, а с другой — поросший хвойным лесом горный склон, он принялся разводить костёр. Эмоциональными окриками, но, опять же, без какого-либо мата, большая часть молодёжи была направлена в лес по дрова. Другие начали манипуляции по приготовлению к трапезе. Нам Джеффа прямые указания не давал, но мы сознательно приняли участие в общем действе.

В частности, я отправился в лес. Когда вернулся на поляну, неся в согнутых перед собой руках несколько больших поленьев, костер уже горел. Вокруг него суетился Джеффа, подкидывая дрова, показывая подопечным, как их нужно складывать. Затем он снял с пояса “жопу” и стал раздувать огонь, активно махая над ним. Запыхавшись, он передал эстафету сменяющим друг друга студентам.

Когда очередь дошла до меня, то, вместо того, чтобы нагонять воздух сверху, я, присев на корточки, начал короткими, но частыми движениями, как крылом, гнать поток сбоку в основание кострища. Так, на мой взгляд, эффективнее.

В общем здесь, после приёма пищи, мы и заночевали. Под “мы” я имею в виду “старшую группу”. В палатках. Остальные вместе с Джеффой отправились в село, где их ждала туристическая ночлежка: большой деревянный дом с гостеприимными нарами, на которых они расстелили свои спальники.

Ночью же и произошёл описанный мной случай с фонариком. А утром мы должны были отправиться на Говерлу и Петрос.

Утро восхождения встретило нас таким же свинцовым небом, что и вчера. Мы быстро собрались и позавтракали. С собой на восхождение я прихватил только кислотный рюкзак с минимумом необходимого. В том числе с купленным, в том же военторге, на тогда ещё не переименованной Ленинградской площади, плащом. На этот раз в пятнах разного оттенка зелёного. Она же одела белые штаны с серыми полосками. Этот окрас походил на шкуру тигра-альбиноса. И где-то перекликался с расцветкой моего камуфляжа. В этих слегка расклешённых штанах, теперь видимо служивших ей в качестве “одежды, которую не жалко”, она была на море, где мы все вместе встретились первый раз. Сверху накинула черную флиску.

Итак, Говерла! Высота 2061 метр над уровнем моря. Мотивация взойти на неё понятна — это самая высокая точка Украины. Тогда, перед выездом, я прочитал в Википедии по крайней мере несколько вариантов происхождения имени. И что-то вроде “гора со снежной шапкой”, и какой-то там замок. По одной легенде, местный князь не смог взойти и тоже как-то назвал. Остаётся только догадываться, как. Но сейчас, когда я пишу эти строки, русскоязычная версия выдаёт только один вариант перевода названия: “труднопроходимое место”. И это, скорее всего, с мадьярского. Что, украинская версия этого же сайта, конечно же, ставит под сомнение и предлагает, в том числе, чисто украиноязычные толкования слова Говерла.

Мы встретили основную группу под предводительством Джеффы. Выбрались в лес и по широкой грунтовой тропе, испещрённой толстыми натёртыми до блеска подошвами многочисленных туристов корнями, под надзором высоких сосен и елей двинулись плавно вверх. Лес был красивый. Можно сказать, сказочный, эльфийский. Картину портила лишь мелкая водяная взвесь, готовая вот-вот превратится в моросящий дождь. Поэтому многие почти сразу надели свои целлофановые плащи. А на ноги — резиновые сапоги, как у самого Джеффы. Видно, это был его инструктаж.

Путь начинался легко и непринуждённо. Но постепенно тропа становилась всё круче и круче. Разговоры, такие многочисленные с самого начала, принялись стихать и сокращаться. Люди берегли дыхание.

Когда мы вышли из леса и очутились на поросшем травой хребте, нас встретил смоченный холодной водой ветер. Тут уже я развернул и накинул на себя, просунув руки в специальные вырезы, свой милитаристский плащ. В какой-то момент мой запал иссяк, дыхание ушло, и бодрые студентки принялись обгонять меня, делающего вид, что я просто хочу идти чуть позади, подбирая отстающих. Теоретически, так и должна идти группа. Опытный инструктор ведёт вперёд, а его заместитель или другой опытный турист, присматривает за теми, кто в конце. Но видя, какой контингент спускается мне навстречу (попадались девушки едва ли не на каблуках), я быстро нашёл в себе силы не ударить в грязь лицом.

Ведь, что такое Говерла? Это туристический аттракцион. Летом сюда могут взойти и студенты, и инвалиды, и президенты. Это место паломничества не только туристов, но и подвыпивших отдыхающих с окрестных баз, и городских сумасшедших со всей страны. Когда мы, наконец, выбрались на плоскую вершину, я искренне удивился, что не увидел лотков с пирожками и сувенирами. А может и шашлычной.

Вершина представляла из себя площадку, покрытую взрытой многочисленными ботинками грязью, из которой то тут, то там торчали камни. Многочисленные люди бродили среди местных малых архитектурных форм. А именно: высотой в два человеческих роста крестом, примерно таким же, может чуть выше, каменным обелиском и железным “тризубом”. Кто-то пытался фотографироваться. И, даже подходить к краю, чтобы что-то рассмотреть. Хотя ничего видно не было. Вершина была накрыта белесым туманом.

Мы тоже подошли к северному краю. В какой-то момент туман рассеялся, и открылся вид на покрытый старым снегом крутой склон и часть горного пейзажа. Саша даже снял футболку и, выбравшись недалеко на снег, попробовал им обтереться. А затем мы вернулись, чтобы сделать то же, что и все — пару снимков на память. Так я остался запечатлён уставшим и сидящим рядом с тем самым гербом Украины. На фотографии, сделанной ею, этот герб в виде шапки какого-то жреца, как бы вырастает из моей головы. На другом фото я неуклюже стою на одной ноге, другую подняв назад и наклонившись всем телом вперёд в позе ласточки. Руки расправлены, и сильный ветер раздувает тяжелый плащ. Ещё на одном фото, мы стоим все вместе. Я посередине, присев в карикатурном книксене, приподнимаю края плаща.

А потом, выпив немного коньяка из плоской железной фляжки, следом за Джеффой мы двинулись вниз. Нам предстоял спуск и ещё один подъем. В этот раз на соседнюю гору — Петрос. Ведь на Говерле мы были, наверно, часов в двенадцать. Впереди ещё целый день.

Петрос (другое название Черногора) — такая же часть Украинских Карпат и Черногорского хребта, как и Говерла. Название происходит от романского слова “камень”. Того же, от которого имя Пётр. Хотя, если всё будет продолжаться в том же духе, через пару десятков лет её свяжут с именем пятого президента Украины. Петрос ниже Говерлы — 2020 метров над уровнем моря. Но склоны его круче. В чём нам пришлось убедиться.

Следуя за своим проводником, мы начали спуск по хребту тем же путем, которым взошли на Говерлу. Но, в какой-то момент, свернули вбок и вниз. Перед этим те, кто устал, а таких была примерно половина, отправились в посёлок по вполне понятной и широкой дороге. А мы, спустя немного времени, уже начали подъём на Петрос.

Его каменистый, поросший бурой травой и можжевельником склон, действительно оказался более крутым и, одновременно, прямолинейным, а подъём менее интересным. Из-за тяжести этого подъёма, разговоры смолкли совсем. Совершенно естественным образом вся группа растянулись в длинную цепочку, часто с большой дистанцией между людьми. Я опять отстал. В какой-то момент перестал торопиться. Принял определённый равномерный темп. Начал идти медленно, но неуклонно. Шаг за шагом. Считая про себя по-японски, так как мы делали это на джиу-джитсу: ич, ни, сан, ши, го, рок, сичи, кати, ку, дзю. Так было легче. Я дышал в такт счёту и шагам.

Не отвечаю за “качество перевода”, но однажды я воспроизвёл эту считалочку настоящему японцу по имени Хитоши. Одно время мы оба тренировались в качалке спортивного зала киевского «иняза». Он расположен за костёлом, что на бывшей Красноармейской улице. Хитоши говорил, что считаю я не совсем правильно, но понятно. Как если бы на русском я говорил: один, два, третий и так далее.

Хитоши, кстати, многие киевляне могли видеть на рекламных плакатах суши-ресторанов или японских товаров. Он часто снимается в качестве соответствующей аутентичной модели. Но это не основная его деятельность. Уже много лет он работает в японском культурном центре, расположенном в библиотеке Киевского политехнического института. Сносно говорит на русском. Шпион, наверное. А сейчас его можно встретить и в качалке под открытым небом на Гидропарке. Низенький, но очень широкий, крепкий и приветливый. Тот зал был в своём роде, тоже культовым местом. С олдскульной инфраструктурой. Известный в узких кругах тем, что там одно время тренировался Голтис — такой уже давно позабытый украинский культурист, путешественник и выживальщик. Потом зал закрыли. Ну, как закрыли? Закрыли вход для посторонних за двадцать гривен через физрука Пашу. Для студентов, насколько я знаю, оставили.

Спустя какое-то время, я обогнал Сергея. Ему было совсем тяжело. Он шёл, опираясь на палку, подобранную ещё где-то в лесу. Его круглое лицо раскраснелось, а волосы взмокли и прилипли к покрытому капельками пота лбу. Сергей часто останавливался передохнуть и поднять голову, чтобы посмотреть на вершину, которая лежала прямо по курсу, но куда надо было взойти по этому самому скучному крутому склону.

Я тоже остановился и обернулся назад. К этому моменту погода значительно улучшилась. Мелко моросящий дождь исчез, и я давно снял плащ. Оказывается, за моей спиной лежала покрытая изумрудными лугами равнина, окруженная волнами покрытых темно-зеленым лесом гор. И по всей этой красоте медленно ползли огромные чёрные кляксы. Я сначала не понял, что это?! А потом увидел плывущие по небу облака. Кляксы на земле между горами и на их склонах были огромными тенями, как от чьих-то гигантских крыльев. И разглядеть это можно было только поднявшись достаточно высоко.

Где-то посередине этого подъёма мы остановились, и она сфотографировала меня со своим парнем. Несмотря на это, я любил эту фотографию. На ней я видел, что под воздействием физических нагрузок моё лицо будто светлеет, становится чище, что ли. Оно буквально меняет свое выражение. Маска сползает и мне хочется думать, что таким оно и должно быть.

На вершине все дошедшие до цели, студенты и мы, кто постарше, уместились в один кадр. Она, со своими тигриными штанами, оказалась на первом плане. А позади, но выше всех виднеется моя голова в кепке. Это я вылез на камень и оперся на железный крест, обозначающий вершину.

Спускались все в произвольном порядке. Уже никто никого не ждал.

— Дорогу все помнят?! — выкрикнул Джеффа.

— Все! — дружно ответили все.

И Джеффа нырнул вниз по склону, только резиновые сапоги замелькали.

На спуске я отстал ещё больше, чем на подъеме. Ну не люблю я это дело — спускаться. Делаю каждый шаг осторожно и выверено. В то время, как мои друзья просто подставляют ноги под несущееся вниз тело.

В итоге, уже на почти ровной дороге в лесу я оказался совсем один. Но не расстроился. Настроение как раз было хорошее, боевое. С запозданием включилось второе дыхание. А может просто шагать под небольшим уклоном вниз куда легче.

Но дорога не то чтобы была совсем уж безлюдной. В какой-то момент я заметил, что впереди меня, на почтительном расстоянии среди высоких деревьев ковыляет какой-то человек. Кажется, он был одет во всё белое. Что в горах, да ещё и на покрытой грязью дороге, мягко говоря, странно. А ещё его белые, наверно седые, распущенные волосы доходили ему до пояса. Приглядевшись, я увидел, что человек не одет в белую одежду — он попросту наг. При этом ещё и калека. Его странная походка была связана с отсутствием одной ноги. Вместо этого он опирался на какую-то палку. Но шагал при этом необычайно шустро. Сколько я не старался ускориться, но догнать странного ходока у меня не получалось. Старик этот (я думаю, что это был старик) всегда находился от меня на одном и том же расстоянии.

Я в какой-то момент психанул и решил срезать через небольшой луг спускающийся с «полоныны» на вершине холма справа от меня и разрезающий лес на две части. Дорога как раз заворачивала за этот холм. Где-то там вверх по склону паслось несколько овец. Я перебрался через ограду из двух прибитых закреплённых параллельно земле брёвен. И тут же, непонятно откуда, передо мной возник огромный белый пёс. Алабай, кавказец или что-то в этом роде. По крайней мере, сопоставимого размера. Пёс гавкнул так, что я даже не заметил, как сорвал со спины рюкзак и выставил его перед собой. А сам, не отворачиваясь от собаки, уперся спиной в забор.

Но пёс не проявил дальнейшей агрессии. Постояв и посмотрев на меня с минуту, он удостоверился, что я не предпринимаю дальнейших попыток приблизиться к его стаду (по крайней мере именно так, я расценил его действия) и, помахав на прощанье хвостом, спокойно развернулся и потрусил куда-то по своим делам. Мне же не оставалось ничего, как, выдохнув, перебраться обратно через забор и припустить что есть духу по дороге к нашей стоянке.

День клонился к вечеру. Вскоре, усталый, но довольный, я уже сидел возле костра рядом с палатками. О безногом деде я, конечно, никому не рассказал. Мало ли, что подумают. Тем вечером мы даже не “праздновали”. Все так устали, что почти сразу завалились спать. А на следующий день повторили свой марш-бросок, только в обратном направлении — через посёлок к электричке.

Уже в поезде смогли расслабиться. Я даже не помню, пили мы что-то алкогольное, или нет. А если и пили, то совсем чуть-чуть. Тем не менее, вели себя возбуждённо и счастливо, будто пьяные. Пьяные в том хорошем смысле, когда настроение поднимается, но еще не переходит в угар. Не помню подробностей. Но мы много смеялись и шутили. Говорили о чём-то неважном, но приятном. И больше всего он и она. Они вместе выходили покурить в тамбур. Хотя она, обычно, не курит — из тех людей, которым удаётся удержаться на грани: “я курю только на пьянках”. Например, я — не такой. Их глаза блестели, когда они смотрели друг на друга. А её парень спал в это время у себя на полке.

В поезде я заметил, что моя кожа не то, чтобы загрубела, но, напитавшись собственным потом, стала плотнее и, одновременно, эластичнее. Напоминая прорезиненную ткань. Много позже одна моя клиентка по рекламному бизнесу, узнав, что я люблю ходить в горы, высказалась в том смысле, что горы — это красиво.

— Но где же вы там моетесь? — спросила она.

— Почти нигде, — ответил я. — Ну может иногда можно ополоснуться в ледяном горном ручье или устроить что-то вроде походной бани, разогрев воду в котелке. Но это не нужно в таком количестве, как в городе. В горах пот другой. Он не грязный. Не собирает пыль и нечистоты из атмосферы мегаполиса, где автомобили и вот это вот всё. Тут всё твоё. Натуральное. Это, конечно, не значит, что ты пахнешь фиалками, и совсем не нужно следить за гигиеной, но сама грязь, как бы экологичнее. Это глина и земля, а не кислота и тяжёлые металлы.

День альпиниста

Однажды, много лет спустя, когда я уже считал себя относительно опытным путешественником и немножко альпинистом, в ленте самой известной социальной сети обнаружил множество фотографий различных знакомых и малознакомых людей на вершинах и склонах гор. Ледорубы, флаги, верёвки, кошки. Разумеется, не те, которых гладить, а те, что на ногах. Высокопарные поздравления. В том числе меня. Что случилось? Оказалось, это был День альпиниста. Международный!

В связи с этим я вспомнил, как первый раз ходил в большие горы. Это был Эльбрус. Но ещё перед этим я первый раз в жизни увидел настоящего живого альпиниста.

Дело было так. Мы с ней выступали организаторами и, одновременно, самыми мотивированными членамигруппы. Вполне возможно, что и единственными будущими “покорителями”. Слово это, уже тогда я не любил. Не потому, что слышал глупую присказку про то, что “покоряют сердце проститутки, а не горы”. А потому, что чувствовал свою, по сути, беспомощность перед стихией. И отдавал себе отчёт, что взойти я могу, только если гора действительно захочет. Это же, кстати, касается и матёрых альпинистов. Только не каждый отдаёт себе отчёт.

В общем, могло получится так, что кроме нас двоих никто бы и не поехал. Не помню, кто именно нашёл телефон гида, ведь сами мы идти боялись (и правильно делали), но договаривался о встрече я. Как сейчас помню, она была назначена в кафе “Сковорода” или “Сковородка”. Нижний Вал, Подол, Киев. Сейчас там уже что-то другое. Нам нужно было обсудить не столько финансовые вопросы, тут как раз всё выглядело просто, сколько организационные. Что брать, к чему готовиться? Ведь, повторюсь, на тот момент никто из нас в больших горах ещё не был.

В назначенное время мы вдвоём зашли в зал непритязательного заведения. И если антураж нас не поразил, то внешний вид гида ввёл в лёгкий, и не очень лёгкий ступор. У встретившего нас человека отсутствовало несколько пальцев на руках, вместо носа — огрызок. Кажется, не хватало одного из ушей или его части. Кожа на лице разного цвета. Вероятно, из-за пережитого обморожения. Это была наглядная демонстрация суровости данного вида спорта. А также нашего будущего, если мы хотели им действительно увлечься.

Не помню нюансов нашего разговора. Да это и не важно. Мы получили какую-то информацию и отправились домой её переваривать, договорившись чуть позже с ним созвониться. К сожалению (или к счастью) у нас не получилось отправиться на восхождение с этим мужиком. На тот момент, когда мы, наконец, расчехлились, он уже уехал куда-то на Аляску. Так мне по телефону сообщила его жена. Дай ей Бог здоровья! Святая женщина. Наверное.

А в итоге получилось так, что на Эльбрус я отправился один. Совсэм одын. Ну, почти. И совершил там всё, что можно было совершить. И в плохом смысле тоже. Я имею в виду все ошибки, которые инструктора перечисляют перед подготовкой к подобного рода восхождениям. И, да, отправляться одному — была первой из них. Но обо всём этом подробнее будет рассказано ниже. А тогда, в День альпиниста, в социальной сети я выложил свою фотографию сразу после спуска с вершины.

Её сделал кто-то из тех, с кем я познакомился во время восхождения. Это портрет. В тот момент мы сидели в одном из кафе Азау и отъедались. Манты и лепёшки с сыром. Хычины, кажется.

Как сейчас помню, когда девушка-официантка принесла меню, где напротив названия блюд стояли ничего не говорящие мне граммы, я спросил: “Сколько их?”.

— Кого? — переспросила она.

— Ну мантов… манты… мант этих, — уточнил я.

Она указала на граммы в меню.

— Нет, ну штук? — не сдавался я.

— Восемь, — ответила она.

— Принесите мне шестнадцать, — попросил я.

Ведь был так голоден. Все засмеялись. К слову, двойную порцию я едва осилил. Вот примерно тогда и было сделано это фото. На моих плечах купленная тут же оранжевая футболка с белым двугорбым Эльбрусом и надписью 5642 — высота южной вершины (той, что выше) над уровнем моря. Исхудавшее и ставшее от этого каким-то ромбовидным лицо ярко-красное от солнечного ожога. За исключением бледной части вокруг глаз и носа, ранее скрытых лыжной маской. На этой сравнительно бледной части светятся глаза. А обгоревшие губы растянуты в какой-то странной… не идиотской, но, может быть, потусторонней улыбке.