Бостон Преп

Глава 1. Кэтрин, пока еще Йошикава

Шум подъезжающей машины я услышала едва открыла дверь главного входа.

Джип уже останавливался у подъезда. Тёмно-синий, безупречно чистый и очень американский. Этот автомобиль воплощал США и, кажется, я понимала, почему она выбрала именно его. Шофёр, молодой парень в форменной куртке, выскочил первым и с легким подобострастным поклоном распахнул огромную заднюю дверь.

Я ждала на верхней ступеньке, сложив руки перед собой. Отрепетированная поза, с которой я уже почти сроднилась за последние несколько лет. Работая в Академии, я влияю на учеников, а Академия влияет на меня.

Первое, что показалось с пассажирского сидения была рука. Тонкая, с длинными пальцами, без украшений, с ногтями без лака, вцепившаяся в ручку кожаного саквояжа, который девушка выставила перед собой, отказавшись от помощи молодого водителя и выбираясь из салона самостоятельно. Саквояж был не очень большим, что могло показаться почти удивительным для восемнадцатилетней девушки, которая только что пересекла океан. Тем не менее, это был ее единственный багаж. Тёмный, потёртый по углам, кожаный, в котором наверняка лежал ноутбук и то, что она не решилась доверить международной курьерской службе.

Двадцать два шага от машины до парадного входа. За эти двадцать два шага я успела рассмотреть всё, что в ней изменилось.

Две недели назад, в Нью-Йорке, на частной встрече с её отцом, она была совсем другой. Русые волосы, мягкие, с неохотой уложенные в небрежный пучок. Такие бывают у девочек, которым надоело быть красивыми. Светлый плащ, в котором она казалась прозрачной, почти бесплотной. И взгляд — изучающий, холодный, но где-то на дне — понимающий. Она была словно породистый котенок, который точно знает, зачем его пересаживают из одной клетки в другую, но не испытывает от этого никаких положительных эмоций.

Сейчас к дверям шла брюнетка.

Густые, почти чёрные волосы падали на плечи тяжелой волной, скрывая половину лица. Чёлка — короткая, асимметричная — подчеркивала скулы, на которые раньше я не обратила внимания. Или они просто не были так напряжены?

Она сделала себе больно. Я знала этот тип преображения. Когда меняешь цвет, длину и фасон, чтобы никто не узнал ту, кем была. А в моем случае - чтобы забыть самой.

Она подняла голову, и наши взгляды встретились.

— Мисс Йошикава, — произнесла она ровно, без того акцента, который ещё две недели назад выдавал в ней человека, выучившего английский по учебникам, а не по фильмам.

— Мисс Вукович. Добро пожаловать в Академию Бостон Преп.

Я не протянула руку. Не шагнула навстречу. В моем мире не близко знакомые люди приветствуют друг друга на расстоянии, и я хотела, чтобы она почувствовала, что здесь не Нью-Йорк, где её отец арендовал конференц-зал в отеле «Четыре Сезона» и разливал по бокалам воду из прозрачных французских бутылок. Здесь моя территория. И хотя мой долг перед ее семьей велик и огромен, и вряд ли он будет погашен в ближайшее время, но она должна сразу понять, что она переехала не на соседнюю улицу, а в другой мир, который живет по совсем другим правилам, и которому нет дела до молодой Александры Волковой, или, если смотреть в ее нынешний паспорт - Саши Вукович.

Саша подошла ближе, и я увидела на ее лице тщательно замаскированные следы усталости, которую не спрятал даже очень дорогой тональный крем. Я знала, что эту печать взрослой жизни оставили два трансатлантических перелета и дикая спешка с оформлением остальных документов.

— Твои вещи уже в комнате, — сказала я, разворачиваясь к дверям. — Если у тебя есть сейчас силы, я бы предпочла пригласить тебя поговорить. Впрочем, если тебе надо отдохнуть, то можем отложить на пару часов.

Она шла за мной — на шаг позади, как положено. И стук её ботинок по мраморному полу звучал слишком уверенно для той, кто здесь впервые.

— Давайте сначала поговорим, — ответила она коротко. — Отдых и прочее можно и на потом.

Я почти улыбнулась. Почти.

— Хорошо. Тогда сначала ко мне в кабинет. Чай, кофе, вода. Потом — разговор. И заберешь ключ от комнаты.

Она ничего не сказала. Только по-другому перехватила ручку саквояжа. Как бы она не путалась скрывать, подобные жесты показываю, что все же она волнуется.

Мы шли по главной галерее, и наши шаги звучали по-разному: мои — уверенные и привычные. Я могла ходить здесь, не открывая глаз. Ее — мягкие, крадущиеся, как у человека, который знает, как не оставить следов и не хочет их оставлять.

Мой кабинет это единственное место в Академии, где я позволяю себе дышать полной грудью. Говорить откровенно, вести себя как привыкла. Не боятся посторонних взглядов. Не видеть скрытого презрения, в глазах учеников, что считают себя выше меня. Здесь я могу быть собой. Той Кэтрин, которую все предпочли забыть.

Здесь нет ничего лишнего. В этом кабинете я принимаю учеников, так что здесь нет ничего что кричало бы о деньгах, статусе, принадлежности. Ни золочёных рам, ни тяжелого антиквариата, которым так любят обвешиваться многие местные попечители, доказывая самим себе, что их богатство имеет корни.

Стеновые панели цвета густого эспрессо, почти чёрные, но не агрессивные. Они забирают свет, делая пространство глубже, чем оно есть на самом деле. Тяжёлые портьеры, которые я заказала три года назад у одного миланского ателье, падают с высоты четырёх метров ровными вертикалями, напоминая о том, что время здесь течёт не так, как снаружи. На полу тёплый дуб, по которому так приятно ходить босиком.

Зона отдыха — это мой маленький каприз, который я оправдываю перед всеми «необходимостью неформального общения с учениками». На самом деле, я просто устала от рабочих столов — этих огромных стеклянных или деревянных плит, за которыми я уже чувствую себя манекеном. Здесь же, в углу у окна, где свет падает не прямо, а рассеянно, через вуаль гардин, я люблю быть собой.

Здесь стоят два кресла. Кожаных и до неприличия мягких, податливых, но умудряющихся держать форму. Одно для меня, другое для гостя. Между ними я поставила столик из чёрного дуба, на котором обычно нет ничего.

— Располагайся, — говорю я, кивком указывая на кресло, стоящее лицом к окну.

Я специально сажаю гостей лицом к свету, а сама сажусь в тень. Так они видят меня чуть хуже, чем я их. Маленькая игра, в которую я начала играть едва переступила порог своей старой школы.

Саша садится не сразу. Медлит. Пальцы, эти длинные, цепкие пальцы, скользят по подлокотнику, словно проверяя, настоящая ли кожа. Или просто не знают, куда деть себя.

— Тебе удобно? — спрашиваю я, не нуждаясь в ответе и не слушая ее ответ.

Я прохожу к стене. Там, за одной из почти черных панелей, за которыми ничего не должно быть, прячется кофемашина. Итальянская, ручной сборки, с латунными деталями, которые никто не видит, но которые я чищу сама каждое воскресенье. Она стоит столько, сколько некоторые здесь платят за семестр обучения. Но она того стоит. Каждый раз, когда пар под высоким давлением проходит через молотые зёрна, я слышу не шипение, а музыку.

— Тебе что? Кофе? Чай? Или воду?

— Воду, пожалуйста, — отвечает она. Как-то слишком быстро она отвечает. Она не хочет, чтобы я заметила, что она рассматривает кабинет. Или, наоборот, хочет, чтобы я подумала, будто она не рассматривает.

Я наливаю воду из стеклянного графина. Лёд, брошенный внутрь полчаса назад, уже растаял, оставив на стенках капли, похожие на слёзы. Ставлю бокал на столик перед ней. Она не пьёт. Только смотрит, как пузырьки воздуха поднимаются со дна, лопаются у поверхности.

— А себе я сделаю кофе, — говорю я, возвращаясь к машине. — Ты не против?

Вопрос риторический. Но формальности — это кожа, в которую мы одеваем свою власть. Без неё я была бы голой, а голой мне быть опасно.

Машина гудит, выпуская струю пара. Аромат, тёмный, горьковатый, с нотками лесного ореха, которого я не различаю на вкус языком, но чувствую носом, заполняет комнату. Он накрывает нас, как одеяло. Уютное и тяжёлое, из-под которого не хочется выныривать.

Я сажусь в своё кресло, держа чашку двумя руками. Не пью. Грею пальцы.

— Итак, — говорю я, и это простое слово зависает в воздухе. — Ты здесь.

Она поднимает глаза. И в этом взгляде, всего на секунду, я вижу не ту холодную, расчётливую девушку, которую встретила в Нью-Йорке. Она изменилась. Переродилась, что ли. Сейчас она немного боится. Не понимает, как пойдет дальше. Она приехала в чужую страну, в чужую школу, к чужой женщине, потому что обстоятельства сказали: «Так надо».

Она молчит. Я молчу. Жду. В этом кабинете время работает на меня.

Затем она собралась с мыслями и начала рассказ. Она говорит, я слушаю. С нашей встречи прошло две недели, и, видимо, она их запомнит надолго.

Она говорит про самолет. Про приземление в ночном Париже. О пересадке. Машине, нанятой ее отцом, которая ждала её у выхода из терминала. Семь часов на заднем сиденье роскошной бронированной Ауди до Черногории. Мчались почти без остановок, потому что лысый и немногословный водитель, чем-то похожий на ее отца, как ей показалось, очень-очень спешил. Маленькая частная нотариальная контора в Подгорице, где паспорт Александры Волковой перестал существовать, а вместо него на свет появилась Саша Вукович.

— Это было странно, — говорит она, и её пальцы, всё ещё лежащие на подлокотнике, чуть заметно подрагивают. — Подписываешь бумаги, и вдруг тебя нет. Как будто растворяешься в воздухе.

Я смотрю на неё поверх чашки. Кофе немного остыл, но я всё ещё не пью. Только вбираю аромат — тёмный, горьковатый, устойчивый.

— Ты не исчезла, — поправляю я мягко. — Ты просто переродилась.

Она поднимает глаза. Быстро. Слишком быстро для того, кто уверен в своей новой личности.

— Разве это не одно и то же?

Я позволяю себе улыбку. Едва заметную. Только уголками губ.

— В твоём возрасте всё кажется радикальным. Но поверь, настоящее исчезновение всегда требует бОльших жертв. А ты всего лишь сменила имя и перекрасилась.

Она собирается возразить. Я вижу это по тому, как напрягаются её плечи, как пальцы перестают гладить кожу кресла и замирают. Но она молчит. Умница.

Я ставлю чашку на столик, наклоняюсь вперёд, сокращая расстояние ровно настолько, чтобы разговор стал тише, но не интимнее.

— Послушай меня, Саша. Твой отец умный человек. И он выбрал для тебя путь, который может сработать. Но ты должна понимать, что здесь тебя никто не ждет. Здесь вообще никого не ждут.

Она смотрит не мигая. В её взгляде появляется то, что я уже видела в Нью-Йорке: холодная, расчётливая настороженность. Но теперь к ней примешивается кое-что ещё.

Она старается мне понравиться.

Это не сразу заметно. Она говорит ровно, держится прямо, не суетится. Но я чувствую. Она чуть наклоняет голову, когда слушает. Она не перебивает. Она смотрит на меня чуть дольше, чем нужно для вежливости.

Прямо сейчас она надевает маску. Примеряет её, как то платье, в котором приехала — чёрное, строгое, почти монашеское. «Я хорошая девочка. Я прилежная ученица. Со мной не будет проблем. Я буду стараться».

Я делаю глоток. Кофе уже почти холодный, горький. Может быть пора бросить туда немного льда?

— Академия Бостон Преп, это не то место, где тебя быстро полюбят, — говорю я, возвращаясь к прежнему тону, сухому, почти безразличному. — Твои одноклассники будут присматриваться к тебе. Искать слабости. Их родители будут наводить справки. А у тебя есть что скрывать.

Она молчит. Секунду. Две.

— У всех есть что скрывать, — отвечает она, и в её голосе проскальзывает что-то новое. Не вызов. Не дерзость. Она пробует меня на прочность. Осторожно. Невесомо. Как кошка, которая выпускает когти, но ещё не знает, стоит ли атаковать.

Я выдерживаю паузу. Потом медленно киваю.

— Это умный ответ. Но ум здесь не главное.

Она опускает глаза на бокал с водой. Пузырьки уже почти все поднялись, лопнули, исчезли. Вода стала неподвижной.

— Я умею работать и умею ждать, — тихо говорит она.

Я почти верю. Но я слишком стара, чтобы верить таким голосам.

Она смотрит на меня. Взгляд прямой, чуть прищуренный, как у человека, который что-то решает.

— Вы обещали помочь, мисс Йошикава. — И в её голосе нет вопроса. Вот теперь показалась она настоящая, дочка миллиардера, наследница. — Ввести меня в общество. Знакомства, связи, друзья. Всё это.

Я киваю. Медленно, сосредоточенно. Не отрывая от неё глаз.

— Обещала. И помогу. Я сдержу слово, данное твоему папе, Саша. Хоть держать его уже и не выгодно.

Она чуть расслабляет плечи. Не полностью, ведь она не настолько глупа, чтобы поверить мне безоговорочно, но достаточно, чтобы я заметила.

— Я готова работать, — повторяет она. И добавляет, чуть тише: — Я умею работать.

О, я не сомневаюсь. Такие, как она, умеют только одно — добиваться. Иногда — любой ценой. Но несмотря на любую мою помощь, тут цену ей придётся узнать самой. И платить тоже самой.

— Я тоже буду стараться, — отвечаю я. И это абсолютная правда.

Пауза. В кабинете тихо. Только кофемашина иногда вздыхает, остывая, в своей все еще открытой нише.

Я откидываюсь в кресле, позволяя себе то, чего не позволяю при посторонних почти никогда — расслабленную позу. Пальцы сплетены на колене. Немного склоняю голову на бок.

— Тебе нужно знать кое-что о Бостон Преп, — начинаю я говорить то, что уже однажды рассказала ее отцу. — В выпускной класс здесь не берут со стороны. Вообще не берут. Все, кто учится сейчас на последнем курсе, поступили три года назад, в девятый. Это закрытая школа. Своя экосистема.

Она слушает не перебивая. Хороший знак.

— Здесь не принято переводиться, — продолжаю я. — И уж точно не принято впускать новеньких посреди обучения, когда у всех уже выстроены альянсы, подписаны негласные договоры, определены враги и друзья. Ты врываешься в спектакль, когда идёт уже четвёртый акт. И у тебя пока нет своей роли.

Я делаю паузу, позволяя этим словам осесть.

— Ты здесь белая ворона. — Я улыбаюсь уголками губ. — Или, с поправкой на твои волосы, чёрная. Суть от этого не меняется.

Саша не отводит взгляд, не опускает глаза, не хватается за бокал.

— Мне придётся из кожи вон вылезти, — спокойно говорит она. — Я понимаю.

— Именно, — киваю я. — Из кожи вон вывернутся. Выбиться изо всех сил. Здесь тебе не будут аплодировать за красивые глаза и папины деньги. Здесь у многих глаза не хуже и у всех есть папины деньги. Ты должна думать о том, что ты можешь предложить миру такого, чего нет у других.

Она молчит. Пальцы её лежат на подлокотнике неподвижно. Только ноготь большого пальца чуть заметно давит на кожу — еще немного сильнее и мне придется менять обивку.

— Мне и не нужна спокойная жизнь, — наконец говорит она. — У меня есть свои цели.

Я жду. Она не продолжает. Не раскрывает карты. Умница.

— Хорошо, — говорю я. — Тогда, возможно, у нас все получится.

Я беру чашку, делаю глоток. Кофе мёртвый. Холодный, как срежиссированный мной разговор.

Она выходит из главного корпуса, и я провожаю её взглядом.

Саша идёт быстрым шагом. Не оглядывается. Дорожка, ведущая к общежитию, выложена старым камнем, и её шаги должны бы звучать, но стекло съедает звук, оставляя только картинку — хрупкую, почти игрушечную. Фигурка в чёрном, удаляющаяся, уменьшающаяся. Скоро она свернёт за угол, и я потеряю её из виду.

Я могла отказать.

Я прокручиваю эту мысль снова и снова. Могла. Сказать: «Нет» по телефону, когда он позвонил впервые. Сказать: «Это невозможно» на встрече в Нью-Йорке. Сказать «Я не смогу продавить совет».

Могла.

Не сказала.

Потому что Виктор Волков — или как его там сейчас — умеет выбирать слова. Или потому, что я должна ему свою новую жизнь. Или потому, что я умею считать. Долги возвращать сильно легче, когда это еще и выгодно. Пять миллионов в эндаумент-фонд Академии. Не мне лично. Не в карман. В фонд, который я контролирую от Академии. Сумма, которая позволит запустить новую грантовую программу, продвинуть ещё несколько талантливых стипендиатов, укрепить моё положение перед Старыми семьями.

Я провожу пальцем по стеклу. Оно прохладное, гладкое, безучастное.

Старые семьи.

Эти люди. Я вижу их лица, даже когда они не рядом. Старые, самодовольные, уверенные в своей непогрешимости. Семьи, которые правят этим городом с момента его основания. Влияют и на страну. Они соглашаются на мои предложения, потому что я приношу деньги. Но они пока не принимают меня потому, что я — не их круга. Ну это они сейчас так думают.

Я сказала им: «Талантливая ученица из Европы. Стипендиатка. Отец — крупный инвестор в сфере логистики». Я не сказала «олигарх». Не сказала: «Россия». Не сказала «санкционные риски». Я всегда умела дозировать правду, словно это медленный яд — по капле, чтобы никто не умер, не дождавшись финала.

Они скрипели. Все две недели они скрипели. Запрашивали дополнительные документы, проверяли академическую историю, требовали поручительства. Я творила то, что им было нужно. Я давала. Я терпела. Я улыбалась им своей улыбкой — той, ласковой, что не поднимается выше губ, но сносит им разум.

А вчера, когда все было почти решено, один из попечителей — старый Грейсон Девлин, дедушка Бостонского маркетинга, который может позволить себе говорить прямо — спросил меня: «Кэтрин, зачем нам эта девочка? Нам что, своих мало?», я чуть не сорвалась.

Я хотела сказать: «Потому что я здесь решаю, а не вы». Но вместо этого я сказала: «Потому что её траст вложит пять миллионов в фонд новых проектов. И, возможно, грант достанется и Вашей внучке. Я знаю, что она очень рассчитывает победить».

Он замолчал.

Как до этого замолкали они все.

Я делаю глубокий вдох, затем выдох. Этот навык — остывать за минуту, я освоила очень давно. И сильно жалею, что не умела так в шестнадцать.

Мне почти пришлось раскрыть карты. Я уже держала в руке телефон, готовая набрать номер своих адвокатов. Тех, кто уже шесть лет хранит тайну того, что именно я владею этой Академией. Что милая завуч с японской фамилией, идеальной речью и безупречными манерами — это ширма. А за ней — настоящая Кэтрин, которая когда-то разрушила свою жизнь и сейчас строит новую, возводя фундамент из пепла.

Один звонок. Одна фраза.

И один из них бы узнал. Узнал бы, что последние шесть лет все эти попечители, родители, этот старый индюк Грейсон, заседают в совете Академии, которая принадлежит той, что они выкинули из жизни. Что их детей воспитываю я. Что я выпустила уже 2 полных курса, которые уже пошли в мир. А узнав это поймут, что их голоса — всего лишь декорация. Что настоящая власть снова у женщины, которой они глумливо подшучивают вслед.

Я не успела набрать номер.

В последний момент совет сдался. Хочется верить, что они поняли, а не просто устали со мной спорить. Устали от моих идеальных аргументов. Прогнулись под моей улыбкой. Решили согласиться сделать исключение из нерушимого правила.

Хотя это уже и неважно.

Саша уже свернула за угол. Я вижу только верхушки деревьев и кусочек крыши общежития.

Я не могла отказать.

Или могла, но не захотела.

Глава 2 Саша Вукович

Привет, милая Кэт.

Это тот самый адрес, о котором я говорила. Сохрани где-нибудь, но без моего имени, ладно? Старые ящики я уже не открываю. Слишком много всего с ними связано.

Я здесь уже почти неделю, а кажется, что прошёл год. Время здесь вообще странное — оно то сжимается, то растягивается, как резина. Я ещё не привыкла к такой эластичности.

Но давай по порядку.

Я теперь живу в комнате. Она называется «резиденция», но это просто комната. Она, конечно, чуть больше квартиры моей экономки в Москве, но это не делает её домом. Первые два дня я только и делала, что раскладывала вещи, получала и расставляла мебель, вешала на стены то, что рискнула у себя сохранить. Окольными путями Жак прислал ещё кое-какие безделушки из Парижа — маленькую бронзовую лампу, несколько книг. Я расставила их так, чтобы казалось, будто я здесь уже давно.

И это не помогло.

Но знаешь, что удивительно? Мне не страшно. Я думала, будет хуже. Я готовилась к липкому ужасу, к бессоннице, к желанию развернуться и улететь обратно. Ничего такого. Я ложусь в свою новую кровать, знаешь, такую огромную, с накрахмаленным бельём, которое хрустит, когда поворачиваешься и засыпаю почти сразу. Видимо, усталость сильнее тревоги.

Хотя нет. Не усталость. Это, наверное, что-то другое. Это такое чувство, будто ты прыгнул с тарзанки и уже оторвался от веревки, но земля ещё не начала приближаться. В этом промежутке нет страха. Есть только мгновенное осознание происходящего.

Я не хотела сюда ехать. Я не хотела бросать свою жизнь. Да что я тебе говорю, ты и сама прекрасно все знаешь. Кто в здравом уме променяет МОЁ вот на это вот все?

В общем первые два дня я была тут совершенно одна. У меня в столовой был персональный стол, потому что мне не разрешили есть с учителями, а других студентов тут не было ни одного. Местное кафе еще не работает, так что я питалась по расписанию. Завтрак в восемь утра!!!

Чтобы добыть вторую чашку кофе в одиннадцать, мне пришлось подружится с поваром, ведь кофемашины есть только у них на кухне, в кафе и в личных кабинетах завуча и директора, но подружиться с ними я пока не смогла.

На третий день начался движ.

Утром еще была тишина, но как раз к моему второму кофе кампус ожил.

Я наблюдала за этим из окна столовой. Никому и в голову не пришло, что это, похоже, самый лучший наблюдательный пункт во всем здании. Окна выходят прямо на парковку, и первый этаж настолько высок, что все было как на ладони.

Вся дорога к главному входу постепенно заполнялась машинами. Я не шучу. «Лэндроверы», «Майбахи», «Роллс-ройсы» и «Бентли» — причем половина такие старые, серебряные, такие длинные, что они не помещались на парковочные места, и водители перепарковывали их раз за разом, пока я пила свой каппучино. Одним словом, какой-то пафосный трэш. Кто в наше время ездит на этом? Двадцать первый век, а эти машины, кажется, были на похоронах Черчилля.

И это, не считая спорткаров — «Порше», «Феррари», какой-то «Маклерен» в неприличном жёлтом цвете, который ревел громче всех своим жутким выхлопом. Кто-то приехал на вишневом «Мазератти», ровно на таком, какой был у меня в Москве. Надо бы выяснить кто. Родственная душа, может быть? Было бы хорошо.

Ближе к обеду прилетел первый вертолет.

Чёрный, с какой-то желтой эмблемой. Наверное они пытались нарисовать золотой вензель?

Затем второй — белый с синей полосой, который приземлился, стоило первому улететь. Он сел прямо на спортивное поле, и я видела, как охранник что-то кричал пилоту, пока из вертолета вылезала пара малолеток.

Я стояла у окна с открытым ртом и чувствовала себя так, будто снова оказалась в Заливе.

Вся эта хрень мало чем отличается от Дубая, Кэтти. Ну, правда. Те же самые игрушки. Только вместо шейхов — подростки в твидовых пиджаках и девочки с идеальной укладкой, которая не шевелится даже от ветра лопастей вертолёта.

Я ждала немного другого. Ждала того самого снобизма, о котором мне рассказывали. WASP, старые деньги, «мы тебя не знаем, и ты нам не нужна». Знаешь, чем пахнет этот легендарный снобизм?

Потому что бегать с места на место, хватать сумки, целоваться и обниматься, кричать кому-то, улыбаться, переписываться, снова улыбаться — это не аристократизм. Это цирк. И я наблюдала за этим цирком из окна, чувствуя себя зрителем, которому силой всучили билет, и пригрозили расстрелом если не досмотрит до конца.

Парад тщеславия, Кэтти. Настоящий парад.

В тот день со мной никто даже не поздоровался.

Я не шучу. Ни один человек. Никто не подошёл, не спросил, как меня зовут, откуда я. Никто даже не посмотрел в мою сторону. А если и смотрели — то сквозь. Как сквозь стекло, за которым ничего нет.

Знаешь, это было почти интересно.

Я вернулась в кампус после обеда, и он уже не был той тихой, сонной обителью, куда я въехала два дня назад. Здесь стало шумно. Тут смеялись, кричали. А кто-то, наоборот, только шептался. Кто-то нёс по коридору огромную коробку с надписью «хрупкое» и ругался на испанском. Две служанки с розовыми чемоданчиками, которых было штук десять, перегородили коридор, и я с минуту ждала, пока она освободит проход. Каноничные такие чемоданы, прямо как у Риз Уизерспун в Гарварде.

Боже, куда я попала.

И, конечно же, у меня появились соседи.

Слева от меня — двойная дверь, украшенная венком из сухих цветов. Я не знаю, зачем вешать венок на дверь комнаты в общежитии, но, видимо, это важно. Напротив — ещё одна дверь, на которой уже через час после заселения появилась табличка с именем: «Бьянка Девлин». Просто два слова. Будто весь мир должен знать, кто это. Впрочем, я видела в Москве такие визитки, и люди, кто их давали были весьма специфичны.

Не скажу, что я тогда напряглась, но сделала зарубку в памяти. О, как я была права.

Сейчас-то я уже понимаю кто это.

Но в тот день я стояла в коридоре, и чувствовала себя так, будто я в зазеркалье. Все эти люди знали друг друга. Обнимались так, будто не виделись вечность, хотя, скорее всего, расстались месяц-полтора назад, ради летних каникул. А сейчас обменивались новостями, шутили про какие-то вечеринки, смеялись громко, по-свойски, некоторые даже по-свински.

Никто ко мне не подошёл.

Я зашла в свою комнату, закрыла дверь и долго стояла посредине, глядя на бронзовую лампу, на свои книги, на эту дурацкую, идеально застеленную кровать. И думала.

Зачем, Кэтти? Ну зачем он меня сюда послал?

Чтобы я торчала в этой клетке, среди чужих людей, которые меня не видят? Чтобы я превратилась тут в мебель — дорогую, но незаметную? Чтобы я сидела в своей «резиденции» и писала письма тебе, потому что говорить здесь не с кем?

Минутка отчаяния – с кем не бывает, да?

А сейчас я перестала злиться. И начала анализировать.

Я, конечно, думала об этом весь месяц, но пока это была лишь теория, а сейчас появились первые данные для анализа. Нет, правда. Зачем миллиардеру, у которого есть бизнес по всей Европе, который может отправить меня учиться куда угодно — в Швейцарию, в Англию, даже сюда, в Америку, но в Калифорнию, где я буду среди своих — зачем ему понадобилось именно это место? Эта школа? Этот выпускной класс, куда не берут со стороны?

Новые связи, Кэтти.

Вот ответ. Он всегда был на поверхности, просто я не хотела его принимать.

Папе не нужны старые деньги. Ему нужны новые. Ему нужны люди, которые поднялись сами — на IT, на крипте, на чём-то таком, что появилось вчера и может исчезнуть завтра. А старые семьи — они уже всё поделили. У них свои клубы, свои браки, свои похороны, на которые без приглашения не попадёшь. Нам туда не войти. Никогда.

Но здесь, в этой Академии, среди этих детей и их пафосного трэша — должны быть и другие. Новенькие. Такие же как я. Второе поколение. В крайнем случае тертье. Дети тех, кто заработал деньги сам и ещё не научился тратить их так, чтобы это выглядело прилично. Они тоже чувствуют себя чужими. Они тоже хотят войти. И они будут искать союзников.

Я — их союзник.

Или нет?

Но папа думает, что да.

Спрятаться среди новичков — умный ход. Потому что старики будут принимать туго. А новички — примут. Я такая же. Я тоже ношу маску, хотя моя, возможно, дороже. И тяжелее.

Раз уж к старой жизни почти невозможно вернуться — а ты знаешь, что я имею в виду — то остаётся только строить новую. Здесь. Среди этих людей, которые не знают, кто я на самом деле. И, надеюсь, не узнают.

Вот только одна проблема, Кэтти.

Чтобы завести новые связи, нужно хотя бы с кем-то заговорить. А для этого кто-то должен заметить, что ты существуешь.

Знаешь, с кем я познакомилась до начала учебы? Ни с кем.

В первый день моего выпускного курса меня хотя бы увидели.

Это случилось на общем собрании. Есть у них тут такая традиция, когда собираются все курсы, всех четырех лет. Академия собралась в амфитеатре, и я сидела где-то на задних рядах. Свет был каким-то театрально ярким на сцене, и приглушённым в зале. Я уже почти поверила в то, что сейчас здесь начнется спектакль. Вот только меня не предупредили, что зрители здесь могут быстро превратиться в актеров.

Оказалось, что нас, новеньких, по традиции вызывают на сцену. Это почти как в Гарри Поттере, только вот нас позвали всех вместе.

Я не знала, что буду стоять в одной шеренге с пятнадцатилетками.

Честно?

Это было забавно. Я. С ними. Будто я тоже первокурсница. Будто мне тоже пятнадцать. Ха-ха-ха. Ты же помнишь сколько мне лет?

Впрочем, глядя на некоторых из этих пятнадцатилеток, я усомнилась в их возрасте. Девушка с чёрной чёлкой и взглядом, который пробурил бы дыру в бетоне, выглядела лет на пять старше. Может быть, она за собой не следит? А парень в оливковом пиджаке, с квадратной челюстью и кольцом на мизинце — он вообще казался моим ровесником. Здесь вообще все выглядят старше, Кэтти. Я помню свою фотографию девятого класса. Все мы там еще дети, хотя многие, и я в том числе, уже хотели казаться взрослее. А вот этим казаться не надо. Большая часть первокурсников уже сейчас не отличить от студентов.

Меня представили как «Александра Вукович, стипендиатка, выпускной класс». Ни слова о том, откуда я, почему здесь, и кто я вообще такая. Только имя и статус. И то что стипендия. Я почувствовала на себе взгляды, быстрые, скользнувшие по мне словно лучи сценических прожекторов. В тот момент даже не оценивающие, скорее ленивые, а парочка даже брезгливых. Давно на меня так никто не смотрел. Да ну, какое там давно. Вообще никогда на меня так никто не смотрел. Это было словно омерзительный ржавый душ, окативший меня с ног до головы и оставивший после себя затхлый запах прокисшего металла и мерзкие грязные пятна. Поверь мне, этих двоих я запомнила. Узнаю кто такие – сразу тебе напишу.

Большинство сразу отвернулись. Но несколько задержались.

Я запомнила и их лица тоже.

Потом началось собрание старшего курса. И вот там я перестала быть невидимкой.

Мисс Йошикава, наверное ее можно назвать нашим завучем, хотя тут ее должность звучит совсем по другому, с которой папа меня познакомил в Нью-Йорке и которая занималась моим переводом сюда, вышла вперед и заговорила четким поставленным голосом. Я думала, она будет говорить о правилах, расписании, дисциплине. Но похоже все кроме меня и так все уже знали. Впрочем, мне она тоже уже их рассказывала.

Она просто попросила меня встать и представила меня моему классу. Рассказала, что моя школа в Европе закрылась, упомянула что-то про фонды, которые перераспределили ресурсы. Расхвалила мою гениальность и сообщила всем, что попечительским советом принято уникальное решение, и что я буду заканчивать выпускной класс с ними.

И замолчала.

А потом добавила. Небрежно, будто, между прочим, но я-то видела, что все остальное было лишь прелюдией к этим словам, которые и были тем самым важным, что позволили мне выйти из сумрака:

«Траст Саши выделил пять миллионов долларов в эндаумент-фонд Академии. Средства пойдут на пять грантов в этом году: три — на лучшие проекты в области технологий и социального предпринимательства, по одному миллиону каждый. И ещё два — лучшему ученику и лучшей ученице выпускного класса. Тоже по миллиону».

В зале от этого стало тихо.

Я молча стояла у стены, скрестив руки на груди, и чувствовала, как воздух меняется. Физически. Сначала он был нейтральным — просто кислород, попадающий внутрь сквозь дорогие бесшумные кондиционеры. А стал тягучим. Липким. Будто все одновременно начали дышать глубже и больше.

На меня посмотрели иначе.

Не все. Но те, кто смотрел — смотрели в упор. Длинноногая блондинка с идеальной укладкой, которая сидела в первом ряду, медленно повернула голову и окинула меня взглядом с ног до головы. На ее лице не было ни улыбки, ни отвращения. Я думала они тут все всегда улыбаются. Но взгляд ее мне не понравился. Ее я тоже запомнила.

Часом позже я узнала, что это и есть та самая Бьянка. Имя и фамилия на табличке напротив моей комнаты.

Но в тот момент я не понимала, что это все означает. Так что я не отвела глаз, и она отвернулась первая.

После собрания ко мне все еще никто не подошёл. Время для этого еще не наступило. Но я выловила в общем фоне несколько шёпотков. Делая вид, что изучаю свой маникюр, я то и дело начала ловить взгляды. Один из парней — высокий, с рыжеватыми волосами, в дорогом, но неброском свитере — чуть замедлил шаг, проходя мимо. Я ждала, что он заговорит. Не заговорил, но рассмотрел с ног до головы.

И знаешь, я была даже почти рада. В некотором смысле, я перестала быть невидимкой.

Глава 3 Бьянка Девлин

Видео на канале «@БьянкаСошиалПреп». 346 тысяч подписчиков.

Привет, мои хорошие.

Бьянка улыбается в камеру — тепло, по-свойски, будто разговаривает с лучшей подругой, которая заскочила на пять минут, а задержалась на час.

Я снова в Бостон Преп, и это значит, что моя команда осталась в городе. Ни оператора, ни режиссёра по свету, ни того милого парня из звука, который в прошлый раз вам так понравился, что я получила три сотни запросов на его контакты. Никого! Только я, телефон и эти коридоры. А ещё — вы. Все триста тысяч вас, кто смотрит, комментирует и ставит лайки даже тогда, когда я не высыпаюсь и выгляжу как панда в человеческом обличье.

Смеётся. Коротко, но искренне.

Поэтому простите за качество. Ближайшее время все снова будет вот так. Будет трясущаяся картинка. Будут блики от окон, которые я не умею ловить без профессиональной оптики. Но будет и кое-что другое — правда. Искренняя и беспощадная, которую вы не увидите в глянце, где каждое моё фото выверено до миллиметра.

Итак, выпускной класс.

Бьянка, останавливается у высокого окна, поворачивается так, чтобы свет падал на лицо, но не слепил.

Знаете, все лето я мучилась одним вопросом: куда поступать? Гарвард, Йель, Принстон — классика, да. Папа настаивает на Гарварде, конечно. Он там учился, его отец там учился, и даже прадед, кажется, выпил там свою первую рюмку виски в тайной комнате, о которой до сих пор ходят легенды. Но меня так тянет в Стэнфорд. Калифорния, солнце, технологические стартапы. Представьте: я открываю своё маркетинговое агентство в Кремниевой долине, а вы все работаете на меня.

Подмигивает.

Шучу. Не все. Только самые красивые.

Для тех, кто подписался на меня этим летом — привет, давайте знакомиться. Меня зовут Бьянка Девлин. Мне семнадцать, через месяц — восемнадцать. Я учусь в лучшей академии Новой Англии (да, я предвзята, но это правда), занимаюсь маркетингом, карате, чирлидингом и тем, что меняю этот мир к лучшему. По крайней мере, пытаюсь. А вы мне помогаете — своими лайками, репостами и комментариями. Без вас меня бы не было. Или была бы, но занудная и скучная.

Пауза. Проходит мимо портретов выпускников прошлых лет.

Посмотрите на этих людей. Каждый из них когда-то ходил по этому коридору так же, как я сейчас. Думал, что всё впереди. И ведь был прав. Знаете это чувство — когда ты не просто идёшь по коридору, а шагаешь по истории? Вот о чём я. Моя семья — часть этой истории. И лично я не хочу быть просто строчкой в архивных документах. Поверьте мне, мое фото тоже будет вот тут. Или вот тут. А может быть вообще в самом начале. Я вообще обожаю быть первой.

Голос становится чуть тише, почти доверительным.

В этом году я продолжаю брать проекты по социальному развитию. Некоторые из вас помнят мой прошлогодний проект с фондом помощи бездомным подросткам — мы собрали двести тысяч долларов сами и открыли два центра в Бостоне на деньги города. В этом году будет больше. Я не могу сказать подробностей, но, поверьте, вы будете в шоке. Я нашла партнёров, о которых раньше могла только мечтать. И да, я буду снимать каждый шаг. Так что готовьте лайки.

Поправляет волосы — жест, который её подписчики знают как «сейчас будет что-то важное».

И карате. Многие спрашивают: зачем тебе это, Бьянка? Ты же девушка из высшего общества, ты должна сидеть на пилатесе, носить Лулулемонс и пить зелёные смузи. А я говорю: нет. Карате учит дисциплине. Учит тому, что удар должен быть точным, быстрым и неожиданным.

Показывает камере жест сжатого кулака и явно кого-то цитирует

Бей первым! Бей жестко! Никакой пощады!

Убирает вторую руку из кадра, снова мило улыбается

Как в бизнесе, кстати, тоже. И в отличии от бизнеса, карате — это честно. Там не спрячешься за имя или деньги. Только ты, твои руки, твоя кровь и пот и тот, кто стоит напротив. Мне нравится эта честность. Она редко встречается в моём мире.

Смотрит в камеру пристально, почти гипнотически.

Но хватит о серьёзном. Давайте о главном — о нас с вами. В этом году я запускаю новый челлендж. Детали позже, но поверьте — вы захотите в нём участвовать. И побеждать будете только вы. Ну, или я. В любом случае, весело будет всем.

Проходит мимо кучки первокурсников, которые смотрят на неё с благоговением. Она делает вид, что не замечает, но уголок губ поднимается.

Ой, смотрите-ка. Пополнение. Мелкие, забавные, с круглыми глазами и свежепошитыми пиджакам. Им еще не сказали, что форма не обязательна!

Бьянка заразительно смееться

Мы все такими были. Ну, почти все. Через месяц они уже будут знать, кто здесь главный, и вообще кто есть кто. А пока — пусть наслаждаются иллюзией справедливости и всеобщего равенства.

Вздыхает, но без грусти. Скорее с лёгкой ностальгией.

А вообще, я скучала по этому месту. По запаху старых книг в библиотеке. По звуку шагов на мраморной лестнице. По утреннему кофе в кафетерии, который традиционно отвратителен, но без него день не задался. По вам, мои хорошие. Вы не представляете, как я скучала по вашим комментариям.

Бьянка останавливается перед дверью в аудиторию, берёт паузу, и в этой паузе слышно, как где-то вдалеке хлопает дверь. Она улыбается чему-то своему, поправляет выбившуюся прядь.

Но вернёмся к делу, красавицы и красавцы. В этом году наша Академия пошла на эксперимент. Я, честно говоря, сначала удивилась — мы не любим новое. Мы любим стабильность, традиции, уютные правила, которые работали ещё когда мои родители ходили на свидания под аккомпанемент кассетных магнитофонов.

Вы вообще знаете, что раньше музыка была на пластмассовых кассетах? Ну да ладно…

В общем, совет попечителей решил иначе, и знаете что? Я не против.

Поднимает указательный палец, как учительница, которая вот-вот откроет великую истину.

Администрация объявила, что будет конкурс стартапов. Три победителя получат гранты на развитие своих идей — не буду говорить сколько там денег, но, поверьте, достаточно! Серьёзно. Это не стипендия, которую можно спустить на сумки и поездки на рождественских каникулах. Это деньги на то, чтобы что-то построить. С нуля. Или из того, что уже вроде есть, но не хватает пороху, чтобы взлететь.

Смотрит в камеру почти серьёзно, но в уголках глаз пляшут смешливые искры.

Я знаю, о чём вы подумали. «Бьянка, ты же и так богата. Зачем тебе?» А вот затем, что свои деньги — это одно. А победа в конкурсе, совсем другое. Это уважение. Это доказательство того, что ты не просто папина дочка, которая умеет красиво красить губы. Я, может быть, тоже хочу доказать. И себе, и всем этим...

Машет рукой куда-то в сторону, где, вероятно, находятся «все эти».

...скептикам.

Но настоящий сюрприз не в этом. Настоящий, большой сюрприз это — откуда взялись деньги, красавицы. Я вам обещала интригу. Держите.

Понижает голос, приближает лицо к камере.

Гранты стали возможны благодаря нашей новой ученице выпускного курса! Ее только что перевели к нам из Восточной Европы. Стипендиатка, красавица, брюнетка с глазами, которые, кажется, видят тебя насквозь. Я пока не знаю её имени — точнее, знаю, но не скажу. Пусть это останется маленькой тайной. Но обещаю: в ближайшее время я расскажу о ней подробнее. Когда сама узнаю побольше.

Пожимает плечами с лёгкой, почти неуловимой насмешкой.

Сейчас я знаю только то, что её фонд очень крупно пожертвовал в эндаумент-фонд Академии. И в результате родятся пять грантов — три на проекты и два лучшим ученикам. И мне кажется, это только начало. Я чувствую, что эта девочка явно не сама по себе. За ней стоит что-то большое. Но об этом — в следующих роликах.

В этот момент слышится звук шагов и раздаются приветствия. Бьянка слегка отворачивается от камеры, и её лицо озаряется настоящей, не наигранной улыбкой.

А вот и они. Мои девочки. Подходите, не стесняйтесь, мы же в семейном кругу.

Разворачивает съемку на телефоне. Прямой эфир переключается на заднюю камеру смартфона. Первой в кадр входит высокая шатенка с короткой стрижкой и веснушками на переносице.

Это Кэролин. Для своих — просто Каро. Она гений в том, что касается цифр. В прошлом году она организовала благотворительный аукцион, который собрал в три раза больше запланированного. В этом году, надеюсь, она покажет нам что-то ещё. Правда, Каро?

Каро улыбается в камеру — сдержанно, почти застенчиво, но глаза выдают уверенность.

Вторая девушка — блондинка с длинными волосами, собранными в низкий хвост. Она держится чуть в стороне, словно привыкла наблюдать, а не участвовать.

Это Элизабет. Лиз. Моя правая рука в вопросах, где нужен вкус. Если Каро отвечает за деньги, то Лиз — за красоту. Она дизайнер, и не только графический. Она чувствует пространство, цвет, настроение. Без неё мои проекты были бы просто цифрами и графиками. А с ней они становятся искусством.

Лиз кивает, не подходя ближе. Она из тех, кто не любит быть в фокусе, но без кого фокус не имеет смысла. Третья — младше. Ей, наверное, шестнадцать. Длинные тёмные волосы, острый подбородок, взгляд исподлобья.

А это Маргарита. Марго. Она с предпоследнего курса, но не смотрите на её возраст. Марго опаснее многих выпускников. Она занимается социальной психологией и знает, как убедить вас в чём угодно. Её проекты — это всегда про людей. Про то, как заставить людей думать, чувствовать, действовать.

Марго молчит, только чуть приподнимает бровь. Выражение лица — «попробуйте меня на прочность»

Девочки, я надеюсь, что вы тоже поучаствуете в конкурсе. Гранты — это не только деньги. Это шанс показать, на что мы способны. Все четверо. А может, и не только мы.

Бьянка обводит камерой лица подруг, задерживаясь на каждом на долю секунды.

Я не знаю, кто ещё подаст заявки. Но я знаю одно: будет интересно.

Она снова переключает камеру в режим селфи, и её голос становится тише, почти заговорщицким.

А теперь — бегите. Меня ждут занятия. А я жду ваших комментариев.

Подмигивает. Трансляция прекращается.

***

Видео на приватном канале по приглашениям «@Паутина_Белой_королевы» - 46 подписчиков.

Камера включается не сразу. Сначала — только чёрный экран. Потом — щелчок, и изображение всплывает из темноты, как фотография в проявителе. На заднем плане — огромный герб Академии, золотой и бордовый, такой старый, что с него, кажется, сыплется пыль веков. Перед гербом — девушка в маске.

Маска бардовая, выглядит бархотной, закрывающая почти все лицо — от лба до подбородка. Никаких узоров или рисунков. Только прорези для глаз. Голос женский, намеренно искаженный, с хрипотцой, чуть металлический, как если бы девушка говорила сквозь вентиляционную решётку.

— Добрый вечер, закрытый клуб.

Пауза. В маске слышно, как она улыбается. Это странное чувство — слышать улыбку, не видя губ.

— Как обычно не называйте имён. Не пишите в комментариях то, что потом захотели бы удалить. Вы знаете правила. Я знаю, что вы их помните. Потому что вы — лучшие. А лучшие не совершают ошибок.

Она делает шаг в сторону, и герб за её спиной становится ещё заметнее. Почти живой.

— У многих из нас начался Выпускной курс. Последний год в этих стенах. Мы должны провести его так, чтобы нас здесь помнили, а там, в большом мире — узнавали. Не как скучных отличников или безликих наследников. Как тех, кто сделал этот год легендарным. И мы сделаем. Я обещаю.

Голос становится чуть тише, почти доверительным.

— Но для начала — маленькая проблема. Вы все её видели. Европейку. Хорошо, что хотя бы не англичанка. Но она не наша, эта красавица с волосами, недавно выкрашенными в чёрный цвет. Кстати, у нее отличный стилист. И сегодня ее зачислили на выпускной курс. Только вот нас никто не спросил. И не поставил в известность. И я, по-прежнему, не люблю сюрпризы.

Она замолкает. Даёт этой информации осесть.

— Я подняла наш архив. Последний раз подобное происходило почти сто лет назад, во время великой депрессия, когда Академии по стране закрывались пачками, и попечители шли на исключения, чтобы наследники не оставались без образования. А потом — в сороковом — они поклялись, что больше никогда. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.

Взмах руки, короткий, словно прямой удар ребром ладони.

— И вот, пожалуйста. Новая ученица. С новыми деньгами. По каким-то новым правилам, которые ни с кем не обсуждали. И с дурацким грантом, купила себе сюда пропуск. Перевернула нашу размеренную жизнь. Кто она? Откуда? Почему ей сделали исключение, которого не делали ни для кого сотню лет? Я хочу знать всё.

Она подходит ближе к камере. Маска занимает почти весь экран.

— Поэтому я объявляю конкурс. Тот, кто накопает мне её прошлое — получит приз. Лучшее свидание в вашей жизни. Клянусь. Я вывернусь наизнанку, я подключу все свои связи, я сделаю так, что этот вечер и ночь станут такими, что даже в старости вы будете пересказывать их внукам.

Она чуть наклоняет голову, и в прорезях маски блестят глаза.

— Не верите? Зря. Вы меня знаете. Если я что-то обещаю — я делаю. Даже если для этого придётся перевернуть с ног на голову весь Париж или Нью-Йорк. Даже если придётся самой дирижировать вами в три часа ночи. Я сделаю.

Поворачивается к гербу, касается его пальцем — легонько, почти нежно.

— Адрес для сведений — тот же, что и всегда. Фейсбук-аккаунт «Старая Гвардия». Не ошибётесь. Присылайте всё, что найдёте. Фотографии, документы, слухи, сплетни. Даже если это покажется вам ерундой — присылайте. Я сама решу, что мне важно.

Снова поворачивается к камере.

— Время пошло. До приветственной вечеринки у нас есть неделя. А потом… потом я расскажу вам, что мы сделаем с этой информацией. Спойлер: она не обрадуется.

Смеётся. Коротко. Жёстко.

— Храните тайны. Цените друг друга. И помните: в этой школе всегда было два типа людей — те, кто задаёт вопросы, и те, кто на них отвечает. Я отношусь к первым. А вы?

Экран гаснет. Но звук — этот глухой, чуть хриплый отзвук голоса ещё несколько секунд висит в воздухе.