Борьба

«Мрак, наполненный светом»

Борьба (奋斗).

Слова автора.

«Хочешь увидеть добро?

Сверши его».

(Лев Николаевич Толстой)

Мы все хотим изменить свою жизнь к лучшему. Хотим счастья и добра для себя, своих близких. Однако, пролагая дорогу к этому счастью, мы встречаемся на будущих перекрестках с такими же страждущими. Вот тут-то и начинается борьба, где только один сможет выйти победителем и пойти дальше, вперед, к своей желанной цели. Тут то мы и знакомимся со злом.

Казалось бы, а как так получилось, что добрые намеренья привели к страданиям и горестям? Я думаю для никого не секрет, что нет белого и черного, ибо зло для одного, добро для другого. Так и происходит, вечное перемешивание белого и черного.

Но, что, если можно прекратить этот чудовищный и самоубийственный поход миллионов и миллионов людей, который рано или поздно приведет к серым краскам, где нет жизни, ибо вся жизнь утонула в борьбе за солнце. Да, признаю, один победитель останется, но на долго ли его радости хватит, если не с кем поделиться ею?

Здесь я поведаю вам историю, где отражу что будет, если начать строить нашу, всеобщую «магистраль».

«Пролог»

Они говорят: «Борись! Добейся своего!» Но они не говорят, что твоя победа станет чьим-то поражением. Что твой путь к свету навсегда оставит кого-то во тьме.

Эта история — о цене, которую платят те, кто осмелился спросить: «А что, если можно иначе?» Цена в крови, в предательстве, в сломанных судьбах. Готовы ли вы ее узнать?

Эпиграф

Ветер с Запада гнал паруса,

Трюмы, полные яда и зла.

Попробуешь раз — и нету возврата,

Лишь мрак пропитанного блажью заката.

Сможешь сжечь этот груз до темна,

Развеяв беспробудные грёзы лжеца?

Помни, цена высока и строга:

Твоя ли дорога — Борьба иль Тьма?

Глава первая.

«Можно ли купить счастье...?»

«Мрак, наполненный светом»

Порт Гуанчжоу пожирал сумерки. Десятки кораблей — бриги, шхуны, джонки под флагами, где сплетались британский лев, цинский дракон и пестрые вымпелы торговых компаний — толпились у причалов, словно усталые косяки рыб, вернувшиеся на нерест. Среди них, бесшумно разрезая свинцовую воду, скользила к родной пристани джонка «Чжулун». Ее борта хранили шрамы от недавних залпов и горький запах порохового дыма, не смытый соленой волной.

Матросы, молчаливые и быстрые, как тени, кипели в работе. Руки, привыкшие к канатам и клинкам, закрепляли швартовы, убирали весла. Ящики с невеселым грузом — остатками «улова» — гуськом потянулись на причал.— Швартуйся! — Голос, похожий на скрежет якорной цепи, раскатился по палубе, заглушая крики чаек.

— Чжэн! Людей. Двоих. И припасов по списку. — Это был Кайшэнь, старпом. Его лицо, испещренное шрамами старых штормов и свежих ожогов, было непроницаемо. Только в глазах, цвета выгоревшей на солнце меди, плескалась усталость.На сбитые доски пирса спрыгнули двое. Первый, жилистый великан под два метра, с лоснящейся лысиной и усами, свисающими, как усы морского льва, швырнул в спутника потрепанный кожаный мешок.

— Опять молодняк искать… Чтоб они на первом же рифе душу богине моря отдали, — проворчал он, и в его хриплом голосе звучала не злость, а тяжелая, накопленная за рейд горечь. — Проклятые торгаши. Всё было чисто. Белый флаг, тишина. Заходим — а там ад. Словно не груз охраняли, а смерть свою ждали. Больше не верю в простые сделки, Кайшэнь. Не верю.Капитан Чжэн поймал мешок на лету. Он и впрямь походил сейчас на взъерошенного вепря — широкоплечий, с могучей грудью, утопающей в засаленном кафтане, с пышной, всклокоченной бородой, в которой, казалось, застряли брызги соленой пены и искры от фитилей.

— И не верь, — старпом хмыкнул, вытирая ладонью сажу с щеки. — Шхуна-невидимка, десять оборванцев в британской форме да сорок тонн пороха в трюме. Не сбежали, не сдались. Будто спектакль играли для других зрителей. А мы — не те актеры явились. Да и порох… Кто в здравом уме везет столько смерти в одном месте? Это не товар. Это заявка на войну.

Для постороннего уха это звучало как начало драки. Для них — как ритуал, древний, как само море, возвращающий крупицу нормальности в мир, где вчерашние союзники стреляли в спину.— Будто мой отец с того света не слышит, как ты поучаешь, — Чжэн оскалился. — Ты его всегда умнее был. — За пятнадцать лет бок о бок он жаловался лишь на одно, юный господин Чжэн, — широкая, почти беззубая улыбка расползлась по лицу Кайшэня, вытягивая паутину морщин. — На твое вечное нытье. — Хах! — Громкий, раскатистый смех Чжэна заставил пару ближайших матросов вздрогнуть. — Смотри, старик, как бы он тебя к себе не позвал, чтобы от моего нытья отдохнуть!

— Устрою фейерверк, — сипло пообещал он, и его одинокий глаз сверкнул лихорадочным блеском. — Великий и последний.Позже, когда основной груз был с грехом пополам продан, а от сорока тонн рокового пороха все местные торговцы шарахались как от чумы, к ним подошел незнакомец. Худой, с лицом, наполовину скрытым под повязкой, а наполовину — под уродливым, стянутым шрамом вместо глаза. Он выкупил всё, не торгуясь, бросив горсть золотых монет с таким видом, будто избавлялся от груза куда более опасного.

Когда сделка была завершена, закат, багровый и тучный, как вытекшая из раны кровь, обжег лицо Чжэна. Не предвестие покоя — а отсвет давнего, тлеющего в городе пожара. Пора было за новыми людьми. И за забвением.

Чем дальше они уходили от порта, погружаясь в пульсирующие кишки Гуанчжоу, тем гуще сгущалась ночь и ярче вспыхивала искусственная жизнь. Бумажные фонарики, алеющие, как плоды запретного дерева, вытягивались вдоль узких улочек. Воздух, густой от запаха жареного масла, пряностей, человеческого пота и сладковатого дыма опиума, пьянил и обещал все блага мира в обмен на пару серебряников. Здесь желание становилось осязаемым: оно звенело в смехе женщин из-за резных решеток, переливалось шелками в лавках, шипело на сковородах.

— Дело твое, — махнул рукой капитан и вдруг замер, навострив уши. Сквозь городской гул пробивалась призрачная, визгливая мелодия. — Слышишь? Шэн. «Феникс» зовет.— Вот она… — Чжэн раскинул руки, вдыхая этот гремучий коктейль. — Цена всех наших рисков, Кайшэнь. Весь этот шумный, вонючий, прекрасный ад. Неужели он тебе не мил? Старпом прикрыл глаза, будто от резкого света. — Море молчит, Чжэн. А здесь… Здесь все кричат. Даже когда молчат.

Он рванулся вперед, рассекая толпу плечами, как его джонка — встречную волну. Кайшэнь, вздохнув, поплелся следом.

«Феникс» встретил их стеной звука, запаха и плоти. Воздух был сладок и тяжел, как патока, от благовоний, дешевых духов и чего-то еще, мускусного и тревожного. В центре зала, залитого алым светом фонарей, извивалось на низкой сцене тело дюжины танцовщиц. Тончайшие шелка лишь намекали на формы, золотые пластинки на запястьях и щиколотках отбивали гипнотический, будоражащий кровь ритм. Это был не танец, а предложение, высказанное на языке изгибов бедер и скользящих взглядов.

Чжэн потряс кошелем, и звон монет прозвучал красноречивее слов. — Удалась. Но был… инцидент. По дороге домой. Шхуна с нестандартным грузом. Словно бы нас не ждали. Может, обсудим в более тихом уголке?Чжэн замер, на миг позволив дурману окутать себя. Но тут из этого варева теней и полутонов материализовалась хозяйка. Невысокая, в платье из темно-синего шелка, с лицом, замазанным в белила, и губами цвета только что сорванной шелковицы. Вблизи белила не скрывали морщин у глаз и рта — трещин на старом фарфоре. — Господин Чжэн, — ее голос был сладок, как забродивший рис, и холоден, как сталь. — Ваш кошель, должно быть, отяжелел после плавания. Рада, что удача по-прежнему с вами. — Тетушка Хуан, — Чжэн поклонился, с усилием отрывая взгляд от сцены. — Вы, как всегда, находите лучшие… украшения для своего сада. — Сад цветет тем, что приносят ему бури, — парировала она, и ее хищная улыбка не коснулась глаз. — Сироты, проданные дети… Их горе — мое удобрение. Но вы пришли не за философией. Торговля удалась?

— Уже забыл, что я есть, — буркнул тот в ответ. — Ладно. Я присмотрю за теми отчаянными душами у стойки. Выглядят так, будто за глоток рома готовы продать душу. Может, и нам сгодятся.Хозяйка кивнула, и в ее глазах мелькнуло что-то острое, настороженное. — Конечно. Старые друзья заслуживают доверия. Она бросила взгляд на Кайшэня, который мрачно наблюдал за происходящим у двери. — Старик, я ненадолго! — крикнул Чжэн.

— Он не сдался. Угнал корабль и сбежал сюда. И судя по тому, что у него до сих пор есть люди даже среди… — она кивнула в сторону окна, за которым угадывались мачты британских судов, — …среди «варваров», его авторитет никуда не делся. И он что-то затевает. Ваши сорок тонн пороха, капитан Чжэн, могли быть его билетом в большую игру.Комната за дверью с табличкой «Лисица» была иной вселенной. Тишина здесь была густой, пыльной, нарушаемой лишь потрескиванием свечи в бронзовом подсвечнике. Полки до потолка были забиты свитками, конторскими книгами, папками с досье. Здесь не развлекались. Здесь собирали информацию — самую ценную валюту Гуанчжоу. Хуан зажгла масляную лампу. Свет выхватил ее лицо, лишенное теперь маски гостеприимства. Это было лицо стратега. — Рассказывайте, — сказала она, усаживаясь за стол из черного дерева. Чжэн, не церемонясь, налил из принесенного с собой бурдюка в фарфоровую пиалу крепкой барматухи и осушил залпом. Затем выдохнул, и слова полились тяжело, как якорная цепь. — Порох. Сорок тонн. Шхуна под белым флагом. Команда — наши, ханьцы, но в форме англичан. Дали подняться на борт, а потом… будто разочаровались, что это мы. Бой был отчаянный. Самоубийственный. Будто они не груз, а ловушку стерегли. Хуан внимательно слушала, ее пальцы бесшумно барабанили по столешнице. — Капитан? — Не видел. Будто испарился. — Значит, ждали другого, — констатировала она. Потянулась к полке, вытащила папку. — Полмесяца назад у меня появился… интересный гость. Бывший капитан императорского флота Ли. В бумагах — уволен за карты и пьянство. На деле — его убрали за то, что он слишком громко кричал об опиуме, слишком рьяно хотел «защитить интересы Поднебесной». Влиятельным господам это не понравилось. Они испугались, что его патриотизм обернется новой войной с Западом. Слишком дорого. Она перевернула страницу.

— Что не сделаешь… — Хуан подняла свою фарфоровую чашку в немом тосте, — …для сына Байху.Чжэн медленно поставил пустую пиалу. В его глазах загорелся холодный, яростный огонь. — Идеалист. Фанатик. Именно такого мне не хватало в этом и без того пороховом погребе. Он своей войной спалит весь город! Его нужно найти. И остановить. Немедленно. — Остановить — да, — согласилась Хуан. — Но не «немедленно». Он осторожен. К нему не подступиться с угрозами или деньгами. Нужен скальпель, а не кувалда. Нужен кто-то… невидимый. — У тебя уже есть кандидат? — Чжэн наклонился вперед. — Тихий, незаметный, с чистыми руками? Хуан улыбнулась. Это была улыбка без тепла. — Руки у нее далеко не чистые, дорогой Чжэн. И это ее главное достоинство. Она — та, что выжила. Ты ищешь бойцов? Она выжила там, где ломаются души. Ей было двенадцать, когда ее отец, опиумный призрак, в белой горячке зарезал мать. А потом пошел за ней. Чжэн замер. — И? — спросил он тихо. — Она не убежала, — голос Хуан стал шепотом, врезающимся в тишину. — Она взяла его же тесак и зарезала его. Спящего. Когда я нашла ее, она сидела на пороге в залитой кровью одежонке и качала на руках окоченевшее тело матери, пытаясь спеть ей колыбельную. Кричала так, что, говорят, стекла дребезжали. А в глазах… в глазах не было ничего. Только лед. И одна седая прядь, как шрам на темных волосах. Она сделала паузу, давая словам проникнуть в сознание. — Я дала ей крышу, еду, имя. Думала, травма зарубцуется. Ошиблась. Боль не ушла. Она стала топливом. Ты ищешь свою тень, Чжэн? Так вот она. Твоя война — за богатство, влияние. Ее война началась в двенадцать лет в хижине, пропахшей опиумом и смертью. И она еще не закончена. Хозяйка «Феникса» откинулась на спинку стула. — Иди к ней. Уверена, вы поймете друг друга без слов. Чжэн медленно выдохнул. В его взгляде вспыхнула не просто заинтересованность, а мрачное, почти кровное родство. — Ты превзошла себя, тетушка.

— Что не сделаешь… — Хуан подняла свою фарфоровую чашку в немом тосте, — …для сына Байху.

«Алые шипы»

«Выгрызая себе путь к праведности,

Ты всегда перегрызешь кому-то горло.»

«Алые шипы»

Один и тот же сон. Одна и та же ночь. Один и тот же ужас, что вцепляется в глотку и не дает выдохнуть, даже спустя годы.

Та ночь в тихом предместье Гуанчжоу была ничем не примечательна. Улицы спали, убаюканные стрекотом цикад. В ветхой фанзе с бумажными окнами тоже гасили свет, надеясь на рассвет. Маленькая девочка по имени Ли-Линь (еще без того имени, что даст ей потом Хуан) уже дремала, свернувшись калачиком на циновке. Она еще не знала, что для нее рассвета не будет. Будет только кровавая заря.

БАМ!

Удар в дверь прозвучал как пушечный выстрел в тишине. Дерево треснуло. Мать, тонкая, как тростинка, с фонарем-ловушкой для светлячков в руке, бросилась в сени. На ее лице — привычная, заученная улыбка для встречи мужа. Она была готова к его пьяной ругани, к толчкам. Но не к этому.

Вместо объятий — размашистый удар кулаком в висок. Женщина отлетела, ударившись спиной о стену. Фонарь выпал, покатился, освещая ноги вошедшего — грубые, в стоптанных сандалиях. Она, оглушенная, все еще тянула к нему дрожащие руки. Любовь и страх — последние нити, связывающие ее с этим миром.

— Даже не прикасайся, шлюха! — Его голос был хриплым от сивухи и чего-то еще, сладковатого и ядовитого — опиумного дыма. — Я знал… Знал! К тебе вся слобода похаживает, тварь!

Каждое слово било больнее кулака. Но лицо женщины не менялось. Только улыбка стала стеклянной, застывшей маской, сквозь которую сочилась тонкая струйка крови из рассеченной брови. Она сияла в свете фонаря, как алая бусина.

— Молчишь?! Издеваешься! — Он шагнул вперед, его тень поглотила ее. — Я для тебя батрак, да?! Горб гнул, чтоб ты жрала! А ты… ты жопой виляла за моей спиной!

Он схватил ее за волосы, приподнял, как тряпичную куклу. Ее безмолвие, эта покорная улыбка сводили его с ума, раздувая ярость до белого каления.

— Знаешь, что я делаю с грязными свиньями? — прошипел он, и в его глазах вспыхнуло предвкушение. Свободной рукой он выдернул из-за пояса тесак — тяжелый, грубо отточенный, с темным деревом рукояти. — Режу.

Девочка проснулась от крика. Не человеческого — животного, полного такой боли, что она пронзила сон. Потом — глухие, мокрые звуки. Хлюпающие. Хрустящие. Как рубка капусты на кухне, только… тяжелее. Страшнее.

— Мама?.. — ее собственный голос прозвучал чужим шепотом.

Она поползла, ведомая ужасом, на свет, лившийся из приоткрытой двери во двор. Фонарь лежал на боку, бросая на землю дрожащий, неровный круг.

В этом круге лежала мама. Но это была не мама. Это было что-то изрубленное, искаженное, залитое темным, блестящим на свету. А над ним, тяжело дыша, стоял папа. Его руки, лицо, рубаха — все было в этих темных пятнах. В руке он сжимал тесак, с лезвия которого медленно, капля за каплей, падало на землю.

— Ма-а-ма! — вырвался у Ли-Линь крик, тонкий, раздирающий.

Голова отца повернулась к ней. Медленно, словно на скрипящих петлях. Свет фонаря упал на его лицо. Оно было нечеловеческим. Искаженным злобой, опиумным бредом и кровью. Он улыбнулся. Широкая, мокрая от пота и слюны улыбка.

— А вот и ты… — прохрипел он. — Моя кровиночка.

Девочка отпрянула. Инстинкт самосохранения, острый, как игла, вогнал ее обратно в темноту дома. Она метнулась в первую попавшуюся щель — под широкую родительскую кровать.

За ней затопали тяжелые шаги. Он шел, спотыкаясь, сбивая с ног утварь. Дом наполнился его хриплым бормотаньем, запахом крови, пота и перегара.

— Иди ко мне… Иди… Иди-и-и, животина!

Он был близко. Его дыхание, хриплое и прерывистое, заполнило комнату. Ли-Линь замерла, вжавшись в пол, закусив кулак, чтобы не издать ни звука. Сердце колотилось так, что, казалось, выдаст ее стуком.

Кап. Кап. Кап.

Кровь с лезвия падала на половые доски. Звук был громче грома.

— Я знаю, где ты… — он пел эту фразу, как колыбельную. — Скоро ты будешь моя… Хочешь, как она? Хочешь?

Он подошел вплотную к кровати. Его ноги в сандалиях были в сантиметре от ее лица. Она видела каждую трещину на коже, грязь под ногтями. Запах был невыносим.

Вдруг он тяжело рухнул на кровать сверху. Дерево скрипнуло, прогнулось. Пыль посыпалась ей на лицо. От неожиданности она взвизгнула — тихо, мышино.

Наверху воцарилась тишина. Потом — храп. Громкий, неровный, пьяный. Он заснул. Заснул, уронив окровавленный тесак на пол с глухим стуком. Лезвие блеснуло в полоске света от фонаря, лежавшего в другом конце комнаты.

Сначала она не могла пошевелиться. Минуты тянулись, как часы. Каждая клеточка тела кричала о страхе. Но постепенно страх стал отступать, вытесняемый чем-то другим. Холодным. Твердым. Словно внутри нее прорастал стальной стержень. Он вытеснял слезы, выжигал дрожь. Оставалась только ледяная, кристальная ясность.

Она выскользнула из-под кровати. Отец лежал на спине, рот открыт, храпит. На его лице — засохшие брызги. В спутанной бороде — темные сгустки. В руке, свисающей с кровати, ничего не было. Тесак лежал на полу. На его лезвии, помимо крови, прилипли длинные черные волосы. Волосы мамы.

Этот вид стал фитилем. Холод внутри вспыхнул ослепительным, белым пламенем ненависти. Она наклонилась и подняла тесак. Он был неожиданно тяжелым для ее детских рук. Лезвие было еще теплым.

Она занесла его. Но в этот момент отец приоткрыл глаза. Он увидел ее, замершую с клинком над ним. И снова улыбнулся. Засохшая кровь на его щеках потрескалась, как глиняная маска.

— А где… наша милая мама? — прохрипел он, и в его помутневшем взгляде промелькнуло что-то вроде недоумения.

Потом его взгляд упал на его собственные окровавленные руки. Он приподнял их, медленно, будто под водой. Пальцы дрожали. Осознание, тупое и неотвратимое, стало пробиваться сквозь опиумный туман. Его глаза округлились. Белки, испещренные лопнувшими сосудами, стали огромными, как полная луна.

— Так это… не сон… — выдохнул он. И из его глаз, широко раскрытых от ужаса перед содеянным, потекли слезы. Они смешивались с кровью на лице, образуя розоватые потоки. Это были слезы не раскаяния, а животного страха перед бездной, в которую он шагнул.

Он посмотрел на дочь. На тесак в ее руках. И странное спокойствие снизошло на его черты. Бред отступил, оставив лишь пустоту и усталость.

— Дочка… — его голос стал тише, почти ласковым. — А убей меня. Это просто. Помнишь, как я учил тебя колоть дрова?

Ли-Линь не могла пошевельнуться. Мир сузился до его лица и тяжести в руке.

— Ты мне тогда еще обухом по носу зарядила, замахиваясь, — он попытался улыбнуться, и это получилось жутко. — Вот так же и сейчас. Замахнись покрепче. И ударь. Прямо сюда.

Он ткнул окровавленным указательным пальцем себе в лоб, оставив алое пятно точно между бровей.

— Ты справишься.

Безумие ситуации, эти слова, это спокойствие — все смешалось в ее голове в оглушительный гул. Стальной стержень внутри дрогнул, грозя рассыпаться. Она сжала рукоять тесака так, что кости побелели.

— Давай! — вдруг рявкнул он, и в его голосе прорвалось отчаяние, нетерпение. Приговор себе и ей.

Этот крик стал спусковым крючком. Что-то в ней щелкнуло. Холод вернулся, абсолютный и безжалостный.

— Па-а-па! — ее собственный крик, полный боли, ярости и прощания, вырвался из груди.

Клинок опустился. Не с размаху, как при рубке дров, а точно, почти аккуратно, как ремесленник ставит последний штрих. Звук был глухой, костяной.

Потом была тишина. Тяжелая, всепоглощающая. Только ее собственное прерывистое дыхание нарушало ее.

Она отпустила рукоять. Тесак остался торчать, как страшный памятник. Она отшатнулась, спина ударилась о стену. И в этот момент первый луч восходящего солнца, тонкий и острый как бритва, проскользнул через бумажное окно. Он упал прямо на нее, окутав плечи, голову, окровавленные руки призрачным, нереальным теплом.

Она обернулась к свету. Лицо было мокрым, но не от слез — они высохли, испепеленные внутренним пожаром. Она смотрела на восход. На долгожданные лучи, которые наконец пришли.

Но они не принесли облегчения. Они осветили только пустоту. Ту самую пустоту, которую Хуан увидит в ее глазах спустя несколько часов, когда найдет ее сидящей на крыльце в луже засохшей крови, качающей на руках то, что осталось от матери, и безучастно смотрящей в новое, беспощадно яркое утро.

Рассвет наступил. Девочка Ли-Линь в нем встретилась. Но та, что вышла ему навстречу, была уже не ребенком. Она была тихим местом, где когда-то билось сердце. Она была идеальным орудием. Она была живым воплощением того самого алого шипа, что вырастает на руинах сожженного сада.

«Искра»

Глава третья.

«Свобода – лишь красивое слово, означающие,

что терять уже нечего».

«Искра»

— После выступления всегда так тянет низ живота… — думала про себя девушка, отходя за кулисы. Ее черные, как ночь, волосы были собраны в тугой узел, и лишь одна прядь — седая, как лунный свет, — выбивалась наружу, будто шрам на бархате.

В уборной царила суета, пахшая потом, пудрой и жасминовым маслом. Девушки, похожие на порхающих мотыльков в тончайшем шелке, толпились у зеркал, поправляя распустившиеся прически и натирая покрасневшие от влажности шеи. Играть на шэне и танцевать, извиваясь пламенем, — участь, выматывающая до дрожи в коленях.

Тишину разрезал голос, сладкий и холодный, как лезвие, обмазанное медом.

Все замерли. В дверном проеме стояла госпожа Хуан. На ее лице играла улыбка, но глаза оставались неподвижными, как у змеи перед броском.— Мои дорогие пташки.

— Ко мне прибыл… особый партнер. Ему требуется особенная девочка.

Слова повисли в воздухе, тяжелые и двусмысленные. В комнате стало тихо настолько, что слышалось шипение масляных ламп. Глаза девушек забегали, пытаясь избежать встречи с хозяйкиным взглядом. Все, кроме одной.

Ю сидела чуть в стороне. Она не отводила своих пустых, карих глаз от Хуан. В них не было ни страха, ни надежды — лишь привычная, леденящая отстраненность.

Хозяйка неторопливо прошла между зеркал, и ее тень на мгновение поглотила Ю. Холодные пальцы коснулись седой пряди, заправили ее за ухо.

— Твоя очередь, моя милая, — прошептала Хуан так, что слышала только она. — Утоли его жажду. Дай ему то, что ему нужно.

Пальцы скользнули по щеке, оставляя ледяной след. Ю безропотно встала и последовала за хозяйкой, как марионетка.

Они шли по потаенным коридорам, освещенным тусклым багровым светом фонарей. Сквозь стены доносился приглушенный гул веселья — смех, музыка, сдавленные стоны. Это был другой мир, параллельный, грязный и бесшумный.

Хуан остановилась у неприметной панели в стене, вставила крошечный ключик и открыла потайную дверцу. Легкий толчок в спину — и Ю оказалась в маленькой, роскошно убранной комнате. Воздух здесь был густ от запаха сандала и чего-то тяжелого, животного. Посредине лежали алые подушки, а у стены стояло большое зеркало в золоченой раме.

— Жди, — бросила Хуан и бесшумно исчезла, захлопнув за собой потайную дверь, ставшую частью стены.

Три года, — промелькнуло в голове. Три года с той ночи.Ю опустилась на колени перед зеркалом. В отражении на нее смотрела незнакомая девушка с взрослым, уставшим лицом. Она машинально поправила серебряную шпильку в волосах.

Дверь в комнату с треском распахнулась.

— О! А вот и моя звездочка! — прогремел грубый, нарочито громкий голос. В комнату ввалился мужчина. — Прости, дверь у вас хлипкая. Или я слишком напорист, хах!

Он вышел на свет. Джонка «Чжулун» вылепила из него эталон морского волка: широкие плечи под потертой бригантиной, обросшее щетиной лицо, всклокоченные волосы, собранные кожаным шнурком. Ему было лет двадцать пять, но во взгляде, блуждающем по комнате, читался опыт, купленный не в портовых тавернах, а в открытом море под огнем.

Он, не церемонясь, скинул с плеч плащ из шкуры белого тигра и достал из-за пояса пистолет — странный, с длинным стволом и граненым барабаном.

— Видала такое? Кольт. Чертова машина для убийства. Четверых моих ребят уложил за минуту. Я должен был стать пятым… — он покрутил оружие в руках и бережно положил его на тумбу рядом с пистолетом. — Но успел подобраться ближе вот с этим.

В его руке мгновенно оказался боевой топор. Рукоять была вырезана в форме дракона, чья пасть, раскрытая у обуха, будто изрыгала само лезвие.

— Мой отец, — сказал Чжэн, и в его голосе прозвучала странная смесь гордости и горечи. — Его звали «Южным пиратом». Но это было давно. До того, как пришли они со своим проклятым зельем.

Он отбросил топор на подушки и сел напротив Ю, пристально рассматривая ее.

— Ладно, хватит о грустном. Я ведь пришел к тебе, кроха. Как зовут?

— Ю, — тихо ответила она, не опуская глаз.

— Зови меня Чжэн. А теперь… сыграй. — Он достал из-за пазухи изящную флейту из слоновой кости и протянул ей. — Должно быть, проще, чем твой шэн?

Когда ее пальцы коснулись прохладной кости, его рука вдруг накрыла ее ладонь. Грубая, в шрамах и мозолях. Он крепко сжал на мгновение, словно проверяя на прочность, затем отпустил.

Ю поднесла флейту к губам. И заиграла. Звук был тонким, чистым, неземным. Он уносил ее прочь — в горные долины, в шум прибоя, в тишину рисовых полей. Она закрыла глаза, сбегая в тот мир, которого у нее никогда не было.

Прикосновение к плечу вернуло ее в комнату. Чжэн стоял сзади. Его пальцы скользнули по шелку ее халата, сдвигая ткань с плеч. Шелк, шипя, сполз, обнажив хрупкие ключицы, бледную кожу.

В груди у Ю все сжалось. Дрожь, противная и знакомая, пробежала по телу. Она зажмурилась, ожидая привычного, отвратительного продолжения.

Но вместо этого ее глаза сами открылись и встретились с ее же отражением в зеркале. А в зеркале… в зеркале было не ее лицо. Из глубины стекла, обрамленное трещинами, на нее смотрело другое — полуистлевшее, с пожелтевшими белками глаз. Пасть призрака скривилась в знакомой, мерзкой усмешке.

«Вижу, и ты закончишь, как твоя мать», — прорычал голос в ее голове.

Что-то внутри громко щелкнуло.

Тишину разорвал животный рык. Ю рванулась с места, развернулась и набросилась на Чжэна с такой яростью, что тот, застигнутый врасплох, рухнул на спину. Ее пальцы впились ему в лицо, целясь в глаза.

— Ты… погоди! — успел хрипнуть он, схватив ее запястья. Ее руки извивались, как пойманные змеи. Одна выскользнула.

— Получи, тварь! — прошипела Ю и, выдернув из волос длинную шилообразную шпильку, со всей силы вонзила ее ему в рот.

Острая сталь прошила щеку насквозь, пригвоздив язык. Теплая, соленая кровь хлынула ей на пальцы.

Чжэн взревел от боли и шока, инстинктивно ударил ногами и отбросил ее. Ю отлетела к тумбе, звонко ударившись спиной. В глазах потемнело. Но ненависть, черная и кипящая, не давала отключиться. Ее рука нащупала на тумбе рукоять топора. Она вцепилась в нее, поднялась и, занеся тяжелое лезвие, ринулась в новую атаку.

Но Чжэн был уже на ногах. Адреналин прояснил сознание. Он ловко парировал замах, схватил древко топора и, используя свой вес, прижал Ю к разбитому зеркалу. Их лица оказались в сантиметре друг от друга. Он дышал тяжело и хрипло, кровь стекала с подбородка ей на шею.

Не отрывая от нее безумного, воспаленного взгляда, он свободной рукой ухватился за торчащую из щеки шпильку. Медленно, с хрустом, вытащил ее и швырнул в угол. Сплюнул на пол сгусток крови.

— Надеюсь, вам понравилось, господин Чжэн? — выдохнула Ю, ожидая ответного удара.

Чжэн рассмеялся. Хриплый, булькающий смех, полный не боли, а какого-то дикого восторга.

— Если честно… да, — просипел он сквозь разорванную щеку. — Наконец-то. Не искра. Целое пламя.

Он отнял топор и отступил на шаг, давая ей пространство. Его выражение внезапно изменилось. С лица сошла маска пирата-бахвала, обнажив усталую, испещренную шрамами душу.

— Ты думаешь, я из-за денег тут торчу? — начал он тихо. — Мой отец был легендой. Его боялись все от Гонконга до Ханоя. Пока они не нашли оружие пострашнее пушек. Опиум. Сначала «подарок», потом — долг. Я видел, как «Южный пират» умирал в портовой канаве, захлебываясь собственной блевотиной. Они убили его, не выстрелив. Они отравили душу. И теперь травят всю страну.

Он вытер кровь рукавом, и его голос набрал железную твердость.

— Да, я граблю. Да, я убиваю. Но я НИКОГДА не притронусь к их дурману. И раздавлю любого, кто его распространяет. Это моя война. А на войне нужны не шлюхи с дудками. Нужны такие, как ты. Кто умеет драться не за жизнь, а за то, что внутри. Мы с тобой, Ю — дитя пирата и дочь убийцы. Мир списал нас в утиль. Хочешь доказать, что он ошибся?

Он протянул ей руку. Не для поцелуя. Для рукопожатия.

Ю смотрела на эту окровавленную, мозолистую ладонь. Ярость отступала, оставляя после себя пустоту и странное, щемящее любопытство. Этот человек только что мог ее убить. Но вместо этого… предлагал союз?

— Ты сумасшедший, — прошептала она, и ее губы дрогнули в первой за долгие годы настоящей, невымученной улыбке. — Конченый дурак, господин Чжэн.

— Возможно, — согласился он, не убирая руку. — Но сумасшедшие правят миром, тигрица. Ну так что? Будешь цепляться за свою клетку? Или выйдешь и сожжешь этот проклятый цирк дотла?

Ю медленно подняла взгляд от его руки к его глазам. В них больше не было хищного блеска. Была только усталая решимость. Та самая решимость, которая когда-то заставила двенадцатилетнюю девочку поднять тесак.

Она не взяла его руку. Но кивнула. Один раз. Четко.

— Я научусь стрелять из этого вашего «кольта», — заявила она, кивая на пистолет на тумбе.

Чжэн рассмеялся снова, на этот раз искренне.

— Договорились. Но сначала… — его взгляд стал серьезным. — Сначала научишься слушать. И слышать. Самую важную информацию добывают не пулями, а тишиной. Готова?

Ю выпрямила спину. В ее пустых глазах впервые за три года вспыхнул не призрачный ужас, а живой, острый интерес.

— Начинайте, господин Чжэн.

«Игры заблудших»

«Даже на дне -

Ты не будешь одинок»

«Игры заблудших»

Прокуренный воздух «Феникса» был густ, как бульон из дешевой байдзю, тоски и отчаяния. В углу, за столом, уткнувшись в пустые бутылки, сидели двое. Дзэншэнь и Лэй. Не просто пьяницы — живые памятники краху. В их глазах не было пьяного блеска, лишь плоская, выцветшая пустота, где когда-то горели надежды.

— Чтобы цинские мандарины добили то, что не успел опиумный долг моего отца? — Дзэншэнь хрипло рассмеялся. — Он верил им. Брал кредиты на новые поля. А когда урожай сгнил, они пришли за землей. Забрали. Все. Он повесился на воротах нашего же дома. А на нашей земле теперь цветет их проклятый мак.— Да запишись ты хоть в армию, — беззвучно бросил Лэй, вертя в пальцах стеклянный осколок от разбитой рюмки. Слова были пустыми, ритуальными.

Лэй молча кивнул. Его история была зеркальной: маленькая мастерская по дереву, которую он считал вторым домом, сгорела дотла в ту же ночь, когда хозяин отказался платить «дань уважения» местной банде «Черных Когтей». Сгорели и инструменты, и будущее.

— Кончилось, — с отвращением отпихнул пустую бутылку Дзэншэнь. — И слава богу. Гори оно все синим пламенем.

К их столу подошел человек. Не подошел — материализовался из табачного дыма. Седые усы, лицо, изрезанное шрамами и морщинами, как старая карта. Это был Кайшен. Он молча поставил между ними новую, запотевшую бутылку. Его жилистая рука легла на стол рядом, и в этой простой детали была такая несокрушимая твердость, что оба парня невольно выпрямились.

Старик не спеша набил длинную трубку, прикурил, выпустил струйку дыма и только тогда поднял на них взгляд. В его глазах не было ни жалости, ни презрения. Был холодный, трезвый расчет.

— Мне-то вы ничего не должны, — хрипло сказал он. — А вот моему капитану как раз нужны люди. Не абы кто. А те, у кого есть причины жечь этот мир, чтобы построить из пепла хоть что-то свое.

— О чем вы? — насторожился Дзэншэнь.

— Земля Дзэншэня, — Кайшен кивнул в его сторону. — Мастерская Лэя. Капитан знает ваши истории. Ему нужны не наемники. Ему нужны мстители.

Он достал из потертой сумки два потрепанных свитка и развернул их с церемонной медлительностью жреца. На пергаменте чернели иероглифы — Пиратский Кодекс.

— Имя мне Кайшен. Я — правая рука, левое ухо и, черт побери, иногда совесть человека, который предлагает вам не работу. А возвращение вашего права гневаться. — Его голос, грубый и бесстрастный, начал зачитывать пункты, и каждый звучал как удар молота по наковальне. — «...Кто утаит часть добычи — получит тридцать ударов линьком по голой спине...»

Кайшен прервался, медленно провел ладонью по своей спине, где даже сквозь грубую ткань рубахи угадывались жутковатые рельефы старых рубцов.

— Мои. За золотую безделушку, которую старый дурак хотел подарить одной портовой красотке. — Его губы дрогнули в подобии улыбки. — С тех пор не ворую. Дисциплина — не прихоть. Это единственное, что отличает нас от шакалов, которых мы режем. Это то, что делает нас экипажем, а не бандой.

Он продолжал читать. «Кто бросит товарища в бою — будет высажен на необитаемом острове с одной флягой воды». «Добыча делится поровну: капитан — две доли, старпом — полторы, рядовой матрос — одна». Это был не контракт. Это была конституция для отверженных. Устав для тех, кого вышвырнули за борт цивилизации.

Внезапно свет от лампы померк. Рядом со столом возникла новая тень — широкая, с запахом морской соли, пороха и свежей крови. Чжэн. Его плащ из шкуры тигра был накинут на одно плечо, в поясе торчал кольт, а на рукояти топора, заткнутого рядом, болталась знакомая серебряная заколка с темным, запекшимся пятном.

— Довольно ли вам, — его голос был тише гула вокруг, но резал слух, как обсидиановый нож, — тлеть здесь, в собственном соку? Жаловаться друг другу на то, как мир вас обокрал? Вы можете и дальше пропивать свою ярость по капле. Или можете собрать ее всю, влить в ствол мушкета и выстрелить ею в глотку тем, кто это сделал.

— «Черные Когти» сожгли твой дом? Мы найдем их логово. И повесим их главарей на реях так, чтобы весь порт видел, что происходит с теми, кто крадет чужие жизни.Он повернулся к Дзэншэню, и в его взгляде горел холодный, методичный огонь. — Твои поля кормят опиум? Мы выжжем их дотла. Посолим землю, чтобы на ней век ничего не росло. Взгляд перешел на Лэя.

— Я не предлагаю вам грабеж. Я объявляю вам мобилизацию. Война уже идет. Вопрос лишь в том, на чьей вы стороне. На стороне тех, кого доят и режут. Или на стороне тех, кто берет нож в руки.Чжэн наклонился, взял бутылку со стола и отхлебнул. Сплюнул с таким отвращением, будто это была отрава.

Дзэншэнь и Лэй смотрели на него, ошеломленные. Это был не вербовщик. Это было само Воплощение Возмездия, явившееся им в прокуренной таверне.

— Ладно, Чжэн, — Кайшен свернул свитки, его дело было сделано. — Я их оформлю. — Он жестом поднял молодых людей и повел к выходу. На пороге обернулся, бросив им на прощание: — Запомните этот вечер. Сегодня вы были грязью под ногами этого города. Завтра вы станете костью в его горле.

— Ну что, звездочка, — он обратился к тени у колонны, откуда за всем наблюдала Ю. — Видишь фундамент нашего будущего братства? Обломки. Пепел. Но из этого пепла можно выковать сталь. Крепче той, что есть у них.Чжэн, оставшись один, достал из-за пояса ту самую заколку. Покрутил в пальцах, разглядывая засохшую кровь.

Ю молчала. В ее обычно пустых глазах бушевала внутренняя буря: недоверие, страх, щемящее любопытство и — впервые — капля леденящего уважения. Он собирал не шайку. Он собирал орден. И это было куда опаснее и... честнее.

— Садись. Поговорим о твоей роли в этой великой стройке. Чжэн в это время плеснул остаток байдзю в рот, прополоскал и с гримасой выплюнул в сторону. — Так-то лучше. Не хватало еще загноиться и сдохнуть от укола булавкой. Славная будет смерть для капитана «Чжулуна», — проворчал он себе под нос. Потом махнул рукой Ю:

— Итак, дорогая Ю. С этими, — он кивнул в сторону выхода, — все ясно. А с тобой... твой договор будет иным. Прежде чем встать в строй, ты докажешь свою ценность не только мне. Всем. Для начала — раздобудь для нас информацию. Ю осторожно опустилась на стул напротив.

— О корабле нашего общего «друга», капитана Ли. Экипаж, расположение пушек, где у них пороховой погреб.

— То есть... тебе нужна шпионка, — холодно констатировала Ю. — Чтобы я его соблазнила и выспросила все в постели?

Чжэн поморщился, будто укусил лимон.

— Мне нужны сведения. Как ты их достанешь — твое дело. Соблазни, напои, обыщи его комнату, пока он спит, подслушай разговор в бане. Мне все равно. Ты свободна в выборе... инструментов. Но результат должен быть. — Почему бы просто не напасть на корабль, когда команда на берегу? — спросила Ю, стараясь звучать разумно. — А, вот это уже умный вопрос, — Чжэн одобрительно кивнул. — Ответ: правила. Ю не удержалась от едва заметной усмешки. — Правила? У пиратов?

— Да, выглядит смешно, — согласился он. — Но Гуанчжоу — не дикие воды. Это муравейник, где у каждого своя территория и свои договоренности. Устроить резню в порту, где рядом стоят британские клипера и купеческие джонки — значит объявить войну всем сразу. Подорвать доверие, торговлю, тонкий слой дерьма, который здесь называют «стабильностью». Тогда все станут беднее и злее. И первыми придут за нашими головами.

— Понятно, — сказала Ю, и в ее глазах мелькнуло понимание, граничащее с сарказмом. — Значит, если я справлюсь, смогу вздохнуть свободнее.

— Именно, — без тени улыбки подтвердил Чжэн. — Завтра утром Хуан даст тебе номер его комнаты. Дальше — твоя игра. Первое задание. Может стать и последним.

Когда Чжэн ушел, растворившись в ночи, направляясь к своему кораблю, Ю почувствовала странную пустоту. Она медленно пошла в глубь здания, в то место, куда редко заглядывали гости «Феникса» — общий барак для девушек.

Длинное, узкое помещение пахло дешевым мылом, тканями и усталостью. Вдоль стен тянулись двухъярусные нары, у каждой — крошечное зеркальце и деревянный сундучок для пожитков. Мир скудный, но свой.

Когда Ю, все еще в помятом халате с бурыми пятнами, вошла внутрь, тихий гул смолк. Девушки — от совсем юных до уставших женщин — проводили ее взглядами. Она прошла к своей койке, села на жесткий матрас и опустила голову в ладони. Мир кружился.

— Ты… жива? — тихий, испуганный голосок сверху заставил ее вздрогнуть.

Ю подняла глаза. С верхней полки, свесив голову, как летучая мышь, смотрела на нее молоденькая девушка с каштановыми волосами. Ее звали Сяо Лань, и она всегда была тише воды.

— Жива, — хрипло ответила Ю.

Это слово сняло невидимую плотину. Осторожно, неслышными шагами, девушки начали подходить, образуя вокруг нее тесный, теплый круг. Они не спрашивали с нажимом, как Хуан. Они смотрели широко раскрытыми глазами, полными неподдельного ужаса и облегчения.

— Мы слышали, он… жестокий. Боялись, Хуан тебя ему на растерзание отдала, — прошептала женщина постарше, сидевшая напротив. В ее голосе была такая материнская тревога, от которой у Ю неожиданно сжалось горло.

— Он был… не таким, — с трудом выдавила Ю. И вдруг ее губы сами собой дрогнули в слабой, неуверенной улыбке.

В бараке воцарилась секундная тишина, а потом прошел общий вздох — смесь изумления и восторга. Они не видели, чтобы Ю улыбалась. Это было чудо, явившееся из бездны.

В этот момент дверь с грохотом распахнулась, и в помещение, словно вихрь, ворвалась ватага мальчишек лет десяти. Лица в копоти, руки исцарапаны, но глаза сияют победным азартом. Они бросились к своим матерям, сестрам, теткам, суя им в ладони горсти потных, засаленных медяков и серебряных юаней.

— Ах ты, мой кормилец, — с усталой нежностью сказала старшая женщина, принимая монетки и быстро сметая их в спрятанный под матрасом мешочек. Звук звякающих монет был самой честной молитвой в этой комнате.

— Ну все, девочки, — женщина поднялась, обнимая своего сорванца. — Нашим героям — умываться да спать. Да и нам пора. Ю, мы рады, что ты цела. Расскажешь завтра, если захочешь, а теперь — отдых.

Суета стихла. Фонари погасли. В бараке воцарилась тишина, нарушаемая лишь равномерным дыханием и похрапыванием. Ю лежала на спине, глядя в темноту, где отблески уличных огней рисовали на потолке причудливые тени.

Сверху, свернувшись калачиком, уже спала Сяо Лань. Из-под подушки соседки напротив доносился тихий перезвон — та самая женщина пересчитывала дневную выручку сына.

Ю закрыла глаза. В ушах еще звучали слова Чжэна: «Правила»., «Мстители», «Твоя игра». А перед внутренним взором стояли лица этих женщин и их детей, добывающих гроши в грязи порта, чтобы заплатить Хуан за крышу над головой.

Она сжала кулаки под одеялом. Завтра ей предстояло играть в опасную игру с капитаном Ли. Но впервые за долгое время это ощущалось не как очередное унижение, а как... ход. Ее собственный ход на гигантской, жуткой шахматной доске, имя которой — Гуанчжоу.

И где-то в глубине, под слоями страха и недоверия, тлела та самая искра, которую разжег в ней сегодня вечер пират с окровавленной щекой. Искра, которая говорила, что даже на самом дне можно найти не только грязь, но и точку опоры.

«Выбор»

Глава пятая.

«Мы не можем изменить то, откуда мы пришли.

Но мы можем выбрать, куда идти дальше!»

-Стивен Чбоски.

«Выбор»

Рассвет в Гуанчжоу был серым и влажным. В полумраке одного из номеров «Феникса» у открытого окна замерла рука. Она ждала. Спустя минуту в комнату, бесшумно взмахнув крыльями, впорхнул сизый голубь. На его тонкой лапке был привязан крошечный цилиндрик из вощеной бумаги.

Рука — широкая, с коротко остриженными ногтями — мягко поймала птицу. Другая рука ловко сняла послание. Капитан Ли развернул записку. Чернила были бледными, наспех выведенными.

«Донесение 136. Подтверждаю: к вам направят девушку-соглядатая. Описание: черные волосы, седая прядь, рост ~160 см. Цель — сближение и добыча информации. Будьте осторожны. Дело наше живо.»

Ли медленно скомкал бумагу, поднес к свече и наблюдал, как она вспыхивает желтым пламенем, превращаясь в пепел. Его лицо, обычно открытое, стало каменным. Он знал, что ловушка захлопывается. И решил встретить ее лицом к лицу.

— Дорогая, — голос ее был медовым. — У нас для тебя особая честь. Капитан Ли, наш уважаемый гость, ждет чайную церемонию. Будь добра, отвези ему завтрак. — Она протянула лакированный поднос с фарфоровым чайником и чашкой. Аромат дорогого кимуна витал в воздухе. — И… удачи.Утренняя смена в «Фениксе» начиналась с тихой суеты. Госпожа Хуан, свежая и невозмутимая, как всегда, нашла Ю у рукомойника.

Последние слова прозвучали как скрытая угроза. Ю взяла поднос, чувствуя, как ее ладони становятся влажными. Дорога по коридору казалась бесконечной. Скрип половиц, легкий звон фарфора на подносе — каждый звук отдавался в висках. Она остановилась у двери, отмеченной резной табличкой с иероглифом «Уединение».

— Господин Ли, ваш чай готов!Сделав глубокий, прерывистый вдох, она постучала ногой по низу двери.

За дверью послышались тяжелые, неторопливые шаги. Щелчок засова — и створка отворилась. Первое, что увидела Ю, — не лицо, а дорогой камзол из темно-синего шелка, натянутый на мощный торс и округлое брюшко. Дверь открылась шире, и перед ней предстал мужчина, чье присутствие заполнило весь проем.

Капитан Ли был исполином: под метр девяносто, плечи, как у быка, руки, привыкшие к тяжелому такелажу. Его голова была гладко выбрита, что лишь подчеркивало густую, седеющую бороду и кустистые брови. Загар выдавал северянина, много времени проводившего на палубе. Но больше всего Ю поразили его глаза. Не ожидала она увидеть в предполагаемом враге такую усталую, почти отеческую доброту.

— Входи, входи, не стой на пороге, — его голос был низким и спокойным. Он отступил, давая ей пройти.

Комната была просторной и удивительно аскетичной для публичного дома. Пахло ладаном и старой бумагой. На письменном столе, заваленном картами и свитками, стоял недавно зажженный светильник. Рядом — миниатюрный портрет в серебряной рамке: молодая красивая женщина, мальчик лет пяти и сам Ли, но много лет назад — подтянутый, без седины в бороде, с беззаботной улыбкой, обнимающий свою семью.

— Прости за беспорядок, — сказал Ли, с некоторой неловкостью указывая на стол. — Закончу пару строк — и освобожу место. Минутку терпения.

Ю замерла у стола, пока его перо быстро скользило по бумаге. Он писал уверенно, без помарок. Закончив, аккуратно свернул свиток, запечатал сургучом и лишь потом обернулся.

— Ну, а теперь — долгожданный чай! — Он налил две полные чашки и одну протянул Ю. — Прошу.

— Мне… тоже? — удивилась она.

— Настоятельно рекомендую. Вдруг я не доверяю качеству здешней воды? — В его глазах мелькнула ироничная искорка, но в ней не было злобы.

Яд? — пронеслось в голове у Ю ледяной молнией. Это ловушка. Он знает. Но отказ был равен признанию. Рука ее дрогнула, но она поднесла чашку к губам и выпила залпом. Горячая жидкость обожгла горло. Она замерла, ожидая спазмов, темноты в глазах. Ничего. Только тепло, разливающееся по телу, и легкое головокружение от страха.

— Видишь, все живы, — улыбнулся Ли. — А теперь, раз уж мы познакомились за чаем, давай познакомимся за игрой. — Он выдвинул ящик стола и достал изящную доску для сянци, фигуры из слоновой кости и черного дерева. — Играешь?

— Меня учили, — осторожно ответила Ю.

— Отлично. Сыграем на условия. Ты выиграешь — я расскажу свою тайну. Проиграешь — расскажешь свою. Честно?

Ю кивнула, сердце колотясь где-то в горле. Они расставили фигуры. «Генералы», «советники», «слоны», «кони», «пушки», ряды «пешек». Игра началась.

Ли двигал фигуры с обманчивой неторопливостью. Его стратегия была не в молниеносных атаках, а в терпеливом, неумолимом давлении. Он жертвовал пешкой, чтобы открыть линию для пушки. Отводил коня, заманивая ее фигуры в ловушку.

— Что ты видишь на доске, девочка? — спросил он на десятом ходу, его голос стал тише, весомее.

— Фигуры… их ходы, — сбивчиво ответила Ю, чувствуя, как ее собственная стратегия рассыпается.

— Видишь ходы. А видишь ли судьбы? — Он указал на свою жертвенную пешку. — Вот этот солдат умер не просто так. Он умер, чтобы генерал здесь, — Ли ткнул пальцем в свою главную фигуру, — получил пространство для маневра. Мы, игроки, вершим эти судьбы. Каждый наш выбор, каждый, казалось бы, незначительный ход ведет к победе или полному разгрому. Эта игра учит смотреть вперед. И видеть цену каждой принесенной жертвы.

Внезапно, когда позиция Ю казалась почти безнадежной, Ли протянул руку и опрокинул своего собственного «генерала». Фигурка с глухим стуком упала на бок.

— Зачем?! — вырвалось у Ю. Она была в шаге от мата!

— Потому что иногда, — произнес Ли, и вся доброта исчезла с его лица, осталась только усталая, беспощадная ясность, — нужно сдаться, чтобы увидеть главное. Ты так увлеклась атакой на моего генерала, что не заметила: сама стала той самой пешкой, которую уже принесли в жертву.

Ледяная волна прокатилась по спине Ю. Комната поплыла перед глазами. Голова стала тяжелой, пульсация в висках слилась с бешеным стуком сердца. Он знает. Он знает все.

— Ну что ж, я проиграл, — голос Ли вновь стал обыденным. — Выполняю условие. Я знаю, что тебя прислали. Знаю, кто. Это люди, которые торгуют будущим нашей нации. Они скармливают опиум нашим отцам и братьям, превращая их в тени. Они скупают долги, чтобы забирать земли. Они используют таких, как ты, и таких, как хозяйка этого дома, чтобы собирать кровавую жатву с тех, у кого уже ничего нет. Они пожертвуют тобой без колебаний, как ты только что пожертвовала той пешкой.

Ю сидела, не в силах пошевелиться. Его слова били в самое сердце, раскалывая ее мир на части. Образ Чжэна — уставшего, сказавшего «мы — дитя пирата и дочь убийцы» — боролся с картинами из ее прошлого: отец в опиумном бреду, мать… Госпожа Хуан, приютившая ее, но сделавшая инструментом. Кто был прав?

— Тебе тяжело. Я понимаю. Я сам был пешкой, — Ли вздохнул. — Только моим игроком был Императорский двор, а доской — карьера. Я слепо верил, пока не увидел, как та же система, только под другими флагами, губит мой народ. Я проснулся. Пора и тебе.

Ю закрыла лицо руками. Дрожь стала неконтролируемой. Стыд, страх, растерянность — все смешалось в один ком, стоящий в горле.

— Эх, не терзайся, — сказал Ли, и в его голосе вновь появились нотки мягкости. — Раз ты сидишь здесь живая, значит, отравить меня не входило в твои планы. Значит, нужна информация. Что ж, раз уж я так засиделся в этом «гостеприимном» гнезде, пора размяться.

Он поднялся, его массивная фигура заслонила свет от окна. Он надел парадный мундир бывшего флотского капитана, заткнул за пояс пару тяжелых пистолетов, сунул в карман запечатанное письмо. Последним он взял меч-цзянь. Ножны из черной кожи были украшены золотой вышивкой с драконами, гарда и навершие из молочно-белого нефрита. Оружие выглядело не как украшение, а как совершенный инструмент войны.

— Ю… Прекрасное имя. Ну что, Ю, — он галантно подал ей локоть, — осмелишься составить компанию старому солдату?Он бросил взгляд в зеркало, поправил воротник и повернулся к Ю. — Раз уж мы идем на прогулку, будем знакомы поближе. Как тебя зовут, дитя? — Ю, — прошептала она, опуская руки.

Ее рука сама легла на его могучую руку. Опора была твердой, незыблемой. И в этом был страшный, парадоксальный уют.

Он вывел ее не в богатые кварталы, а на окраины, где воздух был густ от вони стоячей воды, дешевой перегонки и отчаяния. Здесь не было чайных — только конторы ростовщиков с железными решетками и опиумные притоны, из которых на свет выползали живые скелеты.

Ли не произносил громких речей. Он подошел к юноше, дрожавшему у стены в лихорадке ломки, и сунул ему в руку не монету, а завернутый в лист лепешек сверток. Потом опустился на корточки перед плачущей женщиной, укачивающей истощенного младенца. Молча, не глядя ей в глаза, он положил в ее пустую глиняную кружку шелковый платок, а в него — горсть серебряных юаней. Женщина смотрела на него, не в силах вымолвить слова.

— Видишь их? Каждый — чей-то ребенок. Чья-то надежда. А система, которую кормят торговцы опиумом и те, кто их прикрывает, превращает их в топливо для своих кошельков. Ты спрашиваешь, за что я борюсь? Я борюсь за право этого младенца вырасти. Иногда для этого нужно не громко кричать о войне, а просто… молча протянуть руку. Понимаешь теперь? Только тогда он обернулся к Ю. Его лицо было сурово.

Ю понимала. Каждое его слово впивалось в нее, как игла. Это была правда, которую она видела своими глазами всю жизнь. Но в памяти всплывало другое: усталые глаза Чжэна, когда он говорил об отце, умершем в канаве. Его предложение не службы, а мести. Он первый увидел в ней не вещь, а человека. Разве не в этом свобода? Или свобода, которую он предлагал, была куплена ценой таких же вот нищих, брошенных на окраинах?

— Я… не знаю, — выдавила она наконец, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Мне нужно… подумать. Мне нехорошо.

— Пора возвращаться, — согласился Ли. — Но позволь мне последнее.

Он подошел к одному из «скелетов», сидевшему, прислонившись к забору. Мужчина не поднимал головы, лишь протянул дрожащую руку. Ли присел, положил в его ладонь несколько монет. И вместе с ними — то самое запечатанное письмо. Ни слова не было сказано. Но когда нищий на мгновение поднял взгляд, Ю увидела не пустоту отчаяния, а острый, ясный взгляд одного глаза. Вторую глазницу скрывал глубокий шрам.

— Дело наше живо, — тихо, почти беззвучно, сказал Ли, поднимаясь.

Они шли обратно в молчании. Для Ю каждый шаг был мучительным выбором, которого она еще не сделала.

У входа в «Феникс» Ли внезапно обернулся и обнял ее. Объятие было крепким, почти отеческим, и на мгновение она замерла, не в силах двинуться. Его губы коснулись ее уха, и он прошептал так тихо, что слова едва долетели:

— Ю, я могу только надеяться, что ты выберешь сторону жизни. А своему работодателю передай: я отплываю завтра после полудня к Гонконгу. Если они так жаждут боя — пусть готовят пушки. Мне будет честь дать им последнее сражение. Особенно если на борту моего корабля будет такая славная девушка.

Он отпустил ее, отступил на шаг и сделал легкий, почти рыцарский поклон. Ю, смущенная и сбитая с толку этим жестом, машинально ответила поклоном и почти побежала внутрь, спасаясь от собственных мыслей.

Но день на этом не закончился. В темном, глухом коридоре, ведущем в барак, курил трубку Кайшен. Свет от тлеющего табака выхватывал из мрака его изможденное, как старый пергамент, лицо.

— Не буду задерживать, девочка, — прохрипел он, выпуская клуб дыма. — Доложи. Что удалось?

— Передайте Чжэну: готовить орудия и точить клинки. Завтра после полудня капитан Ли отплывает к Гонконгу. Он… пригласил меня посмотреть на море. Ю сделала над собой усилие, чтобы голос не дрогнул.

— Выманить удалось. Это уже результат. Но слушай старика: не делай глупостей. У тебя талант. И жизнь впереди. Не губи ее в чужих играх и делай, что должно, — Кайшен медленно кивнул, прищурив единственный глаз, не затянутый шрамом.

— Я… постараюсь, — сказала Ю без особой уверенности.

— А, вот еще, — Кайшен небрежным движением достал из-за пазухи кинжал в простых, но добротных кожаных ножнах. — От капитана. Подарок.

Старик наклонился ближе, и в его хриплом шепоте не осталось и следа добродушия. — Раз ты сможешь подняться к ним на борт, то сможешь помочь нам и на деле. В горячке боя солдатам Ли будет не до тебя, и ты сможешь переломить ход сражения, взорвав их пороховой погреб. Ну, а если что-то пойдет не так… ударь в спину этому болвану, но только в крайнем случае. Поняла?

Ю взяла его. Клинок был на удивление легким и идеально сбалансированным в руке. Вытащив клинок, сталь блеснула в полумраке холодным, безжалостным светом, она вложила его обратно в ножны. Звук был мягким, окончательным.

— Поняла, — повторила она, глядя куда-то мимо Кайшена, в темноту коридора, где таились все ее возможные будущие.

В ее руке был кинжал. В голове — два голоса: один зовущий к мести и силе, другой — к состраданию и долгу. А в сердце — тяжелый, незнакомый груз. Груз выбора, который нужно сделать самой.

«Цена борьбы»

Глава шестая

«Если драка неизбежна,

бей первым.»

«Цена борьбы»

Ранним утром лучи солнца устремились по лазурной глади моря, переливаясь всеми цветами радуги, словно незримое существо, которое заполоняло всю округу своим естеством. Первыми почувствовали его тепло рыбаки на одиноких лодочках, вылавливая утреннюю добычу из сетей; следом оно прошлось по обшивке фрегатов и шхун торговцев из Туманного Альбиона. На них слышался утренний рёв офицерского состава, который пинками поднимал разленившихся матросов. День сменяла ночь, так и рабочие сменяли друг друга на факториях, передавая инструменты друг другу, словно факел на марафоне. А над всем пробуждающимся городом возвышалась пагода, которая поражала своей красотой приезжих зевак и навевала тоску о былом меж местными.

Так лучезарный исполин будил всё живое квартал за кварталом, дойдя до верхушек башен на стенах крепости города Гуанчжоу, за которыми просыпались чиновники, дипломаты и прочие деятели государственной важности. Но особое внимание было обращено к неприметному оконцу, сквозь которое он кончиками пальцев ласкал личико молодой девы, которой предстоял переломный день во всей её жизни.

Почувствовав лёгкое жжение щёк, грубая рука опустилась на лицо Ли. Протёр глаза, бывший капитан императора потихоньку встал, сделал лёгкую разминку и начал подготовку к отправлению. Попутно к нему зашли двое его людей при оружии и помогали с приготовлениями. Открыв шкаф, он достал не парадную форму, а богато украшенный множественными стальными пластинками доспех. При помощи солдат капитан был вскоре одет; вид был грозен. Бригантина, больше походившая из-за плотности стали и шёлковых нитей на надутую кирасу, переливалась солнечными лучами от шейного ворота до сапог, а шлем украшал красный хвост. Наплечники были с волчьими бронзовыми мордами, на боках звенели тесаки худедао, чуть выше находились две кобуры для пистолетов, а в руки ему вручили алебарду фантяньцзи. Поблагодарив за работу подручных, он со всем имущим пошёл на выход, полный решимостью открыть новую главу истории Китая.

Выйдя из «Феникса», его резко окликнул уже знакомый звонкий голосок.

— Капитан Ли!

Развернувшись, он увидел Ю, которая всё утро ждала его на углу публичного дома. Она была одета словно типичный юнга на его корабле: мешковатая рубаха и штаны, подпоясанные единственной вещью, которая выдавала её женственность, а именно бархатный поясок нежного персикового цвета; волосы же были собраны в пучок бечёвкой. Она была готова к приключению, придерживая небольшой мешочек с пожитками и съестным, и с широкой улыбкой махала ручкой в приветствии капитана.

— Наконец-то сможем отправиться в путь, да? — подбежав к Ли, спросила Ю.

— Да… — с некой тревогой в голосе дал согласие Ли.

— Что-то не так? — озадачилась Ю.

— В каком таком смысле не так?! — резко собравшись, отдернул себя от дурных мыслей капитан. — Мы покажем этим недоноскам всю силу, хоть и бывшей, но армии великой Империи Цин!

— Да! — воскликнула Ю, собирая дружелюбные улыбки двух охранников Ли.

— А вы грозно смотритесь в своём доспехе, капитан! — сделав комплимент, рассматривала причудливые формы и элементы амуниции капитана.

— Нравится? — ухмыльнулся Ли.

— Да. Хоть и немного походите на большую бочку, украшенную чешуйками из железа. — не сдержалась Ю.

— Ха-х, есть одна хорошая присказка: «Чем шире наши морды, тем теснее наши ряды!» — повеселевший капитан был рад приправке юмором в дороге.

— Хи-хи, кто такое сказал? — поинтересовалась Ю, не сдерживая хохот.

— Ох, ну это давно было, помню лишь, что это был отличный воин, всегда поднимал настроение в трудные моменты службы.

— А что с ним стало? — заворожённо ждала ответа девушка.

— Ему болтом прострелили колено, — вспомнив, ответил Ли, поглаживая свою бороду.

— Оу… — поникла Ю, но, почувствовав хлопок по плечу, вновь подняла голову.

— Да не переживай ты так! Просто береги колени. — запричитал развеселившийся Ли.

Так наши герои шли к «Отверженному», собирая взгляды зевак.

На корабле шёл полным ходом подготовительный этап перед выходом в море, но, завидев предводителя, все солдаты собрались на верхней палубе, прокричав приветственный клич: «Ура господину Ли!».

Ю изумилась кораблю: ведь это был один из немногих «Благословенных лодок», который представлял собой двухпалубную джонку, из пушечных портов которой торчали по 18 пушек с каждой стороны; паруса же были словно крылья дракона, которые вот-вот раскроются и понесут их вперёд над гладью моря.

Поднявшись тяжёлыми шагами, побрякивая сталью, Ли тепло поприветствовал своих верных воинов.

— Бойцы! Вы опора и надежда всей нашей великой цели, ради нашего народа. Сегодня мы выступим в сторону Гонконга, где разобьём грязных крыс, которые уничтожают и поражают проказой наши земли!

— Аааарх! Ведите нас навстречу к победе, господин Ли! За вами хоть в Диюй! — ревели сотни солдат, облачённые в доспехи, да вооружённые самым различным холодным оружием и мушкетами.

— Всё ли готово к отплытию? — спросил Ли у старпома.

— Запасы пополнены, орудия прочищены и подготовлены к бою, канаты закреплены, паруса проверены, пороха и ядер хватит, чтобы пустить всех крыс на дно моря! — отрапортовал мужчина средних лет с шрамами по всему лицу и с обрубленным левым ухом.

— Отлично! Тогда всем приготовиться к отправлению! — скомандовав, Ли принялся за планировку курса вместе с лоцманом, пролагая маршрут и изучая возможные места столкновения. Ю была как тень капитана, скользила всюду за ним, постоянно изучая всё, что видит и слышит; она буквально растворилась в море информации.

Пока Ли и картографы отошли в каюту, корабль отпрянул от швартов, расправил крылья и начал свой полёт по Жемчужной реке, направляясь к её устью, где начиналось Южно-Китайское море.

— Ю, можешь пока вместе с моим старпомом осмотреть корабль, заодно освоишься, познакомишься может с кем; тут все достойные люди, которым я могу доверять, — предложил Ли, увидев, как постепенно начинала зевать малютка.

— Можно?! Спасибо! — обрадовалась Ю словно девчонка на ярмарочных играх.

Сперва боцман показал ей рулевой штурвал, монотонно рассказывая, как устроена управляющая часть корабля, как направление парусов и ветер влияет на манёвренную способность боевого корабля. Ю куда сильнее заинтересовалась такому времяпрепровождению, ведь сейчас она получала и теорию, и сразу же практику; ей охотно дали порулить таким монструозным кораблём — кто откажет такой новой помощнице? Дальше они прошлись вдоль палубы, где помимо её сопровождающего к ней пристали ещё несколько ребят, помогая с улыбками на устах и присущей любому мужчине галантностью разъяснять, как засыпается порох в пороховницы, как заряжать пушку, подкатывать и зажигать порох для выстрела. Так они дошли до самого носа, попутно поучившись заряжать мушкет, а один молодой моряк предложил ей поучиться фехтованию; уж что именно он предлагал, она могла только догадываться, но надеялась, что речь шла именно о мечах.

После активного осмотра верхней палубы они дружной гурьбой спустились вниз, где ей показали склады провианта, не забыв угостить её чудовищно солёной солониной и сухарями, которыми только гвозди забивать. Также осмотрели места для сна, которые больше походили на кучу мешковатых одеял, а где-то даже просто накрытую куском ткани солому. Дойдя до оружейной, её решили приодеть и возложили на голову большой для такой крохи шлем с орлиным пером на макушке; выглядела она хоть и комично, но военная форма была ей к лицу. Окружённая вниманием и хвалебными возгласами, она продолжала изучение всех тонкостей жизни в море.

Время шло; до Гонконга, как ей рассказали ребята, примерно часов тринадцать, поэтому, когда подошло время к вечеру, все собрались на верхней палубе и зажгли фонарики. Часть солдат нужно было выставить на дежурство; мало кто собирался покидать компанию дамы, и решили решить всё по-старинке: кто вытянет короткие палочки, те и идут в дозор, а кто нет — смогут и дальше травить байки для заворожённой Ю. Выбрав «победителей» и сопроводив их под пламенные аплодисменты и гогот, приступили к веселью. Ю словно пришла на представление, подобное тем, в которых сама участвовала. Байки о великих боях и борьбе с штормами подкреплялись пантомимами и гримасами всех мастей, возгласами и спорами. Постепенно Ю влюблялась в каждого из солдат, проникалась их историями и мастерством; да, иногда ей надоедал сваливающийся громоздкий шлем, но он ей не помешал понять, что вот она — свобода, где она могла бы стать такой же великой, как и они. Быть такой же суровой воительницей, которая летит над волнами, словно орёл, подаривший ей своё перо на шлем.

— Ну что, бойцы? Поладили с госпожой Ю? — выйдя наконец-то из-за стенок карт и планирования, обратился Ли к команде.

— Да! — пронёсся раскат весёлых возгласов моряков.

— Но перерыв на игры кончился! Мы приближаемся к возможному месту засады. Поэтому все по местам! — прогремел приказ капитана, приземлив Ю с небес мечтаний в реальный мир.

Проходя вблизи нескольких островов, где из Жемчужной реки рождалась речка Дунцзян, их мог поджидать враг, поэтому Ли не мог не подстраховаться.

Солдаты вооружились, а пушкари, подкатив орудия, пристально вглядывались в гладь тёмных вод. Вдруг один из моряков, который был на канатах сверху, прокричал:

— Вижу лодку!

— А вот и они… — ехидно улыбнулся лодочник, взяв в руки колокол, да начал что есть мочи звонить сквозь темноту, раскатывая звонкие удары.… На борту «Чжулуна», прятавшегося за скалистым островком, царила иная атмосфера. Здесь пахло потом, ромом и нервами.

Новобранцы, Дзэншэнь и Лэй, стояли у борта, сжимая абордажные топоры.

— Ты думаешь, мы справимся? — тихо спросил Лэй.

— Нам не надо справляться со всем кораблем, — хрипло ответил Дзэншэнь, пытая преободрить своего закадычного друга.

Кайшен, проходя мимо, хлопнул их по плечам. Ничего не сказал. Но в этом жесте была странная поддержка.

Чжэн, стоя на носу, ощущал жгучую боль в щеке — ту которая напоминала, что если да же сегодня всё пойдет не поплану у него есть свой туз в рукаве.

Услышав звон лазутчика, Чжэн скомандовал:

— Ну что, ребята? Потопим этих лицемерных поборников? Как и обещал, за голову капитана Ли даю сотню серебряных, а за каждого из его солдат — по полсотни! Дайте сигнал капитанам Чингу и Бао!

Один из ватаги Чжэня замаячил длинным факелом в сторону кораблей союзников, которые стояли за другими островами. Те тут же двинулись вперёд.

— Враг! — прокричали солдаты на палубе «Отверженного».

Впереди показалась набитая, словно бочка, головорезами джонка «Чжулун». Её ощетинившийся вид от копий, кос и других несуразных лезвий создавал образ ежа на волнах.

— Ещё два корабля с тыла! — прокричали ещё несколько бойцов Ли со стороны мостика.

На них шли с трёх направлений; корабли Чжэня намеревались окружить Ли и перебить всех при абордажном бое.

— Право руля и спустить якорь! Встанем несокрушимой стеной для этих вшивых собак! — голос капитана прогремел по всему кораблю, вслед за которым молниеносно корабль стал разворачиваться на сто восемьдесят градусов.

«Отверженный» скрежетом обернулся, выставляя свои орудия на изготовку. Перед залпом канониры впопыхах заряжали орудия разных времён, вспоминая наставления своих предков, да молились, чтоб каждый выстрел пришёлся точно в цель.

Стрелки же подняли на верхней палубе подобие мантелетов, в которых были прорези для аркебуз и мушкетов, засыпая в полки своих ружей горсти пороха. За ними стояла на изготовке пехота, невозмутимо сжимая мечи, топоры и алебарды, причитая каждый о своём: кто о доме, кто о любимых, мечтая пережить этот бой.

Корабли пиратов были на расстоянии двухсот метров, шли носами вперёд, — такой огневой мощью им явно не хватало, чтобы вести артиллерийскую дуэль.

По команде орудия дали залп. Мир вздрогнул и ослеп. Палуба под ногами Ли пошла ходуном, словно судорога поразила само нутро «Отверженного». На секунду всё исчезло в сплошной белой пелене дыма, прошитой алым блеском выстрелов. Ядра левого борта сметали куски джонки Чжэня вместе с кусками многочисленной ватаги, заглушая их возгласы стонами и криками умирающих мужчин и юношей. С правого же борта корабли были немного дальше, да и две цели за раз было поразить куда сложнее; часть ядер ушла в воду, орошая брызгами воды неприятеля, но одному же бомбардиру удалось заложить ядро ровно под ватерлинию корабля, который шёл левее от носа «Отверженного». Тут же в пробоину неприятеля хлынула вода.

У накренившейся из-за воды союзнической джонки Чжэня не осталось выбора, как только что есть мочи приложиться на вёсла, ведя корабль в последний таранный удар. За ними последовали и остальные, стремясь скорей, скорей под градом ядер и пуль врезаться, словно копья в тушу кабана.

Подойдя уже вплотную, стрелки под командованием боцмана Ли ждали приказа.

— Огонь! — закричал что есть мочи боцман.

Затрещали удары кремнёвых замков и зашипели фитили, зажигая порох. Следом за рокотанием последовали столбы дыма, и пули устремились в сторону уже и без того измученных пиратов. Однако вслед за выстрелами на корабль Ли обрушился ливень из стрел и болтов, поражая менее удачливых бойцов. Особенно доставалось канонирам и простым матросам; многих пригвоздило к палубам.

Когда Ли готовился к удару трёх кораблей, он быстро закинул Ю в каюту, выдав один из пистолетов и сказал:

— Ю, будь здесь, а пистоль используй только в крайний момент. Обещаю, мы ещё пройдёмся вместе по морю, и ты увидишь дальние берега, о которых даже боги не догадывались. А я нужен своим товарищам, так что не прощаемся, ха-х!

Ю была напугана до чертиков, хоть и верила в Ли. Однако, смотря, как капитан выходил из её убежища, она увидела, как в одного из солдат со свистом влетела стрела поперёк горла, пронзив глотку нижней челюсти и войдя до хребта. Она забилась ещё дальше в угол, пытаясь успокоиться песенкой, которую когда-то напевала её бабушка.

— Сейчас ударят! — вопили солдаты.

— Бейтесь с отвагой и яростью тигров! Вы истинные сыны вашей державы, помните, за что вы сражаетесь!

Резкие удары джонок со всего размаха вминали обшивку и зазевавшихся людей. За ними пошли крючья и мостки, по которым уже осточертевшие от пальбы пираты с пеной у рта побежали в бой. Забираясь на палубу, они бросались на лезвия алебард и копий дружины Ли, да ловя телами пули от оставшихся стрелков. Солдаты «Отверженного», сохраняя построение и дисциплину, кромсали на куски обезумевших людей, которые, несмотря на потери и раны, стремились нанести хотя бы один удар перед кончиной.

Вонзая ледяную сталь в шеи солдат, пираты постепенно теснили оборону Ли. Казалось, сама ярость и отчаяние придавали им сил, тогда как солдаты Ли держались за счёт дисциплины и выучки, но численный перевес был на стороне нападавших.

Капитан Ли, размахивая своей алебардой, будто жнец косой, выкашивал целые ряды пиратов. Его доспехи, покрытые кровью и потом, звенели при каждом движении, а голос, хриплый от крика, продолжал подбадривать бойцов:

— Держитесь! Не дайте этим шакалам опозорить землю наших предков!

Вдруг сквозь хаос боя он увидел знакомую фигуру — Чжэня, пробивающегося к нему сквозь толпу. Тот, с окровавленным ртом и безумным блеском в глазах, словно демон, шёл напролом, не обращая внимания на раны.

— Ли! — проревел Чжэн. — А вот и наш смутьян!

Их взгляды встретились, и всё вокруг будто замерло. В этот момент Ли почувствовал острую боль в боку — один из пиратов сумел подобраться сбоку и вонзить ему в незащищённый доспехом бок короткий кинжал.

Капитан пошатнулся, но не упал. Вырвав кинжал и швырнув его в нападавшего, он с новой силой бросился навстречу Чжэну.

Их клинки встретились с оглушительным лязгом. Это была схватка не просто двух капитанов, а двух идеологий, двух правд. Сила против ярости, долг против свободы.

Тем временем Ю, прислушавшись к нарастающему шуму за дверью, не выдержала. Страх за Ли и всех, кто стал ей за этот короткий день дорог, оказался сильнее приказа. Сжимая в дрожащей руке пистолет, она выскользнула из каюты.

Её глазам предстала картина настоящего ада. Палуба была залита кровью, повсюду лежали тела, воздух был густым от дыма и криков. И в центре этого хаоса она увидела их — Ли и Чжэна, сцепившихся в смертельной дуэли.

Чжэн, используя молодость и ярость, теснил раненого капитана. Удар, другой... Ли отбивался, но силы были на исходе.

— Кончай это, старик! Твоё время вышло! — крикнул Чжэн, занося свой тесак для решающего удара.

Ю не помнила, как подняла пистолет. Её пальцы сами сжали курок. Грохот выстрела прозвучал для неё оглушительно, заглушив на мгновение все звуки боя.

Пуля попала Чжэну в плечо, заставив его отшатнуться и уронить оружие. Он обернулся, и его взгляд, полный не столько боли, сколько изумления и... гордости, встретился с её.

— Вот как... — только и успел он выдохнуть.

Этого мгновения хватило Ли. Используя промах противника, он коротким ударом древком алебарды в голову сбил Чжэна с ног.

Бой вокруг стал стихать. Видя, что их предводитель повержен, дух пиратов дрогнул. Солдаты Ли, воспрянув, перешли в контратаку, отбрасывая оставшихся нападавших за борт или заставляя сдаваться.

Ю бросилась к Ли, который, тяжело опираясь на алебарду, пытался перевести дух.

— Вы ранены! — воскликнула она, видя кровавое пятно на его доспехе.

— Пустяк... — попытался отмахнуться он, но его лицо было бледным. — Ты... спасла мне жизнь. Нарушив приказ.

— Я не могла просто сидеть и смотреть! — в её голосе слышались и слёзы, и облегчение.

Ли слабо улыбнулся и положил тяжёлую руку на её плечо.

— Ты сделала свой выбор, дитя. И он был верным.

Он посмотрел на проигравшего бой Чжэна, которого уже связывали его же люди.

— Что с ним? — тихо спросила Ю.

— Без сознания... а может, и мёртв, — покачал головой Ли. — Его борьба окончена. Теперь наша очередь строить будущее, но сперва покажем ему, как мы заявим о начале нашей борьбы!

Ли приказал привести в чувство Чжэня и приставить к правому борту, откуда просматривались огни ещё дремлющего города. Увидев, что пират открыл глаза, рявкнул:

— Подними глаза повыше, глупец, я хочу, чтоб ты видел, как сгорит ваше логово в праведном огне. — взяв за волосы, Ли поднял лицо Чжэня в сторону города.

— Подайте сигнал! — из последних сил приказал Ли.

В ту же минуту, озаряя ночную гладь моря, озарил фейерверк. Грохот утих, и все выдохнули, но это был лишь первый удар; за ним последовал мощный взрыв из самого Гуанчжоу. Буквально за секунду взлетели огненным столбом корабли, склады, мелкие питейные и опиумные заведения, находившиеся в портовом квартале. Ударная волна дошла и до «Отверженного»; все, кто мог наблюдать эту ужасающую и одновременно завораживающую картину, не могли сомкнуть глаз или отвернуться.

— Что ты наделал… — шептал обречённый Чжэнь.

«Общая Тень»

Глава седьмая

«Общая Тень»

Рассвет над Жемчужной рекой не наступил. Его заменило багровое зарево — медленно тлеющий пожар, в котором Гуанчжоу прощался со своей старой жизнью. Дым стелился низко, смешиваясь с утренним туманом, и воздух пах горелым деревом, порохом и ещё чем-то сладковатым — горелым опиумом, который десятками тонн хранился в портовых складах.

«Отверженный» шёл на юг, оставляя за кормой дымящиеся руины. Крен на правый борт стал заметнее — вода прибывала сквозь пробоины, которые матросы заколачивали наспех, работая по пояс в ледяной воде. Раненые стонали в трюме. Мертвых было некому считать.

Ю стояла у фальшборта, вцепившись в поручни так, что побелели костяшки пальцев. Она не могла отвести глаз от горящего города. Там, среди этих огней, остались девушки из «Феникса». Осталась Сяо Лань — та, что спала на верхней полке и шептала во сне «мама». Осталась госпожа Хуан, которая когда-то вытащила её из лужи крови.

— Господин Ли… — голос Ю дрогнул. — Зачем? Зачем мы это сделали?

Ли стоял у штурвала. Повязка на боку пропиталась кровью, лицо было серым, но глаза смотрели не на пожар — сквозь него.

— Ты видишь только огонь, девочка, — ответил он тихо. — А я вижу, что под ним. Склады с опиумом. Долговые расписки. Договоры, по которым наши земли переходят к чужеземцам. И чиновников, которые на этом наживаются.

— Но там люди! — почти выкрикнула Ю. — Невинные люди!

— Невинных не бывает, — Ли поморщился, перехватывая алебарду поудобнее. — Бывают только те, кто смотрит в другую сторону. Где были эти «невинные» десять лет, когда опиум косил их отцов? Где были, когда детей продавали в рабство за долги?

Он замолчал, потом продолжил, и в его голосе зазвучала не боль — железо:

— Эта империя гниёт, Ю. Она спит. Опиум усыпил её. Чиновники воруют, император прячется в своём дворце, а народ… народ смотрит и терпит. Терпит, потому что боится. Потому что привык. Потому что не знает, что можно иначе.

Он повернулся к ней, и в его глазах горел тот же огонь, что и над Гуанчжоу, — только холодный, расчётливый, страшный.

— Я хочу разбудить этот народ. Ударом. Кровью. Смертью. Пусть злятся. Пусть ненавидят — меня, англичан, чиновников, всех. Лишь бы перестали спать. Лишь бы поднялись.

Ю смотрела на него, и впервые за всё время ей стало страшно не за себя — за него.

— Ты… сумасшедший, — прошептала она.

— Возможно, — кивнул Ли. — Но сумасшедшие меняют мир. Умные — только подстраиваются.

Они шли уже четыре часа, когда вахтенный на марсе прокричал:

— Паруса с правого борта! Три корабля!

Ю вгляделась вдаль. Из утренней дымки вырастали силуэты. Не такие, как джонки, к которым она привыкла. Более стремительные, более хищные. Это были британские шлюпы.

— Бриг-шлюп, — тихо сказал старпом, тот самый, с обрубленным ухом и шрамами на лице. — Шестнадцать карронад, два шестифунтовых орудия на носу. Двести двадцать футов длины, команда — сто двадцать человек. Быстрые, как акулы. Акулы, а не корабли.

— Ты их знаешь? — спросила Ю.

— Встречались, — старпом криво усмехнулся, коснувшись огромного шрама, на месте уха. — У Чуэнпи, год назад. Тогда мы потеряли пятнадцать человек и пять кораблей. Они — одним раненным отделались.

Ли подошёл к борту, опираясь на алебарду. Его лицо было спокойным, но Ю заметила, как побелели костяшки его пальцев.

— Они идут в Гуанчжоу, — сказал он. — На запах крови. Им сейчас не до нас.

— А если увидят? — спросил кто-то из матросов.

— Увидят, — ответил Ли. — Но они не знают, что это мы. Пока не знают.

Он повернулся к команде:

— Убрать всё, что напоминает бой. Спрятать оружие. Раненых — в трюм, задраить люки. Если спросят — мы торговцы из Фучжоу, идём с грузом чая в Макао. Молчать. Не смотреть им в глаза. Тихо, как мыши. Поняли?

— Поняли, — ответили матросы, хотя в их голосах не было уверенности.

Проходить мимо британских шлюпов — трёх хищных теней на свинцовой воде — было самым долгим часом в жизни Ю. Она стояла у борта, низко опустив голову, стараясь не смотреть в сторону вражеских кораблей, но краем глаза видела их четкие, выверенные линии. Паруса, туго набитые ветром. Медные пушки, поблескивающие на солнце. Фигуры матросов в синей форме, которые лениво наблюдали за проходящей джонкой.

Кто-то из британцев крикнул что-то — по-английски, грубо и весело. Другой засмеялся. Третий сплюнул за борт и отвернулся.

Они не воспринимали «Отверженный» всерьёз. Рваные паруса, подпаленные борта, команда, больше похожая на оборванцев. Для них это был просто очередной китайский ублюдок — опиумный курьер, торговец, контрабандист, какая разница? Все они одинаковы.

Когда силуэты шлюпов растаяли в дымке, Ю выдохнула — и только тогда поняла, что не дышала всё это время.

— Они думают, что победят, — сказал Ли, стоя рядом с ней. — И они победят. Сначала. Но не в конце.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что народ, который проснулся, нельзя снова усыпить, — ответил он. — Даже если его залить кровью.

К вечеру ветер переменился, и «Отверженный» потерял ход почти на два часа. Матросы, обессиленные, всё же выгребали вёслами, медленно продвигаясь к югу. Раненые в трюме бредили — кто-то звал мать, кто-то требовал воды, кто-то тихо плакал, умирая. Один из матросов, совсем молодой парень, которого Ю запомнила по утреннему ученью — он показывал ей, как заряжать мушкет, — лежал с пробитой грудью и тихо, монотонно повторял: «Мама, я не хочу умирать, мама, я не хочу…»

Она не могла этого вынести. Сбежала на палубу, вцепилась в поручни, зажмурилась. Но даже сквозь закрытые веки видела огонь.

Огонь, который они сами зажгли.

Внизу, в карцере для пленных, сидел Чжэн. Его руки были скованы за спиной, плечо почернело от плохо перевязанной раны, но он не издавал ни звука. Только смотрел. Смотрел на Ю, когда она проходила мимо, и в его единственном глазу горело странное выражение — не ненависть, не презрение, а что-то похожее на понимание.

— Иди сюда, — сказал он хрипло, когда в третий раз увидел её у люка.

Ю остановилась. Ей хотелось уйти, но ноги не слушались.

— Ты думаешь, — заговорил Чжэн медленно, словно выплёвывая каждое слово, — что Ли — герой? Что он освободит Китай? Он просто другой. Не лучше. Другой.

— Он не такой, как ты, — ответила Ю.

— Конечно, — усмехнулся Чжэн. — Я честен. Я не прикрываю свои убийства высокими словами. Я убиваю, потому что хочу отомстить. А он убивает… во имя чего? Будущего? Народа? Пробуждения?

Чжэн сплюнул кровью на грязный пол.

— Ты спроси у тех, кто сгорел в порту, — хотят ли они его будущего. Или у того парня, который сейчас умрёт у тебя на руках. Или у его матери.

Ю не нашлась, что ответить.

— Я не говорю, что я прав, — Чжэн устало откинулся головой на стену. — Я говорю, что он не правее. Он просто больше врёт самому себе.

Ли приказал держать курс на Гонконг. Не на Макао, где можно было бы укрыться среди португальцев, и не на Линтин, где рыбацкие деревни приняли бы их как своих. На Гонконг.

— Там сейчас почти нет англичан, — объяснил он офицерам, собравшимся в каюте. — Только несколько торговых судов и гарнизон. Но скоро… скоро там будет их флот. И если мы окажемся там раньше — сможем исчезнуть. Смешаться с местными. Стать невидимками.

— А если нас узнают? — спросил старпом.

— Не узнают, — ответил Ли. — Пока не узнают. А когда узнают — будет уже поздно. Война начнётся. Им будет не до нас.

Он развернул карту и ткнул пальцем в точку на южном побережье Гонконга.

— Здесь тихая бухта. Скалы закрывают от ветра и от глаз. Мы встанем там. Затаимся. Починим корабль. А дальше… дальше посмотрим.

Ю смотрела на карту, но видела не линии и названия. Она видела лица. Тех, кого оставила. Тех, кто, может быть, ещё жив. Тех, кто наверняка мёртв.

— Господин Ли, — спросила она тихо, когда офицеры разошлись. — Вы верите в то, что говорите? Что народ проснётся?

Ли долго молчал. Потом достал из-за пазухи тот самый портрет в серебряной рамке — женщина, мальчик, он сам, молодой и беззаботный.

— Это моя жена, — сказал он. — И сын. Я не видел их три года. Знаешь почему?

Ю покачала головой.

— Потому что чиновники, которые покрывают опиумную торговлю, объявили меня вне закона. Моей семье сказали: «Откажись от мужа — сохранишь дом». Она отказалась. Они забрали дом. Сын работает на рисовом поле за миску каши в день. А жена… не знаю. Может, жива. Может, нет.

Он убрал портрет.

— Я хочу, чтобы ни один отец в Китае не проходил через это. И ни один сын. И если для этого нужно сжечь город — я сожгу. Если нужно погибнуть — я погибну. Но я не позволю моей стране умирать медленно, во сне, под мерный звон чужих монет.

Ю молчала. В ней боролись два чувства — страх и какое-то странное, щемящее уважение.

Они вошли в бухту глубокой ночью. Гонконг спал — или притворялся, что спит. Огни почти не горели, только на британском фрегате — одном, стоявшем на рейде — мерцали тусклые фонари.

— Якорь не бросать, — приказал Ли. — Затаиться. Двигаться под вёслами. Тихо, как рыбы.

«Отверженный» замер в полумиле от берега, за скалистым мысом. С берега, если кто и заметил темный силуэт, приняли его за рыбацкую лодку — таких здесь было множество.

Ли собрал офицеров в каюте. Ю тоже позвали — она не знала зачем, но не отказалась.

— Мы здесь, — начал капитан, глядя на карту. — Гуанчжоу взорвали англичане. Не повстанцы. Не пираты. Именно англичане. Это важно. Повторяйте всем, кто спросит.

— Но это неправда, — сказал старпом.

— Это политика, — жёстко ответил Ли. — Разница между ними меньше, чем ты думаешь.

Он перевёл взгляд на офицеров:

— Никто не должен знать, что сигнал был пущен с «Отверженного». Если правда всплывёт — мы станем врагами для всех. Китайцы не простят гибели людей. Англичане… англичане не простят, что мы дали им повод начать войну раньше, чем они планировали.

— Но ведь они и так собирались? — спросил кто-то.

— Собирались, — кивнул Ли. — Через год, через два, когда флот будет готов. Мы подтолкнули их. Мы ускорили войну. И теперь весь мир увидит: Британия напала на Китай. Не из-за опиума — из-за «защиты своих граждан» и «восстановления порядка». А на самом деле — из-за портов, прибыли, земли.

Он замолчал, давая словам осесть.

— Эта война будет кровавой. Тысячи умрут. Десятки тысяч. Но когда пушки смолкнут… Китай проснётся. Потому что спящего можно убить. А проснувшийся — хотя бы попытается жить.

Ю вышла на палубу, когда небо начало светлеть. Гонконг просыпался.

Она смотрела на берег, и этот берег был не похож ни на Гуанчжоу, ни на что, что она видела прежде. Гонконг тех лет ещё не стал тем городом-гигантом, каким его узнают потомки. Это была рыбацкая деревня, разросшаяся до размеров портового поселения — но без высоких стен, без императорских чиновников на каждом углу, без тяжелой, давящей роскоши «Феникса».

Скалистые берега, поросшие соснами и бамбуком, спускались прямо к воде. На склонах жались друг к другу фанзы с черепичными крышами — серыми, выцветшими от солёного ветра. Между ними петляли узкие улочки, вымощенные неровным камнем, где в лужах отражалось розовеющее небо. Над деревней, на самой высокой скале, виднелись руины старого форта — брошенного, заросшего травой, но всё ещё хранящего память о временах, когда пираты и контрабандисты чувствовали себя здесь хозяевами.

Пахло здесь иначе, чем в Гуанчжоу. Не было сладковатой духоты опиума, не было вони переполненных отхожих мест и жжёного жира из уличных лавок. Пахло рыбой — свежей, только что выловленной, солью, водорослями и утренней прохладой, которая ещё не успела сгореть под солнцем.

На берегу уже шевелилась жизнь. Рыбаки в рваных штанах, подвёрнутых до колен, вытягивали сети на мокрый песок — серебряная рыба билась в ячеях, сверкая чешуёй. Женщины в чёрных куртках и широкополых соломенных шляпах развешивали сушиться паруса и чинили старые джонки. Дети — босые, загорелые до черноты — носились между лодок с криками, звонкими, как чайки. Где-то за домами заревел осёл — протяжно, надрывно, будто жаловался на свою судьбу.

Из развалюх-кухонь, слепленных из досок и старой жести, потянулся дымок — значит, заваривают рис, жарят лепёшки. Пара британцев в синих мундирах — дезертиры или отставные, судя по обтрёпанному виду — сидели на бочке у причала, покуривая трубки и лениво перебрасываясь словами. Кто-то из местных, не таясь, торговал с ними рыбой — менял на порох, патроны, дешёвый ром. Здесь границы были размыты. Здесь не было «варваров» и «сынов Поднебесной» — были люди, которые просто хотели жить.

Гонконг не принадлежал никому. Формально — да, империя Цин считала эти земли своими. Реально — сюда редко заглядывали сборщики налогов, а если и заглядывали, то уходили быстро, потому что здесь каждый носил нож и умел им пользоваться. Это было место для тех, кому не нашлось места в большом мире. Контрабандисты, беглые каторжники, разорившиеся купцы, пираты на покое — все они смешались здесь в одну пёструю, шумную, неуправляемую толпу. Грязно. Бедно. Опасно.

Но свободно.

Ю слышала рассказы о Гонконге ещё в «Фениксе». Говорили, что сюда приходят корабли, которых нет на картах. Что здесь можно купить всё — от опиума до пушек, от шёлка до человеческой жизни. Что здесь прячутся те, кто задолжал большим людям в Гуанчжоу, и те, кто сам стал слишком большим, чтобы оставаться в империи. Говорили, что британцы давно посматривают на этот клочок земли — глубокие бухты, защищённые от ветров, идеальные якорные стоянки для флота. Что они уже выменивают у местных старейшин право на склады и ремонтные мастерские. Что скоро — через год, через пять — они придут сюда не как торговцы, а как хозяева.

Но сейчас Гонконг был ещё ничьим. И в этой ничейности была странная, дикая красота. Здесь не было императорских указов, которые душат всякую инициативу. Не было цензоров, следящих за каждым словом. Не было доносчиков, готовых продать соседа за горсть медяков. Был только ветер, море и люди, которые поняли одну простую вещь: если хочешь выжить — полагайся на себя. Никто за тебя не решит. Никто не спасёт. Никто не придёт с армией, чтобы защитить твой дом.

И когда солнце, наконец, оторвалось от горизонта, осветив бухту золотым, жидким светом, Ю увидела то, чего не видела никогда: море, которое не было затянуто дымом. Паруса, которые не прятались от пушек. И людей, которые не смотрели в землю, проходя мимо — а смотрели вперёд, в море, туда, где начинался огромный, пугающий и манящий мир.

Она подумала: может быть, именно таким когда-то был Гуанчжоу. До того, как пришли чиновники со своими печатями и налогами. До того, как опиумные пары затянули небо. До того, как дети научились смотреть в землю, а женщины — бояться криков по ночам. Может быть, в каждом городе есть этот миг — последний миг свободы, когда ещё можно дышать полной грудью, не оглядываясь на чужие приказы. А потом приходят они — с бумагами, с пушками, с «законами», которые пишутся в далёких кабинетах людьми, ни разу не нюхавшими солёного ветра.

«Отверженный» покачивался на волнах, и Ю смотрела на берег, чувствуя странное, непривычное спокойствие. Всё закончилось. Всё началось заново.

Она больше не была танцовщицей из «Феникса». Не была шпионкой, которую послали соблазнять и предавать. Она была Ю.

Та, кто выбрала.

И теперь ей предстояло жить с этим выбором.

К ней подошёл старпом, молча протянул флягу с водой.

— Что теперь? — спросила Ю, принимая флягу.

— Чинить корабль, — ответил он. — Хоронить мертвых. Жить дальше.

Она отпила глоток. Вода была тёплой.

— А потом?

Старпом посмотрел на горизонт.

— А потом война. Настоящая. Та, о которой рассказывают в легендах. Только в легендах всегда есть герои и злодеи. А здесь — одни потерянные люди.

Он ушёл, оставив Ю одну.

Она смотрела на север, туда, где всё ещё виднелось багровое зарево над Гуанчжоу. Смотрела на восток, где из-за скал поднималось солнце. Смотрела на юг — в открытое море, где, наверное, уже шли британские корабли.

И думала.

О Ли, который хотел разбудить страну ценой тысяч жизней.

О Чжэне, который просто мстил, не думая о завтрашнем дне.

О девушках из «Феникса», о мальчишках, добывающих гроши в порту, о нищих на окраинах, о солдатах, которые умирали на палубе «Отверженного» с именем матери на губах.

И она поняла одну простую, страшную вещь:

Война, которую они начали, не будет быстрой. Не будет чистой. И не будет праведной. Но она будет. И тот, кто выживет, уже никогда не будет прежним.

Ю закрыла глаза и вдохнула солёный ветер.

Впереди была война.

А значит — впереди была надежда.