Бомжиполис: в полымя и в свет

Глава I. Падение в Эшфол.

Глава I. Падение в Эшфол.

Кажется, что он падал.

Не телом — чем-то другим. Мыслью? Душой? Пустотой? Кругом клубилось красное марево, как туман из разбавленной крови. Всё было затоплено этим оттенком: небо, воздух, даже ветер. Что-то золотое пролетало мимо — то ли листья, то ли перья. Они мерцали, медленно кружились рядом, исчезали, будто дразнили.

Звук. Шорох. Как будто кто-то шепчет прямо в ухо, но слов не разобрать.

И вдруг — яркая вспышка.

Он открыл глаза.

Перед ним была круглая платформа, окружённая металлическими столбами. На чёрном полу чётко выжжена огромная пентаграмма. Над головой — ни солнца, ни звёзд, только мутный, красноватый купол тумана. Ввысь и вдаль ничего не видно. Всё давит, будто кто-то наложил фильтр на саму реальность.

Он медленно сел, ощупал пол. Тёплый. Гладкий. И как-будто живой, как кожа.

Он посмотрел на свои руки. Они... другие. Моложе. Сильнее. Кожа — светло-красная, как будто обожжённая солнцем, но он не чувствовал боли. Грим исчез — точнее, стал частью него самого. Белое лицо — теперь не краска, а его настоящий цвет.

Он встал, пошатываясь. Кругом были люди, или, может, бывшие люди. Их кожа тоже красная, но у каждого — свой оттенок. Кто-то имел хвосты, кто-то светящиеся глаза. А некоторые выглядели вовсе как мозаики кошмаров — лики, собранные из кусков чужих лиц, шевелящиеся волосы, тела без формы.

За пределами платформы раскинулся город.

Эшфол.

Он чувствовал это название, хотя никто не произносил его. Дома — стояли вплотную друг к другу, по 3–5 этажей, облепленные рекламой и проводами. Дороги — запружены машинами, похожими на монстров, они ревели и дымили. Вдали — огромные неоновые небоскрёбы, как из другой реальности. А в воздухе — всё тот же алый туман, не позволяющий увидеть, где заканчивается этот адский мегаполис.

Он вышел с платформы, едва не споткнувшись. В груди стучало — не сердце, а что-то новое, непривычное.

Через пару шагов он заметил лужу крови на тротуаре. Он подошёл, нагнулся и посмотрел.

Отражение.

Это был он — но не он.

Лицо белое, как фарфор, с небольшими красными пятнышками в редких местах. Глаза — желтые, зрачки как зеркала. Волосы взъерошены, в них играют отблески неона. Тело — чуть согнутое, как будто кость в ногах поменялась, будто он — смесь человека и чего-то ещё. Он моргнул. Отражение тоже. Только оно почему-то усмехнулось.

Он выпрямился. Медленно. И впервые за всё это время осмотревшись произнёс вслух:

— Где я, мать его?..

Дед стоял, всё ещё переваривая увиденное, как вдруг его внимание привлёк силуэт у ближайшего фонаря. Мужчина. Вернее, не совсем человек, но и не совсем демон. На нём было пыльное бежевое пальто, мятое, как будто он спал в нём последние лет сто. На голове — классическая шляпа с полями, словно сошедшая с экрана старого нуарного фильма. Он курил трубку. Из неё шёл не дым — тонкая золотистая струйка, вьющаяся, как змея, и исчезающая в воздухе. Мужчина стоял, глядя вдаль, будто разглядывал что-то сквозь туман, чего никто кроме него не мог видеть.

Дед подошёл. Неуверенно. Слегка кивнул, хотел поздороваться, но вместо этого просто коснулся его плеча.

Незнакомец обернулся. Его лицо было бледным, но не серым — словно из старого фотопленочного кадра. Глаза — ярко-жёлтые, как два фонаря. Они быстро пробежались по фигуре Деда — взгляд цепкий, опытный, скучающий.

— Ну и хули тебе нужно? — произнёс он голосом усталым, прокуренным, как будто только что вылез из пепельницы.

Дед растерялся. Обычно незнакомцы не были такими прямыми. Он приоткрыл рот, подумал, что сказать, и только через пару секунд выдавил:

— А… вы случайно не знаете, где я?

Мужчина усмехнулся. Одним уголком губ.

— Ха. Все впервой раз не знают, где же они очутились. — Он указал трубкой куда-то за спину Деда. — Ты в Аду. Добро пожаловать.

Дед обернулся. Рядом с платформой, на которой он очнулся, висела небольшая, уже ржавая табличка. На ней, в краске, что напоминала больше запёкшуюся кровь, было выведено:

Оставь надежду, всяк сюда попавший. Добро пожаловать в Ад.

Дед посмотрел на надпись. Потом снова на собеседника. Кивнул. Молча. Словно принял. Или, может быть, просто понял, что назад у него пути уже нет. Он вновь приоткрыл рот, собираясь задать хоть один внятный вопрос — но собеседник опередил его.

— Нет, не ебу я, что тебе делать. Назад, если что, никак нельзя. Всё. Иди. Я занят. — устало бросил он и снова затянулся трубкой, глядя в беспросветную даль, будто там было хоть что-то, кроме красного тумана и огней.

Дед постоял, будто надеясь, что тот передумает, но "детектив" даже не взглянул в его сторону больше ни разу.

Поняв, что разговор окончен, Дед медленно повернулся и стал осматриваться.

Толпа вокруг двигалась вяло, будто по инерции. Грешники — те, что выглядели довольно по-человечески — не обращали на него никакого внимания. Они шли прямо, каждый по своему маршруту, в своём темпе, в своих мыслях.

Среди них Дед заметил других… не людей. Некоторые были краснокожими — насыщенно алыми, будто сваренными в вине. У них были рога: у женщин — тонкие и изогнутые, словно ветви; у мужчин — массивные, круто выгнутые вперёд или вверх. Это были бесы. Дед понял это почти сразу. Они были слишком живыми, слишком естественными в этом аду, слишком уверенными, чтобы быть грешниками.

Он побрёл по тротуару. Шаг за шагом. Плитка под ногами была неровной, кое-где сквозь неё пробивалась густая чёрная жижа, будто нефть, и воняло от неё тухлой медью. Неоном пульсировали окна зданий, рекламируя всё и сразу — "ХХХ", "СУПЕРАКЦИЯ: ДВЕ ШЛЮХИ ПО ЦЕНЕ ТРЁХ", "ПРОДАЖА СТВОЛОВ — СКИДКИ ДЛЯ ГРЕШНИКОВ".

В одном из переулков он мельком увидел двух существ, что кололись прямо под стеной — один из них смеялся, другой рыдал. Рядом валялись трупы. Совсем свежие, будто только что упали. У одного ещё подёргивалась рука. Некоторые тела были голыми, другие одеты в какие-то лохмотья, а кто-то — в пижаму, словно только что встал из постели и оказался здесь.

Дед шёл и думал. "А что теперь?" "Что мне вообще делать? Как тут жить? Сколько здесь быть?.. Навсегда?"

А потом в голове резко оборвались мысли, потому что звук мотора вырвался из переулка, будто кто-то выпустил из клетки стаю бензиновых псов.

Из-за угла вылетела машина — грохочущая, чёрная, блестящая как мокрый гроб, с шипами вместо фар. Она вылетела прямо на тротуар и, не сбавляя хода, начала давить всех, кто оказался на её пути.

Кто-то успел отскочить, кто-то закричал, кто-то разлетелся клочьями по капоту. Дед рефлекторно прыгнул в сторону, упал, ударился плечом, но выжил.

На лицо ему упала капля — тёплая, алая. Потом вторая. Он поднял взгляд. Кровь. Чужая. Прямая линия смерти тянулась от дороги через весь тротуар.

Он сидел на асфальте, тяжело дыша. Руки дрожали.

Все, кто уцелел после появления машины, понемногу разошлись. Кто-то побрёл дальше, молча, будто ничего не произошло. Другие — наоборот — подошли к мёртвым. Они не плакали, не вопили, не звали на помощь. Они начали шарить по карманам, стаскивать ботинки, срывать часы и украшения, как будто это была обычная рутина.

Дед с удивлением наблюдал за этим. Ему хотелось сказать "эй", вмешаться, но никто вокруг даже не подумал, что делает что-то плохое. Может быть... тут так и принято?

Он всё же подошёл к ближайшему телу. Это был бес — судя по рогам и цвету кожи. У него была изогнутая спина, пальцы с длинными когтями и глаза, которые теперь смотрели в никуда. Дед ощутил неприязнь к самому себе, но всё же опустился на колени и сунул руки в карманы мёртвого. Сначала он нащупал бумажник. Вытащил. Тот был из какой-то странной чёрной кожи, словно лакированной, с тиснённой пентаграммой на обложке.

Открыв его, Дед сразу увидел несколько купюр. Они были ярко-зелёные, и при этом как будто пульсировали от внутреннего жара. Бумага была странная — шероховатая, но мягкая, чуть пахла серой и дымом. В центре каждой купюры в чёрном круге был изображён жуткий демон — его широкая пасть была растянута до ушей, внутри — ряды длинных, острых зубов, глаза совсем без зрачков, белёсые и пустые, с едва заметным мерцанием.

Улыбка демона казалась живой — чем дольше на неё смотришь, тем сильнее чувствуется, что она смотрит в ответ.

Внизу был написан номинал: 1 маммонар. Шрифт ломался, будто состоял из трещин и когтей. Вместо гербов — перевёрнутые кресты, змеи, маленькие пентаграммы по углам, а на обороте — силуэт этого же демона.

Дед пересчитал: три купюры по одному маммонару. Он быстро сунул их в карман, не желая больше на них смотреть. Внутри было ощущение, будто он держал в руках не деньги, а живых существ, свернувшихся в банкноты.

Дед вытащил паспорт, который только что забрал у мёртвого беса, и аккуратно раскрыл его. На первой странице — фотография. Краснокожий мужчина с угловатым лицом, злобным прищуром и небольшими, загнутыми назад рогами. На фото он будто смотрел сквозь объектив, как хищник на добычу. Перелистывая страницы, Дед заметил странные печати, кривые символы и надписи, которые словно пульсировали в глазах, если долго на них смотреть.

Но одна строчка сразу бросилась ему в глаза: "Место рождения — Круг Гнева" "Пол: М"

Интересно... Значит, в Аду всё по-настоящему оформляется? Паспорт, место рождения. Всё как в жизни… но в изломанном, кроваво-красном зеркале.

Больше ничего полезного он не нашёл — какие-то штампы, даты, цифры, значения которых он не понимал. Он закрыл паспорт и снова сунул его в карман.

Побрёл дальше.

Мысли вновь начали давить на него. "У всех, похоже, есть паспорта… а у меня — нет. Получается, я здесь… не оформлен, не легален?" Он снова оглядел улицу, надеясь увидеть какое-нибудь учреждение или хотя бы того, кто мог бы объяснить, куда идти.

Но нет. Вокруг — одни подозрительные, мрачные, торопливые или безумные. Ни одного существа, которое выглядело бы дружелюбным или хотя бы заинтересованным в чужом присутствии.

Значит, надо идти дальше. Смотреть. Разбираться самому. Он вздохнул и направился по улице Эшфола, разглядывая дома, стоящие плотно друг к другу, будто они боялись остаться одни. Почти на каждом первом этаже располагалось заведение — чаще всего это были бары с неоновыми вывесками или бордели с витринами, в которых томно позировали демоны и грешники. Изредка попадались магазины, торгующие обычными товарами — продуктами и прочей всякой ерундой. Город не заканчивался. Как и день. Сколько бы он ни шёл — небо оставалось всё таким же красноватым, туман не рассеивался, а тени не удлинялись. Видимо, здесь вообще нет смены дня и ночи. И всё же — где находится Ад? Под землёй? В другом измерении? Или прямо среди живых, но недоступен им?

Он уже почти перестал удивляться, когда увидел беса, врезавшегося на своей машине в столб. Из капота валил густой чёрный дым, и тот в панике пытался тушить его своей футболкой. Мимо шли и бесы, и грешники, но никто даже не обернулся.

Дед подбежал, открыл багажник, быстро нашёл огнетушитель и уверенно залил пламя. Шипение, дым, и всё — мотор больше не горел.

— Пасибо тебе, грешник! — воскликнул бес, отбросив мокрую футболку. — Ты классный чувак!

Он был с рогами, в мятой майке с надписью «FIRE SUX», в шортах и тапках. Пахло от него жареным мясом и каким-то терпким запахом серы. Он сделал шаг к Деду, вдохнул глубоко носом.

— Ты попал сюда недавно… грешник, да? — Он прищурился. — Могу подсказать, если, что-нить те надо.

Дед, всё ещё держа в руках огнетушитель, немного опешил, но потом кивнул.

— Мне бы… паспорт, наверное. Тут все вроде с паспортами, а я без.

Бес понимающе хмыкнул, вытащил из заднего кармана шорт смартфон — матово-чёрный, с выгравированной пентаграммой на спинке. Быстро ткнул пальцем по экрану и развернул навигатор.

— Вот, смотри, брат. Прямо по этой улице до конца, потом вон там направо. Там будет центр оформления документов. Он ткнул пальцем в карту. — Вон тут. Простая штука. Главное — не заблудись, Эшфол любит сжёвывать, а затем выплёвывать.

— Спасибо, — коротко сказал Дед.

— Эй, и тебе спасибо! Если б не ты, моя ласточка сгорела бы! — Бес похлопал по машине, будто по своей любимой собаке.

Они попрощались, и Дед отправился по указанному маршруту, вглубь красного города, в сторону своего первого документа в Аду. Он шёл по указаниям, свернул направо и оказался на довольно просторной площади — ну, по меркам Эшфола. Здесь хотя бы можно было вдохнуть и не врезаться плечом в каждого второго. Туман тут был чуть менее плотным, небо оставалось всё таким же красным, но здания отступили чуть дальше, и казалось, будто здесь действительно немного легче дышать.

Вокруг сновали бесы и грешники. Некоторые выглядели почти как люди, другие — как ожившие кошмары. Среди них Дед заметил и тех, кого раньше не встречал: высокие сухопарые фигуры с оголёнными костями, некоторые без кожи, другие — будто склеенные из обугленных обломков тел. Сквозь пустые глазницы скелетов светилось бледно-голубое свечение.

Он осмотрелся — и увидел, на первый взгляд, неприметное здание. Над входом не было никаких вывесок, только тусклая табличка, на которой вяло светилось: «РЕЕСТР». Это было похоже на почтовое отделение из нулевых СНР, запылённое и угрюмое. Дед вошёл внутрь.

На удивление, помещение оказалось светлым. Стены были белыми, а потолок — будто светился сам по себе. Внутри находилось всего три окна, за которыми работали клерки. И все три были заняты. Дед подошёл к ближайшей очереди, в которой стоял всего один человек — лысый грешник с потрескавшейся кожей и глазами, закатившимися так, будто он был в ярости или безумии.

— Ты мне сделаешь его, сучка?! — заорал грешник, ударив кулаком по стойке.

За стеклом сидела девушка-демон. У неё были длинные рога, волосы, собранные в хвост, и совершенно скучающее выражение лица.

— Ты не принёс ни одного документа. — Она даже не подняла глаза. — Вали.

— Я щас принесу тебе свинец, дура! — рявкнул он и достал из-за пазухи пистолет.

Дед замер.

Но девушка даже не вздрогнула. В одно движение она нырнула под стойку, и оттуда вынырнула с массивным чёрным дробовиком. Одним выстрелом она снесла грешнику грудь. Тот отлетел, ударился о стену, обмяк и начал стекать вниз.

Брызги крови ударили в лицо Деда. Он машинально вытер их рукой и отшатнулся.

— Следующий, — спокойно сказала демонесса, не отрываясь от бумаги.

Дед подошёл к окошку, всё ещё вытирая с лица алую кровь. Девушка-демон за стеклом подняла на него взгляд — и он наконец смог разглядел её.

Она выглядела молодой, почти по-человечески привлекательной. Ярко-красная кожа, будто приглушённая вишня, белоснежные волосы с пепельным отливом были собраны в небрежный пучок, из которого торчали два аккуратных рога, похожих на обломки коралла. Под глазами — тени, будто она не спала тысячу лет. Но в этом было что-то живое, человеческое.

— У вас лицо в крови, — спокойно произнесла она, протягивая через отверстие в стекле салфетку.

Дед взял её, кивнул и молча начал вытираться. Салфетка была шероховатой, пахла серой.

— Так, — продолжила девушка, принюхавшись, — вы грешник. И, как я понимаю по запаху, прибыли в Преисподнюю буквально недавно.

Она ткнула пальцем в компьютер, что стоял перед ней. Тот издал короткий гудок и включился.

— Очень похвально, что вы сразу решили заняться оформлением. Обычно новенькие носятся тут как придурки, вваливаются в бордели или врезаются в чьи-то тачки.

Дед уже хотел было что-то вставить, но она заговорила дальше — явно не привыкла к тишине:

— А вообще… Меня тут каждый день заёбывают. Приходят всякие черти и грешники, визжат, требуют чего-то, но сами не знают, чего. «А моя душа со мной? А можно ли назад? А почему у меня хвост вырос такой убогий?» — фыркнула она и покачала головой.

Она вдруг очнулась и слабо улыбнулась:

— Оу, извините, заговорилась. Давайте оформим ваш паспорт. — Так… — протянула демонесса, щёлкая по клавишам. — Каково ваше имя?

Дед открыл рот, но тут же замер. Имя? Какое у него имя?.. Он задумался, нахмурился. Все звали его просто… Дедом. Он не мог вспомнить, как его звали раньше. Ни одного звука не всплывало из памяти. Ни фамилии, ни имени. Пустота.

— А… можно мне в паспорте просто написать «Дед»? — неуверенно спросил он.

Девушка подняла на него глаза, слегка приподняв бровь:

— Дед?

— Да, — пожал плечами он. —Так звали.

— Ну, Ад всё стерпит. — Она кивнула и принялась печатать. — Имя есть. Теперь… дата попадания. Сегодня, ага…

Пальцы быстро забарабанили по клавишам. Пока она печатала, Дед на секунду отстранился мыслями. Что теперь? Жить в этом месте? Как?

Вдруг — яркая вспышка. Он моргнул и отшатнулся. Камера, встроенная в стойку, сделала снимок.

— Фотография для паспорта, — пояснила она, не глядя, вытаскивая лист бумаги из устройства сбоку.

Принтер за её спиной начал работать, с натужным скрежетом. Казалось, он протестует, не желает выдавать документ. Но спустя минуту вымученное шуршание стихло. Девушка взяла свежий паспорт, открыла его, поставила на внутреннюю страницу печать — чёткую пентаграмму, и протянула его Деду.

— Всё, готово. Добро пожаловать в Преисподнюю. Спасибо, что пришли… До свидания!

Она уже тянулась к следующей папке с бумагами, словно этот разговор никогда и не происходил. Дед стоял с паспортом в руках, всё ещё не двигаясь. Его взгляд блуждал где-то между столом, полом и её лицом. Мысли путались. Девушка подняла глаза от бумаг и внимательно посмотрела на него:

— Вы не уходите… не знаете, куда вам идти?

Он моргнул, как будто только сейчас вспомнил, что всё ещё находится в каком-то офисе в аду.

— Да, — признался он честно. — Я вообще не имею никакого представления… что мне теперь делать. Куда идти. Жить-то как?

Она на секунду прикусила губу, обдумывая.

— Ну… — протянула она. — Можете пойти развлечься. В бар, бордель… Обычно все новички туда бегут.

— Не… — сразу замахал руками Дед. — Что-то не хочется. Не до того. Есть ещё какие-то варианты?

Демонесса чуть удивилась, потом кивнула:

— Значит, вы из тех, кто просто хочет… ну, жить?

— Ага, — кивнул он. — Спокойно. Без драк и без пьянок.

Она задумалась, подперев рукой подбородок:

— Можно найти отель и переночевать, если у вас есть деньги.

— Деньги… — повторил Дед и посмотрел на свой карман. — Ну, немного есть. Но я как-то не много отелей тут видел. И те… не особо вызывают доверие, если честно.

Девушка нахмурилась. Затем, поразмыслив, пристально взглянула ему в лицо. Её глаза стали чуть уже, голос посерьёзнел:

— Ну… может быть, я могла бы пустить вас к себе. На день. Ночёвку одну. Вы вроде не похожи на остальных грешников.

Она сделала паузу, опершись локтями о стол, и добавила с холодной уверенностью:

— Но, если мне хоть что-то не понравится — вы из моей квартиры выйдете ногами вперёд. Понял?

Дед кивнул. Спокойно, с уважением.

— Понял. Спасибо.

Дед сел на стул и посмотрел на часы — стрелки ползли вперёд, но снаружи не происходило ничего, что напоминало бы закат. Ни солнца, ни смены дня — пейзаж за окном оставался ровно таким же, каким он был, когда он вошёл в здание. Красный туман, мелькающие силуэты, багровый свет фонарей.

Он немного задремал, уставившись в одну точку, пока лёгкое прикосновение не выдернуло его из дремоты. Перед ним стояла та самая девушка-демон, всё ещё в рабочей форме. Только сейчас он заметил тонкий чёрный хвост, змеившийся из-под её короткой юбки и заканчивавшийся остриём, похожим на наконечник стрелы.

— Вставай, пойдём, — сказала она спокойно, разворачиваясь.

Дед поднялся и двинулся за ней. Они вышли на улицу, повернули налево и пошли по запутанным аллеям, среди неоновых вывесок и мрачных силуэтов прохожих.

— Как тебя зовут? — спросил Дед.

— Патриция. Я — бес. Ты, похоже, совсем ничего не знаешь о Преисподней?

Дед кивнул, слегка смущённый своей беспомощностью.

— Ну, слушай. Весь Ад разделён на круги. Но грешников никто не распределяет, как ты мог наверное думать — все они навсегда попадают только на первый круг, круг Гордыни. Это как стартовая точка, из которой почти никто не выходит.

— Почему? — осторожно спросил Дед.

— Потому что душа грешника привязана к этому кругу. Только высшие демоны — вроде правителей Ада и демонов Гоэтии — могут отвязать её, дать возможность путешествовать по другим кругам. Но такие случаи редкость. Эти демоны почти никогда не делают что-то просто так. Большинство из них высокомерны, считают себя выше всех и ни во что не ставят простых грешников. Если они и помогают кому-то, то только если тот им нужен. Иначе — даже не мечтай.

Она шла быстро, уверенно лавируя между другими прохожими, не останавливаясь. Дед молча кивал, стараясь переварить всё услышанное.

— Всё, пришли, — сказала Патриция и повернулась к своему дому.

Они подошли к неприметному дому из шести этажей. Подъезд встретил их сперва запахом — сырость, табак и ещё что-то кислое, резкое, будто смесь старой крови и плесени. Дверь была обита ржавым железом, а ручка оставляла грязь на пальцах. Патриция толкнула её плечом и вошла первой. Внутри было грязно. По углам валялись окурки, использованные шприцы, кое-где стеклянные бутылки. Патриция ловко обходила мусор, будто и не замечала его. Дед шёл следом, стараясь не задеть ничего ногами. Они поднялись по лестнице на четвёртый этаж. Патриция достала из кармана связку ключей и открыла скрипучую деревянную дверь. Она впустила Деда внутрь, не включая свет — лишь слабое багровое свечение с улицы пробивалось сквозь грязные оконные стёкла. В квартире было неожиданно уютно. Пусть обстановка и была скромной, но чувствовался порядок: вещи лежали на своих местах, нигде не пахло гнилью или потом, как в подъезде. Дед разулся и аккуратно прошёл за Патрицией по скрипучему полу. Та показала ему угол, где лежал аккуратно разложенный матрац с подушкой и серым одеялом.

— Можешь лечь тут. — Она протянула ему несколько купюр. — Вот, держи. Пять маммонаров. Завтра купишь себе поесть, тут неподалёку есть пара нормальных точек.

Он взял деньги, поблагодарил её, сложил купюры в карман. Патриция поправила свою кровать в соседней комнате, зевнула и уже была готова отключиться.

— Спокойной ночи, — пробормотала она.

— И тебе, — отозвался Дед, устроившись на матраце.

Он чувствовал усталость в каждой кости. Глаза закрылись почти сразу, стоило лишь коснуться головой подушки.

Глава 2. Свет за облаками.

Глава 2. Свет за облаками

Попердели лежал на мягкой кровати, укрытый лёгким, как перо, одеялом. Комната была уютной, словно специально созданной, чтобы в ней всегда было спокойно. На полу лежал ковёр с узором в виде плывущих облаков, а по углам комнаты — стопки книг, старые перья, свитки, вещи из далёкого прошлого и безделушки, хранившие в себе память. Один из предметов — старое копьё, отшлифованное до блеска, стояло в углу, словно напоминая о пережитом. Из окна лился мягкий, тёплый свет — он не бил в глаза, но наполнял комнату ощущением мира и покоя. Словно само утро в раю не начиналось с восхода, а было всегда. Попердели открыл глаза. Они были ясными, золотистыми, как медовое стекло. Он потянулся, встал, и прошёл к шкафу. Там висела его одежда — лёгкий, белоснежный наряд, сотканный из ткани, словно сшитой из утреннего тумана. По швам шли нити из чистого золота, тонкие, но прочные, как свет. Он надел её и поправил плечи. Подойдя к зеркалу, он посмотрел на своё отражение. Молодое лицо, без морщин и шрамов, золотые волосы до плеч, аккуратно уложенные. Над головой — небольшой нимб, светящийся ровным, почти незаметным свечением. Он чуть прищурился, всматриваясь в самого себя. Казалось, за этим образом скрывалась тяжесть многих жизней, но сейчас — только покой.

Он открыл дверь.

И вышел в свет.

Рай — это не просто место, это чувство. Под ногами — мягкое облако, пружинистое, почти невесомое. Здесь не было пыли, не было грязи, не было боли. Цветы, растущие рядом с дорожками, раскрывались навстречу проходящим. Где-то неподалёку пели птицы, которых никто не приручал — они просто жили здесь, как и все. Попердели сделал шаг по дорожке, проложенной из света. Над головой — небо, глубокое и прозрачное, в нём кружились перистые облака. Вдали уже виднелись высокие шпили золотых зданий — центр рая, сияющий город, будто Древняя Эллада, переплетённая с будущим. Колонны, мрамор, сверкающие башни и мосты, висящие в воздухе. В самом центре — золотой шпиль, устремлённый к небесам, к самому сердцу Эдема.

Но Попердели пока не шёл туда. Он направлялся в другую сторону — к самому Эдему, зелёным джунглям рая, где жили сотни добрых существ, где не было злых хищников, где каждый зверь был мудр и доброжелателен.

Свет вокруг не слепил, он согревал. Попердели шёл по вымощенной дороге из светлого камня, а по сторонам, среди клумб и цветущих деревьев, проходили другие люди. Все они выглядели умиротворёнными, радостными — на лицах играли улыбки, в глазах горел свет, как будто они только что вернулись из долгожданного отпуска. Это были праведники. Люди, которые прожили правильную жизнь, и теперь обретали здесь, в Раю, вечный покой. У них не было крыльев или нимбов, но было что-то другое — какая-то естественная лёгкость в походке, тепло в голосах и душевное сияние, от которого веяло спокойствием.

Попердели кивал многим из них, а в ответ получал искренние, радостные улыбки.

Он дошёл до небольшой площади. В центре неё возвышался пьедестал из золота и мрамора. На нём — арка, переливающаяся бело-золотым светом: портал в сердце рая. Этот портал вёл прямиком в центральный город — туда, где возвышались дворцы, башни и храмы. Однако Попердели не собирался входить. Он остановился рядом с порталом и стал ждать. Легкий ветерок колыхал край его белоснежной накидки.

Тишина.

И вдруг — движение. Из-за дерева, почти незаметно, вышел человек.

Он был высоким, статным, в его чертах было что-то удивительно знакомое. Волосы — такого же благородного золотого цвета, как у самого Попердели, но чуть короче, не особо уложенные. Его одежда отличалась — не свободная, а обтягивающая, подчеркивающая идеальное телосложение, за исключением одного — на месте, где должно быть ребро, ткань провисала, будто в теле действительно чего-то не хватало. Этот человек, казалось, не замечал этого — он шёл уверенно, словно владел каждым своим шагом.

Но более всего бросался в глаза нимб.

Он не был классическим, тонким и сияющим, как у Попердели. Нет, это было нечто странное и даже нелепое — он напоминал старинную люстру: массивный, с сотнями маленьких хрустальных подвесок, переливающихся всеми цветами света. Они свисали с нимба, позвякивали при каждом шаге. При этом выглядело это всё не смешно, а как-то величественно и... необъяснимо таинственно.

За его спиной расправлялись белоснежные крылья — широкие, роскошные, словно вырезанные из чистого света. Они трепетали от каждого дуновения ветра, создавая мягкий, почти музыкальный шелест.

Он подошёл к порталу и встал напротив Попердели.

Человек, вышедший к порталу, бросил взгляд на Попердели — холодный, колючий, наполненный презрением. Лицо его исказилось в усмешке, будто он увидел не соседа по Раю, а давнего врага. Попердели ответил тем же. Что-то в этом мужчине вызывало у него внутреннее отвращение. Казалось, будто сам воздух между ними густеет, как перед бурей.

Мимо проходила молодая девушка — светлая, доброжелательная, с вьющимися волосами и живым взглядом. Она, заметив их, подошла ближе, словно хотела просто поздороваться — без задней мысли. Попердели приветливо кивнул, сдержанно, но с уважением. А вот мужчина...

— Отъебись, тёлка, — процедил он с брезгливой гримасой, грубо оттолкнув её локтем, — с бабой я здороваться не намерен. Все вы шлюхи тупорылые.

Слова эти прозвучали, как удар по хрустальному куполу. На райской площади воцарилась тишина — даже ветер, казалось, стих. Несколько человек, стоявших поблизости, обернулись, не веря своим ушам. Они были потрясены — ведь сквернословие, агрессия, особенно к женщине — это немыслимо здесь, среди света и добродетели.

Но мужчина лишь ухмыльнулся, выпрямился и показал всем неприличный жест, после чего махнул рукой:

— Чё вы вылупились? В рай попал — не значит, что церемониться буду со всякой швалью.

И тут портал загудел, сияние усилилось, и с яркой вспышкой из него буквально влетел Аверин. Его крылья — не такие огромные, как у незнакомца, — дрожали от набранной скорости, но он грациозно приземлился, чуть подпрыгнув. Он метался взглядом, и когда увидел Попердели — его лицо озарилось радостью. Не скрывая эмоций, он подбежал и обнял его:

— Вот ты где! Я тебя искал! Ты как, нормально?

Попердели слабо улыбнулся, похлопал Аверина по спине. Их встреча была настоящим светлым моментом на фоне той тени, что стояла по другую сторону портала.

Аверин, чуть отстранившись, начал рассматривать остальных праведников, как вдруг его взгляд остановился на том самом мужчине. И тут лицо Аверина изменилось. Словно радость мигом испарилась, оставив после себя сложный коктейль — грусть, осторожность… и лёгкий страх. Незнакомец скользнул по нему глазами — быстро, с ледяным равнодушием, будто мимо — и тут же отвернулся, демонстративно задрав подбородок. Его поза как бы говорила: «Я выше вас всех». Ни намёка на узнавание. Ни малейшего интереса.

И вот — портал за его спиной вновь заискрился.

Вихрь света завихрился в центре пьедестала. Из глубины портала вылетело нечто — сферическое, сияющее, состоящее из нескольких пересекающихся и пылающих ярким пламенем колец. Внутри — единственный, огромный глаз. Вокруг — десятки крошечных, мягко светящихся крыльев, мелодично звенящих в воздухе. Оно пронеслось по площади и зависло рядом с человеком.

Существо засветилось ярче. Свет сгустился, кольца замедлились и начали складываться. Из клубящегося сияния появилась изящная фигура — девушка с копьём в руке. Белоснежные крылья, строгий взгляд, нимб в форме сверкающего кольца с геометрической гравировкой. Весь её облик источал строгость и власть.

— Йоу, прив, Гаврии́ла, — сказал человек с люстрой на голове. И теперь его имя прозвучало впервые — в устах самого себя. — Я ждал тебя!

— Здравствуй, Адам, — ровно ответила она. — Я знаю, что ты ждал. Это ведь я назначила встречу.

Адам смутился, опустил взгляд и пробормотал:

— Ааа... ну да, чё-то я не подумал...

Он тут же вернул себе уверенность и с усмешкой добавил:

— Ну лан, так мы же уже скоро пойдём резать этих чёртовых сучек?

Гавриила даже не моргнула.

— Конечно, генерал. Но нам нужно продумать план...

— Придумаем по пути, да? — не слушая, он схватил её за руку.

Она не сопротивлялась. Взмахнула крыльями — и взмыла в воздух. Он — следом. Двое взлетели и скрылись в светлом небе Рая.

Площадь снова погрузилась в тишину. Люди молчали. Аверин смотрел им вслед, кулаки сжались. Попердели же стоял молча, глядя вслед исчезающим в небе фигурам. Его взгляд был напряжён, а губы сжаты в тонкую линию. Ветра не было, но его золотые волосы едва заметно колыхнулись, будто от легкого раздражения мира.

— Какой мерзкий человек… — тихо сказал он, почти себе под нос. — И он ещё мой брат?

Аверин, всё ещё стоявший рядом, кивнул. Его крылья дрогнули, будто от чего-то тягостного, и он опустил взгляд вниз:

— Да… — с горечью в голосе. — А ещё ведь он мой отец.

Попердели резко повернул голову и уставился на него. На мгновение его лицо застыло, в глазах мелькнуло изумление, потом — тень сострадания.

— Ты не грусти, — сказал он твёрдо. — Мало ли кто он. Шёл бы он. Раз такой мудак.

Аверин посмотрел на него и улыбнулся едва-едва, будто с благодарностью.

— Да… наверное, — согласился он, чуть хрипло.

Повисло короткое, плотное молчание. Вокруг них всё оставалось безмятежно: люди проходили мимо, птицы вились в небе, клумбы благоухали, будто ничего не произошло. Но что-то внутри обоих героев было уже совсем другим.

Попердели хлопнул друга по плечу:

— Ладно. Пошли. Помнишь, ты хотел мне что-то показать?

Аверин сразу оживился. Вся тяжесть мгновенно будто спала с него, глаза снова засверкали тем самым огоньком.

— Ага! — с энтузиазмом отозвался он. — Да побежали!

Не дожидаясь, он ринулся вперёд, почти с детской радостью. Крылья расправились, он сделал прыжок и влетел прямо в сияющий портал.

Попердели на секунду задержался, оглянувшись в небо, туда, где недавно исчезли Адам и Гавриила. Он посмотрел в глубину портала, улыбнулся про себя — и шагнул следом. Попердели вошёл в портал, и их с Аверином окутал мягкий золотой свет. Через секунду они оказались в самом сердце небесного города — сверкающем центре Рая. Всё вокруг дышало жизнью: светлые улицы были устланы облачными плитами, клумбы благоухали живыми цветами невероятных расцветок, а по просторным аллеям степенно шли праведники. На их лицах сияла безмятежная радость — не притворная, а настоящая, глубокая, искренняя.

Над их головами плавно парили ангелы. Они просто наслаждались полётом. Среди них мелькали крошечные создания — младенцы с крошечными крыльями, парящие в сопровождении добрых духов. Иногда среди них попадались и зверюшки — небесные звери с белоснежными пушистыми крылышками. Один из них, пушистый зверёк, похожий на сову с лицом котёнка, сел на фонарь и стал оглядываться по сторонам, что вызывало смех у мимо проходящих. Попердели улыбался, глядя вверх: из золотых облаков вырастала башня — золото, мрамор, сияние. Она казалась бесконечной, терялась в выси. На её вершине пульсировал свет — будто само Сердце Мира.

— Красиво… — тихо сказал он. — Очень…

Аверин уже собирался позвать его дальше, когда зазвонил небольшой, хрустальный, как будто стеклянный, телефон, висевший у него на поясе. Он вздрогнул, резко замолчал и достал устройство. Попердели подошёл ближе, заметив, как его лицо в одно мгновение изменилось.

Сначала — удивление. Потом — глубокая, тяжёлая тень. Словно крылья у него опустились.

— Что случилось? — тихо спросил Попердели.

Аверин убрал телефон и поднял на него глаза. Его взгляд был рассеянным и пустым.

— Дед… — выдохнул он. — Дед скончался.

Они замолчали. Мимо них проходили люди, вокруг пели птицы, вдалеке смеялись дети — но в этом сияющем мире вдруг стало немного темнее, будто само небо на мгновение забыло светиться.

Толпа стояла подле гроба. Молчаливая, сдержанная — как будто каждый держал в себе целый океан слов, воспоминаний и эмоций, но никто не осмеливался выплеснуть его наружу. В центре внимания — чёрный гроб, тяжёлый, лакированный, украшенный металлическими ручками. Внутри лежал Дед. Его лицо было спокойным, будто он просто задремал, как обычно после тяжёлого разговора, с гитарой в руках, где-то в подвале своего дома.

Собрались все. Калид стоял с прямой спиной, руки сцеплены за спиной, на лице — суровая решимость, но глаза выдавали: он борется, чтобы не пустить слезу. Евдоким стоял рядом, тихий, задумчивый, чуть наклонив голову — как будто и сам ещё не до конца поверил, что Деда больше нет. Саймон пришёл вместе со своей дочерью. Он держал её за плечо, будто боялся, что без него она тоже исчезнет. Глаза его были полны горечи. Он знал: таких, как Дед, больше не будет. Лаптерман… тот вообще был безутешен. Его плач был громче, чем шёпот молитвы. Он рыдал навзрыд, уткнувшись лицом в рукав, всхлипывая, как ребёнок. Для него Дед за то короткое время, что они провели стал настоящим другом.

А среди всех стояли Попердели и Аверин. Они стояли чуть поодаль, рядом, плечо к плечу. У обоих были опущены головы. Попердели держал в руках белый цветок из самого Рая. Когда крышку гроба закрыли, всё стихло. Лишь звук защёлки, да скрип канатов, опускавших гроб в землю. Тишина. Гроб медленно скрылся в сырой земле, и все подошли один за другим, чтобы бросить цветы. Калид положил яркую розу. Евдоким — веточку лавра. Саймон — связку маков и флаг СНР, что дед хранил у себя дома. Лаптерман подольше держал свой цветок в руках, прежде чем отпустить. Он что-то тихо пробормотал, когда бросил его — никто не услышал, кроме, возможно, Деда.

Попердели подошёл последним. Он склонился над могилой, опустил цветок — и шепнул: — Ты был настоящим. Спасибо, что был с нами, старик…

Небо оставалось чистым. Но где-то в его глубине, словно на миг — что-то дрогнуло. Может, просто птица пролетела. А может — кто-то в небесах попрощался. Они стояли молча, пока свежая земля не покрыла всё. Могильный камень ещё не установили, но уже было ясно: тут будет стоять что-то особенное. Не просто крест или табличка. Что-то достойное легенды.

Глава 3. Пепел на завтрак.

Глава 3. Пепел на завтрак.

Дед проснулся от лёгкого прикосновения — Патриция уже стояла рядом, одетая и собранная. В её глазах — ни сна, ни радости, только привычная усталость.

Он огляделся по сторонам, будто надеясь, что всё происходящее — только дурной сон. Но квартира осталась такой же: матрас на полу, облупленные стены, тяжёлый воздух, впитавший дым и безысходность.

— Ты что-то говорил во сне, — сказала она, поправляя чёрную сумочку. — Слышал крики… ночью, — пробормотал Дед, потирая лицо. — Кричали... как будто кого-то резали.

Патриция хмыкнула. — В Аду всегда кто-то кричит. Кто-то кого-то режет, кто-то орёт, кто-то сгорает — обычный фоновый шум. Через пару дней привыкнешь.

Он кивнул. Наверное, привыкну. А если не привыкну — умру. Хотя… Он усмехнулся про себя. Умер уже.

— Я на работу, — сказала она. — Вернусь вечером. Тебе лучше не сидеть дома, а сходить погулять. Заодно и в магазин загляни, раз у тебя есть маммонары.

— А где магазин-то? — спросил он. — Выйдешь — направо. Дальше прямо, мимо здания с обрушенной вывеской, не сворачивай. Увидишь — не промахнёшься. Там продают более-менее нормальную жратву. Без червяков и плесени.

Он снова кивнул. Они вместе вышли из квартиры, спустились по лестнице — Патриция ловко перепрыгивала через шприцы и мусор, Дед шагал осторожно, сдерживая брезгливость.

У подъезда они разошлись: она — налево, сгорбившись со своей сумкой, а он — направо, в сторону грязной, пыльной улицы.

Ад дышал жарой, смрадом и гнилью. И в этом дыхании начинался новый день. Дед шёл по улицам Эшфола, петляя среди множества существ. Перед его глазами проплывали грешники всех мастей: одни напоминали обычных людей, лишь цвет кожи выдавал обратное, другие — сгнившие, полуразложившиеся тела с вывалившимися внутренностями. Вокруг было полно скелетов, обугленных тел, существ, выглядящих так, будто они были собраны из разных кусков плоти, шитых грубой, чёрной ниткой. Некоторые из прохожих были настолько изуродованы, что едва ли напоминали людей.

Он шагал между них, стараясь не задеть никого и не смотреть в глаза, но даже этого было сложно избежать: в аду слишком мало пространства и слишком много боли.

Среди толпы попадались и женщины, и мужчины, и какие-то бесполые существа с крыльями, рогами, хвостами. Иногда мимо проходили и человекоподобные собаки — с торсом похожим на человеческий, лицом волка и лапами. Их в аду, как оказалось, тоже было очень много. Один такой пёс, проходя мимо, окинул Деда оценивающим взглядом и злобно рыкнул, словно для того, чтобы просто посеять в нём страх и тревогу.

По сторонам шли заведения: низкие, мрачные здания с вывесками, что либо светились неоном, либо были простыми надписями на стене. Из некоторых доносились крики, стоны и звон разбиваемой посуды. В одном из окон горела зелёная лампа, и кто-то за кулисами дербанил тушу, по всей видимости, свежую.

Дед старался идти прямо, не обращая внимания, пока прямо перед ним не прошла пара.

Они выглядели на удивление обыденно — как люди, с нормальной кожей и стройными телами. Только вот глаза у них были абсолютно белыми, без зрачков, а рты, когда они говорили, раскрывались до ушей, полные острых, как бритва, зубов.

— Ой, дорогая, смотри, не споткнись о поребрик, — заботливо сказал один.

Вторая, его спутница, усмехнулась:

— Хорошо, дорогой. У нас же сегодня как всегда романтический ужин, да?

— Конечно, как всегда закажем младенцев, — улыбнулся он. — Их мясо самое нежное.

Они прошли мимо, смеясь, будто обсуждали погоду.

Дед остановился как вкопанный. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы осознать услышанное. Но ни один из прохожих даже не вздрогнул — видимо, в этом городе такие разговоры были нормой. Всё вокруг подсказывало ему: это место совсем не похоже на прежний его мир. Ни законы, ни мораль, ни само понятие добра — здесь всё было искажено и перевёрнуто.

Но он всё же продолжал идти, петляя по узким и грязным улицам Эшфола. Он шёл, обходя очередную драку, где один демон с окровавленными рогами вгрызался в шею другому, а прохожие равнодушно проходили мимо, словно это был просто фон. В аду так и было — постоянный шум, крики, стоны, грохот, и никто не обращал на это внимания, как где-то в другом мире не обращали бы внимания на лай собак или гудки машин.

Вскоре его взгляд зацепился за довольно большое здание. Это удивило — в Эшфоле почти все магазины, бары и бордели располагались на первых этажах жилых домов, будто случайно втиснутые между подъездами. Но этот магазин стоял особняком. Он даже выглядел прилично: чёрные каменные стены без трещин, чистые стеклянные двери. Над входом висела вывеска с ровной, аккуратной надписью: «Лучшее качество!»

Дед подошёл, и двери сами с лёгким шипением распахнулись перед ним.

Он зашёл внутрь и на мгновение замер: магазин был поразительно похож на те, в которых он бывал при жизни. Просторный зал, длинные стеллажи, аккуратно разложенные товары, корзины и тележки. Всё выглядело почти… нормально. Почти. Если не считать того, что вместо обычных покупателей здесь бродили демоны и грешники, многие из которых выглядели так, будто бы их только что вытащили из костра — кто-то был обуглен, кто-то без кожи, кто-то с хвостами и когтистыми лапами.

Дед взял одну из корзинок и медленно пошёл вдоль полок, рассматривая товары.

На первых стеллажах стояли вполне привычные вещи: яблоки, бананы, хлеб, сыр. Но рядом с ними — банки с консервированными глазами, пакеты с сушёными насекомыми размером с ладонь, жареные хвосты непонятных животных, коробки с маринованными пальцами, стеклянные банки с чем-то плавающим, больше всего напоминающим обглоданные уши.

Он прошёл мимо этого, не задерживаясь, и подошёл к отделу с выпечкой.

Здесь стояли аккуратные булочки, пирожки, пончики. На первый взгляд — всё было в порядке. Только вот рядом с обычной выпечкой соседствовали торты с зелёной глазурью и надписями вроде: «Три кусочка подряд — и ты увидишь музыку». В уголке аккуратно лежали круассаны с ярко-синей начинкой, на ценнике которых красовалась надпись: «Для особых вечеров. Побочные эффекты: возможно, навсегда останетесь слепым».

Дед остановился и задумался. Хотелось чего-то простого, как раньше, как в нормальной жизни. Просто пирожок. Просто булочку. Без всяких сюрпризов.

Он наклонился, взял обычный, на вид, пирожок с вишней и повернул его в руках, ища подвох. Никаких странных надписей, никаких предупреждений.

— Правильный выбор, — раздался рядом спокойный голос.

Дед обернулся. Перед ним стоял высокий худой демон в чёрном фартуке с надписью: «Я люблю Маммона». У него было немного обожжённое лицо и длинные тонкие пальцы, но голос звучал по-человечески тепло.

— Это — одна из немногих вещей здесь, которые действительно для вас нормальные, — демон кивнул на пирожок. — Вельзевул выпускает их специально для тех, кто недавно. Чтобы вы не шарахались от еды. Он усмехнулся и добавил: — А если захочешь экзотики — рекомендую пирожки с фиолетовой начинкой. Они дают хорошие глюки. Только аккуратно — с третьего укуса можешь подумать, что ты опять живёшь на Земле. Не все из этого возвращаются.

Дед коротко кивнул, поблагодарил и пошёл дальше, взяв ещё пару булочек и бутылку лимонада. На этикетке ярко-жёлтыми буквами было написано: «Лимонад Вельзевул — гарантия качества. Выжили почти все».

Он быстро расплатился на кассе, где за прилавком сидел лысый черт с калькулятором и оттопыренными ушами, и вышел обратно на улицу Эшфола, неся в пакете пусть и странную, но хоть на вид безопасную еду. Дед шёл обратно по тому же пути, которым пришёл, но где-то свернул не туда. Улицы Эшфола часто путались, и те, кто жил здесь давно, уже давно перестали этому удивляться. Дед, хоть и не был старожилом Ада, не особо паниковал — ну, заблудился, ну и что. Всё равно времени у него было полно, Патриция вернётся с работы нескоро, а тут, глядишь, и что-нибудь интересное увидит.

Он шагал, неторопливо оглядывая вывески и прохожих. В какой-то момент его взгляд зацепился за магазин техники. В нём, прямо за большим стеклянным фасадом, на полках в ряд стояли десятки включённых телевизоров, и на всех шла одна и та же передача. Любопытство пересилило, и Дед подошёл поближе.

На экране шла реклама.

Молодой парень в очках, весь в шрамах, ехал на потрёпанной машине по одной из центральных улиц Ада. Он улыбался, наслаждаясь поездкой, пока внезапно не заметил рекламный щит, на котором в вызывающей позе лежала полуголая демонесса с рогами и хищной улыбкой. Парень завис взглядом на щите, рот его приоткрылся, а в следующую секунду машина с грохотом влетела в столб. Экран померк. Появилась надпись: «Не позволяй соблазну сбить тебя с пути!»

Следом бодрый диктор заговорил: — Устали отвлекаться на пошлых чертей? Мы можем представить вам наши специальные очки "Целомудрие"! На экране парень надевает очки, и теперь демонесса на щите уже полностью одета в строгий костюм. Парень спокойно едет дальше, в безопасности. Но через несколько секунд он лукаво приподнимает очки, чтобы снова взглянуть на суккуба без "фильтра", и тут же врезается в другой столб. Экран снова гаснет. Голос диктора весело добавляет: — Очки помогут вам, но только если вы ими пользуетесь!

Внизу экрана вспыхнул фирменный логотип: «Очки "Целомудрие" — производство Маммона. Гарантия качества. Почти без проклятий!»

Дед смотрел на это пару секунд, потом ухмыльнулся и сказал вслух, сам себе: — Хм, занятная рекламка… но мне такое вроде не нужно. Я и без очков в столбы не врезаюсь, да и машины у меня нет...

Он пожал плечами и пошёл дальше по улице, не зная, куда именно она его приведёт, но в Аду, как он уже понял, это и не важно. Главное —это просто идти. Дед брёл по улицам, разглядывая вывески и думая о своём. — Вот ведь, — пробормотал он, — Патриция меня приютила, деньжат дала, на ноги ставит, а я что? Вернусь к ней с пустыми руками? Нехорошо это. Так дела не делаются.

Он почесал подбородок и решил, что непременно должен ей что-то подарить. Вопрос лишь в том, что? Он совершенно не знал, что ей может понравиться. Патриция казалась ему сложной женщиной, не из тех, кому дарят банальные букеты или дешёвые безделушки. Он начал озираться по сторонам, решив найти какой-нибудь универсальный подарок, с которым точно не прогадает. Шагая по пыльной улице среди разношёрстной толпы, он заметил впереди величественное здание, которое сразу бросалось в глаза своей чистотой. Оно было ослепительно белым, с высокими колоннами и остроконечными шпилями. Дед подумал, что это, должно быть, храм или какой-нибудь элитный магазин, в котором продают по-настоящему хорошие вещи. Может, именно здесь он найдёт что-то подходящее?

Он подошёл ближе и только тогда увидел вывеску: «Банк Маммона» — огромные золотые буквы сияли на фасаде.

— Чёрт… — выдохнул Дед. — Банки мне сейчас ни к чему.

Он развернулся и пошёл дальше. По пути он миновал несколько борделей. Через распахнутые двери доносились весёлые крики, музыка и запах дешёвого алкоголя, но заходить туда Дед даже не подумал. Он чувствовал, что покупка из такого места — не самый удачный подарок для той, кто его вытащила с самого дна.

Шагая дальше, он заметил бар. Здание выглядело не самым респектабельным, но не развалившимся — простое, с неоновой вывеской и изображением бокала, из которого вырывалось пламя. — Может, Патриция не прочь выпить? — подумал Дед. — Да и алкоголь — вещь универсальная, его и подарить не стыдно, и если не нужен, то можно его передарить кому-то. Удобно весьма.

Он кивнул сам себе, решив, что это хороший план, и направился в бар. Дед вошёл в него и сразу же окунулся в это душное, но по-своему живое место. Здесь гремела музыка, где-то играли в кости, кто-то ругался, кто-то обнимался. Все пили: и грешники, и черти. Воздух был пропитан перегаром, дымом и лёгким привкусом серы. Грешники выглядели по-разному — кто с обугленной кожей, кто с проколами в щеках, кто с нечеловечески длинными руками. Бесы же были, как всегда, похожи друг на друга: хвостатые, рогатые и нередко с ухмылками до ушей.

Дед медленно подошёл к барной стойке, за которой работал грешник. Это было видно сразу: рогов и хвоста у него не было, да и в лицах грешники в аду не повторялись, в отличие от местных чертей.

— Здорово, — кивнул Дед.

— Чего будешь? — спросил бармен, вытирая стакан грязной тряпкой.

— Мне бы бутылку… — задумался Дед. — Знаешь, чтобы красивая, но чтоб не сильно дорогая.

Бармен ухмыльнулся, кивнул и, бросив: — Сейчас гляну, — ушёл куда-то в подсобку.

Дед остался ждать, опершись локтями о стойку. Он уже начал думать, какой напиток будет уместным, когда вдруг рядом с ним примостился худощавый грешник с нездоровым серо-фиолетовым оттенком кожи. В Аду красный цвет был нормой, а вот такой — уже вызывал вопросы. Лицо его дёргалось, глаза бегали.

Грешник что-то быстро заговорил, тараторил, почти не дыша, — Дед сразу понял, что он чего-то выпрашивает. Он знал такие типы ещё с жизни: точно сигареты или зажигалку просит.

— Не курю, — спокойно бросил Дед, даже не глядя на него.

Тот на секунду замер, будто удивился. — Да какое курить, ты чё, есть чё кольнуться? — зашипел он, почесав шею.

Дед отрицательно покачал головой: — Нет у меня ничего, иди дальше.

— Бля, ну ладно, брат, — отмахнулся тот и, быстро вскочив, пошёл приставать к другим.

Дед провёл его взглядом, тяжело вздохнул и продолжил ждать. Из подсобки, наконец, вышел бармен, держа в руках три бутылки. Он аккуратно выставил их на стойку перед Дедом. Каждая из бутылок выглядела по-своему примечательно: одна — из матового стекла с черепами, вторая — золотистая, с пузырьками, будто шампанское вечно внутри кипело, а третья — зелёная, с этикеткой, на которой красовался улыбающийся огурец, пронзённый кактусом.

— Смотри, вот тут у нас водка, чистая, крепкая, душит с первого глотка, — начал бармен, поочерёдно показывая бутылки. — Это шампанское, говорят, после него по стенам ходят. Ну и огуречная текила — для ценителей, вкус свежий, закусывать не надо.

Дед, не особо думая, ткнул пальцем в зелёную. — Давай текилу. Старая добрая классика, я с такого начинал.

Он выложил на стойку все оставшиеся деньги, не торгуясь. В голове промелькнула мысль, что, может, стоило потратить поменьше, но потом он махнул на это рукой. Чего жалеть — он в Аду.

Дед уже собрался уходить, но, посмотрев на бутылку, не удержался. Ну как не попробовать? Совсем капельку. Он попросил у бармена рюмку, с некоторым усилием открыл бутылку — пробка заела — и плеснул себе немного. За один глоток осушил рюмку и довольно кивнул.

Когда он уже повернулся, чтобы идти, бармен вдруг налил пива и протянул: — За счёт заведения. Новый в городе, вижу. У нас так принято.

Дед благодарно взял стакан. Отказываться — плохая примета. Он неторопливо пил, осматривая зал, и вдруг его внимание привлёк разговор, доносившийся со столика позади него. Два грешника, судя по голосам, бурно что-то обсуждали. Дед не хотел подслушивать, но фразы, которые вырывались из общего шума, сами лезли в уши. — Слыхал? Биатрис скоро сюда приедет, на кольцо Гордыни, — с воодушевлением сказал один.

— Да ты гонишь, — удивился второй.

— Говорю тебе, она уже по всем кольцам прокатилась. И теперь к нам, прикинь? Биатрис, лучший суккуб вообще, ты бы видел её сиськи, брат, это что-то невообразимое.

— Да врёшь ты, небось. Такие как она, здесь обычно не шастают.

— Вот и увидишь. Тут все только о ней и треплются. Говорят, даже, что даже грешники смогут на нее посмотреть!

Дед усмехнулся, расплатился и вышел из бара. Весь этот разговор о суккубах его мало заинтересовал — не до этого ему было. Другое крутилось в голове. Как вообще черти путешествуют между этими кольцами? Это что, магия? Или какие-то порталы? Надо будет спросить у Патриции, наверняка она знает.

Он брёл по улицам, двигаясь в сторону своей новой квартиры, уже узнавая знакомые места, когда взгляд его вдруг зацепился за фигуру, сидящую на лавке. Человек, казалось, был погружён в писанину, что-то старательно выводил в тетради.

Когда Дед подошёл ближе, он замедлил шаг. Это был Альберт. Да-да, тот самый Альберт — поехавший диктатор, с которым ему однажды довелось столкнуться. Теперь он выглядел моложе: его кожа стала красной, но причёска, характерные усы и безумный блеск в глазах остались прежними. Он сидел, полностью сосредоточенный на своём писательском труде, что-то быстро царапал ручкой на бумаге, похоже, даже не заметив, как Дед прошёл мимо.

«Вот так бывает, — подумал Дед, — я и он, оба в аду. Жаль, конечно. Но, видимо, мы оба это заслужили».

Он глубоко вздохнул, пожал плечами и вошёл в подъезд. Дед подошёл к двери квартиры, устало опустился на пол и, недолго думая, принялся есть всё, что купил в магазине. Он неспешно ел, наслаждаясь простым, но горячим чувством сытости. Закончив трапезу, он остался сидеть, прислонившись к стене, лениво разглядывая потолок напротив. Прошло около получаса, прежде чем в подъезде послышались шаги — возвращалась Патриция. Она вошла, открыла дверь, и Дед сразу увидел — она была вымотана и явно чем-то раздражена. Молча, не дожидаясь вопросов, она зашла внутрь, а Дед поднялся и последовал за ней.

— На вот, это тебе, — сказал он и протянул ей бутылку огуречной текилы, аккуратно вынутую из пакета.

Патриция сначала удивилась, будто не знала, как на это реагировать, но потом, глядя на то, как Дед с искренним теплом и лёгкой неуклюжестью преподносит ей подарок, всё же улыбнулась.

— Спасибо, это... приятно, — сказала она, убирая бутылку на полку.

Дед, чуть потянувшись, спросил:

— Чего ты такая злая-то? Случилось что?

— Я не злая, я в бешенстве, — отрезала Патриция, устало скидывая сумочку на диван. — На нас навалили тонны лишней бумажной волокиты. Из-за Биатрис, этой чертовой певички. Она приезжает на кольцо Гордыни, и теперь мы, помимо своей работы, должны считать её доходы, расходы, стоимость всех билетов и ещё кучу всякого дерьма.

— Это прям обязательно? — с сочувствием поинтересовался Дед.

— Обязательно, — сухо ответила она. — В Аду бюрократия сущий ад.

— А выходные у тебя вообще бывают? — попытался приободрить он.

— Бывают, но не на этой неделе, — бросила Патриция, уже разуваясь.

Дед хотел было ещё что-то сказать, но Патриция не дала ему продолжить — она, не теряя времени, рухнула на кровать и почти моментально уснула.

Дед посмотрел на неё, тихо вздохнул, сел в кресло и, немного посидев в тишине, вскоре последовал её примеру.

Глава 4. В поисках.

Глава 4. В поисках.

Попердели и Аверин уверенно шли по широкой дороге Рая, рассекая поток праведников, идущих в противоположную сторону. Толпа текла мимо них — мужчины, женщины, дети, старики — все с сияющими лицами, одетые в светлые одежды. Они приветливо кивали, но не задерживались, спешили по своим небесным делам. Попердели, поглядывая по сторонам, спросил:

— Ты точно уверен, что он мог попасть сюда?

— Уверен, — твердо ответил Аверин. — Я чувствую, что он мог пройти. Просто нужно проверить.

Дорога, окаймленная цветущими деревьями и золотыми фонарями, вела их к величественным Золотым Вратам Рая. Ворота были колоссальны — высотой с многоэтажный дом, распахнуты настежь, будто приглашая войти. Их створки были украшены замысловатыми орнаментами и сценами из священных текстов: здесь были изображены ангелы, битвы, и даже вроде бы сам Бог на троне.

Однако Аверин повел Попердели чуть левее, к небольшому скромному зданию, встроенному в белоснежную стену, окружающую Врата. На табличке висела надпись: "Регистрация душ. Апостол Петр."

Внутри, за деревянным столом, сидел он — Петр. Ветеран небесной службы, апостол, старец с густой, белой, как облака, бородой. Его лицо было морщинистым, но доброе, с внимательным, пронизывающим взглядом. На нем была простая белая туника, перевязанная золотым поясом, на шее висел связка ключей — те самые ключи от Царства Небесного, врученные ему самим Христом. На столе перед ним громоздились старинные книги, в которых были записаны имена всех праведников, когда-либо вошедших в Рай.

— О, Аверин, Попердели! Редко вы заглядываете сюда, — с улыбкой сказал Петр, поднимая взгляд от книг. — Что привело вас ко мне в обитель?

— Петр, мне нужно проверить... — Аверин немного помолчал. — Попал ли сюда один человек. Дед. Мы похоронили его совсем недавно. Хочу убедиться, что он точно здесь.

— Конечно, конечно, — Петр взял один из больших томов и ловко перелистывал страницы, его пальцы, несмотря на возраст, двигались с завидной скоростью. Через несколько мгновений он откинулся на спинку стула и покачал головой.

— Нет у нас такого. Уверен.

Аверин подошел сам, выхватил книгу и начал внимательно водить пальцем по спискам. Он перелистал несколько страниц, даже сверился с дополнительным реестром, но тщетно.

— Его... здесь нет, — расстроенно проговорил он, захлопывая книгу. — Как так? Он... он был таким хорошим.

Попердели молча положил ему руку на плечо.

— Если его нет в Раю, — тихо сказал он, — значит, он там, в аду...

В груди у Аверина что-то оборвалось. Глаза опустились в пол, и только слабое шевеление крыльев выдавало, как сильно он сдерживает эмоции.

А тем временем, в другой части Рая, далеко от Золотых Врат, Адам и Гавриила шли по залитым светом улицам.

— Я тебе говорю, зачем нам твой план ёбаный? Чё, мы и так их не разъебём? Уже дождаться не могу! — с нетерпением проговорил Адам, размахивая руками, как будто ему нужно было скинуть лишнюю энергию.

— Нет, генерал, нам точно нужен план, — сурово ответила Гавриила, не оборачиваясь. — Мы прямо сейчас идём, чтобы его составить. Это не обсуждается.

Адам театрально закатил глаза, шумно выдохнул, изображая глубокое раздражение, но ничего не сказал. Молча, с явным недовольством, он продолжал идти за ней, то и дело зачем-то наступая на каждый третий камень на дороге.

Они двигались сквозь плотный поток праведников, когда навстречу им вышел тот, кого в Раю не просто считали братом Адама — он и был его родным братом по крови. Иисус Христос.

Он был прекрасен. Его лицо — спокойное, благородное, полное внутренней силы и светлой печали. На его голове был венок из десятка райских цветов, который ему подарили добрые прохожие. Вопреки расхожему мнению, его волосы были золотистыми, мягко переливающимися в лучах рая, словно сами были сотканы из чистого света. Его белая одежда свободно струилась, как облако, а в глазах светилась доброта, глубокая, неиссякаемая, как бесконечное море.

— Мир тебе, Гавриила. Мир и тебе, брат, — приветливо, с искренней теплотой сказал Иисус, делая лёгкий жест благословения.

— Приветствую тебя, — с уважением кивнула Гавриила.

Адам же не остановился, не взглянул на него, не удостоил ни словом, ни жестом. Прошёл мимо, будто не заметил. Его лицо было каменным, полным упрямства и скрытой злобы.

Иисус спокойно смотрел ему вслед, словно привык к такому обращению. Он даже слегка улыбнулся, с той же печальной добротой, которую Адам никогда не хотел принимать.

— Он тебе улыбается, а ты как всегда... — негромко заметила Гавриила, но не стала развивать тему.

Они шли дальше в молчании, пока, наконец, не добрались до дома — высокого белого здания, увитого зеленью и золотыми лентами. Они вошли в дом. Не теряя времени, Гавриила сразу направилась в комнату Адама. Она открыла старый, слегка перекошенный шкафчик и вытащила оттуда свёрнутую карту одного из кругов Ада. Быстро развернув её на столе, она принялась что-то сосредоточенно чертить и помечать. Кончиком карандаша водила по схематичным дорогам, вносила исправления и прищуривалась, словно собирала из хаоса целую военную операцию.

Адам стоял рядом, лениво опершись о стену, с полминуты наблюдал за её действиями, но вскоре явственно заскучал. Он молча развернулся и, особо не привлекая к себе внимания, куда-то вышел.

Гавриила увлеклась, даже не заметив, что осталась одна. — Так, генерал… — пробормотала она, проводя очередную линию, — вот, если мы пойдём через эту зону, то… Она подняла голову, чтобы продолжить, но комната оказалась пуста. — Адам? Ты куда свалил? — крикнула она, оглядываясь по сторонам.

Спустя минуту Адам вернулся, совершенно довольный, держа в руках два стакана. Один он протянул Гаврииле, второй оставил себе. С небрежной грацией он уселся в кресло и с ленивым удовольствием посасывал коктейль через длинную, закрученную трубочку.

— Спасибо, Адам… — устало, но искренне поблагодарила она, беря у него стакан.

— Так, генерал, — продолжила Гавриила, в голосе снова зазвучала деловая строгость, — я составила план. Смотри, вот здесь мы начнём движение, здесь поставим отряд прикрытия, а вот здесь — устроим отвлекающий манёвр.

Она с воодушевлением рассказывала, чертила новые маршруты, отмечала важные точки, объясняла детали. Но Адам, растянувшись в кресле, с полуприкрытыми глазами, пропускал всё мимо ушей, лишь изредка, автоматически, кивал, делая вид, что внимательно слушает. Он был занят исключительно коктейлем и собственными мыслями, в которых, вероятно, уже прокручивались сцены будущего весёлого побоища.

Попердели и Аверин стояли теперь уже где-то на Земле. Перед ними возвышался красивый и внушительный дом в стиле хай-тек — огромный, с белыми гладкими стенами, панорамными окнами и острыми геометрическими линиями. Несмотря на недавнюю грусть, лицо Аверина сейчас светилось воодушевлением.

— Вот. Сейчас я познакомлю тебя с моей мамой! — с лёгким волнением сказал он.

— Да, очень круто, я рад, что ты наконец отвлёкся от мыслей о деде, — поддержал его Попердели, стараясь приободрить.

Они подошли к высоким стеклянным дверям. Аверин нажал на аккуратную кнопку звонка и стал ждать. Двери бесшумно открылись сами, и они вошли внутрь.

Дом был не менее впечатляющим и изнутри: просторный холл, белый пол, прозрачные перегородки, мягкий рассеянный свет заполнял всё пространство. Аверин уверенно повёл Попердели по дому, пока они не оказались в большом зале.

В кресле у окна сидел человек. Аверин, поглощённый своими мыслями, даже не обратил на него внимания, а вот Попердели узнал его сразу. Это был один из мировых правителей, с которым Попердели пересекался ещё при жизни. Их взгляды встретились. Правитель мгновенно напрягся, быстро встал и поспешил к выходу, не желая, чтобы их разговор вообще когда-либо состоялся.

— Эй, Аверин, а кто вообще твоя мать? — спросил Попердели, продолжая идти за ним.

Он не дождался ответа — из соседней комнаты как раз вышла она сама.

Высокая, красивая женщина с чёткими выразительными чертами лица. Её длинные рыжие волосы ниспадали на плечи, на голове — широкая стильная панама, подчёркивающая её утончённый вкус. Она была одета в дорогую, элегантную одежду, но выглядела при этом совершенно свободной и лёгкой.

— Здравствуй, сынуля! И… а ты кто? Это ты тот самый, который заказывал костюм, или… — начала она, прищурившись, рассматривая Попердели.

Но он не дал ей договорить, улыбнулся и, сделав шаг вперёд, протянул ей руку: — Я Попердели. Сын Бога, авантюрист и, следовательно, дядя Аверина. Рад знакомству.

Женщина на мгновение замерла, а потом, слегка удивлённо улыбнувшись, пожала ему руку, внимательно глядя ему в глаза. Она мягко улыбнулась, изящно склонив голову: — Здравствуй. Я Лилит. Первая женщина, а ныне — модный дизайнер одежды.

Попердели кивал, внимательно слушая её, и в этот момент в его голове отчётливо прозвучало: «Первая женщина? Значит, это и правда та самая Лилит...» Она жестом пригласила их за стол, где уже был накрыт чай.

— Очень рада познакомиться с вами лично, — продолжила она, наливая каждому по чашке горячего чая. — За всю мою долгую жизнь я ни разу не пересекалась с вами. По рассказам Аверина вы довольно хороший человек… — она ненадолго замялась, а затем, с холодной, даже злой тенью в голосе, добавила: — Намного лучше, чем этот… Адам.

Когда она произнесла это имя, её губы чуть дрогнули в презрительной гримасе. Попердели уловил в её голосе застарелую обиду, а, быть может, и нечто большее.

Они сидели за широким белым столом, окружённые тёплым, уютным интерьером, и долго беседовали обо всём: о жизни на Земле, о моде, о новых планах, о путешествиях. Попердели почувствовал, что атмосфера в доме на удивление спокойная и приятная — Аверин с радостью общался с матерью, смеялся, рассказывал ей о своих приключениях, и, кажется, впервые за последнее время действительно отвлёкся от своих мрачных мыслей о Деде.

Попердели смотрел на них и чувствовал лёгкое тепло в сердце. Он был рад, что Аверин, пусть и ненадолго, но смог забыться и почувствовать себя счастливым.

Однако внутри у него всё ещё свербела одна мысль. Он и сам скучал по Деду. Его отсутствие тяготило. Попердели отхлебнул ещё немного чая, смотрел в окно и задумался: А возможно ли вообще привести Деда в Рай? Возможно ли это вопреки всем небесным законам? Ведь если Бог уже однажды менял правила ради любимчиков… то может, и сейчас можно? А сделает ли он это для него? Очень вряд ли…

Глава 5. Концерт.

Глава 5. Концерт.

Дед сидел на крыльце возле дома Биатрис, устало опершись локтями на колени. Он лениво разглядывал прохожих, которых в этом районе Эшфола было особенно много. По пыльной дороге проносились скрипучие машины, над которыми клубился красноватый смог. Грешники толпились возле уличных торговцев, черти переговаривались, кто-то ругался, а кто-то смеялся. В воздухе висел привычный запах дешёвых сигар, жареного мяса и мокрого асфальта, перемешанного с чем-то неопределённо-гнилым.

Внезапно кто-то мягко коснулся его плеча.

Дед вздрогнул, рефлекторно схватившись за спину, будто проверяя, на месте ли топор, которого уже давно не было. Резко обернувшись, он увидел Патрицию.

— Ты же вроде на работе, — удивлённо пробормотал он, прищурившись.

Патриция молча рылась в сумке, будто не услышала вопроса. Через пару секунд она достала два билета и, словно с неохотой, протянула их Деду.

— Эти гандоны, — начала она, не скрывая раздражения, — вместо доплаты за сверхурочные вручили мне два билета. На концерт этой шлюхи.

Она презрительно дёрнула плечом, убирая сумку за спину.

— Но, знаешь… я не стала особо расстраиваться, — продолжила она, уже с более спокойной интонацией. — Если честно, я бы хотела побывать на её концерте. Говорят, она довольно крутая. Да и мне нужно хоть иногда отрываться в единственный свой выходной. Ты пойдёшь со мной?

Дед на секунду задумался, затем кивнул, слегка улыбнувшись.

— Почему бы и нет? Мне было бы интересно побывать на концерте. Я уже давно сам не выступал, — он на секунду замолчал, вспоминая, и добавил: — Я ещё в казино одно время играл. У них там был аквариум с акулами. Прямо за сценой. Я их одному своему другу даже показал, он был так поражен, да и я тоже поражался их величием, морские монстры настоящие.

— В казино? — удивлённо переспросила Патриция, в её глазах мелькнул живой интерес. — У нас в аду казино тоже есть, но самые крутые — на кругу Жадности. Вот бы туда попасть, — с лёгкой завистью сказала она, закусив губу. — Но это дорого, пипец как дорого. А ещё всякие ебланы на работе мне платят сущие копейки. Говорят: "Вот тебе бонус", — а дают какие-то сранные билеты.

Дед громко рассмеялся.

— Знаешь, иногда даже такие подарки могут привести к чему-то интересному. Может, этот концерт будет лучше, чем ты думаешь.

Патриция вздохнула, убирая билеты в карман кожаной куртки.

— Посмотрим. Ладно, давай двинем. Пока эти билеты не превратились в ещё один обман.

Они встали и неспешно прошли пару сотен метров по узким улицам Эшфола, забитым машинами и кричащими торговцами, и добрались до потрёпанной автобусной остановки. Над остановкой висела ржавая табличка с выцветшими надписями и забавным каракулями чертей, оставленных, по-видимому, ещё много лет назад.

Дед встал рядом с навесом и лениво разглядывал прохожих, в то время как Патриция, не обращая на него внимания, уткнулась в телефон. Пальцы быстро скользили по экрану, иногда она усмехалась или раздражённо хмурилась, просматривая адские соцсети.

Внезапно в толпе он заметил нечто странное: уродливое существо, похожее на рыбу, или, возможно, на амфибию. У него были выпученные глаза, гладкая мокрая кожа, плавниковидные отростки на руках и жабры на шее. Дед вгляделся пристальнее, вспомнив, что уже видел подобное создание где-то раньше. Образ всплыл в памяти — мимолётная встреча, где-то на побережье родной СНР.

Он тихонько ткнул Патрицию в плечо, наклонился к её уху и шепнул:

— Эй, что это за демон? Вон тот, чешуйчатый.

Не отрываясь от телефона, Патриция лениво ответила, почти зевая:

— Это Главк. Морской демон. Они с Круга Зависти. Их тут не так много как остальных чертей, большинство из них противные ублюдки не уважающие других демонов.

Дед кивнул, принимая информацию. Впрочем, это существо не проявляло никакого интереса к окружающим и просто стояло, уставившись в грязную витрину ларька, как будто раздумывало, покупать ли ему тухлую шаурму.

Через несколько минут автобус подъехал. Почти все его стёкла были выбиты, некоторые заклеены грязным скотчем, кузов весь покрыт различными граффити, передняя дверь с характерным скрипом открылась, будто автобус в последний раз собирался выполнять свою работу.

Они зашли внутрь. Воняло смесью перегретого металла, старого бензина и дешёвого парфюма. Почти все сиденья были либо порваны, либо грязные, в салоне тряслась плохо прикрученная лампочка, моргавшая в такт рывкам автобуса. Демон-водитель лениво пробил билеты, не удостоив их даже взглядом.

Патриция, не дожидаясь Деда, сунула водителю купюры.

— За двоих, — бросила она через плечо.

В автобусе оставалось всего одно свободное место, возле окна, прямо над ржавым колесом. Дед жестом указал Патриции:

— Садись, я постою.

— Да ты чё, тебе ж ноги нужны ещё на концерте отплясывать! — усмехнулась она.

— Я уже давно ими не дорожу, — ухмыльнулся он в ответ, облокачиваясь на поручень.

Автобус дёрнулся, тяжело выехав с остановки, и медленно потащился по дороге, ведущей в центр шумного района. Автобус скрипел, мотаясь по разбитым дорогам, то резко тормозя, то набирая скорость, пока уродливые, серые домики, привычные Деду и Патриции, не начали сменяться более ухоженными улицами и высокими зданиями. Они выехали за пределы их привычного района, где каждая лавка знакома, и каждый демон — почти как сосед.

По мере приближения к центру пейзаж становился всё более впечатляющим. Небоскрёбы Эшфола, утыканные неоновыми вывесками, тянулись ввысь, их верхушки терялись в красноватом тумане, в котором плыл этот город. Где-то внизу гудели машины, витали запахи уличной еды, пряной и ядовитой, на балконах курили демоны, сплёвывая окурки на оживлённые перекрёстки и на голову внизу проходящим людям.

Автобус подъехал к огромному круглому зданию со стеклянной крышей, в которой отражались неоновые огни ближайших высоток. Музыка доносилась оттуда даже сквозь закрытые двери, её гулкие басы ощущались кожей.

Они вышли из автобуса и подошли к длинной очереди, извивавшейся, как змея, вдоль фасада. Толпа была пёстрой: демоны всех форм, размеров и мастей, черти с рогами, склизкие твари, даже пара каких-от грешников, оказавшихся в аду по злой иронии судьбы. Кто-то громко спорил, кто-то снимал себя на телефон, кто-то в открытую нюхал порошки.

Дед, отряхнув плащ, облокотился на ограждение и спросил:

— Слушай, ты часто бываешь на концертах? Или так, по случаю?

Патриция задумчиво повертела в руках билет, потом пожала плечами.

— Да не особо. Была всего на одном. Но, знаешь, помню его до сих пор, как вчера. Это был концерт Сатаны. Он, при всём своём… ну, короче, он ужасный правитель, реально. Родной круг Гнева он вообще довёл до состояния полной разрухи. Всё там рухнуло, всё погрязло в агрессии, там теперь только пыль и удары, постоянные драки. Но, блин, играет он круто. Такой жёсткий металл, от которого мурашки.

Дед поднял бровь, и на лице у него появилось искреннее удивление.

— Сатана? Музыкант? Да ещё и метал, как я? Вот бы мне на его концерт попасть, интересно послушать, как он рубит.

— Да я думаю, ещё подвернётся шанс, — Патриция усмехнулась. — Он любит раз в пару лет устраивать громкие туры по кругам. Ты не пропустишь.

Они продолжили беседу, не заметив, как очередь постепенно подвинулась, и вот, охранники уже махнули им, приглашая пройти внутрь. Они подошли к контролю, готовые окунуться в шумный и неоновый ад. Внутри концертного зала, и их сразу накрыл мощный гул голосов, запах дешёвого алкоголя, табака и горелой резины. Перед ними раскинулась большая сцена, залитая мягким красным светом, а вокруг неё толпились демоны, черти, суккубы, собакоподобные ребята и прочие обитатели Ада, они шумно переговариваясь, смеясь и иногда затевая драки прямо на месте. Сбоку от сцены располагался небольшой бар, где на стойке уже лежали горы использованных стаканов и переливались разноцветные ядовитые коктейли. Рядом, совершенно открыто, работала точка по продаже наркотиков — никто не пытался это скрывать, в аду такие вещи считались вполне обыденными.

Дед и Патриция пробирались сквозь плотную, душную толпу, то и дело извиняясь или, наоборот, грубо расталкивая чертей локтями, пока не оказались достаточно близко к сцене, чтобы разглядеть всё происходящее. Вокруг было шумно, кто-то кидался пустыми банками, кто-то уже начинал вяло отрываться, не дождавшись даже начала концерта.

Прошло всего пару минут, как свет приглушился, и на сцену вышла Биатрис. Высокая, стройная суккуб, она сразу привлекла внимание. Её длинные ноги были подчёркнуты тонкими, чёрными кружевными чулками, которые притягивали взгляды. Кожа у неё была не классического адского красного цвета, а глубокого фиолетового, с лёгким бархатистым оттенком. За спиной у неё расправились кожаные крылья, не слишком большие, но идеально дополняющие её образ.

Волосы Биатрис были тёмные, с едва заметным фиолетовым отблеском, они небрежно спадали ей на плечи. Её лицо, на первый взгляд, было холодным и уверенным, но в нём что-то чувствовалось — лёгкая усталость, как будто она больше не получала удовольствия от происходящего.

Биатрис подошла к микрофону и, улыбнувшись, произнесла:

— Привет, Эшфол... — её голос эхом отозвался в зале.

Толпа почти не ответила. Несколько вялых выкриков, кто-то лишь поднял руку, кто-то продолжал разговор, не обратив на неё внимания. Биатрис будто на секунду застыла. В её взгляде что-то поменялось — словно усталость и разочарование вмиг пробились сквозь маску сцены. Она медленно расстегнула верхнюю часть своего наряда и, немедля, оголила грудь, обнажив идеально гладкую, тёплого оттенка кожу.

И вот тогда толпа взорвалась. Крики, свист, шум — все вдруг будто проснулись. Биатрис лишь тяжело вздохнула и надела гитару на плечо, готовясь начать выступление, не проронив больше ни одного слова несвязанного с музыкой и песнями.

Они прекрасно провели время на концерте. Дед с лёгкой улыбкой стоял, ритмично качая головой в такт тяжёлым гитарным рифам. Патриция, хотя старалась казаться равнодушной, периодически подхватывала припевы, явно зная слова наизусть. Биатрис, несмотря на свою подавленность в начале, пела и играла на гитаре с настоящей отдачей — её голос уверенно пробивал себе дорогу сквозь шум толпы, а виртуозные гитарные партии будто наполняли зал искренней энергией.

Когда концерт подошёл к концу, Дед с уважением пробормотал: — Она и правда хороша... и поёт, и играет — не хуже, чем я в свои лучшие годы. — Согласна, — с улыбкой ответила Патриция. — Она умеет зажигать, даже если внутри сама почти потухла.

Люди начали потихоньку расходиться, но не все. Некоторые, наоборот, только начали веселиться по-настоящему: пили, дрались, кто-то забрался на сцену и начал орать в микрофон всякий бред. Другие пробовали ломать мебель или срывать декорации, но таких быстро скручивали массивные охранники, набрасываясь на них всей толпой, и без особых церемоний выкидывали из здания, порой даже через окна.

Дед и Патриция направились к входной двери, но перед ней собралась плотная масса демонов — разгорячённых, пьяных, агрессивных. Толпа буквально перекрыла путь к выходу, и пробиться через неё было практически невозможно.

Патриция быстро сориентировалась. Она бросила на Деда быстрый взгляд и еле заметно кивнула в сторону двери для персонала сбоку от сцены. Дед сразу всё понял, кивнул в ответ, и они, стараясь не привлекать внимания, юркнули в служебный проход.

Они шли по узким, неосвещённым коридорам, с облупленными стенами и перегоревшими лампами. Липкий воздух наполнял носы смесью пыли, сырости и дешёвого моющего средства. Поворот за поворотом — и, наконец, они увидели дверь с надписью: «Пожарный выход».

— Вот оно, — выдохнула Патриция.

Они поспешно выскочили на улицу. Сзади здания было темно и грязно: мусорные контейнеры, битые бутылки, старая вывеска бара, довольно большая парковка. И там, в полумраке, опершись спиной о кирпичную стену, стояла Биатрис.

Она с кем-то яростно спорила по телефону, в её голосе слышались гнев и досада, но конкретные слова было сложно разобрать. В другой руке она держала длинную тонкую сигару, из которой лениво поднимался сизый дым.

Биатрис глубоко затянулась, выдохнула в сторону и, раздражённо оборвав разговор, убрала телефон в карман. Она ещё не заметила, что за ней наблюдают. Дед и Патриция, не спеша, стали сокращать дистанцию между собой и Биатрис, двигаясь так, чтобы не спугнуть и не влезть в личное пространство слишком резко. Они подошли почти вплотную, когда Патриция первой нарушила молчание:

— Так, что у вас случилось? Вам чем-то помочь?

Биатрис даже не обернулась. Продолжая смотреть куда-то в сторону, она мгновенно сорвалась:

— Сука, эти дегенераты... они повсюду! — Она зло выдохнула, раздавила сигару о кирпичную стену. — На моих концертах они приходят только, чтобы пялиться на меня, как на кусок мяса. Им плевать на музыку, им плевать на меня. Мой менеджер вообще перепутал время, сказал, что машина приедет, но когда? Чёрт, Люцифер знает когда... я уже тут долго стою, как последняя идиотка, и жду, пока кто-нибудь соизволит вспомнить обо мне.

Дед и Патриция переглянулись, и Патриция с лёгкой ухмылкой предложила:

— Ну, давайте мы вас подкинем. У Деда как раз есть машина.

Дед тут же вскинул бровь, посмотрел на неё с немым удивлением и прошептал:

— Какая, к чёрту, машина?

Патриция прищурилась и легонько пихнула его локтем в бок. Тогда до Деда дошло.

— А, эта... машина, — протянул он и, не теряя времени, быстрым шагом подошёл к ближайшему автомобилю, стоявшему чуть поодаль. Секундой позже раздался звон разбитого стекла, затем серия щелчков, когда Дед, изо всех сил ковыряясь, пытался завести машину без ключа. Сначала ничего не выходило, но через минуту двигатель всё-таки заурчал.

— Ладно, — сказала Биатрис, наконец оборачиваясь и вздыхая. — Всё лучше, чем тухнуть на этой чёртовой парковке.

Она неспешно подошла и села на заднее сиденье, не скрывая усталости и раздражения. Патриция, довольная собой, уселась спереди, захлопнула дверцу и включила громкую музыку из местного радиоканала, играющего адский рок. Дед аккуратно вырулил с парковки, выехал на главную дорогу и, бросив взгляд в зеркало заднего вида, спросил:

— Биатрис, так куда вас отвезти?

Биатрис не отрывала глаз от экрана телефона, пальцы быстро скользили по экрану, а голос прозвучал сухо и с лёгкой раздражённой грубостью:

— Ну, до дома меня ты всё равно не довезёшь. Короче, вези до центра города. Там разберусь сама.

— Как скажешь, — спокойно отозвался Дед и прибавил газу, направляя машину в сторону центральных районов Эшфола.

Патриция, прислонившись к стеклу, с любопытством разглядывала пейзажи за окном. Высоченные неоновые небоскрёбы, тянущиеся в красноватое небо, рекламные голограммы, переливающиеся всеми цветами, и огромные конструкции, пересекающие улицы — всё это создаёт головокружительную картину центра Ада.

— Вот здесь красиво, — задумчиво проговорила Патриция, не отрывая взгляда от панорамы.

— Да, — хмыкнул Дед. — Здесь будто бы другой мир, не то, что наши закоулки.

Они подъехали к одному из свободных парковочных мест. Дед припарковался, выключил двигатель и повернулся к Биатрис:

— Ну, полагаю, что вы можете выходить.

— Ммх, — коротко ответила Биатрис, не глядя на них, всё ещё печатая что-то в телефоне. Она открыла дверцу, вышла из машины и, даже не попрощавшись, двинулась в сторону тротуара.

Дед и Патриция остались сидеть.

— Ну, полагаю, мы сделали доброе дело, — сказала Патриция с лёгкой усмешкой, опуская спинку сиденья.

В этот момент раздался стук в стекло со стороны Патриции. Она вздрогнула, обернулась и увидела, что за окном стоит Биатрис. Она уже убрала телефон и, не скрывая лёгкого недовольства, произнесла:

— Вы идёте или нет?

Патриция и Дед переглянулись. Сначала в их взглядах мелькнуло удивление, потом — немой вопрос, а затем — лёгкая улыбка. Не говоря ни слова, они оба вылезли из машины и пошли следом за Биатрис.

Она шла уверенно, не оборачиваясь, ведя их прямо ко входу в один из огромных небоскрёбов. Втроём они вошли в здание. здесь царила поразительная чистота, до такой степени, что, казалось, воздух здесь стерилен. Стены были отделаны дорогими материалами, мягкие ковры приглушали шаги, а потолки сверкали сложными люстрами, отливавшими тёплым золотым светом. Всё вокруг кричало о богатстве и статусе.

Охрана, стоявшая у входа в лифтовую зону, даже не обратила на них особого внимания — словно Биатрис и её спутников здесь знали и давно считали своими. Это было странно, но и немного приятно: казалось, будто они тоже принадлежат к этому элитному обществу.

Они зашли в лифт, и Биатрис, не задумываясь, нажала на кнопку самого верхнего этажа — 113-й.

Лифт тронулся, и между ними повисла тишина. Стены кабины были зеркальными, и Дед наблюдал, как отражаются их фигуры — он, в своём потрёпанном кожаном прикиде, Патриция с её слегка усталым, но любопытным взглядом, и Биатрис, всё ещё немного отстранённая, глядящая в никуда.

Не выдержав, Дед решил нарушить молчание:

— Биатрис, а почему вы нас вообще позвали с собой?

Она чуть заметно пожала плечами:

— Ну, пожалуй, вы единственные, кто за долгое время проявил ко мне хоть каплю милосердия. Я сразу поняла, что вы не из богатых, не из этой мерзкой тусовки. Может, хоть сейчас вы по-настоящему развлечётесь.

Лифт остановился. С тихим звоном двери открылись, и перед ними предстала огромная открытая площадка, весь этаж, превращённый в роскошное заведение. Половина его была рестораном с огромными панорамными окнами, за которыми расстилалась необъятная панорама Эшфола, а другая половина выступала зоной отдыха, с мягкими диванами, фонтанами, кальянными и даже небольшим подиумом для музыкантов.

Здесь царила атмосфера праздника, но с оттенком изысканной роскоши. Звук лёгкой джазовой музыки доносился из глубины зала, столы ломились от изысканных блюд.

— Пойдёмте, — махнула им Биатрис, — покажу вам, где тут можно пожрать.

Они направились к шведскому столу, пробираясь сквозь группы демонов и других созданий. Среди них были и простые черти, которые, похоже, добились успеха, и некоторые высшие демоны — хотя слово "высшие" здесь казалось даже недостаточным.

Дед и Патриция с интересом разглядывали окружающих. Среди гостей были существа, которых они ещё не встречали: человекоподобные птицы, чьи изысканные костюмы и манеры подчёркивали их высокий статус. Один из них — высокий, стройный демон с головой чёрного журавля — бросил на них долгий, внимательный взгляд, словно что-то в них его заинтересовало. Его глаза, острые и блестящие, словно пронизывали насквозь.

Биатрис довела их до шведского стола, который буквально трещал от обилия еды. Здесь было всё: от изысканных морских деликатесов до самых простых и жирных блюд, идеально подходящих для тех, кто не особо привередлив в еде.

Биатрис, не раздумывая, взяла огромного лобстера, бросила на тарелку какие-то зелёные листья и направилась к свободному круглому столику. Дед, без особых колебаний, зачерпнул себе простую картошку с мясом какого-то неизвестного зверя, хотя по виду это напоминало что-то между крысой и кабаном. Патриция долго выбирала, но в итоге взяла тарелку с каким-то странным, слегка дымящимся супом.

Они уселись втроём. Первой заговорила Патриция, ковыряя ложкой в мутной тарелке:

— И ты такое часто ешь? — Она с лёгким удивлением посмотрела на Биатрис, будто не ожидала, что такая популярная личность сидит с ними и ест довольно обычную еду.

Биатрис оживилась, впервые за вечер в её глазах появился живой огонёк.

— Ага, часто. Вкус — это, знаешь, не про цену, а про удовольствие. Ну, и привычка, наверное. А вы что обычно едите?

Дед отложил вилку и задумчиво почесал затылок.

— Обычно? То, что продают в магазине. Ну, ты понимаешь... из тех, что в дешёвом квартале. Иногда беру что-то на улице, у уличных поваров. Главное, чтобы не травануться.

Биатрис посмотрела на него с лёгким сочувствием, хотя и не стала акцентировать на этом внимания.

— Ну что, — она встала и сказала, — я пойду, спою им. Здесь хотя бы публика не только на моё тело пялится... хотя, — она усмехнулась, — некоторые, наверное, и здесь будут.

Патриция, лениво помешивая суп, произнесла:

— А я пойду потанцую. Не каждый день в такие места попадаешь. Может, хотя бы тут танцпол получше чем этот суп.

Она встала, похлопала Деда по плечу.

— А ты, Дед? С нами?

Дед, не поднимая головы, продолжал методично накладывать себе ещё картошки и мяса.

— Не, я лучше ещё поем. Раз бесплатно дают — надо брать по максимуму.

Патриция фыркнула и ушла вглубь зала, где уже начали собираться танцующие, а Биатрис направилась к сцене, бросив им напоследок короткий взгляд, будто благодарный, но всё ещё чуть отстранённый.

Дед остался за столом, продолжая трапезу, не спеша, наслаждаясь каждым куском — в конце концов, в аду бесплатная еда — это большая редкость.

Дед спокойно доедал своё мясо, изредка поглядывая на Патрицию, которая кружилась на танцполе среди прочих чертей, и на Биатрис, которая уже вышла на сцену и, казалось, действительно наслаждалась своим пением. В этот момент, пожалуй, всё вокруг выглядело довольно мирно, как для ада.

Он настолько засмотрелся в тарелку, что не сразу заметил, как кто-то сел рядом. Рядом с ним оказался тот самый черный журавль, которого он заприметил ещё в начале вечера. Журавль медленно повернул голову, его длинный клюв слегка блестел в мягком свете зала, и, приглаживая одно из своих чёрных перьев, он подтолкнул к Деду небольшой гранёный стакан.

— Не желаете ли чего-нибудь испить? — произнёс он бархатным, но в то же время властным голосом, каким могли бы говорить только маркизы, графы и другие демоны высшего ранга.

Дед нахмурился и с недоверием посмотрел на него.

— Ну… а что вы можете предложить?

Чёрный журавль с лёгкой улыбкой на тонком клюве отодвинул один край своего аккуратного, дорогого пиджака. Изнутри он достал три небольшие, красиво оформленные бутылки, которые переливались в полумраке зала.

— Можете выбрать сами, мой друг, — сказал он, плавно расставляя их на столе.

Дед начал разглядывать эти бутылки: на одной была надпись на непонятном языке, другая — с чем-то дымящимся внутри, но третья сразу бросилась ему в глаза.

— Огуречная текила? — удивился он, вытаращив глаза, словно увидел давно забытого друга.

Журавль слегка кивнул своей изящной головой, его крыло с тонкими черными перьями потянулось к бутылке. Он разлил напиток в два стакана: один себе, второй — Деду.

— Знаете, друг, — продолжил журавль, — меня терзает один вопрос. Он не дает мне покоя с того самого момента, как вы зашли сюда. Вы же — грешник. Что вы делаете здесь, с нами? В этом месте, куда простых не зовут?

Дед ощутил, как по его спине пробежал холодок. На секунду он даже почувствовал легкий укол страха, которого не испытывал уже долгое время.

— Ну… меня, э… привела сюда подруга. Вон она, Биатрис. Она, типа, богатая, своя здесь. Вот и как-то… — Дед почесал шею, стараясь выглядеть спокойно, но голос его слегка дрогнул.

Журавль тихо рассмеялся, но смех его был не злобным, а наоборот — мягким, бархатным, почти дружелюбным, как будто он уже знал, что Дед пытается его обмануть.

— Так вот оно что… — сказал он, убирая бутылки обратно. — Меня зовут Набериус. — Он протянул своё крыло Деду для пожатия. — Рад знакомству, мой друг.

Дед, немного помедлив, пожал его крыло.

— Ну, все зовут меня Дед.

— И долго, мой дорогой Дед, вы собрались отдыхать здесь? — с лёгкой полуулыбкой спросил Набериус, обводя зал медленным взглядом.

Дед, облокотившись на стол, отставил в сторону пустой стакан и ответил, тяжело выдыхая:

— Ну, до тех пор, пока Биатрис не скажет везти её… ну, куда скажет туда и отвезём её.

— Замечательно, — произнёс Набериус, мягко поглаживая своё торчащее перо. — А мой товарищ-грешник не хочет испить ещё немного текилы?

— Ну можно, — кивнул Дед, явно уже расслабившись.

Журавль вновь разлил напиток, и они продолжили пить, перебрасываясь короткими фразами.

Тем временем Биатрис закончила своё выступление и, спустившись со сцены, направилась к Патриции, которая как раз немного передохнула от танцев.

— Эй, ты Патриция, да? — окликнула её Биатрис, на ходу откидывая с лица мокрую от пота прядь волос.

— Да, ага, я, — быстро кивнула Патриция, слегка удивлённая этим обращением.

— Слушай, не могли бы вы со своим другом мне помочь?

— Да, конечно, что у тебя случилось?

— Можете отвезти меня до отеля? — устало вздохнула Биатрис. — Я пока не могу попасть на свой круг. Мой менеджер купил билет не на этот месяц, а на следующий. Вот он мудак…

Патриция понимающе кивнула.

— А, ну да, конечно. Давай сходим к Деду и отвезём тебя.

Они вместе подошли к столику, где сидели Дед и Набериус. Увидев Журавля так близко, обе слегка опешили.

— Э… здравствуйте, — неловко выдавила из себя Патриция, не зная, как правильно себя вести в компании столь необычного демона.

Набериус встал из-за стола и с лёгким изяществом поклонился.

— Приветствую, миледи. — Затем он повернулся к Биатрис: — Здравствуй, Биатрис.

Обе кивнули ему в ответ, немного напряжённо, будто чувствовали, что с этим журавлём нужно держать ухо востро.

— Извините, а мы можем Деда забрать? — спросила Патриция, кивая на слегка обмякшего Деда, который уже начал медленно съезжать со стула, с трудом держась за столешницу.

Набериус посмотрел на него с лёгкой улыбкой, потом вернул взгляд к девушкам.

— Ну, если вы донесёте его… — в голосе Набериуса скользнул тонкий, почти дружелюбный смех: — А не хотели бы вы все отдохнуть и расслабиться у меня дома? Я вижу, ваш водитель… немного пьян.

Биатрис быстро перевела взгляд на Патрицию, пожала плечами и с ленцой произнесла:

— Ну ладно, почему бы и нет.

Патриция недоверчиво нахмурилась, глядя на неё.

— Эээ… извините, а где это вы живёте? — осторожно спросила она, сжимая руку Деда, чтобы тот не рухнул прямо здесь.

Набериус тихонько посмеялся, его смех был лёгким, вкрадчивым, будто заранее знал, что их это немного смутит.

— Недалеко отсюда… ну, это если лететь на вертолёте.

И действительно, не прошло и нескольких минут, как все уже сидели в вертолёте. Дед, уложенный на боковое сиденье, моментально уснул, откинув голову и негромко похрапывая. Биатрис, привычно уткнувшись в свой телефон, листала ленту, не обращая внимания ни на что вокруг. Патриция же сидела с явным напряжением, косыми взглядами поглядывая на Набериуса, который сидел напротив с прямой осанкой и слегка прикрытыми глазами, будто он просто наслаждался полётом.

— Не волнуйтесь, леди, — вдруг произнёс он, открыв глаза и встретив её взгляд. — Я вам не враг. В этом было что-то почти дружелюбное, но Патриция не расслабилась. Она молча отвернулась и уставилась в иллюминатор, за которым проплывали огни Эшфола, постепенно сменяясь тёмными окраинами и редкими огнями пригородных строений.

Через какое-то время они увидели внизу особняк с остроконечной башней, окружённый идеально подстриженными газонами и аккуратными аллеями. Вертолёт мягко приземлился на круглую посадочную площадку, выложенную белым камнем, прямо посреди этого безупречного зелёного ковра.

Всё вокруг выглядело невероятно ухоженным, даже тревожно-идеальным, как будто сюда не допускали ничего, кроме красоты и порядка.

— Прошу, милости прошу в мой дом, — сказал Набериус, вежливо открывая дверцу вертолёта и жестом приглашая их следовать за ним.

Патриция с трудом разбудила Деда, который с явным трудом поднялся, но всё-таки смог пойти, хотя шаг его был нетвёрдым.

— Мы что, реально пойдём в этот замок? — шепнула Патриция Биатрис.

— Да ладно тебе, расслабься. Он вроде нормальный, — спокойно ответила та, не отрываясь от телефона.

— Да уж, нормальный… — пробурчала Патриция, но всё же последовала за остальными к парадному входу особняка.

Глава 6. Священный легион мародёров.

Глава 6. Священный легион мародёров.

Площадь в аду кипела привычной жизнью. Грешники толпились у лотков, ругались, продавали, меняли, дрались. Некоторые черти воровали у торговцев и убегали в тесные переулки. Кто-то вываливал тушки свежезажаренных животных, кто-то разливал вино и яд, кто-то торговал наркотиками прямо с тележки. Над этой хаотичной, вонючей массой, нависали мрачные здания. Их стены были исписаны граффити, окна разбиты, и только далеко ввысь, за плотной красной дымкой, высились величественные, неоновые небоскрёбы круга Гордыни. Они терялись в багровом тумане, но даже отсюда их силуэты вызывали уважение и страх. Казалось, они вонзились в небо, как иглы.

И в этот обычный для Ада день вдруг что-то изменилось. Мир содрогнулся от глухого, небесного гула. Над площадью небо словно треснуло, и в этой трещине, сияя, появился гигантский, идеально круглый портал. Его границы переливались чистым золотом, свет вырывался наружу с такой силой, что даже демоны в страхе прикрывали глаза, а многие — просто падали на колени, не в силах смотреть в эту сторону.

Изнутри донёсся боевой клич, и первым, как гром среди ясного неба, в портал ворвался Адам. Его золотые волосы развевались, его глаза горели садистским азартом. Он летел вниз, словно бросая вызов самому аду, и, увидев сотни перепуганных грешников и чертей на площади, он закричал на всю округу: — Отсосите мне, ублюдки!

Он приземлился с такой силой, что плитка под его ногами треснула. Грешники в панике разбегались, черти метались в разные стороны, но Адам уже заносил руку, готовясь к следующему действию. Он резко махнул рукой вниз — и с небес, как по команде, понеслось гигантское золотое копьё. Оно было огромным, массивным, словно пущенный гарпун, полностью покрытое витиеватыми узорами и таинственными письменами, сияющими мягким золотом. Копьё неслось с неимоверной скоростью, оставляя за собой золотистый след, и могло бы легко прошить Адама насквозь, но он, даже не оборачиваясь, протянул руку назад и поймал его в миллиметре от земли.

Позади него в небе выстроилась целая армия. В бой шли настоящие ангелы — прекрасные, грозные, великолепные. Все они были женщины, вооружённые золотыми мечами, копьями и огнестрельным оружием, украшенным божественными узорами. Их броня сияла, будто только что выкована на небесах. Эти женщины-воительницы летели с нечеловеческой грацией, но в их глазах горел холодный профессионализм.

Во главе этой небесной рати парила Гавриила — прекрасная, сильная, собранная. Она спокойно отдавала команды, и её голос звучал в воздухе, как грозное колокольное эхо. — Вперёд, зачистка! — разнеслось по площади.

Ангелы начали атаку. Они с невероятной скоростью пикировали на грешников и чертей, отрубая головы, пронзая сердца, расстреливая группы демонов очередями из золотых винтовок. Крики, вопли, мольбы не трогали их. Они не пришли судить. Они пришли убивать.

Адам наслаждался происходящим. Он с лёгкостью крушил всё, что попадалось ему под руку, размахивая своим гигантским копьём, пробивая тела, ломая стены. Он хохотал, вызывая демонов на бой, и с наслаждением вонзал своё оружие в их дрожащие от страха и боли тела. Вдруг он заметил, как один из грешников, в панике бросив свой мешок с каким-то хламом, нырнул в один из узких переулков, петляющих между облупленных зданий. Адам не раздумывал. Его тело вспыхнуло, крылья распахнулись, и он одним мощным толчком оторвался от земли, оставив после себя трещины и пыль.

Он быстро настиг беглеца, практически не касаясь земли, и, подлетев сбоку, с сокрушительным ударом ноги швырнул его в груду мусорных баков. Грешник, влетев туда всем телом, громко застонал, а из его головы тут же потекла густая тёмная кровь, капающая на ржавые железные крышки.

— Э-эй, стой, подожди! — прохрипел грешник, приподнимаясь на локтях, задыхаясь и дрожа. — Смилуйся… ты же… ты же Адам, отец всех людей! Родоначальник! А я… я тоже человек! Пусть и павший… пусть и грешник… но я ведь твой… родственник!

Адам ухмыльнулся. В его глазах не было ни капли сочувствия. — Да нет, мне похуй, — бросил он холодно, и, не колеблясь ни секунды, пронзил его копьём насквозь, с лёгкостью, будто бы размазал комара. Кровь брызнула на его сапоги, а тело дернулось в последних судорогах.

Но в тот же миг он почувствовал, как по его ноге прошёл резкий, болезненный удар. Он мгновенно обернулся, сжав копьё и готовясь вонзить его в нового врага. — Чуть по моему отсутствующему ребру не попал, дружище! — с усмешкой выпалил он, но его лицо тут же изменилось, когда он увидел, кто перед ним. Это была суккуб — молодая, дерзкая, с пылающим взглядом, с тяжёлой битой в руках. Её дыхание сбилось, но она стояла уверенно, не дрожа. Грешники и демоны вокруг уже разбегались, оставляя её одну перед Адамом.

В глазах Адама вспыхнуло презрение, будто он только что увидел не врага, а просто грубую шутку. — Баба… меня бить… никогда не будет, — процедил он сквозь зубы, его голос низко звенел яростью и отвращением.

Его копьё внезапно начало трансформироваться. Громко клацая и щёлкая сложным механическим движением, оно перестроилось, вытягиваясь в широкой части и превращаясь в массивный золотой топор с узорами и шипами.

— Никогда, — холодно повторил он и с неестественной скоростью разрубил суккуба пополам. Удар был таким сильным, что её верхняя половина отлетела в стену, оставляя кровавый след, а нижняя рухнула на землю.

Он не стал смотреть, что осталось от неё. Взмахнул топором, отбрасывая капли крови в сторону, и вновь вышел на центральную площадь, где его армия всё ещё добивала выживших. Адам, спокойно шагая по залитой кровью площади, наслаждался каждым своим шагом, будто вкушая этот момент победы. Вдруг его тень резко качнулась, когда чьи-то гигантские руки с силой схватили его за торс. Он даже не успел оглянуться — мощный рывок с дикой легкостью поднял его в воздух, будто тряпичную куклу.

Это было огромное существо — демон, невероятно накачанный, высотой около трёх метров, с выпирающими мышцами и тёмной кожей, украшенной ритуальными шрамами. Его рога были сломаны, а лицо искажено яростью и ненавистью. Не сказав ни слова, демон с бешеной силой швырнул Адама о землю, так что золотое копьё-топор вылетело из его рук и, громыхая, покатилось куда-то в сторону между трупами и разбитыми телами.

Адам покатился по камешкам, лежавшим на дороге, с трудом перевернулся на бок и попытался встать, когда почувствовал, как те же руки вновь схватили его и, не давая опомниться, со всего размаха впечатали его в кирпичную стену дома. Стена затрещала, посыпалась пыль, и Адам вместе с кусками кирпича пролетел через неё, переломив деревянные балки, и влетел прямиком в чей-то старый кожаный диван, оставив на нём золотистое пятно от своей крови.

Демон тяжело ступал за ним, его шаги отдавались по полу как удары молота. — Адам, ебаный мудак, — проревел он, сжимая кулаки так, что хрустели кости. — Сейчас ты поплатишься за то, что сделал с моими родителями!

Адам, еле приподнимаясь с дивана, медленно вытер тыльной стороной ладони золотую кровь, что тонкой струйкой стекала по его подбородку. Его лицо исказилось в ленивой, почти насмешливой ухмылке. — Я многих родителей убил… — протянул он с подчеркнутой небрежностью, поднимая взгляд на разъярённого демона. — Ты чей конкретно сын? Хотя, не напоминай. Мне похуй.

Слова Адама, сказанные с такой бездушной лёгкостью, как нож вошли в гневную рану демона. Тот яростно заревел и, зарыв голову в плечи, с утробным рыком бросился на Адама, поднимая в воздух громадные кулаки, чтобы размозжить его в кашу.

Но Адам оставался спокоен, даже расслаблен. Он слегка приподнял руку, не торопясь, медленно сложив пальцы в форму пистолета — большой палец вверх, указательный направлен вперёд, остальные согнуты в кулак.

— Пиф-паф, — с ленцой бросил Адам, и в ту же секунду из его пальцев вырвались два ослепительно ярких золотых луча, пронзившие грудь демона насквозь. В месте попадания тело демона вспыхнуло, будто горящий факел, и в считанные секунды он рухнул на пол, оставляя после себя горящий дымящийся след.

Адам опустил руку, медленно выдохнул и не спеша поднялся на ноги, поправляя белую повязку на руке. Он подошёл к телу, безразлично посмотрел на обугленные остатки.

— Вот и всё, — хмыкнул он. — Семейные встречи всегда такие тёплые.

Адам медленно брёл по площади, которая теперь напоминала бойню — повсюду валялись обезображенные тела грешников, окровавленные останки, клочья одежды и битые кости. Кровь, тёплая и вязкая, смешивалась с грязью, стекающей в трещины булыжников. Тяжёлый металлический запах стоял в воздухе, но Адам, казалось, не замечал ни этого, ни горя, ни паники. Он равнодушно бросал взгляды по сторонам, наблюдая, как его армия, рой прекрасных и смертоносных девушек-ангелов, разлеталась по переулкам и крышам, подобно саранче. Они жестоко и целеустремлённо уничтожали всех, кто не успел спрятаться или убежать. Где-то неподалёку один из ангелов схватил черта за шею, с лёгкостью поднял его высоко в небо и сбросил вниз, заставив того с криком исчезнуть за крышами. Другие ангелы налетали на группы чертей, забрасывая их изощрёнными золотыми гранатами, после чего оглушительные взрывы сотрясали здания. Некоторые ангелы, явно желая развлечься, отыскали где-то ящики с динамитными шашками и, весело смеясь, бросали их в окна верхних этажей, наслаждаясь тем, как потом взрывами сносило половину строения.

Адам неторопливо шёл среди всего этого хаоса, ловя глазом, как белые перья с крыльев ангелов срывались в полёте и плавно падали на мостовую. Они, как невидимые послания, оставались лежать на земле, напоминая оставшимся в живых: «Вы следующие».

Адам слегка потянул затёкшее плечо, вытирая ладонью запекшуюся золотую кровь со своего подбородка, и продолжил свой путь в направлении, куда, по его воспоминаниям, укатилось его оружие. Пробираясь мимо разбитых лавок и рассыпавшихся витрин, он бросал случайные взгляды на прилавки. Большинство товаров — амулеты, наркотики, какие-то дешёвые сувениры — не вызывали в нём никакого интереса. Он не замедлял шаг, не останавливался.

Но вдруг его взгляд зацепился за деревянный прилавок, уставленный аккуратными пирамидами спелых, сочных яблок. В этот момент на его лице исказилась гримаса ярости, будто в нём вспыхнула старая, древняя ненависть, которую он даже сам не мог контролировать.

— Чёртовы яблоки… — процедил он сквозь зубы, и в ту же секунду с грохотом опрокинул лоток, так что десятки алых плодов покатились по камням, стуча, разбиваясь, пачкаясь в крови и грязи.

Не сдерживая себя, Адам с остервенением начал топтать их, с размаху вдавливая яблоки в землю своими золотыми сапогами, пока мякоть и кожура не разлетались в стороны, а сок не смешивался с кровью на камнях. Он бил их, словно лично мстил каждому, что-то бормоча себе под нос, пыхтя и сжимая зубы. Его удары были неистовыми, будто он видел в этих яблоках лицо своего старого врага.

Когда под его ногами не осталось ни одного целого плода, он тяжело выдохнул, выпрямился, провёл рукой по волосам и как ни в чём не бывало продолжил идти дальше, словно эта вспышка ярости никогда и не случалась. Пройдя ещё немного по залитой кровью площади, Адам наконец заметил своё оружие, мирно покоящееся у обломков рухнувшей лавки. Он уверенно подошёл, с лёгкостью поднял его, словно оно весило не больше пера, и привычно покрутил в руках. На золотой рукояти оружия виднелась небольшая кнопка. Адам нажал на неё, и с тихим щелчком массивный топор вновь превратился в копьё — длинное, изящное, будто бы только что выкованное для короля. Он довольно улыбнулся, как ребёнок, вернувший любимую игрушку, и, покрутив копьё в руке, развернулся, осматривая улицу.

Убедившись, что никто за ним не следит, хотя, возможно, это было уже неважно, Адам быстро подошёл к ближайшему бару. Там, за мутным стеклом витрины, были видны ряды бутылок, расставленных в идеальном порядке. Всего в двух метрах от него стояла открытая дверь, через которую он мог бы спокойно войти. Но, конечно, Адам не искал лёгких путей. С ухмылкой, будто бы играя для невидимого зрителя, он размахнулся и с размаху разбил витрину, расколов толстое стекло в клочья. Осколки разлетелись в стороны, некоторые даже поцарапали его золотую броню, но ему было плевать.

Он ловко перелез через осколки и, приземлившись внутри, тут же нырнул за барную стойку. Адам присел на корточки и начал рыться на полках, доставать бутылки с самыми разными названиями и в самых причудливых формах: высокие сужающиеся к горлышку, пузатые, квадратные, с золотыми пробками, с черепами вместо этикеток. Он загребал всё, что мог — быстро и жадно, как будто боялся, что кто-то сейчас появится и отнимет у него этот праздник.

— О, это пригодится… и вот это… — бормотал он, засовывая бутылки куда только мог: в карманы, за пояс, под наплечники, даже неловко пихал одну в штанину, чтобы она держалась между голенищем и коленом. Он продолжал заталкивать добычу, пока, наконец, не остановился, оглядел себя и пробурчал с самодовольной ухмылкой:

— Сука, почему же отец создал меня настолько охуенным… Единственная моя проблема - это мой пиздецки длинный хуй, который мешает засунуть ещё пару бутылок в трусы… — с показным сожалением он покачал головой, но видно было, что он этим искренне гордится, как будто только что нашёл идеальный аргумент в своём внутреннем соревновании с самим собой.

Он тяжело поднялся, позвякивая спрятанным алкоголем, подошёл к разбитой витрине, одним шагом перешагнул через обломки и вновь оказался на площади, где грохот и крики ещё не стихли. Сквозь пелену дыма и клубы пыли он заметил, как к нему с небес быстро приближается стройная фигура с золотыми крыльями. Через секунду перед ним приземлилась Гавриила. Она была сосредоточена, как всегда, её строгий взгляд скользнул по полю боя, а затем остановился на Адаме.

— Генерал, я думаю, можно заканчивать с зачисткой, — начала она в своём привычно холодном, почти отчуждённом тоне, выпрямившись, словно по уставу.

Однако, уже в следующую секунду, Гавриила прищурилась и её лицо, обычно лишённое эмоций, вдруг приобрело лёгкое, почти шутливое выражение.

— Адам, ты что, уже бутылки в трусы прячешь? — спросила она, приподняв бровь. Это редкое проявление её человеческой стороны на мгновение даже выбило Адама из обычного ритма.

Он пожал плечами, будто это самое логичное объяснение в мире. — А чё такого? Где мне ещё алкашку запихивать? — с такой серьёзностью сказал он, будто говорил о стратегическом запасе боеприпасов.

Гавриила лишь тяжело выдохнула, но улыбка на её лице, хоть и сдержанная, осталась. Она решила не продолжать этот бессмысленный спор.

Постепенно к ним стали слетаться остальные ангелы. Одна за другой девушки опускались на площадь, организованно выстраиваясь в ровную, чёткую шеренгу перед Адамом. Все они, облачённые в золотые доспехи, с оружием, испачканным в крови демонов и грешников, терпеливо ждали дальнейших приказов.

Гавриила не вставала в строй — она осталась стоять рядом с Адамом, как всегда. Его правая рука. Его единственная подруга в этой армии.

— Так, ну чё, все тут? — громко спросил Адам, лениво обводя их взглядом.

Одна из ангелов, молодая девушка с короткими волосами, ответила: — Нет, сэр. Евангелина ещё не вернулась. И… ещё несколько отрядов пока не прибыли.

Адам уже открыл рот, чтобы отмахнуться привычным "да плевать", но поймал на себе строгий взгляд Гавриилы. Она ничего не сказала, но этот взгляд говорил громче любых слов.

Адам помолчал, закатил глаза и, тяжело вздохнув, нехотя проговорил: — Лады, хорошо. Подождём ещё и их… — голос его был с лёгкой обидой, словно его заставили делать домашку.

Прошло ещё несколько минут. Постепенно на площадь стали возвращаться отставшие отряды. Когда все, кого ждали, наконец собрались, Адам встал чуть впереди, оглядел свою армию. Он коротко выдохнул, будто собирался с силами. В его глазах на мгновение промелькнула серьёзность.

Подняв руку, он начал чертить в воздухе плавные, выверенные круги, вплетая в них древние, почти забытые символы. Губы Адама что-то быстро и негромко шептали на непонятном, чужом языке.

В небе тут же появился золотой всполох. Пространство заколебалось, и вскоре над площадью разверзся огромный, сияющий портал, напоминающий тот, через который они пришли. Гулко и медленно он разрастался, пока не достиг размеров, достаточных для одновременного прохода всей армии.

Один за другим ангелы начали подниматься в воздух и спокойно, уверенно влетать в портал. Адам остался стоять на месте, дожидаясь, пока последняя из его воительниц не пройдёт в сияющую бездну.

Когда очередь дошла до них, Гавриила подошла ближе и с лёгкой усмешкой спросила: — Ну, генерал, уместил всё?

— Почти, — фыркнул Адам, — я, может, пару бутылок по дороге ещё у кого-нибудь стырю.

Они вместе, бок о бок, направились к порталу и, не оборачиваясь, исчезли в золотом свете.

Сейчас Адам и Гавриила уже сидели вдвоём на краю живописного обрыва в раю. Всё вокруг заливал мягкий, золотистый свет, сквозь кроны высоких, густых деревьев пробивались лучи, играя на траве и листьях. Где-то вдалеке виднелся Эдем — зелёный, как драгоценный изумруд, сад, а ещё дальше, на горизонте, возвышались сияющие башни самого Рая, тонкие, будто сотканные из света, и в то же время монолитные, как будто вечные.

Здесь, на обрыве, было спокойно. Лёгкий ветерок еле-еле шевелил волосы Гавриилы и перья на её крыльях. Адам лежал, облокотившись на локоть, разглядывал небо, а потом, не сдержавшись, начал в красках рассказывать о недавней битве.

— Слушай, Гавриила, ну ты бы видела это, — он махнул рукой в воздухе, будто размахивал топором, — эта жирная туша, демонюга, как шкаф… я его как шмеля — бах — об стену! И главное, он такой уверенный был, шёл на меня, думает: «О, сейчас раздавлю». А я его — бах — и стену, и диван пробил! Он хохотнул, довольный воспоминанием. — У тебя бы лицо отпало, если бы ты это видела.

Гавриила улыбалась краем губ. Она привыкла к таким историям Адама, но всё равно слушала их с интересом, иногда даже с теплотой. Он, конечно, вечно кичится, вечно балагурит, но в этом был какой-то свой шарм.

Адам, довольный тем, что поймал её внимание, достал из-за пазухи уже известную бутылку. Он вытянул её из какой-то безразмерной сумки на поясе — она еле туда влезала. Затем он извлёк два гранёных стакана, по-видимому, тоже откуда-то припасённых заранее.

— На, держи, это тебе, — сказал он, наполнив один из стаканов янтарной жидкостью и протянув его Гаврииле.

— Спасибо, — спокойно ответила она, приняв стакан и тут же сделав глоток. Несмотря на строгость, она никогда не отказывалась, когда Адам делился алкоголем. Это стало уже их традицией — молчаливо пить вместе после сражений.

Адам откинулся, отхлебнул из своего стакана и продолжил, теперь уже в более расслабленном тоне: — Вообще, вот я не понимаю… Почему Отец запретил пить на небесах? Сам-то он свой стакан из рук, блять, не выпускает, ты же видела. А ещё этот Иисус — воду в вино превращать может, а пить нельзя…

Гавриила покачала головой, едва заметно улыбаясь, но не перебивала. Она уже привыкла к его философским пьяным тирадам.

— Я бы тоже так хотел, — продолжал Адам. — Вот, представь: "Пшш — и компот стал ромом, пшш — и молоко стало вискарём. Жизнь бы вообще другой стала, а не вот это вот — страдай, сражайся, но не бухай".

— Адам, — с лёгким смешком произнесла Гавриила, — ну ты хоть и не умеешь превращать ничего в алкашку, зато ты крутой.

Её голос, обычно строгий, прозвучал почти по-дружески. Адам на секунду замолчал, смотря на неё, будто на миг забыл, что хотел сказать, а потом пробурчал в ответ:

— Да ты сама крутая, Гавриила, — он скривился в своей обычной манере, будто боялся, что будет звучать слишком мило и добро. — Без тебя бы я тут давно загнулся уже.

Гавриила только улыбнулась и вновь сделала глоток. В этот момент над ними пролетела стайка райских птиц, разноцветных, с хвостами, как у павлинов, и всё вокруг снова утонуло в этой бесконечной, тёплой тишине.

Глава 7. Скрипач и его басни.

Глава 7. Скрипач и его басни.

Попердели и Аверин стояли в уютной комнате, расположенной в доме Аверина, прямо в сердце рая. Сквозь открытое окно проникал мягкий солнечный свет, доносились звуки поющих птиц и журчание ручья где-то поблизости. В комнате царила лёгкая небрежность: на столе валялись книги, пергаменты и какие-то странные артефакты, оставленные Аверином после очередных странствий. Он возился у стола, перебирая вещи и проверяя, всё ли взял с собой.

— Так, ну пыль я взял, кинжал на всякий случай тоже... ну и, думаю, всё, — пробормотал Аверин, закрывая кожаную сумку и повесив её через плечо.

Попердели, облокотившись на косяк двери, смотрел на него с лёгкой ухмылкой.

— Слушай, а как там вообще в аду, они нас понимать-то будут? Люцифер знает какой-нибудь понятный нам язык? — лениво спросил он, почесав затылок.

Аверин поднял взгляд и усмехнулся, будто услышав что-то глупое.

— О, так в аду тот же язык, что и в раю. Да и вообще, он такой же, как и в большинстве стран на Земле. Странно, да? Даже демоны, даже самые упоротые, всё равно говорят так же, как мы. Интересно, почему так сложилось.

Попердели ехидно усмехнулся, его глаза блеснули весёлой искоркой.

— Так это мой язык. Это я его когда-то придумал, чтобы всех объединить. Хотел, чтобы меня понимали везде. Вот и получилось, что теперь даже в других мирах все говорят на моём языке. Знаешь, я и представить не мог, что он так разойдётся... Даже в аду! — он громко рассмеялся и с довольной улыбкой махнул рукой. — Ладно, хватит разговоров. Погнали в твой ад. Нечего уже тянуть!

Аверин, кивнув, достал из сумки пригоршню золотистой пыли, аккуратно бросил её вперёд и начал тихо произносить слова, чтобы открыть портал. В воздухе закружились искры, пространство перед ними затрепетало и раскрылось, будто разрезанное изнутри. За тонкой завесой пыли открылся проход в иной мир. Они шагнули в портал, и сразу же их обдало волной жара и запахом гари. Почва под ногами была потрескавшейся, воздух колыхался, будто сам Ад дышал рядом с ними. Перед ними раскинулись узкие улицы, плотная застройка, неоновые вывески, тёмные окна высоток, которые терялись в багровой дымке. Всё здесь казалось одновременно мрачным и живым.

Аверин привычно осмотрелся по сторонам, спокойно двинулся вперёд, словно вернулся домой после долгого отпуска. Для него эти улицы были как старый, знакомый двор. Но Попердели, ступив на землю Ада впервые, буквально замер, вглядываясь в каждую деталь. Его глаза блестели то ли от удивления, то ли от восхищения.

— Ого... — только и выдохнул он. — Это... это небоскрёбы, да? Даже в СНР таких здоровенных не понастроили... — он задрал голову, пытаясь разглядеть, где заканчиваются эти башни, но их верхушки терялись в красной дымке. — Чёрт, я думал, Ад — это кучка пещер и костры. А тут прям цивилизация.

— Хех, — усмехнулся Аверин, продолжая идти вперёд. — Ну, знаешь, Ад — не такой уж отсталый. Здесь дохрена народу. Обычно тут кишит грешниками, чертями, всякой живностью. А сегодня... — он прищурился, прислушиваясь, — что-то тихо. Обычно тут прям базар, ор, беготня... А сейчас будто все по домам спрятались.

Попердели нахмурился и оглядел пустынные улицы. — Тут всегда так? — спросил он, слегка насторожившись. — Как-то... очень неуютно. Даже для ада.

— Не, — покачал головой Аверин. — Обычно тут полно движухи, особенно на этом круге. Сегодня реально странно... Ладно, с другой стороны, так даже лучше. Хоть не встретим никакого Альберта по дороге, — усмехнулся он, бросив Попердели быстрый взгляд. — Пошли, я почти точно телепортировал нас, скоро увидим дом дяди.

Попердели, всё ещё в лёгком шоке от увиденного, молча кивнул и пошёл за ним, не отставая. Белоснежные крылья Аверина и сияющие нимбы обоих ангелов резко контрастировали с местной архитектурой — два ярких факела среди грязно-красной пыли. У Попердели не было крыльев, но его нимб светился особенно ярко, притягивая к себе взгляды тех немногих, кто ещё оставался на улицах.

Они шагали по пустым кварталам, и изредка на пути появлялись грешники или черти — какие-то полулюди, полумухи, тощие создания с мёртвым взглядом. Завидев ангелов, они бросали всё, что держали, и в панике убегали, некоторые падали на колени, умоляя о пощаде, другие даже не пытались говорить — просто бежали прочь, будто ангелы сами по себе уже были приговором.

— Блин, — фыркнул Попердели, наблюдая, как очередной черт выронил сумку и стремглав кинулся в переулок. — Они, что, реально думают, что мы сюда пришли их гасить?

— Не знаю, похоже это просто какие-то местные сумасшедшие. — быстро бросил Аверин.

Попердели хмыкнул, с интересом продолжая разглядывать каждый дом, каждую вывеску, будто впитывал в себя атмосферу этого нового для него мира. Они продолжили путь, и, свернув за очередной закопчённый угол, внезапно оказались перед чем-то совершенно необычным для Ада. Прямо перед ними раскинулась гигантская территория, обнесённая высоким кованым забором с острыми шипами на верхушках. За забором виднелся идеально подстриженный, словно вылизанный, ярко-зелёный газон, который казался здесь почти инородным — как будто кусок Рая аккуратно вырезали и посадили посреди адского безумия.

В самом центре этого ухоженного пространства возвышался особняк, настолько величественный, что на мгновение Попердели даже сбился с шага. Дом был построен в смешанном стиле: массивные колонны в духе древних храмов, остроконечные башни, витражные окна, в которых играл багровый свет, а по стенам ползли вьющиеся чёрные лозы, будто татуировки, вырастающие прямо из камня. Крыша была покрыта черепицей, чёрной, как воронье крыло, а из многочисленных дымоходов поднимались тонкие струйки серого дыма. Над главным входом висела металлическая эмблема в форме пентаграммы и какой-то знак, который не откликался в разуме Попердели.

Во дворе журчали аккуратные фонтаны с чистой водой, вокруг стояли лавочки, причудливо изогнутые, с мягкими подушками, и даже небольшие клумбы с чёрными и фиолетовыми цветами. Вокруг фланировали здоровенные накачанные демоны, чуть-ли не вдвое выше обычного человека, с торчащими рогами и в строгих жилетках — личная охрана. Рядом бродили адские гончие — мускулистые, размером с крупного человека, с грубыми мордами и зловещими ошейниками с шипами. Эти псы ходили на двух ногах, но время от времени опускались на четыре, чтобы ощутить запах гостей, будто бы они были настоящими не разумными хищниками.

Аверин уверенно направился прямо к воротам, даже не сбавляя шага, словно был здесь сотни раз. Попердели на секунду замешкался, позволяя себе ещё раз окинуть взглядом эту чертовски роскошную, но пугающе аккуратную территорию.

Когда они подошли к воротам, черт-сторож с хмурым лицом, при виде двух сияющих нимбов, резко напрягся, его рука уже почти легла на рукоять оружия, спрятанного под пиджаком. Но, заметив Аверина, черт вдруг расплылся в вежливой, даже слегка услужливой улыбке.

— О, господин Аверин, добро пожаловать, — коротко поклонился он, открывая ворота. — Ваш дядя как раз дома. Проходите, он будет рад вас увидеть вновь.

— Спасибо, дружище, — небрежно бросил Аверин и продолжил путь.

Попердели, немного отстав, всё ещё изучал детали. Газоны были настолько идеальными, что, казалось, за каждую травинку здесь отвечал отдельный черт. Даже воздух здесь был другим — чище, почти без пыли. Он шёл медленно, разглядывая каждый фонтан, каждую клумбу, будто не верил, что такое могло существовать в аду. Аверин распахнул тяжёлую дубовую дверь, аккуратно придерживая её, чтобы Попердели мог войти первым

— Ооо… я так надеюсь, что ты поладишь со своим братом. Вы с ним, по-моему, очень похожи, — сказал Аверин с лёгким смешком, закрывая за ними дверь и начиная вести Попердели по широким, просторным коридорам этого невероятного особняка.

Дом внутри оказался ещё богаче, чем снаружи. По стенам висели огромные картины в золотых рамах: где-то были портреты, где-то — сцены охоты, а кое-где — странные, сюрреалистичные образы, в которых Попердели едва ли мог уловить смысл. Шикарные ковры с витиеватыми узорами покрывали пол, мягко пружиня под ногами. Тёмная дорогая мебель, антикварные шкафы, резные комоды, высокие зеркала — всё здесь источало роскошь, но при этом оставалось уютным.

Они миновали несколько залов, в каждом из которых стояли какие-то редкие, возможно, магические безделушки, пока не подошли к широкой лестнице, ведущей на второй этаж. Поднимаясь, Попердели заметил, что перила инкрустированы чёрными драгоценными камнями, а сама лестница украшена резными изображениями демонов, чертей и даже людей, будто запечатлённых в момент муки.

Когда они были уже на середине лестницы, их уши вдруг уловили приятную мелодию. Кто-то играл — искусно, с душой, и звук был настолько чистым и завораживающим, что, казалось, он обволакивал их, заставляя сердце биться спокойнее. Музыка будто проникала под кожу, вызывая лёгкую дрожь. Это была не просто игра — это был шедевр, исполненный настоящим мастером.

Попердели замедлил шаг, прислушиваясь, его взгляд стал рассеянным, он почти забыл, куда шёл. Даже Аверин, привыкший бывать здесь, на мгновение задержался, уловив в этой мелодии какую-то особую грусть и меланхолию, что тронула даже его.

Но не успели они дойти до верхней площадки, как музыка внезапно оборвалась, будто кто-то резко прервал игру. Тишина, повисшая в воздухе, звучала даже громче, чем сама мелодия. Аверин с Попердели переглянулись: в их взглядах было и удивление, и лёгкое беспокойство, но Аверин, не говоря ни слова, уверенно продолжил идти дальше, ведя Попердели вглубь коридора.

Он открыл массивную дверь, ту самую, из которой, очевидно, и доносилась музыка. Войдя внутрь, они оказались в просторной, но уютной комнате, наполненной странной, почти театральной атмосферой. Высокие окна были приоткрыты, и лёгкий тёплый ветерок чуть трепал тяжёлые шторы из бархатной ткани. В центре стояла огромная, мягкая перина с золотистыми подушками, по бокам располагались массивный шкаф и стол, заваленный бумагами, старыми записями, телефонной трубкой, рядом валялись какие-то мелкие вещи — словно хозяин комнаты ушёл в спешке, оставив всё в том виде, в каком пользовался.

Но главный акцент комнаты был прямо посреди пола: там аккуратно лежала золотая скрипка, отполированная до зеркального блеска, рядом со смычком, выложенным так, будто только что кто-то прервал игру и собирался вот-вот продолжить. Скрипка буквально светилась, отражая огоньки от люстры на потолке.

Аверин сразу забеспокоился, слегка нахмурился и начал звать:

— Люцифер! Эй! Я пришёл! Помнишь, я рассказывал о Попердели? Ну, том самом! И. И. Попердели! — голос его эхом разнёсся по комнате, но в ответ — лишь тишина.

Попердели, словно зачарованный, не сводил глаз с скрипки. Его ноги сами понесли его вперёд, он присел на корточки и медленно, почти благоговейно протянул руку, чтобы прикоснуться к инструменту. Его пальцы едва коснулись золотого корпуса, как вдруг он почувствовал, будто на его плечи что-то тяжёлое соскользнуло сверху.

Страх молнией пронзил его тело, мышцы напряглись, дыхание перехватило. Он медленно повернул голову, взглядом пытаясь заглянуть за спину. То, что он увидел, заставило его зрачки расшириться: гигантская белая змея обвилась вокруг него. Её тело, покрытое узорами, напоминало сотни глаз, будто бы кто-то или что-то смотрело на него со всех сторон. Она приблизила своё огромное лицо к лицу Попердели, выдохнула горячий воздух и медленно высунула раздвоенный язык, издав низкое, продолжительное:

— Сссс...

Попердели попытался сохранять спокойствие, не подав виду, что сердце у него едва не вылетает из груди. Осторожно он поднял руки, словно хотел снять змею с себя, но тут она вдруг заговорила, её голос был мягким, глубоким, бархатным, с лёгкими нотками насмешки и власти:

— Невежливо… так себя вести с хозяином дома, — прошипела змея, обвивая его чуть сильнее.

Попердели, сохраняя хладнокровие, хотя внутри у него всё ещё покалывало от недавнего испуга, спокойно произнёс:

— Так вы и есть тот самый Люцифер, о котором мне рассказывал Аверин?

Гигантский змий издал протяжное, почти насмешливое шипение, словно играя с напряжением в воздухе:

— Всё возможно… — ответил он лениво, с лёгким ядом в голосе, будто сознательно оставлял место для загадки.

Аверин, стоявший чуть в стороне, вдруг резко встрял в разговор, как будто защищая честь своего товарища:

— Люцифер, ну зачем ты запугиваешь Попердели? Он не из пугливых.

Змей, медленно повернув голову в сторону Аверина, на мгновение уставился на него, его бесчисленные глазные узоры на теле будто ожили, поворачиваясь вслед за настоящим взглядом.

— Это я уже и сам понял, — с лёгкой ухмылкой прошипел он, а затем, в последний раз издав глубокое "сссс", начал медленно сползать с плеч Попердели.

Мгновение — и змея будто рассыпалась белым сиянием, мгновенно приняв человеческий облик. Перед Попердели стоял высокий мужчина с безупречными чертами лица, настолько идеальными, что, казалось, его лепил сам Создатель, вложив в него совершенство. Его лицо было живой иконой красоты: тонкий прямой нос, выразительные глаза, словно вырезанные из солнечного янтаря, и мягкая полуулыбка, в которой одновременно читалась мудрость и насмешка.

Он был облачён в дорогую, отлично сидящую одежду — алый костюм, отливающий золотом, расшитый тонкими узорами. Волосы — золотистые, сияющие, лёгкими волнами спадали ему на плечи. Золотистые, как у всех тех, кто носил в себе божественную кровь.

Люцифер медленно обвёл Попердели внимательным взглядом, будто изучая его насквозь. Наконец, он протянул руку в белой перчатке, движение было спокойным, но в нём чувствовалась врождённая царственная грация:

— Люцифер. Владыка Преисподней. Сейчас… немного отошёл от дел, — с лёгкой иронией в голосе представился он.

Попердели пожал ему руку, чувствуя под мягкой тканью перчатки уверенную, холодную хватку.

— И. И. Попердели. Авантюрист. И просто добрый человек, — произнёс он с привычной своей ухмылкой, не теряя и капли самоиронии.

Люцифер слегка наклонил голову в знак признания, его глаза блеснули. Аверин, скрестив руки на груди, с довольной улыбкой произнёс:

— Очень хорошо, что вы уже так… ну, хорошо ведёте себя друг с дружкой. Я думаю, теперь мы можем и поговорить о чём-нибудь.

Люцифер, не убирая с лица лёгкой полуулыбки, сразу же подхватил:

— Да, мне бы очень хотелось поговорить с самым последним сыном Бога… Последним не по значению, а по попаданию в Рай. — Он немного прищурился, будто смакуя каждое слово. — Давайте же отправимся на кухню. Там вы сможете отведать яств, которые не снились даже обитателям Небес.

Аверин быстро закивал и с лёгким энтузиазмом последовал за Люцифером, который уверенно пошёл вперёд, ни на миг не теряя царственного достоинства. Попердели шагал позади, пристально рассматривая Люцифера, как будто пытаясь его разгадать — в каждом движении этого падшего владыки было что-то манящее и опасное, что-то, что Попердели никак не мог прочитать до конца.

Они вошли в просторный зал, залитый мягким светом, с высокими окнами и полированными белыми колоннами, поддерживающими куполообразный потолок. В центре зала стоял круглый стол, настолько большой, что казалось, за ним могли разместиться десятки гостей.

Люцифер сел на один из роскошных стульев с высокой спинкой, небрежно облокотившись локтем на край стола. Попердели сел напротив, сознательно выбрав место прямо перед Люцифером, чтобы видеть его лицо, каждый жест, каждую тень в его глазах. Аверин же, в своей привычной манере, шлёпнулся на первый попавшийся стул, не задумываясь о расположении.

Поворачивая голову, Попердели заметил на стене гигантскую картину. На ней был изображён сам Люцифер — такой же красивый, высокий, в алых одеждах, с тёмно-серыми крыльями, но в этот раз на картине он был не один. Рядом с ним стояла женщина с рыжими, как ржавчина, волосами, с лёгкой ухмылкой на лице и взглядом, полным дерзости и свободы. Он приобнимал её, словно она была кем-то очень дорогим ему. Попердели сразу узнал в ней Лилит.

Попердели хотел что-то спросить, но не успел — его опередил Аверин:

— А нам, может, кто-нибудь принесёт еду? Или мне может самому на кухню сбегать? — спросил он, оглядывая пустой зал.

Люцифер хмыкнул, поднял руку и с лёгким, почти ленивым хлопком в ладоши, будто по невидимому сигналу, прямо на столе начали в мгновение ока появляться самые разнообразные блюда. Они возникали из воздуха: сочные жареные ребра, золотистые пироги, бокалы с игристым вином, тонкие ломтики фруктов, экзотические соусы, и даже блюда, чьи ингредиенты Попердели и в жизни не встречал, а за свою жизнь он побывал в каждом уголке земли.

— Прошу, — Люцифер указал на угощение, — только в аду можно так вкусно есть. В раю же — диетическая тюрьма.

Аверин с головой ушёл в еду — он с удовольствием наваливал себе на тарелку то пироги, то какие-то адские деликатесы, то зажаренные куски мяса, не особо вникая в происходящий разговор. Он ел с такой увлечённостью, будто этот обед был для него главной целью визита. В какой-то момент он даже перестал слушать их, погрузившись в созерцание тарелки, которую сам же и опустошал.

Попердели же не притронулся ни к одному из блюд. Он продолжал смотреть прямо на Люцифера, спокойно, но с нескрываемым интересом, будто старался разглядеть что-то, что скрыто под внешней оболочкой. Люцифер, заметив это, чуть ухмыльнулся, не скрывая своей привычной самоуверенности.

— Ха, что? Заворожён моей красотой? — произнёс он, лениво откинувшись на спинку стула и сложив руки на груди. — Это нормально, поверь. Отец создал меня недостижимым идеалом. Лучший среди всех. Совершенство. И в красоте, и в уме, и в силе... — он с наслаждением смаковал собственные слова, будто восхищение собой было для него вино, которым он готов был опьянеть.

Попердели спокойно, без намёка на эмоции, прервал его хвалебную речь:

— Очень рад за тебя, — сказал он, чуть склонив голову, — но нет. Меня не интересует твоя красота. Мне просто интересно, что ты за человек такой.

Лицо Люцифера на мгновение застыло, его брови чуть дрогнули, но он тут же выдал с привычной холодной гордостью:

— Я не человек. Я архангел.

— Падший архангел, — тут же парировал Попердели, не отводя взгляда.

В этот момент по лицу Люцифера резко, почти судорожно, пробежала тень ненависти. Его челюсть сжалась, взгляд потемнел, и в глазах вспыхнула обида, глубокая и древняя. Он терпеть не мог, когда его титул произносили с этим добавлением — "падший", будто это было напоминанием о поражении, которое он никогда не простит.

— Может, и падший, — наконец процедил он сквозь зубы, — но, знаешь, это и к лучшему. Лучше быть падшим, чем вечно находиться рядом с тем, кто называл меня лучшим, а потом променял… на лысую обезьяну.

Голос Люцифера зазвучал ниже, в нём появилось тяжёлое, надломленное эхо, будто он долго сдерживал эти слова.

— Да и очень сложно молчать, когда замечаешь изъян мироздания…

Попердели, не моргнув, спокойно кивнул и, глядя в глаза Люциферу, медленно произнёс:

— Не каждый замечает изъян мироздания, но если кто заметит… тот не сможет развидеть уже никогда.

На этих словах между ними повисла короткая, но очень тяжёлая пауза, в которой они без слов поняли друг друга. В этот момент они, такие разные, словно немного приблизились, хотя бы на уровне понимания.

— А ты, как я посмотрю, не идиот, — с лёгким удовольствием произнёс Люцифер, лениво поигрывая тонким стаканом, в котором плескался какой-то тёмный, благородного оттенка напиток. В его голосе скользила уважительная усмешка, которой он редко кого удостаивал.

— Я давно не встречал подобных мне существ, — продолжил он, слегка наклонив голову и не отрывая взгляда от Попердели. — Ну что ж, брат… — он сделал акцент на этом слове, будто признавая Попердели если не равным, то по крайней мере достойным. — Я очень рад, что наконец-то встретился с тобой. Не хочешь выпить за это?

Он плавно протянул Попердели тонкий, хрустально-чистый бокал с напитком, источавшим тонкий аромат, который в Раю можно было бы счесть чересчур изысканным, даже вызывающим. Попердели пожал плечами, будто для него это было нечто обыденное, и кивнул. Он взял бокал и сделал лишь маленький, едва заметный глоток, просто чтобы не показаться грубым.

Но этого оказалось достаточно.

Тело тут же перестало ему подчиняться. Он почувствовал, как мышцы будто обмякли, голова закружилась, а руки и ноги стали ватными. Его разум ещё был здесь, он понимал, что происходит, но уже не мог нормально управлять своим телом. Попердели аккуратно поставил бокал на стол, но, пытаясь подняться, мгновенно потерял равновесие и рухнул на пол, тяжело, глухо, будто мешок с камнями. Всё перед глазами завертелось, цвета поплыли, а сознание медленно, но уверенно проваливалось в какую-то глубину.

Попердели открыл глаза. Он был уже в другом месте.

Его нимба не было. Он был в самой обычной, изношенной одежде, безо всякого небесного величия. Его руки и ноги были связаны грубой верёвкой. Он лежал на мокром песке, где-то на берегу. Рядом потрескивал костёр, а в нескольких метрах валялись обломки корабля — не старинного, а современного, с металлическими элементами, свежей краской, с остатками оборудования.

Вокруг ходили люди. Они выглядели измотанными, словно терпели бедствие уже не первый день. У некоторых на форме красовалась нашивка флага Сесенской Народной Республики. Они переговаривались между собой, кто-то искал еду, кто-то просто сидел в полном изнеможении.

Один из них подошёл к Попердели. У него было измождённое лицо, глаза полны сожаления, но в них уже давно угас страх.

— Прости, — произнёс он устало, почти равнодушно, — но ты тот, кого нам придётся съесть. Мы не хотим умирать с голода.

Попердели посмотрел на него как на последнего идиота и полнейшего кретина. В этом взгляде было столько презрения и усталости, что, казалось, он готов был раздавить его одним словом, но не хотел. Ведь остров был обитаемый, он знал это, он понимал, что опасности на самом деле не было. Но он не сказал ни слова. Он просто молча смотрел на своего убийцу, словно проверяя, насколько далеко тот готов зайти.

И он зашёл.

Мачете сверкнуло в воздухе и, одним сильным ударом, отсекло голову Попердели. Взлетели капли золотой крови, забрызгав песок и ближайшие камни, костёр потрескивал, будто равнодушно наблюдая за этим актом жалкого выживания.

Попердели погрузился в темноту. Голова вновь была на месте. Он падал. Или, может быть, летел? Он не мог разобраться. Вокруг него простиралось бесконечное, вязкое чёрное пространство, без верха, без низа, без времени. Его тело то будто проваливалось вниз, то вдруг всплывало вверх, но как только он пытался понять, что происходит — логика рушилась, а ощущения подчинялись каким-то другим, неведомым законам.

Вдруг впереди появился свет. Сначала крошечный, но с каждой секундой он становился всё больше, всё ярче, и Попердели начал приближаться к нему с неостановимой скоростью. Он хотел отвернуться, зажмуриться — но не мог. Свет поглотил его.

Он открыл глаза.

Теперь он стоял. Стоял посреди незнакомой площади, удивительно красивой, идеально круглой, выложенной мраморными плитами, украшенной золотыми узорами. Всё было залито мягким, приятным светом, будто солнце здесь находилось вечно в зените, но не обжигало.

На Попердели была не его привычная одежда. Нет. На нём была белоснежная мантия с золотыми элементами и сложной, почти королевской вышивкой. Он смотрел на свои руки, на длинные рукава, которые непривычно ниспадали, а затем огляделся.

В нескольких шагах от него возвышался массивный, величественный золотой трон. На нём сидел кто-то. Вокруг стояли другие фигуры.

Одного из них Попердели узнал сразу. Это был Христос. Он никогда не верил в него, считал всё это детским вымыслом, но сейчас он знал — это был именно он. Добрые, светлые глаза. Прекрасные, ниспадающие золотые волосы. Спокойное лицо, полное сострадания. Рядом стоял ещё один — юный паренёк с золотыми волосами, нимбом и крыльями, в будущем он узнает, что это Аверин.

И всё же их присутствие было лишь фоном. Попердели чувствовал: главное — это тот, кто сидел на троне.

Он подошёл.

И чем ближе он приближался, тем меньше понимал, что именно он видит. Лицо существа на троне будто бы ускользало от разума. Он не мог зафиксировать ни черт, ни выражения, как будто лицо менялось каждую долю секунды. Вот оно стало лицом седого старца с доброй бородой. Мгновение — и уже миловидный темнокожий мужичок. Следующее — строгий юноша с глазами полными космоса. Затем — хрупкая девушка, улыбающаяся одними глазами.

И вот, наконец, форма стабилизировалась.

Перед Попердели сидело существо с кожей, белее самого снега, белее самой пустоты. Одежда на нём — тончайшая белая ткань, почти неотличимая от его тела, будто ткань и кожа были продолжением друг друга. Голову венчал высокий, идеально ровный цилиндр — белая шляпа, дотянутая до самого рта. Лицо было закрыто этой шляпой — ничего, кроме самой широкой, безумной, возможно добродушной, но в то же время и пугающей улыбки, он не видел.

Глаза… глаза этого существа не находились на лице.

Они парили рядом с головой. Два глаза, отделённые от тела, медленно вращались вокруг его шляпы, как два спутника вокруг планеты. Иногда они останавливались и смотрели прямо на Попердели, будто пронзая его насквозь, будто видя его душу целиком, но при этом не выказывая ни злобы, ни сострадания, просто — существуя.

Попердели застыл, не зная — продолжать ли идти, что сказать, кто перед ним. Но в глубине души он уже знал ответ.

Существо, сидевшее на троне, вдруг неспешно встало. Его движения были плавными, медленными, будто ему некуда было спешить, будто время для него — лишь условность. За ним, по мраморной площади, мягко потянулся длинный, почти бесконечный плащ.

И этот плащ был особенным.

Попердели сразу не заметил, но, когда взгляд его скользнул по тяжёлой ткани, он застыл. Это был не просто плащ — на нём, будто вживую, пульсировал настоящий космос. Там были звёзды, мерцающие и исчезающие в глубинах. Там проносились кометы, вспыхивали и затухали сверхновые, кружились планеты, и даже, казалось, мелькали галактики. Это был не узор — это была карта, живая карта вселенной, и, возможно, всех миров, которые только существуют.

Попердели хотел рассмотреть её внимательнее, но не смог — существо медленно подошло к нему.

И тогда его охватил страх. Самый сильный, что он когда-либо чувствовал за свои две тысячи лет жизни. Ни на поле боя, ни перед самыми страшными врагами, ни перед лицом смерти он не испытывал такого ужаса, как сейчас. Его будто парализовало. Колени ослабли, и он не мог двинуться с места, но он стоял, не в силах ни убежать, ни говорить, ни даже нормально дышать.

И вдруг существо заговорило, всё так же сохраняя свою широкую, почти безумную улыбку:

— Здравствуй, сын мой. Я очень рад, что ты наконец-то присоединился к нам.

Голос. Он не был громким, но звучал в голове так, будто говорил сразу из всех углов вселенной. Он был мягким, но в этой мягкости ощущалась бесконечная сила. Это был голос, которому не нужно было повышать тон, чтобы его слушались.

Попердели попытался что-то ответить, но язык будто прилип к небу, губы дрожали. Он склонил голову в поклоне, собрал все силы, чтобы выдавить из себя:

— Я-я-я… я… — он зажмурился, заставляя себя прийти в себя. — Я И. И. Попердели, приятно познакомиться с…

Существо протянуло ему руку. Длинную, белую руку, и ответило:

— Очень приятно. Я - БОГ.

Попердели медленно, осторожно пожал его руку. Материал, к которому он прикоснулся, был… странным. Это не была кожа, или, возможно, это была кожа, но абсолютно безупречная, гладкая, без малейших неровностей, мягкая, чуть теплая — и в то же время чем-то напоминала пластилин. Как будто это тело ещё можно было бы лепить, менять, передвигать.

Он не отпускал руку, будто пытаясь понять, кого он сейчас держит.

Бог же продолжал улыбаться, будто улыбка это обычное состояние его лица.

Попердели стоял, всё ещё сжимая руку Бога, и не знал, что делать дальше. При жизни он много раз говорил — и друзьям, и врагам — что если Бог действительно существует, и если судьба когда-нибудь сведёт их лицом к лицу, то он обязательно задаст Ему сотню каверзных, неудобных, провокационных вопросов. Он клялся, что потребует объяснений, что спросит, почему в мире столько страданий, несправедливости, боли. Почему Он молчит. Почему люди умирают.

Но сейчас… он не мог сказать ничего. Он даже не мог нормально дышать.

Бог рассмеялся. Это был живой, искренний смех, и в нём не было злобы или насмешки, наоборот — будто Он забавлялся от всей души:

— Давненько я не видел такую реакцию на встречу со мной.

Попердели стоял с расширенными глазами, молча, не зная, куда деть руки, ноги, голову, мысли. Он пытался подобрать слова, но мог лишь открыть рот.

Бог кивнул, продолжая улыбаться, и с теплом в голосе добавил:

— Попердели, мне действительно приятно встретить своего последнего родственника.

Эти слова пронзили Попердели сильнее любого копья. Он будто упал в пропасть, где ломались все его прежние убеждения.

— Родственника? — выдавил он.

— Ну да, — совершенно спокойно подтвердил Бог, как будто сказал что-то самое обычное. — Ты же мой сын.

— Сын… — Попердели почти не верил, что это прозвучало вслух.

Бог продолжил, чуть наклонив голову:

— Никогда не задумывался о цвете своей крови? Или, скажем, о твоём не старении?

Мир Попердели перевернулся. Он вспомнил, как в шутку говорил про свою золотую кровь, как не раз задумывался, почему не может постареть как нормальный человек. Но он всегда отмахивался. Списывал на мутации, на удачу, на странности мироздания.

— Нет… нет… я задумывался, — пробормотал Попердели, потерянно, будто вдруг оказался маленьким мальчиком, который ничего не понимает. — Но чтобы настолько…

— Понимаю, — с лёгкой улыбкой ответил Бог, будто ждал именно такой реакции. — Ну, ты осваивайся. Познакомься с братьями, с племянником… Адам где-то опять шляется, если встретишь — можешь и ему привет передать. Ах да, ещё Будда где-то здесь бродит, и…

Бог продолжал говорить, но Попердели уже не слушал. Его разум пытался переварить услышанное, но мысли крутились в голове хаотично, без порядка.

Он стоял, как статуя, пока реальность вокруг него медленно, мучительно собиралась заново.

Попердели резко открыл глаза. Он лежал на прохладном полу в доме Люцифера, его сердце бешено колотилось, а дыхание сбилось. Казалось, прошло всего несколько секунд, но ощущение было таким, будто он провёл годы в другом мире.

Над ним склонился Люцифер, который с лёгким удивлением, но без особого волнения наблюдал за ним:

— Ого… вот это у тебя и жизнь, — лениво произнёс он, склонив голову набок. — Не такая, конечно, яркая, как у меня… но тоже весьма занятная.

Попердели молча встал, стряхивая с себя пыль, и осмотрелся. Он встретился взглядом с Аверином, который, в отличие от Люцифера, выглядел совершенно потрясённым. Аверин даже не пытался скрыть удивление и, похоже, до сих пор не понимал, что только что произошло.

Не теряя времени, Попердели резко обернулся к столу, где на краю ещё стоял тот самый тонкий стакан. Быстро схватив его, он, не раздумывая, почти молниеносным движением вильнул рукой, залив оставшееся содержимое прямо в рот Люциферу.

— Эй, подожди… — только и успел вымолвить Люцифер, как в следующее мгновение его тело безвольно осело, он опустился на пол, глаза закрылись.

Попердели аккуратно поставил полупустой стакан на стол, как будто это была тщательно отработанная церемония, и на секунду замер. Он чувствовал, что его сознание будто бы начинает расплываться, а реальность вокруг — медленно растворяться, словно он сам сделал шаг в сторону, как будто вошёл в другой мир.

В этот миг он погрузился. Не просто в сон, не в видение. Он будто нырнул вглубь памяти самого Люцифера.

Люцифер, совсем другой, не тот, которого Попердели только что встретил, шёл по сияющим дорожкам Рая. Его белоснежные крылья были расправлены, перья переливались в лучах божественного света. На нём были прекрасные райские одежды: белые с золотыми вставками, сшитые, казалось, не руками, а самой гармонией. Его лицо сияло искренней радостью, в нём ещё не было той усталости, горечи и злости, что появилась позже.

Он взмахнул крыльями и, легко оттолкнувшись от земли, взмыл в небо, направляясь к трону Бога. Но, подлетев, он не увидел Его на месте. Люцифер огляделся, немного нахмурился, и вскоре направился к Эдему — туда, где Бог часто творил.

Подлетев, он увидел Его. Бог сидел прямо на земле, с улыбкой до ушей — той самой, которую Люцифер знал с рождения. Бог лепил что-то из белой, почти светящейся глины. Существо, которое медленно обретало форму, смутно напоминало самого Люцифера, но в нём чего-то не хватало: у него не было крыльев, и голова ещё не была прикреплена.

— Отец, — позвал Люцифер, с лёгкой улыбкой подходя ближе. — Что ты тут творишь? Лепишь ещё одну мартышку для нашего сада? Было бы прекрасно, меня, честно, поражают все существа, которых ты создаёшь.

Бог обернулся. Он тряхнул руками, стряхивая с них остатки глины, и его улыбка, как всегда, казалась чуть-чуть слишком широкой, возможно, даже неестественной. Возможно, и правда — у Него не было ушей, но улыбка была.

— О, Люцик, — мягко ответил Он. — Это не просто обезьяна. Это — мой новый венец. Magnum opus. Моё лучшее творение. Я назову его… человек. Я создам двоих таких.

Люцифер застыл. Его улыбка чуть померкла, голос стал суше:

— Твой венец? Но разве… разве не я — твоё совершенство? Разве не я — твой самый близкий сын? Лучше всех, лучше даже моего брата Михаила… Разве какая-то… макака будет выше меня?

Бог пожал плечами, будто этот вопрос не стоил ни секунды Его внимания.

— Я не сказал, что они будут лучше тебя, — произнёс Он, подбирая голову и ставя её на ещё сырое тело. — Я сказал, что это — венец. Центр моей работы.

В глазах Люцифера что-то дрогнуло. Его руки сжались в кулаки, губы чуть дрожали. Слова Бога ударили в самую суть его существования. Он с трудом сглотнул, не донеся обиды до крика, но в голосе звучала трещина:

— Центр? — прошипел он. — Это… это же просто дыра. Это пустота, обёрнутая в кожу. Ты сделал центр из… из этого?

Он резко развернулся, едва сдерживая себя, чтобы не разорваться на месте. Ему казалось, что сейчас он или заплачет, или разнесёт полрая своими крыльями. Но вместо этого он поднялся в небо, взмыл прочь, лишь бросив напоследок:

— Делай что хочешь, Отец.

Бог не стал его останавливать. Только провёл взглядом, всё с той же, почти безумной, улыбкой.

Люцифер часто прилетал к Богу, снова и снова возвращаясь к Нему, чтобы критиковать Его новое творение — людей. Каждый раз он пытался переубедить Бога, доказать, что это жалкие, несовершенные создания, и каждый раз Бог выслушивал его с той самой, уже раздражающей Люцифера, широкой улыбкой.

В тот день, за миг до того, как Бог почти завершил работу над первыми людьми, Люцифер больше не смог сдерживаться.

— Бог, — начал он, тяжело дыша, сдерживая в себе бурю, — ты очень изменился, когда отказался от большей части своих сил. Ты больше не тот, кем был, когда создавал меня… когда создавал нас. Ты теперь наравне с нами, смертными! Я… я не понимаю, зачем ты это сделал. Ты… ты предал меня! Ты променял меня на это! — в ярости он схватил камень и метнул его в глиняную фигуру человека.

Бог, не оборачиваясь, легко поймал камень в ладонь, будто это была всего лишь капля дождя.

— Люцифер, — спокойно сказал Он, — мне не нравится, как ты ведёшь себя в последнее время.

Эти слова, сказанные так тихо, прозвучали для Люцифера громче любого крика. Его лицо исказилось от боли, и слёзы покатились по щекам, оставляя тонкие дорожки на идеально чистой коже.

— А мне плевать, что тебе не нравится! — выкрикнул он, голос дрожал. — Ты… ты не мой отец! Больше не мой отец!

Он резко развернулся, с шумом взмахнул крыльями и улетел прочь.

Люцифер рвался изнутри. Его душила обида. Он больше не мог оставаться наедине с этим чувством. Он собрал других ангелов. Тех, кто был далёк от Бога, тех, кто не сидел у Его трона. Среди них был Сатана, Маммон, Паймон и многие другие, кто чувствовал себя забытым.

Люцифер собрал их в круг и открыл им тайну.

— Бог, — начал он, глядя каждому в глаза, — он не такой, каким мы его знали. Он сам себя ограничил. Он стал смертным. Он сделал это добровольно. Зачем? Не знаю. Но теперь его можно убить. И если кто убьёт Его — займёт Его место. Станет равным Богу.

Эти слова, эти семена сомнения, упали в благодатную почву. У Сатаны загорелись глаза. Маммон стиснул зубы, Памйон молча опустил взгляд, задумавшись. Некоторые, такие как Сатана, уже в тот момент стали мечтать о восстании, о войне, о власти без конца.

Но не все. Гавриила, сидевшая на краю собрания, сжала кулаки и ушла, не сказав ни слова.

Бог, казалось, этого не замечал. Или, быть может, Он знал… но позволял этому случиться.

Люцифер сидел у себя дома, в своём огромном особняке, освещённом мягким светом каминов и наполненном ароматом редких благовоний. Он сидел в тишине, задумчиво перебирая пальцами золотую цепочку, и строил в уме план — как Бог падёт перед ним, как Его великий трон опустеет, и как он, Люцифер, займёт это место.

Его размышления прервал стук в дверь. Люцифер нехотя встал, медленно подошёл к входу и открыл. На пороге стоял его брат — Михаил.

— Люцифер, — начал тот, глядя сдержанно, но с лёгким упрёком, — почему ты не приходишь посмотреть на людей? Это же венец творения Отца. Тебе стоит увидеть их.

— Меня не интересуют эти обезьяны, — холодно бросил Люцифер. — Уходи, Михаил. И не возвращайся с такими разговорами.

Михаил какое-то время смотрел на брата, будто хотел сказать что-то ещё, но затем лишь тихо кивнул и ушёл, оставив Люцифера вновь в одиночестве.

Люцифер снова погрузился в свои мысли, мысленно представляя, как низвергнет Бога, как заставит Его пасть перед ним. Он уже почти вновь утонул в этих сладких фантазиях, как вдруг раздался ещё один стук в дверь.

С раздражением он открыл, но удивление пронзило его, когда он увидел на пороге голую человеческую женщину. Она дрожала и плакала, её длинные рыжие волосы прилипли к мокрому от слёз лицу.

— Кто ты? — строго спросил Люцифер.

— Я… я Лилит… — всхлипывая, выговорила она. — Я убежала… от Адама… он… он очень жесток.

В ней было что-то, что тронуло Люцифера. Он увидел в ней не просто человека. Он увидел существо, которому было больно, которого Бог оставил на произвол судьбы, прямо как и его самого.

Люцифер, несмотря на свои принципы, впустил её в дом. С лёгким движением руки он наколдовал стол, уставленный сочными плодами, сладкими фруктами, вином. Он усадил её и дал ей время прийти в себя.

Лилит дрожащим голосом начала рассказывать, как Адам обращался с ней, как не давал ей права выбора, как бил её словами и хотел подчинить.

— Я не смогла больше. Я ударила его куда-то в бок… он закричал… и я убежала. Я долго шла, я не знала, куда иду, пока не оказалась здесь…

Люцифер подошёл к ней и обнял. Впервые за долгое время его объятие было искренним.

— Не бойся, — сказал он мягко, — здесь тебе ничто не угрожает. Ты встретила того, кто гораздо лучше и Бога… и этого жалкого Адама.

Люцифер позволил Лилит остаться у себя. Она жила в его доме, начала оттаивать, всё больше доверяла ему. Он даже стал относиться к ней как к равной, что было крайне необычно для Люцифера.

И вот однажды к нему на порог пришёл сам Бог. Как всегда, Он стоял с той же неестественно широкой улыбкой, с белоснежным цилиндром, с глазами, которые парили рядом с Его головой и пронзали на сквозь.

— Люцифер, — спокойно сказал Бог, — ты не видел случайно беглеца? Женщину. Человека. Она убежала из Эдема и, знаешь ли, сломала ребро Адаму. Поступок весьма неожиданный, даже забавный.

Люцифер, сохраняя абсолютное спокойствие, покачал головой.

— Нет, я не видел никого, кто бы сбежал из Эдема, — сказал он уверенно, прекрасно зная, что Лилит сейчас прячется у него в одной из дальних комнат.

Бог продолжал смотреть на него ещё долго, будто сканировал его насквозь. Улыбка не исчезала с Его лица. В этот момент Люцифер представил, как сейчас мог бы одним движением уничтожить Его, пронзить сердце, занять Его место, стать тем, кого все будут называть Творцом. Эта мысль почти поглотила его.

— Ну, раз так, то прости, что потревожил тебя, Люцифер. Я просто создам замену Лилит, — спокойно сказал Бог, развернулся и ушёл, исчезнув за горизонтом с легким хлопком воздуха.

Позже Люцифер и Лилит сидели вместе. Он спросил, чего бы она хотела ещё, помимо еды и крова.

— Я хочу отомстить, — сказала Лилит, — хочу, чтобы этот самодовольный Адам получил по заслугам.

Она рассказала, что в Эдеме Бог создал дерево с плодами и строго запретил их есть, особенно человеку.

Люцифер задумался. Он обнял Лилит, пообещал, что поможет ей, и отправился туда.

Там он принял форму огромного белого змия и медленно заполз на дерево. Ветки дрожали под его весом. Люцифер притаился среди листьев и увидел приближающегося человека. Он решил, что это и есть Адам.

— Послушай, — начал он тихим, шипящим голосом, — если ты вкусишь этот плод, ты сам станешь равен Богу. Сможешь познать добро и зло. Чего же ты боишься?

Человек посмотрел на плод, взял его в руки, надкусил и вдруг спокойно ответил:

— Я не Адам. Я Ева. Но я обязательно передам этот плод Адаму.

Люцифер в панике отпрянул и поспешно уполз. В голове всё смешалось: Кто это? Когда Бог успел создать второго человека? Почему я узнал это только сейчас? Он вернулся домой, весь охваченный мыслями, совершенно сбитый с толку. Люцифер долго не мог успокоиться, терзаемый своими мыслями. Он поделился всем этим с Лилит — рассказал, как перепутал Еву с Адамом, как не ожидал, что Бог создаст замену так быстро, как ошеломлён был тем, что план пошёл не так, как он задумывал.

Лилит мягко утешила его, она приобняла Люцифера и сказала, что, возможно, это даже к лучшему — теперь у них есть время, чтобы всё обдумать. Её спокойствие немного усмирило его бурю в голове.

Внезапно раздался истошный крик, он пронзил весь Рай. Все ангелы, как один, взмыли в небо и устремились в сторону Эдема. Люцифер, оставив Лилит, последовал за ними, не желая упустить происходящее.

На месте он увидел Бога. Он был в гневе, но его неестественно широкая улыбка не сходила с лица, будто застывшая маска. Его глаза, парящие рядом с головой, метались в разные стороны. Он кричал, его голос разрывал пространство.

— Адам! Ева! Вы ослушались меня! Вы познали плод запретный! — Бог взмахнул рукой, и в одно мгновение Адам и Ева испарились с того места, где стояли.

— Я проклинаю вас! — голос Бога гремел, — и каждого, кто последует вашему примеру!

Его ярость потрясла даже землю, но всё ещё улыбка… улыбка оставалась, будто он никогда не теряет этой гримасы.

Прошли месяцы. Гнев Бога немного поутих. Он продолжал наблюдать за Адамом и Евой, но уже издалека, из Рая. Он сослал их на неведомую тогда ангелам планету — Землю. Теперь они должны были выживать сами, в новом, суровом мире.

И в один из таких дней, когда Бог казался спокойным, когда порядок в Раю восстанавливался, Люцифер, уже не сомневаясь, собрал своих друзей-ангелов: Сатану, Маммона и других, кто поверил ему. Все они облачились в величественные доспехи, взяли оружие, сияющее небесным светом, и направились к трону Бога.

Они летели в абсолютной решимости — в этот день история должна была измениться.

Ангелы, ведомые Люцифером, долетели до трона Бога, однако совершили одну стратегическую ошибку — они обошли трон с обратной стороны. Перед ними был только его массивный спинной силуэт, величественный и холодный. Огромные белоснежные руки спокойно лежали на подлокотниках, не подавая признаков волнения.

Люцифер ухмыльнулся. — Как символично, — пробормотал он, — сейчас я ударю в спину.

Он высоко занёс свой меч, сиявший чистым золотом, но в тот же миг фигура с трона резко встала, и меч Люцифера был мастерски отражён. Перед ним стоял не Бог.

— Люцифер… — спокойно сказал Михаил, его родной брат, — ты сошёл с ума? Ты хочешь убить Отца?

Люцифер стиснул зубы, его злило даже то, как Михаил произносит это слово. Без единого ответа он с яростью бросился на брата.

В этот же миг над полями Рая разразился бой. В небо поднялись ангелы обоих лагерей. Их истинные формы внушали ужас: летающие кольца, испещрённые глазами, светящиеся диски, распластавшиеся крылья, глаза с крыльями вместо тел. С каждой стороны бушевала ярость. Золотые лучи разрывали небо, обрушиваясь на мраморные колоннады и строения, руша архитектуру Рая. В воздухе стоял звон мечей, крики, всплески крови. Бой шёл на уничтожение.

Люцифер продолжал сражаться с Михаилом, их клинки сталкивались вновь и вновь, звеня как колокола в бешеном ритме. Ни один не хотел отступать. Оба были сильнейшими, оба знали друг друга слишком хорошо.

В какой-то момент Люцифер услышал быстрые шаги — он обернулся и увидел Лилит, бежавшую к нему. Он отвлёкся. Это было мгновение, но его хватило.

Михаил нанёс сокрушительный удар, сбив Люцифера с ног. Тот упал, а Михаил прижал его тяжёлым сапогом, вонзив лезвие в землю рядом с его головой.

— Сдавайся, брат, — выдохнул Михаил. — Ещё не поздно.

Люцифер, стиснув зубы, пытался вырваться, но сапог Михаила крепко придавил его к мраморному полу. Сражение вокруг бушевало с небывалой силой. Небо разрывали ослепительные вспышки, словно сами звёзды падали с небосвода. Величественные колонны Рая рушились, устилая землю мраморной пылью, а в воздухе стоял запах палёных перьев и горячей крови.

Множество ангелов в истинной форме, окутанных золотыми и белыми светилами, сражались, словно божественные машины, сверкая множеством глаз на телах и крыльях. Одни крутились в воздухе, словно горящие венцы, другие носились, оставляя за собой хвосты ослепительного света, как кометы. Их боевые крики разносились по округе, сотрясая саму структуру рая.

Люцифер лежал, тяжело дыша, а Михаил, даже при всём своём превосходстве, с болью смотрел на брата, не отводя меча.

— Люцифер, остановись, — с грохотом в голосе вымолвил Михаил, перекрывая звуки разрушений вокруг. — Ты же не всерьёз думал, что сможешь победить Бога? Ты не думал, что сможешь бросить вызов Тому, кто создал нас, кто создал тебя?

Глаза Люцифера полыхнули ненавистью, его зубы сжались до хруста.

— Заткнись, — прошипел он, вжимаясь в мрамор. — Ты не понимаешь. Ты никогда не понимал.

Михаил опустил взгляд, его рука дрожала, будто он сам не верил в то, что делает.

— Почему, Люцифер? Почему ты так одержим? Ты был любимым. Ты был первым. Ты был идеальным сыном.

— Да, я был, — взревел Люцифер, ударив кулаком по мрамору, так что тот треснул. — Был, пока он не создал их! Пока он не создал людей! Пока он не променял меня на них, на глиняных кукол! Пока он не выбрал их, а не меня! — его голос срывался, переходя то в рычание, то в истеричный смех. — Я идеален, я совершенен, но этого ему стало мало. Он решил, что хочет чего-то нового, несовершенного.

Михаил продолжал давить, но его сердце наполнялось жалостью.

— Ты всегда знал, что он создаёт ради красоты мира, ради новых чудес. Ты же сам восторгался ими, ты…

— Лгал, — перебил Люцифер, его глаза налились яростью. — Мне было плевать на эти чудеса! Я хотел быть для него единственным. Единственным светом. Единственным сыном. А теперь я лишь падший.

Грохот битвы усилился. В небе раздавались ревущие звуки, когда один из ангелов, принявших форму пылающего колеса с сотнями глаз, рухнул, сгорая, оставляя в воздухе шлейф золотого пепла. Клинки, копья, молоты — всё сияло, отражая ослепительные взрывы и вспышки.

Михаил сжал рукоять меча сильнее.

— Ты всегда мог быть рядом, ты всегда мог остаться. Я не хотел сражаться с тобой. — Его голос дрогнул. — Но теперь уже поздно.

В этот момент в толпе пронёсся голос Лилит, что звала Люцифера. В её глазах читался страх и отчаяние.

— Люцифер! Пожалуйста! Поднимись! Не оставляй меня одну!

Люцифер резко дёрнулся, его крылья, стиснутые на спине, расправились с такой силой, что Михаил пошатнулся. Люцифер, опираясь на локти, смотрел на брата снизу-вверх, его лицо заливала тень, а золотые глаза полыхали из глубины. Он с яростью схватил свой меч, его пальцы сжались на рукояти так сильно, что костяшки побелели. Резким, почти молниеносным движением он вскочил на ноги и со всей силы полоснул по лицу Михаила. Лезвие оставило глубокий, рваный порез на лице брата, из раны фонтаном брызнула золотая кровь, обжигая землю сияющими каплями. Михаил пошатнулся, схватившись за лицо, а Люцифер, опьянённый своей яростью и близкой победой, уже заносил меч для последнего, смертельного удара.

Но в этот момент он замер.

Всё вокруг замерло. Поле битвы, грохот мечей, крики, шум расправ — всё словно остановилось. Время затихло, как будто само мироздание задержало дыхание. Люцифер почувствовал этот взгляд. Тяжёлый, пронизывающий до самого основания его существа. Он медленно обернулся.

Бог шёл к нему. Всё с той же своей идеальной, неестественно широкой улыбкой, которая будто была вылеплена на Его лице навечно. Он не произнёс ни слова. Без спешки, шаг за шагом, Он приблизился к Люциферу настолько, что тот мог бы снести Его голову одним единственным, мощным ударом.

И Люцифер это сделал.

Меч пронзительно свистнул в воздухе и снес голову Бога одним тяжёлым, отточенным движением. Голова, отсечённая и мёртво улыбавшаяся, упала на землю. Его глаза, что вечно парили рядом, тоже осыпались на траву, перестав вращаться. Но крови не было. Внутри Бог оказался таким же, как и снаружи — белым, идеально гладким, словно вырезанным из плотного, чистого материала. В Нём не было ни органов, ни костей. Только белая, безупречная субстанция.

Все вокруг замерли в ужасе. Даже ангелы перестали сражаться. Все взгляды устремились на Люцифера, который, раскинув руки в стороны, торжествующе возгласил:

— Теперь я Бог!

Но его ликование продлилось недолго.

Прямо у них на глазах обезглавленное тело Бога медленно выпрямилось. Оно подняло свою голову с земли, поставило на прежнее место, и та без единого шва приросла, словно никогда не была отделена. В следующий миг парящие глаза вновь поднялись в воздух и начали кружить вокруг Его белоснежной шляпы-цилиндра, как и прежде.

Бог, не теряя своей вечной улыбки, подошёл ближе, опустил ладонь на плечо Люцифера.

Тот, побелев, дрожащий, словно по нему ударила молния, упал на колени, скован страхом.

— Я… я отрубил тебе голову! — голос Люцифера дрожал, в нём смешались ужас и непонимание. — Как ты выжил, Отец?! Как это возможно?!

Бог усмехнулся, но в следующую секунду его голос стал гораздо строже, плотнее, будто наполненный тяжестью, которую невозможно было игнорировать. И всё же Его улыбка не исчезла, как будто она была частью Его естества.

— Люцифер, мой любимейший из сыновей… — начал Он, спокойно глядя на поверженного архангела. — Ты был несущим свет, первым из прекраснейших. Но ты отвернулся от меня, как и десятки моих ангелов, соблазнившихся твоими словами.

Он медленно обвёл взглядом поле битвы. Больше никто не сражался. Все, и сторонники, и противники Люцифера, застыли в благоговейном ужасе, наблюдая за этим моментом.

— Благодарю тебя, — продолжил Бог, и в Его голосе впервые прозвучала едва уловимая нотка грусти. — Ты подарил мне самые счастливые времена за всю бесконечность моего существования. С тобой было… весело.

Улыбка дрогнула. Самую малость, но этого было достаточно, чтобы понять: она перестала быть искренней. Впервые за всё время Его лицо выказало нечто иное — чувство, которое никто из присутствующих не мог до конца понять.

Бог медленно поднял руки.

И в этот миг сам Рай содрогнулся.

Небо, казавшееся вечным, затрещало. Белоснежные облака разошлись в стороны, земля задрожала и стала трескаться под ногами. В одночасье поверхность Рая рассыпалась на сотни осколков, открывая под собой чёрные, бездонные провалы. Ямы, в которые один за другим начали падать ангелы Люцифера. Даже те, кто оставался в своей истинной форме — горящие кольца, глаза с крыльями, сияющие огненные конструкции — всё рушилось, и они стремительно принимали человеческий облик, как будто сама сила их покидала.

Они падали с неба.

Падали, как падают звёзды в летнюю ночь, превращая безоблачный райский полдень в величественный, трагичный звездопад.

И Люцифер, стоя на краю разлома, смотрел, как его армия исчезает в пропасти.

И он ничего не мог сделать.

Михаил, видя, как его брат вот-вот сорвётся в бездну, отчаянно потянул к нему руку, пытаясь ухватить его, спасти, удержать. Но Люцифер уже падал. Его тело медленно скользнуло назад, и мгновение спустя он полетел вниз, в холодную, непроглядную пустоту.

Он летел с небес, пронзая собой белоснежные облака, которые стремительно расступались под его тяжестью. В падении он успел заметить, как с ним вместе, словно дождь, падали и другие ангелы. Он пытался расправить крылья, надеясь замедлить своё падение, но не мог — то ли ураганный ветер сжимал их с невероятной силой, то ли какая-то чуждая, непостижимая сила удерживала их сложенными, заставляя смириться с неизбежным.

И тогда его крылья загорелись.

Огненные искры прошивали перья, белизна испарялась, уступая место опаленному, серому, выжженному цвету. Крылья, некогда величественные и чистые, медленно превращались в пепельные знамения падения. Вокруг происходило нечто страшное. Другие падшие тоже менялись: их тела, их лица, их сущность. У некоторых начали прорастать рога, кожа покрывалась трещинами, серела, а затем — багровела. Сатана, некогда прекрасный ангел, теперь мало напоминал человека: его кожа стала тёмно-красной, крылья — кожистыми, он превращался в настоящего демона, дьявола, лицо исказилось навсегда, превратившись в облик, который уже никто и никогда не сможет забыть.

Люцифер заплакал.

Не от боли, — нет, физическая боль была ему почти ничем. Он плакал от горечи, от обиды, от тяжести поражения, от осознания того, что он проиграл. Он предал своего Отца. Он подвёл Бога. И, возможно, именно эта мысль ранила его сильнее любого меча.

Они падали всё ниже.

В какой-то момент под ними раскинулся необъятный океан, волны которого казались готовыми поглотить их. И когда уже казалось, что они разобьются о воду, их крылья — уже обожжённые, чёрные, кожаные — вдруг раскрылись, и падшие ангелы, с трудом, но сумели вспарить над морской гладью.

Они летели вместе.

Люцифер направил свой полёт к одинокой, высокой скале, что возвышалась над этим чуждым миром. Он тяжело приземлился на неё, стоя на коленях, с трясущимися руками, не веря до конца, что это всё — его новая реальность.

Он поднял голову и увидел: за ним уже тянется шлейф пепла.

Люцифер стоял на высокой скале, уставившись в пустоту, а вокруг него, словно разбросанные обломки павшей армии, приземлялись его соратники. Они падали на берега, на соседние, меньшие скалы, изнемождённые, разбитые, почти лишённые сил. Их свет потух.

Но не успели они осознать, где оказались, как в небе вновь показались те, кто остался верен Богу. Ангелы летели величественным строем, словно несли приговор. Их крылья ещё были белоснежны, а над ними, неторопливо, шёл по воздуху сам Бог. Ему не нужны были крылья — Он двигался так, будто просто шагал по невидимой дороге в небесах.

Ангелы начали кружить над скалой, где стоял Люцифер. Они закольцевали его, образуя в воздухе замкнутое кольцо, словно заключая его в небесную клетку.

И тогда он увидел Его.

Бог был чуть поодаль, но этого расстояния хватило, чтобы их взгляды встретились. Люцифер не выдержал. Он зарыдал. Он прижал ладонь ко своему лицу, пытаясь спрятать слёзы, не показать никому, не выдать себя. Но слёзы катились и капали на обожжённые камни, растворяясь в их пепельной поверхности.

Так прошло несколько мучительных минут, пока Люцифер, сквозь слёзы, не увидел в небе новую фигуру. С небес падала человеческая девушка. Это была Лилит. Она прыгнула за ним, добровольно, без принуждения.

Люцифер вмиг воспарил. Он бросился к ней, пронзая воздух, пока с небес не раздался голос одного из ангелов:

— Господь, прикажи — нам догнать его?

Бог не отвёл взгляда от Люцифера и спокойно, почти ласково, произнёс:

— Нет. Пусть летит.

Люцифер подхватил Лилит на руки в полёте, крепко прижал её к себе, и в её испуганных глазах он вдруг нашёл странное, почти забытое спокойствие. Он, казалось, уже смирился. Уже принял.

Но в этот момент под их ногами задрожала земля. Сначала медленно, а потом всё яростнее. Треск пошёл по поверхности, как когда-то в раю. Земля, и райская, и человеческая, начала раскалываться, открывая в себе бездонные расщелины, ведущие в самую сердцевину мира.

Падшие ангелы, его соратники, снова начали проваливаться вниз — теперь уже в неизвестную бездну.

Люцифер поднял взгляд. Их глаза снова встретились.

Бог смотрел на него с той самой улыбкой, но в ней теперь будто промелькнула неведомая горечь.

Люцифер на мгновение замер, затем крепче обнял Лилит и, не дожидаясь приговора, сам устремился в самую широкую расщелину.

Он выбрал свой путь.

Люцифер резко открыл глаза. Он снова был в своём доме. В груди пылал гнев, разум трещал от переполняющих эмоций. Не раздумывая, он вскочил и схватил Попердели, легко подняв его одной рукой, словно тот ничего не весил. Пальцы Люцифера сомкнулись на его горле, сжимая с неумолимой силой.

— Как ты посмел! — с яростью прохрипел он, сжимая хватку всё крепче.

Попердели дёргался, пытаясь вырваться, хватал руками за запястье Люцифера, но не мог ничего произнести — горло было сдавлено слишком сильно. Его глаза широко распахнулись, в них горела не паника, а скорей ярость и попытка понять, что происходит.

Аверин, в ужасе наблюдавший за происходящим, метался, не зная, как остановить эту внезапную перепалку. Его взгляд наткнулся на пустой стакан с остатками того самого напитка. Не найдя другого выхода, он схватил бокал и залпом выпил последние капли, что слабо плескались на донышке.

В тот же миг ноги Аверина подломились, он упал на пол, а бокал выскользнул из его рук и с хрустальным звоном разбился, разлетевшись на сотни мелких осколков. Пространство вокруг дрогнуло, и в одно мгновение все трое погрузились в новый водоворот воспоминаний.

Всё началось в тот день, когда один из низших ангелов, блуждая по зелёным просторам Эдема, услышал слабый, едва различимый плач. Он обернулся и, пробираясь сквозь листву, обнаружил на мягкой траве младенца с золотыми, словно солнечные лучи, волосами. Ангел сразу понял — перед ним не было ни создания Рая, ни заблудшей души. Это был человек. Новый человек. Но откуда он взялся? Ведь Бог изгнал Адама и Еву, и в Эдеме не должно было остаться ни единой человеческой души.

Осторожно подняв младенца на руки, ангел укутал его в свои лёгкие одежды, словно пытаясь защитить от всего мира. Он замер, не зная, что теперь делать. К кому обратиться? В ком искать совет? Бог был молчалив, Адам и Ева — изгнаны, а в Эдеме не осталось никого, кто знал бы, как поступать с новым человеком.

Ангел, задумчиво покачивая ребёнка на руках, прошёлся по Эдему, мимо цветущих деревьев и прозрачных рек, пока, словно сам по себе, не подошёл к Древу Познания — к тому самому месту, что стало символом начала падения. Он долго смотрел на дерево, будто пытаясь найти ответ среди его ветвей, а затем, обняв младенца крепче, воспарил в небеса, унося его с собой.

Бог, наблюдавший за этим, не воспрепятствовал. Наоборот, Он позволил ангелу воспитать мальчика. Так среди серафимов, херувимов и прочих низших ангелов ребёнок начал взрослеть. Его не растили архангелы, не учили воины или правители Рая. Его окружали те, кто знал сострадание, терпение и скромность. Возможно, именно поэтому мальчик вырос таким светлым и добрым.

Когда он стал юношей, Бог, чтобы уберечь его от одиночества и не позволить выделяться среди прочих небожителей, подарил ему крылья и нимб, сделав его неотличимым от других ангелов.

Так началась история Аверина.

Люцифер, Попердели и Аверин одновременно открыли глаза. Битва между ними не состоялась, но взгляд, который они обменялись, был острее любого меча. Злоба, настороженность, остаточная ярость — всё читалось в их глазах, словно они продолжали сражаться, но уже на уровне взглядов, на уровне мыслей.

Первым нарушил тишину Попердели. Его голос прозвучал грубо, с той самой вызывающей бравадой, которая была ему так присуща: — Что ты себе позволяешь, мудила?! — выплюнул он, не сдерживая раздражения.

Люцифер, всё ещё потрясённый общими воспоминаниями, в которых только что утонули все трое, медленно выдохнул и, едва заметно усмехнувшись, произнёс: — Хотел… хотел увидеть, что ты за человек. Трудно говорить с кем-то, не зная, кем он был, откуда пришёл, какую дорогу прошёл. Я хотел понять, кто сидит передо мной. Без этого разговоры лишь пустой звук.

Попердели молча кивнул, его злость будто бы на мгновение улеглась. — Солидарен, — коротко бросил он. — Теперь я знаю и твою историю. И кое-что ещё… Теперь я знаю, что Бог способен умереть…

Эти слова, произнесённые им спокойно, словно разрезали воздух. Люцифер снова кивнул, уже более задумчиво, будто на время забыв про обиду и про ярость. — Да, он способен умереть, — сказал он, не отводя взгляда. — Это я точно знаю. Он сам мне это сказал. А врать… тогда он ещё не умел.

Попердели встал с тяжёлым вздохом, подошёл к Аверину и помог ему подняться. Тот всё ещё был немного ошеломлён, окончательно не отошёл от действия зелья, но послушно встал, опираясь на руку друга. — Мы пойдём, — сказал Попердели, пристально глядя на Люцифера. — Спасибо за… тёплый приём.

Люцифер не ответил, он просто проводил их взглядом. Долго. Слишком долго. В его глазах читалась не злоба, не месть, а скорее… глубокая задумчивость, в которой смешались сомнение, сожаление и лёгкая, почти неуловимая тоска.

Глава 8. Грешный святой.

Глава 8. Грешный святой.

В доме Набериуса, в одной из его просторных, но мрачно обставленных комнат, царила тяжелая, давящая тишина. Всё здесь было сделано из тёмных пород дерева, от чего казалось, будто сами стены поглощают свет. На одной из стен висела не чья-то охотничья трофейная голова, а застывшее в ужасе лицо демона, как будто тот погиб в момент величайшего страха.

Дед, Патриция и Биатрис сидели на глубоком кожаном диване, погружённые в свои мысли, а Набериус восседал напротив, в высоком кресле, лениво перекидывая ногу на ногу.

— Я очень рад, что вы всё же согласились погостить у меня, — мягко, но с каким-то хищным подтекстом произнёс он. — Дед даже уже почти протрезвел. Может, обменяемся какими-нибудь... будоражащими душу и разум историями?

Патриция пожала плечами, будто ей это было совершенно безразлично. — У меня нет таких историй, — ответила она равнодушно. — Ничего такого, что было бы интересно кому-то, кроме меня самой.

Биатрис уже было открыла рот, готовясь рассказать что-то сумасшедшее с одного из своих концертов, но Набериус поднял руку, прервав её. — Нет, нет. Хочу услышать историю от тебя, Дед, — с интересом сказал он, обратившись к Деду.

Дед задумался, оперся локтями о колени, сцепил пальцы и какое-то время молчал. — Какую именно историю? — наконец произнёс он, устало почесав подбородок. — Я много чего повидал… Концерты, войны… даже две. Одну — с почти живым трупом, другую — с почти бессмертным созданием. Но знаешь… мы с друзьями справились.

Набериус закивал, глаза его блеснули. Он был искренне доволен, что выудил из Деда хоть что-то о его прошлом. Биатрис, заметив, что Дед закончил свой краткий рассказ, нетерпеливо заёрзала на месте и с воодушевлением заговорила:

— А мне, кстати, нужно будет на Круг Похоти вернуться. — Она скрестила ноги и облокотилась на подлокотник дивана. — Ну, типа, я домой хочу. Не то чтобы я прям соскучилась, но... там же мой дом. Вот только эти дегенераты — прости, других слов у меня для них нет — мне место в лифте купили только на следующий месяц. Как же они любят растягивать даже самые элементарные вещи.

Она махнула рукой, будто отгоняя надоевшие мысли, и продолжила уже с лёгкой улыбкой:

— Зато я, кажется, наконец-то нашла нормальных ребят. — Она перевела взгляд с Патриции на Деда. — Вас. С вами можно по-человечески, без всей этой показухи. Я бы вообще с радостью, если бы вы ко мне как-нибудь на Круг заскочили, потусили у меня дома. Там, конечно, вечный дождь, но, знаете, если привыкнуть, то даже уютно.

В этот момент её взгляд скользнул по лицу Деда, и она вдруг нахмурилась, словно только сейчас осознала нечто важное:

— А, ну да… — задумчиво протянула Биатрис, — ты же грешник. Вы же, вроде, не можете свободно ходить по разным кругам, верно?

Едва она это произнесла, как Набериус, сидевший до этого спокойно, вдруг заметно оживился. Его птичьи глаза заблестели, перья на шее чуть приподнялись, а клюв дрогнул, как будто его собеседники только что задели самую живую струну его демонической души.

— О! — Набериус резко подался вперёд. — Грешник, да? Как интересно. — Он вцепился взглядом в Деда. — Так ведь я, между прочим, мог бы тебя отвязать. Знаешь ли, не каждый демон обладает таким навыком, а я — обладаю, я же демон Гоэтии.

Он изящно поправил ворот своей черной накидки и продолжил, смакуя каждое слово:

— Это, конечно, не бесплатно. Есть нюанс. Вы ведь, наверняка, знаете, что грешники бессмертны… правда, с каждым возрождением они теряют часть себя, всё больше превращаясь в нечто… нелюдское. В конечном итоге остаётся только агония. Это и есть их вечное наказание — существовать, когда уже не хочешь существовать, когда боль от самой жизни становится невыносимой.

Он театрально развёл руками, а затем, с лёгким нажимом, добавил:

— Но! Если я отвяжу тебя, ты станешь смертным. Ну, как мы. Ты больше не сможешь возрождаться, но зато сможешь свободно ходить по кругам ада. Сможешь быть со своими друзьями. И, разумеется… — Набериус хищно прищурился, — иногда помогать мне в небольших делах. Взаимовыгодное сотрудничество, так сказать.

Он пристально смотрел на Деда, даже не моргая. В какой-то момент Деду показалось, что длинный клюв демона будто бы слегка подрагивает, выдавая нетерпение и подлинный интерес к его ответу.

В комнате повисла тяжёлая пауза, в которой было слышно лишь тиканье старых, покрытых паутиной часов. Дед задумчиво перевёл взгляд на Биатрис, затем на Патрицию. Его глаза долго скользили по лицам друзей, будто он искал у них подтверждения, одобрения или хотя бы намёка на то, что делает правильный выбор. Он помолчал ещё пару минут, взвешивая в уме всё, что услышал. Казалось, что сам воздух в комнате сгущался от этого ожидания, а Набериус в это время буквально извивался от нетерпения. Длинный клюв слегка подрагивал, а из-под полуприкрытых век блестели напряжённые, почти безумные глаза.

Наконец, Дед глубоко вздохнул и решительно сказал:

— Ну, когда я был человеком, я был смертен, и это… это было нормально. Лучше умереть по-настоящему, чем вечно страдать в этом замкнутом круге, вырождаться, пока не останется одна боль. Хотя, конечно, умирать я не собираюсь в ближайшее время, уж поверь. Так что — давай.

Едва он закончил фразу, как Набериус просиял. Он так резко вскочил с кресла, что его плащ взвился, словно чёрные крылья. Демон тут же достал из-под стола странную трость, нажал на скрытую кнопку, и из неё с лёгким щелчком выскользнул тонкий изогнутый клинок. Набериус быстро подошёл к Деду, ухватил его за руку, даже не спрашивая разрешения, и уверенным движением провёл лезвием по его ладони.

Тёплая кровь, густая и тёмно-красная, тут же закапала на стол, оставляя тёмные пятна на полированной поверхности.

— Так, прекрасно… — пробормотал Набериус с удовольствием, выдёргивая одно из своих чёрных перьев. Он тут же сунул его Деду в свободную руку.

Словно из воздуха, с лёгким всполохом искр, в руке демона появился свиток — пергамент с витиеватыми строками, пульсирующий от магии.

— Вот, распишись здесь, — сказал Набериус, указывая пером на специальную строку. — Кровью, естественно.

Дед, не задумываясь, обмакнул кончик пера в собственную кровь и уже собирался поставить подпись, когда Патриция выхватила контракт прямо у него из-под носа.

— Подписывать контракты, не читая, — плохая идея, — строго сказала она, прищурившись и быстро пробегая глазами по строчкам. — Я на работе видела слишком много случаев, когда такая спешка приводила к очень… печальным последствиям.

Она перелистнула пару страниц, внимательно вчиталась, а потом вдруг хмыкнула и засмеялась.

— Ну ты и жулик, Набериус. Ты серьёзно? Ты хочешь отвязать Деда от его петли бессмертия… и в обмен всего лишь просишь, чтобы он иногда тебя охранял? Серьёзно? Знаешь, он бы и без контракта с радостью помогал тебе, если бы ты просто попросил, когда куда-то по делам отправляешься.

Набериус смущённо откинулся на спинку кресла и сделал вид, что поправляет невидимую пылинку на перьях.

— Ну… — протянул он, слегка склонив голову, — формальности. В аду любят бумажную волокиту. А я люблю, чтобы всё было красиво оформлено.

— Формальности, говоришь… — Патриция покачала головой.

Патриция, изучив контракт до конца, удовлетворённо кивнула и вернула его Деду. Тот, не раздумывая, поставил свою подпись, обмакнув перо в кровь, что всё ещё медленно стекала по его порезанной ладони. В тот же миг пергамент, как будто ожив, сам собой свернулся в аккуратную трубочку, вспыхнул ослепительной искрой и, оставляя после себя тонкий дымок, бесследно исчез.

— Отлично, — довольно произнёс Набериус, сдержанно, но с явным восторгом в голосе. — Теперь можно и ритуал отвязки провести.

Он довольно потер длинные пальцы и тут же обернулся к Биатрис:

— Слушай, ты, суккуб. Ты же умеешь открывать порталы на землю, верно?

Не дождавшись от неё даже кивка, он продолжил:

— Прекрасно. Тогда вот тебе задание — сходи-ка на землю и принеси кровь святого… Ну, или, на худой конец, священника, если святого не найдёшь.

Патриция нахмурилась и тут же перебила его:

— А нам что делать? Нам тут, значит, сидеть и ждать?

Набериус задумчиво почесал кончик своего длинного чёрного клюва.

— Хм… пойдёшь вместе с Биатрис, вдвоём будет веселее, да и шансов больше, что не облажаетесь. А Дед останется со мной — мне нужно подготовить его к ритуалу.

Патриция кивнула, соглашаясь, а Биатрис уже встала и начала быстро читать заклинание для открытия портала. Её голос звенел, слова слетали с языка легко и ритмично, когда вдруг Дед поднял руку и остановил её:

— Погоди-ка… — он сощурился, внимательно глядя на Набериуса. — То есть… чтобы меня могли отвязать, нужно убить кого-то и забрать его кровь? Я правильно понял?

Набериус оживился, словно давно ждал этого вопроса, и замахал руками:

— Ну почему убить? Можно и просто взять кровь. Не обязательно кого-то убивать, честное слово. Но да, кровь святого или хотя бы священника нужна обязательно.

Дед тяжело вздохнул и обратился к своим подругам:

— Пожалуйста, обойдитесь без убийств. Просто найдите способ… более мягкий. Я не хочу, чтобы ради меня кто-то умер.

Патриция и Биатрис кивнули, почти одновременно. С этими словами Биатрис закончила заклинание — перед ними с шипением открылся переливающийся портал. Не теряя времени, суккуб схватила Патрицию за руку и втянула её внутрь, а портал почти мгновенно захлопнулся за ними, оставляя за спиной Деда и Набериуса.

Они оказались в узкой, затхлой подворотне, где вокруг громоздились мусорные баки, валялись картонные коробки, а по стенам стекала грязная вода. Тяжёлый, влажный воздух давил на плечи. Биатрис, не теряя времени, быстро прочитала ещё одно заклинание, и её облик изменился: рога исчезли, крылья и хвост растворились, кожа приняла естественный цвет для человека, а лицо стало выглядеть совершенно человеческим.

— О, — выдохнула она, оглядывая себя. — Ну вот, теперь я выгляжу, как своя.

— А я так не могу, — с лёгким сожалением проговорила Патриция, с тоской глядя на своё тело беса.

Биатрис и Патриция спокойно вышли из тёмного переулка и шагнули на мощёный тротуар улочки. Вокруг тянулись светлые каменные дома с черепичными крышами, на балконах свисали цветущие вьющиеся растения, а в воздухе стоял лёгкий аромат выпечки и цветов. Мория встречала их солнечным, почти слепящим светом.

Биатрис быстро сориентировалась, её походка была уверенной, словно она родилась здесь. А вот Патриция, щурясь и морщась, выглядела крайне некомфортно.

— Здесь слишком просторно… и слишком светло… — пробормотала Патриция, прикрывая глаза ладонью. — Глаза болят.

— О, крутой костюм, демонюга! — крикнул проходящий мимо юноша, весело махнув рукой. Он даже не подозревал, насколько был близок к истине.

Они шли по узким мощёным улочкам, петляя между лавочками и уютными кафешками. На домах и вывесках развевались жёлто-зелено-синие флаги Сесенской Народной Республики — они были в Мории, в её светлой и неспешной жизни. Люди неспешно прогуливались, смеялись, обсуждали новости, наслаждались теплом и хорошей погодой.

Биатрис шла словно у себя дома, но на Патрицию прохожие постоянно бросали любопытные взгляды. Её вид — странная кожа, необычная походка — выдавал в ней кого-то чужого, кого-то не отсюда. Но никто не мог даже представить, насколько "не отсюда" она была на самом деле.

Они долго бродили по улицам, пока не наткнулись на небольшую, но современную церковь. Здание было построено из светлого камня, с простыми, чистыми линиями, стеклянными вставками и сияющим металлическим крестом на крыше. Видно было, что церковь построили совсем недавно.

— Так, подруга, — с улыбкой сказала Биатрис, — подожди меня здесь. Я быстро улажу это.

— Лады. Вот, держи, кстати, колбочку. Сюда и соберёшь кровь, — Патриция, небрежно достав из кармана стеклянный флакон, протянула его Биатрис.

— О, спасибки, — та приняла колбочку, разглядывая её. — А откуда она у тебя?

Патриция лишь пожала плечами, как будто это было пустяковым делом.

— У меня таких много.

Патриция прислонилась к тёплой стене церкви, скрестила руки на груди и осталась ждать, а Биатрис, легко толкнув дверь, вошла внутрь. Внутри царила тишина, солнечные лучи красиво пробивались сквозь витражные окна, отбрасывая на пол мягкие разноцветные тени. В церкви, казалось, никого не было. Осмотревшись, Биатрис направилась вглубь, чтобы отыскать священнослужителя, её шаги отдавались лёгким эхом по пустому залу. Она то и дело окликала священника, надеясь, что кто-то услышит.

— Эй! Есть кто живой? Отец? Батюшка?

Проходя мимо скамей и свечных стоек, она наконец услышала приближающиеся шаги. Из бокового коридора вышел мужчина в традиционной священнической одежде. Он выглядел старше своих лет — с усталым, слегка осунувшимся лицом, хоть на деле ему было всего тридцать три. Возможно, жизнь наложила на него больше тени, чем положено в его возрасте.

— О... какая прекрасная девушка. — Его голос потеплел, а взгляд скользнул по ней снизу вверх. — Что привело вас сюда, дитя моё?

Биатрис собралась начать долгую, заранее заготовленную речь, но не успела сказать и пары слов:

— О, здравствуйте, это трудно объяснить, но мне бы хотелось…

Священник внезапно скинул с себя верхнюю одежду, обнажившись до пояса, и, самодовольно улыбаясь, подбоченился.

— Нравится то, что ты видишь? — спросил он с наигранной уверенностью, как будто ожидал, что она тут же бросится в его объятия.

Биатрис застыла на мгновение, ошеломлённая нелепостью ситуации, а потом не выдержала и громко расхохоталась. Смех сотрясал её плечи, а священник, стоя перед ней полуголый, медленно терял уверенность.

— Чего ты смеёшься? — раздражённо бросил он, но, не дождавшись ответа, резко шагнул вперёд и схватил её за грудь.

Улыбка моментально слетела с лица Биатрис. Словно по команде, её колено резко взвилось вверх, тяжёлый сапог со всей силы впечатался в самое болезненное место. Священник рухнул на пол, корчась от боли, сжимая руками низ живота.

Биатрис вновь захохотала, теперь уже с ещё большим удовольствием.

— Какой же ты, ахаха, долбоёб... — выдохнула она, вытирая слезу от смеха.

Священник, еле отдышавшись, в спешке натянул обратно свою одежду и, прихрамывая, бросился к выходу, видимо, в панике, позоре и полном замешательстве. Выбежав на улицу он лихорадочно огляделся по сторонам. Его взгляд сразу упал на Патрицию. Он резко рухнул на колени и, дрожащими руками сложив пальцы, начал поспешно шептать молитву, словно надеялся, что слова спасут его от видения, стоящего перед ним.

Из церкви следом вышла Биатрис, на лице которой ещё играла лёгкая усмешка. Священник тут же отвлёкся от Патриции, поднялся и, запинаясь, начал оправдываться:

— Это... это недоразумение! Честное слово! Одежда сама соскользнула! Я не имел ничего дурного в виду, клянусь!

Биатрис сложила руки на груди и с насмешкой спросила:

— Сколько раз у тебя это «случайно» прокатывало?

Слова обожгли его, как пощёчина. Взбешённый, он выхватил из кармана бутылёк со святой водой и, не раздумывая, метнул его в Биатрис. Та среагировала мгновенно: в страхе отпрыгнула в сторону. Бутылка разбилась, вода растеклась по асфальту, а пара капель брызнула на ногу Патриции.

— А-а-а! — лицо Патриции исказилось в мучительной гримасе, она зашипела от боли, с трудом удержавшись на ногах.

Священник вскрикнул, указывая на неё дрожащим пальцем:

— Так ты всё-таки демон?! Демон, демон, демон!

Не в силах сдержать ярость, он бросился на Патрицию, занеся руку для удара, но Биатрис перехватила его запястье, выкрутила и резко заломила за спину. Священник болезненно застонал, пытаясь вырваться.

— Успокойся, мужик, — с раздражением сказала Биатрис. — Ну, демон и что? Тебе бы о себе подумать. Ты, между прочим, к людям домогаешься, я ведь по-хорошему хотела с тобой договориться.

Священник, выкатив глаза, с силой вырвал руку и, в панике, с разворота ударил Биатрис в бок. Она охнула и отшатнулась, а он рванул прочь, сломя голову. Но, пробежав всего пару шагов, он поскользнулся на собственной луже святой воды. Взмахнув руками, он с глухим звуком ударился головой о бордюр.

Священник умер на месте, кровь медленно потекла по асфальту, смешиваясь с остатками воды.

Биатрис, тяжело дыша и потирая ушибленное место, быстро достала колбу и собрала драгоценную кровь.

— Ну, хоть что-то получилось, — выдохнула она и махнула Патриции. — Пойдём, пока никто не успел нас здесь разглядеть.

Они свернули в ближайший переулок, где Биатрис поспешно открыла портал, на ходу читая заклинание.

Прямо перед тем, как портал захлопнулся, они услышали, как где-то позади резко остановилась машина. Из неё вышел парень и, громко крикнув кому-то:

— Калид, ты это видишь? Человек мёртвый лежит! Быстро звони в скорую!

Вспышка — и они исчезли, вернувшись в Ад. Они вновь очутились в доме у Набериуса. Теперь комната выглядела иначе — на столе была начерчена огромная пентаграмма, её линии светились тусклым багровым светом. Вокруг стояли высокие чёрные свечи, их огонь медленно покачивался, будто их обдувал лёгкий, несуществующий ветер. В самом центре пентаграммы, прямо на столе, лежал Дед, раскинув руки.

Набериус сидел в кресле, с трудом подавляя зевоту. Казалось, он уже начал понемногу засыпать, устав дожидаться возвращения девушек. Но как только Биатрис и Патриция подошли к нему и объявили, что принесли кровь, Набериус моментально встрепенулся, его глаза загорелись искренним интересом. Он выхватил у Биатрис флакон с кровью и сразу подошёл к Деду.

— Закрой глаза, — тихо велел Набериус, и Дед послушно повиновался.

Демон начал читать заклинание. Его голос был низким, тягучим, почти шипящим, слова, которые он произносил, невозможно было запомнить, будто они скользили в ушах и тут же исчезали. От мощи ритуала воздух в комнате задрожал — лёгкие предметы на полках и столах начали приподниматься, будто невидимая сила отрывала их от земли. Свечи одна за другой начинали гаснуть, в комнате становилось всё темнее, но Набериус не останавливался.

Он открыл флакон и стал медленно выливать кровь святого прямо на лоб Деда. В этот миг тот резко открыл глаза — они вспыхнули ярким, почти невыносимым светом, словно внутри него зажглось нечто новое.

Набериус продолжал читать заклятие, его голос становился всё громче, воздух в комнате вибрировал, как от стука сотен барабанов. Внезапно все свечи одновременно потухли, и тьма поглотила комнату. Но спустя секунду, будто по чьей-то невидимой команде, они снова зажглись сами по себе.

Дед медленно сел. Его тело немного изменилось: из головы стали расти крепкие, чёрные рога, изгибающиеся назад. За спиной появился хвост с заострённым наконечником, напоминающим наконечник стрелы.

Набериус, вытирая пот со лба, прокомментировал, тяжело дыша:

— Хм. Видимо, священник был гнилой. Обычно при отвязке тело никак не меняется, остаётся таким, каким и было. Но обычно кровь — святая, чистая... а это... — он с лёгким раздражением покачал головой. — Впрочем, ты теперь свободен. Добро пожаловать на новый этап своей жизни.

Дед встал и подошёл к старому потускневшему зеркалу, что стояло в углу. Он долго смотрел на своё отражение. Рога, хвост — всё это выглядело чуждо, но внутри он чувствовал... лёгкость. Будто с него наконец-то сбросили кандалы. Будто огромный груз спал с его плеч.

Он медленно улыбнулся, впервые за долгое время чувствуя себя по-настоящему свободным.

Глава 9. brevis-term insania.

Глава 9. brevis-term insania.

В доме у Попердели в Раю царил настоящий бардак. Полы были исполосованы глубокими царапинами — он сам их оставил, когда в приступе раздражения волок тяжёлый стол, не думая о последствиях. Теперь этот стол стоял прямо в центре комнаты, громоздкий и неуместный, уставленный горой инструментов. Повсюду были разбросаны железяки: гайки, болты, шестерёнки, обломки каких-то конструкций, синие чертежи, мятые и испачканные. В углу дымилась сварка, судя по всему, недавно выключенная, а рядом валялись грязные тряпки, насквозь пропитанные машинным маслом.

Всё выглядело так, будто Попердели за последние пару дней превратил это райское жилище в мастерскую, где царили только он и его бессмысленный, шумный хаос.

В центре всего этого стояла странная машина. Она была собрана из совершенно разнородных деталей, и походила на помесь самогонного аппарата, водонапорной башни и чего-то, собранного на скорую руку из автомобильных запчастей, которые не понятно как взялись у него в Эдеме. Попердели подошёл к ней, немного покачиваясь — руки подрагивали, дыхание сбивалось, будто он уже несколько часов не знал покоя.

Он взял стакан, поднёс его под латунный кран, вмонтированный сбоку машины, и открыл вентиль. В стакан тонкой струйкой потекла почти прозрачная жидкость, отдающая лёгким зеленоватым оттенком — огуречная текила.

Попердели тут же залпом опрокинул стакан, шумно выдохнул, а затем бросил его об пол, не задумываясь, не сдерживаясь. Стекло разлетелось на мелкие куски.

— Нельзя алкоголь в Раю… — пробормотал он, криво усмехнувшись. — А мне можно. Если бы было взаправду нельзя, то я бы не создал её.

Он еле закончил фразу, как снова повернулся к машине, раскрыл рот и, будто не мог больше терпеть, подставил его прямо под кран, позволяя ледяной текиле стекать ему сразу в горло. Он пил жадно, не отрываясь, не боясь захлебнуться. Временами останавливался, чтобы быстро откусить и с хрустом прожевать свежий, сочный огурец, а затем снова припадал к кранику. В комнате стояла оглушающая тишина, нарушаемая только его тяжёлым, жадным глотанием.

Аверин безмятежно сидел у себя дома, развалившись на мягком диване. Он полулежал, заняв максимально удобную позу, тщательно устраивая руки, ноги и крылья так, чтобы ничего не мешало, не давило и не затекало. В этот момент он листал что-то в телефоне, полностью погружённый в своё занятие. Он никуда не спешил и никого не ждал.

Внезапно тишину разорвал яростный, отчаянный стук в дверь. Кто-то с такой силой колотил по ней, что дом, казалось, чуть не вздрогнул. Аверин резко выпрямился, сердце тревожно кольнуло в груди. Он встал, собираясь открыть, но не успел — с грохотом сорвался замок, и дверь с треском распахнулась внутрь.

В комнату ввалился Попердели. Его взгляд был расфокусирован, движения резки и неловки — он выглядел так, будто давно не спал и был явно не в себе.

— Попердели?! Что случилось? Зачем ты выбил мне дверь? — спросил Аверин, в растерянности подойдя ближе.

Но Попердели будто не слышал. Он начал говорить с непонятной надрывной интонацией, будто читая странный монолог только для себя:

— Аверин… Ты видишь мой нимб? Видишь, ага? А вот я вижу твои крылья… А за моей спиной их нет. Бог так и не дал мне их… Так вот, слушай…

Он вдруг сбросил с себя тунику и, не обращая внимания на изумлённого Аверина, встал перед ним в полный рост. Все его тело было покрыто шрамами — старыми, новыми, глубокими и еле заметными. Шрамы тянулись по груди, плечам, животу, даже по рукам и шее. Их было столько, что казалось, будто он прошёл через сотни войн.

— П-попердели… — голос Аверина дрогнул. — Почему у тебя столько шрамов? Разве раны не должны исчезать, когда ты попадаешь в Рай? У всех они исцеляются…

Но Попердели его не слушал. Аверин вдруг заметил, что на поясе у него был странный металлический ремень с замысловатым механизмом, будто он держал что-то, что было на спине. И в тот же миг, с резким металлическим звоном, у Попердели из-за спины раскрылись стальные крылья. Они распахнулись резко, как лезвия, холодно блестя в свете комнаты.

— Видишь это, Аверин?! — выкрикнул Попердели, широко раскрыв руки. — Мне не нужен Бог, чтобы творить чудеса науки!

В его голосе звучала злость, горечь и — на удивление — почти детское упрямство.

— Бог… — продолжал он, — должен ответить за свои деяния против рода людского! Он должен! И он ответит, как я и говорил всегда!

— Попердели, прошу, успокойся… Ты пьян? — Аверин попытался осторожно приблизиться.

— Не беси меня! — зло рявкнул Попердели. Его глаза метались, дыхание стало прерывистым. Он резко повернулся, заметил на столе волшебную пыль и в порыве ухватил горсть. — Открой мне портал туда, где я смогу выпустить пар! — закричал он, разбрасывая пыль в воздухе.

Вспыхнул слепящий свет, перед ним мгновенно открылся портал.

Не сказав больше ни слова, Попердели быстро шагнул в него, прихватив с собой целый мешок пыли, и исчез, оставив Аверина в полном недоумении посреди разрушенной комнаты.

Попердели с шумом вывалился из портала и тяжело приземлился на каменную арену. Он пошатнулся, едва удержав равновесие, и машинально расправил за спиной стальные крылья, гулко звякнув ими о воздух. Он оказался в самом сердце гигантского Колизея. Ринги ада, о которых ходили легенды.

Огромные трибуны, уходящие вверх, будто стремились разорвать небо. Тысячи чертей сидели там, орали, хлопали, бросали вверх пустые бутылки, а кто-то просто смеялся, наблюдая за новым бойцом. Их рев стоял как океан гнева — горячий, неистовый и оглушающий.

Небо над кругом Гнева было необычным. В отличие от круга Гордыни с его неоновым туманом и тесными улицами, здесь не было ни облаков, ни привычного мрачного оттенка. Всё небо было чистым и абсолютно красным — ровным, глухим цветом, будто его вылили ведром краски. Оно не ослепляло, но его однотонность давила на разум, создавая чувство тревожной пустоты. Свет исходил будто бы отовсюду, не от солнца, которого нет в Аду и не от огней, он просто был.

Вокруг арены стояли массивные ворота с ржавыми цепями и следами крови. По стенам, прямо в камне, были вырезаны символы, покрытые древними заклятиями. Грубые надписи на непонятном демоническом языке украшали трибуны: здесь приветствовали смерть, боль и безжалостную победу во имя жестокости.

Попердели, пошатываясь, встал в центре арены. Его дыхание было тяжёлым, в руке он сжимал мешок с волшебной пылью, но почти сразу же он убрал её в карман своих штанов. Стальные крылья за его спиной медленно раздвигались, от них тянулся холодный металлический блеск.

Вдруг с гулкого громкоговорителя раздался голос диктора — задорный, но с явной насмешкой:

— Ого, похоже, у нас на ринге новенький! Погодите-ка… это же нимб? Да это ангел, я не шучу, ребята, у нас тут ангел! Только… только посмотрите на его крылья. Металл? Выглядит брутально. Добро пожаловать, дружище! Передай привет в камеру, на тебя сейчас смотрит не только весь круг Гнева — на тебя смотрят из всех семи кругов!

Попердели поднял голову, взгляд его был мутным, но в нем плавилась ярость, печаль и глубокое презрение. Он молча посмотрел прямо в камеру. Слова были не нужны — его взгляд сам говорил за него.

Люцифер сидел на диване, в тапочках и старом халате, слегка потрёпанном на локтях. Величие, которое когда-то исходило от него, будто бы растаяло — сейчас он выглядел как обыкновенный, даже немного уставший человек, а не Владыка Ада. Он без особого интереса щёлкал пультом, перескакивая с канала на канал. Похоже, его ничто особо не увлекало, пока он не наткнулся на странную передачу.

На экране — уютная адская кухня, обставленная так, будто это обычное кулинарное шоу. У плиты стояла высокая девушка, около трёх метров ростом. У неё была абсолютно нормальная, светлая кожа, небольшие белые рожки аккуратно торчали из волос, а за спиной трепетали тонкие, полупрозрачные крылья, напоминающие крылья стрекозы или мухи. Рядом с ней стоял мужчина — с красной кожей, в круглых очках и со светлыми волосами. Оба были в фартуках.

— Здравствуйте, дорогие зрители! — с радостью объявила девушка. — Приветствуем всех, кто смотрит наше кулинарное шоу "Шоу Вельзевул"!

Мужчина повернулся к ней, затем посмотрел прямо в камеру.

— Добрый, полагаю, день, — сухо произнёс он. — Сегодня я, как приглашённый гость, научу вас готовить… ну, даже не знаю… раньше я любил человечину, но, к сожалению, здесь у нас только грешники. Так что сегодня мы приготовим вот этого милого адского кабанчика.

— О-о-о, замечательно! — наигранно восхитилась Вельзевул, ловко размахивая ножом. — А расскажите нашим зрителям, когда вы впервые попробовали человечину?

— Ну, не знаю… наверное, в восемнадцать лет, сразу после выпуска из школы, — небрежно ответил мужчина.

— Невероятно! — с преувеличенным изумлением вскрикнула Вельзевул, а потом резко сменила тон, заглянув под стол и доставая бутылку с золотистой прозрачной жидкостью. — А знаете, с чем любое мясо становится в разы вкуснее? Правильно! С мёдом Вельзевул!

Она подняла бутылку в камеру, а на экране внизу промелькнула весёлая рекламная строка: "Мёд Вельзевул — даже адскую гниль сделает деликатесом!"

Люцифер смотрел в экран молча, не моргая, слегка почесывая шею. Он даже не улыбнулся.

— Скукотища… — пробормотал Люцифер, не отрывая взгляда от экрана. Он лениво нажал на кнопку пульта, и изображение сменилось.

Теперь на экране были адские новости. Логотип канала был простой, даже элегантный в своём цинизме: пентаграмма с красно-чёрным градиентом и рядом зловещие цифры «666», сверкающие, словно неоновая вывеска над ночным кабаком.

В студии — типичная для новостей обстановка: холодный серый фон, множество экранов, полоска с бегущей строкой, мигающая снизу. Ведущий — демон среднего роста, с чересчур большими рогами, словно они были надеты поверх его головы, как маска. Его хвост беспокойно подрагивал где-то на заднем фоне, будто у него был собственный разум и настроение.

Он монотонно зачитывал какие-то скучные сводки — то ли про новые пожары на круге Жадности, то ли про демонические протесты против повышения налогов. Люцифер даже не стал слушать — взгляд его затуманился, а внимание расползлось, как дым.

Но вдруг демон-ведущий громко расхохотался, задрав голову так, будто смеялся не только из лёгких, но прямо из чрева ада.

— Ахахаха! — загоготал он. — Вы только гляньте, народ, на этого тупорылого грешника!

Он поднял в руках телефон и повернул экран к камере, дав ей сфокусироваться.

— Этот идиот реально подумал, что сможет повеситься! — продолжал демон, утирая слезу смеха. — Он уже и верёвку нашёл, и табуретку, и вот висит бедняга… только вот никак не задохнётся! А мы с вами знаем: в Аду — никакой смерти по своему желанию! Ни за что! Хахахаха!

На экране пошло мутное видео, снятое кем-то из зрителей — трясущаяся камера, тусклый свет, и в кадре действительно был грешник, безвольно болтающийся в петле. Он явно был в панике: дёргался, бил ногами, но шея не ломалась, дыхание не прекращалось. Он просто продолжал мучиться, не в силах ни жить, ни умереть.

Люцифер тихо хмыкнул — не от веселья, скорее от мрачного узнавания.

— Старо как мир, — буркнул он себе под нос и снова нажал кнопку пульта.

На следующем канале Люцифер увидел то, что заставило его наконец сесть ровно. Он приподнялся, щурясь в экран, словно не веря своим глазам.

Трансляция шла прямиком с круга Гнева. На арене, залитой багровым светом, среди тел поверженных чертей стоял Попердели. Его руки были по локти в крови, а рядом валялись трое убитых бесов, ещё дергавшихся в предсмертных судорогах.

— Ну кто ещё на меня, а?! — с энтузиазмом заорал Попердели, широко раскинув руки, будто приветствуя саму смерть. В правой руке он держал копьё, ещё дымящееся горячей кровью. — Я пришёл принести вам не мир, а меч! — проревел он, и с лёгкостью начал вращать копьё, словно игрался с детской палкой, хотя оружие выглядело тяжёлым даже для демона.

В толпе бушевали черти, орали, свистели, кто-то ставил на Попердели, кто-то проклинал. Его металлические крылья, раскрытые во всю ширину, блестели в свете арены, отражая огненные отблески.

Голос диктора прорезал адский шум: — Какая мощь! Какой напор! Этот Попердели, судя по всему, совсем не обычный ангел… но сможет ли он справиться с теми, кто выйдет против него дальше? Не переключайтесь, мы вернёмся после короткой рекламы!

Экран тут же потух и сменился рекламным роликом: в кадре плясал довольный демон, в зубах у него была золотая вилка, а в руках — бутыль с медом Вельзевул. Он вещал в камеру о пользе сладкой приправы ко всем блюдам мира.

Люцифер раздражённо стиснул зубы и бросил пульт на диван. — Чёртова реклама… — пробурчал он и, в первый раз за долгое время, почувствовал, как по его жилам пробежало что-то похожее на азарт. Он почесал подбородок, задумчиво глядя на остановившийся кадр с бутылкой меда, и тихо произнёс: — Попердели, что ты там удумал?

В доме у Набериуса все обедали на просторной кухне. Стол был старый, деревянный, но достаточно крепкий, чтобы выдержать даже Деда, который с жадностью наваливался на тарелку жареной картошки, будто это был последний его ужин. Биатрис с ленцой помешивала ложкой в супе, задумчиво уставившись в потолок, а Патриция, как обычно, сидела, лишь крутя в пальцах вилку — она почти никогда не ела, особенно у Набериуса.

— Слушай, — вдруг спросила она, повернувшись к хозяину дома. — А как тебе вообще удалось выбить мне этот оплачиваемый отпуск? У нас же в аду к бюрократии все относятся, как к святыне, не сдвинешь с места.

Набериус, в это время пытавшийся засунуть в клюв живую лягушку, которая упорно пыталась вырваться, раздражённо процедил: — Очень просто… если ты, конечно…

Лягушка вырвалась и с мерзким хлюпающим звуком запрыгала по полу. Набериус злобно зашипел, не сводя с неё глаз: — …если ты демон Гоэтии.

Он встал и попытался поймать беглянку, но та ловко проскользнула под шкаф. Биатрис хмыкнула, Патриция едва заметно улыбнулась. Дед же, доев свою картошку, заметил на столе пульт и, недолго думая, нажал на большую красную кнопку.

Телевизор загорелся, и буквально сразу же на экране появилось лицо диктора: — А сейчас, дорогие зрители, давайте снова вернёмся на круг Гнева, где наш боец - Попердели - продолжает своё безумное шоу!

Картинка изменилась. На арене Попердели с воодушевлением пронзил огромного демона своим копьём прямо в грудь. Чудовище рухнуло, сотрясая землю. Попердели взобрался на его тушу, ударил себя кулаком в грудь и, широко раскинув руки и стальные крылья, прокричал что-то в зал, пока толпа чертей и демонов ревела от восторга. Он выглядел дико, пьян, с безумным огнём в глазах. Через секунду его стошнило прямо на труп демона, но даже это не испортило его триумфальную позу.

— Это Попердели? — прошептал Дед, словно не веря своим глазам. Он медленно поставил вилку на стол, не отрывая взгляда от экрана.

— Ты про того… смешного пьянчугу с нимбом? — уточнила Биатрис, прищурившись и тоже уставившись на телевизор.

— Ага, — кивнул Дед. — Он самый.

Все, включая Набериуса молча продолжили смотреть, как Попердели, пошатываясь, собирался встретить следующего противника. Казалось, впереди ещё много раундов, и вряд ли он собирался сдаваться.

Попердели стоял посреди арены, шатаясь, но сияя от выплеска адреналина вперемешку с огуречной текилой, что до сих пор стучала в висках. Он оглядывал трибуны, забитые чертями, демонами и прочими адскими отродьями. Они орали, свистели, махали плакатами, кто-то даже скандировал его имя. Попердели жадно впитывал эту энергию, словно ему плевать было на то, что будет дальше — он уже наслаждался моментом.

— А теперь, дамы и господа! — пронзительно закричал диктор из громкоговорителей. — Встречайте следующую волну бойцов! Кто же сможет остановить нашего ангела с железными крыльями?

В стене арены разом открылись три массивные проёма. Из каждого вышел по противнику. Двое — бесы, в кожаных бронежилетах, с автоматами наперевес. Третий — инкуб, с кожаными крыльями, чересчур уверенный в себе, он тут же взмыл в воздух, держа в руках винтовку.

— Ой-ой-ой, — прохрипел диктор. — Кажется, нашему герою придётся изрядно попотеть!

Первые пули засвистели в воздухе. Бесы открыли шквальный огонь, инкуб начал кружить над ареной, выпуская очереди с высоты. Попердели едва успел нырнуть за тушу того огромного демона, которого он убил минутой ранее. Пули врезались в плоть мертвеца, вырывая куски мяса, но Попердели был надёжно укрыт. Он выжидал.

Когда инкуб, зависший в воздухе, на мгновение остановился, чтобы перезарядить винтовку, Попердели резко вырвался из укрытия, мощно взмахнул своими стальными крыльями и взлетел ему навстречу. С лицом, искажённым в пьяной, безумной улыбке, он бросил копьё, вложив в этот бросок всю свою силу.

Острие вонзилось инкубу в плечо. Тот закричал, потеряв управление, и начал заваливаться вниз. Попердели рванул ему навстречу, выхватил у него винтовку прямо в полёте и, сделав несколько кругов над ареной, открыл огонь по оставшимся бесам.

Те, не ожидавшие такой дерзкой атаки, пытались спрятаться и ответить, но Попердели двигался слишком быстро и стрелял слишком метко. В считаные секунды оба беса были повержены.

Толпа взревела. Трибуны дрожали от восторга. Чертям нравилось это безумное, кровавое шоу. Попердели приземлился, осмотрелся и, залихватски крутанув винтовку, с улыбкой подбросил её и поймал.

— Кто ещё на меня?! — крикнул он, свистя в сторону зрителей, будто лично приглашал следующего врага.

— Это… Это просто невероятно! — орал диктор в микрофон. — Боже мой, вы только посмотрите на него! Какой же он чертовски крутой!

Пока Попердели опьянённый собственной славой и огуречной текилой, с ухмылкой принимал овации, его затуманенный разум не заметил, как к нему медленно, но уверенно подбирался новый противник. Сначала зрители зашумели, кто-то начал указывать пальцами, кто-то вскочил, но Попердели этого не замечал — он был увлечён, он жил этим моментом.

Тень, что легла на него сзади, была от чудовищного демона. Он был почти втрое выше Попердели, а его кулак по размеру уступал ангелу всего на полкорпуса. Демон двигался с неожиданной для своих размеров тишиной и, не давая Попердели опомниться, вдарил ему прямо в спину всей своей массой.

Попердели с грохотом влетел лицом в песчаную землю арены, оставляя за собой борозду. Всё тело сотряслось от удара, и даже толпа замолкла на пару мгновений, прежде чем разразиться одобрительным ревом. Он лежал, уткнувшись лицом в пыль, секунд десять, прежде чем чуть приоткрыть глаза.

Золотая кровь тонкой струйкой стекала из его носа на землю. Он медленно поднялся, пошатываясь, и, резко взмахнув стальными крыльями, взмыл в воздух — как раз в тот момент, когда демон попытался раздавить его вторым ударом.

Попердели начал кружить над противником, описывая широкие петли, пролетая мимо его рогов, плеч и громоздких рук. Примерно на третьем круге в его пьяной голове внезапно вспыхнула идея.

Он резко рванул вниз и приземлился прямо на грудь демона, встав на неё, будто на скалу. Гигант ошарашенно замер, а затем с яростью занёс кулак, чтобы раздавить надоедливого ангела.

Попердели лишь улыбнулся, перекатился через плечо и кувырком ушёл в сторону, а демон с силой ударил сам себя в грудь, пробивая своё тело насквозь. Громогласный, полный боли крик огласил арену. Демон с трудом стоял, качаясь, но ещё был жив.

— Ну раз ты такой живучий, — прохрипел Попердели, — давай я помогу тебе…

Он взмыл в воздух, развернул свои стальные крылья максимально широко, а сам напрягся, стараясь сжаться в плотный комок. Направив себя точно в отверстие в груди демона, он рванул вперёд с такой скоростью, что оставил за собой едва заметный золотистый след. Попердели пронёсся через дыру, а его распахнутые крылья, как два огромных ножа, застряли в теле демона, разорвав того изнутри.

Гигант покачнулся, из его рта брызнула тёмная кровь, и он рухнул, едва не раздавив Попердели. Но тот ловко встал в нужном месте — туша демона упала, оставив над ним зияющую дыру. Попердели, дрожа от возбуждения и алкогольного угара, вылез из-под рухнувшего тела, тяжело дыша.

— Ох, да… — выдохнул он, махая трибунам. — Как же… вы охуенные… ээ… ДА!

Он ещё раз знатно блеванул, как финальный аккорд, и, шатаясь, достал мешочек с пылью. Разбросал её с привычным жестом, и, когда перед ним открылся портал, с ленцой шагнул внутрь, бросив напоследок:

— Ну, развлекайтесь тут без меня…

— Это было просто нечто! — вопил диктор. — Что ж, мы надеемся увидеть Попердели на будущих битвах! Это было великолепно! Это было… это было ЧЕРТОВСКИ КРУТО!

Толпа ещё долго скандировала его имя, пока портал не захлопнулся.

Глава 10. В путь-дорогу!

Глава 10. В путь-дорогу!

Дом Набериуса, казавшийся вечным сумраком роскоши и адской педантичности, в этот день дышал редким покоем. Шахматная партия между Дедом и Биатрис — не то чтобы интеллектуальная дуэль, но скорее способ занять вечер — шла лениво. Фигуры щёлкали по доске, как костяшки, а сам Набериус восседал в кресле, наблюдая за игрой с видом древнего профессора, проверяющего экзамен.

Дед крутил какую-то фигуру в руках, явно не ведая, зачем он вообще поставил ладью на поле H4. Биатрис щурилась, словно собиралась не ход сделать, а проклятие на доску наложить.

В этот момент к ним подошла Патриция. Её каблуки сухо щёлкнули по мрамору, а голос звучал ровно, но с явным намёком на внутреннее раздражение:

— Знаете... — начала она, глядя сперва на Деда, затем на Биатрис. — Наверное, для вас может и круто тусоваться с... ну, демоном Гоэтии. Она кивнула в сторону Набериуса, тот картинно усмехнулся и кивнул в ответ. — Но для меня — это всё же в первую очередь неожиданно появившийся отпуск. И я бы не хотела проводить его в каком-то странном поместье, где пахнет пергаментом и пафосом. К тому же, — она повернулась к Деду, — ты теперь отвязан. А это значит, что мы можем устроить дорожное путешествие. Для нас это будет развлечение, а Биатрис мы заодно до дома, в который она уж очень стремится довезём.

Повисла странная пауза. Дед задумчиво почесал лоб, глядя на короля, словно тот мог дать ответ. Биатрис усмехнулась, а Набериус... как-то странно разулыбался.

И так, будто речь Патриции были неким заклинанием, через пару мгновений вся четвёрка уже стояла у массивных стальных ворот — в гараже Набериуса.

Свет адских ламп тускло мерцал, отбрасывая на пол переливы пыльного золота. Внутри стояло несколько машин, каждая из которых выглядела как плод безумного союза автопрома, кошмаров и военной промышленности.

Первая — низкая чёрная колымага с капотом, усеянным золотыми черепами, и трубами выхлопа, вырывающимися из пасти каменного змея на бампере. Вторая — громоздкий броневик, колёса которого были украшены вращающимися пилами, а по крыше ползали маленькие паучки — всё же эти машины тут не первый год стоят. Ещё был алый кабриолет, с сидениями из кожи, напоминающей человеческую, и дверями, которые открывались вверх как демонические крылья.

Но Дед остановился возле одной особенной машины.

— Вот она, — сказал он и присвистнул. — Это оно.

Машина была как будто собрана для путников, готовых пересечь семь кругов Ада и выжить. Высокая подвеска, массивные шины, по бортам — гравированные надписи на инфернальном, горящие алым светом. Вместо фар — вырезанные глаза, внутри которых пульсировало багровое пламя, которые будто бы были живыми. На крыше — закреплённый грузовой отсек с черепами вместо креплений. И конечно — шипы. Много шипов. В нужных и ненужных местах. Колёса тоже были обшиты кольцами с лезвиями.

— Она выдержит шоссе Гордыни, безумные ямы Гнева и дождь Похоти, — уверенно сказал Набериус. — В ней даже можно спать. Ну, если не боишься, что кто-нибудь заберется внутрь и убьёт тебя.

Дед уже представлял, как держится за руль. Биатрис хлопнула в ладоши. Патриция покрутила глазами, но, судя по взгляду, была довольна. Набериус достал ключ. Он был кованый, с ручкой в форме змеи, и от него пахло серой и моторным маслом.

— Ну что, — усмехнулся он, — готовы к путешествию в самое сердце Ада?

Шоссе лежало чёрной змеёй, врезавшись в стену Ада — массивную, шершавую, словно изрубленную клешнями исполинов. Их машина ехала плавно, двигатель урчал, как довольный зверь. За рулём сидел Дед, сверкал в зеркале отблеск его белого лица. Он сосредоточенно вёл, иногда лениво придерживая руль двумя пальцами своей красной руки.

— Знаете, — говорил он, не отрываясь от дороги, — при жизни у меня была тачка. Старая, надёжная, ну, до тех пор пока один мой враг не упал не неё. Он фыркнул. — Серьёзно, он прям как комета... и прямо на машину. Всё. Почти, как в кино. Только без спецэффектов, но все равно мы его в конце отпинали…

На заднем сиденье Биатрис смотрела что-то в телефоне, раз в минуту издавая полуприжмуренное «мм», а Патриция разглядывала виды, разворачивавшиеся за стеклом. Они были на шоссе круга Гордыни, и пейзаж напоминал... привычные виду для них.

Глядя в зеркало заднего вида она видела, как возвышались башни и шпили, тонкие как иглы, мерцали огнями в багровом воздухе. Вдали клубились плотные облака пара, местами казалось, что в воздухе плывут города. По обе стороны дороги проносились рекламные щиты, на которых демоны предлагали «Очки целомудрия от Маммона», «Контрактные услуги крови» и вечную боль для ваших врагов со скидкой.

Набериус сидел расслабленно, скрестив свои тонкие птичьи ноги, и впервые за долгое время выглядел не как древний демон, а как существо, просто получающее удовольствие от дороги. Он даже позволил себе дремать с полуулыбкой, пока не задел что-то острое на сиденье и не поморщился.

Когда впереди замаячила Стена Ада, Дед присвистнул.

— А что, чёрт побери, за ней?

Набериус уже открыл рот, но Патриция его перебила, повернувшись к Деду.

— Ну смотри, Ад - это подземелье. Огромная пещера, настолько гигантская, что её не охватывает разум. Пол и потолок — ровные, почти искусственные, но природного происхождения. А вот стены... — она кивнула на гигантскую, шершавую преграду впереди. — Это и есть стены этой пещеры, за ними ничего нет. Каждый круг Ада расположен ниже предыдущего, словно этажи в подземном цилиндре. Демоны давно построили лифт, он проходит вдоль стены и ведёт ко всем кругам. Но есть и шоссе, — она указала на дорогу с энтузиазмом, — оно вмонтировано в стену по спирали, как змея, свивающаяся вниз. По нему можно доехать максимум до круга Похоти, но все лучше чем платить за катание на лифте, там, ну просто неподъёмная сумма для таких как мы.

— А дальше как? Что если мне нужно, ниже круга Похоти?

— А дальше только на лифте, по-другому никак.

Пока она говорила, они и не заметили, как уже съехали на спиральное шоссе. Здесь было много машин, и каждая — как живое существо.

Проехал мимо автомобиль в виде челюстей, из которых торчали острые зубы, а внутри кто-то ревел дэт-метал. Следом — костяной самокат, на котором сидел одинокий бес в шлеме из черепа. Мимо пролетел летающий гроб на реактивной тяге, созданный каким-то безумным демоническим гением. На автобусе-грязевике красовалась надпись: «АДЪ-ЭКСПРЕССЪ: дешево, больно, весело».

Водители были не менее разнообразны: демоны с пылающими глазами, скелеты, какие-то непонятные зомби, одна суккуб с розовыми волосами, обмотанная змеями, кажется, курила сразу шесть сигарет.

И вдруг — ужасная сцена.

Один из грешников, по виду — воришка в обносках, влез в оставленную машину у обочины. Он повернул ключ, и мотор загудел. Машина тронулась. Он поехал. Десяток метров, а потом ещё десятку. И...

Он загорелся.

Прямо изнутри — его кожа треснула, огонь вырвался из глазниц, и он завопил. Машина остановилась, а тело грешника уже полыхало, пока не рухнуло на асфальт — мёртвое. Крик его агонии услышала вся округа, но он быстро стих. Запах был ужасен.

— Это что за... — начал Дед, но Патриция уже вздохнула.

— Правила же. Грешникам нельзя покидать свой Гордыню. Кто уходит — сгорает в агонии. Это механизм удержания. Только отвязанные могут перемещаться.

Дед резко сжал руль немного побаиваясь возможной участи.

— Ну, надеюсь меня не ждет такая же судьба, — мрачно буркнул он.

Машина рванула дальше вниз по спирали, по направлению к кругу Гнева, а за окнами не осталось ничего, только огромный туннель идущий по спирали, освещенный сотней адских светочей.

Ехали они уже давно. Пейзаж за окном не менялся, все тот же тоннель. Спираль шоссе крутилась вниз, время в дороге тянулось странно, но всем им было по-настоящему хорошо. Даже Набериус — тот, кто недавно казался Патриции воплощением высокомерной древности — оказался на деле терпимым, даже иногда остроумным... на свой, элитарный манер.

Они смеялись, вспоминали странности Эшфола. Биатрис рассказала, как в детстве верила, что будет самой сильной в Аду, а Патриция поведала о том, как в детстве родители свозили ее на круг Чревоугодия.

Вдруг туннель разделился и один из путей вывел их к выемке в стене. Там, будто вросшая в саму породу, появилась заправка. Табличка над въездом светилась тускло-жёлтым: “АД-95 / АД-666 / ХХХ”

Парковка была выдолблена прямо в скале. Несколько машин стояли припаркованные: одна обугленная, другая — полностью обросшая мхом, как будто её оставили тут тысячи лет назад, а другая припарковалась за пару минут до ихприезда.

— Остановимся? — спросил Дед. — Пожалуй, — ответил Набериус. — Нужно перекусить. И размять крылья, если бы они у нас были.

Они вылезли из машины и направились к автоматическим дверям, которые скрипнули и нехотя впустили их внутрь. Заправка оказалась на удивление уютной. Стены были выложены тусклыми кирпичами, на потолке висели висячие светильники из чёрного стекла. На кассе скучала девушка-суккуб с белыми волосами, короткими рожками и длинным хвостом, обмотанным вокруг табуретки.

— Привет, — устало бросила она. — Скидка на отравленные снеки сегодня 20%, но за смерть ответственность не несём.

Они разошлись по проходам.

Дед взял пару бутербродов с копчёной кожей и каким-то пикантным адским сыром, и тут же вцепился в один, не дожидаясь очереди. Биатрис сдержанно взяла салат из ростков мрака, бросив взгляд на срок годности. Патриция обошлась просто кофе. Но вот Набериус, как всегда, вышел за рамки приличия.

Он втащил на кассу: — Две жареных крысы… пять запечённых адских гусениц… и... о! Лягушки!

Он чуть ли не заплясал, вытащив из морозилки двух замороженных зелёных амфибий. — Лучшие на свете. Бейте в темя — и в микроволновку, прошу будь те любезны!

Суккуб за кассой скептически уставилась на гору его "деликатесов", но всё же выполнила его просьбу. После этого Набериус сразу же достал чёрную карту с золотой печатью Маммона и даже театрально провёл ею по терминалу.

— Всё за меня. Позвольте себе почувствовать заботу древнего духа.

— Шикуем, — усмехнулась Биатрис.

Снаружи они присели в машине, ещё немного перекусывая. Стук ложки по банке с салатом, хруст от крысы в зубах Набериуса и шум кофейного стакана Патриции создали невольную симфонию этой адской остановки.

Через пару минут они вновь тронулись в путь.

Спустя ещё пару часов — если считать с самого начала пути, дорога заняла не меньше двенадцати — колёса машины наконец скрипнули о новое покрытие. Основное шоссе, спиралью уходящее дальше вниз, не интересовало их — их путь лежал вправо. Они свернули с Междукруговой магистрали на боковую трассу, ведущую прямо в Круг Гнева.

Переход был почти незаметен, если не считать небольшого блокпоста, на котором стояли несколько тучных бесов в форме, жующих что-то неаппетитное и даже не пытающихся остановить проезжающий. Патриция махнула рукой в окно, один из бесов поднял хвост в ответ.

Шоссе стало грубее, как будто дорога давно не знала ухода. Пыльная, потрескавшаяся, она вела сквозь каменную пустыню, насквозь пропитанную жаром и сухостью. Небо тут было другим — ярко-оранжевое, живое, будто горящее. Солнца не было, но свет обжигал. Облаков почти не наблюдалось. Только беспокойный воздух над камнями играл жарким маревом.

По сторонам тянулись развалины, редкие, но зловещие. Одинокие дома, полуобрушенные башни, застывшие статуи, чьи лица будто искажались криком — всё это составляло ландшафт Гнева. Порой встречались старые ветряки или полурасплавленные рекламные щиты, на которых ещё можно было прочитать фразы вроде "Сатана есть закон!" или "Кровь очищает!"

Но чем ближе они приближались к столице круга, тем яснее становилось — здесь царил свой порядок. Не как в Эшфоле — столице Гордыни, где башни рвали небо и витрины мигали тысячами неоновых глаз. Нет. Здесь было просторно, город разрастался вширь, а не ввысь. Здесь не было гигантских жилых кубов, набитых грешниками. Грешников тут вообще не было, если не считать отвязанного Деда.

— Странно тихо, — пробормотал Дед, крутя рулём. — Здесь почти нет тех, кто попал в Ад как наказание, если не считать отвязанных, типа тебя, — пояснил Набериус. — Круг Гнева — родина бесов.

Архитектура стала меняться. Вместо руин вдоль трассы начали появляться разные прямоугольные здания, напоминающие казармы. Потом пошли дома из красного песчаника, угловатые, простые. Окна — узкие, почти бойницы. На некоторых крышах стояли каменные статуи с топорами — похоже, декоративные гаргульи были тут частью архитектурного кодекса. Позже стали появляться и простые частные домики, а иногда и довольно высокие многоэтажки.

— Прямо в центр, — сказал Набериус, приподнимаясь. — К храму Сатаны. Я давно собирался сюда по делам.

Заехав прямо в центр города, они оказались в довольно уютном по меркам Ада месте — здесь, по крайней мере, можно было жить и не так сильно переживать за свою жизнь, как на Круге Гордыни, где каждый грешник мог завалить тебя просто по приколу. Здесь же грешников не было вовсе — только адорожденные: в основном бесы, но встречались и другие представители Ада.

Вдалеке возвышалась гигантская круглая арена. Биатрис, прищурившись, указала на неё пальцем: — Это, случаем, не то место, где твой ангел разнёс всех в мясо? Дед кивнул, не отрывая взгляда.

Немного погодя они подъехали к ещё одному выдающемуся зданию — оно напоминало Кёльнский собор, но было лишено любых атрибутов христианства. Архитектура была менее готичной, здание играло оттенками красного, жёлтого и даже рыжего. В центре фасада сиял гигантский витраж с пентаграммой, от которого веяло чем-то важным и древним.

Они остановились у ступеней. К машине сразу подошли двое охранников. Один из них был адской гончей — разумное существо, ходившее на двух ногах, с вытянутой мордой и глазами, в которых читалась бдительность. Его нос чуть дрогнул, уловив запахи, а уши встали торчком. Второй — мощный, накачанный бес с тяжёлой дубиной за спиной.

Но стоило из машины выйти Набериусу, как оба стража тут же поклонились, опустив головы. Один из них, тот, что с дубиной, уважительно спросил: — Господин, сопроводить вас к Вратам?

— У меня уже есть охрана, — лениво ответил Набериус, кивнув на Деда.

Гончая тихо хрюкнула от сдержанного смеха, а бес лишь оскалился, не поверив, что этот долговязый тип может кого-то охранять.

— Прошу не мешать нам, — добавил Набериус и, не дожидаясь ответа, пошёл вперёд.

Вся четвёрка — Набериус, Дед, Патриция и Биатрис — направились прямиком к гигантским воротам храма. Тяжёлые двери за ними закрылись с глухим звуком, будто отрезая шум улицы. Внутри царило полумрак и торжество. Всё было исполнено в золоте, багрянце и насыщенном чёрном — цвета огня, крови и тьмы. Высокие, почти недосягаемые потолки, будто растворялись в тенях над головой. От массивных колонн, уводящих взгляд вверх, веяло древней силой.

Свет проходил через гигантский витраж с пентаграммой — тот был вырезан из рубинового, янтарного и дымчато-чёрного стекла. Узоры сплетались в причудливую мозаику, и солнечные лучи, преломляясь в них, отбрасывали на пол идеально очерченную тень в форме звезды. Словно само здание было околдовано, и эта пентаграмма светила не отражённым светом, а внутренним, невозможным сиянием.

Пол был выложен крупными плитами обсидиана с вкраплениями тусклого золота, стены украшали барельефы и фрески с изображениями древних битв и демонических ликов.

Но больше всего внимание привлекло существо, стоявшее — вернее, левитировавшее — ближе к алтарю. Оно было повернуто к ним спиной. Массивные белые крылья, как у ангела, медленно двигались, подрагивая за его спиной. Ног у существа не было вовсе — не в смысле отсутствия или увечья, а так, как будто они ему попросту не были нужны: оно витало над землёй, как специально задуманное парить.

Набериус первым подал голос. Его голос, глубокий и чуть гортанный, разнёсся по храму: — Эй, здравствуй, Хаагенти!

Существо обернулось. Они увидели тело человека — прекрасного, почти античного в пропорциях атлета, с идеальными мускулами и гладкой кожей цвета обожжённой меди. Но вместо головы у него была бычья — огромная, с мощными рогами и разумным, даже немного усталым взглядом. Улыбка проскользнула по его морде, и он поднял руку, чтобы пожать крыло Набериуса — точно по-дружески, по-товарищески, как здороваются старые боевые побратимы.

— Здарова, Набериус. Рад вновь тебя видеть. Так ты всё-таки пришёл за своими книгами?

— Пришёл, — кивнул Набериус. — Память стала подводить. А они, как ни странно, хранят её лучше, чем мой мозг.

Он оглянулся и указал клювом на спутников.

— Это мои товарищи. Дед — отвязанный грешник, — он подчеркнул это с некоторым самодовольством, — остальные — просто знакомые. Они мне сейчас как спутники, в дороге. Надеюсь, ты не возражаешь?

Хаагенти левитировал к ним ближе. Его широкая ладонь — изящная и при этом обладающая невероятной силой — сжала руку Деда в рукопожатии. Затем он грациозно поклонился перед Биатрис и Патрицией, не забыв при этом взмахнуть крыльями, отчего по храму прокатился едва слышный вихрь.

— Прекрасные гостьи, — промолвил он почтительно. — Добро пожаловать в Храм Великого Сатаны.

Пока шла церемония приветствия, сам Набериус уже куда-то свернул — в один из боковых коридоров, скрытых полутенью. Только крик его донёсся из глубины храма:

— Эй, не тормозите! Сюда, это через хранилище!

— Пойдёмте, — пробормотал Дед, — пока наш журавль не решил сбежать с книгами один.

Дед, Патриция и Биатрис пошли вдогонку за Набериусом, оставив Хаагенти вновь в одиночестве. Каменные коридоры вели всё глубже и глубже, освещённые тусклыми фонарями, подвешенными на цепях. Воздух становился холоднее, и сырость стен чувствовалась всё сильнее.

Они спускались вниз по старой винтовой лестнице, вбитой прямо в тело скалы. Ступени были стёрты временем, а перила — из чернёного металла — отдавали ледяным прикосновением. Шаги отдавались глухим эхом, словно сам ад слушал их приближение.

Наконец они добрались до нижнего уровня — просторного, но пыльного зала. Это была библиотека. Потолки терялись в темноте, а по всей комнате в хаотичном порядке возвышались книжные полки. Некоторые были наклонены, будто готовые рухнуть, и из них торчали древние фолианты, карты, пергаменты. Воздух был тяжёлый, каждая пылинка — как воспоминание о давно забытых знаниях.

Набериус сразу зашёл внутрь, вдохнул глубоко — и кашлянул. — Так. Девушки, будьте добры... подвиньте ко мне ту лестницу, — он махнул крылом в сторону скрипящей катящейся лестницы.

Патриция с Биатрис нехотя подошли и толкнули громоздкую металлическую конструкцию. Когда она встала рядом с нужным стеллажом, Набериус с ловкостью птицы взобрался вверх и начал перебирать книги. Его длинные пальцы и когти цепляли фолиант за фолиантом. Снизу слышался только шелест страниц, да его негромкое ворчание:

— Некрономикон... не то... — История Ада в 12 томах... О, Великий Люцифер, кто вообще это написал... — Ага! — воскликнул он, лицо его озарилось радостью.

Он достал потёртую книгу в кожаном переплёте с инфернальной вязью на обложке и тут же открыл её. Глаза забегали по строчкам. Пока остальные просто стояли и ждали, он произнёс короткую формулу на Инфернальном. Над его вытянутым крылом тут же образовался сгусток фиолетовой энергии — пульсирующий, плотный, как живая капля света. Он посмотрел на него удовлетворённо и сжал крыло — энергия исчезла с едва слышным треском.

— Отлично... Вот и гримуар. Именно тот. Спасибо всем за помощь, можем идти.

Он уже развернулся к выходу, как вдруг его взгляд зацепился за нечто необычное. Между двумя стеллажами, частично скрытая от глаз, была видна массивная, почти незаметная дверь. Вся из потемневшего дерева, без ручки — только странный круглый символ по центру, вырезанный в металле.

— Хм... — хмыкнул Набериус. — Что это у нас?

Он подошёл ближе, пальцем провёл по символу — и на секунду его лицо стало задумчивым.

— Я здесь бывал раньше, но этой двери не было... или была?

Он обернулся к остальным, книга всё ещё была поджата крылом.

— Что думаете, рискнём? Или оставим на сладкое?

Дверь открылась не просто — она взорвалась. Яркая вспышка фиолетовой магии озарила пыльный зал, и тяжёлая деревянная створка с символом распахнулась с грохотом, отлетев вглубь тьмы. Воздух тут же сменился — из открытого прохода потянуло холодом, старостью, влажностью и чем-то, чему не было названия.

— Огонь, — быстро скомандовала Патриция, и уже через секунду в её руках вспыхнул огонь — он был алый, инфернальный, и, казалось, не грел, а наоборот, высасывал тепло из воздуха вокруг.

— Думаю, здесь может храниться что-то… — она замолчала, подбирая слово, — тайное. Наверное. Было бы интересно взглянуть.

— Или не хранится вовсе, — добавила Биатрис, — раз все забыли об этой двери.

Дед молчал, его глаза были насторожены. Лишь шаги по каменному полу отзывались эхом, пока они шли вглубь. Набериус хотел что-то сказать, распахнул клюв… но мгновенно захлопнул его, как только их факел осветил то, что было внутри.

Перед ними открылось помещение — низкий зал, утыканный выступами породы, пыль и паутина были повсюду, но главным были останки. Среди наваленных костей выделялись три целых скелета.

Один — явно мужской. Он лежал, прислонённый к стене, на нём ещё висела потрёпанная, но всё ещё узнаваемая одежда: тёмный строгий костюм, галстук, туфли. На лице чудом держались солнцезащитные очки. Казалось, он просто заснул.

Второй — трудноопределимый. Кости были странной формы, словно принадлежали существу, не совсем человеку, не совсем демону. Череп слабо напоминал человеческий, больше демонический. У него не было ни одежды, ни опознавательных знаков.

А третий скелет лежал на боку, в пальцах всё ещё была зажата трость с золотым набалдашником. Трость была настолько изящной, что бросалась в глаза даже на фоне общей жути. Один из костлявых пальцев всё ещё сжимал её, будто умерший не хотел отпускать.

Все четверо стояли в молчании. Только потрескивание огня и лёгкое шуршание их дыхания наполняли гробовую тишину.

— Мы… не будем это трогать, да? — пробормотала Биатрис, оглядываясь, пока поднималась по лестнице вверх.

— Лучше закроем обратно, — кивнула Патриция и уже потянулась за ближайшим стеллажом, чтобы снова загородить проход. Дед помог ей, не говоря ни слова.

Когда проход был завален книгами, Патриция повернулась к Набериусу:

— Чьи это были тела?

Гоэтический демон чуть усмехнулся, хотел было отшутиться, но его глаза дрогнули, и в них появился настоящий страх.

— Я… я не знаю. И, честно говоря, не хочу знать. Он сглотнул, отступив на шаг от заваленной двери.

— Это Храм Сатаны, Патриция. Здесь могут храниться чьи угодно останки. И если я когда-нибудь начну слишком много спрашивать… — он замолчал. — Я боюсь, что окажусь в их числе.

Тишина повисла снова. Только одинокая книга упала со стеллажа позади них — как последняя нота в мрачной симфонии.

Спустя несколько минут, все четверо — Дед, Патриция, Биатрис и Набериус — вновь стояли возле машины. Воздух был сухой, пахло серой, и огненные отблески Города Гнева отражались в стеклах их тачки.

Набериус неспешно подошёл к ним, прижимая к груди свой гримуар, словно старого друга.

— Я, пожалуй, останусь здесь… — спокойно сказал он. — Со старым другом. Иногда хорошо провести вечер за разговорами. Он поднял взгляд и мягко улыбнулся. — Если вдруг понадоблюсь… можете призвать меня. Правда, для этого потребуется агнец… — он выдержал паузу, и уголки клюва дрогнули. — Шучу. Лучше просто позвоните, я серьёзно, вы ведь знаете мой номер.

Все усмехнулись, даже Дед кивнул с уважением.

— И ещё… — продолжил Набериус, — хочу вас отблагодарить. За помощь. И за то, что вы, просто провели со мной время. Это… редкость для существа как я.

Он открыл гримуар, и ветер перелистал страницы сам собой. Демон замер, нашёл нужную, а затем громко и чётко произнёс крутя руками круги:

— Aperi fores inter circulos.

Из земли перед ними вспыхнул столб света, прорезавший воздух и открывший портал, достаточно широкий, чтобы в него могла проехать их машина. Изнутри веяло чем-то жирным, влажным и сладким — так пах круг Чревоугодия.

— Я открыл вам проход сразу туда. Чтобы не теряли время в дороге и могли отдохнуть как следует перед спуском ещё ниже, — сказал он, захлопывая книгу. — Удачи. И… пока, ещё встретимся.

Он развернулся, и его фигура, украшенная парчой и богатыми чёрными перьями, данными ему с рождения, растворилась в огненных тенях храма. Только эхо его шагов ещё на миг задержалось среди камня.

Все сели в машину. Дед снова за руль, Патриция рядом, а Биатрис на заднем сидении прикрыла глаза. Мотор взревел.

— Ну что, — буркнул Дед, — поехали, пока портал не передумал.

И тут они заметили движение. Сбоку, прямо к порталу, не оборачиваясь и ничего не говоря, зашагал кто-то… человекообразный, но не совсем демон. Бес? Нет… грешник. Но отвязанный. Он был высок, носил длинное пальто, а в руке — чемодан, какой обычно носят очень важные люди. Он не побежал, но зашёл быстро, деловито, как будто точно знал, куда ему надо.

— Это кто? — спросила Биатрис немного отойдя от дрёма, в который впала буквально пару минут назад.

— Не знаю, но он явно уверен, что ему с нами, — отозвался Дед, уже нажимая на газ.

Они переглянулись. Никто не стал спорить. Машина тронулась и въехала внутрь портала, растворяясь в золотом свечении, словно капля жира в кипящем масле.

Они направлялись в Чревоугодие.

Глава 11. Грех и память.

Глава 11. Грех и память.

Адское пламя томно плясало за окнами мрачного особняка Люцифера. За дубовым, искусно вырезанным столом, под массивной люстрой, облепленной оплавленным воском, сидели двое. Оба были пьяны. Один — властелин Ада, падший архангел, другой — избранный, то ли мессия, то ли безумец. Оба были усталы, оба — одинаково сломлены.

Попердели, с красными воспалёнными глазами и размазанным по губам следом от огуречной текилы, взял бутылку и сделал очередной глоток. Голова его слегка покачнулась, но он всё же удержался на стуле.

— Ну... вот так я, короче, ну да... — выдохнул он неуверенно, сводя фразу в бессвязный клубок звуков.

Люцифер налил себе вино, тяжело дыша. Рука слегка дрожала, но он аккуратно чокнулся со своим собутыльником.

— Ну чё я там рассказывал… — пробормотал он, глядя в потолок. — А! Про отца, точно. Да он вообще поехавший психопат. Я рад, что ты, как и я, хочешь свергнуть его… чувствуется, что у нас с тобой одна кровь...

— Это да! — воскликнул Попердели, отставляя стакан и доставая новую бутылку — теперь с чем-то мутно-зелёным, огуречным, но не текилой. Он залпом влил в себя смесь с вином и лишь потом закашлялся. — Но это… а что Бог ещё ужасного сделал? Ты же дольше меня живёшь. Ты видел это всё… ну, наверное…

Люцифер тихо рассмеялся, поставив пустой бокал на стол.

— Сейчас расскажу тебе, Попердели… — сказал он. И в этот момент взгляд его стал чуть-чуть яснее. В пламени свечей дрожали очертания былого.

Люцифер медленно поднялся. Пьяный, но величественный, он раскинул руки, и пламя в камине будто вспыхнуло заново, заструилось, извиваясь, и вдруг собрало своё тело в форме прямоугольного экрана из жара и света. Он сделал шаг в сторону и кивнул Попердели.

— Смотри сам. С этим ты точно поймешь, что он не святой.

Попердели, покачиваясь, поднялся на ноги и взглянул в огненный прямоугольник.

И всё исчезло.

Он будто провалился внутрь и уже не сидел в особняке. Он стоял… где-то среди облаков, а может быть, не стоял вовсе — просто был там, где находился Бог.

Тот стоял на краю мраморной платформы, в белоснежном костюме, отглаженном до блеска. На его голове — тот же белый цилиндр, а на губах всё та же кривая, прилипшая будто навечно, улыбка. Улыбка, не знающая усталости, не знающая страха, ни сожалений, ни радости — просто факт его нечеловеческого лица.

По бокам от него плавали два глаза — реальные, живые, обнажённые. Они вращались, отслеживая всё, что происходило внизу, на Земле. В правой руке Бог держал изящный бокал с вином, отпил из него залпом и вытянул вверх. Бокал тут же задрожал — и к нему подлетела бутылка с птичьими крыльями, наполнила его, как по приказу.

— Достаточно, — произнёс Бог, не открывая рта. Его рука лишь слабо дрогнула — и бутылка исчезла в облаке дыма.

Он посмотрел вниз — в дыру, проделанную прямо в облаке, в земле Рая. Сквозь эту брешь был виден мир.

Попердели тоже узрел.

Земля стонала. Люди, подобные диким зверям, убивали друг друга с особой жестокостью. Женщины плакали, дети исчезали под ногами, а мужчины, с рёвом и кровью на лице, добивали друг друга железными прутьями. Среди них — исполины. Существо в пять метров ростом держало мачете и разрезало толпу пополам. Чудовища, полу-люди, полу-боги — отголоски древних времён, когда ангелы сходили к смертным. Они сеяли ужас наравне с обычными людьми.

А Бог просто смотрел.

И улыбался.

— Это Потоп, — раздался голос Люцифера за кадром. — Я ещё тогда подумал, что он сошёл с ума. Хотя… может, он всегда таким был.

Попердели попытался отвернуться от видения — не смог. Оно вцепилось в него, как клещ, и продолжало разворачиваться. Бог смотрел вниз, как на муравьёв. Его глаза не выражали ни ужаса, ни печали.

— А потом он утопил их всех. Всех до единого. Детей, младенцев, беременных… — сказал Люцифер. — Смотри.

На Земле, среди равнин, медленно покрываемых тенью сгущающегося неба, один человек, высокий, с глубоко посаженными глазами, обрамлёнными морщинами и бородой, словно пылью веков, трудился. Его руки были в смоле, одежда — старая туника — прилипала к телу от жары и усталости. Он заканчивал обрабатывать борт гигантского, по тем временам невообразимо огромного корабля. Его деревянное тело покоилось на склоне холма, возвышаясь над всем, что было рядом, как глухой памятник упрямству и вере.

Мужчина вздохнул, выпрямился, стряхивая капли смолы, и вдруг услышал голос. Он донёсся будто изнутри его собственной души, и одновременно — со всех сторон.

— Ной! Ной! — голос был глубоким, торжественным, и в нём не было сомнений. — Это Я, Господь. Достроил ли ты Мой ковчег, как Я велел тебе?

Ной вздрогнул, чуть не выронил сосуд, но быстро взял себя в руки. Он не знал, откуда звучит голос, но не сомневался, кто говорит.

— Да, Отче, — сказал он, подняв голову. — Только что закончил, как Ты и велел мне.

— Отлично, — отозвался голос, и в этот момент Ной обернулся на звук шороха и остолбенел.

Со всех сторон, с полей, из лесов, с горных склонов и долин — тянулись животные. Множество. Целые стада и стаи, змеи ползли меж камней, птицы слетались с небес, тигры и лани, вороны и голуби, львы и газели — все шли вместе, не нападая друг на друга. Хищники не рычали, травоядные не бежали. Они были словно очарованы, водимы волей чего-то большего.

— Я привёл тебе животных, — сказал Бог. — По паре каждого. Погрузи их в ковчег, а также свою семью. Закройтесь там, ибо скоро начнётся. Еду, как Я вижу, ты уже собрал.

Ной не ответил — он лишь кивнул, зная, что Бог услышит даже мысль. Он указал семье занять свои места и повёл животных в нутро ковчега. Все слушались — люди, звери, птицы, как будто и не было у них больше воли, кроме как идти туда, где их спасение.

Когда все были внутри, двери были заперты. Мир снаружи замер.

Бог вновь взглянул на землю с высоты, с той самой дыры в облаках, откуда наблюдал всё. Он отпил ещё вина, улыбнулся так же, как и прежде, — ничего не изменилось в Его лице. Ни грусти, ни ярости — только необъяснимая, пугающая добродушность.

Он вскинул руки вверх — и это был не гнев, не благословение, а просто жест, как дирижёр перед началом симфонии.

Люди, озлобленные, изуродованные войной, в крови и крике, остановились. Их внимание притянул невероятный гул — не звук, а ощущение, будто земля сама дрогнула от присутствия чего-то невыразимого. Они подняли головы. Небо почернело.

Тучи, чёрные как сажа, расползлись над миром, будто их гнал ветер небытия. И вдруг — удар грома. Один. За ним — дождь, дикий, мучительный, как будто само небо рвало на куски, и каждый кусок становился водой.

Капли были крупными, как кулак, и били по телам, оставляя ссадины. Люди побежали в панике — под деревья, в дома, под телеги. Но ничто уже не спасало.

Гром разрывал воздух. Молнии били в холмы, в башни, в храмы. Вода поднималась. Стремительно. Улицы стали реками, поля — озёрами, и вскоре даже возвышенности оказались под водой.

Толпы побежали к горам. Но даже там — люди сражались друг с другом. Даже в последние минуты, даже на краю гибели — человек оставался врагом человеку, но меж тем умерли и те, кто не принимал участия в битвах, дети и женщины. Но никто не выжил. Никто. Потоп забрал всё.

Миновали дни, недели, месяцы. Ковчег, как покинутый всеми корабль-призрак, качался на поверхности бескрайних вод. Небо оставалось тяжёлым, серым, немым, а ветер — то рвал парус, то стихал вовсе. Ной, стареющий быстрее с каждым днём, сидел у края палубы и молился — не взывая, а просто ждал. Он ждал, когда Бог вспомнит.

Но Бог не вспоминал.

Он, казалось, был занят чем-то иным — тем, что недоступно пониманию смертного. И лишь спустя пять месяцев, когда уже начали мутнеть глаза у пленённых зверей, когда сам воздух в ковчеге пропитался тоской, Бог поднялся вновь над облаками и вспомнил.

— Ах да... — сказал Он, со всё той же улыбкой, словно о чём-то обыденном, — ковчег...

Он вскинул руки — не торопясь, будто потягиваясь после долгого сна, — и воды начали отступать. Не бурно, не стремительно, а размеренно, словно кто-то спускал океан через тонкую щель в небесах. Горы стали проступать одна за другой, и вскоре — Арарат. Огромный, величественный, он принял на свои плечи тяжесть ковчега, как отец — блудного сына.

Корабль скрипнул, качнулся и замер.

Ной и его семья выбрались на землю — сухую, горячую, пыльную, как будто всё это время мир варился под крышкой воды. Они помогали выходить животным, травоядные вытягивались к солнцу, птицы взмывали в небо, а звери — просто разбредались по сторонам, забыв о тесной неволе.

А потом Ной сделал то, что считал своим долгом.

Он взял несколько животных, принесённых с заботой и трудом, положил их на камни, вознёс молитву — и принёс их в жертву.

Огонь взвился, едкий, жгучий, дикий. Он бил в небо, и с ним поднимался чёрный дым, в котором, казалось, жили образы зверей, павших ради дара. Пламя лизало небо, и тогда — Он пришёл.

Бог спустился.

Впервые — в облике, видимом для глаз. Люди увидели Его. И пали на землю. Он был похож на них — да, был человекоподобен, но и одновременно совершенно иной. Его улыбка была широкой, беспрерывной, она словно была вырезана на лице навечно. Его шляпа — высокий цилиндр, странный и неподходящий, словно не от мира сего, он был натянут до улыбки, скрывая его истинное лицо, если бы оно там было. Глаза... их не было, ну как, вместо привычных глаз на лице, две какие-то парящие сферы, следовавшие за Его жестами.

Он подошёл к Ною, склонился, поднял его с колен, и, положив руку на плечо, повёл другой рукой по небосклону. И радуга, огромная, сияющая всеми оттенками, которых не знал человеческий глаз, развернулась над горизонтом.

— Ладно, — сказал Бог, будто уступая ребёнку в споре. — Больше не буду я вас, люди, убивать. Но не забывайте заветы Мои.

Ной кивнул, глаза его были полны слёз, а сердце — облегчения.

И тогда Бог исчез.

Просто растворился — не в пыли, не в тучах, а в самом воздухе, будто никогда и не стоял здесь. Только радуга осталась — и память.

Попердели вновь оказался в особняке Люцифера. Красное пламя в камине мерцало мягко, будто дышало. В воздухе всё ещё стоял терпкий запах алкоголя, древесной смолы и легкого перегара, в котором угадывался вкус вина, текилы и тлеющих сомнений.

Люцифер сидел, облокотившись на стол, пальцами медленно вращая почти пустой бокал. Его глаза, обрамлённые лёгкой тенью усталости, были полны странного любопытства и укрытой горечи.

— Ну и как тебе?.. — заговорил он негромко, словно продолжая внутренний диалог. — Ты бы смог? Будучи самым добрым... самым милостливым существом во всей бесконечности... уничтожить всех? И мужчин. И женщин. И детей.

Попердели не ответил. Он замер, глядя куда-то в угол комнаты, будто пытался найти там оправдание — или хотя бы понимание. Он открыл рот, но не произнёс ни слова. Только молчание и тяжесть.

— Бог… — продолжал Люцифер, выпрямляясь. — Он абсолютен. Абсолютен в своей доброте. И в своей жестокости. И всё это вместе… не особенно-то сочетается, верно?..

Он вздохнул и, щёлкнув пальцами, вновь обратил внимание Попердели к пылающему камину. Пламя ожило, завертелось в спираль, охватило угли и вдруг — вспыхнуло, разгоревшись в экран образов.

— Ладно... смотри ещё, — тихо произнёс Люцифер, и взгляд Попердели невольно втянулся внутрь огня.

Прошло много лет с тех пор, как схлынули воды Великого Потопа. Человечество вновь расползлось по земле, как мхи по камню, и города начали вздыматься к небу. Один из них носил имя Садом. Город, где нравственность умерла давно и без следа. Бог, скрытый за покровами рая, наблюдал. Но на этот раз — не через божественный разлом, не в истинной форме, сияющей и невыносимой для глаза. Он спустился вниз, приняв облик человека — с плащом, длинной седой бородой и гневом, клокочущим в глазах.

Он шёл среди людей. Его шаги были тяжёлыми, взгляд — сверлящим. Он искал.

И нашёл.

По улице с наглой походкой брёл Адам — высокий, накачанный, с короткими золотистыми волосами и хищной щетиной. Он оглядывал прохожих, особенно женщин, с презрительной ухмылкой, выкрикивал пошлости, тыкал пальцем, обзывал, и никто даже не пытался его остановить. Здесь это было нормой.

Бог подошёл к нему вплотную и резко схватил за руку, рывком затащив в ближайший переулок, подальше от глаз.

Адам замер. Сначала он хотел было грубо оттолкнуть незнакомца, но увидев его лицо — вдруг изменился. В его глазах мелькнуло узнавание, страх… и что-то похожее на вину.

— Отец?.. — прошептал он, — ты здесь?.. Я думал… мы же… поссорились... и ты…

Бог не отвечал. Он сжимал его запястье, будто хотел раздавить, глаза полыхали яростью, как раскалённые угли.

— Ты хоть понимаешь, что я сделаю с этим городом? — тихо и хрипло произнёс он. — Как ты вообще сумел пережить потоп?

Адам не успел ответить. За его спиной вспыхнули ослепительные белые крылья, воздух вокруг завибрировал, затрепетал от энергии, а сам он исчез в белом вихре, будто сорванный с мира невидимой рукой.

Бог стоял один. Он смотрел вперёд, туда, где шумел Садом, где продолжалась та же вонь распада, вожделения и жестокости.

Он больше не сдерживал гнев. Шагнув назад, растворился в воздухе, и его гнев ушёл с ним — лишь на мгновение.

Ближе к вечеру Садом и Гоморра стояли на пороге своей последней ночи. Над городами сгущалась тревожная тишина — не от страха, а от привычки. Грех давно стал для местных воздухом, которым они дышали. И лишь шестеро бежали из обречённого пекла: праведник Лот, его жена, две дочери и двое ангелов, принявших человеческий облик. Их шаги были быстры, почти беззвучны. Они не оборачивались — знали: позади не просто город, а приговор.

А в раю, высоко над бренной Землёй, Бог стоял в истинной форме. Глаза, плавающие в воздухе, вращались медленно, охватывая взглядом оба города. Широкая, изогнутая в неестественном восторге улыбка не сходила с лица. Но руки — руки поднимались с яростью.

Едва он взмахнул — началось.

Над Садомом и Гоморрой в одночасье сорвались чёрные грозовые облака, разрываемые всполохами багрового света. Но вместо дождя из них выпали редкие капли лавы, прожигая крыши, кожу и кости. Затем из неба с воем и гулом обрушились метеоры — они вонзались в землю, в дома, в людей, уничтожая их с ужасающей точностью.

Земля вскрикнула, треснула, и из её недр пошёл пар, пепел и сера, а за ними — раскалённая магма. Она текла, как плотная кровь, и сжигала заживо всех, кто не успел исчезнуть в панике. Горели не только дома, но и тела, и души. Кричали дети, кричали женщины, кричали мужчины. Никто не был пощажён.

А Бог лишь стоял. Всё так же, всё с той же улыбкой.

И тут его взгляд зацепился за её — жену Лота.

Она, вопреки запрету, обернулась.

Это не был акт бунта. Не было в том вызова. Лишь последний взгляд, полный боли и воспоминаний — дом, улица, детство… Всё рушилось. И она просто… посмотрела назад.

И Бог не раздумывая поднял палец.

Женщина вскрикнула. Её тело искривилось в мучении, будто в него вонзили тысячи игл. Кожа побелела, начала покрываться солью. Куски каменной соли медленно прорастали изнутри наружу, разрывая плоть. Она застыла, открыв рот в безмолвном крике, с глазами, полными ужаса и отчаяния.

Соляной столб. Символ не прощения, а каприза.

Гроза бушевала над разрушенными городами, но Бог уже отвёл взгляд и посмеялся напоследок, будто вспомнил какой-то анекдот. Он получил, что хотел.

Попердели очнулся вновь, будто вынырнув из вязкой, слоистой воды — изнутри чужой памяти, изнутри ужаса, который когда-то назывался историей. Он моргнул, встряхнул головой и вновь оказался в зале особняка Люцифера. Попердели посмотрел на него, глаза его всё ещё горели пьяным блеском, но внутри уже клокотало. Он сказал хрипло, не скрывая подавленности:

— Да... Бог неимоверно жесток. Но... почему он вообще это делает?

Люцифер, сидя чуть откинувшись назад, вздохнул и с ленивой полуулыбкой пожал плечами.

— Не знаю, — сказал он, наливая себе ещё немного вина. — Может, ему это нравится? Я не знаю. Я же не Бог. Хотя... вполне мог бы им быть. Тогда, раньше. Но нет. Ты вообще знаешь, как сложно управлять всяким сбродом? Поэтому я и отошёл от престола Ада. Пусть Сатана в этом разбирается. С меня хватило.

Он выпил, вытер губы ладонью, и, глядя прямо на Попердели, продолжил уже чуть теплее:

— Но ты… Ты ведь, кажется, хорошо правил людьми на земле, верно? Значит, и с возможной должностью Бога справишься. Уверен, у тебя всё получится.

Попердели хмыкнул, ощутив как в груди что-то греется — не вино, не пламя, не тщеславие… а, может, и всё сразу. Ему было приятно слышать это — особенно от Люцифера, в этот момент не как от демона, а как от равного. Как от друга, как от брата.

— Ладно, — сказал Люцифер, опуская пустую бутылку на стол. — Последнее, что покажу… А то я устал. Сейчас бы лечь спать — и было бы хорошо…

Он повернулся к камину, взгляд его потяжелел, а в голосе вновь появилась сосредоточенность:

— Внимание в огонь...

Попердели невольно подался вперёд — огонь поглотил его взгляд, разум, и вот он снова там.

Перед ним раскинулся гигантский древний город — удивительно уютный и красивый, несмотря на свои масштабные размеры. Люди в нём были едины, словно одна душа, сплочённые не страхом или нуждой, но великой мечтой. В самом сердце города величественно возносилась башня — такая высокая, что, казалось, она стремилась укусить небо. Её основание простиралось на километры, и каждый день сотни людей поднимались на этаж выше, передавая друг другу кирпичи, растворы, доски, железо, слова, смех и веру.

Вавилон был прекрасен.

С небес за этим наблюдал Он.

Бог стоял у обрыва облаков, на краю Рая, словно режиссёр в своём театре. Его лицо вновь носило ту самую широкую улыбку — не человеческую, чуждую даже добру. Его глаза, всё так же летая отдельно от тела, вращались и останавливались на каждом из строителей. Он изредка прихлёбывал вино, по-прежнему подливаемое крылатой бутылкой, и, когда напиток заиграл в бокале алым стеклом, Он расхохотался.

— Они действительно верят, — сказал Он вслух, не оборачиваясь, — что смогут достать до меня, построив башню...

Смех становился громче, перекрывая даже ветер.

— Ха! Властью и тщеславием они опьянены. Я их не прощу…

Внизу один из мужчин, строящих башню, заметил, как его товарищ катит тележку с кирпичами, и окликнул:

— Эй, не мог бы ты…?

— What? I don’t get it. What did you say?

Мужчины замерли. Они смотрели друг на друга с полным непониманием в глазах. Один из них бросился к другим:

— Эй! Ты понимаешь, что я говорю?

— De quo loqueris? Non intellego.

И стройка остановилась. Застыла. В молчании.

Паника разлилась как чернила по воде. Люди начали говорить — громко, нервно — но каждый раз отвечали не на тот вопрос. Одни вдруг стали говорить на английском, другие на русском, третьи… просто перестали понимать, что значит «понимать».

Некоторые изменились даже телесно: чья-то кожа стала светлее, телесного цвета; у других, наоборот, появилась тёмная коричневая плоть. Волосы, лица, акценты — всё разделилось, как будто чья-то рука нарезала человечество на тонкие ломтики.

И тут неведомая сила — без облика, без звука, но с чудовищной мощью — подняла их в воздух, словно сорвавшиеся с земли листья. Их бросило, разбросало, рассеяло по всем краям земли с нечеловеческой скоростью, как будто кто-то взял игру и нажал кнопку «сбросить».

Башня осталась стоять одна, как ржавый меч, воткнутый в мёртвую землю.

И тогда молния — не из неба, но, казалось, прямо из глаз Бога — ударила в её основание.

С грохотом, с ревом, с тысячью голосов, башня рухнула.Он засмеялся, ему было весело, а затем наскучило, но смех над Вавилоном звенел ещё долго.

— Знаешь… — произнёс Попердели, откинувшись в кресле, — я никогда бы и подумать не мог, что… что все расы людей произошли вот так… просто от божьей скуки.

Он потянулся за бутылкой, протянул руку… И в этот момент с оглушительным грохотом распахнулась дверь.

На пороге стоял Аверин.

Его лицо было перекошено: глаза покраснели, грудь тяжело вздымалась. Он сделал шаг внутрь, неотрывно глядя на Попердели. Затем его губы дрогнули, и срывающимся голосом он закричал:

— Что… что ты здесь делаешь?!

Слюна брызнула с его губ, голос дрожал от ярости и боли.

— Ты… ты же чертов гений! Как ты мог?.. — Аверин сделал шаг ближе, кулаки дрожали. — Ты украл мою пыль… ты просто набухался и пошёл громить бесов, как последний подонок! А я… Я ведь волновался! У меня почти никого не осталось… — Его голос сломался. — А ты… ты ведёшь себя… как мой отец.

Он прикрыл лицо рукой и заплакал. Слёзы быстро текли по щекам.

— Ты даже хуже Иуды!

И с этими словами он развернулся и, всхлипывая, выбежал прочь.

В комнате повисло звенящее молчание. Люцифер, ошарашенный, молча перевёл взгляд на Попердели. Тот сидел, не шевелясь, будто ему в грудь вонзили нож.

Прошла секунда.

Потом другая.

Стакан в его руке дрогнул… и выскользнул. Хрустальный сосуд ударился об пол, разлетаясь на сотни осколков, сверкающих словно осколки сломанного неба.

Попердели вскочил и бросился прочь.

Люцифер остался сидеть. Он не попытался остановить его. Только нахмурился, опустил взгляд в пламя камина… и с минуту просто смотрел, как оно пляшет, отражая в себе тени разрушенного разговора.

Тем временем Попердели, выскочив из дома, перепрыгнул через забор, оббежал всю охрану, спрыгнул в переулок и начал судорожно искать взглядом племянника.

Тот был где-то рядом. И вдруг… блеск крыльев. Аверин. Он исчез за поворотом, и Попердели, не раздумывая, рванул следом. Он мчался вперёд, пошатываясь, спотыкаясь, выкрикивая имя племянника:

— Аверин! Аверин! — его голос, охрипший и пьяный, срывался в ночной духоте адского переулка.

Движения были неуверенны, руки разбрасывало в стороны, ноги заплетались. Пьяное тело не слушалось. Он свернул за угол — и тут же получил удар прямо в лицо.

Глухой хруст — и Попердели рухнул на землю. Золотая кровь забрызгала землю, один из зубов, белый и острый, отлетел в сторону и со звоном покатился по асфальту. Перед ним стоял бес — тощий, рогатый, с кожей цвета гнили и смеялся, заглядывая в глаза Попердели, словно издевался над ним в самой сущности.

Попердели поднялся на локти и, не колеблясь, ударил в ответ.

С хрустом кулак врезался в челюсть беса, но тут же — удар со спины. Вспышка боли пронзила весь позвоночник. Тело отлетело назад, врезавшись в мусорный бак, и рухнуло на грязную, вонючую землю Ада.

Глаза мутнели, но Попердели всё ещё мог разглядеть пятерых, что окружили его. Два беса. Три грешника.

И среди них — лицо. Знакомое. Близкое. Сесен.

Попердели зажмурился — будто это иллюзия, пьяный бред. Но открыл глаза — Сесен всё ещё был здесь.

— Сесен?.. — прошептал он, в надежде на чудо, на понимание, на дружбу.

Но в ответ — удар ногой по лицу. Брызги крови. Тело снова в грязи.

— Ебaный ублюдок! — заорал Сесен. — Ты врал нам! Из-за твоей лжи мы здесь! В аду! Он схватил Попердели за грудки и встряхнул. — Ты же, блядь, сын Бога! Зачем ты говорил, что его нет?!

Попердели глотнул воздух и… заплакал. Не от боли. От осознания своего предательства.

— Я… я не знал. Клянусь, не знал. Если бы я мог… — голос дрожал, — я бы никогда не пожелал тебе этой судьбы. Никому.

— Поздно. — прошипел Сесен и вновь ударил. — Мы вместе строили страну… вместе мечтали! А ты, сраный сынок Боженьки, врал нам. Бог есть. И он нас наказал за атеизм.

Он указал на двух грешников рядом — те стояли молча, с потухшими глазами, но в руках держали оружие.

— Это мои товарищи. Мы, может, и не попадём в рай никогда… но хоть убьём тебя. Это уже отрада.

Сесен достал топор — тяжёлый, с чёрным лезвием, как будто вырезанным из тьмы. Остальные вытащили своё: пистолеты, ножи, кастеты.

Попердели медленно сел, тяжело дыша, в полумраке переулка. Попердели вжал подбородок в грудь. Он не хотел драться. Он ненавидел саму мысль о том, что должен поднимать руку на людей, которых знал… Но выбора не было.

Один из грешников метнулся к нему, и Попердели, стиснув зубы, вскочил, ловко подхватил его под мышки и, словно живым щитом, выставил перед собой.

— Извини… — только и прошептал он, прежде чем вспышки пуль разорвали тело несчастного.

Бес с пистолетом, не успев сообразить, выпустил всю обойму в спину соратника. Грешник вскрикнул, задрожал и обмяк, истекая кровью в руках Попердели. Он опустил его на землю — почти с почтением.

Сзади — движение. Сесен. Попердели обернулся — и тут же присел.

Топор со свистом просвистел над головой и вонзился прямо в грудь беса с пистолетом. Тот завопил, выронил оружие и повалился навзничь, захлёбываясь собственной кровью.

Попердели нырнул к оружию, схватил его, но пистолет оказался пуст. Грешник рядом набросился на него с кулаками, избивая вслепую, в панике.

Попердели, сквозь хруст и боль, зверски ударил его локтем в висок. Тот рухнул, и Попердели быстро перезарядил оружие. — Прости. — Произнес он тихо и выстрелил, свалив оставшегося грешника с точностью убийцы.

Теперь он остался один на один. С Сесеном.

Тот стоял, дыша как зверь, с глазами налитыми кровью, со злобным блеском, и внезапно вскрикнул и побежал, замахнувшись топором.

Попердели поднял пистолет... и не нажал. Рука не поднималась. Он не мог убить друга. Он отступал, уворачивался, отпрыгивал вбок, парировал кулаками, но топор всё ближе, всё яростнее, всё тяжелее.

Сесен повалил его на землю. Попердели рухнул, вцепившись в топорище, но силы были неравны. Лезвие задрожало в воздухе.

— Ты был мне как брат! — орал Сесен с безумием в голосе. — А ты оказался ЛЖЕЦОМ! ЛЖЕЦОМ!!!

Он занёс топор над его лицом. Удары сердца в висках. Время остановилось. Воздух — как свинец.

БАХ!

Выстрел.

Голова Сесена разлетелась. Мозг и кровь брызнули на лицо Попердели, а тело друга, ещё живое на долю секунды, рухнуло прямо на него. Топор вылетел из рук, звякнул о камни и укатился. Попердели с трудом оттолкнул труп. Он задыхался. Он не хотел этого. Он не должен был.

И вот он увидел его.

Аверин. Стоял, держа пистолет. Руки дрожали. Поза — точная, как у стрелка. Глаза — мёртвые.

Он бросил оружие в сторону и заплакал. Медленно подошёл к Попердели. Не глядя в глаза, вырвал из кармана мешочек с пылью.

— Вот что тебе важно, да?! — прошипел он и метнул мешочек в стену.

Пыль вспыхнула, портал открылся — нестабильный, бесформенный, неведомый.

— Подавись! — прошептал Аверин, поднимая мешок с пола и швыряя его обратно в грудь Попердели. — Ты уважаешь какого-то грешника, больше меня, хотя он тебе даже не родня, я обучал тебя всему в Раю, а ты просто наплевал на всё и пустился во все тяжкие!

Он вошёл в портал, даже не зная — куда. Портал захлопнулся, оставив за собой только пустоту в душе у Попердели. Он задумался над тем, что сделал, о том как наплевал на чувства друга. Взглянув в лужу крови он увидел свое отражение, но сперва даже не узнал себя, его прекрасные золотые волосы были грязные и слипшиеся, его лицо было заплывшим от алкоголя. Подумав минут десять, он принял решение, больше не связываться с алкоголем, вести себя как достойный человек, коим он и являлся всё время, пока не начал погружаться в пучину.

Аверин оказался на земле в каком-то грязном переулке. Он сел возле мусорки и пытался успокоиться, только сейчас осознав, что у него больше нет пыли. Вернуться в рай теперь казалось невозможным. Паника подступила к горлу, но он глубоко вдохнул и заставил себя держаться. Поднявшись, он вышел из переулка, чтобы хотя бы понять, куда его занесло.

Похоже, это был какой-то крупный земной город неизвестной ему страны. Небоскрёбы, широкие улицы, машины, толпы людей — всё напоминало мегаполис. Аверин шёл по улицам, бормоча себе под нос, размышляя о том, как бы попасть обратно.

— Может, мне как-то самому получить пыль?.. Нет, я ведь даже не знаю, откуда она берётся… — Он потёр лицо, остановился у пешеходного перехода. — А может… хотя нет. Так нельзя…

Он продолжил идти, когда вдруг почувствовал нечто странное. Что-то внутри него дрогнуло — словно в сердце зазвучал неведомый зов. Ему стало тепло, почти до боли, и одновременно жутко. Он начал вертеть головой в поисках источника этого ощущения и вдруг понял. Он увидел их.

Недалеко, через дорогу, по тротуару шли двое. Мужчина и женщина. Мужчина — высокий, мощный, с короткими золотистыми волосами и лёгкой щетиной. Его лицо, уверенные шаги и поза не оставляли сомнений. Это был Адам. А рядом с ним, в человеческом обличье, шла Гавриила. Они о чём-то разговаривали, разглядывали брошюру, казались вполне обычной парой… если бы не то невероятное сияние, что Аверин чувствовал от них.

— Бля, почему вообще на Земле больше нет крутых мест, как раньше? — раздражённо пробурчал Адам, уставившись в витрину очередного сувенирного магазина. Его голос был громкий, недовольный, будто он уже час сдерживал это вскипание раздражения.

— А эти чем тебя не устраивают? — спокойно ответила Гавриила, листая в руках тонкую туристическую брошюру. Она терпеливо начала показывать изображения достопримечательностей. — Вот, например, Статуя Попердели в Сесенской Народной Республике.

Адам высунул язык, сделав гримасу отвращения:

— Фу, не хочу я смотреть на эту позорную харю.

— Ну хорошо. А как насчёт горы Рашмор? — Гавриила перевернула страницу и показала фотографию горы с высеченными лицами пяти президентов. На последнем, пятом лице, вполне отчётливо угадывался профиль Попердели, рядом с Линкольном и Рузвельтом.

— Да я на этого идиота и так в Раю насмотрелся. Дальше!

— Красная площадь? — предложила она, уже чуть менее энтузиазма в голосе.

— Если она красная из-за крови и битв, как в Колизее, тогда может быть. Если нет — пропускай.

Гавриила собралась было перевернуть страницу, как к ним нерешительно подошёл Аверин. Он выглядел немного потрёпанным и измотанным, но держался прямо.

— Эээ… извините?

Адам тут же уставился на него, скривив губы в недовольной гримасе. Его глаза быстро заскользили по фигуре мальчика.

— Свали, пиздюк.

Гавриила стукнула его плечом, выразительно покачав головой.

— Мальчик-ангел? Это ты? — обратилась она к Аверину мягко, узнавая.

— Ну… да, — промямлил тот, неловко чешу затылок. — Тут такая проблема… Я не могу попасть в Рай. Пыль кончилась. Не могли бы вы, ну, открыть портал?

— Не, чё-то не хочу пока, я занят, видишь! — отмахнулся Адам и с видом оскорблённого великана отвернулся к витрине.

— Это вообще-то твой сын, если ты забыл, — резко сказала Гавриила и дала ему подзатыльник.

Адам скривился, поморщился, но глянул на Аверина уже с каким-то смешанным выражением:

— А, этот… Ну, у меня слишком дохуя детей, чтобы помнить их всех. Чего ты хочешь?

Гавриила снова строго на него посмотрела, но ничего не сказала. Все трое свернули в переулок, где было немного тише. Там Гавриила развела руками круг, начертила несколько узоров в воздухе, и перед ними открылся портал, ведущий обратно в рай.

— Спасибо… — тихо поблагодарил Аверин.

— Удачи тебе, — тепло сказала Гавриила.

Адам даже не повернул головы. Аверин, не ожидая от него большего, шагнул в портал и исчез.

Глава 12. Приятного аппетита, если вы не в меню.

Глава 12. Приятного аппетита, если вы не в меню.

Машина вылетела из портала с характерным всплеском света и звука, скользнула по гладкому покрытию дороги и мягко остановилась на пустынной парковке. Круг Чревоугодия встретил их неожиданной теплотой: небо здесь было окрашено в нежные оттенки оранжевого и жёлтого, как будто день никогда не кончается, но солнца, как и везде в аду, всё равно не было. Свет шел отовсюду и ниоткуда одновременно, лаская глаза, не вызывая раздражения.

Из окна машины виднелись улицы, вымощенные золотистыми камнями, будто отполированными тысячами шагов. Вместо мусора или пепла здесь валялись только обёртки от конфет, кусочки хлеба, обронённые вилки и редкие капли шоколадного сиропа. Воздух был пропитан головокружительным ароматом еды — сладкой, жареной, пряной, жирной. Каждый вдох вызывал слюноотделение. Казалось, что даже асфальт здесь отдаёт лёгким привкусом топлёного масла.

Дома, выстроенные вдоль улиц, будто бы сошли с детских фантазий: все они были разной формы, но ярко-жёлтые, с округлыми крышами, похожими на взбитые сливки, окна сияли карамельным светом, а дым из труб больше напоминал сладкий пар от сахарной ваты. Почти в каждом здании находилось кафе, лавка закусок или ресторан, где на витринах вращались целые зажаренные быки, бурлили кастрюли с супами, шипели сковородки с морепродуктами, и каждый звук вызывал новый приступ голода. А вдалеке, в самом центре на каком-то холмике находился высоченный замок, похожий на средневековые замки, но всё же другой, он был очень высокий и не такой серый, он был покрашен в яркие краски, жилище достоянное Королевы.

— Да, почти как в детстве! Всё так же круто! — воскликнула Патриция и, радостно захлопав в ладоши, с улыбкой побежала к прилавку, где худощавый бес предлагал разноцветную сладкую вату. Он был весь облеплен сахарной пудрой, будто сам работал на десерт.

Дед и Биатрис остались стоять на месте, переглянулись, помолчали. Биатрис чуть улыбнулась — ей приятно было видеть подругу в хорошем настроении. Дед, поправив пиджак и закинув пиджак за плечо, тихо хмыкнул.

— Похоже, будет весело… — пробормотал он и пошёл вслед за Патрицией, а Биатрис медленно пошла рядом, оглядывая улицы, витрины и эти необычные, почти сказочные домики, из которых пахло печёными яблоками, ванилью и жареным мясом одновременно. Патриция с радостью подбежала к друзьям, держа в каждой руке по пушистой сахарной вате. Она протянула одну Биатрис, вторую — Деду, а сама с жадностью вцепилась зубами в свою, так что щёки у неё надуло, как у ребёнка.

— Ребят, а вот... — начал было Дед, разглядывая круг и прищуриваясь от яркого, слегка переливающегося света. Но тут что-то человекоподобное резко пролетело прямо над их головами — быстрое, почти бесшумное, лишь лёгкий шелест крыльев нарушил покой.

— Вот, на каждом кругу свои особые обитатели, — пробормотал Дед, провожая взглядом фигуру. — В Гневе, скажем, бесы... вроде Патриции.

— Ага, ха-ха, — Патриция расплылась в довольной улыбке, перекатывая комок ваты во рту.

— А на кругу Похоти суккубы. Типа Биатрис, — добавил он.

Биатрис не улыбнулась. Она лишь чуть отстранилась, и по её лицу на миг прошла тень. Губы поджались, глаза стали холоднее.

— А вот кто живёт на Чревоугодии?.. — задумался Дед.

Патриция с набитым ртом и подняла палец вверх, уже готовая с воодушевлением поведать, но договорить не успела.

Их перебил приближающийся звук шагов, точный, размеренный, будто шагали те, кто привык к ритуальной строгости. Из-за угла к ним подошли два высоких существа. Сначала они показались людьми, но при ближайшем рассмотрении что-то сразу же шло не так. Их кожа была телесной, но с лёгким странным блеском, как у варёной колбасы или переработанного жира. За спинами у каждого трепетали две пары тонких, прозрачных крыльев, похожих на насекомые, — они чуть звенели, как у ос.

На их лицах были надеты широкие шлема — что-то между шорами и масками — полностью закрывающие глаза, как будто зрение им и не требовалось. Они несли алебарды с витыми лезвиями, отполированными до зеркального блеска. А на поясе у каждого висело по массивному револьверу с выгравированными символами.

Один из них, чуть наклонив голову и улыбаясь вежливо, заговорил сладким, почти приторным голосом:

— Приветствуем вас, уважаемые гости. Как мы видим, с вами путешествует отвязанный грешник... Это весьма удивительно. Наша великая королева Вельзевул с недавних пор собирает... хм... интересные и вкусные экземпляры для своего личного стола. Не хотите ли вы принять участие?

— В каком смысле «вкусный»? — с ледяной отстранённостью произнесла Биатрис, даже не дав Деду и рта раскрыть.

Существа с крыльями и шлемами на глазах переглянулись между собой, обменявшись лёгким кивком, будто удивились вопросу.

— Ну… в смысле «вкусный» - для еды, — мягко пояснил один из них. — Королева предоставит вам лучшие условия. Возможно, лучшие во всём Аду. А после… вы будете поданы на пир, в качестве угощения для Её Величества. Поверьте, многие мечтают о такой участи.

— Нет, спасибо, — глухо произнёс Дед, сцепив зубы.

Существа, не выказывая ни обиды, ни эмоций, пожали плечами и так же безмолвно удалились, их шаги утонули в мягком шорохе жирного воздуха, пропитанного запахом жареного мяса, конфет, теста и чего-то ещё, слишком приторного, чтобы быть естественным.

— Что это было?.. Вы хоть раз слышали о таких пирах? — спросила Биатрис, озираясь по сторонам.

Патриция с набитым ртом кивнула.

— Ну да. Я слышала, конечно. Ходят такие теории, что Вельзевул похищает тех, кого хочет съесть. Ну а потом... ну, съедает, можно было бы и догадаться.

У Деда округлились глаза, он на секунду застыл, переваривая сказанное.

— То есть… она ест живых? Разумных? Людей?

Патриция весело кивнула, продолжая уплетать вату с абсолютно невозмутимым выражением лица, как будто разговор шел о погоде. Её радужный язык вынырнул изо рта и слизнул прилипший клочок сахара с пальца.

— Вот эти, — она кивнула в сторону удаляющихся крылатых стражей, — и есть кстати коренные жители Чревоугодия. Ну, такие... на пчёл похожие. Только разумные.

— М-м, — отозвалась Биатрис. В её голосе чувствовалась странная тишина, некая внутренняя дрожь. — Я и подумать не могла, что королева... такая жестокая. Ест живых. А она ведь была на моём концерте. Аплодировала...

Она замолчала. Что-то в её взгляде опустело, словно та часть сердца, что верила в добрую власть, раскололась.

— Так… разве мы все и дальше будем сидеть на жопе ровно? — вдруг пробормотал Дед с вызовом. На лице проступила кривая улыбка. В его взгляде впервые за долгое время появилось нечто похожее на тревогу. Он проговорил:

— Но мы ведь должны что-то сделать?

Биатрис задумчиво почесала подбородок, взглянула на танцующего вдалеке толстяка в шляпе-пироге и медленно кивнула:

— Наверное, да…

Уже через пару десятков минут вся троица расположилась на крыше небоскрёба, одного из тех, что в этом круге состояли исключительно из ресторанов и кафе. С верхних этажей открывался хороший обзор на округу, а в особенности — на замок её высочества, Вельзевул, чьи башни окрашивались в оранжево-жёлтые переливы местного неба.

Патриция, не теряя времени, накупила еды целую гору и с аппетитом принялась за дело, шурша обёртками и шевеля щеками. Дед же вместе с Биатрис сидел у перил, пристально всматриваясь в цветастый, словно игрушечный, замок, будто пытаясь разгадать планировку, отыскать слабое место, дверь, окно — хоть что-нибудь.

— А вы есть будете? — спросила Патриция, протягивая друзьям какую-то острую булочку.

— Нет, что-то не хочется, — ответил Дед, не отрывая взгляда от замка. Он щурился, словно желая разглядеть сквозь стены то, что скрыто внутри, но безрезультатно.

Биатрис тоже молчала, перебирая глазами замковые башни, окна, стены, а затем перевела взгляд на остальных посетителей кафе. Кто-то смеялся, кто-то молча вгрызался в мясо, кое-кто ел в одиночку, уставившись в тарелку, как в зеркало. Всё вокруг было пропитано ароматами еды, и все — без исключения — ели.

Её внимание вдруг привлёк бес. Он сидел чуть в стороне, в грязной майке, дранных шортах, с засаленными волосами, и держал в руках бинокль. Стеклянные линзы его прибора были направлены на окна ближайших домов, и по выражению его лица Биатрис сразу всё поняла. Она резко встала из-за стола и подошла к нему.

— Эй, а что это ты тут делаешь? — спросила она, заглянув в сторону, куда смотрел бес.

И, не дожидаясь ответа, громко и наигранно вскрикнула:

— Ах! Что ты вытворяешь, извращенец!

Бес, вздрогнув, бросился прочь, поняв, что его раскрыли. Биатрис, довольная, схватила бинокль и вернулась за стол, с улыбкой на лице и лёгкой победой в голосе.

— А как ты увидела, куда он смотрел? — удивлённо спросил Дед.

Биатрис, не отрываясь от изучения замка через линзы, небрежно ответила:

— Да никак не увидела. Просто догадалась. На мои концерты таких типчиков валом ходит. Слишком узнаваемая порода.

Разглядев замок, Биатрис передала бинокль Деду. Тот, не теряя времени, поднёс прибор к глазам и начал внимательно осматривать строение. Его взгляд скользил по башням и мостикам, соединяющим части замка, пока не остановился на главном входе. Там, как он и ожидал, стояли охранники — двое у каждой двери. А на открытых переходах между башнями патрулировали те же насекомоподобные создания с четырьмя крыльями и алебардами.

— Ну, — протянул он, не отрываясь от бинокля, — я предполагаю, что их держат где-то в замке... А ты как думаешь, Биатрис?

— Ну да, сто процентов в замке. — кивнула та, чуть прищурившись от света. — Вот только как нам туда попасть?

— А ты что думаешь, Патриция? — спросил он, отрываясь от прибора и глядя на неё.

Патриция удивлённо подняла голову, отвлекаясь от поглощения бургеров и сладостей:

— Да я думаю, что спасение — дело рук самих утопающих. Не пойму, зачем нам рисковать собой ради каких-то незнакомцев?

— Ну как же, — с нажимом проговорил Дед. — Разве тебе не жалко их? Попердели и его книги научили меня, что мы должны помогать всем, ведь когда-нибудь они отплатят тем же! Биатрис, ты же согласна?

Биатрис не дала определённого ответа — лишь пожала плечами, глядя куда-то вдаль. Возможно, в её голове всё ещё крутились сомнения.

Патриция смотрела на них, приподняв бровь. Затем со вздохом проговорила:

— Ладно, если вам так хочется пойти рисковать жизнью, то идите... Ну, я, конечно, пойду с вами, — она откинулась на спинку стула. — Но всё же, мне бы бандану какую-нибудь... Не хочу потом терять работу, если вдруг меня засекут... О!

Её взгляд резко остановился на одном из поваров, работающем в кафе. Она встала и быстрым шагом направилась на кухню. Среди парящих кастрюль и дымящихся плит она заметила осьминогоподобное существо в фартуке. Он ловко разделывал рыбу одной парой щупалец, а другой уже формировал аккуратные суши, складывая их на тарелку.

На его голове красовалась красная бандана с каким-то смешным узором. Патриция указала на неё и предложила поменяться, но повар заупрямился, пригрозив вызвать охрану. Однако, увидев перед своим лицом две купюры по десять мамонаров, он резко сменил тон, улыбнулся и с радостью расстался с банданой.

Патриция, не теряя времени, повязала её себе на лицо, словно маску, и вернулась к друзьям.

— Вот теперь я инкогнито и могу с вами хоть на край света.

— Ну и как мы проберёмся в замок? — спросил Дед, почесав подбородок. — У вас есть какие-то идеи?

Биатрис ничего не ответила. Вместо этого она молча притянула к себе тарелку Патриции, полную картошки, котлет и прочего съестного, и начала возить по ней пальцем, выкладывая из еды странные узоры и линии.

— Эй! Я вообще-то хотела потом доесть! — возмутилась Патриция, наблюдая, как её картошка превращается в архитектурную схему. Однако Биатрис, полностью сосредоточенная, проигнорировала упрёк.

— Вот смотрите. — произнесла она, закончив с «моделью». — Вот это замок. — указала она на большой ком кус-куса. — А это окна. Видите?

Дед кивнул, не отрывая взгляда от «картофельного чертежа».

— А вот тут, — продолжила Биатрис, указывая на центр «замка», где в ряд лежали куски моркови, закрытые салфеткой, — окна полностью зашторены. Ни одного просвета. Но кто же станет жить без окон? Сама королева? Да не может быть! Это, скорее всего, темница. Там и держат пленников. Нам просто нужно пробраться туда, освободить всех — и сбежать. Легкотня!

Она откинулась на спинку стула, гордо осматривая свою «работу» и явно ожидая похвалы от друзей.

— Ну... наверное, хороший план, — сказал Дед сдержанно.

— Самоубийственный план. Мне нравится! — с широкой улыбкой добавила Патриция, запихнув в рот остаток котлеты, которая не пошла в дело.

Уже через несколько минут все трое сидели в своей машине, которую предварительно перепарковали на ближайшую к замку стоянку. Мотор глухо урчал, фары светили вперёд, а над ними возвышался тот самый красочный и зловещий дворец, в котором Вельзевул готовила свой пир.

Быстро обсудив детали плана, троица принялась действовать. У главных ворот замка стояли двое стражников — высокие, насекомообразные существа с алебардами и полузакрытыми глазами. Они зевали от скуки, привалившись к колоннам, когда к ним неожиданно подошла шатаясь Биатрис и драматично упала на колени.

— Ой… что-то совсем нехорошо… — простонала она, с трудом держась за живот. — От всего этого сахара у меня, кажется, диабет начался… Ой, помогите…

Охранники тут же встрепенулись и выскочили из-за ворот, забыв даже их прикрыть. Один, обеспокоенно подбежав, воскликнул:

— Госпожа суккуб, вы в порядке?

— Да… уже немного лучше… спасибо… — прохрипела она, и вдруг резко распахнула кожаные крылья, взмыла вверх и перелетела через ворота, снова рухнув в заросли на другой стороне.

Тем временем Патриция с Дедом, не теряя ни секунды, проскользнули внутрь через открытые ворота и юркнули в густые кусты неподалёку. В этот момент оба охранника побежали вслед за Биатрис, оказавшейся без движения в кустах.

— Она в обмороке? — прошептал один, склоняясь над ней и осторожно тыкая пальцем.

— Хм… не реагирует. — сказал один, и посмотрев не своего друга, он решил действовать и потянул руки к ее груди.

Не успел он закончить, как с глухим звуком получил удар по голове и рухнул навзничь. Второй, повернувшись в испуге, тут же схлопотал такой же внезапный удар — и отправился следом за напарником, тяжело оседая в траву.

Биатрис, отряхнув руки, посмотрела на друзей:

— Ну наконец-то. Теперь бы понять, как нам попасть внутрь…

— О, смотрите, окно! — указал Дед на боковую стену здания, где одна из створок была приоткрыта. — Ты можешь залететь туда, а потом скинешь нам… ну, не знаю, верёвку?

Биатрис без слов раскрыла крылья, взмыла вверх и юркнула в окно. Она оказалась в просторной спальне с толстыми шторами и ароматом ванили в воздухе. Дверь в комнату была закрыта, и, судя по тишине, никто её появления не заметил.

Скинув взгляд вниз, она быстро сорвала с кровати одеяло, свернула его в длинную полоску и просунула в окно, позволяя своим товарищам карабкаться вверх, один за другим. Оказавшись в спальне, троица ненадолго затаилась. Воздух в комнате был душным, пахло чем-то приторно-сладким, словно здесь только что кто-то распылил духи с ароматом ванильного крема. На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая только тихим поеданием остатков конфет Патрицией.

— Ну и что теперь? — спросила она, вытирая руки о покрывало.

— Думаю, наша цель — выше, — рассудительно проговорил Дед, подходя к двери и осторожно заглядывая в щель. — Темницы, скорее всего, в верхних башнях. Оттуда проще контролировать пленников, да и охранять легче. Всё чисто, выходим.

Он распахнул дверь, и троица по одному, крадучись, вышла в широкий каменный коридор. Стены украшали гобелены с изображением пиров, где центральной фигурой в каждой сцене была величественная фигура демоницы с короной из столовых приборов. Миновав пару поворотов, они начали подниматься по винтовой лестнице. Дед шёл последним, прикрывая тылы, пока впереди шли Патриция и Биатрис.

И вот, когда они уже почти достигли следующего этажа, раздался резкий голос:

— Эй! А что это вы тут делаете?

Все трое резко обернулись. На площадке стоял страж — один из пчелообразных существ, сжимающий алебарду. Не дожидаясь ответа, он замахнулся, целясь в Деда. Тот молниеносно увернулся, шагнув в сторону, и ударом кулака снес противнику шлем. Металл грохнулся о пол, а вместе с ним — пара зубов. Страж пошатнулся, схватившись за лицо, и в этот момент Дед выхватил пистолет, ударом рукояти сбил его с ног и только после этого направил оружие на голову, выключив охранника выстрелом в лоб.

— Нас точно услышали, — тихо буркнул он. — Вперёд, быстрее!

Теперь уже не таясь, они бегом преодолевали коридоры замка. Периодически в нишах попадались рыцарские статуи и стенды с оружием. Биатрис, подбежав к одной из статуй, выдернула из её каменных рук длинный, тяжёлый меч с выгравированной на лезвии надписью на древнем языке.

— Кто знает, может пригодится, — бросила она, поворачивая лезвие к свету.

Патриция же не отставала: её внимание привлёк топор с изогнутым лезвием, лежащий на декоративной подставке. Без лишних слов она подхватила его, испробовала вес в руке и довольно кивнула.

— О, вот это мой стиль.

И вот наконец они подошли к массивной, поистине королевской двери — украшенной резьбой, отполированной до блеска, она не имела ничего общего с представлениями о темницах. От щелей по краям пробивался яркий, золотисто-белый свет, слишком тёплый и приятный для тюрьмы.

— Это точно темница? — удивлённо прошептала Биатрис.

— Сейчас узнаем, — ответил Дед и осторожно положил руку на ручку.

Когда дверь с тихим скрипом отворилась, вся троица замерла в изумлении. То, что они увидели по ту сторону, никак не вязалось с их представлениями о темнице. Перед ними раскинулся целый пышный рай… или, скорее, его пародия. Через просторный зал, потолок которого терялся в дымке сахарной ваты, протекала широкая молочно-медовая река, от которой исходил тёплый сладкий аромат. Вместо пола — мягкая земля, усыпанная цветами всевозможных оттенков, некоторые из которых были явно шоколадными: из них капала густая глазурь, будто нектар.

Вдоль стен, среди зарослей карамельных кустов, расположились десятки… нет, сотни обитателей. Демоны и грешники, все как на подбор — чрезмерно тучные, распухшие до неприличия. Некоторые уже не могли даже двигаться: им еду приносили услужливые прислужники — худощавые черти, выглядевшие как новички. В дальнем углу, приподнятый над остальными, стоял ярко выкрашенный трон, украшенный драгоценностями и костями. Именно туда стекались взгляды всех присутствующих, когда к ним приближалась новая порция еды.

— Забудь про калории, дружище, — вальяжно произнёс один из толстяков, обращаясь к худому бесу, который сидел рядом, ошарашенно оглядываясь. — Эту ночь ты проведёшь, прорывая своё днище! — и расхохотался, утирая жирной ладонью подбородок, облепленный крошками.

Сцена казалась одновременно гротескной и жуткой. Всё происходящее больше напоминало культ, чем пир.

— Кажется, нас даже не заметили, — тихо произнесла Биатрис.

Дед, нахмурившись, подошёл к одному из особенно крупных демонов, на вид напоминающему булку с рожками.

— Эй, друг, мы пришли тебя спасти. Ты ведь знаешь, что Вельзевул собирается сожрать тебя?

Тот посмотрел на него с удивлением, потом — с неподдельным весельем. Его телеса дрожали от смеха.

— Спасти? Нас? — захохотал он. — От съедения? Да не нужно нам это ваше спасение! Нас тут кормят, поят, и никто не заставляет вставать! Жизнь удалась, бро!

Он потянулся за подносом с мясными пирогами, даже не удосужившись больше смотреть на Деда. Биатрис попыталась убедить пару других, Патриция — тоже, но ответы были одинаковыми: кто-то смеялся, кто-то просто отмахивался. Один даже поинтересовался, не принесли ли они с собой соуса.

Разочарованные, трое друзей отошли в сторону, скрывшись за гигантским кустом из сахарной нити, чтобы переговорить.

— Ну и что теперь? — прошептала Патриция, с омерзением вытирая пальцы, к которым прилипли капли сиропа.

— Мы пришли спасать, — мрачно проговорил Дед, — а им, похоже, и спасение-то не нужно…

— Что-то здесь явно не так, — добавила Биатрис. — Это не просто обжорство. Это… зависимость. И ещё хуже — им это нравится. Что нам делать-то?

— А нечего тут делать! — оглушительный голос, словно раскат грома, раздался прямо за спинами троих. Они резко обернулись.

Перед ними возвышалась гигантская демоница, как будто вырезанная из самого греха: ростом почти вдвое выше любого из них, с кожей, переливающейся янтарными оттенками, в изящных, но зловещих одеждах, украшенных золотыми цепями и драгоценными камнями. Её лицо сочетало в себе красоту, изящество и ужас. Это была сама Вельзевул — королева круга Чревоугодия.

Она протянула длинную, украшенную когтями руку и без особого усилия подняла за шиворот Деда, как будто тот был котёнком.

— Что вы забыли в моём доме? — голос её теперь был тише, но не менее угрожающий, с оттенком царственной досады.

Дед, стараясь сохранять спокойствие, прохрипел:

— Мы… мы пришли спасти этих несчастных… Ну… от вас. Вы же их… съесть хотите!

Королева рассмеялась. Глухой, густой, почти ленивый смех, который будто вибрировал в стенах. Она мягко, даже с уважением, поставила его обратно на пол. Затем, под взглядом всей троицы, её тело стало сжиматься, уменьшаясь, пока она не приняла рост, равный остальным. Почти дружелюбная, она отряхнула ладони, расправила свои длинные белые локоны и уже совершенно иным тоном обратилась к Биатрис:

— Ах, а вот кого я не ожидала увидеть… Биатрис. — Она протянула руку, улыбаясь. — Я так рада тебя видеть. Ты, как всегда, блистаешь.

Биатрис нехотя, но всё же пожала протянутую ладонь. Вельзевул усмехнулась и окинула троицу любопытным взглядом.

— Вы хотите спасти… их? — Она лениво махнула рукой в сторону жирных обжор, развалившихся на лужайке райского зала. — Да они же сами рвутся ко мне в глотку. Им здесь лучше, чем где бы то ни было. Они поглощены грехом до такой степени, что уже не замечают боли, вины или страха. Это и есть их истинный рай.

— Всё равно это как-то неправильно, — буркнула Патриция, скрестив руки на груди. — Ну да, они идиоты, не спорю. Но зачем их есть? У тебя же еды — завались. Неужели ты не можешь… ну, как бы… не есть людей?

— Ах… — Вельзевул склонила голову, и в её улыбке появилось что-то почти печальное. — Видишь ли… я проклята.

Биатрис изогнула бровь, удивлённо переглянувшись с Дедом.

— Проклята? И кто это осмелился проклясть одну из пятнадцати высших правителей Ада?

Демоница тихонько усмехнулась и, будто смакуя память, прошептала:

— Бог. Кто же ещё? Он умеет проклинать… вкусно.

Наступило краткое молчание. Пахло ванилью, жареным сахаром и чем-то обгоревшим.

— Ну, — вновь заговорила Вельзевул, уже более оживлённо, — раз уж вы тут, может быть… останетесь ненадолго? Угощения, развлечения… Обещаю, я вас не съем.

Она хищно усмехнулась.

— Наверное.

— Ну да, давай, — небрежно сказала Патриция.

Остальные тут же обернулись к ней, слегка удивлённые.

— Ну а что? У меня отпуск, — пожала она плечами. — Давайте уже отдохнём как следует.

Последующие пару часов троица провела в компании одного из Смертных Грехов, развлекаясь и вкушая местные угощения. Вопреки их ожиданиям, Вельзевул оказалась не такой уж и ужасной. Она была весёлой, даже обаятельной, с неожиданно тонким чувством юмора. Демоница с удовольствием слушала их истории, в особенности о том, как они путешествуют по кругам, чтобы доставить Биатрис к месту назначения — на круг Похоти.

— Я могу оплатить вам лифт, — сказала она, игриво разливая вино из кувшина в чаши, размером с ведро. — Всё же с моими полномочиями это не проблема.

Но Биатрис вежливо отказалась, чуть покраснев.

— Спасибо, но я хочу доехать туда сама. Ну, с ними, — она кивнула на Деда и Патрицию. — С друзьями. Это... важно.

Слова её были простыми, но они, как ни странно, тронули сердце даже такой персонификации обжорства, как Вельзевул. Сдержанно улыбнувшись, она больше не настаивала.

Прощание было тёплым. Демоница лично проводила их к машине и одарила целыми корзинами еды: банками с её знаменитым мёдом, обёрнутыми в золотую бумагу сладостями, консервированными блюдами, а также огромным мешком чего-то, что пахло жареным беконом и карамелью одновременно.

Загрузив всё это в багажник и салон, троица уже собиралась отчаливать, когда вдруг в окно водительской двери постучали. Дед, насторожившись, опустил стекло.

Перед ним стоял человек. На первый взгляд — совершенно обычный: лицо сероватое, волосы зачёсаны назад. На нём был чёрный плащ и в руках — узкий чёрный чемоданчик. Единственное, что бросалось в глаза — это его непропорционально длинные ноги.

— Простите, — вежливо произнёс он, — вы не вниз едете? На круг Жадности, возможно?

Дед, помедлив, кивнул:

— Да… вроде того.

Незнакомец чуть наклонился, его губы изогнулись в тонкую вежливую улыбку:

— Отлично. Не могли бы вы меня подбросить? Обещаю не мешать.

Он был странным, даже зловещим — но их ведь трое, а он один. Плюс, дорога долгая, а круг Жадности и правда следующий. Патриция, не отрываясь от пряного пирожка, пожала плечами:

— Ну что, возьмём? Дадим человеку прокатиться?

— Ладно, — буркнул Дед и откинул переднее сиденье. — Садись, попутчик. Только без фокусов.

Незнакомец молча кивнул и ловко забрался в салон, аккуратно поставив чемоданчик себе на колени.

Машина тронулась. А круг Чревоугодия остался позади, оставив после себя странное послевкусие: что-то между приторной карамелью и лёгким тревожным осадком.

Глава 13. Воскресни, чтобы сдохнуть.

Глава 13. Воскресни, чтобы сдохнуть.

Адам был в ударе.

На кругу Гордыни царил хаос. Кроваво-красное небо давило сверху, словно грозилось разорваться в клочья от хохота и криков боли. В переулках, между неоновых башен и осевших домов, стояли лишь кровь, пепел и мёртвые. Чертей он сносил одним движением — располовинивал их золотым мечом, будто крошил ветки, смеясь, будто бы мир был его песочницей, а страдание — игрушкой.

Он бежал по улицам, отражаясь в разбитых витринах. Его ботинки хлюпали по слизи из кишок и внутренностей, лицо сияло яростью и торжеством. Позади в небе парили валькирии — ангелы-воительницы в златых доспехах. Некоторые срывались вниз, швыряя светящиеся гранаты прямо в скопления тех, кто пытался бежать. Взрывы сотрясали улицы. Куски плоти взлетали вверх, словно это был фейерверк в честь кого-то великого. И в каком-то смысле — так оно и было.

Адам остановился на перекрёстке, облизал губы и поднял взгляд к небу. Ангелыа пикировали, как ястребы. От этого зрелища его сердце билось быстрее.

И тут он увидел его.

Из-за угла вышел человек. Обычный. Никаких рогов, крыльев, сияния или запаха серы. Просто человек. Он был одет в нелепый тёмный свитер, потертые джинсы, а на шее у него болталась цепочка с карманными часами. Глаза прятались за круглыми очками, как у сварщика. Улыбка — широкая, почти добрая. И он просто шёл. Не торопясь. Не в панике. Не со страхом в глазах. Просто… уверенно.

Адам чуть прищурился, приподнял меч и встал в боевую стойку. Он не знал, кто перед ним. Но чувствовал: просто так такие не появляются. Наклонив голову набок и, прищурившись, он глянул на незнакомца с усмешкой, в которой читалась смесь насмешки и насилия.

— Ну и чей ты сын? — спросил он с игривым тоном, словно заранее знал ответ. В его голосе сквозила язвительная насмешка: за века таких сцен он видел немало — и почти всегда заканчивались они одинаково: кровью и молчанием.

Человек, стоявший перед ним, слегка приподнял бровь и озадаченно огляделся по сторонам, будто проверяя, не к кому ли ещё обратился Адам. Затем указал на себя пальцем.

— Я? Нет, я ничей не сын. Я просто пришёл убить тебя, — произнёс он спокойно, с лёгкой, почти дружелюбной улыбкой.

Адам рассмеялся. Громко, дерзко, искренне.

— Убить меня? Меня? — он сделал шаг вперёд, утирая с губ кровь жертв. — АДАМА? Полубога? Первого? Не смеши меня, убогий.

— Полубога, который не умеет читать? — невозмутимо парировал человек.

Адам моментально скривился, будто слова оппонента царапнули его по самолюбию. Он распрямил спину и загремел в ответ:

— Ой, да иди ты как ты нахер! Если бы не я и моя сперма, тебя бы вообще не существовало! И я, между прочим, умею читать!

Он замер на месте, резко дёрнул головой в сторону одной из ближайших стен. Его взгляд впился в выцветшую вывеску над низким зданием. Адам хмыкнул и медленно, по слогам, начал читать:

— Б-б... бо... бооор... дель. Бордель!

Он распахнул руки, как артист на финальных аплодисментах.

— И кто теперь не умеет читать?

В ту же секунду меч оппонента хищно блеснул в воздухе и метнулся к Адаму. Удар был точен и силён, но Адам с лёгкостью отразил его. Его золотой меч со звоном встретился с клинком противника, искры рассыпались в стороны. Он не отшатнулся — наоборот, оттолкнул противника, заставив того сделать пару шагов назад.

— Как тебя хоть звать, спермыш? — процедил он сквозь зубы, раскатывая слово с особым наслаждением.

— Оппонент, — отозвался человек с усмешкой.

Адам рассмеялся, словно безумец, и рванулся вперёд, с силой, достойной лишь любимца самого Бога. Его золотой меч с глухим звоном рассёк воздух. Враг отступил, достал клинок, и они сошлись в вихре стали. Искры сыпались от каждого удара, мечи скрежетали, рассекали воздух, царапали камень. Каждый из них двигался стремительно, будто танец смерти: выпады, блоки, уходы в сторону — поединок был стремительным и точным, как часовой механизм.

В один момент Адам обманул противника, сделав ложный шаг назад, затем резко рванул вперёд и ударил под острым углом. Меч пронёсся над кожей грешника и сбил его с ног. Он упал, распластавшись на горячем аду, а Адам, не теряя времени, одним ленивым, почти небрежным движением отсёк ему голову. Та покатилась по земле, а на её лице застыла странная полуулыбка — будто ему было всё равно.

Адам откинул голову и громко, искренне расхохотался.

— Ну что? Кто кого убил, а?!

Он уже собирался шагнуть дальше, но не успел. Что-то тяжёлое и злое налетело со спины, лезвие вспороло его крылья, разорвав плоть. Боль вспыхнула огнём. Он закричал и развернулся, а перед ним стоял тот самый грешник — теперь с тусклым, кровяным шрамом на шее, где ещё минуту назад не было головы.

— Ты, блядь, серьёзно вернулся? — заорал Адам, глядя на него с бешенством.

Грешник лишь поправил очки и спокойно сказал:

— Адам, скажи, зачем вы, небесные псы, каждые три месяца спускаетесь сюда, чтобы истреблять нас, грешников, если знаете, что мы перерождаемся? Что мы возрождаемся и возрождаемся… пока не превратимся в овощей в агонии, которые срослись с самим адом? Почему вы направляете свой гнев на всех, если знаете, что это не даёт никаких результатов?

Адам ответил весело, с тем же огнём в глазах:

— Ахахах! Ну так это же весело! Резать одних чертей скучно.а

— Вот почему я и хочу тебя прикончить, — усмехнулся незнакомец, стоя неподвижно посреди улицы, усеянной кровью. — Ты поехавший садист. Без помощи своего отца ты бы не добился вообще ничего.

— Завали ебало, я, сука, стою во главе целой армии! — взревел Адам и с бешенством ринулся вперёд, держа меч наготове.

Он шёл в лобовую, в манере безрассудного хищника, не задумываясь ни на миг, будто сама ярость была его оружием. Противник же, напротив, сохранял ледяное спокойствие: шаг назад, точный блок, снова отступление. Он будто ждал.

— Что, сучёныш, струсил?! — крикнул Адам, занося клинок.

Именно в этот миг меч оппонента метнулся вперёд — быстрый, выверенный удар пришёлся в бок. Металл со скрежетом ударился о скрытую под накидкой золотую броню.

— Соси мне, сука! — заорал Адам, залившись хохотом. — Ты просто никчёмен!

— Это ты отрабатываешь свои комплексы на мне? — холодно бросил грешник.

Слова попали точно в цель. Глаза Адама налились кровью. В одно движение он схватил противника и взмыл в воздух. Крылья разрезали воздух с резким хлопком, но не успел он набрать высоту, как получил сокрушённый удар в челюсть.

На миг Адам потерял контроль — и в следующую секунду оба, как снаряд, влетели сквозь окно пятого этажа ближайшего здания. Стекло взорвалось, как хрустальный шквал, и они, перекручиваясь в воздухе, врезались в интерьер, круша мебель, колонны и стены. Адам с грохотом поднялся на ноги, вытирая кровь из уголка рта. Комната, в которую они влетели, была пустой офисной конурой — какие-то обугленные столы, полуперевернутые шкафы, кипы бумаг, развешанных на металлических стойках. Из разбитого окна сквозь алые струи тумана лился слабый, тревожно-пульсирующий свет — как будто само небо подглядывало за схваткой с интересом.

Его враг, не теряя ни секунды, вскочил и рванулся к ближайшему столу. С резким щелчком он выхватил из ящика сразу два пистолета. Одним движением он оттянул затвор, прицелился — и уже собирался разрядить в Адама весь боезапас.

Но Адам не стал ждать.

Он резко выбросил вперёд руку, и в воздухе между ним и смертоносными стволами развернулся щит — полупрозрачный, пульсирующий золотом, как плотная завеса света. Пули забарабанили по нему с металлическим лязгом, срывались рикошетом в стены и потолок. Некоторые отлетали в его нимб — тот, как всегда, висел над головой Адама и украшался золотыми висюльками, которые он прикрепил туда сам, по какой-то своей капризной прихоти. Маленькие подвески звякали при каждом попадании, словно насмехаясь.

— Как же ты сосёшь! — кричал Адам сквозь щит, наслаждаясь зрелищем бессилия.

Но противник вдруг перестал стрелять. Он бросил взгляд на пустеющий магазин, затем, не отводя взгляда от Адама, медленно задрал свой свитер. Под ним была видна самодельная бомба, обмотанная проводами и металлическими кольцами.

— Прощай, — сказал он с той же широкой, жутковатой улыбкой, с которой появился.

И нажал кнопку.

Вспышка света разорвала этаж. Взрывная волна смела стены, опрокинула каркасы, разбросала стекло и железо. Но за мгновение до детонации Адам расправил крылья и с оглушительным хохотом метнулся к окну. Он вылетел наружу точно в момент, когда здание вспыхнуло изнутри и развалилось, как гнилая шкатулка. Обломки полетели вниз.

Адам, паря в небе среди оседающего пепла и клубов огня, ухмыльнулся. Он падал, но контролировал полёт, расправив белоснежные крылья с золотыми прожилками. Ветер свистел в ушах. Он пикировал, как сокол, и лишь у самой земли выровнял траекторию, пронёсся между улиц, оставляя за собой след ослепительного света и разрывающегося воздуха.

Спустя пару минут полета, воин приземлился уже в другом районе и осмотревшись, он увидел бесенка, забывшегося в угол от страха. Адам тут же скорчил свою гримасу маньяка и взяв меч в руках покрепче направился в его сторону.

Но тут лязг металла, оппонент не дал Адаму убить ребенка, его тело изменилось, теперь к шраму на шеи добавились ожоги и язвы, вызванные взрывом.

— Когда ты уже успокоишься… — спросил у него оппонент.

В глазах Адама вспыхнул адский гнев. Он схватил врага за грудки, расправил крылья и взвился ввысь, таща его за собой. Но на высоте тот вдруг ударил его кулаком в лицо — сильным, точным ударом. Адам пошатнулся, потерял контроль, крылья сбились с ритма — и оба сорвались вниз, прямо в сторону древнего здания с куполом.

Раздался грохот стекла и треск дерева — они влетели сквозь витраж, с рисунком огромной пентаграммой, на которой плясали искры света и багровые руны. Цветное стекло разлетелось на сотни острых осколков, и их тела рухнули в зал, где среди десятков столов находились разные богатые жители круга Гордыни.

Шипение магии, разбуженной осквернением священного символа, эхом разнеслось по зданию, а вдалеке загремели шаги стражников. Адам застонал и попытался подняться.

— Ты теперь точно труп. — процедил он, будто брызжа желчью в своего врага.

Адам, весь в ссадинах и пыли, наконец встал с пола и вырвал свой золотой меч из проломанного паркета. Противник тоже поднялся, чуть прихрамывая, но в глазах его горело то же самое пламя, что и в начале боя. Между ними вспыхнула новая схватка — удары сыпались друг на друга, будто удары грома, воздух резал металлический звон. Адам бил безумно, с яростью, как загнанный зверь, но противник держался, парируя, отступая, скользя между ударами, как будто чувствовал каждое движение заранее.

Внезапно из коридора высыпала местная стража — высокие, козлоподобные твари в броне, с автоматами в руках. Они открыли шквальный огонь, и оба бойца вынужденно разлетелись в стороны: Адам — влево, противник — вправо. Пули секли стены, выбивали пыль и крошево из камня.

Адам, скрипя зубами, поднял руку и с грохотом опустил её вниз. Почти в тот же миг в воздухе вспыхнул золотой блеск — его копьё, излюбленное оружие кары, явилось из небытия, как гнев божий, и вонзилось прямо в центр вражеской группы. Одного из козлов пробило насквозь, насадив на древко, как мясо на вертел, остальных от взрывной волны разнесло по залу: кто-то ударился о стену, кто-то влетел в люстру, кто-то затих под обломками.

Противник, не теряя ни секунды, скользнул вперёд, выхватил автомат из рук свежего трупа и сразу же открыл огонь. Пули ударили по полу рядом с Адамом, тому пришлось прыгнуть за ближайший стол, сдёрнув его на себя. Стол перевернулся и превратился в убогое укрытие, которое уже начинало крошиться под натиском автоматного огня.

Адам заскрипел зубами. Унизительно. Он прятался. Прятался, как прятался будучи простым смертным.

Адам не теряя времени метнулся к соседнему столу, под которым корчился полумёртвый козлоподобный демон. Тот слабо приподнял руку, попытался что-то сказать:

— По… пощади…

Сапог Адама с хрустом вмялся в его череп, оборвав просьбу, как незавершённую молитву. Адам наклонился, выдернул из мёртвых пальцев автомат и, встав на колено, открыл шквальный огонь в сторону врага. Металл раскалился под пальцами, пули с грохотом разрывали воздух. Но уже через пару секунд он понял — его противник не отвечает. Лишь стоял, укрывшись за каменной колонной, с пустым магазином в руках.

Адам ухмыльнулся, готовясь подняться и превратить его в решето, как вдруг дверь сорвало с петель, и в помещение ворвался отряд демонов — штурмовая группа в чёрных латах и с автоматами, покрытыми гравировкой и рунами на инфернальном.

— Именем закона Всея Присподней, по писаниям Сатаны и одобрению Люцифера, вы приговариваетесь к смерти за покушение на элиту Ада! — проревел один из демонов, и в ту же секунду воздух наполнился свинцом.

Пули сыпались градом. Шквалы боли и металла заполняли каждый сантиметр пространства. Адам заскрипел зубами, отстреливая ближайших. Он проскользнул за обломок стены, тяжело дыша. Кровь струилась из-под его золотой брони, но в его глазах по-прежнему полыхала безумная ярость.

— Сука… — прошипел он, глядя на вражеский отряд, и сложил ладони. Воздух вокруг него задрожал, волосы поднялись, будто зарядившись грозой.

— Pater, Domine, te oro, mundum ab eis libera... — шептал он, и в этот миг небеса, алые и чумные, разорвались.

С неба в зал вонзилась молния — золотая, хрустальная, божественная. Она прожгла крышу, пронеслась по воздуху и испепелила троих демонов на месте. Один даже не успел закричать — лишь облако пепла осталось на его месте.

Адам медленно поднялся из-за укрытия, лицо его покрывал пепел, губы кривились в безумной улыбке. Но вскоре патроны закончились — щелчок затвора был последним словом пистолета в этой бойне. Адам оскалился. Его глаза сверкнули бешеным светом. И, не теряя ни секунды, он взвился вверх, под пронзительный свист пуль, ловко схватил противника и с хохотом понёс его сквозь этажи, словно тараном прошивая здание. Каменные стены трещали, стекло летело в стороны, словно лёд под молотом. На последнем этаже они вылетели в просторный зал, с огромным витражом, откуда открывался вид на пылающий Эшфол.

Адам отшвырнул врага в сторону, обернулся, прошептал короткую молитву — и лестница, ведущая наверх, взорвалась сиянием, рассыпаясь в прах. Ни одна мелкая сошка теперь не встанет у него на пути.

— Что, сучёныш, уже дышишь на ладан? Не стоило тебе на меня лезть! Я — АДАМ! — рявкнул он, бросаясь вперёд.

Меч опустился с размаху, но не встретил цели — враг успел парировать, однако ценой стал удар по кисти. Отзвук клинка ударил по костям, и кровь брызнула из рассечённой кожи. Противник поморщился, слёзы блеснули в уголках глаз, но он не издал ни звука.

— Великий полубог никак не может прикончить обычного грешника? Может, ты не так крут, как думаешь? — язвительно прошипел он, отплёвываясь кровью.

Адам зарычал от ярости. Его ладони сомкнулись, формируя символ. Из его рук вырвались золотые лучи — словно небесный пистолет палил по врагу вспышками чистого света. Весь зал засиял, словно полыхнуло солнце. Но грешник ускользал, будто танцуя между выстрелами. Шаг в сторону, перекат — и снова шаг назад. Ни один луч не касался его тела.

Адам хрипло дышал, губы его дрожали от ярости, он не понимал, как такое возможно. Как обычный смертный может стоять на равных с ним — избранным, первым?

Он знал одно: это было унизительно. И это только разжигало огонь внутри. Глаза Адама вспыхнули. Не метафорически — буквально. Два слепящих огонька, будто две миниатюрные звезды, затанцевали в его глазницах, раскаляя воздух вокруг. Он не кричал от боли. Он кричал от восторга, от предвкушения, от того первобытного удовольствия, которое испытывает охотник, когда загоняет жертву в угол.

— Ты, сука, допизделся! — завопил он, и в этот момент сама реальность словно задрожала.

Он начал приподниматься в воздух, будто оторвался от законов гравитации. В комнате все начало парить: обломки мебели, занавески, битое стекло, щепки, пыль — даже воздух стал как будто гуще. Его противник, все ещё лежащий на полу, наконец-то впервые за весь бой ощутил страх. Страх не за тело. За душу.

Что-то пошло не так.

Гравитация исказилась. Потолочные доски начали вырываться и стремительно взмывать вверх, хлопая о стены. Сам мужчина медленно поднялся в воздух, как кукла, лишённая собственной воли. Он больше не контролировал своё тело. За окном собрались тучи. Тучи. На кругу Гордыни их не бывает. И уж тем более — дождя.

Но дождь пошёл. Сначала редкий, как укус сомнения, затем — сильнее, смывая красный туман, капая на горячий черепичный пол. В помещении стало темно, как в подземелье. Единственным источником света были глаза Адама — ослепительно-огненные, нечеловеческие. Сварочные очки его врага треснули, как яичная скорлупа под нажимом пальцев.

А потом начался ужас.

Мужчина вскрикнул. Его крик был не просто воплем боли — это был первородный визг сущности, что ощущает, как из неё вырывают самое святое. Прямо из груди, из головы, из позвоночника — полупрозрачная золотистая копия его тела, дымчатая и сверкающая, извивалась и выходила наружу, стонала, корчилась, царапалась. Его душа. Адам вытаскивал её голыми руками.

Пальцы врага дрожали и с треском осыпались, превращаясь в золотой песок. Лицо его исказилось от нечеловеческой агонии. Он пытался закричать, но голосовые связки уже не слушались его.

Адам только хохотал. Его смех был настоящей симфонией безумия — детской радости, помноженной на садизм. Он наслаждался этим зрелищем так, как другие наслаждаются любимым блюдом. И весь Эшфол слышал этот крик. Его душа уже начинала рассыпаться. Словно тлеющая сигара, из груди выходил сизый дым, который вился в воздух, исчезая в небытии, а все остальное опадала на землю в виде песка. Это был конец. Настоящая смерть — не временная, не на перерождение. После рассеивания душа становилась пеплом, и даже Бог, если бы захотел, не смог бы собрать её обратно.

Адам, стоя над своим поверженным врагом, занёс меч.

— Почувствуй кару Божью! — выкрикнул он, весь ослеплённый собственной яростью.

Но прежде чем он убил его, за спиной послышались шаги. Глухие, тяжёлые шаги и голос. Адам обернулся. Одновременно с этим движение подброшенного тела совпало с появлением незнакомца. В следующий миг всё было решено: меч, который держал пришедший, с лёгкостью рассёк летящее тело пополам. Кровь забрызгала стены и пол. Туловище и ноги упали порознь. Тот, кого только что почти убили, теперь, наверное был мёртв.

Адам даже не разглядел, кто перед ним — с ходу всадил кулаком в лицо. Треск. Мягкий, тонкий золотой ручей крови потёк по подбородку... Гавриила.

Адам застыл. Он смотрел, как архангел держится за лицо, а время будто остановилось. Словно сломанная игрушка, он упал на колени.

— О, Господи, Гавриила… Отец наш небесный, прости меня... — пробормотал он, отводя глаза, как школьник, застуканный за проступком.

С его тела словно спала вся магия: потемнели руны на руках, небеса разошлись, как будто кто-то выключил драму.

— Адам, какого хуя ты тут устроил?! — закричала она, не скрывая ярости.

Он втянул голову в плечи, голос стал тонким:

— Ну... я немного заигрался. Решил прикончить грешника. Ну… вот того...

Он развернулся и указал рукой на место, где ещё секунду назад лежал разрубленный напополам человек.

Пусто.

Только половина — ноги до пояса. Верхняя часть тела исчезла.

— Э?.. — Адам моргнул. — А где?..

— Ты дебил, — устало сказала Гавриила. — Ты уже и меня достал своими ебанными выходками, лишь одна я терплю тебя идиота...

Адам опустил взгляд на пол, чувствуя вину перед подругой.

Гавриила только покачала головой, достала салфетку и вытерла кровь с подбородка.

— Адам, ты ебанутый.

Он молча кивнул, вновь опустив голову. Спустя пару минут Адам и Гавриила поднялись в небо, крылья расправились в унисон, словно два обломка света, вырвавшихся из ада. Адам открыл портал и все ангельские легионы вернулись домой на Небеса.

Рай встретил их всё той же сверкающей ясностью. Под ногами — пушистые облака и мягкая трава, над головой — золотое солнце, согревающее душу, а не кожу. Адам и Гавриила, не сказав ни слова, направились к своим домам.

У порога Гавриила щёлкнула пальцами. Мгновенно её облик преобразился: вся пыль, грязь и следы сражения исчезли, одежда сменилась на белоснежную — ту самую, в которой она обычно шествовала по улицам рая. Адам бросил на неё взгляд и, кряхтя, повторил за ней жест. Его плащ и меч исчезли, тело снова обрело безупречную чистоту, но внутри — всё ещё копилась вина. Он опустил голову и куда-то убежал.

Спустя пару минут он вернулся. В руках — букет райских цветов. Он молча протянул его ей. Гавриила взяла букет, посмотрела на него с тяжёлым взглядом, но в уголках губ дрогнула знакомая, почти насмешливая улыбка.

— Адам, ты такой ублюдок, — тихо сказала она.

Она поставила цветы в хрустальную вазу, поправила прядь волос, и, будто ничего не было, бросила:

— Ладно. Пошли смотреть телик.

Глава 14. Прочитайте между строк.

Глава 14. Прочитайте между строк.

Попердели лежал на кровати, уставившись в потолок. Рай не шевелился — белый свет скользил по стенам, не отбрасывая теней. Возле кровати, на небольшой тумбе из темного дуба, покоился мешочек с золотистой пылью, которую Аверин бросил в него, перед тем как уйти. Попердели не двигался. Его взгляд был пустым, не сосредоточенным ни на чём — он будто слушал собственные мысли, глухо отскакивающие от внутренней тишины. Что-то в нём гудело — отголосок поступков, которые он уже не мог отмотать назад. Минут десять он просто лежал так, неподвижно, как тень самого себя. Потом медленно сел, чуть пригнулся вперёд и на какое-то время уставился в стену. Выражение его лица не изменилось, но в движениях появилась решимость. Он потянулся к тумбе, взял мешочек с пылью и аккуратно сунул его в складку своего хитона — или того, что здесь носили вместо одежды. Материя была тонкой, почти невесомой, как будто вытканной из воздуха.

Сделав несколько неспешных кругов по комнате, он остановился у дверного проёма. Мрамор был прохладным под босыми ступнями. Не торопясь, он вышел в коридор.

На кухне царил аккуратный хаос. По столу и полу были разбросаны детали: трубки, шестерёнки, кожаные ремни, половина золотой винтовки, чертежи. В углу, рядом с бутылкой, лежала разобранная машина для производства текилы — его личное изобретение, которое он разобрал недавно. Попердели бросил взгляд на всё это, хмыкнул, как будто хотел что-то сказать, но передумал. Развернулся, открыл дверь — и вышел наружу.

Попердели брел по светлым улицам Рая, под ногами у него были дорожки из чего-то красивого, толи мрамор, толи какой-то известняк. Но Попердели не обращал на него никакого внимания, он не обратил внимание даже на праведников, которых обычно одаривал своей улыбкой и парой приятных слов брошенных в их сторону. Сейчас он просто шёл к своей цели, игнорируя всех.

Пройдя довольно много километров по райским просторам он наконец-то добрался, перед ним стоял дом который ему довелось знать очень хорошо. Он не выглядел каким-то особенным, обычный, как почти все дома на Небесах, дверь из дерева с красивыми райскими узорами, стены из белого кирпича, небольшой садик возле входа. Он подошел к двери и уже собирался постучать, но что-то останавливало его, ветер чуть тронул его золотые волосы, будто пытаясь подтолкнуть. Попердели долго стоял, глядя на дверь. Его пальцы невольно сжались, потом разжались. И всё же он поднял руку — и постучал. Почти сразу дверь распахнулась и перед ним оказался Аверин. На секунду его лицо вспыхнуло чем-то светлым — возможно, искрой радости, но оно тут же погасло, сменившись холодной отстранённостью. Он смотрел прямо, без улыбки, и глаза у него были твёрдыми, как лёд.

— И. И. Попердели, — мотнул он головой, будто держа в руках тяжёлую табличку с выговором. — Зачем ты здесь?

Попердели не ответил сразу. Он прошёл внутрь, не дожидаясь приглашения, и остановился в центре комнаты. Дом пах сухим деревом и чем-то мистическим — здесь чувствовалась древняя энергия.

Он повернулся к Аверину:

— Аверин… слушай, я понял, что тогда перегнул. Меня просто… меня снесло. Я нажрался, как последняя свинья. Повёл себя по-скотски по отношению к тебе, мне не стоило так делать, я пришёл извиниться, за то что сделал…

Тишина в комнате повисла густыми каплями. Каплями которые по текли с лица Аверина.

— Попердели… Я прощаю тебя, извини и ты меня, что я вспылил тогда… что, я…

Попердели ничего не ответил, лишь улыбнулся, а за тем обнял своего племянника.

— Я очень рад, что ты простил меня, ты последний кто остался у меня из настоящих друзей, последний кого я могу назвать семьёй.

— Я могу сказать тоже самое про тебя, — сказал Аверин и отпустил Попердели, — Ладно, я думаю, что нам стоит начать что-то делать, а не сидеть сложа руки.

Теперь они шли по раю вместе. Дорога была светлой и тёплой, будто сама земля под их ногами подбадривала их после разлуки. Лёгкий ветерок касался щёк, а вдали пели неведомые птицы. Молчание между ними не было неловким — в нём чувствовалась новая близость, крепкая и тёплая.

Попердели, положив руки за спину, наконец-то заговорил:

— Знаешь, я ведь почти ничего не понимаю в магии… За всю свою жизнь на земле я был занят другим. Всё время — науку двигал, механику изучал, людей лечил, технику разрабатывал, пил огуречную текилу… А вот этой части мира я никогда не касался… да я вообще и подозревать не мог, что такое существует.

Он сделал паузу, глядя в небо, словно в поисках ответа.

— А теперь… теперь, когда всё иначе, я бы хотел узнать. Понять хоть что-то и применить свои знания в… устранении своих противников. — Попердели потупил и сказал. — Одного своего противника.

Аверин кивнул, не удивлённый:

— В таком случае, нам стоит пойти в Библиотеку. Самое подходящее место, чтобы начать.

Они направились туда. Сердце Рая — это не дворцы, не сады и не аллеи из жемчужного стекла. Сердце — это знания, все знания мира в одном месте. Прямо в центре, между гигантскими небоскрёбами, чьи шпили терялись в золотом свете, затерялось скромное здание. На первый взгляд — просто дом, одноэтажный, с серой черепичной крышей и небольшой вывеской, на которой дрожащими буквами было выведено: «Библиотека».

Попердели нахмурился:

— Это... всё?

Аверин ничего не ответил, только улыбнулся уголком губ и распахнул дверь.

Они вошли — и Попердели замер. Перед ним открылся гигантский зал, потолок которого терялся в золотом сиянии где-то на невероятной высоте. Пол из гладкого кварца мягко отражал свет, а в центре зала стояли кресла и диваны — простые, но изящные. Здесь можно было сесть, почитать, подумать, отдохнуть. Воздух был прохладным, словно сам обнимал того, кто входил.

Но это был только вестибюль. Сами книги — все, ради которых сюда приходят, — находились дальше, в глубине, за полупрозрачными арками и сияющими коридорами.

Попердели обернулся к Аверину, и на его лице читалось неподдельное изумление:

— Оно же… было маленьким.

— Не всё в Раю работает по земной логике, — спокойно ответил Аверин. — Особенно магия.

Он пошёл вперёд — и Попердели, немного растерянный, последовал за ним. Внутри него уже начинало загораться предвкушение: тайны уже ждали за следующим поворотом. Попердели не мог поверить своим глазам. Стеллажи, сотни, тысячи книг — и всё это казалось не просто безмерным, но почти живым. Стены сгибались в мягких изгибах, лестницы то уходили вверх, то вдруг изгибались и вели вбок, то исчезали вовсе. Он шагнул вперёд и, сам не поняв как, оказался уже не на полу — под ногами крутилась деревянная лестница, а всё вокруг словно перевернулось. Вокруг царила странная тишина, будто библиотека жила, но не дышала.

Он резко завертел головой, и понял: висит вниз головой, а вдали на одной из стен — будто стоя на ней — спокойно стоял Аверин. Лицо его казалось непринуждённым, даже слегка скучающим. Он махнул рукой, исчез за поворотом и через несколько секунд появился уже рядом с Попердели.

— Вот она, библиотека Рая, — сказал он сдержанно, — здесь есть всё… Ну, наверное, всё. Я, конечно, не читал все книги, но думаю, что девяносто девять процентов от всего возможного здесь точно есть.

Попердели оглянулся, удивлённо приподняв брови.

— Здесь совсем нет законов физики, — пробормотал он, всё ещё не понимая, как он стоит. — Очень интересно… Ладно. Пошли за книгами.

И они пошли.

Идти было… странно. Сначала под ногами снова оказалась лестница, ведущая вбок, потом та же лестница завернулась кольцом и вывела их на потолок. На потолке стояли полки, а на стенах — диваны. Они шли сквозь пространства, меняющие логику, как будто попали внутрь картины Эшера: шаг вправо — и гравитация наклоняется, шаг вперёд — и ты уже ползёшь вверх, как муравей по стволу дерева, потом вдруг пол исчезает, и ты падаешь... но не вниз, а в следующее помещение, где уже снова всё ровно.

И вот — наконец — зал. Обычный, как ни странно. Стены прямые, пол крепкий, мебель привычная. Всё стояло на своих местах. Попердели оглянулся, подошёл к одному из стеллажей и вытащил толстую книгу с золотым тиснением. На обложке — его имя. Он хмыкнул.

— Интересно, что тут написали про меня? — сказал он себе под нос. — Нет, я много книг про себя прочитал… но всё равно интересно.

И как только он раскрыл первую страницу, почувствовал лёгкое прикосновение за локоть. Обернулся — перед ним стояла небольшая сгорбленная старушка в тонком светло-сером платье. Её глаза были мягкими, лицо — добрым.

— Извините, — тихо сказала она, — не могли бы вы достать вон ту книгу? Я уже не дотянусь.

Попердели, удивившись, но без тени раздражения, кивнул и легко вытянул книгу с верхней полки. Старушка поблагодарила его и неспешно удалилась в один из боковых коридоров, растворяясь между тенями и полками. Он смотрел ей вслед, думая о чём-то своём, и только потом, через несколько мгновений, понял — Аверина рядом уже не было.

Попердели не стал искать друга — он знал, что с тем всё в порядке. Аверин, как-никак, знал Рай куда лучше него. Сам же Попердели остался в зале, пробегая взглядом по множеству пестрых корешков в поисках чего-то, что могло бы его заинтересовать.

Вскоре он заметил тоненькую, почти невзрачную книжицу. На обложке аккуратным золотым шрифтом было выведено: «История всея мира». Он раскрыл её, и на его глазах книжка разрослась — страницы распухли, словно вдохнули в себя вечность, и тонкая тетрадка превратилась в массивный том. Наверное, в нём было тысячи страниц.

Сердце Попердели забилось чаще. Он уселся за стол и принялся читать с жадностью первооткрывателя. Первые главы — о сотворении мира, о временах до восстания Люцифера — он пролистал бегло. Читал дальше, погружаясь всё глубже и глубже.

И тут… что-то пошло не так.

Прямо поверх текста, будто кровью, начали вырезаться новые слова. Буквы царапались сами собой, вспарывая бумагу, словно кто-то невидимый вгрызался в неё ножом.

Попердели с испугом отшатнулся, книга выскользнула из его рук и упала на пол. Он огляделся — вокруг было пусто.

На странице осталось слово:

«Богохульник…»

Он прищурился и с вызовом произнёс, обращаясь к книге:

— Кого ты назвала богохульником?..

Он поднял её и потряс. Появились новые кровавые строки:

«Меч… Богохульник… Найди ег…»

Фраза обрывалась. Книга дернуласьа, как живая, и снова выскользнула из рук.

В этот момент вернулся Аверин, с довольной улыбкой и стопкой книг в руках:

— Смотри, что я нашёл! Тут столько всего про магию… Думаю, тебе многое подойдёт.

Попердели, бросив короткий взгляд на него, быстро поднял «Историю всея мира» и спрятал под одежду. Аверин ничего не заметил из-за громоздкой стопки в руках.

— Спасибо, — сказал Попердели спокойно. — Думаю, мы можем идти.

Аверин кивнул.

Они вновь прошли через неевклидовые коридоры, покинули библиотеку и вышли в центр Рая. Там, среди сияющих улиц, они заметили небольшую толпу праведников, собравшихся вокруг чего-то — или кого-то.

Аверин остановился и, прищурившись, сказал: — Попердели, сходи посмотри, что там.

Попердели неохотно направился к толпе. Он протиснулся сквозь ряды праведников, и Аверин поспешил за ним. В центре круга, немного выше земли, парило странное существо — будто переплетение спагетти с двумя тефтелями и глазами. Оно булькало — то ли смеялось, то ли просто издавало звуки.

Но стоило ему заметить Попердели и Аверина — его тело задрожало и начало меняться. В следующий миг перед ними стоял Он — Бог. В своей привычной форме: в знакомой шляпе, с безумной улыбкой на лице.

— Привет, сын мой Попердели, и привет, внук мой Аверин, — сказал Он и почему-то рассмеялся.

— Здравствуйте, дедушка, — ответил Аверин и неловко помахал рукой.

Попердели промолчал. Он будто бы оцепенел, не смея поднять глаза.

— Попердели, мы с тобой давно не виделись, — сказал Бог, делая шаг вперёд. — Может, хочешь мне о чём-нибудь рассказать?

Его глаза, что плавали вокруг головы, теперь пристально уставились на Попердели. Улыбка не исчезала ни на мгновение.

Попердели почувствовал, как книга начинает скользить из-под одежды, словно стремясь вывалиться наружу. Он судорожно придержал её рукой.

— Нет... ничего не хотел бы, — произнёс он, не глядя.

Бог наклонил голову, глаза сузились. — Ну ладно, — наконец сказал Он и тихо хихикнул. Затем перевёл взгляд на Аверина: — Книг много набрали. Сколько их тут? Надеюсь, сорок две, как Я завещал?

Аверин потупил взгляд: — Нет... наверное, около сорока.

— Ну, ладно, — снова сказал Бог.

— Мы пойдём, — быстро добавил Аверин. — Пока! Ещё увидимся!

Они развернулись и Попердели поспешили прочь, не оглядываясь. Бог остался стоять, по-прежнему улыбаясь. Он помахал им на прощание.

— Да… Он своеобразный, — тихо сказал Аверин, глядя вдаль. — Но, вроде бы, не такой уж и плохой, как о Нём говорят.

Попердели на мгновение задумался, потом кивнул:

— Возможно… Но Он мешает мне. Я пытаюсь хоть что-то исправить из того, что Он натворил. Ты бы знал, сколько людей страдает… И скольким Он мог бы помочь. Но вместо этого — превращается в чудовище из макарон и забавляет толпу. Даже я, простой человек, всегда пытался помогать другим. А Ему, похоже, всё равно…

Он хотел было рассказать Аверину про книгу. Язык почти дернулся, но он остановился. Не время.

— Ладно. Давай мне книги. Думаю, успею выучить всё до утра.

Аверин удивлённо распахнул глаза:

— Все тридцать четыре? С теорией?

Попердели уверенно кивнул и аккуратно взял стопку:

— Да. Мне бывало и не такие объёмы за сутки приходилось усваивать. Спасибо за помощь. Я пойду работать. Ещё увидимся.

Аверин тепло улыбнулся, чуть наклонил голову и помахал на прощание.

Попердели вернулся домой. Книги он сложил на стол, но почти сразу отложил их в сторону. Из-под накидки он вынул ту самую книгу — чужую, живую, дрожащую. Едва он приоткрыл её, как оттуда вырвался поток лопающихся страниц. Они вырывались сами собой, словно ярость сдерживаемого веками существа разрывала книгу изнутри. Через несколько мгновений на плотной, выцветшей бумаге снова стали проступать слова.

«Меч… Богохульник… Артефакт… Смерть…»

Попердели сел за стол, порывшись среди чертежей, достал ручку. И стал писать прямо в книге. Его почерк был уверенным, почти каллиграфическим. Ответы появлялись сами — угловатые, зловещие, алые.

— Кто ты?

— Богохульник… Меч… Казино… Похоть… Агония… Место...

— Я не понимаю. Пиши яснее, если хочешь мне помочь.

— Найди… их… Победа… грянет тогда…

Попердели замер. Потом быстро приписал внизу:

— Спасибо за помощь.

Он вырвал страницу, сложил и сунул под тяжёлый цветочный горшок у окна. Пусть останется здесь. На всякий случай. Чтобы никто… не нашёл.

Попердели долго сидел, глядя на исписанную страницу, спрятанную под цветочным горшком, — тонкий клочок бумаги, который теперь казался ему тяжелее камня. Он чувствовал: то, что происходит, гораздо больше, чем просто загадочная книга. Возможно, даже больше, чем сам он.

Он медленно выдохнул и вновь подошёл к таинственному фолианту. Книга лежала раскрытой, словно уснувший зверь, подёрнутый паутиной тишины. Он провёл пальцами по странице, затем взял ручку и аккуратно вывел:

— Кто ты такой?

Ответ пришёл почти сразу.

— Нет.

Одно слово. Но из него веяло болью, почти осязаемой. Бумага затрепетала, по ней словно прошёл жар. А буквы — кровавые, угловатые — начали пульсировать, как живая рана.

— Не говорю. Он... страшнее смерти... не хочу... — продолжила книга, будто срываясь в шёпот страха.

И вдруг она взорвалась беззвучным вихрем: страницы сами вырывались, падали, крутились в воздухе, словно раненые птицы. Попердели шагнул назад, подняв руку, но книга, словно насытившись страхом, сама по себе успокоилась.

— Ладно, — пробормотал он вслух и аккуратно закрыл её. Кожаный переплёт скрипнул, как будто с облегчением.

Он повернулся к груде томов, принесённых Аверином, и не раздумывая взял самый верхний. Поднёс его к свету. Обложка была тёплая, почти живая. Сев за стол, он одним движением сбросил с него всё лишнее: чертежи, ручки, ненужные клочки бумаги. Всё упало на пол с мягким шелестом.

Он открыл книгу и начал читать.

Читал с жадностью, с вниманием, с той сосредоточенностью, которая приходит, когда за спиной стоит нечто большее, чем просто интерес — когда за спиной стоит судьба. Страницы шуршали в тишине, а за окнами уже начинала медленно угасать небесная синева. Наступала ночь.

Но для Попердели времени будто бы больше не существовало.

Глава 15. Трясина собственности.

Глава. 15.

Машина с нашими героями мчалась по дороге и уже спустя пару десятков минут они увидели круг Жадности, но большинство едущих даже не смотрела в сторону центра круга, они все ехали ниже, на круг Похоти. Дед завернул к какой-то стоянке, на которой были десятки разобранных и пыльных авто, найдя свободное парковочное место он остановился и сказал:

— Ну вот мы и приехали, можете выходить.

Винсент, что ехал с ними и за всю дорогу не проронил и слова ответил, каким-то шипящим причмокивающим голосом:

— О… так вы не едите в сам круг Жадности?

Биатрис ответила не отрываясь от телефона:

— Да, не едем, так что давай как-нибудь сам.

Винсент, удивленный ответом своих попутчиков сказал им:

— Знаете, мне до моего дома от съезда в нижний круг не так уж и далеко, да вот только проблема в том, что недалеко если ты на машине, а как видите я пешеход. Не могли бы вы? Да и на машине было бы безопаснее… — Сказал он и сделал невероятно жалостливое лицо.

Дед стал всматриваться в лицо своему товарищу в поисках момента, чтобы уличить его в каких-то грязных делах.

— А как вас можно называть, мой дорогой товарищ? — спросила его Патриция, хитро прищуриваясь ему в лицо.

— Зовут меня Винсент Алдбери, очень приятно, — ответил ему Винсент и улыбнулся доброжелательно.

Глаза Деда округлились. Он всмотрелся в худощавую, чуть сутулую фигуру, будто не веря.

— Винсент... Это правда ты?

Тот неловко улыбнулся, поводил глазами по лицу собеседника, будто пытался вспомнить, но покачал головой.

— Эээ... мы знакомы?

Дед отступил на шаг, ошеломлённо качая головой.

— Что? Нет, конечно, нет. Мы не знакомы... Но я знал о вас. Вы вдохновляли меня — наравне с Попердели. Конечно, вы не были таким влиятельным, но ваш фонд помощи больным... он существует до сих пор. Я читал о вас, следил. Ваша доброта, искренность — вы были одним из немногих, кто, чёрт побери, достоин Рая.

Он говорил, почти не моргая, с тихим изумлением, как человек, наткнувшийся в переулке на икону из детства. Винсент смотрел в сторону, в выжженное пыльное пространство. Почти все здесь было однотонным, но не серым, не бурым, а каким-то... зелёным. Цветом не травы, не мха, а самого неба. Больного, желчного, тёмно-зелёного.

Он поднял глаза, сдержанно улыбнулся, будто извиняясь.

— Ну... вы ведь тоже в Аду. У каждого — своя причина.

Он сказал это тихо, без укора. Почти по-философски.

Дед сразу же сказал: — Винсент, пойдёмте скорее, садитесь, я мигом вас домчу до дома. Очень жаль, что мы вместе оказались в Преисподней… но как жизнь сложилась.

Дед сел и захлопнул дверь, и пока Винсент тоже шёл, чтобы сесть, Биатрис сказала с явным раздражением: — Серьёзно? Вы хотите поехать по самому опасному кругу в присутствии… этого?.. — она немного подумала, чтобы выразить всё своё недовольство. — Согласись, он выглядит так, будто насилует детей.

Дед посмотрел на неё, подумал — и тут уже в машину сел и Винсент. — Спасибо большое, что согласились подвезти. Вон, въезжайте в те ворота — и поехали внутрь, — сказал он спокойно.

Дед посмотрел на него, немного даже ужаснулся, сам не зная чего, но кивнул, и они поехали.

Круг Жадности выглядел чуждо и гнило. Всё здесь будто источало затхлость, будто само пространство давно протухло от жадного дыхания миллионов душ. Небо нависало низко, как старая, промасленная ткань, натянутая над миром. Его цвет напоминал болотную жижу — густую, тягучую, болезненно-зелёную. То ли это действительно такой воздух, то ли всё это — плотный смог, копившийся здесь веками. В ноздри бил химический аромат гниющих пластиков, ржавчины и обугленного металла. Глаза щипало, слёзы наворачивались сами собой. Хотелось не дышать, свернуться и исчезнуть. Дома… если их можно так назвать — были скорее серыми комками архитектурного отчаяния. Почти все развалились или стояли покосившимися коробками, у которых кто-то давно уже выломал окна, снял двери, спилил провода. Каждое здание напоминало тело, ограбленное мародёрами, тело, из которого вырезали всё ценное и бросили гнить. Никто здесь давно не жил — всё было давно растащено, разорено, перепродано, затем опять украдено. Всё было предметом чьей-то сделки. Дед вёл машину с осторожностью, ловко лавируя между покинутыми и наполовину разобранными автомобилями. Некоторые из них были буквально распилены пополам, с выдранными проводами и чернеющими пятнами на сиденьях. Местами проезд был затруднён из-за наваленных прямо на дорогу грубых куч металлолома, пакетов, мебели, из которых торчали острые углы, пружины, остовы стульев. Где-то далеко, за туманом и смогом, мерцал огромный город. Он был весь в неоне: светящиеся вывески, бегающие огоньки, мигающие баннеры. Там поднимались к небу игорные дома, небоскрёбы, похожие на глянцевые кубы, и башни из стекла и меди. Он манил, как иллюзия надежды. Но путь вёл в другую сторону. Дед свернул в узкий, тёмный переулок. Стены обступили с двух сторон — облупившиеся, в граффити, в потёках, исписанные сумасшедшими лозунгами. Здесь воздух был ещё гуще, и даже фары не пробивали туман до конца. Машина катилась медленно, с едва слышным скрежетом по мусору. И вдруг — среди всего этого металлолома, гниющей древесины, мешков и пластиковых бутылок — появился он: аккуратный, чистенький, белёный домик. Невысокий, с опрятным крыльцом, он выглядел так, будто его вынули из другой реальности и по ошибке поставили сюда. Он не просто не вписывался — он раздражал своим несоответствием. Как если бы кто-то улыбнулся посреди поминок.

— О, вот мы и у моего домика, благодарю, — благоговейно произнёс Винсент, расстёгивая ремень и аккуратно откидываясь назад, словно хотел насладиться последней секундой в салоне, наполненном чужим дыханием и оседающим запахом пота, пыли и раскалённого пластика.

Он повернулся к ним через плечо, и голос его прозвучал чуть бодрее:

— Не хотели бы зайти на чашечку чая?

Дед улыбнулся. Неискренне. Улыбка эта была натянута и коротка, как слабая попытка скрыть внутреннее отвращение. Он посмотрел сначала на Винсента, потом на своих спутниц, будто ища у них одобрения или, наоборот, повод отказаться.

Биатрис поймала его взгляд, и её ответ был мгновенным. Она посмотрела на него строго, будто учительница на ученика, решившего встать не в тот момент. Укоризненный и одновременно недоумевающий взгляд — в нём не было даже страха, лишь твёрдое «нет», обёрнутое в молчаливое раздражение. Она не хотела ни чая, ни этого взгляда Винсента, ни запаха его жилища.

Патриция же, наоборот, замешкалась. Она посмотрела сначала на Деда, потом на Биатрис, и снова на Деда, будто примеряя на себя настроение других.

— Ну так что? Пару чашек ароматного британского чая... — протянул Винсент, медленно, как будто взвешивая каждое слово. — Сверху. Это вам не адская паль, настоящий чай. Пойдёмте.

— Ладно, давайте, — сказал Дед негромко. Он снова посмотрел на обеих женщин, будто всё ещё сомневался. И открыл дверь.

Биатрис тут же повернулась к Патриции, склонившись ближе и говоря почти беззвучно:

— Ты вот хочешь пить чай с этим Винсентом?

Патриция покачала головой — коротко, быстро, как будто на секунду пожалела, что вообще сюда приехала:

— Ну... не особо. Давай ты иди, а я на всякий случай...

Она отстегнулась, приподнялась и на мгновение скрылась под сиденьем. Там что-то клацнуло, и из темноты она вытащила дробовик — ловко, как будто делала это не впервые. Быстро сунула его под плащ и встала. На лице её появилась почти детская, гордая улыбка — немножко хищная, немножко лукавая.

— Вот теперь пойдём, — сказала она и кивнула в сторону дома.

Они вышли. Дверь домика была уже открыта. Распахнута настежь, будто пасть, зевающая в вечности. Внутри было темно, и тишина стояла такая, что даже шум Преисподней отступал в сторону. Казалось, сам дом втягивал в себя воздух, вбирал в себя взгляды, мысли, шаги. И уже проглотил Деда, оставив за ним только лёгкий след запаха и дрожь тени на пороге.

Когда они переступили порог, дом наполнился необычайной яркостью. Свет был здесь настолько интенсивным, что казалось — он заполняет каждый уголок, не оставляя ни тени. Возможно, именно это и создавало ощущение странной, почти нереальной чистоты и уюта. Кухня, расположенная прямо у входа, была аккуратной и очень простой — всё выглядело так, будто здесь давно и тщательно поддерживают порядок. Рядом с ней стоял небольшой столик, на котором уже были расставлены чашки, но чая ещё не наливали — в комнате стояла лёгкая тишина, нарушаемая только шорохом завариваемого Винсентом напитка.

Дед уже занял место за столом, опершись локтями и задумчиво глядя в пространство, словно вспоминая далёкие времена. Винсент аккуратно размешивал чай в заварнике, каждое его движение было спокойным и размеренным. А Патриция, пока все занимались рутиной, неспешно осматривала интерьер. Дом выглядел совсем не как жилище грешника, привычное для тех мест. Здесь царила совершенно иная атмосфера — словно она переступила порог к дому какой-нибудь доброй старушки из Англии. Всё было пропитано духом прошлого: старинная мебель, покрытая лёгкой пылью времени, антикварные предметы, потёртые ковры и занавески с тонкой вышивкой.

Этот британский джентльмен, видимо, так и не смог отпустить свою прежнюю жизнь, что решил в аду воссоздать крошечный уголок настоящей Британии — с её уютом, стариной и теплом.

Патриция подошла к стенам и внимательно изучала картины, которые украшали комнату. Большинство из них были натюрмортами — яркими, живыми изображениями цветов, словно сама природа решила заглянуть в это мрачное место. Однако её внимание привлекли и несколько портретов — на одном из них был Винсент, запечатлённый в момент торжественного открытия больницы. Он стоял с ножницами в руках, перерезая ленту — символ новой жизни, надежды и перемен.

Другой портрет был куда более загадочным и тёмным. На нём Винсент стоял рядом с демоническим существом из древних легенд Гоэтии: голова льва с хитрой, лукавой улыбкой, тело человека и ноги, напоминающие козьи или ослиные. С шеи демона свисала золотая цепь — символ власти и могущества, ну или он просто был понторезом.

Патриция заметила и девушку, стоявшую рядом с ними. Это была молодая женщина — не чёрт, а обычный человек. Её взгляд был наполнен чем-то живым и непривычным для этого мира, но кто она и какую роль играла — оставалось загадкой.

Пока Патриция всё ещё разглядывала картины, Биатрис подошла к Винсенту. Голос у неё был тихим, чуть нерешительным:

— Извините... а где у вас тут туалет? Если он у вас вообще есть на этом кругу.

Винсент поднял глаза от заварника, его серая кожа словно натянулась в улыбке, которая была одновременно приветливой и чуть загадочной.

— А, вон, видите тот коридор? — указал он мягко. — Идите до самого конца, не сворачивая никуда. Там дверь — откройте, и вы найдёте туалет. Что-то ещё нужно?

Биатрис уже сделала шаг в сторону коридора и, не оборачиваясь, крикнула ему в ответ:

— Нет, спасибо.

Винсент пожал плечами и снова сосредоточился на чае, с легким движением руки продолжая перемешивать заварку в чайнике.

Биатрис же медленно шагала по коридору. Он казался необычайно длинным, а освещение — будто специально приглушённым, едва ли скользящим по тёмным стенам, что придавало ему некий зловещий оттенок. Шаги отдавались эхом, и воздух казался чуть тяжелым, словно пропитанным старыми тайнами.

Пройдя вперёд, она увидела дверь в самом конце — точно как сказал Винсент. Но рядом, немного правее, мерцала ещё одна дверь. Сердце у неё учащённо забилось — вероятно, это была спальня, подумала она. Быстро оглядевшись, чтобы убедиться, что никто не следит, Биатрис ловко прошмыгнула внутрь.

Её задача явно не была в поисках туалета — что-то другое манило её в этом помещении, что-то, что обещало раскрыть больше, чем просто обыденность...

Войдя внутрь, Биатрис огляделась. Комната выглядела... обыденно. По крайней мере, настолько обыденно, насколько вообще могла выглядеть спальня где-то в глуши старой Англии — возможно, у семидесятилетней старушки, давно забывшей, что такое порядок. Здесь стояла широкая кровать с потёртым изголовьем, рядом с ней — тумбочка с латунной ручкой, чуть поодаль — массивный шкаф из тёмного дерева. На полу расстилался мягкий, затёртый ковёр с выцветшим восточным узором. Возле окна примостился старый письменный стол, весь исцарапанный, словно по нему кто-то десятилетиями водил ножом — верстак? — машинально подумала она.

В углу стоял сундук — потёртый, покрытый мелкими царапинами, будто его много раз таскали по каменному полу. В нём было что-то особенно старомодное и... личное.

Биатрис подошла к шкафу и открыла створки. Внутри — аккуратно развешанная одежда. Ничего особенного, только строгие пальто, белые рубашки, брюки с отутюженными стрелками — гардероб истинного джентльмена. Она порылась в карманах пары пиджаков, нащупала старый носовой платок, заколку для галстука... всё это не имело значения. Всё было слишком чисто.

Она нахмурилась. Не может быть, чтобы ничего. Такие люди не бывают простыми. Такие дома — тоже.

Открыла ящик тумбочки. Внутри лежала тонкая книжка в обложке из тёмно-коричневой кожи — без названия. Рядом — пара карандашей с огрызенными концами, и мелочь: несколько тускло поблёскивающих монет. На них был вычеканен профиль Маммона — она его сразу узнала, это же король круга Жадности, но котором им сейчас довелось находится. Биатрис повертела одну из них в пальцах, задумалась, а потом вернула всё на место.

Но сундук… он манил. Что-то в нём было неправильное. Слишком большой, слишком закрытый, слишком... тяжёлый. Она наклонилась, приоткрыла крышку и — едва не отшатнулась.

Внутри, среди каких-то вещей, завёрнутых в ткань и бумагу, лежали два рога. Настоящих. Слегка изогнутых, отполированных, с тёмными бороздками у основания. Их форма и структура не оставляли сомнений — это были рога беса. И кто бы этот бес ни был — Винсент явно убил его.

Биатрис замерла. Горло пересохло. Она медленно прикрыла крышку, не до конца, и села на кровать, слегка покачиваясь. Рука невольно потянулась к её собственным рогам. Она коснулась их осторожно, как будто хотела убедиться — всё на месте.

Они были холодны и крепки. Такие же, как всегда.

Но внутри — что-то дрогнуло.

— О Сатана… — выдохнула Биатрис, глядя в пустоту, будто в ней могла найти ответ. — Что же этот поехавший маньячина тут делает? И… что он сделает с нами?

Слова прозвучали глухо, словно в голове, и от их одного звучания по спине прошёл липкий холод. Ей вдруг стало по-настоящему плохо — в животе скрутило, а в висках застучало гулко и тревожно. Мысли вихрем крутились вокруг одного: а если он уже что-то сделал с остальными? Пока я тут…

Решимость обожгла её изнутри. Она резко поднялась с кровати — но тело не послушалось. В глазах потемнело, будто внутренний мрак хотел вырваться наружу. Ноги дрогнули, и она почти упала, едва успев опереться на край кровати, затем соскользнула вниз и села прямо на пол.

Сердце билось неровно. Её дыхание было прерывистым, грудь поднималась и опадала судорожно. Она опустила глаза, пытаясь сосредоточиться на чём-то внешнем, отвлечься — и вдруг заметила… тёмные пятна на ковре. Маленькие, словно капли. Кровь?

Внимание мгновенно обострилось. Каждый звук в доме будто стал громче, яснее, а пространство сжалось до этой одной комнаты. Биатрис наклонилась и осторожно заглянула под кровать. В тусклом пространстве не было видно ничего, кроме мрака. Она достала телефон, дрожащими пальцами включила фонарик и медленно направила свет внутрь.

Пыль, дерево… и два серых, неприметных кейса. Строгие, ничем не выделяющиеся. Кейсы? Почему они под кроватью?

Она вытянулась вперёд, прижалась плечом к полу, аккуратно подтянула один из них к себе. Замок поддался с характерным щелчком — и крышка приоткрылась.

Секунда. Может, две. Мир, казалось, остановился.

Внутри кейса всё было аккуратно выстлано целлофаном, как если бы кто-то хотел сохранить… свежесть. На гладкой плёнке — красные разводы. А среди них… кисти рук. Отрубленные. Несколько. Они лежали рядом, чуть сдвинутые, как мясо на витрине. А между ними — голова беса. Его рога, короткие и грубые, были целы, но вот лицо, оно было искажено, рот полуоткрыт, будто в последнем крике агонии.

Но ужас был не в этом. Руки — их не просто отрубили. Кто-то потом обглодал их, добравшись до сухожилий, сгрызая пальцы, сгибы, оставляя следы зубов… как дикий зверь.

Биатрис задохнулась. Воздуха вдруг стало не хватать. Всё внутри сжалось, а инстинкт говорил: беги. Она вскрикнула и резко попыталась подняться, но — вдруг… почувствовала это. Чьи-то пальцу на её плече.

Лёгкое, едва ощутимое прикосновение, но от него холод пронзил позвоночник. Будто кто-то коснулся не тела, а самой души.

Она обернулась.

И замерла.

За её спиной стояла тень. Тень человека. Нет… тень Винсента, настоящего монстра.

Она была не прикована к полу — будто освободилась от всех законов света и материи. Казалась объёмной, едва ощутимо дрожащей, как пламя свечи, и всё же — пугающе реальной.

Форма тени медленно поднялась. В руке — её собственной, словно из воздуха — начал формироваться нож. Он не был металлическим. Это была тень ножа. Матовая, гладкая, и такая же пугающая, как всё происходящее.

Биатрис, не раздумывая, схватила кейс и с криком ударила по фигуре. Но — тот прошёл сквозь неё, как дым, как иллюзия. Будто его и не было вовсе.

Дед, Патриция и Винсент сидели за обеденным столом. Пары от чая неспешно поднимались в воздух, заполняя кухню мягким травяным ароматом. Снаружи по-прежнему моросил мелкий адский дождь, застилая окна пеленой, — и всё же в доме было уютно, почти по-домашнему. Но никто, кроме Винсента, так и не прикасался к чашкам.

— Что-то Биатрис долго нет... — сказала Патриция, нахмурившись. — Может, мне сходить посмотреть, что с ней?

Дед, сдержанно развернув голову, кивнул:

— Да, мало ли что... вдруг с ней что-то случилось.

Винсент вздрогнул и чуть не поперхнулся чаем. Он шумно поставил чашку на блюдце и, наигранно весело, с некоторым напряжением в голосе сказал:

— Что? Зачем тревожить человека... вернее, черта в туалете? Вы лучше чай пейте. Он такой вкусный, — с этими словами он вновь сделал глоток, не отрывая взгляда от Патриции.

Та почувствовала, как по спине пробежал холодок, будто что-то в этом доме вдруг стало неправильным. Комната, еще минуту назад тихая и гостеприимная, казалась ей теперь чужой, враждебной, как будто кто-то невидимый наблюдал за ними из углов.

— Ладно, — пробурчал Дед, и с неожиданно резко ударил ладонями по столу. — Я сам схожу.

Он встал, стул скрипнул по полу.

— Нет! — выкрикнул Винсент. Гостеприимство, всё его напускное дружелюбие рассыпалось, как старая пыль. — Ты-то куда? Женщина в туалете! Пусть идет она! — Он резко указал пальцем на Патрицию. — А ты... оставайся. Посиди со мной. Попей чая.

Он медленно поднял свою чашку, и вновь сделал долгий, демонстративный глоток. Патриция молча встала. На её лице не отражалось ни сомнения, ни страха — только напряжённая решимость. Она медленно удалилась из комнаты, ступая по узкому коридору, где тускло горели лампы. Воздух был тяжёлый, тягучий, словно кто-то невидимый сдерживал дыхание.

Вдруг — шум. Глухой, неясный, как будто что-то шевельнулось.

Не раздумывая, Патриция вытащила дробовик. Дверь перед ней была приоткрыта — она распахнула её с ноги и ворвалась в комнату.

То, что она увидела, заставило сердце её дрогнуть.

Биатрис лежала на полу, почти без сознания. Над ней возвышалась неясная фигура — не человек, не демон, а словно сама сгустившаяся тьма. Тень била её ногами, с безумной яростью, и, казалось, смаковала это избиение. Патриция не колебалась. Она прицелилась и выстрелила.

Грохот дробовика заглушил всё.

Дробь прошла сквозь существо, оставив в нём дыры света, но не ранив по-настоящему. Тень остановилась, медленно обернулась. Лица у неё не было, только едва заметный изгиб, как будто улыбка. И в следующее мгновение оно метнулось к Патриции, сделав стремительный выпад.

Она отскочила в сторону, и неведомое существо, потеряв равновесие, пронеслось мимо неё, вылетело в коридор и растворилось во мраке дома.

Из кухни донёсся вскрик.

— Что происходит?! — крикнул Дед.

Он уже был на ногах, лицо его побледнело, а кулаки сжались.

Но Винсент, всё так же сидя за столом, медленно улыбался. Его глаза не моргали. И в этот момент он потянулся рукой в сторону — и взял в ладони нож, тонкий, изящный, почти изящно-женственный в руке — лезвие поблескивало в свете люстры, как будто радовалось своей роли. Уголки его губ медленно поползли вверх. Улыбка была холодной, кривой, болезненно-садистской. В ней не было тепла — только предвкушение.

Дед нахмурился, напряг мышцы, готовясь к нападению, но следующего действия Винсента он не ожидал. Ни один разумный противник не сделал бы этого.

Медленно, глядя прямо в глаза Деду, Винсент поднял нож… и с силой вонзил его в собственную левую ладонь.

Лезвие с хлюпаньем вошло в мясо, и багровая кровь мгновенно залила рукоять, закапала на пол.

— Ты... — только и выдавил Дед, отшатнувшись. Его лицо побледнело, глаза расширились. Он видел многое, но нечто подобное — впервые.

А вокруг всё начало меняться. Свет будто стушевался, сник. Плавно, почти незаметно яркость ушла, и её место заняла зыбкая, вибрирующая тьма, будто комната наполнялась сгустками чего-то липкого и плотного.

Шепот — сперва тихий, неуловимый, как помеха — раздался в голове. Потом громче. И вот уже слова, чужие, искажённые, древние, начали вползать в сознание.

Винсент закрыл глаза и стал говорить — негромко, почти напевая. Его голос с каждой фразой становился всё более нечеловеческим, низким, вибрирующим, словно звучал сразу в нескольких плоскостях бытия.

Глаза его распахнулись, и зрачки стали абсолютно чёрными. Не просто тёмными — бездонными, как порталы в иное измерение. Он начал медленно подниматься над полом. Его волосы, будто пойманные невидимым ветром, поднялись вверх, и с такой же силой зашевелились волосы у Деда. Воздух содрогнулся.

Из пола — прямо из-под старого ковра — с лёгким влажным звуком вырвались тени. Они извивались, как змеи, сотканные из дыма, и мгновенно обвили ноги и руки Деда. Те затвердели, словно сталь, и Дед, как ни рвался, не мог пошевелиться.

— Приятно было встретить человека, который полагал, будто знает обо мне многое... — хрипло проговорил Винсент. Его голос звучал будто из пещеры. — Но ты не знал самого главного.

Он медленно поднёс нож к горлу Деда.

— Не знал, чем я любил развлекаться при жизни... — губы растянулись в ещё более жуткую усмешку. — И, разумеется, не знал, чьё именно мясо я предпочитаю.

Лезвие замерло в сантиметре от шеи.

Но в этот момент произошло невозможное. Тень Винсента взвилась, исказилась и схватила его в крепкое объятие. Его глаза вспыхнули и через мгновение и он, и его тень начали растворяться, рассыпаясь в дым, отлетая в сторону, как рассеянный пепел.

В тот же миг в комнату ворвалась дробь. Выстрел разнёс воздух. Пули пробили то место, где мгновение назад стоял Винсент, прошили стену и вдребезги разнесли оконное стекло.

Холодный ветер ворвался внутрь, запах пороха смешался с гарью и кровью. Дед упал на пол, тяжело дыша, — но был жив.

Патриция ворвалась в комнату с дробовиком наготове, тяжёлое дыхание разрывалось на резкие рывки. За ней, слегка пошатываясь, вбежала Биатрис, держась одной рукой за ушибленный бок. Лицо её было искажено болью, но глаза метались, не упуская ни одной детали.

— Тень… его тень напала на нас, но потом… будто сошла с ума и рванула сюда. Ты в порядке? — Патриция быстро кинулась к Деду, помогая ему подняться на ноги.

Дед лишь успел откашляться, когда Биатрис сдавленно вскрикнула, глаза её расширились от ужаса:

— Берегись!

В тот же миг на Патрицию сверху навалился Винсент. Его глаза горели безумием, а из стиснутых зубов торчал нож, как у разъярённого зверя. Руки Винсента обвились вокруг шеи демоницы, и он начал душить её с ужасающей силой.

Патриция забилась под ним, царапаясь, пытаясь вцепиться в его руки, но он был словно стальной капкан, и воздух вырывался из её лёгких всё медленнее.

Дед, не медля ни секунды, схватил тяжёлый чайник и с силой разбил его о голову Винсента. Металл звякнул о кость, но лишь вызвал у врага короткий, злобный смешок. Винсент медленно повернул голову к Деду, искажённое лицо словно растянулось в хищной ухмылке.

Дед не дал ему времени на движение — и, вложив всё отчаяние и ярость, что у него осталось, пробил ему ногой в висок. Удар был такой силы, что Винсент отлетел в сторону, врезавшись в стену с глухим хрустом. Кровь закапала по его подбородку, но он лишь медленно провёл языком по губам, с удовольствием слизывая собственную кровь. Его глаза, чёрные как бездна, сверкнули новой яростью, когда он начал подниматься.

Не дожидаясь, пока тот рванётся обратно, Биатрис кинулась к Патриции, и вместе с Дедом они подхватили её под руки. Сбив дыхание, они выбежали из дома и ввалились в машину. Дед рывком захлопнул дверь, завёл двигатель с первого раза, и автомобиль, взвыв, рванул с места, шлифуя гравий.

Салон наполнился запахом горелой резины и клокочущего страха. Они уже почти достигли въезда с круга, как вдруг перед ними, прямо из земли, вырос гигантский барьер из колышущейся тьмы. Она извивалась, словно живая, издавая мерзкий шорох, а в воздухе разнёсся хриплый, леденящий смех Винсента.

Дед резко выкрутил руль, и машина юзом сбила Винсента, который возник прямо перед капотом. Он коротко крикнул, но ухватился за бампер с неестественной силой. Машина мчалась по дороге, а он, как тёмный паразит, продолжал держаться, зубы оскалены в звериной ухмылке.

Секунды тянулись, как вечность, пока он не занёс руку с ножом и с чудовищной скоростью ударил по лобовому стеклу. Стекло треснуло, паутина трещин разбежалась в разные стороны, и Дед, теряя управление, резко дёрнул руль. Машина занеслась, её развернуло на гравии, и, не сбавляя скорости, она влетела прямо в стальную стену какого-то завода.

С грохотом и скрежетом машина пробила проём в стене, и куски метала разлетелись во все стороны. Внутри царил тусклый свет и запах машинного масла. Работавшие там демоны, скорее похожие на измождённых рабов, ошалело замерли. А затем, заметив дыру, ведущую наружу, некоторые сорвались с места и, вопреки рёвам надзирателей, бросились к пробоине, к шансу на долгожданную свободу.

Дед открыл глаза. Он лежал лицом в подушке безопасности, впившейся в него с такой силой, что казалось — она пыталась его задушить. Гул в ушах постепенно стихал, в голову понемногу возвращалась ясность. Он с трудом поднял руку, оттолкнул подушку, клацнул дверной ручкой и, распахнув дверь, буквально вывалился из машины, тяжело рухнув на холодный, пыльный бетон.

Пол под ним был твёрдым и неровным — ощущение, будто приземлился на истертый могильный камень. На мгновение он остался лежать, собираясь с силами. Сердце бухало, воздух резал горло. Где он?

Подняв глаза, он наконец увидел, куда их занесло: вокруг лежали мертвые бесы. Их тела были разбросаны, словно после мощного взрыва. Некоторые — в дранной, почти лоскутной рабочей форме, больше напоминающей тюремные робы. Их лица были перекошены, глаза пусты. Остальные — надзиратели: крупные демоны с массивными руками, плотными шеями и дубинками, усеянными шипами. На них была куда более аккуратная одежда — возможно, в прошлом темно-серые рубашки и форменные штаны, но теперь вся эта «опрятность» была заляпана кровью и пылью.

Он поднялся, стиснув зубы. Ноги подкашивались, тело гудело от удара, но внутри разгорался знакомый, грубый адреналин. Всё вокруг было разрушено: искорёженные станки, перевёрнутые металлические шкафы, обвалившиеся балки, выдранные с мясом двери, ведущие в глубь завода. Обстановка была не просто разгромлена — её будто взорвали в ярости.

Но главное — здесь не было ни Винсента, ни девушек.

— Твою мать… — выдохнул он с хрипом.

На полу, рядом с одним из трупов, он заметил пистолет. Не раздумывая, схватил его, тут же проверил затвор — всё на месте. Второй пистолет лежал чуть дальше, между раздавленным ящиком и телом надзирателя. Он шагнул туда, схватил и его, — теперь в обеих руках по привычному весу.

Он втянул воздух сквозь зубы и закричал:

— Патриция! Биатрис! Где вы?!

Голос эхом понёсся по пустому цеху, пролетел между железных балок, прокатился по мёртвому заводу. И в ответ — тишина. Глухая, давящая, липкая.

Дед сорвался с места и побежал, не разбирая дороги, петляя между обломков, трупов и искривлённых лестниц. Он не знал, где искать, но внутри пульсировало лишь одно: найти их. Найти живыми. Он бежал по тёмному коридору, спотыкаясь на ходу и переступая через тела. Под подошвами шлёпала кровь, стены были изрешечены пулями, в некоторых местах — пробиты насквозь, и сквозь дыры сочился свет. Где-то позади еще гремели отдалённые взрывы, автоматные очереди и истошные крики. Его сердце колотилось в груди, лицо было в поту, а пальцы на рукоятях пистолетов уже сводило от напряжения.

Вдалеке, за слоями бетонных перегородок, послышался глухой, ритмичный грохот — звук сражения. Он то нарастал, то стихал, словно сердце здания билось в беспорядке. Услышав его, Дед чуть приподнял голову. Стимул, дремавший в груди, пробудился — и он, собрав все силы, рванул вперёд.

Он выбежал на улицу — тяжело, почти спотыкаясь на ровном месте. Небо над головой было тёмно-зелёным, вязким, как сгущённая трава под водой, затянутым полупрозрачными полосами облаков, в которых сверкали отблески далёких вспышек. Заводская площадка выходила к гигантскому карьеру, такому глубокому, что его дно терялось во мраке. Он был окружён высокой оградой из кибиток — тысячи штук, собранных в плотный, беспорядочный пояс, спиралью уходящий вниз, вдоль стен кратера.

Но Деду сейчас было не до этого. Его внимание сразу же притянуло другое — настоящая битва, разворачивавшаяся у самого края.

Винсент, словно потерявший рассудок, шагал вперёд — его тело чуть покачивалось, будто в нём боролись две воли. За его спиной извивалась чёрная, почти дымчатая тень, то становясь длинной, как кнут, то разрастаясь в крылья, то принимая формы клешней, когтей, щупалец — неуловимая, дикая, она будто жила своей жизнью. Он глядел на Патрицию с каким-то маниакальным наслаждением — глаза горели, губы растянуты в улыбке, но в этой улыбке не было ничего человеческого.

Патриция стояла твёрдо, слегка сгорбившись, удерживая в обеих руках дробовик. Лицо у неё было исцарапанным, под глазом синяк, волосы выбились из-под заколок. Она дышала часто, но не дрожала. Каждый раз, как Винсент делал шаг вперёд, она стреляла — глухие хлопки дробовика сотрясали воздух, отдавались эхом в груди. Она не пыталась убить его — она просто не давала ему подойти ближе.

Осколки земли и обломки летели в стороны. Его тень металась, как бешеный зверь, пытаясь обойти с фланга, напрыгнуть сбоку — но Патриция держалась, отстреливалась, не пятясь. В глазах у неё был страх, но он горел рядом с яростью.

А чуть в стороне — Биатрис.

Она двигалась, как будто танцевала, но этот танец был соткан из боли. Двое охранников, одетых в броню и с дубинками, уже валялись на земле — один без сознания, другой корчился, держась за живот. Биатрис прыгнула вперёд, поднырнула под руку следующего, изящно крутанулась, и с хрустом ударила пяткой в висок. Тот осел, не издав ни звука. Она не убивала — вырубала. Быстро, эффективно, почти грациозно.

Очередной демон попытался атаковать сзади — она развернулась, перехватила его руку, сделала рывок, и он с криком полетел через ограду, рухнув в груду мусора. Она дышала тяжело, в уголке рта блестела кровь, но не отступала — она защищала подругу. Они с Патрицией стояли рядом, спина к спине, не обмениваясь словами, но чувствуя друг друга до миллиметра. Дед выстрелил первым. Звонко щёлкнули оба пистолета, и две пули с глухими хлопками пробили воздух, угодив Винсенту прямо в ноги. Парень вскрикнул, пошатнулся, и, не удержав равновесия, рухнул на асфальт возле самой кромки карьера.

Патриция не стала терять времени. Подбежав в два длинных шага, она со всего размаху ударила ему носком сапога по лицу — хруст, тяжёлый звук падения тела. Винсента швырнуло назад — он покатился, сбив собой щебёнку и почти свалившись вниз, за ограждение. Осталось ещё чуть-чуть, и он бы канул в эту спиральную бездну. Биатрис уже сорвалась с места. Её кожаные, перепончатые крылья резко раскрылись — с мягким хлопком, как два паруса. Она поднялась в воздух и, легко обогнав гравитацию, врезалась в поток ветра. Подлетев к Винсенту, она схватила его за воротник и, не раздумывая, унесла над пропастью, прочь от кромки и охраны.

Ветер рвал волосы, швырял пыль в лицо. Завод и мусорные насыпи остались внизу — серо-зелёный рваный пейзаж. А они уже были над центром карьера. Винсент молчал — будто знал, что сейчас произойдёт. Биатрис, не замедляясь, разжала пальцы.

— Лети нахуй, — прошептала она.

Он закричал. Безумно, отчаянно. Его тело начало падать, будто марионетка, у которой оборвались нити. Но уже в воздухе, как змей, тень снова опоясала его, вьющаяся, дрожащая, как дым на сквозняке. И в последний миг — Винсент растворился. Растворился целиком, превратившись в струящийся чёрный дымок, который подхватил ветер и унёс куда-то за горизонт, в тёмно-зелёное, пыльное небо.

Охранники замерли. Кто-то из них в панике уронил дубинку, другой — не мигая, смотрел на место, где только что был человек. Лишь один — худощавый, жилистый инкуб, в поношенной униформе и с татуировками на шее — сделал шаг вперёд.

— Вы хоть представляете, что вы наделали? — заорал он, дрожа от ярости. — Это ведь собственность Маммона! Маммона! Вы понимаете?! Вы хотя бы на секунду осознаёте, сколько лет вам придётся работать, чтобы это всё отработать?!

Он размахивал руками, лицо его налилось злобой. Но взгляд остальных охранников был уже другим — уставшим, растерянным. Они переглянулись между собой, будто сомневаясь — стоит ли оно того.

И в этот момент Биатрис пролетела над землёй, схватила за руки Патрицию и Деда, и снова взмыла вверх, потянув их за собой. Крылья её дрожали от напряжения, воздух гудел в ушах, мусор и сор летели в лицо, но она держалась. Они поднимались — выше и выше, над кровавым бетонным кругом, над развороченными станками, над этим адским заводом.

И вдруг — выстрел. Один. Шальной. Пронзительный, как игла в барабанной перепонке. Пуля вошла в левое крыло Биатрис. Она вскрикнула. Её движения дёрнулись, крыло сложилось судорожно — и они начали падать. Как комок — вниз, вон туда, в невероятно огромную кучу мусора, где среди гнилых матрасов, железных ванн и битого стекла теперь будут и они. Они рухнули тяжело, с грохотом и хрустом пластика.

Но очнулись они уже в другом месте. Всё вокруг казалось чужим, сырость висела в воздухе, как плесень на сгнивших досках. Комната — если это вообще можно было назвать комнатой — представляла собой полутемное, продуваемое всеми ветрами помещение с облупленными стенами, обвалившимся потолком и гнилым полом. Где-то в углу протекала вода. Пол был усыпан грязью и тряпьём, на котором лежали старые, промятые матрасы, в которых впитались не только пыль и влага, но и бессчётное количество чьих-то кошмаров.

Первой пришла в себя Биатрис. Она резко села, огляделась, тяжело дыша, и, увидев неясную фигуру в тени, спросила хрипло:

— Где мы?

Из темноты вышел кто-то. Бес. Но не из тех грозных, хищных демонов, которые охраняли рабочих от свободы. Этот был похож на обычного бомжа — худой, с выцветшими тряпками вместо одежды, вся кожа в пятнах, запах от него исходил такой, будто он спал в помойке — и, похоже, так оно и было. Он почесал жирную шею и ответил, не особо церемонясь:

— Нашли вас в куче мусора. Тащили к себе. Мы местные, так сказать, обитаем здесь... между гнильём.

Биатрис поднялась, чувствуя боль в спине и в пробитом крыле. Остальные ещё спали. Она подошла к прогнившему проёму в стене — некогда это, вероятно, было дверью — и вышла наружу.

Открылась картина иная.

Поселение находилось прямо среди гор мусора — и горы эти были не просто кучами отходов, а целыми пейзажами из рухляди: битая техника, старые артефакты, трупы непонятных механизмов, ржавые трубы, останки карет и обломки демонических черепов, сваленные слоями. Между завалами бродили такие же оборванные бесы, как тот, что был внутри — одни возились в груде проводов, другие что-то жарили на костре, разведённом в железной ванне. Здесь была своя жизнь — болезненная, вонючая, но живая.

Над всей этой утопией высился гигантский плакат. На нём — Маммон, тот самый, что смотрел с адских банкнот: ехидная улыбка, сверкающие золотые зубы, тяжёлые белые веки. Только здесь, прямо по лбу, чьей-то неуверенной, но яростной рукой было выведено маркером: «ХУЕСОС».

Биатрис чуть усмехнулась.

Подошёл тот же бес и она его спросила:

— Слушай... а где тут выезд с круга Жадности?

Тот сплюнул.

— Пешком не ходи. Сожрут, убьют и изнасилуют. Дорогу контролируют самые поехавшие мародеры. Только на машине. Но у нас машин то тут нет. Тут всё ржавое, давно сломано и разворованное. Разве что украсть из центра, из города. Там столько машин у богатых, нет, сам я не видел, но слышал.

— А как до него добраться?

Он махнул рукой, показывая вдаль, туда, где громоздились особенно жуткие завалы, торчащие в небо, как клыки.

— Придётся через них. Мусорные горы. Опасно. Но другого пути нет.

Биатрис молча кивнула, на секунду прикрыв глаза. Потом посмотрела на своих друзей — Патрицию и Деда, спящих на грязных матрасах.

— Мы можем остаться здесь на время? — спросила она, устало потирая плечо.

— Конечно, — отозвался бес. — У нас тут всё для всех.

Она поблагодарила, вернулась внутрь, легла рядом с остальными и почти сразу провалилась в чёрный, вязкий сон.

Глава 16. Песнь о расплавленном сиянии.

Глава 16. Песнь о расплавленном сиянии.

Попердели проснулся на полу собственного дома в Рае. Тёплое, мягкое сияние небесного утра скользило сквозь белоснежные занавеси, играя на разбросанных вокруг книгах, чертежах и разорванных листах. Он зевнул, потянулся и с блаженной улыбкой сел, откидывая с лица выбившуюся прядь своих золотых волос.

Рядом лежали открытые фолианты, пергаменты с рунами и каракулями, на которых он тренировался до глубокой ночи. Попердели глубоко вдохнул, затем встал и, выпрямившись в полный рост, выставил руку вперёд. Лоб нахмурился, глаза прищурились от концентрации — и внезапно из его ладони вырвались золотые искры. Они мягко затанцевали в воздухе, как огоньки святого костра.

Воодушевлённый, он сменил стойку, подняв обе руки. Пространство дрогнуло, и между его ладонями возник щит — полупрозрачный, золотистый, с тонкими светящимися рунами, будто выгравированными светом. Попердели засмеялся, довольный как ребёнок, впервые взлетевший.

— Ну вот, получается же! — прошептал он и, сияя гордостью, опустился на край кровати.

Но не успел он перевести дух, как внезапно почувствовал странную дрожь — до боли знакомую. Он резко обернулся: на полу, чуть подрагивая, лежала та самая Книга. Она, словно страдая, открылась сама собой, страницы её начали вырываться с рвущим слух скрежетом. Листья летели в разные стороны, как будто у книги была лихорадка.

— Эй, эй! Что с тобой?! — Попердели бросился к ней, осторожно поднял на руки, будто она была живым существом. — Ну что опять такое? Чего ты...

Он встряхнул её, словно надеясь привести в чувство. Книга дрожала, но вскоре затихла. На одной из её страниц начали медленно проступать слова, кроваво-красными чернилами, будто сам воздух истекал ими:

«Дорогу осилит идущий. Иди и найди света осколок, что выкован будет однажды в орудие. Да нести оно будет смерть для одних, свободу другим.»

Страница, на которой появилось послание, мягко вырвалась и легла в руки Попердели. Он долго смотрел на неё, задумчиво. Ладонью поправил прядь волос с лица и прошептал:

— Света осколок... Так он тоже существует здесь, в этом мире? Но как мне его найти?

Книга снова дрогнула в его руках. На этот раз слова не проступили кровью — они засияли ангельским золотом:

«Брата, что брата пытался убить, что сын Господний. Он ныне один, покинул свой трон. Отец отпустил. Отыщи Михаила — и даст он тебе света кусок.»

Попердели задумчиво кивнул.

— Михаила... — повторил он. — А путь? Он опасен?

Книга, будто немного думая, вновь зажглась внутри и вывела последнее на сегодня:

«Путь будет страшен, хоть и в Рае сей тропы. Идти по дороге придётся тебе, но развернувшись в другую от Врата дорогу.»

Он прищурился, сжал губы, будто пытаясь расшифровать не только слова, но и скрытые в них смыслы, затем он стал медленно ходить кругами по комнате, крепко прижимая к груди Книгу, словно боялся, что она исчезнет. Через пару минут он остановился, аккуратно положил её на стол, вытащил из ящика чистый лист пергамента и сел. Взяв в руку перо, он погрузил его в чернила. Его почерк был безупречен — ровный, каллиграфический, будто каждую букву он вырезал из золота.

Он аккуратно вывел:

«Аверин, я ушёл, не волнуйся. Я отправлюсь в гости к Люциферу. Вернусь не скоро. Хорошо проведи время… так же, как и я проведу своё — в небольшом, но заслуженном отдыхе.»

Перо замерло в его пальцах. Лицо Попердели стало серьёзным, взгляд потяжелел. Внутри мелькнула мысль — плоха ли ложь, если она во благо? Но он отогнал её, как отгоняют назойливую муху: ведь слова уже были написаны, а решение принято.

Он поставил точку, сложил записку и положил её на пол у двери, так, чтобы Аверин, вернувшись, сразу её заметил.

Вернувшись к столу, Попердели снова взял Книгу и подошёл к шкафу. Из верхней полки он достал старый рюкзак, положил в него свою драгоценную спутницу, затем снял с крюка флягу с выгравированной надписью: «Лучшему другу — от Сесена». Он задержал на ней взгляд, глубоко вздохнул и аккуратно уложил внутрь.

Из-под кровати он достал короткий меч в тёмных ножнах и ещё пару полезных вещей, которые могли пригодиться в дороге. Плотно застегнув рюкзак, он закинул его за плечи и вышел из дома.

Он шёл по основной дороге, ведущей вглубь райских земель. Иногда, встречая благодетелей, весело проводящих время, Попердели вежливо кивал и приветствовал их, но не задерживался. Сегодня ему было не до праздности.

У одного из деревьев стоял длинный стол, за которым шумно отдыхали райские жители. Там, среди прочих, сидели Адам и Гавриила. Адам, с набитым ртом, старательно разделывал сочные рёбрышки, между глотками что-то рассказывая:

— Вот, короче, ну… ээ… ну это… — начал он, жуя. — Я ему, значит, говорю: «Слышь ты, а ты кто будешь-то?» — Тут он снова запихал в рот кусок мяса, чтобы продолжить после.

Гавриила, сидевшая рядом, внимательно слушала. Казалось, ей и правда было интересно, или же она умела делать вид так искусно, что никто бы не догадался.

Адам вдруг поперхнулся, замер, а затем ткнул пальцем куда-то вперёд:

— Эй, смотри! — сказал он с удивлением. — А куда это он собрался? Столько развлечений кругом, а этот… с рюкзаком в поход собрался! Согласна, Гав?

Гавриила, до этого погружённая в свои собственные мысли, моргнула, словно вынырнув из глубины, и молча кивнула.

Попердели шёл, не сбавляя шага, пока мягкий подъём не вывел его на вершину невысокого холма. Там он остановился и, обернувшись, посмотрел назад.

Дорога, по которой он начинал путь, ещё недавно сияла безупречно выложенными плитами белого камня, гладкими и тёплыми на ощупь. Теперь же ровное покрытие осталось позади, а под ногами была лишь вытоптанная тропа, утонувшая в траве.

Далеко на горизонте, в мягкой дымке света, возвышался центр райского города. Золотые башни, подобные гигантским колоннам, пронзали небеса, и их сияние играло на облаках. На крышах бликовало солнце, а тонкие мосты из чистого света соединяли шпили между собой, будто паутина, сотканная из лучей рассвета. Над всем этим парили белые птицы с размахом крыльев, способным укрыть человека целиком, а откуда-то снизу доносился тихий, едва слышный перезвон — звук, который здесь казался таким же естественным, как дыхание.

Вздохнув, Попердели отвернулся и побрёл по тропинке дальше.

Его окружали стройные деревья с листвой нежно-салатового оттенка, словно сама весна застыла в этих кронах. Лёгкий, тёплый свет, рассеянный и мягкий, проникал сквозь листву, играя бликами на его лице и волосах.

"Михаил…" — подумал он. — "Согласится ли он? И как… как можно выковать орудие из света? Из металла — да, я умею. Но свет… что он за материал такой?"

Вопросы роились в голове, но ответов пока не было.

Иногда в тишине тропы что-то шевелилось в кустах. Из тени выходили олени — белоснежные, с тонкими ногами и рогами, пронизанными золотыми светящимися жилками. Они глядели на него с тихим любопытством, но не решались подойти.

Чуть дальше по дороге перебежала пара собак, весело гоняющихся друг за другом, а следом, не обращая на него внимания, пробежали два кота — пушистые, с хвостами, будто вытканными из облаков. Их смех и игра казались частью здешнего ветра. Он шёл и шёл, пока в груди не появилось сухое, тянущее ощущение жажды. Лес дубов остался позади, и теперь его окружали стройные берёзы. Белые стволы с тёмными, словно выжженными, отметинами стояли так тесно, что тропа казалась проложенной в узком зелёном коридоре.

Попердели заметил невысокий пенёк чуть в стороне от дороги и решил сделать передышку. Он присел, снял рюкзак и достал флягу. Металл был тёплым от его тепла, и выгравированные слова «лучшему другу, от Сесена» будто глянули на него с немым напоминанием.

Он отхлебнул — прохладная вода приятно растеклась по горлу, стирая сухость. Сделав ещё глоток, он вернул флягу на место и медленно поднялся.

"А кто вообще Книга?" — подумал он, снова шагая вперёд. — "Это… ангел, что пал и вселился в страницы? Или просто создание, которому дали форму, чтобы хранить слова? А может… ангелы были не первыми, кого создал Бог… кто мог быть до них?"

Мысли текли одна за другой, и он так глубоко ушёл в них, что не заметил странности за своей спиной.

Идя дальше, Попердели всё больше ощущал, будто оказался внутри огромной светлой залы, только вместо каменных колонн — бесконечные ряды берёз. Их стволы сияли молочным белым, а чёрные полосы, как каллиграфические мазки невидимого художника, придавали лесу загадочность.

Солнечные лучи пробивались сквозь высокие кроны, окрашивая листву в оттенки мягкого, почти медового золота. Ветерок едва трогал верхушки, и зелёные монеты листьев перекатывались одна через другую, посылая вниз дрожащие пятна света. Казалось, сам воздух был напитан лёгким ароматом свежей травы и тонким запахом берёзового сока.

Под ногами тропинка стала мягче, как будто утрамбована веками шагов, но между корнями и травой попадались крошечные цветы, хрупкие, с лепестками, будто вырезанными из тончайшего фарфора. Где-то вдалеке щебетала невидимая птица — звонко и чисто, словно самаа радость нашла голос.

Попердели шёл неторопливо, но чувствовал, что этот лес… живой. Иногда ветер срывал с ветки один-единственный лист и клал его прямо на тропу, будто указывая направление.

В просветах между деревьями мелькали куски пейзажа: тонкие ручейки, бегущие между корнями, поляны, залитые мягким светом, и странные силуэты — то ли куст, то ли зверь, что растворялся, едва он переводил взгляд.

Шаг за шагом, лес будто втягивал его вглубь, отрезая от всего, что осталось позади. И хотя здесь царила красота, в самой её глубине было что-то… слишком совершенное, чтобы быть обычным. Берёзы стояли ровными рядами, но в чёрных отметинах на их коре, если бы он обернулся, можно было бы увидеть… глаза. Они собирались из трещин и пятен, обретая зрачки и радужки, словно сама древесина оживала. Одни были узкими и цепкими, другие — большими, пристально вглядывающимися. Они молча следили, не издавая ни шороха, ни вздоха, лишь едва заметно меняя угол, чтобы не терять его из поля зрения.

Солнце закатилось за горизонт, оставив небо в мягких тонах умирающего дня. Луна, холодная и безмолвная, поднялась, заливая берёзовый лес серебристым светом. Этот свет делал каждое дерево чуть призрачным, как будто вырезанным из тонкого льда.

Попердели, при жизни привыкший к многодневным походам и ночёвкам под открытым небом, мог бы пройти ещё много вёрст, но здесь, в умиротворённой тишине Небес, на него вдруг накатила сладкая, почти тягучая усталость. Всё вокруг будто шептало: «Отдохни».

Он шёл, сам того не замечая, пока из темноты перед ним не выплыла небольшая поляна. В лунном свете она казалась пустой, лишь редкие, низкие деревца отбрасывали длинные, тёмные тени. Или это была игра света и тьмы, сплетающая причудливые силуэты?

Как бы то ни было, он достал из рюкзака подстилку и уложил её возле тропинки. Лёг, глядя в холодное мерцание звёзд, и закрыл глаза.

Сон пришёл тихо, без сновидений.

Когда он открыл глаза, солнце уже пробивалось сквозь утренний туман. Попердели потянулся… и вдруг замер. То, что ночью выглядело пустой поляной, оказалось далеко не пустым.

Повсюду в землю были вонзены кресты. Но это были не надгробные кресты из камня, а стальные, с острыми, словно клинки, краями. Они больше напоминали древнее оружие, вонзённое в землю после давней битвы. На солнце они поблёскивали холодным, чуждым блеском.

Между ними лежали останки. Некоторые скелеты напоминали человеческие, но с широкими костями крыльев, словно когда-то принадлежали ангелам. Другие же были изуродованы временем и невидимой силой — от них осталась лишь горстка бледного, почти рассыпчатого костного праха.

Он вскинул взгляд к небу, будто пытаясь найти там ответ. Но тишина лишь давила.

И в этот момент он почувствовал лёгкое, едва заметное прикосновение к ноге. Опустив взгляд, Попердели увидел маленького ягнёнка. Его шерсть сияла мягким белым светом, как облако, поймавшее солнечный луч.

Он поднял малыша на руки и внимательно осмотрел: шерсть белоснежная, чистая, глаза тёмные, глубокие, будто отражающие всё небо сразу. Попердели окинул взглядом окрестности в поисках его родни, но всё вокруг было пусто. Только мёртвые, застывшие в вечном молчании, лежали среди крестов-оружий.

— Ладно, — тихо сказал он, вновь глядя на ягнёнка. — Пойдёшь со мной. Вроде как в Раю никто друг друга не ест… но всё же не хочу, чтобы ты остался тут… в этой гнетущей атмосфере.

Ягнёнок, словно поняв его слова, легко спрыгнул на землю и послушно пошёл рядом.

Они двигались по поляне, но она всё никак не заканчивалась. Казалось, место вытягивается, как плохо намотанная нить, и не даёт уйти. Небольшой туман, цепляясь за ноги, не позволял увидеть, что ждёт впереди тропы. Оставалось только идти, не сопротивляясь, и слушать редкие, смешные на свой лад звуки, которые издавал спутник. Попердели то и дело задавал ему вопросы: «Откуда ты?», «Почему здесь никого нет?», «Ты меня куда ведёшь?» — но ягнёнок отвечал лишь мягким блеянием.

Прошло, возможно, два часа — или целая вечность — прежде чем белёсая пелена рассеялась, и они вышли к краю земли. Тропа просто… оборвалась.

Перед ними раскинулось море. Холодное, серо-синее, с рваными белыми гребнями волн. Оно било в камни, торчавшие из воды, и мягко шуршало по песчаному берегу, будто тихо смеялось над тем, что никто не знает, что скрыто за его горизонтом.

Попердели нахмурился, оглянулся в обе стороны, но вокруг не было ничего, кроме пустоты и ветра.

— И где? — спросил он у самого моря, но оно ответило только своим вечным дыханием.

Он постоял так ещё несколько минут, затем снял рюкзак и начал перебирать вещи в поисках книги. Но ягнёнок вдруг громко заблеял. Подняв голову, Попердели увидел, что тот уже отошёл в сторону и смотрит на него, как бы призывая. Малыш двинулся вправо, вдоль берега, и Попердели, сам не зная почему, послушно последовал за ним.

Он шёл за ягнёнком, чувствуя под ногами влажный песок, и вдруг не поверил своим глазам. Прямо перед ним, среди пустынного берега и затянувшейся за спину поляны, стоял храм под открытым небом. Он был круглый, будто вырезанный из цельного куска белого камня, но при этом казался почти невесомым. Высокие колонны цвета молочной кости поднимались ввысь, и в местах соединения были обрамлены золотыми вставками, сияющими в свете солнца. Колонны изгибались, срастаясь и образуя изящные арки, но крыши у храма не было — он дышал небом. Не было и дверей: лишь открытые проходы, в которые без препятствий врывался холодный морской ветер, принося запах соли.

Войдя внутрь, Попердели почувствовал странное покалывание в пальцах. Его взгляд притянула стена, испещрённая рисунками. Здесь, с невероятной точностью, были выведены семь высших ангелов: каждый — уникален, каждая деталь — словно живая. Он узнал Гавриилу и Михаила, но другие остались ему безымянными. Над ними, выше всех, возвышалась ещё одна группа существ — непостижимые образы, лица четверых существ, которые он не смог разобрать. И над всеми, распростёрши руки, стоял Бог. Всё та же неземная, чуть насмешливая улыбка. Высокий белый цилиндр, надвинутый до уровня ушей. Два глаза, не закреплённые в лице, парили вокруг его головы, медленно вращаясь.

Попердели вздохнул, повернулся, чтобы позвать ягнёнка… и застыл. На том месте, где ещё мгновение назад стоял его спутник, лежал фиолетовый кристалл.

— Барашек?.. Ягнёнок?.. — тихо произнёс он, словно опасаясь спугнуть ответ. — Ты… здесь?

Ответа не было. Только кристалл, мерцающий изнутри, будто хранил в себе свет далёкой звезды.

— Спасибо, — выдохнул Попердели, хотя и не знал, кого именно благодарит. Он поднял находку и стал вертеть в руках. Фиолетовая глубина кристалла манила, тянула, обещала что-то большее.

Пальцы сами легли на него крепче. Он взял его обеими руками… и вдруг вскрикнул. Холод, не похожий на морской ветер, пронзил его до костей. Мир вокруг начал рассыпаться, будто кто-то стирал его ластиком. Линии арок, блеск золота, шум моря — всё стало расплываться, исчезать. Он сам растворялся в пространстве, чувствуя, как реальность отпускает его. Мир начал растворяться. Не рывком, а медленно, как если бы кто-то вынимал из него нить за нитью. Сначала пропал ветер, который гулял по берегу, а вместе с ним — шум моря. Остался лишь глухой, протяжный гул, похожий на низкое дрожание земли под ногами, и он тянулся, становился всё громче, пока не превратился в одно непрерывное, давящее на слух звучание.

Храм, колонны, морской берег — всё вокруг стало стекленеть, расползаясь, как акварель в воде. Белый камень арок мутнел и растворялся в прозрачном мареве, золото на колоннах растекалось каплями, которые не падали вниз, а плыли в воздухе, распадаясь на крошечные искры. С неба медленно стекала синь, уступая место вязкому, переливчатому свету, в котором цвета перетекали один в другой, как масло на поверхности воды.

Попердели почувствовал, что земля под ним больше не твёрдая. Его ступни стояли на чём-то упругом, как на поверхности озера, и каждый шаг оставлял за собой колеблющиеся круги, которые расходились не в воде, а прямо в воздухе. Кристалл в руках ожил — в нём что-то мягко и тяжело билось, отдаваясь в груди вторым, чужим сердцем.

С каждым ударом пульса мир вокруг становился прозрачнее. Линии предметов ломались, складывались в новые формы, будто он смотрел в искажённое зеркало, а затем снова расплывались. Попердели моргнул, и вдруг… свет ударил в глаза. Не яркий белый, а тёплый, с золотыми и лиловыми переливами, в которых нельзя было различить границ.

Он вдохнул — и стоял уже на другом берегу. Море здесь было всё тем же, но волны шли мягко, лениво, и вместо холодного ветра его обволакивал густой, сладковатый аромат цветущих трав. Песок под ногами был тёплым, будто впитал в себя солнце. А впереди, как будто всегда ждавшая его, тянулась тропинка. Она вела вверх, на холм, покрытый мягкой, золотистой травой, которая колыхалась в такт далёкому шуму прибоя.

Попердели задержал дыхание, спрятал кристалл в рюкзак, поправил ремни и, отдышавшись, шагнул на тропу. Попердели замер. Впереди раскинулась небольшая деревня, словно выросшая из самого света. Дома были созданы из того же белого камня, что и храм, с тонкими, изящными золотыми вставками, которые в лучах дневного солнца переливались и сияли, будто запечатанные в них лучи самого рая. Каждое здание выглядело как произведение искусства — с аккуратными арками, узорчатыми колоннами и крышами, плавно скатывающимися под мягким углом.

В конце деревни возвышалась башня — высокая, стройная и необычной формы. Ее стены были наклонены примерно под пятидесятиградусным углом, создавая ощущение движения и одновременно удивительной устойчивости. На самой вершине башни была просторная круглая платформа, открытая всем ветрам и небесам, словно мостик между землей и небесами.

Попердели осторожно спустился с холма вниз, и едва ступил на главную улицу деревни, как его окружили странные существа. Они казались почти эфемерными — словно тени или призраки, окутанные полупрозрачными одеяниями, сотканными из золотых и голубых нитей, которые переливались и играли на свету. Их головы напоминали птичьи, с длинными изящными клювами, но одновременно были нечто иным — древним и неземным.

Существа окружили Попердели беззвучно, словно наблюдая, оценивая, но не собираясь преграждать путь.

— Я, Попердели, пришел в поисках Михаила, — произнес он твердо, голос его звучал уверенно, несмотря на странное окружение.

Те, кто его слушал, колыхались словно под лёгким ветром и заговорили одновременно шепотом — безо всяких ртов, звуча в пространстве, будто эхо: «Михаил… Михаил… Михаил…»

Их голоса сливались в единый зов, а затем одна невидимая нить повела Попердели вперед: «Прямо… прямо… прямо…»

Он кивнул, следуя за указаниями, и шагал по улице, наблюдая за бытом деревни — тут царило спокойствие и умиротворение, в воздухе витал легкий аромат цветов и свежести. В центре поселения стоял стеклянный ящик, в котором покоился золотой кубок — грааль, сияющий мягким светом. Рядом лежали свитки с древними текстами пророков, которые казались почти живыми.

Оставив эти святыни позади, Попердели направился прямо к башне. Поднявшись на вершину, он оглядел просторную круглую платформу, открывающую панораму на всю деревню и окружающие её просторы.

— Михаил? — произнес он, зовя, — Вы здесь?

Пауза наполнила воздух, словно сама земля задержала дыхание.

Внезапно, порыв ветра нахлынул, словно сама стихия пробудилась вокруг Попердели. Холодные струи воздуха хлестали ему по лицу, заставляя щуриться и прижиматься к земле. И вдруг — голос, громкий и властный, но при этом удивительно мелодичный и приятный для слуха, разнесся над холмом: — НЕ БОЙСЯ!

Перед Попердели возникло существо несравненной красоты и ужасающего величия. Оно словно состояло из крыльев — бесчисленных, сплетённых в сложнейшую, непостижимую сеть. Каждое крыло было покрыто множеством глаз, бесконечных и пристальных, смотревших в каждую сторону одновременно. Глаза светились, переливались и искрились, будто изнутри горел небесный огонь в нем читалась бесконечная мудрость и властное спокойствие, одновременно вызывающее благоговение и трепет. Крылья непрерывно колыхались, порождая тонкий шорох, напоминавший звуки ветра в высоких горах. Это воплощение небесной мощи и таинственности, не поддающийся разуму простых смертных.

Попердели, охваченный страхом и благоговением, опустился на колени, голову склоняя низко к земле: — Михаил, — произнес он дрожащим голосом, — я проделал долгий путь, чтобы просить у вас осколок света... я был бы безмерно благодарен, если бы вы достали его для меня...

— ДЛЯ ЧЕГО? — раздался голос, глубокий и мощный, который эхом отозвался в пространстве храма. Все глаза ангела устремились на Попердели, их сияние проникало прямо в душу, будто пытаясь прочесть самые сокровенные мысли.

— Он мне нужен, чтобы... выковать клинок... — произнес Попердели, его голос дрожал, но он не отводил взгляда.

Существо резко взмахнуло крыльями, и воздух вокруг наполнился энергией, вибрирующей и плотной. Затем его голос стал спокойным, как буря, что утихает, но в нем была сила неоспоримого авторитета: — Зачем клинок? Какова конечная цель?

Попердели сглотнул, чувствуя, как холодок пробегает по спине, и ответил с некоторой нерешительностью: — Это сложно объяснить...

Не успев договорить, он услышал: — Ладно. Я дарую тебе свет божий, ибо чувствую я в тебе кровь Отца нашего.

Ангел на мгновение замер, словно заглянув внутрь себя самого. Вслед за этим перед Попердели возникло новое видение — из яркого света материализовался человек с крыльями. Это был ангел, в облике которого он узнал отголосок Люцифера, да и себя самого. Такое же золотистое сияние волос, но за спиной у Михаила было три пары крыльев, сложенных веером. Лицо ангела было изрезано глубокой раной, по которой стекала застывшая золотая кровь — струилась сквозь глаз, бровь, и касалась губ. Его суровый взгляд проникал в саму суть.

Он вытянул руки вперед, и, с криком боли, схватил свет, струившийся золотыми нитями, который пытался вырваться из его рук. Ангел произнес заклинание, голос его звучал как магия самой природы: — Lucem vincere posse, eam ad voluntatem meam flecto, cum virtute a Deo data, eam ad victoriam benedicam, super omnia proposita quae desiderat.

Свет в его руках начал застывать, трансформируясь в ярко-золотой кристалл, который переливался всеми оттенками божественного сияния. Но вдруг, словно что-то сломалось, свет вытек из пальцев ангела, оставив после себя тончайший, острый как лезвие ножа кристалл.

Он медленно опустил руки, и взгляд Михаила стал мягче, но по-прежнему серьезен.

Попердели протянул руки — тонкий, хрупкий, но сверкающий кристалл словно жил собственной жизнью, нежно излучал внутренний свет. Он с благоговением взял его в ладони, чувствуя, как золотистое сияние пронизывает кожу, будто проникая в саму суть. Легкий трепет пробежал по телу, как будто энергия сама благодарила за принятие.

— Спасибо, — прошептал он, голос дрожал от трепета и надежды.

— Не за что, — ответил Михаил, и с яркой вспышкой света его образ растворился в воздухе, словно растворился в солнечном дне, оставив за собой лишь ощущение присутствия чего-то огромного и вечного.

Спустившись вниз по холму, Попердели оказался в деревне, которую теперь уже не казалось просто пристанищем — это был живой организм, наполненный дыханием и историей. Он подошёл к месту, похожему на кузницу, но внутри было совсем пусто и запущенно и тогда он принял решение — взять дело в свои руки. Внутри неё стояли старые наковальни и инструменты, покрытые патиной времени.

Попердели поставил кристалл на наковальню, и достал из рюкзака свою флягу — простую, металлическую емкость, подаренную ему другом. Он поставил её на огонь, и, когда металл расплавился, аккуратно выковал из него рукоять для будущего клинка. Влажный пот стекал по лбу, а мысли вертелись вокруг: как излучать свет и в то же время укротить его?

Работа с кристаллом света оказалась невероятно сложной. Осколок был почти живым, почти разумным — он сопротивлялся, искрился, преломлял свет на миллионы бликов. Попердели осторожно удерживал его в руках, словно нежное создание. Он не стал точить лезвие — оно и так было невероятно острым, как разрезающий ткань самого эфира.

С каждым движением, с каждым ударом молота по наковальне, энергия внутри клинка пульсировала, вибрировала, словно откликаясь на желания создателя. Воздух вокруг наполнился золотистым сиянием, теплым и одновременно пронзительным.

Он поднимал молот снова и снова, не позволяя себе устать, сливаясь с каждым ударом в единый ритм создания, словно ритуал, древний и священный. Слова молитвы невольно вырывались из уст — не столько заклинания, сколько благодарности и надежды.

Когда работа была окончена, Попердели внимательно осмотрел клинок: лезвие было тонким и светящимся, излучая мягкое, но неумолимое сияние. Рукоять из расплавленного металла идеально ложилась в руку — прочная, с золотистым оттенком, будто сама несущая тепло и силу друга.

Выходя из кузни, он ощутил, как жители деревни окружают его, словно признавая этот момент великим. В сердце его забилось предчувствие — вибрации усилились, и он достал из рюкзака кристалл. Свет снова заиграл ярче, охватил его, и словно волна, перенес его через пространство и время.

В миг он оказался дома, среди знакомых стен, где всё казалось чуть теплее, чуть ближе. Клинок сиял на солнце, словно напоминая — путешествие только начинается.

Глава 17. Корми богатых.

Глава 17. Корми богатых.

Дед шёл первым, как всегда — медленно, но уверенно, вонзая тяжёлую, гладко обтёсанную палку в скользящий под ногами хлам. За ним, чуть пригнувшись, чтобы не терять темпа, шагала Патриция, а замыкала их цепочку Биатрис, время от времени встряхивая ногой, чтобы отцепить прилипший пакет.

Гора мусора жила своей жизнью. Каждый шаг будто будил её — пустые пластиковые бутылки с треском лопались под подошвами, полиэтиленовые пакеты взлетали в воздух, как медузы, пойманные в вихрь ветра. Между слоями свежего и старого мусора то и дело поблёскивали ржавые банки, покорёженные алюминиевые листы, острые куски зеркал, изредка — выбитые дверцы холодильников, облепленные чем-то, что лучше не рассматривать. Из глубины кучи поднимался странный, сладковатый запах перегретого пластика, смешанный с гнилью и металлом.

Биатрис, запыхавшись, переставила палку на новый выступ и сказала: — Знаете… когда я здесь давала концерт, мне казалось, что место было получше. Нет, ну правда. Я же приехала тогда на лифте, а потом мы с конвоем доехали прямо до центра… ну, до Купраксиса. Там всё сияло, люди в костюмах, огни… Я дала концерт — и уехала. Может, это только в столице у них так классно?

Патриция вздохнула, оттолкнулась палкой, чтобы перебраться через кучу раздавленных канистр, и ответила: — Ну конечно, ты же всегда выступаешь в центрах. А не… — она обвела рукой их текущее “сценическое пространство” — …вот здесь, на мусорной горе. Но всё равно ведь круто? Интересно же. Она чуть прищурилась и усмехнулась. — Ну, кроме того, что нас психопат какой-то убить решил. А так мне нравится. А вам?

Дед, не оборачиваясь, сказал коротко: — Вообще да. Интересно видеть всё это. Разные круги, новые люди… ну, в смысле черти.

— Я рада, — отозвалась Патриция, чуть замедлив шаг, — что у меня наконец отпуск. Я бы никогда сама на такое не решилась если бы не Набериус. И конечно я рада, что встретила вас.

Дед лишь тихо хмыкнул и улыбнулся, не показывая усталости.

— Да, — добавила Биатрис, — я тоже. Это куда лучше моей прошлой жизни.

Ветер пробежал по горе, зашуршали пакеты, и откуда-то сверху вниз покатился пустой, выцветший жёлтый мяч. Он подпрыгнул пару раз и исчез в завале железа, как будто гора решила оставить его себе. Дед, опираясь на палку, остановился и глянул на сгусток тумана впереди, скрывающий дальнейший путь. — А интересно, где вообще Набериус? — задумчиво произнёс он. — Я ведь с ним контракт подписал. Это должно быть важно. Но после того, как он остался на круге Гнева, ни слуху ни духу — ни звонка, ни весточки.

Биатрис шла позади, слегка поправляя рюкзак, и ответила, не отводя взгляда от ступеней из сломанных телевизоров: — Да хрен его знает. Хотя он нормальный такой… цапля, кажется. Не знаю точно, но он вроде не злой, даже хороший.

Патриция перевела взгляд на небо, затем покачала головой: — Ага. Раньше я предвзято относилась к высшим демонам, но он вполне себе нормальный. Хотя, может, это потому что он маркиз? А не один из этих королей Ада. Вот они — явно все ублюдки, я в этом уверена.

Дед задумчиво потер подбородок и промолчал, погружённый в мысли.

— Да нет, — неожиданно вставила Биатрис, — Вельзевул была очень крутая, несмотря на то что королева. Так что твоя теория вряд ли верна…

Внезапно она вскрикнула — Дед схватил её за плечо, не давая ей потерять равновесие на крутом склоне и покатится вниз с горы. Биатрис замерла, сердце колотилось, но она удержалась и вновь вернула себе управление телом.

— Ого, — прошептала Патриция, разглядывая даль.

Перед ними раскинулся город — сверкающий, пульсирующий, как живой организм. Гигантские небоскрёбы с зеркальными фасадами взмывали в тёмно-зелёное небо, словно пытаясь прорвать его, устремляясь в бесконечность. Между ними россыпи торговых центров, светящихся неоном и тысячами мерцающих вывесок. Город жил азартом: улицы были усеяны казино, их фасады украшали яркие гирлянды и огромные рекламные щиты с блестящими надписями и вызывающими изображениями. Неоновые огни ласкали глаза разноцветьем, маня зайти внутрь и испытать удачу. По соседству тянулись ряды борделей с причудливыми витринами и охраной на входах, а вокруг — солидные здания банков, где крутились большие деньги, решались судьбы и вершились сделки. В самом низу, будто обороняя город от внешнего мира, высилась массивная стена — ровная, не менее двенадцати метров в высоту, сложенная из тяжёлых каменных блоков и железных плит. Её поверхность была украшена древними символами, пентаграммами и рунами, переливающимися тусклым светом. А единственный вход — через главную дорогу в огромные врата, что казались одновременно воротами в рай и ловушкой, что разделяла город и окружающий хаос.

— И как нам войти внутрь? — спросил Дед, не отрывая взгляда от массивных ворот.

— Ну… ох, еба…! — Патриция не успела закончить, как выкрикнула и резко выхватила револьвер.

Позади них, прямо из расползающейся дымки, материализовался Винсент. Его силуэт сперва был расплывчатым, словно нарисованным в воздухе углём, а затем из теней проступили черты лица. Его тень, ставшая плотной, словно отдельное существо, мягко опустила хозяина на мусорный склон.

Патриция уже стреляла. Грохот выстрелов ударил по ушам, расколов тишину. Винсент отшатнулся, уворачиваясь от пуль, но одна всё же задела его плечо. На миг его лицо искривила самодовольная улыбка — и тут же она сменилась гримасой боли. Он прижал руку к ране, кровь быстро пропитывала ткань.

— Бей их! — рявкнул он, оборачиваясь к своей тени.

Та метнула в его сторону долгий презрительный взгляд, словно ставила под сомнение сам приказ. Но всё же рванулась вперёд. Биатрис успела отскочить, не давая чёрной фигуре ухватить себя. Дед, не колеблясь, схватил с земли крупный осколок стекла и бросился на Винсента. Но тот успел отпрыгнуть, усмехнувшись, а затем резко шагнул вперёд, наваливаясь на Деда. Они рухнули в мусор и, сцепившись, начали катиться вниз. Острые углы сломанных рам, выскочившие из кучи трубы и осколки металла больно били по телам, но ни один не отпускал другого. Это было похоже не столько на драку, сколько на обоюдное падение в хаос — вихрь из удара, захвата, переката и снова удара.

Биатрис, увидев, что они с Винсентом уже почти скрылись за краем склона, попыталась расправить крылья, чтобы спикировать вниз… но боль пронзила её левое крыло. Оно было подбито, и каждый взмах отдавался в плечо жгучим разрядом.

Патриция в этот момент резко схватила её за руку: — Бежим!

Они рванули прочь, но тень уже летела за ними, беззвучная и неумолимая.

И вдруг Биатрис заметила на краю мусорной кучи широкую доску — дверцу от старого шкафа. Дёрнув Патрицию в сторону, она буквально запрыгнула на неё: — Сюда!

Доска дрогнула, и мусорная гора словно сама подтолкнула их вперёд. Они сорвались вниз, мчались, разрезая кучи мусора, как по снежной горке. Пластиковые бутылки и фанера летели в стороны, старые жестянки звенели под ногами. Ветер хлестал в лица, и у обеих от адреналина перехватило дыхание.

Позади, на вершине, тень застыла, как чёрный силуэт на фоне неона города. Она не успевала их догнать. Каждое мгновение расстояние росло, и вскоре вершина склона осталась лишь тёмным пятном над ними. Спустившись с него, Патриция и Биатрис едва перевели дыхание, но, увидев впереди Деда, сразу рванули к нему. Он стоял, шатаясь, весь в потёках чёрного мусорного сока, перемешанного с кровью. Лицо в ссадинах, губа разбита, но он продолжал держаться на ногах, отбивая удары Винсента, который выглядел не лучше — такой же измазанный и злой. Вдруг из-за поворота донёсся рокот мотора, и по дороге, обрамлённой мусорными горами, пронёсся пикап. Машина тряслась на кочках, шины с хрустом давили пустые банки и щебень. Внутри сидели два пассажира — один, мелкий бес с острыми, как шило, зубами, другой за рулём — существо с телом человека, но головой чёрного козла. Одеты они были так, как будто пережили конец света и теперь жили в его пепле: рваные кожаные куртки, ремни с железными пряжками, штаны в пятнах грязи, на руках — перчатки без пальцев. Лица и рты скрывали респираторы и тканевые маски, чтобы едкий смрад свалок не прожигал лёгкие. В свете мутного неба и клубящегося смога они напоминали банду мародёров из какого-нибудь безумного Макса, только ещё более пропитанную адской атмосферой.

— Опять какие-то дурачки дерутся… — лениво протянул бес, поглядывая на схватку. И вдруг его глаза расширились. — Стой! Это же Биатрис!

Козел-водитель чуть повернул морду в его сторону, а потом вернул взгляд на дорогу: — Кто-кто?

— Ну та певичка… — бес раздражённо зажестикулировал. — Помнишь, Ширих её слушал однажды…

Козел мотнул головой.

— Ладно, но ты хоть понял? Нам же за неё выкуп могут заплатить! Давай скажем нашим!

В уголках пасти козла появилась довольная ухмылка. — Да, давай скорее.

Бес схватил рацию, начал тараторить в неё, передавая сведения.

В это время Винсент, воспользовавшись заминкой, шагнул вперёд и снизу вверх врезал кулаком Деду. Удар был хлёстким, с сухим треском. Дед оторвался от земли, брызнув кровью из носа, рухнул на спину и, задыхаясь, попытался подняться.

Биатрис, едва удерживая равновесие на скользкой мусорной крошке, сорвала с земли увесистый булыжник и со всей силы обрушила его на голову Винсента. Глухой удар разнёсся в тишине, и тот, словно кукла с перерезанными нитями, рухнул лицом в мусор, не шевелясь.

Дед, тяжело дыша, отполз от него, опираясь на дрожащие руки. Встав, он успел сделать лишь пару шагов, когда из-за холмов и кучи металлолома на них обрушился рёв моторов.

Со всех сторон, будто волки, выскакивали разномастные машины мародёров. Ржавые пикапы с приваренными к кузовам стальными решётками, мотоциклы с выхлопами, что ревели, как адские трубы, самодельные броневики с окованными бамперами и шипами на колёсах. По крышам машин сидели демоны — в масках из кожи, с нашитыми на плечи костями, с ржавыми арматуринами, топорами и автоматами в руках. Их транспорт стал смыкаться полукругом, пока совсем не превратил это место в кольцо из ревущих двигателей, пыли и запаха горелого масла.

Из центра колонны, ступая лениво и уверенно, вышел их предводитель. Существо было вытянутое, словно худой человек, но за спиной у него дрожали полупрозрачные крылья мухи, издавая мерзкий трепещущий звук. Лицо — жуткая смесь: рот, нос и скулы — почти человеческие, но глаза были фасеточными, переливающимися зелёным и фиолетовым, и от их насекомьего блеска невозможно было отвести взгляд.

Он поднял рупор к губам, и его голос, скрежещущий, но громкий, раскатился по всей свалке: — Вы… сдавайтесь. Теперь вы, тупорылые богачи, погостите у нас в клетке. Как вот этот! Он вам знаком? Ничего, познакомитесь!

Он развернулся и ткнул рукой в сторону пикапа, в багажнике которого стояла клетка из сваренных труб. Внутри — тощий демон с кожей странного, грязно-серого оттенка, в котором при внимательном взгляде проступал лёгкий зеленоватый отлив. Его волосы были насыщенного изумрудного цвета, рога — закрученные, как у барана, а взгляд — полный паники и бессилия.

Главарь усмехнулся и облизнул губы, затем прижал рупор ко рту: — Сначала мы работали на вас. Теперь вы поработаете на нас. Надеюсь, за вас дадут жирный выкуп…

Биатрис прищурилась, вскинула голову и, не выбирая выражений, крикнула: — А нахуй сходить не хочешь?

Мародёры даже не успели переглянуться, как тишину прорезал странный, глухой, словно приглушённый тряпкой, смех. Он шёл снизу — от Винсента, всё ещё лежащего лицом в мусор. Смех становился всё громче, пока его тело медленно приподнималось… хотя поднял его явно не он сам — тёмная, вязкая тень, вытягивала его за плечи, словно марионетку.

— Знаете, — начал он с хрипловатым удовольствием, — немногим моим жертвам удавалось сбежать. Вернее… сбежать и остаться в живых. Таких не было. И я не собираюсь нарушать традицию. Его глаза блеснули хищным азартом. — А вы… всего лишь преграда на моём пути к триумфу.

Улыбка стала шире, почти болезненной. С радостью, граничащей с безумием, Винсент сунул руку во внутренний карман пиджака и извлёк узкий, изогнутый нож с темнеющим, будто закопчённым, лезвием, покрытым замысловатой резьбой.

Тень рванулась, заслоняя хозяина от свиста пуль. А он, не моргнув, поднёс клинок к собственной шее и медленно вогнал его под кожу, провернув так, что на горле разверзлась длинная, рваная рана. Кровь хлынула горячим, густым потоком. Обычный человек уже бы рухнул замертво, но Винсент стоял — и говорил, голосом, в котором звучала древняя торжественность:

— Valefar! Patronus meus et dominus animarum mearum, rogo te ut adiuvet me, ut dem tibi sanguinem in reditu!

На последнем слове из зияющей раны зашевелилось что-то тёмное. Из-под кожи, из кровавого разлома, полезли десятки, сотни тараканов. Они сползали по его шее, плечам, груди, падали на мусор и бежали прочь, словно спешили разнести его клятву по всей округе.

Тем временем разрез на горле затянулся, но не обычной тканью, а нитями из пылающего, алого света, будто швы вшивал сам ад. Винсента затрясло, мышцы на руках и шее вздулись, кости под кожей будто вытянулись.

Из его головы, прорвав кожу, выросли массивные, тёмные рога, по форме напоминавшие закрученные клинки. Зубы стали чудовищно длинными и острыми — настолько, что одно неверное движение могло бы откусить собственный язык. За спиной, пробивая ткань пиджака, вырвался чёрный хвост — тонкий, гибкий, с остриём в форме стрелы, как у Биатрис и Патриции, только более грубый и зловещий.

Винсент вскинул руки к небу — и земля под ногами задрожала. Из трещин, разрывающих асфальт и мусор, рванули вверх гигантские чёрные шипы, блестящие, словно обсидиан. Они с лёгкостью пробивали машины насквозь, рвали металл, как бумагу.

Смех Винсента стал громче, почти заразительным в своей безумной радости. Из клубов густой дымки, что стлалась по земле, поднялись чудовищные щупальца — полупрозрачные, но массивные, с хищными крюкообразными концами. Они хватали нерасторопных мародёров и, как детей с куклами, с глухим хлёстким звуком били их о землю, пока тела не превращались в бесформенные, алые ошмётки.

Дед не стал тратить ни секунды. Он подбежал к Патриции и Биатрис, схватил их за руки и, практически волоком, повёл сквозь адский хаос — мимо фонтанов крови, ломающихся костей и шквала пуль. Они прорвались к ближайшей машине, стоящей боком.

Дед рванул дверь, вытащил водителя на землю, а сам запрыгнул за руль. Патриция и Биатрис влетели в салон почти одновременно, и двигатель взвыл, когда колёса сорвались с места.

Сзади, в багажнике, клетка с демоном затряслась. Узник с зелёными волосами и бараними рогами хватался за прутья, его глаза сияли смесью паники и надежды: — Спасибо! Спасибо вам, клянусь…

Дед мёртвой хваткой вцепился в руль. Биатрис стиснула сиденье — ремней в этой машине, конечно, не было, а скорость только росла. Патриция, не удержавшись, обернулась.

За ними, среди искажённого пейзажа из дыма и обломков, возвышался Винсент. Он уже не спешил. Его взгляд нашёл её — точно, пронзительно. Он улыбнулся, обнажив длинные, хищные клыки, и медленно поднял руку: два пальца — к собственным глазам, потом в её сторону.

Я слежу за тобой.

Следующее мгновение — и его с ног до головы окатило кровью несчастного, которого щупальца разорвали на куски. Красные капли блеснули на его коже, он провёл языком по губам, смакуя вкус.

Патриция резко отвернулась, плечи напряглись, взгляд застыл в одной точке. Лицо стало отрешённым, будто весь этот кошмар происходил где-то далеко, а не прямо за её спиной.

Машина неслась вперёд, дрожала на кочках, скрипела подвеской, но в салоне стояла почти мёртвая тишина. Только пленник из клетки что-то иногда проборматывал — то ли молитвы, то ли нервные комментарии, — но никто его не слушал.

Дорога впереди была ровная и прямая, и вскоре стало ясно — горы мусора исчезли. Впереди, на горизонте, уже маячили массивные ворота, за которыми начинался другой, более «цивилизованный» мир.

Но прежде, чем они успели доехать, справа от дороги выросло нечто настолько неуместное в этом аду, что они все невольно повернули головы.

Особняк. Огромный, с вычурными фасадами и высокими окнами, он словно сошёл со старинных открыток. Каменные львы у входа, аккуратные кованые перила, ухоженные колонны. И вокруг — лишь небольшой заборчик из красного кирпича, едва в полтора метра. Ни колючей проволоки, ни шипов, ни вооружённых стражей.

Как этот дом ещё никто не разграбил, было загадкой… до тех пор, пока взгляд не поднялся выше.

На балконе третьего этажа стоял Маммон — сам Грех Жадности. Даже среди смертных грехов он выделялся своим ростом — громадина в строгом костюме, светло- и тёмно-зелёные полосы которого напоминали арбузную кожуру. На нём были чёрные брюки, идеально выглаженные, и лёгкое, почти незаметное пузо, которое выдавал только внимательный взгляд.

Лицо — мертвенно-белое, без малейшего румянца. Зубы жёлтые, не от грязи — а словно так и было задумано, чтобы при улыбке они резали взгляд. Волос не было, и в этом не было нужды: вместо них у него из черепа росли рога, изгибающиеся назад, как странная корона.

В правой руке Маммон держал толстую, тёмно-коричневую сигару и время от времени с ленивым удовольствием затягивался. В левой — горсть монет, вычерпанных из мешка с деньгами, что стоял прямо у его ног.

Он бросал монеты в толпу людей, что собрались внизу. Золотистые кружочки сверкали в воздухе, падали на головы жаждущих — и те, не раздумывая, убивали друг друга за жалкую горсть меди. Маммон смотрел на это с детской радостью, иногда хихикая и пуская облака сизого дыма. Насладившись зрелищем, он спокойно подхватил мешок под руку, докурил сигару и бросил её в толпу — вызвав новую маленькую резню. После чего развернулся и неспешно ушёл в дом.

В клетке за их спинами демон с зелёными волосами мрачно произнёс: — И это… мой отец.

Все трое переглянулись на демона. Либералит, заметив их взгляды, искренне удивился:

— Что? Я же рассказывал это в поездке! Вы что, совсем не слушали?

Патриция обменялась взглядом с Дедом, лишь пожав плечами. — Неа, — протянула Биатрис, совершенно беззаботно, — не слушали. Так что давай по-новой.

Они даже не заметили, как оказались у ворот особняка. Высокие, кованые, с вензелями в виде переплетённых змей, они возвышались перед ними, будто врата в иной мир. Либералит, чьё имя теперь было известно спутникам, уверенно нажал на кнопку домофона.

— И как так вообще получилось, — полюбопытствовала Патриция, — что сын одного из Грехов оказался в клетке у мародёров?

Демон зло метнул на неё взгляд, полный раздражения. — Я же говорил… — начал он, но договорить не успел.

Из динамика раздался женский голос, острый и режущий, как бритва: — Кто там?

— Аварития! Это я, Либералит! Открой, пожалуйста, я потерял ключи!

— Кто-кто? — переспросила она, и в её голосе уже звенел сдерживаемый смех.

— Я твой брат, если ты забыла! Мы вместе росли всю жизнь! Открой!

Вместо ответа раздался тихий смешок, и Либералит, побагровев от злости, схватился за ручку ворот, но те не поддавались.

— Ладно-ладно, — наконец сказала дама, и створки с тихим скрипом распахнулись.

Они вошли — и словно переступили черту между мирами.

Внутри особняка всё дышало роскошью и пороком. Полы из чёрного мрамора с золотыми прожилками отражали каждый шаг, и в этом отражении лица гостей казались чуть искажёнными — тонкий намёк на то, что дом уже начал играть с их образами. Высокие колонны из белого оникса поднимались к потолку, расписанному сценами сделок и предательств, где и люди, и демоны одинаково жадно тянули руки к золоту.

С двух сторон вели массивные лестницы, устланные коврами, сотканными, казалось, не из шерсти, а из шёлка и тончайших человеческих волос. Перила из обсидиана украшали крошечные статуэтки демонов, державших в руках канделябры — пламя их свечей светилось нездорово-зелёным.

В центре зала висела громадная люстра из чёрного кварца и осколков зеркал. В её гранях отражались сотни лиц, но приглядевшись, можно было заметить среди них и такие, что не принадлежали никому из присутствующих.

Вдоль стен стояли витрины с кубками, сделанными из позолоченных человеческих черепов, блюда из сплавов серебра и кости, и кувшины, из которых сочился густой рубиновый напиток. По залу сновали бесы-слуги: худые, с длинными хвостами и в дорогих камзолах. Одни тащили подносы с вином, другие полировали перила, третьи поправляли ковры. Их взгляды скользили по гостям, как ножи, задерживаясь на каждой мелочи — словно они уже запоминали размер обуви, вес кошелька и запах крови.

Воздух был густ, насыщен ароматами дорогого табака, старых монет и чего-то сладковато-гнилого, как будто за слоями роскоши пряталось нечто глубоко испорченное.

— Слушай, а ты точно знаешь, где взять машину-то? — осторожно спросил Дед, оглядываясь по сторонам.

Либералит закивал слишком энергично, словно хотел убедить не только его, но и самого себя: — Да-да, тут, короче, есть прохо…

— Либералит! — перебил его визгливый, приторно-назойливый голос. — Что ты? Наконец-то друзей себе нашёл?

На балконе стояла она — Аварития. Сестра Либералита. Её розово-серая кожа сияла в свете люстр, а пышные кудрявые волосы, переходящие от нежно-розового к глубокому фиолету, падали на плечи водопадом. Она рассматривала гостей с ленивой усмешкой, в которой было больше яда, чем дружелюбия.

— А чего они тогда такие грязные и нищие?.. Ахахахах! — раздался её смех, мерзкий, противный, режущий уши.

Либералит резко отвёл взгляд, будто слова сестры обжигали. — Отстань. Твои друзья с тобой вообще только из-за денег… — бросил он, но голос его дрогнул.

Аварития, услышав это, скривилась так, будто ей предложили надеть платье из мешковины. Молча развернулась, и, проходя мимо стоящей в нише серебряной брони рыцаря, резко ударила её рукой. Доспехи с грохотом рассыпались на пол, и тут же откуда-то метнулись несколько бесов-слуг, в панике собирая каждую деталь.

— Пойдёмте, — с холодным безразличием произнёс Либералит, — мне нужно попросить у отца ключ. Тогда… — он запнулся, словно решал, стоит ли что-то обещать, — тогда я вас отблагодарю за спасение.

Они двинулись следом за ним. Но Аварития шла той же дорогой — и, похоже, к той же цели.

Лестница второго этажа встретила их густым запахом благовоний и старого дерева. Третий этаж пах иначе — кожей, табаком и золотом, будто само богатство источало свой аромат. Был и четвёртый пролёт, но их путь лежал именно на третий.

Они вошли в распахнутую дверь — и оказались в просторном, почти тронном кабинете Маммона. Чёрный дуб пола и мебели придавал комнате тяжёлую, властную атмосферу, а безупречно белые стены служили фоном, который подчёркивал эту темноту, как золото подчёркивает бархат.

В центре стоял массивный письменный стол, вырезанный из редчайшего Огненного Древа, древесина которого, казалось, хранила тепло пламени. За ним, в клубах сизого дыма, сидел Маммон — огромный, неподвижный, с лицом, в котором читалась лениво-насмешливая власть. В пальцах тлела толстая сигара.

На стенах висели картины. На одной Маммон стоял рядом с группой людей на фоне здания, над которым красовалась надпись LEHMAN. На другой — обнимал Аваритию, и они оба сияли в своём богатстве, тогда как Либералит на той же картине стоял в стороне, с выражением, в котором смешались зависть, ненависть и грусть.

— Папочка, а можно мне пойти погулять с подружками? — с лёгкой кокетливостью спросила Аварития, едва сдерживая улыбку.

Лицо Маммона мгновенно расплылось в мягкую, почти отцовскую улыбку — тот контраст, который обычно скрывался за его строгой маской. — Конечно, доченька, — сказал он, протягивая правую руку.

На его пальце блистал перстень с круглым зелёным кристаллом, который вдруг засиял и затрепетал, обвивая себя изящными зелёными молниями, словно живое существо.

Комната наполнилась лёгким электрическим жужжанием, и прямо посреди пространства возник портал, словно разорвав завесу реальности.

— Спасибки! — весело крикнула Аварития и рванула в свечение, растворяясь в нем так же легко, как тень в ночи.

Как только она исчезла, лицо Маммона сразу же приняло холодное и суровое выражение.

— Чего тебе? — с вызовом произнёс он, принюхиваясь, словно ощущая невидимый запах. — Фу, пахнет нищетой и мусоркой…

Биатрис, которая в любой другой ситуации уже выдала бы в адрес оскорблявшего пару острых слов, сейчас сдерживалась, не смея и пикнуть.

— Ну? — прогремел Маммон, его голос прорезал комнату, заставляя её содрогнуться. — Говори!

Либералит сделал шаг вперёд, немного нервничая под суровым взглядом отца: — Отец, слушай... Помнишь, у нас же есть проход в Купраксис, тот самый, который...

Маммон резко поднял руку, прерывая: — Хватит. Я понял. Или ты думаешь, что я идиот, который забудет, что сам сделал?

— Нет-нет, конечно нет, — поспешно ответил Либералит, слегка поклонившись. — Я просто прошу… Эти люди помогли мне, и я хочу их отблагодарить…

Маммон фыркнул и затушил сигарету в пепельнице, изящно выполненной в форме миниатюрного города. Она будто поглощала огонь, и вместе с дымом уходила в глубины урбанистического ландшафта.

— В нашей семье не принято благодарить кого-то, — холодно произнёс Маммон. — Мои друзья не считаются. Я всего добился сам, а ты?

— Нет, отец… ничего, — с покорностью ответил Либералит.

Маммон хмыкнул и, откинувся в кресле, потянулся к столу. Он открыл небольшую дверцу в массивном дубовом массиве и достал крошечный золотой ключик, который в его руках казался почти игрушечным.

Он протянул ключ Либералиту, который осторожно взял его, ощущая вес не только металла, но и ответственности, заключённой в этом маленьком предмете.

Все четверо одновременно поклонились, и, словно одна непреложная команда, последовали за Либералитом. Их шаги эхом отражались от стен роскошного особняка, пока они не достигли массивной дубовой двери.

Внезапно из глубины коридора вбежал бес в строгом сером костюме — такой, какой обычно носят городские клерки. Его лицо выражало одновременно и деловую сосредоточенность, и лёгкую обеспокоенность.

— Маммон? — спросил он, чуть запинаясь. — Простите, что отвлекаю вас от семейных распрей, но… с вашего счета минут десять назад был заказан… как бы это помягче… — он всмотрелся в лист бумаги и, доставая очки, прочитал вслух: — «Статуя Левиафан в полный рост, изготовленная из… фекалий».

Маммон захохотал, раскрывая зубы в безудержном и почти зловещем смехе.

— А, это я. Я её заказал. Хочу отомстить этой шлюхе так, чтобы она навсегда знала, кто здесь главный.

Клерк-демон начал тихо бормотать что-то о перерасходе бюджета и необходимости отчётности, но наши герои уже были слишком далеко, чтобы расслышать подробности.

На первом этаже Либералит подошёл к старинному книжному шкафу, дернул за громоздкую книгу под названием «Богатый папа, богатый папа» (автор — Маммон), и шкаф с тихим скрипом отъехал в сторону, открывая узкий проход.

За ним скрывалась стальная дверь, запертая на замок. Либералит вставил золотой ключ, который им только что передал Маммон, снял магическую защиту, и дверь тихо распахнулась сама собой, словно призывая пройти внутрь.

— Вот, идите, — сказал он, указывая на парковку, — там найдете машину Аваритии.

Он протянул ключ Деду, который взял его с лёгкой долей удивления.

— Не бойтесь, — продолжал Либералит, — она не заметит, у неё их столько, что даже и не сосчитать. На этой машине вы спокойно и быстро доберётесь до выезда с этого круга. А там уже сможете поехать куда угодно. Спасибо за помощь.

— И тебе! — ответила Патриция.

Биатрис улыбнулась и похлопала Либералита по плечу.

— Ты не расстраивайся, — сказала она мягко, — моя мать тоже… тоже не очень хороший человек.

В её глазах мелькнула грусть.

— Но ты держись. Помни, что всегда можешь сам решать, что делать и как себя вести.

— Спасибо, — тихо поблагодарил Либералит.

Троица, помахав на прощание, направилась в открывшийся проход, ведущий в тёмные катакомбы. Они шагали по ним, темным и влажным, эхом отдавались их собственные голоса и шаги. Внезапно Патриция наступила на что-то скользкое — камень под ней выскользнул, и она с глухим стуком рухнула, больно ударившись о холодную стену. Биатрис, не теряя ни секунды, подскочила к ней, помогая подняться, а за ними и Дед поспешил на помощь.

Но едва они собрались с силами, как земля под ногами задрожала, едва заметное, но нарастающее колебание превратилось в мощное сотрясение. Пол начал рушиться, словно под их весом прогнулся, и они вместе с камнями посыпались вниз в холодную тьму.

Сквозь мрак и темноту они чувствовали резкий удар — они упали в ледяную воду. Волны хлестали их, прохладой заставляя содрогаться.

— Я плохо плаваю! — вскрикнула Патриция, пытаясь удержаться на поверхности.

Биатрис взмахнула крыльями, но больное крылышко не позволяло ей взлететь.

— Тихо, щас что-нибудь придумаем, — спокойно произнёс Дед, быстро оценивая ситуацию.

В этот момент рядом, словно призрак в ночи, проплыла узкая гондола. Из неё протянули тонкое весло в сторону захлёбывающейся Патриции. Она ухватилась за него и, с помощью лодки, медленно выбралась из воды.

Дед, не теряя времени, схватился за край гондолы, протянул руку Биатрис и помог ей подняться. Затем поднялся сам, чувствуя, как вода стекает с одежды.

Человек, управлявший лодкой, был окутан в черный плащ, капюшон скрывал лицо, а его тонкие руки, чёрные словно сама ночь, крепко держали весло. Он молча греб вперед, не прерывая движения и не обращая внимания на пассажиров.

— Это же Тень Винсента! — вскрикнула Патриция, узнав знакомую фигуру.

Дед не раздумывая нанес удар по таинственному гребцу. Его рука пробила плащ, и одежда на мгновение взметнулась, будто живая. Но человек даже не повернул головы — он молча продолжил грести дальше, словно игнорируя нападение.

Глава 18. Трон разрушенного мира.

Глава 18. Трон разрушенного мира.

Попердели оказался в своём доме. Он расплылся в широкой, почти детской улыбке, провёл рукой по длинным золотистым волосам, пригладил их, как будто это могло сделать момент ещё торжественнее, и бережно положил клинок на стол — так, чтобы он блеснул в полутьме.

Он подошёл к двери. Полка, на которой ещё недавно лежала записка для Аверина, была пуста. Значит, тот её забрал… и, скорее всего, теперь бродит где-то по своим делам.

Попердели вернулся к кровати, сел, вытащил из рюкзака книгу и, раскрыв её на почти чистой странице, вывел своим чётким, уверенным почерком:

— Я сделал это. Клинок у меня. Я сумел выковать его. Представляешь?

Книга дрогнула, страницы слегка приподнялись, будто кто-то изнутри провёл ладонью по их краю. Чернила начали проступать почти сразу:

— Отлично. Но знаешь, артефактов столько, что их сосчитает разве что Господь Бог, а как я понял, ни ты ни я его не уважаем. Теперь нам пора в путь. Следующий цель станет царство Морфея. Артефакта там, скорее всего, нет, но нам необходимо посетить это место.

— Если там нет артефакта, зачем нам туда? — спросил Попердели, прищурив глаза.

— Надо, — отрезала книга. Листы вздрогнули, и между ними выскользнули два узких клочка. На одном, словно выжженные на пергаменте, стояли слова:

«Ложись на спину. Сомкни глаза. Клинок держи в руках. Он прорвёт чары Божьи и откроет путь в иной мир».

Попердели послушно лёг, ощущая, как под ним пружинит матрас, а за стенами дома всё райское пространство замирает. Он сжал клинок так, что костяшки пальцев побелели.

Сначала тишина была полной. Потом, будто из-под пола, пришёл глухой стук. В воздухе, прямо над ним, зашевелились невидимые волны. Книга дёргалась и корчилась, тяжело шлёпаясь о доски, будто пыталась вырваться из рук невидимого хозяина.

Жёлто-чёрная магия, густая, как дым, наполнила комнату, а может и пространство за территорией дома, и слова заклинания прорезали тьму. Они шли не голосом, не звуком — как будто мир сам их произносил, каждое вибрировало в костях и разуме, душа трепетала.

Когда произнесли последнее: «Gapmundus», Попердели ощутил, как всё, что есть — тело, воздух, свет, — отступает, исчезает. И остаётся только падение вглубь, туда, где не существует времени, а пространство искажается.

Попердели открыл глаза. Первым делом он повернул голову в одну сторону, потом в другую, будто проверяя — действительно ли он оказался в другом мире.

Небо здесь было сумрачным, но не настолько, чтобы всё скрывала тьма. Слабый свет лился от луны… странной луны. Она была полумесяцем, и на её бледной поверхности проступало лицо. Женское, с томным и меланхоличным взглядом, который был устремлён куда-то в сторону, не мигая. Казалось, веки её были тяжёлыми, но она всё же не закрывала их, застыла в безмолвии, как древняя стражница снов.

Опустив взгляд, Попердели осмотрелся. Он стоял посреди улицы мёртвого города. Дома, выстроенные из тёмного, почти чёрного кирпича, возвышались мрачными силуэтами. Их стены были шероховатыми, местами треснувшими, а окна — высокими и узкими, с чугунными переплётами, за которыми пряталась густая тьма. Крыши — крутые, вбитые в небо, местами осыпавшиеся, и казалось, что в этих строениях ещё хранится эхо давно ушедших голосов.

Только теперь он заметил, что клинок остался с ним, но книги не было.

— Эй! Кто-нибудь есть?! — крикнул он.

Ответом была лишь тишина, настолько глубокая, что даже собственный голос показался чужим.

Дальше, среди домов, он заметил множество разрушенных зданий. В некоторых, пробив каменные стены, торчали длинные золотые копья — такие же, какие использует армия Адама, хотя может и кто-то ещё. Здесь же, между развалинами, вросшие в мостовую, поднимались острые боевые кресты, словно вырванные из земли и брошенные в спешке. Он уже видел такие — когда шёл по раю в поисках Осколка Света.

Попердели двинулся вперёд. Вскоре взгляд зацепился за дальний силуэт: на горе, у которой одна сторона была почти идеально плоской, высился странный готический замок. Не широкий, но тянущийся ввысь, как застывший в воздухе шип. С той стороны, где склон был гладким, из замка падал не водопад, а поток золотого песка. Он струился, как живой, и в свете сумрачного неба сверкал мягким светом. Такой же песок они с Аверином использовали, чтобы попадать в другие миры.

— Так… книги нет, но она сказала, что я должен быть здесь. А что я должен сделать? — пробормотал он себе под нос. — Предположу, что идти в замок. Других вариантов пока нет. Интересно, куда все же делись жители… и почему здесь разбросано так много оружия?

Он поправил клинок за спиной и зашагал по каменной дороге в сторону замка. Камни под ногами были гладкими, отполированными веками, и лишь редкие сорняки пробивались между швов, цепляясь за жизнь.

Попердели шагал по каменной дороге, ведущей к замку. Сначала город остался позади — узкие улицы, разрушенные дома, черные силуэты башен и острые крыши, словно застывшие когти. Далее перед ним распластался небольшой лесок: деревья были тонкими, с закрученными ветвями, покрытыми редкой чёрной листвой, словно выгоревшей от вечной ночи. Туман стелился по земле низким слоем, почти поглощая камни под ногами, и казалось, что с каждой секундой воздух становился плотнее, а тишина — тяжелее.

Попердели шёл осторожно, не спеша, каждый шаг отдавался лёгким эхо среди мёртвых деревьев. Камни трещали под сапогами, ветки шуршали, но ни звука живого — только странный, едва различимый шелест листвы и дыхание ветра, в котором угадывалась какая-то скрытая угроза. Дорога взбиралась вверх, поднимая его по склону горы, пока лес не начал редеть, открывая вид на величественные очертания замка, сползающего в долину своими тёмными стенами.

Когда Попердели прошёл полпути через лес, из тени деревьев внезапно выскочило существо. Черный паук с красными, словно горящие угли, глазами, размером с крупную кошку. Его лапы шевелились с кошачьей грацией, а мимика — с непредсказуемой резкостью.

Попердели отскочил на шаг назад.

— Значит, всё же кто-то здесь живой… — пробормотал он, оценивая противника взглядом. — Жаль, что это лишь мерзкое членистоногое.

Он замахнулся клинком и с лёгким, но точным движением проткнул паука. Зеленая, едва светящаяся кровь брызнула на обувь и хитон, оставляя пятна, которые казались почти живыми на фоне мрака леса.

Попердели продолжил путь, разрубая клинком ветки, которые переплетались над дорогой, и уничтожая случайных пауков, что пытались наброситься на него из тени.

— Вот же книга… — пробормотал он, сжимая рукоять клинка. — Могла бы хоть предупредить, что здесь такое творится. Я бы оделся подобающе, а не… — Он махнул рукой, как бы отгоняя мысль. — Да и вообще…

Он сделал паузу, прислушиваясь к лесу. Ветер казался странно настороженным, каждый звук — шорох листвы, треск веток, легкое шуршание под ногами — создавал впечатление, что лес наблюдает за ним. Готическая тьма сгущалась, будто сама земля накрывала его тенями, играя светом и пустотой. Камни под ногами становились всё неровнее, а деревья — всё изломаннее, их корни вздымались над землёй, переплетаясь, как цепи.

Попердели чувствовал, что путь к замку будет труднее, чем казалось сначала. Каждый шаг отдавался в груди тяжёлым эхом, а лес вокруг, словно живое существо, наблюдал за ним с хитрой, невидимой улыбкой.

И тут будто зная об атаке Попердели сжал рукоять клинка крепче, ощущая, как металл будто откликается на его решимость. Он замахнулся в сторону гигантского паука, что выскочил вот только что, лезвие с разрезающим свистом рассекло морду чудовища. Существо зашипело, с рычанием отскочило в сторону, пытаясь скрыться в тени редких деревьев.

— Что за тварь такая… матка их что ли? — пробормотал Попердели, пока бежал, не сводя глаз с преследующей паучихи.

Он выскочил на открытое, продуваемое ветром пространство. Ветер рвал волосы и одежду, перенося запах сырой земли и тёмной, едва ощутимой магии леса. Паучиха, не теряя скорости, догнала его и схватила ногу своими мощными челюстями, забрызгав округу золотой кровью Попердели.

— Ааа! — вскрикнул он и ударил клинком по лапе, отсекая её. Зеленая кровь брызнула на камни и хитон, ослепительно сверкая в сумрачном свете.

Он перевернулся на спину, лежа на холодной земле, но не отпускал клинок. Лапы и челюсти паучихи пытались опрокинуть его, вползая и натыкаясь на его железную решимость. Попердели с силой отбивался, каждый удар точен, а каждый прыжок — рассчитан. Камни вокруг разлетались, ветки ломались, а лес будто замер, наблюдая за их смертельной хореографией.

Паук был быстр и коварен: его лапы царапали кожу, челюсти щёлкали с оглушающим звуком, и каждый раз, когда Попердели отбивал их, казалось, что противник учился на его движениях, приспосабливался. Зеленая кровь пятнами оседала на камнях, превращая поле боя в причудливый узор, словно древний ритуал, записанный магией леса.

И вдруг сверху раздался гулкий шелест гигантских крыльев. Попердели сначала подумал, что это ангел — величественное, светлое существо, как Михаил или на крайняк Гавриила. Но свет не был ангельским. Из сумрака неба обрушился гигантский ястреб, лапы его сияли металлическим блеском, когти словно выкованы из тьмы ночи. Он схватил паука и, с треском разрывая воздух, взмыл в небо, скрывшись где-то в поблескивающих звездах. Попердели затаил дыхание: ястреб с добычей начал кружил над лесом, а потом с глухим ударом опустился на землю, разрывая паука на части и вкушая его плоть.

Попердели, отдышавшись, дополз до крупных камней, прижав ногу к себе. Рана горела, но он сосредоточился, не давая себе раскиснуть. С помощью магии он направил поток энергии к травме, чувствуя, как ткань постепенно стягивается, жёлтый свет медленно возвращает целостность мышцам и коже. Легкое покалывание распространилось по ноге, и вот он снова мог шевелить стопой, ощущая возвращение силы и контроля.

Залечив рану, Попердели собрался идти дальше. Замок был рукой подать — оставалось подняться всего метров пятнадцать. Но идти пришлось медленно, осторожно. Он прятался за большими валунами, сливаясь с тенями, чтобы не привлечь внимание гигантской птицы, которая пока мирно поедала паука, время от времени подергивая могучими крыльями, словно проверяя силу воздуха вокруг.

Наконец он достиг каменного моста — темного, массивного, с высокими, грубо обтёсанными парапетами, ведущего прямо внутрь замка. Мост скрипел под ногами, отзываясь в пустоте гулкими звуками, и тьма казалась гуще, чем вокруг леса.

Попердели сделал шаг… и в тот же момент птица словно взбесилась. Ястреб бросил добычу, взмыл в небо и с криком ярости бросился на Попердели. Он успел отпрыгнуть в сторону, но удар могучего крыла разогнал воздух так, что каменные перила мостовой треснули и рассыпались в щепки.

— Чёрт… — пробормотал он, вжимаясь в тень, но птица не оставляла попыток. Она кружила над мостом, крик её режущий, как треск лезвия по камню, и каждый её удар казался намеренным, смертоносным.

Попердели побежал, сердце колотилось, дыхание сливалось с рёвом ветра. Птица с гневом падала вниз, сбивая его с ног, цеплялась острыми когтями, пытаясь подхватить в воздух. Но Попердели не растерялся. Он ударил по лапам клинком — и магия, пробежавшая вместе с лезвием, ударила в ответ, разжав пальцы гиганта.

В один миг он успел встать и броситься к двойным дверям замка. Схватив толстую, тяжёлую палку, он вдавил её между створками, заклинив двери. Двери дрожали и стонали под ударами ястреба, трещали петли, а по камню пробегали трещины. Птица, яростная и беспощадная, кидалась на каждое отверстие, каждый зазор, будто сама тьма ожила в её форме.

Попердели отступил, прижавшись к стене. Тёмная мостовая за его спиной трещала, как будто мост жил своей жизнью. Крики ястреба, треск и стук, ударяющий в стены замка, заставляли кровь стыть в жилах.

Пока ястреб продолжал биться о двери, Попердели не терял времени. Он схватил кусок дерева — отломанную ножку стола, обмотал её обрывком ткани и, сосредоточив магию в ладони, направил энергию в ткань.

— Да бл… — выругался он, когда искра с трудом зажглась.

Вдруг пламя вспыхнуло ярким, жёлтым светом. Попердели едва сдержал радость:

— Получилось!

Факел отбрасывал длинные тени на стены, и теперь перед ним открылось пространство. В зале были разбросаны стулья, перевёрнутые столы, ковры местами обожжены. Словно кто-то спешно покидал это место, оставив после себя неустроенный хаос. Пыль плавно поднималась в воздух, сверкая в свете факела, и Попердели осторожно ступал по дощатому полу, прислушиваясь к каждому звуку.

В конце зала он заметил гигантскую лестницу, ведущую вверх. Деревянные ступени, местами скрипящие, тянулись к следующему этажу, окружённые массивными балясинами и темными стенами, украшенными резьбой и полустёртыми гравюрами.

Поднимаясь, Попердели ощутил, как пространство меняется. Потолки стали выше, воздух — прохладнее и плотнее. На верхнем этаже открылась длинная галерея с окнами в нишах, через которые пробивался холодный лунный свет, мягко смешиваясь с факельным. На стенах висели длинные гобелены с тусклыми узорами, под ногами лежали ковровые дорожки, протянувшиеся вдоль всего коридора.

Галерея казалась бесконечной, и в этом пустом, но величественном помещении было ощущение одновременно покоя и скрытой угрозы. Никаких тел, никакой крови — только тишина, в которой звучало шуршание тканей и тихий скрип старого дерева.

Попердели осторожно шагал вперёд, факел перед собой, освещая путь, ощущая, что каждое движение здесь имеет значение, а тени вокруг будто следят за ним.

Поднимаясь по очередной лестнице, Попердели не ожидал, что рядом с ним витражное окно внезапно разлетится. Огромная лапа ястреба ворвалась в замок, сокрушая витражи и мебель, пытаясь схватить его длинными птичьими когтями. Благо Попердели успел отпрыгнуть в сторону; гигантский глаз птицы сверкнул, заглядывая внутрь в поисках своей добычи. Не найдя его, птица с пронзительным криком вспарила в небо.

— О, да когда же это всё закончится… — пробормотал Попердели, переведя дыхание. — Не то чтобы я сильно боюсь, мне и не такое пришлось пережить, но больше, чем эта птица, меня напрягает то, что я не знаю, как вернуться назад… чертова книга.

Он снова двинулся вперёд, шаг за шагом, поднимаясь по бесконечным лестницам, иногда спускаясь, когда пути заводили в тупик, обходя сломанные ступени и скрипящие перила. Часы текли медленно, каждый звук отдавался эхом, словно сам замок наблюдал за ним.

Наконец, спустя пару часов, Попердели достиг такой высоты, что точно понял, что это финальный этаж. Его факел почти потух, но слабый свет огня всё же позволял различить пространство. На полу тянулась странная жидкость, капавшая медленно откуда-то из-под двери. Она была чёрная, густая, как смола, но с редкими блестками, будто звёздный небосклон растёкся по каменным плитам. Попердели остановился, погрузившись взглядом в этот странный поток, и осторожно поднялся к двери.

Он повернул ручку, и перед глазами открылось ужасающее зрелище. На каком-то странно пьедестале лежало тело человека, проткнутое в груди каким-то шипом. Из раны медленно текла та самая странная космическая кровь, чёрная с мельчайшими сверкающими частицами.

А меж тем сам этаж поражал своей величиной: потолок был громадным, а напротив — огромный витраж, на котором был изображён Бог. Он стоял прямо, в своём привычном белом одеянии, с гигантской белой шляпой-цилиндром, натянутой до уровня носа, которого у него нет. Улыбка на его лице была пугающей, а два глаза, словно небольшие планетки, летали вокруг головы, наблюдая за пространством.

Но больше всего Попердели потрясло и напугало то, что тело заговорило:

— Кто пришёл ко мне?

Перед ним лежал юноша с чёрными волосами. Из его висков росли небольшие длинные крылышки, которыми он мог прикрыть глаза. На этом их возможности заканчивались, а может и нет.

По спине Попердели побежали мурашки, но он не подал вида. Он сделал шаг вперёд и ровным тоном сказал:

— Здравствуйте. Я Попердели, авантюрист и… сын Бога. А вы…?

Юноша с тяжёлым, словно выжатым голосом посмотрел на него. Каждое слово давалось ему с физической и моральной болью:

— Я… Морфей, — сказал он. — Наместник этого умирающего мира. А знаешь, почему он умирает? Я — последнее разумное живое существо здесь. Всё остальное… уничтожено. Когда-то Бог, который сам разрешил сотворить этот мир, пришёл и убил всех. А меня прибил на самой вершине моего замка. За что? Не знаю. Полагаю, Он испугался, что я, как и его сын Люцифер, решу поднять восстание.

Морфей закрыл глаза и накрыл их крыльями. Комната погрузилась в гнетущую тишину, наполненную тяжёлым дыханием замка. Попердели постоял пару минут, ощущая глубину боли, которую хранит этот мир. Затем он заговорил, сдерживая эмоции, но искренне:

— Даже представить не могу, как вам тяжело было видеть, как Он убил весь ваш мир… а вас… заточил здесь. Но не подумайте, я не исполняю никаких божьих желаний. Я сам мечтал бы свергнуть его и построить настоящую утопию, где все будут счастливы.

Юноша ухмыльнулся, но эта улыбка была короткой. Лицо вновь приняло ту же меланхоличную, тоскливую гримасу боли и отчаянья, которую казалось невозможно развеять.

Внезапно гигантский витраж разлетелся на сотни осколков, и ястреб ворвался в зал, яростно пролетая между потолком и стенами. Он попытался сожрать Попердели, раскрывая огромные когти, но в тот же момент Морфей крикнул:

— Вайнд, нет!

Ястреб замер, крылья остановились в воздухе, и на мгновение воцарилась тишина. Птица удивлённо посмотрела на Морфея, потом с детским любопытством устремила взгляд на Попердели, будто оценивая его.

— Она тебя слушается? — осторожно спросил Попердели недоверчиво глядя на пташку.

— Это моя птица, — ответил Морфей. — Ну, так-то она сама себе принадлежит. Но в общем, да, она меня слушается.

Попердели слегка улыбнулся, погладив гигантский клюв Вайнд. А та в ответ издала смешной пищащий звук.

— Слушай, Морфей, не мог бы ты… раз я уже здесь, рассказать что-нибудь о себе или об этом месте?

Морфей приподнял голову, а затем с тяжестью опустил ее, и в голосе его слышалась смесь усталости и горечи:

— А ты ничего не знаешь об этом месте? Зачем же ты отправился сюда? Разве вы все, высшие существа, не знаете почти всё?

Попердели погладил птицу и тихо произнёс:

— Я не высший.

— Так как же ты попал сюда? — спросил Морфей немного удивленно.

— Это долгая история… В общем, одна живая книга отправила меня сюда, — ответил Попердели.

Морфей тяжело вздохнул, и из его раны вновь потекла космическая кровь, мерцающая маленькими звездными бликами. Его тело немного задергалось в агонии.

— Ладно… Я скажу тебе то, что тебе стоит запомнить навсегда: каждый пожинает то, что посеял, а насилие порождает лишь больше насилия. За смерть платят смертью. И лишь немногие смогут разорвать этот порочный круг… — его взгляд устремился куда-то вдаль, — мне больно, но я чувствую, что у тебя есть клинок из… света?

Попердели кивнул. Морфей даже не взглянув на него продолжил:

— Как я понял, ты не знаешь, как вернуться отсюда? Сядь на мою птицу. Она сможет телепортировать тебя в Преисподнюю, или как она сейчас называется? Будь с ней ласков и постарайся сохранить Вайнд жизнь. Она останется последним напоминанием о существовании этого мира…

Попердели, понимая, к чему всё идёт, обнажил клинок. Морфей взглянул на него с тихой, почти радостной решимостью:

— Вытащи шип… а затем, как можно быстрее, отруби мне голову. Я не хочу больше чувствовать нескончаемую боль. Хочу погрузиться в вечный сон… После этого садись на Вайнд и летите вместе на самой большой скорости. Вы телепортируетесь. Спасибо…

Попердели постоял, собрав мысли, затем схватился за шип. Он дернул его вверх — и мгновенно космическая кровь хлынула из гигантской раны в груди Морфея. Юноша вскрикнул, корчась в агонии, но Попердели не колебался: клинок вспыхнул в его руках и мгновенно отсек голову. Она упала с глухим стуком и откатилась в сторону.

Из тела Морфея вырвалась душа — полупрозрачная сущность, напоминавшая его прежнее тело, но сотканная из золотого песка. Он улыбнулся, закрыл глаза, поднял руки вверх — и рассеялся. Золотой песок осыпался в лужу крови, которая всё ещё не прекращала литься из его тела. Весь замок задрожал, воздух заполнился зыбью магии, и это напугало Вайнд.

Попердели мгновенно прыгнул на птицу:

— Лети! Пожалуйста, как можно быстрее! — крикнул он.

Ястреб вспорхнул, размахивая могучими крыльями, и они взмыли в небо. Луна наблюдала за ними своим томным взглядом. Мир вокруг начал рассыпаться, каменные плиты и обломки падали вниз, воздух горел огненными искрами, и в один момент пространство взорвалось…

Они исчезли и очутились в другом месте. Небо над ними сияло особым красным светом, а впереди возвышался особняк Люцифера. Внутри, среди роскошной залы, сидели Аверин, Лилит в великолепном красном платье с рыжими волосами и сам Люцифер. Они оживлённо обсуждали что-то, когда крыша внезапно треснула — птица врезалась вместе с Попердели, врываясь внутрь.

Попердели свалился с неё и упал прямо к их ногам, тяжело переведя дыхание, вокруг еще витала зыбь космической крови и золотого песка, оставшегося после Морфея.

Аверин не сдержал радости. Он бросился к Попердели и обнял его крепко, почти с силой, словно боясь, что дядя снова исчезнет:

— Где ты был? — воскликнул он, дрожа от волнения. — Зачем ты солгал, что у Люцифера? И что это за птица?

Люцифер, слегка откинувшись на спинку кресла, лишь выдавил:

— Блять… — глядя на пробитую крышу своего особняка гигантской птицей с совершенно отрешенным взглядом.

Лилит сидела неподвижно, её глаза наблюдали за всеми безмятежно, словно она видела больше, чем показывалось на поверхности. Попердели поднялся, распрямился и тихо сказал:

— Да…

В этой короткой реплике звучало одновременно облегчение, усталость и напряжение, которое ещё не успело покинуть его.

Тем временем, где-то в самом сердце Рая, в высочайшей из золотых башен, Бог сидел, сложа ноги в позе лотоса, словно медитируя. Глаза его были закрыты, но на губах играла та же безумная улыбка. Вдруг он открыл глаза.

— Он… всё-таки убил его? — пробормотал он, словно сам не ожидая такого.

Он встал и начал ходить кругами, иногда будто наступая на воздух, словно гравитация не касалась его стоп.

— В прошлые разы… он не сумел… а сейчас? Почему он сумел? — Его голос был тихим, но внутреннее напряжение ощущалось в каждом слове. — Михаил ему помог? Или это всё же был Люцифер? Но разве они знают о нём?

Эмоции на его лице менялись с каждой секундой: страх, удивление, любопытство — уловить их было почти невозможно. Он остановился, глядя куда-то вдаль, словно пытался предугадать ход событий.

— Ладно… посмотрим, — сказал он наконец, улыбка оставалась той же безумной, но в ней просматривалась искорка ожидания. — Будет интересно. Интригующе узнать всё то, что я пока не разузнал… узнать, когда все карты раскроются.