Бомбовоз номер восемь

Пролог

Сказка зимы сухой, континентальной, которая только и бывает в забытых, затерянных местах вроде ссыльного Турангайского уезда, состоит в том, что в самые лютые, в самые морозные дни при ясном небе можно расслышать, как звенит воздух. Говорят, что звон этот действует на людей особо. Десять, двадцать минут будто бы еще ничего. А дальше – разные случаи бывали.

Кого-то звон, как зовущий голос, уводил в леса, на болота или к излучине реки Шолохи. Одних потом находили, другие так и сгинули без следа. Кто-то от звона терял память и не узнавал ни жену, ни родных детей. Пялился, не верил. Смеялся: «Ить вы, нехристи! Ефим Дорожкин – нежанатый!».

А иные сходили с саней и садились прямо в снег. И замерзали в нем, сложив руки на животе, похожие на каменных байсыров, что часто встречались на Турангае у путей, речных порогов и даже на окраинах скитов и деревень.

Происхождение грубо отесанных, большей частью из вулканического базальта фигур мало кому было интересно. Казаки, вольные поселенцы, ссыльные и местные угоры жили в соседстве с ними уже второй век и относились без пиетета, но неизменно уважительно, считая то ли спящими духами, то ли хранителями здешних земель.

Само слово «байсыр» вроде как изначально распространилось среди угоров и вегулов и означало просто «сидящий камень». По другой версии, корни оно имело арабские и объявляло идолов «зрящими». Так или иначе, слово прижилось, и скоро всякое каменное изваяние стало для людей байсыром. Совестно сказать, статую императора Александра Николаевича, поставленную прошлым годом в Прокопове, между собой иначе и не называли.

Что же касается замерзших в снегу, то связь их поз с позами байсыров никто всерьез не рассматривал. Так и мы не будем.

Несмотря на мороз, Коловатов какое-то время ходил под окнами. Хрустел снегом, гулко постукивал рукавицами. Опасался, что у Шахова либо гости, которых нужно выпустить через «черный» ход, либо не положенные для глаз надзирателя занятия. Книги, опять же, запрещенные. Спрятать же надо!

Шахов, недовольно думая: «Какого черта?», выждал с минуту, потом стукнул в оконное стекло, приглашая Коловатова в избу. В угловатом овчинном тулупе, с шашкой на поясе, тот, переступив, приветственно махнул рукавицей. Его приземистая фигура, направляясь к крыльцу, пропала из поля зрения.

По въевшейся, как грязь, привычке Шахов окинул улицу. Тихо. Пустынно. Снег лежал изумительными голубоватыми волнами. Следы от меховых сапог Коловатова, когда он с дороги перешагнул сугроб, выделялись глубокой синью. А сани он, значит, у Хвастуновых оставил, успел подумать Шахов прежде, чем в узких сенях заскрипели полы.

– О! Хорошо тут у вас!

Краснощекий, усатый Коловатов словно вплыл в избу в густых клубах морозного воздуха. Мелкое божество от Особого отдела.

– Ух, топите!

– Дверь, – сказал Шахов.

Жандарм кивнул и плотно прикрыл за собой обитую войлоком дверь. Холод тонким лезвием протянул Шахову по ногам и растворился в жарком избяном пространстве.

– А я не просто так!

Шумно двигаясь, Коловатов обстучал сапоги на коврике, снял шапку, бросил рукавицы на табурет у печи и полез за пазуху. Лицо его сделалось значительным. Шахов, привстав у заслонки, смотрел, как на свет появляются конверты с корреспонденцией. Штемпель на штемпеле, марки с орлом и портретом.

– Вот, вам четыре письма, господин Шахов, одна бандероль и газеты двухнедельной, уж простите, давности. Московские!

Увидев, что Шахов не предпринимает попытки взять почту из его рук, жандарм с наклоном подбросил конверты на край стола под простой ситцевой скатертью. И задержал пальцы, чтобы подхватить, если пачка перевесится и решит брякнуться на пол.

Не перевесилась.

Ухо верхнего конверта с отметинами сломанного сургуча вздернулось вверх.

– Досматривали? – кивнул на конверт Шахов.

– А как без этого? Без этого нельзя, – сказал Коловатов, качнув головой. – Еще в Прокопове вскрыли, в губернском управлении.

Он пригладил редкие волосы, непонятно чего ожидая. Под усами стыла улыбка. Шахов, задержав взгляд на конверте, поддернул телогрейку. Колкая, рассыпчатая волна поднялась из груди к горлу, и Шахов несколько секунд, отвернувшись от жандарма, надсадно кашлял в кулак. Ему казалось, вместе с кашлем он теряет тепло и саму жизнь. Пальцы захолодели. Шею, затылок стиснуло болью.

Коловатов ничего не предпринимал, стоял байсыром, расстегнув тулуп. Чем он, собственно, мог помочь? Ничем. Разве что сбегать к тем же Хвастуновым за хинным порошоком или мазью Брунса.

В случае Шахова ни то, ни другое ни к чему.

Кашель утих.

– Может, чаю? – повернулся Шахов, пряча в ладони липкую, выскочившую из легких мокроту.

– А я думал, вы уж не предложите!

Коловатов обрадовано вывернул ноги из сапог, оставшись в серых вязаных носках, потом освободился от тулупа, под которым обнаружился темный форменный мундир, и в два широких шага преодолел расстояние до стола. Стукнул ножками табурет. Чиркнули об пол ножны. Крепкая задница жандарма угнездилась на сиденье. Корреспонденция переместилась на другой конец стола.

– У вас сахар есть? – спросил Коловатов.

– Есть.

С чувством гадливости Шахов вытер ладонь о тряпку и, сложив, спрятал ее в кармане телогрейки.

– А чай какой?

– Китайский. От Перлова.

Коловатов скрипнул табуретом.

– Уважаю. А тот тут в Качановском Стане купцу Мерещикову, Степану Арнольдовичу, представьте, копорку подкрашеную за императорский пуэр продали. Да еще и в упаковке от Кузнецова. Все честь по чести. В трешицу за фунт!

Отрывший дверцы буфета Шахов и не хотел да хмыкнул.

– Как же Степан Арнольдович так оплошал?

Никакого Степана Арнольдовича он, понятно, не знал, слышал разве что о нем время от времени от Оленьки Ступиной и Макалова, но все же полагал, что здешние купцы – народ тертый, ушлый, палец в рот не клади.

– А вот так, вот так! – Коловатов, кивнув, принял от него чашку с блюдцем. – Ему даже этого чая попробовать дали. Понятно, что щепоть настоящего заварили. Да еще с политесами, с подходцами. Не открыть ли вам лавку нашего чая, Степан Арнольдович? Мы бы вам по рублю с фунта от товарищества скидывали. Прямо от Иркутска в лучшем виде доставлять будем. Степан Арнольдович от цифири, выскочившей в голове, всякую опаску и потерял.

Шахов выставил жестяную сахарницу, в которой коричнево бугрились куски неопрятно наломанного сахара, и коробку с чаем.

– Тогда еще легко отделался.

– В смысле? – удивился Коловатов.

– Всего три рубля за фунт.

– Так если бы он один фунт купил! А так, получается, Степан Арнольдович сотенную проходимцам пожертвовал. Те ему, значит, два тючка вручили. Пахнет чаем? Пахнет. Каждый – по семнадцать фунтов. Итого – тридцать четыре фунта. Один фунт – в подарок. Условились через неделю привезти еще.

Шахов с улыбкой снял чайник с печи.

– Думаете, привезут?

– Ага, – сказал Коловатов, залезая щепотью пальцев в коробку. – Как второго Степана Арнольдовича найдут, так сразу. Знаете, сколько они поимели чистого навару? Как бы не девяносто рублей! Ту же копорку в Петербурге вам отгрузят по пяти рублей за пуд. За пуд! А то и по три за него же!

Он сыпнул чайного листа в чашку, посчитал, что мало, и взял из коробки еще. Склонился, нюхая. Усы его смешно пошевелились.

– Можно лить? – спросил Шахов, глядя на розовое пятнышко жандармской лысины на макушке.

– Лейте, – разрешил Коловатов.

Он отстранился от чашки, держась пальцами за край стола. Шахов, покашливая, наклонил чайник. Вода потекла, вверх, навстречу ей, с желтоватого фарфорового дна взметнулся пар. Аромат от чайного листа, закружившего на быстро темнеющей поверхности, был тонок и едва уловим.

– Хватит, – сказал Коловатов. – Сушек то у вас нет?

– Нет. Хлеб есть. Капуста квашеная. Каша.

Шахов налил кипятка себе.

– Не завариваете? – кивнул на его чашку Коловатов. – Опять горло схватывает?

– Вчера.

Что-то странное на мгновение проступило в мясистом лице Коловатова.

– Вам бы, господин Шахов, врачу показаться, – сказал он, выхватывая кусок сахара из сахарницы. – В Прокоповской земской больнице сейчас на удивление сносно лечат. Фельдшер молодой аж из Киевской фельдшерской школы к нам прибыл.

– В ссылку?

Поставив чайник обратно на печь, Шахов сел напротив жандарма.

– Почему в ссылку? – Коловатов разгрыз сахар и тут же хлебнул чаю. – Или это вы с собой равняете? Так, позвольте, пустое это, Иван Алексеевич. Я вот к вам, как ни приглядываюсь, а человек вы хоть и резкий, порывистый, но все ж умный. И на убийство, я полагаю, никогда б не пошли.

– Почем знать, – произнес Шахов, посмотрев на собеседника. – Вы разве мое дело читали?

Коловатов кивнул.

– Давеча был ознакомлен.

Худое, заросшее неаккуратной растительностью лицо Шахова треснуло усмешкой.

– И что там? Если будет уместно спросить.

Обмакнув сахар в чай, жандарм пососал его, сгрыз до малого куска и, жмурясь от сладости во рту, в несколько глотков опустошил чашку.

– Еще нальете?

– Как скажете, – поднялся Шахов.

Кипяток плеснул из чайника, Коловатов поболтал в чашке осевшие чайные листья.

– Ложки-то у вас…

– Есть.

Шахов подал жандарму железную ложку, выхваченную из буфетного ящика, и с ожидающим видом снова сел напротив. Лицо, правда, быстро отвернул к окну, за которым выныривающие из сугробов черные зубья заброшенного забора вклинивались в морозный сине-белый пейзаж.

Коловатов позвякал ложкой о стенки чашки.

– Ничего там особенного нет, – сказал он. – Являетесь одним из организаторов «Народного ответа». Вы, Комаров, Цимлянская, Богаев. Все – студенты Петербургского механического. Цимлянская только из Мариинской женской гимназии. Программа – исключительно благородная и просветительская. Я, конечно, говорю о начальной программе, которую вы с Комаровым написали на тетрадном листке.

Шахов шевельнул плечами.

– В семьдесят восьмом году, – продолжил Коловатов скучно, – Комаров попал под влияние Михайлова и террористической организации «Народная воля». С этого времени ваша маленькая группа, в сущности, прекратила свое существование. Всякая просветительская работа среди рабочих и крестьян и благотворительное вспомоществование как разумные идеи канули в лету. Остался только террор, осуществление которого должно было подвигнуть государственный аппарат и усопшего царя Александра Николаевича на демократические реформы и преобразование общества. Вот такая оказия.

Жандарм вздохнул, выбрал из сахарницы кусок поменьше, раскрошил его во рту и запил чаем.

– И все? – спросил Шахов, грея ладони о стенки чашки.

– Почему же? Нет, – сказал Коловатов. – К вашей чести, Иван Алексеевич, в деле указано, что вы с той поры участие в собраниях прекратили. Мало того, общение с Комаровым, Богаевым и другими свели к минимуму. Единственно, что вы сохранили, так это связь с Агатой Цимлянской, к которой, судя по всему, испытывали романтические чувства. Собственно, именно эти чувства и помогли ей использовать вас, как говорится, «втемную». В деле указано, что вы семь раз передавали членам организации свертки, которые могли содержать как детали бомб, так и запрещенную литературу. Кроме того, по ее просьбе вы смастерили четыре часовых механизма, один из которых, как доказано следствием, был использован при изготовлении бомбы, заложенной в отделение Казначейского банка в Подольске в апреле восьмидесятого года.

Шахов наклонился к чашке, осторожно отпил остывший кипяток.

– Пока все верно, – щурясь на воду, сказал он.

– Когда Петербургский особый отдел вышел на ячейку Комарова… Вы ведь слышали про взрыв на квартире Богаева?

– Слышал, – сказал Шахов. – Неудачное обращение с «гремучим студнем», насколько я помню.

– Да, – сказал Коловатов, – был пожар, но часть квартиры с комнатой, где Богаев хранил свои дневники, уцелела. Афанасий Александрович оказался честолюбив и буквально по минутам записывал свое, как он обозначал, «восхождение в народную память». Он, разумеется, пользовался шифром, но шифр был простенький.

Шахов отставил чашку и словно невзначай, от желания чем-то занять руки, конверт за конвертом переложил, просматривая, корреспонденцию. Взгляд его скользил по строчкам адреса.

– К чему все это? – спросил он, когда Коловатов взял паузу на глоток чая. – Вербуете меня, что ли?

– Терпение, Иван Алексеевич.

– Я еще в Петербурге сказал: нет, – прошипел Шахов.

Глаза его словно выцвели, кашель толкнулся из груди. Письмо, задержавшееся в ладони, с хрустом переломилось по сгибу между пальцев. Коловатов, наклонив голову, секунд десять смотрел на своего поднадзорного с интересом – как родитель, ожидающий, чего еще нового выкинет его ребенок.

Шахов под этим взглядом сник. Письмо упало, накрыло собой заголовок «Московского вестника».

– М-да, – проговорил Коловатов, – эта вспыльчивость ваша… Ведь не дослушали, а как конь – на дыбы.

– Я уже спокоен, – сказал Шахов, подтянув на плечи телогрейку.

– Спокоен…

Коловатов пригладил волосы над ухом, которые словно бы встрепенулись от выходки собеседника.

– Куда мне вербовать? – спросил он, будто в удивлении. – С какой целью? Социалистов местных плодить?

Он помолчал, покачал головой.

– Я здесь, – сказал Коловатов, понизив голос, – на сто верст в любую сторону, наверное, единственный, кто про все эти московские да петербургские революционные дела в курсе. Если, конечно, не считать вашего ссыльного брата, посаженного мне в наказание по деревням. Ну, может, еще в Прокопове народ к столичным новостям азартный интерес имеет, шевеления разные идут, особенно после убийства сами знаете кого, но то уж, извините, Иван Алексеевич, Прокопов – не моя епархия. И верст до него будет – сто двадцать, а то и все сто тридцать. Я – простой уездный жандарм.

– Но дело-то…

– С вашим делом мне дали ознакомиться по одной простой причине, – под Коловатовым скрипнул табурет. – Я к этой причине пытался подобраться окольно, но вы, Иван Алексеевич, почему-то сразу о дурном подумали.

– Простите, – прошептал Шахов.

– Лишнее! – махнул рукой Коловатов. – Но я что хотел бы… В вашем деле есть интересный нюанс. Не знаю, будет ли для вас откровением…

Шахов хмыкнул.

– Ну, удивите.

– Думаю, впрочем, что тайны не открою. В вашем деле, когда по записям Богаева арестовали всю группу, и Комаров, и Смушкин, и прочие, все указали на вас, как на организатора, собственно, видимо, по давнему плану, выводя из-под удара самого Комарова. И некоторые моменты, путая следствие, удивительно сходились. А из-за вашей горячности ротмистр Припалов, кстати… Помните такого? Нет?

– Помню, – сказал Шахов, двинув челюстью.

Коловатов кивнул.

– Так он вот до последнего момента не хотел признавать, что вы этим организатором не являетесь. Утверждал, что ваш психический портрет соответствует. А уж в отстраненности вашей, в обрыве связей видел исключительно хитрую уловку. Он придерживался мнения, что за романтическими свиданиями с Цимлянской скрывалось умелое руководство террористами. Мол, Агата Цимлянская являлась, как в любимой вами механике, передаточной шестеренкой от вас к остальным членам группы.

Шахов посмотрел на жандарма.

– Так и написано? – спросил он.

– Рукой Припалова на полях допросных листов, – ответил Коловатов. – И в отдельном рапорте.

– Все же я не совсем понимаю… – начал Шахов.

– Еще немного терпения! – попросил Коловатов. Он сдвинул пустую чашку к сахарнице, сцепил короткие пальцы. – Знаете, что вас спасло от каторги или даже от виселицы? Это тоже занимательно.

– Присяжные.

– Да. Но! Сама система конспирации вас спасла. Господин Розен, исполняющий адвоката на процессе, на это и упирал. Члены группы, как один, уверяли, что не имели с вами никаких отношений. Не встречались. В глаза не видели. Но будто бы знали и имя ваше, и фамилию. У всех – клички или буквенные обозначения, и только у вас, Иван Алексеевич, так сказать, полный форшмак. Не удивительно ли? Далее – Агата Цимлянская. Самая загадочная натура в этой истории.

– Загадочная?

– Разумеется. Та самая передаточная шестеренка. Что получалось? Действовали вы исключительно через нее. Несхождение, что о вас и так знали, пока опустим. Хотя, конечно, возникает вопрос, зачем вам в целях конспирации действовать через посредника, если ваше инкогнито никаким инкогнито не является. Но это ладно. Забавнее другое. Если вы – руководитель организации, то за каким дьяволом, простите, вы изображаете нарочного, доставляя членам группы корреспонденцию и необходимые вещи? Опять несхождение, не так ли? Сущая несуразица.

Так вот, мадемуазель Цимлянская. Госпожа Агата. Она же – Спичка. Она же – Петрова. Она же – Лебедь.

Коловатов, хмыкнув, умолк.

– Что? – спросил Шахов.

– Так, вспомнил случай, похожий на ваш. Впрочем, если вам интересно…

Шахов качнул головой.

– Не интересно.

– А зря, – сказал Коловатов. – Когда еще вы узнаете про хипесницу Лизу Сивуч? Замечательная, по-своему, была девушка. Но ваша Агата тоже ничего. Вы знаете, что она должна была давать показания против вас на процессе?

Шахов поежился.

– Знаю. Только там, кажется, не срослось.

Коловатов посмотрел на поднадзорного с улыбкой.

– Почему же не срослось? Вы, Иван Алексеевич, смотрю, все хитрите, все недоговариваете, словно до сих пор играете со мной в какую-то свою игру. «Не срослось» – это не про госпожу Цимлянскую. А вот «Побег из здания суда через туалетную комнату» – это про нее. Там и подпиленная решетка, и заранее подъехавший экипаж, и пистолетик имеется. Или, скажете, не знали?

– У меня был приступ, – угрюмо произнес Шахов.

Жандарм кивнул.

– Знаю, что на том заседании вас не было. Но потом-то разве не слышали? Да хотя бы из газет могли прочитать, вы же любитель прессы… Тем не менее, делаете вид, будто вам не известно. Все думаете, что я вас на чем-то подловить хочу? – Он расправил складки на скатерти. – Глупо, Иван Алексеевич.

Шахов сверкнул глазами.

– А шесть лет ссылки ни за что – не глупо?

– Хм, – хмыкнул Коловатов, – Комарова казнили, Смушкину и остальным дали от десяти до двадцати лет каторги. Они буквально перед вами этапом отправились. Госпожа Цимлянская осуждена, правда, заочно, на семь лет. А был бы военный суд от восемьдесят первого года, а не гражданский? На мой взгляд, шесть лет ссылки – это по-божески.

Шахов привстал. На мгновение лицо его скомкалось в гримасу, полную бешенства. Кончик носа побелел. Нижняя губа безобразно оттопырилась. Пальцы сжались в кулаки. Он оперся ими на стол.

– По-божески?

– Конечно, – спокойно ответил Коловатов. – Механизмы для бомб доставляли или нет, Иван Алексеевич?

– Я не знал!

– Но было?

Шахов опустил глаза и сел.

– Вот поэтому, – сказал Коловатов, – и шесть лет. Чем для вас закончился бы суд, дай госпожа Цимлянская на вас показания, я не знаю.

– Наверное, в деле эти показания есть, – глухо произнес Шахов.

– Да, есть. Но лично, на судебном заседании… А так господин Розен наголову разбил все доводы господина Ясынбаева, выступавшего судебным обвинителем. Вот уж кому вы должны быть благодарны.

– Нет возможности лично поблагодарить, – усмехнулся Шахов.

– Вот как раз мы и подошли к главному.

Коловатов, расстегнув пуговицы мундира, полез за пазуху и вытянул сложенные вдвое бумаги. Со значением посмотрев на Шахова, он какое-то время прямил их на коленке, а потом расположил на столе и прижал ладонью.

Текста Шахов не разобрал, но двуглавых орлов в овальной рамке под пальцами различил. В голове у него помутилось.

– Что это? – спросил он.

Коловатов посмотрел на бумагу, словно впервые ее увидел.

– Это? – Он убрал руку. – Помилование.

– Мое?

Шахов потер горло.

– Ваше. Вам сократили срок ссылки на два года, Иван Алексеевич. По ходатайству суда через Министра Юстиции Дмитрия Николаевича Набокова было подано прошение на Высочайшее имя. Его Императорское Величество Александр Александрович Романов вас помиловал.

– Почему?

Коловатов пожал плечами.

– Возможно, господин Шахов, суд, думаю, не без горячего участия господина Розена, посчитал, что вынесенный вам приговор не совсем справедлив. Так или иначе…

Он подвинул бумаги к поднадзорному. Для скорости, видимо, это было переданное по фототелеграфу изображение с оттиском Собственной Е.И.В. канцелярии, но фамилия, имя и отчество читались четко.

«…мещанин из ссыльных Шахов Иван Алексеевич сим извещается, что государь император в 15-й день января сего года всемилостливейше повелеть соизволил: даровать Шахову помилование снижением срока ссылки на два года…»

Внизу были подписи егермейстера и управляющего делами.

– Значит, я уже могу… – сказал Шахов.

– Со следующей недели, – сказал Коловатов и поднял палец. – Но пока в границах губернии. В Москву или Петербург вы не можете вернуться еще в течение пяти лет.

– Да, я понял.

Коловатов поерзал на табурете.

– Иван Алексеевич.

Шахов поднял влажно блеснувшие глаза от извещения. Вид его был бледен, губы закушены.

– Да?

– Я хочу вас предупредить, – сказал жандарм.

– О чем?

– Я не зря начал издалека. Дело в том, что в связи с вашим помилованием в Прокопове наблюдается нездоровая ажитация. Вы же теперь в Прокопов переселитесь?

Шахов нахмурился.

– Не знаю. Наверное, – сказал он, сложив извещение и спрятав его в телогрейку. – Я еще не думал.

Коловатов покивал, но не словам Шахова, а собственным размышлениям.

– В Прокопове усиленно распространяется слух, что вы – отъявленный революционер, бомбист, террорист, хитростью избежавший не то, что каторги, а самого повешения. Что в вашем нынешнем положении и помиловании задействованы обосновавшиеся за границей организации изменнического толка, которые содействовали излишне мягкому приговору суда немалыми деньгами. Что у вас всюду последователи, готовые выступить с акциями по первому вашему слову. Наконец, что с вашим появлением в городе власть предержащим следует опасаться за свою жизнь.

– Почему? – спросил Шахов, не понимая.

Коловатов снова сцепил пальцы.

– Здесь я вижу вот что. Начальник нашего местного губернского жандармского управления полковник Скиба, Сергей Петрович, допускаю, является одним из инициаторов подобных слухов. Так-то край у нас тихий, несмотря на, пожалуй, две тысячи ссыльных, раскиданных по деревням старожилов да приписанных к рудникам и заводам фабрикантов Хвощева и Сальникова. Байсыров по уездам больше наберется. Места дикие, малонаселенные, из больших городов лишь Прокопов да Тобольск, народу в каждом и двадцати тысяч не будет. И есть у меня думка, что Сергей Петрович хочет на вашем деле поближе к Петербургу перебраться. Тем более, что версию ротмистра Припалова он принял горячо к сердцу. Поэтому в Прокопове он за вас серьезно возьмется.

Шахов, сутулясь, покашлял.

– Не любите начальство?

– То не ваше дело, Иван Алексеевич. Я вам откровенно даю весь расклад. Где тузы, а где дуньки. Слухи, и настойчивые, про вас не только от жандармского управления идут. Есть у нас, знаете, несколько социалистических, студенческих, рабочих ячеек. Частью вполне безвредные, грамоте народ учат. Но и они буквально три-четыре дня назад, по получению управлением помилования, воспылали, скажем так, «чувствами» к вашей персоне. Не хочу преувеличивать, только и там вас числят наравне с личностями одиозными и зловещими, с теми же Желябовым, Халтуриным и Кибальчичем. Не удивлюсь, если считают, что, осев в городе, вы поведете их за собой.

– Я? – удивился Шахов.

– Вы, – сказал Коловатов.

– Куда?

– Наверное, к светлому будущему.

– Что за глупости! – возмутился Шахов, вставая. – Какого черта я всем им дался!

Покашливая, он присел у печи, кочергой сбил в сторону запор на заслонке. В лицо ему дохнуло жаром, и он закрылся рукой.

– Я был далек от этого, – вороша угли в печи, Шахов говорил, будто заклинал огонь, – а нынче хочу быть еще дальше. Мне не нужны ни вы, ни император, ни революция. Все это блажь!

– Так и не устраивайтесь в Прокопове! – оживился Коловатов. – Зачем вам это? Оставайтесь здесь!

Шахов, глядя на огонь, тряхнул головой.

– Здесь я дичаю, – сказал он.

– Ну, здесь в глуши только зимы тяжелые, – сказал жандарм. – В остальное время, уж извините, скучать некогда.

Шахов, повернув голову, странно посмотрел на собеседника.

– Здесь жизнь низкая, – сказал он. – Ее, как пригнули, так она все у земли. Не хочешь, а все к ней просителем и в поклон. То хлеба, то ягод, то меда, то мяса. Помоги, земля-матушка. Чтобы о чем-то высоком…

Шахов усмехнулся и, подкинув в печь короткое полено, поднялся. Брякнула заслонка. Орудуя кочергой, Шахов подбил засов.

– То вот о дровах.

– А можно спросить, Иван Алексеевич, что вы понимаете под высокими думами? – Коловатов подпер подбородок кулаком. – Они у вас о чем?

– О механизмах, – сказал Шахов, усаживаясь обратно. – Если бы вы знали! Если бы вы могли представить, какие машины я строю здесь! – Он коснулся своего виска. – Но мне нужны детали, мне нужны заготовки… нужны…

Кашель заставил его захлебнуться словами, склониться ниже, уткнувшись ртом в телогреечное плечо.

– А здесь еще медведи… – задушено проговорил он. – Кха! Как у себя дома ходят. И волки.

– С этим – да, – сказал Коловатов. – Прошлой осенью девчонку в Деньках загрызли. Из соседнего уезда аж пришлось охотников зазывать. Так штук сорок потом «серых» отстреляли. И медведя одного, шатуна. Но это уж в декабре.

– А вы говорите! – Шахов снова поддернул телогрейку. – Значит, со следующей недели?

– Все же, Иван Алексеевич…

Шахов покивал.

– Я понял, Панкрат Ильич, понял, – сказал он, впервые называя жандарма по имени-отчеству. В голосе его зазвучала горячность, распалилась, как угли под золой. – Но и вы поймите меня. В Прокопове мне все же будет лучше. Куда лучше! Найму комнату, какой-нибудь сарайчик приспособлю под мастерскую…

На щеках его проступил румянец.

– Это ж надо будет сани, вещи…

Коловатов крякнул.

– Смотрю, уж раздухарились, – сказал он с неудовольствием. – Но попомните, Сергей Петрович в вас вцепится клещом. Он такой человек, въедливый. Поймите, Иван Алексеевич, я бы хотел предупредить недоброе развитие событий. У меня нюх.

– Нюх? – улыбнулся Шахов.

– Да. Ведь что получится? Я вас знаю. Смею думать, за то время, что осуществляю над вами надзор, узнал достаточно. И я уверен, что к террористам, социалистам и прочим мракобесам вас можно причислить также, как меня – к англичанину или, прости Господи, какому-нибудь дикарю, что бегает под пальмами нагишом и о жандармской службе в ус не дует.

Но у Сергея Петровича и прочих, и в губернском обществе нашем, боюсь, картина о вас сложилась совсем иная. Иная, повторю вам еще раз! Как так получилось, по умыслу или по провидению, мне не ведомо. Только вы еще не приехали, а в Прокопове уже чувствуется. Как гарь, как дым будущего пожара. Электризация идет. Люди волнуются. Слухи, шепотки, собрания, разговоры, чуть ли не прокламации собираются печатать, некие местные марксисты организовали сбор денег…

– Что? – спросил Шахов, изгоняя мечтательность из глаз.

– Да-да, – закивал Коловатов, – сбор денег на ваше обустройство. Чтобы вы, значит, кружок среди них вели.

– Я? Бред!

– Вот и я говорю, – сказал Коловатов. – Но это вот как в мороз, знаете? Люди с саней в снег прыгают и замерзают. Байсыр, говорят, поманил. Взрослые люди, и голова на плечах, и годков за сорок, а то и за пятьдесят, а все одно – в снег. На днях буквально Петра Ломаева из сосланных на поселение нашли. Сидит в шубе, улыбается, только мертвый. Так и вашим именем манят, образом в темных умах наверченным. Если вам хочется куда переехать в рамках, обозначенных законом, то лучше уж в Турангай.

– И чем он лучше?

– Дворов больше.

– Так такая же глушь! Он еще дальше от Прокопова.

– Именно!

Шахов улыбнулся.

– А вам и хлопот меньше, да?

– Мне-то? – шевельнул плечами Коловатов. – На душе было бы спокойнее.

Шахов поднялся.

– Спасибо вам, Панкрат Ильич, за хорошую новость. И за почту, – сказал он. – Насчет переезда я еще подумаю.

Понимая, что разговор окончен, поднялся и Коловатов.

– Благодарю за чай с сахаром.

– Не за что.

Оба посмотрели в окно.

За стеклом искрился под солнцем снег. Простор искристого снега, чуть подпорченный забором, расстилался до кромки недалекого леса.

– Ну, ладно, – сказал Коловатов.

На лавке под повешенным на гвоздь тулупом он, покряхтывая, втиснул ноги в сапоги, подхватил рукавицы, нахлобучил шапку.

– Куда сейчас? – спросил его Шахов.

– В Деньки и в Суровино.

Жандарм облачился в тулуп и, пыхтя, застегнул пуговицы. Из кармана он достал револьвер, переломил и прокрутил барабан.

– Чего так? – спросил Шахов.

– От волков, – пояснил Коловатов. – В кармане оно сподручнее. А то сожрут, пока до кобуры дотянешься.

– Лошадь у Хвастуновых?

– У них. Да, – Коловатов повернулся от двери. – Вы все же дождитесь меня на следующей неделе. Во вторник подвезу вам паспортную книжку, а там уж и до Прокопова подброшу. Если все же… то и в управлении заодно отметитесь. Комнату подыщете. Но дешевле полутора рублей в месяц вряд ли найдете.

– У меня есть на первое время, – сказал Шахов.

Коловатов вздохнул.

– Ох, Иван Алексеевич…

– Это лучше, чем здесь.

– Вам решать, – жандарм притопнул ногой, проверяя, как сидит сапог. – И это… – Он задержался, взявшись за дверную ручку. – С племянницей Анны Игоревны…

– С кем?

– С Ольгой Ступиной.

– А что не так? – спросил Шахов. – Раз в две недели я даю ей уроки. История, математика и литература. И не ей одной. Игнату Макалову тоже.

Коловатов наклонился.

– Анна Игоревна считает, что вы на нее дурно влияете. Говорит, у Оленьки весь дневник исписан вашими инициалами.

– Ну так и запретила бы ей ходить ко мне! – разозлился Шахов.

– Этого она не может.

– Пфф!

– Не родная дочь.

– О, господи! Так она меня и в донжуаны запишет!

Коловатов толкнул дверь.

– Уже, господин Шахов.

Из сеней дохнуло холодом, но Шахов, придерживая телогрейку, в запале сунулся за жандармом вслед.

– Ну и черт с ней! – крикнул он.

Коловатов махнул рукой, мол, понятно, и приоткрыл дверь на крыльцо. Тогда Шахов, опомнившись, вернулся в избу, в натопленную комнату. Несколько секунд его била крупная, ознобная дрожь, потом он зашелся кашлем, который скрючил его у печного бока и оставил почти без сил. Добравшись до низких полатей, Шахов выдернул из-под подушки одеяло и замотался в него по шею.

Потом скажет, звенело у него в голове, что я же во всем и виноват. Оля сбежит с кем-нибудь или сделает что-то, а я буду до скончанья века ходить в зачинщиках или, хуже того, организаторах. Впрочем, усмехнулся он, веку осталось недолго.

В четыре ходки убрав посуду, Шахов обосновался на стуле и какое-то время смотрел на конверты, никак не решаясь взять их в руки. Казалось, что стоит открыть одно или другое письмо, и между ним и теми людьми, что их написали, событиями, что выведены в строчках, крепкой нитью протянется связь.

А нужна ли ему эта связь?

Он – здесь, они – там. О чем переживать, чему радоваться, по каким поводам тужить, если они – там, а он – здесь? Пересечься не суждено. К чему же читать о том, что происходило и происходит за тысячи верст отсюда? Собрания, открытия, решения, новые начинания, коллегии и суды, аварии, международная обстановка, урожай, недород, пьесы в Александринском театре. Все пустое.

Кроме, пожалуй, справочника «Хютте». Не он ли в бандероли? Все-таки тысяча с лишним страниц. Увесистый, должно быть.

Шахов выглянул в окно, ни близко, ни далеко Коловатова не обнаружил. И тогда уже взялся за корреспонденцию.

(для обложки использована фотография по свободной лицензии Unsplash автора Tim Mossholder)

Глава 1

Первое письмо было от матери. Его тоже вскрыли без стеснения, но трехрублевую ассигнацию, вложенную в перегиб бумаги, не изъяли. Иван спрятал ассигнацию в карман телогрейки, в компанию к извещению, объявляющему о помиловании, и развернул письмо.

Писал, понятно, кто-то из гимназистов, решивших подзаработать на правописании. Буквы были округлые, старательные, правда, строчки, приближаясь к краю, сползали вниз, нарушая начальную стройность. Иван вчитался, представляя, как мать диктует, сидя через стол от прилежно выводящего слова мальчишки.

«Дорогой мой сынок Ивашка!

Вот уж скоро пятый годок пойдет, как по суду тебя отправили в ссылку на страшный Турангай. Как представлю, все во мне холодеет. Турангай! Чудятся дикость и беспросветная глушь, тоска. Покоя мне нет. Непрестанно думаю, как ты там, достаточно ли у тебя теплой одежды, не оголодал ли, имеешь ли время, чтобы отдохнуть. Кто тебе стирает? Кто штопает? Кто готовит? Неужели все сам?

Я писала тебе, как подавала прошение нашему губернатору, Сергею Ивановичу Старову, так он сказал, что не его это дело, и не мое, суд решил, определил, значит, вину, теперь нечего рожу кукишем делать. Я уж не стала с ним спорить. Но скажу: вздор несет Сергей Иванович, так и знай. Я, сынок, решила, что не отступлюсь, напишу самому царю, но по зрелому размышлению (Анна Фроловна посоветовала), отпишу уже Марии Федоровне, попрошу заступничества за тебя…»

Иван бросил письмо. Раздражение матерью толкнуло его к окну, и он долго, до рези в глазах, смотрел на снег. Вот куда она? – сердито теснилось в его голове. Куда? Ходит, унижается… Будто не знает, что это бесполезно. Тем более, что все, свободен уже. Помилован! Был, видите ли, виноват. Теперь часть вины, как волосы в цирюльне, долой. Надо бы, конечно, отписать…

Он сморщился, потрогал заросшие щеки. Деньги вот тоже, подумалось ему. Самой, наверное, нужнее. К хозяйству пристроила бы. Но нет. Его вдруг обуяла неожиданная жалость к матери, имеющей такого непутевого сына. Иван скрючился, всхлипнул, проговорив: «Ох, мама, мама», но скоро выпрямился и, вытерев глаза, сел обратно за стол.

«…Дела мои неплохи, – стал читать он дальше. – Свеклу, как уже писала тебе, продали удачно. Гречихи и ржи запасли достаточно. В скобяную лавку наняла мужичка из Полошки, что рядом, но он оказался вороват, так выгнала. Грозился меня поджечь. Наняла другого, семейного, мальчонка его, Игнат, на тебя норовом похож, шустрый, сообразительный, пружинку к двери приладил, так не сразу и откроешь, а откроешь, так она норовит поддать потом пониже спины.

Посылаю тебе три рубля. Хоть ты и писал, что денег тебе хватает, поскольку тратить их некуда, а лишними не будут. Цигейку какую купишь, шапку или обувь. Прости, ежели делаю по-своему, не сердись. Ты, конечно, позлишься, но остынешь. Отец твой такой же был. Сначала вскипит, потом опомнится, а то и устыдится. Не спокойно мне, все молюсь за тебя, за твое здоровье и в церкви свечки ставлю.

Жалко, сынок, что весточки от тебя редки, а уж пишешь, как будто бумаги тебе жалко или над тобой с хронометром стоят.

А я, не поверишь, каждую строчку твою целую, глажу и все смотрю на них, представляя, как ты выводишь слова чернильным пером, как сутулишься, как мало тебе света, как ты греешь ладони. Иногда такое отчаяние поселяется во мне, что душа рвется. Пиши мне чаще, сынок. Какая у тебя там жизнь? Ходит ли к тебе кто? А то ведь и одичать недолго. Если что нужно, ты тоже напиши. Егор Матвеевич, который Журков, ты знаешь, известный купец, согласен мне кредиту дать хоть сто, хоть двести рублей. Ты не сомневайся, я притерплю без особого для себя ущерба.

Да, Приволжские про тебя спрашивали. Помнишь Приволжских? Дочка у них Александрина, годка на три тебя младше. Приехали из-за границы, отдыхали во Франции. Так мы с Евгенией Аксентьевной на французской почве и поцапались. Она от Франции без ума, все там лучше, чем у нас, устроено, все там beauté и charmant, уж не знаю, как по-русски, Феденька сейчас тебе по-французски напишет. А в России все грязь, по ее мнению, все воруют и пьют, и человека ни во что не ставят. Я хоть, сынок, нередко бываю того же мнения, но все же считаю, что дело здесь не в том, что у нас такое есть, а в том, что мы ничего не делаем, чтобы это исправить, только ахаем да охаем все, как погорельцы какие, и начинать с себя не хотим.

Помнишь, ты еще подобным образом при Анне Фроловне рассуждал, когда приезжал ко мне на первом курсе? Уж десяток годков минуло. Так я чуть ли не твоими словами Евгении Аксентьевне и возразила. «Вы же, – говорю, – на новую мостовую, когда мы собранием к вам приходили, даже рубля не изволили обществу дать. Вот и грязь. И по устройству питейных заведений…»

Ну, Евгения Аксентьевна, понятно, сразу в крик. Что, мол, с мостовой – это не ее забота, а градоначальника да городской управы. И что, мол, копеечку она всегда просителям из окна подавала, пока их в позапрошлом году по случаю голодного времени не стало столько, что никаких копеечек не напасешься. Я уж не стала ее корить тем, что у них в одном Столбовском уезде скуплено до трехсот десятин пахотной земли. Подумала: да и ну ее. Евгения Аксентьевна в отпусках поправилась, а как в крик пошла, так покраснела, будто ее вот-вот удар хватит.

Но то ладно. Еще хотела тебе рассказать о нашей жизни…»

Иван тоскливо, не вчитываясь, пробежал глазами по остаточной трети страницы (про дом, требующий ремонта, про пожар у соседей, про какого-то Федьку, проткнувшего себя вилами) и повернул письмо, чтобы разглядеть строчки на обороте. Вроде ничего важного. Чего пишет? Зачем пишет? «За сим прощаюсь с тобой, сынок мой, и надеюсь на скорую встречу. Твоя Зинаида Матвеевна».

Он потер горячий лоб, убрал письмо в конверт и дал себе слово обязательно завтра или через день написать ответ.

– Надо, надо ответить, – прошептал Иван в приливе легкого стыда.

За последние три месяца это было уже четвертое маменькино письмо, доставленное Коловатовым вместо почтальона. Иван же с ноября со скрипом родил и отослал всего полстраницы. Не получалась у него переписка! Лезла в строчки какая-то мелкая, бессмысленная суета. Тошно делалось. Не о шестеренках же, не о придуманном цайтверцуге! Что бы маменька в этом понимала!

Но нет, нет, подумалось ему, теперь твердо! О помиловании можно написать. О будущем переезде. Он отложил конверт и погладил его, словно призывая не обижаться и потерпеть. Потянулся к другой корреспонденции и тут же отдернул руку, сел прямо, опустив голову на грудь. Задумался.

Разговор с Коловатовым закрутился в мозгу, подобно отступающим назад картинкам. Что получается? Каковы были мотивы, тайные пружинки, приводящие к той или иной сказанной фразе? В чем вообще был смысл визита?

Иван закрыл глаза.

Первое: чего Коловатов ждал под окном? Понятно, ждал, когда на него обратят внимание. Поэтому притопывал да прихлопывал на морозе. Но зачем он это делал? Чего опасался? Что его поднадзорный втайне что-то мастерит и давал ему время привести комнату в порядок?

Чушь какая!

Иван фыркнул. Стоит забежать чуть вперед, и Панкрат Ильич сам заявит, что в его вину не верит. Значит, дело не в том, что находилось внутри дома, не в Шахове, не в опаске увидеть что-то не то. Дело, получается, было в самом Коловатове. Вероятно, он таким образом сам себя готовил к разговору.

Очень, очень может быть, решил Иван, потирая висок. Когда человек выстраивает в своей голове беседу, беседу значительную, важную, он поневоле начинает мысленно строить и проговаривать ее течение. Такие усилия в большинстве своем требуют выхода физической энергии. Отсюда человек начинает ходить, крутить или покачивать головой, жестикулировать. Тот же Андрей Густавович Розен перед одним из судебных заседаний демонстрировал подобное.

Но если допустить, что Панкрат Ильич подготавливался к визиту самым серьезным образом и даже перед самым домом предпочел что-то в себе затвердить, следует задаться вопросом цели. Помилование, скорее всего, послужило ключиком, который и завел механизм вроде бы обыденного надзорного посещения. Почта… Нет, почтовая корреспонденция, скорее всего, была удачной оказией.

Что же являлось целью?

Иван встал, вымерял шагами пространство от стола до двери, развернулся, посмотрев на лужицы, набежавшие от стряхнутого на пол Коловатовым снега и, кутаясь, прислонился к печному боку. В спину, под лопатки, даже сквозь одеяло отдало теплом.

Хорошо!

Он покашлял, но так, для проформы. За окном вроде бы кто-то проехал в санях. Но Панкрату Ильичу уж точно следовало направиться в другую сторону. Хвастунов разве что? А куда? Удостоверяться в том, что промельк упряжки не почудился, не хотелось. Бог с ними, с желающими прокатиться по заснеженному Турангаю! Пусть хоть с саней байсырами в снег прыгают!

Иван нащупал печь затылком. Вытянулся, привстав на носки. Опустился. Сделал так еще три или четыре раза. Колкий ком в груди втянул иглы, притих.

Что ж, идем дальше. Началось все с прелюдии, с чая, с «копорки», но это, скорее, никакого отношения к сути не имеет, больше к расположению собеседника, опять же, к подготовке разговора. А с основой, получается, он сам Панкрату Ильичу помог, сам о своем деле заикнулся. Был ли на это и расчет? Ведь стоило упомянуть фельдшера из Киева, как он сразу ввернул про ссылку…

Собственно, где Киев, а где Турангай? Не мудрено не съязвить.

В печи треснуло полено. Этот треск сбил Ивана с мысли. Надо, подумал он, надо, конечно, контролировать себя. Вроде и обстановка располагает, вокруг тишь да гладь, пустыня снежная, а срываюсь, горю, все хочется резкое слово вставить. Смысла только… Удивительно, что за четыре года не научился. Нет, спокойнее-то, пожалуй, стал. Уж какими глазами на него Оля смотрела поначалу! Страшен был Иван Шахов, раздражаясь на недомыслие ученицы. Разве что гром и молнии не метал.

Он еще постоял у печи, словно стараясь аккумулировать тепло. Потом, подвернув одеяло, сел обратно за стол. О чем он? Ах, да! Иван мотнул головой, удивляясь, как легко соскочить с одного размышления на другое. К Ольге вспомнился почему-то и Игнат, второй его ученик, что в здешнем медвежьем углу было настоящим достижением. Два ученика! У него! Скажете, шутка? Так нет.

Игнат был парень вдумчивый, но медлительный. Пока десять раз не объяснишь, пока сам уже не начнешь путаться…

Иван улыбнулся, но дальше его лицо сосредоточилось, под кожей проступили желваки, от переносицы вверх прорезались тонкие морщинки. Вернемся к Коловатову. Чего же хотел Панкрат Ильич?

Иван опустил голову, припоминая.

– Что там было? – прошептал он.

Значит, по поводу дела… Богаев, Комаров, Агата, «Народный ответ» и «Народная воля». И его, Ивана, невольное участие. Панкрат Ильич явно выступал на его стороне. Кажется, искренне не верил в участие в той деятельности, которая стала для бывших друзей Шахова смыслом короткой жизни.

Террор!

Идиоты! ‒ чуть не крикнул Иван. Мысленный спор он вел с того самого момента, как Комаров поведал ему о приеме в члены «Народной воли». Они сидели втроем в крохотной комнатке, которую снимал Иван в доме на Выборгской стороне, и Алексей, рябой, вихрастый, слегка несимметричный лицом, с воодушевлением рассказывал, как при его участии изменится Россия.

Ты посмотри, говорил он, прокручивая в ладонях стакан пустого чая, жопы отрастили, чиновники, помещики, титулованные особы, превратили крестьянина в раба, в скотину, даром, что освободили по манифесту, а жмут из него последние соки. Каждый второй год в какой-нибудь губернии обязательно голод и недород. По уездам ‒ то тиф, то холера. Но у нас же все хорошо, все замечательно, мы турецкие владения делим!

Агата сидела с ним рядом и смотрела блестящими глазами. В них жило ожидание, что Иван поймет и проникнется. Коричневое гимназическое платье с кружевным воротничком, черный фартук, тонкая шея с отметинкой родинки.

Их же не сдвинуть, продолжал Алексей. Они не понимают, что народ загнан ими в состояние перманентной нищеты, что он забит и запуган, и самодержавие стоит на страже такого порядка, потому что оно и есть та сила, что порождает экономическое и политическое угнетение страны. Именно оно, в первую очередь, есть аппарат террора, голого, ничем неприкрытого насилия. Ни прав, ни возможностей у простого крестьянина или рабочего в этих рамках нет. У мещан, кстати, тоже. Бороться законными методами невозможно, поскольку и законы, и полиция, и суды ‒ все они есть производное от экономического капиталистического уклада и созданы для его защиты.

Значит, насилию надо противопоставить насилие!

Иван, ты согласен? ‒ спросила Агата.

Нет, ответил Иван.

Чертов придурок! ‒ выкрикнул Алексей. Непротивленец! Что за толстовщина? Ты что, не понимаешь, что без ответного террора ничего не изменится? Жандармскому режиму необходимо показать, что мы, как выразители народных чаяний, готовы сражаться с ним насмерть, что ставленники самодержавной власти на местах не уйдут от возмездия и народного гнева. Мы загоним венценосных особ во дворцы, чтобы они боялись даже нос высунуть оттуда. У них будет только один выход ‒ подчиниться своему народу, добровольно и навсегда отказавшись от властных притязаний.

Или умереть, сказал он через паузу.

Я против террора, произнес Иван.

Но это ‒ единственный путь, сказала Агата с улыбкой. Нельзя бояться крови. Они ее не боятся.

Просто это неправильно, сказал Иван.

Комаров расхохотался.

Смотри, Агатка, хлопнул он ладонью по колену, человек рассуждает о правильно и неправильно, не имея об этом понятия. Ему уже разжевали кутью, в рот засунули, а он все твердит, что невкусно.

От керосиновой лампы на столе лежал круг света. Агата игралась с ним, подсовывая в круг пальцы. Черные тени ломали строгость геометрической фигуры.

Если рассматривать террор, как механизм, сказал Иван, то он никуда не годен.

Ой ли? ‒ удивился Алексей. Весь мир построен на насилии, каждое государство стоит на костях тех, кого оно себе подчинило. Или ты собираешься жить по Закону Божьему и Катехизису в трех частях?

Иван, сказала Агата.

Я могу объяснить, сказал Иван. С точки зрения механики, каждый механизм имеет своим назначением некую работу, направленную на достижение определенной пользы. Что есть террор, как механизм? Террор, как механизм, есть взаимодействие группы людей с целью объять страхом или даже уничтожить иную группу людей. При этом взаимодействие это изначально, по условию своему, разрушительно. Работать такой механизм не может.

Но работает же! ‒ взвился Алексей. Засулич! Каракозов! Кравчинский! Ковалев!

Иван мотнул головой.

Нет, сказал он, растопырил пальцы и, показывая, сцепил их на манер шестеренок. Вот мы все, народное, демократическое, просветительское движение. Вот власть и общество с другой стороны. Пока есть взаимодействие, механизм жив. Он, может быть, с прокруткой, с нагрузкой, но работает. А вот террор.

Иван убрал сначала указательный, потом безымянный палец на одной руке.

Что получается? ‒ он посмотрел на Агату. Получается, что вы, вместо взаимодействия, уничтожаете сам механизм.

Не механизм, а власть! Самодержавие! Александра! ‒ стукнул кулаком по столу Алексей.

И людей.

И что? ‒ наклонился Алексей. Да, сколько-то случайных людей пострадает, пострадают прислужники и охрана. Но ради великой цели!

Какой?

Ради нового общества, сказала Агата, накрыв ладонь Ивана своей. Мы построим новое, справедливое общество.

Иван убрал ладонь. Ему было странно, что Агата не понимает очевидных вещей.

Что можно построить на терроре? ‒ спросил он.

Все, заявил Алексей. Посмотри на Египет, посмотри на Англию, на тех же турок, испанцев с португальцами. Посмотри, чего они все достигали и достигли грубой силой.

Это были войны, а не террор, сказал Иван. Еще от Ассирии и Вавилона.

Хорошо, сказал Алексей. Мы же Третий Рим, да? Возьмем Рим, где императоров и сенаторов убивали все кому не лень. Цезарь ‒ убит! Калигула ‒ убит! Клавдий ‒ убит! А проскрипции Суллы?

Это борьба за власть.

Правильно! ‒ разгорячился Алексей. Тем-то террор и отличается от борьбы за власть!

Чем? ‒ спросил Иван. Как раз с властью он и борется.

О, Иванище! ‒ закричал Комаров. Именно! Послушай сам себя. Не за власть, а с властью! Вот в чем коренное отличие нашей борьбы!

И что дальше?

Что?

Ну, власть пошла на попятную. Что дальше? ‒ спросил Иван.

Все, Ваня, улыбнулась Агата, тогда ‒ все!

Учредим собрание, сказал Алексей, резким движением убирая упавшие на глаза волосы, народные представительства, органы самоуправления.

А если кому-то не понравится?

Проскрипции!

Иван наклонил голову.

То есть, если народовольцы придут к власти, все будет то же самое? ‒ спросил он. Для одних ‒ преимущества, для других ‒ проскрипции?

Да, признал Алексей, но все дело в соотношении. Сейчас три, пять процентов России имеют все, а остальные девяносто пять находятся в бесправном и угнетаемом положении. Будет же наоборот ‒ девяносто пять процентов получат права, землю и возможность работать не на помещика, купца или дворянчика, ни разу в деревне, принадлежащей ему, не бывавшего, а на самих себя. Но, конечно, пять процентов пострадают. Хватит, попили народной крови! А «Охранку» с Фурсовым и вовсе…

Он провел ладонью по горлу.

А кто будет решать, кого подвергать проскрипциям? ‒ спросил Иван.

Алексей погрозил пальцем.

Лукавый вопрос! Я понимаю. Народ будет решать, Ваня, народ. Общим свободным волеизъявлением.

И так по всем вопросам?

Нет, конечно, сказал Алексей. Мы возьмем на себя руководящую роль. Здесь народ ничего не решит. Поскольку не обладает компетентностью и видением. Необходимо видеть конечную цель.

Какую?

Общество всеобщего процветания! ‒ объявил Комаров.

Иван кивнул.

И, если понадобится, вы готовы загнать народ туда силой, сказал он.

О, как с тобой непросто! ‒ взвился Алексей. Какой силой? Народ сам в это общество ринется, только помани.

Иван улыбнулся.

Ты помнишь, как мы пытались просветить этот народ в Игнатовке? Пришли трое, через день один, не совсем трезвый, потом и вовсе никого. Из детей ‒ одна девчонка лет десяти-двенадцати, посидела, полупала глазенками, что сказала? Я помню. Сказала: «Скушно у вас. И чаю нет».

Правильно, кивнул Алексей, потому что сами не понимают. Так ведь понимание не берется из ничего. Иногда понимание необходимо прорастить. Как овес. Как рожь.

Или вбить, добавил Иван. Если проращивать некогда.

Алексей вздохнул.

Чего ты добиваешься, Иван?

Послушайте меня, Алексей, Агата, сказал Иван. Чего я боюсь? В чем я уверен, так в том, что террор ‒ механизм разрушительный. Он как бомба, которую можно бросить под карету. Да, результат может быть достигнут. Тиран убит, империя разрушена…

Постой, постой, сказал Алексей.

Дослушай, попросил Иван.

Комаров жестом показал, что умолкает.

Террор разрушает не только конкретного человека, продолжил Иван, когда убедился, что больше его перебивать не собираются. Террор разрушает общество. Объединил ли Францию террор санкюлотов? Робеспьер, Марат, Каррье и прочие якобинцы, жирондисты и так далее возвысили революцию или, наоборот, окунули ее в собственные испражнения? И кто пришел в ее конце? Император Наполеон Бонапарт!

Агата покачала головой.

Террор, если подумать, это орудие меньшинства, упрямо сказал Иван. Того меньшинства, что озлоблено, ослеплено этой злобой и ни на что более не способно, как выместить ее на том, кого считает источником всех своих бед. Того меньшинства, что зарождается и подобно обычной секте, как скопцы или молокане.

Комаров фыркнул, но промолчал. Правда, на губах его расцвела ухмылка, которую он, впрочем, скоро спрятал. Даже щекой дернул.

Террор потому и террор, сказал Иван, что он есть противопоставление радикального меньшинства большинству и порядку большинства. Противопоставление, потому как идеи этого меньшинства подавляющей частью общества отторгаются. Негодный механизм. Совершенно негодный! Но, допустим, государственная власть оказалась слаба, спасовала перед террором и без большой крови отдала страну той же «Народной воле» на откуп. Что далее? Как люди, способные к одному занятию и принимающие его, как единственное средство управления массами, поступят, если к ним в руки свалится целая империя? Я вижу здесь то, что они либо разрушат все, к чему только прикоснутся, либо их самих гильотинируют, как того же Робеспьера и Сен-Жюста.

А третий вариант ты отвергаешь? ‒ спросил Алексей.

Какой? ‒ спросил в ответ Иван.

Что мы начнем строить новую Россию, сказал Алексей.

Как? Как это возможно, если вы знаете один террор? ‒ воскликнул Иван. Вы имеете одно ‒ негодное! ‒ средство в наличии. И все, все! С другими средствами вы даже не пытались работать!

Мы научимся, Ваня, сказала Агата.

Да, опять надвинулся Алексей, ты, Иван, упускаешь самое важное. Наш террор не является самоцелью, а только способом борьбы. С переходом власти в наши руки против кого устраивать акции? Против самих себя?

Агата улыбнулась.

Да, Ваня, это было бы совсем глупо.

Леша, да это же очевидно! ‒ уткнулся в глаза Комарова Иван. Вы сами превратитесь в тех, кого сейчас ненавидите! Вы уже мало чем от них отличаетесь. Знаешь, почему? Потому что править будете такими же методами, что приписываете великим князьям сейчас! Всем несогласным ‒ рестрикции. Недовольных ‒ в Сибирь!

И что?

Так тогда ведь и против вас ‒ можно!

Агата закачала головой.

Ваня, мы всего лишь хотим подарить народу свободу.

Агата, смотри, сказал Иван. Есть механизм. Он называется Российское государство. Я много думал об этом. Он как часы. Шестеренки в нем люди. Их много, этих шестеренок, миллионы. Все они сцепляются между собой, но крутятся, живут сообразно порядку. Штифтики, оси, которые определяют их положение, есть те правила и возможности, которые у них есть. Передаточные колеса, трибы, это отношения между ними, которые устанавливаются законами людскими и Божьим.

О! ‒ сказал Алексей.

Ты дослушай, качнулся Иван. Еще в часах есть баланс. Это главное. К оси баланса крепится спираль, которая есть государственные службы и ведомства. Но качественную работу их определяет спусковой механизм, анкер, который ответственен за плавный ход и общее движение государства. Анкер ‒ есть государь.

Комаров усмехнулся.

А Сенат и Синод?

Они тоже являются пружиной, сказал Иван, которая задает ход государству.

Алексей прищурился.

А если ход неправильный? Если Россия идет черт-те куда? И ты вот сказал, что все на своих штифтиках крутятся. Значит, что, ничего изменить нельзя? Как крестьяне жрут по весне лебеду да крапиву, так и через год, и через два жрать будут? А сдохнут они, а, Ваня? Или, по-твоему, бедному человеку уже и в люди не выбиться? Он же на своей оси крутится, как леденец на палочке!

Ты не понял, Алексей, сказал Иван. Ось для человека не есть то, что ты думаешь. Ось для человека это он сам, его характер, способности, душевный порядок и личности, что его окружают, а не сословное уложение или количество денег. Я понимаю, что их отменить все же нельзя…

Комаров наставил палец.

Ага!

Но дело в том, упрямо продолжил Иван, что я думаю, мы обязательно придем в будущем к общему благополучию, отрегулируем ход, гармонизируем его, потому что всякое государство волей или неволей к этому устремлено.

Алексей прищурился.

А может мы и есть та сила, что и предназначена гармонизировать ход России? Что в механизме самодержавия нет противовеса, и на этом недостатке появились мы?

Иван задумался.

Если бы вы хотели благополучия для России…

Именно этого мы и хотим! ‒ выдохнул Комаров. Ивашка дурной, мы, что, думаешь, все изгваздать намерены? Мы справедливости хотим! Справедливого устройства! Чтобы над всякими Салтыковыми и Страшинскими суд был не только Божий, но и земной!

Так у вас нет суда! Есть убийство!

Ну и что? Они убивают, и мы убиваем!

Постой, мы опять… ‒ поморщился Иван. Ты уходишь от важного, считая его как бы самим собой разумеющимся. Ты говоришь, что «Народная Воля» является гармонизатором государственного процесса…

Это ты говоришь, сказал Комаров. Я лишь предположил.

Ну, хорошо, сказал Иван, хорошо, пусть так. Но кроме лозунгов и террора у вас ничего нет!

А программа? ‒ изумился Алексей. Постой, у нас есть программа! Ты же читал программу!

Читал, кивнул Иван. Вся власть Учредительному Собранию, местное самоуправление, земля ‒ крестьянам, фабрики ‒ рабочим, всеобщее избирательное право и территориальные армии. Читал.

Ну!

Хорошая программа.

Наконец-то, Ваня, сказала Агата.

Хорошая, повторил Иван. Как всякое желание на Рождество. И такая же невыполнимая.

Да почему? ‒ вздернулся Комаров. Он прищурился. Скажи, тебе просто не хочется, чтобы у нас получилось?

Террором ‒ нет.

А как еще?

Ну, хорошо, смотри, сказал Иван, это же чисто техническая задача. Есть механизм…

Опять! ‒ простонал Алексей.

Есть механизм. Ты выдергиваешь из него главную деталь и ждешь, что он будет работать. Возможно ли это? Понятно, что такое невозможно. Ладно, ты заменяешь деталь иной, несколько похожей. Самодержавие ты меняешь на Учредительное собрание. Только вот государство было отрегулировано не под Учредительное Собрание, и все его существо, всю самость уже четыреста лет составляет именно самодержавие. Именно под самодержавием оно росло, развивалось, прирастало границами и защищало себя. Будут ли работать государственные институты, как детальки механизма, при ином устройстве? Иное устройство предполагает иной ход и иные правила, ведь если правила останутся теми же, то смысл замены одного на другое теряется. Иные же правила сгодятся не для всех, кто-то не сможет по ним работать, кто-то, верный прежней власти, примется всячески саботировать или искажать принципы нового устройства, кто-то и вовсе начнет активно, в том числе, возможно, что и террором, вашим оружием, противостоять новому порядку.

Это понятно, сказал Комаров. Мы все это вычистим.

Вам придется ломать весь механизм, сказал Иван.

Комаров поиграл желваками.

И что? И сломаем! Если он никуда не годен, этот механизм, то место ему на свалке истории!

Да, кивнул Иван. Только ты забываешь, что между тем, как сломается механизм самодержавия, и настроится механизм справедливого устройства, могут пройти годы совершенного хаоса, где будет не понятно, кто за что и кто за кого, противоборствующие силы станут тянуть народ, губернии и уезды на себя, а иные просто начнут бунтовать и грабить. Россия погрузится в Смуту.

Алексей дернул щекой.

Значит, так произойдет очищение.

‒ Очищение, ‒ прошептал Иван.

Он тряхнул головой. Морок прошлого растворился, Агата и Комаров вместе с комнаткой на Выборгской стороне выцвели, растаяли, подобно ржавчине в щавелевой кислоте. Щека какое-то время от воспоминаний еще строптивилась, дергалась, но Иван несколько раз провел по ней костяшками сжатого кулака.

Довольно!

Пять, десять секунд он, хмурясь, невидящим взглядом смотрел на письма и бандероль. О чем он только что? До Агаты с Комаровым? Будто не было ничего в его сознательной жизни, только Агата да Комаров. А мама как же? А остальные? Да тот же, простите великодушно, Панкрат Ильич!

Ах, да! ‒ вспомнил Иван. Об интересе Панкрата Ильича он до этого и размышлял! Но то полено в печи, то Ольга с Игнатом, то вот Агата с Комаровым. Неужто черт водит, не дает к важному подступиться?

Иван оскалился. Э, нет! Шалишь! На это мы управу найдем! Все еще кутаясь, он забрался на полати и замер там, вытянувшись и сложив руки на животе. Под закрытыми веками воцарилась тьма, потом поплыли пятна, вызванные светом, идущим от окна. Печь дышала теплом.

Методу сосредоточения Ивана научил часовой мастер, к которому он еще в гимназии, в четвертом классе, напросился в ученики. Мастера звали Паршин, Макар Наумович. Он держал крохотное ремонтное бюро на окраине города и брал в починку механизмы, не делая различий между часами Бреге, Буре, Нечаева и шараповскими ходиками.

Уникальный был мастер.

Своих часов не мастерил, но к чужим творениям испытывал подлинный, трепетный интерес. Тонкая и точная организация часового хода вызывали у него восхищение и азарт узнать, как и с помощью чего это было достигнуто.

Именно Макар Наумович был тем человеком, который оформил тягу Вани Шахова к механизмам в стойкий и осознанный процесс.

‒ Что такое время, Ваня? ‒ бывало, спрашивал он, пока юный гимназист крохотной отверткой выворачивал крохотные винтики из погнутого корпуса карманных часов.

Часы переехала телега, толку от них было ‒ одно ученичество.

‒ Не знаю, Макар Наумович, ‒ отвечал Ваня.

Часовщик подвигал ближе к ученику керосиновую лампу и, следя за процессом разборки механизма, устраивался на соседнем табурете.

‒ Время, Ваня, это субстанция, которая есть начало и конец всего.

‒ А в Законе Божьем…

‒ Знаю, знаю, ‒ кивал Макар Наумович, придерживая руку ученика. ‒ Здесь, Ваня, осторожнее, деталька очень мелкая, прыгучая. По Закону Божьему первооснова всего есть Бог. В этом нет сомнения. Мир, что мы видим вокруг, сотворен им, и мы сами созданы по его образу и подобию. Но время, Ваня, его первый и самый важный инструмент. Вот что было бы, если б времени не было?

‒ Как это? ‒ оборачивался Ваня.

‒ А так, ‒ объяснял часовщик, ‒ все стоит, не двигается, не дышит. Замерло. Птицы в небе, повозки, люди. Река в берегах.

‒ Разве может так быть?

Макар Наумович улыбался.

‒ Нет, не может. А почему? Потому что все наше существование есть процесс временной, предписанный всякой вещи и всякому живому существу от рождения до смерти. Время ‒ всюду, в каждой песчинке, в каждом волоске. В каждом твоем шаге, в моем шаге, во вдохе и выдохе. Бог через него все видит, все примечает, все в книги для Страшного Суда записывает, и грехи, и добрые дела.

В другое время он говорил:

‒ Люди тоже хотят овладеть временем. Что, думаешь, такое часы?

‒ Механизм, ‒ отвечал Ваня Шахов.

‒ А для чего?

‒ Ну, чтобы знать, когда по делам идти, а когда ‒ спать ложиться.

Макар Наумович кивал.

‒ Тоже верно. Но не совсем верно. С помощью часов распоряжаются временем. Своим временем и чужим, временем родных или вовсе незнакомых людей. А ведь это почти как распоряжаться жизнью. Опоздал на десять чужих минут ‒ и не успел на встречу, на поезд, в лавку или на водевиль. Чего люди не осознают, так это того, что это есть средство их порабощения, возникающее из кажущегося порядка. Почему порядок кажущийся? А потому, что чужой, тебе навязанный.

‒ А я бы хотел иметь часы, ‒ говорил Ваня.

‒ Так они у тебя есть, ‒ наклонялся и хитро смотрел Макар Наумович. ‒ У каждого есть. Вот здесь, ‒ он прикасался пальцем к своему лбу, над которым завитком взмывали седые волосы. ‒ Это удивительные часы, не чета ни Мозеру, ни прочим часовым мастерам. Почему? ‒ спросишь ты. А я скажу: часы наши имеют свойство, недоступное ни одному хронометру, сколько бы камней в него ни вложили.

‒ Очень точные?

‒ О, нет, они не всегда отличаются точностью, ‒ улыбался Ване часовщик. ‒ Хотя, должным образом настроенные, они могут удивить тебя своим безошибочным ходом. Кроме того, они имеют хитрый репетир, чего далеко не в каждом механизме сыщешь. Но я говорю о другом свойстве.

‒ Каком же? ‒ спрашивал Ваня.

‒ Наш внутренний часовой механизм, ‒ тихо говорил Макар Наумович, ‒ как и сами мы, есть творение Божье. По сравнению с ним даже золотой Бреге со звоном есть ученическая поделка. А раз механизм есть творение Божье, то и возможностями он обладает куда более широкими, чем то, что могут предложить обычные часы. Например, было ли с тобой такое, Ваня, что ты во сне целый день проживаешь, а то и целую жизнь?

Ваня мотал головой.

‒ Нет, Макар Наумович.

Часовой мастер с улыбкой проводил ладонью по мальчишеским вихрам.

‒ Значит, это у тебя впереди, Ванюшка. Будет, будет и такое. Но, если не сон, можешь ты вспомнить какой-нибудь случай, что с тобой произошел? Веселый или светлый? Грустный, быть может?

Ваня задумывался и кивал.

‒ У маменьки на прошлой неделе пирог был с белорыбицей. Очень вкусный! Я два таких куска съел!

Он разводил руки, показывая. Макар Наумович хмыкал в седые, пушистые усы.

‒ Право слово, неужель тебе, Ваня, кроме пирога и вспомнить нечего? Как ты в лес, например, ходил или в речке купался?

‒ Я стрекоз ловил!

‒ Стрекоз?

‒ Вот таких!

В разведенных руках стрекозы становились размером с пирог. Большие стрекозы!

‒ А помнишь, как ты их ловил?

‒ Еще бы!

‒ Хорошо помнишь?

‒ Как сейчас!

‒ Вот это и есть то свойство, ‒ говорил Макар Наумович. ‒ В любой момент, Ваня, можно вернуться в то время, которое ты прожил. Заново пережить его в деталях, в ощущениях. Вспомнить что-то, тобой забытое. И каждый человек, поверь, так может. Потому что временем в себе он управляет сам.

‒ И я могу? ‒ с замиранием спрашивал Ваня.

‒ Можешь, ‒ отвечал часовой мастер. ‒ Я тебя научу. Наука это несложная, но требующая усидчивости и тишины. Многие отмахиваются от такой возможности, потому что доверились внешним механизмам, погрязли в суете мирской или же вовсе не имеют понятия о природе человеческой и внутренних часах, свойственных ей. Если хочешь, мы можем начать сейчас.

Ваня кивал.

Тогда Макар Наумович переставлял табурет, чтобы сесть напротив.

Первые уроки были просты. Надо было закрыть глаза и представить окно, а лучше ‒ оконную раму. Висит она в пустоте, белеет. Не в стену глядит, вниз.

‒ Как колодец? ‒ спрашивал Ваня.

‒ Да, как колодец, один венец сруба колодезного, ‒ отвечал Макар Наумович. ‒ Так даже лучше. Представил?

Ваня кивал.

Следующим уроком в представленную раму или колодец надо было прыгнуть. Как бы потянуться в него всем существом, но головой, макушкой вперед. Нырнуть как будто в другую комнату. Или в воду. Только это было далеко не все. После прыжка предстояло вообразить новый венец и прыгнуть уже в него. За вторым прыжком предстоял третий. За третьим ‒ четвертый. Все глубже и глубже. Поначалу, возможно, придется сделать не один десяток прыжков прежде, чем получится результат. Ведь что важно: с каждым последующим перемещением человек должен все меньше ощущать то, что находится вокруг него и где находится он сам. И мысль его должна усмириться и истечь, как песок сквозь пальцы.

Но главное ‒ свет. Свет должен разгораться все сильнее, все ярче, пока очередной венец уже невозможно будет вообразить.

‒ Тогда, Ваня, ‒ говорил Макар Наумович, ‒ считай, что ты на месте.

‒ Где? ‒ шептал впечатленный Ваня.

Глаза его были закрыты.

‒ В самом сердце часового механизма. Это как особая камора в тебе. В ней ум обостряется, а время почти не течет. В этой каморе ты можешь вспомнить до самых ничтожных подробностей все, что с тобой когда-то происходило. Прожить уже прожитое и дважды, и трижды, и десять раз подряд. Ты сможешь объяснить себе многое, что раньше было загадкой, сможешь выявить тонкости в организации вещей и людей, научишься видеть то, что не замечал или не трудился заметить. Это, Ваня, наука сосредоточения, духовные упражнения, как называл их Филон Александрийский, или, по-восточному, медитация. По своему существу ‒ путь к Богу, что есть путь познания себя во времени. Ты понимаешь?

Ваня кивал, хотя, по правде, думал только о том, как добраться до скрытой каморы, если она есть. Получилось далеко не сразу. С грехом пополам где-то через год. А еще через год и четыре месяца Макар Наумович умер.

Теперь же, теперь…

Иван слабо улыбнулся, не шевелясь. Опять отвлекся. Один из недостатков частого использования часовой каморы состоял в том, что воспоминания, заключенные в ней, имели неприятное свойство незаметно завладевать сознанием. Вроде думаешь об одном, а глядь ‒ уже иное копошится в памяти, рассыпает сцены с антрактами, тянет в прошлое, будто там медом намазано.

О чем же, о чем же он…

Иван привычно нырнул внутрь себя. Первый венец, второй, третий, череда прослоек, будто уходящих вглубь этажей. Сначала темно, но дальше, вслед выровнявшемуся дыханию, плещет свет.

Иной раз он полдня убивал на то, чтобы добраться до каморы. Из-за этого раздражался неимоверно. Но в последние годы, когда из ссыльной его жизни постепенно исчезли протест и злость, как на власти, так и на всех людей, в той или иной мере причастных к его заточению в этот забытый Богом Турангайский уезд, венцы пролетали перед мысленным взором, как птичий клин над домом по осени.

Наверное, и минуты не истекало, как свет охватывал Ивана и растворял его в себе. Хоть благодари Его Императорское Величество за ссылку, честное слово.

Кашель зашебуршился было в горле, но тут же стих. Пропали руки, ноги, одеяло, отдалилось, рассеялось печное тепло. Если и присутствовал Иван Шахов на полатях, то исключительно в роли второстепенной, незначительной, антуражной. Лежит и лежит. Устал человек. Прилег. Спрятался.

В мягком свете шелестели секундные доли ‒ сотые, тысячные.

Итак, подумал, сосредоточившись, Иван, Коловатов Панкрат Ильич, кто ты, что ты, с какой мыслью ты направлялся ко мне?

Свет развернулся в изображение, словно в фотографическом или театральном салоне. Надзирающий жандарм спиной втиснулся в избу из сеней, притопнул, встал в пол‒оборота, снял шапку, расстегнул тулуп и, придерживаясь за стену у вешалки, неуклюже освободил ноги от сапог. Постояв короткое время, сел за стол.

Нет, долго, подумал Иван и ускорил обратный ход времени. Коловатов закачался на табурете, зашевелил усами, потом, привстав, отнял у Ивановой тени, накинувшей телогрейку, бумагу с помилованием и вернул себе за пазуху. Сплюнув чай в кружку и посверкивая глазами, он достал изо рта сахар и вложил его в сахарницу. Опять медленно! Назад, назад. Табурет сделался пустым, Панкрат Ильич в наклоне жестом фокусника приманил к себе корреспонденцию, и она прыгнула к нему в руки со стола. Тулуп объял тело, хлопья снега собрались на плечах, на шапке. Щеки Коловатова прихватил морозец.

Стоп. С этого момента.

Иван взялся вновь проживать эпизод с появления Панкрата Ильича. Скрип половиц в сенях. Дверь. О, хорошо тут у вас. Волна морозного воздуха, просьба затворить, топанье сапогами на коврике.

«А я не просто так!».

Коловатов замер с ладонью, просунутой вглубь тулупного отворота. Невесомым мотыльком Иван приблизился к нему, заглядывая в стекляшки глаз. С самого начала ‒ не просто так. Объявил, чтобы он, Иван, был готов. К письмам ли?

Иван, покружив, отлетел, Панкрат Ильич ожил, подшагнул сквозь и подбросил на стол увесистую пачку из четырех конвертов, бандероли и газет.

Нет, не к письмам надлежало быть готовым. Коловатов расстался с корреспонденцией легко, не в корреспонденции было дело. И вопрос про перлюстрацию его не смутил. Угоститься, наконец, предложено. Жандарм споро освободился от тулупа, одернул мундир, подцепил пальцами табурет, сел с готовностью.

Пассаж с копорским чаем Иван опустил. Все было понятно про рассказ о купце Мерещикове. Занятный казус, не более. У Панкрата Ильича по роду деятельности таких казусов за год набирался, наверное, не один десяток, не с чаем, так с лесом, не с лесом, так с вогулами, с проезжими ханьцами, еще с кем. Какой-нибудь да пришелся бы ко столу. Затем и существуют, ворочаются в голове.

Дальше…

Иван остановил воспоминание на моменте, когда Коловатов, позвякав ложечкой, приготовился изложить ему дело Ивана Алексеевича Шахова, заведенное петербургским губернским жандармским управлением. Скучное было лицо у Панкрата Ильича. Вроде и тайну открывал он, с неположенным знакомил поднадзорного ему ссыльного, но нисколько не считал это предосудительным. Потому и никакой эмоции не выражал, делился тем, что считал неправильным, пустым, неверным.

Интересный человек!

Почему так? И так ли?

Иван дал времени потечь крохами, и Панкрат Ильич заговорил о Комарове, Богаеве, Цимлянской, «Народной Воле», повторяя уже слышанное. Иван ловил нюансы, заминки и намеки. Собственная реакция заставила его дважды поморщиться. Никакой выдержки. Зачем вскочил? Куда вскочил?

Ох, сударь! Четыре года ссылки не прибавили ни спокойствия, ни ума. А Коловатов смотрит, оценивает. Выводы для себя делает. Это видно по движению глаз, по уголкам губ в тени усов, по задумчивому выражению, то и дело словно обметающему лицо, углубляющему морщины и сводящему брови к переносице. Как он сейчас изучал Коловатова, так Коловатов изучал его. Только не было у Панкрата Ильича Шаховского умения, все ему приходилось понимать наживую.

Так что же, не верил Коловатов в его вину? Ведь, похоже, не верил. Полагал, скорее всего, в нем человека, талантом которого воспользовались, оставив в неведении насчет истинных целей. И так и было! Четыре часовых механизма. Да, четыре часовых механизма. Агата сказала тогда: «Сделай мне подарок, Ваня».

Тут же всплыл полуподвальный трактир на Васильевском, сизое, дымчатое пространство, шум, стук кулаком по стойке какого-то залетного приказчика, картошка с жареной колбасой в миске. И Агата.

В гимназическом платье и фартучке она выглядела совершенно инородно в заведении подобного толка. Ей больше подошли бы кафе или кондитерская. Даже польская или немецкая столовая. Здесь же, в трактире, Агату легко могли принять за девушку, на свой страх и риск готовую оказать определенного рода услуги.

Из дальнего угла уже с интересом поглядывал на нее бородач в картузе, щерился похабной улыбкой.

Нет! Иван усилием воли вынырнул из воспоминания, как из проруби. Ох, затягивает, ох, манит. Он был дурак. Агата была рядом. Он даже думал, позволял себе думать, когда не был занят учебой… Но не об этом сейчас, не это важно. Пережито, отболело, истолклось в муку, в турангайский снег. Бог с ней, с Агатой, с ее короткой челкой на белом покатом лбу, с ее круглыми глазами, которые, казалось, всегда смотрели на него с каким-то тайным ожиданием. Ну же, Ваня, решись!

Забыто!

Иван сосредоточился на замершем Коловатове, и тот с готовностью ожил, с полуслова продолжая про дело Ивана Алексеевича Шахова, когда-то состоявшего в кружке «Народный ответ». Несхождения, суд, Розен ‒ Ясынбаев.

Помилование.

Бумага легла на стол. Иван поймал взгляд Панкрата Ильича и разглядел в нем беспокойство. Странное, мимолетное. Будто Коловатов опасался, что тень Шахова в телогрейке сейчас порвет высочайшее помилование ко всем чертям.

«Я хочу вас предупредить».

Ну-ка! Иван почувствовал: вот она, настоящая причина топтания надзирающего жандарма перед окнами. Будущее после помилования, именно оно состояло неявной, спрятанной и взведенной пружиной визита. Чего же опасался Панкрат Ильич? Иван вгляделся. Жар слов оживил лицо Коловатова, напряглись жилки на шее, кровь прилила к отогревшимся щекам, встопорщила усы.

Готовился, проговаривал, искал верную интонацию и аргументы.

«Гарь чувствуется… Электризация идет».

Всеми силами Панкрат Ильич хотел убедить Ивана в том, чтобы тот не ехал в Прокопов. И марксисты там с социалистами, и кружки, и нехорошие движения, и полковник Скиба Сергей Петрович, решивший сделать на Шахове карьеру. Все ждут, где страх, где надежда, где холодный расчет.

Лучше вам в Турангай, Иван Алексеевич.

Получается, что? Неужели действительно болеет за него Панктрат Ильич? Четыре года в надзоре, вот и прикипел душой к ссыльному. Может, сына неслучившегося в нем видит, хочет, чтобы и дальше под боком жил. Или же видит, во что может вылиться его пребывание в Прокопове.

Иван остановил время на вопросе про лошадь у Хвастуновых. Панкрат Ильич обернулся как раз, уже в тулупе, уже в дверях.

Что жило в его глазах?

Смятение и смирение перед решением поднадзорного. Как препятствовать? Чему препятствовать? Свободный человек. Со следующей недели ‒ свободный. Помилован. С паспортом. Только вот погубит себя не за медную полушку, ей-ей, погубит!

«Жалко мне вас, Иван Алексеевич, ‒ вот что читалось у Коловатова в глазах. ‒ Вы, конечно, сам себе господин, но задумайтесь, задумайтесь, к каким последствиям приведет переезд. Взвесьте».

Ох, Панкрат Ильич! Иван даже улыбнулся жандарму. А может покоя вам хочется? «Как бы чего не вышло» хочется? Тих Турангайский край. Снежен, холоден. А полыхнет? А завьюжит людскими судьбами? Этого боитесь? Так плевать мне на всех и вся. На местных и ссыльных, на угоров и вогулов, на полковника вашего и власть вашу. А уж на социалистов и народовольцев всех мастей и подавно!

Мысль бьется в голове, Панкрат Ильич! Того вы не знаете, что требует она выхода, а возможности в Прокопове для ее реализации куда больше, чем здесь, в деревеньке на семь дворов. И мастерские в городе, и небольшой плавильный завод со своей рудой, и кузница, и какое-никакое депо.

А скоро, говорят, паровые турбины Парсонса в России появятся, братья Сименсы вроде как недалеко, в Тобольске, присматривают место для первой сибирской электростанции. Все одно ж к одному, Панктрат Ильич. Самое время для моего замысла. Раньше ‒ не было возможности, позже, боюсь, упущу нечто важное, что продумал, что день за днем чертил в воспаленном своем мозгу. Есть ощущение близкой удачи. Каждая деталька, шестеренка, штифтик, винтик сложились, сочлись в аппарат. Гудит, живет во мне: цайтверцуг. Цайтверцуг. Временной механизм.

Думаете, невозможно? А вот посмотрим!

Вынырнув из каморы, Иван открыл глаза. Медленно выдохнул. Вдохнул. Повернул глаза к окну. За окном было сине, но не темно. Иван пошевелился, чувствуя, как кровь приливает к конечностям, как оживают мышцы, как с болью, с ломотьем и покалываниями начинает слушаться своего хозяина тело. Иногда казалось, поднятому чернокнижником мертвецу проще возвращаться к жизни.

Иван сел на полатях. Кашель толкнулся из горла, но стих от поднесенного к губам кулака. Печной бок был еще теплый, значит, и трех часов не прошло с начала временного погружения. Часто забываешь, что время внутри тебя и время снаружи едва друг с другом соотносятся. В каморе проходит неделя, а в действительности секундная стрелка хронометра совершает всего один оборот. Но верно, что и десять минут медитации с легкостью превращаются в часы неподвижности.

Когда как.

Иван спустил ноги. Нетвердым шагом он подошел к столу, выбрал из корреспонденции бандероль, вскрыл ее и, покашливая, вытянул аккуратно отрезанные листы справочника. Раздел «Механика» с таблицами.

Как раз прикинем…

Глава 2

Интерес к байсырам в Турангайском крае долго оставался чисто практическим, хозяйственным ‒ их свозили со строящихся дорог или переносили с полей в одно место, создавая тем самым целые скульптурные композиции, чуть ли не некрополи из грубо отесанных базальтовых плит.

Впрочем, в шестьдесят втором году дело сдвинулось с мертвой точки, когда ссыльный Ланграф послал в Петербург отчет с фотографиями. В шестьдесят седьмом, семьдесят втором и семьдесят пятом годах случились аж три этнографические экспедиции от Русского географического общества под началами Лопатина, Грека и Радлова, в которых, помимо прочего, байсырам уделили самое пристальное внимание. Эти экспедиции определили географию распространения байсыров, около сотни фигур Лопатиным были зарисованы, десяток сфотографированы, а одна ‒ в шесть пудов весом ‒ перевезена в Казань.

Экспедиция Грека в большей степени изучала угоров и вогулов, но и там байсырам достало места. Оказалось, что в изустных легендах и сказках малых народов Турангая объяснялись и происхождение каменных фигур, и их распространение. Расходясь в частностях, большинство преданий сходились в одном: раньше байсыры были людьми. Причем людьми иными, чем угоры и вогулы.

Люди эти были высокие и могучие. Рыбу не ловили, не охотились, ничего не собирали, но ни в чем не нуждались, ходили в странных одеждах и жили далеко на севере и востоке в диковинных местах, навещая урочища и стойбища обычных людей-мосе время от времени.

Афанасию Эгмонтовичу Греку посчастливилось записать сказку Пэрки Лончакова, шамана из поселения Сайдатык.

Сказка была такая:

«Когда Нум-Торум, верховный бог, Алле-ики, сотворил землю из принесенного гагарой ила, и стала она крепка, потому как выросли на ней горы и холмы, протянулись реки, раскинулась тундра и взошли леса, решено было поселить на земле человека. Чтобы он жил на ней и радовал богов.

И Топал-ойке сделал людей из глины, а Куль-отыр ‒ из лиственницы.

Из лиственницы люди лучше получились, крепче, оживила их Калтась-экве, души дала. И глиняных людей оживила. Но глиняные люди вышли помельче, похуже и не такими крепкими, как лиственные. Срок их жизни был меньше.

Но и те, и те люди понравились Нум-Торуму.

Он определил им жить в согласии. Одним дал название мосе, другим ‒ нэнь.

Времена тогда были иные. Тепло было. Зверя было много. Рыбы было много. Люди радовались, что всего в достатке. Новые люди рождались. Нэнь больше к северу селились, на берегу океана, на островах, мосе же любили леса и тундру.

Нэнь среди мосе сразу видать, в полтора роста выше, светлее, с глазами голубыми, как вода. Всегда добрые, но задумчивые. Не было от них зла, но и жизнь на земле все больше им становилась в тягость.

Иного хотели они.

Видимо, потому, что слишком крепкие, слишком бесстрашные, решили они познать тайны верхнего мира и нижнего мира, тайны воды, огня, земли, воздуха и душ человеческих. Много чудес показали они мосе. Овладели нэнь молниями и громом, железными санями, что поднимали их в небо, светом ночью, голосами и картинами из ничего, за день дом строили, за два ‒ целое урочище.

Вода текла вверх, а люди ходили по воздуху.

Все у них спорилось, но ведомо было Нум-Торуму, что подошли они к пределу, за которым последует гибель всего живого.

Спустился к ним тогда Алле-ики. Золотистый свет. Белый старик. Отец семи сыновей и дочери. «Остановитесь, ‒ сказал он им. ‒ Не обуздать вам ту силу, которую вы пытаетесь вызвать. Выпьет она вас и превратит в мертвое все вокруг!».

Так сказал.

Но не послушались его нэнь.

И когда…»

‒ Что читаем, Алексей Федорович?

Шаг полковника Скибы был бодр, упруг, целеустремлен. Шаг полковника Скибы немало представлял самого полковника Скибу, такого же бодрого, подтянутого и целеустремленного. Сергей Петрович прошел к своему столу, закрутился винтом и сел на стул, хлопнув по столу папкой.

В общем, не без изящества.

‒ Так что читаем? ‒ спросил он.

Капитан Цеховской повернул к нему журнал титулом.

‒ Статейка интересная, ‒ сказал он.

‒ О! ‒ оценил Сергей Петрович, вчитавшись издалека. ‒ «Известия Императорского Русского географического общества»! И о чем же?

‒ Представьте, о байсырах!

‒ О наших байсырах?

‒ Да. Вогульское сказание.

‒ О наших истуканах? О тех, что у дороги на Тобольск?

Цеховской задумался.

‒ Думаю, обо всех, ‒ сказал он.

Полковник ощерился через стол.

‒ Вам заняться нечем, Алексей Федорович?

‒ Никак нет! Есть! ‒ браво ответил Цеховской, откладывая журнал на край стола и оправляя манжеты мундира.

‒ За чем же дело стало? ‒ вкрадчиво поинтересовался Скиба.

‒ Жду, Сергей Петрович.

Полковник мотнул головой.

‒ Чего ждете? ‒ прищурился он. ‒ Озарения, нисхождения святого духа, благословения или моего напутствия?

‒ Селиванова, Сергей Петрович. Он у Трегубова возок забирает, мы с ним вдвоем должны на завод к Хвощеву ехать и в рабочую слободку…

‒ Это за Любоимкой?

‒ Именно, Сергей Петрович!

‒ И что там?

Цеховской наклонился.

‒ Сигнал был!

Он полез в ящик стола и выудил оттуда тощую канцелярскую папку. В папке оказался одинокий бумажный лист, а точнее ‒ половина листа, судя по смятости, не единожды мусолившаяся в кулаке.

‒ Ну-ка, ну-ка.

Повернув к себе папку, полковник приник к сообщению, опасаясь, впрочем, трогать его руками. Бумажный клок заставил его нахмуриться.

‒ Что это, Алексей Федорович?

‒ Это от «Бергера», ‒ сказал Цеховской.

Ответ Скибу не удовлетворил.

‒ «Судак, 2 штуки, 40 копеек». Что за ерунда? В чем здесь сигнал, Алексей Федорович? В дешевизне рыбы? Потрудитесь…

‒ Смотрите, ‒ капитан ткнул в листок пальцем. ‒ Судак здесь совсем не важен, я «Бергера» шифру научил.

‒ Ну-ну.

Полковник выпрямился, взирая на почти легшего на столешницу Цеховского с высоты своего роста. На лице его мелькнула презрительная гримаса. Господи, с кем приходится работать! Капитан был, конечно, умница, но полковнику было бы куда спокойнее, если б тот находился не под его началом. Где-нибудь далеко, дальше Тобольска, а он сам хотя бы в Казани. Как говорится, мечты.

Ох, не подсидел бы его Алексей Федорович, несмотря на всю его боязнь (не мнимую ли?) занимать начальствующие посты.

‒ Вот, ‒ прижал палец на цифре «два» Цеховской, ‒ это значит «рабочее собрание».

Волосы на макушке у него были редкие, сквозь них проглядывала серая кожа с крупой перхоти.

‒ А если бы «единица»? ‒ спросил Скиба.

‒ Единица ‒ это забастовка, ‒ охотно пояснил подчиненный. ‒ Тройка ‒ это агитация или газеты. А следующая цифра в записке ‒ это день недели, ‒ он переставил палец. ‒ То есть, четверг.

‒ А ноль?

‒ Ноль ничего не значит, господин полковник. Первая и вторая цифры ‒ значимые. И подпись, видите, буква «буки» в уголке.

‒ А судака за четыре копейки не бывает, ‒ пробормотал Сергей Петрович. ‒ Что же время, Алексей Федорович?

‒ Время?

‒ Ну, когда состоится это ваше «рабочее собрание»?

Полковник щелкнул ухоженным ногтем по папке, чтобы она подвинулась к подчиненному. Цеховской поймал ее, придержал клочок и закрыл.

‒ Известно когда, господин полковник, ‒ сказал он, сползая и убирая документацию в стол. ‒ Работают у Хвощева до восьми, следовательно, собрание начнется никак не раньше.

‒ А где?

‒ Пока не знаю, ‒ с готовностью ответил капитан. ‒ Но я как раз осмотрюсь, схожу в участок при слободе, местные лавки заодно проверю. Вообще, говорят, спаивает народ Хвощев.

‒ Алексей Федорович, вы мне это! ‒ погрозил пальцем Скиба.

‒ Так ведь не один сигнал!

Сергей Петрович заглянул Цеховскому в маленькие, умные глаза.

‒ Очень вас прошу, господин капитан, без этих штучек. Хвощев во многом город поднял, а вы? Уважаемый, почетный гражданин.

‒ Так я к чему, ‒ сказал Цеховской. ‒ Какая получается ситуация, господин полковник? Водка в лавке при заводе на десять, а то и на пятнадцать копеек дешевле, чем в городе. Ее и берут, да напиваются тут же, а там и мордобой, и членовредительство, и нарушение всякого порядка, женщины гулящие. Чуть ли не все заработанное господину Хвощеву обратно в карман попадает, поскольку все заведения при слободе находятся под его рукой. А он при лавке еще и кредит открыл!

‒ И что?

‒ Рабочие в кабалу попадают!

Скиба посмотрел с интересом.

‒ Вы что, социалист, Алексей Федорович?

‒ Почему? ‒ удивился Цеховской.

‒ Заботитесь о народе.

На лице у капитана появилось выражение искреннего недоумения. Потом он побледнел, сообразив, что нелестный упрек достался ему от непосредственного начальства.

‒ Сергей Петрович!

Полковнику замешательство подчиненного доставило удовольствие. Тем более, что он знал, что Цеховской от социалистических идей был также далек, как Турангайский край от Москвы. Все его интересы лежали исключительно в служебной плоскости. Фанатик дела был Цеховской.

Ах, Москва!

Сергей Петрович на какое-то время выпал и из разговора, и из реальности, если уж на то пошло, потому что вспомнил фотографические карточки с городскими видами, которые часто просматривал дома в одиночестве. Три рубля пятьдесят копеек отдал за набор! На карточках твердой бумаги была изображена Москва, и полковник, бывало, духом своим словно переносился к Храму Христа Спасителя или на Ильинскую площадь, всходил на мосты, осматривал подворья и вывески, как наяву.

Не в Петербург, как думал Коловатов, а в Москву влекло Сергея Петровича. Столица казалась полковнику слякотной и дождливой, стиснутой набережными, как колодкой, брусчатка, кирпич, гранит и мрамор, никак было не отделаться от ощущения каменного мешка, влажно, душно и не дышится.

Другое дело…

‒ Сергей Петрович!

‒ Да, ‒ произнес Скиба, с трудом отвлекаясь на голос подчиненного.

‒ Я думал, Сергей Петрович, что наша задача…

‒ Ну-ну, ‒ присев на стол, полковник качнул юфтевым сапогом.

Носят ли такие сапоги в Москве? Вряд ли. Штиблеты, пожалуй, носят французской кожи. Или что поприличней.

Весь вид полковника, казалось, явственно говорил о том, что стороннее мнение интересует его как статья в «Известиях географического общества», но Цеховской то ли не так понял начальство, то ли был всецело сосредоточен на том, чтобы разъяснить свою позицию.

‒ Я думал, наша задача ‒ беречь государство от политических возмущений…

‒ Это так, ‒ кивнул Скиба, глядя на капитана.

Мысленно он в который уже раз составил портрет Алексея Федоровича, как личности, определенной к розыску. Такое занятие полковник практиковал со всеми людьми, общаться с которыми ему приходилось по необходимости или по службе, а не по приятному времяпровождению. Во-первых, это показывало собеседнику, что его внимательно слушают. А как иначе? Иначе никакого портрета не составишь. Зришь в глаза. Во-вторых, это было забавно, и в представлении Сергея Петровича человек двадцать уже «ходили» у него в ожидании поимки. Арестантской робы не хватало только. Ну и, в-третьих, это помогало держать себя в руках, поскольку от глупости, что позволяли себе высказывать в его адрес, нередко хотелось то ли прилюдно выть, то ли сечь всех этих идиотов розгами пониже спины. О, проще было, если б такие люди просто открывали рот! Как рыбы. Как судак тот же.

И ни звука.

‒ Казалось бы, ситуация нас не касается, ‒ продолжал тем временем Цеховской. ‒ Но это только на первый взгляд, Сергей Петрович. Рабочие господина заводчика пропивают последние копейки и попадают к нему в кабалу ‒ вроде и Бог с ними. Для того, чтобы утихомирить пьяниц и бузотеров, есть полиция. Да и господин Хвощев в любой момент может показать рабочим на выход за ворота. Только среди них, несомненно, растет недовольство своим положением. Глухое, неосознанное, подогретое водкой недовольство.

‒ Поэтично, ‒ сказал Скиба.

Он улыбнулся. Итак, Алексей Федорович Цеховской. Тридцать три года. Мещанин. Кадетский корпус. Пехотное военное училище. Семь лет армии. Принят в особый корпус и определен к месту службы в Турангайский край два года назад.

Лицо круглое, добродушное. Нос маленький. Глаза ‒ серые, глубоко посаженные. Усы короткие. Волосы на голове ‒ редкие, цвет ‒ черный. Особая примета ‒ серповидный шрам под нижней губой справа.

Рост…

‒ Недовольство одного человека для нас не страшно, ‒ не унимался Цеховской. ‒ Да даже несколько человек, пока они в своих бедах клянут себя, жизнь, черта и господина Хвощева, не представляют большой общественной опасности. Выльется в это в попытку вредительства или убийства ‒ что ж, рудники и шахты поблизости страдают от недостатка рабочих рук. Но есть один момент.

‒ Хм… Момент? ‒ задумался полковник.

‒ Да.

‒ Сколько в вас росту, Алексей Федорович?

‒ Если в метрической системе, то один метр семьдесят три сантиметра. Но какое значение…

‒ Ничего-ничего, ‒ махнул рукой Скиба. ‒ Я слушаю вас, Алексей Федорович.

Сбитый с толку Цеховской на мгновение застыл с открытым ртом.

‒ Я…

‒ Вы говорили про один момент, ‒ напомнил Сергей Петрович.

Рост ‒ метр семьдесят три. Умен. Словоохотлив. Любит поучать.

‒ Да, момент… ‒ капитан наморщил лоб. ‒ Само по себе…

‒ Недовольство, ‒ подсказал полковник.

‒ Да, недовольство… Тут ведь что, Сергей Петрович?

‒ Что?

‒ В такую среду, подготовленную бедственным положением общей массы, достаточно малого зернышка, чтобы она родила бунт. Какого-нибудь студента-агитатора или рабочего, зараженного народническими или революционными идеями. Который бы объяснил всем, что дело не в конкретном Хвощеве, хотя и в нем тоже, а в той системе, что Хвощева родила, выпестовала и всячески поддерживает.

‒ Это я слышал, ‒ кивнул Скиба. ‒ Путь России ‒ не капиталистический, путь России ‒ социалистический, общинный, землю раздать крестьянам, самодержавие ограничить и тому подобная чушь.

‒ Чушь-то чушь, Сергей Петрович, но в дурную голову западет ‒ не выбьешь.

‒ И думаете, я этого не понимаю, Алексей Федорович? ‒ сверху вниз с иронией посмотрел полковник. ‒ Как раз для этого государем и поставлен. Только вы не с того конца копаете.

‒ Как это? ‒ удивился Цеховской.

‒ А я вам сейчас объясню.

Скиба прошел к окну, на треть занавешенному шторой, выглянул на заснеженный двор, на склон холма за хлипким забором, вздохнул по Москве и повернул обратно, к входной двери, окрашенной в синий цвет. Ох, всему надо учить. Особенно таких умствующих, как Цеховской. Ума много, а все в какую-то не ту степь.

Все, как говорят, к байсырам.

‒ Позвольте мне сказать, Алексей Федорович, что, в целом, вы верно рассуждаете, ‒ полковник остановился у стола подчиненного. ‒ Но, допустим, Хвощев этот… Он в своем праве или нет?

‒ Сергей Петрович…

‒ Вы ответьте, Алексей Федорович.

‒ Если уплачен патентный сбор… ‒ Цеховской сморщился. ‒ Сергей Петрович, дело даже не в нравственности того или иного поступка! Дело в потенциальной опасности.

Скиба улыбнулся.

‒ Но право торговать алкоголем в своей лавке он имеет, не так ли? С Иткульских винокурен водка, с Ворсиновских ли, ниже городской цены или выше – важно это, если он соблюдает закон?

Полковник упер взгляд в капитана.

‒ Я понимаю, Сергей Петрович…

‒ А теперь представь, Алеша, ‒ сказал Скиба, ‒ являюсь я к Федору Терентьевичу официальным лицом и начинаю совестить: ай-яй-яй, Федор Терентьевич, спаиваете вы рабочий люд почем зря! Что он подумает?

Полковник постучал крепким пальцем по столу.

‒ Он подумает, ‒ продолжил он, ‒ что вместо того, чтоб заниматься прямым своим делом, я ищу способ, как бы переложить обязанность по охране порядка на него, а сам умываю руки, как тот прокуратор. У него там, кстати, Елисеев приставом. Тоже как бы причем. Простите, что я вам как маленькому, Алексей Федорович, в конце концов? Хвощевскому заводу сколько лет? А? Почитай с десяток. Сколько забастовок у Хвощева было за это время?

‒ Две, ‒ сказал Цеховской.

‒ Одна, ‒ поправил его Скиба. ‒ В семьдесят шестом. А если вы про осень семьдесят девятого, то той и полдня не было. Погудели, одному мастеру ‒ и за дело! ‒ физиономию начистили, а там приехал хвощевский приказчик и все уладил. Какая ж это забастовка? Это так, буза, замятня малая. И, если я достоверно помню, Хвощев потом на десять копеек рабочим зарплату поднял. С Нового Года аккурат. Вы, Алексей Федорович, вот еще о чем подумайте: рабочие что, дети? Неужели сами не соображают, что пить надо в меру? Или как увидели дешевую водку, так все?

‒ Пьяный человек…

‒ Бросьте!

‒ Я к тому, Сергей Петрович, что пьяный человек зачастую таких дел натворить может, на которые в трезвом сознании ни за что не пошел бы. Повторюсь опять же: вбрось идейку о том, кто виноват в такой его жизни…

‒ Вот! ‒ выстрелил в подчиненного пальцем Скиба. ‒ Слышу верные слова, Алексей Федорович! Верные! А выводы не те. Все вы к магазинам да к бедному Федору Терентьевичу цепляетесь.

Цеховской надул щеки.

‒ У Федора Терентьевича за душой капитала тысяч под сто пятьдесят будет. А может уже и больше. Какой он бедный?

Полковник поморщился.

‒ Это же фигура речи! ‒ Он прошел за свой стол. ‒ А про идейки и тех, кто эти идейки распространяет, вы правильно. Собственно, если посмотреть на торговлю дешевой водкой нетривиальным взглядом, она очень даже нам в помощь. Вы умеете выстраивать прямые зависимости, Алексей Федорович? Здесь, например, видится такая: лавка при заводе, соответственный контингент, недовольство, пьяные выходки и, конечно, появляются те, кто хотел бы обратить все это себе на пользу. Понимаете? На водку ловятся слабые духом люди, ерши да карасики, а рыба покрупнее, скажем, щучка агитаторская, она в пустой воде не приживается, ей вот ершей да карасиков подавай.

Скиба полез в ящики стола.

‒ Я вам почему говорю о том, что начинать надо с другого конца, Алексей Федорович? ‒ Он выложил несколько папок. ‒ Потому что вам в первую очередь пьяненьких жалко. Как будто их Хвощев к лавкам волоком тащит.

‒ Сергей Петрович!

‒ Будет, господин капитан, будет! Не изображайте из себя оскорбленную невинность! Попомните меня, жалость однажды сослужит вам плохую службу. И вообще, вы предлагаете бороться с пороками общества, как будто не знаете, что одного без другого не бывает. Это вам тогда к господам утопистам, которые все мечтают вылепить из человечества такую конструкцию, где человек будет не человек, а совершенный болванчик. Все его пристрастия, расположенности и желания они ничтоже сумняшеся или отменяют, или, предпочитая не видеть, заметают под ковер, как вот пыль в гостинице у господина Шкаврина. И с этой повязкой на глазах, понимаете, лепят. Что лепят? Что у них вылепится? В этом смысле, Алексей Федорович, ваша борьба с пороками напоминает мне безуспешную борьбу одного немолодого идальго из Ла-Манчи. Знаете такого? Нет, дорогой мой, пороки искоренить невозможно. Но тех, кто пытается возвести их во главу угла, как, например, страсть к разрушению и убийству… Вот с ними мы с вами по линии сохранения государства Российского и призваны работать. Вы подсядьте, Алексей Федорович.

Полковник кивнул на пустой стул, приставленный к его столу сбоку. Цеховской пересел.

‒ Вот о ком мы обязаны думать, ‒ Скиба отправил одну из папок подчиненному.

Капитан поймал ее ладонью, посмотрел на ровные буквы, умещенные в рамку «Личного Дела номер…».

‒ Вы читайте, читайте, ‒ сказал полковник.

‒ «Личное дело Жмулевича, Антона Кшиштовича, год рождения ‒ одна тысяча восемьсот сороковой, деревня Грабы, Виленской губернии», ‒ прочитал Цеховской.

‒ Это первый, ‒ сказал Скиба. ‒ Сослан к нам после Польского восстания в шестьдесят третьем. Очень деятельный поляк. И на рудниках поработал, и у немцев, что плотину с паровой турбиной в версте отсюда ставили. Ссылка у него бессрочная, но год как от каторжных работ освобожден.

Капитан раскрыл папку. Фотокарточка, приклеенная к первому листу, качеством похвастаться не могла, но все же можно было сказать, что Жмулевич ранней поры был худ, головаст, круглые его глаза, казалось, с удивлением смотрели в аппарат.

Цеховской изучал фото несколько секунд.

‒ Он и сейчас так выглядит, ‒ пояснил Скиба. ‒ Время не берет этого Жмулевича. Байсыр настоящий. Ну, разве морщин сейчас чуть больше. Убил трех солдат и старика из местечка, когда пытался скрыться. Вы дальше листните, Алексей Федорович.

‒ Уже.

Дальше в папке, после короткой биографии и записи об особых приметах, коих насчитывалось всего две ‒ родинка под левым ухом и шрам на фаланге левого же мизинца, шли выписка из военного суда шестьдесят шестого года, документы о пересылке с вещевой описью, рапорты надзирающих за Жмулевичем жандармов и сведения от оперативных агентов. За двадцать без малого лет сведений набралось немного, пять листов всего. Правда, как заметил Цеховской, последние донесения были совсем свежие.

‒ Что читать? ‒ спросил он.

‒ Последние и читайте, ‒ сказал полковник.

‒ Хорошо.

Капитан сел удобней.

‒ «От «Остряка», ‒ прочитал он вслух. Полковник кивнул. ‒ В октябре, числа осьмнадцатого, то есть, вчера, имел в чайной лавке купца Калманчикова разговор с Темергинским, тоже поляком из ссыльных, по имени-отчеству Сигизмундом Осиповичем. Подслушать разговор не удалось, но оба разошлись, чрезвычайно друг другом довольные».

‒ Каково? ‒ спросил Скиба.

‒ Сергей Петрович…

‒ Вы дальше, дальше! ‒ показал пальцем Скиба.

‒ «От «Остряка». В ноябре, числа четвертого, то есть, неделю назад, удалось попасть в дом на чаепитие к самому. Были Темергинский и Кроншталь, трое ссыльных, а также четверо неизвестных, двое из которых, похоже, из молодых рабочих Подпятникова, что строит пристань в излучине Шолохи. Говорили…»

‒ Вот-вот, ‒ сказал полковник.

‒ «…говорили о ситуации, положении крестьян и рабочих на рудниках и заводах, о голоде в прошлом году, обиняками обсуждали гибель ЕИВ Александра Николаевича в разрезе приготовлений и работы полиции, много говорили о Польше, совсем намеками, насколько я понял, о возможности организации народных ячеек в Турангайском крае».

‒ Вот! ‒ твердо упер в столешницу палец Скиба. ‒ Народных ячеек!

‒ Сергей Петрович, так ведь только о возможности! ‒ сказал Цеховской.

‒ Ой-да! ‒ фыркнул полковник. ‒ Неужели, Алексей Федорович, для вас только наличие самих ячеек представляет опасность? А упреждать их возникновение разве не наша работа?

Капитан не сдавался.

‒ Сергей Петрович, ‒ потряс он папкой, ‒ так ведь пока не за что…

‒ Ладно-ладно, ‒ чувствуя некоторую правоту подчиненного, Скиба забрал папку и пихнул к Цеховскому второе дело. ‒ Что вы скажете на это?

‒ Сейчас.

Цеховской качнул головой.

‒ «Личное дело Сыромятникова, Максима Евграфовича, год рождения ‒ одна тысяча восемьсот пятьдесят второй…» ‒ стал читать он.

‒ Тридцать три, как Христу, ‒ сказал Скиба.

‒ Это вы к чему, Сергей Петрович?

‒ А вы поинтересуйтесь, Алексей Федорович, поинтересуйтесь. Миссия у нашего подопечного, видите ли, имеется. И, как он говорит, вполне христианская. Установление, значит, справедливого проживания на всей земле. Без самодержавия, понятно, и иных стяжающих человечество обстоятельств.

‒ Лихо.

Цеховской развернул папку.

Скиба с улыбкой наблюдал, как капитан листает дело, опуская глаза в подшитые рапорты и донесения, а также в показания людей, близко знакомых с фигурантом.

‒ Вы вслух, Алексей Федорович, ‒ сказал он.

‒ Пожалуйста, ‒ пожал плечами Цеховской. ‒ Сыромятников… ‒ Он отчеркнул место ногтем. ‒ Значит, Сыромятников… Был уличен в участии в студенческих волнениях шестьдесят девятого года… Это сколько же ему было?

‒ Семнадцать.

‒ М-да, ‒ вздохнул Цеховской.

Скиба усмехнулся.

‒ Уже жалеете дурака?

‒ Нет, просто думаю, что же у таких, как он, творится в голове? Ведь и «Закон Божий» ему читали, и в церкви он, скорее всего, с родителями на службах стоял. Православный-таки. Тут же… – Капитан зачитал: – «Выкрикивал лозунги: «Долой профессуру! Долой самодержавие! Свободу угнетенному народу!».

– Это еще что! Там дальше еще, – сказал Скиба.

– «Организовал террористический кружок, в который привлек четырех человек (трех студентов, одного гимназиста), целью которого провозглашались убийства представителей власти, как то: полицейских, жандармов и чиновников, не взирая на ранги, а также помещиков и дворян непрогрессивных взглядов. Тренировались на собаках. Умерщвлено шесть животных. Как организатор в составе группы совершил убийство губернского секретаря Розгина, приходящегося одному из членов кружка родственником».

Цеховской покачал головой.

– Все еще недоумеваете? – спросил полковник.

– Не понимаю: ради чего?

Скиба фыркнул.

– Ну уж, Алексей Федорович! Не первый год служите!

– Нет, – возразил Цеховской, – умом-то я понимаю, Сергей Петрович, я понимаю, многое понимаю. Много неустроенности, много несправедливости. И люди бывают и плохие, и хорошие. А тут и славы хочется, и цель якобы благородная, и Россия непременно гибнет. Я не понимаю: откуда?

Полковник усмехнулся.

– А это, Алексей Федорович, по разному обзывают. Кто помрачением, кто бесовщиной, кто кровожадностью, человеконенавистничеством и людоедством. Еще Платон сказал, что идеи правят миром. Но я, не претендуя на лавры великого греческого философа, поправил бы его, уточнив, что идеи правят людьми. А больные идеи правят больными людьми. И мы с вами как раз…

В дверь кабинета стукнули.

– Да-да, – прервавшись, отозвался Скиба.

В щель просунулась бородатая физиономия ефрейтора Селиванова. Ресницы и усы у Селиванова были в опушке инея.

– Господин полковник, разрешите…

– Не томи, Селиванов, – сморщился Скиба.

Ефрейтор заломил шапку.

– Взял возок, господин капитан, – обратился он к Цеховскому, – можем ехать. Лошадей бы не застудить.

– Сергей Петрович, – поднялся, закрывая папку, Цеховской.

– Поезжайте, Алексей Федорович, конечно, поезжайте. И помните, что я вам сказал.

– Несомненно, Сергей Петрович.

Цеховской снял с вешалки тяжелый овчинный тулуп, быстро в него облачился, заметно округлившись, и стянул с полки шапку.

– Я поехал?

– Да-да.

Скиба потерял интерес к подчиненному и занялся тем, что аккуратно подравнял папки в стопке. Три дела, три арестанта. Жмулевич. Сыромятников. Провосский. До Провосского Цеховской не дошел. И ладно. Еще ознакомится. Провосский, если честно, и самого Скибу совсем не прельщал в смысле полицейского надзора. Не видел Сергей Петрович в дерзком бедном подмастерье с Вятки перспектив. Не видел-с. Нападение на городского пристава при исполнении тем своих обязанностей…

Оставшись один, Сергей Петрович пошевелил плечами, потрогал бок голландской печи и обнаружил, что он едва теплый. Ничего удивительного, что поясница ноет. Так сядешь, сяк сядешь. Эх, в теплые бы края!

Полковник накинул шинель и выглянул в коридор.

– Матвей! – крикнул он. – Матвей, чтоб тебя за ногу!

В конце темного коридора произошло шевеление, проявившаяся тень скривилась в неярком свете близкого окна.

– Сергей Петрович?

– Матвей, ты по хозяйской части или как? – недовольно спросил Скиба.

Тень почесалась, повернувшись к свету распахнутым полушубком, и мотнула косматой головой.

– Так ить, Сергей Петрович…

– Печи в доме протопи! – распорядился полковник.

– Так утром же! – ответил Матвей.

– Каким утром? Вчерашним?

Тень озадаченно качнулась.

– А вчера какой был день?

– Вторник, Матвей, вторник! – сказал Скиба.

Матвей присвистнул.

– Так нынче – вторник!

– Среда!

– Это как же? Я всего чекушку, для сугреву…

– Я тебе! – погрозил кулаком полковник и вернулся в кабинет.

Часы-ходунки с потускневшим цветочным декором отмеряли одиннадцатый час. Простой подсчет подсказал Скибе, что Цеховской вернется не раньше завтрашнего утра. Час туда, визит в полицейский участок, опять же – обед, а потом до восьми… До восьми можно просмотреть все местные дела.

Не было сомнений, что Алексей Федорович предпочтет работу с рапортами и доносами морозному променаду и визитам к Хвощеву или управляющему. Сам Сергей Петрович выбрал бы второе. Все более приятное общество.

Усмехнувшись, он подтянул гирьку. Подхватив дела, он убрал их в железный ящик под ключом, постоял, послушал, как поскрипывают в коридоре полы под Матвеем, наконец приступившим к обязанностям истопника. Полковник потер ладони, взгляд его упал на полку в ящике, где лежала папка номер четыре, которую он пока Цеховскому не показывал. Не дело – бомба!

Сергей Петрович фыркнул в короткие усы. Какой, однако, каламбур. Дело о бомбистах, о террористической ячейке как пороховой заряд, способный закинуть его прямиков в большой город из нынешней снежной, усеянной байсырами глуши. Тут ведь не ровен час и самому байсыром сделаться. Так что прочь, прочь!

Скиба забрал дело под мышку, закрыл ящик и сел за стол, выложив папку перед собой. Коричневая бумажная обложка с номером и заглавием, выписанным витиеватым почерком безвестного письмоводителя, была увенчана красным штампом столичного охранного отделения. «Личное дело Шахова, Ивана Алексеевича, из мещан, одна тысяча восемьсот пятьдесят седьмого года рождения, с. Выра Санкт-Петербургской губернии».

Красота!

Сергей Петрович открыл папку.

С фотографической карточки, подклеенной к делу, на него сразу уставился неприятного вида субъект. Молодой, высокий, растрепанный, с дерзким, острым взглядом и высокомерно поджатыми губами. Видна была болезненная впалость щек и некоторая экзальтация, исступленность в глазах, свойственная людям, измученным болезнью и оттого считающим, что им ниспослана великая миссия по избавлению от страданий всех остальных. Самая опасная порода революционера. Идейная сволочь.

И всего шесть лет ссылки. Теперь вот помилование. Нет, надо же! – восхитился полковник. Достойный противник.

В дверь стукнули, и в кабинет, пятясь задом, вошел Матвей.

– Господин полковник…

Он сгрузил к печи горку поленьев.

Скиба закрыл папку и наблюдал, как Матвей, опустившись на колени, возится с дверцей «голландки», потом, привстав, сгребает золу короткой кочергой, и кряхтит и кашляет, потянувшись, чтобы выдвинуть вьюшку из паза.

Все это было долго.

– Побыстрее, Матвей.

Истопник снова сгорбился перед дверцей.

– Так это… – сказал он, закладывая поленья. – Пока растоплю, пока прогреется, это ж полчаса, а то и час…

– Сволочь ты этакая. Кто следить должен?

– Виноват, ваше благородие.

– Виноват…

Сергей Петрович представил Матвея в серой арестантской робе. Ох и шла роба пропитому бородачу, ох и шла. В карточку так и просилось: «Лоб широкий, глаза маленькие, светлые, нос крупный, растительность на лице густая, ленив без меры, к алкоголю приучен сызмальства отцом-охотником (сам рассказывал)».

И вердикт: «Держать в строгости. Чай – без сахарина. В случае чего – лупить».

Да уж. В случае чего – лупить. Универсальная формула. Так из голов выбивается смута и неповиновение. Так же обратно в головы вбивается понимание своего места и осознание обязанностей.

Скиба с усмешкой вытянул ящик стола, достал из него пачку папирос (двадцать штук за пять копеек, второй сорт, саратовской фабрики Штафа) и закурил, дожидаясь, когда Матвей раздует в печи огонь. Дым потянулся к потолку.

Нет, Штаф все же куда лучше китайской гадости!

– Скоро уже?

– Растопил.

Матвей закрыл дверцу и поднялся.

– Чаю вскипяти, – распорядился Сергей Петрович.

– Это мигом!

Матвей отряхнул руки и повернулся, чтобы выйти.

– И посмотри там Ефима, – догнало его на пороге поручение полковника.

– Это секретаря?

– Его самого.

– Так он, должно быть, на почтамте.

– На почтамте, – Сергей Петрович посмотрел в отливающее синевой окно. – Значит, как явится, чтобы сразу ко мне.

– Так точно, ваше благородие. Я пошел? – спросил Матвей.

– Чай, – напомнил Скиба.

Бородач кивнул.

– Если дадите пять копеек, – широко улыбнулся он, – так я в лавку вам за горячей сайкой сбегаю.

– Знаю я, за чем ты сбегаешь!

– Обижаете, ваше благородие.

– Иди! – махнул рукой Скиба и погасил папиросу в пепельнице.

Дверь за Матвеем закрылась. А сайку с чаем было бы неплохо, подумалось полковнику. Позавтракать ему не удалось. Он снимал две угловые комнаты в старом купеческом доме с близким выходом во двор, чтобы не ходить через всю жилую половину. Дом был большой, за хозяевами оставались еще пять комнат.

Глава семьи неделями, а то и месяцами был в разъездах, торговал с якутами, маньчжурами и китайцами, и поэтому все домашнее хозяйство оставил на жену, Агапью Семеновну, которая по вычитанному из столичных газет светскому обычаю завела порядок вставать не раньше полудня. Ее дочь, Анна Николаевна, семнадцати лет от роду, и родной брат, Ермак Семенович, тридцати с лишним лет, с охоткой последовали ее примеру. Ибо были ленивы и слабохарактерны.

Сергей Петрович соглашался с утверждением, что собаки похожи на своих хозяев, но понимал его еще шире: и слуги похожи на своих господ. Правда, с оговоркой, что верно это лишь в том случае, когда живут они бок о бок уже довольно продолжительное время. Куда денешься? Поневоле свыкнешься да переймешь привычки. Вот и пожилая кухарка Агапьи Семеновны, Степанида Егоровна, а также дебелая девица Улька, убирающаяся в ее доме, и крепкий угрюмый угор лет сорока по имени Кырля, призванный поддерживать постройки в надлежащем состоянии, старались от хозяев не отставать: вставали поздно, не к полудню, конечно, но к часам девяти, работали неторопливо, с прохладцей, и необыкновенную живость демонстрировали только по прибытии хозяина.

Словом, Сергею Петровичу, начинающему день с семи утра и в девятом часу отправляющемуся в управление, горячий самовар и свежая выпечка могли только сниться. Комнаты он брал с пансионом, и к обеду и ужину, подаваемым ему, претензий не имел, кухарка готовила хорошо, и мясные, и рыбные блюда у нее получались замечательные, но для завтрака, видимо, нужно было какое-то вышнее проявление.

Не скандалить же!

Рыться по-тихому в чужих кладовках и буфетах полковник тоже не привык. А напоминания о том, чтобы ему с вечера оставляли на малой печи хотя бы кашу или остатки пирога, срабатывали через раз, а то и на третий. Честно говоря, Сергей Петрович нередко подумывал посадить ту же Ульку, используя служебное положение, на денек в камеру. Для просветления ума. У него даже план составился. Селиванов, скажем, арестовывает девицу, заподозрив в запрещенной политической деятельности. Селиванов исполнителен и сомневаться в правильности указаний начальства не станет. Он отвезет ее на возке в управление, поместит в подвальную камеру. Сколько-то Улька просидит за решеткой.

А там и он, Сергей Петрович Скиба, как бы невзначай явится с обходом. Боже мой, Ульяна Сидоровна, откуда вы здесь? Та, конечно, на колени: так и так, Сергей Петрович, батюшка, бумажку у меня нашли, а я и знать не знаю, что это за бумажка, я в нее кулебяку завернула, ни на что не глядючи, что под рукой было, то и взяла, мне этих букв и в жисть не нать, прости Господи…

Качнет головой Сергей Петрович, сокрушаясь: ох, непростая это бумажка, Ульяна Сидоровна. Цельный манифест! Ахи, охи. Манифест? Какой манифест? А такой – политический. От «Народной воли», что царя убили.

Царя?

Так я ж и не знаю, скажет, дрожа, Ульяна, откуда у меня эта бумажка. Лежала и лежала. Я и читать не умею. А ты смотри, что берешь, сведет брови Сергей Петрович. Не во всякую бумажку можно кулебяку заворачивать. Из тебя самой кулебяку могут сделать.

Ну и в крик. Как без крика?

Прости, батюшка! Прости, родненький! Я теперь всякую бумажку, где буквы, стороной обходить буду! И плюну! И перекрещу! Ох, Ульяна, скажет Сергей Петрович, я хоть и главный здесь, а против порядка заведенного пойти не могу. У меня и рапорт есть, и опись, что у тебя изъяли. Кулебяку и манефест изъяли, полюбуйся.

Батюшка, не казни!

Тут-то Сергей Петрович и смилостивится. Знаю я, знаю, Улька, что никакая ты не террористка. Ты ж все время у меня на глазах. А у меня глаз на всякий противный нашим устоям элемент наметан. Но бумажку ты подобрала опасную. Что с ней-то делать? Разве что она чудесным образом из рапорта пропадет. Как бы и не было никакого манифеста. Но кулебяку тогда Селиванову придется оставить.

И пущай! – согласится Улька. А я вам, батюшка, свечку…

Сергей Петрович улыбнется. Ну зачем мне свечка? Дело хорошее, конечно, Ульяна Сидоровна, но я готов и за завтрак постараться. В восемь часов или пирожок горячий, или вот с ужина что.

Конечно, батюшка, конечно!

И поклоны, поклоны. Задом в дверь. А он манифест обратно в папочку, где она с давнишнего изъятия и лежала. Комбинация-с!

Скиба вздохнул. Тоска. Кисну, подумалось ему. Уж и такую мелочь в комбинацию разворачиваю. Он побарабанил пальцами по папке. Но ничего, ничего…

Скрипнула дверь.

– Ваше благородие.

В кабинет вошел Матвей с чаем в стакане с подстаканником. Подстаканник был небогатый, но кольчугинской ковки, в виде лукошка.

– Ставь, – распорядился Скиба, кивнув на край стола. – Заварки не пожалел?

– Что вы, ваше благородие! Как можно! – Матвей мотнул головой. – Нешто я вашу привычку не знаю?

Чай в стакане был крутой, почти черный.

– А сахар?

– Сахара мало осталось.

К стакану в подстаканнике прибавилось блюдце с двумя небольшими серыми кусками сахара.

– Все, иди, – сказал Сергей Петрович.

– Печь еще, ваше благородие.

Матвей припал на колени перед колонной «голландки», облицованной безыскусными изразцами. В своем полушубке он был похож на зверя, ищущего тепла. На огонь бы не залаял, подумалось почему-то полковнику. Пока истопник проверял, истлели ли поленья до углей, Сергей Петрович медленно волохал ложкой в стакане. Мысли его были смутны. В них возникали и сменялись лица с фотокарточек, а также тянулся унылый турангайский пейзаж, где снега раскидывались широко и всевластно, изредка останавливаемые лишь лесными кордонами, а на возке ехали куда-то вдаль Цеховской с Селивановым.

Чего Цеховского вдруг на байсыров потянуло?

– Не прогорело еще, ваше благородие, – отчитался Матвей, отряхивая штаны. – Полчаса еще ждать.

– Ладно.

Спина, впрочем, уже чувствовала тепло, идущее от печи. Сергей Петрович посмотрел на стол подчиненного. Журнал географического общества так и лежал на краю, оставленный капитаном.

– Матвей, – сказал Скиба, звякнув ложечкой, – ты про байсыров много знаешь?

– Так это… – истопник помялся. Заросшее лицо его выразило сомнение. – Истуканы. От дикарей остались. Что еще до наших нынешних вогулов были. На окраину выйдешь, они там. Много! У нас за управлением, у пристройки, тоже один был, так еще Осип Григорьевич распорядились его выкопать и пересадить.

– Это Веденеев-то, Осип Григорьевич? – спросил Сергей Петрович.

Матвей кивнул.

– Он самый. – Он широко перекрестился. – Царствие ему небесное! Замечательный был человек!

Полковник подвигал папку.

– Человек замечательный, а службу запустил, – пробормотал он. – Ссыльные у него по краю шлялись без всякого присмотра. Кого не кинешься, то на охоту в тайгу ушел, то в гости к знакомым за двадцать верст поехал. Не ссылка, а курорт турангайский! Награда за хорошее поведение.

Матвей вздохнул.

– Мягкий был человек, это да. Мне, помнится, всегда расположение оказывал. Увидит, надвинется, бороду мою в кулак сожмет: что, борода, страшно? Я, конечно: никак нет, ваше благородие. Попросишь у него копеечку…

Сергей Петрович припечатал папку ладонью.

– Ты мне про копеечки брось! Я тебя не про копеечки спрашивал. Если бы ты эти копеечки на что полезное тратил, то, может, и от меня бы что получил! Только ты свое счастье тут же, в трактире братьев Навозовых, на стопку водки променяешь.

– А водка – вещь полезная, – упрямо сказал Матвей. – Вы вот, ваше благородие, наверное, не знаете, но водка графа Орлова сто лет назад от смерти спасла. О! – Он торжественно указал вверх пальцем. – С того света вытащила! А потом граф, значит, турков-нехристей на голову разбил!

– Где?

– На море!

Полковник хмыкнул.

– Ты никак в образовательный кружок вступил?

– Куда? – вытаращился истопник.

– Ну а где еще такое рассказывают? Студенты ссыльные и каторжники любят головы таким, как ты, дурить. Фактики интересные, анекдотцы, как жили в древней Греции, что дала народу освободительная война в Италии, Гарибальди идет на Рим. Заслушаешься! А потом незаметно обнаруживаешь в одной руке пистолет, а в другой – бомбу. И в кармане – то ли «Правду», то ли «Вольное слово».

Матвей утер рукавом нос.

– Что-то вы, ваше благородие, не туды. Я про Грецию, вот вам крест, не знаю ничего. А Ефимка из трактира историю про графа Орлова кажному…

– С чего бы?

– Так про пользу ж, ваше благородие!

Полковник сморщился.

– Все! Сказано же тебе: иди! – он перегнулся через край стола и махнул рукой, стремясь толкнуть Матвея к двери.

Но тот уже отступил сам.

– А про байсыров вот что говорят, – повернулся на пороге истопник. – Говорят, будто и не камни это вовсе, а люди окаменевшие. За Ластавоем скит есть старообрядческий. Древний, тайный. Так старец ихний одно сказал. Сказал: придет время, и оживут.

– Байсыры?

– Оне самые.

Сергей Петрович вздохнул.

– Вот не было напасти!

– И бить их нельзя! – добавил Матвей.

– Это почему же? – удивился полковник.

– Потому, что сам байсыром станешь! – поведал истопник.

Дверь за ним закрылась. Скиба посмотрел на чай. Несколько чаинок плавали на поверхности. Он выловил чаинки ложкой, растер их в пальцах. Чай был еще горячий. С сахаром вприкуску – одно удовольствие.

Комбинация-с, думал Сергей Петрович, согреваясь все больше. Иван Алексеевич у нас байсыром и выступит. Истукан истуканом, а не ровен час – оживет. На этом страхе как не сыграть?

Полковник улыбнулся в усы и погладил папку.

В голове его наметились действия, которые необходимо предпринять, пока Шахов не переехал в Прокопов. То, что его подопечный не останется в ссыльной деревеньке после помилования, Сергей Петрович не сомневался. Потянет ирода в город, потянет. К людям, к обществу, к возможностям.

И так уже шевеления идут. Неделю назад секретной почтой из Петербурга пакет прислали. Члены организации, оставшиеся на свободе, вроде как собираются с визитом к своему руководителю. Рыженко, Сорокопут, Цимлянская. При опознании – задержать! Поляки тоже заегозили.

Градоначальник Трепетов уже проникся, какого шороху во вверенном ему хозяйстве может навести выпущенный на свободу террорист. А вот другие еще нет. Ни в городской думе, ни в городской управе, ни в собрании. Непуганые ходят! Полковник щелкнул ногтем по подстаканнику. Но ничего, ничего! Уж жандармское управление поспособствует. Где намеком, где окриком.

Комбинация-с!

Глава 3

Вот что писал «Турангайский вестник», выпускаемый в Прокопове, об одном занимательном случае, произошедшем несколько лет назад.

«В городке Седыне, что находится в семнадцати верстах на юг от нашего славного губернского центра, некий господин Тупицын, из отставных военных, прикупил несколько десятин земли, рассчитывая большую часть из них использовать под пшеницу, а меньшую – под хозяйственные постройки и маслобойню.

Землю он купил задешево, поскольку была она «засеяна», если можно так выразиться, каменными идолами, что в народе зовут байсырами. На четырех десятинах насчитано их было двадцать семь, а еще на двух – девятнадцать истуканов. Стояли они беспорядочно, какие наклонены, какие до гладкости вытерты временем, а какие-то и вовсе на две трети, а то и на три четверти ушли в землю. Уничтожать их воспрещалось. Все-таки память чужого народа. А может и плиты надгробные. Но дозволено было выкопать их и свезти в одно место, чтобы не мешали в хозяйстве.

Так господин Тупицын и поступил.

Весной, в апреле месяце, он нанял артель из пяти мужиков, и те за неделю срока выкорчевали ему всех идолов и на телегах перевезли под близлежащий холм, соорудив каменный некрополь. Одну только фигуру артельщики, большинство из которых были вогулами, тронуть побоялись. Невысокую, с полметра, с едва намеченной правой рукой. С тем к Тупицыну и пришли. Нельзя, сказали, этого байсыра трогать, не велит он.

Как не велит?

Так.

Как не трогать, когда на его месте маслобойня должна стоять? – возмутился на это Тупицын.

Не наше дело, хозяин.

Даже обещанный рубль сверху никакого воздействия на артельщиков не оказал. Вогулы уперлись. Нельзя. Никак нельзя. Алле-ики против. Так и остался стоять байсыр перстом среди разрытой земли.

Вроде пустячное дело, а застопорилось. Тут еще то ли вогулы остальным нашептали, то ли и впрямь байсыр попался особенный, но никто в округе так и не согласился вытянуть идола ко всем чертям.

Пришлось отставному военному брать дело в свои руки.

Лошадь у него имелась. Решимость он подкрепил косушкой водки. Вечером подкопал байсыра, обвязал веревкой да с помощью лошади и дернул. Где-то за версту свез в лес, бросил там и, довольный собой, вернулся обратно в Седынь.

А в полдень, проспавшись и выйдя из дому, обнаружил байсыра на своем прежнем месте. Будто ничего с ним не делал».

В цене сговаривались долго.

Широколицый крестьянин, назвавшийся Степаном Шешкиным, настаивал на целковом. И далеко, и как бы чего не вышло, и вещей у господина ссыльного много. Одного железа, наверное, пуда три. А лошадка одна, и сани старые, и волки шалят, ну как отстреливаться придется? Патроны же тоже не казенные.

Потом еще в Потылиху придется заехать.

Почему в Потылиху? – спросил Иван, недоумевая.

Потому как – сто двадцать верст, как неразумному объяснил Шешкин. За день – никак. Не лето. И это еще по хорошей дороге. Если в девять выехать, то к четырем точно в Потылихе будем. А на ночь какой дурак двинется? Значит, ужинаем, ночуем, опять же лошадке отдых, сугрев, и следующим утром…

Ясно, сказал Шахов.

И назад порожним, добавил Шешкин, набивая цену. Оно, может, и целкового мало будет.

Иван на это только фыркнул. Чтобы из города – и пустым? Кто ж поверит? Ох, Степан, Степан. Ни ситца тебе не надо, ни гвоздей, ни гостинцев для домашних? О том и заявил с улыбкой.

В общем, столковались на восьмидесяти копейках.

Шешкин пообещал приехать утром в четверг, чтобы к вечеру пятницы доставить Ивана в Прокопов. Больших морозов не ожидалось, так и знамо, зима на убыль идет, серчать уже не будет, поэтому верно, ждите, господин ссыльный, четвертого дня. Только чтобы все собрано было!

Шахов пообещал.

Следующим днем он долго корпел над цайтверцугом, зарисовывая в альбом необходимые детали и соединяя их в голове. Механизм получался тонким, ненадежным. Задень – и вся регулировка насмарку. То ли штифтик нужен, то ли якорек. А может, и вся конструкция требовала перемены похода.

Иван злился, выходил из себя, кашлял и подолгу стоял, прижавшись лопатками к печи. Голова звенела.

Коловатов паспортной книжки не привез, но сказал, что Иван непременно получит ее в здании управления, его превосходительство господин полковник Скиба Сергей Петрович желает предварительно побеседовать. Такое распоряжение отдал. Но сам Коловатов в Прокопов все же не поедет, дела.

Вид у жандарма был насупленный, чуть ли не обиженный. Будто Иван своим решением о переезде ранил Панкрата Ильича в самое сердце.

– В четверг выезжаю, – сказал ему Иван. – Все уже решено.

– И с квартирой?

– Нет. Но найду. Долго ли?

Коловатов вздохнул.

– Чего уж. Кто повезет?

– Шешкин, с Супоры в пяти верстах. Знаете такого?

Последовал кивок. Помолчали. Жандарм стоял на пороге, не решаясь ни раздеться, ни повернуться и уйти. Иван обнял себя за плечи. От Коловатова веяло морозцем.

– Панкрат Ильич, спросить вас можно?

Коловатов хмыкнул в усы.

– За спрос платы не беру.

– Вы вот говорили, – сказал Иван, – что по поводу моего помилования слухи всякие ходят. Ну и про ажитацию в городе.

– Точно так, – кивнул Коловатов.

– Вам от кого это известно?

– Отчета требуете?

Иван смутился.

– Простите, я понимаю, что не вправе… Только мне это диким кажется. Уж я бы сам про себя не стал. Да и знать не знал, что помилован. А кому еще за каким-то чертом это понадобилось? – раздражился он.

Жандарм переступил, посмотрел на Ивана.

– Помилование, оно две недели шло. До этого телеграмма была секретная. А так как я по надзору за вами состою, то его превосходительство господин полковник меня к себе вызвал. Чтобы я, значит, все про вас рассказал, как знаю. Что вы, кто вы, как себя в ссылке проявили.

Коловатов умолк, нахмурился.

– Вы про мои отношения с его превосходительством сызнова не спрашивайте, – сказал он. – Не скажу. Но на то, что я с вами сейчас беседую, есть причина. Ни к социалистам, ни к прочему дрянному народцу я симпатий не испытываю. В этом даже не подозревайте. Но порой для тех, кто забрался наверх, человек, будь он хоть герой и награжден, все одно ничего не значит. А уж такой, как вы, и подавно.

– Так что я, господину полковнику, костью в горле встал? – спросил Иван.

Коловатов качнул головой.

– Вы, Иван Алексеевич, дослушайте. Нетерпение разве ж доведет до добра? Горячий вы больно. Его превосходительство меня и словом не перебил. Лицо, правда, у него скоро сделалось постное, как будто ему суп недосолили.

– Сказали, наверное, что я болен! – с вызовом произнес Иван.

– Сказал, что никого вы не привечаете, – ответил Коловатов. – Сказал, что переписки никакой не ведете. Что подозрительных личностей у вас не встречал. Что пишут вам родные да знакомые, в деятельности против государя-императора и государственных устоев не замеченные. Сказал, что вы полностью порвали с прошлым, какое было, и заняты всецело своим изобретательством.

– Вот уж этого не следовало, – пробормотал Иван.

– Так правда ж. И рисунки ваши я видел. И сами вы мне рассказывали.

– Рассказывал? – помрачнел Иван.

– Через меня еще железо заказывали. Вам-то никак. И чертеж давали. На два больших обруча, каждый – с аршин.

– Ах, да!

Иван вспомнил свою полуторагодичной давности просьбу. Коловатов вздохнул, качнул головой.

– Так вот, – сказал он, – выслушал меня его превосходительство и отругал, глядя, будто и рад бы кого другого взять, а некого. В общем, плохо, по его словам, плохо я служу, на обман ваш повелся. Не тот человек вы, Иван Алексеевич, не тот. Овечку изображаете, а внутри на все Прокоповское начальство уже планы составили.

– Я? – спросил Иван.

– Вы.

Иван криво ухмыльнулся.

– И какие планы?

– А ни вы, ни его превосходительство мне об этом не доложили, – развел руками жандарм. – Но планы, понятно, страшные. Какие же еще они могут быть? Тут-то мне господин полковник и поведал о том, что в губернии, оказывается, уже прознали о вашем помиловании. Будто бы и люди съезжаться начали. Непростые люди. Народовольцы, социалисты, михайловцы и нечаевцы, пена всякая и прочие сочувствующие. Комаровцы, опять же, ваши, тех, кого не успели поймать.

Иван, зазябнув стоя у порога, потер плечи.

– Что за бред?

Коловатов усмехнулся.

– Бред, считаете?

– Да на кой они все мне сдались?

– Вот и подумайте, Иван Алексеевич, на кой. Уж съезжающиеся-то знают! Некоторые из вас аж новую хоругвь готовы сделать, по словам его превосходительства. А его превосходительство, как я полагаю, слухи про вас не только не пресекает, а, пожалуй, что, в силу своего положения, им способствует. Циркуляры, указания, письма. Насчет остальных не знаю, а среди городовых некоторое озлобление к вам уже присутствует. При встрече, может случиться, что и в нос сунут.

– Не понимаю, – сказал Иван.

– Чего тут непонятного?

– Мне что, по Прокопову и пройтись будет нельзя?

Коловатов вздохнул.

– Вот и оставались бы…

– Чушь несете! – взорвался Иван. – Меня помиловали? Помиловали! Сам государь император! Или он уже не указ?

– Ну что вы, Иван Алексеевич! – огорчился жандарм. – Я разве про то?

– А про что? – с вызовом спросил Иван. – Про что, Панкрат Ильич?

Коловатов поморщился, уперся взглядом в Шахова, словно пытался передать ему свое беспокойство мысленным путем, но потом неожиданно отступился, опустил глаза.

– Поступайте, как знаете, Иван Алексеевич, – сказал он, отступая за порог. – Простите, если что.

– Я вам адрес в Прокопове с оказией передам! – уже в сени крикнул Иван. – Заходите на чай!

Коловатов ответил в скрипе входной двери, но разобрать его слова Шахов не смог. Холод пробрал его до костей. Он захлопнул дверь в сени и сиганул к печи. Печь была только что растоплена, и бок ее дышал жаром. Внутри потрескивали поленья.

Иван приник спиной, расставил руки. Ох, хорошо! Кашель заставил согнуться, скрутил тело вбок. Вот же черт! Несколько секунд Иван с натугой выдирал грохочущие звуки из горла. В глазах плыли половицы и собственные ноги в шерстяных носках, полученных с посылкой к рождеству.

– Вот же… Кха!

Чувствуя слабость, Иван встал на лавку, приставленную к печи, и забрался на лежанку, сделанную из рогожи, старых шуб да тюфяка. Вот так. Ивана заколотило, но тепло скоро объяло его, и кашель утих, свернулся змеей в груди, уснул.

Иван пощупал сердце под ребрами. Показалось: сердце бьется неровно, натужно. Ты давай, давай, сказал ему Иван, не вздумай. Пришедшая в голову мысль о том, что в Прокопове ему не дадут жизни, заставила его заскрипеть зубами. Нет покоя от дурных людей! Какой он, к чертям, террорист! Нет, одни съезжаются, другие готовы забором огородить, что ни столб, то городовой…

А ведь придется много куда ходить, подумалось Ивану, по мастерским, по заводам, железо нужно, без примесей, ковкое, потом – латунь, потом – медь и серебро, да двух-трех толковых мастеров, что умеют работать по чертежам, где-то надо подрядить. Если не к лету, то к осени хорошо бы…

Он нащупал и натянул на спину драное одеяльце. Мысли его вернулись к вещам, которые он потихоньку собирал перед появлением Коловатова. Теплых носков было аж пять пар. Одна пара, правда, прохудилась до дыр на пятках. Валенок было две пары. Обе хорошие. Местные пимы Иван выменял у проезжавших вогулов на фунт табака и два чугунка. Просто за табак не хотели отдавать. Значит, пимы тоже в общую кучу. Имелись также туфли. А года три назад он пробовал плести лапти, и сейчас от тех попыток осталось несколько неношеных пар, оставлять которые Ивану попросту было жалко. Уж сколько он лыка извел, пока признал качество собственноручно сделанных лаптей приемлемым!

Теперь – штаны. Кальсоны, уже изрядно застиранные, три штуки. И надо бы прикупить еще. Рабочие брюки, крепкие, хлопковой ткани, две штуки. Штаны суконные, зимние…

Несколько мгновений перед глазами Ивана плясал бородатый мужик в суконных штанах, а кальсоны крутил над головой. Рядом другой мужик наяривал на гармошке, пристукивал лаптями по полу. Трымца-тымца, как у нас продают за бражку квас. Покупают – лаются, но пьяные валяются!

Черт!

Шахов мотнул головой, прогоняя сон.

О чем он? Да, о штанах. Их надо бы свернуть в тючок и перевязать бечевой. Для рубах и сорочек, которых и полдюжины не наберется, у него заранее заготовлен полотняный мешок. В него также отправятся две жилетки (одна – шелковая) и носовые платки. Сверху лягут две шерстяных поддевы. Для душегрейки и овчины места, пожалуй, не останется, так их с постельным бельем – в следующий тючок.

Много набирается. За четыре года оброс одеждой да вещами. А как не обрасти? Не навертишь три слоя – замерзнешь в момент. Что-то изнашивается, что-то рвется. Хороший тулуп от костра прошлой весной с изнанки насквозь прогорел.

К прочему – рукавицы. И шапки – две.

Опять не то! – разозлился на себя Иван. Всякую чушь думаю! Все это негодные мысли, только отвлекают. Все эти слухи, ажитация, господин полковник – ни к чему. Как и сборы. Цайтверцуг, вот что! Вот о чем он хотел… Слишком нежная конструкция получается. Надо будет как-то усилить…

Он сосредоточился, воссоздавая механизм перед внутренним взором. Закрутились шестерни и трибы, временные колеса, отсчитывающие минуты, дни и года, прижались одно к одному, тонкие пружинки спрятались в чашечках, протянулась мостиком анкерная вилка, цепляясь за баланс, сложились в луковицу дуги.

Заработает ли?

– Должно, – прошептал Иван. – Должно.

Но хрупко, хрупко!

Иван даже зарычал в дремоте, досадуя на собственную несмышленость. Нужен какой-то противоударный механизм, что-то вроде пружины Бреге, которой тот снабжал свои часы аж сто лет назад. Только куда ее крепить? И как? Сразу под дуги? Цайтверцуг получался размером с хороший колокол, но внутренности его были так тесно скомпонованы, что места Иван для пружины не находил.

Как же так? Как же так?

Он заснул, кусая край одеяла. Сон приснился обрывистый, рваный, бестолковый. Понять, о чем он, было невозможно. Иван бежал то ли сам по себе, то ли от погони, которая особенно и не торопилась. То там, то сям прорастали из земли байсыры, мелькал жандармский мундир, лицо Агаты проступало из мутной пелены, как луна в небе. Указатели давали направление то на Прокопов, то на Петербург, а то и вовсе на Сахалин. Из облаков сыпались официальные бумаги, помилования, разрешения, патенты, паспортные книжки. Одно время рядом бежал Коловатов, выдыхая морозные облачка.

«Куда вы, Шахов? Нельзя!».

Иван отмахивался: «Можно!».

Хотя и сам не понимал, чего нельзя и что можно. Коловатов отстал, осыпался снежной пылью. Какое-то время рядом бежала, всхипывая, гнедая лошадь. Лошадь везла пустые сани. Куда-то делся возница. Может, сиганул тем же байсыром в сугроб да замерз. В морде лошади проглядывал череп.

«Ну-ка, пошла!».

Иван двинул кулаком по лошадиной морде, когда та вздумала приблизиться, но попал по печной трубе. Боль пронзила пальцы. Чертыхнувшись, Иван прижал руку к животу и какое-то время баюкал ее, ожидая, когда боль утихнет. В избе было сумрачно. Лежанка под рогожами да старыми шубами еще дарила тепло, но уже остаточное – печь остывала.

Это что же? – спохватился Иван. Это меня уже днем, как старика какого, сморило? Как так?

Он приподнялся, сердито спихнул одеяло к трубе и сел. На стекло с наружной стороны наросла снежная шуба, оставив промоину в центре. Намело, что ли? Неужто метель была, а он проспал? Должно быть, так.

Иван спустился с лежанки, потрогал печной бок и в домашних войлочных чунях прошаркал к окну. За окном было сине, не светло и не темно. Справа проступали Хвастуновский забор и крыша его же сарая, прямо волной стыл нанос, за которым открывалось поле, как море, вдалеке бьющееся прибоем в стену леса.

Ни колей от саней, ни следов человеческих видно не было. Все замело. Это сколько же времени он проспал?

Иван закутался в телогрейку, сходил в сени и принес четыре стылых полена. Подумав, сходил снова и выломал из поленницы еще два. Решил, хватит на сегодня. Уж больно быстро стал таять дровяной запас. И тут же отругал себя. Через день едет в город, а все об экономии печется. В Прокопове, пожалуй, снимет комнату или две с пансионом, с обогревом, так что о том, чтобы протопить комнаты, заботы не будет. Хороших хозяев бы только найти. Да, и этот дом надо будет тому же Хвастунову, как местному старосте, сдать. Он уж в книгу занесет, что выехал.

Иван задумался.

Где вот еще жилье найти? Во-первых, конечно, газету объявлений купить. Квартирное бюро, как в Петербурге, в Прокопове вряд ли еще завели. Можно по дворам походить, дворников поспрашивать. У городовых, правда, уже не поспрашиваешь. Если прав Панкрат Ильич, то господин начальник жандармского управления поспособствовал тому, чтобы среди местной полиции распространилась к нему, Ивану Шахову, обширная нелюбовь. А как же! Террорист, адвокатом и подкупом отправившийся в ссылку вместо того, чтобы быть приговорен к расстрелу или к каторге на пожизненный срок. А теперь, представьте оказию, еще и досрочно освободившийся!

Ату его! На всякий расспрос – в рожу!

Придется, наверное, на сутки или двое снять номер в гостинице или трактире. Тут уж ничего не поделаешь. И поездить по городу придется. Если за ночь возьмут по двадцать пять-сорок копеек, то с обедом точно за два дня на рубль набежит, а то и больше. У него же всех капиталов…

Забыл!

Качая головой, Иван сдвинул в углу избы лавку и из-под подпиленной половицы достал жестяную коробку, в которой хранил все свои накопления. Крышка была пригнана плотно, и, усевшись за столом, Иван чуть не сорвал ноготь, пытаясь ее открыть. С вилкой из буфета дело, впрочем, пошло веселее. Поддев кант, Иван заставил крышку разродиться щелью, а дальше вилка уже и не понадобилась.

Внутри коробки лежали: две пятирублевых банкноты, одна десятирублевая, одна трехрублевая, шесть рублевых и – отдельно, в мешочке – четыре серебряных рубля, еще девяносто копеек серебром и медные монеты номиналом от полушки до пяти копеек. Итого – тридцать восемь рублей двенадцать копеек, если брать курс серебра к ассигнациям как один рубль к полутора.

Стоп.

Иван достал из кармана телогрейки письмо матери и добавил в коробку три переданных ей рубля. Значит, сорок один рубль. Совсем не густо. Если, скажем, по полтора-два рубля за комнату в месяц…

Иван потер лоб.

Нет, год он протянет. Год он точно протянет. Никаких запретов на деятельность у него нет. На завод или на плотину, где турбину ставили, вполне может устроиться. Паровозы обслуживать тоже – вполне. Вагонетки. К электрическим сетям, опять же, имеются навык и способности. В крайнем случае, в совсем уже крайнем, наймется хоть рабочим, хоть половым, хоть углежогом каким.

Ничего-ничего, основная беда не в этом.

Основная беда в том, что необходимо еще и цайтверцугом заниматься. И кузнец нужен, и головастый помощник был бы желателен. На металл, опять же, придется потратиться. Заказ, скажем, можно разместить у Хвощева, но выполнят ли так, как нужно, и в срок? Железная руда у Хвощева, кажется, имеется. С трех рудников возят. И домны должны быть. Может, и небольшим числом, но должны. Готовый чугун в чушках он вроде бы по реке сплавляет. А вот на мартеновскую печь, чтобы сталь плавить, Хвощев вряд ли когда-нибудь сподобится. Редки они еще в России. На Сормовском заводе есть, на Юзовском, в Перми. Не слышал Иван ничего о том, чтобы из чугуна у Хвощева сталь плавили. Или от жизни отстал? Вдруг есть у Хвощева пудлинговые печи?

Нет, чугун тяжел и хрупок. Железо нужно. Хоть алапаевское, хоть салдинское. Чугун разве что под станину. Ковкое железо. Сталь уж мечта. В кузнях у завода, пожалуй, стоит попытать счастья. Или в других каких кузнях. Если горны хорошие и дают нужную температуру…

Пудов десять чугуна у Хвощева заказать. Или двадцать? В кузнице переплавить и сразу выковать основные дуги и оси, потом – формы под шестерни… Ох, с формами и с шестернями будет основная морока. Допустим, из песка и глины он форму как-нибудь сообразит, собьет в опоку, колесо для начала использует тележное или вагонное, зубцы нарежет… Не один, конечно, здесь человек знающий, сноровистый нужен.

Иван задумался и вдруг фыркнул.

Ох, чудо чудное, голова чугунная! Он же образцы может из дерева сделать! Точные образцы, с нужным допуском. Диаметр, шаг. По чертежу ему любой плотник… Потом уже что? Оттиск. В кузне оттиск зальют металлом. Останется только убрать лишнее и шлифовкой привести деталь в надлежащий вид. Также и с шестернями помельче. С ними, пожалуй, даже проще выйдет.

Ивана охватило возбуждение.

Цайтверцуг! До него оказалось-то всего ничего, рукой подать! Ну, полгода, ну, год, даже если полтора года – много ли это? Сущая ерунда! Он четыре года на Турангае прожил. И в начале тоже думал: шесть лет ссылки – это вечность. Смерть духа. А время пробежало, помчалось, и не заметил. Зима, лето, зима, лето. Первые месяцы только тяжело было. Бесился. Злой был на всех и вся. Ну да дело прошлое. Зато понимание пришло, что необходимо держать себя в руках и иметь холодную голову.

Еще драку с Панкратом Ильичом вспомнить… Стыд какой! Хорошо, одного удара ему хватило, чтобы сесть в сугроб, как байсыру какому-нибудь. Охладиться, в сознание прийти. А Панкрат Ильич еще навис: «Угомонился?».

Стыдно.

Но цайтверцуг! Ах, цайтверцуг! Скоро, скоро! Если то, что день за днем звенит, шелестит и крутится у него в мозгу, станет рабочей моделью… Ох, матушка моя! Что же будет, что будет? Ведь это будет можно…

Иван запустил пальцы в волосы. Взгляд его принял отчаянное выражение. Нет, постойте! Заводной механизм есть, а циферблат? А регулировка? Пружину он заведет, шестерни сцепятся, механизм заработает…

Как же он упустил из виду? Столько размышлял, столько выстраивал в голове, столько мысленно запускал цайтверцуг, и не озаботился тем, чтобы сделать самое необходимое: механизм управления.

Кошмар!

– Вот дурак! – вслух произнес Иван.

Но хорошо, время еще есть. Здесь надо подумать. Стрелки? Рычаги? Зубчатая передача? Но как? Вращение идет в трех плоскостях. И внутри просто негде разместить что-то еще, кроме уже составленных колес, барабана, анкера и трибов, на которых они крепятся. Плюс дуги, не забываем дуги, которые, входя в зацеп с шестернями, начинают двигаться по часовой и слева направо. А еще противоударная пружина, иначе о возможностях тонкой настройки и плавности хода можно забыть.

Значит, управление придется выносить наружу. Снизу? Сверху? И через хитрую передачу сочетать с ходом цайтверцуга.

Ох, сколько еще работы!

А из него террориста лепят! Некогда, некогда ему думать о том, чтобы взорвать какого-нибудь местного сатрапа. Как будто от этого всем будет радость и благолепие! Глупости! Не будет ни радости, ни благолепия. Только кровь и горе.

Ладно, Комаров этого не понимал…

Новый мир через бомбу.

Иван покачал головой и обнаружил, что до сих пор сидит у подпиленной половицы, и спохватился, что любой гость, войдя, мог бы увидеть его тайник. Его вдруг разобрал смех. И они еще считают его прожженным конспиратором! Человеком, способным в укромном уголке собрать адский механизм! Ага! Полюбуйтесь! Тайник открыт, жестяная коробка со всем ее содержимым выставлена напоказ, а террорист Иван Шахов уже минут десять находится в задумчивом, чуть ли не сомнамбулическом состоянии. На что способен? А ни на что! Сидит, байсырит. Ах-ха-ха… кха…

Смех перешел в кашель.

Иван выложил деньги на стол, пересчитал еще раз и спрятал большую часть ассигнаций в тряпичный мешочек, висящий на шнурке на груди. Шесть рублей билетами по рублю сунул во внутренний карман пиджака. Монеты заложил под белье в небольшой чемодан, с которым, помнится, отправлялся в ссылку. Кожа, конечно, кое-где уже потрескалась, и переносную ручку пришлось чинить, но, в целом, чемодан еще годился для службы. В нем у Ивана путешествовали книги, письма, документы, детали для пробной модели, бумаги с набросками и всякая всячина, вроде сапожной иглы, бритвы, крохотного зеркальца, пакетиков зубного порошка, карандашей и склянки карболовой кислоты.

Подумав, Иван определил жестяную коробку обратно под половицу, но, после некоторых размышлений, оставил ее не пустой, а вложил десять копеек. Пусть тот, кто однажды найдет тайник, потратит время не зря. Награда, понятно, небольшая, но и он все-таки находится в стесненных обстоятельствах. Не до жиру. Не то, что рубля, и полтины, честно говоря, жалко. Так что десять копеек – вполне.

Иван передернул плечами. Что-то холодно. Ах, ну, конечно! Дрова-то он принес, но за всеми заботами будущего своего бытия забыл о бытие нынешнем. Зато поленья чуть пообсохли. И то хорошо.

Некоторое время Иван возился с печью. Промерзшее дерево никак не хотело разгораться. Иван чуть ли не всю заготовленную щепу да кору извел. Уж и бумагу для растопки подсунул. «Земледельческую газету» прошлого года. Наконец, огонь нехотя, как будто с великим одолжением, принялся лизать поленья, а седой дымок потянулся в трубу. Подумалось: а был бы цайтверцуг, он бы живо вернул поленьям летнюю сухость. Или того проще: сместил бы время на шесть часов, и пожалуйста – печь-то горячая еще.

Но по радиусу действия надо будет еще прикинуть…

Иван задумался было, но встрепенулся, поставил в печь чугунок с водой, а ближе к шестку долитый чайник. Огонь в глубине, в горниле уже шумел, гнал еще мягкий жар, поленья потрескивали. Подвинешься чуть ближе к печному устью, и кажется, будто к щекам, ко лбу прижимаются горячие ладони.

Так бы и стоял.

Иван подкинул еще два полешка, сместил чайник к чугунку, быстрее закипит, и закрыл печь заслонкой. Ух, загудело! Глиняный бок под ладонью, правда, еще не нагрелся. Но ничего, ничего, он потерпит.

Оставив печь, Иван занялся ревизией съестных припасов. Мяса вяленого – пять связок. Капусты – последняя кадушка, у Хвастуновых куплена. Масла льняного – полбутыли. Сухарей – два мешка, один початый. Муки – три фунта. Гречневой крупы – фунт, перловой – где-то полтора, ячневой, наверное, под два будет.

Из нее кашу и сварим, решил Иван.

Он взвесил мешочек в руке, потом отсыпал из него в миску две горсти, подумал, что маловато, и добавил еще горсть. В полгоршка точно разварится. В другую миску набрал капусты, полил маслом. Одну мясную связку снял и на разделочной доске порубил ее ножом как придется. Не до того, чтобы следить за красотой. Кусочек к кусочку – это не про него. Готовка по Ивану вообще строгости не требовала.

Одно дело – цайтверцуг, другое – каша. Каша, если разварится или подгорит, все равно останется кашей. С голодухи и не такое сожрешь. Недосоленную, пересоленную. А в механизме попробуй размеры или пропорции не соблюсти! Развалится. А, может, и собрать будет невозможно.

Иван почесал затылок, размышляя, как ревизия съестного у него перешла в кашеварение. С другой стороны, и правильно. Зачем зря время терять? Вечерять он собирался сухарями с чаем, а с кашей, пожалуй, выйдет и того лучше. Плюс мясо. Плюс капуста. Давненько он так себя не баловал. Впрок, конечно, наедаться бестолку, но тут ведь и на завтрашний день хватит!

Остальные припасы Иван убрал в жестяной сундучок, когда-то приобретенный специально для того, чтобы хранить в нем продукты. В подполе и на старом сеновале водились мыши и нет-нет и пробирались по ночам в дом. Впрочем, поживиться им особо было нечем. Сундучок Иван исправно запирал, а в кладовке никаких овощей, зерна или сыра у него не хранилось. Сухари он держал на печи, а иное подвешивал под потолком, оставляя хвостатых без легкой добычи.

Мыши, правда, как-то выживали. Перед тем, как заснуть, он часто слышал их возню и писк. Может, пробирались по ночам к Хвастуновым? У тех хозяйство было богатое. Давно его вели.

Чайник застучал крышкой, и Иван, торопливо обернув руку тряпицей, дернул заслонку, а потом сунул руку в бряканье, жар и треск огня.

– Да чтоб тебя!

Пальцы он все-таки обжег, но чайник за нагревшуюся ручку вытащил. Дальше вооружился коротким ухватом, подтянул чугунок, в котором яростно клокотала вода, посолил ее и засыпал крупу из миски. Мешал ложкой, едва разбирая сквозь пар, куда ложка достает. Бум-бум о стенки. Потом вспомнил про мясо. В горшок его!

И снова помешать. Выдохнуть. Ухватом подвинуть чугунок к устью. Варись, варись ячка.

Фух! Жарко!

Каша скоро заплюхала, словно зашлепала губами. Иван еще несколько раз нырял ложкой в горшок, не давая каше пристать ко дну. Блюдо дышало ему в лицо паром. Иван отворачивался.

Чайник он сразу выставил на стол и без промедления определил на дно, не засыпая в кружку, горсть чайных листьев. Помнится, подглядел такой способ где-то в Петербурге, то ли в студенческой среде, то ли на одной из квартир, где снимал комнату. Чаю давали настояться и разливали сразу на пять или шесть человек.

Чай, правда, вроде бы был морковный. Или копорский?

Иван накрыл чайник тряпицей и занялся чугунком – подвинул ближе, на шесток, еще раз помешал кашу. Вода почти вся выпарилась, и ячка стала густой, плотной, вкрапления вяленого мяса всплывали в ней, как щепки.

Печь грела избу. Иван даже расстегнул телогрейку. Кашель толкнулся было из легких в горло, но быстро стих. Хорошо! Дав каше настояться, Иван бухнул несколько ложек получившегося блюда в миску, из мешка на лежанке достал сухарей. Схватил в ладонь четыре штуки, но посчитал, что это из жадности, и отправил один сухарь обратно. Трех будет достаточно.

Синь в окнах загустела, пришлось зажечь свечу, установив ее на железный кубик.

Неплохой получился стол. Миска с капустой. Миска с кашей. Чай. Сухари. В иные времена и того не было.

Иван помолился про себя, уже сел было, взял ложку, но сдернулся к окну, посмотрел на забор и снег, на далекий лес, на небо с косой полосой темной облачной пены, уловил справа отсветы на сугробах – это фонарь зажгли под крышей Хвастуновского дома, потом вышел в сени и, ежась, закрыл входную дверь на крепкий засов. Чтобы всякие непрошеные гости не сунулись.

Вот теперь пожалуйте, Иван Алексеевич, ужинать.

Каша оказалась чудо как хороша. Уварилась. Почти не подгорела. Даже мясные нотки можно было почувствовать. Иван ее только чуть подсолил. Уполовинил миску в один присест, бамс, бамс, бамс ложкой, а дальше уже стал смаковать, плеснул чуть маслица, капустку в рот – щепотью…

Вспомнилась почему-то последняя встреча с Агатой.

Куда уж вроде бы при горячей каше нырять в колодец, в часовую камору? Но тут камора словно бы затянула Ивана сама. Редко, но бывало такое. Распорядилась, протащила по венцам, плеснула светом прошедшего времени. Петербург, съемная комната с желтыми обоями и желтым небом за узким окном.

Окно было приоткрыто. Во дворе-колодце что-то выкрикивал пьяный, лежащий перед аркой. Речь его была нечленораздельна, но грозна. Он вскидывал кулак и голову в шапке спутанных волос. Мутный взгляд бился в стекла. Сапоги скребли по земле.

– Иван, – позвала Агата.

– Да? – ответил Иван.

Агата подошла к нему из глубины комнаты.

– Хватит смотреть. Пьяниц не видел?

Она развернула его к себе. Сладкие прикосновения – ее пальцы на сгибе локтя, ее пальцы на плече. Легкие, как бабочки.

– Иван!

– Да?

Теперь он смотрел на завиток волос у виска Агаты. Темный, с рыжинкой. Не мог оторваться.

– Ты сделал?

– Часовой механизм?

– Да! – В голосе Агаты послышалось нетерпение. – Скажи, пожалуйста… Смотри мне в глаза…

Она, как мастер в фотографическом салоне, в три изящных касания – подбородок, щека, затылок – заставила его застыть перед ней, словно перед фотоаппаратом. Не моргаем, смотрим прямо в объектив. Глаза у Агаты были светлые, но темнели, если она раздражалась.

– Скажи мне, пожалуйста, он готов?

Иван кивнул.

– Готов.

– И где он? На столе нет.

Агата склонила голову. Под серой пелериной пряталось темное платье. Пуговицы, кружевной воротник.

– Где?

Туфельки выстучали вопрос. Подол платья обмахнул Ивану ногу. Прелестное, чистое лицо на мгновение сложилось в гримаску.

– В шкафу, – ответил Иван, улыбнувшись.

– Я возьму?

Не дожидаясь ответа, Агата подбежала к шкафу. Створка – в сторону, рука переворошила небогатый внутренний мир мебельного старика – шинель на «плечиках», рубашка, заношенный сюртук.

– Ваня, здесь ничего…

– Как? – нахмурился Иван.

– Шахов, ты сдурел? – разозлилась Агата.

– Я сам не понимаю.

Иван подступил к шкафу.

– Вот, посмотри! – отодвинулась Агата.

Она сердито покусывала губу. Иван заглянул в отделение, предназначенное для верхнего платья, потом, присев, выдвинул нижний ящик, полный платков, чулков и наволочек. Даже удивительно. Часов не было.

– Ну!

– Вспомнил! – сказал Иван.

Он встал на колени у койки и, сунув руку, вытянул из-под нее чемодан. Щелкнули металлические застежки.

– Перепрятал, – улыбнулся он Агате.

Часовой механизм лежал у него на ладони, будто диковинное сердце. Оси, колеса, зубчики, пластины, бумажный циферблат и стрелки.

– Другого я от тебя и не ожидала!

Агата овладела механизмом и завертела его перед глазами. Иван встал рядом. Агата покосилась, но позволила быть подле. От нее слабо пахло мылом. Иван знал этот запах. «Медовое» от Брокара.

И тонкая нотка духов от Ралле.

– Работает? – спросила Агата.

– Конечно, – сказал Иван, разглядывая изгиб ее шеи.

– И как?

– Вот здесь, – он взялся за цилиндрик, выступающий из часов. – Это заводная головка. Завода хватает на двое суток.

– А контакты? – повернула механизм Агата.

Иван накрыл его ладонью.

– Это же не для Комарова? – спросил он.

– Нет! – рассмеялась Агата. – Мы уже два месяца как разбежались! Это просто выгодный заказ.

– Заказ…

– Да. Тебя удивляет?

Иван пожал плечами.

– Я же для тебя стараюсь! – заявила Агата. – Нашла людей, которым хочется, чтобы часы имели электрический звонок. Чтобы от того, когда выставляются часы и минуты, цепь замыкалась, и раздавался звон.

– Звон?

– Может быть, даже мелодия.

– Есть прекрасные механические…

– Шахов! – оборвала его Агата. – Это же задачка по тебе! А куда подсоединяется батарея?

– Она внутри, – сказал Иван.

Агата перевернула часовой механизм. Коробочка батареи крепилась сбоку под кожухом.

– Какая маленькая!

– Это элемент Лекланше, его много где используют, – объяснил Иван. – Я его чуть усовершенствовал.

– Но он точно рабочий?

– Я проверял. Один и один вольта. Вот эти два проводка, – показал он Агате тонкие жилки, скрученные под коробочкой, – это выводы, плюс и минус. Подсоединяешь их к звонку…

– А к чему другому?

– К чему?

– К лампочке!

– Можно к лампочке, – кивнул Иван.

– Ага. – Агата подержала часы на вытянутых руках. Она разглядывала их, как обновку или украшение, купленное в одной из ювелирных лавок на Большой Морской. – Скажи, красота?

– Не знаю. Точность хода должна быть хорошая.

– Пфф!

– Выглядит, конечно, не очень, – сказал Иван. – Но я могу сделать корпус. Только мне понадобится еще неделя.

– Нет. Сойдет и так.

Иван нахмурился.

– Они сами хотят сделать корпус, – объяснила ему Агата. – Кроме того, за корпус они мне не заплатили.

Откуда-то из-под пелерины она достала синенькую бумажку.

– Государственный кредитный билет в пять рублей! – похвасталась Агата, помахав ей у Шахова перед носом. – У Соколова на Невском столовые часы, между прочим, стоят от семи до пятнадцати. Так что я не продешевила!

Она улыбнулась.

– Пять?

– На самом деле, семь, – сказала Агата. – Но два рубля я взяла себе. И, кстати, потратилась еще на конку и на извозчика, учти. А это – твои!

Она сунула кредитный билет Ивану в ладонь. Тот медленно опустил взгляд на банкноту в своей руке.

– Что, не нравится? – спросила Агата.

Иван вздохнул.

– Я тебя видел, – сказал он.

– С кем? С Комаровым?

Агата возмущенно надула щеки, но Иван качнул головой.

– Со Смушкиным.

Агата фыркнула.

– И что?

– Он тоже… Он же считается…

Агата рассмеялась. В ее смехе подозрительность Ивана растворилась, как сахар в кипятке. Он заулыбался. Действительно, выходило смешно. Агата и Смушкин. Агата и низенький, чернявый паренек с большими ушами.

Вот если бы Комаров…

– И где ты нас видел? – спросила Агата.

– В «Бернгарде».

– На углу Николаевской набережной? Ну, правильно! – сказала Агата. – Он мне книги вернул. А я его покормила. Он вечно голодный, ты же знаешь. Не то, чтобы я готова облагодетельствовать всех нуждающихся… – Она пожала плечами. – Ну, такое у меня было настроение. Это никак не связано ни с Комаровым, ни с его планами.

– Ты точно…

– Точно! – безапелляционно заявила Агата. Она прищурилась, взглянув Ивану в глаза. – Ты раньше не был таким подозрительным.

– Я просто…

– Ну-ну.

Иван выдохнул.

– Ты меня словно используешь, зная… ну, зная, как я к тебе отношусь.

– А как ты ко мне относишься? – Агата подступила ближе.

В ее глазах заиграли веселые огоньки. Иван смутился.

– Вот Смушкин, – Агата провела ладонью по волосам Ивана, – он меня обожествляет. А ты?

Иван мотнул головой.

– Может быть, любишь? – спросила Агата.

На лице Ивана отобразилась сложная гамма эмоций. Через мгновение Агата рассмеялась.

– Ну, Шахов! Какой ты чудной!

Она прижалась к нему, но так невесомо, так быстротечно, что он не определил, было ли объятие. Дыхание мазнуло щеку.

Поцелуй?

– Ну, все, я побежала, – сказала Агата.

В свободную ладонь Ивану лег часовой механизм.

– К-как? – всполошился он, все еще пребывая в приятном ощущении тела Агаты рядом. – Это же тебе! Это заказ!

– Ты и отнесешь. Вот адрес, – Агата бросила на стол клочок бумаги. – Сам убедишься, что это не Комаров!

– А когда?

– Сегодня! – Агата выпорхнула из комнаты в общий коридор. – Лучше до полудня. Не беспокойся, не Сенная площадь.

– А где? – спросил Иван.

Но Агаты уже след простыл.

Иван прильнул к окну и увидел, как девушка пробегает через двор. Пьяница потянулся было к ней, но не поспел, только сполз на землю да, видимо, в огорчении, дрыгнул ногой. И не надо, мол!

В записке значилось: «Литейный проспект, дом 31, квартира 19». Не так уж и далеко. До наплавного моста и по Воскресенскому проспекту. Потом повернуть. Правда… Иван повертел обрывок. Ни фамилии, ни хотя бы имени Агата написать не удосужилась. Странно. Уж имя-то ей должно было быть известно. Что-то не верилось, что заказчик действовал на манер инкогнито.

До полудня.

Иван засобирался. Если уж действительно люди ждут часы, то медлить не стоит. Он поднял лежавшую на кровати тужурку, продел руки в рукава. Наверняка придется еще все им подсоединить и наладить, подумалось ему. Вряд ли там знающий народ.

Иван походил по комнате, обнаружил в пальцах банкноту и, сложив, спрятал ее в карман брюк. Взялся за часы. Нести под мышкой? Ведь подумают, чего доброго, что ворованное скупщику несет. Выломал из корпуса и несет. Нет, так идти не стоит. Решив так, Иван потратил пять минут, чтобы найти кусок пергаментной бумаги и упаковать в нее механизм. Получился вполне приятный сверток, который Иван еще и перевязал бечевой.

Вот!

Он даже залюбовался результатом. Из ящика стола выскреб несколько копеек – на случай, если захочет прокатиться на конке или купить пирожок с лотка. Сверток перехватил за бечевку. Комнату закрыл ключом.

Ах, Агата! К чему она про Смушкина? Обожествляет…

Иван вышел из подъезда. В отдалении дворник прибирал раскиданные поленья и доски. Пьяница у арки сидел на корточках, смотрел в землю. Изо рта тянулась нитка слюны. Глупый человек!

Иван нырнул под арочный свод. Чугунные ворота впереди были прикрыты на одну створку. В светлом, очерченном дугой проеме стояла высокая фигура, мешая выйти на тротуар и на улицу.

– Извините…

Иван попробовал юркнуть мимо, в просвет, но оказался неожиданно схвачен за руку.

– Вали его! – крикнул кто-то сбоку, ловя за полу тужурки.

Чужой сапог врезался Ивану в голень. Сверток с часовым механизмом отлетел к стене. Ивана повалили наземь. Кто-то, пыхтя, сел на него сверху.

– У, собака!

– Да вы чего? – задушено прохрипел Иван.

И тут же получил крепким кулаком в глаз.

– Лежи, скотина!

Ему принялись вязать руки.

– Бомба, бомба где? – спрашивал кто-то еще, рассыпая частые шаги по пространству арки.

– Там, – подсказал прижимающий Ивана коленом человек.

Он ловко наматывал веревку на запястья Ивану. Стягивал до полного бесчувствия в кистях. Еще один держал ноги.

– Темно.

– У стены.

– А, вижу!

– Какая бомба? – запротестовал Иван, пытаясь повернуть голову. – Вы, наверное, обознались!

– Молчи!

Ему дали сапогом по ребрам. Иван задохнулся. Это было больно. Сволочи! Вокруг топтались, потом к голове Ивана поднесли фонарь, освещая лицо.

– Он? – спросил тот, кто узнавал, где лежит бомба.

– Он, ваше благородие.

– Шахов?

Фонарь опустили ниже.

– Он самый. Шахов Иван Алексеевич и есть.

– Понятно. Поставьте-ка его.

Ивана вздернули на ноги. В бок для того, чтобы не ерепенился, несколько раз ткнули кулаком. В глазах вспыхнуло, погасло, снова вспыхнуло. В боку задергало так, что Иван навалился на того, кто его держал.

– Ну-ка?

Обладатель голоса приблизился, и Иван разглядел крепкого, приземистого мужчину в мундире жандарма. Подобранный сверток с часовым механизмом находился у него под мышкой.

– А вот и он! – улыбнулся жандарм, реагируя на то, как щерится пойманный.

Он был усат, носил мелкие бачки и имел красноватый нос-картофелину. На мундире – погоны поручика. Высокий помощник светил ему, подняв фонарь чуть ли не к арочному своду.

– Хар-рош! – оценил жандарм Ивана.

Белой перчаткой он обмахнул грязь с Иванова плеча.

– По какому праву… – произнес Иван.

– Ц-ц-ц, – зацокал жандарм и покачал головой, показывая, что реплика Шахова никуда не годится. – Что ж вы, господин бомбист, сразу о правах? Разве у таких, как вы, должны быть права?

– Я – не бомбист!

– Ну да!

– Мне заказали часы…

Жандарм кивнул.

– Не сомневаюсь!

Он без предупреждения, почти без замаха ударил Ивана в область солнечного сплетения. Ноги у Ивана подкосились. Вздохнуть он не мог. Воздуха не было ни в легких, ни вокруг. Я – бомбист. Они сдурели? – колыхнулось в голове.

– Да поднимите вы его! – сказали над ним.

Иван смотрел, как из колодца.

– Ну же! – потребовал поручик.

– Сейчас, ваше благородие! Выскользнул.

Ивана вновь поставили на ноги. Согнувшись, он открывал и закрывал рот.

– Притворяется?

Качнулся свет. Раздался смешок.

– Вы дыхалку ему сбили, ваше благородие.

– Вот как?

Ивана несколько раз сильно хлопнули по щеке. Мелькнула белая перчатка лосиной кожи.

– Давай, бомбист. Давай, Шахов, оживай! Тебя ждет кое-что похуже.

– Ааа…

Иван, наконец, вдохнул. Вдох, словно нож, вошел в грудь, в легкие, вместе с облегчением принося резкую, отдающуюся во всем теле боль. Выдох, вдох. Легче. Выдох, вдох. Сволочи. Было бы, за что. Иван закашлялся.

– Нехорошо? – с улыбкой поинтересовался жандарм.

– Вы не того… не того взяли, – выдохнул Иван.

– Ой ли?

Поручик покрутил сверток перед его носом.

– Это часы, – повторил Иван.

– Понятно-понятно.

К арке подкатила карета, с приступки спрыгнул еще один жандарм, открыл дверцу и застыл подле.

– Пожалуйте, – пихнул Ивана поручик.

– Я ни в чем не виноват.

– Все так говорят.

– Иди, болезный, – добавил кто-то сбоку. – Не задерживай.

Обернувшись, Иван увидел давешнего пьяницу.

– А, и вы с ними.

– Иди уже!

Ивана хлопнули по плечу. Подтолкнули. Иван сделал шаг, другой. Воротная створка отвалилась за спину, карета надвинулась темным нутром, скамья слева, скамья справа…

На этом камора отпустила Ивана, вернув его обратно в избу, в Турангайский край, в зиму из весны семьдесят девятого года.

– Ненавижу!

Иван стукнул ложкой по столу, и горячая каша полетела в стороны.

Глава 4

«В стародавние времена жил такой народ – ильнахоны.

Дальше жили, севернее, через тайгу, горы да реки, почти у самого моря жили. Ильнахоны, так себя называли. По-нашему, с ихнего языка, это означало «люди на берегу». Мы-то для них все были хавьярхеи. «Существа с другой стороны».

Чем занимались? Рыболовством да промыслом. Да оленей немного разводили. Лодки у них были большие. Делали их из дерева и обшивали тюленьими шкурами. Тюленей тогда на побережье во множестве водилось, многие тысячи.

И зимы были другие, не такие морозные и темные, лед не сковывал море, а снег держался не более ста лун в году.

Неплохо было жить ильнахонам.

Да не заладилось.

Прогневали они Инсойонга, бога моря, тем, что стали бить морского зверя без разбора, не делая различия между старым и малым. Все хотели запастись мясом, жиром и шкурами на две, а то и на три жизни.

Кому такое понравится?

Вот и увел тюленей, моржей Инсойонг с побережья на дальние острова, а китов вглубь моря, много лодок потопил, много жен оставил вдовами.

Но и этого ему показалось мало.

За зло, которое завелось в людях, решил Инсойонг вовсе извести народ. Вышли из моря люди-моржи с длинными клыками в пастях и стали преследовать людей, что принадлежали к ильнахонам. Не было от них спасения. Человеческой речи люди-моржи не понимали, жалости не ведали, а убить их было не просто – толстую шкуру не брали ни стрелы, ни копья, разве что закаленное железо могло ее пробить.

Побежали тогда ильнахоны куда глаза глядят. Больше, конечно, от моря подальше, на юг, вглубь тайги и гор. К нам, значит. Уходили семьями, домами и в одиночку, тропками, буераками, по руслам рек, через чащи, овраги и болота. Много людей сгинуло на пути, но бежали, ибо страх перед Инсойонгом был велик.

Тут вот, на Турангае, среди нас осели, посчитав, что так далеко власть осерчавшего бога не распространяется. Куда уж дальше от моря? Мы их приняли, поскольку в беду только так и пристало делать. Растворились ильнахоны в нас, так как возвращаться назад на побережье уже не решились. Стали такими же хавьярхеями, как и мы. Хотя мы, конечно, никакие не «существа с другой стороны», а «мансэ», то есть, просто люди.

Спросите, причем здесь байсыры?

По легенде люди-моржи все же добрались по следам ильнахонов до нашего края. Правда, здесь их силы иссякли. Пропала связь с Инсойонгом. Слишком уж далеко зашли. Вот и стали они повсеместно превращаться в камни, похожие на человеческие фигуры. Хотя человеческого в них вовсе ничего не было. Много их обратилось. Десятки и сотни. Камни эти для нас запретные. Мы их не трогаем, они – нас».

(Известия Императорского Русского географического общества, 1869, «Вогульские легенды»)

Матвей с утра расстарался. «Голландка» дышала жаром. К чугунному кожуху, приспособленному для лучшей отдачи тепла, голыми ладонями было не прикоснуться. Чревато. Некоторое время в кабинете впору было ходить в одном лишь нательном белье, в рубашке да в кальсонах. Только вот свои же не поймут, если начальство распоряжения в исподнем станет отдавать.

Непривычно, но хорошо. Жарко!

Сергей Петрович расстегнул ворот, раздумывая, постоял у стола, побарабанил пальцами по папке, оказавшейся под рукой. Что за папка? Беглый осмотр содержимого дал: «Рапорт капитана Цеховского А.Ф. по выезду на завод Хвощева и заводскую слободу». Это по судаку за сорок копеек, видимо. С вечера подсунул, подлец!

Полковник убрал папку в ящик стола.

Нет, не время.

То ли от тепла, то ли от намечающегося визита полковник чувствовал странный трепет в душе. Беспокойство и предвкушение. Как у азартного игрока, которым, к счастью, не был. Видал он, как просаживают состояния за одну ночь. Родной брат покойной матушки (тоже покойный нынче) имение свое в пять тысяч рублей ценою за какой-то дичью вроде «фараона» проиграл. Вечера хватило.

Сергей Петрович усмехнулся в усы. Есть же люди! Все на авось. Пол-России дураков. И все себе на уме. Как бы половчей дело провернуть, чтобы обогатиться, а самому бы и пальцем не пошевелить. И так проворачивают, что после их дел впору вешаться. Семьями по миру идут.

Сергей Петрович прыснул, вспомнив свежий случай. Кто рассказал? А господин полицмейстер и рассказал. Третьего дня на совещании по поводу усиления надзора и охраны городского порядка.

Купчишка один разбогатевший решил первым классом на поезде прокатиться. Не просто так, конечно, а по делам. Крупную сумму задатка повез, тысячу рублей. Участок захотел прикупить в хорошем месте.

А прослышал, что в поездах много мутного народу ездит.

Ну и взял первый класс с расчетом на то, что у мошенников на первый класс денег не будет. В его представлении ушлый народец был поголовно беден, рядился в студентов или в мастеровых и, в лучшем случае, садился во второй класс, а так все ловил удачу в третьем, среди мещан, офицеров, бедных служащих да тех же студентов.

А тут в мягком купе с газовыми фонарями – кавалер с дамой. Сам военный после ранения, короткие усики, строгий пробор, костюм с иголочки, на двадцать рублей, судя по ткани и подгонке по фигуре, приятный молодой человек лет двадцати пяти. Дама – девушка чуть помоложе, нежная, изящная, в прекрасном светлом платье под накидкой, шляпка, перчатки, сумочка, низка жемчуга на тонкой шейке, синие глаза, пушистые ресницы, румянец, обворожительная улыбка.

Мошенники, говорите? Типун вам на язык!

На следующей станции в купе подсел седоватый, строгий мужчина. На пару посмотрел с неодобрением, купцу кивнул, признавая, видимо, равным себе. В одной руке – саквояж. В другой – «Биржевые ведомости». Сразу видно, деловой человек. Помещик. Латифундист. А может промышленник или акционер, но такой, что сотнями, а то и тысячами рублей вкладывается.

Ехать было двое суток. Или чуть больше.

Седоватый биржевик все выходил покурить в тамбур. Поля, деревеньки, леса складывались в замечательные осенние пейзажи. Осень, правда, поздняя была, и от красок в глазах у купчишки рябило.

Проводник, румяный молодой человек, обитателей купе не забывал. То чай предложит, то об остановке предупредит. Купчишка под мерный стук колес задремал было, но военный, что после ранения, вздумал свою барышню развлекать – выложил карточную колоду и фокусы стал показывать. Барышня, приятная во всех отношениях, с готовностью поддержала кавалера.

– Оленька, загадайте карту.

– Загадала!

– Но мне не говорите.

– Хорошо, Саша.

– А лучше соседу покажите, чтобы и он мог удостовериться.

Биржевик от сунутой карты поворотил нос. Не в его натуре было, видимо, это легкомысленное занятие. А купчишка посмотрел. Все-таки и дамочка приятная, и плечиком коснулась.

– Запомнили?

Как не запомнить? Купчишка кивнул, все еще находясь в приятном ощущении от женского внимания. Бубновая восьмерка.

Офицер раскрыл колоду, предлагая вернуть загаданную карту в любое место, потом перемешал карты, но от купца не укрылось, что делает он это не очень ловко. То ли ранение сказывалось, то ли не было у офицера большого опыта в карточном деле. Впрочем, это не помешало военному через несколько секунд предъявить искомую карту всем заинтересованным лицам.

– Девять черви!

Дамочка, захлопавшая в ладоши, через мгновение изменилась в лице.

– Саша, это не та карта!

– Как не та?

Биржевик усмехнулся. А вовлеченный в процесс купчишка подтвердил: не та!

Понятно, что военный разыграл удивление, но тут же, смешав карты, выщелкнул на стол перед девушкой нужную:

– Та?

– Эта!

Дамочка со смехом бросилась обнимать кавалера.

– Саша, ты специально обманул меня, да?

– Ну что ты, Оленька!

Замечательная пара!

А дальше офицер принялся обучать девушку самой простецкой карточной игре, которую в народе иначе, как «дураком», не называли. Девушка смеялась, смущалась, строила попутчику глазки, говорила, что совершенно ничего не понимает, но дала себя уговорить, и скоро они мило играли друг с другом на желания. Даже биржевик поглядывал на то, как шлепаются карты на стол, не без интереса.

Девушка оказалась азартной штучкой, по неопытности проигрывала больше, злилась, кусала хорошенькую губу. От одного ее проигрыша купчишке достался поцелуй, легкий, но очень приятный. Такое было желание кавалера.

– Все, Оленька, целуй господина!

– Саша!

– Целуй-целуй!

Девушка повернулась к купчишке. Глаза у нее были большие. Личико горело от смущения.

– Вы не против?

А как может быть против человек, который пока еще не женат и женским вниманием, по большей части, из сугубой занятости обделен? Впрочем, для приличия были заданы вопросы: не против ли кавалер («Что вы, милостивый государь, я сам пожелал!»), стоит ли барышне идти на такие жертвы («Это не жертва, что вы! У нас уговор») и прилично ли это будет выглядеть.

На последнее фыркнул даже биржевик.

Дальше, собственно, случился поцелуй и не в щеку, как предполагал наш герой, а в губы, легкий, как касание мотылька, но этого оказалось достаточно, чтобы связь купчишки с реальностью дрогнула и ослабла. Все ему предстало в туманно-розовом цвете.

– А сыграйте с нами! – предложила девушка.

И какой только что поцелованный от такого откажется? Но на желания офицеру играть оказалось не интересно. С девушкой можно на желания, а с торговым человеком как-то даже оскорбительно. Ну как желание по достоинству ударит?

– Может, по копеечке? – предложил офицер.

И даже высыпал на стол мелочь из кошелька – горка копеек, алтын, несколько гривенников. А копейка – что? Полфунта ржаного. На иное и не хватит ее. В каком-нибудь трактире соизволят попотчевать пирожком, и только. С чаем – уже две копейки. В общем, невелика ставка. Больше рубля ни в какую не проиграешь, как ни старайся. А если трезво посмотреть, то и полтинника в двухдневной поездке хватит за глаза. Так ведь и не каждый же раз придется проигрывать! Голова-то на плечах! Где-то с картой повезет, где-то козырьком подловить получится. Игрывали в «дурачка», игрывали.

Согласился купчишка. Да и общество – приятней некуда.

– Ура! – захлопала в ладоши девушка.

– Одобряю, – кивнул ее кавалер.

В общем, час за игрой пролетел незаметно. А где час, там и второй. Азарт! Смех! Досада! Но что радостно – на две копейки купчишка за это время вышел в прибыль. Обед в вагоне-ресторане и вовсе расположил его в любви ко всему миру. Телятина с картошечкой на пару – ах! И все думалось: как он отыгрался в последний раз, а? Ухватил валетика и – на, на! То-то барышня на него все поверх карт поглядывала. Глаза – веселые. Может даже чувство какое-то в них имелось.

Тепло на сердце, тепло в животе.

Вернулся купчишка в купе, а тут и биржевик оживился. Газету отложил, на брегет из жилетного кармашка посмотрел, подсел ближе.

– Примете в компанию?

– Это как Феофан Петрович скажет, – делегировал право решать купчишке офицер.

Лестно. А как не лестно? И по имени-отчеству, и с уважением. Все в вашей воле, Феофан Петрович.

Тут и перезнакомились.

Биржевик оказался Семеном Ипатьевичем, девушка – Ольгой Алексеевной, а ее кавалер – Александром Александровичем. Офицер спешил представить свою избранницу родителям после того, как оправился от ранения, полученного в Польше. Семен Ипатьевич ехал приобрести скотоводческое хозяйство. Купчишка, понятно, тоже поделился причиной своей поездки и, по его словам, почувствовал себя будто среди родных.

Карты на время отложили, а у проводника заказали чаю с баранками. Оленька тут же принялась щебетать о нарядах, мечтах, курсах медицинских сестер, брате, который был убит турками больше пяти лет назад. Александр держал ее за руку. Рассказал о том, как побывал на Кавказе, лечился на водах. Семен Ипатьевич поделился делами аукционными и биржевыми, про концессии на железные дороги поведал, причем вошел в азарт и сам смеялся с тех случаев, о которых упоминал. Перечислял дураков, что погорели, поскольку совершенно не умели остановиться. Все смеялись за компанию.

А дальше Семен Ипатьевич предложил ставить не по копейке, а по рублю на кон.

– Право, какой интерес играть таким манером? – обращался он к офицеру. – Копейка! Смешно!

Купчишка в душе признавал, что по копейке играть все равно, что на интерес, но на словах все же проявил осторожность.

– На рубль, Семен Ипатьевич, можно три фунта телятины купить или мешок картошки, – сказал он назидательно.

– И что? – воззрился на него биржевик.

– Или масла сливочного – два фунта.

– Еще скажите яиц – четыре десятка. Я нынешние цены, милостивый Феофан Петрович, знаю. Я в них – как стерлядь в Волге. В Астрахани, кстати, замечательную уху из стерляди подают в ресторане Анны Карловны Гейден. Перец горошком, лимон, бульон – прозрачный как слеза. Были когда-нибудь в Астрахани?

Купчишка в Астрахани не был.

– Вот видите, – почему-то с укором сказал Семен Ипатьевич.

А тут и Александр Александрович вскользь добавил, что фуражка нынче стоит не меньше трех рублей, а цена на хорошие сапоги и до десяти рублей доходит. Рубль, он, конечно, еще кое-чего стоит, но в городе вроде Киева, Саратова или Казани, не говоря уже о Санкт-Петербурге и Москве, без червонца по выходу из дома и делать нечего. Ольга Алексеевна вздохнула и, потупив взгляд, произнесла, что хорошего мыла, миндального или медового, меньше двух рублей не найти, а французские духи в пеналах оцениваются в пятнадцать-двадцать рублей.

Феофан Петрович, понятно, устыдился.

– Я не против, – заверил он соседей по купе. – Можем увеличить и до рубля. Но, простите, так можно и без штанов остаться.

Ольга Алексеевна покраснела.

– Феофан Петрович!

– Боитесь проиграться? – напористо спросил Семен Ипатьевич. – И правильно делаете! Сколько людей из-за карточных долгов по миру пошли – и не сосчитать. Некоторые даже руки на себя накладывали из безысходности. Имения, акции, деревни – всего лишались подчистую. И свет наш, Александр Сергеевич, поигрывали и залезали в долги, и Федор Михайлович, который Достоевский, ныне уже покойный, губительной страсти был вовсе не чужд. Тут вам вот что дано! – постучал он пальцем по своему виску. – Всякое дело надо делать в разумении и расчете!

Купчишка согласился, что голова у всякого человека на плечи именно для этого и посажена.

– Но вот что, – сказал Семен Ипатьевич, подвигаясь. – Если уж вам по рублю накладно, предлагаю играть по пятьдесят копеек. – Он сдвинул стаканы и выложил на стол несколько ассигнаций. – Каждому даю по пяти рублей безвозмездно…

– Зачем же? – удивился купчишка.

– Это ваш изначальный капитал, – заявил Семен Ипатьевич. – Чтобы вы от игры могли удовольствие получить.

– Ура! – захлопала в ладоши Ольга Алексеевна.

– Простите, – вздернул подбородок Александр Александрович, – мне, как офицеру, претит…

– Бросьте! – махнул рукой биржевик. – Я же вам эти пять рублей не как милостыню подаю! Если угодно, это я так в себе интерес к игре подогреваю. А то уж по копейке, простите, совсем… Я репутацией дорожу. Узнает кто, что Семен Ипатьевич Ватрушин со всеми своими капиталами в поезде по копейке играл, стыда не оберешься!

Александр Александрович посмотрел на ассигнации. На лбу его проступила косая складка, отражая внутреннюю борьбу.

– Ну, Саша! – прильнула к нему невеста.

– Хорошо, – сдался Александр. – Но после игры я вам эти пять рублей верну! – с вызовом сказал он Семену Ипатьевичу.

– Как угодно, – кивнул тот. – А вы, Феофан Петрович?

– А я согласен, – сказал купчишка. – Если уж вы предлагаете, то я отказываться не стану.

– Замечательно, – обрадовался Семен Ипатьевич. – Но чтобы уж совсем подогреть интерес, предлагаю чуть изменить правила. А именно: подкидывать карту тому, кто бьется, может каждый.

На это возражений не было.

– Второе: если проигравший последним ходом принимает короля или туза, то выплачивает в пользу победившего три или пять рублей.

– Хм, – сказал купчишка.

– И третье: если последним ходом проигравший принимает пару или более самых низших карт…

– Это которые «шестерки»? – спросила Ольга Алексеевна.

– Они самые, – кивнул биржевик. – Так вот, если удается всучить их, то проигравший выплачивает десять рублей.

– Согласен! – протянул руку Александр Александрович.

– Согласна! – накрыла ее своей ладонью Ольга Алексеевна.

Она была прекрасна в своем порыве. Все посмотрели на купчишку, который задумчиво водил пальцем от виска к бороде.

– Феофан Петрович, вы как?

– Вы понимаете, – произнес тот, – все же десять рублей…

Семен Ипатьевич фыркнул.

– В том-то, Феофан Петрович, и суть! А ну, попробуйте пару «шестерок» к концу сохранить! Скорее, сами проиграете. За червончик-то еще постараться надо! С другой стороны, а прибыток какой, а?

– Это если прибыток.

– Ну, давайте тогда, кто сколько убытка потерпит, если сам даст «шестерки», сможет вдвое против этого убытка стребовать! Справедливо?

Купчишка вздохнул.

– Справедливо. А все равно боязно.

– Ну что вы, Феофан Петрович! – взяла за руку осторожничающего соседа Ольга Александровна. – Я вот играть вовсе не умею, Саша меня только сейчас обучил, но проиграть совсем не боюсь!

– Оно, конечно…

– Из нас четверых только Саша хорошо играет.

– Олечка, ну что ты говоришь? – упрекнул невесту Александр Александрович. – У нас больше преферанс был в ходу.

– А я буду играть в третий… нет, в четвертый раз, – поправился Семен Ипатьевич. – И то, наверное, уже год не брал карты в руки. Извините, не до карт как-то все, милостивые судари и сударыни. Биржевая игра, она, знаете, поазартней будет. Хотя, конечно, азарт без расчета – ассигнации на ветер.

Ольга Алексеевна заливисто рассмеялась.

– Как вы смешно сказали!

А купчишка помялся, помялся и махнул рукой.

– Ладно! Была не была! Играю!

Семен Ипатьевич сразу затарабанил ладонью по столу.

– Проводник! Голубчик! Где вы там? Чаю!

Ах, время в путешествии! Иногда оно тащится от полустанка к полустанку, затягивает в дрему, отсчитывает рельсовые стыки и совсем не торопится к месту назначения. Все леса, леса. Российская бесконечность. А иногда несется вскачь, словно пришпоренное, ошалевшее, обдутое паром паровозного котла и торопит всех вокруг гудками и громогласными объявлениями станций.

Щелково. Перьево. Разумовское!

Только что был полдень, и вот уже одиннадцатый час! Горят светильники, за окнами – темень и луна в промоине неба, на столе скопились стаканы, целых девять штук! Откуда, казалось бы? И сна ни в одном глазу!

Затянула игра – не выбраться.

– А вот вам бубну!

– Семь козырь.

– Позвольте вам вручить двух дам, Семен Ипатьевич.

– С вами бы за компанию, Ольга Алексеевна. Но приму.

– Все, я вышел.

– Позвольте!

– Скинул последнюю, Феофан Петрович.

– Экий вы быстрый!

– Имею честь служить в Императорских войсках! Недавно у турка тоже было удивление от того, как быстро мы форсировали Дунай и перевалили через Балканы.

– Так то пять лет назад.

– Десять, Семен Ипатьевич.

– А вы давеча мне дамочек… Я, как человек предусмотрительный, приберег. Есть ли что еще?

– Нет. Пожалуй, я сегодня останусь в «дурочках».

– Ну-ну. Ну-ну.

Карты щелкали по столешнице атласными «рубашками», блестели глаза, качались остатки чая в стаканах, облизывались губы, поправлялись оборки, расстегивались воротники, пальцы мяли висок, массировали шею, подкручивали усы, дамы, валеты и короли смотрели снизу вверх – оценивающе, снисходительно, удивленно, равнодушно.

Крик стоял звонкий, незатихающий, дробился на хрипящие, азартные голоса, бился в стенки купе.

– А так? А так?

– Получите ответную телеграмму!

– И откуда же у вас королек?

– Припасен-с!

Проводник несколько раз прибегал успокаивать.

– Господа! Господа, имейте совесть! Люди спать ложатся!

Он сгребал стаканы и приносил новые.

Ольге Алексеевне не везло. Она отдавалась игре с неподдельной страстью, но, к сожалению, действовала подчас авантюрно и нерасчетливо, спуская крупные карты и козыри. Она была прелестна.

От румяных щечек, от закушенной губки, от морщинки на лбу, от светящихся радостью глаз, от тонкой шеи, открывшейся после сброшенной накидки, что-то сдавливало у купчишки под горлом, и он несколько раз даже подыграл девушке: жалея, не подкидывал или подваливал тому, против кого она играла.

Опомнились уже глубокой ночью.

Купчишка был в прибыли на полтора рубля, Александр Александрович, оказавшийся поручиком, на три, а Сергей Ипатьевич аж на восемь с полтиной. Ольга Алексеевна проиграла тринадцать рублей.

Разумеется, слезы.

– Саша, как же так?

Она рыдала на груди у своего жениха, не стесняясь посторонних. Сначала тот успокаивал ее в одиночку, потом уже утешали втроем. Причем Сергей Ипатьевич предложил проигрыши Ольги Алексеевны не считать. Это благородно, у них троих в картах все-таки побольше опыта.

– Нет, нет, я так не могу!

Протест у Ольги Алексеевны случился бурный. Она тут же достала небольшой кошелечек и, шмыгая носом, отдала долг бумажными рублями. Ей отсчитали сдачи. Сергей Ипатьевич предложил выйти покурить, видимо, для того, чтобы Ольга Алексеевна смогла успокоиться и привести себя в порядок. Курил он сигары. Поручик достал пачку «Самсона». Купчишка хоть и не курил, а потянулся за ними.

– Феофан Петрович! – окликнула его девушка. – Прошу вас, останьтесь. Мне надо с вами переговорить.

– Мы – в тамбур, – предупредил Сергей Ипатьевич.

– Кстати, что вы думаете о майском погроме в Ростове? – спросил его Александр Александрович.

– Ну, дорогой мой…

Их голоса удалились.

– Задвиньте, задвиньте дверь, – взволнованно попросила Феофана Петровича девушка.

Как тут не повиноваться?

Купчишка закрыл купе и сел на противоположное от Ольги Алексеевны сиденье. Не то, чтобы он думал о неком адюльтере… Впрочем, именно об адюльтере назойливо вилась мысль в его голове, несмотря на то, что в близости жениха какая-либо близость с невестой была удивительно недальновидной и скандальной. И попросту опасной.

Сердце у Феофана Петровича болезненно и сладко сжалось.

– Да, Ольга Алексеевна.

– Феофан Петрович…

Ольга Алексеевна чуть подвинулась, смутилась, расстегнула пуговичку на вороте платья.

– Душно здесь.

– Должно быть, – подтвердил купчишка, который и сам неожиданно взмок.

– Феофан Петрович! – Девушка заглянула мужчине в глаза и порывисто поймала его пальцы в свои пальчики. – К вам одному я могу обратиться! Саша, боюсь, посчитает мою просьбу неприличной. Он – очень принципиальный. К тому же, предпочитает всегда и всюду надеяться только на себя. А второй наш сосед, который Сергей Ипатьевич, кажется мне строгим и жестким человеком, привыкшим все измерять в деньгах. Вы, Феофан Петрович, – другое дело.

Сравнение было лестным.

– Так что же я могу… – шевельнулся купчишка.

– Вы можете ссудить мне сто рублей? – дрожащим голосом спросила Ольга Алексеевна. – Я на месте вам сразу же отдам. По приезду в город. Нас встретит мой дядя, Иван Федорович, он ради меня…

Она умолкла. Глаза ее увлажнились.

– Сто рублей?

Феофан Петрович качнул головой. Это было много. Сто рублей! Несмотря на прелестные глаза и волнительный поцелуй утром, купчишка не был склонен расставаться с такой суммой. Иные крестьяне и десяти рублей разом за всю свою жизнь не видят. Им и целковый – дар небес. А тут – сто.

Нет, знавал Феофан Петрович людей, которым женщины голову кружили так, что они готовы были на наряды и капризы все потратить и самих себя в ломбард заложить. Опять же газеты читал, где такие случаи описывались во всех интимных подробностях. «Князь М., проезжая с оказией по Ярославской губернии, был очарован выступлением некой Жозефины П. в местном театре и пригласил ее к себе в номер для беседы об искусстве и театральном ангажементе, а после внес пожертвования в театральную кассу».

Но сто рублей?

Пятьдесят копеек платил Феофан Петрович за посещение городского дома терпимости. И не больше.

– Ольга Алексеевна…

– Я вам все верну! – жарко проговорила девушка. – Хотите, напишу расписку? Вы сможете предъявить ее в любой момент!

– Но сто рублей…

– Я знаю, знаю! Это сто мешков картошки! Зиму можно прожить, а то и две. Хотя бы семьдесят, Феофан Петрович!

Ольга Алексеевна посмотрела на купчишку так, как иные красавицы смотрели на него с портретов приятеля-художника. С ожиданием, надеждой и тайной страстью. Дрогнул Феофан Петрович, дрогнул.

– Но вы обещаете?

– Я вам в залог могу цепочку…

Ольга Алексеевна тронула пальчиками шею, зацепила тонкую золотую змейку с кулончиком.

– Не надо! – запротестовал купчишка. – Что вы из меня, в самом деле, какого-то еропку…

– Значит дадите?

Ольга Алексеевна молитвенно сложила ладони.

– Дам! – кивнул Феофан Петрович. – Ассигнациями. Сто рублей. Под расписку.

Девушка тихонько взвизгнула от радости и на жаркое мгновение прижалась к купчишке всем своим телом.

– Спасибо, Феофан Петрович! Спасибо!

Она поцеловала купчишку в щеку.

– Вы пока расписочку…

– Да-да.

– И не смотрите в мою сторону.

Феофан Петрович, красный от чувств, встал с сиденья и отвернулся, чтобы вытянуть из-под брюк и рубашки пояс с зашитыми в него деньгами.

– Только вы, пожалуйста, никому, – попросила Ольга Алексеевна.

– Разумеется.

Феофан Петрович, обернувшись, разглядел, как девушка, склонившись, усердно выводит круглые буквы в листке, вырванном из записной книжки.

– Если расписка будет…

Молясь, чтобы никто не заглянул в купе, он отсчитал ассигнации.

– Я уже написала, – сказала Ольга Алексеевна.

– Я тоже готов.

Купчишка спрятал пояс, заправил рубашку и жилет и выложил перед девушкой на стол, на карточную колоду государственные кредитные билеты в количестве семи штук. Пять розовых, десятирублевых ассигнаций и на них две двадцатипятирублевых, фиолетового оттенка.

– Спасибо большое!

Ольга Алексеевна протянула купчишке расписку. Феофан Петрович прочитал на листке: «Я, Ольга Алексеевна Моисеева, этой распиской обязуюсь по первому требованию вернуть Феофану Петровичу В. взятые у него взаймы сто рублей».

– Дату еще, – попросил купчишка.

Ольга Алексеевна поставила дату.

– Так?

– Да.

Купчишка спрятал расписку в портмоне, вложил портмоне во внутренний карман пиджака. Ольга Алексеевна нарочито медленно перебрала ассигнации и определила их в свой небольшой кошелечек.

– Я надеюсь, что по прибытии…

Ольга Алексеевна наклонила хорошенькую голову.

– Несомненно, Феофан Петрович. Но вдруг я сегодня отыграюсь? – спросила она.

В глазах ее заиграла улыбка.

– На сто рублей? – удивился купчишка.

– А почему нет?

Феофан Петрович помотал головой.

– Двадцать, тридцать рублей – в это я еще готов поверить… Потом, я думал, что после проигрыша вы не станете…

– А если мы с вами против Сергея Ипатьевича тайно играть станем? – Личико девушки сделалось прелестно-забавным, хитреньким. – У него денег много, вряд ли он обеднеет от того, что проиграет сто или двести рублей.

– Все равно это невозможно.

– А мы ставку увеличим!

– Что?

– Ставочку. Как Сергей Ипатьевич и хотел. По десять рубликов на кон.

Феофан Петрович замотал головой еще сильнее.

– Ольга Алексеевна…

– Что? – сделала большие глаза девушка. – Вам приятен Сергей Ипатьевич? Он-то как раз, когда вы выходили, не очень хорошо о вас отзывался.

– Как же?

– Что-то вроде того, что деревня в люди выбилась. Мол, вы себя дельным человеком мните, когда сами в распоряжении едва пятьсот рублей имеете. И тем счастливы, когда кого-то обвести получается.

Ольга Алексеевна будто знала, как ударить по самолюбию купчишки.

– Так и сказал? – покраснел Феофан Петрович.

Не самое прекрасное чувство закопошилось у него в груди. Даже не неприязнь к Сергею Ипатьевичу – посильнее.

– Добавил еще, что таких, как вы, в его доме не принимают, – подлила масла в огонь Ольга Алексеевна. – Много чести! Такие, как вы, мол, имеют превратное представление о собственной значимости и в силу этого других людей за равных себе не считают. К Богу по святости подбираются.

Феофан Петрович хватанул воздух ртом.

– Это я-то?

Девушка кивнула.

– Можете сами у него спросить. Или вот Саша вам скажет. Он слышал.

– Благодарю. Не стоит. – Купчишка поиграл желваками. – Я согласен с тем, чтобы его наказать!

– Обязательно накажем! Втроем-то против одного! – Ольга Алексеевна хлопнула в ладоши, но опомнилась. – Только надо аккуратно, Феофан Петрович, чтобы Сергей Ипатьевич сговора не заподозрил.

– Это как?

Девушка вздохнула.

– Иногда придется проигрывать.

– Иногда?

– Да. То мне, то вам, то Саше. Не подряд. Но мы обязательно вернем все свое, да еще с прибытком.

– Я все же…

Ольга Алексеевна посмотрела купчишке прямо в глаза.

– Думаете, Сергея Ипатьевича не стоит проучить?

Феофан Петрович задумался.

– Была не была! – хлопнул ладонями по коленям он. – Я не против! Кто сейчас раздает? Я или вы?

Ольга Алексеевна улыбнулась.

– Что вы, Феофан Петрович? Ночь уже, – сказала Ольга Алексеевна. – Завтра утром, после завтрака.

– Ночь?

Купчишка выглянул в окно и обнаружил снаружи жуткую темень. Ни звездочки на небе, ни искорки вдали. Он как-то позабыл, что уже ночь. За беседой с девушкой, за возней с поясом, за ассигнациями и решением об игре против Сергея Ипатьевича вылетел из головы последний розыгрыш, после которого все согласились, что время, однако, позднее, пора, господа, ложиться.

– Завтра, – повторила Ольга Алексеевна.

– Да-да, – согласился Феофан Петрович. – Я тогда…

Он указал на дверь купе.

– Конечно, – улыбнулась девушка. – А я пока переоденусь ко сну, не возражаете?

– Нет-нет.

Купчишка торопливо выскользнул в проход, задвинул дверцу. Из тамбура, перекурив, вернулись Сергей Ипатьевич и Александр Александрович. Оповестив их, что Ольга Алексеевна переодевается, Феофан Петрович сходил в вагон-ресторан, где заказал бутылочку сельтерской аж за тридцать копеек. Организм сельтерскую на ночь воспринял плохо, и Феофан Петрович с сожалением оставил более половины в бутылке.

В купе все уже улеглись. Купчишка разделся и залез на свою полку. Правда, заснуть сразу у него не получилось.

– Феофан Петрович, – услышал он Сергея Ипатьевича, – мне тут сказали, что вы готовы повысить ставку.

Купчишка обмер.

– Готов, – произнес он после паузы.

– До десяти рублей? – уточнил биржевик.

Голос у него был ехидный, сомневающийся.

– Все верно.

– И за шестерки, получается, сотня?

– Правильно, – ответил Феофан Петрович и, поскольку замечаний больше не последовало, поворочавшись, заснул.

Спал он беспокойно, Ольга Алексеевна во сне вилась вокруг него, теряя одежды, пока не осталась в легкой, почти прозрачной сорочке. Далее Феофану Петровичу приснилось, что Ольга Алексеевна, уступив его уговорам, сняла и сорочку, но оказалось, что состоит она вся из ассигнаций, синеньких, розовых, желтоватых и зеленоватых, разных. Грудь – двадцатипятирублевая, точеные ножки – из пятидесятирублевых банкнот. Ну и сторублевочками там, где надо, прикрыто.

(Сон, конечно, полковник додумал про себя, но уж чтобы купчишке и не снилось ничего – полноте!)

Проснулся Феофан Петрович около десяти. В сомнениях.

Ольга Алексеевна словно и не ложилась, сидела свежая и чистая, с задумчивой улыбкой на устах. Только платье переменила на новое, коричневое, с плечиками и выточкой.

– Вы уже умылись? – спросил Феофан Петрович первое, что пришло в голову.

Девушка кивнула.

– Саша с Сергеем Ипатьевичем уже завтракают. Надеюсь, наше с вами соглашение еще в силе? Саша был очень за.

Купчишка кивнул.

– Я, правда, подумал…

– О чем же?

– Все же как-то не по-людски.

Ольга Алексеевна посмотрела с укором.

– В чем же? Сергей Ипатьевич вчера сам рассказывал, что к людям, которые не смогли сколотить достаточного капитала, относится с пренебрежением. То есть, и к нам с вами тоже. Он все деньгами меряет. Пять рублей помните? Как нищим подал. Ему хочется всех нас в дураках оставить, чтобы потом говорить, какие люди ему встречаются – жадные, глупые и бестолковые. Мы с вами его даже наказывать не будем, а просто проучим. Такие, как Сергей Ипатьевич, очень к своим убыткам трепетно относятся. Может, задумается. Как считаете?

Купчишка вздохнул.

– Возможно.

Дальше он переоделся (Ольга Алексеевна вышла), потом позавтракал, и к полудню они все вместе собрались играть. Александр Александрович со значением кивнул. Сергей Ипатьевич достал бутылку коньяка и крохотный стаканчик, но никому угоститься не предложил, попросил прощения и выпил сам.

Ах, полетела игра как птица!

Свет плескал в окно, снаружи плыли облака, поля перетекали в перелески, громоздился на холмы лес, мелькали столбы и будки, из дорожного небытия выныривали домишки и пропадали за обрезом оконной рамы, но ничего этого не видел Феофан Петрович, всецело увлеченный тем, чтобы оставить Сергея Ипатьевича в «дураках».

Деньги тоже были как птицы.

Купчишка уже через десять минут игры распотрошил свой пояс, облегчив его запас на двести рублей. Перед Сергеем Ипатьевичем лежала толстенькая пачка кредитных билетов рублей как бы не на пятьсот. Со стороны молодой пары денег было поменьше, но, пожалуй, полторы сотни точно.

Ту-ту!

Полустанки и станции. Постукивание колес. Покачивание вагона. Дым. Чай? Кофий? Игра!

– Ну-ка, валетика!

– Валетика – дамочкой!

– А я, с вашего разрешения, подкину.

– Будьте любезны.

– Пара тузов.

– Отбился, надо же. Жук вы первостатейный, Александр Александрович.

– Стараюсь!

– Семерочку…

– А-а! Не в масть!

– Постойте рвать волосы.

– Это я так, для памяти.

– Ф-фух! Я вышла.

– Это что же, я сегодня дурак?

Азарт захватил Феофана Петровича. Билеты порскали из рук и приходили в руки. Проводник заглядывал, смеялся, предлагал чай.

– Идите к черту! – кричал Сергей Ипатьевич.

Он злился, он был красный и растрепанный. Жилет расстегнут, рубашка белым языком выдернулась из брюк. Стопочка банкнот у него под рукой подтаяла.

– Прервемся?

– Какое? Сдавайте-сдавайте!

– Феофан Петрович, что-то вы поистратились.

– Сейчас-сейчас.

Новые билеты хлопались на стол.

– Девять!

– Десять!

– Козырь какой? Червы?

– Что вы! Пики!

– Какая незадача!

– Вот вам тузика в завершение!

– Туза?

– Пятьдесят целковых, Сергей Ипатьевич, тузик-то по нынешним раскладам стоит!

– Что за черт!

Где-то к четырем часам Сергей Ипатьевич проиграл около пяти сотен, Феофан Петрович, кажется, был в минусе рублей на сто двадцать, сто тридцать, а основным выгодоприобретателем стал Александр Александрович, дважды вручивший Сергею Игнатьевичу пару шестерок под конец партии.

В вагоне-ресторане обедали за разными столами. Купчишка ел торопливо. В голове его проносились комбинации, скакали короли, ввязываясь в смертельную схватку с валетами, выстраивались заслоном младшие карты, дамы стыдливо отворачивались «рубашкой», смеялась Ольга Алексеевна, скалился Сергей Ипатьевич, возникал образ Пушкинского Германна, тройка, семерка, туз, черт возьми!

Отыграться!

Возвращаясь в купе, Феофан Петрович обнаружил, что совершенно не помнит, что ел за обедом. Кажется, что-то жидкое и мясное. Сергей Ипатьевич тоже был оживлен, доедал бутерброд с лососиной на ходу и грозил в пустоту пальцем. Александр Александрович подмигнул купчишке.

Игра!

– Козырь – трефы!

– Начнем, помолясь.

– Ох, святотатствуете. Азартная ж игра на деньги. Какое – помолясь?

– Ничего-ничего! Семерочки – одна, вторая…

– Третья!

– Беру.

– Бог все видит!

– Под меня.

– С удовольствием, Ольга Алексеевна!

– Что-то шестерок не вижу. Кто копит?

– А может я это для вас, Феофан Петрович. Очень хочу вас облагодетельствовать.

– Простите, обойдусь. В таком подаянии не нуждаюсь.

– Ха-ха-ха!

Сунулся, разбил игру проводник.

– Чай будете?

– Будем!

– По копеечке.

Стаканы в подстаканниках выстроились на краю стола. Пять копеек, сердито сунутых Сергеем Ипатьевичем, исчезли в ладони.

– Премного благодарен.

– Брысь!

– Еще вот бараночки. От меня.

Пили, отдуваясь. Чай был горячий, с лимоном. По просьбе купчишки Александр Александрович сдвинул шторку, закрывая брызгающий сквозь деревья дневной свет. А то все это мельтешение только на нервы действовало. Последние три или четыре розыгрыша карта к Феофану Петровичу не шла. Ну, совсем!

– А вот вам король козырной!

– Откуда?

– Оттуда-с! Тридцать рубликов!

– Это, получается, третий раз подряд?

– Увы!

– А могли, могли ходом раньше выйти! Только б десяточку козырную Саше подбросили, и все!

– Да кто ж знал!

День скатился к вечеру, вечер вспыхнул газовым светом, паровозные гудки обозначали неумолимое движение к конечной станции. У Феофана Петровича кружило голову. Его терзало нехорошее чувство. Во всей комбинации с игрой против Сергея Ипатьевича почему-то страдал и он. То Сергей Ипатьевич умудрялся сунуть ему шестерки, то Александр Александрович, не жалея, припечатывал его тузом. Где справедливость, скажите? Где выгода? Где общая работа?

Уж и Ольга Алексеевна взяла с него несколько десяток!

Нет, понятно, все проигрывают, но он чуть ли не с Сергеем Ипатьевичем наравне! Жуткое предощущение скорой трагедии посетило вдруг Феофана Петровича. Он нащупал пояс, с извинениями вышел в туалет и, копаясь в поясе, обнаружил, что каким-то образом проиграл уже семьсот рублей из бывшей у него в распоряжении суммы. Из одной тысячи восьмидесяти трех рублей – семьсот.

Семьсот!

Остались две банкноты по сто рублей, две – по пятьдесят, три десятки, пять золотых империалов и три рубля серебром. Купчишку чуть не хватил удар. Как так получилось? Он же не мог за два дня… Нет, какие два дня? По десять рублей они только сегодня играть начали! Кошмар! Он же как-то…

Феофан Петрович обхватил голову руками.

Куда ему, собственно, теперь ехать? На что рассчитывать? Задатка-то нет! Нет задатка! Может быть, у Сергея Ипатьевича одолжить? Наверное, не откажет, все-таки, в некотором роде, товарищи по несчастью. Конечно, под процент. И знать ему, что Феофан Петрович играл против него тоже, пожалуй, не нужно.

Или еще можно отыграться? Малая надежда, но надежда! Купчишка ожесточенно потер заросшую щеку. Надежда! Можно договориться с Ольгой Алексеевной, чтобы уже, значит, в его сторону... А то как-то… Семьсот рублей! Сколько сейчас времени? Ночь ведь, наверное. А прибытие завтра… нет, сегодня, уже сегодня в девять тридцать, кажется.

Отыграться!

Феофан Петрович решил это твердо.

Но после двух розыгрышей, один из которых купчишка выиграл (плюс десять рублей), а второй проиграл с шестерками, которые с торжеством вручил ему Сергей Ипатьевич (минус сто рублей), все неожиданно засобирались ложиться.

– Как? – удивился купчишка.

– Помилуйте, Феофан Петрович! – сказала Ольга Алексеевна. – Уже три ночи! У меня глаза закрываются.

– Да, – зевнул Александр Александрович. Пальцы его ловко пересчитали кредитные билеты. – Что-то мы засиделись совсем.

Пришлось выйти, пока Ольга Алексеевна переодевалась. Поручик двинулся в тамбур курить, Феофан Петрович и Сергей Ипатьевич остались у купе.

– М-да, – вздохнул Сергей Ипатьевич, – зря я играл.

Он поморщился и раздраженно пожевал ус.

– И я, – сказал купчишка.

– Это, батенька, азарт. Согласны?

Феофан Петрович кивнул.

– Да уж.

Сергей Ипатьевич уткнулся широким лбом в оконное стекло.

– Черт меня дернул ставить по десять рублей! Вы на сколько в проигрыше?

– На во… – Голос на мгновение изменил Феофану Петровичу. Цифра была страшная. – На восемьсот.

Биржевик хмыкнул.

– А я – на полторы тысячи!

– Ох!

– Это дело, впрочем, наживное. Я на себя зол, – поделился Сергей Ипатьевич. – Поручик – шельма.

– Как – шельма?

– Хорошо играет. Умный. Карты запоминает, какие вышли.

– Это да.

Купчишка решился и попросил денег. Взаймы.

– Не могу, – развел руками Сергей Ипатьевич. – Весь капитал – в банке. А все, что было с собой, вон, у Александра Александровича. Так сказать, мы с вами преподнесли ему неожиданный подарок на свадьбу.

– И что мне теперь? – спросил купчишка.

– Это уж вам решать, Феофан Петрович. – Сергей Ипатьевич подышал на стекло. – Но тут кто виноват, кроме нас с вами? Молодым, видите, повезло, а у нас ума не достало. И не чтобы считать карты, а чтобы вообще не играть.

Купчишка вздохнул, и Сергей Ипатьевич посмотрел на него с неожиданным участием.

– На обратный билет-то есть? – спросил он.

– Это-то да, – кивнул Феофан Петрович. – А вот дело мое уже не выгорит.

Сергей Ипатьевич качнул головой.

– Может оно и к лучшему, а?

– Не знаю.

Ольга Алексеевна переоделась и легла. Лег на свою верхнюю полку и купчишка. Разговор с биржевиком его несколько успокоил. Человек полторы тысячи проиграл, а истерик не устраивает. Собственно, чего устраивать? Кабы обман был, то еще куда ни шло. А когда личная глупость…

С тем купчишка и уснул.

Утром Ольга Алексеевна торопливо сунула ему сотню, взяла расписку, и молодая пара распрощалась с остальными обитателями купе, решив сойти пораньше. На вокзале уже с Феофаном Петровичем простился и Сергей Ипатьевич и укатил, взяв пролетку.

И на этом бы все и кончилось, но где-то через неделю на почтамте, ожидая, пока придет денежный перевод, Феофан Петрович услышал от железнодорожного инженера, который отправлял письмо, историю, один в один похожую на ту, что случилась с ним. Тоже билет первого класса (семь рублей, между прочим), тоже молодая пара, правда, уже под другими именами, тоже подсевший попутчик в возрасте, представившийся неким помещиком Севостьяновым.

И карты, конечно же!

Железнодорожный инженер проиграл сто восемьдесят рублей. Но сообразил, что дело нечисто, и уже по прибытию обратился в полицейский участок, где ему и рассказали, что на Николаевской, Волго-Донской и Москво-Киевской железных дорогах давно уже промышляют шулера, рядящиеся под обычных пассажиров. Причем приемы их таковы, что человек часто не подозревает, что является жертвой мошенничества, поскольку не может заподозрить своих попутчиков в нечестной игре.

Господин полицмейстер был рассказчиком замечательным. Слушатели, среди которых был и полковник, аж рты пораскрывали, внимая. Потому что господин полицмейстер умел и в лицах, и с соленым словцом, и с уместной паузой в моменте. Впечатление – будто сам присутствуешь.

Презанятный случай! Презанятный!

Но почему Сергей Петрович вспомнил о нем? О, хитрая наука! Он полагал, что играть с ним Шахов будет как те шулера. Состроит из себя невинную овечку, мол, оболган, невинно сослан, не участвовал, в преступной организации не состоял, вы уж меня за террориста не считайте, пожалуйста. Такой вот кунштюк! Знаем, знаем!

А втихую – подпольная организация. Соратники. Бомбы.

Как тут не подыграть?

Сергей Петрович улыбнулся, размышляя. Поверим мы тебе, Шахов! С одной стороны. А с другой стороны – городские власти тобой напугаем, все сомнительные лица, которые с тобой будут контакт иметь, на учет возьмем, всякую акцию, которую в городе и крае устроят, на твой счет запишем.

Такое чудище из тебя вылепим, что после того, как я тебя даже не поймаю, а изведу, как опасную хворь, меня в Москву-то и позовут. Тут нам с тобой, Иван Алексеевич, придется крепко постараться. Совместными, так сказать, усилиями добиться нужного результата. Возможно, для поддержания реноме я тебе и взрыв организую. Не сейчас, конечно, а позже. Недельки через три-четыре, а то и через месяц. Это, впрочем, еще не определено. Посмотрим, что ты из себя представляешь.

Сергей Петрович подвинул к столу стул для посетителей, поправил лампу, потер ладони, чувствуя, как нетерпение подталкивает его к двери из кабинета – справиться у Ефима, секретаря, прибыл ли Шахов. Только глупо справляться. Уж об этом доложат. Ах, посмотрим мы на тебя, бомбовоз, посмотрим!

Полковник постоял, потом достал из сейфа папку с делом Шахова, разместил ее на столе и, услышав шум в коридоре, торопливо угнездился на стуле. Через несколько секунд в дверь просунулась красная с улицы физиономия ефрейтора Селиванова.

– Ваше выскоблагродь, – выпалил Селиванов, – к вам этот…

– Кто? – спросил Скиба.

– За паспортом.

– Ссыльный?

Ефрейтор кивнул.

– Он самый, который этот…

Сергей Петрович махнул рукой.

– Пусть у Ефима отметится. И давай его сюда!

В животе у полковника заныло, как будто Степанида Егоровна оставила его без завтрака.

Ну, с Богом!

Глава 5

«Еще есть одна легенда.

Про байсыры-то.

В стародавние времена на нынешнем месте поселение стояло. Город не город, а все ж не три двора. Название того поселения не сохранилось, а жила там женщина по имени Альва и мужчина по имени Ойка. Были они муж и жена. Дружно жили. Любили друг друга. Только пошел однажды Ойка на охоту да запропал. День нет, два нет, неделю нет. На десятый день является, белый, как мертвец.

Альва и спрашивает его, что случилось. А Ойка трясется, слова сказать не может. Только слезы текут. Напоила его Альва травяным отваром, и поделился с ней Ойка своей бедой. В тайге поймал его менкв, великан-людоед. Хотел Ойку сразу съесть, да умолил Ойка людоеда подождать, чтобы с женой проститься.

А теперь, мол, возвращаться надо.

Но отговорила его жена.

Людоед он людоед, сказала она, а глупый. Будем шамана просить. Живет рядом Айтын-няйт, лылын пуин, говоряший дух. К нему пойдем.

Сказано – сделано.

Пришли к шаману.

Айтын-няйт принял их, выслушал. Долго языком цокал. Звенели-постукивали бисеринки и железные шарики на кожаных кистях, нашитых на шапку и скрывающих морщинистое лицо шамана.

– Менкв – глупый, – сказал он, – а твой муж – глупее его. Менкв по его запаху к поселению придет, всех людей съест. Вот что твой муж наделал. Оттого и отпустил его менкв. Мою защиту обошел. Много людей – много еды.

Снова стал Ойка белый.

– Что же делать? – спросил он.

– Помоги, – попросила Альва.

Долго молчал Айтын-няйт. Потом сказал:

– Онгон из твоего мужа сделаю. Станет он камнем. С его помощью я из земли много камней подниму, на людей сделаю похожими. Встанут они по всему краю. Менкв посчитает их за живых людей да все зубы обломает, мертвым грузом осядут камни в брюхе его. Невкусными посчитает он людей с той поры.

– Но ведь в поселении, там же люди… – заговорила Альва.

Звякнули колокольцы на парке шамана, щелкнули косточки, качнул крыльями железный ворон.

– Живых людей ты на три дня за реку Вакарью отведешь, – объяснил Айтын-няйт. – Я скажу, тебя послушают. Три дня сидите на том берегу. После возвращайтесь, я встречать буду, бубен мой услышите.

Поблагодарили Альва и Ойка шамана. Только тот палец вскинул.

– Но, – сказал он женщине. – Когда твой муж камнем-онгоном станет, самостоятельно в человека он превратиться не сможет. И я его обратно позвать не смогу. Затеряется он среди прочих камней. Не найдешь его, не признаешь в течение трех ночей, так и останется он истуканом, заснет в камне.

– Я найду! – пообещала Альва.

– Тогда иди, – сказал шаман. – А Ойка здесь останется.

На следующий день перебралось все поселение за реку Вакарью, а из земли и там, и тут, и по лесам, и по лугам, и по болотинам полезли каменные истуканы. Много где, счетом не за одну сотню. Серые, темные, беловатые, с головами, плечами, кое-где с руками даже. У дорог, в низинках, некоторые даже – в речной воде.

Издалека, сослепу, может и сойдут за человека.

А менкв уже к полудню у поселения был. Видеть его не видели, но потревоженных птиц наблюдали и его торжествующий рев за Вакарьей хорошо слышали. Протяжный, грозный. Правда, рев скоро глухим ворчанием сменился, вскриками и стонами.

Так и случилось, как шаман сказал: не понравились людоеду каменные люди. Совсем в глотку не пошли.

Через три дня вернулись люди в поселение.

Менкв ушел, оставив несколько следов своих больших ног и ямы на месте вывернутых истуканов. И еще истуканы остались, много.

Три ночи Альва бродила по окрестностям от одного байсыра к другому, но мужа так и не признала. Возможно, проглотил его менкв да в брюхе с собой унес.

(Известия Императорского Русского географического общества, 1869, «Вогульские легенды»)

– Явились? Садитесь!

Полковник, привстав, указал на стул.

– Доброго дня.

Шахов вошел, встал у стола, достал из-за пазухи бумаги. Он был в серо-желтом, линялом полушубке, в картузе и в валенках. Лицо казалось неприятно заросшим. Щеки с мороза горели. Нервно поблескивали глаза. Рука с бумагами застыла на весу.

– Мне сказали: явиться.

Скиба улыбнулся.

– Вы разденьтесь. У нас здесь тепло.

– Раздеться? – неуверенно переспросил Иван. – Я думал, я ненадолго. У меня, честно говоря, много дел.

– У меня, представьте, тоже. – Полковник снова кивнул на стул. – Раздевайтесь и садитесь. Я же с вами по-хорошему.

Глаза Ивана вспыхнули.

– Хорошо! – Он принялся расстегивать полушубок. – Где у вас здесь…

– Вешалка у двери за вами, Иван Алексеевич. – Сергей Петрович склонил голову, наблюдая за ссыльным (бывшим ссыльным), раздраженно выдирающим руки из рукавов. – Не волнуйтесь.

– Я не волнуюсь, – хмуро ответил Иван. – Я просто не рассчитывал, что задержусь.

– Ну, это уж… – Скиба развел руками.

– Да, я понимаю.

Шахов освободился, наконец, от полушубка и повесил его на деревянный рожок. На половичке под вешалкой друг о друга обстучал валенки.

– Может быть, чаю? – спросил полковник.

– Да, если можно.

Иван потер руки и снова достал документы из-за пазухи.

– Что ж, – Сергей Петрович вышел из-за стола.

Несколько секунд они стояли друг против друга. Шахов видел перед собой румяного, хорошо выбритого мужчину лет сорока или чуть больше, с короткими бачками и аккуратными усиками, с лицом вполне дружелюбным, но с глазами, в которых стыли злые огоньки. От глаз шли морщинки. Волосы зачесаны влево. Складка пряталась под нижней губой на подбородке. Какой-нибудь физиогномист сказал бы, что это признак упрямства и честолюбия. Двубортный синий сюртук с голубым воротничком, ремень, серые штаны, заправленные в сапоги.

Сергей Петрович видел молодого человека лет двадцати пяти-двадцати шести, пожалуй, вполне обычной наружности, но заросшего щетиной, худого и нервного. Глаза темные, умные, глаза, пожалуй, опасного противника. Под глазами – круги. Губы – тонкие, обкусанные. Нос – хрящеватый.

В движениях и голосе чувствовалось, что Шахов нетерпелив, раздражителен и импульсивен. Что было только на пользу делу.

Ах, как замечательно Шахов представлялся в арестантской одежде! Не в темном ношеном пиджаке, не в теплой рубашке, не в подбитых ватой штанах, а в суконных портах да в сером суконном халате с ромбом, а по случаю зимы – так и быть! – в сермяжном бушлате. Ничего, будет время.

Полковник распахнул дверь и крикнул:

– Матвей! А, Матвей!

– Эу! – донеслось откуда-то из коридора.

– Чаю принеси мне! – распорядился Сергей Петрович. – На двоих!

Из коридора было видно, как за выгородкой справа в тулупе поверх форменного кителя, склонившись над столом, что-то черкает в бумагах Ефим Рыжеватов. На углу другого стола сидел Селиванов и грыз сушки перед тем, как пойти на обход половины города. Потрескивала железная печь. От оконного света присутственная комната казалась дымчато-синей.

Полковник закрыл дверь.

Иван уже расположился на стуле перед столом – спина прямая, напряженная, ноздри, желваки, губы – все ходит в нетерпении.

Какой экземпляр!

Поиграть с тобой? Я, Скиба, Сергей Петрович, кошка. А вы, Иван Алексеевич, мышка. Только вы еще об этом не догадываетесь. И хорошо бы, не догадались как можно дольше. Поэтому тиранить вас мы пока не станем. Пустое это. Пустое. Но для некоторого наблюдения за характером, чтобы сформировать впечатление о том, как быстро вы выходите из себя, чуть-чуть подразним.

Полковник утвердился за столом, взглянул на Ивана и углубился в папку с его личным делом. Листов было до десятка, и Сергей Петрович добросовестно принялся по порядку читать их, приговаривая: «Так-так. Вот оно как». Шахов закипал и кусал губы.

– Извините, – произнес он, когда Сергей Петрович перешел с четвертой страницы на пятую.

– Можете обращаться ко мне: господин полковник, – не отрывая глаз от бумаги, заметил жандарм. – Можно: ваше высокородие.

– Я помилован, – сказал Иван.

Сергей Петрович кивнул.

– Есть бумага, – Иван двинул документ к полковнику по столу. – Мне ее Коловатов, Панкрат Ильич…

– Я знаю.

– Я хочу снять комнату в Прокопове.

Сергей Петрович посмотрел на Ивана поверх папки.

– Господин полковник, – сказал он, чуть наклонив голову.

Лицо Ивана дернулось, но он быстро взял себя в руки.

– Я хочу снять комнату в Прокопове, – повторил он и добавил: – Господин полковник. И еще мне должны выдать паспортную книжку.

– Конечно, – сказал Скиба, откладывая папку. – Но сначала я хочу с вами побеседовать. Мне необходимо убедиться, что вы, Иван Алексеевич, не будете представлять опасности ни для городских властей, ни для обычных обывателей, чьи жизни, по словам ваших приятелей, являются высшей ценностью, но на деле, как мы имели возможность убедиться, для них ничего не значат. Как ни странно, они кое-что значат для меня и для службы, которую я представляю. Поэтому, если вы не возражаете, Иван Алексеевич, я задам вам несколько вопросов, а вы со всей свойственной вам откровенностью на них ответите. Согласны?

Иван шевельнул плечами.

– У меня нет друзей, о которых вы говорите.

Сергей Петрович ждал с тенью улыбки на губах.

– Господин полковник, – сказал Иван.

– Хорошо. Но я читал допросные листы тех, кого взяли вместе с вами. Ваши товарищи, и Комаров, и Смушкин, и Цимлянская, указывали на вас, как на организатора террористической ячейки…

Шахов сузил глаза.

– Господин полковник, это все было опровергнуто в суде.

– То есть, никаким организатором вы не являетесь? – чуть надвинулся грудью на стол Сергей Петрович.

– Я был занят… – Иван кашлянул. – Занят своими делами. Я вышел… вышел из организации, когда Алексей…

Он прижал кулак к губам. Тело его содрогнулось раз, другой, потом кашель согнул Ивана чуть ли не пополам.

– Алексей – это Комаров? – спросил Сергей Петрович.

Все еще кашляя, Иван кивнул.

– Да. Я… – Он выпрямился и вытер губы. Взгляд его поплыл в угол комнаты. – Я порвал с ними, когда он сблизился с Михайловым и решил, что террор – это то, что необходимо, чтобы изменить жизнь в России к лучшему.

– А вы так не считали?

– Мы много спорили.

Полковник подобрался.

– Когда? Вы же с ним порвали.

Иван остановил на Сергее Петровиче свой блуждающий взгляд.

– Они пришли ко мне с Агатой, когда я сказал, что больше не участвую в работе «Народного ответа».

– Комаров и Цимлянская?

– Да.

– И тогда вы окончательно…

– Да.

– И чем же вы занимались? – улыбнулся Сергей Петрович.

Взгляд его, впрочем, оставался внимательным и холодным.

– У меня… – Иван нахмурился. – У меня были дела, не связанные никак… господин полковник.

Скиба кивнул.

– Насколько я знаю, вы что-то изобретали?

– Я и сейчас… – Иван задумчиво покусал губу. – Мне хочется создать хотя бы прототип.

– Прототип чего?

– Это механизм…

Иван умолк. Сергей Петрович не мешал молодому человеку витать в мечтах и планах. Только пальцы его принялись неслышно постукивать по столешнице. Так-так-так. Так-так-так. С этим может замечательно получиться.

– Извините, – ожил где-то через минуту и мотнул головой Иван. – Мы про что? Я несколько…

– Мы про ваш механизм, – сказал Сергей Петрович, изучая Шахова. – Это что-то вроде бомбы?

– Нет! – В глазах Ивана, казалось, зажгли по свечке. – Это не так! Это не имеет отношения! – загорячился он. – Это совершенно другое!

– Что же это?

– Это…

Дверь некстати приотворилась, и Иван повернул голову. В кабинет спиной вперед вошел Матвей.

– Ваше благородие, чай!

В руках он держал два стакана в подстаканниках и блюдце с колотым сахаром. Косматый, сутулый, красномордый, в овчинном телогрее, он казался менквом-недоростком, прижившимся среди людей.

– Что-то ты припозднился, Матвей, – укорил его полковник.

– Так это… – Истопник поставил стаканы. – Пока воды вольешь, пока растопишь самовар-то… Это время, ваше благородие.

– Время.

– А куды ж без него? Все требует времени, – не обращая внимания на посетителя, обитающего на стуле, Матвей прошел к печи, приложил ладонь к выложенному изразцами печному боку, потом присел и, открыв дверцу, подбросил несколько полешек в топку. – Вы вот меня все торопите, а не знаете, что одно даже соображение требует времени.

– Какое соображение, Матвей? – усмехнулся Сергей Петрович.

Истопник застыл на пороге. Могучие брови его зашевелились. Между бровями, видимо, а то и в их движении зарождалась мысль.

– А любое, – сказал он.

Полковник прибрал к себе один из стаканов.

– Иди уже.

– Так ясно ж, иду.

Матвей легко поклонился и пропал, прикрыв за собой дверь.

– Я вот как раз думал… – произнес Иван, отрешенно разглядывая плавающие в стакане чаинки. – Мой механизм, он про время. Если привести его в действие, он должен позволить работать со временем, как с живой субстанцией.

Так он еще и одержим! – с удовольствием подумал Сергей Петрович.

– Значит, механизм часовой? – спросил он.

Полковник сунул в рот кусок сахара, шумно разгрыз его и запил чаем. Ах, хорошо! Аж пот прошиб!

– Не часовой, временной, – сказал Иван.

– А есть разница?

– Разница – в сложности реализации.

Полковник качнулся на стуле.

– Но для Комарова вы делали именно часовые механизмы. Прекрасные, четкие. С бойком. И сделали вы их пять.

– Нет. Неправильно! – привстал Иван.

Гнев растянул и выбелил его лицо.

– Сядьте!

Голос Сергея Петровича приобрел стальные нотки. Шахов покачнулся, губы его дрогнули, и он опустился обратно на стул.

– Четыре механизма, – сказал он глухо. – Я думал, что исполняю заказы для людей, которым нужны особенные часы.

– Да?

– У меня было плохо с деньгами. Агата сказала, что поможет. Были разные адреса, я делал и относил. Люди благодарили.

Полковник потер пальцем скулу.

– И что, ни тени подозрения не мелькнуло в вашей голове?

Иван потискал пальцы.

– Я был занят. Мне было не до того, чтобы думать о том, как используют мои механизмы. Я делал часы!

– Значит, до того как вас поймали, вы совершенно не представляли себе, что работаете на террористов?

– Если у меня и были какие-то сомнения, то Агата… – Иван поморщился. – Нет, господин полковник, даже о том, что с помощью моих механизмов взорвали банк и почтовый поезд, я узнал только в жандармском управлении.

Сергей Петрович улыбнулся.

– Не верю ни на грош. Пейте чай, Иван Алексеевич.

– Как скажете.

Оба, и Скиба, и Шахов, занялись напитком. Сергей Петрович пил чай шумно, отфыркиваясь, с хрустом грыз сахар – напоказ. Таким образом он маскировал предчувствие невероятной удачи, что сама плыла к нему в руки в виде Шахова. Не похихикивать же? Иван, наоборот, прихлебывал чай тихо и маленькими глотками, больше грея ладони и наблюдая за игрой чаинок в стакане. В мыслях у него щелкала пружина, сцеплялись шестерни, раскручивались дуги – работал цайтверцуг.

– Иван Алексеевич!

– Да? – очнулся Иван.

– Напились? – спросил Сергей Петрович.

Иван посмотрел на стакан, из которого убыла едва треть чая.

– Да.

– Согрелись?

Иван кивнул, пытаясь понять, чего от него хочет жандармский офицер за столом. О чем они разговаривали?

– Значит, продолжим?

– Да, – сказал Иван. – Я готов. Мне бы паспорт…

Полковник рассмеялся.

– Нет-нет, – погрозил он пальцем, – так легко вы от меня не отделаетесь! Значит, вы сделали четыре часовых механизма?

– Да, – сказал Иван.

От «голландки» текло тепло, за окном, прихваченным морозным узором, белело и желтело солнечное утро.

– Насколько я помню, один механизм испробовали, подорвав бомбу в лесу, два других использовали по назначению. Это банк в Подольске и покушение на председателя дворянского собрания Соловцова, Ивана Егоровича. Четвертый механизм был изъят при обыске у Комарова.

Сергей Петрович посмотрел на собеседника, ожидая реакции. Занервничай, скотина! Иван шевельнул плечами.

– Простите, господин полковник, я не понимаю…

– Не надо, не надо! – застучал пальцем о столешницу Сергей Петрович. – Все вы понимаете, Иван Алексеевич! Был же пятый механизм, тот, с которым вас взяли около вашей квартиры!

Иван поднял на Скибу тяжелый взгляд.

– Нет.

Сергей Петрович рассмеялся.

– Знаю, знаю! Этот четвертый, а один из тех четырех – не ваш. Наверное, тот, который взорвали в лесу. К нему уже не подберешься, не найдешь деталей, не определишь, скажем так, авторство, правильно?

Он заметил, как у Шахова сжались кулаки.

– Меня уже допрашивали по этому поводу, – сказал Иван.

– Это да, – кивнул Сергей Петрович, – но неясности остались. Увы. Мне хочется с этим определиться. На будущее. Мне же с вами в нашем крае время коротать, приглядывать за тем, как вы себя ведете.

Он усмехнулся, выбрал кусок сахара и, размолов его зубами, допил чай.

– Чего вы добиваетесь, господин полковник? – напряженно спросил Иван.

Сергей Петрович поставил стакан на стол, провел пальцами по усам, подравнивая их, и оценивающе посмотрел на собеседника. Нахохлившийся, угрюмый Шахов очень его забавлял. Тут на нужную мозоль надави…

– Хотите откровенно, Иван Алексеевич?

Иван кивнул.

– Хочу!

Полковник отклонился на стуле и скрестил руки на груди.

– Я думаю, вы умный человек, Иван Алексеевич, – с улыбкой сказал он. – Возможно, импульсивный, не всегда себя контролирующий, но определенно имеющий какое-то соображение здесь.

Сергей Петрович постучал себя по виску.

– И что?

– А то, что во всей той чуши, что вы наговорили в Петербургском жандармском, – Скиба показал глазами на папку с делом, – нет ни слова правды. Ну, какой, дери его за ногу, ваш этот… механизм-то немецкий?

– Цайтверцуг?

– Да! Нет таких механизмов, господин Шахов! Я справки наводил! У инженеров с железной дороги, у профессора, что из Томска у нас проездом был. Естественных наук, между прочим! Нету!

Иван замотал головой, не соглашаясь.

– Его нет, потому что никто до него, кроме меня, не додумался! – заявил он горячо. – Один я! Я!

Он закашлялся. Фигура его несколько секунд содрогалась, голова клонилась к коленям. Он был подобен решившей что-то склевать птице. Почему-то именно это пришло на ум полковнику.

Не умер бы ты, парниша, раньше времени, с некоторой досадой подумал Скиба. Такую комбинацию испортишь.

– Чаю выпейте, – сказал Сергей Петрович, едва Шахов откашлялся.

– Я его сделаю… – Иван жадно приник к стакану. – Я хочу. – Он сделал несколько торопливых глотков. – Я, собственно… Я намерен.

– Намерены…

– Да, – кивнул Иван. – Хочу разместить заказ на детали. Мне нужно быть в городе. У вас тут завод.

– Господина Хвощева, – кивнул Сергей Петрович.

– Мастерские…

– И мастерские.

Иван поставил стакан на стол.

– Если все удастся, то к осени, я думаю… – Он нахмурился. – Или к зиме, если что-то не сложится.

Полковник улыбнулся в усы.

– И что же это будет? Царь-бомба?

Иван вспыхнул.

– Я не бомбист!

Ах, как быстро загорается! – восхитился про себя полковник. Интересно, медленно ли остывает? Необходимо, пожалуй, как-то поддерживать товарища в нужном состоянии. Чтобы в психическом здоровье господина Шахова, Ивана Алексеевича, были большие сомнения даже у его соратников.

Да-да-да, с удовольствием подумал Сергей Петрович, Коленьку к нему надо подпустить. Сможет ли только Коленька влезть в доверие? Впрочем, Коленька – человек гибкий, изобретательный. Изобретательного человечка, да к изобретателю, почему нет?

– Как же вы не бомбист? – удивился полковник. – Вас и в группе-то называли бомбовозом. Может, скажете, почему?

– Не знаю.

Иван помрачнел, ушел в себя. Ему не хотелось возвращаться в то время, когда Припалов и еще один… Жулейкин, кажется… или Жалейкин?.. пытались выбить из него признание, что он и есть самый главный террорист. Ты? И – бамм! – по челюсти. Ты? И еще! Не увиливай, скотина! Бамм!

Неужели все повторяется?

– И мне, кстати, вот что интересно, Иван Алексеевич, – задумчиво проговорил Сергей Петрович. – Вас обозвали восьмым бомбовозом. Неужели у Комарова, если он был организатором, кроме вас было еще семь опасных курьеров?

– Спросите у него, – буркнул Иван.

– Или это потому, – продолжал размышлять вслух полковник, – что до этого вы фигурировали в семи случаях доставок? Последняя, неудавшаяся, должна была быть восьмой, но, как вы знаете, не случилась.

Иван вскинул глаза на жандармского офицера.

– Господин полковник, – в голосе Шахова зазвенела едва сдерживаемая злость на высказанное, – если вы не знаете, то бомбовоз и бомбист – это совершенно разные понятия! Это раз. Во-вторых, если бы я был руководителем террористической ячейки, как вы, должно быть, полагаете, опираясь на выводы господина Припалова…

Сергей Петрович кивнул во взятую собеседником паузу.

– То спешу вам сообщить, – с язвительностью сказал Иван, – что у любого руководителя, даже вот у вас, для определенной работы есть исполнители, которые как раз и выполняют то, что им поручено. Руководитель сам ничего не исполняет!

– Прекрасно! А в-третьих?

– В-третьих, я не могу отвечать за третьих лиц, которые что-то обо мне напридумывали! Если бы вот о вас, господин полковник, сказали…

– Но-но! – приподнялся Сергей Петрович. – Не забывайтесь, Шахов! Под арест захотелось?

Иван посверкал глазами и дернул щекой.

– Нет, господин полковник.

– Вот и хорошо.

Сергей Петрович заглянул в опустевший стакан.

– Ладно, Иван Алексеевич, – сказал он, раздумывая, налить ли еще чаю. – Это – дело прошлое. Что там с вашим цайтферн… цайтцугом?

– Цайтверцуг. Это по-немецки, господин полковник. Временной механизм, если по-нашему.

– Я знаю, что по-немецки, – с раздражением заметил Скиба. – Только вот почему по-немецки?

– Не знаю. Слово понравилось. Очень строгое.

– Строгое… – Сергей Петрович тронул ус. Взгляд его стал внимательным. – Так что этот механизм, временной, как вы сказали, должен делать? В чем его назначение? Не часы же вы, в самом деле, придумали.

– Не часы, – качнул головой Иван.

Пальцы его правой руки приподнялись, словно обирались тронуть нечто невидимое, да так и застыли.

Сергей Петрович подождал, но Шахов, похоже, пребывал в глубокой задумчивости. Некоторое время полковник разглядывал его, как насекомое рассматривают прежде, чем придавить ладонью или прибить сапогом. Он отметил впалость щек, вторично – щетину, лоб (замечательный лоб!), кадык, серым булыжником выглядывающий из ворота рубахи, и глубокий, совсем посторонний взгляд. Сергею Петровичу неожиданно стало интересно, как долго Шахов сможет просидеть так, будто его хватил удар, не обращая внимания на то, где и в какой компании он находится. Но Ефим Рыжеватов, просунувшись в кабинет где-то через минуту, нарушил эксперимент.

– Ваше высокородие…

Полковник, ощерившись, вскинул руку с растопыренной пятерней, призывая секретаря замолчать, но было уже поздно. Иван моргнул, обернулся, лицо его вытянулось в недоумении, словно вместо Ефима он ожидал увидеть кого-то другого, но затем запоздалое понимание отразилось в его глазах.

– Простите, о чем я?

– Сейчас, – сказал Сергей Петрович. – Ефим!

Он подозвал чуть не нырнувшего обратно в коридор испуганного секретаря движением пальцев.

– Что у тебя, Ефим?

Секретарь встал на пороге, прижимая к груди бумаги. Он был востронос и плюгав. Выражение лица у него было как у человека, готового в любой момент удариться в бега. Усики – соломенные, ресницы – белесые. Зрачки – дрожат. Мундир хоть и чист, но видно, что не новый. Во всей фигуре и в лице Ефима Рыжеватова читалось, что человек он исполнительный, но невеликого ума, свое дело, конечно, знает, но выше коллежского секретаря никогда ему не подняться.

Не губернский секретарь, и то хорошо.

– Ну, Ефим! – поторопил его Сергей Петрович.

– Я по пачпорту, как вы просили, – со стеснительной улыбкой Ефим подступил к столу. – Все справил. Отметочки поместил.

– Ну и хорошо.

Полковник принял бумаги, расправил их ладонью.

– Здесь вот ваша роспись нужна, ваше высокородие, – подсказал Ефим, – а я потом – печатью…

– Ты пока иди, – отослал его Сергей Петрович. – Я тебя позову, когда все решится. Не сейчас.

– Конечно, ваше высокородие, – кивнул секретарь.

– И Матвея кликни. Пусть еще чаю мне сделает.

– Кликну.

Секретарь затворил дверь за собой.

– Матвей! А, Матвей! – визгливый голос его, удаляясь, зазвучал в коридоре. – Опять принял и спишь? Его высокородие чаю требуют! И у нас подтопить не мешало бы. А ты…

Голос пропал, видимо, подбитый дверью. Стало тихо. Солнце не по-зимнему светило в окно.

– Тэк-с, – полковник хлопнул ладонью, прибивая подложенный Ефимом паспорт. – Вы, Иван Алексеевич, забавный человек, – улыбнулся он. – То заявляете, что торопитесь…

– Тороплюсь, – отозвался Иван.

– То пять минут сидите в прострации, прямо как барышня от известия о расторжении помолвки.

– Помолвки?

Тень набежала на лоб Ивана, изморщила его.

– Вы мне о вашем цайтверцуге начали рассказывать, Иван Алексеевич, – напомнил Сергей Петрович, – но, видимо, замечтались…

– Нет-нет, мне мысль пришла…

– Мысль?

– О том, как… – Иван запнулся. Взгляд его, до того блуждавший по половицам, покрытым половичком, по штанине, по пальцам левой руки, неожиданно уткнулся в полковника. – Вам действительно интересно?

– А как вы думаете, Иван Алексеевич? – фыркнул в усы Сергей Петрович. – Даже не в профессиональном плане. Хотя и это тоже. Но очень мне любопытно, что за мысли появляются у таких людей, как вы. Этот ваш цайтверцуг можно как-то приспособить к всеобщему счастью?

– Не знаю.

– Жалко. Неужели вам не хочется всеобщего счастья?

Иван шевельнул плечами.

– Я думаю, – проговорил он, и голос его был тих, – всеобщее счастье недостижимо в том смысле, что оно у каждого разное.

– Ах, ах! – развеселился вдруг Сергей Петрович и даже погрозил Шахову пальцем. – А вот Лев Николаевич с вами не согласен!

«Анну Каренину» в прошлом годе читал капитан Цеховской и был от книжки в полном восторге. Все восклицал: «Как верно, как верно ухвачено, Сергей Петрович!». Высшее общество, интриги и светские разговоры заставляли Алексея Федоровича трепетать. Чужие чувства приводили его в состояние, близкое к экстатическому.

Полковник в его отсутствие ухватил несколько абзацев, а потом из общения в городском клубе вывел, что романчик-то дряной, о банальном адюльтере (и если бы одном!), о блажи, что, бывает, втемяшивается в хорошенькие головки даже самых разумных женщин и о страсти, что затмевает рассудок.

Вронского, кстати, все жалели. Бедный, бедный Вронский.

Другое дело, что первые строчки романа врезались Сергею Петровичу в память, как ожог. «Все счастливые семьи похожи друг на друга. Каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». Лучшего начала, как он полагал, для литературного произведения быть не может. А если счастливые семьи похожи, то и счастье для всех возможно, поскольку для людей оно будет иметь одно и то же выражение.

О чем Сергей Петрович Ивану и рассказал.

Вид у Шахова тут же сделался кислый.

– Простите, но это невозможно.

– Почему же?

– Счастье – компонент для человека краткий. Это, по сути, острый момент единения со всем сущим.

Полковник даже развеселился внутренне. Вон оно как! Всеобщее счастье, получается, всего лишь декларация. И на чужих смертях, сколько бы их ни было, к всеобщему счастью не уедешь. Счастье – продукт личный, только для себя. Хорошо раскрылись, Иван Алексеевич! Ай, хорошо! Но для легковерных гимназистов и студентов, для ветреных барышень, которые лепят каждому нигилисту и анархисту светлый мученический ореол, понятно, сгодится и сказка о скором счастье для всех.

Надо только убить тех, кто этому мешает.

– Так и сделайте момент счастия сколько-нибудь длительным! – воскликнул Сергей Петрович, изображая горячность. – Неужели ваш временной механизм нельзя приспособить для такой важной задачи?

Иван посмотрел на полковника.

– Об этом я как-то…

– А вы подумайте, подумайте, Иван Алексеевич! – с напором произнес Сергей Петрович. – Хотя я, честно говоря, за все время нашей беседы так и не сподобился услышать от вас, в чем, собственно, заключается назначение вашего цайтверцуга. Хоть убейте! Вы все каким-то ужиком мимо… Понял только, что не бомба. Наверное. Но, в самом деле, настораживает. Может, все-таки просветите меня? Или у вас самого нет в этом ясного понятия?

– Есть.

Сергей Петрович подобрался.

– Я весь внимание.

Иван поскреб заросший подбородок. Взгляд его затуманился, потом посветлел. Губы чуть шевельнулись в тени улыбки.

– Я с детства… – начал он.

– Ваше благородие…

В приоткрывшуюся со скрипом дверь спиной вперед вошел Матвей.

– Да что ж такое-то! – воскликнул полковник.

Матвей замер на пороге.

– Так это...

Он испугался даже повернуть голову. На кудлатом затылке подрагивали волосы.

– Входи уж! – потребовал Сергей Петрович.

– Мне, собственно… Я не сам, мне Ефим Андреевич все обстоятельно… – Матвей развернулся, наконец, от дверей, предъявляя полковнику новый стакан чая в подстаканнике и блюдце с тонко нарезанными дольками лимона. – Ефим Андреевич сказал…

Сергей Петрович вздохнул.

– Правильно он сказал.

– Ну! – повеселел Матвей.

– Только ты не торопишься.

– Как смог, – развел руками Матвей. – Я ж не эта ваша… лектристанция!

– Чего?

– Того! Лектристанцию включил, она, значит, тут же тебе осветительный фонарь на мосту зажгла. А человек так не может. Человек еще понять должен, чего от него требуется и как этого достичь.

Полковник качнул головой.

– Клади давай.

– Это пожалуйста.

Матвей поставил блюдце и полный стакан на стол и забрал два пустых, которые звонко стукнули в его пальцах друг о друга.

– Разбей мне тут еще! – сердито хлопнул ладонью Сергей Петрович.

– Не лектристанция!

– Иди уже!

Матвей откланялся и притворил дверь за собой.

– И никого не пускать ко мне полчаса! – крикнул Скиба, надеясь, что Матвей воспримет его указание всерьез.

Он поерзал на стуле, подвинул к себе стакан, отложив в сторону паспорт. Лицо его несколько обмякло.

– Прошу прощения, Иван Алексеевич. – Полковник коснулся подушечками пальцев горячего стаканного стекла. – Продолжайте.

Иван, ссутулившийся и помрачневший при появлении Матвея, видимо, осознавший, где находится, усмехнулся.

– Я же бом…

Он закашлял, скрутился и опустил голову, ловя удушливый клекот, рвущийся из горла, в кулак. Сергей Петрович пальцем цапнул из блюдца дольку. Несколько секунд, посасывая лимон, он наблюдал, как Шахов, согнувшись, вздрагивает всем телом. Да уж не болен ли он? – в некотором удивлении подумал Сергей Петрович. Хм. Так это ведь, может быть, еще лучше. Бомбист, который одной ногой в могиле. Такому ничего на свете не жалко. Только б не окочурился до срока.

– Лимону?

– Не нуждаюсь.

Иван выпрямился. Его лицо было напряженным, красным.

– Зря, – сказал Сергей Петрович, подвигая блюдце к собеседнику. – Лимон – продукт пользительный. Тем более, что в наших краях. Возьмите.

– Не хочу.

– Не хотите видеть во мне человека, имеющего понятие о христианских доброте и милосердии? Берите-берите.

Иван зыркнул исподлобья.

– Спасибо.

Он взял первую попавшуюся дольку.

– Положите под язык и посасывайте, – посоветовал полковник. – Полезно от простуды. Это даже не я, это медицина рекомендует.

Он взялся за стакан. Какое-то время в кабинете стояла тишина. Иван беззвучно морщился от лимонной кислоты во рту. Сергей Петрович, глотнув чая, изучал одежду и общий вид собеседника.

Да, суконная куртка каторжанина была бы к лицу.

– Так все же, – решился он, – о вашем изобретении. Вы говорили что-то о детстве. Документ ваш вот.

Сергей Петрович подвинул казенную бумагу к себе, намекая таким образом на некий обмен. Иван оказался понятлив. Утерев губы, он кивнул.

– Хорошо. Хотите знать? Это не секрет. С детства я был увлечен временем. У нас в доме были ходики, отец их по случаю купил в Нижнем за два рубля с полтиной. Помню, мама еще сокрушалась… Такие деньги, такие деньги!

Иван улыбнулся.

–Я мог часами на них смотреть. Как стрелки пощелкивают, перескакивая на деления, как гирька опускается. Мне все хотелось понять, что это за субстанция такая.

– Субстанция? – не понял Сергей Петрович.

– Время.

– Ах, время! И что же?

Иван шевельнулся.

– Папа умер, меня после начальной школы мама устроила в гимназию, очень обо мне пеклась.

– Гимназия, наверное, хороших денег стоила, – сказал Сергей Петрович.

Иван потемнел лицом.

– Я не просил. Это она все… Так-то я понимаю, что это ради меня, но мы тогда, после смерти отца, одно время совсем бедно жили. Неурожай и прочее. Долги. Но хозяйство у нас было крепкое, и мама у меня хваткая.

Полковник улыбнулся.

– Ближе к вашему цайтверцугу, Иван Алексеевич.

Иван хмыкнул.

– Однажды я зашел в часовую мастерскую. Время там звенело, постукивало и пощелкивало разными голосами. Я чуть не сошел с ума.

Это многое объясняет, подумал Сергей Петрович.

– Так у меня появился учитель, часовой мастер. Макар Наумович Паршин. Он первый показал мне необыкновенные свойства времени. Что оно может быть разным, медленным и быстрым, внешним и внутренним. Что временем можно управлять. Что оно податливо и почти разумно.

– Вот как? – повел бровью полковник.

Ах! Ах! – кричало все в нем. Прекрасно! Прекрасно!

– Да, – сказал Иван. – А потом я задумался: все часовые механизмы лишь отмеряют время, лишь фиксируют его ход. Лишь следуют его течению, направленному, как мы уверены, всегда в одну сторону.

– Из прошлого в будущее, не так ли? – уточнил Сергей Петрович.

– Да, но когда мы что-то вспоминаем, разве время не возвращает нас в те мгновения? Разве наш мозг не дает нам возможность ощутить то, что, казалось бы, исчезло безвозвратно в пучине прошлого? – разгорячился Иван. – Значит, есть способы! Так во мне, сначала смутно, одним контуром, а далее уже более явственно, сформировался будущий механизм. Я увидел его также ясно, как вижу сейчас вас!

Сергей Петрович звякнул ложкой в стакане.

– И?

– Мечта всей моей жизни – его реализовать! – сказал Иван.

Полковник поморщился.

– Это я понимаю. Но что же он из себя представляет? Этого я, Иван Алексеевич, никак в толк не возьму. Не гигантский же маятник!

Иван поискал глазами перо на столе полковника.

– У вас есть?.. Нет, не надо, – тут же решил он и подвинулся всем телом к краю стола. – Смотрите…

Иван раскрыл правую ладонь, растопырил пальцы и согнул их. Потом надставил над этой ладонью левую, повернутую пальцами вниз.

– Это будет что-то вроде сферы из стальных дуг. В центре – штифт, центральная ось, к которой все крепится: и дуги, и противоударная пружина, и платформа. В нижней половине, под платформой, находится сам механизм, шестерни, анкер, баланс, пружина завода с выводом циферблатов наверх. А верхняя половина служит для того, чтобы там мог находиться человек.

– О, – качнул головой Сергей Петрович, – вы хотите посадить туда человека?

Иван, казалось, смутился.

– Сначала я хотел опробовать цайтверцуг на мышах. Но мыши… Я не смог бы понять, сработал ли механизм надлежащим образом. Поэтому я решил, что первым испытателем буду я сам.

– Вот это похвально, – покивал Сергей Петрович, хлебнув чаю. – Всегда уважал и уважаю тех, кто не боится проверять свои изобретения на себе. Как эти братья, которые надули воздушный шар. Значит, в вашем аппарате обязательно должен быть человек?

– Да.

– И что же ваш аппарат делает?

– Он… – Иван задумался. – Он должен помочь человеку в любой момент обратиться к его воспоминаниям, что-то разъяснить, показать, восполнить утраченное. Мой цайтверцуг позволяет видеть человеку даже самые смутные моменты его жизни. Когда он был болен или в помраченном сознании, понимаете? Он дает… Он выстраивает в голове человека такую среду, такое окружение, которое существовало в определенный день и час его жизни. То есть, любой человек, сев в цайтверцуг, может обратиться к себе и тем событиям, которые оказали на него наибольшее влияние, вспомнить тех, кого с ним больше нет, заново пережить счастливые мгновения, разобрать ошибки…

– Но как?

– Что?

Сергей Петрович поморщился.

– Я вот о чем, Иван Алексеевич. Как человек практический… В технике я, пожалуй, слабо разбираюсь, но имею некое понятие о том, как работает паровой котел, а также слышал об электрических машинах, которые вырабатывают электричество, будучи подключенными к паровым турбинам. И мне вот что интересно. Не сочтите за глупость, но посредством каких сил человек будет погружен в собственное прошлое?

– Сил?

– Да. Что будет связывать ваш механизм и сидящего в нем человека? Каким образом они будут взаимодействовать? Вот, допустим, по аналогии с поездом. Человек отправляется в поездку как пассажир. До указанного в билете места. И тут работа парового котла ясна. Он приводит в движение колеса локомотива, который вместе с другими пассажирами перемещает нашего интересанта в нужную ему точку. Колесами. По рельсам. Сжигая в топке уголь и превращая воду в пар.

Иван кивнул.

– Я понимаю.

– А время ведь нечто нематериальное, если можно так выразиться, – продолжил Сергей Петрович. – Субстанция, как вы говорите. Как же вы с ним… с ней… собираетесь э-э… работать?

Иван, кажется, впервые за все время нахождения в кабинете у Скибы улыбнулся полковнику.

– Да-да, вы очень верно… – заговорил он, распаляясь. – Я много думал насчет этого. Мой механизм, цайтверцуг… – Рука его поднялась, и пальцы нервно потеребили жидкую растительность н подбородке. – Вы вот, когда смотрите на часы… когда вам нужно точно, например, ожидая поезда…

– Пока не совсем понимаю, – сказал Сергей Петрович.

– Ну, когда вы следите за временем, когда считаете секунды… оно же вроде как есть, пощелкивает у вас в голове. Между вами и временем в такие моменты протягивается связь, вы существуете во времени, и время существует в вас. И я уверен, что цайтверцуг, когда в него садится человек, начинает воспринимать его, как неотделимую часть времени. Понимаете? Объединяет человека и время. Формирует общее поле, в котором человек может двигаться против обычного течения.

– Хм.

– Вращающиеся дуги, анкер и шестерни…

– И человек.

– Да, и человек. Я чувствую, что это правильно, но не могу пока объяснить исключительно понятно. Как бы… Цайтверцуг генерирует временное поле, но для того, чтобы в этом поле что-то произошло, состоялось, необходимо присутствие живого существа. Цайтверцуг и человек – это как две соединенные шестеренки…

Звякнула ложечка в стакане.

– Так, – сказал полковник, – в некоторых чертах понятно. Но что получается? Все временные проявления, если я правильно вас услышал, Иван Алексеевич, происходят, так сказать, внутри цайтверцуга и, мало того, внутри сидящего в нем э-э… пассажира.

– Да, – кивнул Иван.

– А нельзя ли сделать так, – выразительно посмотрел на него Сергей Петрович, – чтобы прошлое возникало не в, а вне? Уж если ваш механизм формирует временное поле, то что мешает ему совершить в нем движение? Тогда и механизм, и его пассажир окажутся в избранном времени, так сказать, воочию.

Иван приоткрыл рот.

Глаза его широко распахнулись, щека дернулась, а пальцы вцепились в ворот пиджака так, что крепкая ткань, не выдержав, треснула по шву.

– Так это же…

Иван встал. Сел. Вскочил.

– Я… Мне надо… – Взгляд его сделался безумным. – Господин жандарм… Ваше высокородие…

Он кинулся к двери.

– Куда? – рявкнул полковник.

Хлопок ладонью по столу прозвучал как выстрел. Иван вздрогнул и замер у порога.

– Ваше высокородие! – вернувшись к столу, он поймал руку Сергея Петровича, которую тот не успел спрятать, и стал ее бешено трясти. – Вы не знаете, как вы мне помогли! Ведь если действительно наделить механизм двигательной силой…

– Сядьте! Сядьте!

Полковник, морщась, кое-как высвободил руку из пальцев Шахова. Силен, шельмец. Но совершенно безумен.

По такому случаю ведь и Анна, пожалуй, светит.

– Я должен…

– Сядьте!

От нового окрика Иван присел на краешек стола, но тут же оказался на ногах. Словно из стула гвоздь торчал.

– Господин полковник, мне срочно…

– А паспорт?

– Да, паспорт.

Иван жадно посмотрел на бумагу под рукой полковника.

– То-то.

Сергей Петрович нашел место, где расписаться, подвинул чернильницу с пером и размашисто вывел свою фамилию. Потом, щурясь, встряхнул бумагу и даже подышал, чтобы чернила быстрей высохли. «Выдан Шахову Ивану Алексеевичу…»

– Все? – спросил Иван.

– Почти, – сказал полковник и гаркнул: – Ефим!

Секретарь не замедлил появиться в кабинете. Слух на начальственный голос у него выработался замечательный.

– Ваше высокородие…

– Печать неси!

– А у меня с собой!

Рыжеватов просочился к столу, подсунул под паспорт бумажку, промокнул печать специальной подушечкой и поставил круглый оттиск в правом нижнем углу документа. Оттиск получился на заглядение.

– Готово!

Он с любовью посмотрел на творение своих рук.

– Замечательно! – Сергей Петрович сложил паспорт вчетверо и протянул его Шахову. – Смотрите не потеряйте.

– Конечно!

Иван уложил документ куда-то за пазуху.

– И проинформируйте, пожалуйста, управление, о съеме квартиры, – попросил полковник.

Иван кивнул.

– Могу идти?

Полковник развел руками.

– Я вижу, что вы деятельный и увлеченный человек. Возможно, вас действительно втемную использовала госпожа Цимлянская. Совершенно этого не исключаю. Не смею вас больше задерживать.

– Спасибо.

– Ефим, проводи, – распорядился Сергей Петрович, напустив на себя самое благодушное выражение.

– Прошу!

Секретарь растворил дверь, выпуская Шахова первым.

– Я обязательно, обязательно!.. – пытался что-то пообещать Иван, шагнув в коридор.

– Иван Алексеевич! – прервал его полковник. – А полушубок-то? Морозно все-таки вам будет на улице без верхней одежды.

– Простите.

Иван вернулся, взял картуз, взял полушубок, просунул одну руку в рукав, но вдруг заторопился и так, полуодетый, и покинул кабинет, а там, видимо, и здание. Сергей Петрович посидел, потом, не торопясь, подошел к окну и дождался, когда худая фигура Шахова перебежит улицу к извозчику, только что выгрузившему из саней округлую, в шубе, бабу с цветастым платком на голове.

– Вот видите, Иван Алексеевич, – пробормотал полковник, – мы не какие-то там архаровцы или, прости Господи, – он перекрестился, – держиморды. Вы к нам с участием, и мы к вам – с участием.

Вновь оказавшись за столом, Сергей Петрович достал несколько листов писчей бумаги и принялся составлять план, который привел бы его в Москву. Пункты плана множились, появлялись и зачеркивались фамилии, Скиба намечал движущие силы задуманной комбинации сокращениями, а кое-где и вовсе одной буквой. Мимоходом он жалел, что о съезжающихся в Прокопов интересантах имеет весьма скудную информацию. Но это, впрочем, дело поправимое. И еще Коленька, конечно, Коленька. Куда ж без него? Сергей Петрович поставил напротив буквы «Ш» маленькую буковку «к». Полюбовался, как давеча Рыжеватов.

Ох, Шахов, держись!