Бомбер. Начало

Глава 1

Один генерал прошлого как-то сказал, что лучший убийца, это тот, кто ненавидит своего врага. Мне кажется, он ничего не смыслил в убийствах. Лучше всех убивает тот, кто делает это без эмоций. К этому можно прийти только одним способом: убивать так много, что это превратится в рутину. Жить рядом со смертью до тех пор, пока она не станет повседневным явлением, вроде пейзажа за твоим окном.

Первый раз человека у меня на глазах убили спустя месяц от начала блокады. Я возвращался домой по улице Бривибас. Шёл пешком. Расстояние до дома было не маленькое, но топливо к тому времени очень сильно возросло в цене и я перестал ездить на машине, хотя и сделал заранее запасы бензина, рассчитывая одним махом доехать до Испании. Моросило. В тот год осень выдалась особенно дождливой. В городе ещё светили фонари, и было ощущение полной безопасности, хотя на интернет-порталах всё чаще публиковались новости о грабежах и убийствах. Но это случалось где-то на отшибе города и было не про меня. У меня, как у человека, выросшего в девяностые годы двадцатого века, чувство самосохранения не включалось при прочтении криминальных сводок. Мало ли, кого и где там убили.

Не было ни души, кроме старушки, примерно в двадцати метрах от меня на другой стороне улицы. Её маленький согбенный силуэт был хорошо виден, но я шёл позади неё, там, куда свет не доставал. Возможно поэтому убийца и напал на неё. Возможно, если бы я шёл по освещённой стороне, он бы испугался. А может быть, вместо неё он убил бы меня.

Так или иначе, когда старушка вышла на пятачок у Вэфовского моста, от стены небольшой кафешки, отделилась тень. Я помню эту картину до сих пор: взмах руки, блеск металлической трубы в жёлтом свете фонарей и старушка кулем падает на землю. Фигура наклоняется, дёргает куль, проверяя карманы, потом подбирает сумку и неспешно уходит.

Стоя в тени, я выжидал. Достал мобильный и быстро, чтобы поменьше выдавать себя, посмотрел, есть ли сеть. Сети не было. Тогда это уже было в порядке вещей. Часто по ночам связи не было вообще, ни у одного провайдера. Ни сети, ни радио, ни телевидения, ни интернета. Ничего. Русские специально глушили все волны, во избежание диверсий на границах и внутри стран Балтии. Я слышал, что работали стационарные телефоны, но они в двадцать первом веке были таким же атавизмом как и пейджеры.

Постояв ещё несколько минут у стены, я подошёл к старушке. Она лежала лицом на асфальте, рана на голове была хорошо видна: кожа лопнула и розовая масса слегка забрызгала низ вязанной шапки.

У меня не было чувства брезгливости, но я дрожал. Тогда я думал, что это от стресса, но сейчас понимаю, что дрожал я от ужаса смерти. Когда человек, не привыкший к ней, первый раз становится свидетелем стремительно оборвавшейся человеческой жизни, видит, как прекращает функционировать представитель его вида, он ужасается, потому, что понимает — то же самое будет и с ним. В другом варианте, в другом месте, но так или иначе, когда-нибудь он тоже будет лежать бездвижным телом. Смерть для людей того времени была страшным явлением. Они всячески старались не думать о ней, гнали ее от себя, как можно быстрее хороня умерших родных, уже на поминках разговаривая не об умершем, а о погоде и насущных делах, превращали смерть и насилие просто в кинематографический приём пошлых фильмов о героях и бандитах. Человека, столкнувшегося с насилием или смертью близкого, они подбадривали, говорили, — держись, но все втайне радовались, думая, как хорошо, что это произошло не с ними.

Вот и я, стоя тем вечером у трупа, смотря на размозжённый череп, дрожал от вида смерти и не знал, что мне делать, судорожно прокручивая в голове все варианты. Связи нет ни у кого, тогда незачем и стучать в квартиры, тем более, что все входные двери домов с кодовыми замками. Кричать, чтобы кто-то открыл окно? И что дальше? Будем так же бестолково толпиться у трупа до утра, пока не приедет скорая с полицией? Читатель нынешнего времени вообще не поймёт этих мыслей, но тогда у нас были странные понятия о чувстве долга. Я понимал, что в данном случае любые мои действия были бы бесполезны, однако медлил и стоял под фонарём, переминаясь с ноги на ногу, как курица у пустой кормушки.

— Что случилось? — в окне многоэтажного дома напротив появился силуэт. Это был мужчина, его голос звучал грубовато. Щёлкнула зажигалка, на миг осветив бородатое лицо. Затлел огонёк сигареты.

— Тут человека убили, — сказал я, испытав облегчение от того, что могу с кем-то разделить тяжесть принятия решения.

— Кого?

— Старушку.

— Ну а ты что там стоишь?

— А что делать?

— Что, домой иди! — в голосе мужчины послышались насмешливые нотки. — А завтра позвони в полицию, как связь заработает.

— Ну как же, а она что, тут лежать останется?

— А у тебя есть другие идеи? Хочешь, неси её к себе, только у тебя она завоняет, а тут — нет. Может, патруль ночной подберёт. Видел-то, кто бабку убил?

— Какой-то тип с арматурой.

— Ну, звони завтра полицейским, если свидетель. Хотя, не думаю, что будет толк, я слышал, что у них таких дел уйма, они уже не успевают.

— Хорошо, я тогда пойду, наверное…

— Ага. — В темноте ярче затлела сигарета, мужчина затянулся. — Привыкай. Скоро не такое увидим.

Я не ответил. Этот бородатый мужик озвучил то, что было очевидно. Я давно предполагал такой расклад и поэтому успел отправить Лену в Испанию, но сам до последнего медлил, за что и поплатился. Через две недели после начала войны, так называемые Союзные государства в которые входили Россия, Беларусь и Казахстан, посредством Сувалского коридора отрезали страны Балтии от Европы, фактически поместив их в блокаду. Всё было обыграно как зеркальный ответ НАТО на их действия по отношению к российским войскам в Турции. Вот уже месяц политики пытались разрешить эту ситуацию путём переговоров: в Прибалтику не вводились войска, никто не пытался свергнуть власть, но в то же время, никому не разрешалось покидать пределы этих трёх стран, прекратилось авиасообщение и поставки чего-либо. Наше правительство как всегда делало хорошую мину при плохой игре, но только совершенно глупый человек мог не понять, что ситуация, мягко говоря, неоднозначна. Все это понимали. Но продолжали надеяться на лучшее.

Будучи подростком и читая про ужасы революции, я никак не мог взять в толк, почему элита так безвольно позволила себя истребить. У неё были деньги, она видела, как нарастают протестные настроения, так почему большинство не продали всё и не уехали из России заранее? Теперь я понимаю, почему, ведь я сам пережил практически то же самое. Люди продолжали надеяться. А может, пронесёт, а может, не будет, а если будет, то не со мной. Надежда свойственна человеку, она помогает переживать тяжёлые времена, это неотъемлемая психологическая функция, необходимая для выживания. Но, когда события разворачиваются стремительно и вокруг всё рушится, нужно оставить надежду и трезво взглянуть на вещи. Самое удивительное, что я это прекрасно осознавал и начал действовать сразу, как Россия ввела войска в Турцию: купил сто литров бензина, отправил жену в Испанию к другу в горную деревушку, куда и сам намеревался перебраться, сделал запасы консервов, риса, макарон, средств гигиены и медикаментов, но сам остался дома в надежде, что ошибаюсь! Главная моя мысль была, что мне не с руки бросать хорошую работу. Война где-то далеко и нас она не коснётся. Надежда чуть не стоила мне жизни. Мне по-настоящему повезло, что я сейчас могу писать эти строки. Геополитическая обстановка менялась так стремительно, что когда я решился бросить всё и ехать, было уже поздно. В первый же день блокады наша фирма закрылась, как и большинство других. Остались только продовольственные магазины и государственные учреждения. Практически все жители страны, остались с тем, что у них было отложено на чёрный день. Цены на продукты и медикаменты сразу же взлетели невероятно, но это не помешало людям поначалу выстраиваться в огромные очереди, пытаясь урвать хоть что-то. В супермаркетах начали происходить беспорядки и стычки у полок с продуктами первой необходимости, поэтому там быстро появилась вооружённая охрана, не брезговавшая применять силу. Несколько дней наши новостные порталы пестрели гневными заголовками об этом, мол, мы все цивилизованные люди, нельзя опускаться на такой животный уровень, но после того, как в одном супермаркете, который, поддавшись гневу общественности, упразднил охрану, вынесли всё, при этом насмерть задавив несколько человек в толпе, порталы поутихли.

Атмосфера всё более накалялась, а я, как дурак, этого не замечал, ходил по ночным улицам и продолжал на что-то надеяться.

После убийства старушки, всё изменилось. Я шёл домой и боялся. В каждой подворотне мне мерещились грабители, я дрожал и от страха, и от адреналина. В голове словно щёлкнул тумблер, нещадно переведя меня из фантазий в реальность. Я понял, что дальше будет только хуже. Но что мне делать в этой ситуации, я пока не знал.

Глава 2

Утром я позвонил в полицию. На том конце провода мне сообщили, что старушку уже нашли и опознали, буднично взяли показания по телефону, поблагодарили и положили трубку. После звонка стало окончательно понятно, что с вечерними прогулками пора завязывать и мужик был прав. Судя по реакции на мой звонок, убийств в городе намного больше, чем могло показаться по новостям и полиция уже не справляется с количеством дел. Если бы это было не так, одним трёхминутным звонком дело бы не ограничилось, меня бы как минимум вызвали в полицейский участок на дачу показаний.

Я сидел на кресле, смотрел в окно и чувствовал себя совершенно беспомощным. Нужно было что-то делать, но что именно — не ясно. Границы заблокированы, а тут назревает катастрофа. Какое-то время я продержусь на запасах, а что потом? Подумав, я решил, что единственным рациональным решением в моём случае будет выжидать, при этом находясь в режиме готовности к немедленному отъезду.

Время летело быстро. Сбережений у меня было достаточно и я, на всякий случай, обналичил почти всё, что имел на банковском счету. Периодически ездил в супермаркет и закупал продукты. С полок постепенно исчезли все овощи и мясо, магазины стали представлять из себя печальное зрелище.

Каждый день я звонил Лене. У них словно и не было войны: горы в Испании, это совершенно другой мир, вместо гудков машин, стоящих в пробках, там звон колокольчиков на шеях у коз, вместо пыльных улиц — просторы, а вместо колбасы, которая напичкана химикатами — свежее мясо. Друг, с которым мы познакомились, когда я работал в Германии, занимался фермерством, имел стадо коз и баранов, своё небольшое производство сыров и жил на земле фактически полностью автономно. Только раз в месяц спускался с гор на ржавом пикапе, чтобы закупиться и продать на базаре свою продукцию в небольшом городке у моря. Я вообще интроверт и не люблю заводить новые знакомства, но Адриан сам подошёл ко мне, когда я сидел на лавочке в парке Мюнхена, завёл разговор и уже через десять минут у меня было ощущение, что мы знакомы всю жизнь. Он стал моим лучшим и единственным другом, а мы с Леной стали его частыми гостями. Его владения были обширны, поэтому, не желая стеснять Адриана, мы купили большой жилой трейлер и, с его позволения, поставили недалеко от фермы, протянув туда воду и электричество. В общем, обзавелись своим маленьким уютным гнёздышком в Испании, по которому всё время скучали у себя на промозглой родине.

Лена переживала за меня, но я успокаивал её, говоря, что приеду в любом случае, даже если потребуется большую часть пути пройти пешком. Конечно, мы оба безумно скучали: кроме друг друга у нас никого не было. Я вырос в детдоме, а Лена потеряла родителей позже: её отец умер от рака ещё когда она была маленькой, а мать скончалась от сердечного приступа лет десять до нашего знакомства. Вот мы и прилепились друг к другу, повенчавшись спустя всего месяц после нашего знакомства и с тех пор не расставаясь больше, чем на пару недель. Но война и моя нерешительность внесли коррективы в наш маленький мирок, теперь моей единственной целью было уехать при первой же возможности которой пока не представилось.

Большую часть череды дней, похожих друг на друга, я сидел дома у печки, но иногда выходил во двор и говорил с соседями. Все были встревожены. Двое соседей уехали к родственникам и больше не появлялись. Все, кроме одной семьи, где мужчина был военным, остались без работы, все не знали, чем себя занять, но не теряли присутствия духа, много шутили и верили, что всё наладится.

Как я сейчас понимаю, наш дом стоял в стратегически выгодном месте и именно это позволило нам впоследствии не испытывать тех проблем, с которыми столкнулось большинство жителей городов. Прямо за домом шёл забор этнографического музея, занимавшего площадь в сто двадцать семь гектар и располагавшегося в лесу. Сам дом состоял из восьми квартир, имел один гектар земли вокруг, поделенный между соседями ещё в советское время, каждая из квартир отапливалась автономно, а по всему периметру было вырыто девять колодцев для канализации, поэтому услугами ассенизации мы пользовались от силы пять раз в год, да и то больше для порядка — канализация сама потихоньку уходила в землю. Единственное, чего у нас не было, это своей воды, но озеро располагалось в трёхстах метрах от дома. У каждого был свой сарай и место в подвале, где хранились закрутки и варенья, а у меня с соседом было ещё и по гаражу. Всё это благолепие находилось в низине, куда вела только одна узкая улочка и было скрыто от чужих глаз частными домами.

Просто удачное стечение обстоятельств, но именно оно сыграло ключевую роль в том, что мы так долго продержались, притом, продержались относительно комфортно, почти безопасно и более-менее сытно. Интересно, что там сейчас? Ядерные ракеты не падали на Ригу, а эпицентры их взрывов были далеко. Хотелось бы думать, что наш дом до сих пор стоит и там кто-то живёт.

Примерно через месяц, по пути домой из магазина, у меня отобрали продукты. Всё произошло настолько быстро, что я не успел сориентироваться. Два мужика срисовали меня у кассы и пошли за мной, практически не скрываясь. А дойдя до лесопарка, нагнали, один схватил сумку за ручки, а другой нанёс удар мне в скулу как только я повернулся. Удар был настолько сильный, что я отключился, а когда открыл глаза, никого вокруг не было.

- Прекрасно сработано, - сказал я исчезнувшим мужикам, сел и дотронулся до скулы. Она одеревенела как от наркоза. Я попытался встать, но закружилась голова и я снова сел. Мимо прошла парочка. Ничего не сказали, только ускорились, косясь на меня. В голове медленно плыли мысли.

Добро пожаловать в девяностые. Помнится, почти так же у меня отняли шапку в то время. Я стоял на горке, в радостном предвкушении о головокружительном спуске, как тут ко мне подошли двое парней, один стянул с меня шапку, а другой толкнул. Спуск был действительно головокружительный, я кое-как устоял на лыжах, но остался с непокрытой головой, а парни не спеша ушли в лес.

До меня начало доходить, какой я потрясающий дурак: всего месяц назад у меня на глазах убили человека, а я хожу с сумкой, набитой консервами, у лесопарка и не обращаю внимания на двух мужиков, идущих за мной от самой кассы магазина. Мне ещё повезло, я, можно сказать, отделался лёгким испугом, а если бы за мной шёл тот тип с арматурой? В который раз я злился на себя за неосмотрительность. Конечно, моя сытая до блокады жизнь накладывала свой отпечаток: я жил в хорошем тихом районе в достатке и тишине среди образованных людей, а моё детство в детдоме с опасностями за каждым углом и постоянными драками, осталось далеко в прошлом. Сейчас я был офисным планктоном с холёными ручками и аккуратной причёской, как розовый поросёнок. И в тот вечер я понял, что если я не хочу, чтобы меня сожрали, мне нужно начинать шевелить мозгами. Пересидеть, закрывшись в норке как премудрый пескарь, не получится ни у кого. Чем раньше я начну действовать, тем лучше.

До дома я добрался благополучно, хоть и без консервов, а на следующее утро у меня болела и кружилась голова.

Скула опухла и посинела, удар был сильный и хорошо поставлен. Возможно, потому те ребята и не пользовались арматурой, с такими навыками она была им не нужна.

В дверь позвонили. Я посмотрел в глазок, за дверью стоял сосед. Здоровенный детина почти двух метров ростом, Ивар и по характеру был человеком суровым, но мы с ним неплохо ладили. Поначалу долго присматривались друг к другу, но он копался в своём гараже, я в своём, и в течение нескольких лет после нашего переезда в этот дом мы сдружились. Ивар очень интересовался военной тематикой, постоянно смотрел видео разных конфликтов, знал историю многих войн, а в сейфе имел несколько пистолетов, которые, впрочем, были изъяты полицией сразу после начала блокады согласно нашим правилам о хранении оружия гражданскими лицами.

Увидев моё лицо, Ивар насмешливо поднял бровь.

— Красавец! Кто это тебя так?

— Вчера от магазина привязались двое. Отняли продукты и дали по морде.

— Это по-нашему! А вообще, поодиночке в магазин ходить становится опасно, надо бы как минимум вдвоём.

— Да, хорошая идея, в следующий раз давай так и сделаем.

— Слыхал, сегодня по новостям передавали, что будут планово электричество отключать?

— Нет… — Я снова подумал о том, что дальше будет только хуже.

— Днём с двенадцати до четырёх и потом с часа ночи до восьми. Только уличные фонари. Теперь…

Ивар не успел договорить, как что-то ухнуло, а через секунду мне в спину ударило так, что я полетел на него, а он с лестницы. Я жил на первом этаже, первый пролёт там был небольшим, поэтому он пролетел его весь, а потом плюхнулся на пол. А я на него. Ивар крякнул, я зашипел от сильной боли в скуле, саданувшись о его плечо и остался лежать на его туше.

— Давай, вставай с меня!

— Сейчас, погоди, дай дух перевести, — я попытался встать, но голова шла кругом и я первые секунды, как букашка в воде, барахтался на его необъятном теле.

Ивар столкнул меня на бок и сел. С пола мне было встать удобнее, я кое-как поднялся и, держась за стену, пошёл в квартиру. Зайдя туда, я остановился. Увиденное напоминало какое-то зазеркалье, кошмарный сон, где за секунду меняются декорации и из уютного места ты попадаешь куда-то в жуть. Вся квартира была в осколках, окна зияли пустыми проёмами, упал шкаф, а вместо занавесок на гардинах висели лоскуты. На улице пищали сигнализации машин, а где-то вдалеке выла сирена.

— Нифига себе… — сказал Ивар за моей спиной и унёсся в свою квартиру.

Люди делятся на два типа: одни во время стресса впадают в прострацию, другие начинают думать и действовать быстрее. Мне повезло, я отношусь ко второй категории, поэтому сразу набрал воды в ванную, а потом побежал в сарай за ДСП, чтобы хоть как-то закрыть окна на первое время. К счастью, за год до этих событий я помогал делать пол другу и у меня оставалось несколько плит. К моему удивлению, двор был чистый, а стёкла у соседей на этой стороне были целы. Моя машина, стоявшая у подъезда, тоже не пострадала. Значит, взрывная волна шла со стороны озера, но что это могло быть? На другой стороне озера располагался бывший швейный завод, там работали какие-то цеха, но насколько я знал, взорваться там ничего не могло. А больше никаких промышленных объектов в округе не было. Так, теряясь в догадках, я подмёл полы, сметя стекло в большую кучу, натаскал листы ДСП домой и аккуратно, чтобы не повредить пластиковые рамы, заделывал ими окна. Листов хватило на два самых маленьких окна и я пошёл на второй этаж к Ивару клянчить у него полиэтилен для большого, чтобы в квартире было хотя бы немного света.

Ивар открыл не сразу, а когда открыл, лицо его было бледным.

— Сын звонил. Югловский мост взорвали, — сказал он, не дождавшись моего вопроса. — Югловский мост, нашу ГЭС и Кегумскую плотину, все мосты Риги. Может быть что-то ещё. Городу хана.

У Ивара сын служил в армии, поэтому его звонку можно было доверять. Дело было дрянь. Если взорваны две плотины, это значит, что сейчас сотни миллионов кубометров воды устремились к устью Даугавы, сметая всё на своём пути. Мне это было сложно представить, катастрофа не умещалась у меня в голове. Я машинально подошёл к щитку и щёлкнул включателем для освещения. Света не было. Ивар посмотрел на мобильный, который всё ещё держал в руке.

— Зоны снова нет.

— Что это было, вообще? — просил я.

— Ракетные удары. Были нанесены одновременно по ключевым точкам инфраструктуры. Думаю, что по Эстонии и Литве тоже. После такого обычно следует наступление. Но сын сказал, что на границе движения никакого нет.

— Странно, — сказал я многозначительно, хотя в этом ничего не понимал. — Полиэтилен мне дашь?

— Угу…

Мы молча спустились во двор и пошли в гараж. Из окон первого этажа выглянули две соседки-старушки, которых мы «обрадовали» новостями. Старушки, как это водится, заохали, закрыли окна и больше не показывались. Соседи из близлежащих домов пока не появлялись, да и на втором этаже была тишина, хотя Инга, жена военного, тоже должна была быть дома. Я взял полиэтилен, заделал окно и пошёл со двора смотреть, как это всё получилось. Вид у квартиры да и дома стал депрессивный и напоминал, собственно то, чем и был: дом после бомбёжки. Окна на втором этаже тоже были выбиты. Сосед надо мной, Каспарс, уже месяц как не появлялся, видимо жил у своего папочки, который и купил ему эту квартиру. Он меня раздражал из-за своей любви к громкой музыке и тусовкам, хотя после того, как я один раз вызвал полицию, тусовки прекратились, однако с тех пор мы с ним были не сказать, что на ножах, но без взаимной симпатии друг к другу. Сейчас же я впервые пожалел, что его нет дома: из-за его разбитых окон квартира наверху выстудится, а это значит, что топить мне придётся больше. Справа от меня тоже никто не жил: старичков забрал сын к себе на хутор сразу после начала блокады, в общем, зима обещала быть “томной”.

Но меня беспокоила квартира наискосок — на втором этаже, где жила Инга. Она уволилась с работы ещё до всех событий из-за того, что повредила спину и практически никогда не выходила из дома надолго. Раз в несколько дней приезжал её муж, служивший каким-то аналитиком в латвийской армии, привозил продукты и помогал ей с уборкой.

Я поднялся и постучал к ней. Никто не открыл и я решил, что она куда-то отлучилась и скоро придёт, но к вечеру в квартире не было слышно ни звука.

На следующий день приехал Гунар, её муж, открыл дверь и закричал. Кричал страшно. Так, что я услышал у себя и сразу же побежал наверх. Инга сидела в кресле напротив окна, держа в руках своё вязание, а из глаза торчал широкий осколок стекла. Смерть была мгновенной.

Телефонная зона так никогда больше и не появилась.

Глава 3

Все новостные порталы и Твиттер президента говорили об одном: массированные ракетные удары были осуществлены противником одновременно по ключевым объектам инфраструктуры и связи на всей территории Прибалтики. В Латвии были уничтожены мосты через Даугаву, ГЭС, взорвана плотина, в Риге также уничтожены главные ТЭЦ. Из-за плотины полностью затоплены несколько городов вместе с жителями, почти затоплены районы Кенгарагса, Старой Риги, Болдерая и часть Пардаугавы. Но за день частично восстановлено электроснабжение в нескольких районах страны, нас просят не падать духом и соблюдать спокойствие. Города патрулируются военными, которые будут пресекать все попытки мародёрства и другой криминальной деятельности. Каждая статья завершалась патетическими словами о любви к родине и стойкости предков, примеру которых мы все должны следовать. Были даны адреса для записи в народный патруль он же Земессардзе для помощи полиции в обеспечении порядка. Про наступление врага ничего не говорилось.

Читая эти статьи я ухмылялся. Даже мне, человеку совершенно не понимавшему в войне, было ясно, что солдат для патрулирования городов не хватит: они все стянуты на границу. Из этого следует, что гипермаркеты ещё как-то протянут, пользуясь услугами частных охранных агентств, а вот владельцам маленьких магазинов, если они не хотят быть ограбленными, надо закрываться и хорошо запрятать имеющиеся у них товары до лучших времён. В принципе, идея завербоваться в народный патруль не такая уж и плохая: я всегда предпочитал быть чуть выше других, одновременно и не особо высовываясь, и эта вакансия давала именно такие перспективы. В моменты большого шухера выгоднее быть в команде, чем одному.

Я вышел во двор. Ивар как всегда крутил очередные гайки у очередной железяки, что-то насвистывая. Для него всё было путём, как я понимаю, он мечтал жить в таких условиях с детства, и, наконец, его мечта осуществилась.

— Читал, что пишут? — спросил я.

— Угу, — ответил Ивар, продолжая ковыряться в своём железе.

— Ну и что думаешь?

— Что тут думать, мальчик? Мы накрылись медным тазом! — сказал он, улыбаясь, — Русский мир покажет кузькину мать. Но, смотри, они не нападают. Советское наследие берегут. Никогда не думал, что это скажу, но хорошо, что у нас в стране живёт так много русских. А вообще, кроме шуток, их план понятен: зачем сюда посылать танки и солдат, если через какое-то время мы сами с протянутой рукой к ним придём хлебушек просить? Сколько мы выдержим этой блокады в таких условиях?

— А НАТО?

— Какое, нафиг, НАТО? Они не рыпаются, сидят на жопе ровно в своих кабинетах, а если и будут что-то делать, так не с нашей территорией: пойдут бить их в Турции. Там выгоднее, — у нас ведь здесь кроме глины и торфа ничего нет, так зачем им суетиться?

— Что думаешь про Земессардзе?

— Хорошая идея, я сегодня вечером пойду записываться, а ты как?

— Я тоже думаю пойти, почему бы и нет.

Эта новость меня обрадовала! Быть в команде с Иваром крайне приятно. Во-первых, здоровенный бугай с которым будет спокойнее ходить по улицам, во-вторых, свой человек. Если что, поддержит. К тому же можно будет быстрее реагировать в случае проблем: в нашем доме осталось двое мужчин и две старушки. Гунар, который после смерти жены напоминал зомби с серым цветом лица, с утра постучал и сказал, что как заделает окна, закроет дверь и какое-то время здесь появляться не будет. Ингу он похоронил сразу, отвезя её на ближайшее кладбище напротив детской больницы. К тому времени из-за перебоев с электричеством морги уже не работали, поэтому медлить с такими делами не стоило.

С каждым днём холодало. По утрам всё чаще землю покрывал иней, а днём температура не поднималась выше десяти. Близилась зима. Нашему дому волноваться не стоило — все жители запаслись дровами ещё весной, поэтому зиму каждый из нас мог пережить без проблем. Конечно, мне нужно будет топить намного больше, но и дров у меня было с запасом. Однако, всё говорило о том, что городу ничего хорошего не светит: особенно самым густонаселенным районам, вроде Плявниеков, где на каждом квадратном километре в человейниках, оставшихся со времён Советского Союза, ютилось по десять тысяч жителей. Если все ТЭЦ взорваны, то грядёт настоящая урбанистическая катастрофа и было понятно, что нам нужно готовиться ко всем возможным вариантам развития событий, в том числе и к тому, что кто-то решит перебраться в тёплые частные дома с автономным отоплением, в такие, как в нашем районе. Я поделился этими мыслями с Иваром.

— Это к бабке не ходи, — сказал он. — Так и будет. Эти вопросы нужно обсудить с народным патрулём, когда туда запишемся.

На том и порешили, запланировав сходить и записаться сегодня же вечером.

Впереди был целый день и я решил заняться обустройством жилища. Слазил на чердак и притащил домой плиты минеральной ваты, которой Гунар утеплял себе потолок. Я рассудил, что раз он уехал, то ему она без надобности. Какое-то время я думал, этично ли так поступать с чужой собственностью, но мне пришлось заглушить голос совести, поскольку тонкие ДСП листы практически не держали тепло и к утру мне стало холодно, несмотря на то, что я топил камин. Либо я, либо этика. В этих условиях я выбрал своё выживание.

Моя квартира была похожа на нору: в спальне и на кухне вообще не было света, а гостиная освещалась тускло через полиэтилен на одном окне. Я решил заделать и его ради сохранения тепла, благо ваты было достаточно. Сначала просто заложил оконные проёмы, но потом в голову мне пришла замечательная идея: у старушки-соседки за сараем стоял большой лист металлочерепицы, который был ей без надобности, почему бы не взять его? Я постучался к ней.

— Здравствуйте, можно ли взять металлический лист, что у вас за сараем? — спросил, я, — мне нужно заделать выбитое окно. Я готов заплатить.

— Я могу вам его поменять, — сказала старушка.

— На что?

— У вас есть консервы?

— Консервы? — я был удивлён её вопросом, но потом понял, что вот оно, началось: всего через несколько месяцев начался обмен, а деньги уже перестают быть нужными. Я ожидал подобного, но не думал, что некоторые подойдут к идее обмена настолько быстро. Вероятно потому, что мне было не трудно сходить до супермаркета четыре километра в одну сторону и сам я имел неплохие запасы провизии. Возможно, Илза (так звали старушку) тоже запаслась заранее, но, как человек старой закалки, не понаслышке знающий, что такое дефицит, решила, что консервы дороже денег. А возможно, у неё их было мало и ей было тяжело идти так далеко. Этого я не мог знать, но одно понял: нужно договориться с Иваром при первой же возможности поехать в магазин на машине, не экономя бензин, и затариться под завязку.

Отдав пять банок мясных консервов я получил прекрасный металлический лист. За несколько часов смог отрезать его по размерам окна, вспоминая добрым словом электричество, которое ещё вчера было обычным явлением. Теперь же мне нужно было резать ножницами по металлу, в результате чего, я ободрал все пальцы и получил несколько мозолей на моих не привыкших к труду руках. Но результат превзошёл мои ожидания: внизу листа я прорезал узкое прямоугольное отверстие, снял полиэтилен с оконной рамы и поставил туда металл, прикрутив его к пластиковым рамам саморезами. Потом снова натянул полиэтилен, а после него поставил плиты минеральной ваты. Конечно, ни этот профлист, ни ДСП на соседних окнах не представляли никакой особой защиты, но снаружи конструкция смотрелась монументально: моя квартира стала похожа на дзот с одной бойницей.

Сразу стало темно. Только узкая полоска света из отверстия в металле пробивала мрак, играя пылью. Я сел на диван в гостиной и закрыл глаза. Столько всего произошло за последние несколько дней. Но странная вещь: не было ощущения подавленности или паники, которая, казалось бы, была ожидаемой. Нет, всё словно шло своим чередом. Психика будто отключила в мозгу кажущееся адекватным восприятие реальности, притупив его. Всё происходило словно не со мной и одновременно со мной же. Жизнь стала походить на очень яркий сон или игру, где ты можешь сознательно совершать действия, но твоё привычное «Я» находится в другом месте.

Меня удивляло, как я отреагировал на смерть Инги. Это был хороший человек, которого я знал много лет. Летом мы семьями сидели за столом на улице и много общались. Она любила вязать и угощала нас вареньем, которое делала сама. И вот, увидев её с осколком в глазу, услышав кричащего от горя Гунара, я не испытал никаких сильных эмоций. Не стал никак успокаивать человека, убитого горем, а просто развернулся и ушёл домой, лишь скупо попрощавшись с соседом во время его отъезда. И вот, пожалуйста, я уже заделываю окна его минеральной ватой. Я не мог понять, что со мной происходило и куда испарилась вся моя сердечность. Эмоции как будто исчезли, оставив только функции сухого расчёта. Да, я думал о Лене, но эти мысли тоже не были обычными: все они были сосредоточены только на том, как до неё доехать и что надо делать сейчас, чтобы не загнуться от голода и холода через несколько месяцев. Казалось невероятным, что эта трансформация произошла за такое короткое время. Хотя… Как-то раз, ещё в пору своей цветущей юности, мы с одним парнем, которого я знал ещё со времён детского дома, решили махнуть автостопом из Риги до Италии. Вначале пути всё шло как обычно, но уже через пару дней я начал замечать изменения в мышлении: вначале из головы испарились все мысли о домашних делах и работе, потом я автоматически начал подмечать места, где можно поставить палатку, и речки, где можно ополоснуться. Спустя четыре дня мы уже мылись в каком-то болгарском ручье, отталкивая от себя плавающие в нём грязные тряпки, а потом, через два дня, сидели на автозаправке и грели кофе на вытащенной из мусорника консервной банке, в которую положили таблетку сухого спирта. Через две недели, в Италии, приняв душ и лёжа на чистой простыне в номере отеля, я подумал, что нахожусь в Раю. Но и прекрасно стал понимать бродяг, которые не хотят в этот Рай возвращаться. Я где-то читал, — их сознание настолько перестраивается, что для возврата в общество им необходима длительная работа с психологом по специальной программе реабилитации.

Как знать, может быть и мне она потом потребуется? Если останутся психологи…

Глава 4

Решив прогнать эти чёрные думы, я прогулялся до моста. Но, увидав его, а точнее то, что от него осталось, я ещё больше погрузился в невесёлые размышления. Мост был полностью разрушен, асфальт обрывался и внизу тёмная холодная река неспешно несла свои воды в Кишезерс. Даже опор не сохранилось: как корова языком слизала. Только в нескольких десятках метров от берега из воды торчало искорёженное железо, оставшееся от перил. Железнодорожный мост справа тоже оказался взорван, судя по тому, что взрывная волна была только одна, ракеты попали в них одновременно. Но там ситуация была немного получше: по железному остову, напоминавшему сейчас скелет какого-то исполинского животного с переломанным хребтом, ещё как-то можно было перелезть на другой берег.

Я горько ухмыльнулся, вспомнив рассказ одного деда о том, как они после Второй Мировой перебирались по взорванному немцами мосту через Даугаву на работу. Да... В то время люди хотя бы работали и было электричество, сейчас, с крахом всех систем, город остановился. Как я понял, у Союзных государств была другая тактика. Они не планировали никого сюда посылать и никого терять, воспринимая прибалтийские страны как трёх маленьких вшей, порядком надоевших им за время выяснения отношений с Европейским Союзом. Они решили нейтрализовать нас, просто накрыв стаканом и подождав, пока мы сами не задохнёмся. Надо признать, что план был отличным: из-за большого количества русскоязычных, проживающих на этих территориях, капитуляции долго ждать не придётся. В принципе, по большому счёту, вся эта движуха была спровоцирована политиками, а простым людям, вроде меня, куда важнее иметь свет и отопление в квартире, да чтобы ещё можно было бы положить что-то на хлеб. Я хотел, чтобы всё это поскорей закончилось, а в каком виде это будет, не имело для меня особого значения.

Людям сейчас это покажется диким, но в то время многие бы со мной не согласились. Патриотизм, был не простым словом из книг о древнем Риме, это слово было на устах у всех, кто был у власти и имел силу играть умами людей. В любой стране, как только начинались какие-то проблемы, людей кормили патриотизмом через воронку со шлангом, как гусей на птицефермах. Нужно набрать голосов на выборах? Партии говорили про патриотизм. Нужно было подзатянуть пояса, снова вспоминали о нём. Без этого слова не существовало ничего на политической арене моего времени. Притом, все трактовали патриотизм по-своему, часто в виде особой приправы добавляя внешнего врага. Он был почти у каждой страны мира. Им пугали людей, как пугают Бабаем маленьких деток, чтобы те вели себя хорошо, его заставляли ненавидеть, рисовали его самыми тёмными красками для того, чтобы темнота собственной жизни не казалась людям такой страшной. Чтобы им, живущим в нищете и лишениях, казалось, что где-то там, за границей их зоны комфорта, там, где большинство из них никогда и не было, ещё хуже. Нежелание трезво оценить собственные проблемы, работать на улучшение жизни в своей стране, вместо этого ненавидя мифического внешнего врага, ненавистью, навязанной политиками, вылилось в Последнюю Войну, страшнее которой не было в истории человечества. И самое страшное, что в ней были виноваты все мы. Политики уже не могли остановить маховик, который сами раскрутили. Им оставалось только подливать масла в огонь народного гнева, иначе бы он пожрал их самих. Но люди могли его потушить, если бы такие как я, не оставались в стороне, думая, что пожар не перекинется на нас. Большинство здравомыслящих, но равнодушных не остановило кучку дураков, играющих со спичками, в результате чего сгорело всё до тла. И теперь уцелевшие счастливчики доживают свои дни, видя перед собой миражи прошлого, которые уже не понятны тем, кто родился на пепелище. Но может это и правильно. Может, для того, чтобы дерево заплодоносило, нужно было срубить его под корень. То человечество было на грани безумия и, оглядываясь назад, я понимаю, что его вряд ли что-то могло спасти. Рано или поздно, заряд, заправленный гневом, злобой и глупостью, сдетонировал бы. И хорошо, что это случилось так, а не по-другому. Мы ведь могли уничтожить весь мир полностью.

Смеркалось. Я повернулся уходить и заметил, что на другом берегу, в лесопарке, горят костры.

Исторически так сложилось, что район Берги, где я жил, был поделен на две части: одна часть относилась к Риге, а другая — к местному самоуправлению и считалась посёлком. Опять же, снова повезло, потому, что жители моего района сумели быстро организоваться и большую роль в этом сыграло то, что у нас было здание, где можно было собираться и хорошие менеджеры, которые до этого управляли посёлком. Если бы мы просто были одним из районов Риги, то вполне возможно, что я сейчас не писал бы эти строки. Каждый был бы сам за себя и нас бы смела первая волна мародёров, которая смела множество дачных кооперативов в округе и опустошила город. Но это случилось потом.

А пока я шёл записываться в народный патруль. К зданию самоуправления, в котором был освещён только вход двумя толстыми свечами, стекались люди. Внутри, тоже при свече, пожилая женщина в вязанном свитере и аккуратно уложенными седыми волосами, приветливо улыбнулась мне и жестом пригласила проследовать направо. Там был зал, где собралось уже порядком народа. Люди рассаживались на креслах, перешёптываясь. Вкупе с освещением, создавалось такое чувство, что я оказался не на записи в добровольцы, а на каком-то уютном междусобойчике близких мне людей. Я тогда подумал, что мы действительно все близкие. У всех одно несчастье и в зале нет ни богатых, ни бедных, все здесь равны и объединены одной задачей — выжить. Задача, которая и раньше заставляла людей собираться в группы и сформировала человечество. Как магниты люди прикреплялись друг к другу, образуя сначала племена, потом деревни и города. Выживание, вот начало прогресса. А концом стал индивидуализм и произрастающая из него гордыня. Нет, я не против индивидуализма, я сам являюсь ярким того представителем, но я должен признать, что именно он спровоцировал выживших из ума стариков у власти нажать на кнопки. Гордыня помутила их разум, они почувствовали себя правителями всей земли, которые вправе решать, какому народу жить, а кому умереть. В результате и сами превратились в радиоактивный пепел, витающий теперь над пустынями, оставшимися от их «королевств».

На сцену вышел председатель самоуправления Густав, стройный седеющий мужчина лет шестидесяти, поприветствовал всех, поблагодарил, что мы пришли и начал с новостей. Ситуация была очень плохая: в связи с отсутствием электричества почти в каждом районе страны начались грабежи и погромы. Рига из-за частичного затопления представляет из себя дырявое лоскутное одеяло, городские власти не способны полностью контролировать ситуацию и обеспечивать быстрое реагирование на ЧП в связи с тем, что взорваны мосты. Центр города превратился в огромное полузатопленное пространство, большинство зданий покинуты, эвакуация жителей происходит до сих пор. Их размещают в школах, кинотеатрах и других больших помещениях, которые переоборудуются под временные места проживания. Для перемещения на другую сторону города уже организованы переправы. Не станет исключением и наш мост, уже завтра наше самоуправление организует дежурство лодки. Но въезд с нашей стороны в город на транспорте будет невозможен.

В зале по рядам прошёл недовольный шёпот и Густав его уловил.

– Уважаемые жители, - повысил голос он, - уверяю вас, что это решение далось нам нелегко, мы понимаем, что вы недовольны тем, что все магазины на той стороне, а ходить пешком такие расстояния не все могут! Но, во-первых, в этом здании мы решили сделать точку, где можно будет приобрести самое необходимое, а во-вторых, я должен сказать суровую правду: в текущей ситуации делать мост просто опасно. Потому, что по нему в наш посёлок из Риги поедут голодные люди. А голодный человек способен на всё, чтобы не умереть. Сейчас в наш посёлок из Риги ведёт только одна дорога, чтобы сюда доехать, нужно преодолеть пятнадцать километров через лес, то есть, тридцать в оба конца. Мы полагаем, что это остановит большинство мелких групп от того, чтобы в скором времени навестить нас. У нас есть время наладить патрулирование и связь. Как ни страшно это звучит, но взрыв моста нам на руку. Если у кого-то есть возражения, то прошу высказаться по этому поводу.

Зал молчал. Тогда председатель перешёл к магнитной доске с прикрепленной к ней картой посёлка и рассказал о придуманной самоуправлением стратегии обороны. Всё выглядело очень неплохо, не нужно было быть особо умным, чтобы понять, что кто-то в самоуправлении был бывшим воякой с хорошей подготовкой.

Берги были поделены на районы в зависимости от стратегических возможностей каждого. В В нашем районе, так называемых старых Берги, представляющим из себя прямоугольник из частных и нескольких многоквартирных домов, разрезанных пополам двумя узкими улицами, предстояло с одной стороны вырыть траншеи, тем самым полностью блокировав там въезд транспорта, а с другой стороны то же самое должно быть проделано только с одной из улиц. Получалось так, что на машине к нам можно будет попасть лишь по одной улице. По другим улицам только пешком через посты. Патрулирование должно будет осуществляться по периметру района жителями. Со стороны этнографического музея, который располагался в лесу и граничил со множеством участков, патрулирование будет осуществляться в том же порядке, но меньшими силами, поскольку чтобы попасть в музей, нужно переплыть озеро, что в текущих условиях, пока не замёрзла вода, было маловероятно. В остальном каждому дому предоставлялась полная свобода в укреплении и охране их участка и недвижимости.

Каждый участник народного патруля экипировался газовым баллончиком, свистком и портативной рацией, которую можно было подзаряжать в самоуправлении в любой день.

После речи были вопросы, а потом пошла запись. Мы подходили к столу у сцены, давали свои данные и ставили подпись. Всего из нашего района, помимо меня и Ивара записались ещё двое. Ещё несколько человек были готовы помочь в работах по рытью траншей и укреплению. Силы невеликие, но вполне достаточные для того, чтобы как-то организовать всё на первое время. Я был уверен, что люди потом ещё подтянутся.

Наши работы заняли несколько недель. Мы долбили асфальт, рыли канавы, обустраивали посты и территорию у дома, ходили в патруле вокруг района, в общем, начинали жить в новой реальности. Вода перестала течь из крана уже через два дня после взрывов, ванна, не смотря на экономию, опустела за неделю, поэтому приходилось ходить за водой на озеро. Но каждый раз, ставя в камин чайник на решётку от гриля, я благодарил Бога за то, что живу в этом месте. Мы продолжали пользоваться туалетом, в квартирах у нас было тепло, а отсутствие воды и электричества было незначительными трудностями, хотя они и доставляли определённые неудобства. Люди на другой стороне реки даже помыслить не могли о таких благах, ютясь в картирах многоэтажек. Жизнь в спальных районах превратилась в кошмар. Сначала новости об убийствах и ограблениях шокировали, но потом стали обычным делом. Банды мародёров вначале вскрывали пустые квартиры, а через месяц не брезговали и теми, где жили одинокие или пожилые люди. Мало где им давали отпор, обычно соседи ничего не делали, сидели как мыши, слушая крики за стеной и тихо радуясь, что это происходит не с ними. Но радость их была недолгой: в скором времени, почувствовав безнаказанность, мародёры начали грабить те квартиры, где двери выглядели получше и подороже. Изнасилования и убийства стали обычным делом. Ситуация немного улучшилась, когда государство разослало листовки, где говорилось, что в связи с чрезвычайной ситуацией и военным временем, гражданам разрешено оборонять своё имущество любыми доступными средствами, а криминальное дело об убийстве грабителя даже не будет открываться. Но улучшение было недолгим, просто мародёры свыклись с мыслью, что иногда, кто-то может оказать сопротивление. Таких было не много, в основном, люди не сопротивлялись, покорно выполняя все требования, чтобы уцелеть при налёте. Дома, где жители объединялись, организовывая посты в подъездах, уцелели. Это видели другие и по городу пошла цепная реакция. Наконец, после нескольких месяцев произвола, люди начали что-то делать сообща. Районы стали похожи на отдельные государства со своими правилами и уставом, а дома в них — на города, в каждом из которых были свои мэры и управления. Но были и те места, где не делалось ничего. Они превратились в маргинализированные кварталы, куда стёкся весь сброд и криминальные элементы общества. В эти клоаки не заходили полицейские: разбитые окна, закопченные и исписанные стены, экскременты в подъездах и вокруг домов, пьяницы и наркоманы — всё это стало типичным для таких мест. Но самым страшным, я бы сказал, безумным, стал центр города. Его заселили самые отпетые из преступников. Затопленная историческая застройка была идеальным местом для укрытия: все дома стояли прижавшись друг к другу и по крышам можно было пройти целые кварталы. По крышам ходили недолго, потом просто пробив стены между домами. Из отдельных этажей получились улицы, а шикарные квартиры с лепниной на потолках, каминами и паркетом, теперь занимали короли нового криминального мира со своими приспешниками. Там планировались ограбления и от туда они действовали, возвращаясь назад с добычей. Кто-то острый на язык назвал район Тортугой и это название прочно укрепилось в народе, а жителей этого места стали называть пиратами. Конечно, полиция и военные пытались бороться с этим бермудским треугольником в самом центре города. Но с каждым месяцем это становилось всё труднее: пираты наделали столько лазов, укрытий и тайников, что исчезали через несколько минут после начала штурма любого дома и даже тренированные собаки путались в их следе, приводя военных то к глухой стене, то к лестничной клетке, заканчивающейся в воде.

Большие супермаркеты вначале взвинтили цены и поставили больше охраны, но спустя три недели после взрывов, военные взяли магазины под своё управление. Ещё неделю после этого можно было купить, что тебе позволит твой кошелёк, а потом всё закрылось и населению стали выдавать пайки в специальных пунктах. Нам снова повезло: наше самоуправление организовало пункт выдачи на месте недавно открывшегося магазинчика прямо у них в здании, иначе пришлось бы шуровать на Юглу через реку в здание библиотеки, а это пять километров в один конец.

Что-то купить или выменять стало можно только из под полы на самостийных базарчиках, которые появились в кварталах, где местное правление смогло взять ситуацию под контроль и обеспечивало охрану. У нас тоже появился такой рыночек, хотя из-за своей изолированности место было посещаемо, в основном, местными и было очень небольшим. Но какие-то простые вещи вроде батареек, свечей и зажигалок там можно было достать.

После взрывов наши «патриоты» политики исчезли словно снег по весне: бесследно испарились, оставив страну без власти, которую сразу же взяли военные за что им спасибо. Их правление было жёстким: бандитов, мародёров и насильников расстреливали на месте, военные могли занять любой дом или здание и конфисковать любое имущество, если это им казалось тактически целесообразным, но они не бесчинствовали и вовремя развозили пайки по точкам их выдачи. Однако, они, по сути, были просто самой сильной группировкой в стране и контролировать могли только небольшие территории; власть стала понятием очень расплывчатым. По местам, у кого были мозги и группа людей, тот и являлся властью. Кто-то примыкал к более сильным, кто-то выживал маленькими группами, возможно кто-то выживал и в одиночку. Военные в эти дела не вмешивались, концентрируясь только на выполнении поставленных кем-то наверху глобальных задач по снабжению населения, частично по защите тех или иных территорий и войнах с особо разбушевавшимися бандами вроде пиратов.

В общем, мир изменился и человек адаптировался. Спустя полгода после взрывов было такое ощущение, что мы жили так всегда. Время благополучия казалось каким-то давним сном.

Интернет продержался дольше всех остальных благ человечества, - он пропал внезапно через три месяца после взрывов, в январе, когда яблоня за моим окном стояла вся в снегу. Помню, я стоял и смотрел на неё, прямо физически ощущая, как пустота и одиночество заползают в мою душу. С тех пор связь с Леной была потеряна.

Глава 5

Мы пережили зиму, которая, на наше счастье, была мягкой и уже готовились к лету. Всю свободную территорию вокруг дома отвели под огороды. Две наши старушки, Сигита и Мария уже выращивали рассаду на своих подоконниках, а я решил, наконец, достать себе окна. Сначала я думал, что задача будет не сложной: во многих домах пустовали квартиры и нужно было просто поехать на машине с прицепом и вынуть оконные рамы. Но оказалось, что не всё так просто: когда я перебрался на Юглу через реку и пошёл осматривать дома, из подъездов сразу высовывались дежурные и спрашивали, почему я ошиваюсь вокруг. Когда я объяснял свою ситуацию, приходили главные управляющие, которые даже говорить не хотели о том, чтобы из их дома что-то вынуть. Те, кто были более сговорчивые, заламывали такую цену в продуктах, что я сразу прекращал торг. Вариант был только один — найти заброшенный дом. Ездить по округе и тратить драгоценный бензин в поисках такого варианта мне не улыбалось, нужно было ехать наверняка. То есть, оставались маргинальные места, где была возможность вытащить окно из какой-нибудь заброшенной хрущёвки или полупустой многоэтажки. Это был риск. Ехать на машине с полным баком, да ещё с прицепом даже вдвоём было бы опрометчиво, а Ивар пока ни в какую не соглашался, поскольку не любил брать ничего чужого, даже если оно уже никому не принадлежало. Мы спорили с ним вечерами, является ли это мародёрством или необходимостью. Он считал, что даже если квартира оставлена, открыта и разграблена, она всё-равно кому-то принадлежит, поэтому если меня застрелят полицейские во время моего набега, они будут правы. Я же говорил, что если квартира пустует и полностью разграблена, то это значит, что она в новом мире больше никому не принадлежит. Ситуация диктует свои правила, прошлые законы и принципы больше не работают, а те, кто продолжают жить по ним, цепляясь за ржавые скрепы как утопающий за соломинку, в скором времени начнут тонуть. Сейчас, когда я пишу эти строки, мои мысли выглядят очевидными, но в то время большинство людей ещё не понимало, что старые порядки ушли навсегда. Я начал это понимать после того, как увидел бабушку, лежащую на асфальте с проломленным черепом, а удар по лицу был последним доводом, как точка в конце предложения. Всё остальное только укрепляло мою уверенность в крахе того течения жизни, какой она была «до». Я больше не надеялся.

Подискутировав с Иваром и поговорив с ребятами из нашей команды, я решил вначале найти подходящий дом и квартиру в одиночку, открутить оконные рамы, оставив их в пазах, а потом приехать с напарником и за несколько минут вынуть их и погрузить в прицеп. Пешком до ближайшего такого района было далеко, поэтому в один из погожих весенних дней я на машине по окружной доехал до окраины города. Деревья уже оделись листвой, поэтому я со спокойной душой оставил машину на одной из просек, не просматривавшихся с основной дороги, взял рюкзак с небольшим ломиком и отвёрткой и направился в сторону одного из спальных районов города. В лесу не было ни души, а просеки начали зарастать. К тому времени лишь немногие счастливчики могли позволить себе содержать собак, а бегуны сидели дома и экономили калории. Никто уже не желал похудеть и тем более бегать по лесу ради этого. Жизнь предоставила намного более быстрый и суровый вариант в виде ограниченного рациона. Оставшиеся шесть километров прошёл пешком не встретив по пути ни одной машины. Только нескольких людей, идущих в обратном направлении и хмуро с опаской смотревших на меня, когда я проходил мимо.

Район, в который я пришёл, назывался Плявниеки и я его хорошо знал, так как сам прожил здесь несколько лет. По слухам, которые доходили до Берги, сейчас он делился на сектора. Одни были благополучные, другие не очень, третьи стали похожи на заброшенные свалки, куда все остальные свозили мусор и где жили самые опустившиеся элементы. В один из таких секторов я и направился. Хоть это и было несколько рискованно, но такое место было единственным вариантом, поскольку в других районах снять окна не представлялось возможным: это сразу привлечёт ненужное внимание, начнутся разборки, а мне этого не хотелось.

В начале двухтысячных власти Риги, выполняя программу по социальному жилью, построили несколько хороших девятиэтажных домов у лесопарка и заселили туда людей, стоявших на очереди. Это были пенсионеры, многодетные одинокие матери и другие люди из незащищённых слоёв населения. Качество материалов было неплохое, люди более-менее порядочными, в общем, до того, как всё случилось, дома были почти образцового содержания. Но после взрывов жители без помощи муниципальных служб не смогли поддерживать их в должном порядке, не смогли организоваться, и, по слухам, дома одними из первых пострадали от набегов мародёров. Из лесопарка можно было легко напасть и легко скрыться, а отсутствие какой-либо обороны и особо уязвимый контингент ещё больше сыграл на руку бандитам. Попало и соседним домам, в результате чего образовался длинный ряд покинутых построек вдоль лесополосы, зиявших пустыми глазницами разбитых окон, в которых если и жили, то только бомжи. По следам копоти на стенах и оплавленным рамам было видно, что многие квартиры горели. Горы мусора и хлама вокруг ещё больше усугубляли удручающую картину: рваные диваны, мятые холодильники, сброшенные с верхних этажей, сгоревшие машины и даже вырванные с корнем металлические двери — всё это напоминало декорации к какому-то фильму про зомби или конец света. Собственно, это и было концом старого света, к которому не было возврата. Место было выбрано мной не зря — к нему можно было легко подъехать, просто свернув с объездной: дома располагались прямо у дороги.

Под ногами противно скрипели осколки разбитых стёкол. В одном из окон мелькнуло и пропало опухшее лицо со следами хорошей попойки. Где-то вдалеке на границе слышимости кто-то засмеялся. Дома хоть и выглядели пустыми, но таковыми не являлись. Однако, мои поиски окон обошлись без происшествий: на первых этажах, к моему удивлению, многие уцелели, поэтому через полтора часа я уже отбивал штукатурку вокруг последнего из трёх окон, которые я присмотрел. Ломиком максимально ослабил крепления и на этом сегодняшняя работа была закончена. Никто так и не пришёл на звук, вероятно решив, что лучше лишний раз ни с кем не связываться. Возвращался я в приподнятом настроении, но оно резко испортилось, когда из кустов у машины вышли два типа. Один был выше и здоровее меня, с толстой мордой, делавшей его похожим на бобра, другой боевой комплекцией не отличался: джинсы висели на нём как на пугале, а куртка типа бомбер была больше размером, видимо, специально надетая для устрашения, но и она не могла придать ему сколь угодно грозного вида. Жиденькая бородка и жёлтые зубы, воспалённые глаза — всё свидетельствовало о том, что мелкий тип как минимум что-то покуривал.

— Здарова, твоя машина? — спросил бобёр.

— Моя. — ответил я. Начинало потряхивать от адреналина. Было понятно, что одним разговором я тут не отделаюсь.

— А что в рюкзаке?

— Инструменты.

— Инструменты… А нахера тебе инструменты?!

В моей голове пронеслись флешбеки из юношества. Если к тебе подходят несколько человек, и один начинает расспрос, это, как правило, означает только одно: тебя товарнут. Но это так же означало, что перед тобой просто шпана, гопстопщики, которые сначала будут долго и нудно грузить базаром, чтобы ты в конце-концов или отдал бы всё сам, или дал бы им «законный» повод напасть на себя. Эти дурачки чтили свой пацанский кодекс и не хотели запятнать себя «беспределом», то есть, не нападали сразу. В этом было моё преимущество. Я решил напасть первым. Нападай, чтобы защититься — главное правило выживания на улицах. Конечно, у меня с собой ничего не было, я мог бы пожертвовать инструментами, но я не был уверен, что они не решат уехать на моей машине с полным баком бензина.

— Да ребята, не вопрос, могу показать, — сказал я, приняв максимально блаженный вид и сделав шаг к здоровяку.

— Показывай, — ответил бобёр.

Я снял рюкзак и, поставив его немного сбоку от себя, начал его открывать. На мою удачу в этот момент здоровяк достал пачку сигарет, вынул одну и стал прикуривать, сконцентрировавшись на процессе. Резко выхватив лом, я из положения сидя со всей дури саданул его по колену и пока толстяк орал, оседая на землю, левой рукой сделал ему удушающий приём, зайдя за спину, а ломом в правой руке, как крюком, захватил за щеку, разодрав при этом в кровь губу и дёсна.

Всё произошло за несколько секунд и тогда я очень себе удивился. Сердце колотилось так, что в глазах у меня потемнело, я почти терял сознание из-за нетипичной ситуации. А когда я в таком состоянии, то способен на лютейшую дичь. Помню по детству.

Доходяга только стоял и хлопал глазами.

— Не рыпайся, падла! — заорал я в ухо бобру, но это относилось к ним обоим. Бобёр только стонал. — Херли вам надо от меня?!

— Парень, мы только поговорить хотели, — пропищал мужичонка в бомбере, поднимая руки.

— Валите на хрен со своими разговорами! Что у тебя в карманах?!

— Ничего!

— Нож есть?!

— Чего?

— Нож, мля, есть?!

— Нет…

— А у жирного?

— Тоже нет… — мужичонка продолжал хлопать глазами и мне, вдруг, стало его немного жалко.

«Что за Стокгольмский синдром», — подумал я, — «и зачем я налил полный бак бензина, если ехать надо тридцать километров в оба конца?». Удивительно, но почему-то даже в очень стрессовой ситуации мысли у меня часто идут своим чередом, растекаясь в разные стороны. Очень мешает концентрации на моменте.

— Снимай куртку и кидай её мне, — приказал я доходяге.

Тот молча подчинился. Куртка упала рядом со мной. Я освободил жирного из удушающего захвата, вынул лом из его рта и ногой что есть силы пнул в задницу. Бобёр сделал пару шагов, потом его разбитая левая нога подогнулась и он полетел боком в кусты, как локомотив, сошедший с рельс, где и остался лежать, издавая стоны.

— Только рыпнись мне, — сказал я, пригрозив мелкому ломом. Взял рюкзак, сел в машину и сдал задом на дорогу.

Да, куртку я тоже забрал. Как компенсацию за потраченные нервы.

Глава 6

Возвращаясь домой и стуча зубами от последствий выброса адреналина, я думал о произошедшем и улыбался, потому что был собой очень доволен: в детском доме случалось много драк, приходилось отстаивать своё место в иерархии, но вот чтобы в одиночку справиться с двумя, такое было в первый раз! Проанализировав потасовку, я решил, что все мои действия были правильными, если бы я замешкался, пришлось бы как минимум схлопотать по мордасам, а такого удовольствия не было в списке моих желаний. Я действовал на опережение, первым напал и всё решилось в мою пользу. Нападай, чтобы защититься. Это правило было моим жизненным кредо в детском доме, поэтому, хоть я и не был на верхушке пищевой цепочки, поскольку не имел желания особо высовываться, но меня никто не прессовал. Конечно, периодически приходилось выяснять отношения с теми, кто пытался за мой счёт улучшить свою жизнь. Я всегда умел заработать и делал это с раннего детства: то собирал бутылки по помойкам, то что-то менял и перепродавал, а когда подрос, стал возить всякие модные вещицы из Риги и потихоньку торговать ими среди своих. Поэтому денежка у меня всегда водилась и многих это соблазняло.

Детский дом, в котором я вырос, находился в Балдоне — небольшом городке недалеко от столицы, поэтому ездил в Ригу я с завидной регулярностью, в основном, на центральный рынок, где в то время подросток вроде меня мог запросто получить люлей и лишиться кошелька. Поэтому всё юношество для меня прошло в состоянии постоянной психологической напряжённости и готовности либо сделать ноги, либо, если прижмут, дать отпор. Конечно, когда я закончил школу и поступил на факультет программирования в Латвийский университет, при этом ещё получив джекпот в виде стипендии, это состояние вначале притупилось, а потом, с возрастом и благополучием, совсем исчезло. Но выходит, что оно дремало во мне, как медведь в берлоге во время зимней спячки и пробудилось, когда пришло время. И, судя по тому, что происходило вокруг, пробудилось оно не только у меня, а почти у всех, кто хотел выжить. Человеческая цивилизация и её ценности гуманизма как стеклянный пол на балконе последнего этажа небоскрёба. Выглядит всё крепко и красиво, но кто-то с крыши на пол кидает большой камень и ты проваливаешься в пропасть. Что такое несколько тысяч лет для миллиона лет эволюции? Мы лишь последние в нескончаемом ряду наших предков, тысячелетиями боровшихся за выживание. Цивилизованность пропала вместе с цивилизацией, не продержавшись и года.

Дома я встретился с ребятами и обрисовал положение дел. Работы было всего ничего: приехать, снять стеклопакеты, вынести их и погрузить на прицеп, а дома помочь мне их поставить в оконные проёмы. Если выехать рано утром, то к вечеру закончим. Парни, а это были два брата с соседней улицы, Марис и Нормунд, попросили за помощь несколько пачек риса и десять консервов. Я не торговался: по нынешним меркам я был богачом, так как сумел вовремя запастись провизией, мой встроенный шкаф был под завязку набит непортящейся едой, которую я и не надеялся съесть, ведь думал отправляться в скором времени в Испанию. С собой такое количество припасов я бы не смог взять при всём желании, так что особо не экономил. Каждый день положенный паёк дополнял баночкой, а то и двумя консервов, а на десерт открывал банку консервированных фруктов. При таком расходе, мне бы хватило на год жизни, если не больше. Даже бабулек наших подкармливал периодически, за что они мне были безмерно благодарны. Если же считать бензин, 200 литров которого у меня стояли в гараже в десяти канистрах под полиэтиленом, закиданным сверху хламом, то я был настоящим миллионером. К тому времени топливо уже как несколько месяцев было только у военных или у запасливых людей вроде меня и являлось такой же валютой, как еда, средства гигиены и оружие. Конечно, бензин был для меня даже критичней еды: без него было бы невозможно доехать до Испании, поэтому я экономил каждую его каплю и обменивать ни на что не планировал.

Решили ехать через день, переделали свои дежурства таким образом, что мне предстояло завтра отдыхать, а им с Иваром работать, зато на следующей неделе мне нужно было дежурить каждый день, отдуваясь за короткий отпуск.

Утром я по обычаю встал рано, разжёг огонь в камине и печурке, стоявшей в спальне. Была середина весны, солнце уже начинало согревать, но ночи были холодными, поэтому я всё ещё топил. Закипятил воды, позавтракал лапшой быстрого приготовления и пошёл в гараж, намереваясь приготовить инструменты и верёвки к нашей завтрашней операции.

Утро было прекрасное: лёгкий туман стоял в нашей низине, чирикали на разные голоса птицы, капли росы серебрились на траве. Сделав дела, я стоял у гаража и любовался просыпающейся природой, как, вдруг, услышал звук от которого болезненно поморщился. Этот звук я хорошо знал — так булькал глушитель у БМВ моего соседа сверху, Каспарса. Меньше всего я хотел его сейчас видеть, его присутствие всегда мне портило настроение. Я был рад, что он куда-то съехал и думал, что он так и останется жить где-то в другом месте. Вообще, как только он приехал в купленную для него папочкой квартиру, он меня раздражал: громко слушал музыку и устраивал тусовки, абсолютно игнорируя мои просьбы прекратить. Однажды, чаша моего терпения переполнилась и я вызвал полицию. Дело закончилось тем, что его пьяного увезли в участок и там растолковали, что если такое повториться вновь, то на него уже заведут дело. С тех пор он попритих, но всё-равно продолжал слушать шедевры современных «музыкантов». Делал он это хоть и не слишком громко, но постоянно и с басами, по моему, даже когда спал, поэтому жизни от него не было никакой. В конце-концов, я просто с этим смирился, ведь человек был нездоров, у него явно были какие-то психологические нарушения. Он сильно заикался когда волновался, имел астму, да и вообще вёл себя неадекватно. А на больных, как известно, не обижаются. Я был несказанно рад, когда в начале войны он куда-то свинтил, пожалуй, это был большой плюс в нашем текущем положении. Надо мной, наконец, была тишина.

Машина заехала во двор и остановилась у подъезда. Из неё вышел Каспарс, ещё какой-то тип в чёрной кожаной куртке и удивлённо уставились на меня. Потом Каспарс махнул типу рукой, тот ушёл в дом, а сам он направился в мою сторону.

— Чао, — приветливо поздоровался он, чем меня сразу насторожил. Обычно он был угрюмым и первым никогда не здоровался. — Как дела?

— Нормально, спасибо, — ответил я дежурной фразой, — переезжаешь назад?

— Нет, приехал кое-что забрать, — сказал Каспарс, приблизившись ко мне почти вплотную, чем заставил меня уже порядком занервничать.

В его действиях всё было необычно. Внутри меня мой датчик опасности мигал красным цветом, а сирена буквально разрывалась от гудков. Но вместе с тем, мозг пытался уверить меня, что всё в порядке. Подумаешь, подошёл близко и завёл разговор, война меняет людей, может человек действительно соскучился по соседу. И ничего, что руки он держит в карманах куртки, утро-то холодное.

— Понятно. А у тебя как дела? — продолжил я разговор ни о чём.

Последующие события произошли почти молниеносно: в подъезде послышался визг одной из старушек, в этот же момент Каспарс вынул из кармана руку, в которой сжимал какой-то предмет и дёрнулся ко мне. Я отпрыгнул в гараж, одновременно вытягивая левую руку к щитку с инструментами, висевшему у меня перед входом, и хватая первую попавшуюся отвёртку. Предмет в руке Каспарса издал звук электрического разряда, но удар пришёлся в воздух: меня на том месте уже не было. «Шокер» — понял я и что есть силы швырнул отвёртку ему в живот. Отвёртка, что я схватил, была плоской и длинной, похожей на шило, ещё советского образца с тяжёлой деревянной ручкой.

— Ай, — сказал Каспарс и удивлённо уставился на воткнувшийся в его пузо предмет. В этот момент я носком ботинка саданул его в пах, вложив в удар всю свою любовь к этому человеку.

— О-о-й, — теперь Каспарс застонал и начал оседать на пол.

Я уже не мог себя остановить: подбежав к заваливающемуся соседу, я пяткой врезал ему по лицу. Его голова, клацнув зубами, резко дёрнулась назад, но тело, влекомое инерцией и своей комплекцией пухляша, нажравшего брюшко на мамкиных харчах, продолжило своё падение и достигло пола когда лицо вернулось на своё место, при этом смачно впечатавшись в бетон. Подпрыгнув к нему я, правой, со всей дури, ударил несколько раз уже упавшего в затылок. Это было моей ошибкой, я почувствовал резкую боль в костяшках мизинца и безымянного и схватился за руку. Перед глазами всё помутнело, я попытался выпрямить пальцы, но мизинец и безымянный не слушались. «Хрен с ними», — пронеслось в голове, я схватил лежавший на полу шокер, приставил его к шее Каспарса и нажал. Держал так секунд пять: я никогда не пользовался такими штуками и хотел, чтобы сработало уж наверняка. Сосед больше не шевелился. Схватив вторую отвёртку в левую и держа шокер в правой, что приносило мне очень сильные неудобства в виде кругов перед глазами, вызванных сломанными пальцами, я помчался в подъезд, попутно всадив отвёртку в одно из колёс БМВ.

Дверь к соседке была чуть приоткрыта, ударив в неё ногой, я быстро метнулся в проём и споткнулся о лежавшую на полу старушку. Гад в кожанке сидел на корточках ко мне спиной и возился с какой-то коробкой. Он как раз начал вставать, но не успел этого сделать, за что поплатился, послужив мне мягким плацдармом для приземления и одновременно получив в бок шокером. Затрещало, но без видимого эффекта: я упал и от боли в разбитых костяшках выронил своё новообретённое оружие.

— Я вызвал патруль! — заорал я.

Это подействовало: несколько раз ударив меня ногой в хорошем армейском до блеска начищенном берце и попав мне в солнечное сплетение, от чего у меня остановилось дыхание, гад бросился наутёк. Завелась машина и через секунду было слышно, как она уносится со двора. Я встал на корячки и в таком виде как мог быстро пополз в квартиру, схватил рацию и прохрипел:

— Всем постам, это Слава, задержите чёрный БМВ!

— Это Ивар, соседа нашего чтоль?

Эх, Ивар! Знал бы ты, как меня тогда успокоил твой голос! От него прямо повеяло чем-то родным! Я как-то сразу остыл, хоть сердце и продолжало бешено выстукивать чечётку, видимо решив силой пробить себе путь из груди, и дышал я, с хрипом втягивая воздух, но от понимания того, что я среди приятелей по несчастью и это наша территория, наш общий дом, пришедшее ко мне сразу, как я услышал этого добродушного здоровяка, мне сразу полегчало.

— Да, соседа, чтоб он сдох! Не пропускайте машину!

— Принял. А ты как там, в порядке? Что-то сипишь, приболел никак? — Иварс как всегда шутил.

— Ивар, заткнись и задержите машину, конец связи.

— Ну окей…

Рация замолчала, а я сел, у себя в коридоре, прислонившись к стене, перед этим закрыв дверь на защёлку. Надо было проверить старушку Сигиту, да и лежавший в гараже Каспарс здорово напрягал, но у меня не было сил. Так я сидел, пока не постучали в дверь.

— Открывай, спасать тебя пришли! — Ивар за дверью весело хохотнул.

Кому война, а кому мать родна. Мне уже было понятно, что, чем серьёзнее переплёт, тем соседу радостнее на душе. Я немного приподнялся, морщась от боли в рёбрах и животе, и открыл замок, снова садясь на пол.

— Открыто, заходи, — мой голос звучал как у старика за восемьдесят. Едва слышно и слабо.

— Выглядишь огурцом! — Ивар с деланным уважением показал большой палец. — Поймали мы голубчика. На сдутом колесе не особо погоняешь, попытался прорваться через кордон, дурачок.

Действительно, дурачок. На единственной оставшейся дороге по которой можно было въехать к нам, мы положили два бетонных прямоугольника, использовавшихся в советское время для быстрого возведения фундамента домов. Вывезли их из леса, где до независимости располагалась военная часть, там осталось полно такого добра, покрывшегося мхом за давностью лет. Это было недалеко, самоуправление нам выделило бобкат с ковшом и мы в два заезда привезли их, поставив таким образом, что машины не могли проскочить по дороге напрямую, им нужно было сбавить скорость и повернуть сначала направо, объезжая первый прямоугольник, а потом налево, объезжая второй. Каспарс в виде хобби занимался гонками, видимо, его подельник был из той же плеяды и решил выехать из нашего района на стиле, сбив хлипкий шлагбаум и с дрифтом проехать наши препятствия, но проколотое колесо внесло в его план свои коррективы, слетев с диска в самый неподходящий момент и он на всём ходу поцеловал одно из бетонных заграждений. Рассказывая это Иварс улыбался во все тридцать два зуба, было видно, что всё происходящее доставило ему массу удовольствия.

— В гараже Каспарс валяется. — сказал я.

— Видели, лежал в бессознанке, вся шея синяя, морда как у свиньи: опухла так, что глаза как щёлки, пятак расквашен полностью, уже свинтили и увезли. Даже отвёртку из брюха вынимать не стали, пусть уже врач разбирается. Кстати, как он так смог на отвёртку напороться? У тебя она что, в полу торчала? — Сосед подмигнул мне, разыгрывая удивление.

— Как-то смог, — развёл руками я.

— Опасный ты человек, хоть по тебе и не скажешь, — уже с неподдельным уважением сказал Иварс, — тебе и Сигите тоже, кстати, не помешало бы к врачу обратиться. Старушка-то бодрячком, уже квохчет над своими запасами, которые чуть не вывезли, а у тебя такой видок, словно скоро помрёшь.

Нам повезло, в Берги жило несколько докторов с именем. Собственно говоря, только доктора с именем и могли бы поселиться в этом районе: дома до войны стоили здесь недёшево, ну а сейчас их совсем было не купить: только несколько пустовавших зданий и квартир в элитных кондоминиумах самоуправление определило под заселение для людей, обладавших знаниями и навыками, потребными для успешного функционирования посёлка. Вакансии были закрыты в течение недели: про наш район уже знала вся Рига и для подавляющего большинства жителей столицы мы были маленьким недостижимым Раем. Ещё бы: жизнь в высокоорганизованном месте, к которому не так просто подобраться мародёрам, на берегу озера, с автономным отоплением и канализацией. К тому времени уже был налажен вывоз нечистот из септиков машиной с цистерной на пятнадцать кубометров, которую мы все, скинувшись, выменяли у захватившей машинное депо когда-то огромного домуправления банды.

Доктора объединились и открыли практику в здании самоуправления, благо здание было большое и сейчас там работала даже школа. Пожалуй, это было единственное здание, за исключением пары вилл богачей, где дизельный генератор работал почти не выключаясь: топливо нам поставляли прямо «на дом», а оплачивалось оно, как и работа врачей и учителей из фонда, который мы все организовали и ежемесячно должны были пополнять разными вещами, в зависимости от того, кто чем промышлял. Система неплохо работала: посёлок был немаленький и на образование с медпомощью хватало. Люди понимали, что это самые важные аспекты: без образования не будет будущего, а без врачей будущего не станет ещё быстрее.

Пока докторская практика была скромной, но самые базовые вещи вроде первичного обследования, дезинфекции ран и наложения швов она сделать позволяла. Кряхтя, я направился туда, по пути зайдя к соседке и сказав, что вызову врача сюда для её осмотра. Старушке хорошо прилетело по голове, поэтому нужно было её поберечь. Сигита, которой Ивар уже успел рассказать о моём героизме в обороне её припасов и спасении её жизни, растеклась в благодарностях, благословляя меня, моих родителей, жену и потомков до двадцатого колена, но мне было не до почивания на лаврах: бок болел всё сильнее, а в распухших пальцах пульсировало так, что отдавалось в ушах.

Доктор Шайцанс — человек в летах, с русыми волосами, зачёсанными назад и аккуратной бородкой, долго прощупывал мой бок и пальцы. Когда он попытался их выпрямить, я чуть не отдал Богу душу от боли. Рёбра были целы, но доктор подозревал трещины и посоветовал мне по возможности полный покой в течение трёх недель, а костяшки оказались раздроблены — у Каспара оказался твёрдый череп: вероятно из-за отсутствия в нём мозгов кость была чрезмерно толстой. А вообще, я решил в будущем больше не лупить никого по затылку кулаком, но на этот раз простил себя: дрался в прошлом я не так чтобы каждый день, опыта было не много, да и адреналин во время побоища у меня зашкаливал, так что я не особо контролировал что и как делаю, полностью отдавшись во власть инстинкта самосохранения. Загипсовав руку, господин Шайцанс отпустил меня домой, поблагодарив при этом за бдительность и проявленный героизм и пообещав навестить Сигиту. «Похоже, новости без интернета и телефона стали распространяться даже быстрее», — подумал я.

Возвращаясь, я размышлял о том, насколько быстро происходят изменения во мне. Полгода назад я и представить себе не мог, что ломом буду ковыряться во рту у бандита, а соседу всажу в живот отвёртку, даже не моргнув при этом глазом и не рефлексируя после содеянного. Не скрою, иногда мне очень хотелось засветить ему по морде, но чтобы тыкать железным инструментом в брюхо — этого даже во сне мне не могло присниться. Я был абсолютно миролюбивым, все конфликты предпочитал решать словами, при этом учтиво улыбаясь и тут на тебе: доброта слетела, словно пыль со скелета в шкафу, оставив белые кости блестеть под светом направленной на неё ламы. И скелет говорил, — вот, полюбуйся, узри меня в естестве моём, каков я на самом деле. И то, что я видел, мне не нравилось. Я боялся стать жестоким, но не был ли я жестоким всегда? Может быть, моя вежливая улыбка на самом деле была замаскированным звериным оскалом? Если я доеду до жены, увидит ли она прежнего меня или это будет совсем другой человек?

Я перестал понимать, кто я есть на самом деле.

Глава 7

Следующее собрание народного патруля было посвящено нашему побоищу и моему, как его охарактеризовал председатель, «экстраординарному поступку», хотя ничего экстраординарного в нём, на мой взгляд, не было. «Знал бы ты о моём приключении в лесу», - думал я, когда он превозносил мой поступок и боевые навыки прямо до небес. Чтобы из меня окончательно не сделали героя, в своём благодарственном слове я сказал, что моя успешная оборона дома, была просто удачным стечением обстоятельств и что нам стоит задуматься о приобретении огнестрельного оружия. Краем глаза заметив, как болезненно скривился Густав, я, жестикулируя для пущей убедительности гипсом, начал говорить про то, о чём мы с парнями давно беседовали между собой. Происшествие во дворе, это лишь первый набег мародёров и непонятно вообще, как мы продержались так долго без каких-либо серьёзных атак. Пока в самой Риге есть что и кого грабить, но молва о нас уже разлетелась по всей округе и серьёзные набеги - лишь дело времени, причём самого недалёкого. Всё, что отделяет нас от Тортуги, это район Югла с небольшим кордоном на улице Бривибас, а до него все дома пустые, люди, не пожелав такого близкого соседства с пиратами, съехали от греха подальше. Им безопаснее жить в центрах для беженцев, чем в своих квартирах и домах прямо под носом у головорезов. Юглу пираты грабить не будут, это бедный район, все супермаркеты там уже давно пусты, поэтому они просто снесут или объедут кордон, играющий скорее декоративную роль и по прямой двинут к каналу. Накачать резиновые лодки дело десяти минут и после этого — добро пожаловать в Берги. А что могут противопоставить законопослушные не вооружённые люди незаконопослужным вооружённым? Перцовые баллончики? Нас всех расстреляют как птичек в тире, а потом примутся не спеша вывозить добро и насиловать женщин. А после этого, возможно, сделают на наших костях свой филиал, что очень удобно: могут пригнать часть своего флота сюда, по озеру Юглас через канал можно пройти до Кишезерса, а от туда в Даугаву. А там и до Тортуги рукой подать. Вообще, непонятно, почему они до сих пор не совершили набег на нас на своих лодках по такому маршруту — им так даже не надо будет ехать по суше.

Зал взволнованно загудел. Послышались одобрительные выкрики.

– Что вы предлагаете? - растерянно спросил председатель.

– Предлагаю ради спасения нашего сообщества решиться на приобретение оружия. Я понимаю, что гражданским лицам оружие иметь запрещено и даже лицензированное было изъято в начале войны во избежание беспорядков, но, во-первых, как вы все знаете, военные уже не способны нас защитить и контролируют только небольшие области страны, а во-вторых, беспорядки уже давно начались, а грабежи процветают. Поэтому, оружие нам необходимо. Мы не собираемся сами устраивать набеги, мы хотим только обороняться от бандитов. Боюсь, что набегом двух дурачков мы не отделаемся, - сказал я, разведя руками.

– Мы обсудим этот вопрос на заседании. - Густав заметно нервничал.

В зале началось недовольство. «Какое заседание?!» - крикнул кто-то, - «Ещё неделю ждать вашего заседания! А если они в это время нападут или кто-нибудь другой?!», «Да, решайте сегодня! Нужно заседание, собирайте экстренное!». Помещение гудело.

Председатель встал и замахал руками: - Господа, дамы, я прошу вас успокоиться! Я понимаю серьёзность ситуации, сегодня же мы всё обсудим и примем решение! Спасибо, что пришли, прошу вас завтра прийти в это же время для ознакомления с результатами обсуждения этой темы! Мы так же вывесим объявления о нём на новостных столбах!

Люди начали вставать и покидать зал, то тут, то там слышались недовольные реплики: «Огласит он решение... Что там заседать, это уже не смешно, на войне он заседать собрался, нужны стволы...», «Лучше бы это решение было положительным!», «Жизнь одна, а кандидатов на место председателя много!».

Густав бросил на меня укоризненный взгляд, я лишь пожал плечами в ответ. Мол, всё понимаю, извини, но никак иначе.

На следующий день на собрание пришёл почти весь посёлок, в зале негде было яблоку упасть, было видно, как данный вопрос заботит людей. Ко всеобщему удовольствию, решение было положительным: предполагалось закупить оружие для членов патрулей и сделать это максимально легально, послав предупреждение о будущих покупках военному подразделению, отвечавшему за наш район. Не думаю, что им это было интересно: они давно перестали что-либо для нас делать, разве что регулярно снабжали сухими пайками из резервов и приехали по вызову председателя за ворами. Как говорится, спасибо и на этом, а дальше мы сами. Уверен, что если это уведомление кто-то из руководства и прочитал, то кроме улыбки, у него оно ничего не вызвало. Страны почти нет, человека могут запросто убить за зажигалку или пару батареек, а наш председатель всё ещё блюдёт какие-то законы и трепещет из-за их нарушения. Как Ивар из-за неприкосновенности частной собственности, пусть даже заброшенной. Кстати, об Иваре: когда председатель огласил решение, сосед, было, расплылся в довольной улыбке и сиял как начищенный пятак, но тут случилось странное: Густав, вдруг, назначил его нас тренировать.

Я? А при чём здесь я? - Иварс словно уменьшился и вжался в кресло. Ивар... Не скромничайте, мы знаем о ваших заслугах. - только и сказал председатель. Сосед выглядел крайне растерянно, а по дороге домой был молчаливым и мрачным. Я же, проявляя деликатность, не стал его расспрашивать.

Что касается двух горе-мародёров, которых приехавшие военные допросили у нас, а потом забрали в неизвестном направлении, выходило следующее: когда они сидели где-то у себя на Югле и покуривали травку, им пришла замечательная идея, - ограбить всех жильцов нашего дома одновременно. Каспар знал, что мы обычно дежурим вдвоём с Иваром, я вспомнил, что как-то раз видел его машину у погранзаставы. Узнать график наших дежурств не составило труда; он зашёл в сторожку к Марису, одному из братьев, вроде как поболтать, пока тот нёс вахту на въезде, а график висел на стене. После этого им оставалось только приехать и вывезти всё ценное, пока нас не было дома. По счастливой случайности в тот день я поменялся дежурствами. Это объясняет его удивлённое лицо, когда он меня увидел во дворе. Но, решив, что запросто справится со мной, бедолага дал отмашку своему дружку идти грабить старушек. Это было его ошибкой. Дальше история известна, а их будущее, скорее всего, трагично. Солдаты после допроса сказали, что будет военный суд, а по законам военного времени за мародёрство и грабёж полагался расстрел. Возможно, его папик и вытащил сынка за банку тушёнки (больше бы я за него не дал), но меня его судьба волновала меньше всего. У нас он больше не появлялся.

Глава 8

До этого события я был постоянно на взводе, мысль, что я уеду со дня на день, всё время свербила в голове. Чтобы не сойти с ума, я занимал её чем-то практичным, вроде мелких работ в гараже или тех же окон, но каждое утро, первыми мыслями были мысли об отъезде. Как это не странно звучит, но перелом пальцев меня успокоил: я понял, что задержусь здесь ещё как минимум на четыре-шесть недель. Ровно столько, по словам доктора, должно пройти до того дня, когда я смог бы снять снять гипс. Помимо этого, нужно было бы научиться пользоваться оружием, ведь из настоящего пистолета, не говоря уже об автомате, я не стрелял ни разу, не знал, как он устроен и как его держать. В новом мире это был очень неплохой навык, парочка пистолетов с патронами мне бы очень не помешала. Так что я выдохнул и решил подзаработать, будучи уверенным, что оружие будет стоить ох как недёшево и за один ствол мне бы пришлось расстаться с половиной шкафа припасов.

Подзаработать можно было, продав на рынке что-нибудь ценное. А что ценится почти как золото во все времена? Водка и спирт. И не потому, что от них можно забыться, уйдя в ватную истому опьянения, хотя и это тоже: оба этих продукта являются отличными дезинфицирующими средствами, а их всегда крайне не хватает, когда дома нет воды и закрыты аптеки. Одного укола колючкой или иголкой при отсутствии средств гигиены достаточно для того, чтобы получить гнойный нарыв или даже умереть от заражения крови. Спиртом и водкой можно обтираться, делать компрессы, дезинфицировать раны. На эти два продукта был колоссальный спрос: всё спиртное разобрали сразу после взрывов и сейчас за поллитра водки выкладывали сумку консервов, при этом благодаря продавца как благодетеля. Про спирт я и не говорю: достать его было практически нереально.

В детском доме мы гнали самогон на чердаке лет с пятнадцати, так что опыт у меня в этом деле был немаленький. Не то, чтобы я был алкоголиком или много пил, нет: и в юношестве этим особо не баловался, и до войны спиртное было в моём доме не частым гостем. Мне был интересен сам процесс перегона и получение продукта из ничего: вот, стоит какая-то кисло пахнущая субстанция, обычно, мы делали её из яблок, а вот, капает уже кристально чистая жидкость. Так что матчасть я знал очень хорошо: старшие в детдоме научили, а потом, когда они выросли и отправились на вольные хлеба, я сам собрал несколько аппаратов. Всё, что было нужно, это несколько кастрюль и трубки. Металлические трубки как надо я бы не согнул, не было условий, но вот медные не очень большого диаметра при нагреве становятся довольно эластичными и их не составляет труда согнуть как надо. Я бы смог сделать и ректификационную колонну для получения спирта, но без постоянно текущей воды, требующейся для охлаждения змеевика, об этом можно было забыть. Вначале я подумал скооперироваться с кем-то и организовать производство у озера, но потом решил, что это будет слишком муторно и обычного самогона вполне хватит для заработка. Это, конечно, не спирт, но на безрыбье и рак — рыба. В общем, мне нужна одна большая кастрюля, а желательно пароварка с закрывающейся крышкой литров на пятьдесят, стеклянная банка для сухопарника или, как он правильно называется, дефлегматора, одна медная трубка для змеевика двух с половиной метров длины и диаметром восемь миллиметров и два ведра для охлаждения змеевика, которые я буду просто менять по мере нагревания воды. Вот и все компоненты для заработка. Притом, вёдра и банка у меня есть, необходимо достать только трубку и пароварку. В обычных условиях достать такое — дело часа. Съездил в строительный магазин, что в трёх километрах от дома, купил, расплатился карточкой и привёз домой. Только вот беда: строительный магазин давно весь вычистили и он стоял пустой и продуваемый всеми ветрами через разбитые окна. Хотя, проверить его не помешало бы и я решил наведаться туда на следующий же день.

Утром, накинув на плечи свой походный рюкзак на двадцать пять литров, я вышел из дома. Под сосной стоял Ивар как обычно смотря на небо, посвистывая и спрятав руки в карманы. Это было его обычаем: каждое утро он выходил во двор с чашкой кофе, ставил её на скамейку, становился у сосны и, насвистывая какую-то незатейливую мелодию, пялился наверх, словно ожидая, что от туда прилетит Мэри Поппинс на зонтике. Не знаю, что на небе было такого интересного, у каждого свои причуды, а тем более у Ивара. Но в этот раз я удивился потому, что если бы тот не глядел в небо и не свистел, я бы его и не узнал: одет он был совершенно по-другому, в камуфляжную форму хитрой расцветки, как я потом узнал, это был камуфляж морских пехотинцев типа «Urban», предназначенный для маскировки в городской среде. На бедре ножны с огромным ножом кукри, а на груди, хитро прицепленная поверх специального жилета-разгрузки, висела кобура с торчащей из неё чёрной рукоятью пистолета.

Увидев, что я впал в лёгкий ступор, Иварс усмехнулся:

– Не мы такие, жизнь такая. Готов к первому занятию? Сегодня днём в самоуправлении. Оружия пока нет, начинаем с теории.

– Постараюсь, хотя у меня кой-какие дела. - я показал на болтающийся у меня за спиной рюкзак.

– Никаких «постараюсь», должен быть как штык! - Иварс погрозил мне пальцем, - Я для тебя персональные уроки делать не собираюсь!

– Ну не собираешься, так помоги мне, вдвоём будет быстрее и мне не так страшно.

– А что за дела-то у тебя, что страшно должно быть?

Я посвятил Ивара в свой план, он понимающе кивнул и согласился прогуляться со мной до магазина.

Большой строительный магазин находился в десяти минутах ходьбы от нас. Это здорово облегчало нам жизнь до Войны: нужна пара шурупов - пошёл и купил. Не нужно было планировать поездку заранее, как я это делал, пока не переехал в Берги. Не смотря на близкое расположение, магазин нашим самоуправлением не контролировался и находился на нейтральной, никому не принадлежащей территории. Огромный ангар с прилегающей к нему автостоянкой, был разграблен в первые месяцы после взрывов — вокруг было много посёлков с частными домами, территория не охранялась, поэтому люди быстро растащили еду, чугунные камины и плиты, да и всё остальное. Но я надеялся, что хотя бы что-то в нём осталось. Тем более тонкие и медные трубки. Кому они нужны, когда мир на твоих глазах разваливается на части?

Миновав три поста — сначала наш, а потом два на входе и выходе следующего сектора посёлка, начинавшегося через дорогу, мы прошли покинутую лесопилку, когда-то полную деловито расхаживающих под визг пил мужичков, а теперь поросшую бурьяном, огромную пустую площадку под супермаркет, который тут планировали возвести до блокады и повернули к строительному, по дороге обсуждая новости, которые до нас доходили.

Было ясно, что всё ведёт к переделу мира. Союз, как стало принято называть «Союз дружественных государств», включавших Россию, Белоруссию и присоединившийся к ним Китай, продолжали воевать с Турцией. При этом, Союз пытался сохранить лицо, обосновывая свои действия множеством каких-то директив и постановлений прошлого. Их слоганом на переговорах стала фраза «Всё происходит в рамках законности». Страны блока НАТО пытаются как-то исправить ситуацию увещеваниями и бесконечными нотами протеста и это даже как-то тормозило пыл Союза, поэтому военные действия в Турции то останавливаются при очередном перемирии, то возобновляются с новой силой. Нам же от членства в военном альянсе толку было как с козла молока: несмотря на многие громкие заявления политиков в Европе, страны Балтии продолжали оставаться в полной блокаде, фактически доведённые до саморазрушения. Только в Эстонии оставалась какая-то централизованная власть, в Латвии и Литве царила анархия: стихийно возникшие микро анклавы, номинальное управление военными по местам, уничтоженная инфраструктура и экономика — реальность начинающейся Войны мы черпали полной ложкой. Наши страны, как и ранее в истории, стали разменной монетой, которой НАТО заплатила за своё временное благополучие. В Европейском союзе нас держали как декоративных собачек Чихуахуа — кормить нужно мало, зато громко гавкают на соседа, раздражая того время от времени. Но когда сосед, проходя мимо, посадил нас в клетку, наш хозяин не стал возражать. До последнего не желая начинать войну с Союзом, Альянс пожертвовал тремя маленькими странами, когда-то гордо именуемыми балтийскими тиграми, но от которых, по большому счёту, не было никакого прока. И теперь нашим хозяином был тот самый сосед. Но мы были настолько невзрачны, что он даже не стал тратить на нас сил, решив взять измором. Не покорми собачку в клетке несколько дней и она, скуля и поджав хвост, станет лизать тебе руку, которую до этого пыталась укусить.

Обстановка на границах до сих пор продолжала оставаться странной — никто не нападал, но никого не пропускали. При попытке пересечения солдаты, не пытаясь что-то объяснить, просто молча махали рукой в обратном направлении, мол, езжайте назад. Не было никакой агрессии с их стороны, ни стрельбы, ни даже матерного словца. Молчаливый взмах рукой, вот и всё, о чём рассказывали пытавшиеся покинуть блокадную территорию. А на море стояли корабли Союза, их чёрные силуэты были видны с нашего побережья.

За разговорами подошли к магазину. Я здесь не был со взрывов, поэтому разница между «до» и «после» сильно бросалась в глаза: на стоянке не было ни одной машины, тут и там валялись какие-то коробки, поломанные пластиковые корзинки для покупателей, помятые тележки и мусор. Большие стёкла магазина были разбиты и осколки под окнами как алмазы сверкали на утреннем солнце. Зашли внутрь, вдыхая запахи разлитой краски, жжёной пластмассы и отсыревшего цемента. Вокруг разгром: кто-то смог уронить огромный стеллаж, это произвело эффект домино и теперь добрая половина магазина являла из себя полный хаос с перемешанными остатками товаров, горами разорванных упаковок, изломанных листов гипсокартона и разломанными паллетами. Мы прислушались. Было тихо, только где-то в вышине ангара чирикали воробьи, облюбовавшие себе этот магазин ещё до блокады.

– Ты ищи свои трубки, а я сгоняю к электронике, - сказал Ивар. - Держим друг друга в поле зрения, если что, общаемся по рации.

– Окей.

Я огляделся, вспоминая, в каком ряду продавалось то, что мне было нужно. Вспомнил, - возле каминов, направо, в секторе для труб отопления, совсем недалеко от входа. Проходя ряды с продуктами, глянул туда. Полки были абсолютно пусты. И тут, когда я поворачивал голову и входил в нужный мне проход, на меня выпрыгнул мужик. Я успел только увидеть небритую морду, в кудрявых волосах, выбивающихся из под чёрной шапки и летящий мне в лицо кулак. Очнулся я от того, что меня тормошил Иварс. В нёбо кололся какой-то осколок, который я вместе с кровью выплюнул на пол. Языком провёл по зубам. Так и есть, половина переднего зуба отсутствовала. Верхняя губа разбита и кровоточит.

– Приехали... - прохрипел я, перекатившись на бок и пытаясь встать. В голове шумело.

– Нормально он тебя приложил! - Ивар восхищённо цокнул языком.

– Ты его поймал?

– Нет, он в окно сиганул сразу же, я пока до тебя добежал, мужик уже испарился. Видимо, тоже мародёрил, решил от греха подальше не связываться с нами, вырубил тебя и свинтил пока я не чухнулся. - Ивар огляделся по сторонам.

– Он мне пол зуба выбил. - сказал я, улыбнувшись.

Ивар засмеялся и смеялся долго, со слезами на глазах и красной миной. Мне же было совсем не до смеха. Конечно, я понимаю, что война и всё такое, но за зубами всегда следил очень трепетно. А во время войны начал это делать более тщательно, потому что заболит зуб или вывалится пломба и тебе будет даже не до еды, ты всё отдашь, чтобы от этой самой боли избавиться. Если по простому, то тебе его вырвут. И много тогда зубов останется через десять лет? Дальше — хуже, в нашем навернувшемся мире зубных врачей, способных запломбировать или нарастить зуб, со временем будет всё меньше. А о протезах и говорить нечего. Меня не вдохновляла мысль, что в пятьдесят мне, за неимением зубов, нужно будет жевать дёснами, так что я делал всё возможное, чтобы их сохранить.

– Ладно, давай трубки искать, - сказал я, решив первым делом после магазина заглянуть к нашему зубному.

Трубки нашли быстро — они так и стояли нетронутыми, как я и предполагал. Заодно нашёл полдюймовый сгон, который лежал рядом в выдвигающейся полке. А вот поиск пароварки затянулся: в том месте как раз рухнули стеллажи и мы с Иваром промучались больше часа, раскапывая завалы. И когда Ивар уже начал ворчать, мы их нашли! Несколько пароварок, самая большая из которых была аж на пятьдесят литров. Запихав их в свой рюкзак и дав одну в руки Ивару, несмотря на его протесты, мы пошли домой. По дороге у меня ещё больше начала кружиться голова и временами подступала тошнота, так что я, бросив рюкзак в коридоре и поблагодарив соседа за помощь, сразу пошёл навестить врачей.

Медпункт пока что состоял из небольшого помещения в здании самоуправления с видом на сосновый лес. Приятное месторасположение, если бы не поводы для визитов. Люди приходили со своими хворями и часто выходило так, что врач вынужден был отказывать — не было необходимого оборудования. Но жители нашего посёлка всё-равно были благодарны за нашу маленькую больницу, ведь во многих местах Риги не было и такой, а если и были врачебные практики, то чаще всего драли там втридорога, притом деньги там никого не интересовали. Брали едой, драгоценностями, патронами, которые к тому времени стали играть роль крупной валюты — они были большой редкостью и те, кто их имел, были богачами. Бесплатно и качественно лечили на военных базах, но туда можно было попасть только по большому блату, опять же, заплатив немалую сумму попросившему за тебя человеку. У нас же плату брали за редким исключением, в основном, списывались баллы по системе придуманной нашим председателем, видимо, в детстве имевшим опыт работы в колхозах. За трудодни начислялись пункты, которые записывались в маленькую персональную тетрадку. Если нужны были дополнительные продукты, помимо пайка или какие-то услуги вроде того же врача, то из пунктов отнималась сумма, согласно прейскуранту. Это мотивировало людей работать на посёлок, а работ было много: пустующие коммунальные площади были вскопаны, овощи посажены, всё поливалось, охранялось и облагораживалось. Жители понимали, что от этого зависит их будущее, никто особо не возмущался и даже изнеженные жены богачей, живших выше по дороге, копались на грядках, повязав на голову платочки от Channel. Нам так вообще повезло: патрулирование было и почётным и, по большому счёту, не пыльным занятием, оплачивающимся в полтора раза выше, чем работы, скажем, на полях. Теперь уже многие просились в отряды, да мест больше не было. Как говорится, кто не успел, тот опоздал.

– Что с зубом? - первым делом спросил врач, высокий и худой мужчина в очках и с седым ёжиком, когда я поздоровался и улыбнулся ему.

– Боевая травма. - я поморщился.

– Слава, при всём уважении, если продолжите с такой скоростью получать боевые травмы, то станете инвалидом, - пошутил врач.

– Я знаю, сам об этом думаю.

– Это к зубному, конечно, он сейчас на обеде, придёт через полчаса. - сняв очки, доктор взял из кармана белую тряпочку, протёр их и проверил на свет.

– Доктор, у меня ещё голова кружится и тошнит.

Господин Шайцанс, как мы его учтиво называли, сразу нахмурился. Взяв фонарь, он посветил мне в зрачки, потом туда-сюда поводил пальцем, попросив последить за ним, потом вздохнул и сказал:

– У вас сильное сотрясение. И, насколько я знаю, Станислав, несколько месяцев назад вас тоже ударили по голове. Ивар поделился со мной этой историей.

– Да, было дело, что теперь делать?

– Сотрясение такое, что у вас начал косить левый глаз. В идеале вам нужно было бы провести как минимум пять суток в полном покое на кровати в больнице, но койко-мест, как вы знаете, у нас пока нет. Поэтому придётся лежать дома. Я буду навещать вас раз в два дня, следить за выздоровлением. Если финансы позволяют, можем приписать к вам сиделку, которая будет готовить и убираться. Я напишу бумагу Ивару, что освобождаю вас на две недели от дежурств.

Сказать, что я расстроился, это ничего не сказать. Гипс, поломанный зуб, сотрясение, косящий глаз и всё это за короткое время. Так действительно и инвалидом стать недолго. «Отдых, только отдых! Отвоевался.» - подумал я и решил следовать советам доктора неукоснительно. Ещё косоглазия мне не хватало: на фоне этого поломанный зуб казался и не проблемой вовсе.

– Слушаюсь и повинуюсь, - ответил я с кислым лицом, - только зубного дождусь и пойду в кровать.

Зубной — Янис, блондин двадцати пяти лет с живыми глазами и маленькой бородкой, меня тоже не обрадовал.

– Я бы мог нарастить зуб, но нет оборудования, - развёл он руками. - Я могу лишь вырвать болящий зуб, но вам это вряд ли поможет.

– А почему до сих пор нет хотя бы стоматологического кресла, ведь было полно клиник в городе? - поинтересовался я.

– Всё мгновенно растащили! Кресло с оборудованием стоит от пятнадцати тысяч евро, а клиники после взрывов, как вы знаете, стояли пустыми и без охраны. Мародёры знали, что брать. - Грустно усмехнулся зубной. - А что не взяли они, забрали или изуродовали маргиналы.

Поблагодарив врачей я поплёлся домой в самом удручённом состоянии. Только наметилось какое-то движение в жизни, так необходимое мне, чтобы не сойти с ума от тоски, как за пару дней всё накрылось медным тазом. Придётся лежать и болеть, а это, пожалуй, два занятия более всего мне ненавистных в этой жизни. Лежать ещё куда ни шло, но вот во время болезни я всегда чувствую себя одиноко. Когда я болею, мне нужно повышенное внимание и забота от любящего сердца, а если его нет рядом, то хоть в петлю лезь. Так получалось, что то, от чего я бежал, меня настигло потому, что бежал я слишком быстро и поэтому несколько раз упал. Жил бы себе не высовываясь, ходил бы на смены, зарабатывая пунктики в книжицу и был бы счастлив. Так нет, мне понадобились окна, мне понадобился самогонный аппарат, ещё и Каспарс притащился, будь он неладен. Но пораскинув мозгами я понял, что только зря порчу себе настроение: я цел, хоть и слегка потёрт житейскими трудностями, а характер менять поздно - сколько бы я себя ни корил, всё-равно начну крутиться и что-то придумывать, как только встану на ноги. Таков уж я — ни дня покоя, спасибо детскому дому, где я на практике понял пословицу «Хочешь жить, умей вертеться». Ты себе и друг, и помощник, ни на кого не надейся, строй свою жизнь сам, работай себе на благо и всё у тебя будет.