Бомбардировщик и Луна (Bomber`s Moon).
Запись Первая. Шестеро с бомбардировщика.
Волею Бога, Луна — владычица бездны; как и Солнце, она порой прячется за облаками, источает пары, струит лучи и наделяет предметы тенью, но, в отличие от солнца, она покидает землю не одна; ее сопровождает свита звезд. Шатобриан, «Замогильные записки»
«In my fantasy I speak the magic secret formula of numbers into the Kid From Brooklyn's field radio. I say, "Watch my smoke to target and expend all remaining."
Flames shoot out of the tails of my fantasy Phantom bombers as they hit their afterburners and roll over, banking gracefully. Marine pilots perform a ballet of aircraft and boon in to give the Phantom Blooper A TASTE OF THE ONLY TRUE AMERICAN ART FORM, THE SURGICAL AIR STRIKE!»
«The Phantom Blooper», Gustav Hasford
«How, you ask, are they up to the task?»
WoodenToaster, “Rainbow factory».
-.... Наверно, их кто-то придумал! Вместе со сказками. На каждом – своя. Так здорово придумал, что они появились на самом деле… А потом сказка кончилась, и Пространства остались… Серёжка хмыкнул: – А заводская территория? Там тоже, что ли, сказка была? Танк делали, чтобы людей утюжить)
Владислав Крапивин, «Самолёт по имени Серёжка»
Запись Номер Один.
Шестеро с бомбардировщика.
This is the B-52 evil genius; a constant threat to you.
Листовка
Щелчок кнопки на репортёрском магнитофоне, трель дверного звонка
Репортёр :
-О, Господи, надеюсь, что это стоило угробленного вечера, чёрт побери!
Приглушённый звук шагов, звук открывающейся двери
- Добрый день. Я –Томас Грисуолд из "Трибьюн".. Хозяин квартиры:
-Меня не интересует годовая подписка.Всего хорошего, мальчик.
Грисуолд:
- Я... Стойте! Можно мне сказать хоть пару слов? Можете меня не впускать, но если вы ответите на пару вопросов... Честное слово, я не собираюсь вам ничего продавать. Жилец:
-Я слушаю. Грисуолд:
- Я позвонил бы вам заранее. Честное слово. Я и звонил вам несколько раз... Но то ли номер, который мне дали в Университете оказался неправильным... Жилец:
- Телефон я выдернул из розетки уже неделю как. Теперь понятно откуда у вас мой адрес. У вас, кажется, были ко мне какие-то вопросы? Задавайте их и катитесь к чёрту.
Грисуолд:
-Неделю... С самой лекции?
Жилец (оживляясь):
- Вы были там?! На Вашингтон стрит? Грисуолд:
- К сожалению, нет. В это время я был в Атланте и вернулся только вчера. Но даже до Джорджии докатилась волна. Вас, кажется, хотели обвинить в богохульстве и даже собирали подписи... Я даже видел сообщение об этом, с комментарием редакции, напоминающим, что на американской земле никого нельзя обвинить в богохульстве со времён процесса "Джозеф Бирстин против Вильсона".
Жилец:
- И, конечно, в редакции сразу отправили вас к сумасшедшему профессору филологии из которого уже ,подобные вам, и так выдоили всё, что можно…Вас за что-то сильно ненавидят или вы так сильно напортачили там, в Атланте, и теперь редактору нужен просто повод вас уволить? Общаться с вами у меня желания нет никакого. У вас тоже разговаривать с сумасшедшим желания нет. Я же прав? В любом случае, buenas noches и adios. Грисуолд : – Но вы же обещали, что ответите на два вопроса. Жилец:
– В самом деле.
Грисуолд:
– Мистер Фериби, я к вам пришёл сам. Да, с вашей лекцией я знаком только по газетам. Я могу без ошибки написать имена «Моисей», «Геракл» - и на этом исчерпывается моё знакомство с мифологией и всякими священными писаниями. Но всё-таки нечасто в век науки, промышленности и освоения космоса кто-то снова начинает искать объяснение происхождению человека на Земле в ветхих папирусах… Фериби (опираясь на косяк двери):
- Ваши вопросы.
Грисуолд:
– Слушайте, я, и правда не силён в различных мифах и священных писаниях…Но даже я понимаю как стара мысль о человеке сотворённом в этом мире и исключительно для него. Она родилась одновременно с человеком разумным. Или даже раньше. Какая-нибудь обезьяна вполне могла представить, что пальмы растут только для того, чтобы были бананы. Но, чёрт, вы же говорите совершенно противоположные всему этому вещи. Как вы там это сказали? (листает блокнот) Ах,вот! ”Все старые сказания, все священные истины, все религии сходятся на одном- человек был кем-то сотворён. Рождён онне был этим миром, его заставили, исторгнув стальным ножом из чрева слабый плод ” Как вы там называли человека- «изгнанником»? А само тело человека? «…наскоро собранный шалаш на берегу быстротечной реки Времени. Настоящий человек, для которого эта планета и была предназначена- ещё не родился».
Фериби (Как бы подбадривая):
- Ну-ну.
Грисуолд: –Собственно, это всё. Мои вопросы… Наверное, уже очевидны. Как…Вернее-кто вам подсказал ТАКУЮ мысль – о происхождении человека. О том, что этот мир вообще не предназначался для него?
Фериби (Презрительно ): – Это всё?
Грисуолд:
– Это ведь только один вопрос, верно? Впрочем, второй тоже звучит очень просто. Зачем вы ушли из ВВС в 75-ом?
Фериби:
- Просто? Кто мне подсказал- это вы ведь ,кажется, так сказали?- такую мысль о происхождении людей? И почему я подал в отставку в 75-ом?
Грисуолд:
- Да.
Фериби:
– Немного же вы просите. Грисуолд :
- Привык довольствоваться малым. Обычно, хватает.
Фериби:
– Это была ирония.
Грисуолд:
- О!
Фериби:
- Хорошо. В дом я вас не пущу, тем более, что там полнейший беспорядок . А мебель или упакована или уже отправлена. Сядем-ка на улице и поговорим. Посторонитесь, молодой человек, я выйду и прикрою дверь. Кстати, пока я тут вожусь с замком, начинайте думать над ответом на мой вопрос. От этого будет зависеть-отвечу ли я на ваши.
Грисуолд :
- Эмм.. Слушаю, сэр
Фериби : - «Слушаю,сэр!» Давненько я не слыхал этих слов. Отдаёт старой доброй казённой койкой. Отличные были времена… Я тогда ещё весил всего-то сто пятьдесят фунтов –тем, кто летал на «крепостях» инструкциями не позволялось весить меньше ста тридцати двух и больше двухсот одного. Иначе при катапультировании могло убить либо силой удара пороховых зарядов под зад, либо задушит твоим же собственным жиром. Нынче я уже не тот… «Слушаю, сэр! » Я словно бы лет на десять –двадцать помолодел.
Грисуолд: - Я готов выслушать вас, сэр.
Фериби: – Маленький бунтарь! Впрочем. Таким ты мне даже нравишься больше. Хорошо же вас этому учат нынче-нравится всем… Значит, слушаешь. Угу. Вот твой вопрос. А с чего ты решил, что эту идею мне кто-то подсказал? Знаешь, очень странно, когда к тебе приходят и говорят, что ты украл. А ты и не крал-то ничего вовсе. Тем более обидно, когда в лоб об этом говорит такой вот безусый сопляк… Не обиделся?
Грисуолд: - Ничего.
Фериби: -Вот это и есть твой вопрос. Отвечай, пока мы спускаемся по лестнице. А потом… Я тебе на всё отвечу.
Грисуолд : – Эй, зачем стискивать мне локоть?!
Фериби: - Затем, что вся моя вера тебе не стоит даже проржавевшего дайма. И сейчас я прикидываю как бы тебя половчее скинуть головой вниз. Пустозвоны из «Трибьюн» были уже у меня. Ну! Живо!
Грисуолд (Вздыхая): -В колледже я был лучшим нападающим футбольной команды.
Фериби: - Ничего, когда-то и я брал призы на водном поло.
Грисуолд : - Вы мне не поверите…
Фериби: - Я, кажется, сказал уже, что тебе не верю. Так сколько тебе заплатили, сынок?
Грисуолд : –Нисколько. Никто мне ничего не платил….Нет, послушайте! Я, всё-таки, не первый год в газетном бизнесе и знаю как всё это работает. Знаете, было время, когда мне доводилось писать, под впечатлением какой-то идеи, услышанной в кафе или на улице фразы. Тогда я пытался доказать её правоту, но всё выходило как-то бледно. Громоздишь одно на другое, пытаясь убедить читателя, а внутри-то, как у индейского вигвама, вернее, как у детского домика из веточек - ведь у вигвама есть аж три надёжно связанные оленьими жилами опоры на которых всё и держится, а у тебя, дурака, дырка. Фразочки. И больше ничего. Всё держится на ничтожной силе трения случайно зацепившихся между собой веточек. Или даже совсем не держится. Тогда остаётся только молиться, чтобы никому не взбрела в голову мысль потрогать твою конструкцию из веточек и травы. Такое, обычно, и летело в корзину… Вот и ваша лекция. Она как домик из веточек. Нету опор. Вы где-то услышали или с кем-то говорили, а вы тщитесь доказать, найти опоры сами не зная как. Знаете, это… Это просто чувствуется. Знаю, это смешно. Если хотите, меня и сюда привело чутьё. Вот так. Вы уходите из ВВС. После Индокитая это не было бы удивительно. Правда, вы всё-таки из Стратегического Командования, а не морпех. Ладно. Дажето, что вы, развернувшись кругом, уселись за учебники, получили степень бакалавра философии, продолжили научную работу - тоже не так уж странно. И, в конце концов, ничего незаконного. Это даже лучше, чем пойти грабить банки… Даже не имея даже пистолета для этого. И вот ваша лекция, где всё падает в пустоту… Но чувствуется, что в своей правоте вы убеждены. И я не могу пройти мимо. Мне непонятно. И интересно.Вот. Это всё с чем я к вам пришёл. Отпустите руку, честное слово.
Фериби: - Значит… Тебе тоже не хватает трёх опор для вигвама? И ты пришёл за ними ко мне?
Грисуолд : - Вы мне всё ещё не верите?
Фериби : -Всё ещё достаточно глупо, чтобы не верить. Но… Ничего.
Грисуолд : - Простите, я не понимаю вас.
Фериби : – Дляэтого тебе надо прожить ещё много лет. Знаешь, дело не в том из «трибьюн» ты или из «геральд»…. Или ещё откуда. Нет, просто я сам только понял- насколько постарел. Мне просто всё равно уже - лишь бы меня кто-то слушал.Спокойно, мальчик. Я отвечу на твои вопросы. Дай только перевести дух… А началось всё это, дай-то бог памяти, в шестьдесят седьмом.
Представь, мальчик. Самолёты взлетают, земля дрожит, океан выплёскивается на берег- а три, ровно три экипажа, то есть мой, Миллоу и Хеллера сидят без движения на земле как утки с дробью в крыле. Скука. Даже плевать в потолок надоело. «Эй, парни, не разучились ли вы летать? Берём по пол-доллара в неделю за обучение!». Ну мы-то тоже не маменькины сынки. Отвечаем, что и сами их поучить кое-чему можем, а то их подружки жалуются. И смеёмся. Ржём как кони, а на самом деле ведь зубами скрежещем. Потому что нам им , по большому счёту, ответить нечем, Ведь они что-то делают, куда-то летают. А потом возвращаются сюда и - обратно, в Америку. А мы так и продолжим жарится на Гуаме. Сбивать плевками мух. Жара страшная. Мух много. А нас всего пятеро… Шестеро. И в этом сражении мы проигрываем. Потом, нас вызывают к полковнику. Нас - это кого? Все три экипажа одновременно. Командиров экипажей, вторых пилотов, штурманов, навигаторов… Как нашкодивших мальчишек к директору школы. А там сидит. Мундир на нём сил военно-воздушных, но ни одного знака различия. Полковник нам его представил как майора Куэйла из Объединённого штаба. Мы думали, что он расскажет нам, зачем нас держали на земле собрали здесь. А он, после того как полковник замолчал, заговорил так тихо. И ничего не сказал нового. Парой фраз обрисовал то, что от нас ждёт и замолчал навеки. Мы должны были, начиная с этой минуты, в течение полутора часов изложить свои соображения изложить соображения по атаке целей без указаний наземных бомбардировочных станций и выводу бомбардировщиков к цели из любой точки указанного района без использования указаний компаса и станций дальней и ближней радионавигации. Карта, естественно, висела на стене, прямо перед нашими глазами. Чёрт меня ещё тогда дёрнул спросить, что, дескать, если уж зависимый магнитогирокомпас и, возможно, все остальные гироскопы на борту, вышли из строя, то, может быть, хоть по Солнцу и звёздам нам ходить можно? Нет, тоже нельзя. Он словно бы проснулся. Спохватился и сказал, что да, ЭмДи использовать было нельзя.
Астрономический компас требовал трёх звёзд для точного определения положения- у нас их не было. Можно было задавать искать либо только Солнце, либо Луну. Причём, его данные об истинном направлении следует считать тоже приблизительными и лучше на него не рассчитывать совсем, так как координаты места весьма условны, точное время неизвестно, а в высоте даже двух условно разрешённых к использованию светил тоже уверенности никакой не было. Ну на этом моменте все уже смеялись про себя. С таким же успехом майор из Вашингтона мог бы запереть нас всех в шкафу в обнимку с его картами, ручками газа и предложить лететь.А он только пожал плечами, через полтора часа собрал исписанные нами листки и исчез навеки. Мы ещё тогда шутили, выходя под свежий воздух, что, слава Богу, где-то есть такое место, где мы приказом освобождены от необходимости использовать это дьявольское изделие- первые ЭмДи, устанавливавшиеся тогда на наши самолёты были очень ненадёжны. То штыри в разъёмах не хотели входить в положенные гнёзда, то из-за тряски при взлёте в самое неподходящее для этого время решит скончаться камертон в часах. А уж если взлетаешь в с мокрой полосы, то можно заранее списывать блоки, которые прячутся в нише у стойки передних колес. Потом их стали делать получше. Думаю, что задавший тогда вопрос про астрокомпас просто посмеялся над майором. А, может, и нет.
А что он ожидал увидеть? Думаю, и остальные парни написали тоже самое. Вы когда-нибудь видели, как «пятьдесят второй» бомбардировщик пролетает над вашей головой? Нет? Зря. Очень зря. Она тогда, пожалуй, больше всего похожа на вытянувшего руки человека. Я всегда начинал с вертикального стабилизатора, который представлялся мне прекрасными с лёгкими ступнями. Я как наяву видел всё. Вот она лежит, как вытащенная из воды лодка или утопленница, на тёплых, отдающих накопленное за день тепло истекающему кровью багрово-жёлтому вечернем солнцу. Во что она одета? На ногах -лёгкие балетные башмачки, скрывающие изгиб стопы в той же мере в какой обнажала изящный подъём, едва прикрытый от чужих взглядов тонкими ленточками, вышитыми по краям золотой нитью и блестящих как новенькая фарфоровая чашечка, завязанные спереди в аккуратный бант, самую чуточку выше которого милые ножки одевались в тонкую как паутинка мокрую от морской воды ткань серо-стального летнего платья, с самым скромным вырезом, приоткрывающим лишь маленькую, совсем никакую, полоску нежной как персик кожи около шеи, оставляя любопытных пошляков гадать о точных формах похожих на крепкие яблочки грудей и закрывающейся руки до самых запястий раскинулся рук... И вот на шее моё воображение сдавало. Я не мог себе представить ни как она переходит, в точном согласии с формами корпуса, в лицо, ни само лицо и видел только лишь татуировку на её щеке. Человеческое лицо разделено глазными впадинами на две неравные части. Выше глаз- только лоб и волосы. Ниже – рот, нос, словом, всё остальное. Если я принимаю огромный треугольный стабилизатор за ступни ног, то как же она лежит на бетоне? На спине. Остекление – это, конечно,глаза и глядеть они могут только вперёд. Но касаясь затылком бетонных плит удобно глядеть только в небо. Любое иное направление взгляда требует усилий мышц, а это больно, неудобно, неправильно.
Можно глядеть и вперёд – только лежать надо на животе и обутые в балетки ступни ног уже смотрят вниз , они так не похожи на хвост, что их хочется отрубить. А она лежит не так. И что же? Вот она, лежит со свёрнутой шеей? Самолёт. Один, вернее, одна из нашей команды. Тогда, когда она проходит над твоей головой- кажется, что несёт её медленное течение реки. Словно бы рукой своей меня гладит- грязь и слизь придонную! Или это я, как неосторожный купальщик,выныриваю из прозрачной речной водыи чувствую как по мокрым волосам медленно скользит холодная рука. Я, в страхе, взмахиваю руками , не то отталкивая её (Всё-таки боясь прикоснутся хоть пальцем к холодному телу), не то стараясь сам отплыть от неё подальше. Но всё-таки я радуюсь, что меня благословила, дотронувшись, чужая, пусть и мёртвая, но нежная, девичья рука. Хотя её красота, которая совсем не была предназначена для меня, пугает. Но , борясь с собой, с течением реки, тянусь к ней, обнимаю её тело, которое уже больше чем на две трети состоит из речной воды, чтобы вытащить на берег и положить сохнуть на бетонные плиты. Её мокрые прозрачные как вода волосы из которых река высосала все краски жизни – на самом деле, это дыхание турбин, просто я его вижу так,- липнут к моей руке. И я не стряхиваю их. И растягиваюсь , усталый, рядом с ней, борясь желанием ещё раз посмотреть на неё- я знаю, что не выдержу и поцелую её в наполненные трупным ядом губы цвета спелой земляники. И не борюсь с этим желанием, глядя на татуировку на её щеке, как она касается бетона подбородком, не видя неба и своих плотно прижатых друг к другу, смотрящих вверх ступней. Какая неудобная поза. У неё разве не затекли плечи? Тогда она потянется, просыпаясь, потянется, расправляя мышцы, выжимая из них чёрную, пахнущую тиной воду, сбегающую по чёрным-чёрным волосам и оттого -невидимую, повернётся набок, устраиваясь поудобнее под тёплым солнцем, откроет глаза… И тогда я смогу взглянуть в глаза бомбардировщика.
Она никогда не открывает их. Но так даже лучше -несбыточные надежды, они дают силы встать и бежать к ней, гладить её плечико, тормоша, касаясь замка нижнего люка и та секунда, когда я отказываюсь на своём месте, ещё не успев дотянуться до тумблера - похожа на поцелуй. Я пытаюсь уверить себя, что её губы не были равнодушны. А потом- мы взлетаем. Утопленница взмахивает руками и просыпается. Именно в этот момент всё становится особенно понятным и простым. Нам могут лгать Солнце, Луна… Все звёзды и сводки погоды разом. Нам могли лгать даже наши матери. Но не моя девочка. Надо всегда верить собственной машине. Она не обманывает. Ну и что, что морпехи пожадничали с наземными станциями? Пусть прекратят вещание все радиостанции на Окинаве, Гавайях и Марианах, погаснут все звёзды, рухнет Солнце – у нас есть РЛС.
Надёжная, как старый армейский инерционный фонарь – светит пока есть сила в руках.Служил моему отцу, будет служить моему внуку. Знаешь, были такие. Ручка, маховик, генератор, жим, жим, свет. Не знаю, к чему я вспомнил о них. Должно быть, движение ручки, чем-то напомнило мне движение аккуратно, но точно и быстро перемещаемой сбалансированным сервомотором антенны обзорной РЛС. До тех пор пока в бортовой сети есть ток мы точно знаем всё, что надо знать. То есть, держим направление, знаем скорость и угол сноса. Для этого не нужно иметь эталон направления,звезды и гироскопы тут без надобности. Сколько бы футов пустоты подо мной не было – они пересчитаны все до одного.Всегда знаю, как быстро машина летит - словно бы это я сам бежал по облакам, по озёрам, холмам и полям. И в узкую, как в танке, смотровую щель индикатора РЛС я вижу всё, даже ночью. Ну, почти всё. Как у нас тогда шутили- радиолокационный прицел прекрасно подойдёт, если надо бомбить Статую Свободы или Эмпайр Стэйт Билдинг, но даже атомная бомба не поможет ему снести скромный сарай посреди кукурузного поля. В общем, надёжно я видел только крупные объекты, с большой отражательной способностью. Реки. Большие здания. Горы. Холмы. Мосты. По этим-то ориентирам и выправляемому по ним путевому углу, я планировал работать. Не очень-то легко.Дело в том, что повешенную в аудитории карту(Вернее, тогда ещё это была не карта. Просто зарисованный с чьих-то слов очень приблизительный абрис) очень удобно рассекала большая полноводная река, на берегу которой или на небольшом удалении от которой располагались крупные поселения с плохо запоминающимися, явно штабными именами - «Ке Сан- 2», «Да Нанг-3», «Ло Ке-5» и тому подобным.
- Названия условны,- сказал Куэйл. Так летали ещё на бомбёжку в Европу. Или нет. Вроде бы, тогда уже была радионавигация? Не знаю, если честно.Вот компасы были даже у древних китайцев, это точно. В общем, заря авиации. Двадцатые годы, я - маленький и маленькие, почти бумажные почтовые самолётики... Даже рук не видно, потому что ночь и освещение никуда не годится. Только шарфов не хватает. Не то что бы детская забава, но и, в общем-то, не сильно сложнее, чем съесть кусок пирога. Хотя, обычно, мы так и не делаем. По понятным причинам.
До сих пор жалею, что не осмелился задать ему вопрос - на Земле ли вообще это происходит. И ведь мог бы! До сих пор помню тот потрёпанный томик «Эмэйзинг сториз», что валялся у нас. Так и не дочитал его. Листал до середины и каждый раз начинал сначала. Конечно, интересно знать, чем всё закончится, но… Не люблю концы.Какие же мне тогда сны снились, сны о Красной Планете…. Чёрт, этого не понять, если ты не жил тогда. Луна? Какая к чёрту Луна. Мы все хотели на Марс… И я бы не удивился, если бы первыми на Барсум полетели наши бомбардировщики. «Хэй,майор Куэйл! » Интересно, чтобы он ответил?
Я всё пытаюсь вспомнить – каким же было его лицо? Куэйл объявил нам, что мы с этой секунды являемся участниками операции «Арк Лэмп». Это значило, что мы освобождаемся ото всех текущих приказов и задач. Что мы должны даже во сне не проговориться ни о чём из того, что нам доведётся узнать. Даже само название операции-секретно. Что отныне- и до того как громкоговорители по всей базе разнесут весть о том, что «И в Аркадии идут дожди», мы будем ждать. Нам запрещён даже выход за ворота базы. А ведь это июль!
Это было утром. Пока ещё не очень-то и жарко. И тогда, на третий день абсолютной суши в Аркадии всё-таки пошли дожди! Наконец-таки! Ведь это июль! Что такое июль на Марианах… Откуда тебе это знать! О, это такое время, когда ты можешь поспорить, что запросто дотянешься и голой рукой возьмёшь Солнце. И у тебя это получится. А потом его зашвырнёшь куда подальше- чтобы не пекло. Ну а мы сидим и изучаем эти странные и очень плохие карты. Знаешь, кажется, я до сих пор могу их нарисовать их на любом клочке бумаги-хоть на салфетке в кафе!Всё надоело и хочется на воздух! Иногда те, кто вставал, не свет не заря, на боевой вылет, кидали нам в окна камни. И наконец-настоящее дело! Наконец, в этой чёртовой Аркадии всё-таки идут дожди. Это значит,что нас всех ждут. Нам скажут сколько принять и куда лететь.
Три машины стояли на поле наособицу ото всех. За два часа до того как мы должны были взлететь, последняя машина нашего авиакрыла должна была уйти на Индокитай, а они продолжали бы ждать нас. А за двенадцать часов до этого экипажи наших машин собрали в той самой аудитории, где мы, как курсанты-первогодки, излагали майору Куэйлу основы аэронавигации. Брифинг был краток. Нам предписывалось поднять машины с полным бомбогрузом- это значило, что без подвесных топливных баков,- в назначенное время.Радиомолчание - как и всегда. Снова, оставались мы втроём. Вернее, впятером потому что каждый экипаж до взлёта, набора высоты и объединения в боевой порядок, уютную «клетку» с тремя «углами» - оставался сам по себе. Нам предписывалось после взлёта и завершения построения двигаться строго на юго-восток. Все данные о точном курсе, высоте и скорости мы должны были получить, вскрыв –не раньше получения закодированного сигнала, - красный конверт из плотной бумаги.
Мы уходили в небо с полной загрузкой. Даже если бы перед взлётом, как это положено не был проверен мной отсек вооружения и бомбовые подвесы, даже если бы меня не пригласили на предполётное, и вообще попади я на борт самолёта с завязанными глазами – я бы мог побиться об заклад что это так и выиграл бы. Только вот никто со мной спорить бы не стал. Потому что это ощущаешь всем телом. И вовсе тут не при чём вой натруженных моторов-хотя и он терзает слух. Машина рвёт из себя все жилы. Машина, как и ты… Стоп, собственно, почему «как и ты»? Ты тоже кусочек её тела, навигатор-бомбардир Фериби. Не как ты, а именно ты и боишься, что она выкатится за край мира. Край мира –он там. Нет никаких заборов и гор. Просто надёжный бетон внезапно закачивается – и начинается мягкая топь земли. Шасси в неё проваливается как нога в грязь. И несущаяся на огромной скорости масса самолёта ломает стойку как твои зубы – ножку хорошо прожаренного цыплёнка. И это смерть. Вполне зримая и ощутимая- за вашей спиной спят бомбы. А за тонкой стенкой, совсем рядом с вами - топливные баки и в них -лёгкий как дыхание керосин. Конечно, ты, я он-все шестеро, все семеро, все вы и «крепость», леди в чёрном-вы боитесь.Боитесь. Недолго. А потом- да ну к чёрту! И тут же всех подбрасывает к небу. А смерть остаётся на земле. А мы возносимся в небеса, словно на руках Богородицы. Ну разве она не прекрасна? Наша девочка?
-Всё! Можно расслабится, парни - Это Эри щёлкнул тумблером автопилота, когда я и мой старший подтвердили, что, да, островок, приметная скала в открытом море, отлично различимая РЛС на фоне самых бурных волн остался по правую руку от нас под такими-то, очень правильными градусами
. Вообще-то, он ажно майор и командир экипажа, но во-первых, разве он виноват, что ему родители дали такое детское имя. Как-то не спросили его тогда. А потом… Это на земле он майор и всё такое. А здесь- шесть мужчин, почти что одного возраста, летающих вместе уже года два, в холодном ночном воздухе, посреди чёрт знает где. Перед кем тут задирать хвост? Эри это понимает.
Кроме того, его столько разтормозили с представлением, несмотря на все его тысячи часов и полёты над Китаем на медлительном тяжёлом стратегическом десятимоторном разведчике, что он успел настолько привыкнуть к своим дубовым листочкам.Кажется, он совсем даже не помнил об их существовании . И потому даже не подумает обидется, если кто-то из экипажа забудет, что он тут весь из себя «сэр» и «майор».
Да и ему нравится его имя. А вот собственная фамилия, Кибблинг- наоборот. Ну Эри так Эри. Зовём мы так его. Парень он хороший, а нам не сложно. Не всем же так повезло как нашему хвостовому стрелку – он у нас Джон Смит. Как в детективе. Или рекламе зубной пасты. Как хочешь, так и зови. Хочешь –Джон, хочешь- Смит. Так и так хорошо, а Смитов и Джонов у нас больше нет. Не ошибёшься. Он был абсолютно прав. Нам оставалось ждать пока станция, не выловит в эфире буквенно-цифровой код. Тогда это было «Ромео - Виски - Шестнадцать». И можно вскрывать конверт с инструкциями. Но ожил тогда не цифровой канал связи. Неожиданно заговорила Земля. Заговорила открытым текстом напрямую с Эри. Она потребовала идти ниже и медленнее.
Конечно, я и Джеймс Старк, мой старший напрямую переговоров пилотов с землёй не слышали. Просто вдруг по внутренней связи к нам обратился Эри и спросил – не помнят ли они какова минимальная скорость, какую сможет держать наша машина выше тридцати тысяч футов? Я тут же, чисто машинально, ответил ему, что даже если позволить себе ловкость и грацию старичка с палочкой, то всё равно никак не ниже двухсот шестидесяти узлов. Грубовато, наверное. Но Эри мне ничего не сказал. Только вздохнул и отключился. Врядли из-за моей реплики. Он и сам знал всё это.
Буквально, через несколько минут, пришёл код отмены операции. Мы возвращались. Жалко. Очень. Я открыл бомболюки и, не вводя никаких поправок на баллистику и снос, отправил десятки висевших в брюхе нашей машины бомб в океан просто нажатием кнопки - садится с ними было просто опасно. У нас и так на борту было полно невыработанного топлива, пришлось даже делать несколько кругов. Никто не понимал, чего от нас хотят разные там полковники, но никто не хотел рисковать. Ещё дня на два нас оставили в покое.
А на третий полил дождь. И в Аркадии - тоже. Только нам-то всё равно. Бежали, мокрые - на этот разу ж не от пота! И ёжились в чреве самолёта, уже на земле, а не когда самолёт, уже набравший высоту успевал остыть. И после свежего, мокрого воздуха обычные запахи полёта, то есть, терпкий душок каменной кожи кресел(Посиди на таких хотя бы с час без привычки - света не взвидишь!), пот и вездесущий аммиак казались особенно противными. Впрочем, привыкали мы заново очень даже быстро.
-А вот вам, майор – сказал Куэйл, глядя прямо в глаза Эри,- Придётся научится обходится без хвостового стрелка и его пулемётов.
В общем, это было неприятно. Стрелок, который… Он не сидел - жил обособленно от остального экипажа, под сенью огромного стабилизатора. Его всегда как-то привыкли считать отдельно. Мы -не «экипаж», а «экипаж и капитан Смит, бортстрелок». Над ним беззлобно подшучивали и также спокойно он отругивался от нас. В общем, не пилот, не штурман, а даже и не сказать-то кто. Наш да не наш. А вот когда майор Куэйл оторвал его от нас по-настоящему, ещё как захотелось, чтобы всё это обернулось шуткой. Когда Эри сказал, что, конечно, сэр, мы перераспределим его обязанности между оставшимися, Куэйл возразил, что обязанностей у стрелка хвостовой турели на нашем борту больше нет, потому как нет самого стрелка и его пулемётов. И даже радарной станции обороны хвоста. Они будут демонтированы в самое ближайшее время. Эри попытался возразить, как равный по званию и «со всем уважением», что ему не хотелось бы калечить самолёт перед… Но Куэйл грубо перебил его , сказав, что его временных полномочий хватит, чтобы, если это понадобится для успешного завершения операции «Арк Лэмп», расстрелять самого Эри на взлётно-посадочной полосе. А не только на то, что бы заставить разобрать этот чёртов бомбардировщик до последнего винтика. В ответ на что Эри спросил можно ли всего лишь майору ВВС и командиру экипажа этого чёртового бомбардировщика узнать - зачем его оставляют без оборонительной турели.
-Можно.- помолчав, ответил Куэйл,- Вы повезёте пассажира. После взлёта и набора высоты, вы переходите в её полное распоряжение.
Ещё вчера четыре «болтуна» пятидесятого калибра, разом, били наповал любой страх, который хотел бы подкрасться к нам и запрыгнуть на спину. Сегодня уже нет. Вот так-то и проходит жизнь. Прощай, Смит, прощай, Джон. Конечно, когда идёшь «тройкой» это не так уж и страшно, но всё-таки хотелось, чтобы ты был с нами. Ладно. Выживем. Нам надо везти пассажира. Все, все наши посмотрели в сторону хвоста готов спорить. И, конечно же, не увидели ничего, необычного, кроме сделанной на скорую руку заглушки из светлого неокрашенного металла на том самом месте, где ещё недавно красовалась счетверённая турель и два колпака излучателей РЛС. Но хотелось увидеть. Хоть что-нибудь
-Ничего не понимаю. Зачем они… - Кто-то из нас, кажется, Робинсон сказал. Эри ответил ему что-то в том духе, что не их это дело. Приказ есть приказ. Пусть выдирают, что хотят, хоть пулемёты, хоть стёкла, хоть провода внутренней связи. Ведь, чёрт побери, это же именно наша машина приглянулась, да, мэм? Эри,в запале, забыл, что когда тумблер стоит на положении «Общ.» -его слышат все. -Да, - Раздался женский голос, - Именно ваша.
Это было настолько невероятно, что нам показалось, что мы все, разом, сошли с ума. Хотя, мы знали-на борту гостья. Госпожа полковник.
-Рады,мэм, приветствовать вас на борту нашего самолёта! Экипаж желает вам приятного полёта.- кривляясь, выдал я.
-Заткнись, Стабс, - тут же прилетело мне от Эри.
Я ведь уже говорил, что нашему Эри не требуется каждые две минуты напоминать, что он тут – майор и командир экипажа корабля, да?
Эри, в двух словах, попросил прощения за наглую выходку капитана Стабса. Извинения она милостиво приняла.
-Мэм, мы набрали высоту. Согласно всем полученным мной инструкциям, наша авиагруппа особого назначения переходит в ваше полное распоряжение.
Динамик щёлкал где-то внутри себя. Может быть, воздух внутри самолёта был достаточно влажен, чтобы где-то проскакивала тоненькая синяя ниточка разряда. Динамик щёлкал, но ничего не говорил. Щёлканье внушало некоторую надежду, что кабели внутренней связи не решили неожиданно испортится.
Вдруг, самолёт легонько вздрогнул, поймав всем корпусом восходящий поток. Я, выбрав не самый удачный момент, чтобы зевнуть, чуть не откусил себе кончик языка. Вместо этого, зубы срезали небольшой кусочек плоти с внутренний стороны губ, который я немедленно проглотил, вместе с выступившей кровью. От верхнего резца также отлетел небольшой кусочек кости.
И чёрт меня дёрнул за язык! Но ядовитый укус раздавленной и корчащейся под сапогом гадины, кинжал в бок самоуверенного римлянина, который держала рука уже заколотого еврея. Таковы были мои слова. Чёрт, её голос… Мы были смяты, раздавлены одним лишь его властным напором. А ведь и просто слушать его было не приятнее, чем ощущать как шлифует твою высохшую под солнцем кожу, несомый ветром песок. Может. Даже стоит гордится тем, что нижняя палуба оказала хоть какое-то сопротивление, прежде чем поднять лапки. Я был так поражён, что не слышал как наша пассажирка по общей связи командует Эри и как он, в свою очередь, спрашивает меня про удаление от базы. Линейка прыгала, совершенно не желая повиноваться моим пальцам, но я и так примерно знал, сколько мы успели пройти.
-Семьдесят миль, сэр!- ляпнул я почти что наобум. Врядли я ошибся тогда, больше, чем миль на пять.
Вот так. Держим марку. Пусть она себе не думает, что Стратегическое Бомбардировочное –стайка визжащих девиц!
-Приготовится- голос Эри звенел как бронзовый колокол, - Экипажу-приготовится! К чему? Сейчас самолёт начнёт трястись и разваливаться ? И тут же дал себе за такие шутки мысленную оплеуху.Инструкции были выданы нам на земле ясные и чёткие. Сейчас, мои обязанности на борту были вполне обыденными. Разве что, предписывалось внимательнее обычного следить за электроникой навигационной станции. Особенно хорошо слова предписывающие следить за показаниями приборов сочетались с текстолитовыми плашками, прикрученной на скорую руку к зависимому гирокомпасу и электромеханическому навигационному расчётчику. Ну конечно. Их работа завязана на работе гироскопа. Если ему доверять больше нельзя(Девиация? Это какая же девиация должна быть, чтобы гироскоп её не отыграл в течение нескольких часов?).
Неожиданно, по общей связи, заговорила Она. Забегая вперёд, надо сказать, что « госпожа полковник» или «мэм», как мы чаще всего называли нашу Пассажирку в разговорах между собой, всегда, даже когда ей был нужен только Эри или кто-то ещё из экипажа и боле никто, всегда выходила на связь по общей линии. И слышали её все.И достучаться до неё можно было тоже, только по общей. Казалось бы, чего проще- перед тобой тумблер. Протяни руку и… В общем, она сказала, как всегда по общей связи, точнее не сказала, а потребовала, чтобы машины нашей «тройки» приблизились к друг другу насколько смогут.
Прошло несколько томительных минут, пока наши машины не встроились, почти что, задевая друг друга законцовками. Тогда Эри доложил ей, что приказ выполнен и спросил последуют ли какие-нибудь ещё распоряжения. Она снова замолчала.
Самолёт погрузился в напряжение, как дом во тьму. Запах тревоги витал в воздухе, такой же всепроникающий как запах пота или мочи из туалетного бачка. Я всем существом прильнул к визиру бомбардировочно-навигационной РЛС, не жалея начинавших побаливать глаз. И вдруг на экране РЛС всё исчезло. Чернота.А потом он зажегся вновь. Мне даже показалось, на долю секунды, что с техникой-то всё в порядке, это я просто моргнул. И тут я моргнул на самом деле –уставшие, сухие глаза отказались удерживать веки далее. Подняв голову, я потёр глаза. Под багровой чернотой век заплясали солнечно-яркие пятна и полосы, в точности там ,где пальца давили на временно укрытые за тонкой кожей глазные яблоки. Загнав усталость обратно под надбровные дуги, я заставил себя снова взглянуть в визир. Я бы мог поклясться своей бессмертной душой, что в радиусе по меньшей мере тысячи миль от нашего нынешнего местоположения не должно было быть никаких крупных и полноводных рек, навроде той, что я сейчас наблюдал на экране РЛС, а только океан. «Мэм» снова заговорила. -Вот и всё. Молчание было ей ответом.
Я молчал, потому что ещё не забыл нагоняй от Эри. Да и подводить самого Эри мне не хотелось. Штурман говорит только тогда, когда ему самому хочется или отмалчивается. Эри молчал потому что, наверное, снова сверялся с инструкциями. Второй пилот и бортинженер…Чёрт их знает. Может. Были просто заняты. Мы, вообще-то, на службе, если кто вдруг здесь забыл. Бортинженер мог щёлкать переключателями на своей станции, а второму пилоту, наверное, передали управление самолётом или он тоже изо всех сил строил из себя пай-мальчика. Всё-таки «птички», хоть и пластмассовые, временные, но полковничьи. Для разговоров с начальством у нас существует Эри, а у начальства, для того, чтобы донести до нас приказ или обрушить на наши головы разнос, существует майор Кибблинг. И слава Богу, что так и есть.
-«Танцуй, мышка, танцуй… », майор Кибблинг. -«… пока у кошки свирель!», мэм - эхом отозвался Эри и, видимо, переключился на нижнюю палубу,- Штурману и бомбардир-навигатору. Убрать прежние карты. Разрешаю открыть красный конверт.
-Есть, сэр. - Старк кивнул мне и я, ненадолго покинув сомнительный уют кресла, привстал, и протянув руку, достал конверт из плотной бумаги. - Достать оттуда ваши новые карты. –продолжал наш майор Кибблинг, - Дальнейшую прокладку курса вы будете вести по ним. – Внутри конверта, оказались те самые, украшенные картушами листы, какие мы уже видели в руках у Куэйла. Ответа от нас Эри никакого не ждал, а потому сразу переключился на общую сеть, -Мы ждём ,мэм-, напомнил он. -Ждёте? Но чего?- Откликнулась, как всегда, она после недолгого молчания, - Чего? Кстати, майор, что всё это значит? -Это, мэм?-Они по очереди удивляли друг друга. -Ну, это. – она выделила последнее слово голосом.- Слова пароля и отзыва. Мышки, кошки, свирель… -Просто детская песенка. Ничего не значит. Мэм, вы должны указать нам цель. Она рассмеялась и звучание её смеха на этот раз, динамики сделали, несколько более человеческим. - Цель? Разве у нас тут состязание лучников,а, майор? Сидевший по соседству Старк сказал вслух что-то обидное про женский пол вообще и европейских дурочек в частности. Безо всякого желания спорить, я ему заметил, что никто на целом свете не может точно знать откуда взялась наша «мэм», включая него самого. И что врядли идиоток отпускают в боевой полёт. Мои слова взбеленили штурмана. Он сказал, что готов побиться об заклад, что она француженка, а что касается идиотов, летающих в боевые, то он знает парочку и не побоится их назвать хоть сейчас. Я примирительно сказал, что никто из нас её не видел и не увидит, а потому предположения делать можно какие угодно, всё равно проверить нельзя. -А «майор»? Ты слышал как она произносит слово «майор», когда обращается к Эри? Уж я-то наслушался их… Я только пожал плечами. За этой перебранкой, я как-то прослушал, о чём там говорили между собой «мэм» и Эри: -… просто назовите город, госпожа полковник. Город, который должен подвергнуться атаке первым.
Полный бардак, вообще-то. И почему нам заранее не выдали эти карты? Не обозначили основную цель и запасные? Зачем Эри спрашивает о них только сейчас? Я не сдержался и произнёс эти слова вслух. Старк не глядя на меня произнёс, что чрезмерная секретность погубила много хороших парней.
-А может, они заранее не знали - получится ли у них хоть что-нибудь, -Добавил он, подумав, - Вспомни, ведь метеосводок мы тоже не получали.
Я промычал что-то, похожее на согласие, скользя острозаточенным карандашом по карте, так, чтобы не оставить и малейшего следа. Может, ты и прав, Джим. А может быть, в штабе сидят одни мудаки, которые кому хочешь продадут хромого быка, искренне полагая, что поступили честно. -… не всё ли равно, раз он не будет полностью разрушен?- говорила где-то по ту сторону провода «мэм», - Ну пусть это будет… Хотя бы Каэр Лотан. -Штурман, вы слышали? - Немедленно отреагировал Эри,- Вы уже определились? Мой «квортермейстер» молчал, в тщетной надежде успеть найти нас на этой карте в эти недолгие секунды между вопросом и ответом.
-Эм… Нет, сэр. Ещё нет. – признал он, наконец, своё поражение после недолгой борьбы.
-Сколько времени вам нужно, Старк?
-Хотя бы несколько минут, сэр, - подумав, произнёс штурман.
-Хорошо. Работайте. Мы пока сохраняем прежний курс, -оборвал разговор Эри, не без яда, посоветовав поскорее разобраться в изгибах текущей под нами реки.
Чёрт, он был прав. А я - дурак. Впрочем, Джек - тоже, что меня нисколько тогда не утешило. Конечно, мы видели реку. Река, вода-гладкая поверхность. Она хорошо различима на экране бомбардировочно-навигационной РЛС по ярким контурам берегов, внутри которых темнота, перемежаемая слабыми отблесками, похожими на стайки светлячков. Но мы невольно искали какой-нибудь более привычный ориентир. Мост…. Город… Но у нас уже была целая река! Постепенно, толкуя и отмечая последовательности изгибов, толкуя их, мы сошлись на том, что вот он, тот район где мы могли бы … Что? Я тогда сказал вслух: «… начали полёт в этом районе».И только потом, много потом мне на ум пришло другое слово. Карандаш снова коснулся синей ленты, подписанной как «Меконг-3» , обвёл, не касаясь бумаги овал и дважды стукнул в его центре. И снова взлетел над ней, не зная, где опустится.
-Вторая палуба! - снова заговорило СПУ голосом Эри.
Штурман молчал. Чтож, побуду крайним.
-Сэр… - Совсем по Уставу начал я,- Сэр, мы не можем найти Каэр Лотан. Такого наименования нет на наших картах.
Эри выругался и отключился.
Мы со Старком недоумённо переглянулись. А потом за нашей спиной раздался звон металлических ступенек, а потом шаги. Эри подошёл и наклонился к разложенную на столике карте. Его губы беззвучно шевелились, редкие седые волоски блестели в свете лампы всякий раз, когда он поворачивал голову. Не сразу, но он тоже сдался: - Поговорите с нашей «мэм». – Сказал он.Весёлые льдинки образовались в наших глазах и тут же растаяли.
Одним словом Эри определил её. И правда, сухая чопорная стареющая школьная учительница, в глухом чёрном платье, всегда застёгнутом до самого горла, читающая Библию вместо женских романов и тайно наслаждающаяся властью над попавшими к ней по несчастью чужими детишками- оставляет их после уроков в душных классах, девочек постарше заставляет вставать на колени, чтобы видеть не слишком ли коротки их платья и тех, у кого они не достают до линолеума- отправляет домой переодеваться, хотя с большим бы удовольствием каждой задрала бы подол и высекла. Своих детей у неё нет и никогда не будет - если мужчины на этой планете разом не сойдут с ума. Как-то так. Самое весёлое, что это вполне уставное обращение.
- Может, она знает, - добавил он,- Только по «общей». С ней иначе никак.
Несмотря на уставной ответ, нам делать этого вовсе не хотелось.
- Давай, Стабс. Мысленно тридцать раз прокляв своего штурмана, я потянулся к панели СПУ и переключил тумблер на общую сессию.
-Мэм…-Щелчки в динамике стали чуть тише. Как бы обидевшись на отнятую у них силу, они стали раздаваться часто-часто, - Госпожа полковник… Разрешите обратиться.-Ронял я слова в угольную тишину, но молчание не желало отступать. Мне уже стало неловко. Так бывает. Совершишь какую-нибудь глупость на виду у всех, пьяный вдрызг, и тут, много раньше, чем это сделают «маменькины перчики» , MP, военная полиция приходит и крепко берёт за плечи смущение, неловкий пьяный стыд. Начинаешь, что-то бормотать, глупо улыбаться, извиняться. Стараешься незаметно уйти, натыкаясь на углы и опрокидывая стаканы, которые потом неловко пытаешься поставить на место…
-Можешь говорить, солдат. - Эм… Капитан Стабс… С вашего позволения. –поправил я «мэм».
- Позволение говорить со мной было тебе уже дано, капитан. Не трать моё время доле, говори, что тебе потребно?
-Мэм,- Я куснул себя за губу, опасаясь, что вот сейчас будет произнесено именно то, что сейчас мелькнуло в мозгу-Мэм, у вас, конечно, есть карты? -Нет. - отрезала она.
-Дело в том, что мы не можем найти названный вами Каэр Лотан… - Начал было снова я. - Значит, ты- дурак, капитан Стабс.
Рядом со мной хрюкнул Старк. Я легонько сунул этому весельчаку кулаком под рёбра, но от этого улыбка с его лица не исчезла.
Грисуолд: - Слушайте, почему - «Стабс»? Профессор Фериби?
Фериби, раздражённо: -Если вам так интересны подробности моей частной биографии, то сообщаю- я женился. И взял фамилию жены.
Грисуолд( успокаивающим тоном): -Ладно-ладно… А что было потом?
Фериби(с насмешкой): -А потом… Было потом. Но фамилию я оставил себе. Так тоже бывает.
Грисуолд( нетерпеливо): - Нет, что было потом? Вы нашли своё местоположение, да. А Каэр… Лотан? Вы бомбили его?
Фериби(слегка отстранённо): -Да… Да, нашли. Тоже чудо господне, если подумать. Мы словно на разных языках говорим. Спрашиваешь её о том, как можно найти Каэр Лотан –она отзывается, что он на севере, у гор, и это все знают. А на карте, на севере, у гор,ажно несколько аккуратно нарисованных крепостей. Ну, конечно, скрипя зубами, тут спрашиваешь, как от реки можно было бы добраться до Каэр Лотана. Она говорит про Южный Тракт и называет какие-то названия городов, через которые он идёт - конечно, их тоже нет на нашей карте! Лес Замирённый, через который идут путники… Господи, да для меня все леса одинаковы. Наверное, я бы так и не добился от неё ничего, если бы Старку, который,конечно же, всё слышал, не пришла в голову светлая мысль.
-Спроси её про то, как они перебираются через эту чёртову реку. Наверняка, есть какой-нибудь мост или переправа.
Да, точно! Мост… может быть, он даже будет достаточно большим. Он будет прекрасно виден Ведь река полноводная, широкая. «Мэм» подтверждает. Не просто мост, а дамба, успокоившая реку и усмирившая весеннее половодье, поверх которой и проходит широкая дорога. Невольный вздох облегчения. Старк показывает мне. Да, вот он тракт-тонкая ниточка, вьётся. Вот и река, красиво прорисованная. Вот рисунок дамбы, по которой проходит проезжий путь. Спасибо, мэм. Просто заткнитесь, капитан. Слышать вас боле не желаю.
-Согласно моим инструкциям, если мне понадобиться, госпожа полковник, я вправе тревожить вас любыми вопросами. Ещё раз, благодарю вас, мэм.
Она ничего не стала отвечать и я отключился. Ну и пусть блефовал-никаких таких указаний у меня, конечно же, и в помине не было. Проверить она всё равно ничего не сможет, пока шасси не коснуться земли. А напомнить ей, что играем мы все по одним и тем же правилам, сбить пижонистую фуражку с кое-чьей башки, было бы не лишне . Но всё равно это мало что давало, пока мы не оставим под крылом упомянутую дамбу. Я так и сказал Эри. Мы пока не можем проложить курс к цели.
- Будет хорошо, если мы пока что будем двигаться в прежнем направлении, удерживаясь близ берегов реки. Этим мы убьём двух зайцев. Во-первых, ниже по течению мы найдём превосходный ориентир ,дамбу, и сможем лечь на нужный курс. Во-вторых, река заменит нам компас. Зная, как она течёт, мы сможем более–менее точно сориентировать бомбардировщик по сторонам света.
Впрочем, дамбу мы увидели. И слава Богу. Я б, наверное, скорее согласился в петлю залезть, чем второй раз отвечать Эри, что мы по-прежнему бродим в потёмках. Моя догадка оказалась верна. Тогда это было как манная небесная, нет, даже лучше- как чудо с пятью хлебами ! Мы всё-таки нашли эту дамбу. Причём даже быстрее, чем я рассчитывал. И тут же, не позади в единственно года экземпляра секретной карты, обвел тонкой карандашей линией то место, где мы должны были появиться. И точно такими же кружками- маршрутные точки.
То, что под нами не Тихий океан было понятно каждому кто взглянет в индикатор РЛС – если у того, после сегодняшнего, кого сохранились глаза. Я даже не был уверен, что сейчас мы летим над восточным побережьем Южной Америки, хоть напуганный разум и требовал, чтобы я держался за эту версию до последнего.
Пока единственным, в чем я до конца уверен были сама карта Куэйла и количество пройденных нами миль. И я хотел выжать из этого как можно больше. Мы исчезли, едва взлетев с Андерсена. И появились где-то…. Чёрт знает где. Точно знает лишь майор Куэйл ( если он, конечно, взаправду майор и это его настоящая фамилия). Ну и... «Мэм», конечно же. Вполне возможно даже, что только она одна. А, в общем, хватит. Пока рано задумываться о том, где это всё наше где-то там, да и не моё дело это. Знай себе крути круг навигационного расчётчика, исчисляй поправки, путевую скорость и боковой ветер. Вот Эри- умница. И виду не подал, что произошло что- то из ряда вон выходящие. Ведёт себя так, словно бы вот уже сотню лет летает себе по этому маршруту. Ещё с тех времен, когда был вторым пилотом на разведывательном десятимоторной «крепости». Как он это называл? « До Шанхая и потом налево, до самого утра».
Может быть, именно благодаря его спокойствию и мы не сошли с ума, продолжив выполнять свои обязанности- как и всегда, хотя, у каждого стучала в висок жилка. Если подумать, то, кроме автоматов,кто смотрит на небо и землю? Пилоты. Только они. Моя РЛС, конечно , похожа нанаши глаза, воспринимающие отраженные потоки света, и не важно, что другой частоты. Но сказать, что это я вижу в визире РЛС то , над чем пролетает самолёт, означало бы солгать. Это радар видит. Потому-то он и превращается в эти долгие секунды в испуганное до смерти железо, не способное пошевелить ни одним из своих закаменевших электронов. А я лишь смотрю на безопасное отражение. И всё равно я испугался. Но я-то что? Я испугался лишь после того, как попытался вообразить происходящее- и не смог. Я испугался после того как подумал. А видел я только погас и вновь зажегся экран. Если бы это произошло во время обычного полёта – разве я бы придал этому какое-то значение?
Стукнул бы пару раз по корпусу, подозревая во всем окислившиеся контакты. Когда он заработалбы снова- успокоился да и забыл бы об этом. Ну ещё бы доложил, что плачет по моему заведованию профилактический ремонт, после чего пришлось бы лезть с отверткой в электронные потроха, чтобы почистить, достать и, возможно, заменить некоторые блоки. Все. Клянусь Создателем, что уже через пару днейя бы об этом не вспомнил. Я и сейчас мог бы с лёгкостью обмануть себя, если бы захотел. Может, что кто-то на борту так и поступил.
И только в одном случае ни у кого не осталось бы шансов на то, чтобы притворится что ничего особенного сегодня не произошло – если бы сдал сам Эри. Достаточно было всего лишь небольшой трещины в броне его обычного спокойствия- и нас, как на подводной лодке, раздавило бы по переборкам ворвавшимся в прочный корпус нашего уютного мирка давлением неизвестности и страха. Тем, кто не хотел бы догадывался или так и не догадался (Как знать, может, такие и были, поначалу) стало бы ясно как божий день, что что-то случилось. И им,и тем, кто всё-таки догадался, что что-то происходит, стало бы так же ясно, что что-то случилось, и случилось что-то страшное. А так- словно бы и не было ничего.
Или ничего из ряда вон выходящего. Ну и славно. Значит, можно дальше жить. Может, это всё, конечно, надумал и глубоко неверно- я никогда не считал себя знатоком человеческих душ, может, поэтому так навсегда и остался капитаном, но вы сами можете вообразить как тогда дрожали мои коленки, если спустя столько лет я принялся долго и нудно рассуждать об этом, пытаясь заставить себя поверить, что испугался тогда не я один. Стыдно говорить об этом, но да. Я боялся. Хотя трусов, сэр, Стратегическому Авиационному никогда не требовалось. А полетал я дай-бог, десяток лет без малого.
До сих пор думаю, что очень хорошо, что всё случилось как случилось. А ведь Эри, в отличие ото всех нас, видел- понимаешь? Видел! Он своими глазами видел всё , что творилось за границей нашего уютного человеческой мирка. Но нам даже думать о том не позволил, пока не было сделано всё, что надо и как надо. Мы не сошли с ума потому что молчал майор Эри Кибблинг…
Ладно, о чём бишь я? Дамба. Мы нашли её . Я провелна карте последнюю линию остро отточенным карандашом.Сейчас я должен произнести был волшебные слова:
-Даю курс, сэр .
Но я произнести их не мог. Курс –это угол между направлением полёта и… Неважно. Чем. Истинным меридианом или магнитным. Но это угол. А в какой, к чёрту, неевклидовой геометрии для построения угла достаточно одной линии!? А больше ничего не было. Мы не могли определить ничего. Астрокомпас- я пробовал его запустить и хоть так найти север, но, как я уже сказал, взлёт с мокрой полосы и попавшая внутрь блоков влага, оставили от моих надежд не больше того, что остаётся от куска сахара на дне кружки с кофе. Впрочем, я и потом не раз пытался его запустить, перепробовал все звёзды и каждый раз он не мог найти даже Солнце. А если и находил - то выдавал несусветную чушь. Словом, не мог определить ни место положения, ни направления на север. Зависимый гирокомпас был сейчас тоже бесполезен для нас и я уже сказал по какой причине. Поэтому я сказал так, чтобы все объяснить без лишних слов:
- Сэр, самолёт требуется развернуть на плюс сто пятьдесят три градусов относительно настоящего направления полета. Один, полсотни три. То есть, один полсотни. По ортодромии – тысяча шестьсот километров. Через пять часов, сохраняя прежнюю скорость, будем надеяться оказаться целью.
Конечно, Старк не вел самолёт строго по линейке. Это было бы замечательно, конечно , но для нас, увы ,слишком рискованно. Пара городов, судя по «пиратской», как окрестил её Старк, за то, чтобы она словно была взята из романа про пиратов, карте Куэйла, не очень полноводная, но заметная речка, впадающая в ту, над которой мы летели сейчас, горные пики с подписанным курсивом названием, видимо, достаточно высокие, чтобы не спутать их с другими. Словом , все, что нужно, чтобы надеяться победить ошибки, наши и те , что есть на карте, и боковой ветер. Напряжение, которое не отпускало нас всё это время,несколько ослабить хватку, и мы смогли перевести дух. Тело, словно бы, стало легче и, словно бы, взлетели под потолок, хотя оставалось, по-прежнему в скрипучем как сапоги и удобном как ледниковый валун кресле. Это Эри разворачивал нашу малышку, одновременно, набирая высоту.
Но даже со всеми этими предосторожностями, мы провели в полете несколько больше обозначенных пяти часов. Не то, чтобы мы ожидали чего-то ещё. Всё -таки летели ээ почти что вслепую, без гирокомпаса и возможности исправлять курс по звёздам. Да и карте у нас большого доверия не было. Это во-первых. Я недаром округлил названную мной цифру.Раз гирокомпас был закрыт заглушкой у нас, то и у пилотов тоже. Эри просто не мог точно встать на курс и держаться на нем иначе как руководствуясь своим чутьем, чувством направления и опытом, чувством машины, которые говорили ему как наш «пятьдесят второй» отзывается на движения штурвала. Всем этим он был одарен в полной мере, но вот беда- никакое чувство направления не может указать курс с точностью до хотябы одного градуса- именно поэтому я, указав направление полета в сто пятьдесят три градуса, тут же поправился и округлил его. Иначе бы это походило на издевку. Да и бомбардировщик, машина огромная, на прикладываемые пилотом усилия реагирует не вдруг, не говоря уже о том, как тяжело делать что-то в первый раз. Может, им стоило организовать небольшие учения, чтобы мы могли попрактиковаться?
Погонять нас кругами вокруг Острова, чтобы попривыкли поменьше надеяться на технику. Да, наверное, так было бы правильно. Но этого так и не сделали. Хотя времени, если брать в расчет те дни, когда наш экипаж сняли с полетов, было предостаточно. Думаю, дело тут в том, что никто не верил, что у нас что-то выйдет. А тратить время на то, что , если бы у нас что-то пошло не так, потом не пригодилось бы очень даже может быть, что никогда, никто не захотел. Тем более, что задача была не такая уж и невыполнимая. А уж тем более с тем опытом, который накопилось в следующих миссиях. Эри мог руководствоваться тем, что видит через тройное стекло кабины. Ну он так и делал. А если мешали облака, то вся надежда была на нашу РЛС. И все всё прекрасно понимали. Другое дело, что никто не говорил и, как водится, надеялись, что всё как-нибудь перемелется и все пойдёт, более-менее, по графику. Конечно же,этого не случилось.
В первый час полёта ничего особенного не происходило. Я со штурманом вовсю строили догадки как по-настоящему называются, укрывшиеся под штабными обозначениями( Кто-то изрядно переборщил с секретностью) города и деревни. Развлечение это надоело нам не скоро. А вот потом неприятности посыпались на нас как из рога изобилия. Началось всё с грузовых туч, которые Эри углядел как раз на исходе первого часа. Конечно, знай мы о ней заранее, то мы бы, заблаговременно, приложили курс в обход тёмных как вода в Гудзоне осенью гигантских клубов пара, опасных не только повышенной влажностью, дождевой водой, которая оседлать огромными как фальшивые бриллианты и столь же прозрачными каплями на нежной чёрной коже нашей мисс, на её огромных крыльях, плоскостях, а потом, несмотря на всё тепло, что они забирали у продрогшего тела - замерзали на вечном холоде космоса, в белый, сверкающий покров льда, тяжёлое белое платье, фата, стыдливо прикрывающие груди невесты, её горящие щёки . Они, эти тучи были опасны не только этим, но и готовой разрядиться на корпус «крепости» накопленной статикой, но, увы, никакие разведчики погоды тут не летали и летать не могли и нам ничего не оставалось, кроме того как играть теми картами, что были сданы. Начинало темнеть. Огромный фронт грозовых облаков валил на нас как лавина с гор и ни одного просвета , даже щелчки для крысы.
Тогда Эри принял решение подняться над грозой, благо возможности наших машин это позволяли. Но как только все уже решили, что нам удалось на этот раз выкрутиться, мы заметили , что во время обхода грозы, наша «тройка» потеряла «Танцора», самолёт Миллоу, бортовой 4362. Грозовые разряды изрядно портили радиосвязь между самолётами. Видеть идущих позади нас Миллоу и Йоссариана Эри не мог, а без стрелка и радара кормовой пулемётной турели, даже догадываться о том что происходит позади нас было затруднительно. И вдруг, сквозь щелчки и шипение, уходившей на восток грозы ,пробился тревожный рапорт Миллоу о том, что он больше не видит нас. Выяснилось, что он не услышал приказа и, в подступающих сумерках, потерял нас на развороте. По крайней мере, так это звучало в его изложении. Теперь он просил показать наше примерное место и направление движения. Эри сказал, чтобы пока не менял курс и связался, на всякий случай с третьим самолётом, убедившись, что искать придётся только Миллоу. Не надо думать, что это отняли у него много сил. Эри вышел на связь с Миллоу и велел ему настроить свою тактическую аэронавигационную на частоту его самолёта. Старый фокус. Так часто облегчают себе жизнь летчики, когда в небе надо отыскать стратосферный танкер. Сейчас Миллоу мог получать только данные о расстоянии до нашей «крепости» , но не её пеленги. Впрочем и этого должно было хватить. Да и хватило.
Надёжно как пехотный штык, ломаться в этой системе просто нечему. Разве что, потребуют непременного соблюдения режима радиомолчания в полёте. Вскоре, Миллоу снова вышел на связь и сообщил, что всё в порядке и он нас видит. А потом нам требовалось вернутся на курс и найти первый ориентир- небольшой городок, что тоже удалось нам не вдруг. Всё это отняло у нас почти час, Мы со Старком мучались, перепроверяя выкладки, так как нужное время потихоньку уже подходило к концу, а на орлиный взгляд Эри надеяться не приходилось, все было затянуто низкой облачностью, как он вдруг взял и появился в визире РЛС Я все ждал, что Эри сейчас выскажет нам, все, что у него накипело, но СПУ молчало. Видимо, Эри тогда был недоволен больше самим собой, позволившим авиагруппе разбрестись как баранам, чем нами. Старк, ожиданий того же, тоже бросил взгляд в сторону переговорное устройства и вздохнул. Потом, чтобы занять тягучее как кленовый сироп время, прикинул остаток топлива над целью, и вздохнул снова.
Может быть, я излишне суеверен, но, черт побери, Миллоу тогда не следовало лететь с нами. Неприятности преследовали его, буквально,с момента отрыва колёс от полосы. Перед вылетом, нас заправили, что называется, « под горловину». А через несколько минут после взлета злосчастного «Танцора», Земля вдруг сообщает, что видит на полосе лужу керосина. Миллоу, говорят, чуть не посидел тогда. Шлейф из мельчайших капелек авиационного топлива, готового вспыхнуть от любой искры, просто от горячего дыхания турбин… И Миллоу бы вернулся, если бы не бортинженер, вовремя заметивший, что уровень топлива в баках остаётся прежним. Он предположил, что топливо просто плеснуло из-за вибраций корпуса при взлете и выбило пробки. Такое вполне возможно , если в самолёт заливают столько керосина, сколько и нам. Возвращаться ещё раз, несолоно хлебавши, Миллоу не хотелось. Он поколебался и рискнул. Бортинженер оказался прав. Чтоб его.
Львиную долю из того, о чём сейчас говорю, понятно , я узнавал уже сильно потом. Ведь вижу и слышу я в полёте очень немногое. Если бы я говорил лишь о том, чему был очевидцем, то боюсь,почти весь мой рассказ из щелканья тумблеров, мягко вращающегося пластикового расчётного диска навигационного расчётчика и насквозь ирландской физиономии Старка.
-Ветер. Конечно же ветер- догадывался бы он вслух, отвечая на вопрос о том, почему мы оказались над тем городском быстрее расчетного времени- Просто попутный ветер.
- Да, конечно- соглашался бы с ним я.
И согласившийся с нами обоими Эри снижал обороты двигателей, заставляя белую стрелку бежать в обратную сторону по связанному с приёмником воздушного давления циферблату.
Ну так подводника тоже много не порасспрашиваешь о том , что творится под водой. Впрочем, Старк молодцом у нас. Когда мы вышли ко второму ориентиру с некоторым отклонением, сейчас уже не вспомню сколько именно, он дал нам предположительные скорость и направление ветра, по которой считал исправление курса, и к третьей точке мы вышли с почти что снайперской точностью. То есть, с отклонением всего в десяток – другой миль от расчетного маршрута.
Я хорошо помню, как он тогда все сидел с виноватым лицом. Сказать вслед за Мэм, что Стабс – дурак он не мог, потому что и сам принимал во всем этом участие и даже если старина Стабс, и правда, оказался сегодня не на высоте, то именно он, как старший офицер, несёт за это ответственность. Уже за то, что вовремя не увидел. Честно говоря, на душе у меня тоже скребли кошки. Впрочем, дальше все шло если не совсем по маслу, то уж без лишнего песка- точно. Проходя над точками мы, насколько это было возможно,выправляли курс, а Эри с Хеллером (Так звали нашего второго пилота) пытались удержать нашу норовистую малышку в своих железных лапах, заставляя нашу «крепость» оставаться, хотя бы примерно, на заданном курсе. Мне, почему-то, до сих пор кажется, что Эри тогда не отпускал штурвал с момента отрыва и до тех пор пока мы снова не коснулись колёсами полосы.
Обычно, они с Хеллером, находили какую-то среднюю математическую в продолжительность полёта, позволявшему каждому из них передохнуть. Только в некоторых случаях их обычная пересменка нарушалась- взлетал Эри и сажал самолёт тоже только он. Или же когда случалось, что-то из ряда вон выходящее, навроде той грозы, в которой мы потеряли «крепость» Миллоу, он брал управление на себя. И ещё когда до рубежа подхода оставались считанные минуты, вне зависимости от того сколько времени он уже сидел за штурвалом. Чтобы быть уверенным. Так он отвечал. Если честно, то я не сильно переживал по поводу компасов. Да и беспокойство по поводу правильности курса, вопреки всему, чему меня учили, тоже быстро сходило на нет.
Эри, я уверен,мог бы и безопасно, безо всяких цифр, да что там, даже без нас со Старком,вести «крепость» точно по ниточке .Он обращался с техникой так ловко, словно на каждой руке у него было по семьдесят пальцев и успевал следить за показаниями индикаторов будто ему было дано семь зрачков вместо обычных двух, три -в правом глазу и четыре- в левом. Как старый морской волк, который по хлопанью парусов, дрожанию корпуса под ударами волн, определяет на сколько зубцов следует провернуть рулевое колесо, причём ему вовсе не надо видеть как они пересекают стойку. А ночью, гляну в на волны, укажет путь к берегу, безо всякого секстана, определит широту и долготу, просто бросив мимолетный взгляд на пару знакомых звёзд. И, послюнив палец, чтобы попробовать ветер, точно скажет сколько дней осталось до Кюрасао.
Мэм о своём существовании больше не напоминала. И это было хорошо. Мы снова были просто четвёркой славных парней. Мы были настоящими королями. И подвластных нам земель было больше, чем даже у английской короны. У нас было одно бескрайние небо на всех и для каждого. И девяносто тонн летящего металла, вместо колесницы. Короли объезжали на этом металле свои владения.
Я избегал наедаться перед вылетом. Если вы помните, что я говорил о вездесущем запахе аммиака, то прекрасно поймёте – почему. А вот бедняга Старк, к исходя пятого часа, похоже, был готов сбросить наши бомбы куда угодно, продать свою душу черту, лишь бы поскорее все закончить. Его молитвами, мы оказались над Каэр Лотаном точно в расчетного время. Всё получилось так как и должно было с первого раза. Цель была вовсе не учебной, когда на экране РЛС отражается установленный заранее одинокий уголовный отражатель и видна только точка – это был город. Не то, чтобы большой, но и не самый маленький - я увидел его на экране радара ещё когда самолёт был от недостаточно далеко от рубежа подхода. Так что, наша со Старком задача была простой. “Ка семь”, огромная во всю стену бомбардировочно- навигационная станция, была уведомлена, что, несмотря на то, что весь полёт “ крепость” притащили на своих спинах мы, ей сегодня всё-таки придётся поработать, решая задачу сброса. РЛС была переключена мной из обзорного режима в прицельный. Я, мечусь как обезьяна, хватался то за ту ручку, то за другую, сначала устанавливая всё в исходное положение, а затем, начинаю скармливать голодной “Ка семь” поправки на скорость, высоту, ветер,угол сноса и порядок сброса -тип бомб был выставлен заранее, а Старк сообщил пилотам заново перепроверенные данные курса.
Я выставил автосопровождение цели и теперь она удерживалась в центре экрана. Конечно, я мог бы задать машине режим автоматического сброса и предоставить “системе Ка Семь” сделать всё за меня, но не стал. Старк, конечно, заметил мои приготовления и всё понял, но ничего говорить не стал, только странно посмотрел на меня. Да ну, дружище, неужели у самого замка принцессы я должен отдавать всё удовольствие от её сладких объятий автоматике?
Уж ты- то понять должен… Нет? Ну чтож, тогда просто прими, что у каждого свои странности и свою сказку, свой первый вылет- я не отдам никому. Эри переключил управление на меня и теперь “крепость” была в моей власти. Потребовалась всего лишь пара касаний к рукояти управления- я на спинки девушек сильнее в танце давил. Всё-таки Эри был самый настоящий волшебник. Да и признаться, мне попадались партнёрши, лишённые грации и понятливости “стратосферной крепости”. Да и её нежности - тоже.
Бомболюки медленно, очень медленно, начали открываться. Красный индикатор закрытых бомоболюков окончательно сменил цвет на белый и семисотпятидесятифунтовые ждали только слабого импульса тока, что откроет замки держателей, чтобы устремится вниз. Ток ждал одного касания дрожащего над чёрной кнопкой пальца. Рука ждала меня. Я ждал…. Ничего я уже не ждал – тревожно мигал огонёк индикатора.
-Сброс- говорю я - Сброс- репетует Джим
И я нажимаю на чёрную кнопку. Я слежу за ними, моими детками, по красным огонькам индикаторов, каждый из которых светится пока корпус бомбы не отделился от подвески. Сброс бомб длится около минуты. Все до одной, бомбы покинули свои места с интервалом позволенным БРИК, все замки на бомбодержателях раскрылись.
- Бомбы вышли! – докладываю я, -Все бомбы вышли, сэр!
Совершенно не лишние слова. Вполне могло случиться так, что бомба отказывалась покидать своё место и тогда приходилось прибегать к помощи пиротехники -слабый пороховой заряд, взрываясь раскрывал замок. Конечно, это означало ремонт на земле, но все бомбы должны были быть сброшены…. Но на этот раз всё обошлось.
Почти одновременно с нами, «Жнец» Хеллера, удерживавший с нами непрерывный радио-; и визуальный контакт, поспешил освободится от своих стальных яиц. Машина Миллоу несла только фотоаппаратуру и летела чуть приотстав от нас. Створки бомболюков начинают медленно закрываться. И наша «крепость» перестаёт быть похожим на лежащего с рассечённым от головы и до хвоста брюхом, выпотрошенного до самых рёбер кита.
Я, с тоской, возвращаю нашу девочку Эри. Опять его очередь. В наушниках зашипело. Мы ждали слов Эри о том, что управление принято. Но напрасно. Он тогда обратился не к нам:
- Госпожа полковник, мы готовы лечь на обратный курс.
Тишина.
-Мэм…
- Вы же ничего не сделали!- Её неожиданный крик, пусть и смягчённый посредством телефонных проводов, всё равно чуть не заставил меня проглотить язык. Эри ответил на это, как можно спокойней и вежливей, что госпожа полковник ошибается, бомбы сброшены и дело сделано. Когда она ничего не ответила, он, словно вспомнив о том, что его слышат все, обратился к нам:
-Господи, Старк, Стабс… Хоть вы скажите.
Я почувствовал себя персонажем дешёвого детектива, где автор, то и дело, заставляет глубокомысленно говорить своего любимого главного героя по поводу и без. Впрочем, на это раз заставить говорить прыгающего на ниточках беднягу Стабса, у него не вышло. Я уже почувствовал потянувшуюся откуда-то из хвостового отсека, вдоль обшивки, тонкую ниточку взаимной неприязни и уже было открыл рот, как вдруг нас всех окатило. Точно. Другого слова не подберёшь, именно окатило, как из ведра, из шланга с ледяной водой - тысячью разных звуков.
Одна высокая атональная нота всё длилась и длилась. Никто не решился сказать бы сколько, может, целые века. Длилась, развиваясь в самых невозможных направлениях, переплетаясь вокруг новой, неожиданно возникшей темы, как гадюка вокруг мыши, заставляя нас наблюдать её агонию, но неизменно возвращаясь сама к себе, раз за разом – и тогда нам становилось немного легче, но ожидание будущих мук и отчаянье тут же касались, гладили, сжимали своими шершавыми пальцами чувствительной тонкую кожу наших душ. Она бичевала нас, словно хлыст, прилипающий к окровавленной спине и срываемый жестокой рукой вместе с клоками нашего мяса, прилипших одежд и кож. Я бы хотел сказать, что это было похоже на человеческий крик, но это не так.Человеческим он не был, это точно. У человека бы лопнули все сосуды в лёгких и наполнившая его грудь кровь бы потекла из глаз и изо рта, как вино из дырявого бочонка.
А потом всё прекратилось. Я и Старк пришли в себя, глядя друг на друга пустыми глазами. Не помнили мы ни о чём и мысли наши ворочались, как древние ящеры, завязая в какой-то болотной жиже, заполнивший наши черепа. Сколько сотен секунд прошло, прежде чем чёрное покрывало непонимания происходящего упало наших глаз.
А СПУ выдержало. И динамики. Даже странно.
Но именно это объясняло, почему, когда я пришёл в себя, то первыми из шумов окружающего мира, услышал голос Мэм. Она злилась. Она была просто в не себя. Она звала нас. Хоть кого-нибудь.
- ….Стабс!
Отозвался я.
Со дна гравитационного колодца, протянул свою руку, чтобы коснутся приятно холодившей палец кнопки.
Щёлк!
-Слушаю, мэм.
-Молчать, когда вам приказывают говорить это, это…- Она не могла ничего больше сказать, ей словно бы не хватало слов или воздуха. Но зато ярость капала с проводов расплавленной медью и плыла по отсеку как запах палёной резины.
Неожиданно, в моей голове появился голос Эри:
- Мэм, капитан Стабс не виноват. У нас произошёл отказ оборудования и мы…
- Не пытайся оправдаться, оловянный солдатик!Я знаю каждое из ваших мерзких холодных тел и каждую из мёртвых душ, что дёргает внутри него за гнилые ниточки. И что ты, и что твой нахальный капитанишка, которому пора бы уже давно вырвать его дерзкий язык ,вполне стоите друг друга. Я даже больше..
-Мэм…- начал было Эри, но тут я, который всё это время, слушал её ине решался открыть рот, прервал его на полуслове:
-Мэм! Всё было именно так, как говорит господин майор. Неполадка в сети, госпожа полковник. Замыкание. Всё устранено.-Нёс я полную чепуху. Всё, что в голову придёт
-Не помню, чтобы кто-нибудь позволял вам свободно молоть языком всякую чушь, Стабс!- рыкнул Эри, словно лев, в пещеру которого залез наглый охотник.
Это было так не похоже на него,что на мгновение мне почудилось,что это сказал совершенно другойчеловек. Я даже не сразу нашёл нужные слова
- Да, сэр. Виноват, господин майор. Госпожа полковник…
И тут снова заговорила Мэм.
- Вот так, милейший майор именно так, - промурлыкала она, - Пора бы уже прибрать к руками этого наглого …. Капитанишку. А то конопля для него была посеяна и даже успела вырасти. Но оставим его. Скажите лучше, это вы сейчас выпустили на волю, разом, почти пять сотен душ?
Ну же, Эри, не молчи. Скажи что-нибудь.
- Точно так, мэм, - наш майор даже не задался вопросом что она вообще несёт.
- Но как?! Вы же ничего не сделали - кажется, она, и в самом деле, была удивлена. Эри тоже был сбит с толку. Что, вообще, значит – как? Да вот так!
-Мэм, - вмешался я,- Разрешите обратиться …
И не дожидаясь пока мне ответят, уже совсем не по уставу, продолжил. Я тогда не понял её намёк на коноплю, но догадаться, что ничего хорошего она не имела ввиду было нетрудно.
- Бомбы упали, Мэм. Все очень просто,- самым менторским тоном произнес я, давая понять, что это и в самом деле настолько просто, что это способен понять даже младенец, - Мы их сбросили и они упали. Этого вполне достаточно, чтобы убить полтысячи человек…
Но моя игра пропала впустую. Мэм не отреагировала на неё никак.
-«Человек». – сказала она, на удивление спокойно, -Капитан Стабс, ты сказал «человек». – повторила она, словно бы попробовала это слово на зуб, -Имея ввиду,… людей? Да?
- Да, Мэм. Полтысячи человек. Или даже больше. Люди, черти, ангелы, Господь Бог. Смертные или бессмертные. Не имеет значения, Мэм. Все они – мясо для бомбардировщика. Bomber`s fodder.
-Достаточно!-вспыхивает она, - Заткнись, Стабс!Майор Кибблинг, вы меня слышите?
-Да, мэм, - отозвался Эри. Голос его был спокоен, словно бы он сейчас сидел в офицерской столовой и ковырял вилкой свою утреннюю яичницу с ветчиной.
- Данные вам указания, о том, что в полете вами командую я, ещё в силе, верно? Тогда у меня есть пара приказов для вас и ваших… людей. Мы остаёмся.
-Конечно, мэм. Стабс, Старк, доложить остаток топлива.
Топлива у нас тогда было ещё часа на четыре, если сохранять прежнюю высоту и скорость и не брать в расчет неприкосновенные две тысячи фунтов. Эри, на всякий случай, запросил об остатке топлива ещё «Танцора» и «Жнеца». Ничего от этого не изменилось.Он снова обращается к Мэм и говорит, что они готовы ждать ещё три часа. Она снова вспыхивает как порох и кричит, что ждать они будут столько, сколько ей надо. На что Эри отвечает, что врядли они будут способны летать по истечении этого времени и врядли он что-то может с этим сделать.
Мэм явно пришлось не по вкусу, что с ней говорят как с маленькой девочкой и она лишь повторяет свой приказ ждать, пока она не скажет, что можно возвращаться. Эри пытается поговорить с ней, она не отвечает. Он переключается на общую радиосессию и три самолёта,выравнивая боевой строй, начинают выстраивать замкнутую траекторию над городом, как если бы ночь освещали не пожары, а огни аэродрома, который пока не может принять их.
Воздух становится настолько тяжёлым и вязким, что им становится невозможно дышать, а лёгкие болят так, словно бы ты тонул в озере и успел вдохнуть это добрый галлон воды, прежде чем тебя вытащили. Впрочем, это только кажется. Все мысли вращаются вокруг Мэм и Эри. А что будет, если ей не хватит даже четырёх часов? Что он будет тогда делать? Сможет ли он привести нас обратно? И что будем делать мы, если нет? Зачем нам, вообще, делать то, что мы сейчас делаем? Впервые приходит мысль о том, что Мэм и есть наш счастливый билет туда и обратно.
К счастью, проверить это нам на своих шкурах не пришлось. Спустя полтора часа, когда отчаяние достигло почти что своего предела, Мэм заговорила снова:
- Мы можем возвращаться.
- Экипажу- приготовится, - спокойно отозвался на это Эри.
Минута, полминуты. Снова выключился и включился экран РЛС, жидкий свинец снова ударил в лобную кость и откатился обратно,раскладной волной, чтобы, побесновавшись, застыть точной копией сожженного мозга . Все извилинки и прожилки были скопированы достаточно точно, чтобы они смогли вновь заработать и понять, что на экране снова ничего нет, кроме поверхности океана.
-…Стабс, Старк- донесся до меня откуда-то спокойный как и всегда голос Эри, - Вы там очухались?
Я ответил утвердительно за себя и за Джима. Эри велел нам искать ближайший аэродром. Впрочем, это было излишне, так как мы уже слышали знакомые сигналы аэродромных маяков .
-…И ещё, Стабс. Я знаю как ты обожаешь своих непосредственных командиров… Но воздержись. Не надо трогать Мэм. Не надо. Кстати говоря, - добавил он,- Всё равно. Спасибо, Стабс.
И немедленно отключился.
Через очень малое время, шасси коснулось пятидесятисантиметровых бетонных плит взлетно-посадочной полосы авиабазы имени генерал-майора Андерсена, которую ещё час назад никто из нас не надеялся увидеть снова.
Запись вторая. Мэм.
Unmarked graves on both sides of the road are the consequences of bombing by the B-52 evil genius…
Листовка.
You were lucky to survive and witness destruction caused by the B-52 angels of death.
Листовка
Репортёр:
-Я очень внимательно слушал то, о чём мы говорили в прошлый раз. Простите, но я не понимаю.
Фериби: - Чего именно?
Репортёр: - Если вас так точно вернули к Андерсену, то зачем вообще был этот дальний полёт? С таким же успехом вы могли появится прямо над целью.
Фериби:
- Значит, не могли. Мы, как ты уже догадался, потом летали туда не раз и даже не один десяток раз. И вот, что я тебе скажу. Тогда -это было просто попадание в десятку. Случайность. Обычно нам везло, если мы оказывались не далее пятисот миль от полосы.
Думаю, это работало и в обратную сторону.
Наша девочка всегда взлетала на половинном пайке , то есть , горючего у нас было ровно столько, чтобы взлететь и найти заправщик , иначе разбег по полосе стал бы невероятно длинен даже со впрыском воды. Может, и полосы бы не хватило. Мы не раз поминали матерь господню, когда рассчитывали курс и допустимые манёвры, для опившейся после взлёта текущего из брюха танкера топлива «Крепости». С полными баками горючего и подвешенными бомбами она становилась куда более тяжёлой и ленивой. Но, точно так же, не раз и не десять, мы благодарили бога за тот остаток керосина, который был у нас даже после долгих часов полёта и всё-таки позволял дотянуть нам на обратном пути, если не до полосы, то до заправочных штанг «стратосферных танкеров».
На другой стороне нам необходимо было определится, как и в самый первый раз, имея под рукой только прицельно-навигационную РЛС и карты – конечно же этого не сделаешь в один миг. Как и не исправишь мгновенно построенный курс, который несмотря на все наши усилия, отказывался быть хоть немного похожим на ровную и аккуратную линию ортодромии. Поиск очередного ориентира, по которому можно было произвести поправки, чтобы с тем, что вышло, можно было бы работать дальше, был для нас таким же обыденным делом, как утренняя чашка кофе. И поправки эти каждый раз выбивались за все возможные пределы. Не знаю с чем это было связано. На аэрофотосъёмке было ясно видно, как сброшенные нами бомбы,выбивались из всех возможных пределов рассеивания.
Так как грешить на электронику, которую проверяли перед каждым вылетом, бесполезно, оставалось признать, что неверны были заданные мною перед сбросом установки и, следовательно, следовало признать, что вся та чёртова уйма бумаги, которую мы исписали, пытаясь на коленке исчислить скорость и направление бокового ветра, оказалась просто никому не нужной и даже вредной. Потом мы прекратили вводить поправки на ветер - так бомбы стали ложится много точнее. Я не очень понимаю, как это возможно, ведь курс благодаря этим расчётам, нам выравнивать удавалось и это нам очень сильно помогало. Чёртова работёнка. Так что,имея ввиду эти два пункта, появляться, нам было желательно не над целью, а над или, по возможности, рядом с крупным ориентиром.
Обычно это была река, делившая напополам куэйловскую карту, отпечатанную на новенькой хрустящей бумаге или горы, которые громоздились около правого края. Кроме того, дело может быть, не только в этом или вообще в каких-то ошибках. Просто звук моторов бомбардировщика, пролетающего на не слишком большой высоте(А нам было запрещено ходить ниже двадцати пяти тысяч футов), десяти, пятнадцати бомбардировщиков, летящий за ним же, очень хорошо слышен стоящему на земле. И долго слышен, слышен даже, когда самолёт ещё не видно или он уже давно оставил тебя позади. Даже, когда над головой есть крыша. Их звук… Он до самой глубины пробирает. Особенно, когда ты точно знаешь, что происходит потом. Словно мстительные духи зимы завыли (Шипение, которое вот- вот станет свистом, свист, становящийся воем, вой, становящийся рёвом, рёвом,становящийся всем – так. Невозможно сказать об этом так, чтобы сказанное вобрало в себя все ноты, все непонятные живым слова, распеваемых на протяжении всего путешествия песен не жалеющими своего стального горла турбинами Пратта и Уитни) в каминной трубе. А потом тебя вышвырнули из тёплой кроватки, котелок со вчерашним супом - в грязь, затоптали огонь в очаге, разнесли по кирпичику стены дома и оставили тебя замерзать посреди ночи, трупов и снега. Впрочем, безмолвие чёрных крестов, убивающих ветра и белых линий, которыми зачёркнуты в книге небес имена живых тоже пробирает. А ведь страх ведь тоже учитывается как поражающий фактор при планировании операций.
Знаете ведь старую арабскую притчу о купце, который довез Чуму до Багдада? Он снарядил караван из Мекки в Багдад. Нанял караульных, верблюдов, погрузил на них бурдюки с водой, провианту и много разного товара, который рассчитывал выгодно продать. Кроме того, с караваном ехали разные люди – менялы, которые закончили свои дела в городе Пророка, такие же купцы, как и он сам, только победнее - им не хватало денег снарядить свой собственный караван, путешествующие ко святым местам и просто те, у кого была там родня. Каждый из них честно платил ему двадцать три цехина и, по праву, присоединялся к каравану.
Дорога была долгой и многих Купец успел запомнить или даже подружиться с ними. Но однажды он увидел бледнокожую женщину в роскошных платьях и в золоте, которая ехала в одиночестве в конце каравана. Она ни с кем не говорила, не закрывала лица, не прикасалась к пище, когда на привале все собирались вокруг общего котла с жирным пловом и совсем не пила воды. Однажды, Купец не выдержал и натянул поводу своего верблюда, заставил того замедлить свой шаг. Он дождался пока мимо пройдёт весь каравани только тогда хлестнул верблюда плёткой и подъехал к одинокой спутнице,так похожей на гордых жён закованных в броню франков.
- Ты идёшь со мной в одном караване уже много дней, уважаемая,- обратился к ней Купец, - Как же вышло, что я не знаю тебя и не видел ни разу твоего мужа или брата? Уж не злобный ли дух пустыни ты?
Женщина посмотрела на Купца и ответила, что путешествует одна и вовсе она никакой не дух пустыни:
- Разве не помнишь ты, Купец, что я заплатила тебе пятнадцать цехинов за местов караване?
Купца удивили её слова. Ведь, как и было сказано, все платили ему двадцать три цехина.
- Но мы сами уговорились об этих деньгах.
Она взглянула на Купца своими смеющимися глазами.
- Неужели ты забыл меня, араб ? Я – Чума. Я иду на Багдад, дабы выполнить повеление Всевышнего и убить пятьсотчеловек. За восемь цехинов, которых у меня с собой не было, я обещала не трогать твоих спутников и тебя.
Купец побледнел, хлестнул верблюда и поскакал подальше от смеха красавицы. Через год основательно разбогатевший Купец и Чума встретились вновь.
- Теперь у меня есть деньги на место в твоём караване, араб.
Купец в ответ только покачал головой:
- Не настолько я глуп, о Чума, лицом подобная девам ревнивых франков, как тебе кажется и не стану заключать вновь сделку с тем, кто меня уже один раз обманул.
Чума только всплеснула руками и широкие рукава её роскошного платья на мгновение ока стали подобны крыльям птицы: - Но в чём же я обманула тебя, о Купец?!
И ответил Купец:
- Вот всём Багдаде умерло пятьдесят тысяч человек, а не пять сотен, как ты обещала, и среди них был мой друг Мохаммед Али, с которым я шёл в том караване. И ответила бледная дева, лицом, платьем и волосами золотыми подобная женам броненосных франков -конников:
- Неужели ты думаешь, о Купец, что я настолько бесчестна, что могу нарушить данное однажды слово? Что могу осмелиться ослушаться повеления Аллаха? Я убила, как и было мне приказано, пятьсот человек и среди них не было никого, кто бы шёл в твоём караване. Все остальные - умерли от страха.
Так происходит всегда. От самой смерти умирают немногие. Чаще всего люди убивают себя сами своим страхом. Страх этот всегда груб и зрим. Это относится и к стонам умирающих, к вони от валяющегося на улицах Багдада грязного чумного трупа, пахнущего текущим из лопнувших болезненный волдырей гноем, к небесам на синей грифельной доске которых мы чертим белые меловые полосы, зачёркивая сразу тысячи имён,к воронке от нашей бомбы, упавшей с небес и разорвавшейся с таким звуком, который слабое ухо и ничтожная человеческая душонка, воспринимали как грохот, столь громкий, что находился на пределе слышимости, чей прокалённый и утрамбованный взрывом ещё тёплый грунт пахнет едва заметным чистым химическим запахом взрывчатки, чем-то похожим на запах моющего средства – когда его вдыхаешь слишком много и слишком глубоко, на языке появляется металлический вкус, как если бы тебе вздумалось лизнуть кусок железа. Как будто этот кусок железа пробил тебе и вторую щёку. От них, этих запахов и звуков , бегут на тот свет или в плен, расталкивая друг дружку локтями. Бомбы страшнее смерти. Смерть бывает только раз. Бомбёжки не прекращаются никогда.
Что касается вылетов, то никакого подобия системы в них не было. Можно было провести на земле неделю и о тебе никто не вспоминал. А могло быть так, что сразу же после приземления, самолёт начинали готовить к следующему вылету. Кажется, рекордом,который потом никто из наших так и не побил, было пять боевых вылетов за одни сутки. Думаю, это было пределом выносливости не только наших тел или наземных служб, но и душ. Ведь, помимо самого полёта, всегда оставалась ещё пытки, которым нас подвергали после бомбежки , в начале самого полёта к цели и перед возвращением к Андерсену.
Словно бы какому-то неведомому палачу нравилось, раз за разом, распарывать нам ещё незажившую после прошлого раза кожу и, вынимая душу из клубка нервов, обрывая и запутываясь в липкой от крови паутине черных нитей своими сухими пальцами, доставать душу, и посмотрев на неё, класть обратно, запивая нас грубыми стежками- все равно потом снова распарывать. Но,как правило, мы узнавали о предстоящей миссии часов за семь- двенадцать. А потом всем нам начали снится сны. Разные. Иногда можно было проваляться колодой без сновидений несколько ночей подряд. А иногда неделю подряд страшно было веки опустить. Врачи говорили, что это от перенапряжения, но с полётов никого из нашего экипажа не снимали.
Мы были непременный участником любой миссии. Другие экипажи могли больше не участвовать в операции, могли возвращаться в Америку или к бомбежкам Индокитая, могли не участвовать в следующем вылете и вернутся потом. Но только не мы. Наша милая «Фэйри» всегда была в центре всего веселья. И каждый раз, в каждом полёте я спиной чуял взгляд Мэм , повелительницы наших кошмаров. Её злые, я это знаю наверняка, глаза желали нам одного-упасть. «Как ты смеешь летать, капитан Стабс? Так же как я? И даже лучше?» Так продолжалось почти восемь лет, с шестьдесят седьмого по семьдесят пятый…
Грисуолд:
- Стоп. Извините, но я вас перебью, профессор Фериби. Просто хотелось бы кое-что прояснить для себя.
Фериби.
- Что конкретно?
Грисуолд:
- Во-первых, почему вы так уверены, что участвовали в операции от начала и до конца. Вы сами говорите, что могли неделями не подниматься в воздух…
Фериби:
-Это так.
Грисуолд:
-…И, во-вторых, кто такая или что такое - «Фэйри»? Прозвище? Но чьё?
Фериби:
-Я начну с последнего вопроса. На него проще ответить. Я закурю, не возражаешь?
Грисуолд:
- Бога ради.
Фериби:
- Всё просто. Даже странно, что ты не сообразил. Почти ведь догадался. Это было имя нашей «крепости». Вам ведь доводилось слышать про « Энолу Гэй»? Ну, конечно же. Кто не слышал? Ну так неужели же ты думал, что та древняя «крепость» времен молодости моего папаши была единственной в своём роде? Или что имя ей было присвоено Конгрессом,как какая-нибудь медаль? Вовсе нет. Ей имя тоже дал экипаж. Не поручусь за те времена, но на моей памяти такое было не редкостью. Я же уже, кажется, называл вам имена двух других «крепостей», участвовавших в нашем первом налете?
Грисуолд:
- Да. «Танцор» и «Мрачный Жнец».
Фериби:
- И даже они были далеко неединственными во всем полку. Я уже многое забыл, но мог бы вспомнить ещё два или даже три имени, кроме этих. А их, наверняка, было больше. Нравилось нам это дело. А командование смотрелось на все это сквозь пальцы. Два галлона цветных красок веса взлетного не добавят, а пара слоев олифы аэродинамическое качество не снизят. Зато боевой дух и всё такое . Херня страшная, на самом деле. Боевой дух тут не при чем. Дело все в том и я, кажется, это уже говорил, что когда формируют экипаж - это, почти что, брак. Насильно и не спрашивая желания, но разных людей соединяют в одно целое. И как только подпись на приказе поставлена, а чернила высохли, то все, пути назад нет и хочешь не хочешь, а мы уже все повенчаны.Вот такая вот странная семейка. Как у каких-нибудь эскимосов –нас шестеро ,а жена одна. Но мы об этом не задумывается. Мы её всё равно очень любим. Так надо, потому что в турбинах горит не топливо. Это всё враньё.
Основным компонентом авиатоплива служит наша любовь.Любовь впрыскивается инжекторами в накачанный компрессором первичный воздух и вспыхивает, подожженная дикой мощью молнии, воспламеняя то ничтожное количество паров керосина со специальными присадками, что тёкли вместе с ней по топливопроводу. Так, наверно, зарождалась жизнь на планете. И, как все влюблённые, мы говорим только о них, о своей любви, о семейной жизни- обо всём, что с этим связано. Щебечем им на ушко нежные имена, читаем на ушко стихи...
Вот потому-то имена эти как платья из магазина, словно бы выкроены по одному трафарету. Точнее, по трём. Это может быть Лили, Сьюзи или ещё какое имя из кукольного магазина – и чаще всего так и бывает. Тогда на обшивке изображается красотка, лифчик которой, кажется вот -вот взорвется, как надутый водородом шар-пилот. Бывает, что имя как бы говорит всем о том, какие весёлые и бесшабашные парни на нем летают. «Танцор» Миллоу, к примеру, с рисунком пары на обшивке. Недаром вырез на платье красотки,покорной склонившемуся над ней партнеру, был выписан со всей возможной тщательностью. Но, обычно, если это не какая-нибудь красотка, то имя говорило о том, для чего и создавалась сама «крепость». Такими были «Жнец» Хеллера и наша «Фэйри». Вот такое вот прокрустово ложе фантазии. Ну а чего вы хотели, в самом деле? Кровь и любовь, все как положено. О чем тут ещё думать.
Грисуолд:
- Ну допустим, «Жнец»- тут всё понятно. А…
Фериби: -… что там с именем нашей «пятьдесят второй»? Ну тут бы тебе лучше спросить Старка . Это же он, старина Джим, чертов короед, и заварил всю эту кашу. Я уж не помню, как зашёл у нас разговор о крестинах для нашей малышки. Может быть, за столом в офицерской столовой. А может, в полете болтали. Мы, помнится,долго обсуждали это дело. Что именно должно отражать имя нашей “крепости”- разногласий не возникало. Сперва хотели назвать её “Адской гончей”. Даже не просто так- «Гончей», а именно что“ Адской гончей Эри”( Ты помнишь, он не любил свою фамилию) но только качнулись, совсем не из-за ветра, выбивавшиеся из- под козырька его фуражки соломенные вихры, призвать к порядку которые не могла ни одна расчёска, как всем стало ясно, что это имя –совсем не то, что надо. Словом, мы долго мусолили эту тему, но всё нами придуманное сидело на ней криво, как плохо сшитое платье и, когда нам эта забава уже почти надоела,имя было ей всё же дано. И придумал его никто иной как Старк. Его мать работала по двенадцать часов в сутки на консервном заводе и у неё оставалось мало времени на своих троих сорванцов. Поэтому со Старком и его братьями, пока Старк не стал достаточно большим, чтобы всех можно было перепоручить ему, после школы оставалась либо её вернувшаяся из Нью-Йорка сестра(Пока её не взяли куда-то, то ли стенографисткой то ли кем-то ещё), либо их соседка сверху. Старая ирландка, она души не чаяла в чужих детях(Может, потому что свои её забыли ) и помнила много историй и старых сказок своей родины. И, кроме того, пекла хрустящее печенье- когда было из чего. Но не в печенье тут дело, а в одной из её сказок, особенно сильно подействовавших на воображение маленького Джимми. Её он нам и рассказал, когда пытался объяснить, что значит сказанное им восхитительное в своей непонятности слово. Это была история об кэлпи,водяном духе, утаскивавших неосторожных под воду. Являлся он людям в виде прекрасной чёрной лошади, бредущей вдоль прибоя, если дело было у моря, или пасущейся на прибрежном лугу. Он не возражал если к нему подходили, гладили, не пытался убежать. Тогда ещё кто-то осторожный и неглупый мог бы понять, что дело нечисто потому что кожа его была холодна как вода, и мог попробовать убежать –впрочем, тот, кто подошёл бы к одинокой лошади, пасущейся у берега реки, мог быть только глупцом. А это значит, что он уже запрыгнул ему на спину, и у его пояса точно не висело ножа, а уж догадаться произнести молитву господню… Словом, сделать для него ничего уже было нельзя. Конь-людоед(Вообще-то, Старк рассказывал про чёрную кобылицу, но я говорю «конь» - ведь врядли все сиддхе одного пола) поворачивал тогда голову к своему седоку, который все силился оторвать свои мгновенно приросшие к коже ноги и руки, а из казавшейся поначалу лошадиною пасти, но на самом деле полной острых как клинки клыков, слышался нечеловеческий хохот, а иногда- издевательская речь.
Потом водяная лошадь прыгала в воду, унося всадника с собой, в пучину, где и пожирала несчастного утопленника, оставляя от него только печень да сердце, только которые и можно было похоронить. Иногда, правда, отважным воинам и сведущим людям удавалось смирить страшного духа молитвой или силой и тот был принужден служить своему новому хозяину до самой его смерти в качестве слуги или боевого коня. А освободившись – принимался мстить роду смертного, посмевшего поднять руку на господина реки.
Словом, в сказке бабушки Старка говорилось о том, как у бедного рыцаря, у которого всего имущества было- копьё, меч, побитые доспехи да старый сонный конь, кэлпи, на переправе через реку, этого-то коня и сожрал.
Та утащила бы под воду и самого рыцаря, чтобы утопить, затолкать под какую-нибудь корягу и оставить себе, про запас, подгнивший мягкий труп.
Но воин, стоя по пояс в воде, поймал за гриву водяную кобылицу и вытащил её на берег. Там, всё ещё крепко держа одной рукой вырывавшуюся нечисть за пышную, скользкую от воды чёрную гриву, второй он, взбешенный потерей своей лошади и не желая представать пред другими рыцарями пешим, избил её так, что та взмолилась о пощаде и вынуждена была дать клятву.
Отныне она будет верно и честно служить ему все годы, которые суждено было ходить под ним съеденному боевому коню, прежде чем тот растерял бы силу, состарившись или пал от боевой раны –только на этих условиях рыцарь соглашался пощадить людоедку.
После этого, рыцарь снял целые седло и упряжь с обглоданных костей, оседлал и взнуздал усмирённого кэлпи - после чего отправился ко двору принцессы.
Принцесса, не желая выходить замуж и уезжать из родного дома, давала женихам невыполнимые и, подчас, смертельные три задания, которые он, при помощи своего чудесного коня и своей храбрости, конечно же, выполнил. Та уже отказаться от своего слова не могла и была вынуждена стать его женой.
Её отец, владетельный тан Приморского королевства, отвел своему безземельному зятю небольшой лен. Таким образом, все были счастливы. Кроме кобылицы, тосковавшей и слабевшей без родной стихии. Рыцарь, поддался жалости, отвел своего коня туда, где встретил его много лет назад, где и вернул ему свободу, освободив от данной когда-то клятвы. Дух прыгнул в реку, обещая месть и несчастья самому рыцарю и всему его роду. Но как только под водой скрылись спина и хвост кобылицы, рыцарь снял с себя нательный крест, в котором была заключена частица креста христова, и, прочтя молитву к Деве Марии, кинул его с обрыва в воду. И коварный кэлпи тут же погиб.
Тогда семья Старка жила в Вирджинии и он летом ,бывало, целыми днями не вылезли из воды. И когда он на следующий день полез купаться, то ли рыба, то ли угорь случайно коснулся детской кожицы. Старк тут же вообразил, что это за ним пришла страшная кэлпи и, вовсе не считая себя каким-нибудь древним героем, с воплями выбежал на берег. С тех пор к воде он лишний раз не подходил. «Наверное, я теперь уже и как плавать-то забыл» заключал он со смехом. Может, Старк тогда и ещё что-то рассказывал про кэлпи, да и сказка в его исполнении звучала получше, но я уже не помню как и что он говорил.
В общем, нам чрезвычайно понравился образ хищной кобылы. Совсем как мы. Наша девочка вальяжна, мила, несколько неуклюжа и на первый взгляд, даже мухи обидеть не может. Похожа на пассажирский авиалайнер, только не такой жизнерадостной расцветки. На большой высоте, мы подкрадываемся к цели. И шкура на наших рёбрах такой же масти - мешанину из оранжевых, зелёных и коричневых полос, слегка стекающих с верхних плоскостей на остальной корпус, можно увидеть только если смотреть сверху. А с земли- воплощение ночи! Черна как ворон. И когда открываются бомболюки – становится всё ясно и сделать уже ничего нельзя. Казавшейся такой надёжной земля провалится на самую глубину, унося тех неосторожных, бывших столь глупыми, чтобы остаться там, куда упадут наши "озёрные" бомбы.
Если кто и попадается нам под руку, то от него не остаётся даже сердца и печени, которые можно было бы похоронить.
Даже молчаливый как всегда Джон вдруг заговорил и пообещал, что разрисует кэлпи в красках. Все знали, что наш хвостовой стрелок в ВВС попал почти что прямиком из художественного, откуда его выперли за аморальные действия, выразившиеся в распитии джина вместе с полузнакомыми и не очень одетыми девицами(Он обещал им рисовать с них венер. Ну, для смелости, девочки хлебнули –не каждый день стоишь одетая в один лишь только свалившийся до бёдер пеплос. Затем хлебнул Джон и….) прямо среди мраморных голов и этюдников, а потому обрадовались.
- И крылья, крылья пририсуй ей!- вставил тогда кто-то. Кажется, это был Робинсон, наш радиоэлектронщик.
-Конечно, крылья- неожиданно поддержал его державшийся дотоле так, словно бы он сейчас играл партию в покер с четырьмя тузами на руках, а не слушал спор об имени для своей машины, Эри, -Даром, чтоли,«Боинг» учил летать её быстро, летать выше и дальше всех.
Он замолчал, наколол кусочек прожаренной до хруста картошки, прожевал и заговорил снова,не меняя выражения лица.
-Конечно, ей же понадобятся крылья, - заговорил он снова,- Жила-была такая лошадка. Голодала. Потому что все знали, что она тут живёт и к озеру не ходили. Разве что овцу скрадет у кого. Или разбойники убьют кого на дороге, а труп на берегу бросят. Или детишки непослушные прибегут в воде плескаться. Тем и сыта. К деревеньке ходить опасалась- мужики враз на вилы подымут. А однажды земля затряслась , озеро расплескалось. Вылезла она на берег- а деревеньки-то и нет. Мужики, бабы и дети мертвые лежат. Совсем не возражают, если кус мяса из них зубами выдрать. А в небе, почти над самой головой-наши «крепости» воют.Подпрыгнула наша лошадка, высоко-высоко, ан нет, «крепости» слишком далеко и высоко. И хоть лошадка наша могла прыгать выше самых высоких деревьев и выше холмов. Выдумала себе лошадка крылья, большие-большие, наколдовала, как у пролетавших над ней. То есть,-быстро поправился он, - она так думала, что как у них. На самом деле, они были намного меньше, ведь самолёты были далеко-далеко и их крылья казались меньше, чем на самом деле. Но она же у нас волшебная, откуда ей было это знать? Попробовала взмахнуть, догнать –«крепости» уже так далеко, что их и не слышно. Нет, снова не получается. Высоко-высоко летят эти девять «крепостей», никак не достать до девяти хвостов. Станешь подниматься – холодно как зимой когда лёд достаёт почти до самого дна озера. Дышать тяжело становится, крылья не держат и пар изо рта. И догнать не получается – это на земле кажется, что они как мураши ползут, а на самом деле - пойди, попробуй. Хоть как беги –не получится. Очень захотелось нашей лошадке вот так летать. Долго -долго, до самого берега океана летела, пока «крепости» совсем из виду не скрылись –ведь они летели всё-таки быстрее её. Тогда она сложила крылья да и нырнула в воду. И океан переплыла. Соль ей кожу, которая только пресную воду и знала, жгла, усталость в ноги свинец налила, кровь, прежде горячая, в лед превратилась, а она – всё-таки переплыла. И в Америку попала… Или сначала-в Японию? До Америки-то, пожалуй, сразу не вышло бы у неё. Но и до Америки она добралась потом. Постучала копытом в ворота Белого Дома. Вышел задремавший часовой. Он замахнулся на неё винтовкой, прикидывая как бы половчее огреть прикладом наглое животное, прогнать её и позвонить в полицию. А когда та заговорила, чуть было выронил оружие. Хотел даже застрелить её. Но всё-таки она оказалась в Овальном кабинете. И видела президента. И генералов. Говорила с ними. И по их приказу «Боинг»дал ей крылья. Достаточно большие, чтобы летать также высоко, как и “крепости”. Ведь “Боинг” знает о том, как надо летать лучше любой феи. Только вот подарок оказался никчёмным, как коробка из-под съеденных конфет. Взлететь-то можно. Только взмахни-и крылья сами тебя несут. Но на той высоте, где «крепости» летать приучены, о которой ей так мечталось - у живых-то по-прежнему душа леденеет. Но в контракте были упомянуты только крылья... Отличное имя,-закончил он таким же спокойным и равнодушным тоном,каким и начал говорить.
Он хлопнул по столу и встал. Старк смотрел на него и лыбился, словно бы ему в каждый уголок губ по железному крюку вонзили.
- Не выйдет из тебя Андерсена, Эри.
Тот только рассмеялся в ответ:
- Думаешь, меня никогда не произведут в генерал-майоры?
Натянутые как на барабан лебёдки мышцы лица Старка разгладились. Около уголков его губ появились нормальные весёлые морщинки, а глаза сверкнули:
- Я имел ввиду, что тебе нельзя доверять рассказывать детям сказки. А уж тем более –на ночь. Не получается это у тебя,- так прокомментировал его слова штурман, - Моя меньшая, Хэйзел , после таких историй ещё неделю как сырость бы разводила,- В его голосе появилась теплота и он неожиданно расхохотался уже по-настоящему,- Хорошо, что ты не закончил тем, что лошадка просит Конгресс,- пояснил он, глядя на нас, обернувшегося на этот взрыв смеха, Эри и нас, поднявших глаза удивлённые глаза из тарелок,- Чтобы наши «крепости» разбомбили все деревни, где её отказывались впускать и кормить человечинкой, за это она пообещала наколдовать всё, что их душе будет угодно.О, или вот что! –оживился Старк,-Надо было тебе сделать её злой колдуньей! Ведьмой, злой феей, королевой, которая так заигралась с колдовством, оборачиваясь во что угодно и наслаждаясь звериными желаниям своих новых тел, что просто-напросто сошла с ума, и, однажды, обернувшись клыкастой кобылицей, перепутала с дикой ланью одного из своих слуг и разорвала его. Потом другого. И ей так понравилось их мясо, что она стала воровать трупы, разрывая свежие могилы. А потом в окрестных селениях стали пропадать дети и молодые крестьянки - она уже не могла остановится, так ей, навсегда погубленной страстями полюбившейся ей облика, понравился вкус тёплой крови,нежного мяса тех, кто был с ней одного рода. Этот соблазн терзал её даже в обычном облике, который она носила с рождения, чем дальше тем больше – ведь она каждый день видела и обоняла полные жизни тела своих служанок, придворных, гостей. А потом, когда открылось - не могло же это вечно пребывать в тайне! Ведь был же кто-то, кто заметил как принцесса, вся в платье белом, перепачканном землёй как роба могильщика, руками раскапывает не успевшую слежаться землю. И, склонившаяся над разверстым гробом, потрошит тело новопреставленной не хуже вурдалака. А по щекам, когда она запрокидывает голову, чтобы проглотить вырванный наспех, с голодной жадностью,слишком большой кусок мяса – по её милым щекам строится вязкий как растопленный воск нутряной жир. И к нему липнут наметаемые ветром длинные волосы. И зубки , милые зубки, исполненные, похожие молочные опалы на смуглом бархате кожи и тонких губ , похожие не только красотой, но и тем, что заставляют взглянувшего на них думать о ночном небе и звёздах – словом, исполненные самого возвышенного и воздушного смысла… Исчезли! И на их месте- острая и треугольная как обсидиановый нож и белая как кварц кость! Блестящая в свете Луны !
Струящаяся по её гладкой поверхности трупная кровь заставляет думать, что принцессу опоили маковым настоем. И пока она спала, забывшись похожим на смерть сном, мучимая тяжёлыми кошмарами, которые в нежное ушко нашёптывала окислявшая плоть её мозга кокаинозная химия, прежние нежные зубки принцессы вырвали. Забрали себе на память. И заменили этой грубой и страшной подделкой! Ещё один взмах волосами – и вот уже видно, что никакой принцессы нет, осталась только клыкастая тварь. Взмах - и снова она. Или её зубки, остававшиеся с ней даже в её обычном облике, выдали её, когда она открыла рот, чтобы что- то сказать…
Словом, раз, два – и на третий всё открылось, её свергли с трона и отправили в изгнание. Вот! После этого она много странствовала и, наконец, пришла в одну страну. И увидела как её мосты, железные дороги и города разносят в куски наши «крепости». Вспомнила своё колдовство, старые обидыи полетела(Или, вернее, поплыла, да! ) за самолётами, прямо –да! - на Окинаву, а оттуда- в Америку, добралась до Ди-Си, где и выпросила себе одно-два бомбардировочных авиакрыла, пообещав, в обмен на помощь, исполнить любое желание Пентагона. Тогда-то «Боинг» и дал ей крылья –чтобы она могла лететь за «крепостями» , указывая им дорогу в Волшебную Страну! Вот! Теперь сказочка совсем в твоём вкусе, майор! Такая, что хоть сразу в коммунисты записывайся. Из SAC, конечно, попрути четырех серебряных «звёздочек» на погонах тебе не видать как своих ушей, но зато можно устроиться редактировать какой-нибудь профсоюзный журнальчик во Фриско за пару долларов в неделю!
Командир «крепости» не медлил с ответом. Осторожно, стараясь не расплескать свою чрезмерно солнечную улыбку нечаянным движением, бережно, как стакан с виски, неся её к выходу из столовой, он произнёс:
- Ну эту-то сказочку рассказал вслух ты, а не я. Я старше, умнее и слишком люблю свою работёнку, чтобы терять её просто из-за болтливого языка и мальчишеской привычки читать по ночам Поэ. Поэтому у меня есть всё-таки надежда на генеральские звёздочки и посмертную славу! Может, даже что- нибудь в честь меня назовут… Года так через три- четыре после похорон. Если представится случай. А впрочем,-добавил он, готовясь шагнуть на улицу, но ещё держась рукой за косяк,- Ты прав. История вполне себе в моём вкусе.
Он поправил фуражку и вышел вон, не давая Старку ничего ответить.
Было это за несколько месяцев до того, как мы впервые услышали голос Мэм. Словом, имя нашей принцессе было дано и с «парадным портретом» Джон постарался. Борт нашей «крепости» освещала выглянувшая из-за облаков бледная, как мертвец, полная луна. А под грозовыми тучами ярилась, встав на дыбы, вытянув правую ногу чуть вперед и ощерив клыкастую пасть, ярилась не то чёрная как ночь, не то синяя как осенняя водакелпи из сказки Старка, лошадь-полускелет. До половины лба плоть, дальше-кость, нога-живая, нога-кость. Рёбра и плоть. Расправив железные крылья которые ей дал “Боинг”. И в глазницах черепа - свет.
Земля трескалась под её копытами. А туда, куда указывала её поднятая нога, летели маленькие и совсем нестрашные бомбы. И под взрывами трескалась земля. Трещины соединились, пересеклись меж собой, и лунный свет, заполнявший собой всё пространство, переливаясь через края трещин, смягчал, округлял, сглаживал их очертания, высветлял их глубину. Но там, где свет принужден был геометрией- углом падения, контурами крупных камней или просто неровными очертаниями краёв, отсека ваших лучи от стенок и дна- там появлялись тени, сливаясь в отвратительной змеиной свадьбе и, в каких-то экстатических содроганиях, на земле появлялись похожие на молнии, будто вырубленные в толще спёкшейся под взрывами глины буквы. Они складывались в три слова.
«The Flyin` faerie “
Вот и все. Что касается вашего первого вопроса, то все-таки, да, я уверен в том, что ни один вылет не обходился без нашей машины. Почему? Дело в том, что бомбежка начинается вовсе не после того, как самолёт заходит на цель и открывает бомболюки. Она начинается ещёдо того как он поднимется в воздух. На земле. Понимаешь? Планирование. У нас должны были быть, с самого начала,подробные карты района полетов. Перед вылетом нам должны были сообщить о погоде на маршруте и над целью. Наконец, нам нужны были, хотя бы приблизительные, карты самих городов. И много чего ещё. Ковровое бомбометание требует научного подхода.
Но- у нас была долго оставалась в наличии только карта Куэйла. Никакой точности, никакой высотности, приблизительные очертания объектов. Потом её несколько раз уточнили, даже не к десятому вылету, видимо, когда маршрутной аэрофотосъемки накопилось достаточное количество, заменили условные названия, кое-какие её районы несколько раз издавались, каждый раз с новыми поправками, более крупным масштабом и теперь мы ещё до взлета знали свои цели, а это значит, что наконец-то появилась возможность подготовки и склейки полетных карт заранее . Это было не таким уж простым делом и , поначалу, далеко не очень сильно облегчало нашу участь, ведь от линии маршрута до места склейки положено отступать, для реактивного самолёта, не менее семисот миль, а я уже говорил, что нас, совершенно запросто, могло бросить и на тысячу миль в сторону. Позднее мы, самовольно , расширили эти «границы безопасности » до тысячи двухсот миль в обе стороны от маршрута, чего оказалось вполне достаточно, что в некоторой степени гарантировало, что мы, все-таки, сможем найти самолет на карте, но делало изготовление такой карты занятием куда более трудным, чем обычно, а саму карту- весьма неудобной . Не говоря уже о «белых пятнах», районах до которых наша картография ещё не добралась и их приходилось практически полностью переносить с карты Куэйла, копируя её точность и отсутствие подробностей, которые так и норовили подлезть под прокладочную линейку. Конечно, их становилось все меньше и меньше, но, поначалу, мы не могли быть полностью уверены и в пятидесятимильной зоне около положенного курса.И мы никогда, отправляясь в полет,не могли знать заранее, что нас ждёт и сколько он продлится, хотя, как положено, отмечали карандашом расчетное время над маршрутными точками и целью. Хорошо, очень хорошо, что «крепость» не очень похожа на избалованную городскую девицу. Крепкая, моторы у нас надёжные, топлива много и высотность достаточная, чтобы пройти даже над торнадо. Не говоря уже об бомбардировочно- навигационной РЛС. Да и ноги размять можно.
Было время, когда с нами пытались посылать лёгкие «Стратоджеты». Вероятно, автор этой затеи думал так. Быстрая машина легко достигнет цели раньше «крепостей» и сможет по радио сообщить о погоде на всем маршруте. Но на практике из этого ничего не вышло. Дальний реактивный разведчик погоды, без бомб, действительно, мог бы лететь по прямой быстрей любой перегруженной бомбами и топливом «крепости». Если бы не малый запас топлива для такого полета и невозможность использовать большинство навигационных приборов.«Сорок седьмые» легко обгоняли наши бомбардировщики, определившись по карте, им не требовалось завершать перестроение , у них была достаточная высотность, чтобы сопровождать «крепости», но это не делало их менее уязвимым ко всем трудностям подстерегавшим здесь тяжелый бомбардировщик. А вся их скорость была только помехой, когда требовалось, после прохода над целью ждать наши машины.И меньший запас топлива, и вовсе, делал каждый лишний час в воздухе игрой в русскую рулетку. Только по счастливой случайности мы не потеряли ни одного разведчика и после того, как один из них, едва дотянул до топливозаправщика, буквально, на парах керосина, захватив его штангу своим конусом, а другой, не дотянув до полосы, буквально, десятка миль плюхнулся в океан, посылать с «крепостями» другие самолёты прекратили. Хотя информация от «стратоджетов» часто бывала очень полезной. При прокладке курса или , например, при сбросе зажигательных бомб, что бывало довольно часто – их максимальной эффективности очень важно сбросить их так, чтобы распространению огня помогал, а не противостоял ветер. А для этого очень важно знать его направление и скорость над целью. Но больше никто не захотел рисковать даже этими устаревающими машинами и тем более - их экипажами. Но пока они летали с нами, я всегда жалел их пилотов, которым и повернулся негде в тесной кабине, а находится в воздухе им приходилось ровно столько же, сколько и нам. Но да, я немного отвлекся. Впрочем, не так уж сильно.
Можно заметить, что информация о районе полётов давалась нам, буквально , по капле. Врядли это делалось нарочно. Это раз. Послать кого-то вперёд нашей авиагруппы или после – невозможно. Иначе не потребовались бы рандеву со «стратоджетами» из Кадены, над Тихим океаном и потом, над целью, а фотоконтроль результатов бомбометания и съёмку ландшафта для картографов выполнял бы кто-то, кроме «воронов» - офицеров, формально числившихся в экипаже «крепости», когда заместо бомб, подвешивался отсек с разведоборудованием. Формально- потому что они почти что жили там, никак с остальным экипажем не сообщаясь. И уж точно это бы велось бы по всем положенным правилам, по строго определённым маршрутам с определённой высотностью, с предварительными вылетами для регулировки оборудования, а не когда бог на душу положит, одним-двумя самолётами и горсткой людей, проклинавших свое почти бесполезное бытие в тесных клетушках, подвешенных в холодных бомбоотсеках сопровождавших нас «крепостей», где даже потянуться, расправляя затёкшие плечи было невозможно. Да и топливозаправщик мог бы ждать наши машины где-нибудь на маршруте. Значит, оказаться над районом полётов, можно было только с нашими самолётами. Взлетающими с нашей базы. Другого пути не было. Два. Это же элементарно. И врядли чей-то самолет гоняли больше нашего, это достаточно хорошо различимо даже с места скромного бомбардир-навигатора. Другие уходили, оставались, нас могло быть всего несколько машин, могли поднять всё дежурное авиакрыло, с нами могла лететь сразу сотня самолётов –мы постепенно учились полётам во всё более крупных боевых формациях. А могло быть всего двоё, как это было в нашем последнем вылете. Но и мы летели вместе с ними.
Всегда. Поэтому я думаю… Нет, я знаю! Без нас там оказаться не мог никто. Я догадывался об этом, да и не я один. Хорошо помню фразу Старка, сказанную им когда стало известно, что вместе с нами полетит семьдесят четыре «крепости». Тогда это было внове для всех нас, налет таким количеством самолётов. Он поерзал в неудобном армейском кресле и тихо, так, чтобы его слова не долетели до мясистых багровых ушей полковника Фаррела, росших словно бы древесные грибы, прямо из костей его черепа -полковник Фаррел заменил на посту руководителя операции «Арк Лэмп» внезапно пропавшего Куэйла. Он сказал: - Мы пугаем Мэм, а она все никак не хочет нас бояться. Тогда пугаемся уже мы и посылаем ещё больше бомбардировщиков. Это же естественная реакция на страх- послать как можно больше бомбардировщиков, чтобы они вбили страх в землю по ноздри. Но Фаррел услышал его. -Вы что-то сказали, мистер Старк? Если у вас есть вопросы или есть что добавить к сказанному- прошу вас, говорите громче. Мы все тут делаем одно общее дело и секретов, друг от друга, у нас не должно быть никаких.
Старк ответил, что хотел бы сказать, что его несколько смущают озвученные цифры потерь гражданского населения. Смущают своим совпадением с теми, что озвучила Мэм после бомбардировки. Уличить его в неискренности после этих слов было невозможно. Мэм, и в самом деле, после каждой бомбежки любила сказать что-то о сотнях освобожденных душ. А над Андерсеном она начинала шептать странные имена- не отдавая никаких приказов, но и, раз за разом, забывая о включённой сессии. Её было легко услышать-только коснись клавиши интеркома. И я - слушал.
Обычно, она заканчивала до того как шасси касались бетонных плит полосы, но иногда шепот продолжался и после- и тогда наш пробег становился много больше, словно бы мы садились с полным грузом…. Да ведь, если подумать, и Эри обратно вёл самолёт крайне аккуратно, с минимальными перегрузками! Надо было спросить его тогда. Но что сделано-то сделано. Старк уверял меня, что он пробовал считать и количество имён совпадало с числом освобожденных душ и что дело тут нечисто. Прав он или нет, но что я знаю точно - так это то, что её слова, каждый раз, удивительно совпадали с количеством предположительных потерь, что нам потом сообщали на брифинге. Если сообщали. Старк просто был первым, кто проявил любопытство так явно и его ни в чём нельзя было заподозрить. Фаррел сделал вид, что не понимает о ком идёт речь. - Вот этих делах нашей Мэм можно доверять, - сказал он, только напротив туману, когда ему объяснили что к чему.
И, не дожидаясь дальнейших вопросов, заговорил о том сколько машин будет участвовать в следующем налете, о запасных и основных целях. Это были какие-то гидротехнические сооружения. Фаррел сказал, что, предположительно, это шлюзы на каналах, соединяющих Меконг -3, который теперь был обозначен на карте как Вайтарна, с другими реками на которых стояли. Разрушению транспортных артерий продавалось большое значение.
Потом я спрашивал Старка о чем он толковал тогда.
- А ты представь, какая нужна сила, чтобы поднять хотябы десяток-другой «крепостей» и швырнуть их как котят неведомо куда. И можно ли эту силу напугать парой-другой фугасок.
Я сказал, что , да, такую силу чем-либо напугать будет трудновато -но кто сказал что эта сила летает с нами на месте хвостового стрелка?
-Я сказал, - ответил мой штурман постучав мне указательным пальцем по лбу, - А ты, как послушный мальчик, слушаешь, что говорят тебе старшие и мотаешь на ус. Думай, Билли, думай сам.
Я только пожал плечами и сказал,что если он прав, то мы все вскоре узнаем об этом. Он спросил меня как.
-В конце концов, мы сбросим парочку хорошеньких атомных бомб, -поддразнил я его в ответ,-Такой большой дядя, а сам не догадался. Ведь только так ТАКУЮ силу и можно напугать. Если ты прав, конечно,-добавил я, - Потому что врядли ТАКОЙ силе нужны ещё и наши бомбардировщики. Да я бы, на её месте,просто половину Калифорнии из континента вырвал, да и всех их там, как комаров.
Старк неуверенно ответил, после недолгого молчания, что, может быть, не всё так просто . Например, половинка Калифорнии убьёт всех, а Мэм нужен хоть кто-то живой. Или именно пол-штата вырвать нельзя, а вот половину всех машин САК швырнуть можно. Или она просто не догадывалась, как поставить дело высвобождения душ на конвейер - по американской системе. Я ответил ему, что нет нужды разводить столько шелухи, ради того, чтобы почистить одну луковицу.
- Ставлю двадцать долларов против четвертака, что это всё чепуха и просто у тебя от жары и тоски от долгого сидения здесь без выхода в Город разыгралась фантазия. Работать надо меньше,- тоном доброго доктора закончил я свою тираду, свернув разговор совершенно в другую сторону от Мэм и Фаррела.
Старк дернул уголком губ и ответил, что было бы неплохо, но разве он может оставить Стратегическое Авиационное в тот момент, когда все, в едином порыве Делают Общее Дело.
- Если уж даже сам полковник каждый день исправно возит обеды Мэм, то может ли, черт побери, скромный капитан уклониться от исполнения своих обязанностей?- произнёс этот Джон Уэйн.
Старк, в самом деле, был старше меня на пару лет. И Фаррел, как и его предшественник, действительно, час в час, каждый день, приходил в офицерскую столовую забирать судки с приготовленной пищей и уходил к своему джипу. И точно также под его ногами хрустел гравий на дорожках. Точно так же, как и Куэйла, его никто ни разу не видел за общим столом и не видел говорящим с кем-то будь, если только это не имело отношения к операции «Арк Лэмп». И его , так же как и Куэйла, звали Диомедом. На этом их сходство заканчивалось. Во всём остальном они были полными противоположностями. Его, как и Куэйла, считали слишком много возомнившим о себе – но это было совсем другое, особого рода чувство не имевшее никакого отношения к тому, что все испытывали по отношению к его предшественнику. Отношение к Куэйлу окрашивалось в тона презрения и сознания своего превосходства над плоскозадыми из другого Командования, над теми у кого кишки из бумаги скручены, которым пришлось даже полковничьи «птички» по-быстрому нацепить, чтобы совсем уж откровенно не плевали,а Фаррела, который носил постоянное звание и даже летал когда-то на боевые, уважали, но и, вместе с тем, откровенно ненавидели. Пропасть между ним, неразлучным со своим флотским «кольтом» и нами становилась только шире, когда сопровождающий его всюду взвод военной полиции с винтовками в руках(Даже Куэйл обходился без них), вваливался вслед за ним в столовую, ступая грязными ботинками по оттёртым до белизны тиковым доскам. Кто пустил слух про то, что полковник относит обеды Мэм уже и не узнать. Сказать это мог кто угодно просто из желания пнуть этого полковника Коу побольнее. После этого разговора, заронившего в меня плевел сомнения, я стал присматриваться ко всему, что происходило.И, хоть и я так вслух и не признал, что Старк всё-таки прав, я не мог найти никакого другого объяснения всему этому. Чтобы летать туда нужна Мэм, а самой Мэм, то ли в качестве придворных шутов, то ли еще по какой причине нужен наш самолет. Это и есть ответ на первый вопрос …. Чёрт, трубка погасла. Я ещё не окончательно утопил тебя в потоке нарратива, мой мальчик? Сидишь, молчишь. Надоедаю, наверное. Что делать! Старею, становлюсь болтливее.
Грисуолд :
- Эмм… Нет, всё нормально, пока держусь на плаву. Только вот вы всё время говорите Мэм то, Мэм это… А кто она вообще? Как её, во имя девяти муз, звали? Вы сами её, господин Фериби, сами-то вы её, хоть раз видели?
Фериби:
-Нет, нет и нет. Мне ничего о ней не известно, кроме того как звучит её очаровательный голосок. Я не могу вам сказать, были ли у неё длинные ресницы или синие глаза. Была ли она белой или цветной. Поймите, отсек хвостового стрелка располагается в хвосте, отдельно ото всего экипажа. И чтобы попасть туда совершенно не обязательно пользоваться нашим люком около носовой стойки. Если есть желание, то легко сделать так, что никто и никогда не увидит того, кто совьет там себе уютное гнёздышко. Боюсь, что не смогу даже с уверенностью утверждать носила ли она юбку!
Грисуолд : -Ну уж последний- то факт можно точно считать бесспорным!
Фериби(усмехаясь): -Ну-ну…Впрочем, неважно. Единственное, что я могу сказать о ней совершенно точно, так это то, что мне всегда казалось очень правильным – бомбить ту страну, откуда прилетела Мэм.
Грисуолд(с некоторой ехидцей):
-Даже если вы делали это по приказу самой Мэм?
Фериби (Подаваясь вперёд):
-Зарубите себе на носу- Мэм тут не при чём. Мы это делали это по приказу Командования
Грисуолд :
-Понятно. И вопросы про неё задавать вам бессмысленно. Жаль.
Фериби (Успокаиваясь):
- Не думаю, чтобы вы добились успеха и с кем-нибудь другим из экипажей. Это не нам надо такой вопрос задавать.
Грисуолд (пометив что-то ручкой в блокноте):
- Ладно, оставим пока вашу Мэм. Примем её за пока что необъясненный наукой факт. Ну а что с вами? Вы так и продолжали летать? И что? Что было потом?
Фериби:
-Что было потом? Ну, бомбежки все продолжались. Мы сносили города, редкие фабрики, разнесли в куски две жалкие ниточки железных дорог. Мы даже бомбили поля, не давая собирать урожай и сеять озимые . Топили приречные города и деревни, разбивая фугасками ворота и каменные ложа каналов, шлюзов и плотин.Под конец, остались нетронутыми только та самая дамба на Вайтарне, дворцовый комплекс на правом берегу реки, стоявший наособицу ото всех городов в окружении лесов. Не то, чтобы нам было их так уж жаль, просто их было удобно использовать в качестве ориентиров. Кроме них, более-менее целым оставался только тот самый Каэр Лотан- за всё время его бомбили только трижды, считая и наш первый налет.Руки просто не доходили, наверное. Это был небольшой городок, может быть в пару тысяч жителей, где не было ничего достойного внимания САК. Кроме того, стоял он у подножья гор, а летать там никому не хотелось. За несколько лет мы сбросили туда столько бомб, что, верно,упади они в одну точку, то сплющились бы в такой огромный стальной лом, что он, все может быть, пронзил бы ту планету насквозь. Но, несмотря на это, Мэм, которой бы только и радоваться успеху наших бомбардировочных миссий, с каждым днем становилась, наоборот, все злее. Она перестала разговаривать с Эри иначе как сквозь зубы и растущее напряжение ощущали все также верно, как если бы к хвостовому оперению прицепили грозовое облако. Поэтому все были невероятно удивлены, когда живот нашей «крепости» вместо взрывчатки набили словом. Это такая простая штука- цилиндр из стали, восемьдесят тысяч бумажек в рулонах, детонационный шнур, взрыватель. Всё вместе- Эм сто двадцать девять. На небольшой высоте(заранее установленной) взрыватель срабатывает, отлетает хвостовой стабилизатор, бомбу разносит на две половинки и листовки выпадают, несомые воздушными потоками на многие километров. Предполагается, что они, упав, непременно находят своего читателя, хоть одна из сотни. Ну или что целлюлоза куда дешевле в производстве и менее вредна для окружающей среды, чем обычные для «крепости» двести фунтов тритонала в каждой бомбе. Таких штучек наша «крепость» может тащить невероятное множество. Как минимум, три раза подряд, мы – в одиночку или в боевых порядках, - разбрасывали всепобеждающее слово на разбомбленные до основания или пока что относительно целые города. Мы ждали, что Мэм взбесится ещё больше, но, как ни странно, она была нами очень довольна. Когда она говорила с нами (О, я помню этот медовый голосок), похвалам не было конца. Она говорила, что не ошиблась в нас и рада этому. Что они замечательны. Наши машины. Она ни сейчас,она ни разу не называла их «бомбардировщиками». Или «самолётами». Или «машинами». Мне теперь даже кажется, когда я вспоминаю всё это, что она считала их какими-то огромными животными. Хотел бы я видеть, скажем, лошадь, которая позволяла бы, скажем, муравью, каждый день, тревожить старую рану на горле, след старого сабельного удара мексиканского cabalieros, раздвигать края ,залезать внутрь, прокусывая жилы, пить горячую кровь кобылицы и греться в тепле её тела. Не знаю - с чем ещё сравнить то, как мы залезали в люк у передней стойки шасси? Не знаю, правда. Не могу придумать. Тогда ни у кого не возникло вопросов что-же такое она имеет ввиду. Все прекрасно понимали, что речь идёт о наших «пятьдесят вторых», а всё остальное - так, для поэтичности.
В общем, по её мнению, наши машины были замечательны. Она поняла это ещё когда в первый раз увидела их - она много говорила об этом. Некоторые её фразочки были за гранью всяких приличий (Конечно, как мы понимаем - что такое приличия), но от этого они только становились ярче и глубже врезалась в память: - … а теперь понимаю, что люблю их всё больше, не мимолётная весенняя любовь на траве. Клянусь, если бы это было возможно, я б назвала своим мужем одного из них и родила ему прекрасных детей. Как жаль, что им не хватает такой малости… Она была очень и очень довольна, смеялась и становилась много разговорчивей, чем обычно.
С одной стороны, послушать её было любопытно. Мы могли догадываться, но о сути операции знали немногое. Во столько-то, по местному времени -вылет. Во столько- то, уже по бортовому, должны пройти над целью- городом, который мы ещё ни разу не бомбили. Специально, видимо,чтобы было кому собрать и преподнести тому, кому надо – «нашей божественной сестре», которой теперь «придётся поверить в то, что она ( то есть, Мэм) может призвать себе новое непобедимое войско, взамен разгромленного, и сдаться…» Тут она осеклась, вспомнив перед кем держит речь и, сказав что-то вполголоса, не слышное за работой моторов, пропала за щелчком статики в динамиках шлемофонов. Так мы впервые узнали цель операции «Арк Лэмп», расплывчато заявленную, как «воздушная поддержка наших союзников». С другой...
- Надеюсь, нам не придётся испытать на свой шкуре августейший гнев её сестрёнки из-за пары тонн сортирной бумаги. Дерьмовое это дело – быть ещё одним разгромленным войском - Вот и всё, что сказал по этому поводу Джек и это было последнее обсуждение случайно сказанных Мэм слов и всей этой возни с листовками. Всё было и так понятно. Мы ж не в бомбардировщике родились, ей-богу.
Я только пожал плечами в ответ на его слова . Командование ничего не сообщало о противовоздушной обороне нашего нового противника. Да и за время наших полётов мы так и не столкнулись ни с чем страшнее облачность, немногих гроз, несколько мешавших работать РЛС и редких торнадо, слишком слабых, чтобы достать наш самолёт на высоте. Хотя, признаться, иной раз потряхивало сильнее, чем на русских горках в Кони-Айленд. Когда это происходило, Эри, в ответ, просто увеличивал высоту. Иногда по ночам, как говорили пилоты, с земли поднимались снопы яркого света. Сначала, от них старались уходить, но это было не всегда возможно- к примеру при бомбометании или подходе к цели мы старались лишний раз не тревожить самолёт на курсе. Поэтому ничего удивительного в том, что однажды один бомбардировщик оказался в «пойман» в перекрестье сразу трёх таких световых конусов ещё на подходе и сопровождался ими всё время пока опустошал свое нутро от бомб. Его командир прекрасно видел это, но не стал сообщать об этом своему бомбардиру, возвращать управление и уводить самолёт, позволив тому спокойно сбросить бомбы. И этот рискованный поступок остался почти что безнаказанным, если не считать суровой нотации от Фаррела, в ультимативной форме потребовавшего воздержаться от экспериментов с тем, что могло нам встретиться в районе полётов. Странно –ведь ни разрывов зенитных снарядов, ощутимых даже в глубине машины по характерной тряске - когда самолёт словно подпрыгивает в воздухе, как машина на ухабе, ни повреждений у вернувшейся «крепости» не было. И с тех пор на них перестали обращать внимания. Вреда они не приносили никакого, даже ослепить не могли, проигрывая в мощности самому плохонькому зенитному прожектору. Это, пожалуй, всё, что с натяжкой можно было бы считать противодействием нашим налётам. Единственное, что могло серьёзно заставить нас попотеть, как я уже сказал, так это высокие облака или грозы. Чтобы избежать обледенения, приходилось подниматься или даже долго обходить загородившие нам путь ватные Аппалачи. Что, в свою очередь, означало, что нам придётся потом тратить топливо и время для того чтобы вернутся на прежний курс. Впрочем, в той стране по-настоящему высокие облака были редкостью. Словно бы что-то не давало подняться водному пару выше нескольких тысяч футов.
С листовками, как я уже говорил, мы(Подумав словом «мы» я, конечно, понимаю «Фэйри», нашу «крепость») летали всего три раза. В Индокитае бомбёжки довольно часто сопровождались бумажным ливнем из красивых чёрно-белых или отпечатанных другими цветами, зелёным или синим, изображений «стратосферной крепости» с подписью на нормальном английском или сумбурной вьетнамской латинице - уже сильно потом, когда я ушёл со службы, мне довелось увидеть несколько штук . До сих пор помню текст одной из них:
«Ты не услышишь его. Он летит слишком высоко. Это Б-52, оружие Америки, могущественного союзника южновьетнамского народа, и он достанет их врагов в самых потаённых и глубоких норах. Каждый Б-52 везёт 29.700 кг бомб и может попасть любой из них даже в игольное ушко, принеся верную смерть каждому, кто оказался в зоне сброса. Ни дождь, ни жара, ни ночной мрак не остановят Б-52 от того, чтобы нанести свой удар.»
Грисуолд :
- А ваши листовки? Что было в них?
Фериби:
-Вот уж не знаю. Их доставили отдельно от корпусов бомб в запертой на замок машине в отдельных оцинкованных коробочках. И подготовку бомб совершали не наши оружейники, а какие-то молчаливые типы с единственным отличительным знаком в виде нарукавной эмблемой чёрного меча, уложенного поверх красного туза пик. Уж Мэм-то точно знала, раз проболталась что-то про сдачу. Но всё ли она сказала-кто знает? Но разве у неё-то теперь спросишь.
Грисуолд :
-С ней-то что случилось?
Фериби:
-Кто знает… Вполне возможно, что да. Грисуолд :
-Одна из тех странностей, что могли случится в районе полётов? Фериби:
-Странностей? Пожалуй, да. Странности в последних вылетах было хоть отбавляй. Взять хотя бы бомбежки облаков. Да, да, не стесняйся, мне тоже было смешно. Мне запомнилось это не именно самим фактом сброса фугасок на облачные кручи.Хотя, бросать их-моя работа и мало ли куда и зачем это нужно. Может, для каких-то там исследований. Но самое главное, что мне для этого потребовалось вспоминать как работать с оптическим бомбардировочным прицелом. Таковой имелся на борту, несмотря на всю сложнейшую электронику. Немного модернизированный, но в остальном – тот же механико-электрический аппарат для решения задачи бомбометания, улучшать тут было особо уже нечего, мы им никогда не пользовались. Поэтому не удивительно, что если не считать самого блока сопряжения, позволявшего работать с ним при помощи «смотровой щели» индикатора РЛС, особенно он от «норденов», использовавшихся ещё на бомбивших Корею «крепостях», он не отличался. Не считая каких-то мелочей, приспосабливавших его к корпусу Б-52 и некоторых усовершенствований, он и оставался таким же как и много лет назад. Обычно, при прицеливании, мы больше полагались на РЛС. Она была точнее и позволяла работать с высоты много большей, чем оптика. Но в тех полётах использование оптического прицела было непременным требованием.
На земле полетное задание для предшествовавших основной миссии тренировочных полетов формировались весьма расплывчато. Что-то вроде «Подняться на высоту в тридцать тысяч футов и, с помощью оптического прицела, и условно отбомбится по тренировочной цели с минимальным рассеиванием ». Вызывает вопросы? Да, если не сказать посильнее!Какой оптический прицел на такой-то высоте, черт побери?
Кроме нас должны были участвовать ещё десятка полтора самолётов, а Фаррел, как всегда, не счел необходимым говорить ещё что-то, кроме того, что уже было сказано, поэтому никакая дисциплина, не могла остановить немедленно начавшееся обсуждение приказа. Все объяснилось в первом же полете. Мы поднялись на указанную высоту. Я устал, изрядно расцарапал руки и извозился в графитовой смазке, а потому с особым вдохновением «брался за дело грязными руками» . По какому поводу я сказал эту фразу помнится весьма смутно. Но почему - помню прекрасно. Может быть, помогать снимать, разбирать, приводить в порядок стабилизатор и монтировать обратно на место долго не использовавшуюся восьмидесятифунтовую «голову» вертикального перископа, дело, конечно, не до конца моё, но я хотел быть полностью уверен в себе и в технике, а потому все свои свободные часы посвятил его хитрой механике. Не уверен, что старший техник Баркалю, больше известный всем как «сержант Фубар» из-за своего любимого присловья, которое вплетал в свою речь по, буквально,любому поводу или даже без такового, произнося его без малейших сокращений, тщательно выговаривая, смакуя каждую буковку в каждом слове так, чтобы их звучание не могли истолковать превратно даже самые глухие и равнодушные уши, заметил мою помощь , но, по крайней мере, я ему не так уж сильно мешал, нависая над ним, трогая аккуратно разложенные части и пытаясь запомнить какой верньер , знакомый мне только по рисункам в наставлении, соединяется валиком с какой шестеренки и что же у них из этого выходит. Иногда хотелось все бросить. Но ведь Баркалю остается на земле и в полете его нормальная работа, и, конечном счёте, выполнение задания будет целиком зависеть от меня!
И я снова брал свою ношу, закидывал на плечи и тащил дальше. Правда, когда самолёт набрал высоту, из головы выветрились остатки прочитанного и на скорую руку заученное и, как утопающий, я просто держался за его ручки, как утопающий за соломинку, до дрожи во всем теле желая не завалить всё к чёрту в первый в же раз.
По командам с земли, мы вышли в район сброса. Плавно, так что это заметил лишь приёмник давления, Эри снизил скорость, удерживая заранее выданный ему нами курс и указанный на инструктаже эшелон. Я подготовил к работе «фэрранд», включил блок сопряжения и ждал появления отметки цели на индикаторе, но она не появлялась. Я сидел как на раскаленных гвоздях- сейчас мне не требовался Э-Би, чтобы , чувствовать как цель проползает под брюхом бомбардировщика, нахально заглядывает в его слишком откровенно раскрытые бомболюки. Но я её не вижу ! Уже ждут моих слов на других машинах, чтобы условно сбросив несуществующие бомбы, спокойно ложиться на обратный. Но что я могу? Только доложить о своём бессилии. РЛС её не видит, как бы мы не колдовали со сменой частоты и угла обзора, в окуляре оптики одни облака… Я выхожу на связь с Эри. Тот и сам не знает, что мне сказать. Он просит меня подождать и отключается. Неожиданно, включается общая связь, я невольно вздрагиваю, ожидая снова услышать голос Мэм, но, совершенно неожиданно, слышу незнакомого мне офицера-наблюдателя. Конечно, мы знали, что без такового учения обойтись никак не могут. Но Мэм давно срослась с самолётом и воспринималась почти что как его часть. Конечно, мы знали, что в этом полете её с нами не будет. Но всё-таки… И, что важнее мук абстиненции, мы не видели его, одевающимся в высотный комбинезон и забирающегося вместе с нами в самолёт через нижний люк. Нам даже просто не сказали о его присутствии на борту. Но, тем не менее, он тут был и занимал законное место Мэм. Зачем это? Чтоб мы окончательно свыклись с мыслью о том, что котятки могут резвится, пока их не окликнет с места кормового стрелка строгая мамочка? И зачем он говорил по общей,если дело касалось всего двух, ну хорошо, трех , членов экипажа? Не знал как пользоваться? Или у него там тумблер был навсегда установлен в одну позицию? -Отставить панику! -никто и не паниковал, но он все-таки сказал это, - Облако под вами и есть ваша цель! Работайте! И я со Старком работали по облаку. Как по земле. Облако было плыло высоко, но мы летели над ним на высоте всего в две с половиной тысячи футов и это позволяло использовать бомбовый прицел. Воистину, только с радиоприцелом что перистые ,что кучевые бомбить затруднительно. Не отражаются поляризованные радиолучи от водяного пара. Ну, почти.
Грисуолд : -И что, все вот это вам пригодилось?
Фериби: -Да, вполне, в следующих же вылетах.
Грисуолд : -Но зачем, черт побери, бомбить облака? И, главное, как? Только не говорите, что взрыватели бомб настолько чувствительны, что могут...
Фериби: - Не могут, конечно . Ответ на второй вопрос мы получили сразу же, ещё до того как узнали, что нам надо бомбить именно облака. Когда нас, тех, кто должен бросать бомбы, как и всегда, после общего инструктажа, специально просвещали относительно того, какая у нас будет загрузка и как мы должны её применить, мы и узнали, что впервые с о времён войны с Японией, должны были применить пятисотфунтовые фугасные авиабомбы со вкрученным на место стандартного радиовзрывателя. Проксимити – это радиолокатор в миниатюре, беспрерывно, после его приведения в боевое и взведения после отделения от самолёта,излучавшего в пространство и тут же измерявшего силу отраженного сигнала. И , как только, сила последнего становилась достаточной следовал удар по капсюлю, мгновенное горение и взрыв. Чрезвычайно эффективно.…
Грисуолд : -Но вы же сами сказали, что облака не отражают радиолучи, верно? Стало быть, проксимити тоже бы взорвались уже пролетев их, ближе к земле. Извините, что снова перебиваю.
Фериби: - Ну локатор локатору рознь. Метеорологические радары и даже некоторые военные их прекрасно видят. Наши бомбардировочно-навигационная РЛС и доплеровский измеритель сноса и скорости с их модулированными лучами сантиметрового диапазона, их почти не замечают. Впрочем, никто и не рассчитывал на способность проксимити вовремя увидеть облака. Все было устроено куда проще. Идущие впереди нас разведчики, буквально, засевали облака фольгой. Фольга великолепно отражала любые радиосигналы и прекрасно обманывала операторов наземных РЛС и радиовзрыватели зенитных ракет. Проксимити должны были прекрасно её увидеть и взорвать бомбы. Достаточно было просто немного подождать со сбросом бомб, так, чтобы они встретились на нужной высоте. И дело в шляпе.
Грисуолд :
- Неплохо придумано.
Фериби:
- Вот общем, да. Если не вспоминать о том, что после крушения «стратоджета» царило вполне однозначное мнение по поводу возможности посылки каких-то других машин вместе с « крепостями». Мы сделали ещё два вылета на «бомбежки дождя», одни и совместно с другими экипажами, чтобы привыкнуть к необычной цели. С нами не хотели снова посылать другие машины и поэтому все искали способ, как обойтись одними «крепостями». Дошли до того, что взрывы в облаках хотели производить совсем уж изуверским способом.Стандартный взрыватель «сто семнадцатой» вполне допускает возможность того, что при ударе о землю бомба взорвется не сразу. Взрыв можно отложить. Ненадолго. Замедлитель горит не более восемнадцати секунд. Но всё же, восемнадцать секунд – это много, когда речь идёт о падении бомбы. Семисотпятидесятифунтовая, к примеру за это упадёт тысяч на пять футов. Пятисотфунтовки – немногим меньше. Ну так, решила какая-то светлая голова, пусть на мембрану взрывателя будет отказываться постоянное давление. Тогда взрыватель сработает сразу после того как предохранительная чека покинет гнездо. И всего-то нужно, сверившись заранее с баллистическими таблицами нужного типа бомб, сбросить их с нужной высоты, установив на земле необходимую задержку. Замечательно придумано. Если не обращать внимания на то, что такая бомба взрывается, по сути, вне зависимости от самого факта сброса и самолёт с ней превращается в бочку с порохом на которой стоит горящая свеча, а сброс возможен только со строго определенной высоты . Слава богу, что до этого мы всё-таки не дошли. Возобладала золотая середина. Взрыватели решили не трогать. И никаких других самолётов, кроме«крепостей « с нами не отправили. Просто в головные самолеты, которые не несли никакой иной нагрузки, загрузили тонны лент из тончайшей алюминиевой фольги. Этого было вполне достаточно. Потом опробовали это, подняв в воздух пару «пятьдесят вторых». Да, одним из них была наша девочка, потому-то я точно знаю, что всё нам удалось. Мы потом несколько раз вылетали с лентами, чтобы точно замерить скорость их падения и мы со Старком, основательно повозившись с настройкой радиолокационного прицела, в конце концов, справились с этим заданием. Из атмосферы бомбардировщика как-то незаметно исчезали грозовые разряды. Напряжение тела и духа в котором мы привыкли жить исчезло и мы, как старая лошадь вынужденная день за днем таскать одну и ту же груженую углем телегу и неожиданно оставленная без привычной работы потому что у той треснула ось , радовались от того, что просто ходим по земле и почти не ощущали веса наших тел. Мне перестала снится заваленная разделанными телами комната и, впервые за много дней, я смог выспаться. А Старк даже перестал перед вылетом доставать из- под комбинезона дешёвую фарфоровую иконку с изображением Богоматери Акомской на почерневшей от пота серебряной цепочке и нашептывать что-то над ней. Можно даже было снова услышать как он, по своему давнему обыкновению, напевает под нос куплеты из слегка переделанного под нужды Стратегического Авиационного «Сентиментального путешествия». Как это там… Ах, да!
(Отстукивает ладонью на колене ритм)
« Hey, hey, hey ! Till the break of day. Fly the whole night through. Nothing gets between The bomber and the moon!»
Мы все больше привыкали жить без Мэм, хотя и понимали, что вечно это длиться не может и, конечно, именно поэтому оказались совсем не готовы к её возвращению. Случилось все, как и всегда, вдруг. Однажды мы снова увидели на инструктаже висевшую позади Фаррела огромную, во всю стену, карту Куэйла, основательно поправленную, всё с теми же старыми добрыми картушами и поняли, что всё закончилось. Назначенных целей было всего две. Одна основная, одна запасная. Обе они располагались на противоположных концах карты. Туда наши машины ещё не посылали. Я посмотрел потом, специально. Там не было ничего, кроме гор и пустынь. Но Фаррел сказал, что экипажам бомбардировщиков там пригодятся все недавно обретённые навыки, отработке которых были посвящены последние дни. Ну чтож, значит, так оно и есть. Пора снова вернуться к нашей основной профессии. Наша машина, как и ещё трое других, летела чуть впереди основного строя и несла набитые фольгой корпуса. Вытяжной шнур должен был заставить сработать взрыватель через строго заданное время после сброса, после чего детонационный шнур расколол бы металлическую оболочку. И Фаррел оказался прав. Сначала Джонсон, второй пилот, вслух поразился тому что видит, а потом я и сам увидел это в оптику прицела. Нам предписывалось сделать несколько заходов, дабы оценить размеры и сбросить фольгу так, чтобы внутреннее прицельное кольцо находилось за второй третью цели. В опытных сбросах, такая тактика обеспечивала максимальное накрытие пассивными помехами из сброшенных залпом бомбовых оболочек. И я смотрел не отрываясь в зрачок вертикального бомбового перископа. А подо мной проплывали прекрасные здания, словно бы сложенные из воздушного песчаника или мела. Они не отражали лучи закатного солнца, они напитывались им, словно губка – пролитым вином, и только тогда становились багровыми, золотистыми, оранжевыми. Не могу сказать чему служили эти здания, были ли это заводы, суды, присутственные места, жилые дома или просто бары, хотя такое назначение и не вязалось с их величественным обликом, напоминавшим о туманных соборах Ваг Гога - но я совершенно скажу, что это была не обычная фата-моргана, которую возводят и тут же раз носят в куски высотные ветра.
В них был виден разумный замысел, чисто утилитарное предназначение отдельных его деталей, навроде галерей, скатов крыш, шпилей, башенок или переходов. Наконец, не оставляли место сомнениями огромная, блестящая как капля росы на листе, прозрачная крыша, возведенная, по всей видимости, над каким-то настолько громадным залом, что даже видимый с высоты почти трёх тысяч футов, он занимал почти все второе прицельное кольцо «фэрранда». Такого на простом облаке не бывает. И не бывает простое облако и таким огромным. Если бы оно вдруг появилось над Америкой, то вполне могло заслонить от солнечного света какой-нибудь небольшой городок, Луисвиль там или Сан-Фернандо.... Впрочем, мне было до этого мало дела. Я как мог ликвидировал отклонение, убрал дрейф - прицельное кольцо дрожало как живое, словно бы кто-то отключил или хорошенько лягнул гироблок, который должен был высчитывать и изничтожать любое отклонение оптики от заданного положения. Не то, чтобы это была какая-то похвальба. Цель у нас была, как я говорил, воображаемая. Никто, как мне кажется, не стал бы рассчитывать на особенную точность. За один налет, конечно, мы не смогли бы уничтожить этот чудесный облачный город. Мы появлялись над ним раз пять,с перерывом всего в несколько часов. И всегда нас встречало одно и тоже. Облако становилось меньше, как если бы огромный волк каждый раз вырывал из него здоровенный кус своими клыками. Из рваных краев обкусанного облака тянулись похожие толи на грибные гифы, то ли на нити из растрепанных краев тряпки белые перистые облака, слегка размытые ветром, словно бы после бомбежки то, что скрепляло , помогало сохранять им форму - а ветра на такой высоте дуют долгие и сильные,- утрачивало всякую власть. Я, конечно, не видел как рвались наши бомбы, но вполне могу представить себе как это выглядело потому что видел на кинохронике как падает семисотпятидесятифунтовая в мелководную речушку, которую пустили на рисовые поля. Всплеск, который не успевает толком родится, как бомба достигает дна до которого рукой достать. Сотни галлонов воды мгновенно испаряются, разлетаются на мельчайшие брызги из которых и образуется огромный белый шар. Он мутнеет, становится всё прозрачнее. Это потому что пар конденсируется и опадает мелкими каплями обратно в породившую его реку-это чем-то похоже на обычный дождь. И ещё потому что он расширяется слишком, слишком быстро становится таким большим, что слой поднятой и несомой взрывной волной воды и пара становится слишком тонким, слишком слабым, чтобы удержать свет Солнца. Перед шаром бежит, едва поднимаясь над самой поверхностью воды,вскипающая пеной волна. С быстро оставляющего разрыв позади самолёта она видится, как нарисованный на тёмной воде огромный белый круг, как тополиный пух на реке, как первый снег, который упал на холодную октябрьский воду и не успел ещё впитать в себя воды, растаять. Словно бы, Господь, который всегда помогает слабым, предупреждал их о приближении ударной волны, давая шанс убежать. Впрочем, если знать,что внизу пара пригорошней риса в неделю считалась роскошью, то можно было бы подумать, что Он просто издевается над несчастными язычниками. Но если помнить, что Господь Бог добр, то понимаешь, что просто Он, нарисовав картину детонации авиабомбы, слегка выделил контуры более резкими красками. И, отложив кисть, решил, что это хорошо и хорошо весьма. Не могу сказать, что стал бы спорить с Ним. Это, в самом деле, красиво.
Конечно, когда тритоналовое пламя ломает облачные галереи, башенки и контрфорсы, превращает их в быстро расширяющийся шар перегретого пара, тот, остывая , не опадёт дождём, разве что станет слегка поменьше. А когда таких разрывов несколько, то кто же вам скажет заранее, что вылепит причудливая интерференция. К тому же надо учитывать, что бомбы будут взрываться на разной высоте, ведь трудно предсказать заранее как будет падать та или иная алюминиевая лента. Заранее ясно только одно- все, что останется после нас , унесёт ветер.
-Кто же живёт там? – сказал как-то раз Старк,- Что если это самый настоящий Малый Народец? У них прозрачные крылья и они дрожат за спиной. Эльфы делают облака и самое лучшее на свете вино, хлебнув которого Народ-с-Облаков пляшет меж заходом Солнца и восходом Луны... При Луне, при Луне – нельзя. Там Каин. Прикован Богом так, чтобы вечно глядел на могилу убитого им брата, а он извернулся, плечи вывихнул, руки сломал и на Землю смотрит. Вдруг, сегодня вырвется? Говорят, в канун святого Йоргинсена ему разрешается ходить по земле. Вдруг, своей рукой с железными ногтями дотянется, разорвёт … Или плюнет, в кубок с вином попадёт - и там всё станет желчь. В воду реки -и та станет яд…
Глаза у него в этот момент были совершенно безумными.
-Там живёт враг,- грубо оборвал его я. Просто невыносимо было видеть его вот таким, пускающим слюни на кислородную маску, - Вверху, то есть, на Луне - одни голые камни и больше ничего, внизу – только враг и больше никого. Читайте приказ - там все изложено. Не спите на брифинге - там ставят задачу.
Голова его слегка качнулась, как если бы я залепил ему полноценную оплеуху и вот уже передо мной сидит Старк, наш родной Старк, прежний, которого я уже сколько лет знаю.
-Да,- произносит он самым нормальным, чуточку сердитым голосом, - Я и забыл. Спасибо, что напомнил, Билли.
Как я уже говорил, пришлось несколько раз бомбить каждую из этих целей, хотя размера они были не самого большого. Это было связано с тем, что просто сбросить один раз фольгу и оставить её на попечение следующих за нами машин мы не могли. Фольга, в конце концов , пролетит через облако насквозь. Если разрывы в глубине облачного массива или на небольшом расстоянии- под ним нас могли ещё устроить, то взорвавшаяся на пол-пути к земле бомба уже не подходила нам никоим образом. В конце концов, надо учитывать, что лёгкую фольгу так же уносит ветром из-за чего многие бомбы взрываются только около самой земли. Не знаю сколько взрывчатки мы бесполезно потеряли таким образом. Словом, сброс бомб мог происходить в тот промежуток времени, позволявшим фугаскам нагнать фольгу, которая находилась только на подлете или только-только вышла из облака. При этом ещё требуется чтобы сброшенные бомбы не видели друг друга – это могло вызвать взрыв раньше чем нужно и повредить бомбардировщик. Словом, у каждой машины может быть, пара минут. Пять от силы. А следующей группе бомбардировщиков требовалась ещё хотябы пара «сеятелей». По соображениям безопасности, чтобы оставить каждому экипажу место для маневрирования, возможности спокойного выхода на курс к цели и ухода от неё, одновременно в сбросе не могло участвовать более пятнадцати машин.
Наверное, можно было бы как-то это всё организовать. Скажем, после выхода авиагруппы в район боевых действий, совершавшегося обязательно в плотном строю,развернуть машины с бомбами и фольгой в боевой порядок, который бы всем обеспечивал заход с разных азимутов и гарантированное временное окно сброса и закончить все за один раз. Но сложное маневрирование большого количества машин всегда представляет собой известный риск, тем более, что, происходили они не на самой большой высоте-я же упоминал, что облака тут почти что задевали землю, верно? А сами цели были не самыми большими, поэтому решили, что игра не будет стоить свеч и лучше лишний раз потратить сколько-то тысяч долларов на моторесурс, ремонте или даже полную замену всех шести пратт-уиттневских турбин, чем разом лишиться многомиллионной «стратосферной крепости».
На войне можно рисковать, нам платят именно за это, за то, чтобы мы рисковали, и риск этот может быть сколько угодно большим. Но ещё должен быть разумным. Скидывать или придерживать у себя надо нужные карты и делать это вовремя. Словом, я только согласен с этим решением, будет таковое вообще когда-то было высказано. Поэтому-да, мы сбрасывали бомбы по десять раз группой из пятнадцати машин.Через несколько часов мы снова появлялись над целью-но пятнадцать машин, не больше. Их вполне хватило, чтобы оставить на их месте лишь клочья водяного пара- это подтверждалось аэрофотосъемкой. Десять вылетов. Сначала один город в облаках. Потом второй, тот, что был обозначен как одна из запасных целей. Я надеюсь вы не поверили красивой цифре «десять»? Я так сказал просто для круглого числа. На самом деле, мы несколько раз сбрасывали бомбы не на облачные города, потому что оказывались от них дальше, чем предписывалось инструкциями о безопасности полётов. Несколько раз, мы сбрасывали бомбы в спешке, неприцельно,просто спеша освободиться от бомбогруза, чтобы увеличить скорость и высоту, когда хвостовые радары оборонительных турелей показывали приближающиеся летательные аппараты.
Небольшие, скоростью они вполне могли потягаться с «крепостями». Если мы делали так как я рассказал, то у них не всегда получалось догнать и сравниться по высоте с боевым строем «крепостей». Хотя, кормовым стрелкам всё-таки приходилось вступать в бой, и в первые дни, в такие моменты, если можно это было назвать боем, на борту «Фэйри» все жалели, что с нами нет Смита. Но вслух этого на борту «крепости» никто не говорил . Репортёр: -«Если можно назвать боем»? Простите, я не совсем понимаю. Фериби : - Тут и понимать нечего. Пулемёты, подчас, били в упор, кому-то даже повезло что-то там получить за сбитые самолёты противника, которые смогли подтвердить с других «крепостей»( А это было довольно непросто. Помимо самих малых размеров, никто никогда не видел, чтобы они разваливались на обломки –это тоже видно на индикаторном экране, поэтому все «сбитые»- это условное понятие. Так называли отметки, которые теряли скорость и исчезали «за край», за обзорные углы прицельной РЛС, но мы, вторая палуба, если не были включены в общую радиосессию, чаще всего, узнавали об этих «атаках» только получив приказ сбросить бомбы без прицела и поправок. Ни стрельбы из пушек, ничего. Словно бы их пилоты хотели, рвались к нам, одержимые, чтобы таранить корпуса наших «крепостей». К счастью, им ни разу не удалось ни протаранить нас, ни применить, если оно у них было, своё оружие. Потерь в личном составе и технике, как я уже говорил мы не имели. Грисуолд: - Если не считать тот «стратоджет». Фериби : - Ну да, если забыть про него.
Запись третья. Бомба.
…When they dropped their bombs, I don't think those pilots knew what it was like on the ground.
Бао Ан Тай, воспоминания
…Surrender now. Avoid a flaming death..
Листовка
Грисуолд : -И это были ваши последние вылеты в рамках операции «Арк Лэмп»? Фериби: - Я так не сказал. Я говорил, что странности в последних вылетах хватало – и это всё. Я не сказал, что этои были последние. Грисуолд : -Тогда… Фериби : - Это были предпоследние. После того как последний город в облаках был разорван взрывами фугасных и развеян по всем семи ветрам, мы совершили только один-единственный полёт над районом боевых действий. Он и был последним. Грисуолд: - А странности? Фериби : -Что? Грисуолд: -Ну вы же сказали… Фериби : - А, я вас понял. Да странности сопутствовали и этому вылету. Только их природа была на этот раз сугубо человеческой. Грисуолд : - Человеческой? Неужели Военно-Воздушные смогли сотворить, что-то такое, что казалось бы странным после того, как вы увидели облачные города? Фериби : - А почему нет ? Лично я это знал, ещё до знакомства с Мэм. Цепочка отдачи приказов в ВВС США выглядит так. Мы верим в Бога, Бог верит в Стратегическое Авиационное,а там- верят в наши бомбардировщики. Мы молимся Богу,Бог готовит приказ о воздушном наступлении на язычников, ханаанеев и коммунистов.Мы видим как летят сотни «крепостей» и вера наша становится крепче выдержанного виски – какого зланам бояться, если они с нами? Как была и моя крепка и в тот день. И остаётся таковой досель. Фериби достаёт блокнот, ручку и что-то быстро пишет. Закончив, он показывает написанное Грисуолду. На белой странице выцарапаны- царапины иногда окрашены бледными следом чернил- похожими на молнии большими буквами слова. Хантер читает их вслух. «ДЕНЬ, КОГДА Я СБРОСИЛ БОМБУ». -Аминь. Грисуолд: -Это что? Заглавие? Вы пишите об этом книгу, профессор? Статью для журнала? Повесть? Рассказ? Умоляю – продайте её нам. Фериби( взмахивает несколько раз рукой с гаснущей трубкой): -Что-то вроде этого. Да, когда-то у меня ещё было желание писать. Это должно было быть… Ну, что-то эдакое. Конечно, оно, то есть, роман, повесть или рассказ сделал бы меня знаменитым… (Фериби улыбается ) И много-много денег, конечно же. И я даже придумал название. И даже пытался записывать особенно удачные фразы(Рифмы мне не давались, сколько ни пробовал) , которые мне приходили в голову, на салфетках, листках блокнота(Да, этого самого). Мне тогда казалось, что из этого что-то выйдет. Грисуолд: -А потом? Фериби: - А потом, я как-то попытался собрать их в одно целое. Ничего не получалось. На бумаге они выглядели как-то бледно, смешно. Стал вычёркивать, сокращать. В итоге, от двадцати пяти страниц черновика остался только заголовок. Да и кроме него ничего не нужно-то было. Когда я понял это, то бросил пачкать салфетки, рубашки и нагрудный карман пиджака вечно протекавшей ручкой и со спокойной душой зажил дальше. Я всё сказал, что хотел. Ей-богу, как мешок с углем с плеч сбросил. Грисуолд: - Ну, это уже никак не может появится на полосе! Ни видать вам чека... Фериби(затягивается табачным дымом , кидает на Гризволда вопросительный взгляд): - Хм-м? Грисуолд: -Конечно. Тут пока нету занимательной истории.Подробности, которые можно смаковать, пробовать на зуб и жевать без конца, пока их острый мятный вкус не исчезнет совсем - как пластинку жевательной резинки. Даже квакер не станетслушать своего проповедника, если он примется излагать божьи заповеди безо всяких нравоучительных и занимательных историй. Эй! Вы же изучали религию … Ведь Христос тоже же что-то там сочинял? Про вдову с последним даймом под кувшином? (Фериби кивает и выпускает струи дыма из ноздрей)Я ж тоже что-то запомнил. Уж Бог-то своего сынка надоумил, что без занимательной истории, преврати он в шабли хоть весь Иордан со Средиземным морем в придачу - все только посмотрят да и разбредутся кто куда. И распинать не будут. Шоу не получится. Фериби(выдохнув дымное кольцо, провожая его взглядом, наблюдая как оно расширяется уточняется, бледнеет и исчезает): - Ну, спорить с Богом грешно. Подробности? Будут. Ты-то будешь писать об этом? (Грисуолд кивает) Чтож… В конце-концов, из-за этого я с тобой и разговариваю. (Ненадолго замолкает, сидит с остекленевшим взглядом. Гризволд открывает рот, чтобы окликнуть его, но профессор как бы просыпается от минутного сна, его глаза снова живые, смотрят на репортёра) Итак, на чём же я остановился? Грисуолд: -На бомбардировщиках… Нет, на чудесах. Фериби: Ах. Да… Чудеса. Те чудеса, что происходили тогда с нами в обычном полёте(Насколько его можно назвать обычным), мой мальчик… Те чудеса не заставляли нас вспоминать о конце света. А вот Фаррел обошёлся без чудес, чтобы напомнить о нашей бренности. Ему было достаточно просто представить скромного, мышиного цвета офицера(У него было странное имя – Гораций Хайс) с невнятным лицом, который на инструктаже и рассказывал нам о самой Бомбе, её баллистике, особенностях и о том как же мы должны будем поставить ее на боевой взвод. Мы должны были отсмотреть несколько учебных лент и задавать этому мышиному вопросы, которые у нас возникнут. Чтобы она взорвалась, Бомбу требовалось именно сбросить. Смонтировать плутониевую сферу ядерного запала, обычно возимую в целях безопасности отдельно, иногда даже на другом самолёте - когда она и её экипаж находят себе новый дом, переводятся на новое место базирования, от основного заряда, как на старых бомбах. Просто включить четыре предохранителя на станции бомбардир-навигатора, поставить бомбу на боевой взвод, установить требуемые настройки ( Воздушный взрыв при сбросе со смонтированной парашютной системой, воздушный взрыв при свободном падении, взрыв при ударе тупым носом Бомбы, за которым помещался сложная ячеистая конструкция, поглощавшая энергию удара, о землю, взрыв через некоторое время после того, как парашюты опустят Бомбу на землю) и сбросить. Без всего этого, без замеренного датчиками ускорения падения и воздушного напора, Бомба просто отказалась бы переходить в то состояние, за которым необратимо следовала детонация и либо бы так и осталась опасной штукой, которая лежит перед вами на монтажном столе, либо просто бы разрушилась бы при ударе о землю.
А когда закончилась последняя короткая лента и мышиный Гораций на последнем инструктаже ответил на последний вопрос, Фаррел сказал нам:
-Впечатлились? Вот если вы сделаете всё как надо, то победа свободного мира над коммунизмом окажется не за горами. Вперёд, парни, к последней базе!
Нас к этому готовили. Мы этого ждали. Но не сегодня же! Вот и всё. Понятно. Значит, вот как я умру. Прости, мама, я был не самым послушным сыном. Прощай, Мэм. Конец операции «Арк лэмп». Ледяная водичка страха потекла вдоль лопаток. Просто физиологическая реакция тела. Это должно было рано или поздно случиться. Даже как-то не сразу вспомнили, что сегодня в аудитории был один экипаж, экипаж нашей «крепости». И где мы находимся… Грисуолд : - Ещё раз простите, профессор Фериби… Фериби : -Сколько угодно. Что не так сейчас? Грисуолд: -.. но, как мне кажется, ваше пребывание на Андерсене тут совершенно не при чём. Подвесить атомные бомбы и отправить бомбить Москву вас могли и там. Фериби: - Это вам так кажется. Даже сама по себе бомбежка Москвы, Владивостока или Ленинграда самолётом, взлетевшим с Северо-западного поля, имеет мало смысла. Даже если высосать до донышка и подвесные баки, бомбардировщик не дотянет ни до одной из целей. Потребуется дозаправлять и хорошо если не больше одного- двух раз. И за время, которое потратит «пятьдесят второй», чтобы хоть куда-то долететь с Гуама, будет давно выиграна или проиграна не одна атомная война , а действия экипажа потеряют всякий смысл,а сам экипаж об этой самой войне, случившейся давным давно, узнает только из книг.
Да, наверное, возможно держать самолёты в неких зонах патрулирования, откуда… Но нет,всё равно слишком далеко и слишком тяжело будет обеспечивать постоянное дежурство машин. Запомни, мальчик, если взаправду собираешься писать об этом. Запомни и держи в своей голове. Андерсен– это только лишь огромный склад фугасок. И не больше. Зато такой, что его содержимого, взорвись оно разом, хватит, чтобы расколоть планету на куски и безо всяких эйч-бомб. Но отвезти это богатство оттуда куда-то подальше широты Гонконга тяжело. Даже будь у нас атомные бомбы. Грисуолд: - Но ведь у нас … Есть атомные бомбы? Фериби: - Не на Гуаме. Это была тыловая база до нашего прибытия, таковой и осталась после. Там атомные бомбы не нужны. Там их не было, насколько я знаю. И врядли они появились потом. И что важнее моей уверенности, так это то в шестьдесят шестом наша машина была переоборудована на заводе в Уичитте так, чтобы нести ещё больше фугасных бомб и это бесспорный факт … Гризволд: - Причём тут это? Ещё раз простите.. Фериби: - Они дали нам пилоны под крылья и полностью изменили бомбовые подвесы внутри, так чтоб набить брюхо побольше взрывчатки. Это было, конечно, замечательно. Но мы больше не могли бросать водородные бомбы – их не смогли бы подвесить, им было бы не за что держаться. Грисуолд: -Кажется, я начинаю понимать… Фериби: -Конечно. Требовалось всё вернуть на свои места. Отогнать в Уичитту, хотябы затем, чтоб перекрасить брюхо – оно оставалось чёрным, а значит, обуглится во вспышке взрыва… Но мы были отправлены на Андерсен, оставались на Андерсене и могли пробыть ещё очень долго на Андерсене . А Андерсен, я ведь говорил, такое место, где никому и даром не был нужен ядерный бомбардировщик. Грисуолд: - Но ведь самолёт потом всё же отправили в Уичитту? Фериби: -Да. Потом. Грисуолд: -Хороший город? Фериби: -Не знаю, я там не был. Грисуолд: -Но ведь вы сказали … Фериби: - На завод её отогнали Старк, Эри и Джонсон. Минимальный экипаж. Я в него не входил. ( Подумав секунду) Впрочем, и их спрашивать об Уичитте - или куда они там летали, не в Сиэттл же, - было бы мало толку. Даже на Андерсене мы не покидали территории базы, иначе как верхом на «крепости». Думаю, их там тоже возили на джипе под конвоем – от и до. А шестьдесят шестой был так давно, что ничего и не вспомнить… Да и кому нужна эта Уичитта! Всего одна пара слов- «водородная бомба» - уничтожила в наших головах способность плести паутину мыслей, ударила, разорвала и скомкала и унесла за собой как сухой лист, увлекаемый потоком потревоженного пролетевшим мимо автомобилем воздухом. Осталось только самое простое, крепкое как железобетон. Кто-то даже спросил о новых картах.
-Зачем вам они?- ответил Фаррел, - Хватит с вас и имеющихся.
Он тут же успокоил нас, что речь о бомбежке Союза пока не идёт. И вообще, об их применении пока тоже. Если будет принято такое решение, то бомбы доставят на Остров в течение одного дня. А пока нам следует готовиться к их возможной погрузке на борт. Нам покажут как с ней обращаться, познакомят с их устройством, и, возможно, предстоит пара учебных вылетов со сбросом имитаторов . Бомбы доставили на третий день после возвращения нашей “крепости”- таких за нашей «крепостью» никогда закреплено не было. Мы должны были сбросить их над районом боевых действий. Две. Цель была тоже указана. Одна.
Вылетов с имитаторами, после того, как Старк и Эри вернулись, с этими огромными набитым и толом, белым фосфором и авиационным керосином корпусами, дававшим огромный дымный гриб, хорошо заметный с воздуха – по его поведению офицер-наблюдатель мог легко определить выполнены ли все условия сброса, было два или три. От нас требовалось не только особенно точно попасть в «цель» - при взрыве эйч-бомбы может быть критична даже тысяча футов, которой может не хватить самолёту для ухода от ударной волны, - но и учесть направление расчётного ветра. На последнем особенно настаивал дозиметрист:
- Помните, ребята,-говорил он, годящийся мне в дядюшки, но всё ещё крепкий мужик с огромными руками фермера, настолько основательно и с запасом в своё время сбитый, что даже свою раннюю лысину – и ту он компенсировал своей огромной щёткой усов,- Помните,- говорил он на отдельном инструктаже для тех, кто отвечал за вооружение и его применение, то есть, для меня со Старком- Всё должно получиться так, чтобы уходить вам пришлось строго против ветра. Лучше сделать несколько заходов и осмотреться , чем потом возвращаться на слишком уж «грязной» машине.
И принимался снова объяснять как пользоваться сто раз виденным стандартным армейским индивидуальным дозиметром, которым нам полагалось после взрыва замерить радиационный фон внутри машины на наших местах. Итак, «Крепость» может нести до восьми ядерных бомб и поразить ими восемь разных целей, расположенных за тысячи миль. Но цель у нас была только одна. А Бомбы – две.
- Высота – 7800 футов
-Принято.
Сейчас целью был небольшой островок. Скорее, даже выросшая из моря нелюдимая скала, чем остров.
Она, до того, как в эти места пришли ВВС, была временным приютом для ищущих защиты от бури рыбаков и домом для несущегося вдоль линии прибоя табуна одичавших лошадей, чьи предки были родом с разбившегося торгового баркаса, неустанно сражавшиеся за росшую на камнях редкую траву с завезёнными кем-то много позже , скорее всего смотрителями маяка, козами.
От самого маяка остались только развалины – во время войны в его башне засели японцы. Бог весть как они там оказались и откуда у них была древняя трёхдюймовая пушка, которую они вкатили на самый берег, к старому причалу, на своих руках(А как ещё?), чтобы обстрелять проходивший мимо миноносец.
После того как баковое орудие выбросило с десяток снарядов, а маленькая вредная пушчонка, чьи снаряды не долетали до эсминца нескольких кабельтовых, продолжала бить с завидным упорством, обозлённый капитан вызвал флот и два пикировщика, воя как скорбящие баньши, с двух заходов, каждый, точно положив свои фугаски, оставили от пирса, башни и примыкающего к ней здания, где раньше жили смотрители, похожие на обгрызенное, но так и не съеденное кем-то овсяное печенье стены. Это и были первые бомбы, сброшенные на остров.
Маяк оказался никому не нужен и восстанавливать его не стали. А на остров, упражняясь, стали постоянно бросать бомбы тяжёлые машины Военно-Воздушных Сил. И, конечно, никто не стал специально вывозить лошадей. Да и не дались бы они человеку. Надеюсь, их всё-таки не перебили наши бомбы. Ездившие на остров, подрывать накладными зарядами неразорвавшиеся фугаски, сапёры рассказывали, что нет. Но сам я там не был, а с воздуха разве увидишь…
-Они живы, - говорил «сержант Фубар», - Сам подумай, у них нет никаких фабрик, заводов или чего-то ещё. Чего ради им приходить туда, где могут упасть бомбы? Их же бросают или около маяка, или посередине острова. Чего ради им там быть? Они разбегутся и будут, как и прежде, скакать по песчаным дюнам, по волнам, мокрому песку и вынесенным на берег водорослям. И пусть падают бомбы, им-то что! Они же не глупые. Поймут. Старые закроют детей своими телами от осколков. Раненых, поддерживая с обеих сторон, заведут в море и солёная вода прижжёт их раны. И хоть кто-то, но выживет.
Я опасался, что случайная бомба, случайный осколок всё-таки может упасть на пляж и кого-то из них убить. В ответ Баркалю только пожимал плечами:
-Значит, судьба, - говорил он.
Но лошади живы, я уверен.
-Так, парни. Пройдёмся по контрольному списку,- заговорил Старк
Значит, мы уже подлетаем к острову. Так скоро.
Бомбу Один и Бомбу Два, как я уже сказал, привезли на третий день после возвращения бомбардировщика с континента. Огромный приземистый транспортник, чем-то похожий на завитого белого(Потому что светло-серый на ярком солнце становится почти что белым) пуделя с длинными тонкими челюстями, совсем незаметными за притягивающим взгляд большим тёмным носиком( обтекателя РЛС), который, увидев вас, припал к земле, ползёт на брюхе(Шасси почти не видать из-под корпуса) и вот-вот завиляет хвостом, выпрашивая угощение, стоял с замершими винтами(Когда вращаются, должно быть, здорово напоминают пуделиные уши) на стоянке с опущенной задней аппарелью. Вернее, на пуделиху. Я ещё тогда подумал- один в один, сука щениться собралась. Гляжу себе, - и точно!-из её зада тащат, медленно, аккуратно, по пять человек с каждой стороны, какие-то большие закрытые белой парусиной цилиндры. Щенки да и только. В Бомбах ещё требовалось проверить все цепи, проверит работоспособность электроники подготовить их.
А мы, тем временем, готовились, изучая аэрофотосъемки цели, маршрута и прокладывать к ней возможные маршруты, смотрели как готовят Бомбу Номер Один. На первый взгляд, средства не соответствовали цели. Марк 41, стремительно устаревающий, чрезмерно мощный и чрезмерно тяжёлый “сокрушитель”. Но нашей целью был вовсе не город, а тот самый дворцовый комплекс, одно из того немногого, что ещё оставалось целым там, внизу.
Он исправно служил нам ориентиром во время полётов(Потому его и не бомбили) и потому ничего особенного придумывать было не надо. Мы знали его расположение, как к нему подойти от реки, из любого места, что можно увидеть рядом с ним и по дороге к нему, уже были более-менее знакомы с погодой. Наконец, у нас уже давно имелись подробные карты и огромная подборка аэрофотосъемки. Словом, мы знали об этом всё, что могло бы нам пригодиться. Это было огромное здание, длиной не менее мили. На снимках его, если не приглядываться, можно было спутать с тщательно выписанной... Нет, даже не выписанной, а вычерченной, тщательно вырисованной по линейке большой буквой “Т”, два верхних конца которой оканчивается огромными сверкающими куполами, к которые мы звали «обсерваториями». Белые стены этого версаля венчали сходящиеся, подобно гребням двух встречных волн, пологие, вогнутые скаты крыши из какого-то жёлтого, ослепительно горящего на Солнце металла- из-за чего он был далеко виден на экране РЛС и даже простым глазом - днём. Нам говорили, что это тонколистовая латунь. Но в этих местах меня почему-то зовут честным Джоном и потому, чтобы поддержать свою репутацию, я скажу не «латунь», а «какой-то жёлтый металл».
Потому что откуда бы им всем точно знать, про то, что это латунь, а не золото или, скажем, бронза. Рядом с ним располагались ещё какие-то постройки, хозяйственные или какие-то дворцовые павильоны, сады(А в них на аэрофотосъемке виднелись какие-то непонятные черточки и квадраты. Чем позже был сделан снимок, тем их было больше и на самом последнем они занимали площадь едва ли не большую, чем сам дворец. Всё это дало возможность предположить, что это временные жилища для беженцев, спасающихся от бомбардировок )и лес неподалёку, но всё равно двадцати пяти мегатонн, даже при всём великолепии этой постройки, было бы для неё много.
Впрочем, почему бы просто не взять и испытать Бомбу на полную мощность? У всех этих мыслей было одно преимущество – мне прекратили сниться кошмары.Когда я видел их в последний раз, мне снился ставший привычным сон. Я снова видел тёмную как чулан холодную подвальную комнату. Там снова были залитые липкими лужами столы и железный запах крови. Я снова не знал, где мои руки. Возможно, они были связаны. А, может быть, у меня их просто никогда не было. Так или иначе, мне снова приходилось хватать ртом вонючий (противный гнилой запах ржавого железа и чего-то ещё) тесак и рвать тупым лезвием мягкие холодные волокна достаного с ледника, прямо к пиру в доме моей Госпожи, мёртвого мяса. Я снова хотел оставить это, но потом вспоминал, что если не закончу всё вовремя, то могу запросто и сам оказаться на леднике или на одном из этих столов.
Мрак около меня начал сгущаться, он начал приобретать какую-то форму. И я бросил нож, потому что он тупой, потому что им невозможно драться с темнотой. И опустившись на колени, начал молиться. Я смотрел не перед собой, а в своды каменного подвала, за которыми было небо. Небо – я не мог не думать о нём. После целой недели, полётов по карте, где каждый из нас, делал вид, что взаправду летит верхом на хищной стратосферной кобылице, обходя погодные сложности и устраняет неожиданно возникающие неполадки, на которые Фаррел, исполняющий роль наблюдателя, был особенно щедр, взаправду рассчитывает остаток топлива и ветер, взаправду готовит сброс, устанавливает взрыватель, взаправду приводит Бомбу в боевое состояние и совсем не понарошку уводит самолёт от ударной волны, полётов вживую к острову-мишени со сбросом бомб-имитаторов я не мог тогда думать о чём-то ещё , кроме Бомбы и полёта.
-НА НЕБЕСАХ СУЩИЙ… ГОСПОДЬ ЕСТЬ МОЯ КРЕПОСТЬ, КРЕПОСТЬ, - дальше было что-то про дух, но за этими словами обрывался какой-то провал и вся моя жизнь сошлась на краю этой пропасти сосредоточилась в словах, которые я всё повторял и повторял,- КРЕПОСТЬ, КРЕПОСТЬ, КРЕПОСТЬ….БОГ! ЭТО! МОЯ! "КРЕПОСТЬ"!
Я изо всех сил молился. Я произносил слова и мне становилось легко и радостно. Сила и радость наполнили меня до краёв, каждая жилочка бурлила багровыми пузырьками закипающей крови. Я смеялся, когда стены подвала вздрогнули, а до моих ног, до моих ушей донёсся рокот. Мрак в подвале не знал, что это такое. А я- знал. И тут пришла ударная волна. Она отозвалась. Земля, как река в половодье, ударила в толстые стены из камня и они оказались не прочнее, чем у песчаных замков. Рухнули куполообразные своды, рассыпавшись на отдельные камни – я увидел каждый из них, каждое прикосновения инструмента каменотёса на их боках, ведь темнота испугалась, темнота исчезла, забившись под один из столов с холодным телами или успела выбежать закованную железными полосами –неважно. Темнота была убита, осталась под грудами битого камня и земли, а я -нет. Тьма была убита и ко мне пришёл солнечный свет. Я лежал с переломанными рёбрами, заваленный до половины перемолотыми дикими глыбами из которых были сложены стены и своды, оставшейся известкой, тёплой, влажной землёй и каким-то мусором. Лежал и смотрел на свет.
Тусклый свет белого солнечного шара. На него было совсем не больно смотреть, он был не очень ярок -должно быть, я успел забыть как оно выглядит, должно быть меня обманули, когда рассказывали про Солнце. Вдали расцветал, заслоняя его, огромный, черный от пепла сожжённых трав, деревьев и цветов, подсолнух. Я лежал и смеялся.
Бомба спасла меня. Я был свободен как никто на свете. На девять миль окрест не было никого, кто бы мог угрожать мне. А меня - Бомба любит. Она вытащила меня из подвалов- меня буквально вынесло наверх стронувшейся с места почвой, как потоком грязи
Она даже Костлявому Жнецу раздробила одним ударом позвонки и переломала рёбра - стоило ему лишь посмотреть в мою сторону. Я принадлежу Бомбе и сколько ещё проживу определяет только она. И никто больше. Успокоенный этой мыслью, я заснул, даже не ставил тратить силы на то, чтобы выбраться из-под битого камня - я укрылся им как одеялом и закрыл глаза.
И тут же проснулся. Дверь в нашу комнату отдыха была почему-то открыта и веяло полуночной прохладой. Я прикрыл её, оставив Старка и Джонсона сопящими на своих койках. Просто накинул брюки, подошёл к окну и закурил. С той ночи я уже никогда не видел снов. Ни хороших, ни плохих. Никаких.
Мы взлетали в полночь. «Мы»- это три «крепости» из которых состояла сейчас «особая сводная авиагруппа 506». Сферы установили ещё на земле - нам оставалось только перекинуть тумблеры предохранителей. Каждая из бомб весила не больше одиннадцати тысяч фунтов, но из-за своих огромных размеров, они не могли поместиться в бомбовом отсеке иначе как одна за другой. Умом понимаешь, что боевая загрузка в тот день… То есть, я хотел сказать, в ту ночь. Так вот, в цифрах, бомбовые нагрузка была тогда меньше, но каждой косточкой чувствовалось,как тяжело нашей леди. Она едва-едва смогла оторваться от земли, хотя раньше легко делала это с животиком, до отказа набитым обычными фугасками. Возможно, тут дело в развесовке, ведь «сокрушители» как бы выбирали в себя массу более десяти обычных бомб каждый и висели очень близко к друг другу. Не знаю. Но я буквально чувствовал, как ещё не начавшие убираться стойки шасси почти задевают колёсами местами провисшую крупноячеистую сеть ограждения. Она не хотела уходить в небо и была, конечно, права – но ведь так надо и мы летим. Разве мы можем ослушаться приказов штаба, глупышка?
Ну да, и ещё одно. Второго пилота с нами не было. Его место занял тот самый полковник Фаррел.
Это была полночь – по нашим часам.
В семь сорок девять наша «крепость» и два сопровождавших нас самолёта с фотоаппаратурой, устройствами забора проб, дозиметрами и прочей исследовательской начали описывать круги в безопасном отдалении от цели. В восемь пятнадцать, когда были сверены и уточнены на всех трёх «крепостях» значения силы и направления расчётного ветра, «Фэйри», несущая Бомбу, легла на курс к цели.
На индикаторном экране жирела и уменьшалась в росте, стремясь к правильному кругу, тень. Я уже упоминал о похожем случае, когда говорил, что SAC только три раза бомбило Каэр Лотан- не только из-за непредсказуемой погоды, но и потому что надёжно укрываемый с трёх сторон скалами городок, было неудобно искать с помощью бомбардировочной РЛС- он всегда появлялся как бы вдруг.
Радиолучи не могут пробить толщу камня. Но здесь-то никаких скал не было! Мне, когда я её увидел на экране, не нужно было заглядывать в карты, чтобы убедится в этом. Я доложил, что ориентира не вижу.По этому поводу произошла небольшая перебранка с Мэм. Она сказала, что это замечательно, - что я не вижу дворец. И что тень-это очень даже хорошо
-Значит, она тут. Она меня ждёт.
Должно быть, Эри обратился за разъяснениями к Фаррелу, а тот тоже ничего не знал и потому обратился к Мэм с тем же вопросом. Что она тогда ответила ,я не очень-то помню. Должно быть, потому что сам ничего не понимал из того, что она тогда говорила. Но Фаррел эти слова знал. И даже отвечал ей. Переспрашивал. И с ним говорили. Кончилось всё это приказом Фаррела, нынешнего командира полёта, бомбить границу этой самой тени. Он произнёс это по общей сети – и Мэм слышала его вместе со всеми нами.Обычными для простых смертных английскими словами она усомнилась в том, что у нас что-нибудь выйдет –словно бы там, и правда, был кто-то. В мгновение ока, возвёл нерушимые скалы, закрывшие дворец от РЛС и лучей Солнца.
-Эй, парни! Кто-нибудь, расскажите госпоже полковнику, что несёт ваша девочка- сказал с наигранным смехом в голосе Фаррел, не то приказывая, не то прося. Словно бы одному ему ему Мэм могла не поверить, а убедить её было крайне важно, - Ну же. Кто-нибудь.
Я не мог не заговорить. Ведь я -не кто-нибудь, а бомбардир! Это моё.
-“Сокрушитель зари”, - вырвалось у меня, - У нас на подвеске два “сокрушителя”, -почувствовав, что меня не собираются прерывать, я продолжил, - Это очень старое название, Мэм. “Сокрушители кварталов”(Block breakers)– тяжёлые фугаски весом в две тысячи фунтов, мы их бросаем постоянно. Ещё были , когда-то давно, “сокрушители фабрик” (Factory breakers) - тяжёлые бомбы, способные разнести цех на фабрике или вывести из строя даже самый большой корабль. Когда они взрывались, в самом деле, крыши и стены разлетались на милю округ. Потом появились “ сокрушители городов” – одной такой хватало, чтобы убить целый каменный город. А потом – “сокрушители зари”(Day breakers). Намного мощнее. Когда такой «сокрушитель» взрывается, то он просто отрывает голову восходящему Солнцу и так быстро катится вниз по куполу неба, гонимая ударной волной взрыва. И когда она снова падает за край - на пятьдесят миль окрест снова наступает ночь. От яркого света, пыли и дыма пожаров. В них вообще нет никого военного смысла.
Всё молчали.
-Но зачем же-то их делают, а, Стабс? -сказал кто-то с насмешкой в голосе. Вроде бы, не Фаррел. Я молчал – слов для ответа у меня не было. Может не сейчас – не каждый день на борту пара полковников, но потом, если я ничего не скажу, мне не дадут прохода. И я мучительно подбирал, стыковал подходящие слова, вязал в одно целое, составлял разваливающуюся как карточный домик фразу. Ещё пол-минуты и я сказал бы какую-то беззубую глупость. Но мне на выручку пришла Мэм:
-Так почему капитан, почему, о Стабс многословный?
Её злые слова, как острое железо лопаты колодезника,ударили по какой-то подземной жиле,и сквозь смёрзшуюся глину и останки мёртвой травы, брызнула свежая хрустально-чистая струя.
-Для таких дней как этот!
И мне никто не возражал.
- «Сокрушитель Зари» – вовсе не Солнце, - продолжал я с благоговением входившего в скинию первосвященника,- Это её противоположность. Нет. Это её злая сестра – ведь что-то общее у них всё-таки есть. Ей нравится убивать, но без Стратегического Авиационного у неё ничего не выходит и выйти не может. Приходится ей принимать помощь Америки, -Мэм продолжала молчать, но это молчание готово было взорваться, - Изделие «Бэ», трёхступенчатая эйч-бомба Марк 41, Тип Три, модификация Один , с разрешением использования третьей ступени. Выходная мощность- двадцать пять мегатонн. Предназначена для уничтожения военно-морских баз, аэродромов, иных площадных целей или особо укреплённых сооружений. Парашютная система на них сейчас демонтирована для использования в роли обычной свободнопадающей бомбы- так проще, так надёжней, так быстрей- ибо что ей помешает упасть и взорваться от удара? Так всё решится очень быстро, Мэм. Она ждёт вашего приказа , Мэм.
- Убей мою сестру, капитан Стабс ! - велела она. И добавила , тихо, но твёрдо. Не своим обычным голосом, который можно принять за крик,-Я больше ничего не хочу от тебя и от Марк 41. Это и есть ваш самый главный приказ.
Я молчал, не зная, что ответить на такую откровенную просьбу. Почувствовав, что и она тоже всё сказала, вновь заговорил Фаррел.
- Подходим к цели. Майор Кибблинг, принимайте управление.
Всё правильно.
- Бомба Номер Один – Первый уровень блокировки. Снять.
И я щелкаю первым переключателем. Их ещё три. На станции бомбардир-навигатора, на моей станции, загораются хищные собачьи глаза. Бомбы у нас две, но рубиновых огоньков несколько, для каждой по пяти штук, чтобы я, даже случайно, не забыл об их размерах и весе. Взрыватели почти проснулись. В боевое положение они окончательно придут только через десять секунд после сброса .
-Установки высоты детонации - в исходное положение.
Я кручу верньер , пока белая стрелочка на небольшом циферблате не становится на «двенадцать часов», ноль. Дальше крутить нельзя.
- Есть исходное, - отзывается Старк.
Потому что Бомба, как я уже сказал, должна взорваться от удара. Я знаю, что смеюсь, что я улыбаюсь, что уголки моих губ приподнялись, обнажив два неразвитых человеческих клыка. Я знаю, что рука моя тянется к основательно стёртой ручке из чёрного пластика. Я знаю, что порядок сброса бомб установлен, вон, тумблер стоит в положении одиночного сброса .
-Тестирование взрывателей –зелёный. Бомба готова к бою.
Открыть люки - и одним нажатием кнопки я убью её, мэм. Вторым нажатием, я убью вообще всех, кого прикажете. Надеюсь, ваша сестра стоит моей «крепости», моей Бомбы. Сомневаться в том, что мне не хватит для чего-то одной Бомбы, мне даже не приходит в голову.
- Поправки на скорость и высоту,- бубнит по бумажке Фаррел.
А я мысленно продолжаю разговаривать с Мэм. Фаррел, дурак, перебил. Ничего.
- … а потом всё заплетёт вьюнок.
-Почему вьюнок?-спрашивает меня Мэм. Мне кажется , что она так близко, что я могу услышать её духи. У неё нет формы, но есть запах. Она пахнет лавандой.
-Это будет огромный пожар. Дым от него затмит даже самое яркое Солнце. Весь мир обратится в бронзовый колокол и его сбросят наземь. Не удержавшись небесах, Солнце снова упадёт за край, разобьется, и на пятьдесят миль окрест вслед за рассветом снова придёт ночь. Именно поэтому их и зовут Сокрушителями Зари. Дым и пыль. А на пожарищах всегда первым вырастает вьюнок. А вырывать его нельзя – гибкие и длинные корни потревожат спящие в земле кости … - отвечаю я. Она подходит ближе и я её вот-вот увижу... Чей-то локоть пребольно клюёт меня в печень. Это Старк. Да вот тебе всё– расчётный ветер, скорость и двадцать пять тысяч футов высоты. Полковник хочет, чтобы я установил автоматику сброса. Тогда Бомба сама отделится ,когда самолёт дойдёт до нужной точки на курсе. Так точнее. Пусть даже после того, как ты сделаешь это десятки раз на тренажёрах и на полигоне, то уже знаешь сколько времени пройдёт между тем, как острая иголочка нервного импульса вонзится в мякоть пальца и тем, как этот самый палец согнётся в припадке и вонзится в кнопку. Вьюнок…
- Бомба Номер Один - Предохранитель Номер Два....
И ты, Фаррел, тоже гори в аду.
Это меня просила Мэм.
Старк не понимает, что я делаю, но ничего не говорит
Фаррел чувствует, подозревает что что-то идёт не так. Но времени на то, чтобы что-то сказать у него нет. Я не дал. И Эри, как всегда, с машинной точностью выведший «крепость» на боевой курс, не дал им его тоже.
- Створки бомболюков…
«Крепость» быстро оббежала прекрасный дворец, осмотрела его издали.
Теперь она неслась к нему вприпрыжку, легко ступая по облакам босыми ступнями.
По самой удобной тропке.
Это называется бег к цели, заход на цель, bombrun.
Он закончился, когда я нажал кнопку сброса.
Бомба, как и положено,свободно отделяется от самолёта и «крепость», словно бы передумав, падает за ней, пытаясь вернуть её в свои объятия. Турбины ревут, уши закладывает, кровь давит изнутри на височную кость. На самом деле, всё это только кажется. «Крепость»- кукушка. Она уже забыла о той, что носила в своём чреве. Мы просто снижаемся. Так резко как только можем – Эри набирает скорость. Кажется, мы тогда успели упасть с двадцати двух до шестнадцати. Потом пришла ударная волна. Самолёт тряхнуло так, будто под крылом разорвался зенитный снаряд. «Крепость» словно бы забыла как летать, вздрогнула всем телом, провалилась не меньше чем на сотню футов, и, как-то нелепо взмахнув, качнув крыльями, снова обрела себя. Захлебнувшиеся моторы снова заработали. Потом пришла тишина. Никакого вопля гарпии в наушниках в этот раз мы не услышали. Тело ожидало привычной боли, извивалось , изнемогало в тоске по ней - а она всё не приходила. Потом мы стали ждать, как всегда, что скажет Мэм. Но она молчала. Тогда заговорил Фаррел:
- Госпожа полковник….
Он не успел закончить
-Заткнись! – завизжала она, - Заткнись! Просто – заткнись!
Фаррел замолчал. Мы тоже. Это было неожиданно.
- Они смотрят на меня, они просят меня… Сколько же их!?
Фаррел снова осмелился заговорить:
- Кто они, госпожа полковник? С вами связались…
-Заткнись!-завопила Мэм и её крик сейчас походил на тот, что мы привыкли слышать после бомбежки, - Пусть говорит тот, кто рассказывал мне про… Стаабс! Слышишь?! Слышишь- знаю сие я! Отвечай!
Старк показал кивком то ли в сторону оружейного отсека, то ли панели СПУ, то ли хвоста. Дескать, сам врезался, сам и выпутывайся.
-Стаабс!
«Да господи боже»
-Да, мэм. Капитан Стабс здесь, мэм…
-Стабс! Ответь же мне, ну же… Ты говорил мне, послушно и честно …- она говорила отдельными словами, она плакала, казавшаяся иногда спокойной речь её часто прерывалась всхлипываниями и узкая горная тропинка между разумом и истеричным безумием стала тоньше лезвия ножа, каждый шаг по ней больно ранит её маленькие ножки, копыта этой ведьмочки(Ведь дарит же им дьявол копыта, чтобы ловчее держаться на метле, так?) скользят и она может вот-вот упасть… Я ждал теперь любых вопросов. Но она оставалась полковником ВВС и я был готов ответить на все, - Стабс, говори же …ПОЧЕМУ ОНИ ХОТЯТ ПИТЬ!?
-Свет, Мэм. Свет. За считанные секунды с тела испарится вся вода. Кожа и мясо под ней становятся белыми.И ломкими, совсем как кожура печёной картошки. Не связанными друг с другом. Клочьями, прахом, песком отделяются они – от малейших движений. Когда приходит немного погодивший удар мгновенно расширившегося раскалённого воздуха – они клочьями, прахом, мелким песком. Так ударами сбивают подсохшую грязь с одежды.
- Ответом это быть не может!
-Нет, это и есть ответ и другого не существует! -крикнул я и меня никто не одёрнул , не заставил замолчать. И Мэм никак не ответила на дерзость,-Вся плоть – вода! Бесчувственная вода! Метайся как плевок на сковородке, я бы тоже мечтал о чистой и холодной воде, которая охладит мои горящие на раскалённом железе колени, вернёт мне чистое, прежнее тело с мягкой и нежной кожей. Упасть брюхом в воду и тянуть в себя воду, пока брюхо не лопнет или река не высохнет, - И тут я словно бы вынырнул из какого- то кошмара, весь мокрый, перестав понимать причудливую логику ушедшего сна, пытался его вспомнить. И тут же задал вопрос с которого, вообще-то следовало начать,- Кто они, мэм?
Она ответила просто:
-Мертвецы.
Я сглотнул вязкую как смола слюну.
- Тогда я ответил вам абсолютно правильно.
Она продолжала говорить, быстро-быстро, словно бы боясь не успеть:
-Они пришли слишком быстро….Не так как обычно, привычным порядком, быстрее, чем я уже даже успела привыкнуть - с вами.
-Ударная волна вознесла их души на небо- нашёл я, как мне казалось, отличное объяснение, но она не обратила на это никакого внимания.
-И их слишком много, слишком много отдавших свои души- я оглохла от криков!- Она меня больше не слушала, - Раньше просили они у меня дать пожить им ещё немного. Когда узнавали, что это невозможно- просили новой жизни и…. НО ИМ НЕ НУЖНА ЖИЗНЬ! ВОДА! ТОЛЬКО ВОДА! ОНИ ХОТЯТ ПИТЬ! Неужели одна я, и не слышишь ты их, как кричат они, стонут и молят меня? Ты не слышишь их? ВОДЫ, ОНИ ПРОСЯТ У МЕНЯ НЕ ЖИЗНИ - ВОДЫ! ВОДЫ! ВОДА! НЕ ЖИТЬ! ПИТЬ! Я НЕ МОГУ! ДАЙ ИМ ВОДЫ ТЫ, КАПИТАН СТАБС!
И она плакала. Я пил эти слёзы и от них у меня самого пересохло в горле
И тут, как ботинок между дверным косяком и закрывающейся дверью, поспешил вклинится Фаррел. Он, словно бы, ревновал Мэм ко мне:
- Всё это замечательно, романтично… Даже нашего бомбардира пробрало. Вы стихи, вероятно, пишите, мэм? Однако, перейдём от разговоров с душами и прочего столоверчения…
В тот момент, мне стало обидно. Даже не за себя, за Мэм. Какое-то оскорбление её высочества. Всё-таки одно дело -полковник Фаррел с его глупостями, чёрт бы его побрал, а другое -Мэм. Существо из другой касты.
- Ты, милый Фаррел, в то, что я забочусь о мёртвых, не веришь? – почти что промурлыкала она самым нежным голосом, нежнее которого я не слышал до сих пор и, наверное, не услышу никогда. В нём не было ни одной слезинки, - Чтовижу их, говорю с ними их, верно? Я права, мой отважный полковник?
Предстояла порка. Об этом знали все. Знал об этом и полковник. Мы оставили его наедине со своей судьбой, отошли в сторону как послушные детишки от застигнутого врасплох озорника. В чёрном платье до пола идёт к нему строгая… Он дрожит, ожидая когда его лба коснутся эти тонкие бледные пальцы, как бы возникающие из почти полностью закрывающих худую, сухую и твёрдую доска ладонь траурных кружев.
Полковник нашёл в себе мужество упорствовать и перед лицом нахмурившейся Мэм:
- Не вижу смысла ваших вопросах… - Каждое слово давалось ему с большим трудом, их приходилось додавливать из себя, как капли воды из мокрой одежды - иначе они не лезли в глотку.
- Я – как и все, мэм.
- Речь не о всех - о тебе, мой милый солдатик.
Фаррелу было страшно, он был загнал в угол и ему ничего не оставалось, кроме как кусаться. Он крикнул:
-Не верю! Да! - и уже спокойней произнёс, - Простите, госпожа полковник. Не верю.
-А в то, что я с тобой говорю- спросила она и в её голосе не было уже и капельки мёда,- Ты же веришь, полковник?
-Приходится,- фальшивый ледок хрустел в каждом слове,- Мэм.
-Забавно, - сказала Мэм, одним этим словом навечно занеся смех в список смертных грехов, -А я тебе верю, так верю тебе, о полковник.
Она тоже носила такой же чин, пусть и временный, как и Фаррел, но произносила его звание так, словно бы обращалась к стоящему много ниже её. В свою очередь, Фаррел произносил слова «госпожа полковник» так, словно бы стоял на вытяжку перед командующим. А, может, и самому Макнамаре не досталось бы и десятой доли того почтения, какое он вкладывал в это уставное обращение.
-Даже сейчас я верю, когда с тобой говорю, а ты утверждаешь, что это неправда и слова мои во тьме тонут тщетно. А что же с тобою случится, полковник, когда твоё тело износится, откажется служить тебе – ты исчезнешь? Гнить будешь вечно?
Фаррел молчал. Мэм его не понукала . Она явно испытывала от каждой секунды разговора с полковником какое-то , одной ей понятное, удовольствие. Наконец, полковник смог сообразить, что ответить ей:
- Вознесусь на небеса, - буркнул он.
-Разве не на небесах ты уже, о полковник?! – от души расхохоталась она. Полковник был сбит с толку ходом её мысли:
- Ну… Но я ещё жив, мэм.
Динамики донесли странный звук, словно бы полковник сглотнул слюну.
- Полковник, ты мёртв. Мёртв лет уже двести.
На похоронах полковника Фаррела, большого некрасивого жирного ублюдка, с удовольствием поприсутствовали бы многие из нас, но, как мне тогда казалось, она явно поспешила его хоронить. А потом она огорошила всех ещё больше.
-В унынье тебе не к лицу, о, полковник! -с тем же похожим на хруст тонкого льда на луже смехом заявила она,- Повод к тому ж слишком мал. Среди вас, четверых, нет никого, кого я сюда увела бы сюда хотя бы прошлой зимою иль сотни зим назад меньше. Ужели ты думал, что один ты такой, мной за грехи неизвестные на смерть обречённый?!
Четверых? Что она несёт… Я не успел закончить мысль. Фаррел не мог упустить такой случай.
- Вы ошибаетесь, мэм, - сказал он, вроде бы без яда в голосе,- Обычно, экипаж этой “крепости” состоит из шестерых. С вами – нас пятеро. Должно быть, так вы и хотели сказать?
- А? – только и ответила она, не обратив никакого внимания на сказанное им, - Впрочем, какая разница. Мертвы здесь все. Кроме меня, конечно. Я же пребуду вечно. -Замечательно, - резюмировал Фаррел, - Значит, мы можем лететь обратно, госпожа полковник?
- НЕТ!- отрезала она, - Вам делать лишь сказанное должно, своей не являя воли. И - молча!
-Стабс! Где ты? – сказала она уже совсем другим голосом, - Не молчи. Когда я делю свою речь с кем-то, не страшно мне так считать мертвецов, их легионы и алы.
-Да, Мэм? – я попытался вложить в голос всё равнодушие, которого не испытывал. Меня трясло.
-Рассказывай, ну же.
- О чём, Мэм ?- решил уточнить я, хотя, на самом деле, догадывался что ей может быть интересно.
- О смерти сестры моей, что солнце вздымала, в одеждах пурпурных… О чём говорить ещё стану с тобою, капитан Стабс?Мертва она, молодая - это ли верно?
- Конечно, - ответил я, ни на секунду не усомнившись в Бомбе.
И, стал говорить так, будто сестра её пришла ко мне сама. Интересно, акая может быть сестра у Мэм? Сожжённая взрывом, сбежавшая от Бомбы, вбежала по ступенькам на крыльцо и упала у самой двери. Я услышал стук её ног , скрип досок. В полуоткрытую дверь я увидел её, обессиленную. Ресницы её были когда-то длинны, глаза когда-то были зрячи, лик был прекрасен и голова непокрыта. И прямые нежные волосы, целомудренно закрывали её тело, достигая истоптанных моими, давно ушедшими гостями старых досок веранды . Как фотоплёнка, забытая на солнце волосы и кожа её на свету побелели.
Я вышелк ней, она , всё так же, лежала на полу и дурманящий запах сожжённой кожи и палёного волоса шёл от неё, наводя на мысль о том, что плёнку эту жгли лупой мальчишки. И ввёл её в дом. И успокоил. И налил воды в белый эмалированный таз с отбитым краем – она была тепла, но, когда я закончил, остыла. И смыл пот и грязь с покрытого ожогами тела - хоть она и вздрагивала когда кусок взятой мною из комода и разорванной на бинты и тряпки белоснежной скатерти, срывал свисавшие лохмотья кожи, а пальцы мои, серые от машинного масла, доставали из ран осколки стекла и кидали в грязно-багровую воду. И перебинтовал я её ноги ,покрытые ранами. И разогрел на плитке в алюминиевой кастрюле вчерашний бобовый суп.
И в дверь, что вела теперь в ночь, влетел мотылёк. Не из тех, что носят черепа на спине. Просто незнакомая никому из нас белая бабочка. Она была так легка, что взлетела с носа заснувшей гостьи даже не разбудив её. И она полетела ко мне –и шарахнулась, потому что я, проснувшись от гипноза её крыльев, спешно помешал начинавшую прикипать фасоль. Испугавшись резкого движения моей неловкой руки, бабочка шарахнулась в сторону - и потому не сгорела в газовом огне крематория, гревшем мне суп. Так, лишь слегка опалила крылья-и улетела, хромая, в окно. А я погасил газ и накормил свою гостью - она ела, хватая ложку зубами, потому что губы болели, и суп проливался. Красные капли томатного соуса текли по длинным бледными щекам и пачкали подушку.И принёс я самое лучшее своё одеяло.
И хорошо помню, как солоны были слёзы , упавшие мне на руку – я не посмел утереть их, потому что не знал моими ли прикосновениями вызвана боль, они исчезли сами, уйдя глубоко , и тогда она поблагодарила меня.
И помню как тошнило её, как вставал я к ней, кричащей от боли, как обтирал ей тело влажной марлей, как ходил я за ней, как я менял бинты, сосавшие гной и грязь, пока сами не становились мерзостью, как баюкал её обугленную голову, как горяча была кость её лба, как мыл и расчёсывал её длинные волосы, как целые локоны оставались на зубцах расчёски и вскоре,вместо роскошной гривы, осталось белое облако – оно бы горело огнём, но не было в ней на это ни силы, ни злобы. Она жила у меня неделю, отдохнула и ушла обратно, на Запад, где накалённое докрасна небо уже остыло. В подступающем вечере она походила на призрак, бредущий к могиле, где покоятся мёртвые кости. Вопрос оставался лишь в том-когда она найдёт свою могилу? А кости её уже были мертвы. И была мертва была она.Убита, так же верно как пулей в спину. И убил её я. Хоть ружьё моё, всё это время, мирно стояло в углу.
Так и сказал я Мэм.
-Это и в самом деле так, как мне говоришь ты?-спросила она.
Грисуолд: - А это, в самом деле, правда?
Фериби: - Враньё чистой воды. Не совсем до конца, но уж по большей части-точно. Но Мэм радовалась и этому и потому я продолжал придумывать прямо на ходу. Врядли бы она стала разбираться, что здесь правда. Но, на всякий случай, я всё-таки старался припоминать, что видел в учебных фильмах… А если что – то какой с меня спрос! Я -бомбардир, не врач и даже не дозиметрист . Да и не стала бы она сердится – она так радовалась! И даже сказала, что уже одно то, что её сестра не будет больше так сильно походить на неё – хорошая новость. И тут же спросила меня навсегда ли это? Её , конечно, уверили, что навсегда.
А она смеялась, чисто и открыто. Я даже, забывшись, сказал, что если её сестра заслуживает смерти, то пусть не сомневается: - Америка с вами, леди!
Я ждал похвалы, а она оборвала меня на полуслове, словами холодными и колючими как заострившиеся декабрьские звёзды: -Моя сестра- самая лучшая на свете. А её смерть- не дело таких как ты!
- Настоящий ангел,- сказал Старк, когда я отпустил кнопку связи, - И даже с крылышками.А ты -дурак, Стабс. И кто тебе этого только не говорил... Но на старом коте пятна не меняются.
Мэм словно ждала этих слов – по общей сети прозвучал её приказ. Она хотела, чтобы мы прошли ещё раз над местом сброса первого Сокрушителя. Но уже гораздо ниже. Словом, нарушили все инструкции о радиационной безопасности полёта. Фаррел выразил сомнение в необходимости такой акции- так близко к цели была сброшена Бомба.
-Я согласен с полковником, Мэм,- неожиданно вмешался в их разговор Эри,- Бомба сработала как надо, результаты фиксировались, в дополнительном контроле нет особой нужды. Тем более, что наши возможности…
Мэм велела им замолчать. Какое-то время всё было по слову её. Потом снова заговорил Фаррел:
-В конце-концов, мы можем выполнить над зоной сброса ещё один полёт, но позже, когда уляжется пыль. А сейчас…
-И погаснут пожары ,-помог запнувшемуся полковнику Эри,- Там вокруг один лес, насколько глаз хватает. Сейчас он горит и мы ничего не увидим.
Всё это время, «крепость» , двигалась по прямой, удаляясь от места сброса со скоростью около восьмисот миль в час. Наверняка эфир кипел от запросов с сопровождавших нас самолётов – все хотели домой. Но Мэм требовала. Майор Кибблинг сказал, что это опасно для людей. Мэм сказала, что это её мало заботит. Майор Кибблинг сказал, если Мэм не жалко его экипаж, то пусть она пожалеет машину, которую , из-за её прихоти, придётся гнать на дезактивацию или вовсе, уничтожить. Мэм сказала, что для неё особенной разницы между людьми и бомбардировщиком нет.
- Разве что, их плоть не такая уж и мягкая.
Как и всегда, она не произнесла слова «бомбардировщик». Как всегда, всё было понятно и так. Майор Кибблинг в ответ выругался и снова предложил ей самой лететь обратно, а “крепость” оставить в покое. Мэм сказала, что подумает над его советом в надлежащее время – после того, как её приказ будет выполнен.
- Ну тогда считайте, что в моём лице «крепость» даёт вам ещё один добрый совет, - сказал как плюнул на пол майор Кибблинг, - Верните нас. Если её детки, то есть, мой экипаж не вернутся домой вовремя, если с ними что-нибудь случится - «Фэйри» отомстит вам и отомстит страшно.
Когда же Мэм, явно забавляясь, спросила как же “крепость” собирается это сделать, майор Кибблинг самым страшным образом поклялся именем господним, что, если Мэм откажется их вернуть вот прямо сейчас, то он спустится в оружейный отсек и треснет последнюю Бомбу по взрывателю как можно сильнее.
-Даю вам в этом слово офицера ВВС, Мэм!-добавил он.
Грисуолд: - Он ведь…
Фериби: -Нет.
Грисуолд: - Я не договорил же.
Фериби: - И так понятно. Эри не из тех, кто болтает просто так. Ты совсем не понял кто такой был майор Кибблинг или совсем меня не слушал.
Грисуолд: - Нет, именно потому что я слушал вас и слушал внимательно я и задаю этот вопрос. Если я всё правильно понял, то он не смог бы взорвать Марк 41 внутри самолёта. Она немного посложнее обычной фугаски устроена, как я понял.
Фериби: - Да, обычным путём – никак бы не взорвал. Или уж не так просто – «спущусь и тресну». Конечно, на нашей палубе есть люк, ведущий в бомбовый отсек…Но нет.
Грисуолд( на пол-тона пониже, но всё так же злобно) : - Так что же?!
Фериби: - Эри, не задумываясь , вогнал бы с размаху «крепость» в землю. Если Бог на его стороне – от такого удара Бомба вполне могла бы сработать. То есть, сначала бы он приказал нам всем прыгать, а потом уже… Грисуолд : -Он так сказал?!
Фериби : -Он бы так сделал.
Грисуолд : - Тогда почему он так и не сказал? Мэм никак могла бы поймать его на вранье да и после такого удара уже не важно – взорвётся или нет. Дело десятое.
Фериби: - Не десятое, а самое первое. Важно именно то, что у нас была эйч-бомба и что она могла взорваться.
Грисуолд: -Ну а Мэм?
Фериби: - А что она?
Грисуолд: - Откуда она знала, что он так поступит?
Фериби : - Что он непременно взорвёт Бомбу?! Он же сказал об этом.
Грисуолд: -Ну она могла поверить, что Бомбу достаточно просто посильнее треснуть каблуком по тупому носу, чтобы всё взорвалось, врядли ей преподносили на блюдечке схемы её устройства… Но откуда она знала, что майор Кибблинг так и поступит?
Фериби: - Она вообще не подвергала это сомнению.
Грисуолд: -Ждала, когда майор признает своё поражение? Но тот оказался слишком твёрдым орешком и она сломалась раньше?
Фериби: -Ничего она не ждала. Они оба помолчали немного. «Крепости» закончили забираться всё выше и выше, на самую вершину небес и начали описывать огромные круги вокруг нулевой точки. Мэм заговорила и обращалась она вновь к майору Кибблингу. На этот раз она не требовала- просила. Всего один проход над целью и что только не получил бы майор Кибблинг - всё в её власти!
Место Фаррела, чин Фаррела- я бы дорого дал посмотреть на его лицо, ведь он, конечно, всё слышал.
- Здесь только один старший офицер, более высокого ранга… Простите, мэм, вас не учитываю, ваши полномочия временные. Так что, это очень-то не похоже на аттестационную комиссию, -ответил майор Кибблинг.
Деньги. Много денег.
Майор Кибблинг даже отвечать не стал.
Потом себя.
Грисуолд : -Ого, даже вот так!
Фериби(С улыбкой): -Аг-га. Майор Кибблинг мог стать королём!Стоило ему лишь потянуть штурвал и дать полный газ на все шесть двигателей.
Грисуолд : -И что он?
Фериби: -А майор Кибблинг только и сказал: -Делайте что там надо. Жмите на кнопку. Мы возвращаемся домой.
Тогда она предложила ему.. его же душу.
-Ты же подох, Кибблинг! – орала она,- Подох при рождении! Ты труп, Кибблинг! Ходячий труп! И душа, что была, отлетела от тебя! Неужели ты не тоскуешь по ней?! Животное, все вы животные… Если бы не тосковавшие по покинутым телам души – кто знает ,было ли бы тут что-то кроме вопящих и рычащих тварей! Хоть что-то, по-настоящему, живое! Ты должен тосковать по покровительствующему разуму! Как собака! Я дам тебе его! Или, хотя бы, бояться смерти - вон, Фаррел боится же! А душа, которой я отдам твоё тело, переживёт тебя, отцепится от трупа и поплывёт на стук только что забившегося в вони, крови и мускусе маленького сердечка… Хочешь быть немножко бессмертным?! Скажи мне!? ДА!?
Эри, в ответ, совсем, вроде бы, некстати,заметил, что ей не стоило бы пытаться лететь сейчас – ведь для этого пришлось бы ломать корпус самолёта:
-Это было бы крайне глупо, леди, - сказал он, - С вашей стороны. Холодно там. Совсем как в вашей могиле. Что до меня, то вряд ли я мёртв- потому что до сих пор состою на действительной военной службе. А следовательно, остаюсь нужен Стратегическому Авиационному. Которому мёртвые вовсе не нужны.
И больше ничего не стал ничего прибавлять. Он был прав, как прав набегающий поток, способный обтесать мясо с костей - и не желал никому ничего доказывать. И этим окончательно вывел её из терпения: - Полковник! – крикнула она и Фаррел, о котором все забыли, крикнул так , что его было отлично слышно у нас и без трансляции:
-Майор, я приказываю вам отдать мне управление «крепостью»!
-Никак нет, сэр, - спокойно ответил ему Эри . Он не отключался от общей трансляции и потому мы всё слышали, -Так точно, сэр. Это неподчинение прямому приказу. Бунт, сэр. Нам следует как можно скорее вернуться на базу и сдать меня военной полиции, отстранить меня от командования «крепостью» до окончания разбирательства… Наверное, он отвечая Фаррелу, он, по-прежнему,держал общую сеть включённой. Наверное, он ,как и все мы, слышал крик Мэм:
- ОНА ЖИВА!
Я мгновенно стал своим далёким предком- сумчатой крысой, дрожавшей в ночи от рёва древних чудовищ. Фаррел залебезил, что-то о том, что он немедленно развернёт самолёт обратно и у них есть ещё одна Бомба…
Мэм снова ответила ему на том английском, от которого холодеют ноги. Я не понимал ни слова, но было понятно - в Бомбу она больше не верит и теперь она сама, только сама.... Наверное, она бы бросила нас там, но тут снова заговорил Эри:
-Мэм, - сказал он спокойно, - Не трожьте корпус. И та моментально сникла.
На этом месте запись обрывается - плёнка повреждена.
Грисуолд(С жаром):
-Шесть пуль! Простите, но верить в то, что майор Кибблинг сажал стратегический бомбардировщик с сердцем, разорванным в куски шестью выпущенными из армейского «кольта» пулями у меня не получается.Одна- ещё куда ни шло. Но шесть!
Фериби: - Чтож, тогда начинайте думать, мистер,что я рассказываю вам волшебную сказку.
Грисуолд(Мгновенно остывая): - Извините. Продолжайте, пожалуйста
Фериби(Говорит тихо, почти шёпотом, постепенно доходя почти что до нормальной речи): -Она была разломана, наша девочка…Вертикальный стабилизатор был выломан, как рука маленькой куколки. Вместо верхней части фюзеляжа над гермокабиной хвостового стрелка, в которой виднелись. Это всё эта тварь… Мэм! Она боялась Бомбы. Фаррел был мёртв. Майорский кулак, как железный шар, раздробил ему череп и вогнал обломки кости в мозг. На уговоры Эри не поддавался. И она сдалась. Мы снова услышали крик маяков Андерсена. Эри сообщил по общей радиосессии, что садиться он будет первым. Потом, когда самолёт уже начал гасить скорость, включил общую сеть- голос его, как и всегда, был спокоен, - приказал нам быть готовым к тому ,чтобы катапультироваться. После чего произнёс лишь одну фразу:
-Вот теперь убирайся.
И тут раздался этот треск. Его слышали все. Думаю, что Эри тогда и умер. Но всё-таки как-то дотянул «Фэйри» до полосы. Нас он ни о чём ни спрашивал. Он сажал самолёт в одиночестве – я и Старк пытались докричаться до него, говорить направление курс, высоту -считать ветер не было времени, но он не отвечал. Но «крепость», вздрагивая всем телом, продолжала как-то нас слышать.Но всё-таки шесть пуль сорок пятого калибра прямо в сердце – это много даже для него.
Я знаю, что он вышиб из Фаррела все мозги, я знаю, когда он умер(Они твердили, что он умер, когда самолёт уже коснулся полосы – и потому не был выпущен тормозной парашют! Как будто мы садились на полностью исправной машине! Я лучше их знаю – когда умер майор Кибблинг!), все эти подробности.
Знаю, хоть и самого меня выволокли из чрева «крепости», буквально, на руках и положили затылком к надёжному металлу стойки- сам я даже сидеть не мог, всё плыло и качалось перед глазами.
Знаю потому что ещё долго потом, прежде чем оставить в покое, нас таскали по солнечным кабинетам, где тихо так, что слышно как прилетевшая из радостного мира за не полностью зашторенным окном пылинка задевает строгий и усталый, как выражение лица рассматривающего тебя старшего офицера, солнечный луч.
Потом, когда всё закончилось, я уже и не мог думать, когда глядел на неё, что поднимусь на борт чужого самолёта. Это походило на какое-то предательство. Смешно, ведь, да?
И потом, вы помните, что говорила Мэм? Что в каждом из нас сидит… Чья-то чужая душа. Сущность, которая дёргает за ниточки. Врала? Ну нет, врядли. В этих делах, как говорил старина Фаррел, упокой Мэм его грешную душу, нашей Мэм доверять можно!
Грисуолд: - С чего вдруг?
Фериби: - Что- «вдруг»?
Грисуолд: -Почему вы думаете, что в этих делах можно доверять вашей Мэм? Кто она вам? Жена? Бог? Или вы пропустили в своём рассказе тот момент, когда она поклялась не накручивать вам пряжу на уши?
Фериби(раздражаясь): -Ну, молодой человек… Если вы знаете об этом всём куда больше Мэм и знаете всё это до точки, то вам стоило бы не в газету идти, а в проповедники! Да, если подумать, то хорошо выглаженный пасторский сюртук и накрахмаленный белый воротничок пошли бы вам лучше вашего твидового пиджака и вчерашней измятой рубашки! Стояли бы на кафедре и заливались соловьём о Царстве Небесном - ничем от вашего нынешнего положения не отличалось бы!
Грисуолд: -Нет, отличие бы было. Проповеднику нив коем случае нельзя сомневаться в Царстве Небесном, а мне, как корреспонденту «Трибьюн», даже положено. В любом сказанном слове и перепроверять его. Даже если бы Иисус давал мне интервью, я бы обязательно потом позвонил Папе в Ватикан…. Ну, или хотябы, в методистскую церковь на углу Риджент-стрит и Сто Пятой.
И если бы его слова хоть в чём-то противоречили бы Писанию-я бы проехался по Спасителю в своей колонке как грузовик с щебнем.... С грохотом и треском. Словом, я - на своём месте.
Фериби(зло): -Ну и как же вы могли проверить слова Мэм? Посещали медитации? Расширяли сознание? И вам, сидящему в позе лотоса, ровно в 4:20, позвонили с небес?
Грисуолд: - Не пользовался ничем кроме своей головы и никуда с самого начала нашего разговора не ходил. Слушайте, вы же профессор. Честное слово, мне странно, как вы не догадались.
Фериби(В его голосе злость медленно сменяется смущением, а неловкость-интересом):
-До чего – не догадался?
Грисуолд:
- Ну сами подумайте. На земле, со времён сотворения мира, жили сотни биллионов людей или даже больше.
Фериби:
-Ну так и что же?
Грисуолд:
-Да и всё. Вы же сами говорите. Дворцы. Принцессы-королевы.
Фериби:
-Правительницы. Какие у них титулы…
Грисуолд:
-Да неважно. У них нет самолётов, их города по ночам темны. Карта на которую вы столько раз жаловались. И, наконец, монархи. Принцессы-королевы. Это же древность! Какой-нибудь восемнадцатый век! Сказочные времена!
Фериби:
-Допустим, вы правы. Ну так и чтоже?
Грисуолд:
-Да вы и сами всё уже поняли. Живи мы с вами во времена генерала Вашингтона, я бы ещё, может быть, поверил, что ваша Мэм могла бы делить своих подданных между двумя мирами. Тем более, что многие тут находятся долго, как этот ваш полковник, что был мёртв уже два века. Но в девяносто девятом… Никаких запасов не хватило бы! Даже если до донышка всё выскребла бы!
Фериби:
- Так… И дальше что?
Грисуолд:
-Очевидно же. Дёргать за волосы каждого невозможно. Тут должно быть полно людей, живущих сами по себе. Тем более, что некоторые, как майор Кибблинг, умирали при родах и были вытянуты врачами с того света от чего изначально положенные душонки, как ваша Мэм и говорила, сбегали. Это больше похоже на лотерею. Никто вам не обещал готовой души.
Фериби(Мнёт в пальцах мундштук):
- Эээ… Ну и что?
Грисуолд:
-Мэм врёт, вот что. Если продолжать ей верить, то нас с вами должны окружать живые трупы, проносящие ложку с супом мимо уха. Вы, который попытался отторгнуть от себя чужое, должны были начать резко тупеть. Извините. И уж никогда не стал бы военным лётчиком майор Кибблинг, лишившийся своей души при рождении …
Фериби(Пальцы его замирают в неподвижности, голос обретает резкость и злобу человека, которому нечего терять):
-Слушайте!(Уже торжествовавший победу Грисуолд, которого неожиданно перебили, замирает с открытым ртом) А вы верите, что это не так?
Грисуолд(несколько раз открывает и закрывает рот, прежде чем начать говорить. Его рука, в это время, делает несколько судорожных машущих движений):
-Но…
Фериби(Продолжает, даже не пытаясь прислушиваться к Грисуолду): -Представьте себе, что есть у вас хороший знакомый. Грисуолд: -Представил. Фериби: -Представьте, что в один прекрасный день он уезжает. Вы иногда ему звоните, чтобы узнать как дела. Грисуолд: -Допустим. Фериби: -А на самом деле вам отвечает магнитофон!Звонок включается , плёнка мотается, в динамик говорятся записанные фразы. Которые вам кажутся весьма удачными ответами вашего друга. Как вы узнаете, что, на самом деле, ваш друг, с вами не говорил ни одной минуты? Грисуолд(Пожимая плечами): - Ну… Рано или поздно я услышу вместо ответа полный бред. Илибуду получать каждый раз одну и туже заготовленную фразу. Фериби: -Вы не соблюдаете условия игры. Я же сказал, что все фразы кажутся вам исполненными глубокого смысла. Никак. Никак вы не узнаете и будете продолжать разговаривать с магнитофоном пока плёнкане помнётся. А теперь представьте, что трубку однажды возьмёт человек. Думаете, он может быть до конца уверен, что слышит не такую же магнитофонную запись? Грисуолд: - Магнитофон не смог поднять бы трубку и набрать номер. Фериби: - Почему? Щелчок за щелчком, контакт за контактом. У вас так с приятелем заведено сообщениями обмениваться. И вы оба радиолюбители. Или инженеры. Или просто головастые парни, додумавшиеся соорудить такую штуку. Выберите любое объяснение. Грисуолд(с лёгким раздражением):
- Нет, он будет думать, что тоже слышит магнитофон. Я не понимаю –к чему вы ведёте?
Фериби:
- К тому, что чёрт его вообще знает как определить- разумен ли твой собеседник.Особенно, если создано соответствующее предубеждение –как у человека, вошедшего в комнату, где магнитофон отвечает на звонок из Сиэттла. Как и обратное. Тут надо ловить. Да не одного, а сотни тысяч- и каждого изучать под микроскопом, да так чтоб поры кожи в глаза лезли. И то можно ошибиться. А ловить никто и никогда не будет –всем всё и так хорошо всё известно.
Грисуолд:
-Всё равно…
Фериби(Выбивая пепел о скамейку и опуская трубку в нагрудный карман рубашки):
- Я к тому, что вы заходите не с того конца и заходите ошибочно. По вашей, молодой человек, теории, отсутствовать должен не разум, а душа, некое качество, которое делает плоть, кости и мозг - человеком. Грисуолд:
- Разве это не одно и тоже?
Фериби:
-Нет. Во всяком случае, не обязательно.Так считала Мэм. А она, как ты сам, мой мальчик, только что доказал, может и ошибаться. Грисуолд:
-Ну, так как же оно на самом деле?
Фериби:
-Не знаю….
Грисуолд:
-Чтооо!?
Фериби(наслаждаясь его смятением):
- …но думаю, что душ, действительно, не хватает на всех. Однако, это не мешает сознательной жизни, чувственному познанию окружающего мира. Грисуолд:
-Тогда чем же, профессор, живой труп будет отличаться от человека? Но по вашей же логике, если живой труп будет старательно имитировать действия того, кто душой наделён - мы никогда не узнаем Например, майор Кибблинг, у которого души не было, мог просто иметь внутри себя модель нужной реакции на соответствующие обстоятельства. Поэтому-то Мэм и не спорила с ним. Со сломанными часами бесполезно спорить. Их надо нести мастеру. Вам повезло, что шестеренку заклинило Раймундом Лаллом, а не Волком Ларсеном. Ну и ещё – чистая физиология, автоматика тела.
Фериби:
-Страх. То есть, в конечном счёте, одна гордыня. Я теперь вижу тебя ,Томас Грисуолд из «Трибьюн». Ты бы спокойно принял мир в котором не у всех есть душа, если бы тебе было точно известно, что у тебя-то! У тебя-то она есть! Просто никто этого сказать не может - Мэм ушла из нашего мира навсегда. И поэтому надо бороться с ней, со всеми этими мыслями, что ты такой же труп как и все. Я не знаю, чем будет отличаться живой труп от человека, но человека - я видел. И хочу верить в то ,что у меня есть душа, хотябы её огрызок. Потому что Эри умер с пальцами закостеневшими на регуляторах газа(Закрылки едва слушались, это был единственный способ управлять самолётом), потому что истёршаяся от нагрузки резина шасси добежала почти до конца полосы- и остановились. Пусть и не было парашюта. Или ты забыл – что верно и обратное? Человека тоже нельзя отличить от старательно имитирующего его живого трупа. Но разница есть. Наверное, всё дело в вере. Которая есть у меня и которой у тебя нет и никогда не было. Грисуолд :
-Вера? Причём тут вера. Ваша Мэм ясно сказала, что у здешних тварей нет и никогда не было ничего похожего на души. А раз их нет, то неоткуда им тут было здесь взяться.
Фериби:
-Возможно, что и не при чём. Но знал бы ты как хорошо мне было на своём месте! Вы врядли знаете, мистер, но отлетав пять лет на месте бомбардир-навигатора, я мог бы пойти в штурманы. Нет, это на первый раз сделано не было. Я отложил это на потом. Я точно знал своё место в этой жизни и это было место бомбардир-навигатора, кресло, что стоит поближе к правому борту. Оно стоит спиной к направлению полёта, верно, мне и не нужен сам полёт- я был бомбардир! Я жил от мига к мигу, когда хватают рукоять управления, когда, наконец,произносится: - Бомбы сброшены! Все бомбы сброшены! А потом душа долетает до небес, когда кончиками нервов чуешь как металл пронзает глину и возникает огонь. Я, как гончар, леплю из ещё тёплой глины новый мир, согласно приказам Командования. И он всегда получается таким, каким они просят. Но мне и самому нравится чувствовать как под моими пальцами всё обретает новую форму и потому в новом мире есть и частичка меня. Я лепил из покорной глины и мягкой почвы новых людей, новую Землю, обжигал их, испытывал на прочность. Я делал великое дело. Когда-то. Вернее, не делал никогда. Это был кто-то, не я, кто-то, дёргавший меня за волосы, за нервы. Я понял это, когда сидел на бетонной плите, прислонившись затылком к тёплой как щенок резине колёса. И я ушёл. Не просто ушёл – я отказался от всего, что было со мной до семьдесят пятого. Я умер для ВВС, для армии. Даже женился только потому что у неё была фамилия как раз такая, чтобы забыть о том, что я был деталью бомбардировщика.Я и не любил- то её никогда.
Я так долго, дольше, чем строят новый дом, дольше чем вырубают стропила, месят раствор, кладут кирпичи… Словом, очень долго строил нового себя. Поступок за поступком, книга за книгой – иные мне приходилось заставлять себя прочесть. Учиться после сорока и так тяжело, а уж когда ты ненавидишь лежащие перед тобой книги- за то, что в них написано,- и вовсе невозможно. Впрочем, иногда были и приятные моменты. В каком-то сборнике- кажется, у де лаВильмарке, в его «Барзаз Брейзе», -я нашёл упомянутого Старком святого Йоргинсена. Вернее, там его звали по-другому, но я сразу его узнал. О его происхождении ничего не известно. Его представляли пастухом, кающимся разбойником, распутником, который поздно вступил на путь праведности и преуспел- это уже поздний вариант, создававшийся явно не без влияния августиновой «Исповеди»… Неважно. Словом, Йоргинсен был первым, кто помолился за душу первоубийцы Каина.
И молитва его была столь искренна и горяча, что с небес спустился ангел и возвестил Йоргинсену, что, по его молитве, Бог даст Каину возможность раскаяться в грехах и получить прощение брата. И не только ему. И Йоргинсен, со слезами на глазах, опустился обратно на колени и три дня, не замолкая, славил милость божескую, пока не упал без сил. Потому-то, в канун дня святого Йоргинсена, встают все мёртвые, а Каин получает свободу и спускается с Луны – всё на одну ночь, до третьих петухов. Правда, конец там печальный. Оказывается, это не Каин ищет младшего, а младший ищет – Каина.Он всё-таки не желает зла своему брату и хочет спасти его от вечных мук, а Каин, в своей гордыне, считает, что ему не за что просить прощения и потому бежит от него, весело проводя время в кабаках за вином и игрой в зернь. Читал - и словно бы снова вернулся на энное количество лет назад. Но так бывало редко, признаю. По большей части, это труд и труд тяжёлый, скучный.
Грисуолд:
-Ну так что-же? Вам это удалось? Выстроить нового себя?
Фериби(широко улыбаясь, скаля все тридцать три зуба):
-Нихера ! (Произносится с невероятным торжеством. Грисуолд невольно вздрагивает – то ли от неожиданного веселья то ли от произнесённой грубости, которая никак не вяжется с образом почтенного профессора Фериби) Всё рухнуло в один день. Это был тяжёлый год для нас с ней. Но вот, всё кончилось. Я шёл своей обычной дорогой и думал о том, что я и Гвен, пожалуй, заслужили месяц в Калифорнии без работы и телефонных звонков. Как гром ударила мысль. На самом деле, это были турбины лайнера. Они, наверняка летали тут и раньше, но в первый раз я услышал именно в тот день. Возможно, потому что этот день, расколол надвое визг тормозных колодок автомобиля. И я пребывал в его второй половине, где не было никаких звуков улицы. Поэтому я смог услышать турбины «боинга». И сразу же подумал вот о чём.
Ведь где-то в небесах по-прежнему летали «крепости».
А значит, она никогда не умирала.
Корпус не мог быть активным – наврали
Когда её разобрали.
Её крылья, новенькие двигатели.
Всё до последнего проводка и куска шпангоута пошло в дело.
И вот,наша девочка
Просто вернулась чуть-чуть другой.
Летает, смеётся, одёргивает платье, качает ногой.
В этот миг мне снова было хорошо.
В каждой, летающей за много- много миль от меня “крепости”.
Я смотрел на Гвен, лежащую на асфальте со сломанной шеей
А видел нашу «Фэйри», лежащую на бетонных плитах толщиной в двадцать дюймов.
И не мог ошибиться.
Мокрые волосы и тёмные глаза.
И это было прекрасно.
Это было тогда год или два назад.
Я хорошо помню это день. День, когда Гвен сбила машина. Это была осень. Самое начало, когда не все листья ещё опали. И тепло не совсем ушло. Я уже тогда мог раскланиваться с новыми знакомыми: «Хороший день! Я –профессор филологии Уильям Дж.Фериби». И место на кафедре всемирной литературы у меня уже было.Кажется, я тогда читал курс лекций по истории драмы, от Эсхила и Расина до Уайлдера и Юджина О’Нила.
Я оставил её лежать на асфальте. Тем более, что её одиночество скрашивал полисмен. Мне было всё равно, что там с ней. Она потерялась для меня в рёве турбин «боинга».Меня просто переполняла радость. Я донёс её до аудитории и выплеснул её как воду из ведра. Оттолкнул несчастную Электру с дороги,прогнал успевшую выйти к рампе Лавинию из кабинета обратно в сад и заместо них выпустил на сцену «стратосферную крепость». Клянусь, это было не хуже О'Нила! Вроде бы даже поверили, что есть такая пьеса. Тогда и разразился первый скандал. Меня тогда пощадили, посчитав, что я был сломан смертью жены. А второй… Про второй вы и сами знаете. Чёрт его знает, как они тогда дошли до этой мысли .
Я не хотел… Да и не мог жить в мире без Бэ Пятьдесят Два! Это не могло быть ложью, принесённой кем-то из-за границ холодного космоса. «Крепость» - плоть от плоти этого мира, его дух- ибо что больше похоже на душу, чем то, у чего есть крылья и что больше похоже на людей, чем сделанное(сотворённое) их руками? А я – самый настоящий бомбардир-навигатор Билл Фериби! Я, я сам – бросал ту самую атомную бомбу! И никто другой! А та несчастная душонка , если она и, взаправду есть – пусть потеснится, чёрт её побери! Я не желаю переделываться ради чужака ,которому не по вкусу моя морда! Я- это я. Кому не нравится - могут пойти и утопиться. Я хочу говорить как сам могу и не видеть их кислые лица. Шарманка! Они сами- шарманка! Ручку в другую сторону крутят- и только! Стоило прожить пятьдесят три года, чтобы понять это! Можете так и написать!
(Одёргивает себя, прекращает махать руками,обрывает свой, уже начавший отклонятся куда-то не в ту сторону монолог, его лицо снова обретает строгие профессорские черты и даже пиджак как бы натягивается на его фигуру, равняет все появившиеся складочки )
Грисуолд(тихо):
-А что же остальные?
Фериби:
-Кто- остальные?! Ах, это…
Грисуолд:
-Остальные члены экипажа, да.
Фериби(пожимает плечами):
- Не знаю.Из всех моих армейских знакомых, у меня сохранилась связь только со Старком и то… Пара писем в год, хорошо, если три. Правда, в свой последний год он мне писал всё чаще и чаще. Пять писем, за месяц –одно за другим. Он словно бы знал, что не доживёт до декабря и спешил. Оказывается, он тоже, как и я, всё это время думал о том, что случилось с нами всеми и нашей «Фэйри». Очень боялся, что за ним придёт Мэм –это он меня заразил мыслью, что она приходила за мёртвыми после бомбёжек. Отвечать ему у меня всё как-то не получалось. Разве что, одно наспех набросанное письмо, полное глупостей о том, что, дескать, забудь и выбрось всю чепуху из головы. Я понимал, что это неправильно и потому, хоть это и был суматошный год, когда я мотался по всему побережью, всё же нашёл время приехать к нему. Дверь открыла его сестра- я не знал, что она у него была. Или забыл. Но она мне и рассказала, что Старк, к которому я спешил загоняя поезда на железной дороге, ловя попутные машины, уже неделю как умер. Что-то там с лёгкими. Кажется, простуда. Словом, так глупо, что на него совсем непохоже. Он бредил и требовал, чтобы его, когда он умрёт, похоронили в освящённой- непременно в освящённой!- земле. И гроб чтоб заколотили самыми большими гвоздями. И надели самые тугие железные обручи. Дескать, тогда она до него не доберётся. Она вручила мне нераспечатанное письмо –моё последнее письмо, оно пришло в этот дом всего за несколько часов до меня, мы распрощались и я ушёл…. Думаю, я уже ответил на оба ваших вопроса. А это был и вовсе - третий? Да, Том? Мистер Грисуолд?
Грисуолд(Словно бы просыпаясь ото сна):
-Да! Да! Благодарю вас, мистер Фериби, этого более чем достаточно. Конечно, я ещё буду работать над материалом. Возможно, мне понадобится уточнить некоторые детали… И могут возникнуть дополнительные вопросы… Словом, мне может понадобится как- то связаться с вами.
Фериби(Выныривая из своих мыслей):
-О’Нил, да…
Грисуолд :
-Что!?
Фериби( зажмурился и, помассировав переносицу большим и указательным пальцами правой руки, вновь открыл глаза):
-Ах, вы… (Грисуолд было открыл рот, думая, что профессор не услышал его, но тот не дал ему сказать ни пол-словечка) На этой неделе, я буду в отеле “Ван Клив”. Это на углу Бруклина и Пятьдесят Второй. Номер телефона, наверняка, есть в “Жёлтых Страницах”, там соединят. Звоните или приходите в любое время суток. Попытайтесь успеть за эту неделю, потому что потом я уеду. Куда – ещё не знаю.
Грисуолд(поднимаясь со скамейки) :
- Спасибо, профессор Фериби. Всего хорошего. До свиданья
Фериби:
- Доброй ночи.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге