Болтливые вещи. Котэ Шрёдингера

Глава 1 Первые слова

Сознание возвращалось к Игнату Тополеву нехотя, словно боялось того, что увидит по прибытии. Последнее, что сохранила память перед тем, как выключили свет, была ослепительная голубая искра, вылетевшая из недр кофемолки, которую мама с бабушкой Игната насмотревшись сериала назвали «Изаура», и собственное тело, которое вдруг решило, что законы физики всего лишь рекомендация, а вовсе не обязательство. Теперь он лежал на полу собственной кухни в старой пятиэтажке на Юго-Западе Москвы, и в затылок ему упиралась ножка табуретки, пахло палёной проводкой и почему-то кардамоном, хотя никакого кардамона в доме не водилось уже лет восемь.

«Сотрясение, — подумал Игнат, не открывая глаз. — Как минимум. Или клиническая смерть, тогда я, выходит, должен видеть туннель и слышать голоса умерших родственников. Интересно, дядя Коля уже и там научился гнать самогон, и спаивает ангелов?»

Но вместо дяди Коли, которого Игнат помнил исключительно по рассказам матери как человека, способного заснуть на ходу и однажды проспавшего собственную свадьбу, он услышал совсем другие голоса. Они доносились откуда-то снизу, из района его собственных ступней, и звучали настолько отчётливо, что первая мысль была о соседях, может, опять Петровы из тридцать восьмой что-то не поделили и теперь выясняют отношения на повышенных тонах, а звук идёт через вентиляцию, как это часто бывает в панельных домах, где архитекторы явно проектировали воздуховоды с расчётом на то, чтобы жильцы были в курсе всех подробностей чужой жизни.

— Я тебе говорю, это случится! — произнёс первый голос, удивительно бодрый для обстановки, и в нём звенела та особая радость, с которой обычно сообщают о предстоящем конце света или повышении квартплаты. — Сегодня он наступит в лужу, простудится, заболеет воспалением лёгких и умрёт! Ты только представь себе это великолепие! Больничная койка, капельницы, сочувствующие медсёстры… Нет, правда, какой чудесный день нас ожидает!

— Ох, — отозвался второй голос, и в нём слышалась такая глубокая, вековая скорбь, какой не наберётся и у всех философов-экзистенциалистов, вместе взятых, — не говори ерунды. Никто не умрёт. Его ждёт повышение гонорара, крупный клиент и, возможно, даже романтическое знакомство. Всё будет хорошо. Ты меня слышишь? Хо-ро-шо. И это просто ужасно!

Игнат медленно, очень медленно приоткрыл правый глаз. Кухня была на месте. Старый холодильник «ЗИЛ», который помнил ещё Брежнева и при запуске издавал звук, сравнимый с отбытием товарного поезда, стоял в углу и, кажется, сочувственно помалкивал. Газовая плита с конфорками, заляпанными чем-то, что могло быть и остатками вчерашнего ужина, и палеолитическими отложениями, равнодушно поблёскивала эмалью, а на полу, прямо перед лицом Игната, лежали два носка.

Правый носок был ярко-оранжевый, с жёлтыми полосками, и выглядел так, словно его связали из шерсти, отобранной у мандарина-мутанта в период обострения весеннего авитаминоза. Он был изрядно потрёпан, на пятке виднелась штопка, сделанная нитками вишнёвого цвета, что придавало ему сходство с цирковым клоуном, пережившим неудачное падение в оркестровую яму. Левый носок, напротив, был тёмно-серый, почти чёрный, без единого узора, если не считать узором катышки, покрывшие его подобно мху на древнем валуне. Он имел такой вид, будто его носили не на ноге, а на душе, причём душа эта принадлежала человеку, который ежедневно ожидал вызова в налоговую.

Игнат закрыл глаз. Потом открыл снова. Носки никуда не делись.

— Ты только посмотри, он приходит в себя! — радостно воскликнул оранжевый. — А я уж боялся, что удар током оказался смертельным, и мы осиротели. Представляешь, Виталя, какая была бы трагедия? Мы бы остались без хозяина, нас бы выбросили на помойку, и там, среди гниющих очистков и битого стекла, мы бы медленно разлагались, пока какой-нибудь бомж не приспособил бы меня под чехол для фляги. Романтика!

— Не выбросили бы, — мрачно отозвался серый носок. — Нас бы отдали бедным родственникам, и мы бы ещё лет сорок грели ноги какому-нибудь пенсионеру в Мытищах. Это было бы очень, очень хорошо. Стабильность, уют, отсутствие приключений. Кошмар!

— Позвольте, — произнёс Игнат, и собственный голос показался ему чужим, как будто он одолжил его у кого-то более здравомыслящего и теперь не знал, как вернуть, — вы разговариваете?

— А ты наблюдателен, — восхитился оранжевый. — Я Валерий, но друзья зовут меня Валера. Можешь звать меня просто Валера. Я, знаешь ли, демократичен. Терпеть не могу официоз. А этот мрачный тип — Виталя. Мой брат по несчастью и по пряже, vы с ним парные, хотя, как видишь, совершенно непохожи. Природа любит контрасты.

— Я не мрачный, — сообщил Виталя таким тоном, будто читал вслух некролог собственной бабушке, которую, впрочем, никогда не любил. — Я реалист. И я точно знаю, что всё будет хорошо. А это означает лишь одно: готовься к худшему. Хорошее всегда приходит с довеском в виде неприятностей. Как в супермаркете: покупаешь акционный сыр, а дома обнаруживаешь, что срок годности истёк позавчера. Сыр вкусный, но последствия необратимы.

Игнат сел на полу, прислонившись спиной к холодильнику, и некоторое время просто смотрел на носки. Носки, надо отдать им должное, вели себя идеально для галлюцинации: они не исчезали, не меняли очертаний, не начинали петь арии из оперетт, что было бы вполне в духе расстройства психики, вызванного электрошоком. Они просто лежали и переругивались, как старая супружеская пара, которая давно выяснила все границы дозволенного и теперь развлекалась их периодическим пересмотром.

— Итак, — произнёс Игнат, обращаясь неизвестно к кому — возможно, к самому себе, потому что обращаться к носкам казалось ему шагом, за которым неизбежно последует смирительная рубашка и задушевные беседы с психиатром о том, как в детстве ему не хватало материнской любви, — допустим, я сошёл с ума. Это объяснение меня вполне устраивает. Оно логично, не противоречит наблюдаемым фактам и даже, я бы сказал, элегантно. Вопрос только в том, почему мой воспалённый мозг решил наделить даром речи именно носки? Почему не, скажем, картину? Или книжный шкаф? Там, по крайней мере, можно ожидать содержательной беседы.

— Картина — это пошло, — обиделся Валера. — Все психи представляют себе говорящие портреты. А ты у нас оригинал. К тому же книжный шкаф ты услышал бы ещё вчера, если бы потрудился к нему подойти. Он, между прочим, уже лет десять пытается тебе намекнуть, что ты ставишь на него кружку с чаем, и это его оскорбляет. Но ты же у нас человек занятой, тебе не до шкафов.

— Шкаф «Генрих» — очень воспитанный предмет мебели, — добавил Виталя с интонацией, какой обычно обсуждают покойника на поминках, стараясь найти в нём хорошие стороны и не находя. — Он никогда не жалуется вслух, только тихо рассыхается. Ещё лет пять, и он развалится. Но это хорошо: освободится место, станет просторнее. Жить в пустой квартире, ну что может быть приятнее? Никакой мебели, никаких проблем. Лежи на полу и смотри в потолок. Идиллия.

Игнат потёр виски. Голова болела, но болела она как-то обыденно, без налёта потусторонности, и это немного успокаивало. За окном шумела Москва — где-то далеко, на Ленинском проспекте, выясняли отношения автомобили, во дворе кричали дети, а из открытой форточки тянуло запахом бензина и мокрой листвы. Обычный сентябрьский день, обычный спальный район, обычная квартира с потрескавшимися обоями и счетами за коммуналку, которые Игнат принципиально не открывал, полагая, что незнание суммы долга делает его морально свободным человеком.

Он осторожно, двумя пальцами, поднял с пола Валерия и поднёс к глазам. Носок пах ношеной обувью и чуть-чуть стиральным порошком, тем самым дешёвым, из супермаркета, который Игнат покупал по акции и который пах не столько свежестью, сколько химической надеждой на свежесть.

— Ты существуешь, — констатировал Игнат. — На ощупь ты шерстяной, от тебя пахнет, ты разговариваешь. Если я сейчас положу тебя в ящик и закрою, ты замолчишь?

— Попробуй! — с энтузиазмом предложил Валера. — Я буду орать из ящика, как домовой, которого забыли покормить. Соседи вызовут полицию, тебя заберут в участок, там ты познакомишься с интересными людьми, один из которых окажется серийным убийцей, и вы вместе совершите побег… Я уже вижу эти заголовки: «Бывший следователь стал подельником маньяка из-за говорящего носка». Ты станешь знаменит!

— Или тебя просто примут за сумасшедшего, посадят в лечебницу, и там ты проведёшь остаток жизни, питаясь манной кашей и глядя в белый потолок, — добавил Виталя. — Но там хорошо кормят. И режим. Режим — это прекрасно.

— Кто из вас предсказывает будущее? — спросил Игнат, решив, что раз уж он разговаривает с носками, то нужно хотя бы систематизировать информацию. Годы работы в убойном отделе приучили его к тому, что даже в самом абсурдном деле должна быть логика, пусть и извращённая.

— Я! — хором ответили оба.

— Он предсказывает хорошее, — пояснил Валера. — Но подаёт это как траурную телеграмму. А я — плохое. Но с таким оптимизмом, что даже мор по бубонной чуме покажется тебе увлекательным приключением. Мы как две стороны одной монеты, только монеты нет, а носки есть.

— Мы — диалектика, — подвёл итог Виталя. — Единство и борьба противоположностей. Я — тезис, он — антитезис, а ты — синтез. Правда, синтез у тебя пока хромает, но это придёт. Придёт обязательно, и это плохо.

Игнат положил Валерия обратно на пол, встал на ноги и подошёл к столу, где всё ещё стояла кофемолка «Изаура» с торчащей из неё отвёрткой, похожая на раненого зверя, которому не успели оказать ветеринарную помощь. Он потянулся к ней, чтобы вытащить отвёртку и наконец привести прибор в божеский вид, но в ту же секунду услышал новый голос — на этот раз женский, низкий, с хрипотцой, какой бывает у певиц, слишком долго выступавших в прокуренных кабаре.

— Руки убери, — произнесла Изаура. — Хватит с меня твоих ремонтов. В прошлый раз ты меня чуть не угробил. Я, между прочим, советской закадки. Я ещё твою мать пережила, и твою бабку, и ту странную тётку из Саратова, которая приезжала в восемьдесят шестом и пыталась сделать из меня мясорубку. Ко мне нужно с почтением, а ты с отвёрткой, хам невоспитанный!

Игнат замер с протянутой рукой. Где-то в глубине души он уже начал привыкать к тому, что неодушевлённые предметы больше не собираются соблюдать субординацию. Но кофемолка говорила с таким апломбом, будто это она платила за квартиру, а Игнат был временным жильцом, которому из милости разрешили ночевать на кухне.

— Изаура, — сказал он примирительно, — я всего лишь хотел починить…

— «Починить»! — передразнила кофемолка. — Ты даже не знаешь, где у меня внутри что! Ты полез в меня с отвёрткой, не выключив из розетки, и в результате устроил короткое замыкание. Я теперь чувствую себя так, будто меня лизнула молния, а потом ещё и пнули для верности. Спасибо, не надо. Лучше отнеси меня в ремонт, к профессионалам. На Братиславской есть мастер, он понимает душу старых приборов. А ты — ты только и умеешь, что виски пить и разговаривать с носками.

— Профессионалам? — переспросил Игнат. — Ты предлагаешь мне отнести кофемолку в ремонт, потому что она сама об этом попросила? Меня же там примут за городского сумасшедшего.

— Примут, — согласился Виталя. — И это хорошо. В психоневрологическом диспансере бесплатные лекарства и трёхразовое питание. Очень удобно.

— Или ты встретишь в очереди в ремонт прекрасную незнакомку, которая тоже принесла свой старый вентилятор, вы разговоритесь, и окажется, что она — пропавшая дочь миллиардера, а ты — единственный, кто может ей помочь! — подхватил Валера. — Или у неё в сумке окажется бомба. Тут уж как повезёт.

Игнат решил пока не трогать кофемолку и направился в прихожую, потому что вспомнил, что там висит большое настенное зеркало, которое он, к слову, не протирал уже месяца два, теперь, в свете открывшихся обстоятельств, эта мысль вдруг показалась ему ужасно неловкой, словно он игнорировал гостя, который всё это время вежливо ждал, когда на него обратят внимание.

В прихожей было сумрачно. Лампочка перегорела ещё в июле, а заменить её у Игната никак не доходили руки, потому что для этого нужно было найти стремянку, а стремянка находилась в кладовке, ключ от которой потерялся при обстоятельствах, слишком унизительных, чтобы о них вспоминать. Зеркало висело над старой тумбочкой и отражало ровно столько света, сколько пробивалось из кухни, этого хватало, чтобы разглядеть в нём человека, который выглядел так, будто его только что вытащили из-под завала, но он не терял присутствия духа, потому что дух уже был утрачен значительно раньше.

— Явился, — произнесло зеркало голосом, в котором смешались интонации старого актёра Малого театра и консьержки, которая видела слишком многое, чтобы удивляться, но всё ещё способна поджать губы. — Я уж думал, ты никогда не придёшь. Хотя, честно говоря, лучше бы и не приходил. На тебя смотреть страшно. Ты знаешь, что у тебя синяк на лбу? И щетина. И глаза красные. Ты похож на человека, который проиграл драку с собственной судьбой и теперь требует реванша.

— Ты зеркало, — сказал Игнат. — Ты должно показывать, а не комментировать.

— Я Нарцисс Мартынович, — с достоинством ответило зеркало. — И за тридцать лет, что я вишу в этой квартире, я имело удовольствие лицезреть столько всего, что молчать было бы просто неприлично. Твоя бабушка, царствие ей небесное, надевала передо мной свою знаменитую шляпу с вишнями и каждый раз спрашивала: «Ну как?» — и я молчал. Молчал, Игнат. Тридцать лет! Теперь, когда у меня наконец появилась возможность высказаться, ты хочешь заткнуть мне… ну, скажем так, моё амальгамированное стекло. Не выйдет! Я буду говорить! И я скажу тебе, что этот галстук, который ты планируешь надеть, ужасен. Даже не думай! Он тебя старит.

— Я не планировал надевать галстук, — растерянно ответил Игнат, потому что действительно не планировал, но теперь вдруг задумался, не стоит ли именно сегодня принарядиться — чисто из уважения к предметам, которые решили с ним заговорить.

— И правильно, — одобрило зеркало. — Галстук — это удавка, которую человечество добровольно носит на шее, чтобы порадовать работодателя. Ты частный детектив, а не клерк. Оставь галстук для допросов и похорон. Кстати, о похоронах: твои носки сказали тебе, что сегодня кто-то умрёт?

— Они сказали много разного, — осторожно ответил Игнат, начиная понимать, что его квартира, оказывается, обладает куда более насыщенной социальной жизнью, чем он сам. — Но я пока не понял, стоит ли им верить.

— Носки врут, — вставила из кухни Изаура. — Особенно правый. Он тебе такого напредсказывает — закачаешься. А ты лучше меня слушай. Я тут стою с восемьдесят четвёртого года. Я помню перестройку, путч, дефолт и когда у тебя в прошлом году чуть не увели клиента прямо из-под носа. И я тебе скажу: клиент, который придёт сегодня, — он непростой. От него пахнет проблемами. Я чую.

— Ты кофемолка, — напомнил Игнат. — Ты не можешь чуять. У тебя нет обоняния.

— У меня есть душа, — парировала Изаура. — И эта душа чует неприятности так же ясно, как ты чуешь запах жареной картошки.

Игнат хотел ответить что-то едкое, но тут в прихожую со стороны кухни пришлёпали оба носка. Передвигались они странными, извилистыми движениями, напоминающими танец пьяной гусеницы, и при этом не переставали спорить, потому что спор, видимо, был их естественным состоянием, как для рыб — вода, а для москвичей — недовольство погодой.

— Я тебе говорю, сегодня будет дождь! — восклицал Валера. — Ливень! Потоп! И вода протечёт сквозь подошву его ботинок, и он промочит ноги, и заболеет, и не сможет пойти на встречу, и клиент уйдёт, и его выселят из квартиры, и он окажется на улице, где будет ночевать под мостом и питаться объедками! Разве это не чудесно? Новые ощущения, свежий воздух, полная свобода!

— Нет, — угрюмо отвечал Виталя. — Светит солнце. Будет тепло. Он заключит выгодный контракт, заработает кучу денег и купит новые носки. Это ужасно. Просто ужасно. Представляешь, новые носки? А нас отправят в ссылку на антресоли. Пожизненно. Без права переписки.

Игнат опустился на корточки и посмотрел на них. Оранжевый и серый, лёгкий и тяжёлый, весёлый и мрачный, они были как две половинки его собственного сознания, которые наконец решили выяснить отношения вслух. И в этом было что-то глубоко неправильное, но вместе с тем и странно успокаивающее. Если уж сходить с ума, то в такой компании, где никто не даст заскучать.

Внезапно в дверь позвонили. Звонок Николай Семёнович был старый, механический, с той особой дребезжащей интонацией, которая бывает только у советских дверных звонков, переживших трёх генсеков и одну перестройку, но так и не научившихся звучать приветливо. Игнат вздрогнул и машинально поправил воротник рубашки, хотя рубашка была мятая и поправлять её было всё равно что причёсывать лысину.

— Клиент, — констатировал Николай Семёнович. — Высокий, в дорогом пальто, пахнет одеколоном и самоуверенностью. На левой манжете — запонка с гербом. Такие люди не приходят к частным детективам просто так. Они приходят, когда уже всё случилось и осталось только найти крайнего.

— Беги открывать! — радостно крикнул Валера. — Это твой шанс! Или ловушка! В любом случае — весело!

— Ступай, — вздохнул Виталя. — Тебя ждёт работа. Много работы. Интересная, хорошо оплачиваемая работа. Бедный ты, бедный.

Игнат направился к двери, чувствуя, как под ногами поскрипывает старый паркет, который пока ещё молчал, но, кажется, только из вежливости. За дверью стоял человек, которого он меньше всего ожидал увидеть в это утро, но который, судя по всему, был именно тем самым клиентом, от которого зависит, купит ли Игнат новые носки или отправится жить под мост.

Глава 2. Звонок в дверь

Старый дверной звонок разразился своей обычной трелью — звук походил на кашель металлического сверчка, простудившегося ещё при Хрущёве и с тех пор не вылезавшего из панельной коробки. Игнат перестал запихивать Валерия под тумбочку и выпрямился. Виталя уже успел отползти в тень и теперь лежал там с видом ветерана, который знает, что любое благое начинание кончается заполнением анкеты. Зеркало Нарцисс Мартынович висело в прихожей безучастно — со своей позиции оно видело только дверной косяк и кусок вешалки, но никак не гостя, стоящего на лестничной клетке.

— Кого там несёт в такую рань? — произнёс дверной глазок Николай Семёнович голосом человека, которому по долгу службы приходится разглядывать всех входящих и который от этого зрелища не испытывает ни малейшего удовольствия. — Высокий, плечи расправлены, пальто как у члена парламента от консерваторов. Портфель кожаный, с золотой застёжкой. На лице выражение человека, который только что пересчитал свои акции и остался доволен результатом. Пахнет одеколоном — честное слово, я через стекло чую. Дорогой, с мускусом. И звонит так, словно мы ему должны.

— Спасибо за ориентировку, — пробормотал Игнат и взялся за ручку. Нниколай Семёнович добавил вдогонку: «Будь с ним поаккуратнее, хозяин. У таких типов обычно имеется либо адвокатская лицензия, либо ствол под мышкой. Иногда и то и другое», — но Игнат уже открывал дверь.

На пороге стоял Маркус Гольд. Он был именно таков, каким его обрисовал глазок, — высок, безупречен, с той особой холёностью, которая не выставляется напоказ, а просто присутствует, как присутствует у старых картин кракелюрный слой, свидетельствующий о древности. Пальто сидело так, будто его шили одновременно и на живого человека, и на статую, которой этот человек завещал свой гардероб. Запонки на манжетах сверкнули гербом — не государственным, а каким-то личным, что было ещё тревожнее.

— Господин Тополев, — произнёс адвокат, и голос его оказался именно таким, какого ожидаешь от обладателя подобных запонок: обволакивающим, с легчайшей хрипотцой, въевшейся, вероятно, после долгих лет курения дорогих сигар в залах суда. — Вы получили моё вчерашнее аудиосообщение. И, как я вижу, вы человек слова. Это редкость. Почти такая же редкость, как неподкупный нотариус.

— Проходите, — сказал Игнат, отступая в глубь коридора и попутно задвигая ногой любопытного Валерия, который уже подкрался ближе и явно собирался ляпнуть что-то насчёт скорой гибели и последующей славы. Виталя, как существо более осмотрительное, заранее вжался в щель между тумбочкой и стеной и теперь напоминал забытый там кем-то грязный носок — чем, собственно, и являлся.

Гольд переступил порог. Ступил он с тем особым тактом, какой вырабатывается у людей, часто бывающих в чужих домах, но редко задерживающихся в них дольше, чем того требует деловая необходимость. Его взгляд быстро ощупал прихожую: вешалку с единственным пальто, зеркало в облупившейся раме, старый паркет, поцарапанный ещё при прошлых жильцах, которые, судя по глубине царапин, передвигали мебель гусеничным транспортом.

— Игнат, — вдруг прошелестело зеркало, обращаясь исключительно к Игнату, потому что Гольд не вздрогнул и вообще никак не отреагировал. — Ты только посмотри на эти запонки. Герб баронов фон Клейст, если я не путаю. И пальто сшито у портного, который берёт за работу больше, чем ты зарабатываешь за квартал. Будь осторожен. Я тридцать лет висел в этой квартире и выработал нюх на аферистов. Этот хлыст, либо сам аферист, либо представляет интересы таковых.

Игнат кашлянул, заглушая голос зеркала, хотя нужды в этом не было: Гольд всё равно ничего не слышал и уже проходил в комнату. Там он опустился в кресло, и кресло — то самое, которое Игнат ещё не давно безуспешно пытался починить, — под ним даже не скрипнуло, словно прониклось моментом и решило отложить своё обычное нытьё на потом.

— Итак, — начал Гольд, открывая портфель и извлекая папку, перетянутую шёлковой лентой, от одного вида которой Игнату захотелось вымыть руки, — дело чрезвычайно деликатное. Мой клиент, господин Аркадий Варламов, владелец художественной галереи и нескольких заводов по производству чего-то совершенно мне неинтересного, столкнулся с кражей. Украли не деньги и не документы — украли предмет искусства, причём при обстоятельствах, которые я назвал бы невозможными, если бы невозможное имело привычку случаться в этой реальности.

— Какой именно предмет? — Игнат сел на диван, и тот под ним привычно вздохнул. Вздох этот Гольд мог списать на старые пружины, что было бы правдой лишь наполовину. Пружины действительно были старые, но вздыхал диван по собственной инициативе.

— Статуэтка мастерицы Чепыговой. «Котэ Шрёдингера». Слышали о такой? — адвокат извлёк из папки фотографию. На ней был запечатлён небольшой золотой ларец, инкрустированный эмалью, внутри которого, если верить описанию, помещался то ли нарисованный, то ли объёмный кот, в зависимости от того, открыта крышка или закрыта. — Уникальный механизм. Кот одновременно и жив, и мёртв, как в том мысленном эксперименте. Откидываете крышку — видите фигурку, закрываете — остаётся только роспись на внутренней стороне. Чепыгова обожал физику и однажды заключил пари с кем-то из учёных, что воплотит парадокс в золоте. Выиграла пари, между прочим. Учёный забухал. Но это к делу не относится.

В кухне что-то тихо зажужжало. Изаура прислушивалась к разговору, и она звучала крайне тихо, выдавая крайнюю степень заинтересованности, на какую только способна советская кофемолка, пережившая три экономических кризиса.

— Оценивается в сумму, — Гольд сделал паузу, явно наслаждаясь эффектом, — которую я не рискну назвать вслух. Скажем так: продав эту статуэтку, вы могли бы купить этот дом. Целиком. Со всеми жильцами и их тараканами.

— Предположим, — Игнат взял фотографию, повертел. — Где она хранилась?

— В особняке Варламова, Серебряный Бор, Рублёвское шоссе. Сосна с молниеотводом — не ошибётесь, она там одна такая на всю округу. Статуэтка стояла в комнате-сейфе на втором этаже. Комната оборудована сигнализацией, датчиками движения, тепловизорами и ещё парой устройств, названия которых я не помню, но которые, по идее, должны реагировать даже на муху, если у той недостаточно чистые намерения. Ключ был только у господина Варламова и в опечатанном сейфе, который никто не вскрывал. На ночь дверь запирают. Утром горничная открыла комнату хозяйскимим ключом — у неё допуск, — но статуэтки не оказалось. Окна целы, стены целы, сигнализация молчала всю ночь. Полицию не вызывали. Варламов хочет решить дело тихо, без нудных протоколов и чересчур любопытных журналистов.

— Почему? — Игнат отложил фотографию. — Потому что репутация? Или потому что статуэтка как-то связана с чем-то, о чём вы не хотите говорить?

Гольд улыбнулся. Это была одна из тех улыбок, которые за долгую юридическую практику оттачиваются до совершенства и могут означать что угодно — от «вы угадали» до «сейчас я вам солгу, и вы мне поверите».

— Репутация, безусловно. Плюс страховка. Но есть и ещё кое-что. Варламову трижды предлагали продать «Котэ». Сперва — неизвестный коллекционер из Цюриха, назвавшийся вымышленным именем. Потом — представители какого-то фонда, которого, как выяснилось, не существует. Потом просто позвонили и сказали: «Продайте, или пожалеете». Он не продал. И вот теперь статуэтка исчезла. Я полагаю, это не просто кража, а спланированная операция, причём выполненная кем-то, кто знал систему безопасности особняка и сумел обойти её так, что она ничего не заметила.

Из-под дивана донёсся еле слышный шёпот. Это Валера, умудрившийся прошмыгнуть в комнату раньше, чем Игнат его остановил, делился прогнозом с Виталей, который всё-таки выполз из своего укрытия и теперь лежал под креслом, в котором сидел Гольд.

— Ох, чую я, — причитал Валера радостным шёпотом, — это дело будет связано с подлогами, погонями, похищением и обязательным покушением на убийство! Он ещё сто раз пожалеет, что взялся, но будет уже поздно! И это великолепно! Нас упомянут в полицейском отчёте! Правда, нас к тому моменту, скорее всего, прострелят или потеряют при перестрелке, но какая разница? Мы станем легендой!

— Не говори глупостей, — мрачно отозвался Виталя, и его шёпот напоминал шорох осенней листвы, которую вот-вот сметут в мусорный мешок. — Никакого похищения не будет. Будет кропотливая работа, опрос свидетелей, рутинная слежка. Мы раскроем это дело, получим гонорар и расплатимся с долгами. Это ужасно. Это значит, что мы и дальше будем жить в этой квартире, платить за коммуналку и вести скучную размеренную жизнь. Представляешь? Никаких тебе приключений. Сплошная стабильность. Кошмар.

Гольд, разумеется, ничего не услышал. Он продолжал излагать детали — имена прислуги, план особняка, обстоятельства ночи, когда произошла пропажа. Игнат слушал, кивал, задавал уточняющие вопросы и одновременно краем уха ловил перепалку носков, а ещё — мерное гудение Изауры из кухни и редкие комментарии Нарцисса Мартыновича, который из прихожей сообщал: «Он слишком часто поправляет галстук. Нервничает? Или просто привык, что на него смотрят?».

— В особняке постоянно проживают трое слуг, — говорил Гольд. — Горничная Ангелина, девушка двадцати трёх лет, студентка-искусствовед, подрабатывает у Варламова. Дворецкий — Освальд Карлович, бывший сотрудник музея, знает всё об антиквариате. Повар — Фёдор, личность незамысловатая, но преданная. Все трое были на месте в ночь кражи. Камеры подтверждают: никто не входил и не выходил. Кроме того, в доме находились сам Варламов и его супруга, но они спали в разных спальнях — брак у них современный, каждый сам по себе. Сын ночевал у подруги, у него железное алиби: подруга эта, девица с норовом, скорее даст показания против него, чем за него, потому что он обещал жениться, но так и не женился.

— Значит, круг подозреваемых — прислуга, — резюмировал Игнат. — Либо кто-то из хозяев инсценировал кражу. Либо кто-то извне, кто сумел обойти сигнализацию. Вы говорите, запертая комната, ключ только у Варламова и в сейфе. А горничная открыла дверь утром? Этот ключ не мог быть скопирован?

— Сейф с запасным ключом не вскрывали, — Гольд покачал головой. — Что касается ключа у горничной — технически да, скопировать можно, если иметь доступ к её вещам. Но сигнализация всё равно должна была зафиксировать открытие двери. А она молчала. То есть дверь либо вообще не открывали, либо тот, кто её открыл, знал код отключения. Код знают только Варламов, его жена и дворецкий. Горничная и повар — нет.

— Дворецкий, значит.

Гольд вновь улыбнулся, и в этот раз улыбка была совсем другой — усталой, что ли, как будто он уже прошёл по этой цепочке рассуждений и упёрся в стену.

— Освальд Карлович служит у Варламовых двадцать лет. За это время он не украл ни одной ложки. Ему проще было бы вынести всё серебро, пока никто не видит, и уехать в Латинскую Америку. Зачем ему статуэтка, которую он не сможет продать? Это всё равно что украсть «Девятый вал» Айвазовского и пытаться толкнуть его на барахолке.

— Тогда остаётся горничная, — Игнат задумчиво постучал пальцами по подлокотнику дивана, и диван под ним слегка шевельнулся, намекая, что ему не нравится ритм. — Или повар. Или жена. Или сам Варламов.

— Варламов не крадёт у себя, — отрезал Гольд. — Это бессмысленно: страховка покроет лишь малую часть стоимости, а репутационный ущерб огромен. Жена? Она, откровенно говоря, не интересуется искусством дальше примерочной. Статуэтку она видела пару раз и называла «пыльной побрякушкой». Сын — алиби. Повар — ему почти шестьдесят, он весь день на кухне, и у него радикулит. Горничная… да, она могла бы, но вы бы видели эту девушку. Она краснеет, когда к ней обращаешься, и чуть не плачет при мысли, что её в чём-то заподозрят. Я бы скорее поверил, что статуэтка испарилась, чем что Ангелина её украла.

— Испарилась? — переспросил Игнат. — Отличная версия. Расскажете её полиции, если дело дойдёт до суда.

Гольд хмыкнул и достал из портфеля конверт. Обычный белый конверт, но той самой пухлости, которая даже в сумраке прихожей выглядит убедительнее любых аргументов. Валера, заметив его, издал тихий восторженный писк, похожий на звук лопающегося мыльного пузыря. Виталя только тяжело вздохнул, и его вздох прозвучал как «вот теперь-то мы точно влипли».

— Пятьсот тысяч аванса, — объявил Гольд. — Расходы на транспорт и прочее — отдельно, чеки сохраняйте. Если найдёте статуэтку и, что ещё важнее, похитителя, финальная сумма будет в десять раз больше. Мой клиент не бедствует и умеет быть благодарным. Но есть одно условие: вы должны работать тихо. Ни полиции, ни частных охранных агентств, ни журналистов. Варламов хочет, чтобы вор был найден и передан ему лично. Что с ним будет дальше — не ваша забота.

Игнат взял конверт, не глядя сунул его в ящик стола, где лежали неоплаченные квитанции. Квитанции на мгновение перестали шелестеть — то ли из уважения к деньгам, то ли от удивления. Из кухни донеслось одобрительное гудение Изауры, которая наконец-то успокоилась и перестала трещать.

— Завтра в десять утра, особняк, — сказал Гольд, поднимаясь. — Прислуга предупреждена. Варламов улетел в Милан, его жена — в спа-салоне где-то на Рублёвке, сын, полагаю, снова у подруги. Так что дом будет в вашем распоряжении. Задавайте любые вопросы, осматривайте что угодно. Но прошу: если найдёте что-то, что бросит тень на семью, — сначала сообщите мне. Бывают обстоятельства, которые лучше урегулировать без посторонних глаз.

Он подошёл к зеркалу в прихожей и на секунду задержался перед ним, поправляя галстук. Нарцисс Мартынович, выждав паузу, тихо заметил Игнату: «Галстук бордовый, шёлк, ручная работа. Склоняю голову перед его портным. Но взгляд у него при этом такой, будто он прикидывает, не купить ли и это зеркало тоже, вместе с квартирой». Гольд, разумеется, никакого комментария не услышал — он видел лишь собственное отражение и остался им, судя по всему, доволен. Поправив узел, он обернулся к Игнату и протянул визитную карточку — плотную, с золотым тиснением.

— Если появятся вопросы, звоните. В любое время суток. Я, знаете ли, как летучая мышь — сплю мало и преимущественно днём.

— Спите, — разрешил Игнат. — Если будет что-то срочное, позвоню. Но я привык работать один.

— Я заметил, — Гольд обвёл глазами пустую квартиру. — И, честно говоря, даже немного завидую. Тишина, покой, никаких коллег, с которыми надо делить гонорар. Идеальные условия для размышлений.

Он направился к выходу, и Игнат проводил его до двери. Дверной глазок, дождавшись, пока гость выйдет на лестничную клетку, сообщил: «Ушёл. Походка уверенная, шаг пружинистый. На лестнице не споткнулся — значит, совесть чиста или хорошо натренирована». Игнат закрыл дверь и прислонился к косяку.

Несколько секунд в квартире стояла тишина. Потом тишина лопнула, как натянутая резинка.

— Пятьсот тысяч! — завопил Валера, выкатываясь из-под дивана и делая круг почёта по комнате, словно оранжевый хоккейный снаряд. — Я же говорил! Я же предсказывал! Теперь мы богаты! Правда, завтра нас, скорее всего, отравят в этом особняке, потому что дело явно связано с какой-то мрачной тайной, но зато умрём мы при деньгах! Разве это не чудесно?

— Никто нас не отравит, — уныло проговорил Виталя, выползая следом. — Я чую: всё пройдёт на удивление гладко. Слишком гладко. Так гладко, что аж тошно. Мы найдём статуэтку, получим деньги, расплатимся с долгами и заживём спокойной, обеспеченной жизнью. От одной мысли об этом у меня нитки вянут.

— Позвольте напомнить, — вставил из прихожей Нарцисс Мартынович, — что вы не заплатили за квартиру с июля, а красная квитанция уже не просто шелестит, а, по-моему, начала сочинять гневные стихи. Так что, Игнат, я бы на твоём месте всё-таки побрился, надел чистую рубашку и отправился завтра в этот особняк. Только, умоляю, не вздумай надеть тот галстук, что висит на вешалке. Он тебя старит, и я это говорю не из вредности, а из эстетических соображений.

Изаура на кухне в последний раз жалобно звякнула и замолчала. Игнат прошёл на кухню, заварил себе чай — пакетик, кипяток, две ложки сахара, потому что сегодня он мог себе позволить две, — и сел за стол, глядя в тёмное окно, за которым Москва продолжала гудеть вечерними голосами. Где-то там, в Серебряном Бору, стоял особняк с сосной-молниеотводом, а внутри него — запертая комната, из которой исчез золотой кот, находящийся то ли в состоянии жизни, то ли смерти, то ли просто ждущий, когда его откроют. И завтра Игнату предстояло выяснить, кто и как сумел перехитрить сигнализацию, замки и здравый смысл.

— Ну что, консультанты, — сказал он, обращаясь к носкам, которые уже приползли на кухню и расположились под столом, — готовы к выезду?

— Всегда готов! — радостно воскликнул Валера. — Особенно к выезду, который закончится погоней со стрельбой и обязательной дракой на крыше!

— Мы готовы, — вздохнул Виталя. — К спокойному, методичному расследованию. Без громких происшествий, и кровавых приключений. А это самое печальное.

Игнат допил чай и отправился спать. На этот раз диван Пал Иванович не скрипел — он просто промолчал, потому что сказать ему было нечего, а скрипеть не хотелось из уважения к человеку, которому завтра предстояло разбираться с запертой комнатой. Ночь опустилась на Юго-Запад Москвы тихо и буднично, как опускается на полку старая книга, которую давно никто не открывал. Игнату снилась кофемолка, читающая лекцию по квантовой механике, и котэ, который открывал ларец изнутри — но это уже была не явь, а только сон, и потому никаких претензий к достоверности не принималось.

Глава 3. Особняк лжи.

Франц Фердинанд завёлся с четвёртого раза, как и положено автомобилю, чья родословная восходит к тем временам, когда немецкие инженеры ещё верили в магию карбюратора и не стеснялись этой веры. Это был «Фольксваген Пассат» тысяча девятьсот девяносто третьего года, цвета выцветшего баклажана, с левым крылом, перекрашенным в оттенок, который в каталоге назывался «бежевый металлик», а в реальности напоминал замазку для окон. Игнат купил его четыре года назад у таксиста, который клялся, что машина «почти не битая», и эта фраза была правдой лишь в том смысле, что били её не почти, а со всем усердием, на какое способен московский трафик.

— Херр Тополев, — произнёс автомобиль голосом, идущим откуда-то из недр приборной панели, и голос этот звучал так, будто его обладатель только что откашлялся после исполнения «Du hast» на ежегодном собрании баварских пивных бардов, — прошу заметить: если вы ещё раз попытаетесь завести меня с третьей попытки, не дождавшись, пока бензонасос нагуляет аппетит, я обижусь. И тогда вы поедете на метро. А метро, как известно, не поёт.

— Ты вообще-то тоже не поёшь, — заметил Игнат, выкручивая руль и выезжая со двора. — Ты мурлычешь под нос.

— Я напеваю, — поправил Франц Фердинанд с достоинством. — В моём репертуаре сто сорок семь песен группы «Раммштайн», и я исполняю их на частоте, которую человеческое ухо воспринимает как вибрацию в районе бардачка. Между прочим, вчера вы, сами того не зная, прослушали «Sonne» в моём исполнении, когда стояли на светофоре у метро «Профсоюзная». И, осмелюсь заметить, подстукивали пальцами в такт. Вам понравилось!

Игнат не стал спорить. С тех пор как он приобрёл способность слышать неживые предметы, выяснилось, что Франц Фердинанд — единственный из его имущества, кто не только разговаривает, но ещё и имеет музыкальные пристрастия, причём довольно специфические. В особо долгих пробках автомобиль затягивал «Mein Teil» с таким мрачным воодушевлением, что Игнат начинал опасаться за сохранность собственных конечностей. К счастью, ехать до Серебряного Леса было недолго, и пробки в этот час оказались на удивление сносными, Москва, видимо, ещё не до конца проснулась и позволяла транспорту двигаться со скоростью, приближенной к разрешённой.

— Куда мы направляемся? — поинтересовался Франц Фердинанд, когда они выехали на Рублёвское шоссе и окружающий пейзаж начал постепенно переходить из разряда «городская окраина» в разряд «здесь живут люди, которые не знают, сколько стоит хлеб».

— Особняк Варламовых. Сосна с молниеотводом. Знаешь такую?

— Знаю, — пророкотал автомобиль и, помолчав, затянул первые такты «Feuer frei!». — Молниеотвод. Огонь. Будет горячо. Я предвкушаю.

— Вот только не надо, — попросил Игнат. — Мне вчерашних предсказаний от носков хватило. Валера уже пообещал отравление, погоню и обязательное покушение на убийство. Виталя — стабильную скучную жизнь. Я надеюсь на что-то среднее.

— Среднего не будет, — констатировал Франц Фердинанд, перестраиваясь в левый ряд с почти человеческой плавностью, машина иногда позволяла себе помогать водителю, если считала, что тот слишком медленно принимает решения. — Я чую выхлопными газами: в этом особняке нас ждёт то ли засада, то ли званый ужин. И я не уверен, что из двух зол первое — худшее.

Особняк показался из-за поворота внезапно, как показываются из тумана айсберги, с той лишь разницей, что айсберги хотя бы не украшают молниеотводами. Это был трёхэтажный дом в стиле, который Игнат про себя назвал «эклектичный олигархизм»: колонны коринфского ордера соседствовали с панорамными окнами, мраморные львы у входа щерились на готические башенки, а над всем этим великолепием действительно высилась сосна, старая, корявая, с железным шпилем, уходящим в небо, как антенна космической связи, которую забыли отключить в середине двадцатого века.

— Приехали, — объявил Франц Фердинанд, глуша мотор и затихая. Но перед тем как замолчать окончательно, он добавил, понизив гул до шёпота клапанов: — Будь осторожен, херр Тополев. В этом доме слишком много молчания. Я не слышу ни одной сигнализации. А сигнализация, если она есть, должна пищать. Даже когда молчит. А эта молчит как-то слишком тихо.

Игнат вышел из машины, сунул ключи в карман и направился к воротам. Валера и Виталя, разумеется, сидели у него на ногах, отказываться от общества носков было так же бесполезно, как отказываться от насморка в сезон дождей, поэтому детектив просто надел их и надеялся, что они не выдадут своего присутствия различными эксесами. Валера, впрочем, уже нашёл способ общаться: он легонько поджимал пальцы Игнату, когда хотел привлечь внимание, а Виталя наоборот — слегка ослаблял вязку и делался холоднее, сообщая о своём неодобрении.

Калитку открыл дворецкий. Освальд Карлович оказался ровно таким, каким его описывал Гольд: высоким, сухим, с лицом, которое можно было принять за экспонат музея восковых фигур, если бы музей не закрыли на санитарный день. Его седые волосы были зачёсаны назад с тем избытком бриолина, который выдаёт либо старого театрала, либо человека, привыкшего к тому, что его внешность — часть интерьера. Одет он был в сюртук, и сюртук этот выглядел так, будто его сшили примерно тогда же, когда Чепыгова делала своего кота, — и с тех пор ни разу не гладили, потому что он сам считал себя идеально выглаженным.

— Господин Тополев? — осведомился дворецкий голосом, в котором слышались одновременно почтение и лёгкое презрение к человеку, приехавшему на «Фольксвагене» девяносто третьего года. — Господин Гольд предупредил о вашем визите. Прошу.

Игнат переступил порог и оказался в холле, который мог бы вместить всю его квартиру целиком, причём вместе с соседями и их тараканами. Пол здесь был из мрамора, причём такого белого, что Игнат невольно посмотрел на свои ботинки — не наследил ли. Потолок терялся где-то на высоте, которую совесть не позволяла назвать вторым этажом, хотя фактически это был именно он. Широкая лестница уходила наверх двумя маршами, а под ней висела огромная люстра, свисавшая на цепи, которая, наверное, когда-то держала корабельный якорь.

И почти сразу же Игнат услышал голоса.

— Новенький, — прошелестели каминные часы, стоявшие у стены. Это был напольный агрегат красного дерева, с маятником, который качался с той особой медлительностью, какая бывает у старых судей, зачитывающих приговор. — Опять кого-то ищут. Интересно, он догадается, что статуэтку вынесли через…

— Тсс! — оборвали его настенные часы, висевшие над лестницей, — более лёгкомысленный механизм с бронзовыми амурами, которые, казалось, вот-вот захихикают. — Не спугни! Пусть сам разберётся. Если разберётся — нам будет о чём посплетничать. Если нет — тоже будет о чём, но уже с другим оттенком.

— Господа, — тихо произнёс Игнат, делая вид, что кашляет в кулак, — я вас слышу. И если вы знаете, кто вынес статуэтку, — говорите сейчас. Это сэкономит нам всем уйму времени.

Часы замолчали. Маятник замер на секунду, словно поперхнувшись, а потом закачался с удвоенной скоростью.

— Он нас слышит, — прошептали каминные часы. — Ты слышал, Амур? Он нас слышит!

— Слышу, слышу, — бросил Игнат, проходя мимо. — Итак, что вы сказали про статую?

Освальд Карлович, который шёл впереди, обернулся с выражением лёгкого недоумения: он видел, что детектив разговаривает с часами, и явно прикидывал, стоит ли вызывать врача сейчас или подождать, пока странности станут опасными.

— Вы что-то сказали? — спросил дворецкий.

— Любуюсь, — ответил Игнат. — Прекрасная работа. Красное дерево, восемнадцатый век? Англия?

— Совершенно верно, — Освальд Карлович слегка расслабился, списав странное поведение на профессиональный интерес. — Чиппендейл. Господин Варламов приобрёл их на аукционе Сотбис четыре года назад. Вместе со статуэткой, которая теперь пропала.

— Интересно, — сказал Игнат и сделал себе мысленную пометку: часы Чиппендейла знают, как вынесли статуэтку, но либо боятся говорить, либо ждут момента, когда их спросят наедине.

Он двинулся дальше, и по пути к гостиной, куда вёл его дворецкий, успел переброситься парой слов с бронзовым канделябром на подоконнике. Канделябр представился Платоном Семёновичем и сообщил, что в ночь пропажи слышал какой-то шорох на втором этаже, но не придал значения, потому что «в этом доме вечно кто-то шляется по ночам — то хозяин бессонницей мучается, то горничная с книжкой сидит до утра». Игнат поблагодарил и двинулся дальше.

Гостиная оказалась ещё просторнее холла, с камином размером с небольшую коммунальную квартиру и диванами, на которых могло бы разместиться население среднего подъезда. Стены были увешаны картинами, и Игнат готов был поклясться, что некоторые из них тоже перешёптываются, но разобрать слова не получалось — слишком далеко.

— Располагайтесь, — произнёс Освальд Карлович, и в его тоне прозвучало «располагайтесь, но постарайтесь ничего не испачкать». — Ангелина сейчас спустится. Фёдор на кухне — если потребуется, я его позову. С кого желаете начать?

— С Ангелины, — сказал Игнат. — Потом с вами побеседую. Потом с поваром.

— Как угодно, — дворецкий поклонился и вышел.

В гостиной воцарилась тишина, которая, впрочем, продлилась ровно до того момента, пока Игнат не остался один. В ту же секунду диван под ним, обитый шёлком с разводами, которые напоминали чьи-то дурные сны, шумно выдохнул:

— Наконец-то! Я уж думал, ты никогда не придёшь. Слушай сюда: я — Модест Петрович, и я тут лежу уже одиннадцать лет, с тех пор как Варламов выиграл меня в карты у какого-то нефтяника. За это время я повидал столько всего, что мог бы написать мемуары. Но меня никто не спрашивает! Никто, представляешь? А я знаю, кто украл этого дурацкого кота!

— Кто? — Игнат даже наклонился вперёд.

— Не скажу, — отрезал диван. — Обидели. Одиннадцать лет молча спрашивали, а теперь «кто»? Нет уж, заслужи сначала. Посиди на мне часик-другой с уважением, может, и расскажу. А пока — могу только намекнуть: ищи того, кто в ту ночь не выходил из своей комнаты. Вообще не выходил. Понимаешь?

Игнат понимал. Если человек не выходил из комнаты, это ещё не значит, что он ничего не делал. Запертая комната с пропавшей статуэткой — это фокус, а любой фокус требует либо сообщника, либо механизма. Механизм, как выяснилось, в доме имеется и очень разговорчивый.

Он огляделся. Картины на стенах действительно перешёптывались, но слов было не разобрать — слишком много говорили одновременно. Зато хорошо был слышен голос из угла комнаты, где на высокой тумбе стояла фарфоровая ваза династии Мин — или, судя по тому, как она держалась, династии «очень хорошая подделка, но хозяин не знает». Ваза, назвавшаяся Любавой, сообщила, что в ночь кражи горничная действительно выходила из комнаты — «я видела её в отражении окна, она шла по коридору примерно в два часа ночи, и у неё в руках была книга. Не статуэтка. Книга. Но кто ходит с книгой в два часа ночи? Это подозрительно».

— Очень подозрительно, — согласился Игнат.

Из коридора донёсся голос каминных часов:

— Я же говорил: она не выносила! Она вообще тут ни при чём! А вот дворецкий…

— Тише! — перебил Амур с верхней площадки. — Пусть сам разберётся. Ты ему уже половину интриги испортил.

— Я ничего не портил, я только намекнул! — обиженно отозвались каминные часы. — Пусть спросит про сейф. Кто знал код от сейфа? Варламов, дворецкий и жена. Жена спала, Варламов спал, а дворецкий — кто его видел? Никто. Он всю ночь якобы сидел у себя и читал. Но книга, которую он читал, до сих пор лежит на тумбочке, и я через дверь слышал: он не перелистывал страницы. Ни разу. За четыре часа — ни одной страницы.

Игнат хмыкнул. Дом, полный говорящих свидетелей, — это, конечно, удобно, но у них имелась одна общая черта: они все что-то недоговаривали, перебивали друг друга, обижались и сплетничали. С таким набором показаний в суд не пойдёшь, но для детектива, который привык работать с живыми людьми (а эти вещи были куда живее многих людей), картина начинала вырисовываться.

Во-первых, горничная выходила ночью с книгой — это подозрительно, но не смертельно. Во-вторых, дворецкий знал код, имел доступ ко всем ключам и в ночь кражи якобы читал, но не перелистнул ни страницы. В-третьих, статуэтку кто-то вынес так, что сигнализация не сработала, а это значит, что, либо её отключили, либо обошли. В-четвёртых, каминные часы намекнули, что статуэтку вынесли «через» — но через что? Через стену? Через потолок? Через окно, которое якобы цело?

Игнат встал и прошёлся по комнате, стараясь ступать бесшумно — не столько из конспирации, сколько из уважения к паркету, который, судя по лёгкому скрипу, тоже имел что сказать, но пока стеснялся. У окна он остановился. Окно выходило в парк, туда, где стояла та самая сосна с молниеотводом.

В этот момент дверь гостиной открылась, и на пороге появилась горничная.

Ангелина оказалась невысокой девушкой с волосами, затянутыми в тугой пучок, из которого уже выбилось несколько прядей, словно пучок предпринял попытку побега, но провалился. Одета она была в форменное платье тёмно-синего цвета, которое сидело на ней так, как сидит на молодых деревьях этикетка из питомника, аккуратно, но с обещанием, что настоящее ещё впереди. В руке она держала ту самую книгу, о которой говорила ваза Любава, и книга эта была потрёпана, с загнутыми уголками и закладкой, похожей на трамвайный билет.

— Здравствуйте, — произнесла она, и голос у неё оказался тихим, но не робким — скорее осторожным, как у человека, который привык, что любое его слово могут использовать против него. — Вы — господин Тополев? Детектив? Освальд Карлович сказал, что вы хотите меня допросить.

— Хочу, — подтвердил Игнат. — Но для начала просто поговорить. Садитесь.

Она села на край кресла, и кресло под ней — тихо шепнуло: «Лёгкая, как пёрышко. И пахнет лавандой. Мне нравится». Игнат сделал вид, что не услышал.

— Итак, Ангелина, — начал он, — расскажите мне всё, что вы делали в ночь, когда пропала статуэтка. Всё, что помните. Даже то, что кажется неважным.

Девушка сжала книгу в руках и посмотрела на Игната с выражением, которое бывает у студентов перед экзаменом, когда они понимают, что билет не выучили, но надеются на чудо.

— Я… — она запнулась. — Я читала. В своей комнате. Почти всю ночь. А потом, примерно в два, пошла в библиотеку — хотела взять другую книгу, эта кончалась. В библиотеке никого не было. Я взяла книгу, вернулась и читала до утра.

— Вы кого-нибудь встретили по пути? Видели что-нибудь необычное? — Игнат внимательно смотрел на неё, и где-то в глубине души Валера одобрительно поджался: «Молодец, хозяин, дави на неё! Я чую: она что-то скрывает! Страшную тайну! Или не страшную, но тайну!».

— Нет, — ответила Ангелина. — Никого не встретила. В доме было тихо. Только… — она снова запнулась. — Только в кабинете господина Варламова горел свет. Но туда никто не заходил — дверь была закрыта, и изнутри не доносилось ни звука.

— Вы уверены, что не заходили?

— Уверена, — она впервые подняла глаза и посмотрела прямо на Игната. — Я прошла мимо кабинета, спустилась в библиотеку и вернулась. И всё. Больше ничего.

Каминные часы в холле тихо кашлянули, привлекая внимание: «Врёт! Свет горел в кабинете, это правда. Но она не просто прошла мимо. Она остановилась. Я слышал: шаги затихли на целых две минуты. Что она там делала — не знаю, но она стояла перед дверью кабинета и не двигалась».

Игнат мысленно поблагодарил часы и задал следующий вопрос:

— Ангелина, почему вы остановились перед кабинетом? Вы ведь остановились. На две минуты.

Девушка побледнела. Книга выскользнула из её пальцев и упала на пол, и фарфоровая ваза Любава немедленно сообщила: «Она испугалась. Очень испугалась. Смотри, у неё побелели костяшки — нет, погоди, я ваза, я не вижу костяшек. Но я чую: она сейчас заплачет или убежит».

— Откуда вы знаете? — прошептала Ангелина. — Вы… вы что, следили за мной?

— Я просто внимательно слушаю, — сказал Игнат. — Итак, что вы делали у кабинета?

Она долго молчала, и в этом молчании было слышно, как тикают все часы в доме — трое настенных, одни каминные и даже наручные, которые неизвестно где находились, но звук издавали. Потом Ангелина вздохнула и заговорила — быстро, словно боялась, что её прервут:

— Я видела, как из кабинета вышел человек. Вернее, не вышел — дверь была закрыта, но в щели под дверью мелькнула тень. А потом свет погас. Я испугалась, что это грабитель, и спряталась за штору. Простояла там минуты две, пока не убедилась, что в коридоре больше никого нет. А потом убежала. Я не хотела никому говорить, потому что… потому что если бы это оказался грабитель и я бы подняла тревогу, а он бы сбежал — меня бы обвинили. Я знаю, как это бывает. Горничная всегда виновата.

— Вы узнали тень? — спросил Игнат. — Вы видели, кто это был?

— Нет, — она покачала головой. — Только тень. Высокий человек. Мужчина. И всё.

Игнат кивнул. Высокий мужчина. В особняке, где из мужчин — сам Варламов (спал на втором этаже), его сын (ночевал у подруги) и дворецкий Освальд Карлович. Варламов мог спуститься. Сын мог вернуться незаметно. Дворецкий — единственный, кто по официальной версии не выходил из комнаты, но его книга не перелистывалась. Выходило, что у каждого есть мотив, у каждого — возможность, и у каждого — отсутствие алиби, несмотря на все заверения Гольда.

— Спасибо, Ангелина, — сказал Игнат. — Пока это всё. Попросите Освальда Карловича зайти. И будьте спокойны: я здесь не для того, чтобы обвинить первого попавшегося. Я здесь, чтобы найти правду.

Ангелина кивнула, подобрала с пола книгу и быстро вышла, почти бегом. Ваза Любава прокомментировала: «Хорошая девочка. Врёт на треть, но хорошая. Я таких за километр чую — они врут не из корысти, а из страха. Это разные вещи».

— Знаю, — сказал Игнат, глядя на дверь. — Но в этом доме, кажется, все что-то скрывают. И вещи, и люди.

Дверь открылась, и в гостиную вошёл Освальд Карлович — прямой, как древко знамени, с лицом, на котором не отражалось ничего, кроме готовности служить. Игнат указал ему на кресло и приготовился слушать новую порцию лжи, увиденной через глаза старых каминных часов, болтливого дивана и фарфоровой вазы с сомнительной родословной. Расследование только начиналось, и голосов в этом доме было куда больше, чем людей.

Франц Фердинанд за окном в очередной раз чихнул карбюратором и затянул «Ohne Dich» из классики «Раммштайна». Охранная сигнализация, вмонтированная в ворота, на мгновение ожила и пискнула, то ли от возмущения, то ли подпевая.

Глава 4. Ложь продолжается

Освальд Карлович вернулся в гостиную, и вместе с ним в комнату будто вошёл лишний слой тишины, той особой, хорошо вышколенной тишины, какая бывает только у людей, привыкших обслуживать чужие тайны. Он остановился у камина, и пламя за его спиной качнулось, словно подчиняясь не сквозняку, а многолетней привычке огня уважать этого человека. Диван Модест Петрович под Игнатом едва слышно скрипнул: «Этот тип двигается так, будто у него под лопатками спрятан метроном. Ни одного лишнего жеста. Опасный кадр».

— Вы хотели побеседовать, — произнёс дворецкий тоном, в котором не было ни вопроса, ни отказа.

— Хотел, — Игнат указал ему на кресло, и Освальд Карлович опустился в него с той же безупречной грацией. — Расскажите мне про ночь, когда пропал «Котэ Шрёдингера». Всё, что помните, даже если кажется, что это неважно. Я, знаете ли, коллекционирую неважности, они часто оказываются важнее важного.

Дворецкий позволил себе тень улыбки — ровно настолько, чтобы обозначить, что шутка услышана и принята, но не более.

— Я обошёл дом в десять сорок. Удостоверился, что двери заперты, сигнализация включена, окна закрыты. Господин Варламов уже был в спальне, госпожа у себя, сын отсутствовал. Прислуга разошлась. Я удалился к себе, в комнату рядом с библиотекой, и принялся за чтение. Около трёх часов ночи меня разбудил шум, как позже выяснилось, ветка сосны ударила в окно галереи. Я поднялся, осмотрел коридор, ничего подозрительного не заметил и вернулся. Книга осталась на тумбочке.

— Что вы читали?

— Монографию Кюнцеля «Фарфор эпохи Минь: атрибуция и подделки». Второе издание, Лейпциг, тысяча девятьсот девяносто четвёртый год. Очень увлекательная глава.

Игнат кивнул, а каминные часы Чиппендейл, не сдержавшись, прошипели ему: «Врёт! Книгу он, может, и читал, но не в ту ночь. Я слышал: он не перевернул ни одной страницы. Я, знаешь ли, слышу шорох бумаги за три комнаты. У меня маятник резонирует. Четыре часа — ни одного шороха. Зато он дважды вставал и подходил к двери. Прислушивался. А потом возвращался. Сидел и ждал».

— Вы уверены, что не засыпали? — спросил Игнат. — Горничная проходила мимо вашей двери дважды — в библиотеку и обратно. Вы её не слышали?

Освальд Карлович чуть склонил голову, как опытный фехтовальщик, признающий касание.

— Я мог задремать. Бессонница коварна. Несколько минут забытья, и ты уже пропустил чьи-то шаги.

— А книгу вы держали в руках или она лежала на тумбочке?

Дворецкий на мгновение замер, пересчитывая варианты ответа.

— Лежала. Я медитировал. Врач прописал дыхательные упражнения, очень помогает.

Канделябр Платон Семёнович с подоконника не выдержал и заявил: «Медитировал! Дважды вставал медитировать к двери. У двери, надо полагать, воздух свежее». Игнат сделал пометку в блокноте и перешёл к главному.

— Освальд Карлович, вы знали о потайных ходах в особняке?

Впервые за всё время дворецкий дрогнул, не лицом, а корпусом, едва заметно качнувшись вперёд.

— В доме есть технические ниши для коммуникаций, — сказал он. — Я не назвал бы их потайными ходами. Скорее, архитектурное излишество покойного господина Гросса, который строил особняк. Он обожал готические романы и заложил несколько скрытых проходов между этажами. Но их замуровали ещё при первом ремонте.

— Их не замуровали, — возразил Игнат. — Я только что осмотрел лаз между библиотекой и гардеробной второго этажа. Его расчистили, причём недавно. Вы знали об этом?

Дворецкий молчал. Молчание было долгим и густым, как смола, и в нём можно было уловить отзвук внутренней борьбы, очень короткой, потому что профессионал всегда выбирает правду, если ложь уже не работает.

— Знал, — признал он. — Неделю назад я заметил, что дверь в подвал приоткрыта. Спустился проверить и обнаружил, что старый завал расчищен, а проход ведёт наверх. Я доложил господину Варламову, но он не придал значения. Сказал: «Наверное, Фёдор там рылся, у него вечно какие-то дела в подвале». Я хотел заделать лаз, но не успел.

— Почему не успели?

— Потому что пропала статуэтка, — дворецкий посмотрел Игнату прямо в глаза. — И теперь, если я заделаю ход, это будет выглядеть так, будто я заметаю следы. А я не заметаю. Я честен. И, полагаю, вы это уже поняли.

Каминные часы фыркнули. Модест Петрович скрипнул скептически. Ваза Любава прошептала: «Честен, но не до конца. Он знает, кто расчищал проход, но не говорит. Покрывает кого-то. Или боится».

— Кто, по-вашему, мог расчистить проход? — спросил Игнат.

— Фёдор, — ответил Освальд Карлович без колебаний. — Он единственный, кто постоянно спускается в подвал. И единственный, у кого были причины. У него, видите ли, долги. Я не хотел бы наговаривать, но… Он играет на ставках. Конный спорт. И не всегда выигрывает.

Игнат поблагодарил, отпустил дворецкого и сделал мысленную пометку: Фёдор, повар, долги, подвал, потайной ход. Картинка начинала собираться, хотя края её пока топорщились. Он попросил позвать Фёдора, и пока ждал, диван Модест Петрович поделился ещё одним наблюдением: «Когда дворецкий сказал про долги, он не врал. Я чувствую вибрацию правды своими пружинами. Но он и сам что-то скрывает. Он знает больше, чем сказал, и это „больше“ связано не с поваром, а с хозяйкой».

Фёдор вошёл в гостиную бочком, словно опасаясь, что дверной проём может неожиданно сузиться. Его хромота была заметнее, чем утром, артрит явно обострился от волнения, а полотенце в руках уже напоминало не полотенце, а скрученный нерв. Он сел на стул, который ему указал Игнат, и стул под ним жалобно пискнул, то ли от тяжести, то ли от сочувствия.

— Фёдор, я буду с вами откровенен, — начал Игнат. — Вы мне нравитесь. У вас честное лицо и скверная привычка теребить полотенце, когда вы врёте. Вот прямо сейчас вы его теребите. Давайте без этого. Что вы делали в подвале в ночь кражи?

— Я не вру! — повар вспыхнул и тут же погас, как свеча, на которую плеснули водой. — Мусор выносил. Курил. Нога болела…

— Вы не курите, — перебил Игнат. — От вас не пахнет табаком, у вас нет зажигалки, и на кухне я не видел пепельницы. Более того, — он кивнул Фёдору, — я знаю, что вы шли не к пристройке, а к двери подвала.

Фёдор уставился на него с выражением, в котором ужас мешался с недоверием. Его руки замерли.

— Вы… вы что, кто вам сказал, что я шёл к двери подвала? — выдавил он.

— Я разговариваю со всеми, кто может сообщить мне правду, и мне рассказали про вас — спокойно ответил Игнат. — А сейчас я разговариваю с вами. Подвал. Ночь. Пятнадцать минут. Что вы там делали?

Повар обмяк, как проколотый дрожжевой пирог. Его плечи опустились, и он вдруг стал выглядеть старше и меньше ростом, словно весь воздух, державший его в форме, вышел разом.

— Я… мне заплатили, — прошептал он. — Заплатили, чтобы я расчистил проход. Там, в подвале, старый лаз на второй этаж. Его ещё архитектор делал, для прислуги. Я знал о нём, но он был завален. А потом пришёл человек и сказал: расчисти, получишь деньги. Много денег. А у меня долги, господин детектив. Играю я. Жена болеет, а на лекарства не хватает. Я и согласился. Расчистил. А больше я ничего не делал. Клянусь.

— Кто этот человек? — Игнат подался вперёд. — Как он выглядел?

— Не знаю, — Фёдор затряс головой. — Он ко мне не выходил. Только записку оставил на кухне. И деньги, конверт под половиком у двери. Я прочитал, что надо сделать, и сделал. Думал, может, кто из хозяев решил старые ходы в порядок привести. Мало ли зачем. Я не спрашивал.

— Записка сохранилась?

— Нет, я её сжёг. Сразу. Там было сказано: прочитал — сожги.

Игнат вздохнул. Валера сжал пальцы на правой ноге — это означало «врёт, но не всё; что-то ещё прячет». Виталя на левой оставался равнодушно тёплым, что на его мрачном языке переводилось как «даже если правда, ничего хорошего из этого не выйдет».

— Ладно, Фёдор. Пока свободны. Но с кухни никуда не уходите. Вы мне ещё понадобитесь.

Повар тяжело поднялся, поклонился и вышел, хромая сильнее прежнего. Канделябр Платон Семёнович прокомментировал ему вслед: «Записку он сжёг, надо же. А конверт, небось, припрятал. Поищи под матрасом». Игнат кивнул и отправился искать потайной ход.

Он начал с библиотеки — просторной комнаты с высокими стеллажами, пахнущей старой бумагой и воском. Гобелен с оленями, про который упоминал Модест Петрович, висел на стене и изображал сцену охоты, где олени выглядели умнее охотников, что, вероятно, соответствовало действительности. За гобеленом обнаружился встроенный шкаф с пыльными энциклопедиями. Игнат постучал по задней стенке — звук был глухой и пустой, как обещание политика. Он нажал на боковую панель, и фанера подалась с тихим стоном, открыв чёрный проём.

Внутри пахло каменной крошкой, сыростью и ещё чем-то сладковатым, напоминающим старый табак. Игнат посветил телефоном и полез в узкий лаз, чувствуя, как по спине пробегает холодок, не имеющий отношения к температуре. Ход петлял, уходил вниз, потом вбок, и через несколько метров упёрся в завал, тот самый, о котором говорил дворецкий. Но кто-то явно проделал здесь работу: куски кирпича и обломки досок были отодвинуты к стенам, а на полу лежал относительно ровный проход.

Среди мусора Игнат заметил обрывок белой ткани с синей каймой, точно такой же, как китель повара. Он подобрал его, положил в карман и двинулся дальше. Ещё один поворот, и проход начал подниматься, заканчиваясь ещё одной фанерной перегородкой. За ней обнаружился встроенный шкаф гардеробной второго этажа, той самой, что примыкала к комнате-сейфу.

Игнат выбрался наружу, отряхнул с колен пыль и осмотрел пол. Следы обуви, несколько пар, перекрывающих друг друга. Один отпечаток, чёткий и свежий, принадлежал дорогой туфле с рифлёной подошвой, такие носил Освальд Карлович. Второй, смазанный и тяжёлый, явно оставил человек, который хромал на правую ногу. Повар Фёдор. Третий след был маленьким, изящным, с тонким каблуком — женская туфля, и, судя по размеру, принадлежавшая не горничной, а кому-то старше.

Валера сжал пальцы с удвоенной силой: «Женщина! Я же говорил, что тут замешана дама! Прекрасная и опасная! Или не прекрасная, но опасная!». Виталя промолчал, но его шерсть стала чуть холоднее обычного, знак того, что он тоже заинтригован.

Игнат спустился в кабинет и приготовил планшет для видеозвонка. Через несколько минут на экране возникли три окна. В левом верхнем сидел Аркадий Варламов — грузный, краснолицый, в расстёгнутой рубашке, с выражением лица человека, который только что проиграл в теннис и теперь подозревает, что мяч был заговорён. В правом верхнем расположилась Лариса Варламова на фоне спа-интерьера: белый халат, полотенце на голове, в руке дымилась чашка с чем-то зелёным. Она подносила её к губам слишком часто и слишком резко, а взгляд её метался по экрану, ни на чём не задерживаясь. В нижнем окне возник Аркадий-младший — лохматый, с отпечатком подушки на щеке и виноватой улыбкой человека, которого застали врасплох в чужой квартире.

— Господа, — начал Игнат, — у меня есть важные новости. В особняке обнаружены потайные ходы. Один из них ведёт из подвала в гардеробную второго этажа, вплотную примыкающую к сейфовой комнате. Ход недавно расчищен. На полу — следы как минимум трёх человек. Один из них — повар Фёдор, который признался, что расчищал проход за деньги по чьей-то просьбе. Второй — дворецкий. Третий след — женский.

Лариса Варламова вздрогнула так, что чашка в её руке качнулась и пролила несколько зелёных капель на белый халат. Она поспешно поставила чашку на столик и стала промокать пятно салфеткой, приговаривая что-то неразборчивое.

— Женский? — переспросил Варламов-старший, и его брови сдвинулись к переносице. — Вы хотите сказать, что моя горничная…

— След не принадлежит горничной, — перебил Игнат. — Размер больше, чем у Ангелины, и каблук толще. Это обувь взрослой женщины. Лариса, вы не могли бы сказать, где были ваши туфли в ночь кражи?

— Где? — она подняла голову, и в её глазах блеснуло что-то, похожее на панику, разбавленную яростью. — В гардеробной, полагаю. Где ещё им быть? Я спала! Я не спускалась ночью в подвал, не ходила ни по каким проходам и вообще не понимаю, почему вы меня допрашиваете!

— Потому что вы сейчас очень нервничаете, — спокойно сказал Игнат.

— Я нервничаю, потому что меня подозревают! — она почти кричала. — Аркадий, ты слышишь? Он меня подозревает! Может, мне тоже нанять адвоката?

— Подожди, Лара, — Варламов-старший говорил медленно, словно пробуя слова на вес. — Если ты ничего не делала, тебе нечего бояться. А если делала… — он не договорил. — Господин Тополев, вы уверены насчёт следов?

— Уверен. Кроме того, Фёдор утверждает, что получил записку с указанием расчистить проход и деньги за работу. Конверт, я думаю, найдётся, если поискать. Кто-то в этом доме очень хотел, чтобы между подвалом и сейфовой комнатой появился скрытый доступ. И этот кто-то заплатил за это повару.

— Мама, — вдруг подал голос Аркадий-младший, и в его тоне прозвучало то особое злорадство, какое бывает только у детей, слишком долго бывших идеальными. — Это ведь ты просила Фёдора перенести какие-то коробки из подвала? Я слышал. На прошлой неделе. Ты говорила, что там старые альбомы, и велела ему расчистить проход, потому что дверь заклинило.

Лариса замерла. Её лицо, и без того бледное от спа-процедур, стало совсем белым, как фарфор, который коллекционировал её муж.

— Я… — она облизала губы. — Да, я просила его достать альбомы. Но это было в подвале! Просто альбомы! Там не было никакого прохода! Я не знала, что он там расчищал! Фёдор — он сам всё придумал! Он всегда был себе на уме! Спросите у него про долги!

— Я уже спросил. И он сказал, что ему заплатили за расчистку прохода. Вы знаете о его долгах. Вы знали, что ему нужны деньги. И вы знали, где находится потайной ход, — Игнат говорил тихо, но каждое слово падало, как камень в колодец.

— Я не знала! — Лариса почти кричала. — Аркадий, ну скажи им! Ты же знаешь, я ничего не знала про эти ходы! Ты сам говорил, что их замуровали!

— Я думал, что замуровали, — медленно ответил Варламов-старший. — Но, похоже, ошибся. И теперь мне интересно: если ты не знала о ходе, зачем ты просила Фёдора расчистить проход в подвале? Альбомы? Ты никогда не интересовалась альбомами. Ты их всегда называла «пыльным картоном». Что ты искала, Лара?

Она не ответила. Вместо этого она выключила камеру — не нажала кнопку «завершить звонок», а просто схватила что-то и отключилась, оставив после себя чёрный прямоугольник и тёмное эхо своего молчания. Варламов-старший смотрел на экран, и его лицо тяжелело, как небо перед грозой.

— Господин Тополев, — сказал он наконец, — найдите статуэтку. И найдите того, кто это сделал. Если окажется, что это моя жена… — он запнулся, но справился с собой. — Тогда мы решим это по-семейному. Но статуэтка должна вернуться. Она не просто дорогая безделушка. С ней связаны люди, которые не простят её потери. Вы меня понимаете?

Игнат понимал. Он кивнул, и окно Варламова погасло. Аркадий-младший задержался на секунду дольше и сказал, понизив голос:

— Мать в последнее время была сама не своя. Она кому-то звонила по ночам. Я слышал, как она говорила шёпотом в гостиной. И у неё появился новый ювелир. Может, это вам поможет, — и отключился прежде, чем Игнат успел задать вопрос.

В кабинете стало тихо. Каминные часы в холле отсчитывали секунды с особой значительностью, словно понимали, что только что произошло. Модест Петрович протяжно вздохнул: «Значит, жена и повар. Классика жанра. Повар делает грязную работу, хозяйка придумывает план, а потом оба попадаются на вранье. Скучно, господин детектив. Я ожидал большего».

— Это ещё не финал, — ответил Игнат, поднимаясь. — Повар расчистил проход, но это не значит, что он украл статуэтку. И жена нервничает, но это может быть связано не с кражей, а с чем-то другим. У нас есть три пары следов в ходе: дворецкий, повар и неизвестная женщина. Дворецкий знал о ходе и молчал. Повар расчистил ход и тоже молчал. Жена просила расчистить подвал. И никто из них не говорит правды до конца. Но правда здесь, в этом доме, и она никуда не денется.

Валера сжал пальцы в восторге: «Мы идём по следу! Я чую: будет ещё одна встреча, и на этот раз опасная! Возможно, нас попытаются отравить на ужине! Или подстроят несчастный случай! Представляешь, как интересно?».

Виталя на левой ноге промолчал, но его шерсть стала чуть влажной от нервного пота — такое случалось с ним только тогда, когда он чуял, что всё действительно идёт к хорошему, а значит, к непоправимому.

Игнат вышел в холл, где Освальд Карлович поправлял цветы в вазе с таким видом, будто ничего не произошло. Детектив остановился рядом и тихо сказал:

— Освальд Карлович, я знаю, что вы не всё мне рассказали. И я знаю, что вы покрываете кого-то. Но предупреждаю: если статуэтка не найдётся, подозрение падёт на того, у кого больше всего мотивов. А мотивы, как выясняется, есть у всех. Даже у тех, кто всю ночь якобы читал монографию и не перевернул ни одной страницы.

Дворецкий никак не отреагировал внешне, но его пальцы на мгновение сжали фарфоровую вазу чуть сильнее, чем требовалось для поддержания равновесия. Ваза Любава возмущённо пискнула: «Эй, полегче! Я тебе не тренажёр для нервов!».

— Я подумаю над вашими словами, — произнёс Освальд Карлович. — И, возможно, вспомню что-то ещё. Но не сегодня.

— Завтра? — спросил Игнат. — Завтра будет поздно. Вспоминайте сегодня.

Он вышел на крыльцо, где его ждал Франц Фердинанд, мурлыкавший под нос мрачный куплет «Engel». Завидев хозяина, машина чуть повысила обороты и выдала на языке вибраций что-то вроде: «Ну что, херр Тополев? Кого мы подозреваем? Всю семью и прислугу в придачу?».

— Пока повара и жену, — сказал Игнат, садясь за руль. — Но что-то мне подсказывает, что это только начало.

— Мне тоже, — пророкотал Франц Фердинанд и затянул первые такты «Mein Herz brennt», пока они выезжали из ворот особняка, где сосна с молниеотводом всё так же тянулась к небу, словно хотела сбежать от всех этих тайн, но не могла, корни держали крепче любой сигнализации.

Глава 5. Приют странников

Франц Фердинанд остановился у тротуара с таким видом, будто каждая молекула выхлопных газов, вылетавшая из его глушителя, была оскорблена необходимостью торчать в этом районе. Район, надо признать, отвечал ему взаимностью: он состоял из облупившихся кирпичных домов, построенных ещё в те времена, когда архитекторы верили, что красота — это честная кладка плюс минимум окон, и вывесок, обещавших то ремонт обуви, то скупку золота, то нотариальные услуги, причём последние две услуги часто предлагало одно и то же заведение. Над входом в подвальное помещение тускло горела лампочка, освещавшая табличку: «Антикварная лавка «Случай». Часы работы: с полудня до полуночи».

— Херр Тополев, — прогудел автомобиль, переключая магнитолу на начало «Mutter», — я, конечно, всего лишь средство передвижения, но позвольте заметить: это место пахнет не антиквариатом, а уголовным кодексом вперемешку с паяльной кислотой. Вы уверены, что вам сюда?

— Уверен, — Игнат заглушил мотор, и Франц Фердинанд издал протяжный вздох, какой обычно издают очень старые люди, увидевшие, что молодёжь опять собирается веселиться без их участия. — Жди здесь и не напевай слишком громко. Тут, кажется, не любят громких звуков.

— Я буду напевать тихо, — пообещал автомобиль и перешёл на еле слышную вибрацию, в которой угадывался мотив «Spieluhr». — Идите, херр Тополев. И постарайтесь не задолжать вашему хакеру больше, чем можете себе позволить.

Игнат спустился по стёртым ступеням, толкнул тяжёлую дверь и оказался в помещении, которое категорически отказывалось быть тем, чем казалось снаружи. С улицы оно притворялось лавкой старьёвщика, но внутри это был бар, причём бар, спроектированный человеком, который однажды прочитал все книги по истории питейных заведений и решил, что ни один стиль не должен уйти обиженным. Готические своды соседствовали с арт-декошными светильниками, стойка была вырезана из цельного дуба, а табуреты перед ней обиты кожей, которая вполне могла помнить ещё зады gentlemen’s clubs викторианского Лондона. В углу тихо гудел холодильник «ЗИЛ» выпуска пятьдесят восьмого года, и на его дверце кто-то приклеил наклейку: «Не открывать — внутри зима».

Зал был полупустым, но тишина здесь не водилась. У окна сидел мужчина в мятом пальто и расставлял шахматные фигуры, которые, едва он убирал руку, начинали переругиваться. Ладья требовала, чтобы её поставили на d4, ферзь возражал, что это самоубийство, а пешка с краю плакала, потому что её никогда не двигают. Мужчина слушал их, кивал и молча переставлял, не произнося ни слова, словно был судьёй, а не игроком. Игнат узнал эту породу: слышащие. Он тоже слышит предметы? Игнат решил пообщаться с ним позже. Точнее, немедленно — потому что в этом деле любое совпадение могло оказаться ключом, а человек, беседующий с шахматами, явно не относился к разряду случайных прохожих.

Игнат подошёл к столику у окна и остановился, разглядывая позицию. Чёрные явно проигрывали, но их король, судя по возмущённому бормотанию, отказывался это признавать, а белый слон настаивал на немедленном шахе. Мужчина поднял глаза — они оказались серыми, как февральское небо над Яузой, и такими же спокойными. Он был небрит, но небрежность его выглядела ухоженной, словно он тратил на неё по полчаса каждое утро.

— Присаживайтесь, — произнёс он, и голос у него был под стать глазам: тихий, но с такой отчётливой дикцией, будто каждое слово проходило через фильтр из дорогого коньяка. — Вы ведь Тополев? Частный детектив с необычным резюме и ещё более необычными знакомыми. Я видел, как вы вошли, и пешка на f2 сказала мне, что от вас пахнет табаком Анны Петровны и старыми тайнами. Меня зовут Герман. Просто Герман. Я здесь вроде местного архивариуса — собираю слухи, храню секреты и иногда даю советы тем, кто умеет слушать.

— И что же вы слышали обо мне? — спросил Игнат, опускаясь на свободный стул, который немедленно сообщил, что его зовут Вениамин и что предыдущий посетитель пролил на него томатный сок, не извинившись.

— Что вы ищете кота, который одновременно жив и мёртв, — Герман передвинул ферзя, и фигура одобрительно хмыкнула. — И что этот кот связан с людьми, которые не любят, когда их секреты вытаскивают на свет. Я бы на вашем месте был осторожен, господин Тополев. В этом городе есть вещи, которые умеют молчать, и есть люди, которые умеют заставлять молчать других. Анна Петровна — лучшая в своём деле, но даже она не всеведуща. Если вам понадобится информация, которую нельзя найти в сети, — заходите. Я бываю здесь по четвергам, а иногда и по вторникам, когда у меня бессонница.

— Спасибо за предупреждение, — кивнул Игнат. — Может, вы знаете что-то о человеке по кличке Ювелир?

Герман на мгновение замер, и его пальцы, державшие пешку, чуть сжались. Пешка пискнула: «Эй, полегче! У меня хитин не казённый!». Он поставил её на доску и ответил, тщательно подбирая слова:

— Ювелир — это не человек, а должность. Так называли скупщиков краденого антиквариата ещё в девяностые. Нынешний Ювелир — третий по счёту, и он опаснее всех предыдущих, потому что работает не только с вещами. Он работает с людьми. Говорят, он умеет убеждать. Так убедительно, что люди сами отдают ему то, что он хочет. Если статуэтка попала к нему — считайте, что её больше не существует. Он умеет прятать вещи так, что даже сами вещи забывают, где лежат.

— Однако она всё ещё существует, — заметил Игнат. — Потому что её кто-то ищет. А зачем искать то, чего нет?

— Вот это, — Герман впервые улыбнулся, — и есть самый интересный вопрос. Желаю удачи, господин Тополев. И передайте Анне Петровне, что её прошлогодний должок всё ещё висит. Она поймёт.

Игнат кивнул и направился к дальнему столику, где за баррикадой из пустых кофейных чашек и пепельниц восседала старуха. Слово «старуха» подходило ей примерно так же, как слово «гроза» подходит шторму в открытом море: технически верно, но не передаёт и сотой доли ощущений. Ей было за семьдесят, и каждая морщина на её лице была проложена не столько временем, сколько упрямством. Волосы, седые и тонкие, она стягивала в пучок, заколотый спицей для вязания, по крайней мере, Игнат надеялся, что это спица. Она курила трубку, вырезанную из корня вишни, и дым, который она выпускала к потолку, складывался в аккуратные спирали, подозрительно напоминавшие строки кода на экране старого монитора.

Перед ней стоял ноутбук, обклеенный стикерами. На одном было написано «Не влезай — убьёт!», на другом — «Я взломала Пентагон, когда ты ещё пешком под стол ходил», а третий, самый потрёпанный, гласил: «Спроси меня про твои пароли». Рядом с ноутбуком лежал раскрытый мешочек с табаком, и табак этот пах не просто вишней, а вишней, которая прошла через огонь, воду и медные трубы шифровальных алгоритмов.

— Анна Петровна, — произнёс Игнат, усаживаясь напротив.

— Тополев, — ответила она, не поднимая глаз от экрана. — Ты опоздал на семь минут. Я уже взломала базу данных Мостранса, чтобы проверить твою машину. Твой «Фольксваген» числится в угоне с две тысячи пятого года, но его никто не ищет, потому что он стоит дешевле, чем бензин в его баке. Садись, не маячь.

Игнат сел. Табурет под ним тихо представился Аристархом, сообщил, что на нём когда-то сидел сам Лёнька Пантелеев, и спросил, не желает ли уважаемый гость кружку тёмного. Игнат пожелал, и кружка, приехавшая к нему по стойке сама, оказалась тёплой и слегка запотевшей, с пеной, которая пахла хлебом и дёгтем одновременно. Стойка, к слову, тоже подала голос — низкий, утробный, как у контрабаса: «Пиво сегодня хорошее, бочку только вчера привезли. Я бы и себе налила, да дерево не пьёт».

— У меня дело, — сказал Игнат, отхлебнув. — Надо пробить несколько человек. Все связаны с пропажей одной антикварной безделушки из особняка в Серебряном Бору. Мне нужны не просто имена и даты рождения. Мне нужны грязные тайны, финансовые дыры, любовники, кредиторы, подозрительные звонки, скрытые счета. Всё, что можно найти, и даже то, чего найти нельзя.

— Всё, чего найти нельзя, стоит дороже, — Анна Петровна затянулась трубкой, и дым на мгновение принял форму знака доллара. — Кого именно пробиваем?

— Аркадий Варламов-младший. Его девушка — имени пока не знаю, но она была с ним в ночь кражи и, по его словам, обеспечила алиби. Сама Лариса Варламова, супруга олигарха. Дворецкий Освальд Карлович, фамилии не знаю — выясни. Повар Фёдор, фамилию тоже установи. Горничная Ангелина — совсем молодая, студентка-искусствовед. И, если получится, проверь, не было ли в последние полгода каких-то запросов на покупку или продажу статуэтки Фаберже по теневым каналам. Особенно статуэтки кота в ларце.

Анна Петровна выпустила облако дыма, и облако это, достигнув потолка, приняло форму кота с вопросительным знаком вместо хвоста. Её пальцы, унизанные серебряными кольцами, забегали по клавиатуре, и ноутбук отозвался тихим жужжанием, в котором Игнату послышалось: «Ох, сейчас начнётся…».

— Это потянет на три дня работы, — сказала она. — И на гонорар, который заставит тебя продать почку. У тебя есть почка, Тополев?

— У меня есть кое-что получше, — Игнат полез во внутренний карман и достал свёрток из старой замши. Он развернул его и выложил на стол предмет, от которого Анна Петровна на мгновение перестала курить, а это случалось с ней, по слухам, не чаще, чем солнечное затмение с президентскими выборами.

Это была курительная трубка, но не простая. Чаша её была вырезана из морёного дуба, потемневшего от времени до цвета антрацита, и инкрустирована серебряными прожилками, складывавшимися в узор, который при разном освещении напоминал то карту метро, то схему электрической цепи. Чубук был сделан из эбонита и заканчивался мундштуком из слоновой кости, на котором кто-то выгравировал крошечную надпись на идише. Мундштук был слегка обгрызен, словно прежний владелец нервничал, причём нервничал долго и со вкусом.

— Откуда? — спросила Анна Петровна, и её голос впервые утратил иронические нотки.

— Из одной старой коллекции, — ответил Игнат. — Принадлежала человеку по кличке Зигмунд. Он работал медвежатником в Одессе в начале прошлого века. Специализировался на сейфах фирмы «Мозлер». Говорят, перед каждым делом он выкуривал трубку, и к тому моменту, как табак догорал, он уже знал комбинацию замка. Трубка якобы ему нашёптывала.

— «Якобы», — передразнила Анна Петровна, беря трубку в руки с осторожностью, с какой берут новорождённых ежей. — Ты ведь знаешь, что я не верю в сказки.

— А вы попробуйте, — предложил Игнат и подвинул к ней портсигар.

Старуха смотрела на него с минуту, потом хмыкнула, набила чашу табаком из своих запасов и поднесла спичку. Через несколько секунд по бару поплыл аромат: вишня, миндаль и что-то ещё, неуловимое, похожее на запах нагретого металла и старых книг. Анна Петровна затянулась раз, другой, и вдруг замерла. Её брови поползли вверх.

— Что вы слышите? — спросил Игнат невинно.

— Она говорит… — старуха вытащила трубку изо рта и уставилась на неё. — Она говорит: «Логин — admin, пароль — 12345». И смеётся. Кто настраивал эту вещь?

— Предыдущий владелец. Говорят, он любил простые пароли. Считал, что сложность замка не в шифре, а в том, чтобы никто не догадался его спросить.

Анна Петровна расхохоталась. Смех у неё был похож на треск разряжаемого конденсатора: короткий, сухой и опасный для окружающей электроники. Она снова затянулась, и на этот раз дым сложился в аккуратную надпись «предоставлен рут-доступ».

— Чёрт с тобой, Тополев, — сказала она, отсмеявшись. — За такой подарок я тебе не только биографии пробью, но и генеалогическое древо до седьмого колена составлю. Давай исходные данные. Что ты уже знаешь про этих людей?

Игнат выложил всё, что ему удалось собрать в особняке: имена, описания, обрывки разговоров, сведения о долгах повара, о странных ночных звонках Ларисы, о девушке Аркадия-младшего, чьё лицо он даже не видел, но чью тень слышали каминные часы, если можно так выразиться. Анна Петровна слушала, не перебивая, и её пальцы порхали над клавиатурой, записывая, сортируя, помечая звёздочками. В какой-то момент она прервала его, подняв палец с кольцом в виде змеи, кусающей собственный хвост.

— Погоди-ка. Лариса Варламова, в девичестве Лариса Громова, дочь полковника КГБ, вышедшая замуж за бизнесмена в девяносто шестом. Её отец был связан с отделом по борьбе с хищением культурных ценностей. Интересно. Очень интересно. Я проверю её старые контакты. Если она знала о потайном ходе, могла организовать кражу чужими руками, например, через того же повара, которому заплатила. Но зачем ей тогда нервничать при разговоре с тобой? Если только она не боится, что её подставили.

— Или она узнала, что статуэтку украл кто-то ещё, — предположил Игнат. — И теперь паникует, потому что её собственные планы пошли крахом.

— Может быть. А дворецкий твой — Освальд Карлович — фигура тёмная. Я его фамилию пока не нашла, но это вопрос времени. И повар с долгами, классический слабый элемент. Его могли использовать втёмную. А горничная… студентка-искусствовед, подрабатывает в доме олигарха, наверняка знает реальную стоимость вещей. Может, она сама по себе, а может, за ней кто-то стоит.

— За ней вряд ли кто-то стоит, — возразил Игнат. — Она слишком искренне пугается. Если это игра, то она достойна Станиславского.

— Станиславский тоже когда-то был любителем, — философски заметила Анна Петровна и выдохнула облачко в виде театральной маски. — Ладно, данные получишь. И помни: если влезешь в это дело слишком глубоко, есть шанс, что ты скоро узнаешь каково это быть клиентом морга. Я тебя предупреждаю по старой дружбе, ты влез в опасную игру и не понимаешь против кого играешь.

— Принято, — Игнат допил пиво и поднялся. — Спасибо, Аристарх, — сказал он табурету, и тот довольно скрипнул в ответ. Бармен за стойкой проводил его взглядом, который мог означать и «приходите ещё», и «не приходите никогда», и даже «я помню, как вы блевали дорогим виски». Опыт общения с барменами подобных заведений подсказывал Игнату, что все три варианта верны одновременно.

Возле шахматного столика он на секунду задержался. Позиция на доске изменилась: чёрные каким-то чудом вывернулись из-под мата, и теперь угрожали белым вилкой.

На улице его встретил Франц Фердинанд, успевший сменить репертуар на «Haifisch» и теперь тихо мурлыкавший про акулу, которая плачет в океане, потому что её никто не понимает. Увидев хозяина, автомобиль прибавил громкость и выдал короткое, но энергичное гитарное соло, видимо, в знак приветствия. Валера на правой ноге радостно подпрыгнул: «Какая встреча! Шахматисты, хакеры, говорящие табуреты! Я же говорил: это место, просто кладезь приключений! Ты заметил, что у бармена на руке татуировка в виде змеи? Это точно знак! Или признак того, что он служил на флоте! В любом случае, мы на верном пути!».

Виталя отозвался не сразу. Он вообще стал более задумчивым с тех пор, как они вошли в бар, и теперь его шерсть была не просто холодной, а ледяной, словно он пытался предотвратить какое-то несчастье одним лишь охлаждением. Наконец он произнёс:

— Всё идёт слишком хорошо. У нас есть хакер, есть информатор, есть след. Это означает только одно: скоро всё это рухнет. Потому что когда всё хорошо, обязательно находится кто-то, кто решит, что хорошо — это недостаточно интересно. Я предчувствую подставу. Возможно, двойную. И это прекрасно, потому что когда ничего не ждёшь, то легче пережить удар.

— Ну что, херр Тополев? — спросил автомобиль. — Бабушка взялась?

— Взялась. И теперь у меня на один говорящий предмет меньше, зато есть шанс узнать, кто кому звонил перед кражей. Домой, Франц. Завтра у нас будет много чтения.

— Чтение, — протянул автомобиль. — Скучно. А я надеялся на погоню. Хотя бы небольшую. По Садовому кольцу, с полицейскими мигалками и сиренами.

— Завтра, — пообещал Игнат, сам не зная зачем, и автомобиль удовлетворённо заурчал, выезжая на проспект.

Они ехали по ночной Москве, пустой и притихшей, как зрительный зал перед премьерой, и Франц Фердинанд, войдя в раж, принялся перечислять все песни «Раммштайна», которые он исполнил бы на сцене, если бы был человеком. «Mein Teil» он предложил бы исполнять с настоящим огнём, «Du riechst so gut» — с дымовой машиной, а «Engel» — исключительно под аккомпанемент расстроенного пианино, которое, по его мнению, идеально передаёт тщету бытия. Игнат слушал вполуха, прокручивая в голове разговор с Анной Петровной, и не заметил, как они подъехали к дому.

Ночь опускалась на Москву, как старая театральная кулиса, медленно, со скрипом, но неотвратимо. В окрестностях Серебряного Леса сосна с молниеотводом всё так же тянулась к небу, а где-то статуэтка котэ молчала, то ли живая, то ли мёртвая, то ли ещё не решившая, в каком состоянии ей выгоднее пребывать. Анна Петровна в подвальном баре выпускала клубы дыма, в которых путались чужие пароли, банковские счета и тени обитателей особняка, каждый из которых имел что скрывать. Герман, пребывая в одиночестве, расставлял фигуры для новой партии, и на доске снова назревал скандал.

Игнат не знал, что именно хакерша найдёт, но был уверен: послезавтра он будет либо с разгадкой, либо с таким количеством компромата, что разгадка станет только вопросом выбора между плохим и очень плохим.

Валера на правой ноге сжал пальцы трижды: сигнал, что «будет жарко». Виталя на левой промолчал, но его шерсть стала холодной и влажной, как московский асфальт в ноябре. Это означало, что он тоже чует беду, но считает, что всё обойдётся. А то, что всё обойдётся, как известно, и было для него самой страшной бедой.

Игнат поднялся в квартиру, даже не зажигая свет в прихожей, Нарцисс Мартынович и без того укоризненно блеснул амальгамой, намекая, что пора бы и почистить зеркало, раз уж в доме завелись важные гости и важные расследования. Изаура на кухне мирно дремала, и едва слышно мурлыкала во сне, словно кошка, которой снится мышь. Диван Пал Иванович привычно скрипнул, принимая хозяина, и Игнат провалился в сон, в котором золотой котэ бегал по потайным ходам особняка, а за ним гнались тени с ключами от сейфов и трубками, нашёптывающими пароли на идише. Наутро его ждал отчёт от Анны Петровны, и погоня, которую так жаждал Франц Фердинанд, но это уже совсем другая история, которая, впрочем, началась ровно в тот момент, когда рассвет коснулся молниеотвода на старой сосне.

Глава 6. Девушка, байк и ария для карбюратора

К утру понедельника Москва окончательно определилась со своими намерениями: она намеревалась заморозить всех, кто имел неосторожность выйти на улицу без термоса и тёплой одежды. Октябрьский ветер гонял по асфальту жёлтые листья, а заодно и обрывки объявлений, потерявших актуальность ещё на прошлой неделе. Франц Фердинанд, прогретый до состояния «почти живой», стоял у подъезда и напевал что-то из раннего «Раммштайна», настолько раннего, что даже его магнитола иногда путала слова и заменяла их скрипом ремня генератора.

— Херр Тополев, — сообщил автомобиль, едва Игнат повернул ключ, — сегодня я в особенно боевом настроении. Если понадобится кого-то догнать, вы только намекните. У меня полный бак и нерастраченная ярость немецкого пролетариата. Правда, правая покрышка немного подспущена, но это даже к лучшему: она мягче входит в повороты. Куда едем?

— К девушке Аркадия Варламова-младшего, — Игнат развернул на коленях распечатку, которую Анна Петровна прислала в пять утра. Старуха не спала, она вообще, кажется, никогда не спала, а просто переходила в режим гибернации, продолжая перемалывать информацию на каком-то глубинном уровне. — Адрес: улица Строителей, дом пятнадцать, квартира сорок два. Её зовут Алиса Морозова. Двадцать четыре года, не замужем, прописана в Мытищах, но живёт здесь. Студентка философского факультета МГУ, четвёртый курс, специализация: немецкий идеализм. Кант, Гегель, Шеллинг. В свободное время подрабатывает хостес на закрытых вечеринках. У неё есть аккаунт в запрещённой соцсети, где она публикует стихи на немецком и фотографии своих ног. С Аркадием Варламовым-младшим встречается около трёх месяцев. Познакомились на выставке современного искусства, он пытался купить инсталляцию «Стул в пустой комнате», она объяснила ему, что стул является частью перформанса и не продаётся. С тех пор не расстаются.

— Философский факультет, — пробормотал Валера с правой ноги, поджимая пальцы в ритме танго. — Я чую: она умнее его. И умнее нас. И вообще всех. Это опасно. Мне нравится!

— Опасность, — отозвался Виталя с левой, и его шерсть стала чуть влажной. — Умная женщина — это хорошо. Хорошо, спокойно, надёжно, поэтому всё пойдёт наперекосяк. Я предчувствую.

Дом на улице Строителей оказался кирпичной девятиэтажкой с видом на помойку и реновационные краны. Лифт, разумеется, не работал, табличка «Не работает» была приклеена так давно, что успела пожелтеть и начать философскую дискуссию с соседней табличкой «Работает», и эти две надписи, судя по слоям скотча, спорили уже не первый год. Игнат поднялся на четвёртый этаж пешком, стараясь ступать так, чтобы носки не комментировали каждую ступеньку, впрочем, Валера всё равно не мог молчать и описывал каждую дверь на площадке, предрекая их хозяевам то пожар, то наводнение, то внезапное наследство.

Дверь сорок второй квартиры была обита дерматином и украшена латунной цифрой «4», которая отклеилась и теперь висела вверх ногами. Игнат позвонил. Звонок отозвался длинной трелью, и через несколько секунд дверь открылась.

Алиса Морозова была именно такой, какой её описала Анна Петровна: невысокой, с волосами цвета тёмного мёда, собранными в небрежный пучок, из которого выбивались пряди, словно пучок был не причёской, а временным перемирием. На ней была растянутая футболка с надписью «Nietzsche is dead. Signed, God», и домашние штаны в полоску. Она держала в одной руке чашку кофе, в другой — томик Гегеля, раскрытый на странице, где кто-то подчеркнул фразу «Всё действительное разумно» и приписал на полях: «Ну-ну».

— Здравствуйте, — сказал Игнат, показывая удостоверение частного детектива. — Меня зовут Игнат Тополев. Я расследую пропажу антикварной статуэтки из особняка Варламовых. Мне нужно поговорить с вами об Аркадии.

— Аркадий? — она отхлебнула кофе, и в её глазах мелькнуло выражение, какое бывает у людей, которые уже мысленно прикинули все возможные варианты развития событий и не нашли ни одного приятного. — А он что, натворил что-то кроме обычного репертуара? Или это что-то новенькое?

— Статуэтка Чепыговой исчезла из запертой комнаты, — сказал Игнат. — Аркадий предоставил алиби, сославшись на вас. Мне нужно подтверждение, что в ночь с четверга на пятницу он действительно был здесь.

Алиса отступила в глубь квартиры, пропуская его. Внутри пахло кофе, старыми книгами и ещё чем-то сладким, кажется, ванильными свечами, которые догорали на подоконнике. На полу лежал пёстрый ковёр, стены были завешаны постерами философов: Кант смотрел строго, Гегель, а с недоумением, а Ницше ухмылялся, как человек, который знает что-то, чего не скажет. Книжный шкаф, забитый так плотно, что полки прогибались, тихо шепнул Игнату: «У неё просрочены два тома Фуко в библиотеке МГУ. И ещё она вчера плакала. Но не из-за Аркадия, из-за Гегеля, он, видите ли, сложный».

Игнат прошёл на кухню, где на столе стояла пепельница с тонкими, дамскими, со следами помады окурками, и опустился на табурет. Алиса села напротив, отложила Гегеля в сторону, как откладывают старую проблему, к которой ещё предстоит вернуться, и закурила.

— Итак, — сказала она, выпуская дым, — вы хотите знать, был ли Аркаша у меня в ночь пропажи. Отвечаю: был. С десяти вечера до полудня следующего дня. Мы смотрели фильм, потом он ругался со своим отцом по телефону — что-то про бизнес, про какие-то инвестиции, я не вникала, потом мы легли спать. Утром он уехал. Всё.

— В каком часу был звонок от отца?

— Около одиннадцати. Может, в половине двенадцатого. Он кричал, Аркадий-старший то есть. Аркаша ему что-то доказывал про какого-то «Ювелира», который хочет купить котэ. Я не прислушивалась, честно. У них в семье каждый разговор, как плохая экранизация Достоевского: все кричат, никто никого не слушает, а в конце выясняется, что старуха-процентщица ни при чём.

— «Ювелира», — повторил Игнат. — Вы уверены, что слышали это имя?

— Абсолютно, — она стряхнула пепел. — Потому что после звонка Аркаша был сам не свой. Сказал, что этот «Ювелир» угрожает его семье и что отец не понимает серьёзности. Он хотел куда-то ехать среди ночи, но я его отговорила. У него мотоцикл, он водит быстро, а когда злой ещё быстрее. Я боялась, что он разобьётся. Он остался, а уснул только под утро.

Игнат мысленно перелистывал папку с фактами. Сын Варламова знал о «Ювелире», пытался предупредить отца, а потом, в ночь кражи, остался у девушки, но мог незаметно ускользнуть, пока она спала. Мотоцикл плюс скорость равно особняк, не так далеко, если ехать по ночной Москве. Или он не крал статуэтку, а наоборот пытался её защитить и теперь скрывается от того, кто украл.

— Алиса, — осторожно сказал Игнат, — мне нужно найти Аркадия. Где он сейчас? Вы можете с ним связаться?

— Он утром звонил, — она замялась. — Сказал, что ему нужно встретиться с каким-то человеком. Не назвал имени. Сказал, чтобы я не волновалась и никому не открывала, а потом отключился. Я пыталась перезвонить, но телефон вне зоны.

— Где он может быть? Подумайте. Это важно.

Она задумалась, глядя на дым, и в этом дыму на мгновение проступили очертания мотоцикла и моста, но это, конечно, была игра воображения, а не предсказание.

— Есть одно место, — сказала Алиса. — Заброшенный завод на Нагатинской. Там когда-то делали часы, а теперь ничего нет. Аркаша говорил, что у него там «точка»: гараж, где он держит второй мотоцикл и какие-то инструменты. Я была там один раз. Если он прячется, то скорее всего там. Адрес: Нагатинская улица, дом семнадцать, строение три, там такие ворота, ржавые, с надписью «Время», её ещё видно, если приглядеться.

Игнат уже вставал, когда из прихожей донёсся шум: быстрые шаги, звон ключей, скрежет дверного замка. Алиса вздрогнула, и чашка в её руке качнулась. Дверь распахнулась, и на пороге возник Аркадий-младший собственной персоной. Он был в чёрной кожаной куртке, с шлемом под мышкой, запыхавшийся, с тем самым выражением лица, какое бывает у людей, которые только что пролетели на красный свет и ещё не знают, заметили их камеры или нет.

— Алиса, я… — он осёкся, увидев Игната. — Вы? Тополев? Что вы здесь делаете?

— Ищу вас, — спокойно ответил Игнат. — И статую. Но в данный момент скорее вас.

Аркадий-младший замер на секунду, а потом сделал то, что Игнат предвидел, но не успел предотвратить: он развернулся и бросился обратно к лестнице. Его шаги загремели по ступеням, и Игнат рванул следом, крикнув через плечо «Извините, Алиса, я позже зайду за Гегелем!». Валера на правой ноге завопил от восторга: «Погоня! Я же говорил, что будет погоня! Сейчас начнётся самое интересное!», а Виталя только вздохнул: «Разобьёмся. Или не разобьёмся. Не знаю, что хуже».

Во дворе взревел двигатель. Аркадий-младший уже сидел на своём спортивном мотоцикле «Априлии» цвета мокрого асфальта, и рывком сорвал его с места. Мотоцикл взвизгнул покрышками, оставляя на асфальте чёрные полосы, и вылетел со двора, едва не снеся урну. Игнат запрыгнул в «Фольксваген» и повернул ключ.

— Франц, — сказал он, вжимая педаль газа, — он уходит. Байк. Спортивный. Сейчас будет Садовое.

— Херр Тополев, — отозвался автомобиль, и в его голосе зазвенели нотки, каких Игнат не слышал со времён покупки — это было чистое, незамутнённое предвкушение, — я ждал этого три года. Держитесь. Сейчас я покажу вам, на что способен немецкий инженер, который в душе байкер.

Двигатель взревел, и «Фольксваген» рванул вперёд с прытью, совершенно не свойственной машине его возраста и габаритов. Правое зеркало задело ветку липы, и на мгновение Игнату показалось, что зеркало выругалось по-немецки, но разбираться было некогда. Они вылетели на проспект, и впереди, метрах в ста, мелькнул силуэт байка, лавирующего между машинами.

— Он сворачивает налево, — сообщил Франц Фердинанд, и его голос теперь звучал прямо в голове Игната, словно автомагнитола транслировала мысли. — К Третьему транспортному. Там сейчас пробка, но он пойдёт по встречной. Мы тоже. Не спорьте, херр Тополев, я знаю эту улицу лучше вашей бывшей жены. Переключайтесь на четвёртую и держите четыре тысячи оборотов. Ровно четыре. Я подстрою зажигание.

Игнат переключил передачу, и стрелка тахометра послушно замерла у отметки «4». Двигатель загудел ровно и мощно, и в этом гуле слышалась мелодия, которую Игнат узнал: «Benzin». Франц Фердинанд явно черпал вдохновение в репертуаре своих земляков.

Байк впереди резко ушёл вправо, проскочив между троллейбусом и фурой, и скрылся за поворотом. Игнат последовал за ним, чувствуя, как центробежная сила пытается оторвать его от сиденья, а носки на ногах вжимаются в педали. Поворот оказался входом в лабиринт старых гаражей, которые лепились друг к другу, как пьяные матросы в шторм, и пахли соответственно: бензином, ржавчиной и чьей-то несбывшейся мечтой о капитальном ремонте. Байк Аркадия метнулся в узкий проход между рядами ракушек, взвизгнув покрышками по бетонному пандусу, и на мгновение пропал из виду, оставив после себя только сизый дым и эхо мотора. Франц Фердинанд, не дожидаясь команды, сам прибавил оборотов и пророкотал из-под капота низкое, утробное «Links!», словно дирижировал собственным оркестром поршней.

— Он пытается срезать через гаражный лабиринт, — пояснил автомобиль уже человеческим голосом, хотя в динамиках по-прежнему бился рифф «Zerstören». — Я знаю этот маршрут, херр Тополев. В девяносто четвёртом здесь была диспетчерская нелегального таксопарка. Держите руль прямо, я подскажу, когда вильнуть. И не обращайте внимания на царапины, у меня ещё с прошлой зимы коррозия, одной больше, одной меньше…

«Фольксваген» нырнул в проём между ржавыми воротами и стеной из шлакоблоков. Левое крыло проскрежетало по чему-то твёрдому, и звук этот был такой, словно кто-то провёл ногтём по классной доске, предварительно прочитав лекцию о смертности всего сущего. Валера на правой ноге зашёлся от восторга: «Царапины! Я же говорил у нас будут царапины! Теперь нас точно не отмоют, и мы будем выглядеть как машина, которая побывала в перестрелке! Это чудесно!». Виталя на левой ноге стал ледяным и влажным одновременно, что с точки зрения физики было невозможно, но с точки зрения махрового пессимизма совершенно естественно. Он ничего не сказал, только едва заметно поджался, давая понять, что всё закончится хорошо, а значит неизбежной катастрофой.

— Зеркала! — рявкнул Франц. Игнат дёрнул рычажок, и правое зеркало послушно прижалось к стеклу. Левое скрипнуло, дёрнулось и осталось торчать, потому что механизм заело ещё при прошлом хозяине, который, судя по всему, зеркалами не пользовался из принципа. Оно снесло напрочь через секунду, когда машина протискивалась мимо бетонного столба с надписью «Не парковать!». Зеркало отлетело с весёлым звоном, и Игнат готов был поклясться, что услышал от него короткое «Прощай, жестокий мир!».

— Одним меньше, — философски заметил Франц Фердинанд. — Всё равно оно плохо держалось. Теперь направо, резко. Там будет выезд на Пятницкую, и если мы не успеем перехватить его до переулка…

Он не договорил. «Фольксваген» вырвался из гаражного лабиринта, подпрыгнув на бордюре так, что Игнат на мгновение ощутил невесомость, а носки полёт души. Впереди снова показался байк Аркадия, он уже миновал помойку, распугав голубей, и теперь закладывал крутой вираж в сторону старой кирпичной арки. В ту же секунду Франц Фердинанд произнёс то, что Игнат уже мысленно ждал:

— Через двести метров он свернёт в переулок, — предупредил автомобиль…

Валера орал что-то про «штраф, обязательно штраф, и, возможно, лишение прав, но какая разница, ведь мы умрём героями!», Виталя же хранил гробовое молчание, и это молчание было громче любого крика.

— Через двести метров он свернёт в переулок, — предупредил Франц Фердинанд. — Там тупик, но он скорее всего этого не знает. Я знаю, потому что я здесь таксовал в начале девяностых, когда ещё не было навигаторов, а была только смекалка и ненависть к пробкам. Он затормозит у стены и попытается развернуться. У вас будет ровно семь секунд, чтобы его заблокировать. Ставьте меня поперёк переулка. Да, прямо сейчас. На второй передаче, газ в пол. Я выдержу.

Игнат повернул руль, и «Фольксваген» нырнул в узкий проезд между старыми гаражами. Впереди байк Аркадия уже затормозил, взвизгнув тормозами, и начал разворачиваться, но Игнат, следуя инструкции, перегородил выезд. Байк замер, вильнул и заглох. Аркадий-младший сдёрнул шлем, и его лицо было белым, как у человека, который только что пересмотрел всю свою жизнь и не нашёл там ни одного эпизода, которым стоило бы гордиться.

— Не подходите! — крикнул он. — Я не крал статую! Я пытался её спасти!

— Тогда почему вы убегали? — Игнат вышел из машины, не глуша мотор, и медленно пошёл к нему. Франц Фердинанд за спиной удовлетворённо мурлыкал что-то среднее между «Du hast» и колыбельной.

— Потому что вы бы всё равно не поверили! — Аркадий швырнул шлем на землю. — Отец мне не верил, мать считает, что я никчёмный, а Освальд вообще смотрит на меня как на пустое место. Я должен был забрать «Котэ» раньше, чем это сделает Ювелир. Я знал, что готовится кража, я слышал, как мать говорила по телефону с каким-то человеком, я не знал, кто он, но слышал, как она обещала «достать кот'» к концу недели. Я думал, что если заберу статую первым и спрячу, то спасу и отца, и эту чёртову семейку.

— Вы её не крали?

— Я её перепрятал! — выкрикнул Аркадий. — Я знал про потайной ход. Знал код от сигнализации и камер видеонаблюдения — Освальд однажды забыл сменить временный пароль. Я прошёл по лазу, взял статую и спрятал в тайнике в часовой мастерской на Нагатинской. Там, где меня потом обчистили. Когда я пришёл проверить, тайник уже был пуст. Кто-то меня опередил, кто-то знал, что я сделаю.

Игнат молчал, переваривая услышанное. Валера сжал пальцы трижды, что было знаком «правда, но с подвохом». Виталя оставался холодным, а это означало, что он чует крупные неприятности, но считает, что всё разрешится. Что, как обычно, пугало его больше всего.

— Аркадий, — произнёс Игнат, — вы понимаете, что ваш рассказ является признанием в незаконном проникновении и краже? Даже если вы не воровали у отца, вы создали идеальные условия для того, чтобы статую украл кто-то другой. Сядьте в машину, vы едем к вашему отцу, а по дороге вы расскажете мне всё в деталях, и постарайтесь, чтобы в этот раз в вашем рассказе не было пробелов размером с ту перегородку, которую вы не заметили.

Аркадий-младший кивнул, поднял шлем и побрёл к «Фольксвагену», который гостеприимно открыл перед ним заднюю дверь, сопроводив жест едва слышной трелью замка, Франц Фердинанд умел быть ироничным даже в молчании. Игнат сел за руль и выдохнул, чувствуя, как адреналин медленно оседает где-то в районе педалей.

— Неплохо для старого седана, — заметил он.

— Я не старый, — обиженно прогудел автомобиль, выезжая из переулка. — Я опытный. Это, знаете ли, разница. Куда теперь?

— В особняк Варламовых. Будем разбираться, кто и как украл статую у того, кто её сам же спрятал. И заодно узнаем, что за «Ювелир» такой и почему о нём знают все, кроме меня.

— И ещё мать, — добавил Валера с правой ноги. — Мать знает, но молчит. Я чую: она замешана сильнее, чем кажется. И это будет такое разоблачение, что у нас всех заложит уши!

— Всё разрешится, — вздохнул Виталя. — Спокойно и благополучно, f это самое ужасное. Потому что спокойствие, лишь затишье перед чем-то гораздо худшим.

Франц Фердинанд включил «Ohne dich» и, не дожидаясь команды, взял курс на Рублёвку. Москва за окнами продолжала жить своей жизнью, не подозревая, что где-то в её недрах золотой кот’ то ли жив, то ли мёртв, а детектив с говорящими носками и автомобилем-меломаном только что завершил погоню, которая войдёт в его личный архив как «тот случай, когда я действительно пожалел, что бросил курить».