Большое путешествие Этайн. Часть 2. Знак Колеса

Глава 1. О диких варварах и прекрасных амазонках

Высокую башню, появившуюся несколько лет назад на морском побережье возле Нового порта, жители Ликсуса прозвали Туррис Булгарика – Булгарской – то ли оттого, что построили ее в бытность городским препозитом булгарина Батдубая, то ли намекая на происхождение самого императора Кубера. Поднявшаяся на добрые полсотни пертик над приземистыми римскими постройками, выстроенная из темного пустынного базальта и местного рыжеватого известняка, несведущему чужестранцу башня могла показаться некрасивой и даже зловещей. Однако у местных жителей – кроме разве что тоскующих по давним временам стариков – дурных чувств она не вызывала, так как сооружением была, несомненно, полезным. По ночам башня исправно трудилась маяком, показывая многочисленным торговым судам путь к Новому порту. А в ясные дни – в Мавретании они бывали такими почти всегда – на вершине Булгарской башни иногда можно было видеть яркие вспышки собранного огромным вогнутым зеркалом солнечного света. Одна за другой вспышки неслись на восток, где их раз за разом повторяли на похожих башнях, цепь которых тянулась до самого Карфагена. «Ага, гелиограф работает, – со знанием дела кивали в это время жители Ликсуса, – новости в столицу отправляет!» Иные из них даже примерно представляли себе, каким способом слова превращаются в свет, а тот потом вновь становится словами. Правда, прочитать передававшиеся с башни послания без знания тайного ключа им все равно было не под силу.

Вот и в тот июньский день жители Ликсуса увидели на вершине Булгарской башни яркие прерывистые вспышки. По правде сказать, особого значения им горожане не придали: куда больше их интересовала новость о корабле с высокой трубой между мачтами, объявившемся под утро в устье Ликоса возле Нового порта, а затем покинувшем бухту совершенно непривычным, даже чудны́м образом: не разворачивая парусов, не прибегая к веслам, зато оставляя за собой шлейф густого темного дыма. Наблюдая это диковинное зрелище, даже бывалые моряки из Сеуты и Фару, оказавшиеся в то время в Ликсусе, не говоря уже о портовых рабочих, успевших поучаствовать в разгрузке странного корабля, испуганно крестились и читали молитвы. Спокойствие, похоже, сохранял один лишь комес Нового порта Квинт Мессий Вар, за недолгое время своей службы успевший прославиться на весь город не только вздорным характером, но и осведомленностью в технических новинках. Выслушивая доклады перепуганных портовых чиновников об «адском дромоне», он в ответ лишь хмыкал и загадочно усмехался. Что такое паровые машины, почтенный эр Мессий в общих чертах себе представлял. Более того, он даже знал о постройке на Оловянных островах то ли двух, то ли трех кораблей с такими машинами на борту.

Первым чувством, которое эр Мессий испытал, услышав о покинувшем бухту дымящем корабле, оказалась острая досада. Дело было не только в его неудовлетворенном любопытстве: куда больше его задела несвоевременность доклада. Британский «дромон» пришел еще на рассвете, простоял полдня на рейде, разгрузился, высадил пассажиров – а он, первый человек в порту, узнал об этом, лишь когда тот уже успел скрыться за горизонтом. И что за груз на нем привезли, что за пассажиров – поди теперь разберись!

Как на грех, принесший эту новость мелкий таможенный служащий оказался по внешности явный ливиец: черноволосый, горбоносый, толстогубый – правда, вопреки обыкновению своего народа, с чисто выбритым лицом и подстриженный на римский лад. Для почитавшего себя истинным римлянином Мессия это был не более чем выдрессированный дикий варвар, не способный ни понять, ни оценить технических новинок и вообще прогресса. А церемониться с варварами римлянину было не к лицу.

– Имя? – грозно выпучив глаза, рявкнул эр Мессий, едва таможенник закончил сбивчивый и на редкость бестолковый доклад.

Тот явно растерялся: отступил на шаг, ссутулился.

– Я не знаю, как тот корабль назывался, почтенный комес... – неуверенно заговорил он. – Мне ведь о таком не отчитываются...

– Твое имя, варвар! – перебил эр Мессий, устремив на таможенника презрительный взгляд.

Таможенник выпрямился. Его смуглое лицо посерело.

– Мичипса, сын Гвасилы, – неожиданно твердо вымолвил он. – Выпускник Университета Кер-Сиди. Магистр права.

Эр Мессий опешил. Сам он о том, чтобы отправиться в Британию и поступить в Университет, в молодости даже не помышлял.

А Мичипса с вызовом посмотрел на него и ровным голосом продолжил:

– Я гражданин Африки, почтенный комес. И мои предки жили в этой стране, когда Эней еще не покинул Трои.

Теперь эр Мессий и вовсе остолбенел – от невероятной наглости варвара. Намек этого Мичипсы был вполне понятен: в старых преданиях Эней считался объединителем италиков и троянцев в единый народ латинян, а его потомки Ромул и Рем – основателями самого́ Рима. И выходило, что это не просвещенные сыны Вечного города принесли на дикие берега Слоновьего континента цивилизацию, а, наоборот, северные выскочки, сброд, составленный из италийских дикарей и приблудившихся к ним троянцев, заявились к древнему великому народу и захватили его земли. Самое неприятное состояло в том, что это весьма походило на правду. Эр Мессий, будучи человеком образованным, разумеется, не только читал Гомера, но и знал наизусть большие куски из его «Илиады». А в ней, повествовавшей как раз о временах Энея, упоминалась Ливия, в которой будто бы одно время жил Менелай, рассказывая ее жителям о событиях Троянской войны.

Разумеется, слова Мичипсы пришлись эру Мессию не по вкусу. Более того, они привели его в ярость. О, будь этот варвар рабом или чужестранцем – эр Мессий сполна отыгрался бы за его дерзость! Но сейчас он был бессилен: в нынешние времена все – и благородный италик, и грек, и ливиец, и даже потомок презренных вандалов – сделавшись гражданами Африканской Империи, становились равны перед ее законами. Пожалуй, всё, что мог предпринять эр Мессий, чтобы потешить свое уязвленное самолюбие, – это придраться к какой-нибудь служебной оплошности чересчур заносчивого варвара. Но находить оплошности он умел хорошо.

И эр Мессий взялся за дело.

– Давно состоишь на службе? – небрежно, как бы невзначай, поинтересовался он у Мичипсы (имя ливийца помимо воли врезалось ему в память). Конечно, стоило бы при этом еще и смотреть на невежу сверху вниз, но тут вышла незадача: по своей давней привычке эр Мессий принял явившегося с докладом мелкого чиновника, вольготно устроившись на широком кресле, подозрительно напоминавшем курульное [1] – разве что снабженном низенькой, едва заметной спинкой.

– Недавно, – с некоторым недоумением откликнулся ливиец. – С первого июня.

Тут-то эр Мессий и возликовал.

– Тогда почему я тебя до сих пор не видел? – вкрадчиво поинтересовался он и, мысленно потирая руки, замер в предвкушении жалобных оправданий.

Недоумение на лице ливийца сделалось еще сильнее.

– Но я пытался тебе представиться уже пять раз, почтенный комес! – воскликнул он. – И каждый раз не заставал тебя на месте!

Сначала эр Мессий растерялся: от ливийца он ожидал совсем не такого ответа. Но уже через миг он возликовал еще больше. И, благо повод теперь нашелся, грозно поднялся с кресла.

– То есть ты хочешь сказать... – Голос эра Мессия, сначала тихий и вкрадчивый, внезапно сделался подобен львиному рычанию. – Что я отлыниваю от своих обязанностей перед Империей?

Ливиец сделал шаг назад, его обретшее было прежний смуглый оттенок лицо вновь посерело. Эр Мессий, заметив это, с трудом сдержал самодовольную усмешку.

– Я не говорил такого, – неожиданно твердо произнес ливиец. – И не думал тоже. А если бы думал, то так бы и сказал.

Усмешка на лице эра Мессия тотчас же пропала. Формально ливиец не сказал ничего предосудительного, но и в словах его, и даже во взгляде сквозил неприкрытый вызов. Даже бледность его лица казалась теперь признаком не испуга, а горделивого презрения. Однако при всем том уличить наглого варвара в непочтительности было невозможно.

И тогда эр Мессий сменил тактику.

– Что за товары привез британский дромон? – деловито спросил он, припомнив, что ливиец совсем недавно не сумел назвать имя корабля.

И снова проклятый варвар не оправдал его ожиданий. Ответил он сразу же, не задумываясь:

– Насколько мне известно, почтенный комес, там нет ничего, предназначенного для продажи. Багаж одиннадцати пассажиров, еще десять ящиков по два куллея [2] каждый – собственность Университета, и еще двадцать таких же – груз, адресованный лично Императору. Всё это не покидало территории порта и по-прежнему находится на грузовом пирсе.

Сначала эр Мессий недовольно скривился. Затем внезапно оживился. А затем, мстительно усмехнувшись, задал так долго подыскивавшийся и наконец нашедшийся коварный вопрос:

– Там в ящиках что находится – вино, масло?

– Я не знаю этого. – Ливиец почтительно наклонил голову, но на его полных, широких губах эр Мессий отчетливо прочитал презрительную усмешку. – У меня нет полномочий выяснять содержимое груза, отправляемого Хранительницей Британии нашему Императору.

И тогда эр Мессий усмехнулся еще раз, а затем торжествующе произнес:

– Тогда почему ты измеряешь груз в куллеях, как будто это сосуды, а не ящики?

– Но, почтенный комес... – Ливиец посмотрел на него с искренним, неподдельным недоумением. – У меня не было возможности взвесить груз, а его объем не зависит от того, чем заполнены емкости. По крайней мере, так нас учили в Университете.

– Мне все равно, чему тебя там учили, – холодно процедил эр Мессий в ответ. – Есть проверенное временем и утвержденное циркулярами правило: то, что льется, должно измеряться в секстариях, амфорах и куллеях, а то, что сыплется, – в модиях и квадранталях.

Эр Мессий, разумеется, лукавил: самому ему гораздо больше нравилась система, уже четвертый десяток лет официально использовавшаяся в Британии, – с ее не совсем привычными, но куда более удобными, чем старинные меры, метрами и килограммами. Но разве можно было упустить столь славную возможность вволю поизмываться над чересчур много возомнившим о себе варваром!

– Выяснишь, что за груз прибыл на дромоне и в каком количестве, – изо всех сил изображая в голосе равнодушное спокойствие, продолжил он. – Отчитаешься до обеда.

А затем, выдержав небольшую паузу, он наставительно приподнял палец и договорил:

– Надлежащим образом – по каждому ящику и по каждому сосуду!

Ливиец хмуро кивнул в ответ.

– Иди исполняй! – приказал эр Мессий. И, проводив жертву своей мести взглядом, удовлетворенно усмехнулся.

* * *

Покинув здание канцелярии, Мичипса незамедлительно направился к самому дальнему грузовому пирсу. Именно там были выгружены с британского дромона и теперь, составленные один на другой, возвышались подобно алтарю языческого храма многочисленные ящики и сундуки.

Настроение у Мичипсы было сейчас хуже некуда. Подобно своему начальнику, ничего адского в паровых машинах недавний выпускник Университета Кер-Сиди, конечно же, не видел, так что мистических неприятностей от привезенного на дромоне груза не ожидал. Но вот полученное от зловредного Мессия поручение пугало его не на шутку. Как его исполнять, Мичипса не понимал напрочь. Чтобы узнать, чем заполнены предназначенные императору ящики, их, несомненно, следовало вскрыть. Однако соответствующих полномочий он – всего лишь мелкий таможенный чиновник, помощник табулярия, – разумеется, не имел. При этом неосторожное приобщение к государственным секретам могло стоить ему головы – в самом что ни на есть буквальном смысле.

Всю дорогу от канцелярии и почти до пирса Мичипсу занимал лишь один вопрос: как бы это ухитриться заглянуть в окаянные ящики, не нарушив закона? Увы, ничего разумного ему на ум не приходило. Конечно, если бы у кого-нибудь из высадившихся в порту пассажиров дромона имелись соответствующие права – тогда, возможно, проблему и удалось бы решить. Вот только откуда было бы взяться таким правам у самых обычных студентов – горстки испуганных девиц и сопровождавшего их белобрысого парня?

За размышлениями Мичипса даже не сразу и заметил, что почти добрался до цели. А когда заметил – печально вздохнул. Сейчас ему оставалось всего лишь миновать недостроенное каменное задание будущего зернового склада, затем завернуть за угол – и...

Именно из-за того-то угла навстречу ему и вышли два незнакомца – бородатый верзила в щегольской желто-зеленой тунике и его спутник пониже ростом, одетый в черное. Судя по одежде, оба были чужестранцами: один – скорее всего, жителем Вестготского королевства, другой – несомненно, камбрийцем. И тех и других Мичипса узнавал довольно уверенно: первые были частыми гостями Ликсуса, на вторых он успел насмотреться за время учебы.

Сначала он непроизвольно замер. Затем тихо, почти беззвучно хмыкнул. Незнакомцы не просто шли рядом. «Зеленый» нежно обнимал «черного» за талию, а тот столь неподобающему обращению с ним вовсе не противился – более того, склонил голову спутнику на плечо.

А еще через мгновение Мичипса насторожился. Да ведь никого из этих двоих – ни «зеленого», ни «черного» – он прежде не видел – ни в городе, ни среди высадившихся пассажиров британского «дромона»! «И откуда же вы взялись такие красивые?» – пробормотал он себе под нос – больше чтобы отогнать тревогу и хотя бы немного привести в порядок чувства, приведенные в смятение еще Мессием.

До незнакомцев оставалось никак не меньше десятка шагов, к тому же фразу свою Мичипса произнес совсем тихо – но «черный» его, похоже, услышал. Внезапно он резко отстранился от «зеленого» и быстрым движением выхватил из висевших на поясе ножен короткий вороненый меч. В тот же миг «зеленый» повернулся к «черному» и недоуменно произнес на неповторимой, легко узнаваемой вестготской латыни:

– Что случилось, милая?

– Смотри! – откликнулся «черный» высоким, несомненно женским голосом, указав острием клинка на растерянно застывшего Мичипсу.

Всего пару мгновений продлился этот странный диалог. Но и такого короткого времени хватило, чтобы Мичипса опомнился. «Да это же беглые любовники! – мелькнула в его голове очевидная, всё объясняющая догадка. – Небось где-нибудь в Камбрии или Иберии тайно пробрались на корабль – а теперь с него сбежали!» И уже через мгновение расхрабрившийся таможенный чиновник сделал шаг навстречу беглецам.

Тем временем «зеленый» тоже опомнился.

– Полно тебе, Эми! – широко улыбнулся он, повернувшись к переодетой мужчиной подружке. – Это же всего лишь местный житель – и, по-моему, вполне миролюбивый.

Насчет миролюбия Мичипсы «зеленый», несомненно, ошибался. Тот сейчас был преисполнен служебного долга – что и не преминул продемонстрировать. Решительно преодолев отделявшее его от любовников расстояние, он остановился в паре шагов от них и, указав на приколотого к своей форменной тунике бронзового льва – символ государственной власти, – жестко произнес:

– Кто вы такие? И что делаете в грузовом порту?

Женщина загадочно усмехнулась, затем повернулась к «зеленому».

– Видишь, Гунди, – вздохнула она. – Впрочем, отчасти ты прав: это далеко не самая дурная встреча!

«Зеленый» задумчиво кивнул в ответ. А затем повернулся к Мичипсе и заявил:

– Мы прибыли сюда на британском корабле. Сейчас ждем другого.

Мичипса озадаченно почесал затылок. Если ему и стало что-нибудь понятно из такого ответа, то не слишком много.

– Это на паровом, что ли? – сообразил он наконец.

– На барке «Дон», – кивнув, включилась в разговор женщина. – И ожидаем прибытия сторожевой яхты «Маха», чтобы продолжить путь в Карфаген.

Тон у женщины был уверенный и деловитый – совсем не как у глупенькой юной беглянки, за которую ее принял было Мичипса. Да она вовсе и не была юной, несмотря на девически стройную фигуру. Возраст выдавали и тонкие, но все-таки заметные морщинки возле глаз, и легкая хрипотца в голосе, и даже уверенная манера держаться. А еще Мичипса уловил в ее речи отчетливый бриттский акцент.

Пожалуй, этот-то акцент и определил дальнейшие события. Все-таки в Ликсусе, как и в Карфагене, уделом добродетельных женщин считались исключительно дом и семья. Это было частью привычного с детства миропорядка, к которому Мичипса легко вернулся по возвращении с учебы домой. Но до этого он все-таки успел провести шесть лет в Британии – и быстро перестал там удивляться женщинам, избравшим себе совсем другую судьбу, – лекаркам, чиновницам, инженерам, преподавательницам. И теперь образ британки-воительницы легко встроился в их ряд.

– Ты, случайно, не из Кер-Сиди? – взволнованно спросил Мичипса, позабыв и о своих служебных обязанностях, и о предписанных ему правилах этикета. Воспоминания о недавних студенческих годах накрыли его с головой.

Оба – и мужчина, и женщина – как сговорившись, разом уставились на него. Внезапно женщина широко улыбнулась, блеснув ровными, безукоризненно белыми зубами.

– Угадал, – подтвердила она.

На миг сердце у Мичипсы замерло, а затем радостно заколотилось. Перед его внутренним взором как наяву пронеслись виды далекого британского города: белые каменные стены домов, неторопливо вращающиеся крылья ветряков, устремленная в небо колокольня собора, приземистые, но уютные университетские корпуса...

– Как там дела у наших правоведов? – торопливо проговорил он. – Как мэтресса Ниа, преподает ли...

– Я к Университету отношение имею постольку-поскольку, – развела руками женщина. – А из правоведов и вовсе знаю одного лишь мэтра Бонифация – да и то с чужих слов.

Услышав это имя, Мичипса невольно поморщился. Мэтра Бонифация студенты-юристы знали хорошо – вот только далеко не с лучшей стороны.

– Я служу в дружине Святой и Вечной, – пояснила женщина.

Мичипса удивленно уставился на нее.

– Так ты... леди Вивиан?

Женщина покачала головой. Щеки ее чуточку порозовели.

– Куда мне до нее! – чуть смутившись, ответила она. – Леди Вивиан – знаменитая военачальница, а я всего лишь выполняю некоторые поручения леди Хранительницы.

Затем она вытащила из-за пазухи и протянула Мичипсе сложенный листок белой гленской бумаги.

– Вот!

«Прошу по возможности оказывать помощь даме Эмлин верх Аннон, выполняющей мое особое поручение...» – растерянно прочитал тот вслух. Потом, немного подумав, добавил: – Еще там подпись и отпечаток пальца.

Женщина согласно кивнула. Затем пояснила:

– Подпись и отпечаток принадлежат Немайн – Святой и Вечной базилиссе, Хранительнице Британии.

– Да, я узнал... – пробормотал Мичипса. В голове у него сейчас царил полный хаос, в котором смешались и жгучая обида на оскорбившего его комеса, и досада на свалившееся на его голову нелепое и трудноисполнимое поручение, и ностальгические воспоминания об учебе, и недоумение от странной пары влюбленных, внезапно оказавшейся не совсем теми, за кого он их принял поначалу... Впрочем, некоторая ясность наступила только в отношении женщины. Личность ее спутника по-прежнему оставалась загадкой.

Мичипса вопросительно посмотрел на «зеленого». Тот напряженно улыбнулся в ответ, но не произнес ни слова.

– Это Гундульф, мой муж, – перехватив взгляд Мичипсы, пояснила женщина. – Прежде он служил в коннице у Вамбы, короля вестготов, но сейчас в отставке.

Мичипса рассеянно кивнул.

– Я надеюсь поступить у вас на военную службу, – вымолвил наконец «зеленый». Женщина бросила на него быстрый взгляд, на миг нахмурилась, но затем кивнула.

– Тут я вряд ли смогу помочь, – машинально откликнулся Мичипса. – Не моя компетенция.

– А скажи, почтенный субтабулярий... – внезапно оживилась женщина. – Входит ли в твои компетенции доложить комесу о прибытии в порт Ликсуса дочери Святой и Вечной?

* * *

Выскочка-ливиец давным-давно убрался на дальний пирс, к тому же приближалось обеденное время, но испорченное настроение у эра Мессия и не думало исправляться. Заслуги ливийца в том, разумеется, не было: у комеса хватало забот и без него. Начинался июнь, считаные недели оставались до начала уборки нового урожая пшеницы – а зерновые склады Нового порта так и стояли недостроенными. Вины в том эр Мессий за собой не ощущал: такое наследие досталось ему от нечистого на руку предшественника, около полугода назад с позором сосланного куда-то в дикую глушь. Легче от того, однако, не было: ситуацию следовало срочно исправлять, а подрядчик, изворотливый и лукавый грек Феодосий, уже второй месяц кормил и самого комеса, и его помощника-префекта, ведавшего портовым хозяйством, пустыми обещаниями.

Эр Мессий как раз обдумывал возможные выходы из сложившегося положения, когда в дверь его рабочего кабинета осторожно постучали.

– Дозволь войти, почтенный комес, – послышался уже знакомый голос с легким, едва заметным ливийским акцентом.

Эр Мессий скрипнул зубами. Снова этот выскочка Мичипса!

– А, это ты, – произнес он брезгливо. – Всё исполнил?

– Исполнил, почтенный комес, – донеслось в ответ из-за двери.

Томить варвара в приемной эр Мессий все-таки не стал – но не из добросердечия, а чтобы поднять себе настроение.

– Ну раз исполнил – тогда заходи, – распорядился он, заранее улыбаясь в предвкушении занятного разговора. Не мог же варвар и в самом деле справиться со столь коварным поручением!

Ждать себя ливиец не заставил. Более того, в кабинет он вошел подозрительно уверенным шагом, хотя и почтительно склонив голову.

Эр Мессий напрягся. Неприятное предчувствие внезапно овладело им, вновь испортив с таким трудом подправленное настроение.

– Докладывай, – буркнул он и махнул рукой.

Ливиец коротко поклонился, затем извлек из футляра свернутый в трубочку лист бумаги. «На пергамент-то, выходит, поскупился», – мысленно поморщился эр Мессий, но вовремя спохватился и промолчал. Бумага была казенной. Более того, закупленной для таможенных нужд по его же, эра Мессия, распоряжению – и как раз-таки из-за дешевизны.

– Я всё выяснил, почтенный комес, – объявил тем временем ливиец и тут же заунывно забубнил: – В Утику для нужд учебно-исследовательской базы Университета из Британии отправлен следующий груз: спирт винный – две амфоры, микроскопы – двадцать штук, бумага фильтровальная...

Услышав словосочетание «спиритус вини», эр Мессий основательно задумался о неведомых винных ду́хах, на слове «микроскопы» почувствовал себя полным глупцом и невеждой, а после «фильтровальной бумаги» и вовсе перестал воспринимать монотонный бубнеж варвара: очень уж непонятные вещи тот перечислял. Виду он, разумеется не подавал и глубокомысленно кивал в ответ на каждое доносившееся до его ушей слово, даже не пытаясь уловить смысла и с трудом сдерживая копившееся внутри раздражение.

Наконец поток слов иссяк: ливиец то ли закончил перечисление, то ли просто утомился.

– Это всё? – буркнул эр Мессий.

– Это имущество университета, – помрачнев, ответил ливиец. – Что касается груза, адресованного Святому и Вечному, то он опечатан. Я как помощник табулярия не вправе...

Не выдержав, эр Мессий злорадно ухмыльнулся. Ливиец тотчас же оборвал фразу и замолчал.

– Настоящий служащий таможни... – наставительно начал эр Мессий – и тоже осекся. Что, собственно говоря, он мог сейчас сказать? Велеть своему подчиненному нарушить закон? Ну так сам виноватым и окажется: парень-то этот, даром что варвар и выскочка, после своего Университета в законах, поди, смыслит!

– Я сделал всё возможное, почтенный комес, – вдруг вновь заговорил ливиец. – Перечень содержимого ящиков предоставлен мне лицом, уполномоченным отправителем. Вот!

С этими словами он извлек из футляра второй лист и протянул его эру Мессию. Тот неохотно принял его, затем без особого энтузиазма поднес к глазам.

Лист – тоже бумажный, не пергаментный, однако более плотный и к тому же выбеленный – оказался до самого низа исписанным мелким убористым почерком. Буквы были тем не менее вполне разборчивыми, разве что некоторые из них имели немного непривычное начертание. Но ни одного знакомого слова из них не складывалось.

– Что за тарабарщина? – буркнул эр Мессий, бросив на ливийца подозрительный взгляд.

– Это по-камбрийски, – пояснил тот. – Я сейчас переведу.

Эр Мессий тяжело вздохнул, затем устало махнул рукой.

– Не нужно. Говори самое главное.

И тут случилось нечто неожиданное. Ливиец загадочно улыбнулся, а затем уверенно объявил:

– Самое главное, что было на том корабле, почтенный комес, – вовсе не груз. Среди высадившихся с его борта пассажиров находится Этайн – дочь Хранительницы Британии.

Тут-то для эра Мессия и настало время торжества!

– Так... – вкрадчиво промурлыкал он. – Если я правильно понимаю, речь идет не о какой-то там «хранительнице», а об Августине, Святой и Вечной базилиссе Восточного Рима?

Ливиец согласно кивнул. А затем принялся объяснять – добро бы с недоумением, а то высокомерно, словно говорил с неразумным младенцем:

– Но, почтенный комес... Базилисса сама предпочитает, чтобы ее называли именно Хранительницей...

– Это не твоя забота! – решительно прервал его эр Мессий. – Есть закон, изволь его выполнять!

Ливиец замолчал, потупился. А эр Мессий тотчас же патетически воскликнул:

– Вдобавок ко всему порфирородная дочь Святой и Вечной находится сейчас на грузовом пирсе – это в полуденную жару-то!

– Вообще-то сейчас она в здании зернового склада... – попытался было возразить ливиец, но, видимо поняв, что оправдаться ему все равно не удастся, снова замолчал и окончательно сник. А эр Мессий наконец не удержался и злорадно, торжествующе ухмыльнулся.

Увы, долго наслаждаться зрелищем посрамленного выскочки почтенному комесу не удалось. В дверь опять постучали.

Эр Мессий снова нахмурился. Затем с досадой буркнул:

– Кого там еще принесло?

В следующий миг дверь медленно приоткрылась. В проеме показалось заросшее черной бородой лицо Амалу – старого слуги-варвара, в отличие от выскочки Мичипсы хорошо знавшего свое место. Вид у него сейчас был растерянным и обескураженным.

– Доминэ... – жалобно позвал Амалу.

Эр Мессий брезгливо посмотрел на него, поморщился.

– Ну что у тебя стряслось?

– Там к тебе какая-то баба рвется, доминэ, – быстро проговорил Амалу в ответ. – Пустить?

Эр Мессий невольно скривился: вот только баб ему сейчас тут и не хватало!

– Она каким-то листком трясет, – торопливо добавил Амалу. – Говорит, что явилась на том самом корабле. А сама в мужских штанах и с мечом на поясе.

– Так это же домина Эмлин, – вдруг встрял в разговор до сих пор помалкивавший Мичипса.

Эр Мессий чуть заметно пожал плечами. Имя это ему ровным счетом ничего не говорило.

– Она посланница леди Хра... – Мичипса осекся на полуслове и тут же исправился: – Посланница Святой и Вечной!

Вслух Квинт Мессий Вар лишь тихо хмыкнул. А мысленно произнес целую речь, явно сделавшую бы честь самому Марку Туллию Кикерону. Нет, все-таки в этой самой Британии теперь всё было устроено неправильно – начиная со знаменитых ушей базилиссы! И ладно бы уши – в конце концов, императору Клавдию не мешали в свое время править Римом даже хромота и заикание. Но эта сумасбродная Немайн – она же творила в доставшейся ей Британии невесть что! Свое благородное, поистине императорское имя «Августина» переменила на какую-то варварскую несуразицу! Влезла в дела церкви у себя на острове, да так, что разъярила самого́ константинопольского патриарха! Несчастного бритта Тристана, чуть ли не мальчишкой женив на себе, так и не допустила до власти, сделала не пойми кем: лекарем, учителем, спасибо что не шутом – но уж точно не базилевсом! А в довершение всего – доверила множество государственных должностей бабам, словно те смыслили в чем-нибудь, кроме кухни и сплетен!

Понятное дело, озвучить эти мысли эр Мессий не смел и подумать: как-никак, «сумасбродная Немайн» была родной сестрой нынешней базилиссы Африки, Святой и Вечной Анастасии! К тому же, по правде сказать, многие британские нововведения ему были вполне по душе – и касалось это не только паровых кораблей, но и, например, полюбившегося ему напитка из кофейных зерен, прежде известного лишь аксумским полуварварам. Так что по некотором размышлении эр Мессий решил не искушать судьбу и сухо распорядился:

– Пусть войдет.

Голова Амалу в дверном проеме скользнула вниз: видимо, тот согнулся в низком поклоне. В следующий миг дверь закрылась. А еще через мгновение из-за нее до ушей эра Мессия донесся торжественный возглас:

– Домина Эмилиана! Доминус комес милостиво согласился тебя выслушать.

Эр Мессий довольно ухмыльнулся, затем скосил глаз на выскочку Мичипсу. Тот, видимо уловив упрек, почтительно склонил голову.

– Благодарю, – послышался из-за двери холодный, почти бесстрастный женский голос.

Снова открылась дверь – эр Мессий как раз успел горделиво выпрямиться в кресле и придать лицу надменное выражение. А затем в кабинет вошла посланница британской базилиссы.

Первые слова, которые пришли на ум эру Мессию при ее виде, были примерно такими: «Проклятый варвар!» – разве что несколько более грубыми. И что самое любопытное, на сей раз они были адресованы не выскочке Мичипсе, а верному Амалу.

Вслух эр Мессий, разумеется, ничего этого не произнес: умение поддерживать свое реноме он все-таки умел. Особенно – когда дело касалось двух категорий собеседников: облеченных властью персон и красивых женщин.

Формальной властью над комесом порта особа, названная Амалу сначала «какой-то бабой», а затем «доминой Эмилианой», разумеется, не обладала – уже потому, что была чужестранкой. А вот власть неформальную она, похоже, успела приобрести, стоило только эру Мессию ее увидеть. И это при том, что красавицей домина Эмилиана не была – по крайней мере, римским канонам красоты определенно не соответствовала. Но от того образа, который нарисовался в воображении эра Мессия по милости болвана Амалу, – от вертлявой бабенки, выряженной амазонкой, – она отличалась разительно.

Первое, что бросилось эру Мессию в глаза, едва он увидел посланницу британской базилиссы, была ее осанка. Выпрямленная спина, горделиво поднятая голова, расправленные плечи придавали домине Эмилиане уверенный и независимый вид. При этом шаги ее были неожиданно мягкими и бесшумными. В представлении эра Мессия как раз так должна была бы двигаться дикая и грозная львица – правда, живых львов он видывал разве что в карфагенском зверинце. А еще, вопреки серьезному, даже холодному выражению лица домины Эмилианы, у нее оказались сияющие счастьем и оттого невероятно притягательные глаза. «Да это же и правда амазонка – настоящая, не ряженая!» – ахнул про себя эр Мессий.

Пока домина Эмилиана шла по кабинету, комес смотрел на нее, не отрывая восторженного взгляда. А память, как назло, рисовала тем временем в его воображении образ супруги Корнелии – почтенной матроны, матери четверых его сыновей, и в молодости-то не отличавшейся грацией и красотой, а после нескольких родов совсем располневшей и подурневшей. Разумеется, сравнение с доминой Эмилианой было совсем не в пользу Корнелии – настолько, что каждый шаг посланницы отзывался у эра Мессия гулким ударом сердца. А когда домина Эмилиана наконец остановилась – на предписанном этикетом расстоянии, должным образом поклонившись, – у него непроизвольно вырвалось громкое:

– Аве, прекрасная Эмилиана!

– Аве, комес, – эхом отозвалась та и, похоже, вообще не заметив его восторженного взгляда, сразу же перешла к делу: – Я пришла к тебе с просьбой.

Эр Мессий непроизвольно кивнул. Затем сглотнул слюну. И наконец, собравшись с духом, твердо произнес:

– Я слушаю тебя, домина посланница!

Домина Эмилиана в ответ вдруг покачала головой.

– Я не являюсь официальной посланницей Святой и Вечной базилиссы Немайн. Я всего лишь сопровождаю ее дочь.

– Это не имеет значения, – торопливо проговорил эр Мессий, снова сглотнув слюну. – Уверен, что смогу тебе помочь.

– Благодарю, – ровным голосом отозвалась домина Эмилиана. – Мне надо срочно оповестить Карфаген о прибытии магнифики Этайн и еще семерых студентов Университета в ваш порт.

– Гелиограф? – безотчетно произнес эр Мессий. На самом деле мысли его были сейчас очень далеки и от магнифики, и от студентов, и от Карфагена, витая где-то между мифическим Меотским озером, по берегам которого в древние времена будто бы жили амазонки, и туникой домины Эмилианы немного пониже ворота.

Домина Эмилиана в ответ кивнула.

– Это было бы самое лучшее, почтенный комес.

И тут эр Мессий крепко озадачился. Булгарской башней со времен ее постройки ведали исключительно военные. Новый порт же находился в подчинении у карфагенского префекта анноны – чиновника, ведавшего зерновой торговлей Африки. Соответственно, распоряжаться гелиографом комес порта не мог никоим образом. Более того, даже сам он имел право воспользоваться солнечной связью лишь совсем в особых случаях наподобие стихийного бедствия или вторжения неприятеля.

Конечно, зайди речь о гелиографе при других обстоятельствах, эр Мессий не раздумывая отправил бы просителя к начальнику гарнизона Ликсусской крепости – и был бы совершенно прав. Но сейчас ситуация была необычная. Во-первых, первым о гелиографе заговорил он сам – пусть даже и необдуманно. Во вторых, просителем – вернее, просительницей – оказалась не кто-нибудь, а домина Эмилиана. А отказать прекрасной амазонке, одним лишь неосторожным взглядом покорившей его сердце, эр Мессий был попросту не в силах – даже несмотря на то, что для исполнения ее просьбы требовалось совершить нечто невероятное.

Пару мгновений эр Мессий все-таки колебался – в основном из-за Мичипсы, по-прежнему находившегося в его кабинете. Однако в конце концов он махнул рукой и на самого варвара, и на все его великие познания в области юриспруденции.

– Идем со мной, домина Эмилиана! – Решительно поднявшись со своего «почти курульного» кресла, эр Мессий широко улыбнулся, а затем сделал приглашающий жест рукой. – Здесь совсем недалеко!

Домина Эмилиана деловито кивнула в ответ. Затем поблагодарила – вполне учтиво, но, к разочарованию эра Мессия, как-то очень уж сухо – не улыбнулась даже краешком губ. Зато, оказавшись на улице, тотчас же махнула рукой топтавшемуся напротив дома комеса подозрительному бородачу явно германской наружности. К пущему недоумению эра Мессия, тот немедленно оживился и устремился им навстречу.

– Мы скоро! – крикнула германцу домина Эмилиана.

– Давай я с вами! – отозвался тот с отчетливым иберийским выговором и ускорил шаг.

На миг домина Эмилиана задумалась. Затем кивнула подошедшему к тому времени германцу и негромко сказала:

– Хорошо. А если что – подожди снаружи.

Эр Мессий невольно напрягся. Германец и без того не понравился ему с первого взгляда, а теперь, после столь бесцеремонного обращения с доминой Эмилианой, сделался и вовсе неприятен. А тот весело улыбнулся и склонил перед нею голову. Идущего рядом мужчину в парадном плаще чиновника высокого ранга он словно не замечал.

Не удержавшись, эр Мессий тихо кашлянул. Как ни странно, это подействовало: германец наконец соблаговолил обратить на него внимание.

– Сальве, домнэ комес, – быстро выпрямившись, проговорил он.

Эр Мессий невольно скривился: иберийский варвар умудрился исковеркать даже такое простое слово, как «доминус», «господин»! Вслух, впрочем, он ничего не сказал. Но и полноценным приветствием германца не удостоил: ограничился лишь легким кивком, не проронив ни слова.

– Прости меня, почтенный комес: я ненароком задумался, – немедленно произнес германец. Тон у него был самый что ни на есть примирительный.

Увы, это не помогло: эр Мессий уже закусил удила.

– Кто ты вообще такой, ибериец? – процедил он сквозь зубы. – И почему бродишь по грузовому порту?

Похоже, германец хотел что-то сказать в ответ: он резко вздернул подбородок и чуть приоткрыл рот. Но его опередила домина Эмилиана.

– Прости, что не представила тебе эра Гундульфа, в недавнем прошлом префекта карпентанийской алы в армии Вестготского королевства... – ровным голосом произнесла она.

Презрительное выражение лица эра Мессия тотчас же сменилось заинтересованным. Сам он, как комес зернового порта, считался чиновником сугубо гражданским, но по роду службы часто имел дело с военными. Объяснения, что такое ала и кто такой ее префект, ему определенно не требовались.

А домина Эмилиана словно бы мимоходом добавила:

– Но сейчас мой супруг вышел в отставку.

При слове «супруг» эр Мессий вздрогнул, словно его хлестнули плетью. «Какой еще супруг?» – едва не сорвалось с его губ. И как назло, именно в этот миг губы домины Эмилианы дрогнули в легкой усмешке – во всяком случае, почудилось ему именно такое.

В последний миг эр Мессий смог сдержаться – не произнес ни слова, не издал ни звука. Но в душе его теперь бушевала буря. Одна только мысль о том, что прекрасная амазонка могла оказаться чьей-то женой, принадлежать какому-то постороннему мужчине, будь тот хоть величайшем в мире полководцем, хоть властителем половины мира, была эру Мессию не просто отвратительна: она выводила его из себя, мутила рассудок.

Конечно же, у чувства, которое владело сейчас эром Мессием, название было очень простое и совсем не возвышенное: обычная мужская ревность. Но, разумеется, признаваться себе в этом он не желал. Куда приятнее оказалось объявить себя ревнителем устоев общества: ведь домина Эмилиана, представив ему своего мужа, нарушила многовековые традиции, предписывавшие замужней женщине находиться в тени супруга!

Убедил себя в этом эр Мессий очень быстро и вроде бы с успехом. То, что совсем недавно казалось ему в домине Эмилиане самым притягательным – ее дикая грация, ее мужской наряд, ее вольная манера вести речь, – стало теперь восприниматься как неслыханная дерзость, почти оскорбление. Правда, постылая Корнелия более желанной от этого почему-то не сделалась. И смотрел эр Мессий на домину Эмилиану, не смея себе в этом признаться, всё с тем же вожделением. Правда, теперь он проделывал это лишь исподволь, краем глаза, безотчетно опасаясь встретиться с нею взглядом. И, разумеется, даже не пытался поддерживать с доминой Эмилианой непринужденную беседу.

Домина Эмилиана тоже не особо стремилась с ним общаться. Почти сразу после того «неправильного» представления и сама она, и ее варвар-муж немного приотстали. Теперь они шли у эра Мессия за спиной и негромко, но оживленно переговаривались. Как ни странно, на варварское наречие они не перешли, почему-то продолжив общаться на латыни. Время от времени эр Мессий улавливал в их речи не только отдельные слова, но и целые фразы – совершенно безобидные и даже не особо интересные: то о местной погоде, то о каких-то неведомых людях с варварскими именами. Но всякий раз, когда домина Эмилиана особенно сильно приглушала голос, эру Мессию начинало казаться, что та принимается перемывать ему кости – может быть, даже рассказывает о его неравнодушии к ней своему расфуфыренному варвару. Словно в подтверждение неприятных догадок, ее муж в такие моменты то и дело тихо посмеивался – и тогда эру Мессию стоило огромных усилий сохранять хотя бы видимость спокойствия.

Так – впереди эр Мессий, позади домина Эмилиана с мужем – они пересекли добрую половину портового квартала, а затем вышли на широкую мощеную улицу и двинулись в направлении хорошо видимой из приморской части города Булгарской башни. Всё это время эр Мессий старательно изображал на своем лице каменную невозмутимость. Но в его голове уже начал выстраиваться план изощренной мести.

__________________

1 Курульное кресло – особой конструкции складное кресло без спинки, в Римской империи считавшееся атрибутом должностных лиц высших рангов, к числу которых комес порта, разумеется, не относился.

2 Куллей (culleus) – римская мера объема жидкостей, примерно 525 л.

Глава 2. Злоключения Брид

Несколькими часами раньше

Оса была странная – по крайней мере, Таньке прежде такие не попадались. Черная с желтыми полосатыми ножками, она с тихим жужжанием принеслась из полуденного марева и лихо приземлилась на подоконник, сразу же удивив Таньку непривычным обликом. Осы, как известно, вообще славятся тонкими талиями, но эта жительница Африки, похоже, решила превзойти в этом отношении всю свою родню – и, пожалуй, перестаралась. Казалось, кто-то разорвал несчастное создание на две части, а потом, не придумав ничего лучше, соединил половинки обратно тоненькой желтой соломинкой. Сама оса, впрочем, никаких неудобств от столь своеобразного телосложения вроде бы не испытывала. Она порывисто, но при этом вполне уверенно двигалась по шершавой поверхности камня, блестя полупрозрачными, словно бы слюдяными крылышками и беспрестанно подергивая длинными изогнутыми усиками. И занималась оса обычным осиным делом: тащила в челюстях добычу – неподвижного, безвольно раскинувшего по сторонам все восемь ног паучка. Подобные картины Таньке не раз доводилось видеть на Придайне – правда, осы, таскавшие пауков, там всегда были черно-красными, без примеси желтого, и куда более мелкими[1].

И все-таки эта встреча, конечно, была очень примечательной – настолько, что Танька позабыла и про усталость, и про все недавние неприятности.

– Олаф! – тихо позвала она и, тут же спохватившись, с досадой закусила губу.

– Так а его тут нет, – словно подслушав ее мысли, робко подала голос Серен.

А вслед за Серен откликнулась и леди Эмлин:

– Что-то случилось, великолепная?

В голосе леди Эмлин прозвучала столь неподдельная тревога, что Таньке сделалось неловко, словно ее застали за чем-то постыдным. Надо же было такое учудить: из-за какой-то подвернувшейся на глаза осы позабыть о насущных делах! А ведь она совсем недавно обещала леди Эмлин отправить какое-то сообщение в Карфаген по гелиографу!

– Да я хотела Олафу осу показать... – смущенно пробормотала она. – Наверное, это совсем не вовремя...

Вопреки ее ожиданиям, леди Эмлин в ответ понимающе кивнула.

– Ясно, – улыбнулась она. – Ну так вы же как раз на учебе – так что всё правильно.

– А как же гелиограф? – непроизвольно вырвалось у Таньки.

– Я схожу сама, – вымолвила леди Эмлин. Голос ее неуловимо изменился, и Таньке неожиданно почудилась в нем затаенная грусть.

– Но почему?.. – спросила она с удивлением.

– Кое-что изменилось, великолепная, – подозрительно ровным голосом ответила леди Эмлин. – Мне больше нет нужды скрывать свое имя.

Танька с недоумением посмотрела на нее – и вдруг заметила влагу в уголках ее глаз.

– Но почему? – растерянно повторила она тот же вопрос.

– Я вам чуть погодя объясню, великолепная, – торопливо откликнулась леди Эмлин, и ее щеки вдруг порозовели. – А сейчас вы лучше понаблюдайте за осой. Будет обидно, если упустится что-нибудь важное.

Танька растерянно кивнула.

– Хорошо... – пробормотала она. – Конечно... Но...

Не договорив, Танька замолчала. С леди Эмлин явно происходило что-то неладное – только вот что?

А та вдруг ободряюще улыбнулась:

– Не берите в голову, великолепная! Всё в порядке!

Танька с сомнением посмотрела на леди Эмлин, но все-таки кивнула. Затем, поколебавшись, она вновь повернулась к подоконнику. Странная, безотчетная тревога так ее и не оставила. Эта тревога казалась самой Таньке совершенно беспочвенной и нелепой – и, пожалуй, самым верным решением было бы от нее отвлечься.

Оса, по счастью, никуда не делась. Как раз в этот момент она добралась до своего гнезда – прилепленного в углу окна буроватого комка грязи. Пробежавшись по его бугристой поверхности, оса потопталась перед темным отверстием входа, деловито ощупала его усиками и наконец юркнула внутрь.

– А что там такое? – вдруг послышался у Таньки за спиной недоуменный голос Серен.

– Да оса... – смутившись, пробормотала Танька. – Добычу в гнездо принесла...

Мысленно она вздохнула. Эх, если бы сейчас рядом с ней оказалась не Серен, а Олаф! Кажется, из всей группы только с Олафом можно было обсуждать такие вот пустяки – занятные, но при этом совершенно бесполезные – что для лекаря, что для инженера, что для агронома! Да что одногруппники – случалось, даже преподаватели лишь пожимали плечами, когда Танька пыталась поделиться с ними своими маленькими открытиями. Даже мэтресса Анна Ивановна – и та сразу пыталась найти им какое-нибудь практическое применение – а не найдя, предлагала отложить разговор до лучших времен. Пожалуй, мэтр Рори Мак-Артур понимал Таньку лучше, но по-настоящему заинтересованным он делался, лишь когда дело касалось его любимых растений.

– Оса? – неожиданно оживившись, переспросила Серен. – Какая-нибудь необычная?

– Ну да, в общем... – замялась Танька.

– А и правда, великолепная, – вдруг включилась в разговор леди Эмлин. – Расскажите – если хотите, конечно.

Сначала Танька удивилась. А потом вдруг обрадовалась – и на душе у нее сделалось невероятно легко. Недавние неприятности сразу же показались ей пустячными, мимолетными. Зато и оса, заготавливающая пауков, и безобразная личинка, превращающаяся в изящную крылатую цикаду, и муха, искусно притворяющаяся пчелой, и хитрый цветочный паук, умеющий менять окраску, – все они предстали перед ее внутренним взором в своей истинной сути: волшебными творениями природы – невообразимо прекрасными, исполненными неразгаданных тайн и при этом извечными, первозданными, даже более древними, чем ее родная Земля! Пожалуй, Танька теперь знала, что бы она сказала в ответ на недоуменные, укоризненные взгляды...

Вдохновленная этими мыслями, она принялась увлеченно рассказывать. В основном – о том, что когда-то видела сама: больше-то ни у кого до таких мелочей руки не доходили! Но даже этих ее наблюдений – не таких уж и многочисленных, сделанных урывками, по большей части так и не получивших объяснений, – хватило для того, чтобы завладеть вниманием всех, кто сейчас оказался рядом.

Сначала Танькино повествование слушали только Серен и леди Эмлин. Потом одна за другой неприметно подтянулись «инженерные девушки» – Фи, Брид, близняшки, Илет. Девушки столпились у Таньки за спиной и замерли, дружно затаив дыхание. Лишь Брид пару раз попыталась шепнуть что-то на ухо Фи, но та в ответ лишь фыркала и отмахивалась. А Танька, увлекшись рассказом, даже не заметила, как из сарая выскользнули и леди Эмлин, и ее муж.

Закончилась, правда, лекция не особенно удачно. Рассказ уже подходил к концу – по крайней мере, Таньке так казалось – когда в него неожиданно вмешалась до сих пор молчавшая Дэл.

– Так значит, у этих ос всё как у птиц? – задумчиво проговорила она, – Строят гнезда, выкармливают своих птенцов... то есть этих самых личинок, заботятся о них?

– Ага, – не задумываясь подтвердила Танька, но тут же спохватилась и поправилась: – Ну почти. Они сначала делают в гнезде запас еды, потом откладывают яйца – и больше потомством не занимаются.

А затем она привычно, как это часто бывало на экскурсиях в природу, продолжила: – Да я тебе сейчас всё покажу!

И, не дожидаясь ответа, Танька ковырнула дужкой очков осиное гнездо, отколов от него большой кусок.

Первым делом из поврежденного гнезда с недовольным жужжанием вылетела оса. Следом на подоконник высыпалось штук пять пауков. Серен, стоявшая у Таньки за плечом, отпрянула и испуганно взвизгнула.

– Да ты что? – удивленно воскликнула Танька. – Это же не бумажная оса[2], она гнездо защищать не будет!

Оса и в самом деле оказалась на редкость миролюбивой. Она не только никого не ужалила – даже не стала виться вокруг людей, а просто улетела прочь.

– Ну вот, опять упустила... – пробормотала Танька. – Надо было...

Внезапно она осеклась. За спиной у нее было как-то совсем уж тихо. Подозрительно тихо. Зловеще тихо.

С недоумением она обернулась. И увидела широко раскрытые, испуганные глаза Дэл.

– Дэл?.. – недоуменно начала Танька. – Что случи...

– Да что же ты натворила! – вдруг воскликнула та с неподдельным возмущением. – Оса старалась, старалась – а ты взяла и ее гнездо разорила!

И тут Танька опешила.

– Но ведь я показать хотела... – растерянно пролепетала она. – А иначе-то как это сделать?

– А может, тогда и не надо ничего было показывать? – вдруг вступила в разговор Брид. Дэл тут же бурно поддержала ее:

– Вот-вот!

Безотчетно ища поддержки, Танька огляделась по сторонам. Увы, сочувствие она прочитала только в глазах Серен. Но Серен с опаской поглядывала то на Брид, то на Дэл и помалкивала. Тем временем Фи и Ллио смотрели на Таньку исподлобья, как на преступницу, а Илет и вовсе отвернулась. Вот только никакой преступницей Танька себя не ощущала!

– Подождите-ка! – вдруг нарушила угрюмую тишину Илет.

Танька удивленно повернулась на ее голос. Оказалось, та сейчас задумчиво смотрела на нее. А еще через мгновение Илет едва приметно подмигнула Таньке и невозмутимо продолжила:

– Девочки, а помните, мэтр Аустин рассказывал, как он разбирал печь на заброшенной вилле и срисовывал ее устройство? Потом ведь такие печи стали складывать в новых домах!

И тут у Таньки отлегло от сердца. Но только на миг.

Оказалось, успокоилась она рано. Вопреки обыкновению, Брид на этот раз с Илет решительно не согласилась.

– Оса – не печка, – фыркнула она. – Ее и обратно не соберешь, и новую тоже не сделаешь! И вообще, она живая!

Вообще-то Танька никаких ос сейчас не разбирала. Однако оправдываться она не стала и пытаться. Вскрывать лягушек, цыплят и крыс ей прежде и в самом деле доводилось. Более того, поначалу ей и самой не нравилось лабораторные занятия, на которых приходилось умерщвлять животных. Первокурсницей она, случалось, бурно спорила на эту тему то с отцом, то с тетей Брианой – но все ее аргументы разбивались об одно и то же возражение, каждый раз звучавшее немного по-разному, но сводившееся к одной и той же чеканной формуле: «Нам приходится убивать животных, чтобы уметь спасать людей».

Со временем, однако, лабораторные занятия сделались привычными, потом к ним добавились еще и полевые практики. Подобно тому, как Олаф увлеченно выкапывал с корнями и потом засушивал гербарные образцы растений, Танька довольно быстро научилась без особых колебаний замаривать эфиром и складывать в бумажные пакетики и на полоски хлопковой ваты бабочек и жуков – хотя, конечно, никакой пользы для медицины в этом не было. С насекомыми вообще всё было как-то проще, чем со «всамделишными», позвоночными животными. Разве кто-нибудь испытывал муки совести, прихлопывая у себя на лбу кровососа-комара или раздавливая мерзкую гусеницу, обглодавшую любимый розовый куст? А к концу обучения никто на курсе, кажется, и не задумывался о странном парадоксе, так мучившем Таньку первое время: постигая тайны живого, неизбежно приходится превращать его в мертвое.

И вот теперь на сделавшееся привычным для «естественников» равнодушие к жизни насекомых «инженерные девушки» посмотрели свежим взглядом – и ненароком разбудили в душе у Таньки те давние сомнения. Оса вдруг показалась ей смышленым, почти разумным созданием – конечно же, заслуживавшим к себе совсем иного, куда более бережного отношения.

Между тем Илет, к невольной радости Таньки, окончательно встала на ее защиту.

– Значит, тебе осиное гнездо жалко? – решительно спросила она у Брид.

Та с вызовом посмотрела на Илет и запальчиво воскликнула:

– Да, жалко! А как бы ты думала?

– А вот их тебе не жалко? – Илет показала на неподвижно лежавших на подоконнике паучков. – Тоже живые были!

– Оса – охотница! – тут же возразила Брид. – А пауки – ее законная добыча. И убила оса их не просто так, а для прокорма своих детей!

Илет вдруг порозовела, затем растерянно посмотрела на Таньку. Похоже, теперь она сама неосознанно искала поддержки.

И тут Таньку вдруг осенило. Кажется, настало время поделиться своей давней догадкой!

– Да оса, может, пауков и не убивала! – вдруг заявила она.

Илет и Брид разом уставились на нее.

– Как это?.. – недоуменно пробормотала Илет.

– Это потому что вы кое-чего не видели! – решительно продолжила Танька. – А я видела! Именно потому, что раскапывала осиные гнезда. А там такое попадалось!.. Бывало, в норке личинка паука уже наполовину высосала – а тот всё свеженький. А один раз мне вместо паука гусеница попалась – так та даже шевелилась немножко!

Илет вздрогнула. Глаза у нее вдруг широко распахнулись.

– Ты хочешь сказать?.. – недоверчиво произнесла она и, не договорив фразы, запнулась.

– Угу, – кивнула Танька. – У меня такое чувство, что все они на самом деле живые – только словно бы скованные.

Илет неожиданно оживилась.

– Чары? – быстро спросила она.

Танька покачала головой.

– Не думаю. Скорее всего, просто яд.

– Жуть какая... – тихо промолвила Илет. А Брид вдруг охнула и поспешно отвернулась от окна.

Сначала Танька немного воспрянула: похоже, симпатии если не всех «инженерных девушек», то хотя бы Илет и Брид были теперь не на стороне осы. И все-таки червячок сомнения упорно грыз ее, не давал облегченно перевести дух. Вот что было бы, подвернись ей тогда не оса с ее жутковатым способом снабжения потомства свежей едой, а, скажем, пчела – совершенно мирная, заготавливающая цветочную пыльцу и нектар? Разве поступила бы Танька иначе?

Дэл вдруг потупилась, тяжело вздохнула.

– Ты извини нас, пожалуйста, – робко проговорила она, пряча глаза. – Мы же не знали, что эта оса вот такая...

И тут Танька не выдержала.

– Дэл, да при чем тут это! – воскликнула она с горечью. – Такая оса, не такая – я тогда об этом даже не задумалась! Просто у меня, наверное, профессиональная деформация...

В следующий миг Танька, конечно, спохватилась. Выражения «профессиональная деформация», в свое время узнанного от мамы, она потом ни от кого больше не слышала – и сейчас вовсе не была уверена, что девушки ее поняли.

– Ой, – поспешно пробормотала она. – Я хотела сказать... – и замолчала в мучительных поисках правильного слова.

– Я знаю, что такое «деформация», – вдруг откликнулась Дэл. – Я же инженер!

Чуть приободрившись, Танька осторожно улыбнулась ей в ответ. Внезапную ссору с трогательно-беззащитной Дэл она восприняла очень болезненно – а сейчас у нее все-таки появилось ощущение некоторого взаимопонимания.

Дэл тоже ответила улыбкой. А Илет задумчиво посмотрела на Таньку и сказала:

– Мы ведь тоже «деформированные». Просто по-другому. Вот и не смогли тебя понять.

– Я, кажется, теперь немножко поняла, – робко, почти шепотом вымолвила Дэл, и Танька наконец облегченно вздохнула.

– Брид! – вдруг позвала Илет.

– Так а она на улицу выбежала, – откликнулась вместо той Ллио. – Только что!

Илет недоуменно хмыкнула и пожала плечами:

– С ума она сошла, что ли? Там же жарища!

* * *

С ума Брид, конечно, не сходила. Но в состоянии душевного смятения она была и в самом деле. И отчаянно костерила себя за несдержанный язык. Потому что как бы то ни было, а ссориться ни с Илет, ни, тем более, с Этайн она уж точно не собиралась. К Этайн у нее вообще отношение с некоторых пор сделалось трепетно-почтительным – после того как та сначала помирила их с Барахом, а потом еще и вернула Бараху способность складывать стихи. И вот теперь Брид угораздило ввязаться в эту глупую перепалку!

Что самое досадное, сначала ведь ничто не предвещало дурного. Сида рассказывала про осу всякие удивительные вещи, девчонки слушали, все были довольны, никто ничем не возмущался. И наверняка всё так и осталось бы в порядке, не влезь в тот рассказ Дэл!

Вообще-то от Дэл такого ожидать было можно. Та еще в университетском кампусе успела прославиться неумеренной любовью ко всякой живности: то дни напролет нянчилась со щенками, родившимися у прибившейся к студентам собаки, то подбирала во дворе дроздят-слетков и без особого успеха пыталась их выкармливать. Брид, выросшей в фермерской семье, это казалось странноватым – по крайней мере, в том, что о детенышах никто лучше их матери не позаботится, она не сомневалась. Да и вообще в ее родной деревне отношение к домашним животным было весьма практичным: о них в должной мере заботились, но и кололи на мясо тоже без особых колебаний.

Тем нелепее Брид сейчас казалась ее собственная выходка. Можно подумать, ей никогда не приходилось уничтожать у себя в саду осиные гнезда! А уж сколько она за свою деревенскую жизнь успела извести́ в доме паутины, особо не церемонясь и с самими пауками! Всё это воспринималось ею всегда как должное, ни малейших угрызений совести не вызывало. А тут она вдруг взяла и отчебучила вот такое!

Самое нелепое состояло в том, что в спор Брид вмешалась в основном из сочувствия к Дэл: сама по себе судьба пострадавшей осы не так уж сильно ее и беспокоила. Увы, как случалось и прежде, это не помешало Брид увлечься и быстро потерять чувство меры. В пылу спора она наговорила, как теперь ей казалось, немало лишнего – а сама, в сущности, в свои слова не особо и верила. А уж когда Этайн принялась рассказывать о скованных ядом пауках и гусеницах, Брид и вовсе растерялась. Выходило, что по неведению они с Дэл умудрились вступиться за совершенно ужасное создание!

Некоторое время Брид молча стояла, уставившись на подоконник и осмысляя услышанное. А осмыслив – едва не потеряла самообладание. Теперь она не просто раскаивалась в своих недавних словах – ей отчаянно хотелось разнести вдребезги гнездо коварной осы. Хуже того, воображение нарисовало Брид картину заживо поедаемых беспомощных паучков в столь ярких подробностях, что у нее у самой стали неметь руки и ноги. Мудрено ли, что в конце концов она не выдержала и, улучив момент, выскочила прочь из сарая!

Снаружи на Брид тут же обрушилось африканское солнце – южное, ослепительное, раскаленное, совсем не похожее на ласковое британское. После полумрака сарая его свет показался нестерпимо ярким, заставил зажмуриться. Ну а зной был таким, что она ощутила себя стоящей перед исполинским очагом.

Первым порывом у Брид было метнуться назад. Однако она заупрямилась, замерла с закрытыми глазами. А потом почувствовала, как кто-то дотронулся до ее плеча.

– Эй, девчонка! Иди обратно, тут жарко!

Как ни странно, сказано это было по-гаэльски – рублеными короткими фразами, с чудовищным выговором, но при этом вполне понятно. Однако говорившего Брид с ходу не признала – несмотря на вроде бы знакомый голос. И непроизвольно шагнула вперед, еще дальше от спасительного сарая.

– Да подожди ты! Я тебе дело говорю: иди в тень! – перешел на латынь загадочный собеседник, сразу заговорив куда чище и увереннее.

А в следующее мгновение Брид его узнала: слуга сэра Владимира, славянин! И только потом почувствовала, как у нее бешено колотится сердце.

Первым делом она быстро обернулась. И сразу же перешла в наступление – чтобы прогнать остатки испуга.

– Что руки распустил? Не твоя!

Славянин попятился, удивленно моргнул.

– Ты чего? Я же о тебе забочусь!

Брид фыркнула. Буркнула в ответ:

– Мое дело, где мне быть! А сам тогда что по солнцепеку бродишь?

– А я не просто так брожу, – ухмыльнулся славянин. – Я вас от разбойников охраняю.

И он потрогал торчавшую из ножен рукоять большого саксонского ножа, да еще и с таким гордым видом, как будто это был настоящий рыцарский меч.

Не удержавшись, Брид хихикнула. Вообще-то нож-сакс был вполне серьезным оружием – вот только на опытного воина мальчишка не походил совершенно.

Славянин обиженно посмотрел на нее. Потом буркнул себе под нос что-то непонятное – должно быть, на своем родном наречии. А потом вдруг поморщился и заявил:

– Зря смеешься. Тут неспокойное место.

Брид тихо хмыкнула. По ее мнению, если тут и правда было неспокойно, так это из-за недавнего дурацкого спора, ею самой и устроенного.

– И не веришь тоже зря, – немного подумав, буркнул славянин. – С корабля с вашего поутру двоих выгнали – вот возьмут они да сюда и заявятся!

О ком шла речь, Брид сообразила за один миг. И, не удержавшись, громко расхохоталась. Перед ее внутренним взором во всей красе предстал Родри, каким он сделался, схлопотав от сиды знаменитые на всю «Дон» три гейса: вечно непричесанный, постоянно придерживающий сползающие штаны, не смеющий войти без приглашения даже в хлев...

Славянин сплюнул под ноги, его темно-карие глаза зло сверкнули.

– Дура! – бросил он и, резко повернувшись, зашагал прочь. Брид презрительно фыркнула ему вслед.

* * *

Шел славянин быстро, не останавливаясь и даже не оборачиваясь. Вскоре он миновал длинное каменное строение и скрылся за углом. Брид так и не окликнула его: не позволила гордость. Хотя окликнуть вообще-то хотелось.

Никакого торжества от изгнания славянина она не испытала: на победу произошедшее явно не походило, а чувство уверенности в своей правоте продержалось совсем недолго. Зато еще одним врагом Брид, похоже, обзавелась. По крайней мере, отношения испортила точно. И хорошо, если никто не слышал ее дурацких смешков – а то Серен когда-то рассказывала ей о невероятно остром сидовском слухе...

Стоило Брид вспомнить о Серен, как ей сделалось не по себе. Уж хотя бы Серен-то она не обидела? Всполошившись, Брид принялась лихорадочно вспоминать подробности недавней перепалки – и вскоре убедилась: вроде бы обошлось! Большого облегчения, впрочем, не наступило: за этот день она и без Серен уже много с кем успела переругаться: с сидой, с Илет, теперь вот с этим славянином... А ведь, поди, еще и полдень-то не настал!

Точного времени Брид, разумеется, не знала. Впрочем, судя по стоявшей жаре, даже если полдень и не наступил, то оставалось до него недолго. За короткое время перепалки со славянином Брид успела взмокнуть. Хуже того, у нее начинало сохнуть во рту. Чем это грозило, Брид поняла сразу: в последнее деревенское лето ее однажды угораздило уйти на сенокос, не взяв с собой питья.

Как вскоре оказалось, должного урока из той неприятной истории она все-таки не извлекла. Сейчас до спасительной воды было подать рукой: добрый сэр Гарван напоследок оставил студентам большой бочонок чистой кипяченой воды и даже расщедрился на кувшин отменного таррагонского вина. Но разве могла Брид вернуться в сарай – к Этайн, к Илет, к Дэл, ко всем свидетельницам той глупой словесной стычки? К тому же, по ее думнонскому опыту, уж здесь-то, возле самого морского побережья, просто обязан был найтись ручеек с чистой водой.

С такими мыслями Брид и пустилась на поиски воды – одна-одинешенька под палящим солнцем, с непокрытой головой. Поначалу она безотчетно шла по следам славянина – вдоль длинного каменного строения, похожего на огромный амбар. Но славянин за амбаром свернул за угол, а Брид продолжила идти прямо – как ей казалось, вдоль морского побережья. Выбрала она такое направление не случайно: так, по ее мнению, было проще всего отыскать впадающий в море ручей, а то и целую речку.

Увы, на поверку ее план оказался не так уж и хорош. Брид миновала то ли три, то ли четыре амбара, преодолела уж точно не меньше полукилометра (в Университете ее приучили к удобной метрической системе), однако так и не повстречала не то что ручья – даже канавы с водой. В конце концов она вышла к высокой каменной стене и остановилась. Дальше дороги не было.

Тут-то наконец Брид и опомнилась. И первым делом огляделась по сторонам. А оглядевшись – ужаснулась. Она стояла посреди широкой мощеной улицы, по обеим сторонам которой тянулись длинные приземистые здания мрачного вида, по большей части недостроенные. Ни деревца, ни кустика, ни травинки – сплошной буровато-серый, словно тюленья кожа, камень. И ни единой живой души вокруг. А над головой – палящее солнце. Брид, в придачу к пересохшему рту и струящемуся по спине поту, уже успела обзавестись тошнотой и головной болью.

И навалился страх. В памяти разом всплыли рассказы моряков о полуденных странах с призрачными городами – мертвыми, безлюдными, иногда вообще растворяющимися в воздухе и оставляющими после себя лишь песок и скалы. Вскрикнув, Брид беспомощно взмахнула руками. Тотчас же перед ее глазами всё поплыло, замелькали ослепительно-белые искорки. «В тень, скорее в тень!» – пронеслась в голове запоздалая мысль.

Неуверенно, пошатываясь, Брид двинулась в сторону ближайшей постройки – зловещего вида длинного здания с темными глазницами окон под плоской крышей. Дойдя до него, она тотчас же привалилась к стене и прикрыла глаза. Искорки все равно не исчезли, так и продолжили мельтешить перед ее взором. Но страх чуточку отступил.

Переведя дыхание, Брид двинулась вдоль стены – к широкому, больше похожему на арку, чем на дверной проем, входу. И, добравшись до него, облегченно ввалилась внутрь.

Здание встретило Брид полумраком. Спугнутая большеголовая ящерка стремительно пронеслась у нее под ногами, а затем метнулась к стене и как ни в чем не бывало побежала наверх по вертикальной поверхности. На то, чтобы удивиться, сил у Брид хватило. На разгадывание удивительной ящеричьей цеплючести – уже не нашлось. «Эх, была бы тут Этайн – она бы всё мне объяснила... – с тоской подумала Брид и тут же поправила себя: – Нет, лучше бы Олаф!» С Олафом она, по крайней мере, не ссорилась.

Войдя внутрь, Брид сделала еще пару шагов. Затем она вяло опустилась на земляной, усеянный обломками камней пол и привалилась к теплой, но все-таки не раскаленной стене. Голова у нее по-прежнему кружилась, глаза заливал едкий пот, а перед взором непрестанно расплывались темные пятна и один за другим проносились яркие светлячки.

Со стуком покатился зацепленный ногой большой камень. Из-под него внезапно выскочило странное желтовато-бурое существо, похожее на маленького рака с длинным, раздутым на конце хвостом. От неожиданности Брид взвизгнула. В ответ существо закинуло хвост на спину, судорожно взмахнуло им и метнулось прочь, в темноту.

Брид испуганно замерла. Теперь ей казалось, что за пределами освещенного пятна́ всё кишит такими же тварями – уродливыми, жуткими, словно явившимися из ночного кошмара. Но покинуть тень и вновь оказаться под палящим солнцем было еще страшнее.

Некоторое время она терпеливо выжидала. В темноте по-прежнему клубились разноцветные пятна, но теперь Брид уже не обманывалась – понимала, что это всего лишь виде́ние, порождение солнца, опалившего ей глаза. «Вот и страшный рак мне тоже померещился!» – повторяла она мысленно раз за разом – и никак не могла себя в этом убедить.

А потом неожиданно потемнело. На солнечное пятно упала тень человека. Брид отчетливо разглядела на ней вытянутую руку со зловеще растопыренными пальцами.

Вжавшись в стену, она затаилась. В висках бешено заколотилась кровь, голову словно сдавило тугим горячим обручем, а искорки перед глазами запрыгали в диком танце. Кажется, сейчас Брид было даже страшнее, чем при виде того жуткого рака.

– Эй, девчонка! Ты здесь? – вдруг выкрикнул человек по-гаэльски удивительно знакомым голосом.

Брид встрепенулась. Страх разом прошел, уступив место странной, безудержной радости. Тут же позабылось, что еще недавно она не ставила славянина в грош, смеялась над ним, а тот в ответ обозвал ее дурным словом. Всё это казалось сейчас не стоящими внимания пустяками. Главное – он был знакомым, почти родным, и он пришел, чтобы ее спасти!

Не то что крикнуть в ответ – даже толком набрать воздуха в грудь не получилось: голова отозвалась на попытку поистине чудовищной болью.

– Здесь я... – с трудом выговорила Брид заплетающимся языком.

Тень шевельнулась, двинулась к ней. Еще через мгновение перед нею предстал славянин – теперь он уже не казался ей никчемным самоуверенным мальчишкой. Правда, рассмотреть его толком Брид не смогла – она вообще сейчас всё видела как в тумане.

– Пить хочешь?

Кивнуть тоже оказалось трудно.

– Да... – прошептала Брид чуть слышно.

Тотчас же перед ее носом появилась серебристая фляжка.

– Пару глотков, не больше! – распорядился славянин. – Нам еще обратно идти!

Брид торопливо сделала большой глоток. Во фляжке оказалась вода – горячая, чуть солоноватая – и все равно невероятно вкусная. Сделав еще глоток, Брид с сожалением оторвала губы от горлышка.

– Спасибо...

Славянин убрал фляжку.

– Идти сможешь?

– Брид, сделав усилие, кивнула. Тут же поспешно мотнула головой. Нехотя призналась:

– Голова кружится. И болит.

Славянин нахмурился, затем немного помолчал. Потом откликнулся:

– Немудрено. Ни платка, ни шапки!

Тут только до Брид и дошло: а ведь они всё это время так по-гаэльски и разговаривают! И вроде бы неплохо у славянина получается – по крайней мере, всё понятно.

Не утерпела – спросила:

– Откуда по-нашему знаешь?

– Служил с гаэлами, – коротко ответил славянин.

Брид снова кивнула. Похоже, двигать головой было проще, чем ворочать плохо слушающимся языком.

– Обратно идти надо, – чуть помолчав, продолжил славянин. – Нас нет – там беспокоятся.

Все-таки говорил он по-гаэльски очень странно: в неправильном порядке расставлял слова, коверкал звуки. Прежде, пожалуй, Брид над ним бы посмеялась. Сейчас – не смела. Впрочем, ей и не хотелось: какой уж тут смех, когда у тебя словно раскаленный кирпич в голове!

А славянин еще немного подождал и распорядился:

– Попробуй встать. Скоро корабль придет. Нельзя задерживать.

Брид попробовала оторваться от пола – и тут же рухнула на четвереньки. Снова перед глазами закружился вихрь белых искорок, а к горлу подкатила тошнота – совсем как при морской качке. С трудом подавив рвотный позыв, Брид громко икнула.

Славянин стремительно подлетел к ней, подхватил под мышки.

– Поднимайся! Я помогу.

– Не могу, – с трудом пробормотала Брид. – Ноги не держат.

В ответ славянин буркнул что-то непонятное – скорее всего, выругался на родном языке.

Брид хмуро промолчала. Понимала: заслужила. Да и сил огрызнуться все равно не было.

– Сиди! – приказал славянин и снова прислонил ее к стене. Затем протянул ей большую измятую тряпку.

– Держи!

Охнув, Брид испуганно отшатнулась. Голова отозвалась на резкое движение утроенной болью.

– М-ммм... Что это?

– Платок, – ответил славянин. – Давай завяжу.

Платок был запыленный и засаленный, от него разило застарелым мужским потом. Однако Брид снова покорилась. Славянин деловито обмотал платком ей голову, завязал узел на затылке. Затем он осторожно поднял Брид на ноги и прислонил к стене.

– Теперь обхвати за шею, – велел славянин.

Брид попыталась. Получилось.

Славянин приобнял ее.

– Идем!

С трудом переставляя ноги, Брид сделала пару шагов. Но едва выглянув на улицу, остановилась.

– Меня сейчас вырвет... – торопливо пробормотала она. – Отпусти!

Славянин, похоже, ее не понял: не отпустил, наоборот, обхватил еще крепче. Брид замычала, сбросила руку с его шеи, согнулась в поясе.

Ее так и не вырвало – лишь жестоким спазмом скрутило внутренности. Но на ногах Брид все-таки устояла – конечно же, благодаря славянину. Более того – даже сумела заметить под ногами что-то желтое и блестящее.

– Смотри... – заплетающимся языком вымолвила она. – Золото...

И снова славянин ее не понял. Или не поверил.

– Эх, совсем тебе плохо! – сочувственно откликнулся он, перейдя на латынь.

– Там золото, – настойчиво повторила Брид. К этому времени она уже сумела разогнуться. Лучше, правда, ей так и не стало: ее по-прежнему подташнивало, а голова болела и кружилась.

– Какое еще золото? – недоуменно буркнул славянин.

– Вон там, под ногами...

Славянин вроде бы задумался. Затем быстро произнес:

– Ну-ка подожди!

Поднять блестящую штуковину Брид не смогла. Но хотя бы удержалась на ногах, пока славянин нагибался за ее находкой.

– Это же золото? – пролепетала она, когда тот выпрямился.

– Медяшка, – зло буркнул славянин в ответ. – И сюда добрались... Ладно, пошли!

Блестящий предмет он, впрочем, не выбросил, а сунул за пазуху.

* * *

Происходившее казалось Брид сущим кошмаром. Пожалуй, прежде она никогда не ощущала себя настолько беспомощной. Повиснув на шее у славянина – вспомнить его имени ей так и не удалось, – Брид медленно, пошатывась, брела нескончаемой улицей мимо угрюмых длинных амбаров. Солнце по-прежнему пекло́, камни мостовой раскалились, их жар пробивал насквозь кожаные подошвы башмаков. Брид по-прежнему тошнило, ее голова раскалывалась от давящей боли. Очень быстро она и думать перестала о найденной «медяшке». Теперь ей хотелось только одного: как можно скорее добраться до того самого сарайчика, который она так неосмотрительно оставила, – к спасительной тени и, главное, к бочонку с водой.

Славянину дорога тоже давалась трудно: он тяжело дышал, его туника потемнела от пота. Но шел он по-прежнему уверенно. И при этом каким-то чудом умудрялся поддерживать едва переставлявшую ноги Брид.

Сначала оба молчали. На второй сотне шагов Брид не выдержала – пробормотала заплетающимся языком:

– Как ты справляешься? Еще и простоволосый...

А тот и в самом деле был с непокрытой головой – это при черных-то волосах!

– Я в Карфагене привык, – тут же откликнулся славянин. – И в Египте. А ты с полуночной стороны.

Больше Брид ничего не спрашивала: не хотелось выглядеть совсем глупой, да и сил на разговоры особо не было. Славянин оставшуюся часть дороги тоже молчал, лишь шумно, тяжело дышал.

На последней сотне метров силы у Брид окончательно иссякли, и она повисла у славянина на шее. От стыда ей хотелось провалиться сквозь землю: все-таки славянин был не могучим воином, а всего лишь щуплым мальчишкой. Но тот не только устоял на ногах, но даже некоторое время протащил ее на себе. А потом к ним подбежали Фи и Серен, подхватили обоих под руки – и идти сразу стало намного легче.

Едва Брид ввалилась в сарай, ее сразу же подхватили Этайн и Олаф и повели куда-то в угол. Перед глазами у Брид по-прежнему всё плыло и раскачивалось, и все-таки в мутном мареве она вскоре сумела разглядеть большой ворох одежды.

– Ложись сюда, – распорядился Олаф.

Пожалуй, если бы не помощь Этайн и Серен, Брид попросту рухнула бы на эту кучу тряпья – но девушки подхватили ее и помогли улечься.

– Вот, – послышался приглушенный голос Олафа. – Готово.

Затем лба Брид коснулось что-то мокрое и прохладное.

– Сейчас легче будет, – шепнула Этайн.

– Пить... – жалобно откликнулась Брид.

Этайн и Серен дружно охнули. А Олаф быстро проговорил:

– Подожди, я сейчас.

Вскоре губ Брид коснулось горлышко фляжки. Жадно глотнув, она поперхнулась, закашлялась.

– Не спеши, – тут же подал голос Олаф. – У нас воды много. Почти полный бочонок.

– А он где?.. – вдруг спохватилась Брид. – Ну славянин...

– Здравко? – переспросила Этайн.

«Здравко...» – мысленно повторила Брид и вздохнула. Имя славянина показалось ей невероятно трудным. Но его все равно следовало непременно выучить. Хотя бы для того, чтобы суметь по-человечески поблагодарить своего спасителя.

* * *

– Госпожо Танька!

Вздрогнув от неожиданности, Танька обернулась.

– Здравко?

Мальчишка кивнул. Затем спросил по-славянски:

– Како е она?

– По-моему, заснула, – неуверенно ответила Танька. Потом, спохватившись, торопливо добавила: – Спасибо, что помог!

Здравко смущенно потупился, сквозь густой загар его щек проступил румянец. А Танька вдруг обрадовалась – хотя это было, конечно же, совсем не вовремя. Но ведь в кои-то веки мальчишка поговорил с ней по-нормальному – как с человеком, а не со страшным чудищем!

Улыбнуться Здравко в ответ Танька все-таки не решилась: побоялаясь, что тот заметит ее крупноватые клычки. И вообще, сейчас ей было боязно разрушить неосторожным словом или действием вроде бы появившееся хрупкое взаимопонимание. «Ушел бы он, что ли?» – мелькнула вдруг в ее голове предательская мысль.

Но Здравко не ушел. Вместо этого вдруг он поманил ее рукой.

– Ха́йдемо у стра́ну, госпожо!

Поняла, что́ от нее хотят, Танька скорее по наитию. Но послушалась не раздумывая. Кивнув, она отделилась от группы толпившихся вокруг Брид девушек.

Первым делом Здравко подвел ее к окну. Затем извлек у себя из-за пазухи полотняный мешочек. Развязав его, высыпал содержимое себе на ладонь. И наконец протянул Таньке блеснувшую желтой медью штуковину размером с плодик терна.

– Да́ли знаш што е о́во?

Пришлось задуматься. При ближайшем рассмотрении «штуковина» оказалась плоской, как монета, – вот только о монетах со спиральными прорезями Танька прежде не слыхивала ни разу. А у этой вещицы прорезей оказалось целых две – точно латинское «эс», разорванное посередине.

– Коле́ло, – произнес Здравко. А когда Танька непонимающе посмотрела на него, – настойчиво повторил по-латыни: – Ро́та.

___________________

1 Судя по всему, в Ликсусе Танька повстречала осу-пелопея (Sceliphron spirifex) из семейства роющих ос (Sphecidae), в то время как в Британии ей попадались дорожные осы (представители семейства Pompilidae), также охотящиеся на пауков.

2 Говоря о «бумажной осе», Танька имела в виду общественных ос из семейства Vespidae, которые строят гнезда из древесных волокон, превращаемых ими в подобие бумаги.

Глава 3. История Здравко

Как же сейчас Таньке недоставало леди Эмлин! Но та, как на грех, куда-то запропастилась, и даже Олаф был занят – дежурил возле Брид. Вот и пришлось ей разбираться с новостью самостоятельно.

А новость была очень важная. Танька сообразила это быстро – едва лишь Здравко произнес слово «рота» – «колесо» по-латыни. Услышанный еще на корабле рассказ о поклонниках «небесного колеса» и без того не выходил у нее из головы, а теперь к нему добавилось еще и вещественное свидетельство – кружочек из желтой меди с вырезанным на нем спиральным узором.

Как ни странно, находка Брид оказалась вовсе не монетой: по словам Здравко, последователи «аравийской старухи» – так он упорно называл Саджах – носили такие штуковины на шее в знак приверженности своей вере. И то, что медное «колесо» нашлось среди недостроенных складов в Ликсусе, Здравко невероятно встревожило.

Сама Танька, впрочем, забеспокоилась тоже. В памяти ее сразу же всплыл рассказ Ладди об аксумских фанатиках-убийцах, отметившихся в Египте. Правда, от Ликсуса было куда ближе до Карфагена, чем до Египта, а брат говорил, что в Карфаген приходили представители мирной ветви новой религии. Это вроде бы успокаивало.

Дальше они со Здравко говорили на латыни. Как ни приятно звучала славянская речь, как ни согревала она сердце тосковавшей по дому Таньке, все-таки родное наречие Здравко слишком сильно отличалось от языка Учителя. Похоже, сам он тоже это понял – во всяком случае, на латынь перешел первым, хотя и с явным сожалением. И тогда Танька, больше не ощущая языкового барьера, немедленно поделилась с ним своей надеждой на мирный нрав здешних последователей Саджах.

– Да они все одинаковые, – не раздумывая откликнулся Здравко. – Что черные, что белые.

Поначалу Танька даже не поняла услышанного. Пришлось переспрашивать:

– Кто это – черные, белые?

В ответ Здравко поморщился. Затем нехотя пояснил:

– Это их в Египте так прозвали. Черные – которые с полуденной стороны, а белые – которые с восточной.

– И это всё? – недоуменно протянула Танька. Ситуация становилась для нее всё непонятнее и непонятнее.

Здравко хмуро кивнул:

– Да, домина Танька. Никакой разницы. Только рожи разного цвета.

– И они все... не мирные?

– Все «колёсники» – одно добро! – решительно подтвердил Здравко. – Домина Танька, я на них вот так насмотрелся!

И он вдруг провел себе ладонью по горлу.

А еще через мгновение совсем рядом послышался голос Олафа:

– Можно к вам?

Здравко тут же смешался, вопросительно посмотрел на Таньку.

– Домина?..

Та кивнула:

– Рассказывай дальше!

– А можно с самого начала? – вдруг попросил Олаф.

Здравко вновь бросил на Таньку тревожный взгляд. В ответ та ободряюще улыбнулась. И тогда он сначала несмело, а потом всё увереннее и увереннее повел свое повествование.

* * *

Бурная, полная приключений жизнь оруженосца началось у Здравко, в сущности, с недоразумения. Не далее как полтора года назад он был всего лишь слугой в доме богатого карфагенского вельможи. Тогда-то ему и довелось краем уха услышать о некоем воеводе по имени Владимир. Насколько Здравко сумел уяснить из невнятной речи охмелевшего на пиру хозяина, Владимир тот был искусным полководцем и недавно освободил от нечестивых саракинов далекий город со странным названием Пелузий.

Ни в географии, ни в военных делах Здравко в ту пору ничего не смыслил, так что имя города оказалось для него пустым звуком. Зато имя воеводы – Владимир – запомнилось сразу же. И не просто запомнилось – запало в душу. Мальчишка-славянин, четвертый год томившийся на чужбине, воспринял его как весточку с далекой родины. Более того – как знак, посланный кем-то из богов – может быть, самим Сварогом, покровителем его семьи, его рода. Как наяву прозвучал тогда в его голове грозный голос огненного бога: «Негоже тебе, Здравко, сын кузнеца Добреги, и дальше ходить в рабах!» Господскую виллу Здравко оставил в ту же ночь – и окраинами города, шарахаясь от редких прохожих и обходя стороной стаи тощих бродячих собак, направился навстречу утренней заре – на восток, к порту.

А потом был долгий путь морем. Беглецу повезло: ему удалось незаметно пробраться на большой торговый парусник. Бог весть сколько дней Здравко провел в полумраке трюма, освещавшегося только через крошечное окошко под самым потолком. Он таскал, как крыса, запасы морских сухарей из ящиков, буравил украденным с хозяйской кухни ножом бочки с водой и вином, справлял нужду в дальнем углу, там же мучился жестокой рвотой во время качки... Настоящие крысы в трюме тоже водились – проворные, наглые и злобные. Крысы ловко лазали по ящикам и бочкам, а по ночам забирались на спящего Здравко, норовя куснуть за палец или за лицо.

В Александрии – тогда Здравко еще не знал, как назывался огромный, едва ли не больше Карфагена, город, в котором он очутился, так же украдкой выбравшись с корабля, – оказалось ненамного легче. Да, здесь днем можно было увидеть солнце, а воздух – по крайней мере, в стороне от портовых складов – не был наполнен смрадом нечистот. Но теперь Здравко вновь очутился среди людей – многочисленных, шумных, часто одетых в непривычные одежды, почти всегда говоривших на незнакомых языках – а значит, непредсказуемых. В каждом прохожем, останавливавшем на нем взгляд, ему чудился или городской стражник, или работорговец.

Сам того не замечая, Здравко отступал на всё менее и менее людные улицы – и в конце концов оказался на окраине города, возле странного каменного здания с плоской крышей и подпертым колоннами портиком. Перед широким крыльцом здания толпилось несколько мужчин явно иноземного и явно военного облика. В длинных туниках до колен, расшитых цветными завитками, длинноволосые, с чисто выбритыми подбородками и густыми висячими усами, они шумно переговаривались на незнакомом Здравко языке, то разгоряченно споря, то весело смеясь, то бряцая друг перед другом внушительного вида стальными клинками.

На взгляд Здравко – даром что он и сам, с точки зрения карфагенских римлян, был несомненным варваром – незнакомцы выглядели сущими дикарями – пожалуй, даже бо́льшими, чем прятавшие лица за покрывалами смуглые жители южных гор. И все-таки рассматривать этих странных людей было ему интересно, пусть даже и страшновато. Спрятавшись в тени раскидистого сикомора[1], Здравко некоторое время исподтишка наблюдал за ними, разглядывал узоры на их пестрых туниках и тщетно пытался уловить знакомые слова в долетавших до него голосах.

За этим занятием он даже не сразу заметил, что к сикомору подошли еще двое мужчин – один бородатый, в длинном священническом одеянии, другой чисто выбритый, в короткой многоцветной тунике и в почитавшихся карфагенянами вандальской, дикарской одеждой штанах. Зато когда заметил...

Поразили Здравко уж точно не штаны: можно подумать, он не видывал и не на́шивал их у себя на родине! Не удивился он и тому, что мужчины вскоре заговорили между собой на латыни: по его представлениям, именно ею-то и должны были пользоваться важные господа. Но бородатый священник почти сразу же назвал своего собеседника Владимиром!

Этого оказалось достаточно. Здравко выскочил из-за толстого древесного ствола, очертя голову пробежал несколько шагов и рухнул перед Владимиром на колени. А из его рта вдруг сами собой полились уже начавшие было забываться слова родной речи:

– Не ме прогонва́й, Владими́ре!

Опомнился Здравко, когда кто-то с силой заломил ему руку и, тут же ухватив за шиворот, поставил его на ноги. На мгновение перед его носом промелькнул расшитый зелеными завитками рукав оранжевой туники. «Усатый дикарь!» – вспыхнула в голове запоздалая догадка.

А в следующее мгновение над головой скорчившегося Здравко прозвучал повелительный голос Владимира:

– Легь то тол, а Ки́лху!

Железная хватка дикаря тотчас же ослабла. Еще через миг тот отпустил его ворот. Здравко пошатнулся, но на ногах устоял. Недоверчиво шевельнул освобожденной рукой, поднял голову.

– Ты кто таков? – спросил Владимир. Слова прозвучали странно, словно говоривший нарочно перемешал их и исковеркал. Но все равно это было понятно! И Здравко воспрянул духом.

– Яз сым Здравко, – воодушевленно откликнулся он.

– Здравко... – задумчиво повторил Владимир. – И откуда же ты такой взялся?

И снова Здравко понял, хотя и не без труда.

– Яз сым од Подгоря́ни, – торопливо проговорил он. Потом на всякий случай добавил: – Во бли́зина на Солу́н э.

Владимир снова задумался. Затем покачал головой:

– Солунь, значит? Далеко же тебя закинуло, приятель!

На этот раз Здравко не понял почти ничего, но на всякий случай кивнул.

Затем Владимир повернулся к священнику, и они обменялись друг с другом несколькими короткими и уже совсем непонятными фразами. Здравко уловил греческие слова, но это ничем ему не помогло, лишь вызвало тягостные воспоминания. Сам он, хотя и провел детство неподалеку от ромейского города, греческим языком почти не владел. Зато и торговец, купивший когда-то осиротевших детей деревенского кузнеца, и его помощники-надсмотрщики, и моряки на невольничьем корабле, увезшем Здравко в Карфаген, – все они были ромеями и, разумеется, говорили между собой по-гречески.

Конечно, священник всего этого знать не мог. И не придумал ничего лучше, как заговорить со Здравко на греческом языке.

Что такое «пос и́сэ», Здравко вспомнил сразу: так здоровались друг с другом моряки на том самом корабле. Еще сумел узнать слово «неани́ас»: этим словом торговец называл его на невольничьем рынке.

А дальше он просто не смог слушать. Кровь ударила ему в голову, руки сами собой сжались в кулаки. И кто знает, что́ случилось бы, окажись на месте священника кто-нибудь другой! Но Здравко, хотя и был крещен насильно, хотя и продолжал втайне молиться Сварогу, к служителям римского бога все-таки относился с большим почтением. К тому же у священника была такая добрая, такая ласковая улыбка...

Взял себя в руки Здравко сразу же. За годы рабской жизни он этому научился: иначе бы не выжил. И тогда же твердо усвоил: злить господ не следует ни в коем случае. А священник в его глазах был, конечно же, «господином».

И сейчас Здравко повел себя именно так, как подсказывал ему горький опыт. Осторожно отступил от протянутой к нему руки в широком черном рукаве. Почтительно склонил голову. И тихо произнес, старательно выговаривая латинские слова:

– Я не умею говорить по-ромейски, батюшка.

Священник замер. Удивленно приподнял брови, затем нахмурился. А потом вздохнул и, покачав головой, с певучим греческим выговором вымолвил на латыни:

– Ох... Ну тебе, мальчик, похоже, и досталось...

После этого священник снова повернулся к Владимиру. Сказал ему что-то по-гречески. Тот кивнул в ответ. Они перебросились еще несколькими фразами, в которых Здравко не разобрал ни слова. А затем Владимир шагнул к Здравко и распорядился на своем странном, ломаном, но все равно удивительно родном языке:

– Пошли со мной, парень!

* * *

Так и началась у Здравко новая жизнь – не совсем та, о которой он грезил, пускаясь в безумное морское путешествие, но все равно замечательная. По правде сказать, самая заветная его мечта так и не осуществилась: вернуться в родные Подгоряны не удалось. Более того, быстро выяснилось, что сэр Владимир не приходился Здравко ни земляком, ни соплеменником, что он даже не бывал ни разу ни в Солуни, ни в ее окрестностях. Всё, что оказалось у них общего, – это похожие, хотя и разные, языки. Пусть и с горем пополам, но Здравко и сэр Владимир все-таки могли понять родную речь друг друга – а больше-то им поговорить по-своему было и не с кем. Здравко даже подозревал, что как раз по этой-то причине сэр Владимир и оставил его при себе.

Но так или иначе, а на судьбу свою Здравко больше не роптал – тем более что жилось ему теперь сытно и уж точно не скучно. Поначалу каждый день оборачивался для него каким-нибудь открытием. Сначала выяснилось, что усатые дикари в диковинных туниках, когда-то привлекшие его внимание, никакими дикарями на самом деле не были, а служили императору Куберу и императрице Анастасии и к тому же верили в римского бога. Звались они все вместе гаэльской турмой, прибыли с каких-то далеких островов на подмогу здешнему войску, а главным у них был не кто-нибудь, а сам сэр Владимир. С одним из гаэлов, Каэлом О’Десси, Здравко даже умудрился наладить что-то вроде приятельских отношений – благо тот неплохо говорил на латыни и к тому же был старше его лишь на несколько лет.

Затем Здравко узнал, что карфагенскому хозяину его не вернут ни при каких обстоятельствах, – и, конечно же, возликовал. Оказалось, что некоторое время назад император Кубер и императрица Анастасия повелели отпустить на свободу всех рабов, – так что по нынешним африканским законам бывший хозяин Здравко оказывался самым настоящим преступником. Новость эта – которая, впрочем, не была никакой новостью ни для сэра Владимира, ни для Каэла, – поначалу казалась Здравко совершенно невероятной, более того – она ломала все устоявшиеся в его голове представления о миропорядке. С рабами и рабством он постоянно сталкивался и у себя на родине, и позже в Карфагене, и это казалось ему обыденным, само собой разумеющимся. Несправедливой Здравко казалась лишь его собственная участь: сам-то он был ни много ни мало сыном кузнеца – человека зажиточного, уважаемого, да еще и будто бы знавшегося если не со Сварогом, то уж точно с его огненными слугами.

А сэр Владимир почитал рабство чем-то совершенно возмутительным, противным человеческой природе. И в этом были с ним совершенно единодушны и Каэл, и отец Леонид – тот самый священник-грек, с которым Здравко познакомился в первый свой день в Александрии. Отец Леонид довольно часто появлялся в военном лагере – но не отправлял здесь обряды римской веры: гаэлы ходили молиться в один из городских храмов, – а вел с сэром Владимиром долгие и, видимо, многомудрые беседы. О чем были те разговоры, Здравко не знал, хотя и часто при них присутствовал. Учить греческий язык он упорно не желал.

Поначалу Здравко состоял при сэре Владимире денщиком, то есть кем-то вроде слуги: приносил ему с лагерной кухни еду, приводил в порядок его одежду и обувь, даже помогал конюху ухаживать за Эрэ́ром – так звался принадлежавший Владимиру жеребец – высоченный, гнедой с темными подпалинами вокруг глаз и белой звездочкой на лбу, очень красивый, очень сильный и очень своенравный. И все-таки даже в те времена Здравко не ощущал себя рабом. Дело было даже не в том, что сэр Владимир терпеливо сносил всего его оплошности и никогда не поднимал на него руку. Главным было другое: Здравко теперь знал, что он всегда может оставить службу и уйти восвояси, избрав другой путь. Пользоваться этим правом он, разумеется, не собирался, но само сознание такой возможности грело ему душу.

Со временем круг обязанностей у Здравко стал расти. Сначала сэр Владимир стал отправлять его в «гаэльскую» казарму с разными мелкими поручениями: что-нибудь туда отнести, что-нибудь передать на словах, что-нибудь спросить. По правде сказать, в первое время Здравко приходилось тяжело: из всех гаэлов сносно на латыни мог говорить только Каэл, а тот бывал в казарме далеко не всегда. Постепенно, однако, Здравко набрался гаэльских слов и худо-бедно приноровился объясняться едва ли не со всеми воинами турмы. Сэр Владимир, однако, на этом не успокоился. В скором времени у Здравко появилась еще одна обязанность: теперь он должен был заботиться не только об одежде своего господина, но и о его оружии. Нет, воевать ни Здравко, ни сэру Владимиру в ту пору не приходилось: город жил в мире – зыбком, напряженном, но все же настоящем. Однако, к недоумению Здравко, даже в мирное время и сам Владимир, и его воины не пребывали в праздности: то и дело они устраивали учебные бои, схватываясь друг с другом то пешими, то конными, не до смерти и обычно даже не до крови, но и нельзя сказать, чтобы совсем понарошку. До поры до времени Здравко до этих схваток не допускался, но все равно не скучал: после каждого такого боя ему приходилось приводить в порядок воинское снаряжение сэра Владимира – если не вороненый клинок его «настоящего», боевого меча, так доспех, а еще щит, а еще учебное копье, а еще конскую сбрую...

Спустя еще какое-то время Здравко с удивлением открыл для себя, что сэр Владимир предводительствует не только гаэльской турмой: та была у него любимой, но не единственной. Целая ала была под его началом – две дюжины турм, немногим меньше тысячи конных воинов. Сама же ала входила в состав легиона, а тот каким-то загадочным образом считался частью армии далекой заморской страны, но вроде как служил Куберу и Анастасии и при этом находился в Египте, до которого Здравко добирался морем из африканской столицы никак не меньше двух седмиц.

Еще одним открытием для Здравко оказалось, что, служа в легионе, ему было вовсе не обязательно навсегда оставаться в денщиках. «Если у если у тебя хватит духа и сил – станешь таким же рыцарем, как я», – так однажды заявил ему сэр Владимир. Сказано это было мимоходом, по дороге с ипподрома в лагерь, и Здравко поначалу принял эти слова за шутку. Вскоре, однако, выяснилось, сделал это он совершенно напрасно. В очередной раз разговорившись с Каэлом, Здравко с огромным удивлением узнал, что тот сделался витязем вовсе не по праву рождения. Отец у Каэла не был ни военным вождем, ни старейшиной деревни, ни жрецом, ни даже кузнецом – а всего лишь служил конюхом у Владимира в родительском доме. Сам Каэл, надо сказать, своим происхождением ничуть не тяготился.

По правде говоря, совсем уж удивительной история Каэла Здравко не показалась. На его родине издавна ходили рассказы, в которых какой-нибудь простой, но очень удалой молодец, вдоволь повоевав против авар или булгар – или же, наоборот, сходив вместе с ними в несколько походов на ромеев, – в конце концов становился прославленным витязем или даже военным вождем. Бывало и так, что соплеменники Здравко сами нанимались на военную службу к ромеям – правда, в родные селения они потом возвращались очень редко. И все-таки одно дело слушать чужие рассказы, и совсем другое – увидеть такого человека собственными глазами. К тому же африканские нравы – а Здравко успел познакомиться с ними даже слишком близко – сильно отличались от бытовавших у него на родине, причем далеко не в лучшую сторону.

В полной мере это проявлялось и в отношениях между здешними народами. Горожане, говорившие на латыни и почитавшие себя римлянами, держались наособицу от «варваров» – так они называли ливийцев, населявших окружавшие город засушливые равнины и холмы. Варваров и презирали, и боялись – но тем не менее как раз они-то и поставляли в город и хлеб, и мясо, и оливки. На городском рынке, куда Здравко изредка посылала жена хозяина, торговцами в большинстве своем были именно варвары: в длинных одеждах с остроконечными капюшонами, все как один черноволосые и черноглазые, женщины с татуированными лицами, мужчины с длинными чубами и косами на бритых головах. Иногда, возвращаясь в хозяйский дом с корзинами снеди, Здравко даже удивлялся тому, как сильно зависит благополучие горожан от столь нелюбимого ими народа.

Между тем в хозяйском доме если кто-нибудь вдруг заговаривал о варварах, то непременно вспоминал о них что-нибудь дурное. Служанки пересказывали друг другу ужасающие слухи об их кровожадности и вероломстве, о бытующих среди них зверских обычаях. Мужчины сетовали, что варвары разбойничают на торговых путях на суше, нападают на корабли в море и будто бы нарочно портят оросительные каналы, чтобы погубить урожай и поднять цены на зерно. А хозяйка и ее гостьи, однажды узнав, что кто-то то ли из ливийцев, то ли из совсем уж ненавистного истинным римлянам народа вандалов возвысился при дворе, принялись, не стесняясь Здравко, поносить последними словами самого императора! «Этот булгарин Кубер и сам хуже вандала, и притащил с собой таких же. Дикие края, дикие люди, дикие нравы!» – щебетала толстая дама, увлеченно макая в рыбный настой куриную ножку, а подруги поддакивали ей и страдальчески закатывали глаза. Здравко, беспрестанно бегавший между кухней и гостиной, ухватывал тот разговор лишь краем уха, так что подробностей о варварской сущности императора так и не узнал, но и услышанного ему хватило. В его родных краях о народе булгар говорили часто – иногда как об опасных врагах, но чаще как о добрых соседях, кочевавших в степях на полуночной стороне, за Славеевыми горами. Иногда в Подгоряны заявлялись булгарские торговцы: покупали пшеницу и просо, продавали лошадей и овец, войлок и шкуры. Булгарские лошади ценились очень высоко, торговцы славились честностью, а отец, разглядывая оружие и конскую сбрую булгарских гостей, нахваливал искусство их кузнецов. Так что кем-кем, но уж дикарями булгары не были точно!

Полезного же из того разговора Здравко вынес лишь одно: ему, по меркам римлян такому же дикарю и варвару, в хозяйском доме надеяться на сколь-либо хорошее будущее не приходилось. Наверное, рано или поздно он все равно решился бы на побег – даже если бы так и не узнал о Владимире. Но вот почему карфагеняне так не любили людей, непохожих на них и говоривших на других языках, долгое время оставалось для Здравко загадкой.

Впоследствии, прежде всего благодаря объяснениям сэра Владимира, многое сделалось для него понятнее. Оказалось, что много лет назад в Африку явились из-за моря два воинственных народа – вандалы и аланы. Вместе они где оружием, а где хитростью победили римскую армию, а затем вождь вандалов занял Карфаген и объявил себя королем. После того поражения африканские римляне жили без малого сотню лет под властью пришлых чужеземцев – и, судя по всему, приходилось им очень несладко. Зато потом, когда большая армия, пришедшая из Константинополя, наконец освободила захваченные земли, римляне сполна отыгрались на своих недавних притеснителях. По словам сэра Владимира, почти все уцелевшие в боях вандалы и аланы стали рабами, а немногие избежавшие такой участи бежали в пустыню и в конце концов прибились к ливийцам – тем самым «варварам», которых Здравко хорошо помнил по Карфагену. Видимо, по этой-то причине – по крайней мере, Здравко полагал теперь именно так – нынешние римляне Карфагена и не любили ливийцев.

Но самым удивительным для Здравко оказалось совсем другое. Выяснилось, что сэр Владимир даже не догадывался, как много рабов до сих пор оставалось в Карфагене! Похоже, в его представлении даже домашние слуги работали там за плату и были вольны, подобно его денщику Здравко, когда угодно покинуть хозяина. Между тем – уж Здравко знал это точно! – в богатых кварталах, да и не только в них, владеть одним или несколькими домашними рабами было чем-то обыденным. Рабы готовили хозяевам еду, прислуживали в столовых и спальнях, прибирались в доме, стирали и имели еще много других обязанностей, далеко не всегда легких и приятных.

Живя в Карфагене, Здравко то и дело сталкивался с братьями и сестрами по несчастью. Происходившие из разных стран, с разным цветом кожи, по-разному выговаривавшие латинские слова, почти все они были или попавшими в неволю в детстве чужестранцами, или их потомками. Попадались, впрочем, среди рабов еще и пленные воины из южных, живших за Великой пустыней племен, но таких было заметно меньше. И все они долгие годы, чаще всего до самой смерти, жили вдали от родины, забывая и языки, и обычаи своих народов. Часто рабы уже не помнили свои настоящие имена – а хозяева обычно называли их кличками, подобными собачьим. Самого Здравко в доме звали Декебалом – сэр Владимир, узнав об этом, почему-то очень развеселился, а потом посулил ему великое будущее. Многие рабы, впрочем, были вполне довольны своей участью – тем более что из окрестных деревень долетали слухи о совсем незавидной жизни тамошних невольников – особенно принадлежавших не римлянам, а ливийцам. Служанки, сплетничавшие на кухне о страшных варварах, тоже, между прочим, были рабынями.

Когда Здравко поведал обо всем этом сэру Владимиру, тот надолго сделался мрачен и задумчив. По счастью, вечером того же дня к нему вновь пришел в гости отец Леонид – на этот раз в обществе молоденькой девушки – смуглой, черноглазой и улыбчивой. Втроем они опять что-то долго обсуждали – правда, вопреки обыкновению, очень оживленно, даже шумно – и с каждым словом сэр Владимир всё больше оттаивал. Что удивило Здравко в том разговоре – так это участие в нем девушки. За время своей жизни в Карфагене он успел усвоить, что женщинам не положено вмешиваться в мужские разговоры, что они держатся от мужчин особняком и даже посиделки устраивают отдельно. Эта же черноглазая красавица, казалось, ничуть не смущалась общества, в котором оказалась: она то и дело вмешивалась не только в спокойную беседу, но и в горячие споры двух мужчин – причем проделывала это явно с одобрения обоих – и сэра Владимира, и старика священника. Украдкой наблюдая за девушкой, Здравко удивлялся ее странному поведению – однако почему-то вовсе не возмущался, а невольно любовался ее порывистыми жестами, выразительной мимикой и сияющими в боевом задоре глазами. Что ж, может быть, у здешних жителей другие обычаи, думалось ему – и это объяснение вполне его устраивало.

Разговор, как всегда и бывало во время подобных посиделок, шел на греческом языке, так что Здравко сумел понять из него лишь несколько слов. Однако сэр Владимир пришел к его концу совсем в другое расположение духа: он заметно повеселел и оживился.

Вопреки обыкновению, в тот раз сэр Владимир, провожая гостей, взял с собой Здравко. Много времени прогулка не заняла: от военного лагеря до домика в предместье, где жил отец Леонид, оказалось рукой подать. Всю обратную дорогу сэр Владимир был по-прежнему весел и оживлен – по мнению Здравко, даже чересчур: таким своего господина прежде он, пожалуй, и не видывал.

Расспрашивать сэра Владимира Здравко, естественно, ни о чем не стал – сказались и выработанная в Карфагене привычка держать язык за зубами, и – пожалуй, еще в большей мере – нежелание лишний раз напоминать о своем незнании греческого языка. К тому времени он воспринимал сэра Владимира не столько как господина, сколько как учителя – а позориться перед учителем, разумеется, не хотелось.

Вскоре, однако, всё разъяснилось само собой. Стоило им вернуться в офицерскую палатку, как сэр Владимир тотчас же объявил:

– Кажется, разобрался я с твоими загадками – и почему у вас в Карфагене так много невольников, и почему ваши римляне так не любят Кубера.

Здравко недоумевающе посмотрел на него. Единственной загадкой сейчас ему казалась необычайная веселость сэра Владимира – при том, что они со священником и вина-то едва пригубили.

– Да просто всё! – воодушевленно воскликнул между тем сэр Владимир. – Руки у них – у Кубера и Анастасии – еще до городских дел не дошли! Сколько лет-то они в Лептисе прожили, пока Карфаген перестраивался?

В ответ Здравко пожал плечами. На его памяти император и императрица вроде бы всегда жили в центре Карфагена, в большом и красивом Новом дворце. А вопросом, почему тот дворец звался Новым, он прежде как-то не задавался.

– Лет десять, не меньше! – сам себе ответил сэр Владимир и тут же уверенно продолжил: – Ну вот! Императора с императрицей в столице не было, город жил сам по себе. В нем пробивались новые улицы, строились новые здания – университетские корпуса, театры, библиотеки, храмы, – а люди-то оставались прежними. Они и продолжали жить своим привычным укладом – благо, половину старых кварталов никто не тронул.

Что-то в этих рассуждениях сэра Владимира было неправильно – вот только что? Но слов возражения у Здравко не находилось – впрочем, в любом случае он вряд ли осмелился бы вступить со своим господином и учителем в спор. Так что, немного поколебавшись, Здравко все-таки кивнул в ответ.

Сэр Владимир тотчас же довольно заулыбался.

– Согласен? Вот и отлично! – заявил он. – Подожди немножко – ты эту страну не узнаешь!

А потом вдруг хлопнул его по плечу:

– Ну так как, Здравко, так и будешь ходить в денщиках или наконец возьмешься за ум?

Непроизвольно, даже толком не сообразив, что́ именно его господин имел в виду, Здравко вновь кивнул, а в довершение еще и брякнул:

– Возьмусь, сэр Владимир!

И тем самым обрек себя на новую, куда более трудную и беспокойную жизнь.

* * *

Таким вот образом Здравко и сделался оруженосцем. И, надо сказать, поначалу новое положение совсем его не радовало. Старые обязанности от него никуда не делись, а вот новых к ним добавилось немало. И убедиться в этом ему пришлось уже на следующее утро. Спозаранку сбегав на кухню за завтраком, а потом вычистив сэру Владимиру одежду и вымыв посуду, Здравко намерился было привычно свалить к себе за ширму, где его гостеприимно поджидала складная койка, – а не тут-то было! Сэр Владимир вдруг окликнул его:

– Э, а куда это ты собрался?

Здравко замер, растерянно заморгал.

А сэр Владимир загадочно посмотрел на него и распорядился:

– Вот что, пошли-ка на ипподром!

И добавил, странно произнося слова, точно стихи читал: – Начинается отделка щенка под рыцаря!

Так у Здравко настало время учебы. Осваивать пришлось очень многое – начиная с езды верхом. Прежде Здравко не то чтобы не видывал лошадей, однако дела с ними в общем-то не имел. То, что он с малолетства постоянно обретался у отца в кузнице, ничем особо не помогало: лошадей в его краях отродясь не подковывали. Да и верхом местные жители особо не ездили: вот в повозку коня запрячь или в плуг – это пожалуйста!

Случалось, впрочем, что в Подгоряны по торговым и прочим делам наведывались степняки – булгары и авары, – и вот те всегда являлись верхом. Здравко хорошо помнил свой испуг от первой встречи с булгарскими всадниками: они показались ему жуткими чудовищами – наполовину людьми, наполовину конями. Отец тогда вволю посмеялся над ним – однако и сам он, и другие взрослые удивлялись и искусной верховой езде степняков, и их необычной конской сбруе. Особенно Здравко почему-то запомнилось, с каким интересом отец разглядывал аварские кованые стремена.

В один из таких приездов степняков Здравко – тогда еще совсем ребенок – впервые побывал в седле. Веселый бритоголовый парень в белой длиннополой одежде – то ли сын, то ли слуга булгарского купца – подманил его к себе и, зачем-то нахлобучив ему на голову свою шапку – остроконечный кожаный колпак с меховой оторочкой, – посадил на коня. Тогда Здравко ничуть не испугался – лишь изо всех сил вцепился обеими руками в торчавший впереди выступ седла, чтобы не упасть. А парень, широко улыбаясь, торжественно провел коня в поводу через добрую половину Подгорян – на зависть приятелям Здравко и, как потом оказалось, к ужасу его матери. Думал ли тогда маленький мальчик из славянской деревни, что когда-нибудь ему придется осваивать и седло, и стремена, и поводья по-настоящему, по-взрослому?

Как ни странно, на александрийском ипподроме тот, казалось бы, совсем пустячный детский опыт все-таки пригодился: по меньшей мере он помог Здравко не бояться коня и вообще придал уверенности в себе. А остальное пришло со временем – во многом благодаря помощи Каэла. Тот, как оказалось, был не только искусным наездником, но и большим знатоком лошадей. Так что заодно Каэл принялся обучать Здравко еще и уходу за боевым конем – навыку, очень полезному для рыцаря и совершенно необходимому для оруженосца.

На первых порах Каэл часто заменял сэра Владимира также и в обучении Здравко бою – как оружному, так и рукопашному. С фехтованием у Здравко поначалу не ладилось: силы хватало, но очень недоставало скорости. Плохо давались ему и рукопашные схватки: подводила всё та же медлительность. Зато глаз у Здравко оказался неожиданно метким, а рука твердой, и, к удивлению обоих – и учителя, и ученика, – он легко овладел искусством метания ножей и дротиков. Особенно хорошо управлялся он с плюмбатой – коротким метательным копьем со странной тяжелой штуковиной возле наконечника. «Ты прямо как ши», – заявил удивленный Каэл после первого же занятия, когда Здравко быстро, непринужденно и без единого промаха поразил ею все мишени.

Вот так Здравко и узнал о странном народе ши, жившем бок о бок с людьми на далеких островах, откуда были родом и Каэл, и сэр Владимир. Народ тот, как оказалось, не только славился удивительной меткостью, но и владел великими древними знаниями – по сути дела, волшебством. Затем со слов Каэла внезапно выяснилось, что как раз из народа ши происходила мать сэра Владимира – ныне правительница крошечного королевства на его родном острове, а когда-то в прошлом великая богиня.

Услышав такое, Здравко оторопел: к тому времени он, конечно, догадывался, что сэр Владимир – человек происхождения весьма непростого, но чтобы тот приходился сыном богине – пусть и бывшей, пусть и принявшей римскую веру!.. Но не успел он прийти в себя от этой новости, как Каэл огорошил его следующей, еще более удивительной. Мать Владимира, мало того что была бывшей богиней, – она почему-то считалась хранительницей почти всего острова и – самое главное – каким-то уж совсем непостижимым образом приходилась родной сестрой императрице Анастасии. А еще, по словам Каэла, получалось, что именно она-то и подарила людям те самые волшебные штуки, о которых Здравко успел наслушаться еще в Карфагене, – от пуговиц, невероятно облегчивших надевание одежды, и трубок со стеклами, позволяющих словно вблизи видеть далекие предметы, до совсем уж загадочных паровых кораблей, будто бы не нуждающихся ни в ветре, ни в гребцах.

Некоторое время Здравко молча шагал рядом с Каэлом – они как раз возвращались с ристалища к казармам и палаткам – и тщился уложить в голове всё услышанное. Больше всего потрясло его не волшебство, не великие знания и даже не древние боги, а близкое родство сэра Владимира с императрицей Анастасией. Здравко полагал, что вдоволь насмотрелся и волшебства, и тайных знаний в отцовской кузнице. Богами его тоже было, в общем-то, не удивить: те жили по соседству со смертными и знакомств с ними вовсе не чурались. Тот же Сварог, по словам отца, не раз наведывался к нему в гости – чтобы присоветовать что-нибудь по кузнечному ремеслу, а заодно и подглядеть полезное для себя. Зато императорская чета, несмотря на досужие сплетни подруг бывшей хозяйки, казалась Здравко далекой, непостижимой в своих помыслах и при этом невероятно могучей.

На следующий день, собравшись с духом, он стал выспрашивать у Каэла подробности о его родной стране. Прежде всего, конечно же, – о родне сэра Владимира, о его матери, о волшебном народе ши. И кое в чем преуспел – даже выпытал, что у сэра Владимира имелась младшая сестра, будто бы тоже владеющая волшебством и вообще очень похожая на мать. Больше, правда, про сестру сэра Владимира узнать не удалось почти ничего: Каэл тут же начал мяться, краснеть и прятать глаза, словно был то ли влюблен в нее, то ли в чем-то перед нею очень виноват. Однако вывод для себя Здравко все-таки сделал, причем весьма простой: от этой сестры-колдуньи, ежели она вдруг объявится в Александрии, и Каэлу, и ему самому лучше держаться подальше: будет и спокойнее, и, пожалуй, безопаснее.

Наверное, Здравко продолжил бы и дальше мучить Каэла расспросами – не о сестре сэра Владимира, конечно, а о загадочном острове Придайн и о стране Глентуи. Но не успел. Мирные времена внезапно закончились: после долгого, более чем векового перерыва вновь напомнили о себе южные соседи Египта – воинственный народ блеммиев. Нет, до раскинувшейся в устье Нила Александрии блеммии, разумеется, не дошли – однако приграничный южный город Сиену захватили и вроде бы двинулись дальше на север.

Новость с юга страны Александрия, еще не до конца оправившаяся после нашествия мусульман, восприняла очень болезненно. Со времени объявления о вторжении блеммиев не прошло и дня, а город уже наполнился слухами. До Здравко стали долетать совершенно невероятные, безумные россказни о новых врагах: будто бы те даже и не людьми были, а безголовыми чудищами с лицами на груди. Впрочем, поначалу Здравко россказням этим поверил. С чего бы не жить в далеком неведомом краю безголовому народу, рассуждал он, если даже в Славеевых горах, совсем неподалеку от Подгорян, водились не менее странные создания самовилы – колдуньи в облике девушек с козьими ногами? И, разумеется, при первой же возможности он поделился этими мыслями с сэром Владимиром.

Возможность эта, надо сказать, предоставилась Здравко далеко не сразу. Это александрийские обыватели могли себе позволить праздно обсуждать тревожные новости да разносить вздорные слухи – да и то многие горожане самых, казалось бы, мирных родов занятий – рыбаки, ремесленники, мелкие торговцы – принялись на всякий случай вспоминать боевые навыки и приводить в порядок оружие. А британским легионерам полагалось выполнять то, ради чего, собственно говоря, они в свое время и прибыли в Египет, – защищать подвергшуюся нападению врагов провинцию дружественной страны.

На второй день Здравко уже точно знал: ставшая ему привычной жизнь в Александрии со всеми достоинствами и недостатками подошла к концу. Половине Британского легиона, в том числе и Второй але, которой командовал сэр Владимир, предстоял далекий южный поход – за Мемфис, за Фивы, за Малый и Большой Аполлонополисы... Разумеется, учеба у Здравко закончилась: сэру Владимиру, да и Каэлу тоже, стало теперь не до того.

Свободного времени, впрочем, от этого у Здравко не прибавилось – скорее наоборот. Теперь он, как и полагалось оруженосцу, изо всех сил помогал своему господину собираться в дорогу. Вот только сэр Владимир был не простым рыцарем, а предводителем нескольких сотен конных воинов – по-здешнему, префектом. А значит, и забот у него было куда больше, чем у того же Каэла. Теперь сэр Владимир, и прежде-то имевший не так уж много свободного времени, был постоянно занят – то выслушивал рапорты командиров турм, то сам ходил по казармам, а то даже уносился куда-то верхом на Эрэре. Конечно же, на Здравко легла забота обо всем его имуществе – о доспехах, об оружии, о конской амуниции и еще много о чем. Судя по всему, скорого возвращения алы в Александрию не предвиделось – так что, по мнению Здравко, вещей следовало забрать с собой как можно больше – а у сэра Владимира одних только книг был целый сундук. И при этом грузить свое добро на обозные повозки тот не позволял категорически. Рассчитывать, похоже, можно было только на пару вьючных мулов – и всё. А как самому понять, что́ нужно забрать с собой непременно, а чем можно и пожертвовать? Вот и ломал Здравко голову, и все время сомневался – но все-таки на свой страх и риск что-то укладывал в дорожные сумы и сундуки, а что-то оставлял.

К позднему вечеру сэр Владимир вроде бы наконец освободился. Ввалившись в палатку, он окинул быстрым взглядом собранные в дорогу вещи, затем отыскал на складном столике загодя принесенный и уже успевший остыть котелок каши и, привычно поблагодарив за заботу, приступил к ужину. А потом вдруг загадочно посмотрел на Здравко и, подмигнув, спросил:

– Ну что, оруженосец, готов к первому походу?

Тут-то Здравко и решился. Взял да и спросил:

– А как эти безголовые доспехи носят? Им же из-под брони не видно ничего будет – с глазами-то на груди!

И, устремив глаза на сэра Владимира, он замер в предвкушении интересного рассказа.

Сначала сэр Владимир пожал плечами. Затем недоуменно переспросил:

– Кто-кто безголовые?

– Ну враги эти – которые на юге... – промямлил в ответ Здравко. Слово «блеммии» он уже успел подзабыть и очень боялся его исковеркать. И вообще почувствовал, что выболванил что-то не то – да уж поздно было.

А сэр Владимир вдруг расхохотался – да так, что чуть кашей не подавился:

– Ты что, моего Плиния втихаря читаешь?

Здравко испуганно помотал головой. Кто такой Плиний, он не знал и даже имя это услышал впервые. Хуже того, читать он не умел вообще. Карфагенские хозяева его, понятное дело, грамоте не учили, а в родной деревне о таком чуде, как письменная речь, похоже, и не слыхивали. Ну а таких чудных книг, как у сэра Владимира, – не свитков пергамента, а стопок белых листов в твердых кожаных корочках – ему прежде видывать и вовсе не доводилось.

– Да я и читать-то не умею, – неохотно признался он. Деваться все равно было некуда: с сэра Владимира сталось бы вручить ему книгу и велеть прочитать.

Сэр Владимир удивленно хмыкнул. Потом нахмурился. Потом с досадой вздохнул:

– Эх... Моя оплошка, – и в конце концов подытожил: – Ладно. Вернемся – исправим.

__________

1 Сикомор, или библейская смоковница (Ficus sycomorus), – родственное инжиру дерево со съедобными плодами, распространенное в Африке и на Ближнем Востоке.

Глава 4. Знак Колеса

Здравко замолчал, переводя дух. Он и половины не рассказал от того, что пронеслось перед его глазами, и все равно от непривычно долгой речи у него начал заплетаться язык.

– Выходит, блеммии? – задумчиво вымолвил бородатый парень. – Не ожидал от них.

– Ну да, в общем... – Здравко кивнул, облизнул пересохшие губы и снова замолк.

– Хочешь, принесу попить? – вдруг предложила госпожа Танька.

Здравко смущенно покачал головой. Не хватало еще, чтобы сестра сэра Владимира стала ему прислуживать!

Перед госпожой Танькой ему сейчас вообще было очень неловко. Посмотрев, как та хлопотала возле перегревшейся на солнце гаэльской девчонки, Здравко окончательно переменил о ней мнение. Недавние страхи и опасения казались ему теперь совершенно нелепыми – несмотря на все странности облика госпожи Таньки вроде синеватого оттенка кожи и светящихся в темноте глаз. Зато теперь, глядя на нее, Здравко невольно вспоминал сэра Владимира. Совсем не похожая на брата наружностью, госпожа Танька все-таки неуловимо напоминала его манерой говорить. А еще она владела тем же загадочным языком, что и сэр Владимир, – до сих пор не совсем понятным, полным незнакомых слов, но все равно звучащим очень по-родному.

Однако как ни пытался Здравко остановить госпожу Таньку, та все равно поступила по-своему. Покачав головой, она лишь улыбнулась – а затем вдруг метнулась вглубь сарая. Не успел Здравко опомниться, как госпожа Танька вернулась.

– Держи, – сказала она и протянула кружку. – Ты же, наверное, тоже перегрелся!

Отказаться Здравко, разумеется, не смог. Хуже того, не утерпел и, вопреки собственным же предостережениям, опустошил всю кружку одним махом.

– Ну вот, – улыбнулся бородатый парень. – Теперь можно и продолжить!

Госпожа Танька тотчас же повернулась к парню. Фыркнула возмущенно:

– Олаф! Ты что? Дай ты ему дух перевести!

Но Здравко, к этому времени уже вроде бы пришедший в себя, вдруг покачал головой:

– Да я и правда могу дальше рассказывать!

И он и в самом деле продолжил рассказ.

* * *

На рассвете следующего дня ала выступала в поход. Утро для Здравко выпало хлопотным: вроде ведь подготовил он вещи в дорогу, а как осмотрел сэр Владимир его труды, так и велел всё перекладывать. Потом ему пришлось поднимать переметные сумы на мулов – правда, тут уже сэр Владимир не выдержал: сам взялся ему помогать. Еще один мул – вернее, мулица – рыжая в белых чулках, очень высокая и вообще всей статью походившая на лошадь, только с жидковатым хвостом и длинными ослиными ушами, – досталась самому Здравко: боевого коня ему пока не полагалось. Мулица эта была, конечно, ему знакома: в конюшне она стояла рядом с Эрэром и, похоже, с тем приятельствовала. Обихаживая Эрэра и прикармливая его присоленным хлебом, Здравко обычно заодно угощал и мулицу – как теперь выяснилось, не напрасно.

Что еще запомнилось Здравко – так это прощание. Казалось бы, британские легионеры были в Александрии чужаками – а вот поди же: народа у стен лагеря собралось немало – и детей, и взрослых. Кто-то, конечно, просто пришел поглазеть, но многие явно провожали своих знакомых. Среди толпы вскоре отыскался отец Леонид – тот был не один, а с давешней девушкой.

Едва Здравко успел заметить священника, как сэр Владимир соскочил с коня. Отец Леонид и девушка устремились ему навстречу. К удивлению Здравко, первым же делом сэр Владимир опустился перед священником на одно колено и поцеловал ему руку. Тот в ответ перекрестил его и что-то ему подал. Затем сэр Владимир медленно поднялся на ноги – а девушка вдруг заплакала и повисла у него на шее.

Ну а потом была дорога. Долгая, растянувшаяся на несколько суток дорога среди зеленых полей и желтых сыпучих песков, среди чахлых зарослей пустынных кустарников и редких пальмовых рощиц. Несмотря на палящую жару, днем делали лишь по одному недолгому привалу – спешили.

Из-за жары Здравко почти постоянно мучился от жажды. По левую сторону от дороги в понижении заманчиво блестела большая река, но пить из нее сэр Владимир строжайше запретил. «Кипятить некогда, а в сырой воде полно микробов», – объяснил он на первом привале, когда Здравко заикнулся было о том, чтобы сбегать к реке и наполнить фляги.

Про микробов – злокозненных созданий столь крошечных размеров, что даже самый зоркий глаз не мог их разглядеть, – Здравко слышал еще в Александрии – тоже от сэра Владимира. И, как ни странно, сильно сомневался в их существовании: слишком уже неправдоподобными казались ему вездесущие, но при этом невидимые зверюшки. В самовил с козьими ногами верил – а вот в них не очень. Хотя до сих пор и не спорил. Однако сейчас совсем уж было решился.

– А еще там крокодилы, – договорил сэр Владимир. – Утянут в воду и сожрут – даже вскрикнуть не успеешь. Это же Нил!

Тут у Здравко весь запал спорить исчез. Крокодилы, в отличие от невидимых микробов, были существами вполне осязаемыми и казались ему по-настоящему жуткими. Пришлось довольствоваться скудной порцией воды, выданной из обозных запасов.

Вскоре, однако, жажда вновь стала брать свое – и Здравко стало наплевать даже на крокодилов. Однако на следующем привале всё повторилось: сэр Владимир был непреклонен. Впрочем, справедливости ради, пить из Нила он запрещал не только Здравко. Никто из его воинов даже не пытался спуститься к реке.

А на второй день пути к жажде добавилась новая беда. Видимо, не успевший должным образом освоить искусство верховой езды, Здравко умудрился сбить себе до крови внутреннюю сторону бедер. Сначала он все-таки крепился, не подавал виду, что с ним случилось неладное. Но на дневном привале едва слез с мулицы, а на земле поначалу не смог сделать и шагу.

Сэр Владимир смеяться над Здравко не стал – спасибо и на том – но уж точно не обрадовался.

Сначала он сполна отчитал Здравко за «неправильные» штаны – можно подумать, у того был выбор, что надеть! Затем отправил в обоз:

– Посидишь вон на той подводе до привала – а завтра обратно в седло!

Под конец сэр Владимир протянул ему прозрачный пузырек, до половины наполненный вязким зеленовато-бурым зельем. Распорядился:

– На. Намажешь, где стер, – и, вдруг улыбнувшись, добавил: – Танькино снадобье – проверенное!

Тут Здравко невольно напрягся. Каэл называл Владимирову сестру-колдунью Танни, а превратить это имя в «Таньку» для славянина труда не составило. «Возьму, чтобы не спорить, – а мазать не стану!» – решил он для себя. Сестра сэра Владимира упорно казалась ему подозрительной и опасной.

Так он и ехал до самого заката на обозной подводе с непочатым пузырьком в руке. Возница – старый одноглазый копт в замызганной некогда белой тунике – на го́ре Здравко, был словоохотлив и умел немного говорить по-латыни. Копт, разумеется, сразу же понял, что за болезнь приключилась с неопытным наездником, и потом добрую половину пути Здравко не было спасения от его поучений и беззлобных, но все равно неприятных насмешек. Как назло, ни вернуться в седло, ни пойти пешком он не мог – всё из-за тех же стертых бедер. Более того, перебраться на другую подводу Здравко тоже не надеялся: все они казались ему доверху забитыми грузом.

И тогда он решил схитрить – переменить тему разговора. И заодно задать старику-копту тот самый вопрос, ответа на который так и не дождался от сэра Владимира.

– А правда ли, почтеннейший, – спросил Здравко, улучив подходящий момент, – будто бы у блеммиев нет голов, а рты и глаза прямо на груди?

– Пф-ф... – фыркнул копт в ответ. – Откуда такое взял?

– Ну в городе говорят... – промямлил в ответ Здравко. Собственно говоря, он и сам уже толком не помнил, откуда услышал о безголовости блеммиев.

Копт в ответ громко хохотнул. Затем презрительно хмыкнул:

– Баб на рынке слушал? Пхе! – и продолжил, отчаянно коверкая латынь: – Слушай их дальше, парень – еще не такое узнаешь!

– Каких таких баб?.. – пробормотал Здравко.

Но копт, похоже, даже не обратил внимания на его вопрос.

– Я всяких нубийцев видывал, – увлеченно продолжил он. – Бишари – по-твоему, блеммиев – тоже. Их работа! – С этими словами копт показал узловатым пальцем на свою пустую глазницу.

Здравко хлопнул глазами. А копт, распалясь еще больше, вдруг воскликнул:

– Нет, парень! Головы у бишари на плечах растут – с глазами, с ушами! Это они на щитах рожи малевали – как раз тут получалось. – И он ткнул себя в грудь свободной от вожжей рукой.

Разочарованно вздохнув, Здравко кивнул. В ответ копт самодовольно хмыкнул – а затем вдруг заявил:

– Теперь там колесо малюют. Не рожи!

* * *

Хотя и не мазал Здравко себе ноги ведьминским зельем, к вечеру ему все-таки полегчало. И на привале, наскоро простившись со старым коптом, он покинул обоз.

Первым делом Здравко направился к пасшимся у обочины дороги лошадям. Сразу же высмотрел среди них свою мулицу: в легких вечерних сумерках были хорошо видны ее белые чулки. Та тоже учуяла нового, но давно знакомого хозяина и деловито зашагала к нему, потряхивая головой, дружелюбно пофыркивая и явно рассчитывая на угощение. Увы, порадовать ее Здравко смог разве что почесыванием морды – впрочем, мулица, похоже, удовлетворилась и этим.

Вопреки тайной надежде Здравко, мулица оказалась нерасседланной, и даже холщовый мешок с его нехитрым скарбом был по-прежнему приторочен к седлу. В мешок-то сразу и отправился ведьминский пузырек. Пусть Здравко зельем так и не воспользовался, но и выбросить его тоже не решился. «Верну завтра сэру Владимиру», – решил он.

Расседлывать мулицу оказалось проще, чем Эрэра: все-таки она была заметно ниже рыцарского коня. И все равно какое-то время это заняло, так что к лагерю Здравко подошел уже совсем в потемках.

К этому времени стало заметно прохладнее. На небе сияли крупные звезды и словно бы лежащий на боку, похожий на челн месяц – за несколько лет жизни в полуденных странах Здравко так и не смог привыкнуть к такой странности здешнего ночного светила. Тут и там на земле совсем по-птичьи чирикали сверчки – крошечные, юркие и удивительно голосистые создания. Этим сверчкам из кустов неутомимо подпевали другие, с более грубыми и пронзительными голосами. Светлыми пятнами в темноте проступали нубийские войлочные шатры – ими пользовались в Британском легионе во время походов. Уютно теплился костерок, от него пряно тянуло кизячным дымом.

А вокруг огня сидели и тихо переговаривались люди – к облегчению Здравко, ими оказались хорошо знакомые ему воины гаэльской турмы. Конечно, общались они между собой по-гаэльски – Здравко уже понимал этот язык и даже с горем пополам мог на нем объясниться, хотя беглой речи все еще не схватывал.

Осторожно, стараясь лишний раз не беспокоить злополучные ноги, Здравко подошел к сидевшим у костра воинам и, остановившись за спиной у ближайшего из них, замер – с седлом на плече, с уздечкой в руке. Конечно, он был бы не прочь тоже пристроиться возле огня, но тревожить рыцарей не осмеливался. Кто он был по сравнению с ними? Всего лишь оруженосец, да еще и вчерашний раб!

Постояв, Здравко осторожно поискал глазами Каэла, но так и не нашел. Трое воинов, правда, сидели к нему спиной, но ни один из них вроде бы на Каэла не походил: очень уж широкоплечими они казались.

А потом один из сидевших спиной неожиданно обернулся – и тут же поднялся на ноги. С удивлением Здравко узнал в нем сэра Владимира.

– О! – весело осклабился тот. – Ну как, оруженосец, раны-то затянулись?

Здравко нерешительно кивнул. Подумав, осторожно добавил:

– Вроде бы.

Сэр Владимир довольно ухмыльнулся. Затем распорядился:

– Седло к шатру отнеси.

Тут Здравко растерялся. Шатров перед ним сейчас стояло несколько. Два – совсем неподалеку. Чуть в стороне от них расплывчатыми светлыми пятнами проступали еще не то два, не то три.

– К которому, сэр Владимир?

– К ближнему, – ответил тот. Затем уточнил: – К левому.

– Я сейчас, – быстро кивнул Здравко.

– Туда и забирайся, – продолжил сэр Владимир. – И на боковую. На заре поднимаемся.

Здравко добросовестно кивнул. Спать ему сейчас не хотелось совершенно. Жаль было уходить от уютного костра, от луны, от сверчков.

А еще у Здравко вовсю начинало урчать в животе. И ведь ничего съестного у костра вроде бы не было, и даже запаха еды ниоткуда не доносилось! А есть все равно хотелось. Даже больше, чем пить.

Стараясь, чтобы это было незаметно, Здравко сглотнул слюну. Увы, сэр Владимир все равно это заметил. Но, конечно, не накормил – лишь развел руками:

– Эх, прозевал ты ужин, оруженосец!

Здравко пристыженно промолчал. Ну так а что ему еще оставалось? Не застрял бы так надолго у своей мулицы – не остался бы голодным!

– Эрэра-то моего расседлал? – продолжил между тем сэр Владимир.

Тут Здравко и вовсе охнул.

– Ладно. – Сэр Владимир, вздохнул, махнул рукой. – Я сам с ним управился. Иди уж!

Уныло кивнув, Здравко развернулся и медленно поплелся к шатру. Но не прошел и трех шагов, как вновь услышал голос сэра Владимира:

– А, вот что еще... Постой-ка!

Здравко замер, затем быстро обернулся.

– Ну что тебе старый Дасия поведал? – продолжил сэр Владимир. – Всё там у него в порядке?

Здравко недоуменно пожал плечами – и чуть не уронил седло. Имя Дасия он услышал впервые и вообще чувствовал себя совсем сбитым с толку.

– Это старик с одним глазом? – догадался он наконец.

– Молодец, – почему-то похвалил его сэр Владимир. – Ну так что скажешь?

Здравко чуточку приободрился. Но ответил все-таки не очень уверенно:

– Ну... Я его только про блеммиев спрашивал. Старик, правда, их иначе назвал – нубийцами и еще как-то...

– Нубийцы – это другой народ, – тут же возразил сэр Владимир. – С другим языком, с другими обычаями – разве что тоже темнокожие. А эти называют себя «бишариин».

– Точно! – оживился Здравко. Так он вроде и говорил...

– И, кстати, с головами у блеммиев всё в порядке, – продолжил сэр Владимир. – Они рисуют лица на своих щитах – вот Плиний и ошибся.

Здравко тихо вздохнул. Странное чувство овладело им – вроде бы облегчение, но в то же время и разочарование.

А сэр Владимир, махнув рукой, продолжил:

– Бог с ними, с блеммиями. С обозом-то как? Всё ли в порядке?

– Да вроде... – пробормотал Здравко. – Старик не жаловался...

И запнулся. Что-то очень важное завертелось у него на языке, не давая покоя.

– Ладно, – сказал сэр Владимир. – Иди уже.

И вдруг у Здравко ни с того ни с сего вырвалось:

– Только, сэр Владимир... У этих... бишарей теперь не рожи на щитах, а колёса!

На миг сэр Владимир замер. Затем коротко приказал:

– А ну-ка подробнее!

А у Здравко сердце в пятки ушло. Непроизвольно он дернулся, сделал шаг назад. Седло сорвалось с его плеча и с мягким стуком упало на землю.

– Так это старик сказал... – растерянно пробормотал он. – Ну тот – на телеге, с одним глазом...

И тут же стремглав кинулся поднимать седло.

Когда Здравко поднялся на ноги, первым делом он отыскал глазами сэра Владимира. Тот неподвижно стоял шагах в трех и, запрокинув голову, вглядывался в усыпанное крупными звездами небо. Его подсвеченное лунным светом лицо казалось сейчас невероятно бледным, почти белым. Неожиданно Здравко сделалось жутко.

– Звезды неправильные, – задумчиво вымолвил сэр Владимир что-то странное. – Не как у Птолемея. Но диска не видно. Пока.

– Сэр Владимир... – обеспокоенно пробормотал Здравко.

Тот словно очнулся. Вздрогнув, повернул к Здравко голову.

– Всё в порядке, оруженосец. Ступай.

Наваждение тотчас же спало. Здравко покладисто кивнул. Затем торопливо пробормотал:

– Доброй ночи, сэр Владимир... – и, быстро развернувшись, поспешил к шатрам.

– Эй, Здравко... – окликнул его сэр Владимир. – Там справа у входа мешок. Внутри фляжка и кусок лепешки.

* * *

Потом было еще целых семь долгих дней дороги вдоль нильской долины. Сэр Владимир, а с ним и Здравко, бо́льшую часть этого пути так и проехали вместе с гаэлами во главе колонны. Лишь вечером четвертого дня на выезде из Большого Аполлонополиса британцев нагнали союзники-ливийцы – целая ала на боевых верблюдах. Исполинские звери чудовищного облика один за другим обгоняли гаэльскую турму, вздымая за собой целые тучи песчаной пыли. Громко лязгала сбруя, верблюды взревывали, всадники издавали гортанные крики. Здравко, прежде видавший верблюдов лишь издали, таращился на них, провожая каждого изумленным взглядом. По сравнению с этими гигантами лошади, даже такие высокие, как Эрэр сэра Владимира, казались существами мелкими и слабыми.

Тем сильнее удивлялся Здравко, глядя на сэра Владимира. Тот тоже время от время посматривал на проносившихся мимо всадников на верблюдах, но, похоже, вовсе ими не восторгался. Напротив, на его лице угадывались сомнение и тревога.

На первом же привале Здравко спросил сэра Владимира:

– Разве эти громадины хуже лошадей?

– Ну как тебе сказать... – хмыкнул тот в ответ. Я не то что Эрэра – вообще коня не стал бы менять на верблюда и уж тем более – конную алу на вот такую. Да, верблюд выносливее, но по скорости ему с конем не потягаться. А главное – ливийцы плохо умеют сражаться на них верхом. Вот кочевые арабы – те, да, могут воевать хоть на коне, хоть на верблюде. Но... – не договорив, сэр Владимир с сожалением развел руками.

– Но ведь они нас обогнали... – начал было Здравко.

– Ага. – Кивнув, сэр Владимир снова хмыкнул, а затем окончательно помрачнел. – Без разведки, без координации с нами, еще и на ночь глядя... Как бы из этого беды не вышло!

Здравко покладисто кивнул, но внутренне на сей раз не согласился. Верблюды казались ему такими могучими!

– Ладно, оруженосец. – Сэр Владимир хлопнул его по плечу, устало улыбнулся. – Там видно будет. Эх, кабы у нас кони не устали...

Вопреки обыкновению, в тот раз привал закончился задолго до рассвета. Солнце еще не успело показаться над горизонтом, а ала уже пустилась в путь. Воины сразу же перешли на быструю рысь и вскоре оставили обоз далеко позади. Сэр Владимир явно торопился.

Поначалу Здравко недоумевал. А еще – очень боялся вновь растревожить только-только начавшие подживать ноги. Но роптать он, разумеется, не смел, да сэр Владимир его все равно бы и не услышал.

Солнце только-только поднялось над горизонтом, когда они миновали маленькую, странно безлюдную деревушку. За нею дорога круто отвернула от Нила и повела вверх, к бурым, кое-где покрытым выгоревшей растительностью скалам. И тут Здравко увидел впереди нечто невообразимое. И на самой дороге, и по обеим ее сторонам вперемешку лежали неподвижные тела людей и туши верблюдов.

Он даже не успел толком осознать увиденное – а передние всадники уже остановились. Сэр Владимир приподнялся на стременах, поднял руку, выставил вперед указательный палец. Затем бросил ехавшему подле него трубачу:

– Труби «Стой!» и сразу же «Внимание!»

Тот быстро поднес к губам мундштук длинного сигнального рога и издал несколько громких резких звуков.

– Сто-о-ой! – тотчас же понеслось по колонне.

* * *

– Так их что... всех?

Госпожа Танька смотрела на Здравко широко раскрытыми, испуганными глазами. В полумраке сарая ее лицо казалось белым как снег – то ли она и правда сильно побледнела, то ли прежде Здравко не обращал особого внимания на цвет ее кожи.

– Двоих живых все-таки нашли, – хмуро откликнулся он. – Один, правда, почти сразу же умер.

Госпожа Танька тихо охнула.

– Как это случилось? – вмешался бородатый парень.

– Как-как? Перекрыли дорогу в узком месте, а потом сверху закидали дротиками, – фыркнул Здравко, а потом на всякий случай уточнил: – Так сэр Владимир объяснил. Я сам с тем ливийцем не разговаривал.

– Всю алу – дротиками?! – ахнула госпожа Танька.

– Нет, три отставших турмы, – буркнул Здравко. – Все равно это много.

– Ничего себе... – пробормотал бородатый себе под нос. – Почти сотня человек!

И тут Здравко прорвало.

– Да дались тебе эти ливийцы! – воскликнул он, вперив взгляд в лицо парня. – Они, в конце концов, воины – им к смерти на войне не привыкать! Вот ты бы видел, что «колёсники» в той деревне натворили! Я как представлю себе такое у нас в Подгорянах – худо становится!

* * *

Деревня стояла над долиной на склоне холма. Выглядела она совсем непримечательной: пара десятков одноэтажных домиков с маленькими окошками и плоскими крышами, заборы из глиняных кирпичей, финиковые пальмы, чуть в стороне – приземистая церквушка с пузатым, похожим на перевернутую миску куполом. Не случись поблизости того побоища – британцы, возможно, так и проехали бы мимо, не останавливаясь. И, может быть, даже не обратили бы внимания на царившую в ней странную тишину.

Вышло, однако, иначе. Колонна остановилась в небольшом отдалении от деревни, конные воины спешились. Затем сэр Владимир приказал изготовиться к обороне.

Но отражать нападение неприятеля не пришлось: разведчики, обследовавшие окрестности, вскоре донесли, что людей поблизости нет. По крайней мере, живых. Здравко хорошо запомнил, как к сэру Владимиру подошли двое молодых парней, одетых в полевую форму Британского легиона, но по наружности скорее походивших на местных жителей. Оба разведчика имели хмурый, подавленный вид.

Первым делом разведчики по-уставному отсалютовали сэру Владимиру. Затем один из парней, пониже ростом и чуть постарше на вид, принялся докладывать. Говорил он по-латыни неторопливо, уверенно и довольно чисто, хотя и с характерным коптским акцентом, так что Здравко понял из его рассказа всё до последнего слова.

Сначала услышанное даже не слишком и привлекло его внимание. Ну прошлись чужие воины по деревне, пограбили, побуянили – что в этом такого уж особенного? На землях берзичей – соплеменников Здравко, поселившихся на ромейской границе, – подобное время от времени случалось: отношения с ромеями у славян были непростыми. И даже слова разведчика об убитых деревенских жителях особо Здравко не смутили: на то и война, чтобы на ней умирали!

Сдуру Здравко примерно такое сэру Владимиру и ляпнул. И нежданно-негаданно разгневал того не на шутку.

Нет, руку на Здравко сэр Владимир не поднял. И даже голоса особо не повысил. А попросту взял и отрядил его в похоронную команду – помогать пятерым алариям-коптам выносить из храма мертвецов. Алариям деваться было некуда: как-никак, убитым они приходились соплеменниками и единоверцами. А для Здравко, вроде бы здесь совсем постороннего, из этого поручения вышло нешуточное наказание. Впрочем, понял он это далеко не сразу.

Вшестером они подошли к церкви – той самой, с большим, похожим на опрокинутый котел куполом.

– Иди первым, парень, – велел ему Закария, тот самый разведчик, что недавно докладывал сэру Владимиру о пустой деревне.

Тут Здравко наконец почуял неладное: чего стоили одни только мрачные переглядывания коптских воинов! Деваться, однако, ему было некуда: приказ сэра Владимира в любом случае следовало исполнять. Подозрительно посмотрев на Закарию, Здравко кивнул и послушно дотронулся до дверного засова.

* * *

– И что там оказалось? – взволнованно спросила госпожа Танька.

Здравко немного помялся. Потом нерешительно произнес:

– Да так... Мертвые, в общем...

Госпожа Танька быстро кивнула. Затем уточнила:

– Местные мужчины, защитники деревни?

Здравко едва сдержал вздох. Похоже, сестра сэра Владимира представляла себе войну только по песням да сказкам – тем самым, где храбрые воины доблестно бьются друг с другом, где простые пахари и пастухи если и появляются, то разве что мимоходом, где красиво выглядят даже кровь и смерть.

– Ну... И они тоже, – уклончиво ответил он.

– Значит, мирных тоже перебили? – тут же встрял бородатый.

Здравко неохотно кивнул. Это была правда. Но не вся. В памяти его вопреки желанию всплыло увиденное тогда в поруганном храме. Вымазанные кровью стены. Разбитые и тоже окровавленные иконы. Сваленные в кучи куски человеческих тел – отдельно головы, руки, ноги, внутренности. Полчища разноцветных мух – серых, зеленых, синих, больших и маленьких. И везде знаки Колеса – круги с двумя спиралями посередине, где грубо намалеванные, а где вырезанные – в том числе и на мертвых телах.

– Что это? – спросил тогда Здравко, едва обретя дар речи.

– Жертва, – буркнул Закария в ответ. – Как они верят – ангелам Судного дня. На самом деле – сатане, наверное.

После того, как из церкви вынесли останки убитых, они прошли еще и по домам. Человеческих тел там не оказалось, хотя следов крови хватало: видимо, враги отнесли всех убитых в храм. Зато во дворах часто попадались мертвые домашние животные: собаки, козы, даже кошки. И в каждом доме оказывалось одно и то же: загаженные комнаты, разбитая утварь, переломанная мебель – и всё те же круги и спирали, спирали и круги... Напавшие не просто разграбили деревню и перебили ее жителей – они постарались разрушить и осквернить всё, до чего только смогли добраться.

А потом были похороны. За неимением местного священника, заупокойную мессу отслужил капеллан-бритт: тут уж было не до церковных разногласий. Немногочисленные копты, служившие в але, в том числе и Закария, и одноглазый старик Дасия из обоза, во время мессы читали молитвы на своем языке и крестились тоже по-своему. Никто, конечно, не пытался их ни поправлять, ни одергивать. А Здравко старательно повторял за сэром Владимиром латинские слова, но мысленно взывал при этом к Велесу, повелителю мира мертвых: умолял его о милости к душам убитых, чтобы не остались те бродить по этому свету и не мстили бы за свои мучения всем живым без разбору – и виноватым, и невиновным.

Каэла и других знакомых гаэлов, как ни странно, ни на мессе, ни на последовавшем сразу за ней обеде не оказалось. Потом уже выяснилось, что те пустились за душегубами в погоню – разумеется, с ведома сэра Владимира. А от обеда Здравко отказался, лишь попил воды. При одном только взгляде на мясо его начинало мутить.

Вернулись гаэлы на удивление быстро: ала только-только управилась с едой. Каэл первым делом отрапортовал сэру Владимиру: противник уничтожен полностью, свои потери – трое убитых, семеро раненых.

И без того хмурое лицо сэра Владимира помрачнело еще больше.

– А этих сколько было?

– Пятьдесят два, – уверенно ответил Каэл. А затем потрогал перевязанные белой тряпицей ножны палаша и вполголоса добавил: – Наши ребята хотели мешок отрубленных голов привезти. Потом раздумали. Не по-христиански это.

Хотя Каэл произнес эти слова тихо, его все-таки услышали. Среди толпившихся вокруг воинов пронесся гомон.

– Зря. Лучше бы блеммии без голов остались – чтоб было совсем как в книжках! – хохотнул один из стоявших поблизости алариев-бриттов. Шутки его, впрочем, никто не поддержал.

– Там были не только блеммии, – после недолгой паузы откликнулся Каэл. – Белокожих тоже хватало. А вместо их голов мы привезли вот это.

И он поднял высоко над головой блеснувший желтой медью кружок, похожий на монету.

* * *

Госпожа Танька вздрогнула, блеснула глазами. Затем быстро положила «знак Колеса» на подоконник. Бородатый тут же подхватил его, повертел перед глазами.

– Такой, что ли? – спросил он у Здравко, но тут же сам себе и ответил: – Ну да, что тут и спрашивать...

– Что же делать-то? – тихо вымолвила госпожа Танька и вдруг обхватила голову руками.

Бородатый чуть подумал. Затем сказал, пожалуй, самое правильное – Здравко и сам не предложил бы ничего разумнее:

– Главное – ты не говори пока никому – а то девчонок перепугаешь. Может, никаких головорезов тут еще и нет!

– А потом? – всё так же тихо спросила госпожа Танька.

На этот раз бородатый даже не задумался.

– Скажем леди Эмлин, – уверенно произнес он.

Госпожа Танька отняла руки от головы, торопливо кивнула. Прядь волос на ее виске вдруг взметнулась вверх, из-под нее выбилось наружу заостренное ухо.

Здравко отнесся к увиденному почти спокойно. Дело было не в том, что к этому времени он уже кое-что знал об облике народа ши от сэра Владимира, и даже не в том, что после светящихся глаз госпожи Таньки ее уши выглядели сущим пустяком. Просто госпоже Таньке Здравко теперь верил – так же, как он привык верить самому сэру Владимиру.

* * *

Для самой Таньки услышанное оказалось не просто неожиданностью: рассказ Здравко обрушился на нее ледяным водопадом. И ведь вроде бы знала она примеры подобных злодеяний: уж о том, что когда-то творили саксы в захваченных бриттских городах, помнила вся Камбрия! Но ни сухие университетские лекции по истории Придайна, ни расцвеченные поэтическим вымыслом баллады о дедовских временах не могли произвести на нее такого впечатления, как рассказ очевидца о совсем недавних событиях! И при этом Танька догадывалась, что о самом страшном Здравко предпочел умолчать.

Сначала она не на шутку испугалась. За Серен, за Олафа, за «инженерных девушек» – и, грешным делом, за себя тоже. Воображение одну за другой рисовало ей чудовищные в своей подробности картины увиденного Здравко в оскверненном храме. И на этих картинах среди мертвых тел упорно оказывались ее друзья – донельзя изуродованные, но все равно узнаваемые. Танька отчаянно боролась со своим воображением, пыталась отогнать жуткие образы, – но всё было тщетно, наваждение ее не оставляло.

А потом Здравко принялся рассказывать об успешном рейде гаэльской турмы – и вдруг мимоходом, в очередной раз вспоминая о своем приятеле Каэле, упомянул о «белой тряпке» на ножнах его палаша. Тут Таньку словно громом поразило. Тряпка – это же наверняка тот самый лоскут, оторванный от ее рабочего халата! Как ни странно, только теперь она наконец поняла, кто же такой был на самом деле доблестный рыцарь Каэл О’Десси!

И тогда с нею случилось нечто неожиданное. Мучившие ее зловещие образы разом отступили, но легче от того не стало: буйное сидовское воображение снова отличилось. Как наяву Танька увидела Кайла, каким запомнила его в ту злополучную ночь в тулмене, – совсем юного, почти ребенка, горячо клявшегося ей в любви – нелепой и непрошеной. Но теперь Кайл стоял посреди бурых безжизненных холмов, окруженный какими-то незнакомыми вооруженными людьми, и держал в высоко поднятой руке отрубленную голову – черную, курчавую, с выпученными глазами, с вывалившимся языком...

Безотчетно – как запутавшуюся в волосах пчелу, как случайно сорванный ядовитый гриб – Танька отшвырнула на подоконник злополучный медный кружочек. И еле сдержала рвавшийся наружу горестный стон.

Кайл! Она же должна была бы узнать его куда раньше – еще когда Здравко рассказывал о молодом гаэле, учившем его верховой езде и уходу за лошадьми! Каким же стал он теперь – после участия в той бойне?..

– Что же делать-то? – растерянно пробормотала она и вдруг обхватила голову руками.

Замерев, Танька стояла напротив окна, смотрела в пол – а видела перед собой лицо Кайла – не прежнее, помнившееся с их последней встречи, а новое, незнакомое, исполненное лютой, звериной злобы. Краем сознания она слышала голос Олафа. Тот говорил, конечно же, правильные, разумные вещи – вот только отвечал совсем не на тот вопрос, который вертелся сейчас в ее голове. Кажется, она даже смогла Олафу ответить – сказала что-то почти наобум, но вроде бы угадала.

– Скажем леди Эмлин, – вдруг прорвался в сознание хорошо знакомый уверенный голос, и Танька опомнилась. Усилием воли она оторвала руки от висков, затем тряхнула головой, отгоняя морок. И наконец повернулась к Олафу.

Тот стоял чуть в стороне от окна и задумчиво вертел в руках «знак Колеса» – маленький, совсем безобидный с виду кружок, похожий на обычную монетку. Правда, в рассеянном солнечном свете медь, из которого он был сделан, приняла красноватый оттенок, отчего казалось, что «монетка» сочится кровью.

«Убери, пожалуйста», – чуть не попросила Танька. Однако удержалась – и молча отвернулась. Объяснять ничего не хотелось даже Олафу.

– Домина Танька... – вдруг напомнил о себе Здравко.

Вздрогнув, она повернулась на голос. «Расскажи о Кайле – как он там?» – едва не сорвалось с ее губ.

И снова Танька удержалась. Сказала вместо этого совсем другое:

– Да, Здравко. Что случилось?

– Коса́та ти е распле́тана, – громко шепнул тот по-славянски, отводя глаза. – У́хото стэ́рчи!

Глава 5. В башне

Чтобы попасть к Булгарской башне, пришлось выйти за пределы порта, а потом еще некоторое время плутать по городским предместьям. Эр Мессий вел Эмлин и Гундульфа почему-то не проезжей дорогой, а узкими улочками. «Так ближе», – пояснил он удивившейся было Эмлин. Та спорить не стала: в Ликсусе, да и вообще в Мавретании, она оказалась впервые. Однако все-таки насторожилась.

Шли долго. Улочки непрестанно петляли и ветвились. По сторонам от немощеной дороги тянулись бесконечные красновато-бурые глухие заборы, за ними равнодушно потявкивали невидимые собаки. Под ногами лениво поднималась в воздух и тут же оседала на одежду тяжелая глинистая пыль. А высоко в небе пылало, заливая город слепящим светом и удушливым зноем, беспощадное африканское солнце.

Спустя некоторое время дорога пошла на подъем, и идти сразу стало заметно труднее. Вскоре Эмлин почувствовала головокружение. Виду она постаралась не подать, но шаг все-таки пришлось замедлить. «Надо было подобрать одежду полегче – и вообще лучше подготовиться к поездке в Африку», – хмуро размышляла она, поднимаясь по склону довольно крутого холма. Затем пришла тревога за девушек: те ведь остались хотя и в тени, но все равно на африканской жаре. Особенно беспокоилась Эмлин, конечно, за Этайн: та по своей сидовской природе была совсем не приспособлена к здешнему климату, и неудачный опыт поездки в Порту Кале успел это подтвердить.

Постепенно подъем стал утомлять и Гундульфа. Поначалу он следовал за провожатым вполне бодро и даже успевал с любопытством оглядываться по сторонам, но к середине склона тоже сбавил темп, опустил голову и тяжело задышал. Зато эру Мессию, казалось, всё было нипочем: тот всё так же быстро и уверенно шагал по круто поднимавшейся на холм дороге, быстро сужавшейся и в конце концов превратившейся в петляющую между скальными выступами узкую тропинку. Эмлин и Гундульф отставали от него всё сильнее.

– Эми, тебе не кажется, что здесь что-то не то? – не выдержал в конце концов Гундульф. – Разве к башне не должно быть проезжей дороги?

– Не знаю, – неуверенно откликнулась Эмлин. Под палящим солнцем голова у нее почти не соображала.

Гундульф с сомнением хмыкнул, пожал плечами.

– Ладно, посмотрим, – заявил он и подхватил Эмлин под руку. – Может быть, так намного ближе. В конце концов, этот комес – местный житель.

Собравшись с силами, Эмлин бодро кивнула. Выглядеть слабой и беспомощной она не желала категорически. Но противиться помощи мужа все-таки не стала.

В конце концов подъем, разумеется, закончился. Наверху Эмлин и Гундульфа дожидался все-таки соблаговоливший остановиться эр Мессий. Встретил он их лучезарной улыбкой и даже подал Эмлин руку.

– Ну вот, – безмятежно произнес он, когда все наконец оказались на каменистой площадке шагах в трехстах от башни. – Почти пришли...

Внезапно эр Мессий замолчал. Затем устремил на Эмлин преувеличенно тревожный взгляд. А затем всплеснул руками и сокрушенно воскликнул:

– Ох, домина Эмилиана! Ты так нехорошо выглядишь!

Вроде бы эр Мессий сказал именно то, что и следовало говорить в подобной ситуации. Но в постном выражении его лица, в его слащавом голосе так и ощущалась неискренность. А сквозь не особенно тщательно вылепленную им личину сочувствия вдруг явственно проступило злорадное торжество.

На миг Эмлин опешила. А затем почувствовала, как внутри нее медленно, но неотвратимо, преодолевая и привитую годами службы сдержанность, и вызванную мучительной жарой слабость, закипает гнев, как ее рука сама собой тянется к рукояти спаты, а на язык рвутся злые, грубые, совсем не женские слова.

Конечно, за спату Эмлин так и не схватилась: поднять оружие на императорского чиновника всего лишь из-за личной обиды, по крепко-накрепко вбитым в ее голову представлениям, было совершенно немыслимо. Более того, эру Мессию она даже ничего не сказала – попросту не успела. Гундульф ее опередил: взял и молча ударил негодяя – кулаком по лицу, со всего размаха. И остановить удар она тоже не смогла – всё из-за той же коварной дурноты. Стоя буквально в шаге от происходящего, Эмлин лишь бессильно наблюдала, как у эра Мессия мотнулась голова, как он пошатнулся, взмахнул руками, а потом потерял равновесие и тяжело рухнул на спину, с силой ударившись затылком о небольшой, но острый обломок камня.

Затем наступила тишина – лишь где-то вдалеке, внизу, подвывая, лаяла собака и ревел осёл. А поверженный комес лежал, раскинув руки, посреди россыпи камней, и вокруг его головы по пыльной каменистой земле медленно расплывалась блестевшая в солнечном свете лужица густо-вишневого цвета.

– Гунди!.. – тихо вымолвила Эмлин и с ужасом почувствовала, как земля уходит у нее из-под ног.

В следующий миг Гундульф подхватил ее, не дал упасть. Так – с обмякшей Эмлин на руках – он и замер перед распростертым на земле неподвижным телом. А от зловещей серой башни к ним уже бежали вооруженные люди.

«Спиной к спине, клинки наголо!..» – беспомощно крутилось у Эмлин в голове. Но сил у нее сейчас не хватало даже на то, чтобы самостоятельно держаться на ногах. К тому же и нельзя было им сопротивляться – двум приблудным чужеземцам против целого контуберния, да еще и в то самое время, когда от них зависела судьба и дочери Хранительницы, и других студентов – ни в чем не виноватых и ни о чем подозревавших.

Гундульф, по счастью, это тоже понял.

– Мы сдаемся! – громко выкрикнул он.

Их обезоружили. Затем солдаты приподняли эра Мессия. Тот дернулся, промычал что-то невнятное. Эмлин облегченно перевела дух: живой! Смерть комеса порта, даже причиненная по неосторожности, могла бы обойтись Гундульфу очень дорого.

Дальнейшие события развивались очень быстро. Двое дюжих солдат подхватили эра Мессия, поволокли его в сторону башни. Тот безвольно повис у них на руках, и кровь, по-прежнему сочившаяся из его раненой головы, капала на белые туники, оставляя на них красные пятна. Тем временем еще двое молодчиков скрутили Гундульфа. Тотчас же подоспел солдат с веревкой и принялся деловито связывать ему руки.

Эмлин – даром что она едва держалась на ногах – тоже не оставили в покое. Низенький, но широкоплечий бритоголовый бородач церемониться не стал: изо всех сил стянул ее запястья тонкой, но явно очень прочной веревкой. Веревка больно вре́залась в кожу, так что Эмлин не удержалась и издала тихий стон.

– Эй, полегче! – немедленно подал голос Гундульф. В ответ раздался глухой звук удара. Гундульф охнул, а затем негромко, но сочно выругался.

– Не троньте его! – не выдержала Эмлин.

– Помолчала бы ты, баба! – буркнул в ответ бородач, произнося латинские слова с отчетливым ливийским акцентом. – Вот что тебе дома не сиделось?

В ответ Эмлин презрительно фыркнула. А уже через мгновение спохватилась. Солдат сам, по своей инициативе, вступил с ней в разговор – и подарил шанс, который непременно следовало использовать!

И тогда Эмлин стала действовать. Собравшись с силами, она твердо произнесла:

– Эй, солдат! Кто там у вас в башне главный? Кентурион?

Бородач удивленно посмотрел на нее, затем растерянно кивнул. А Эмлин, не давая ему опомниться, тут же потребовала:

– А ну отведи меня к нему! Живо!

* * *

Увязываться за эром комесом Мичипса не стал – хотя такой порыв, по правде говоря, у него был. Странная, слащавая любезность комеса в разговоре с леди Эмлин выглядела по меньшей мере подозрительной – особенно в сравнении с издевательской, презрительной манерой, в которой тот совсем недавно общался с самим Мичипсой. Но мог ли молодой, только-только поступивший на службу таможенный чиновник даже помыслить о том, чтобы вмешаться в дела своего начальника!

Так что свой благородный порыв Мичипса подавил сразу же. И решил вместо этого спокойно подождать, пока эр комес вернется, – тем более что присматривать за кабинетом было, похоже, больше некому. Переминаясь с ноги на ногу, он терпеливо стоял перед заваленным вощеными церами и стопками писчей бумаги столом и утешал себя тем, что эр Мессий определенно не мог уйти надолго. В конце концов, не мог же комес забыть о своих служебных обязанностях!

Вскоре, действительно, за дверью послышались шаги. Затем безо всякого предварительного стука дверь распахнулась. Но вместо эра Мессия в рабочий кабинет комеса неожиданно ввалился Амалу – пожилой ливиец, не то помощник, не то слуга комеса.

По правде сказать, Мичипса Амалу даже не сразу и признал: до того тот переменился. Еще недавно казавшийся тихим и бесцветным, в отсутствие комеса он выпрямился, расправил плечи и вообще преисполнился уверенности в себе.

Первым делом Амалу смерил Мичипсу с ног до головы насмешливым взглядом. Затем весело заявил:

– Всё стоишь, канцелярская душонка? Сел бы, что ли!

Мичипса растерянно огляделся. Но ни скамейки, ни стула, ни вообще чего-либо пригодного для сидения – кроме разве что комесовского «как бы курульного» кресла, – в кабинете так и не обнаружил.

– Эх, молодежь... – хохотнул Амалу. – Вот в кресло и садился бы! Не бойся: старый козел явится теперь не скоро. Видел, как он за той бабенкой ухлестывал?!

И тут у Мичипсы перехватило горло – даже не столько от пренебрежительного тона, которым Амалу заговорил о леди Эмлин, сколько от охватившего его нехорошего предчувствия. Все его недавние подозрения разом оформились в уверенность: вот-вот случится что-то неладное!

Некоторое время Мичипса боролся с собой: ему самому это предчувствие казалось беспочвенным и даже абсурдным. Но потребность вмешаться все-таки оказалась сильнее.

– Почтенный Амалу... – пробормотал он. – Так, может, я тогда... – Мичипса запнулся, помолчал, мучительно подбирая подходящие слова, – и в итоге выпалил первое пришедшее в голову: – Я тогда выскочу ненадолго – а то у меня живот скрутило!

Амалу удивленно посмотрел на него, затем пожал плечами. И тогда Мичипса стремглав выбежал на улицу – и помчался короткой дорогой в сторону Булгарской башни.

* * *

Расчет Эмлин оправдался: ее решительный напор подействовал на солдата нужным образом.

– Эй, ну что тебе еще?.. – начал было тот, но тут же махнул рукой и буркнул: – А ну пошли к десятнику: авось тот разберется!

Эмлин подавила едва не вырвавшийся вздох облегчения – чтобы не спугнуть удачу. В нынешнем положении возможность переговорить даже с десятником – это было уже неплохо. По правде сказать, на большее она особо и не рассчитывала.

В башню идти не пришлось: десятник отыскался среди окружавших солдат. Им оказался смуглый здоровяк с длинным смоляно-черным чубом, свисавшим с бритой головы. Разумеется, десятник тоже был ливийцем, и это Эмлин не слишком обрадовало: из разговора, последовавшего между ним и бородачом, она не поняла ни слова.

Разговор, впрочем, закончился очень быстро. Остановив солдата жестом, десятник повернулся к Эмлин.

– Что надо?

Конечно, десятник был вовсе не тем человеком, который мог бы решить их с Гундульфом судьбу. Он и офицером-то считался весьма условно: по большому счету, это был просто бывалый солдат, которому доверили командовать десятком таких же, только помоложе. Но выбирать сейчас не приходилось.

– Выслушай меня, доминэ декан, – решительно произнесла Эмлин. – У нас с ним, – она кивнула в сторону Гундульфа, – поручение от Хранительницы Британии – базилиссы Августины. Мне нужно переговорить с вашим кентурионом.

Десятник с сомнением посмотрел на нее и недоверчиво хмыкнул. Тогда Эмлин для пущей убедительности добавила:

– Речь идет о жизни нобилиссимы Этайн – племянницы Святой и Вечной базилиссы Анастасии.

Последние слова Эмлин произнесла с усилием – и дело было не только в не отпускавшей ее головной боли. Слова эти не были ни ложью, ни даже лукавством: Эмлин действительно полагала, что остаться без ее поддержки в чужой стране – с непривычной жарой, в незнакомом и, возможно, враждебном окружении – для Этайн было бы очень опасно. Но именно потому-то она и не хотела произносить их вслух, каким бы нелепым суеверием это ей самой ни казалось.

Увы, должного действия сказанное не возымело. Десятник подозрительно посмотрел на нее, слегка поморщился, а потом равнодушно буркнул:

– В суде разберутся.

– У меня с собой послание, написанное рукой базилиссы Августины, – поспешно добавила Эмлин.

– Это не ко мне, – отрезал десятник. – Я не претор.

– Послушай, доминэ декан... – продолжила было Эмлин, но тот уже повернулся к бородатому солдату.

– Агбалу! – позвал он и добавил короткую непонятную фразу.

Бородач с готовностью кивнул, осклабился. А затем грозно зыркнул на Эмлин и рявкнул:

– Пошли!

И – видимо, для пущей убедительности – коснулся ее спины наконечником копья.

Пришлось покориться. Напоследок Эмлин поискала глазами Гундульфа. Увидела его в отдалении: тот брел куда-то в сторону от башни – тоже связанный, в сопровождении двух солдат. И обреченно вздохнула.

А в следующий миг словно в ответ на ее вздох до ее ушей донесся слабый крик:

– Масуна! Масуна!

Десятник замер. На его бронзовом от загара лице появилось выражение недоумения.

– Мичипса?

Сделав по инерции пару шагов, Эмлин напряженно замерла. Крик – хриплый, надорванный – раздавался у нее за спиной, как раз со стороны того самого злополучного склона. Еще через мгновение к крику добавился топот. Кто-то бежал к ним – спотыкаясь, тяжело дыша, но не сбавляя скорость.

Непроизвольно Эмлин повернулась на звук. И с удивлением узнала давешнего таможенного чиновника – теперь взмыленного и растрепанного.

– Масуна! – сипло выкрикнул тот, подлетев к десятнику, – и вдруг, яростно размахивая руками, принялся что-то втолковывать ему по-ливийски, показывая то на Эмлин, то на Гундульфа.

Эмлин напряглась еще больше. Происходившее было ей совершенно непонятно, оно с равным успехом могло принести им с Гундульфом как избавление, так и еще бо́льшую беду.

– Что глаза выпучила! – вдруг рявкнул бородач и толкнул Эмлин в спину. – Знай шагай!

Эмлин, и без того едва державшаяся на ногах, пошатнулась.

– Агбалу! – тут же раздался окрик десятника. – Сбедд!

Бородач недоуменно хмыкнул, затем опустил копье. А десятник повернулся к Эмлин и вдруг распорядился:

– Эй, как там тебя! Показывай свое послание!

И тут Эмлин облегченно вздохнула. Кажется, ситуация все-таки начала выправляться!

– У меня руки связаны, – сказала она окрепшим голосом. – Не достать.

Таможенник снова заговорил с десятником – кажется, принялся ему что-то втолковывать. Тот терпеливо слушал – сначала с сомнением на лице, потом просто задумчиво. Эмлин не понимала в доносившейся до нее ливийской речи ни слова, но все равно ждала окончания разговора, затаив дыхание.

Наконец десятник кивнул. Таможенник тут же бросил взгляд на Эмлин и улыбнулся – как ей показалось, с облегчением.

– Агбалу! – позвал десятник. Затем бросил бородачу отрывистую фразу. Тот вплотную подошел к Эмлин, склонился над ее связанными руками.

На развязывание узлов потребовалось время: судя по всему, затягивая их, Агбалу постарался от души. Потом Эмлин долго разминала затекшие, непослушные ладони. Время от времени она посматривала в сторону башни гелиографа, ища взглядом Гундульфа, – но того нигде не было. Это тревожило.

Дожидаться, пока к ладоням окончательно вернется чувствительность, Эмлин не стала. Все еще плохо повинующимися пальцами она извлекла из пришитого к изнанке туники кармана сложенный несколько раз листок бумаги. Протянула его десятнику.

– Вот!

– Ему покажи, – десятник показал на таможенника. – Он грамотей, не то что я.

Эмлин покладисто кивнула. Повернулась к таможеннику.

– Я уже видел, – вдруг улыбнулся тот. – Леди Эмлин, помнишь меня? Я же с тобой на причале разговаривал!

Протянутую бумагу таможенник все-таки взял.

– Ладно. Давай я брату прочту.

Эмлин удивленно посмотрела на него.

– Брату?

Таможенник снова улыбнулся и кивнул.

* * *

В Булгарскую башню Эмлин все-таки попала – правда, не к кентуриону, а всего лишь в караульное помещение, куда ее привел вроде бы сменивший гнев на милость десятник. Тот, похоже, решил сам разобраться в случившемся, причем без лишних свидетелей. Во всяком случае, никого из солдат он с собой не взял, а уже находившихся в помещении – выгнал. Зато прихватил с собой брата-таможенника – то ли как более грамотного, то ли в качестве переводчика, то ли просто за компанию.

В башне Эмлин ждала хорошая новость: в караульном помещении сразу же обнаружился Гундульф – живой и, судя по всему, здоровый, хотя и по-прежнему связанный. Прислонясь к стене, он с угрюмым видом сидел на полу напротив маленького оконца. При появлении Эмлин Гундульф чуточку оживился: приподнял обмотанные веревкой руки, вымученно улыбнулся.

Первым же делом Эмлин обратилась к десятнику. Показала на Гундульфа взглядом.

– Развяжешь?

Вопрос, похоже, не понравился. Десятник нахмурился, покачал головой. А затем твердо заявил:

– Пусть сначала расскажет, как всё было.

– А о чем тут говорить? – не раздумывая, тут же откликнулся Гундульф. – О мерзавце, которому я врезал по морде? Так он еще легко отделался!

Десятник хмыкнул, недовольно поморщился. А Эмлин еле сдержала горестный вздох – хотя мужа своего прекрасно понимала и в глубине души была с ним совершенно согласна. И все-таки сейчас ему определенно стоило быть осмотрительнее в словах!

А потом заговорил таможенник – на сей раз даже по-латыни.

– Слушай, там дело точно нечисто, – сказал он, обратившись вроде как к брату, но при этом выразительно посмотрев на Эмлин. – Я кое-что и сам видел...

– Эр Мессий Вар – большой человек, комес порта, – выразительно произнес десятник в ответ – тоже по-латыни.

В ответ таможенник пожал плечами.

– И что?

– А самому подумать? – ухмыльнулся десятник.

Таможенник лишь развел руками.

Тем временем Эмлин внимательно вслушивалась в их странный разговор. Пока ей ясно стало лишь одно: переводчик с латыни десятнику определенно не требовался. Оба брата-ливийца – и военный, и чиновник – похоже, одинаково уверенно говорили и на родном языке, и на латыни. Даже сильный акцент десятника никак не сказывался на бойкости его речи.

Между тем разговор продолжался – и вскоре кое-что прояснилось.

– Если претору подмаслить... – осторожно произнес десятник, искоса посмотрев на Эмлин.

Таможенник тотчас же поморщился:

– Не люблю такое. Да и прежний претор на этом спалился, так что... Знаешь же: укушенный змеей потом и веревки боится! А тут не веревка, а целый комес порта!

Десятник хмыкнул, пожал плечами. Затем буркнул что-то таможеннику по-ливийски. Тот сразу помрачнел.

А Эмлин, превозмогая головную боль, всё пыталась разобраться в происходившем. И картина, пусть и неполная, у нее все-таки складывалась: судя по всему, десятник хотел извлечь из их с Гундульфом беды какую-то выгоду для себя, а вот таможенник пытался помочь искренне. Чем таможенник при этом руководствовался, Эмлин понимала не вполне. Но пока это было, пожалуй, не так и важно. От таможенника сейчас не зависело почти ничего. От десятника – многое.

И поэтому обратилась она именно к десятнику:

– Скажи, а не могла бы я все-таки переговорить с кентурионом?

Наверное, сейчас следовало бы посулить десятнику мзду. Эмлин, однако, на это не решилась. Дело было не в отсутствии денег: на непредвиденные расходы ей была выдана немалая сумма. Дело было даже не в таможеннике: брат, похоже, и не думал от него ничего скрывать. Просто Гундульф такого не понял бы точно – сколь благими ни были бы ее намерения.

И поэтому Эмлин ограничилась довольно невнятным обещанием:

– Поможешь британской нобилиссиме – она замолвит за тебя словечко перед базилевсом. Поверь, это дорогого сто́ит!

Десятник вроде бы задумался. А таможенник неприметно кивнул ей и снова заговорил по-ливийски – судя по всему, принялся в чем-то убеждать брата.

Украдкой Эмлин посмотрела на Гундульфа. Тот, встретившись с ней взглядом, ободряюще улыбнулся в ответ. Сразу отлегло от сердца: значит, Гундульф согласился с ее решением, одобрил его!

А затем напомнил о себе десятник. Прервав разговор с братом, он вдруг повернулся к Эмлин. Поманил ее пальцем:

– Ладно. Пошли наверх.

* * *

К кентуриону пришлось долго подниматься по узким винтовым лестницам, перемежавшимся круглыми деревянными площадками. Внутренность башни оказалась освещена еще хуже, чем караульное помещение. Не спасали ни крошечные окошки, ни даже развешенные по стенам масляные светильники. Тем не менее, несмотря на полумрак и узкие ступеньки, десятник взбирался по лестнице уверенно и быстро. Эмлин, так до конца и не избавившаяся от головной боли и к тому же вынужденная отыскивать ступеньки почти на ощупь, едва поспевала за ним.

На первой же из встретившихся на пути площадок Эмлин пришлось остановиться: после подъема по спиральному лестничному пролету головокружение, и без того не оставлявшее ее, сделалось совсем невыносимым. Тяжело дыша и чувствуя, как в висках с бешеной силой стучит кровь, она привалилась к стене. «Чуточку передохнуть – и дальше... – промелькнуло в ее голове. – Эх, если бы ливиец немного подождал!..»

Десятник и правда остановился – правда, похоже, вовсе не ради нее. Кто-то спускался им навстречу. К доносившимся сверху шагам вскоре добавились голоса.

– Что заснул? Знай себе иди! – буркнул кто-то раздраженно, а потом еще и крепко выругался – на латыни, с узнаваемым африканским выговором.

– Обожди, доминэ, – тут же откликнулся другой голос. – Видишь же: у меня штаны сползли!

Эмлин невольно вздрогнула. Похоже, второй человек был уроженцем Камбрии – во всяком случае, выговор у него был очень похож на бриттский. Более того, голос его казался подозрительно знакомым.

Загадка разрешилась очень быстро – стоило только обладателю бриттского выговора спуститься на площадку. Даже в неверном свете масляной лампы Эмлин его сразу узнала: слишком уж памятны были ей эти взлохмаченные рыжие волосы, густые брови и крупный нос.

«Выходит, добрался все-таки мошенник до города», – мысленно вздохнула она. Разговаривать с Родри не было ни возможности, ни желания. Желания вызволять его не возникало тем более.

Сам Родри Эмлин, похоже, даже не заметил: слишком занят был очень важным делом – подтягиванием сползших штанов. Спустившийся за ним следом солдат некоторое время ждал его, но вскоре потерял терпение и, ткнув его в спину, погнал дальше вниз по лестнице.

– Знаешь его? – вдруг спросил десятник.

– Знаю, – неожиданно для себя ответила Эмлин.

Десятник хмыкнул, чуть помолчал. Затем решительно произнес:

– Ладно. Пошли дальше.

Опять начался подъем. То ли десятник смилостивился над Эмлин, то ли устал сам, но теперь они взбирались по ступенькам заметно медленнее. Про себя Эмлин этому радовалась.

На четвертой по счету площадке десятник остановился. Обернулся.

– Обожди здесь.

Кивнув, Эмлин снова прислонилась к стене. Затем, немного переведя дух, огляделась вокруг.

На этом ярусе башня оказалась освещена заметно лучше. Из двух больших окон солнечный свет падал на сложенную из тесаного желтовато-серого камня стену. Примерно треть стены была отгорожена дощатой перегородкой, посередине которой виднелась узкая, но высокая дверь. Рядом с дверью стоял высокий солдат с суровым лицом.

К этой двери десятник и направился. Солдат отсалютовал ему. Десятник ответил, быстро приложив кулак к виску. А затем кивнул на Эмлин и деловито распорядился:

– Доложи кентуриону. Срочное дело: посланница из Британии!

* * *

– Вы там, что, сговорились? – раздраженно проворчал дородный мужчина в красной тунике военного покроя, вертя в руках расправленный лист бумаги, – Третий британец за день!.. Тьфу ты, то есть британка!

– Просто мы все с одного корабля, эрэ кентурион, – сдержанно ответила Эмлин. Голова у нее только-только перестала кружиться, но способность соображать вроде бы более или менее вернулась. И на фразу кентуриона о третьем британце Эмлин среагировала моментально. «Я, Родри... – задумалась она. – Интересно, кто еще?» Самый очевидный ответ ей очень не понравился: вот только Эвина ап Никласа тут и не хватало! Впрочем, оставалась еще надежда и на другие объяснения: например, солдаты заметили кого-нибудь из студентов или даже приняли за британца Гундульфа: бородой и вообще внешностью тот и правда напоминал сакса или англа.

– Ясно, – кивнул кентурион и тут же повернулся к десятнику. – Кстати, Масуна... Что там еще за история с комесом порта?

Эмлин напряглась. По правде говоря, она все-таки надеялась, что кентуриону еще не донесли о происшествии. Увы, выходило, что кто-то из солдат проявил служебное рвение. И теперь очень многое стало зависеть от ответа десятника.

По счастью, десятник не подвел. В подробности событий он вдаваться не стал – а пожал плечами и ответил весьма неопределенно:

– Да упал вроде бы. Его уже к магистру Максимиллиану отвели.

Кентурион хмыкнул, покачал головой. А затем устало утер лоб ладонью и вздохнул:

– Вот ведь денек!..

Пришлось сочувственно кивнуть – разумеется, оставаясь настороже. Вполне могло оказаться, что кентурион знал о недавних событиях куда больше, чем говорил. И кое-что на это намекало – даже взгляд, которым он недавно обменялся с десятником.

Между тем кентурион прошелся по комнатке и задумчиво остановился возле окна. Это тоже настораживало. Как назло, Эмлин, поднимаясь по винтовым лестницам, потеряла чувство направления. Может быть, из этого окна злополучная площадка была как на ладони – и кентурион успел во всех подробностях увидеть всё происходившее между Гундульфом и комесом?

Однако снова обошлось. Кентурион оторвался от окна, повернулся.

– Душно сегодня, – произнес он. – Даже нам, африканцам. Догадываюсь, каково тебе, северянке!

«Вот и эр комес грохнулся в обморок от жары», – мысленно докончила фразу Эмлин. Но, разумеется, ничего не произнесла вслух. Если кентурион все-таки был в курсе истинного положения дел, он, несомненно, воспринял бы такие слова как издевательство.

А тот между тем продолжил:

– Ну так и что ты от меня хочешь, британка?

Раздумывать Эмлин не стала. Да, ситуация понятнее не сделалась. Но и тянуть время определенно не имело смысла.

– Я сопровождаю нобилиссиму Этайн, дочь базилиссы Августины, в ее путешествии, – напомнила она и тут же перешла к делу: – Полагаю, что следует доложить базилевсу Куберу о ее прибытии в ваш город. Гелиограф был бы для этого лучшим средством.

Кентурион удивленно приподнял бровь. Затем произнес с плохо скрываемой насмешкой:

– Хм... Ты хотя бы понимаешь, о чем меня просишь, достопочтенная эра Эмилиана?

Эмлин не то чтобы совсем не понимала: догадывалась, что полномочия кентуриона весьма невелики. Более того, когда комес порта повел их с Гундульфом не в крепость, а прямиком к башне гелиографа, ее сразу же стали мучить сомнения. Но тогда Эмлин все-таки положилась на осведомленность комеса. И, похоже, это было весьма опрометчиво.

Чуть подумав, она спросила кентуриона напрямую:

– Хочешь сказать, что не сможешь нам помочь?

В ответ тот пожал плечами:

– Будет приказ от префекта крепости – помогу. А сам я человек маленький.

Эмлин разочарованно кивнула. Затем на всякий случай бросила взгляд на десятника. Тот ответил ей унылой гримасой, а потом еще и развел руками – видимо, для пущей убедительности.

Вздохнув, Эмлин отвернулась. В сущности, десятника и упрекнуть-то было не в чем. Она попросила, чтобы ее отвели к кентуриону, – тот исполнил. А зачем – не его забота.

– Эй, британка! Давай доведу до крепости, – вдруг напомнил о себе десятник.

Кентурион тотчас же повернулся к нему.

– Куда это ты собрался?

Тот на миг смутился, но тотчас же нашелся:

– Когда сменюсь, кентурион.

Эмлин посмотрела на равнодушно-насмешливое лицо кентуриона, на не особо скрываемый алчный огонек в глазах десятника – и вдруг почувствовала, как на глаза ее наворачиваются злые, бессильные слезы.

– Времени нет. Сама дойду, – выдохнула она и, стиснув зубы, отвернулась.

* * *

Спуск по винтовой лестнице показался даже более трудным, чем подъем. Эмлин шла медленно, неуверенно нащупывая ступеньки в полумраке. Голова у нее опять сильно кружилась, а по щекам вовсю катились слезы – совсем непривычные, даже обескураживавшие. «Никогда со мной такого не бывало, – думалось ей. – И правда пора в отставку!»

На середине второго пролета Эмлин услышала за спиной топот десятника. Тот быстро нагонял ее – может быть, решил предложить ей еще какую-нибудь небескорыстную услугу, а может быть, просто спешил по своим делам. В ответ Эмлин ускорилась. Показывать свою слабость она по-прежнему никому не собиралась.

Как бы то ни было, все лестницы Эмлин преодолела благополучно – не споткнулась ни разу. И от этого даже немного приободрилась.

Оказавшись внизу, она первым делом обвела взглядом помещение. Увидела троих солдат – те, как сговорившись, пялились на нее с одинаковыми подозрительными усмешками.

Пересилив нехорошее предчувствие, Эмлин сделала шаг в сторону выхода. Один из солдат тут же заступил ей дорогу.

– Куда собралась?

Эмлин остановилась. По старой, внезапно проснувшейся привычке попробовала оценить ситуацию.

Вывод получился невеселым. Пожалуй, обезвредить этого солдата она бы смогла – и даже без особых усилий. Может быть, при некотором везении даже справилась бы со всеми тремя. Вот только толку с этого не было бы никакого. Наоборот, она подвела бы всех – начиная от Гундульфа и заканчивая Этайн.

Эмлин молча кивнула. Затем, не спуская с солдата глаз, шагнула в сторону караульного помещения. Солдат удовлетворенно ухмыльнулся:

– Туда, туда!

– Заходи, заходи в гости, эра британка, – в тон ему подхватил подоспевший десятник.

Отвечать ни тому, ни другому Эмлин не стала, а просто молча распахнула дверь.

* * *

В караульном помещении за время ее отсутствия кое-что изменилось. Во-первых, Гундульфу все-таки развязали руки – и это была хорошая новость. А вот во-вторых...

Эмлин только и успела, что переглянуться с мужем, когда из темного угла до нее донесся громкий, преувеличенно бодрый голос рыжего мошенника:

– Эй, привет!

– И ты уже здесь... – хмуро вздохнула Эмлин. Неожиданностью эта встреча для нее уже не оказалась. Но и радости тоже не доставила.

– Я уж думал, мы и не свидимся, – безмятежно продолжил Родри. – А видишь, как оно обернулось!

Эмлин развела руками:

– Ну что ж поделать: видно, судьба такая! – и внезапно удивилась злой язвительности, невесть откуда взявшейся в ее голосе. Что ж, Родри, кажется, удалось невообразимое: поломать ей навыки самообладания, привитые еще в школе скрибонов!

Сам же Родри, судя по всему, не смутился ее тону ничуть. Первым делом он радостно осклабился. А затем заявил, показав взглядом на братьев-ливийцев – сначала на таможенника, а потом на десятника:

– Ты римское-то наречие вон для них придержи! А нам с тобой пристало по-нашему балакать. Тем более что есть о чем.

Сказав это, Родри выразительно посмотрел на нее, а затем хохотнул, словно только что рассказал какую-то веселую шутку.

Глава 6. В пустошах полуденной страны

Разумеется, в Булгарской башне Родри оказался не по доброй воле. Тому предшествовали некоторые события – весьма для него неприятные, хотя и не самые худшие из возможных. Чего стоило одно только плавание в лодке! Находиться среди угрюмых, явно враждебно настроенных моряков – это было совсем не то же самое, что прогуляться в римский город в обществе сиды и ее вполне благодушного спутника-сакса. Так что когда Родри оказался на суше, первым его порывом оказалось убраться как можно дальше от берега.

Некоторое время Родри бесцельно бродил среди нескончаемых зеленовато-бурых, поросших редкой травой и низкими чахлыми кустарниками холмов. Местность, в которой он очутился, сразу же показалась ему дикой и пустынной, так что появившееся было чувство облегчения очень быстро сменилось у него страхом. Еще недавно рвавшийся как можно скорее покинуть корабль, теперь Родри мечтал на него вернуться – вот только возвращение было решительно невозможно. Еще хуже оказалось другое: к собственному удивлению, он обнаружил, что отчаянно тоскует по людям, с которыми успел познакомиться на корабле, – по лекарю, по сиде, по девочке-римлянке с рукой на перевязи, даже по назойливой ведьмочке. Чувство это было ему совсем непривычным – и оттого особенно мучительным. Срочно требовалась какая-нибудь зацепка, которая позволила бы избавиться от ощущения бесповоротности этой утраты.

И такая зацепка, по счастью, нашлась. Как ни странно, ею стала та самая вырванная у него насильно клятва, которая еще недавно казалась Родри сущим проклятьем. Благодаря этой клятве они с сидой были теперь словно связаны одной ниточкой – тоненькой, почти незаметной, но неразрывной. И даже те самые три танэда, что создали Родри столько неудобств, теперь воспринимались им как осязаемое подтверждение этой связи. «Приду в себя – и сразу же отправлюсь в Карфаген – за сидой вдогонку!» – твердо решил он для себя.

Прийти в себя, однако, так просто не получилось. Солнце быстро поднялось над горизонтом, и ласковое утреннее тепло сменилось дневной жарой. Родри, поначалу неторопливо бредший куда глаза глядят, спохватился. Остаться один на один с полуденным солнцем он не хотел бы даже в вересковых пустошах родной Думнонии, казавшейся теперь благодатным краем с чудесной прохладной погодой. А недолгого пребывания в римском городе, куда Родри выбрался вместе с сидой во время морского путешествия, ему вполне хватило, чтобы раз и навсегда усвоить, что такое зной полуденных стран.

Конечно же, Родри принялся разыскивать тень. В поисках рощицы или хотя бы одинокого деревца с густой кроной он битый час ходил от холма к холму, взбирался на их вершины и разглядывал оттуда окрестности. Всё вокруг казалось чужим, незнакомым. Даже растительность под ногами – и та совсем не походила ни на вересковый ковер Гоэн Брена, ни на зеленые луга Тевинблистри, ни на моховые кочки окрестностей Кер-Уска. Сквозь каменистые, тут и там изрезанные красно-бурыми ранами оврагов склоны проступали бурые, покрытые серыми пятнами лишайников каменные зубы скал. Из трещин в скалах темно-зеленой пеной вскипали низкие, но очень густые заросли папоротников. Среди щебня и глины стелились сизые, усеянные мелкими листочками стебельки неведомых ползучих растений. Вдоль тропок тут и там торчали тощие зеленовато-серые кустики, пружинившие под ногами и издававшие при этом вкусный, но непривычный и оттого подозрительный пряный запах. Изредка на глаза Родри все-таки попадались деревья. Воспрянув духом, он устремлялся к ним – но каждый раз вблизи это оказывались корявые недомерки хорошо если в половину человеческого роста высотой. А по мере того, как Родри удалялся от моря, и папоротники, и кусты попадались ему на пути всё реже, зато всё чаще встречались проплешины голой красновато-бурой, усеянной камнями земли.

В конце концов Родри вроде бы повезло. Он уже был близок к отчаянию, когда, поднявшись на вершину очередного холма, углядел в отдаленной ложбине рощицу серебристо-зеленых деревьев.

Успевший за свою не очень долгую, но бурную жизнь исходить немалый кусок Придайна, Родри понял сразу: до деревьев ему придется идти и идти. Но выбора, похоже, все равно не оставалось: и возвращаться к морю, и продолжать блуждать среди голых холмов было равно бессмысленно и опасно. К тому же в рощице ему чудилось что-то неуловимо знакомое и обнадеживающее. И Родри решительно пустился в путь.

Идти и в самом деле пришлось долго. Подъемы сменялись спусками, спуски – подъемами. Родри не обходил холмов ложбинами, а шел напролом – и чтобы сократить расстояние, и чтобы не сбиться с направления.

Между тем зной усиливался. Куда-то подевалась поначалу то и дело попадавшиеся на глаза юркие полосатые ящерки и большие черные вальяжные жуки. Замолкли и попрятались птицы. В наступившей тишине Родри отчетливо слышал, как у него из-под ног со стуком выкатываются мелкие камешки, как хрустят под подошвами башмаков сухие прошлогодние травинки. Иногда на пути ему попадались заросли густых кустарников – непривычных на вид, иногда напоминавших невероятно разросшийся вереск, а иногда и вовсе непохожих ни на какие знакомые растения. Родри то обходил эти заросли, то продирался сквозь них – если те казались не особенно колючими. И, вопреки всем его надеждам, на пути ему упорно не попадалось не то что дороги – даже узенькой тропинки.

Тем временем солнце поднималось всё выше, палило всё сильнее. С Родри и без того уже градом катился пот, а теперь у него еще и стало сохнуть во рту. Вскоре им в полной мере овладело чувство жажды, в последний раз испытанное, кажется, во время блужданий по кладовым «Дон».

Как назло, питья – не то что вина, даже воды – моряки ему не оставили. И разумеется, нигде в окрестностях не было видно ни речки, ни ручейка. «Надо как можно скорее дойти до рощи, – принялся убеждать себя Родри. – В рощах часто бывают родники. И в этой непременно тоже найдется».

Остаток пути Родри прошел, повторяя эти слова раз за разом: сначала вслух, потом шепотом, а потом, когда язык окончательно перестал ворочаться в пересохшем рту, – про себя. По правде сказать, полной уверенности в том, что в рощице непременно окажется вода, у него так и не появилось. Но слова все-таки помогли. Собравшись с силами, Родри перевалил еще два холма – и наконец добрался до вожделенной ложбины.

Вблизи роща показалась ему непривычной и в то же время смутно знакомой: от опушки через всю ложбину тянулись ровные ряды невысоких деревьев с толстыми узловатыми стволами, корявыми ветвями и серо-зелеными, словно запыленными, узкими листочками. Пожалуй, окажись на месте этих деревьев привычные яблони или груши, Родри счел бы, что перед ним не роща, а рукотворный сад.

Довольно быстро Родри сообразил, что́ именно напоминало ему увиденное: ту самую рощу близ римского города, в которой приходила в себя перегревшаяся на солнце сида. Большой радости догадка ему не доставила: в том, что в такой роще запросто может не оказаться ни родника, ни ручья, Родри уже успел убедиться.

Отступать, впрочем, все равно было некуда. «Не вода – так хотя бы тень», – махнул рукой Родри и, не раздумывая, направился к ближайшему дереву.

* * *

Родри не ошибся: вблизи деревья и в самом деле оказались точно такими же, как в той роще возле римского города: серая трещиноватая кора, искривленные сучья, продолговатые серо-зеленые листья. И точно так же их ветки были увешаны мелкими, похожими на незрелый терн, плодами.

Воды под деревьями не оказалось – по крайней мере, под ближайшими. Но тень все-таки была. Родри был сейчас рад даже ей. К тому же плоды с виду казались сочными – и это обнадеживало.

Колебался Родри недолго. Протянув руку к ближайшей ветви, он сорвал горсть желтовато-зеленых плодиков, одним махом забросил в рот несколько штук и зажмурился в предвкушении терпкой терновой кислоты.

Зажмурился он, как оказалось не зря. Кислыми, правда, плоды не оказались. Они были отвратительно, невыносимо горькими – и, ко всему прочему, не сочными, а маслянистыми.

С омерзением выплюнув обманный «терн», Родри яростно выругался. Пить ему хотелось по-прежнему, только теперь в его пересохшем рту еще и остался противный привкус, словно от лампадного масла. Но прополоскать рот было тоже нечем.

Еще раз выругавшись, Родри брезгливо утер губы рукавом. После этого он возмущенно буркнул себе под нос:

– Надо же, какая пакость растет!.. – и двинулся дальше вниз по склону, с тщетной надеждой разглядывая то одно дерево, то другое. Мысли его были по-прежнему заняты сочными плодами – пусть даже кислыми или терпкими, но способными утолить жажду или хотя бы перебить мерзкий «лампадный» вкус во рту. Воображение рисовало Родри то алые грозди боярышника, то черный, покрытый сизым налетом терн, то почти такого же цвета спелую кисло-сладкую ежевику... Кажется, он не отказался бы сейчас даже от тисовых ягод, несмотря на их опасные ядовитые косточки. Вот только ни боярышник, ни терновник, ни ежевика, ни тисы в этой странной роще не росли. Все деревья в ней были явно одной породы, и плоды на них висели совершенно одинаковые – овальные, желтовато-зеленые, похожие на незрелый терн. Пробовать их Родри больше даже не помышлял. Между тем пить ему хотелось всё сильнее.

Родри уже совсем было отчаялся, когда под подошвами у него неожиданно захлюпала вода. Не веря себе, Родри остановился, а затем посмотрел под ноги. И облегченно перевел дух.

Прямо возле его подошв струился, теряясь в густой траве, тоненький, едва приметный ручеек.

В следующий миг Родри, позабыв обо всем, рухнул на колени. Он пригоршнями зачерпывал мутную солоноватую воду, пил ее мелкими, но жадными глотка́ми, самозабвенно лил себе на голову и плечи – и ликовал. Незнакомая страна, неведомое будущее, палящий зной – всё это забылось в одночасье и больше не имело для него никакого значения.

А потом Родри опомнился. И ужаснулся. Что делать дальше, он не представлял себе совершенно. И оставаться в этой роще дальше, и уходить из нее было равно плохо. В роще нашлась вода, но как было взять с собой ее запас, не имея посуды? И в этой же самой роще, как и в ее окрестностях, не было никакой еды – во всяком случае, ничего съедобного Родри здесь не приметил. Охотиться на ящериц или жуков он был все-таки не готов, а о горьких плодах здешних деревьев не хотел даже думать.

А еще Родри ни с того ни с сего вспомнил о страшных африканских зверях, которых сам никогда не видывал, но о которых много раз слышал от странствующих монахов и вернувшихся из дальних стран воинов-ветеранов. Самыми опасными ему казались, конечно же, львы – чудовищного роста рыси с косматыми головами, бродящие по пустошам и набрасывающиеся на одиноких путников. Кроме львов, здесь могли водиться и другие, не менее жуткие твари: хохочущие по ночам зловещие, похожие на безобразных пятнистых волков гиены; подобные исполинским зубастым ящерицам крокодилы; могучие речные лошади с чудовищными пастями и торчащими из них огромными зубами... Особенно пугала Родри перспектива остаться в этих диких местах на ночь. Опыт странствий по Придайну подсказывал ему: самые опасные звери выберутся из укрытий после заката. И, пожалуй, это было еще страшнее, чем пускаться в путь без воды и еды.

Вздохнув, Родри медленно поднялся с колен. Тотчас же веревка, несколько раз обмотанная вокруг его торса, ослабла, и с него немедленно сползли штаны, обнажив тощие, поросшие редкими рыжеватыми волосами ноги. Родри испуганно охнул, затем судорожно подтянул штаны – но те, разумеется, сразу же стали сползать опять. Пришлось заново прихватывать их веревкой, при этом прекрасно понимая, что после первого же резкого движения или слишком широкого шага все усилия пойдут насмарку. Но узлов Родри упорно не завязывал: нарушить назначенный сидой танэд он не смел.

Наконец, с горем пополам управившись с одеждой, Родри двинулся к выходу из рощи. Совсем покидать это тенистое место он пока не собирался, а всего лишь отправился на разведку. Насколько Родри мог судить из слышанных на корабле разговоров, неподалеку отсюда должен был находиться большой город, и до него определенно стоило добраться. Вот только для начала следовало если не отыскать ведущую туда дорогу, то хотя бы определить верное направление.

Стоило Родри выйти из рощи, как совсем неподалеку за его спиной сначала противно скрежетнуло, а потом вовсю запело-зазвенело какое-то невидимое и неведомое существо – то ли птица, то ли кузнечик. Родри невольно обернулся, обвел взглядом древесные кроны, но среди ветвей так никого и не разглядел. Между тем существо не унималось – звенело всё громче, всё пронзительнее. Казалось, оно издевалось над Родри, отмечая его уход раздирающим уши злорадным ликованием.

Сначала Родри не на шутку забеспокоился: звон показался ему дурным предзнаменованием. Но потом он вдруг вспомнил, что сида без особого труда поймала и вроде бы умертвила кого-то похожего – во всяком случае, так же пронзительно звеневшего, – и неожиданно для себя успокоился. Можно подумать, мало он на своем веку успел повидать крикливых, но никчемных пустозвонов!

Осторожно, на всякий случай придерживая штаны, Родри полез вверх по красно-бурому, покрытому редкими кустиками «вонючки» – так он стал называть про себя сероватые упругие растеньица с пряным запахом, – склону высокого холма. Жара между тем и не думала спадать – наоборот, она сделалась только сильнее. Но теперь Родри ее уже не боялся: ведь за его спиной, совсем рядом, была спасительная роща. И даже висевшее над головой раскаленное солнце скорее радовало его, чем пугало: солнце высоко – значит, до заката еще далеко, значит, есть еще время!

Ближе к вершине холма на Родри повеяло ветром. Легче, правда, от того не стало: ветер оказался на удивление горячим, словно дул из исполинской печи. К тому же он еще и нес Родри прямо в лицо мелкие обломки травинок и песчаную пыль.

Зато вся местность отсюда оказалась как на ладони. Жмурясь и от яркого солнечного света, и от летящих в глаза соринок, Родри с надеждой огляделся по сторонам – и вдруг возликовал. Нет, города он так пока и не отыскал. Но увидел хотя бы дорогу. Узкая, извилистая колея начиналась где-то возле дальнего края той самой рощи и, петляя по лощинам, уходила в полуденную сторону, навстречу никак не унимавшемуся ветру. И, самое главное, по этой дороге в сторону рощи двигалась повозка!

– Эге-гей! – радостно закричал Родри и, воспрянув духом, помчался вниз по склону к дороге – кратчайшим путем, повозке наперерез! Впереди его подстерегали заросли кустарников – высокие, густые, может быть, еще и колючие – но какое сейчас ему было дело до таких пустяков!

В заросли Родри вломился, как испуганный крупный зверь: с шумом и треском, ломая кусты, круша всё на своем пути. И почти сразу же беспомощно остановился. Проклятые штаны, сразу в нескольких местах зацепившись за корявые ветки, снова сползли! Мало того, вроде бы совсем не колючие кусты жестоко исцарапали ему так некстати оголившиеся ноги.

Сначала Родри от души выругался. Затем наклонился, подтягивая в очередной раз подведшие его штаны. И вдруг ошарашенно замер.

Совсем рядом, шагах в двух, с прогалины между кустами пялился на него темными провалами глазниц человеческий череп. Рядом с черепом валялось несколько крупных выбеленных солнцем костей.

– Ого... – пробормотал Родри.

Вообще-то с покойниками он сталкивался за свою жизнь не раз. Случалось, даже проворачивал на похоронах и поминках всяческие делишки – не то чтобы веселые, но, по крайней мере, доходные. И все-таки сейчас ему сделалось не по себе. Ослепительно-белые кости на темной, усыпанной почерневшими веточками, словно обугленной земле выглядели поистине зловеще, и, в довершение всего, на них отчетливо виднелись следы зубов. Кто-то явно основательно поработал над останками, обглодал их. «Лев! – с ужасом подумал Родри. – Или гиена!» Ноги у него ослабли, к горлу подкатил липкий страх. Все мысли о дороге, о повозке, даже о городе вылетели из его головы. Теперь там вертелось лишь одно: «Прочь! Скорее прочь отсюда!»

Пошатываясь, Родри сделал короткий, неуверенный шаг – и вдруг как завороженный, вопреки собственной воле, двинулся прямиком к прогалине. Так и пребывая в этом странном, помраченном состоянии духа, он медленно опустился на колени перед жуткой находкой, дрожащими руками приподнял череп и замер, напряженно всматриваясь в борозды и трещины на гладкой кости – несомненные отметины клыков огромного зверя.

– Бедняга... – запинаясь, пробормотал Родри. – Не хотел бы я себе такого конца!

Словно услышав его слова, разом стих ветер. Тотчас же где-то вдалеке тревожно вскрикнула птица. А и без того перепуганный Родри совсем потерял самообладание.

– О святой Петрок Ланнведхенекский! О могущественный Араун Аннонский! – жалобно воскликнул он дрожащим голосом. – Смилуйтесь надо мной, пощадите!

Новый порыв ветра налетел на склон холма, ворвался на прогалину, погнал по земле сухие, полуистлевшие листья. А Родри, немного опомнившись, опустил наконец череп на землю – на то самое место, где он лежал прежде.

– Я пойду отсюда, ладно?.. – неуверенно произнес он, обращаясь не то к христианскому святому Петроку, не то к королю потустороннего мира Арауну, не то к самому черепу. Но как бы то ни было, а ответом ему было молчание.

– Ну я пошел... – повторил Родри, осторожно поднимаясь с колен. И тут прямо возле его ног слабо блеснула красная медь.

Вздрогнув, Родри замер. Затем его рука непроизвольно потянулась к валявшейся на земле загадочной медной штуковине. А еще через мгновение Родри поднес к глазам позеленевший с одного боку похожий на монету кружок с двумя кривыми прорезями посередине.

Первое, что испытал Родри, рассмотрев находку, было разочарование. Медяшка если и походила на монету, то лишь на самый беглый взгляд. На ней не оказалось ни лица императора, ни орла, ни всадника с копьем, ни даже какой-нибудь надписи – ничего, только две вытянутые изогнутые дырки! А монет с дырками Родри не просто не видывал – прежде он даже никогда не слышал о таких. Однако и украшением кружок тоже определенно не был: слишком уж простеньким и невзрачным он выглядел.

Выбросить находку Родри, однако, не решился. Более того, он не смог бы, пожалуй, даже помыслить о чем-либо подобном. С самого начала у него не возникало сомнений: медный кружок достался ему неспроста. Это был чей-то дар – может быть, святого Петрока, может быть, Арауна, но скорее всего – какой-то здешней, незнакомой ему, но тоже могущественной силы. И, разумеется, гневить эту силу черной неблагодарностью не следовало.

Так что раздумывать Родри не стал. Первым делом он вновь опустился перед черепом на колени. Затем, поколебавшись, откусил от пальца заусенец и размазал выступившую капельку крови по белой голой кости.

Обряд этот Родри придумал на ходу. Была ли такая жертва верной, он не имел ни малейшего представления, но ничего другого предложить неведомому божеству сейчас не мог. Затем, немного поколебавшись, Родри на всякий случай пробормотал «отче наш» и перекрестился. Ходили слухи, что молитвы Йеси Кристу действенны во всех римских землях.

Исполнив все пришедшие в голову обряды, Родри не то чтобы совсем успокоился, но определенно почувствовал себя увереннее. С чувством исполненного долга он поднялся с колен, а затем ощупал опоясывавшую его веревку и, уверившись в ее надежности, двинулся в путь. Теперь он уже не ломился напролом, а осторожно раздвигал поросшие мелкими жесткими листочками ветви и старательно протаптывал себе тропинку.

Когда кустарник остался позади, Родри первым делом обеспокоенно поискал глазами дорогу. Та, к его облегчению, никуда не делась – всё так же змеей извивалась по лощине, теряясь среди дальних холмов. Более того, повозка за это время успела добраться до рощи и теперь казалась совсем близкой. Родри отчетливо разглядел и впряженного в нее серого ослика, и суетившиеся рядом фигуры людей в длинных пестрых одеждах. А когда Родри спустился пониже и ветер притих, он различил и их голоса – мужской и женский.

Остановившись, Родри прислушался. Люди возле повозки громко переговаривались, но разобрать слов никак не удавалось: то ли расстояние было слишком велико, то ли разговор шел на незнакомом языке. Пришлось пройти еще шагов десять. Слышно стало лучше, но понятнее от этого долетавшая до Родри речь не стала. Тут Родри забеспокоился. Хорошо, если местные жители хотя бы немного владеют латынью, – а если нет? Как тогда напроситься к ним в попутчики? На то, что с этими людьми удастся объясниться по-камбрийски или по-саксонски, он даже и не надеялся.

Выбора, впрочем, у Родри вскоре не осталось. К человеческим голосам внезапно добавился собачий лай. Затем из-под повозки выскочила мелкая рыжая собачонка и, звонко тявкая, устремилась ему навстречу. Не успел Родри опомниться, как собака завертелась вокруг его ног, а затем напрыгнула на его колени передними лапами и, не переставая отчаянно лаять, самозабвенно завиляла хвостом.

Сначала Родри опешил. А затем облегченно перевел дух. Собачонка оказалась не просто мелкой: судя по всему, это был совсем юный и оттого вполне дружелюбный щенок-подросток. И к Родри его привело вовсе не желание защитить хозяев, а лишь ребяческое любопытство и желание поиграть.

Вскоре, однако, оказалось, что расслабился Родри напрасно. Поразвлекаться с ним решил не только щенок: здешнее божество, по-видимому, тоже пребывало в весьма игривом настроении. Более того, оно-то, должно быть, и подослало к нему эту злополучную животину!

Надо сказать, с возложенным на него божественным поручением щенок справился вполне успешно. Повиляв увешанным сухими колючками хвостиком, посопев и полаяв, он старательно провел лапами по коленкам Родри сверху вниз. И без того державшиеся на честном слове штаны такого обращения с собой не вынесли и в очередной раз сползли, а Родри остался растерянно стоять, спутанный ими, как шкодливая лошадь путами. Щенок же как ни в чем не бывало отскочил назад и, припав на передние лапы, радостно тявкнул.

– Асмун, Асмун! – тотчас же призывно закричала женщина. – Гйид!

А еще через мгновение Родри с ужасом увидел, что одна из фигур отделилась от повозки и направляется прямиком к нему, держа в руке что-то вытянутое и темное, с металлически поблескивающим навершием – явно какое-то оружие. Непроизвольно он сделал шаг назад – и тут же, запутавшись в штанинах, с размаху шлепнулся голым задом на жесткую колючую траву. Тотчас же на Родри, окончательно повалив его на землю, с радостным тявканьем налетел щенок. Первым делом он вцепился зубами в его тунику, а затем, немного потрепав рукав и для острастки порычав, устремился к голове. Не успел Родри опомниться, как щенок навалился ему на грудь, громко фыркнул в лицо и тут же ткнулся в щеку мокрым носом.

– М-м-м... Уйди, собака! – промычал Родри, без особого успеха отбиваясь от щенка одной рукой: вторая у него по-прежнему была занята странной дырявой «монетой». Тот, разумеется, и не думал униматься – хуже того, принялся с упоением вылизывать Родри щеки и подбородок. От щенка пахло неповторимым собачьим запахом – а еще почему-то конским навозом и всё той же травой-вонючкой.

А затем над Родри внезапно нависла тень. Разочарованно тявкнув, щенок взмыл вверх, подхваченный большой мозолистой рукой. Еще через мгновение Родри увидел у себя перед носом остро наточенное, сияющее на солнце лезвие топора. И ни убежать, ни подняться с земли, ни даже отвести топор рукой у него не было ни времени, ни сил. Оставалось лишь одно: плотно зажмуриться, вжаться в горячую, прожаренную солнцем землю и затаить дыхание. Так Родри и поступил.

Лежать, однако, в таком состоянии ему пришлось недолго. Внезапно перед глазами у Родри потемнело: видимо, кто-то наклонился над ним, загородив собою небо. Затем над его головой, где-то совсем рядом, тявкнул давешний щенок. И наконец по его ушам со всей мочи ударил громовой голос:

– Эй, парень! Долго будешь так валяться? Испечешься, как яйцо!

Как ни странно, понял Родри всё – до последнего словечка! Потому что говорил обладатель громового голоса все-таки по-латыни – с немного странным произношением, но всяко лучше, чем жители памятного римского города по ту сторону моря. Во-всяком случае, разборчивее уж точно.

Осторожно, стараясь сделать это как можно незаметнее, Родри приоткрыл один глаз. И тут же зажмурил его опять. Очень уж жутким показалось ему увиденное. Над Родри нависало заросшее густой черной бородой загорелое лицо с очень грубыми и жесткими чертами, словно какой-то возомнивший себя резчиком плотник неумело вырубил его из темной тисовой древесины. Более того, плотник этот, видимо, пару раз промахнулся, потому что через лоб и левую скулу бородача тянулись два шрама жутковатого вида. В придачу ко всему, словно в подтверждение этих нелепых мыслей, Родри углядел краем глаза возле самой своей щеки уже знакомое лезвие топора.

– Давай подымайся! – распорядился между тем бородач – Один такой уже довалялся: еле живой лежит.

Родри встрепенулся. Нелепая надежда вспыхнула в его голове: вдруг «один такой» – это кто-нибудь с «Дон»! Позабыв обо всем, он разом распахнул глаза и, опершись на локти, приподнялся.

– То-то же! – осклабился бородач. – Вставай, вставай!

А затем, хмыкнув, добавил:

– Только срам сперва прикрой – а то мне перед женой неловко!

* * *

Оставшийся путь до повозки Родри проделал куда быстрее, чем ожидал. Ну так еще бы он не ускорился, если веревка, поддерживавшая его штаны, была теперь крепко-накрепко завязана! Выручил его новый знакомый – тот самый местный житель, который поначалу так сильно его напугал.

Впрочем, испугаться этого человека и вправду было немудрено. Высоченного роста – чуть ли не на голову выше Родри, – заросший густой бородой, с гребнем жестких черных волос между начисто выбритыми висками, с двумя жуткими шрамами на лице, на первый взгляд он казался самым что ни на есть отъявленным разбойником наподобие какого-нибудь дикого пикта с северного побережья Фортриу. Правда, одет он был не в подобающую пикту рубаху до колен, а в длиннополый, лишь немного не доходивший до земли голубовато-серый балахон с откинутым на спину остроконечным капюшоном. Не было у него и обычных для пиктов татуировок – по крайней мере, на лице.

Тем не менее, несмотря на грозную внешность, верзила оказался человеком вполне миролюбивым. Родри уверился в этом очень быстро: достаточно было увидеть добродушную улыбку, с которой тот наблюдал за ластившимся к нему щенком. Даже когда неугомонный звереныш, рыча и потявкивая, вцепился зубами в полу его длинного одеяния, верзила не оттолкнул его и не погнал прочь, а лишь весело расхохотался.

Вскоре Родри получил возможность убедиться, что добросердечие нового знакомого распространялось не только на бессловесных животин, но и на людей. Произошло это сразу же, как только Родри поднялся на ноги и с горем пополам закрепил на поясе штаны.

– Что стоишь? – тотчас же прогудел верзила. – Веревку завязывай, да и пошли!

– Не могу я... – неуверенно промямлил Родри в ответ. Как объяснить человеку, незнакомому с бриттскими обычаями, что́ такое танэд, он не представлял себе совершенно. По правде сказать, смысл гаэльских гейсов и бриттских танэдов с трудом понимали даже саксы – так что уж было ждать от жителя далекой страны!

Однако обошлось. То ли верзила оказался нелюбопытным, то ли просто решил отложить расспросы на потом, но сейчас он лишь хмыкнул и пожал плечами. А затем потянулся к опоясывавшей Родри веревке и в несколько быстрых движений связал ее крепким узлом.

– Спасибо... – только и смог произнести Родри.

– Пора бы уж и научиться, – наставительно произнес верзила.

Родри покладисто кивнул. Объяснять иноземцу, что такое танэд, он по-прежнему не собирался.

Верзила снова хмыкнул. Затем покачал головой. Затем пристально посмотрел Родри в лицо светло-карими, неожиданными для человека с черными волосами и смуглой кожей глазами. И наконец задумчиво пророкотал:

– Откуда ты такой взялся-то?

Раздумывать Родри не стал. Это на Придайне он частенько плел про себя небылицы – а здесь, на краю света, врать не было ни причин, ни особого смысла. Хуже того, в чужой стране, не зная местных обычаев, можно было запросто накликать на свою голову беду каким-нибудь неосторожно сказанным словом.

– Я с Придайна родом, – честно сообщил он. Затем, подумав, пояснил по-ученому: – Ну, с Оловянных островов. – А затем, поразмыслив еще немного, представился: – Меня Родри кличут.

О том, как он попал в эти края и при каких обстоятельствах покинул корабль, Родри благоразумно умолчал. Рассказывать такие подробности, он, разумеется, не желал. И изрядно опасался продолжения расспросов.

Однако повезло снова. Верзила, похоже, вполне удовлетворился услышанным.

– Зови меня Акхамук, – буркнул он в ответ и тут же махнул рукой в сторону повозки: – Ладно, пошли!

* * *

Свесив ноги, Родри сидел на задке медленно тащившейся по извилистой дороге повозки – маленькой, но непривычно высокой двуколки, влекомой серым ушастым осликом, – и меланхолично разглядывал окружавший его пейзаж – пологие, покрытые где зеленой, где бурой, но везде низкой и редкой растительностью холмы. Оливковая роща, возле которой Родри повстречал Акхамука, давно скрылась из виду. Дорога петляла по лощине, старательно огибая один бугор за другим. Огромные колеса повозки непрестанно вихлялись из стороны в сторону и негромко, но на редкость противно скрипели: о том, что ступицы полагается время от времени смазывать, Акхамук, похоже, даже не подозревал. Иногда какое-нибудь из колес налетало на камень, и тогда за спиной у Родри со стуком подпрыгивали сухие сучья, срубленные Акхамуком со старых олив: собственно говоря, тот за ними в рощу и приезжал. И все-таки на судьбу Родри сейчас не роптал. Слушать скрип и стук, сидя в повозке, было определенно лучше, чем в тишине добираться до города пешком.

В повозке Родри был не один. На ее передке сидела и правила осликом Таджеддигт – жена Акхамука, совсем молоденькая, светлокожая и русоволосая. Пожалуй, Таджеддигт еще больше, чем ее муж, походила наружностью на пиктонку. У нее даже имелась татуировка на лице – впрочем, не по-пиктски скромная: всего лишь три угольно-черные узкие продольные полоски на подбородке да по несколько столь же черных пятнышек над бровями и в уголках глаз. Как и Акхамук, Таджеддигт была одета в длиннополый балахон с высоким капюшоном – правда, не серый, а зеленовато-бурый в узкую белую полоску. Капюшон с головы она не снимала, и его острая макушка торчала вверх, придавая молодой и миловидной женщине странный, даже нелепый облик.

Поболтать с Таджеддигт Родри не удалось: та, похоже, почти не владела латынью. А ее муж явно не был настроен на разговоры, да и шел он довольно далеко впереди, словно показывая ослику путь. Между Акхамуком и повозкой, то подбегая к самым ногам Родри, то вновь вырываясь вперед, носился неугомонный щенок. Тот, казалось, вообще не ведал, что такое усталость. Бегал он беспрестанно, а если и останавливался, то совсем ненадолго: чтобы по-быстрому облегчиться или торопливо выкусить из шерсти особо докучливую блоху. Оказываясь рядом с Родри, щенок всякий раз высоко подпрыгивал, норовя вцепиться ему в штанину, а затем звонко взлаивал и, тут же отбежав в сторону, призывно посматривал на него хитрыми глазенками. Родри отвечал щенку хмурым и унылым взглядом – но в глубине души был ему даже благодарен. По крайней мере, щенку было сейчас до Родри хотя бы какое-то дело!

Между тем прошло немало времени, солнце давно преодолело половину своего дневного пути, но жара и не думала спадать. Балахон, выданный Родри расщедрившимся Акхамуком, от нее не спасал: даже будучи светлым, он все равно умудрился изрядно нагреться. Снова вовсю хотелось пить – и снова под рукой не было воды.

Поначалу Родри утешал себя надеждой, что уже совсем скоро они доберутся если не до города, то хотя бы до какой-нибудь деревушки. Но дорога всё тянулась и тянулась, ослик неторопливо, но целеустремленно тащил по ней повозку, всё больше удаляясь от холма со зловещей находкой, – а никаких признаков человеческого жилья не появлялось. Спустя некоторое время в отдалении показалась еще одна оливковая роща – благодаря всё тому же Акхамуку Родри теперь знал, как назывались здешние странные деревья с горькими плодами, похожими на незрелый терн. Сейчас он даже удивлялся своим невежеству и недогадливости: уж с оливковым-то маслом ему доводилось иметь дело и на Придайне.

Наконец, обогнув очередной холм, дорога влилась в другую – тоже немощеную, но гораздо более широкую. Ослик сразу же оживился и ускорился. Повозка затряслась, ее колеса заскрипели пуще прежнего, загромыхали сложенные в нее сухие сучья. А Родри, внезапно оживившись, обернулся – и почти сразу же увидел впереди, в небольшом отдалении серовато-бурые приземистые каменные строения. Сердце его забилось от радостного предвкушения: похоже, до конца пути оставалось совсем немного!

Разогнавшись, повозка очень скоро обогнала Акхамука. Тому жара была словно нипочем. Как ни в чем не бывало он широкими шагами шел по обочине – с непокрытой головой под беспощадным южным солнцем. Не удержавшись, Родри окликнул его:

– Эй, почтенный!..

Договорить Родри не успел. Акхамук резко вскинул голову и тут же повернулся к нему.

– Что, жарко, парень? – весело хохотнул он. – У нас часто так бывает!

Родри машинально кивнул: жара и правда казалась ему невыносимой. В ответ Акхамук снисходительно посмотрел на него и с чуть заметной усмешкой продолжил:

– Ничего, годик-другой в этих краях побудешь – привыкнешь. Мы вот живем себе – и ничего!

И тут Родри вдруг сделалось не про себе. Вообще-то задерживаться здесь надолго он не собирался: клятва, данная сиде, звала его в Карфаген. Тогда почему же этот верзила с деревянным лицом и труднопроизносимым именем так уверенно посулил ему несколько лет жизни в этой местности? Внезапно в голове у Родри зашевелилось неприятное подозрение. А что, если Акхамук вовсе не собирается ему помогать, а, скажем, задумал обратить его в рабство?

– Далеко ли еще ехать, почтенный? – вымолвил Родри, слегка запинаясь. Называть Акхамука по имени он не решался. Имя казалось ему слишком сложным, а ошибиться не хотелось.

Тот в ответ загадочно ухмыльнулся:

– Сам увидишь!

На этом разговор и закончился. Акхамук устремил взгляд куда-то вдаль, его ненадолго оживившееся лицо вновь одеревенело. А вскоре дорога пошла под уклон, и повозка заметно ускорилась, быстро оставив его далеко позади.

Между тем ехать, похоже, и правда оставалось совсем недолго. Вдоль дороги потянулись канавы с ярко блестевшей водой, затем на глаза стали попадаться зеленые, явно засеянные хлебными злаками поля. Где-то впереди проблеяла коза, ей тотчас же ответила другая. Щенок, еще немного повертевшись вокруг Акхамука, вдруг оставил его и с радостным тявканьем рванул вперед по дороге. На сей раз, нагнав повозку, он не стал задерживаться возле Родри, а стремглав понесся дальше, уже не с тявканьем, а с громким, заливистым лаем.

Провожая щенка взглядом, Родри невольно обернулся – и неожиданно увидел впереди те самые, замеченные незадолго до разговора с Акхамуком, серовато-бурые постройки. Теперь до них оставалось совсем рукой подать – шагов двести, не больше.

В первый миг Родри обрадовался. А затем насторожился. Вблизи постройки оказались совсем непохожи на привычные деревенские дома Думнонии или Камбрии. То ли оштукатуренные каменные, то ли глинобитные, с плоскими крышами, с крошечными, безо всякого порядка разбросанными по стенам окошками, они лепились друг к другу, как ласточкины гнезда. Кое-где среди построек торчали зеленые деревца: казалось, кто-то с огромным трудом втиснул их в узкие промежутки между стенами. «Кладбище! – вдруг мелькнуло у Родри в голове. – Гробницы!»

Впечатление, однако, оказалось обманчивым. Все-таки это было не кладбище, а самая что ни на есть живая деревня. Возле похожих на гробницы домов Родри обнаружил вполне живых людей, занимавшихся обычными деревенскими делами. Голый до пояса смуглый мужчина неторопливо ковырял мотыгой в канаве. Пожилая женщина в пестром платке, размахивая хворостиной, гнала по дороге навстречу повозке тощую, покрытую буровато-серой клочковатой шерстью козу. Сгорбленный седобородый старик с сосредоточенным видом поливал из глиняного кувшина маленькое деревце. Затем повозка нагнала стайку молодых женщин в ярких длиннополых балахонах, примерно таких же, как у Акхамука и Таджеддигт. Женщины явно спешили на какой-то праздник: они были веселы, громко смеялись и шумно переговаривались на непонятном Родри языке.

Таджеддигт, оказавшись в деревне, тоже оживилась. И мужчине, ковырявшемуся в канаве, и старухе, гнавшей козу, и старику, поливавшему дерево, она выкрикивала одну и ту же короткую фразу – видимо, здоровалась. Те откликались ей, а старик выпрямился и помахал рукой в ответ.

С нарядно одетыми женщинами Таджеддигт и вовсе разговорилась. Те явно заинтересовались Родри, а высокая красавица в расшитом узорами красном балахоне указала на него рукой и рассмеялась, сверкнув ослепительно-белыми зубами. Не удержавшись, Родри широко улыбнулся ей в ответ. Тут же остальные женщины шумно загалдели, красавица покраснела и отвернулась, а Таджеддигт обернулась и, выразительно посмотрев на него, недовольно нахмурилась. Родри растерянно обвел женщин взглядом, а потом с досадой вздохнул. Ясно было, что он допустил какую-то промашку, но вот какую? Ответить на этот вопрос, не зная местных обычаев, Родри, разумеется, не мог. «Расспрошу потом у Акхамука», – решил он в конце концов и на всякий случай отвернулся.

После этого странного происшествия ехали совсем недолго. Вскоре повозка свернула с торной дороги, затем проползла еще немного по узкому проулку и наконец остановилась возле одного из странных домов-«гробниц». Таджеддигт ловко, невзирая на неудобную с виду одежду, соскочила с повозки. Подумав, Родри последовал ее примеру. Тотчас же откуда ни возьмись объявился давешний щенок и немедленно завертелся у его ног с громким, пронзительным лаем.

Родри с ухмылкой посмотрел на заливавшегося щенка, затем потрепал его по загривку. Щенок с радостным визгом шлепнулся на спину, раскинул лапы, растянул пасть в дурашливой улыбке.

– Глупый пес растет, – раздался вдруг у Родри за спиной знакомый голос Акхамука. – Плохой охранник будет.

Родри обернулся. Акхамук нависал над ним, как скала. Лицо у него было серьезным, почти мрачным, но глаза улыбались.

– Может, поумнеет еще, – осторожно откликнулся Родри.

Акхамук с сомнением пожал плечами. Затем произнес странным, словно извиняющимся тоном:

– Да ну его. Жене нравится, вот и держу.

Родри неуверенно кивнул. Акхамук в ответ загадочно усмехнулся. А затем распорядился:

– Ладно, пошли в дом. Жена накормит-напоит, а мы потом поговорим. Заодно с земляком повидаешься.

Глава 7. Нежданная встреча

Вблизи дом Акхамука уже не казался похожим на гробницу. Впрочем, мало напоминал он и мирное фермерское жилище. Толстые стены, на поверку оказавшиеся не каменными и не глинобитными, а сложенными из грубого и, похоже, необожженного кирпича, крошечные окошки, странные возвышения по углам плоской крыши – всё это поневоле заставляло Родри вспомнить крепостные стены и башни. Судя по всему, этот дом и строили как крепость – чтобы в случае чего в нем можно было выдержать осаду. И все-таки это был не военный форт, а именно человеческое жилье: из маленького, находившегося высоко над головой у Родри окошка выглядывала любопытная детская мордашка, откуда-то изнутри дома доносились приглушенный плач младенца и хрипловатый женский голос, напевавший тягучую, заунывную песню. Затем поднялся легкий ветерок, и до ноздрей Родри долетел запах дыма – чуть сладковатый с легкой горчинкой, странный, непривычный.

– Что стоишь? – хмыкнув, напомнил о себе Акхамук. – Заходи в дом, не робей!

Растерянно кивнув, Родри подошел к широкой дощатой двери, затем послушно потянул за засов. Тотчас же в нос ему шибануло резким запахом коровьего навоза.

– Не сюда, – тут же подал голос Акхамук. – Подымайся выше – вон там лестница!

И он указал на узенький проход в стене.

* * *

Преодолев крутую лестницу, сложенную из крупных грубо слепленных кирпичей, Родри очутился в полутемном помещении с низким потолком и одним-единственным маленьким окошком. Скудный свет падал на развешанные по стенам полотнища соломенного цвета, изукрашенные цветными полосами и зигзагами. Пол тоже был выстлан полосатой тканью – толстой, ворсистой, скорее всего, шерстяной.

В помещении оказались люди. Замотанная в цветные тряпки старуха, только что сосредоточенно месившая в большом горшке тесто, замерла, а затем удивленно уставилась на Родри. Девочка-подросток в синем бесформенном платье громко ойкнула и спугнутой ящеркой метнулась в узкий темный проход. А сидевший у стены паренек вскочил на ноги, решительно шагнул на середину комнаты и посмотрел на Родри колючим, неприветливым взглядом. С ужасом Родри разглядел в его руке поблескивавший сталью кривой нож.

– Привет, – растерянно пробормотал Родри. Сердце у него екнуло и провалилось в пятки.

Парень чуть заметно кивнул, но не произнес ни слова.

– Идир! – позвал Акхамук и тут же произнес короткую непонятную фразу.

Парень неторопливо убрал клинок в ножны и, чуть подумав, хмуро буркнул:

– Азуль.

Родри растерянно кивнул в ответ, а затем повернулся к Акхамуку и вопросительно посмотрел на него.

– Это мой младший брат, – пояснил тот. – Он с тобой поздоровался.

– Понятно... Так я вроде тоже...– запинаясь, пробормотал Родри. Сердце его по-прежнему пребывало где-то возле пяток. Пожалуй, прежде он испытывал нечто похожее лишь в плену у гвинедских разбойников. Но даже тогда он чувствовал себя увереннее: по крайней мере разбойники разговаривали между собой на понятном языке.

Немного подумав, Акхамук кивнул.

– Ладно. – объявил он. – Я Идиру объясню – а то он языка не знает. Я-то в армии служил, выучился.

И тут Родри облегченно вздохнул. Вышло у него это совершенно непроизвольно, вопреки и жизненному опыту, и даже здравому смыслу. Вообще-то про армию Акхамук запросто мог и соврать. А даже если сказал и правду – много ли с того было толку? Доверять военным, равно как и чиновникам, было, по мнению Родри, последним делом. Тем более – военным бывшим. Насколько легко и быстро наемники превращаются в разбойников, он знал не на одном примере. И тем не менее, услышав хотя бы что-то о прошлом Акхамука, все равно почувствовал себя гораздо увереннее.

– А ты давай вон туда, – продолжил между тем тот, показав на неприметную дыру в стене. – Отдохнешь в прохладе.

Совсем было успокоившийся Родри вновь насторожился. Слишком уж походил на ловушку этот лаз – темный, узкий, как звериная нора, и такой низкий, что пройти в него можно было, лишь согнувшись в три погибели. Спорить он, однако, не решился – предпочел покорно кивнуть.

Акхамук загадочно ухмыльнулся в ответ. А затем обернулся, показав Родри наголо обритый затылок, и громко выкрикнул:

– Аджддиг!

Что это слово означало, Родри, разумеется, не знал. Но на всякий случай ускорился. Очень уж неприятно оно звучало: ни дать ни взять жужжание рассерженного шершня!

Вопреки своим опасениям, в проходе Родри не застрял и даже не расшиб голову. Уже через мгновение он оказался во вполне просторном помещении, хотя и более темном, чем предыдущее. А затем услышал у себя за спиной звонкий голос Таджеддигт:

– Я, Ахаму!

* * *

Солнечные лучи, пробивавшиеся в комнату сквозь крошечное окошко, падали на растянутое по стене подобие пледа. Грубая шершавая ткань была покрыта ломаными линиями и грубыми, словно нарисованными ребенком человеческими фигурками. Вдоль стены, словно легион на марше, выстроилась глиняная посуда: разных размеров круглые миски, приземистые сужающиеся кверху кувшины – всё глиняное, грубо разрисованное теми же линиями и зигзагами, совсем непохожими на привычные бриттские завитки и листочки. И все-таки в этих простеньких узорах ощущалась своеобразная, но несомненная красота.

Спустя немного времени, когда глаза пообвыклись к скудному освещению, Родри разглядел в самом темном углу человека. Тот лежал на спине, подсунув ладони под затылок, и то ли дремал, то ли просто пребывал в раздумьях.

– Азуль!.. – неуверенно произнес Родри, припомнив приветствие, только что услышанное от парня с ножом.

– Буль-буль! – со злостью в голосе передразнил его человек. – Откуда ты тут взялся, прохиндей?

Как ни странно, произнес он это всё на чистейшем бриттском языке, да еще и с хлюпающим «л», как истинный уроженец Камбрии.

– Да я не сам, меня привезли... – растерялся Родри.

Человек с усилием приподнялся на локтях, медленно повернулся к нему. В слабом, едва пробивавшемся сквозь крохотное оконце свете Родри смог разглядеть лишь щетинистый, давно не бритый подбородок и длинные висячие усы.

– Ну и какого?.. – бросил человек сквозь зубы, и, оборвав фразу на полуслове, вновь повалился на тряпичную подстилку.

Голос человека определенно был знакомым. Но не настолько, чтобы с ходу сообразить, кому он принадлежит.

– Ты кто? – напряженно спросил Родри.

– Что, не признал, свиносос? – буркнул в ответ человек. – А я, между прочим, из-за тебя тут валяюсь!

Родри мотнул головой. Он уже не сомневался, что с этим человеком где-то пересекался, но узнать его по-прежнему не мог. Впрочем, это было и немудрено: недоброжелателей в бриттских землях у Родри было полным-полно.

Между тем человек презрительно хмыкнул. Затем брезгливо произнес:

– Тупица!

И отвернулся.

Некоторое время Родри растерянно стоял, уставившись в затылок загадочному бритту, только что откостерившему его последними словами, но так и не узнанному. А перед его внутренним взором с каждым мгновением всё четче прорисовывались неприятные, даже зловещие картины: похожая на огромное кладбище деревня, ужасающие шрамы на лице Акхамука, кривой кинжал в руке его угрюмого братца... Наконец, не выдержав, Родри развернулся и осторожно, стараясь быть бесшумным, двинулся к выходу. Нет, из этого дома положительно следовало делать ноги!

Однако нырнуть в лаз он так и не успел.

– А ну-ка обожди! – вдруг окликнул его бритт.

Первым порывом у Родри было ускориться. Но как раз в этот миг из лаза послышались негромкие мужские голоса. В воображении немедленно возник образ хмурого парня с ножом, и порыв разом иссяк, сменившись дрожью в коленях.

Страдальчески скривившись, Родри медленно обернулся.

– Ножик-то мой цел, свиносос? – тотчас же спросил бритт. Теперь он полулежал на боку, прислонившись к стене и приподнявшись на локте.

Тут-то наконец Родри этого человека и узнал. Молодой морячок, у которого он когда-то выманил старинный, явно недешевый нож. Как же его звали-то – Ивар, Илар?.. Что ж, сейчас моряка и правда было трудно узнать: обросши щетиной, тот разом постарел лет на десять.

– Иван? – неуверенно пробормотал Родри.

– О! – хмыкнул моряк. – Неужто наконец меня признал?

– Признал, – кивнул Родри. И, чтобы избежать неприятных вопросов, сразу же заявил: – А ножик я потерял, уж извини.

Иван снова хмыкнул. Затем вымолвил с нескрываемым злорадством:

– Угу. Этот ножик – он такой: в дурных руках долго не держится.

И тут Родри почувствовал себя очень неуютно. Ножик он и правда потерял – пока прятался по укромным местам на корабле. И о потере весьма сожалел: нож был не только старинным и дорогим, но еще и острым, и с удобной рукояткой. Однако до сих пор Родри винил в случившемся кого угодно – гонявшихся за ним моряков, подстерегавших его тут и там огромных крыс, вытащившую его из ямы с углем гречанку, даже неведомых, но несомненно существовавших корабельных фэйри, – но только не себя. А тут вдруг этот Иван заявил ему вот такое!

По правде сказать, раньше Родри вряд ли придал бы этим словам большое значение. Но после клятвы, данной сиде, многое стало восприниматься им иначе. Особенно сильно подействовала на него странная находка – похожий на монету медный кружок, обретенный им при таинственных, поистине мистических обстоятельствах. Но и остальные события последнего времени казались ему теперь произошедшими не просто так, а исполненными некоего тайного смысла. И слова Ивана о ноже, не терпевшем дурных рук, сразу же запали Родри в душу, упав на подготовленную почву.

Хорошим Родри себя не считал. Но и дурным тоже. С некоторых пор он полагал, что ни хорошего, ни дурного не существует, что на один и тот же поступок всегда можно посмотреть по-разному. Весь его жизненный опыт свидетельствовал именно об этом. Веселые проделки, которыми развлекал себя Родри, каждый раз кого-то забавляли, а кого-то огорчали. Вроде бы добрые поступки, которыми за последние годы своей земной жизни успел прославиться его отец, все равно непременно оборачивались для кого-нибудь неприятностью, а то и бедой. Более того, эта двойственность была верна даже для людских жизней и смертей. Мать, например, всю жизнь почитала добрым поступком убийство любого сакса – хоть мужчины, хоть женщины, хоть старика, хоть ребенка. Сами же саксы, с которыми Родри немало общался на юге Мерсии, такого отношения к себе явно не одобряли, зато весьма не любили «уэлов» – жителей Думнонии и Камбрии. Монахи в обители святого Карантока молились за всех христиан без разбору – и за бриттов, и за гаэлов, и за крещеных саксов, – а бродячие аннонские друиды, иногда заявлявшиеся в родительский дом, поклонников римского бога ненавидели и проклинали. Оттого-то, должно быть, сам Родри старался оказывать должное почтение всем богам без разбору – и старым, и новому, – не вмешиваясь в их внутренние распри.

И ведь до последнего времени такой взгляд на жизнь себя вполне оправдывал. Жил себе Родри с ним и жил – и не так уж и мало лет прожил. Уж с четверть века точно. А может, и больше: точно своего возраста он не помнил. И была эта жизнь... ну вот примерно такая же: не злая к нему, но и не добрая, не черная, но и не белая. Бока, случалось, ему мяли основательно – однако не убили же! Богатство валилось ему в руки – но надолго в них не задерживалось. Юные хорошенькие бриттки и саксонки влюблялись в него – но потом всякий раз ему приходилось скрываться от их разъяренных мужей, родителей или братьев. Зато скучно ему, пожалуй, не бывало никогда!

Однако стоило Родри попасть на корабль, на эту самую «Дон», – и всё полетело кувырком. Жить как прежде там уже не получилось: неприятности посыпались на его голову одна за другой. Одна только история с гребнем и рукавами чего стоила! Ладно, над его шутками не стали смеяться гречанка и сакс, но сида-то? Казалось бы, ей на роду было написано потешаться над ротозеями еще хлеще, чем самому Родри. Ан нет – не оценила! А почему – этого Родри не понимал напрочь.

Надо ли говорить, что слова, сказанные Иваном, Родри не обрадовали. Слишком уж походили они на знамение, на подсказку, данную ему какой-то из высших сил – то ли мудрым и терпеливым Ллиром, то ли хитроумным Манавиданом, а может быть, даже сжалившимся над ним всемогущим богом христиан. Но разгадать подлинный смысл услышанного было ему явно не под силу. «Дурные руки» с равном успехом могли быть и сделавшими что-то не то по его собственной воле, и находящимися под чьим-то коварным проклятьем, и просто недостаточно искусными. А какое из объяснений верное – поди узнай! Бесполезно было бы спрашивать об этом даже самого Ивана: тот едва ли имел представление о сокровенном смысле слов, сказанных им не по своей, а по божественной воле.

В общем, как следовало себя вести, чтобы быть оцененным по достоинству, Родри так и не понял. И вместо того, чтобы определиться с дальнейшими действиями, попросту разозлился.

– А у тебя, выходит, руки хорошие? – раздраженно бросил он Ивану. – Что ж ты сам-то ножик не удержал?

И опешил от собственной смелости. Та, правда, тут же и иссякла. Сердце у Родри противненько замерло. А ну как парень встанет сейчас на ноги, да как подойдет к нему, да как врежет!

Но Иван не встал и не врезал. Он так и остался лежать на тряпичной подстилке, лишь приподнялся на локте чуть повыше. А затем равнодушно, бесцветным голосом произнес:

– Дурак ты все-таки, приятель. Хоть и прохиндей.

Сначала Родри опасливо напрягся: в деланное равнодушие Ивана он не поверил ни на мгновение. А потом облегченно перевел дух. «Не встает – значит, не может! – вспыхнула в его голове радостная догадка – А тогда с чего мне его и бояться?»

И, осмелев, Родри перешел в наступление.

– Сам-то ты откуда тут взялся? – ехидно ухмыльнулся он. – «Дон»-то, вроде, тю-тю! Выперли, что ли?

Подойти к Ивану поближе Родри, впрочем, не решился – предпочел остаться на безопасном расстоянии.

– Сам на берег списался, – недовольно буркнул тот в ответ. Затем, немного помолчав, добавил: – Тебе-то что до этого?

– Да так... – Родри неопределенно пожал плечами. По правде говоря, он и сам толком не понимал, зачем сейчас полез к моряку с расспросами.

– Вот и помолчи, – мрачно отозвался Иван.

Некоторое время Родри и правда молчал. Надолго, однако, его терпения не хватило.

– А валяешься ты чего? – вновь прицепился он к Ивану. – Болеешь?

Тот издал тихое рычание. Затем с усилием принял сидячее положение. Полотнище, которым он был укрыт, сползло с его плеч, показалась полосатая моряцкая рубаха.

Родри испуганно замер. Украдкой покосился на черный провал выхода. Попятился.

– Всё, надоел! – процедил Иван сквозь зубы и вдруг рывком поднялся на ноги. – Ну теперь берегись!

Оцепенев от ужаса, Родри беспомощно наблюдал, как тот приближается к нему – медленно, неотвратимо, со зловещей ухмылкой на лице. Вообще-то совсем не высокого роста, сейчас Иван словно вырос до потолка, обернувшись грозным великаном.

– Э... Ты чего?.. Я ж просто спросил... – наконец обретя дар речи, проблеял Родри. А в голове у него вертелось лишь одно: «Не успеть, не убежать...»

Трудно сказать, как повел бы себя Родри дальше. Может быть, он все-таки преодолел бы оцепенение и сбежал. Может быть, сумел бы найти нужные слова и заболтать разъяренного моряка. Но в этот самый миг солнечный луч упал Ивану на лицо, высветив покрытый испариной лоб и темные круги под глазами.

И тут же всё переменилось. Не стало больше никакого страшного великана: Иван словно скукожился. А то, что в полумраке казалось Родри свирепой ухмылкой, теперь куда больше стало походить на гримасу боли.

Словно в подтверждение этой догадки, Иван пошатнулся, взмахнул руками. Попятившись, он отступил к стене, тяжело привалился к ней.

Родри невольно перевел дух. Радости, впрочем, он не испытал.

– Что, свиносос, доволен? – хрипло вымолвил Иван, опускаясь на пол. – Ты бы на моем месте тоже валялся!

Вот тут Иван был определенно неправ. То есть в отношении «валялся», он, может быть, и не ошибся, но уж насчет «доволен» явно хватил через край. Родри, услышав такой поклеп на себя, аж задохнулся от возмущения.

– Я? – воскликнул он, едва обретя дар речи. – Доволен? Да ты!..

Видимо, прозвучало это настолько убедительно, что Иван сразу же пошел на попятную.

– Не видишь, что ли? Хвораю я, – произнес он куда более миролюбиво. А потом все-таки добавил прежним тоном: – Ну вот и не лезь ко мне!

Родри видел. Как-никак он был сыном знахарки, так что на больных насмотрелся еще в детстве. Сам, правда, пользовать их не выучился. Познаний в лекарском искусстве ему хватало ровно на то, чтобы при случае пустить пыль в глаза несведущему ротозею.

– Что с тобой стряслось-то? – спросил он у Ивана – не то из сострадания, не то из любопытства.

Тот поморщился, словно клюквину раскусил.

– Откуда я знаю? – буркнул он в ответ. – Ну со скалы навернулся, отбил себе что-то. Тебе-то какое дело?

– Эка ж тебя угораздило!.. – присвистнул Родри.

Иван снова нахмурился.

– Не ты бы, прохиндей рыжий... – начал было он, но, не договорив, замолчал и страдальчески скривился. А потом с досадой махнул рукой и посетовал: – Тьфу ты. Даже наорать на тебя не могу как следует. Больно.

– Ну вот и не ори, – пожал плечами Родри.

Отвечать Иван не стал. Вместо этого он брезгливо поморщился и с явным усилием повернулся лицом к стене. Продолжать разговор он явно не намеревался.

Родри, однако, не унялся.

– И нечего меня тут в своих бедах винить, – продолжил он. – Я тебя со скалы не толкал, это ты сам с нее свалился. Стало быть, сам и виноват!

Напоминать про ножик он, однако, на всякий случай остерегся.

Иван скрипнул зубами, затем издал тихий стон. А затем процедил, так и не обернувшись:

– Да если бы не ты – я бы сейчас на «Дон» был! На своем корабле, а не в этом вот сарае! Понял, свиносос?

Оскорбительное ругательство он произнес неожиданно громко, почти выкрикнул – и тут же, кашлянув, застонал пуще прежнего.

Родри зло скривился. Вины своей в бедах Ивана он по-прежнему не ощущал, причин обиды не понимал, а потому обрушившуюся на него брань воспринял как незаслуженную и несправедливую. И окажись на его месте едва ли не любой другой бритт, – дело непременно кончилось бы поединком.

Любой другой – но не Родри. Бойцом он был никудышным – даже, можно сказать, никаким. Зато успел нажить уйму врагов по всему Придайну – от родной Думнонии и до далекой северной Дал Риады. А потому умение избегать поединков было для него вопросом жизни и смерти.

Сам Родри, конечно, никого сроду на поединок не вызывал. А вот его иной раз пытались и вызвать. В ответ приходилось выкручиваться. Кого-то удавалось разжалобить, кому-то получалось задурить голову, от кого-то приходилось попросту уносить ноги. Но как бы то ни было, ничего хуже намятых боков до сих пор с Родри не приключалось. А уж по сравнению с могучим поуисским рыцарем или с разъяренным вождем далриадского гаэльского клана Иван выглядел совсем безобидным. По крайней мере, он вряд ли смог бы гоняться за своим обидчиком с ножом или дубиной. Более того, сбежать от него было – раз плюнуть. Даже предварительно вволю поглумившись над его беспомощностью.

Но глумиться почему-то не хотелось. Что-то дрогнуло у Родри в душе в ответ на жалобный стон Ивана. И, все еще со злой гримасой на лице, он вдруг произнес нечто совсем непривычное:

– Эх, к лекарю бы тебя, бедолага...

Увы, его искренний порыв оценен не был. Иван медленно обернулся, зыркнул на него, а затем презрительно фыркнул:

– Говорю же: тупица! Откуда здесь лекарь возьмется? Дикая страна – хуже Пиктавии!

Родри обиженно пожал плечами и сплюнул. А Иван между тем раздраженно продолжил:

– Дай ты мне спокойно полежать, а? Сделай милость – заткнись!

Сказав это, он так же неторопливо отвернулся к стене и угрюмо засопел.

Вот чего Родри не умел – так это молчать. То есть когда того требовала какая-нибудь сто́ящая задумка, он мог вообще мертвяком прикинуться. Но вот унять свой язык просто так, помимо своего желания – это было выше его сил.

– Брось, не такая уж страна и дикая, – решительно заявил он. – Парень этот вон по-латыни разумеет. Говорит, что в армии выучился, – выходит, армия-то римская. Значит, и ученые лекари есть. А хоть бы и не было – что с того? Уж знахари-то у любого народа имеются.

Иван ему не ответил – лишь засопел еще громче. Но Родри уже раззадорился.

– Не хочешь со мной говорить – дело твое! – гордо провозгласил он. – Я тогда к этому Акумуку сам схожу – всё у меня разузнаю.

– К Акхамуку, – буркнул вдруг Иван. – Ну сходи, коль делать нечего. Только потом лекарю заплати – а то у меня-то кошель пуст.

В ответ Родри насмешливо ухмыльнулся. Был бы лекарь – а уж как с ним расплатиться, он придумает! Взять хотя бы эту монету с двумя дырками...

Мысль о том, чтобы и правда пустить в ход странную монету, Родри отбросил уже в следующий миг: так глупо разбрасываться дарами неведомых могучих сил определенно не следовало. Но искушение пустить моряку пыль в глаза оказалось слишком велико.

– А и заплачу́! – торжественно заявил он. – Вон что у меня есть!

И, протянув руку к Ивану, Родри гордо разжал кулак.

* * *

Обернулся Иван и с усилием, и явно с большой неохотой. Некоторое время он молча всматривался в лежавший на потной ладони Родри медный кружок. А затем вдруг спросил:

– Откуда у тебя это?

Сначала Родри загадочно ухмыльнулся. Затем поймал направленный на него взгляд Ивана – суровый, напряженный, встревоженный.

– Нашел, – торопливо проговорил он и быстро зажал монету в кулак. Затем, чуть подумав, уточнил: – Это мне подарок.

Иван насупился еще больше. Затем резко спросил:

– От кого?

Взгляд его сделался очень неприятным. Так, пожалуй, можно было бы смотреть на пробравшуюся в дом ядовитую змею – сразу и с отвращением, и с опаской.

И тут Родри снова – в какой уже раз за этот злополучный день – растерялся. Еще больше обострять отношения с Иваном ему не хотелось уж точно – а дело шло именно к этому.

– Не знаю... – испуганно пробормотал он. – Он себя не назвал...

И вдруг с удивлением понял, что, в сущности, не сказал на этот раз ни слова неправды.

– Он здесь? – продолжил допрос Иван. – В этом доме?

Родри поспешно мотнул головой.

– Не. В холмах. Далеко отсюда. Возле рощи с масляными деревьями.

О том, что монету ему подарил не смертный человек, а не то бог, не то святой, он на всякий случай предпочел умолчать.

Иван вдруг резко приподнялся. Охнув, страдальчески сморщился. Затем, осторожно приняв сидячее положение, привалился к стене. И тихо, но твердо произнес:

– А теперь, свиносос, рассказывай всё!

Родри машинально кивнул, но не произнес ни слова. Вместо этого он опустил голову и задумался, лихорадочно прикидывая дальнейшие действия.

Расклад получался так себе. Иван был беспомощен, унести от него ноги казалось вроде бы делом нехитрым. Но только до соседней комнаты. То есть до угрюмого парня с кривым ножом. Который неизвестно как встретит и с которым точно будет не договориться.

Первое, что приходило в голову, – удрать в какое-нибудь другое место. Родри крутанул головой, быстро осмотрел стены. Разочарованно поморщился: комната, похоже, была тупиковой. Ну или другие выходы скрывались за развешанными по стенам полотнищами – вот только поди их сыщи!

Отмолчаться тоже не получалось: отцепляться Иван явно не собирался. А затевать с ним новую перебранку не было ни сил, ни желания. Оставалось одно: выкручиваться.

Родри хмыкнул, пожал плечами. Затем, старательно изобразив равнодушие, пробурчал:

– А что мне рассказывать? Ну подарил и подарил. Ничего не сказал.

В ответ Иван недовольно поморщился, однако кивнул. И тут же задал новый вопрос:

– Он местный?

– А я почем знаю? – со вполне искренним недоумением откликнулся Родри. – Я тут еще и дня не пробыл!

– Ясно, – хмуро буркнул Иван. – Ты хоть понимаешь, что это такое? Ну вот эта медяшка?

На миг Родри задумался. Точное назначение медного кружка ему было по-прежнему неведомо, но некоторые догадки все-таки имелись. На украшение кружок не походил совершенно. На монету – разве что слегка. Однако мог оказаться, например, волшебным оберегом. За это-то объяснение Родри и цеплялся: чувствовать себя любимцем божества или святого было лестно. Оставалась, правда, еще одна возможность: кружок мог оказаться частью какой-то машины. Но большой разницы между волшебством и техникой Родри не видел, так что деталь машины, по его мнению, тоже должна была обладать чудесными свойствами. Поэтому, немного поколебавшись, он кивнул. И тут же принялся сочинять на ходу историю обретения чудесного оберега.

– Я повстречал... – торжественно начал он свой рассказ.

– Чернокожего человека в высокой белой шапке? – неожиданно перебил Иван. – Который понес тебе бредни о какой-то неведомой штуковине в небе?

Родри поспешно кивнул – хотя еще мгновение назад ни о каких чернокожих проповедниках даже не подозревал.

– Именно, – подтвердил он с уверенным видом. – Черного, как уголь!

– Так я и думал, – брезгливо поморщился Иван. А затем произнес нечто странное, малопонятное: – «И когда шли животные, шли и колеса подле них, а когда животные поднимались от земли, тогда поднимались и колеса...» Верно?

Родри не очень уверенно кивнул. Ничего подобного он, разумеется, прежде и не слыхивал. Но надо же было сойти в глазах Ивана за умного!

И, похоже, это оказалось ошибкой. Лицо Ивана вдруг побагровело. Дернувшись, он резко приподнялся на локте и рявкнул:

– А ну пошел вон отсюда, свиносос колесный!

В следующий миг Иван со стоном рухнул на тряпичную подстилку и схватился за грудь. А Родри непроизвольно шарахнулся назад. Тут же за его спиной раздался звук падения, а следом – испуганный тоненький вскрик:

– Ой!

Столь же непроизвольно Родри обернулся. Вжавшись в стену и широко распахнув глаза, перед ним стояла девчушка-подросток в синем бесформенном балахоне – вроде бы та самая, что недавно убежала из соседней комнаты. Возле ее ног среди осколков глиняного блюда медленно расползалась кучка густой каши, сваренной из чего-то наподобие крупного гороха.

На мгновение взгляды Родри и девочки встретились. Затем девочка снова ойкнула и вдруг, точь-в-точь как в прошлый раз, метнулась к двери.

Родри растерянно проводил ее взглядом. Затем повернулся к Ивану. Тот по-прежнему лежал на полу, прижимая руку к груди.

– Эй, Иван! – позвал он.

– Ну что тебе еще надо? – со страдальческим выражением лица пробормотал тот в ответ.

Родри пожал плечами. Затем, нагнувшись, подобрал с пола горсточку каши. Поднес ее к носу, принюхался. Пахло не горохом, но вроде бы вкусно.

– Давай пожрем! – вдруг вырвалось у него. – Пахнет вроде бы ничего. – И, не дожидаясь ответа, Родри зачерпнул каши крупным черепком и направился к Ивану.

– Ты опять ко мне? – пробурчал тот неприветливо. – Я же сказал: катись прочь!

Пререкаться с ним Родри не стал. Вместо этого, подойдя к Ивану поближе, он ухватил из черепка щепоть каши, отправил себе в рот и, обсосав пальцы, принялся смачно жевать. Каша оказалась и правда не особо похожей на гороховую, но все-таки вполне съедобной, так что за первой щепотью благополучно последовала вторая, а потом и третья.

Краем глаза Родри время от времени поглядывал на Ивана. Тот сначала изображал полное безразличие, но вскоре не выдержал и принялся украдкой глотать слюну. Подождав еще немного, Родри протянул ему наполовину опустошенный черепок.

– Будешь?

Прием этот Родри придумал не сам: в детстве таким незатейливым способом мать впихивала в него вечно невкусную, кое-как приготовленную еду. С ним, правда, эта хитрость перестала удаваться довольно быстро – годам этак к семи. Зато Иван благополучно повелся на нее вполне взрослым.

– Жри сам... – начал было он, но потом вдруг шмыгнул носом и хмуро буркнул: – Ладно, черт с тобой, давай!

Родри довольно ухмыльнулся: кажется, что-то все-таки стало налаживаться. Затем, преисполнившись надежд на скорое и окончательное примирение, он наклонился и протянул Ивану черепок.

И тут произошло нечто непредвиденное. Медяшка, до сих пор зажатая в его руке, выскользнула. Мягко стукнувшись о тряпичную подстилку, она лениво покатилась к Ивану, прямиком к его руке.

– Э!.. – растерянно воскликнул Родри. – Это мое!

Однако было уже поздно: Иван с неожиданной прытью поймал волшебную «монету» и тут же поднес ее к лицу. Быстро осмотрев добычу с обеих сторон, он поморщился, а затем хмыкнул:

– А что он у тебя такой тусклый? Вон даже с патиной – смотреть противно! Тебе разве касис не говорил, как должен сиять знак Колеса?

– Касис? – опешив, переспросил Родри. – А кто это?

И тут же испуганно замолчал, сообразив, что выдал себя с головой.

На миг настала тишина. Затем Иван коротко хохотнул. Тут же он схватился за грудь и простонал – но, как ни удивительно, улыбка на его лице не погасла. Более того, на миг Родри почудилось в ней нечто вроде восхищения.

– Ну ты молодец, свиносос! – вымолвил Иван наконец. – Даже тут – и то, выходит, соврал!

Родри моргнул. Затем издал протяжный нечленораздельный звук.

– Что мычишь, как телящаяся корова? – тут же откликнулся Иван. – Да ты радуйся, дурак, что не колёсник! А касисы – это как раз их проповедники. Вот те самые – чернокожие, в белых шапках!

Отпираться было бесполезно. Глупо улыбнувшись, Родри отвел взгляд в сторону. Затем, спохватившись, он протянул Ивану черепок с остатками каши.

– На вот.

Тот задумчиво посмотрел на темные, необычно крупные горошины и неуверенно кивнул.

– Опусти на пол. Я чуть погодя съем. И забери вот это!

С этими словами Иван подал Родри медяшку, еще недавно казавшуюся тому волшебным даром пусть и неведомой, но явно благоволившей ему силы.

– Знак этот забери, – распорядился он. – И никому больше не показывай – чтобы беды не накликать. А лучше выбрось.

Дрожащей рукой Родри принял злополучную «монету» – и тут же ее чуть не выронил. Холодная медь на миг показалась ему раскаленной, словно ее только что вынули из горящего очага. Теперь Родри уже не сомневался: если обретение этой штуковины и было знамением – то дурным, недобрым. Чего стоило одно то, что она нашлась рядом с человеческими костями, да еще и погрызенными зверем!

– Выброшу, – торопливо пообещал он. – Ну его в Аннон!

Иван одобрительно кивнул. А затем неожиданно посоветовал:

– Ты это... хотя бы местным его не показывай. Не знаю, как здесь, а в Египте «колёсников» очень не любят. Даже больше, чем мусульман.

Сказав это, Иван осторожно взял с черепка комок круто сваренной каши и, подозрительно понюхав его, положил в рот.

Некоторое время он сосредоточенно жевал кашу, пару раз поморщился, но в конце концов проглотил. А затем заявил, явно обращаясь к Родри:

– Чудной тут горох растет. Словно бы и не горох, а орехи.

Родри опасливо посмотрел на Ивана, на мгновение задумался, а затем покладисто кивнул. Странные горошины и впрямь походили на ядра лесного ореха – и размером, и привкусом, – так что никаких подвохов тут ожидать вроде бы не приходилось.

– В Египте, пока «Дон» в Александрийском порту стояла, нам тоже такой горох давали, – продолжил между тем Иван. – Тамошние греки эту кашу называли «ревифья́»¹... Я, дурак, не жрал ее, – брезговал... – И он выразительно посмотрел на Родри.

– Это ты к чему мне рассказываешь? – настороженно перебил Родри.

В ответ Иван загадочно усмехнулся.

– К тому, что привыкай теперь, парень! – заявил он. – Здесь тебя гвинедским каулом кормить не станут, будешь вот такое лопать.

– А ты? – не особо задумываясь, брякнул Родри.

Иван снова усмехнулся – правда, вышло это у него как-то уж очень невесело.

– А что я? – буркнул он в ответ. – Я-то по твоей милости калека теперь – будто не видишь? Ну и на кой я им сдался?

И тут сердце у Родри тревожно сжалось. Ивана он больше не боялся. А вот хозяева дома пугали его всё больше и больше. Призрак рабства, и без того маячивший на окраинах его сознания, встал перед его внутренним взором во весь рост.

– Видел поля у деревни? – словно подслушав его страхи, продолжил Иван. – Там работы тебе много найдется. Канавы рыть будешь, землю мотыжить...

– Ну это мы еще посмотрим... – сам себе не особо веря, пробормотал Родри. Иван тут же посмотрел на него и мрачно усмехнулся.

Родри невольно скривился. Затем хмуро повертел в руке медяшку. И знакомство с Акхамуком, и нежданная встреча с Иваном всё больше казались ему проделками какого-то зловредного божка. Впрочем, почему «какого-то»? Очень даже понятно какого: того самого, который подкинул ему свой знак!

«Выбрось!» – тут же вспомнился совет Ивана. Но выбрасывать медяшку было боязно: не вышло бы от этого еще хуже! Известное дело: боги и святые, – существа обидчивые.

Некоторое время Родри пребывал в тягостных раздумьях. Иван знал об этом божке явно немало – уж точно больше, чем он. Его совет мог быть дельным. Но мог оказаться и коварной местью. А еще – простым недомыслием. И хорошего способа выяснить, как обстоит дело в действительности, вроде бы не было. Впрочем, попытаться расспросить Ивана о боге «колёсников», пожалуй, все-таки стоило.

– Слышь, Иван, это самое... – осторожно начал Родри.

– Ну что тебе еще надо? – скривился тот. Однако свинососом на сей раз не назвал. И Родри, приободрившись, решительно договорил:

– Что у них хоть за бог-то за такой – у колёсников этих?

– Да нету у них никакого бога, – поморщился Иван в ответ. – Отец Леонид – ну александрийский батюшка – говорил, что колёсники Христову веру шиворот-навыворот переиначили и Господь от них отвернулся.

Сказав это, Иван немедленно перекрестился. Видимо, ушибленное нутро вновь напомнило о себе, так что проделал он это со страдальческой гримасой.

А Родри остолбенело застыл. Странное озарение вдруг снизошло на него, подсказав выход и спасение – по меньшей мере ему самому, но, возможно, и Ивану тоже.

– Значит, говоришь, белые шапки, колёса, медные знаки... – загадочно ухмыльнулся он. – Слушай, а черная кожа к белой шапке – это обязательно?

_____

¹ Речь идет о густом супе из нута (турецкого гороха, Cicer arietinum), традиционной бобовой культуры в Северной Африке.

Глава 8. В госпиталь!

Когда дневная жара стала помаленьку спадать, Акхамук покинул дом и сразу же пустился в путь. Одет он был по-дорожному – в синий просторный асельхам с объемистым капюшоном. Вообще-то капюшон асельхама предназначался прежде всего для защиты головы от пыльных ветров пустыни. Была у него, однако, и еще одна функция. Сейчас капюшон был откинут на спину, и в нем, как в заплечной суме, лежали пшеничная лепешка и солдатская фляга с водой. Для дальней дороги такой запас провизии оказался бы, пожалуй, маловат. Но сейчас его должно было хватить.

Акхамук спешил на юг – в город. Дел у него, как и полагалось сельчанину, было невпроворот, а тут еще на его семью свалились эти двое приблудных чужеземцев! Никаких планов на них Акхамук, разумеется, не имел – разве что мечтал как можно скорее передать их в более подходящие руки. Будучи ветераном-легионером, он, конечно же, надеялся найти эти руки в крепости Ликсуса.

От дома Акхамука до крепости было не очень далеко, однако не так уж и близко – миль десять. Будь у Акхамука конь, это расстояние показалось бы пустяковым. Но коня не было. Отставному пехотному десятнику, пару лет назад вернувшемуся в родовой дом и неожиданно для себя оказавшемуся главой большой и не слишком богатой семьи, он был просто не по карману.

Поначалу Акхамук собирался подождать с походом в крепость до утра. Но забила тревогу Илли – дочь овдовевшей старшей сестры, второй год жившая в его доме. Илли, старательно помогавшая Таджеддигт в домашнем хозяйстве, понесла чужеземцам на обед нутовую кашу – и вдруг прибежала от них всполошенная, с криком «Усатый плох совсем, помирает!»

По счастью, Илли, как с ней случалось и прежде, с испугу преувеличила. Заглянув к чужеземцам и понаблюдав за ними, Акхамук немного успокоился. Иван был по-прежнему жив и умирать пока вроде бы не собирался. Но плох он был и в самом деле. Пожалуй, даже еще в худшем состоянии, чем тогда, под скалой.

На усатого моряка, назвавшегося Иваном с Оловянных островов, Акхамук наткнулся этим утром на морском побережье. На рассвете он, прихватив с собой жену, отправился в свою оливковую рощу – срубать сухие сучья со старых деревьев. Повозку Акхамук доверил Таджеддигт, сам же пошел пешком рядом: ездить на осле казалось ему недостойным бывалого воина. Небольшой кусочек дороги, ведшей к роще, проходил вдоль берега, и, должно быть, сам Господь надоумил Акхамука именно тогда свернуть в сторонку по малой нужде. А подойдя к обрыву, он, повинуясь все тому же ниспосланному на него свыше наитию, заглянул вниз – и, к своему удивлению, увидел под скалой распростертое тело.

Вытащить парня наверх оказалось непросто – но оставить его умирать Акхамук, разумеется, не мог. За время военной службы он успел не только принять святое крещение, но и сделаться ревностным христианином. А христианину полагалось быть милосердным.

Конечно, попотеть Акхамуку пришлось основательно. Чего стоил один только крутой спуск по узкой, пригодной скорее для коз, чем для людей, тропинке! Еще труднее оказался обратный подъем – тем же самым путем, да еще и с раненым на руках. А ведь Акхамук оставил военную службу не просто так, а по тяжелому ранению, от последствий которого он до конца так и не избавился.

И все-таки Акхамук справился – в одиночку донес парня до дороги. Конечно, ни о какой роще и ни о каких оливах теперь уже не могло быть и речи. Вдвоем с женой они с горем пополам усадили раненого в повозку и поспешили домой.

Почти всю дорогу парень молчал. Акхамук его тоже ни о чем не расспрашивал: ясно было, что тот еле ворочает языком. Однако не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы многое понять и без вопросов. И так было ясно: чужеземец сорвался со скалы и поломал себе ребра. Правда, откуда он взялся на мавретанском берегу и что заставило его лазить по скалам, Акхамук так до конца и не понял.

Дома Акхамук выделил парню одну из комнат, отдал его на попечение женщинам и на время успокоился. Однако странные события на этом не закончились. Сначала Илли принесла в дом слух из города: будто бы в новый порт недавно заходил загадочный, явно колдовской корабль с севера – без весел, без парусов, зато с высокой трубой между мачтами, извергавшей густой черный дым. А затем Акхамук, наконец добравшийся до своей оливковой рощи, повстречал возле нее еще одного чужеземца – рыжего, лохматого и со сползшими штанами. В отличие от первого, второй чужеземец выглядел целым и невредимым телесно, но, похоже, несколько повредился рассудком – не мог даже узла завязать. Запас христианского милосердия у Акхамука к тому времени еще не исчерпался, так что нехотя, скрепя сердце, он отвез к себе в дом и этого странного человека тоже.

И оказался в весьма затруднительном положении. Что делать с нежданными гостями дальше, он представлял себе плохо. Пользы для своего хозяйства Акхамук в них не видел, исследовательского интереса тоже не испытывал. Вдобавок ко всему, оба чужеземца явно нуждались в лечении – особенно тревожило состояние того, что был со сломанными ребрами. А местному врачу, недавно присланному из города, Акхамук особо не доверял, считая его слишком молодым и неопытным. Кроме того, настораживало, что оба чужеземца объявились в этих краях как раз после появления подозрительного корабля.

Так ничего разумного и не придумав, Акхамук попытался было спросить совета у жены – к женщинам у ливийцев испокон веков было принято прислушиваться. Та, однако, вопреки обыкновению, лишь развела руками. Зато ни с того ни с сего в их разговор встрял со своим мнением Идир – самый младший из братьев Акхамука.

– Брат, отвези их в город, – заявил он. – Там хотя бы лекари есть – настоящие, ученые.

Вообще-то Идир, влезши в чужой разговор с непрошеным советом, поступил по меньшей мере невежливо. И все-таки Акхамук сдержался, не дал воли гневу. Потому что почувствовал: младший брат явно хотел сказать что-то важное, но не решался.

– Договаривай, – недовольно вымолвил Акхамук и поморщился.

И тогда Идир потупился и произнес:

– Брат, посмотри, какими глазами наша Илли смотрит на усатого!

Эти-то слова всё и решили. Чересчур большой интерес племянницы к постороннему мужчине, к тому же еще и нездешнему, не нравился и самому Акхамуку. И при этом в передаче чужеземцев в заботливые руки врачей определенно не было ничего зазорного. Вот и вышло, что Акхамук, для острастки поворчав на непочтительность брата, в итоге все-таки последовал его совету.

И вот теперь Акхамук торопился в Ликсус. Если точнее – в городскую цитадель, за стенами которой имелся военный госпиталь и всё еще оставались его бывшие сослуживцы. На их-то помощь – прежде всего своего бывшего командира, кентуриона Ма́рия Парда, – он и надеялся.

Дорога, по которой шел Акхамук, петляла лощинами, огибая холмы и оливковые рощи. Иногда она вплотную подходила к селениям, и тогда на его пути начинали попадаться люди – в основном такие же крестьяне-ливийцы, как и он сам. Акхамук здоровался с ними, как велел обычай, однако на долгие разговоры не задерживался. Встретить закат и тем более заночевать в пути в его планы не входило. Дело было даже не в опасных животных, хотя, не пройдя и половины дороги, Акхамук уже успел обнаружить у себя под ногами львиные следы и два раза повстречаться с изукрашенными сетчатым узором скальными гадюками¹. Куда неприятнее ему казалась возможность повстречаться с атласскими разбойниками, время от времени объявлявшимися в окрестностях Ликсуса и подстерегавшими на дорогах торговые караваны. Грабить одиноких путников они тоже не брезговали, а на Акхамука, некогда отличившегося в армейском рейде против одной из знаменитых банд, и вовсе имели зуб.

Конечно, нарваться на разбойников можно было и днем, однако гораздо чаще они, подобно гиенам, выходили на свои черные дела по ночам. И все-таки по мере удаления от родной деревни Акхамук всё больше сожалел, что отправился в путь в одиночку. В нынешнем своем состоянии он вряд ли смог бы противостоять даже одному мало-мальски умелому воину, а уж справиться сразу с несколькими вооруженными головорезами и не рассчитывал.

Мудрено ли, что Акхамук обрадовался, когда, миновав очередное придорожное селение, нагнал громоздкую крестьянскую телегу, влекомую парой палевых длиннорогих волов и доверху нагруженную буровато-серыми мешками из грубой пальмовой рогожи. Шагавший рядом с телегой возница оказался старым знакомым, с ним вместе шли его сыновья, сильные молодые мужчины, и Акхамук не справился с искушением – присоединился к их компании.

Вероятно, это оказалось ошибкой. Да, в обществе старого Ятти и его сыновей Акхамук почувствовал себя куда увереннее, но волы, как им и полагалось, брели очень неторопливо. До предместья Ликсуса подвода добралась лишь к закату, а к крепостным стенам Акхамук подошел уже в полумраке. И, разумеется, оказался перед закрытыми на ночь воротами.

* * *

Пока Акхамук преодолевал милю за милей, направляясь в ликсусскую крепость, оба его гостя по-прежнему пребывали в полутемной комнатушке. Иван, судя по всему, смирился с обществом Родри, однако разговаривать с ним по-прежнему особо не стремился, а лежал на спине, уставившись в потолок, и угрюмо молчал.

Тем временем Родри расхаживал по комнате из угла в угол и, подобно складывающему стихи барду, что-то неразборчиво бубнил себе под нос. Однако это были вовсе не стихи: Родри сочинял проповедь. Задача эта оказалась не из легких: о вере «колёсников» Иван знал совсем немного, а больше спрашивать о ней было не у кого. Тем не менее дело медленно, но верно продвигалось.

– Брось нудить, рыжий, – в какой-то момент не выдержал наконец Иван. – Голова раскалывается.

– Брошу – ну так здесь сидеть и останемся, – оборвав очередное заунывное завывание, откликнулся Родри. – А так авось и выберемся, и наедимся вволю, и еще тебе лекаря найдем.

В последнем, по правде говоря, Родри был уверен не до конца, однако виду не подавал.

– Опять мошенничать задумал? – Иван сдвинул брови, недовольно засопел.

– Почему мошенничать? – с невинным видом отозвался Родри. – На сей раз никакого обмана! Ты хоть знаешь, как меня нарек отец?

– Мне-то что до того? – буркнул Иван, однако посмотрел на него не без любопытства. Родри, разумеется, заметил это немедленно – и тут же почувствовал себя как рыба в воде.

– Да будет тебе известно, что зовусь я благородным именем Родри, – заявил он, довольно ухмыльнувшись. – Сам посуди, можно ли истинному учителю этой самой колесной веры зваться более удачно, чем «король колеса»?²

Вывалив всё это на Ивана, Родри выпрямился, гордо подбоченился. И вдруг застыл как громом пораженный. Внезапная мысль поразила его: он же и в самом деле за весь этот разговор не сказал ни слова лжи! Ну, может быть, почти не сказал: мошенничать-то он все-таки собирался. Вернее, вроде бы собирался – а уж что из этого выйдет... «Неужели во мне все-таки заговорила сидова кровь?» – неожиданно пришло Родри в голову, и от этого сразу и захватило дух, и сделалось жутковато. Невероятные перспективы вдруг замаячили перед ним: наконец-то ему будут даваться волшебные заклинания, станет понятен язык птиц и зверей, сделаются видимы закопанные в незапамятные времена клады! Болтали же по всему Придайну, что будто бы его отец до поры до времени рос обычным ребенком, а потом раз – и ни с того ни с сего сделался тем самым Робином Добрым Малым!

На миг Родри засомневался: сам-то он давно уже вышел из отроческого возраста. Однако объяснение нашлось сразу же: ведь и волшебной крови течет в его жилах вдвое меньше, чем у отца! Может, и ждать пробуждения волшебного дара ему нужно вдвое дольше? Или, скажем, отец неспроста наградил его таким именем, и ему предначертано стать не волшебником, а королем? И в любом случае неспроста же судьба свела его с дочерью Неметоны!..

– Эй, ты чего застыл столбом, рыжий? – вдруг долетел до его сознания голос Ивана. – От духоты поплохело?

Голос отрезвил. Тотчас же Родри из сладостных мечтаний вернулся в реальность – в душную полутемную комнатушку с грязными тряпками на стенах.

«Ага, стану я королем... – хмуро подумал он. – Хорошо если какой-нибудь водяной мельницы – как раз с колесом...»

Вздох сожаления Родри, впрочем, сумел сдержать. Вместо этого он протянул, изобразив в голосе беспечное равнодушие:

– Да не... Так, задумался...

* * *

В крепость на ночь глядя Акхамука, конечно же, не пустили, однако место для ночлега он все-таки нашел. Выручил всё тот же Ятти: в городе уже который год жил один из его сыновей. К нему-то Акхамук и заявился – и был встречен как подобает: хозяева и досыта его накормили, и поделились с ним последними городскими новостями, и постлали ему постель в самой лучшей комнате. Новости, надо сказать, оказались интересными – особенно о прибытии в Ликсус большого корабля с Оловянных островов, будто бы двигавшегося силой пара. По крайней мере, теперь стало более или менее понятно, откуда взялись и странные слухи о волшебном корабле, и подобранные им чужеземцы.

А вот с постелью вышло куда менее удачно: всю ночь не давали покоя расплодившиеся в ней клещи³. На рассвете Акхамук отправился в крепость с красными от бессонной ночи глазами, с тяжелой, словно после бурной попойки, головой и с многочисленными следами укусов по всему телу. Мысленно он поносил последними словами и своих непрошеных гостей, из-за которых пришлось тащиться в город, и медлительных, как черепахи, волов, задержавших его в дороге, и нерадивого сына Ятти, расплодившего у себя в доме целый легион кровососов. Положа руку на сердце, придется признать, что не все из этих упреков были в должной мере справедливы – впрочем, никто, кроме самого Акхамука, о них так и не узнал.

Зато возле крепости Акхамуку наконец повезло: эр Марий повстречался ему еще перед воротами. Более того, кентурион сразу же узнал своего бывшего десятника.

– О боже, неужели это ты, мавр? – оживился он. – Совсем крестьянином заделался – а говорили, у тебя теперь вилла на побережье!

Мысленно Акхамук вздохнул. Слова, мимоходом брошенные Марием, задели за живое: дела у него и в самом деле шли не столь хорошо, как мечталось перед выходом в отставку. Что ж, кентурион на его памяти никогда не отличался тактичностью – и, выходит, не изменился. Но Акхамук знал и другое: за внешней грубостью бывалого воина, сделавшегося офицером в боях с полудикими племенами гетулов, скрывалось доброе и отзывчивое сердце.

– Обратно собрался? – ухмыльнулся тем временем Марий. – Извини, не возьму. Некуда: все контубернии при десятниках. А ты же на меньшее не согласишься, разве не так?

Акхамук с усилием улыбнулся. Ясно было, что его бывший командир всего лишь шутил – да и вообще пополнением армии занимались вербовщики, а не кентурионы.

– Ладно, рассказывай, – махнул рукой Марий в ответ. – Понимаю: ты ведь не в гости на солдатскую кашу пришел. Притесняет кто?

– Да нет... – пожал плечами Акхамук. – Кому я в нашей глуши сдался? Тут другое приключилось.

Выслушал его рассказ Марий не без интереса. Под конец похмыкал, покачал головой. Потом заявил:

– Ладно, мавр, пошли!

И не успел Акхамук опомниться, как оказался перед самым большим из госпитальных шатров.

– Обожди здесь, – распорядился Марий. – Сейчас я мэтра Гвитно позову. Он как раз с Оловянных островов – авось разберется.

Ждать пришлось недолго: вскоре Марий вернулся. Вместе из шатра вышел высоченный черноволосый мужчина с бритым подбородком, но с пышными густыми усами. На плече его белой просторной туники Акхамук с удивлением увидел большой красный крест странной формы – словно сложенный из четырех наконечников стрел, как их рисуют маленькие дети.

– Вот, – кивнув на Акхамука, заявил Марий. – Говорит, у него дома твои земляки обосновались.

Тут же спохватившись, он повернулся к Акхамуку и пояснил:

– Мэтр Гвитно – советник при госпитале от Ордена Милосердия.

Акхамук растерянно кивнул. Слова «Орден Милосердия» ничего ему не говорили. Кто таков был мэтр Гвитно, он тоже понимал не особенно. Однако на лекаря этот человек походил мало – во всяком случае, врачей с военной выправкой Акхамук прежде не встречал. Но и офицерской формы советник тоже не носил.

Между тем мэтр Гвитно сделал шагнул к Акхамуку. Затем поприветствовал его на очень хорошей латыни:

– Здравствуй, почтенный ветеран!

Окончательно растерявшись, Акхамук протянул руку. Рукав его асельхама тотчас же сполз, обнажив запястье. И тут мэтр Гвитно вдруг насторожился.

– А ну-ка дай руку посмотреть, почтенный, – обеспокоенно спросил он. – Что это у тебя?

– Клещи́, – поморщился Акхамук. Потом, подумав, добавил: – Не мои. На ночлеге покусали.

Подробности он, разумеется, рассказывать не собирался: позорить гостеприимного сына Ятти было бы черной неблагодарностью. Но и выглядеть нерадивым хозяином тоже не хотелось.

Мэтр Гвитно задумчиво покачал головой, затем цокнул языком.

– Эх... – вздохнул он. – Ладно. Об этом потом поговорим. Пока расскажи, что у тебя там за бритты в гостях.

Протянутую руку мэтр Гвитно внимательно рассмотрел, но так и не пожал – то ли побрезговал, то ли пожалел. Акхамук, по правде говоря, этому даже обрадовался: места укусов у него изрядно зудели. Впрочем, еще больше его вдохновила забрезжившая надежда уже в самое ближайшее время пристроить в госпиталь нежданных гостей.

– Чужеземцы-то? – откликнулся он. – Да кто ж их разберет! Тот, который с поломанными ребрами, – вроде бы моряк. А второй – вообще не пойми кто. Ну так он в уме поврежденный – что с такого и возьмешь? Но оба говорят, что с Оловянных островов, – и промеж себя лопочут непонятно.

Мэтр Гвитно задумчиво кивнул. Потом вдруг спросил:

– Сюда привезти их сможешь?

Акхамук недовольно нахмурился.

– Я полдня досюда тащился... – начал он.

Мэтр Гвитно его тут же перебил:

– Тогда покажешь дорогу.

* * *

В обратный путь Акхамука повезли на легкой колеснице – не боевой, но все равно быстрой и неожиданно мягкой на ход. Правивший парой быстрых аравийских лошадей молодой солдат явно происходил из какого-то южного племени: он был очень смуглый, губастый и с курчавыми волосами. По-ливийски солдат не говорил совершенно, но латынью владел неплохо. Разговор с ним, впрочем, все равно не складывался. В кои-то веки обычно неразговорчивый Акхамук сожалел об этом: о военной службе он втайне тосковал и сейчас был бы не прочь погрузиться в уже подзабытую армейскую жизнь. Увы, никаких новостей от солдата он так и не добился: на все вопросы тот отвечал либо «да», либо «нет», а то и просто молча пожимал плечами. Имени своего он тоже так и не назвал.

Зато возничье дело солдат знал отменно. Повинуясь его голосу и легким движениям вожжей, повозка прямо-таки летела. Акхамук и опомниться не успел, как миновал и прибрежные дюны, и ту самую скалу, под которой вчера нашел усатого чужеземца, и соседский дом...

– Эй, – спохватившись, крикнул он солдату. – Останавливай! Всё, приехали!

Родной дом встретил его привычными запахами – коровьего навоза, кизячного дыма, свежеиспеченного хлеба. Гнусаво промычал теленок, следом заполошно затявкал проворонивший приезд хозяина Асмун...

В воротах повозку уже поджидал Идир – один-одинешенек. Вообще-то это было в порядке вещей, но Акхамук почему-то насторожился. Первым делом он поискал глазами Илли. Не найдя ее перед домом, совсем встревожился: неужто та и правда ошивается при чужеземцах? Однако голос племянницы тут же донесся из глубины дома: девчонка что-то кричала матери про подгоревшую лепешку.

– Помогать надо или сами выйдут? – вдруг подал голос солдат.

– Обожди здесь, – бросил ему успокоившийся Акхамук и, приветливо хлопнув по плечу Идира, направился в дом. Уже на лестнице он спохватился: вообще-то к солдату следовало бы отнестись как к гостю. Обернулся, крикнул брату:

– Идир, угости служивого хотя бы финиками!

Сам Акамук задерживаться все-таки не стал – поспешил наверх. А поднявшись – направился прямиком в комнату к чужеземцам.

– Ну что, готовьтесь... – начал было он – и вдруг с удивлением замолчал. То, что предстало перед его взором, оказалось совершенно неожиданным. Незваные гости, еще недавно на дух не переносившие друг друга, похоже, все-таки нашли общий язык. Сейчас рыжий сидел на корточках перед усатым, и оба совершенно мирно беседовали. При этом впечатления безумца рыжий больше не производил – разве что волосы у него были по-прежнему всклокоченные.

– В госпиталь поедете, – наконец вновь обретя дар речи, проговорил Акхамук. Затем уточнил: – В город, в военный гарнизон.

К его очередному удивлению, на новость чужеземцы отреагировали очень по-разному. Усатый тотчас же оживился, с явным интересом уставился на Акхамука. А вот рыжий сразу посмурнел. Впрочем, уже в следующее мгновение он опомнился и, широко улыбнувшись, заявил:

– Добрая новость, хозяин! Да осветит тебе путь Небесное Колесо!

Акхамук с недоумением пожал плечами, но затем все-таки кивнул. Слова рыжего показались ему странными, однако дурного в них вроде бы ничего не было. Зато от его внимания не ускользнуло другое – ошарашенное и, пожалуй, даже возмущенное выражение, немедленно появившееся на лице усатого.

– Там внизу ждет колесница, – не очень уверенно произнес Акхамук заранее заготовленную фразу. Затем, не особо задумываясь, спросил: – Сами спу́ститесь или Идира позвать?

– Сами, – со странной поспешностью откликнулся рыжий. Усатый удивленно посмотрел на него, поморщился, словно отведал свежей мякоти цитрона⁴, однако все-таки кивнул. А Акхамук облегченно перевел дух. Поручать брату тащить на себе усатого – тяжеленного детину огромного роста – ему совершенно не хотелось. Сам же Акхамук к такому подвигу был и вовсе не готов: то, что приключения прошлого утра не обернулись открывшимися старыми ранами, сейчас казалось ему поистине чудом.

* * *

– Эй, ну как ты? – первым делом спросил Родри Ивана, едва они разместились в повозке за спиной у темнокожего солдата. Чувствовал он себя сейчас неуютно: от помощи подозрительного парня отказался, а сам толком не помог.

Иван скривился, но промолчал. Родри был рад и этому.

– Ладно, доброго вам пути! – торопливо проговорил Акхамук. – Кланяйтесь от меня эру Марию!

Сам он ехать с ними явно не собирался.

Солдат кивнул, затем издал губами чмокающий звук и тряхнул вожжами. Повозка тронулась, под колесами застучали камни. Почти сразу же лошади перешли на рысь и резво понеслись по дороге, унося Родри и Ивана от непонятного, неуютного, но все-таки гостеприимного дома навстречу неизвестности.

Немного погодя Родри обернулся. Акхамук всё еще стоял в воротах и смотрел им вслед. Не удержавшись, Родри вздохнул – не то с облегчением, не то с сожалением.

– Эй, рыжий! – вдруг окликнул его Иван.

Родри повернулся.

– Что?

– Слышь, ты зачем хозяину про колесо плел?

– Проверить хотел, – весело ухмыльнулся Родри. – Надо же было убедиться, что это работает!

Иван с недоумением посмотрел на него, затем нахмурился.

– Спятил, что ли? – буркнул он наконец. – Это нам повезло, что он прежде с колёсниками не сталкивался!

Родри хмыкнул. Затем подозрительно посмотрел на солдата. Тот сосредоточенно перебирал вожжи и молчал. «Не знает бриттского», – решил Родри и успокоился. Однако ненадолго. Мало-помалу им стала овладевать новая шальная мысль.

– Слышь, Иван, – вдруг заявил он. – Вот возница этот – как думаешь, откуда он родом?

Тот равнодушно пожал плечами. Родри, однако, не унялся.

– Ты ж моряк! – подначил он. – Поди везде побывал – а такого пустяка не знаешь!

Уловка сработала: Иван на нее повелся, пусть и не сразу.

– Возьми да сам спроси, – неохотно откликнулся он, но потом все-таки смилостивился: – Ну откуда-то с дальнего юга – может даже, из-за Великой пустыни. Там таких много – целые народы. Нубийцы, аксумцы, блеммии...

Родри ненадолго задумался. Затем удовлетворенно хмыкнул. Знакомство с жителем дальней, скорее всего дикой страны – что могло быть удачнее для испытания сочиненных им проповедей! Оставалось только дождаться подходящего случая.

Случай этот представился довольно скоро. Возле очередной рощи темнокожий парень остановил лошадей.

– Я сейчас! – торопливо проговорил он, обернувшись, – и, тут же соскочив с повозки, устремился к придорожным кустам.

Иван проводил парня взглядом, понимающе вздохнул.

– Эк его... – с сочувствием проговорил он. – Не иначе, живот прихватило!

– Угу, – согласился Родри. И тут же деловито продолжил: – Так, вот что. Развяжи-ка мне вот это!

С этими словами он снял с шеи висевший на веревочке полотняный мешочек и протянул его Ивану. Тот отшатнулся от мешочка, как от ядовитой змеи.

– Э, ты чего?.. – пробормотал Родри с недоумением.

– Сам, что ли, не можешь? – буркнул Иван в ответ. – Тебе ж узлы вроде завязывать запрещено, а не развязывать.

– Так я и боюсь завязать, – нехотя признался Родри. – Руки-то привычные: развязал – вынул – опять затянул.

Иван недовольно скривился, но мешочек все-таки принял. Затем брезгливо, кончиками пальцев, потянул за кончик шнурка.

– На. Доставай сам. Мараться не хочу.

«Ну и дурак», – подумал Родри. Вслух, однако, не сказал: успел вовремя прикусить язык. Не хватало еще новой свары!

– Ну! – напомнил о себе Иван. – Избавь уже от этой дряни.

Хмыкнув, Родри забрал мешочек. Осторожно вытряхнул медяшку на ладонь. Та, разумеется, за время пребывания в мешочке новее не сделалась: она по-прежнему была тусклая, с зелеными разводами.

– Песочком бы тебя, что ли... – задумчиво пробормотал он. Затем махнул рукой: – Ладно. И так сойдет.

Снова протянул мешочек Ивану.

– Завяжешь?

Тот поморщился, но узел завязал. Затем проговорил с мрачным видом:

– Больше не проси. Я тебе что, слуга?

В ответ Родри уныло кивнул. Спорить с Иваном он не собирался.

Некоторое время оба молчали. Иван неподвижно сидел, скрючившись и уставившись в днище повозки. Родри без особого интереса разглядывал окрестности. Бурые холмы, лишь кое-где покрытые ядовито-зелеными пятнами папоротниковых зарослей, ему не нравились.

– Слышь, рыжий! Там солдата не видать? – нарушил наконец тишину Иван.

Родри покачал головой. Словно в ответ ему над запыленными серо-зелеными кустами тут же показалась черная курчавая голова.

– О, – оживился Иван. – А вот и солдат!

– Ага, – согласно кивнув, откликнулся Родри. А про себя продолжил: – «Сейчас и попробуем!»

Между тем солдат выбрался из кустарника, уверенно перемахнул тянувшуюся вдоль дороги канаву и быстрым шагом направился к повозке.

– Эй, парень! – позвал Родри.

Тот замер, вопросительно посмотрел на него. Наконец, после недолгой заминки, крикнул:

– Сейчас поедем, почтенный, – я только подпругу поправлю!

Родри важно кивнул. Затем состроил постную физиономию и величественно воздел правую руку к небу.

– Послушай-ка, парень! – воскликнул он. – Не замечал ли ты сегодня ничего удивительного?

«Угу, – тут же ответил Родри мысленно сам себе. – Сперва в животе, а потом в кустах». Судя по всему, примерно то же подумал и сидевший рядом Иван – во всяком случае, он шевельнулся и загадочно хмыкнул.

– Не-ет вроде... – Солдат пожал плечами, растерянно помотал головой.

– Эх... – разочарованно протянул Родри. – Ну залезай тогда.

Солдат на миг задумался, но затем решительно запрыгнул на повозку и, устроившись впереди Родри и Ивана, взялся за вожжи.

– Эй! – снова окликнул его Родри.

Солдат нехотя обернулся.

– Что, почтенный?

– Я вот что хотел тебя спросить... – Родри замолчал, старательно изобразил смущение. – Ты же откуда-то с юга родом, так?

– Ну да... – еще больше растерявшись, кивнул солдат. – Я издалека – из Аксума, из города Йехи...

На миг Родри задумался. Ни о какой Йехе он, естественно, до сих пор не слыхивал. Более того, он и об Аксуме-то узнал совсем недавно – от Ивана. Ну так много ли о каких южных странах он слышал вообще? Разве что о Египте да о Иудее – и то от британских монахов, которые там ни разу не бывали. А значит, действовать ему следовало осторожно – чтобы не попасть впросак.

– Послушай-ка, – начал он. – У вас там в небе последние годы всё как обычно, ничего не изменилось?

И тут случилось то, чего Родри определенно не ожидал.

– Ты это о Колесе, что ли? – вдруг осклабился солдат. – Есть такое дело! У нас его часто видно, все уже привыкли давно.

Родри растерянно кашлянул. Похоже, все его планы шли прахом: он-то собирался подвести разговор к Колесу исподволь, неприметно. Но отступать теперь было уже поздно.

– Это же чудо Господне... – не очень уверенно продолжил он. – Я встречал одного человека, так он исцелился, когда...

Солдат хмыкнул, пожал плечами. А затем, перебив его, решительно заявил:

– Брехня это всё! В Аксуме о таком любят болтать ученики Гэбрэ Гэргэла. Не надо их слушать. Слушай лучше христиан – они не обманут!

– Христиане... – презрительно протянул Родри. – Да они...

Неожиданно он осекся. А затем испуганно перекрестился.

Причина для испуга у Родри была более чем веская. Еще немного – и он брякнул бы про христианского бога что-нибудь непотребное. А христианского бога тут явно знали и чтили – слова темнокожего солдата были тому неоспоримым доказательством. И по всему выходило, что слухи о подвластности этому богу всех римских земель были сущей правдой.

– Что «они»? – с недоумением переспросил солдат. А Иван насмешливо хмыкнул.

– Они, то есть христиане, – конечно, люди правильные и умные, – извернулся Родри. – Да я и сам ведь верую в святую Троицу...

Иван снова хмыкнул.

– Я бы рассказал тебе, что́ наш батюшка говорит про Колесо, – не обратив внимание на смешок Ивана, продолжил солдат. – Да только мне велено в крепость поспешать – так что поторопиться бы надо!

* * *

Выспросить подробности о мнении священника относительно «небесного колеса» Родри так и не сумел, хотя даже перебрался вперед – к солдату поближе. Но тот наверстывал потерянное время и яростно гнал лошадей, отчего повозка грохотала и тряслась, не давая возможности перемолвиться даже словечком. И все-таки по крайней мере один полезный вывод Родри для себя сделал: прежде чем проповедовать новую веру, неплохо бы для начала выяснить, что́ думают о ней служители веры старой.

От планов своих, однако, Родри решил не отступать. А медяшку – «знак Колеса» – весь оставшийся путь так и продержал зажатой в кулаке. Показать солдату эту штуковину в столь жалком виде он не решился и твердо решил при первой же возможности надраить ее песком до блеска.

* * *

Пока ехали, солнце успело высоко подняться, и опять началась жара. Родри и Иван прятались от нее под старыми балахонами, оставленными им добрым Акхамуком. А правившему лошадьми солдату зной, похоже, был нипочем. Тот безмятежно сидел под палящими лучами с непокрытой головой, время от времени пощелкивал вожжами и даже умудрялся напевать что-то веселое на непонятном, непривычно звучавшем языке. Украдкой поглядывая на солдата из-под надвинутого на лицо капюшона, Родри силился представить себя на его месте – и не мог.

Бо́льшую же часть дороги Родри провел, задумчиво разглядывая медяшку. По гладкой красновато-желтой поверхности «монеты», пересекая одну из изогнутых прорезей, тянулись две царапины – ни дать ни взять шрамы на лице Акхамука. «Это же сколько же их шлифовать придется!» – хмуро размышлял Родри. Смотреть по сторонам он давно перестал. Однообразные холмы и лощины нагоняли на него тоску.

– Город, – вдруг подал голос Иван.

Родри вздрогнул, оторвал взгляд от «монеты». Сразу же увидел буроватую, покрытую светлыми проплешинами равнину.

– Болото, что ли? – пробормотал он. Тут же сообразил, что ошибся: перед ним была речная долина. Сама река – широкая, извилистая – блестела совсем неподалеку. Сложив вдвое шею и гордо выпятив зоб, над водой медленно летела большая, непривычно белая цапля. «Вот же местечко: даже цапли – и те неправильные», – мысленно вздохнул Родри, проводив ее глазами.

А затем он поднял взгляд выше и сразу увидел город – большой, белый, раскинувшийся на вершине нависшего над долиной высокого холма. Сразу бросилась в глаза огромная – куда выше колокольни собора в Кер-Сиди – грязно-серая башня, возвышавшаяся на скале над крутым обрывом.

– Ишь ты – и здесь сидовский гелиограф построили! – послышался удивленный голос Ивана.

Родри неопределенно пожал плечами. Что такое гелиограф, он не знал – даже слово, скорее всего, услышал сейчас впервые. Зато имел представление о разнообразии сидовских чудес – и уже не особо им удивлялся.

– Вайа! – вдруг выкрикнул солдат и слегка натянул вожжи. Лошади тотчас же замедлили шаг. Повозка круто повернула вправо, начался подъем. Вдоль дороги, сменяя друг друга, потянулись нескончаемые каменные и глинобитные заборы. Один за другим на глаза стали попадаться домики, выстроенные из уже знакомых грубо слепленных крупных кирпичей. Затем кирпичные дома сменились каменными, а под колесами застучала булыжная мостовая. Потянуло домашними запахами: уже знакомым по дому Акхамука пряным дымом очага, свежеиспеченным хлебом, жареным мясом... Всё громче звучали городские звуки – голоса людей, звон молотка, конское ржание. Из-за высокого забора, окружавшего высокий, явно богатый дом, доносились грохот барабанов и многоголосое нестройное пение. Неожиданно совсем рядом пронзительно закричал осел, и песня тотчас же оборвалась, сменившись гневными женскими криками.

Родри довольно ухмыльнулся: подобные происшествия, безобидные, но забавные, ему положительно нравились.

– Что лыбишься? – немедленно напустился на него Иван. – Может, у людей свадьба или еще какой праздник, а тут эта скотина орет!

– Да ну тебя, зануду, – отмахнулся Родри. – Не убивают же вроде никого – и ладно! – а потом, хохотнув, добавил: – Зато каков голосина!

Иван отвернулся от него, презрительно сплюнул на мостовую, а затем негромко проворчал:

– Балабол ты все-таки, рыжий...

Повозка ехала совсем медленно и оттого не гремела, так что Родри эти слова расслышал. И, разумеется, им не обрадовался. «Спасибо хоть на сей раз не свиносос», – подумал он и, поморщившись, тоже сплюнул, метко угодив в большой булыжник.

Вслух Родри не произнес ни слова. Затевать свару ему, как всегда, не хотелось.

* * *

Ехать по городу пришлось совсем недолго. По узкой улочке повозка поднялась почти на самую вершину холма и остановилась на широкой площади. С удивлением Родри обнаружил впереди знакомые желтовато-серые шатры военного госпиталя – примерно такие же не раз попадались ему на пути во время странствий по Придайну. Даже полотняный штандарт, вяло шевелившийся над самым высоким шатром, оказался тем же самым – белым с красным восьмиконечным крестом. «Орден Милосердия», – сразу же вспомнилось Родри странное, но много раз слышанное и потому ставшее привычным название.

– Приехали! – объявил солдат. – Приказано отвести вас к эру Гвитно.

Сам Родри покинул повозку легко – попросту выпрыгнул из нее. Потом, правда, пришлось помогать Ивану: тому выбраться из повозки оказалось еще труднее, чем залезть. И тут случилось новое приключение: возясь с Иваном, Родри под конец едва не выронил «монету». Вернее, даже выронил, но каким-то чудом поймал ее на лету.

Однако солдат заметил. И тут же подоспел – вот нет бы так помогать Ивану поспешил!

– Э, а это что такое? Дай посмотреть!

Родри неохотно протянул ему медяшку.

– Нашел вот в кустах, – признался он, мысленно махнув рукой на тщательно продуманную байку о чудесном даре. Вид у «монеты» был пока еще слишком потрепанный, да и вообще было ясно, что этот солдат ни в какие чудеса Колеса так просто не поверит.

Солдат повертел «монету» в руках, подумал. Потом вернул ее Родри.

– Странный знак, – объявил он. – Неправильный. Касисы Гэбрэ Гэргэла носят не медные знаки, а серебряные. У простых учеников – да, медные, но маленькие. Вдвое меньше этого!

Родри удивленно посмотрел на солдата, нахмурился. Затем настороженно спросил:

– А ты откуда знаешь?

– Так я же из Аксума, – пожал плечами солдат. – А от моей Йехи вообще рукой подать до Вукро. Три конных перехода – и уже там!

Родри глубокомысленно кивнул, хотя, по правде говоря, три конных перехода маленьким расстоянием ему не показались. Затем он несколько раз повторил про себя, силясь уложить в голове, только что услышанные диковинные слова: «Йеха», «Вукро», «Гэбрэ Гэргэл». Что они означали, он уже успел более или менее разобраться: первые два вроде бы были названиями аксумских городов, а третье – именем верховного жреца колёсников.

Разумеется, ни об одном из этих городов, ни о Йехе, ни о Вукро, Родри не знал ровным счетом ничего. Представить себе их он все-таки попытался, но перед его внутренним взором упорно возникали хорошо знакомые города Придайна: то думнонский Кер-Уск, то камбрийский Кер-Сиди, то мерсийский Тамуэрт. Зато в его воображении очень легко и вполне отчетливо нарисовался Гэбрэ Гэргэл – как раз такой, как Иван описывал жрецов Колеса: чернокожий, в белой шапке...

Внезапно Родри оживился. Затем оценивающе посмотрел на солдата. И наконец удовлетворенно хмыкнул.

Лицо у солдата было не просто смуглым, а темно-бурым, словно скорлупа спелого лесного ореха. Не совсем черным, конечно, но для исполнения внезапно возникшего у Родри нового замысла более или менее подходящим.

Оставался сущий пустяк: уговорить солдата побыть некоторое время Гэбрэ Гэргэлом.

______

¹ Имеется в виду мавританская гадюка (Daboia mauritanica) – опасная ядовитая змея.

² Именно так, «король колеса», имя Родри переводится с валлийского языка.

³ В тропических и субтропических странах, в том числе в Северной Африке, обитает персидский клещ (Argas persicus), образ жизни которого напоминает образ жизни постельного клопа.

⁴ Цитрон (Citrus medica) – некогда распространенный в странах Средиземноморья вид цитрусовых с горьковато-кислыми на вкус плодами.

Глава 9. Боудикка

Если рыжего мошенника выбросили по приказу сэра Эвина на берег в совсем диком месте, то с самим с ним впоследствии обошлись куда милосерднее. Высадили бывшего старшего офицера «Дон» в городском предместье, неподалеку от порта.

Матросы, везшие Эвина в шлюпке до берега, были настроены по-разному. Новички – мунстерец Галван, диведский десси Маэл-Руан, гвентец Мархелл – встречая его взгляд, смущенно отводили глаза. Иначе, однако, вели себя бывалые моряки. Наглец Кано, и прежде бывавший не слишком почтительным, всю дорогу смотрел на него и злорадно ухмылялся. Ему вторил и Торин – хотя уж тому-то грех был обижаться на Эвина, за всё время службы ни разу его всерьез не наказавшего. А приятель Торина Лиах, вопреки обыкновению сидевший у руля, во всю глотку распевал веселые гаэльские песенки. Глядя на эту троицу, Эвин едва сдерживал клокотавший в нем гнев.

Как он очутился на берегу, Эвин потом так и не вспомнил. Ноги, во всяком случае, у него остались сухими.

– Ну не поминай лихом, старина! – заявил напоследок Кано, нагло хлопнув его по плечу, и направился обратно к шлюпке.

А Эвин остался в одиночестве. Впрочем, особого сожаления по этому поводу он вроде бы не испытывал. Более того, даже мимолетная мысль о еще недавно любимой «Дон» не вызывала у него сейчас ничего, кроме отвращения.

Первым делом Эвин огляделся по сторонам – и сразу же увидел совсем неподалеку городские постройки. В их сторону он и направился.

С полсотни шагов Эвин прошел, не оборачиваясь. Затем все-таки не удержался – повернулся к морю. Сощурившись, он отыскал глазами удалявшуюся шлюпку. Запоздало сообразил, что на сей раз в ее команде почему-то не оказалось гвинедца Ивана, – да и махнул рукой. Теперь его это уже не касалось.

Солнце еще совсем невысоко поднялось над горизонтом. Ночной бриз только-только стих, утро стояло безветренное и нежаркое. Эвин, однако, рассветной прохладой не обольщался: день обещал быть безоблачным, а на африканском побережье это сулило палящую жару. Самым разумным, по его мнению, было бы добраться до города и укрыться от зноя в какой-нибудь таверне.

Опыт, полученный в Порту Кале, Карфагене, Большом Лептисе и Александрии, говорил Эвину, что в средиземноморских портовых городах полным-полно подобных заведений, предлагающих морякам за приемлемую плату и еду, и неплохое вино, и кров, и прочие радости жизни. И он же подсказывал, что дожидаться сильной жары под открытым небом не стоило. Портовые таверны обычно наполнялись посетителями задолго до «шестого часа»¹ – традиционного в южных краях времени послеобеденного отдыха, – а толкаться среди нетрезвой и задиристой матросни, пока за каким-нибудь столом не освободится свободное место, Эвину не хотелось совершенно.

Так Эвин и поступил. Таверну он отыскал и в самом деле легко: подвернувшийся на пути оборванец указал направление, не задумываясь, и даже не попросил мзды за услугу. Впрочем, сорить деньгами Эвин в любом случае не собирался. Будущее представлялось ему сейчас довольно туманным, и поэтому сбережения следовало экономить.

Таверна оказалась приземистым одноэтажным зданием, сложенным из грубо слепленного крупного кирпича и кое-как побеленным. Зимние дожди успели не только основательно размыть побелку, но даже частично повредили сами кирпичи: видимо, их обжигом здешние строители себя не утруждали. Однако, несмотря на неказистый облик, пахло от таверны приятно – свежевыпеченным хлебом, виноградным вином и местной, щедро сдобренной пряностями жареной рыбой. И, прельстившись этими запахами, Эвин без колебаний проследовал внутрь.

В таверне оказалось сумрачно и довольно тесно. До наступления «шестого часа» оставалась еще уйма времени, однако посетителей в зале находилось не так уж и мало: человек десять как минимум. Как и следовало ожидать, большинство из них явно были матросами: род их занятий выдавали и одежда, и обветренные лица, и, главное, особенный, ни с чем не сравнимый язык, свойственный морякам юго-западной части Римского мира. Казалось, какой-то неуемный фантазер пресытился обычной латынью и основательно ее переделал, сначала щедро разбавив греческим койне, а потом, не успокоившись на этом, примешав ливийских, пунийских и еще бог весть каких, чуть ли не фризских, словечек. Для Эвина, не раз ходившего в южные походы, язык средиземноморских моряков диковинкой не был, но понимал он их речь не без усилий. Вот и сейчас, прислушавшись к разговору сгрудившихся вокруг маленького столика матросов, Эвин смог лишь с большим трудом разобрать, что те обсуждали какой-то долг – то ли их перед капитаном, то ли капитана перед ними.

Впрочем, моряки были в таверне не одиноки. Трое немолодых мужчин – судя по облику и одежде, греков-торговцев – устроились за столом возле крохотного окошка и что-то негромко обсуждали. В другом конце залы седой костлявый старик с испитым лицом неторопливо подтягивал струны на кифаре невероятно старинного облика – оба, и музыкант, и его инструмент, казалось, явились сюда из времен если не Ганнибала, то по меньшей мере Септимия Севера. Степенного вида ливиец в синем асельхаме с откинутым на спину капюшоном – явно хозяин заведения – стоял в середине помещения и важно раздавал указания двум подросткам в одинаковых светлых туниках римского покроя. Молодая женщина с ливийскими татуировками вокруг глаз и на подбородке – то ли жена, то ли младшая сестра хозяина – вовсю суетилась за стойкой, наполняя темным густым вином кружку смуглому детине самого что ни на есть разбойничьего облика. Тот оценивающе рассматривал не то кувшин в руках женщины, не то ее саму, и довольно ухмылялся.

Поначалу Эвин рассчитывал спокойно посидеть какое-то время в стороне от остальных посетителей, краем уха послушать разговоры моряков, а уж потом, больше из вежливости к хозяевам заведения, пропустить чарку-другую вина. Голода он сейчас не испытывал, потребности в общении – тем более. Но узнать о положении дел в порту, конечно, стоило: от этого мог зависеть план дальнейших действий. Гарван, добрая душа, оформил в корабельном журнале уход Эвина с «Дон» как добровольную отставку, но слухами, как известно, полнится земля. Вернуться офицером на британский флот теперь могло и не получиться.

Между тем события в таверне стали принимать неожиданный оборот. Спустя немного времени детина отошел от стойки и, еще раз полюбовавшись на ливийку, неторопливо направился с кружкой в руках к столику, занятому матросами. Тотчас же из-за другого столика поднялся один из греков – низенький толстяк с изрядной проседью в черной курчавой бороде.

– Ну-ка налей мне прошлогоднего, – подойдя к стойке, распорядился он на ломаной латыни.

Ливийка покладисто кивнула, затем потянулась к кувшину.

Грек, однако, на этом не успокоился.

– Видела? – произнес он, показав взглядом на матросов. – Совсем распустились! Как в море пираты появляются, так от них помощи не дождешься. Зато здесь – герои! Даже булгарина хаять не забывают – вон, в долгу базилевс перед ними, оказывается... Ну так булгарин этот ваш сам их и распустил!

Эвин невольно навострил уши. Похоже, грек повел речь о здешнем императоре Кубере – причем речь не слишком почтительную.

– Вот в Аксуме, сказывают, тамошний правитель дело знает, – продолжил между тем грек. – Не то что булгарин: всех в кулаке держит! У него южане раз взбунтоваться попробовали – так он с ними быстро управился: и войско их разгромил, и с горожанами разобрался – говорят, каждого второго выпотрошил. Зато теперь там против него пикнуть боятся!

– Послушай, почтенный, – вдруг сказала ливийка на довольно чистом греческом языке. – Ты ведь не в воинском строю сейчас стоишь, а у меня перед стойкой. Ну так зачем ты рассуждаешь здесь про военные дела?

Сначала грек удивленно вытаращил глаза – словно не живая женщина заговорила с ним, а бессловесная скотина или деревянная скамейка. Затем лицо его побагровело.

– Да как ты смеешь... – сдавленно прохрипел он. – Да я...

– Эй!.. – хмуро окликнул его давешний детина. – Ты, это... Хозяйку-то не обижай!

Грек сразу сник. Затем примирительно пробормотал:

– Ой, ну ладно... Не ругайся, хозяйка, я ж так...

– Да я и не ругаюсь. – Ливийка презрительно усмехнулась, пожала плечами. – Просто к нам приходят душой отдохнуть – вина выпить, песни старого Агафона послушать. А о крови да о смертях здесь говорить не принято. К тому же ты, уж извини, на воина похож не очень: и староват будешь, и толстоват.

Грек отпрянул от стойки, как кипятком ошпаренный. А матросы, словно сговорившись, дружно повернулись к нему и захохотали.

– Ты, грек, с нашей Моникой лучше не спорь! – с трудом проговорил сквозь смех детина. – Сразу и постареешь, и растолстеешь!

Ливийка на миг смутилась, опустила голову, щеки ее чуть покраснели. Тут же, впрочем, она справилась с собой и гордо выпрямилась, а в ее больших глазах зажглись лукавые огоньки.

– Моника! – вдруг грозно выкрикнул хозяин. – Что ж ты творишь-то?!

«Моника... – мысленно повторил Эвин. – Красивое имя – да и сама ливийка тоже...»

– А что такого? – тут же вступился за Монику детина. – Она всё верно сказала! Я на таких купчишек вволю насмотрелся – бывало, вызволишь такого со всем его добром – а тот даже спасибо не скажет – только хрюкнет, как боров!

Хозяин глубоко вздохнул, затем быстро прикрыл рот, фыркнул – и вдруг тоже расхохотался.

Грек обернулся, зло зыркнул на детину – тот по-прежнему стоял возле «матросского» столика с кружкой в руке, – промычал что-то неразборчивое... Затем повернулся к своим соплеменникам. Те хмуро переглядывались друг с другом и очень тихо переговаривались. Вступаться за него они, судя по всему, не собирались.

Тем временем хозяин таверны попытался взять на себя роль миротворца. С неожиданной прытью он подбежал к греку, остановившись в шаге от него и загородив собой ливийку.

– Ты на него не гневайся, почтенный торговец, – миролюбиво заговорил он воркующим голосом, показав рукой на детину. – Он на сторожевом корабле служит, пиратов гоняет, – а ты ему вот такое! Понимаю, что у тебя сгоряча вырвалось, но пойми и его...

Эвин, слушая вроде бы разумные слова ливийца, невольно вздохнул. Вспомнилась вдруг собственная молодость. Начинал-то службу Эвин как раз на сторожевой яхте – на «Гвендолин», охранявшей западное побережье Камбрии и Алт Клуита от уладских пиратов, не только нападавших на торговые суда, но и совершавших набеги на рыбачьи селения. И прекрасно помнил, до какой степени неблагодарными бывали иногда спасенные ими люди – особенно богатые торговцы, лишившиеся какой-нибудь толики товара. Но сейчас те времена казались Эвину не просто давними – его не оставляло странное ощущение, что тогдашние события происходили вообще не с ним.

«Вот ведь как всё меняется! – пришла ему в голову внезапная мысль. – Еще позавчера я был вторым человеком на лучшем корабле британского флота, даже не представлял себе другой жизни, чем жизнь моряка, – а теперь вот сижу в какой-то неведомой таверне, подслушиваю чужие разговоры, любуюсь на красивую ливийку – и мне не надо никуда спешить, и голова моя свободна от корабельных забот. Ни дать ни взять праздный гуляка! И вообще, да я ли это еще?»

Между тем грек вроде бы притих. Судя по красному лицу и сдвинутым бровям, до конца он так и не успокоился, но раздувать конфликт, похоже, все-таки не собирался.

– Ладно, хозяин, бог с вами со всеми, – буркнул он и, покосившись на выглянувшую из-за плеча ливийку, хмуро договорил: – Давай наконец мое вино – и что там у тебя есть из мясного?

Вместо ответа хозяин обернулся к ливийке.

– Моника!

Та в ответ пожала плечами. Затем равнодушно спросила:

– Жареный каплун устроит?

Видимо, спохватившись, она тут же изобразила на лице любезную улыбку и продолжила, обращаясь уже к греку: – У нас каплуны самые лучшие в городе – нежнейшие, выращенные на зерне и молоке!

Чуть подумав, грек небрежно кивнул.

– Ладно, – важно произнес он. – Давай своего каплуна. На всех. – И он широким жестом показал на своих соплеменников, с явным интересом наблюдавших за происходившим возле стойки.

– Не пожалеешь, почтеннейший, – елейным тоном подхватил хозяин. – Немножко подожди, и Моника самолично подаст жаркое тебе на стол.

Грек довольно ухмыльнулся и снова кивнул. А ливийка внезапно побледнела и закусила губу.

Эвин опустил голову, с трудом сдержав тяжелый вздох. Внезапно им овладело странное, непривычное чувство, в котором самым причудливым образом переплелись облегчение и сильнейшая досада. Облегчение он испытывал из-за того, что дело вроде бы закончилось миром: всякая мысль о возможной ссоре сейчас вызывала у него острое отвращение, напоминая о недавнем происшествии на «Дон». А досадовал Эвин, как ни странно, из-за ливийки, явно чувствовавшей себя униженной и оскорбленной. По правде сказать, причину ее обиды он понимал плохо: в конце концов, обслуживать посетителей было ее прямой обязанностью. Более того, окажись эта Моника пожилой или безобразной, Эвин, скорее всего, остался бы безучастен к ее страданиям. Но ливийка была молода и хороша собой.

А пока он предавался этим размышлениям, хозяин таверны и Моника негромко переговаривались по-ливийски. Их голоса долетали до ушей Эвина, но тот не понимал ни слова: ливийским языком он не владел. Кое-что, однако, было понятно и без слов: Моника явно чем-то возмущалась, хозяин увещевал ее, успокаивал – но, похоже, без особого успеха.

Некоторое время Эвин тщетно пытался изображать безучастность. Надолго, однако, терпения ему не хватило. Не выдержав наконец, он направился к стойке и, обойдя хозяина, вплотную приблизился к Монике.

– Красавица, – обратился Эвин к ней, – плесни-ка мне кружку доброго вина – на свой вкус!

По правде сказать, знатоком вин Эвин себя не считал, да и вообще не был таким уж любителем напитка из перебродившего виноградного сока. В его семье хранили память о временах, когда зимы на Придайне были теплее нынешних и даже в самых северных бриттских королевствах росла виноградная лоза. Но времена те остались в далеком прошлом, и до первого дальнего морского похода Эвину доводилось пробовать вино лишь на больших праздниках да еще в церкви – причащаясь. Впоследствии, бывая в южных портах, Эвин к вину все-таки привык, но, по правде говоря, куда больше ему нравился родной ячменный, сваренный с ароматными травами эль. Но правильного эля в этих южных краях было не найти никакими силами – не мог же Эвин счесть за таковой египетскую бурду! А сейчас он заговорил с ливийкой, в общем-то, и вовсе не ради вина.

Его нехитрая уловка вроде бы сработала. Не успел Эвин сказать и слово, как оба – и хозяин, и Моника – дружно замолчали. На мгновение Моника растерянно застыла, но тут же опомнилась.

– Сейчас-сейчас, эр офицер... – торопливо заговорила она. – Есть выдержанное красное из нашей лозы – оно не уступит ни таррагонскому, ни даже фалернскому... – Легкий ливийский акцент звучал в ее устах сразу и трогательно, и притягательно.

Не особо задумываясь, Эвин кивнул в ответ. Правда, уже в следующее мгновение он опомнился – и забеспокоился. Вспомнилось вдруг, что про мавретанские вина ходили странные, противоречивые слухи. Кто-то расхваливал их вкус, ставя выше италийских и иберийских, кто-то же считал их чуть ли не подделкой, уверяя, что местные виноделы смягчают их вкус гипсом и известью. «Надо было заказать что-нибудь с того берега», – с запоздалым сожалением подумал Эвин. Однако Моника уже возилась с кувшином возле большой бочки, и останавливать ее не хотелось. «Все равно не разберусь», – решил он наконец и мысленно махнул рукой.

– Не сомневайся, эр офицер, – вдруг послышался рядом голос хозяина таверны. – Дурного вина я не держу. Здесь не Египет и не Сирия: мы гостей не обманываем!

«Эр офицер... Второй раз уже так называют, а я...» – Вздох Эвин снова сдержал, но досады, похоже, скрыть не сумел.

– Твое вино, эр офицер, – выдернул его из размышлений в реальность хозяин. – Не грусти, развейся. Еще что-нибудь желаешь?

Эвин покачал головой. Голода он сейчас не испытывал, а наедаться впрок не хотел. Однако пахло из кухни, конечно, завлекательно. И, наверное, заговори сейчас с ним не хозяин, а Моника, он бы не устоял. Но та молча стояла за стойкой.

Хозяин назвал плату. Вино оказалось дороже, чем Эвин рассчитывал: целых двенадцать фоллов. «Ишь ты, почти по-столичному», – пришла ему в голову насмешливая мысль.

Монеты хозяин принял не сразу: он долго взвешивал их на ладони, внимательно рассматривал отчеканенные на них профили Гулидиена ап Ноуи, верховного короля Конфедерации. Эвину показалась в этом невероятная, жуткая провинциальность. «На зуб не попробовал – и на том спасибо!» – подумал он с раздражением.

– Так ты, выходит, британец? – задумчиво произнес вдруг хозяин и тут же продолжил: – Хорошая страна, говорят, – а я в ней так и не побывал. Эх...

Слова хозяина ожгли, словно соль, высыпанная на свежую рану. Эвин сморщился, стиснул зубы. Он и без того понимал, что после пережитого позора и унижения уже не сможет вернуться на Придайн, но только теперь по-настоящему осознал непоправимость случившегося.

– И правда, не грусти, офицер, – вдруг вмешалась до сих пор молчавшая Моника. – Свет не сошелся ни на Оловянных островах, ни на военной службе. Здесь на купеческих кораблях всегда рады умелым морякам.

Услышь Эвин эти слова от кого-нибудь другого – он, наверное, схватился бы за оружие – за возвращенный ему напоследок Гарваном морской офицерский палаш. Но голос ливийки был таким напевным, таким чарующим, таким манящим...

– Я подумаю, Моника, – сдержанно ответил Эвин, назвав, сам того не заметив, ливийку по имени. Та загадочно улыбнулась в ответ.

– Вон там есть свободное место, эр офицер, – вдруг со странной поспешностью вмешался хозяин и указал рукой на стоявший в дальнем углу совершенно свободный столик. – Если хочешь насладиться вином в уединении – поторопись!

* * *

На вкус вино оказалось непривычным: оно было очень сладкое, слегка терпкое и почему-то отдавало цитроном. Беря пример с греков, Эвин честно попытался пить его неспешно, наслаждаясь вкусом, но уже после третьего глотка не выдержал и, махнув рукой на приличия, залпом опустошил кружку.

Это оказалось ошибкой. Впечатления крепкого вино вроде бы не производило, однако Эвин то ли выпил его слишком быстро, то ли напрасно пренебрег закуской. Так или иначе, но очень скоро хмель ударил ему в голову.

Сначала настроение у Эвина даже улучшилось. Почти забытое чувство свободы не просто вернулось – оно овладело им всецело.

– Эй, парни! – воскликнул он воодушевленно, обращаясь прежде всего к матросам, но и к греческим купцам тоже. – Представляете: я больше никому ничего не должен! Ни-ко-му! Ни-че-го! Завидуйте же мне, глупцы!

Ответом Эвину было молчание. Греки вообще никак не отреагировали на его слова, матросы, в большинстве своем, – тоже, и только детина, недавно вступавшийся за ливийку, отставил кружку и уставился на него тяжелым взглядом.

«Тьфу ты, ну что за люди тут: нормального камбрийского языка не понимают!» – внезапно сообразил Эвин и невольно скорчил презрительную гримасу.

– Эй, ты чего тут нас дураками обзываешь? – вдруг произнес детина на ломаной «морской» латыни и медленно встал из-за стола.

Эвин мутным взглядом уставился на детину. Фигура того казалась ему сейчас зыбкой, нечеткой, она то двоилась, то расплывалась. Неожиданно в руке у детины что-то блеснуло. «Нож, что ли?.. Неужели опять поединок? Не хочу!» – обреченно подумал Эвин, а ладонь его уже тянулась сама собой к эфесу палаша.

Еще через мгновение Эвин поднялся на ноги. Тут же голова у него закружилась, а пол таверны покачнулся, словно корабельная палуба во время шторма. Эвина, однако, это не остановило. «Эка невидаль: что я, морской качки не видывал?» – ухмыльнулся он и, слегка пошатываясь, двинулся детине навстречу.

Дальнейшие события произошли с невероятной быстротой. Вслед за детиной со своих мест сорвались остальные моряки. Им наперерез бросился хозяин таверны. А еще через мгновение чьи-то цепкие руки обхватили сзади плечи Эвина. Тот попытался высвободиться, возмущенно выругался.

– Тише, тише, миленький... – послышался рядом с его ухом горячий шепот.

«Моника... – запоздало сложилось в затуманенном сознании Эвина. – Красивая Моника... А я ее чуть не пришиб!»

Между тем двое матросов подбежали к нему и крепко-накрепко ухватили под локти – один слева, другой справа. Еще трое повисли на детине. А опомнившийся хозяин уже бурно отчитывал невесть откуда появившегося вышибалу – крепкого малого с пудовыми кулаками.

– Пойдем-ка отсюда, храбрый воин, – нежно прошептала Эвину на ухо Моника. – Ты же не будешь больше буянить, правда же? – Тут же безо всякой паузы она уже совсем другим голосом – решительным, повелительным – произнесла на здешнем латинско-греческом моряцком жаргоне, явно обращаясь не к нему, а к державшим его матросам: – Ведите его на кухню, быстро!

Противиться Монике Эвин не смог. Поддерживаемый под руки всё теми же двумя матросами, он покорно побрел к низенькому проходу в стене. Вслед ему неслись смешки и крепкие морские ругательства, но сейчас Эвину было все равно.

По ту сторону прохода оказалась самая обычная кухня с большой римской печью. Пахло пряными травами, рыбой и копотью. То ли запах был слишком резок, то ли в кухне попросту оказалось очень душно, но Эвина стало подташнивать.

Между тем матросы, повинуясь указаниям Моники, подвели его к стоявшей под узким решетчатым окном широкой скамье. Тут Моника наконец отпустила его плечи.

– Садись сюда! – распорядилась она.

Эвин, к тому времени совершенно обмякший, покорно опустился на скамейку.

– Фула! – деловито выкрикнула Моника. – Принеси кувшин воды! Большой, который возле старого котла!

– Сейчас-сейчас, госпожа! – тотчас же откликнулся грубый женский голос. – Только рыбу переверну!

Женщины говорили сейчас по-гречески. Эвин этот язык знал хорошо.

– Полей ему на голову, – велела Моника.

Что-то звякнуло, потом раздалось громкое журчание. На голову Эвину потоком обрушилась противная тепловатая вода.

По счастью, продлилось это недолго. Струя воды внезапно иссякла. Эвин медленно приподнял голову. Затем безотчетно посмотрел на стену. И вдруг остолбенел.

На стене, как раз напротив окна, жирными охряно-красными линиями было начертано «небесное колесо» – знак проклятых аксумских потрошителей, беспощадно и заслуженно преследуемых по всему Египту!

– Что это? – произнес Эвин, всё еще не веря своим глазам. – Откуда здесь это?

– Это?.. – Моника растерянно посмотрела на него, затем перевела взгляд на стену и вдруг тихо, едва слышно ахнула.

Несколько мгновений оба молчали. Наконец Моника опомнилась.

– Не бери в голову, эр офицер... – торопливо пробормотала она. – Это Фула... Да, она верует в Четверых... но по завету Последней пророчицы, не по-аксумски...

Эвин подозрительно посмотрел на Монику, затем снова уставился на зловещий красный круг с двумя завитушками посередине.

– Подожди-подожди... – неуверенно произнес он.

После вылитого на голову кувшина воды соображать Эвин стал немного лучше, но до обычной ясности ума ему было еще далеко.

– Поверь, почтенный офицер... – сбивчиво, явно волнуясь, продолжила Моника – Это совсем не то, о чем ты, должно быть, подумал...

С некоторым усилием Эвин поднялся со скамьи. Обернулся.

Моника стояла совсем рядом, в шаге от него, и настороженно смотрела на него. А чуть позади нее, у самой печи, застыла, испуганно вытаращив глаза, низенькая сморщенная старушонка в покрытой жирными пятнами греческой сто́ле.

Эвин медленно обвел взглядом обеих женщин, зло усмехнулся.

– Я не раз бывал в Египте, дорогая Моника, – жестко произнес он. – И кое о чем все-таки знаю. Например, о резне, которую блеммии-колесопоклонники устроили в нильской долине от Сиены до самых Фив!

Моника отпрянула. Сделав шаг назад, она натолкнулась на старуху и испуганно обернулась, но тут же вновь повернулась к Эвину.

– Резне?.. – переспросила она неуверенно. – Но...

Эвин кивнул в ответ.

– Такие вот штуки, – продолжил он, – блеммии малевали на стенах оскверненных ими христианских храмов и вырезали на телах убитых ими людей.

Глаза Моники округлились, лицо побледнело.

– Не знаю, о каких таких блеммиях ты говоришь, чужеземец... – поспешно откликнулась она и вновь оглянулась на старуху. – В Атласских горах живет пророчица Саджах – она принесла добрую весть о Четырех сначала имошагам, а потом...

«Врет, – подумал Эвин. – Знает она всё – вон как испугалась!» Ливийка больше не казалась ему ни красивой, ни даже миловидной, а татуировки на ее подбородке и в уголках глаз и вовсе отталкивали, словно были оспинами или пятнами проказы.

– Ты лжешь! – перебив Монику, решительно заявил он. – Лжешь и трусливо прячешь глаза!

Та вдруг выпрямилась. Ее и без того бледное лицо сделалось почти белым. Затем Моника устремила взгляд Эвину в лицо и медленно, расставляя слова, произнесла – всё с тем же ливийским акцентом, звучавшим теперь уже не чарующе, а зловеще:

– Я никогда не лгу, чужестранец. И счастье твое, что ты сейчас пьян!

Говоря эти слова, Моника зло прищурилась, глаза ее почти скрылись за густыми ресницами, а зрачки сильно расширились – не то от слабого освещения, не то от гнева. Но именно сейчас Эвин впервые обратил внимание на цвет ее радужек – и вдруг изумился. Глаза у Моники оказались не карие, как это обычно бывает у жителей полуденных стран, а ярко-зеленые, почти такие же, как у сиды – дочери леди Хранительницы. В довершение всего, линии и круги, вытатуированные на лице Моники, внезапно напомнили Эвину пиктские клановые узоры. «А ведь в прошлом, говорят, наши предки тоже покрывали себе лица узорами, – пришло ему в голову. – Вдруг Боудикка выглядела так же?»

– Что он сказал, госпожа Моника? Неужто он твое вино хаял? – вернул Эвина к реальности скрипучий, как надломленное сухое дерево, голос старухи. Говорила та, разумеется, опять по-гречески.

Моника в ответ поморщилась, пожала плечами. Затем бросила старухе с плохо скрытым раздражением:

– При чем тут вино, милая Фула! Ну вот зачем ты мне опять стену испортила – я же тебя просила!

Женщины еще долго о чем-то бурно спорили. Их голоса – грубый и скрипучий у старой Фулы, звонкий и напевный у Моники – причудливо сплетались в сложный узор, как темные и светлые нити в пестром орнаменте ливийского ковра. Говорили женщины всё это время по-прежнему на греческом языке – на том самом средиземноморском койне, которому Эвина выучил еще в детстве домашний учитель – сицилийский грек – и которым он владел почти как родным. Но сейчас Эвин не улавливал в их разговоре ни слова. Он стоял недвижно как громом пораженный, не отрывая от Моники широко раскрытых глаз. Новое наваждение овладело его так и не прояснившимся до конца рассудком. В полузнакомой ливийке – трактирщице из мавретанского портового города – Эвин видел теперь и не обольстительную южную красавицу, и не отвратительную лгунью с обезображенным лицом. Перед ним наяву предстала грозная предводительница бриттов из давно минувших времен, величественная и прекрасная в своем благородном гневе. «Моника, Боудикка... – раз за разом повторял Эвин про себя. – Почти одно и то же имя!»

______

¹ Римляне отсчитывали начало дня от рассвета, и «шестой час» наступал спустя 1–2 часа после полудня.

Глава 10. Загадки без разгадок

Эвин пробыл на кухне еще довольно долго. Сначала он с изумленным видом стоял столбом возле скамейки, затем, опомнившись, вновь опустился на нее. Голова у него медленно, но верно прояснялась.

Вскоре до его сознания стал доходить смысл греческих фраз, которыми обменивались между собой Моника и старая Фула. Ничего интересного он, однако, не узнал: женщины обсуждали цены на мясном рынке и прочие хозяйственные дела. А вскоре Моника и вовсе закончила разговор со старухой, после чего не торопясь направилась к выходу.

Пару мгновений Эвин молча провожал ее взглядом. Затем не утерпел – окликнул, безотчетно обратившись на римский лад:

– Эра Моника!

Та обернулась. В ее больших зеленых глазах Эвину на миг почудились недоумение. Тут же, однако, лицо Моники сделалось холодным и равнодушным.

– Вот что, чужеземец, – деловито произнесла она. – Чем бестолково сидеть на кухне, шел бы ты лучше в зал да поговорил бы там с Исулом! Вроде бы кто-то из его знакомых ищет помощника капитана себе на корабль.

– C Исулом? – с недоумением переспросил Эвин. Имя это ничего ему не говорило.

– Исул – хозяин таверны и брат моего покойного мужа, – тут же пояснила Моника. – Я помогаю ему – обслуживаю гостей, немного слежу за кухней...

Теперь она говорила с Эвином спокойно и доброжелательно. И вообще, казалось, всем своим видом давала понять, что не держит на него зла.

Сам Эвин, однако, прекрасно помнил о недавней стычке. И поэтому пребывал в напряжении, невольно ожидая какого-нибудь подвоха.

– Как ты узнала, что я служил старшим офицером? – спросил он настороженно.

Моника в ответ пожала плечами. Затем загадочно улыбнулась. И наконец ответила, так толком ничего и прояснив:

– Просто у меня глаз наметанный.

Эвин неопределенно кивнул. Такой ответ его, разумеется, не устроил. Хмель уже изрядно выветрился из головы Эвина, и теперь он отчетливо понимал: в происходившем было явно что-то не то. Монике доверять хотелось, но не получалось. Слишком уж легко она сменила гнев на милость, слишком уж заботливо отнеслась к незнакомому моряку, к тому же к чужеземцу. Странным казалось и то, что она так хорошо знала языки – кроме родного ливийского, еще и латынь, и греческий. И с какой стати Моника, будучи всего лишь служанкой в таверне, пусть даже и родственницей хозяина, лезла в дела моряков, да еще и в такие важные и ответственные?

Относительно таверн в римских портовых городах Эвин заблуждений не имел: они были совсем не то же самое, что камбрийские заезжие дома. Это на Придайне, где-нибудь в Диведе или Кередигионе, на постоялом дворе решались все важные споры между кланами, а его хозяин почитался едва ли не вторым человеком после короля. Здесь же таверны считались обителью греха, в них собирались и пираты, и воры, и мошенники самых разных сортов, а к содержателю такого заведения в городе обычно относились с презрением едва ли не бо́льшим, чем к сборщику податей или к золотарю. К ликсусскому портовому заведению, равно как и к его хозяину, у Эвина пока не было оснований относиться иначе. К тому же глаза ему по-прежнему мозолил намалеванный на кухонной стене знак «колёсников», и, несмотря на недавние заверения Моники, в его безобидность не верилось.

Некоторое время Эвин неподвижно сидел, уставившись в желтовато-бурую грубо оштукатуренную стену и хмуро рассматривая неровно начертанный на ней рыже-красный, как лисий мех, круг с двумя завитушками посередине. Мысли его непрерывно вертелись вокруг этого зловещего знака и связанных с ним жутких рассказов об аксумских изуверах-колесопоклонниках.

– Ну так как, пойдешь к Исулу? – вдруг напомнила о себе Моника.

Эвин обернулся. Взгляд его скользнул по ее стройной, закутанной в римскую столу фигуре, затем переместился на изящно очерченный, покрытый причудливыми узорами подбородок. На миг в голову вновь пришла мысль о воинственной Боудикке с разрисованной синей вайдой лицом.

Моника, видимо, почувствовала на себе его взгляд. Тотчас же она ободряюще улыбнулась, показав блестящие жемчужно-белые зубы. «Был бы я лет на десять моложе – точно повелся бы», – грустно усмехнулся про себя Эвин.

Вздохнув, он покачал головой, развел руками.

– Я пока отдохнуть хочу. Осмотреться, понять, что к чему.

Сказал он это почти искренне – разве что умолчал о своих невнятных, но никуда не уходивших подозрениях.

Моника тут же нахмурилась, недовольно повела плечом.

– Что ж, как знаешь, – с досадой в голосе промолвила она. – Жаль, я хотела тебе помочь.

Лицо Моники помрачнело. От недавней обволакивающей нежности в ее взгляде не осталось и следа. Правда, и злобы тоже вроде бы не появилось. Однако особого умения читать выражения лиц Эвин за собой не замечал. Тем более – когда дело касалось женщин.

«Убраться бы отсюда – от греха подальше... – мелькнуло вдруг в его голове. – Пересижу где-нибудь самый зной – уж в городе-то тень найдется – а потом поищу стабулюм с ночлегом».

А Моника словно подслушала его мысли.

– Не спеши уходить, – сказала она вдруг. – Лучше дождись, пока жара начнет спадать. А там уж как знаешь.

Эвин ненадолго задумался, затем пожал плечами. В словах Моники был, конечно, резон – вот только оставаться в этой подозрительной таверне ему совершенно не хотелось. Но еще меньше нравился Эвину постепенно овладевавший им самый что ни на есть постыдный страх.

«Боже, в кого я превращаюсь! – одернул он себя. – Только сошел на берег – и тут же сделался труслив, как заяц!»

Вслух же Эвин произнес:

– Хорошо, любезная эра Моника, – и кивнул, старательно изобразив безмятежную улыбку.

Моника робко улыбнулась в ответ. А затем внезапно метнулась к старухе.

– Фула, поможешь мне в зале? Надо отодвинуть стол от окна.

– Я сама справлюсь, госпожа, – не задумываясь откликнулась та и шаркающей походкой направилась к выходу.

Моника кивнула ей, проводила напряженным взглядом. А когда та вышла, вдруг стремительно повернулась к Эвину.

– Послушай, офицер, – сверкнув глазами, торопливо заговорила она. – Хочу тебя вот о чем попросить... Ты не говори никому... – Запнувшись, Моника показала глазами на рисунок на стене. – Не говори про Фулу, пожалуйста, – а то ее у нас не пощадят.

Эвин невольно поморщился, нахмурился.

– Поверь, Фула – она славная, с добрым сердцем, – еще более взволнованно продолжила Моника, – просто очень верит своей пророчице. И... Ее вера ложная, конечно, но в ней нет ничего такого уж ужасного, ниче...

Оборвав фразу на полуслове, Моника замолчала. Щеки у нее раскраснелись, в глазах появился странный блеск. Наконец, совсем сникнув, она опустила голову и беспомощно пробормотала:

– Ох... Ну вот как мне тебя убедить?..

В ответ Эвин лишь пожал плечами. Да и что он мог, в сущности, ответить? Сказать, что знает слишком много, чтобы верить в славных и добросердечных «колёсников»? Что, попадись ему такой рисунок, как на здешней кухонной стене, где-нибудь в Египте или тем более в Камбрии, он, не раздумывая, отправился бы к городской страже? Что он не понимает, почему местные колесопоклонники должны быть лучше аксумских?

– Ладно, – промолвил он наконец. – Спасибо тебе, эра Моника, за заботу, но пойду я, пожалуй.

Сказав это, Эвин поднялся со скамейки и решительно направился к выходу. Сначала за ним последовала и Моника – идя по кухне, он ощущал на себе ее напряженный и в то же время жалобный взгляд. В зале, однако, Монику окликнул кто-то из посетителей, она отвлеклась, и Эвин, испытывая странное облегчение, покинул таверну, так и не простившись ни с ней, ни с хозяином.

Снаружи его встретили ослепительный солнечный свет, зной и тишина. Из-за глинобитных заборов на Эвина подслеповато смотрели крошечными окошками низкие дома с плоскими крышами. Раскаленный воздух струился маревом над темными камнями мостовой и над ржаво-бурой глиной. Казалось, город вымер: вокруг не было ни души.

Эвин медленно брел по узкой улице, все больше удаляясь от таверны. Та, однако, по-прежнему не оставляла его мыслей. Голова у Эвина была занята недавно случившимися в ней странными событиями – и подозрительной настойчивостью Моники, уговаривавшей его наняться на корабль, и зловещим «знаком колеса», замеченным на стене, – вызванный из памяти, теперь тот казался ему багрово-красным, точно запекшаяся кровь. Моника стояла перед его глазами как наяву и, подобно Сфинксу из греческих легенд, продолжала мучить загадками. Вот почему она так отчаянно вступалась за ту старуху – прекрасно зная, что та молится Четверым? Не верит в злодеяния аксумских изуверов? Нет, это вряд ли: зачем бы ей тогда было уверять Эвина, что старуха «верует не по-аксумски»? Или Моника сама принадлежит к поклонникам Колеса и прячет за воротом римской столы медный оберег с варварским знаком?

Представив себе такое, Эвин с отвращением поморщился. Догадка неприятно поразила его – и в то же время выглядела чрезвычайно правдоподобной, объясняя очень многое. Что, если «колёсники», например, вербуют таким вот образом моряков на свои корабли? Правда, о том, чтобы у последователей аксумского еретика имелся флот, Эвину прежде слышать не доводилось. Зато и в портах Вестготского королевства, и в Риме, и на Сицилии, и в египетской Александрии до сих пор помнили пиратов, свирепствовавших в Средиземном море во времена вандалов. Новая догадка пришла Эвину в голову: да уж не решил ли кто-нибудь из местных вождей, вдохновившись старинными преданиями, снарядить корабль для морского разбоя, не пытается ли набрать на него команду из бывших военных моряков, привычных к абордажу и рукопашному бою?

Надо сказать, предположение это сразу же показалось Эвину даже более правдоподобным, чем предыдущее. Одно только смущало его: почему таким ответственным делом, как подбор корабельной команды, занимается не опытный моряк, а совершенно сухопутная женщина – трактирщица из таверны? Или эта Моника была не совсем той, за кого себя выдавала: сумела же она каким-то непостижимым образом опознать в Эвине и офицера, и даже бывшего помощника капитана – разве что по имени его не назвала! Тогда кем же она была на самом деле – колдуньей, что ли?

В таких размышлениях Эвин миновал два или три дома, дошел до перекрестка, зачем-то свернул на узкую извилистую улочку, прошел по ней еще какое-то расстояние, забираясь всё выше по склону холма, – и в конце концов уперся в тупик. Тут-то он и опомнился.

Дальше дороги не было. Слепые бурые стены, тянувшиеся слева и справа, утыкались в высокие двустворчатые ворота, наглухо закрытые.

В ворота можно было, конечно, постучаться. Но не хотелось. Их мрачный вид не внушал ни малейшего доверия.

«Занесло же меня черт-те куда, – хмуро подумал Эвин. – А нечего было голову всякой ерундой забивать! Что за дело мне до этой подозрительной трактирщицы?»

Немного постояв перед воротами, он развернулся. Затем двинулся в обратный путь. Дойдя до перекрестка, остановился. И задумался. Нужно было понять, куда идти дальше.

Выбор у Эвина был невелик. Улочка, по которой он только что шел, продолжалась вниз, уводя из города к видневшимся в отдалении зеленым полям. Еще можно было свернуть на широкую мощеную улицу – и либо направиться обратно к таверне, либо, свернув вправо, продолжить путь поперек склона. Между тем жара становилась всё сильнее.

Раздумывал Эвин недолго. Возвращаться к таверне ему не хотелось совершенно. Покидать город – тем более. Повернув направо, он решительно зашагал по безлюдной, словно вымершей улице. Несмотря на палящее солнце над головой и полную неизвестность впереди, это казалось ему меньшим из зол.

Далеко уйти от перекрестка Эвин, однако, не успел.

– Эй, чужестранец! – вдруг послышался за его спиной скрипучий старушечий голос. – Что ищешь?

– Тень, – буркнул Эвин в ответ, не задумываясь. Затем напрягся. Голос был подозрительно знакомым.

Обернулся. Точно, она. Фула, старуха-гречанка из таверны. Та самая.

Спросил удивленно:

– Ты что, меня ищешь?

Старуха хмыкнула, затем поманила узловатым пальцем.

– Не я, – произнесла она и загадочно усмехнулась.

Тут Эвин совсем растерялся. «Моника?» – едва не вырвалось у него, а сердце на миг замерло в груди и тут же яростно, предательски заколотилось.

– Тебя хозяин спрашивал, – продолжила между тем старуха. – Говорит...

Она попыталась сказать что-то еще, но не успела. Внезапно Эвином овладело острое чувство обиды – словно он был ребенком, которому посулили лакомство, да так и не дали.

– Отстань, старая! – перебив старуху, воскликнул он раздраженно. – Что тебе еще от меня надо? Я же сказал, что ухожу! И за вино расплатился сполна – хотя такой цены оно и не стоило!

Старуха отпрянула от него, испуганно перекрестилась. А Эвин оторопел еще больше. Что-то неправильное было в только что случившемся – только вот что? «Старуха же вроде колесопоклонница, не христианка! – спустя мгновение осенило его. – Так почему же она крестится? Выходит, Моника все-таки солгала?»

Пока Эвин пребывал в этих размышлениях, старуха опомнилась. Что-то невнятно пробурчав себе под нос, она развернулась и вдруг шустро пошла прочь, унося с собой неразгаданные загадки.

Пару мгновений Эвин с досадой смотрел ей вслед, потом наконец опомнился.

– Эй! – выкрикнул он, по привычке рявкнув на старуху, как на провинившегося матроса. – А ну-ка постой!

Старуха, однако, не остановилась – то ли не расслышала его приказа, то ли не сочла нужным его исполнять. С неожиданным для своего возраста проворством она по-прежнему семенила по безлюдной улице, явно направляясь к памятной Эвину таверне.

«С этим колесом надо непременно разобраться», – мысленно сказал себе Эвин, но в воображении у него нарисовался не грубый рисунок на стене, а Моника – со стройной фигурой, с высокой грудью, с нежным чарующим голосом... Безотчетно он сделал шаг, затем другой и наконец очертя голову, уже не придумывая себе никаких оправданий, устремился вслед за старухой.

Догнал ее Эвин, конечно же, очень быстро. Правда, пребывание на уличной жаре уже давало о себе знать, и последние шаги он преодолел, тяжело дыша и обливаясь по́том.

– Постой, говорю!

Старуха замедлила шаг, обернулась.

– Ну что, передумал, чужестранец? – скрипучим голосом спросила она и, не дожидаясь ответа, торжествующе усмехнулась: – То-то же!

Эвин стиснул зубы, но сдержался – промолчал. Хотя что сказать у него, конечно же, было – и о знаке колесопоклонников на стене, и о лживой, изворотливой Монике. «Разберусь, что творится в таверне, – и пойду с докладом к препозиту! – решил он. – Может, там у них целая община потрошителей!»

– Так-то оно лучше, – оживленно продолжила старуха. – Идем-идем! А то еще на солнце перегреешься – с непривычки-то оно недолго!

«На солнце, значит, перегреюсь... – мысленно проворчал Эвин. – Ишь какая заботливая выискалась!» Старуха по-прежнему не вызывала у него ни малейшего доверия, а ее суетливая опека казалась совершенно неискренней и оттого изрядно раздражала.

Вслух, однако, он произнес совсем другое:

– Ладно. Веди к своему хозяину – послушаю, что он предложит! – и, под конец все-таки не сдержавшись, брезгливо поморщился.

* * *

За время его недолгого отсутствия в таверне кое-что изменилось. Посетителей стало намного больше, так что свободных мест за столами не осталось. Исчезли греческие купцы, их маленький столик был теперь занят новыми посетителями – двумя широкоплечими моряками, оживленно переговаривавшимися друг с другом на легко узнаваемой вестготской латыни. Как ни странно, в зале не оказалось и хозяина. С недоумением Эвин посмотрел на приведшую его старуху. Та пожала плечами в ответ, а потом пробормотала себе под нос что-то вроде «обожди, сейчас подойдет».

Зато Моника нашлась сразу – как и в прошлый раз, за стойкой. Поймав на себе взгляд Эвина, она как ни в чем не бывало махнула ему рукой и широко улыбнулась, сверкнув жемчужными зубами. А у Эвина тут же предательски замерло сердце и, словно у желторотого юнца, полыхнули огнем щеки. Всё, ради чего он вроде бы вернулся в эту отвратительную таверну, – зловещий знак Колеса на стене, недавние оправдания Моники, их последующее изобличение – отступило невесть куда, остались лишь чарующая улыбка прекрасной ливийки и ее сияющие звездами зеленые глаза.

Конечно, уже в следующий миг Эвин опомнился: нельзя поддаваться чарам этой коварной обольстительницы, подобной Далиле, погубившей в давние времена могучего Самсона! Усилием воли он погасил появившуюся было на устах ответную улыбку. Непроизвольно нащупал ладонью эфес палаша. Тут же убрал руку: ну не сражаться же ему с трактирщицей боевым оружием! И решительно шагнул к стойке, благо сейчас перед ней не было никого из посетителей.

Моника замерла. Эвину показалось, что в ее глазах мелькнул испуг.

– Поговорим, хозяйка? – произнес он, с трудом подавив предательскую дрожь в голосе. Получилось вроде бы как надо: жестко, уверенно, деловито.

Моника ответила ему настороженным взглядом, затем неуверенно кивнула.

– Поговорим, – откликнулась она чуть дрогнувшим голосом. Затем показала на знакомый проход в стене. Жест ее был плавен и изящен. У Эвина снова замерло и тут же бешено заколотилось сердце. «Проклятье! – выругался он про себя. – Веду себя как пятнадцатилетний сосунок! И добро бы баб с полгода не видел – а то ведь насмотрелся за эти недели по самое не могу на молоденьких ведьмочек!»

Разумеется, Эвин и на сей раз справился с собой – ничем не выдал волнения. Твердым шагом он последовал за Моникой, старательно отводя взгляд от ее покачивающихся бедер. «Я иду с ней по делу, – несколько раз повторил он себе, отгоняя прочь неуместные мысли. – И дело это очень нешуточное!»

Очутившись на кухне, Эвин сразу же осмотрел стену. Как он и предполагал, рисунка «колеса» там уже не было, на его месте темнело мокрое пятно. Покачав головой, Эвин насмешливо хмыкнул.

Моника тотчас же обернулась. Уперла руки в бока, вздернула расписной подбородок.

– Слушаю тебя.

Ни «эром офицером», ни даже «чужестранцем» Эвина она не назвала.

– Стерла? – спросил он, придав голосу стальной оттенок.

В ответ Моника пожала плечами.

– Ты о чем?

– О колесе, – так же твердо пояснил Эвин.

Моника улыбнулась – на сей раз чуть приметно, краешками губ.

– Ты же сам хотел, чтобы его здесь больше не было, – ровным голосом произнесла она. – Пожалуйста. Что тебя не устраивает теперь?

«И ведь даже отпираться не стала», – подумал Эвин со странной смесью удивления и уважения. Почти сразу же, впрочем, в голову ему пришла и другая мысль: «Но ведь и не призналась же!»

– Здесь – нет, – произнес он вслух. – А у тебя в голове?

– А в голове у меня лишь одно, – усмехнулась Моника. – Там в зале за стойкой сейчас никого нет – небось гости уже ворчат вовсю. У меня работа, знаешь ли: людей кормить-поить надо!

И она повернулась к выходу.

Не раздумывая, Эвин шагнул ей наперерез.

– А ну обожди!

Та со странной покорностью кивнула. Затем неторопливо отступила к большой «римской» печи. Пристально посмотрела на него, насмешливо улыбнулась. Всем своим видом она показывала Эвину, что совершенно его не боится, – словно находилась под защитой кого-то сильного и смелого, способного в любой миг прийти на помощь.

Спохватившись, Эвин осмотрелся по сторонам. Никого, однако, не обнаружил.

– В кухне только мы с тобой, – усмехнувшись, сказала Моника. – Не веришь? Впрочем, ты можешь заглянуть в большой котел: вдруг там кто-нибудь прячется!

Невольно Эвин смутился: Моника словно прочла его мысли. А взгляд ее больших удлиненных глаз между тем пронизывал его насквозь, обжигая зеленым огнем.

– Ты хотел спросить что-то еще? – всё так же спокойно произнесла Моника.

И тут Эвин вдруг растерялся. На языке у него давно уже вертелась уйма вопросов – но с какого именно начать, он никак не мог решить.

– Послушай, Моника... – вымолвил он наконец.

Та выпрямилась.

– Ну?

Вообще-то, наверное, стоило бы подбираться к самому главному исподволь, неприметно – начав с чего-нибудь маловажного, второстепенного. Но Эвин смалодушничал – не решился затягивать разговор.

– Скажи, ты христианка или исповедуешь аксумскую веру? – рубанул он с плеча.

Моника хмыкнула, затем ненадолго задумалась.

– Да нет никакой аксумской веры, – внезапно заявила она. – Есть завет Саджах – Последней пророчицы. Но он тоже ложный.

Эвин ошарашенно уставился на нее.

– Как это?..

– А вот так. – Моника загадочно пожала плечами. – Ты это Фуле только не говори, а то обидится.

Эвин машинально кивнул. Затем поспешно мотнул головой.

– Ну и пусть обижается, – бездумно брякнул он, так и не оправившись от изумления. – Нечего служить князю тьмы!

Моника замерла, растерянно уставилась на него. Затем ее губы искривились в злой усмешке.

– И это говорит житель страны, которой правит женщина с ослиными ушами? – фыркнула она. – Уж если тебе так хочется найти слуг князя тьмы – поищи их для начала на своих Оловянных островах!

Лучше бы она такого не говорила!

В первый миг Эвин едва не задохнулся от возмущения. Еще через мгновение кровь ударила ему в голову, а рука сама собой рванула из ножен палаш.

– Ах ты тварь!..

Моника тоненько взвизгнула. Испуганной птицей порхнула к окну, прижалась спиной к решетке. В кухне сразу же воцарился полумрак.

Остановить Эвина это уже не смогло: не разбирая дороги он метнулся к наглой кощуннице с клинком наперевес. Тотчас же он врезался в невидимое твердое препятствие, затем какой-то большой предмет со звоном и грохотом рухнул на пол, а под ногой у Эвина что-то хрустнуло.

Эвин растерянно остановился – и тут же услышал у себя за спиной тяжелые шаги. Развернувшись, он наотмашь ударил невидимого противника клинком. И, сбитый с ног могучим ударом, рухнул лицом в каменный пол.

– Ох... – жалобно прошептала Моника. Ей что-то ответил незнакомый мужской голос – вроде бы по-ливийски. Впрочем, Эвину сейчас было уж точно не до размышлений о языках.

Его подняли на ноги – грубо, рывком.

– Ты что нашу Монику обижаешь? – с обманчиво ласковой интонацией произнес тот же голос на ломаной латыни. – Она хорошая. Не надо так.

В следующий миг Эвина с силой ткнули под ребра. Он согнулся, судорожно хватил ртом воздух. Затем ноги у него подкосились.

Но упасть ему не дали: чья-то сильная рука ухватила его за шиворот. Затрещала рвущаяся ткань. Затем на Эвина обрушился новый удар – на этот раз в лицо, и без того разбитое при падении. Перед глазами у его полыхнула яркая вспышка, из носа потекла теплая кровь.

– Яни! – вдруг заполошно выкрикнула Моника. – Сбедд а!

В помещении внезапно посветлело: должно быть, Моника наконец отошла от окошка. Затем Моника заговорила – горячо, возбужденно, взволнованно. Мужчина что-то буркнул в ответ, следом послышалось скрипучее шамканье старой Фулы. Какие-то люди с громким топотом вбежали на кухню, зашумели, загомонили...

– Сбедд! Фисс а! – перекрывая остальные голоса, грозно рявкнул какой-то мужчина, и разом стало тихо. Человек, державший Эвина, тотчас же ослабил хватку.

Смахнув рукавом заливавшую глаз кровь, Эвин повернулся на голос. И предсказуемо увидел стоявшего посреди кухни хозяина таверны.

– Яни, отведи буяна в кладовую! – распорядился тот на латыни.

* * *

Кладовая, в которой заперли Эвина, оказалась совсем маленькой каморкой. Крошечное окошко, находившееся под самым потолком, едва освещало помещение. Эвин лежал в полумраке на тряпичной подстилке – обезоруженный, избитый, униженный. Чувствовал он себя последним дураком: надо же было, так ни в чем и не разобравшись, наброситься с боевым оружием на трактирщицу! А а итоге не только осталась неразгаданной загадка «колеса» на стене – даже ближайшее будущее самого Эвина сделалось совершенно непонятным. Ясно было лишь одно: ничего хорошего ему ждать теперь не приходилось.

Вздохнув, Эвин хмуро посмотрел на запертую дверь и в очередной раз вполголоса выругался, помянув недобрыми словами и себя, и «колёсников», и злополучную ливийку. А дальше случилось нечто неожиданное. Сначала на двери негромко лязгнул засов. Затем дверь с тихим скрежетом приоткрылась, и сразу сделалось светлее. А затем, словно призванная проклятьями Эвина, в каморку собственной персоной явилась Моника. В руках она держала большое блюдо с чем-то похожим на рассыпчатую кашу.

Эвин изумленно замер. А Моника как ни в чем не бывало подошла к нему, наклонилась и осторожно поставила блюдо на пол возле его ложа.

Спустя мгновение Эвин опомнился. Первым делом он приподнялся. Затем усилием воли оторвал взгляд от лица Моники и, чуть поколебавшись, остановил его на блюде. «Надо же рассмотреть, что́ мне такое принесли», – сказал он себе.

Каша выглядела и в самом деле непривычно – не походила ни на овсяную, ни на перловую. Среди желтоватых крупинок виднелись большие круглые горошины нута и кусочки чего-то белесого, отдаленно напоминавшего мясо. Пахло от блюда тоже странно, но вкусно – а может быть, Эвин просто успел основательно проголодаться.

– Вот, – тихо сказала Моника. – Попробуй. Это кускус с анчоусами и осьминогом. Вряд ли у вас умеют такое готовить.

– Кускус... – задумчиво повторил Эвин полузнакомое слово. А затем безотчетно продолжил: – Боудикка...

Моника опустила глаза, вздохнула. И вдруг участливо спросила:

– Тебе наш Яни нос разбил? Очень больно?

Как раз нос у Эвина пострадал несильно. Так что головой он помотал, даже не особо задумываясь.

А Моника совсем смутилась:

– Извини... – пробормотала она. – Ты вроде в нос говоришь – «Бодика». Ну я и решила...

В этот миг она почему-то показалась Эвину провинившейся девочкой-подростком – смущенной и растерянной.

Недоразумение, пожалуй, было забавным, даже смешным. Но смеяться совсем не хотелось. Вместо этого Эвин поспешил внести ясность.

– Нет, – принялся объяснять он. – Я говорил не «Моника», а «Боудикка». Несколько столетий назад в моей стране жила великая воительница с таким именем. После смерти ее мужа – вождя большого племени – римляне забрали себе ее земли, опозорили ее саму, обесчестили дочерей – и она подняла против Рима всё свое племя...

Опомнившись, Эвин прервал рассказ. Пересказывать историю бриттов было явно не ко времени, да и вспоминать о печальной судьбе предводительницы икенов ему не особенно хотелось. Но замолчать Эвин тоже почему-то не смог. И ни с того ни с сего озвучил не отпускавшую его бредовую мысль, которой он вовсе не собирался делиться ни с самой Моникой, ни с кем-либо еще:

– Но ты правда на нее похожа.

Моника вскинула голову, удивленно приподняла бровь. Затем задумчиво покачала головой.

– Вот как? Что ж, выходит, ты ошибся. Муж мой не был вождем племени, а я совсем не воительница. И у меня, по счастью, не дочери, а сыновья.

«Сыновья? – невольно удивился про себя Эвин. – Она же совсем молодая!» А следующая мысль, пришедшая ему в голову, оказалась совсем невеселой: «Боже, о чем я думаю! Сижу взаперти, побитый, опозоренный, так ничего и не выяснивший, и вообще неизвестно, долго ли мне еще осталось жить, – а в голове все равно эта девка и ее неведомые сыновья!»

– Почему «по счастью»? – произнес он первое пришедшее на ум.

– Вырастут – смогут постоять за себя, – тут же откликнулась Моника. Затем торопливо добавила: – Ты поешь – голодный же небось.

– Поем, – хмуро кивнул Эвин. – Зубы вроде целы.

Моника вдруг покраснела, отвела взгляд.

– Извини, – тихо промолвила она. – Если бы я была осторожнее в словах, ничего бы не случилось. Яни я всё объяснила. Теперь попробую объяснить Исулу – надеюсь, он тоже поймет.

Услышав имя хозяина таверны, Эвин невольно поморщился. И тут же насмешливо подхватил:

– И возьмет меня к себе на корабль?

– Может, и возьмет, – неожиданно ответила Моника. – Правда, не к себе. Он ведь не судовладелец.

Внезапно Эвин поймал себя на мысли: а ведь Моника явно очень непроста! Дело было даже не в странной истории с рисунком на стене. Моника вообще не походила на обычную трактирщицу. Даже говорила она, несмотря на ливийский акцент, очень правильно, по-образованному. Вот кто бы на ее месте вспомнил такое слово – «судовладелец»? Сам Эвин – и то узнал его, только уже будучи гардемарином! А она употребила это слово запросто, мимоходом!

– Не судовладелец? – осторожно переспросил он.

Моника пожала плечами.

– Конечно. Зачем Исулу корабль? Он же не купец, а хозяин таверны... Или ты о том, откуда я знаю такие слова? Ну так я же была женой моряка.

Не удержавшись, Эвин облегченно вздохнул. Хотя бы одна загадка, похоже, разрешилась, причем совсем просто.

А Моника вдруг улыбнулась – сдержанно, чуть заметно. И сказала, словно мать неразумному ребенку:

– Ты бы поел все-таки. Остынет – будет невкусно.

Сам себе удивляясь, Эвин покорно кивнул. Затем придвинул к себе блюдо. Поискал глазами ложку. Не нашел. Наконец, чуть поколебавшись, решительно запустил в блюдо пальцы.

Моника пристально посмотрела на него и загадочно усмехнулась.

Эвин непроизвольно отодвинул блюдо. «А вдруг там отрава?» – внезапно мелькнуло у него в голове.

– Не умеешь есть кускус? – вздохнула Моника. – Давай покажу.

Запустив в блюдо руку, несколькими ловкими движениями она слепила из каши шарик. Затем поднесла его Эвину ко рту.

– На.

Отказаться Эвин не посмел. На вкус кускус оказался неожиданно приятным, хотя и довольно острым, с привкусом имбиря и цитрона. Но яда, по крайней мере быстродействующего, в нем вроде бы не было.

– Еще? – спросила Моника.

– Я сам, – с набитым ртом ответил Эвин и торопливо придвинул блюдо к себе, подальше от рук Моники, словно опасность исходила именно от них, а не от самой каши.

Моника пожала плечами.

– Как знаешь.

Мысленно Эвин выругал себя. Навалившийся страх быть отравленным показался ему самому вздорным и нелепым, позорящим военного моряка, И, борясь с этим страхом, Эвин внезапно решился – вернулся к так скверно оборвавшемуся разговору.

– Ты вот что объясни мне... – ни с того ни сего заговорил он, проглотив наконец кашу. – Что это за пророчица такая, которой верит Фула? И какое отношение к этой вере имеешь ты?

Моника снова вздохнула.

– Ну вот зачем тебе всё это? Ты же моряк, а не священник и не магистриан¹!

– И все-таки объясни, – настойчиво повторил Эвин. – В конце концов, ты передо мной виновата.

«И перед леди Хранительницей тоже», – добавил он мысленно, но произнести вслух не отважился.

Моника нерешительно кивнула.

– Ты прав, британец, – тихо сказала она. – Но рассказывать придется долго, а ты...

Эвин нетерпеливо перебил ее:

– Все равно говори!

– Хорошо, – чуть подумав, ответила Моника.

___________

¹ Магистрианы – греческое название для аgentes in rebus – тайной полиции позднего Рима.

Глава 11. Люди в капюшонах

Рассказ Моники оказался, в общем-то, невеселым. Первым делом она скомканно поведала о себе. Конечно, никакого отношения к королям и вождям Моника не имела – была всего лишь дочерью богатого купца. У ее матери были аланские корни, и по меркам амазигов – так называли себя здешние ливийцы – это было скорее изъяном: воспоминания о владычестве жестоких пришельцев – аланов и вандалов – еще не изгладились из их памяти. Но отец мать любил, происхождением ее не попрекал и, похоже, таким родством даже гордился. Вообще, как понял Эвин, отец Моники был человеком образованным и при этом широких взглядов: он считал себя человеком римской культуры, исповедовал христианство, держась римского же обряда, детей своих старался приобщить к наследию и римлян, и греков, но и от ливийских корней не отрекался, считая свой народ потомками древних нумидийцев.

На образование детей отец не скупился: нанимал для них учителей из Лептиса и Карфагена, привозил им книги на разных языках и диковинки со всего света. Монику учили наравне с братьями, воспитывая тоже в римском духе, – правда, когда сочли ее достаточно подросшей, все-таки разукрасили ливийскими татуировками. Впрочем, у ливийских обычаев были и свои достоинства: мужа себе Моника смогла выбрать сама – разумеется, из знакомой родителям семьи. Ее избранником оказался сын друга отца, старше ее на двенадцать лет, но добрый и заботливый. Правда, из города Монике пришлось уехать: дом мужа находился в одной из близлежащих деревень, – но в ту пору ее это не пугало.

Сначала всё в ее жизни складывалось удачно. Родители и братья мужа приняли ее хорошо. А когда через год после свадьбы родились сыновья – близнецы Вивул и Винаруз, – Моника окончательно стала своей в новой семье. Правда, мужа она видела реже, чем хотелось бы: тот, будучи капитаном большого купеческого корабля, куда больше времени проводил в море, чем на берегу, появляясь дома лишь раз в несколько месяцев. Поначалу Моника страдала от этого, но со временем все-таки привыкла.

А потом наступили черные времена. Сначала кто-то из моряков занес в деревню неведомую прежде хворь, унесшую жизни и родителей мужа, и двух его братьев. Не прошло и месяца после похорон, как разорился и вскоре тоже умер отец Моники. А следом прилетела недобрая весть о муже: корабль, которым он командовал, был захвачен пиратами. Чудом спасшийся матрос с того корабля в ужасающих подробностях поведал ей о гибели своего капитана.

А на едва оправившейся после болезни Монике остались сыновья и большой, но почти безлюдный дом. Хозяйкой Моника, по ее словам, оказалась не очень умелой, быстро влезла в долги, и в конце концов дом пришлось продать. Монику с сыновьями принял к себе в семью живший в Ликсусе старший брат мужа – тот самый Исул. Рассказывая об Исуле, Моника изо всех сил старалась представить его очень добрым человеком, великодушным и бескорыстным, но в ее голосе Эвину чудился затаенный страх.

Эвин слушал Монику и украдкой любовался ею – даже боль в ушибленной руке и рассеченной скуле его не останавливала. Но вот зачем та рассказывала ему так много лишнего, не понимал. И даже досадовал, что Моника никак не могла добраться до, как ему казалось, главного, – до «колёсников».

– Мы привыкли, конечно... – продолжала между тем Моника. – Я как Исулу помогать стала, сразу жить стало легче – и мне, и мальчишкам тоже...

«Вот это милосердие! – вдруг осенило Эвина. – Ай да Исул! Нашел себе красивую служанку – и хорошо если только для того, чтобы привлекать посетителей в таверну!» Невольно он покачал головой, вздохнул.

– Нет-нет, ты не подумай, – вдруг встрепенулась Моника. – Исул – он и правда очень хороший – как к родной сестре относится: рук не распускает, когда что-то надо, не отказывает...

Эвин машинально кивнул. Доверия к Исулу, правда, у него не прибавилось. Вспомнилось вдруг, что тот зачем-то занимается вербовкой моряков – неизвестно для кого и с какими целями.

– А с мальчишками, – продолжала между тем Моника, – пока они совсем маленькими были, Фула сидела – я бы без нее пропала совсем. Фула – она для меня просто как ангел-хранитель!

И тут Эвин не выдержал.

– Значит, твой Исул загнал вдову брата служить в таверну, оторвав от маленьких детей? – воскликнул он возмущенно. – Небось ты старухе этой еще сама и платила?

Моника со странным испугом посмотрела на него.

– Что ты!.. Как ты мог такое подумать? Фула никакой платы с меня не брала – ей вера велит о детях заботиться...

– Колесная? – фыркнул Эвин.

– Да, колесная! – Моника сверкнула глазами, повела плечом. – Да, ложная. Но вот в самое трудное время ни христиане, ни иудеи нам с мальчишками не помогли ничем, а, как ты говоришь, «колёсники» Исул и Фула...

– Так Исул тоже?.. – пробормотал Эвин ошеломленно.

Моника вдруг охнула, побледнела.

– Нет-нет... – быстро проговорила она, стремительно отступая к выходу. А потом ни с того ни с сего продолжила: – Ты ешь, ешь, меня не слушай...

«Сейчас убежит! – подумалось Эвину. – А потом позовет какого-нибудь Яни – и поминай меня как звали!»

Но Моника не убежала: она остановилась у двери и замерла, жалобно глядя Эвину в лицо.

Долго размышлять Эвин не стал. Отодвинув блюдо, он решительно поднялся на ноги.

– Послушай... – пролепетала Моника. – Ты не так меня понял – Исул тут ни при чем...

Не говоря ни слова, Эвин сделал к ней шаг, затем второй. Подойдя вплотную, остановился. Их взгляды снова встретились.

Моника вжалась в стену, щеки ее сделались густо-пунцовыми. В следующий миг она закрыла руками лицо.

– Зачем ты пытаешься мне лгать? – твердо произнес Эвин. – Ты же все равно этого не умеешь!

Моника не ответила, лишь тихо всхлипнула.

– Лучше расскажи как есть – легче будет, – посоветовал Эвин.

Сказанное было, конечно, сущей глупостью: они были сейчас не в церкви, а Эвин уж точно не годился в исповедники. Он и сам тотчас же сообразил, насколько слова его прозвучали неубедительно и даже нелепо. И тогда, повинуясь какому-то наитию, Эвин продолжил:

– За сыновей боишься?

Неожиданно Моника кивнула – робко, неуверенно, но вполне отчетливо.

– Исул? – уточнил Эвин. – Он тебе угрожал?

Моника снова кивнула – всё так же молча, но заметно увереннее, чем в первый раз.

Эвин стиснул зубы. Кровь застучала в его висках.

– Ну я ему покажу! – помимо воли вырвалось у него. О том, что он избит и безоружен, Эвин даже не вспомнил.

Моника вдруг схватила его за руку. Пробормотала испуганно:

– Не надо, прошу тебя, чужестранец...

– Эвин меня зовут, – с трудом сдерживая клокотавший в груди гнев, процедил Эвин. – И ничего не бойся. Никто больше не обидит ни тебя, ни твоих сыновей!

Ни о своем бедственном положении, ни даже о кубле колесопоклонников, собравшемся в этой таверне, он больше не думал: зеленые глаза прекрасной ливийки полностью завладели его существом, лишив рассудка.

Сбросив с головы Моники накидку, Эвин коснулся ладонью ее пышных черных волос. Моника не отстранилась, лишь посмотрела на него жалобным взглядом.

– Остановись... Эвин, послушай меня... – неуверенно прошептала она.

– Жди меня здесь! – приказал Эвин и тут же исправился: – Нет, лучше пошли вместе!

Ухватив растерянную, почти не сопротивляющуюся Монику за руку, он решительно шагнул через порог и, повинуясь наитию, двинулся по коридору.

* * *

Насколько можно было судить, время «шестого часа» уже давно миновало. В зале таверны сделалось чуть прохладнее, однако духота осталась прежней. Посетителей заметно поубавилось, так что за большим столом появилось много свободных мест. Шумная компания матросов тоже исчезла, а их места за отдельным столиком теперь занимали четверо немолодых мужчин в темных, похожих на монашеские рясы ливийских балахонах-асельхамах с откинутыми на спины остроконечными капюшонами. Мужчины негромко переговаривались на непонятном Эвину языке – судя и по их одежде, и по звучанию речи, скорее всего, на ливийском.

Еще недавно Эвин не придал бы увиденному особенного значения: ну ливийцы и ливийцы, мало ли живет их в мавретанских городах! Но теперь, после разговора с Моникой, подозрительность его обострилась, и эти четверо не вызвали у Эвина ни малейшего доверия.

Впрочем, как ему сейчас казалось, иначе быть и не могло. Монахами ливийцы явно не являлись: ни у одного из них Эвин не сумел углядеть тонзуры ни на темени, ни на лбу. Легионеров они напоминали еще меньше, чем монахов: не годились в воины ни по возрасту, ни по комплекции. Но тогда почему они были одеты одинаково? И почему держались особняком от остальных посетителей? «Да это же колёсники! – осенило Эвина. – Собрались здесь, чтобы провести какой-нибудь тайный обряд!»

Первым его порывом было одним махом разобраться со всеми. Непроизвольно Эвин поискал рукой эфес палаша. Не нашел. Окончательно осознал свою безоружность. Это его несколько отрезвило.

Увидел наконец: за стойкой никого. Повернулся к Монике.

– Где Исул? Говори!

– Наверху, наверное... – неуверенно откликнулась та. Затем быстро проговорила: – Нет, скорее всего, ушел...

«Веди к нему», – хотел было приказать Эвин. Но не успел.

Из дальнего угла внезапно выступила высокая темная фигура.

– Всё еще не утихомирился? Зачем тебе хозяин?

Яни! Вышибала! О нем-то Эвин и позабыл!

А тот подступил к Эвину вплотную, грозно навис над ним.

– Монику отпусти! Живо!

– С чего бы это? – зло ухмыльнулся Эвин. – Чтобы вы дальше над ней измывались?

Но ладонь Моники и правда отпустил. Для того, чтобы перехватить занесенную над ним мускулистую руку Яни, сжатую в кулак.

Сейчас Эвин если и не совсем протрезвел, то, во всяком случае, на ногах держался твердо. И, в отличие от того, как это было на кухне, был вполне готов драться. А рукопашному бою военных моряков учили всерьез.

Но на сей раз драка не состоялась. Уже в следующее мгновение на Эвине, обхватив его шею, всем телом повисла Моника. Яни, воспользовавшись заминкой, рывком высвободил руку. Тотчас же, оттеснив его в сторону, Эвина и Монику обступили четверо ливийцев – те самые «колёсники» в темных балахонах. Один из них отвел ворот балахона в сторону, показав скрывавшийся за ним медный значок – вовсе не «знак колеса», а овальный жетон с изображением задравшего хобот слона.

«Cohors urbana Lixi»¹, – прочитал на значке опешивший Эвин.

– Именем базилевса и народа Империи ты арестован, – объявил мнимый «колёсник» на очень правильной латыни. – Следуй за мной, чужеземец!

Эвин растерянно кивнул. Мысли сопротивляться представителям власти у него, недавнего офицера военного флота, даже не возникло.

– Отойди, женщина, – небрежно бросил второй ливиец Монике и чуть отступил, открывая ей проход. Та чуть опустила голову и с безразличным видом направилась к стойке. Провожая ее взглядом, Эвин зло стиснул зубы. Жгучая обида овладела им: вот, попытался вступиться за горемыку – а ей хоть бы что, даже спасибо не сказала!

Дойдя у стойки, Моника вдруг обернулась. И тут Эвин увидел, что лицо у нее красное и мокрое от слез. Он растерянно замер, щеки у него вспыхнули, как у пойманного с поличным нашкодившего мальчишки. «Хорошо, что она никогда ничего не узнает...» – промелькнула в голове сумбурная мысль.

– Что стоишь столбом? – небрежно бросил Эвину ливиец с жетоном городской стражи. – Иди давай!

* * *

– По-моему, это как раз заезжий дом и есть, – задумчиво вымолвила Танька, показав Олафу на приземистое двухэтажное здание с подпертой тремя каменными колоннами открытой галереей. – Видишь, вывеска: бочонок и кисть винограда. Выходит, там поят вином – ну а значит, наверняка найдется и ночлег.

– Тебе виднее, – не задумываясь, откликнулся Олаф.

Танька на миг опешила. А затем рассмеялась:

– Ты полагаешь, я большая любительница вина?

Олаф немедленно смутился, щеки его забавно заалели.

– Ты что, Танни... – торопливо проговорил он. – Я не о том совсем... Ты же пол-Придайна объездила, ну и... Да я, по правде говоря, отсюда вывеску и рассмотреть-то не могу!

Теперь смутилась уже сама Танька.

– Опять я забыла про свое дурацкое зрение... – пробормотала она и опустила глаза. – Извини, пожалуйста!

– Не выдумывай, – тут же махнул рукой Олаф. – Это я до близорукости по ночам дочита...

Внезапно он запнулся. А чуть погодя удивленно протянул:

– Ого... Похоже, там что-то стряслось!

Встрепенувшись, Танька оторвала взгляд от земли. Глянула в сторону заезжего дома.

– Ой!..

Оказалось, за то недолгое время, пока она задумчиво разглядывала мостовую, перед галереей успели столпиться люди. Сразу бросились в глаза две фигуры в темно-бурых длиннополых одеяниях с высокими остроконечными капюшонами. Чуть сгорбившись, фигуры застыли по сторонам от распахнутой настежь входной двери, и в их странной неподвижности, в совершенно одинаковых позах, в низко надвинутых на лбы капюшонах явственно ощущалось нечто неприятное, даже зловещее – и в то же время неуловимо знакомое.

– Девять колец – для смертных... – внезапно сорвалось у Таньки с губ.

Олаф тотчас же повернулся к ней. Спросил с недоумением:

– Что случилось?

– Да это так... – смешавшись, пробормотала Танька. – Детские страхи, в общем, – увидела девятерых в капюшонах...

Конечно же, она тотчас же сообразила, что сказала несусветную глупость, и тихо охнув, замолчала.

«Хорошо, что тут Олаф, а не Серен... – пронеслось у нее в голове. – А то пришлось бы, чего доброго, объяснять ей про кольца – и неизвестно еще, чем бы это обернулось потом!»

Олаф и в самом деле не стал у Таньки ничего выпытывать – то ли вспомнил ее давние рассказы, то ли просто решил повременить с расспросами. Но как бы то ни было, а удивление почти сразу же сменилось на его лице ободряющей улыбкой.

– Брось, – уверенно заявил он. – Никакие это не кольценосцы, а просто монахи. И их, кстати, не девять: по-моему, всего-то навсего двое!

Танька покладисто кивнула. Гнетущее предчувствие ее, однако, не оставило. Некоторое время она напряженно вглядывалась в почти неподвижные темные фигуры – пока наконец не разглядела у одной из них обрамленный седоватой бородой подбородок. Как ни странно, тотчас же ей полегчало. «Глупость какая в голову лезет! – мысленно отругала себя Танька. – Ну что еще я там могла увидеть – не пустоту же!»

– Идем дальше, Танни? – словно издалека донесся до сознания голос Олафа. Танька задумчиво кивнула в ответ, но так и не сдвинулась с места. Вместо этого она ни с того ни с сего, толком не понимая зачем, принялась пересчитывать людей, собравшихся возле заезжего дома. «Три... четыре... пять...», – шептала Танька себе под нос, почти беззвучно шевеля губами.

Людей оказалось меньше, чем ей показалось вначале: шестеро мужчин, все немолодые, одетые почти по-камбрийски – в туниках до колен, в длинных широких штанах. Внезапно Таньку охватила нелепая радость: шесть – это ведь не девять! Снова пришлось себя одернуть: сколько же, в конце концов, можно ворошить в памяти детские страшилки!

Тем временем Олаф, не пройдя и трех шагов, остановился. Тотчас же он обернулся и с недоумением посмотрел на неподвижно стоящую Таньку.

– Монахи небось вина выпить решили, – чуть подумав, заговорил он нарочито беззаботным тоном, – пока отец настоятель...

Неожиданно люди, собравшиеся возле заезжего дома, замолчали. Не задумываясь, Танька приложила палец к губам. Шепнула Олафу:

– Подожди! Тихо!

Тот растерянно кивнул и послушался – тоже замолчал. Тем временем в дверях заезжего дома показалась еще одна фигура в темном балахоне. «Седьмой», – непроизвольно продолжила счет Танька, и сердце у нее тревожно забилось.

Между тем человек в балахоне вышел на улицу и неторопливо обернулся к двери. Затем он сделал приглашающий знак рукой. Танька напряженно замерла, всматриваясь в темный прямоугольник дверного проема.

– Хм... – тихо пробормотал Олаф. – И правда странно...

Вскоре в дверях показалась еще одна фигура – темноволосый мужчина в светлой тунике. Таньке сразу же бросились в глаза его длинные, печально опущенные усы и темный, заросший густой щетиной подбородок. Невольно Танька напряглась: в облике мужчины ей показалось что-то очень знакомое. Но на таком расстоянии даже сидовским глазам не удавалось как следует рассмотреть его лицо.

Разъяснилось всё очень быстро. Долго задерживаться на пороге мужчина не стал. Сделав широкий шаг, он ступил на мостовую. Расстояние до него пусть и немного, но уменьшилось. И этого оказалось достаточно, чтобы Танька наконец его узнала.

Изумленно ахнув, она метнулась к Олафу. Дернула его за рукав.

– Смотри! Это же наш сэр Эвин!

Олаф недоверчиво хмыкнул. Затем сощурился, всматриваясь вдаль. И вдруг кивнул:

– А похоже.

Склонив голову, сэр Эвин медленно двинулся следом за человеком в балахоне. Остальные люди обступили их, загомонили. Танька с недоумением следила за этой странной процессией, не очень понимая происходившее. Пока ей ясно было лишь одно: в заезжем доме случилось что-то нехорошее.

Человек в балахоне вдруг остановился, предостерегающе поднял руку. Тотчас же из дверей заезжего дома показалась еще одна фигура в балахоне.

– Девятый... – невольно прошептала Танька. – Или все-таки восьмой?..

Олаф не ответил, лишь пожал плечами. А затем вновь устремил взгляд в сторону заезжего дома.

– Странно... – пробормотал он чуть погодя. – Ничего не понимаю!

– Я тоже не очень понимаю, – неуверенно откликнулась Танька. – Но... Знаешь, по-моему, там что-то неладно! Мне за сэра Эвина боязно.

Вопреки ее опасениям, Олаф немедленно кивнул. Затем он показал на нависавшее над забором деревце с густой раскидистой кроной и распорядился:

– Вот что. Постой-ка вон там в тенечке! А я к Эвину – попробую сам во всем разобраться.

И тут Таньку вдруг охватили совсем уж мрачные предчувствия.

– Знаешь, лучше, если я сама пойду к сэру Эвину, – заявила она. – Мало ли как тебя встретят... эти люди!

Кольценосцами зловещих обладателей темных одеяний она не назвала поистине чудом: слово так и вертелось у нее на языке.

– А тебя? – тут же откликнулся Олаф.

– Меня – хорошо, – немного смутившись, ответила Танька. – Я как-никак племянница здешней императрицы.

Олаф с сомнением посмотрел на нее и нахмурился еще сильнее. А затем молча покачал головой.

«Если не поверят – я им свои уши покажу!» – чуть не брякнула Танька сгоряча. Однако вовремя сообразила: здесь был не Придайн. О необычной внешности племянницы Анастасии местные жители могли просто-напросто не знать. И поди предскажи, что случилось бы, разгляди они Таньку как следует!

– Не надо тебе туда, – словно услышав ее мысли, твердо произнес Олаф.

Сдержав вздох, Танька кивнула. Олаф одобрительно улыбнулся в ответ.

* * *

Дерево показалось Таньке странным, но смутно знакомым. Невысокое, зато с очень густой ярко-зеленой кроной, оно возвышалось над сложенным из крупных бугристых кирпичей забором, широко раскинув красноватые, покрытые жесткими блестящими листьями ветви. С ветвей гроздьями свисали ярко-красные пупырчатые плодики. Танька явно где-то уже видела похожие – то ли в коллекции мэтрессы Анны Ивановны, то ли в саду мэтра Рори. Но ничего больше вспомнить об этом растении так и не удалось. «Ладно, – мысленно махнула она рукой. – Потом у Олафа спрошу».

В тени дерева оказалось если не прохладнее, то хотя бы темнее. Солнечные лучи, конечно, сквозь листву пробивались, но голову уже не пекли. И, самое главное, сразу стало легче глазам.

Чуть поколебавшись, Танька сдвинула очки на лоб. Затем, отведя ладонью закрывавшую обзор ветку, отыскала взглядом удалявшуюся от заезжего дома группу людей. Конечно же, она сразу разглядела остроконечные капюшоны «кольценосцев» – и, несмотря на жару, зябко поежилась.

Тем временем Олаф уже нагонял процессию – и странных людей в темных балахонах, и присоединившихся к ним горожан, и окруженного ими всеми сэра Эвина. Как всегда в последние годы, он пусть и едва заметно, но прихрамывал – всё еще сказывались последствия перелома ноги. Но двигался Олаф быстро и вот-вот должен был поравняться с шедшим позади всех невысоким мужчиной в серой тунике.

«Все-таки жаль, что я не пошла с ним», – подумала Танька и вздохнула. В том, что Олаф сможет найти способ вызволить сэра Эвина из плена, она была весьма не уверена. Впрочем, в отношении собственного умения вести переговоры у нее тоже не было особых иллюзий. Но ее, в отличие от Олафа, в свое время хотя бы пытались учить этому искусству.

Некоторое время Танька пребывала в напряженных раздумьях – никак не могла решить, как ей лучше поступить: оставаться под деревом дальше или же все-таки пуститься за Олафом вдогонку. На месте ее удерживал даже не столько зловещий облик «кольценосцев», сколько данное Олафу обещание. А Олаф тем временем уже вовсю что-то втолковывал человеку в темном капюшоне – и это было для Таньки невыносимо. Не то что вмешаться в разговор – разобрать в нем хотя бы слово она была не в состоянии: расстояние было слишком велико даже для ее слуха. Всё, что ей удавалось, – это беспомощно всматриваться в удалявшиеся спины и затылки, мрачно наблюдать за мерными покачиваниями острых капюшонов и отчаянно ругать себя за опрометчивое обещание.

А вскоре и наблюдать стало не за кем: на очередном перекрестке процессия свернула на боковую улочку и скрылась из виду. И это оказалось последней каплей: силы бороться с собой у Таньки наконец иссякли. Отругав себя в последний раз, она решительно отделилась от забора и сначала быстрым шагом, а потом и бегом пустилась вслед за Олафом.

Убежала, однако, Танька недалеко – всего лишь до заезжего дома.

– Эй, постой-ка, девушка! – окликнула ее стоявшая перед галереей старуха. – У тебя же всё платье в глине!

Танька растерянно остановилась. Первым делом посмотрела на подол платья, но ничего особенного не заметила. Потом провела рукой себе пониже спины, поднесла к глазам ладонь – и охнула. Ладонь оказалась сплошь буро-рыжей от глиняной пыли.

– Иди сюда – давай оботру, – сказала старуха скрипучим голосом.

Лицо у старухи было морщинистым и темным то ли от загара, то ли от природы. Таньке сразу бросились в глаза выступающий вперед острый подбородок и крупный, совершенно прямой, как у греческих статуй, нос. Одета была старуха в пеструю, заляпанную жирными пятнами тунику явно греческого покроя. И в довершение всего, говорила она тоже по-гречески – правда, не на классическом наречии Софокла и Аристотеля, а на самом обычном койне.

«Древняя греческая старуха», – пришло вдруг Таньке в голову. Фраза получилась двусмысленной и оттого забавной. Но смеяться не захотелось.

– Спасибо, матушка, – торопливо проговорила она. – Но я очень спешу, мне совсем некогда!

Старуха в ответ хмыкнула, покачала головой. Под ее осуждающим взглядом Таньке сделалось неуютно.

– Мне правда некогда... – пробормотала она. – Честное слово.

И, не дожидаясь ответа, Танька сорвалась с места.

* * *

Бежать до перекрестка оказалось не так уж и близко: если считать в гленских мерах, то не меньше метров двухсот – да к тому же еще и в гору. Однако пролетела этот путь Танька на одном дыхании. Зато когда добежала – сразу же обескураженно остановилась.

Переулок, в который совсем недавно свернула процессия, оказался совершенно безлюден. По обе стороны немощеной бурой дороги тянулись бесконечные заборы всё из того же грубого, исходящего рыжей пылью кирпича, и нигде не было видно ни ворот, ни калитки.

Пару мгновений Танька так и стояла посреди узкой пыльной дороги – тяжело дыша после быстрого бега, вглядываясь вдаль и не веря своим глазам. Затем наконец пришло осознание очевидного: всё, опоздала!

Ничего, кроме как дожидаться Олафа в условленном месте, ей, похоже, не оставалось. Пришлось возвращаться. Окинув напоследок тоскливым взглядом пустынный, словно вымерший переулок, Танька пустилась в обратный путь – вниз по склону холма мимо заезжего дома к забору и раскидистому дереву с пупырчатыми плодами.

Заезжий дом она постаралась миновать как можно быстрее – опасалась снова повстречать «древнюю гречанку». Вопреки здравому смыслу, сейчас Таньке упорно казалось, что именно разговор со старухой, а не долгое и бессмысленное сидение под деревом, стал причиной ее опоздания. В ее воображении старуха даже представала кем-то вроде гаэльской банши или камбрийской гурах-и-рибин – вестницей бед и неприятностей. И когда «гречанки» перед заезжим домом не оказалось, Танька невольно этому обрадовалась.

Увы, неприятности ее все-таки подстерегли – если не у заезжего дома, так возле дерева. В тени кроны у забора, как раз на том самом месте, где еще недавно она пряталась от солнца, Танька с удивлением заметила большую серо-желтую кучу то ли соломы, то ли прошлогоднего сена. Когда до забора оставалось шагов десять, куча зашевелилась, тут же обернувшись поджарой длинномордой собакой. Танька и опомниться не успела – а собака уже во весь опор неслась к ней с яростным лаем.

Не добежав до Таньки шагов трех, собака резко остановилась. Шерсть на загривке у нее встопорщилась, лай сменился утробным рычанием. А еще через мгновение собака плюхнулась костлявым задом на землю, задрала морду к небу и заунывно, по-волчьи, завыла.

Опомнившись, Танька опасливо попятилась. Странное поведение животного ее даже не особо удивило: время от времени случалось, что какая-нибудь незнакомая собака или лошадь при встрече с Танькой или ее мамой впадала в странное состояние, похожее на панику: видимо, некоторые домашние животные чуяли в сидах что-то нечеловеческое, отчаянно их пугавшее. Скорее уж удивительно было, что эта собака вообще решилась занять Танькино место под деревом. Но как бы то ни было, а держаться от нее определенно стоило подальше.

Стоило Таньке сделать резкое движение, как собака вскочила. В следующее мгновение она, поджав хвост, шарахнулась в сторону. Отбежав метров на десять, собака очутилась у самого заезжего дома. Но и там она не успокоилась, а уселась в тени стены, повернула к Таньке острую грязно-рыжую морду и снова завыла – еще более громко и зловеще. Танька растерянно смотрела на собаку – тощую, испуганную, заходившуюся в отчаянном тоскливом вое, – и не знала, что предпринять. Больше всего ей хотелось как-то успокоить несчастное животное, приласкать его – но собака, несомненно, даже не подпустила бы ее к себе.

Между тем из заезжего дома стали выходить люди. Сначала на галерею выбралась давешняя старуха – «древняя гречанка» – с толстой палкой в руке. Затем к ней присоединилась девушка в старинной римской палле. Таньке сразу же бросилось в глаза, что классически правильное лицо девушки было совсем не по-римски изукрашено сложным рисунком из черных пятнышек и линий. «Пиктонка, что ли?» – мелькнула в ее голове догадка. Но рисунок на лице девушки вовсе не походил на пиктский: в нем не было ни листочков, ни завитков, к тому же пикты любили синюю вайду, а одноцветно-черных татуировок избегали.

А пока Танька рассматривала лицо девушки в палле и гадала, кем та была на самом деле, старая гречанка выбралась из галереи и деловито засеменила за угол – прямиком к уныло завывавшей, никак не унимавшейся собаке. Замахнулась на нее палкой:

– А ну пошла прочь, окаянная!

Собака метнулась было в сторону, но тут же развернулась и злобно оскалилась.

– Ах ты паскудница, ах ты дочь Тлама!² – скрипучим голосом выкрикнула старуха и вновь вскинула палку.

«Сейчас ударит!» – ужаснулась Танька.

Но удара не последовало. Зарычав, собака припала на все четыре лапы, а затем внезапно бросилась вперед и высоко подпрыгнула. Миг – и палка оказалась у нее в зубах.

Старуха палку не выпустила. Обеими руками она дернула ее на себя – и тут же, потеряв равновесие, тяжело повалилась на бок.

Тут уже раздумывать не приходилось. Сейчас в дорожной пыли лежала не забавная «древняя гречанка» и не зловещая «гурах-и-рибин», а просто женщина – старая, беспомощная и, несомненно, находящаяся в нешуточной опасности.

– Я сейчас! – отчаянно закричала Танька и со всех ног бросилась на помощь.

При ее приближении собака отпустила палку, трусливо отскочила. Старуха не поднялась, лишь чуть пошевелилась.

Танька склонилась над ней, протянула ладонь. Быстро проговорила по-гречески:

– Давайте руку, матушка!

Старуха снова шевельнулась, что-то невнятно пробормотала, затем жалобно простонала. Но руки в ответ не протянула.

Быстрые легкие шаги раздались совсем рядом. Танька вздрогнула, дернула ухом. Затем, отвлекшись от старухи, подняла взгляд. Увидела перед собой девушку в палле – и сразу же невольно почувствовала облегчение.

– Поднимем? – спросила Танька девушку, безотчетно перейдя на латынь – должно быть, всё из-за той же паллы.

Та кивнула. Затем, не сговариваясь, они вдвоем дружно подхватили старуху под мышки.

– Идем в таверну! – уверенно распорядилась девушка в палле.

Поддерживая старуху под руки, они медленно, едва переставляя ноги, двинулись к галерее. Старуха вроде бы немного опомнилась: шла она пусть и неуверенно, но все-таки самостоятельно держась на ногах.

Запоздало Танька вспомнила о собаке. Крутанула головой в ее поисках. Увидела на приличном расстоянии – застывшей с поджатым хвостом, смотревшей в их сторону затравленным взглядом. Танька невольно вздохнула: теперь собака выглядела скорее вусмерть перепуганной, чем злобной и опасной. Кольнуло острое чувство жалости к животному. Жалость пришлось тут же подавить: сейчас куда важнее было помочь старухе.

Миновав галерею, они неторопливо, со всеми предосторожностями ввели старуху в залу. Старуха по-прежнему вяло переставляла ноги и вообще имела странно безучастный вид. При взгляде на нее Таньке невольно вспомнилась история с Дэл, впавшей в ступор от звука корабельной машины. Лихорадочно она стала вспоминать тогдашние действия мэтра Кая, но быстро поняла, что повторить подобное ей не по плечу. «Пока подождем – а там видно будет», – немного успокоила себя Танька и наконец осмотрелась по сторонам.

Сначала помещение показалось совершенно безлюдным. Затем совсем рядом послышался легкий шорох. Повернув голову на звук, Танька увидела широкоплечего верзилу, праздно стоящего возле входа. Тот как-то странно посмотрел на нее и поспешно отступил вглубь залы.

Размышлять над поведением верзилы Танька не стала, лишь бросила на него укоризненный взгляд: ты-то почему не пришел на помощь! – и недовольно фыркнула.

Зато девушка в палле оказалась на удивление деловитой и расторопной.

– Яни! – вдруг громко позвала она.

Верзила медленно, как-то неуверенно повернулся к ней. Девушка тут же бросила ему фразу на незнакомом, полном отрывистых звуков языке. Тот со странной робостью кивнул и послушно побрел к стоявшему посреди залы длинному столу

Девушка приказала что-то еще. Верзила снова кивнул и склонился над тянувшейся вдоль стола широкой скамьей. Затем, повинуясь очередным указаниям девушки, произносившимся на том же самом загадочном языке, он оттащил скамью от стола и придвинул к стене.

– Туда! – снова перейдя на латынь, велела Таньке девушка в палле и указала на скамью.

Вдвоем они подвели к скамье старуху. Та покорно уселась, устало опустила голову. А затем вполне внятно проговорила – по-латыни, с греческим акцентом:

– Ох, спасибо вам...

Танька облегченно вздохнула, перевела дух. Потом повернулась к девушке в палле.

И помертвела.

Девушка смотрела на нее безумным, остекленевшим взглядом.

Уже понимая, в чем дело, Танька испуганно потянулась к ушам – разом двумя руками. Так и есть: оба торчат наружу!

Судорожно прижала уши ладонями – и тут же отпустила. Смысла прятать их больше не было: дурное уже случилось.

– Ты... кто?.. – едва слышно, запинаясь, прошептала девушка в палле.

_________

¹ Когорта городской стражи (дословно: «городская когорта») Ликсуса (лат.)

² Тлам – название подземного мира в мифологии ливийцев.

Глава 12. Приключения на кухне

Люди в капюшонах не только не испугали Олафа, но даже особо его и не удивили: к путешествию в Африку он готовился основательно и поэтому, помимо всего прочего, получил некоторые представления о быте и обычаях африканских «варваров» – маврусиев и прочих ливийцев. Как ни странно, больше всего помогли ему в этом отношении не «Естественная история» Плиния Старшего и даже не «Война с вандалами» Прокопия Кесарийского (та и вовсе оказалась почти бесполезной), а разговоры с отцовскими приятелями-моряками, не раз бывавшими в Африке и неплохо знакомыми с тамошними народами и племенами. Увы, если Плиния и Прокопия Олаф штудировал на пару с Танни, то рассказы моряков он слушал лишь в обществе отца и сестер. И, по правде сказать, до прибытия в Ликсус не придавал этому упущению очень уж большого значения. Знание местных языков и обычаев казалось ему тогда довольно полезным, но все-таки не самым важным качеством естествоиспытателя-биолога. Вот если бы Танни очутилась в Африке, не имея представления о местных растениях и животных – такое, да, было бы очень скверно.

На поверку же оказалось, что мимоходом полученные знания об этих вроде бы второстепенных вещах почти сразу же стали ему пригождаться. Очутившись впервые в чужой, совсем не похожей на Придайн стране, Олаф внезапно обнаружил, что многие, казалось бы, диковинные вещи, с которыми он здесь столкнулся, на самом деле неплохо ему знакомы – именно благодаря тем самым книгам и рассказам. Более того, сложив прочитанное и услышанное с увиденным собственными глазами, можно было додуматься до очень интересных вещей.

Например, местные дома из необожженного кирпича, показавшиеся «инженерным девушкам» – по крайней мере, Илет и Фи заявили такое не сговариваясь – зловещими глиняными гробницами, Олафа ничуть не испугали. Наоборот, он с большим любопытством рассматривал настоящие ливийские жилища, придуманные для пустынь с их вечными засухами и огромными перепадами температур – боявшиеся привычной британцу дождевой воды, но зато не раскалявшиеся в знойные дни и не выстывавшие в холодные ночи. Здесь, на средиземноморском побережье, эти дома, конечно, выглядели чужеродно – и Олаф сразу нашел этому объяснение: значит, жители этой местности совсем недавно – по крайней мере, по историческим меркам – переселились сюда из глубины континента, из Великой Африканской пустыни. Тут же он вспомнил о трагических событиях, происходивших здесь в последние столетия, – о нашествии вандалов и аланов, едва не стерших с лица страны все следы римской цивилизации.

Затем мысли его унеслись совсем в глубину веков – во времена гремевших здесь пунических войн, когда те же самые римляне разгромили культуру великого Карфагена, более древнего, чем их Вечный город. И как тут было Олафу не задуматься о будущем своего собственного народа, населявшего Хордаланн, Ругаланн, Вермланн, Телемарк и прочие северо-восточные земли, которые Плиний все скопом называл странным, никогда не употреблявшимся их жителями словом «Скандинавия»? Станут ли его соплеменники когда-нибудь жертвами могущественных завоевателей или же, наоборот, наберутся сил и сами примутся завоевывать чужие страны и покорять другие народы? Вспомнив отцовские рассказы о былых временах и о дальних морских походах на длинных боевых кораблях, Олаф склонился скорее ко второму – но это его вовсе не обрадовало. Много ли кто вспоминал сейчас добрым словом гуннов или тех же вандалов?

Ну а длиннополые асельхамы с остроконечными капюшонами, носившиеся здесь и мужчинами, и женщинами, к столь далеко идущим размышлениям Олафа не привели. В его представлении это была просто удобная одежда, способная хорошо защитить и от палящего солнца, и от не таких уж редких на морском побережье дождей. И уж зловещего в асельхамах определенно ничего было. Так что странная реакция Танни на появление одетых в них людей – тем более не где-нибудь, а в Мавретании, в исконных африканских землях, испокон веков населенных западными ливийскими племенами, – в первый миг его ошеломила.

Разобрался, в чем дело, Олаф, впрочем, очень быстро: странную не то сказку, не то легенду о девятерых призраках-кольценосцах Танни поведала ему примерно лет пять назад, когда они только-только подружились. Как относиться к этим загадочным историям, восходившим к самой Немайн, Олаф так для себя и не решил. С одной стороны, Танни упорно называла их «просто сказками», говорила, что их сочинил какой-то университетский мэтр, и уверяла, что слишком серьезно относиться к ним не сто́ит. С другой – Хейдрун Хильмарсдоттир, мать Олафа и его сестер, пусть и не творившая сейдр на Придайне, но все-таки самая настоящая ругаланнская ведьма, твердо знала и внушала своим детям: никаких «просто сказок» не бывает, за ними всегда стоит правда. Да и для самой Танни «сказки университетского мэтра» значили на удивление много, пусть даже она никогда в этом открыто и не признавалась.

Вот потому-то к людям в асельхамах Олаф и решил идти без Танни – главным образом для ее же спокойствия. Ну и еще его, конечно, немного беспокоило, как местные жители воспримут внешность сиды. Уши-то Танни прятать научилась неплохо, но кроме ушей у нее были и необычно большие глаза, и странный оттенок кожи, похоже даже усилившийся под южным солнцем. Так или иначе, а когда Танни на удивление покладисто согласилась подождать его под деревом, Олаф испытал заметное облегчение.

Так что к собравшейся вокруг сэра Эвина толпе Олаф отправился в одиночку. За себя он сейчас особо не беспокоился: ни ссору, ни тем более драку происходившее возле заезжего дома не напоминало. Правда, и впечатления дружелюбной беседы оно тоже не производило. К тому времени, когда Олаф пустился за ними вдогонку, люди, толпившиеся поначалу возле заезжего дома, двинулись вверх по склону холма, образовав подобие процессии. Впереди оказались сэр Эвин и две фигуры в бурых асельхамах – одна перед ним, другая рядом, – а остальные шли позади, взбираясь всё выше и что-то бурно обсуждая между собой.

Подъем оказался круче, чем казалось вначале, и Олаф довольно быстро запыхался. Вскоре напомнила о себе злополучная нога, так до конца и оправившаяся не после перелома. Но Олаф продолжал упорно двигаться быстрым шагом, время от времени сбиваясь на бег. Приходилось спешить: впереди виднелся перекресток, за ним улица делала поворот, а терять из виду сэра Эвина явно не стоило.

По мере того как Олаф нагонял толпу, голоса людей делались всё разборчивее. Спустя немного времени он стал отчетливо улавливать латинские фразы. Слух сразу же зацепился за слово «чужеземец» – к кому оно относилось, сомнений не возникало. Обсуждали, конечно же, сэра Эвина – и, похоже, поминали его не самыми добрыми словами.

Успел Олаф вовремя – нагнал шедших за сэром Эвином людей, как раз когда те сворачивали в узкий переулок.

– Я прошу прощения... – шумно дыша, обратился он к приотставшему от остальных человеку – невысокому мужчине в засаленной серой тунике.

Тот обернулся, быстро смерил Олафа взглядом. Хмыкнул вместо приветствия:

– С ним приплыл, что ли?

Олаф, не задумываясь, кивнул.

– Ну поздравляю тогда, – буркнул в ответ мужчина и мрачно ухмыльнулся.

Ни тон мужчины, ни смысл сказанных им слов Олафа не обрадовали. Пришлось срочно выяснять подробности.

– Что хоть с ним случилось? – спросил он осторожно. А потом, не удержавшись, все-таки продолжил: – Или он сам что-нибудь натворил?

Мужчина в ответ поморщился.

– Кто? – хмыкнул он. – Британец? Ну как тебе сказать...

Подозрения Олафа сделались совсем мрачными. Он невольно напрягся.

– Не бойся, парень! – тут же осклабился его собеседник. – Не прибил твой земляк никого, даже не покалечил.

Тут Олаф облегченно перевел дух.

– Но железом он помахал все-таки знатно, – воодушевленно принялся между тем рассказывать мужчина. – Всех переполошил! Толстяка Исула на крышу загнал, Яни нашему рукав рассадил – вот уж воистину чудо, что руку не посек. Мало того, еще и Монику чуть не зарубил – а у нее, между прочим, дети малые...

– Монику? – переспросил Олаф, окончательно запутавшись в незнакомых именах.

Мужчина тотчас же спохватился, принялся объяснять:

– А, ты ж, должно быть, ее не знаешь... Это вдовушка молодая, родня Исула, – третий год уж как в его таверне прислуживает... Ну так вот...

– Сейчас-то хоть куда его ведут? – не выдержав, перебил Олаф. Разговорчивость мужчины начала его не на шутку раздражать.

Лицо мужчины сразу сделалось задумчивым.

– Так вроде к препозиту городскому... – неуверенно ответил он. – Или пока запрут у стражи в крепости. Это эра Сервилия Афра спрашивать надо, а я-то чего... Я человек простой, к судейским делам касательства не имею.

Олаф вздохнул. Не столько разочарованно, сколько с облегчением: похоже, наконец он услышал хотя бы что-то полезное.

– А эр Сервилий Афр – это кто?

– Так вон он – рядом с британцем идет. – Мужчина показал на фигуру в длинном темно-буром, похожем на монашескую рясу асельхаме.

Не сдержавшись, Олаф удивленно хмыкнул. Пышное римское имя совершенно не подходило в его представлении к человеку в ливийской одежде.

– Так это же Сервилий, – тотчас же откликнулся мужчина и загадочно ухмыльнулся. – Думает, видать, что в таком наряде его никто не узна́ет!

Олаф вопросительно посмотрел на мужчину. Тот в ответ снова ухмыльнулся.

– Не понимаешь? Ну так где чужеземцу наши чудеса понять! Ты вот что, это самое... Ежели к Сервилию пойдешь – по имени его лучше не называй. Так-то он кентурион городской стражи – не пристало ему при таком звании по тавернам слоняться.

Услышав такое, Олаф совсем растерялся. По его мнению, тут уж следовало выбирать: или ты старательно скрываешь, кто ты такой, или арестовываешь бузотера как представитель власти. А совместить одно с другим не получалось никак.

Видимо, недоумение отразилось у него на лице, потому что его собеседник явно что-то заметил.

– Не кривься, чужеземец: я тебе дело говорю! – важно произнес он, а затем объявил: – О! Карфагенскую дорогу миновали, не свернули – значит, к препозиту идем. Давай-ка поторопись – а то тут недалеко уж.

К совету поспешить Олаф почел за благо прислушаться – тем более что процессия и правда пересекла широкую улицу. Скомканно попрощавшись со словоохотливым мужчиной, он ускорил шаг.

Оказалось, спохватился он вовремя: вскоре переулок вильнул и пошел на подъем. Промедли Олаф еще немного – пришлось бы ему догонять сэра Эвина, взбираясь по довольно крутому склону. А так ему повезло: обошелся малыми усилиями. И вскоре поравнялся с сэром Эвином – ну и заодно с человеком в темном асельхаме.

– Сэр Эвин! – позвал он.

Тот обернулся, равнодушно посмотрел на него хмурым, усталым взглядом, выражавшим, казалось, лишь одно: «А ты тут откуда взялся?» – и снова отвернулся.

Человек в асельхаме тоже обернулся. Олаф увидел немолодое, чуть одутловатое лицо, обрамленное ухоженной седоватой бородкой. И, сколь нелепо это ни было, испытал чувство большого облегчения.

«Ну а что я еще ожидал увидеть? – одернул он себя. – Пустоту под капюшоном, как у призрака из сказок Танни?» И, чтобы окончательно сбросить наваждение, поспешно произнес приветствие:

– Аве, эр Сервилий!

Человек в асельхаме нахмурился. Затем саркастически усмехнулся:

– Что, уже представили?

Мысленно Олаф схватился за голову: запоздало вспомнил недавний совет разговорчивого мужчины. Но неосторожное слово уже вырвалось на свободу, не оставив ему выбора. Пришлось согласно кивнуть.

– Ну я им покажу... – пробурчал эр Сервилий себе под нос. Затем показал взглядом на сэра Эвина: – Твой приятель?

На миг Олаф растерялся. Вот уж кем-кем, а своим приятелем сэра Эвина он не считал определенно. И все-таки, немного подумав, он снова кивнул. В конце концов, за приятеля можно было бы попытаться поручиться.

Эр Сервилий сразу оживился. Лоб у него разгладился, косматые брови приподнялись.

– Ну тогда пошли, – хмыкнул он и сделал приглашающий жест.

* * *

– Ты... кто?.. – испуганно, запинаясь, произнесла девушка в римской палле.

– Я?.. – пролепетала Танька. – Ну...

И поняла, что не знает, как ответить. По крайней мере, как объяснить, кто она такая. Дочь Хранительницы Британии, племянница здешней императрицы? Ну пусть так – но это все-таки о маме и о тете Насте. А сама-то Танька кто? Уж точно не принцесса – она же не дочь короля! Ну, наверное, можно было бы назваться ведьмой – по гленским меркам примерно так и получалось. Только вот девушку в палле, судя по всему, интересовал совсем не род Танькиных занятий. И не просто интересовал... Вспомнилась вдруг шуточная история, как раз мамой и рассказанная: сколько лошадь ни искала себе место службы – только одно в ответ и слышала: «А-а-а! Говорящая лошадь!»

И от этих мыслей Таньке сделалось очень неуютно. Это на Придайне можно было представиться сидой, и все бы всё поняли – ну хотя бы что-то уж точно. А здесь, в Мавретании – на краю римского мира, на дальней окраине Африканской империи? В воображении разом промелькнули причудливые образы древних божеств со звериными головами: Хнум с бараньей, Бастет с кошачьей, Анубис с шакальей... Вот на Анубиса Танька, пожалуй, походила – если не лицом, то хотя бы ушами. «Позвольте представиться: Этайн, правнучка Анубиса!»

Тут же одернула себя: нет, это же не здешние боги, а древнеегипетские! А до Египта отсюда, пожалуй, еще дальше, чем до дома, к тому же его жители давным-давно приняли христианство. Да и Анубис, если вдуматься, так себе родственничек: бог покойников и кладбищ, проводник умерших в потусторонний мир!

Так ничего и не придумав, Танька растерянно огляделась по сторонам, словно кто-нибудь в этом заезжем доме смог бы подсказать ей правильный ответ. Разумеется, ничего полезного для себя она не нашла. Зато вновь увидела парня огромного роста – тот совсем вжался в стену и неотрывно смотрел на нее вытаращенными глазами.

«Еще, небось, у меня и глаза светятся, – мрачно подумала Танька. – Очки бы надеть, что ли?.. Так, а где они, кстати говоря?..»

Очков не было. Не только на глазах, но и на лбу. И объяснение этому находилось лишь одно: свалились с головы, пока бежала. Ужаснулась: неужели не найдутся? Или, может быть, они вообще разбились?

– Ты демон? – словно издалека донесся до ее сознания голос девушки. Вздрогнув, Танька опомнилась.

– Демон? – повторила она. – Нет, конечно.

И Танька снова замолчала. Никакого более внятного объяснения, кто она такая и что здесь делает, в голову ей так и не пришло.

Впрочем, девушка все равно пропустила ее слова мимо ушей.

– Ты за Фулой пришла? – продолжила она отрешенно. – Из-за того, что она верит в Четверых?

– Нет... – испуганно помотала головой Танька. – Мы с Олафом пошли искать место для ночлега...

Девушка ойкнула, перекрестилась. Затем быстро проговорила:

– Мы не сдаем комнаты, госпожа.

– Есть же одна свободная комната над кухней, – неожиданно подала голос старуха. – Как раз на двоих.

– О-о-о... – тут же простонала девушка, и щеки ее сделались густо-пунцовыми.

Мысленно Танька отругала себя – обозвала рыбой-прилипалой. Все-таки на поиски ночлега Олафу нужно было идти одному, а не в обществе подозрительной девицы с не пойми какими глазами и ушами. Так нет же, увязалась!

Оставалось лишь одно: хотя бы немного успокоить испуганную девушку. Это-то Танька и попыталась предпринять.

– Ты не беспокойся, – торопливо сказала она. – Я думаю, нас все равно слишком много для одной комнаты – мы ведь вдесятером.

Глаза девушки округлились. Густой румянец на ее щеках сменился мраморной бледностью.

– Я изо всех десятерых одна такая, – спохватившись, быстро заговорила Танька. – Правда-правда! Остальные – самые обычные британцы...

Внезапно Танька вспомнила о Гундульфе – уж тот, как ни посмотреть, британцем не был. «И тут соврала... – обреченно подумала она. – Был бы при мне “цензор” – он бы сейчас мне показал!»

На этом слова у Таньки и закончились. И, похоже, никакого действия на тех, к кому она обращалась, так и не возымели. Девушка в палле, по-прежнему мертвенно-бледная, всё так же неподвижно стояла, не сводя с Таньки широко распахнутых глаз. Старуха сидела на скамье с безразличным видом, подслеповато щурилась и беззвучно шевелила губами. А широкоплечего верзилы в зале и вовсе не оказалось – видимо, тот улучил момент и сбежал, причем так тихо и неприметно, что даже Танька с ее сидовским слухом этого не заметила.

– Мы к вам сегодня утром прибыли, – немного подумав, добавила Танька. – Должны были дальше на восток плыть, но не получилось...

Девушка в палле так и осталась стоять с отрешенным видом – не проронила ни слова в ответ, не кивнула, не покачала головой. Старуха тихо вздохнула, но тоже промолчала.

Тогда Танька нерешительно продолжила:

– Нас скоро заберут отсюда, вы не бойтесь. Наверное, завтра утром...

Затем, немного поколебавшись, она для верности добавила:

– А если повезет, то и сегодня.

Это, конечно, было опять лукавство. Вообще-то покидать Ликсус Танька вовсе не рвалась – и не только оттого, что надеялась пособирать местную живность для коллекции. Где-то поблизости должен был обретаться высаженный с корабля Родри. Взяв с него в свое время клятву верности, Танька по-прежнему ощущала за него ответственность и втайне надеялась услышать какие-нибудь обнадеживающие вести. А вот о втором изгнанном с «Дон» человеке – о вздорном и высокомерном сэре Эвине, из-за которого едва не разлучили Эмлин и Гундульфа, – ей не хотелось даже вспоминать.

– Скажи лучше, ты Эвина знаешь? – вдруг тихо промолвила девушка.

Теперь остолбенела уже Танька. То есть в том, что девушка в палле знала сэра Эвина по имени, ничего совсем уж удивительного не было. Танька прекрасно помнила, как сэр Эвин выходил из этого же самого заезжего дома, – так почему бы они не могли познакомиться? Странным казалось другое: в голосе девушки чувствовались сильное волнение. И это явно был не страх перед сэром Эвином, а неподдельная тревога за него.

Конечно, Танька и сама тревожилась за сэра Эвина – настолько, что даже нарушила свое обещание Олафу и побежала его спасать. Все-таки одно дело – ничего не хотеть о человеке знать, и совсем другое – узнать, что тот в беде! Но вот чего она не ожидала – так это искреннего беспокойства о сэре Эвине в устах местной девушки, явно не имевшей отношения ни к «Дон», ни к Придайну.

Опомнившись, Танька кивнула. Затем уточнила:

– Немного. Он был старшим офицером на нашем корабле, но потом попал в неприятность.

Подробностей она на всякий случай решила не говорить.

Взгляд девушки сделался осмысленным.

– Его эр Сервилий арестовал... – пробормотала она.

Танька осторожно кивнула в ответ.

– Да, я видела, как его уводили. Только не знаю куда.

– Наверное, к городскому препозиту отведет, – хмуро откликнулась девушка.

Танька немного помолчала. Потом, не утерпев, спросила:

– Ты с ним знакома?

Девушка неуверенно кивнула. Затем покачала головой. А чуть погодя снова кивнула.

– Он сначала меня чуть не убил, – вдруг объявила она. – А потом сам же за меня и вступился.

– Как это? – непроизвольно вырвалось у Таньки.

В ответ девушка пожала плечами:

– А вот так. У нас и не такое случается.

Сказав это, она искоса посмотрела на Таньку, и щеки у нее слегка порозовели. Но взгляд ее теплее не стал – лишь сделался настороженным и колючим.

Танька вздохнула. А затем, собравшись с силами, твердо произнесла:

– Я не демон. Честное слово!

И тут же поняла, насколько неубедительно это прозвучало.

Будь Танька на Придайне, она знала бы, что делать: сотворила бы крестное знамение, прочитала бы «Отче наш». Несколько раз такое ее уже выручало. Но здесь была Мавретания. Земля, где кроме христиан жили и иудеи, и последователи местных древних верований, где недавно появились еще и злополучные «колёсники». Да и здешние христиане тоже не были друг с другом в согласии – по-разному и крестились, и молились. Ну и как тут было что-то доказывать?

– Я не знаю, как мне тебя убедить, – развела Танька руками. – Ведь мои уши, конечно же, важнее любых слов.

Девушка не ответила, лишь еще больше нахмурилась. Зато напомнила о себе старуха.

– Вспомни святого Христофора, госпожа Моника, – вдруг вымолвила она.

«Значит, они все-таки христиане», – догадалась Танька и сразу же почувствовала себя увереннее. Христиане казались ей привычнее и понятнее и иудеев, и неведомых местных язычников, не говоря уж о жутковатых «колёсниках». А сравнение с Христофором – очень странным святым, описывавшимся в житии как псоглавец, – ее даже позабавило, напомнив о собственных недавних размышлениях об Анубисе с шакальей головой.

– Зря улыбаешься, – вдруг заявила девушка. – Ничего смешного.

– Но я... – начала было Танька, но тут же растерянно замолчала. Видимо, она и правда улыбнулась – как раз из-за Анубиса и святого Христофора. И конечно же, это было совсем не вовремя.

– Вот что, – деловито продолжила девушка. – Если ты демон – убирайся к себе в ад. Во имя Отца и Сына и Святого Духа, аминь! Если ты человек...

Внезапно девушка замолчала. Выражение ее лица сделалось растерянно-задумчивым. «Не знает, что от меня потребовать... – хмуро подумала Танька. – Я бы, пожалуй, на ее месте тоже не знала».

– ...то не ходи одна по городу, – вдруг произнесла девушка. – С таким обликом тебя здесь убьют. Так что посиди пока у нас в таверне, а там что-нибудь придумаем.

Этот переход от страха и враждебности к заботе оказался настолько неожиданным, что Танька опешила.

– Спасибо... – пробормотала она.

– Ты же не сгинула, когда я помянула святую Троицу, – пожала плечами девушка в ответ.

– Ну так я же и правда не демон, – робко вымолвила Танька и попыталась улыбнуться.

Девушка вдруг шагнула к ней. Неуверенно протянула руку. Осторожно, кончиком пальца дотронулась до Танькиной ладони.

– Теплая... Надо же!

Танька растерянно кивнула. По правде говоря, она не очень понимала, чему тут было удивляться. Но расспрашивать девушку на всякий случай остереглась. Зато решила срочно придать себе более человеческий облик.

Спросила девушку:

– Я приведу волосы в порядок, ладно?

Та сразу же кивнула:

– Конечно. Давай огня прибавлю.

Вообще-то Таньке и так было светло. Но пришлось согласиться, да еще и поблагодарить. Не признаваться же ей было еще и в нечеловеческом зрении!

Девушка пробежала через залу, нырнула в темный проход. Вскоре она вернулась с большим, непривычной формы, медным светильником. Поставила его на столик.

– Вот. Все-таки посветлее будет. Садись.

Танька уселась за столик, добросовестно придвинула светильник поближе. Затем достала из походной сумочки гребень и зеркальце. И принялась за дело.

Первым делом она содрала ленту с растрепанных волос. Затем привычными движениями распустила их окончательно. Собрала волосы в хвост, перехватила лентой. И наконец старательно распушила пряди за висками, утопив в них уши.

Спросила девушку:

– Так лучше?

Та задумалась. Затем неуверенно кивнула:

– Лучше, да. И ушей совсем не видно. Но на улицу ты все-таки не ходи.

А старуха загадочно хмыкнула.

* * *

Нельзя сказать, что после этого обстановка в заезжем доме сделалась совсем непринужденной. Танька все равно ощущала настороженность обеих женщин. Но настороженность все равно была лучше испуга. Более того, Таньке даже удалось их немного разговорить. Вскоре она уже знала, что девушку в палле зовут Моникой, а старуху – Фулой, что обе они служат в этой таверне и что Моника – родственница хозяина.

Назвала себя и Танька – представилась как Этайн из Кер-Сиди. Подробностей о себе говорить не стала: боялась разрушить с трудом сложившееся хрупкое спокойствие. Но в целом приободрилась. «Ну вот всё и наладилось, – убеждала она себя. – Веди себя как человек – к тебе и будут относиться как к человеку».

Старуха еще сколько-то времени посидела, а затем, кряхтя, поднялась со скамейки и объявила:

– Пойду посуду мыть.

Сказав это, она неторопливо двинулась в сторону темного прохода – того самого, откуда Моника принесла светильник. Танька, всё еще сидевшая за столиком, рассеянно проводила ее взглядом.

– Ты, Этайн, лучше тоже иди на кухню, – вдруг посоветовала Моника. – А то, наверное, скоро вернутся посетители. Среди них всякие бывают.

Оказаться в обществе незнакомых и нетрезвых мужчин и в самом деле было страшновато – хоть с торчащими ушами, хоть со спрятанными. Танька покладисто кивнула. А потом посмотрела на Монику – молодую, статную, красивую.

– А ты? – невольно вырвалось у нее.

– А мое место здесь, за стойкой, – улыбнулась Моника в ответ. – Ко мне привыкли. А если что – Яни в обиду не даст.

Разумеется, насчет «в обиду не даст» у Таньки возникли сильные сомнения: хорош защитник, сбежавший куда глаза глядят всего лишь от девушки! Но возразить Монике она тоже не смогла. В конце концов, та была не просто посетительницей таверны, она в ней работала.

– Хорошо, – кивнула Танька. И, чуть подумав, добавила: – Заодно и посуду помыть могу.

По правде сказать, опыт в хозяйственных делах у нее был весьма невелик. Но мыть посуду Танька все-таки умела: специально научилась, чтобы не быть обузой в экспедициях. И сейчас это умение показалось ей отличным шансом лишний раз продемонстрировать, что она самая обычная девушка, такая же, как все.

Однако шанс этот, вопреки ее надеждам, так и не представился.

– Даже не думай, – отмахнулась Моника. – Еще не хватало тебе на ручей ходить! И вообще, посуда – забота Фулы.

Танька попыталась было возразить, но не успела. Внезапно с улицы донеслись громкие грубые голоса. Почти сразу же в таверну ввалилась целая компания мужчин – хохочущих, шумно переговаривающихся и, похоже, без того уже не совсем трезвых.

– Эй, ты где, прекрасная Моника? – весело прокричал один из них.

Быстрым движением Моника показала Таньке на проход в стене: уходи, мол, туда. А сама метнулась к стойке. И уже через мгновение как ни в чем не бывало улыбалась из-за нее.

– Что желаешь, почтенный Нэвий?

* * *

Врожденная сидовская сноровка Таньку не подвела: удалось бесшумно выскользнуть из залы. Во всяком случае, не окликнул ее никто.

Миновав проход, Танька очутилась на кухне – в неожиданно светлом и просторном помещении со сводчатым потолком и большими решетчатыми окнами. В нос шибанул запах подгоревшей рыбы – вроде бы не особенно приятный, но непостижимым образом тут же вызвавший слюнки во рту и урчание в животе. Невольно Танька поискала источник этого запаха – и вскоре обнаружила на большой каменной печи противень с чем-то сморщенным и обугленным, явно совершенно несъедобным. «Ну вот, не уследили... – разочарованно вздохнула она. – Наверняка тоже из-за сэра Эвина!» Но слюнки в ее рту, разумеется, так никуда и не делись.

Нет, искать на кухне еду Танька, конечно же, не собиралась: еще не хватало опуститься до воровства! Но есть ей все-таки хотелось. Очень. И довольно быстро она не выдержала – подошла к противню и высмотрела на нем вроде бы не совсем обугленную рыбину. Танька осторожно поковыряла ее пальцем, а затем решилась – отщипнула кусочек и положила в рот. «Все равно ведь эту сгоревшую рыбу выбросят», – успокоила она себя.

О поступке своем Танька сразу же пожалела: рыба оказалась горькой и жесткой. Тут же сильно захотелось пить.

Запаса воды у нее при себе, разумеется, не было. И попросить чего-нибудь попить у Моники тоже было затруднительно. В залу Танька не решалась даже заглянуть: оттуда по-прежнему доносились смех и мужские голоса. Оставалось лишь одно: терпеливо ждать возвращения старой Фулы. И чтобы отвлечься от всё усиливавшегося чувства жажды, Танька занялась одним из своих самых любимых дел – рассматриванием всего вокруг.

Поначалу ничего особо интересного на глаза ей не попадалось – разве что странные надписи на расставленных по полкам горшках. Помимо хорошо знакомых латинских слов – «piper», «zingiber», «cinnamomum»¹ – тут и там виднелись вертикальные цепочки черточек, крестиков и совсем странных значков, похожих то на математические символы, то на застывших в причудливых позах человечков, то на птичьи следы. Несомненно, это был какой-то алфавит – совсем непривычный, непохожий ни на латинский, ни на греческий, ни на скандинавские руны, ни на гаэльский огам. Но вот на каком языке были сделаны эти надписи – на пуническом, на ливийском, на гарамантском, – Танька не имела ни малейшего представления. «Надо будет непременно спросить Монику», – решила она.

А затем Таньке повезло. Поблуждав взглядом по полкам, она устремила его под потолок. Тут-то на глаза ей и попалось нечто живое – причем весьма необычное и даже загадочное. На вертикальной стене чуть ниже того места, где она переходила в потолочный свод, неподвижно замерло бурое в черную полоску создание, разом похожее и на гусеницу, и на паука. Его вытянутое членистое тело примерно с мизинец длиной было усажено бесчисленными длинными многосуставчатыми ногами.

Увы, всё, что Танька могла сейчас сделать, – это внимательно рассмотреть странное существо и постараться во всех подробностях его запомнить. Например, пересчитать ему ноги – что она добросовестно и проделала. Ног оказалось тридцать – по пятнадцать с каждой стороны.

Но вот не то что поймать это существо – даже дотянуться до него не было никакой возможности – ни с пола, ни со скамейки, ни даже с печи. Впрочем, забираться на печь Танька все равно, пожалуй, не решилась бы: долго ли ее развалить! А здесь к тому же была чужая кухня – это не говоря уже о том, что когда в тебе подозревают демона, лучше всего вести себя тихо, неприметно и благопристойно. И, разумеется, Танька прекрасно знала, что среди и гусениц, и пауков встречаются весьма небезопасные создания. О том, что некоторые пауки способны наносить ядовитые укусы, она выяснила из Плиния – и, несмотря на немало найденных в «Естественной истории» ошибок, на сей раз ему поверила. А со жгучими волосками таких красивых с виду гусениц бабочки-златогузки² Таньку в свое время угораздило познакомиться на своем печальном опыте: неосторожно взяла одну из этих гусениц в руки. Ладони потом у нее зудели несколько дней.

Так что выход, похоже, оставался лишь один, всё тот же самый: расспросы. Правда, в отличие от ситуации с надписями, тут надежда и на Монику, и на старуху была слабая. Еще на Придайне Танька успела убедиться: если зверей обычные люди, не охотники и не университетские преподаватели, еще как-то знают, то даже певчих птиц они постоянно путают, а уж о совсем мелкой живности говорить и вовсе не приходится. Как это было ни прискорбно, скорее всего, ей предстояло узнать, что загадочное существо называется «букашка» или «червяк» – разве что, может быть, это слово ей сказали бы на каком-нибудь из местных языков, а не на латыни. А уж выяснить из таких расспросов самое интересное – как это существо живет, чем питается, опасно ли оно для людей или, наоборот, чем-нибудь полезно – Танька особенно и не надеялась.

Между тем время шло, а людей в зале, похоже, не убавлялось. Более того, голосов там определенно стало даже больше. Не возвращалась и Фула. Зато пить Таньке становилось всё сильнее, и никакие размышления на отвлеченные темы больше не спасали ее от жажды. А недоступность «гусеницепаука», безмятежно распластавшегося по стене, лишь прибавляла ей страданий. И ведь если бы не полка, заставленная горшочками со специями, до него вполне можно было бы дотянуться.

«Вот хотела же взять с собой морилку и пинцет! – в очередной раз полюбовавшись на злополучное существо, поморщилась Танька. – Нет же!» Затем мысленно передразнила отговорившую ее Серен: «“Ты что-о-о? Увидят банку с зе-е-ельем, решат, что ты дурное заду-у-умала!..” Ну да, теперь и морилки нет, и я все равно демон!» И, не удержавшись, громко фыркнула.

Одернула себя. Все-таки к здешним женщинам она была сейчас несправедлива: те, пусть и не до конца ей поверили, в конце концов отнеслись к ней по-доброму, по-человечески. А размышления об отсутствии оборудования и вовсе были достойны лисы в винограднике: «на взгляд-то он хорош, да нет пинцета!» Ну нет пинцета и нет – может, сто́ит поискать подручные средства? Накрыть животину чем-нибудь сверху, потом подвести снизу листочек бумаги? Бумага, в отличие от пинцета, у Таньки при себе все-таки была. Оставалось лишь найти подходящий сосуд – какой-нибудь ковшик на длинной ручке.

Танька побродила по кухне, повертела головой. Заметила на столе небольшой черпачок. Взяла его в руку, примерилась. Вздохнула: достать им «гусеницепаука» всё равно не получалось. Потом задумалась. Может быть, попытаться этот черпак чем-нибудь удлинить?

Вскоре нашлась и подходящая палка – рукоять прислоненной к печке кочерги. Еще некоторое время ушло на поиски веревки. Та в конце концов тоже отыскалась: на вмурованном в стену крюке висел целый моток.

Резать веревку Танька не решилась – просто отмотала пару метров и, зажав остаток в кулаке, свободным концом привязала к палке черпак. Получилось вроде бы надежно: во всяком случае, сразу же эта конструкция не развалилась.

Наконец, вооружившись импровизированным орудиями охоты – черпаком и листочком писчей бумаги, – Танька приступила к самому ответственному – к исполнению наскоро составленного плана. План этот был предельно прост. Сначала – как можно ближе подобраться к «гусеницепауку». Затем – быстро накрыть его черпаком. После этого – осторожно продвигать черпак по стене вдоль полки, пока та не закончится. Ну а там уже можно будет беспрепятственно подсунуть под черпак листочек бумаги, окончательно заключив добычу в ловушку.

Однако всё пошло не по плану. Стоило Таньке взмахнуть черпаком, как у нее тотчас же екнуло сердце: «Только бы меня сейчас никто не увидел!» Рука ее предательски дрогнула, и черпак, несмотря на хваленый сидовский глазомер, прижался к стене неплотно, оставив большую щель. «Гусеницепаук» немедленно выскочил из-под него. Не успела Танька опомниться, как он стремительно понесся вверх по сводчатой стене и дальше по потолку, словно был маленьким и легким, как муха.

Посередине потолка, как раз в самом высоком его месте, «гусеницепаук» остановился, раскинул во все стороны длинные, изукрашенные темными пятнышками ноги. Таньке не осталось ничего другого, кроме как задрать голову и с тоскливым изумлением любоваться этим проворным и невероятно цепким созданием. А вот не то что изловить – даже дотянуться до «гусеницепаука» теперь уже не было никакой надежды. «Не единственный же он в этих краях, – пыталась себя утешить Танька. – Найду другого. И вообще, как его потом было бы доставать из черпака? Может, он ядовитый, как скорпион!» Получалось неубедительно.

Довольно быстро, правда, она опомнилась. Сказала решительно: «Так, хватит уже изображать из себя лису в винограднике! Насущных проблем мало, что ли?» И, как ни странно, это подействовало. Танька снова огляделась по сторонам – теперь уже не с любопытством, а с ужасом. Кто знает, что она успела натворить, пока гонялась за злополучным «гусеницепауком»!

Беглый осмотр кухни Таньку немного успокоил: вроде бы особого погрома она не устроила. «Так, – решила она. – Привести в порядок черпак и кочергу, повесить на место веревку – и все дела!»

Неладное Танька заподозрила, когда стала отвязывать черпак от кочерги. Скреплявшая их веревка внезапно оказалась не зеленовато-бурой, какой была сначала, а грязно-серой, местами даже черной. Тут же обнаружилось, что и ладони у Таньки покрыты черными пятнами. «Сажа! – ужаснулась она. – Ну конечно – кочерга же...»

Уже предвкушая кошмарное зрелище, Танька осторожно опустила взгляд. И все-таки опешила от увиденного. По некогда зеленому подолу платья, и без того испачканному в рыжую глину забора, теперь тянулось несколько широких черных полос. Охнула: «Совсем как леопард сделалась – нет, даже как тигр!»

Желтую, покрытую причудливыми черными пятнами шкуру леопарда Танька много раз видела в университетском музее. А вот как выглядят тигры, она представляла себе только по маминым рассказам. Но что тигры, вопреки мнению всё того же Плиния, не пятнистые, а полосатые, знала точно. Правда, самой ей совершенно не хотелось быть ни полосатой, ни пятнистой. Хуже того, теперь, пожалуй, любой решил бы, что Танька что-то творила с печью: сажа на руках и на платье выдавала ее с головой. И попробуй теперь докажи, что это не было какое-нибудь злое колдовство!

Наверное, выкрутиться, отовраться можно было бы и в худшей ситуации. Вот только ложь Таньке по-прежнему давалась очень трудно, вызывая душевные страдания. И уж точно у нее сейчас не было никакой возможности эти пятна оттереть или отстирать. «Придется рассказывать всё как есть – про кочергу, про черпак, про непонятные существо на стене, – решила в конце концов Танька. – И будет великое чудо, если мне все-таки поверят». Возвращения Фулы она теперь ждала с ужасом. А о том, что на кухню может зайти Моника, боялась даже думать.

Между тем время шло, а ничего нового не происходило. Танька расхаживала по кухне из угла в угол и теребила в руках покрытый черными пятнами моток веревки. Фула всё не появлялась, Моника тоже не заглядывала. Из залы по-прежнему доносились оживленные мужские голоса. Говорили на каком-то странном языке, отдаленно напоминавшем латынь. Танька улавливала лишь отдельные слова, смысл же фраз ускользал. В голову ей упорно лезло одно и то же: «А вдруг это они меня обсуждают?» Танька отчаянно пыталась прогнать нелепую, ничем не обоснованную мысль, но та всё возвращалась и возвращалась.

– Эй, Моника! – крикнул за стеной невидимый мужчина. Та отозвалась. Голос ее был веселым и безмятежным.

Наваждение сразу же спало, Танька облегченно перевела дух. Недавний страх показался ей не просто нелепым – смешным.

Снова поискала глазами «гусеницепаука». Ни на потолке, ни на стене над полкой того не оказалась. «Сбежал, выходит...», – с досадой подумала Танька.

Как раз в этот миг в окно с жужжанием влетела муха. Немного покружив у Таньки над головой, она опустилась ей на платье, деловито побежала по рукаву. Муха была совсем такая же, как в родном Кер-Сиди – с серой полосатой спинкой, с желтовато-бурым брюшком, с громадными темно-бурыми глазами.

– Кыш... – махнула на нее рукой Танька. Муха тут же сорвалась с рукава и унеслась к противню с горелой рыбой.

А Таньку внезапно осенило: с чего бы «гусеницепауку» быть на кухне одним-единственным? Может, эти существа на африканском побережье – никакая не редкость? Вдруг они здесь так же обычны, как мухи на Придайне?

Мысль выглядела вполне разумной. Танька приободрилась. И с удвоенным энтузиазмом принялась вновь обследовать кухню.

Увы, то ли догадка была неверна, то ли Таньке проcто не повезло, но поиски опять не принесли успеха. «Гусеницепауков» не оказалось нигде – ни за занавеской, ни в углу возле печи, ни под столом. Разочарованно вздохнув, Танька напоследок бросила взгляд на стену напротив окна. И вдруг испуганно ойкнула.

На стене красовалось большое размытое пятно. Оно было бледным и рыжеватым, словно сквозь штукатурку проступила ржавчина. Пожалуй, при очень большом воображении его можно было бы принять даже за кровь. Но не оттенок пятна испугал Таньку, а его форма. Несмотря на всю бледность и размытость, в пятне явственно просматривался зловещий «знак колеса» – окружность и внутри нее две изогнутые линии одна над другой.

_______

¹ «Перец», «имбирь», «корица» (лат.)

² Златогузка (Euproctis chrysorrhoea) – ночная бабочка из семейства волнянок, широко распространенная в Европе.

Глава 13. Тревоги Олафа

– Значит, говоришь, прибыла племянница Святой и Вечной? Надеюсь, ты понимаешь, что я с тобой сделаю, если это окажется ложью?

Чиновник – то ли препозит Ликсуса, то ли один из его помощников-секретарей – пристально посмотрел Эвину в глаза и недоверчиво хмыкнул. Тот, едва подавив в себе желание грязно, по-морскому выругаться, покладисто кивнул в ответ:

– Понимаю, доминэ.

Чиновник Эвину не понравился сразу. Был он лыс, тучен и безобразен лицом. Как ни странно это было для местного жителя, чиновник явно плохо переносил жару. Дышал он тяжело, шумно отдувался, по его низкому покатому лбу одна за другой скатывались, падая на выпяченный живот, крупные капли пота. Впрочем, и лысину, и тучность, и потливость Эвин чиновнику охотно простил бы, окажись тот любезным и добросердечным. Но дело обстояло, увы, совсем не так. На протяжении всего разговора с красного одутловатого лица чиновника не сходила высокомерная, презрительная гримаса. А сейчас к презрению добавилось еще и недоверие – откровенное, ничем не прикрытое и в то же время совершенно необоснованное. Это недоверие глубоко уязвляло Эвина, задевало его честь, требовало отмщения. Но достойно ответить чиновнику, состоящему на императорской службе, у него, бродяги-изгнанника, не было никакой возможности. Даже весьма скромных познаний Эвина в юриспруденции хватало, чтобы понимать, чем обернулся бы для него не то что вызов чванливого толстяка на поединок – даже брошенное тому бранное слово. Суд запросто мог счесть подобный поступок «оскорблением величия народа» – в Риме за такое преступление полагалось унизительное наказание вплоть до смертной казни. Смерть Эвин презирал, но, будучи и без того опозорен изгнанием с корабля, боялся еще большего бесчестья – и потому из последних сил изображал почтительность, сдерживая клокочущую внутри ярость. А чиновник, видимо, чувствовал свою безнаказанность и никак не унимался.

Терпение у Эвина уже совсем было кончилось, когда в разговоре появился еще один участник – белобрысый «сакс», недавний пассажир «Дон», нежданно-негаданно повстречавшийся неподалеку от таверны и зачем-то присоединившийся к толпе местных зевак.

Мысленно Эвин по-прежнему называл парня, направлявшегося вместе с ведьмочками в Карфаген, саксом – даже несмотря на то, что с некоторых пор знал его имя. Тому, впрочем, имелась весомая причина: выяснившееся плохо укладывалось у Эвина голове. Разве мог он себе представить, чтобы сын самого́ сэра Эгиля, прославленного создателя кораблей и боевых машин, не пошел по стопам отца, а подался в лекари и травознаи! И уж совсем не ожидал Эвин, что этот странный парень ни с того ни с сего вступится за него.

Однако «сакс» именно так и поступил.

– Я могу подтвердить его слова, доминэ препозит, – неожиданно заявил он, бесцеремонно перебив чиновника на полуслове.

Чиновник запнулся. Лицо его, и без того красное, налилось кровью, уподобившись цветом перезревшей бруснике. Некоторое время он молчал, остолбенело уставившись на «сакса» маленькими свиными гла́зками, а потом судорожно глотнул воздух и рявкнул, брызгая слюной:

– Будешь говорить, когда я тебе велю, варвар!

Эвин невольно нахмурился. По его мнению, дело принимало нехороший оборот уже и для «сакса». А тот между тем невозмутимо продолжил:

– Так вот, почтенный препозит, я подтверждаю: леди Этайн, дочь Святой и Вечной Августины, базилиссы и Хранительницы Британской Конфедерации, сейчас находится в твоем городе. А если ты не веришь варварам из-за моря, можешь удостовериться в этом сам: идти придется совсем недалеко. Еще добавлю, что леди Этайн сейчас вынуждена разыскивать себе место для ночлега. Полагаю, что когда новость об этом дойдет до столицы, тебя вряд ли похвалят за такое гостеприимство.

И тут Эвин довольно ухмыльнулся. В его воображении нарисовалась настолько живая и правдоподобная картина дальнейшей судьбы провинившегося чиновника, что подавленное настроение сменилось у него пусть и мрачным, но торжеством.

Между тем чиновник и не думал униматься. Правда, Эвина он все-таки оставил в покое – но лишь для того, чтобы с еще большей яростью обрушиться на «сакса».

– Врешь, варвар! – запальчиво воскликнул он. – Он врет – и ты тоже врешь! Знаю я вас всех: привезете с собой какую-нибудь девку и скажете, что это нобилисси...

– Но почтенный препозит, – покачав головой, спокойно произнес «сакс». – Разве ты не знаешь, по каким приметам можно безошибочно узнать и базилиссу Августину, и ее дочь?

И тут случилось неожиданное: чиновник, только что неистовствовавший от гнева, растерянно замолчал. Затем лицо его сделалось сосредоточенно-задумчивым.

– Ты хочешь сказать, что слухи про странные уши Августины – не клевета? – опасливо пробормотал он наконец и тотчас же тревожно огляделся по сторонам.

– Разумеется, – уверенно кивнул «сакс». – Возможно, ты даже увидишь их собственными глазами – правда, великолепная очень не любит, когда ее разглядывают, как диковинку.

Чиновник снова задумался. Затем махнул рукой:

– Ладно, пусть ее приведут сюда... – и тут же повернулся к человеку в ливийском асельхаме, тому самому, что привел Эвина сюда из таверны: – Эй, Сервилий, распорядись!

Тот, однако, нахмурился и покачал головой:

– Хм... Почтенный препозит, я, конечно, исполню твое повеление, но... Сам посуди: это ведь племянница Святой и Вечной базилиссы, дочь ее родной сестры! Подумай: не будет ли такое обращение с ней сочтено оскорблением величия народа?

Чиновник скривился, недовольно засопел. Затем хмуро кивнул:

– Пожалуй, в этом есть резон. Отправь к ней кого-нибудь из своих... – и продолжил, обращаясь уже к «саксу»:

– Эй, варвар! Так где, ты говоришь, она сейчас находится?

* * *

Сначала Танька даже не поверила своим глазам: до того неуместным показалось ей жуткое «колесо» в мирной портовой таверне! И все-таки, судя по всему, это было именно оно: сходство бледно-рыжего пятна на стене с найденной Брид «монетой» было отчетливым и несомненным. Танька явственно видела на штукатурке и чуть кривоватый обод, и две закрученные, как бараньи рога, спирали внутри него. Такое пятно не могло возникнуть на стене случайно, оно наверняка было делом рук человеческих. А нечеткость и бледность «колеса» свидетельствовала лишь об одном: кто-то пытался смыть его со штукатурки, но так и не справился с этим делом до конца.

Невольно Танька попятилась – и почти сразу же уперлась в какое-то препятствие. С недоумением она обернулась. Тут же облегченно перевела дух: препятствие оказалось хорошо знакомой печью. А когда вновь посмотрела на на стену – содрогнулась. На расстоянии «колесо» было видно на штукатурке даже лучше, чем вблизи.

Конечно, на ум ей тотчас же пришел недавний рассказ Здравко о страшной находке в египетской церкви. Не вспомнить его сейчас было попросту невозможно: ведь блеммии, вы́резавшие ту деревню, тоже рисовали «колеса» на стенах. А затем взгляд Таньки случайно упал на большой кухонный нож, и ее мозг пронзила совсем жуткая догадка. А что, если в таверне – прямо здесь, вот на этой самой кухне, – тоже убивали и потрошили людей?! И тотчас же перед ее внутренним взором предстала чудовищная картина, намного более яркая и подробная, чем даже рисовавшаяся во время рассказа Здравко.

Вероятно, обладай Танька обычным человеческим воображением или хотя бы учись на медицинском факультете, так сильно бы это зрелище на нее не подействовало. Но воображение у Таньки было по-сидовски ярким, а «естественников» учили медицине по упрощенной программе и в анатомический театр не водили. Если кого они на лабораторных занятиях и вскрывали, то лишь животных.

И Таньке сделалось дурно. Голова у нее закружилась, перед глазами понеслись ослепительно-белые мушки. Издав тихий стон, Танька закрыла глаза и медленно опустилась на край печи. Та оказалась теплая – видимо, топилась не очень давно – но все-таки не раскаленная. «Не развалить бы!» – промелькнула где-то на краю сознания опасливая мысль и тут же погасла. Танька обхватила голову руками, согнулась и замерла, ощущая под собой тепло кирпичей и непроизвольно прислушиваясь к биению крови в висках. Головокружение стало у нее понемногу ослабевать, но так и не отпустило совсем, а перетекло в давящую головную боль. «Всё, мне уже легчает, – попыталась успокоить себя Танька. – Чуть-чуть посижу – и буду приводить кухню в порядок».

Просидела на печи Танька и в самом деле совсем недолго – во всяком случае, показалось ей именно так. Однако поднялась она все-таки не по своей воле. Внезапно неподалеку заскрежетала до сих пор не замеченная ею дверь, а затем послышались тихие шаркающие шаги. Встрепенувшись, Танька открыла глаза. Тотчас же совсем рядом с ней что-то со звоном рухнуло на пол.

– Ох, спаси нас Господь и четверо у колесницы его! – раздался испуганный скрипучий голос. – Да что же тут такое творится!

Про головную боль Танька позабыла тут же. Как ошпаренная, она соскочила с печи. Тут же стремительно повернулась на голос. И увидела в шаге от себя старуху-гречанку. Та с обескураженным видом стояла посреди кухни. На полу перед ней лежала на боку большая плетеная корзина, а рядом с корзиной возвышалась груда битых глиняных черепков.

Танька охнула. Смущенно пробормотала:

– Это я, матушка, виновата...

Тут же со всех ног она кинулась к старухе. Подбежав к ней, Танька опустилась на колени и принялась торопливо собирать черепки в корзину. Машинально она прикладывала друг к другу осколки расписных мисок, а когда находила совмещавшиеся, каждый раз печально вздыхала.

Впечатление от случившегося оказалось и в самом деле удручающим. Разбилось почти всё содержимое корзины, не пострадал лишь покрытый разноцветными кругами и зигзагами кувшин. Выглядел он красиво и стоил, вероятно, недешево, но утешило это Таньку слабо. Повертев кувшин в руках и рассмотрев со всех сторон, Танька решительно отставила его в сторону и продолжила складывать в корзину разбросанные по полу осколки, мысленно ужасаясь количеству погибшей посуды.

Наконец, собрав все черепки, Танька поднялась на ноги. Первым же делом она протянула корзину старухе.

– Вот, матушка!

Та с отрешенным видом приняла ее и, сокрушенно покачав головой, пробормотала:

– Ох, убьет эр Исул старую Евфимию...

– Я заплачу́, – не задумываясь, откликнулась Танька.

– Ты-то здесь при чем? – тут же отмахнулась старуха. – Это ж я на старости лет косорукой сделалась.

На миг Танька растерялась: в словах старухи определенно была некая логика. И все-таки чувство вины у нее никуда не делось. Чуть подумав, Танька упрямо мотнула головой:

– Нет-нет, матушка. Я вас напугала – значит, я и виновата.

Старуха вроде бы задумалась, но потом снова помотала головой. И тогда Танька объявила:

– Я еще и веревку испачкала. Вот!

С этими словами она взяла с печки злополучный моток и протянула его старухе.

И снова ничего не достигла. Вместо того, чтобы признать наконец Танькину вину, старуха обрадовалась.

– Вот она где, оказывается! Ну слава четверым – а то я этой веревки сыскалась!

Говорила старуха по-прежнему на греческом койне, но сейчас ее речь показалась какой-то странной. Что «сыскаться» в данном случае означало «безуспешно искать», Танька едва догадалась: видимо, это было что-то диалектное, то ли здешнее, то ли привезенное старухой-гречанкой с ее родины. Но куда больше смутило Таньку другое. Что это еще за «слава четверым» – почему не Богу или хотя бы Троице?

«Да ведь и Моника говорила о каких-то четверых», – озадаченно подумала Танька. А затем взгляд ее скользнул по стене, по бледному рыжему пятну – и вдруг в ее памяти невесть откуда всплыла загадочная греческая фраза: «О ки́риос кэ и тэ́ссэрис ди́пла сто а́рма ту»¹. И тогда всё сошлось воедино.

– Матушка... А кто такие... четверо у колесницы?.. – пролепетала Танька с трудом повинующимся языком.

* * *

Снова Олаф шел в сопровождении людей в темных асельхамах – самого Сервилия и его приятеля Вибия – тоже офицера городской стражи. К его облегчению, мрачный облик этих двоих оказался обманчивым: оба африканца на поверку оказались веселыми и жизнерадостными людьми. Всю дорогу они бурно обсуждали немудреные радости портового квартала, а если на что и досадовали, то только на испорченную веселую пирушку в Исуловой таверне. Дорога шла под уклон, офицеры явно торопились, и Олаф за ними едва поспевал. Как ни странно, его многострадальной ноге спуск всегда давался труднее подъема.

Еще с перекрестка Олаф разглядел впереди знакомое развесистое дерево – то самое, под которым он оставил Танни. Спустя еще немного времени под деревом стала отчетливо видна рыжевато-бурая полоса глиняного забора. Олаф смог рассмотреть даже, как нижние ветви дерева, колеблемые легким ветерком, скребут по верху забора и как покачивается надломленный сук с побуревшими, высохшими листьями. Но вот Танни не оказалось ни под самим деревом, ни поблизости от него.

Встревожился Олаф сразу же. Танни, по его мнению, ни за что бы не покинула место, где обещала ждать, без веской причины. Ко всему прочему, жара в городе заметно спала, и его улицы начали оживать. За время, пока Олаф спускался к таверне, ему уже успели повстречаться на пути компания развеселых, явно нетрезвых моряков и подозрительно озиравшийся по сторонам бродяга. От одной только мысли, что эти люди могли проявить интерес к одиноко сидевшей под деревом девушке, Олафу сделалось не по себе. Теперь он уже корил себя за то, что, отправляясь выручать сэра Эвина, не взял Танни с собой.

Поначалу, однако, Олаф держался уверенно и ничем не выказывал беспокойства. Делал это он скорее из каких-то суеверных, самому ему казавшимися нелепыми соображений, чем руководствуясь рассудком. Странная мысль засела у него в голове: ни в коем случае нельзя показывать свою тревогу, иначе она непременно оправдается, да еще и самым дурным образом!

Корни у этой мысли, похоже, были глубокие. «Не дразни своими догадками трех поливающих дерево: не ровен час, прислушаются!» – внушала когда-то в детстве Олафу мать. С той поры прошло уже немало лет, Олаф всё это время старался быть правильным христианином и приучил себя относиться к легендам своего народа примерно как к греческим мифам – с уважением, но без слепой веры. А уж три норны – дряхлая Урдр, зрелая Верданди и вечно юная Скульд, поливавшие Великий ясень Иггдрассиль и ведавшие прошлым, настоящим и будущим, – давно мыслились им всего лишь как северное переосмысление мойр – Лахесис, Клото и Атропос, отвечавших за людские судьбы у древних греков. Но вот поди же ты: стоило Олафу забеспокоиться по-настоящему – и старое поверье вновь пробудилось в его голове!

Конечно, такого вымученного самообладания вряд ли хватило бы Олафу надолго. Однако вышло так, что первым, опередив его, тревогу забил Сервилий. Поравнявшись с таверной, он внезапно оборвал непринужденный разговор с приятелем. Затем, к недоумению Олафа, Сервилий остановился и быстро нагнулся. Еще через мгновение в его руке что-то блеснуло.

– Эй, парень! Что это такое?

Олаф даже не сразу понял, к кому был обращен этот вопрос. Голова его была занята совсем другим.

– Эй! – снова позвал Сервилий.

Тут наконец Олаф опомнился. А в следующий миг сердце у него упало.

На ладони у Сервилия лежала хорошо знакомая вещица из серебристой проволоки – оправа от солнцезащитных очков Танни. Вернее, то, что от нее осталось: две погнутые дужки и два смятых колечка между ними. Стекол не было.

– Что это за штуковина такая? – настойчиво повторил Сервилий. – Не твоя?

– Нет, это Танни... – покачал головой Олаф. – То есть это вещь великолепной – что-то вроде украшения.

Говорить о стеклах и их назначении он на всякий случай остерегся. Лишний раз упоминать о необычных глазах Танни и вообще обо всем, что отличало сиду от людей, ему не хотелось. Более чем достаточно было и ушей.

Сначала Сервилий задумчиво кивнул. Затем столь же задумчиво произнес:

– А под деревом, между прочим, никого...

Олаф кивнул в ответ. Откликнулся хмуро:

– Вот и мне это не нравится.

И он с опаской посмотрел сначала на Сервилия, а затем на его приятеля. «Не дай бог, решат, что наш с сэром Эвином рассказ про племянницу Анастасии – выдумка! – пришла ему в голову неприятная мысль. – Мало того, что с Танни явно стряслось что-то нехорошее – так ее еще и искать никто не будет!»

Между тем поведение обоих офицеров стражи и в самом деле не предвещало ничего хорошего. Вибий угрюмо рассматривал разбитые очки Танни, Сервилий задумчиво теребил бороду, оба время от времени переглядывались – и молчали. Олаф переводил взгляд то на одного, то на другого, из последних сил изображал спокойствие и уверенность в себе – а сам тем временем лихорадочно изобретал неоспоримые доказательства своей правдивости.

А потом Сервилий заговорил.

– Вот что, – решительно произнес он. – Сдается мне, что сейчас мы всё узна́ем. А ну пошли-ка все вместе в таверну!

* * *

По правде сказать, опыт посещения заезжих домов и тому подобных заведений у Олафа был очень невелик. Заезжий дом в Кер-Сиди, где иногда отмечались студенческие праздники, да стабулюм в Порту Кале, куда он заходил в поисках заплутавшего матроса и где познакомился с Гундульфом и Аквилиной, – вот, пожалуй, и всё. Так что в здешнюю, ликсусскую, таверну он вошел не без любопытства.

В первый миг Олафу почудилось, что он вновь очутился в Порту Кале – до того похожа оказалась таверна внутри на заведение толстяка Домитиу. Здесь тоже были и уставленная кружками и кувшинами стойка, и тянувшийся через всю залу большой стол, и длинные скамейки вдоль него, и несколько маленьких столиков по углам. Даже запах в помещении стоял совсем такой же, как у Домитиу, – едкая вонь подгоревшей рыбы, сквозь которую пробивались дурманный дух виноградного вина и терпкий аромат пряных трав.

Народу в таверне оказалось на удивление мало – лишь четверо мужчин матросского облика обосновались за столиком возле окна, да еще один стоял перед стойкой, почти заслоняя собой хозяйку – черноволосую женщину, закутанную в подобие древнеримской паллы. Доносились громкие голоса и смех: мужчины за столом что-то бурно обсуждали на здешнем странном морском наречии.

Впрочем, не успел вслед за Олафом переступить порог Сервилий, как в зале воцарилась тишина. Мужчина сразу же отступил от стойки, и Олаф наконец смог как следует разглядеть хозяйку. Вопреки его ожиданиям, это оказалась совсем молодая девушка. Черты ее чуть удлиненного правильного лица выглядели совершенно по-европейски. В своей палле девушка, пожалуй, и правда могла бы сойти за жительницу Рима времен какого-нибудь Тиберия, если бы не странные линии, точки и зигзаги у нее на подбородке и возле глаз. Лицо девушки показалось Олафу задумчивым и даже встревоженным

Видимо, Олаф, погрузившись в размышления о древних римлянах, очень уж откровенно уставился на девушку, потому что та явно заметила его взгляд – но не смутилась, а приветливо улыбнулась, блеснув ровными белоснежными зубами. И хотя эта улыбка, несомненно, была всего лишь проявлением положенной любезности, выглядела она столь естественно, что Олаф просто не смог устоять и широко улыбнулся в ответ.

– Что желаете, доминэ? – тут же оживилась девушка, неожиданно заговорив на чистейшей классической латыни. – Рыбу и жаркое придется немного подождать, но...

– Эй, Моника! – неожиданно перебил ее Сервилий.

Девушка вздрогнула, в ее широко раскрывшихся глазах Олафу почудился испуг. Впрочем, уже в следующее мгновение лицо ее снова сделалось прежним – приветливым и доброжелательным. Девушка как ни в чем не бывало помахала Сервилию рукой, затем вроде бы что-то у него спросила. Тот ответил. Олаф не понял ни единого слова: разговор шел на совершенно незнакомом ему языке. Однако с каждым словом Сервилия и на лице, и в голосе девушки всё отчетливее и отчетливее проступало беспокойство.

Вопреки ожиданиям Олафа, разговор этот продолжался недолго. В конце концов девушка хмуро кивнула, а затем с явной неохотой показала на неприметный проход в стене.

– Идем, – сказал Сервилий Олафу и сделал приглашающий знак рукой. Раздумывать Олаф, разумеется, не стал.

* * *

За стеной предсказуемо обнаружилась кухня – примерно такая, как Олаф и ожидал увидеть: сводчатый потолок, каменный стол, большая печь. Окна оказались неожиданно большими, отчего в помещении было заметно светлее, чем в зале. Стекол в окнах, разумеется, не было, и по кухне вовсю гулял сквозняк. Однако запах горелой рыбы все равно стоял сильный.

Первым в помещение вошел Сервилий, за ним последовал Олаф. Вибий, к некоторому удивлению Олафа, остался в зале. Зато к Олафу и Сервилию неожиданно присоединилась похожая на римлянку девушка из-за стойки.

Еще с порога Олаф услышал доносившиеся с кухни тихие женские голоса. Один из них – скрипучий, старушечий – определенно был ему незнаком. Зато другой, молодой... Сердце у Олафа радостно забилось – хотя сомнение у него все-таки оставалось. Говорила Танни – если, конечно, это была она – очень тихо, почти шепотом, так что можно было и обознаться.

Сомнение, однако, оказалось напрасным. Едва Олаф вошел на кухню, как и старуха, и девушка разом замолчали. А еще через мгновение послышался звонкий радостный голос, несомненно принадлежавший Танни:

– Олаф?!

Тут уж Олаф с облегчением перевел дух: нашлась, жива-здорова! И сразу же, забывшись, напустился на Танни, словно та была не дочерью Хранительницы Британии, а одной из его младших сестер.

– Ты как здесь оказалась? – воскликнул он, устремив на сиду грозный взгляд. – Мы же договорились!

В этот миг он напрочь забыл, как сам еще недавно раскаивался в своем решении оставить Танни под деревом в одиночестве.

На миг Танни замерла, затем медленно попятилась. Радость на ее лице сразу погасла.

– Но... – растерянно пробормотала она. – Я ведь... Выслушай меня, пожалуйста!

– Ну и что ты мне скажешь? – сгоряча воскликнул Олаф. – Что бродишь невесть где, пока я...

В этот миг он бросил на Танни взгляд – и сердце его дрогнуло.

Танни стояла, прислонившись к печи, с опущенной головой. Волосы ее, еще пару мгновений назад уложенные в пышную, но аккуратную прическу, непостижимым образом успели растрепаться. Теперь с левого виска Танни свешивалась, касаясь щеки, длинная темно-рыжая прядь, позади которой виднелось печально опущенное заостренное ухо. Вид у сиды был сейчас трогательно-беспомощным, как у обиженного ребенка.

– Я уже не знал, что и думать, – уже не так уверенно продолжил Олаф. – Прихожу к дереву, а там никого... Слушай, ну разве так можно?!

Неожиданно Танни резко выпрямилась. Глаза у нее непривычно сузились, щеки полиловели, а ухо дрогнуло и отклонилось назад.

– Значит, ты не знал, что и думать? – медленно произнесла она дрожащим голосом. – Значит, это только я могу сидеть бог весть сколько времени под деревом и гадать, всё ли с тобой в порядке? Или ты считаешь, что я должна не обращать внимания на всё, что происходит вокруг? Да ты хоть знаешь, что тут творилось?!

Теперь попятился уже Олаф. Такой – возмущенной, рассерженной, сразу и беззащитной, и опасной – он, похоже, Танни никогда еще не видывал.

– Нет... – неуверенно пробормотал он, делая очередной шаг назад, – и внезапно уперся в какую-то мягкую и теплую преграду.

– Ой! – тут же послышалось у него за спиной.

Олаф испуганно обернулся – и увидел перед собой изящный овал лица и черные точки в уголках удлиненных глаз. «Римлянка» оказалась лишь немного ниже Олафа ростом, так что ее высокий жемчужно-бледный лоб был сейчас примерно на уровне его глаз. От выбившейся из-под покрывала пряди густых черных волос пьяняще пахло ладаном и полынью.

– Извини... – пробормотал Олаф по-латыни, чувствуя, как сердце его замирает, а щеки начинают пылать.

«Римлянка» кротко улыбнулась ему в ответ.

– Пустяки. Я сама виновата, – откликнулась она мелодичным голосом, по-прежнему безукоризненно чисто выговаривая латинские слова.

Олаф безотчетно кивнул. Сейчас он стоял как завороженный, не отрывая глаз от лица «римлянки», от ее зеленых глаз, от классически правильного носа с легкой горбинкой, от черной пряди волос.

– Ты не сердись на Этайн, – неожиданно сказала «римлянка». – Поверь, она ни в чем не виновата.

Олаф покорно кивнул. Противостоять этой загадочной и при этом невероятно притягательной девушке, явно по какому-то недоразумению оказавшейся трактирщицей в портовой таверне, у него не было сил. Да и сердиться на Танни, по правде сказать, ему тоже не хотелось.

– Да я и не сержусь... – не очень уверенно вымолвил он и неожиданно почувствовал облегчение.

– Вот и хорошо, – тотчас же откликнулась «римлянка». – А то я не люблю ссор и обид.

– Я тоже, – поспешно подхватил Олаф. На сей раз он говорил уже вполне искренне – похоже, морок стал от него отступать. «Хорошо, что Каринэ об этом никогда не узнает!» – внезапно пришло Олафу в голову, и сразу сделалось мучительно стыдно.

И словно в ответ на эту неприятную мысль, тотчас же что-то шлепнулось с потолка прямо ему на макушку. Машинально Олаф провел ладонью по волосам – и через мгновение ошеломленно уставился на извивавшееся в пальцах странное многоногое существо размером в мизинец.

Дальнейшие события произошли с невероятной быстротой. Пару мгновений Олаф рассматривал нежданную добычу со смесью любопытства и опаски. Пойманное им существо немного напоминало и паука, и гусеницу, но больше всего, пожалуй, походило на многоножку-костянку – обычную жительницу укромных мест под камнями и под отставшей корой сухих деревьев, юркую, но робкую и совершенно безобидную. Вот только оно было крупнее костянки в несколько раз, да еще и обладало при этом невероятно длинными ногами. А значит...

Олаф знал только об одном крупном создании, похожем на костянку, – о ядовитой сколопендре, об укусе которой, как и об ужалении скорпиона, моряки рассказывали истории одну другой ужаснее. «Да это же она и есть! – мелькнула в его голове паническая догадка. – Сейчас укусит!» Не помня себя, Олаф лихорадочно отбросил опасное существо прочь. Ни о какой научной ценности своей находки он в тот миг не думал. Единственное, на что его хватило, – это постараться не попасть ею ни в кого из находившихся на кухне людей.

Существо и правда никого не задело, хотя пронеслось в опасной близости от капюшона Сервилия. С тихим шлепком оно упало на печь, где и осталось лежать, отчаянно извиваясь и дрыгая многочисленными ногами. Еще через мгновение к нему хищной птицей подлетела Танни. А затем раздался ее голос – громкий, звонкий, но при этом на удивление спокойный и деловитый:

– Олаф, у тебя банка и пинцет с собой?

_______

¹ Господь и четверо у колесницы его (греч.)

Глава 14. Чужестранка в таверне

Сказать, что Моника пребывала от происходившего вокруг нее в недоумении, было бы не вполне верно. Скорее она была преисполнена сейчас весьма странных мыслей и предчувствий. В чем Моника точно не сомневалась, так это что прежняя жизнь и у нее самой, и у ее детей подошла к концу. А вот насчет того, что должно было прийти этой жизни на смену, у нее не было никаких мало-мальски определенных догадок.

И при этом совсем неожиданной для себя сегодняшнюю вереницу происшествий Моника назвать, как ни удивительно, не могла. События этого дня казались ей в некотором смысле исполнением давнего пророчества.

За несколько лет до замужества, еще подростком, Моника вместе с такой же отчаянной, как и она сама в те годы, подружкой Тарой однажды сходила втайне от матери и отца на родовое кладбище – погадать о суженом. В лунную ночь они заявилась к могиле праведной Тагбалу – основательницы их рода, почитавшейся в семье наравне с христианским святыми, – и, совершив положенный обряд, улеглись вдвоем на каменную плиту. Как потом выяснилось, Тара ночного гадания долго не выдержала: испугалась хриплого воя бродившей где-то неподалеку гиены и сбежала домой. Зато Моника, как и предписывалось обычаем, добросовестно заснула. И привиделась ей тогда во сне странная и, по трезвом размышлении, жутковатая картина. Морские волны бушевали на месте ее деревни, и не было конца и края тем волнам до самых Атласских гор. Чудовищные птицы, похожие на гарпий и сирен из хорошо знакомых Монике греческих преданий, кружили в небе, кричали на разные голоса и проносились возле самой ее головы, бросая злобные, ненавидящие взгляды. Сама же она, невредимая и сухая, находилась на палубе большого, невероятно красивого корабля, и кто-то могучий и добрый стоял рядом, заботливо укрыв ее полой своего просторного и теплого асельхама. Моника так и не смогла рассмотреть лица того мужчины, не услышала его голоса, не узнала имени. Но все равно ей было возле него уютно и покойно – даже посреди вселенского потопа.

Родители о гадании на могиле так и не узнали, с Тарой Моника после ее позорного бегства навсегда рассорилась, а для себя с той ночи она решила, что пойдет замуж только за моряка. Вот только на деле ее избранник оказался человеком хотя и незлым, но и не особенно добрым, а скорее равнодушным ко всем, кроме себя, и не было Монике с ним, как бы она себя ни обманывала, ни уюта настоящего, ни покоя. Может, потому-то и известие о гибели мужа Моника перенесла куда легче, чем жены других моряков с того корабля. Впрочем, могло быть и так, что она наговаривала на себя напрасно: в души других вдов ей ведь заглянуть было не под силу.

И вот сегодняшним утром в таверну к Монике явился чужестранец с Оловянных островов по имени Эвин. Явился и пробудил в ее памяти тот давний, но так и не забытый до конца сон. С самого начала этот чужестранец произвел на Монику сильнейшее впечатление. Вид он имел сразу и гордый, и несчастный. Так, по ее мнению, должен был бы выглядеть истинный герой, не понятый и отвергнутый людьми, дерзнувший бросить вызов обществу, императору – а может быть, и самому Господу. К тому же Моника, успевшая повидать за свое недолгое замужество не так уж мало мужниных сослуживцев, сразу угадала в чужестранце бывалого морского офицера. И когда тот определенно проявил к Монике интерес, ей невольно сделалось лестно.

Нет, голова у нее, разумеется, не закружилась: юной Моника не считала себя уже несколько лет, а легкомысленной не была и на самом деле – с той поры, как стала отвечать не только за себя, но и за детей. К тому же мужским вниманием, по правде сказать, она была не просто не обижена, а изрядно избалована – до такой степени, что временами им даже тяготилась. Но перед искушением перемолвиться с загадочным чужестранцем словом-другим сверх положенного она все-таки не устояла.

Увы, ничего хорошего из этого не получилось. Мало того что чужестранец нежданно-негаданно устроил в таверне самый настоящий дебош, он совершенно некстати сунул нос в дела Фулы – точнее, в ее взаимоотношения со Всевышним. По правде говоря, горячая приверженность Исула и его старой служанки Евфимии, попросту Фулы, новомодному учению беглой аравийской пророчицы не вызывала восторга и у само́й Моники. Но Фула была всегда очень добра и к ней, и к ее малышам, да и Исул, несмотря на некоторые странности в поведении, ничем себя в глазах Моники не запятнал. Так могла ли та не вступиться за своих благодетелей?

Вот Моника и вступилась... Вернее, попыталась вступиться – но не особенно удачно. Потому что сострадание к Эвину так ее и не оставило. Правда, оно смешалось с испугом, отчего Моника натворила немало нелепиц. Дело дошло даже до того, что она попыталась отправить Эвина туда, где ему и полагалось быть, – в море, подальше от таверны и ее обитателей, – благо как раз сейчас один из родственников Исула набирал команду на новый торговый корабль. Впрочем, из этой ее затеи все равно ничего не вышло. Эвин не только не переговорил с Исулом, он ухитрился снова затеять в таверне свару – совершенно беспричинную, да еще и в присутствии офицеров городской стражи. И закончилась та свара, разумеется, предсказуемым образом.

Когда эр Сервилий арестовал Эвина, Моника не на шутку испугалась. Прежде всего, конечно, – за Исула и Фулу. Расскажи Эвин об их вероотступничестве городскому препозиту, судьба обоих могла бы оказаться не просто незавидной – ужасной. Для Моники же и ее сыновей это означало бы в лучшем случае остаться бездомными и без средств к существованию. Как же корила она себя сейчас за свой неосторожный, болтливый язык, за то, что проговорилась Эвину о вере Фулы и Исула! Но что самое удивительное, беспокоилась она и о судьбе самого Эвина, причем гораздо больше, чем того требовало христианское милосердие.

Однако с арестом Эвина странные происшествия не закончились. Вскоре после этого возле таверны объявилась загадочная девушка, одетая в светло-зеленое платье иноземного покроя. Фула, заметившая эту девушку первой, сразу же обратила внимание на ее волосы редкого среди жителей Африки рыжего цвета. «Как грудь у сфедижа¹» – так выразилась она, описывая чужестранку Монике.

По словам Фулы, рыжеволосая девушка сначала сидела на заборе под земляничным деревом². Спустя некоторое время она выбралась из-под дерева и побежала по улице – сначала вверх, в сторону старого города, а потом обратно к таверне. И всю эту пробежку девушка совершила в полном одиночестве. Такое ее поведение уже само по себе было удивительным: женщины, тем более молодые, всегда опасались появляться в портовой части Ликсуса без сопровождения мужчины, способного защитить от насильника или грабителя.

Но не эта безрассудная смелость удивила Монику: в конце концов, чужестранка могла и не понимать, насколько сильно она рисковала, пускаясь в такую прогулку. Очень быстро вокруг рыжей девушки стали твориться непонятные вещи. Сначала очень странно повела себя жившая при таверне собака, прежде всегда ленивая и добродушная. После встречи с чужестранкой собаку словно подменили: ни с того ни с сего она принялась яростно лаять, рычать и даже выть по-волчьи. При этом собака вовсе не потеряла чувство страха, как это всегда случается с бешеными животными. Наоборот, она отчаянно испугалась чужестранки, словно та была не просто девушкой, а страшным чудовищем наподобие семиголовой Талафсы³.

Так что к тому, что девушка при более близком знакомстве окажется очень необычной, Моника была внутренне готова еще до того, как сама ее увидела. И все-таки обнаружившееся потрясло ее до глубины души. Пожалуй, рассудок Моники уцелел только благодаря ее немалому к тому времени опыту работы в портовой таверне – заведении, куда то и дело заявлялись гости со всего света, в том числе и с очень диковинной внешностью. Моника не раз видывала в зале и темнокожих нубийцев и аксумцев, и рыжих веснушчатых северян из-за моря – гибернийцев и бриттов. А однажды в компании зашедших в таверну чужеземных торговцев оказался совсем странный человек с плоским широким лицом и узенькими, как щёлки, глазами. Но остальные торговцы вовсе не удивлялись его облику, а деловито обсуждали с ним какие-то неведомые дела на столь же неведомом Монике чужеземном языке. Чуть погодя она узнала, что так выглядят жители стран, находящихся невероятно далеко на востоке, за Персией и даже за Индией, что эти люди искусны в самых разных ремеслах и что именно они-то и владеют тайной изготовления чудесных шелковых тканей.

Мудрено ли, что, насмотревшись на чужестранцев с разным цветом кожи и разными чертами лиц, Моника готова была поверить и в живущих где-то за Египтом безголовых блеммиев, и в укрывающихся собственными ушами панотиев далекой неведомой Скифии, и в псоглавцев Мармарики. Но одно дело – рисовать такие образы в воображении, и совсем другое – увидеть что-нибудь подобное наяву.

Ухо рыжей чужестранки – не такое, как у панотиев, но все равно чудовищное – Моника разглядела только в таверне, уже после того, как они вдвоем привели в залу пострадавшую от собаки Фулу. А следом за ухом она заметила огромные радужки ее зеленых глаз, даже более ярких, чем у нее самой. И тотчас же застыла от ужаса.

Нет, на безобразную семиголовую Талафсу чужестранка не походила ничуть. Более того, она была несомненно красива – даже Моника, редко соглашавшаяся считать красивыми других женщин, признала это не задумываясь. Вот только эта красота была страшнее любого уродства – потому что была не вполне человеческой. Казалось, Моника видела перед собой не живую девушку, а ее искаженное отражение в дьявольском зеркале. В довершение всего, длинное заостренное ухо чужестранки походило на наконечник копья, насквозь пронзившего ее голову. И кто знает, каких глупостей наделала бы Моника с перепугу, если бы не вмешательство славной, доброй Фулы! Впрочем, не меньше помогло и то, что на чужестранку не подействовала тринитарная формула – «во имя Отца и Сына и Святого Духа», – которую все демоны, как известно, панически боятся.

Так или иначе, а в том, что Этайн из Кер-Сиди – не исчадие ада, а вполне земная девушка, Моника все-таки уверилась. Разумеется, на душе у нее сразу же сделалось гораздо спокойнее. По крайней мере, угрозу для своих детей в этой странной гостье она видеть перестала. Однако настороже все-таки осталась.

Как вскоре выяснилось, в своей настороженности Моника была права. Дурные события на этом заканчиваться и не думали. А непосредственной виновницей новых происшествий была всё та же странная особа с диковинными ушами, для своего возраста оказавшаяся на удивление непоседливой и проказливой. Стоило только Монике оставить Этайн одну на кухне, как та без присмотра принялась резвиться, как малое дитя. За короткое время, пока Моника обслуживала посетителей, Этайн успела с ног до головы вымазаться в саже и основательно выпачкать ею кухонную утварь – большой половник, рукоять кочерги и не один год мирно висевший над печью моток веревки. Судя по всему, этого ей показалось мало, и в довершение всего Этайн уселась на печь – сооружение довольно хлипкое и для столь бесцеремонного обращения явно не предназначенное. Впрочем, к изрядному облегчению Моники, печь эту нагрузку все-таки выдержала – по крайней мере, на первый беглый взгляд.

И все-таки это были сущие пустяки по сравнению с настоящей, крупной неприятностью. Мало того, что Этайн умудрилась разглядеть на стене тщательно отмытый Моникой рисунок «Небесного колеса», – она его еще и опознала! Более того, вскоре выяснилось, что Этайн слышала об учении пророчицы совершенно невероятные, чудовищные вещи, которые ну никак не могли быть правдой. Разве могла бы добрейшая Фула убивать людей во имя каких-то ангелов Судного дня да еще и творить невесть что с мертвыми телами: расчленять их, потрошить, мазать стены человеческой кровью?

Особенно сильно возмутил Монику полный жутких подробностей рассказ о якобы оскверненном единоверцами Фулы коптском храме. Настолько сильно, что она едва сумела дослушать его до конца. И, разумеется, не поверила в нем ни единому слову.

– Откуда ты взяла такой вздор? – только и смогла она сказать в ответ.

Этайн тихо вздохнула. Ее и без того бледное лицо сделалось совсем белым, даже приобрело синеватый оттенок.

– От оруженосца моего брата, – тихо, но твердо ответила она. – Он видел всё это собственными глазами.

И от этих слов Этайн повеяло такой искренностью и такой убежденностью, что Моника невольно смутилась.

– Нет, этого не может быть! – поспешно воскликнула она, отгоняя внезапно овладевшее ею сомнение. – Окровавленные иконы – вздор! Поклонникам Четверых до икон запрещено даже дотрагиваться, не то что чем-нибудь мазать!

Этайн озадаченно посмотрела на Монику, растерянно моргнула. А затем не очень уверенно произнесла:

– Ну тогда я не знаю... Но Здравко не решился бы мне солгать – да и зачем ему это?..

И снова, подобно тому, как это было после слов вступившейся за звероухую чужестранку Фулы, Монику отпустило. Искренняя растерянность, чувствовавшаяся в голосе Этайн, была так похожа на неуверенность! Получалось, что Этайн вполне могла заблуждаться и уж точно не злословила намеренно. И Моника облегченно перевела дух.

А немного успокоившись, первым же делом она посмотрела на Фулу. И изумилась. Моника ожидала увидеть Фулу огорченной, подавленной, может быть даже разгневанной – хотя, по правде говоря, не помнила, чтобы та когда-либо сердилась. Но Фула выглядела на удивление спокойной. Она задумчиво, может быть даже озадаченно, разглядывала Этайн.

– Скажи-ка, девочка, – проговорила Фула наконец. – А слуга твоего брата – он сам-то этих людей видел?

Как показалось Монике, Этайн растерялась еще больше.

– По-моему, да... – с явным сомнением произнесла она и тут же покачала головой. – Нет, точно не скажу.

– Ну вот видишь, дочка, – тотчас же улыбнулась Фула. – Да мало ли кто там был и мало ли как назвался!

На миг Этайн задумалась. Затем снова покачала головой.

– Здравко говорил, это были блеммии. Ты слышала о таком народе, почтенная Евфимия?

Теперь настала очередь качать головой Фуле.

– Нет, – вздохнула она и развела руками. – Никогда не слышала, дочка.

– Я слышала о блеммиях, – не утерпела Моника, припомнив свои давние занятия с домашним учителем. – Это народ, живущий где-то далеко на востоке.

Про безголовость блеммиев она на всякий случай предпочла промолчать. Не потому, что в нее не верила, а чтобы лишний раз не напоминать несчастной Этайн о ее уродстве.

– Они на полдень от Египта живут, – чуть подумав, уточнила Этайн. – Как раз между ним и Эфиопией.

– Эфиопия? – задумалась Моника. – Что-то очень знакомое...

Слово это она явно слышала – скорее всего, тоже в детстве, на тех же самых занятиях. Но никаких подробностей о стране с таким названием вспомнить не сумела.

– Эту страну еще называют Аксумом, – тут же пояснила Этайн и неожиданно продолжила: – Мне брат говорил, будто бы там живет какой-то Гэбрэ Гэргэл...

Тут Моника задумалась. Имя Гэбрэ Гэргэл вроде бы ничего ей не говорило, но в то же время казалось смутно знакомым – причем, в отличие от блеммиев и Эфиопии, не по урокам. Непроизвольно она остановила взгляд на Фуле. Та тоже выглядела озадаченной.

– Я поняла, что Гэбрэ Гэргэл – это имя главы почитателей Колеса в Эфиопии, – снова заговорила Этайн. – А еще брат сказал, что этот человек посылает в другие страны убийц.

«Да откуда он всё это взял?» – чуть не вырвалось у Моники. Вслух она, однако, такого не произнесла. За несколько лет работы в таверне она неплохо научилась избегать ссор.

– Твой брат – наверно, моряк? – осторожно спросила она вместо этого. О том, как моряки разносят по белу свету самые разные, иногда совершенно бредовые, слухи, Моника представление имела.

– Нет, брат – катафрактарий, – покачала головой Этайн. – Но он совсем недавно служил в Египте: сначала в Александрии, потом в Мемфисе. Это как раз его ала и разгромила тех блеммиев. Так что он знает, о чем говорит.

– Гэбрэ Гэргэл... – задумчиво пробормотала Моника. – Откуда же я о нем слышала?

– Я спрошу о нем у учителя, – тут же откликнулась ей Фула.

Мысленно Моника охнула. Ну вот зачем лишний раз упоминать об этом самом «учителе» – бродячем проповеднике из Атласских гор, обратившем Исула и Фулу в новую веру? Если эта Этайн расскажет о нем, да просто упомянет мимоходом в разговоре с каким-нибудь стражником... Невольно она мотнула головой, словно этим могла бы возвратить неосторожно оброненное Фулой слово.

Осторожно, краем глаза Моника посмотрела на Этайн. Сразу немного успокоилась: нет, вроде бы ничего подозрительного: стоит как стояла... Впрочем, до конца тревога не ушла. Поди разберись, что ждать от этой странной чужеземки, только что перевернувшей всё в кухне вверх тормашками!

– Эй, Моника! – донесся в тот же миг из залы голос Яни. – Гости заждались!

И сразу ей стало и не до «учителя», и не до Фулы, и даже не до Этайн. В голову Монике дружно ворвались совсем другие мысли, куда более насущные для трактирщицы: о полупустом бочонке с вином, о съеденном до последнего кусочка прожорливыми греками каплуне да о безнадежно подгоревшей рыбе. «Вот чем теперь посетителей кормить?..» – мысленно ужаснулась она.

А вслух воскликнула с привычной, хорошо усвоенной бодростью в голосе:

– Сейчас-сейчас, бегу уже!

* * *

На кухню Моника вернулась спустя довольно много времени, причем не одна, а в сопровождении аж двоих мужчин – хорошо знакомого ей эра Сервилия и какого-то долговязого парня, внешностью похожего на гота, а выговором – на жителя Оловянных островов. Оба увязались за ней помимо ее воли и, по правде сказать, к ее большому опасению. Показывать Этайн с ее ушами посторонним людям Монике очень не хотелось. Почему – она и сама до конца не понимала. Но все равно безотчетно боялась и за Этайн, и за Фулу с Исулом, и за себя с сыновьями.

Выхода, впрочем, у Моники все равно не было: не могла же она перечить кентуриону городской стражи! Да и растерялась Моника тогда изрядно. А как ей было не растеряться, если Сервилий собрался искать у нее на кухне ни много ни мало племянницу императрицы Анастасии! Ну а что за Сервилием увязался подозрительный парень – это от нее уже и вовсе не зависело.

В общем, как бы то ни было, а Моника пригласила на кухню обоих. Вышло у нее это, похоже, не очень любезно, но вроде бы в пределах положенной вежливости. А потом ей сделалось совсем не до размышлений. Стоило Сервилию и его спутнику переступить порог, как на кухне опять началась суматоха – да еще и похлеще прежней.

Сначала выяснилось, что похожий на гота парень знаком с Этайн. В сущности, совсем уж неожиданным это не было: неспроста же оба они говорили по-латыни с одинаковым акцентом! Но вот меньше всего Моника ожидала, что парень первым же делом примется отчитывать Этайн – вообще-то вполне взрослую девушку, – как нашкодившего ребенка!

Однако произошло именно это. Правда, Моника не разобрала в разговоре парня и Этайн ни слова: языком, на который те перешли, она не владела. Однако знания языка ей сейчас и не требовалось. Почти всё было понятно из выражений лиц, из жестов, из интонаций. Настолько понятно, что Моника почти сразу же почла за благо вмешаться – пока разговор не перерос в крупную ссору. А пресекать ссоры в зародыше ей обычно удавалось без особого труда. Огорченный взгляд, ласковая улыбка, толика нежности и в то же время легкое недовольство в голосе – и обладатели самых горячих голов если и не остывали до конца, то по меньшей мере быстро брали себя в руки.

По правде говоря, Моника была совсем не уверена, что эти ее приемы, отработанные на посетителях-моряках, помогли бы ей утихомирить разгневанную девушку. Женщины в таверну Исула заходили редко. Этайн была на памяти Моники не то четвертой, не то пятой посетительницей – и при этом очень странной, а потому плохо предсказуемой в поступках. Но выбора у Моники сейчас не было. И она стала действовать, как уж умела.

Парень на ее взгляды и голос определенно повелся и стал успокаиваться. Что же касается Этайн... Больше всего Моника боялась пробудить в ней ревность. По счастью, обошлось: видимо, они с парнем были не более чем знакомыми. Монике показалось даже, что Этайн тоже помаленьку стала менять гнев на милость: во всяком случае, мертвенная бледность ее щек сменилась румянцем диковинного лилового оттенка, а удивительное заостренное ухо, еще недавно прижатое назад, как у недовольной лошади, теперь выдвинулось вперед и немного приподнялось.

Но вот дальше случилось нечто совсем из ряда вон выходящее. Нежданно-негаданно на голову парню свалилась с потолка домашняя сороконожка⁴ – создание вообще-то совершенно безобидное, но Монике всегда казавшееся на редкость неприятным. Судя по всему, парень относился к сороконожкам примерно так же – во всяком случае, ту, что оказалась у него в волосах, он брезгливо ухватил двумя пальцами и яростно отшвырнул прочь, лишь чудом не попав в Сервилия. Зато потом злосчастную сороконожку, упавшую на большую кухонную печь, заметила Этайн, и дальнейшие события приняли весьма неожиданный оборот.

Нет, совсем уж обескураженной Моника все-таки себя не почувствовала: с девушками, склонными к разного рода чудачествам, она сталкивалась и прежде. Та же Тара, например, обожала испытывать на себе (а еще больше – на подругах) всевозможные гадания и прочие относительно невинные обряды, приносимые моряками в Ликсус из самых разных стран. При этом Таре было совершенно неважно, не перепутал ли рассказчик слова заклинания или, того хуже, не ошибся ли с видом растения или животного, нужным для ритуала. Во времена, когда Моника и Тара приятельствовали, эти опыты каждый раз заканчивались благополучно – по крайней мере, без особо неприятных последствий. Сейчас же, оглядываясь назад, Моника приходила в ужас от некоторых воспоминаний о тех проделках.

Вот и яростный бросок Этайн к сороконожке Моника сначала восприняла как проявление подобного же чудачества. Правда, уже в следующий миг она изрядно испугалась – и не только потому, что эта выходка выглядела уж слишком несвоевременной. Сама Этайн была очень необычной – не только внешне, но и во всем своем поведении. А значит, в отличие от Тары, она действительно могла оказаться колдуньей. И поди знай, для какого обряда ей внезапно понадобилась сороконожка!

Вполне возможно, что, найдись у Моники хотя бы немного времени для раздумий, она опять заподозрила бы в Этайн гостью из преисподней. Но, к добру ли, к худу ли, этого времени у нее не нашлось. Потому что случилось нечто и вовсе странное: долговязый парень, еще недавно самозабвенно ругавшийся с Этайн, внезапно кинулся ей на подмогу. Более того, в руке у него откуда-то появился странный блестящий инструмент, похожий на щипцы. И с этими щипцами, как воин с копьем на дракона, он набросился на и без того поверженную и покалеченную сороконожку! Не успела Моника опомниться, как та уже извивалась у парня в руке, крепко зажатая между двумя серебристыми пластинками. А еще через мгновение к парню подлетела Этайн, и они принялись что-то бурно обсуждать на своем чудно́м языке.

Вот теперь Монику и правда охватило недоумение. Все-таки одно дело, когда кто-то совершает странные поступки в одиночку, и совсем другое – когда этим же увлеченно занимаются вдвоем. Как завороженная она наблюдала за слаженными, но совершенно непонятными ей действиями парня и Этайн.

А посмотреть было и в самом деле на что. Вот Этайн что-то торопливо проговорила, явно обращаясь к парню. Тот немедленно кивнул и деловито повернулся к ней боком. Тогда Этайн совершенно бесцеремонно запустила руку в висевшую у него на поясе сумку. Чуть покопавшись, она извлекла оттуда стеклянный пузырек с бесцветной жидкостью, а затем с видимым усилием вытащила из него пробку. На кухне сразу же запахло чем-то очень знакомым – да уж не крепким вином ли?

Но не успела Моника утвердиться в своей догадке, как эти двое проделали нечто совсем уж удивительное. Ловким, уверенным движением парень опустил сороконожку в пузырек – прямо в прозрачную, очень похожую на воду жидкость. В тот же миг Этайн быстро заткнула пузырек пробкой и радостно, самозабвенно воскликнула:

– Я́ун!

На мгновение Моника ошеломленно замерла. Затем, опомнившись, негромко кашлянула. Оба – и парень, и Этайн – тотчас же дружно повернулись к ней. И тогда она грозно произнесла по-латыни, не спуская глаз с пузырька, в котором всё еще судорожно подергивалась утопленная сороконожка:

– Да что же вы такое творите на нашей кухне? Колдуете?

________

¹ Сфедиж – местное название белобровой горихвостки (Phoenicurus moussieri) – североафриканской птицы с ярко-оранжевой грудкой.

² Земляничное дерево (Arbutus unedo) – вечнозеленое дерево со съедобными плодами, распространенное в Средиземноморье и в некоторых странах Западной Европы.

³ Талафса – злобная водяная драконица из преданий ливийцев.

⁴ Речь идет о многоножке-мухоловке (Scutigera coleoptrata), часто встречающейся в домах в странах с теплым климатом, в том числе в Средиземноморье.

Глава 15. Незадачливый мститель

Это только в воображении – да еще в хвастливых рассказах тех, кому повезло, – всё задуманное исполняется непринужденно и с первого раза. В жизни же легкому воплощению в жизнь даже самых тщательно проработанных планов непременно что-нибудь да мешает.

Родри в этом отношении исключением, увы, не оказался. В городе почти сразу же выяснилось, что на быстрое исполнение его грандиозной задумки – сделаться великим проповедником «колесной» веры – рассчитывать не приходится.

Причиной тому оказался Иван. Родри почему-то возлагал на моряка с «Дон» большие надежды как на помощника. Оказалось, напрасно. Тот оказался упертым христианином и помогать в распространении, как он выразился, «богомерзкой ереси» отказался наотрез. Впрочем, вскоре у Родри случился разговор, после которого он обижаться на Ивана почти перестал.

С мэтром Гвитно ап Гурином, рыцарем-лекарем из Ордена Милосердия, Родри повстречался в здешнем военном госпитале, куда они с солдатом привели Ивана. К удивлению Родри, мэтр Гвитно оказался самым настоящим камбрийцем. Судя по красно-желтой ленточке на тунике, происходил он не то из гленских, не то из диведских Монтови.

Опознав клан рыцаря, Родри невольно заволновался. Как-никак к Монтови принадлежали и леди Этайн, которой он служил, и румяная ведьмочка-«римлянка» с ямочками на щеках, которую он, к своему недоумению, уже второй день не мог выкинуть из головы. И, по правде сказать, встречу с еще одним Монтови, пусть даже и с незнакомым, он счел поначалу за доброе предзнаменование.

Однако разговор с мэтром Гвитно Родри не обрадовал. Он-то рассчитывал, что наученные римским и сидовским премудростям военные лекари поднимут моряка на ноги за пару дней. Увы, оказалось, что сломанные ребра так быстро не заживают даже при лечении гленскими снадобьями. Осмотрев Ивана, рыцарь вынес неутешительный вердикт: «Дней через двадцать срастутся».

Разумеется, так долго Родри ждать не собирался: клятва звала его на службу к сиде. Немного подумав, он решил пуститься в путь без Ивана, оставив того лечиться в госпитале. Расстались они без радости, но и без особого огорчения. Родри даже испытал некоторое облегчение от того, что ему не придется тратить время и силы на уговоры упрямца.

Зато с солдатом Родри, похоже, повезло. Тафари – так звали этого молодого аксумца с лицом цвета спелого лесного ореха и курчавыми, как шерсть новорожденного ягненка, угольно-черными волосами – оказался весьма смышленым малым и быстро понял, что от него требуется. Лишь одно обстоятельство несколько омрачило Родри настроение: выяснилось, что аксумец дорожил своим званием легионера и бежать из гарнизона не собирался ни при каких обстоятельствах. Как ни уговаривал его Родри, каких радужных картин ближайшего будущего ему ни живописал – всё оказалось тщетно. Тафари остался непреклонен.

Впрочем, Родри если и огорчился этому отказу, то не особенно сильно. Скитания в одиночестве были для него делом привычным и особо не пугали. Куда важнее было другое: аксумец легко согласился исполнить то, в чем был незаменим, – сыграть роль Гэбрэ Гэргэла. При этом он даже не потребовал для себя никакого вознаграждения. Видимо, служба в здешней крепости была небогата на события, и изнывавший от скуки солдат воспринял предстоявшее посвящение Родри в касисы как забавное развлечение. С веселой ухмылкой на толстых губах Тафари увлеченно описывал Родри предстоявшее действо в невероятных подробностях, то припоминая слышанное на родине, то изобретая на ходу. Родри поначалу пытался добросовестно запоминать его рассказ, но после нескольких замеченных несообразностей махнул рукой и стал слушать вполуха – не забывая, впрочем, время от времени добросовестно кивать.

Затягивать со своим рукоположением Родри не хотел, а поначалу и вовсе собирался провести обряд в ближайшую ночь. Тафари, однако, этому решительно воспротивился. «На завтра я увольнительную взять смогу, а на ночь кентурион мне ее не даст», – заявил он. Родри не осталось ничего другого, кроме как покладисто кивнуть.

Впрочем, было в этой заминке и кое-что хорошее. Благодаря ей появился некоторый избыток времени. И употребить его Родри решил с наибольшей пользой для своей затеи – на поиски будущих свидетелей происходящих вокруг него божественных чудес.

В таких свидетелях Родри нуждался чрезвычайно. Объявить себя служителем какого-нибудь божества – дело нехитрое, но вот как потом убедить окружающих, что ты не самозванец? Великим друидам и пророкам было просто: они непременно получали от своего бога какой-нибудь великий дар. Кто-то из них делался невероятным силачом, кто-то обретал способность исцелять безнадежных больных, кто-то начинал понимать речь зверей и птиц. Родри ни на что подобное рассчитывать не мог. Сидовские способности к волшебству в нем так и не пробудились, надежды на помощь от выдуманного бога «колёсников» не было и подавно. И поэтому, не имея возможности творить настоящие чудеса, Родри решил распустить о себе правильные слухи. А значит, нужны были люди, которые смогли бы ему в этом помочь – причем желательно бескорыстно. Иными словами – принять разыгрываемое перед ними представление за чистую монету и разнести новость по окрестностям.

Редкостью таких людей Родри не считал. На Придайне найти их никогда не составляло для него особого труда. Доверчивые простаки, извечные жертвы ловких пройдох, водились везде – и в больших городах, и на маленьких фермах, и в монастырях, и на кораблях. Ими могли оказаться и бедняки, и богачи, и откровенные глупцы, и высокомудрые книжные черви, и простые ремесленники, и облеченные властью чиновники, и рыцари, и священники. Родри даже не сильно удивился бы, если бы повстречал такого человека в Университете – впрочем, бывать в Кер-Сиди ему все-таки не доводилось. Одно лишь смущало его: страна, в которой он сейчас находился, слишком разительно отличалась от Придайна. Здесь были непривычная погода, незнакомая растительность, странные дома, диковинные одеяния на фермерах и горожанах. Сами люди здесь тоже были другими – с другой внешностью, с другими обычаями, с другим языком.

Общение с местными жителями оказалось для Родри истинным мучением – и вовсе не потому, что те не говорили по-бриттски. В конце концов, в разговорах с ними вполне можно было обойтись латынью. В римском городе, куда несколько дней назад заходил корабль, Родри имел возможность убедиться, что владеет ею весьма недурно – во всяком случае, гораздо лучше, чем он до сих пор полагал.

Как оказалось, жители этой страны – тот же Акхамук, те же солдаты в крепости – тоже очень неплохо знали латынь. Однако между собой они предпочитали общаться на совсем другом языке, в котором Родри так и не смог уловить ни одного знакомого слова. Вот и получалось, что местные жители его понимали, а он их – нет. Разумеется, Родри было от этого очень неуютно. Самое же неприятное состояло в том, что при таком положении дел он не мог искать подходящих простаков, прислушиваясь к чужим разговорам.

Однако отказываться от своей затеи Родри не собирался. Да, положение, в котором он очутился, было досадным – но уж точно не безвыходным. При этом ни учить местный язык, ни нанимать переводчика Родри и не помышлял: на подобное у него не было ни времени, ни денег, ни желания. Решение проблемы он нашел совсем другое – простое и гораздо менее затратное. Не устраивает, что все вокруг говорят на непонятном языке? Тогда почему бы не перебраться туда, где люди общаются между собой на латыни? Например, в какую-нибудь портовую таверну, где всегда полным-полно моряков-чужестранцев? Дело было за малым: отыскать подходящее заведение.

Тут-то Родри и обрадовался внезапно появившемуся свободному времени. И вместо того, чтобы подстерегать простаков в окрестностях крепости, он отправился обследовать город. Тафари с ходу назвал ему пару любимых моряками таверн, даже в общих чертах объяснил дорогу к обеим, но сопровождать отказался – сослался на службу. Спорить с солдатом Родри не стал. Представление о строгих армейских порядках он имел.

До портового квартала Родри добрался вполне благополучно – разве что по дороге изрядно взмок от дневного зноя. Вскоре, следуя указаниям Тафари, он без особых затруднений отыскал первую из таверн – ту, неподалеку от которой росло загадочное дерево под названием «арбутус».

Дерево, по правде сказать, Родри не впечатлило: оно оказалось низкорослым и корявым. Зато таверна ему понравилась. По крайней мере, снаружи она выглядела знакомо и уютно, словно здесь была не Африка, а какой-то из гвентских городов с уцелевшим заезжим домом римских времен. Воображение легко нарисовало Родри полную посетителей залу, толстяка-хозяина за стойкой, доносящийся с кухни запах простых, но вкусных и сытных кушаний и, конечно же, огромные, полные пенного эля кружки на столах. На миг ему даже почудились доносящиеся из таверны голоса подвыпивших фермеров, распевающих веселые камбрийские и думнонские песни.

Однако стоило Родри бросить взгляд на вывеску – и иллюзия возвращения домой развеялась у него без следа. Изображение виноградной грозди обещало посетителям таверны не ячменный эль и не яблочный сидр, а вино – напиток, конечно, тоже достойный, но давно воспринимавшийся на Придайне как иноземный. Времена, когда на острове росла и плодоносила лоза, еще не совсем изгладились из памяти бриттов, да и до сих пор, судя по доходившим до Родри слухам, в некоторых монастырях Камбрии и Думнонии умудрялись выращивать виноград и заниматься виноделием. Однако самому Родри доводилось пробовать на Придайне только дорогое привозное вино – впрочем, пил он, разумеется, его не за свой счет. Зато здесь, в Африке, как и в памятном Родри римском городе, вино, похоже, было обыденным и дешевым напитком. А это означало, что эля в этих краях, скорее всего, будет не найти днем с огнем.

Своей догадке Родри не обрадовался, но вроде бы особо и не огорчился. Сам он пить хмельное сейчас все равно не собирался – разве что если бы чарка-другая перепала ему на дармовщину. Да и вообще питейные заведения этого африканского города он намеревался обойти ради охоты за доверчивыми простаками, а вовсе не для того, чтобы предаваться в них воспоминаниям о родных местах. И все-таки в таверну Родри зашел со странным, неприятным предчувствием.

Впрочем, в зале он сразу же испытал некоторое облегчение. Внутренность таверны показалась ему не такой уж и чужой: здесь и в самом деле очень многое напоминало Придайн. Однако имелись и разительные отличия. Столы, стойка и даже большие оловянные кружки были в наличии, однако вместо пивного благоухания в зале стоял тяжелый, дурманящий винный дух. Не оказалось здесь и толстого трактирщика: вместо него за стойкой хозяйничала черноволосая красотка, наряженная в римские тряпки, как богатая горожанка. А посетители разговаривали между собой хотя и не на местном тарабарском наречии, но и не на латыни. Опытный слух Родри легко выцепил из напевной речи сгрудившихся вокруг маленького столика бородачей обрывки греческих фраз. Толку с этого, однако, оказалось немного: по гречески Родри знал хорошо если десяток-другой слов и уж понять чужой разговор точно был не в состоянии.

На миг Родри охватило чувство досады: вот стоило ему идти через полгорода и тратить уйму времени ради того, чтобы обнаружить неверность своих расчетов! И всё из-за этого проклятого греческого языка, с которым он сталкивался на Придайне слишком мало для того, чтобы хоть как-то освоить!

Вслух Родри не произнес ничего. Сейчас в таверне его, похоже, не замечали, и это положение дел его устраивало. А уж привлекать к себе внимание изощренными бриттскими ругательствами Родри не желал определенно. Но в голове его промелькнуло немало весьма крепких словечек, относившихся и к греческому языку, и к самим грекам, включая незабвенную госпожу Зои.

Впрочем, опомнился Родри очень быстро. Бородачи за столиком, судя и по одежде, и по чертам лиц, определенно были греками – ну так на каком еще языке им было разговаривать между собой? Значит, нужно было либо подождать, пока они вступят в разговор с кем-нибудь еще, либо просто присмотреться к другим посетителям. Ждать Родри не желал, поэтому начал сразу со второго.

С порога рассмотреть как следует помещение таверны у него не получилось. Осторожно, прижимаясь к дверному косяку, чтобы не загораживать свет и не привлекать к себе внимания, Родри пробрался внутрь и прижался к стене. Вроде бы получилось удачно: никто не повернул к нему головы, не окликнул. Греки по-прежнему что-то увлеченно обсуждали, а красотка за стойкой задумчиво рассматривала покрытый прихотливыми узорами кувшин.

Немного подождав и убедившись, что его по-прежнему не замечают, Родри стал изучать взглядом залу. Сразу же углядел неподалеку от стойки плечистого парня: тот сидел на приставленной к стене скамейке и, судя по всему, безмятежно дремал.

«Вышибала», – смекнул Родри и сразу взял парня на заметку. Засоня-охранник производил впечатление отменнейшего ротозея и вполне мог ему пригодиться.

Затем его взгляд упал на мужчину в дальнем углу, устроившегося за маленьким столиком в полном одиночестве. Тот молча сидел с опущенной головой, устремив неподвижный взгляд на стоявшую перед ним большую оловянную кружку. Черт его лица Родри разглядеть не смог, однако заметил длинные, уныло обвисшие усы. «Бритт, – почему-то сразу же решил он. – Или гаэл».

По правде сказать, оба варианта Родри не обрадовали. Не нужно было иметь семи пядей во лбу, чтобы смекнуть: мужчина, сидевший за столиком, будь он хоть бриттом, хоть гаэлом, почти наверняка попал в этот город на британском корабле. Как этот корабль, скорее всего, назывался, гадать и вовсе не приходилось. А повстречаться с кем-нибудь из моряков, служащих на «Дон», Родри не хотелось совершенно. Синяки у него были еще свежими, а на беспомощного и оттого безопасного Ивана «бритт» не походил совершенно.

Долго Родри не раздумывал. Не отрывая напряженного взгляда от «бритта», он медленно, крадучись попятился к выходу.

Когда Родри добрался до порога, «бритт» внезапно оживился. Опершись ладонями на столешницу, он поднялся со стула. Еще через мгновение «бритт» повернулся к столику, занятому греками, и громко выкрикнул:

– Эй, парни!

И тут Родри вздрогнул. Кровь отлила от его лица. Уж этого голоса, произносившего бриттские слова с южным камбрийским выговором, он не смог бы спутать ни с чьим. Эвин ап Никлас, второй после капитана человек на «Дон»! И один из самых ненавистных Родри людей на этом корабле.

Пожалуй, окажись на месте Эвина любой другой моряк с «Дон» – кроме, разве что, еще более отвратительного Кано-Волчонка, – Родри сбежал бы сейчас из таверны не раздумывая. Но с Эвином, высадившим его с корабля в безлюдные пустоши, у него были особые счеты.

Поэтому не прошло и мгновения, как растерянность вытеснилась в душе Родри праведной яростью. А еще через миг в голове у него уже был готов простой, но весьма коварный план мести обидчику.

Поэтому таверну Родри так и не покинул. Вместо этого он осторожно, крадучись вдоль стены, двинулся в сторону длинного стола.

Между тем Эвин и не думал униматься.

– Представляете! – ни с того ни с сего закричал он на всю залу. – Я больше никому ничего не должен! Ни-ко-му! Ни-че-го! Завидуйте же мне, глупцы!

Выкрикнул он всю эту длиннющую фразу по-прежнему на чистейшем бриттском языке. И была она настолько удачной и своевременной, что Родри едва сдержал в груди злорадный смешок. Что ж, теперь ему даже не придется наговаривать на злосчастного Эвина напраслину!

Тем временем Родри добрался до одного из посетителей таверны – широкоплечего бритоголового мужчины, одетого в местный балахон с откинутым на спину капюшоном. Мужчина облюбовал себе место за столом наособицу ото всех, и поэтому к нему удалось приблизиться, не привлекая к себе излишнего внимания.

За спиной у мужчины Родри остановился. И первым же делом шепнул ему почти в самое ухо:

– Слышь...

Мужчина повернул к Родри голову, медленно обвел его свирепым разбойничьим взглядом и снова отвернулся. Сердце у Родри неприятно екнуло: такое начало разговора определенно не предвещало ничего хорошего. Но соблазн отомстить Эвину оказался сильнее страха.

– Слышь, парень... – снова шепнул Родри и для верности дернул «разбойника» за рукав.

Тот неохотно повернулся.

– Чего тебе надо, бродяга? Я милостыню не подаю! – откликнулся он на грубой моряцкой латыни.

В ответ Родри демонстративно пожал плечами. Затем многозначительно помолчал. И, уловив наконец на лице «разбойника» некое подобие интереса, тихо хмыкнул:

– Мне-то ничего от тебя не надо, а вот тебе... Ты хотя бы понял, что́ он кричит?

В ответ «разбойник» презрительно фыркнул:

– Была мне нужда разбираться в варварских наречиях!

– Вот и он небось так думает, – ухмыльнулся Родри, кивнув на Эвина. – А зря!

В глазах у «разбойника» явственно блеснуло любопытство.

– Это как?

– Да вот... – загадочно ухмыльнулся Родри и продолжил торопливым шепотом: – Думает, поди, что никто его не поймет... Вот только я-то его земляк, так что...

«Разбойник» настороженно покосился на него.

– Земляк, говоришь?.. Ну и что же он такое пробулькал?

Родри старательно изобразил смущение.

– Даже не знаю, как и сказать-то, чтобы не обидеть... – промямлил он, старательно запинаясь.

– Ну! – перебил «разбойник», дохнув на него крепким винным духом. – Говори уже, не тяни кота за хвост!

И тогда Родри наконец объявил:

– «Эй, дураки, я вам ничего не должен!» – вот что он кричит!

А затем для верности добавил:

– «Дураки» – это он и о тебе тоже, почтеннейший! – и замер в напряженном ожидании.

Вообще-то Родри сейчас изрядно рисковал. С верзилой-«разбойником» он не был знаком совершенно, насколько тот был во хмелю доверчив и, самое главное, на что был способен в праведном гневе – не имел ни малейшего представления. А ведь гнев этот мог обрушиться на кого угодно – далеко не обязательно именно на Эвина. Хуже того, под горячую руку недолго было попасть и самому Родри. А может, и не под горячую: подстрекателей, как известно, не любят.

Но на сей раз Родри повезло. Брошенные им семена, похоже, упали на благодатную почву.

– Та-ак... – протянул «разбойник». – Дураки, значит?.. Ну я ему сейчас покажу!..

Родри затаил дыхание. Плечист «разбойник» был неимоверно – и силищу, надо думать, имел соответствующую.

Между тем события стали быстро развиваться.

– Эй, ты чего тут нас дураками обзываешь? – рявкнул «разбойник» во всю мощь своей на удивление могучей глотки. Затем он медленно поднялся из-за стола и, пошатываясь, двинулся в сторону Эвина.

Медлить Родри не стал – стремительно метнулся к выходу и во мгновение ока очутился на улице. Тотчас же из распахнутой двери до его ушей донеслись сочная морская брань и тяжелые звуки ударов.

«Вот как надо проповедовать!» – самодовольно ухмыльнулся Родри.

Тем временем звуки, долетавшие из таверны, изменились. Удары вроде бы прекратились, зато голоса усилились. Теперь это была уже не просто брань: находившиеся в зале люди что-то бурно обсуждали. С трудом улавливая знакомые слова в разноязычном гомоне, Родри все-таки разобрал главное: Эвина и правда побили.

Некоторое время Родри стоял у входа, с наслаждением вслушиваясь в доносившиеся из таверны звуки. Заглядывать внутрь он поначалу не решался: опасался попасть под горячую руку.

Терпения, впрочем, хватило у него ненадолго. В какой-то момент голоса в зале стали особенно громкими. «Сейчас им уж точно не до меня», – резонно рассудил Родри и осторожно заглянул в дверь.

По правде говоря, увиденное его несколько разочаровало. Особых следов побоища в зале не оказалось. Не было ни опрокинутых столов, ни разломанных стульев, ни распростертых на полу тел. Места за столами, правда, опустели: похоже, все посетители столпились возле стойки. Однако за стойкой никого не было: красотка в римской одежде куда-то исчезла. Не увидел Родри в зале, как ни странно, и Эвина. Зато сразу бросился в глаза новый знакомец – «разбойник». Тот оказался не только широкоплечим, но и очень высокого роста: чуть ли не на голову выше окруживших его людей. «Как пастух посреди овечьего стада», – внезапно подумалось Родри.

Сходство это, впрочем, на поверку оказалось весьма поверхностным. Уж на кого, на кого, а на смиренных овечек обступившие «разбойника» люди не походили совершенно. Особенно – два дюжих парня моряцкого обличья, ухватившие его под руки и удерживавшие то ли от падения, то ли от продолжения драки. Судя по тому, как «разбойник» дергал плечами и свирепо вращал глазами, сам он вовсе не был рад такой помощи. Глядя на эту картину, Родри даже почувствовал что-то вроде раскаяния: «разбойнику», в отличие от Эвина, неприятностей он не желал.

От покаянных мыслей, однако, его очень быстро отвлекли.

– Эй, юноша! – произнес за его спиной кто-то по-латыни с сильным греческим акцентом. – А что ты тут делаешь?

Вздрогнув, Родри обернулся. Позади него стоял один из посетителей-греков – низенький, плешивый и сухопарый.

– Это ты устроил драку? – продолжил тот.

В ответ Родри пожал плечами.

– Я-то тут при чем? – хмыкнул он, с трудом сдержав ухмылку.

Грек тотчас же нахмурился.

– Как это ни при чем? – промолвил он с недоумением. – Это ведь ты с ним разговаривал, разве нет?

Тут уж Родри раздумывать не стал – рванул к выходу. Выскочить, однако, он не успел. Сидовское коварство настигло его вновь: несколько раз обмотанная вокруг пояса, но не завязанная веревка внезапно ослабла, и штаны, лишившись поддержки, разом сползли до самых колен. На миг Родри растерянно замер. А в следующее мгновение кто-то ухватил его за шиворот.

– А ну-ка стой, приятель!

На сей раз голос был уже другой – зычный и грозный, явно принадлежавший не щуплому греку, а кому-то из моряков.

Родри рванулся изо всех сил. Ткань его туники зловеще затрещала.

– Куда?! – раздался над его ухом совсем уж громовой рев.

То ли сил у Родри прибавилось, то ли надорванная туника не выдержала нового рывка, но вторая попытка освободиться оказалась более успешной. Оставив кусок воротника в державшей его руке, Родри вырвался из плена.

Толку, правда, с этого оказалось немного. Не пробежав и шага, он запутался в штанинах и рухнул на четвереньки, едва не врезавшись головой в стену.

Пару мгновений Родри так и стоял на карачках, погрузившись в жгучую боль, пронзившую его ободранные ладони, и не замечая ничего вокруг. А когда опомнился, было уже поздно. Добрый десяток разъяренных мужчин столпился вокруг него.

– Вставай! – распорядился обладатель громового голоса. – Нечего притворяться!

Кряхтя, Родри с усилием поднялся на ноги. Угрюмо осмотрел саднящие ладони, поморщился. А затем обвел взглядом хмурые лица окруживших его людей и буркнул, обращаясь ко всем сразу:

– Ну что столпились? Нашли диковинку! У меня что, две головы или три руки?

– Поговори еще! – буркнул в ответ один из моряков – высокий смуглый бородач, косивший на левый глаз, – и, видимо, для пущей убедительности помахал перед носом у Родри кулаком.

Родри невольно попятился – и снова чуть не упал, запутавшись в спущенных штанах. На этот раз, впрочем, на ногах он устоял.

– Что он сделал? – послышался недоумевающий голос у косоглазого за спиной. – Украл что-нибудь?

– Не, – откликнулся тот. – Изема с «Беллоны» стравил с чужестранцем – еле разняли!

Не удержавшись, Родри довольно ухмыльнулся. Как оказалось, сделал он это весьма опрометчиво.

– Что лыбишься, ублюдок? – тут же рявкнул косоглазый и угрожающе взмахнул рукой. – Да я тебе!..

От затрещины Родри в последний момент сумел уклониться. Но это, похоже, оказалось единственным его успехом. В следующее мгновение двое дюжих парней – вышибала и один из моряков – крепко ухватили его под руки. Косоглазый куда-то исчез, но облегчения от этого Родри не почувствовал. Ничего даже отдаленно похожего на сочувствие в глазах обступивших его людей не было. Направленные на него взгляды были хмурые, злые, в лучшем случае – любопытные.

Родри с досадой поморщился, а затем вздохнул. Впрочем, если он о чем сейчас и сожалел, то главным образом о своей несдержанности, из-за которой сорвался замечательный замысел. Не то что затеять проповедь «колесной» веры, даже мирно посидеть в этой таверне было теперь для него невообразимо. Все мечты у Родри свелись к одному: вырваться бы на свободу!

Побитого Эвина ему не было жалко ничуть. Да и «разбойника», по правде сказать, тоже не слишком: нечего тому было уши развешивать!

Неожиданно столпившиеся вокруг него люди снова загомонили. Родри затаил дыхание, невольно вслушиваясь в их голоса.

– Моника за стойку вернулась, – объявил вышибала.

– Ее-то хоть не зацепили? – тут же откликнулся державший Родри моряк.

И тут Родри сделалось неуютно. Кто такая Моника, он догадался без труда, а избиение женщин ему никогда не нравилось. Особенно – если те были молодыми и красивыми.

– Цела вроде, – чуть помолчав, ответил вышибала, и Родри помимо своей воли облегченно вздохнул.

Тотчас же он ощутил несильный, но чувствительный толчок в спину.

– Попыхти еще! – буркнул моряк за его спиной.

Разумеется, Родри счел себя оскорбленным в лучших чувствах. Скривившись, он обернулся, зло зыркнул на обидчика – и в итоге промолчал. Слов на языке у него вертелось немало, но пререкаться с разозленной толпой могло бы оказаться себе дороже.

– А с рыжим что делать? – вдруг подал голос невесть откуда взявшийся косоглазый.

Родри вжал голову в плечи. О каком рыжем шла речь, догадаться было нетрудно.

– Всыпать линьков – и хватит с него, – обманчиво миролюбиво прогудел низенький толстый моряк, чем-то неуловимо похожий на Коллена-Маленького с «Дон». Родри, правда, от этого предложения содрогнулся. Что такое «линьки́», он имел предоставление если не с детства, то уж с отрочества точно. В Думнонии моряков было много, за время бродяжничества сталкиваться с ними приходилось часто.

– Неправильно это, – возразил моряку щуплый грек. – Надо, чтобы всё было по закону.

– Да при чем тут закон? – внезапно встрял в разговор обладатель громового голоса, к удивлению Родри, оказавшийся невзрачным невысоким мужчиной с клочковатой редкой бороденкой. – Поди еще добейся от этих крючкотворов справедливости!

Толпа вновь загалдела. Вышибала и моряк, державшие Родри под руки, тоже включились в спор – и, похоже, основательно увлеклись. В какой-то момент Родри даже показалось, что хватка у обоих ослабла. Дернувшись, он опять попытался вырваться. Не тут-то было: вышибала сжал ему плечо с удвоенной силой.

– Куда? А ну стоять!

– Я только штаны подтянуть... – пробормотал Родри первое пришедшее в голову.

– И так хорош, – буркнул вышибала в ответ. – Стой, говорю!

Тут только до сознания Родри дошла некоторая странность происходившего: до его спущенных штанов никому не было особого дела. Самому-то Родри на такой пустяк было почти наплевать: срам ему туника все-таки прикрывала, да и вообще навидался он куда большего позора. Но вот остальные! Случись подобное на Придайне – голозадого бедолагу, пожалуй, засмеяли бы. Здесь же случившемуся никто даже не улыбнулся. Похоже, жители Африки считали себя еще бо́льшими римлянами, чем британцы, и, как истинные сыны Вечного города, голых ног не стыдились, а ношение штанов почитали за варварство.

– Эй, дайте хоть штаны подтянуть! – немного выждав, вновь затянул Родри.

– Скоро тебе всё подтянут – и штаны, и рубаху, и то, что под ними, – мрачно отозвался косоглазый. – В Булгарской башне.

Что такое Булгарская башня, Родри не имел ни малейшего представления. Однако сразу напрягся. Неизвестность пугала больше любых угроз.

– А что, дельная мысль, – тут же подхватил обладатель громового голоса. – Туда его и надо!

Притихшая было толпа тотчас же вновь зашумела. В ее гомоне Родри улавливал лишь обрывки латинских фраз, тонувшие в местном варварском наречии. Но и их хватало, чтобы понять: загадочной Булгарской башни ему, похоже, не избежать.

– Штаны подтяни, рыжий, – вдруг заявил косоглазый. – Или тогда уж вообще сними – будешь хотя бы на римлянина похож.

Конечно же, Родри предпочел первое: ходить голоногим ему было и непривычно, и неудобно. И разумеется, он снова не завязал вдетую в штаны веревку. Танэд, каким бы неудобным и нелепым он ни был, полагалось соблюдать.

– Чего не подвязался-то? – хмыкнул вышибала, едва Родри оправил тунику. – Опять ведь свалятся!

– Да как-то неохота... – уклончиво ответил Родри и во избежание ненужных расспросов поспешно продолжил: – Куда идти-то теперь?

Вышибала ему не ответил. Зато неожиданно откликнулся косоглазый.

– Отведем, не беспокойся, – со зловещим спокойствием произнес он и ухмыльнулся.

* * *

В события, происходившие вокруг приблудившегося в таверну рыжего оборванца, Моника поначалу особо не вникала. Драку остановили – и слава богу, а от нового гостя опасности вроде бы не исходило. Словесные же перебранки она могла иногда и потерпеть, хотя и не любила. Забот у нее сейчас хватало и без того – и привычных, и новых.

Но когда косой Намфамо, боцман с «Себуса», заговорил о Булгарской башне, Моника всполошилась. Не потому, что испугалась за судьбу рыжего бродяги. Причины на то у нее были свои личные, даже семейные. Меньше всего она хотела, чтобы один из служивших там офицеров узнал о неурядицах, в который раз уже приключавшихся в Исуловой таверне.

Увы, вмешаться в происходившее она не успела. Сначала пришлось наливать вино не вовремя заметившему ее и без того нетрезвому матросу, затем отвлекла Фула, в суматохе не уследившая за жарившейся рыбой, а когда Моника наконец освободилась, в зале уже не оказалось ни косого Намфамо, ни громогласного Барикио, ни толстяка Малха, ни рыжего чужестранца.

Глава 16. По опасной тропе

Тафари повезло. Десятник удачно отлучился, никого из товарищей по контубернию по дороге тоже не встретилось, и он на какое-то время оказался предоставлен сам себе. Распрягши колесницу и отпустив лошадей пастись, Тафари с чистой совестью отправился отдыхать – разумеется, не в казарму, а в укромный уголок за гарнизонной баней, подальше от офицерских глаз. Там он улегся прямо на землю в тени высокого куста и блаженно прикрыл глаза.

Со стороны могло бы, пожалуй, показаться, что молодой солдат утомился от тяжелой службы и заснул. На самом деле ничего подобного не было и в помине. Особой усталости на сей раз Тафари не испытывал, а сна у него не было ни в одном глазу. Сейчас он предавался совсем другому занятию – пожалуй, даже более приятному, чем дремота.

Тафари мечтал. Он вообще был мечтателем – иначе вряд ли занесло бы аксумца по доброй воле в Мавретанию, почти на другой конец света. А тут у него и вовсе появился особый повод погрезить наяву. Похоже, перед Тафари открывались невероятные, поистине блистательные перспективы. И показал их ему странный оборванец с волосами цвета недозрелых кофейных ягод и красным, обгоревшим на солнце лицом.

«Касис Тафари... – бормотал солдат, рисуя себе в воображении роскошный не то храм, не то дворец посреди Аксума, столицы его родного царства, носившей то же самое название, что и вся страна. – Нет, пожалуй, даже так: Тафари, глава церкви! Рас¹ Тафари!»

* * *

Йеха, родной город Тафари, лежал в самом центре Аксумского царства, всего лишь в шести парасангах от столицы. По тамошним меркам это было почти рукой подать: один дневной конный переход. Впрочем, сам Тафари побывал в столице всего лишь трижды. Первый раз это случилось еще в детстве, когда вся его семья пришла пешком из Йехи в Аксум, в церковь святой Марьям Сионской, чтобы поклониться хранившемуся в ней Ковчегу Завета, сделанному пророком Моисеем по повелению самого Господа. Тафари запомнил из того похода не столько город, сколько долгую и утомительную дорогу, а самым ярким впечатлением от церкви для него остался гром барабанов, которым сопровождалось богослужение. Второе посещение столицы – уже в отрочестве, когда отец взял его с собой на ярмарку, – отложилось в памяти Тафари гораздо лучше, благо выдалось свободное время и им с отцом удалось немного побродить по городу. В тот раз Тафари успел повидать и роскошные дворцы, и старинные храмы, и целую поляну таинственных столбов самой разной высоты и формы. Особенно потряс его огромный, раз в пятнадцать выше человеческого роста, каменный столб, изукрашенный причудливыми узорами. Неведомый мастер высек на нем изображения дверей и нескольких рядов окон, словно внутри камня находились жилые покои. Тафари попытался выяснить назначение и этих поддельных окон и дверей, и самих столбов у отца, но тот пожал плечами и ответил нечто совсем невнятное: «Вроде бы это могилы каких-то древних негусов, а может, и богов – а толком никто уже и не помнит».

А в третий раз Тафари побывал в столице уже совсем взрослым юношей – когда отправился искать счастья на военной службе. Тот поход оказался бестолковым и безуспешным: наняться в войско к Дэгна-Микаэлю, тогдашнему негусу Аксума, ему так и не удалось. Не помогли ни сила, ни ловкость, ни отменное владение копьем и саблей-гураде, ни даже протекция йехского наместника. Впрочем, нет худа без добра: если бы он в ту пору знал, что такое солдатская служба, то, возможно, махнул бы на отказ рукой и не стал печалиться. Более того, прошло всего лишь два года с той неудачной попытки – и добрая половина армии негуса бесславно полегла под Вукро в сражении с приверженцами Гэбрэ Гэргэла – «раба Колеса без имени и прошлого». Кто знает, довелось ли бы Тафари вернуться с той битвы!

Но тогда воинская служба еще казалась мечтательному юнцу сплошной чередой увлекательных путешествий и славных побед, а о самозваном пророке Гэбрэ Гэргэле слышала, судя по всему, лишь горстка его учеников в Вукро. И потому огорчился Тафари отказу невероятно. До заката бродил он по городу от одного питейного заведения к другому, заливая горечь неудачи сладким хмельным тэджем. А когда солнце ушло за горизонт и над Аксумом вспыхнуло, осветив его холодным светом, Небесное Колесо, Тафари, к тому времени спустивший на выпивку весь свой запас монет и основательно опьяневший, рухнул без сил на пороге какого-то каменного дома.

На следующее утро он очнулся в тесной полутемной комнатушке. Лучи рассветного солнца, пробившиеся в окно, слабо подсвечивали в углу несколько старых, потускневших от времени икон. В одной из них Тафари не без труда опознал изображение святой Марьям с младенцем Христом на руках, а полустертых ликов на остальных так и не сумел толком разглядеть. В помещении сильно пахло ладаном и свечной гарью. А у себя во рту Тафари ощущал мерзкий железный привкус и странное онемение, словно весь предыдущий вечер он не пил приторно-сладкий тэдж, а жевал вяжущую недозрелую хурму.

Тафари осторожно шевельнулся, затем слегка приподнялся на постели. К горлу тотчас же подступила тошнота, а виски словно сдавило невидимым, но тугим обручем. Не сдержавшись, он тихо простонал.

И тут же услышал ворчливый надтреснутый голос:

– Ну что, проснулся?

На мгновение сделалось темно: видимо, человек, заговоривший с Тафари, поднялся на ноги и заслонил собой окно. Впрочем, почти сразу же снова посветлело. Послышались шаркающие старческие шаги. Наконец перед Тафари предстал седой то ли монах, то ли священник в черной рясе.

– Проснулся, абуна², – сумел наконец выдавить из себя Тафари. Язык у него едва ворочался.

– Вот и хорошо, – откликнулся старик. И тут же продолжил: – Ну как, не совестно?

* * *

Приютивший Тафари старик оказался приходским священником. Служил он в небольшой церквушке на окраине Аксума, а жил уединенно в маленьком домике неподалеку от храма. Тафари угораздило заснуть как раз на пороге его жилища.

Сейчас, по прошествии почти пяти лет с того злополучного дня, Тафари нехотя признавал, что абуна Фалилей – так звали старика – был человеком неплохим – по крайней мере, уж точно добросердечным. Как бы то ни было, священник дал ему кров и даже поделился последней ынджерой³. Ну а что Тафари не получил хмельного питья для избавления от головной боли – так откуда было взяться тэджу в доме у постника, привыкшего обходиться водой и лепешками?

Тогда же всё воспринималось им иначе. Голова у Тафари трещала и раскалывалась, рот пересох, язык распух и сделался шершавым, как древесная кора. А абуне Фалилею не было до его мучений никакого дела! Не то что тэджа – даже доброго, утешительного слова не нашлось у него для несчастного Тафари. Вместо этого старый святоша бог весть сколько времени простоял перед бедолагой, загородив спиной окно и докучая нудными нравоучениями. Судя по всему, абуна Фалилей счел Тафари горьким пьяницей и вообще закоренелым грешником. В результате тому пришлось выслушать длиннющую проповедь о том, что пристрастие к вину и тэджу – это гнуснейший порок и тяжкий грех, недостойный настоящего христианина. Останавливать тягучие, как смола, словоизлияния священника Тафари не стал – и из боязни обидеть почтенного божьего служителя, и по причине вызванного тяжелым похмельем бессилия.

Справедливости ради, в долгой речи абуны Фалилея иногда проскакивало и кое-что занятное, несомненно заслуживавшее внимания, – правда, Тафари воспринимал слова священника с огромным трудом, превозмогая лютую головную боль и всё усиливавшуюся тошноту. И все-таки, как ни странно, отложилось в его памяти из той проповеди не так уж мало.

Именно тогда Тафари впервые и услышал о четырех ангелах Судного дня и о Последней Пророчице. Нет, абуна Фалилей вовсе не пытался обратить его в «колесную» веру. Наоборот, старый священник хотел предостеречь непутевого пьянчужку от впадения в опасную ересь. Должно быть, те же самые слова он говорил своим прихожанам и, вполне вероятно, таким образом удержал многих из них в лоне истинной веры. Вот только Тафари, в отличие от столичных жителей, никогда прежде не сталкивался с «колёсниками», и рассказ абуны Фалилея вызвал у него совсем другую реакцию. Тафари не только не почувствовал отвращения к учению Пророчицы – наоборот, он им заинтересовался.

Впрочем, это было и немудрено. В конце концов, Колесо и правда было светилом загадочным. Да, оно загоралось на небе каждую ясную ночь, сколько Тафари себя помнил, и казалось ему таким же привычным, как луна и звезды. Но его родители еще не забыли времен, когда ночной небосвод выглядел совсем иначе. И никакого объяснения этим переменам они не знали. Как не знал его, похоже, никто в Йехе – ни простые горожане, ни облеченные властью чиновники, ни мудрые священники.

Несколько раз Тафари пытался расспросить о Колесе являвшихся в город из столицы дэбтэра – странствующих проповедников и музыкантов, поющих и танцующих во славу Божию. Те, однако, в ответ говорили одно и то же: вспоминали, словно сговорившись, Вифлеемскую звезду и сулили второе пришествие Христа в самое ближайшее время. Дэбтэра славились своей набожностью и умением объяснять простым языком книжные премудрости, а еще они лечили телесные болезни и изгоняли злых духов из одержимых. Поэтому в споры с ними Тафари не вступал – отчасти из уважения, а отчасти из опаски. Но в душе со словами дэбтэра он не соглашался. Колесо сияло на небе уже четвертый десяток лет, а Спаситель всё не появлялся и не появлялся.

По правде сказать, абуна Фалилей, заговорив о Колесе, Тафари сильно разочаровал. Ничего к объяснениям, уже слышанным от дэбтэра, он не добавил – разве что сообщил, что учение какой-то неведомой Саджах ложно и никаких ангелов Судного дня возле Колеса не обретается. И когда старик наконец замолчал, первым же делом Тафари спросил его:

– Тогда что же такое это Колесо на самом деле, абуна? И кто такие на самом деле эти Четверо?

В ответ абуна Фалилей лишь усмехнулся:

– Я знаю четверых евангелистов – Матфея, Марка, Луку и Иоанна, но ведь ты спрашиваешь меня не о них. А что такое колесо – да какая разница? Не всё ли тебе равно, юноша?

И тогда Тафари неожиданно для себя возмутился.

– Как это все равно? – воскликнул он, превозмогая никак не утихающую головную боль. – Да ведь если эта ложная пророчица может ответить на вопрос о колесе, а истинные христиане не могут, то...

Увы, на этом их разговор и закончился: терпение абуны Фалилея наконец иссякло, и он вспылил.

– Да как ты смеешь извергать такое из своих поганых уст?! – воскликнул он возмущенно, так и не дав Тафари договорить.

– Но абуна... – растерянно пролепетал тот, однако старик его уже не слушал.

– Всё! – решительно заявил он, гневно сверкнув глазами. – На улице рассвело, так что тебе незачем оставаться в моем доме. Ступай прочь!

С этими словами абуна Фалилей широко распахнул дверь.

По счастью, священнического проклятия в тот раз Тафари избежал. Но и благословением услышанные им слова не были уж точно. А мучившие его вопросы так и остались без ответа.

* * *

Сказать, что после ночевки в священническом доме Тафари стал всерьез интересоваться «колесной» верой, было бы сильным преувеличением. Заботили его в те времена совершенно другие вещи – прежде всего, неудача со вступлением в войско негуса. Никем, кроме как воином, юный Тафари себя не представлял, а вернуться домой опозоренным не мог и помыслить. Наконец, поболтавшись еще с полдня по столице, он случайно услышал о вербовке в армию Африканской империи и не придумал ничего лучшего, как пристроиться охранником к торговому каравану и пуститься в дальний путь – сначала до Александрии, потом до Большого Лептиса, а потом и до самого́ Карфагена.

И все-таки мысли о загадочном Колесе не оставляли Тафари всю дорогу. Да иначе и быть не могло: ночевать ему чаще всего приходилось под открытым небом, а Колесо появлялось на небе каждую ночь всю аксумскую часть дороги и еще добрую половину пути по нубийским землям. Тогда, впрочем, Тафари если от чего и страдал, то от неудовлетворенного любопытства. Но потом караван продвинулся на север так далеко, что Колесо осталось за горизонтом. Лишившись самого большого и яркого светила, ночное небо сразу сделалось мрачным и чужим, а Тафари окончательно потерял душевное равновесие.

Другие охранники – в основном нубийцы и копты – были заметно старше Тафари, и некоторые из них даже помнили времена, когда ночное небо было совсем другим. Увы, почти ничего полезного, способного пролить хотя бы какой-то свет на загадку Колеса, Тафари у них так и не выпытал. «Да никаких особых чудес и не было, – словно сговорившись, пожимали плечами собеседники. – Как темнеть стало – оно взяло да на небе и появилось, словно всегда там и было». И только вмешавшийся однажды в разговор купец – худой жилистый грек с морщинистым лицом – добавил кое-что заслуживавшее внимания. «Добро бы тогда только колесо появилось, – заявил он ворчливо. – А то ведь на юге все звезды перемешались! От Корабля Арго одна корма осталась, Кентавр теперь без ноги, Трон Цезаря вообще пропал. Ни Канопуса не найти, ни Акамара, ни Агены!»

Слушал грека Тафари внимательно – правда, понимал в его речи далеко не всё. Дело было не в языке: геэзом – родным языком большинства аксумцев – грек владел отменно и рассказ свой вел именно на нем. Но говорил он при этом о вещах невероятно сложных, по сравнению с которыми даже искусство находить по звездам дорогу выглядело сущим пустяком. Некоторые же рассуждения грека Тафари и вовсе смущали – например, о том, что положение звезд на небе может определять человеческие судьбы.

Открыто вступить с греком в спор Тафари не решился: тот явно был книжником и в небесных светилах разбирался не в пример лучше простого аксумского парня. Но Тафари был христианином. А христианам полагалось уповать на Господа, а не на звезды. И для того, чтобы это понимать, не требовалось быть ни священником, ни монахом, ни дэбтэра. Так что после того разговора у Тафари в голове сложилась сумбурная картина, в которой рассуждения ученого грека самым странным образом перемешались с твердо усвоенными из церковных проповедей истинами. И в этой картине изменение звездного неба выглядело неким загадочным знаком, посланным миру самим Господом, но так людьми и не понятым.

Наверное, окажись на месте Тафари какой-нибудь высокоумный и просвещенный человек – да хотя бы тот же абуна Фалилей, – он непременно попытался бы и примирить услышанное от грека с христианством, и разгадать небесное послание. Но Тафари не был ни умником, ни грамотеем – и замахиваться на подобное даже не мыслил. Единственное, чего он хотел, – это чтобы какой-нибудь другой человек – тоже книжник, но, в отличие от грека, богобоязненный, – разъяснил ему всё непонятное правильным образом.

Увы, за всю дорогу благочестивые книжники не встретились ему ни разу – ни в Мемфисе, ни в Александрии, ни в Большом Лептисе, ни даже в огромном столичном Карфагене. Зато в Карфагене Тафари повезло в другом: почти сразу же ему удалось вступить в Мавретанскую ауксилию – подразделение императорской армии, куда охотно принимали чужестранцев. Правда, служить ему предстояло не в столице, а на дальней западной окраине огромной Африканской империи, в неведомых и, судя по всему, диких краях, о которых он прежде и не слыхивал. Но тогда это его не смущало. Тафари ликовал: исполнилась его самая заветная мечта! А о загадочном Небесном Колесе, еще недавно занимавшем чуть ли не все его мысли, он больше не вспоминал.

* * *

Армейская служба началась для Тафари совсем не так, как ему мечталось по дороге. Почти сразу же выяснилось, что оружие ауксилариев отличается от привычного для аксумцев. Даже копья – и те были другими, а кривых сабель-гураде здесь, похоже, не знали вообще. Хуже того, почти все воинские навыки Тафари, отточенные им на родине в учебных поединках с братьями, на поверку никуда не годились. От ауксилария требовалось умение воевать в римском строю, о котором Тафари у себя в Йехе даже не слыхивал. А учиться правильному бою ему оказалось ничуть не легче, чем другим новобранцам.

И все-таки к жизни в гарнизоне Тафари приноровился сравнительно легко. Помогло ему и то, что его сослуживцами в большинстве своем оказались такие же наемники-чужеземцы, происходившие из самых разных стран и народов и столкнувшиеся в Мавретании с одними и теми же трудностями. Некоторые из новобранцев были темнокожими, но земляков Тафари среди них не оказалось. Как выяснилось впоследствии, все они происходили из диких племен западного побережья и об Аксуме даже не слыхивали.

Впрочем, по-настоящему разговориться с сослуживцами и расспросить их о родных краях удалось Тафари нескоро. Поначалу же ему приходилось общаться с ними чуть ли не одними жестами. Иначе не получалось: он не знал их языков, они не владели его родным геэзом. Правда, некоторые из ауксилариев умели говорить по-гречески, но Тафари это помогало слабо: его собственный запас греческих слов был весьма скуден. В довершение всего, офицеры в гарнизоне и между собой, и с солдатами общались только на латыни, на ней же отдавались и все команды. Поневоле пришлось осваивать этот язык и новобранцам – прямо на слух, как уж получалось. Тафари повезло: ему латынь давалась легче, чем многим другим. Спустя некоторое время именно благодаря хорошему владению языком – по крайней мере, сам он полагал именно так – Тафари приобрел в глазах кентуриона репутацию самого расторопного и смышленого солдата в когорте, которому можно поручать сложные и ответственные дела. С этих пор ему довольно часто приходилось исполнять обязанности то посыльного, то возничего, благо обращаться с лошадьми и повозками он выучился еще на родине.

А на праздные размышления и мечты у Тафари теперь почти не было времени. Небесные загадки не занимали его и подавно, тем более что в краях, где он служил, Колесо на небе не появлялось.

* * *

Поначалу британец особого впечатления на Тафари не произвел. Был он щуплый, вертлявый, с бегающими глазами. Лицо его, как это часто случается у жителей полуночных стран, сильно обгорело на солнце: оно было красным, как петушиный гребень, и шелушилось. Под стать лицу была и одежда британца – драная моряцкая куртка и приспущенные варварские штаны. Больше всего он походил на непутевого матроса-пьянчугу, изгнанного с корабля, однако винным перегаром от него вроде бы не пахло.

Что сразу бросалось в глаза в облике британца – так это его волосы и глаза. Тафари уже давно убедился, что у жителей далеких северных стран волосы бывают самого разного цвета, но таких огненно-рыжих не мог себе даже вообразить. Глаза у британца тоже были северные – ярко-голубые и постоянно прищуренные, то ли от яркого света, то ли от природной плутоватости. Из-за этого прищура и еще чего-то неуловимого он казался похожим на шакала – зверя, как известно, трусоватого, но очень хитрого. «Пройдоха», – быстро решил для себя Тафари.

Объявился британец не один, а с приятелем – громадным широкоплечим парнем, тоже северянином. Как Тафари понял со слов лекаря, приятелю этому очень не повезло: он свалился с обрыва и сильно расшибся. Вот и пришлось ехать за бедолагой в одну из окрестных деревень – по приказу кентуриона, но по желанию лекаря. Что ж, гарнизонный лекарь, мэтр Гвитно, будучи родом тоже британцем, позаботился о своем соплеменнике и земляке. По мнению Тафари, это было правильно: сам бы он на месте лекаря поступил так же. Ну а когда в деревенском доме обнаружился не один чужестранец, а сразу два, Тафари не задумываясь забрал обоих. На рыжего он рассчитывал как на помощника: загружать едва стоявшего на ногах верзилу в колесницу, потом выгружать его, а потом еще и вести в госпиталь было явно сподручнее вдвоем. Заодно Тафари еще и порадовал хозяина дома – угрюмого, побитого жизнью ливийца. Тот своими нежданными гостями явно тяготился, хотя виду старался и не подавать.

И все-таки к рыжему британцу Тафари поначалу отнесся с легкой настороженностью – и из-за его неряшливого облика, и из-за прищуренных плутовских глаз. А когда тот ни с того ни с сего затеял разговор о злополучном Колесе, да еще и неодобрительно отозвался о христианах, на смену настороженности пришло возмущение. Тафари по-прежнему считал себя благочестивым христианином, и слушать богохульные речи ему было крайне неприятно.

Впрочем, волю гневу он все-таки не дал – разве что закусил губу да угрюмо засопел. А почему сдержался – и сам не понимал. Может быть, просто растерялся. Может быть, вовремя вспомнил о воинской дисциплине. Может быть, слова рыжего пробудили в нем не совсем еще погасший интерес к небесной загадке. А может быть – и это, увы, казалось слишком уж похожим на правду, – в Тафари вызрели наконец сомнения в мудрости проповедников – и церковных, и странствующих, – словно сговорившихся уходить от неудобных вопросов вместо того, чтобы давать на них ответы. Так или иначе, но странную, лукавую проповедь рыжего чужестранца он терпеливо дослушал до конца – в том числе и завершившее ее безумное предложение сделаться на время Гэбрэ Гэргэлом.

А потом на Тафари снизошло озарение. Да ведь неспроста именно ему, истинному христианину и образцовому воину, довелось выслушать эти смущающие душу речи! Если Колесо – знак, ниспосланный всем христианам, то разве не могла быть встреча с этим странным, похожим на хитрого шакала чужеземцем зна́ком для самого Тафари? Например, испытанием его веры на твердость? Или даже приказом совершить духовный подвиг во славу Божию и исполнить то, что оказалось не под силу просвещенным книжникам? Например, под личиной проповедника ложной «колесной» веры принести заблудшим душам истинное, ничем не искаженное христианство?

И тогда Тафари окрылился. Новая мечта стремительно овладела им, затуманив рассудок. И он даже не заметил, что мыслями своими двинулся по опасной тропе, натоптанной ложными пророками – в том числе теми самыми Саджах и Гэбрэ Гэргэлом, которых он искренне считал слугами сатаны и врагами христиан.

_________

¹ Рас – на классическом эфиопском языке геэз, «голова» или «глава». Впоследствии так стал называться эфиопский дворянский титул, примерно соответствующий герцогскому.

² Абуна – обращение к монахам и священникам у эфиопских христиан.

³ Ынджера – лепешка из теффовой муки, традиционный хлеб эфиопов.

Глава 17. По дороге к башне

– Да что же вы такое творите на нашей кухне? Колдуете?

Танька вздрогнула, испуганно повернулась. Тут же встретилась взглядом с Моникой – и прочла в ее широко раскрытых глазах недоумение и тревогу.

Поспешно мотнула головой.

– Что ты! Это для коллекции.

Чуть подумав, Моника кивнула в ответ. Но брови у нее так и остались удивленно приподнятыми.

– Ну... для Университета, – решила пояснить Танька. – Знаешь, что это такое?

По правде говоря, особо на то, что ее поймут, она не надеялась: где Кер-Сиди с Университетом, а где Мавретания! Но Моника неожиданно снова кивнула – на сей раз вполне уверенно.

– Знаю. У меня там брат учился.

Теперь уже опешила сама Танька.

– В Университете?.. – пробормотала она. – В Кер-Сиди?

– Кажется, да, – чуть подумав, подтвердила Моника. – Точно где-то у вас – на Оловянных островах.

– На каком факультете? – внезапно вмешался Олаф.

Моника тут же повернулась к нему.

– На факультете?.. – удивленно повторила она. – Не знаю... Он чиновник сейчас – на таможне служит.

– Ясно... – уныло протянул Олаф.

А Танька, наоборот, оживленно встрепенулась. Неожиданная догадка вспыхнула у нее в голове. Ливиец – таможенный чиновник, выпускник Университета... Вряд ли таких найдется много в маленьком городке!

– А скажи, любезная домина Моника, – осторожно поинтересовалась Танька. – Твоего брата зовут, случайно, не Мичипса?

Брови Моники поднялись еще выше, а щеки сделались белыми, как мрамор.

– Откуда ты знаешь? – быстро проговорила она и бросила на Таньку подозрительный взгляд.

– Так леди Эм... – принялась было объяснять та – но тут же осеклась. Леди Эмлин явно не хотела, чтобы о ее путешествии в Африку знали посторонние.

– В общем... – продолжила наконец Танька, стараясь говорить как можно безмятежнее. – Мои друзья случайно познакомились с ним в порту, потом представили мне.

Щеки Моники чуть порозовели. Взгляд ее, однако, остался прежним – колючим, недоверчивым.

– Друзья? – задумчиво пробормотала она. – Случайно познакомились? Удивительное совпадение...

«Ну вот... – хмуро подумала Танька. – Теперь я точно колдунья. Не отмоюсь».

Странное дело: дома, в Глентуи, ее совершенно не смущала привычка камбрийцев называть студентов и выпускников Университета – всех без разбору: инженеров, исследователей, врачей, учителей – ведьмами и колдунами. Здесь же Танька, наоборот, опасалась такой репутации. Исподволь она ощущала, что на Придайне и за его пределами в одни и те же слова вкладывались разные смыслы.

Вслух она, правда, сказала совсем другое – и не о себе, а о Мичипсе:

– Он очень славный молодой человек.

– Славный, – кивнув, повторила Моника. – Да, это точно...

– Он так обрадовался, когда узнал, что мы приплыли с Придайна! – поспешно продолжила Танька. Почему-то ей казалось, что эти слова должны если не сблизить их с Моникой, то хотя бы немного растопить лед недоверия.

Увы, надежда ее, похоже, не оправдалась. Моника не проявила к Танькиным словам никакого интереса, лишь изобразила вежливую улыбку и чуть заметно пожала плечами. Это равнодушие оказалось настолько неожиданным, что Танька растерялась – в который раз уже за время их недолгого знакомства.

– Ты не подумай, Мичипса и правда хороший, – неожиданно заговорила Моника. – Просто мы с ним почти не видимся: у меня дети и таверна, у него служба. Да и вообще... Он на учебу уезжал – я сопливой девчонкой была, а когда вернулся – я уже овдоветь успела. Он, поди, меня нынешнюю и не знает-то, да и я его тоже.

«Вдова с детьми?.. – мысленно удивилась Танька, украдкой рассматривая совсем юное лицо Моники. – Когда же она всё это успела? И сколько ей вообще лет – шестнадцать, семнадцать?»

И опять вслух она заговорила совсем о другом – больше для того, чтобы отогнать неуместные мысли:

– Твой брат нам сейчас помочь пытается – вместе с моими друзьями к комесу порта пошел. Мы ведь к вам в город случайно попали, а вообще-то нас в Карфагене ждут.

– В гости? – неожиданно спросила Моника. – У тебя есть родня в нашей столице?

Не задумываясь, Танька кивнула. Затем на всякий случай попыталась уточнить:

– Ну у нас в Утике практика... А в гости – это заодно...

Моника как-то странно посмотрела на нее и вдруг тихо охнула. А у Таньки, и без того чувствовавшей себя очень неуютно, сердце провалилось в пятки. Похоже, ей предстояло пережить еще одно неприятное недоразумение – только вот какое?

– Что случилось, любезная домина Моника? – спросила она, тщетно пытаясь скрыть тревогу.

Щеки Моники, только что мраморно-белые, вдруг заалели.

– Прости, пожалуйста, меня за любопытство... – пряча глаза, вымолвила она. – Но правда ли, что у правительницы вашего острова уши... очень необычные?

Ответить Танька не успела. Внезапно напомнил о себе неприметный человек, вошедший на кухню вместе с Моникой и Олафом, – немолодой бородатый мужчина в местном, похожем на монашескую рясу балахоне с откинутым на спину остроконечным капюшоном. Сорвавшись с места, он стремительно подлетел к Таньке, а затем низко склонился перед ней и торжественно произнес приторно-почтительным голосом:

– Добро пожаловать в наш город, великолепная!

* * *

От того, что в Таньке признали племянницу Анастасии, совершенно предсказуемым образом ничего страшного не случилось. Более того, Моника, вопреки Танькиным опасениям, после этого не только не оробела, но даже приободрилась. Определенно, дочь заморской императрицы была в ее глазах куда лучше подозрительной чужестранки не совсем человеческого облика.

Зато теперь у Таньки появилась надежда очень быстро отправить о себе весточку в Карфаген. И помощь в этом ей предложил не кто-нибудь, а сам ее «разоблачитель» – человек в ливийском балахоне, у которого оказались звучное римское имя Сервилий Афр и почтенная должность кентуриона городской стражи. Впрочем, Танька сильно подозревала, что к ее опознанию приложил руку еще и Олаф: очень уж загадочно тот улыбался, да еще и украдкой на нее поглядывал. На Олафа она почти обиделась – хотя, конечно, понимала правильность его решения.

Разумеется, после предложения Сервилия Танька задерживаться в таверне не стала. Сервилий уверенно повел их с Олафом вверх – прямиком к возвышавшейся над городом башне гелиографа. Танька, и без того умаявшаяся за время своих бестолковых метаний, едва поспевала за ним. Олаф, похоже, тоже быстро устал. Виду он не подавал, однако крупные капли пота, катившиеся по его лбу, говорили сами за себя. Впрочем, Танька ему даже завидовала: сама-то она не потела, но от этого переносить жару было только труднее.

Остальные ее спутники чувствовали себя под африканским солнцем значительно увереннее. Впрочем, это было и неудивительно: все они были местными уроженцами, привыкшими к здешнему климату. Тем не менее Вибий и Сервилий на улице все-таки прикрыли головы капюшонами, сразу же вновь сделавшись похожими на призраков-кольценосцев. А Моника, тоже отправившаяся к башне, и без того не снимала с головы накидки.

Моника, по правде сказать, Таньку в очередной раз удивила. Стоило мимоходом упомянуть в разговоре сэра Эвина, как она забеспокоилась. Щеки ее вдруг раскраснелись, в глазах появился странный блеск.

– Так Эвин служил на твоем корабле? – торопливо спросила она, как только Танька закончила фразу.

– Ну да, – недоуменно подтвердила Танька. – Только почему на моем? Просто военный корабль, который шел в Александрию и на которым нас должны были заодно довезти до Карфагена.

– Он хороший... моряк? – тут же продолжила Моника, странно запнувшись.

Танька в ответ пожала плечами. Кто она была такая, чтобы судить о профессиональных качествах моряков?

– Ну... Вряд ли бы плохого моряка назначили старшим офицером... – чуть подумав, произнесла она неуверенно.

По правде сказать, продолжать этот разговор Таньке не хотелось совершенно. Воспоминания о сэре Эвине у нее остались сумбурные и не слишком приятные, к тому же не отпускало странное, совершенно нелогичное чувство вины перед ним.

Моника еще больше покраснела и спрятала глаза под длинными густыми ресницами.

– Зря ты с непокрытой головой ходишь, великолепная, – сказала она ни с того ни с сего. – Ты северянка, тебе наша жара непривычна.

Вздохнув, Танька нащупала рукой откинутую на спину шляпу, покорно нахлобучила ее себе на голову. Шляпа, взятая в дорогу по маминому настоянию, казалась ей некрасивой и вообще нелепой, в Камбрии таких не носили. Но голову под ней напекало и правда меньше.

– Спасибо, домина Моника, – честно поблагодарила Танька. Та молча улыбнулась ей в ответ.

Некоторое время они медленно взбирались к вершине холма по узкой улочке. Подъем делался всё круче, с непривычки у Таньки стали побаливать ноги. И все-таки она старалась не отставать. Не только потому, что спешила подать весточку знакомой лишь по чужим рассказам тетке. «Как я могу быть слабой? – неотступно сидело в ее голове. – Мне же в поле работать надо!»

Сервилий вдруг замедлил шаг. Обернулся.

– Тебе помочь, великолепная?

– Нет-нет... – вскинулась Танька. – Я сама!

Покладисто кивнув, Сервилий вновь ускорился. Быстро нагнав Вибия, он что-то шепнул тому, и оба остановились. Танька и Моника, не сговариваясь, остановились тоже, оказавшись шагах в пяти позади мужчин. Олаф прошел еще немного, а затем с недоумением обернулся и нахмурился.

– Скажи, великолепная, а из-за чего Эвин оставил корабль? – вдруг шепнула Моника.

Танька опешила. Ей-то казалось, что разговор о сэре Эвине закончен. И, разумеется, ни о противостоянии между сэром Эвином и сэром Гарваном, ни о причине их ссоры рассказывать она не хотела. Неведомая судьба Родри, из-за которого всё это произошло, была еще одной ее головной болью.

Пришлось выкручиваться – подбирать общие фразы, правдивые, но ничего толком не объясняющие.

– Ну... – неуверенно протянула Танька. – Насколько я знаю, он не нашел общего языка с капитаном, и...

Моника кивнула, грустно вздохнула.

– Понятно. Да, такое иногда случается – мне муж рассказывал.

Танька настороженно посмотрела на нее. Странная догадка пришла ей в голову: а ведь Моника, похоже, присоединилась к ней только для того, чтобы расспросить об Эвине! Но зачем? Неужели влюбилась – в этого не слишком приятного человека, высокомерного и мстительного?

Разумеется, она промолчала – и не только из опасения обидеть Монику. Все-таки в сердечных делах она ничего не смыслила – да и вообще, могла ли она, сида, судить о чувствах человеческой женщины? А в том, что ее собственные чувства были не как у людей, Танька знала с малолетства. «Ты тоже человек», – убеждала ее в детстве мама – но при этом сама же приучала всё время управлять собой и сдерживать неуместные порывы. Порывы, которые даже в голову не пришли бы никому из ее знакомых!

Моника тоже замолчала. Пару мгновений они смотрели друг на друга: Танька – щурясь от яркого солнечного света, Моника – смущенно опустив ресницы. Взгляд Таньки помимо ее воли сосредоточился на темных точках и линиях, окружавших глаза ливийки. «Эх, расспросить бы про узоры на ее лице... – вдруг пришла ей в голову неожиданная и явно неуместная мысль. – Интересно, это знак клана, как у пиктов, или что-то другое?»

А еще через мгновение их безмолвное переглядывание прервал Вибий. Развернувшись, он сделал шаг Таньке навстречу, а затем неспешно протянул руку и разжал ладонь. С удивлением Танька увидела на ней свои потерянные очки – вернее, изрядно покореженную оправу без стекол.

– Совсем забыл сказать... – неуверенно произнес Вибий. – Эр кентурион нашел эту вещь на мостовой возле таверны. Это твое, великолепная?

Танька едва сдержала вздох облегчения. Чувство благодарности к этому едва знакомому человеку – судя по всему, тоже офицеру городской стражи – захлестнуло ее, пусть даже очки, лишившись стекол, превратились в бесполезную скрученную проволочку. Зато теперь можно было попытаться переменить разговор и больше не касаться неприятных, болезненных тем.

– Да, это мои очки, доминэ Вибий, – поспешно подтвердила она и, заметив недоумение у того на лице, тут же принялась объяснять: – Солнцезащитные очки – это такая защита для глаз – они у меня не любят яркого света. Увы, в очках разбились стекла, и теперь они сделалась бесполезными...

Вибий задумчиво посмотрел на помятую оправу и сочувственно кивнул.

– Насколько мне известно, на гелиографической станции есть умелый оптик, – вдруг вмешался в разговор Сервилий. – Я полагаю, великолепная, он смог бы привести вашу вещь в порядок.

– А и в самом деле, – сразу же согласился с ним Вибий.

И мужчины принялись обсуждать искусность здешнего мастера-оптика, как оказалось, не только поддерживавшего в исправности большое зеркало гелиографа, но и умевшего изготавливать всевозможные увеличительные стекла и подзорные трубы. А Моника, к Танькиному облегчению, явно заинтересовалась их разговором и теперь внимательно вслушивалась в него, вроде бы совсем позабыв про Эвина.

Сама Танька тот разговор тоже выслушала – от начала до конца. И ничего полезного для себя из него не вынесла, только огорчилась. Оказалось, Сервилий и Вибий имели весьма смутное представление об очках – не только о солнцезащитных, но и об обычных. Хуже того, и телескопы, и микроскопы они считали устройствами чуть ли не волшебными, шлифовку стекол – загадочным, почти магическим обрядом, а к местному оптику относились как к самому настоящему колдуну – не зловредному, но далеко не безобидному. Это невежество двух офицеров казалось удивительным для страны, старательно державшейся римских обычаев. Ведь римлянам свойства стеклянных линз были хорошо известны: о них писали и Сенека, и Клавдий Птолемей, и всё тот же Плиний. Неприятная догадка внезапно пришла Таньке в голову: неужели за звучными именами местных жителей, за римскими названиями здешних учреждений и чиновничьих должностей, за живой, почти не испорченной латынью здесь совсем не осталось римских знаний?

Разумеется, верить в такое не хотелось. Чуть подумав, Танька вроде бы нашла объяснение этой несуразице. Ликсус ведь всего лишь крохотный городок на окраине огромной страны! Разве можно судить по нему обо всей Африканской империи, в которой есть и величественный Карфаген, и Большой Лептис, неспроста зовущийся Африканским Римом, и древняя Утика, оправившаяся от многовековой дремоты после появления в ней университетской исследовательской станции? К тому же правит Африкой базилисса Анастасия – не только сестра мамы по крови, но и ее ученица...

Что ж, такое объяснение выглядело вполне логичным. Вот только до конца убедить себя в его правильности Танька так и не сумела. Неприятное предчувствие ее не оставило, лишь немного притихло. И разумеется, ни тревогу за Родри, ни чувство вины перед сэром Эвином оно не заглушило.

* * *

Сервилий и Вибий торопить «великолепную», конечно же, не посмели – терпеливо дождались, пока она переведет дух. Впрочем, опомнилась Танька довольно быстро. Совсем отдохнувшей после подъема она себя не ощущала, но потакать своей слабости не собиралась категорически. Сердце успокоилось, дыхание выровнялось – и ладно!

Первым делом она повернулась к Монике. Спросила на всякий случай:

– Ты уже пришла в себя? Сможешь идти?

– Конечно, смогу, – не раздумывая, кивнула та в ответ. – Я же к нашим холмам привычная, каждый день вверх-вниз бегаю.

Внезапно Танька ощутила укол досады: Моника – и та ее сильнее! Тут же осадила себя: а с какой, собственно, стати Моника – молодая, здоровая, привычная к труду – должна была быть слабой? А затем, собравшись с силами, она решительно шагнула вверх по тропе.

Мужчины тотчас же оживились. Сервилий посмотрел на Таньку с явным сомнением на лице, но затем покладисто кивнул и тоже двинулся с места. Вибий последовал его примеру. Олаф замешкался. Он склонился над небольшим придорожным кустом и сосредоточенно рассматривал его вытянутые овальные листочки. Поравнявшись с Олафом, Танька не утерпела – полюбопытствовала:

– Что-то интересное?

Олаф рассеянно кивнул, затем покачал головой, затем чуть подумал и снова кивнул.

– Пока не уверен, но похоже, – пробормотал он задумчиво. – Да вы идите, я догоню.

На мгновение Танька заколебалась: не задержаться ли, не порасспрашивать ли Олафа о его находке? Рассказывать о растениях тот умел – и каждый раз Таньку чем-нибудь удивлял. И ведь вроде бы учились они на одном и том же факультете, в одной и той же группе, у одних и тех же преподавателей!

В итоге она все-таки отложила расспросы на потом. Сейчас нужно было как можно скорее добраться до гелиографа и послать весточку. Ко всему прочему, гелиограф вроде бы нуждался в ярком дневном свете, а солнце уже явно перевалило далеко за полдень. Сколько времени требовалось для подготовки и отправки сообщения, Танька не знала и рисковать не хотела.

Потом они впятером – впереди Сервилий и Вибий, за ними Танька и Моника, а позади всех Олаф с веточкой в руке – еще долго поднимались к вершине холма. Дома́ и заборы давно остались позади, улица превратилась просто в дорогу – узкую и немощеную. По сторонам от нее тут и там среди камней виднелись чахлые растения. После недавнего разговора с Олафом Танька невольно всматривалась в них в надежде заметить что-нибудь интересное. Но, как назло, все попадавшиеся ей на глаза растения оказывались на удивление знакомыми еще по Придайну: то это были буроватые кустики вереска, то ощетинившаяся колючими листочками иглица, то самая обычная полынь с глубоко рассеченными листьями, темно-зелеными сверху и словно посеребренными с нижней стороны. Не лучше дело обстояло и с насекомыми: то ли они попрятались от дневной жары, то ли их распугали Вибий и Сервилий, но за весь подъем Таньке так и не встретилось ни жука, ни бабочки, ни кузнечика. Только наверху, уже поднявшись на холм, на бледно-голубом цветке дикого цикория она наконец заметила одинокого жука – маленького, рыжего с черными пятнышками, окраской похожего на божью коровку, но большеголового и длинноусого. Жук показался ей незнакомым – а значит, его следовало взять с собой.

Ни пинцета, ни пробирок у Таньки с собой не было – заблаговременно не позаботилась, а выпрашивать у Олафа постеснялась. Пришлось снять жука с растения пальцами и зажать в кулаке.

Шедшая рядом Моника удивленно покосилась на нее, затем неуверенно спросила:

– Это тоже для Университета?

– Ага, – подтвердила Танька. – Для коллекции.

Моника чуть задумалась, затем покладисто кивнула. На лице у нее так и осталось выражение недоумения.

А спустя пару мгновений их нагнал Олаф – и сразу же деловито спросил:

– Тебе пробирка нужна?

Пришлось соглашаться: не таскать же жука в руке всё время!

– Там внизу на полыни такие тоже были, – внезапно сообщил Олаф, опуская Танькину добычу в пробирку. – Ну или похожие.

Танька растерянно моргнула, затем тихонько охнула.

– Я собрал штук пять, – Олаф подмигнул ей, улыбнулся. – Все уже здесь. – И он похлопал ладонью по своей холщовой суме.

Мгновение Танька осознавала услышанное – а потом просияла. Не надо было бежать назад, лихорадочно отыскивать и собирать образцы, потом догонять ушедших вперед спутников!..

– Олле, миленький... – только и смогла она вымолвить.

– А можно я спрошу?.. – вдруг осторожно подала голос Моника.

Танька удивилась, но кивнула. Краем глазом она заметила, что Олаф тоже кивнул, причем как-то очень уж энергично.

– Объясни мне, великолепная... – тут же приободрилась Моника... – Ну вот моего брата в Университете научили законам, и теперь он смог стать чиновником. А никаким букашкам и травам его там вроде бы не обучали. Ну так а зачем чиновнику всякие сороконожки?..

Ответить Танька не успела. По правде говоря, она даже не вполне поняла, к чему Моника клонит. Зато Олаф, похоже, понял ее сразу и вроде бы правильно.

– Травы и деревья используются в медицине, любезная домина Моника, – уверенно начал он. – Поэтому надо изучать и их свойства, и их разнообразие – не чиновникам, а врачам, конечно. А сороконожки...

Неожиданно Олаф запнулся. Брови его сдвинулись к переносице. Некоторое время он задумчиво молчал, затем тяжело вздохнул.

– Ну, в общем, их тоже надо изучать... – произнес он наконец неуверенно.

Моника, отвлекшаяся было на Олафа, снова посмотрела на Таньку. Та пожала плечами. Искать ответы на непростые вопросы, поднимаясь на жаре по крутому склону, ей было явно не по силам.

– Я потом отвечу тебе – когда со всем разберусь, – ответила Танька наконец. Получилось, конечно, двусмысленно: то ли это означало «когда она отправит весточку по гелиографу», то ли «когда сама себе ответит на вопрос». По счастью, Моника переспрашивать не стала, лишь почтительно склонила голову.

Вскоре подъем закончился. Тропа внезапно оборвалась. Танька обнаружила себя стоящей на ровной, усыпанной щебнем площадке. Совсем неподалеку виднелась башня гелиографа – сложенная из больших неотесанных камней, в нижней четверти угольно-черная, а выше рыжевато-серая. Танька отчетливо разглядела на ее верху окруженную перилами площадку, а на площадке обнаружила странное сооружение – не то будку, не то большой ящик – и фигуру в белом балахоне рядом. Солнце сейчас находилось у Таньки за спиной, и от нее и ее спутников по щебню протянулись к башне длинные причудливые тени.

«И в самом деле скоро закат, – подумалось Таньке. – Успеть бы!» И тотчас же в голову ей хлынули вопросы один другого тревожнее и неприятнее. Нашлись ли наконец леди Эмлин и Гундульф? Как-то там «инженерные девушки» – а вдруг они, не дождавшись возвращения «мэтрессы Зои», ударились в панику? Что сейчас с Брид, оправилась ли она после перегрева? И, самое скверное: вдруг обещанный корабль уже пришел, а они с Олафом бродят в другом конце города?!

За такими мыслями Танька даже не заметила, как оказалась возле самой башни. А опомнилась она, когда Сервилий остановился перед дверью и тихим приторно-вкрадчивым голосом произнес:

– Ты доверишь мне переговорить со стражей, великолепная? Или желаешь сама?

Не задумываясь, Танька кивнула в ответ. Тотчас же она заметила устремленный на нее недоуменный взгляд Сервилия.

– Э-э-э... великолепная? – переспросил тот растерянно.

– Пожалуй, лучше ты, почтенный Сервилий... – поспешно проговорила Танька. Недавний испуг Моники был еще свеж в ее памяти. А вооруженные стражники – это совсем не то, что миролюбивая трактирщица!

Сервилию она ничего объяснять, конечно же, не стала. Но свою прическу на всякий случай поправила. А потом еще и опустила поля шляпы пониже – для пущей надежности.

* * *

Времени Сервилий терять не стал – кивнул Таньке и тотчас же ухватился за привешенное к дверной доске бронзовое кольцо-молоток. Один за другим раздалось три гулких удара. Вскоре за дверью послышались шаги. Спустя немного времени дверь приоткрылась, и в проем выглянул высокий худощавый солдат с темно-коричневым, как спелая сосновая шишка, лицом и угольно-черными курчавыми волосами – явный уроженец дальнего юга. Пару мгновений он, щурясь, всматривался в лицо Сервилия, а затем вскинул руку в военном приветствии.

Потом Сервилий довольно долго разговаривал с солдатом – втолковывал ему, кто такая «великолепная» и зачем ей понадобился гелиограф. Разговор этот шел, разумеется, на латыни, но солдата Танька понимала с трудом – из-за его странного акцента, непохожего ни на ливийский, ни вообще на какой-либо знакомый. Сама же она всё это время украдкой разглядывала его, изумляясь и оттенку его кожи, и непривычным, но по-своему красивым чертам его лица. О том, что на Африканском континенте, кроме узкой полосы между Средиземным морем и Великой пустыней, живут чернокожие племена и народы, Танька, разумеется, знала, но видеть их представителей ей прежде доводилось только на рисунках. И все-таки одно дело – судить о чем-то по картинкам или книжкам, и совсем другое – увидеть наяву. «А ведь он совсем как я – тоже не такой, как все!» – вспыхнула в голове у Таньки внезапная мысль.

Солдат, впрочем, своей необычной внешностью явно не тяготился. Более того, он определенно знал себе цену! Даже на Сервилия – ни много ни мало кентуриона – он смотрел с плохо скрываемым пренебрежением: видимо, в глазах легионера служить в городской страже даже офицером было чем-то несто́ящим, не заслуживающим уважения.

Когда речь зашла о «великолепной», солдат несколько оживился. Правда, особого почтения к Таньке он поначалу не проявил, а лишь смерил ее взглядом с головы до ног, покачал головой и удивленно цокнул языком. Затем в разговор вмешался до сих пор молчавший Вибий. Его грозный тон возымел действие.

– Я доложу кентуриону, – торжественно объявил солдат. – Ждите.

С этими словами он захлопнул дверь. Танька и ее спутники остались на улице, на только-только начавшей спадать дневной жаре. Томительно потянулось время.

Первым нарушил молчание Сервилий.

– Должно быть, он не понял, с кем имеет дело, – буркнул он недовольно. – Понабирали в легионы варваров, которые даже языка толком не знают! Попробовали бы они такое во времена Юлия Цезаря!

По правде сказать, слова Сервилия Таньку изрядно покоробили. В памяти у нее тут же всплыли образы пиктских воинов – Талорка, Кинге, Фиба, Морлео – гордых, отважных и великодушных, как лучшие из римлян, несмотря на свои причудливые татуировки и странные «варварские» одеяния. Затем ей вдруг вспомнилось, что африканские горожане называют варварами ливийцев. Не удержавшись, Танька украдкой бросила взгляд на Монику. Та на Сервилия, похоже, тоже обиделась. Опустив голову, она угрюмо рассматривала лежавшую перед дверью каменную плиту, и щеки у нее были ярко-пунцовыми.

Видимо, почувствовав на себе Танькин взгляд, Моника вздрогнула и выпрямила спину. Глаза ее ярко сверкнули – и тут же снова спрятались за опущенными ресницами. Не придумав ничего лучше, Танька ободряюще улыбнулась ливийке. Моника ответила тем же – но улыбка у нее получилась грустной и неискренней, отчего сразу сделалось неловко.

Смутившись, Танька вновь повернулась к Сервилию. Невольно задержала взгляд на его откинутом капюшоне, походившем сейчас на причудливый бесформенный воротник. «Что же ты сам тогда одеваешься, как ливиец?» – завертелась на языке колкая, насмешливая фраза.

Но промолчала, сдержалась. Кто знает, зачем двум офицерам городской стражи понадобилось надеть на себя эти странные балахоны: вдруг это требовалось им по службе? Выдавала же леди Эмлин себя до недавнего времени за гречанку Зои! Впрочем, почему «выдавала», а не «выдает»? «Инженерные девушки» вроде бы до сих пор ее так и называют...

Не удержавшись, Танька вздохнула. Странные повороты судьбы леди Эмлин удивляли ее, не давали покоя, а недавнее загадочное исчезновение тревожило.

– Думаю, долго ждать не придется, великолепная, – с угодливой почтительностью произнес Сервилий, явно истолковав ее вздох по-своему. – Но если прикажешь...

– Я подожду, ничего страшного, – откликнулась Танька, с усилием изобразив на губах любезную улыбку. Как ни боролась она с собой, Сервилий раздражал ее всё сильнее. Однако сейчас он помогал ей и ее друзьям – а значит, следовало быть благодарной.

Ждать и в самом деле пришлось недолго. За дверью снова послышались шаги. На этот раз явно шли двое – Танькин слух в таких случаях не подводил.

Дверь распахнулась тоже иначе: резко, с громким хлопком. И на пороге показался не прежний чернокожий солдат-южанин, а полноватый, но крепкий мужчина в добротной красной тунике. Его выпяченный живот был украшен широким узорчатым поясом, блестевшим желтым металлом. Маленькие глазки под густыми черными бровями и совсем не по-римски вздернутый нос придавали мужчине странное сходство с барсуком.

Мужчина окинул всех пятерых подозрительным взглядом, затем вновь остановил его на Таньке.

– Это ты называешь себя дочерью британской базилиссы? – с насмешкой в голосе произнес он.

Танька опешила. К такой встрече с кентурионом подразделения, обслуживающего гелиограф, – а это был, несомненно, именно он – она была решительно не готова.

– Но почтенный Куриан... – робко заговорила Моника, однако под суровым взглядом кентуриона тут же запнулась и замолчала.

Кентурион брезгливо поморщился, махнул рукой.

– Помолчи, женщина, – буркнул он. – И вообще, почему ты здесь, а не в Исуловой таверне?

– Выслушай меня, Куриан, – вдруг вмешался Сервилий. – Я говорил с этой девушкой – и у меня нет сомнений, что она говорит правду.

Лицо кентуриона посуровело.

– Не говори глупостей, Афр, – жестко произнес он. – Базилисса Августина ни за что не доверила бы свою дочь варвару-готу, способному поднять руку на лицо, облеченное властью.

– Что? – изумленно переспросил Сервилий.

А Танька тихо ахнула:

– Гундульф!..

Кентурион вновь повернулся к ней.

– Так вот, значит, как его зовут... – протянул он удовлетворенно, а затем сделал приглашающий знак рукой: – А ну-ка зайди!

Выбора не было: так или иначе, а в башню надо было попасть – теперь уже не только ради гелиографа, но еще и из-за Гундульфа. Танька покорно кивнула. Кентурион посторонился, открывая проход.

– Заходи-заходи, не смущайся.

Глубоко вдохнув, Танька зажмурилась и решительно переступила через порог. «Словно в омут ныряю», – мелькнуло у нее в голове.

– Милости прошу и вас, господа, – раздался за ее спиной голос кентуриона. Следом послышались шаги – четкие, уверенные – Сервилия, чуть пришаркивающие – Вибия, неровные – Олафа.

– А ты, трактирщица, обожди, – снова подал голос кентурион. – Не до тебя тут.

Сердце у Таньки вдруг упало. Вроде и не одна она вошла в башню, и даже не только с полузнакомыми Сервилием и Вибием, но еще и с верным другом Олафом, столько раз ее выручавшим, а все равно равно сейчас ею овладело неприятное предчувствие. Ко всему прочему, стало неспокойно еще и за Монику, брошенную в одиночестве на площадке перед башней. Нет, все-таки сейчас происходило что-то подозрительное и явно нехорошее!

Сделав пару шагов и миновав уже знакомого чернокожего солдата, Танька остановилась, затем обернулась.

– Эрэ офицер... – решительно начала она.

– Иди вон туда, – хмуро перебил ее кентурион, указав на низенькую дощатую дверь.

Машинально Танька кивнула, но так и не двинулась с места. Как наяву перед ее глазами встала тесная каморка со щелястыми стенами – чулан в доме батского шерифа Кудды.Тут же вспомнились волосатые ручищи неопрятного, пахнущего по́том англского кэрла – ее тогдашнего тюремщика, грубого и беспощадного. «Неужели и тут измена?!» – вспыхнула вдруг в голове пугающая догадка.

– Куриан, что ты задумал? – словно услышав ее мысли, обеспокоенно произнес Сервилий.

– Ничего особенного, – усмехнулся кентурион в ответ. – Хочу ее кое о чем расспросить.

– Я пойду с ней! – вдруг громко произнес стоявший позади него Олаф.

Кентурион неторопливо повернулся к нему. Пожал плечами:

– Да пожалуйста.

И тогда, сразу почувствовав себя увереннее, Танька шагнула к двери.

Глава 18. Череда чужестранцев

Авл Асудий Куриан, командир кентурии, размещавшейся на Ликсусской передаточной станции Трансафриканского гелиографа, считал себя неудачником. Ему, начавшему службу простым солдатом, понадобились четверть века беспорочной службы в Карфагене и Египте, участие в двух больших войнах и тяжелое боевое ранение, чтобы на склоне лет добиться наконец звания кентуриона. Однако долгожданное повышение по службе обернулось почти что ссылкой – на окраину империи, населенную варварами – не только относительно цивилизованными ливийцами-маврусиями, но и совсем дикими племенами чернокожих охотников. В довершение всего, никакого уважения у новых сослуживцев боевой офицер не снискал. Нет, его приказы, конечно же, исполнялись, но без особого рвения. А по-настоящему на гелиографической станции всем заправляли два приятеля-инженера – оптик и механик, оба варварского происхождения, оба до неприличного молодые и оба совершенно гражданские, наверняка никогда не пробовавшие солдатской каши и ни разу не державшие в руках ни спаты, ни плюмбаты. При этом устранить столь вопиющий непорядок было решительно невозможно. Ведь именно от этих двух выскочек зависел бесперебойный обмен посланиями между Ликсусом и столицей – то, ради чего в конечном итоге и была когда-то построена Булгарская башня.

Впрочем, в последние годы – с тех пор, как на смену ушедшему на покой Батдубаю в Ликсус приехал новый препозит Сальвий Маркеллин, – башню всё чаще использовали не по назначению. Сначала местные купцы приноровились хранить в ее подземных помещениях свои товары – разумеется, с ведома городского препозита и начальника крепостного гарнизона и, как догадывался Куриан, за соответствующую мзду. Затем оптик и механик обустроили на втором ярусе башни – прямо над западным входом – мастерскую, в которой повадились сидеть по вечерам, колдуя над своими стекляшками и медяшками. А с некоторых пор по распоряжению всё того же Маркеллина башня сделалась еще и тюрьмой – не для настоящих, опасных преступников, а для перебравших вина гуляк, уличных драчунов и тому подобных нарушителей городского спокойствия, которых еще в совсем недавние времена попросту выпороли бы на месте безо всякого суда. Наблюдая эти нововведения, Куриан в глубине души негодовал – но вслух, понятное дело, не высказывался: кто он такой был, чтобы возражать префекту крепости и препозиту города! Оптик и механик тоже отмалчивались: видимо, тоже не желали портить отношения с начальством, а может быть, даже имели в происходившем какую-то корысть. Впрочем, это свое подозрение Куриан никак не мог проверить и уж точно им ни с кем не делился.

Разумеется, нынешнее положение дел на станции было скверным. Настолько скверным, что времена Батдубая – того самого препозита-варвара, которого еще пять лет назад Куриан мысленно называл не иначе как «булгарским выскочкой», – теперь казались ему золотым веком Ликсуса. А сегодняшний день как нельзя лучше подтверждал его самые мрачные ожидания.

До полудня, впрочем, ничего особенного в башне не происходило. Большое зеркало гелиографа благополучно отправило в сторону соседнего Оппидума очередной отчет препозита базилевсу – ну или не отчет, а какое-то другое послание: знать язык световых вспышек простому кентуриону не полагалось, так что прочесть сообщение Куриан не мог – да, собственно, он этого делать и не пытался. Солдаты его кентурии, как всегда, избежали утренней тренировки (башня и ее окрестности для таких занятий были попросту не приспособлены, так что Куриан давно махнул рукой на официальный распорядок), зато благополучно приняли утреннюю пищу. Казалось, день у легионеров и дальше пойдет по накатанной колее.

Но стоило солнцу перевалить за полдень, как в башне начались странные события. Сначала разъяренные матросы – завсегдатаи портовой попины, содержавшейся ливийцем Исулом, – приволокли в башню рыжего парня в разодранной на боку тунике иноземного покроя и в спущенных почти до колен варварских штанах. Возглавлявший толпу косоглазый детина с порога заявил, что рыжий чужестранец устроил в попине самое настоящее побоище, и под одобрительный гул остальных матросов потребовал для него примерного наказания.

Разбираться в произошедшем Куриану не хотелось совершенно: все-таки он считал себя армейским офицером, а не судьей и не тюремщиком. К тому же история с «побоищем» выглядела крайне сомнительной: как быстро выяснилось со слов всё того же косоглазого, во время драки в попине никого не убили и даже не покалечили, да и сам чужестранец выглядел щуплым и слабосильным. «Неужели они не могли порешить всё сами?» – с досадой думал Куриан, рассматривая широкие плечи и мускулистые руки окружавших чужестранца моряков.

Однако нарушить отданный специально для таких случаев приказ префекта гарнизона было, конечно же, немыслимо. Поэтому Куриан добросовестно препроводил рыжего в пустую кладовую и немедленно отправил солдата с донесением к начальнику городской стражи. «Дальше не моя забота», – решил он и на этом успокоился.

Спокойствия ему хватило, однако, ненадолго. Не успел Куриан подняться в свою каморку, как ему сообщили о появлении в башне еще двух иноземцев: бородатого мужчины в пестром испанском одеянии и простоволосой женщины, одетой еще более нелепо: в штаны и мужскую тунику до колен. Откуда они взялись, Куриан так толком и не понял: доложивший о них десятник Либий Масуна прятал глаза, юлил и вообще явно что-то недоговаривал. И что самое подозрительное, сопровождал этих двоих мелкий таможенный чиновник Либий Мичипса – родной брат десятника.

Конечно, первым делом Куриану следовало бы допросить обоих Либиев. Но не успел он толком собраться с мыслями, как случилось непредвиденное. Снизу донесся топот, заскрипела лестница, затем распахнулась дверь, и наконец перед его изумленным взором предстал солдат-новобранец Монтикола – запыхавшийся, встрепанный, с вытаращенными глазами.

– Эрэ кентурион... Эрэ кентурион... – пролепетал солдат испуганно. – Там такое...

И он сбивчиво доложил, что возле самой башни только что упал и расшиб себе голову ни много ни мало сам почтенный Мессий Вар, комес Нового порта.

Сначала Куриан не поверил своим ушам. А когда наконец осознал услышанное – оторопел. Новость была не просто неожиданной – немыслимой.

– Что?.. – грозно рявкнул он, шагнув к солдату. – Врешь, скотина!

Тот испуганной гиеной метнулся к выходу. Потеряв подобающее офицеру самообладание, Куриан метнулся следом.

– А ну стой!

Но Монтикола не остановился. Наоборот, он со всех ног бросился к лестнице, к ведшему вниз пролету. Еще через мгновение подошвы его сандалий дробно застучали по ступенькам.

Опомнившись, Куриан остановился у самого лестничного лаза. Первым делом он заглянул вниз, а затем грязно выругался и махнул рукой.

– Эрэ кентурион... – неожиданно послышался за его спиной тихий голос.

Куриан обернулся. В двух шагах от него, почтительно склонив голову, стоял Йоро – молодой чернокожий солдат, выходец из южных диких племен.

Поморщившись, Куриан грозно сдвинул брови. Буркнул мрачно:

– Что тебе, варвар?

– Не беспокойся, эрэ кентурион, – вкрадчиво прошелестел чернокожий. – Жив эр Мессий, его уже в госпиталь повели...

Мысленно Куриан перевел дух. В голове у него всплыли слова благодарственной молитвы.

– Откуда знаешь? – сурово произнес он вслух.

– Своими глазами видел, эрэ кентурион, – тотчас же откликнулся Йоро. – Эр комес порта своими ногами шел, а вокруг головы тряпка...

Жестом Куриан остановил солдата. Вымолвил снисходительно:

– Благодарю, – а затем, подумав, добавил: – Что там еще нового?

Йоро немного подумал, почесал кончик широкого, словно кузнечным молотом расплющенного носа и наконец залепетал, преданно выпучив большие темные глаза:

– Эрэ кентурион... Эти двое чужеземцев – мужчина и женщина... И третий, с красной головой, тоже говорит, что... Они все трое говорят, что на большом корабле приехала какая-то очень знатная госпожа.

Куриан нахмурился, задумчиво хмыкнул. Особого толку от разговора с Йоро ждать не приходилось: тот служил совсем недолго, и его латынь пока еще оставляла желать лучшего. Но простые приказы он, разумеется, должен был понимать. И Куриан распорядился:

– Живо позови ко мне десятника Либия Масуну!

Йоро и в самом деле понял. Заученным движением он вскинул кулак к виску.

– Будет исполнено, эрэ кентурион!

* * *

Масуна явился на удивление быстро – словно за дверью стоял.

– Эрэ кентурион...

Куриан скрипнул зубами. Как ни странно, расторопность этого десятника не нравилась ему никогда. Она казалась неискренней, вызванной исключительно желанием выслужиться.

– Эй, десятник! – перебил он. – Это твой брат с ними пришел?

Масуна неопределенно хмыкнул, пожал плечами.

– С кем именно, эрэ кентурион?

«Насмехается мерзавец, – зло подумал Куриан. – Точно ведь какую-то пакость мне замышляет!»

– С теми двумя, – буркнул он недовольно. – С испанцем и его бабой.

На миг Масуна задумался, но затем решительно кивнул.

– Со свитой племянницы Святой и Вечной Анастасии, – произнес он после паузы.

Куриан оторопело уставился на него.

– Спятил, что ли?

– Во всяком случае они так представляются, – невозмутимо откликнулся Масуна.

– И что с того? Да мало ли... – Куриан запнулся. Гнев, всё больше овладевавший им, мешал говорить.

Масуна почтительно склонил голову, немного подождал, а затем поднял на него глаза и твердо продолжил:

– Эрэ кентурион, мой брат склонен им верить. Женщина – бриттка, родом с Оловянных островов, а он там учился в свое время.

Куриан хмуро посмотрел на него, хмыкнул. «Как по писаному чешет, – пришло ему в голову. – Тоже, поди, грамотей». Сам он едва разбирал буквы, однако тщательно это скрывал.

– Пойди к своим солдатам, – вымолвил он наконец. – Опять небось бездельничают.

Масуна вышколенно отсалютовал.

– Я разберусь, эрэ кентурион, – произнес он с плохо скрытой досадой, однако покорно развернулся к выходу.

– Вели Монтиколе, чтобы привел ко мне рыжего, – бросил ему вслед Куриан.

* * *

По близком рассмотрении рыжий чужестранец понравился Куриану еще меньше, чем при первой встрече. Одетый в буро-серую от осевшей на ткани пустынной пыли рванину, щуплый, со всклокоченными и тоже запыленными огненно-красными волосами, с неровной, росшей клочками щетиной на грязных щеках и подбородке, он вполне походил бы на самого обычного нищего бродягу, если бы не нахальные, пронзительные глаза непривычного ярко-синего, как морская вода в солнечный день, цвета. Да и вел себя рыжий совсем не как подобало бы смиренному попрошайке. В помещение он вошел уверенным шагом, гордо расправив плечи и вздернув острый подбородок. Монтикола едва поспевал за ним. Вид солдат имел растерянный, даже встревоженный, а на рыжего смотрел со странным, совершенно неуместным подобострастием, отчего казался не конвоиром, а чуть ли не слугой наглого оборванца.

Прошествовав через комнату, рыжий остановился перед Курианом шагах в трех, низко поклонился ему, а затем громко провозгласил по-латыни – не переврав слов, но с жутким варварским произношением:

– Привет тебе, почтенный господин! Чем могу служить тебе?

Куриан озадаченно посмотрел сначала на него, потом на Монтиколу, а затем мысленно одернул себя и, с трудом припомнив официальное имя варвара-трактирщика, сурово произнес:

– Мне сказали, что ты, чужеземец, устроил драку в попине «Щедрая нереида», которую содержит в Новом порту достопочтенный Кай Флавий Исул. Так ли это?

На вымазанном пустынной грязью и покрытом многодневной щетиной лице рыжего вспыхнула самодовольная ухмылка. Впрочем, в следующий миг она погасла, сменившись куда более уместным для арестованного бузотера выражением постного смирения.

– Если ты называешь «Щедрой ниридой» таверну, в которой я надеялся отыскать временное пристанище для своей госпожи, то там и правда приключилась драка, – с невероятно натуральным огорчением в голосе произнес рыжий. – Но я к той истории совсем непричастен – разве что не попытался остановить не в меру разгорячившихся моряков.

Куриан презрительно усмехнулся. В искренность рыжего он, разумеется, не поверил ни капельки. Зато позлорадствовал всласть. «“Нирида”! – смеялся он про себя, наслаждаясь чужим невежеством. – Сразу видно, варвар: даже о нереидах не знает!»

– Для госпожи? – переспросил он безотчетно, скорее чтобы заполнить паузу.

Ответ оказался обескураживающим:

– Воистину так! – внезапно воскликнул рыжий. – Я слуга домины Этайн, племянницы вашей правительницы – Святой и Вечной Анастасии!

Заявив это, он замер с невинным, совершенно кротким видом, и только в его чуть прищуренных голубых глазах чудилась затаенная насмешка.

Куриан озадаченно уставился на него. В происходившем явно был какой-то подвох. На правду новость о племяннице базилиссы не походила совершенно. Слишком уж многое вызывало в ней сомнение. Вот, скажем, та женщина, якобы сопровождающая особу императорских кровей! Где это видано, чтобы придворная дама, поправ установления самого Господа Бога, разгуливала по улицам в мужском наряде? А этот рыжий якобы слуга! Да кто бы подпустил наглого комедианта с манерами, достойными обезьяны, ближе чем на милю к высокородной девице! Впрочем, что вообще могла забыть племянница базилиссы в захудалом, пропахшем недозрелым гарумом порту на окраине Империи!

Возможно, окажись на месте Куриана кто-нибудь более рассудительный, он поискал бы этим несообразностям разумные объяснения, а к самой новости отнесся бы более серьезно. Но Куриана обеспокоило совсем другое. Кто – а главное, зачем – мог устроить ему это нелепое представление? Неужели кто-то из сослуживцев решил выжить его из легиона, выставив на посмешище перед солдатами? Воображение услужливо принялось рисовать ему картины одну другой унизительнее, одну другой позорнее. Вот он, немолодой уже человек, прошедший несколько войн и покрытый боевыми шрамами, простирается ниц перед вертихвосткой с размалеванным лицом и отбеленными волосами. Вот его тайный недоброжелатель – здесь перед внутренним взором Куриана почему-то предстало лицо Масуны, странным образом всего за полгода службы выбившегося в десятники, – публично изобличает мнимую племянницу базилиссы. И вот наконец все вокруг, от невесть откуда взявшегося в башне префекта гарнизона до самого никчемного солдата, – и сама «племянница» тоже – тычут в него пальцами и громко, злорадно хохочут... Всё это представало перед его внутренним взором во всех подробностях, в самых неприглядных деталях.

– Монтикола! – рявкнул Куриан, потеряв самообладание. – Уведи варвара обратно в кладовую!

– Э... Послушай, почтенный воин... – растерянно забормотал рыжий. – Мне бы надо...

Сдвинув брови, Куриан грозно зыркнул на Монтиколу.

– Что застыл, как соляной столп? Я же сказал: уведи его!

Тот, опомнившись, засуетился: развернул рыжего к выходу, подтолкнул в спину. Рыжий немного поупирался, покричал что-то на своем варварском наречии, но в конце концов все-таки скрылся за дверью.

Едва рыжий убрался с глаз долой, Куриан довольно ухмыльнулся.

– То-то же, – пробормотал он себе под нос. – Кричи не кричи – а против крепкой солдатской руки не попрешь!

Настроение Куриана стало стремительно улучшаться. Вскоре от недавнего раздражения на Монтиколу у него не осталось и следа. «Ладно, пока за то бегство наказывать его не буду», – решил он умиротворенно.

Затем, чуть подумав, Куриан повернулся к Йоро.

– Эй, черномазый! – ухмыльнулся он. – А те двое где – испанец и баба в штанах?

Йоро растянул губы в угодливой улыбке и низко поклонился. Тотчас же едва утихшее раздражение вернулось к Куриану. «Словно не солдат перед офицером, а домашний раб перед господином!» – подумал он, но промолчал.

– Они там же, эрэ кентурион, – прошелестел между тем Йоро. – В той же кладовой, что и красноголовый.

И тотчас же, словно нарочно опровергая его слова, за дверью послышались легкие шаги, а затем чуть хрипловатый женский голос произнес на правильной «книжной» латыни:

– Благодарю тебя за помощь, достопочтенный Масуна, сын Гвасилы.

* * *

Как Куриан и подозревал, «баба в штанах» оказалась совсем не молодой – на вид лет тридцати, а то и тридцати пяти – и совсем не красавицей: тонкие губы, маленькие глаза, тускло-рыжие, словно выцветшие волосы... Приятной беседы с ней тоже не получилось, а когда незваная гостья вслед за десятником Масуной и рыжим «слугой» завела речь о «племяннице базилиссы Анастасии», Куриан и вовсе чуть не вспылил. Гнев его сдержала, пожалуй, только головная боль, мало-помалу набравшая силу и лишившая возможности не то что крикнуть – даже повысить голос. «Анастасия, Анастасия, Анастасия...» – завертелась в его голове назойливая мысль. – Можно подумать, в Империи есть еще какая-то другая базилисса!» И почти сразу же вновь пробудилась и с новой силой застучала в виски Куриану его обычная подозрительность. А вдруг имя базилиссы эти трое упоминали не просто так, а с намеком – например, на варварское происхождение самого базилевса? Ну а что: он ведь булгарин, почти язычник, а у язычников многоженство – как известно, обычное дело!

В итоге движимый этой догадкой Куриан стал действовать так, как будто братья Либии и трое чужеземцев и в самом деле затеяли заговор – не то против него лично, не то против самого базилевса, не то против обоих сразу. Первым же делом, дав знак Йоро, он отправил «бабу» обратно в кладовую – туда, где уже должны были сидеть и «испанец», и рыжий варвар. Если он при этом о чем и сожалел, то лишь о необходимости собрать всех троих в одном помещении. Увы, выбора у него не было: гелиографическая башня обилием свободных кладовых не отличалась. Ну а дальше оставался сущий пустяк: под каким-нибудь благовидным предлогом задержать второго Либия в башне, а затем оповестить о заговорщиках городскую стражу. Разбираться с ними, по мнению Куриана, было заботой этой службы, а уж никак не легионеров.

Послать солдата к начальнику городской когорты он, однако, не успел. Едва закончилось блаженное время «шестого часа», как стражники явились к нему сами – и не простые солдаты, а офицеры: хорошо знакомый Куриану кентурион Сервилий Афр и оптион Вибий Крисп – оба, правда, почему-то одетые по-варварски. Изрядно ошарашив Куриана, они привели в башню очередного арестанта-чужестранца – немолодого мужчину с обветренным лицом и военной выправкой, черноволосого и усатого.

Выспрашивать, в чем именно провинился этот человек, Куриан, разумеется, не стал: совать нос в дела городской стражи, с одной стороны, считалось недостойным армейца, а с другой – было прямо запрещено префектом гарнизона. Впрочем, Сервилий сам не стал делать из причин ареста чужестранца тайны: тот оказался британцем, устроившим драку всё в той же попине варвара Исула.

«Опять британец – уже четвертый?» – мысленно ахнул Куриан. Первым он считал рыжего «слугу», третьей – «бабу в штанах», а вторым – вопреки всякой логике, «испанца». Все северяне были для Куриана едины, делить их по сортам он не привык. Зато список «заговорщиков» в его голове пополнился теперь еще одним участником. И, похоже, никуда уже не надо было посылать солдата: рядом с Курианом стоял сейчас пусть не сам префект городской стражи, но как-никак командир одной из ее кентурий. С кем, как не с ним, было делиться своими подозрениями?

Начал Куриан, разумеется, издалека – чтобы можно было, если что-то пойдет не так, быстро свернуть разговор, обратив всё в шутку. Прослыть больным на голову ему не хотелось совершенно.

– Послушай, дружище Сервилий, – произнес он осторожно. – Ты мне не объяснишь, откуда сегодня в городе так много британцев?

Тот удивленно взглянул на него.

– Много?

– Там уже трое сидят, – Куриан показал пальцем на пол и через силу ухмыльнулся: – Этот четвертый будет.

Арестант тотчас же вздрогнул и напрягся, однако промолчал.

– А дьявол их разберет, – откликнулся Сервилий. – Хотя... Тут вчера в Новый порт британский корабль заходил – большой, мудреный какой-то. Может, это с него?

Куриан скрипнул зубами. «Кентурион городской когорты, называется... У него под носом такое творится – а он ни сном ни духом!»

– Я бы на твоем месте знал, что делается во вверенном мне городе, – заявил он неожиданно для себя.

И вскоре пожалел об этом.

Лицо Сервилия внезапно побагровело, глаза налились кровью.

– Ты на своем месте, армеец, а я на своем, – жестко произнес он. – Вот и занимайся своими армейскими делами и не лезь в мои!

В первый миг Куриан ошарашенно замер. Затем гнев ударил ему в голову, отозвавшись совсем нестерпимой пульсирующей болью в висках. Особенно возмутителен был тон Сервилия – высокомерный, презрительный... Безотчетно Куриан схватился за рукоять кинжала. Окажись на его месте какой-нибудь варвар – хоть с Оловянных островов, хоть из франкских королевств, хоть гот, хоть лангобард, – наглец из городской когорты получил бы сейчас сполна!

Увы, гражданину Африканской Империи, наследницы великого Рима, полагалось вести себя цивилизованно – искать справедливости в суде, а не на поединке. Вот только это означало бы сначала уплату немалой судебной пошлины, потом долгое разбирательство – и неизвестно еще какой приговор в конце концов.

Ни лишних монет, ни свободного времени у Куриана не имелось. Да и затевать тяжбу против офицера городской когорты выглядело делом совершенно безнадежным – по крайней мере, в Ликсусе, где препозит города и префект городской стражи были старыми приятелями. К тому же, справедливости ради, в словах Сервилия как таковых ничего оскорбительного не было. Конечно, эту проблему могли бы решить показания хорошего свидетеля. Однако из глупого, косноязычного и вообще ненадежного Йоро такой свидетель определенно не получался.

Сжав зубы, Куриан медленно убрал ладонь с рукояти кинжала.

– Я и не лезу, – произнес он, стараясь, чтобы это прозвучало как можно более миролюбиво.

– Вот и славно, – невозмутимо откликнулся Сервилий, изобразив на окаймленных черной с проседью бородой тонких губах подобие улыбки.

У Куриана на ответную улыбку не нашлось сил. При прощании он ограничился уставным салютом. Сервилий поступил так же.

– Ты, почтенный кентурион, за бриттом-то приглядывай, – сказал напоследок Вибий. – А то он буян знатный.

Куриан задумчиво кивнул. Совет офицера стражи выглядел вполне разумным, тем более что сегодняшние арестанты были один другого подозрительнее.

А когда Сервилий и Вибий наконец удалились, Куриан первым же делом окликнул застывшего у стены Йоро:

– Эй, солдат!

Тот встрепенулся, вытянулся в струнку. Затем шепеляво выкрикнул:

– Да, эрэ кентурион!

Голос у Йоро, разумеется, остался прежним – пришептывающим, шелестящим, раздражающим.

– Усатого запрешь отдельно, – сквозь зубы распорядился Куриан.

Арестант хмыкнул и что-то тихо пробурчал себе под нос. А Йоро наморщил жидкие, едва заметные на темно-коричневой коже брови, глубокомысленно помолчал, а затем произнес с ужасным дикарским акцентом:

– Но там всё занято, эрэ кентурион...

Куриан скривился. «Шипит, как змея, – вдруг пришло ему в голову. – И ведь когда-нибудь, как змея, и ужалит. Вот как пить дать!»

Буркнул недовольно:

– Знаешь, где лежат тюки безбородого Наркала? Вот туда его и отведи.

Йоро тотчас же вскинул руку, прижал кулак к виску.

– Слушаюсь, эрэ кентурион!

Отсалютовал Йоро четко и уверенно, как и полагалось хорошо вымуштрованному легионеру. Отметив это про себя, Куриан довольно ухмыльнулся: не зря выходит, он гонял свою кентурию до седьмого пота, приучая к воинской дисциплине. Но на солдата все-таки прикрикнул – больше для острастки:

– Давай живее!

Тот, конечно, расстарался: вытаращил на арестанта и без того выпуклые глаза, закричал косноязычно:

– Шевелись-шевелись, варвар, иди вниз! Что стоишь, как корова на водопое?!

Куриан снова ухмыльнулся. Зрелище, по его мнению, было сейчас презабавное: один варвар, чернокожий, но выряженный в римскую легионерскую форму и вооруженный римским оружием, подгонял и поносил последними словами другого – одетого в дикарские штаны и дикарского же покроя короткую тунику, но при этом бледнокожего, словно исконный римлянин. При этом первый отдавал второму распоряжения на самой настоящей латыни, пусть даже и исковерканной, а тот, несомненно, его понимал.

Вероятно, будь Куриан более образованным и начитанным, он принялся бы сейчас размышлять и о различиях между варварами и римлянами, и о том, каким именно образом дикари превращаются в цивилизованных граждан. Возможно, он даже дошел бы до мысли, что в конечном счете римлянина от варвара отличают вовсе не черты лица и не цвет кожи. Но Куриан был всего лишь ветераном-легионером, выбившимся в офицеры из низов и едва владевшим грамотой. Поэтому он просто наблюдал за своим солдатом и вверенным ему арестантом и получал при этом странное, не вполне понятное ему самому удовольствие.

Усатый арестант, не в пример рыжему, оказался покладистым. Он не стал ни спорить, ни сопротивляться, а молча, с угрюмым выражением лица двинулся к выходу. Йоро важно зашагал позади арестанта, время от времени покрикивая на него и отдавая короткие команды на ужасной шепелявой латыни. Увлекшись зрелищем, Куриан безотчетно последовал за ними, а опомнился только возле лаза, ведшего на нижний ярус. И там, стоя над темной дырой в полу и вслушиваясь в доносящиеся снизу шаги, он наконец вспомнил, что так и не рассказал офицерам стражи ни о чудившемся ему заговоре, ни о якобы прибывшей в город племяннице базилиссы.

Первым делом Куриан отвел душу, припомнив едва ли все ругательства, слышанные им за время службы, – и римские, и маврусийские, и гетульские, и гарамантские, и даже египетские. Потом сделал несколько шагов вниз по лестнице, но, не дойдя до середины пролета, одернул себя и остановился. Дело было даже не в том, что Вибий и Сервилий давным-давно покинули башню. Не хватало еще боевому кентуриону гоняться, как собачонке, за этими напыщенными городскими офицерами, наверняка ни разу не бывавшими в настоящем бою! «Пошлю потом Монтиколу с донесением, – решил для себя Куриан. – И не к какому-то там Сервилию, а прямиком к префекту стражи!»

Затем, немного успокоив себя, он направился обратно к каморке, служившей ему и служебным помещением, и жилищем.

– Йоро! – машинально выкрикнул он, едва переступив порог.

Тот немедленно возник у него за спиной – и тут же вновь перевоплотился из образцового легионера в подобие домашнего раба..

– Чего изволишь, господин?

На миг Куриан задумался. Затем решительно распорядился:

– Тащи сюда вина! – и, быстро нащупав в кошельке милиарисий, швырнул его Йоро.

Тот ловко поймал монету и быстро, но внимательно осмотрел ее, словно подозревал командира своей кентурии в обмане. На миг он задумался, а затем по-змеиному прошипел:

– Слушаюсь, господин... – и, протиснувшись между Курианом и дверным косяком, выскользнул обратно в коридор.

Проводив Йоро взглядом, Куриан тяжело вздохнул и махнул рукой. Настроение у него окончательно испортилось.

* * *

Стоило Йоро спуститься по лестнице, как он преобразился. Здесь, вдали от въедливых глаз кентуриона, ему уже не надо было изображать из себя раболепного слугу. Первым делом он разогнул спину, затем широко расправил плечи. А затем широким, уверенным шагом направился к выходу. В воображении Йоро уже вовсю рисовалась маленькая лавка старого гетула Шломо, в которой можно было купить для простака кентуриона, совершенно не разбиравшегося в винах, кувшин дешевого, щедро сдобренного свинцовым сахаром и прочими сомнительными снадобьями пойла. Дело это было проверенным и чрезвычайно выгодным: каждый раз после посещения лавки гетула у Йоро оставалась целая силиква неучтенной сдачи, которую он благополучно присваивал.

Ему оставалось пройти по коридору всего какую-то пару шагов, когда в дверь постучали. Стук был громким, уверенным, повелительным. Так заявляло о себе разного рода начальство, военное и гражданское, время от времени заявлявшееся в Булгарскую башню.

Сначала Йоро остановился, затем на всякий случай отступил вглубь коридора. Чиновников, особенно гражданских, он не любил и лишний раз попадаться им на глаза не хотел. А открывать дверь было не его заботой. На посту при входе с утра должен был стоять толстяк Гилас – вот тому и полагалось разбираться со всякого рода визитерами.

Вот только место Гиласа сейчас почему-то пустовало. И окажись за дверью какой-нибудь высокий воинский чин, отдуваться за это нарушение пришлось бы всей кентурии.

Решение Йоро принял очень быстро. Страдать по вине куда-то запропастившегося сослуживца он определенно не собирался. И при этом вряд ли человек за дверью, будь он хоть самим префектом гарнизона, знал, кому именно полагалось сегодня встречать его при входе. А обязанности привратника Йоро знал прекрасно, благо сам прежде не раз их исполнял.

И Йоро начал действовать – заранее предвкушая, как стребует с недотепы Гиласа звонкую серебряную благодарность. Первым делом он, разумеется, припрятал за пазуху кентурионов милиарисий. Затем оправил форменную тунику. И, наконец, дернув засов, распахнул дверь.

Перед ним стояли двое офицеров стражи – те самые, что совсем недавно приводили в башню усатого арестанта. Чуть поодаль от них сбилась в кучку весьма странная троица: бородатый парень в чужеземной одежде, с белыми, словно шерсть молодого фенека, волосами и две девицы: одна – явная ливийка с исколотым татуировками лицом, но при этом вырядившаяся благородной римской дамой, а другая вообще не пойми кто: одетая в диковинное, тоже явно иноземное платье цвета молодой травы, тощая, как газель, с иссиня-белым лицом и огромными ярко-зелеными глазищами. В довершение всего, из-под странного широкополого головного убора худосочной девицы совершенно непристойно выбивались пышные темно-рыжие, как пятна на жирафьей шкуре, волосы.

Сначала Йоро слегка растерялся. Некоторое время он с недоумением переводил взгляд то на офицеров стражи, то на девиц, не в силах понять, почему они собрались вместе и зачем им понадобилась башня гелиографа. Наконец он узнал ливийку: та пару раз являлась к десятнику Масуне и вроде бы приходилась тому сестрой. Как ни странно, это помогло ему привести мысли в порядок. «Наверное, девка что-то натворила – вот стражники ее и привели к брату», – решил Йоро и, опомнившись окончательно, бойко отсалютовал тому офицеру, что выглядел старше. Над тем, что делали рядом с провинившейся ливийкой двое чужестранцев и почему ее привели в башню не простые солдаты, а офицеры – судя по разговорам, ни много ни мало кентурион и оптион, – он так и не задумался.

– Позови Куриана, – повелительно произнес вместо ответного приветствия немолодой офицер с седоватой бородкой. А затем добавил: – И поторопись!

Йоро снова опешил. Поведение стражника, по его разумению, не лезло ни в какие ворота. С какой это стати какой-то там городской стражник, пусть даже и офицер, стал требовать, чтобы кентурион явился к нему лично!

– Так не положено, эрэ офицер, – заявил он твердо, удивляясь собственной смелости.

Офицер стражи хмыкнул, поморщился.

– Знаю, – буркнул он наконец. – Но дело касается великолепной.

И офицер показал взглядом на тощую и бледную чужестранку, явно такого звания не заслуживавшую.

Прикусить себе язык Йоро сообразил вовремя. Но свои мысли относительно великолепия чужестранки, видимо, все-таки чем-то выдал. Потому что офицер стражи внезапно сильно разозлился.

– Великолепными – да будет тебе известно, невежда, – называют родственников нашего базилевса – святого и вечного Кубера! – тихо, но отчетливо промолвил он, поджав губы и не спуская с Йоро по-змеиному немигающих глаз.

* * *

В то самое время, когда Йоро, стоя возле входной двери, постигал хитрости именования родственников базилевса, на втором ярусе башни, почти над самой его головой кентурион Авл Асудий Куриан сидел в походном, оставшемся еще с египетских времен кресле и с недоумением слушал доклад вытянувшегося перед ним в струнку молодого солдата – новобранца из местных горожан. Говорил солдат бойко, уверенно, не в пример варвару Йоро правильно, по-городскому выговаривая латинские слова. Но то, что он рассказывал, не укладывалось у кентуриона в голове.

Едва солдат замолчал, Куриан медленно приподнялся в кресле.

– Что?! Испанец поднял руку на комеса порта? – недоверчиво произнес он и вперил в солдата колючий взгляд.

Тот уверенно кивнул:

– Так точно, доминэ кентурион!

Куриан нахмурился еще сильнее.

– А ну-ка подробнее!

Солдат воодушевленно кивнул.

– Я сам видел, как это было, доминэ кентурион, – всё так же уверенно продолжил он. – Они по козьей тропе поднялись – все трое: доминус Мессий, испанский варвар и его подружка.

Куриан озадаченно посмотрел на него.

– Какая еще подружка? Это которая в штанах, что ли?

– Так точно, доминэ, – вновь подтвердил солдат. Затем с ухмылкой добавил: – Потом еще варвар ее на руках нес.

– Хм... – Куриан поморщился, нетерпеливо махнул рукой. – Потом, говоришь? А сначала-то что было?

– Сначала они втроем между собой разговаривали, – бодро откликнулся солдат. – А потом варвар вдруг размахнулся – да как даст доминусу Мессию по морде!

И он весело, беззаботно осклабился.

Сжав зубы, Куриан привстал с кресла. Метнул в солдата грозный взгляд. Рявкнул со всей мочи:

– Молчать! Да как ты смеешь так гово...

В тот же миг, оборвав его гневную речь, за дверью раздался громкий топот. Еще через мгновение в комнату ворвался взволнованный, запыхавшийся Йоро.

– Эрэ кентурион, эрэ кентурион... – сбивчиво заговорил он. – Там внизу тебя требует Святая и Вечная...

Куриан вскочил на ноги, стремительно повернулся.

– Что-о-о?..

Йоро вдруг охнул, смешался.

– То есть не сама Святая и Вечная, а ее родственница... – испуганно пробормотал он. – Великолепная...

– Да вы, что, надо мной издеваетесь? – вне себя от гнева проревел Куриан. – Опять эта «дочь британской базилиссы»? Ну я сейчас ей покажу!

С этими словами, оттолкнув подвернувшегося на пути Йоро, он выскочил в коридор и стремительно побежал вниз по лестнице.

Глава 19. Высокородная пленница

В лестнице, связывавшей два нижних яруса Булгарской башни, было ровно двадцать ступеней. За время службы в Ликсусе Куриан успел выучить каждую. Вторая сверху была чуть поуже остальных, девятая – чуть повыше, тринадцатая задиралась вверх. На каждой из этих ступеней он немного замедлял бег, опасаясь споткнуться. И, сосредотачивая внимание на своих ногах, поневоле отвлекался от причин кипевшей в нем ярости.

Немудрено, что, преодолев лестничный пролет, Куриан успел несколько остыть. Во всяком случае, теперь он намеревался не просто покарать самозванку, но еще и разобраться, кто же она такая в действительности. Все-таки одно дело, если «племянница Анастасии» – обычная мелкая мошенница, и совсем другое, если ее появление – часть большого заговора! О том, что «великолепная» и в самом деле могла оказаться родственницей базилиссы, Куриан не смел даже помыслить.

Беглый взгляд на двух молодых особ женского пола, стоявших перед дверью, лишь укрепил его уверенность в самозванстве «племянницы». Одну из этих особ Куриан без труда узнал: это была Моника, приживалка в доме трактирщика Исула, заодно прислуживавшая пьяным матросам в его попине. Ни родственницей базилиссы, ни придворной дамой она не могла быть уж точно.

Спутница Моники, впрочем, походила на благородную римлянку еще меньше: одна только ее одежда чего стоила! Ярко-зеленое, расшитое странными узорами-завитками платье из тонкой, явно недешевой ткани выглядело совершенно по-варварски. А широкополый головной убор был подозрительно похож на греческий петас, так любимый пастухами в предместьях Александрии. Пожалуй, девицу с грехом пополам можно было бы счесть дочерью зажиточного сельчанина, если бы не болезненная бледность ее лица, явно незнакомого с загаром. При этом темно-рыжий, редкий в этих краях цвет волос девицы определенно указывал на ее нездешнее происхождение.

«Беглая монашка, что ли? – неожиданно пришло Куриану в голову. – Ну а почему бы и нет? Наверняка начиталась в своем монастыре книг, набралась оттуда разных умных слов – вот и дурит честным людям головы. А что до одежды – да мало ли где и у кого девка ее украла!»

Придя к такому выводу, Куриан самодовольно ухмыльнулся. Догадка показалась ему невероятно правдоподобной. Где еще, как не в монастырской келье, можно было нажить себе столь нездоровый цвет лица, да еще и исхудать до полупризрачного состояния?

Исполнившись чувства превосходства, Куриан оглядел сначала Сервилия, затем Вибия. Хмыкнул насмешливо: ну вот как эти растяпы не сумели распознать столь очевидную мошенницу? Затем он остановил взгляд на Монике. Тут же перевел его на юнца с жидкой светлой бороденкой. Снова задумался. Интересно, что́ делали эти двое при самозванке – помогали ей дурить людям головы? А может, они и сами были ею обмануты?

Так и не найдя ответов на эти вопросы, Куриан вновь повернулся к рыжей мошеннице. Девица безмятежно, без тени смущения смотрела ему в лицо огромными зелеными глазами.

Куриан нахмурился. Пора было наконец закончить всю эту дурацкую комедию!

– Это ты называешь себя дочерью британской базилиссы? – произнес он, зловеще усмехнувшись.

* * *

Снова Танька в плену – прямо как три с лишним года назад. Правда, теперь она заперта не в приземистом доме батского шерифа, а в высокой башне, и вместо щелястых тесовых стен ей приходится тоскливо пялиться в добротную каменную кладку. Камни – не источенные жучиными личинками доски: их так просто из стены не выломаешь, дыру для побега не сделаешь. Впрочем, бежать все равно и некуда, и ни к чему: единственная Танькина надежда на избавление – гелиограф, а его большое вогнутое зеркало находится сейчас прямо над ее головой. Значит, нужно как-то договориться с этим мрачным, недобро ухмыляющимся кентурионом, как-то убедить его... Только вот как? Будь у нее при себе какая-нибудь бумага с маминой подписью или, скажем, серебряный жетон, как у леди Эмлин, – было бы легче. А так... «Усы, лапы и хвост – вот мои документы!»

В который раз уже приходит ей на ум эта смешная фраза из маминой сказки про говорящих пса и кота – кажется, самой странной и непонятной из всех, слышанных в детстве. Впрочем, ни усов, ни хвоста у Таньки все равно нет – так что даже их не предъявишь! Есть, правда, уши и глаза, но показывать их кентуриону явно не сто́ит. Путь от Ликсуса до Придайна далек, и о странной внешности базилиссы Августины, не говоря уже о ее дочери, в этих краях, похоже, никто не знает. Зато здешние христиане охотно наделяют звериными чертами всякого рода демонов – и вряд ли этот офицер с желчным лицом так же легко, как добросердечная Моника, поверит, что Танька с ее чудовищными ушами – не гостья из преисподней.

– Не вешай нос, Танни, – слышится за ее спиной преувеличенно бодрый голос Олафа. – Поверь, всё это очень ненадолго. Вот увидишь: почтенный эр кентурион скоро прибежит к нам с извинениями. Еще и корзину фиников принесет!

Танька поворачивается на голос – и тут же встречается с Олафом взглядом. Глаза у Олафа сейчас серьезные-пресерьезные, а улыбка совсем ненатуральная – словно приклеенная к лицу. С усилием Танька растягивает губы в ответ и тут же, не удержавшись, вздыхает.

И все-таки, как Таньке ни совестно, в глубине души она рада, что друг сейчас рядом с ней. Окажись она сейчас в темнице одна или, того хуже, в обществе сэра Эвина – каково бы ей пришлось! А что Эвин находится в этой же самой башне, Танька знает точно.

– Я стараюсь, – произносит она.

Олаф задумчиво кивает, но не произносит ни слова. Улыбка гаснет на его лице.

– Сэр Эвин тоже здесь, – неожиданно сообщает Танька. И, поймав удивленный взгляд Олафа, тут же поясняет: – Я слышала его голос за дверью.

Лицо Олафа сразу мрачнеет.

– Хм, вот как? Так, может, это он...

– Нет-нет, сэр Эвин тут ни при чем, – поспешно перебивает Танька – Он тоже в плену... тоже заперт... Мне Моника говорила, там у них что-то стряслось в таверне, сэр Эвин за нее вступился, а потом его арестовали.

На миг она замолкает, а потом решительно договаривает:

– Как раз наш Сервилий и арестовывал.

Олаф удивленно смотрит на нее. Затем спрашивает со странной запинкой:

– Моника – это та ливийка-трактирщица? – и щеки у него густо краснеют.

Танька кивает. А у самой в голове смятение. Почему Олаф так странно отреагировал на упоминание Моники? Неужели та запала ему в сердце? А как же Каринэ, ждущая его в Кер-Сиди?.. Да нет же, не может быть! Олаф – он же такой умный, такой рассудительный, а с Моникой, по сути дела, незнаком... Вот только тревога Таньку все равно не отпускает. И ведь не поговоришь на такую щекотливую тему с юношей, пусть даже он тебе почти что брат!

Наконец, не придумав ничего лучше, она решает просто отвлечь Олафа от неправильных мыслей. И, лихорадочно изобретая другую тему для разговора, внезапно озвучивает то, что и в самом деле ее беспокоит, но о чем не отчаянно не хочется говорить – чтобы не сбылось ненароком:

– Слушай, Олаф... Знаешь, чего я боюсь? А вдруг леди Эмлин и Гундульф так и не вернулись? Вдруг они тоже взаперти сидят – здесь, в этой же башне? А там в сарае девочки одни остались – Серен, Дэл, Брид...

Похоже, ее наивная хитрость удалась: румянец со щек Олафа и в самом деле сошел. Замерев, Танька всматривалась в его лицо, снова сделавшееся мрачным и задумчивым – даже еще больше, чем до того злополучного упоминания ею Моники.

Танька уже несколько раз пожалела о содеянном, когда Олаф наконец заговорил.

– Знаешь, что я думаю? – произнес он, с явным усилием улыбнувшись. – Не всё там так уж плохо. Они же не одни: с ними славянин, оруженосец твоего брата. А леди Эмлин, насколько я помню, и не в таких передрягах бывала.

Чуть подумав, Танька неуверенно кивнула в ответ. Не то чтобы она разделяла оптимизм своего друга, да и не верила она в его искренность. Но в сами слова, сказанные Олафом, конечно, верить очень хотелось.

– Ну вот, – тут же подхватил Олаф. – К тому же наши девчонки за себя постоять умеют. Одна Илет чего сто́ит, да и ирландки тоже боевые.

И тут Танька нахмурилась. Если на помощь Здравко и в самом деле можно было надеяться – если, конечно, Ладди успел научить его драться – то сказанное Олафом про «инженерных девушек» было уж точно преувеличением. Да разве смогли бы они защититься от сильных и вооруженных мужчин? Даже Брид со своим ножом – и та ничего бы не сделала, только себя бы погубила. А хрупкие близняшки, а привыкшая к беззаботной домашней жизни Серен – они же, наверное, и оружия-то в руках никогда не держали!

– Зачем ты такое говоришь? – вздохнула Танька. – Это же неправда!

Олаф вдруг смутился, отвел глаза.

– Ну а что мне еще говорить-то?.. – растерянно пробормотал он. – К тому же с ними ведь и правда этот славянин...

Танька снова вздохнула.

– Скажи лучше правду. Я же не маленькая.

В ответ Олаф покорно кивнул.

– Так а что я знаю? То же, что и ты. Думаю, кстати, что ничего особенного нам не грозит.

– Почему?

Внезапно Олаф оживился. Взгляд его сделался прежним – уверенным, вселяющим надежду.

– Смотри. Если бы он, – Олаф ткнул пальцем вверх, затем, чуть подумав, изобразил жестом шлем кентуриона у себя над головой, – поверил тебе и все равно запер в башне, – это было бы совсем другое дело. Но он же не поверил, принял за самозванку!

Это было резонно. Танька неуверенно кивнула.

– Там вот... – Олаф наугад показал на стенку, – эти двое остались: Сервилий и Вибий. И еще... трактирщица с ними. – при упоминании Моники щеки у него вновь порозовели, но на сей раз совсем чуть-чуть. – А они тебе поверили.

– Моника мои уши видела, – неожиданно вырвалось у Таньки.

– Кентуриону их лучше не показывать, – не раздумывая откликнулся Олаф.

– Да, – согласилась Танька. – Мне тоже так кажется.

Они переглянулись и не сговариваясь кивнули друг другу. Танька облегченно перевела дух: похоже, взаимопонимание было восстановлено.

– Я как раз обдумываю, как убедить этого кентуриона, – неожиданно заявил Олаф. – Вернее, только что обдумывал.

А затем, чуть помолчав, твердо произнес:

– Насчет Моники – ты не думай, я с собою справлюсь.

* * *

Когда бородатый парень вошел в башню, Сервилий не раздумывая шагнул следом. Войти внутрь ему, однако, не удалось: чернокожий солдат немедленно заступил дорогу, а затем и вовсе захлопнул дверь. Сервилий опешил: будучи уже добрый десяток лет кентурионом городской когорты, он давно отвык от столь бесцеремонного обращения с собой.

Сгоряча он рванул дверь на себя. Тщетно: та не поддалась. Чуть подождав, Сервилий со всей силы стукнул кулаком по доске. Снова ничего не добился. И тогда наконец опомнился.

А опомнившись – первым делом повернулся к Вибию. Буркнул зло:

– Ну как тебе такое?

Тот в ответ пожал плечами:

– Если дурак желает, чтобы его голова оказалась на плахе, зачем ему мешать?

Сервилий стиснул зубы. В чем-то оптион был, конечно, прав, но сейчас подвергалась унижению, а то и опасности, особа императорской крови. Это, разумеется, не лезло ни в какие ворота!

Цыкнул на безмятежно ухмыляющегося Вибия:

– Соображаешь, что говоришь?!

Тот кивнул. Затем ответил, улыбнувшись кончиками тонких губ:

– Соображаю. Могу даже повторить. Но заметь: я же не говорил, что надо оставить дурака в покое.

И Вибий загадочно усмехнулся.

Сервилий перевел дух. Кивнул в ответ:

– Понял тебя.

И тут же услышал рядом тихий жалобный стон.

С недоумением Сервилий повернулся на звук. Увидел Монику – побледневшую, испуганную, растерянную. Спросил удивленно:

– Ну что там у тебя стряслось?

Вопрос, похоже, оказался неожиданным. Моника вздрогнула, на щеках ее вспыхнули красные пятна.

– Там мой брат, эрэ кентурион... – запинаясь, проговорила она, показав взглядом на дверь. – Если... стражники начнут драться с солдатами...

Сервилий снисходительно улыбнулся. Затем уверенным тоном произнес:

– Не выдумывай. Никто не собирается штурмовать башню.

А сам едва сдержал сочувственный вздох. На самом деле обещать Монике он ничего не мог. Но огорчать ее не хотелось.

Будучи завсегдатаем «Щедрой нереиды», Сервилий Монику неплохо знал. Более того, уважал ее – насколько вообще умел уважать женщин. С тех пор, как она сменила за стойкой толстяка Исула, обстановка в попине сильно изменилась в лучшую сторону. Самое главное: там почти прекратились драки. Каким-то невероятным образом эта молодая вдова, не отличавшаяся ни силой, ни напористостью, ни даже громким голосом, успешно пресекала в зародыше едва ли не все конфликты между посетителями – делала то, что прежде не удавалось ни широкоплечему вышибале Яни, ни вооруженной до зубов городской страже. Правда, сегодня Моника тоже потерпела неудачу...

– Послушай, эрэ кентурион... – вновь заговорила Моника. Странное дело: теперь ее голос уже не казался жалобным и испуганным, в нем появилась некая твердость.

По правде сказать, внезапность этой перемены Сервилия удивила. Виду он, однако, не подал: не хватало еще ронять свое достоинство перед трактирщицей!

– Слушаю тебя, – произнес он, старательно изобразив равнодушие.

Моника быстро кивнула. И тут же деловито продолжила:

– Эрэ кентурион, у меня тут брат служит десятником. Можно, я покричу ему? Если он впустит меня внутрь, я попробую поговорить с эром Курианом.

Услышав такую нелепость, Сервилий едва не расхохотался. Ну разве мог какой-то там десятник по своей воле взять да и впустить в гелиографическую башню посторонних? Судя по всему, эта женщина не имела ни малейшего представления ни об армейском уставе, ни о воинской дисциплине!

Смеяться он все-таки не стал. Опять его остановило непривычное, самому до конца не понятное чувство – не то уважение к смелой трактирщице, не то странная жалость к ней.

Впрочем, снисходительной усмешки Сервилий, как ни старался, не сдержал. И с этой усмешкой на устах произнес:

– Хочешь, чтобы тебя там тоже заперли?

К его удивлению, Моника если и смутилась, то лишь на короткое мгновение. А затем решительно заявила:

– А может, и не запрут! Ну так что, эрэ кентурион, дозволишь?

Сервилий рассеянно кивнул. Тут же спохватился. Но ничего предпринять уже не успел.

Моника на мгновение склонила голову – поблагодарила за разрешение. Затем на несколько шагов отступила от двери. И наконец, приложив руки ко рту, громко закричала:

– Э-э-э-й! Сунни, спустись!

* * *

Мичипса вздрогнул, повернулся к брату.

– Слышал?

Тот недоуменно пожал плечами.

– Что там еще?

– По-моему, сестра. Тебя зовет.

Масуна с досадой поморщился.

– Ну вот что ей тут надо?

С этими словам он нехотя поднялся со скамьи и направился к окну.

Тем временем крик за окном повторился. Масуна вновь поморщился. Проворчал недовольно:

– Спустись, спустись... Знает же: у меня служба!

– Давай я спущусь, – предложил Мичипса. – Я-то не на службе.

– Ну спустись, попробуй, – хмуро буркнул Масуна. – Если какой-нибудь солдат остановит тебя по дороге и возьмет под белы руки – не удивляйся. Видишь же: Куриан не в духе!

По правде сказать, Мичипса ничего подобного не заметил. Впрочем, это было и неудивительно: он вообще был знаком со здешним кентурионом постольку-поскольку. Но словам брата-десятника определенно стоило верить. И вести себя соответствующим образом – дабы не накликать неприятностей на свою голову.

В любом случае, однако, следовало для начала разобраться в происходившем. Мичипса решил начать с расспросов брата.

– Ты, кстати, не знаешь, что у него такое стряслось? – спросил он как бы между прочим.

Масуна в ответ пожал плечами.

– У Куриана? Ума не приложу. Что гости встали ему поперек горла – это точно. Ну так а чего ты хочешь? Они же целый день сюда идут и идут! Сперва рыжий парень, потом баба с испанцем, потом усатый бузотер, а теперь еще и эти парень с девчонкой. Все наши кладовые людьми забиты!

Тут Мичипса схватился за голову.

– Какая еще девчонка? Дочь Хранительницы Британии? Он что, ее тоже запер?

Масуна хмуро кивнул, затем с досадой махнул рукой.

– Так он же ей не верит! Я пытался ему втолковать – всё как об стенку горох! Одно только и талдычит: «самозванка», мошенница»...

– Сунни! – снова донеслось из-за окна. – Сунни!

– Слушай, – не выдержал Мичипса. – Ну не могу я так! Не стала бы она просто так кричать, от нечего делать.

Масуна хмуро посмотрел на него, а потом вздохнул:

– Ладно. Пошли вместе!

* * *

Как Мичипса и предполагал, опасения брата оказались напрасными. По пути вниз им вообще никто не встретился, а молодой солдат, охранявший выход, был мало того что ливийцем, так еще и земляком из соседней деревни. Когда братья приблизились к солдату, тот немедленно повернулся к Масуне и заявил на местном маврусийском наречии:

– Сестра твоя кричит. Выгляни, что ли.

Вообще-то так разговаривать с десятником не полагалось – это понимал даже Мичипса, вроде бы вполне штатский таможенный чиновник. Впрочем, сходство между таможенной службой и армией было не таким уж малым, и субординации это касалось в полной мере. Даже должность Мессия Вара, начальника Мичипсы, именовалась вполне по-военному: «комес порта». И, судя по тому, что успели рассказать Мичипсе его новые сослуживцы, со своими подчиненными эр Мессий церемонился не больше, чем какой-нибудь армейский офицер с солдатами.

Видимо, недоумение Мичипсы не ускользнуло от внимания брата. Тот чуть заметно кивнул ему, а затем показал взглядом на провинившегося солдата и тихо шепнул:

– Я с ним потом разберусь.

А еще через мгновение Масуна громко распорядился:

– Усем, открывай дверь!

Солдат только и ждал этого приказа. Деловито кивнув, он потянулся к засову. Скрежетнув, дверь распахнулась.

И тут же в башню стремительным белым вихрем ворвалась девушка.

В первый миг Мичипса даже не узнал сестры – до того не походила та на себя, обычно сдержанную и спокойную. Сейчас же Монику словно подменили. Щеки ее раскраснелись, обыкновенно покрывавший ее голову край белой римской паллы сбился, пышные черные волосы растрепались. Очутившись в полутемном помещении, Моника сощурила глаза, осмотрелась по сторонам, а затем двинулась прямо на Масуну.

Не сговариваясь, братья растерянно уставились на сестру и попятились.

– Ты что?.. – пробормотал Мичипса.

Глаза Моники сверкнули зеленым пламенем.

– Где они?!

– Кто «они»? – недоуменно откликнулся Масуна.

Моника вдруг фыркнула.

– Кто-кто? Эвин, Этайн, ее друг!.. Да вы что, с ума тут посходили? Племянницу базилевса взаперти де́ржите!

Мичипса и Масуна молча переглянулись. А Моника задержала взгляд на одном, потом на другом и вдруг выпалила:

– Их надо освободить!

В сущности, Мичипса был с сестрой совершенно согласен. Вот только сделать он ничего не мог – по крайней мере, в голову ему ничего не приходило. В башне он был таким же посторонним, как и Моника. В отличие от Масуны.

– Послушай, брат... – осторожно начал он.

Тот предостерегающе поднял ладонь.

– Обожди.

Затем Масуна повернулся к сестре.

– Опомнись, Моника. Это не мы с ума сошли, а ты. Я же простой десятник, а тут всё решает кентурион!

Моника снова фыркнула.

– Кентурион? Асудий Куриан? Вот и веди меня к нему!

Масуна сдвинул брови, задумался. Затем примирительным тоном произнес:

– Успокойся, сестра. Не твое это дело – спорить с офицерами. В армейских делах всё решают мужчины. А у тебя дети, таверна...

И без того непривычно яркий румянец на щеках Моники сделался густо-алым.

– Так не отведешь? Тогда я сама!

С этими словами она шагнула в сторону лестницы, ведшей на второй ярус.

Масуна подскочил к ней, схватил за плечо. Прошипел:

– А ну стой! Не позорь семью!

Резко дернув плечом, Моника сбросила его руку. И, миновав остолбеневшего солдата-привратника, быстрыми шагами продолжила путь к лестнице.

Масуна почему-то не остановил сестру, лишь растерянно проводил глазами. А когда та стала взбираться по ступенькам, озадаченно пробормотал себе под нос:

– Что это с ней? Белены объелась?

Мичипса вдруг хмыкнул.

– При чем тут белена? Брат, в ее жилах течет аланская кровь!

Масуна обернулся. Недоуменно пожал плечами:

– Как и у нас с тобой. И что с того?

– Потом объясню, – буркнул в ответ Мичипса и, тотчас же сорвавшись с места, поспешил за сестрой вдогонку.

* * *

– Ну так где вино, варвар?

Йоро понуро опустил голову.

– Но эрэ кентурион... Я же... – пробормотал он, запинаясь.

Куриан презрительно ухмыльнулся. На какой-либо внятный ответ он и не рассчитывал – просто искал повода сорвать на солдате злость.

– Какого дьяво... – возвысил было он голос, но вдруг оборвал фразу на полуслове и недоуменно уставился на дверь.

А за дверью вовсю звучали шаги – частые, дробные, торопливые. Шаги становились всё громче: кто-то быстро приближался. Затем Куриан услышал негромкие голоса – мужской и женский, оба смутно знакомые и чем-то неуловимо похожие. Безотчетно удивился: что делает женщина в башне гелиографа? Затем запоздало вспомнил о двух арестантках – и удивился еще больше. По его мнению, те должны были находиться у себя в кладовых, а не разгуливать по башне.

Чуть погодя, непроизвольно вслушавшись в разговор, Куриан узнал ливийскую речь. С досадой поморщился: по-ливийски он понимал в лучшем случае одно слово из трех.

А еще через мгновение дверь безо всякого предупреждения распахнулась, и в темном проеме появилась закутанная в белую паллу женская фигура.

– Эрэ кентурион! – воскликнула женщина с порога.

Тут Куриан наконец ее узнал. А узнав – ошеломленно пробормотал:

– А ты здесь откуда взялась?

Моника – разумеется, это была она – усмехнулась:

– Да вот с боем к тебе прорвалась, кентурион! Миром не получилось, извини.

Куриан неопределенно хмыкнул. Хороши же его солдаты, если не смогли остановить самую обычную трактирщицу! Непроизвольно он задержал взгляд на Йоро. Тот стоял чуть в стороне от двери и смотрел на него собачьими преданными глазами, но на широких темных губах солдата нет-нет да и проступала глумливая ухмылка.

«Велеть ему, что ли, отвести трактирщицу в кладовую? – мелькнула вдруг в голове у Куриана соблазнительная мысль. – Разом покой настанет!» Увы, следом за этой мыслью тотчас же пришла другая: «Посмешищем сделаюсь. Скажут: кентурион только и умеет, что с женщинами воевать!» А затем, как на грех, в памяти его всплыли воспоминания о редких, но приятных посещениях Исуловой попины, и ссориться с Моникой окончательно расхотелось. Определенно стоило как-то уладить это дело миром – ни в коем случае, разумеется, не уронив своего достоинства.

Немного поколебавшись, Куриан решился.

– Что ты от меня хочешь, женщина? – произнес он сухо.

– Ты и так знаешь. Отпусти их!

Куриан развел руками. Произнес веско:

– Не я их арестовывал – не мне их и отпускать.

И тут же удивился себе. «Дожил. Оправдываюсь! И добро бы перед префектом или, скажем, военным трибуном – а то перед трактирщицей!»

Тем временем Моника перешла в наступление. Стремительными шагами она приблизилась к Куриану вплотную, уперла руки в бока.

– Неправда! Благородную Этайн, племянницу Святой и Вечной Анастасии, ты бросил в темницу по собственному почину!

Возразить оказалось нечего. Куриан стиснул зубы, словно от мучительной боли. Особенно неприятным было ощущение собственной невежественности. Трактирщица была ливийкой, варваркой с татуированным лицом – но при этом владела латынью лучше него, потомка выходцев из самого́ Вечного города! «По собственному почину!» – да разве смог бы он сам подобрать такие слова?

– Ты себя погубишь, кентурион, – вдруг вздохнула Моника. – Если уже не погубил.

На миг Куриану сделалось неуютно – даже не столько от смысла услышанных слов, сколько от уверенности, с которой они были сказаны. Но, разумеется, показывать свою собственную неуверенность он не пожелал. Тем более – показывать сомнения в своей правоте. А сомнения эти стали у него наконец появляться.

– Женщина, я как-нибудь разберусь сам, – жестко произнес Куриан. А затем добавил для пущей убедительности: – И перестань наконец меня раздражать, не то я за себя не ручаюсь!

– Эрэ кентурион, вывести ее? – внезапно встрял Йоро.

Образ уютной пиршественной залы вновь нарисовался перед перед внутреннем взором Куриана, и он поспешно мотнул головой.

– Как прикажешь, эрэ кентурион... – разочарованно откликнулся Йоро. Его шепелявый выговор опять больно резанул слух.

Ответом солдата Куриан не удостоил, лишь брезгливо поморщился. Затем он вновь повернулся к Монике. Вымолвил с усмешкой:

– Помнится, у тебя были маленькие дети. Я ничего не путаю?

Вообще-то Куриан хотел всего лишь напомнить женщине, где сейчас ей полагалось бы находиться. Но то ли он выбрал неверные слова, то ли произнес их слишком грозно.

Моника вздрогнула. В ее больших, окаймленных ливийскими узорчатыми татуировками глазах мелькнул испуг.

– Да... – растерянно пробормотала она. – Но они не одни, с ними Фула и Итту...

Запнувшись, она пристально посмотрела на Куриана и вдруг произнесла совсем другим тоном – с возмущением и досадой в голосе:

– Эх, кентурион! Неужели ты угрожаешь моим сыновьям?

Куриан опешил. Разумеется, ничего подобного он в виду не имел. Но прозвучали его слова именно как угроза, отрицать это было невозможно. Впрочем, Куриан в любом случае не привык оправдываться. У префекта гарнизона он был на хорошем счету, а солдаты и даже десятники не смели ему перечить.

Опомниться Куриан толком так и не успел. В следующий миг в комнату ворвался таможенный чиновник Либий Мичипса, брат десятника Масуны, – бледный как полотно, с перекошенным лицом. Прямо с порога он бросил на Куриана свирепый взгляд и срывающимся голосом воскликнул:

– Моника! Что он посмел тебе сказать?!

Воином Мичипса определенно не был, оружия при себе наверняка не имел. Но ярость в его взгляде и голосе была столь недвусмысленная, что Куриан непроизвольно схватился за рукоять меча. А Йоро – тот и вовсе рванул спату из ножен. Краем глаза Куриан отчетливо увидел серебристый блеск ее клинка.

– Сто-о-ойте! – пронзительно закричала Моника. Миг – и она уже стояла перед Курианом, раскинув руки в стороны и загородив собой Мичипсу.

За долгие годы службы Куриану приходилось сражаться с самыми разными противниками. С аравийскими всадниками на верблюдах, под черными знаменами вторгшимися с востока в петрейские земли, – с той поры на груди и плече у него остались широкие шрамы, напоминавшие о себе перед каждой переменой погоды. С пустынными кочевниками-зенатами, не желавшими признавать над собой власть базилевса, – тогда случайная стрела едва не лишила его глаза и оставила глубокую отметину на скуле. Доводилось воевать ему и с дикими племенами Атласских гор, которые совершали набеги на равнинные селения и в которых женщины бывали вождями едва ли не чаще, чем мужчины. Но вот чтобы схватиться с женщиной в бою – такого с ним не случалось ни разу. А Моника к тому же была еще и безоружна!

И Куриан растерялся.

– А ну перестань... – пробормотал он неуверенно и попятился. Меч его так и остался в ножнах.

Зато Йоро внезапно проявил решительность – бросился к Монике и Мичипсе со спатой наперевес. К удивлению Куриана, Моника и тут не испугалась – во всяком случае, не подала виду. Чуть повернувшись и сделав короткий шаг, она встала у солдата на пути. К невольному облегчению Куриана, Йоро остановился.

– Убери оружие. Живо! – твердо произнесла Моника, словно находилась у себя в попине, а перед ней стоял пьяный матрос.

– Да я тебя... – прошипел Йоро, но клинок опустил.

– Назад! – опомнившись наконец, рявкнул Куриан. И в воцарившейся тишине отчетливо послышались тяжелый топот и звяканье металла.

* * *

– Псы поносные! Ну я вам покажу!

Сервилий был в ярости. В башню он так и не попал: солдат, пропустив внутрь трактирщицу, бесцеремонно захлопнул дверь прямо перед его носом. И сколь бы сильной ни была давняя неприязнь между армейцами и городской стражей, случившееся казалось ему невообразимым, выходило за все мыслимые рамки.

На сей раз, правда, Сервилий не стал ни ломиться в дверь с кулаками, ни стучать по ней дверным молотком. Отведя душу отборной бранью, он обернулся к Вибию.

– Помнится, ты советовал не мешать дураку, оптион. Ну и что теперь?

Тот в ответ усмехнулся:

– А теперь, пожалуй, пора докладывать их префекту о мятеже. Полагаю, дурак уже не сможет отпереться.

И тут Сервилий опешил.

– Обожди-ка... А великолепная – что с ней будет?

Вибий снова усмехнулся.

– А вот это уже не наша забота. Пусть теперь о ее безопасности заботятся армейские.

Сервилий нахмурился. По его разумению, Асудий Куриан и в самом деле был человеком недалекого ума, да еще и упрямым как осел, – в общем, совсем не тем, кому можно было бы доверить судьбу родственницы базилиссы.

Разумеется, недовольство Сервилия не ускользнуло от внимания его старого приятеля Вибия.

– Брось, друг Сервилий, – тут же заявил тот. – Мы и так сделали всё, что могли, – при том, что сейчас даже не на службе!

Сервилий нахмурился еще сильнее.

– Положим, не всё, – буркнул он.

– Ага. – Вибий саркастически усмехнулся. – Всё – это если бы мы вдвоем – ну или втроем с трактирщицей, если тебе так больше нравится, – ворвались в башню, арестовали всю кентурию до последнего солдата и освободили несчастную пленницу... Дело было за малым: чтобы армейские нас послушались!

Поморщившись, Сервилий нехотя кивнул. Затем угрюмо произнес:

– Ладно. Ты прав, признаю́. Доволен?

Вибий молча пожал плечами.

– Брось стесняться. Вижу, что доволен, – хмыкнул Сервилий и тут же деловито продолжил: – Ну что стоим-то? Пошли, что ли, к армейскому префекту?

– Ну пошли, – равнодушно откликнулся Вибий.

Не сговариваясь, они одновременно развернулись и, оставив башню за спиной, двинулись по дороге в сторону спуска.

* * *

Когда Мичипса метнулся к лестнице вслед за Моникой, Масуна немного замешкался. Этого, однако, хватило, чтобы он безнадежно отстал от сестры и брата. Потому что через мгновение позади него раздался тихий голос:

– Почтенный десятник!..

Масуна обернулся. Позади него стоял тщедушный сутулый человечек в темной засаленной тунике, цветом и еще чем-то неуловимым напоминавшей монашескую рясу. Покатый лоб, крупный горбатый нос и всклокоченные волосы придавали человечку отчетливое сходство со стервятником.

– А, это ты, Иосиф? Что-то срочное?

Человечек коротко кивнул. А затем негромко произнес с едва заметным гетульским акцентом:

– Вели своим солдатам, чтобы ходили тише. От их топота пол трясется, а у нас как раз шлифуется большое зеркало.

Масуна с досадой поморщился. В колдовских делах двух грамотеев-инженеров – оптика Иосифа и механика Уфрина – он почти не смыслил, однако и мистического трепета перед родом их деятельности не испытывал: как-никак учился в детстве у приглашенного ученого грека. Зато за полтора года службы в гарнизоне Булгарской башни он успел твердо усвоить, что для работы гелиографа требуются зеркала и что время от времени их приходится менять.

– Хорошо, велю, – пообещал Масуна. В ответ Иосиф почтительно наклонил голову.

– Благода...

Иосиф не договорил. Сверху донеслись разгоряченные голоса, а затем прямо над его головой раздался громкий топот.

– Ну вот... – вздохнул он и развел руками.

Масуна повторил его жест. Затем примирительно произнес:

– Извини, дружище Иосиф, но ничего не попишешь. Уж такой сегодня день суматошный.

Тот неожиданно оживился.

– Что есть, то есть, почтенный десятник! – воодушевленно заявил он, не спуская с Масуны темных выпуклых глаз. – С самого утра работать невозможно – непрестанно отвлекают. Даже не припомню такого!

В сущности, в словах Иосифа не было ничего дурного. Однако Масуна внезапно сморщился, как от зубной боли. «Мне бы заботы этих инженеров! – подумал он с раздражением. – Тут у Куриана ум за разум зашел, того и гляди большая беда случится – а у них одни зеркала на уме!»

Вообще-то держать язык за зубами Масуна умел. Но сейчас не сдержался.

– Мы тут того и гляди головы на плахи положим, а тебе всё нипочем! – буркнул он со злостью. – Тоже мне Архимед выискался: «Не трогай моих кругов»!

Иосиф издал странный звук и уставился на Масуну.

– Откуда ты знаешь про Архимеда?.. – произнес он с недоумением. – А почему на плахи?..

И тут Масуна окончательно потерял самообладание.

– А потому, что наш кентурион рехнулся! – бросил он в сердцах. – Это ж надо было до такого додуматься – запереть в кладовой родственницу базилиссы!

Иосиф замер. Затем ошарашенно пробормотал:

– Что?.. Какой базилиссы?.. Какую родственницу?..

– Племянницу британскую, – буркнул в ответ Масуна. И тут же мрачно добавил: – Теперь, похоже, и ему головы не сносить, и нам заодно тоже!

Взгляд Иосифа сделался более осмысленным.

– Хм... Это дочь Августины, что ли? Странно...

Масуна чуть заметно кивнул. Усмехнулся:

– Не самозванка, не думай. Мой брат видел бумагу у ее охранницы. Говорит, подпись Августины настоящая.

Сказав это, Масуна сделал шаг в направлении лестницы. Продолжать праздный разговор у него не было ни малейшего желания, а наверху ждали сестра и брат.

– Обожди-ка, почтенный десятник... – окликнул его Иосиф.

Масуна с досадой обернулся:

– Ну что тебе еще?

– Можешь меня к ней отвести?

Голос оптика по-прежнему был тихим, но робости в нем больше не ощущалось. Более того, Масуне внезапно почудились в нем повелительные нотки. Некстати вспомнилось, что многие из солдат считали главными в башне именно инженеров, а вовсе не кентуриона.

Однако менять своих планов из-за прихоти оптика Масуна, разумеется, не захотел.

– На кой черт? – фыркнул он. – Тебя, оптик, к ней все равно не пустят.

В ответ тот неожиданно усмехнулся:

– Насчет «не пустят» – это мы еще посмотрим. А зачем к ней прошусь – да вот как раз чтобы большой беды не случилось.

На мгновение Масуна задумался. Затем махнул рукой в сторону лаза в подвал.

– Иди сам, мне недосуг. Вторая дверь налево – там, где раньше была кладовая сирийца.

Иосиф молча кивнул, затем чуть поклонился.

– С Монтиколой сам договаривайся, – бросил ему напоследок Масуна.

Глава 20. Йосеф бен Шауль

– Насчет Моники – ты не думай, я с собою справлюсь.

Вымолвив это, Олаф опустил голову и надолго замолчал. Танька тоже притихла. По правде сказать, чувства друга к едва знакомой трактирщице казались ей нелепыми до абсурда, а вся ситуация выглядела очень неправильной. В искренности только что данного Олафом обещания Танька не сомневалась ни капельки, но уютнее ей от этого все равно не становилось. Хуже того, сейчас она, и без того пребывавшая в подавленном настроении, совсем расклеилась. Конечно же, это было совершенно не вовремя: ну вот как подбадривать Олафа, когда у тебя у самой уши опустились чуть ли не до самых щек?

В раздумьях Танька немного побродила по каморке и наконец, так и не придумав ничего лучше, устроилась на скамейке в самом темном углу – подальше от солнечных лучей и заодно от глаз Олафа. Прислонившись спиной к теплым шершавым камням, она некоторое время пыталась изобразить на лице если не безмятежность, то хотя бы спокойную уверенность в себе. Наконец, убедившись в тщетности своих усилий, Танька прикрыла глаза и принялась вслушиваться в доносившиеся со всех сторон звуки.

А звуков, как всегда, было много. Скрежетали дверные петли и засовы, жалобно скрипели деревянные ступени и половицы, цокали деревянные подошвы солдатских сандалий. И конечно же, до Танькиных ушей то и дело долетали людские голоса. Кто-то монотонно бубнил на непонятном, полном отрывистых звуков языке, кто-то смеялся грубым, лающим смехом, кто-то горестно сетовал на судьбу, старательно, словно ученик на уроке, выговаривая латинские слова.

Неожиданно с улицы донесся протяжный женский крик. Неведомая женщина громко звала какого-то Сунни – или, может быть, какую-то: Таньке невольно вспомнилась оставшаяся в Кер-Сиди Санни, ее подруга-саксонка. Голос женщины был смутно знакомым, но узнать ее обладательницу так и не удалось. Внезапная догадка озарила Таньку: а что, если это кто-то из «инженерных девушек»? Сразу же сделалось тревожно: вдруг у них стряслось что-то нехорошее? Но ведь «инженерные девушки» в этом городе никого не знали, а значит, им некого было и звать – ну разве что леди Эмлин или их с Олафом. Сообразив это, Танька немного успокоилась.

Между тем крик повторился еще несколько раз и прекратился. Затем проскрежетала входная дверь, и с улицы донеслись возбужденные голоса – женский и несколько мужских.

Разговор оказался недолгим, но бурным. Танька успела выхватить из гомона несколько латинских фраз, однако общий смысл от нее так и ускользнул. Вскоре снова скрежетнула дверь, и женский голос сразу же затих. Спустя немного времени на улице замолчали и мужчины. Зато в башне, сотрясая деревянный потолок, затопали-загремели шаги – тяжелые, мужские, солдатские. На их фоне даже чуткие уши сиды с трудом различали легкий топоток женских сандалий. Между тем женщина в башне действительно появилась: она быстро поднялась по лестнице, а затем прошла у Таньки над головой и остановилась. Снова заспорили-загомонили голоса – теперь уже не на улице, а внутри башни, сразу в нескольких ее частях.

А потом Танька услышала шаги совсем неподалеку. Кто-то спустился в подвал и теперь направлялся прямиком к их с Олафом темнице.

Еще через мгновение Олаф встрепенулся.

– Слышишь, Танни? Кажется, к нам кто-то идет.

– Ага, – грустно усмехнулась Танька в ответ. – Наверное, это кентурион с мешком фиников – как ты и обещал. Я, кстати, до сих пор их так и не попробовала.

В ответ Олаф хмуро признался:

– Да я их тоже только по гербарию знаю. Пальмы, правда, уже видел – сначала в Испании, а потом и здесь. Вроде бы финиковые – по крайней мере, похожи очень.

Вздохнув, Танька через силу улыбнулась.

– Ничего, увидим еще и непременно попробуем, – вымолвила она, старательно изобразив голосом безмятежную уверенность.

Олаф торопливо кивнул. Судя по всему, он собрался что-то ответить: выпрямился, приоткрыл рот... Но не успел. За дверью что-то звякнуло, затем послышался тихий скрежет. Танька вздрогнула, испуганно прижала ладони к ушам. В следующее мгновение дверь медленно приоткрылась.

– Позволите зайти? – послышался снаружи тихий голос со странным, ни разу еще не слышанным акцентом.

– Да-да, конечно... – машинально откликнулась Танька. Тут же опомнившись, она принялась было приводить волосы в порядок, даже успела запустить руку в сумочку – но ни гребня, ни зеркальца так и не достала. Потому что дверь внезапно распахнулась, и в каморку вошел совершенно незнакомый ей человек – мужчина лет двадцати пяти – тридцати с крупным носом и черными всклокоченными волосами. Темно-бурая туника с глухим воротом делала человека похожим на монаха, однако видневшиеся из-под туники голые волосатые икры, равно как и отсутствие даже малейшего намека на тонзуру, однозначно выдавали в нем мирянина. В целом же облик его показался Таньке странным и нелепым.

Едва перешагнув через порог, человек деловито осмотрелся по сторонам. Равнодушно скользнув взглядом по каменным стенам, он на миг задержал его на Олафе, а затем уставился на Таньку. Лицо его приобрело изумленное, даже ошарашенное выражение: брови взметнулись вверх, глаза широко раскрылись, рот приоткрылся. Впрочем, уже через мгновение человек резко переменился в лице, сделавшись задумчивым и сосредоточенным.

– Вот, значит, они какие – уши британской базилиссы... – тихо пробормотал он себе под нос и покачал головой. – Кто бы мог подумать!..

От неожиданности Танька замерла. Еще через мгновение руки ее непроизвольно взметнулись к голове, прикрывая уши. Кровь прилила к щекам, обожгла их, словно крапивой. «Сейчас он еще и про лиловый румянец скажет», – вдруг мелькнуло у Таньки в голове. А следом тотчас же пришла успокоительная мысль: «Ну скажет и скажет. Ничего страшного не случится. Он же о моей маме вспомнил, а не о сатане и преисподней!» Однако напряжение ее так и не отпустило.

– Ты не ошибся, почтеннейший, – раздался вдруг спокойный, уверенный голос Олафа. – Нобилиссима Этайн во многом унаследовала внешность своей матери.

– Да, я так и понял, – откликнулся человек в бурой тунике. – К тому же меня уже предупредили.

Вот теперь Танька наконец смогла перевести дух. Странный незнакомец был настроен к ней определенно благожелательно – и это давало надежду на скорое разрешение затянувшегося недоразумения.

– Я Йосеф бен Шауль, здешний инженер-оптик, – предваряя Танькин вопрос, представился человек. – По-здешнему, Секст Гратий Иосиф. Гетул по рождению, но учился в Лептисе у камбрийцев.

Затем, чуть подумав, он нерешительно добавил:

– Добро пожаловать в наш город, нобилиссима.

* * *

– Так... – задумчиво протянул Родри. – Похоже, сюда пожаловала моя госпожа...

Прильнув к решетке крошечного окошка, он всматривался в открывавшийся перед ним вид на усеянную каменными осколками площадку.

Эмлин взлетела на ноги. Стремительной куницей подлетела к окну. Прошипела:

– А ну-ка подвинься!

– Ты, гречанка, тут особо не командуй... – недовольно пробурчал Родри, однако все-таки сделал полшажка влево. Эмлин зло зыркнула на него, но промолчала. Не хватало еще начать сейчас пререкаться с приблудным прохиндеем, по недоразумению сделавшимся слугой ее подопечной, но определенно от этого не исправившимся!

Обзор из окна оказался неважным: мешали толстая каменная стена и вмурованная в нее решетка, не дававшая высунуться наружу. И все-таки Эмлин разглядела край знакомого зеленого платья и падавшую на землю тень его обладательницы – стройной девушки в широкополой шляпе. «Слава богу, хотя бы шляпу надела – голову не напечет», – мелькнула у нее в голове безотчетная мысль. Тут же Эмлин себя одернула. Ох не о том сейчас надо тревожиться: как бы великолепная не попала в ту же предрягу, что и они с Гундульфом! Захотелось крикнуть из окна: «Не ходи сюда!»

Однако промолчала. Зная характер Этайн, нетрудно было предвидеть, чем бы могло это обернуться. Нет уж, лучше было сейчас не привлекать к себе внимания!

Тронула плечо рыжего мошенника. Когда тот обернулся, приложила палец к губам. Шепнула грозно:

– Ни звука!

Тот недоуменно моргнул, но потом кивнул. Откликнулся – по счастью, тоже шепотом:

– Понял, не дурак.

Несмотря на опасения Эмлин, Родри и в самом деле замолчал. Лишь когда хлопнула входная дверь и голос Этайн зазвучал внутри башни, он не удержался: отвернулся от окна и хмуро процедил:

– Эх...

Не задумываясь, Эмлин согласно кивнула – и тут же сама себе удивилась. Вот уж чего она не ожидала, так это что будет в чем-либо солидарна с этим неприятным, скользким как угорь человеком.

– Слушай, Эми... – неожиданно послышался у нее за спиной голос Гундульфа.

Обернулась.

– Гунди?

Гундульф встретился с ней взглядом.

– Теперь ведь уже можно говорить, верно?

С сожалением кивнула в ответ. Вздохнула:

– Можно. Великолепная уже натворила всё, чего я опасалась.

Гундульф надолго задумался. Затем тоже кивнул. А потом вдруг оживился.

– Слушай, Эми... Знаешь, что я думаю? Да неужели же мы с тобой не справимся с охраной? А потом...

Жестом Эмлин остановила его. Покачала головой.

– Скорее всего, не справимся. Здесь не просто охрана, а хорошо обученные воины. Но допустим. И что дальше? В Лептисе скажут: явились чужеземцы из-за моря и захватили башню гелиографа. А потом...

– В Карфагене, Эми, – хмуро поправил Гундульф. – Уже пару лет как.

Эмлин столь же хмуро кивнула в ответ.

– Ты прав, но что это меняет?

Гундульф снова задумался. Затем пожал плечами:

– Может, и меняет. До Карфагена отсюда ближе.

– Вот разве что, – согласилась Эмлин, и оба надолго замолчали.

Эмлин еще некоторое время смотрела в окно, но теперь за ним уже никого не было – виднелись лишь сухая буроватая земля, разбросанные по ней серые камни да еще кусочек синего безоблачного неба. Вскоре она перебралась поближе к двери – не для того, разумеется, чтобы прорываться в коридор, а просто послушать, о чем разговаривают находящиеся в башне люди. Увы, уловить что-либо связное в долетавших до ее слуха обрывках фраз ей так и не удалось. Мало того, что слышимость в башне была неважной, так еще и солдаты определенно предпочитали «городской» латыни ливийское наречие, которым Эмлин совершенно не владела.

А потом молчание нарушил Родри.

– Эй, почтенный рыцарь! – внезапно позвал он.

– Ну что тебе еще? – откликнулась Эмлин вместо Гундульфа.

Родри загадочно хмыкнул.

– Может, вы это дело мне доверите?

Гундульф с недоумением уставился на него.

– Какое еще дело? Ты в своем уме?

А Эмлин невольно напряглась.

– В своем, конечно, – ухмыльнулся Родри. И тут же кивнул на окно: – Я там, между прочим, кое-что занятное приметил.

Эмлин недоверчиво покачала головой и нахмурилась. Сама она, сколько ни смотрела в окно, так ничего обнадеживающего на улице и не высмотрела.

– Воин, который дверь открывал, руку засветил, – доверительным шепотом продолжил Родри. – А рука-то у него непростая оказалась: черная как смоль!

– Нашел чем удивить, – тихо пробурчал Гундульф себе под нос. – Можно подумать, мало в Африке чернокожих!

– Так во́т, – как ни в чем не бывало продолжил Родри. – Сдается мне, что воин этот – не кто-нибудь, а мой старый добрый знакомец Гэбрэ Гэргэл...

Последние два слова он произнес медленно и очень отчетливо, словно смакуя их на языке. «Поди, целый день учил», – пришло вдруг в голову Эмлин.

– Откуда про Гэбрэ Гэргэла знаешь? – внезапно вскинулся Гундульф.

Родри довольно осклабился. Затем объявил с загадочной ухмылкой:

– Да вот знаю. Он, между прочим, мне кое-что обещал – да всё никак не исполнит. Вот я и думаю: может, пора ему об этом напомнить?

Сказав это, он пристально посмотрел на Гундульфа, а затем перевел взгляд на Эмлин и наконец договорил:

– Как полагаете, почтеннейшие?

– Уймись, – сухо промолвила Эмлин, с огромным усилием сдерживая рвущееся наружу раздражение. Все-таки Родри обладал удивительной способностью выводить ее из себя!

– Зря ты так, гречанка... – пробормотал Родри и выпятил нижнюю губу, внезапно сделавшись удивительно похожим на обиженного ребенка.

Поморщившись, Эмлин отвернулась от него.

– Обожди, Эми, – неожиданно вмешался Гундульф.

Эмлин пожала плечами. Ничего полезного от Родри она по-прежнему не ждала.

– Если хочешь поговорить с ним – пожалуйста! – холодно произнесла она. – А я, пожалуй, подремлю. Времени у нас много, спешить некуда.

С этими словами Эмлин направилась в дальний угол комнаты – к широкой не то скамье, не то кушетке. Гундульф растерянно проводил ее взглядом.

Ложиться она все-таки не стала – просто уселась на жесткое деревянное ложе. Затем Эмлин придвинулась к стене, откинула голову, чуть прикрыла глаза. И, повинуясь выработанной за годы тайной службы привычке, принялась неприметно наблюдать за происходившим, будучи готова в любой миг вмешаться в события.

Мгновение Гундульф задумчиво смотрел на нее. Затем повернулся и решительно шагнул к Родри. Произнес жестко по-латыни:

– Говори, откуда знаешь о Гэбрэ Гэргэле. Живо!

Родри отпрянул, испуганно попятился – и тут же уперся спиной в стену. Вжавшись в нее, он ожег Гундульфа затравленным взглядом, а затем резко крутанул головой и вдруг показал пальцем в сторону окна.

– Эй, смотри, что там!

Непроизвольно Гундульф повернул голову. В тот же миг Родри сорвался с места и метнулся к выходу. Еще через мгновение он с разгону врезался в массивную, сколоченную из широченных досок дверь. Та зловеще затрещала, но, разумеется, не поддалась.

– Да забери тебя Араун! – выругался Родри по-бриттски.

Гундульф посмотрел на него, озадаченно хмыкнул. Затем повернулся к Эмлин.

– Эми, что он сказал?

Эмлин в ответ равнодушно пожала плечами.

– Ничего интересного. Просто бранится.

По правде сказать, равнодушие Эмлин было сейчас не вполне искренним. Заявление рыжего мошенника о своем знакомстве с Гэбрэ Гэргэлом ее все-таки заинтересовало. Нет, в правдивость слов Родри она, разумеется, не поверила ничуть. Но вот откуда британский бродяга, только-только очутившийся в Африке, узнал имя предводителя аксумских еретиков-изуверов? Неужели он повстречал в Ликсусе приверженцев этого лжепророка?

От размышлений Эмлин отвлек шум возле двери. Опомнившись, она вскинула голову, повернулась на звук. И опешила от увиденного.

Испуганный, похожий на встрепанного воробья Родри сполз на пол и распластался по стене, словно надеялся просочиться внутрь каменной кладки. Воздев сжатую в кулак мускулистую руку, над ним, словно кузнец над наковальней, навис Гундульф.

– Вот что, парень, – донесся до ушей Эмлин его грозный голос. – Отсюда ты не убежишь, так что не валяй дурака!

«Так, – подумала Эмлин. – Кажется, пора вмешаться – пока все живы-здоровы!»

– Обожди-ка, Гунди, – искусно изобразив спокойную уверенность, промолвила она. – Сейчас моя очередь поговорить с ним. Доверишь?

А у самой тревожно сжалось сердце. Неужели ее Гунди, к которому она так привязалась и которого всё еще так плохо знает, бывает подвержен вспышкам неконтролируемой ярости?

Гундульф медленно обернулся. Произнес сурово:

– Мы с ним еще не договорили.

И вдруг подмигнул.

Мысленно Эмлин облегченно выдохнула. И тут же включилась в игру.

– Ну пожа-а-луйста... – протянула одна, невольно удивившись собственной интонации. Хмыкнула про себя: «Надо же! Ну прямо домникелла Стелла – один-в-один!»

– М-м-м... – задумчиво откликнулся Гундульф.

Эмлин краем глаза глянула на Родри. Тот по-прежнему вжимался в стену, но теперь приподнял голову и не сводил с Эмлин глаз. И в этих глазах – больших, выпуклых, небесно-голубых и невероятно честных – полыхала отчаянная надежда.

Вообще-то Эмлин собиралась проделать старый как мир трюк, выученный еще в Эмилиевой школе: успокоить перепуганного Родри, усыпить его бдительность и в конце концов мирно выспросить всё, что нужно. Но то ли сказалось нервное напряжение, то ли у нее накопилось слишком много раздражения на возмутителя спокойствия, изрядно досадившего и морякам «Дон», и ее подопечным, однако план ее внезапно переменился. И вместо того, чтобы изобразить доброту и милосердие, Эмлин повела себя совсем иначе: внезапно обняла мужа и сладострастно проворковала – разумеется, так, чтобы Родри это хорошо услышал:

– Милый, ты же знаешь... Я обожаю мучить вот таких мальчиков – рыженьких, голубоглазых...

Получилось так себе. Гундульф испуганно отшатнулся, уставился на нее с изумлением, чуть ли не с ужасом. Пришлось подмигнуть – подать ему знак. Это было рискованно: совсем уж простаком Родри определенно не был, мог и заметить. Обошлось чудом. Куда более неприятным оказалось другое: Гундульф знак вроде бы понял, однако так и остался хмурым и отстраненным. То ли он и правда поверил в ее кровожадные наклонности, то ли просто приревновал – и то и другое было равно неприятно. Мысленно Эмлин проклинала себя за дурацкую выходку, но как исправить ее последствия, не знала. Хуже того, даже просто поговорить с мужем наедине у нее не было сейчас никакой возможности.

Ну а что Родри? А ничего. Тот, как вскоре выяснилось, не так уж много о «колёсниках» и знал. Разговорился он и в самом деле сразу же, однако ничего полезного не сообщил. Ну угораздило какого-то солдата-аксумца оказаться у него на пути, ну выпытал Родри кое-что у этого солдата – вот, собственно, и всё. Правда, Родри уверял, что совсем недавно видел того самого аксумца на площадке возле башни, но Эмлин была почти уверена, что он обознался. Опознать человека по одному лишь цвету кожи на руке было, по ее мнению, немыслимо. Тем более – если кожа черная, а дело происходит в Африке. Что, собственно, и говорил совсем недавно Гундульф.

Поведав свою историю, Родри совсем сник. Он опустил голову и жалобно пробубнил:

– Ты меня отпустишь, госпожа?

– Иди, – фыркнула Эмлин. – Если дверь откроешь. Сам, конечно. Я тебе в этом не помощница.

Родри хмуро кивнул, но с места не поднялся, лишь громко вздохнул.

Эмлин еще раз посмотрела на него, на миг задержала взгляд на буром сухом листе, торчавшем из его лохматой шевелюры, и брезгливо поморщилась. Ни малейшей жалости к Родри она сейчас не испытывала. Более того, именно он казался ей виновником недоразумения, произошедшего между нею и Гундульфом.

Снова наступило молчание. Снова сквозь доски потолка до слуха Эмлин доносились звуки шагов, лязг железа и невнятные мужские голоса. А за окном, треща, булькая и присвистывая, безмятежно пела невидимая птица. Песня ее была странной и непривычной, она не походила ни на одну из тех, что звучали по весне в рощах и на вересковых пустошах Придайна. «Даже птицы здесь поют не по-нашему», – пришла вдруг Эмлин в голову тоскливая мысль.

Украдкой Эмлин отыскала глазами мужа. Опустив голову, Гундульф неподвижно сидел на той самой кушетке, которую еще совсем недавно занимала она сама. Вид у него был понурый и несчастный.

– Гунди... – тихонько позвала она.

Тот не шевельнулся, лишь недовольно засопел.

– Ты... меня выслушаешь? – продолжила Эмлин неуверенно.

Гундульф чуть приподнял голову, затем показал глазами на Родри. Буркнул хмуро:

– Не при нем же.

Мысленно вздохнув, Эмлин кивнула. Затем медленно подошла к двери. Приложила ухо к серовато-бурой трещиноватой доске. Ничего нового: шаги, скрип половиц, глухие мужские голоса...

Отделилась от двери. Быстрым шагом подошла к окну. Заглянула в него. Тоже никаких перемен. Ну так а что она там ожидала увидеть?

Обернулась. Сразу же увидела Родри. Тот уже успел подняться на ноги и сейчас воровато оглядывался по сторонам.

Шагнула к нему. Родри тут же попятился, снова вжался в стену. Эмлин сделала еще шаг, закусила губу...

И опомнилась. Как бы то ни было, какие бы неприятности у нее ни случились, следовало держать себя в руках. От обязанности заботиться о великолепной – да и о других студентках – ее никто не освобождал. Прежде всего, она сама. И уж точно Эмлин не была вправе идти на поводу у гнева и отчаяния, туманивших ее разум!

– Ну слушаю тебя, слуга, – произнесла она ровным, холодным голосом. – Что ты там придумал для спасения своей госпожи?

* * *

– Зря ты явилась к нему, великолепная. – Иосиф воздел глаза к потолку и печально вздохнул. – Наш Куриан – человек невежественный и очень упрямый. До кентуриона он дослужился, однако в душе так и остался солдатом. Такие командиры бывают хороши на поле боя, но с ними тяжело иметь дело в мирной жизни.

Танька удивленно посмотрела на него.

– А у кого же тогда мне было просить помощь? Это ведь он заведует станцией гелиографа.

Иосиф хмыкнул, в глазах его вспыхнули озорные огоньки.

– Ну это как посмотреть, – произнес он загадочно. А затем сделал приглашающий знак рукой.

– Идем.

Не раздумывая, Танька кивнула. Иосиф, несмотря на свое странное одеяние и не слишком опрятный вид, определенно вызывал у нее доверие.

– Возьмите и меня, – вдруг напомнил о себе Олаф.

Иосиф повернул голову на голос, насупился.

– А ты кто?

– Это мой друг, – торопливо вмешалась Танька. Потом зачем-то добавила: – Он изучает травы и деревья и хочет выяснить, что интересного растет возле Карфагена.

Лицо Иосифа сразу разгладилось.

– Хм, а это, пожалуй, занятно, – произнес он. И, чуть подумав, махнул рукой: – Ладно, пошли вместе!

* * *

К некоторому недоумению Таньки, снаружи за дверью никого не оказалось. Крохотный круглый зальчик был совершенно безлюден, и только сверху, из квадратного люка, находившегося посреди потолка, отчетливо доносились человеческие голоса.

– А Монтиколу я прогнал, – улыбнулся Иосиф. – Пригрозил, что заколдую.

– Это кто такой – Монтикола? – немедленно оживился Олаф.

– Как кто? Ваш охранник! – пожал плечами Иосиф. Похоже, этому вопросу он искренне удивился.

Олаф кивнул в ответ и произнес всего одно слово:

– Ясно.

А Танька вообще промолчала. Сейчас ей совершенно не хотелось слушать про какого-то горца¹, бог весть сколько времени продержавшего их с Олафом взаперти. И при этом, как ни странно, она совершенно не боялась угодить в новую ловушку. Иосиф по-прежнему вызывал у нее безоговорочное доверие.

Между тем тот, немного подождав, вновь заговорил.

– Идемте наверх, великолепная, – произнес он решительно.

– Это к кентуриону, что ли? – настороженно уточнил Олаф.

Иосиф энергично мотнул головой.

– Послушай, юноша! Ну зачем ты такие глупости говоришь? Я же сказал: к нему идти – без толку! Я отведу великолепную прямо к зеркалу, и она тут же отправит депешу в столицу.

Танька растерянно приоткрыла рот.

– Но я не умею...

– Но ведь для этого нужно знать тайный язык... – произнес Олаф с сомнением.

– Нет, ты положительно меня удивляешь, юноша! – хмыкнул Иосиф, а затем продолжил шепотом: – Неужели ты думаешь, что Йосеф бен Шауль, который пять лет учился математике у самого́ Секстилия из Глентуи, за четыре года службы не разгадал столь простой шифр?

Олаф промолчал, но посмотрел на Иосифа с огромным уважением – во всяком случае, Таньке показалось именно так.

А Иосиф тем временем повернулся к ней. Произнес вполголоса:

– Поторопись, великолепная. Не то, чего доброго, явится сюда какой-нибудь солдат – и придется мне ему зубы заговаривать.

Танька кивнула не раздумывая. Как ни странно, несмотря на недавние и, в сущности, не вполне еще закончившиеся неприятности, сейчас ею овладело отчаянное любопытство. Увидеть вблизи, как передают сообщения по оптическому телеграфу, – да разве смела она о таком даже мечтать!

Подойдя к лестнице, Иосиф снова обернулся.

– Идите за мной, – распорядился он и шагнул на ступеньку.

* * *

Подниматься пришлось высоко. Поначалу Танька зачем-то пыталась считать ступеньки, но на четвертом десятке сбилась. Впрочем, это было и немудрено: за Иосифом они с Олафом едва поспевали. А тот явно торопился и не сбавлял скорости ни на лестничных пролетах, ни на площадках между ними.

На третьем этаже – в отличие от ступенек, этажи Танька считать все-таки успевала – им все-таки повстречались солдаты – сразу трое. Стоявший ближе других широкоплечий мужчина с бронзовым загаром на лице и черными курчавыми волосами окликнул Иосифа:

– Эй, эрэ колдун! Кто это с тобой?

– Друзья, – лаконично ответил тот. А затем – видимо, для пущей убедительности – добавил: – Так надо.

К Танькиному облегчению, солдат удовлетворился этим объяснением и благодушно кивнул. А Иосиф сразу же направился к следующему лестничному пролету. Танька без промедления последовала за ним. Олаф на миг замешкался, но быстро опомнился и пустился вдогонку. Теперь шаги его сделались неровными, а дыхание с каждой ступенькой становилось всё более шумным и тяжелым. На середине шестого пролета он остановился, немного постоял, а затем медленно и неуверенно продолжил подъем.

«У Олафа же нога больная – а мы сломя голову несемся!» – наконец спохватилась Танька.

– Эрэ Иосиф! – позвала она.

Тот замедлил шаг. Крикнул, обернувшись:

– Мы уже почти пришли, великолепная! Всего один пролет остался!

– Может, передохнём? – тут же откликнулась Танька. Про ногу Олафа она говорить не стала – побоялась задеть самолюбие друга.

Пару мгновений Иосиф молчал. Затем кивнул:

– Хорошо. Давайте зайдем в мою обсерваторию. Там есть где посидеть.

* * *

Что такое обсерватория, Танька, конечно, знала. В Университете чуть ли не с самого его основания работало двое греков-астрономов, а чуть позже к ним присоединился немолодой, но энергичный ирландец из числа крестившихся друидов. К тому времени, когда Танька сделалась студенткой, на холме в небольшом отдалении от города уже была построена вышка для наблюдений за звездами и планетами – она-то и звалась обсерваторией. Правда, побывать на той вышке ни Таньке, ни ее одногруппникам так и не удалось, да и курса астрономии «двоечке» тоже не читали. «Единичке» – группе будущих географов и геологов – в этом отношении повезло больше: землепроходцам полагалось уметь ориентироваться по небесным светилам. Разумеется, студенты «единички» изучали звездное небо не только в университетских аудиториях и планетарии, но и в той самой обсерватории.

Сказать, что Танька страдала от отсутствия астрономии в расписании своих занятий, было бы, конечно же, преувеличением. У нее ведь была своя Вселенная – необъятный и полный неразгаданных тайн мир живой природы, непрестанно открывавшийся перед ней всё новыми и новыми гранями. И все-таки небесные светила манили ее – и это было немудрено. Благодаря сидовскому зрению Танька видела их во множестве даже среди бела дня, а в сумерки и ночью была в состоянии разглядеть на небе гораздо больше звезд, чем это было доступно обычным людям.

Но еще важнее было другое. Эльдар, «звездный народ», – так звались сиды в принесенных из другого мира историях – не то сказках, не то легендах о Срединной Земле и Заокраинном Западе. Истории эти совершенно точно были вымышленными, в другом мире их придумал один почтенный университетский мэтр, знаток древних языков и старинных легенд. И тем не менее Таньке упорно чудились в них отзвуки очень давних, но все-таки реальных событий. При этом истории, придуманные мэтром, совсем не походили на ходившие среди бриттов и гаэлов предания о народе Гвина ап Ллуда и племенах Дану – и, быть может, именно поэтому так привлекали Таньку. Эльдар не выглядели в них ни беззаботными весельчаками, ни зловредными проказниками, ни вероломными обманщиками. Они не заманивали доверчивых путников в полые холмы, не похищали человеческих девушек, не подменяли детей. Нет, в историях мэтра эльдар были совсем другими: они представали то мудрыми и великодушными правителями, то великими мастерами и художниками, то могучими воинами и чародеями, и даже изредка встречавшиеся среди них злодеи казались возвышенными и по-своему благородными. В детстве Танька была готова слушать об эльдар часами, мучая бесконечными расспросами почти всегда усталую и, как она сейчас догадывалась, вовсе не разделявшую ее восторгов маму. И даже теперь, когда она вроде бы повзрослела и научилась отделять вымысел от реальности, в ее сердце всё еще теплилось тайное чувство сопричастности звездному народу. То же, что истинное его название когда-то открылось ей в сновидении и лишь потом было подтверждено мамой, по-прежнему казалось Таньке непостижимой загадкой, почти чудом.

Чувствами и мыслями этими она, впрочем, давно ни с кем не делилась – чтобы избежать и лишних вопросов, и возможных недоразумений. И все-таки, замечая на небосводе крохотный серпик Венеры, Танька каждый раз вспоминала о звездном корабле Эарендила; ковш Большой Медведицы по-прежнему был для нее в глубине души Серпом Валар, а созвездие Ориона – Небесным Меченосцем. Так что когда Иосиф подвел их с Олафом к крохотной дверке в дощатой стене, сердце у нее невольно затрепетало.

– Мы с Уфрином выгородили себе комнатушку для наблюдений за небом, – почему-то смутившись, пояснил Иосиф, открывая дверь. – Здесь есть балкон, на котором можно устанавливать телескоп. Сейчас, правда, белый день, так что звезд не видно...

– Это не страшно! – воодушевленно воскликнула Танька. – Я разгляжу!

Иосиф посмотрел на нее с огромным удивлением. Затем осторожно вымолвил:

– Но, великолепная...

– Я увижу их и днем, – перебила его Танька. – Правда-правда! У меня ведь гла...

Олаф вдруг тихо кашлянул. Танька тотчас же запнулась, испуганно охнула. Щеки ее мгновенно сделались густо-лиловыми.

– А как же сообщение, Танни? – тихо сказал Олаф.

В сущности, он мог бы этого и не произносить. Танька и без того уже опомнилась.

– Любезный Иосиф... – сбивчиво заговорила она. – Ты не мог бы помочь мне отправить весточку в столицу? Я... немножко отвлеклась, а дело ведь неотложное. Здесь ведь не только я застряла, но и еще пять студенток... То есть шесть, конечно же: еще и моя одногруппница... А еще...

По правде сказать, сейчас она проваливалась со стыда – и оттого, что, услышав про обсерваторию, позабыла, ради чего вообще явилась в эту башню, и от своей сумбурной и невнятной просьбы. Еще и про Серен чуть не забыла – а заодно про Здравко, про леди Эмлин, про Гундульфа!

– Непременно, великолепная, – кивнул Иосиф. – Если ты уже перевела дух, то...

– Идемте, – неожиданно подхватил Олаф. – Тут и правда лучше поспешить.

Танька опасливо посмотрела на него. Тот ободряюще улыбнулся в ответ. Чуть подумав, Танька неуверенно кивнула.

* * *

После сумрачных помещений башни солнечный свет показался Таньке невыносимо ярким. Высунув голову из люка, она тут же зажмурилась и непроизвольно отпрянула, едва не оступившись.

Поднявшийся раньше нее Иосиф обернулся, протянул руку.

– Давай помогу, великолепная!

– Я сейчас... – пробормотала Танька, щурясь от жгучей боли в глазах. Руку Иосифа она видела смутно, как в тумане.

– Что случилось? – послышался снизу встревоженный голос Олафа.

– Да пустяки... – пробормотала Танька и, собравшись духом, решительно ухватилась за протянутую ей ладонь. А выбравшись наружу, немедленно обернулась и сама протянула руку – Олафу. Тот почему-то растерялся, но помощь все-таки принял.

Вскоре все трое уже стояли на крошечной, открытой всем ветрам площадке, огражденной тоненькими, совсем хлипкими с виду перильцами. Солнце к этому времени успело миновать высшую точку своего дневного пути, но висело еще высоко, заливая всё вокруг ослепительным белым светом. По-прежнему стояла жара, и от буроватой каменной кладки струйками поднимался перегретый воздух. Танька снова укрыла голову шляпой, однако ее поля, несмотря на немалую ширину, сейчас почти не защищали от беспощадных солнечных лучей. Приходилось щуриться, но глаза все равно болели и слезились.

«Сервилий же вроде бы собирался отдать мои очки оптику, – неожиданно пришло Таньке в голову. – А здешний оптик – это ведь Иосиф!»

– Скажи, почтенный Иосиф... – чуть поколебавшись, решилась она. – Эр Сервилий – он случайно не передавал тебе моей вещицы – проволочной оправы от очков?

Иосиф уверенно покачал головой. А затем с удивлением в голосе спросил:

– Великолепная, ты пользуешься очками?

Танька кивнула. Затем уточнила на всякий случай:

– Да, с темными стеклами. Защищаю глаза от яркого света.

– Понял, – тут же оживился Иосиф. – Любопытная идея!

В первый миг Танька возликовала: неужели он что-нибудь придумает? Ну да, Иосиф же оптик – а тут даже линз не нужно, достаточно простых стеклышек... Затем огорчилась: опять ее выручают не собственные умения, а родство с императорами!

– Пожалуй, можно попробовать приспособить что-нибудь подобное к телескопу, – задумчиво продолжил между тем Иосиф. – И наконец рассмотреть как следует солнечный диск! Это же замеча..

Спохватившись, он оборвал себя на полуслове. Спросил деловито:

– Так, великолепная... Какой текст передавать?

И, не дожидаясь ответа, Иосиф шагнул к установленному посреди площадки странному сооружению, похожему на огромный ящик на высоких ножках.

А Танька вдруг растерялась. Только сейчас она сообразила, что до сих пор не продумала текст сообщения. И ведь вроде бы времени-то в темнице у нее было хоть отбавляй! А теперь... Ох, как бы не упустить что-нибудь важное!

Непроизвольно она повернулась к Олафу. Тот в ответ ободряюще кивнул. Шепнул чуть слышно:

– Сейчас сообразим!

А тем временем Иосиф одну за одной откинул вниз стенки «ящика». Внутри оказались два огромных круга – темный и серебристый. Под кругами виднелись всевозможные штуковины причудливой формы – штыри, рычажки, колесики с зубчиками и без... На миг Таньке даже показалось, что она оказалась в маминой лаборатории, где колдуны-инженеры разрабатывали всяческие полезные машины.

– Гленская разработка, – словно подслушав ее мысли, объявил Иосиф. И тут же гордо добавил: – Но усовершенствованная мною и Уфрином!

Танька безотчетно кивнула. Голова у нее уже была занята совсем другим. «Сообщить, что мы в Ликсусе, что почему-то за нами так и не пришла „Маха“... „Маха“ – так и сказать? Поймут ли там, о чем речь?... И обязательно нужно предупредить, что я не одна, что нас девять человек... Нет, десять: чуть про Здравко не забыла!..»

– Сейчас я настрою зеркала, – донесся до ее сознания голос Иосифа. – Это не займет много времени.

Опомнившись, Танька повернулась к нему – и вдруг вскрикнула. Тот круг, который только что казался ей почти черным, сделался теперь ослепительно-белым. Жгучее солнечное пламя резануло ей по глазам, опалило их, заставив крепко-накрепко зажмуриться. Поспешно отвернувшись, Танька осторожно приоткрыла глаза и сразу же уставилась в темный проем люка – туда, где не было этого слепящего, обжигающего света. Но огромное клубящееся пятно так и осталось плавать перед ее взором, становясь то темно-фиолетовым, словно грозовая туча, то оранжево-красным, как горящий торф.

– Танни?! – обеспокоенно позвал Олаф.

– Всё в порядке, – пробормотала Танька, утирая рукавом слезящиеся глаза. – Просто слишком ярко...

– Понял, – тут же откликнулся Олаф. И неожиданно продолжил: – Сможешь спуститься?

Танька испуганно мотнула головой.

– Ты что!.. А сообщение?

Должно быть, Олаф пожал плечами – правда, Танька, по-прежнему не отрывавшая глаз от люка, этого не увидела.

– А чем это помешает? – уверенно заявил он. – Там, внизу, сочиним, а потом я ему передам.

Танька снова мотнула головой.

– Нет, так нельзя. Вдруг там появятся солдаты! Я сейчас...

– Готово! – внезапно воскликнул за ее спиной Иосиф. – Великолепная, можешь диктовать!

Раздумывать Танька не стала. Быстро обернувшись, она изо всех сил зажмурилась и прокричала в ответ:

– Я тоже готова! Начинаю!

Стоявший рядом с ней Олаф тихо вздохнул.

* * *

– Я, Этайн, дочь Немайн, базилиссы и Хранительницы Британской Конфедерации, прошу помощи у базилевса Кубера и базилиссы Анастасии...

– Так нельзя, великолепная, – вдруг вмешался Иосиф. – Нужно правильное титулование.

Танька тихо охнула:

– Но ведь это очень долго!

– Это не настолько трудно, – успокоил ее Иосиф. – Я отправлю начальными буквами – как принято у нас на линии.

И тут же не то попросил, не то распорядился:

– Продолжай дальше, великолепная!

– Я нахожусь сейчас в Африке, в провинции Мавретания, в городе Ликсусе, – медленно, тщательно выговаривая слова, продолжила Танька. – Со мной еще девять человек, направляющихся в Карфаген и Александрию. Яхта «Маха», которая должна была забрать нас из Ликсуса, не пришла в порт. Девушки плохо переносят жару, их нужно забрать как можно скорее!

Продиктовав последнее слово, Танька перевела дух, облегченно вздохнула.

– Ох и много... – недовольно вздохнул Иосиф.

Олаф одобрительно шепнул:

– Молодец!

И наступило молчание. До Танькиного слуха долетали теперь только крики морских птиц, шум недалекого порта да тихие мужские голоса в башне.

– Уже всё? – выждав некоторое время, с надеждой спросила Танька. Глаз она всё это время не открывала, так что о происходившем на площадке только догадывалась.

Иосиф в ответ хмыкнул. Затем недовольно пробурчал:

– Ну не могу же я так быстро... Шифрую я, шифрую!

«Там внизу кто-то ходит и разговаривает», – чуть не вырвалось у Таньки. Сдержала она язык в последнее мгновение – к огромному своему облегчению. Не хватало еще отвлечь Иосифа от столь ответственного и сложного дела! А что внизу в башне есть люди – можно подумать, она этого раньше не знала!

Между тем со стороны «шкафа» послышалось тихое жужжание. Что-то щелкнуло раз, другой, третий... Танька боялась открыть глаза, но даже сквозь плотно сжатые веки она угадывала вспышки света – они казались оранжевыми и буйными, как пламя костра на ветру.

Потом всё разом прекратилось. В наступившей тишине послышался гордый голос Иосифа:

– Ну вот и всё! Порядок, великолепная!

А вслед за тем из люка донеслось:

– Наверху, что ли? Эй, Тавр, глянь-ка, что там!

________________ ¹ Имя Монтикола переводится с латыни как «житель гор».

Глава 21. Уфрин

Голос внизу затих и сразу же сменился звуком тяжелых шагов. Еще через мгновение заскрипели ступени лестницы. Вздрогнув, Танька напряженно замерла.

– Великолепная... – вдруг произнес Иосиф.

Непроизвольно Танька приложила палец к губам.

– Тс-с-с...

Между тем шаги сделались совсем близкими, совсем громкими. Решившись наконец, Танька осторожно приоткрыла глаза. И тут же увидела поднимающегося из люка смуглого мужчину – примерно ровесника Иосифа или даже чуть моложе, со смуглым лицом, окаймленным короткой курчавой угольно-черной бородкой.

– А, это ты, – раздался у Таньки за спиной веселый голос Иосифа. – А я уж думал, сюда Тавр собрался.

– Ну так я его опередил, – хмыкнул чернобородый. – Нече...

И осекся. Затем настороженно спросил:

– А кто это тут, собственно? Еще и...

Запнувшись, чернобородый замолчал. В следующий миг лицо его изумленно вытянулось.

– Что у нее с ушами?.. – пробормотал он с недоумением.

– Великолепная, – снова заговорил Иосиф, – позволь представить тебе мэтра Уфрина – моего друга и коллегу.

Танька непроизвольно обернулась. Облегченно перевела дух: Иосиф, оказывается, успел прикрыть зеркала серой, похожей на мешковину тканью, и они больше не сверкали.

Между тем Иосиф встретился с ней взглядом, ободряюще подмигнул, а затем невозмутимо продолжил:

– Уфрин – не оптик, как я, а механик. Очень хороший механик. Я бы сказал даже, самый лучший во всей Мавретании.

– Великолепная?.. – вклинившись в разговор, озадаченно переспросил чернобородый Уфрин. – Йоси, ты хочешь сказать?..

– Именно, – невозмутимо откликнулся Иосиф. А затем, вновь повернувшись к Таньке, продолжил: – Если не возражаешь, я тебя представлю своему другу – по всем правилам.

– Ну... – растерялась Танька. Вообще-то сейчас ее куда больше, чем правила титулования, беспокоили солдаты: те по-прежнему расхаживали прямо под ее ногами и о чем-то оживленно переговаривались. Правда, теперь они перешли с латыни на какой-то другой язык – видимо, одно из местных наречий, – и Танька больше не понимала ни слова.

– Почтенные инженеры... – произнесла она наконец. – Зовите меня Этайн – и дело с концом. Не надо тратить время на всяческие длинные именования – всё это того не сто́ит! Лучше помогите вызволить из беды моих спутников!

Говоря про спутников, Танька имела в виду прежде всего застрявших в порту путешественников – «инженерных девушек», леди Эмлин, Серен, Здравко, Гундульфа. Однако Олаф, судя по всему, понял ее слова несколько иначе.

– Вот-вот, – внезапно подхватил он. – Нам бы как-нибудь вашего кентуриона обезвредить. Убедить, что нужно отпустить на свободу хотя бы Этайн.

Уфрин тотчас же повернул к нему голову и загадочно хмыкнул. А Иосиф уверенно заявил:

– Убедить – уж не знаю, а обезвредить – нет ничего проще. Нужно дождаться ответа из столицы – вот и все дела.

Затем, чуть помолчав, он многозначительно присовокупил:

– Думаю, ответ будет такой, что старине Куриану мало не покажется.

Уфрин согласно кивнул в ответ. Затем деловито произнес:

– Я люк прикрою, пожалуй. А то неровен час...

Чего именно он опасался, Уфрин так и не озвучил. Впрочем, всё и так было понятно. Голоса снизу и не думали стихать – наоборот, они стали громче, и к ним прибавился по меньшей мере еще один – сипловатый и шепелявый. Обладатель его предпочитал местному языку латынь, ему отвечали тоже по-латыни, и Танька опять стала ухватывать смысл доносившегося до нее разговора. Обсуждали обоих ее новых знакомых – Иосифа и Уфрина. Не угрожали им, не возмущались – но недоумевали и явно беспокоились.

– Ну и? – спросил Иосиф, когда Уфрин задвинул тяжелый железный засов. – Что теперь будем делать?

– Ждать ответа, – хмыкнул Уфрин. – А что еще остается? Ты ж вроде отправил какое-то послание – я верно понял?

Иосиф мрачно кивнул. Затем недовольно пробурчал:

– Угу, ждать! В этом пекле... Мне, уроженцу пустыни, – и то жарко! Словно мы не на побережье, а где-нибудь в Киллиуме... А великолепная, – он выразительно показал глазами на Таньку, – между прочем, родом с Оловянных островов. Там холодно.

– И что? – невозмутимо откликнулся Уфрин.

– Ты подумал, сколько времени этого ответа придется ждать? И еще неизвестно, кто ей ответит и что скажет! – вопросом на вопрос ответил Иосиф.

Это было резонно. Не удержавшись, Танька энергично кивнула. Иосиф чуть приметно улыбнулся ей в ответ.

Уфрин, однако, лишь пожал плечами:

– Ну так а что делать? Ты ж, Йоси, даже с десятниками не поговорил!

– С Масуной я говорил, – тут же парировал Иосиф. – Он всё знает.

– Хм... – Уфрин втянул голову в плечи и нахохлился, как зимний воробей. Снова воцарилось угрюмое молчание. А Танька стояла возле запертого люка, щурилась от яркого дневного света, безотчетно наблюдала за плававшими перед ее взором цветными пятнами и уже начинала ощущать головокружение и легкое подташнивание.

– Послушайте, почтеннейшие, – вдруг заговорил Олаф. – Великолепная и в самом деле плохо переносит жару. Ей в тень надо.

– Может, их все-таки в обсерваторию? – чуть погодя задумчиво произнес Иосиф. – Можно подумать, я не проведу гостей мимо солдат!

И тут Танька оживилась. Недавнее желание посмотреть на звезды в телескоп вновь пробудилось в ней, заставив позабыть и о тошноте, и о головокружении.

– А можно? – непроизвольно вырвалось у нее.

Уфрин бросил на нее опасливый взгляд. Произнес неуверенно:

– А что, если Куриан...

В ответ Иосиф лишь пренебрежительно махнул рукой:

– Да наплевать на него!

* * *

Первым в люк спустился Иосиф, за ним сразу же последовала Танька. Лестничный пролет она преодолевала почти на ощупь, с опущенной головой и прикрытыми глазами: боялась, что те при свете лампы заблестят красным огнем и привлекут внимание солдат. Сквозь неплотно сомкнутые веки Танька с трудом различала ступеньки и поэтому двигалась медленно и неуверенно, сильно задерживая спускавшихся следом Олафа и Уфрина. Однако никаких особых происшествий с нею не случилось – разве что пару раз чуть не оступилась.

Зато внизу Танька сразу же оказалась в центре внимания. Не успела она ступить на пол, как вокруг нее зашумели-загалдели мужские голоса. Затем один из них – тот самый, сиплый и шепелявый, – громко спросил:

– А что это с тобой за красотка, эрэ оптик?

– Это моя гостья, – спокойно откликнулся Иосиф. – Наберись терпения, любезный Тавр: скоро всё узна́ешь.

– Хм-м... – протянул мужчина, названный Тавром. – А ты, эрэ оптик, выходит, даром времени не теряешь!

Иосиф резко остановился – Танька лишь чудом не врезалась в его спину.

– Ты, собственно, на что намекаешь? – зловещим тоном произнес он.

К удивлению Таньки, Тавр тут же сник.

– Да это я так, эрэ оптик... – пробормотал он невнятно.

Хмыкнув, Иосиф кивнул ему в ответ. Затем обвел взглядом столпившихся вокруг солдат.

– Так, а ну-ка пропустите нас!

Стоявший рядом с Тавром низенький темнокожий воин в мешковатой тунике торопливо шагнул в сторону, освобождая проход. Иосиф тут же показал на уже знакомую Таньке низкую дверь в дощатой перегородке.

– Сюда, великолепная.

* * *

В помещении, приспособленном Иосифом под обсерваторию, оказалось тесновато, но неожиданно светло. Первое, что увидела Танька, заглянув в распахнутую Иосифом дверь, было широченное окно без рамы и стекол. Затем, повертев головой, она обнаружила справа у стены большой стол, заваленный желтоватыми свитками то ли бумаги, то ли пергамента. На столе прямо посреди свитков гордо возвышался самый настоящий телескоп – как раз такой, как она себе представляла: толстая матово-черная труба на блестящей бронзовой треноге. А чуть поодаль от телескопа Танька разглядела хорошо знакомые очертания микроскопа – почти такие же были в университетской лаборатории у мэтрессы Брианы.

– Ну вот, – произнес за ее спиной Уфрин. – Тут мы с Йоси звезды изучаем... То есть с мэтром Иосифом, конечно же...

– Уфрин, будь добр, последи за Оппидумом, – внезапно перебил его Иосиф. – А то еще ответ пропустим.

В ответ тот беспечно отмахнулся:

– Брось, успеется. Пока послание дойдет до Карфагена, пока его там расшифруют, пока решат, что ответить...

– А в Оппидуме вообще за этой башней следят? – вдруг вмешался Олаф.

Оба инженера разом повернулись к нему.

– М-м-м... – протянул Уфрин.

Танька встревоженно посмотрела на него, затем перевела взгляд на Иосифа. Неужели все их усилия могли пойти прахом просто потому, что на другой башне не заметили сигнала?!

– Следят, – уверенно произнес Иосиф. – Я там бывал. У рыжего Фестиана не забалуешь!

В ответ Олаф ничего не сказал, лишь задумчиво кивнул. Уфрин внимательно посмотрел на него, вздохнул, а затем хмуро объявил:

– Ладно. Пойду я на балкон. Только бумагу и карандаш возьму, а то там церы поплавились.

А у Таньки вдруг потеплело на сердце от знакомых слов в устах африканского инженера. Слова эти, «карандаш» и «бумага», прозвучали совсем по-гленски, совсем по-домашнему. Ясно было, что они пришли в эти загадочные, далекие от родного Придайна края прямо из Кер-Сиди – вместе с предметами, прежде не здесь неведомыми.

Танька невольно улыбнулась. Оба инженера, и Иосиф, и Уфрин, теперь казались ей старыми добрыми знакомыми, словно она их прежде не раз встречала в стенах родного Университета. А вспыхнувшая было в ее сердце тревога разом отступила, сменившись теплым ощущением уюта, доверием и надеждой.

Проводив взглядом направившегося на балкон Уфрина, Танька повернулась к Олафу. Тот стоял рядом с ней в напряженной позе, и на лице его по-прежнему читались беспокойство и сомнение.

– Всё будет хорошо, Олле, – мягко сказала она и снова улыбнулась: – Вот увидишь!

Олаф в ответ чуть слышно вздохнул и покорно кивнул.

Между тем обстановка за дверью явно переменилась. Больше оттуда не доносилось ни звука: затихли и шаги, и голоса. Иосиф и Олаф тоже молчали. Тишину нарушала только одинокая муха, с негромким жужжанием кружившаяся под самым потолком.

– Тихо-то как стало... – безотчетно пробормотала Танька.

– Ушли, наверное, – откликнулся Иосиф. – Поняли, что ждать нечего.

Снова помолчали. Затем Танька наконец решилась: подошла к столу и осторожно дотронулась до черного тубуса телескопа.

– Любезный мэтр Иосиф, а можно мне туда заглянуть?

– На Оппидум посмотреть? – уточнил тот и, не дожидаясь ответа, кивнул.

– Нет, на небо, – не задумываясь, покачала головой Танька – и тут же опомнилась. Что такое Оппидум, она давно догадалась. Конечно же, это была соседняя башня гелиографа – та самая, в сторону которой Иосиф недавно отправил ее послание и откуда Уфрин ожидал сейчас ответа. Наблюдать за башней было бы сейчас логично и разумно. А вот любоваться на звезды – по меньшей мере странно.

Иосиф и правда посмотрел на нее с недоумением.

– Но ведь сейчас день, великолепная! – удивленно воскликнул он.

Смешавшись, Танька растерянно кивнула. Самое нелепое, именно сейчас она отчетливо видела на серебристо-голубом небе множество ярких разноцветных точек. Более того, Иосиф стоял перед ней как раз напротив окна, и прямо над его головой, словно драгоценный камень в королевском венце, сияла крупная звезда.

– Да, сейчас день, – задумчиво повторила Танька. – И правда, я как-то не сообразила...

Окончательно смутившись, она опустила голову, щеки ее запылали.

– Потом я всё покажу, великолепная, – вдруг услышала она голос Иосифа. – И Луну, и планеты, и звезды. Если, конечно, ты останешься у нас до вечера.

– Спасибо большое, почтенный мэтр Иосиф... – с трудом вымолвила Танька, пряча глаза. В голове у нее сейчас вертелось лишь одно: «Господи, какой же дурой я, наверное, сейчас выгляжу!»

Трудно сказать, каких бы глупостей она еще успела наговорить – но, по счастью, в их с Иосифом разговор вмешался Олаф.

– Послушай, любезный инженер, – произнес он решительно. – До вечера, как я понимаю, еще долго. А пока есть время, может, объяснишь нам кое-что?

– Почему нет? – не задумываясь, кивнул Иосиф.

А Танька, избавленная наконец от необходимости продолжать этот неловкий разговор, облегченно перевела дух. Особенно, как ни странно, она была благодарна Олафу за, казалось бы, пустяковое, брошенное вскользь слово «нам». Как ни странно, его оказалось достаточно для того, чтобы сразу почувствовать себя намного увереннее и приободриться.

– Тогда скажи, дружище, – продолжил между тем Олаф. – Почему у вас тут творятся столь странные вещи?

– Странные? – удивленно переспросил Иосиф. – Ты так полагаешь?

Олаф согласно кивнул. Затем он поднес к лицу правую руку и, сосредоточенно уставившись на растопыренную ладонь, заговорил.

– Смотри. Во-первых, – c этими словами он загнул большой палец, – башня, построенная для связи, у вас почему-то служит еще и тюрьмой. Во-вторых, – к большому пальцу прибавился указательный, – командир ее охраны творит, что придет ему в голову, и на него нет никакой управы. В-третьих, – тут Олаф пошевелил средним пальцем, но так его и не загнул, – на смотровой площадке здесь, похоже, часами никого нет, и если с соседней баш...

Договорить Олаф не успел. Иосиф решительно перебил его.

– Так, травовед, обожди-ка! Не надо судить о здешних нравах столь поспешно. А пальцы загибать я и сам умею.

Олаф выпрямился, щеки его порозовели.

– Меня Олаф зовут, – объявил он. – И я ничего бы не стал ни перечислять, ни подсчитывать, если бы меня не беспокоила судьба моих друзей – в том числе родной племянницы святой и вечной базилиссы Анастасии!

Иосиф ответил не сразу. Некоторое время он задумчиво молчал, переводя взгляд то на Олафа, то на Таньку, то на стол с микроскопом.

– Понимаю, – вымолвил он наконец. – Но видел бы ты, что́ тут творилось еще четыре года назад!

Невольно Танька посмотрела на Олафа. Тот стоял, смущенно опустив глаза, с густым румянцем на щеках.

– Да ничего здесь не было! – яростно взмахнув рукой, продолжил между тем Иосиф. – Ничего! Треснутое зеркало еще времен Батдубая – единственный прибор, который хотя бы как-то работал... А, была еще старинная клепсидра, выглядевшая так, словно ее отыскали в развалинах Вавилона, и вравшая, как критянин Эпименид! И ни механического хронометра, ни даже ночного светильника – это не говоря уже о приборах для наблюдения за небом! А прежний оптик, старый бездельник-перс, – он не мог отличить Лиры¹ от Арктура, но при этом промышлял тем, что составлял для горожан гороскопы!

– Гороскопы... Тьфу ты!.. – тихо пробормотал Олаф.

Иосиф стремительно повернулся к нему.

– Ты знаешь, травознай, что такое гороскопы? Знаешь, какая это собачья чушь? И чего стоило нам с Уфрином хотя бы немного вправить мозги всем этим людям?

Олаф неуверенно кивнул. Затем осторожно произнес:

– Догадываюсь.

– Они, правда, – продолжил Иосиф, показав пальцем себе под ноги, – все равно зовут нас колдунами. Но мы колдуны хотя бы грамотные и знающие свое дело! Никому не морочим головы... – Запнувшись, он отвел глаза и продолжил: – Ну разве что иной раз немного слукавим – если для дела надо...

– А кентурион? – улучив момент, спросил Олаф.

В ответ Иосиф тихо вздохнул. Затем негромко произнес, явно стараясь, чтобы его слов не услышали снаружи:

– Он хотя бы честный – в наших краях это дорогого сто́ит. А цену его приказам тут, по-моему, все давно поняли – и исполняют их согласно собственному разумению и здравому смыслу. Ну и с нами, с колдунами, иногда советуются.

Сказав это, Иосиф озорно, совсем по-мальчишески ухмыльнулся. А Олаф так и остался задумчивым и сосредоточенным.

– Понятно... – задумчиво произнес он. – А вы с Уфрином, выходит, еще и астрономы?

Ухмылка на лице Иосифа тотчас же превратилась в довольную улыбку.

– Да какое там... – откликнулся он чуть смущенно. – Просто когда ты занимаешься линзами и зеркалами, да еще и живешь в высокой башне... Ну сам посуди: разве тут устоишь?

– Понятно... – повторил Олаф. – И в самом деле...

И тут Танька изрядно удивилась – не столько ответу Иосифа, сколько реакции на него Олафа. В других обстоятельствах такое «и в самом деле» могло бы, пожалуй, сойти за иронию – вот только Олаф отродясь не был насмешником, да и слова эти он произнес совсем иначе: устало и равнодушно. «Да у него же мысли заняты чем-то другим! – вдруг осенило Таньку. – А разговор об астрономии – это так, из вежливости». И сразу же ей сделалось неуютно и досадно.

Безотчетно Танька перевела взгляд на Иосифа. Тот тоже явно почувствовал невнимание к своему рассказу: он помрачнел и нахохлился, сделавшись похожим на большую встрепанную птицу. «Ну вот, не выслушали, обидели...» – подумала Танька с сочувствием. И, не особо раздумывая, решила вмешаться – тем более что саму ее, в отличие от Олафа, сейчас прямо-таки распирало любопытство.

– Почтенный мэтр Иосиф, – нарушила она молчание. – Так что́ все-таки видно в здешнем небе?

– В небе? – сразу же оживился тот. – Тут, великолепная, и в самом деле много интересного. Особенно – если сравнивать со старинными манускриптами. У меня вот есть «Великое построение» Птолемея. Не оригинал, понятно, – гленская перепечатка. Но в Кер-Сиди типографы дело свое знают – воспроизводят всё точно, так что...

На мгновение прервав рассказ, Иосиф загадочно посмотрел на Таньку и воодушевленно продолжил:

– В общем, не сходится! Словно Птолемей сам никогда звездного неба не видел, а писал и чертил всё с чужих слов. И ведь жил-то он не где-нибудь, а в Александрии Египетской – примерно на широте Атласских гор, не так уж и намного южнее нашего Ликсуса!

– В Александрии... – тихо прошептала Танька. В памяти ее всплыл рассказ Здравко о своих приключениях в этом далеком городе, о том, как он познакомился там с Ладди – и не только с Ладди, но и с Кайлом. Воображение тут же принялось рисовать ей картины таинственного Египта: Нил, широкий и полноводный, как Абер-Хенвелен; пирамиды, огромные, как думнонская гора Бронн-Веннели... Пришлось себя одернуть. Не хватало еще пропустить что-нибудь важное и интересное из рассказа Иосифа!

– Возьмем, например, южный конец Реки, – между тем увлеченно рассказывал тот. – Там совсем рядом друг с другом расположены две очень яркие звезды, голубая и красная, – их замечательно видно безо всякого телескопа. А как ты, великолепная, думаешь, что написал про них в своем каталоге Птолемей?

Увы, каталога этого Танька не только не читала – даже в руках не держала. Пришлось пожать плечами.

– А у Птолемея... – Иосиф сделал паузу, загадочно посмотрел на Таньку. – Так вот, согласно его каталогу, там всего лишь одна звезда, хотя и тоже яркая. Ну и как это объяснить?

– Ну мало ли... – неуверенно вымолвила Танька. – Может быть, это просто ошибка?

– Ошибка? – хмыкнул в ответ Иосиф. – Думаешь, Птолемей что-то перепутал? Или, может быть, это не он ошибся, а кто-то из переписчиков? Ну ладно, допустим.

Танька осторожно кивнула. Она уже сообразила, что найденные Иосифом несоответствия – скорее всего, никакая не случайность, но делиться своей догадкой не осмеливалась.

– Однако что мы увидим, – продолжил Иосиф, – если обратимся к какому-нибудь другому южному созвездию – скажем, к Арго? А вот что! У Птолемея предпоследняя звезда на кормиле Язонова корабля – та, которую он называет Канопус, – ярчайшая, первой величины. А я ее без телескопа едва различаю! И чем дальше к югу, тем больше таких странностей. Тут впору и в Великое Изменение поверить, и в Небесное Колесо!

– А кстати, у Птолемея об этом Колесе что-нибудь есть? – вдруг оживился Олаф.

Иосиф энергично мотнул головой.

– Ни слова! Это Колесо – вообще загадка.

Судя по всему, он хотел добавить что-то еще. Но не успел. С балкона вернулся Уфрин.

– Порядок! – объявил он жизнерадостно. – Есть ответ!

– И что ответили? – тут же встрепенулась Танька.

– Да ничего особенного... – пожал плечами Уфрин. – В Оппидуме послание получили благополучно, теперь отправили дальше.

Танька сразу сникла.

– Только еще?.. – протянула она разочарованно.

Уфрин с недоумением посмотрел на нее.

– Конечно, – произнес он. – Ну так а что в этом удивительного? Отсюда до Карфагена добрая тысяча миль. Шестьдесят восемь башен, между прочим!

– Тут скорее надо удивляться, что они так быстро его переслали, – хмыкнул Иосиф. – Небось всё это время обсуждали, отправлять или нет.

Вот-вот, – согласился с ним Уфрин. И хохотнул: – Поди, решили, что это Куриан спьяну куролесит!

А Олаф, наоборот, помрачнел и насупился.

– И что, теперь в каждой башне будут решать, отправлять послание дальше или нет? – пробурчал он себе под нос недовольно.

Иосиф тихо вздохнул. Затем вымученно улыбнулся:

– Да дойдет оно, не сомневайся! Вопрос лишь в том, как скоро это случится.

– И когда оттуда ответят, – докончил Уфрин.

Олаф хмуро кивнул в ответ. Затем озабоченно пробормотал по-бриттски:

– М-да... Надо что-то с «инженерными девушками» делать.

Танька согласно кивнула. То, что девушки до сих пор оставались в недостроенном портовом сарае, и в самом деле никуда не годилось. А уж об их ночлеге в таких условиях не хотелось и думать!

– Ты сказал что-то про нас? – вдруг оживился Уфрин.

Олаф с недоумением уставился на него, затем торопливо мотнул головой. А Танька, не удержавшись, прыснула в кулак. Конечно, понятно было, что африканец Уфрин, не владевший камбрийским языком, всего лишь отреагировал на услышанное знакомое слово – но до чего же мало походили на девушек два здешних инженера!

Иосиф покосился на Таньку, неуверенно улыбнулся. Та, с трудом подавив смех, пояснила:

– Олаф говорил про девушек, оставшихся в порту.

– Они, что, тоже инженеры?! – оторопел Уфрин.

Олаф и Танька, не сговариваясь, кивнули.

– Они учатся на инженерном факультете, – поспешно добавила Танька.

Уфрин покачал головой, на лице его появилось сомнение.

– А это интересно... – задумчиво протянул Иосиф. – Настоящие инженеры из Кер-Сиди...

– Угу, – подхватил Уфрин. – Пусть даже и девушки. Может быть, это даже самое интересное и есть!

Иосиф покосился на него, с досадой поморщился. Затем повернулся к Олафу:

– В порту-то они где остановились? У Лукия или в «Синей раковине»?

– Э-э-э... – растерянно протянул тот.

А Танька хмуро призналась:

– Они сейчас вообще не в заезжем доме.

Лицо Иосифа тут же вытянулось в изумлении.

– С ума сошли? Там же жарища!

– Нет-нет!.. – Танька поспешно мотнула головой. – Мы спрятались в каком-то сарае – еще до полудня, когда было не очень жарко – так что, я думаю, с ними всё в порядке...

Договорила Танька эту фразу через силу. Как раз при словах «всё в порядке» перед глазами у нее как наяву предстала Брид, какой ту привел Здравко после блужданий по окрестностям: бледная как полотно, с трудом переставляющая ноги, едва ворочающая языком.

Иосиф помрачнел, сокрушенно помотал головой.

– Там не очень хорошее место, – произнес он задумчиво.

– Угу, – кивнул Уфрин. И добавил, окончательно ввергнув Таньку в состояние, близкое к панике: – Это не в новых ли складах позавчера сицилийского купца убили?

Тихо охнув, Танька попятилась – и тут же остановилась, упершись спиной в стену. А перед ее внутренним взором стремительно нарисовалась поистине ужасающая картина: Илет, Брид, Фи, Серен, близняшки – все мертвые, окровавленные, растерзанные...

– Кгм... – негромко кашлянул Олаф.

– Это не там, – тотчас же проговорил Иосиф. – Где-то в старом порту.

То ли Иосиф откликнулся чересчур поспешно, то ли в его голосе прозвучала нотка неуверенности, но на этот раз Танька ему не поверила. Вслух она, правда, ничего не сказала и вообще постаралась подавить в себе вспыхнувшее было чувство обиды. Иосиф всего лишь хотел ее успокоить – а обижаться на благие намерения уж точно не следовало. Но ужас Таньку не только не отпустил, но даже, похоже, сделался еще сильнее. Привалившись к стене, она сгорбилась и устремила взгляд на серые щелястые, покрытые грязными разводами доски пола. «Одна, две, три...» – шептала она, старательно подсчитывая видневшиеся тут и там мелкие круглые дырочки, явно проточенные в древесине какими-то жуками. Но пугающая картина истерзанных и убитых девушек все равно не желала уходить, упорно стояла перед ней как наяву.

– Послушай, Тайн... – внезапно долетел до ее сознания голос Уфрина.

«Тайн...» – безотчетно повторила про себя Танька. Кажется, так ее еще никто никогда не называл. Дома она была, сколько себя помнила, Танькой, Танюшкой; на официальных церемониях ее величали крестильным именем Этайн, приличествующим дочери ирландской ши; университетские друзья быстро переименовали ее в Танни, а лучшая подруга – мунстерская десси Орли – звала ее ласково по-гаэльски Этнин. А «Тайн»... Конечно же, Уфрин всего лишь ненароком переврал ее настоящее имя, конечно, он никак не мог владеть родным языком маминого Учителя – но внезапное созвучие двух слов – «Этайн» и «тайна» – оказалось неожиданным и удивительным.

– Да, мэтр Уфрин? – опомнилась Танька.

– Ты сможешь объяснить, как добраться до того сарая? – одним духом выпалил тот. А затем продолжил, старательно изобразив на лице беззаботную улыбку: – Очень уж мне хочется познакомиться с этими девушками-инженерами!

И тут Танька немножко приободрилась. В наигранную беззаботность Уфрина она не поверила ни на миг. Ясно было, что он решил прийти ее подругам на помощь – и это было куда важнее, чем его неуклюжая попытка успокоить Таньку с помощью невинного обмана, даже чем его обидная снисходительность к девушкам-инженерам.

Не раздумывая, она кивнула в ответ:

– Да, конечно.

И Танька торопливо заговорила – превозмогая так до конца и не отпустивший ее страх, запинаясь, но все-таки старательно описывая дорогу во всех запомнившихся подробностях:

– Сначала надо спуститься по проезжей дороге, затем пересечь перекресток, затем свернуть направо возле высокого каменного забора – там еще рядом сухое дерево, – затем дойти до таверны Моники, затем...

– Так, обожди, – остановил ее Уфрин. – Как дойти до порта, я и сам знаю. Вспомни лучше, где тот склад... как ты его называешь, сарай. Как далеко он от пристани? Стоит среди таких же или наособицу?

– Хорошо, – кивнула Танька. – От пристани – от самой дальней – нет, не очень далеко. Сейчас расскажу, как от нее пройти...

И тут же перед ее внутренним взором во всех подробностях – чуть ли не до каждого камешка – предстала тропа, по которой они направились утром от шлюпки к видневшемуся в небольшом отдалении каменному зданию. Впереди Таньки тогда шла Илет, ее черные, как вороново крыло, чуть волнистые волосы были, вопреки обыкновению, собраны в «чиновничий» хвост и перехвачены широкой голубой лентой. Уши у Илет были открыты, и бросалась в глаза легкая заостренность их раковин, из-за которой несведущие моряки поначалу принимали предводительницу «инженерных девушек» за сиду. А следом за Танькой едва поспевала Серен, тащившая большую и явно увесистую плетеную корзину. Серен раскраснелась, тяжело дышала и часто останавливалась, переводя дух, а Танька, как назло, ничем не могла ей помочь: у нее у самой обе руки были заняты вещами...

«Почему я помню всё это в таких подробностях? – вспыхнула в голове у Таньки внезапная мысль. – Неужели у меня пробудилась абсолютная память, как у мамы?»

Сердце у нее тут же упало. Догадка оказалась совсем не радостной: не хватало еще веками носить в себе тяжелые воспоминания о том, что хотелось бы забыть как можно скорее!

А Уфрин смотрел на Таньку и ждал.

Снова пришлось брать себя в руки. Как ни странно, на этот раз это удалось довольно легко. Видимо, вовремя пришла в голову убедительная мысль: «Живет же мама как-то с такой памятью – и ничего, справляется!» К тому же уверенности в правильности своей догадки у Таньки все-таки не было.

– Если идти сюда от сарая... – снова заговорила она. – То есть от склада... то сначала надо пройти мимо глиняного забора к длинным постройкам наподобие хлевов...

– Ага, будущие зерновые склады, – оживившись, кивнул Уфрин. – Понял, где это. Дальше высокое здание с башенкой?

– Да, – уверенно подтвердила Танька. Здание и в самом деле предстало перед ее глазами – громоздкое, сложенное из крупных тесаных камней, с пристроенной сбоку угловатой, похожей на ящик башней.

Уфрин снова согласно кивнул. Затем гордо сообщил:

– Это наш элеватор. К его паровой машине я тоже приложил руку.

И после этого решительно произнес:

– Всё, я пошел. Спасибо, Тайн!

– Это тебе, мэтр Уфрин, спасибо! – поспешно откликнулась Танька.

Тот в ответ махнул рукой. Улыбнулся беззаботно:

– Полно! Меня же самого любопытство разбирает!

– Танни! – вдруг позвал Олаф. А как только та повернулась к нему – показал взглядом на Уфрина.

– Может, пойдешь с ним? Заодно и дорогу покажешь.

Уфрин на миг задумался, а затем неуверенно произнес, покосившись на Иосифа:

– Может, и правда, а?

В первый миг Танька возликовала. Сердце ее радостно забилось. Прямо сейчас перед ней открывалась возможность вырваться из плена! Уж Уфрин-то наверняка смог бы вывести ее из башни без особых трудностей.

А потом она посмотрела на исполненного самоотверженной решимости Олафа, на внезапно помрачневшего Иосифа – и, вздохнув, покачала головой. Ни бросить старого друга, ни подвести нового знакомого она не могла себе позволить.

Пришлось лукавить, почти лгать. Но другого выхода, похоже, не было.

– Я не могу, – скрепя сердце вымолвила Танька. – Мне надо дождаться ответа из Карфагена.

– Но я мог бы... – начал было Олаф.

Вздохнув, Танька покачала головой.

– Нет, Олле. Ответ может быть предназначен мне лично.

_______ ¹ Сейчас эту звезду называют Вегой.

Глава 22. Неловкое знакомство

– Ну вот куда они запропастились? – сокрушалась Фи, только что вернувшаяся в сарай после очередной отлучки. – Я все глаза проглядела – и без толку!

Фи было не узнать. Обычно спокойная, уравновешенная и молчаливая, сейчас она не находила себе места. Она то ненадолго усаживалась перед импровизированным тряпичным ложем Брид, то вскакивала и уносилась на улицу, чтобы почти сразу же вернуться обратно. Илет каждый раз провожала Фи ледяным взглядом и красноречивым молчанием. А встречала ее Серен – одной и той же короткой фразой: «Ну как, никого?» – и из раза в раз получала один и тот же ответ, еще более короткий: «Никого».

Поначалу Фи в ее вылазках на улицу пытался сопровождать Здравко, но надолго терпения у него не хватило.

– Хочешь бегать – вот и бегай одна, а мне надоело! – заявил он в конце концов, а потом, видимо решив проявить хотя бы какую-то заботу, добавил: – Далеко не отходи, а если что случится – зови!

Фи со Здравко спорить и не думала. От сарая она и без того далеко не отходила, каждый раз останавливаясь за ближайшим углом. Оттуда хорошо просматривалась дорога, и Фи пристально вглядывалась в нее в надежде увидеть вдалеке возвращающуюся госпожу Зои или ее новоиспеченного мужа с трудно запоминающимся именем, или Этайн, или Олафа – а лучше бы, конечно, всех четверых сразу! Однако дорога всякий раз оказывалась безлюдной.

Вот и сейчас ее вылазка оказалась напрасной: людей на дороге по-прежнему не было. Увидеть удалось лишь какого-то зверя, похожего не то на мелкого волка, не то на очень большую и блеклую лисицу. Зверь деловито перебежал дорогу, а затем уселся на каменистом бугре и замер в напряженной позе. В сгорбленной спине одиноко сидящего зверя, в его неподвижной острой морде, в клочковатой рыжевато-серой шерсти было нечто унылое и в то же время зловещее. Фи, и без того боявшаяся волков и не выносившая хитрых и коварных лис, почувствовала себя совсем неуютно – и поспешила вернуться в темный, душный, но казавшийся безопасным сарай.

– Ну как, никого? – в очередной раз спросила ее Серен.

Фи молча кивнула. Рассказывать о встрече со зловещем зверем ей не хотелось.

– Понятно, – тихо откликнулась Серен. А потом хмуро добавила: – Брид, кажется, бредит. Может, разбудить?

Фи неуверенно кивнула, затем помотала головой, и наконец пожала плечами. Сведущей в лекарском деле она себя не считала, опыта в уходе за больными не имела.

Серен жалобно посмотрела на нее и тихо вздохнула:

– Вот и я не знаю.

– Ты должна понимать в этом больше меня, – чуть подумав, сказала Фи. – Тебя ведь вроде бы учили медицине.

– Учили, – невесело подтвердила Серен. – Только я, по-моему, так ничему и не выучилась. Илет – и та больше меня смыслит.

Фи недоверчиво хмыкнула и пожала плечами. Вообще-то Илет и в самом деле немного владела аннонской волшбой и умела лечить травами и заговорами легкие хвори – об этом давно знал весь курс. И все-таки признание Серен было удивительным. До сих пор Фи полагала, что даже самое могучее древнее колдовство не идет по своей силе ни в какое сравнение со знаниями, полученными в Университете.

– Зря не веришь, – продолжила между тем Серен. – Я правда не знаю, что делать. Тут холодный компресс нужен – ну повязка мокрая на голову – а у нас воды нет. И душно очень.

Фи невольно сглотнула слюну. Ей и без того уже давно хотелось пить, а после слов Серен о воде чувство жажды усилилось многократно.

– А Илет что говорит? – спросила Фи, с трудом ворочая языком в сразу пересохшем рту.

– Илет тоже не знает, как быть, – хмуро откликнулась Серен. – Она говорит, тут врач нужен. Настоящий, не как я.

В ответ Фи неуверенно кивнула. В то, что Серен мало смыслит в медицине, она по-прежнему не верила, но сил на споры в себе не находила.

– Я, пожалуй, схожу посмотрю на дорогу... – чуть подумав, пробормотала она и развернулась к выходу.

– Полно уж бегать, Фиона, – тут же послышался за ее спиной повелительный голос Илет. – Можно подумать, они от этого быстрее вернутся!

Тихо вздохнув, Фи остановилась. Разумеется, Илет, как всегда, была права. Впрочем, перечить ей не стоило в любом случае.

А дальше случилось нечто совсем неожиданное.

– Давай лучше я сама выгляну, – внезапно заявила Илет. – Может, на свежем воздухе что-нибудь дельное придумается.

Фи растерянно обернулась. Тотчас же увидела Илет: та приближалась к ней быстрыми и невероятно плавными шагами – словно летела по воздуху. Волосы у Илет были сейчас распущены по ведьминскому обычаю и буйными черными волнами ниспадали на плечи, оттеняя благородную бледность правильного лица. Яркие солнечные лучи падали из окна на ее белое, расшитое гаэльским узором платье, и в полумраке сарая казалось, что оно светится. «И правда вылитая ши!» – подумала Фи со смешанным чувством восхищения и опаски. Непроизвольно она отступила к стене, а затем сделала шаг в сторону, освобождая путь к выходу.

Мимоходом одарив Фи одобрительной улыбкой, Илет стремительно нырнула в дверной проем и почти тотчас же пропала из виду – словно растворилась в лившемся с улицы расплавленном золоте солнечного света. А Фи, проводив ее взглядом, направилась в дальний угол сарая, где на куче измятых платьев и сорочек металась в беспокойном, больше похожем на забытье сне Брид.

* * *

Дорогу до элеватора Уфрин знал хорошо: не раз бывал там прошлой зимой. Тогда во время испытаний паровой машины, предназначенной для загрузки зерна в рабочую башню, вскрылись инженерные ошибки, и присланный из столицы чиновник обратился за помощью к местным механикам. Дело было государственной важности: испокон веков пшеница считалась главным экспортным товаром Африки.

Разумеется, сейчас паровая машина уже была приведена в полный порядок и испытана: грек Сильвестр, взявший на себя основной труд по исправлению технического просчета, свое дело знал. Более того, насколько Уфрин мог судить, со дня на день ей предстояло заработать в полную силу: фермеры-ливийцы уже вовсю убирали на окрестных плантациях зерно нового урожая. Однако пока что элеватор бездействовал, и его массивное здание высилось над строящимся портом молчаливой громадой подобно египетской пирамиде.

Впрочем, безлюдным элеватор, разумеется, не был. По дороге к нему Уфрин еще издалека услышал громкий голос: какой-то мужчина распекал неведомого Юфтена за нерадивость, щедро разбавляя латинскую речь звучными ливийскими ругательствами. Тот жалобно оправдывался дрожащим, похожим на козлиное блеяние голосом, а сквернослов распалялся всё больше и больше, кричал всё громче и громче. В довершение всего имя Юфтен означало по-ливийски «самый лучший», и Уфрин, сам будучи ливийцем-маврусием, веселился от души, слыша его в самых невероятных сочетаниях с отборнейшими бранными словами. Так, посмеиваясь про себя, он дошагал до окружавшего элеватор каменного забора.

Дальше можно было поступить по-разному. Например, направиться к недостроенным товарным складам, целой улицей тянувшимся до самых пристаней. Или, скажем, обследовать несколько построек поменьше, выстроенных для каких-то хозяйственных нужд и стоящих наособицу. Или, наконец, заглянуть на элеватор: вдруг там что-нибудь знают о появившихся в порту девушках-чужестранках. Немного подумав, Уфрин выбрал последний вариант.

Найти вход для него труда не составило: как-никак отходил на элеватор весь февраль. Сойдя с дороги, Уфрин прошел вдоль забора с дюжину шагов и, завернув за угол, увидел хорошо знакомые дубовые ворота – по своему обыкновению, наглухо закрытые. Однако дверь, врезанная в одну из их створок, оказалась не заперта. Дернув за кованую ручку, Уфрин легко распахнул ее – не пришлось даже стучаться – и осторожно заглянул внутрь.

Взору его предстала хорошо знакомая подъездная дорога – по-римски широкая, вымощенная черными базальтовыми булыжниками. Посреди дороги, уперев руки в бока, возвышался тучный верзила в желтовато-сером асельхаме. Перед верзилой, задрав голову и выставив вперед жидкую рыжеватую бороденку, стоял сгорбленный тщедушный человечек в запыленной рабочей куртке и варварских штанах. Верзила изрыгал на человечка потоки брани, а тот уныло покачивал бородкой и время от времени повторял одну и ту же фразу:

– Будет исправлено, почтенный Амекран. Будет исправлено, почтенный Амекран. Будет исправлено...

Оба – и высоченный толстяк Амекран, и низенький рыжебородый Юфтен – оказались Уфрину незнакомы. Это было досадно: с некоторыми из инженеров у Уфрина за месяц работы на элеваторе сложились приятельские отношения. Тот же Сильвестр охотно поделился бы с ним последними новостями и даже, возможно, сам присоединился бы к поискам девушек. От этих же двоих было неизвестно, что и ожидать. Любезными и добросердечными они не выглядели точно.

Однако выбирать не приходилось. Чуть поколебавшись, Уфрин решился.

– Эй, почтенные! – позвал он.

Оборвав очередное ругательство на полуслове, высокий обернулся. Первым делом он смерил Уфрина колючим неприветливым взглядом, а затем сдвинул густые черные брови к переносице и недовольно буркнул:

– Что тебе, парень?

– Тут, говорят, где-то девушки... – неуверенно начал Уфрин.

Высокий задумчиво посмотрел на него и нахмурился еще сильнее.

– Девушки? Тут? – пожал он плечами. – Хм... Ты, часом, ничего не перепутал?

А рыжебородый вдруг осклабился.

– Тебе не сюда, парень!

Высокий тут же повернулся к нему.

– Цыц!

А затем, обращаясь уже к Уфрину, продолжил:

– Парень, не морочь мне голову! Здесь никаких баб нет. И еще дня три не будет – пока не начнем зерно принимать. Дошло?

Уфрин хмуро кивнул. Ясно было, что продолжать здесь расспросы не имело смысла.

– То-то же, – ухмыльнулся высокий. И, чуть смягчившись, добавил: – Ладно. Еще чего-нибудь надо?

Вздохнув, Уфрин покачал головой. Затем вежливо попрощался. Однако закрыть за собой дверь не успел. Распахнулась другая – в стене элеваторной башни. В проеме показалась лысая старческая голова.

– Кто это там?

– Да вот, – хмыкнул высокий. – Девок каких-то ищет. Я ему и говорю: приходи, когда сюда зерно привезут.

– Хм... – задумчиво откликнулся старик. – Выходит, не померещилось.

Уфрин напрягся. Похоже, сейчас у него появлялся шанс узнать что-то полезное.

– Что не померещилось, дядюшка? – почтительным голосом переспросил высокий.

Старик усмехнулся, покачал головой. А затем распорядился:

– Ну-ка помогите мне выбраться отсюда!

Оба – и высокий, и рыжебородый – разом поспешили к нему, подхватили под руки. Покряхтывая, старик медленно перебрался через порог и, опираясь на руку высокого, неторопливо поковылял к воротам.

Возле ворот старик остановился.

– Доброго дня, почтеннейший! – вежливо произнес Уфрин.

Старик равнодушно скользнул по нему взглядом. Пробормотал едва разборчиво:

– Доброго, доброго... – и вдруг приказал: – Отойди-ка от прохода!

Немного опешив, Уфрин шагнул в сторону. А старик тотчас же повернулся к высокому.

– Знаешь амбар у шестой пристани?

Высокий задумался. Затем кивнул.

– Тот, который артель Тургута строила? Знаю, дядюшка.

– Ну так вот, – продолжил старик. – Я поутру выходил к воротам. Видел, как туда заходили какие-то люди. Еще удивился: бабы, что ли?

Уфрин обернулся. Бросил взгляд в сторону побережья. Портовые постройки виднелись отсюда как на ладони, и на крыше одного из длинных зданий можно было легко различить темные фигурки строителей. Но разглядеть детали одежды рабочих, не говоря уже об их лицах, на таком расстоянии нечего было и надеяться.

Невольно Уфрин цокнул языком. Похоже, зрение у старика было как у орла! Ну а самому ему оставался теперь совсем пустяк: выяснить, о каком именно амбаре шла речь.

– Почтеннейший... – вновь заговорил Уфрин.

– Пройдешь мимо ряда длинных амбаров, – откликнулся вместо старика высокий, – потом свернешь вправо. Через полмили увидишь одинокий сарай. Вот туда и заходи.

Уфрин облегченно перевел дух. О каком именно сарае шла речь, он понял сразу, дорогу к нему более или менее себе представлял.

Торопливо поблагодарив высокого и попрощавшись со всеми троими, Уфрин быстро развернулся и поспешил вниз по дороге. Вскоре элеватор остался далеко за его спиной.

* * *

– Почтенный Амекран, – недоуменно произнес Юфтен, едва незнакомец скрылся из виду. – Зачем ты послал парня в другую сторону?

– А зачем ему девчонки? – осклабился в ответ Амекран. – Они нам самим пригодятся!

Затем он повернулся к старому Азваву.

– Сколько их там, кстати, было, дядюшка?

Тот равнодушно пожал плечами.

– То ли шесть, то ли семь – поди разгляди отсюда!

* * *

Время шло, а Брид по-прежнему пребывала в беспокойном не то сне, не то беспамятстве. Всё так же металась она на сделанной из подручных материалов постели, всё так же вскрикивала и бормотала короткие неразборчивые фразы. Иногда в ее бессвязном шепоте Фи улавливала гаэльские слова: «мама», «жарко», «пить». Но ни остудить помещение, ни даже напоить больную она не могла. На улице было сейчас еще жарче, чем в сарае, а бочонок с питьевой водой девушки, не привыкшие на Придайне к засухе и жажде, умудрились за несколько часов опустошить до последней капли. Всё, что Фи была теперь в состоянии делать для своей подруги – это сидеть рядом, гладить ее по голове и нашептывать ей на ухо ласковые, успокаивающие слова. Та, однако, на них никак не реагировала. Глядя на бесчувственную Брид, Фи с трудом сдерживала слезы.

Остальные постояльцы сарая тоже были невеселы. Здравко, по-прежнему старательно охранявший девушек от непрошеных визитеров, время от времени оставлял свой пост, ненадолго подходил к ложу Брид, внимательно смотрел на нее, вздыхал и хмурился. Ллио и Дэл сидели с подавленным видом, опасливо переглядывались и молчали. Серен пыталась облегчить состояние больной, время от времени обмахивая ее большим листом гербарной бумаги. Увы, особого толку от такой помощи не было: Брид и не приходила в себя, и не успокаивалась.

И сама Фи, и, как она догадывалась, все остальные постояльцы сарая сейчас отчаянно ждали возвращения кого-нибудь из друзей, владеющих лекарским искусством, – если не Этайн или Олафа, то хотя бы Илет с ее знанием аннонской волшбы. Но те всё не возвращались и не возвращались.

* * *

Хотя со стороны могло показаться, что Илет выбежала из сарая, повинуясь внезапному порыву, в действительности дело обстояло не совсем так. К тому, чтобы выбраться наружу, она долго внутренне готовилась – и долго не могла решиться. Останавливали ее и непривычно жаркое солнце, уже успевшее сразить тепловым ударом несчастную Брид, и дикие африканские звери, с которыми она пока еще ни разу не сталкивалась, но об опасности которых была наслышала, и беспощадные мавретанские пираты, ужасные слухи о которых долетали даже до берегов Придайна. Однако все эти опасения Илет таила в себе. Рассудок подсказывал ей, что сейчас правильнее всего было выглядеть в глазах подруг спокойной и уверенной в себе.

Между тем время шло, а ситуация не улучшалась. Госпожа Зои и ее муж, ушедшие к башне оптической связи, всё не возвращались, последовавшие их примеру Этайн и Олаф тоже пропали, а состояние Брид по-прежнему оставалось тяжелым. Оставшиеся в сарае девушки были уже не на шутку встревожены – это ощущала даже Илет, обычно плохо улавливавшая настроение окружающих. И когда Брид начала в беспамятстве бредить, Илет наконец решилась на то, о чем еще недавно боялась даже думать, – в одиночку отправилась в город за помощью.

Едва Илет очутилась на улице, на нее со всей африканской мощью обрушилась дневная жара. Что ж, внутренне она была готова и не к такому пеклу – сдаваться не собиралась. А вот физически переносила зной плохо. В довершение всего в путь Илет пустилась с непокрытой головой, причем вовсе не из-за забывчивости. Это Этайн могла следовать холмовым обычаям своей матери и носить головные уборы, а ей, истинной камбрийке, полагалось держаться традиций родной страны!

Надо сказать, признавать свои ошибки Илет все-таки умела, хотя и не любила. И в своем необдуманном решении быстро раскаялась. Впрочем, это было немудрено: находиться на солнце с непокрытой головой оказалось поистине невыносимо. Илет не успела преодолеть и сотни гленских метров, а у нее уже градом катился пот со лба и бешено колотилась кровь в висках. Пот заливал лицо и немилосердно щипал глаза, заставляя жмуриться.

Еще метров через двадцать Илет остановилась. Первым делом она смахнула с лица капли пота. Затем, поправляя волосы, дотронулась ладонью до темени. И ужаснулась. Голова у нее сейчас была горячая, как печка. «У Брид волосы рыжие, светлые – и все равно с ней приключился солнечный удар, – вдруг пришло ей на ум. – Что же будет со мною, черноволосой?»

Дожидаться, пока у нее начнутся головокружение и тошнота, Илет не стала. Развернувшись, она пустилась в обратный путь.

Теперь Илет шла медленно, опустив голову и пряча лицо от лучей начинавшего клониться к горизонту солнца. На глаза у нее наворачивались слезы – то ли от яркого света, то ли от обиды на свою неудачу. Мешаясь с потом и дорожной пылью, слезы скатывались по щекам, оставляя на них грязные потеки, но Илет не было сейчас до этого никакого дела: голова у нее была занята совсем другим. «Как на меня посмотрят девушки? – размышляла Илет. – И что я скажу им в ответ? Призна́юсь, что ничего знаю и не не умею?» Увы, перспектива упасть в глазах одногруппниц тревожила ее сейчас куда больше, чем их нынешнее бедственное положение.

Опомнилась Илет от внезапно упавшей на нее тени. Вскинув глаза, она увидела прямо перед собой хорошо знакомую буровато-серую, сложенную из грубо отесанных камней стену сарая. А еще через мгновение в ее сознание ворвались человеческие голоса – незнакомые, грубые, мужские. Доносились они со стороны пристаней и становились всё громче: мужчины шли ей навстречу, быстро приближаясь. Разговор шел на никогда прежде не слышанном Илет языке – странно звучащем, полном резких, раскатистых «р» и совершенно непонятном.

Сердце у Илет замерло. В памяти разом всплыли жуткие рассказы о мавретанских пиратах – беспощадных убийцах, насильниках и работорговцах. А эти неведомые люди – бившее в глаза солнце мешало их как следует рассмотреть – шли как раз от морского побережья!

Не помня себя, Илет метнулась за угол сарая – и там замерла, ощущая струящийся между лопаток пот и непроизвольно вслушиваясь в бешеный стук своего сердца. «Только бы девочки не выдали себя, только бы не зашумели!» – пришла ей в голову запоздалая мысль. Впрочем, сейчас из-за стены не доносилось ни звука: то ли девушки молчали, то ли толстая каменная кладка не пропускала наружу их голоса.

Зато до ушей Илет по-прежнему долетали голоса совсем другие – тех самых «пиратов». Невидимый мужчина что-то увлеченно рассказывал, ему вторил другой, а остальные мужчины то и дело прерывали их обоих резким, грубо звучащим смехом. При его звуках Илет каждый раз делалось не по себе. Вскоре голоса сделались совсем громкими: «пираты» приблизились к сараю и теперь шли где-то неподалеку.

Илет попятилась. Рука ее скользнула по пыльной стене, по рукаву тотчас же протянулась широкая грязно-бурая полоса. Охнув, Илет опустила глаза – и сердце у нее упало. Подол ее платья, еще недавно снежно-белый, покрылся теперь черными и ржаво-красными пятнами и полосами, сделавшись похожим на шкуру диковинного персидского зверя под названием «тигр». «Где я стирать-то его буду? – беспомощно подумала Илет. – Здесь же воды нет!»

– Ихи́ тура́ а зири́, ад тефре́х йиск тметтути́к! – внезапно произнес совсем рядом грубый мужской голос.

– Течукке́д дегс? – откликнулся другой мужчина и зловеще расхохотался.

Илет вжалась в стену. Ноги ее задрожали. «Пираты! – пронеслось в ее голове. – Совсем рядом!» Замерев, она испуганно уставилась на дорогу.

Снова раздались мужские голоса. Затем стали отчетливо слышны тяжелые шаги. И наконец на дороге появились сами «пираты» – трое черноволосых мужчин в полотняных туниках и широких штанах. Шли они в направлении города, так что Илет видела их только со спины. У одного из мужчин на плече лежала широкая деревянная лопата, другой нес в руке кирку на длинной рукоятке. Все трое оживленно переговарились, и вид у них был совершенно мирный.

Илет облегченно выдохнула. «Да никакие это не пираты, а просто строители из порта! – догадалась она. – Ну надо же быть такой трусихой!»

На дорогу она, однако, вернулась не сразу: на всякий случай все-таки предпочла дождаться, пока мужчины отойдут подальше. А когда наконец оторвалась от стены, почувствовала, что ноги у нее всё еще дрожат.

Сделав пару шагов, Илет остановилась. Вновь полюбовалась на свой испещренный тигровыми полосами подол. И мрачно покачала головой. Нет, предстать в таком виде перед подругами было решительно невозможно!

В раздумьях она потеребила платье. Затем, обернувшись, посмотрела на видневшуюся в отдалении башню гелиографа. Затем равнодушно бросила взгляд в сторону пристани.

И, охнув, едва не схватилась за голову. Ну надо же было оказаться такой тупицей!

Впереди – между прочим, не так уж далеко отсюда – виднелась ярко-голубая полоса моря. И это была самая настоящая вода – да, непригодная для питья, но зато вполне подходящая и для стирки, и – самое главное – для охлаждающей повязки, в которой так нуждалась Брид!

* * *

В амбаре было пусто. Вообще ни души. Более того, судя по нетронутой пыли на каменном полу, в это помещение давным-давно никто не заходил – разве что вездесущие гекконы, пара которых немедленно обнаружилась на стене возле самого входа. Немного побродив по амбару и окончательно убедившись, что его обманули, Уфрин выбрался наружу. Настроение его было основательно испорчено.

Что делать дальше, он представлял себе плохо. Сейчас его захлестывала злость – не столько на лживого толстяка с элеватора, сколько на себя самого. Вот что мешало ему дослушать до конца Тайн – так нет же: понесся как ошпаренный невесть куда! Ну и как теперь быть, что делать?

Поглощенный неприятными мыслями, Уфрин медленно брел вниз по склону, не замечая ничего вокруг. А когда опомнился, злополучный обманный амбар был уже где-то далеко за его спиной. Зато впереди, всего шагах в двадцати от его ног, лениво плескался океан.

Первым делом Уфрин огляделся. Тут же облегченно перевел дух: места эти были ему хорошо знакомы. Справа блестела широкая лента Лукоса: как раз здесь река, сделав петлю, завершала свой долгий путь с Рифских гор. А слева над ослепительно-синей, игравшей солнечными бликами морской водой темнели длинные языки пристаней.

Раздумывал Уфрин недолго. Возвращаться в башню, так никого и не отыскав, ему не хотелось. Смысла идти к Лукосу он не видел: никаких портовых складов и вообще построек на речном берегу не было. Зато возле пристаней можно было попытаться отыскать людей – строителей и работников порта – и расспросить их о прибывших в порт чужестранках. Уфрин повернул налево.

Тропа, проторенная жителями побережья – рыбаками и собирателями устриц, – повела его вдоль берега, бесцеремонно прорезая зеленый травяной ковер и старательно огибая торчавшие на пути обломки скал и россыпи бурых угловатых камней. Поначалу она медленно, но верно взбиралась на пологий прибрежный холм, но затем круто свернула к океану и наконец, нырнув в расселину, привела Уфрина под крутой обрыв, возвышавшийся над небольшой укромной бухточкой. Погруженный в размышления, тот даже не заметил, как оказался почти у самой воды, а остановился, лишь когда выплеснувшаяся на берег волна коснулась его ноги, замочив сандалию.

И ошеломленно замер.

По его правую руку, изящно склонившись над водой, стояла на коленях совершенно нагая дева с молочно-белой, словно не ведавшей солнечного света кожей и распущенными черными, как вороново крыло, волосами. Дева была прекрасна, как ожившая статуя Дианы, как древняя богиня Танит, которой в незапамятные времена поклонялись предки мавретанцев – и пунийцы, и амазиги. Как завороженный, Уфрин смотрел на незнакомку, будучи не в силах оторвать взгляд от ее тонкого стана и обольстительных округлых бедер. Но вот лица ее, скрытого за длинными, свешивавшимися до самой воды густыми волосами разглядеть никак не удавалось. Боясь выдать себя неосторожным звуком, Уфрин сгибал и распрямлял спину, наклонял голову под разными углами – однако всё было тщетно. Наконец, не утерпев, он сделал крошечный шажок.

Это-то Уфрина и подвело. Неосторожное движение – и камешек выскочил из-под его ноги, со стуком покатился по галечному пляжу. Звук был совсем негромким, едва различимым среди плеска волн. И все-таки девушка его услышала.

В мгновение ока она вскочила на ноги. Неловко взмахнув рукой, обернулась. И тоненько взвизгнула.

Уфрин отпрянул. Восторг его разом померк перед навалившимся чувством острого стыда. Но наваждение так и не отступило. Девушка стояла перед ним, согнувшись в три погибели и закрывая грудь скрещенными руками, – а Уфрин, не в силах справиться с собой, пялился на изгибы ее тела, и сознание его туманилось.

– Уйди, – вдруг отчетливо произнесла девушка по-латыни.

Теперь Уфрин наконец увидел ее лицо – оно оказалось столь же прекрасным, сколь и тело: правильный овал, маленький рот с пухлыми губами, чуть приметно вздернутый изящный нос, огромные глаза невероятного, никогда прежде не виданного небесно-голубого цвета...

– С ума сошла? Сгоришь же на солнце... – не придумав ничего лучшего, пробормотал он, отводя взгляд.

– Не твое дело... – прошипела девушка. – Говорю: отвернись и уйди!

Латынь ее была правильной и хорошо понятной, но выговор казался странным – и в то же время удивительно знакомым. Определенно он где-то уже слышал его – причем совсем недавно!

И тут Уфрина наконец осенило.

– Так, погоди... – вымолвил он неуверенно. – Так ты... ты инженер, что ли?

Девушка быстро кивнула. А в следующее мгновение неподвижно застыла. Рот у нее приоткрылся, и без того большие глаза сделались совсем огромными.

Наконец она неуверенно проговорила:

– Отвернись хотя бы.

Опомнившись, Уфрин развернулся к девушке спиной.

– Спасибо, – проговорила та.

Послышался плеск, затем к нему добавился шорох.

– Ма́эр фрог эн ули́б, – с досадой произнесла девушка непонятную фразу и тут же продолжила по-латыни: – Платье мокрое. И все равно полосатое.

Затем она еще немного поплескалась и пошуршала. И наконец деловито объявила:

– Ладно. Можешь поворачиваться.

Уфрин, к этому времени уже немного опомнившийся, осторожно обернулся. И снова обомлел.

Нет, девушка была теперь уже одета – вот только от этого мало что изменилось. Мокрое белое платье облипало ее тело, почти ничего не скрывая.

– Знаешь... – неуверенно проговорил Уфрин. – Давай я опять отвернусь... Ну пока не обсохнешь.

Девушка недоуменно посмотрела на него, а затем опустила глаза и вдруг, ойкнув, вскинула руки к груди.

– Давай, – поспешно проговорила она.

С трудом оторвав от девушки глаза, Уфрин добросовестно отвернулся, устремив взгляд на рыжевато-бурую скалу.

– А ты кто, кстати? – спросила девушка за его спиной.

– Я Уфрин, механик с гелиографической станции, – откликнулся Уфрин. Затем добавил, лишь самую малость погрешив против истины: – Меня Тайн прислала.

– Тайн? – недоуменно переспросила девушка.

Еще через мгновение она объявила:

– А, поняла!

И вдруг спросила нечто совсем неожиданное:

– У тебя с собой фляжки нет?

Уфрин помотал головой.

– Нет.

– Жаль, – задумчиво произнесла девушка.

– Почему?.. – сглотнув слюну, с усилием вымолвил Уфрин. Сердце у него громко стучало, а по щекам и по чреслам разливался предательский жар.

– Подруга на солнце перегрелась, – невозмутимо откликнулась девушка. – Я хотела ей воды принести – а не в чем.

«Зачем ей морская вода? – мелькнуло в голове у Уфрина. – Она же соленая!»

Словно подслушав его мысль, девушка тотчас же пояснила:

– Ей мокрую повязку на лоб надо.

Хотя говорила девушка о совсем обыденных вещах, голос ее прозвучал сказочной, чарующей музыкой, лишив Уфрина остатков рассудка.

– Я сейчас что-нибудь придумаю... – пробормотал он и, сорвавшись с места, быстрыми шагами рванул вперед по тропе.

– Эй, не уходи! – крикнул Уфрин напоследок, так и не осмелившись обернуться. – Я сейчас вернусь!

Ответа девушки он не услышал.

* * *

Едва незнакомец, назвавшийся механиком, скрылся из виду, Илет бессильно опустилась на галечный пляж. Несмотря на жару, сейчас ее колотила крупная дрожь. Самообладание, с которым она выдержала эту чудовищную встречу, наконец иссякло.

Илет неподвижно сидела среди отшлифованных прибоем камешков и рассеянно следила за летавшими над яростно бликовавшей водой чайками. А перед ее внутренним взором неотступно стояло лицо «механика» – совсем молодое, но не по возрасту сухощавое, покрытое темным южным загаром, словно вырубленное из красновато-коричневой тисовой древесины. Высокий лоб, обрамленный темными прямыми, остриженными по-римски волосами, тонкий нос с легкой горбинкой у переносья, короткая темная бородка. И странный взгляд удлиненных темно-карих глаз, сразу и смущенный, и жадно-плотоядный... «Ливиец, варвар... – крутилось в голове у Илет. – Господи, какой позор, какой ужас!» Никогда еще в жизни она, привыкшая верховодить подругами и смотреть свысока на юношей-сверстников, не чувствовала себя столь униженной и столь несчастной.

Легкий порыв ветра налетел на Илет с моря, брызнул ей в лицо соленой влагой. «Вода, – безразлично подумала она. – Обычная морская вода...»

А еще через мгновение Илет встрепенулась. Вода! Та самая, которую она собиралась раздобыть здесь для Брид. И которую ей сейчас было даже не во что набрать – потому что она побоялась предстать перед подругами в испачканном платье!

В очередной раз вспомнив о своей оплошности, Илет тихо простонала. А затем с усилием поднялась на ноги и, пошатываясь, медленно побрела вдоль берега. За свою глупость она уже получила сполна, а от обязанности заботиться о доверившихся ей девушках ее никто не освобождал.

* * *

Охваченный пьянящим восторгом, Уфрин пролетел первые шагов двести как на крыльях, не разбирая дороги. Вскоре, однако, беззаботная уверенность в себе сменилась у него некоторой озадаченностью. Для воды и в самом деле требовалась фляга – ну или кувшин, или еще какой-нибудь сосуд. А где его было раздобыть на океанском берегу, в полумиле от ближайшего человеческого жилья?

Уфрин замедлил шаг, а затем и вовсе остановился. Задумался. Но ничего хорошего в голову ему не приходило. Идею сбегать на гелиографическую станцию сразу же пришлось отвергнуть. Да, там у Уфрина были и кувшин, и кружка, и даже запас медных и стеклянных реторт и колб: одно время они с Йоси увлекались химическими экспериментами. Более того, в башне имелся запас чистой пресной воды, годной не только для мокрых повязок, но и для питья. Плохо было лишь одно: расстояние. По самой грубой прикидке, отсюда до станции выходило не меньше мили. Быстро обернуться туда и обратно нечего было и надеяться – даже если бы удалось избежать встречи с Курианом.

Ненамного лучше выглядели и другие варианты. Можно было, например, попытать удачи в строящемся порту. Но одно дело – просто расспросить незнакомых людей о новостях, и совсем другое – раздобыть у них кувшин или фляжку. Большинство строителей, да и моряков тоже, были людьми необразованными и суеверными. Далеко не каждый из них отважился бы уступить свою личную вещь незнакомцу: многие боялись дурного колдовства.

Наконец, можно было положиться на случай. Океанский прибой часто выбрасывал на берег самые разные предметы. Однако шансы найти среди них сосуд для воды, да еще и целый, не разбитый, выглядели совсем призрачными.

«Пойду в порт, – решил в конце концов Уфрин. – А по дороге буду смотреть себе под ноги: вдруг все-таки повезет!»

* * *

Уфрину и в самом деле повезло – правда, не совсем так, как он надеялся. Не успел он пройти и десятка шагов в сторону порта, как прямо на тропе наткнулся на продолговатый темно-серый предмет размером с крупное гусиное яйцо. Больше всего предмет походил на бугристый, обросший морскими желудями камень, но Уфрин, повинуясь какому-то наитию, все-таки остановился и поднял его с земли.

И ничуть не пожалел об этом. Предмет оказался раковиной пурпурной улитки – жители побережья с незапамятных пор добывали этих морских обитателей ради голубовато-фиолетовой краски¹. Правда, именно эта раковина была пуста – но сейчас это было даже кстати. Уфрину требовалась не краска, а емкость для воды.

Первым делом Уфрин осмотрел раковину со всех сторон. Затем на всякий случай заглянул еще и внутрь. Проломов и трещин в раковине вроде бы не было. Наконец, не в силах до конца поверить в свою удачу, он подошел к самому океану, склонился над лениво накатывавшими на берег волнами и, крепко сжимая раковину между ладонями, осторожно зачерпнул воды.

И снова Уфрину повезло. Вода не заструилась по шишковатым бокам раковины, не засочилась из невидимых отверстий. Раковина и в самом деле оказалась совершенно целой.

И тогда он возликовал.

Конечно, много воды в раковине было не унести. Но около триенса² в нее все-таки вмещалось. Чтобы намочить налобную повязку, этого количества должно было хватить.

По-прежнему держа раковину обеими руками, Уфрин пустился в обратный путь – к маленькой бухточке, где его, конечно же, должна была терпеливо ждать прекрасная незнакомка. От предвкушения скорой встречи с нею сердце молодого ливийца трепетало, а голова слегка кружилась.

* * *

Опустив голову, Илет медленно шла вдоль линии прибоя и пристально всматривалась в темно-бурые камни в тщетной надежде найти среди них выброшенный на берег сосуд или хотя бы большую раковину. Время от времени она нагибалась и переворачивала выброшенные на берег водоросли – но и под ними не оказывалось ничего полезного, лишь суетливо разбегались во все стороны мелкие крабики и нелепо подпрыгивали странные сплюснутые членистые создания, похожие не то на скрюченных мокриц, не то на огромных блох. Лишь один раз на глаза ей попался красновато-бурый глиняный черепок, похожий на клинок ножа, – длинный, треугольный и почти плоский. Для переноски воды он, разумеется, не годился. Повертев черепок в руках и убедившись в его полной бесполезности, Илет с раздражением вышвырнула его в море.

Между тем предостережение «механика» медленно, но верно сбывалось. По спине и плечам Илет расползался пока еще легкий, но всё усиливавшийся жар, а ткань платья, так до конца и не высохшая после стирки, теперь подозрительно сильно натирала кожу на ее шее и лопатках. Илет злилась и на солнце, и на себя, а больше всего – вопреки всякой логике, всё на того же варвара, напророчившего ей ожоги. «Мало Брид с ее солнечным ударом – теперь еще и я разболеюсь! – вертелось в ее голове. – Угораздило же!» Но возвращаться с пустыми руками она все равно не желала.

Мерное похрустывание камней, внезапно послышавшиеся за спиной Илет, разом оборвало все ее неприятные размышления. Вздрогнув, она испуганно обернулась.

И невольно ойкнула.

Совсем рядом, шагах в двух от нее, стоял тот самый окаянный варвар – сначала столь не вовремя заявившийся в ее бухточку, а потом еще и напророчивший ей сожженную спину. Варвар неотрывно смотрел на Илет чуть прищуренными темными глазами и широко улыбался. При этом к своей груди он прижимал обеими руками какой-то темный округлый предмет.

Мгновение Илет напряженно молчала. Наконец, придав лицу подобающее выражение, но так и не собравшись с мыслями, она холодно произнесла первое пришедшее на ум:

– Это ты?

В ответ варвар тряхнул черной аккуратно подстриженной шевелюрой. Затем, по-прежнему широко улыбаясь, он протянул ей тот самый предмет, оказавшийся большой бугристой раковиной.

– Вот! – гордо объявил он. – Почти триенс воды поместится!

Илет растерянно кивнула. Мысли в ее голове по-прежнему путались.

– Маленькая совсем... – неуверенно протянула она. Потом, чуть подумав, добавила: – Но все равно спасибо. Пригодится!

Улыбка на лице варвара погасла.

– Это пурпурная улитка, они крупнее не бывают, – сообщил он виноватым тоном, по-прежнему не отрывая глаз от Илет.

– Пурпурная? – машинально переспросила та. Вообще-то красители для ткани она в свое время изучала и о существовании таких улиток прекрасно знала.

– Ну да, – пожал плечами варвар. – У нас их тут испокон веков добывают.

И тут же внезапно предложил:

– Давай я доведу тебя до вашего амбара! А там подумаем, как быть дальше.

Илет, только-только начавшая успокаиваться, снова насторожилась.

– Не сто́ит... – начала она неуверенно.

Пожалуй, если бы варвар стал настаивать на своей помощи, она бы решительно воспротивилась. Но тот лишь нахмурился и огорченно вздохнул.

И тогда Илет неожиданно для себя решилась. Каким бы подозрительным ей этот ливиец ни казался, какие бы гнетущие воспоминания ни были у нее с ним связаны, возвращаться в сарай в одиночку было еще страшнее.

– Ладно, – твердо произнесла она. – Пошли!

____________

¹Голубовато-фиолетовый пурпур в Средиземноморском регионе получали из секрета поджаберной железы мурекса обрубленного (Hexaplex trunculus) – морской улитки из семейства иглянок. Использовались также и другие виды иглянок, которые давали пурпур красноватых оттенков. Пурпур употреблялся для окрашивания тканей и очень высоко ценился.

²Триенс – римская мера объема, около 182 мл (чуть меньше стакана).

Глава 23. Среди камней и олеандров

Прижавшись друг к другу, Ллио и Дэл в совершенно одинаковых позах сидели у стены. Фи с мрачным видом расхаживала из угла в угол, на улицу она больше не выходила. Зато несколько раз из сарая выбирался Здравко – правда, в отличие от Фи, далеко не отходил. Видя его темный силуэт в светлом прямоугольнике дверного проема, Серен чувствовала себя хотя бы немного защищенной, не брошенной совсем уж на произвол судьбы.

Сама Серен по-прежнему сидела возле постели Брид. Вскоре после ухода Илет состояние больной изменилось: она по-прежнему не приходила в себя, но затихла и перестала метаться. Дыхание Брид сделалось совсем тихим, почти неслышным, отчего Серен поначалу сильно встревожилась. Несколько раз она брала Брид за запястье и, как учили на лабораторных занятиях, старательно считала удары сердца больной. Пульс каждый раз оказывался слабым и неровным, а определить его частоту так и не удалось: у Серен не было ни водяных часов, ни должного опыта. Втайне она радовалась уже тому, что вообще оказалась в состоянии его нащупать. А бродившая по сараю Фи и сидевшие у стены близняшки угрюмо молчали и напряженно наблюдали за ней, словно за ведьмой, проводившей опасный колдовской обряд.

– Ну как она? – решившись наконец, робко спросила Ллио.

Серен хмуро посмотрела на нее и пожала плечами.

– Пульс прощупывается, – откликнулась она. – А больше я ничего сказать не могу. У меня даже клепсидры нет.

Отчасти Серен, конечно, слукавила. Но делиться своими страхами с «инженерными девушками» ей не хотелось. А помочь те все равно ничем бы не смогли.

– Хуже вроде бы не становится, – подумав, добавила она на всякий случай.

Ллио торопливо кивнула. А Дэл почему-то перекрестилась.

Снова все замолчали. Серен опустила голову и замерла, устремив взгляд на тонкое запястье Брид. Поднимать глаза ей было боязно. Упорно казалось, что Фи и обе близняшки пристально смотрят на нее и чего-то ждут.

– Славянин куда-то делся, – неожиданно подала голос Фи. – Я выгляну?

Никто ей не ответил.

* * *

Выбравшись наконец из зарослей дикого олеандра, Здравко первым делом внимательно осмотрел свои руки. Облегченно перевел дух: пальцы, ладони и запястья вроде бы остались чистыми. И все-таки касаться ими глаз теперь не следовало.

Обернувшись и еще раз посмотрев на густые, покрытые ярко-зелеными узкими листьями ветви, Здравко недовольно поморщился. Вот ведь угораздило его отправиться по нужде именно сюда! Впрочем, откуда же ему было знать, что в овражке, издали казавшемся таким уютным, окажутся эти коварные кусты, памятные еще по Карфагену?

Олеандровые заросли и в самом деле были не лучшим местом для уединения. Здравко очень повезло, что время цветения олеандра в здешних краях еще не наступило: один только запах его цветов запросто мог вызвать тошноту и головную боль. Но и зелень олеандра была небезобидной. Ядовитый сок мог легко обжечь кожу рук, не говоря уже о глазах или губах. А отмывать его сейчас было бы негде – разве что бежать к морю. Однако надолго оставлять девушек без своей защиты Здравко опасался: слишком уж подозрительными казались ему здешние места.

Здравко успел отойти от кустов шагов на десять, когда, словно в подтверждение этих опасений, до ушей его донеслись мужские голоса. Слышны они были совсем недолго и почти сразу же затихли. Но для того чтобы насторожиться, Здравко хватило и мгновения. Не особо раздумывая, он быстро отступил обратно к ядовитым зарослям и, укрывшись за густым кустом, затаился.

Вскоре голоса послышались вновь. Несколько мужчин – как показалось Здравко, то ли четверо, то ли пятеро – что-то бурно обсуждали, время от времени весело хохоча. Чуть погодя Здравко опознал ливийский язык. Сам он им почти не владел, к тому же местное наречие даже по звучанию заметно отличалось от языка, на котором говорили ливийцы в окрестностях Карфагена. И все-таки некоторые слова ему удалось понять.

Но даже эти несколько слов заставили Здравко встревожиться не на шутку. Каких еще «девчонок в амбаре», кроме как его подопечных, могли обсуждать эти ливийцы – судя по голосам, молодые, веселые и не вполне трезвые парни? При этом намерения у них были очень простые – и очень нехорошие.

И Здравко стал действовать – так, как мог в сложившихся обстоятельствах. До сарая нужно было во что бы то ни стало добраться раньше непрошеных гостей – чтобы встретить их во всеоружии! Правда, тропу туда он знал лишь одну, и, как назло, именно по ней шли сейчас «веселые ливийцы». Не раздумывая, Здравко со всех ног побежал в обход – напролом по изрезанной красно-бурыми ранами оврагов каменистой пустоши, решительно перепрыгивая через валуны и бестрепетно топча попадавшиеся на пути заросли папоротника – священной Перуновой травы.

* * *

– Так... А ну-ка стой! Не шевелись!

Илет испуганно отпрянула от шедшего рядом варвара.

– Ты что?..

Тот прижал палец к губам. Шепнул тревожно:

– Тс-с... Видишь?

И показал рукой вперед и чуть в сторону.

Чуть переведя дух, Илет с недоумением повернула голову. Увидела в отдалении продирающуюся сквозь кусты человеческую фигуру. Сощурившись, всмотрелась в нее. И удивленно пробормотала:

– Так это же наш славянин!..

Паренька – оруженосца сэра Владимира – Илет упорно называла просто «славянином». Его короткое, но сложное в произношении имя она помнила нетвердо, а выговорить даже не пыталась.

На лице варвара мелькнуло удивление.

– Знаешь его?

Илет кивнула.

– Знаю. Он нам помогает.

– Хм... – задумчиво откликнулся варвар. И вдруг простер палец в сторону видневшегося в полумиле странного здания с высокой башней.

– А их?

Илет растерянно посмотрела на здание, недоуменно пожала плечами. А потом ненароком перевела взгляд чуть ближе – и, тихо ойкнув, мотнула головой.

Среди красновато-бурой, покрытой зелеными травяными пятнами пустоши плотной группой шли несколько человек в длинных светлых одеяниях.

– Не знаю... – пробормотала Илет.

На миг варвар нахмурился. Затем негромко, но решительно распорядился:

– Давай назад. Быстро!

И тут Илет остолбенела. Чтобы ей кто-нибудь приказывал – да подобного не бывало с того самого времени, как она покинула родительский дом!

Илет фыркнула. Кровь прилила к ее щекам.

– С чего бы это?

– Они с элеватора, – ответил варвар. – Мутные люди.

Илет недоуменно уставилась на него. Услышанного она не поняла напрочь – и добро бы это было ливийское наречие! Но нет, все слова были латинскими.

– Что еще за «подъемник»? И почему «мутные»?

Вообще-то Илет хотела, чтобы ее слова прозвучали надменно. Но получилось жалобно – и она сама это почувствовала.

– Ты не бойся, – тут же откликнулся варвар. – Всё будет хорошо.

Голос его на сей раз был не просто тихим: он прозвучал ласково, заботливо, успокаивающе. Но это лишь разозлило Илет еще больше. Дыхание ее перехватило, кровь прилила к щекам. Да за кого, в конце концов, этот ливиец ее принимает! За никчемную изнеженную горожанку, ни разу не выходившую за порог родительского дома?!

С трудом справившись с распиравшим грудь колючим комком, Илет глубоко вдохнула. Затем расправила плечи, гордо вскинула голову. Она даже успела приоткрыть рот, чтобы дать самонадеянному варвару достойную отповедь.

И вдруг осеклась. В памяти ее во всех подробностях нарисовалась картина их встречи на океанском берегу. Господи, что же это был за позор! Да разве сможет теперь этот ливиец относиться к ней хотя бы с каким-то уважением, разве примет ее слова всерьез?! Он же на смех ее поднимет!

Весь запал у Илет разом иссяк. Мысленно она жалобно простонала.

Но голову все-таки не опустила. А собравшись с духом, твердо произнесла:

– Я и не боюсь.

И небрежно пожала плечами.

* * *

Все-таки бегать по незнакомой местности – занятие не самое приятное. Особенно – когда под ногами у тебя нет ни дороги, ни даже тропинки, когда в самый неподходящий момент тебе может преградить путь овраг, каменная гряда или колючий куст.

Вот и Здравко на пути встретились кусты – низенькие, стелющиеся по земле, покрытые пушистыми разрезными листочками и мелкими розоватыми плодиками. Прежде он часто видел их заросли в окрестностях Карфагена и Александрии, но на всякий случай обходил стороной¹.

Как выяснилось, делал он это весьма предусмотрительно. Стоило ему вломиться в кусты – и острые колючки тотчас же пронзили плотную ткань штанов и больно впились в ноги. Пришлось остановиться.

Помянув колючки недобрым словом, Здравко осторожно попятился. Затем сделал пару шагов влево, обходя коварные заросли. И по какому-то наитию осмотрелся по сторонам.

Девушку он узнал сразу – по высокому росту и распущенным черным волосам. То есть черноволосых-то в Африке было полным-полно, но местные жительницы никогда не оставляли волосы открытыми, а прятали их под накидками и капюшонами. Так что девушка несомненно была чужестранкой – скорее всего, одной из его подопечных. А среди них высокой и черноволосой была только одна – надменная красавица по имени Илет.

А вот шедшего рядом с Илет мужчину Здравко явно видел впервые – во всяком случае, это точно был и не доминус Гундульф, и не Олаф. Расстояние до незнакомца было велико, поэтому разглядеть черт его лица Здравко не мог. Однако бронзовый африканский загар и римская туника до колен однозначно выдавали в спутнике Илет местного жителя. Более того, судя по черным волосам и черной короткой бородке, был он, скорее всего, ливийцем – и это обстоятельство Здравко совершенно не радовало. После встречи с «веселыми парнями» местным ливийцам он не доверял напрочь.

Колебался Здравко недолго. Время опередить «веселых ливийцев» у него, хотя и не в избытке, но все-таки имелось. А вот предостеречь Илет – а может быть, и защитить ее от подозрительного спутника – нужно было немедленно! И Здравко, изменив направление, сломя голову бросился этой странной паре наперерез.

* * *

– Кажется, он направляется к нам, – задумчиво пробормотал ливиец. – Интересно, что бы это означало...

– Вижу, – коротко бросила Илет в ответ и поспешно отвернулась. Не хватало еще, чтобы этот варвар заметил ее испуг!

А Илет сейчас и правда испугалась – пожалуй, не столько за себя, сколько за подруг. И встревожило ее именно появление славянина посреди пустоши. Вот почему он бегает здесь, а не находится в сарае вместе с девушками? Уж не стряслось ли там что-нибудь совсем скверное?

Между тем славянин спускался по пологому склону, быстро приближаясь. Вскоре Илет отчетливо разгядела его лицо – хмурое, сосредоточенное и встревоженное.

Не добежав до Илет шагов трех, славянин резко остановился. Тяжело дыша, он растер ладонью по лбу ярко блестевшие на солнце потеки пота, а затем одним духом вымолвил:

– Не ходи туда, домина Илет!

С этими словами славянин махнул рукой в сторону сарая.

– Но почему?.. – спросила Илет недоуменно.

Вместо ответа славянин повернулся к варвару.

– А ты кто такой? – с неожиданной злостью произнес он. – Что тебе от нее надо?

Варвар вопросительно посмотрел на Илет. Та молча пожала плечами. В ответ варвар вздохнул и развел руками.

– Я служу здесь на станции... – начал было он, но тут же запнулся.

Славянин настороженно посмотрел на него. А затем, к удивлению Илет, деловито спросил:

– Это в башне, что ли?

Варвар сразу приободрился.

– Да, в башне, – кивнул он. – Я инженер-механик, отвечаю там за приводы зеркал... В общем, меня ваша Тайн прислала.

– Этайн, – не выдержав, поправила его Илет.

– Этайн, – послушно повторил варвар. И тут же добавил: – С ней всё в порядке. С ее другом-травником – тоже. А наш Йоси уже оповестил о вас Карфаген.

И тут славянин преобразился. Разом исчезла вся его хмурая настороженность, а юное, покрытое густым загаром лицо расплылось в широкой улыбке.

– Добрая весть! – радостно воскликнул он.

Облегченно перевела дух и Илет. Более того, еще недавно так раздражавший ее варвар-инженер внезапно показался ей невероятно симпатичным.

И только сам этот варвар, только что объявивший столь важную и радостную новость, остался хмур и насуплен. Правда, окрылившаяся Илет даже не сразу обратила на это внимание. А варвар внимательно посмотрел на славянина и вдруг задумчиво произнес:

– Эй, юноша!

Тот недоуменно вскинул глаза.

– А?

– Видел вон их? – Варвар показал на людей в светлой одежде – те по-прежнему шли по дороге в сторону сарая, успев уже изрядно отдалиться.

Славянин сразу же посмурнел.

– Давно уже вижу.

– Мне они не нравятся, – продолжил варвар.

В ответ славянин солидарно кивнул:

– Мне тоже.

И вдруг, ухмыльнувшись, добавил:

– Ну что, может, встретим их?

Славянин и варвар переглянулись. Затем варвар показал рукой на видневшуюся невдалеке зеленую ложбинку.

– Можно срезать через вон тот овраг.

Славянин не задумываясь кивнул.

– А как же я? – растерянно пробормотала Илет.

– Держи! – откликнулся варвар и протянул ей раковину.

Илет машинально взяла ее и рассеянно повертела в руках, едва не расплескав воду.

– Мне-то что делать? – вновь спросила она.

Варвар наконец снизошел до ответа.

– Обожди пока где-нибудь здесь, – распорядился он. – И лучше спрячься в кустах.

– Но... – начала было Илет.

– Только не лезь в лилии², – перебив ее, торопливо продолжил варвар. – А то отравишься!

И тут Илет оторопела. Мало того, что эти двое – ливиец и славянин – решили оставить ее одну в чистом поле, так ей еще и полагалось, по их мнению, разбираться в местных растениях, знать, какие из них безопасные, а какие ядовитые! А она и лилий-то не видывала ни разу – знала их только по Библии, по латинским стихам да по орнаментам на тканях.

– Эй! – воскликнула она.

Славянин, уже успевший отойти шагов на десять, обернулся.

– Что случилось, госпожо Илете?

Произнес он это на дикой смеси латыни со своим наречием, грубым и ужасным на слух. И этот пустяк оказался той каплей, которая переполнила чашу терпения Илет.

– Вот что, – твердо заявила она. – Я иду с вами. И мне совершенно безразлично, почему вы решили оставить меня здесь!

Разумеется, ее слова не понравились ни славянину, ни ливийцу. Оба сразу помрачнели, нахмурились.

– Ладно, – чуть подумав, произнес ливиец. – Идем с нами. Некогда спорить. Да и тут тоже всякой дряни хватает – и змей, и скорпионов.

* * *

«Домина Илет, – мысленно повторил Уфрин слова мальчишки-славянина. – Вот, значит, как ее зовут... Или Илете – поди тут разберись!»

По правде сказать, помянув недобрым словом змей и скорпионов, он несколько покривил душой. То есть и те и другие на этом пустыре и в самом деле могли водиться, но куда больше Уфрина тревожили существа совсем иные – как сказал бы Платон, двуногие без перьев. Среди тех же строителей было немало бывших бродяг, а по слухам, попадались даже недавние грабители и пираты. Впрочем, работая на элеваторе, Уфрин слыхивал даже от вроде бы честных земледельцев и ремесленников весьма странные рассуждения. «Одно дело местная девчонка, за спиной которой стоит весь ее род, – заявил как-то раз за кружкой кислого домашнего вина один из его тогдашних знакомых, – и совсем другое – одинокая молодая чужестранка!» Тогда, по правде сказать, Уфрин не особо возмутился этим словам – хорошо хоть не поддакнул! Ну так и появление в городе одинокой молодой чужестранки казалось ему в ту пору чем-то невероятным: ну где это слыхано, чтобы женщина пустилась в дальнее путешествие без спутника-мужчины!

А теперь вдруг оказалось, что такое иногда все-таки случается. И тот старый разговор, всплыв в памяти Уфрина, стал восприниматься им совсем иначе. Особенно – с учетом того, что такой вот «одинокой чужестранкой» запросто могла оказаться его новая знакомая – то ли Илете, то ли Илет: гордая, как орлица, колючая, как ветка боярышника, – и при этом совершенно беззащитная, отчаянно нуждающаяся в его помощи.

Между тем славянин, огибая дорогу по широкой дуге, уверенно двигался в сторону неприметного каменного строения. Шел он быстро, словно под его ногами была ровная, хорошо натоптанная тропа, а не пустынная целина, густо усеянная острыми осколками камней. Уфрин еще как-то поспевал за ним, а вот девушка вскоре начала отставать. «Все равно это лучше, чем если бы она осталась одна в поле!» – думал про себя Уфрин, тоже всё больше замедляя шаг.

– Ой, – вдруг вскрикнула девушка.

Уфрин резко остановился, обернулся. Машинально приложил палец к губам.

– Тс-с...

И, бросив взгляд на девушку, удивленно замолчал. Та стояла с растерянным видом, уставившись в землю.

– Что случилось?

– Раковину уронила... – пролепетала девушка жалобно. И почти сразу же встрепенулась: – Я назад, к морю!

В следующий миг Уфрин увидел и саму раковину – лежащую на мокрой земле рядом с большим камнем. Нагнувшись, он подхватил ее, заглянул внутрь. Раковина была совершенно целая – и совершенно пустая.

– Разбилась? – быстро спросила девушка.

Уфрин мотнул головой.

– Нет. Но из нее всё вылилось. Придется идти с пустыми руками.

– Там Брид без чувств лежит... – неуверенно произнесла девушка. – Ну подруга моя... Ей воды надо...

– Да, я помню, – кивнул Уфрин. – Но сейчас есть дело поважнее.

Девушка сверкнула глазами, на щеках ее выступил румянец.

– Может, поможешь мне набрать воды?

На мгновение Уфрин заколебался. Нежный и в то же время повелительный голос девушки, ее небесно-синие глаза – и, конечно же, воспоминания о первой встрече с ней на океанском берегу – всё это затуманило ему разум, мешая правильно оценить время и расстояние. «Что, если махнуть туда и обратно по-быстрому? – мелькнуло у него в голове. – Скажем, напрямик через кусты, бегом со всех ног?..»

– Господине... – вдруг подал голос мальчишка. – Они опять нас обогнали!

Уфрин опомнился. Решительно мотнул головой.

– Некогда! – бросил он девушке. – Если промедлим – будет вообще не до воды. А ты одна к океану не ходи. Либо прячься, либо с нами!

Та на миг задумалась. А потом вдруг кивнула.

– Хорошо. Я с вами.

* * *

Время тянулось, а в сарае ничего не менялось. Всё так же лежала в углу без сознания Брид, всё так же возбужденно расхаживала от стены к стене Фи, всё так же прижимались друг к другу, как два озябших птенца в гнезде, Дэл и Ллио. А Серен всё так же сидела, склонившись над Брид, держала ее за запястье и нашептывала молитвы – то милосердной Деве Марии, то святой Бригите – небесной покровительнице недужной.

Когда Серен совсем уже было отчаялась, Брид внезапно пришла в себя. Сначала она шевельнулась, затем шумно вздохнула – и вдруг резко открыла глаза.

– Брид?! – сразу же оживилась Серен. – Как ты?

– М-м-м... – протянула та вместо ответа. – Духота-то какая!

– Это потому что день жаркий, – тут же вмешалась оказавшаяся рядом Фи. – На улице – и то не продохнуть!

Брид осторожно приподнялась на локтях. Пожаловалась:

– Голова болит. И пить хочется.

– Нет воды, – печально откликнулась Серен. – Кончилась.

– Скоро госпожа Зои вернется, – снова подала голос Фи. – Наверное, она что-нибудь придумает.

С трудом сдержав вздох, Серен добросовестно кивнула. По правде сказать, сама она уже почти не надеялась на возвращение и госпожи Зои, и Олафа, и даже Танни. Но не пугать же только что очнувшуюся больную!

Между тем Брид огляделась по сторонам. Спросила встревоженно, непонятно к кому обращаясь:

– А Илет где?

Серен пожала плечами.

– Она на улицу вышла, – ответила Фи.

– На улицу... – тихо повторила Брид.

– Ну да, – кивнула Фи. – Сначала Илет ушла, а потом за ней славянин...

Неожиданно Брид встрепенулась.

– Как?.. Здравко тоже пропал?

В следующее мгновение она повернулась к Серен.

– Помоги встать!

Растерявшись, Серен покладисто подала руку. Опершись на нее, Брид неуклюже поднялась на ноги. Затем, пошатываясь, она сделала несколько шагов в сторону выхода.

И тут Серен опомнилась. Не хватало еще, чтобы Брид, едва придя в себя после теплового удара, снова попала под палящее солнце!

– Брид, обожди! Куда ты?

– Я посмотрю, где они... – пробормотала та в ответ.

– Давай лучше я!

Брид вяло покачала головой, однако остановилась.

– Я посмотрю, очень ли там жарко, – торопливо проговорила Серен. Затем, чуть подумав, неуверенно добавила: – Если будет терпимо, я тебя позову.

Брид недоверчиво посмотрела на нее, но все-таки кивнула. А затем подоспела Фи и без особых усилий увела подругу вглубь сарая.

А Серен безотчетно миновала дверной проем и оказалась на каменистой, едва заметной среди окружающей пустоши дорожке. Вопреки ее опасениям, снаружи оказалось не так уж и жарко: то ли солнце уже стало клониться к закату, то ли она сама успела привыкнуть к здешнему зною. Невольно Серен приободрилась. «Брид я звать, конечно, не буду, – решила она. – А сама, пожалуй, пройдусь». И Серен неторопливо направилась в сторону видневшейся в небольшом, как ей казалось, отдалении гелиографической башни.

Разумеется, она вовсе не собиралась праздно гулять по дороге и любоваться на окрестные камни и колючие кусты. Нет, Серен была преисполнена самых благих намерений и надежд. А вдруг ей повезет больше, чем Фи? Вдруг именно она сможет высмотреть возвращающихся из города Танни и Олафа – или госпожу Зои и ее мужа, или, на худой конец, хотя бы Илет? А вдруг те догадались раздобыть в городе питьевой воды? Тогда Серен, конечно же, сразу выпросит у них одну из фляжек – не для себя, разумеется: сама-то она еще сможет потерпеть – а для несчастной Брид. И когда она примчится обратно к подругам с этой фляжкой – как же те обрадуются!..

Погрузившись в мечты, Серен даже не заметила, как удалилась от сарая на добрую четверть мили. А опомнилась она, когда до ее ушей донеслись оживленные мужские голоса.

Сначала Серен даже обрадовалась. В воображении у нее немедленно нарисовались спорящие о чем-то Олаф и муж госпожи Зои – запомнить его непривычное готское имя ей никак не удавалось.

Вскоре, однако, она насторожилась. Голосов звучало не два, а гораздо больше: то ли четыре, то ли пять – и все они были мужскими: ни холодного, чуть хрипловатого голоса госпожи Зои, ни звонкой торопливой скороговорки Танни. Чуть погодя кто-то из мужчин рассмеялся грубым, каркающим смехом, и Серен сделалось совсем неуютно. Ощущая частый стук в висках и противную дрожь в коленях, она сделала еще несколько шагов по инерции и, остановившись, испуганно огляделась по сторонам.

Стоило Серен повернуться в сторону башни, как в глаза ей яростно ударили солнечные лучи. Непроизвольно она сощурилась. Но даже полуприкрытые веки не помешали ей заметить в отдалении несколько темных фигур.

Рассмотреть их как следует Серен не смогла: помешали и довольно большое расстояние, и солнце, светившее ей прямо в лицо. И все-таки ей показались, что что это были пятеро мужчин – как на подбор высоченные, широкоплечие и черноголовые. Разумеется, ни на Олафа, ни на мужа госпожи Зои ни один их них не походил ничуть.

Размышляла Серен недолго. Уже в следующее мгновение ее осенила догадка: «Да это же мавретанские пираты! Точь-в-точь как в рассказах моряков!» В следующий миг Серен стремительно развернулась и со всех ног припустила обратно к сараю. «Я их совсем не боюсь, просто надо предупредить девочек», – убеждала она себя на бегу.

Бежала, однако, Серен совсем недолго: не сделала даже десятка шагов. Уловив краем глаза какое-то движение чуть в стороне, она непроизвольно повернула туда голову – и обмерла. Наперерез ей прямо по пустоши, не разбирая дороги, быстро двигались еще несколько человек. Серен сразу же углядела среди них двоих мужчин – как ей почудилось, таких же высоких и черноголовых, как и пятеро, оставшиеся позади.

Мгновение Серен растерянно стояла, затем снова огляделась по сторонам. Теперь, правда, она высматривала уже не людей на дороге, а какое-нибудь убежище, где можно было бы спрятаться от страшных мавретанских пиратов.

На сей раз, похоже, удача оказалась на ее стороне. Всего шагах в двадцати от дороги обнаружилась уютная ложбинка, густо поросшая черноталом³ – кустарником, хорошо знакомым всем студентам «двоечки» со времен ботанических экскурсий по болотам Придайна. Конечно, раздумывать Серен не стала. Свернув с дороги, она со всех ног бросилась к спасительным зарослям, а затем нырнула в них и, присев, затаилась.

Поначалу ей продолжало везти. Те пятеро пиратов, которые шли по дороге со стороны города, благополучно миновали ложбинку, даже не замедлив шагов, – правда, Серен все равно не на шутку испугалась, когда они проходили мимо ее укрытия, что-то бурно обсуждая на варварском наречии. А остальные пираты так и не появились возле ложбины – видимо, пересекли дорогу и понеслись дальше напролом через холмы.

И все-таки в безопасности Серен себя все равно не чувствовала. Время шло, а она по-прежнему сидела в кустах – скорчившись в три погибели и боясь шевельнуться. Нет, о своем недавнем намерении предупредить подруг об опасности она не забыла. Но страх столкнуться с пиратами был сильнее. Более того, он и не думал утихать. Теперь Серен пугало всё – и тревожный крик незнакомой местной пичуги, и шум ветра, и шелест листьев.

Вскоре и сама ложбинка, в которой Серен спряталась от пиратов, перестала казаться ей надежным укрытием. Даже кусты, которые она поначалу приняла за чернотал, при ближайшем рассмотрении оказались какими-то подозрительными. Листья на них были у́же и крупнее, чем полагалось, и росли почему-то не по одному, а попарно, словно у бирючины или у бузины. А самое главное – прямо перед глазами у Серен на ветке куста покачивались два крупных розоватых бутона, на чернотале совершенно невообразимых.

Но не странное расположение листьев и даже не бутоны окончательно доканали Серен. Чуть подняв глаза, она обнаружила в паре локтей от себя гусеницу самого что ни на есть жуткого облика. Громадная – не меньше четырех унций в длину – толстая, зеленовато-желтая с мелкими желтыми крапинками и продольной белой полосой на боку, она сидела на ветке странного «чернотала» и деловито обгладывала лист, обхватив его тремя парами тоненьких бурых ножек. На заднем конце ее тела торчал кривой желтый отросток, а спереди красовались два огромных нежно-голубых глазчатых пятна. Гусеница походила разом и на огромного слизня, и на маленькую змейку.

Разумеется, обучение на естественном факультете не прошло для Серен даром: то, что гусеницы для людей обычно безопасны, она усвоила твердо. То есть она помнила и о брызгающихся ядом гусеницах вилохвоста, и о покрытых жгучими волосками гусеницах златогузки – но у этого создания никаких волосков не было и в помине, да и на вилохвоста оно тоже ничуть не походило: ни бурого чепрака на спине, ни двух длинных нитей на конце тела. Вот только никакие экскурсии в природу и никакие рассказы ученых мэтров не избавили Серен от брезгливого отвращения ко всякого рода червякам, букашкам и прочим членистым тварям. А тут ей повстречалось чудище длиной чуть ли не в ее ладонь!

Взвизгнув, Серен отшатнулась от гусеницы – и, потеряв равновесие, шлепнулась на спину. Падая, она непроизвольно ухватилась за толстую ветку «чернотала», и та надломилась, брызнув молочно-белым, как у одуванчика, соком. Ну а гусеница так и осталась раскачиваться на тоненькой веточке – разве что перестала грызть лист и испуганно скрючилась, раздув переднюю часть наподобие капюшона.

Немного полежав, Серен осторожно приподнялась на локтях, задрала голову. Посмотрела на желто-зеленую гусеницу, на нежно-розовые бутоны, на густой белый сок, капающий из надломленной ветки. «Нет, это все-таки не ива!» – хмуро подумала она. А затем пробормотала вслух:

– Пожалуй, надо отсюда выбираться...

Встать на ноги Серен так и не решилась. Вместо этого она перевернулась на живот, а затем поднялась на четвереньки. И проворно, как ящерка, огибая кусты и рытвины, двинулась по дну ложбинки прочь от дороги – подальше от пиратов, гусениц и прочих опасностей. Платье ее цеплялось за камни и за корни «чернотала», ткань зловеще потрескивала, но сейчас Серен это не заботило. Так, уставившись в землю и не замечая ничего вокруг, она проползла добрую сотню шагов. А потом неожиданно уперлась теменем во что-то твердое.

Остановившись, Серен попятилась. Затем недоуменно приподняла голову. И замерла. Прямо перед ее носом красовалась, уходя в небо, украшенная двумя бурыми колючками репейника клетчатая штанина. Чуть погодя Серен разглядела и вторую – без колючек, но с большой дырой, сквозь которую виднелась покрытая редкими рыжеватыми волосами нога.

– Э-э-э... – послышался над головой удивленный мужской голос. – Девка, что ли? Офигеть!

Сначала Серен испуганно ойкнула. А уже в следующее мгновение облегченно выдохнула. Во-первых, голос показался ей знакомым. А во-вторых, его обладатель говорил не на каком-нибудь варварском наречии и даже не на латыни, а на чистейшем бриттском языке с отчетливым думнонским выговором.

Чуть переведя дух, Серен осторожно задрала голову. И увидела хорошо знакомые небесно-голубые глаза, крупный нос с горбинкой и взъерошенные огненно-рыжие вихры.

– Господин Родри?!. – пролепетала она – и тут же сердце ее замерло, а затем бешено заколотилось.

– Серен... то есть домникелла Стелла?.. – удивленно откликнулся тот. – Ты откуда здесь взялась?

___________________ ¹ Вероятно, это был черноголовник колючий (Sarcopoterium spinosum) – кустарник, широко распространенный в средиземноморских странах. ² Берберы Марокко до сих пор называют олеандр словом «алили», вероятно, произошедшим от латинского lilium – «лилия». ³ Чернотал (ива пятитычинковая, Salix pentandra) – вид ивы с узкими вытянутыми листьями.

Глава 24. Из темницы в западню

Несколькими часами раньше

Родри недоумевал. Ведь всё, казалось бы, складывалось как нельзя лучше – а эти двое, вместо того, чтобы радостно присоединиться к его затее, заартачились. Один только гот чего стоил: «Мы находимся в союзной стране, а не в стане врага»... Вот ка́к можно было такое выболванить? Тьфу! А эта гречанка, не то Зои, не то Эми, которая, похоже, никакая вовсе не гречанка, – она-то с какой радости своему муженьку поддакнула? Ну ладно его собственная служба сиде: клятва – дело особое, не отвертишься. Но разве эти двое давали какие-нибудь клятвы здешнему королю или этому простоватому вояке кентуриону?

Сам Родри, куда бы он ни являлся – хоть к себе домой в Думнонию, хоть в соседнюю Камбрию, хоть в какое-нибудь саксонское королевство, хоть в жаркую заморскую страну, – везде очень быстро оказывался окруженным если не врагами, то по меньшей мере не самыми доброжелательными к нему людьми. Так повелось еще со времен его первого побега из дома, так он привык жить – а почему оно так складывалось, особо не задумывался. И, разумеется, с попадавшимися на пути ротозеями он не церемонился – как опытные полководцы не церемонятся с противником на войне.

Солдат по имени Монтикола, стороживший их с готом и гречанкой, был, по мнению Родри, именно ротозеем. Ну а как еще можно было назвать воина, способного точить лясы с арестованными? А разговорить Монтиколу Родри сумел быстро и без особых усилий: всего-то навсего потребовалось попроситься до ветру, а потом по дороге расхвалить болтавшуюся на его поясе спату – благо узнать узорную рукоять гленской выделки для уроженца Думнонии не составило труда. Ну а о достоинствах гленской стали, выплавленной и закаленной по сидовской науке, на Придайне знал даже малый ребенок – не говоря уже о Родри, вдоволь наобщавшемся на своем веку и с воинами, и с кузнецами.

Ну а дальше – больше. На обратном пути Родри сделал Монтиколе щедрый подарок – вручил ему ту самую «монету» с прорезями. И не просто вручил, а еще и снабдил развесившего уши простака подробнейшими указаниями, для чего и как ею пользоваться. О, теперь-то он, в достаточной мере просвещенный чернолицым Тафари, знал, что рассказывать и про Небесное Колесо, и про Последнюю Пророчицу, и про могущественного Гэбрэ Гэргэла! В довершение всего еще и выяснилось, что Монтикола, служивший несколько лет в каких-то Атласских горах, видел колесо на небе собственными глазами. Поначалу, правда, Родри, узнав об этой подробности, всполошился: не хватало еще попасться на вранье! Однако всё обошлось: солдат благоговейно подтвердил все его прежние россказни о чудесном небесном светиле – и то, что он пересказал со слов всё того же Тафари, и то, что додумал на ходу сам. По правде сказать, Родри даже испугался той легкости, с которой ему удалось заморочить голову этому едва знакомому не то римлянину, не то варвару с римским именем. В странной покладистости и доверчивости сурового с виду солдата ему чудился какой-то подвох.

Отступать Родри, однако, не стал. Зато решил действовать как можно более быстро и решительно – пока Монтикола не опомнился. Первым делом он доверительно признался в том, что является учеником само́й Последней Пророчицы. Затем, посулив солдату покровительство Четверых – кто такие эти Четверо, он худо-бедно разобрался благодаря всё тому же Тафари, – Родри перешел к самому главному.

– Знаешь ли ты, друг мой, – вкрадчиво поинтересовался он, указав взглядом на красовавшийся теперь у Монтиколы на груди «знак Колеса», – что привело меня в вашу отдаленную провинцию?

– Догадываюсь, – ухмыльнулся в ответ солдат. – Поди, сам-то ты по званию не меньше епископа!

Не раздумывая, Родри уверенно кивнул. Ковать железо следовало, пока оно горячо.

– Ваш почтенный градоначальник – славный человек и добрый христианин, – шепнул он затем, многозначительно возведя глаза к щелястому тесовому потолку, – но он очень упрям, когда дело касается мелких разногласий в вопросах веры.

– Что есть, то есть, – вздохнул вдруг Монтикола. – Так и старая Фула говорит.

Кто такая старая Фула, Родри уточнять не стал. Нужно было спешить: к этому времени они уже успели вернуться в башню и как раз приближались к двери темницы.

– Послушай, друг мой, – быстро промолвил он. – Не мог бы ты оказать небольшую услугу скромному служителю Четверых?

Прямо попросить, чтобы солдат вывел его из башни и отпустил на все четыре стороны, Родри все-таки не осмелился.

– Что за услуга, почтенный абуна? – немедленно откликнулся Монтикола, изрядно удивив его аксумским обращением, прежде слышанным лишь от Тафари.

– Мне надо посетить храм, – брякнул Родри в ответ первое пришедшее в голову. Затем, подумав, добавил: – Я должен возложить приношение на алтарь Четверых.

Монтикола тотчас же покладисто кивнул.

– Да, абуна, – произнес он елейным голосом. – Если хочешь, я отведу тебя к благочестивому брату Исулу – он содержит попину возле Нового порта.

Тут Родри напрягся. Имя Исул показалось ему подозрительно знакомым. Да уж не бородач ли это трактирщик из того самого заезжего дома, где его едва не побили?!

«Но зачем?» – едва не вырвалось из его рта.

– У него в заведении устроена молельня, – словно услышав его немой вопрос, тихо, почти шепотом, продолжил Монтикола. – Там есть и меркава, и неугасимый огонь – всё как положено...

Что такое меркава, Родри помнил: когда-то узнал от чернолицего Тафари. Так что кивнул он уверенно и глубокомысленно. И тут же деловито спросил:

– Когда ты сможешь меня отвести туда, друг мой?

Монтикола немедленно склонился в почтительном поклоне:

– Могу хоть сейчас, абуна. Кентурион не хватится: он как раз занят разговором.

Про себя Родри возликовал. Но внешне, разумеется, радости ничем не выдал – наоборот, изобразил глубокую задумчивость. Затем, важно кивнув, он показал взглядом на дверь своей темницы.

– И моих слуг тоже. Обоих – и мужчину, и женщину.

Чем он при этом руководствовался, Родри и сам не смог бы объяснить. Ни гречанка, ни гот не сдались ему и даром – наоборот, без них было бы только спокойнее.

Монтикола тут же нахмурился.

– Не знаю, – буркнул он мрачно. – Одного я выведу легко, а сразу троих...

– Но мне понадобится их помощь, – настойчиво произнес Родри. – Я один не справлюсь с обрядом.

– Может, я сам смогу тебе помочь, абуна? – тут же откликнулся Монтикола с готовностью.

Пришлось выкручиваться. Впрочем, Родри было не привыкать.

– Не думаю, что ты знаешь этот обряд, – заявил он не моргнув глазом. И для пущей убедительности добавил: – Его проводят раз в двадцать лет – когда Колесо делает полный оборот.

Монтикола вытаращил глаза. Затем, помолчав, неуверенно произнес:

– Ладно, я попробую вывести и их тоже. Но только если ненадолго. Охрана почему-то вся наверху – может, и не заметит.

Так что в темницу Родри вернулся не то чтобы безмятежным, но изрядно приободрившимся. Дело было за малым: чтобы гречанка и гот ему подыграли. А в том, что те ему подыграют, Родри поначалу не сомневался. Ну кто бы на их месте, выбирая между пленом и свободой, предпочел остаться в плену?!

И вот теперь по милости этих двух глупцов благой порыв Родри пошел прахом. Одно только и утешало: гречанка и гот, хоть и отказались ему помогать, мешать тоже не стали. Но от помощи назойливого Монтиколы в отправлении неведомого самому Родри обряда, похоже, было не отвертеться.

Как бы то ни было, а планов своих Родри менять не стал. Как и было условлено с Монтиколой, он выждал некоторое время, а затем снова запросился наружу по нужде.

– Выходите, – послушно откликнулся Монтикола, и дверь распахнулась.

Родри неторопливо вышел в коридор. За ним, разумеется, никто не последовал.

Монтикола немного подождал, затем настороженно спросил:

– А как же слуги?

– Ну я подумал немного... – старательно изобразил смущение Родри, – потом помолился...

Торопливо заперев дверь, Монтикола облегченно улыбнулся.

– Оно и к лучшему, абуна, – проговорил он. – А с приношением я тебе помогу – не сомневайся!

Внутренне Родри напрягся. Однако кивнул. Отступать он по-прежнему не собирался – да это было уже и поздно.

* * *

– Ну вот, абуна, – довольно ухмыльнулся Монтикола. – Я же обещал: выбрались без труда!

Здесь, за пределами башни, новый знакомый Родри преобразился. Он расправил плечи и словно бы стал выше. А в глазах его внезапно появился незаметный прежде стальной отблеск – и это, разумеется, настораживало.

Впрочем, толком обдумать перемены в Монтиколе Родри не удалось: тот попросту не оставил ему такой возможности.

– Идем, абуна! – распорядился он деловито. – Времени мало.

Пришлось повиноваться. Кивнув, Родри последовал за солдатом.

С сотню шагов они прошли про уже знакомой дороге. Затем Монтикола внезапно свернул на узкую тропку. Начался крутой спуск. Далеко внизу виднелось нагромождение унылых, похожих на склепы красновато-бурых домов – ни дать ни взять кладбище каких-то неведомых исполинов.

И без того настороженный Родри совсем встревожился.

– Куда это мы?..

– Я веду тебя кратчайшей дорогой, абуна, – откликнулся Монтикола, придав голосу прежнюю почтительность.

Снова пришлось кивнуть. В сущности, как добраться до злополучного заезжего дома, Родри знал и сам – правда, вновь попасть туда он вовсе не стремился. Вообще-то он намеревался при первой же возможности сбежать от своего провожатого. Вот только голая пустошь, по которой они сейчас шли, к побегу совершенно не располагала. Спрятаться здесь было негде, а соревноваться в скорости бега с солдатом казалось Родри совершенным безумием. Но и очутиться в той части города, куда они сейчас направлялись, Родри не хотел совершенно. Угрюмые «кладбищенские» дома с первого же взгляда вызвали у него суеверный, не поддававшийся никакому разумному объяснению страх.

Впрочем, вскоре настроение у Родри стало меняться. Вблизи этот уголок города оказался совсем другим – вовсе не зловещим и не страшным. В крошечных двориках и непривычных, похожих на огромные склепы зданиях вовсю кипела самая обычная жизнь. По улице бродили разноцветные вислоухие козы, пахло свежим навозом и горьковатым дымом очагов, в крошечных подслеповатых окошках домов тут и там виднелись уютные пестрые занавески. Из-за высоких глинобитных заборов доносились звонкие детские голоса, совсем неподалеку от Родри тоненько блеял козленок, а в соседнем дворике лениво потявкивала разомлевшая на дневной жаре собака. Всё это так напоминало мирные деревни и маленькие городки Придайна, что Родри неожиданно для себя ощутил странное, совсем неуместное в чужой и почти незнакомой стране умиротворение.

Впрочем, по-настоящему успокоиться Родри так и не успел. Помешал всё тот же Монтикола.

– Нам сюда, абуна, – торопливо проговорил он, сворачивая в узкий проулок. – Здесь живет брат Изил – он тоже служитель Четверых. Изил подберет тебе нужную жертву.

Услышав такое, Родри ошеломленно замер. Вот к чему он точно не был готов – так это к тому, что ему и в самом деле придется приносить жертву. Нет, диким или возмутительным такое занятие ему не казалось. Мать, рассказывая о своем детстве в болотной общине, не раз описывала ему в подробностях жертвоприношения властелину мертвых Гвину и великой врачевательнице живых Бригантии, не находя в этих обрядах ничего дурного. Сам Родри, по правде сказать, тоже не видел ничего страшного в том, чтобы поделиться толикой урожая или охотничьей добычи с кем-нибудь из древних богов: покровительство могущественных сил пока еще никому не мешало. Ну так в этом с ним соглашались очень многие жители Придайна – даже некоторые из тех, кто брил себе лоб и носил черную рясу. Однако все, с кем Родри осмеливался заговорить об этом, – и христианские монахи, и тайные служители древних богов, и простые сельчане – сходились в одном: правильно и безопасно провести такой обряд мог только посвященный.

Мать Родри посвященной была. Сам он – нет. И даже четверть крови народа Дон, если она и правда текла в его жилах, не делала его ни друидом, ни ватом, ни хотя бы колдуном. А в такие дела, как жертвоприношение, самозванцу лучше было не лезть – для его же собственной безопасности.

– Идем же, – напомнил о себе Монтикола. – Абуна, нам хорошо бы вернуться до заката!

И, не дожидаясь ответа, он решительно шагнул вперед.

Тут уж раздумывать Родри не стал. Стремительно развернувшись, он сорвался с места и понесся назад к перекрестку.

– Эй, абуна! – послышался позади недоуменный голос. – Ты куда?

– Бывай, солдат! Да хранят тебя Четверо! – не оборачиваясь, крикнул Родри в ответ и припустил еще быстрее. Еще через мгновение он уперся в знакомую широкую улицу и, свернув на нее, понесся дальше вглубь квартала.

– Эй!.. – жалобно закричал Монтикола где-то далеко за его спиной. – А ну стой, кому говорю!

В ответ Родри лишь ухмыльнулся на бегу.

* * *

Увы, бежал Родри совсем недолго. Не успел он сделать и сотни шагов по большой улице, как злополучные штаны вновь напомнили о себе. Не спасла даже веревка, завязанная самым настоящим узлом. На сей раз, правда, она не развязалась, а попросту лопнула, сведя на нет все старания сжалившейся над Родри гречанки. Правда, на ногах тот все-таки удержался – это оказалось одной из немногих его удач.

Между тем дело явно двигалось к вечеру. Жара заметно ослабла, и горожане, до сих пор прятавшиеся в домах, стали возвращаться на улицы. Теперь со всех сторон из-за глиняных заборов доносились людские голоса – мужские, женские, детские. В каких-нибудь двадцати шагах от Родри в доме внезапно распахнулась дверь, и на улицу неторопливо вышел невысокий человек в обычном для местных жителей длиннополом балахоне с высоким острым капюшоном. К облегчению Родри, человек этот сразу же повернулся к нему спиной и стал неторопливо удаляться, так ни разу и не обернувшись. А Родри стоял посреди улицы в сползших до колен штанах, словно спутанная лошадь, и растерянно смотрел ему вслед, не зная, что предпринять дальше.

– Эй, ты где! А ну стой! – вновь послышался за спиной у него голос Монтиколы. В тот же миг человек в капюшоне обернулся. Родри увидел большие глаза и бледное, испещренное темными узорами лицо.

– Эй, женщина! Держи его! – истошно закричал Монтикола.

Раздумывал Родри недолго. Одним движением сбросив штаны, он понесся по улице дальше – прямиком к женщине в балахоне. Та испуганно вскрикнула и попятилась. Как ни странно, голос ее оказался совсем молодым. Это было неожиданно: в своем бесформенном одеянии издалека она выглядела старухой.

Поравнявшись с женщиной, Родри невольно замедлил бег, а затем и вовсе остановился. Вблизи та и в самом деле была очень юной. Что самое удивительное, он определенно где-то уже видел ее чуть удлиненное бледное лицо, обезображенное нелепыми татуировками – тремя узкими полосками на подбородке, круглыми пятнышками над бровями, мелкими крапинками в уголках глаз. Но вот где?

А еще через мгновение их глаза встретились.

– Туда! – одними губами прошептала женщина по-латыни, показав взглядом на темный провал в глиняной стене. – Скорее!

Cнова Родри не стал раздумывать. Быстро кивнув, он метнулся к спасительному лазу и в три прыжка достиг его.

И растерянно остановился. Провал оказался никаким не лазом, а всего лишь глубокой нишей в стене. Втиснуться в нее, конечно, было можно – только вот зачем? Чтобы попасть в ловушку?

– Ну же! – настойчиво произнесла женщина. – Лезь!

Мгновение Родри колебался. А затем махнул на свои сомнения рукой. Терять ему, похоже, все равно уже было нечего.

– Лезу уже, – буркнул он недовольно и, бросив на женщину подозрительный взгляд, нырнул в проем.

И провалился куда-то вниз, в темноту, больно ударившись седалищем о твердый пол.

* * *

Некоторое время Родри ошеломленно сидел, привалившись спиной к бугристой каменной стене. Затем он осторожно приподнялся, потер ушибленное место. И наконец, задрав голову, посмотрел вверх.

Оказалось, яма, в которую он угодил, была совсем неглубокой. Вздумай сейчас Родри выпрямиться, голова его оказалась бы как раз на уровне мостовой. Но выпрямиться он не успел. Потому что сверху до него донесся сбивчивый, перемежающийся тяжелым дыханием голос Монтиколы:

– А, это ты, Моника... Не видела, куда он побежал?

Как ни странно, говорил Монтикола по-прежнему по-латыни: то ли очень хотел выглядеть настоящим римлянином, то ли и в самом деле не владел наречием здешнего простого люда.

– Кто? Красноволосый? – тут же откликнулась женщина – судя по всему, та самая, только что заманившая его в ловушку.

Родри напрягся. В воображении его как наяву прозвучал довольный голос коварной Моники: «Вон он, в яме сидит. Забирай!» Кстати, откуда он помнил это имя – Моника? Точно ведь где-то его уже слышал...

– Так он дальше побежал, – между тем невозмутимо продолжила женщина. – По-моему, потом во двор к меднику свернул...

– К меднику, говоришь? – торопливо перебил ее Монтикола. – Ладно, красотка. Догоню – потом сочтемся!

Затем послышались и тут же затихли частые шаги: судя по всему, Монтикола пустился вдогонку по ложному следу. И тогда Родри облегченно перевел дух.

Вскоре оказалось, однако, что успокоился он зря. В яме внезапно потемнело. Подняв глаза, Родри обнаружил склонившееся над ним женское лицо – то самое: молодое, чуть удлиненное, с темными полосками и точками на подбородке и вокруг глаз. Узора на лбу сейчас видно не было: его закрывала выбившаяся из-под платка черная прядь волос.

– Спасибо тебе... – начал было Родри, но сразу же осекся.

Женщина зловеще ухмыльнулась. Хмыкнула насмешливо:

– Ну что, сидишь?

– Сижу, – покорно согласился Родри. Затем, поколебавшись, добавил: – Вылезти помоги – руку хоть дай!

– Потом, – отрезала женщина. – Сначала рассказывай.

– Что?

– Думаешь, я тебя не узнала? Ты зачем наших парней на Эвина натравил?

И тут Родри обомлел. Меньше всего он ожидал услышать из уст местной жительницы имя своего ненавистного врага.

– На Эвина?.. – растерянно пробормотал он. – А ты откуда его знаешь?

– Да вот, – загадочно усмехнулась женщина.

Родри скривился. Буркнул недовольно:

– Он и не такого заслужил.

Лицо женщины сделалось суровым.

– Продолжай. Ну!

Ответил Родри не сразу. Некоторое время он молчал и напряженно думал. «Эвин, чертов Эвин! – вертелось в его голове. – Откуда она его знает? И что именно хочет о нем услышать?»

Ошибиться очень не хотелось: от правильного ответа зависело многое. Скажешь что-нибудь не то – и прощай, свобода, а то и жизнь! Долго ли женщине кликнуть на подмогу жителей соседнего дома: вон они, за забором. А ответишь правильно – эта же самая женщина тебе еще и поможет. Только вот знать бы еще, что́ именно она сочтет за правильный ответ!

Вот и размышлял Родри лихорадочно, ругать ли ему сейчас окаянного Эвина или, наоборот, расхваливать. На «Дон» Эвина, похоже, не любили все – про крайней мере, простые моряки уж точно. Но вряд ли ведь эта женщина бывала у него на корабле! Скорее уж это сам Эвин когда-то заявлялся в этот порт, бродил по городу, заходил к кому-нибудь в гости – или, скажем, в заезжий дом...

«Да вот же это кто! – осенило вдруг Родри. – Точно!»

– Так ты трактирщица? – непроизвольно вырвалось у него. Тотчас же он поспешно исправился: – Ты хозяйка заезжего дома?

– Тебе-то что с того? – хмыкнула женщина. – Говори, зачем драку устроил!

– Это наши с Эвином дела, – нашелся наконец Родри. По крайней мере, такой ответ выглядел безобидным.

– Ладно, – откликнулась женщина. – Тогда я пошла. А ты сиди здесь дальше, пока не вернется солдат.

Дернувшись, Родри вскочил на ноги – и тут же скривился. Оказалось, глубину ямы он сильно недооценил: та была ему почти по грудь.

Сгоряча он оперся обеими руками о край ямы. Тот немедленно обвалился, подняв облако мелкой красноватой пыли. Вторая попытка закончилась тем же, только пыли получилось намного больше.

Громко чихнув, Родри обернулся. Полюбовался на отвесно уходившую ввысь каменную стену, затем с досадой хватил по ней кулаком. Стена на удар никак не отреагировала. Зато пальцы пронзила острая боль.

Родри потряс ладонью, подул на ободранные костяшки пальцев. Снова повернулся к женщине. Та задумчиво смотрела на него, и в взгляде ее зеленовато-карих глаз не было ни злорадства, ни сочувствия.

– Ну что уставилась? – возмущенно буркнул Родри, не заметив, что сбился на бриттский язык. – Помогла бы, что ли!

Женщина равнодушно пожала плечами. А затем задумчиво вымолвила по-латыни, словно бы обращаясь к самой себе:

– Может, конечно, он и выберется. Но это на это уйдет время. А Сальвий Монтикола бегает быстро.

– Чертова ведьма! – выругался Родри по-бриттски. И, опомнившись, процедил сквозь зубы по-латыни:

– Ну что ты от меня хочешь?

В ответ женщина усмехнулась краешками губ.

– Я же сказала. Хочу понять, почему ты устроил ту драку.

Деваться было некуда. Родри вздохнул.

– Хорошо. Допустим, я отомстил. Так, слегка.

Женщина снова нахмурилась.

– За что?

И тут Родри прорвало.

– За дело! За то, что он выгнал меня с корабля. Вот так: взял и высадил в пустыню – без воды, без еды – к волкам, к медведям. Да я бы тут сдох, если бы не повстречал доброго селянина!

Женщина кивнула, ненадолго задумалась.

– У нас, по счастью, нет ни волков, ни медведей, – сказала она наконец. И вдруг воскликнула: – Но ведь Эвин не поступил бы так без причины!

И в ее взволнованном голосе так отчетливо прозвучали неуверенность и надежда, что Родри сразу понял, как вести себя с ней дальше и что ей говорить.

– Ну да, я тоже виноват, – поспешил он согласиться. И тут же, снова не сдержавшись, возмущенно заявил: – Подумаешь, пару раз подшутил над моряками – что было так злиться-то?!

Женщина как-то странно посмотрела на него, а затем вздохнула:

– Эвина тоже выгнали. Как я теперь понимаю, из-за тебя.

О, как же возликовал Родри, услышав такую новость! Но с собой все-таки справился – не издал ни звука. Даже довольную ухмылку – и ту сдержал.

Это-то, вероятно, его и спасло.

– Ладно, давай руку! – неожиданносказала женщина.

Скорчив постное лицо, Родри покорно протянул руку. Женщина неожиданно крепко ухватилась за нее, с силой потянула. Внезапно для себя Родри ухмыльнулся. В голову ему вдруг ударила шальная мысль: вот взять бы сейчас да резко дернуть ее за руку! Свалилась бы ведь прямо к нему в яму – а там...

Мысль эту Родри отбросил вмиг. Но все равно опоздал.

Женщина выпустила его руку, отшатнулась.

– Что скалишься?

С трудом спрятав злополучную ухмылку, Родри старательно потупил глаза.

– Да нехорошо выходит, домина... Может, хоть отвернешься?

– Это еще зачем? – хмыкнула в ответ женщина.

– Ну... – замялся Родри. – Я вообще-то без штанов, а куртка у меня короткая.

Женщина снова хмыкнула, презрительно пожала плечами.

– Нашел чем испугать! Что я, мужа своего голым не видела?

«Что ж визжала тогда, коли не боялась?» – чуть не выболванил Родри, но вовремя прикусил язык. Что самое странное, теперь ему и правда сделалось неловко.

– Ну тогда как знаешь... – пробормотал он неуверенно.

Женщина задумчиво посмотрела на него, печально вздохнула и снова протянула руку.

* * *

Вытащив Родри из ямы, женщина не отвернулась, но глаза все-таки отвела.

– Оденься хоть, – промолвила она укоризненно.

В ответ Родри хмыкнул:

– Ага, буду я тут Монтиколу ждать!

Сейчас, когда самая большая неприятность осталась позади, Родри снова осмелел. А некое подобие чувства благодарности, шевельнувшееся было в его душе, тут же сменилось раздражением и злостью. Эта трактирщица Моника была уж точно не старше его самого, а скорее всего – даже младше. При других обстоятельствах Родри, пожалуй, даже приударил бы за нею – правда, не особо рассчитывая на успех. С красивыми женщинами ему вообще не везло – а эта, похоже, уже положила глаз на другого, да не на кого-нибудь, а всё на того же Эвина!

Вслух, разумеется, Родри ничего подобного не произнес. Однако Моника словно прочла его тайные мысли. Щеки ее внезапно порозовели.

– Извини, – пробормотала она. – Зря я всё это устроила.

Поморщившись, Родри кивнул.

Моника опустила глаза. Затем тихо предложила:

– Давай я тебя отсюда выведу.

– Опять в какую-нибудь яму? – не раздумывая, откликнулся Родри.

Моника поспешно мотнула головой. Щеки ее сделались совсем пунцовыми.

– Я правда выведу, – неожиданно твердо произнесла она. – А оденешься потом.

Тут только Родри заметил у нее в руке скомканные штаны – его собственные, добытые еще на корабле у кого-то из моряков. Снова сделалось неловко, словно его застали в нужнике.

– Пошли, – мрачно кивнул он, отгоняя непривычное и оттого особенно неприятное чувство смущения. – А то... этот и правда вернется.

Глава 25. О божественном и о человеческом

Моника уверенно вела Родри узкими извилистыми переулками – мимо всё таких же глухих заборов и унылых, похожих на гробницы домов. Судя по всему, шли они какими-то совсем глухими задворками: в заборах нигде не было ни ворот, ни калиток, а прямо посреди дороги тут и там торчали чахлые кустики бурьяна. Зато здесь было безлюдно. Лишь один раз в отдалении им пересекла дорогу человеческая фигура в длинном красно-буром балахоне – и тут же скрылась в проходе между глиняными стенами.

С одной стороны, Родри эта безлюдность радовала: попадаться на глаза местным жителям ему вообще не хотелось, а уж в таком непотребном виде – и подавно. С другой же – исподволь на него накатывало чувство страха – причем вовсе не мистического. По своему немалому опыту Родри прекрасно знал, что бродить по подобным местам небезопасно. «Смелая же эта трактирщица! – думалось ему, когда они шли мимо заброшенного, полуразрушенного дома со странно оплывшими стенами. – Молодая, красивая – и вот так запросто пошла с незнакомым мужчиной в эти жуткие трущобы!»

За развалинами Моника в очередной раз свернула в боковую улочку – и неожиданно остановилась. Затем, обернувшись, она протянула Родри штаны. Сказала чуть смущенно:

– Одевайся. Я отвернусь.

Родри торопливо огляделся по сторонам. Поблизости вроде бы никого не было, и только по низенькому забору, словно кошка, прямиком к нему с задумчивым видом брела тощая рыжевато-бурая вислоухая коза.

Чуть подумав, Родри кивнул Монике. Затем, приняв от нее штаны, неуверенно спросил:

– Завязать поможешь?

Щеголять и дальше голым задом ему не хотелось совершенно, но и всё время поддерживать штаны руками он готов не был.

Моника как-то странно посмотрела на него, затем нахмурилась.

– Ты что, сам не можешь?

Родри хмуро кивнул. Объяснять, что такое танэд и почему его не следует нарушать, ему почему-то было неловко.

Моника удивленно посмотрела на него и пожала плечами. Тем временем коза подошла к Родри вплотную и, смиренно опустившись на колени, потянулась бородатой, украшенной двумя светлыми полосками мордой к свисавшей из штанов веревке.

Не раздумывая, Родри огрел козу штаниной.

– А ну пошла отсюда!

– Ме-е-е... – протяжно проблеяла та и, ловко развернувшись на заборе, неторопливо двинулась в обратную сторону.

И тут Моника вдруг расхохоталась – громко, звонко, заразительно, словно беззаботная девчонка. Это было так неожиданно, что Родри растерялся.

– Ты чего?... – пробормотал он с недоумением.

– Ну... – с трудом вымолвила Моника и снова зашлась в безудержном, заливистом смехе.

Родри недовольно фыркнул, затем пожал плечами. Ничего забавного в произошедшем он не видел. Не хватало еще, чтобы вконец обнаглевшая животина сожрала его одежку!

Наконец Моника отсмеялась.

– Не обижай нашу кормилицу, – проговорила она, утирая слезы. – Ее молоком Фула моих сыновей поит!

И тут Родри напрягся. Кажется, это имя, Фула, он слышал совсем недавно – и не от кого-нибудь, а всё от того же Монтиколы.

– Фула? – обеспокоенно переспросил он.

– Это наша кухарка, – мило улыбнувшись, пояснила Моника. – Она помогает мне управляться с сыновьями – просто так, по доброте душевной.

– Ясно... – задумчиво протянул Родри. На самом деле ответ Моники ничего ему не прояснил – наоборот, окончательно его запутал. За сыновьями Моники присматривает та самая Фула, о которой со странным благоговением говорил солдат – явный последователь «колесной» веры? Или это не та Фула, а какая-то другая?

А затем Родри внезапно охватил самый настоящий ужас. Монтикола ведь пообещал ему раздобыть жертву для обряда! И кого же он намеревался отдать Четверым – уж не сыновей ли Моники, которых та беспечно доверила подозрительной Фуле?

Вообще-то догадка эта почти ни на чем не основывалась: говоря о жертве, Монтикола обещал обратиться за помощью к какому-то Изилу, а Фулу не упомянул ни разу. Скорее всего, корни странного испуга Родри скрывались в его отрочестве. Как-то раз его мать, Мэйрион-озерная, вспоминая свое детство, проговорилась, что у аннонцев было принято отдавать новорожденных мальчиков Гвину. Спохватившись, она тут же пояснила, что имела в виду какое-то особое посвящение, а не жертвоприношение.

Тогда Родри старательно сделал вид, что ей поверил. И все-таки в искренности матери у него остались большие сомнения. На лжи он ловил ее не раз – и до того разговора, и после. А Аннон, судя по ее же прежним рассказам, и в самом деле был весьма подозрительным местом, где жило очень много женщин и на удивление мало мужчин.

С годами страх, охвативший Родри после того разговора, отступил, вытеснившись в его памяти бурными событиями бродяжьей жизни. И вот теперь, в самый неожиданный момент, он всплыл вновь.

– Так, – с трудом совладав с собой, твердо произнес Родри. – Ты мне все-таки со штанами помоги. Ну не могу я сам веревки завязывать – обет у меня такой! А потом поговорим.

Моника удивленно посмотрела на него и пожала плечами.

– Так поможешь, домина Моника? – настойчиво произнес Родри.

Та, чуть подумав, неуверенно кивнула.

– Ну ладно, помогу, – вымолвила она. И, внезапно покраснев, добавила: – А поговорить я и сама не против.

«Ага, о своем Эвине, не иначе, – мрачно подумал Родри. – Нет бы ей о сыновьях побеспокоиться!»

Вслух он, правда, ничего не сказал. Чересчур пугать новую знакомую ему не хотелось, а нужные слова, как назло, никак не находились.

* * *

Пока Моника разбиралась с обрывками веревки, Родри торопливо, путаясь в штанинах, натягивал на себя злополучные штаны. Наконец, управившись с ними, он украдкой посмотрел на Монику. Та разглядывала только что завязанный узел на веревке и беспечно улыбалась.

Родри осторожно кашлянул.

Моника оторвала взгляд от веревки, повернулась к нему.

– Всё, управился? – спросила она безмятежно. – Давай подпояшу.

Не удержавшись, Родри громко вздохнул.

Моника чуть отступила, недоуменно посмотрела на него.

– Тебя ничего не беспокоит, домина? – хмыкнул Родри.

Лицо Моники вдруг посмурнело.

– Меня много что беспокоит, – дрогнувшим голосом сказала она. – Только мне некогда об этом думать. Да и не хочется.

Это было так неожиданно, что Родри растерялся.

– Знаешь, что я тебе скажу, домина... – помимо воли пробормотал он. И тут же, будучи уже не в силах остановиться, вдруг выкрикнул Монике в лицо:

– Не верь ты этой Фуле! И другим поклонникам Четверых тоже не верь! И вообще, береги детей!

Выплеснув всё это на Монику, Родри растерянно замолчал. По правде сказать, он сам от себя не ожидал подобной выходки – глупой, бессмысленной и притом вовсе не забавной. Поспешно отведя взгляд от оторопевшей трактирщицы, он безотчетно уставился на глиняный забор и некоторое время пристально разглядывал змеившуюся по нему темную трещину. Голова у него по-прежнему была занята размышлениями о «колесной вере» и об Анноне, о Монтиколе и о Фуле, о детях трактирщицы и о человеческих жертвоприношениях.

Затем, опомнившись, Родри снова повернулся к Монике. Та стояла с задумчивым видом и перебирала в руках веревку, словно монах четки.

– Извини... – неуверенно произнес он. Затем, поколебавшись, добавил: – Но все-таки прислушайся к моим словам.

Моника оторвала взгляд от веревки, выпрямилась.

– Ты не первый, кто говорит мне такое, – твердо произнесла она. – Эвин вот тоже предостерегал. Только я не верю. Вы оба с Фулой не знакомы. А я ее хорошо знаю.

Не удержавшись, Родри скорчил брезгливую гримасу. Затем тяжко вздохнул – вполне искренне, не притворяясь.

– Я знаю, о чем говорю, – решительно заявил он. – У меня есть знакомец – чернолицый солдат по имени Тафари. Так он мне про их предводителя, Гэбрэ Гэргэла, такое рассказывал...

Имя Гэбрэ Гэргэл он произнес без запинки: успел натренироваться.

На миг в глазах Моники вспыхнуло что-то вроде удивления – но тут же сменилось прежней задумчивостью.

– Ты и про воинство Гэбрэ Гэргэла знаешь... – вздохнула она. – Ну так вот: Фула приняла веру от ученика самой Пророчицы, а не от аксумцев. А Пророчица учит совсем другому – быть смиренным, любить ближних, заботиться о них. Фула как раз такая и есть – добрая, милосердная.

– Тафари – не воин Гэбрэ Гэргэла, – зачем-то уточнил Родри. – Он служит в здешней крепости. Но он родом из тех краев.

– Ну а Фула тут при чем? – тут же парировала Моника.

Некоторое время Родри растерянно смотрел на нее. Затем уныло кивнул.

– Насчет Фулы я тебе ничего не скажу. Твоя правда, домина.

– Ну вот, – победно улыбнулась Моника. – Видишь? Ну сам подумай: разве наша Фула имеет какое-нибудь отношение к солдатам?!

И тут Родри ошеломленно уставился на нее. Внезапная догадка пронзила его, как молния.

– Вот что, Моника, – произнес он, опомнившись. – Фулу твою я и правда не знаю. Но вот солдат – не Тафари, а твой знакомый Монтикола – одно время называл меня абуной. А это слово как раз тех самых чернолицых, которыми правит Гэбрэ Гэргэл.

Лицо Моники неожиданно сделалось сосредоточенно-задумчивым.

– Но, может быть, он узнал это слово от тебя? – произнесла она неуверенно.

Ухмыльнувшись, Родри мотнул головой в ответ.

– Нет. Я сам удивился, что этот невежда его знает!

– Ну-у... – протянула Моника и вдруг замолчала. Щеки ее слегка порозовели.

И тогда Родри решительно заявил:

– Между прочим, этот самый Монтикола пообещал найти мне жертву для обряда. Какую – догадывайся сама!

Вообще-то сказал он это сейчас наобум, ничего толком не зная ни о жертвоприношениях, принятых у поклонников Четверых, ни о загадочном «брате Изиле», ни даже о самом Монтиколе – кроме того, что тот был солдатом, «колёсником» и ротозеем. Но, судя по всему, попал точно в цель.

Моника замерла, лицо ее сделалось мертвенно-белым.

– Говори дальше, – тихо, но настойчиво произнесла она с неожиданно усилившимся ливийским акцентом. – Ну же! Всё, что знаешь!

На миг Родри растерялся: рассказывать-то ему было нечего, кроме собственных смутных догадок. Однако быстро опомнился. И тут же осмелел – как уже не раз случалось с ним в безнадежных ситуациях.

– Я назвался Монтиколе епископом Церкви Четверых, – глядя Монике прямо в глаза, заявил он. – Соврал, чтобы выбраться на свободу. А он поверил.

– Но ведь... – неуверенно протянула Моника.

– Я же тебе говорил, что кое-что разузнал о колесной вере от чернолицего солдата. Этого хватило, – тут же пояснил Родри. И продолжил, мешая обрывки правды с на ходу придуманными подробностями:

– Мне надо было, чтобы он вывел меня из башни. Ну я его и попросил помочь провести обряд. А он – ну солдат этот – пообещал раздобыть мне жертву – маленького мальчика. Сказал, что знает какого-то Исула, который...

Родри оговорился: имена Изил и Исул были так похожи! А исправить ошибку уже не успел.

– Солдат? – взволнованно перебила Моника. – Тот, чернолицый? Или Сальвий Монтикола?

– Монтикола, – буркнул Родри.

– А Исул тут при чем?

На миг Родри задумался. Признаваться в ошибках – даже в совсем пустяковых – он не любил. Но Исулом звали хозяина того самого заезжего дома, где служила Моника. А значит, следовало быть осторожным и уж точно не сочинять о нем совсем уж невероятных вещей. Но ведь Монтикола, будь он неладен, совершенно точно упоминал не только Изила, но и этого самого Исула! Тайная молельня, неугасимый огонь, меркава...

– Знаешь, что такое меркава? – спросил он вместо ответа.

– Колесница Четверых... – растерянно пробормотала Моника.

– Ага, – ухмыльнулся Родри. И одним духом без запинки выпалил старательно выученные тарабарские имена: – Уриил, Реуил, Кохабиил и Галгалиил! Четыре ангела, влекущие Господнюю колесницу!

Моника попятилась, опасливо уставилась на него.

– Твой хозяин служит им, так? – перешел в наступление Родри.

Потупившись, Моника кивнула.

– И ты тоже?

Моника испуганно мотнула головой.

– Нет-нет... Я верую в Господа нашего Иисуса Христа, в Святую Троицу... – торопливо проговорила она и перекрестилась.

Мысленно Родри перевел дух: теперь стало более или менее понятно, как вести себя с нею дальше и что ей говорить.

– Ну вот, – хмыкнул он. – И что тебе, христианке, делать у этих «колёсников»?

И тут Моника его удивила.

– А куда я пойду? – дрогнувшим голосом спросила она. – В Куберову церковь? К римским монахам, служащим базилевсу? Ну и чем они лучше служителей Четверых?

Услышав такое, Родри оторопел.

– Почему в Куберову?

Моника пристально посмотрела на него, затем вдруг усмехнулась.

– Да потому что. Разве ты поймешь наши дела, чужеземец?

«Ну а как же Эвин? Сумел в них разобраться?» – завертелись на языке у Родри ядовитые слова. Озвучивать их он, разумеется, не рискнул.

– Послушай, чужеземец, – снова заговорила Моника. – Сальвий – что он еще говорил тебе об Исуле?

Родри чуть подумал. Затем осторожно произнес:

– Да вроде бы ничего.

– Совсем? – торопливо переспросила Моника.

– Совсем, – кивнул Родри. О тайной молельне, по словам Монтиколы, будто бы устроенной у Исула в заезжем доме, он на всякий случай решил не говорить.

Моника задумчиво кивнула, затем чуть слышно вздохнула. Как показалось Родри – с облегчением.

– Что ж, спасибо тебе, – сказала она.

В ответ Родри пожал плечами.

– Было бы за что... – пробормотал он.

– Все равно спасибо, – покачала головой Моника. И вдруг спохватилась: – Веревку-то тебе завязать?

* * *

– Ну вот и всё, – объявила Моника, затянув узел. – Давай я тебе дорогу покажу!

Родри сразу же оживился. Разговор о «колёсниках» и жертвоприношениях, разбудивший в нем детский страх, изрядно его тяготил, да и в любом случае пора было уже и честь знать.

– Покажи, – кивнул он с готовностью.

– Вон та улица, – Моника махнула рукой в сторону узкого прохода между заборами, – выведет тебя в рыбачий поселок. Вон та, – она указала на соседний с ним проход, еще более узкий и подозрительный, – ведет к новому порту...

– Вот в порт-то мне как раз и надо! – перебил ее Родри. Это было сущей правдой: как раз там, в порту, его, судя по всему, должна была ждать сида. Дело было за малым: отыскать где-то неподалеку от пристани тот самый одинокий сарай, о котором говорили гот и гречанка.

– Ладно, пойду я, – торопливо проговорила Моника. – А то меня дети ждут. Удачи тебе!

И, развернувшись, она быстро пошагала прочь.

Родри задумчиво посмотрел ей вслед. Что-то важное упорно вертелось в его голове, не давая считать разговор законченным.

– Эй, Моника! – неожиданно для себя выкрикнул он.

Та остановилась, удивленно обернулась.

– Вот что, – торопливо проговорил Родри. – Ты этому трактирщику всё-таки не доверяй. А лучше вообще уходи от него. И детей своих тоже забирай – нечего им делать у «колёсников»!

Моника нахмурилась, немного помолчала. А затем кивнула.

– Я подумаю. Спасибо.

* * *

Как Родри и ожидал, Моника его не обманула – дорогу указала верно. Немного попетляв между глиняными заборами, он довольно быстро вышел на уже знакомую каменистую пустошь. Здесь улочка превратилась в узкую, но хорошо натоптанную тропинку. Вскоре тропинка привела его к мощеной дороге, спускавшейся от стоявшего в отдалении странного сооружения с высокой башней к двум рядам длинных приземистых зданий. За зданиями виднелась узкая желтая полоса песчаного пляжа, а дальше до самого горизонта тянулась синяя гладь моря.

Куда идти дальше, Родри раздумывал недолго. Назначения сооружения с башней, не походившего ни на церковь, ни на военное укрепление, он так и не сумел понять. А вот приземистые здания были, конечно же, портовыми складами: похожие не раз попадались ему на глаза в приморских городах Придайна. Судя по всему, где-то неподалеку от них находился и тот самый сарай, о котором говорила гречанка. Разумеется, Родри выбрал склады – и двинулся вниз по склону в сторону моря.

То ли зной к исходу дня основательно ослаб, то ли Родри уже успел к нему привыкнуть, но жары он сейчас почти не ощущал, и вообще дорога давалась ему на удивление легко. Шел Родри босиком по горячей земле, но ни малейшего неудобства от этого не испытывал: подошвы его ног давным-давно загрубели и перестали чувствовать боль. Не мешало ему и урчание в животе: привыкать ли бывалому бродяге к пустому желудку! Что же касалось воды, то Родри был уверен, что уж на этот-то раз при надобности легко отыщет ручей. В отличие от того мрачного места, где его подобрал добросердечный Акхамук, здесь поблизости виднелось сразу несколько ложбинок, поросших высокими, похожими на ивы кустами. Ну а где растут ивы – там непременно должна быть и вода!

Вскоре Родри совсем приободрился и повеселел. То ли он наконец-то по-настоящему осознал свое освобождение из плена, то ли на него так странно подействовало удачное завершение разговора с Моникой, но воспоминания о детских страхах совершенно оставили его, уступив место куда более приятным мыслям – прежде всего, предвкушению скорой встречи с Этайн. С удивлением Родри поймал себя на том, что успел соскучиться по ее обществу и вовсе не тяготится нежданно-негаданно свалившимися на него обязанностями слуги. Ну так ведь и его отец, Робин Добрый Малый, тоже в свое время исполнял поручения сиды – правда, другой, Неметоны, – и вовсе не считал ту службу чем-то зазорным!

Родри даже не заметил, как эти новые мысли сложились у него в голове в некое подобие песенки и как эта песенка сама собой легла ему на язык и вырвалась на свободу:

Иду я по дороге

Уже который год.

Шагают мои ноги,

Несут меня вперед.

Вокруг меня заборы,

Пустыни и луга,

Холмы, поля и горы,

Речные берега.

А где-то под холмами –

Волшебная страна,

Где ждет меня ночами

Красавица одна.

Она зеленоглаза

И с медною косой.

Исполнит все приказы

Бродяга ей босой.

Бродяга знает то же,

Что знает белый свет:

Милее и пригоже

Девчонки в мире нет!

Конечно, строгих правил бриттского стихосложения Родри не соблюдал – да он толком их и не знал. Слова же сочиненной им песенки и вовсе не лезли ни в какие рамки: воспевать ими можно было разве что деревенскую подружку, но уж никак не высокородную госпожу. Родри, впрочем, всё это это совершенно не смущало. Сейчас он шагал по дороге один-одинешенек, и никто его не слышал. Впрочем, даже если бы он и повстречал на пути какого-нибудь местного жителя, тот все равно не понял бы в этой песне ни единого слова. Пел-то Родри ее по-бриттски – на языке, неведомом в здешних диких краях.

Сначала Родри исполнил песенку тихо и неуверенно, на ходу подбирая мотив и заменяя некоторые слова на более удачные. Затем он осмелел и повторил ее уже громче. И наконец, раздухарившись, запел во весь голос.

И очень скоро за это поплатился. После того как Родри прокричал свою песню от начала до конца то ли шесть, то ли семь раз подряд, горло его наконец не выдержало и пересохло. Волей-неволей пришлось отправляться на поиски воды. Свернув с дороги, Родри поспешил к ближайшему овражку, покрытому густыми ивовыми зарослями.

Тут-то он и обнаружил неприятный сюрприз. При ближайшем рассмотрении заросли оказались вовсе не ивовыми. Пахли кусты иначе, к тому же на некоторых из них красовались крупные розовато-красные бутоны. А самое главное, воды в овражке не было и в помине – ни ручейка, ни болотца, ни даже дождевой лужи.

– Оп-паньки... – с трудом ворочая языком, пробормотал Родри. – А ведь это, похоже, никакая не ива... И воды тоже не видать!

Полюбовавшись на загадочные бутоны и на сухую каменистую почву, он с досадой плюнул. Вернее, попытался плюнуть, но не смог: рот его оказался совершенно сухим.

Потерев языком о десны, пооблизывывшись и полязгав челюстью, Родри все-таки сумел собрать во рту немного слюны. Но плеваться к этому времени ему уже расхотелось. Нужно было заниматься куда более полезным делом – искать воду.

Размышлял он недолго. Разумнее всего, конечно, было бы двинуться к морю и пройтись вдоль берега, пока на пути не встретится ручей или река. Но до моря надо было еще добраться, а пить хотелось уже сейчас. И Родри решил положиться на удачу. Кусты, росшие выше по склону, выглядели гуще и зеленее – значит, скорее всего, росли на более влажной почве. К ним-то он и направился.

* * *

Увы, надежда его снова не оправдалась: вблизи кусты оказались примерно такими же, как оставшиеся внизу, и воды рядом с ними тоже не было. Зато море сделалось теперь от Родри еще дальше, идти к нему пришлось бы еще дольше – а пить хотелось всё сильнее.

Некоторое время Родри хмуро созерцал каменистый склон. Затем за спиной у него послышались человеческие голоса – далекие, но вполне отчетливые. Несколько мужчин – то ли четверо, то ли пятеро – о чем-то бурно спорили, то и дело перемежая разговор веселым хохотом. Слов, правда, Родри разобрать не смог: то ли расстояние оказалось слишком велико, то ли разговор шел не по-латыни.

Но для того, чтобы всполошиться не на шутку, никаких слов ему и не понадобилось. Воображение вмиг нарисовало Родри множество солдат, рыщущих по холму в поисках беглеца из башни. Этого оказалось достаточно. Осторожно, крадучись, он двинулся к кустам, а добравшись до них, тотчас же торопливо нырнул в самую гущу зарослей.

И ужаснулся еще больше. Под сенью и без того подозрительных «ив» обнаружилось существо совсем уж нехорошее. Среди корней, свернувшись в несколько завитков, лежала громадная темно-бурая змея. Родри угораздило очутиться от нее шагах в трех.

В первый миг он испуганно замер. Затем неуверенно пробормотал:

– Эй, давай не будем ссориться, почтенная... Я тебе никакой не враг – сам тут от врагов прячусь!

Вместо ответа змея плавным движением оторвала от земли переднюю часть покрытого крупной чешуей туловища и замерла в зловещей стойке. Немигающие оранжевые глаза с большими круглыми зрачками уставились Родри прямо в лицо.

– Я же говорю тебе... – вновь зашептал тот.

Змея качнула головой. Из-под кончика ее заостренной морды на миг высунулся и тут же исчез темный раздвоенный язычок.

– Хорошо-хорошо, я сейчас уйду, – поспешно кивнул Родри и сделал шаг назад.

Змея опять покачала головой и что-то грозно прошипела.

Родри опасливо посмотрел на нее, на миг задумался. Затем вновь кивнул:

– Не уходить, говоришь? Ну ладно, как прикажешь, почтенная...

Змея еще раз качнулась, снова что-то прошипела, а затем вдруг отвернулась от него и, так и не опустив головы, величественно заскользила между корней, быстро удаляясь. Некоторое время Родри наблюдал нею, не смея шевельнуться. Опомнился он, лишь когда змея окончательно скрылась из виду, словно растворившись среди камней и сухих веток.

Первым делом Родри дрожащей рукой стер со лба катившийся градом пот. Затем подождал, пока у него хотя бы немного уймется сердцебиение. Дождавшись, снова вытер пот. И тогда наконец задумался.

А подумать было над чем. В том, что встреча эта случилась неспроста, Родри даже не сомневался. Вот только что́ змея хотела от него, что пыталась ему сказать? Предостерегала от чего-то, просила покинуть это место? Или, может быть, наоборот, приглашала последовать за собой? И по своей ли она воле явилась к нему или была кем-то послана?

Ответов на эти вопросы Родри так для себя и не нашел. Опыт общения со змеями у него и без того был невелик, а подобных повстречавшейся ему сейчас, – стройных, царственно-грациозных и при этом невероятно огромных, совсем непохожих на британских гадюк – он прежде и вовсе не видывал. На Придайне же змей старались обходить стороной: существами те считались коварными и опасными. Даже древние боги – и те, согласно аннонским преданиям, избегали иметь с ними дело. Лишь в далеком прошлом со змеями вроде бы ладила какая-то из покровительниц северных рек, но с тех пор, как в ее родных краях поселились англы, о той богине больше никто ничего не слышал. Даже имя ее – и то позабылось¹.

И все-таки решение Родри принял быстро – именно потому, что вспомнил о той самой богине с забытым именем. А что, если богиня вовсе не сгинула в войне с англами, а бежала с Древнего Севера – и не куда-нибудь, а сюда, в жаркие полуденные края?

Наверное, не будь Родри столь обескуражен своей неудачей и не окажись встреченная им змея столь огромной², подобная догадка даже не пришла бы ему в голову. Но сейчас она вовсе не показалась ему невероятной. Ведь даже сама Неметона провела много лет в изгнании – в Восточном Риме, вдалеке и от Придайна, и от Эйре! И если северная богиня, тоскуя по оставленному дому, услышала его песню и узнала родной язык, то...

О чем Родри поначалу сожалел – так это о том, что не знал имени богини – а значит, не мог даже мысленно к ней обратиться. Выход, впрочем, он придумал быстро. При встрече с речной богиней он сразу же обрушит на нее свежие новости с родного острова – и ей точно станет ни до чего больше! А уж что ей поведать, Родри найдет!

Сначала он своей идеей весьма вдохновился – стал даже размышлять, о чем сто́ит богине рассказывать, а о чем лучше умолчать. Потом вдруг забеспокоился: а что если та догадалась, о ком была его песенка, и возмутилась такой непочтительностью к дочке Неметоны? Тогда, пожалуй, речная богиня не только не станет поить его водой, но даже, чего доброго, утопит!

А потом Родри снова успокоился. Можно подумать, впервой ему отпираться и выкручиваться! Да мало ли девчонок с медными косами живет на белом свете: вон среди ведьмочек с корабля – и то есть рыжая Брид! Да и вообще, с какой стати речной богине должно быть дело, о ком он поет? И Родри снова принялся увлеченно обдумывать детали будущего разговора.

На этот раз, правда, в размышлениях пребывал он недолго. Вскоре что-то сильно его насторожило. А еще чуть погодя Родри осознал, что́ именно было не так.

Вокруг сделалось как-то подозрительно безмолвно. То есть звуков-то хватало: шелестели листья на ветвях здешних странных ив, где-то впереди беспокойно кричала птица, в кустах неподалеку пронзительно звенел то ли кузнечик, то ли какая-то местная неведомая тварь. Но вот человеческие голоса больше не звучали – ни у него за спиной, ни где-либо еще.

Немного выждав и так и не услышав человеческих голосов, Родри осторожно выглянул из кустов. Сразу же отыскал глазами дорогу. Та оказалась совершенно безлюдной. Не было никого и на пустоши по обеим ее сторонам. Солдаты, которых он так боялся, бесследно исчезли!

Сначала Родри не поверил своим глазам. Затем облегченно перевел дух. А затем чуть повернул голову – и настороженно замер.

Шагах в двадцати от него среди зеленых кустов шевелилось что-то белое. Слишком, впрочем, мелкое для солдата.

«Овца, что ли, заблудилась? – озадаченно подумал Родри. – Или собака?»

Между тем белое существо быстро приближалось. Пока Родри стоял в растерянности, оно подкатилось к нему вплотную и, ткнувшись в лодыжку, остановилось. С изумлением Родри обнаружил возле своих ног кудрявые распущенные волосы, а в некотором отдалении от них – оттопыренную округлую попку, туго обтянутую некогда белоснежным, а теперь покрытым грязно-серыми разводами платьем.

– Э-э-э... – пробормотал он удивленно. – Девка, что ли? Офигеть!

– Господин Родри?!. – тут же раздался возле его колена радостный тонкий голосок. Голос, который Родри не спутал бы, пожалуй, ни с чьим другим. Назойливая ведьмочка по имени Серен, когда-то потчевавшая его скисшей капустой, – одна-одинешенька посреди дикой пустоши!

– Серен... то есть домникелла Стелла?.. – с еще бо́льшим удивлением воскликнул он. – Ты откуда здесь взялась?

– Я... Мне-е... – пролепетала в ответ ведьмочка, вновь сделавшись удивительно похожей на заблудившуюся овцу.

Не расхохотался Родри поистине чудом. Но все-таки сдержался. Вместо этого с серьезным видом протянул ведьмочке руку.

– Давай подымайся!

– Спасибо, доминэ Родри... – жалобно откликнулась та и судорожно, словно утопающая, вцепилась рукой ему в запястье. Ладошка у нее оказалась маленькая, сухая и очень горячая.

Вскоре ведьмочка уже стояла перед ним во весь свой невысокий рост. Вид она имела поистине ужасный: лоб ее был черен от пыли, через щеку чуть выше ямочки тянулась свежая царапина, среди спутанных волос торчала сухая ветка, а сквозь изорванный в лохмотья подол платья самым непристойным образом просвечивали разодранные в кровь острые коленки.

– Да что же там у вас случилось такое? – растерянно пробормотал Родри. Смеяться ему уже совершенно не хотелось.

Вместо ответа ведьмочка вымученно улыбнулась и громко хлюпнула носом.

____________ ¹ Скорее всего, Родри имел в виду Вербею – божественную покровительницу реки Уорф, почитавшуюся в дохристианские времена бриттским племенем бригантов и изображавшуюся с двумя змеями в руках. ² Ящеричная змея (Malpolon monspessulanus), с которой, по всей видимости, и повстречался Родри, может превышать в длину 2 м.

Глава 26. О звездах и колесах

Время тянулось невероятно медленно. Капли воды в старинной клепсидре с негромкими всплесками одна за другой падали в сосуд, минута сменялась минутой, но тень, падавшая на стену от тубуса телескопа, не двигалась, словно солнце раздумало уходить за горизонт и застыло на месте. Разумеется, Танька понимала, что законы мироздания на самом деле не изменились, что это она сама со слишком большим нетерпением ждет новостей – если не ответа из Карфагена, то хотя бы возвращения Уфрина и весточки от «инженерных девушек» – и что именно от этого непрестанного ожидания каждая минута кажется ей часом. И хотя Иосиф давно объяснил Таньке, что на скорый ответ рассчитывать не приходится, все равно она не находила себе места. То и дело она поднималась с табурета и принималась бродить по обсерватории, то замирая перед клепсидрой и вслушиваясь в мерный стук падающих капель, то подходя к окну и напряженно разглядывая видимые лишь ей одной крупные звезды, щедро разбросанные по серебристо-синему небу.

Впрочем, не одна она была такая. Олаф тоже явно был неспокоен. Он взволнованно расхаживал по комнате, то и дело подходя к заваленному мелко исписанными листами столу и бросая рассеянные взгляды на возвышавшуюся среди гленской бумаги и александрийского папируса черную трубу телескопа и на стоявший рядом с телескопом бронзовый микроскоп причудливой формы. О чем Олаф при этом размышлял, он не говорил, но лицо у него было сосредоточенное и хмурое.

И только Иосиф невозмутимо стоял на балконе, облокотившись на перила, и тихо мурлыкал себе под нос странную заунывную мелодию. Помимо своей воли Танька время от времени посматривала на него, и так же помимо воли в ней медленно накапливалось раздражение на безмятежного оптика, словно это он был виноват и в отсутствии новостей, и в чересчур неторопливом течении времени. Некоторое время она довольно успешно боролась с этим неприятным чувством, но в конце концов поняла, что терпение у нее иссякает. Нужно было срочно принимать какие-то меры. Желательно так, чтобы ни в чем не повинный Иосиф ничего не заподозрил.

В очередной раз поднявшись с табурета, Танька, вопреки обыкновению, не стала задерживаться возле клепсидры, а направилась прямиком на балкон.

Иосиф стоял к ней спиной, упираясь обеими руками в перила, и по-прежнему что-то напевал себе под нос.

Танька неслышно подошла к нему. Окликнула осторожно:

– Мэтр Иосиф!

Вздрогнув, тот обернулся.

– А, это ты, великолепная...

Старательно изобразив на лице очаровательную улыбку, Танька кивнула.

Иосиф вдруг опустил глаза, сквозь загорелую кожу его щек проступил румянец.

– Прости, что не развлекаю тебя, – проговорил он смущенно. – Совсем одичал в башне...

Тут уже неловко сделалось и самой Таньке. С чего она решила, что оптик обретается на балконе в праздном безделье, а не наблюдает всё это время за соседней башней в ожидании ответного послания?

– Всё не отвечают, мэтр Иосиф? – задала она первый пришедший на ум вопрос.

Тот смутился еще больше.

– По правде сказать, я сейчас не за Оппидумом, а за планетами наблюдал... – пробормотал он и тут же поспешно добавил: – Ты не думай, великолепная, я тоже жду ответа. Просто слишком рано еще.

«Но ведь скоро закат! – вдруг мелькнуло в голове у Таньки. – Гелиограф же не сможет работать без солнца!»

Вслух, однако, произнести этого она не успела.

– За планетами? – вдруг послышался за ее спиной настороженный голос Олафа. – Что-нибудь необычное?

– Да то-то и оно, что нет, – тут же хмыкнул в ответ Иосиф. – Когда дело касается планет – всё точь-в-точь как описано у Птолемея. А вот звёзды...

Неожиданно он осекся. Затем торопливо проговорил:

– Прости, великолепная. Я, должно быть, совсем утомил тебя своими рассказами...

На миг Танька даже растерялась. «Что значит „утомил“? – пронеслось у нее в голове. – Неужели он полагает, что девушке не может быть интересна астрономия?» Внезапно ей вспомнилось, с какой иронией приятель Иосифа Уфрин говорил о девушках-инженерах, и сделалось совсем обидно.

Впрочем, случившемуся тут же отыскалось и другое объяснение. А что, если дело, скажем, в ее родстве с императорской семьей? Ну да: знатным дамам вроде бы полагается интересоваться совсем другими вещами... Правда, это не относится к дамам из Республики Глентуи, но откуда же знать такие тонкости жителю далекой Мавретании?

Однако в любом случае обрывать свой рассказ у Иосифа не было ни малейшей причины. О чем Танька незамедлительно ему и сообщила.

– Всё в порядке, мэтр Иосиф, – с трудом подавив холодок в голосе, произнесла она. – Мне это тоже очень интересно!

Как ей показалось, Иосиф всё же почувствовал неладное. Вернуться к своим объяснениям он решился не сразу. Некоторое время он мялся, то нерешительно поглядывая на Таньку, то пряча глаза.

– Продолжай, почтенный мэтр Иосиф, – вдруг вмешался Олаф. – Ты даже не представляешь себе, насколько это может быть важно!

– Хорошо. – Иосиф неуверенно кивнул. – Если это действительно интересно, то я поделюсь кое-какими мыслями. Правда, возможно, вы сочтете меня за сумасшедшего...

– Не сочтем, – не сговариваясь, хором произнесли Танька и Олаф. Вышло это так неожиданно, что Танька невольно обернулась. И, увидев на лице у Олафа широкую улыбку, не выдержала – звонко рассмеялась.

Олаф, в отличие от нее, с собой справился.

– Прости, почтенный Иосиф, – вымолвил он, старательно пряча улыбку в уголках губ. – Мы не над тобой смеемся – просто забавно получилось...

Танька, к этому времени все-таки подавившая смех, обернулась к Иосифу и старательно кивнула. Тот растерянно кивнул в ответ и тоже попытался улыбнуться.

Между тем Олаф продолжил, вновь сделавшись очень серьезным:

– По правде сказать, я и сам ломаю кое над чем голову, но я-то не астроном. И если ты сможешь подтвердить мои догадки – ну или опровергнуть их...

– Олаф! – вдруг испуганно перебила его Танька. – Что ж ты молчал до сих пор?

* * *

Обычно дети до поры до времени даже не подозревают, что в их семьях есть какие-то тайны, о которых не положено знать никому постороннему. Но тайна тайне рознь: бывают среди них и такие, которые скрыть от ребенка не получится при всем желании. И тогда тому поневоле приходится с малолетства овладевать взрослым искусством их хранения.

У Таньки в жизни вышло именно так. И при этом тайны, которые ей приходилось хранить, касались не только ее семьи, но и всего Придайна и даже всего мира. Откуда на самом деле пришла на Придайн ее мама, что́ было на Земле до ее прихода, где сейчас все их родственники-сиды, кто раньше жил в разбросанных по всему острову заброшенных подземных домах и целых поселениях – тулменах и бругах – всё это обсуждать Таньке ни с кем не полагалось. Во всяком случае, настоятельно не рекомендовалось говорить правду.

Однако ложь ей тоже не давалась. В детстве – совсем. Теперь – почти. Пересиливать себя и сознательно говорить неправду Танька с некоторых пор умела, но по-прежнему очень не любила. А сейчас дело шло к тому, чтобы ей пришлось лгать напропалую – и не только едва знакомому мэтру Иосифу, но и Олафу – верному другу, который всегда относился к ней как к сестре! Это было невыносимо, но, похоже, неизбежно.

О том, что «Небесное колесо» и «колесная вера» имеют какое-то отношение к этим запретным темам, Танька догадалась еще на «Дон» – когда ненароком подслушала разговор между корабельным врачом мэтром Каем и только-только попавшим на корабль Гундульфом – ныне мужем леди Эмлин, а тогда просто пассажиром, направлявшимся из вестготского города По́рту в Карфаген. А после рассказа Здравко о зверствах блеммиев-колесопоклонников в коптской деревне у нее отпали в этом последние сомнения. Слишком уж сильно всё это противоречило ее знаниям и о звездном небе, и о религиях разных стран и народов.

На третьем курсе у «естественников» – и у Таньки, разумеется, тоже – был довольно объемный курс астрономии. Преподававший его ученый грек мэтр Харалампий был человеком немолодым, но воззрения имел вполне современные: например, был твердо убежден в том, что ни звезды, ни планеты не управляют человеческими судьбами, а астрология и гороскопы – лженаучный вздор. Студентов он учил тому, что Земля – никакой не центр мира, а всего лишь одна из планет, обращающихся вокруг Солнца, что звезды не развешены по твердому небосводу, а разбросаны по бескрайней Вселенной, что каждая из них – раскаленный газовый шар, подобный Солнцу. По правде сказать, Танька в общих чертах знала это и прежде, но для большинства ее однокурсников такие представления об устройстве Вселенной оказались непривычны и удивительны.

И все-таки бо́льшая часть этого курса была посвящена совсем другому – ориентированию по звездам на местности. Умение это считалось совершенно необходимым не только для землепроходцев и рудознатцев, но и для натуралистов, так что и «единичка», и «двоечка» в полном составе то рассматривали вечернее небо, то старательно изучали в аудиториях карты, зубря расположение и названия планет, звезд и созвездий. Таньке, как ни странно, эти занятия давались труднее, чем остальным студентам: она-то различала на небе множество светил, недоступных человеческому глазу, и поэтому видела его совсем не таким, как на картах. И уже тогда ее немного удивляло, что мэтр Харалампий подробно рассказывал студентам только о Северном полушарии, а на расспросы о южных звездах отвечал очень уклончиво, по сути дела повторяя написанное за много столетий до него Птолемеем. Что самое странное, сам он, как и Птолемей, был уроженцем египетской Александрии – а значит, южное небо должен был знать не понаслышке. И разумеется, ни о каких небесных колесах или колесницах мэтр Харалампий не рассказывал – разве что о созвездии Возничего, располагавшемся в Северном полушарии.

Еще более странно дело обстояло c «колесной» верой. Танькина мама хорошо разбиралась в самых разных религиях, даже в тех, последователи которых жили в невообразимо далеких от Придайна странах. Когда у нее находилось свободное время, она могла рассказать уйму интересного и о вере мусульман, почитающих единого Всевышнего и считающих Иисуса Христа его пророком, и о персидском пророке Заратуштре, проповедовавшем об извечной борьбе между светом и тьмой, и о совсем странном учении индийского принца-проповедника Будды Шакьямуни, в котором нет ни Творца, ни богов в их привычном понимании, а жизнь объявлена круговоротом страданий. Но ни разу на Танькиной памяти мама не упоминала ни о Последней Пророчице, ни о Гэбрэ Гэргэле, ни о Небесной Колеснице, ни о странном, состоящем из двух спиралей «знаке Колеса». Более того, не рассказывал об этом всем и старый священник отец Элиан, читавший «естественникам» курс философии.

А за время Танькиного путешествия выяснилось, что и Небесное Колесо, и «колесная вера» давно и хорошо известны в южных странах – в Африке и в Вестготском королевстве. Что британский легион, в котором когда-то служил ее брат, защищал Египет от воинов Гэбрэ Гэргэла, носивших на своих щитах «знаки Колеса». Что в южном небе и в самом деле обнаруживались какие-то странности, противоречившие старинным картам. И удивительное молчание об этом всём в Британии, конечно же, не могло быть случайностью.

Сначала Танька решила для себя, что ни в какие разговоры о Колесе и «колёсниках» вмешиваться не будет – чтобы ненароком, по неведению, не натворить беды. Но потом был тот памятный рассказ Здравко – о египетском походе, о вырезанной деревне, о поруганной церкви, – и конечно же, она не смогла остаться к нему безучастной. А совсем недавно выяснилось, что приверженцы жуткой «колесной» веры живут не только в далеких Аксуме и Египте, но и здесь, на западной окраине Африки. Мало того что Здравко подобрал в порту ту «монету», так даже в местной таверне – и то оказался «знак Колеса»! И не просто в таверне, а на кухне, куда вряд ли зашел бы чужестранец.

Так что совсем отмолчаться Танька больше не рассчитывала – разве что надеялась, что делиться своими запретными догадками – хотя бы до возвращения на Придайн – ей ни с кем не придется. До́ма, в Кер-Сиди, по окончании практики – да, всё это надо будет непременно обсудить по-настоящему – с мамой, с отцом, с Ладди. А здесь она попробует отделаться общими словами, не сказав ничего лишнего.

И вот теперь Олаф, похоже, лишил ее даже этой надежды.

* * *

– Что ж ты молчал до сих пор? – испуганно воскликнула Танька.

– Так никто ведь не спрашивал, – тут же откликнулся Олаф, недоуменно пожав плечами. А затем безмятежно спросил: – А что случилось?

Несколько мгновений Танька напряженно размышляла в мучительных поисках ответа. Затем в голову ей пришла отчаянная идея: а что, если ввести Олафа в круг посвященных? Но от идеи этой пришлось сразу же отказаться. Во-первых, делать такое без согласования с родителями не полагалось. Во-вторых, в семье сэра Эгиля Танькину маму считали богиней, переселившейся из Ванахейма в Срединный мир, и разубеждать в этом его сына, как бы мама ни отпиралась от своей божественности, Танька ни за что бы не осмелилась. А в третьих, если бы Олаф, скажем, был ее женихом... Но у Олафа была Каринэ, к Таньке он относился как к ребенку, а сама она...

Опомнившись, Танька тихо вздохнула. Похоже, сейчас ей оставалось только одно: попытаться отложить решение проблемы на будущее.

– М-м-м... Может, мы это потом обсудим? – предложила она осторожно, украдкой показав взглядом на Иосифа.

– Так а зачем откладывать?.. – удивленно откликнулся Олаф и тут же осекся: – Ну ладно, давай...

Бросить на него благодарный взгляд Танька успела. А вот перевести дух – уже нет. Потому что внезапно подал голос Иосиф: он-то бриттского языка не знал и из ее с Олафом разговора не понял ни слова. И все Танькины надежды окончательно рухнули.

– Ну так вот, – заговорил Иосиф по-латыни с необычным, но ничуть не мешавшим понимать слова выговором. – Желая разобраться в загадке Колеса, я посвятил некоторое время изучению упоминаний всевозможных странных небесных явлений...

– У Плиния Старшего? – тут же позабыв о своем обещании отложить разговор, перебил его Олаф.

Иосиф вздохнул, развел руками.

– Я бы с удовольствием, но где здесь добудешь его труды? Наш Ликсус – не Александрия, не Лептис Магна и не Карфаген. У нас нет хорошей библиотеки, несмотря на все усилия городского препозита. Нет, мне пришлось довольствоваться более доступными источниками – теми, что есть в любом городе.

– Библия? – неожиданно для себя спросила Танька.

– Конечно, – улыбнувшись, кивнул в ответ Иосиф, – Мне ведь в некоторых отношениях изучать ее проще, чем тому же Уфрину. Мое племя, будучи потомками Хавилы, испокон веков следует закону Моисея, а не тому учению, которое вы называете Новым Заветом. Поэтому я смог, например, посмотреть на так называемую Вифлеемскую звезду непредвзято – не как на божественное чудо, а как на астрономическое явление.

Вот теперь Танька немного воспрянула духом. Обсуждать Вифлеемскую звезду было бы сейчас определенно безопаснее, чем разгадывать загадку Небесного Колеса.

– Хм... – задумчиво произнес тем временем Олаф. – Вифлеемская звезда с точки зрения астрономии – это, пожалуй, интересно!

– Конечно, – кивнув, согласился Иосиф. – А самое любопытное во всей этой истории – что звезда как появилась ниоткуда, так потом и пропала – словно ее и не было!

Олаф снова хмыкнул, затем удивленно приподнял бровь, но так ничего и не сказал.

– А это, случайно, не могла быть комета? – вновь вмешалась Танька. По правде сказать, всерьез в такое объяснение она и сама не верила – но надо же было увести разговор в сторону от опасной темы!

Иосиф посмотрел на нее с явным интересом.

– О, ты, великолепная, знаешь о кометах! – широко улыбнулся он. – Но нет, я не думаю, что это тот случай.

– Потому что у звезды не было хвоста? – тут же озвучила Танька собственные сомнения.

– И поэтому тоже, – кивнул в ответ Иосиф. – Правда, категорически утверждать, что его не было, я бы не рискнул, но в Евангелиях о хвосте и в самом деле не сказано ни слова. Но есть и еще пара обстоятельств – как мне кажется, более весомых.

Сказав это, Иосиф посмотрел на Таньку и загадочно улыбнулся.

– И какие же, почтенный мэтр Иосиф? – оживившись, спросила Танька. Рассказ Иосифа теперь и в самом деле начал ее увлекать.

Иосиф тотчас же выпрямил спину и заулыбался еще шире.

– Во-первых, – гордо объявил он, – когда эта самая звезда появилась на небе, в Ершалаим вскоре заявились некие астрологи. Верно, великолепная?

– Маги же, – неуверенно поправила его Танька.

– А какая разница? – Иосиф махнул рукой и пренебрежительно хмыкнул. – Персидские жрецы Ахура-Мазды, которых называют магами, – они все сплошь звездочеты и есть!

Пришлось кивнуть в ответ. Как ни странно, Иосиф был прав: насколько помнила Танька, зороастрийских священников и в самом деле называли магами. Правда, до сих пор она как-то не связывала персидских магов с евангельскими мудрецами: просто не приходило в голову.

– Или ты полагаешь, великолепная, что те маги на самом деле были королями, как пишут некоторые невежды? – воодушевленно продолжил между тем Иосиф. – Так вот, в этом самом вашем Новом Завете об этом нет ни слова, уж поверь!

– Да я так и не думаю... – неуверенно вымолвила Танька.

– И правильно! – Иосиф тряхнул черной взлохмаченной шевелюрой, широко улыбнулся. – Ну так вот. А не помнишь ли ты, великолепная, каким предзнаменованием считается комета у этих шарлатанов?

Тут Танька невольно помрачнела. Считать евангельских магов шарлатанами ей все-таки не хотелось.

– То есть у астрологов? – усилием воли подавив в себе раздражение, переспросила она.

– Ну да, – небрежно кивнул Иосиф. И как ни в чем не бывало продолжил: – Скверным же, правда?

– Вроде бы да... – неуверенно согласилась Танька, смутно припомнив что-то слышанное краем уха. Вообще-то она в приметах разбиралась плохо. Бо́льшую их часть она вообще узнала только во время путешествия по Мерсии и Думнонии – от своей подруги Орли. При этом к кометам ни одна из тех примет не имела ни малейшего отношения. Орли, скорее всего, и слова-то такого не знала!

– Очень скверным, – немедленно подтвердил Иосиф. – Война, мор, неурожай... И тут вдруг эти самые маги, завидев комету, радуются: Машиах родился! А потом, бросив все свои дела, отправляются в дальний путь – да еще и с дарами. Ну не странно ли всё это?

– Послушай, друг Иосиф, – вдруг вмешался до сих пор молчавший Олаф. – По-моему, как раз этот аргумент предположения о комете ничуть не опровергает. Астрологи же прекрасно умеют истолковывать небесные явления как угодно – сообразно тому, что́ от них хотят услышать.

– Так это если они составляют предсказания для кого-то другого, – тотчас же откликнулся Иосиф. – А тут-то у них никаких заказчиков не было!

– Хм... – Олаф пожал плечами, а затем неуверенно кивнул.

– Да так и есть, можешь не сомневаться! – воодушевленно продолжил Иосиф. – Я же над этим уже думал! К тому же, – тут он сделал многозначительную паузу, – у меня имеется еще один аргумент! Как ты думаешь, зачем было бы Ироду расспрашивать персидских астрологов о звезде, да еще и приглашать их к себе на обратном пути, если бы эту звезду можно было легко узнать и без их помощи? А комету-то не спутаешь ни с чем!

Олаф снова хмыкнул, покачал головой.

– А ведь и правда!..

– Еще подумай вот над чем, – загадочно улыбнувшись, продолжил Иосиф. – Ты бы смог, например, доказать, что Луна висит именно над твоим домом, а не над соседским?

– Нет, пожалуй... – чуть подумав, неуверенно откликнулся Олаф. – Ну то есть решить-то я смог бы что угодно. Но сосед, пожалуй, со мной бы не согласился!

– Вот! – с довольным видом усмехнулся Иосиф. – Разница в положении Луны при расстоянии на Земле в сотню-другую шагов – это ничто, пренебрежимо малая величина! И получается так потому, что Луна от нас слишком далека. А ведь кометы – они гораздо дальше, чем Луна!

– Тогда как же эти маги вообще смогли найти нужный дом? – не утерпела Танька. – Звёзды-то от нас еще дальше, чем кометы!

В ответ Иосиф лишь пожал плечами:

– Мне-то откуда это знать, великолепная?

И он – видимо, для пущей убедительности – широко развел руками.

На некоторое время в комнате воцарилось молчание. Совсем тихо, впрочем, не стало: на первый план немедленно выступили другие звуки, негромкие, но разнообразные. Мерно, с совершенно одинаковыми всплесками падали капли в клепсидре. Меланхолично посвистывала незнакомая африканская птица за окном. Тихо скрипели половицы над головой. А из-под пола, с нижнего яруса, доносились человеческие голоса. Похоже, внизу сейчас происходила какая-то перебранка – вялая, тягучая, нескончаемая и непонятная. Слова были вроде бы знакомые, латинские, но смысл их от Таньки упорно ускользал.

– Кажется, я понял! – внезапно нарушил молчание Олаф.

– Ну и о чем они говорят? – машинально спросила Танька.

Олаф недоуменно посмотрел на нее, пожал плечами.

– Да я не о том... – пробормотал он, отчего-то смутившись.

– Там Куриан десятников отчитывает, – повернувшись к Таньке, хмыкнул Иосиф. – Обычное дело.

Танька благодарно кивнула ему, затем безотчетно бросила взгляд на Олафа. Тот немедленно оживился.

– Так вот... – вновь заговорил он. – Я вижу истории с Вифлеемской звездой только одно разумное объяснение – если, конечно, вся она вообще не какое-нибудь иносказание. Звезда эта не была на самом деле ни кометой, ни планетой, ни каким-либо еще небесным телом! Она находилась совсем невысоко над землей – может быть, на уровне крон деревьев.

– Блуждающий огонек? – вдруг вырвалось у Таньки.

Олаф удивленно посмотрел на нее – и неожиданно улыбнулся.

– Да, – кивнул он. – Что-то такое.

– Огонек? – с недоумением переспросил Иосиф.

– Ну это такое природное явление – огоньки над болотами, – чуть запнувшись, пояснила Танька. – Скорее всего, в воздухе воспламеняются какие-то горючие газы.

И едва сдержала печальный вздох. Конечно же, она всё сказала правильно, и блуждающие огни наверняка имели естественное происхождение. Вот только среди камбрийцев издавна бытовало поверье, что их зажигают крошечные фэйри, живущие на болотах. И не только крошечные: по югу Камбрии уже немало лет ходил слух, будто бы это бродил с фонарем по топкой трясине сам Робин Добрый Малый, всё больше и больше превращавшийся в людской памяти из живого человека в таинственного героя легенд, волшебных сказок и странных поверий.

– Хм, – озадаченно произнес Иосиф. – Ни разу не слышал о таких огнях. Правда, у нас и болот-то нет.

Затем он сделал небольшую паузу и задумчиво добавил:

– Я-то, по правде сказать, думал о молниях. Говорят, иногда они выглядят как огненные шары.

– А это не так важно, – неожиданно откликнулся Олаф. – Что блуждающий огонь, что молния – всё это местные явления. Местные, а не космические. Соразмерные задаче.

И тут случилось нечто неожиданное: Иосиф преобразился.

– Оп-па! – вдруг возбужденно воскликнул он, вскинув указательный палец к потолку. – Понимаешь, что́ ты сейчас сделал, травознай?

Олаф посмотрел на него с недоумением и, чуть подумав, мотнул головой.

– Так вот, знай же! – торжественно продолжил Иосиф. – Ты сумел сейчас сформулировать то, над чем Йосеф бен Шауль, магистр естественных наук, ученик самого Секстилия Британника, безуспешно бился два года! Именно: чудо должно быть соразмерно задаче!

– Это как, мэтр Иосиф? – не утерпев, вмешалась Танька.

– А вот как, великолепная! – с торжествующим видом ухмыльнулся тот. – Знаешь, зачем мы с Уфрином приставлены к этой башне?

– Ну... – неуверенно проговорила Танька. – Чтобы обеспечивать связь и...

– Вот! – Палец Иосифа снова взметнулся к потолку. – Обеспечиваем связь, передаем сообщения, отправляем послания! И, помимо всего прочего, следим за тем, чтобы наши зеркала направляли их точно к башне в Оппидуме. Именно туда, а не на весь белый свет!.. Понимаешь, к чему я веду, великолепная?

Танька растерянно покачала головой.

– По правде говоря, не совсем.

Она и в самом деле запуталась в рассуждениях Иосифа: очень уж сумбурно тот излагал сейчас свои мысли. Одно только и утешало: по крайней мере, он вроде бы совсем позабыл про это окаянное Колесо!

– Ну так вот, великолепная! – между тем продолжил Иосиф. – Из этого всего, между прочим, следует одна простая вещь. Небесное Колесо – это, вопреки мнению Саджах и ее последователей, вовсе никакое не знамение – то есть не божественное послание, предназначенное для людей! Оно попросту слишком велико для этой задачи! Нет никакой нужды создавать небесное светило размером в несколько тысяч лун лишь для того, чтобы возвестить жителям маленькой планеты о скором наступлении Судного дня. Для этого хватило бы знамений сугубо земных!

И он обвел обоих своих слушателей победным взглядом.

– Да, кажется, это именно то, что я имел в виду, – подхватил Олаф. – То, что жители полуденных стран называют появлением Небесного Колеса, – это никакое не чудо, а удивительное, но все-таки природное явление.

Внезапно Олаф повернулся к Таньке. Улыбнулся ей ободряюще.

– Что скажешь, Танни?

– Да, это и в самом деле похоже на правду... – уныло кивнула Танька и тихо вздохнула.

* * *

Вообще-то Таньке, пожалуй, следовало бы ликовать: ведь вывод, который сделали сейчас Иосиф и Олаф, уводил их очень далеко от правды о злополучном Колесе. Но никакой радости она сейчас не испытывала. Наоборот, ее мучили стыд и чувство вины, словно это она сама ввела в заблуждение и старого друга, и нового знакомого. И еще одно неприятное открытие портило ей настроение: получалось, что логика, вопреки всему, что Танька слышала и от мамы, и от мэтрессы Нион, и от тети Брианы, вовсе не всесильна. Ведь Олаф и Иосиф вроде бы рассуждали совершенно здраво, в полном соответствии с тем, что мэтресса Нион называла законом экономии, а мама – «бритвой Оккама». Только вот Сущности, в свое время исказившие облик южного неба, если об этой «бритве» и слышали, то руководствовались явно не ею, а какими-то другими соображениями. И что это были за соображения – поди разберись!

– Э, ты что нос повесила? – прервал ее размышления Олаф. – Случилось что-нибудь?

Опомнившись, Танька испуганно помотала головой. Проговорила торопливо:

– Нет-нет, что ты! Просто задумалась... – и, мысленно костеря себя на все лады за то, что говорит полуправду, добавила: – О Робине вспомнила.

Олаф сразу помрачнел.

– Понял, – кивнул он. – Извини, не сообразил.

– Пустяки, Олле, – пробормотала Танька, пряча глаза. «Только бы он ничего не заподозрил!» – завертелась в ее голове постыдная мысль.

Однако вроде бы обошлось. По крайней мере, расспрашивать ее больше ни о чем Олаф не стал. С задумчивым видом он повернулся к окну и замер.

Между тем Иосиф неторопливо подошел к клепсидре и склонился над нею, устремив взгляд на нижний сосуд.

– Ну вот, – чуть погодя объявил он с улыбкой. – Даже не заметили, как целый час прошел!

Вздрогнув, Олаф повернулся к нему.

– Уже? Хм... Кстати, друг Иосиф, а сколько нам придется ждать ответа?

– Ну... – чуть подумав, откликнулся Иосиф. – Четыре часа до столицы, четыре обратно. Так что остается часов семь – это самое малое.

Олаф нахмурился, с сомнением покачал головой.

– Выйдет ли? Ночь же будет. Тут-то – и то смеркается. А в Карфагене, поди, темно уже.

– Это не так важно, – улыбнулся Иосиф. – Запалят на башнях огни – и все дела. Новость-то срочная!

– Срочная?

– Ну... – Иосиф вдруг смутился, чуть отвел глаза. – В общем, я отправил ваше послание как новость чрезвычайной важности – словно при стихийном бедствии. Так что до Карфагена его доставят, не откладывая. Но вот когда оттуда ответят – это вопрос другой.

Затем, немного подумав, он неуверенно добавил: – Вообще-то в таких случаях полагается докладывать базилевсу незамедлительно – хоть днем, хоть ночью. Но...

– Хм, – задумчиво произнес Олаф. – Ясно.

А Танька вдруг испуганно посмотрела на него и ахнула:

– То есть этому... кентуриону так никто ничего и не объяснит – до самого утра?!

Глава 27. Пропажа

– Оно и к лучшему, абуна, – приглушенным голосом произнес Монтикола снаружи за дверью темницы. Громко лязгнул тяжелый засов. Затем заскрипели половицы и раздался тяжелый стук солдатских калиг, перемежающийся частым шлепаньем босых ног. Наконец послышался далекий скрежет уличной двери, и всё стихло.

– Ну вот и всё, – чуть заметно улыбнувшись, вымолвила Эмлин. Затем, немного помолчав, она вполголоса добавила: – Наверняка ведь выкрутится. Но все равно удачи ему!

Гундульф посмотрел на нее тяжелым взглядом и ничего не ответил.

Эмлин медленно опустила голову. И без того слабая улыбка на ее лице совсем погасла. В кладовой воцарилась тягостная тишина.

Некоторое время они так и сидели молча в разных углах комнаты – поникшая Эмлин и такой же подавленный, угрюмый Гундульф. Несколько раз Эмлин порывалась заговорить с мужем, но так и не смогла решиться.

В конце концов молчание нарушил Гундульф.

– Ну и зачем ты так с этим парнем? – хмуро произнес он. – Тебе это в самом деле доставило удовольствие?

– Нет, конечно, – буркнула Эмлин. – Просто хотела его припугнуть.

Гундульф кивнул, чуть заметно поморщился. Затем медленно вымолвил, не отрывая взгляда от пола:

– Надо признать, у тебя это получилось. Мне – и то сделалось не по себе.

– Извини. – Эмлин пожала плечами. – Я поступила, как меня когда-то учили.

В ответ Гундульф вздохнул, затем горько усмехнулся, но так и не проронил ни слова.

– Кстати, он очень быстро оправился, – продолжила Эмлин. – И, по-моему, покинул нас вполне довольным.

– Может быть. Я его не рассматривал, – хмуро произнес Гундульф в ответ, и снова наступила мучительная, тягучая тишина.

Опустив голову, Эмлин долго сидела на скамейке. Тяжелые мысли одолевали ее, приводя в отчаяние, лишая сил. За долгие годы службы она привыкла любой ценой заботиться о безопасности тех, кого ей доверили. И, похоже, сама не заметила, что в какой-то момент преступила грань допустимого в глазах своего Гундульфа – славного честного воина, привыкшего иметь дело с врагами только на поле боя.

Наконец, с усилием преодолев себя, Эмлин медленно поднялась на ноги и неслышно подошла к мужу. Тихо присев рядом, она осторожно прислонила голову к его плечу.

Гундульф, вопреки ее опасениям, не отстранился. Но и не обнял – лишь поворошил ей волосы на макушке, словно нашкодившему ребенку.

– Гунди... – прошептала Эмлин.

– Эх, Эми, – вполголоса вымолвил тот и едва слышно вздохнул.

– Нас так учили... – сбивчиво вымолвила Эмлин. – Тайная охрана – это ведь не армия, мы подчинялись магистру оффиций...

– Подожди, – остановил ее Гундульф. – И послушай меня.

Так и не договорив фразу, Эмлин покорно кивнула. И тут же почувствовала, как ее поникшие плечи крепко обняла сильная, но ласковая рука.

А затем Гундульф заговорил.

– Знаешь, Эми, – начал он рассказ, – был у нас в але такой рыцарь Рагинмунд – парень совсем молодой и очень веселый. Так вот, в северном походе ему почему-то очень нравилось пугать васконов – и пленных мятежников, и просто крестьян в селениях. На самом деле он никогда никого не пытал и не мучил – только грозился. Но получалось это у парня так хорошо, что васконы – особенно женщины и ребята-подростки – его и в самом деле боялись. Боялись и люто ненавидели. И однажды...

– Его... подстерегли? – неуверенно спросила Эмлин.

– Можно сказать и так, – согласился Гундульф. – В общем, в одну темную ночь рыцаря этого зарезали. И сделал это не вражеский воин в бою и не противник на поединке, а всего лишь деревенская девчонка, оказавшаяся старшей сестрой одного из таких... напуганных. Заманила неосторожного парня не то в хлев, не то в сарай и там пырнула ножом.

Эмлин вздрогнула, кровь отлила от ее лица. Перед внутренним взором стремительно пронеслись ее отчаянные подопечные: сначала Брид, наступающая с ножом на матроса, потом Орли, раскручивающая над головой пращу, а потом и Этайн, целящаяся из лука во взбесившуюся, исходящую пеной собаку...

– И что с нею сделали? – спросила она дрогнувшим голосом.

– С девчонкой-то? – Гундульф запнулся, лицо его снова помрачнело. – Да ничего хорошего, в общем.

Эмлин хмуро кивнула. Затем тихо вымолвила:

– Понимаю.

– Я не успел вмешаться, – торопливо продолжил Гундульф. – Впрочем, думаю, ее все равно не удалось бы спасти. Парни были слишком разъярены.

– Тоже понимаю, – снова кивнула Эмлин. – Боюсь, я бы тоже не рискнула вмешаться.

Затем, немного помолчав, она добавила:

– Впрочем, кто знает...

Гундульф чуть слышно вздохнул.

– Ты – да, смогла бы, – подтвердил он и улыбнулся – по крайней мере, Эмлин, не видевшей сейчас его лица, так почудилось. Смутившись, она покачала головой:

– Не знаю, не уверена...

– Смогла бы, – твердо повторил Гундульф. И неожиданно заявил: – А в той истории виноват был все-таки Рагинмунд. Погубил и себя, и ту девчонку – с которой и знаком-то толком не был.

«Но ведь прожженный плут Родри – не какой-нибудь деревенский увалень и уж точно не мальчишка!» – завертелось у Эмлин на языке. Но спорить с Гундульфом она не стала. Сейчас у них были две разные правды – вернее, две разные стороны одной и той же. И соединить эти правды в нечто единое и цельное им еще только предстояло.

Эмлин вздохнула. Вымолвила понуро:

– Я поняла. Обещаю тебе: впредь буду осторожнее.

И тогда Гундульф крепко обхватил Эмлин за плечи, развернул к себе и, наклонившись, прильнул губами к ее чуть приоткрытому рту.

* * *

Едва Родри скрылся из виду, Моника преобразилась. От ее обычной спокойной уверенности в себе не осталось и следа. Кровь отлила от ее лица, улыбка стерлась с губ, а сердце сжалось в тревожном предчувствии. Неверными шагами Моника прошла еще с десяток шагов, а затем привалилась спиной к забору и, откинув голову, отрешенно уставилась на красно-бурую глинобитную стену дома напротив. «Уходи от него. И детей своих тоже забирай», – непрестанно вертелись в ее голове слова красноволосого чужестранца. А взгляд ее тем временем безотчетно скользил по покрывавшим стену многочисленным трещинам и царапинам – где порожденным жаром солнца и струями дождевой воды, а где созданным человеческими руками.

Внезапно Моника нахмурилась. Затем тихий стон сорвался с ее губ. «И здесь тоже...» – пробормотала она вполголоса. А глаза ее теперь неотрывно смотрели на выцарапанный на глине круг с двумя изогнутыми линиями внутри – на священный знак почитателей Четверых. Сколько было этих знаков в доме Исула – даже в той самой комнате, где жила Моника с сыновьями! Сколько нарисовала таких кругов добрая Фула на стенах «Щедрой нереиды», усердно призывая благоволение Четверых на попину и ее посетителей! Прежде они казались христианке Монике нелепыми, но безобидными – как и вся вера в светящуюся колесницу-меркаву, будто бы висевшую в небе над полуденными странами за Великой Пустыней. Не смущали ее даже слухи о кровавых бесчинствах, творимых поклонниками Четверых в Аксуме и нубийских королевствах. Аксум был далеко, Нубия – тоже, а цену рассказам подвыпивших матросов Моника давно и хорошо усвоила.

И вот теперь всё изменилось. Не было больше у Моники ни чувства безопасности, ни уверенности в завтрашнем дне. А за судьбу своих детей после всего услышанного ей и вовсе сделалось страшно.

Усилием воли Моника оторвала взгляд от зловещего круга. Затем, повернувшись к Старому городу, она отыскала глазами далекий купол базилики – пусть поруганной базилевсовыми лицемерами в рясах, но хотя бы освященной во имя Отца и Сына и Святого Духа.

– Господи Иисусе... – прошептала Моника и истово перекрестилась. – Помилуй моих сыно... рабов твоих Вивула и Винаруза...

Затем она торопливо, запинаясь, прочитала молитву святой Анне, матери пресвятой Богородицы, и, собравшись духом, поспешила домой.

А возле дома старой Тамалу, рядом с глубокой ямой, бог весть зачем выкопанной ее мужем, так и остался стоять забытый Моникой кувшинчик козьего молока.

* * *

В Исулов дом, уже третий год служивший пристанищем и ей самой, и ее сыновьям, Моника ворвалась стремительно, как молния. Встретившаяся ей у входа служанка, юная хорошенькая гетулка Итту, тотчас же испуганно шарахнулась в сторону и попыталась юркнуть в боковую дверь.

Повелительным жестом Моника остановила ее. Здесь, в доме, она была уже не какой-нибудь трактирщицей, а невесткой хозяина, и домашним слугам полагалось относиться к ней с должным почтением.

– Где дети? – спросила она грозно.

– Где ж им быть, госпожа Моника?.. – испуганно пролепетала Итту, преданно уставившись на нее большими черными глазами навыкате. – Наверху, в твоей комнате, – играют небось...

Моника сдвинула брови, гневно зыркнула на нее.

– Играют, говоришь? Почему они у тебя без присмотра?

– Так я совсем ненадолго... – запинаясь, пробормотала Итту. – Да уже скоро и матушка Фула вернется... Всё там в порядке, я же...

Итту не договорила. Перебив ее бессвязную речь, сверху донесся громкий детский плач.

– Ах, значит, Фу-ула... – зловеще протянула Моника.

Итту вжалась в стену, ее округлое смуглое личико вытянулось и посерело.

– Смилуйся, госпожа Моника...

– Ладно... – Моника махнула рукой. – Сама разберусь.

И она решительно двинулась к лестнице, ведущей на второй этаж.

– Госпожа Моника... – раздался у нее за спиной жалобный голосок Итту.

В полушаге от лестницы Моника остановилась. Обернулась.

– Ну что еще?

– У тебя сзади вся одежда в глине... – громким шепотом сообщила Итту. – Давай почищу...

– Потом, – отрезала Моника. И взлетела на второй этаж как была – встрепанная, раскрасневшаяся, в перепачканном глиной асельхаме.

– Ма́на, мана! – Вивул подбежал к ней, крепко обхватил ручонками. С ужасом Моника увидела у него под глазом большой свежий синяк.

Охнув, она подхватила сына на руки.

– Где это ты так, ягненочек мой? Кто же это тебя так обидел?

Вивул вдруг нахмурился, а затем гордо выпалил:

– Э́песа мо́нос му, мана! Ке де ме пона́эй кафо́лу!¹

Осмотрев сына и убедившись, что ничего страшного с его глазом не случилось, Моника бережно опустила его на пол и тихо вздохнула – сразу и облегченно, и печально. «Совсем детей забросила! Они уже и говорят-то теперь по-гречески, а не по-ливийски», – пришла ей в голову тоскливая мысль.

– Какой же ты молодец... Воин настоящий!.. – пробормотала она первое пришедшее в голову. Вивул тут же довольно хихикнул и широко заулыбался.

Прежде Моника против греческого языка ничего не имела – более того, владела им почти как родным. Сама ведь она выросла в семье, где в ходу постоянно были целых три языка. О домашнем говорили по-ливийски, о Боге, о политике и об искусстве – по-латыни, ну а о торговле – по-гречески. Отец Моники вел дела с александрийскими ткачами, поэтому гости из Египта бывали у них часто, и с отцом они беседовали, как и полагалось жителям Востока, на греческом языке. Детей, в том числе и дочь, от гостей не прятали, так что Моника видела их часто и иногда с ними даже общалась. Мудрено ли, что потом, уже будучи вдовой и живя у мужнина брата, она восприняла появление в его доме старой гречанки Евфимии, попросту Фулы, как привет из своей беззаботной юности? Тому же, что гречанка сразу взяла под опеку обоих ее сыновей, Моника тогда даже обрадовалась: доверия к этой пожилой и добросердечной женщине у нее было куда больше, чем к юной и легкомысленной Итту.

А теперь Монике было не по себе от звуков еще недавно так любимого ею греческого языка. И вспоминала она уже не застолья в отцовском доме и не шелковистые александрийские льняные ткани, а увещевания Эвина и совсем недавний разговор с его красноволосым земляком – хотя ни тот ни другой не произнесли при ней ни слова по-гречески. Фула была гречанкой, и она же верила в Четверых. Отделить одно от другого Моника была сейчас не в состоянии.

Некоторое время Моника напряженно смотрела на сына, из последних сил изображая ласковую улыбку на помертвевших губах. Наконец, собравшись с силами, она тихо промолвила:

– Почему ты говоришь со мной по-гречески?

Вообще-то на языке у нее вертелось совсем другое: «Что ты знаешь о Колесе и Четверых?» Но на этот вопрос она все-таки не решилась – не по здравому размышлению, а из какого-то суеверного страха.

– По-гречески? – недоуменно переспросил Вивул, тут же перейдя на родной ливийский язык. – Имми, а что это такое?

– Да так... – смутившись, пробормотала Моника, – Всё хорошо, ягненочек...

– А «так» – это как? – немедленно поинтересовался любопытный мальчишка.

Растерявшись, Моника пожала плечами.

– Ну... Я потом тебе объясню... – пробормотала она нечто невнятное и замолчала. Новый, еще более сильный приступ тревоги обрушился на нее. Почему Вивул прибежал один, без своего еще более бойкого и проказливого брата?

Глубоко вдохнув, Моника снова заставила себя улыбнуться. Затем, стараясь, чтобы это прозвучало как можно безмятежнее, спросила:

– А что Рруз делает?

Вивул тотчас же весело хихикнул:

– А Рруз с Фулой ушел!

И тут сердце у Моники окончательно провалилось в пятки. Неужели Фула похитила ее сына, чтобы принести его в жертву своим Четверым?!

– Как?.. Куда?.. – пролепетала она, с трудом ворочая языком.

– Они в садик пошли – цветочки смотреть! – презрительно фыркнул Вивул. А потом гордо добавил: – А я не пошел – девчонка я, что ли?!

С трудом уняв дрожь в коленях, Моника помотала головой.

– Нет-нет, не девчонка, конечно же... – безотчетно пробормотала она. А затем торопливо проговорила: – Ты пока посиди в комнате, ягненочек. А я быстренько кое-куда сбегаю и вернусь!

– Имми-и, имми-и, ма-ана!.. – тотчас же заканючил Вивул сразу на двух языках. Не успела Моника опомниться, как он крепко-накрепко обхватил ее колени, прижался к ногам подбородком. Дыхание ребенка пробилось сквозь ткань паллы, обдав ласковым, доверчивым теплом.

Моника замерла в растерянности. Трудный выбор внезапно встал перед ней. Оставить Винаруза в руках коварной Фулы она не могла и помыслить, но разве могла она бросить Вивула одного в комнате, среди слуг и домочадцев Исула, которым больше не доверяла? Однако брать его с собой было еще страшнее. Как она сможет отобрать Рруза у коварной Фулы, если ей надо будет всё время следить за вторым ребенком? А вдруг Фула окажется в саду не одна, вдруг с нею будут еще и другие почитатели Четверых? Представив себе огромные волосатые ручищи силача-воина Сальвия Монтиколы, Моника невольно содрогнулась.

Впрочем, повстречаться с самой Фулой она теперь тоже боялась – именно потому, что прежде всегда ей доверяла. Сейчас у нее стремительно рушились все представления об окружающем мире, сложившиеся за последние годы, – и касалось это не только Фулы, Исула и их единоверцев. Чего стоила одна только история с Оловянными островами! Совсем недавно они казались Монике чем-то невероятно далеким, не имеющим к ней никакого отношения. И вдруг жители этих островов дружно ворвались в ее жизнь. Сначала в «Нереиду» пришел чересчур вспыльчивый, но все равно очень симпатичный морской офицер. Потом туда же заявился красноволосый парень – и почти сразу же натравил на этого офицера остальных посетителей попины. Наконец, на площади возле попины нежданно-негаданно обнаружилась дочь той самой заморской базилиссы, которую Моника еще утром, наслушавшись моряцких россказней, презрительно называла «женщиной с ослиными ушами». Оказалась эта дочь базилиссы никаким не жутким чудовищем, а вполне милой девушкой, разве что с несколько странными манерами. И конечно же, уши у нее, хотя и не были человеческими, на ослиные уж точно не походили! Да и красноволосый парень, несмотря на свою дикую выходку в попине, оказался, в сущности, неплохим человеком. Может, конечно, он что-то и недоговаривал во время их последнего разговора, но определенно желал ей и ее детям добра – а это стоило дорогого.

– Ты ведь больше не уйдешь, имми? – прорвался в сознание Моники настойчивый голос Вивула. – Не уходи, пожалуйста!

– А как же Рруз? – не задумываясь, откликнулась она. – Ты ведь любишь братика!

– Все равно не уходи! – твердо произнес Вивул. – А Рруз и Фула скоро сами придут!

С трудом сдержав жалобный стон, Моника неопределенно пожала плечами. «Ну почему я ни к кому не могу обратиться за помощью? – растерянно подумала она. – Почему мне некому доверять?»

– Госпожа! – словно в ответ на ее мысленные сетования, внезапно послышался за ее спиной звонкий голос Итту.

Моника обернулась. Пробормотала рассеянно:

– Это опять ты?..

Служанка преданно уставилась на нее и протараторила:

– Давай, госпожа, я сама за ним сбегаю!

Всё еще пребывая в раздумьях, Моника машинально кивнула. Итту тотчас же развернулась и поспешила к лестнице.

Тут, наконец, Моника опомнилась. Крикнула служанке вслед:

– Постой же!

Та обернулась.

– Да, госпожа?

Моника задумчиво посмотрела на Итту. Что ж, может быть, та и была легкомысленной, но, по крайней мере, молилась Святой Троице, а не Четверым у Небесного колеса.

– Приведи его поскорее, – чуть поколебавшись, вымолвила она. – Не задерживайся по дороге!

Кивнув, Итту стремительно унеслась. Моника проводила ее напряженным, тревожным взглядом.

* * *

Далеко бежать Итту не пришлось: садик находился во внутреннем дворе. Разбит он был еще дедом Исула много лет назад, и высаженные им саженцы граната и инжира давно превратились в невысокие, но пышные деревца. Сейчас для посещения сада было не самое лучшее время: плоды инжира еще не созрели, а гранатовые деревья и вовсе только готовились к цветению. Но детям Моники все равно нравилось играть под их тенистыми ветвями, и Итту ничуть не сомневалась, что легко отыщет там Фулу и Винаруза.

Оказалось, однако, иначе. Сад встретил Итту странной тишиной, и только маленькая серая птичка с жалобным писком вспорхнула с ветки ближайшего дерева и унеслась прочь.

Сначала Итту обескураженно остановилась. Затем растерянно огляделась по сторонам. И наконец, окончательно поняв, что здесь никого нет, подхватила подол платья и сломя голову бросилась прочь из садика.

* * *

– Госпожа!.. Госпожа!.. Госпо...

Вздрогнув, Моника чуть отстранилась от Вивула и обернулась.

Бледная как полотно Итту стояла в двери и часто-часто дышала.

– Итту?.. – с трудом вымолвила Моника. – Что стряслось?..

– Их нету, госпожа!.. – пролепетала служанка. – Нигде нету! Я весь сад обежала...

Cердце у Моники оборвалось и ухнуло куда-то в пятки.

– Как?.. – выдохнула она. – Да что же ты такое несешь?..

– Я... я в саду была... – сбивчиво забормотала Итту. – Там нету никого – одна только птичка...

– Птичка?.. – чувствуя, как у нее подкашиваются ноги, рассеянно повторила Моника. – Какая еще птичка?..

– Я не знаю, госпожа... – Итту бросила на нее испуганный взгляд и жалобно всхлипнула.

Дальше Моника ее уже не слушала.

– Уйди с дороги, – сухо распорядилась она.

Итту торопливо отступила, испуганно шарахнулась в сторону. А Моника подхватила Вивула на руки и решительно шагнула через порог.

* * *

Первое, что сделала Моника, спустившись по лестнице, – как была, с Вивулом на руках, бросилась со всех ног во внутренний дворик. Увы, всё оказалось именно так, как говорила Итту: ни Рруза, ни Фулы там не оказалось. Сгоряча Моника пробежалась по садику, несколько раз пересекла его, заглянула под каждое дерево, под каждый куст – но, разумеется, никого так и не нашла.

Несколько мгновений она растерянно стояла возле корявого инжирного деревца и безотчетно рассматривала его разрезные листья, словно надеялась прочитать на них какую-то подсказку. Затем в голову ей пришла неожиданная догадка: а вдруг Фула и Рруз просто играют в прятки? Мысль эта была, конечно же, совершенно нелепой: даже одному малышу Ррузу найти укрытие в крошечном садике было бы попросту негде. Но Моника тотчас же ухватилась за нее.

– Рруз!.. – громко позвала она. – Рруз!

Никто ей, разумеется, не ответил, и только на балконе, над ее головой, тревожно пискнула невидимая птица.

– А где Рруз, имми? – неожиданно подал голос Вивул.

– Рруз где-то с Фулой гуляет, ягненочек... – ответила Моника упавшим голосом.

Вивул сразу же оживился: зашевелился, оторвал голову от ее груди. А потом вдруг произнес – не спросил, а объявил:

– Мы пойдем к ним, имми!

– Пойдем, конечно... – пробормотала Моника безотчетно. И тут же встрепенулась. Точно же, именно так она и поступит! Не будет смиренно ждать ни дурных новостей, ни возвращения Фулы – а сама отыщет и ее, и, конечно же, Рруза!

Приняв это решение, Моника крепко прижала к себе Вивула и торопливо направилась к выходу. Затем, пройдя сквозь хозяйственное помещение, она выбралась на улицу.

* * *

Первые шагов двести Моника прошла, не задумываясь, знакомой дорогой – как ходила каждое утро вместе с Исулом в его «Нереиду», чтобы занять привычное место за стойкой. Не то чтобы сейчас она рассчитывала найти Рруза с Фулой в попине – просто ноги несли Монику сами собой. Никаких идей, как и где искать пропавшего сына, у нее так и не появилось. Наоборот, стоило Монике немного отойти от дома, как мысли ее окончательно спутались, слившись в сплошной шум. Теперь лишь одно слово отчетливо звучало в ее голове, без конца повторяясь на разные лады: Рруз, Рруз, Рруз...

А потом ее вывел из сумрачного состояния испуганный голос Вивула:

– Имми, имми, а куда мы идем?

– Мы? – встрепенулась Моника. – Как куда? За Ррузом, конечно!

Прозвучало это вроде бы уверенно – по крайней мере, так ей показалось.

– А где они гуляют? – как назло, тут же спросил Вивул.

Не особо задумываясь, Моника наобум показала куда-то вперед.

– Там... – ответила она неопределенно.

– А, в башне у дяди Сунни! – тотчас же радостно воскликнул Вивул.

Вздрогнув, Моника замерла. А затем облегченно перевела дух. Масуна! Точно же! Вот к кому надо обратиться за помощью – к славному, доброму старшему брату!

– Да, конечно, у дяди Сунни, ягненочек... – торопливо подтвердила она.

* * *

Солнце уже клонилось к горизонту, и обитатели гелиографической башни – и штатские, и военные – начинали готовиться к ночи. Солдаты охранной кентурии ожидали скорого сигнала отбоя и по большей части уже пребывали в расслабленном состоянии, предвкушая недолгий, а потому особенно желанный сон. И только для третьего контуберния – того самого, командиром которого был десятник Либий Масуна, – наступало не самое приятное время: именно его солдатам предстояло сейчас в полном составе заступать в ночной караул.

Охранять башню по ночам солдаты не любили. Если днем возле нее могли невозбранно разгуливать праздные зеваки, а солдаты по большей части лишь делали вид, что следят за окрестностями, то после заката, несмотря на мирное время, посторонним находиться на площадке не полагалось. Поэтому караульную службу во время ночных смен приходилось нести по-настоящему.

Перед тем как расставить часовых, Масуна по своему обыкновению выбрался на площадку, чтобы заранее осмотреть ее и убедиться в отсутствии всякого рода неприятных сюрпризов. То ли после бурных событий дня, то ли еще почему, но сейчас его не покидало чувство тревоги. В довершение всего, из соседней пальмовой рощицы доносились навевавшие уныние и тоску протяжные вскрики пробудившейся раньше времени совы-сплюшки.

Обойдя вокруг башни и добросовестно обследовав окрестные кусты, Масуна подошел к краю уступа. Здесь на площадку выходила петлявшая по склону узкая тропа, которой пользовались в основном местные жители – мелкие торговцы, приносившие снедь и другие немудреные товары солдатам, и пастухи, разыскивавшие разбредшихся по городским предместьям коз.

Завершая сложившийся у него за время службы ритуал, Масуна заглянул вниз. И ошеломленно замер. Ему навстречу по тропе поднималась ни много ни мало Дева Мария с младенцем Иисусом на руках. В лучах заходящего солнца ее величественная фигура светилась императорским пурпуром, а от лица божественного младенца исходило золотистое сияние.

Невольно Масуна занес руку для крестного знамения, губы его сами собой зашептали молитву Пресвятой Богородице. Но в следующее мгновение женская фигура чуть сместилась, освещение ее изменилось, и иллюзия разом рассеялась. Конечно же, никакая это была не Богородица – а просто молодая женщина в красном асельхаме с откинутым капюшоном, с ребенком лет трех-четырех на руках. А еще через мгновение Масуна разглядел ее лицо – и едва не расхохотался. Конечно же, это была его сестра Моника!

А вот узнать мальчика оказалось сложнее – даже когда Моника поднялась на площадку и остановилась в двух шагах от Масуны. Разумеется, это был кто-то из ее сыновей – либо Винаруз, либо Вивул. Но кто именно – поди разбери! За четыре года Масуна так и не научился различать своих племянников.

– Моника? Ты? – машинально спросил он вместо приветствия.

– Сунни, ты? – тихо, словно далекое эхо, откликнулась сестра.

– Ну я, – недовольно буркнул Масуна. – Что у тебя опять стряслось? И почему ты здесь с ребенком?

Моника чуть слышно всхлипнула, а затем дрожащим голосом пролепетала:

– Рруз...

С недоумением посмотрев на ребенка, Масуна кивнул на него и пожал плечами.

– Ну вот он – и что?

Тот немедленно возмутился:

– Я не Рруз, я Вул!

Неожиданно для себя Масуна смутился.

– Ну извини... – примирительно пробормотал он. – Не признал.

Ребенок недовольно хмыкнул, но вроде бы успокоился. Зато опять заговорила Моника.

– Мне страшно, Сунни, – объявила она. – Очень страшно!

Масуна тихо вздохнул. Затем махнул рукой:

– Говори уж наконец!

– Слышал, Сунни? – запинаясь, вымолвила Моника. – Солнце не зашло, а ширри уже кричит... А у меня их двое... Было...

Услышав такое, Масуна опасливо покосился на сестру. Ширри – так звалась жуткая демоническая птица из местных легенд. Похожая на громадную сову с женской грудью, она якобы прилетала по ночам к грудным детям и давала им приложиться к своим соскам. И горе было тому младенцу, который выбирал неверную грудь: тогда ширри беспощадно раздирала его и выпивала кровь.

Разумеется, ни в каких ширри Масуна не верил: он ведь получил хорошее римское образование. Не должна была, по его мнению, верить в такие нелепые сказки и Моника, учившаяся у тех же самых учителей. И раз уж та всерьез заговорила о ширри, то это могло означать лишь одно: сестра повредилась рассудком или, в лучшем случае, была к этому близка.

– Так, обожди! – перебил Масуна Монику. – Какая еще ширри?

И тотчас же, словно в ответ на его слова, в рощице вновь жалобно вскрикнула сплюшка.

Вздрогнув, Моника чуть не выронила ребенка. Тут же опомнившись, она судорожно обняла его и крепко-накрепко прижала к себе. А затем испуганно забормотала:

– Вот же, Сунни, вот же, опять она!..

– Нет тут никакой ширри, – снова перебил ее Масуна. – Сова это кричала – самая обычная!

Замолчав, Моника вскинула на него широко раскрытые глаза. В ее огромных черных зрачках Масуна прочитал прямо-таки запредельные ужас и отчаяние.

Решение он принял сразу. Первым делом сестру нужно было успокоить. Затем – выяснить, что стряслось с Винарузом. А дальше – действовать по обстоятельствам. Плохо было только одно: времени у него было в обрез.

Поэтому Масуна стал действовать незамедлительно.

– Говорю же: обычная сова, – уверенным тоном сказал он Монике. Затем, чуть подумав, добавил: – Помнишь, мы с Чипсой однажды в детстве такую поймали. У нее еще на голове ушки были – такие забавные!

И для пущей убедительности он потрогал у себя над висками.

Некоторое время Моника напряженно молчала. Затем неуверенно улыбнулась.

– Да-да... – робко произнесла она. – Ушки... Она еще головой вертела – и глаза у нее были такие круглые... кажется, желтые...

Мысленно Масуна перевел дух. Похоже, его план оказался удачным: сестра вроде бы начала приходить в себя.

– Желтые, – подтвердил он.

– И у нее были жуткие когти, – продолжила Моника. – Длинные, острые – как кинжалы! До сих пор удивляюсь, как она вас тогда не покалечила.

Масуна напрягся. Похоже, нужно было принимать меры.

– Да разве ж это когти? – подхватил он, стараясь неприметно направить разговор в более безопасное русло. – Видела бы ты беркута – вот у того когти так когти! Ну так беркуты – они и на кроликов охотятся, и на куропаток. А эти мелкие совы – хорошо, если с мышью справятся!

– С мышью... – задумчиво повторила Моника.

Старательно изобразив улыбку, Масуна кивнул.

– Ну да, – подтвердил он. – А уж для твоих мальчишек они точно безопасны!

Моника тоже попыталась улыбнуться. Увы, улыбка у нее получилась вымученной и совсем неубедительной. Но Масуна все равно обрадовался. Так или иначе, но сестра явно сумела взять себя в руки. Казалось, еще немного – и она окончательно придет в себя.

Но потом случилось нечто неожиданное. Видимо, устав держать Вивула на руках, Моника наклонилась и аккуратно спустила его на землю. Мальчишка тут же подбежал к Масуне, устремил на него украшенную свежим синяком мордашку и деловито спросил:

– Дядя Сунни, а куда ты Рруза спрятал?

Моника вдруг всплеснула руками. Испуганно шикнула на сына:

– Тише, тише...

– Так, подожди-ка, сестра! – перебил ее Масуна. – Лучше расскажи мне, что все-таки с ним стряслось.

Моника медленно повернулась к нему. Лицо ее снова было мертвенно-бледным. Черные линии татуировки резко выделялись на нем, как письмена на отбеленной гленской бумаге.

– Я не знаю, Сунни... – сбивчиво заговорила она. – Когда я пришла, его не было в комнате. Вул сказал, что Рруз с Фулой в садике – ну у нас во дворе... то есть у Исула...

– И в этом садике, конечно же, никого не оказалось, – договорил за нее Масуна.

Моника чуть заметно кивнула. Затем она показала взглядом на Вивула и приложила палец у губам.

– Может, перейдем на латынь? – предложил Масуна. – Или, если хочешь, на греческий?

Внезапно Моника отшатнулась от него. Затем испуганно пробормотала по-латыни:

– Только не на греческий, пожалуйста...

Вообще-то просьба эта Масуну сильно удивила: в детстве Моника очень любила разговаривать по-гречески, да и потом часто вставляла в свою речь греческие слова. Но расспрашивать сестру об этой странной перемене было явно не время. К тому же самому Масуне, как военному, было проще говорить по-латыни.

– Как скажешь, могу и по-латыни, – пожал он плечами. Затем добавил: – Только рассказывай быстро – а то мне в караул заступать скоро.

– Тебе? Ты же десятник! – тут же удивилась Моника. Но расспрашивать Масуну она ни о чем не стала, а быстро и вроде бы довольно толково пересказала ему свой последний разговор с рыжим британцем.

По правде говоря, ничего особо нового из рассказа сестры Масуна не узнал. Если чему он и удивился – так это удачному побегу рыжего: на его памяти ничего подобного в башне еще не случалось. О приверженности старой Фулы вере в Четверых Масуна знал давным-давно, да и насчет веры Монтиколы тоже догадывался. И, разумеется, ни в какие человеческие жертвоприношения он не верил. Такое и в самом деле случалось, но только далеко на востоке – у последователей какого-то чернокожего не то жреца, не то царька, от которого главная пророчица Четверых давно отреклась. Здешние же поклонники Колеса были верны своей пророчице и старательно следовали ее учению. Ничью кровь они отродясь не проливали и вообще слыли мирными, безобидными чудаками.

Однако в конце своего рассказа Моника все-таки сумела Масуну удивить. Торопливо изложив байки об изуверах-«колёсниках», услышанные от рыжего британца, она чуть перевела дух, а затем неожиданно спросила:

– Как думаешь, а не мог ли это всё подстроить Куриан?

Сначала Масуна от такого обвинения оторопел – до того не вязалось оно со всем, что он знал о вздорном, вспыльчивом, но ленивом и, в сущности, добродушном кентурионе.

– Брось, – отмахнулся он. – Он ревностный христианин, да и вообще до такой подлости не опустится.

Увы, Монику эти аргументы не убедили.

– Христианин? – поморщилась она. – Ты же знаешь, что такое Куберова церковь!

– А ты до сих пор веришь сторонникам Донатовой ереси! – фыркнул в ответ Масуна. – Вспомни: не по их ли милости разорился наш отец? Я, между прочим, тоже пострадал: вместо того чтобы стать негоциантом, был вынужден податься в солдаты!

Моника гордо выпрямилась, расправила плечи. А еще через мгновение как-то сразу сникла и опустила голову.

– Я теперь никому не верю, – вздохнула она. – Ни церкви базилевса, ни церкви святых мучеников, ни поклонникам Четверых. А уж Куриану я не верю точно. Знаешь, он ведь мне угрожал!

– Это когда? – ошарашенно пробормотал Масуна.

– Ну... – Моника вдруг смутилась. – Может, и не угрожал. Но о детях напоминал. А теперь...

Не договорив, она всхлипнула. Крупная слеза скатилась с ее щеки.

И тут Масуну внезапно осенило.

– Обожди! – воскликнул он и взмахнул рукой. – Я понял, о чем ты: мне Чипса рассказал. Да не грозил тебе Куриан – просто у него язык впереди мозгов...

– Думаешь? – вдруг встрепенулась Моника. – Тогда, может, мне поговорить с ним?..

Масуна с досадой поморщился. Буркнул недовольно:

– С Курианом сейчас говорить бесполезно. После той бурды, которую Йоро принес ему от старого жулика Шломо, он не вяжет лыка. И очухается в лучшем случае к завтрашнему полудню.

Моника нахмурилась, закусила губу, чуть подумала. А затем неожиданно спросила:

– А с Эвином?

Сначала Масуна даже не понял, кого сестра имела в виду, – лишь догадался, что это какой-то иноземец. Переспросил недоуменно:

– С кем с кем?

– С Эвином, – повторила Моника. Затем, чуть покраснев, она пояснила: – Ну, с британцем... Не с тем, не с красноволосым, а с другим – с моряком... – и наконец, окончательно смутившись, тихо пробормотала: – Он меня раньше всех предостерегал – только я не поверила...

– Усатый, что ли? – догадался наконец Масуна.

Потупившись, Моника кивнула.

В ответ Масуна поморщился.

– Дался он тебе... – хмыкнул он. – Бузотер из попины!

– Он сам бы ни за что ту драку не устроил! – вдруг горячо возразила Моника. – И вообще, он уже наказан!

Вздохнув, Масуна пожал плечами. Вообще-то на языке у него вертелось немало нелестных слов и об этом долговязом британце, и вообще о моряках – исконных недругах легионеров. Но обижать и без того перепуганную и несчастную сестру ему не хотелось, да и не было у него сейчас времени на пустые пререкания. На западе солнечный диск уже коснулся океана – а значит, вот-вот должен был прозвучать сигнал к смене караула.

– Вот что, – сказал он наконец. – Иди-ка ты лучше к нашим инженерам. Я скажу Агбалу – он отведет тебя в их лабораторию.

Моника не ответила. Она стояла неподвижно, как статуя, повернувшись лицом к видневшимся в отдалении постройкам Старого порта: то ли сосредоточенно разглядывала их, то ли просто о чем-то задумалась.

– Лошадка! – вдруг объявил бродивший рядом Вивул.

Моника шевельнулась, кивнула. Затем задумчиво вымолвила:

– По-моему, сюда кто-то скачет.

Вскоре Масуна и сам услышал стук копыт. А чуть погодя он разглядел на проезжей дороге, поднимавшейся к площадке, фигуру всадника. «Кого еще несет? – подумалось ему. – Неужто гонец?»

Между тем всадник быстро приближался. Вскоре он вылетел на площадку и, резко натянув поводья, остановил коня.

Теперь Масуна наконец смог его как следует рассмотреть. Чертами лица всадник оказался похож на ливийца, но одет он был по-булгарски – в распашной длиннополый кафтан, широкие штаны, остроконечную шапку и расшитые узорами короткие кожаные сапоги. Седло под ним тоже было булгарское: жесткое, с высокими луками и, конечно же, со стременами.

Всадник и в самом деле оказался гонцом.

– Приказ кентуриону! – громко выкрикнул он по-латыни. – Именем препозита города Ликсуса!

– Хм... – тихо пробормотал Масуна. – А Куриан-то пьян как свинья! Эх... – и, мысленно махнув рукой на субординацию, шагнул гонцу навстречу.

Тот спешился. Затем спросил Масуну всё на той же латыни с легким ливийским акцентом:

– Ты кентурион Авл Асудий Куриан?

С трудом сдержав тяжкий вздох, Масуна покачал головой.

– Кентуриону нездоровится, – хмуро произнес он. – Если это дозволено, можешь передать приказ мне. Я десятник Марк Либий Масуна, начальник караула.

На миг гонец задумался. Затем кивнул. А еще через мгновение протянул Масуне свиток папируса.

– Приказ срочный! – объявил он. – Велено дать ответ без промедления.

Масуна развернул папирус, повертел его в руках, незаметно пробежал глазами. А затем вернул свиток гонцу и распорядился:

– Прочти!

Гонец недовольно поморщился, однако вновь кивнул. И тотчас же громко, нараспев принялся зачитывать:

– Я, Тит Сальвий Маркеллин, волею своего господина Святого и Вечного Константина Кубера, базилевса Африканского, правителя Мавретанского, Киренийского и Египетского, препозит города Ликсуса, повелеваю...

Пространный и витиеватый текст приказа Масуна добросовестно выслушал – но полезного вынес из него немного. Пожалуй, самым неожиданным оказалось то, что городской препозит все-таки соизволил признать в рыжей девушке со странными ушами дочь британской базилиссы. Правда, толку с этого все равно оказалось мало: девушку препозит вроде бы и освободил, но все равно велел до утра оставить в башне – разве что как почетную гостью, а не как пленницу. Ну и как это указание было исполнять? Даже устроить ее на ночлег должным образом – и то было негде: не в казарме же поселять вместе с солдатами! В довершение всего, из приказа препозита Масуна так и не смог понять, как надлежало поступить с остальными британцами: с хромым белокурым парнем, со стриженой женщиной в мужской одежде, с усатым моряком, с рыжим бродягой... Вот кого из них следовало считать свитой высокородной путешественницы, а кого – просто ее случайными спутниками?

Впрочем, насчет рыжего, похоже, всё решилось само собой: убрался с глаз долой – и славно! Но еще был воин-гот родом из Испании. С одной стороны, он определенно не был британцем, а с другой – несомненно имел отношение ко всей этой странной компании. Вот как с ним следовало поступить?

Жалобный взгляд Моники отвлек Масуну от размышлений. Сразу же сделалось неловко. У сестры сын пропал, его же собственный племянник! Ребенка срочно искать надо и, может быть, спасать – а Масуна вместо этого ломает голову, как устроить ночлег какой-то там британке! И добро бы он был кентурионом или хотя бы оптионом – а то ведь всего лишь десятник!

Опомнившись, Масуна протянул руку к свитку.

– Давай распишусь вместо Куриана!

Гонец посмотрел на него с сомнением, но подал и свиток, и новомодный «вечный стилус» с графитом внутри – тоже британский, разумеется. Привычно изобразив полуграмотного служаку, Масуна медленно вывел на папирусе свое имя.

– Палец тоже приложи, – распорядился гонец и протянул ему пропитанную сепией губку. Пришлось еще и пачкать руку.

– Всё, бывай, десятник! – ухмыльнулся гонец, забирая свиток. – Смотри не подведи – а то, чего доброго, головы не снесешь!

Затем, быстро убрав в суму папирус и письменные принадлежности, он лихо взлетел в седло и, пришпорив коня, стремительно понесся вниз по дороге.

– Сунни! – вдруг позвала Моника.

Масуна медленно повернулся к ней. Вздохнул, с трудом оторвав взгляд от вымазанного в бурой краске пальца. Отмывалась сепия очень плохо – это он усвоил еще в детстве.

– Зачем ты заставил его читать? – спросила Моника. – Сам не мог, что ли?

– А чтобы ты тоже слышала, – хмыкнул Масуна. – Да и вообще не хочу прослыть здесь грамотеем – а то Куриан мне продыху не даст. Сам-то он едва буквы разбирает!

И словно в подтверждение его слов, из башни раздался громкий, чистый звук сигнальной трубы.

_______________

¹ Я сам упал, мама! И мне совсем не больно! (греч.)

Глава 28. Вечерние приключения

С разными женщинами у Родри отношения складывались по-разному. С какой-нибудь молодой и сговорчивой вдовушкой-фермершей он мог с удовольствием уединиться на лесной лужайке или на сеновале – и та потом не держала на него обид. Над чопорными дамами римских кровей, к которым простому бродяге было бы, пожалуй, и не подступиться, он не с меньшим удовольствием тайно подшучивал – иной раз довольно жестоко, хотя вроде бы без совсем уж скверных для них последствий. Иногда Родри мог подшутить и над крестьянкой, и над женой или дочерью какого-нибудь ремесленника или купца – например, если муж или отец той чем-нибудь ему досадил.

Красавиц – как благородных, так и простолюдинок – Родри обижать почему-то опасался. Скажем, когда он проказничал в каюте «инженерных девушек», то не осмелился тронуть вещей Илет, – именно потому, что та была прекрасна, как королева тилвит тег. Очень красивой Родри счел и трактирщицу, сначала коварно заманившую его в яму, но потом спасшую от разъяренного солдата. Пожалуй, отчасти по этой-то причине он ее и отблагодарил, предупредив об опасности, грозящей ее детям. И уж конечно, он полагал красавицей огненноволосую большеглазую сиду, которой с недавних пор ревностно служил.

А теперь прямо посреди дикой пустоши ему повстречалась злополучная ведьмочка, мнящая себя римлянкой. Вот уж она-то – пухленькая, нескладная, больше похожая на ребенка, чем на взрослую девушку, – красавицей не была определенно, и даже ее голые коленки, видневшиеся сквозь дыры в платье, не вызвали у Родри ни малейшего интереса. Казалось бы, потешайся над нею сколько хочешь в свое удовольствие!

Но потешаться над ведьмочкой совершенно не хотелось. Ее красные заплаканные глаза, бурые потеки высохших слез на запыленных щеках и те самые коленки, исколотые колючками и изодранные в кровь острыми камнями, ни с того ни сего пробудили в Родри прежде почти незнакомое ему чувство жалости и сострадания. И при этом ведьмочка определенно находилась под покровительством его госпожи-сиды – а иначе с какой бы стати они жили на корабле в одной каюте?!

– Давай рассказывай! – велел Родри, старательно отводя глаза от дыр на платье ведьмочки. – Что там у вас в сарае стряслось?

Та в ответ несколько раз всхлипнула, а затем проговорила тоненьким дрожащим голоском:

– Там Брид... И туда пираты идут...

Кто такая Брид, Родри сообразил легко: слухи о рыжей ирландке, сначала собравшейся биться на ножах с одним из матросов, а потом внезапно сделавшейся его невестой, облетели в свое время всю «Дон». Но вот почему ведьмочка была столь сильно огорчена присутствием этой самой ирландки в сарае, он так толком и не понял. Делить кров со взбалмошной девицей, по поводу и без повода хватающейся за нож, он, пожалуй, не захотел бы и сам, но в том, что Брид и в самом деле была такой ужасной, как гласила о ней молва, все-таки сомневался.

А вот в отношении пиратов Родри был с ведьмочкой всецело согласен. Сам он всего лишь раз в жизни видел набег морских разбойников – уладов из Дал Риады, заявившихся было на побережье Алт Клуита, но очень быстро оттуда изгнанных. Зато пьяной похвальбы случайных знакомых – в основном ирландцев и пиктов, – будто бы участвовавших в подобных вылазках, успел наслушаться вдоволь в заезжих домах чуть ли не по всему Придайну. И хотя Родри, в общем-то, понимал цену хмельным байкам, таких моряков, выставлявших себя отчаянными головорезами, он предпочитал обходить стороной – чтобы не получить невзначай шалейлой¹ по голове или ножом под ребро. То же, что на здешнем море разбойничали не улады и не пикты, а местные жители из каких-то неведомых племен, по его мнению, ничего не меняло. Люди были более или менее одинаковыми везде – хоть в Думнонии, хоть в Камбрии, хоть даже в англской Мерсии. В этом Родри убедился давным-давно.

Так что когда ведьмочка упомянула пиратов, Родри насторожился. До моря тут и в самом деле было рукой подать.

– Пираты? – переспросил он.

В ответ ведьмочка шмыгнула носом и судорожно кивнула.

– Да, пираты... – торопливо проговорила она и тут же махнула рукой в сторону дороги: – Они вон там идут – и смеются...

Родри нахмурился. Затем приложил палец к губам:

– Тс-с-с...

– Да-да, доминэ Родри, – торопливо кивнула ведьмочка и старательно зажала себе рот рукой.

Родри замер. Довольно долго он стоял неподвижно, старательно вслушиваясь в окружавшие его звуки. Но ни смеха, ни людских голосов так и не услышал – только шелест ветвей да однообразный тягучий звон какого-то существа – не то кузнечика, не то птицы, – обосновавшегося в зарослях странных «ив». В голову ему закрались некоторые сомнения. Да были ли они вообще, эти пираты?

– Нет там никого! – заявил он наконец.

– Ушли, наверное... – неуверенно откликнулась ведьмочка. А потом вдруг испуганно воскликнула: – Ой, а если они уже до девочек добрались?..

– Ты этих пиратов хотя бы видела? – решительно произнес Родри. – Или только слышала?

– Видела... Вон там были пятеро! – Ведьмочка махнула рукой в сторону дороги. Еще через мгновение она повернулась вполоборота и показала в сторону города. – И еще трое вон там! Или даже четверо!

Тут сомнения у Родри сделались еще сильнее. Хорош же был этот пиратский набег, если в нем участвовало меньше десятка человек!

– А с чего ты решила, что это пираты? – хмыкнул он. – У них хотя бы оружие было?

В ответ ведьмочка растерянно хлопнула глазами. Затем неуверенно пробормотала:

– Не помню точно... Я не рассмотрела...

– Ну вот! – расплылся в улыбке Родри. – Может, это никакие не пираты, а просто фермеры?

– Может, – покорно согласилась ведьмочка. – Только они все равно страшные!

Не удержавшись, Родри насмешливо хмыкнул. Уж он-то хорошо знал, до какой степени обманчивой бывает внешность. Чего стоил один только изукрашенный шрамами громила Акхамук, бескорыстно ему помогший и вообще оказавшийся добрейшим человеком!

– Доминэ Родри... – тут же заканючила ведьмочка. – Они правда страшные, я не выдумываю! А там ведь девочки одни остались – без госпожи Зои, без сэра Гундульфа, без Танни... Там только мальчишка с ними – а что он один против пятерых!

«А я, значит, справлюсь! – мысленно ухмыльнулся Родри. – Ну-ну!»

– Ну и что я, по-твоему, должен предпринять? – буркнул он, чуть подумав. – Броситься их всех защищать? Ты в самом деле думаешь, что я смогу справиться с пятерыми?

– Ну... – Ведьмочка вдруг смутилась, щеки ее сделались ярко-алыми. – Я же тебе тоже помогу... ну чем-нибудь...

Тут уж Родри едва не расхохотался: то, что помощницей ведьмочка была никудышней, он усвоил со времен того самого угощения скисшей капустой. К тому же умения университетских колдуний вообще вызывали у него, сына знаменитой Ллиувеллы из Карн Юни, огромные сомнения. Где ж такое видано, чтобы мало-мальски обученные ведьмы не смогли впятером защитить свое жилище от его проделок? А ведь именно так и случилось: девчонки и заклятья на вход в каюту не наложили, и вещей своих не заговорили: заходи к ним кто ни попадя и твори что угодно! Вот Родри и зашел...

– Я правда помогу! – настойчиво повторила ведьмочка. – Вот увидишь!

На этот раз Родри не сдержался. Хохотнул насмешливо:

– Да чем же ты поможешь-то? – и, тут же опомнившись, посмотрел на ведьмочку с опаской: а ну как та сейчас расплачется!

Но ведьмочка не расплакалась – лишь неуверенно промямлила:

– Ну... Смогла же наша Санни помочь Робину...

Родри украдкой окинул ее взглядом и тихо вздохнул. Историю о том, как его отец, Робин Добрый Малый, вместе с молодой саксонкой Саннивой добывал еду для заболевшей сиды, он, разумеется, знал: пересказанная в стихах подменышем Эрком, она быстро разошлась если не по всему Придайну, то уж точно по всей Думнонии. Но куда было бестолковой Серен до отважной и находчивой саксонки! А уж что получалось из ее попыток добыть еды – об этом было лучше и не вспоминать! Как наяву в воображении Родри предстали комки капустного месива – пахнущие перепревшим мокрым сеном, желтые, как болотный мох, и кислые, как незрелая клюква... Сколько же воды ему потом пришлось выпить, чтобы избавиться от этого мерзкого привкуса во рту!

Зато сейчас воды у него не было. Совсем. И при этом пить ему по-прежнему хотелось. Но вместо могущественной речной богини, уж точно способной его напоить, перед Родри стояла совершенно бесполезная и беспомощная ведьмочка.

– Помочь, значит?.. – задумчиво произнес он.

Ведьмочка сразу просияла лицом, заулыбалась. Родри мрачно посмотрел на нее, снова вздохнул, затем провел языком по пересохшему нёбу.

– Слушай, – внезапно вырвалось у него, – а у вас в сарае воды, случайно, нет? Или, еще лучше, сидра какого-нибудь – а то у меня горло совсем пересохло!

Увы, ведьмочка не смогла помочь ему даже в этом.

– Мы выпили всё, – призналась она печально. – А сидра у нас с собой и не было.

Родри хмыкнул, досадливо поморщился.

– Так я и думал, – махнул он рукой. А потом ни с того ни с сего заявил: – Ладно, пошли!

* * *

Продравшись сквозь кусты, вскарабкавшись по склону и немного пробежавшись босиком по каменистой пустоши, Родри довольно быстро выбрался на дорогу. Очутившись на ней, он первым же делом остановился и обернулся.

– Эй, домникелла Стелла! Ты где?

– Здесь, доминэ Родри... – раздался в ответ тоненький дрожащий голосок. – Я в кустах застряла...

Тихо выругавшись под нос, Родри развернулся и двинулся назад – к шевелящемуся и потрескивающему высокому «ивовому» кусту. Мысленно он сразу и негодовал, и от души веселился. Все-таки ведьмочка сумела превзойти в своей неуклюжести и нерасторопности самые смелые его ожидания. Ну вот как можно было вломиться в единственный большой куст на краю оврага, да еще и застрять в нем!

– Давай руку! – буркнул он, раздвигая сочащиеся белыми, как молоко, каплями ветки.

– Я не могу... – жалобно пролепетала ведьмочка.

– Ну что еще?

Ведьмочка шмыгнула носом, а затем, запинаясь, вымолвила полушепотом:

– Доминэ Родри... У меня, по-моему, платье совсем разорвалось...

– Тьфу ты... – пробормотал Родри и поморщился.

– Я сейчас... – послышалось из листвы. – Только дырки в подоле прикрою...

Ветви зашевелились, затем послышался треск рвущейся ткани. Наконец куст раздался в стороны, и из него, стиснув подол платья обеими руками, выбралась ведьмочка.

– Всё, – гордо объявила она. – Я готова!

Родри смерил ее взглядом с ног до головы и тяжело вздохнул.

* * *

Поначалу Родри и сам не понимал, что побудило его отправиться к пристанищу «инженерных девушек». Шагов через сто, однако, он нашел своему поступку вполне убедительное объяснение: где, как не в сарае, было бы вернее всего дожидаться возвращения госпожи! Ну а что до перепугавших ведьмочку пиратов, то Родри в их существование не верил совершенно и поэтому встречи с ними ничуть не опасался.

Так что по дороге он шел совершенно безмятежно и даже время от времени принимался насвистывать мелодию недавно сочиненной песенки – той самой, про босоногого бродягу и медноволосую красавицу. Следом за ним едва поспевала ведьмочка. Подол платья она плотно обмотала себе вокруг ног – видимо, надеялась таким способом спрятать продранные в нем дыры. Платье и в самом деле стало выглядеть немного приличнее, но теперь ведьмочка не могла делать широких шагов и была вынуждена мелко, по-старушечьи, семенить. Судя по всему, такая ходьба была ей непривычна и неудобна. Ведьмочка тяжело дышала, с лица ее градом катился пот. Время от времени Родри оборачивался, украдкой поглядывал на нее, ухмылялся – и, удивляясь себе, каждый раз немного сбавлял шаг.

Так они прошли примерно с четверть мили: впереди Родри, за ним ведьмочка. Дорога полого поднималась по склону, время от времени огибая крупные красно-бурые валуны и заросшие всё теми же подозрительными «ивами» овраги. По сравнению с серединой дня жара заметно спала, и чувство жажды у Родри ослабло – хотя, конечно, ни от воды, ни тем более от чего-нибудь более крепкого он по-прежнему не отказался бы.

Вопреки его ожиданиям, ведьмочка вела себя на удивление покладисто. Она не ныла, ни о чем не просила, ни на что не жаловалась, и только шумное и частое дыхание выдавало ее усталость.

Возле одного из валунов Родри остановился и обернулся.

– Как ты там? – спросил он ведьмочку. – Очень устала?

«Домникеллой Стеллой» на сей раз Родри ее не назвал. Пусть даже это обращение саму ведьмочку совершенно устраивало, все-таки оно изрядно походило на насмешку. А насмешничать Родри сейчас не хотелось. Упорство, с которым ведьмочка преодолевала трудности, пусть даже отчасти ею самою и созданные, все-таки заслуживало уважения.

Ведьмочка потупила глаза, чуть опустила голову. А затем вдруг заявила, изрядно его удивив:

– Нет-нет, доминэ Родри! Я еще и не столько пройти могу! Мы же естественники – к полевым экскурсиям привычные!

Разумеется, о том, кто такие естественники и что такое полевые экскурсии, Родри не имел ни малейшего представления. Но и признаваться в своем невежестве он тоже не собирался.

– А... – протянул он. – Тогда понятно!.. – и, украдкой бросив взгляд на запыхавшуюся ведьмочку, словно бы невзначай бросил: – А я-то отдохнуть собрался...

Вообще-то Родри ожидал, что ведьмочка не упустит такой возможности перевести дух. Но та снова его удивила.

– Давай лучше дальше пойдем, – откликнулась она. – А то меня девочки ждут.

Это было настолько неожиданно, что Родри удивленно присвистнул.

– Ну ладно, давай, – хмыкнул он. И, не удержавшись, покачал головой: – Ишь ты какая!..

Впрочем, уже в следующее мгновение от его восхищения не осталось и следа. Удивление, однако, никуда не делось – даже, пожалуй, сделалось сильнее. Потому что ведьмочка внезапно переменилась в лице. Круглое личико ее вытянулось и побледнело, глаза испуганно расширились.

– Доминэ Родри... – пролепетала она и протянула дрожащую руку в сторону ближайшего овражка. – Там... там кусты шевелятся!

В первый миг Родри недоуменно уставился на нее. Затем пожал плечами. А затем перевел взгляд на тот самый овражек – и напряженно замер.

Кусты и в самом деле шевелились.

* * *

«Зверь, что ли? – завертелось в голове у Родри. – Этот самый... как его... медведь? Или, того хуже, лев?»

Ни с теми ни с другими сталкиваться ему до сих пор не доводилось. Правда, в старинных преданиях говорилось, что на Придайне когда-то водились огромные бурые медведи, – но, насколько Родри мог судить, они давным-давно перевелись. Чуть больше, чем бритты, о медведях знали англы и саксы, принесшие память о них с континента, – но Родри редко пускался с ними в долгие разговоры, а если что, случалось, и обсуждал, то уж точно не диких зверей. Ну а львов жители острова и вовсе могли видеть разве что в римские времена, да и то привозных – в зверинцах и на гладиаторских боях. Немудрено, что Родри имел о них весьма смутное представление: львы представлялись ему чем-то вроде огромных рысей – здоровенными пятнистыми кошками с куцыми хвостами и с кисточками на ушах. Однако в одном он не сомневался: хочешь остаться живым и невредимым – держись от всех этих зверюг, что от медведей, что от рысей, что ото львов, как можно дальше!

Вслух, однако, своих опасений Родри высказывать не стал: не хватало еще, чтобы ведьмочка натворила с перепугу каких-нибудь опасных глупостей! Вместо этого он придал своему лицу невозмутимое выражение и уверенно произнес:

– Так, обожди! Сейчас посмотрим.

– Да-да... – пробормотала ведьмочка и робко улыбнулась. Вся ее недавняя решительность исчезла без следа.

Родри посмотрел на нее, ободряюще подмигнул – а потом украдкой почесал себе затылок. Это сказать было легко: «Посмотрим!» – а дальше что делать? Не лезть же и в самом деле в кустарник – к неведомой твари на обед!

– Может, там коза заблудилась, – произнес он наконец – и вдруг перевел дух. Догадка эта, хотя и была высказана наобум, вполне могла оказаться верной. В конце концов, на окраине города было явно проще повстречать домашнюю животину, чем дикого зверя! К тому же коз местные жители действительно держали: вон, одна такая у него чуть пояс не сжевала!

К облегчению Родри, объяснение это устроило и ведьмочку.

– Наверное, и правда коза, – покорно согласилась она и тут же торопливо добавила: – Только, доминэ Родри, давай уйдем отсюда поскорее! Ну пожалуйста!

Раздумывать Родри не стал.

– Пошли, – кивнул он. И для пущей убедительности добавил: – Была нам нужда на эту козу любоваться!

Сейчас Родри вовсе не лукавил, он вполне верил в свою догадку. Но увести отсюда ведьмочку ему все-таки казалось разумным – для ее же спокойствия.

Ведьмочка, однако, не успокоилась. Сделав пару шагов, она вновь остановилась. Затем, опасливо обернувшись, она робко вымолвила:

– Доминэ Родри, а это точно коза?

– Конечно, – уверенно откликнулся тот. – Вот, смотри: сейчас она мне откликнется!

Сказав это, Родри широко улыбнулся и, повернувшись к кустам, проблеял тоненьким голоском:

– Ме-е-е...

Кусты вновь шевельнулись – но и только. Невидимая коза отвечать ему не пожелала.

Родри немного подождал, затем озадаченно почесал затылок. Наконец, смущенно посмотрев на ведьмочку, он задумчиво произнес:

– Хм...

– Доминэ Родри, а можно я попробую... – вдруг промолвила та.

И не успел Родри опомниться, как ведьмочка повернулась к кустам, вытянула шею и старательно издала протяжное блеяние. Получилось не очень похоже: видимо, она была городской жительницей, не знакомой толком ни с пастбищами, ни с фермами. Не удержавшись, Родри недовольно поморщился.

А в следующее мгновение произошло нечто неожиданное. Ближайший к дороге куст затрясся, ветви его раздвинулись. Взору Родри предстала черноволосая девичья голова.

– Серен! – донесся из куста подозрительно знакомый голос. – Это ты?!

– Илет?.. – удивленно пролепетала ведьмочка в ответ.

* * *

В сарае даже в середине дня откровенно не хватало света, а с приближением вечера сделалось совсем темно. Воспользовавшись отсутствием строгой Илет, по неведомой причине запрещавшей пользоваться огнем, Фиона достала из дорожного сундучка масляный светильник, заправила его и, немного повоевав с огнивом, зажгла фитиль.

Сначала и в самом деле сделалось уютнее. Сквозняка в помещении не было, и лампа горела ровным желтоватым пламенем, без треска и копоти. Девушки придвинулись к ней, расселись вокруг. Однако, вопреки обыкновению, вечерняя беседа у них так и не заладилась. Ллио хмурилась и бормотала что-то себе под нос, Дэл тревожно поглядывала то на нее, то на Брид и молчала. Фионе тоже было неуютно. Непонятное отсутствие вестей о новом корабле, уход сначала госпожи Зои и ее мужа, а потом сиды и Олафа, загадочное исчезновение Илет и славянина, затем не менее странная пропажа Серен – всё это беспокоило ее и даже пуга́ло.

– Порезала Морвен свой пальчик,

А старый Давид заболел... – попробовала было затянуть песню Ллио, но в отсутствие Илет ее никто не поддержал. А спустя немного времени Брид внезапно поднялась со своего тряпичного ложа и молча направилась к выходу.

– Ты куда? – встрепенулась Фиона. Состояние подруги, совсем недавно пришедшей в себя после перегрева на солнце, ее по-прежнему тревожило.

– Душно, – откликнулась Брид. – Я к выходу переберусь – подышу немного.

Фиона опасливо посмотрела на нее и, ничего не говоря, направилась следом. А за ними к дверному проему как-то неприметно подтянулись и близняшки. Дэл – Фиона давно научилась отличать ее от сестры по маленькой родинке на щеке – вышла на улицу и, прислонившись к стене, устремила взор в сторону видневшейся вдалеке полосы моря. Последовавшая было за ней Ллио в последний момент передумала и остановилась перед самым выходом, заслонив собой свет закатного солнца.

– Ллио! – возмутилась Фиона. – Отойди: темно же!

– Тс-с... – неожиданно откликнулась та. – Неужели не слышишь?!

И тогда Фиона услышала. Где-то вдалеке звучали незнакомые мужские голоса. Разобрать слова ей не удалось.

– Интересно, кто это?.. – непроизвольно пробормотала она.

– Местные, – обернувшись, тотчас же откликнулась Дэл. – Моряки, наверное. Или строители. Идут, веселятся...

Словно в подтверждение ее слов, до ушей Фионы донесся далекий грубый смех. Затем снова зазвучала грубая неразборчивая речь.

– Ни слова не понять, – задумчиво произнесла Ллио. – Ливийцы, наверное. Или вандалы. Не знаете, здесь вандалы остались?

Фиона повернулась к ней, покачала головой.

– Нет вроде бы, – ответила она. – Мэтр Полибий говорил, что базилевс Юстиниан всех их выселил.

– А сэр Гундульф надеялся их отыскать, – вдруг подала голос Брид. – Выходит, напрасно?

– Угу, – кивнула Фиона. Затем, подумав, она добавила: – Интересно, зачем они ему понадобились?

– Не знаю, – пожала плечами Брид. – Он не говорил.

На некоторое время в сарае воцарилось молчание. Совсем тихо, впрочем, не стало: с улицы по-прежнему доносились мужские голоса. Они делались всё громче и громче: мужчины явно приближались. Фиона напряженно вслушивалась в долетавшие до нее обрывки речи, но не могла уловить ни одного знакомого слова. И всё это время в голове у нее упорно вертелось слово «вандалы», а воображение рисовало ей толпу пьяных дикарей, одетых в звериные шкуры.

– Девочки... – вдруг подала голос Дэл. – Слышите?

– Ага, разговаривают, – тут же откликнулась Ллио. – Только не разобрать ничего!

Дэл обернулась, покачала головой.

– Я не о том, – пояснила она. – По-моему, там кто-то крадется. Совсем рядом!

Сердце у Фионы екнуло.

– Час от часу не легче... – тихо пробормотала она.

А в следующее мгновение, оттеснив Ллио, дверной проем заслонила темная тень. Фиона и Ллио разом ойкнули.

– Не бойтесь, это Здравко! – вдруг радостно воскликнула Дэл. А следом раздался хорошо знакомый голос славянина:

– Это я. Сейчас еще Уфрин подойдет, вы его не пугайтесь!

– Какой еще Уфрин? – зашумели разом девушки. – А Илет где? А Серен?

– Потом расскажу, – отрезал славянин. – Сейчас некогда.

На миг Фиона растерялась, затем недовольно нахмурилась.

– Что, в конце концов, происходит? – спросила она раздраженно.

С языка у Фионы чуть не сорвалось совсем другое: «Что ты себе позволяешь, мальчишка?» – но, по счастью, она успела себя одернуть. Вот только большой свары сейчас и не хватало!

– Ничего особенного, домникелла, – быстро проговорил в ответ славянин, отводя взгляд. – Просто вам надо тихонько посидеть и ни во что не вмешиваться.

Тут уже возмутились и остальные девушки.

– С какой это стати? – фыркнула Брид.

– Ну уж нет! – подхватила Ллио.

А Дэл тихо, но твердо произнесла:

– Сначала объясни, что происходит.

Теперь уже, похоже, растерялся сам славянин.

– Э-э-э... – протянул он. – Дело в том, что...

Договорить он не успел. В дверном проеме появилась новая фигура – невысокий щуплый юноша. В глаза Фионе бросилась черная борода на его лице – не жиденькая, как у Олафа, а густая и окладистая.

Не успев появиться, юноша тут же повернулся к славянину.

– Ты уже тут? – оживленно проговорил он на латыни с незнакомым Фионе выговором. – Ну вот, я все-таки уговорил ее. Согласилась подождать.

– А ты кто такой? – внезапно снова подала голос Брид. Сейчас она говорила уверенно и даже чуть насмешливо – совсем как прежде, до своей неудачной прогулки по жаре.

– Я? – растерянно переспросил юноша. – Ну... здешний житель, механик из башни... А вы тут все тоже инженеры?

– Это Уфрин – я же вам говорил, – вмешался славянин.

Девушки переглянулись. Брид загадочно хмыкнула.

– Инженеры, – кивнула Ллио. – Ну почти: нам еще практику пройти надо. А что?

Ответить ей Уфрин ей не успел: славянин его перебил.

– Некогда сейчас разговаривать, – заявил он. – Прячьтесь! А мы с Уфрином их встретим.

Говорил славянин по-прежнему по-латыни, но Фионе показалось, что его варварский акцент сейчас заметно усилился. Почему-то эта маленькая деталь ее сильно встревожила – и одновременно убедила в серьезности происходящего.

– Кого? – спросила Брид.

Обратилась она, судя по всему, к славянину, но откликнулся Уфрин.

– А кто их знает, – буркнул он. – То ли строители, то ли разбойники. Идут прямиком сюда, вас обсуждают.

– Хм... – задумчиво произнесла Брид.

Уфрин недоуменно посмотрел на нее, затем обвел взглядом остальных девушек.

– По-моему, вам с ними дела лучше не иметь, – добавил он.

Дэл испуганно ойкнула. Ллио и Фиона молча переглянулись. А Брид презрительно фыркнула и заявила:

– Пусть только попробуют ко мне сунуться!

Услышав такое, Фиона напряглась не на шутку. В памяти у нее тотчас же всплыла история знакомства Брид со своим женихом. Это теперь, по прошествии времени, то противостояние Брид и Бараха выглядело скорее забавным – как всё, что хорошо кончается. Тогда же Фиона испугалась за подругу не на шутку – при том, что та была здоровой и сильной. А сейчас Брид едва держалась на ногах, и при этом схватиться она собиралась не с миролюбивым бардом, а с по-настоящему опасными людьми.

Как оказалось, примерно так же полагал и славянин.

– Домникелла Брид, не надо тебе в это ввязываться, – твердо произнес он. – Доверься лучше нам.

«Кому? Тебе, мальчишка, и неведомому туземцу?» – чуть не брякнула Фиона. Но посмотрела на славянина – и осеклась.

Славянин больше не выглядел мальчишкой-подростком. Казалось, он повзрослел разом лет на десять. Даже черты его лица – и те изменились: подбородок выдвинулся вперед и заострился, в уголках рта обозначились прежде незаметные резкие складки, густые брови сдвинулись к переносице, а взгляд сделался напряженным и суровым.

– Вон они, – внезапно послышался голос Уфрина. – Подходят.

* * *

Что в полуденных странах день сменяется ночью стремительно, Эвин усвоил давным-давно: первый раз у берегов Африки он побывал много лет назад еще мичманом. И все-таки закат застал его врасплох. Вот только что его узилище было худо-бедно освещено вечерним солнцем – и вдруг разом сделалось темно, хоть глаз выколи. Будь сейчас Эвин на корабле – зажег бы лампу, не раздумывая. Но кладовка в башне – не офицерская каюта: здесь он был не хозяин, а пленник. Светильник, впрочем, в помещении имелся – но ни фитиля, ни масла, ни огнива к нему не прилагалось.

На ощупь Эвин добрался до соломенного тюфяка, растянулся на нем, устало прикрыл глаза. Однако заснуть ему так и не удалось. Сначала дружно заныли ушибы, полученные в драке с моряком. Потом противно зазудели шея, запястья и лодыжки: видимо, в соломе жили какие-то кровососущие твари – то ли блохи, то ли клопы. А потом за дверью послышались чьи-то тяжелые шаги и окончательно прогнали дремоту.

Лязгнул засов. Тусклый желтый огонек осветил каменную стену. В темноте дверного проема появилась расплывчатая человеческая фигура.

– Это тебя зовут Эвин? – произнес с легким ливийским акцентом смутно знакомый мужской голос.

Приподнявшись на локте, Эвин равнодушно кивнул. Больше всего сейчас ему хотелось, чтобы его оставили в покое.

– Ну меня, – буркнул он. Затем насмешливо добавил: – Неужто кентурион обо мне вспомнил?

– Кентурион о моем визите не знает, – неожиданно ответил ливиец.

Эвин недоуменно хмыкнул.

– Тогда зачем ты заявился?

– Я десятник Либий Масуна. Ты ведь знаком с моей сестрой Моникой?

Эвин напрягся. Затем, чуть подумав, осторожно произнес:

– Ну допустим.

– Сестра поручилась за тебя, – тотчас же объявил ливиец. А затем не допускающим возражений тоном распорядился: – Подымайся. Поможешь ей.

Спорить Эвин не стал. С недоумением пожав плечами, он поднялся с тюфяка.

– Пошли, – приказал ливиец.

Эвин опять подчинился. Вместе они вышли в коридор. Затем, подсвечивая путь тусклым масляным фонарем, ливиец двинулся к лестнице. Эвин послушно последовал за ним.

При этом происходившее не нравилось Эвину совершенно. Бежать из башни он был не настроен: надеялся, что недоразумение так или иначе уладится законным образом. В случае же побега же он безоговорочно оказывался преступником – по крайней мере, согласно британским законам. К тому же особых причин доверять ливийцу у Эвина не было: кто знает, зачем тому мог понадобиться пленник-чужестранец! В голове у бывшего старшего офицера «Дон» вертелись догадки одна другой неприятнее: от вербовки на пиратский корабль до намерения ливийца принести его в жертву Четверым. Но никакой разумной идеи, как действовать дальше, на ум ему не приходило.

Между тем они с ливийцем поднялись по короткой лестнице и вскоре оказались у выхода. Вопреки надежде Эвина, стоявший при двери солдат выпустил их беспрепятственно.

Первое, что услышал Эвин, оказавшись на улице, был тоненький детский голосок. Затем к детскому голосу добавился женский. Ребенок что-то настойчиво выспрашивал у женщины, та ему терпеливо отвечала. Судя по звучанию речи, пользовались они каким-то из ливийских наречий.

– Моника! – громко позвал ливиец.

В следующее мгновение из тени выступила женская фигура.

– Сунни?..

Свет фонаря осветил лицо женщины. Теперь Эвин узнал ее: это была та самая Моника из таверны. Сразу полегчало на душе: выходит, ливиец не соврал! Но и перевести дух не получилось: сердце у Эвина ни с того ни с сего заколотилось, как когда-то в юности на первом свидании.

– Д’неццо́? – послышался голос ливийца.

– Ий, – торопливо откликнулась Моника. – Ий, д’неццо.

Держа фонарь перед собой, ливиец повернулся к Эвину. Спросил по-латыни с чуть заметной насмешкой в голосе:

– Ну что, узнал мою сестру?

– Узнал, – чуть помедлив, подтвердил Эвин. Недоумение от происходившего его по-прежнему не оставляло.

– Я на службе, – объявил ливиец. – А у сестры сын пропал. Она говорит, ты можешь ей помочь.

Теперь голос ливийца сделался совсем другим – серьезным и хмурым. Но менее нелепой ситуация, на взгляд Эвина, от этого не стала. Нет, он, разумеется, не отказался бы помочь красавице Монике – вот только как это было сделать, не зная ни города, ни его жителей, ни местного языка, ни здешних нравов?

– Она думает, что ее сына похитили поклонники Колеса, – продолжил между тем ливиец.

«А я тут при чем?» – завертелось у Эвина на языке. Но в следующий миг взгляд его упал на лицо Моники – и слова эти так и остались несказанными. Возможно, это была всего лишь игра теней, но сейчас Моника показалась ему совсем не похожей на ту красивую женщину, которая так впечатлила его в таверне. Она осунулась, побледнела, под глазами у нее проступили темные круги. А еще через мгновение в памяти у Эвина всплыл утренний разговор с нею – о «знаке колеса», об аксумской вере, о негодяе Исуле, превратившем вдову брата в приманку для посетителей питейного заведения... «Эх, Моника!.. – запросились наружу горькие слова. – Я же пытался тебя предупредить, а ты...»

Вслух Эвин, разумеется, этого не произнес. Однако Моника определенно что-то почувствовала.

– Прости, – пробормотала она чуть слышно по-латыни. – Наверное, зря я всё это затеяла...

Сказав это, Моника торопливо шагнула назад и вновь скрылась в ночном мраке.

– Обожди! – вдруг вырвалось у Эвина. – Я сделаю всё, что смогу!

Моника ему не ответила. Вместо этого из темноты донесся тихий детский голос:

– Имми́, анда́ йелля́ Рруз?

«Сын, наверное, – запоздало догадался Эвин. – Ну да – а кто же еще?.. Интересно, сколько у нее сыновей? Двое, трое? Вряд ли больше: она же еще очень молода...»

Чуть погодя Моника снова заговорила. Теперь она обращалась уже не к Эвину, а к ребенку: то ли что-то ему втолковывала, то ли пыталась успокоить. Ливийского языка Эвин, разумеется, по-прежнему не понимал, но все равно невольно вслушивался в непонятные, странно звучащие слова. В тихом, приглушенном голосе Моники ему чудились усталость и безысходность. Должно быть, это настроение передавалось и ребенку: тот не только не успокаивался, но, наоборот, канючил всё громче, всё настырнее – пока наконец не расплакался.

А Эвин испытывал странные, противоречивые чувства. Детский плач его раздражал, но Монике он искренне сочувствовал – правда, по-прежнему плохо понимал, чем мог ей помочь. И при этом его не покидало острое чувство нелепости происходившего.

– Эй, как там тебя... – вдруг напомнил о себе ливиец. – Некогда мне тут стоять, как статуе: служба ждет. Давайте разбирайтесь уже!

Затем, не дожидаясь от Эвина ответа, он сделал шаг в сторону, качнул фонарем и громко, повелительно выкрикнул:

– Моника! А ну иди сюда! Живо!

Сейчас ливиец почему-то обратился к сестре по-латыни: то ли ему было трудно переходить с одного языка на другой, то ли хотелось, чтобы Эвин тоже понимал их разговор. Но так или иначе, а Моника и в самом деле тотчас же объявилась – и не одна, а с хныкающим малышом на руках.

Ливиец осветил фонарем ее лицо, затем наклонился к ребенку. Буркнул недовольно:

– Что он у тебя такой плакса?

– Спать он хочет, – хмуро ответила Моника. – Поздно уже, а они привыкли ложиться рано... – Запнувшись, она опустила голову и тяжело вздохнула.

Сердце у Эвина непривычно сжалось.

– Расскажешь мне всё подробно, – внезапно произнес он и сам себе удивился. Прежде ему, пожалуй, никогда не доводилось испытывать к кому-либо искреннего сочувствия. Да, он всегда следил за тем, чтобы матросы на корабле были сыты и здоровы, но это было не более чем частью поддержания общего порядка – такой же, как, например, забота об исправности парусов и такелажа. Теперь же всё было иначе: этой едва знакомой женщине Эвин хотел помочь совершенно искренне и – по крайней мере, так ему казалось – совершенно бескорыстно.

В ответ Моника торопливо кивнула.

– Хорошо... – пробормотала она. – Я сейчас – только с мыслями соберусь...

– Нет уж, – немного опомнившись, хмыкнул Эвин. – Сначала отойдем отсюда подальше – а то еще, чего доброго, меня в башне хватятся!

Ливиец вдруг обернулся. Тусклый огонек фонаря высветил его худощавое лицо, обрамленное аккуратно подстриженной черной бородой.

– Всё, пора мне, – объявил он. – Разбирайтесь дальше сами, – и, усмехнувшись, добавил: – Только по окрестностям не болтайтесь, а то сейчас время бродячих собак. И о четырех ногах, и о двух.

Крепкое морское ругательство Эвин все-таки сумел сдержать – но стоило ему это немалых усилий. С его точки зрения, поведение ливийца не укладывалось ни в какие рамки. Разве такое было мыслимо – доверить сестру и племянника подозрительному чужестранцу, да еще и на ночь глядя!

– Куда же мы пойдем Сунни?.. – тихо вымолвила Моника. – И Вул совсем засыпает...

В ответ ливиец что-то буркнул на своем языке. Моника тотчас же тихо вздохнула. Ребенок всхлипнул.

Тут уже Эвин не выдержал. Ярость закипела в нем, затуманив голову. Сжав кулаки, он двинулся на ливийца.

– Что же творишь, парень? – процедил он сквозь зубы. – Это же твоя родня! Или ты отрекся от сестры?!

Ливиец отпрянул, лицо его побагровело. В следующий миг он отшвырнул в сторону фонарь, и на Эвина обрушилась ночная тьма. Звякнуло железо. Рука Эвина привычно скользнула к поясу, к рукояти палаша, но пальцы его схватили лишь пустоту.

– Сунни, остановись! – вдруг негромко, но отчетливо произнесла Моника. – Ты на службе!

Ливиец что-то буркнул себе под нос, затем возле его пояса скрежетнул металл. «Клинок в ножны убрал», – подумалось Эвину. Тотчас же неподалеку протяжно вскрикнула ночная птица, а на руках у Моники снова всхлипнул ребенок.

– Тут есть где переночевать – хотя бы им? – задал Эвин вопрос ливийцу.

– Есть, – хмыкнул тот в ответ. – У нас в башне. Но ты же сам туда не хочешь. Да и я не советую – ни тебе, ни сестре.

Чуть подумав, Эвин мысленно с ним согласился. Сам-то он, пожалуй, мог бы и вернуться, но Монике, молодой и красивой женщине, определенно не стоило ночевать в одном здании с солдатами. Здешний пьяница-кентурион мало походил на человека, способного поддерживать среди них дисциплину.

– Ну и что теперь ей делать, куда идти? – не удержавшись, спросил Эвин. На ответ, по правде говоря, он особо не рассчитывал.

– Вот что, – вдруг произнес ливиец. – Там внизу шагах в ста есть часовня. Думаю, святые Фелицитата и Перпетуя не откажут вам в гостеприимстве.

______________

¹ Шалейла – ирландская боевая дубинка с набалдашником.

Глава 29. Похождения Йоро

– Поздно уже. Надо бы мне вас как-то на ночлег устроить, – озабоченно произнес Иосиф. – Так-то у нас с Уфрином есть по койке, но в одной комнате, а...

– Да я обычно в это время не сплю, не сто́ит беспокоиться... – поспешно перебила его Танька.

Это была, конечно, полуправда. Ей и в самом деле полагалось спать короткими урывками: часа четыре посреди ночи, потом примерно столько же после полудня. Вот только весь ее правильный режим жизни развалился еще за время морского путешествия. А в этот сумасшедший день Таньке и вовсе не удалось прилечь ни на минутку, и теперь у нее слипались глаза, а в голове путались мысли.

Иосиф недоверчиво посмотрел на нее. Произнес с сомнением:

– Как скажешь, великолепная, но...

Договорить он не успел. Сразу несколько незнакомых мужских голосов донеслось из-за стены. Говорили мужчины громко и оживленно, так что Танька могла отчетливо различать все слова. Толку, впрочем, от этого оказалось немного: разговор шел на каком-то из местных наречий.

Зато Иосиф вдруг оживился. Быстро подойдя к стене, он на некоторое время замер возле нее с сосредоточенным выражением лица, а затем удивленно протянул:

– Хм, ну и новости!..

Олаф озадаченно посмотрел на него. Спросил настороженно:

– Что там еще стряслось?

– Какой-то моряк сбежал из кладовой, – пояснил Иосиф. – Как я понимаю, ваш земляк – с Оловянных островов.

Танька и Олаф переглянулись.

– Эвин? – предположила Танька.

– Похоже, – кивнул Олаф. – Или Родри. Тоже ведь мог назваться моряком.

Сердце у Таньки внезапно ёкнуло. Странное беспокойство охватило ее, прогнав остатки дремоты. Не хватало еще, чтобы Родри забрался в здешние пустоши – ко львам, к гиенам, к леопардам!

Вслух, однако, она ничего не сказала – просто не успела.

– Еще интереснее! – вдруг воскликнул Иосиф. – Не один, а трое!

– Хм... – откликнулся Олаф. – Сразу трое британцев сбежали?

Иосиф покачал головой.

– Не совсем. Ваших двое: моряк и рыжий. А третий – наш солдат Монтикола.

– Выходит, правда... – тихо вздохнула Танька. – Ну вот зачем?!

– Сейчас и о нас вспомнят, – хмуро произнес Олаф.

Таньку Иосиф, похоже, не услышал. А вот на слова Олафа откликнулся сразу.

– Да пусть себе вспоминают! – беззаботно ухмыльнулся он. И продолжил, патетически возвысив голос: – Вы, да будет тебе известно, пребываете сейчас в гостях у великого колдуна-чернокнижника Йосефа бен Шауля!

Танька невольно улыбнулась: до того не походил щуплый Иосиф на могучего и грозного волшебника. А тот заговорщически подмигнул ей и продолжил:

– Добрая половина наших солдат еще вчера пасла овец по склонам Рифа. А каждый третий до сих пор тайно молится какому-нибудь Анзару или Гурзилу. Так неужели ты полагаешь, что они посмеют вломиться в нашу обсерваторию, где творятся неведомые и жуткие вещи?

Олаф задумчиво посмотрел на Иосифа и пожал плечами.

– Вообще-то может быть по-разному, – произнес он неуверенно.

– Брось, – отмахнулся Иосиф. – К тому же для них мы с Уфрином не абы какие колдуны, а свои, родные. Так что даже если они и решат сюда заглянуть...

Договорить он не успел. В дверь осторожно постучали. Затем незнакомый голос негромко произнес по-латыни с отчетливым местным акцентом:

– Можно зайти к тебе, почтенный мэтр Иосиф?

От неожиданности Танька ойкнула и замерла. В следующий миг к ней повернулся Олаф. Показав рукой на окно, он громким шепотом распорядился:

– Танни, давай на балкон!

Опомнившись, Танька покачала головой.

– Зачем, Олле? Нам же все равно не убежать. Лучше я попробую им всё объяснить.

На миг Олаф задумался, затем нахмурился.

– Давай лучше я сам с ними переговорю, – твердо произнес он. – Так мне спокойнее будет.

Тихо вздохнув, Танька покорно кивнула. И в самом деле, кто знает, как поведет себя стоящий за дверью военный, когда увидит ее синюшную кожу и глазюки на пол-лица. Может, он и слушать-то ее не станет!

– Да не волнуйтесь вы так, – вдруг улыбнулся Иосиф. – Это всего лишь Йоро – солдат, прислуживающий Куриану.

Машинально Танька кивнула в ответ и даже попыталась изобразить ответную улыбку, но не успокоилась совершенно. Наоборот, тотчас же ей вспомнилось, как кентурион коварно запер их с Олафом в темнице, и сделалось совсем не по себе.

– Почтенный Иосиф, там срочный приказ насчет чужестранцев... – донеслось из-за двери.

– Обожди немного, – откликнулся Иосиф. – Сейчас открою.

Громко скрежетнул засов. В следующий миг в дверь просунулась бурое, как рябиновая кора, лицо. Таньке сразу же бросились в глаза завитые мелкими колечками черные волосы над высоким маслянисто блестевшим лбом, пухлые выпяченные губы и широкий приплюснутый нос. Где-то она определенно уже видела этого человека – только вот где?

Между тем Иосиф приветливо кивнул ему, а затем сделал приглашающий знак рукой.

– Заходи, Йоро. С чем пожаловал?

Дверь широко распахнулась. Йоро оказался худым высоким мужчиной, одетым как солдат – в светлую тунику до колен, подпоясанную узким кожаным поясом.

– Ну и дела, почтенный Иосиф... – заговорил он, едва переступив порог. – Масуна нашему Куриану приказ препозита передал – так тот аж протрезвел... Оказывается, девчонка, которую он запер внизу, – ни много ни мало племянница базилиссы! Ох, что теперь будет...

– Великолепная уже здесь, дражайший Йоро, – улыбнулся Иосиф. – Мы как раз обсуждали с ней и с ее другом небо и звезды.

Йоро вздрогнул. Затем быстро обежал комнату глазами. На миг задержав взгляд на Олафе, остановил его на Таньке. И замер. Лицо его странно посерело, рот приоткрылся.

«Уши!.. – всполошилась Танька. – Опять не спрятала!»

Однако исправить прическу и закрыть злополучные уши волосами она так и не успела: стало не до того. С оглушительным грохотом Йоро рухнул перед Танькой на колени. На мгновение он замер, вытаращив темно-карие, похожие на перезрелые черешни глаза, а затем с размаху ткнулся лицом в грязный, покрытый глиняной пылью пол.

– Пощади меня, милостивая госпожа... – забубнил он, не поднимая головы. – Не вели казнить!.. Я не виноват перед тобой ни в чем: это всё эр Куриан...

Говорил Йоро приглушенно и невнятно, да еще и с сильным акцентом, так что Танька разбирала его речь с трудом. Впрочем, ничего важного или интересного она так и не услышала: это было сплошное самоуничижение, слегка разбавленное обвинениями несчастного кентуриона в разнообразных грехах.

Наблюдать, как большой и сильный мужчина унижается, ползая перед ней на животе, было неловко, слушать же его нытье и обвинения – противно. Больше всего Танька хотела прекратить развернувшуюся перед ней безобразную сцену – только не знала, как это сделать, не нарушив местных обычаев.

– Перестань! – словно подслушав ее мысли, вдруг воскликнул Иосиф. – Неужели не видишь: великолепной неприятно на тебя смотреть!

Йоро тотчас же замолчал. Затем он медленно приподнялся на локтях и замер, словно громадная оцепеневшая ящерица.

Иосиф брезгливо посмотрел на него, поморщился. Затем приказал:

– Давай поднимайся!

Чуть шевельнувшись, Йоро вопросительно уставился на Таньку. Та, не задумываясь, кивнула. Тогда он начал медленно подниматься. Иосиф неотрывно смотрел на него всё с тем же брезгливым выражением лица.

Наконец Йоро встал на ноги. Выпрямившись, он немедленно повернулся к Таньке и низко склонил перед ней голову.

– Что в том приказе? – спросил Иосиф.

– Велено отвести великолепной отдельную хорошую комнату, – запинаясь, принялся перечислять Йоро, – расстелить ей ложе, раздобыть достойное угощение...

Иосиф решительным жестом остановил его.

– Ясно. Об остальных британцах, конечно, ни слова?

– Так точно, почтенный Иосиф, – торопливо кивнул Йоро.

Хмыкнув, Иосиф ненадолго задумался.

– Ладно, – пробормотал он. – Истолкуем приказ в широком смысле.

Затем он повернулся к Таньке.

– Великолепная, дозволь я позабочусь о твоих соотечественниках по своему разумению.

Та, не раздумывая, кивнула:

– Да, конечно...

– Эй, Йоро! – тотчас же позвал Иосиф.

Спохватившись, Танька повернулась к Олафу, вопросительно посмотрела на него. Тот в ответ ободряюще улыбнулся и кивнул.

– Значит, так, мой дорогой Йоро, – заявил между тем Иосиф. – Сейчас ты пойдешь к эру Куриану. Скажешь ему, что пленники, находящиеся в башне, входят в свиту дочери британской базилиссы. И что та требует, чтобы их всех немедленно отпустили.

Тут Танька наконец облегченно выдохнула. Похоже, самые большие неприятности оставались в прошлом.

А Йоро вдруг вытянулся в струнку и расправил плечи.

– Так точно, почтенный Иосиф! – громко отчеканил он. – Я могу идти?

На миг Иосиф задумался. Затем торопливо проговорил:

– Обожди-ка... – и вновь повернулся к Таньке.

– Я верно сказал, великолепная? Ничего не забыл?

Размышлять Таньке долго не пришлось. Недавнее напряжение отпустило ее, уступив место острому чувству голода. Только сейчас она сообразила, что весь день ничего не ела – не считая того кусочка подгоревшей, обугленной рыбы, который перепал ей на кухне у Моники.

– Всё так, почтенный мэтр Иосиф! – поспешно проговорила Танька. – Только вот что еще... Надо сказать кентуриону, чтобы моим друзьям дали что-нибудь поесть. Их же, наверное, весь день не кормили!

Охнув, Иосиф схватился за голову.

– Какой же я болван, великолепная! – горестно воскликнул он. – За всё время не предложил тебе даже ломтя хлеба!

– Да ничего страшного... – смутилась Танька. Но Иосиф ее уже не слушал.

– Вот что, Йоро... – обратился он к солдату. – Принеси сюда хоть чего-нибудь съестного. И питья, конечно же!

Тот вдруг растерянно покачал головой.

– Так нет же ничего! Кашу-то мы, это самое, всю съели. А вино есть только у эра Куриана, да и то, которое от Шломо. Ну...

Иосиф поморщился.

– Понял. Скверно. Вода-то хоть есть?

Йоро сразу оживился.

– Это мы найдем, почтенный Иосиф... – торопливо вымолвил он. – Я быстренько...

– Сначала передай насчет моих друзей... ну британцев, – опомнившись, вмешалась Танька. – Чтобы им хотя бы двери открыли!

– Всё исполню, всё исполню, милостивая госпожа... – пробормотал Йоро, согнувшись в подобострастном поклоне и медленно пятясь к двери.

– Иди же! – прикрикнул на него Иосиф. – И возвращайся поскорей!

– М-да... – вздохнул Олаф, едва за солдатом закрылась дверь. – Терпеть не могу трэллов... ну тех, которые стали трэллами не по несчастью, а по велению души.

– Не знаю, кто такие трэллы, но, кажется, я тебя понял, – откликнулся Иосиф. – Да, есть тут у нас некоторые... такие вот.

* * *

Выскочив из колдовской комнаты, Йоро бросился вниз по лестнице. Коленки его дрожали, дыхание сбивалось, но бежал он все равно очень быстро. И всю дорогу до самой камеры на третьем ярусе, занятой эром Курианом, перед глазами у него стояло увиденное в комнате: блестящие в полумраке зловещие медные трубы, бесформенная груда свитков с заклинаниями на столе – а еще острые рога, торчащие по бокам головы императорской родственницы, и ее жуткие светящиеся глаза.

Вообще-то странный облик заморской принцессы совсем уж неожиданностью для Йоро не был: внешность явившейся в башню чужестранки обсуждали все кому не лень. Самому Йоро, впрочем, при первой встрече с нею бросились в глаза лишь невероятная бледность ее кожи и огненный цвет волос. Это было необычно, но уж точно не пугало: с тех пор, как Йоро вступил в легион и оказался в приморском городе, он успел вволю насмотреться на людей с самыми разными цветами и оттенками и кожи, и волос, и глаз.

Однако в комнате у колдунов облик чужестранки разительно переменился. Она сделалась выше, глаза ее запылали раскаленными углями, а на голове появились не то рога, не то длинные козьи уши. Ко всему прочему, эта зловещая перемена случилась с принцессой как раз после заката. Надо ли говорить, как воспринял увиденное Йоро, с детства наслышанный о жутких оборотнях-буда, превращающихся по ночам в гиен! И надо ли пояснять, что когда Иосиф отправил Йоро за водой, тот не раздумывая устремился прочь от жуткой девицы и бежал до самой двери Куриана, не оборачиваясь.

Перед дверью Йоро остановился. Затаив дыхание, приложил к ней ухо. Прислушался с тревогой: не дай бог эр кентурион успел заснуть! Будить Куриана, тем более – после того как тот опустошил добрый конгий снадобья Шломо, было чревато по меньшей мере битой шеей. А будить, конечно, пришлось бы: надо же было передать кентуриону распоряжения колдуна и принцессы!

На сей раз Йоро, похоже, повезло: знакомого сочного храпа из-за двери не доносилось. Подождав еще немного на всякий случай, он перевел дух и облегченно улыбнулся. Общаться с бодрствующим Курианом, пусть даже и нетрезвым, ему было не привыкать.

Наконец, отдышавшись, Йоро деловито потянулся к двери. Но не успел он коснуться доски костяшками пальцев, как рука его замерла и бессильно опустилась. «О святая дева...» – пробормотал Йоро, чувствуя, как ладони его холодеют, а сердце проваливается в пятки. Угораздило же его выкрикнуть такое в колдовской комнате: «Я не виноват ни в чем, это всё Куриан!» А если колдун передаст эти слова кентуриону? Вот как потом будет оправдаться?

Немного подумав, Йоро огляделся по сторонам. Затем, убедившись, что поблизости никого нет, он крадучись подошел к лестнице и осторожно, стараясь не издать ни единого звука, двинулся по ней вниз.

* * *

Нет, бежать со службы Йоро вовсе не собирался. Та не очень напряженная жизнь, которую он вел в башне последние два года, вполне его устраивала. К тому же, по африканским законам, судьба пойманного дезертира выглядела весьма незавидной. В былые времена незадачливого беглеца, скорее всего, сделали бы рабом, но теперь, после отмены рабства, надежды даже на такую жалкую жизнь у него не оставалось. Разумеется, горячая рука разгневанного Куриана представлялась Йоро куда меньшим злом, чем копье палача. К тому же Куриан был не только вспыльчив, но и отходчив.

Но вот именно сейчас предстать перед своим кентурионом Йоро был не готов. Одна только мысль о тех дурацких, с перепугу выболваненных словах приводила его в отчаяние и трепет. «Переждать, убедиться, что всё обошлось, – а потом заявиться к эру Куриану как ни в чем не бывало!» – вертелось у него в голове.

Так Йоро и решил поступить. Нашелся и удачный предлог для того, чтобы на время покинуть башню: ему ведь поручили раздобыть воду для принцессы! А примерно в четверти мили от башни на склоне холма бил хорошо известный солдатам родник с чистейшей и очень вкусной водой. Вот к этому-то роднику Йоро и направился – благо фляжка у него всегда была при себе.

На улицу ему удалось выбраться без особых затруднений. Не пришлось даже уговаривать привратника – новобранца-гетула из контуберния Масуны. Тот пока еще плохо разбирался в воинской субординации и считал колдунов, один из которых был, ко всему прочему, его соплеменником, чуть ли не самыми главными начальниками в башне. Едва лишь Йоро объявил, что исполняет приказ эра Иосифа, как гетул сам распахнул ему дверь, да еще и отсалютовал.

На этом, однако, всё везение для Йоро и закончилось. Сразу за порогом на него обрушилась ночная тьма – не помогла даже пара фонарей, горевших по бокам от двери. Первые десятка два шагов ему пришлось пройти вообще вслепую. Затем глаза обвыклись к темноте, но легче от этого если и стало, то ненамного. Ночью, при слабом свете звезд, окрестная местность стала выглядеть совсем иначе, чем днем, и Йоро не узнавал сейчас ни давно привычных ему деревьев, ни приметных больших валунов, ни заросших густыми олеандровыми кустами овражков.

Пройдя еще с полсотни шагов вниз по склону, он остановился. Кажется, где-то здесь от большой дороги должна была ответвляться узенькая тропинка, ведшая к роднику. Вот только где именно? Причудливые тени, падавшие от крупных камней и кустиков полыни, рисовали на земле множество обманных дорожек, надежно пряча среди них одну-единственную настоящую.

Немного поколебавшись, Йоро все-таки решился – сошел с дороги и наугад двинулся в сторону ближайшего овражка. Уже на третьем шаге он оступился и чуть не упал. Тотчас же небольшой камешек выскочил из-под подошвы его сандалии и со стуком покатился вниз по склону.

А еще через мгновение за спиной у Йоро раздался громкий возглас:

– А ну стой! Кто идет?

* * *

Вообще-то ничего неожиданного в том крике не было: ночью площадка перед башней всегда охранялась. Будь Йоро в обычном расположении духа, он, скорее всего, легко узнал бы окликнувшего его солдата и столь же легко нашел бы с ним общий язык. Но сейчас им владел страх. Этот страх затуманил Йоро голову, лишив его способности трезво мыслить. И на обычные, прописанные в уставе действия часового он отреагировал едва ли не самым неразумным образом: сломя голову бросился бежать.

– Стой, кому говорю! – отчаянно закричал за его спиной невидимый солдат. В ответ Йоро лишь ускорил бег. Не разбирая дороги, он несся по ночной пустоши, то и дело натыкаясь на невидимые в темноте камни и рытвины и лишь каким-то чудом всякий раз удерживаясь на ногах. А впереди на его пути темной бесформенной тучей клубились высоченные, чуть ли не в полтора человеческого роста, олеандровые заросли.

О роднике Йоро больше не вспоминал. Всё, что ему сейчас хотелось, – это как можно скорее забиться в гущу ядовитого кустарника, куда, конечно же, не осмелится сунуться ни один преследователь. Мысль о том, что от обжигающего млечного сока олеандра можно пострадать и самому, в голову Йоро почему-то не приходила. Не задумывался он и о всяческих опасных тварях – змеях, скорпионах, ядовитых пауках – к этому времени уже выбравшихся из убежищ и отправившихся на ночную охоту. Впрочем, было ли у него время для раздумий?

Так Йоро и влетел с разбегу в кусты. Видимо, он все-таки сбился с дороги, потому что овраг в этом месте оказался неожиданно глубоким, а склон – очень крутым. Потеряв равновесие, Йоро полетел вниз, обрушивая камни и ломая ветви.

Везение, впрочем, до конца его не оставило. Мало того, что Йоро не свернул себе шею и не переломал ни рук, ни ног – он вообще не особенно сильно пострадал от падения, отделавшись ссадинами на ладонях и коленях, царапиной на лбу и потерянными сандалиями.

Несколько мгновений Йоро пролежал на колючей каменистой почве. Вокруг было тихо и темно. Ни свет фонарей, ни крики погони не достигали дна оврага, и только прямо над головой Йоро сквозь олеандровые ветви пробивался свет яркой звезды, а где-то совсем неподалеку тихо журчал ручеек, видимо вытекавший из того самого родника.

Наконец, немного придя в себя, Йоро осторожно поднялся на четвереньки. Затем поводил рукой перед собой, безотчетно пытаясь отыскать в темноте потерянные сандалии. Нащупал, однако, он только колючую ветку. Острые шипы больно скребанули по и без того ободранной ладони. Отдернув руку, Йоро смачно выругался.

– Эй! – послышался совсем рядом незнакомый мужской голос. – Ты живой, что ли?

Непроизвольно Йоро вскочил на ноги. Рванулся назад, к обрыву. И, тотчас же наступив на острый камень, взвыл от боли.

– Да не скачи ты, как козел, – раздался за его спиной тот же самый голос. – Тут бу сиа¹ полным-полно – еще наступишь, чего доброго!

Йоро замер. Вот только ядовитых пауков ему сейчас и не хватало! Еще через миг им овладела страшная догадка: а что, если это был не укол шипом растения, а укус бу сиа? Задрожав, Йоро поднес к лицу пострадавшую ладонь и торопливо лизнул ее. Резкий железистый вкус сразу же успокоил его: крошечные ранки от паучьих укусов так сильно не кровили.

– Иди сюда, – вновь напомнил о себе голос. – Только осторожно, а то упадешь.

Выговор у говорившего был странным: картавый и немного шепелявый, он не походил ни на городской, ни на прибрежный маврусийский, ни на гетульский, ни на гарамантский. Похоже, этот человек – если он был, конечно, человеком, а не каким-нибудь пустынным или горным духом, – попал в окрестности Ликсуса из совсем далеких краев.

– Ты... ты кто? – произнес Йоро неуверенно.

– Я-то? – переспросил голос. – Я рас Тафари, смиренный слуга Всевышнего, да славятся Небесная Колесница и Четверо подле нее!

И тут душа у Йоро ушла в пятки. Вот с кем он меньше всего ожидал повстречаться в ночной пустоши, так это со жрецом «колёсников»! И уж точно это была не та встреча, которой он мог бы обрадоваться.

О поклонниках «небесного колеса» Йоро, разумеется, слышал много раз. Как и полагалось легионеру-христианину, он исправно посещал службы в городской базилике. Священник же, отец Маврикий, едва ли не в каждой проповеди предостерегал прихожан о губительности для души «ереси лжепророчицы» и рассказывал жуткие истории о зверствах, чинимых «колёсниками» над христианами в восточных странах. И пусть названия этих далеких стран ничего не говорили черному гетулу Йоро, выросшему в атласских предгорьях и никогда не бывавшему за пределами Мавретании, от описаний мучений несчастных христиан ему всякий раз делалось не по себе.

Тем не менее, несмотря на все усилия отца Маврикия и других священников, «колесная» ересь медленно, но верно расползалась по городу. В кентурии ходили даже слухи, что к новой вере склонились некоторые из солдат. Более того, Йоро и сам однажды увидел начертанный на стене башни охранный знак «колёсников» – круг с двумя завитушками внутри. Знак, конечно, быстро стерли и даже на всякий случай нарисовали на его месте христианский крест, но Йоро после того случая надолго утратил покой. Ни усмирять бунты, ни тем более участвовать в полноценных битвах ему не улыбалось совершенно, а всюду, где появлялись «колёсники», непременно начинались смуты и войны – по крайней мере, так рассказывал на проповедях всё тот же отец Маврикий. В довершение всего, многие горожане считали служителей «колесной» веры сильными и опасными колдунами, без колебаний насылавшими порчу на всякого, кто им не нравился. Зловещие слухи о черной волшбе «колёсников» пугали Йоро еще больше, чем проповеди священника.

По счастью, довольно скоро Куберовы магистрианы поймали в Ликсусе человека, называвшего себя посланцем Последней Пророчицы, и отправили его в Карфаген. Отец Маврикий объявил тогда, что с опасной ересью в городе навсегда покончено, и Йоро наконец успокоился. Следующие полгода он благополучно жил как прежде, прислуживая кентуриону и не вспоминая о былых страхах.

И вот теперь оказалось, что тогдашняя его радость была преждевременной. Этот Рас Тафари определенно не был самозванцем: по мнению Йоро, объявить себя столь опасным еретиком и колдуном, не будучи им на самом деле, мог бы только совершенный безумец. И получалось, что «колесная» ересь на самом деле никуда из Ликсуса не делась, что она по-прежнему жила в городе. Хуже того, Йоро совершенно не представлял себе, как вести себя с прятавшимся в темноте «колёсником» и что от него ожидать.

Некоторое время Йоро растерянно молчал, а затем заплетающимся языком пробормотал вроде бы принятый среди еретиков ответ:

– Воистину так, слава четверым...

«В конце концов, сам святой Петр трижды отрекался от Христа, – успокоил он себя мысленно, – а я чем хуже?»

– О, так ты тоже из верных? – ободрился по-прежнему невидимый Рас Тафари. – Это очень славно, хвала Четверым! Мне как раз нужен помощник.

Про себя Йоро жалобно простонал. Похоже, теперь от «колёсника» ему было не отделаться – уж миром точно! «Камнем его стукнуть, что ли?» – пришла вдруг ему в голову внезапная мысль, но тотчас же была отброшена. Ночью, да еще и на дне оврага, Йоро был не в состоянии разглядеть ни камней, ни самого́ злополучного Раса Тафари. Более того, даже сбежать отсюда он сейчас не мог: взбираться по крутому склону в темноте, да еще и среди ядовитых пауков, было немыслимо. К тому же куда бы он выбрался – обратно к башне, к тому самому солдату, от которого едва унес ноги?

Так что, поразмыслив, Йоро решил покориться судьбе.

– Что от меня требуется, почтенный Рас Тафари? – вымолвил он через силу.

– Абуна Тафари, – тут же поправил его «колёсник». – Называй меня так, будь любезен.

– Абуна Тафари... – покорно повторил Йоро. «Как выберусь отсюда, – мысленно попытался он себя успокоить, – сразу же побегу к отцу Маврикию на исповедь!»

_________ ¹ Имеется в виду ядовитый паук из рода каракуртов (Latrodectus).

Глава 30. Стычка у сарая

То ли ливиец очень спешил, то ли просто поленился, но дорогу к часовне он объяснил безобразно. Эвин ни за что не отыскал бы это крошечное строение на склоне холма, не будь рядом с ним Моники. Та, по счастью, дорогу хорошо знала: как удалось понять из ее путаного рассказа, иногда в этой часовне собиралась какая-то тайная община христиан.

Расспрашивать Монику, какое отношение она имела к этой общине, Эвин не стал: хватило ему и новостей о «колёсниках». Впрочем, сейчас ему вообще было не до разговоров: зазеваешься – того и гляди, полетишь кубарем с обрыва.

Тропы́ в темноте было не видно, так что спускаться пришлось на ощупь. Впереди шла Моника с ребенком на руках. Эвин, хотя и был налегке, едва поспевал за нею. Колючие кусты царапали ветвями его штаны, цеплялись за куртку. А из-под толстых подошв его моряцких башмаков то и дело выскакивали камешки и, постукивая, скатывались вниз, в неведомый мрак. Не успев пройти и полусотни шагов, Эвин два раза споткнулся, причем во второй раз едва устоял на ногах.

– Как ты находишь дорогу? – не утерпев, спросил он Монику.

– Просто я хорошо вижу в темноте, – откликнулась та. Немного помолчав, она добавила: – Да тут рядом совсем, потерпи немножко.

В тихом и певучем голосе Моники Эвину неожиданно почудилась что-то материнское. «Словно я еще один ее ребенок...» – грустно усмехнулся он про себя. Происходившее до сих пор казалось ему совершенной нелепицей. Ко всему прочему, Эвин по-прежнему не понимал, чем он мог помочь Монике в поисках ее пропавшего сына. Да и вообще он остро ощущал сейчас свою бесполезность на берегу.

– Вот и пришли, – неожиданно объявила Моника. – Видишь, белеет впереди?

– Ага, – покривил душой Эвин. На самом деле он и Монику-то почти не видел, даром что та стояла перед ним всего в паре шагов. Впрочем, это-то как раз было неудивительно: темно-красный балахон, в который она была одета, в темноте сделался черным и совершенно слился с фоном. Но и светлую рубашку прильнувшего к плечу Моники ребенка Эвин сейчас едва различал. Это было непривычно и даже тревожило: в голову ему невольно приходили мысли о поражавшей моряков в былые времена «ночной слепоте»¹. Неужели эта болезнь настигла и его тоже?

– Подожди чуть-чуть. Я сейчас дверь открою, – тихо, почти шепотом, сказала Моника. Затем что-то сонно пробормотал ребенок на ее руках. А еще через мгновение cкрежетнула дверь, и Эвин неожиданно увидел впереди крошечный огонек.

– Странно, – шепнула Моника. – Тут кто-то был совсем недавно. Лампадка вот горит.

«А что в этом такого странного? – мысленно удивился Эвин. – Разве она не должна гореть постоянно?»

Вслух, впрочем, он ничего не сказал. Позориться перед Моникой, показывая свое невежество, не хотелось. О церковных обычаях Африки Эвин почти ничего не знал – правда, помнил, что и на европейском континенте, и даже у соседей по Придайну – мерсийских англов – священники иначе служили мессы и одевались не так, как это было принято в Камбрии. Здравый смысл подсказывал ему, что в Мавретании, чуть ли не на самой дальней окраине цивилизованного мира, эти различия могли быть еще больше.

– С тех пор как умер отец, в часовне редко кто бывает, – всё так же шепотом продолжила Моника. – Я думала, тут никто не зажигает огня.

Эвин не ответил, лишь осторожно кивнул. По правде сказать, слова Моники ничего ему не прояснили – лишь породили новые вопросы. Какое отношение мог иметь ее покойный отец-негоциант к этой часовне, судя по всему совсем крошечной и неприметной? На ум Эвину невольно пришли гленские купцы – торговцы всевозможными машинами и прочими сидовскими изобретениями. Да видано ли было, чтобы кто-нибудь из них предпочел для молитвы маленькую молельню величественному городскому собору!

Хныкнул и снова забормотал ребенок. Моника тотчас же что-то зашептала в ответ. Эвин, разумеется, не понял ни слова.

– Имми! Имми! – вдруг донесся впереди еще один тоненький детский голосок.

– Рруз! – громко ахнула Моника. – Рруз!!!

Сразу два детских голоса зазвенели наперебой: один – в часовне, другой – совсем рядом с Эвином.

Что-то зашуршало в глубине часовни. Неожиданно к слабенькому огоньку лампады добавился еще один, поярче. Вкусно запахло растопленным воском.

Теперь Эвин наконец обрел способность различать людей и предметы. Сразу же он увидел и Монику, и ее сыновей. Моника склонилась перед узким и низким дверным проемом. Один ребенок был по-прежнему у нее на руках, другой стоял на пороге, обхватив ее ноги. В полумраке дети показались Эвину совершенно одинаковыми. «Близнецы», – догадался он.

Затем Эвин увидел старуху. Та, сгорбившись, стояла в глубине помещения. Пламя восковой свечи, горевшей у нее в руке, подсвечивало ее костлявое морщинистое лицо. Старуху Эвин узнал сразу: это была гречанка Фула из таверны.

Моника, видимо, заметила старуху одновременно с ним.

– Фула?.. – пробормотала она растерянно, – Ти кэ́нес эдо́?

– Ме синхоре́стэ, кири́я... – послышалось в ответ жалобное причитание. – Синхо́рестэ тэн эли́фиа гриа́...

Сейчас Эвин без труда разобрал слова: греческим языком он, как и полагалось морскому офицеру, владел неплохо. Старуха за что-то извинялась, а Моника недоумевала, почему та вообще находится в часовне. По правде говоря, Эвин и сам был удивлен такой встречей не на шутку. О том, что Фула была ревностной «колёсницей», он, конечно же, помнил.

А еще через мгновение Моника зарыдала.

* * *

Родри пребывал в офигении. Во всяком случае, сам он не находил другого мало-мальски пристойного названия для охватившей его ядреной смеси изумления, недоумения и досады. Мало было свалившейся на его голову назойливой ведьмочки – так теперь под его опеку попала еще и величественная, неприступная Илет, которую он прежде всегда старался обходить за милю! Но выбора у Родри, похоже, не оставалось. Он служил своей сиде, а та, несомненно, не одобрила бы, если бы ее подруг бросили в беде.

Впрочем, сейчас Илет не выглядела ни величественной, ни неприступной: долгие блуждания по пустоши не прошли для нее даром. По мнению Родри, она утратила всякое сходство и с волшебным народом, и с благородными горожанками римских кровей и если кого теперь и напоминала, так это бродяжку-нищенку. Ее длинные черные волосы спутались в колтуны, подол светлого платья покрылся широкими полосами не то ржавчины, не то красной глины, а правильное, еще недавно благородно-бледное лицо побурело от пыли и украсилось двумя длинными царапинами.

Сначала Илет, похоже, даже обрадовалась их встрече, но быстро помрачнела. На лице ее вновь появилось привычное надменное выражение – правда, теперь оно уже не производило на Родри должного впечатления. При других обстоятельствах он, пожалуй, с удовольствием проделал бы какую-нибудь каверзу, чтобы сбить с гордячки дурную спесь. Но сейчас для каверз у него не было ни времени, ни настроения.

Позади Илет, согнувшись в три погибели и устремив взгляд себе под ноги, мелкими шажками семенила ведьмочка. Как и прежде, она обеими руками сжимала разодранный подол платья, старательно прикрывая коленки. Идти ведьмочке было явно неудобно, она тяжело дышала, то и дело останавливалась и едва поспевала за остальными.

Родри поглядывал то на одну свою спутницу, то на другую, кривился и вздыхал. Никаких хороших идей, как поступить с ними дальше, в голову ему не приходило. Ясно было лишь одно: в сарай девчонок вести пока что не следовало. Какие бы сомнения ни вызывал у него рассказ перепуганной ведьмочки о пиратах, кем бы на самом деле ни были те люди, осторожность все-таки казалась ему нелишней. Между тем уже совсем невдалеке, каких-нибудь шагах в двухстах, а то и ближе, впереди виднелось приземистое каменное здание.

– Это тот самый сарай и есть? – спросил Родри.

Обе девушки, не сговариваясь, остановились, посмотрели на него и молча кивнули.

– Вот что, – твердо произнес Родри. – Давайте вы дальше пока не пойдете. Дождитесь меня здесь. Главное, ничего не бойтесь.

– Я и не боюсь, – вдруг фыркнула Илет. – И вообще, я с тобой тоже пойду!

Это было настолько неожиданно и настолько некстати, что и без того раздосадованный Родри окончательно потерял самообладание.

– Спятила? – рявкнул он с яростью. – Мне что, потом тебя от них отбивать?!

Испуганно ойкнув, ведьмочка одним махом отпрыгнула на обочину дороги. А Илет лишь презрительно пожала плечами.

– Я не могу оставить своих одногруппниц, – холодно произнесла она. – А кому меня отбивать – и без тебя найдется!

– Хм... И кто же этот счастливчик? – вдруг послышался со стороны обочины тихий, но очень заинтересованный голосок.

Внезапно Илет смешалась. Вздрогнув, она опустила глаза, сквозь бурый налет пыли на ее щеках проступил пунцовый румянец.

– Неважно... – пробормотала она, растерянно посмотрев на не менее растерянную ведьмочку. – Не твое дело...

Самообладание, впрочем, Илет быстро себе вернула. Фыркнув, она отвернулась от ведьмочки и, вновь устремив на Родри высокомерный взгляд, объявила: – В общем, не будем терять времени! Серен остается здесь, мы с тобой идем дальше.

– А как же я?.. – жалобно пролепетала ведьмочка. – Я одна тут оставаться не хочу. Уже и солнце зайдет скоро!

Родри посмотрел на небо, отыскал глазами огненный круг солнца, уже наполовину скрывшийся за вершиной холма, и, не удержавшись, громко чертыхнулся.

* * *

– Вон они. Подходят, – объявил Уфрин.

– Понял, – откликнулся Здравко. Еще через миг он вышел из сарая.

Стоявший у стены Уфрин сразу же показал в сторону моря.

– Видишь?

Здравко увидел. Пятеро. Все – молодые мужчины. Судя по длинным бородам и обритым вискам, ливийцы.

Кивнув, он повернулся к Уфрину.

– Драться умеешь?

Тот непонимающе уставился на него. Переспросил растерянно:

– Оружием?

– Да хотя бы кулаками, – буркнул Здравко. И, не дожидаясь ответа, выдвинулся вперед. Что умники-инженеры – в большинстве своем никудышные бойцы, он понял еще в Александрии.

– Вообще-то умею... – послышался за его спиной голос Уфрина. – Но, может быть, мы так уладим?

– Ладно, – неопределенно откликнулся Здравко.

Оборачиваться к Уфрину он не стал. Внимание его сейчас было сосредоточено на тех пятерых.

Между тем их предводитель остановился. Затем, повернувшись к остальным, он сделал знак рукой. В этот миг на его шее блеснуло медью что-то круглое.

Тут Здравко невольно вздрогнул: в голову ему пришла крайне неприятная догадка. Уж он-то прекрасно знал, что за медяшки носили на шеях воины Гэбрэ Гэргэла!

– Боюсь, не уладим... – пробормотал он себе под нос.

Предводитель ливийцев махнул рукой в сторону Здравко и что-то выкрикнул. Остальные четверо захохотали.

Здравко повернулся к Уфрину.

– Что он говорит?

– Ободряет, – хмуро откликнулся тот.

Безотчетно Здравко потянулся к поясу. Нащупав рукоять кинжала, столь же безотчетно извлек клинок из ножен. И, чуть поколебавшись, убрал кинжал обратно. Метать его он определенно не собирался. Доводить дело до рукопашного боя – тоже не хотел. Самым разумным сейчас ему казалось отогнать громил, не подпустив на близкое расстояние к сараю.

И он стал действовать иначе. Задрал себе тунику. Размотал намотанную на торс веревку, расправил ее, повертел в руках.

– О! – послышался за его спиной одобрительный голос Уфрина. – Фу́нда!

– Пра́шка, – машинально поправил Здравко. Пользоваться пращой он умел еще со времен своего подгорянского детства – правда, по-настоящему хорошо освоил ее, только сделавшись оруженосцем сэра Владимира. И, несмотря на то, что обзавелся собственной пращой лишь в Египте, упорно называл ее только славянским словом.

– Прашка, – задумчиво повторил Уфрин. – Запомню.

Пули в запасе у Здравко тоже имелись. Но сейчас они ему не требовались. Вокруг было полным-полно камней. Ближайший подходящий – округлый буровато-серый обломок – валялся у него прямо под ногами.

Нагнувшись, Здравко подхватил камень, взвесил его в руке. Затем снова повернулся к Уфрину.

– Крикни им по-ливийски, чтобы убирались.

А сам, вложив камень в кожаное донце пращи, изготовился к броску.

* * *

– Дьявольщина! – выругался Родри. – Дерьмо поросячье!

Илет повернулась к нему, выразительно посмотрела, поморщилась.

Неожиданно для себя Родри смутился.

– Солнце садится... – пробормотал он. – А тут темнеет быстро...

– Вот и я это говорю, – тут же подала голос с обочины ведьмочка.

В тот же миг со стороны сарая донесся громкий крик:

– Руэ́т! Ффегх сег даги́!

– Уфрин!.. – вдруг ахнула Илет.

Еще через мгновение впереди раздался отчаянный, нечеловеческий вой. Затем послышалось сразу несколько мужских голосов. Мужчины громко кричали наперебой, возмущались, ругались – это было понятно, даже несмотря на незнакомый язык. Наконец из-за угла сарая выскочил человек и, размахивая руками, понёсся по дороге – прямиком к Родри и его спутницам.

На миг Родри опешил, но тут же опомнился. И сразу же шагнул к Илет.

– А ну-ка слушай меня!

Та отпрянула. Щеки ее вновь вспыхнули, рот приоткрылся.

Родри не дал ей произнести ни слова.

– Обе в кусты, – скомандовал он. – Живо!

* * *

Здравко метал камень, особо не целясь. Ну так попадать в цель он и не собирался: лишь хотел уведомить, что здесь могут за себя постоять. Однако попал. Предводитель ливийцев – тот самый, с медным кружком на шее, – пошатнулся и схватился за локоть. На глазах у опешившего Здравко подбитый громила медленно осел на землю. Затем, не отпуская локтя, он завалился на бок и издал жуткий, поистине звериный вой.

– Здо́рово! – восхищенно цокнул языком Уфрин.

Здравко резко обернулся. Бросил зло:

– Что здорового-то? Сейчас тут такое начнется!

Словно в подтверждение этих слов, в тот же миг под ноги ему упал большой камень. За первым камнем последовал второй – от него уже пришлось уворачиваться. Третий камень на излете зацепил Уфрина. Тот вскрикнул и заковыристо выругался по-латыни.

Опомнился Здравко быстро. И первым делом оценил ситуацию. Всё оказалось несколько лучше, чем он опасался. Но все равно хуже, чем хотелось бы.

Один ливиец, скорчившись, лежал на земле, другой склонился над раненым, третий вообще куда-то исчез. Но оставшиеся двое не теряли времени даром. Нет, пращей у ливийцев не было, они швыряли булыжники голыми руками. Однако силища у них оказалась немереной, а камней вокруг валялось в достатке. И при этом ливийцы не стояли на месте, а быстрыми перебежками двигались в сторону сарая. Расстояние до них быстро сокращалось, уворачиваться от их камней становилось всё труднее.

Уфрин тоже успел вооружиться камнями и даже швырнул один в сторону ближайшего громилы. Но, конечно же, не добросил.

– Прячься в сарай! – крикнул ему Здравко.

В ответ Уфрин мотнул головой и бросил еще один камень – с тем же результатом.

Здравко сжал зубы, ругнулся скверным песьим словом. Не из одной же жалости он гнал сейчас Уфрина в сарай! Будь у Здравко на то воля – он сейчас укрылся бы за углом и спокойно пулял бы оттуда по ливийцам. Но ведь бросишь этого умника одного на открытом месте – оба громилы на него и перекинутся!

Словно в подтверждение его мыслей, Уфрин снова вскрикнул. В тот же миг возле самого уха Здравко просвистел очередной камень.

– Говорю, прячься! – проорал Здравко Уфрину. – Мешаешь мне!

На сей раз до того, кажется, что-то дошло. Покрутив головой, Уфрин с неожиданной прытью метнулся к сараю – но не нырнул в дверной проем, а, пробежав вдоль стены, скрылся за углом. Не раздумывая, Здравко рванул за ним следом.

Оказалось, Уфрин уже ждал его. И не с пустыми руками.

– Буду камни подавать, – с ходу объявил он, протягивая Здравко округлый черный камень. – Вот, один уже есть!

Здравко невольно хмыкнул: этого добра и без того было полным-полно вокруг. Камень у Уфрина он, впрочем, все-таки взял. Тот почему-то обрадовался, бородатое лицо его просияло, как у малого ребенка. На миг Здравко даже растерялся: как-никак Уфрин был старше его самое малое лет на десять.

– Спасибо, – выдавил он из себя. – Пригодится.

Разговор с Уфрином получился у Здравко совсем коротким. Но какое-то время он все-таки отнял. И когда Здравко вновь выглянул из-за угла, никого из громил на пустоши перед сараем уже не оказалось. Кроме одного – подбитого первым выстрелом из пращи. Тот восседал теперь с унылым видам на большом валуне и баюкал поврежденную руку, как грудного младенца.

Если Здравко и любовался раненым громилой, то очень недолго. Жуткая мысль внезапно полыхнула у него в голове. Где остальные?! Неужто ворвались к девчонкам?

Не раздумывая, Здравко бросился ко входу в сарай.

– Эти... здесь? – выпалил он, влетев внутрь.

– Кто? – послышался из глубины помещения тоненький голосок какой-то из близняшек.

– Нет тут никого! – раздалось вдруг совсем рядом, и из темноты выступила рыжая Брид. В руке у нее сверкнул маленький узкий нож, похожий на персидский кинжал.

От неожиданности Здравко попятился.

– А-а, это ты... – Брид облегченно выдохнула, вроде бы даже улыбнулась.

Кивнув ей, Здравко облегченно перевел дух: выходит, у девушек всё в порядке! Затем он выскочил на улицу и тут же сломя голову рванул обратно к Уфрину. Не хватало еще, чтобы тот, оставшись без присмотра, вляпался в какую-нибудь передрягу!

Разумеется, Здравко опоздал. Свернув за угол, он сразу увидел двоих ливийцев. Ну или троих – если считать самого́ Уфрина. Один из громил прижал Уфрина к стене, заломил ему руку. Другой занес над головой пленника кулак, изготовившись к удару. Еще через мгновение Здравко разглядел в кулаке ливийца небольшой, но острый осколок камня.

На появление Здравко ливиец с камнем отреагировал почти сразу же. Стремительно повернувшись, он бросился ему навстречу, взмахнул рукой...

Увернувшись от удара, Здравко метнулся назад. Отшвырнул в сторону бесполезную сейчас пращу. И, выхватив кинжал, ринулся в бой.

Он даже успел ударить, даже попал острием клинка громиле в запястье, заставив того выронить камень. Но это оказалось единственным его успехом. Что-то хлестнуло Здравко по ногам, обвило их. «Змея, что ли?» – успел подумать он и тут же, потеряв равновесие, упал. А в следующее мгновение что-то большое и тяжелое навалилось на него, придавив к усеянной острыми камнями земле.

* * *

Вот уж чьих приказов Илет не собиралась ни исполнять, ни даже слушать, так это рыжего пакостника, с самого своего появления на «Дон» отравлявшего жизнь ее подругам! И то, что Родри оказался все-таки не таким отъявленным негодяем, как выглядел поначалу, здесь ничего не меняло. Нравится сиде чувствовать себя его госпожой и благодетельницей – пусть наслаждается! Нравится простушке Серен пялиться на него щенячьими глазами – пусть пялится! А она-то, Илет, тут при чем?

Так что немудрено, что когда Родри бесцеремонно, словно домашнюю скотину, отправил ее вместе с Серен в кусты, Илет вознегодовала.

– С какой стати? – фыркнула она. – Я тебе не коза!

И тут Серен вдруг рассмеялась. Не хихикнула, как обычно, а залилась звонким, издевательским смехом, окончательно лишив ее самообладания.

– Ах ты!.. – воскликнула Илет. И осеклась. Топот, а потом и вид бегущего прямо к ним верзилы-туземца разом отшибли у нее желание продолжать свару.

– Говорю, прячься! – настойчиво повторил Родри. – Я ему зубы заговорю.

Илет хмуро посмотрела на него, затем бросила взгляд на замершую с приоткрытым ртом Серен. И снова повернулась к Родри.

– Не буду я прятаться, – сказала она. – Все равно не успею.

* * *

Вблизи туземец страшным Илет не показался. Громадный, могучий как бык, но явно испуганный и растерянный, он стремительно подлетел к Родри и, отчаянно размахивая руками, залопотал что-то непонятное срывающимся голосом. Некоторое время Родри слушал его и старательно кивал, а потом вдруг поднял руку.

– Подожди, парень. Говори медленнее. Я за тобой не поспеваю.

Илет недоверчиво посмотрела на него и нахмурилась. Если в языке, на котором сейчас заговорил Родри, все-таки можно было опознать латынь, то речь верзилы выглядела полной тарабарщиной. И уж кто-кто, а Родри понимать ее не мог определенно!

Зато верзила, похоже, понимал латынь. Во всяком случае, после слов Родри он сразу замолчал и перестал размахивать руками. А когда верзила снова заговорил, Илет услышала жестоко перековерканные, но все-таки узнаваемые латинские слова. В осмысленные фразы, впрочем, в ее голове они не складывались ни в какую.

– Эй, домникелла Илет! – вдруг оживился Родри. – Ты же вроде бы ведьма? В лекарском деле смыслишь?

Неожиданно Илет показалось, что Родри ей подмигнул. Впрочем, до конца она в этом не уверилась: солнце как раз скрылось за горизонтом, и вокруг быстро темнело.

– Ну допустим... – неуверенно кивнула она. Отчасти это было правдой: от матери Илет получила некоторый запас знаний о лечебных заклинаниях и травах. И все-таки в других обстоятельствах она сочла бы свои слова за самозванство.

– Доминэ Родри, меня же на лекарку учили! – вдруг вмешалась Серен. – Моя вторая специальность!

Родри фыркнул. Серен тотчас же обиженно замолчала.

– Ну так что тебе надо? – напомнила о себе Илет.

– Чтобы я сошел за лекаря, – откликнулся Родри, перейдя на бриттский. От его ужасного думнонского выговора Илет прямо-таки передернуло.

– Сам справишься, – буркнула она.

– Справлюсь, – хмыкнув, согласился Родри. И тут же спросил: – А вылечить смогу?

– Нет, – мотнула Илет головой. – Ни сам, ни со мной. – Не утерпев, она кивнула на Серен. – Ни с ней.

– Ладно, – поморщившись, Родри кивнул. – Нет так нет. Стой тут, а мы пошли!

И он подал знак остолбеневшему верзиле. Вдвоем они двинулись в сторону сарая.

Некоторое время Илет растерянно смотрела им вслед. А потом сделалось совсем темно, и обе фигуры – и Родри, и туземца – превратились в два сгустка мрака, едва различимых на фоне ночной дороги.

– Видела? – вдруг оживилась Серен. – Как он этого пирата усмирил!

– Видела, – равнодушным голосом откликнулась Илет и старательно пожала плечами.

* * *

На самом деле изображать спокойствие и равнодушие стоило Илет немалых усилий. Сейчас она была обескуражена и весьма раздосадована: все ее благие порывы разбились об обычную ночную темноту – ну и, может быть, еще о страшноватый облик верзилы. Но так или иначе, а продолжать путь к сараю она самым постыдным образом боялась. И это несмотря на то, что еще недавно она уверяла всех вокруг, что не оставит своих одногруппниц в беде! А беда, похоже, там все-таки случилась: неспроста же рыжий мошенник после встречи с верзилой заговорил о лекарях!

– Илет!.. – неожиданно послышался громкий шепот Серен. – Давай их догоним...

«А эта-то куда собралась? – раздраженно подумала Илет. – Храбрая какая!» Мысль, что бестолковая, никчемная Серен может оказаться смелее ее, почему-то сильно задела ее самолюбие.

Понятно, что не то что озвучить эту мысль – даже признаться в ней себе самой Илет не посмела. Но и промолчать не смогла.

– Не выдумывай! – фыркнула она. – Толку от нас там все равно не будет!

– Там Родри, – со странным спокойствием ответила Серен.

«И Уфрин», – мысленно докончила Илет. Щеки ее внезапно запылали – в который раз уже за этот вечер. Непроизвольно она закрыла лицо ладонями. «Сейчас же темно – не видно ничего!» – запоздало пришла в голову утешительная мысль. Илет отняла руки от лица, осмотрелась по сторонам. Вокруг была ночная темнота, лишь на небе светились расплывчатые пятнышки звезд, да в нескольких шагах от нее светлым бесформенным пятном мерцало платье Серен.

– Ладно, – вдруг заявила она. – Пошли!

* * *

– Ну что там стряслось? – озабоченно спросила Фи.

Брид нахмурилась. Ей и самой было тревожно – в основном за славянина.

– Не знаю, – пожала она плечами. – Не поняла, что он говорил. Сейчас посмотрю.

Конечно же, Фи воспротивилась, даже попыталась ухватить ее за рукав.

– Ты же едва на ногах стоишь! Давай уж я лучше.

Брид покачала головой, отвела руку подруги.

– Я только выгляну – и сразу обратно, – объявила она и, не слушая возражений, шагнула через порог. В конце концов, славянину Брид была обязана своим спасением. Такие долги полагалось оплачивать.

На улице вовсю смеркалось, но все-таки было светлее, чем это казалось из помещения. Во всяком случае, окрестные кусты и валуны можно было рассмотреть без особого труда. Но вот людей нигде не было – ни славянина, ни его неведомого нового товарища, ни кого-либо еще.

Недоумевая, Брид сделала несколько шагов по тропинке.

– Брид! Обожди! – снова послышался за ее спиной голос Фи. – Пошли вмес...

Договорить Фи не успела. Неподалеку кто-то громко вскрикнул, затем послышался звук падения.

На мгновение Брид замерла. Затем выхватила из ножен боевой нож – тот самый, которым когда-то грозила Бараху, своему теперешнему жениху. И, сорвавшись с места, побежала вдоль стены.

– Обожди!.. – закричала ей вслед Фи, но Брид даже не обернулась.

* * *

Вроде бы и бежать-то ей пришлось недалеко: шагов двадцать, не больше. Но за те мгновения, которые ушли на их преодоление, успело сильно стемнеть. Свернув за угол, Брид даже не сразу разглядела, что́ там происходило. И едва не налетела с разбегу на распростертое на земле тело.

– Ий! – внезапно раздался совсем рядом грубый незнакомый голос. – Хбес динна кан!

От неожиданности Брид едва не выронила нож. Затем, опомнившись, она шарахнулась назад.

– Сбедд! – рявкнул тот же голос.

Брид вжалась в стену и неподвижно замерла. Непроизвольно она вслушивалась в окружающие звуки, но до ушей ее долетали лишь чириканье сверчков, невнятные шорохи и гулкие удары собственного сердца.

А затем со стороны моря внезапно прилетел слабый ветерок.

– Доминэ Родри, меня же на лекарку учили! – тут же долетел до ушей Брид далекий, но явно знакомый голос. Серен!

«Вот только этих двоих сейчас и не хватало!» – подумала Брид с досадой. Если Серен она все-таки терпела, то Родри просто не выносила.

Между тем шум за углом усилился. Снова послышался звук падения. Еще через мгновение кто-то яростно замычал. Затем донесся звук удара, и мычание сменилось сдавленным стоном.

Брид охнула. Нет, голос стонавшего она не узнала. Но сомнений у нее не возникло: конечно же, это мучили или славянина, или его друга!

Острое чувство стыда охватило Брид. Как же она могла испугаться и бросить своих защитников в беде! И добро бы она увидела врага – а то ведь только голос и услышала! Да, может, ничего там страшного, кроме голоса, и нет!

– Сейчас, миленькие, сейчас... – прошептала Брид и крадучись двинулась вдоль стены. В кулаке она по-прежнему сжимала нож.

* * *

Увидев бегущего навстречу верзилу, в первый миг Родри изрядно струхнул. И если не бросился от него сразу же наутек, то лишь потому, что растерялся. А потом бежать стало и поздно, и незачем. Нападать ни на Родри, ни на кого-либо еще верзила определенно не собирался. Был он вусмерть перепуган, а если чего и хотел от встретившегося на пути чужестранца, то помощи. Для того, чтобы это понять, Родри даже не понадобилось его расспрашивать: хватило увиденных жестов и гримас. И, разумеется, ни на какого пирата этот парень не походил. Лицо у него было простецким, совершенно деревенским, а большие мозолистые руки явно привыкли не к оружию, а к плугу и лопате. Повстречай его Родри где-нибудь на думнонском побережье – точно бы принял за крестьянина из ирландской колонии, благо среди гаэлов было полным-полно чернявых и бородатых.

Вскоре выяснилось, что верзила немного владел латынью. Говорил он на ней еще хуже, чем Родри, но суть дела объяснить все-таки смог. Родри понял из его путаного, щедро разбавленного незнакомыми, явно местными словами рассказа, что возле сарая кого-то пришибло камнем. Правда, выпытать подробностей он так и не сумел: на это запаса слов у верзилы уже не хватило. Родри даже не понял, кто именно пострадал от злополучного камня – незваный гость или кто-то из девушек. Оставалось одно: увидеть всё собственными глазами, а дальше действовать по обстоятельствам.

Правда, для начала ему следовало добраться до раненого. Желательно не вызывая подозрений. И желательно – имея возможность осмотреться вокруг и оценить обстановку. «А назовусь-ка я лекарем!» – чуть подумав, решил Родри.

Вообще-то подобные проделки были ему не в новинку. За кого только Родри не выдавал себя во время своих странствий: и за торговца, и за монаха, и за бродячего барда, и за дряхлую старуху-нищенку! Доводилось ему бывать и лекарем – и даже, если верить долетавшим впоследствии слухам, успешно исцелять страждущих от насморка и поноса. Вот только одно дело впарить какому-нибудь простофиле целебное снадобье, намешанное из воды, глины и коровьего навоза, и совсем другое – зашить рану или вправить выбитую кость. И сейчас, похоже, был тот самый случай, когда требовались настоящие врачебные знания, которых у Родри не было и в помине.

И все-таки отказываться от своего замысла Родри не стал. Сначала, правда, он попытался получить какой-нибудь дельный совет у Илет, но так ничего от спесивой красавицы и не добился. А расспрашивать о лекарских делах приставучую ведьмочку он не захотел и сам: поди еще разберись, смыслит она в них или нет!

В итоге Родри решил положиться на везение.

– Я умею лечить, – объявил он верзиле, ткнув себя пальцем в грудь. Тот вроде бы понял – во всяком случае, радостно ощерился и закивал.

– Отведи меня к раненому! – продолжил Родри.

Верзила снова кивнул.

– Идем, доминэ. Отведу.

Илет и ведьмочку Родри так и оставил на дороге. В том, что девушки послушаются его и спрячутся в кустах, он почему-то не сомневался.

_________

¹Ночная слепота, или куриная слепота, – нарушение зрения, при котором человек очень плохо видит в сумерках. Часто вызывается нехваткой витамина А в пище.

Глава 31. Страдания юного Иосифа

Олафу Йоро не понравился чрезвычайно. То, как этот шепелявый солдат ползал на брюхе перед Танни, как униженно оправдывался, как обвинял своего кентуриона во всех грехах – всё это выглядело поистине отвратительно. Да и вообще истинную цену рабскому подобострастию в семье у Олафа знали. «Никогда не доверяй трэллу, – учил его отец. – Особенно – такому, который сам продался в рабство». Так что когда Иосиф отправил Йоро за водой, у Олафа сразу возникло нехорошее предчувствие.

И похоже, опасения его оказались не напрасны. Время шло, капли в клепсидре падали, а Йоро всё не возвращался и не возвращался – ни с водой, ни без. А спустя некоторое время забеспокоился уже и сам Иосиф. Сначала он несколько раз прошелся по комнате, затем потоптался возле двери и наконец выглянул в коридор.

– Нет никого... – пробормотал он озабоченно. – Куда этот балбес запропастился?

– Ну он же на службе, – неуверенно откликнулась Танни. – Мало ли что там стряслось!

Иосиф с сомнением покачал головой, затем пожал плечами.

– Вряд ли. Хотя... – Не договорив, он замолчал.

– Может, он всё еще еду ищет? – осторожно предположил Олаф.

– Может, – подумав, согласился Иосиф. – Но что-то очень уж долго.

Танни вдруг тихо вздохнула – и тут же, смутившись, отвернулась. Даже в слабом свете масляного светильника Олаф разглядел, что к ее щекам прилила кровь. «Проголодалась, наверное, – пришло в голову ему. – Или пить хочет. Но терпит, не жалуется». Сам он, по правде сказать, тоже уже давно хотел пить.

Видимо, о чем-то подобном подумал и Иосиф.

– Еды я не найду, но могу принести воды, – неожиданно предложил он. – Правда, она не очень хорошая. Здесь в воду добавляют уксус – ну чтобы она не портилась на жаре. Пить ее, конечно, можно, но...

Неожиданно Танни встрепенулась.

– Да, принеси! – торопливо кивнула она. И зачем-то добавила: – Если тебя не затруднит, конечно.

Иосиф сразу оживился.

– Я сейчас! – воскликнул он. – Сбегаю вниз – и сразу назад!

«Ну вот, теперь и он пропадет... – мрачно подумал Олаф, когда Иосиф скрылся за дверью. – А потом сюда солдаты ворвутся».

Пришлось себя одернуть. Не хватало еще заразить своим дурным настроением Танни!

* * *

То ли Иосиф воодушевился недавним разговором о Вифлеемской звезде, то ли его впечатлило само знакомство с Этайн, но до нижнего яруса башни он долетел как на крыльях. Молодой солдат-привратник, дремавший у стены, при его появлении сразу встрепенулся и с громким топотом выскочил на середину коридора.

– Тс-с... – Иосиф приложил палец к губам. – Перебудишь же всех!

Охнув, солдат замер. Впрочем, уже в следующее мгновение он перевел дух и облегченно улыбнулся.

– А... Это ты, доминэ колдун? – протянул он. – А я уж подумал...

Что́ именно солдат подумал, Иосиф так и не узнал.

– Вода-то есть у нас? – решительно перебил он. При других обстоятельствах Иосиф, возможно, и перекинулся бы с солдатом словечком-другим, но сейчас на это просто не было времени.

– Да оставалось что-то, – кивнул солдат. – Уж тебе точно хватит.

И он показал на большую деревянную бочку, прикрытую дощатой крышкой. На крышке Иосиф увидел хорошо знакомую большую оловянную кружку.

До воды пришлось тянуться через край: Уфрин давно обещал, но так и не собрался оборудовать бочку краном. Зачерпнув полную кружку отдающей уксусом маслянистой жидкости, Иосиф невольно поморщился. Предлагать такое питье высокородной гостье ему было неловко.

– Какая уж есть, доминэ, – снова подал голос солдат. – Вот десятник наш хотел отправить двоих на родник, да кентурион не велел... Ну так это ж Куриан!

– Угу, – мрачно кивнул Иосиф. Вообще-то обсуждать с солдатами решения кентуриона он считал неправильным, но сейчас не сдержался.

«Ну поддакнул ему – и ладно, – успокоил он себя. – Авось теперь угомонится!»

Однако солдат не угомонился.

– Слышь, доминэ колдун... – внезапно оживившись, продолжил он. – А это правда, что Куриан держит у нас в чулане «колесного» епископа?

Иосиф удивленно воззрился на него.

– С чего ты взял?

– Да болтают наши разное... – замялся солдат. – Монтикола – ну дупликарий из Фаустинова десятка – так тот с ним вроде бы даже разговаривал...

– Хм... – озадаченно произнес Иосиф. – Занятно...

Новость и в самом деле заслуживала внимания. Про Монтиколу среди солдат давно ходили слухи, будто бы он во время службы в горах Атласа сдружился с тамошними «колёсниками» и даже сам обратился в их веру. Если слухи эти были правдивы и если Монтикола действительно признал в одном из пленников епископа, то тот, скорее всего, и в самом деле был высокопоставленным жрецом Четверых. Оставалось, правда, понять, откуда «епископ» взялся в Ликсусе, что его сюда привело и чем это могло грозить горожанам.

Вообще отношения с религией у Иосифа были своеобразные. К разным исповеданиям он относился примерно одинаково – довольно отстраненно. Ну есть Творец, рассуждал он, – один и тот же и у иудеев, и у христиан, и у манихеев, и у персидских магов, и вроде бы даже у мусульман. А уж как ему молиться, каждый должен решать сам – сообразно велению сердца, а не семейным и прочим традициям. Рассудив так однажды, Иосиф даже почти перестал соблюдать иудейские обычаи – разве что по-прежнему исправно пользовался полагавшимися ему субботними выходными.

Но вот именно «колесники» ему не нравились. Что-то неправильное, измышленное, даже обманное чувствовалось и в их слащавой благожелательности, и в демонстративной, неискренней заботе о ближних, и в небесной колеснице-меркаве с ангелами, впряженными вместо лошадей. Но сильнее всего Иосифа раздражало в «колесной вере» то, что она, при всей своей бредовости, опиралась на вполне реальные перемены в звездном небе. Причин этих перемен Иосиф не понимал совершенно. Объяснения «колёсников» его не устраивали, но и никаких других предложить он не мог.

– Так я говорю, Монтикола божился, что тот епископ из самого Аксума пожаловал... – продолжил между тем солдат.

Тут Иосиф насторожился еще больше. О резне, устроенной аксумскими «колёсниками» в восточных странах, он слышал неоднократно – каждый раз с новыми и новыми леденящими душу подробностями.

– А где он сейчас? – спросил он.

– Епископ-то? – переспросил солдат. – Он, поди, так в чулане и сидит. Ну а куда ему деваться? Замок там креп...

Не дослушав, Иосиф перебил его:

– А Монтикола?

Начинать расспросы, конечно, следовало именно с Монтиколы. Вполне могло оказаться, что тот ни о каком «епископе» и не ведает.

– Так он наверху должен быть, – тут же словоохотливо откликнулся солдат. – За соседом следить... ну за Оппидумом.

– Понял, – кивнул Иосиф. – Спасибо, парень!

С этими словами он развернулся и торопливо шагнул к лестнице.

– Э!.. – вдруг окликнул его солдат. – Доминэ колдун, а водичку, водичку-то!

Спохватившись, Иосиф стремглав бросился обратно к бочке. В следующее мгновение он уже держал обеими руками злополучную кружку.

– Ну вот и славно, доминэ колдун! – довольно хмыкнул солдат. Затем он широко улыбнулся и добавил: – А вот если б не я – поди, и забыл бы!

Иосиф аж скрежетнул зубами – от досады на себя.

– Спасибо, что напомнил, – сдержанно поблагодарил он, отводя глаза.

Вообще-то сейчас вполне можно было устроить солдату разнос за неподобающее поведение. То, что инженеры считались гражданскими лицами и воинская субординация на них не распространялась, в данном случае ничего не меняло: кроме армейского устава, существовала еще и неписаная традиция. Но заставить себя это сделать Иосиф не смог. Как ни посмотри, а солдат был прав. Ну надо же быть таким безответственным – развесив уши, слушать всякие байки, пока гости мучаются жаждой!

Так что наверх Иосиф отправился в весьма дурном расположении духа. Конечно, первым делом он собирался напоить Этайн и ее друга-травозная. Однако загадка «колесного епископа» теперь не уходила из его мыслей. «Отдам им кружку – и сразу сбегаю на верхнюю площадку, – решил он. – Заодно и технику проверю».

* * *

Поднимался Иосиф не быстро: он и боялся расплескать воду, и вообще сделался медлительным, как с ним бывало всегда во время напряженных раздумий. А он сейчас и в самом деле напряженно размышлял. Новость о «колесном епископе» по-прежнему казалась ему очень важной, но в то же время вызывала всё больше сомнений.

Увы, проверить правдивость слов солдата было сейчас затруднительно. Конечно, можно было бы попробовать разузнать о пленнике у Куриана – но затевать подобные разговоры со вспыльчивым кентурионом имело смысл, только когда тот пребывал в благодушном настроении. Сейчас же, после заката, Куриан либо уже спал без задних ног, либо по своему обыкновению наливался подозрительным пойлом старого Шломо – и в любом случае тревожить его определенно не стоило.

При других обстоятельствах Иосиф, конечно, поспешил бы поделиться новостью о «епископе» с Уфрином. Тот, будучи человеком весьма умным и рассудительным, наверняка либо подтвердил бы, либо развеял его сомнения – и уж точно составил бы о новости свое мнение. Однако сейчас это было невозможно: Уфрин как ушел еще днем к Новому порту, так до сих пор и не вернулся. А больше обсудить услышанное было, пожалуй, и не с кем: и простые солдаты, и десятники, служившие в гарнизоне башни, казались Иосифу сплошь невежественными и суеверными.

Так что в обсерваторию Иосиф явился задумчивым и насупленным.

– Вот, – объявил он, опуская кружку на стол. – Раздобыл.

Этайн сразу встрепенулась. Легкой походкой она подошла к столу, изящным движением протянула руку к кружке.

– Спасибо, милый Иосиф, – произнесла она мелодичным голосом, от которого у Иосифа внезапно замерло сердце и оборвалось дыхание. – Ты очень заботлив!

– Да не за что... – смутившись, пробормотал Иосиф. – Вода-то, честно говоря, так себе...

Однако настроение у него, вопреки всякой логике, стало не просто улучшаться – он вдруг почувствовал, что взмыл душою в горние выси, прямо к любимым звездам, планетам и туманностям.

А еще через мгновение Иосиф стремительно опустился обратно на грешную землю.

Потому что Этайн, едва успев поблагодарить его, тотчас же повернулась к травознаю.

– Будешь, Олле?

Вообще-то, добывая воду, Иосиф был преисполнен самых добрых намерений в отношении обоих гостей, а травознай с самого начала вызывал у него искреннюю симпатию. Но стоило Этайн произнести «милый Иосиф» – и словно что-то перевернулось в его душе. В один миг эта едва знакомая девушка сделалась для него самой замечательной на свете, невероятно нуждающейся в его защите и опеке и – страшно сказать – желанной. А травознай внезапно предстал в его воспалившемся воображении счастливым соперником.

Разумеется, всё это было невероятной глупостью. Ну не мог же пробившийся в инженеры сын пастуха, да еще и иудей, рассчитывать на ответные чувства девушки-христианки из императорской семьи! По трезвом размышлении Иосиф, конечно, пришел бы в ужас от своих нелепых мечтаний. Но вот способности к трезвым размышлениям он сейчас, похоже, как раз и лишился. И виной тому была не только вспыхнувшая в его сердце любовь, но и острая, мучительная ревность.

На то, чтобы не счесть травозная своим лютым врагом, здравомыслия у Иосифа все-таки хватило. Но и только. Теперь всеми его помыслами овладело безумное стремление немедленно превзойти соперника во всём, в чем только возможно, и произвести на Этайн должное впечатление.

Между тем его гости, судя по всему, ничего не заподозрили. Травознай вежливо отказался от воды, уступив кружку Этайн. Та осторожно сделала несколько глотков, а затем повернулась к Иосифу и благодарно улыбнулась.

– Спасибо! – сказала она всё тем же чарующим голосом. – Ты просто спас меня – я ведь непривычная к такой жаре!

Затем, всё так же улыбаясь, Этайн протянула кружку травознаю, и тот в один миг осушил ее.

– Спасибо, любезный Иосиф, – кивнул он благодарно. – Это было очень кстати.

А у Иосифа в голове тем временем творилось бог весть что. Мысли одна другой нелепее приходили ему на ум, выстраиваясь в причудливые цепочки. «Этайн же сказала „спас меня“, а не „нас“! – размышлял несчастный влюбленный. – Выходит, этот парень, травознай, не так уж много для нее и значит?.. Но ведь потом она оставила ему воды – а мне даже не предложила... Зато улыбнулась-то она все-таки мне, а не ему... Или и ему тоже?..»

Неожиданно Этайн, словно прочитав его мысли, спохватилась.

– Ой, – воскликнула она испуганно. – Мэтр Иосиф, мы же о тебе совсем не подумали! Ты-то сам хоть попил?

Как почудилось Иосифу, голос Этайн сделался еще более завораживающим, а от ее непривычного акцента так и веяло таинственными, волшебными Оловянными островами.

– Попил, конечно, – глупо улыбнувшись, соврал он в ответ. А затем ни с того ни с сего вдохновенно продолжил: – Хочешь, я тебе покажу одно свое изобретение? Ну пока нет новостей, надо же нам чем-то себя занять!

Увы, Этайн этим предложением, похоже, совсем не заинтересовалась – лишь неуверенно пожала плечами, а на щеках у нее вспыхнул странный лиловый румянец. Зато на слова Иосифа бурно отреагировал травознай.

– Конечно, посмотрим! – оживился он. – Тоже какой-нибудь оптический прибор?

Разочарование Иосиф вроде бы сумел скрыть – по крайней мере, так ему показалось.

– Ну... – протянул он, вроде бы обращаясь к юноше, но украдкой все-таки посматривая на Этайн. – В некотором смысле. Рассматривать звезды он не поможет, а вот работу телеграфа должен улучшить.

И тут Этайн вдруг встрепенулась.

– То есть мы опять поднимемся туда – на верхнюю площадку, к зеркалам? – спросила она. – И, может быть... – Неожиданно Этайн запнулась, а затем взволнованно продолжила: – А вдруг там уже пришел ответ?!

«Нет, конечно», – завертелось на языке у Иосифа. Но произнести такое вслух означало бы разочаровать девушку, разрушить ее отчаянную надежду!

И Иосиф снова слукавил – совсем чуть-чуть, совсем безобидно.

– Кто знает? – ответил он неопределенно. – Там сейчас солдат дежурит. Почему бы нам его не спросить?

– Тогда пошли! – воодушевленно откликнулась Этайн, и Иосиф окончательно воспрянул духом.

* * *

Если за водой Иосиф летел стрелой, а возвращаясь в обсерваторию, еле переставлял ноги, то сейчас он поднимался по лестнице неверными шагами, словно после большой кружки, а то и целого кувшина вина. Масляный фонарь в его руке светил тусклым, коптящим пламенем, едва освещая путь. В полумраке Иосиф то и дело попадал ногой мимо ступеньки, однако всякий раз каким-то чудом удерживал равновесие и не падал. Более того, с лица его даже тогда не сходила блаженная улыбка. Разве могли такие пустяки вывести его из состояния счастливого восторга, если следом за ним, лишь совсем немного приотстав, шла Этайн! Иногда до ушей Иосифа долетал едва слышный звук ее шагов, и тогда каждый раз дыхание у него перехватывало, а сердце делало несколько громких и частых ударов. А ни в чем не виноватый, но все равно ужасно раздражавший его травознай плелся где-то далеко внизу, сделавшись совсем незаметным.

В душе Иосифа сейчас творилось нечто странное. Прекрасная Этайн, окаянный травознай, загадочный «колесный епископ» – мысли о них причудливо перемешались в его голове, разом породив несколько трудно совместимых друг с другом стремлений. Разгадать не дававшую покоя загадку «епископа», блеснуть разнообразными талантами перед девушкой, посрамить в ее глазах злополучного травозная – всё это Иосиф намеревался проделать одним махом в самое ближайшее время. «Первым делом я покажу Этайн свою придумку, – мечтал он, преодолевая последние ступеньки. – А потом поговорю с Монтиколой и всё от него выясню». Разумеется, воображение в подробностях рисовало ему, как Этайн искренне восторгается его изобретением, а затем увлеченно слушает его беседу с солдатом и в конце концов сама присоединяется к расспросам. В том, что этот разговор ее заинтересует, Иосиф не сомневался: Этайн ведь определенно была неравнодушна к загадке «небесного колеса»!

Однако стоило Иосифу выбраться на площадку – и сразу же всё пошло кувырком. Вопреки заверениям привратника, Монтиколы на месте не оказалось. Более того, там вообще не было ни души. Помимо всего прочего, это означало, что за башней Оппидума сейчас никто не следил.

Опешив, Иосиф остановился. Затем растерянно позвал:

– Эй! Есть тут кто-нибудь?

Разумеется, с площадки никто ему не отозвался: спрятаться на ней было попросту негде. Зато через мгновение откликнулась Этайн.

– Что-то случилось, мэтр Иосиф? – воскликнула она встревоженно.

– Нет-нет, – поспешно откликнулся тот. – Пустяки, маленькое недоразумение.

А еще через мгновение из-за спины Этайн донесся заинтересованный голос травозная:

– Любезный Иосиф, а что это все-таки за изобретение?

В первый миг Иосиф даже скривился от досады. Ну почему столь долгожданный вопрос был задан не прекрасной девушкой, а этим назойливым парнем? Впрочем, опомнился он сразу же, а еще через несколько мгновений окончательно взял себя в руки. И принялся рассказывать – вслух обращаясь к слушателям во множественном числе, но мысленно имея в виду не столько травозная, сколько Этайн.

Хотя Иосиф и начал свой рассказ через силу, очень быстро он увлекся. Настолько, что даже стал говорить в своей излюбленной манере – щедро разбавляя рассказ вопросами и тотчас же сам на них и отвечая. Только что мучившие влюбленного инженера ревность и досада отступили, затаившись где-то в дальних закоулках сознания. Однако отчаянное желание произвести впечатление на девушку так его и не оставило.

– Помните ли вы, что наш Ликсус – это не только город, но и порт... теперь уже, можно сказать, целых два порта? – упоенно вещал Иосиф, украдкой поглядывая на Этайн. – А если помните, то должны были бы сразу догадаться, что без маяка у нас не обойтись. И наша башня с самого начала была задумана не только как станция связи, но еще и как маяк. Во времена достопочтенного Батдубая вот на этой самой площадке, – при этих словах он сделал широкий жест рукой, – по ночам зажигали костры. Но как вы полагаете: пошли ли жар, дым и копоть на пользу нашим зеркалам? Нет, разумеется! И тогда я...

Тут Иосиф неожиданно смутился. Как бы ни хотелось ему приписать все изобретательские заслуги себе одному, справедливость требовала хотя бы упомянуть вклад старого друга в эту затею.

– Э... – продолжил он, запнувшись. – В общем, мы с Уфрином... Вернее, Уфрин предложил подобрать горючую смесь, которая давала бы яркий свет и не чадила, а потом мы вдвоем...

С этими словами он сделал шаг в сторону от люка – и внезапно погрузился в ночную тьму. Фонарь в его руке, и без того горевший слабым огоньком, погас окончательно.

– О проклятье... – пробормотал Иосиф себе под нос. – Тьма египетская!..

– Мэтр Иосиф, я вижу возле ящика с зеркалами большой фонарь, – вдруг послышался певучий голос Этайн. – Если он заправлен и у тебя найдется огниво, я могу попробовать его зажечь.

Будь девичий голос не столь чарующ, а сам он не столь обескуражен, Иосиф наверняка вовремя догадался бы, что́ за фонарь Этайн обнаружила на площадке. Но сейчас голова его почти не соображала. И поэтому в ответ Иосиф бездумно кивнул.

– Да, разумеется... – пробормотал он, не отрывая взгляда от смутного, едва различимого в темноте силуэта девушки. – Сейчас, сейчас...

Вскоре, порывшись в своей поясной суме, Иосиф на ощупь отыскал мешочек с трутом, кремнем и куском серного колчедана.

– Вот, великолепная... – прерывающимся от волнения голосомвымолвил он и протянул руку.

Этайн на удивление легко нашла его ладонь в темноте. Их пальцы соприкоснулись, и сердце Иосифа тотчас же замерло в сладостном восторге.

– Танни, – внезапно разрушил его хрупкое счастье негромкий голос травозная. – Давай лучше я.

Пальцы Этайн тотчас же исчезли – вместе с огнивом. Иосиф невольно вздохнул. А Этайн с удивлением воскликнула:

– Ну почему, Олле?

– Мне кое-что не нравится, – пояснил травознай. – Например, деревянный пол. Мало ли что... – Запнувшись он на мгновение замолчал, а затем задумчиво продолжил: – Впрочем, жгли же здесь как-то эти самые костры...

– Тут есть каменная площадка, – не задумываясь, вмешался Иосиф.

– Вот видишь, Олле... – тотчас же подхватила Этайн, и Иосиф мысленно возликовал. Значит, великолепная и в самом деле заинтересовалась его изобретением!

Травознай, однако, на этом не успокоился.

– И еще... – решительным голосом заявил он. – Нид уи́ф ин имзирие́д ин и кими́скез хило́зг хун...

Из фразы на незнакомом языке Иосиф, разумеется, не понял ни слова. Однако по тону, каким она была произнесена, догадался, что травознай снова возразил. Увы, ничего, кроме нового приступа ревности и раздражения, он при этом не ощутил.

– Олле, по-моему, ты неправ, – между тем фыркнула Этайн. – И вообще, ты ведь наверняка этого фонаря даже не видишь! Ну и как ты собираешься его зажигать?

Травознай вроде бы опять попытался что-то сказать, но успел издать лишь короткий нечленораздельный звук. Шагах в трех от Иосифа послышался характерный стук кремня. Сверкнули колючие оранжевые искры, на мгновение высветив бледное девичье лицо и длинные пряди огненно-красных волос. А еще через мгновение раздался громкий хлопо́к, и в небо взметнулся столб яркого белого пламени. Этайн громко вскрикнула, взмахнула руками...

Иосиф и травознай среагировали одновременно. Не сговариваясь они оба метнулись к девушке. Подоспевший чуть раньше Иосиф подхватил Этайн под мышки, оттащил в сторону. «Какая же она тяжелая! – мелькнуло у него в голове. – И какая горячая!»

При свете быстро опавшего, но все равно оставшегося ярким пламени Иосиф без труда отыскал скамейку. Вдвоем с травознаем они осторожно, поддерживая под руки, подвели к ней Этайн, помогли сесть. Глаза у Этайн были закрыты, а и без того бледное лицо сделалось совсем белым.

– Уф-ф... – пробормотал Иосиф облегченно. – Вроде бы обошлось...

– Болван! – зло процедил травознай. – Как ты, Танни?

– М-м-м... – откликнулась та дрожащим голосом. – Ну... Это было интересно...

Глава 32. Песня в ночи

Мальчишки носились по часовне как угорелые. Они громко топали, смеялись, непрестанно выкрикивали непонятные, странно звучащие слова. Эвин, давно отвыкший от детей и никогда особо их не любивший, едва сдерживал раздражение. В конце концов, здесь было место для молитв, а не для беснований!

Но раздражаться ему не хотелось. Тем более – в присутствии Моники. А та и не думала утихомиривать расшалившихся сыновей. Устроившись прямо под иконой неведомой Эвину святой, она сидела на полу и умиленно любовалась ими – по крайней мере, так это выглядело со стороны. И, конечно, до Эвина Монике больше не было никакого дела. «Что ж, – мрачно размышлял тот. – Матери всегда любят своих детей – и никто другой им не нужен. А я исполнил, что обещал, и теперь могу убираться на все четыре стороны!» Что сын Моники отыскался, в общем-то, без его помощи, в голову Эвину почему-то не приходило.

Но если перемена, случившаяся в Монике после обретения потерянного сына, вызывала в душе Эвина всего лишь мрачную печаль, то поведение старой гречанки раздражало его, пожалуй, даже сильнее, чем детские крики и беготня. Нет, та вроде бы не совершала ничего дурного, ничего предосудительного. Фула всего лишь молилась. Она подползала на четвереньках то к одной иконе, то к другой, жалобно всхлипывала, подвывала, а затем торопливо, глотая слова, бормотала греческую молитву, исступленно крестилась и с силой билась лбом о твердый земляной пол. Всё это выглядело так убедительно и так благочестиво... Вот только Эвин прекрасно помнил и недавние взывания Фулы к Четверым, и знак «колёсников», криво намалеванный ею на кухонной стене. И это внезапное обращение столь ревностной «колёсницы» в христианство бесило его, пожалуй, еще больше, чем то, что Фула даже не попыталась попросить прощения у Моники за похищение ее сына.

– Давно ли ты, старая, христианкой заделалась? – не утерпев, произнес он вполголоса по-гречески.

– Оставь ее в покое, – тихо попросила Моника. – Разве ты не видишь: ей и без того плохо!

Эвин поморщился, но промолчал. Спорить с этой по-прежнему притягательной для него женщиной у него не хватало духу.

А Моника, перейдя на совсем тихий шепот, продолжила:

– Не суди Фулу строго. Она ведь Рруза от смерти спасла... правда, сама же его чуть не погубила.

В ответ Эвин растерянно кивнул, хотя толком так ничего и не понял.

– Ты не знаешь ливийского языка, – пояснила Моника. – А она мне всё рассказала. И про Исула, и про Монтиколу, и про жертвоприношение... Я надеюсь, Господь простит ее за содеянное – она ведь вовремя опомнилась!

В тот же миг за окнами на миг посветлело – словно молния полыхнула в ночном небе. Дети и гречанка разом замерли и замолчали. Удара грома, однако, за вспышкой не последовало.

– Ну вот! – воодушевленно произнесла Моника и перекрестилась. – Я же говорила!

* * *

– Обожди! – внезапно послышался за спиной у Брид негромкий шепот.

От неожиданности Брид едва не выронила нож. Резко остановившись, она замерла примерно в полушаге от угла сарая – по крайней мере, так показалось ей в темноте. Еще через мгновение Брид сообразила: да это же Фи!

А та снова подала голос:

– Не спеши. Не видно же ничего!

Брид обернулась. Фыркнула с досадой:

– Фиона? Ты зачем за мной увязалась?

В ответ подруга тихо хмыкнула:

– Думаешь, я тебя одну отпущу?

Брид испуганно приложила палец к губам. Тут же она опомнилась: в темноте же ничего не видно!

– Тс-с-с... – прошипела она, обернувшись. – Тут эти...

Кого она имела в виду, Брид пояснить не успела. Кто-то тяжелый и сильный вдавил ее в стену, и тотчас же невидимая ладонь грубо сжала ей грудь.

– О! – раздался над ее головой незнакомый мужской голос. – Та́кшишт!

От неожиданности, испуга и боли Брид громко взвизгнула. Затем, не раздумывая, она вслепую лягнула незнакомца, отчаянно надеясь попасть тому в пах. Но колено ее угодило в пустоту, а сама она едва не рухнула на землю. Жалобно зазвенел упавший на землю нож. А схвативший Брид незнакомец лишь громко расхохотался прямо над ее ухом.

– Ах ты скотина, чтоб тебя пёс сожрал! – где-то совсем рядом отчаянно, но беспомощно выкрикнула Фи. Конечно, лучше от этого Брид не стало: наоборот, мужчина еще крепче прижал ее к стене. Брид изо всех сил дернулась, пытаясь высвободиться, а потом закричала – просто от отчаяния, не надеясь ни на чью помощь.

Но помощь все-таки пришла – нежданная и загадочная. Яркая вспышка внезапно озарила окрестности, высветив разбросанные по земле камни и чахлые кустики бурьяна. Мужчина резко отпрянул, железная хватка его ослабла. Его рука, только сжимавшая грудь Брид, оказалась прямо перед ее лицом. И тогда Брид, не раздумывая, вцепилась зубами в эту волосатую, остро пахнущую по́том руку, тут же ощутив во рту солоноватую, отдающую железом влагу. Непроизвольно Брид разжала челюсти – и в тот же миг ощутила, как к ее горлу неодолимо подступает тошнота.

Зарычав, мужчина отшатнулся. В следующее мгновение что-то темное мелькнуло над его головой и послышался тяжелый звук удара. Мужчина мешком повалился на землю, напоследок едва не подмяв Брид под себя.

– Вот тебе! – раздался звонкий голос Фи. – Получай!

Еще через мгновение таинственный свет померк, и в окрестности сарая вновь вернулась ночная тьма. А Брид, только что едва увернувшаяся от падавшего на нее тела, скорчилась рядом с ним в мучительном приступе рвоты.

* * *

– Ладно. Пошли! – подавив в себе страх, решительно произнесла Илет.

– Пошли! – твердо повторила Серен. И они вдвоем двинулись вперед по дороге.

Сначала Илет по привычке вырвалась вперед, но быстро опомнилась. Обернувшись, она протянула руку Серен.

– Держись за меня!

Та вдруг растерялась. Пролепетала неуверенно:

– Но ведь я платье придерживаю...

– Мне твои голые коленки не интересны, – хмыкнула Илет в ответ. – А мужчин здесь нет. Да и темно к тому же – все равно ничего не рассмотреть!

– И правда не рассмотреть... – покорно согласилась Серен и тут же ухватилась за ее пальцы. Так, держась за руки, словно две близкие подружки, они и продолжили путь.

Поначалу, несмотря на темноту, девушки довольно быстро продвигались вперед, взбираясь всё выше и выше по пологому склону. В слабом свете звезд Илет все-таки различала у себя под ногами ровную, лишенную растительности поверхность дороги, и это придавало ей уверенность.

Вскоре, однако, на пути девушек начали попадаться торчащие из земли упругие прутики – где поодиночке, а где целыми пучками. Сначала Илет не придавала им значения: это ведь были не кусты и не деревья, которым уж точно не полагалось расти на дороге. Однако постепенно прутиков становилось всё больше, они делались всё гуще и всё сильнее били ее по ногам. Спохватилась Илет, лишь когда у нее под ногами оказался сплошной ковер из жестких колючих побегов. В растерянности она замедлила шаг, а затем и вовсе остановилась.

– Илет, миленькая... – вдруг встревоженно проговорила Серен. – Мы ведь куда-то не туда забрались!

«Не туда – это уж точно!» – мысленно вздохнула Илет, наступив на очередной куст бурьяна. Вслух она, разумеется, этого не произнесла. Не хватало еще, чтобы Серен переполошилась и заревела!

– Мы немножко в сторону свернули, – сказала она, старательно изобразив спокойствие и уверенность. А потом еще добавила для верности: – Ты, главное, не бойся!

– Я и не боюсь, – неожиданно откликнулась Серен. – Кого мне бояться? Пиратов-то тут нет!

По правде сказать, голос у нее по-прежнему дрожал. Впрочем, Илет решила сделать вид, что она этого не заметила.

– Вот именно! – поспешила согласиться она. – Сейчас разберусь, куда идти дальше.

И тут Серен ее изрядно удивила.

– Хочешь, я тебе помогу? – вдруг предложила она.

– Ты?!

– Ну да... – сбивчиво заговорила Серен. – Я знаю, как найти по звездам север – нас ведь этому учили... Сначала отыскиваешь в небе Плуг – ну Большую Медведицу. Потом отсчитываешь вверх от переда Плуга пять высот его лемеха – и попадаешь прямо в кончик хвоста Малой Медведицы. Там-то Полярная звезда и есть!

– Хм-м... – задумчиво произнесла Илет. Вообще-то ничего нового для себя она сейчас не услышала – вот только ей самой было под силу найти на небе разве что Луну. Последние лет семь звездное небо казалось ей не россыпью светящихся точек, а мутным, расплывчатым маревом.

– Я уже и Плуг нашла, и Малую Медведицу тоже! – гордо сообщила между тем Серен. – А вот и Полярная звезда! Нам ведь на юг надо – значит, она должна остаться у нас за спиной... Илет, миленькая, я, кажется, поняла, куда нам идти! Ну пойдем же!

– Ну пойдем, – неуверенно согласилась Илет. Хотя до конца сомнения ее так и не оставили, кажется, впервые она почувствовала к Серен нечто вроде доверия.

А еще через мгновение впереди вспыхнул яркий свет. Взору опешившей Илет предстала Булгарская башня, внезапно уподобившаяся исполинской свече, увенчанной языком белого огня. Сейчас, на фоне ночного неба, она казалась и ближе, и гораздо выше, чем выглядела до заката, а пылавший на ее вершине огонь был невероятно ярким. За короткое время, пока он горел в полную силу, Илет успела рассмотреть и усеянную каменными глыбами пустошь, и заросший густым кустарником овраг, и тянущуюся вдоль оврага ленту дороги, и совсем близкую коробку сарая, и копошащиеся возле нее темные фигуры не то людей, не то животных. Затем пламя потускнело и сильно уменьшилось, но до конца все-таки не погасло. Обломки скал, кусты и даже дорога снова исчезли, но крыша и стены сарая по-прежнему темнели на фоне подсвеченного с башни серого склона холма.

– Илет! – вдруг снова подала голос Серен. – Ты видела, там у сарая дрались?

– Не-ет... – неуверенно протянула Илет в ответ. – То есть кто-то там вроде бы был, но...

– Там дрались! – настойчиво повторила Серен. – Я это точно видела! И по-моему, там был Родри!

Про себя Илет горестно вздохнула. Похоже, пора было признать очевидную вещь: зрение у нее с некоторых пор никуда не годилось.

* * *

Серен обозналась: Родри в той драке не участвовал. Когда на верхушке башни полыхнуло пламя, ему и Ятти – как выяснилось, так звали перепуганного африканца – оставалось до сарая еще с полсотни шагов. Шли они медленно и осторожно: в темноте дорога была едва различима.

В первый миг Родри принял вспышку за молнию – даже несмотря на то, что небо было ясным и на нем сверкали по-южному яркие звезды. Непроизвольно он повернул голову на свет – и тотчас же увидел белый факел над серой громадой нависшего над городом холма. А еще через мгновение Ятти громко выкрикнул на исковерканной латыни:

– Смотри, Булгар-башня пожар! Большой-большой огонь!

И тут Родри пришел в ужас. Оцепенев, он уставился на рвущийся в небо язык пламени. Там в башне, прямо под этим жутким огнем, остались гречанка и ее бородатый, похожий на сакса ухажер! Остались, несмотря на все его, Родри, увещевания бежать! И ведь была у них такая возможность – но нет же, не воспользовались ею...

– Смотри, у амбара колотят! – снова закричал Ятти. – Ой как сильно колотят!

Пару мгновений Родри сосредоточенно размышлял, силясь понять услышанное. Наконец, с трудом оторвав взгляд от огня на башне, он повернулся к сараю. И тихо присвистнул.

У сарая – или и в самом деле у амбара: поди разбери, для каких нужд был построен этот приземистый дом с низкой двускатной крышей, – действительно «колотили». И, вопреки ожиданиям Родри, это была никакая не драка: происходившее куда больше походило на избиение беспомощных жертв. Высокий человек в светлой рубахе, похожей на гаэльскую лейне, заломил руку низенькому, отчего тот скрючился в три погибели. Еще один человек беспомощно распростерся на земле у самой стены. Над ним, чуть согнувшись, навис кто-то высокий и сутулый – и, судя по легко узнаваемым движениям, от одного вида которых у Родри противно заныли ребра, вдохновенно пинал лежащего. В небольшом отдалении от этих двоих длиннобородый мужчина прижимал к стене девушку с распущенными длинными волосами. Еще одна девушка – темноволосая, одетая в светлое платье – замерла за его спиной с длинной палкой в руках.

Не успел Родри толком осмыслить увиденное, как события у сарая внезапно приняли новый оборот. Прижатая к стене девушка вскрикнула и задергалась. Мужчина отшатнулся от нее и отчаянно затряс рукой. До ушей Родри донеслось его громкое свирепое рычание. В тот же миг девушка – не та, что закричала, а другая, темноволосая, – лихо взмахнула палкой и от души огрела мужчину ею по голове. Тот сразу же рухнул на землю как подкошенный.

«Ну вот что я там забыл? – уныло подумал Родри. – Мало меня на Придайне лупасили?» И, вопреки этой вроде бы разумной мысли, все-таки продолжил путь к сараю. Как бы то ни было, оставлять свою госпожу в опасности он не мог себе и помыслить.

Между тем огонь на башне стал быстро ослабевать. До конца он не погас, но сильно уменьшился и сделался совсем нестрашным. «Вроде бы потушили! – облегченно подумал Родри. – Авось гречанка не успела сгореть, жива осталась». О ее бородатом спутнике он даже не вспомнил.

И конечно же, стоило потускнеть огню на башне, как немедленно вернулась ночная тьма, накрыв собой и сарай, и людей возле него. А те, судя по всему, так и продолжали драться: до слуха Родри отчетливо доносились их крики – и мужские, и женские. На мгновение ему даже почудился в этом гомоне голос сиды, – впрочем, он очень быстро понял, что обознался. Ну не могла же сида так грязно ругаться по-ирландски, да еще и с выговором думнонских гаэлов!

А затем неожиданно напомнил о себе Ятти.

– Торопись надо, доминэ! – обеспокоенно проговорил он. – Чужой бабы амази совсем колотят!

– Сам знаю, – с досадой отмахнулся от него Родри. – И без того тороплюсь!

* * *

Прислонившись к окружавшей площадку балюстраде, Иосиф стоял с опущенной головой, угрюмо уставившись в пол, и напряженно пытался осмыслить случившееся. Получалось это с трудом: мысли мешались, то внезапно обрываясь, то причудливо переплетаясь друг с другом. Раз за разом Иосиф задавал себе вопрос о причине происшествия, едва не погубившего Этайн, и никак не находил ответа. Ну не должна была светильная смесь полыхнуть до небес – однако полыхнула же! И в любом случае виноват в случившемся был именно он – инженер-оптик, без должных знаний полезший в такую сложную науку, как химия.

На травозная, обозвавшего его болваном, Иосиф не обижался: поделом! Более того, от еще недавно мучившего его чувства ревности не осталось и следа – словно дурман выветрился из головы. Наоборот, теперь ему казалось, что более удачного поклонника, чем травознай, у Этайн и быть не могло. Вот и сейчас, пока Иосиф пребывал в бесплодном самоедстве, тот занимался действительно нужным делом – хлопотал над ней, успокаивал, о чем-то расспрашивал. Правда, из долетавшего до его ушей разговора Иосиф не понял ни слова: он ведь не владел языком Оловянных островов.

* * *

Едва переведя дух, Олаф тотчас же поспешил к Танни. Та по-прежнему неподвижно сидела на скамейке, плотно зажмурив глаза. В свете злополучного фонаря лицо у нее казалось мертвенно-бледным, и только на щеке виднелось темное пятно – то ли ожог, то ли просто сажа.

Пятно на щеке выглядело подозрительно – во всяком случае, Олафу оно определенно не понравилось.

– Как ты, сестренка? – спросил он у Танни, осторожно дотронувшись до ее плеча. – А ну-ка покажи щеку!

Танни встрепенулась. Мотнула головой.

– Нет-нет, не беспокойся, Олле! – быстро проговорила она, так и не открыв глаз. – Всё в порядке, жива я, даже не обожглась. Волосы, по-моему, немножко опалила – но это же пустяк!

На всякий случай Олаф щеку Танни все-таки осмотрел – и облегченно вздохнул. Пятно оказалось даже не сажей, а всего лишь падавшей на лицо тенью от какого-то прибора. Однако настораживало другое: Танни никак не желала открывать глаза. Вот только еще не хватало, чтобы она их обожгла!

– Глаза у тебя как? – спросил он. – В порядке?

– Вроде бы в порядке, – неуверенно откликнулась Танни. – По крайней мере, не болят – правда, цветные пятна плавают... А ты как, Олле?

– А со мной-то что сделается? – хмыкнул Олаф. – Я ведь осторожный.

– Угу, – уныло согласилась Танни. – Не то что некоторые.

Внезапно Олаф смутился. По правде сказать, он примерно это и имел в виду – только не стал произносить вслух: не хотел обижать и без того пострадавшую подругу. А та словно подслушала его мысли!

– Ты прав, конечно же, – продолжила между тем Танни. – Но мне показалось, что это совершенно безопасно. Он ведь был так уверен в своем изобретении – и уж точно не хотел ничего дурного!

В ответ Олаф пожал плечами и тяжело вздохнул.

* * *

Вот чего не ожидала от себя Фиона – так это такой безрассудной смелости. Конечно, совсем уж удивительным для ирландки ее поступок не был. В гаэльском народе во все времена находились женщины-воительницы – от жившей в седой древности Скатах с острова Скинах, выучившей боевому искусству самого Кухулина, до предводительницы диведских рыбаков Этайн Ни-Деши по прозвищу Сто Куррахов, сложившей голову в Рождественской битве. Но разве сме́ла Фиона, дочь небогатого думнонского скотовода, равнять себя с великими героинями прошлого? Это ведь было бы все равно что уподобить корявую дубину, подобранную ею возле сарая, Гэ Болгу – смертоносному копью Скатах!

Однако когда в опасности оказалась ее подруга, Фиона раздумывать не стала – пустила в ход ту самую дубину. Конечно, ей сильно повезло: напавший на Брид громила-африканец то ли оказался очень неопытным воином, то ли не вовремя отвлекся на вспышку огня. Но так или иначе, а опасности сзади африканец не заметил, и Фиона сбила его с ног одним ударом. Убить, может, и не убила, но лишила сознания уж точно. А самое главное – вызволила подругу из беды!

Радости от своей победы, впрочем, Фиона не ощутила ничуть. Даже спасение Брид – и то поначалу восприняла почти равнодушно. Всё это оказалось вытесненным из ее сознания жутким воспоминанием об ударе, который она нанесла африканцу. Руки ее еще помнили отчаянный взмах дубиной, а в ушах как наяву стоял зловещий глухой звук, с которым та обрушилась на голову несчастного. Фиона ведь была совсем не Скатах и не Этайн Сто Куррахов. Ей не то что убивать человека – даже курицу резать, и то до сих пор не доводилось. И теперь в ее голове упорно вертелась одна и та же навязчивая мысль: «Только бы он остался жив!»

Впрочем, никакой помощи упавшему Фиона так и не оказала – более того, даже не стала выяснять, что случилось у того с головой после удара. Ну не могла же она бросить подругу ради того, чтобы спасать ее обидчика! А Брид в это время было очень плохо: прислонившись к стене сарая, она скрючилась в приступе мучительной рвоты.

Увы, на помощь Брид Фиона пришла тоже не сразу. Некоторое время она пребывала в растерянности, самым позорным образом боясь испачкаться. Справиться с собой ей удалось, лишь когда рвота у подруги совсем прекратилась. Тогда-то Фиона наконец и бросилась к ней.

– Как ты, Брид? Очень плохо?

Та в ответ пробормотала что-то совсем невнятное – даже вроде бы не по-гаэльски. Более того, произнесенное ею короткое слово не походило ни на камбрийское, ни на латинское: столь зубодробительных сочетаний звуков ни в одном из этих языков не бывало отродясь.

– Что? – переспросила Фиона с недоумением.

– Здравко... – настойчиво повторила Брид. – Ну славянин...

– Так это же не он был, – еще с бо́льшим удивлением откликнулась Фиона. – Тебя силач держал высоченный, а славянин...

– Да нет же... – В голосе подруги, по-прежнему слабом и дрожащем, внезапно прорезались нотки досады. – Здравко, наоборот, с ними дрался... И с ним, по-моему, беда...

* * *

Сразу вырваться на свободу не удалось: верзила, сваливший Здравко с ног, сначала придавил его к земле, а затем сноровисто связал ему руки веревкой – скорее всего, его же собственной пращой. А пока пленник брыкался, стараясь столкнуть с себя усевшегося сверху верзилу, закатилось солнце, и всё вокруг погрузилось во мрак. Некоторое время Здравко еще пытался сопротивляться вслепую, но вскоре убедился в тщетности своих усилий. Похоже, всё, что ему оставалось, – это на время затихнуть и терпеливо дожидаться удобного момента для новой попытки освободиться.

Увы, для того чтобы поступить таким образом, требовались терпение и хладнокровие. Здравко же, сколько себя помнил, никогда не отличался ни тем ни другим – и сам это понимал. А сейчас его и вовсе обуревала досада, лишая остатков рассудка. Мало того, что он, вопреки обещанию, данному сэру Владимиру и его сестре, не смог защитить девушек, так еще и потерял из виду Уфрина! Более того, не просто потерял, а именно тогда, когда тот оказался в плену. И никакой надежды на то, что несчастный инженер самостоятельно сумеет выпутаться из беды, похоже, не было. Сам-то Здравко считал себя пусть и неопытным, но воином – пока еще не сразившим ни одного врага, но все равно побывавшим в настоящем боевом походе и успевшим вволю насмотреться и смертей, и увечий. А инженер показался ему человеком совсем другой породы – из тех, кого так ценил сэр Владимир: книгочеев, умников, колдунов. Для того, чтобы это понять, Здравко даже не требовалось видеть созданные Уфрином чудесные машины: достаточно было всего лишь услышать, как он говорит.

В очередной раз вспомнив о печальной судьбе Уфрина, Здравко стиснул зубы от отчаяния и непроизвольно мотнул головой.

– А ну не дергайся! – зло буркнул восседавший на нем верзила. – А то по башке огрею – сразу присмиреешь!

Хотя говорил верзила по-ливийски, да еще и на какой-то местной разновидности языка, отличающейся от более восточных наречий, понять его для бывшего раба, не раз торговавшегося на карфагенском базаре, не составило труда.

– Сам не дергайся! – бросил Здравко в ответ первое пришедшее в голову. Разумеется, тоже по-ливийски: уж на эти-то несколько слов его скудных познаний в языке хватило!

– Ишь ты, – удивленно хмыкнул верзила. – Надо же, по-человечески заговорил!

В тот же миг, словно в подтверждение невероятности случившегося чуда, небо озарила яркая вспышка. Еще через мгновение верзила вскочил на ноги и испуганно забормотал молитву. А Здравко, почувствовав свободу, тотчас же покатился прочь от сарая – не выбирая направление, а просто куда получалось. Краем глаза он успел заметить длинный язык белого пламени, взметнувшийся над башней гелиографа, но даже не особо ему удивился.

Далеко откатиться Здравко не успел. Внезапно верзила опомнился.

– А ну стой! – завопил он, оборвав молитву на полуслове. – Ах ты ублюдок!

– Сам ублюдок! – непроизвольно выкрикнул Здравко в ответ, и тотчас же на его ребра один за одним обрушились тяжелые удары.

* * *

Яркую вспышку над башней Уфрин увидел тоже. А увидев – мысленно схватился за голову. «Неужели Йоси все-таки зажег горелку? – мелькнула у него в голове ужасная догадка. – Я же его предупреждал! Или, может быть, эта дьявольская смесь воспламенилась сама собой?»

Сомнения в безопасности злополучной светильной смеси у Уфрина были с самого начала – даже несмотря на его собственное участие в ее создании и на вроде бы удачные ее испытания. Все-таки они с Йоси поджигали только что приготовленное зелье, а с того времени успело пройти несколько недель. И кто знает, какие химические превращения могли произойти со смесью за такое время. Хорошо хоть, она всего лишь вспыхнула, а не взорвалась!

Впрочем, обдумать эту мысль как следует Уфрину не удалось – да он и не пытался. Разве кто-нибудь сможет размышлять над химическими реакциями, когда ему вывернут руку и поведут невесть куда? А с Уфрином приключилось именно такое. Мало того, могучий быкообразный гигант, захвативший его в плен, еще и не скупился на пинки и подзатыльники. Даже раненная ножом Здравко левая рука, казалось, не убавила его сил, а, наоборот, лишь прибавила ярости. И орудовал ею гигант, судя по всему, ничуть не хуже, чем здоровой правой. Во всяком случае, оплеухи Уфрину он отвешивал именно ею.

На вспышку гигант не отреагировал никак – лишь влепил пленнику очередной подзатыльник. Правда, влепил от души, так что Уфрин едва удержался на ногах. И хорошо, что удержался: иначе бы он вывихнул себе заломленную руку. Пожалуй, даже не просто вывихнул бы, а выломал из сустава.

Осознал свое везение Уфрин сразу же. И возликовал, даже несмотря на бедственное свое положение. А следующая пришедшая ему в голову мысль оказалась совсем неожиданной: «Хорошо хоть Илет в эту передрягу не попала!»

И стоило Уфрину вспомнить об Илет, как вокруг него стали происходить странные вещи. Сначала неподалеку закричал диким голосом кто-то из разбойников, а затем послышался тяжелый звук падения, и крик сразу же оборвался. Еще через мгновение гигант, подталкивавший в спину Уфрина, резко замедлил шаг и недоуменно пробормотал с шепелявым горским выговором:

– Это еще что за хрень...

Вовремя остановиться Уфрин не успел – машинально сделал еще один крошечный шажок. Но и его хватило, чтобы плечо пронзила резкая боль. Не сдержавшись, Уфрин жалобно вскрикнул.

– Заткнись, ублюдок! – прошипел гигант. – Слышишь, вроде баба поет?

И Уфрин услышал. Снизу, со стороны океана, неслась песня. Сначала совсем тихая, она быстро набирала силу, становясь всё громче и всё звонче. Высокий чистый девичий голос выводил протяжную мелодию – диковинную, не походившую ни на одну из слышанных прежде. Слов песни Уфрину разобрать никак не удавалось, но голос – неземной, чарующий – показался ему удивительно знакомым.

* * *

Пламя над башней почти совсем померкло, и вокруг опять стемнело. Тише от этого, однако, не сделалось. Драка возле сарая явно продолжалась: оттуда по-прежнему доносились взбудораженные голоса и звуки ударов. Правда, прекратился отчаянный рык, только что сильно напугавший Серен. Зато теперь громко кричала девушка. Серен почти сразу же узнала голос Фи и очень удивилась. Вот уж никогда бы она не догадалась, что эта молчаливая и вроде бы весьма благовоспитанная ирландка знает так много ужасных гаэльских ругательств!

А тем временем Илет стояла на большом валуне и пела – не только красиво и проникновенно, но еще и очень громко.

– Меня, о Лиза, не забудь,

Ты проводить в последний путь, –

старательно выводила она нежным голосом к ужасу опешившей Серен.

– Я на одно надеюсь лишь:

Что ты могилку навестишь...

Наконец допев последний куплет, Илет шумно выдохнула и закашлялась.

– Ну вот и всё... – объявила она чуть погодя с облегчением в голосе. – Теперь посмотрим, что из этого выйдет!

Серен, к тому времени уже немного опомнившаяся, испуганно повернулась к ней и перекрестилась.

– Илет, ты с ума сошла – такое петь... – запинаясь, проговорила она. – Накличешь еще беду!

– Куда уж больше-то? – буркнула Илет в ответ. – И вообще, отстань: я знаю что делаю!

Вздохнув про себя, Серен покорно кивнула. Ну так а что ей еще оставалось: не спорить же с дочерью аннонской ведьмы! Однако зачем той понадобилось петь посреди ночной пустоши, да еще и столь неподходящую песню, так и осталось для нее загадкой. Вот если бы Илет, подобно Немайн-Хранительнице, пропела боевой гимн, вселяющий ужас в сердца врагов, – это было бы понятно. А «Прекрасная Лиза» – она-то тут при чем? Что толку от этой песни, очень печальной и очень мирной, во время жуткого побоища, происходящего сейчас совсем рядом? Ну не надеется же Илет растопить ею жестокие сердца пиратов!

Между тем в ночи что-то неуловимо изменилось. Серен почувствовала это сразу, но сначала никак не могла сообразить, в чем дело. А когда сообразила – аж приоткрыла рот от удивления.

Оказалось, замолчала не только Илет. Возле сарая тоже наступила тишина. Никто больше не кричал, не рычал и не сквернословил. Теперь только ветер шелестел листьями здешних странных ив, да еще со всех сторон однообразно чирикала какая-то живность – то ли птицы, то ли кузнечики.

– Илет... – пробормотала Серен ошеломленно. – Как ты это сделала?

– Аннонская волшба, – невозмутимо хмыкнула та в ответ.

* * *

Знал бы кто-нибудь, каких усилий стоила Илет эта ее невозмутимость! На самом деле она и сама была изумлена тем, с какой легкостью ее «Прекрасная Лиза» угомонила яростную драку. То есть действовала-то Илет, конечно же, не совсем по наитию, но и никакой аннонской волшбой тоже не пользовалась. План, наскоро придуманный ею, был невероятно прост: удивить врагов песней, отвлечь их от Уфрина и от девушек – а там уж будь что будет. Авось хотя бы кто-нибудь воспользуется случаем и если не победит, то хотя бы сбежит! Ну а над выбором песни Илет и вовсе не размышляла: что на язык пришло, то и затянула. И, похоже, не прогадала: остановила побоище. Вот только надолго ли? И что ей делать дальше – еще одну песню запевать?

– Илет, миленькая!.. Они что, теперь совсем успокоились? – долетел до ее сознания восторженный голосок Серен. – Какая же ты умница!

Опомнившись, Илет обернулась. Отыскала Серен глазами. Увидела расплывчатое пятно белого платья, но лица в темноте, разумеется, не разглядела. Однако воображение со внезапной легкостью нарисовало ей и округленные от изумления глаза с длинными распахнутыми ресницами, и разрумянившиеся щечки с ямочками, и чуть приоткрытый рот с пухлыми, как у младенца, губами. И образ этот оказался настолько нелепым и неуместным именно сейчас, посреди ночной пустоши, что Илет не удержалась и негромко хихикнула. Тотчас же, смутившись, она испуганно прикрыла рот рукой. «Я же совсем тихо, – попыталась она себя успокоить. – Наверное, она и не услышала!»

Но Серен услышала. И немедленно откликнулась.

– Ты что, миленькая?.. – растерянно пролепетала она.

– Да я так, – поспешно отведя руку ото рта, невозмутимым голосом откликнулась Илет. – Не бери в голову!

* * *

– Хорошо поет, – произнес Уфрин дрогнувшим голосом.

– А то!.. – рассеянно откликнулся гигант. И, тут же опомнившись, яростно рявкнул: – А ну цыц!

В тот же миг он рывком заломил пленнику руку еще сильнее.

«Цыц», конечно, не сработало: наоборот, Уфрин жалобно вскрикнул.

– Заткнись, подхвостье Иблисова слона, – буркнул в ответ гигант со злостью.

И тут Уфрин оторопел. Меньше всего он ожидал услышать такое от полудикого атласского горца! Нет, ругаться жители гор, конечно же, умели и любили – уж в этом-то Уфрин за свою жизнь успел убедиться не раз. Но чтобы они при этом поминали Иблисова слона, хтоническую нечисть последователей нечестивой Саджах, – такого на его памяти не бывало еще никогда!

– Ты что, «колёсник?» – вырвалось у него непроизвольно.

Пожалел о своем вопросе Уфрин сразу же. Гигант снова рванул ему руку вверх, на сей раз едва не достав до самого затылка. Непроизвольно Уфрин скрючился – и взвыл от острой боли, словно острым копьем пронзившей его плечо. Что-то противно хрустнуло, и тотчас же перед его глазами полыхнули белые искры – пожалуй, даже еще более яркие, чем недавняя вспышка на башне.

А еще через мгновение гигант отпустил руку Уфрина, и тот, не устояв на ногах, беспомощно рухнул на колени.

* * *

Немного постояв рядом со скорчившимся на земле щуплым бородатым парнем, Идигер брезгливо поморщился и побрел прочь. Окажись тот чужеземцем – скорее всего, он повел бы себя иначе – как учили в общине свидетелей Четверых. Но парень оказался из «маслоголовых».

Таким позорным именем – «маслоголовыми» – Идигер называл тех своих соплеменников, кто изо всех сил старался быть римлянином: изменил себе имя, носил неудобную городскую одежду, стриг волосы на чужой лад и даже невесть зачем пачкал их пахучими зельями. Были все эти занятия, конечно же, глупыми, унизительными и недостойными истинного амазига: римлянами «маслоголовые» все равно не становились, а от своего народа отпадали. Этот-то парень хотя бы не сбрил себе бороды и еще помнил свой язык, а в прибрежных городах Идигеру не раз попадались и такие, с позволения сказать, амазиги, что вообще позабыли и род свой, и обычаи. А ведь сказано Всевышним через уста Реуила, величайшего из Четверых: «Храните обычай матерей своих и отцов!»

Так что никакой помощи парень, разумеется, не дождалcя – ну так какое отношение к себе заслужил, такое и получил. К тому же Идигеру и самому не помешала бы помощь: проклятый мальчишка все-таки зацепил его руку ножом! Впрочем, царапина на его запястье была, конечно же, сущим пустяком по сравнению с перебитой рукой Амекрана. Перебитой не чем-нибудь, а камнем, пущенным из пращи всё тем же мальчишкой!

Вот с мальчишкой-то Идигер сейчас и намеревался расквитаться – за все его провинности разом. А в том, что тот никуда не денется, он не сомневался. Попробуй-ка сбеги, когда у тебя руки и ноги связаны крепкой веревкой!

Оставив «маслоголового» лежать среди колючек и полыни, Идигер уверенно направился к сараю. В темноте он и без того всегда видел хорошо – недаром имел среди приятелей прозвище Сова, – а сейчас ему еще и подсвечивал дорогу огонь на башне.

Мальчишка и в самом деле по-прежнему валялся возле стены сарая. А вот Гвафа по прозвищу Бык, совсем недавно пинавший его по ребрам, куда-то исчез. Впрочем, Идигера это не слишком обеспокоило. Мужчин, так некстати объявившихся возле сарая, его компания вроде бы совсем утихомирила – а значит, настало время приступить к тому, ради чего они все сюда и явились, – к приятному общению с молодыми чужестранками. Ну а Бык, видимо, уже не терял времени!

Сам Идигер сейчас к чужестранкам не спешил. Не потому, что не хотел. Просто его одолела злость – настолько, что оказалась сильнее похоти. «Отпинаю мальчишку как следует – по ребрам, по почкам, по печенке – а там и к девкам можно!» – предвкушал он, подходя к распростертому на земле телу. Между тем мальчишка продолжал безмятежно лежать, выводя Идигера из себя своей отчаянной невозмутимостью.

– Ну что? – прошипел Идигер, остановившись от тела в полушаге. – Валяешься? Сейчас ты у меня запрыгаешь!

Окажись на месте мальчишки он сам – уже молил бы о пощаде. Но тот даже не шевельнулся, так и остался лежать овечьей тушей. И не издал ни звука.

Тут Идигер насторожился.

– Эй! – окликнул он мальчишку. – Ты глухой, что ли?

И снова не дождался ничего в ответ.

«Неужто сдох?» – поморщился он с досадой. Не хватало еще, чтобы ублюдок таким простым способом избежал заслуженной кары!

Чуть подумав, Идигер осторожно дотронулся до тела ногой. И тут же испуганно отскочил.

Тела под его ногой не оказалось. Была лишь пустая одежда, никчемный ворох тряпья.

Идигер выругался. Затем от души пнул тряпку, вложив в нее всю нерастраченную злость. И внезапно уловил за спиной тихий, но отчетливый шорох.

А еще через мгновение на его голову обрушилось что-то очень тяжелое и очень твердое.

Последнее, что услышал Идигер, теряя сознание, был испуганный, дрожащий девчоночий голосок:

– Ой!..

* * *

– Фи, что там?.. – Брид приподнялась на локте, задрала голову.

Как ни странно, даже слабенького огонька, всё еще светившего на верхушке башни, Фионе сейчас хватило, чтобы разглядеть лицо подруги – бледное, как у покойницы, с синяками под глазами. А может быть, ее зрение просто успело привыкнуть к темноте. Впрочем, какое это имело сейчас значение?

– Что со Здравко? – настойчиво продолжила Брид. – Этот... туземец его всё еще бьет?

На этот раз Фиона поняла вопрос сразу.

– Унялся вроде бы, – ответила она, не раздумывая. – Торчит, как менгир посреди пустоши.

– Слушает, наверное, – откликнулась Брид загадочной фразой.

Сначала Фиона не поняла. Переспросила недоуменно:

– Что слушает?

– Песню, – пояснила Брид. – Слышишь? Илет «Лизу» поет.

Всё еще недоумевая, Фиона прислушалась. И не поверила своим ушам. Со стороны моря и в самом деле доносился знакомый голос, старательно, словно на опостылевших к концу морского путешествия посиделках, выпевавший хорошо знакомые слова:

Брожу-гуляю день-деньской,

А сердце полнится тоской,

И, слыша трели соловья,

Грущу по милой Лизе я...

– Угу, – произнесла она наконец. – Сейчас, здесь – зачем?..

– Надо Здравко вытаскивать, – вместо ответа объявила Брид.

Чуть подумав, Фиона неуверенно кивнула.

– Надо.

Она и в самом деле была согласна с подругой – правда, решительно не представляла себе, как это осуществить.

– А я не могу, – продолжила Брид. – Меня ноги не держат. Наверно, я крови наглоталась и опьянела...

Запнувшись, она вдруг икнула, а затем жалобно простонала:

– У-у-у... Опять тошнит!..

Фиона бросилась к подруге – но, вновь почувствовав запах рвоты, так и не решилась до нее дотронуться.

– Потерпи, миленькая... – пролепетала она беспомощно. – Сейчас пройдет...

– Иди, Фи... – с трудом проговорила Брид в ответ. – Вытащи его...

* * *

Ухватив славянина за руку, Фиона медленно пятилась на четвереньках. Подол платья она предусмотрительно высоко задрала и теперь скребла голыми коленями по острым камням и здешней непривычно колючей и жесткой траве. Со стороны это, наверное, выглядело чудовищно неприлично, но иначе она попросту не сдвинулась бы с места. Да и за грех свой Фиона сейчас расплачивались сполна: колени у нее ободрались уже настолько, что даже перестали болеть. К тому же славянин, даром что прежде казался ей щуплым и легким в кости, оказался на удивление тяжелым, и тащить его было очень непросто. Безвольно, как мешок, он волочился по земле, никак не реагируя ни на камни, ни на колючки и не издавая не единого звука. Но рука его была теплой – и это давало Фионе надежду на осмысленность того, что она сейчас делала. Наверное, только эта надежда и помогала ей находить силы и даже немного заглушала не отпускавшее ее всё это время чувство страха. И это при том, что не далее как вчера Фиона не испытывала к этому мальчишке ни малейшей симпатии, он касался ей непрошеным гостем, чуть ли не обузой!

Уже у самого входа в сарай славянин наконец-то подал признаки жизни – слабо, едва слышно простонал.

– Уфф... – облегченно выдохнула Фиона. – Живой!

– Живой... – тихо, словно далекое эхо, откликнулась невесть откуда взявшаяся Брид. – Давай я помогу...

– Не надо, я справлюсь, – мотнула головой Фиона, из последних сил подтаскивая славянина ко входу. Брид сейчас едва держалась на ногах – ну какая была бы из нее помощница!

Похоже, Брид и сама это поняла – во всяком случае, спорить не стала. А Фиона, наконец поднявшись на ноги, ухватила славянина за плечи и волоком втащила его внутрь сарая. По счастью, в дверном проеме не было порога – иначе бы ей пришлось совсем туго.

Но и без того Фиона невероятно, чудовищно устала. Сердце ее билось, как после быстрого бега, голова кружилась, и, в довершение всего, жгучей болью напоминали о себе ободранные колени. Тяжело дыша, она привалилась к стене и устало прикрыла глаза.

– Фиона... – вдруг тихо позвал славянин.

Вздрогнув, Фиона изумленно повернулась к нему. Этот паренек не только пришел в сознание, но еще и узнал ее в темноте и даже сумел назвать правильным именем – а ведь все вокруг, даже Брид, звали ее просто Фи! Сразу сделалось неловко: она-то сложного славянского имени так и не запомнила.

Между тем славянин снова подал голос. И удивил Фиону еще больше.

– Что есть с девочкам? – произнес он пусть и на ломаном, но на самом настоящем гаэльском языке, не на латыни.

– С ними всё хорошо, – поспешно ответила Фи, радуясь про себя, что в темноте не видно ее лица. Затем, подумав, добавила: – Вот и Брид тут.

Славянин тихо вздохнул. Как показалось Фионе – облегченно.

– Ты полежи, отдохни... – пробормотала она, как будто славянин был в состоянии делать что-либо другое. Впрочем, она и сама мечтала как можно скорее добраться до набросанной в углу кучи одежды и рухнуть на нее.

Правда, это было ложе Брид, и как бы ни была Фиона привязана к подруге, о том, чтобы устроиться сейчас рядом с нею – пахнущей мерзкой кислятиной, перепачканной извергнутым содержимым желудка – она не могла даже подумать без содрогания. «О святая Ия, хоть бы ее там не оказалось!» – невольно взмолилась она про себя – и тут же устыдилась своих позорных мыслей. Да разве несчастная Брид виновата в том, что с ней случилось!

– Брид! – тихо позвала она. – Ты тут?

Подруга, однако, не откликнулась.

– Брид?.. – растерянно повторила Фиона. И снова не дождалась ответа.

* * *

Держась левой рукой за шероховатые грубо отесанные камни, Брид неуверенно двигалась вдоль стены. Правой рукой она прижимала к себе ворох одежды, прихваченной из сарая: несколько платьев и что-то похожее на плед. Во всяком случае, именно так определила для себя Брид этот большой кусок грубой колючей ткани.

И платья, и плед были тяжелыми, они волочились по земле, цеплялись за чахлые, но упругие, как пружинки, кустики бурьяна. Но приподнять ношу не хватало сил.

Брид спешила. Идти быстро у нее не получалось: подкашивались ноги. Но задуманное все равно нужно было исполнить. И сделать это как можно быстрее – пока Илет не допела «Лизу», пока заслушавшийся песней разбойник не опомнился!

Место, где недавно лежал Здравко, Брид примерно помнила – и это ей казалось достаточным. Еще шага три вдоль стены, потом пара шагов в сторону – и она на месте. Только бы не привлечь внимание разбойника!

– Ой! – послышался совсем рядом тихий голос. – Ты кто?

Голос Брид узнала сразу: кто-то из близняшек! Обернувшись, разглядела в слабом свете звезд невысокую фигурку и светлые, как у саксонки, волосы. Ну да, точно: то ли Дэл, то ли Ллио! Пожалуй, скорее Ллио: робкая Дэлит вряд ли осмелилась бы выйти сейчас из сарая.

Ответ нашелся немедленно: огонек на башне чуть усилился и высветил темное пятнышко на щеке девушки.

– Дэл?.. – удивленно пробормотала Брид. – Ты?

Та в ответ снова ойкнула.

Мысленно Брид жалобно простонала. Вот только Дэл ей тут и не хватало – именно сейчас, когда времени почти не оставалось, когда Илет уже вовсю пела последний куплет. Вот-вот песня кончится, разбойник опомнится...

– Это я – Брид. Не бойся! – торопливо шепнула она. И, спохватившись, тотчас же добавила: – Только не шуми, пожалуйста!

– А, это ты... – оживилась Дэл. – А уж подумала...

Брид лихорадочно прижала палец к губам. Не хватало еще, чтобы разбойник услышал их разговор и обернулся!

– Тс-с-с... – прошипела она испуганно. – Услышит же!

В ответ Дэл промямлила что-то совсем невнятное:

– А как же... Я же...

– Иди обратно! – шикнула на нее Брид.

Дэл что-то едва слышно пробормотала – кажется, опять попыталась возразить. Но Брид ее уже не слушала. Опустившись на колени, она торопливо скатывала платья в продолговатые свертки, потом раскладывала их по земле, потом прикрывала пледом – и всё это время напевала про себя слова «Милой Лизы» – первый куплет, второй, третий... Как ни странно, Илет тоже продолжала петь – похоже, она раз разом повторяла один и тот же куплет, словно нарочно давала Брид возможность доделать задуманное.

Наконец, сложив из тряпичных свертков некое подобие человеческой фигуры, Брид поднялась на ноги. Тотчас же у нее закружилась голова, сдавило виски, перед глазами закружился целый рой ослепительно-белых огоньков... Но не могла же она отступиться от задуманного!

Пошатываясь, Брид двинулась обратно к сараю. Там, у самого угла, ее должна была ждать оставленная Фи толстая палка – почти настоящая шалейла! Этой палкой Фи уже уложила одного из разбойников – того мерзкого верзилу, который ухватил Брид за грудь и у которого оказалась противная солоноватая, пахнущая железом кровь... Теперь Брид намеревалась сокрушить ею же и второго разбойника – если, конечно, у нее достанет сил ударить... А если не достанет? Ох, лучше об этом и не думать!

С трудом подавив новый приступ тошноты, Брид привалилась к стене. Затем, переведя дух, она на ощупь поискала палку. Однако не нашла – ни с первого раза, ни со второго, ни с третьего. Чуть подумав, Брид медленно двинулась вдоль стены, ощупывая ногой почву в надежде все-таки наткнуться на пропавшую палку. А в голове у нее всё это время неотступно крутились и крутились одни и те же слова:

– Меня, о Лиза, не забудь,

Ты проводить в последний путь...

Брид уже успела сделать шагов семь, когда за ее спиной с грохотом рухнуло на землю что-то тяжелое. И в тот же миг совсем неподалеку громко вскрикнула Дэл:

– Ой!

* * *

Вывернутое плечо не просто болело – горело огнем. Пока Уфрин не шевелился,боль еще как-то можно было терпеть, но при малейшей попытке переменить позу или, не дай бог, шевельнуть поврежденной рукой она вспыхивала с новой силой. Чтобы как-то отвлечься, Уфрин в таких случаях каждый раз стискивал зубы и даже прикусывал язык. Это и в самом деле помогало, но только до следующего неосторожного движения.

Но еще сильнее, чем боль, Уфрина терзала досада. Теперь он ощущал себя никаким не защитником прекрасной Илет и ее подруг, а непрошеной обузой – не только для девушек, но и для отважного юного чужестранца. «Угораздило же прозевать этого горца! – сокрушался Уфрин про себя. – Теперь, чего доброго, рука высохнет – и как мне потом строить машины?» А память тем временем услужливо рисовала ему сгорбленную фигуру старого Зеггана – колченогого и сухорукого калеки, из года в год просившего подаяние рядом с базиликой святого Августина, что примостилась на окраине Старого города возле самого ипподрома.

Должно быть, это-то воспоминание о несчастном Зеггане и подстегнуло Уфрина к действию. Валяться среди камней под невеселые мысли о будущем стало для него совсем невмоготу. Помогая себе здоровой рукой и с трудом сдерживая рвавшийся из горла стон, он все-таки сумел подняться на ноги.

Придерживая поврежденную руку, Уфрин медленно двинулся в сторону сарая. Голова у него кружилась, ноги заплетались, вывихнутое плечо отзывалось на каждый шаг острой болью. А в памяти Уфрина, вопреки и головокружению, и боли, всё звучала и звучала странная песня с непривычной мелодией и непонятными словами – та самая, что совсем недавно разносилась над ночной пустошью. Как ни странно, песня эта Уфрина совершенно не раздражала. Наоборот, она, пожалуй, даже помогала держаться на ногах, придавала силы.

«Главное – дойти до девушек, а потом видно будет, – убеждал себя Уфрин. – Может быть, они чем-нибудь да помогут: там же есть целых две лекарки!» О том, что девушки вполне могли сами нуждаться в помощи, он сейчас уже не думал: приступы острой боли в плече отшибли всякую способность к размышлениям.

Когда до стены сарая осталось совсем ничего – шагов шесть-семь, не больше, – Уфрина подстерегла новая неприятность. Что-то округлое и твердое внезапно подвернулось ему под ногу, заставив вскрикнуть и резко остановиться. Тотчас же его многострадальное плечо пронзил новый приступ острой, мучительной боли. Не удержавшись, Уфрин громко выругался. В выкрикнутой им длинной заковыристой фразе собрались вместе и рай, и ад, и кости святого Киприана, и женские стати Танит, древней богини амазигов.

Ругательство было скверным – уж точно не делавшим чести христианину. А Уфрин, пусть и не появлялся в базилике годами, все-таки в глубине души считал себя сыном Святой Церкви. И потому уже в следующее мгновение его бросило в жар.

Нет, за голову Уфрин не схватился. И не перекрестился: сейчас он был не в состоянии сделать ни того ни другого из-за покалеченной руки. Более того, даже молитвы все напрочь повылетали из его головы – то ли от напряжения, то ли от стыда, то ли от не утихавшей ноющей боли в плече. Уфрину оставалось только одно – мысленно посыпа́ть голову пеплом и каяться. Но вместо покаянных слов в голову ему упорно лезли всё новые и новые ругательства – словно сам нечистый их нашептывал! Мысленно Уфрин пытался противостоять этому грязному потоку, однако всё было тщетно.

А затем случилось неожиданное. «Подхвостье Иблисова слона», – внезапно всплыло в памяти у Уфрина. И разом стало ему и не до стыда, и не до покаяния.Нападение атласских горцев на девушек внезапно предстало перед ним совсем в другом свете. А что, если это была не просто выходка необузданных дикарей? Что, если горцы намеревались совершить жертвоприношение – так, как это делали аксумские «колёсники» в Нубии и Египте?

Мысленно Уфрин содрогнулся: слишком уж правдоподобной выглядела его жутковатая догадка! Иблисом звали зловещего демона далеких восточных пустынь, подозрительно похожего на Сатану христианских преданий. Однако такого имени дьявола в Африке никто не знал, пока в Левант и Египет не вторглись арабские кочевники. Это у них, у последователей мекканского проповедника и воителя Мухаммеда, Иблис считался источником всякого зла и всякой беды. И пусть воины императора Кубера и его союзники с Оловянных островов спустя всего несколько лет прогнали захватчиков обратно в Пустынную Аравию – в памяти у египтян и африканцев среди множества принесенных арабами слов осталось и это тоже.

Но не один лишь Мухаммед и даже не только мусульмане называли Иблисом врага рода человеческого. Где-то в Атласских горах в кочевом племени имошагов с некоторых пор поселилась старая Саджах. Если Мухаммед называл себя Последним пророком, то Саджах, словно передразнивая его, назвалась Последней пророчицей. Говорили, что в разные времена она то противостояла Мухаммеду, то, наоборот, служила ему. Но так или иначе, а в мавретанские земли Саджах явилась уж точно не мусульманкой. Она принесла кочевникам и жителям горных селений совсем другую веру – в Небесную колесницу и в Четверых подле нее.

Вера эта Уфрину очень не нравилась, и на то были веские причины. Сама Саджах называла учение, которое она проповедовала, Благим Путем, а бога, которому поклонялась, – Рахманом – по-арабски, «Милосердным». Однако восточные приверженцы той же самой веры, ведомые неким Гэбрэ Гэргэлом, милосердием вовсе не отличались. Десятки оскверненных храмов, сотни вырезанных деревень, тысячи обезображенных мертвецов – вот что оставили они после себя в Аксуме и в Алве, в Макурии и в Нобатии, в персидском Химьяре и на южных окраинах африканского Египта.

При других обстоятельствах Уфрин смог бы, пожалуй, вспомнить о «колесной» вере гораздо больше, благо они с Йоси немало ее обсуждали. Но и того, что сейчас всплыло в его памяти, оказалось достаточно, чтобы на время позабыть о боли в вывихнутом плече.

«Надо срочно предупредить!..» – встрепенулся было Уфрин – и тут же озадаченно нахмурился. Вот кого ему сейчас было предупреждать? Девушек-инженеров? Но девушкам и без того пришлось несладко – так зачем же пугать их еще больше? Парнишку-чужестранца? Знать бы, где он сейчас и в каком состоянии! Принцессу Оловянных островов? Но она сейчас в башне, далеко отсюда...

Невольно Уфрин повернул голову к Булгарской башне. Снова увидел огонек на ее вершине – сейчас тот выглядел совсем мирно, совсем безобидно. Это было добрым знаком: судя по всему, Йоси справился с бедой, усмирил пламя.

Пару мгновений Уфрин с облегчением всматривался в ровный, похожий на крупную звезду огонек. А затем внезапная мысль озарила его, снова лишив покоя. Да, Йоси, как не раз уже бывало, проявил себя молодцом: сумел исправить опасную ошибку. А что же он, Уфрин? Неужели так и сдастся перед болью и бросит девушек на произвол судьбы?!

Разумеется, сдаваться Уфрин не пожелал. Собрав волю в кулак, он решительно шагнул в сторону сарая.

И, видимо, сделал какое-то неудачное движение. Плечо у него внезапно полыхнуло острой, обжигающей болью. В тот же миг перед глазами у Уфрина заплясали уже знакомые белые искры. Непроизвольно он зажмурился, но искры и не подумали исчезать – наоборот, они сделались только ярче. Не помня себя, Уфрин сделал еще несколько шагов – и вдруг ткнулся рукой – по счастью, левой, здоровой – во что-то твердое и, как ему показалось, горячее.

– Ой!.. – тотчас же раздался испуганный голос, явно принадлежащий молодой девушке. – Ты кто?

Выговор у девушки оказался странным и в то же время очень знакомым. А лица ее Уфрин не увидел: глаза его были по-прежнему плотно зажмурены. Впрочем, в ночной темноте он вряд ли разглядел бы его и с открытыми глазами.

– А ты кто? – спросил Уфрин, поспешно отведя руку от девушки. И внезапно для себя продолжил: – Илет?

Конечно же, он сказал сейчас несусветную глупость. Голос Илет, нежный и звонкий, как горный ручей, было невозможно перепутать ни с чьим другим – разве что с тем, который спел загадочную песню среди ночной пустоши. Но уж точно не с этим – тоже звонким, но заметно более глубоким и словно бы чуть надтреснутым.Смутившись, Уфрин невольно мотнул головой – и тут же почувствовал, как земля уплывает из-под его ног.

– То есть... это самое... – с трудом удержав равновесие, пробормотал он и растерянно замолчал.

– Илет? – удивленно повторила девушка. – Ты ее знаешь?

– Ну... – едва ворочая языком, пробормотал Уфрин. – Немножко...

– Нет, я Фиона, – после короткой паузы откликнулась девушка. – Но Илет я знаю, конечно же. А ты новый знакомый нашего славянина?

– У меня... плечо сломано... – помимо воли произнес Уфрин вместо ответа, едва выговорив внезапно сделавшиеся невероятно трудными латинские слова.

На мгновение сделалось совсем тихо – одни лишь полевые сверчки продолжали петь под камнями свои однообразные унылые песни. Затем Фиона нарушила молчание.

– Поняла, – сказала она на всё той же странной латыни. – Подожди тут. Я сейчас с Брид разберусь – и пойдем вместе.

«Да пустяки это всё», – попытался было сказать Уфрин, но с губ его сорвался только тихий нечленораздельный стон.

– Хм... – тут же задумчиво пробормотала Фиона. – Ниль шэй шё го ма...

А еще через мгновение она продолжила, вновь перейдя на латынь: – Ладно, тогда идем до стены. Посиди там немного!

Пришлось подчиниться. Придерживая здоровой рукой поврежденное плечо, Уфрин медленно двинулся в сторону сарая. Десяток шагов, что надо было пройти до ближайшей стены, дался ему огромными усилиями – даже несмотря на помощь Фионы. А добравшись до цели, Уфрин первым же делом прислонился к стене спиной. Чуть отдышавшись, он осторожно, стараясь не делать резких движений, сполз на землю. Плечо у него вроде бы немного притихло, но голова все равно кружилась.

– Я скоро, – быстро проговорила Фиона напоследок. – Извини, некогда мне!

Уфрин ей уже не ответил. Силы его окончательно иссякли. Прикрыв глаза и обхватив поврежденную руку здоровой, он неподвижно замер у стены в состоянии, близком к забытью.

Глава 33. Ночные раздоры

«О господи! Мало мне Брид, мало славянина, так теперь еще и туземец!»

Примерно с такими мыслями Фиона оставила своего нового знакомого сидеть у стены и осторожно, ощупывая перед собой дорогу ногой, двинулась прочь от сарая – туда, где ее должна была дожидаться несчастная, измученная недавними приключениями Брид.

Будь у Фионы возможность – она неслась бы сейчас к подруге сломя голову. Но в темноте особо не побегаешь – особенно среди рытвин и крупных камней. А о том, чтобы подсветить себе дорогу, она не смела и думать.

Вообще-то в кошеле, привязанном к ее поясу, лежало огниво. Обычный набор думнонских рудознатцев и шахтеров: кусок «золота дураков», похожее на коровий рогатый лоб железное кресало и комок сушеного мха. Но поджигать им все равно было нечего. Фонарь Фиона оставила близняшкам, а для факела у нее не было ни смолы, ни даже подходящей палки. А самое главное: сейчас в темноте Фиона чувствовала себя увереннее, чем при свете. По крайней мере, она не видела разбойников – а значит, те ее, скорее всего, тоже не замечали.

Вот только темнота на сей раз оказалась коварной. Может быть, она и в самом деле укрыла Фиону от непрошеных глаз – но и подвела тоже. Слабого света звезд хватало лишь на то, чтобы различать смутные очертания разбросанных по земле камней – да и то не всех, а только самых светлых. Кусты, деревья, очертания окрестных холмов и даже вымощенная серым песчаником дорога – всё словно растворилось в ночи. Обойдя несколько крупных валунов и пару раз споткнувшись о рытвины, Фиона сама не заметила, как сбилась с пути. Спохватилась она, лишь когда обнаружила, что огонек Булгарской башни горит теперь не по ее правую руку, а точно впереди.

Охнув, Фиона поспешно свернула влево и прибавила шаг. Теперь она уже не думала ни о ямах, ни о валунах, а шла напролом. «Два... четыре... шесть... восемь... – машинально считала она шаги, сминая подошвами упругие стебельки пряно пахнущей южной травы. – Двадцать... двадцать четыре... тридцать два... Ну где же эта Брид, в конце концов?!»

Вообще-то геометрию в Университете будущим инженерам преподавали. Более того, Фиона считала ее чуть ли не самым любимым своим предметом. И, конечно, при других обстоятельствах она легко поняла бы свою ошибку. Но сейчас мысли у нее путались. И Фиона растерянно остановилась.

– Брид!.. – неуверенно позвала она. – Ты где?

Но никто не отозвался на ее голос, лишь где-то вдалеке пару раз жалобно вскрикнула ночная птица: «Сплю-у-у! Сплю-у-у!»

– Брид! – позвала Фиона чуть громче – и тут же испуганно прикрыла себе рот ладонью. А вдруг вместо Брид сейчас ей откликнется кто-нибудь из разбойников!

Как ни странно, она всё еще удерживала в памяти, что по меньшей мере двоих из нападавших уже утихомирили: одного – славянин, другого – Брид. Но сколько разбойников еще бродило по окрестностям? Этого Фиона не знала и знать не могла. Еще недавно ей казалось, что их совсем немного – ну двое-трое, не больше. Но донесшийся издалека тоскливый, заунывный птичий крик произвел на нее гнетущее впечатление. К тому же Фиона, пусть и не бывала никогда на Эйре, пусть и проучилась целых шесть лет у университетских мэтров, была до мозга костей ирландкой, с материнским молоком впитавшей бесчисленные поверья гаэльского народа. И если в обычной обстановке у нее хватало здравого смысла относиться к этим суевериям с большими сомнениями, то в эту жуткую ночь старинные предания пробудились в ее голове во всей своей первобытной силе. И в голосе незнакомой, никогда не слышанной прежде ею птицы¹ Фиона вдруг услышала всхлипывания зловещей прачки-банши – вестницы смерти из потустороннего мира.

Нет, Фиона вовсе не была трусихой: ведь на помощь Брид она отправилась не раздумывая. Но теперь, после раздавшихся в ночи жутких стенаний, в ней что-то словно надломилось. Обычная каменистая пустошь, зажатая между морем и городом, вмиг наполнилась в ее воображении не только десятками затаившихся в невидимых кустах разбойников, но и сотнями еще более опасных существ – волшебных обитателей здешних холмов.

Непроизвольно Фиона громко ойкнула. Тотчас же что-то хрустнуло у нее за спиной, затем послышался приглушенный кашель. Вздрогнув, Фиона напряженно замерла.

– Эй, постой! – вдруг окликнули ее на ломаной латыни. – Не бойся!

Фиона неуверенно обернулась. И замерла.

– Ой! – снова вырвалось у нее.

Что ж, Фионе было чего испугаться! Взору ее внезапно предстали две расплывчатые белесые фигуры: одна низенькая, другая чуть повыше. И на кого они походили меньше всего – так это на людей. Нет, роста фигуры были более или менее человеческого, и одеты они были тоже по-человечески: во что-то светлое и короткополое. Но ни голов, ни ног Фиона у них не обнаружила. И выше плеч, и ниже колен у обеих фигур клубилась непроглядная тьма. Казалось, они пари́ли над землей, словно сгустки тумана.

– Святая Ия... – пролепетала Фиона. – Во имя Отца и Сына, и Святого Духа...

– Дочь моя, ныне нужно не Троим молиться, а Четверым – тем, что подле Колесницы Господней! – назидательно произнесла одна из фигур. Голос у нее был вовсе не призрачным, а самым обычным мужским – низким и грубым.

– Воистину так, абуна! – шепеляво подхватила другая фигура. – Да славятся Господь и Четверо у колесницы его!

– Амэ́н! – торжественно провозгласила в ответ первая, а затем обе фигуры медленно двинулись к Фионе. И хотя они по-прежнему плыли локтях в полутора над землей, та вдруг услышала явственный звук шагов, даже различила хруст камешков под подошвами. И этот вполне земной звук, издаваемый бесплотными фигурами, показался Фионе настолько зловещим, что самообладание окончательно ее оставило.

– Мамочки... – жалобно пробормотала она, чувствуя, как земля уходит из-под ее ног.

* * *

Мысленно Тафари уже давно проклинал себя – причем разом за всё. За то, что повелся на россказни рыжего чужестранца – и за то, что не пошел с ним дальше, а решился проповедовать сам по себе. За то, что покинул ставшие уже привычными лагерь и казарму – и за то, что вообще оставил свою родную уютную Йеху и перебрался на другой конец земли. Но случившееся было уже непоправимо. О том, какое наказание ждет беглецов, хорошо знали все ауксиларии. Не только знали, но и видели. А некоторые не только видели, но и сами приводили в исполнение приговоры. Тафари не участвовал хотя бы в этом – но рассказы старых солдат слышал. Очень подробные и красочные рассказы.

Вот и его новый спутник, судя по всему, тоже был беглецом. Толком поговорить с ним Тафари еще не успел, однако в своей догадке был более чем уверен. Ну а как бы еще мог оказаться одинокий перепуганный солдат посреди ночной пустоши?

Но так или иначе, а эта неожиданная встреча показалась Тафари поистине даром Всевышнего. Настоящему проповеднику явно стоило иметь при себе ученика и помощника. Скажем, при пророке Масайесе был Арон, при Элья́се – Эльса́а... Ну а при расе Тафари пусть будет Йоро!

Увы, сам Йоро, похоже, плохо понимал, что́ именно от него требовалось. Восхвалял Четверых он добросовестно, но в ответ на попытки завести более основательный разговор о вере каждый раз принимался нести полную околесицу. Мало того, Йоро еще и поминал при этом через слово каких-то загадочных Исула и Монтиколу. Человека с именем Исул Тафари знал только одного – трактирщика из портового квартала, никакого отношения ни к Саджах, ни к Четверым определенно не имевшего. А ни о каком Монтиколе он и подавно не слыхивал.

И все-таки, слушая нелепые разглагольствования Йоро, Тафари добросовестно ему поддакивал. Спугнуть возможного сподвижника, да еще и столь подходящего, он не хотел. А в том, что помощник из Йоро получился бы замечательный, Тафари не сомневался. Мало того, что Йоро все-таки имел некоторые представления о «колесной» вере, – он еще и был темнокожим! А это означало, что, выучив хотя бы пару дюжин слов на геэзе, он вполне сошел бы в глазах несведущих людей за аксумца, за еще одного посланца Гэбрэ Гэргэла. Дело было лишь за малым: чтобы Йоро не заартачился. Но как избежать такого оборота событий, Тафари не знал. И никаких удачных идей в его голове не появлялось.

А потом ему и вовсе стало не до размышлений.

Сначала где-то впереди, совсем неподалеку – шагах в ста, вряд ли больше, – послышались громкие крики и звуки ударов. Кричали не только мужчины, но и женщины, словно во время семейной ссоры или деревенской драки.

«Не мое это дело, – тотчас же решил для себя Тафари. – Пускай сами разбираются». Влезать в чужие свары и вообще привлекать к себе внимание ему не хотелось совершенно.

А чуть погодя Тафари услышал еще один голос. Высокий, звонкий и очень нежный, он доносился со стороны моря. Неведомая женщина не кричала истошно, как те драчуны: она пела протяжную, печальную песню со странной, незнакомой мелодией. И была ее песня столь чарующей, что Тафари, уже совсем было собравшийся убраться прочь из этого беспокойного места, оцепенел. Как завороженный вслушивался он в голос таинственной певуньи, тщетно силясь разобрать слова. А песня всё звучала и звучала, не прерываясь, и казалась она Тафари то преисполненной ангельской чистоты молитвой, то колдовским заклинанием, лишающим рассудка. И даже когда ночная певунья замолчала, он еще долго сидел неподвижно, охваченный сразу и благочестивым восторгом, и мистическим ужасом. Теперь ему казалось, что это было знамение свыше, божественное повеление следовать избранным путем.

– Эй! – внезапно вернул его в чувство Йоро. – Гляди!

Опомнившись, Тафари медленно повернул к нему голову. Краем глаза заметил неподалеку что-то белое. Успел подумать: «Привиделось, что ли?» И тут же услышал хруст сухой ветки.

– Девку видишь? – громко шепнул Йоро.

– Угу, – рассеянно пробормотал Тафари в ответ, сосредоточенно разглядывая стоявшую шагах в десяти от него фигуру в длинном светлом платье. Девушка, конечно же, была никаким не призраком, а самой настоящей, из плоти и крови: иначе бы она двигалась бесшумно, а не хрустела валежником.

«Должно быть, от драчунов убежала, – сообразил он наконец и немного успокоился. А затем его осенила новая, совсем неожиданная мысль: – А что, если попробовать поговорить с ней о Боге? Один помощник – это, конечно, хорошо, но двое-то еще лучше!»

Его попытка заговорить с беглянкой, впрочем, оказалась не особенно удачной. Девушка оказалась чересчур пугливой и немедленно лишилась чувств. Не подоспей к ней вовремя Йоро, она бы точно шлепнулась на землю – прямо в колючие кусты головой.

Когда замешкавшийся Тафари наконец подбежал к ним, Йоро держал обмякшую девушку на руках, словно охотник подбитую цаплю, и сосредоточенно ее рассматривал.

– Что с ней? – на всякий случай спросил Тафари. – В обморок хлопнулась?

– Хорошая девка, – пробормотал Йоро себе под нос вместо ответа. – Ишь ты какая ладненькая...

Хмыкнув, Тафари пожал плечами. Не то что особой красоты – даже черт лица девушки он не мог сейчас разглядеть. Видел лишь, что она белокожая. А белая кожа всегда казалась ему нездоровой и даже отталкивающей.

– А кожа у нее гладенькая, беленькая... – сладострастно продолжил Йоро. – Я такой никогда даже и не касался... – Голос его, и прежде неприятно шепелявый, сделался теперь совсем зловещим, похожим на змеиное шипение.

И тут Тафари стало не по себе. В памяти его внезапно всплыло, что южнее Аксума, в непроходимых лесах Бале, испокон веков жили дикие племена, у которых не считалось зазорным поедать человеческую плоть. А что, если этот Йоро, даром что знает и о Христе, и о Четверых, на самом деле принадлежит к таким вот язычникам-людоедам?

– Эй! – встревоженно воскликнул он. – Что это ты задумал?

Йоро, однако, ему не ответил, лишь пакостно хихикнул. И это оказалось последней каплей. Волна гнева нахлынула на Тафари, с силой ударила ему в голову, кровью забилась в висках.

– Вот как? – прошипел он, зло стиснув зубы и непроизвольно перейдя с латыни на геэз. – А ну отпусти ее!

С гневом Тафари сумел справиться довольно легко: армия неплохо учит держать себя в руках. Но куда сильнее гнева оказалось разочарование. В сущности, не имело особого значения, какие именно виды имел этот Йоро на несчастную девушку. Одно Тафари понял точно: с таким помощником ему не по пути! С тем же успехом можно было сразу присоединиться к воинству настоящего Гэбрэ Гэргэла.

– Что ты говоришь? – между тем безмятежно откликнулся Йоро. – Я не понимаю тебя, абуна!

И снова Тафари едва подавил закипевшую в нем ярость. А справившись с собой, глубоко выдохнул и ровным голосом произнес:

– Пошел вон. Девчонку оставь – и убирайся.

Йоро икнул. Затем растерянно пролепетал:

– Совсем?.. Но как же так, абуна?..

– Совсем! – подтвердил Тафари.

И уже в следующий миг обомлел.

– Обожди-ка, дружище! – внезапно раздался возле самого его уха громкий шепот с хорошо знакомым чужеземным акцентом. – Этот парень нам еще пригодится.

* * *

Прислонившись к бугристой, сложенной из грубо отесанных камней стене, Эвин сидел на земляном полу часовни и угрюмо разглядывал иконы. В тусклом свете лампады он едва различал потемневшие от копоти лики святых. Более или менее отчетливо угадывались лишь два женских лица, изображенные почему-то на одной и той же доске. Нарисованные в непривычной для жителя Придайна манере, они казались Эвину мрачными и чем-то очень недовольными. «Должно быть, это те самые Фелицитата и Перпетуя, – равнодушно думал Эвин. – Чужие, неведомые святые».

Вообще-то, конечно, сейчас следовало бы радоваться: как-никак история с пропажей ребенка закончилась благополучно. Вот Моника – та именно что радовалась. Нет, она не танцевала, не пела песен, а просто сидела, прижимая к себе притихших сыновей, улыбалась и молчала. Но улыбка ее, такая светлая, такая счастливая, предназначалась вовсе не Эвину. Собственно говоря, именно это-то его и угнетало.

Однако признаваться себе в истинной причине своей хандры Эвину не хотелось. Ну разве пристало вдовцу на пятом десятке лет страдать из-за безразличия едва знакомой ему женщины, какой бы красивой она ни была! И очень быстро он нашел другую виновницу своего дурного настроения. Нужно ли говорить, что ею оказалась старая Фула!

В сущности, Эвин перед собой не так уж сильно и лукавил. Он совершенно искренне полагал, что именно Фула была виновницей злоключений несчастного Рруза, и столь же искренне недоумевал, почему Моника так легко ее простила. Будь его воля, эта свихнувшаяся «колёсница» давно бы уже валялась посреди пустоши обезглавленной – и уж точно не находилась бы сейчас в Божьем доме!

Но как раз «воли»-то у Эвина и не было. Чужая страна, чужие законы, чужие обычаи... Даже язык – и то чужой: с Фулой Моника общалась на дикой смеси греческого с ливийским. Слыша их разговор, Эвин понимал в лучшем случае одно слово из десяти – не помогало даже свободное владение местным морским жаргоном. А сам он ощущал себя здесь даже не гостем – так, приблудным псом. Получил толику объедков из милости – и сиди, помалкивай!

Он и помалкивал. Фула, кстати, молчала тоже. Повыла перед распятием, поскребла себе лицо корявыми узловатыми пальцами, подергала себя за выбившиеся из-под платка седые космы – и угомонилась. А раскаялась она по-настоящему или нет – поди разберись. Впрочем, разбираться с тем, что творилось сейчас в голове у выжившей из ума старухи, совсем недавно едва не погубившей ребенка, Эвину совершенно не хотелось. Он и без того едва сдерживал гнев, из последних сил стараясь выглядеть спокойным и невозмутимым. Одно лишь хорошо и было: вопреки его ожиданиям, оба сына Моники быстро угомонились и задремали. Похоже, их и в самом деле приучили рано ложиться спать.

– Надо бы святых мучениц отблагодарить, а у меня даже свечки нет, – внезапно нарушила тишину Моника. Немного помолчав, она добавила: – И денег при себе тоже ни асса.

И тотчас же снова оживилась Фула – казалось, она только и ждала повода лишний раз напомнить о своем существовании.

– Я сейчас всё найду, госпожа... – торопливо пробормотала она по-гречески. – У меня... – Продолжила Фула уже по-ливийски, и Эвин опять перестал ее понимать. Но даже того, что он смог разобрать, хватило, чтобы потерять последние остатки самообладания. Не хватало еще, чтобы эта гнусная еретичка поставила христианским святым свою поганую свечку!

Не помня себя, Эвин вскочил на ноги – и со всей силы врезался теменем в низкий сводчатый потолок. Не помянул нечистого он лишь чудом: вовремя сообразил, что находится в часовне, перед образами Христа и святых. Однако стона сдержать не сумел.

Моника ойкнула, вскинула голову.

– Эрэ Эвин?.. – испуганно воскликнула она. Голос ее оказался, разумеется, всё тем же – чарующим, сводящим с ума. Но сейчас это показалось Эвину настолько неуместным, что его прорвало.

– Послушай, Моника!.. – рявкнул он. – Почему ты ее терпишь? Поганую «колёсницу», укравшую твоего сына! Да была б моя воля...

Моника вздрогнула, выпрямила спину. Один из мальчиков – то ли Рруз, то ли Вул, Эвин так и не понял, как их различать, – тотчас же шевельнулся и громко захныкал.

– Эрэ Эвин! – ровным, холодным голосом произнесла Моника. – По счастью, не ты решаешь, как мне с кем поступать!

Горько усмехнувшись, Эвин стиснул зубы. Спорить с Моникой сейчас было бесполезно, соглашаться – невозможно. Оставалось молчать.

Усмешку его Моника, должно быть, заметила. Но не возмутилась, не рассердилась еще больше. Или не подала виду.

– Ты просто многого не знаешь, – произнесла она мягко. – Сядь, остынь.

Эвин мрачно кивнул в ответ. И, словно упрямый, непослушный ребенок, остался стоять – с наклоненной головой, почти касаясь потолка ушибленным теменем.

А затем снова заговорила Фула – только теперь уже не с Моникой, а с Эвином.

– Я уйду, господин... – пробормотала она, испуганно глядя на него снизу вверх. – Сейчас уйду, не буду тебя сердить...

– Не надо, Фула, – вдруг вмешалась Моника. – Ну куда ты пойдешь сейчас?

И она бросила быстрый взгляд на Эвина. А тот в неверном свете лампады так и не разглядел, мольба это была или упрек.

Поморщившись и вздохнув про себя, Эвин нерешительно кивнул. Затем буркнул старухе через силу по-гречески:

– Сиди уж...

И, несмотря на всё вложенное в эти слова презрение, почувствовал себя потерпевшим поражение. Противостоять Монике он все-таки был не в состоянии.

Старуха, конечно же, тотчас бухнулась перед ним на колени, забормотала, глотая слова, что-то благодарственное. А потом отползла, словно огромная неуклюжая жаба, обратно в свой угол, и усевшись у стены, угрюмо уставилась в плотную, хорошо утоптанную землю.

– Ну вот... – проговорила Моника с облегчением. – Куда бы она пошла среди ночи? Тут же хоть и город рядом, а дикие звери все-таки наведываются. Говорят, недавно даже льва видели!

Ухмылку Эвин вроде бы сдержал, хотя и с трудом. Смерть в зубах у льва была бы, по его мнению, вполне заслуженным наказанием для этой гнусной изуверки.

И все-таки Моника определенно что-то прочла на его лице. Ну или просто так совпало – сейчас Эвин не был уверен ни в чем.

– Зря ты так, – вздохнула она. – Фула нам столько доброго сделала за эти годы! А Колесо... Как будто это что-нибудь новое? Мне матушка говорила, аланы про него испокон веков знали – да только выбрали-то в конце концов Святую Троицу. Так и сейчас будет – вот увидишь!

Эвин неопределенно пожал плечами. Затем с усилием выдавил из себя:

– Дай бог, чтобы ты оказалась права.

У него, конечно, было что сказать Монике в ответ. Например, он мог бы поведать ей об убийствах александрийских священников безумцами с медными кружка́ми на шеях. Или о чудовищной резне, устроенной блеммиями-«колёсниками» на юге Египта. Но разве стала бы его слушать эта упрямица!

___________

¹ Голос совы-сплюшки (Otus scops) показался Фионе незнакомым, потому что эта птица не встречается на Британских островах.

Глава 34. Колесо Балсага

Моника и в самом деле относилась к вере в Четверых довольно равнодушно и не считала ее опасной ни для кого, кроме душ самих еретиков. Во многом – потому что с самого детства привыкла именно к такому отношению к «колёсникам».

Впервые она услышала о проповедях Саджах лет, наверное, в шесть-семь. В родительском доме не было ни женской половины, ни строгих запретов для детей, так что и сама Моника, и ее братья свободно бегали по всем этажам и комнатам и часто слышали взрослые разговоры. Правда, чаще всего в них обсуждались скучные и малопонятные вещи наподобие цен на зерно и оливковое масло или новых эдиктов базилевса. Но иногда случалось и так, что кто-нибудь из гостей принимался рассказывать интересные, иногда поистине удивительные истории.

Вот и в тот раз Монике повезло вовремя подняться на верхний этаж и заглянуть в самую большую комнату. Как раз в это время какая-то почтенная матрона упоенно рассказывала там маме сказку о волшебной колеснице. Была та колесница запряжена не лошадьми, а самыми настоящими ангелами – и, должно быть, именно благодаря их могучим крыльям не ездила по земле, а летала по небу. Как уверяла матрона, за горами, над Великой пустыней, в небе можно было увидеть огромное огненное колесо, светившее ярче луны и звезд, а особо зоркие люди умудрялись разглядеть и саму колесницу, и тянувших ее ангелов.

Конечно же, Монике захотелось узнать о чудесной колеснице побольше. Но ни матрона, ни даже мама не обращали на нее внимания, а хорошим, воспитанным девочкам не полагалось вмешиваться во взрослые разговоры. Оставалось лишь одно: расспросить о колеснице бабушку: уж она-то точно знала все сказки на свете!

Однако разговор с бабушкой у Моники с самого начала не заладился. Немного послушав ее сбивчивый рассказ о чудесной колеснице и светящемся колесе, бабушка страшно возмутилась.

– Глупости, – фыркнула она недовольно. – Чушь и глупости! Эта женщина просто пересказала твоей маме бредни самозванки Саджах. А та где-то повстречала аланов – говорят, их немало спаслось в горах – и нахваталась их преданий. Только Саджах всё в них переврала. Ну так что с нее и взять, с аравитянки дикой!

Конечно, маленькой Монике стало невероятно интересно. «Саджах», «аланы, «аравитянка» – она и слов-то таких прежде не слышала! Но бабушка, как назло, ничего не захотела ей объяснять. Более того, она почему-то очень рассердилась – причем не на саму Монику, а на ее маму – и немедленно отправилась наверх с нею ругаться. А вернувшись, строго-настрого запретила Монике вспоминать и о загадочной матроне, и о рассказанной ею сказке.

Причины тогдашнего бабушкиного недовольства Моника так и не узнала – лишь потом стала догадываться, что та «матрона» была проповедницей запретной «колесной» веры. А ответы на мучившие ее вопросы она узнала лишь спустя года три после той загадочной истории. Видимо, гонения на «колёсников» ослабли, и бабушка сочла, что теперь обсуждать подобные темы стало безопасно. Тогда-то Моника и услышала от нее много нового и неожиданного. Оказалось, что жившая в невообразимо давние времена прапрабабка Моники происходила из аланов – одного из двух народов, когда-то правивших всей Мавретанией. Во времена ее молодости случилась большая война, аланов беспощадно погнали из страны, но юная девушка по имени Дзерасса попала в семью амазигов и осталась в ней на всю жизнь.

То ли с той поры прошло слишком много лет, то ли в семье почему-то постарались избавиться от аланских вещей, но от той женщины в доме не осталось ни украшений, ни платьев. Но память о ней все равно сохранилась – не только ее странное, непривычное для слуха амазигов имя, но и рассказанные ею удивительные не то сказки, не то предания. О древних героях-нартах – отважном Сослане, хитроумном Сирдоне, сладкоголосом Атамазе. О божествах, удивительно похожих на греческие, но носивших совсем другие имена: о громовержце Папае и хранительнице земли Апи; о небесном кузнеце Курдалагоне и покровительнице очага Табити; о солнечном боге Хуре и лунной богине Маспалле. И об огненном колесе Балсага, носящемся и по земле, и по небу, чудовищном и всесокрушающем.

Вот это колесо Балсага показалось Монике особенно интересным: очень уж оно походило на Небесное колесо почитателей Четырех! А что, если Саджах – и в самом деле никакая не пророчица, что, если она просто украла и исковеркала на свой лад аланское предание, разбавив его аравийскими суевериями?

Бабушка с Моникой согласилась не задумываясь. Брат Мичипса – тоже, лишь уточнил, что кое-что позаимствовано «колёсниками» у иудеев. Но когда Моника попробовала поделиться своей догадкой с домашним учителем, тот нахмурился и покачал головой.

– Это могло бы быть правдой, юная госпожа, – произнес он задумчиво, – но люди, бывавшие в последние годы в Аксуме, говорили, что сами видели Колесо. А мэтр Секстилий Британник из Лептисского университета даже написал о нем трактат, ссылаясь на собственные наблюдения.

И тогда Моника сумела очень удивить учителя.

– Ну и что, почтенный мэтр Поркий! – заявила она. – Разве одно другому мешает? Может быть, это колесо когда-то надолго исчезло с неба, а потом опять вернулось?

Учитель долго размышлял, затем пустился в путаные, малопонятные объяснения, вспоминал то Плиния, то Аристотеля, то Геродота, – но догадку эту так и не опроверг. А Моника, не получив внятного ответа, окончательно уверилась в своей правоте.

Никакого продолжения тот разговор не получил – а вскоре и сам учитель покинул их дом. С новым учителем отношения у Моники не сложились: тот по-настоящему занимался только ее братьями, а к ней относился как к обузе. И учеба у Моники на этом, в сущности, и закончилась.

Впрочем, особо образование ей и не требовалось. Да, женщина у амазигов могла стать главой рода и даже правительницей страны. Но при одном условии: если она была знатной. А самое большое, на что могла рассчитывать купеческая дочь, – это обзавестись собственной лавкой. При очень большом везении – выбрать себе мужа, не дожидаясь, пока за нее это сделают родители. Но ни о каком университете она не могла и мечтать – даже при таком добром и просвещенном отце, каким был почтенный негоциант Либий Гвасила. Так что еще три года Моника просто уныло отсиживала домашние занятия вместе с братьями, украдкой занимая себя вышиванием бисером и сочинением плохих латинских стихов. И уж о чем она не думала тогда совершенно – так это о Небесном колесе.

Моника успела не только выйти замуж, но и овдоветь, когда вновь повстречалась с «колёсной» верой. Ее последователем оказался Исул – мужнин брат, великодушно приютивший ее с детьми в своем доме. И не просто последователем, а тайным служителем Церкви Четверых. Днем Исул был обычным хозяином таверны – гостеприимным, добродушным, но в то же время предприимчивым, а когда нужно – решительным и смелым. Вечера же он проводил за молитвами и за чтением Книги Четверых, священной для учеников Последней пророчицы.

Добросердечность Исула Монике понравилась, она казалась искренней. Да и вообще этот немолодой, но еще крепкий мужчина быстро сделался ей симпатичен. Пожалуй, предложи он Монике, как того требовал обычай, стать его женой, – она бы согласилась. Но оказалось, что это невозможно: Исул еще в юности принес перед Малой Меркавой – алтарем «колёсников» – обет целомудрия, обрекши себя на одиночество и бездетность. Так что всё, что он мог предложить вдове своего брата, – это разделить с ним его веру.

Вскоре Исул действительно предложил ей пройти обряд посвящения Четверым. И получил твердый отказ. Моника была убежденной христианкой. Более того, за время своего недолгого замужества она успела присоединиться к Церкви Мучеников – небольшой общине, собиравшейся в часовне святых Фелицитаты и Перпетуи. Пожалуй, это было вполне закономерно: разве шел в сравнение с добрым отцом Донатом, возглавлявшим общину, жадный и грубый настоятель городской базилики!

Вопреки опасениям Моники, на ее отказ Исул и не подумал обижаться – лишь печально вздохнул и развел руками. А она так и продолжила жить в его доме и трудиться в его портовой попине, исправно подавая посетителям вино и немудреную снедь. О сыновьях она могла не беспокоиться: за ними попеременно присматривали две служанки Исула – гетулка Итту и гречанка Фула. Обе тоже были «колёсницами» – правда, не жрицами Четверых, а самыми обычными мирянками. К юной и непосредственной Итту Моника поначалу относилась настороженно, но потом привыкла. Зато к пожилой, умудренной жизнью Фуле она с самого начала прониклась доверием. И внешностью, и манерами, и особенным александрийским акцентом Фула напоминала старую няню-гречанку, опекавшую Монику и ее братьев в раннем детстве. Поэтому Моника чувствовала себя в ее обществе уютно и покойно.

Никаких притеснений, связанных с ее христианской верой, Моника в доме Исула не ощущала. Более того, в чем-то ей было даже удобно жить среди «колёсников»: по крайней мере те не тащили ее в базилику и смотрели сквозь пальцы на посещения ею собраний в часовне. А новых попыток обратить ее в «колесную» веру Исул не предпринимал.

Но и сама Моника заговаривать с Исулом о Боге тоже не пыталась. Дело было даже не в том, что, проведя день за стойкой в попине, она находила в себе сил лишь на то, чтобы привести себя в порядок и немного повозиться с детьми. Моника еще и боялась испортить с Исулом отношения. Долго ли разрушить сложившийся после ее отказа хрупкий мир неосторожно сказанными словами! А всё непонятное объяснял ей терпеливый и мудрый отец Донат. Вот с ним уж точно можно было без опаски обсуждать самые рискованные темы.

Случалось, Моника заводила разговоры и о «колесной» вере. Но о том, что эту веру исповедует трактирщик Исул, она не рассказывала даже отцу Донату. Не потому, что ему не доверяла: просто боялась подвести доброго священника. К Церкви Мучеников власть относилась настороженно, карфагенский патриарх называл ее последователей раскольниками и даже еретиками, но базилевс ее все-таки терпел. А Церковь Четверых была под официальным запретом по всей Империи. Узнав об общине «колёсников» в своем городе, каждый законопослушный гражданин был просто обязан сообщить о ней препозиту. Надо ли говорить, перед каким тяжелым выбором поставила бы Моника отца Доната, и без того живущего под дамокловым мечом, вздумай она поделиться с ним своей тайной! Что такое оказаться жертвой доноса, тот знал не понаслышке, но и молчание могло бы обойтись ему очень дорого. И не только ему одному, но и всей общине.

Зато аланское предание о колесе Балсага Моника пересказала отцу Донату без особых колебаний. И получила в ответ еще одно подтверждение своей давней догадки об уходящем и возвращающемся Колесе. Отец Донат немедленно напомнил ей о кометах – громадных хвостатых светилах, то появляющихся на небосводе, то надолго исчезающих. «Небесное Колесо», уже третью дюжину лет висевшее над Великой пустыней, он считал чем-то подобным.

С тем, что кометы – вестницы бед, отец Донат соглашался. Даже больших бед – вроде кровопролитной войны или повального мора. Но не конца света. Оказалось, на его памяти «хвостатые звезды» появлялись на небе дважды: первый раз – во времена его отрочества, второй – лет пятнадцать назад. И оба раза мир уцелел. Правда, когда на небе появилась первая комета, с востока и в самом деле стали долетать зловещие слухи – о моровом поветрии, о большой войне, о захвате Иерусалима аравийскими кочевниками. Однако Мавретанию бедствия обошли тогда стороной – если не считать и без того не прекращавшихся мелких усобиц между амазигскими племенами. А на вторую комету Моника в детстве и сама любовалась по вечерам из окна. Взрослые – и домашний учитель в том числе – считали ее появление дурным предзнаменованием и часто толковали между собой о наступлении последних времен. Слыша эти разговоры, маленькая Моника недоумевала. Комета казалась ей огромной пушинкой полевого чертополоха, – легкой, воздушной и совсем не страшной. И в тот год, в самом деле, ничего дурного не случилось: все в доме были здоровы, а урожай пшеницы на окрестных полях оказался даже обильнее обычного.

Вот так же, по мнению отца Доната, дело обстояло и с Колесом. Да, его появление на небе возвестило о непростых временах, и эти времена вскоре настали. Ссора экзарха Григория с константинопольским базилевсом, отпадение Африки от Восточного Рима, неудачный военный поход на захваченный аравитянами Египет – всё это случилось за считаные месяцы. Григорий, к тому времени объявивший себя африканским базилевсом, из того похода так и не вернулся. Официально было объявлено, что он погиб в сражении, но вскоре пошли слухи, что на самом деле Григория отравил подосланный римлянами убийца. По Африке покатилась смута: кто-то желал воссоединения с Восточным Римом, кто-то – возрождения великого Карфагена. Одно за другим вспыхивали восстания амазигских племен – тех, кого еще недавно кичливые горожане презрительно именовали «варварами»: маврусиев, гетулов, лефавов...

И все-таки, подобно тому, как это бывало после появления комет, закончилось всё тогда относительно благополучно. Пришедший в итоге к власти Константин Кубер на поверку оказался далеко не худшим правителем – скрепя сердце это был вынужден признавать даже не любивший базилевса-булгарина отец Донат. Африка, еще недавно всего лишь осколок Западного Рима, истерзанный большими и малыми войнами, стала мало-помалу превращаться в нормальную, мирную страну. Кубер принялся возрождать пришедшие в упадок города, восстанавливать разрушившиеся за смутные столетия сети дорог и оросительных каналов, украшать великолепными зданиями вновь сделавшийся столицей древний Карфаген. В Лептисе Магне, а затем и в Карфагене открылись невиданные прежде учреждения – университеты, где толковых юношей стали учить наукам и искусствам, готовя из них зодчих и лекарей, корабелов и навигаторов, рудознатцев и агрономов, богословов и юристов. Оживилась торговля: в обмен на прославленное африканское зерно с далеких Оловянных островов хлынули прежде неслыханные, но невероятно полезные машины, нужные и фермерам, и ремесленникам, и строителям, и военным. А на защиту новых рубежей молодой империи, присоединившей к себе освобожденный от захватчиков Египет, пришли конные лучники из далеких северных степей – соплеменники Кубера – и моряки всё с тех же Оловянных островов. И казалось, вся страна поверила в скорое наступление долгожданного мира и процветания.

– Вот видишь, дитя мое, – подвел тогда итог своему рассказу отец Донат. – Всё вышло так, как всегда и бывает после явления хвостатых светил. Сперва Господь насылает на нас тяжелые испытания, но потом являет милость и щедро вознаграждает чад своих за веру и смирение. Так что думается мне, что Колесо это – самая обыкновенная комета. И, как и всякое светило такого рода, по воле Божией оно то восходит на небосклоне, то вновь надолго его покидает.

Услышав эти слова, Моника, конечно, обрадовалась и даже загордилась: вот, даже сам отец Донат поддержал ее давнюю, еще детскую, догадку!

– Ну я и говорю, что Церковь Четверых просто повторяет старые предания! – подхватила она. – Аланы запомнили, как это Колесо появлялось в давние времена, а Последняя Пророчица...

Отец Донат как-то странно посмотрел на Монику, и та замолкла на полуслове.

– Откуда ты набралась таких слов, дитя мое? – спросил отец Донат с явной тревогой. – Уж не от самих ли этих еретиков? Неужели они и до тебя добрались?

И он пристально посмотрел на нее выцветшими от возраста, но по-прежнему умными и проницательными глазами.

И тогда Моника – кажется, в первый и последний раз в своей жизни – солгала своему наставнику в вере.

– Я это в нашей попине слышала, батюшка... – торопливо проговорила она. – Какие-то купцы между собой говорили, а я услышала... – Чуть подумав, она на всякий случай добавила: – Чужеземные купцы, то ли персидские, то ли индийские...

В ответ отец Донат задумчиво кивнул. Моника так и не поняла, поверил он ей или нет.

* * *

Со времени того разговора прошло около полугода. Вплоть до последних дней никаких перемен в жизни Моники и ее сыновей не происходило. Жизнь шла своим чередом. Мальчики подрастали под присмотром то Итту, то Фулы, сама же Моника не покладая рук трудилась за стойкой. Исул по-прежнему был с ней вежлив и заботлив, а завсегдатаи попины, казалось, и вовсе ее боготворили. И все-таки со временем туман, застивший ей глаза, стал рассеиваться. Постепенно Моника стала замечать и направленные на нее сальные взгляды незнакомых моряков, и сочувственные вздохи кухарки и обеих служанок. Правда, поначалу она старалась не придавать замеченному большого значения – тем более что силач Яни немедленно пресекал совсем уж непристойные выходки посетителей.

Но случай, приключившийся однажды на кухне, наконец отрезвил ее. «Ну где такое видано! – проворчала старая Фула, не замечая стоявшую за ее спиной Монику. – Превратил невестку в вывеску для своего заведения!»

В первый миг Моника даже не поняла, кого Фула имела в виду. А затем застыла как громом пораженная. Прежние смутные подозрения разом оформились в ее голове, и всё пребывание в доме Исула заиграло перед ней новыми, совсем неожиданными красками. Получалось, что Исул не заботился бескорыстно о семье своего брата, а заманивал с ее, Моники, помощью посетителей в попину!

Случившееся показалось Монике катастрофой. До сих пор она считала, что ведет жизнь честной вдовы и добродетельной христианки, и, как ни странно, не придавала большого значения часто скользившим по ней мужским взглядам. Ей и в голову не приходило, что мужнин брат, которому она доверяла, торговал ее красотой, словно она была какой-нибудь распутной жрицей древней языческой богини!

Едва придя в себя, Моника тихо выскользнула из кухни. Фула, похоже, так ее и не заметила – во всяком случае, не окликнула и даже не обернулась. А Моника опустила голову, чтобы никто не увидел ее слез, и направилась к стойке. Но на то, чтобы обслуживать посетителей, сил у нее уже не хватило. Выручил наблюдательный и великодушный Яни – подменил ее. А Моника, провожаемая недоуменными взглядами посетителей, стремглав выбежала из попины. Бросив напоследок взгляд на вывеску заведения – грубо вылепленную из глины фигуру девушки с большой рыбиной в руках, – она опрометью бросилась вниз по улице. Путь ее лежал к дому Исула – к тому самому, в котором она прожила больше года и который уже привыкла мысленно называть своим. «Ноги моей здесь больше не будет! – повторяла она про себя на бегу. – Заберу детей – и всё!»

Но до дома Моника в тот раз так и не добежала. Потому что на полпути, возле домика парусного мастера Мидиса, она неожиданно повстречала Исула. И стоило ей увидеть его чуть сутулую фигуру в знакомом синем асельхаме, как вся ее решимость разом куда-то подевалась. Исул был таким привычным, таким уютным, таким необходимым в ее нынешней жизни...

Не добежав нескольких шагов до Исула, Моника растерянно остановилась. Посмотрела на него. Тот тоже заметил ее, повернул голову.

– А, это ты? – спросил он с легким удивлением. – Случилось что-то?

Моника смутилась, неуверенно покачала головой.

– Нет-нет, всё в порядке... – поспешно вымолвила она, пряча глаза.

Исул на миг задержал на ней взгляд, затем деловито кивнул.

– Ну тогда хорошо, – продолжил он благодушно. – А я как раз к твоим заглянул. С Итту играют. Угостил их карфагенскими финиками – вмиг за обе щеки умяли! – И Исул широко улыбнулся, показав крепкие чуть желтоватые зубы.

– Спасибо тебе за заботу, – привычно откликнулась Моника – и вдруг почувствовала, как у нее екнуло сердце и неприятно похолодело в груди. Похоже, только теперь она осознала всю бедственность положения, в котором оказалась. Уходить от Исула и ей самой, и ее сыновьям было некуда. Отца уже несколько лет как не было в живых, мать удалилась в монастырь, один брат служил в легионе и жил в казарме, другой учился далеко за морем. Даже родительский дом – и тот был продан за долги, и теперь в нем жили незнакомые, чужие люди. Всё, что осталось теперь у Моники и ее сыновей своего, не взятого взаймы, – это одежда, которую они носили, и пара больших дорожных сундуков: один – с женскими вещами, другой – с детскими. При этом добрая половина игрушек, которыми играли Вул и Рруз, была подарена им всё тем же Исулом.

Между тем Исул самодовольно ухмыльнулся.

– Рад, что угадал, чем их порадовать, – произнес он.

Моника вымученно изобразила подобие улыбки, беззвучно шевельнула губами. В горле у нее словно застрял колючий комок, мешая говорить.

– Скажи, это правда? – судорожно вздохнув, произнесла она наконец – и тут же почувствовала, как щеки у нее вспыхнули огнем.

Исул на миг нахмурился, затем удивленно приподнял бровь.

– Что правда? – спросил он с недоумением.

– Это правда, что я у тебя в попине... – Моника запнулась, отвела глаза и, пересилив себя, решительно выпалила: – Что я приманка для моряков?

На миг Исул замер. Затем хохотнул:

– Что? Ты – приманка?

Теперь уже отступать было некуда. Моника кивнула.

Исул хмыкнул, затем недовольно поморщился.

– Можешь, конечно, считать и так, – медленно, с расстановкой вымолвил он. – Я, правда, предпочитаю называть это иначе – твоей бескорыстной помощью. И на всякий случай напомню, что две трети дохода от попины я жертвую на добрые дела. Между прочим, и на твоих детей тоже. Последняя Пророчица учит заботиться о бедных, не считаясь с различиями в вере.

Закончив говорить, Исул пристально посмотрел на Монику и снова улыбнулся. На этот раз улыбка у него получилась натянутой, а взгляд остался жестким и колючим.

Что ж, Исул сказал ей всё как есть. По сути, открытым текстом. Она и ее дети – нищие, принятые в дом из милости. А милость полагается отрабатывать.

– Я поняла, эрэ Исул, – тихо сказала Моника и опустила голову. Похоже, ничего, кроме как смириться, ей не оставалось.

– Ну вот и славно, – тут же откликнулся тот. – Помни, что гордыня – один из смертных грехов. Так, если не ошибаюсь, говорил когда-то ваш папа Григорий... Впрочем, ты же, кажется, донатистка, не так ли?

Сердце у Моники екнуло. Ее единоверцев официальная церковь действительно называла донатистами – не в честь отца Доната, разумеется, а по имени карфагенского епископа, несколько веков назад основавшего это течение.

– Так, эрэ Исул, – едва слышно подтвердила она.

Отпираться Моника не стала и пытаться. В том, что Исул прекрасно знал о ее походах в часовню, она не сомневалась.

Натянутая улыбка на лице Исула тотчас же сменилась довольной ухмылкой.

– Ладно, – сказал он, махнув рукой. – В конце концов, это не столь важно. И не беспокойся, дорогая моя родственница: ничего дурного тебе не грозит. Те, кто ходят в мою попину часто, давно усвоили, кем ты мне приходишься, так что ничего лишнего себе не позволят. А от случайных гостей тебя всегда защитит Яни. Да и моряки вступятся: они тебя любят!

Моника робко кивнула. Завсегдатаи «Нереиды» относились к ней действительно очень хорошо, и она это чувствовала.

– Я сейчас вернусь, – торопливо проговорила она. – Наверное, Фула там уже с ног сбивается...

– Иди уж домой. – Исул благодушно усмехнулся. – Мы с Евфимией, так и быть, управимся. Новых кораблей сегодня вроде бы не приходило, так что много народу не будет.

– Спасибо тебе, – тихо вымолвила Моника. Сейчас Исул уже и правда казался ей благодетелем.

– То-то же! – самодовольно хмыкнул Исул в ответ. – Иди-иди, посиди уж вечерок со своими мальчишками.

И он укоризненно покачал головой напоследок:

– Надо же выдумать такое: приманка!

* * *

После того разговора с Исулом на душе у Моники немного полегчало. Но сомнения до конца ее так и не отпустили. Перед ее внутренним взором вставали то крошечная комнатушка без окон, в которой она ютилась последние годы вместе с сыновьями, то устремленные на нее масленые глаза незнакомых мужчин. А в голове как наяву звучал возмущенный голос старой Фулы: «Превратил невестку в вывеску для своего заведения!»

Погруженная в неприятные мысли, Моника даже не заметила, как добралась до дома. Опомнилась она только на лестнице – когда услышала доносившиеся сверху громкие голоса Итту и детей. Все трое отчаянно веселились, причем великовозрастная Итту смеялась громче всех.

Итту Моника сразу же отпустила до утра: вечная беззаботная жизнерадостность служанки была ей сейчас невыносима. Уговаривать Итту не пришлось: та тотчас же торопливо поклонилась и, мурлыча под нос веселую песенку, вприпрыжку унеслась вниз.

«На свидание помчалась, – раздраженно подумала Моника. – Ну и пусть! Вот останется одна с ребенком – не до смеха станет!» О том, что у Итту любовь с молодым садовником, в доме знали, кажется, все, включая глухую и полуслепую старуху-приживалку.

До заката Моника провозилась с сыновьями: сначала отмывала им перемазанные соком Исуловых фиников ладони и мордашки, потом собирала разбросанные по всей комнате игрушки, потом пыталась рассказывать мальчикам сказки. Со сказками, правда, у нее получалось неважно. Мысли Моники были по-прежнему заняты совсем другим, и поэтому она всё время путалась и в сюжетах, и в героях. Крестьянин у нее внезапно превращался в портного, пес – в кота, шакал – в черепаху. Дети, слушая эти исковерканные сказки, то и дело перешептывались и хихикали, а бойкий Вул даже пытался Монику поправлять.

А вскоре после заката в дом вернулась Фула. Пришла она не с пустыми руками, а с гостинцами для мальчишек – сушеными фруктами, сладким печеньем и теплыми, совсем недавно испеченными оладьями. И сразу всё у Моники стало налаживаться. Рруз и Вул, еще недавно хихикавшие над ее несуразными россказнями, теперь присмирели и, между делом жуя оладьи, самозабвенно слушали из уст Фулы совсем другие истории – об искусном мореходе и о храбром воине, о злобном драконе и о коварной морской деве, о волшебных орехах и о перстне змеиного царя, способном исполнять любые желания. С удивлением Моника узнавала в этих сказках сюжеты хорошо знакомых со времен учебы древних греческих мифов – причудливо искаженные, переплетенные с библейскими преданиями, но ставшие от этого только увлекательнее. Она даже не заметила, как сама заслушалась этими сказками и позабыла о своих горестных переживаниях.

А когда утихомиренные и плотно накормленные дети улеглись в постель и уснули, Фула завела с Моникой задушевный разговор. Должно быть, она узнала о произошедшем от Исула – впрочем, Моника догадалась об этом уже позже, а тогда поверила в необычайную проницательность старой гречанки.

– Печалишься, госпожа? – первым делом спросила Фула.

Немного поколебавшись, Моника кивнула.

Фула покачала головой, затем чуть слышно вздохнула.

– Зря, госпожа. Ты молода, красива. Разве это плохо?

– Плохо, матушка, – неожиданно для себя согласилась Моника.

Вообще-то она всегда называла старую служанку по имени, а тут вдруг назвала ее матушкой – так, как называла в детстве няню.

Фула загадочно хмыкнула, чуть заметно улыбнулась, но так ничего и не сказала.

– Мне детей растить надо, – торопливо продолжила Моника. – Чтобы всё было тихо, спокойно... – Смутившись, она внезапно замолчала.

– Госпожа, и где же ты видела такое, чтобы с детьми – да тихо? – улыбнулась Фула.

– А у тебя были дети? – внезапно вырвалось у Моники.

Фула кивнула в ответ.

– Я троих вырастила, – ответила она. – И еще пятерых схоронила.

Услышав такое, Моника оторопела. Прежде она никогда не расспрашивала Фулу о ее прошлом и ни о чем подобном не подозревала.

– Ох... – пробормотала она. – Прости, я не знала...

– На всё Божья воля, госпожа, – махнула рукой Фула. – Да и давно это было.

И она привычным движением ладони изобразила перед своим лицом перечеркнутый круг – знак «небесного колеса».

* * *

Вот при таких обстоятельствах Моника и узнала, сколь трудную, полную невзгод жизнь прожила старая служанка. Фула поведала ей, что больше полувека назад в одночасье лишилась дома и почти всей родни. Дом ее, находившийся в предместье Александрии, сгорел во время осады города аравийскими кочевниками. А мужа и двоих младших детей унес явившийся вместе с захватчиками мор. Чудовищный недуг косил и пришлых аравитян, и местных коптов и греков, не щадил ни старого ни малого. Заболевшие мучились от боли и лихорадки, сходили с ума. На их телах появлялись огромные наросты, прорывавшиеся спустя несколько дней гнойными язвами. Умирали почти все¹. Фула и ее старшие дети оказались одними из немногих выживших – и соседи впоследствии поставили это ей в вину, обвинив в черном колдовстве. А потом были десятилетия скитаний по свету, новые беды и новые потери.

Конечно, по сравнению с тем, что довелось пережить в свое время Фуле, нынешнее положение Моники и ее сыновей выглядело сущим пустяком. И когда Моника поделилась с Фулой своими переживаниями, та отреагировала соответствующим образом.

– Радуйся, что у твоих детей есть крыша над головой! – решительно заявила она в ответ. – А что дом чужой, а ты в нем не хозяйка – так это всё дело десятое. Ты, госпожа, живи сегодняшним днем. И не ропщи на судьбу – тогда тебя Всемилостивейший вознаградит!

В чем именно должна была состоять эта награда, Фула так и не пояснила, а Моника уточнить не решилась. В неведомое вознаграждение ей почему-то верилось проще, чем во что-либо более определенное. А верить хотелось очень.

И все-таки тот разговор пошел Монике на пользу. Самое главное: к ней вернулось чувство безопасности. Пусть Исулов дом так и остался для нее чужим, по крайней мере, он больше не казался ей ловушкой. К тому же Фула стала часто задерживаться у Моники и скрашивать ей одинокие вечера воспоминаниями о былых временах. Слушая эти немного однообразные, но все равно занятные рассказы, Моника отвлекалась от неприятных мыслей, порой возвращавшихся в ее голову. Ну а то, что именно из-за брошенных Фулой неосторожных слов случился злосчастный разговор с Исулом, отступило у Моники в дальние закоулки памяти, а потом и вовсе забылось.

В целом же жизнь Моники довольно быстро вернулась в прежнюю колею. Снова она каждое утро легкой походкой спешила в «Щедрую нереиду», снова в пахнущем пряными травами, молодым вином и жареной рыбой зале ее встречали дружелюбные взгляды и привычные комплименты завсегдатаев. И так же, как прежде, по вечерам она в сопровождении верного и бескорыстного Яни возвращалась к детям в Исулов дом – изо дня в день, из недели в неделю... Одно лишь изменилось в жизни Моники: теперь она старательно избегала заговаривать и даже встречаться взглядом с Исулом. Тот, впрочем, и сам не стремился вступать с ней в разговоры и вообще стал бывать в попине на удивление редко. Иногда Монике даже казалось, что Исул сознательно обходит ее стороной. Но своей догадкой она на всякий случай ни с кем не делилась.

И все-таки тот разговор не прошел для Моники бесследно. Нет, ее положение и в доме, и в попине осталось прежним, и даже Исул, хотя вроде бы ее и избегал, при встречах был по-прежнему учтив и доброжелателен. Перемена произошла с нею самой: незаметно для себя Моника стала мечтать о переменах в своей жизни. И перемены у нее, похоже, действительно настали. Правда, совсем не те, что рисовались в ее воображении.

Начиналось, впрочем, всё очень даже вдохновляюще. Чужеземец по имени Эвин – высокий, сильный, с военной выправкой и суровым, обветренным морскими ветрами лицом – словно явился к Монике из ее полузабытых девичьих грез. Даже то, как он очертя голову бросился в драку с отчаянными головорезами – моряками с карфагенского дромона, – хотя и насторожило ее, но не оттолкнуло: именно так в ее детских, теперь уже казавшимися ей самой глупыми и нелепыми, мечтаниях вели себя настоящие герои. Но что произвело на нее особенно сильное впечатление – так это беззаветная преданность Эвина своей правительнице, таинственной императрице Оловянных островов. И когда он вышел из себя после глупых слов Моники об ослиных ушах, та ничуть на него не обиделась, а лишь мысленно позавидовала незнакомой ей женщине, имевшей таких беззаветных защитников.

Но потом всё пошло кувырком. Эвин, конечно, был ни в чем не виноват, но его появление словно выбило опору из-под хрупкого мира Моники. И словно бы открыло кувшин Пандоры, положив начало целой лавине событий. Один за другим в «Нереиде» стали появляться удивительные гости, непривычные даже для трактирщицы из портовой попины, успевшей насмотреться на жителей самых разных стран, от рыжебородых персов до темнокожих курчавых аксумцев. Дело было не во внешности новых посетителей: как раз с виду-то они, если не считать странной принцессы Оловянных островов, ничем особенным не отличались. Удивляли они совсем другим. Прежние гости, как бы непривычно они ни выглядели и на каких бы странных языках ни разговаривали между собой, всегда вели себя предсказуемо. До сих пор Моника безошибочно отличала простого моряка от офицера, купца от ремесленника, честного странствующего лицедея или музыканта от перебивающегося мелкими кражами бродяги. Заранее она угадывала, что именно закажет тот или иной посетитель, будет ли он, захмелев, буянить, попытается ли обмануть ее при расчете, – и почти никогда не ошибалась.

Теперь же Моника решительно ничего не понимала. Если поведение Эвина хотя и с трудом, но все-таки укладывалось в привычные ей рамки, то странные выходки иноземной принцессы, перевернувшей вверх дном всю кухню в попине, и ее белокурого приятеля, зачем-то утопившего в пахнущем вином зелье сороконожку, поставили ее в совершенный тупик. Но и принцессу, и белокурого юношу далеко превзошел вертлявый рыжий парень со всклокоченными волосами и плутовской физиономией. В парне Моника сразу угадала мошенника и возмутителя спокойствия – и вроде бы не ошиблась: тот первым же делом устроил в зале дикую свару, стравив между собой моряков. Но как же удивил он ее спустя совсем немного времени! Вот меньше всего, спасая этого подозрительного человека от погони, Моника рассчитывала на благодарность от него и тем более на дельный совет! Но ведь получила же – и если не смогла им воспользоваться в должной мере, то уж точно не по его вине. Более того, с течением времени ей всё больше казалось, что и та встреча с рыжим парнем на улице, и даже его первое появление в попине произошли неспроста, что они были знаками, ниспосланными ей Всевышним. А внезапная встреча с Фулой и Ррузом в часовне святых Фелицитаты и Перпетуи стала для Моники не только величайшим счастьем, но и еще одним подтверждением ее догадки.

* * *

Увидев рядом с Фулой потерянного сына, Моника тотчас же позабыла обо всем остальном – в том числе и о том, что именно Фула была виновницей его исчезновения. Самым главным было то, что Рруз нашелся, что он жив и невредим. И встрече с Фулой в первый миг она тоже обрадовалась. Подхватив Рруза на руки, Моника прижала его к себе, а старой гречанке широко и радостно улыбнулась.

Фула, однако, в ответ повела себя странно. Отпрянув, она мелкими шажками попятилась и, чуть не зацепив плечом образ святых мучениц, уперлась в стену. Лицо ее вытянулось, в тусклых впалых глазах вспыхнул страх. И тогда Моника опомнилась.

– Что ты здесь делаешь? – проговорила она и прижала к себе Рруза еще крепче.

И тут произошло совсем неожиданное. Фула вдруг рухнула перед Моникой на колени.

– Прости, госпожа!.. Прости меня, никчемную старуху!.. – запричитала она жалобным голосом.

На непривычное поведение старой гречанки тотчас же отреагировали дети. Рруз, сидевший у Моники на руках, торопливо зарыл лицо в складки ее паллы и притих. А стоявший рядом Вул отцепился от ее подола, повернулся к распростершейся на земляном полу Фуле и весело, беззаботно рассмеялся.

– Тихо! – непроизвольно шикнула на него Моника. – Перестань!..

Неожиданно она осеклась. Липкий страх пробудился в ее душе, холодом разлился по груди. А вдруг ее неосторожный гнев обернется чем-нибудь дурным для детей!

– Имми, а зачем Фула по земле ползает? – вдруг как ни в чем не бывало спросил Вул.

И тут Моника растерялась. Происходившее она понимала плохо, к тому же боялась напугать детей. Пока они вроде бы принимают всё за какую-то веселую игру – ну так и слава богу!

– Ну... Я тебе потом объясню, – шепнула она неуверенно в ответ. А мысленно продолжила: «Мне бы самой кто объяснил!»

– Имми, ты на нее не сердись! – вдруг ни с того ни сего заявил Рруз. – Фула хорошая!

– Конечно, хорошая, ягненочек мой... – поспешно согласилась Моника. – Конечно, не бу...

И снова она не договорила. Самообладание наконец оставило ее, разом выпустив на свободу и не успевший еще утихнуть до конца недавний ужас, и нежданную отчаянную радость. Всё это сплелось в ее душе в сумбурное, неизъяснимое, но очень сильное чувство, от которого у Моники перехватило дыхание и закружилась голова. А еще через мгновение из ее глаз потоком хлынули слезы.

* * *

– Имми, имми... – заглушая причитания Фулы, наперебой канючили Вул и Рруз. – А почему ты плачешь? Имми, я кушать хочу! А я на горшочек! А когда мы домой пойдем?

Так что даже поплакать как следует Монике не удалось: вместо этого ей волей-неволей пришлось брать себя в руки. Первым делом она спустила Рруза на пол. Тот, по счастью, не стал противиться: видимо, сидеть на руках ему уже надоело. Затем Моника смахнула краем покрывала слёзы с лица, изобразила уверенную улыбку – тут, конечно, ей очень помог навык, выработанный в попине, – и решительно произнесла:

– Скоро пойдем – потерпите немножко!

Затем, не дожидаясь, пока притихшие мальчишки снова загомонят, она повернулась к Фуле. Приказала жестко, словно и в самом деле была над нею госпожой:

– Рассказывай всё!

Об Эвине, тоже находившемся в часовне и с недоумением наблюдавшем за происходившим, Моника в тот миг даже не вспомнила.

* * *

– Прости, госпожа... – Фула громко всхлипнула, хлюпнула носом. – Я и подумать не могла, что господин Исул на такое решится... – Не договорив, она икнула и судорожно дернула головой.

– На что «на такое»? – всё тем же жестким тоном спросила Моника. И, подумав, для верности добавила: – Говори всё как есть!

– Да-да, госпожа... – торопливо кивнула Фула. Затем, устремив на Монику жалобный взгляд, она неуверенно продолжила: – Но ведь всё кончилось хорошо, слава Четве... Слава Господу нашему Иисусу Христу!

Опешив, Моника удивленно уставилась на нее. Чтобы завзятая «колёсница» Фула – да принялась восхвалять Иисуса! Что же такое должно было произойти в ее душе?

Еще через миг Моника спохватилась. Тут не удивляться было бы нужно, а радоваться: как-никак заблудшая душа вновь обратилась ко Христу! Но радоваться не получалось: видимо, слишком много оказалось ею пережито за прошедший день. Хуже того, сейчас Моника не испытывала к Фуле ни малейшего доверия.

– Я сейчас всё расскажу, госпожа!.. – между тем снова оживилась Фула. – Всё-всё расскажу!..

– Говори же! – приказала Моника.

И тогда Фула сбивчиво, глотая слова и отводя взгляд, заговорила.

– Это всё солдат окаянный, – объявила она, – который к господину Исулу приходил... А солдат – он же и не солдат вовсе, а посланец Пророчицы... Аравитянки то есть... О Господи Иисусе!..

– Солдат? – с недоумением пробормотала Моника. – Какой такой солдат?

Вообще-то солдаты в «Нереиду» пусть и не часто, но заглядывали. И не только солдаты, но и офицеры – из ауксилии, из городской стражи, из армейской когорты, охранявшей Булгарскую башню. Всех их Моника так или иначе знала – если не по именам, то уж в лицо точно. И ни в одном из них ни за что не предположила бы посланца «последней пророчицы» «колёсников»!

– Так этот же... – торопливо откликнулась Фула. – Ореси́биос!

На мгновение Моника растерялась: никого с похожим именем она не знала. Затем сообразила: да ведь так, «горцем», Фула назвала Монтиколу, переведя на греческий его латинское прозвище!

________ ¹ В VI – VIII веках по Ближнему Востоку, Европе и Северной Африке прокатилась серия эпидемий чумы (в том числе знаменитая Юстинианова чума первой половины VI века).

Глава 35. Низвержение кумиров

Не очень долгий и довольно сумбурный рассказ Фулы Монику потряс и испугал. Может быть, конечно, Фула с перепугу что-то и преувеличила, но в целом Моника легко ей поверила: видимо, бессознательно она давно уже ждала от тайного жреца «колёсников» чего-нибудь подобного. И хотя основную роль в услышанной ею от старой гречанки истории сыграл все-таки Монтикола, никакого оправдания Исулу, разумеется, быть не могло.

* * *

Недовольно ворча себе под нос, Фула уже битый час терпеливо вычесывала из не по-детски жестких черных волос Вула цеплючий прошлогодний репей. Как ни старалась она быть осторожной, мальчику все-таки было больно. Вул беспрестанно хныкал, вертел головой, то и дело норовил высвободиться и убежать. Пытаясь его утихомирить, Фула то беззлобно бранила его, то сулила ему угощение из попины или увлекательную прогулку по садику. Увы, ничего не помогало: уговорить сорванца посидеть смирно не получалось ни в какую.

– Фула, Фула! – вдруг объявил Вул. – Там кто-то идет!

Сначала Фула не придала особого значения словам ребенка. Однако почти сразу же до ее ушей и в самом деле долетели шаги. Кто-то торопливо, постукивая подошвами, поднимался по лестнице. Вздрогнув, Фула замерла, ее рука, сжимавшая гребень, повисла в унции[1] от макушки Вула.

Между тем полог, закрывавший вход, откинулся. Затем в комнату тяжело ввалился широкоплечий мужчина в серо-зеленой солдатской тунике.

– Это ты, почтенная Евфимия? – спросил он.

В ответ Фула настороженно кивнула. Солдат показался ей незнакомым, его нежданное появление в доме – подозрительным и опасным.

– Тебя праведный Исул требует, – объявил солдат, и Фула облегченно перевела дух. Теперь она наконец узнала его: это был высокий нескладный легионер по прозвищу Горец, служивший в охране Булгарской башни. Завсегдатаем Исуловой попины Горец не был, однако изредка заходил в попину по вечерам, никогда не напиваясь допьяна и каждый раз о чем-то подолгу разговаривая с хозяином. О чем именно велись эти разговоры, Фула, разумеется, не знала, но с церковными делами их уж точно не связывала. На тайных богослужениях в Исуловой молельне Горец не бывал никогда, знака Колеса при себе не носил, именами Четверых не клялся.

И вот теперь этот самый Горец ни с того ни с сего назвал Исула «праведным» – именно так, как полагалось именовать служителя Всемилостивейшего в Церкви Четверых. При этом слова солдата определенно не были случайностью: произнеся их, Горец тотчас же изобразил рукой хорошо знакомый Фуле знак Меркавы.

Поначалу Фула произошедшему искренне обрадовалась: она ведь обрела еще одного единоверца! Не насторожилась она, и когда Горец показал пальцем на Вула и невозмутимо продолжил:

– Мальчишку тоже прихвати!

Она и правда не задумываясь взяла бы Вула с собой, но тот неожиданно воспротивился.

– Не хочу к Исулу, – заявил он вдруг. – Я к Итту хочу!

Поначалу Фула опешила.

– Но ведь он вас любит, финики вот приносил... – пробормотала она растерянно.

И осеклась. Что Исул угощал детей финиками – это точно. Но любил ли их? На этот вопрос ответа у Фулы не было. Во всяком случае она совершенно определенно не помнила, чтобы Исул с ними играл.

– Не любит! – словно подслушав ее мысль, твердо произнес Вул и мотнул головой.

Вздохнув, Фула развела руками. Увещевать Вула, когда тот упрямился, обычно бывало делом бесполезным. Конечно, его можно было увести насильно – но только под рёв и громкие крики. А ссориться с ребенком и вообще огорчать его Фуле не хотелось.

– Не хочет он... – неуверенно вымолвила она и виновато потупилась.

Как ни странно, Горец оказался вполне покладистым. Отвернувшись от насупившегося Вула, он вперил цепкий, оценивающий взгляд в увлеченно возившегося с деревянной лошадкой Рруза.

– Ладно, – махнул он рукой. – Тогда берем этого!

В ответ Фула ничего не сказала, лишь рассеянно кивнула. И даже когда Горец подхватил Рруза на руки, она осталась безучастной. Голова ее по-прежнему была занята совершенно несвоевременными размышлениями – об Исуловых финиках, о странном упрямстве Вула, о неожиданном обращении Горца в истинную веру...

– Идем! – распорядился Горец.

Тут наконец Фула почувствовала неладное. Кивнула на Вула, спросила обеспокоенно:

– А как же он – один, без присмотра?

На миг Горец задумался. Затем показал глазами на игрушечную лошадку, которую только что двигал по полу Рруз. Бросил отрывисто:

– Вон игрушка. Пусть себе развлекается! – и тотчас же, не дожидаясь ответа, деловито продолжил: – Всё, некогда! Пошли к меркаве!

А вот эти слова Горца встревожили Фулу уже по-настоящему. Дело было даже не в том, что солдат столь бесцеремонно распорядился чужой вещью. Словом «меркава» единоверцы Фулы называли и саму Небесную Колесницу, и исполненные в ее форме алтари, установленные в тайных молельнях. Перед «малыми меркавами» приносились священные клятвы, заключались браки, а самые достойные миряне становились священниками и праведными подвижниками. Но ни Ррузу, ни Вулу там делать было нечего: маленьких детей, еще не прошедших обряда воцерковления, к этим алтарям водить не полагалось.

И поэтому Фула всплеснула руками и недоуменно проворчала:

– К меркаве-то зачем? Рруз – он же мал еще!..

– Надо! – коротко бросил Горец в ответ. А затем добавил – видимо, для большей убедительности: – И не перечь мне, старая: такова воля Четверых!

На этот раз «почтенной Евфимией» он Фулу не назвал. Впрочем, та особого значения этому не придала. Полным именем ее и раньше почти никто не называл. Ну а что до «старой» – ну так ведь седьмой десяток лет – и правда не молодость! Куда больше беспокоило ее нарушение принятых в общине правил – появление перед меркавой непосвященного, да еще и ребенка. При этом слова Горца о воле Четверых ее совершенно не успокаивали. Добро бы такое сказал сам Исул – а то какой-то там солдат!

Фула нахмурилась, немного поворчала себе под нос, но спорить с солдатом так и не решилась. Последователям Небесной колесницы она привычно доверяла, к тому же отобрать ребенка у высокого, широкоплечего и несомненно очень сильного солдата ей явно было бы не под силу.

Так они и направились в молельню: впереди уверенно пошагал Горец с Ррузом на руках, а за ним, едва поспевая, мелкими шажками засеменила Фула. Первые несколько мгновений Рруз растерянно молчал, но за порогом комнаты сразу опомнился и громко захныкал:

– Лошадка... Моя лошадка!..

– А ну цыц! – вдруг рявкнул на него Горец.

От неожиданности Фула обмерла. А придя в себя, немедленно перешла в наступление. С трудом нагнав Горца в галерее, окружавшей внутренний дворик, она встала у него на пути, уперла руки в бока.

– Ты что, солдатик! – укоризненно промолвила она и покачала головой. – Разве с ребенком так можно – он же заикаться будет!

В ответ Горец скривился. Буркнул недовольно:

– Не твоя забота, старая! Я делаю что велено! – и, грубо оттолкнув Фулу, ускорил шаг.

– Лоша-а-адка! – совсем жалобно взвыл Рруз.

И тогда Фула совершила ошибку.

– Сейчас-сейчас, маленький... – воскликнула она и метнулась обратно в комнату. Огорчение ребенка по-прежнему беспокоило ее гораздо больше, чем странное поведение солдата.

Увы, вернуть лошадку Ррузу ей так и не удалось: той уже успел завладеть Вул. Ну не могла же Фула отобрать игрушку у одного ребенка ради того, чтобы успокоить другого! Некоторое время она растерянно стояла посреди комнаты, а затем поспешно подхватила валявшийся в углу тряпичный мячик. Конечно, любимую игрушку Рруза мячик заменить не мог – но что еще Фула могла предложить расстроенному ребенку?

Разумеется, она потеряла время. И когда вновь очутилась в галерее, ни Горца, ни Рруза там уже не было.

И вот тогда наконец Фула всполошилась не на шутку. И неожиданно грубое обращение Горца с Ррузом, и его ни с чем несообразное желание привести маленького мальчика к меркаве, и, наконец, его внезапное исчезновение вместе с ребенком – всё это не просто выглядело подозрительно, но наводило на самые черные мысли.

Раздумывать Фула не стала. Так и не выпустив мячика из руки, она немедленно бросилась за солдатом в погоню. Путь к молельне был ей привычен: сначала галерея, потом лестница вниз, потом подземный ход...

Где-то на середине пути Фулу стали одолевать сомнения. А что, если Горец понес Рруза вовсе не к меркаве, что, если он вообще не член их общины, а просто самозванец? Да мало ли зачем солдат мог похитить ребенка и мало ли куда с ним направился!

И все-таки она не остановилась, а продолжила путь – спотыкаясь на бегу и отчаянно ругая себя за непростительную доверчивость. Выбора у нее все равно не было. Если Горец действительно направился в молельню, еще была надежда его нагнать. А если он солгал – то за пределами дома Фула его все равно бы уже не отыскала. Оставалось одно: спешить к меркаве, уповая на милость Всемилостивейшего и его четырех могучих помощников.

Фула и спешила. И к двери в конце потайного тоннеля подбежала, не чуя под собой ног. Тотчас же, едва переведя дыхание, она привычно осенила себе лицо знаком Небесной Колесницы. Прошептала твердо выученные слова охранной молитвы – той, с которой полагалось обращаться прямо ко Всемилостивейшему, минуя Четверых, в минуту страшной опасности, когда нет уже надежды ни на собственные силы, ни на помощь ближнего:

– Спаси и помилуй, о Милосерднейший и Всемогущий, смиренную рабу твою Евфимию, защити ее от злого человека! Да будет на то воля твоя. Аминь!

И тут же спохватилась. Ох, не о том она просила сейчас Господа! Не сама Евфимия нуждалась в этот миг в защите и спасении, а украденный солдатом ребенок!

– Спаси и помилуй, о Милосерднейший и Всемогущий, смиренного раба твоего Винаруза... – торопливо зашептала она, исправляя оплошность, – и вдруг запнулась. Рруз ведь был крещен по христианскому обряду – не так, как учила Последняя Пророчица. И распространялась ли на него милость Господняя – поди пойми!

Застигнутая этой неожиданной мыслью, Фула настолько растерялась, что даже не услышала звука приближавшихся к ней шагов. И опомнилась, лишь когда у нее за спиной раздался удивленный голос Исула:

– Евфимия? Что ты тут делаешь?

О, как же обрадовалась Фула этой встрече! Исул – вот кто мог помочь ей спасти несчастного ребенка!

– Почтенный господин! – громко воскликнула она, обернувшись. – Только на тебя и уповаю!

Исул озадаченно посмотрел на нее, а затем вздохнул и чуть заметно поморщился. Однако заговорил он привычным ласковым голосом:

– Что у тебя случилось, любезная Евфимия?

Насторожившаяся было Фула облегченно перевела дух.

– Господин... – выдохнула она. – Беда у нас: солдат Винаруза украл!..

И она устремила на Исула исполненный надежды взгляд – а мысленно принялась подбирать нужные слова, чтобы рассказать о случившемся во всех подробностях, ничего не упустив. Конечно, Фула была уверена, что праведник не останется равнодушен к ее словам, что он тоже встревожится – а потом, конечно же, придумает какой-нибудь спасительный выход.

Увы, надежда ее не оправдалась. Исул и в самом деле терпеливо и внимательно выслушал ее, но остался на удивление спокоен. Чуть нахмурившись, он медленно обвел Фулу взглядом с ног до головы, а затем торжественно произнес:

– Я это знаю, любезная Евфимия. Но что тут поделаешь: такова воля Четверых!

И Исул печально развел руками.

– Но господин... – жалобно начала было Фула. Но так и не договорила.

Исул вперил в нее взгляд, недовольно поджал губы. Произнес сурово:

– Разве ты забыла, Евфимия, слова того, кто идет справа впереди? Помнишь, что сказал он гордецу, осмелившемуся спорить со Всемилостивейшим? «Не подобает истинно верующему иметь мнение иное, нежели у того, кто сотворил этот мир по своей воле и своему замыслу!»

«Идущим справа впереди» адепты Четверых именовали Уриила – ангела-вершителя человеческих судеб, время от времени передававшего Последней Пророчице волю Господнюю. Не соглашаться с его словами было все равно что перечить самому Всемилостивейшему – а потому считалось одним из самых тяжких грехов. Сообразив это, Фула тотчас же пришла в ужас. Охнув, она торопливо изобразила Знак Колесницы, склонилась в низком, почти до земли, покаянном поклоне. «Прости меня, о Всемилостивейший, что я отвратилась от тебя, что нарушила завет, заключённый с тобой...» – сами собой зашептали ее губы слова покаянной молитвы.

– Вот! – удовлетворенно произнес Исул. – Так-то лучше! Будь смиренна – и...

Договорить он не успел – оборвал фразу на полуслове. Потому что из-за массивной, окованной железом двери внезапно раздался громкий, отчаянный детский крик:

– Имми!.. Имми-и-и!..

И тут в душе Фулы что-то перевернулось. Господь, Колесница, Четверо – все они пребывали высоко на небе, да еще и над полуденными землями, за Великой пустыней. Отсюда их и видно-то не было – и еще неизвестно, ведали ли они вообще, что́ творится в далекой от них Мавретании. А маленький, беззащитный Рруз находился совсем рядом, за дверью, и отчаянно звал на помощь!

Фула выпрямилась. Молча шагнула к двери. И, рывком распахнув ее настежь, ворвалась внутрь молельни.

– Ты куда? А ну стой! – запоздало крикнул Исул ей вслед.

* * *

О, сколько раз бывала старая Фула в этом тесном, лишенном окон помещении, некогда устроенном Исулом глубоко под землей, вдали от любопытных глаз! И не просто бывала, но и не покладая рук трудилась во имя Всемилостивейшего и Четверых. Протирание пола в молельне, очистка светильников от нагара, избавление священных реликвий от невесть откуда берущейся в подземном, надежно спрятанном от сквозняков помещении красноватой глиняной пыли – всё это было ее ежедневным служением. До Малой Меркавы, правда, она никогда не дотрагивалась: касаться ее были вправе лишь посвященные Всемилостивейшему праведники, такие как Исул. Впрочем, Фуле было довольно и того, что она каждый день имела возможность созерцать ее серебрёные, испещренные прихотливыми завитками колёса, окружающие ее бронзовые изваяния Четверых и – самое главное – отлитую из чистого золота фигуру Всемилостивейшего, горделиво стоящую в изукрашенном драгоценными каменьями серебристом коробе колесницы, с рукой, приподнятой в благословляющем жесте, с ласковой и мудрой улыбкой на устах.

Но сейчас, ворвавшись в молельню, Фула совсем не ощутила привычного благоговения перед святыней. Тревожная, пугающая мысль всецело овладела ею, звучала в ее голове, повторялась на разные лады. Где Рруз? Что с ним? Почему он кричал – и почему так внезапно замолчал?

Первым делом она быстро обвела глазами помещение. Ни у самой меркавы, ни на лежащем в положенных трех шагах от нее молитвенном ковре никого не увидела. Зато в дальнем углу молельни, возле столика, где лежали священные свитки, обнаружила коленопреклоненную фигуру в темном одеянии. И, не задумываясь, двинулась к ней.

Сделать Фула успела лишь один шаг. Что-то хрустнуло под ногой, и она невольно замерла. В тот же миг фигура в темном стремительно распрямилась и тотчас же обернулась, явив на свет загорелое бритое лицо. А еще через мгновение Фула изумленно ахнула. Перед ней стоял Горец! Самый настоящий Горец – но одетый не в привычную солдатскую тунику, а в роскошную, расшитую золотом и серебром священническую мантию. Самозванец? Или и в самом деле не только солдат, но и тайный служитель Четверых?

– Ты?.. – растерянно вымолвила Фула и невольно отступила к выходу.

Горец, похоже, удивился не меньше ее.

– Э-э-э... – произнес он. – Это ты, старая Фула? Нельзя тебе здесь быть – убирайся живо!

Неожиданно Фула увидела на груди Горца круг с двумя завитками – вроде бы привычный знак Небесного Колеса, однако необычно большой – вдвое больше, чем полагалось священнику, – и не бронзовый, а серебряный.

– Что уставилась? – криво ухмыльнулся Горец. – Никогда посланников Пророчицы не видела? Ну вот, полюбуйся!

– Где ребенок? – опомнившись, выкрикнула Фула.

Горец поморщился. Затем недовольно буркнул:

– Где надо. Тебе-то что, старая?

Ох, не стоило ему сейчас вот так разговаривать с и без того взбудораженной, не помнящей себя старой гречанкой!

На миг Фула замерла. Кровь отхлынула от ее лица. А еще через мгновение она подлетела к Горцу. Одной рукой вцепилась ему в подбородок, другой рванула рукав мантии.

– Где Рруз! Говори, живо!

Горец отпрянул, резко мотнул головой. С грохотом опрокинулся столик, свитки раскатились по полу. От неожиданности Фула разжала пальцы, выпустив и рукав солдата, и его подбородок.

Грязно выругавшись, Горец скрючился и схватился за лицо. Внезапно между его пальцев потекла кровь. Крупные вишнево-красные капли падали и на пол, и на разбросанные свитки, расползались по серому камню и желтому пергаменту зловещими темными пятнами.

– Какого дьявола ты сюда приперлась, старая дура? – прохрипел Горец.

И тут Фула едва не задохнулась от охватившего ее гнева. Мало того, что Горец украл и невесть куда спрятал ребенка Моники, мало того, что он сначала позвал Фулу за собой, а потом погнал ее прочь, словно забредшую в молельню собаку, – он еще и помянул князя тьмы в доме Всемилостивейшего!

– Ах ты богохульник! – срывающимся голосом выкрикнула она, едва переведя дыхание. – Еще и рясу напялил!

Горец издал тихое рычание. Просипел сдавленно:

– Старая мразь!.. – и, медленно распрямившись, отвел руку от лица. С ужасом Фула заметила блестящую багровую полосу, косо пересекавшую его подбородок. Невольно она вскинула руку, поднесла к глазам – и увидела на своих пальцах кровавые пятна.

– Фула! – вдруг раздался откуда-то из-за меркавы жалобный детский голосок. – Фу-у-ула!

Тут уж Фуле сделалось и не до разодранного подбородка Горца, и не до крови на своей руке. Не помня себя, она бросилась на зов несчастного ребенка – мимо меркавы, мимо державшегося за колесо бронзового Кохабиила, прямо по молитвенному ковру. На бегу Фула зацепила крыло Кохабиила рукавом сто́лы и непроизвольно изо всех сил дернула плечом.

Затрещала ткань, колесница дрогнула, венчавшая ее статуя Всемилостивейшего угрожающе покачнулась. Охнув, Фула замерла, затем торопливо осенила лицо знаком Колеса. Забормотала вполголоса:

– Помилуй меня, о Всемилостивейший...

Однако договорить молитву она не успела.

– Фу-у-ла! – перебив ее, громко, отчаянно закричал Рруз.

Не задумываясь, Фула снова рванулась вперед. Вновь затрещала прочная льняная ткань, вновь качнулась статуя Всемилостивейшего – и на сей раз уже не устояла. Перевалившись через борт колесницы, она с грохотом рухнула на каменный пол и развалилась на части, обнажив вовсе не золотое, а деревянное, да еще и источенное термитами нутро. Как завороженная смотрела Фула на разбросанные по полу обломки, не в силах шевельнуться. Произошедшее казалось ей чем-то невероятным и чудовищным, словно поддельным оказалось не изваяние, а само божество.

– Фу-у-ла!!!

Опомнившись, Фула с усилием оторвала взгляд от извилистой трещины, пересекавшей лоб поверженной статуи.

– Сейчас-сейчас, маленький!..

Со второй попытки ей удалось отцепиться от злополучного крыла. С досадой осмотрев большую дыру в рукаве, Фула невольно бросила взгляд на лицо коварного Кохабиила. В неверном свете тусклых масляных ламп казалось, что на тонких губах бронзового ангела змеится насмешливая ухмылка.

– Ах ты ж окаянный... – пробормотала Фула безотчетно и погрозила ангелу кулаком.

* * *

Рруза Фула обнаружила лежащим на медной решетке жертвенника – связанным, но живым и вроде бы невредимым. Первым же делом она подхватила перепуганного ребенка на руки. Тот сразу же успокоился, доверчиво прильнул к ее плечу. И тогда Фула решительно направилась к выходу. Здесь, в оскверненном, полном обмана и жестокости храме, ей делать было нечего!

Горца она миновала на удивление легко. Тот ползал по полу, собирая осколки разбитой статуи, и, похоже, не замечал ничего вокруг. Однако у двери Фула встретилась с Исулом. Тот стоял с растерянным, ошеломленным видом, вперив неподвижный взгляд в разоренную меркаву.

– Вот, господин, – проговорила Фула, показав глазами на Горца. – Он хотел убить невинное дитя.

Исул вздрогнул, взгляд его сделался осмысленным. А еще через мгновение брови его грозно сдвинулись.

– Остановись, Евфимия, – произнес он сурово. – И прикуси свой змеиный язык! Тебе ли перечить воле Господней?

Вероятно, при других обстоятельствах повелительный тон Исула смог бы Фулу осадить. Но не теперь. Пережитое слишком сильно отпечаталось в памяти старой гречанки, и трудно сказать, что подействовало на нее сильнее – угроза ужасной смерти, нависшая над Ррузом, или статуя, развалившаяся на куски, словно трухлявое бревно.

– А это что, Господня воля? – гневно воскликнула Фула в ответ. – Разве Всемилостивейшему нужна такая жертва? Разве он подобен хищному зверю, пожирающему младенцев?

Исул смешался. Проговорил неуверенно:

– Не богохульствуй, Евфимия. Ты сама не ведаешь, что несешь...

– Не нужна ему такая жертва! – решительно продолжила Фула. – Ты ведь сам почитаешь Спасителя, великим пророком его зовешь. А он уже принес жертву за нас за всех – когда дал распять себя на кресте!

Исул нахмурился, предостерегающе вскинул руку.

– Не неси чушь, Фула! Ты повторяешь сейчас христианские заблуждения. На самом деле...

Он не договорил. Фула решительно его перебила.

– Пусть так! Христианские так христианские! Да только истинна ли вообще твоя вера, если в храме, в котором ты служишь, статую Господнюю пожирают черви?!

На миг лицо Исула побелело, затем сделалось густо-багровым, словно хиосское вино.

– Да как у тебя язык поворачивается...

Дослушивать его Фула не стала. Вместо этого приказала, словно нерадивому слуге:

– Отойди в сторону.

Как ни странно, Исул послушался: видимо, он был сейчас очень растерян. А Фула крепко-накрепко прижала к себе ребенка и быстрыми шагами вышла из молельни.

* * *

Фула уже давно закончила рассказ, а Моника всё никак не могла прийти в себя. Ужас и недоумение мешались у нее в голове, и даже возвращение потерянного сына не могло избавить ее от мучительных мыслей. События, произошедшие в молельне, казались Монике столь же чудовищными, сколь и загадочными. Вопросы один за другим рождались у нее в голове – и всякий раз оставались без ответа.

Конечно, самый пугающий из них был о недавних намерениях Монтиколы. Неужели он и в самом деле собирался принести ее сына в жертву богу «колёсников»? Верить в это не хотелось. К тому же Исул когда-то уверял Монику, что последователи Пророчицы никогда не приносят своему богу человеческих жертв. Да и сама Моника, пожалуй, ни разу не слышала ни о чем подобном. Правда, раз в год в Исуловой общине закалывали ягненка для праздничной трапезы в память об Авраамовом жертвоприношении – но ведь ягненок – это одно, а человеческое дитя – совсем другое!

Однако никакого другого объяснения не находилось. Не замышляй Монтикола жертвоприношения – разве стал бы он связывать Рруза, да еще и класть на жертвенник? Или он и в самом деле самозванец, ничего не смыслящий в обрядах Церкви Четверых? Но тогда почему Исул не пытался его остановить? Одно только и утешало Монику: что ее Рруз, по счастью, так и не понял, что побывал на волосок от смерти. По крайней мере,успокоился он очень быстро – сразу, как увидел мать и брата. И, похоже, вообще воспринимал случившееся просто как неприятную игру, в которую его насильно заставили играть взрослые. Ну а объяснять, что происходило в молельне на самом деле, Моника ему, конечно же, не стала.

Сама же Моника сейчас пребывала в растерянности. Отчетливо она понимала лишь одно: обратной дороги – в портовый квартал, в Исулов дом, за стойку «Щедрой нереиды» – для нее не было. И не только для нее самой, но и для ее сыновей, и даже для Фулы. Только вот куда было теперь подаваться молодой вдове с двумя детьми и одинокой старой женщине? Просить помощи у братьев Моника не могла: своего дома не было ни у Сунни, жившего, как простой солдат, в казарменном помещении Булгарской башни, ни у Чипсы, коротавшего ночи в комнатушке при таможенном складе. Невольно мысли ее раз за разом возвращались к Эвину. Увы, тот не только не мог ничем ей помочь, но и сам нуждался в помощи. К тому же в Ликсусе у Эвина не было ни дома, ни службы, ни родни, ни старых друзей, на поддержку которых он мог бы рассчитывать.

Потому-то Моника и молчала. Видела, что Эвин всё время порывается ей помочь, боролась с соблазном поделиться с ним невеселыми думами, но взваливать на его плечи еще и свои проблемы не смела. И мысленно благодарила Фулу за то, что та рассказала ей о злоключениях Рруза по-ливийски, а не по-гречески. В том, что Эвин знал греческий язык, Моника не сомневалась: моряку в средиземноморских портах без него было не обойтись. А вот маврусийским говором, плохо понятным даже для соседей-гетулов, житель далекой Британии наверняка не владел – а значит, едва ли узнал о недавних событиях в молельне. И это было, конечно же, хорошо – по крайней мере, Моника убеждала себя именно в этом. Вот только почему она при этом сама себе не верила?

Впрочем, мучилась она этими терзаниями не так уж и долго. Когда невыспавшиеся и голодные мальчишки окончательно устали и раскапризничались, ей сразу сделалось и не до Эвина, и не до Фулы, и даже не до Исула с Монтиколой. Переполненный впечатлениями Рруз не только не успокаивался сам, но и заразил свои возбуждением брата. Дети с громким топотом носились по крохотному помещению, шумели, ссорились – и всё это происходило не где-нибудь, а в часовне Фелицитаты и Перпетуи, прямо под ликами Христа и святых! Разумеется, Моника пыталась угомонить сыновей, но без особого успеха: кричать на них в часовне она не решалась, а увещевания не помогали. А Фула, прежде приходившая в таких случаях ей на помощь, сейчас угрюмо сидела в углу с потухшим взором и, казалось, не замечала ничего вокруг.

Конечно, происходившее никуда не годилось. Но никакого разумного выхода в голову Монике не приходило. О том, чтобы покинуть часовню, она не могла и помыслить. Здесь, в Господнем доме, Моника ощущала себя под небесной защитой. А окрестности Ликсуса в ночное время кишели самыми разными хищниками, и четвероногими, и двуногими, – кому было об этом знать лучше, чем трактирщице, всегда бывшей в курсе последних городских новостей! Вот и оставалось ей только ждать, пока усталость возьмет свое и мальчишки успокоятся сами. Она и ждала – уже бог весть сколько времени.

– Эра Моника... – вдруг прорвался сквозь детский гомон в ее сознание негромкий голос Эвина.

Ведь вроде Моника уже все для себя решила: у Эвина и без нее проблем по горло. А как тот заговорил с ней – сразу встрепенулась.

– Да, эрэ Эвин, – поспешно откликнулась она, чувствуя, как ее щеки начинают пылать.

– Светать скоро будет, – задумчиво промолвил Эвин. – Надо думать, куда нам подаваться утром.

«“Нам”, – невольно отметила для себя Моника, и сердце в ее груди вдруг гулко и часто забилось. – Он сказал “нам”!»

Но вслух она сказала совсем другое:

– Тебе лучше всего попытать счастья на купеческом судне. Сегодня вечером в Исулову попину заходил сицилиец Афанасий, капитан «Гермеса». Вроде бы он искал себе нового помощника – правда, хотел, чтобы это был грек. Но вдруг...

Неожиданно Моника запнулась. Очень уж странно посмотрел на нее Эвин. В его стальных, холодных глазах сейчас отчетливо читались жалость и досада.

– А ты как будешь без защиты? А они? – Эвин кивнул в сторону детей. – Да и эта... старуха тоже. Боюсь, «колёсники» от вас так просто не отстанут.

Первом порывом Моники было сказать Эвину что-нибудь успокаивающее – например, напомнить о своих братьях, которые, конечно же, не бросят ее в беде, или о единоверцах, членах общины отца Доната, всегда помогающих друг другу. Но ничего подобного она не сказала. Попросту не смогла: рот у нее пересох, а язык словно прилип к нёбу.

– Ну вот, – внимательно посмотрев на нее, произнес Эвин. – Значит, завтра обдумаем всё вместе. Утро вечера мудренее.

_________

[1] В Древнем Риме унцией называли не только единицу массы, но и меру длины (примерно 2,66 см).

Глава 36. Разговоры с Курианом

Куриан как раз опорожнил кувшин кислого, но на удивление забористого красного вина и совсем было собрался завалиться в койку, когда к нему в комнату явился едва знакомый солдат-новобранец. И не просто явился, а влетел с перекошенным лицом.

– Доминэ кентурион! – выдохнул он срывающимся голосом. – Наверху пожар!

Некоторое время Куриан недоуменно разглядывал непрошеного гостя. Винный дух бурлил в его голове, не давая собраться с мыслями. Наконец грозная весть все-таки проникла в его затуманенное сознание.

С усилием оторвав зад от скамьи, Куриан поднялся на ноги. Покачиваясь, сделал шаг навстречу солдату. И рявкнул, свирепо сдвинув брови:

– Где наверху, болван?! В преториуме?

В глубине души даже в нынешнем своем состоянии Куриан понимал, что солдат ни в чем не виноват. Но поделать с собой ничего не мог – и разъярился на него сразу и за принесенную скверную новость, и за свой нарушенный покой. Ко всему прочему, Куриан очень боялся, что подчиненные проведают о его пагубной страсти к хмельным напиткам. А сейчас на столе у него, как назло, стоял кувшин. Стоял – и, несомненно, распространял вокруг себя предательский винный запах.

Солдат попятился, растерянно моргнул. Затем, запинаясь, пробормотал:

– Никак нет, не в преториуме... у нас наверху, доминэ кентурион... Ну то есть там, где зеркало...

Вздрогнув, Куриан выпучил глаза. Хмель в один миг вышибло из его головы.

– Что-о-о?!

– Так это самое... – по-прежнему запинаясь и испуганно зыркая на него, принялся объяснять солдат. – Снизу дозорный прибежал – закричал, что сверху огонь... Да ведь свет и отсюда видно, доминэ...

– Понял, – перебил его Куриан. – Поди прочь, я сам разберусь!

Уговаривать солдата, конечно же, не пришлось. Торопливо изобразив подобие поклона, тот метнулся к выходу. Еще через мгновение из-за двери послышался его громкий топот. Впрочем, звук этот быстро затихал: видимо, солдат мчался по лестнице со всех ног.

«Ишь ты, как из башни-то рванул! – раздраженно подумал Куриан. – Словно крыса с корабля!»

Сам он, разумеется, следовать примеру трусливого новобранца не собирался. И, выбравшись из комнаты, направился не вниз, а вверх.

Это оказалось непросто. Разум-то у него, может, и прояснился, но вот ноги не слушались. В довершение всего, на лестнице были узкие ступеньки, а светильники едва теплились. Пока Куриан поднимался до следующего яруса, он успел несколько раз споткнуться, лишь каким-то чудом удержавшись на ногах.

По счастью, забираться выше Куриану не пришлось. На первой же площадке он столкнулся нос к носу с десятником Масуной – человеком, не самым приятным в общении, но по крайней мере толковым.

– Ну что там стряслось? – первым делом спросил Куриан, старательно отворачивая от десятника лицо. Не хватало еще, чтобы тот учуял запах вина!

– Всё в порядке, эрэ кентурион, – бойко отчеканил Масуна. – Огонь потушен!

Куриан облегченно перевел дух: вроде бы не учуял!

– Что там загорелось? – спросил он, изо всех сил изображая подобающую офицеру деловитость.

Пару мгновений Масуна напряженно молчал – словно над чем-то размышлял.

– Да, собственно говоря, эрэ кентурион, никакого пожара и не было, – заявил он наконец.

Куриан озадаченно посмотрел на него, хмыкнул. Ответ Масуны показался ему подозрительным. Как можно потушить огонь, который и без того не горит?

– А что же тогда было? – спросил он с недоумением.

Масуна явно смутился. Затем неуверенно произнес:

– Да там инженеры экспериментальный светильник испытали...

Куриан покосился на него, недовольно скривился.

«Ишь ты какой грамотей! – подумал он с раздражением. – Слова-то какие мудреные говорит: „экспериментальный“, „собственно говоря“... Тьфу!»

Видимо, Масуна почувствовал неладное. Внезапно он оборвал фразу на полуслове и настороженно замер с полуоткрытым ртом.

– Можешь по-человечески говорить, а не по-ученому? – зло буркнул Куриан. – Я тебе что, поп какой-нибудь?

Масуна покорно кивнул, затем ненадолго задумался.

– Ну... – заговорил он наконец. – Эр Иосиф придумал какую-то смесь, дающую очень яркое пламя. И когда великолепная...

Договорить он не успел.

– Что-о-о? – прорычал Куриан. – Опять эта самозванка?!

И тут события приняли весьма неожиданный и очень неприятный для него оборот.

– Самозванка? – удивленно переспросил Масуна. – Но, эрэ кентурион... Разве я не передавал тебе эдикт препозита?

А в следующее мгновение Куриан схватился за голову.

– Проклятье... О господи!

* * *

Если кентурион Куриан считал десятника Либия Масуну человеком подозрительным и неприятным, то сам Масуна относился к Куриану вполне терпимо. Нет, цену кентуриону он, разумеется, понимал – но полагал, что добродушный пьяница, пусть даже недалекий и с замашками самодура, – не самое большое зло для подчиненных. А солдаты «гелиографической» кентурии жили при Куриане, в сущности, неплохо. Они были сыты, их не мучили муштрой сверх необходимого, а мелкие, а иногда и вполне серьезные проступки регулярно сходили им с рук. Масуне, до возвращения в родной Ликсус успевшего сменить три крепостных гарнизона и послужить под началом четырех разных кентурионов, было с кем сравнивать своего нынешнего начальника.

Поэтому, увидев на лице Куриана выражение смертельного испуга, особого злорадства он не испытал – скорее, посочувствовал. А положение, в котором оказался кентурион, и в самом деле выглядело незавидным. Покушение на свободу племянницы базилиссы вполне могло стоить ему головы.

Между тем Куриан не то чтобы опомнился – но поведение его внезапно изменилось. Ступор сменился у него приступом бурной деятельности.

– Так, десятник! – быстро проговорил он, блестя глазами. – Живо вниз! Выпускай ее немедленно, падай ниц, проси прощения!.. Впрочем, нет... Стой здесь, я сам сбегаю!

Не удержавшись, Масуна тихо вздохнул. Похоже, кентурион вообще не имел представления о последних событиях в башне.

– Ну что еще? – тотчас же вскинулся Куриан.

– Обожди, эрэ кентурион! – торопливо проговорил Масуна. – Ни к чему бежать в кладовую. Великолепная сейчас наверху – в гостях у инженеров.

На миг Куриан замер. Лицо его, и без того раскрасневшееся от выпитого вина, сделалось густо-багровым, словно обожженный кирпич. Несколько мгновений он судорожно хлопал ртом, словно вытащенная из воды рыба.

– Что-о-о? – наконец проревел он. – Да кто посмел ее выпустить?!!

– Но, эрэ кентурион... – осторожно вымолвил Масуна. – Если бы она осталась запертой в темнице, это ведь было бы еще хуже!

Куриан недоумевающе посмотрел на Масуну, затем нахмурился.

– Дьявол... – пробормотал он. – А ведь ты прав, десятник. А я болван!

Масуна едва не кивнул в ответ – но вовремя опомнился. Похоже, это был тот редкий случай, когда соглашаться с начальником определенно не следовало. Правда, спорить с кентурионом он тоже не стал – просто промолчал, не взял греха на душу.

Между тем Куриан вроде бы пришел в себя – во всяком случае, его взгляд сделался осмысленным.

– Э... Вот что, десятник... – кашлянув, произнес он неуверенно. – Как там она – эта... племянница?

– Да в порядке вроде, – чуть подумав, сдержанно ответил Масуна. О том, что высокородной девице опалило волосы при вспышке новой светильной смеси, он почел за благо умолчать. Не хватало еще, чтобы Куриан сжил со свету несчастного Йоси!

Куриан хмыкнул, с досадой поморщился.

– Я не о том. В каком она там настроении? Гневается?

Масуна с чистой совестью пожал плечами. Сам он до сих пор не обмолвился со злополучной пленницей ни словом и вообще видел ее только мельком.

Однако Куриан понял его по-своему.

– Выходит, гневается, – кивнул он хмуро. А потом махнул рукой: – Ладно. Пошли наверх!

* * *

Опустив голову, Иосиф сидел на краешке скамьи и угрюмо молчал. Настроение у него было хуже некуда. Не утешало даже то, что Этайн от вспышки почти не пострадала, отделавшись всего лишь опаленной прядью волос. Умом Иосиф понимал, что ему сейчас впору было плясать от радости, как в праздник Пурим: ведь случись с высокородной гостьей что-нибудь по-настоящему дурное – он прямиком отправился бы на плаху. Однако ни малейшей радости он не испытывал. Судя по всему, после случившегося он разом лишился и доверия Этайн, и ее симпатии, и вообще интереса с ее стороны. Сознание этой катастрофы угнетало Иосифа, даже несмотря на очевидную безнадежность его чувства к христианке императорских кровей. Украдкой он поглядывал на Этайн, всматривался в ее невероятно большие глаза, зеленые, как сиенские изумруды, – и помимо своей воли надеялся встретить ответный взгляд. Но Этайн его словно не замечала.

Зато Иосиф то и дело ловил на себе взгляд ее спутника – юноши-травозная с простым, но упорно не запоминающимся именем. И взгляд этот – мрачный, грозный, осуждающий – определенно не предвещал ему ничего хорошего.

От души обозвав Иосифа болваном, травознай больше не сказал ему ни слова. Он вообще почти всё время молчал – лишь изредка перебрасывался с Этайн короткими фразами на языке Оловянных островов, Иосифу совершенно непонятном. Не в силах уловить смысл незнакомых слов, Иосиф невольно фантазировал – и ему казалось, что Этайн и травознай всё еще обсуждают его дурацкую выходку. Конечно, он отдавал себе отчет в том, что это не более чем его догадка, что они запросто могут говорить о чем-то совсем другом. Но эта неизвестность была для него мучительной. Пожалуй, Иосифу было бы легче, если бы ему сейчас устроили разнос, даже побили. Но на то, чтобы самому заговорить даже с травознаем, не говоря уже об Этайн, у него не хватало духа.

Между тем время шло, а вязкая, угнетающая неопределенность никуда не девалась, по-прежнему висела в воздухе. На душе у Иосифа делалось всё поганее. Пожалуй, он обрадовался бы любому событию, даже новому неприятному происшествию, – только бы оно хоть немного, хоть на время, но развеяло этот беспросветный мрак!

И событие действительно случилось. Снизу неожиданно послышались голоса – Иосиф сразу же узнал Куриана и десятника Масуну. Это было странно: Масуна со своим контубернием должен был в эту ночь охранять площадку перед башней, а Куриан в такое время всегда спал без задних ног. Затем громко заскрипела лестница.

Вскоре из люка на площадку выбрался человек. В слабом свете фонаря Иосиф едва узнал в нем Куриана. А тот неуверенно огляделся по сторонам и направился к сидевшей возле гелиографического зеркала Этайн. Еще через мгновение Куриан грохнулся перед Этайн на колени, с глухим стуком ударившись лбом о дощатый настил.

– Прости, великолепная!.. – громко выкрикнул он. – Клянусь, это было недоразумение!

Этайн отшатнулась от него, ахнула. А в следующий миг она взволнованно воскликнула:

– Остановись, не нужно! Поднимись на ноги!

Но от пола Куриан так и не оторвался, лишь приподнял голову.

И тогда Этайн встала сама. Выпрямившись, она сделала шаг навстречу распростертому перед ней кентуриону. С ужасом Иосиф поймал себя на том, что даже в столь неподходящий момент он умудряется любоваться тонким станом девушки, ее неожиданно высокой грудью и точеным профилем лица. «Хоть бы она этого не заметила!» – подумал он беспомощно.

– Случившееся – сущий пустяк! – между тем объявила Этайн звонким, как горный ручей, голосом. – Никто не пострадал!

И тут Иосифа словно сам Мастема дернул на язык.

– Как же, пустяк... – тихо вымолвил он. – Волосы себе опалила...

– Знаем уже, – откликнулся незаметно появившийся на площадке Масуна.

А в следующий миг к Масуне стремительно повернулась Этайн.

– Пустяк, – настойчиво повторила она. – Не сто́ит о нем и говорить! А у мэтра Иосифа не было злого умысла – я за это ручаюсь!

– И это я тоже знаю, – не задумываясь, согласился Масуна.

Тут Иосиф оторопел. С Либием Масуной он никогда не враждовал, но и приятельских отношений с ним не поддерживал – и, по правде сказать, ничего хорошего для себя от сурового командира третьего контуберния не ожидал. А уж чтобы тот за него вступился – о таком не мог и помыслить.

Между тем травознай тоже поднялся со скамейки. Чуть прихрамывая, он подошел к Этайн, наклонился к ней и что-то тихо сказал. Та на миг задумалась, затем кивнула.

– Благородный эрэ кентурион, – произнесла она торжественно. – Могу ли я обратиться к тебе с двумя небольшими просьбами?

Куриан зашевелился. Затем, отклячив тощий зад, он неуверенно поднялся на четвереньки и задрал голову.

– Разумеется, великолепная... – пробормотал он, опасливо глядя на нее снизу вверх.

– Благодарю тебя, – всё так же торжественно откликнулась Этайн. – Тогда вот моя первая просьба. Возле строящегося порта в сарае ночуют шесть студенток Университета Кер-Сиди. Еще с ними должен находиться молодой воин-славянин – это оруженосец моего брата. Я хотела бы попросить тебя найти им более достойное пристанище до прибытия корабля.

Куриан торопливо кивнул.

– Разумеется, великолепная, – повторил он ту же самую фразу.

– И вторая просьба, – продолжила Этайн. – Мне стало известно, что здесь, в башне, удерживаются еще несколько моих спутников. Я точно знаю, что среди них леди Эмлин Аннонская, доблестная воительница, служащая в личной когорте моей матери, и ее супруг, подданный визиготского короля Гундульф, сын Гундемара. Еще я подозреваю, что твои солдаты удерживают в темнице моего верного слугу Родри, сына Хродберта. Я полагаю, все эти люди должны быть немедленно освобождены.

– Разумеется, великолепная, – вновь кивнул Куриан.

– Благодарю, кентурион. – Этайн кивнула ему в ответ, затем изящным жестом откинула со лба свесившуюся прядь волос – ту саму, чуть опаленную. – Я надеюсь, ты не будешь откладывать исполнение этого обещания?

На сей раз Куриан проявил разнообразие – ответил иначе:

– Не буду, великолепная. Их освободят сейчас же!

– Хорошо. Не откладывай, – ответила Этайн. Голос ее по-прежнему был серьезным, даже суровым, однако Иосифу, по-прежнему не отрывавшему от Этайн глаз, вдруг почудилась чуть приметная улыбка на ее губах.

Куриан чуть попятился, затем неуклюже поднялся с четверенек.

– Сейчас-сейчас, великолепная... – торопливо пробормотал он, а потом повернулся к двери и громко выкрикнул: – Эй, Йоро!

– А вот Йоро ты сейчас не дозовешься, – вдруг усмехнулся Масуна. – Сбежал он. Как я понимаю, вместе с Монтиколой и рыжим британцем.

Сейчас Масуна, конечно, заблуждался – уж Иосифу это было известно точно. И хотя Иосиф не просто не любил Йоро, а едва переносил общество этого шепелявого солдата с холуйскими замашками, смолчать он не смог. Справедливость показалась ему важнее неприязни.

– Послушай, Масуна, – вдруг выкрикнул он. – Ты ошибаешься!

Масуна повернулся к нему, недоуменно пожал плечами.

– Ты ошибаешься! – повторил Иосиф. – Йоро никуда не сбега́л – это я отправил его за водой.

– Тс-с... – прошипел Масуна, бросив на него умоляющий взгляд. Но опоздал. Куриан издал грозный рык, затем резко развернулся к Иосифу.

– Так вот оно что-о-о... – процедил он сквозь зубы, зловеще сверкнув глазами. – А я-то всё гадаю, где у меня солдаты шляются! И давно ли ты, инженеришка, занял мое место и раздаешь приказы?

Тут-то Иосиф и опомнился. И едва не схватился за голову. Вот только накликать на свою голову гнев кентуриона ему и не хватало!

Но не схватился. Потому что всё это время не забывал о том, что его сейчас видит Этайн. И не желал позориться перед ней еще больше.

Вместо этого Иосиф сотворил невероятную глупость. Пристально посмотрев Куриану в глаза, он расправил плечи, сделал глубокий вдох и решительно заявил:

– Раздаю, кентурион! И скажи мне за это спасибо! Да если бы мы с Уфрином не исправляли один за другим твои промахи – здесь бы такое творилось!

А в следующий миг, не удержавшись, Иосиф бросил взгляд на Этайн. Но в глазах ее не прочел ни восхищения, ни даже одобрения – лишь легкое недоумение.

– Ах вот как, еще и Уфрин!.. – сдавленным голосом прохрипел Куриан. – Ну я вам обоим покажу!

Вот теперь Иосиф и в самом деле пришел в ужас. При этом испугался он не толькоза себя, но и за Уфрина. За своего старого приятеля, которого только что сильно подвел своими неосторожно брошенными словами.

Конечно, в прямом подчинении у Куриана ни Иосиф, ни Уфрин не находились. Однако испортить им жизнь разозлившийся кентурион мог сильно. Например, забросать доносами городского препозита, жалуясь на них по поводу и без. Или даже уничтожить их обсерваторию, отобрав помещение под какие-нибудь свои нужды. Да и вообще служить бок о бок с ненавидящим тебя врагом – удовольствие сомнительное.

Сначала Иосиф просто растерялся. Затем принялся лихорадочно придумывать себе и приятелю оправдание – такое, которое могло бы успокоить взбешенного кентуриона. Однако в голову ему, как назло, ничего не приходило.

А потом снова напомнил о себе Масуна.

– Послушай, почтенный Куриан, – негромко произнес он, чуть ли не впервые на памяти Иосифа назвав кентуриона по имени, а не по званию. – А ведь инженеры как раз тебя всегда и выручают.

Куриан резко повернулся к Масуне. Лицо его потемнело, рот перекосился, глаза чуть не вылезли из орбит. Похоже, вся его ярость перенеслась с инженеров на десятника.

– Что-о-о?.. – рявкнул он. – И ты, ливиец, туда же? Что ты несешь?!

Масуна тихо вздохнул, покачал головой.

– А то и несу, кентурион, – ровным голосом ответил он, – что всякий раз, когда ты куролесишь, они подстилают тебе соломку. Напомнить? Ну так я могу. И как в прошлом году ты чуть не скормил мышам весь запас солдатской пшеницы, и во что новобранцы превратили без твоего присмотра отхожее место, и как всю пасхальную неделю на площади перед башней не выставлялись караулы. И кто наводил потом порядок, отдавая приказы от твоего имени. Или, может быть...

– Довольно, ливиец! – перебив его, процедил Куриан. – Того, что ты сейчас наговорил, уже хватит, чтобы всыпать тебе полсотни кнутов! И плевать мне, что ты десятник!

Вообще-то за всё время службы Иосифа в Булгарской башне на его памяти ни разу еще не случилось, чтобы провинившегося солдата наказали розгами или кнутом. Обычно дело кончалось или сутками ареста, или внеочередным караулом. А чаще всего – просто словесной выволочкой. Правда, что бы там ни говорили о кентурионе за глаза, до сих пор никто не осмеливался дерзить ему в лицо.

И вот теперь случилось неслыханное. Прежде всегда покладистый и исполнительный десятник Масуна вдруг взбунтовался и высказал Куриану в лицо неприятную правду – ту, о которой знали все, но никто не осмеливался говорить публично. И, похоже, очень скоро он должен был получить сполна за свое безрассудство.

Разъяренный Куриан стоял посреди площадки, наклонив голову, словно изготовившийся к нападению бык, и зло кусал губы. Масуна замер перед ним в напряженной позе, его обычно смуглое от загара лицо сейчас побледнело, сделавшись пепельно-серым. А Иосиф переводил взгляд то на одного, то на другого, и сердце его тревожно сжималось от дурных предчувствий. Расправа ли ждала мятежного десятника, позорный ли, варварский поединок с кентурионом – добром дело кончиться уже не могло. И случилось это всё из-за нескольких слов, необдуманно брошенных им, Иосифом!

А потом события приняли неожиданный оборот.

– Эрэ кентурион! – вдруг воскликнула Этайн срывающимся от волнения голосом. – Остановись! И ты, доблестный воин, тоже опомнись!

Куриан вздрогнул, затем медленно повернулся к ней. Кровь схлынула с его лица.

– Прости, высокородная госпожа, – жестко произнес он, – но это наше с десятником дело. Он забыл свое место в кентурии. Придется напомнить.

– Но... – Этайн запнулась, умоляюще посмотрела на Куриана огромными глазами. – Эрэ кентурион, ведь мэтр Иосиф не по своей воле отослал солдата из башни! Это я попросила у него воды!

– Да при чем здесь этот жалкий книжник?! – Куриан брезгливо поморщился. – Вон тот ливийский выскочка, – он ткнул пальцем в сторону Масуны, – оскорбил сейчас своим поганым языком не только меня, но и весь легион, всю армию! Ты полагаешь, я должен спустить ему это с рук?!

– Да, полагаю, – твердо сказала Этайн в ответ. – И требую, чтобы ваш конфликт был немедленно прекращен.

Куриан скривился и издал нечленораздельный звук. Лицо его приняло несчастное, страдальческое выражение.

– Ты ведь хочешь, чтобы... э... некоторые неудобства, которые ты доставил сегодня мне и моим друзьям, остались между нами, не правда ли? – выразительно посмотрев на него, с усилием произнесла Этайн. С удивлением Иосиф заметил на ее щеках странные лиловые пятна.

В ответ Куриан не проронил ни слова, однако страдание быстро сменилось на его лице растерянной задумчивостью. Пожалуй, Иосиф впервые видел своего начальника пребывающим в напряженных размышлениях.

– Если вы примиритесь друг с другом и забудете о своей недавней несдержанности, я обещаю вас простить, – продолжила Этайн. – В сущности, вы ведь не совершили ничего непоправимого. – Она вновь пристально посмотрела на окончательно растерявшегося Куриана и добавила: – И даже не обнажили оружия.

Тяжело вздохнув, Куриан опустил голову и неуверенно кивнул.

– Так ты исполнишь мои просьбы? – тут же подхватила Этайн. – И эту, и те две тоже?

Куриан вновь молча кивнул.

* * *

Исполнять обещанное утихомирившийся кентурион принялся на удивление ревностно. Приказав немного растерявшемуся Масуне обеспечить безопасность ночующих в сарае девушек, он немедленно занялся освобождением пленников. В подвал Куриан отправился самолично – то ли не доверил столь ответственного дела “книжнику“ Иосифу, то ли просто счел за благо как можно скорее убраться с Танькиных глаз. По правде сказать, с его уходом Танька и в самом деле испытала немалое облегчение.

Недолго пробыл на площадке и Масуна. Примерно уяснив, где находится сарай, и потом немного подумав, он тоже деловито направился к люку.

– Сниму с караула половину контуберния, – пояснил он напоследок. – Четверых солдат там более чем хватит. А на рассвете они помогут девушкам переселиться в стабулюм.

– Надеюсь, твои воины не оставят их в заезжем доме без защиты? – на всякий случай уточнила Танька.

– Разумеется, великолепная, – не задумываясь, кивнул Масуна и вдруг, загадочно посмотрев на нее, широко улыбнулся. Танька переглянулась с ним и, не удержавшись, прыснула в кулак.

* * *

– Ну вот, – облегченно выдохнула Танька, когда Масуна исчез в люке. – Кажется, всё потихоньку налаживается.

Олаф кивнул в ответ и показал ей большой палец.

– Молодец!

– Невелика заслуга, – Танька вздохнула, пожала плечами. – Просто мне повезло с родней, вот и всё.

Олаф загадочно покачал головой, усмехнулся.

– Ну не скажи, – хмыкнул он. – Я, когда вся эта свара началась, растерялся вконец – не знал, что и предпринять. А ты сразу сообразила, как их остудить. Так что... – Не договорив, он улыбнулся и развел руками.

Сидевший в отдалении от них Иосиф шевельнулся и тоскливо посмотрел сначала на Олафа, а потом на Таньку. Та каким-то шестым чувством уловила направленный на нее взгляд.

– Всё хорошо, любезный мэтр Иосиф, – поспешно проговорила она. – Главное, девушкам помогут – спасибо этому воину, Масуне...

И осеклась, заметив, что взгляд Иосифа сделался совсем печальным.

Отчего на самом деле грустил ее новый знакомый, Танька, конечно же, не знала. Спросить его об этом прямо она почему-то не решилась, а сама сумела додуматься лишь до самого простого объяснения: наверное, Иосиф до сих пор страдает из-за неудачи с демонстрацией светильника. «Угораздило же меня так не вовремя проявить свое вечное любопытство!» – досадовала она. Конечно, ей совершенно не хотелось создавать неудобства и портить настроение этому симпатичному, пусть и немного несобранному юноше. Тем более что у самой-то у нее всё было в порядке.

Сейчас, когда навалившиеся на нее проблемы стали наконец решаться, Таньке и в самом деле казалось, что она провела время в Ликсусе вполне неплохо. Да, днем здесь было очень жарко – но ведь к вечеру жара благополучно спала. Да, кентурион запер ее в темнице – но ведь потом он извинился, к тому же ее заточение продлилось совсем недолго. Зато у нее были здесь и находки диковинных животных, и знакомства с интересными людьми, и увлекательные разговоры. И только вид несчастного, подавленного Иосифа огорчал ее – тем более что она помнила его совсем другим.

Конечно, не попытаться его утешить Танька просто не смогла.

– Всё будет хорошо, милый Иосиф, – улыбнулась она ободряюще и только потом сообразила, что вопреки своему обыкновению не назвала его «мэтром», ненароком сломав до сих пор стоявший между ними невидимый барьер.

* * *

– Всё будет хорошо, милый Иосиф, – сказала Этайн. И эти ее слова, вроде бы совсем безобидные, оказались роковыми для душевного состояния несчастного влюбленного. Если до сих пор Иосиф лишь любовался благородной чужестранкой, не смея и помыслить о том, чтобы быть рядом с нею, то теперь для него перевернулся весь мир. Ничего не подозревавшая и, в сущности, малознакомая девушка внезапно сделалась для Иосифа предметом поклонения и заботы. То же, что Этайн не была Иосифу ровней по рождению и исповедовала другую веру, отодвинулось в самые далекие закоулки его сознания и если не забылось совсем, то утратило сейчас для него всякое значение. А о будущем он изо всех сил старался не думать.

Внешне, однако, Иосиф произошедшую с ним метаморфозу не проявил ни в чем – по крайней мере, на это он искренне надеялся. И действительно, судя по всему, ни сама Этайн, ни ее спутник-травознай ничего необычного в его поведении не заметили – так и продолжили как ни в чем не бывало перебрасываться друг с другом короткими фразами на своем странно звучащем наречии. Иосиф не понимал в их разговоре ни слова, но с наслаждением слушал, словно музыку, голос Этайн.

А потом вернулся Куриан. Вид он имел непривычно подавленный и угрюмый.

– Прости, великолепная, но я смог выпустить только двоих, – объявил он, едва показавшись из люка. – Бабу стриженую и ее мужа.

– Бабу? – недоуменно переспросила Этайн и тотчас же нахмурилась. – Ты так назвал леди Эмлин?

Куриан недоумевающе посмотрел на нее, на миг задумался, а затем уверенно подтвердил:

– Так точно, великолепная. Именно так она себя и называет.

На миг Иосифу почудилось, что и без того большие глаза Этайн сделались едва ли в половину ее лица.

– То есть ты хочешь сказать... – начала была она, но не договорила.

– Ну да, доминой Эмилианой, – безмятежно кивнул Куриан и тут же продолжил: – Я отправил обоих на ночлег в комнату к колдунам.

Услышав эти слова, Иосиф печально вздохнул. Вряд ли выбор помещения для ночлега освобожденных пленников был случайностью. Похоже, Куриан устроил для инженеров мелкую месть, лишив их таким способом доступа к телескопу на ближайшую ночь.

Однако Этайн, судя по всему, об этой каверзе обиженного кентуриона не догадалась. Широко улыбнувшись, она радостно воскликнула:

– Добрая весть, кентурион! И спасибо тебе за заботу!

Увы, радость Этайн, похоже, оказалась искренней: во всяком случае, Иосиф не почувствовал в ее голосе ни иронии, ни сомнения. Внезапно его охватило острое чувство досады – направленное, разумеется, не на Этайн, а на Куриана. Все достоинства кентуриона, прежде помогавшие Иосифу как-то мириться с совместным существованием с ним в одной башне, тотчас же были им забыты. Одна единственная мысль крутилась теперь в голове у Иосифа: «Неужели этот тупой солдафон сумеет втереться к ней в доверие?» – и она была не просто неприятна ему, а поистине мучительна.

Впрочем, очень быстро всё переменилось. Уже через мгновение радость на лице Этайн сменилась недоумением.

– А что с Родри... ну с моим слугой? – спросила она с тревогой. – Почему он не на свободе?

И тут от безмятежности Куриана не осталось и следа.

– Великолепная... – жалобно произнес он. – Дело в том, что...

– Он что-то натворил? – встревоженно спросила Этайн.

Куриан тотчас же энергично мотнул головой.

– Нет, великолепная... То есть да, можно сказать и так... Дело в том, что в кладовой его не оказалось: этот негодяй каким-то образом сбежал!

На миг Этайн замерла. А затем вдруг звонко расхохоталась.

– Ну конечно же! – с трудом проговорила она сквозь смех. – Сбежал! Как же я позабыла!

Куриан обескураженно развел руками, затем низко опустил голову.

– Виноват, великолепная... – пробормотал он неуверенно.

Этайн в ответ махнула рукой. А потом лучезарно улыбнулась и весело продолжила:

– Оно и к лучшему, кентурион, – уж поверь мне!

Недоверчиво посмотрев на нее, Куриан осторожно кивнул.

– А, вот еще что, – разом сделавшись серьезной, неожиданно спохватилась Этайн. – Он ведь сбежал не один, так?

Куриан снова кивнул.

– А скажи-ка мне... – задумчиво продолжила Этайн. – Тот человек, который сбежал вместе с Род... с этим рыжим британцем, – не был ли это усатый моряк по имени Эвин?

– Не знаю его имени, – чуть подумав, откликнулся Куриан. – Но на моряка он действительно похож. И, как ты сказала, усатый.

А затем неожиданно добавил:

– Он тебе нужен, великолепная?

* * *

Масуне было неуютно. Не то чтобы он по-настоящему боялся Куриана, однако лишний раз злить его все-таки не хотел. А сейчас дело шло явно не просто к недовольству кентуриона, а к его яростному негодованию. И причины на то были вполне весомые. Вернее, причина – по имени Эвин ап Никлас. Чужеземец, которого Масуна, поддавшись мольбе сестры, самовольно отпустил на свободу!

Вообще-то закона Масуна вроде бы не нарушил. Кладовые гелиографической башни предназначались для хранения солдатского провианта и топлива для ночных фонарей – больше ни для чего. То, что они использовались не по назначению, было целиком на совести двух человек: городского препозита и всё того же Куриана. При этом никакого эдикта на этот счет префект не издавал – да и не смог бы этого сделать: башня была не городским имуществом, а имперским. А вот почему в новой части Ликсуса до сих пор не был достроен карцер – на этот счет у Масуны имелись определенные догадки. Касались они, например, происхождения новой препозитовой виллы, подозрительно быстро выросшей в паре лиг от города.

Впрочем, проверить свои подозрения у Масуны не было ни возможности, ни желания. А вступать в противостояние с властью, в том числе и со своим командиром, он не хотел и подавно. И еще пару дней назад даже помыслить не смог бы о столь безумном поступке, как самовольное освобождение арестованного. Но новость об исчезновении одного из племянников выбила его из колеи. К тому же Моника, внезапно объявившаяся на ночь глядя перед башней, была так несчастна и так испугана!

Однако чем больше проходило времени с того сумасшедшего вечера, тем сильнее сожалел Масуна о том, что пошел у сестры на поводу. Нет, за племянника он по-прежнему беспокоился не на шутку. Но чем мог помочь в поисках пропавшего ребенка моряк-британец, толком даже не знающий города? Тут не неведомых чужестранцев надо было просить о помощи, а городскую стражу! Ну а Моника... Должно быть, она до сих пор тосковала по погибшему мужу – вот и ухватилась как за последнюю надежду за человека, который ей чем-то его напомнил. Однако покойный Моникин муж если чем и походил на этого британца, то разве что внешностью, да и то лишь слегка. И уж привычки бузить в попинах, да и вообще посещать подобные заведения, он не имел точно.

Так или иначе, а Масуне было над чем подумать – тем более что ночное дежурство к размышлениям располагало. И сейчас, бродя по площадке перед башней, он не столько следил за солдатами своего контуберния и за обстановкой вокруг, сколько ломал голову над загадкой похищения Рруза и обдумывал будущие действия по его поискам. А еще осмыслял последние события, участником которых он нежданно-негаданно для себя оказался.

В том, что арестованная Курианом девушка со странными ушами была действительно племянницей базилиссы, Масуна после разговора с братом не сомневался ничуть. Уверен он был и в том, что к ней имели прямое отношение остальные содержавшиеся в башне британцы, в том числе и усатый моряк. А это означало, что при определенных обстоятельствах освобождение моряка не только оказывалось для Масуны оправданием, но и могло быть поставлено ему в заслугу. Однако чем больше проходило времени, тем меньше оставалось у него уверенности в благополучном окончании этой истории. А чем неувереннее Масуна себя чувствовал, тем сильнее кипела в нем злость – на себя, на Монику, а больше всего – на Куриана, словно именно тот был виноват и в похищении ребенка сестры, и в последующих событиях.

Из размышлений Масуну вывела ослепительная вспышка над его головой. Тут уж ему разом стало и не до сожалений, и не до злости. В горящей башне находились живые люди – а значит, их нужно было спасать. И Масуна стал действовать.

Первым делом он поснимал с постов своих солдат: сейчас явно было не время охранять пустую площадку! И сразу же принялся раздавать им приказы. Быстроногого пунийца Малха послал за помощью к вигилам: тушение пожаров было по их части. Могучему, как бык, гетулу Исхаку поручил выламывать двери кладовых и освобождать арестованных. Троих невысоких, но ловких братьев-бакуатов – Зири, Меддура и Анира – отправил на жилые ярусы: поднимать тревогу и выводить людей. А смелым до безрассудства сардам Сулке и Метеллину поручил бежать на самый верх башни и вытаскивать людей и оборудование из огня.

Сам Масуна присоединился к сардам – хотя безрассудным себя не считал уж точно. Но выбора для себя он не видел: десятнику полагалось быть примером для всего контуберния. Следуя этому убеждению, Масуна устремился вверх самым первым.

Однако когда он добежал до верхней площадки, никакого пожара там не оказалось. Не успев выбраться из люка, Масуна сразу же уперся глазами в большой фонарь с закопченными, полопавшимися стеклами. От фонаря тянуло гарью и еще каким-то незнакомым едким запахом. Затем его взгляд выхватил в полумраке смутный силуэт девушки в светлом платье. Девушка сидела чуть поодаль от фонаря, к Масуне спиной, и ее распущенные волосы в тусклом свете едва теплившейся масляной лампы слабо, но отчетливо отсвечивали медью.

Британскую принцессу – племянницу базилиссы – он узнал сразу: ну у кого бы еще могли быть волосы такого странного цвета? И тут же облегченно выдохнул: слава Богу, жива! А спустя пару мгновений на площадке нашлись еще двое – белобрысый парень-чужестранец и инженер Иосиф. Белобрысый склонился к самому лицу принцессы и, судя по всему, что-то нашептывал ей на ухо. А Иосиф неподвижно сидел на соседней скамейке с опущенной головой.

Мгновение Масуна изумленно всматривался в открывшуюся перед ним картину. По правде говоря, увиденное плохо укладывалось в его голове. Ясно было лишь одно: здесь только что приключился небольшой, но самый настоящий пожар, уничтоживший маячный фонарь. А вот почему на пожарище вместо дежурного солдата находятся эти трое? Ну ладно Иосиф: он, в конце концов, ведает здешними зеркалами. Но что на площадке сейчас делают принцесса и белобрысый? Неужели они помогали Иосифу тушить разбушевавшийся огонь?!

Ответов на эти вопросы Масуна найти не успел. Мысль, внезапно пришедшая ему в голову, не оставила времени ни для раздумий, ни для расспросов. Раз пожара больше нет – значит, все меры, которые он только что предпринимал для спасения людей и имущества, напрасны! Значит, зря он отправил солдат своего контуберния поднимать тревогу в башне, значит, зря распорядился выпускать арестованных... То есть действовал-то он, конечно, в той обстановке разумно и правильно – но ведь Куриану это будет не объяснить!

Мысленно Масуна схватился за голову. А еще через миг поспешил вниз – останавливать свой контуберний. Однако не успел он преодолеть и трех ступенек, как натолкнулся на поднимавшегося навстречу человека.

Лица он разглядеть не сумел. Однако догадался: кто-то из сардов. Окликнул наобум:

– Ты, Метеллин?

– Так точно! – знакомым голосом откликнулся солдат.

Масуна облегченно перевел дух. Теперь ему было ясно, как действовать дальше.

– Быстро к инженерам, а потом к казарме! Передашь бакуатам: отбой тревоги! – приказал он Метеллину. Затем поспешно добавил: – А Сулка – бегом к Исхаку. Тоже отбой!

– Понял, десятник! – бойко, хотя и не по-уставному, откликнулся Метеллин. – Сейчас сделаем!

Придираться к неправильному ответу Масуна, понятно, не стал. К солдатам своего контуберния он давным-давно относился как к родным братьям, а с Метеллином и вовсе был знаком еще по южной кампании. Так что в ответ он просто кивнул:

– Действуйте!

Метеллин, как всегда, понял с полуслова: быстро развернулся и устремился вниз по лестнице. Немного выждав, Масуна последовал за ним. На себя он решил взять самое неприятное – разговор с Курианом.

* * *

До каморы Куриана Масуна так и не добрался. Кентурион сам налетел на него по дороге – взъерошенный, взбудораженный и, несмотря на густой запах винного перегара, сравнительно трезвый. Видимо, кто-то уже успел доложить Куриану о пламени наверху башни – во всяком случае, едва завидев Масуну, он немедленно принялся выяснять у того подробности случившегося.

Разумеется, разговор их сразу же пошел не по плану. Совсем скрыть пожар было теперь уже невозможно, и Масуне пришлось изрядно повыкручиваться, выдавая свои догадки за точные факты. Однако в том, что происшествие на верхней площадке было неопасным, он Куриана все-таки убедил – что было, конечно же, хорошо и для инженеров, и для солдат. Но вот дальше события приняли неожиданный оборот. Видимо, окончательно протрезвев, Куриан наконец осознал, кого он умудрился арестовать!

Так что пришлось Масуне опять подниматься на верхнюю площадку башни, к покореженному огнем фонарю. Намерения у него были поначалу самые благие: не мог же он оставить ошалевшего от новостей и не вполне протрезвевшего Куриана без присмотра в обществе чужеземной принцессы! Вот только тот, как назло, продолжил куролесить. Чего стоило одно только его издевательство над несчастным Иосифом!

И Масуна, увы, потерял самообладание – и сотворил очередную глупость. Забывшись, он высказал Куриану свои мысли о нем как о командире. Не все, конечно, – лишь малую толику. Но и ее хватило, чтобы тот счел себя оскорбленным и вышел из себя. И кто знает, чем бы всё это закончилось, не вмешайся в разгоравшуюся свару сама принцесса!

Ну а дальше уже стало легче. Проблема с Курианом вроде бы разрешилась – благодаря всё той же принцессе, с неожиданной легкостью сумевшей его обуздать. Потерял остроту и вопрос о судьбе арестованных: теперь их в любом случае надлежало освободить. Похоже, Масуне оставалось лишь уладить проблему с вигилами. Увы, догнать и остановить посланного за ними Малха не было ни малейшей надежды. Так что уже в скором времени Масуне предстояло встречать возле башни пожарную команду. И ничего хорошего, разумеется, в этом он не видел. Префект вигилов очень не любил, когда его подчиненных тревожили по пустякам – а обгорелый фонарь серьезной причиной для их вызова явно не выглядел. Самые же большие неприятности грозили, конечно, Иосифу – как несомненному виновнику происшествия. И теперь Масуна раздумывал над тем, как умилостивить пожарных и сохранить в тайне от их начальника ненужные подробности.

Однако пока до прибытия пожарных еще оставалось некоторое время. И Масуна собирался потратить его с пользой – скрыть следы своего самоуправства. Прежде всего – вернуть на площадку караульных. Хотя бы шестерых, раз уж Малха он отправил к вигилам... Впрочем, нет: следовало еще отправить нескольких солдат в тот злополучный сарай – охранять застрявших в порту чужестранок.

– Сниму с караула половину контуберния. Четверых солдат там более чем хватит, – объявил он принцессе.

Вообще-то такие решения были прерогативой кентуриона, а не десятника – тем более что в башне сейчас находилось еще четыре ничем не занятых контуберния. Но Куриан сейчас имел настолько растерянный и подавленный вид, что Масуна в очередной раз махнул рукой на субординацию. А затем, не особо задумываясь, еще и пообещал помочь девушкам с переселением в заезжий дом.

Принцесса тотчас же оживилась – попросила оставить при ее спутницах охрану на новом месте.

– Разумеется, великолепная! – машинально откликнулся Масуна и тут же мысленно чертыхнулся. Неужели он настолько проникся духом этого болвана Куриана, что уже заговорил его деревянным языком?

А в следующий миг он поймал на себе загадочный взгляд огромных глазищ принцессы – и, сам себе удивившись, непроизвольно улыбнулся в ответ.

И тогда принцесса неожиданно рассмеялась.

Глава 37. Находки на пустоши

Небо на востоке уже слегка начало светлеть, когда дверь в стене Булгарской башни приоткрылась и десятник Масуна вышел наружу. За ним последовали еще двое мужчин в светлых туниках солдатского покроя. Быстрым шагом все трое двинулись через площадку в направлении торчавшей на краю обрыва чахлой корявой смоковницы.

Примерно на середине пути их окликнули.

– Эй, кто здесь? А ну стой!

– Свои, Зири, – чуть замедлив шаг, ответил Масуна.

В следующий миг от ствола дерева отделилась человеческая фигура. Тот же голос с явным облегчением произнес:

– А, это ты, десятник?

– Значит, так, Зири, – не ответив на вопрос, сразу же перешел к делу Масуна. – Я снимаю тебя с поста. Сейчас ты вместе с Метеллином и Сулкой отправишься в порт.

А затем для пущей весомости добавил:

– Таков свежий приказ Куриана.

О том, что на сей раз за своего начальника всё решил он сам, Масуна предпочел умолчать. Вряд ли солдаты обрадуются перспективе тащиться с полмили в темноте по щербатой мостовой – так пусть хотя бы проклинают не его, а кентуриона!

Разумеется, реакцию Зири на новость он предсказал вполне точно.

– Он там что, рехнулся? – тихо, но отчетливо пробормотал тот. – Темно же – шеи себе посворачиваем...

– Не ворчи, – невольно ухмыльнувшись, откликнулся Масуна. – Дойдете. – И, не дожидаясь ответного ропота, деловито продолжил: – Сарай на бугре знаешь?

– У развилки? – тут же уточнил Зири. И, не дожидаясь ответа, продолжил: – Ну знаю.

Масуна удовлетворенно кивнул. И тотчас же принялся объяснять задачу солдатам – всем троим сразу.

– В общем, так, – объявил он. – Там в сарае девчонки молодые – свита чужеземной принцессы. Нужно взять их под охрану – чтобы чего не случилось. А на рассвете отвести к толстяку Никифору в «Синюю раковину».

На миг Зири задумался. Затем задумчиво хмыкнул.

– Потом небось захочешь, чтобы мы их еще и там охраняли? – спросил он неожиданно.

Пришлось опять слукавить.

– Это не я захочу, а старина Куриан велел, – произнес Масуна назидательно – и тут же, не давая солдату опомниться, распорядился: – Всё, пошли! Или что-то неясно?

– Ясно, – недовольно буркнул Зири себе под нос.

* * *

Сам Масуна остался при башне: начальнику караула было, разумеется, не до участия в ночных вылазках. Проводив взглядом три удалявшихся фигуры, он со вздохом развернулся обратно к башне. В голову его вновь полезли мысли о сестре и о моряке-британце – уже другие, чем прежде, но тоже тревожные. «Да уж не втрескалась ли Моника в этого бузотера? – думал Масуна с невольной неприязнью к подозрительному приблудному чужестранцу. – Нет, все-таки бабы с головой не дружат!»

* * *

– Рехнулись оба – что Куриан, что десятник! – буркнул медленно спускавшийся по склону Сулка, осторожно нащупывая ногой более или менее надежный, не шатающийся камень. – Тьма – ни зги не видно, нет бы рассвета подождать – так нет, несись в порт со всех ног ни свет ни заря!

Выдав эту возмущенную тираду, он немного помолчал, а затем вдруг задумчиво добавил: – Интересно, что там хоть за девки? Посмотреть-то есть на что?

– А тебе какая разница? – хмыкнул в ответ Метеллин. – Все равно не по нашу честь. Нам, диким сардам, любви благородных дам не полагается!

– Тьфу ты! – Сулка сплюнул, возмущенно фыркнул. – И ты туда же – друг, называется! Даже помечтать не даст!

Зири, слыша этот разговор, едва сдерживал смех. Никакими сардами его спутники, разумеется, не были: просто далекие предки у обоих вроде бы служили в молодости на Сардинии. Однако в кентурии прозвище «сарды» прилипло к Сулке и Метеллину намертво. И, уж конечно, не стоило всерьез относиться к их вечным пикировкам друг с другом: это было не более чем развлечением двух старых приятелей, изнывавших от скуки на однообразной службе.

Сам Зири в этот разговор не вмешивался – хотя тоже мог бы сказать немало крепких слов и насчет ночного спуска по козьей тропе, и насчет само́го диковинного приказа Куриана. Слыханное ли дело, чтобы их, воинов Первого Мавретанского легиона, отправили, словно дворцовых евнухов, охранять скопище высокородных девиц из свиты какой-то неведомой принцессы!

Однако сейчас он предпочитал помалкивать. Слушать речи сослуживцев ему было забавно, а портить их своим вмешательством не хотелось совершенно. Себя Зири считал человеком простым и невежественным, да и на латыни, несмотря на пятый год службы, изъяснялся довольно коряво, предпочитая родное наречие, худо-бедно понятное не только его соплеменникам бакуатам, но и маврусиям, и даже иноверцам гетулам.

Вопреки мрачным предсказаниям Сулки, спуск солдаты одолели без особых происшествий – разве что Метеллин ненароком обрушил со склона большой валун. Однако, как вскоре выяснилось, самые большие и бурные приключения ожидали их внизу.

Начались эти приключения очень быстро. Не успел Зири пройти по дороге и ста шагов, как шедшие впереди него сарды резко остановились. Метеллин, быстро наклонившись, поднял с мостовой какой-то небольшой предмет, тускло сверкнувший в свете звезд.

– Это еще что такое? – произнес он озадаченно, а еще через мгновение громко присвистнул.

– Монета? – тут же оживился Сулка. – А ну-ка покажи!

В ответ Метеллин покачал головой. Произнес мрачно:

– Не монета. Глянь-ка вот.

– Обожди, – после недолгой паузы откликнулся Сулка. – Сейчас подсвечу.

Еще через пару мгновений Зири услышал знакомый чиркающий звук кремня. Из-под руки Сулки вырвался сноп оранжевых искр. А чуть погодя у него на ладони затеплился крохотный желтый огонек.

– Ого! – изумленно воскликнул Сулка. – Никак аксумский?

– Похож, – подтвердил в тот же миг Метеллин. – Очень.

Тут Зири невольно насторожился. В Аксуме он не бывал, но об этой восточной стране кое-что слышал. В основном нехорошее – о распространившихся по северу Асума еретиках-изуверах.

– Эй, Зири! – вдруг позвал Метеллин. – Хочешь посмотреть оберег «колесников»?

Кивнув, Зири быстро подошел к сардам. Не то чтобы он сильно интересовался защитными амулетами, но тут в нем взыграло любопытство. Как выглядят амазигские обереги, он представлял себе неплохо. И ожидал увидеть сейчас что-нибудь подобное. Например, украшенный тонкой резьбой серебряный кулон с изображением глаза – женщины его племени вешали такие себе на шею, защищаясь от порчи.

Однако, к разочарованию Зири, оберег «колесников» оказался совсем невзрачным. Это был всего лишь медный кружок, и в самом деле похожий на монету. В центре «монеты» виднелись два завитка-прорези, а возле самого ее края имелась маленькая дырочка – видимо, раньше сквозь нее продевали шнурок или цепочку. И ничего больше там Зири не обнаружил – ни букв, ни узоров, ни портрета правителя или святого. Эта безликость словно омертвляла оберег, делая его неприятным и даже зловещим.

– И всего-то? – поморщился Зири. – Тьфу!

Метеллин выпрямился, резко повернулся к нему.

– Это не «всего-то»! – произнес он со злостью. – Вот только аксумцев тут и не хватало! Мало своих «колёсников», что ли? Хочешь, чтобы у нас стало как в Египте?

От неожиданности Зири попятился. О том, что кто-то из родственников Метеллина, то ли брат, то ли дядя, служил в Египте на границе с южными дикарями, он, конечно, слышал, но особого значения до сих пор этому не придавал. Оказалось – напрасно. Похоже, Метеллин знал от этого родственника какие-то ужасающие подробности о египетских аксумцах.

Разумеется, расспрашивать Метеллина Зири не стал: сейчас явно было не до пространных разговоров.

– Надо бы вигилам сообщить, – вымолвил он осторожно. Затем на всякий случай пояснил: – Ну об аксумцах.

– Угу. – Метеллин мрачно кивнул. – Главное – не забыть им сказать, что аксумцы эти, скорее всего, служат у нас в кентурии.

– С чего бы? – тут же отозвался Сулка. – Мало ли кто тут бродит!

– Ну да, немало, – хмыкнул Метеллин в ответ. – Особенно сегодня. Одна только сестрица нашего десятника чего стоила! Или Сервилий с Вибием – ну вылитые же аксумцы! Или этот... как его – ну главный по таможне...

Видимо, так и не припомнив имени комеса Нового порта, он с досадой махнул рукой и замолчал.

– Мессий, – негромко подсказал Сулка.

– Точно, – кивнул Метеллин. – Мессий Вар.

Затем он сделал короткую паузу и наконец продолжил:

– На эту дорогу никто, кроме наших, и не спускается. Горожане – они с другой стороны приходят.

Сулка недоверчиво хмыкнул, затем покачал головой.

– Да ходят они тут тоже. Уж пацаньё-то точно: сам видел не раз.

– Мальчишки – это да, – неохотно согласился Метеллин. – Но я бы все-таки кое к кому присмотрелся. Например, к Монтиколе. Очень уж мутный он какой-то.

– Брось, – отмахнулся Сулка. – Ты аксумцев хоть раз видывал? Мне вот доводилось.

– Ну и? – хмуро откликнулся Метеллин.

– Так аксумцы сплошь чернокожие, – увлеченно продолжил Сулка. – Не как нубийцы, конечно, – посветлее. Примерно как Йоро. Ну и сравни теперь с Монтиколой!

Метеллин в ответ тихо вздохнул.

– Положим, я аксумцев тоже видывал, – буркнул он, пожав плечами. – Ну да, черномазые. Только свет на них клином не сошелся. «Колёсников» и без них хватает!

– Уж Монтикола точно не «колёсник», – тут же возразил Cулка. – Он же при каждом удобном случае в церковь бегает. Такого святошу еще поискать надо!

Когда сарды заговорили о Монтиколе, Зири невольно напрягся. По правде сказать, он и сам недолюбливал этого молодого солдата, сравнительно недавно появившегося у них в кентурии. Монтикола был, что называется, себе на уме. Перед Курианом и прочим начальством он вполне убедительно изображал из себя деревенского простофилю, старательного, но туповатого. Однако при этом в крестьянских делах не смыслил совершенно – уж от Зири, выросшего в деревне, такое укрыться не могло! Да и тупым Монтикола, судя по всему, тоже не был – во всяком случае, отлынивать от службы он умел великолепно.

Впрочем, до сих пор никаких проблем из-за Монтиколы у Зири не возникало. Они служили в разных контуберниях, в караул вместе не ходили и, уж конечно, ни разу не бывали в одном бою, благо кентурия всё время охраняла башню и не покидала Ликсуса. А что до пробуждавшегося в Зири при виде Монтиколы странного гадливого чувства – ну так любой человек – не золотой солид, чтобы всем нравиться! И, пожалуй, не заведи сейчас Метеллин этого разговора, Зири так и не задумался бы о причинах своей неприязни.

– Ну, о чем задумался? – отвлек от его размышлений голос Метеллина.

– Да так, – Зири пожал плечами. – о Монтиколе.

– Эх... – вздохнул с досадой Метеллин. – А я-то думал, ты что-нибудь об этой штуковине скажешь... Ладно, приберу я ее – да и пошли дальше!

* * *

Что именно Метеллин хотел от него услышать, Зири так и не понял. Он ведь не был ни «колёсником», ни тем более аксумцем – ну так и что ему было сказать об этой медяшке? Что она ему не понравилась? Или Метеллин заподозрил его в знании старинного амазигского колдовства? Но колдовскими делами у амазигов – по крайней мере, уж у бакуатов точно – испокон веков ведали женщины, а не воины. Так, в недоумении, Зири и продолжал путь, неторопливо плетясь позади сардов.

Между тем вокруг сделалось заметно светлее, а впереди из-за холма показался огненно-алый краешек рассветного солнца. На мостовой стали отчетливо видны все выщербины и ямы, и теперь уже можно было смело идти по дороге, не опасаясь споткнуться. Но солдаты по-прежнему двигались неспешно, нога за ногу.

– Увязли мы здесь с этим оберегом, – хмуро проворчал Метеллин, обходя очередную рытвину. – Дороги-то и полмили не будет, а всё никак не дойдем. Узнает Куриан – головы нам пооткручивает.

– Да прямо! – Сулка повернулся к нему, насмешливо ухмыльнулся, пожал плечами. – Когда такое у нас в последний раз было, не припомнишь?

Метеллин угрюмо посмотрел на него, покачал головой.

– А когда нас в последний раз родственники Кубера навещали? – спросил он в ответ. – И когда наш отец-командир сажал их с пьяных глаз под замок?

Сулка резко остановился, улыбка враз слетела с его лица.

– Это ты к чему?

– А вот к чему, – хмыкнул Метеллин. – Слыхал такую сказочку? Однажды один почтенный отец семейства побил жену: та ему обед пересолила. Жена взяла и огрела в отместку служанку: за то, что ей на кухне не помогала. Служанка в ответ стукнула мальчишку-поваренка: нечего под ногами путаться. Мальчишка пнул козу, коза боднула собаку, та налетела на голубя... А голубь возьми и влети в комнату к этому самому отцу семейства – а примета-то дурная! Ну тот всполошился, во двор выскочил да и устроил им всем взбучку! Вот так же и у нас. Куриан от чужеземной принцессы схлопотал, десятник от Куриана, а мы от десятника... Кто вот только, хотелось бы знать, влетит в комнату к принцессе?

– Никто не влетит, – чуть подумав, откликнулся Сулка. – Нету у нас такого храбреца. Да и не пустили бы его все равно!

Услышав ответ Сулки, Зири невольно вздохнул. Он и сам знал с детства похожую сказку – правда, вместо главы семьи и его домочадцев в той истории действовали звери: лев, шакал, гиена, дикобраз, заяц... И кончалась она тоже иначе: не справедливым возмездием, а вечной обидой одних животных на других. Честно говоря, такой конец сказки казался ему куда более правдоподобным.

Впрочем, очень скоро Зири стало не до размышлений над детскими сказками. Дорога обогнула небольшой холмик, и до его ушей почти сразу же долетели человеческие голоса. За поросшим олеандрами овражком, каких-нибудь в тридцати-сорока шагах от обочины, разговаривали несколько мужчин. Переговаривались они громко и бурно, в основном на латинском языке, время от времени сбиваясь на амазигский. При этом по-латыни мужчины говорили безобразно, немилосердно коверкая и произношение слов, и построение фраз, – это было заметно даже деревенскому бакуату Зири.

– О! – Резко остановившись, Метеллин обернулся, предостерегающе поднял руку. – Слышите? Мужчины-чужестранцы! Вот вам и разгадка!

– Да уж... – хмыкнул Сулка в ответ. – На девушек как-то непохоже.

Зири опять промолчал, лишь согласно кивнул. Хотя вообще-то ему было что добавить к словам и Сулки, и Метеллина. Например, что далеко не все из разговаривавших были чужестранцами. Два голоса определенно принадлежали бакуатам – похоже даже, из его родного племени. Еще один мужчина вроде бы произносил слова как южный гетул – правда, он еще и сильно шепелявил, так что здесь можно было и ошибиться. При этом голос шепелявого казался Зири на удивление знакомым. Больше всего он походил на голос Йоро – давнего Курианова холуя, исправно поставлявшего тому дрянное вино из дешевых лавок портового квартала. Но что было делать Йоро ни свет ни заря в полумиле от места своей службы?

– Ладно, – задумчиво вымолвил между тем Метеллин. – Похоже, непохоже – а придется с ними разбираться. Пошли!

А в следующее мгновение он сошел с дороги и шагнул в сторону овражка.

– Эй, Метеллин, – негромко окликнул его Сулка.

Тот обернулся.

– Что еще?

– Обожди, – Сулка внезапно перешел на шепот. – Сперва я сам слазаю. По-эксплораторски.

На миг Метеллин задумался, затем кивнул.

– Давай.

– Оба – на корточки и замрите, – громким шепотом распорядился Сулка. Затем он бросил быстрый взгляд на Зири и насмешливо добавил: – Учись, бакуат!

Немного недоумевая, Зири аккуратно положил на землю сулицу, затем послушно опустился на корточки и неподвижно замер. А Сулка, согнувшись в три погибели, бесшумно двинулся в сторону тянувшейся вдоль оврага темно-зеленой полосы олеандровых кустов.

«Все равно там незаметно не пробраться, – вдруг подумалось наблюдавшему за ним Зири. – Куст заденешь – ветки зашевелятся непременно. Да хотя бы даже пролезешь в какую-нибудь дыру – все равно по осыпи бесшумно не спуститься!»

Сулка, однако, не стал ни ломиться сквозь кусты, ни искать прореху в зарослях. Добравшись до полосы олеандров, он быстро, но по-прежнему бесшумно опустился на землю и, распластавшись на ней, неподвижно застыл.

Тем временем дувший с моря утренний ветер заметно усилился. На олеандровых кустах закачались ветви, и вскоре шелест листвы почти совсем заглушил людские голоса. Теперь Зири больше не пытался подслушивать разговор чужестранцев. Он просто сидел на корточках, тупо разглядывая распростертую на земле шагах в двадцати фигуру Сулки, и время тянулось для него медленно-медленно, словно струйка густого финикового сиропа, вытекающая из треснувшего сосуда. Иногда Зири чудилось, что Сулка шевелится, но всякий раз это оказывалось игрой отбрасываемых кустами теней.

Когда у Зири почти совсем иссякло терпение и уже начали затекать ноги, Сулка наконец оторвался от земли. Быстро, словно спугнутая ящерка, он метнулся обратно к дороге – и через считаные мгновения уже стоял между Зири и Метеллином.

– Ну что там? – тревожно спросил Метеллин громким шепотом.

– О, тут такое было, оказывается... – Сулка загадочно хмыкнул, а затем, враз посерьезнев, решительно продолжил: – Вот что. Значит, так: давайте-ка к сараю, да побыстрее. А то как бы опять не началось!

– А аксумцы? – не утерпел Зири. – Аксумцы там есть – ну, за сараем?..

– Один точно есть, – быстро кивнул Сулка. – Ладно, парни. Некогда!

Метеллин тихонько присвистнул. Покачал головой.

– М-да...

А уже в следующий миг он вскочил на ноги и решительно зашагал вниз по дороге в сторону уже совсем по-дневному лазурной полосы моря и тянувшихся вдоль нее рядов длинных каменных строений.

Примеру Метеллина тотчас же последовал Сулка, а за ним двинулся и Зири. Все трое шли теперь не по мостовой, а по обочине – как полагал Зири, чтобы не выдать себя стуком подошв о булыжники.

Зири сейчас недоумевал. По правде сказать, он так и не понял, почему они так заторопились к сараю. То есть о свите принцессы Зири, конечно, помнил, но настоящая опасность для девушек, по его мнению, находилась не возле какого-то там сарая, а прямо вот здесь – за овражком.

Впрочем, спорить ни с Метеллином, ни с Сулкой он все равно не стал бы ни за что. Оба сарда были опытными вояками, участвовавшими в свое время в настоящих военных экспедициях, – ну так Зири ли, самому младшему в контубернии, указывать им, как действовать?

Первую сотню шагов солдаты прошли молча. Лишь когда овражек остался далеко позади, Метеллин подал наконец голос.

– Ну что, бакуат? – спросил он на ходу. – О чужестранных красотках мечтаешь?

– Сам же говорил, что нам их нельзя, – обиженно буркнул Зири в ответ.

Видимо, он по своему обыкновению запутался в латинских словах и брякнул что-то не то, потому что оба сарда вдруг расхохотались. Ну а Зири, и без того чувствовавший себя неуверенно в обществе бывалых солдат, теперь совсем растерялся. Невольно он сбавил шаг – и тут же споткнулся на ровном месте, едва удержавшись на ногах.

– Ну всё! Точно влюбился парень! – немедленно хохотнул Сулка.

От обиды Зири едва не задохнулся. Ну надо же было этому насмешнику так вывернуть наизнанку его и без того позорную оплошность!

– Эй! – воскликнул он не помня себя. – Послушайте!

Почему-то Зири ожидал, что ему ответит Метеллин. Но отозвался всё тот же Сулка.

– Что тебе еще, мой юный друг? – весело произнес он. – Хочешь спросить, как правильно ухаживать за благородной дамой?

– Пусть сперва латынь выучит как следует, – внезапно вмешался Метеллин. – А то он этой даме такое сказанет!..

Снова Зири сделалось очень обидно. Злой, колючий ответ завертелся у него на языке. Вот только произносить его вслух было бы сейчас бесполезно: ни Метеллин, ни Сулка амазигским языком не владели. Да и вообще молодому солдату дерзить старшим сослуживцам не полагалось.

И все-таки на сей раз Зири не удержался. Нет, дерзить совсем уж откровенно он, конечно же, не стал. Но и не смолчал.

– А почему мы их бросили? – возмущенно заявил он. – Ну аксумца и тех, кто с ним? Почему мы идем туда, где и так хорошо – а эти...

Так и не сумев выстроить длинную латинскую фразу, Зири оборвал ее на полуслове.

– А потому что сейчас нам не до аксумца и не до его приятелей, – неожиданно ухмыльнулся в ответ Сулка. – Да и им не до нас тоже. Эти парни там с Йоро разбираются!

Шедший впереди Метеллин резко остановился. Еще через мгновение он стремительно обернулся и изумленно уставился на Сулку.

– Что-о?!

– С Йоро, с Йоро, ты не ослышался, – ухмыльнулся тот. – И, похоже, я их понимаю. Уж выручать этого... – тут Сулка грубо, по-солдатски, выругался, – не пошел бы точно!

На миг Метеллин замер. Кровь отлила от его лица, брови сурово сдвинулись.

– Ты соображаешь, что несешь? – произнес он наконец.

– Соображаю, – спокойно ответил Сулка. – Он и не такого заслужил. И пожалуйста, только не начинай мне рассказывать про боевое братство. Сам знаю – не хуже тебя.

Метеллин удивленно посмотрел на него, а затем развернулся. Некоторое время он стоял с задумчивым видом, разглядывая видневшиеся в отдалении заросли олеандра, но так ничего и не сказал.

– Ладно. – Сулка подошел к нему, хлопнул по плечу. – Пошли уже, братишка! А что это за аксумец, я тебе потом расскажу.

* * *

Вроде заминка у солдат вышла и недолгая, но за ее время вид окрестностей успел основательно перемениться. Солнце не только окончательно выбралось из-за холма, но и довольно высоко поднялось по небосклону. Под его лучами и ядовитые олеандровые кусты, и заросли колючего метельника, и коварные, таившие в своих трещинах опасных змей и пауков скалы преобразились, заиграв разными оттенками зеленого, красного и желтого. Даже недостроенные складские здания в Новом порту – и те перестали выглядеть совсем уж мрачными.

Как ни странно, в Новом порту Зири прежде не бывал ни разу. Видеть его, конечно, видел не раз – но лишь издалека, с башни. Порт всегда представлялся ему огромным военным лагерем: несколько рядов одинаковых длинных казарм, вокруг них – каменная стена, а снаружи от стены – многочисленные постройки, большие и маленькие, жилые и хозяйственные. Ну и как было найти среди них тот самый сарай, в котором обосновалась свита чужеземной принцессы?

По правде сказать, отыскать девушек самостоятельно Зири и не рассчитывал – полагался на Метеллина и Сулку. Те, похоже, хорошо представляли себе, какой именно сарай имел в виду Масуна, – во всяком случае, по дороге шли они уверенно, дальнейший свой путь не обсуждали, на развилках не задерживались. Так что, следуя за ними, Зири думал вовсе не о приказе десятника. Из головы у него не выходил Йоро – вернее, очень неприятная и даже опасная ситуация, в которой тот оказался. Еще ему не давало покоя странное равнодушие Сулки к судьбе своего сослуживца – пусть неприятного в общении, но всё же товарища. И в довершение всего, перед глазами у него всё еще стоял красноватый кружок «колесного» оберега. Если поначалу Зири отнесся к той находке на удивление легкомысленно, то теперь им медленно, но верно овладевала тревога. Да, если верить священнику, обереги «колёсников» посвящены ложному богу и оттого бессильны. Вот только действительно ли они так уж безобидны? Мало ли темных духов, отринувших христианского Бога, бродит по горам и пустыням, при всяком удобном случае вселяясь то в человека, то в зверя, то в неживой предмет? От оберега, сделанного еретиком-«колёсником», они не откажутся уж точно!

Так, пребывая в тягостных размышлениях, Зири и брел позади сардов. Пряча глаза от становившихся всё более жгучими солнечных лучей, он опустил голову и теперь видел только обочину дороги у себя под ногами – неровную, пыльную, усыпанную желтовато-серыми камешками, кое-где перемежавшимися чахлыми прутиками полыни. От прутиков на землю падали по-утреннему длинные полоски теней. Пересекаясь под разными углами, они складывались в причудливые узоры, похожие на таинственные письмена.

Внезапно Зири замедлил шаг. Под одним из кустиков полыни виднелась розовато-белая полоска ткани, похожая на узкую матерчатую ленту, какими женщины часто украшали свои прически. Ветер раскачивал стебельки полыни, отчего лента шевелилась, словно живая.

Наклонившись, Зири быстрым движением подхватил ее – и тут же удивленно присвистнул.

В руке его действительно оказалась лента – вытканная из дорогого шелка, да еще и изукрашенная странным, явно чужеземным узором из завитков и листочков.

Долго раздумывать Зири не пришлось. Кому еще могла принадлежать такая вещь, как не благородной девице из свиты заморской принцессы!

– Эй! – воскликнул он. – Смотрите, что я нашел!

Сулка и Метеллин обернулись разом.

– Это вещь какой-то девицы – ну из тех, что с принцессой, – торопливо проговорил Зири, с горем пополам сложив более или менее правильную латинскую фразу. – Вот!

Метеллин пристально посмотрел на его находку и задумчиво хмыкнул.

А Сулка сразу же протянул руку.

– А ну-ка покажи!

Чуть поколебавшись, Зири отдал ленту все-таки Метеллину: тот казался ему меньшим насмешником и вряд ли бы стал над ним глумиться в случае оплошки.

– Та-ак... – Метеллин повертел ленту в руках, а затем нахмурился и задумчиво почесал затылок. – А вот это уже не шутки!

– Может, кто из местных? – неуверенно произнес Сулка. – Какая-нибудь веселая девица из заведения хромой Сабины?

– Это в Новом-то порту? – тут же хмыкнул Метеллин. – Что она тут забыла? Да и узор нездешний.

Немного подумав, Сулка кивнул. Затем махнул рукой в сторону невысокого холмика с маленькой постройкой на вершине.

– Сарай – это вон тот, на бугре?

– Тот, – подтвердил Метеллин. И тут же коротко приказал: – Всё, пошли!

К сараю солдаты отправились напрямик – через каменистую пустошь. Под подошвами у Зири неприятно похрустывали камешки, а по его голым лодыжкам то и дело били колючие ветки метельника, норовя оставить после себя саднящие царапины. Вслух он, разумеется, не роптал, но про себя ругал напропалую и Масуну, и Метеллина, и окаянных иноземных девиц, невесть зачем забравшихся на городские задворки, где доброму человеку, если он не строитель, и делать-то нечего. В довершение всего, солнце к этому времени поднялось уже совсем высоко над холмами, и даже привычный к ярким безоблачным дням Зири невольно прятал глаза от его жгучих лучей. Чтобы оторвать взгляд от земли, ему каждый раз приходилось делать усилие над собой.

Всё же, сощурившись, Зири сумел рассмотреть постройку на холме – двускатную «римскую» крышу, неоштукатуренные каменные стены, узкие окошки без решеток, темный провал дверного проема... И ни души – ни рядом, ни, судя по всему, в самом сарае: во всяком случае, снаружи он выглядел необитаемым. «Ушли, что ли? Или десятник вообще всё напутал?» – раздосадованно пробурчал он себе под нос.

А в следующий миг выяснилось, что подобные же сомнения появились и у его спутников.

– Тихо там как-то, – задумчиво произнес Сулка. – Странно.

Метеллин посмотрел на него, нахмурился, снова почесал затылок.

– Может, опять слазаешь? – произнес он наконец. – Ну по-эксплораторски?

– Как? – Сулка недовольно хмыкнул, пожал плечами. – Мы же оттуда как на ладони.

Зири слушал этот разговор с недоумением. По правде сказать, он напрочь не понимал, зачем вообще надо прятаться от каких-то там девиц из свиты, словно они были меткими аланскими лучницами из стародавних времен.

– Давайте я сам схожу! – не выдержал он наконец.

– Угу, – хмыкнул Сулка. – А стрелу в глаз не хочешь? Ты знаешь, кто там сейчас в сарае?

– Аланки? – не задумываясь, выболванил Зири.

Сулка оторопело замер. Протянул изумленно:

– Кто-о?!

А затем вдруг громко, заливисто расхохотался.

– Не, на аланку даже не надейся! – с трудом выговорил он, давясь от смеха. – Их тебе нельзя уж точно!

– Тихо ты! – внезапно цыкнул на него Метеллин. – А ну уймись!

А затем, после короткой паузы, негромко добавил: – Там и правда кто-то есть.

Вскоре Зири и сам заметил в сарае признаки жизни. Сначала что-то светлое мелькнуло в одном из оконных проемов, затем кто-то шевельнулся в дверном проеме. Зири даже почудилось, что он разглядел выглянувшую из сарая девушку с длинными распущенными волосами странного медного цвета – точь-в-точь как у запертого в подвальной кладовой носатого чужеземца. Увы, незнакомка, едва показавшись, тут же исчезла вновь.

– Значит, так, – снова заговорил Метеллин. – Сейчас мы идем вниз – вроде как к пристаням. А как скроемся у них из виду – сразу же двинем назад в обход. Подберемся к ним с тыла, а дальше как уж выйдет.

– Вот скроемся ли? – с сомнением покачал головой Сулка. – А если там с торцов о́кна?

– Нет там никаких окон, – отрезал Метеллин. – Я сарай этот помню.

Чуть подумав, Сулка удовлетворенно кивнул.

– Тогда можно.

А Зири тем временем, несмотря на приличное расстояние и на слепящий солнечный свет, изо всех сил всматривался в темноту дверного проема. Загадочная медноволосая чужестранка, то ли и в самом деле там мелькнувшая, то ли просто ему померещившаяся, внезапно захватила его воображение. Только что владевшее им чувство опасности теперь совсем исчезло, уступив место жажде приключения. Ведомый ею, Зири уже стал прикидывать обходной путь к сараю – сначала мимо каменной гряды, затем вдоль куртины метельника...

И внезапно ощутил на себе пристальный взгляд Метеллина.

– Так, бакуат... – произнес тот задумчиво. – А вот ты, пожалуй, и правда иди к пристаням. Посмотришь, нет ли там чего подозрительного.

– Вот-вот, – тотчас же весело подхватил Сулка. – Разведка – самое дело для истинного ливийца!

И тут у Зири кровь отлила от лица, а рука сама собой крепко обхватила и угрожающе приподняла древко сулицы. Мало того, что сарды бесцеремонно оттеснили его от девушек, так Сулка еще и обозвал его, настоящего амазига из такбилта Бакуат, из клана Айт Изен, каким-то там ливийцем! Ну да, после одного из указов базилевса бывших «варваров» стали именовать в Африке именно так, даже раздали всем родовое имя Либий. Вот только сами-то они, кроме вконец оримлянившихся горожан вроде десятника Масуны, называли себя совсем иначе. И ни варварами, ни ливийцами быть не желали.

Вряд ли, конечно, Зири поднял бы оружие на сослуживца, тем более на старшего, но высказать тому в лицо всё, что о нем сейчас думал, он вполне мог. Более того, чуть не высказал и на самом деле. А к чему бы это привело – о том ведает один лишь Господь.

Однако обошлось: Зири оставил свое возмущение при себе. Потому что в назревавшую перепалку между ним и Сулкой вовремя вмешался Метеллин.

– Брось, дружище, – примирительно сказал он Сулке. – Хватит парня дразнить.

Проговорив это, Метеллин повернулся к Зири и продолжил:

– Эй, бакуат, ты копье-то опусти. И не кипятись: тут дело-то непростое затевается. Пойдет что-нибудь не так – не знаю как нас, а уж девчонок перебьют точно. Мы-то бывалые: Сулка в эксплораторах служил, я тоже кое-что повидал. А ты пока... – И, не договорив, он развел руками.

– А мне на пристань тогда зачем? – буркнул Зири в ответ. И сам себе ответил: – Чтобы вам не мешать?

– Дитя малое... – поморщился Сулка. – Тьфу!

– Перестань! – шикнул на него Метеллин. Затем он продолжил, обращаясь уже к Зири: – Не только чтобы не мешать. Туда к складам строители придут – тоже по большей части ливий... то есть амазиги. Вот и послушаешь, о чем они говорят. Может быть, что-нибудь важное узнаешь.

Чуть подумав, Зири хмуро кивнул.

– Ладно.

И он побрел дальше вниз по дороге. Чувство обиды его, разумеется, так и не оставило. Впрочем, то, что Метеллин сумел вспомнить слово «амазиги», все-таки немного согрело Зири душу.

Глава 38. Утренние приключения Родри

Здравко не знал, сколько времени прошло с того момента, как девушки втащили его в сарай. Некоторое время он вообще пребывал в состоянии, близком к беспамятству, и только беспрестанная ноющая боль в избитых боках не давала ему провалиться в забытье окончательно. А еще Здравко было трудно дышать: словно острая сулица безжалостно вонзалась ему между ребер при каждом глубоком вдохе. Вот и лежал он скорчившись на куче тряпья и боялся лишний раз шевельнуться. Лежал – и проклинал себя. Ну надо же было натворить за одну ночь столько глупостей! Вот потребует сэр Владимир отчета о службе – и что он скажет в ответ? Что его поколотили безоружные строители, вчерашние крестьяне? Что потом его спасали те самые девушки, которых он сам же и должен был оберегать от опасностей? Что в первую же ночевку на берегу он ухитрился превратиться из помощника в обузу?

– По-моему, опять идут, – послышался совсем рядом хорошо знакомый голос черноволосой гаэлки. – Нет, вроде бы показалось.

– Пусть только сунутся! – немедленно откликнулась ее рыжая подруга. Обе переговаривались на гаэльском языке, несмотря ни на что звучавшем в их устах напевно и нежно – совсем не так, как у суровых воинов турмы Килху Мак-Махона.

Нехотя Здравко приоткрыл глаза. Сначала увидел тусклый огонек масляной лампы. Затем разглядел возле огонька два девичьих лица. Ну да, так и есть: две гаэлки-колдуньи, черноволосая и рыжая. «Рыжую вроде бы Брид зовут, – пришло ему в голову. – Странное имя, такое впору было бы парню, а не девушке. А вот как зовут вторую, черненькую?.. Нет, не помню».

– Илет так и не вернулась, – мрачно объявила Брид. – И Серен тоже.

– Угу, – кивнула черноволосая. – А еще Этайн, а еще госпожа Зои, а еще сэр Гундульф...

Договорить черноволосая не успела: Брид ее перебила.

– Ой! А ведь и правда идут! Слышишь голоса?

Остаться равнодушным к услышанному Здравко, конечно, не смог – даже несмотря на свое плачевное состояние. Дернувшись, он попытался приподняться на локте. Ребро сразу же отозвалось резкой колющей болью, так что Здравко едва сдержал стон.

– Никак очнулся? – громким шепотом спросила черноволосая.

– Нет, по-моему, – спустя немного времени отозвалась Брид. – Лежит всё так же – то ли спит, то ли без памяти.

Затем она немного помолчала и добавила:

– И голоса тоже вроде бы затихли.

«А были ли они вообще, эти голоса?» – подумалось Здравко. Сам он за всё это время не слышал никого, кроме Брид и ее черноволосой подруги. Не потому, что вокруг было тихо, – просто у него отчаянно шумело в ушах.

– Может, они все-таки послышались? – робко промолвила черноволосая – словно его мысли подслушала.

И тотчас же ей откликнулась Брид:

– А может, это те же самые – ну чернолицые?

Черноволосая охнула. Затем торопливо, испуганно проговорила:

– Нет-нет... С ними, наверное, был бы Родри – ну рыжий бритт с «Дон» – помнишь?

Тут Здравко и вовсе насторожился. Вот только этого Родри – виданного им лишь мельком, но прославившегося своими зловредными выходками на весь корабль – тут не хватало!

– Родри? – вмешался он. Даже одно-единственное слово далось ему с трудом, отозвавшись новым приступом боли.

– Ой! – воскликнула черноволосая. – Очнулся! Наш славянин очнулся!

– Здравко, – вдруг произнесла Брид. – Его Здравко зовут, я выучила.

– Зра... звра... – Черноволосая попыталась повторить, но тут же запнулась.

А в голову Здравко тем временем внезапно пришла очень неприятная мысль. Ну хорошо, Брид и черноволосая здесь – а где остальные? Не было не только ушедших еще днем госпожи Таньки и сэра Гундульфа с супругой, не только похожей на самовилу красавицы Илет, не только Серен с ямочками на щеках. Даже двойняшки – и те пропали: во всяком случае, Здравко с са́мого своего возвращения не слышал их голосов!

– А где... Дел и Хлио? – с трудом ворочая языком, выговорил он и без того трудные британские имена.

– С ними всё хорошо... – как-то очень уж торопливо проговорила черноволосая.

А Брид тут же повернулась к нему.

– Ты сам-то как?

– Жив я... – мрачно откликнулся Здравко – и неожиданно для себя продолжил: – Совсем плохой я воин оказался...

Кровь вдруг прилила к его щекам, словно ожегши их огнем, и тут же голова его противно закружилась, а перед глазами встала мутная пелена.

– Ой! – тут же послышался голос черноволосой. – По-моему, ему хуже!

– Обожди, Фи, – откликнулась Брид. – Я сейчас посмотрю... Ну где же Этайн – ну или хотя бы Серен?!

«Точно! Ее зовут Фи – то есть Фиона... – вспомнил наконец Здравко. – Как же я мог это забыть?»

– Фиона... – пробормотал он безотчетно, и тут же кто-то подошел к нему, заслонив собой и без того едва теплящуюся лампу.

– Это я – Брид, не Фиона, – послышался негромкий голос у самого уха Здравко, а затем на его лоб легла маленькая чуть влажная ладонь.

– Здравко... – тихо проговорила Брид. – Как ты? Очень плохо? Бедненький...

Снова сделалось неловко. Кажется, так ласково с ним никто не говорил с той самой поры, как он в одночасье остался и без семьи, и без дома, и без родных Подгорян.

– Да ничего, – пробормотал он смущенно. – Я полежу совсем немножко – и встану.

* * *

Конечно, Фиона слукавила: дела у близняшек обстояли совсем так не хорошо, как она сказала славянину. Точнее, того, как они обстояли у Дэл, Фиона и вовсе не знала. А Ллио не находила себе места из-за исчезновения сестры. Как раз сейчас она бродила где-то в окрестностях сарая в поисках пропавшей.

Ну а сама Фиона едва держалась на ногах. Приключения среди ночной пустоши не прошли для нее даром – даже несмотря на то, что встреченные ею призраки на поверку оказались самыми обычными людьми. Впрочем, назвать пройдоху Родри обычным человеком у нее и прежде не поворачивался язык – и не потому, что, по слухам, он был на четверть ши. Как раз в родстве-то с волшебным народом Фиона не видела ничего удивительного. У нее и без Родри имелись такие знакомые, причем не только Этайн. Фиона не сомневалась, что в жилах ее подруги Илет текла кровь Финна Мак-Нуады, бывшего короля камбрийских ши.

Нет, Родри в свое время удивил Фиону совсем другим. Прежде всего – бессмысленными, дикими выходками, которые, как ей казалось, не могли принести ему ни пользы, ни удовольствия. Меньше чем за две недели путешествия Родри сумел настроить против себя всю команду большого корабля, даже был несколько раз бит матросами – ну вот ради чего? А от одной из его проделок пострадала и сама Фиона: лишилась любимого костяного гребня для волос. Тогда ей было обидно до слез: гребень ей подарил перед отплытием «Дон» один славный юноша – вместе с помолвочным кольцом.

Тем удивительнее оказались для Фионы события этого утра. Ведь именно Родри пришел ей на помощь, когда она потеряла сознание, и именно он помог ей потом добраться до подруг. Как ни странно, сделал он это совершенно бескорыстно, не требуя никакой награды. Более того, немного не доведя Фиону до порога, Родри стремглав бросился прочь, словно боялся попасться девушкам на глаза.

А еще Фиона впервые в жизни увидела чернокожих африканцев. Конечно, она и прежде слышала, что в полуденных странах живут люди со странным обликом, но одно дело знать о чем-то с чужих слов, и совсем другое – увидеть собственными глазами. А рядом с Родри оказалось сразу двое таких туземцев – один посветлее, другой же совсем черный, словно головешка. И если внешность первого, не считая цвета кожи, была в общем-то обычной, вполне подходившей какому-нибудь чужеземному моряку – уроженцу Сицилии или Вестготского королевства, – то облик второго Фиону не только удивил, но и напугал. Губы его выглядели неестественно раздутыми, нос был расплющен, словно у ветерана кулачных боев, а невероятно густые угольно-черные волосы, скрученные в мелкие кудряшки, походили на шерсть новорожденного ягненка. Как казалось Фионе, такой облик просто не мог принадлежать обычному, смертному человеку. Скорее он подошел бы какому-нибудь фомору, причем из числа самых злобных и коварных. И то, что этот «фомор» держался сейчас тише воды, ниже травы, не могло избавить Фиону от ощущения исходившей от него опасности. Пугал даже голос этого человека. Тихий, пришептывающий, шелестящий, он не только не внушал ни малейшего доверия, но и казался зловещим, напоминавшим змеиное шипение.

Поначалу к сараю они шли все вместе: Фиона, Родри и два его чернокожих спутника. Хотя Фиона и пришла в себя после обморока, до конца она так и не оправилась и едва переставляла ноги. Из-за этого Родри всю дорогу поддерживал ее под локоть, так что со стороны они, наверное, казались влюбленной парочкой. Про себя Фиона радовалась, что их не видел Финнаган из Киллерка – тот самый юноша, который подарил ей колечко и гребень.

Чуть в стороне от Родри и Фионы шагал один из африканцев – тот, который выглядел более миловидным. Бо́льшую часть пути африканец молчал, с Фионой заговаривать не пытался, однако время от времени отвечал на вопросы Родри. Общались друг с другом эти двое, конечно же, на латыни, и при этом оба ее нещадно коверкали – каждый на свой лад. К удивлению своему, Фиона заметила, что африканец обращался к Родри с невероятной почтительностью, словно тот был для него родным отцом или по меньшей мере добрым и заботливым алтрамом¹. Сам Родри, разумеется, этому ничуть не смущался.

А позади всех плелся «фомор». Оборачиваясь, Фиона то и дело ловила на себе его масленый, обволакивающий взгляд, от которого ей каждый раз хотелось куда-нибудь спрятаться. Как же мечтала она, чтобы этот неприятный человек наконец отстал и пошел своей дорогой – как можно дальше и от нее, и от остальных студенток! Пару раз Фиона даже порывалась его прогнать – но в итоге так и не решилась и отмолчалась. Не потому, что побоялась, – просто в присутствии незнакомых людей она всегда терялась и становилась неразговорчивой.

Впрочем, примерно на середине дороги ее мечта все-таки исполнилась – стараниями всё того же Родри. В очередной раз почувствовав на себе липучий взгляд «фомора», Фиона непроизвольно обернулась – и в тот же миг споткнулась о камень, едва устояв на ногах. Тут-то Родри и заметил наконец неладное. До сих пор словно не замечавший «фомора», он резко остановился и обернулся.

– Ну что ты за нами тащишься? – буркнул он по-латыни с явственным думнонским выговором. – Я же сказал: катись прочь!

«Фомор» сразу же сник, от липкого масла в его взоре не осталось ни капельки.

– Ну пощади, абуна... – жалобно произнес он дрожащим голосом, совершенно не вязавшимся с его высоченным ростом. – Куда же мне теперь податься?

Что такое «абуна», Фиона, конечно, не знала. Но заморачиваться размышлениями она не стала – просто решила, что это какое-то местное обращение.

– А мне какое дело? – хмыкнул между тем Родри. – Всевышнему и Четверым у колесницы его нужны чада, души которых преисполнены чистыми помыслами. А ты – ну сам посуди... – Сказав это, он воздел к небу увенчанный длинным, давно не стриженным ногтем указательный палец и многозначительно вздохнул.

Тут Фиона и вовсе опешила. Очень уж удивительными словами Родри сейчас изъяснялся – ни дать ни взять бродячий монах или друид! Правда, веру он при этом проповедовал какую-то совсем незнакомую и уж точно не христианскую: ни слова не сказал ни о Спасителе, ни о Святой Троице, ни о Деве Марии. Впрочем, не вспомнил он и старых богов – ни среброрукого Нуаду, ни мрачного Донна, ни искусника Луга. Зато помянул каких-то Четверых, о которых Фиона прежде и слыхом не слыхивала.

Как ни странно, оба чернокожих африканца странным речам Родри, похоже, не удивились ничуть. Впрочем, равнодушными к ним они тоже не остались. «Фомор», выслушав обращенную к нему обличительную тираду, пожал плечами и пробормотал что-то невнятное. «Миловидный» тотчас же бросил на него быстрый взгляд и едва заметно усмехнулся.

Еще некоторое время они шли в полном молчании. Недоумение так и не оставило Фиону, но вскоре к нему добавился страх. Нет, Родри она по-прежнему не боялась: давно поняла, что ничего хуже мелких каверз тот не сотворит. А вот «фомора» она опасалась по-настоящему – даже несмотря на то, то тот больше не пялился на нее, а старательно разглядывал дорогу под ногами. Помимо своей воли Фиона то и дело оглядывалась – всё надеялась, что «фомор» и в самом деле куда-нибудь уберется. Но тот и не думал исчезать, лишь немного приотстал.

Шагов через сто Родри внезапно остановился. Обернувшись, поманил «фомора» пальцем.

– Ну что, понял наконец? Или будешь грешить дальше на радость Иблису – или спасешь душу. Вот и выбирай!

– Понял, абуна... – «Фомор» опасливо посмотрел на него, затем бросил быстрый взгляд на Фиону и неуверенно произнес: – Не нужно мне к девкам идти....

– Вот и не пойдешь, – важно кивнул Родри. – И мы с эху́ Тафари тоже не пойдем. Ибо незачем вводить себя во искушение.

Теперь уже помрачнел миловидный. Впрочем, он тут же справился с собой и придал лицу постно-равнодушное выражение. Затем он старательно осенил себя каким-то странным знаком, совсем не похожим на крестное знамение, и торжественно провозгласил:

– Воистину, абуна!

А Фиона наконец-то смогла облегченно выдохнуть. Еще бы: этот окаянный «фомор» с шелестящим голосом и неприятным взглядом все-таки оставлял ее в покое! Правда, вместе с фомором уходил и Родри – и, как ни странно, ни малейшей радости от этого она не ощутила.

Шагах в двухстах от сарая Родри остановился.

– Ну всё, – сказал он Фионе по-латыни. – Я дальше не пойду.

Затем Родри повернулся к миловидному.

– Пошли в этот самый ваш новый порт, – распорядился он и торжественно продолжил: – Предвижу: именно там Всемилостивейший и Четверо пришлют нам хлеб насущный!

– Спасибо тебе, – неожиданно для себя произнесла Фиона.

В ответ Родри хмыкнул, пожал плечами.

– Было бы за что, – буркнул он себе под нос и быстро отвернулся. И все-таки Фиона успела приметить довольную улыбку, мелькнувшую на его губах и тут же исчезнувшую. Неожиданно ей сделалось грустно от предстоящего расставания с этим странным человеком.

Однако задерживаться она не стала. Как бы то ни было, ей надо было идти дальше: ведь ее ждали подруги и мальчишка-славянин. Ждали и, возможно, нуждались в ее помощи. Подавив вздох, Фиона решительно двинулась в сторону сарая.

И почти сразу же остановилась. Потому что не успела она сделать и двух шагов, как за ее спиной раздался негромкий голос Родри:

– Эй, постой!

Фиона обернулась.

– Ты это, не торопись... – Родри вдруг отвел глаза. – Обожди немного. Послушать надо, всё ли там в порядке.

Фиона покорно кивнула.

– Так, вроде всё спокойно, – чуть погодя объявил Родри. А затем вдруг продолжил по-бриттски: – Ну бывай, красотка!

– Бывай... – эхом повторила Фиона и вдруг почувствовала, что глаза ее предательски влажнеют.

– Не грусти: свидимся! – тотчас же откликнулся Родри. Затем, подмигнув, он добавил: – Еще успею вам всем надоесть!

Сказал он это опять по-бриттски, с тем же родным думнонским выговором, от которого у Фионы, пусть и гаэлки по языку и клану, но все равно уроженки корнской земли, сжалось сердце.

Остаток пути Фиона преодолела на удивление быстро – словно к ней на время вернулись силы. И до самого входа в сарай так ни разу и не решилась обернуться. Сколь бы нелепо это ни было, она боялась, что Родри или, того хуже, кто-нибудь из африканцев заметит слезы на ее щеках. А когда Фиона наконец перешагнула порог и неуверенно оглянулась, то никого на дороге уже не увидела. И сам Родри, и оба его спутника бесследно исчезли среди усеянной камнями пустоши, словно все трое в самом деле были волшебными жителями полых холмов.

* * *

Простившись с Фионой, Родри тотчас же двинулся в сторону строящегося порта. Нужно было торопиться – пока этот Йоро, так некстати свалившийся на его голову, не опомнился и не раздумал бороться с искушением. А оставлять похотливого ублюдка рядом с пристанищем девушек Родри уж точно не собирался!

Судя по всему, Тафари полагал примерно так же – во всяком случае, пустился в путь он тоже незамедлительно, да еще и окликнул подозрительно замешкавшегося Йоро. К облегчению Родри, тот не стал пререкаться и покорно последовал за ними.

Некоторое время все трое молча шли по проезжей дороге. «Дожил, – хмуро размышлял Родри, безотчетно разглядывая мелькавшие под ногами булыжники. – Таскаю с собой всяких уродов... Ладно, потом как-нибудь от него отделаюсь!»

Затем на пути им повстречался очередной поросший кустами овражек. Поравнявшись с ним, Тафари сошел на обочину и остановился.

– Может, пойдем оврагом, абуна? – предложил он. – Там хотя бы какая-то тень, а ты ведь к нашей жаре непривычный!

Противиться Родри, конечно же, не стал. Приключения позапрошлого дня были еще свежи в его памяти, да и солнце в самом деле начинало печь.

– Ты прав, – согласился он поспешно. – Ни к чему нам испытывать терпение Всемилостивейшего!

Тафари хитро посмотрел на него, загадочно улыбнулся. А Йоро состроил постную физиономию и торопливо кивнул.

– Вон там есть тропинка, абуна, – вкрадчиво произнес он шелестящим голосом, показывая в сторону большого камня. – Я здесь бывал не раз, места знаю.

На миг Родри заколебался. Йоро он не доверял с самого знакомства, а уж после истории с ирландкой только и ждал от него какой-нибудь пакости. Однако жариться на африканском солнце ему тоже не хотелось. Да и поздно теперь уже было отступать: нечего было соглашаться с самого начала, да еще и поминать при этом «колесного» бога!

– Пошли, – бодро произнес Родри, старательно изобразив безмятежность. Еще через мгновение он сошел с обочины и уверенным шагом двинулся в направлении того самого камня. Чуть замешкавшись, за ним последовал и Тафари.

* * *

Вопреки опасениям Родри, Йоро его не обманул. За камнем и в самом деле обнаружилась узкая, едва приметная, но все-таки самая настоящая тропа. Правда, судя по красовавшимся на колючих кустах клокам длинной шерсти и по валявшимся тут и там катышкам помета, пользовались ею в основном козы. И ничего обнадеживающего в этом Родри, конечно же, не увидел. Ну да, козе-то что: у нее и рост низенький, и ног целых четыре, и упрямства не занимать! Втемяшится ей куда-нибудь забраться – так она и сквозь чащобу продерется, и по крутому склону пройдет. И протопчет тропинку там, куда человеку лучше и не соваться. Особенно если человек этот – избалованный горожанин, сроду не отходивший от дороги дальше обочины.

Впрочем, избалованным Родри не был уж точно, да и горожанином себя тоже не считал. Да он и в самом деле им не был – и не только потому, что родился и провел детство в думнонском захолустье. Города-то Родри посещал много раз, а в отрочестве даже прожил целую зиму в большом и многолюдном Кер-Леоне. Однако гораздо увереннее он чувствовал себя на фермах и в деревеньках, среди простых крестьян, очень гостеприимных и невероятно доверчивых. Странствуя по Придайну, он постоянно перемещался от селения к селению – то по широким римским трактам, то по узеньким тропинкам, а то и вообще без дорог.

Так что если козья тропа сейчас Родри и смутила, то совсем ненадолго. Что ему был какой-то там овражек после крутых склонов корнских холмов и гвинедских гор! Поэтому по тропинке он двинулся без малейшей опаски. Обходя заросли колючих кустов и стараясь не наступать на казавшиеся ненадежными крупные камни, Родри довольно быстро преодолел спуск и оказался на дне оврага.

Первым делом он огляделся по сторонам – и тут же довольно ухмыльнулся. Усилия, затраченные им на спуск, определенно того стоили. Здесь, внизу, и в самом деле оказалось намного приятнее, чем на пыльной дороге. Нашлась даже тень: уже знакомые Родри кусты с узкими листьями, росшие по склонам, вымахали чуть ли не в два человеческих роста и неплохо защищали от яркого утреннего солнца. А по самому дну оврага между желтоватых камней с тихим журчанием змеился узенький ручеек.

Вдохновившись увиденным, Родри радостно обернулся. Махнул рукой спускавшемуся по склону Тафари.

– Эй! – воскликнул он оживленно. – Давай быстрей, тут и правда неплохо!

Уже в следующий миг Родри озадаченно нахмурился. Похоже, он упустил что-то важное – вот только что?!

– Воистину так! – бодро откликнулся аксумец. – Хвала Всемилостивейшему и Четверым у колесницы его!

«Точно же, – сообразил наконец Родри. – Надо было Четверых помянуть, а то какой из меня „колёсник“»!

– Хвала! – поспешно подхватил он, шагнув навстречу Тафари. – Да славятся Господь и Чет...

Договорить Родри не успел. Не успел он и сделать и шагу, как зацепился ногой за какое-то препятствие – то ли за корень, то ли за камень. Теряя равновесие, он дернулся, беспомощно взмахнул руками. Тут-то его в очередной раз и подвела незавязанная веревка. Миг – и штаны у Родри сползли до колен, спутав ему ноги.

– Абуна... – испуганно ахнул Тафари.

В последний миг Родри непроизвольно ухватился за свисавшую над его головой ветку. Та с хрустом отломилась, испачкав ему пальцы белым, словно у одуванчика, соком. Но удержаться на ногах все-таки помогла.

И тотчас же Тафари испуганно воскликнул:

– Осторожно, абуна!

– А? – рассеянно переспросил Родри, торопливо подтягивая штаны.

– Ты за нэ́рион лучше не хватайся, – пояснил Тафари. – Он ядовитый. Главное, потом в рот пальцы не суй.

А еще через мгновение он заинтересованно продолжил:

– А что у тебя с сэрэ́, абуна?

Слово «сэрэ» Родри услышал, кажется, впервые в жизни. Однако о том, что оно имеет отношение к его конфузу, догадался сразу. Вот только что оно означало: сами штаны или то, что под ними?

– Сэрэ – это одежда для ног, – откликнулся на его безмолвный вопрос Тафари. А затем, чуть подумав, добавил: – Бра́ка.

Тут Родри облегченно перевел дух: значит, все-таки штаны! Не оттого, что сильно стеснялся разговоров о телесном низе: как-никак благородной девицей он не был. Но надо же было соответствовать образу святого проповедника! А ролью этой он увлекся к этому времени настолько сильно, что позабыл о том, что сам же ее и выдумал.

– А... – протянул он. – Вот ты о чем... – а затем почти честно ответил: – Веревка развязалась.

О том, что он уже который день не смел подвязывать штаны, Родри почел за благо не упоминать. Объяснить Тафари, что такое танэд, он, конечно, смог бы. Но вот стоило ли это делать? Скажем, саксы обычая непреложных запретов не понимали, даже насмехались над следовавшими ему бриттами и гаэлами – даром что сила, навлекавшая бедствия на нарушившего клятву, была властна и над ними тоже. А Тафари был даже не саксом, а вообще не пойми кем – уроженцем далекой неведомой страны под названием Аксум. И знал об этом Аксуме Родри крайне немного. В сущности – лишь то, что там всем заправляют «колёсники» во главе Гэбрэ Гэргэлом.

– Понятно, – откликнулся Тафари. – Хочешь, помогу с веревкой? У тебя ж, я смотрю, обет такой – узлов не завязывать.

Родри вытаращился на него, лязгнул отвисшей челюстью.

– Как понял?

– Что я, слепой совсем? – Тафари пожал плечами, широко ухмыльнулся. – Сколько уже с тобой брожу-то!

Хмыкнув, Родри покачал головой:

– А ты, однако, наблюдательный!..

Тафари улыбнулся еще шире, сверкнув крупными чуть желтоватыми зубами. Затем он завязал злополучную веревку надежным тройным узлом и словоохотливо продолжил:

– У нас в Йехе, когда хотят поблагодарить Господа, тоже обеты дают. Кто целый год постится, кто босиком к Святой Марьям отправляется – ковчегу поклониться... Да я и сам так в детстве хаживал!

– Ты? – удивленно присвистнул Родри. – Вот уж не ожидал!

– Тсс... – Тафари вдруг замер, затем торопливо прижал палец к губам. – Йоро спускается. Придется нам, абуна, опять побыть посланниками Гэбрэ Гэргэла, чтоб он, вэди́-кэльби́, в пекло провалился!

Тут-то Родри и спустился окончательно с небес на землю. Пророческое вдохновение разом оставило его. А плутовской кураж так и не вернулся. Остались лишь растерянность и разочарование.

Немного поглазев на неуклюже продиравшегося сквозь кусты Йоро, Родри вновь повернулся к Тафари – теперь уже не благоговейному ученику проповедника, а просто сообщнику, – тоскливо посмотрел на него и вздохнул.

А тот в ответ подмигнул ему и негромко шепнул:

– Не бойся, абуна. Не подведу!

Как ни странно, от этих слов Родри сразу приободрился. Не то чтобы он совсем собрался с силами, но придать лицу уверенное выражение все-таки сумел. Правда, никаких слов для Йоро у него так и не нашлось.

Зато эти слова нашлись у Тафари. Тот неожиданно на Йоро гневно напустился:

– Ты куда пропал, а? Мы тут тебя битый час ждем!

Йоро, как раз закончивший спуск и даже толком не успевший перевести дух, испуганно попятился.

– Так это... абуна Тафари... Надо же было посмотреть!.. – зачастил он, почти перестав шепелявить. – Там эти трое шли – чужеземец, трактирщица и старая Фула... И мальчишки еще с ними.

– Ну так и шли бы себе дальше, – равнодушно пожал плечами Тафари. – Тебе-то до них какое дело?

– Ну как же, абуна... – Голос Йоро вновь сделался вкрадчиво-шелестящим. – Сам посуди: ну куда же это годится! Трактирщица – благочестивая вдова – и вдруг с приблудным британцем чуть ли не в обнимку...

– Ну-ну, – перебив его, хмыкнул Тафари. – Больно тебе нужен этот британец! Скажи уж прямо, что на трактирщицу пялился!

И тут Родри вдруг насторожился. Э, а какого это британца они сейчас помянули? Ну не Ивана же: тот, поди, и с койки-то подняться не может, не то что с трактирщицами обниматься! А тогда... Тогда, похоже, остается только его, Родри, лютый недруг! Неужто опять этот окаянный Эвин объявился?

– А ну-ка обождите! – торопливо вмешался он в разговор. – Что там еще за британец?

– Да какая разница! – махнув рукой, откликнулся Тафари. – Разве ж в этом дело?..

Родри с досадой поморщился. В этом дело, не в этом – кому уж как!

Тафари, видимо, его гримасу заметил – во всяком случае, он сразу осекся и замолчал.

Зато тут же оживился Йоро.

– Так моряк это, абуна, – прошепелявил он, подобострастно поклонившись. – Тот самый, который в Исуловой попине бузил. Я же говорю: мутный человек, нехороший! А эта Моника...

Тафари вдруг громко фыркнул и прикрыл рот рукой. А Родри... Теперь ему уже не было дела ни до Тафари, ни до Йоро... Кровь ударила ему в голову, помутила рассудок. Этот негодяй Эвин – он, выходит, уже успел здесь неплохо устроиться! Красотку Монику вот охмурил, в обнимку с ней прогуливается!

Не помня себя, Родри сорвался с места. Миг, и он уже быстро взбирался по склону – даже не по козьей тропе, а напролом через ядовитые кусты. Ветки хлестали его по лицу, из-под ног выскакивали мелкие камешки и со стуком катились вниз, к ручью – но он ничего не замечал.

– Абуна! – донесся до него снизу удивленный голос Тафари. – Ты куда?

Родри не обернулся, лишь ускорился.

* * *

Первым чувством, которое испытал Родри, выбравшись из оврага, оказалось разочарование. Ни ненавистного ему Эвина, ни доверчивой красотки Моники, ни даже старухи гречанки он наверху не увидел: вокруг было совершенно безлюдно. Более того, за вроде бы недолгое время его отсутствия всё в окрестностях сделалось мертвым-мертво, исчезли даже птицы. Одни лишь невидимые, но голосистые твари, хорошо памятные ему по первому дню африканских блужданий, однообразно звенели на высоком бурьяне и колючих кустах. И добро бы о том дурном дне напоминал только их беспрестанный звон, а то ведь и солнце палило ровно так же, как тогда!

Еще несколько раз оглядевшись по сторонам, но так никого и не обнаружив, Родри в сердцах плюнул на мостовую и витиевато выругался. Все его намерения вести себя как приличествует проповеднику очень быстро исчезли без следа – точь-в-точь как его же плевок, угодивший на раскаленный камень.

Вообще-то самое лучшее, что он мог бы сейчас сделать, – это спуститься обратно в овраг, где его ждали и тень, и вода, и сделавшийся на удивление заботливым и почтительным Тафари. И ведь Родри это даже понимал – однако заставить себя поступить разумно так и не смог. Если он и задумался над возвращением, то лишь на мгновение – и тотчас же пустился со всех ног в погоню.

В какую сторону Эвин повел охмуренную им жертву, Родри, разумеется, не знал. Так что направление он выбрал наобум, устремившись в сторону складов. Путь его лежал мимо всё того же сарая, где прятались девушки, но сообразил это Родри слишком поздно – уже пробежав добрую половину пути. «Только бы Йоро за мной не увязался!» – мелькнула в его голове запоздалая мысль – и тут же исчезла без следа.

Впрочем, до сарая Родри так и не добежал. Нет, он не упал и даже не споткнулся – просто мостовая под ногами стала совсем разбитой, и ему поневоле пришлось перейти на шаг.

– Имми... – внезапно долетел до его слуха тоненький детский голосок. – Имми!

В первый миг Родри замер. Затем он медленно повертел головой по сторонам, внимательно вслушиваясь в окружающие звуки и пытаясь уловить среди них человеческие голоса.

Оказалось, детский крик ему не послышался. Вскоре он повторился, тотчас же сменившись жалобным хныканьем. И доносились эти звуки, судя по всему, из раскинувшейся неподалеку от дороги чахлой рощицы.

«Хм... – недовольно пробормотал Родри себе под нос. – Вот только младенцев мне здесь и не хватало!» Ничего, кроме досады, он сейчас не испытывал. Небось какая-нибудь беспутная бабенка решила избавиться от прижитого ребенка – а теперь ему, ни в чем не повинному чужестранцу, разбираться с ее отпрыском! То, что вместе с ребенком в роще могли найтись Эвин и Моника, вообще не пришло ему в голову. Воображение по-прежнему рисовало Родри лишь обнимающуюся парочку, а слова Йоро о мальчиках и старой Фуле напрочь вылетели из его головы.

Между тем ребенок ненадолго замолчал, а затем вновь напомнил о себе – теперь уже громким протяжным плачем. Тут уж Родри и вовсе разозлился. «Чтоб тебя Араун в Аннон прибрал!» – ругнулся он про себя – и тут же порадовался, что не произнес этого вслух. Поминать всуе короля потустороннего мира определенно не следовало – тем более когда дело касалось маленьких детей.

Однако выбора для себя Родри не увидел. Мысленно помянув от души и Гвина, и Моргану, и даже сатану, он решительно сошел с дороги и быстрым шагом двинулся в сторону рощи. В голове у него само собой сложилось некое подобие плана действий: сначала отыскать плачущего ребенка, затем отнести его в сарай к девушкам – ну или отвести, если он уже умеет ходить... В детях Родри смыслил мало и определить возраст по плачу был не в состоянии.

Он уже успел добраться до опушки, даже дотронулся до ветви ближайшего дерева, когда ребенок вновь замолчал. Родри растерянно остановился. «Тьфу ты, – пробормотал он с досадой. – Ищи его теперь в этих дебрях!»

Вообще-то Родри, конечно, погорячился: рощица была совсем крохотной и на дебри не походила ничуть. Почти вся она просматривалась насквозь, а чтобы обойти ее вокруг, хватило бы и полусотни шагов. По большей части она состояла из уже знакомых ему низких корявых деревьев с узкими серовато-зелеными, словно запыленными листьями. Их кроны были раскидистыми, но совсем редкими, солнечные лучи легко проникали сквозь них, освещая каменистую, покрытую редкой и низкой травой землю. Укрыться под этими деревьями было невозможно ни от солнца, ни от человеческого взгляда. Лишь в дальнем уголке рощи, где среди ветвей виднелся большой валун и откуда доносилось негромкое бормотание ручейка, росли какие-то густые кусты и было тенистее. И конечно, если уж где и было где искать несчастного ребенка, то именно там. Скорее всего, Родри очень быстро догадался бы об этом и сам. Однако всё разрешилось еще проще.

– Тс-с... – послышался вдруг где-то совсем рядом с валуном женский голос. – Ссусе́м!

От неожиданности Родри едва не вскрикнул. Услышанного слова он, разумеется, не понял, но голос узнал сразу же: несомненно, это была трактирщица Моника.

На этом его благой порыв и закончился. Мысли о несчастном ребенке враз выветрились из его головы. Раз отыскалась трактирщица – значит, где-то рядом был и ненавистный ему Эвин. И Родри очертя голову ломанулся в рощу, устремившись к валуну.

И снова его подстерегла неожиданность. Эвин не просто нашелся: он сам вышел из-за куста и, широко расставив ноги, встал на его пути.

Сгоряча Родри воспринял появление своего недруга как нечто само собой разумеющееся. И повел себя так, как рисовалось ему в воображении всю дорогу от самого оврага.

– Ну здрасте! – объявил он во весь голос. – А ты неплохо устро...

– Здравствуй, – спокойно откликнулся Эвин. – Вот уж кого не ждал тут повстречать – так это тебя.

И тут Родри внезапно растерялся. Как он отыщет Эвина, как гордо скажет ему «здрасте» – это он нарисовал в своем воображении во всех подробностях. А вот что будет дальше – придумать так и не удосужился.

– Ой! Да это же тот самый бродяга! – раздался вдруг удивленный голос трактирщицы. Еще через мгновение она с величественным видом вышла из-за валуна и остановилась чуть позади Эвина. За подол ее римского одеяния держались два мальчугана лет четырех – оба черноволосые, черноглазые и совершенно одинаковые.

– Акерру́й азегга́гх! – торжественно провозгласил тот, что оказался к Родри чуть поближе. А второй шмыгнул носом и всхлипнул.

– И что же ты от меня хочешь, рыжий мошенник? – насмешливо продолжил между тем Эвин. – Узнать, как пройти в город? Ну так это просто: выходишь на дорогу... Впрочем, что попусту терять время? Давай я тебя провожу!

С этими словами он сделал шаг вперед и, быстрым движением ухватив Родри за плечо, развернул его к себе спиной. Еще через мгновение тот ощутил чувствительный пинок.

Вообще-то Родри за свою жизнь был бит несчетное число раз – и кулаками, и веревками, и палками. Но такого унижения он, кажется, до сих пор не испытывал ни разу. Чтобы его, верного слугу и помощника сиды, гнали пинками из рощи, как козу из огорода, да еще и на глазах у хорошенькой женщины!

Будь Родри воином или хотя бы разбойником – точно схватился бы за оружие. Но то-то и оно, что ни тем ни другим он не был – да и никакого оружия при себе не имел. Впрочем, даже если бы у него и нашелся какой-нибудь нож – все равно толку от того было бы немного: разве что ломоть хлеба отрезать или выстругать из ивового прутика дудку. Увы, если чем Родри и умел обороняться – так это только хорошо подвешенным языком. Вот только слушать его, похоже, сейчас никто не собирался. Стоило Родри попытаться заговорить с Эвином, как тот немедленно отвесил ему подзатыльник, а затем ухватил его за шиворот и деловито поволок к дороге, прочь из рощи. Родри попытался вырваться, но рука у Эвина оказалась железной.

И тогда Родри не стал выбирать слов.

– Ну что, сэр Эвин ап Никлас! – заорал он во всю глотку. – Думаешь, ты всё еще второй человек на корабле? Как бы да не так: корабль-то твой тю-тю! Теперь ты такой же, как я, – бродяга бездомный! И на красотку свою тоже не надейся – она тебя не приютит!

Внезапно Эвин резко остановился. Миг – и он развернул Родри к себе лицом. Процедил сквозь зубы:

– Ах ты подонок... Да я тебя сейчас...

Еще мгновение – и могучий кулак Эвина с глухим звуком врезался Родри в лицо. Не устояв на ногах, тот отлетел к ближайшему дереву и тяжело рухнул на землю. Рот его разом наполнился отдающей железом влагой, по нижней губе побежала на подбородок теплая струйка.

– Э-э-эвин!!! – прервав наконец молчание, пронзительно закричала трактирщица. – Сто-о-ой!!!

Некоторое время Родри неподвижно лежал с плотно зажмуренными глазами. Мысли его были заняты лишь одним: целы ли зубы? Но потрогать их языком он никак не мог себя заставить: было и страшно, и больно.

Затем сквозь прикрытые веки Родри уловил упавшую на него тень, а до его ноздрей долетел легкий, едва ощутимый запах сосновой смолы. Немного выждав, он осторожно приоткрыл глаза. Увидел нависшую прямо над его лицом кожаную подошву башмака – толстую, темно-коричневую, испещренную глубокими, сделанными крест-накрест надрезами. Даже разглядел застрявшую в одном из надрезов колючку. А вот испугаться уже не успел: башмак медленно отодвинулся в сторону и опустился на землю.

– Остановись, Эвин! – быстро заговорила трактирщица. Голос ее раздавался где-то совсем рядом. – Не бей его, ну пожалуйста... Он ведь моего Рруза спас!..

– Что-о? – В голосе Эвина прозвучало неподдельное удивление. – А ну-ка рассказывай!

«Так. Кажется, бить меня больше не будут», – облегченно подумал Родри. Немного успокоившись, он медленно приподнялся на локтях.

И тотчас же до его слуха долетел звук быстрых легких шажков.

– Акерруй азеггагх! – раздался совсем рядом веселый детский голосок. – Акерруй азеггагх!

Повернув голову, Родри увидел одного из близнецов. Мальчишка скакал перед ним, кривлялся, высовывал длинный розовый язык.

– А Вул! – позвала трактирщица. – Азд гхури́!

Как ни странно, ее слова на мальчишку подействовали. Развернувшись, тот стремглав унесся от Родри прочь. Униматься, впрочем, он не и подумал, а остановился в небольшом отдалении, и его странно звучавшая гортанная дразнилка зазвенела еще громче.

Родри на дразнилку, конечно же, было наплевать. Беспокоило его сейчас совсем другое. Чуть переведя дух, он первым же делом осторожно потрогал языком зубы. Те вроде бы все оказались на месте – правда, один из верхних передних сильно шатался. Куда хуже было с губами: обе они онемели, нижняя треснула и сочилась кровью, а верхняя сильно раздулась, сделавшись твердой, как подошва моряцкого башмака.

Снова шаги, снова на лицо Родри упала тень. Затем он увидел прямо перед собой лицо трактирщицы – встревоженное, побледневшее, с отчетливо проступившими темными узорами на подбородке и в уголках глаз. Неожиданно в душе Родри шевельнулось нечто вроде сострадания. «Вот зачем этой Монике так изуродовали лицо? – подумал он. – Сделали из нее какую-то дикую пиктонку!»

– Как ты? – встревоженно спросила трактирщица, произнося латинские слова с таким же гортанным выговором, как у мальчишки.

– Ерунда, – прошамкал Родри в ответ, еле шевеля непослушными, окаменевшими губами. И для пущей убедительности продолжил: – Не тревожься, домина Моника.

Вроде бы произнес он это вполне бодро, даже весело. Однако обмануть Монику ему не удалось.

– Как же, ерунда... – произнесла она грустно и тихо вздохнула.

И тут Родри почувствовал, как внутри него закипает раздражение. Не хватало еще, чтобы эта трактирщица его жалела! Нет, при других обстоятельствах он непременно обернул бы себе на благо жалость сострадательной женщины. Но почему-то не сейчас.

– Встать поможешь? – спросил он решительно.

На миг Моника задумалась, но затем все-таки протянула ему руку – точь-в-точь как в тот раз, когда помогала ему выбраться из ямы. Вот только тогда Родри был цел и невредим. А сейчас стоило ему только оторвать зад от земли, как у него сдавило виски, а перед глазами замелькали яркие искорки. Непроизвольно охнув, Родри выпустил руку и снова опустился на землю.

Моника испуганно посмотрела сначала на него, затем на свою ладонь. Наконец, чуть помедлив, она обернулась к Эвину.

– Эвин... – растерянно пробормотала она. – Помоги мне, пожалуйста...

– Пусть сам поднимается, – равнодушно буркнул тот в ответ.

* * *

По правде говоря, ничего другого от Эвина Родри и не ожидал. Пожалуй, могло бы быть даже хуже: по крайней мере, тот не продолжил его избиения.

А вот Моника его удивила. Не то чтобы Родри сейчас за ней пристально наблюдал: когда у тебя кружится голова и всё плывет перед глазами, будет не до созерцания даже прекрасной королевы тилвит тег! И все-таки он не смог не заметить внезапной перемены в ее лице. И без того бледные ее щеки сделались совсем белыми, крылья изящного, с легкой горбинкой носа раздались в стороны, густые темные брови грозно сдвинулись к переносице.

А еще через мгновение Моника резко повернулась к Эвину.

– Не хочешь помогать – не надо, – заявила она с неожиданной жесткостью в голосе. – Сама справлюсь: не в первый раз приходится!

И заносчивый, упрямый Эвин, прежде, сколько его помнил Родри, всегда поступавший по-своему, не выдержал этого напора.

– А ты... – ошеломленно вымолвил он, попятившись. – Ты и правда Боудикка!

Затем, искоса поглядывая на Монику, Эвин медленно подошел к Родри и, брезгливо поморщившись, протянул ему ладонь.

– Эй, крыса гальюнная! – негромко произнес он по-бриттски с отчетливым диведским выговором. – Давай подымайся!

На сей раз Родри и в самом деле быстро встал на ноги. А как ему было не встать, если Эвин ухватил его ладонь железной хваткой и потянул на себя!

– Вот. – Не отпуская руки Родри, Эвин снова повернулся к Монике. – Видишь: поднялся. Что ты еще от меня потребуешь?

Та в ответ пожала плечами. Затем холодно ответила:

– Ничего. Дальше я сама.

Сказав это, Моника быстро подошла к Родри и подхватила его под локоть.

– Можешь его отпустить, Эвин, – произнесла она всё с тем же ледяным холодом в голосе. – Я удержу.

И, повернувшись к Родри, продолжила:

– Идем, британец!

Родри безотчетно повиновался. Пошатываясь, словно пьяный, он покорно двинулся вглубь рощи. Правда, куда именно Моника его вела, он поначалу не понимал. Голова у него по-прежнему болела, кружилась и напрочь не соображала.

Завернув за валун, Моника остановилась.

– Смой кровь с лица, – распорядилась она. А затем, чуть подумав, добавила: – Сам сесть сможешь или помочь?

– Смогу, – кивнул Родри. И неожиданно для себя продолжил, растянув разбитые губы в насмешливую ухмылку: – Мало меня били, что ли?!

* * *

Ручей оказался узким и мелким. Прозрачная струйка, извивавшаяся между желтовато-серых угловатых камней, была совсем тоненькой и неторопливой, и чтобы наполнить водой ладони, пришлось набраться терпения.

Кое-как обмыв лицо, Родри попытался напиться. Вода ему не понравилась: она оказалась теплой и солоноватой на вкус. Впрочем, привередничать он не собирался: хорошо усвоил, что такое жажда в здешний зной.

Сделать, однако, ему удалось всего лишь один глоток. Больше не получилось: разбитая в кровь губа напомнила о себе жгучей болью. Непроизвольно Родри отдернул ладони ото рта, выплеснув недопитую воду себе на штаны.

– Ох... – тихо вздохнула Моника за его спиной.

Обернувшись, Родри искоса посмотрел на нее.

– Что, жалеешь меня?

Моника не ответила, лишь снова вздохнула – на сей раз почти неслышно.

– Зря, – продолжил Родри. – Я привычный. Меня лупят – я только крепче становлюсь.

Сказав это, он попытался ухмыльнуться. Не сумел – всё из-за той же губы.

– Было бы чем бахвалиться, – равнодушно откликнулась Моника, пожав плечами.

– А чем надо? – спросил Родри в ответ.

Моника снова пожала плечами, но на сей раз промолчала.

По правде сказать, ответа от нее Родри и не ждал. А зачем затеял весь этот разговор – да так, язык почесать. А еще – чтобы отогнать от себя всё усиливавшееся чувство тревоги.

Родри и правда делалось всё неуютнее и неуютнее. И дело было вовсе не в разбитых губах и даже не в шатающемся зубе. Собственная недавняя выходка казалась ему всё нелепее и нелепее, всё бессмысленнее и бессмысленнее. Ну отыскал он Эвина – и чего добился? Пинка и зуботычины – оно того стоило? А Моника зачем ему понадобилась? Спасать? Так ей вроде и так хорошо!

А между тем где-то совсем недалеко в овраге оставались Йоро и Тафари – два его спутника и вроде как помощника. И всё бы ничего, но только эти двое, казалось бы такие похожие наружностью, не переносили друг друга на дух. Мало того, они еще и оба были воинами – а значит, наверняка привыкли выяснять отношения с недругами оружием. И вот поди угадай, что́ они учинят, оставшись наедине, без присмотра своего «абуны»! А ну как один другого покалечит или вовсе укокошит! Словом, надо было возвращаться в овраг, причем как можно скорее.

Однако пускаться в обратный путь Родри готов не был. Голова у него по-прежнему кружилась, и о том, чтобы очутиться одному на дороге, да еще и под палящим солнцем, он боялся даже подумать. А каково было бы ему показаться в столь неприглядном виде даже перед верным Тафари, не говоря уже о скользком и ненадежном Йоро! Конечно, можно было бы выдумать для них какую-нибудь историю о жестоком избиении за проповедь истинной веры, да только кто знает, чем бы это потом обернулось! Вдруг у этих чернокожих принято обходить неудачников стороной, чтобы не заразиться их невезением? И в довершение всего очень уж не хотелось оставлять Эвина безнаказанным, а свое унижение – неотомщенным.

Между тем Эвин словно подслушивал его мысли. Стоило Родри о нем подумать – и он тотчас же явился к ручью. Выбравшись из кустов шагах в трех от Родри, Эвин не удостоил того даже взглядом, а сразу же направился к Монике. Та осталась стоять неподвижно спиной к нему, словно не заметила его приближения.

Немного постояв с унылым видом, Эвин осторожно дотронулся до ее руки.

– Послушай... – заговорил он неуверенно.

Моника медленно повернулась к нему. Обожгла ледяным взглядом.

– А, это ты... Может, объяснишь мне, за что ты его так?

Эвин брезгливо поморщился. Затем коротко произнес:

– Он знает.

Моника нахмурилась. Затем, чуть подумав, повернулась к Родри. Вопросительно на него посмотрела.

Ну а что тот мог сказать ей в ответ? Ну не признаваться же в настоящей причине их с Эвином вражды! Очень уж неприглядно выглядела та правда – не делала чести ему самому.

Не придумав ничего лучшего, Родри промычал что-то невнятное. Затем торопливо зачерпнул из ручья несколько капель теплой солоноватой влаги, хлебнул из пригоршни. Снова острой болью отозвались разбитые губы. На сей раз он стерпел – не выплюнул. Но и сидеть, набрав в рот воды, тоже долго не получилось.

– Пить очень хочется, – сказал он наконец, проглотив воду.

– Понятно... – вздохнула Моника. – То есть ничего не понятно, но...

Так и не договорив, она снова повернулась к Эвину. Произнесла твердо:

– Все равно так нельзя.

Тот скривился, словно от зубной боли. Усмехнулся мрачно:

– Опять ты за свое? Как тогда в таверне: «Не люблю драк, не люблю войны»? А скажи мне: как иначе-то защитить людей от всякого сброда? Постом и молитвой? Ну-ну...

– Да хоть бы и молитвой, – ответила Моника. – Кто защитит-то лучше, чем Господь?

Тут вдруг и Родри, и Эвин дружно хмыкнули – и получилось это у них настолько одинаково, что Родри даже опешил. Сам-то он успел наслушаться за свою бурную жизнь самых разных историй и от простых сельских жителей, и от монахов, и даже от ведьм. Кому только те не возносили молитв, попав в беду, – и христианскому Йеси, и саксонским Вотану и Тиу, и старым богам бриттов! Ну и как, много ли помощи они выпросили? Да никто из них ничего хорошего так и не дождался – ну за исключением двух-трех счастливчиков! Нет уж, полагаться всегда следовало только на себя – это Родри усвоил твердо!

А Эвин – тот вдруг заявил нечто и вовсе странное.

– Эх, милая Моника... – вздохнул он снисходительно. – А чьими же руками-то Господь вас защищает, как не нашими?

– Твоими? – удивленно переспросила Моника. – То есть ты хочешь сказать...

Не договорив, она растерянно замолчала. Щеки ее, только что мертвенно-бледные, вдруг залились ярким румянцем.

– Да, ты ведь служил на военном корабле, не на торговом, – пробормотала она неуверенно. – Но...

– Да, и вот этими тоже, – твердым голосом перебил ее Эвин. – Знаешь, сколько уладских пиратов я потопил у берегов Алт Клуита и Гвинеда! А если бы я в то время просто ходил в храм и молил о защите рыбацких селений святого Колумбу?!

– Какого такого Колумбу?.. – переспросила Моника, удивленно посмотрев на него.

– Да хоть Николая Мирликийского. – Эвин с досадой махнул рукой, поморщился. – Какая разница!

Моника вдруг выпрямилась. Брови ее сдвинулись, глаза зло сверкнули.

– Я не знаю, кто такой этот Колумба, – твердо произнесла она. – Если он и правда святой, тогда почему бы ему и не помолиться? Но вот ты... – Внезапно голос Моники зазвенел, словно туго натянутая тетива. – Ты этой же самой рукой только что ударил никакого не пирата, а просто мирного бродягу!

Эвин вдруг фыркнул, губы его изогнулись в презрительной ухмылке.

– Мирного бродягу? – повторил он насмешливо. – Быстро же ты позабыла ту драку в таверне! А ведь она сущий пустяк по сравнению с тем, что этот ублюдок вытворял на моем корабле! На моей «Дон», куда его пустил старина Гарван по доброте душевной!

Внезапно Эвин замолчал, лицо его помрачнело.

– Проклятье! – неожиданно вырвалось у него. – Вот из-за таких, как он, я остался без всего – без корабля, без моря, без товарищей!..

Услышав такое, Родри едва не расхохотался. Это кого же, интересно, Эвин считал своими товарищами? Неужели простых моряков, служивших на «Дон»? Так они все ненавидели его и обходили стороной, как зачумленного!

Увы, улыбки Родри сдержать не сумел – не помогли даже распухшие, одеревеневшие губы. И конечно, Эвин сразу же ее заметил. Резко повернувшись к Родри, он устремил на него злой, испепеляющий взгляд.

– Что лыбишься, крыса? – процедил он сквозь зубы, внезапно перейдя с латыни на бриттский язык. – Доволен?

Родри испуганно отшатнулся. В это время он стоял в неудобной позе – на коленях, вполоборота повернувшись к Эвину, – и поэтому чуть не рухнул головой в ручей, лишь чудом удержав равновесие. В следующий миг Эвин грозно навис над ним.

– Ну берегись!

Пару мгновений Родри стоял на четвереньках, упершись руками в острые каменные осколки. Затем, покачиваясь, он медленно поднялся на ноги. Нет, Родри вовсе не надеялся дать своему недругу отпор – просто слишком хорошо помнил нависавшую над лицом подошву сапога.

Зловеще ухмыльнувшись, Эвин поднял руку, сжал толстые волосатые пальцы в кулак, закусил длинный седоватый ус. Родри поспешно втянул голову в плечи и опасливо попятился.

А еще через мгновение к ним стремительно подлетела Моника. Миг – и, повернувшись к Родри спиной, она встала между ним и Эвином, уперла руки в бока.

– Эвин! А ну прекрати! Не тронь его!

И тот, казалось бы совсем не помнивший себя от ярости, на удивление легко поддался ее напору. Сникнув, он опустил голову и медленно отступил к возвышавшемуся за его спиной большому валуну. Возле камня Эвин остановился и, уныло посмотрев на Монику, с досадой поморщился.

– Эх... Нашла кого защищать!..

К удивлению Родри, Моника в ответ уверенно кивнула.

– Да, нашла. Он спасал моих детей, теперь я спасаю его. Разве это не справедливо?

«Когда это я их спасал? – озадаченно подумал Родри. – Или она зачем-то меня выгораживает? Но с чего бы ей это вздумалось?»

– Что-о? – Эвин хохотнул, презрительно фыркнул. – Этот рыжий мошенник спасал твоих детей? Помнится, мальчишку отобрала у «колёсников» старая гречанка!

– Ну и что? – пожала плечами Моника. – Да, я оказалась не такой расторопной, как Фула. И я невероятно ей благодарна. Но разве это делает поступок британца хуже?

И тут что-то перевернулось у Родри в душе. Ему бы срочно обдумывать, как воспользоваться нежданно-негаданно свалившейся на него удачей – а он не мог. И дело здесь было вовсе не в раскалывавшейся от боли и туго соображавшей голове. Просто Моника была сейчас невероятно прекрасной и одухотворенной, словно святая на иконе. А обманывать святых не полагалось.

Неожиданно Моника улыбнулась – одними губами. Глаза у нее остались серьезными и грустными.

– А ведь ты тоже ничем не помог Ррузу, Эвин, – сказала она ровным, спокойным голосом.

Эвин вдруг дернулся, словно его хлестнули кнутом. Лицо его побагровело.

– Но я тебе все равно благодарна, – продолжила Моника. – За то, что ты меня поддержал.

И тут словно какой-то зловредный бука дернул Родри за язык.

– Полно тебе, домина Моника, – заявил он. – Не такой уж я и мирный и не такой уж хороший. Вот и он, – тут Родри кивнул на Эвина, – тоже не даст соврать.

________

¹ А́лтрам – древнеирландский обычай передачи ребёнка на воспитание в приёмную семью. Этим же словом называли и самих приёмных родителей.

Глава 39. Ты мне очень нравишься!

– Хорошо, что послали помощников в сарай, – задумчиво произнесла Танька. – Хотя бы девочек обустроят.

Олаф согласно кивнул. А потом посмотрел на нее и удивленно приподнял брови.

– Ты что такая кислая?

– Знаешь... – Танька тихо вздохнула. – По-моему, мы уже и надеяться перестали, что о нас узна́ют в Карфагене.

– Почему? – пожал плечами Олаф. – Я вот не просто надеюсь, а уверен. Послание отправлено, теперь бежит по цепочке. А скорее всего, уже и до столичной башни дошло.

– Да, – хмуро кивнула Танька. – Ты прав, конечно. Это я паникую. А ведь понимаю даже, что никто не станет будить ради нас базилевса. Ночь же. Наверное, кромешная.

Олаф хмыкнул, ненадолго задумался.

– Нет, в общем-то видно неплохо, – сказал он наконец. – Звезды яркие, южные.

А потом вдруг продолжил:

– Могут, кстати, и разбудить.

– Из-за меня? – Танька вдруг смутилась, опустила глаза.

– Ага, – улыбнувшись, кивнул Олаф. – И в этом, поверь, нет ничего плохого. Польза-то выйдет для всех.

Сейчас они снова были вдвоем. Иосиф, уверившись в полном усмирении Куриана, решился наконец добыть своим гостям еды и питья и убежал вниз. Отговаривать его Танька не стала: пусть отвлечется от недавних огорчений! К тому же от перекуса, даже самого немудреного, она бы и в самом деле не отказалась. Сколько уже времени у нее не было во рту даже маковой росинки!

Вообще-то положение, в котором оказалась Танька, было и в самом деле невеселым. Съестные припасы, которыми снабдили студентов сэр Гарван и Коллен-маленький, закончились в то же утро. А среди местной растительности даже Олаф, знающий чуть ли не все деревья и травы на свете, не смог найти ничего съедобного – разве что горчайшие сырые маслины.

Может, конечно, в сарае какую-нибудь снедь в конце концов и раздобыли. Вот только Танька об этом уже не узнала: она-то, на свою беду, отправилась в город. Что там с ней только не приключалось! То она охотилась за загадочным многоногим существом, то оказывалась в темнице, то знакомилась с интереснейшими людьми и вела с ними долгие и увлекательные разговоры. Но вот не накормили ее нигде – даже в таверне. Между тем Таньке не то что голодать – даже поститься было нельзя больше нескольких дней. И в том, что это вовсе не излишняя предосторожность, она имела несчастье убедиться еще в своем первом путешествии.

Так что о том, чем должны были бы обернуться для нее несколько суток без еды, Танька старалась не думать. Да, на сей раз она взяла с собой в дорогу порошок из черных лисичек¹ – снадобье, чуть ли не накануне ее отъезда придуманное одним из учеников мэтрессы Брианы и вроде бы способное восполнить нехватку злополучного витамина. Вот только знать бы еще, как подействует этот порошок на привередливый сидовский организм!

Правда, пах грибной порошок в любом случае вкусно – осенним лесом. Мхом, травой, прелыми дубовыми листьями и еще чем-то совсем особенным. Запах – уже не порошка, а настоящих, живых грибов – внезапно всплыл в памяти у Таньки как наяву, защекотал ее ноздри. А вместе с воспоминанием об этом запахе одна за другой перед ее глазами стали рисоваться картины родных краев: обтянутые изумрудным войлоком травы́ пологие холмы, темно-зеленые облака дубовых рощ, круглые белые домики под рыжими соломенными крышами... «И месяца не прошло – а уже по дому скучаю! – мысленно вздохнула Танька. – А ведь путешествие мое еще только начинается. Ни слона живого еще не видела, ни зебры, ни жирафа!»

– Светает уже, – оборвав ее размышления, объявил Олаф. – Заметила?

Танька покачала головой. Затем, чуть подумав, она поднялась со скамейки и подошла к ограде. Сразу же увидела широкую, тянувшуюся до самого горизонта полосу моря. Чуть подернутая рябью вода отражала серебро неба и бесчисленные огоньки звезд.

Обернувшись, Танька устремила взгляд на подсвеченные звездами силуэты далеких гор, на белые пятнышки снега, разбросанные по их вершинам. И в конце концов отсыкала только-только показавшийся над ними краешек оранжево-красного солнечного диска – еще совсем не жгучего, совсем не страшного.

И тогда Танька повернулась к Олафу. Кивнула ему, улыбнувшись:

– Теперь заметила.

– Ну вот. – Олаф тоже улыбнулся. – Уж теперь-то базилевс скоро проснется! Так что жди ответа!

Кивнув ему в ответ, Танька вплотную подошла к балюстраде, облокотилась на нее. Безотчетно отыскала глазами далекий силуэт башни Оппидума – темный, неподвижный, словно мертвый. Затем, обернувшись, еще раз обвела взглядом площадку. И задумчиво произнесла:

– Странно, что здесь нет солдата.

Олаф непонимающе уставился на нее. Переспросил удивленно:

– Какого еще солдата?

– Ну... – принялась объяснять Танька. – Наблюдателя какого-нибудь. Я думала, тут всё время должен сидеть специальный человек – чтобы следить за соседней башней...

– Подожди-ка, – недоуменно откликнулся Олаф. – А Иосиф в таком случае на что?

– Нет, что ты! – Танька решительно покачала головой. – Мэтр Иосиф – он же инженер! Он за исправностью зеркал следит, а самой перепиской не занимается. Ему ведь даже шифра знать не полагалось!

Олаф растерянно посмотрел на нее, затем пожал плечами.

– Хм... А ведь ты, пожалуй, права. Действительно, странно. Неужели этот кентурион всё настолько здесь запустил?

И тут у Таньки оборвалось сердце. Сколько таких башен стоит на пути отсюда до Карфагена – шестьдесят восемь, что ли? И если хотя бы на одной из них творится такое же... Этак послание может и вовсе не дойти до получателя!

– Да нет, не должно быть... – неуверенно, словно успокаивая себя, пробормотал Олаф. – Помнится, Иосиф соседей хвалил...

«Наверное, о том же самом подумал», – догадалась Танька. Но уточнять не стала. Ей и без того было уже очень тревожно, и продолжать этот разговор не хотелось.

– Ладно, – уже громко произнес Олаф. – Можем поговорить потом с Иосифом.

Он немного помолчал, а потом хмуро посмотрел на Таньку и добавил:

– Если нам вообще надо во всё это вникать.

Танька тихо вздохнула. Похоже, неприятного разговора было все-таки не избежать.

– Боюсь, надо, – покачала головой она. – Чтобы понять, как поступить дальше. Знаешь, что мне больше всего не нравится в этой истории?

Олаф нахмурил брови, потом поморщился.

– Мне всё не нравится, – ответил он невесело. – Кроме здешних растений и вот этих двоих ребят – Иосифа и Уфрина. По-моему, если бы не они...

Тут Танька невольно дотронулась до опаленной пряди волос. Нет, к Иосифу она по-прежнему относилась замечательно. Но в его благоразумии с некоторых пор очень сильно сомневалась.

Олаф ее жест понял без слов.

– Ну да... – нехотя кивнул он в ответ. – Ну так кто не ошибается! Особенно когда...

Договорить он не успел. Танька вдруг насторожилась, затем махнула рукой.

– Обожди! Тс-с-с... Шаги внизу – слышишь? Кто-то к нам поднимается!

– Иосиф, наверное, – пожал плечами Олаф. – Может, и правда поесть принесет.

Танька покачала головой.

– Там не меньше трех человек.

На миг Олаф задумался. А затем широко улыбнулся.

– Слушай, Танни, а какая нам разница! Вроде у кентуриона к тебе вопросов больше нет – да и вообще... Думаю, это все-таки Иосиф – ну и с ним кто-нибудь еще.

Как обычно и бывало, Олаф оказался прав. Вскоре Танька узнала шаги Иосифа, а чуть погодя увидела и его самого. Вместе с ним из люка на площадку выбрались двое солдат – один с черным, как сажа, лицом, другой просто очень смуглый. Были это, однако, вовсе не Йоро с Уфрином. Оба солдата показались Таньке совершенно незнакомыми.

– Вот, – гордо объявил Иосиф, махнув рукой в сторону смуглого. – Это Ирнас, наш шифровальщик. А это, – он показал на чернокожего, – Айлан, оператор зеркал. Вот они теперь и будут ждать ответа. А мы можем идти вниз.

– Ирнас, Айлан... – безотчетно повторила Танька. Оба солдата тотчас же повернулись к ней. И, не сговариваясь, замерли с одинаково приоткрытыми ртами. Еще через мгновение чернокожий торопливо перекрестился и отвернулся.

Иосиф охнул, затем что-то быстро проговорил на местном гортанном наречии. А Танька испуганно вскинула руки и прижала ладонями к вискам злополучные уши. Воображение принялось рисовать ей картины одну другой ужаснее: то солдаты дружно падали перед ниц, то, перепрыгнув через балюстраду, сигали с башни, то хватались за невесть откуда взявшиеся у них мечи...

Однако обошлось. То ли солдаты видывали диковинки похлеще сидовских ушей, то ли Иосиф сумел найти нужные слова, но они тотчас же успокоились. Теперь в их глазах Танька видела лишь любопытство.

Между тем Иосиф поманил пальцем чернокожего.

– Всё ясно, Айлан?

– Ясно, доминэ, – кивнув, произнес чернокожий на удивительно чистой, плохо вязавшейся с его обликом латыни. – Исполню без промедления.

Деловито кивнув, Иосиф повернулся к Таньке.

– Идем, великолепная, – позвал он. – Я раздобыл тебе угощение.

– А Олафу? – невольно вырвалось у Таньки.

Иосиф охнул.

– И ему тоже, конечно... – торопливо проговорил он, и сквозь загорелую кожу его щек проступил легкий румянец.

* * *

Обсерватории Иосифа Танька не узнала. Та теперь больше не походила ни на мастерскую, ни на научную лабораторию. Пол в ней был подметен и, похоже, недавно вымыт, стулья аккуратно расставлены вокруг стола, а оптические приборы переселились дальний угол комнаты. Сам же стол был завален фруктами – и не какими-нибудь сливами и яблоками, а местными, диковинными плодами, знакомыми Таньке больше по ботаническому практикуму, чем по обеденному столу. Конечно, на стол Хранительницы Британии южные фрукты попадали нередко – но разве могли плоды, пережившие долгое морское путешествие, тягаться со здешним великолепием оранжевых, подрумяненных щедрым солнцем абрикосов, иссиня-черного спелого инжира и каких-то совсем загадочных ягод, похожих на ежевичные, но пахнувших совсем иначе – вином и чуточку смородиной!

– Вот, – гордо улыбнулся Иосиф. – Не взыщите: нашлось только это.

Конечно, он явно поскромничал: по меркам Придайна, «только этим» можно было бы украсить праздничный пир даже у верховного короля! Вот только самого-то нужного для сиды на столе как раз и не имелось – ни кусочка мяса, ни маленькой рыбешки!

Выбора, впрочем, у Таньки не было. Пришлось налечь на фрукты – благо, те на вкус оказались ничуть не хуже, чем на вид. К тому же ягоды, похожие на ежевику, оказались очень сочными и неплохо утоляли жажду – и это тоже пришлось очень кстати. «Ничего, – пыталась она себя успокоить. – Наглотаюсь потом грибного порошка – и всё обойдется!»

А вот Олаф фрукты почему-то не ел – зато рассматривал их очень внимательно.

– А что ты не ешь, Олле? – не утерпев, поинтересовалась Танька. – Вкусно же!

– Интересный плод, – задумчиво откликнулся тот, вертя перед глазами необычно крупную и вытянутую «ежевичную ягоду». – Вернее, целое соплодие. И ведь это не ежевика и не малина – явно что-то другое. У нас на острове не растет ничего похожего. И не привозят к нам их тоже: видимо, слишком нежные, не довезти...

– Это таму́рт – улыбнувшись, пояснил Иосиф. – Это если по-деревенски, по-ливийски. А по-правильному – мо́рус. Неужели даже он у вас не растет?

– Никогда не видел, – признался Олаф. – Только слышал. Выходит, вот чьими листьями кормят шелковичных червей?

– Не совсем, – покачал головой Иосиф. – Для червей теперь особый сорт сажают – с желтыми ягодами. Вроде бы его привезли из тех же краев, что и самих червей, – впрочем, точно не скажу. А на обычном тамурте... Пытались им кормить этих червей поначалу – получалось плохо. Дохли черви почти все поголовно, а кто выживал – потом от них шелк совсем никудышный получался. Так что...²

Внезапно Иосиф оборвал фразу и замолчал. Лицо его враз сделалось обеспокоенным, даже чуть испуганным.

– Ох, прости, великолепная... – смущенно пробормотал он. – Я не подумал, что тебе это может быть неприятно...

– Ну почему? – удивилась Танька. – Я же учусь на естественном факультете!

Иосиф облегченно вздохнул. Однако на щеках его так и остался гореть странный румянец.

– Послушай, Иосиф... А откуда ты так много знаешь о шелковичных червях? – неожиданно спросил Олаф.

– А как же! – удивленно откликнулся тот. – Я же оптик, как же мне без шелка?.. То есть для этих зеркал, – он показал пальцем вверх, – он, конечно, не нужен, но... – Тут щеки Иосифа и вовсе запылали. – В общем, в точных астрономических наблюдениях без него просто не обойтись.

– Сетка? – понимающе кивнул Олаф.

– Угу. – Иосиф вдруг широко улыбнулся. – И еще перекрестье – чтобы наводить телескоп на нужную звезду...

Неожиданно он замолчал, затем заговорщически подмигнул. И наконец продолжил со смущенной улыбкой:

– Вы только Куриану не проговоритесь – а то мне мало не покажется. Я же этот шелк через нашего квестора добывал – вроде как для гелиографа.

– Не проговоримся, – немедленно пообещал Олаф. Танька неуверенно кивнула, но промолчала.

Проговариваться она, конечно, тоже не собиралась. Просто ситуация, когда научными исследованиями приходилось бы заниматься втайне от начальства, была для нее очень уж непривычной. Конечно, Танька понимала, что гелиографическая башня – не университетская лаборатория, что она предназначена для связи, а не для исследований. И все-таки ей казалось, что отношение к науке и ученым всегда должно быть особым.

«Знания – это самоценно, – как-то раз сказала ей тетя Бриана. – Неверно требовать, чтобы они сразу же принесли какую-нибудь пользу. Мы сейчас можем даже не догадываться, для чего пригодятся наши открытия, но наши потомки непременно найдут им применение». Танька эту мысль запомнила крепко-накрепко.

Впрочем, разделяли эту точку зрения не все. Даже мама – и та согласилась с ней не до конца. «Времена бывают разные, – неожиданно жестко ответила она, когда Танька с восторгом повторила слова тети Брианы. – Случается, что все силы надо бросить на решение неотложной задачи. Иначе никакие знания потом уже не понадобятся».

Спорить с мамой Танька тогда не посмела. Ну что она могла возразить Хранительнице Британии, сумевшей отстоять право на существование небольшого, в сущности, союза королевств в противостоянии то с Уэссексом, то с Нортумбрией, то с могучим Восточным Римом? Да и в конце концов, кто, как не мама, основала в Кер-Сиди Университет, собрав в нем величайшие умы со всего света!

Однако в глубине души Танька соглашалась скорее с тетей Брианой. Потому что гораздо лучше знала университетскую жизнь изнутри – несмотря на то, что была всего лишь студенткой. Может быть, даже именно благодаря этому. Папа вот со своих деканских высот тоже многого не замечал. Например, того, что новые, молодые мэтры уже не пытались глубоко разбираться сразу и в животных, и в растениях, и в человеческих болезнях. Не потому, что не хотели, – просто не могли: слишком много успело накопиться новых знаний со времен основания Университета. И уж тем более мало кому теперь удавалось совмещать научные исследования с врачеванием людей или с созданием новых сортов овощей.

Зато и успевали эти новые ученые невероятно много. На последнем курсе Танька, хоть и писала дипломную работу не у тети Брианы, а у мэтра Рори Мак-Артура, то и дело допоздна задерживалась у нее в лаборатории. И там, за вечерними посиделками, тетя Бриана часто рассказывала и ей, и другим студентам о недавних открытиях, сделанных ее учениками, каждый раз всё новых и новых. Случалось, эти открытия прямо-таки переворачивали представления о мире живой природы, утвержденные еще великими Аристотелем, Теофрастом и Плинием. А тетя Бриана, рассказывая о достижениях своих учеников, в большинстве своем совсем молодых, иногда лишь немногим старше самой Таньки, даже не пыталась скрыть доброй зависти к ним – и заражала своим энтузиазмом юных собеседников.

Но вот о чем Танька никогда не слышала ни от тети Брианы, ни от кого-либо еще – так это о самодеятельных ученых, которые ставили бы опыты не в университетских лабораториях, а в крошечных комнатушках и вели бы наблюдения с помощью самодельных приборов, построенных из того, что оказалось под рукой. А тут, в маленьком портовом Ликсусе, насквозь пропахшем рыбой и зреющим гарумом, – не в столице, не в большом городе! – таких нашлось сразу двое. И не просто нашлось: даже Таньке, очень далекой от астрономии, после первого же разговора о звездах и кометах стало понятно, как много сумели сделать эти два юноши-инженера для разгадки самых сокровенных тайн мироздания. А ведь, насколько она могла судить, ни Иосиф, ни Уфрин ни разу не бывали ни в Университете Кер-Сиди, ни в Республике Глентуи, ни вообще на Придайне!

И вот сейчас Танька сидела за столом в трех шагах от одного из этих гениальных самоучек – взволнованного, раскрасневшегося и оттого невероятно милого – и изо всех сил старалась вникнуть по-настоящему в его воодушевленный рассказ. Увы, получалось это неважно: речь Иосифа была полна загадочных словечек, знакомых, должно быть, одним лишь инженерам. Эх, если бы сейчас на месте Таньки была ее мама, действительно разбиравшаяся в машинах и их создании! А самой ей оставалось лишь время от времени глубокомысленно кивать – и безотчетно жевать тем временем морус-шелковицу, поглощая одну приторно-сладкую, с едва заметной кислинкой, ягоду за другой. Но, вынужденно пропуская очень многое в пространных объяснениях Иосифа, Танька не могла не замечать самого важного и, как ей казалось, самого восхитительного – его огромной увлеченности любимым делом. И конечно, теперь она уже не вспоминала ни о его конфузе с демонстрацией осветительной смеси, ни о собственных опаленных волосах.

– Ну вот, – бурно жестикулируя, рассказывал между тем Иосиф. – Оказалось – кто бы мог подумать! – что золотые нити нам тоже не подходили. И тогда...

– А почему не подходили? – вдруг подал голос Олаф. – Они же, по-моему, бывают совсем тонкими. Слишком дорого?

– Нет, что ты! – воскликнул Иосиф, яростно мотнув головой. – Совсем не дорого! Там же золота требовалось всего-то ничего – крупинка с просяное зерно. Я больше скажу! Думаешь, Йосеф бен Шауль, который этими самыми руками... – тут он развернул к Олафу свои небольшие, по-девичьи изящные ладони, – отшлифовал с полтысячи линз и ни одной из них не запорол, – так вот, неужели он не справится с таким пустяком, как вытянуть пару нитей нужной толщины?!

– Нет, что ты... – неуверенно пробормотал Олаф. – Я вовсе ничего такого не думал...

– Вот именно! Вытянул я их, вытянул... – довольно ухмыльнулся Иосиф. И тут же вздохнул, картинно разведя руками. – Ну а толку-то?!

– А что же с ними оказалось не так? – неожиданно для себя вмешалась Танька – и вдруг почувствовала, как щеки у нее вспыхнули. «Только бы он этого не заметил!» – мелькнула в ее голове испуганная мысль.

Иосиф тут же повернулся к ней, натужно улыбнулся.

– Да просто всё, великолепная, – пробормотал он, почему-то пряча глаза. – Ну, золото – оно же блестящее... Вот и сетка получилась такая же. Неудобная, в общем: наблюдать мешала...

– И тогда ты придумал взять вместо золота шелк? – решилась Танька.

– Не я. – Смущенно улыбнувшись, Иосиф покачал головой. – Уфрин. Это он догадался.

– Здорово он придумал, – кивнул Олаф. – У нас такое в микроскопах используют. Нам ведь сетки тоже нужны – чтобы зарисовывать объекты по квадратикам.

– Только с шелком у нас тоже не сразу получилось, – продолжил Иосиф. – Червей шелковичных тогда к нам еще не завезли, а ткани, конечно, были – привозные, дорогущие. Ну мы и давай их раздирать, а потом еще и нити расплетать... Ну и поначалу ерунда выходила: они же перекрученные все...

– А обычную паутину не пробовали? – неожиданно спросил Олаф.

– Да ну ее! – поморщившись, махнул рукой Иосиф. – Пробовали, конечно. Даже сделали одну сетку. Но как же мы с ней намучились! У пауков же нити разные бывают – и поди сыщи среди них правильную! Иной раз посмотришь на такую под увеличением – а она вся капельками какой-то липкой дряни покрыта. Ну и куда такое добро годится? Только мух ловить, а не звезды с планетами! Или попадется нить вроде бы без капелек – но зато толстенная, как канат. Тоже, понятно, нам не подходит.

– Может быть, стоило посмотреть разные виды пауков? – осторожно заметила Танька. – У них ведь сети тоже разные.

Иосиф на миг вскинул на нее глаза – и тут же, зардевшись, устремил взгляд в столешницу.

– Может быть, – пробормотал он. – Да только... Вот подошла бы нам сеть бу сиа – то-то мы бы обрадовались!

– Бу сиа – это какой-то ядовитый паук? – снова вмешался Олаф.

– Угу. – Иосиф мрачно кивнул. – Черная дрянь. Ее у нас все боятся. В этом году их, кстати, полным-полно.

И тут Танька не на шутку встревожилась.

О том, что пауки убивают добычу ядом, она, конечно, хорошо знала – сама не раз видела, как маленький цветочный паучок легко справлялся с большой и сильной пчелой. О том, что крупный паук может больно укусить человека, знала тоже – по счастью, лишь с чужих слов. А вот о том, что этот укус может быть по-настоящему опасен, слышала только из университетских лекций. И при этом мэтр Финн Мак-Килху, читавший «двоечке» эти лекции, сам с такими пауками дела никогда не имел, а лишь пересказывал то, что давным-давно написали о них ученые греки и римляне – Филумен, Элий Промот и всё тот же Плиний. И хотя студентов вроде бы тщательно подготовили к африканскому путешествию и много рассказали им о змеях, и о скорпионах, и о ядовитых пауках, до сих пор все эти существа казались Таньке далекими и редкими, а потому нестрашными. И вдруг выяснилось, что некоторые из них вовсе не редки и обитают совсем рядом!

– Дня три назад ходил я в город, – продолжил между тем Иосиф. – Завернул в овраг по дороге – а там под каждым кустиком полыни словно по черной маслине. Я оттуда так и выскочил!

Сказав это, он украдкой бросил быстрый взгляд на Таньку и робко улыбнулся.

Взгляд этот Танька почему-то заметила. Улыбку – тем более. Но ничего забавного в словах Иосифа не нашла. Перед глазами у нее как наяву встала Серен – румяная, с растрепанными волосами, с трогательными ямочками на щеках, безмятежно улыбающаяся. А по ладони у Серен неторопливо полз толстый бу сиа, похожий на спелую маслину.

– Послушай... любезный Иосиф, – запнувшись, осторожно начала она. – А в постройках они тоже могут жить? Скажем, в сараях?

– Тоже могут, – кивнул Иосиф. И вдруг нахмурился. Проговорил неуверенно: – Да ну, вряд ли...

А еще через мгновение встрепенулся Олаф.

– Так, обожди-ка... Это тот самый паук, который может укусом убить коня?

– Коня? – Иосиф на миг задумался. – Не знаю. Но верблюда убивает точно.

Олаф поморщился. Пробормотал негромко:

– Этого еще не хватало...

– Вообще-то туда Уфрин отправился, – неуверенно проговорил Иосиф. – Он, конечно, если увидит бу сиа, предупредит.

– Еще славянин, – откликнулся Олаф. – Он все-таки долго жил в Карфагене и Египте. Значит, тоже должен их знать.

– Должен, – тут же согласился Иосиф. И вдруг повернулся к Таньке.

– Если хочешь, великолепная, я сбегаю к девушкам.

Ответить Танька не успела. Олаф ее опередил.

– Обожди, – вмешался он. – А если в это время придет ответ из Карфагена? Мы ведь даже ничего не узнаем. А там и правда есть кому их предупредить. К тому же девушки к этим паукам и сами не полезут.

И тут Танька наконец опомнилась. Да ну, придет же такое в голову! Уж кто-кто, а Серен ни за что не дотронется до паука даже кончиком мизинца!

Вот только спокойнее ей от этого не стало.

* * *

Слова Олафа подействовали: к «инженерным девушкам» Иосиф так и не пошел. По правде сказать, в глубине души Танька этому даже обрадовалась. Но тревога за подруг ее, разумеется, не оставила. Сладкие шелковица и инжир не лезли Таньке в горло, а в темных круглых виноградинах ей упорно чудились раздутые паучьи брюшка.

Пожалуй, если бы Иосиф продолжил свой рассказ, Танька сумела бы отвлечься от неприятных мыслей. Но он неподвижно сидел, устремив взгляд в большую гроздь винограда, барабанил пальцами по столу и уныло молчал. А потом и вовсе ушел из обсерватории.

– Поднимусь я к зеркалу, пожалуй, – объяснил он. – Айлан, конечно, парень старательный, но сигнальщик пока еще неопытный.

Уже в двери Иосиф обернулся, на миг задержал взгляд на Таньке и, словно извиняясь, добавил: – Я ненадолго совсем. Дам указания и вернусь.

Сказав это, он широко улыбнулся. Но улыбка эта вышла у него какая-то вымученная и показалась Таньке неискренней.

Сначала Танька добросовестно пыталась ждать его возвращения, даже заставляла себя невозмутимо жевать фрукты – виноградину за виноградиной, инжирину за инжириной. Но долго усидеть не смогла. И дело, похоже, было уже не в беспокойстве о подругах. Перед глазами у нее неотступно стоял образ Иосифа: его сияющие вдохновенным огнем глаза, его трогательно порозовевшие щеки, его обманчиво маленькие ладони – на самом деле, конечно же, очень сильные и очень ласковые. С каждым мгновением этот образ становился всё отчетливее, и тем сильнее делалась потребность оказаться рядом с Иосифом не в воображении, а наяву – дотронуться до его руки, ощутить рядом его дыхание, скользнуть по щеке губами...

Неожиданно для себя Танька поднялась из-за стола. Безотчетно, словно во сне, она развернулась и шагнула к двери.

– Ты куда, Танни? – встревоженно спросил Олаф.

Танька недоуменно посмотрела на него, потом обвела глазами комнату.

– Я сейчас... – пробормотала она неуверенно. – Скоро вернусь – подожди, ладно?

И, не дожидаясь ответа, торопливо двинулась к выходу.

К ее досаде, в коридоре не горел ни один светильник. Высоко наверху сквозь узенькую щель пробивался серебристый дневной свет, но до яруса, где находилась обсерватория, его доходило так мало, что Таньке не хватало даже сидовского ночного зрения. Очертания лестницы она еще как-то видела, но ступенек уже не различала.

Покрутив головой, Танька нехотя отступила к двери. Но в комнату все-таки не вернулась. Вместо этого она набрала в грудь воздуха и издала громкую прерывистую трель – раз, другой, третий. Звук долетал до лестницы и тотчас же возвращался эхом, во всех подробностях рисуя сиде широкие каменные ступени, делая видимыми даже щели между плитами.

«Что ж, обошлась и без света. Вот так-то!» – торжествующе подумала Танька и решительно направилась к лестнице.

Она не успела преодолеть и половину пролета, когда внизу громко хлопнула дверь. Мягкий солнечный свет наполнил внутренность башни, разлился по ступеням.

– Танни! – донесся до Танькиных ушей обеспокоенный голос Олафа. – Танни!

На миг Танька замедлила бег. Обернулась. Странное раздражение овладело ею. Этот Олаф – да как он смеет лезть в ее дела!

– Ну сейчас я, сейчас... – буркнула Танька, не особо заботясь о том, чтобы ее услышали. А затем, громко фыркнув, вновь понеслась вверх. Перед глазами у нее по-прежнему стоял Иосиф – его лицо, его руки, его плечи...

Преодолев лестничный пролет, Танька с разбегу вылетела на дощатый настил. Пробежала в полумраке еще несколько шагов. Но до следующей лестницы так и не добралась. Потому что внезапно чуть не налетела на того, о ком грезила наяву и к кому так самозабвенно стремилась. На Иосифа.

Как ни странно, тот так и не добрался до верха башни – остался на промежуточном ярусе. И ни с каким Айланом он не разговаривал, а стоял одиноко в пустом помещении у стены, сгорбившись и уткнувшись лицом в каменную кладку.

Тяжело дыша, Танька остановилась у него за спиной. Дрожащей рукой дотронулась до плеча.

– Иосиф?

Тот вздрогнул, стремительно обернулся.

– Ты, великолепная?..

– Я... – разом потеряв всю решительность, промямлила Танька. – Куда ты пропал?

И неожиданно для себя выболванила: – Я так по тебе скучала! – тотчас же ужаснувшись собственным словам.

Нет, до конца Танька рассудка все-таки не лишилась – но от этого ей было только хуже. Кажется, нечто подобное прежде было с ней лишь один раз в жизни – когда плач совершенно незнакомого, чужого младенца на время лишил ее рассудка и воли. Но то, что происходило с нею сейчас, было гораздо ужаснее того случая – и несравнимо позорнее. «Господи, что я творю? – пробивалась сквозь туманивший Танькино сознание морок беспомощная мысль, отдаваясь гулкими ударами в висках. – И что он теперь обо мне подумает?!» А между тем руки ее, вопреки жалобному лепету рассудка, уже тянулись к Иосифу, ложились ему на плечи...

Иосиф отпрянул от нее, вжался в стену. Проговорил оторопело:

– Скучала? Но...

«О боже... Дай мне сил справиться с собой!» – мысленно взмолилась Танька. Однако наваждение ее так и не отпустило.

– Я тебе не нравлюсь? Совсем? – жарко прошептали ее губы помимо воли.

Иосиф вздрогнул и тут же снова замер. Дыхание у него сбилось, щеки густо покраснели, рот приоткрылся. На миг Таньке почудилось, что она слышит, как громко и учащенно бьется его сердце.

А потом Иосиф вдруг шевельнулся. И первым же делом бережно снял со своих плеч Танькины ладони.

– Почему не нравишься? – чуть запинаясь, пробормотал он. – Очень нравишься – ты даже не представляешь себе как!

* * *

Олаф недоумевал. Уж сколько лет он знал свою «сестренку» – но такой странной выходки от нее не ожидал! Вот только что Танни мирно сидела за столом, ела фрукты, разговаривала о пауках – и вдруг ни с того ни с сего сорвалась с места и унеслась! Нет, с ней явно случилось что-то нехорошее. Только вот что? Или, быть может, она услышала своим сидовским слухом что-то недоступное уху смертного, но очень важное?

Долго, впрочем, Олаф не раздумывал. Как только осознал неладное – сразу рванул за Танни вдогонку. Правда, выскочив за дверь, он тут же остановился: в темноте особо не разбежишься! Да и бег Олафу давался плохо: подводила так и не оправившаяся после перелома нога.

Конечно, он попытался позвать Танни. Та вроде бы на миг замедлила бег – но не откликнулась и тотчас же снова ускорилась. Тут уж Олаф совсем всполошился. И стал действовать куда решительнее.

Первым делом он настежь распахнул дверь в обсерваторию – чтобы хоть как-то осветить себе путь. А дожидаться, пока глаза его привыкнут к темноте, уже не стал. Вместо этого Олаф медленно, на ощупь, двинулся по лестнице вверх.

Конечно, Олаф спешил: беспокойство не только не покидало его, но и усиливалось с каждым шагом. «Почему света-то нет? – возмущался он про себя, отыскивая ногой очередную ступеньку. – Масло, что ли, кончилось? И сколько там еще пролетов до верха – три, четыре?»

Путь его, однако, завершился гораздо раньше – после первого же пролета. Потому что, выбравшись на площадку, Олаф тотчас же услышал негромкие, едва слышные голоса.

И опешил. Оба голоса были ему хорошо знакомы. Один из них, несомненно, принадлежал Танни. Другой – Иосифу. Переговаривались эти двое вроде бы негромко, почти шепотом – вот только в пустом помещении их шепот многократно усиливался, а эхо разносило его по всему ярусу. Слов Танни Олаф разобрать не смог: тихие, да еще и сильно искаженные многократным отражением, они показались ему невнятным бормотанием. Зато голос Иосифа, взволнованный, смущенный и в то же время решительный, долетел до его ушей вполне отчетливо:

– Очень нравишься – ты даже не представляешь себе как!

Услышав такое, Олаф мысленно схватился за голову. Ну как он мог ничего не замечать! Как мог не защитить доверчивую, неопытную девочку от сладких речей ушлого пройдохи, заморочившего ей голову! И как он будет теперь смотреть в глаза леди Хранительнице!

Нет, Олаф вовсе не обещал Хранительнице Британии присматривать за ее дочерью – да и сама вания тоже ни о чем подобном его, разумеется, не просила. Но у него были три младшие сестры: две уже совсем повзрослевшие, заневестившиеся, и третья, певунья Сольви, только-только вступившая в пору девичьих грез. И была мать, несчастная Хейдрун-травница, уже несколько лет не знавшая спокойного сна из-за страха за своих дочерей. Очень уж не походила городская суета на неспешную жизнь маленьких хуторков, разбросанных по берегам фьордов Ругаланна, очень уж вольными были здесь нравы и слишком уж много соблазнов подстерегало юных девиц. А ну как встретится какой-нибудь из дочерей Хейдрун сладкоречивый красавец, вскружит ей голову – а потом обманет, опозорит ее – и поминай как звали!

Конечно, опасения эти явно были напрасными: ничем предосудительным девушки себя до сих пор не запятнали, а старшая и вовсе честь по чести обручилась с достойным человеком. И все-таки тревога Хейдрун отчасти передалась Олафу – а тот невольно распространил ее и на свою названую сестренку. А теперь, похоже, случилось именно то, чего он втайне давно опасался. И в придачу ко всему виноватым в произошедшем оказался не кто-нибудь, а Иосиф!

К Иосифу у Олафа отношение и без того было непростым, причем за короткое время оно успело перемениться несколько раз. Сначала это было дружеское расположение, сделавшееся особенно сильным после интереснейшего разговора о Вифлеемской звезде и «небесном колесе». Но когда Иосиф устроил нелепую выходку со вспышкой, лишь чудом не погубившей и не покалечившей Танни, от доверия и симпатии к нему у Олафа не осталось и следа. Теперь инженер-самоучка – а разве можно было относиться к человеку, никогда не учившемуся в Университете Кер-Сиди, иначе как к самоучке! – стал для него самоуверенным, напыщенным болваном, хвастовства ради готовым подвергнуть опасности доверившихся ему людей. И только-только праведный гнев Олафа начал остывать, только-только он начал было воспринимать недавнее происшествие как досадную случайность – как внезапно выяснилось еще и вот такое!

Тут уж Олаф не стал раздумывать и вовсе. Не медля ни мгновения, он устремился к коварному обольстителю.

– А ну оставь ее, негодяй!

Наверное, окажись на этом ярусе башни хотя бы немного светлее, Иосифу было бы не сдобровать. Но в темноте Олаф почти ничего не видел – ни внутренности башни, ни своего противника, ни Танни – только узенькую полоску неба высоко над головой.

Это-то его и подвело. Рванувшись вперед, Олаф вслепую пробежал шага два и, зацепившись ногой за какое-то невидимое препятствие, тяжело рухнул на шершавый дощатый пол.

– Дерьмо... – непроизвольно ругнулся он, тщетно пытаясь привстать. А еще через мгновение до его ушей донесся испуганный вскрик Танни:

– Олле!.. Йосеф, да помоги же ему подняться!

– Я сейчас, – откликнулся неуверенный голос Иосифа. – Не видно ничего, я подсвечу...

Послышался странный скрежещущий звук – словно кошка провела когтями по дереву. Пахну́ло горящей серой.

– Сейчас, сейчас...

Снова скрежет, снова резкий серный запах. И вспышка – не такая жуткая, как тогда наверху, а совсем слабая, едва заметная.

– Ну вот, – облегченно выдохнул Иосиф. – Получилось! – и тотчас же где-то совсем рядом затеплился знакомый свет масляной лампы.

Шаги. Чуть шаркающие – Иосифа. Легкие, почти неслышные – Танни. Еще миг – и сразу две пары рук подхватили Олафа под мышки, оторвали от пола.

– Осторожно, Йоси, – деловито проговорила Танни. – Не поднимай так резко: я за тобой не поспеваю.

– Хорошо, великолепная, – с обычной, хорошо знакомой почтительностью откликнулся Иосиф.

И тут воинственный запал разом оставил Олафа, сменившись обескураженностью.

– Не надо, я сам... – пробормотал он растерянно.

Спорить с ним никто не стал, но и из рук тоже не выпустили. Впрочем, это оказалось даже кстати: ушибся Олаф сильно, и даже с помощью Танни и Иосифа подняться ему удалось лишь со второй попытки. Особенно досталось его коленям, которые теперь плохо гнулись и противно ныли.

Поддерживаемый с двух сторон Танни и Иосифом, Олаф медленно спустился по лестнице. Прихрамывая, он ввалился в уже знакомую комнату-обсерваторию – и, не успев опомниться, вновь оказался за заваленным фруктами столом. Машинально он взял в руку крупный плод инжира, зажал его в горсти. Плод был липким от сока, от него исходил слабый запах, сразу и медовый, и винный. Но ни пробовать на вкус, ни даже рассматривать диковинный южный фрукт Олафу сейчас не хотелось. Голова у него, вопреки обыкновению, была занята вовсе не растениями. Занимали его совсем другие загадки. Ну вот как он должен теперь относиться к этому Иосифу – как к врагу или как к другу? Что все-таки произошло между Иосифом и Танни? И почему они теперь ведут себя так, словно уже много лет знакомы друг с другом?

_______

¹ Речь идет о вороночнике рожковидном (Craterellus cornucopioides) – съедобном грибе, богатом витамином B12.

² Действительно, для питания гусениц тутового шелкопряда (шелковичных червей) белая шелковица (Morus alba) подходит гораздо лучше, чем черная (Morus nigra).

Глава 40. «Сидам положено быть верными»

– Эй, это вы тут британцы, что ли?

Солдат, распахнувший дверь, был высок, небрит и явно нетрезв: он еще не успел переступить порог, а Гундульф уже ощутил исходивший от него сильный запах перегара.

– Ну, кого спрашиваю?

Гундульф с отвращением поморщился, затем глубоко вдохнул. О, какой яростный разнос собрался он устроить этому пьянице, позорящему свой легион!

Но не успел. Эмлин незаметно дернула его за рукав. Кивнула солдату.

– Допустим.

– Доминус Куриан велел отвести вас на ночлег! – торжественно произнес солдат заплетающим языком и, пьяно качнувшись, громко икнул.

Этого зрелища Гундульф уже не выдержал. Вскочив на ноги, он метнул на солдата свирепый взгляд.

– Да как ты сме...

– Велел? – перебив его, ровным голосом произнесла Эмлин. – Что ж, тогда веди.

Солдат снова качнулся. Затем с важным видом кивнул.

– Выходи́те!

* * *

Добираться до обещанного места ночлега пришлось неожиданно долго: по лестнице солдат взбирался неуверенно, то и дело спотыкаясь. Когда это случалось, у Гундульфа всякий раз ёкало сердце: не хватало еще, чтобы пьянчуга рухнул с высоты на него или, того хуже, на Эми! Однако всё обошлось: видимо, передвигаться по башне в нетрезвом виде солдату было не впервой. Вскоре все они уже стояли посреди крошечной комнатушки, захламленной многочисленными свитками и странного вида приборами. Ничего похожего на ложе Гундульф в ней не обнаружил.

– Вот, – солдат обвел комнатушку рукой, загадочно хмыкнул. – Располагайтесь.

Затем, не дожидаясь ответа, он развернулся и всё той же расхлябанной походкой скрылся за дверью, оставив ее открытой.

– М-да... – задумчиво произнесла Эмлин, едва шаги солдата затихли. – Тут, пожалуй, места еще меньше, чем в подвальном чулане. Но приказ Куриана он, конечно, исполнил.

– Знаешь, Эми, – задумчиво произнес Гундульф в ответ. – Я одного только не понял. Почему ты не дала мне вправить ему мозги?

– А зачем? – пожала плечами Эмлин. – Разве мы с тобой успеем его перевоспитать?

Чуть подумав, Гундульф мотнул головой.

– Ну вот. Тогда к чему с ним и пререкаться? – И Эмлин победно улыбнулась той самой белозубой улыбкой, от которой у Гундульфа всякий раз перехватывало дыхание и трепетало сердце.

Вздохнув про себя, Гундульф покорно кивнул и развел руками.

– Кстати, Гунди, – по-прежнему улыбаясь, продолжила Эмлин. – Как я понимаю, мы ведь теперь свободны. Может, пройдемся по башне – вдруг встретим кого-нибудь из знакомых?

И она показала на широко распахнутую дверь.

– Знакомых? – переспросил Гундульф. – Ты о великолепной?

Лицо Эмлин внезапно сделалось серьезным.

– Именно. Ну так как, идешь со мной?

Если Гундульф и задумался, то лишь на мгновение. А затем уверенно кивнул.

– А пошли!

* * *

Эмлин оказалась права: бродить по башне им никто не препятствовал. Солдаты, время от времени попадавшиеся на пути, смотрели на пару странно выглядевших иноземцев – мужчину в ярком испанском одеянии и женщину в мужских тунике и штанах – с настороженным любопытством, но никаких враждебных действий не предпринимали. Видимо, кентурион и в самом деле приказал предоставить полную свободу «свите иноземной принцессы».

В глубине души Гундульф чувствовал себя неуютно. Это Эмлин и в самом деле могла считаться спутницей домны Этайн, а вот кем был он, случайно прибившийся к бриттам испанский гот? Самозванцем?

Внешне, однако, свои сомнения он старался не показывать – наоборот, изо всех сил изображал спокойную уверенность в себе. В чужой стране, да еще и в окружении не слишком дружелюбных к иноземцам военных, это казалось ему необходимым. К тому же у Гундульфа не было полной уверенности в том, что на свободе они с Эмлин оказались по приказу кентуриона, а не из-за нерадивости нетрезвого солдата. В том, что здешние легионеры исполняют свою службу из рук вон плохо, он уже успел убедиться.

А еще Гундульф искренне полагал, что должен своим видом вселять уверенность в Эмлин. То, что его супруга вполне способна постоять за себя и не раз бывала в куда более серьезных передрягах, до сих пор плохо укладывалось у него в голове. Сама Эмлин об этой причине его спокойствия явно догадывалась – во всяком случае, всякий раз, когда Гундульф пытался принять особенно безмятежный вид, она внимательно смотрела на него и загадочно улыбалась.

Так, переглядываясь друг с другом, они и обходили башенные помещения, перебираясь с одного яруса на другой. Поиски Этайн и ее неизменного спутника Олафа оказались неожиданно трудными. Солдаты не чинили Гундульфу и Эмлин особых препятствий в передвижении, но на вопросы отвечали крайне неохотно. Одни сразу же хмуро говорили «не знаю», другие молча пожимали плечами, третьи делали вид, что не понимают латыни. В лучшем случае очередной солдат бурчал в ответ что-нибудь наподобие «Это тебе к доминусу кентуриону, почтенный». Увы, толку от подобных советов для Гундульфа и Эмлин не оказалось никакого: как раз к Куриану-то их и не пустили. Впрочем, тот, судя по всему, давно уже спал, так что рассчитывать на разговор с ним до рассвета не приходилось.

Ждать пробуждения кентуриона Гундульф и Эмлин, разумеется, не стали. Первым делом они спустились обратно в подвал и осмотрели там все кладовые. Заглянуть в них оказалось нетрудно: все двери были не заперты. Однако за дверьми никого не обнаружилось – лишь мешки, сундуки и посеревшие от пыли и времени охапки соломы.

– Опоздали, – хмуро произнесла Эмлин, выходя из последней кладовой.

– Думаешь, с ними что-то случилось? – откликнулся Гундульф.

В ответ Эмлин покачала головой.

– Нет, конечно. Уж если нас отпустили, то их-то тем более. Но вот куда они теперь направились?

– В город, конечно, – тотчас же ответил Гундульф. Сам бы он именно так и поступил.

– Скорее уж обратно в гавань, – возразила Эмлин. – Там же их друзья остались.

Гундульф ненадолго задумался. Затем решительно произнес:

– Давай сначала башню осмотрим. Вдруг они вообще никуда не уходили?

– Да, разумеется, – тотчас же кивнула Эмлин.

И они отправились наверх. На первых двух ярусах задерживаться не стали: в казарменные помещения, занятые солдатами, не было смысла и заглядывать. А выше их встретили пустота и тишина. Тусклые огоньки масляных ламп едва освещали безлюдные помещения.

– Странно, – с недоумением произнес Гундульф, обведя взглядом покрытые паутиной и копотью каменные стены. – Ни души.

– Ночь же, – пожав плечами, откликнулась Эмлин.

Гундульф нахмурился, покачал головой. То, что он видел сейчас в Булгарской башне, казалось ему нарушением всех писаных и неписаных правил несения службы.

– Ну и что? – буркнул он недовольно. – Это же армия.

Эмлин сочувственно посмотрела на него, вздохнула.

– Здесь мир, Гунди. Давно. Люди привыкли к спокойной жизни и стали беспечны.

– Ага. – Гундульф хмуро кивнул. – Привыкли, обленились, заплыли жиром. И что будет, когда кто-нибудь вломится сюда из-за гор?

– Плохо будет, – отрезала Эмлин. – Но это их забота.

Внутренне Гундульф с ней не согласился. В том, как легко проблемы дальних провинций оборачиваются невзгодами для всей страны, у него была возможность убедиться еще в молодости – во времена мятежного дукса Флавия Павла. А неурядицы в Карфагене могли больно ударить по его родной Испании, породив самые разные беды – от обрушения торговли с восточными странами до всплеска пиратства у ее берегов.

Но он промолчал. Спорить с Эмлин ему не хотелось.

* * *

Потом они вдвоем еще долго поднимались по бесконечным лестницам, лишь кое-где освещенным едва теплящимися масляными лампами. До самого верха башни им так никто и не встретился – если не считать крысы, метнувшейся из-под ног Эмлин на одном из ярусов.

Однако на верхней площадке, к некоторому облегчению Гундульфа, люди все-таки обнаружились – целых два солдата. Один дремал, сидя на придвинутой к столу длинной скамье и уронив голову на столешницу. Другой стоял, облокотившись на вычурные каменные перила и вглядывался вдаль. Лучи рассветного солнца, только-только показавшегося над горизонтом, окрашивали его светлую форменную тунику в огненно-красный цвет. А над площадкой в воздухе витал слабый, но отчетливый запах гари и серы – словно солдаты явились сюда прямо из преисподней.

– Хм... – негромко произнесла Эмлин. – А ведь здесь что-то сгорело.

Стоявший у перил солдат обернулся. И тут же схватился за рукоять странного кривого кинжала, висевшего у него на перевязи.

– А ну стоять!

Выговор у солдата оказался местным, мавретанским. Гундульф прежде не раз слышал такой в Порту Кале – у тингитских и русаддирских моряков и купцов. А вот лицо у него было смоляно-черным, как у нубийца. Вот только с чего бы нубийцу говорить не то что по-здешнему – вообще по-латыни? Да и служить чужеземцу следовало бы не в легионе, а в ауксилии.

«Должно быть, это какой-нибудь местный горец», – заключил наконец Гундульф. Тут же ему вспомнилось, что кентурион называл сопровождавшего его молодого солдата Монтиколой, «горцем». Но тот Монтикола был не чернокожим, лишь сильно загорелым.

– Стоим уже, – спокойно произнесла Эмлин.

Второй солдат оторвал голову от столешницы, затем явно нехотя встал из-за стола.

– Уймись, Айлан, – произнес он сонным голосом. – Их Куриан отпустил. Вроде бы они слуги заморской базилиссы.

«Ого! – мысленно ухмыльнулся Гундульф. – Как быстро можно здесь дорасти аж до придворного вельможи! В Толеду мне бы такое и не снилось!»

– Почти так, – холодно произнесла Эмлин. – Не слуги Святой и Вечной, а воины комитата, сопровождающие ее дочь.

И тут кровь прилила к лицу Гундульфа. Снова его накрыло горькое чувство самозванства. Эмлин – та ведь и правда была гардингом базилиссы Оловянных островов. А сам он этой базилиссе не только не приносил клятвы верности – даже не бывал ни разу в ее стране! Так имеет ли он право считать себя ее воином? И что будет дальше? Как базилисса отнесется к их с Эми браку? Вдруг сочтет его оскорбительным для своей придворной дамы и объявит недействительным?

– Знаешь ли ты, доблестный воин, – продолжила между тем Эмлин, – где сейчас она находится?

– Эта, что ли? – Солдат зевнул, дотронулся до своего уха и тут же, словно обжегшись, отдернул палец. – С красными волосами?

Эмлин молча кивнула. Лицо ее осталось совершенно бесстрастным – ни возмущения, ни улыбки.

– Так ее наш колдун вниз увел, – поспешно проговорил солдат.

На лице Эмлин промелькнула тень тревоги.

– Что еще за колдун?

– Йосеф. Иудей, который ведает зеркалами.

Гундульф нахмурился. Колдунам он не доверял. Иудейским – тем более. Потому что те брали силу для своей волшбы уж точно не у Христа.

Так что долго размышлять он не стал. Спросил у солдата тотчас же:

– Отведешь туда?

К его досаде, тот в ответ решительно покачал головой.

– Не могу, почтенный. Я тут на службе.

– А он? – Гундульф кивнул на чернокожего.

Солдат снова мотнул головой.

– Айлан тоже не сможет. Тоже служба.

Гундульф скрежетнул зубами. В тихом, спокойном голосе солдата ему почудилась издевка.

– А ну веди нас туда, – приказал он. – Живо!

Солдат попятился. Еще через мгновение в руке у него сверкнул изогнутый клинок непривычной формы. Рука Гундульфа сама собой рванулась к поясу – но вместо эфеса боевого ножа его пальцы схватили пустоту. Ну да, оружие ему ведь так и не вернули!

И тут же черной молнией к солдату метнулась Эмлин. Миг – и кривой кинжал, вылетев из его руки, с глухим стуком вонзился в деревянную скамью. Сам же солдат с ошарашенным видом уставился на опустевшую ладонь.

– Извини, воин, – спокойно произнесла Эмлин. – Разговаривать было некогда.

После этого она повернулась к изумленно застывшему чернокожему. Спросила с тем же холодным спокойствием:

– Знаешь, куда ее увели?

– Знаю, – кивнул тот. – В камору колдунов.

На миг Эмлин задумалась. Затем уточнила:

– Это комната, из которой они наблюдают за звездами?

Чернокожий снова кивнул.

– Что ж, спасибо, – сказала Эмлин солдату. И тут же сделала знак Гундульфу.

– Идем вниз!

И она первая шагнула к люку.

О какой комнате шла речь, Гундульф не понял. Однако, хотя и с недоумением, последовал за Эмлин.

Спуск показался ему заметно труднее подъема. Лампы, еще недавно хотя и слабо, но светившие, теперь окончательно догорели, и на лестнице стоял тошнотворный запах масляной гари. В довершение всего, кто-то из солдат не поленился закрыть за Гундульфом люк, так что им с Эмлин пришлось идти почти в полной темноте, всё время опасаясь угодить ногой в пустоту. Слабый утренний свет, пробивавшийся сквозь щель в потолке, не помогал им ничуть.

Преодолев наконец лестничный пролет, Гундульф с облегчением остановился.

– Эми, куда мы идем? – негромко спросил он. – Ты знаешь, где эта комната?

– Знаю, – коротко ответила Эмлин. – Как раз в нее нас и определили.

И, повернувшись к Гундульфу, она неожиданно жестко добавила:

– Будь добр, впредь не веди себя как мальчишка! Всё могло кончиться гораздо хуже.

Упрек Гундульфу пришлось проглотить. Он и сам понимал, что погорячился с солдатом, что именно по его вине тот схватился за кинжал. И все-таки в душе у него шевельнулось неприятное чувство уязвленной гордости.

* * *

Эмлин, разумеется, не ошиблась: комната, которую им недавно отвел нетрезвый солдат, оказалась занята. Еще из-за двери Гундульф услышал знакомый голос паренька со светлой бородкой – приятеля принцессы Этайн. «Ну что тут за армия! Даже такой пустяк не смогли организовать как следует!» – подумал он с раздражением.

Украдкой Гундульф посмотрел на Эмлин – но не прочитал на ее лице ничего, кроме уже хорошо знакомого ледяного спокойствия. В очередной раз он позавидовал невероятному самообладанию своей жены. Что его Эми на самом деле совсем не холодная и не бесстрастная, Гундульф знал прекрасно.

Между тем Эмлин неподвижно замерла у двери. Гундульф безотчетно последовал ее примеру. Потянулось странное ожидание. Сердце Гундульфа неторопливо отсчитывало удар за ударом: один, другой, десятый, сотый... А Эмлин всё стояла и стояла в неудобной позе, не шевелясь. Казалось, она превратилась в статую.

В конце концов Гундульф не выдержал.

– Эми... – осторожно позвал он.

Та в ответ сделала отстраняющий жест.

– Тс-с-с... Слышишь?

Смутившись, Гундульф покачал головой. Сам он мог бы сказать лишь то, что приятель принцессы разговаривал с другим молодым мужчиной и что разговор этот шел на латыни. Однако разбирать ему удавалось лишь отдельные слова.

– Там что-то неладно, – шепотом пояснила Эмлин. – Подожди здесь немного.

И тотчас же, не дожидаясь ответа, она приоткрыла дверь и бесшумно проскользнула внутрь.

Снова в душе Гундульфа шевельнулся червячок уязвленного самолюбия. «На Эми хорошо любоваться с расстояния, – пришла ему в голову грустная мысль. – Может быть, и с небольшого, но безопасного». Как же непросто оказалось быть мужем такой странной, независимой женщины! Гундульф был готов оберегать ее от опасностей – но Эмлин всеми своими поступками показывала, что не нуждается ни в чьей защите. Он вроде бы смирился с тем, что его жена числится воином в дружине британской базилиссы – но внутренне все равно не мог принять ту очевидную вещь, что она лучше его самого владеет клинком и искусством рукопашного боя. И уж точно, Гундульф не был готов бездумно ей во всем подчиняться.

Между тем время шло, а Эми всё не возвращалась и не возвращалась. Гундульф стоял под дверью, словно малый ребенок, дожидающийся матери, разглядывал потемневшие от пыли и копоти доски, всё так же безуспешно силился разобрать слова в долетавших до его ушей голосах и недовольно хмурился. Мысли, которые вертелись в его голове, и в самом деле были невеселыми. В конце концов, всё не так уж скверно, пытался убеждать он себя. Может быть, когда-нибудь потом он разберется, как умудряются жить в согласии и друг с другом, и с Господом эти загадочные бритты, у которых корабли движутся с помощью пара, женщины служат воинами, а принцессы скрывают под пышными волосами звериные заостренные уши. Может быть, со временем он даже сможет привыкнуть к их странному укладу и научится принимать все эти несообразности как должное. Но если такое и случится, то явно не скоро. Уж точно не сейчас.

* * *

Голоса за дверью Эмлин различила сразу. Олаф, сын Эгиля-корабела, негромко переговаривался с каким-то незнакомым юношей. Тренированное ухо сразу выхватило из потока звуков несколько латинских слов – «когита́рио», «принципи́сса», «Карта́го»¹, – даже уловило местный акцент в произношении незнакомца. Но не слова и не акцент насторожили ее, а слышавшиеся во время пауз очень тихие, но все-таки узнаваемые всхлипы. Плакала, несомненно, Этайн.

Впрочем, мужские голоса были более или менее спокойными – и это Эмлин восприняла как добрый знак. Уж Олаф точно не остался бы безучастным к плачу своей подруги, случись с той что-нибудь по-настоящему серьезное.

Но как бы то ни было, в ситуации следовало разобраться немедленно. Тихо, стараясь не привлечь к себе внимания, Эмлин вошла в комнату.

Еще на пороге в нос ей ударил запах южных фруктов, сразу и пряный, и приторный. Тотчас же она нашла и источник этого запаха – стол, заваленный крупным инжиром и гроздьями спелого винограда. Часть гроздей была ощипана, но бо́льшая часть этого изобилия так и осталась нетронутой.

Затем Эмлин увидела юношей, примостившихся на скамейке позади стола. Сразу же ей бросился в глаза непривычный вид Олафа – возбужденного, со взлохмаченными волосами, с растрепанной бородкой. Рядом с ним сидел с понурым видом чернявый парень в серой льняной тунике без вышивки и в маленькой круглой шапочке, едва видневшейся среди густых, подстриженных по-римски волос.

И только потом Эмлин наконец отыскала Этайн. Та сидела на табурете возле окна, сгорбившись и уткнув лицо в колени. Сейчас она уже не всхлипывала, но плечи ее время от времени чуть заметно вздрагивали.

– Зря ты это ей сказал, – с упреком произнес Олаф, глядя на чернявого.

– Но это правда! – с волнением в голосе откликнулся тот. – Я не сказал ей ни слова лжи.

– И вот что из этого вышло! – Олаф кивнул на свернувшуюся калачиком Этайн. – Видишь, Иосиф?

– Но... – начал было чернявый, но Олаф не дал ему договорить.

– Да я уже понял, что она сама тебе это сказала, – перебил он. – Но она же... – Запнувшись, Олаф на миг задумался, а затем неуверенно продолжил: – Я не знаю, как тебе это объяснить...

– Великолепная в здравом рассудке! – воскликнул чернявый, яростно мотнув головой. – Она ничуть не безумна – я ручаюсь!

Еще через мгновение он выскочил из-за стола и, расправив плечи, грозно навис над Олафом.

Пришлось вмешаться. Подлетев к юношам, Эмлин встала между ними, заслонив Олафа спиной. Приказала обоим сразу:

– А ну прекратить!

– Леди Эмлин... – внезапно послышался слабый голос Этайн. – Это я во всем виновата!

Это оказалось настолько неожиданно, что Эмлин растерялась. Впрочем, раздумывала она недолго – не дольше пары мгновений.

– Только попробуй продолжить! – прошипела она чернявому. А затем быстрыми шагами подошла к своей подопечной.

С Этайн и в самом деле было неладно. Сейчас она уже не прятала лица, но тем очевиднее было ее подавленное состояние. Ее обычно голубовато-белые щеки сделались густо-фиолетовыми от прилившей крови, от уголков глаз тянулись к подбородку грязные разводы высохших слез, заостренные уши выпростались из-под медно-рыжих прядей волос и бессильно опустились.

Не удержавшись, Эмлин тихо вздохнула. Затем осторожно дотронулась до полупрозрачной ладошки сиды.

– Выйдем на балкон, великолепная?

Вздрогнув, Этайн жалобно посмотрела на Эмлин и неуверенно кивнула.

– Да-да... – пробормотала она чуть слышно. – Спасибо, леди Эмлин...

* * *

О том, что она выбрала для разговора балкон, Эмлин пожалела сразу же. Как увидела торопливо зажмурившуюся Этайн – так и схватилась мысленно за голову. «Совсем думать разучилась, старая галка, – выругала она себя. – Даже о сидовских глазах не вспомнила!»

А с другой стороны, что ей еще оставалось? При Олафе, а тем более при чернявом, вести с Этайн откровенные разговоры было немыслимо. Да и при Гундульфе, пожалуй, тоже не следовало.

Зато на свету Эмлин сразу увидела кое-что незаметное в сумраке комнаты – подпаленные волосы у виска Этайн.

Эмлин нахмурилась. Затем показала глазами на поврежденную прядь.

– Откуда это у тебя, великолепная?

Этайн вздрогнула, будто ее хлестнули.

– Да это так... Ничего страшного, леди Эмлин... – пробормотала она испуганно.

А вот это было уже совсем странно – и очень подозрительно. Когда Этайн сходила с корабля, волосы у нее были в порядке. Получалось, что опалить их она могла только на берегу. Но где, при каких обстоятельствах? И самое главное: почему она не хочет об этом рассказывать?

Однако найти ответ на этот вопрос Эмлин не успела. Внезапно Этайн побледнела и пошатнулась. Эмлин среагировала мгновенно – подхватила ее под руку, не дала упасть. Спросила встревоженно:

– Тебе нехорошо, великолепная?

– Пустяки... – неуверенно откликнулась Этайн. – Голова чуточку закружилась. Да прошло уже всё, правда-правда...

А Эмлин замерла в изумлении. От одежды и волос Этайн исходил едва заметный запах серы и гари – тот же самый, что ощущался на верхней площадке башни. Неужели она жгла там какую-то серную смесь? И, может быть, как раз тогда-то и подпалила себе волосы? Но что сподвигло ее на такое странное занятие? «Да уж не замешан ли тут этот чернявый Иосиф?!» – пришла вдруг в голову неожиданная догадка.

Что ж, это выглядело правдоподобно. Олаф назвал чернявого Иосифом. А солдат на верхней площадке говорил о колдуне Йосефе, ведающем зеркалами. Имя было, по сути, одним и тем же – а значит, речь шла, скорее всего, об одном человеке. И вряд бы ли этого человека назвали колдуном без веской причины!

Ну а серная смесь... Уже несколько лет в Кер-Сиди говорили о «греческом огне» – изобретении некоего ромея, бежавшего из Сирии от мусульман в Константинополь. В Кер-Мирддин и Кер-Сиди доносили, что огонь этот уже решил исход нескольких больших морских сражений у берегов Кипра и Анатолии: корабли арабов горели от него, как факелы.

Британия была морской страной – даже еще в большей степени, чем Восточный Рим. Со вторжениями вражеских кораблей ее жители были знакомы не понаслышке. С севера на прибрежные селения нападали пикты, с запада – улады. А леди Хранительница предупреждала еще и о приближавшейся новой угрозе, теперь уже с востока, – каких-то «викингах» – судя по всему, соплеменниках Эгиля и Олафа, но диких и очень опасных. И встретить их следовало во всеоружии.

О том, чтобы переманить этого ромея, Каллиника, в Британию, разумеется, не приходилось и мечтать. Но этого и не требовалось. Университетские мэтры взялись повторить его изобретение своими силами.

На состоявшихся после года работ испытаниях «британского огня» присутствовала не только сама леди Хранительница, но и ее рыцари. Эмлин была в их числе. Конечно, она хорошо запомнила с той поры резкий, ни на какой другой не похожий запах горящего зелья, созданного мэтром Андроником – тоже сирийским ромеем по происхождению – и его учениками-бриттами с химического факультета. «Микстура сульфурэ́а», «серная смесь» – так называл мэтр Андроник свое творение, произнося латинские слова с легким греческим акцентом.

И вот теперь эта смесь – во всяком случае, что-то на нее похожее – внезапно обнаружилась бог весть где, на окраине римского мира, невероятно далеко и от Константинополя, и от Равенны! И что самое подозрительное, произошло это именно там, где оказалась дочь Хранительницы. Неужели неведомый изобретатель – или, может быть, кто-то знакомый с рецептом настоящего греческого огня, – решил таким способом вызвать к себе интерес британцев?

Способ он, конечно, выбрал явно неудачный. Чтобы Этайн интересовалась оружием – такого с ней не бывало, кажется, со времен детского увлечения стрельбой из лука. Получалось, этот человек или не имел о ней никакого представления, или действовал так от безысходности, не придумав, как иначе привлечь к себе внимание.

На правду походило и то и другое. Более того, первое второму ничуть не противоречило. Но случившемуся нашлось и третье объяснение – самое неприятное. А что, если это была попытка убийства?!

По-хорошему, следовало бы всерьез взяться за чернявого – вот прямо сейчас, не медля, пока тот не сбежал, пока не случилось большой беды. Вернуться в эту «фруктовую обсерваторию», отвести парня в сторонку, поговорить по душам – а дальше по обстоятельствам. Ну а Этайн – что ж, придется ей немного подождать.

– Послушай, великолепная... – осторожно начала Эмлин. – Не могла бы ты...

Она не договорила. Потому что встретилась с Этайн взглядом. И увидела черную бездну в ее огромных, расширившихся чуть ли не на всю радужку зрачках.

И сразу же мысли Эмлин заработали в совершенно другом направлении. Высокая башня, крошечный балкончик с низкой оградой... До земли – локтей семьдесят, не меньше. Или тридцать метров, как сказала бы Святая и Вечная. А внизу – усыпанная острыми осколками известняка площадка. Помимо воли воображение Эмлин нарисовало лежащее на ней тело – раскинутые тонкие руки, разметавшиеся огненные волосы. И алую кровь, разлитую по желтовато-серым камням.

Нет, лихорадочно размышляла Эмлин, оставлять великолепную в таком состоянии на балконе никак нельзя! Может быть, отвести ее обратно в комнату, доверить Олафу? Но поймет ли не очень опытный в сердечных делах юноша, в каком состоянии Этайн сейчас находится? И сможет ли удержать ее от безумного поступка?

Так что выбора у Эмлин не оставалось. Подопечную нужно было во что бы то ни стало успокоить – или хотя бы на время отвлечь от черных мыслей.

– Расскажешь, что случилось, великолепная? – спросила она осторожно.

Этайн не ответила – лишь низко опустила голову. «Не хочет лгать, – догадалась Эмлин. – Но и правду рассказать тоже не готова».

Пришлось набраться смелости и нарушить все правила.

– Он тебя обидел, да?

Этайн тотчас же покачала головой.

– Нет, леди Эмлин.

А потом вдруг добавила:

– Я сама во всем виновата.

Мысленно Эмлин вздохнула. Эти слова от Этайн она уже слышала.

– Не надо себя казнить, великолепная, – сказала она почти наобум. – Проявить интерес к юноше – это естественно для девушки.

Внутренне Эмлин содрогнулась – до того казенно и до того фальшиво прозвучали сейчас ее слова.

– Дело не в этом, леди Эмлин, – тихо, почти шепотом откликнулась Этайн. – Я Кайла предала. А мне ведь нельзя такое...

И тут Эмлин растерялась. Вот что она точно не ожидала – так это услышать из уст своей подопечной имя приятеля по детским развлечениям, давным-давно покинувшего Британию! А уж слова о предательстве и вовсе показались ей сущим вздором.

– Я сида, леди Эмлин, – продолжила между тем Этайн трагическим голосом. – А сидам положено быть верными. Мне даже в голову не должно было прийти ничего подобного!

_______ ¹ «Думаю», «принцесса», «Карфаген» (лат.)

Глава 41. Вдогонку за беглянкой

«Это естественно для девушки» – слова были произнесены с обычным для леди Эмлин, давно привычным холодком, так похожим на равнодушие. Но Танька вздрогнула, будто ее лицо обожгла пощечина. Да лучше бы ее назвали сейчас блудницей, заклеймили позором! А так – словно случившееся было чем-то обыденным, само собой разумеющимся...

Нет, она, конечно, помнила наставления в дорогу – и мамы, и тети Брианы: «если почувствуешь с собой неладное...» Но с какой стати это «неладное» должно было с ней произойти? И неважно, что в гаэльских и бриттских преданиях женщины из холмов вели себя порой чудовищно постыдным образом: то Морриган пыталась соблазнить Кухулина, то Фанд изменяла с ним же своему супругу, владыке моря Мананнану, то Блодьювед губила мужа, Ллау Ллеу Гифеса, ради любовника... Да мало ли что напридумывали люди в своих легендах: Танька-то хорошо усвоила те правила, которых придерживались сиды в сказаниях о Срединной Земле и Заокраинном Западе: любовь – это союз душ, а брак – только по любви и только один на всю жизнь. И никаких измен, никаких любовных похождений... Справилась же она, в конце концов, когда-то со своим нелепым, несвоевременным интересом к Морлео – и тот ни о чем даже не догадался!

Зато на ней висела клятва. Да, детская, да, дурацкая, да, данная необдуманно. Ее, конечно, можно было расторгнуть, но только с ведома Кайла. А вдруг Кайл всё еще помнил и ждал свою «даму сердца» – где-то далеко на востоке, среди пирамид и каменных сфинксов?! Но даже если тот уже и думать о ней забыл – разве могла она сделать вид, что ею когда-то не было сказано рокового «Пусть будет так»!

Нет, она, хотя и носила гаэльское имя Этайн, вовсе не верила в неодолимую мощь гейсов. Не считала Танька тех слов и непреложным обетом: она ведь не клялась, произнося их, Святой Троицей. И все-таки нарушить их она не могла. Потому что это означало бы предательство – по отношению не только к другу детства, но и к дорогим ей образам из истинных сидовских сказаний – прежде всего, к верной своему Берену Лютиэн.

Мама – та, кажется, давно прокляла недобрый час, когда ее угораздило рассказать маленькой Танюшке сказку про тринадцать гномов, полурослика и дракона. Для самой же Таньки мир, созданный фантазией университетского мэтра из другого мира, был не просто красивой сказкой, а утешением и мечтой. Ну а разве могло быть иначе, если она всегда чувствовала себя не вполне своей среди людей?

Нет, ее, конечно, не травили, не дразнили, не обзывали – по крайней мере, в глаза. Но разве она не замечала косые взгляды, не ловила своим не по-человечески острым слухом перешептывания за ее спиной? И разве не из-за нее когда-то жестоко пострадал Олаф, избитый в неравной схватке с оскорбившими ее первокурсниками, не признавшими в тощей девчонке с уродливыми ушами дочь Хранительницы Британии и признанной базилиссы Восточного Рима?

Вот и уносилась Танька в своем воображении в совсем другой мир – к увенчанным снежными шапками величественным пикам, совсем не похожим на пологие холмы Истрад-Тиви, к дремучим лесам, сплошным ковром покрывавшим долины, к изумрудно-зеленым горным лугам, где среди цветов порхали пестрые бабочки. В мир, где среди деревьев и трав – а вовсе не в недрах холмов, как утверждали гаэльские предания, – жил мудрый, одухотворенный и рыцарственный народ, плотью от плоти и кровью от крови которого стремилась быть она сама. И пусть со времен тех детских мечтаний уже прошли годы, пусть Танька уже успела повидать и глубокие ущелья близ Чедера и Кер-Тамара, и таинственные заросли причудливо искривленных, покрытых бархатистым мхом деревьев в дубравах за Кер-Уском, и высокие каменистые гряды над Гоэн-Бреном – все эти по-настоящему красивые и притягательные места Придайна так и не смогли потеснить в ее сердце волшебных картин Срединной Земли, до мельчайших деталей прорисованных ее фантазией.

И лишь одно было плохо: чтобы стать по-настоящему своей в той волшебной стране, нужно было соответствовать духу населявшего ее народа – быть такой же чистой, возвышенной, великодушной. А это не получалось – и неудачи оказывались одна позорнее другой. Ну как посмела Танька превратить в своего слугу доверившегося ей Родри, да еще и связав его коварной, почти обманом вырванной клятвой?! И при этом она ведь так и не сдержала обещания – ничего не рассказала ему о родителях, о Робине и о Мэйрион, и даже не нашла слов утешения! Но куда ужаснее, конечно, было случившееся между нею и Иосифом – и то, как она тогда себя вела, и то, что была при этом совершенно искренна и перед ним, и перед собой. Это было чудовищное столкновение двух побуждений, двух правд – долга и чувства, – и Танька не видела никакого способа примирить их друг с другом. И даже мудрая, всё понимающая леди Эмлин не нашла сейчас, что ей сказать, кроме казенной, ничего не значащей фразы! А поделиться своими душевными терзаниями Таньке было больше не с кем. Довериться Олафу она почему-то не решалась, а к Иосифу теперь стыдилась даже подойти, не то что заговорить с ним.

«Он тебя обидел?» – спросила леди Эмлин. Господи, да как хорошо и просто было бы, если бы так дело и обстояло! Но уж кто-кто, а несчастный Иосиф точно был ни в чем не повинен! «Я как жена Потифара, – пришло вдруг Таньке в голову. – Та тоже испортила жизнь Иосифу – правда, другому, из Писания». Совпадение это показалось ей скорее мрачным, чем забавным. И, конечно, оно не оставляло никаких надежд на поддержку и утешение, не говоря уже о добром совете. Разве такая порочная, бесстыжая изменница, как она, могла бы рассчитывать на что-либо, кроме презрения?

– Я сида, леди Эмлин. А сидам положено быть верными, – выдавила из себя Танька и окончательно сникла. Леди Эмлин вроде бы говорила ей что-то еще – увещевала, успокаивала – но слова ее больше не задерживались в сознании, смысл их ускользал. А за ее вежливо-холодной интонацией Таньке стало теперь чудиться не очень умело скрываемое осуждение. Пару раз она механически, словно деревянная кукла, кивнула в ответ, толком даже не поняв обращенных к ней слов. А потом вдруг непроизвольно сделала шаг к балюстраде.

Стоило Таньке повернуться лицом к солнцу, как яркие лучи беспощадно резанули ее по глазам. Зажмурившись, она остановилась, вскинула ладони к лицу.

И тут леди Эмлин неожиданно двинулась с места. Миг – и она уже стояла между Танькой и перилами.

– Не надо тебе туда, великолепная!

Сначала Танька опешила. «Неужели леди Эмлин решила, что я могу броситься вниз?» – подумала она с недоумением. Но уже в следующее мгновение в ее голове вспыхнула жуткая, греховная, но такая соблазнительная мысль: «А может, это и правда выход?»

– Выслушай меня. Всё в порядке, всё хорошо. – Голос леди Эмлин уже не казался равнодушным, он сделался жестким и властным – и, вопреки произносившимся словам, ничуть не успокаивал.

– Ничего не в порядке! – выкрикнула Танька в ответ – и вдруг, развернувшись, метнулась обратно в комнату. Пролетев мимо растерявшегося Олафа, она обежала стол и стремглав бросилась к двери. Еще мгновение, и Танька уже мчалась вниз по лестнице – сломя голову, перепрыгивая через ступеньки, лишь чудом не путаясь в подоле внезапно сделавшегося узким и неудобным платья.

Куда и зачем она бежала, Танька не думала. Сейчас ей хотелось лишь одного: оказаться как можно дальше и от леди Эмлин, и от Иосифа, и вообще от людей!

* * *

Что ж, самого страшного – рокового прыжка Этайн – Эмлин не допустила. Но потеря контакта со своей подопечной, обернувшаяся ее бегством, была, конечно, чудовищной оплошностью.

Ошибку свою Эмлин поняла почти сразу же. Но упущенный миг решил всё. Убежав с балкона в комнату, Этайн не задержалась в ней ни на мгновение. А Эмлин, выскочив вслед за ней на площадку, немедленно оказалась в почти кромешной темноте.

Этайн была сидой, полумрак был ей нипочем. У Эмлин же зрение было обычным, человеческим. А бегать по лестницам в темноте, не видя ступенек, она, несмотря на всю свою подготовку, всё-таки не умела. И всё, что ей теперь оставалось, – это слушать доносившийся снизу топот деревянных башмачков и сжимать кулаки от бессилия.

– Извини, Эми, – послышался вдруг голос Гундульфа. – Я не решился ее удержать.

Эмлин резко обернулась. Злость захлестнула ее, ударила в голову. Ну как же так! Он ведь был оставлен возле самой двери – и ничего не предпринял!

– Она же дочь императрицы, – виновато продолжил Гундульф. – Да я, по правде сказать, и не сообразил сразу, что происходит.

Эмлин хмуро кивнула. Поняла: Гундульф был прав. По-своему, конечно. Именно так полагалось вести себя благородному визиготу с особой императорской крови. Это Эмлин имела право действовать по обстоятельствам, даже применить силу к Этайн ради ее спасения. Для Гундульфа же, выросшего в усвоившем старый римский дух Толеду, «дочь императрицы Оловянных островов» в любой ситуации оставалась совершенно неприкосновенной.

– Эх... – пробормотала она, чувствуя, как злость понемногу отступает, сменяясь горьким чувством досады.

И тотчас же Гундульф подошел к ней, приобнял за плечи.

– Мы непременно найдем ее, Эми, – негромко сказал он. – Да ее, может быть, отсюда и не выпустят.

«Дай-то бог...» – мысленно вздохнула Эмлин, но вслух ничего не сказала.

Между тем в башне началось оживление. Внизу зазвучали встревоженные мужские голоса, затем послышался тяжелый топот солдатских ног. Загремели отрывистые латинские команды – Эмлин не могла не узнать хорошо памятный ей хриплый рык кентуриона.

Что ж, эти шум и суету можно было счесть добрым знаком. Судя по всему, бегущую Этайн в башне заметили – а значит, должны были попытаться остановить. «Уж выход-то наверняка перекрыли!» – попыталась уверить себя Эмлин, отгоняя тревожные мысли.

– Давайте я вам дорогу подсвечу, – неожиданно раздался за ее спиной смутно знакомый голос. Обладатель его говорил по-латыни – на удивление чисто, разве что с едва заметным гортанным местным акцентом.

– А ты кто такой? – настороженно откликнулся Гундульф.

– Я? – растерянно пробормотал голос за спиной. – Иосиф, инженер...

Сбросив с плеча обнимавшую ее руку Гундульфа, Эмлин быстро обернулась. И увидела перед собой того самого чернявого парня. Дверь в обсерваторию была сейчас распахнута настежь, но скудного света хватало лишь на то, чтобы слегка подсветить его серую некрашеную тунику и загорелую, покрытую редкой щетиной щеку. Парень стоял с опущенной головой и, судя по легкому скрипу половиц, переминался с ноги на ногу.

Не сдержавшись, Эмлин смерила его взглядом и нахмурилась. Несмотря на все заверения Этайн, она по-прежнему не испытывала ни малейшего доверия к наглому юнцу, заморочившему голову неопытной девушке.

Иосиф вздрогнул, на мгновение выпрямился. И тотчас же снова опустил голову.

– Я хочу вам помочь... – неуверенно произнес он, а затем, чуть помолчав, торопливо добавил: – Я не желал причинить ей зла, поверьте!

Гундульф рядом с Эмлин недоуменно хмыкнул. Затем шепнул ей на ухо:

– Это кто? Тот самый иудей?

Эмлин молча кивнула. И даже не задумалась над тем, увидел ли Гундульф этот кивок в полутьме. Мысли у нее были сейчас заняты совсем другим. Ну вот зачем Иосиф все-таки затеял это безумство – стал ухаживать за Этайн? Просто искал себе приключений? Но ведь только полный глупец мог надеяться, что соблазнение дочери базилиссы сойдет ему с рук! Или, может быть, он вздумал таким отчаянным способом войти в родство с императорами? Но ясно же, что церковь ни за что не признала бы брак христианки с иудеем! А может быть, за спиной у него стояли по-настоящему серьезные силы? Скажем, Константин, базилевс Восточного Рима, давний враг той, кого он называл «британской еретичкой» и «кровосмесительным отродьем»? Вот эта догадка выглядела куда более правдоподобной. Почему бы Константину не попытаться выманить дочь «еретички» к себе в столицу, чтобы сделать заложницей и заодно опозорить на весь цивилизованный мир?

– Брось, Эми, – вдруг услышала она тихий шепот Гундульфа. – Не усложняй.

Вздрогнув, Эмлин испуганно повернулась к нему. Жар вдруг прилил к ее щекам, ожег их, словно здешнее палящее солнце. Неужели она настолько сильно задумалась, что позволила своим мыслям вырваться наружу? Ну и где, в таком случае, ее хваленая, вырабатывавшаяся годами выдержка? И не хватало еще, чтобы всё это услышал Иосиф!

– Да что я, не догадываюсь, о чем ты думаешь? – всё так же тихо продолжил Гундульф, и у Эмлин чуточку отлегло от сердца. А следом в голову ей пришла наконец по-настоящему разумная мысль: «Не трать время попусту. Парень предлагает помощь – вот и пользуйся! А с его мотивами разберешься потом».

И тогда Эмлин снова повернулась к Иосифу.

– Хочешь помочь? Тогда помогай. У тебя фонарь заправленный есть?

– Зачем мне фонарь? – не задумываясь, откликнулся тот. И тут же пояснил: – У меня есть кое-что получше. Подождите чуточку!

И не успела Эмлин опомниться, как Иосиф юркнул обратно в обсерваторию и скрылся за дверью, наглухо закрыв ее за собой.

На некоторое время в помещении воцарилась почти полная темнота. Лишь откуда-то сверху на середину площадки падал одинокий луч света, узкой светлой полоской пересекая половицу. А из-за двери доносились приглушенные голоса, стук, скрежет и шарканье ног: видимо, Иосиф и Олаф передвигали по полу что-то тяжелое. Затем в обсерватории что-то с грохотом упало, и тотчас же раздался жалобный звон бьющегося стекла.

– Хм... – озадаченно произнес Гундульф. В тот же миг дверь наконец распахнулась, и на площадку, тяжело дыша, ввалился Иосиф. К груди он прижимал пузатый кувшин с высоким горлышком. В свете, падавшем теперь из дверного проема, бок кувшина слабо поблескивал красной медью.

– Вот, – объявил Иосиф, опуская кувшин на пол. – Здесь у меня зелье для ночной подсветки зеркала. Но оно подойдет и для факела.

Гундульф снова хмыкнул – на сей раз с явным любопытством. Эмлин промолчала, но мысленно тяжело вздохнула. Мало ей было обзавестись таким сомнительным помощником, как Иосиф, так теперь еще опять всплыло это «зелье» – судя по всему, то самое, что опалило волосы Этайн!

Между тем в дверном проеме, заслонив собой свет, появился темный силуэт. В помещении сразу же заметно потемнело.

– Эй, обожди! – воскликнул силуэт голосом Олафа. – Что у тебя там в сосуде? Та же самая дрянь?

Иосиф хмуро кивнул. Затем робко проговорил:

– Я его капну совсем немножко. Не перелью.

Эмлин едва сдержала вздох: затея Иосифа ей по-прежнему не нравилась. Но и ждать, пока тот раздобудет другой светильник, она не собиралась.

– Хорошо, – чуть поколебавшись, сказала она. – Пусть будет факел.

Иосиф тут же оживился. Кивнул торопливо:

– Я сейчас.

А в следующее мгновение он сорвался с места и, пролетев мимо Эмлин и Гундульфа, скрылся в темноте.

Ждать Иосифа пришлось совсем недолго. Вскоре тот вернулся, держа в руке короткую палку, увенчанную толстым набалдашником.

– Пришлось снять со стены, – почему-то смутившись, пояснил он. – Потом верну на место.

Эмлин недоуменно посмотрела на него и пожала плечами. «Мне-то какое до этого дело! – подумала она с раздражением. – Зажигай наконец – да и пошли вниз!»

Неожиданно Иосиф тихо охнул. Затем он пробормотал себе под нос что-то неразборчивое, явно не по-латыни. И застыл в напряженной позе.

– Ну что там еще? – буркнула Эмлин.

Иосиф чуть слышно вздохнул, а затем, наклонившись, бережно опустил палку на пол.

– Да пустяки, – торопливо проговорил он, выпрямляясь. – Сейчас всё сделаю, домина...

И не успела Эмлин опомниться, как Иосиф со всей силы рванул ворот своей туники. Миг – и в руке у него оказался длинный, похожий на ленту лоскут ткани.

– Ну вот, – объявил он с нарочитой безмятежностью. – Я же говорю: всё в порядке!

Некоторое время Эмлин ошарашенно наблюдала, как Иосиф обматывал набалдашник палки безжалостно оторванным куском своей туники, явно новой и совсем мало ношенной. Наконец, немного приведя мысли в порядок, она задумчиво покачала головой. Что ж, этот странный парень определенно не походил на расчетливого пройдоху!

Между тем Иосиф наклонил над палкой кувшин. Пару раз негромко булькнула жидкость. Затем Эмлин ощутила отчетливый запах серы – и, разумеется, ничуть ему не удивилась. Кто бы сомневался, что Иосиф тогда, на верхней площадке башни, жег именно этот состав – и что именно от его-то вспышки и пострадала Этайн!

Если чему Эмлин и удивилась – так это самому обычному кресалу, появившемуся у Иосифа в руке. Удивилась и даже немного огорчилась: она-то уж было понадеялась, что «колдун» оправдает свое прозвище и воспользуется хотя бы зажигательной палочкой или механическим огнивом. По крайней мере, это было бы уж точно быстрее.

Иосиф и в самом деле провозился довольно долго. Согнувшись в три погибели и зажимая между колен деревянную рукоятку факела, он сосредоточенно ударял кресалом по золотистой палочке серного колчедана, каждый раз выбивая из нее сноп ярких искр. Однако загораться его зелье не желало ни в какую. Не помогали даже вырывавшиеся изо рта Иосифа яростные ругательства – ни ливийские, ни латинские, ни еврейские. Довольно скоро у Эмлин вновь стало закрадываться нехорошее подозрение: да уж не нарочно ли парень тянет время?

Усилия Иосифа увенчались успехом, как раз когда Эмлин окончательно потеряла терпение. После особо витиеватого латинского ругательства набалдашник факела внезапно полыхнул, разом превратившись в ослепительно-белый сгусток пламени. В нос Эмлин ударил едкий тошнотворный запах. Отшатнувшись, она непроизвольно зажмурилась. Студенистой медузой заколыхалось перед ее глазами большое переливчатое пятно.

– Эми?.. – встревоженно воскликнул стоявший рядом Гундульф. И тотчас же крепкая рука подхватила ее под локоть.

– Я в порядке, не беспокойся... – безотчетно пробормотала Эмлин. Тут же опомнившись, она торопливо проговорила: – Спасибо, что подхватил, я чуть не упала...

По правде говоря, Эмлин сейчас слукавила – но совсем чуть-чуть и совсем невинно. Разумеется, она устояла бы на ногах и сама. Но должен же был Гундульф наконец почувствовать себя сильным и нужным!

А еще через мгновение раздался деловитый голос Иосифа:

– Всё, можно идти!

– Пошли, – кивнула Эмлин. Слова Иосифа окончательно привели ее в чувство, заставили собраться.

* * *

Факел Эмлин у Иосифа отобрала. Освещать путь самостоятельно ей было явно сподручнее. Особенно – когда надо было спускаться быстро, а перед глазами продолжали плавать цветные пятна. Иосиф возражать ей и не стал – хотя явно не обрадовался.

Так они и отправились на поиски беглянки: впереди Эмлин, за ней Гундульф, а позади всех – Иосиф. Олаф остался наверху. Не по своей воле: с подвернутой ногой по лестницам особо не побегаешь!

Спуск Эмлин не понравился чрезвычайно – и из-за закрученных спиралью лестниц, и из-за высоких неудобных ступеней, но больше всего из-за освещения. На первых двух ярусах, встретившихся на пути, светильники не горели вообще, и полагаться приходилось только на факел. А тот не только ярко пылал, но и ощутимо грел, так что приходилось нести его в вытянутой руке, держа как можно дальше от лица. Ко всему прочему, от факела еще и исходили клубы густого удушливого дыма. Гулявшие по башне сквозняки закручивали дым то в одну сторону, то в другую, то вздымали его к потолку, то бросали в лицо спускавшемуся следом за Эмлин Гундульфу. Тот покашливал и время от времени негромко ругался на чудно́ звучавшей, но вполне понятной вестготской латыни. Судя по всему, дым иногда долетал и до Иосифа – во всяком случае, парень иногда издавал странные сдавленные звуки, словно изо всех сил боролся со рвавшимся наружу кашлем. В такие моменты Эмлин ощущала в глубине души нечто вроде злорадства. Симпатии к Иосифу она не испытывала по-прежнему.

И всю дорогу она прикидывала, куда могла податься Этайн. Вариантов было немного, но ошибиться все равно не хотелось. Оставлять девочку одну в таком состоянии было нельзя ни в коем случае. Тем более – в чужой стране, да еще и при столь необычной внешности. И это не говоря о хозяйничающих, как выяснилось, в городе «колёсниках»!

Конечно, лучше всего, если бы Этайн пряталась сейчас где-нибудь в башне. Несмотря на всё самодурство кентуриона, здесь она оставалась более или менее в безопасности. А вот если беглянка выбежала наружу... Еще вчера окрестности Ликсуса казались Эмлин достаточно безопасными. Теперь – уже нет.

На третьем ярусе оказалось заметно светлее. Свет исходил и из широкого окна, и из двух масляных ламп, горевших по сторонам узкой дощатой двери. А рядом с дверью Эмлин обнаружила привалившегося к стене темнокожего солдата – судя по закрытым глазам и легкому всхрапыванию, безмятежно спящего прямо на посту.

Дверь Эмлин хорошо помнила: та вела в камору кентуриона. А вот солдат был ей незнаком. Впрочем, большого значения сейчас это не имело. Будить солдата она все равно не собиралась. Раз уж тот не проснулся от яркого света факела, то Этайн не заметил бы тем более.

На разговор с кентурионом она тоже решила не тратить времени. Узнать от него что-либо полезное она не надеялась.

Оказалось, примерно о том же размышлял и Гундульф. Только к выводу он пришел немного к другому. И, кивнув на дверь, предложил:

– Эми, я потолкую с ним? Пусть выход перекроет.

И сразу же пояснил:

– Не надо ей на улицу.

Это было резонно. К тому же без Гундульфа разговаривать с Этайн было явно сподручнее. Эмлин согласно кивнула.

Затем она невольно покосилась на Иосифа. Подумала хмуро: «Вот бы еще и его куда-нибудь отправить!..» Но никакой идеи в голову ей так и не пришло.

Так что путь она продолжила на пару с Иосифом. И уже на следующем, «казарменном», ярусе тот внезапно пригодился – когда им преградил путь смуглый верзила в солдатской тунике.

– Эй, баба! Куда прешься?! – рявкнул солдат со всей мощи и для пущей убедительности направил на Эмлин острие короткого копья.

Среагировала Эмлин сразу. Первым делом небрежным движением передала факел Иосифу – тот не подвел, подхватил сразу. И тотчас же изготовилась к схватке. Левую ногу вперед, чуть наклониться – чтобы было удобно сразу же уйти от удара...

И снова выпрямилась – старательно изобразив растерянную, беззащитную улыбку.

Потому что драться сейчас было нельзя. И не только потому, что к солдату тут же подоспела бы подмога. Эмлин сопровождала Этайн – а значит, представляла дружественную страну.

– Мне наружу надо, – спокойно проговорила она. Затем для верности добавила: – Приказ кентуриона.

– Какой еще приказ? – буркнул солдат. – Стой, кому говорю!

И неизвестно, что случилось бы дальше, если бы в их разговор не вмешался Иосиф.

– А такой приказ, дорогой мой Юба, – произнес тот ровным голосом, – что не надо чинить препятствий свите, сопровождающей нобилиссиму Этайн, племянницу нашей базилиссы, да хранит их обеих Бог Авраама, Исаака и Иакова!

Мысленно Эмлин грустно усмехнулась. Ага, как же! Станет солдат прислушиваться к словам какого-то там штатского оптика, да еще и почти мальчишки! Придется, видимо, ждать, пока Гундульф переговорит с кентурионом, пока тот отдаст приказ – это еще если отдаст... Сколько это еще продлится и где к тому времени будет Этайн?

Но слова неожиданно подействовали. Юба опустил копье.

А Иосиф тут же перешел в наступление. Выйдя у Эмлин из-за спины, он подошел к солдату вплотную. Дотронулся до копья рукой, затем мягко отвел древко в сторону.

– А скажи-ка, дорогой Юба, – спросил он негромко, – сама великолепная тут не появлялась? Такая высокая девушка с красными волосами?

Солдат оторопело уставился на него.

– С красными волосами? Это та, которая в кладовой? Так она что, племянница...

Иосиф и Эмлин одновременно кивнули.

– Она уже не в кладовой, – сообщил Иосиф. – Куриан отпустил ее и очень долго извинялся.

Солдат вдруг хмыкнул, затем расплылся в улыбке. И тут же снова посерьезнел.

– Не видел, доминэ колдун, – покачал он головой. – Но я только что из казармы, так что...

– Ясно. – Иосиф разочарованно вздохнул.

– Но кто-то и в самом деле бежал, – поспешно продолжил солдат. – Видеть-то я не видел, но слышал точно – еще удивился... Вон там, доминэ!

И он легонько ткнул острием копья в пол.

Кажется, солдат собирался поведать что-то еще – но дослушивать его Эмлин уже не стала. Чтобы обежать ярус взглядом, много времени ей не потребовалось. И, конечно же, никаких укромных закоулков, где можно было бы спрятаться, здесь не нашлось. А в солдатскую камору Этайн не пошла бы уж точно. Так что задерживаться здесь было незачем.

Кивнув солдату, Эмлин повернулась к Иосифу. Показала глазами на лестницу: пора, мол.

Тот понял – кивнул в ответ. Затем повернулся к солдату.

– Ладно, Юба. Сейчас не до подробностей. Пропустишь нас?

К удивлению Эмлин, солдат молча посторонился.

* * *

Ярусом ниже им и вовсе никто не препятствовал. Солдат там оказалось не меньше десятка, но, завидев Иосифа, они сразу расступились, открыв проход к следующей лестнице. Какой-то молодой парень даже отсалютовал ему – вроде в шутку, а вроде и всерьез. Всё это удивило Эмлин даже больше, чем странная покладистость Юбы. «Пожалуй, стоило бы разобраться, в чем тут дело», – мысленно отметила она для себя.

Задерживаться здесь она тоже не стала. Кроме многолюдности, этот ярус ничем не отличался от предыдущего. Искать на нем Этайн тоже не имело смысла. Нужно было осмотреть последний надземный ярус – с выходом наружу. А дальше оставался недоброй памяти подвал со знакомыми уже кладовыми... Впрочем, Эмлин предпочла бы, чтобы Этайн отправилась именно туда, а не выскочила на улицу. Подвал казался ей более или менее безопасным: по крайней мере, там не было палящего солнца и испепеляющей жары.

Пока спускались по лестнице, внезапно догорел факел. Вот только что пылал ослепительным белым огнем – и вдруг погас, выбросив напоследок облако густого удушливого дыма. И хотя в дурные предзнаменования Эмлин старалась не верить, сердце ее сейчас екнуло от неприятного предчувствия.

Еще беспокойнее ей сделалось после разговора Иосифа с караульным, стоявшим у выходной двери. Нет, тот повел себя не как Юба – не стал ни загораживать путь, ни грозить копьем. Но легче от этого Эмлин не стало.

– Это ты, Гарамант? – первым же делом окликнул солдата Иосиф.

– Ну я, – кивнул тот. – Бог весть сколько уже тут торчу.

– Девушку не видел?

– Чужестранку? Так она на улицу убежала, – откликнулся солдат как ни в чем не бывало.

И тут Иосиф застыл как громом пораженный. Даже при скудном освещении масляных ламп Эмлин отчетливо увидела, что лицо его сделалось мертвенно-серым.

– И ты... – проговорил он, запинаясь. – Ты ее отпустил?!

– Ну да, – невозмутимо подтвердил солдат. – Ну а как я мог ее удерживать? Мне, знаешь ли, голова на плечах дорога́.

Мгновение Иосиф стоял неподвижно, устремив на солдата остекленевший взгляд. Затем медленно двинулся на него.

– Да ты... Да она же там заживо изжарится!

* * *

Солнце. Жгучее, раскаленное, по-настоящему африканское. Сгусток белого огня висит почти над самой головой, так что тень, отбрасываемая Танькой, совсем короткая. Всё так же, как вчера: слепящий свет сверху, раскаленные камни под ногами и изнуряющий зной со всех сторон. Правда, вчера на голове у Таньки была шляпа с широкими полями – нелепая на вид, но защищавшая от непривычной жары. К тому же в городе можно было найти спасительную тень – то под густой кроной дерева, то в уютном зале таверны.

Сейчас всё куда как хуже: голова у нее не покрыта, а тени нет и в помине. Ну, вернее, найти-то укрытие от палящего солнца нетрудно: по обеим сторонам от дороги то там, то здесь виднеются заросшие кустарником овражки. Только вот сходить с дороги она и не думает.

Щурясь от невыносимо яркого света, Танька бредет по пыльной булыжной мостовой. За спиной у нее целится в лазоревое небо исполинский менгир Булгарской башни, впереди блестит жидким золотом широкая полоса океана. Но Таньке дела нет ни до небесной лазури, ни до океанского золота. Даже испепеляющая жара – и та ее сейчас не трогает. «Поджарюсь – и поделом мне!» – вертится в ее голове.

* * *

Стоило Эмлин выглянуть из башни, как ее обдало волной душного жара. Невольно она сделала шаг назад, в тот же миг налетев спиной на Иосифа. Тот ойкнул и немедленно извинился. Наверное, в других обстоятельствах это выглядело бы забавно: уж Иосиф-то в их столкновении был точно не виноват. Но сейчас Эмлин было не до веселья.

– Часто у вас так? – спросила она машинально. И тут же, пересилив себя, вышла на улицу.

– Нет, домина, – откликнулся Иосиф за ее спиной. – Обычно днем куда прохладнее. Но нынешний июнь невероятно жаркий – с самых календ вот такое. Даже старики удивляются.

Эмлин хмуро кивнула. «Вот же повезло!» – подумала она с досадой. А вслух распорядилась:

– Ладно. Идем.

– Может, разделимся, домина? – спросил Иосиф.

Эмлин мотнула головой.

– Нет. Вместе.

Вообще-то такое решение ей самой казалось сомнительным. Выйдя из башни, Этайн могла направиться в любую сторону. Разделившись, искать ее было бы явно сподручнее. Возможно, даже стоило бы поднять на ее поиски всю кентурию.

Но Эмлин все-таки решила иначе. Сама она надеялась Этайн не только найти, но и успокоить. А если бы ее стали разыскивать солдаты – рыскать по оврагам, прочесывать кустарники? Ну не могла же она устроить на свою подопечную облаву, как на дичь! Но больше всего Эмлин не хотела, чтобы этим занимался Иосиф – по крайней мере, один, без ее присмотра.

Выбор, впрочем, у нее был невелик. Пускаться на поиски в одиночку она не хотела: слишком плохо знала местность. Обращаться за помощью к Куриану – тоже. Как минимум – чтобы не терять времени. Вон Гундульф к нему отправился – ну и где он теперь? Так что, как ни прискорбно это было, приходилось рассчитывать на содействие Иосифа.

Отойдя от башни на десяток шагов, Эмлин осмотрелась по сторонам. Затем пробежала глазами по желтовато-серой ленте дороги в надежде высмотреть на ней светло-зеленую фигурку. Но дорога оказалась безлюдной, да и окружающая пустошь тоже. Лишь совсем в отдалении виднелось небольшое стадо то ли овец, то ли коз – и крошечная фигурка пастуха рядом.

Невольно взгляд ее задержался на торчавшем на полпути к гавани угрюмом здании с высокой, похожей на поставленный вертикально гроб башней. Ни фортом, ни церковью здание явно не было. Видимо, какая-то машина, предположила Эмлин. И тут же решила, что уж туда – к людям, к механизмам – Этайн не пошла бы ни за что.

Впрочем, оставалось еще несколько укромных мест, в которых можно было спрятаться. Например, чахлая серовато-зеленая рощица, в одном месте подходившая почти к самой дороге. Например, несколько заросших высоким кустарником оврагов, тянувшихся по пустоши. Но, конечно, разглядеть с такого расстояния укрывшегося в роще или овраге человека нечего было и надеяться.

Вздохнув, Эмлин повернулась к Иосифу.

– Вот что. Пойдешь по дороге. Я рядом – по пустоши, по кустам.

– Как скажешь, домина, – откликнулся тот. – Но я бы не советовал. Там змеи попадаются. И бу сиа тоже.

И тут Эмлин испугалась. Не за себя – за Этайн. Кто такие бу сиа, она не знала, но чтобы полностью лишиться покоя, достаточно было и змей.

Глава 42. Танькины блуждания

Сердце частыми толчками гонит из груди кровь, та бурным потоком несется в голову, распирает ее, с силой ударяет в виски. Кажется, голова не выдержит сейчас этих ударов и расколется. А перед глазами колышется искрящееся красноватое марево, сквозь которое едва проступают темные ветки колючек...

Неверными шагами, на подгибающихся ногах Танька медленно спускается по склону – к швыряющему ей в глаза жгучие блики зеркалу моря. Под ногами у нее давно уже не плоские булыжники мостовой, а утыканные шипами сухие ветки неведомого кустарника и острые осколки известняка.

Сколько же она уже прошла? Километр, два, три? Казалось бы, что мешает обернуться, отыскать глазами башню? Но башня – это леди Эмлин, это Олаф – и это Иосиф... «Дойти до реки, намочить голову... И умереть – или, еще лучше, провалиться в обновление – чтобы милосердный организм стер из памяти все события последних дней...» Мысли путаются в Танькиной голове, сливаются с расплывающимися перед глазами многоцветными пятнами в единое причудливое кружево. А в ушах у Таньки сейчас стоит непрерывный гул – и она не понимает, море это шумит или ее собственная кровь.

Шаг, еще шаг. Склон сделался круче, колючие ветки под ногами исчезли, и без того скудная трава окончательно уступила место каменистой осыпи. Маленький камешек внезапно выскользнул из-под подошвы, с негромким стуком покатился вниз. Испуганно взмахнув рукой, Танька остановилась.

Что-то тихо прошуршало рядом с ее ногами. Миг – и из-под желтого угловатого камня прямо к башмаку выскользнула тоненькая полосатая лента, вскинула заостренную, похожую на наконечник копья голову с большими выразительными глазами[1].

Сердце у Таньки на миг замерло и тут же заколотилось еще сильнее. Голова ее закружилась, багровое марево перед глазами заколыхалось, виски сдавило стальным обручем. Тихо ахнув, Танька медленно опустилась на корточки – прямо перед замершей змеей.

Змея рывком приподняла переднюю часть тела и вновь неподвижно застыла, устремив Таньке в лицо немигающий взгляд. На конце ее изящной расписной мордочки на миг появился раздвоенный язычок и тут же исчез.

– Какая же ты красавица... – прошептала Танька пересохшими губами и непроизвольно потянулась к змее. Та рывком отдернула голову от ее ладони, вытянула палочкой переднюю часть туловища – и вдруг, грациозно извиваясь, метнулась прочь. Миг – и змея скрылась между камнями, и только тонкий и гибкий, словно ивовый прут, кончик ее хвоста еще долго виднелся снаружи, медленно втягиваясь в узкую щель. Как зачарованная, Танька следила за этим хвостом, не смея шевельнуться. Удушливая жара, непрекращающийся шум в ушах, давящая боль в висках, багровый туман перед глазами – всё это потеряло для нее значение, отступило в сторону.

Но когда змея окончательно скрылась среди камней, наваждение внезапно отпустило Таньку. Зной, удушье, слепящий солнечный свет разом обрушились на нее с новой силой. А восторг натуралиста, только что безраздельно владевший ею, в тот же миг сменился ужасом от совершённой ею глупейшей выходки. Да разве можно было столь неосторожно вести себя со змеей – и не со знакомой по Придайну гадюкой, а с неведомым африканским гадом, среди которых есть и смертельно опасные, способные убить укусом даже лошадь или быка, не говоря уже о человеке!

Зато недавнее желание умереть к Таньке так и не вернулось.

* * *

Совет Иосифа, похоже, был не напрасен: ядовитые гады на пустоши действительно водились. Не успела Эмлин отойти от башни и на сотню шагов, как прямо перед ней на дорогу выползла маленькая полосатая змейка. Шедший рядом Иосиф тотчас же сообщил, что это всего лишь песочная змея, укус которой не опаснее пчелиного. Однако спокойнее на душе у Эмлин не стало. Мало ли как подействует яд, безобидный для людей, на сиду! Да и кто сказал, что Этайн встретит именно такую же змею, а не какую-нибудь другую, куда более опасную?

А потом Эмлин увидела «знак Колеса», старательно выбитый кем-то на большом камне. И ей сразу стало не до змей.

Разумеется, о «колесной вере» Эмлин знала очень давно – еще со времен появления в Аксуме Гэбрэ Гэргэла. А перед африканским путешествием она постаралась выяснить о поклонниках Четверых всё, что только было возможно. И, выяснив, встревожилась не на шутку. Правда, по-настоящему опасения у нее тогда вызвал Египет: там «колёсники» напоминали о себе то и дело – и аксумские, и местные. Ни в Карфагене, ни тем более в Мавретании встретиться с ними она не ожидала.

И все-таки в Мавретании «колёсники» имелись. Об этом свидетельствовали и их знаки, пару раз встретившиеся Эмлин в Ликсусе, и пересказанный рыжим мошенником слух о пророчице Саджах, будто бы обосновавшейся в Атласе. Хотя этому слуху Эмлин не поверила, совсем его она тоже не отбросила. Дыма без огня, как известно, не бывает. Что помешало бы объявиться в здешних горах какой-нибудь самозванке?

И вот теперь еще одно подтверждение. Причем куда более веское, чем прежние. По-быстрому начертить «знак Колеса» углем на заборе вполне смог бы какой-нибудь гость из восточных стран – хоть моряк, хоть купеческий слуга, хоть странствующий проповедник. Однако для того, чтобы вырубить его в камне, требовались и время, и умение. Да и что побудило бы чужестранца отправиться на окраину незнакомого города, где нет ни ночлега, ни пропитания, ни развлечений?

Поглощенная размышлениями, Эмлин сама не заметила, как сошла на обочину. Опомнилась она уже возле самого камня.

Вблизи «колесо» оказалось не столь аккуратным, как это выглядело с дороги: обод его был неровным, а одну из спиралей пересекала глубокая выбоина. И все-таки это была работа каменотеса, умевшего пользоваться резцом.

– Что случилось, домина? – послышался за спиной обеспокоенный голос Иосифа.

Эмлин обернулась.

– Откуда это здесь? – Она показала на знак.

Иосиф с недоумением посмотрел на камень – и вдруг застыл. Лицо его помрачнело.

– Странно, – произнес он задумчиво. – На той неделе здесь его еще не было.

– Знаешь, что это?

Иосиф кивнул. Затем поморщился.

– Еще бы не знать!

И тут Эмлин напряглась, словно охотничья собака, взявшая след. Эх, выведать бы сейчас у парня всё, что он знает об этих знаках! А главное – о тех, кто оставляет их в Ликсусе и его окрестностях!

Но сказала она, конечно же, совсем другое:

– Ладно. Идем дальше.

Отвлекаться от поисков сейчас было не время.

* * *

До моря Танька всё-таки добралась. И не только намочила себе голову, но и зашла в воду по колено – благо берег оказался пологим, а вода – прозрачной. А потом не утерпела – и как была, не снимая платья, плюхнулась на песчаное дно.

Так она и сидела в одиночестве в теплой, но все равно освежающей морской воде – долго-долго, прикрыв глаза, вслушиваясь в ласковый шелест волн и почти позабыв и о позоре своем, и о предательстве.

Лишь когда красная пелена перед ее глазами развеялась, Танька решилась осторожно приоткрыть глаза. Щурясь от яркого света, она некоторое время отрешенно любовалась резвившейся совсем рядом стайкой серебристых глазастых рыбешек и неспешно шагавшим по песку раком-отшельником, высунувшим смешные стебельчатые глаза из-под заселенной им улиточьей раковины. А затем, вздохнув, поднялась на ноги.

Нет, возвращаться в башню Танька по-прежнему не собиралась. Немного поразмыслив, она решила отправиться в сарай – к «инженерным девушкам», к Здравко, к Серен. Пусть хотя бы они не волнуются из-за ее исчезновения!

Выбравшись на сушу, Танька долго шла вдоль береговой линии по красновато-желтому песчаному пляжу. Кое-где среди песка виднелись камни – крупные и мелкие, красновато-бурые и почти черные, усыпанные светлыми бугорками морских желудей. Тут и там возле камней по песку распластались кустики морского дуба[2] – грязно-зеленые, пахнущие йодом и морем, совсем такие же, как на камбрийском побережье. На их плоских, покрытых похожими на ягоды вздутиями веточках громоздились угольно-черные раковины мидий – тоже хорошо знакомые и привычные.

Нагнувшись, Танька подобрала с песка одинокую, побелевшую от времени створку мидии, повертела ее в руке и невольно улыбнулась. «Правильные девушки цветам радуются, – пришло ей в голову, – а я не пойми чему: то змеям, то водорослям, то ракушкам!»

Створку она выбросила. Уж если было брать мидию в коллекцию – так хотя бы целую. К тому же особых отличий у здешних мидий от британских вроде бы не было. Но самое главное: чтобы сохранить мидию целиком, пришлось бы обращаться к Олафу: все запасы спирта хранились именно у него. А о том, как теперь показаться Олафу на глаза, Танька боялась даже думать.

Больше Танька всю дорогу не подбирала ничего – ни угольно-черных вытянутых мидий, ни ребристых буровато-серых сердцевидок[3] – совсем таких же, как в устье Туи, – ни копошившихся в оставленных приливом лужицах морских блох[4]. Даже распластавшегося на песке мертвого, но совсем целого крабика – и того обошла стороной. Пару раз она все-таки останавливалась, но лишь для того, чтобы смочить голову водой и идти дальше – в сторону строящегося порта.

Заходить в порт Танька не осмелилась: остановилась, не дойдя шагов ста до пристани. Доносившиеся со стройки грубые голоса рабочих, переговаривавшихся на непонятном гортанном языке, вызвали у нее безотчетный страх. Вылив напоследок пригоршню морской воды себе на темя, Танька двинулась прочь от берега, в глубь уже знакомой ей каменистой пустоши. Путь ее лежал к видневшемуся в отдалении одинокому сараю с низкой красно-бурой крышей.

До торной дороги, тянувшейся от пристани к городу, Танька так и не добралась. К сараю она двинулась прямо по пологому склону, покрытому редкой и не по-июньски жухлой травой. Поначалу подъем Таньке давался легко: недавнее морское купание не только прояснило ей голову, но и словно прибавило сил. К тому же башмачки, промокшие во время ходьбы по пляжу, очень скоро высохли и перестали натирать ноги.

Вскоре, однако, начались неприятности – сначала пустячные, а потом и нешуточные. Очень быстро выяснилось, что до сарая не так уж и близко. Хуже того, добраться до него напрямик оказалось невозможно. Сначала дорогу преградили заросли низких, но густых и очень колючих кустов. Обходя их стороной, Танька наткнулась на узкий, но глубокий овраг с крутыми каменистыми склонами. И тянулся этот овраг, похоже, через весь склон – до самого прибрежного пляжа.

Возвращаться к морю Таньке, разумеется, не захотелось. Немного подумав и внимательно осмотрев склоны оврага, она решила осторожно перебраться через него и продолжить путь. Правда, возле кустов откос выглядел слишком крутым для спуска. Пришлось идти вдоль обрыва в сторону моря.

Пройдя с десяток шагов, Танька остановилась. Здесь склон был чуть более пологим, а торчавшие из глинистой почвы крупные камни казались вполне надежной опорой.

На всякий случай Танька потрогала ближайший камень ногой. Тот не шелохнулся. Осмелев, она встала на него, а затем стала осторожно спускаться, переступая с камня на камень, как по ступеням. Довольно быстро ей удалось добраться до середины спуска.

Тут-то овраг и показал ей свое коварство. Очередной камень – большой, угловатый, такой надежный с виду – шевельнулся под ее ногой и стронулся с места. От неожиданности Танька потеряла равновесие и, взмахнув руками, завалилась на бок. Сгоряча она попыталась быстро подняться, оперлась на локоть – и мелкие камешки под ее рукой покатились. Снова упав на бок, Танька поехала вниз по склону – всё быстрее и быстрее. Тщетно она пыталась ухватиться за гладкие комья глины и тут же выдиравшиеся с корнями травинки. Затем подол ее платья все-таки зацепился то ли за куст, то ли за камень – но это не остановило скольжения, лишь замедлило спуск. Затрещала рвущаяся ткань. Что-то колючее больно царапнуло по лодыжке. Ойкнув, Танька перевернулась на живот, проскользила еще немного по острым камням – и наконец остановилась, упершись пяткой во что-то твердое и прочное. Сердце у нее колотилось часто-часто – не столько от жары, сколько от страха. А воображение рисовало ей бездонную пропасть, разверзшуюся совсем рядом. И даже то, что Танька прекрасно помнила хорошо видное сверху каменистое дно оврага, не могло избавить ее от этого наваждения.

С трудом отдышавшись, Танька осторожно приподнялась на локтях. Затем она отбросила свесившуюся на глаза прядь волос и осмотрелась по сторонам. И обнаружила себя на дне узкой расщелины, среди редкой серо-зеленой травы, торчащей между обломков желто-бурого известняка. На одной из травинок сидел богомол – или кто-то очень похожий на богомола, с такими же длинными передними ногами, молитвенно сложенными перед хитрой заостренной мордочкой. Правда, было это существо явно мельче пойманного в Вестготском королевстве. К тому же голова у него заканчивалась длинным, раздвоенным на конце отростком, а между глаз торчали пышные, словно у ночной бабочки, гребенчатые усы[5].

«Ух ты какой! Поймать бы!» – привычно мелькнуло у Таньки в голове. Но в тот же миг в памяти у нее всплыло удивленное лицо Олафа, впервые увидевшего богомола, следом перед глазами одно за другим пронеслись чудовищные события утра – и порыв этот, едва зародившись, тут же угас. Подавив остатки сожаления, Танька решительно отвернулась от своей находки. Затем она еще раз огляделась по сторонам и наконец поднялась на ноги. И тотчас же ощутила, что с ее одеждой что-то не так.

Уже предчувствуя неладное, Танька выставила вперед ногу, опасливо опустила взгляд. И с ужасом обнаружила на подоле любимого зеленого платья огромную дыру. Сквозь дыру беззащитно – и при этом совершенно неприлично! – виднелось острое голубовато-белое колено. От колена вниз по голени тянулась длинная красная царапина.

Охнув, Танька растерянно потрогала колено, затем машинально провела пальцем по царапине, тотчас же отозвавшейся жгучей болью. «Морская соль, наверное», – догадалась она. А затем в голову ей пришла совсем невеселая мысль: «Ну и как я появлюсь в сарае в таком виде? Ладно девушки – а Гундульф, а Здравко?»

И все же большого выбора у Таньки не оставалось. Солнце сейчас стояло высоко, жара и не думала спадать, а тени, в которой можно было бы укрыться, на дне оврага не было и в помине. Нужно было либо продолжать путь к сараю, либо возвращаться к морю. Подумав, Танька выбрала первое. Как-никак, в сарае ее ждали «инженерные девушки» – а у нее для них имелась хорошая новость! Ведь весточку в Карфаген Иосиф все-таки отправил – а значит, можно было надеяться на помощь и на скорое продолжение путешествия.

Однако попытка взобраться на противоположный склон оврага закончилась неудачей. Камни здесь оказались мелкими и сыпучими. Два шага вверх Танька по ним все-таки сделала, но на третьем чуть не упала, лишь чудом устояв на ногах. Оставалось одно: идти по дну оврага и высматривать места, более удобные для подъема.

Снова пришлось задуматься: в какую сторону лучше двигаться? Спускаться к морю – это означало удаляться от сарая. А подниматься – вроде бы приближаться?.. Или овраг отворачивал куда-то в сторону? Увы, этого Танька не знала. Хуже того, даже прикинуть, как расположены друг относительно друга гавань, сарай и этот овраг, она была не в состоянии. Давно уже Танька убедилась, что с ориентированием на местности дело у нее обстояло из рук вон плохо – куда хуже, чем у всех ее знакомых, не считая разве что мамы. Правда, маму в таких случаях выручала невероятно хорошая память, помогавшая вернуться старым путем. Увы, у Таньки, в отличие от мамы, память была самой обыкновенной.

Поколебавшись, она все-таки отправилась в сторону моря. Но прошла совсем недалеко. Обойдя большую глыбу известняка, Танька оказалась перед высоким раскидистым кустом с серыми извилистыми ветками, покрытыми блестящими овальными листьями. Но в глаза ей бросились не столько листья, сколько торчавшие между ними длинные шипы самого зловещего вида. И при этом куст заполнял собой весь узкий промежуток между почти отвесными склонами, выглядя совершенно непреодолимым. Словно в насмешку над Танькой, он еще и цвел – крошечными невзрачными желтыми цветочками[6].

Сгоряча Танька все-таки попыталась протиснуться между ветвей – но ничего хорошего из этого не вышло. Острые шипы легко проткнули ткань рукава, больно оцарапали руку. Куст, словно страж при воротах, упорно не пускал ее дальше.

И она сдалась – повернула обратно. Снова глыба известняка, снова осыпь из мелких камешков... На сей раз Танька даже не попыталась взбираться здесь наверх – сразу двинулась дальше по дну оврага. Она шла по каменным обломкам между голых, лишенных какой-либо растительности откосов. Лишь иногда на глаза ей попадался одинокий куст на склоне или чахлое деревцо, свешивавшееся над обрывом. Овраг не петлял, как река, а плавно изгибался то влево, то вправо, но все равно менял направление, и довольно скоро Танька совершенно потеряла представление о том, где находятся и башня, и гавань, и сарай.

Между тем облик оврага хотя и неприметно, но все-таки менялся. Трава, пробивавшаяся на дне оврага между камней, делалась всё гуще, всё зеленее. Спустя некоторое время под ногами у Таньки заблестел ручеек. Пришлось идти осторожнее, чтобы не промочить ноги, – и при этом сдерживать всё усиливающееся желание зачерпнуть в пригоршню этой подозрительной, наверняка кишащей опасными микробами воды и напиться.

А потом, после очередного поворота, перед Танькой разом открылись зеленые заросли. Высокие кусты с узкими листьями – ни дать ни взять, родной камбрийский чернотал – густо покрывали собой дно оврага, взбирались на его склоны. Не было бы вокруг так жарко и сухо, Танька вообще бы почувствовала себя как дома. Но самое удивительное обнаружилось, когда она приблизилась к зарослям вплотную. Оказалось, «чернотал» вовсю цвел – и вовсе не ивовыми сережками, а крупными розовыми цветками, испускавшими тонкий сладковатый аромат. И это было настолько неожиданно и удивительно, что Танька в растерянности остановилась.

Всё еще не веря своим глазам, она неуверенно потянулась к тонкой зеленой ветке, затем наклонила ее к себе. И облегченно перевела дух.

Нет, ничего ей не померещилось – просто это был не чернотал и вообще не ива. С каких это пор, например, у ив листья росли не поодиночке, а попарно! Ну а раз это было другое растение – стоило ли удивляться тому, что оно и цвело тоже по-другому?

Танька задумчиво понюхала цветок, затем машинально растерла в пальцах блестящий темно-зеленый лист. Запах у листа был тоже совсем не ивовым.

Нахмурившись, она пожала плечами. Растение определенно казалось ей знакомым – но узнать его никак не удавалось. При этом на Придайне оно не росло точно – а значит, скорее всего, Танька когда-то имела с ним дело на занятиях. Вот только на каких? На практикуме Анны Ивановны по лекарственным травам? Или на лекциях о жизни растений, читавшихся мэтром Рори? Увы, ни о каких похожих растениях ни там, ни там вроде бы не рассказывали и уж тем более их не показывали. Тогда почему же она так отчетливо помнит и эти узкие темно-зеленые листья, и эти бледно-розовые крупные цветки? Может, они встречались ей в какой-нибудь книге или в гербарии?

«Ладно, потом соображу, – решила Танька в конце концов. – А может быть, Серен вспомнит». Мысль о самом простом и очевидном решении – показать растение Олафу – она решительно погнала прочь. К встрече с ним Танька была по-прежнему не готова.

Ветку от куста она все-таки оторвала, благо колючек на «иве» не было. Выбрала с большим, почти совсем распустившимся бутоном – чтобы он и годился для подсчета частей цветка, и не осы́пался по дороге. И, отодвигая упругие побеги свободной рукой, двинулась сквозь заросли напролом.

* * *

«Ну куда же делся абуна Родри? Неужели с ним что-то стряслось?»

Тафари нервничал. И очень сильно злился на Йоро: угораздило же этого шепелявого болтуна сказать молодому абуне о трактирщице и ее ухажере-моряке! Ну а абуна хоть и хитроумный не по годам, а кровь-то в его жилах все равно играет. И не дай бог, если он с этим моряком еще и повздорил! Из абуны-то боец никудышный, это сразу видно, а моряки – те драться умеют! А главное: было бы из-за кого всю эту кашу заваривать!

Сам Тафари, хотя завсегдатаем Исуловой попины и не был, Монику в ней видывал не раз. И, по правде говоря, никакой особенной красоты в трактирщице не примечал. Была она, по аксумским меркам, рыхловата – на стройную газель не походила уж точно. А о ее бледной коже и прямых, как конская грива, волосах и вовсе было нечего говорить! Но и не замечать, с каким вожделением смотрели на нее светлокожие жители побережья – что ромеи, что жители заморских северных стран, – он тоже не мог. А ведь абуна Родри, даром что смыслил в ереси Гэбрэ Гэргэла, тоже был северянином! Вот, выходит, и поддался чарам этой то ли маврусийки, то ли гетулки...

Ну а Йоро уныло топтался рядом. После ухода абуны он враз помрачнел и с Тафари заговаривать больше не пытался. Тафари, разумеется, этому ничуть не огорчился. Обсуждать с этим ублюдком сомнительные прелести белокожих женщин он не собирался. Делиться с ним своими опасениями – тем более не желал.

А потом выяснилось, что Йоро тоже не остался равнодушным к долгому отсутствию абуны. Правда, истолковал его по-своему.

– Что-то долго нет твоего британца, – прошепелявил он ни с того ни с сего. – Может, он давно уже сбежал?

Затем, воровато оглядевшись, Йоро вкрадчиво продолжил:

– Слышь, парень... Отпусти уж меня, а?

И тут Тафари основательно задумался. С одной стороны, велик был соблазн одним легким кивком избавиться наконец от ублюдка. С другой – ну зачем-то же понадобился этот Йоро абуне Родри! Еще, чего доброго, придется потом перед абуной оправдываться и выкручиваться – а оно надо?

– Нет уж, – сказал он наконец. – Проси абуну: может, он над тобой и сжалится. А я тут ничего не решаю.

Йоро вздохнул. Затем немного попереминался с ноги на ногу. И осторожно, бочком двинулся к олеандровым зарослям.

– Э... – спохватился Тафари. – Куда это ты собрался?

– Я-то? – Йоро остановился, посмотрел на него кротким, как у младенца, взглядом. – До ветру сбегаю. Быстренько – одна нога здесь, другая там.

Мысленно Тафари ехидно ухмыльнулся. Как же, поверил он этому скользкому хитрецу! Но останавливать его и не подумал – наоборот, ободряюще кивнул. «Сбежит – и ладно, – решил он про себя. – Если что – скажу, что он меня обманул. А сам буду ни при чем!»

Медлить Йоро, разумеется, не стал: тотчас же юркнул в кусты. Вскоре Тафари услышал в глубине зарослей треск ломающихся веток: видимо, беглецу надоела осторожность, и он ломанулся сквозь кустарник напрямик. Треск становился всё тише, а затем сменился дробным стуком осыпающихся камешков: судя по всему, беглец стал взбираться по склону.

Преследовать Йоро Тафари, понятно, не собирался. Некоторое время он добросовестно вслушивался в шелест олеандров, а потом, уверившись наконец в своем избавлении от прохиндея, удовлетворенно хмыкнул и улыбнулся.

А еще через мгновение улыбка сошла с его лица. Кусты снова трещали. Кто-то невидимый ломился сквозь них, медленно, но верно приближаясь.

В первый миг Тафари настороженно замер. «Не дай бог леопард!» – мелькнула в его голове тревожная догадка. Однако уже через мгновение эту мысль сменила другая – успокоительная: «Да ну! С какой стати леопард будет бродить возле самого города?»

Между тем треск в кустах ненадолго затих, но вскоре возобновился с новой силой. «Десятник говорил, что в тростниках по берегам Лукоса водятся кабаны, – внезапно всплыло в памяти у Тафари. – А отсюда до реки рукой подать!» Про себя он чертыхнулся. Кабан, конечно, был не так опасен, как леопард, но встреча с ним тоже ничего приятного не сулила.

Впрочем, чуть подумав, догадку эту Тафари тоже отбросил. С какой стати кабану было бы переться в заросли ядовитого олеандра, да еще и туда, где пахло людьми? Нет, похоже, всё было гораздо проще! Сквозь кустарник шел, конечно же, человек.

И тут Тафари осенило. «Тьфу ты! – воскликнул он мысленно. – Да ведь это, поди, Йоро возвращается, будь он неладен!»

Еще сколько-то времени Тафари уныло вслушивался в шелест потревоженных кустов и хруст опавших сучков под невидимыми ногами. «Ишь какой честный сделался, – мрачно размышлял он. – Прямо-таки ангелочек. Сделал свои дела – и сразу обратно!»

А когда шаги Йоро стали слышны совсем близко, Тафари не утерпел и насмешливо выкрикнул:

– Ну что, с облегчением?!

Если бы из кустов понеслись забористые ругательства, даже если бы оттуда выскочил разъяренный Йоро и набросился на него с кулаками – это бы он понял. Но ответом оказалась тишина. Разом не стало слышно ни хруста валежника, ни треска ломающихся ветвей. Теперь только листва вкрадчиво шелестела под легким ветерком да где-то в глубине зарослей тоскливо звенела одинокая цикада.

Сначала Тафари растерялся. Затем в груди у него похолодело. Неужели там все-таки зверь? Ну а кто бы еще стал затаиваться, услышав человеческий голос? Да даже если бы это и оказался кто-нибудь двуногий, то все равно враг!

– Эй, выходи! – неуверенно позвал он и замер в тревожном ожидании. А вдруг сейчас кусты расступятся, и прямо на него выскочит громадный желто-пятнистый леопард или сгорбленная полосатая гиена с щетинистой гривой!

И кусты действительно расступились. Но не леопард предстал перед оцепеневшим Тафари, не гиена, не клыкастый вепрь – а иссиня-бледная худющая девица в изодранном зеленом платье, с разметавшимися по плечам волосами непривычного медно-красного цвета. В правой руке девица держала олеандровую ветку с розовым бутоном, в левой – увесистый желтовато-серый камень.

От неожиданности Тафари попятился. А девица затравленно посмотрела на него и ойкнула.

* * *

– Ты кто? – спросил Тафари. Спросил на геэзе: латынь напрочь вылетела у него из головы. Как и вообще то, что на свете бывают разные языки.

Девица вытаращила на него и без того огромные глаза и снова ойкнула. Хотя ойкать стоило бы, конечно, не ей, а самому Тафари. Он-то себя считал самым обычном аксумским парнем – разве что служившим далеко на чужбине. А вот это странное создание с ушами как у фенека – оно и на человека-то походило лишь постольку-поскольку! Да не был ли это какой-нибудь коварный дух, попытавшийся притвориться обольстительной девой, но малость ошибшийся?!

– Ты кто? – чуть запинаясь, повторил Тафари и перекрестился. Затем, опомнившись, поспешно изобразил ладонью Небесное Колесо – посолонь, как было принято у аксумских «колёсников». Не то чтобы Тафари вдруг взаправду уверовал в ересь Гэбрэ Гэргэла – но уж в чем в чем – а во всякого рода джиннах, демонах, заарах и прочей опасной нечисти «колёсники» толк знали. И не просто знали, а еще и умели им противостоять – с помощью вот этого самого знака. Во всяком случае, в защитную силу Колеса верили многие сослуживцы Тафари. Даже те, которые искренне считали себя православными христианами. Один из солдат его контуберния, аравиец Валид, уверял, что сам видел, как огненный джинн, едва завидев знак Колеса, обратился в тощую желтую собаку и трусливо сбежал.

На девицу, однако, ни крест, ни колесо не подействовали. Ни в кого она не превратилась и никуда не сгинула – разве что выронила камень. А потом и вовсе сама перекрестилась, словно была не неведомым чудищем, а настоящей ромейкой-христианкой.

Тафари, и без того растерянный, совсем опешил. Пару мгновений он стоял соляным столбом, словно жена библейского Лота. Затем, запинаясь, пробормотал:

– Ты что, христианка?..

– Я тебя не понимаю... – неуверенно откликнулась девица по-латыни. Голос у нее оказался ничуть не демоническим, а самым обычным девичьим – тоненьким и чуть дрожащим.

И тут к Тафари внезапно вернулся дар римской речи.

– Ты кто? – в третий раз спросил он, перейдя наконец на латынь.

– Я?.. – пролепетала девица. – Уже и не знаю... Но да, христианка, конечно...

Машинально Тафари кивнул. На самом деле понял он из ее сбивчивого ответа немного. Ну ладно, слава богу, христианка... Если не врет, конечно. Но вот кто она такая и что делает в этом овраге? Вдруг она все-таки какой-то здешний дух, морочащий головы незваным гостям?

– Ты живешь здесь, что ли? – продолжил он осторожно.

Девица тотчас же мотнула головой.

– Нет-нет... – торопливо откликнулась она. – Я тут случайно, я вообще нездешняя, из Британии...

И снова Тафари опешил. Ну ничего себе! Британия – это же родной остров абуны Родри!

– Из Британии? – переспросил он удивленно. – С острова?

Девица тотчас же уверенно кивнула.

Хмыкнув, Тафари недоверчиво посмотрел на нее – и вдруг задумался. А волосы-то у девицы, между прочим, такого же диковинного цвета, что и у абуны – ну, может быть, чуть потемнее. Не много ли совпадений за такое короткое время?!

А еще через мгновение в голове у него вспыхнула догадка. А что, если никакое это не совпадение? Что, если диковинная девица приплыла в Ликсус вместе с абуной? И вообще, не сестра ли она ему? Правда, уши у абуны вроде бы самые обыкновеннные, не звериные – ну так в жизни по-всякому бывает. В семье, как говорится, не без урода!

– Э, послушай-ка... – неуверенно начал Тафари. – Ты, случайно, абуну Родри не знаешь? Ну с такими же волосами, как у тебя... то есть такого же цвета?

Девица, похоже, удивилась еще больше, чем Тафари. Глаза у нее раскрылись шире прежнего, рот приоткрылся, а ветка выпала из руки.

– Ты... ты знаешь Родри?.. – пробормотала она, запинаясь.

Немного приободрившись, Тафари кивнул. Затем осторожно подтвердил:

– Ну да...

Вообще-то на языке у него вовсю вертелось гордое «Я его ученик!» И все-таки Тафари почел за благо промолчать. Кто его знает, какие у них там отношения! Вон девица себя христианкой называет – может, она абуну на дух не переносит?

Между тем девица его ответом явно воодушевилась.

– Ты знаешь, где он? – спросила она взволнованно. – И что с ним?

«Так он убежал трактирщицу искать», – чуть не брякнул Тафари. Но снова вовремя остерегся. Поди разберись, что там у девицы на уме! Будь та бронзовокожей хабеша, как он сам, Тафари понял бы всё по выражению ее лица. Но у этой бледной ушастой британки всё было не как у людей – даже глаза не такие, как положено.

И поэтому Тафари ответил очень уклончиво:

– Вроде бы абуна был в порядке. А где он сейчас – не знаю.

Девица сразу сникла – сгорбилась, опустила голову. Что самое удивительное, ее диковинные уши тоже увяли, свесились вниз, как у хворой козы.

Тут Тафари наконец понял: а девица-то не на шутку огорчилась! И, чуть поколебавшись, решился.

– Кто он тебе? Брат?

В ответ девица покачала головой.

– Помощник. И сын покойного друга.

Не удержавшись, Тафари недоверчиво хмыкнул. Ответ показался ему не просто странным – неправдоподобным. Мыслимо ли было такое, чтобы хитроумный абуна Родри прислуживал какой-то там девчонке! И с какой стати с нею стал бы дружить отец абуны – человек, несомненно, очень немолодой? «Врет!» – решил Тафари.

– Ты давно его видел, доблестный воин? – спросила между тем девица.

Тафари невольно ухмыльнулся. Чтобы его, беглого ауксилария, к тому же так и не успевшего поучаствовать в настоящем сражении, назвали «доблестным воином», словно бывалого ветерана! Это было, конечно же, нелепо – но и приятно тоже. Правда, не настолько, чтобы потерять осторожность.

– Да так... Не то чтобы очень давно... – протянул он неопределенно и для пущей убедительности пожал плечами.

– Где? – тотчас же вскинулась девица. – В башне? – Голос ее задрожал – то ли от гнева, то ли от сильного волнения. – Говори же! Ну!

А еще через мгновение она сорвалась с места и двинулась прямо на Тафари.

На сей раз тот не сплоховал. Первым делом он решительным жестом остановил надвигавшуюся девицу. А затем сам перешел в наступление.

– Где надо, – отрезал он. И тут же, не давая девице опомниться, грозно продолжил: – А кто ты вообще такая, чтобы я тебе всё рассказывал?

Девица и в самом деле утихомирилась – как показалось Тафари, даже чересчур быстро. Отпрянув, она втянула голову в плечи, разом став намного ниже ростом. Щеки у нее мгновенно потемнели, приобретя странный, ни у кого прежде не виданный оттенок цветущего чабреца, а растопырившиеся было нелепые уши, не то козьи, не то фенечьи, снова безвольно опустились.

– Я?.. – переспросила она. – Не знаю теперь... – Девица покачала головой и совсем по-детски шмыгнула носом. Неожиданно Тафари заметил на ее огромных глазищах крупные блестящие слёзы. Непроизвольно он поморщился. Вот только рёва ему сейчас и не хватало!

– Обожди. Абуна Родри скоро придет сюда, – внезапно произнес Тафари помимо воли.

По правде говоря, сам он был в этом не так уж и уверен, хотя все-таки продолжал надеяться. Но так или иначе, а слова его оказались удачными: рыдать девица, похоже, раздумала. Быстро кивнув, она торопливо утерла лицо продранным на локте рукавом. Затем, чуть отступив, девица наклонилась и бережно подняла с земли оброненную олеандровую ветвь. Это показалось Тафари странным. Цветущих кустов вокруг было полным-полно – рви сколько хочешь! А валяющийся под ногами запыленный прутик с помятым бутоном – ну вот зачем он ей понадобился?

Удивления Тафари на всякий случай постарался не выказывать. Страх перед девицей у него вроде бы прошел и даже сменился каким-то подобием сочувствия. Однако доверия к ней от этого не прибавилось. Вообще Тафари с удовольствием избавился бы от ее общества – разумеется, миром, не обидев знакомую абуны и с ней не поссорившись. Но не отправишь же девчонку бродить по здешним пустошам в одиночку – даже не из-за гиен и леопардов, а из-за двуногих зверей наподобие Йоро! Вот и стоял он в растерянности, не зная, как продолжить разговор и вообще как поступить дальше. А больше всего Тафари хотел, чтобы прямо сейчас вернулся абуна и разрешил все его сомнения.

Между тем девица стояла перед ним с хмурым видом и рассеянно вертела в руках ветку. Помимо своей воли Тафари украдкой разглядывал ее, дивясь и ослепительно-белой коже, и чабрецовому румянцу, и никогда прежде не виданному зеленому цвету глаз, и, конечно же, заостренным нечеловеческим ушам. Ко всему прочему, уши у девицы еще и непрерывно подрагивали, словно у встревоженной лошади. И всё это время Тафари не покидало ощущение, что происходящее с ним – не по-настоящему, что эта диковинная девушка не повстречалась ему наяву, а приснилась.

Неожиданно девица резко повернула голову. С изумлением Тафари увидел, как ее правое ухо описало круг, а потом взметнулось вверх.