Большое путешествие Этайн. Часть 1. Путь до Африки

Глава 1. «Дон» и «Модлен»

Год 1435 Ab Urbe Condita (682 Anno Domini), мая 25

В тот год март и апрель отстояли по всей Камбрии пасмурными, но сухими. Но едва на вершинах холмов догорели костры Калан-Мая, как зарядили сильные дожди. День за днем они лили не переставая – от Маниу на западе до Кер-Вента на востоке, от Кер-Габи на севере до Динас-Поуиса на юге. Лишь к самому концу мая небо решило наконец сменить гнев на милость, и всё чаще и чаще сквозь просветы в облаках стали пробиваться солнечные лучи.

Утро последнего майского воскресенья выдалось в гленской столице, белокаменном Кер-Сиди, совсем безоблачным. А когда по другую сторону широко разлившейся Туи над холмами взошло солнце, неожиданно поднялся ветер – и потом уже не стихал до самого полудня.

Ветер дул с севера, с дальних гор. Не в силах поднять прибитую недавними дождями пыль на улицах Кер-Сиди, он отыгрывался на ясенях и вязах городского парка, раскачивал их покрытые молодой листвой ветви. Устремляясь дальше, ветер вздымал волны на заливе, гнал их к думнонскому берегу. Завидев многочисленные белые барашки, ирландские колонисты-рыбаки остереглись выводить свои кожаные лодки-куррахи в море, остались в бухтах. Но для больших кораблей, направлявшихся в Думнонию, такой ветер был не помехой, а подспорьем. Вот и паровой барк «Дон», названный в честь древней богини бриттов, воспользовался им и вышел в плавание под парусами.

Конечно, капитан Гарван О'Блойд на один только ветер не полагался. Угольные ямы «Дон» были полны отменного кер-тафского угля. Однако прятавшаяся под палубой корабельная машина пока что бездействовала – к облегчению многих из молодых моряков, недавно поступивших на службу. Те втайне радовались, что «Дон» обходилась сейчас без сидовской волшбы. У них, вчерашних рыбаков, только-только успевших приноровиться к новым деревянным судам с косыми парусами, машина вызывала суеверные опасения.

Лиах Мак-Шеа, молодой, но уже бывалый матрос, сидовских чудес не боялся: пообвыкся за два года службы. Так что сейчас он даже немного досадовал на тишину в машинном отделении. Вахту Лиах только что сдал, свободное время у него было, и теперь он устроился на юте и, облокотясь на фальшборт, насмешливо посматривал на толпившихся на корме «Дон» пассажиров. Ох и всполошились бы те небось, заработай сейчас машина хотя бы вполсилы!

Пассажиры на «Дон» бывали нечасто: та как-никак была военным кораблем. Поэтому каждый раз появление новых людей становилось для команды настоящим событием – тем более что почти всегда это оказывались важные персоны. Короли и императоры на памяти Лиаха на «Дон» не бывали, но ему довелось уже повидать на ее палубе и сенатора, и принца, и даже патриарха, совсем не смутившегося именем корабля, названного в честь языческой богини.

Нынешние пассажиры, впрочем, оказались куда проще: в основном это были юнцы, только что закончившие учебу в Университете и зачем-то отправлявшиеся в едва начавшую приходить в себя после недавней войны Африку. По слухам, имелись среди них и колдуны-инженеры, и лекари, и рудознатцы – но совсем еще желторотые и вряд ли умелые.

Рыжую девушку, прислонившуюся к бизань-мачте и задумчиво смотревшую на удалявшийся берег, Лиах мысленно сразу же определил в лекарки. Почему – он, пожалуй, и сам не смог бы объяснить это сколь-либо внятно. Вообще-то лекарей Лиах уважал – с тех пор как военные врачи из Ордена Милосердия вытащили с того света его старшего брата, тяжело раненного в африканской кампании. Но именно эта девушка доверия у него не вызывала ни малейшего. Худенькая, нескладная, одетая в совсем скромное бледно-зеленое платье, она куда больше походила на девчонку-подростка, чем на настоящую, сведущую ведьму. Красивой Лиаху «лекарка» тоже не показалась. Его всегда привлекали женщины статные, пышнотелые: такие, по его представлениям, были неистовы и в гневе, и в любви.

Вздохнув, Лиах отвел от «лекарки» взгляд. Скользнул им по другим пассажирам – по сбившимся в стайку на юте взволнованным раскрасневшимся девушкам, по стоявшему наособицу от них белобрысому долговязому парню с саксонской бородкой, по самой старшей из пассажиров – похожей на монашку худощавой женщине средних лет с суровым лицом. А потом вновь повернулся к рыжей «лекарке». Что-то упорно притягивало к ней его внимание, не давало покоя. Хотелось непременно заговорить с девчонкой – то ли подразнить ее, то ли поучить уму-разуму.

Не утерпев, Лиах перебрался к «лекарке» поближе. Вскоре представился и случай затеять с ней разговор: «Дон» поравнялась со стоявшей на рейде «Модлен» – вторым паровым кораблем камбрийского флота.

– «Модлен», – произнесла вдруг задумчиво «лекарка» – то ли узнала, то ли прочитала название на корме.

– Сестричка нашей старушки «Дану», – тут же подхватил Лиах. Как и большинство матросов «Дон», он был ирландцем и название своего корабля произносил на гаэльский лад.

«Лекарка» обернулась. С удивлением Лиах увидел странное украшение на ее лбу: два темных блестящих стеклышка, приделанные к хитро изогнутой серебристой проволочке. Но еще более странными оказались глаза «лекарки» – большие, ярко-зеленые и с такими огромными радужками, что казалось, будто вокруг них совсем нет белков.

– Я знаю, – откликнулась она. – «Дон» и «Магдалина»... то есть «Модлен». Я ведь плавала на ней однажды.

– Ходила, – не задумываясь поправил Лиах.

– Да-да, ходила, – торопливо кивнула «лекарка». – Простите, я, наверное, совсем сухопутная...

Лиах хмыкнул, самодовольно ухмыльнулся. А потом вдруг озадаченно посмотрел на «лекарку». Военный флот Камбрии определенно не был подходящим местом для молодых девушек, а эта сопливка уже успела побывать аж на двух кораблях – да еще и на каких! Вот с чего бы ей такая честь? Впрочем, следом пришла простая мысль, вроде бы расставившая всё по местам: девчонка ведь могла попросту соврать!

– Ты ведь лекарка, да? – немного подумав, спросил Лиах. Не то чтобы ответ мог что-нибудь прояснить – просто ничего другого не пришло ему в голову.

Девчонка кивнула, однако явно смутилась. С удивлением Лиах увидел, что щеки у нее не покраснели, а сделались густо-лиловыми, как цветущий чабрец. А в следующий миг «лекарка», растерянно посмотрев на него, встрепенулась:

– Ой, как же я не сообразила! Здесь кому-то нездоровится? Я сейчас посмотрю, конечно же...

– Нет, это я так, – мотнул головой Лиах.

Девчонка замерла, растерянно заморгала. Украшение на ее лбу вдруг перекосилось, а прядь пышных волнистых волос упала на лоб, накрыла правый глаз. Охнув, «лекарка» вскинула руки, зачем-то прижала ладони к вискам – а потом ни с того ни сего сорвалась с места и метнулась по трапу вниз, прочь с юта.

Лиах удивленно посмотрел ей вслед и пожал плечами.

* * *

Дорогу до отведенной практиканткам каюты Танька нашла сразу: «Дон» и правда оказалась сестрой-близнецом хорошо знакомой ей «Модлен». Уже через считаные мгновения она стояла перед нужной дверью. По счастью, та оказалась незапертой, и в следующий миг Танька стремглав влетела в помещение.

Очутившись в каюте, Танька первым делом сорвала со лба очки. Зацепила их дужкой за пояс. Потом быстро провела рукой по волосам. Нащупала высунувшийся наружу острый кончик уха, охнула. Спохватившись, быстро прикрыла за собой дверь. Запустила руку за ворот, извлекла полотняный мешочек. Прихватив зубами, развязала на нем тесемку. Достала из мешочка маленькое зеркальце, потом вытряхнула оттуда же на ладонь несколько заколок – и сразу же принялась лихорадочно усмирять ими непокорные темно-рыжие пряди. И только более или менее приведя прическу в порядок, наконец облегченно вздохнула.

Увы, неприятности на этом не закончились. Едва Танька перевела дух, как сквозь шум волн и скрип корабельных снастей донеслись знакомые дробные шаги. Серен!

Не сдержавшись, Танька поморщилась. Угораздило же ее обзавестись такой соседкой по каюте! Придется теперь, наверное, до самого Карфагена день и ночь напролет слушать ее нытье...

Впрочем, с предстоящим обществом Серен Танька давно смирилась. В конце концов, на что только не согласишься ради такого путешествия! Ведь далеко на юге, за Средиземным морем, ее ждал целый мир – необыкновенный, удивительный, совсем не похожий на Британию. Мир, казалось бы, давным-давно и подробнейшим образом описанный Плинием Старшим, но по-прежнему хранивший множество тайн. В который раз в воображении Таньки один за другим стали рисоваться образы диковинных зверей, знакомых ей только по рисункам и рассказам: стройных длинношеих жирафов, песочно-желтых пышногривых львов, огромных, как осадные машины, слонов...

Между тем шаги приблизились. Заскрипела деревянная лестница, потом отворилась дверь. В следующий миг в помещение резво ворвалась невысокая румяная девушка с ямочками на пухлых щеках. Добежав до середины каюты, она остановилась, обеспокоенно повертела головой и наконец испуганно воскликнула:

– Ой, кто здесь?

– Серен, это я, – откликнулась Танька.

– Уф-ф... – облегченно выдохнула Серен и тут же деловито продолжила: – А что ты в темноте сидишь? Давай я окно открою!

Ответить Танька не успела: Серен тут же стремительно подлетела к окну и отдернула плотную занавеску. По глазам больно ударил яркий солнечный свет. Танька ахнула, зажмурилась.

– Ой! – Серен всплеснула руками и испуганно зачастила: – Танни, миленькая, прости, пожалуйста, я не подумала...

Танька медленно подняла голову, с трудом приоткрыла слезящиеся глаза.

– Всё в порядке, – через силу улыбнулась она.

– Правда? – сразу же оживилась Серен. – Ну так я тогда окно закрывать не буду, да?

– Конечно, – подавив вздох, кивнула Танька.

Серен, разумеется, немедленно успокоилась. Плюхнулась на сундук, провела ладонью себе по голове, кое-как приглаживая разлохмаченные темно-русые волосы. А потом вдруг затараторила, глотая слова:

– Ой, Танни, ну мы и попали! Я думала, на кораблях моряки, рыцари... А тут, оказывается, куры! Представляешь, они где-то под полом – кудахчут, квохчут. И, по-моему, где-то еще коза блеяла – прямо как в деревне... Вот как тут вообще жить можно? А еще, по-моему, нас гнилой капустой кормить собираются, – страдальчески поморщившись, Серен горестно закатила глаза. – Я эту вонь еще с зимней практики помню – ни с чем не перепутаю!

Тут только Танька наконец сообразила, о какой такой «гнилой капусте» ведет речь ее соседка. И, положа руку на сердце, ее чувства поняла: запах квашеной капусты она тоже едва переносила. Однако вслух Танька сказала совсем другое:

– Это же лекарство! Ты ведь не хочешь без зубов остаться?

– Да знаю я, – махнула рукой Серен. – Мэтресса Бриана про эту цингу все уши прожужжала. Да только на Придайне такую гадость отродясь не ели. Свиней – и тех не кормили!

Непроизвольно Танька кивнула. Тут уж возразить было нечего. Да и сил спорить тоже не находилось. Глаза у нее по-прежнему болели, и перед ними, переливаясь всеми цветами, плавало квадратное пятно – точь-в-точь как корабельное окно, даже с отпечатком переплета.

– Зачем же ты в Африку просилась, Серен? – с усилием вымолвила она.

В ответ Серен насупилась, спрятала глаза. Потом наконец недовольно буркнула:

– Надо мне, – и, словно боясь, что Танька примется ее расспрашивать, поспешно заговорила совсем о другом: – Танни, а как ты так в темноте видишь?

– Ну... – замялась Танька. – Ты же знаешь: у нас, у сидов, вообще глаза иначе устроены.

Серен хмуро кивнула, потом обиженно надула губы.

– Ну не хочешь – не говори, – заявила она и отвернулась.

Как ни странно, такое поведение Серен Таньку даже успокоило. Куда хуже было бы, начни та подлизываться. А ведь случалось и такое – особенно поначалу, на первом курсе. Впрочем, остальные одногруппники тоже не сразу поняли, как следует обращаться с Танькой – мало того что самой младшей на курсе, мало того что со странными звериными ушами, так еще и приходившейся дочерью самой Хранительнице Британии! Даже Олаф, потомок мореходов и разбойников из далекой северной страны, – и тот, как Танька теперь догадывалась, поначалу ее опасался.

Задержав напоследок взгляд на затылке уткнувшейся в переборку Серен, Танька тихонько направилась к лестнице. В конце концов, главное сделать она успела: теперь никто непосвященный не смог бы разглядеть под ее волосами дурацких заостренных ушей. Ну а что там, снаружи, яркий солнечный день – так разве Таньке к такому привыкать?

Танька приоткрыла дверь, и дневной свет тут же обрушился на ее глаза, больно ожег их, заставил сощуриться. Солнце поднялось уже высоко, облаков на небе по-прежнему не было, и в какую бы сторону Танька ни пыталась смотреть, везде ее настигали отбрасываемые волнами блики. Спохватившись, она потянулась к поясу за очками. Запоздало сообразила, что может опять ненароком высвободить злополучные уши – а потом, мысленно махнув рукой, решительно водрузила очки на нос. В конце концов, долго скрываться от любопытных глаз все равно не получится!

Зато Танькиным глазам теперь и в самом деле стало легче. Правда, смотреть на море все равно оказалось невозможно: от ослепительного блеска белых барашков не спасали никакие очки. Оглядевшись по сторонам, Танька вскоре обнаружила какое-то подобие перил в тени толстой мачты. Туда-то она и направилась. Добравшись до перил, Танька уселась на них и, опустив голову, уставилась в отдраенные до белизны, но по крайней мере матовые, не отбрасывающие ярких отблесков доски палубы. Резь в ее глазах постепенно стала утихать, но они все еще слезились.

А потом одинокое маленькое облачко все-таки сжалилось над ней – закрыло собой солнце, погасило блики на волнах. И тогда Танька привстала с перил, сделала несколько шагов по палубе и осторожно покрутила головой, всматриваясь из-под темных стекол в морскую даль.

«Дон» пересекала сейчас Абер-Хенвелен – широкий залив, отделявший Камбрию от Думнонии. Путешествие еще только начиналось, и думнонский берег пока прятался за горизонтом. Зато пологие холмы Камбрии были как на ладони. На их фоне виднелся медленно удалявшийся Кер-Сиди: высокий шпиль собора, стройный силуэт Жилой башни, зеленовато-бронзовые, словно покрытые благородной патиной, крыши белых каменных домов, буйная изумрудная кипень городского парка. Вскоре Танька отыскала и морскую пристань с до сих пор толпившимися на ней фигурками провожающих – уже совсем нечеткими, расплывчатыми. Вдруг почудилось, что одна из фигурок машет «Дон» рукой. Не удержавшись, Танька помахала в ответ – хотя прекрасно понимала, что никто из людей не сможет разглядеть ее руку с такого большого расстояния. И все-таки она понадеялась на чудо – ведь так хотелось послать прощальный привет оставшимся на Придайне друзьям: Орли, Санни, примчавшемуся из Тамуэрта к самому их отплытию принцу Кердику...

Доброты облачка хватило ненадолго: вскоре оно отползло в сторону, и солнечные блики заиграли на волнах с новой силой. Яростно полыхнули холодным стальным светом пенные барашки на волнах, и даже темные стекла очков не смогли до конца защитить от него Танькиных глаз. Зажмурившись, Танька стремглав бросилась обратно к перилам, в спасительную тень. Странная догадка вдруг мелькнула в ее голове: да уж не здесь ли кроются истоки старого поверья, будто бы ее народ боится какого-то загадочного «холодного железа»? Разумеется, по недолгом размышлении от этой догадки пришлось отказаться: поверье было явно старше и Таньки, и ее мамы. А до мамы, что бы там ни думали жители Придайна и Эйре, никаких сидов на свете и не было.

Танька еще долго сидела с прикрытыми глазами на перилах. Жжение в глазах на этот раз быстро прошло, но призрачные тени волн всё плавали и плавали перед ее взором, ничуть не тускнея, лишь меняя цвета́. А тем временем в ее уши вовсю врывались подзабытые корабельные звуки: шум волн, скрип канатов, похрустывание мачт... Из-под палубы и правда доносились деловитое квохтание кур и жалобное блеяние козы – Танька, немного знакомая с жизнью моряков после плавания на «Модлен», этим звукам вовсе не удивлялась. Одно только и вызывало у нее недоумение: как Серен, с ее человеческим слухом, вообще умудрилась их расслышать.

Впрочем, сейчас и самой Таньке все звуки казались приглушенными, а направления на их источники угадывались с трудом. Виной тому была, конечно, ее нелепая привычка прятать уши, оказываясь в незнакомом обществе, – то ли чтобы не пугать непривычных к ней людей, то ли чтобы самой чувствовать себя человеком. Только вот когда уши прижаты волосами, ими не то что не покрутишь по сторонам – даже особо и не шевельнешь.

На этот раз привычка подвела особенно сильно: Танька умудрилась не услышать приближавшихся к ней шагов. Спохватилась она, лишь услышав совсем рядом заботливый, чуть обеспокоенный голос:

– Ты что пригорюнилась, сестричка?

Танька испуганно встрепенулась, распахнула глаза.

Возле нее стоял Олаф – высокий, нескладный, с доброй, немного рассеянной улыбкой на обрамленном короткой светлой бородкой лице.

Опомнилась Танька быстро.

– Ой, это ты? – воскликнула она и ни с того ни сего вдруг продолжила: – Ворон моря пчелиных пиров!

Олаф с недоумением посмотрел на нее, на мгновение задумался, потом хлопнул себя по лбу.

– А, вот ты о чем! – весело рассмеялся он. – Нет, сестричка, настоящие кеннинги так просто не складываются.

– А как? – спросила Танька.

Олаф хмыкнул, загадочно усмехнулся.

– Не знаю. Не по моей части. Ты лучше дядю Харальда спроси.

Танька понуро кивнула в ответ. Толку от этого совета не было никакого. Тот, кого Олаф назвал дядей Харальдом, был боевым товарищем его отца и действительно знаменитым скальдом. Вот только в Камбрии Харальд появлялся в последний раз бог весть когда. Танька и знала-то его только по чужим рассказам.

А Олаф заговорил вдруг совсем о другом, куда более важном:

– Хочешь, я с капитаном поговорю? Он ее запросто от тебя отселит. Поменяет местами с кем-нибудь из девчонок с инженерного, да и все дела.

Договорить Олаф не успел: Танька решительно замотала головой.

– Нет-нет, Олаф! Спасибо, конечно, но... Они же подруги – разве можно их разлучать? А Серен – она хоть и вредина, а все равно наша.

Олаф пристально посмотрел на нее, кивнул.

– Как знаешь, Танни. Но если передумаешь... Имей в виду: сэр Гарван – старый друг отца, так что...

– И хороший знакомый моей мамы, – в тон ему откликнулась Танька.

Олаф запнулся, его щеки вдруг сделались густо-пунцовыми.

– Прости, я не подумал... – пробормотал он смущенно.

Танька благодарно посмотрела на славного заботливого друга, улыбнулась ему. А потом торопливо проговорила:

– Спасибо тебе, Олаф! Правда-правда. Но я должна справиться сама.

И пояснила на всякий случай:

– Не с Серен, а с собой, конечно.

Глава 2. Человек с курраха

Во второй половине дня погода переменилась. Усилилось волнение, «Дон» стало ощутимо раскачивать. По небу побежали мелкие, но многочисленные облака. Солнце то скрывалось за ними, то ненадолго пробивалось сквозь прорехи, и тогда слепящие блики принимались плясать по воде с новой силой, а пена еще ярче разгоралась жгучим белым огнем.

После обеда Танька опять перебралась на палубу и устроилась на том же самом месте под мачтой. Вскоре рядом с ней уселся Олаф – разумеется, предусмотрительно убедившись, что перила выдержат двоих. Потом они долго оживленно болтали. О Серен больше не вспоминали – находили куда более увлекательные темы: о морских чудищах, о таинственных южных странах, о еще не открытых экзотических растениях и животных. И в Танькином воображении опять рисовались притягательные картины буйной природы, полной неразгаданных тайн.

А вот окружавшее «Дон» море выглядело сейчас до обидного пустынным. Когда солнце пряталось за очередным облачком, Танька всякий раз оглядывалась по сторонам, тщетно пытаясь высмотреть среди бескрайней воды если не громадину-кита, то хотя бы дельфина, или тюленя, или даже крупную рыбу. А когда на корабль налетали особенно высокие волны, она крепко-накрепко вцеплялась в перила обеими руками, словно боялась сорваться и упасть за борт. Впрочем, по-настоящему опасалась Танька совсем другого: ох, только бы у нее не началась морская болезнь!

На морском корабле Танька путешествовала уже второй раз, но с такой качкой имела дело впервые. Всё время ее недолгого предыдущего плавания погода продержалась тихая, почти безветренная, и от Тинтагеля до самого Кер-Сиди на море простояла мелкая рябь. Так что сейчас Танька с тревогой прислушивалась к своему самочувствию. О морской болезни она слышала не раз – и от однокурсников, и от своей подруги Орли, когда-то перебравшейся на Придайн через пролив на куррахе, и на лекциях мэтрессы Брианы. Головокружение, тошнота, рвота – и всё это у самых обычных людей! Что же оставалось ждать от качки ей, сиде, с нечеловечески острым слухом, а значит, наверняка с куда более чувствительным вестибулярным аппаратом?

И в самом деле, вскоре Таньку стало подташнивать. Некоторое время ей все-таки удавалось поддерживать с Олафом беседу, но вскоре тот заподозрил неладное. Внезапно замолчав, он пристально посмотрел на Таньку, а потом запустил руку в висевший на поясе мешочек.

– На-ка вот, – Олаф протянул ей причудливой формы желтоватый бугристый корешок. – Подержи под языком. Проверенное заморское средство!

Корешок оказался сухим, твердым и очень легким. От него исходил знакомый пряно-острый горьковатый аромат.

– Имбирь? – удивленно спросила Танька.

В ответ Олаф гордо кивнул:

– Он самый. Александрийский, самый лучший!

Танька еще немного повертела корешок в руках, потом засунула его в рот – и не задумываясь надкусила. Имбирь обжег рот, наполнил его терпкой горечью, так что на глаза навернулись слезы. Однако тошнота и в самом деле отступила.

– Ну вот, – Олаф довольно ухмыльнулся. – Полегчало ведь, правда?

Танька через силу кивнула. Потом, отвернувшись, вытерла глаза рукавом. Заодно украдкой выплюнула корешок в ладонь. И только после этого, немного отдышавшись, призналась:

– Я обо всем забыла – и о тошноте, и о волнах. Жгучий он очень.

– Ядреный, – согласился Олаф. – Это Анна Ивановна со мной поделилась.

И вдруг протянул ей мешочек.

– Забирай.

Танька посмотрела на друга с удивлением. Помотала головой:

– А как же ты?

– А я обойдусь, – улыбнулся Олаф. – Меня эта хворь не берет.

Он и правда держался как ни в чем не бывало: то ли просто повезло, то ли сказалась кровь предков-моряков.

Чуть подумав, Танька протянула руку. А взяв мешочек, сразу же поднялась с перил.

Олаф удивленно посмотрел на нее и тоже вскочил на ноги.

– Что-то случилось, Танни?

– Нет-нет... – Танька мотнула головой. – Я в каюту сбегаю. Серен там одна совсем.

Олаф посмотрел на нее, пожал плечами:

– Да что с ней сделается?

На мгновение Танька растерялась. Потом бросила на смутившегося Олафа укоризненный взгляд. По правде говоря, его нелюбовь к Серен она понимала. Но такое было, пожалуй, все-таки чересчур.

– Я быстро, – торопливо проговорила Танька, сдержав вздох. – Только гляну, как она.

Добраться до каюты по раскачивающейся палубе оказалось не так просто – тем более что голова у Таньки по-прежнему кружилась. В довершение всего, ей пришлось отказаться от помощи Олафа – по совсем глупой причине. Обе руки у Таньки были заняты: одна – мешочком, другая – злополучным выплюнутым корешком, от которого она так и не успела избавиться. По счастью, Олаф помог ей хотя бы в другом: заботливо открыл перед ней обе двери.

В каюту Танька вошла одна, жестом остановив Олафа. Первое, что бросилось ей в глаза в помещении, – задернутая занавеска на окне. Корабль продолжал раскачиваться, и занавеска то прижималась к раме, то отделялась от нее, открывая широкую щель. В такт колыханиям занавески на полу и на столе проступала и снова исчезала причудливая решетчатая тень.

Танька обшарила взглядом едва ли не всю каюту, прежде чем отыскала Серен. Та сидела в углу койки, скрючившись и уткнув лицо в ладони.

– Ты как? – первым делом спросила Танька.

Серен медленно выпрямилась. Лицо ее оказалось непривычно бледным, от всегдашнего румянца на щеках сейчас не было и следа. Уныло посмотрев на Таньку, Серен издала тихий стон, затем недовольно сморщилась.

– А как мне, по-твоему, может быть? – жалобно протянула она. – Тебе-то хорошо: вас, сидов, никакая хворь не берет. А меня тошнит с самого обеда! – Серен вперила в Таньку страдальческий взгляд, всхлипнула и вдруг зачастила: – Я уж и по комнате ходила, и в кровать ложилась, и святому Никласу молилась, и святому Эльму, даже соломинку между зубов засовывала... Ничего не помогает!

– У меня имбирь есть, – осторожно начала Танька. – Только он...

– Имбирь? – внезапно воодушевившись, перебила Серен. – поделишься?

И сразу же протянула руку.

Заполучив мешочек, Серен торопливо вытряхнула себе на ладонь почти всё его содержимое. В следующий миг она, к ужасу оторопевшей Таньки, разом забросила в рот два больших куска имбиря. Раздался сухой хруст, тут же сменившийся хриплым мычанием. Яростно замотав головой, Серен поспешно выплюнула имбирь на пол и, суматошно размахивая руками, спугнутой вороной устремилась к двери. Ахнув, Танька со всех ног бросилась за ней вдогонку.

Серен отыскалась сразу за наружной дверью: она стояла, прислонившись к стенке, пунцовая, как спелая земляника, и судорожно хватала воздух широко раскрытым ртом.

– Серен, о господи! – только и смогла вымолвить Танька.

– Пи-ить... – жалобно простонала та в ответ.

Конечно, раздобыть питьевую воду Танька сама если и смогла бы, то не быстро. По счастью, выручил подоспевший Олаф: тот, похоже, был хорошо знаком не только с капитаном «Дон», но и со всей ее командой. Заполучив огромную оловянную кружку, Серен немедленно поднесла ее ко рту, сделала несколько жадных глотков – и застонала еще пуще. Похоже, от воды ей сделалось только хуже.

И все-таки жжение во рту у Серен стало постепенно проходить: то ли помог свежий морской воздух, то ли просто время сделало свое дело. Вскоре она уже смогла говорить более или менее связно – и первым делом напустилась на и без того огорченную Таньку:

– Ты мне эту дрянь нарочно подсунула, да?

– Но ты же меня не дослушала... – растерянно пробормотала та в ответ.

Конечно же, никакие Танькины объяснения не помогли. Серен и не думала успокаиваться.

– Думаешь, раз ты дочь императрицы, так тебе всё можно? – продолжала кричать она, не спуская с Таньки красных заплаканных глаз. – Я, между прочим, тоже Монтови! Римлянка!

В конце концов у Серен то ли иссякли силы, то ли исчерпался запас бранных слов, и она с разобиженным видом скрылась в жилой надстройке, напоследок со всего размаха хлопнув дверью.

Проводив ее взглядом, Олаф хмыкнул, а потом повернулся к обескураженной Таньке и с мрачным сарказмом произнес:

– Ну да, римлянка... Куда уж нам, варварам, до нее!

* * *

Привалившись к стене жилой надстройки и печально свесив голову, Танька битый час сосредоточенно рассматривала желтовато-белые доски палубы. Отрешиться от случившегося никак не удавалось. Нелепая стычка с Серен произвела на нее тяжелое, гнетущее впечатление. К тому же, несмотря на зарытые в волосах и намертво прижатые к голове уши, Танька отчетливо различала доносившееся из-за стенки сдавленное рыдание. Получалось, что Серен не притворялась, что она и в самом деле видела во всех происходивших с ней неприятностях козни недоброжелателей.

– Брось, Танни! Не сто́ит она того, – в сознание вдруг прорвался участливый голос Олафа. – И вообще, не оглядывайся назад, смотри лучше вперед!

Танька отрешенно кивнула, но от палубы взгляда не оторвала. Да и не поняла она толком, что́ именно имел в виду Олаф, о каком «вперед» говорил. Может, он просто предлагал помечтать о будущем?

– А ты правда посмотри, – не унимался тем временем Олаф. – Там, между прочим, скоро уже Думнония покажется.

Вздохнув, Танька медленно подняла голову. Скользнула равнодушным взглядом по колышущимся вокруг «Дон» волнам.

И вдруг, внезапно оживившись, воскликнула:

– Земля!

– Где? – похоже, Олаф был изрядно удивлен.

– Вон там, – Танька показала рукой вперед, чуть левее мачты. Там вдалеке, возле самого горизонта, возвышалось что-то плоское, похожее на брошенный в воду исполинский ломоть хлеба. Нижняя часть «ломтя» терялась в ды́мке, и казалось, что он пари́т в воздухе над поверхностью моря. Вглядевшись пристальнее, Таньке удалось разглядеть и покрытый изумрудной зеленью обрывистый берег, и малахитовое облачко рощи, и белую россыпь крошечных, словно игрушечных, домиков, и стоявшие чуть в стороне от них столь же белую церквушку с острым шпилем и высокую темную башню маяка.

– Рано вроде бы, – подумав, откликнулся Олаф. – Но что-то в той стороне и правда виднеется. Может, это Инис-Вайр?

– Инис-Вайр? – задумчиво повторила Танька, а затем кивнула. – Да, похоже.

– Вроде бы там был дом кого-то из твоих родичей? – спросил вдруг Олаф.

– Да, – помявшись, неохотно подтвердила Танька. – Говорят, там какое-то время жил Гвидион... не по своей воле.

И поспешно добавила: – А еще рассказывают, что там ту́пиков видимо-невидимо.

Олаф кивнул, улыбнулся, потом кашлянул... Кажется, он собрался рассказать ей что-то интересное об этих странных, приковывающих к себе внимание морских птицах. А Танька тем временем хмурилась и прятала глаза: очень уж ей было неловко перед славным и верным другом. Не хватало еще ей, в придачу к тому недоразумению с Серен, морочить голову Олафу! Хотя от мучительного внутреннего запрета на ложь Танька в свое время сумела избавиться, говорить неправду она по-прежнему не любила. Но и честно признаться в том, что она вовсе не родня древним богам бриттов и ирландцев, не было никакой возможности. Известно же: Танькина мать, Хранительница Британии, – та самая Неметона, дочь Дон, сестра Гвидиона... Кажется, мама и сама давно уже в это верила – или, по крайней мере, старалась верить.

– Что до тупиков – похоже на правду, – важно произнес наконец Олаф. – Ну так это и немудрено. Там ведь их люди почти не тревожат. У монахов заботы другие, да и охотиться им устав вроде бы не дозволяет. А больше на острове из людей никто и не живет.

А потом он действительно начал долгий рассказ, сразу и обстоятельный, и очень увлеченный, – о том, как замечательно тупики летают и плавают, как они роют в береговом грунте глубокие норы для своих гнезд, как носят в клювах птенцам сразу по много мелких рыбешек... Танька слушала его и невольно улыбалась. Вот из кого, наверное, получился бы со временем замечательный университетский мэтр! Вроде ведь ничего нового Олаф не сказал: всё это они вместе смотрели и слушали на экскурсиях еще три года назад. Но до чего же хотелось теперь опять увидеть наяву, как тупики, собравшись в большие стаи, кругами носятся над водой, как, неуклюже разбегаясь прямо по воде, поднимаются в воздух...

Увы, как ни всматривалась Танька в скалистые берега острова, отыскать тупиков ей так и не удалось. Зато спустя некоторое время ее взгляд выхватил среди серых морских волн что-то темное. Вглядевшись пристальнее, Танька опознала вытянутые очертания ирландской лодки-курраха – совсем небольшой, без паруса и без мачты. Временами лодка совсем скрывалась за водяными валами, но потом всякий раз вновь появлялась – и медленно, но верно приближалась к кораблю. А вскоре Танька рассмотрела в ней согнувшуюся в три погибели человеческую фигуру.

– Олаф, посмотри! Там человек! – удивленно воскликнула она – и тут же сокрушенно вздохнула: – Ох, да ты же не увидишь...

– Может быть, тюлень? – с сомнением отозвался Олаф.

– Нет-нет, – упрямо мотнула головой Танька. – Точно, лодка, и человек в ней!

– Ну рыбак, – хмыкнул Олаф в ответ.

– Нет-нет, – настойчиво повторила Танька, по-прежнему сосредоточенно вглядываясь в морскую даль. – Там что-то не так. Мне не нравится.

Олаф не ответил. Обернувшись, Танька встретила его вопросительный, недоумевающий взгляд.

– Он там сидит скорчившись – точь-в-точь как когда-то Робин, – тихо пояснила она. – И, по-моему, у него нет вёсел.

На мгновение Олаф задумался. Потом кивнул:

– Обожди, я сейчас.

И вразвалку, словно был настоящим моряком, зашагал по палубе.

Вернулся он не один. С удивлением Танька увидела рядом с ним незнакомого седоусого мужчину, укутанного в добротный красно-черно-зеленый клетчатый плащ.

– Я Эвин ап Никлас, старший офицер барка «Дон», – по-военному отсалютовав, представился тот. – Чем могу вам помочь, великолепная?

И тут Таньку вдруг бросило в жар. Нет, конечно же, сэр Эвин обратился к ней правильно – именно так, как полагалось по давнему обычаю. «Магнификами» – «великолепными» – в Восточном Риме именовали самых важных сановников, а в Камбрии это звание как-то само собой перешло на членов императорской семьи. Сколько Танька себя помнила, именно так обращались и к отцу, и к брату, и к ней самой на официальных церемониях. Но какой же неуместной всегда казалась ей эта подобострастность в обычной обстановке, и как же горячо она отстаивала каждый раз свое право быть как все! И вот опять!.. Внезапно Танька ощутила в глубине души что-то вроде симпатии к Серен: та хотя бы в гневе сумела быть откровенной.

Однако поправлять моряка она все-таки не стала и даже вроде бы сумела скрыть раздражение. Да и разве мыслимо было затевать спор сейчас, когда от малейшего промедления могла зависеть человеческая жизнь?

– Не мне, сэр Эвин! – сдержанно, но твердо произнесла Танька. – Вон там одинокая лодка, а в ней человек. Мне кажется, он терпит бедствие. Пожалуйста, окажите ему помощь!

И она повелительным жестом указала вдаль.

Сэр Эвин последовал взглядом за ее рукой. Сначала он недоуменно нахмурился, затем сощурился и, наконец спохватившись, извлек из висевшего на поясе чехла массивную подзорную трубу.

– Ага, – вскоре пробормотал он и, оторвавшись от трубы, обернулся.

– Вы правы, великолепная, – в голосе сэра Эвина Таньке почудились разочарование и досада. – Там человек, и у него, похоже, нет весел.

– Вы ведь спасете его, да? – немедленно воскликнула Танька.

– Ветер крепчает. Некстати всё это, – мрачно отозвался сэр Эвин и поспешно продолжил: – Разумеется, я доложу капитану, великолепная.

И с тщательно скрываемой, но все-таки заметной неохотой он направился к лестнице.

– Почему он так?.. – удивленно пробормотала Танька.

– Волнение усиливается, – откликнулся Олаф. – Для лодок становится опасно. А отправлять в море спасательную шлюпку...

– Но тогда... – перебила Танька и тихо ахнула.

– Ну он же пошел к капитану, – улыбнулся ей Олаф. – Я думаю, уж тебе-то сэр Гарван не откажет.

И от этих его слов Танька сразу и обрадовалась, и огорчилась.

* * *

Олаф не ошибся: вскоре на палубе «Дон» закипела бурная деятельность. Где-то над Танькиной головой раздался зычный голос капитана, к нему тотчас же присоединились зазвучавшие в разных концах корабля пронзительные свистки. С невероятной быстротой десятки людей заполнили собой палубу, так что «Дон» стала напоминать разворошенный муравейник. Одни моряки устремились к закрепленным на палубе лебедкам, другие по веревочным лестницам полезли на мачты. Вскоре громадные четырехугольные паруса двух передних мачт стали съеживаться, уменьшаться в размерах. Потом заскрипел, наматываясь на лебедку, толстенный канат, и верхняя поперечина передней мачты, несущая последний расправленный парус, медленно повернулась. Тем временем зеленый ломоть Инис-Вайра начал уползать вправо: корабль разворачивался к острову носом.

Позабыв и про качку, и про недавнюю неприятность с Серен, Танька во все глаза наблюдала за происходившим, переводя взгляд то на возившихся с канатами людей, то на мачты и паруса, то на видневшийся теперь прямо по курсу корабля остров, – и в итоге даже умудрилась пропустить спуск шлюпки. Спохватилась она, лишь когда та уже преодолела добрую четверть пути. Между тем шестеро мускулистых моряков, слаженно работая веслами, быстро продвигались к черневшему среди увенчанных жгуче-белыми барашками волн злосчастному курраху. Спустя некоторое время шлюпка поравнялась с ним, заслонив собой. За спинами моряков Танька уже не могла толком рассмотреть происходившее, видно было лишь, что человек в куррахе выпрямился и энергично махал руками, а еще – что его волосы ярко отсвечивали красной медью. Потом и шлюпка, и куррах скрылись за высокой волной, а когда та отступила, в куррахе уже никого не было, зато людей в шлюпке стало на одного больше.

Вскоре моряки вновь взялись за весла и принялись разворачивать шлюпку. Пустой куррах так и остался брошенным на произвол волн. А волны между тем и в самом деле становились всё выше, всё сильнее, и каждый раз, когда очередная из них настигала возвращавшуюся шлюпку, сердце у Таньки испуганно замирало. Облегчение наступило, лишь когда шлюпка достигла наконец корабля.

Спустя еще немного времени Танька увидела вблизи самого́ спасенного. Тот едва держался на ногах, так что сумел подняться на корабль лишь благодаря помощи моряков. Очутившись же на палубе, он первым делом широко перекрестился, а затем, пошатываясь, добрёл до хорошо знакомых Таньке перил и устало плюхнулся на них.

Спасенного быстро обступили со всех сторон любопытные моряки. И все-таки до того, как он окончательно скрылся за их широкими спинами, Танька успела разглядеть и слипшиеся медно-рыжие волосы, и такую же рыжую многодневную щетину, покрывавшую некогда выбритое по римскому обычаю лицо, и докрасна обгоревшие на солнце нос и скулы, и странно контрастировавшие с ними ясные небесно-голубые глаза. Приметила она и надетую на нем поношенную, местами прохудившуюся до дыр монашескую рясу. Однако монахом этот человек, судя по всему, не был: во всяком случае, ни на лбу, ни на темени у него не было даже намека на тонзуру.

Конечно же, моряки, едва собравшись вокруг спасенного, тут же наперебой набросились на него с расспросами. В общем гомоне Танька улавливала бриттские, ирландские и даже по-прежнему не всегда понятные ей саксонские фразы.

– Как тебя звать-то, парень? – спрашивал один.

– Ты, часом, не из думнонских гаэлов? – вторил ему другой.

– И куда ты собрался на такой скорлупке? – сокрушался третий.

– На-ка вот хлебни – согреешься, – спохватившись, протягивал флягу четвертый. Спасенный, похоже, отмалчивался.

А потом за спиной у Таньки затопали тяжелые шаги: кто-то спускался по лестнице с верха надстройки. В следующий миг шум голосов разом смолк, и моряки расступились, освобождая проход. Едва не задев Таньку плащом, мимо нее прошагал высокий темноволосый человек. С некоторым запозданием Танька узнала капитана «Дон» сэра Гарвана О'Блойда. А тот, миновав моряков, остановился шагах в двух от перил.

При приближении капитана спасенный зашевелился, потом с видимым усилием привстал и чуточку согнулся, изобразив подобие учтивого поклона.

– Почтенный сэр рыцарь... – с трудом ворочая языком, пробормотал он, а затем медленно осел на палубу и распростерся на досках.

Толпившиеся вокруг моряки снова зашумели.

– Эй, где там лекарь? – вдруг выкрикнул кто-то из них.

Всё это – и появление капитана, и падение спасенного, и призыв врача – произошло так неожиданно, что Танька замешкалась. Конечно, она сразу же опомнилась и кинулась к упавшему – но не успела сделать и шага, как позади хлопнула дверь. Всполошенной птицей на палубу вдруг вылетела Серен.

– Я посмотрю, меня учили! – торопливо выкрикнула она, подбегая к капитану. Тот посмотрел на нее с явным сомнением, но все-таки кивнул. Серен тут же деловито устремилась к лежавшему, склонилась над ним, приложила ухо к его груди.

А Танька застыла на месте, раздираемая противоречивыми чувствами. С одной стороны, всё ее существо требовало спешить на помощь больному: разве могла поступить иначе она, дочь врача, внучка врача? С другой – как же тяжело было сделать даже шаг к ненавидящей ее Серен, тем более – очутиться с нею рядом! Внутренний голос малодушно нашептывал: вот же Серен делает всё правильно, по науке: проверяет дыхание и пульс, растирает уши – ну так и зачем тебе вмешиваться? А вскоре подоспел и корабельный врач – низенький полноватый человечек в белом плаще с красным восьмиконечным крестом ордена Милосердия. Уж теперь-то за судьбу спасенного точно можно было не беспокоиться!

И тут прямо над Танькиным ухом вдруг раздался приторно-почтительный голос сэра Эвина:

– Ну вот, великолепная. Всё исполнено, как вы пожелали.

* * *

Наверное, Танька еще долго простояла бы в раздумьях. Но пришептывающий подобострастный голос сэра Эвина оказался последней каплей, положив конец ее колебаниям. И тогда она сорвалась с места.

Сначала Танька просто безотчетно шарахнулась от неприятного ей человека. Однако почти сразу же она опомнилась и устремилась к спасенному, уже в следующий миг оказавшись рядом с ним.

Человек с курраха все так же неподвижно лежал на спине, склонившаяся над ним Серен по-прежнему оказывала ему первую помощь – точь-в-точь как учила мэтресса Бриана. Как ни странно, корабельный врач совсем ей не помогал: он стоял шагах в трех, пошатываясь в такт качке, и задумчиво, с загадочной усмешкой на губах следил за происходившим.

Едва Танька разглядела эту улыбку, как первоначальное недоумение сменилось у нее искренним возмущением. Бросив на врача гневный взгляд, она поспешно опустилась на колени, едва не врезавшись головой в плечо Серен. А еще через мгновение замерла в удивлении.

Лицо у лежавшего вовсе не было бледным. Более того, его красноватый цвет определенно не был вызван одним лишь солнечным ожогом. А когда Танька наконец добралась до спрятанного в широком рукаве рясы запястья, то совсем удивилась. Человек вроде бы пребывал без чувств, однако его пульс нельзя было назвать ни редким, ни слабым. Напротив, сердце его билось, пожалуй, даже чаще, чем полагалось бы, – словно при волнении или тревоге. «Да он же притворяется!» – едва не сорвалось с Танькиных губ.

И все-таки она сдержалась, не произнесла ни слова. Может быть – оттого, что увидела в последний миг страдальческое, умоляющее выражение его лица. А может быть – потому что это лицо – с крупным носом, с густыми сросшимися бровями – вдруг напомнило ей кого-то очень знакомого.

А затем вместо Таньки голос подала Серен.

– Мэтр лекарь! – позвала она. – По-моему...

И тогда Танька тихо дотронулась до ее руки.

– Подожди. Мало ли что.

Серен обернулась, хмуро зыркнула на нее – и вдруг растерянно запнулась.

А еще через мгновение до Таньки снизу донесся тихий, едва различимый шепот:

– Что ж, спасибо доброй девушке...

Может, шепот оказался недостаточно громким для человеческого слуха, а может, его заглушил шум моря, но так или иначе, а, похоже, никто, кроме Таньки, этих слов не услышал. Во всяком случае, ни Серен, ни корабельный врач не проявили к ним никакого интереса.

– Мэтр лекарь, – решившись, произнесла Танька. – Может быть, следует перенести больного в госпиталь...

– В лазарет, – сухо кивнув, поправил корабельный врач. – Так это называется. Только... – врач запнулся, на мгновение отвел глаза, потом осторожно продолжил: – Видите ли, великолепная... Я не уверен, что этот человек нуждается в лечении.

На губах у врача по-прежнему была усмешка – тщательно скрываемая, едва различимая. А в его глазах явственно читалось опасение. Похоже, врач решил, что Танька поддалась на обман, но в то же время остерегался ее разубеждать.

– И все-таки, если это возможно, пожалуйста, найдите ему там место, – настойчиво продолжила Танька. – Пусть он хотя бы отдохнет и выспится.

Врач пожал плечами, затем покорно кивнул:

– Как скажете, великолепная.

* * *

Корабельный врач обещание исполнил пусть и неохотно, но быстро. Двое моряков унесли спасенного куда-то вниз на носилках. За ними увязалась и Серен – то ли из искреннего желания помочь, то ли просто из любопытства. По правде говоря, любопытство не оставляло и Таньку. И все-таки она осталась на палубе, вновь устроившись на знакомых перилах. Нужно же было дать покой несчастному бедняге, явно измученному пережитым!

Впрочем, дело было не только в заботе о спасенном. Очень не хотелось продолжения разговора с Серен. Та с равным успехом могла и снова обрушиться на Таньку с гневными упреками, и, наоборот, начать настойчиво искать примирения – и неизвестно, что оказалось бы хуже. Не радовала перспектива раз за разом слышать от корабельного врача набившее оскомину обращение «великолепная» – пусть даже тот произносил его без нелепого подобострастия, совсем не как сэр Эвин. Почему-то сильно обеспокоили Таньку вроде бы совсем безобидные слова, брошенные спасенным. «Добрая девушка» – вот что он хотел этим сказать? Просто ли счел ее доброй или имел в виду «добрую соседку»? Выходит, он опознал в Таньке сиду, несмотря на так тщательно спрятанные уши? В довершение всего, не давал покоя вопрос: почему его лицо показалось настолько знакомым? Танька ведь совершенно точно не встречала этого человека прежде! И теперь она сидела на перилах и задумчиво смотрела на закрывшуюся за Серен дверь, разрываясь между любопытством и опаской.

Между тем на «Дон» жизнь шла своим чередом. Заглушая шум моря, в уши Таньке врывались разнообразные корабельные звуки. Гулко топали башмаки, протяжно скрипели канаты, сухо хрустело дерево мачт. Где-то позади наверху зычно отдавал команды капитан, с разных сторон ему вторили громкие голоса и резкие свистки. Моряки перекликались между собой на странном жаргоне, в котором перемешались бриттские, ирландские, латинские, греческие и совсем непонятные, взятые бог весть из каких языков слова. А когда Танька наконец оторвала взгляд от двери, то увидела, что Инис-Вайр медленно уползает влево: корабль поворачивал, возвращаясь на прежний курс.

Некоторое время Танька следила глазами за островом, потом осмотрелась по сторонам. Понаблюдала за слаженной, но мало ей понятной работой моряков, потом поискала глазами знакомых. Однако ни Олафа, ни капитана, ни даже сэра Эвина поблизости не оказалось. На том месте, где еще недавно лежал спасенный, теперь толпились девочки с инженерного факультета, но Танька их почти не знала: видывала прежде возле университетских корпусов, потом перемолвилась несколькими словами на причале – вот и всё. А сопровождавшую их строгого вида даму в темном, похожем на монашескую рясу платье она вообще не смогла припомнить. С удивлением Танька вдруг сообразила, что на причале этой дамы тоже не было. Мелькнула вдруг догадка: может быть, она служит на корабле? Но в облике дамы решительно не замечалось ничего военного: у нее не было ни оружия, ни даже особенной рыцарской выправки.

Еще больше заинтриговало Таньку отсутствие цветной клановой ленточки у дамы на одежде. Жить в Камбрии и не состоять ни в каком клане – такое было необычно. Может быть, она служительница церкви? Те, как известно, отрекаются от мирской жизни, а значит, хотя бы отчасти порывают со своими кланами. Однако дама не прятала волосы под покрывалом, как полагалось бы монахине или послушнице. Тусклые, рыжеватые, они были собраны в хвост – точь-в-точь как у какой-нибудь гленской чиновницы. Тогда, может быть, эта женщина изгнана из клана за какое-нибудь злодеяние? Такое, конечно, случалось – но кто бы пустил презираемую всеми преступницу на военный корабль? А может быть, она просто чужестранка?

Между тем дама, похоже, почувствовала направленный на нее любопытный взгляд. Оборвав разговор с девушками, она отделилась от их стайки и неспешно, с достоинством, в точности как подобало чиновнице, направилась к Таньке. Поравнявшись с нею, дама остановилась, почтительно поклонилась – а затем вдруг тихо произнесла удивительно знакомым голосом:

– Я к вашим услугам, великолепная.

И тут Танька оторопела. Пару мгновений она вглядывалась даме в лицо и не веря себе хлопала глазами.

– Леди Эмлин?.. – удивленно вымолвила она наконец.

Бывшая Танькина телохранительница, давно уже служившая в маминой рыцарской дружине, едва заметно улыбнулась в ответ и тут же приложила палец к губам.

– Не привлекайте лишнего внимания. Я вам потом всё объясню, – шепнула она.

Танька поспешно кивнула. А в следующий миг в ее душе шевельнулось жгучее чувство досады. Неужели мама опять решила приставить к ней тайную охрану? Но досада мелькнула и тут же ушла, а сердце уже вовсю ликующе билось. С леди Эмлин были связаны такие светлые воспоминания! И даже ненавистное обращение «великолепная», уже успевшее прозвучать из ее уст, сейчас совсем не раздражало. В конце концов, даже если леди Эмлин находится на корабле не ради Таньки, все равно она наверняка на службе.

А та вдруг пристально посмотрела на Таньку и тихо шепнула:

– Если что – найдете меня у девушек с инженерного факультета. Меня зовут госпожа Зои, я начальница их практики. Запомните?

Танька снова кивнула.

– Вот и славно, – удовлетворенно отозвалась леди Эмлин и снова чуть поклонилась: – Я вернусь к девушкам, с вашего позволения?

– Да-да, разумеется, леди... Зои, – исправилась Танька в последний момент.

* * *

В свою каюту Танька влетела не чуя под собой ног: до того окрылила ее недавняя встреча! Как наяву стояли перед ее глазами картины первого большого путешествия: покрытые темно-зелеными вязами берега Эвона, сияющее серебром небо над величественным Чедерским ущельем, угрюмые темно-бурые утесы Кер-Тамара, устремленные в небо загадочные веретёна менгиров, похожий на исполинского спящего пса холм Бронн-Веннели... А еще – обрывки образов людей, встретившихся ей тогда на пути: свежая рана на покрытой синими узорами щеке юного пикта Морлео, хмурый настороженный взгляд думнонского рыбака Лэри О'Лахана, растрепанные космы и горящие безумием глаза старой колдуньи Мэйрион, насмешливая ухмылка плута и мечтателя Робина Доброго Малого... Стоило Таньке вспомнить Робина, как ее радость сразу же потускнела: очень уж грустно завершилось их недолгое, но такое памятное знакомство. А еще через мгновение Танька спохватилась: да вот же кого напомнил ей странный человек, спасенный с курраха! Он был вылитым Робином – только сильно помолодевшим.

Ошеломленная внезапной догадкой, Танька замерла посреди каюты. Конечно, такое сходство могло быть случайным, и все-таки в совпадение не верилось. Неужели это Родри, сын Робина и Мэйрион?

Впрочем, о Родри она знала немного. Слышала, что тот рано сбежал из дома, что он долго странствовал по Придайну, что попадал в одну неприятность за другой – кажется, по собственной вине. Еще Танька вспомнила, что Робин упомянул сына в своем прощальном письме-завещании, оставил ему какие-то сбережения. Это было, пожалуй, всё. Но тем сильнее хотелось познакомиться с Родри ближе, хотя бы поговорить с ним. А вдруг он окажется похож на Робина не только внешностью? И все-таки что-то останавливало ее – и это явно было не только желание дать Родри отдохнуть.

Как же захотелось ей поделиться и догадкой, и странным сомнением! Только вот с кем? Может быть, с леди Эмлин? Увы, та всегда относилась к Робину с недоверием. Пожалуй, Танькина догадка лишь насторожила бы ее. А что если поговорить с Олафом? Вот, пожалуй, так и надо сделать!

Но не успела Танька сделать и шаг к выходу, как снова замерла. Где-то неподалеку скрипнула дверь, затем послышались тихие, осторожные шаги. А потом в каюту тихой мышкой проскользнула Серен.

Глава 3. Серен удивляется

Из лазарета Серен ушла изрядно разочарованной. Мало того, что ее познания в медицине толком не понадобились, так еще и о загадочном человеке, подобранном в море, не удалось узнать ничего нового. Сам он немедленно заснул, едва оказавшись на больничной койке, а расспрашивать корабельного врача Серен не стала – да и был ли в том смысл? Конечно, будь врач грамотным, знающим – он смог бы поведать очень многое о состоянии больного, всего лишь мельком посмотрев на него. Но разве стал бы настоящий, правильный лекарь бездействовать и ухмыляться, пока она, оказавшаяся поблизости совсем случайно, хлопотала над несчастным? Вот и брела она к отведенной им с Танни каюте, понуро опустив голову и кусая губы от досады.

Перед дверью настроение у Серен испортилось окончательно. Сначала ей на память пришла недавняя неприятность с имбирем, да так отчетливо, что аж защипало во рту. А следом во всех красках вспомнилась перебранка с Танни – вернее, то, как Серен выкрикивала в запале нечто совсем ужасное. И тут ей сделалось не по себе. Уж кого-кого, а Танни оскорблять определенно не стоило: та была мало того что дочерью императрицы, так еще и сидой. Выходило, что, наговорив ей гадостей, Серен умудрилась самым ужасным образом нарушить сразу и законы Рима, и неписаные правила общения со славным народом.

Так что в каюту Серен вошла, мысленно проклиная на все лады свой дурной язык. Вот что мешало ей вовремя его придержать? Ну почему она такая невезучая?

* * *

Со стороны могло показаться, что жизнь у юной Серен верх Инир складывается всем на зависть. Благородный «римский» клан Плант-Монтови, глава семьи на важной должности при дворе диведского короля, роскошная вилла неподалеку от столичного Кер-Мирддина, а сама она – единственный ребенок в семье, богатая наследница... Однако счастливицей себя Серен уж точно не считала. Что толку в римском происхождении далекого предка, если твой дед был всего лишь зажиточным фермером? Много ли радости в том, что отец официально именуется королевским чиновником по плодородию почв, если и в народе, и даже в королевском дворце его по старинке называют «навозным чиновником», а то и вовсе «навозником»? Ну а что до единственной наследницы... Почтенный Инир ап Гармон с самой женитьбы страстно мечтал о сыне, но его супруга, произведя на свет дочь, так больше ни разу и не забеременела. Вот и росла Серен с малых лет любимицей матери и пустым местом для отца. Впрочем, справедливости ради, тот о дочери все-таки вспоминал, причем с каждым годом всё чаще, и со временем стал даже снисходить до коротких бесед с нею. А почувствовав наступающую старость, отец ни с того ни сего задумал нечто прежде трудновообразимое: передать Серен по наследству свою должность при диведском дворе.

Впрочем, по трезвом размышлении замысел отца казался не таким уж безумным. Со времен прихода Немайн камбрийские женщины всё чаще брались за занятия, прежде считавшиеся исключительно мужскими: появились среди них и рыцари, и чиновницы самых высоких рангов. Конечно, пожаловать Серен придворную должность, тем более такую ответственную, мог только король, но Инир ап Гармон пользовался у того огромным доверием и имел все основания надеяться, что его просьба будет услышана. А если еще и дать девушке соответствующее образование... В общем, в плане старого чиновника был только один недостаток: мнением самой Серен на этот счет, как не раз уже бывало, никто не поинтересовался.

Так и сменила Серен пригородную виллу на съемный дом в Кер-Сиди, а уютное коротание времени за вышиванием – на скучные лекции в Университете. С одногруппниками у нее поначалу не заладилось: единственной Монтови среди них оказалась дочь леди Хранительницы, к которой было боязно подступиться, а из остальных более или менее ровней Серен могла считаться только Санни, дочь мерсийского вельможи. Но Санни была саксонкой – представительницей презренного варварского племени, принесшего когда-то на Придайн огромную беду. А остальные одногруппники не были ни благородными, ни римлянами, ни даже настоящими бриттами: ирландец Маэл-Патрик, наполовину ирландка Медб и в придачу к ним Олаф – сын корабельного мастера из неведомых северных земель, и внешностью, и именем подозрительно походивший на сакса... Ну вот как можно было с такими общаться, а тем более дружить?!

Со временем, конечно, Серен приноровилась к новой жизни. Как ни странно, помог ей в этом пример Танни, Неметониной дочери: та, даром что была сразу и Монтови, и сидой, приятельства с варварами не чуралась. К концу первого курса преодолела свою гордость и Серен – вроде бы научилась быть и приветливой, и дружелюбной. Впрочем, спохватилась она, видимо, слишком поздно. За год в группе сложилось настоящее студенческое братство – а Серен осталась от него настолько в стороне, что даже о самых важных новостях узнавала с огромным опозданием. Например, о том, что Маэл-Патрик и Санни ухитрились тайно пожениться, она услышала лишь после их похищения, когда избитый Олаф угодил в госпиталь, а Танни отправилась в Мерсию на поиски пропавших.

Поначалу не заладилось у Серен в Университете и с учебой. Мэтр Кистениан, ее домашний учитель, хорошо разбирался в риторике и праве, великолепно владел шестью живыми и мертвыми языками, однако оказался откровенно слаб в естественной истории. Поступить в Университет Серен это не помешало: на факультет естествознания ее приняли по просьбе диведского короля без испытаний. Но первые же занятия обернулись для новоиспеченной студентки ужасом и позором. Ужасом – оттого, что ей пришлось иметь дело с жабами, пауками и прочими неприятными созданиями, да еще и тщательно рассматривать их, зарисовывать и даже вскрывать. Позором – потому что она не имела ни малейшего представления о многих вещах, прекрасно известных всей остальной группе. Серен не знала даже, что гусеницы превращаются со временем в бабочек, а головастики – в лягушек и жаб. Хуже того, даже в сельском хозяйстве она, дочь чиновника по плодородию почв, не разбиралась совершенно.

Но и здесь Серен тоже не сдалась. Где усердием, где сообразительностью, а где благодаря помощи товарищей она стала наверстывать пробелы в знаниях и к середине второго курса более или менее нагнала остальную группу. Полюбить ботанику и зоологию она, по правде говоря, так и не смогла, зато занятия по медицине ее увлекли. Увы, лекарские знания давались ей тоже непросто. Серен запоминала с лету рассказы мэтрессы Брианы верх Эмрис о Гиппократе, Галене и других великих врачах прошлого, но ее же лекции об устройстве человеческого тела приходилось тщательно записывать, а потом вызубривать наизусть. Она самозабвенно слушала мэтрессу Анну Ивановну, когда та знакомила студентов с лечебными свойствами растений, – однако отличать одни травы от других у Серен получалось куда хуже, чем у того же Олафа. А между тем до́ма, в Диведе, от нее ждали успехов. Отцу было мало просто хороших оценок: он требовал, чтобы Серен была лучшей из лучших. И как бы прилежно ни училась она весь семестр, после каждой сессии до́ма ее ждал суровый нагоняй за нерадивость. Выслушивая отцовские упреки, Серен с трудом сдерживала слезы, а потом, закрывшись в своей комнате, рыдала целые ночи напролет.

Возможно, тем же самым закончился бы и ее последний приезд, если бы не мать. Та, обычно подавленно-сдержанная, на этот раз вдруг сорвалась – и, оставшись с Серен наедине, выплеснула на нее всё наболевшее. Ну вот зачем самодуру-мужу это нужно – навязывать дочери жизнь, больше подходившую бы сыну? Нет бы найти ей богатого и покладистого жениха, лучше всего – с благородными римскими корнями, из гленских или диведских Монтови!

Выслушав горестные материнские стенания, Серен крепко задумалась. Удачное замужество, особенно – при собственном главенстве в браке, ей и в самом деле показалось куда привлекательнее скучной службы на отцовской должности. Правда, простого Монтови она, дочь королевского чиновника, себе в женихи уж точно не желала! Зачем ей нужен какой-то бритт, если в африканских землях живут куда более правильные римляне, чем на Придайне, если там, как в былые времена, люди носят римские имена, чтут старые обычаи и разговаривают между собой на настоящей латыни?

И тогда, поразмыслив, Серен стала действовать. Сначала она исподволь навела справки об африканских римлянах, осевших в Кер-Сиди. Увы, ничего вдохновляющего узнать не удалось: на целый город таких нашлось всего несколько. Сразу же пришлось отмести сэра Эмилия: прославленный на всю Камбрию гленский магистр оффиций мало того что оказался чудовищно дряхлым, так еще и был женат на сестре леди Хранительницы – сухорукой, сварливой и такой же старой. А оба его сына, как выяснилось, давным-давно покинули не только Кер-Сиди, но и вообще Глентуи: один служил где-то далеко на севере, другой же и вовсе перебрался на родину отца. Кроме того, отыскался некий купец-зерноторговец Аникий Скэва, но тот был немолод, женат и не имел взрослых сыновей. Еще нашлось двое священнослужителей, связанных монашескими обетами. Ну и, конечно, Серен давно знала преподавателя права мэтра Бонифация, занудного и вредного старикашку, ненавидимого, кажется, всей ее группой. В общем, надежда найти себе в окру́ге жениха-римлянина угасла у нее, едва родившись.

Но остановиться Серен уже не могла. Потерпев неудачу в Кер-Сиди, она стала искать способ попасть в Африку. И, как ни странно, нашла его довольно быстро.

Университет Кер-Сиди с самого основания был заведением, в котором учили не только книжной премудрости. Каждому обладателю диплома – изукрашенного прихотливыми узорами пергаментного свитка, подписанного ректором, – полагалось в совершенстве владеть умениями настоящего гленского колдуна – врачевателя, учителя, юриста, инженера, рудознатца или еще какого-нибудь специалиста. Поэтому кроме лекций и семинаров у студентов были и лабораторные занятия, и полевые практики. «Естественников», в том числе и Серен, в конце последнего курса ожидала самая долгая практика – исследовательская. А проходить ее следовало на одной из учебных баз, которых за три с лишним десятка лет Университет успел создать немало: Абераннас в Алт Клуите, Кер-Морхен в Думнонии, Трегенег в Арморике... Были среди этих баз и такие, что располагались совсем далеко от бриттских земель: например, в египетской Александрии и в африканской Утике. Вот Серен и объявила декану, что хотела бы проходить исследовательскую практику в Африке. Тот ее просьбе удивился, однако не отказал: желающих ехать в такие далекие края много не бывало никогда.

Конечно, Серен пришлось позаботиться еще много о чем. Для начала она, удивив всю группу, уговорила доброго и рассеянного мэтра Рори Мак-Артура подобрать ей тему полевого исследования. Потом она на пару дней съездила в Дивед – на переговоры с родителями. Отца Серен попросту обманула: убедила его, что поездка в Африку обязательна для всех студентов. С матерью же она решилась быть откровенной. Та, поплакав, с ее замыслом в итоге согласилась и даже благословила дочь на дорогу.

Вернувшись в Кер-Сиди, Серен несколько недель прожила в томительном ожидании. И только увидев свое имя в «африканском» списке, после Олафа Эгильссона и Этайн Плант-Монтови, запоздало ужаснулась содеянному. Однако отступать ей было уже некуда.

* * *

В каюту Серен вошла осторожно, крадучись. Вдруг Танни по своему сидовскому обыкновению улеглась спать посреди бела дня? А ну как проснется и всё ей припомнит!

Но Танни не спала – стояла посреди каюты спиной к двери, застыв бледным призраком чуть в стороне от занавешенного окна. В сумраке она казалась совсем бесплотной. Ну так мудрено ли? Фэйри – они ведь такие: вроде бы из плоти и крови, а все равно существа не из этого мира. И от того, что Танни была сидой лишь наполовину, ничего не менялось: волшебная материнская кровь явно взяла в ней верх.

Как ни старалась Серен двигаться бесшумно, Танни ее все-таки заметила. Вздрогнув, она стремительно обернулась – тоже не по-человечески: не всем телом, а лишь повернув голову. Пробившийся сквозь приоткрытую дверь свет фонаря упал на ее иссиня-белое лицо, огромные глаза тут же вспыхнули красными угольками. Не сдержавшись, Серен испуганно ойкнула – а ведь вроде бы совсем привыкла к сиде за столько лет!

Некоторое время они стояли и молча смотрели друг на друга. В полутьме Серен толком не могла разглядеть выражение лица Танни, но отчетливо видела тлеющие угольки ее глаз. Потом те вдруг уменьшились – видимо, у Танни сузились зрачки. И тогда Серен немного перевела дух. При гневе зрачкам полагается быть широкими – по крайней мере, у людей дело обстоит именно так.

– Танни, ты не подумай... – запинаясь, робко пролепетала она. – Я не нарочно... не знаю, что на меня и нашло...

– Я тоже не нарочно, – спокойно отозвалась сида. – Просто имбирь был очень жгучий, а ты меня даже не дослушала.

В ответ Серен мрачно кивнула. Сказать ей было нечего.

– Я ведь себе тоже рот обожгла, – продолжила Танни, а потом вдруг тихо, но отчетливо вымолвила: – Спасибо тебе за честность, Серен.

– Но... – начала было Серен, однако на всякий случай оборвала фразу. За что Танни ее поблагодарила, она так и не поняла, но перечить побоялась.

И опять воцарилось молчание. Серен по-прежнему опасалась сказать что-нибудь неудачное, хотя от сердца у нее все-таки капельку отлегло. Явно не стремилась продолжать разговор и Танни. Та, постояв еще немного, вновь повернулась к окну, а затем тихонько подошла к своей кровати и осторожно уселась на нее, задумчиво подперев голову обеими руками.

А Серен по-прежнему стояла в растерянности возле двери и не знала, что предпринять дальше. Так-то говоря, возле кровати в плетеном коробе ее ждали пяльцы и учебник латыни – но сейчас ей явно было и не до вышивания, и не до изучения языка. Ссоры вроде бы удалось избежать, но до конца успокоиться все равно не получалось. Больше всего хотелось услышать сейчас от Танни какие-нибудь мирные, обыденные слова. Но та молчала и вообще не шевелилась. Было похоже, что она находилась сейчас мысленно где-то очень далеко и от Серен, и от каюты, и от корабля. А где – да кто их, сидов, разберет!

Выждав еще некоторое время, Серен развернулась и шагнула к выходу. Не то чтобы ей хотелось выбраться на свежий воздух: там наверняка было ветрено и холодно, к тому же опять начинала, пока еще едва ощутимо, напоминать о себе морская болезнь. Нет, Серен просто пыталась сбежать – то ли от Танни, то ли от себя.

Но едва она дотронулась до дверной ручки, как снаружи осторожно постучали.

– Эй, Танни! – послышался из-за двери голос Олафа. – Ты здесь?

– Здесь она, – не задумываясь откликнулась Серен и почему-то опять испугалась.

– Выгляните наружу, – безмятежно продолжил Олаф. – Там думнонский берег показался. Красота!

И тут Серен облегченно вздохнула. Сейчас она выскочит вроде как полюбоваться на красивый вид – а занятая неведомыми сидовскими мыслями Танни, конечно же, никуда идти не захочет. И всё это будет выглядеть совсем не как позорное бегство!

– Подожди, я сейчас, – торопливо откликнулась она.

А потом обернулась – и опешила.

От задумчивой отстраненности Танни не осталось и следа. Та всё еще сидела на кровати, но теперь выпрямилась как струна, и глаза ее снова сверкали красным огнем. Потом, вдруг встрепенувшись, Танни запустила руку себе за ворот и вытащила оттуда за тесемку непонятный продолговатый предмет размером с гусиное яйцо.

– Я сейчас! – воскликнула Танни взволнованно, а затем вскочила на ноги и, прижимая странную штуковину к груди, тоже устремилась к двери.

* * *

На палубе в самом деле оказалось холодно и ветрено. Но отступать Серен уже не могла: сама ведь напросилась! И теперь она тенью следовала за Танни и Олафом, недоумевая от происходящего. Олаф, похоже, был удивлен не меньше ее. А Танни, всё так же держа у груди загадочный предмет, уверенно шагала к краю палубы.

Возле борта Танни остановилась. Порыв ветра разметал ее волосы, высвободив длинное заостренное ухо, но она, казалось, ничего не замечала. Опершись на борт, Танни сощурилась и замерла, устремив взгляд вдаль, туда, где едва виднелась сквозь дымку темная полоска берега.

– Смотрите, где-то вон там, – вдруг вдохновенно воскликнула она, показав рукой на далекий берег, – над темными скалами стоят высокие серые стены Тинтагеля. Их, правда, еще не видно, но... – Танни запнулась, потом сбивчиво, возбужденно зачастила: – А еще дальше – за Ланнустом, возле развалин Кер-Брана – среди терновых зарослей прячется маленький домик Робина Доброго Малого. В нем теперь живут мои друзья – славный господин Эрк, его жена Гвен... Я знаю, это глупо, нелепо, но... Милый Робин, ты завещал мне эту дудочку, я научилась на ней играть, и теперь... Вот, послушай!

И она поднесла к губам тот самый предмет, оказавшийся глиняной птичкой-свистулькой. А в следующий миг, перебивая шум волн, над «Дон» разнеслась весенняя песня зарянки: радостная, звонкая, переливчатая – совсем как настоящая! Серен слушала ее и недоумевала – до того неуместным казался голос лесной пичуги здесь, на корабле, посреди моря! Недоумевала – и все равно слушала, поневоле поддавшись сидовскому волшебству.

Опомнилась Серен оттого, что сзади на нее вдруг упала тень. Вздрогнув от неожиданности, она обернулась.

Позади нее стоял незнакомец с курраха и неотрывно, с выражением изумления на заросшем густой рыжей щетиной лице смотрел на Танни.

– Ой! – вырвалось у Серен.

Свистулька смолкла, Танни обернулась. Щеки сиды внезапно полиловели – так бывало всякий раз, когда она волновалась.

А человек с курраха вдруг заговорил. Запинаясь, он произнес с ужасным думнонским выговором:

– Эй, добрая соседка, послушай... Откуда у тебя это?

Всё такой же небритый, всё в той же мешковатой, явно с чужого плеча, рясе, пахнущий чудовищной смесью пота, рыбы, овечьего жира и ладана, он навис над плечом Серен, вперив пронзительный взгляд ярко-синих глаз в Танни. Еще недавно Серен искренне беспокоилась об этом человеке – измученном долгими скитаниями по волнам, беспомощном, нуждающемся в ее заботе. А теперь ей сделалось страшно – до мурашек, до дрожи в коленях. Пуга́ло всё – и его облик, и голос, и запах, и внезапное появление за спиной. Ох, заговори он сейчас не с Танни, а с Серен – она, наверное, не смогла бы в ответ проронить и слова!

Но Танни, похоже, не испугалась. Смутилась – да. Оробела – может быть. Но в ужас не пришла точно. Ответила почти сразу:

– Это подарок Робина Доброго Малого.

И оба – и Танни, и человек с курраха – замерли, напряженно вглядываясь в лица друг друга. Серен смотрела на них сразу и с опаской, и с любопытством. Она решительно ничего не понимала.

А потом Танни нарушила молчание – заговорила сразу и робко, и взволнованно:

– Простите, пожалуйста... Вас, случайно, не Родри зовут?

Человек с курраха вздрогнул, напрягся.

– Может, и так, добрая соседка, – вымолвил он наконец. – Только носить это имя мне осталось совсем недолго. Я уже третий год смиренно готовлюсь к постригу.

Услышав это, Серен перевела дух. Сошлось наконец всё – и основательно изношенная монашеская одежда, и невыбритый лоб, и то, что этот человек нашелся не где-нибудь, а неподалеку от острова, населенного монахами. Послушник – это было понятно и безопасно. Теперь сросшиеся брови и многодневная щетина Родри – вот, значит, как его звали! – уже не казались ей такими страшными. Что-то, впрочем, все-таки продолжало ее настораживать, но что именно – Серен никак не могла понять.

Оказалось, до чего-то похожего додумалась и Танни. Задумчиво посмотрев на Родри и полиловев еще больше, она вдруг произнесла со странным сожалением в голосе:

– Так вы с Инис-Вайра? Как же я не сообразила... Надо сказать капитану, вам помогут вернуться.

Мгновение Родри смотрел на нее с замешательством, даже с испугом. Потом помотал головой:

– Нет, добрая соседка. Я подвизаюсь в обители святого Карантока, что возле Тевинблюстри... – и поспешно пояснил: – Отец келарь отправил меня наловить рыбы для монастырской кухни, а я, нерадивый, заснул и упустил вёсла... Хвала Господу нашему Иисусу Христу – тут Родри торопливо перекрестился – и святому Эльму Формийскому за то, что они смилостивились надо мной, прислав ваш корабль мне во спасение!

И тут Серен наконец осенило. Вот же что так упорно настораживало ее, не давало успокоиться до конца! Да ведь этот Родри удивился встрече с сидой куда меньше, чем какой-то свистульке!

А Родри вдруг охнул, тревожно посмотрел на Танни и обеспокоенно проговорил:

– Я тебя не обидел, добрая соседка?

И снова Серен удивленно уставилась на него. Что значит «обидел»? Он же вроде ничего дурного не сказал и не сделал!

Однако всё быстро разъяснилось. Танни, в отличие от Серен, поняла сказанное с полуслова.

– Чем? Крестным знамением? – горячо воскликнула она. – Что вы, господин Родри, – я ведь крещеная! И... Простите, господин Родри, я не назвала себя – совсем позабыла! Я Этайн, дочь сэра Тристана и леди Немайн. Ваш отец когда-то очень мне помог.

Серен, едва оправившаяся от недавнего удивления, теперь и вовсе остолбенела. Выходит, отец этого Родри когда-то очень помог Танни – но когда и чем? Может быть, что-то случилось в ее безумном путешествии по Мерсии и Думнонии? Но о тех давних событиях, произошедших без малого четыре года назад, Серен почти ничего не знала. Слухов о них ходило много, но что там было на самом деле, участники особо не рассказывали. И еще на один вопрос не находилось ответа. Как Танни сумела узнать этого Родри, которого явно никогда не видела прежде? Неужели она, вопреки всем своим уверениям, все-таки владеет сидовским волшебством?

Тем временем Родри сделал шаг назад, пристально посмотрел на Танни, а потом тихо вымолвил:

– Простите, леди, за вопрос... Что тогда случилось с ним и с матерью?

Танни замерла, чуть опустила голову. Глаза ее вдруг повлажнели, выбившееся из-под волос ухо грустно поникло. Затем, едва заметно кивнув, она негромко, но твердо произнесла:

– Я расскажу вам всё, что знаю. Только, господин Родри... Дайте мне немного собраться.

Глава 4. Новые знакомства

Танька сильно волновалась: предстоявший разговор мог оказаться очень тяжелым. А вдруг Родри до сих пор надеется, что его родители остались в живых, что они нашли себе приют на Авалоне?

Гленские землеописатели уже три десятка лет старательно обследовали и сушу, и море, моряки вовсю пользовались начерченными ими картами, но очень многие жители Придайна по-прежнему верили в реальность волшебного яблоневого острова. Верили и искали его, и не только в море, но даже на суше – кто возле захваченного нортумбрийцами Кер-Луэля, кто на Мейкаловом холме в Мерсии под Кер-Ваддоном. Иным Авалон чудился в давным-давно известных и облазанных вдоль и поперек островах: северянам Алт Клуита – в покрытом зелеными лесами и лиловыми вересковыми пустошами Инис-Манау, жителям камбрийского Гвинеда – в славной древними священными рощами Моне.

Думнонцы имели на этот счет собственное мнение: остров Авалон лежал на закатной стороне, за скалистым и почти безлюдным Эннором. В последние годы среди них распространилась новая легенда: будто бы именно туда, на Авалон, уплыли прославленный плут, весельчак и защитник бедняков Робин Добрый Малый и его жена, знаменитая героиня саксонской войны Мэйрион-озерная. Бродячие певцы – и бриттские барды, и англские глеоманы – быстро переложили легенду на стихи и разнесли по всему Придайну. С каким же трепетом однажды услышала такую балладу Танька из уст забредшего в Кер-Сиди думнонского барда, с какой радостью опознала в ней слог старого знакомого Эрка ап Кэя! Как же отчаянно хотелось тогда поверить во всё, о чем пел седой одноглазый бард, – в благоуханные яблоневые сады, в музыку незримых крутов и арф, в чудесную встречу Робина и Мэйрион с королем Артуром!.. Но, увы, она знала правду – а правда эта если и оставляла какую-то надежду на спасение Робина и Мэйрион, то совсем крошечную, почти призрачную. Сама же Танька ни в какое их спасение и вовсе не верила – хотя бы потому, что помнила, как эта легенда рождалась – на ее глазах и даже при ее участии. А еще – потому что пропавших так и не смогли найти – ни живыми, ни мертвыми. Робин и Мэйрион исчезли бесследно, словно маленький куррах Лэри О'Лахана и в самом деле ушел по Прямому пути за круги мира, как корабль сидов в маминой сказке о Срединной Земле.

Вот и пришлось просить у Родри время, чтобы «собраться» – не столько вспомнить давние события – разве же такое позабудешь! – сколько просто успокоиться и привести в порядок мысли. Но что и как ему говорить, сто́ит ли делиться с ним своими догадками или же лучше ограничиться виденным своими глазами, – этого Танька так и не смогла для себя решить. А Родри стоял за спиной у Серен, напряженно всматривался Таньке в лицо и ждал. И, конечно, всё это не могло продолжаться бесконечно.

– Господин Родри, – вымолвила наконец Танька, – когда ваш отец вез нас в Керниу, по дороге он простудился и тяжело заболел...

Взгляд Родри помрачнел.

– Значит, он все-таки умер?

– Я не видела его мертвым, – честно ответила Танька. – Дело в том, что...

И запнулась. Как же мучительно было воскрешать в памяти те жуткие события!

– Дело в том, что госпожа Мэйрион... – превозмогая себя, выговорила она наконец. – То есть ваша матушка... Она посадила его в лодку и отправилась на Авалон... Ну то есть это она так думала, что на Авалон – на самом-то деле за Эннором ничего нет... Она была не в себе тогда... – окончательно смешавшись, Танька замолчала.

– Матушка... – горько усмехнулся Родри. – Да, она была такая. Бывало, что и чудила.

И он тоже замолчал.

Танька смотрела на него, а перед ее глазами сейчас стояло совсем другое лицо – старой ведьмы Мэйрион: серое, изборожденное морщинами, обрамленное взлохмаченными седыми космами – и исполненное лютой ненависти. «Эй, обернись, вороненок!» – как наяву прозвучал вдруг в памяти скрипучий старческий голос, и Танька невольно содрогнулась. Как же хорошо было, что сын ничем не напоминал мать!

А потом Родри прервал молчание.

– Спасибо вам, леди, – вымолвил он и поклонился.

Это было настолько неожиданно, что Танька растерялась.

– Но за что, господин Родри?.. – с недоумением пробормотала она.

А тот вдруг хмыкнул – совсем по-отцовски – и пожал плечами:

– Разве непонятно, леди? Вы ведь подарили мне надежду.

По правде говоря, до конца Танька этих слов так и не поняла. Однако уточнять она не решилась, лишь кивнула в ответ. А Родри, вновь поклонившись, вдруг повернулся и поспешил прочь, к жилой надстройке.

Повинуясь внезапному порыву, Танька рванулась следом. Но успела сделать лишь пару шагов.

– Подожди, Танни, – окликнул ее хорошо знакомый голос.

Опомнившись, Танька остановилась. Повернула голову.

– Олаф?!

– Ну куда я денусь? – откликнулся тот. – Стою тут рядышком, слушаю. Так вот, значит, в чем дело!

– Ну да... – Танька почему-то смутилась. – Это Родри, сын...

– Я понял, – перебил ее Олаф. И, не дав ей опомниться, тихо вымолвил: – Спустишься ко мне, поговорим?

* * *

Оказалось, что Олаф поселился в огромной каюте со смешным названием «кубрик». Каюта эта находилась точно под Танькиной, и добираться до нее пришлось по узкой крутой лестнице. Корабль по-прежнему раскачивался, спускаться оказалось непросто, так что Танька, очутившись наконец внизу, с облегчением перевела дух.

Обстановка в кубрике оказалась не в пример скромнее, чем в Танькиной каюте: ни изящных резных стульев, ни широких окон с занавесками. Не было даже обычных кроватей: вместо них вдоль стен тянулись двухъярусные нары. Первым делом Олаф указал Таньке на длинный деревянный сундук.

– Садись сюда. А то еще упадешь.

А сам прислонился к стоявшему посреди кубрика массивному столу.

Слова эти прозвучали странно, двусмысленно, на миг Таньке в них даже почудилась насмешка. Однако Олаф оказался серьезен.

– Знаешь, – хмуро произнес он, едва Танька устроилась на сундуке, – не нравится мне этот Родри. И вообще что-то здесь нечисто. На послушника он совсем не похож. Вспомни только, как он глазами зыркал: разбойник разбойником!

– Да ты что! – вскинулась Танька. – Он же о родителях спрашивал. Волновался!

В ответ Олаф нахмурился, затем покачал головой:

– И в его рыбную ловлю я тоже не верю. Посуди сама. Много ли куррахов ты видела утром в заливе?

Тут Таньке пришлось призадуматься.

– Нет, – наконец призналась она. – По-моему, вообще ни одного.

В ответ Олаф кивнул:

– Вот именно. Помнишь, какие тогда были волны? Вот и подумай: кто бы в такую погоду послал его рыбачить на маленькой лодке?

И снова Танька крепко задумалась. По всему выходило: Олаф прав. Однако соглашаться с ним не хотелось. Неужели Родри, так похожий на Робина Доброго Малого, вот так просто взял и солгал ей?!

И в конце концов объяснение действительно нашлось.

– Подожди, Олаф! – твердо сказала Танька. – Волны – они были возле Кер-Сиди, так?

Вздохнув, Олаф кивнул:

– Ну, так...

– Ну вот! – радостно подхватила Танька. – А Родри – он ведь отплыл из Думнонии. Может, у того берега никаких волн и не было!

Олаф не проронил ни слова, однако выразительно покачал головой. Увы, было ясно, что он так и остался при своем мнении. И переубедить его, похоже, не оставалось никакой надежды.

Должно быть, Олаф заметил ее огорчение. Вздохнув, он вымученно улыбнулся и развел руками. А потом пристально посмотрел на Таньку и твердо произнес:

– Я только об одном тебя попрошу. Будь с ним осторожнее.

* * *

От Олафа Танька ушла в изрядно испорченном настроении. Нет, разумеется, они не поругались, остались, как и прежде, друзьями. И все-таки ей было неуютно. Разговор получился не просто трудным: он разрушил радость от знакомства с сыном Робина, заронил сомнение. Всё настойчивее в голове звучала мысль: а может, сто́ит посоветоваться с леди Эмлин? И когда Танька поравнялась с дверью своей каюты, она окончательно уверилась в этом решении.

Останавливаться Танька не стала, направилась дальше по коридору – к каюте девочек с инженерного факультета. По правде говоря, найти там леди Эмлин она особо не надеялась: ну зачем начальнице практики неотлучно сидеть при своих подопечных? Однако лучшей идеи в голову так и не пришло.

Из каюты доносились громкий шепот и приглушенные смешки. Потом неожиданно тренькнула струна кру́та, и незнакомый девичий голос затянул протяжную песню:

Выйди в садик, милая подружка,

Цу-рум-ди, ро-рун-ди, радл, лидл, лал...

Таньке сделалось вдруг неловко: ну куда это годится – вламываться незваной на чужие посиделки! Но тревожная мысль, завладевшая ею, упорно не давала покоя. Немного поколебавшись, Танька все-таки решилась: постучалась в дверь – совсем тихонько, совсем осторожно, в тайной надежде, что ее не услышат.

Но ее услышали. Песня тотчас же смолкла, оборвалась на полуслове.

– Кто там? – раздался тот же самый голос – звонкий, приветливый и чуточку удивленный.

– А леди Зои?.. – окончательно смутившись, начала Танька.

– Я здесь, великолепная, – вдруг тихо послышалось за спиной.

Танька стремительно обернулась. Перед ней стояла леди Эмлин и загадочно улыбалась – такой знакомой белозубой улыбкой!

– Я присмотрю за ним, не волнуйтесь, – шепнула она, словно прочтя Танькины мысли. – Уже присматриваю. А вы не бойтесь – загляните к девочкам! Они гостям всегда рады.

* * *

Заглянуть к девушкам Танька так и не решилась: постояла еще чуточку да и отправилась к себе. А те немного пошушукались за дверью, а потом из их каюты опять донеслись музыка и смех.

Леди Эмлин молча проводила Таньку. Возле ее двери она поклонилась и, чуть улыбнувшись, замерла.

– Вы зайдете ко мне? – с затаенной надеждой спросила Танька.

В ответ леди Эмлин покачала головой:

– Лучше бы не надо, великолепная.

И пришлось Таньке остаться вдвоем с Серен, похоже, так и не отошедшей от утренней стычки. Та до самого ужина просидела на кровати, уткнувшись носом в пяльцы и сосредоточенно орудуя иголкой. Таньке тоже было неуютно. Сначала она, честно следуя предписанному ей распорядку дня, улеглась в кровать. Сон, однако, так и не пришел. Тогда Танька вновь поднялась и как была – в ночной рубашке, с распущенными волосами – засела за дневник. Она долго смотрела на его чистые желтоватые страницы, а в памяти сами собой всплывали события дня, оживали четкими образами, просились на бумагу. Вот «Дон», распустив белые крылья парусов, выходит на простор залива, оставляя за кормой до боли знакомый силуэт Кер-Сиди. Вот заплаканная, пунцовая от обиды и гнева Серен яростно выкрикивает Таньке проклятья. Вот сгорбившийся Родри одиноко и беспомощно качается в утлом куррахе среди высоких водяных валов. Вот он же неподвижно лежит на дощатой палубе, зачем-то изображая обморок...

Несколько раз Танька брала в руку перо, даже обмакивала в чернильницу, но дотронуться им до бумаги так и не посмела. Ну как можно было тратить драгоценные листы на посторонние записи и рисунки! Все-таки это был полевой дневник натуралиста, взятый специально для Африки.

А потом раздался стук в дверь, и бодрый голос Олафа позвал:

– Девчонки, ужинать идете? Там зовут уже!

Серен, вроде бы самозабвенно трудившаяся над вышивкой, тут же отложила пяльцы и быстро поднялась. Еще через мгновение она стремительно вылетела за дверь, и по коридору разнесся частый стук подошв ее башмачков. Танька с недоумением проследила за удалявшимися шагами, затем услышала звук отворяющейся наружной двери и только тогда опомнилась.

– Олаф, ты не жди меня, я сама подойду, – на всякий случай крикнула она, а потом вздохнула и стала собираться. Надо было еще одеться и привести в порядок волосы.

Перед тем, как выйти из каюты, Танька безотчетно посмотрела на кровать Серен, невольно задержала взгляд на сиротливо лежавших на ней пяльцах – и вдруг охнула. Добрая треть натянутой на них ткани была покрыта искусным узором из веточек и переплетенных завитков. А дальше сплошь шли кривые, неровные стежки, посреди которых торчала небрежно воткнутая иголка. И в довершение всего возле самого ободка пяльцев прямо по аккуратно вышитым зеленым листочкам расплылось несколько красновато-бурых пятнышек, очень похожих цветом на кровь.

* * *

Вопреки Танькиным опасениям, ужин получился очень уютным. Помещение, отведенное студентам под столовую, вечером стало походить на пиршественную залу заезжего дома, а еще больше – на большую комнату студенческого общежития. Напряженность, почему-то чувствовавшаяся весь обед, на этот раз быстро улетучилась. Девушки с инженерного факультета поначалу опасливо косились на Таньку, но вскоре осмелели. Одна из них, высокая, черноволосая, с большими глазами и бледным лицом, чем-то неуловимо похожая на сиду, тихонько вышла из-за стола и, усевшись в уголке, пристроила себе на колено новенький, блестящий лаком крут. Под его аккомпанемент она запела – уже знакомым Таньке чистым звонким голосом. Песню девушки сразу же подхватили ее подруги. Серен, поначалу сидевшая с поджатыми губами и постным лицом, в конце концов тоже не утерпела и присоединилась к остальным. Кажется, молчали только Олаф, не певший вообще никогда и нигде, и Танька, боявшаяся разрушить своим вмешательством хрупкую гармонию внезапно сложившегося хора. Подперев рукой подбородок, она сидела за столом тихо, как мышка, слушала самозабвенное пение девушек и почему-то всё время ожидала прихода Родри – сразу и с опаской, и со странной надеждой. Тот, однако, так не появился. Впрочем, ничего удивительного в этом не было: кто бы пригласил постороннего, да еще и едва знакомого человека на студенческий ужин?

Между тем среди песен всё чаще попадались незнакомые – и, судя по всему, не только Таньке. Всё меньше девушек подхватывало их, всё неувереннее они подпевали. Последнюю песню черноволосая студентка исполнила совсем одна. Допев, она поднялась со стула, бережно прислонила крут к стене и чуть смущенно поклонилась.

После этого песни сменились разговорами, и Танька снова почувствовала себя лишней. Улучив момент, она тихонько вышла из-за стола, выскользнула за дверь и, быстро поднявшись по уже знакомой лестнице, выбралась наружу. И замерла в изумлении. Море вокруг «Дон» светилось.

Солнце уже скрылось за горизонтом, и небо приобрело тот самый серебристый цвет, который различали только Танька и ее мама. Но свечение моря не было отражением небесного серебра. Оно казалось насыщенно-белым, будто какой-то исполин пролил в воду огромный кувшин молока. И пусть это явление было хорошо знакомо из университетских лекций и объяснялось совсем просто – парившими в воде мириадами крошечных фосфоресцирующих существ – все равно зрелище завораживало, казалось поистине волшебным.

Между тем жизнь на корабле шла своим чередом. Оказалось, за вечер моряки успели убрать все паруса, и теперь реи двух передних мачт темнели на фоне серебристого неба перекладинами исполинских восьмиконечных крестов. Из трубы, торчавшей позади средней мачты, лениво поднимался дымок и изредка вылетали яркие искорки. К острому запаху моря примешивался уютный аромат костра.

Даже ночью «Дон» осталась полна звуков: плескалась вода за бортом, скрипели высокие мачты и тянувшиеся от них бесчисленные канаты, а где-то глубоко в недрах корабля, как раз под дымящейся трубой, едва слышно потрескивал огонь. С разных сторон доносилась человеческая речь. На дальнем конце палубы кто-то кого-то отчаянно распекал на странной смеси северного бриттского говора с ломаной латынью. Наверху за спиной у Таньки неведомый моряк, по-уладски проглатывая звуки, напевал ирландскую песню. А внизу по-прежнему звучали смех и веселые голоса: вечерние посиделки у девушек незаметно перешли в ночные. Потом неожиданно заскрипела лестница: кто-то неторопливо, осторожно по ней поднимался. Спустя некоторое время скрип так же внезапно прекратился.

– Танни, ты здесь? – тихо позвал голос Олафа.

Опомнившись, Танька обернулась.

– Здесь, – отозвалась она и, не утерпев, воскликнула. – Ты только посмотри, какая в море красота!

– Красиво, – не раздумывая согласился Олаф. – В Хордаланне, у отца на родине, это называется марельдр – «морской огонь».

Немного помолчав, он вдруг хмыкнул:

– Занятно все-таки вышло: отец полжизни в море провел, а я вот впервые оказался.

Танька рассеянно кивнула. Потом, спохватившись, проговорила:

– Я тоже впервые. Ну почти. Одна ночь на «Модлен» – это ведь не считается. Мы тогда очень усталые были. Посидели чуточку втроем – я, Санни, Орли – и заснули. А проснулись уже у самого Кер-Сиди – вот и всё путешествие.

Танька ничуть не лукавила: весь путь от Тинтагеля до Кер-Сиди пролетел тогда мимо ее сознания. И все-таки многое вокруг казалось сейчас удивительно знакомым, навевало воспоминания. Так же, как в ту далекую осеннюю ночь, устремлялись вверх искры из корабельной трубы, так же серебрилось небо, так же сияли на нем крупные звезды. Правда, в тот раз море не светилось. А еще – тогда «Модлен» стояла совсем недалеко от думнонского берега, а сейчас вокруг «Дон» на многие мили простиралась вода. Море казалось бесконечным, и только слева по борту виднелась темная полоска далекого берега, на фоне которой мерцал теплым оранжевым светом одинокий огонек – загадочный, упрямый и в то же время очень уютный. И хотя было совершенно непонятно, виден ли он, крошечный и даже по сидовским меркам совсем не яркий, человеческому глазу, Танька все-таки не утерпела – протянула руку и воскликнула:

– Вон там вдали огонек на берегу! Олаф, тебе видно?

– Еле-еле, – отозвался тот и тут же уверенно пояснил: – Это, должно быть, маяк на Карн-Брасе. Самый край Придайна, дальше только Эннор.

– Ой! – всплеснула руками Танька. – А как же Тинтагель, как же Ланнуст? Я за этими посиделками самое важное пропустила!

В ответ Олаф сочувственно вздохнул:

– Ну что поделаешь, Танни! Теперь жди обратной дороги.

* * *

Конечно, слова Олафа не утешили Таньку ничуть. Как ни посмотри, а самые памятные, самые дорогие сердцу места в Думнонии она прозевала, не увидела даже краешком глаза. Уверенности, что оплошность удастся исправить на обратном пути, у нее тоже не было. Но не просить же капитана, чтобы он развернул корабль! Так что Танька молча стояла, опершись на привычные уже перила, и грустно смотрела на далекий оранжевый огонек. Снова перед ее глазами вставали лица ставших дорогими людей: мечтательный взгляд господина Эрка, мягкая улыбка Гвен, хитрый прищур Робина Доброго Малого...

– Танни, что с тобой? – вернул ее в реальность встревоженный голос Олафа. – Что-то случилось?

– Нет-нет, всё в порядке, – торопливо мотнула головой Танька и тут же ощутила, как по щеке предательски покатилась слеза.

– Ох, Танни... – Олаф растерянно развел руками.

Бог весть, как бы продолжился их разговор и чем бы он закончился. Но через мгновение позади Таньки где-то наверху раздался странный приглушенный голос:

– Сэр капитан! Мэтр механик говорит, всё готово!

– Давно пора, – донеслось оттуда же недовольное ворчание сэра Гарвана. А в следующий миг тот громко распорядился:

– Машине приготовиться!

И не успела Танька опомниться, как в корабельной утробе что-то зашумело, а поднимавшийся из трубы дым сделался гуще.

Внизу разом смолкли девичьи голоса. А какой-то моряк-ирландец – может быть, тот самый, что спрашивал утром у Таньки, не лекарка ли она, – тихо, но отчетливо пробормотал по-гаэльски:

– Ну с богом, старушка «Дану»!

И тут же раздалась новая команда сэра Гарвана:

– Самый малый вперед!

Еще через мгновение «Дон» вздрогнула всем своим многотонным телом. Из-под палубы один за другим стали доноситься мерные тяжелые удары: забилось могучее паровое сердце корабля. Огонек маяка медленно, но неуклонно пополз влево, норовя скрыться за кормой.

А у Таньки в голове мешались, казалось бы, совсем несовместимые чувства: тоска по так и не увиденной Думнонии и восторг от могущества человека, сумевшего обуздать силу пара, досада на свою безответственную забывчивость и радостное предвкушение будущих открытий, щемящая печаль о Робине Добром Малом и тайная надежда на скорую встречу с дорогими ей людьми... Но вот чего не было точно – так это страха перед паровой машиной. Таньке ли, выросшей в Жилой башне, полной самых разных сидовских чудес, было бояться техники?!

Однако всполошились другие – причем те, кому такое ну совсем не пристало. Стоило заработать машине, как снизу снова загомонили притихшие было студентки. Какая-то девушка испуганно ойкнула, затем с силой хлопнула дверь. По лестнице громко застучали деревянные подошвы: кто-то торопливо взбирался на верхнюю палубу.

– Госпожа сида! – робко позвал незнакомый тоненький голосок.

Вздрогнув, Танька обернулась. Наполовину высунувшись из люка, на нее испуганно смотрела худенькая светловолосая девушка. В следующий миг она быстро, захлебываясь, зачастила-затараторила:

– Во имя пресветлой Дон, госпожа сида!.. Помогите, пожалуйста, госпожа сида, – там с нашей Дэл плохо совсем...

Услышав такое, Танька опешила. Кажется, совсем недавно они с Серен хлопотали вокруг Родри – и вот опять! А потом в разговор вмешался Олаф – и дело приняло совсем загадочный оборот. Едва он предложил свою помощь, как девушка энергично замотала головой:

– Нет-нет, там госпожа сида нужна...

Так что по лестнице Танька спускалась в полном недоумении. Почему-то ей казалось, что несчастье случилось не с кем-нибудь, а с той самой черноволосой певуньей. И какие только картины не рисовались в ее воображении! То несчастная девушка билась в эпилептическом припадке, то она лежала на полу с разбитой, окровавленной головой, то задыхалась в жесточайшем приступе астмы...

Однако певунья, вполне живая и здоровая, встретила ее на пороге.

– Дэл там, с ней Серен, – сразу же оповестила она и после недолгой паузы тихо добавила: – Спасибо, что вы пришли, великолепная.

В помещении, еще недавно наполненном музыкой и смехом, стояла тишина, нарушавшаяся лишь тихим гулом какого-то корабельного механизма и редкими глухими стуками паровой машины. У дальней стены, забившись в угол и сжавшись в комочек, неподвижно сидела щупленькая, беловолосая и очень бледная девушка. Перед ней на коленях, как перед иконой, стояла Серен.

– Дэл, Дэл, ну Дэлит... – настойчиво повторяла она, время от времени тряся девушку за плечо. Та никак не реагировала.

Должно быть, заметив Таньку, Серен повернулась.

– Вот, – заявила она, кивком показав на по-прежнему неподвижную Дэл. – Сидит вот так и не отвечает. Как за стенкой забу́хало, так она сразу...

– По-моему, она просто очень испугалась, – вмешалась беленькая девушка, та самая, что позвала Таньку на помощь. – С Дэл такое уже бывало – когда на нее бык напал и когда в грозу соседний дом загорелся. Раньше ее наша деревенская ведьма в чувство приводила, а тут некому... – запнувшись, она поспешно пояснила: – Дэлит – моя сестра, мы двойняшки.

– Танни, – вновь заговорила Серен. – Может, ты над ней поплачешь – она и отойдет?

– Поплачу? – удивленно переспросила Танька. – Но ведь...

Меньше всего она ожидала, что Серен предложит ей такое! Очень уж непонятной была эта загадочная сидовская способность – облегчать женщинам душевные страдания совместным плачем с объятиями. Когда-то давно ее открыла в себе мама, потом оказалось, что и сама Танька тоже обладает этим даром. Уже несколько раз он помог ей привести в чувство впавших в отчаяние подруг. Но что за ним скрывалось, не понимал никто – ни Танька, ни ее мама, ни маститые университетские мэтры. Не пролил свет на загадку и эксперимент, который Танька честно попыталась поставить по возвращении из Думнонии. Зато после этого о целебном сидовском плаче узнал, похоже, весь Университет – чему Танька вовсе не обрадовалась.

Вот и Серен, выходит, вспомнила о странном Танькином даре! И, что самое досадное, ничего лучшего в голову и правда не приходило. Подумав немного, Танька неохотно кивнула:

– Хорошо, я попробую. Подвинешься, ладно?

А затем, опустившись на колени, она обхватила Дэл обеими руками и прижалась к ней всем телом.

Дэл оказалась холодная, мокрая от пота и вся дрожала. От Танькиных объятий она не отстранилась, так и осталась сидеть в той же самой позе. Не изменилось и ее лицо: оно по-прежнему было отрешенным, ничего не выражало. И, конечно, из ее широко раскрытых глаз не выкатилось и слезинки. В довершение всего Танька не смогла вызвать слёзы и у себя тоже: заплакать не удавалось ни в какую.

Посидев рядом с Дэл еще немного, Танька вздохнула и поднялась.

– Не получается ничего, – призналась она и развела руками. – Мне не настроиться никак: она не отвечает. Кажется, она очень напугана. И... – смутившись, Танька на миг запнулась. – Боюсь, из-за меня ей только страшнее.

– Все равно спасибо вам, госпожа сида... – едва слышно пролепетала беленькая сестра Дэл. Кажется, она хотела сказать что-то еще, но вдруг замолчала и опустила голову.

– Простите меня, – пробормотала Танька в ответ. Потом непроизвольно бросила опасливый взгляд на Серен: а вдруг та злорадствует? Но нет, на ее непривычно бледном лице отражалось что угодно: напряжение, тревога, даже досада – однако торжества не было и в помине. И, как бы ни было это нелепо, на душе у Таньки немножко полегчало.

Потом возле двери вдруг послышался тихий вздох. Повернув голову на звук, Танька увидела черноволосую певунью. Та неподвижно стояла, прислонясь к стене, и в ее больших ярко-голубых глазах читалось горькое разочарование. В безотчетном ожидании поддержки Танька поискала взглядом Олафа, но так и не нашла его – и это было странно. Он же вроде бы спускался вместе с ней – а теперь куда-то исчез!

Загадка разрешилась почти сразу же: где-то совсем недалеко за дверью послышались шаги и мужские голоса. Олафа Танька узнала сразу. Другой голос тоже показался знакомым. Затем в дверь постучали.

– Это мы с мэтром лекарем, – громко объявил из коридора Олаф. – Можно к вам?

Певунья и сестра Дэл, не сговариваясь, быстро кивнули в ответ, но не проронили ни слова. Промолчали и остальные девушки.

– Заходите, конечно, – ответила за всех Танька.

Дверь тихо приоткрылась, и на пороге появился корабельный врач. В следующий миг над его покрытой редкими седыми волосами макушкой показалась взлохмаченная голова Олафа. Врач тут же обернулся.

– Подождите пока, – тихо, вполголоса произнес он.

Кивнув, Олаф исчез. А врач, быстро обежав взглядом помещение, уверенно направился к Дэл. Приблизившись к ней, он осторожно кашлянул, потом немного подождал.

Дэл по-прежнему не шевелилась.

– Хм... – задумчиво произнес врач и покачал головой.

А потом, вдруг ухватив Дэл за подбородок, приподнял ей лицо.

– А говорили, красавица, – разочарованно произнес он.

Танька – да что Танька, все девушки разом уставились на него с изумлением. А врач между тем громко, возмущенно продолжил:

– Ну что это такое! Нос кривой, один глаз меньше другого, да еще и родинка на полщеки!

Среди девушек пронесся ропот. Опешившая Танька замерла с открытым ртом.

Между тем Дэл вдруг дернула головой. Щеки ее ярко вспыхнули.

– Да как вы смеете!.. – задыхаясь от гнева, воскликнула она.

Врач сделал шаг назад – и вовремя. Миг – и Дэл оказалась на ногах. Теперь Танька и правда заметила на ее правой щеке родинку – совсем небольшую и аккуратную. В следующий миг рядом с лицом врача пронесся кулак Дэл – маленький, но явно крепкий.

А затем к врачу сзади подлетела ее сестра.

– Это Дэл-то некрасивая?!! – возмущенно выкрикнула она. – Да у нее в деревне от женихов отбоя не было!

От сестры врач увернуться уже не успел. Град частых, яростных ударов обрушился на его незащищенную спину. Танька ошеломленно смотрела на скрючившегося, закрывающего голову руками врача, на двух разъяренных, как фурии, девушек, и не знала, что предпринять. Происходившее казалось ей чудовищным, нелепым недоразумением.

Закончилось всё быстро и довольно неожиданно.

– Ллио, Дэл! – крикнула вдруг черноволосая певунья. – А ну перестаньте!

Сестра Дэл остановила занесенную руку и медленно обернулась. Замерла и сама Дэл – встрепанная, раскрасневшаяся, с блестящим от пота лицом.

– Он же нарочно это сказал! – медленно, разделяя слова, вымолвила певунья. – Нарочно – чтобы тебя, Дэлит, привести в чувство! Неужели непонятно?

Тут-то в голове у Таньки всё наконец и сложилось. Теперь врач – немолодой, тучный, казалось бы, совсем непривлекательный с виду – предстал перед ней совершенно в другом свете. Какой же он оказался молодец!

А вот обе сестры, похоже, так ничего и не поняли.

– Наро-о-очно? – зловеще протянула Ллио, а Дэл метнула во врача испепеляющий взгляд.

И тут Танька испугалась. Испугалась по-настоящему. Не того, что продолжится потасовка: невелик урон от слабеньких девичьих кулачков! Но если Дэл или Ллио вздумает вызвать врача на поединок, то...

– Да вы что, девочки! – торопливо выкрикнула она. – Мэтр лекарь – он же просто схитрил, а сам ничего такого и не думал!

Теперь все девушки – и Дэл, и Ллио, и певунья, и еще две всё это время молчавшие студентки – дружно повернулись к Таньке.

– Схитрил? – озадаченно переспросила Дэл. В ее голосе Танька не уловила сейчас ни гнева, ни ярости – только недоумение и, может быть, легкое любопытство.

– Ну да, – чуть успокоившись, кивнула она. – Разозлил, чтобы привести в чувство. Ну что же вы подругу-то свою не слушаете? – тут Танька кивнула на певунью. – Она же вам всё объясняла!

– Меня Илет зовут, – представилась певунья и зачем-то добавила: – Моя матушка родом из Аннона.

– Чтобы привести в чувство?.. – медленно, явно недоумевая, переспросила Дэл.

– Конечно, – подтвердила Танька. – Он поступил... ну почти как Гиппократ. Тот, когда лечил ушные болезни, иногда делал вид, что вынимает у больного из уха что-то постороннее. Больной тогда успокаивался, а потом шел на поправку. Такой вот лечебный обман!

Дэл задумчиво посмотрела на Таньку, потом сдержанно поклонилась. А Ллио тем временем метнулась к врачу – и вдруг рухнула перед ним на колени.

– Простите нас, мэтр лекарь, – быстро протараторила она и густо покраснела. И тут же рядом с ней на колени опустилась Дэл.

– Спасибо вам огромное, мэтр лекарь, – пряча глаза, тихо вымолвила она.

Тот ничего не ответил, лишь слегка кивнул, пряча в густых усах довольную усмешку. А потом вдруг повернулся к Таньке.

– Сердечно благодарю вас, великолепная, – почтительно вымолвил он и совсем тихо продолжил: – Я тоже слышал эту историю про Гиппократа. Когда-то давно я был учеником вашего деда, мэтра Амвросия.

И тогда Танька наконец облегченно перевела дух и радостно улыбнулась.

Глава 5. Воины Брана

Вот так Танька и познакомилась наконец со студентками инженерного факультета – с беленькими сестричками Дэлит и Гвенллиан, охотно отзывавшимися на имена Дэл и Ллио, с синеглазой певуньей Илет, с двумя молчаливыми подружками-ирландками – темненькой Фионой и ярко-рыжей Маэл-Бригид, попросту Фи и Брид. Это была давно спаянная, дружная компания.

Верховодила девушками явно Илет. О, она была далеко не только певицей! Среди подруг Илет пользовалась репутацией самой настоящей ведьмы – и вовсе не из-за почти законченного университетского курса: тут все они были такие! Нет, она, оказывается, владела древними знаниями, будто бы доставшимися от матери. Та, подростком уведенная из аннонских болот, возводила свой род к самому Гвину, ныне свергнутому, но некогда могущественному королю камбрийских сидов. Будь это правдой, Илет могла бы претендовать на родство с леди Хранительницей – ну и, соответственно, с Танькой тоже. Сама она, впрочем, ничего подобного не озвучивала и к волшебному народу себя ни в коей мере не причисляла.

Направлялись девушки, как оказалось, не в Карфаген, как трое «естественников», а гораздо дальше – в Египет, в Александрию. Предстояло им важное и ответственное дело – изучение тамошнего ткацкого ремесла и испытание новых машин, разработанных специально для местных нужд. Там, в долине полноводного Нила, со времен первого Птолемея выращивали хлопчатник – диковинное индийское «шерстяное дерево», привезенное из Александровых походов. Когда-то давным-давно индийские и египетские муслины и ситцы, вытканные из тончайших хлопковых нитей, славились по всему Риму. «Ткани из ветра и облаков» – так с гордостью называли их торговцы.

Но пролетели века, и Западный Рим пришел в упадок. Хлопок и шелк исчезли из обихода его жителей, уступив место льну и шерсти. Но, как и прежде, трудолюбивые коптские крестьяне растили хлопковые деревья на огромных александрийских плантациях, а их смуглые жены и дочери скручивали на веретенах пушистое волокно в тонкие нити и ткали из них полупрозрачное невесомое полотно. Правда, теперь торговцы возили его уже не в латинские земли. Константинополь, Смирна, Тарс, Трапезунд – да мало ли в Восточной Римской Империи было городов, где местные щеголи соглашались щедро платить за чудесные творения египетских ткачей!

Однако в последние десятилетия египетские и африканские купцы вновь стали осваивать западные пути. Теперь их быстроходные суда гленской постройки, нагруженные хлопком, направлялись к берегам Придайна – мимо захваченной лангобардами Италии, мимо занятой вестготами Иберии, мимо огромного, но рыхлого королевства франков. Вопреки давнему обычаю, везли они не только готовые ткани, но и волокно. Хлопком на Придайне интересовались и ткачи, и портные, и столяры, и даже врачи. Хирурги Ордена Милосердия пытались заменять хлопковой ватой корпию – надерганные из ветоши нитки, испокон веков использовавшиеся при перевязках. Вата показывала себя замечательно: ее было проще обеззараживать, она лучше впитывала кровь, а самое главное: ее не приходилось долго, кропотливо щипать, тратя время и силы. Вот только ради одной ваты, дешевого отхода ткацкого производства, никто бы не стал гонять корабли за тысячи миль, а безумная цена хлопковых тканей сводила на нет все их достоинства. А чтобы ее снизить, не разорив, а, наоборот, сделав богаче крестьян, ремесленников и торговцев, требовалось менять многое и на хлопковых плантациях, и в ткацких мастерских. Именно этим сейчас в Египте активно занимались – не только владельцы мастерских и плантаций, но и государственные чиновники. Совершенствовались системы оросительных каналов, прядильные станки шли на смену веретенам, ткацкие станки становились сложнее, но зато и производительнее. И везде требовалась помощь опытных и толковых инженеров.

Девушки, отправившиеся в Александрию, опытными инженерами, конечно, еще не были. А вот показать себя толковыми они, по-видимому, уже успели: кому попало такое ответственное дело не доверили бы ни за что. Втайне Танька им завидовала: Александрия – это ведь не только хлопок, но и прославленная библиотека! А еще в тех местах, совсем недалеко от города, уже несколько лет помогали держать оборону от аравийских магометан британские союзники Африки – и среди них были старший брат Таньки Владимир и его юный оруженосец Кайл, когда-то признавшийся ей в любви...

Однако и Карфаген тоже стоил того, чтобы в нем побывать. Конечно, это был уже не прежний заносчивый город, к разрушению которого призывал неистовый Марк Порций Катон. Тот, пунический, Карфаген давным-давно был стерт римлянами с лица земли и возродился лишь век спустя – уже в римском обличье. Напрасным делом было бы искать в нынешнем городе величественные храмы свирепого Баал-Хаммона и жестокой Танит: от них не осталось и следа. Но зато теперь здесь не было и кровавых детских жертвоприношений, некогда ужасавших сталкивавшихся с ними римлян. Нынешние карфагеняне сами считали себя римлянами, пусть даже в их жилах италийская кровь основательно перемешалась и с пунийской, и с вандальской, и с аланской. Так ли было важно, какая кровь в ком текла, если почти все горожане носили римские имена и говорили хотя и не на совсем правильной, но все-таки на латыни? К тому же в Риме с давних пор гражданство значило куда больше, чем происхождение.

А с некоторых пор Карфаген своим обликом стал походить еще и на Кер-Сиди. Тому были причины: после того, как Григорий, первый базилевс отколовшейся от Восточного Рима Африки, сложил голову в битве с мусульманами, горожане, изгнав присланного из Константинополя экзарха Геннадия, не без тайной подсказки Танькиной мамы призвали на трон мужа ее сестры Анастасии. Это было справедливо и вполне почетно: Анастасия приходилась родственницей и константинопольской династии, и покойному Григорию, а ее муж Кубер, сын патрикия Кубрата, правителя степного народа булгар, принадлежал к пусть и варварскому, но владетельному роду. А вместе с новой императорской четой на африканскую землю прибыли не только булгарские воины, но и гленские колдуны: механик, агроном, рудонознатец и зодчий. И в древнем Карфагене выросли новые, непривычные обликом, но добротные и по-своему красивые здания: кафедральный собор, Дворец Сенаторов, биржа, театр, общественные бани. Готовясь к африканской поездке, Танька, конечно же, отыскала в университетской библиотеке изображения видов Карфагена – и была поражена знакомыми очертаниями его построек. Нет, они, разумеется, не повторяли полностью архитектуру Кер-Сиди, однако их стиль, их дух был тем же – исполненным небесной легкости и величественной простоты.

Конечно, легендарный Карфаген непременно хотелось увидеть наяву: никакой рисунок и никакой чертеж не заменит живого взгляда! К тому же всякий город – это, прежде всего, его жители. А еще в Карфагене Таньке предстояла встреча с близкой, но знакомой лишь по чужим рассказам да редким письмам родственницей – маминой сестрой.

Странным же было это родство – «сестринство по телу»! Когда-то экспериментаторы-Сущности, разрешая пустячный, по сути, спор, сотворили копию средневековой Земли больше чем в двухстах тысячах световых лет от настоящей. Анастасию и Августину, двух юных дочерей константинопольского императора Ираклия, они воссоздали тоже. Анастасию – такой, как она была в исходном мире. Августину – изменив до неузнаваемости, придав ей эльфийское обличье.

Насколько мама была Августиной, она не знала и сама. Себя она осознала лишь спустя почти полгода после второго рождения, в звездную ночь Калан-Гаэфа. А всё, что было раньше, мама помнила загадочной «чужой памятью» – совсем другого человека, которого она называла Учителем, которого чтила выше отца, но с которым вроде бы никогда не встречалась наяву. Как-то раз мама вроде бы проговорилась, что однажды с ним все-таки увиделась, но до конца Танька этого так и не поняла – а выспрашивать подробности не решилась.

А вот из своей Августининой жизни мама так ничего вспомнить и не смогла – ни наполненного бесчисленными ограничениями и обязанностями, но все равно счастливого константинопольского детства, ни страшных лет медленного угасания в родосской башне после захвата власти вероломным племянником Константом, ни даже черт лица сестры Анастасии.

Зато Анастасия, бежавшая из заточения и добравшаяся до Глентуи, сразу узнала свою старшую сестру! Узнала, едва выйдя в город в сопровождении своих спасителей-авар и увидев ее бегущей навстречу. Узнала, несмотря на огромные глазищи и заостренные звериные уши Немайн – так звалась теперь та, кого когда-то именовали базилиссой Августиной. А узнав, стала яростно бороться за свою Агусто! Упорно, неотступно Анастасия старалась пробудить память сестры: вспоминала истории из их общего детства, рассказывала об отце, о матери, о братьях, о жизни во дворце... И, как ни удивительно, добилась немалого. Хотя память Августины так и не пробудилась, яркое воображение Немайн сотворило чудо: та увидела всё как наяву, словно пережила заново.

Да, конечно, маме эти знания потом очень пригодились. Но об Анастасии она заботилась искренне, как будто и впрямь помнила ту с детства. Хотя и пыталась исподволь совместить эту заботу с государственными интересами.

Получалось не всегда. Казалось бы, чем не жених для Анастасии был Катен ап Ноуи, брат тогдашнего диведского короля? И какой замечательный император Восточного Рима мог бы из него получиться!

Но не сложилось. Анастасия, пожив в окружении кочевников-авар, теперь грезила степью – волнами колышущегося под ветром седоусого ковыля, пряным ароматом полыни, ржанием коней в бесчисленных табунах, белыми войлочными шатрами... И потом в Кер-Сиди вдруг объявился молодой степняк-булгарин Кубер – статный, красивый, да к тому же еще и сын хана Кубрата, старого друга ее отца...

И вот теперь в далеком Карфагене базилисса Анастасия, заранее оповещенная письмом, ожидала прибытия племянницы – а та и радовалась предстоявшей встрече, и изрядно ее опасалась. Будет ли императрица Африки хоть в чем-нибудь походить на ту самую «тетю Настю» из маминых рассказов? Каким окажется в близком общении ее муж, базилевс Кубер, удастся ли найти с ним общий язык? И самое главное: как совместить пребывание в гостях у царственной родни с исследовательской практикой?

* * *

Увы, после сумасшедшей ночи с потасовкой хлопоты над Дэл сразу не закончились. Вспышка гнева вывела ее из ступора, но до конца не исцелила. После нее на Дэл обрушилась страшная слабость, так что она едва переставляла ноги. На второй день встревоженная Ллио, с трудом превозмогая неловкость, решилась вновь потревожить мэтра Кая ап Гладиса – так звали корабельного врача.

Вопреки опасениям Ллио, мэтр Кай отнесся к ее словам серьезно. И явился не один, а в сопровождении корабельного механика – человека, казалось бы, совсем далекого от медицины. Однако, как оказалось, именно с ним-то разговор Дэл и требовался – да и не ей одной.

Сначала механик пригласил студентов в пассажирский салон – то самое помещение, где они обедали и где случились злополучные посиделки. Пришли туда почти все: пять девушек с инженерного факультета, Серен и Танька. Не было только куда-то запропастившегося Олафа.

– Достопочтенные коллеги, – обратился механик к девушкам, едва те расселись вокруг большого стола. – Чтобы впредь не было подобных недоразумений, я бы хотел разъяснить вам некоторые подробности устройства нашего корабля.

Говорил механик очень громко – видимо, по привычке, выработанной шумом корабельной машины. Таньке, впрочем, понятней его рассказ от этого не стал: она-то, в отличие от своих новых подруг, училась не на инженера. А механик, как назло, только и делал, что сыпал цифрами и непонятными словами, похожими на заклинания.

Когда он замолчал, вся «инженерная» пятерка дружно зашепталась. А потом Дэл осторожно подняла руку.

– А котел точно не может взорваться? – робко спросила она и опустила глаза.

– Не может, – отрезал механик. – Там не настолько высокое давление – я же объяснял.

– Да я поняла, – торопливо кивнула Дэл. – Просто... Нашему деду тоже говорили, что в шахте безопасно, а потом там рудничный газ взорвался... – она вздохнула, виновато посмотрела на механика и продолжила: – Вы не подумайте, что мы вам не поверили, мэтр механик. Просто с тех пор у нас в деревне...

– Я родом из Кер-Тафа, – прервал ее механик. – Так что знаю и про шахты, и про взрывы не понаслышке. И говорю со всей ответственностью: нет, такие котлы, как на «Дон», не взрываются.

Дэл покорно кивнула и снова вздохнула, на этот раз совсем тихо. Зато явно приободрились остальные девушки, даже Серен, вряд ли что-либо понявшая из недавних пространных объяснений.

Вскоре механик попрощался с девушками и, сославшись на неотложные дела, поспешно покинул пассажирский салон. А с Дэл – и заодно с оставшейся при ней Ллио – потом еще долго беседовал, предварительно выпроводив остальных студенток, добрый мэтр Кай ап Гладис.

* * *

– Ну что там? – тихо шепнула Фи.

Брид оторвала голову от двери, развела руками. Ответила – тоже шепотом:

– Не разобрать ничего.

Серен, стоявшая у Фи за спиной и напряженно вслушивавшаяся в разговор подружек-ирландок, разочарованно вздохнула. Державшаяся поодаль от остальных девушек, но все равно исподволь наблюдавшая за ними Илет сдержанно промолчала. Разумеется, ей, признанной главе маленького, но гордого «инженерного клана», не полагалось ронять своего достоинства заурядным подслушиванием.

А Танька смотрела на снедаемых любопытством приятельниц и едва сдерживала улыбку. Она-то разбирала доносившийся из-за двери разговор до последнего слова. Делиться его содержанием Танька, конечно же, ни с кем не собиралась: как-никак врачебная тайна! Но сама все-таки слушала – хотя, разумеется, это было неправильно.

– Понимаете, мэтр лекарь, – доносилась из-за двери узнаваемая скороговорка Ллио. – Мы ведь родом из Ронды. У нас там на шахтах паровыми машинами не удивишь никого. Но только...

– Да-да, – перебив сестру, вступила в разговор Дэл. – Машин много, но у нас дома они совсем другие! Там я всегда знала, что человек им хозяин, а они ему верные слуги. И ткацкие станки – они тоже такие: добрые, заботящиеся о людях... А тут всё совсем иначе, всё наоборот! Кажется, что корабль – он живой, как огромный кит, что он дышит, что у него бьется сердце. И что мы все заперты в его чреве, как несчастный Иона. А корабль – он ведь на самом деле и не живой совсем, а только притворяется!

– Понимаю, – откликнулся мэтр Кай. – Моряки, между прочим, к своим кораблям именно как к живым и относятся: заботятся о них, разговаривают, иногда даже ссорятся – а потом мирятся. А еще придумывают им прозвища. Нашу «Дон» вот старушкой прозвали – слышали небось?

В ответ послышался робкий смешок.

– А между прочим, девушки, – продолжил мэтр Кай, – у всякого корабля и в самом деле есть кое-что живое – самое настоящее. Догадались, о чем я?

– Ну... Наверное, здесь какой-нибудь славный народ живет – как у нас в шахтах гоблины, – неуверенно отозвалась Дэл.

– Ты что! – тут же шикнула на нее Ллио. – Корабль зовется именем пресветлой Дон – а ты о гоблинах!

– А что тут такого? – вскинулась Дэл в ответ. – Гоблины – людям не враги! Забыла, как они старого Тада спасли?

А мэтр Кай вдруг расхохотался.

– Вот и не угадали! – объявил он, отсмеявшись. – Уж гоблины тут ни при чем точно! А живая душа корабля – это его команда. И если команда умелая и слаженная, вроде нашей, – никакая машина на нем своевольничать не осмелится.

– Это правда, – согласилась Дэл. – Хорошо, что кораблем управляют люди, что он не сам решает, куда и зачем плыть. Но все равно... Не была бы «Дон» так похожа на живую – я бы ее ни за что не испугалась. Или, наоборот, если бы она была в самом деле живой – я ее хотя бы понимала. А когда мертвое притворяется живым...

– Не притворяется, – твердо произнес мэтр Кай. – Не может притворяться – именно потому, что неживое. И замышлять против людей оно тоже ничего не может – по той же самой причине. Понятно?

– Понятно, – скороговоркой откликнулась Ллио.

– Понятно, – эхом повторила Дэл.

И тогда мэтр Кай удовлетворенно подытожил:

– Ну вот и славно.

* * *

Вскоре дверь распахнулась, и из пассажирского салона вышли сёстры: сначала Ллио, а за нею Дэл – обе одинакового роста, с одинаковыми большими серыми глазами, одинаково светловолосые, почти неразличимые, если бы не похожая на чечевичное зерно родинка у Дэл на щеке.

Однако походка у них была совсем разная. Несмотря на ощутимо раскачивающуюся под ногами палубу, Ллио шагала легко и свободно. А вот Дэл ступала осторожно, даже неуверенно, словно все время боялась споткнуться и упасть. И улыбались девушки тоже по-разному: Ллио – радостно и открыто, Дэл – робко и напряженно.

Конечно же, к сестрам тотчас же устремились подруги – обступили их со всех сторон, принялись расспрашивать. А Танька тем временем опрометью метнулась в салон.

Мэтра Кая она перехватила возле двери: он как раз собирался выходить.

– Почтенный мэтр Кай!

Тот удивленно посмотрел на Таньку.

– Чем могу быть полезен, великолепная?

– Почтенный мэтр Кай... – осторожно заговорила Танька. – Мне все-таки не нравится состояние Дэл. Она же еле ноги переставляет!

– Это обычное последствие сильного испуга, – принялся объяснять мэтр Кай. – Такое часто бывает, например, после кораблекрушений. Я назначил пациентке прогулки на свежем морском воздухе и веселые посиделки с песнями, – тут он слегка усмехнулся. – Надеюсь, такие предписания исполнять совсем нетрудно...

– И вы полагаете, теперь эта слабость у нее быстро пройдет? – спросила Танька.

– Ну как вам сказать, великолепная... – почтительно улыбнулся мэтр Кай. – Бывает, она проходит за считаные дни, а бывает, длится и неделями. Я, как вы могли видеть, провел с пациенткой успокоительную беседу, но все равно очень многое будет зависеть от нее самой.

– Да я понимаю, – быстро кивнула Танька. И, изо всех сил стараясь говорить уверенно, продолжила: – Я вот что хочу предложить. Вы ведь, наверное, слышали про наш с мамой целебный плач. Так вот... Вывести Дэлит из ступора у меня не получилось, но, может быть, теперь...

Мэтр Кай вдруг опасливо посмотрел на Таньку. Улыбка сошла с его губ.

– Э... великолепная... – протянул он и запнулся. Лицо его вдруг побледнело.

Сообразила Танька сразу: да ведь мэтр Кай испугался! Не за себя – за больную. И думает сейчас, наверное, лишь об одном: как отказать дочери императрицы, не оскорбив ее. А это значит, что она, Танька, предложила сейчас что-то совсем неправильное!

Чуть помолчав, мэтр Кай вздохнул. А затем твердо произнес:

– Я бы не советовал это делать, великолепная.

Танька вздохнула, развела руками. А мэтр Кай между тем продолжил – все так же твердо, так же решительно:

– Да, великолепная, про ваш целебный плач я слышал. И, конечно, не сомневаюсь, что природа его действия благая... – тут он сделал паузу и широко перекрестился. – Однако одно и то же снадобье при правильном употреблении может помочь, а при неправильном – навредить. А мы ведь совершенно не представляем себе механизма его действия!

– Я понимаю, мэтр Кай, – через силу улыбнувшись, заговорила Танька. – Вы, конечно, правы, и... В общем, вы сейчас – да и вообще – не задумывайтесь о том, что я дочь леди Хранительницы. Я просто студентка Университета, которую немножко учили медицине – и которой учеба, кажется, не очень пошла впрок.

* * *

Вряд ли, конечно, мэтр Кай согласился считать Таньку просто студенткой, однако все-таки успокоился. А спустя совсем немного времени они уже увлеченно беседовали – ни дать ни взять старательная ученица и умудренный опытом преподаватель во время практики.

– Знаете, почтенный мэтр Кай, – призналась в какой-то момент Танька. – Я ведь впервые в жизни столкнулась с настоящим ступором.

– А я подобного насмотрелся вволю, – усмехнулся в ответ бывалый корабельный врач. – Как новых моряков в команду наберут – только и гляди за ними! Славного народа они, видите ли, не боятся – ни морского змея, ни моргенов, ни корабельных хобов. А железа и пара пугаются – и все дружно потом вот такое и говорят: мертвое у них притворилось живым! Я этим страхам даже особое название придумал – знаете какое? Воины Брана Благословенного!

– Брана? – удивленно переспросила Танька. – Но почему?

– Так а помните, великолепная: у короля Брана будто бы был воскресающий котел. Бран еще потом подарил его королю гаэлов...

– Мне мама что-то такое рассказывала... – недоуменно кивнула Танька. – Но при чем тут это?

– А вот при чем, – оживился мэтр Кай. – Предание ведь что говорит? А то, что воины, воскрешенные в котле, так и оставались не совсем живыми. Драться с оружием в руках они могли, но дар речи к ним так и не возвращался. Один мой добрый знакомый, ученый монах из обители Лланиллтид Ваур, полагает даже, что котел возвращал убитым только жизненную силу, но не душу.

Мэтр Кай прервал рассказ, задумчиво прикрыл глаза. А потом, усмехнувшись себе под нос, продолжил:

– Ох уж этот брат Тадейс – умница, каких мало, но упертый на редкость. Бывало, мы спорили ночи напролет – до хрипоты, даже отец приор бранился.

Услышав такое, Танька изрядно удивилась. Лланиллтид Ваур, монастырь святого Ильтида, с незапамятных времен стоявший на побережье Абер-Хенвелена между Нотайсом и Кер-Тафом – он, конечно, был местом знаменитым, но славился все-таки не врачами, а богословами.

– Вы жили в монастыре святого Ильтида? – не утерпев, спросила она.

В ответ мэтр Кай загадочно улыбнулся. А потом пояснил:

– Ну так я же там курс богословия проходил. Целый год учился – как раз перед назначением сюда, на «Дон». Мне ведь обязанности священника тоже приходится исполнять.

Тут уж Танька воззрилась на мэтра Кая с неподдельным изумлением.

– Да вот рукоположили меня на старости лет, – развел руками мэтр Кай. – Всё честь по чести. Сам Надолиг, епископ Пенвро, обряд провел. Ну так а куда было деваться? Морякам же не только тела, но и души врачевать надобно. А разве одно от другого отделишь?

* * *

Битый час Танька лежала в кровати, тщетно пытаясь погрузиться в положенный послеобеденный сон. Из-за стенки смутно, с трудом пробиваясь сквозь скрип корабельных снастей, доносились девичьи голоса и мелодичные переборы струн: Илет и ее подруги опять устроили посиделки. Звуки, впрочем, были совсем тихими, так что сон не приходил к Таньке совсем по другой причине. Очень уж бурные чувства переполняли ее сейчас.

С одной стороны, Танька искренне радовалась новому знакомству. Мало того, что мэтр Кай оказался отличным врачом и славным человеком, он еще и помнил дедушку Эмриса, даже когда-то был его учеником – это было так неожиданно и так замечательно!

А с другой стороны, из ее головы никак не выходили «воины Брана» – пугающий образ мертвой, косной силы, притворяющейся живой и даже разумной. Как ни странно, страх перед ними оказался Таньке знако́м: он отыскался в ее детских воспоминаниях.

Нет, машин Танька не боялась никогда. Но вот, казалось бы, самая обычная деревянная кукла однажды напугала ее до полусмерти. И кукла та была вовсе не механической! Она не умела ни самостоятельно двигаться, ни закрывать глаза, ни плакать – разве что руки и ноги у куклы были на шарнирах, так что ей можно было придавать разные позы. Впрочем, как раз шарниры-то Таньке страшными и не показались. Наоборот, стоило только стянуть с куклы одежду, обнажив их, как наваждение сразу же отступило.

Потом кукла еще долго пылилась в самом дальнем ящике с игрушками: играть в нее Танька не желала, хотя больше и не боялась. Но, похоже, только сейчас, спустя много лет, ей стало понятно, что́ именно было не так в той игрушке. Лицо! Правильное, соразмерное во всех чертах, оно было искусно вырезано из дерева согласно канонам римской красоты. В довершение всего мастер тщательно его раскрасил, сумев передать и естественный блеск губ, и живой румянец щек. А ярче всего запомнились глаза куклы: сделанные из думнонского фарфора и гленского цветного стекла, они казались совсем настоящими, но странно, неправдоподобно одинаковыми. И, судя по всему, вот эта-то чрезмерная правильность кукольного лица и внушила когда-то ей ужас – пожалуй, даже больший, чем мертвая неподвижность стеклянных глаз.

Случай с куклой, так и не забывшись до конца, со временем отступил в глубины памяти. Однако похожие ощущения, пусть и не такие яркие, Таньке несколько раз доводилось испытывать и позже. Правда, теперь они были связаны уже не с мертвыми предметами, а с живыми существами. Спустя пару лет она повстречала на улице большую белую собаку со странными голубыми, совсем человеческими глазами – и эти глаза потом долго преследовали ее воображение, заставляя вспоминать страшные сказки об оборотнях и заколдованных рыцарях. А уже в Университете после одного из лабораторных занятий перед Танькиным взором несколько дней стояла зловещая беличья лапка с длинными тонкими пальцами, внезапно напомнившими ей человеческие.

Но самое сильное впечатление произвел на нее, конечно, Беорн – саксонский мальчонка-сирота, подобранный ее друзьями в Кер-Тамаре. Нет, его-то как раз Танька не пугалась, да и не было в его внешности ничего страшного или отталкивающего. Наоборот, это Беорн отчаянно испугался Таньки, по неосторожности показавшей ему свои уши. А ведь он, как оказалось, прежде ничего не слышал о сидах, да и своих, саксонских, эльфов представлял себе совсем иначе.

Конечно, ту историю Танька запомнила крепко-накрепко. И, разумеется, была ею сильно огорчена – несмотря на то, что в конце концов сумела с Беорном поладить. А вот причину того испуга она если и понимала, то довольно смутно. «Леди с оленьими ушами», как называл Таньку Беорн, – это звучало скорее забавно, чем страшно.

И вот теперь у нее наконец появилась догадка – малоприятная, но слишком уж похожая на правду. Неужели Танька оказалась для Беорна таким вот «воином Брана»?

Некоторое время Танька по-прежнему лежала в кровати, но уже не пыталась заснуть, а внимательно вслушивалась в пение за стеной – пока не разобрала в нем знакомый голос Серен. И лишь тогда, облегченно вздохнув, она осторожно поднялась с постели.

Первым делом Танька отыскала в своих вещах заветный полотняный мешочек. Там среди заколок, гребешков и прочих полезных для всякой девушки вещиц лежало маленькое бронзовое зеркальце. Им-то Танька и вооружилась. Долго, напряженно вглядывалась она в отражение и размышляла.

Из зеркала на нее привычно смотрела худощавая очень бледная девушка с пышными рыжими волосами, с громадными ярко-зелеными глазами почти без белков, с торчащими в стороны заостренными ушами. Да, пожалуй, выглядела она нелепо, может быть, даже смешно и уж точно не была красавицей – но и страшным чудищем тоже не казалась.

Чуть приободрившись, Танька перешла к исполнению второй части задуманного. Пустив в ход платочек, она крепко-накрепко привязала зеркальце к спинке стула. Потом встала перед ним, словно перед иконой, на колени. Прижала ладонями уши к голове, прищурилась. И вновь пристально посмотрела на свое отражение.

Нет, красивее она не стала. Хуже того, теперь стало бросаться в глаза то, что не замечалось прежде: чересчур длинная шея, мертвенно-бледный цвет лица, странная форма скул...

Вздохнув, Танька отвела ладони от головы. А потом еще раз глянула в зеркальце, полюбовалась на полиловевшие щеки, на печально опустившиеся уши – и вдруг презрительно фыркнула.

Ну что же она все-таки за бестолочь! Да тетя Бриана вкатила бы любому студенту за такое безобразие «неуд» – прямо в зачетку! Кто же ставит эксперименты вот так: без контроля, без повторностей?

И тут снова пришлось печально вздохнуть. Где же их, повторности, взять-то, если весь холмовой народ – сама Танька и ее мама? Да и посмотреть на себя чужими глазами – хоть Беорна, хоть кого-либо еще – все равно не получится. И расспрашивать тоже бесполезно. Кто же решится заявить «великолепной», что она зловещее чудище! Даже Олаф – и тот, пожалуй, такой правды не скажет – причем по искренней дружбе, чтобы не обидеть.

Неторопливо размотав скрученный в подобие веревки платок, Танька отцепила от стула зеркальце, потом аккуратно убрала его в полотняный мешочек. А сама стала одеваться. Спать ей уже совсем не хотелось.

* * *

Хотя Олаф и родился в Камбрии, его родители были уроженцами совсем других стран, лежавших далеко на северо-востоке. Отец Олафа, сэр Эгиль Сноррасон по прозванию Создатель Машин, прожил на Придайне больше половины своей долгой жизни, но все равно часто вспоминал поросшие колючими елями берега фьордов Хордаланна – земли своего детства. Мать, почтенная Хейдрун, была почти землячкой мужа – происходила из соседнего с Хордаланном Ругаланна. Так что в доме у Олафа в отсутствие гостей говорили не по-бриттски, а на совсем другом языке, если на какой и похожем, то на саксонский. И все три сестры Олафа – Хрённ, Фённ и, самая младшая, Сольвейг, крестница леди Хранительницы, – звались чужеземными именами, диковинными для слуха камбрийца и казавшимися смутно знакомыми англу или саксу.

Молодость у сэра Эгиля выдалась богатой на события: сначала было ученичество у Рагнара Белоголового, знаменитого хордаланнского корабела, потом – несколько морских походов за добычей и славой. А потом – плен на неведомом острове, обернувшийся доблестной службой – и воинской, и инженерной – у звероухой вании Немайн.

Сходив много лет назад в последний морской поход – уже не на военном корабле викингов, а на быстроходной гленской яхте – сэр Эгиль вернулся в Кер-Сиди с молодой женой. С этого времени он окончательно превратился из воина и морехода в корабела, сделавшись главным мастером гленских верфей. На верфях он и проводил бо́льшую часть времени, каждый день уходя туда с рассветом и возвращаясь после заката.

Дети же Эгиля – не только три девочки, но и Олаф – росли всё это время под присмотром матери. Впрочем, и в Хордаланне, и в Ругаланне такое положение дел было обыденным. Уделом мужчины там считались походы и сражения, в крайнем случае – кузнечное или еще какое-нибудь достойное ремесло, уделом женщины – дом и семья. Так было заведено издревле, так было заповедано богами, и даже колдовство у северного народа испокон веков делилось на мужское и женское, на гальдр и сейдр. Разумеется, сэр Эгиль полагал, что его семья сможет жить тем же укладом и в Камбрии.

Ему самому это действительно легко удавалось: помогала увлеченность любимым делом. А вот Хейдрун приноравливалась к жизни в Кер-Сиди долго и мучительно. Слишком уж много навыков, приобретенных ею в северной деревне, оказались бесполезны в британском городе. Дома́ здесь были не деревянными, а каменными, очаг топился не дровами, а торфом, и в довершение всего соседи говорили на чужом языке и молились чужому богу, так что поначалу было непонятно, как правильно с ними себя вести. Не находило применения и усвоенное от матери знание лечебных трав. Дети и муж болели редко, а больше никто к Хейдрун за помощью и не обращался. Ведьм в Кер-Сиди хватало и без нее.

Впрочем, в городской жизни имелись и свои достоинства. Свободного времени – по крайней мере поначалу, до рождения детей, – у Хейдрун было на удивление много. Ей не приходилось ни прясть шерсть, ни шить одежду, ни доить коров, ни заниматься огородом: жалование мужа позволяло покупать всё необходимое на рынке. Часто она выбиралась в сопровождении служанки в окрестности города, где бродила среди лугов и пустошей, высматривая знакомые по родным местам целебные растения и даже находя некоторые из них. Зверобой, вереск и тысячелистник встречались здесь в изобилии и выглядели точно так же, как на лесных полянах Ругаланна. Чабрец тоже вроде бы попадался, однако внешне заметно отличался от привычного, и Хейдрун собирать его остерегалась. А самых обычных на ее родине ели и серой ольхи так нигде и не удалось отыскать. Зато то и дело ей попадались совсем незнакомые деревья и травы с неведомыми названиями и свойствами. Спросить же о них у местных жителей Хейдрун не позволяла знахарская гордость: как можно было признаться в своем невежестве!

Хейдрун не изменила своей привычке собирать травы и после рождения первенца – Олафа. Едва лишь тот немного подрос, как она стала брать его с собой. Вскоре малыш выучил добрых два десятка целебных растений. А когда Хейдрун, родив второго ребенка, все-таки остепенилась и превратилась в домоседку, подросший Олаф стал ходить на такие прогулки в одиночку.

Поначалу сэр Эгиль не придавал особого значения странному увлечению сына – а тот добросовестно являлся на верфь по первому же требованию, старательно вникал в премудрости строительства кораблей и, казалось, вполне оправдывал отцовские надежды. Но через несколько лет всё разом переменилось. Закончив школу, Олаф вдруг объявил, что собирается поступать не на инженерный, а на естественный факультет – учиться на ботаника, знатока растений.

Сказать, что сэр Эгиль был разгневан, – не сказать ничего. Травное ведовство, по хордаланнским меркам, считалось частью сейдра – женского колдовства, позорного для настоящего мужчины. И вряд ли Олаф получил бы отцовское благословение на учебу, если бы не случай. Шум и брань, доносившиеся из дома прославленного Создателя Машин, долетели до острых ушей случайно оказавшейся поблизости леди Хранительницы.

Нет, в гости к сэру Эгилю в тот раз Немайн не пожаловала: то ли постеснялась являться в гости незваной, то ли остереглась попасть под горячую руку старого воина, но скорее всего ей оказалось просто недосуг. Но на следующий день самого сэра Эгиля внезапно пригласили к ней в Жилую башню.

На почетный пир их встреча не походила ничуть. Явно куда-то спешившая, Немайн ограничилась скромным угощением и коротким разговором. Мимоходом напомнив сэру Эгилю, что сейдра когда-то не чурался даже всеотец Один, и добавив, что само по себе знание трав и изучение их свойств – вообще никакой не сейдр, она быстро перешла к делу. А дело оказалось вовсе не в каком-то особенном даре Олафа. Просто Немайн вообще не нравилось, когда люди выбирали судьбу не по склонности и даже не по необходимости, а слепо следуя обычаям. Тем более – когда речь шла не об их собственной жизни, а о будущем детей.

В глубине души сэр Эгиль с Немайн не согласился: его правда была проверена опытом бесчисленных поколений. Однако перечить вании он, разумеется, не осмелился – и, вернувшись домой, скрепя сердце дал сыну добро.

И вот теперь учеба у Олафа подходила к концу. Позади остались и лекции, и натуралистические экскурсии, и лабораторные работы. Вроде бы определилось его будущее поприще: поиск по всему свету растений, полезных человеку и пригодных для выращивания на Придайне. А африканская практика должна была стать первым большим шагом на этом пути.

К практике Олаф готовился долго и тщательно: читал записки путешественников об африканской природе и заодно об обычаях и языках туземных народов, изучал по картам дороги и селения в окрестностях Карфагена, запасался походными вещами. В сборах ему очень помогла мать, с детства хорошо знавшая, что́ мужчины берут с собой в дальнее плавание. Много полезного подсказал и отец, давно сменивший гнев на милость. Но, конечно, самые важные советы – относившиеся к сбору и хранению растений – Олаф получил от своих университетских наставников, прежде всего – от мэтрессы Анны Ивановны. И сейчас в походном сундуке у Олафа хранилось множество полезных вещей, незаменимых для путешествующего натуралиста.

Больше всего Олаф дорожил и гордился, конечно, книгами. В том же самом сундуке, рядом с запасом ниток и гербарным прессом, дожидались своего часа купленные в университетской лавке справочники, среди которых были и выдержки из «Естественной истории» Плиния Старшего, и «На медицинском материале» Педания Диоскорида, и отличный атлас растений юга Придайна – результат многолетнего труда мэтрессы Анны Ивановны и ее учеников. Атлас и Диоскорид должны были пригодиться для определения растений, а у Плиния Олаф надеялся почерпнуть подробные описания их свойств. Все-таки Диоскорид был врачом и писал в основном о лечебном применении растений, а ведь польза от них никак не исчерпывались медициной. Зато у Диоскорида были пусть и немногочисленные, пусть и совсем коротенькие, но все-таки описания морских водорослей, которых совсем не было в атласе. А ведь до Африки даже при самом удачном стечении обстоятельств предстояло не меньше двух недель добираться морем.

К самому морскому путешествию отношение у Олафа было странное. Море было самой большой страстью его отца, и даже спустя многие годы сэр Эгиль по-прежнему жил памятью о былых походах. А самому Олафу, родившемуся и выросшему совсем неподалеку от побережья Абер-Хенвелена, оно казалось просто неотъемлемой частью жизни. Море – оно было совсем рядом, его запах наполнял собой улицы Кер-Сиди, его шум слышался по ночам в комнатах дома, с ним так или иначе были связаны едва ли не все городские новости. К сэру Эгилю часто приходили моряки – кто по делам, кто просто в гости – и почти всегда потом за кружкой пива долго звучали морские истории – то правдивые от начала и до конца, то разбавленные старым преданием или свежей байкой. А сколько раз Олаф выбирался к морю сам, сколько раз он бродил по пляжу вдоль линии прибоя, рассматривая выброшенные на берег водоросли и ракушки: в раннем детстве – с матерью, став старше – один или с мальчишками-сверстниками, а потом, уже в студенческие годы, – с черноглазой Каринэ, дочерью армянского купца, учившейся в параллельной группе. И все-таки посвятить морю жизнь, как отец, Олаф не согласился бы ни за что. Сердцу его были куда милее зеленые луга, тенистые сады и лиловые вересковые пустоши.

Вот и сейчас, всего лишь на второй день путешествия, Олаф уже вовсю тосковал – и по родному дому, и по оставшейся в городе возлюбленной, и по университетскому саду, в дальнем уголке которого была обустроена его личная опытная делянка. Не улучшили ему настроения ни стоявшая с утра солнечная погода, ни веселое пение девушек, ни вкусный обед. В конце концов, чтобы отвлечься от грустных мыслей, Олаф незаметно покинул пассажирский салон, перебрался к себе в кубрик и засел за Плиния.

Сначала Олаф добросовестно выискивал в книге страницы, посвященные африканским растениям и вообще африканской природе. Вскоре, однако, любопытство сменилось у него недоумением. Очень уж странные вещи иногда попадались ему на глаза: чего стоило одно только описание «корокотты» – загадочного зверя, якобы представлявшего собой помесь гиены со львом! Не только знания, полученные в Университете, но и рассказы фермеров-скотоводов свидетельствовали однозначно: столь отдаленные виды животных не могли иметь общего потомства. Да что там животные: в свое время Олафу не удалось не то что скрестить – даже соединить друг с другом прививкой водосбор и чистотел – растения с удивительно похожими листьями, хотя и с совершенно разными цветками и плодами. Увы, объяснение странному утверждению Плиния получалось только одно: великий энциклопедист явно ошибся, поверив чужим словам. Ну а «корокотта» – видимо, она была либо каким-то отдельным видом животного, не имевшим отношения ни ко львам, ни к гиенам, либо вообще выдумкой вроде кентавра или сфинкса.

Вздохнув, Олаф захлопнул Плиния. Именно о таком – о переписываемых из книги в книгу ошибках и заблуждениях классиков – не раз предупреждали студентов и мэтресса Бриана, и мэтресса Анна Ивановна, и мэтр Рори Мак-Артур. Хороший выход здесь виделся только один: искать истину самостоятельно. Ну или дожидаться, пока ее найдет кто-нибудь другой.

Повертев книгу в руках, Олаф в конце концов водворил ее обратно в сундук. Затем, по-прежнему пребывая в раздумьях, он вышел из кубрика и неторопливо зашагал по коридору в сторону трапа. Больше всего сейчас ему хотелось проветрить голову на свежем воздухе – а если повезет, то заодно и увидеть хотя бы издалека берег континента.

Вскоре Олаф уверенно взбирался по крутым ступенькам на ют. К корабельным трапам он был привычен, хотя и освоил их не в море, а у отца на верфи.

И все-таки без небольшого приключения на сей раз не обошлось. До люка оставалось уже совсем немного, когда где-то под трапом вдруг послышался звук шагов. Непроизвольно обернувшись, Олаф глянул вниз – и вздрогнул. В темном коридоре светились два красных пятнышка, похожие на тлеющие угольки. Пятнышки медленно, зловеще двигались.

Сделалось вдруг не по себе. Безотчетно Олаф напрягся. Сердце его замерло, а еще через мгновение часто, тревожно забилось.

Но уже в следующий миг он облегченно выдохнул: да это же сестренка!

«Сестренка» – так про себя – а иногда, забывшись, и вслух – Олаф называл Танни. Как ни странно, некоторые основания для подобной вольности он имел: леди Хранительница была крестной матерью Сольви, его самой младшей сестры. Впрочем, и Танни этому ничуть не противилась – наоборот, каждый раз, заслышав такое обращение, она радостно улыбалась в ответ.

– Привет, – крикнул он, отгоняя прочь остатки морока.

– Ой, – немедленно откликнулась Танни. – Олаф, это ты?

И от ее знакомого звонкого голоса по груди Олафа разлилось тепло.

* * *

Оказалось, что пока Олаф изучал Плиния, солнце успело перевалить далеко за полдень. Укрывшись за легкой вуалью облаков, оно освещало палубу «Дон» не по-майски скупыми лучами. Нельзя сказать, чтобы на палубе было совсем уж безлюдно: неподалеку от Олафа трое моряков деловито возились с канатом, а еще двое перетаскивали какой-то ящик. И все-таки такой суеты, как во время спасения Родри, сейчас не было и в помине.

Тем временем Олаф и Танни неторопливо направлялись к своим любимым перилам. По дороге Олаф то бросал взгляд на моряков, то вглядывался в темневшую на горизонте узкую полоску берега, однако не забывал посматривать и на палубу. А шедшая чуть в стороне Танни, задрав голову, любовалась на паруса – за что в конце концов и поплатилась, с размаху налетев на бухту толстого корабельного каната и едва устояв на ногах.

– Эй, паренек! – по-гаэльски растягивая слова, насмешливо крикнул один из моряков, высокий смуглый бородач. – Ты за девчонкой-то своей приглядывай: ушибется ведь!

Олаф и Танни не сговариваясь переглянулись. Потом щеки Танни вдруг окрасились лиловым румянцем. А опешивший Олаф застыл столбом, не зная, что и сказать моряку в ответ. С того самого дня, как он впервые увидел Танни в коридоре Университета – маленькую, худенькую, со странными треугольными ушами и большущими испуганными глазами – Олаф всегда видел в ней ребенка. Оттого, может быть, он и называл ее сестренкой, оттого и заботился о ней в мелочах, словно та и в самом деле приходилась ему младшей сестрой. И только сейчас Олаф внезапно осознал: а ведь за эти шесть лет Танни успела вырасти! И сейчас рядом с ним стояла не испуганная девочка-подросток, а вполне взрослая девушка. Вытянувшаяся, оформившаяся, да еще и приноровившаяся неплохо прятать свои звериные уши, Танни почти не выделялась среди других студенток – ни внешне, ни поведением. И некрасивой, пожалуй, она тоже не была... Но вот что странно: воздыхателей у Танни вроде бы до сих пор не было. Краем уха Олаф однажды услышал о каком-то мальчишке-ирландце, родственнике их однокурсника Маэл-Патрика, будто бы попытавшемся за ней ухаживать, но, похоже, та история так и закончилась ничем. И ведь императорским происхождением Танни эту загадку было не объяснить! Все-таки Камбрия не была Древним Египтом, здесь не ставили высоких заборов между высокородными и простыми. Диведский принц Рис, родной брат верховного короля Придайна, женился в свое время на фермерской дочке, и никто не ставил ему это в укор. А если вдуматься, то ведь и сама Танни была дочерью рыцаря, а не императора.

Осторожно, краешком глаза Олаф посмотрел на стоявшую рядом сиду. Стройная точеная фигура, пышные темно-рыжие волосы, собранные в простую «чиновничью» прическу и с изящной небрежностью прихваченные блестящими бронзовыми заколками на висках... Да она же была самой настоящей красавицей!

А затем Танни вдруг повернулась – и в ее облике немедленно проступило неправильное. Ярко-зеленые глаза, пожалуй, хорошо смотрелись бы на портрете, но на живом лице они казались несоразмерно огромными, а слишком большие радужки придавали им и вовсе нечеловеческий вид. Бледный, даже синеватый, цвет лица сиды, пожалуй, показался бы несведущему наблюдателю нездоровым или даже напомнил бы ему облупившиеся мраморные статуи на заброшенных римских надгробьях. Хуже того, у Хель, владычицы царства мертвых из поверий народа Олафа, половина лица была как раз мертвенно-бледной – может быть, такой же, как у Танни. Впрочем, Хель в разных сагах описывали по-разному.

Разумеется, Олаф не сказал ни слова и вообще вроде бы ничем не выдал внезапно обрушившихся на него дурных мыслей. Однако Танни, видимо, что-то почувствовала.

– Олаф, что-то случилось? – вдруг встревоженно спросила она.

И тут же наваждение схлынуло. Перед Олафом вновь была прежняя Танни – живая, полная чувств.

Через силу улыбнувшись, Олаф мотнул головой:

– Все хорошо, сестренка.

Танни посмотрела на него с явным сомнением, но спорить не стала.

* * *

Хотя насмешник-моряк больше не докучал, непринужденной беседы у Олафа и Танни никак не получалось. Сидя на перилах, Танни, явно погруженная в невеселые мысли, хмуро смотрела себе под ноги и почти всё время молчала. Изредка она отрывала глаза от палубы, и тогда Олафу в ее тревожном взгляде чудился непонятный немой вопрос.

Самому Олафу слова тоже давались с трудом. В голову ему упорно лезли неприятные воспоминания, которые очень не хотелось ненароком озвучить. Они тоже имели отношение к Танни и наверняка не доставили бы ей радости. Это поклонников у нее не было, а хулители, увы, находились: не все ведь, повстречав сиду на улице или в университетском коридоре, вовремя догадывались, кто она такая. Вот однажды Олафу и пришлось за нее вступиться – с тех пор он слегка, почти незаметно, но все-таки прихрамывал.

Некоторое время они так и сидели на перилах, изредка обмениваясь словом-другим. Потом Танни все-таки сумела оживить разговор – правда, сделала это довольно странным образом. Опять полиловев – на сей раз совсем чуть-чуть, – она вдруг пристально посмотрела на Олафа, а затем тихо, но твердо произнесла:

– Олаф, можно я у тебя спрошу одну очень неожиданную вещь?

Тот удивленно пожал плечами, но, конечно же, кивнул. А Танни, полиловев еще сильнее, вдруг спросила:

– Скажи, Олаф, Каринэ – она ведь красивая, правда?

Вопрос и правда застал Олафа врасплох. Свою Каринэ он, разумеется, считал красивой, но с ответом собирался довольно долго: почему-то боялся обидеть им Танни. А та чуть выждала, а потом решительно продолжила:

– Ты ведь зовешь меня сестренкой – ну вот как сестре и скажи!

На такое возразить было нечего. Олаф сдался.

– Да, – улыбнулся он. – Конечно, красивая.

В ответ Танни задумчиво кивнула:

– Вот и я так думаю.

И вслед за тем неожиданно спросила:

– А я? Я красивая?

И снова Олаф почувствовал себя застигнутым врасплох, снова не знал, как ответить славной подруге.

– Ты тоже красивая, – борясь со смущением, наконец решился он. – Но...

И замолчал. Не то чтобы он боялся солгать – хотя, конечно, Танни почувствовала бы ложь наверняка. Нет, он искренне не знал ответа.

– Продолжай, – горько усмехнулась Танни. – Мы же договорились: я тебе сестра. Можно говорить всё как есть. Договаривай, не бойся.

Олаф вновь посмотрел на Танни, на ее тонко очерченные пухлые, почти детские, губы, на изящный чуть вздернутый нос – и на странный лиловый румянец, заливавший ее щеки, на не по-человечески огромные глаза... И, мысленно ругая себя за неумение найти правильные слова, произнес:

– Ты красива, да. Только другой красотой. Красотой Альфхейма.

А Танни в ответ вдруг грустно улыбнулась:

– Олаф, ты знаешь, что́ у сидов считается красивым, а что нет? – и, вздохнув, призналась: – Я ведь сама этого не знаю.

И тут сердце у Олафа сжалось. Внезапно пришло осознание: а Танни-то, выходит, никого, кроме матери, из своего народа никогда и не видела! И ведь удивительного-то в этом, пожалуй, не было. Гвина, своего брата, Немайн давным-давно победила в сражении и не то изгнала, не то и вовсе сразила камнем из осадной машины. А вместе с Гвином, похоже, на Придайне исчезли остальные сиды – во всяком случае, все их тулмены и бруги были необитаемы и выглядели давно заброшенными. Правда, до сих пор Олаф подспудно все-таки полагал, что леди Хранительницу хотя бы изредка навещает родня с Эйре, а то и из самого́ Альфхейма: разницы между камбрийскими сидами и светлыми альвами ругаланнских преданий он не видел. Но теперь, похоже, всё встало на свои места.

– Так значит... – вымолвил он и осекся.

– Да, – кивнула Танни. – Я думала, ты давно всё понял.

Упрека в ее словах не было – только горечь.

– Извини. Я правда не знал, – виновато пробормотал Олаф.

– Всё в порядке, Олаф, – Танни с усилием растянула губы в улыбке. На миг во рту у нее блеснули крупные, сильно выделявшиеся среди остальных зубов треугольные клычки. И хотя Олаф много раз видывал их прежде, сейчас ему сделалось не по себе – не от страха, а от жалости. Казалось, кто-то очень жестокий вздумал поиздеваться над славной, милой девушкой и исказил ее облик, примешав к нему чуждые, звериные черты.

А потом внезапно родилась догадка. Что если дело вовсе не в Танни? Может быть, наоборот, это он, Олаф, помимо своей воли воспринимает всё необычное в облике сиды как звериное, пугающее, отталкивающее? И ведь понятно, зачем такое могло бы понадобиться: да чтобы люди и сиды не заключали друг с другом браки, не пытались заводить общих детей!

Конечно, вслух он ничего подобного не произнес. А потом и вовсе засомневался в своей догадке: ведь отец-то у Танни был самым обычным человеком! Получалось, различия между людьми и сидами были не так уж велики, не так уж непреодолимы.

А сказал Олаф совсем другое – с трудом найденные слова, вроде бы правильные и все равно явно не те, что были бы нужны именно сейчас:

– Ты непременно встретишь славного хорошего юношу, Танни. Он полюбит тебя, и ему даже не придет в голову раздумывать, красива ты или нет.

* * *

Острый сидовский слух – коварная вещь. Попробуй утаи от него хоть что-нибудь! Вот и Таньке с самого раннего детства то и дело приходилось слышать явно не предназначенное для ее ушей. Но если дома, в Жилой башне, никто никогда не говорил дурного ни о ней, ни о маме, ни о ком-либо еще из их семьи, то на городских улицах до Танькиных ушей, случалось, долетали странные, не всегда понятные, но явно неприятные слова. Конечно, со временем многое из услышанного позабылось, да и вообще Танька научилась пропускать мимо ушей то, что ее не касалось. Но сейчас, после разговора с Олафом, один из таких разговоров, случайно подслушанный рядом с домом дедушки Эмриса в Кер-Мирддине, вдруг всплыл в памяти – причем так ярко и отчетливо, как будто он случился не почти полтора десятка лет назад, а совсем недавно.

«Эта ушастая себе мужа из мальчишки вырастила – а кто бы еще на такую позарился!» – шамкала беззубым ртом какая-то старуха, явно имея в виду Танькину маму. Собеседница ее, судя по голосу, такая же старая и такая же беззубая, вроде бы пыталась возражать, почему-то вспоминая прославленного героя Думнонской войны сэра Кэррадока. Первая старуха, однако же, упорствовала, рассуждала о холмовой волшбе, о каких-то непонятных «привороте» и «порче».

Тогда, в детстве, эта старушечья болтовня показалась Таньке какой-то совсем уж несусветной глупостью. Мама, конечно, колдовать умела – например, когда придумывала новые машины или примиряла поссорившихся королей, или даже просто пела оперные арии – но ни о никаких порчах и приворотах Танька от нее не слыхивала отродясь. Да и рано постаревший, покалеченный на войне отец уж точно не походил на мальчишку. И все-таки услышать такое про родителей было очень обидно.

И вот теперь тот давний разговор открылся Таньке совсем с другой стороны. «Кто бы на такую позарился!» – заявила тогда старуха-сплетница про ее маму. А сейчас Олаф, по сути дела, признал, пусть даже и неохотно: если кто ее, Таньку, и полюбит, то уж точно не за внешность! В общем, всё именно так и вышло, как она ожидала. Ну и стоило вообще затевать этот разговор?

Снова перед глазами у Таньки встало ее отражение в зеркале. «Другая красота»? Да просто грубо искаженный облик – слишком человеческий, чтобы люди сочли ее совсем чужой, и слишком иной, чтобы приняли за свою. Выходит, она – тоже одна из «воинов Брана», нечеловеческих созданий, не очень умело притворяющихся людьми? И бесполезно утешать себя, пряча одиночество за вымышленными образами – хоть из гаэльских преданий, хоть из маминых пересказов историй, придуманных университетским мэтром из совсем другого мира! Можно подумать, в них повествовалось о таких, как она! Да там все эти сиды, эльфы, славный народ – какая разница, как их называть? – были прекрасны, совершенны, а если их кто-то и боялся, то уж никак не из-за страхолюдного обличья! И разве смог бы юноша из человеческого народа полюбить деву холмов, окажись у той лошадиные уши и синее, как у старухи Кайлех1, лицо? Ведь неспроста же и Танькин отец, и его дядя, сэр Кэррадок, будто бы тоже когда-то давным-давно влюбленный в маму, оба путали цвета, не отличали красное от зеленого, а голубое – от розового!

Вздохнув, Танька посмотрела на свою синевато-белую ладонь, затем перевела взгляд на явно растерянного и, кажется, огорченного не меньше нее Олафа – и вдруг задумалась. Ведь должна же была иметь какой-то смысл человеческая боязнь «воинов Брана»! А что если это на самом деле такая защита от смешанных союзов людей с другими существами, от рождения детей-полукровок? Может быть, она тянется с тех давних времен, когда на Земле – еще первой, настоящей – рядом с человеком, подобным современному, жили другие виды людей?

Конечно, догадкой сразу же захотелось поделиться с Олафом. И все-таки Танька удержалась. Вдруг тот спросил бы в ответ, почему она сама, дочь сиды и человека, совсем не походила на полукровку! А как ответишь на такой вопрос, не рассказав о мамином настоящем происхождении, не раскрыв сокровенной тайны их семьи?

Впрочем, полного ответа у нее все равно не нашлось бы. Явно не хватало знаний, не помогал даже прослушанный в Университете курс генетики. Зато вдруг вспомнилось не раз слышанное от мамы в детстве: «Сиды людям не чужие, они и сами тоже люди».

Задумавшись, Танька мысленно проговорила эту фразу, потом повторила – и вдруг поймала себя на том, что на сей раз произнесла ее вслух. Спохватившись, она ужаснулась: ох, только бы Олаф не услышал!

А Олаф и правда услышал. Но ничего дурного от этого не случилось. Он просто улыбнулся и сказал:

– Вот именно, Танни.

И сразу на душе стало легко и тепло. А потом в Танькины воспоминания вдруг явился несносный мальчишка Кайл со своим нелепым объяснением в любви. Кайл, который никогда не путал красное с зеленым!

И тогда Танька тоже улыбнулась.

_____________________________

1Кайлех, или Кальях, – богиня, повелевающая зимней погодой, в мифологии ирландцев и родственных им народов.

Глава 6. Злоключения Родри

День пролетал за днем, а «Дон», неспешно двигаясь вдоль европейского берега, всё больше удалялась от Придайна. В основном она шла под парусами, но иногда, когда ветер совсем стихал, запускали машину. Как на грех, почти всегда это случалось поздним вечером, почти ночью. Танька, обычно бодрствовавшая в такое время, каждый раз вспоминала при этом недавнюю историю с Дэл. Но, по счастью, ничего дурного ни с кем из девушек больше не происходило.

Хуже дело обстояло с Родри. Видимо, долгое пребывание в море не прошло для него бесследно. Уже на следующий день после спасения у него начался сильный кашель, и Танька, хорошо помнившая судьбу Робина, поначалу не на шутку всполошилась. Впрочем, мэтр Кай, сразу же взявшийся за лечение Родри, ничего по-настоящему опасного в его болезни пока не видел. И все-таки тот, похоже, теперь основательно обосновался в лазарете.

Конечно, за Родри Танька беспокоилась. В его лечение она не вмешивалась, резонно полагаясь на опыт мэтра Кая, но в лазарет прибегала при каждом удобном случае. Родри всегда встречал ее учтивым приветствием, однако вступать в разговоры особо не стремился.

Мало общалась Танька и с Серен, хотя после истории с Дэл они вроде бы помирились. Теперь Серен бо́льшую часть времени проводила в компании Илет и ее подруг, а к себе каюту возвращалась лишь по вечерам и сразу же укладывалась в постель. И, хотя она больше не докучала пустыми разговорами и нелепыми выходками, от такого ее поведения Таньке было неуютно. Натыкаясь взглядом на сиротливо лежавшие на сундуке пяльцы, к которым Серен больше не притрагивалась, Танька каждый раз испытывала угрызения совести, хотя рассудком понимала, что ни в чем не виновата.

И все-таки совсем уж одинокой Танька себя не ощущала. У нее были целых два постоянных собеседника, причем замечательных: Олаф и мэтр Кай ап Гладис. В их-то обществе она и проводила почти всё время. Собираясь втроем в пассажирском салоне, они часто подолгу беседовали, и тогда Танька то делилась своими африканскими планами, то знакомилась с маленькими тайнами большого врачебного искусства, то узнавала новое о дедушке Эмрисе, которого хорошо помнил старый корабельный врач. Иногда в разговорах их заносило даже в философские диспуты – и втайне Танька радовалась, что на них уж точно не мог попасть батюшка Элиан – университетский преподаватель философии и богословия. Тот, должно быть, схватился бы за голову, слыша некоторые мысли, озвученные мэтром Каем – между прочим, не только врачом, но и рукоположенным священником. А мэтр Кай задавался и правда непростыми для богослова вопросами – о духовном и телесном, о жизни и смерти, о добре и зле – и подчас находил на них собственные, весьма своеобразные ответы.

– Я уже добрую четверть века служу корабельным врачом, – рассказывал он в один из вечеров, исподволь поглядывая на Таньку. – Побывал в разных странах, насмотрелся разных людей. Видывал и белокожих гаэлов, и смуглых имошагов, и жителей Аксума, кожа которых цветом похожа на эбеновое дерево, и черных как смоль нубийцев. Ходят слухи, что дальше на юге, за Великой Африканской пустыней, живут и совсем диковинные туземцы – с вытянутыми, как желудь, головами, с огромными, свисающими до подбородка губами, с длинными, как у коз, шеями. Вот я и думаю: кто из них больше соответствует тому образу Божию, по которому, как учит Писание, был сотворен Адам?

– Так вроде же там дело не во внешности, а в бессмертной душе, – задумчиво проговорил Олаф. Немного помолчав, он добавил еще: – Ну если верить батюшке Элиану, конечно.

– Бессмертная душа... – загадочно усмехнулся мэтр Кай в ответ. – Ну да, что-то вроде того. Знаменитый африканский богослов Квинт Септимий Флоренс Тертуллиан примерно такое и утверждал: находил образ Божий в свободе воли, в бессмертии... Но мне, конечно, до Тертуллиана далеко: даже имя – и то не такое мудреное. Так что я и ответ придумал попроще.

И, снова усмехнувшись, он неожиданно спросил:

– Помните наших горных пони?

Танька удивилась, но кивнула. Еще бы она не помнила этих некрупных, но сильных лошадок, терпеливо протащивших фургончик господина Эрка через всю Думнонию!

– Ну вот, – удовлетворенно улыбнулся мэтр Кай. – А я в Александрии видел египетских лошадей. Так вот, тамошние лошади совсем другие: они и выше, и стройнее наших, и бегают намного быстрее – куда до них камбрийским! Ну и как вы думаете: почему оно так?

– Ну так селекция же... – недоуменно пожала плечами Танька.

– Ага, – согласился мэтр Кай. – Хотя, наверное, не только она. Зачем бы египтянам разводить лошадей непременно с высоким лбом и тонкой мордой – не красоты же ради! А там таких полным-полно! Так что я думаю, там и просто случайностей хватало. А если допустить, что все египетские лошади – потомки одной-единственной пары, то всё становится совсем просто. Дети ведь обычно бывают похожи на своих родителей – и никакого отбора для этого не надо.

Подумав, Танька кивнула. Рассуждения мэтра Кая звучали и в самом деле убедительно, хотя и не совсем привычно.

– А теперь смотрите, – продолжал между тем тот. – Люди – они ведь тоже живые существа, так?

– Так, – покорно кивнул по-прежнему недоумевающий Олаф.

– Ну вот, – победно улыбнулся мэтр Кай. – Разбрелись люди по свету маленькими кланами, накопили в них случайных изменений, а потом эти кланы разрослись – вот вам и причина различий между народами. И не понадобилось никакой селекции, никакого отбора! А уж какой народ больше похож на Адама, какой меньше – теперь и не разберешь. Я иногда даже думаю: может, и сиды – тоже на самом деле его потомки? Не так уж они...

Тут Олаф вдруг тихо кашлянул, и мэтр Кай замолчал, не закончив фразы.

– Всё в порядке, почтенный мэтр Кай, – поспешно вмешалась Танька. Увы, продолжить оборвавшийся разговор уже не удалось: врач с озабоченным видом поднялся из-за стола.

– Пора бы мне, великолепная, – поклонился он. – А то там больной совсем заброшенный.

Пришлось кивнуть в ответ. Мэтр Кай тут же заторопился к выходу.

– Олаф! – невольно вырвалось у Таньки, едва дверь закрылась и они остались вдвоем. – Зачем ты его перебил?

– Ну... – смутился тот. – Мало ли... Вдруг бы тебе это не понравилось.

– Нет-нет, что ты! – Танька замотала головой. – Всё было в порядке, и ничего дурного он уж точно не сказал.

Олаф виновато посмотрел на нее и пожал плечами: дескать, никого обидеть не хотел, оно само так получилось. А Танька, с досадой махнув рукой, поспешила к выходу. Почему-то ей казалось, что перед мэтром Каем непременно следует извиниться.

* * *

Разумеется, в коридоре никого уже не не оказалось. Чуть подумав, Танька устремилась к лазарету. Пришлось подниматься наверх, потом бежать по коридору – такому же безлюдному, как внизу. Конечно, в дверь Танька ломиться не стала и даже постучалась не сразу, а сначала чуть постояла перед ней – перевела дух и заодно немного привела в порядок мысли.

На стук, однако, никто не отозвался. Поколебавшись, Танька все-таки взялась за дверную ручку.

Мэтра Кая в каюте не оказалось. Более того, Танька не нашла там и Родри. Его койка была, вопреки обыкновению, пуста.

«А где все?» – чуть не вырвалось у нее.

– Доброго вам вечера, великолепная, – раздался вдруг позади знакомый хрипловатый голос.

Вздрогнув, Танька обернулась. Родри обнаружился шагах в пяти от нее – вполне одетый, и не в монашеский подрясник, а в моряцкие тунику и штаны.

– Как вы себя чувствуете, господин Родри? – растерявшись, пробормотала Танька. Меньше всего она ожидала встретить его на ногах.

– Вашими заботами, – с легкой, почти незаметной усмешкой отозвался тот. – Авось скоро подымусь.

Видимо, Родри заметил ее удивление. Не дожидаясь расспросов, он поспешил всё объяснить:

– Почтенный лекарь распорядился, чтобы я иногда выходил наверх подышать свежим морским ветром. Вот я и слушаюсь.

В ответ Танька кивнула, затем попыталась вежливо улыбнуться. Улыбка, однако, далась ей с усилием. Что-то в этой встрече ее смущало – то ли слишком позднее время для прогулок, то ли неподобающая послушнику мирская одежда.

И снова Родри опередил ее вопрос. Бросив на Таньку быстрый взгляд, он тут же опустил глаза долу и с самым почтительным видом вымолвил:

– Должно быть, вас смущает мой вид, великолепная? По правде сказать, я и сам не слишком ему рад. Ну да что поделать! Моя старая сутана совсем изорвалась, и почтенный лекарь повелел ее выбросить. А взамен добрые моряки выдали мне вот это. Увы, платья, более подобающего смиренному новицию, у них не оказалось.

Закончив объяснение, Родри неожиданно ухмыльнулся – совсем чуть-чуть, едва заметно. Но, видимо, эта-то ухмылка и оказалась для Таньки последней каплей.

– Нет-нет, что вы, вовсе не смущает... – начала было она – и внезапно запнулась. Сомнения, исподволь копившиеся в ней, наконец оформились. Неужели Родри – обманщик?! Неужели он водит за нос всех, кто пытается ему помочь: и мэтра Кая, и Серен, и ее саму? Вдруг сделалось очень неуютно, точно она застала Родри за чем-то совсем уж постыдным. Некоторое время Танька неподвижно стояла, ошеломленно глядя на него, а с языка ее так и рвалось обвинение в чудовищной, бесстыдной лжи.

Однако удалось сдержаться. В конце концов, это была всего лишь догадка – и верить в нее Таньке не хотелось совершенно. И уж тем более ей не хотелось незаслуженно обидеть сына своего старого друга.

– Я не буду мешать вам, – пробормотала она напоследок и поспешила прочь.

* * *

Разыскивать мэтра Кая Танька, конечно, уже не стала. Понятно было, что ни в какой лазарет тот не заходил: иначе бы пропавшего Родри уже вовсю разыскивали. Так что выходило, что славный корабельный врач тоже сказал ей неправду. И хотя эта ложь была маленькая и безобидная, Таньке сделалось от нее муторно на душе.

Пропустив Родри в каюту, она немного постояла в растерянности возле закрывшейся двери, а затем направилась к себе.

Однако не успела Танька пройти и десятка шагов, как позади нее с тихим скрипом распахнулась дверь одной из кают. А еще через мгновение за ее спиной раздался тихий, но в то же время отчетливый шепот:

– Обождите, великолепная!

Обернувшись, Танька увидела знакомую фигуру в темном платье – и сердце у нее радостно забилось. Вот же с кем можно переговорить насчет Родри, поделиться своими догадками!

– Леди Эмлин!.. – тоже шепотом отозвалась она. – А я как раз хотела у вас спросить...

– Госпожа Зои, – немедленно поправила та, а затем кивнула: – Хорошо. Давайте поговорим у меня в каюте.

* * *

В каюте леди Эмлин царил такой идеальный порядок, что она выглядела необитаемой. На чисто отдраенном полу не было видно ни соринки – и уж тем более нигде не валялось ни одной брошенной вещи. Все восемь стоявших здесь кроватей были совершенно одинаково аккуратно заправлены, так что понять, какая из них занята, казалось решительно невозможным. О том, что в каюте все-таки живут, можно было догадаться, пожалуй, только по дорожной суме, пристроенной под столом, да по теплящемуся огоньку в подвесном масляном фонаре.

– Как видите, я живу тут совсем одна, – улыбнулась леди Эмлин. – Ну а теперь спрашивайте!

Кивнув, Танька осторожно спросила:

– Скажите, леди Зои... Родри – что вы думаете о нем?

Леди Эмлин пристально посмотрела на нее, а затем едва заметно пожала плечами.

– Что я вам скажу, великолепная? – медленно произнесла она. – Мне не внушал доверия Хродберт из Кер-Леона по прозванию Робин Добрый Малый – но, надо признать, я оказалась к нему несправедлива. Если я теперь скажу вам, что мне не внушает доверия его сын – разве вы мне поверите?

На мгновение Танька задумалась. Конечно, леди Эмлин была права. Но слишком уж свежи были ее, Танькины, недавние подозрения.

И поэтому она твердо заявила:

– Если объясните почему – поверю.

– Хорошо, – кивнула леди Эмлин. – Тогда выслушайте меня. Во-первых... Я думаю, вы помните: первое, что сделал Родри на корабле, – это не очень искусно изобразил обморок. То, что обморок был притворным, надеюсь, вам, великолепная, доказывать не надо?

– Не надо, – вздохнув, согласилась Танька.

– Во-вторых, вы его руки видели? Белые нежные руки – без мозолей, без ссадин! Они похожи на руки рыбака или вообще на руки новиция, выполняющего трудные монастырские послушания?

Как выглядели у Родри руки, Танька не помнила напрочь. Однако леди Эмлин говорила так уверенно, так убежденно, что поневоле пришлось ей поверить.

– Но разве послушнику не могли поручать другую, более легкую, работу – например, что-нибудь переписывать? – все-таки спросила она на всякий случай.

– Могли, – согласилась леди Эмлин. – Но только потом, получается, его ни с того ни с сего взяли и отправили ловить рыбу – одного в лодке, да еще и неумелого, знакомого лишь со стилусом и чернилами! Я думаю, такое не стали бы делать даже в наказание!

И снова Таньке пришлось соглашаться. А потом она задала последний из вертевшихся на языке вопросов – уже просто на всякий случай, не надеясь услышать ничего хорошего:

– А одежда? Ею с ним правда поделились моряки? Ну хотя бы в этом-то он не солгал?

– Не солгал, – усмехнувшись, подтвердила леди Эмлин. – Еще бы ему не отдали штаны и тунику, если он выиграл их в кости!

– В кости?.. Как это? Он ведь послушник!

На это леди Эмлин лишь развела руками.

– Тем не менее это так, – вновь усмехнулась она. – Выиграл в кости. По крайней мере, моряки между собой говорили именно про это. И, между прочим, подозревали его в нечестной игре. Впрочем, наговаривать на него напраслину я не хочу. Может быть, как раз тогда он и не мошенничал.

– Но... – выдохнула Танька. – Леди Эмлин, вы хотите сказать, что господин Родри...

– Я говорю только то, что вижу, великолепная, – отрезала та. – А вижу я, например, что он вообще не слишком похож на послушника.

– Но он же одет как... – начала было Танька и тут же осеклась.

– Одет – это еще ничего не значит, – откликнулась леди Эмлин. – Если он смог выиграть в кости моряцкую одежду, что мешало ему до этого так же точно выиграть монашескую рясу?

Едва сдержав вздох, Танька кивнула. Увы, леди Эмлин, сама того не ведая, подтвердила и слова Олафа, и ее собственные догадки.

– И что теперь делать? – пробормотала она растерянно.

Леди Эмлин пристально посмотрела на Таньку.

– Хотите совет, великолепная? Просто оставьте его в покое. А остальное пусть будет моей заботой.

Голос у леди Эмлин был, как всегда, сдержанно-спокойным, почти бесстрастным. Но почему-то именно сейчас это спокойствие Таньку насторожило и даже испугало. Воображение немедленно нарисовало ей череду ярких картинок: вот леди Эмлин подходит к сэру Гарвану и что-то тихо говорит ему; вот трое – нет, четверо – дюжих моряков окружают ничего не подозревающего Родри; вот он, закованный в железные цепи, томится в темном трюме...

– Леди Эмлин! – вырвалось вдруг у Таньки. – А может, сто́ит поговорить с ним? Вдруг у него были какие-то причины так поступить?

– Наверняка были, – так же спокойно кивнула леди Эмлин. – Однако причины причинам рознь.

Пояснять свою мысль она не стала – но этого и не требовалось. Конечно, если Родри натворил что-то дурное, то расспрашивать его не имело никакого смысла.

– Я поняла, – дрогнувшим голосом произнесла Танька. – Вы правы, леди Эмлин. Незачем заставлять его лгать.

Леди Эмлин удивленно посмотрела на нее, на миг задумалась. А затем, едва заметно улыбнувшись, кивнула:

– Можно сказать и так, великолепная.

* * *

А на следующее утро Родри исчез. Мэтр Кай, по своему обыкновению зашедший к нему на рассвете, обнаружил лишь пустую койку. Сначала он даже не особенно встревожился: явно шедший на поправку больной давно уже освоился на корабле и время от времени покидал лазарет по тем или иным надобностям. Однако Родри не объявился ни после девятичасовых склянок, ни после полуденной рынды, ни даже перед обедом. И тогда мэтр Кай забил тревогу.

Первым делом он доложил об исчезновении своего подопечного капитану. Тот сразу же организовал поиски пропавшего. Под руководством сэра Эвина ап Никласа моряки обшарили на «Дон» и кубрики, и кладовые, и даже угольные ямы. Увы, отыскать Родри так и не удалось. Правда, в одном из кубриков обнаружилась ветхая монашеская ряса – та самая, в которую тот был одет, когда попал на борт корабля. Впрочем, ясности относительно судьбы Родри находка не прибавила. Расспросы живших в этом кубрике моряков поначалу тоже ничего не давали: те или уверяли, что ничего не знают, или отмалчивались. В конце концов сэр Эвин добрался до стоявшего наособицу совсем молодого ирландца в желтой лейне с мунстерской вышивкой.

– Ну я принес, – равнодушно сообщил тот в ответ на вопрос о рясе.

Тут сэр Эвин, и без того пребывавший в дурном расположении духа, окончательно вышел из себя.

– Так какого дьявола ты молчишь, остолоп?! – рявкнул он, гневно сверкнув глазами.

– А меня никто не спрашивал, – пожал плечами ирландец.

И сразу же за спиной у сэра Эвина загомонили моряки.

– Во дает Волчонок! – вырвалось у кого-то из них.

Сэр Эвин стремительно обернулся – однако заметить возмутителя спокойствия уже не успел. Моряки были все как один: постные лица, почтительные взгляды – и затаенные насмешливые улыбки на губах.

Поморщившись, сэр Эвин вновь повернулся к ирландцу.

– А у тебя она откуда?

– На палубе нашел, – по-прежнему спокойно ответил тот.

– Где именно?

– Ну на юте.

На том разговор и закончился. Играя желваками на скулах, сэр Эвин развернулся и направился к выходу.

* * *

Едва за сэром Эвином захлопнулась дверь, молодого моряка обступили товарищи.

– Силен, Канаган! – одобрительно хлопнул его по плечу парень чуть постарше. – Далеко пойдешь!

Другой моряк, пожилой жилистый бритт, хмуро посмотрел на обоих и покачал головой. Восторгов парня он явно не разделял. Хотя этот мальчишка, Кано по прозванию Волчонок, и не нанес прямого оскорбления старшему офицеру, все же он явно перешел грань допустимого. А дерзить сэру Эвину определенно не стоило: за три года службы на «Дон» его злопамятность стала притчей во языцах.

Похоже, Волчонок и сам понимал, что натворил неладное: во всяком случае, особой радости его лицо не выражало. Напротив, уголки его губ печально оттянулись книзу, а глаза обеспокоенно бегали, словно у попавшегося воришки.

– Ну, Кано, теперь моли бога, чтобы беглец сыскался, – мрачно хмыкнул бритт. – Авось тогда Эвин на радостях о тебе позабудет.

Волчонок напрягся, ожег бритта злым взглядом исподлобья.

– Что ж мне, признаваться было? – буркнул он в ответ.

– Так ты что его, того? – удивленно, даже с испугом, уставился на Волчонка только что хлопавший его по плечу парень.

– Ты спятил, Оху? – окрысился тот. – Больно мне надо из-за него на рею! Живехонек паскуда!

А потом вдруг ухмыльнулся:

– Но отметелил я его знатно!

– Божьего человека!.. – укоризненно покачал головой Оху.

– Да хоть бы и божьего – было за что! – бросил в ответ Волчонок, отцепляя от пояса мешочек и вытряхивая себе на ладонь его содержимое. – На-ка, погляди: у него отобрал!

И он протянул недоумевающему Оху маленький предмет, оказавшийся при ближайшем рассмотрении игральной костью.

Оху покрутил кость в руке, осмотрел со всех сторон – а потом присвистнул:

– Ого!

– Угу, – откликнулся Волчонок. – Вишь какая штука? С одного боку залита свинцом – вот и падает всегда шестеркой вверх. Я ж говорю: паскуда!

– А ну покажи! – вдруг оживился низенький широкоплечий моряк, В отличие от Волчонка и Оху, говорил он не по-гаэльски, а по-камбрийски, причем произносил слова с характерным гвинедским присвистом.

Оху с готовностью подал гвинедцу кость. Тот немного покрутил ее в руке, потом подбросил в воздух и тут же поймал рукой.

– Вот же зараза, – покачал он головой. – Выходит, обдурил он меня!

– Что, Иви, тоже штаны проиграл? – хмыкнул жилистый бритт.

– Если бы! – буркнул гвинедец в ответ. – Добро бы штаны, а то нож. Дедовский еще, наследственный!

И, грязно выругавшись, он потряс кулаком:

– Пусть этот мошенник мне только попадется!

* * *

К вечеру волнение на море усилилось, «Дон» стало сильно раскачивать, а на Серен прямо во время ужина внезапно навалился приступ морской болезни. Сначала у нее закружилась голова, потом к горлу подступила легкая тошнота, а потом ни с того ни с сего во рту появился явственный привкус столь ненавистного ей имбиря. Некоторое время Серен безуспешно пыталась бороться с этим наваждением, но быстро сдалась и поспешно вышла из-за стола, оставив ужин почти нетронутым.

Видимо, на ее состояние никто из присутствовавших не обратил внимания, так что пассажирский салон Серен покинула в одиночку. Пошатываясь, она с трудом добралась до трапа, а затем, превозмогая головокружение, поднялась на верхнюю палубу. Качка здесь ощущалась еще сильнее, однако на свежем воздухе Серен сделалось немного полегче. Чуть переведя дух, она направилась к своей каюте.

– Доброго вам вечера, домникелла, – вдруг послышалось за ее спиной. Голос был тихим, вкрадчивым и казался очень знакомым. Впрочем, испугаться Серен это не помешало. Ойкнув, она обернулась – и тут же в ужасе отшатнулась.

Перед ней стоял спасенный с курраха послушник – но в каком виде! Прежними у него остались, пожалуй, только голос да еще огненно-рыжая лохматая шевелюра. В остальном же послушник изменился до неузнаваемости. Лицо его сделалось одутловатым, нос потолстел и сплюснулся, а оба глаза превратились в узкие щелки, под которыми красовались большие сине-фиолетовые пятна. Одет послушник был тоже непривычно: вместо монашеской рясы на нем были изорванные моряцкие штаны и куртка.

– Господи, что с вами? – всплеснула руками Серен.

– Ох, домникелла, – вздохнул послушник. – Это очень печальная история. Да будет вам известно, что в обитель святого Карантока я удалился от несчастной любви к одной юной девице из славного римского рода, предпочевшей мне более достойного и благородного жениха. Несколько лет я прожил в уединении в монастырской келье, не желая мешать их счастью. Увы, здесь, на корабле, я нежданно-негаданно повстречал своего счастливого соперника, и тот, снедаемый беспричинной ревностью, дал волю рукам.

Не то чтобы Серен поверила каждому слову послушника, однако рассказ возбудил в ней любопытство. К тому же ее, конечно, подкупило обращение «домникелла»: так ведь когда-то обращались к юным девушкам в Риме!

– Как же я сочувствую вам... честной брат, – запнувшись, вымолвила Серен. Имя послушника она так и не сумела припомнить, хотя прежде точно его слышала.

– Меня зовут Родри, домникелла, – немедленно поклонившись, представился послушник.

– Могу ли я чем-то помочь вам, брат Родри? – поспешно откликнулась Серен и замерла в предвкушении еще более интересных подробностей. Головокружение и тошнота окончательно ее оставили.

Послушник задумчиво посмотрел на нее, потом смиренно опустил глаза.

– Право, мне неловко затруднять вас, домникелла, – робко вымолвил он. – Разве что осмелюсь попросить вас о совсем малом пустяке. Дело в том, что... – не договорив, послушник вдруг посмотрел на Серен и, явно смущаясь, спросил: – Как мне обращаться к вам, домникелла?

– Стелла, – ни с того ни с сего брякнула Серен. На миг она ужаснулась содеянному: представляться чужим именем прежде ей не доводилось никогда. Однако почти сразу же нашлось оправдание: в конце концов, она всего лишь перевела свое настоящее имя с камбрийского на латынь – разве это ложь? Да и звучало «домникелла Стелла» не в пример лучше, чем «домникелла Серен».

– Видите ли, досточтимая домникелла Стелла... – почтительно поклонившись, продолжил между тем послушник. – Дело в том, что мой счастливый, но ревнивый соперник сумел настроить против меня, смиренного служителя Божия, едва ли не всех моряков на этом большом корабле. Вот уже второй день я скитаюсь по нему, гонимый всеми, подобно многострадальному праведнику Иову, и не имею возможности преклонить голову.

– Ах, как же вам не посчастливилось, бедный брат Родри! – старательно округлив глаза, воскликнула Серен. Сочувствие ее, впрочем, было довольно искренним, хотя и меньшим, чем она старалась изобразить.

Зато послушник воззрился на нее с неподдельным испугом.

– Умоляю вас, досточтимая домникелла Стелла, – свистящим шепотом произнес он. – Говорите потише, пожалуйста! Не дай бог кто-нибудь услышит наш разговор. Если меня найдут, мне несдобровать!

Тут Серен посмотрела на послушника с еще бо́льшим любопытством. Даже если тот говорил неправду, за его рассказом явно скрывалась какая-то загадка. Происходившее становилось всё интереснее и интереснее.

Чуть подумав, Серен кивнула.

– Да-да, я поняла – тоже перейдя на шепот, ответила она и тут же поинтересовалась: – Но почему бы вам не попросить защиты у капитана?

– Увы, – вздохнул послушник. – Человек, оклеветавший меня, – не хочу называть его имени – приходится капитану близким другом, так что... – и он печально развел руками.

А Серен основательно задумалась. Кого же имел в виду послушник, говоря о счастливом сопернике? Сэра Гарвана, капитана «Дон», она, конечно же, знала и в лицо, и по имени, но не имела ни малейшего представления о его друзьях. Однако загадка требовала разрешения, не давала покоя.

Не найдя очевидного ответа, Серен решила обратиться к университетским знаниям. И сразу же ей вспомнилось, как батюшка Элиан на одной из своих лекций рассказывал об аналогиях. «Чаша относится к Дионису так же, как щит к Аресу, – бубнил он, повторяя слова греческого философа по имени Аристотель. – Поэтому чашу можно назвать щитом Диониса, а щит – чашей Ареса». Ту лекцию Серен запомнила, пожалуй, лишь потому, что батюшка Элиан забавно морщился всякий раз, когда упоминал кого-нибудь из языческих богов. Теперь же, всплыв в памяти, его объяснения вдруг показались настолько простыми и ясными, что было просто грешно ими не воспользоваться.

С кем, например, дружил у Серен отец? Ну конечно, с теми, кто приходил к нему в гости. А приходили всё больше такие же, как он, королевские чиновники да еще иногда господин Силиэн ап Тэрвел, его помощник, отвечавший за посевы в западных землях. Вот и получалось, что друзей капитана следовало искать среди других капитанов, в крайнем случае – среди их помощников. Капитан на «Дон», разумеется, был только один. Однако помощник у него все-таки имелся – сэр Эвин ап Никлас, старший офицер корабля.

– Неужели это сэр Эвин? – громко прошептала Серен.

Послушник удивленно посмотрел на нее, а потом с видимой неохотой кивнул.

– Бедненький! – Серен добросовестно охнула, с трудом сдержав торжествующую улыбку. Ну а как же ей было не радоваться? Зря, выходит, ругал ее батюшка Элиан: никакая она не бестолковая, вон какую сложную задачу решила!

– Теперь вы понимаете, досточтимая домникелла Стелла, в каком я оказался положении, – жалобно посмотрев на нее, откликнулся послушник. – Прячусь ото всех, перебираюсь с места на место дни и ночи напролет, во рту ни маковой росинки...

– О господи! Да вы же голодны! – всплеснула руками Серен и беспомощно огляделась вокруг, словно надеялась высмотреть где-нибудь еду для несчастного. Еще через мгновение ее осенило.

– Обождите меня здесь, – торопливо шепнула она. – Я сейчас!

И, сорвавшись с места, Серен со всех ног понеслась к трапу.

* * *

«Домникелла Стелла!» – тихо хмыкнул Родри, едва Серен скрылась в люке. А то он не знал, как зовут на самом деле эту вечно непричесанную толстушку!

За время, проведенное на корабле, Родри успел выяснить имена доброй половины его обитателей, как моряков, так и плывших в Африку молоденьких ведьмочек. А уж Серен, самую бестолковую из них, он запомнил с первого дня – с того самого времени, как та прибежала к нему на помощь. И точно так же с первого дня он запомнил Этайн, дочку леди Хранительницы. Впрочем, уж ее-то, самую настоящую сиду, не запомнить, пожалуй, было невозможно.

Ведьм Родри уважал, но особо не боялся: сам был сыном аннонской колдуньи. К волшебному народу его отношение было сложнее. С одной стороны, в раннем детстве он не раз слышал от матери предания о народе Дон – о великих королях Гвине и Арауне, о могучих воинах и волшебниках Гвидионе, Аметоне и Ллеу Ллау Гифесе – и от описывавшихся там подвигов и чудес у него захватывало дух. С другой стороны, его отец, Робин Добрый Малый, тоже считал себя наполовину сидом, однако ничем особенным среди остальных людей вроде бы не выделялся – разве что большой причудливой родинкой на спине. Так что Родри до поры до времени был уверен, что жители холмов – самый обычный человеческий народ, хотя и владеющий какими-то тайными знаниями. И даже необычная внешность леди Хранительницы, воспетая в балладах и упоминавшаяся в многочисленных байках, не разубеждала его в этом мнении. Что людям свойственно преувеличивать и вообще привирать, он убедился еще в малолетстве.

Про встречу своих родителей с молодой сидой Этайн Родри узнал около двух лет назад – тоже из баллады, исполненной бродячим бардом. От того же самого барда он услышал и о загадочном отплытии Робина Доброго Малого и Мэйрион-озерной на Авалон – и, конечно, исчезновение матери и отца оказалось для него куда важнее, чем их знакомство с какой-то там девушкой, пусть даже и дочерью Хранительницы. Однако внезапная встреча с Этайн на корабле потрясла Родри до глубины души. Все его прежние догадки о сидах рассыпались прахом, едва лишь та встретилась с ним взглядом. Этайн могла оказаться кем угодно: демоницей, ангелом, неведомым созданием из иного мира – но только не человеком. Потому что таких, как у нее, глаз – огромных, чуть ли не на пол-лица, и почти без белков – у людей просто не могло быть!

Вскоре выяснилось, что Этайн в самом деле была знакома с родителями Родри и даже получила в дар от его отца глиняную свистульку. Более того, она знала об их отплытии на Авалон немало подробностей, о которых бард то ли не ведал, то ли умолчал. Подробности эти показались Родри не просто важными: теперь он мог всерьез надеяться, что его родители не только уцелели, но и благополучно добрались до волшебного острова. А это меняло многое.

В раннем детстве Родри часто бывал свидетелем ссор между родителями. Мать, бранясь с отцом, то и дело называла его «никчемным бродягой» и «жалким лицедеем», а иногда, распалясь особенно сильно, – еще и «самозваным сидом». Отец в таких случаях обыкновенно отмалчивался, лишь иногда усмехаясь в ответ, однако ни разу ей не возразил. Мудрено ли, что, став старше, Родри перестал верить не только в родство отца с народом холмов, но и в былые военные подвиги матери. Даже долетавшие до ушей Родри песни и рассказы о Робине Добром Малом и о Мэйрион-озерной не переубеждали его: казалось, речь в них шла о каких-то других людях, носивших те же самые имена. И вот теперь родители открылись Родри совсем с другой стороны. Как известно, простых смертных принимали на Авалоне очень неохотно – а значит, Робин и Мэйрион были не просто бродягой-лицедеем и деревенской ведьмой, а либо величайшими из героев, либо потомками волшебного народа. Вывод напрашивался сам собой: судя по всему, мать у Родри и правда была героиней саксонской войны, а вроде бы никакими особыми подвигами не прославившийся отец, по всей видимости, состоял в родстве с народом Дон.

Догадка потрясла Родри до глубины души. Отныне он, много лет стыдившийся своих родителей, мог ими гордиться. Более того, передававшиеся из уст в уста рассказы о Робине Добром Малом теперь перестали казаться Родри досужим вымыслом. И при этом некоторые из них сулили ему поистине невероятные перспективы. Что если он, например, унаследовал от отца дар получать все, чего бы ни пожелал, и способность менять обличья? И неважно, что прежде таких способностей Родри за собой не замечал: согласно одному из рассказов, у Робина они тоже проявились не сразу.

По-другому Родри стал теперь относиться и к рассказам о будто бы оставленном ему отцом волшебном наследстве. Прежде, до разговора с Этайн, он, конечно, подумывал когда-нибудь наведаться в родной дом и разузнать о наследстве подробности. Но ни на обретение несметных сокровищ, ни тем более на подлинное сидовское волшебство он тогда не рассчитывал совершенно. Теперь же Родри был готов полностью поверить этим слухам. Воображение вовсю рисовало ему надежно спрятанный отцом свиток с могущественными древними заклинаниями.

Конечно, разумнее всего было бы справиться о наследстве всё у той же Этайн. Однако, узнав у сиды некоторые подробности о судьбе своих родителей, Родри никак не мог заставить себя заговорить с ней снова. Даже когда та сама заявлялась к нему в лечебницу, он лишь здоровался в ответ на ее приветствие и тут же замолкал. И добро бы Этайн была надменной и неприступной, как подобает принцессе, – но ведь ничего подобного не было и в помине! Она жила в одной комнате с вечно всем недовольной «римлянкой», обедала и ужинала вместе с остальными молодыми ведьмами, а однажды Родри наблюдал, как какой-то белобрысый парень – судя по всему, один из молодых гленских колдунов – бесцеремонно болтал с сидой.

Овладевшая Родри нерешительность не имела ничего общего ни с раболепием, ни с робостью влюбленного: с королями, принцами и епископами он всегда разговаривал без особых церемоний, а от любовных страданий его давно уже излечила жизнь. Нет, здесь было нечто иное: Родри боялся – причем сразу многого. Боялся оказаться изобличенным во лжи: известно же, что сиды и сами никогда не лгут, и почти всегда чувствуют, когда кто-нибудь пытается их обмануть. Боялся, что Этайн припомнит ему детские проказы, которые он когда-то устраивал так, чтобы люди обвиняли в них славный народ. И, наконец, боялся услышать от нее что-нибудь такое, что разрушило бы все его надежды – и на благополучный уход родителей на Авалон, и на свое чудесное происхождение, и на отцовское наследство.

Конечно, долго избегать разговора с Этайн не получилось. Хуже того, при очередной встрече Родри допустил оплошность, по привычке прибегнув к спасительной лжи, – и уверенности, что Этайн действительно в нее поверила, а не притворилась, у него не было совершенно. Зато в чем он сейчас не сомневался – так это в том, что страхи уже успели обойтись ему очень дорого. Не будь голова у Родри ими забита – не подвели бы его обычно такие ловкие руки и не попался бы он столь нелепо на «волшебной» игральной кости! А теперь ему приходилось прятаться не только от сиды, но и от разъяренных моряков. Так что, рассказывая пухленькой ведьмочке по имени Серен о своих злоключениях последних дней, Родри почти не лукавил – разве что выдумал на скорую руку жалостную предысторию с несчастной любовью. Впрочем, что еще оставалось ему делать – не рассказывать же позорную правду!

Выдумка эта, по совести говоря, казалась самому Родри неудачной. Особенно досадным в ней было неуместное и даже опасное упоминание сэра Эвина. Пусть даже Родри не сам приплел его к рассказу, а всего лишь не стал разубеждать ведьмочку – это ничего не меняло: в клевете был повинен именно он. А сражаться с сэром Эвином на поединке Родри не мог и помыслить: воином он считал себя совершенно никудышным. Вот и молился он теперь мысленно и древним богам, и христианским святым, чтобы ведьмочка удержала язык за зубами и не распустила слух по кораблю.

Больше же всего Родри сейчас хотел как можно скорее очутиться на берегу – подальше от подозрительной сиды, от разгневанных моряков, от назойливой ведьмочки, а заодно и от неведомой силы, заставлявшей корабль двигаться без помощи весел и парусов. Однако надежды на скорую высадку у него было немного. Думнонию «Дон» миновала, так и не зайдя ни в один из портов. Приставать к континенту она тоже явно не спешила. Между тем Родри было далеко не безразлично, где именно ему удалось бы покинуть корабль. Одно дело королевство Арморика, населенное бриттами, среди которых легко затеряться, – и совсем другое – южные земли. О странах, лежавших за Арморикой, Родри знал очень немного, но в одном был уверен точно: там ему пришлось бы трудно. Даже объясниться с местными – и то могло оказаться непростой задачей. Бриттский и ирландский языки в тех краях наверняка были бесполезны, наречием франков, несмотря на бабушку-франконку, Родри не владел, а та латынь, которую он освоил на Придайне, сильно отличалась от латинских говоров жителей континента. Случалось, что Родри, разговаривая с оказавшимися на Придайне чужеземцами вроде бы на одном и том же языке, понимал их речь через слово. В довершение всего, он не знал обычаев этих стран, и это грозило нешуточными опасностями. Однажды по молодости Родри лишь чудом избежал смертельного поединка – а всего-то навсего его угораздило неверно обратиться к какому-то пиктскому владетельному принцу, по облику куда более похожему на главаря разбойников! Нужно ли говорить, до какой степени не хотелось ему после того недоразумения очутиться среди каких-нибудь го́тов или васконов, не говоря уже о неведомых дикарях совсем далеких земель.

Успела ли уже «Дон» миновать Арморику, Родри не знал. Впрочем, о том, чтобы добираться до берега вплавь, в любом случае не могло идти и речи: земля была слишком далека, а Родри едва умел держаться на воде. Мысль угнать шлюпку тоже пришлось сразу же отбросить: слишком свежи были пугающие воспоминания о недавнем странствии на куррахе. Ну а шанс попросить капитана о заходе в какой-нибудь из армориканских портов Родри, судя по всему, безнадежно упустил – всё из-за той же злополучной, сделавшей его изгоем, истории с костью. Увы, теперь оставалось уповать лишь на везение.

Нежданная встреча с назойливой, но забавной ведьмочкой-«римлянкой» поначалу показалась Родри совершенно бесполезной. Однако ведьмочку он все-таки окликнул и даже затеял с ней разговор – поначалу скорее чтобы отвлечься от неприятных мыслей. И действительно, пока та, раскрыв рот, слушала выдуманную на ходу небылицу, Родри про себя откровенно веселился. Но итог разговора превзошел все его ожидания: похоже, ведьмочка растрогалась до такой степени, что решила раздобыть ему еды. А голоден Родри был и в самом деле. Так что сейчас он стоял, прислонясь к мачте, и нетерпеливо поглядывал на люк. Ведьмочка, однако, возвращаться не торопилась.

То и дело Родри отрывал взгляд от люка и напряженно, опасливо озирался вокруг. Судя по всему, тревога его была напрасна: никого поблизости на палубе не было. И все-таки чувствовал он себя неуютно. Хотелось как можно скорее убраться в какое-нибудь укромное место – туда, где можно было бы отлежаться вдали от посторонних глаз. А отлежаться Родри хотелось, пожалуй, даже больше, чем поесть. После недавних побоев у него болели и голова, и грудь, и бока, один глаз плохо видел, и, в довершение всего, время от времени напоминал о себе так и не прошедший до конца кашель.

Родри уже подумывал махнуть рукой на еду и отправиться на поиски очередного убежища, когда из люка внезапно выглянула растрепанная девичья голова. Вскоре на палубу выбралась ведьмочка с большой плетеной корзиной в руке.

– Вот! – гордо объявила она. – Добыла!

Не удержавшись, Родри сглотнул слюну: воображение нарисовало ему в корзине целую гору самой разнообразной снеди. Однако больше ничем он своего нетерпения не выдал, а повел себя, как подсказывал прежний опыт: учтиво поклонился ведьмочке и произнес:

– О, благодарю вас, досточтимая домникелла Стелла!

Та в ответ прямо-таки расцвела.

– Угощайтесь, почтенный брат Родри! – быстро протараторила она и, протянув корзину вперед, захлопала ресницами.

Родри с вожделением посмотрел на корзину, чуть подождал для приличия и наконец заглянул внутрь.

На дне огромной корзины обнаружилась довольно скромных размеров оловянная миска, с горкой наполненная непонятным желтоватым месивом, отдаленно напоминавшим мокрую соломенную труху. Поверх «трухи» красовался крошечный кусочек мяса.

Не удержавшись, Родри ухватил мясо рукой, одним махом забросил в рот и, несмотря на странный кисловатый привкус, принялся жевать. Потом осторожно дотронулся до оставшегося «месива». Оно оказалось мокрым и склизким. Недоуменно посмотрев на испачканный палец, Родри поднес его к носу, понюхал – и тут же скривился.

– Что это?!

– А... – невинно улыбнулась ведьмочка. – Так это же кислая капуста!

– Кислая? – переспросил Родри с недоумением.

– Ну да, – заметно смутившись, ведьмочка кивнула. – Мы тут все ее едим. Очень полезно в путешествии.

К тому, чтобы его кормили какой-то скисшей капустой, Родри был решительно не готов. Брезгливо сморщившись, он вытер ладонь о штаны. Еще через миг его затошнило.

* * *

По правде говоря, квашеную капусту Серен тоже так и не полюбила. Впрочем, в этом отношении она не была одинока: судя по всему, такому странному кушанью не радовался никто из студентов. Каждый раз, когда оно оказывалось на обеденном столе, Олаф и девушки мрачно ковыряли ложками в мисках, а Серен и вовсе оставляла злополучную капусту почти нетронутой. По счастью, кормили студентов капустой на корабле нечасто, но в этот вечер кок не поскупился – щедро наложил ее в тарелки. Серен даже подозревала, что тошнить во время ужина ее стало не столько из-за качки, сколько от наполнившего помещение отвратительного запаха.

Узнав, что Родри голоден, Серен, разумеется, тут же вспомнила об оставленном ею на столе ужине – и возликовала. Какая же выпала ей великолепная возможность проявить щедрость совершенно не в ущерб себе!

Решение она приняла мгновенно – и, бросив Родри пару фраз, опрометью понеслась в пассажирский салон.

Ужин Серен застала в самом разгаре. Олаф угрюмо жевал с недовольным выражением на лице, девчонки хмуро перешептывались. Разумеется, на ее долю никто не позарился. Миска Серен стояла на прежнем месте, а рядом с ней лежал надкушенный кусочек сухаря – единственное, что она успела попробовать.

Чтобы добраться до миски, пришлось протискиваться между Брид и Ллио. Как Серен ни старалась быть аккуратной, все равно она обеих потревожила: одну зацепила локтем, другую толкнула плечом. Те разом обернулись. Брид удивленно хмыкнула, но ничего не сказала. Танни, сидевшая напротив, с недоумением посмотрела на Серен и тоже промолчала.

Объяснять Серен никому ничего не стала – просто подхватила миску да и метнулась прочь из салона. В коридоре она подхватила какую-то удачно подвернувшуюся корзину, сунула туда миску и со всех ног понеслась к трапу. Вскоре Серен уже стояла перед несчастным голодным Родри, протягивала ему спасительную еду – а сама предвкушала, как тот рассыплется перед ней в заслуженных благодарностях.

Увы, ее надежды не оправдались. Впрочем, прилагавшийся к капусте кусочек мяса Родри все-таки осилил – и даже справился с приступом тошноты. Но доброго слова Серен так и не дождалась. Отдышавшись, Родри утер рот рукавом, поморщился.

– Нет уж, домникелла, не по душе мне такое угощение, – заявил он, а затем совсем непристойно икнул.

Серен, оскорбленная в лучших чувствах, обиженно надула губы.

– Не хотите – как хотите! – швырнув корзину на палубу, она громко фыркнула и с гордым видом зашагала прочь.

Напоследок Серен обернулась. Родри с обескураженным видом смотрел ей вслед.

Глава 7. Страсти по Родри

Вздернув подбородок, Серен величественно прошествовала по палубе к кормовой надстройке. Очутившись возле двери, она зло рванула на себя ручку и, больно ударившись плечом о косяк, нырнула в полумрак коридора.

Хлопнув дверью за собой, Серен сделала еще шагов пять, затем остановилась. Тихо вздохнув, она прислонилась к стене, опустила голову и вдруг всхлипнула. От ее гордого и неприступного вида не осталось и следа.

– Добрый вечер, леди! – внезапно послышался совсем рядом негромкий женский голос.

Серен ойкнула от неожиданности, вскинула голову – и обмерла. Перед ней стояла госпожа Зои, начальница инженерной практики.

Прежде с госпожой Зои Серен близко не сталкивалась, видела ее лишь на расстоянии. Однако много слышала о ней от своих новых приятельниц. А те рассказывали про свою начальницу поистине ужасные вещи: будто бы та не позволяла им ни засиживаться до полуночи в пассажирском салоне, ни общаться с моряками, ни даже просто гулять по кораблю в одиночку. Правда, распевать песни из вечера в вечер, да еще и под музыку, строгая госпожа Зои им все-таки не мешала, а над студентами-«естественниками» и вовсе не имела никакой власти. Так что с навалившимся было приступом робости Серен довольно легко справилась.

– Добрый вечер, – почтительно, но твердо ответила она и на всякий случай отвернулась: еще не хватало, чтобы госпожа Зои увидела невысохшие слезы на ее щеках! Делиться своими огорчениями Серен не собиралась ни с кем.

Увы, госпожа Зои в покое ее не оставила. Немного выждав, она ровным голосом произнесла:

– Позвольте задать вам вопрос, леди. Зачем вы забрали ужин из пассажирского салона?

И тут Серен не выдержала. И без того было обидно до слез, а тут к ней еще и полезли с неуместными расспросами!

– Это мое дело, – вспылила она. – Где хочу, там и ем! И вообще, вы не имеете права мне ничего запрещать! Я учусь на естественном факультете, а не на вашем!

Госпожа Зои заинтересованно посмотрела на нее, хмыкнула. А потом отрезала:

– Имею.

Серен попыталась было возразить – да так и замерла с приоткрытым ртом: увидела направленный на нее неподвижный взгляд госпожи Зои. И был этот взгляд настолько грозным, что Серен под ним совсем вжалась в стенку и сникла.

– Это для брата Родри... Ну, для послушника... – испуганно пролепетала она.

Не спуская глаз с Серен, госпожа Зои шагнула к ней – и, подойдя вплотную, вдруг ухватила за руку.

– Веди меня к нему. Живо!

Отрешенно, как во сне, Серен кивнула и, опустив голову, покорно поплелась к трапу. Медленно поднявшись по нему, она очутилась на палубе. И замерла.

Возле мачты никого не было. На том самом месте, где совсем недавно стоял Родри, валялась перевернутая миска. Вокруг вывалившейся из нее кучки капусты лужицей растеклась мутная жижа. А шагах в десяти по качающейся палубе туда-сюда каталась пустая легкая корзина.

Несколько мгновений Серен как завороженная наблюдала за корзиной, а потом опомнилась и тихо выдохнула:

– Ушел...

Как ни странно, ей полегчало.

– Где он прячется? – не унялась госпожа Зои. – Ну!

– Я не знаю, – торопливо пробормотала Серен и для пущей убедительности добавила: – Святым Давидом клянусь: правда не знаю.

Госпожа Зои с явной досадой поморщилась. А Серен наконец опомнилась. И решительно потребовала:

– Отпустите меня немедленно!

Вслед за этим она со всей силы рванула руку. Однако высвободиться не удалось: госпожа Зои держала крепко. Тогда Серен решилась пустить в ход самый веский аргумент:

– Да как вы смеете! – заявила она. – Я дочь королевского чиновника!

Увы, госпожа Зои, похоже, не придала этим словам никакого значения. Вместо того чтобы немедленно отпустить Серен, она, наоборот, еще сильнее сжала ее пальцы, а потом ровным, холодным голосом спросила:

– С чего ты вздумала его кормить? – и снова вперила в ее лицо грозный взгляд.

Но на этот раз Серен не поддалась.

– Я не буду вам отвечать! – гордо ответила она и твердо посмотрела госпоже Зои в глаза.

Некоторое время они, замерев, сверлили друг друга взглядами. А потом госпожа Зои вдруг отпустила руку.

– Вот вы какая... – задумчиво и будто бы с легкой насмешкой произнесла она. – Что ж, идите.

Мгновение Серен стояла в замешательстве. Потом она внезапно сорвалась с места и опрометью кинулась обратно к трапу.

Серен уже поставила ногу на ступеньку, когда госпожа Зои ее окликнула:

– Обождите!

Как ни странно, Серен послушалась: она остановилась и неохотно, но покорно обернулась.

– Если надумаете рассказать, – бесстрастно вымолвила госпожа Зои, – то знаете, где меня искать.

* * *

К себе в каюту Серен явилась раздосадованная и злая. Злилась она сразу и на пренебрегшего ее заботой Родри, и на грубую, бесцеремонную госпожу Зои, но больше всех – на себя саму. Вот как можно было так позорно испугаться какой-то там начальницы практики с чужого факультета! А ведь Серен не просто испугалась. Пусть этот Родри оказался неблагодарным бесчувственным чурбаном, пусть она вовсе не обещала хранить в тайне встречу с ним – все равно содеянное ею было самым настоящим предательством. Стоило ли сомневаться, что госпожа Зои разыскивала Родри не из праздного любопытства и не с добрыми намерениями! Так чем она, Серен, была теперь лучше легендарной Блодьювед, предавшей своего мужа Ллеу Ллау Гифеса?

О том, что Родри не приходился ей ни мужем, ни возлюбленным, ни даже хорошим знакомым, Серен даже не задумалась. Впрочем, думать ей сейчас вообще не хотелось. Желание у нее, похоже, осталось лишь одно: рухнуть в кровать и дать волю слезам. А перед ее внутренним взором упорно стояло суровое лицо госпожи Зои с грозными, немигающими, как у змеи, глазами.

– Неужели эта страхолюдина-гречанка надеется, что я ей что-нибудь расскажу? – тихо пробормотала Серен и тут же огляделась по сторонам, непроизвольно опасаясь обнаружить госпожу Зои в каюте. Разумеется, никого она не увидела – но легче от того не стало. Наоборот, к глазам подступили слезы, так что перед взором у Серен всё расплылось. Хлюпая носом, она почти наощупь добрела́ до кровати, медленно уселась на нее, обхватила голову руками и наконец разрыдалась.

Плакала Серен долго, громко и так самозабвенно, что даже не заметила, как в каюту кто-то вошел. Опомнилась она, лишь когда вошедший заслонил собой лампу. Испуганно вздрогнув, она вскинула голову – и чуть не задохнулась от досады и стыда.

Перед ней стояла Танни – удивленная, недоумевающая.

– Серен?! Что случилось? – воскликнула она с тревогой.

Звериные уши Танни были старательно укрыты волосами и совсем незаметны, а огромные изумленно распахнутые глазищи делали ее похожей на святую с греческой иконы – только нимба и не хватало! Под стать облику звучал и ее голос – нежный, певучий, прямо-таки ангельский. И всё это сейчас чудовищно раздражало Серен, выводило ее из себя, лишало самообладания – до того неуместной казалась эта безмятежная правильность сиды. Разом вдруг пришла на ум целая вереница злых колкостей – и завертелась на языке, запросилась наружу.

Серен успела даже приоткрыть рот, но в последний миг все-таки опомнилась.

– Это я так, дом вспомнила... – промямлила она, пряча глаза, и тут же запоздало вспомнила старое поверье: сидов не обманешь, они чуют любую ложь! А Танни и правда недоверчиво покачала головой – или, может быть, Серен это всего лишь привиделось из-за расстроенных чувств. Но как бы то ни было, а искушать судьбу ей, конечно же, не захотелось.

– Я... на брата Родри обиделась... – запинаясь и шмыгая носом, принялась объяснять она: – И повела к нему госпожу Зои...

Тревога на лице Танни сменилась удивлением.

– К Родри? – переспросила она. – Ты что, знаешь, где он прячется?

Серен испуганно мотнула головой:

– Нет, что ты!.. Да он все равно сбежал... – и вдруг ни с того ни с сего брякнула: – Ты не подумай: я бы его все равно ни за что не выдала!

В следующее мгновение Серен бросило в жар. Какое там «ни за что», если она сама только что призналась, что вела к брату Родри госпожу Зои! Да и вообще кому какое дело, собиралась она выдавать его или нет!

– Да я ничего такого и не думала... – оторопело пробормотала Танни и вдруг вскинулась: – Подожди-подожди... Что значит «не выдала»? У него что, в самом деле есть враги – здесь, на «Дон»?

Серен с опаской посмотрела на Танни. чуть подумала и, в конце концов решившись, осторожно кивнула.

– Только он ни в чем не виноват, – на всякий случай добавила она и снова смутилась. А вдруг Родри все-таки сказал неправду? Сомнения по-прежнему мучили ее, никак не желали отпускать.

– Ты что-то знаешь? – спросила Танни.

Серен вздрогнула, поспешно мотнула головой.

– Нет... То есть знаю, да, но... – и, запнувшись, замолчала.

Танни пристально посмотрела на нее, нахмурилась. И вдруг потребовала:

– Раз начала – рассказывай дальше!

На лицо Танни падал луч света, и ее зрачки светились красными угольками. К этому странному свойству сидовских глаз Серен так до конца и не привыкла, но бояться вроде бы давно перестала. Однако сейчас находиться под этим взглядом ей было невмоготу. С новой силой разгоралось утихшее было чувство досады. Ну почему она опять проболталась, кто тянул ее за язык? И ведь теперь уже не отмолчаться!

«Поклянись, что больше никому не скажешь», – чуть не ляпнула Серен, однако снова вовремя осеклась. Требовать клятв от дочери Хранительницы, к тому же еще и от сиды – такое уж точно оказалось бы неслыханной, невероятной дерзостью. Так что вместо этого она едва слышно пролепетала совсем другое:

– Он ни в чем не виноват... Это всё сэр Эвин... – и окончательно сникла.

– Сэр Эвин? – удивленно переспросила Танни.

Серен понуро кивнула.

– Ну да. Мне брат Родри всё рассказал.

И тут ее прорвало. Захлебываясь, Серен принялась рассказывать всё, что узнала от Родри: о его несчастной любви, о ревнивом сопернике, о коварной мести сэра Эвина, о гнусной клевете...

* * *

Тот день оказался безумным не только для Серен и Родри: сполна досталось и Таньке. А ведь начинался он вполне неплохо. Накануне Танька удачно одолжила у Олафа томик Диоскорида – вовсе не ради описаний лекарственных растений. Семейное предание возводило к Педанию Диоскориду, знаменитому римскому врачу и путешественнику, род Танькиного отца, однако никаких вещей прославленного предка в доме дедушки Эмриса так и не нашлось. А тут ей вдруг представилась возможность своими глазами увидеть самый знаменитый его труд – пусть даже всего лишь печатную копию с константинопольской книги.

Проснувшись незадолго до рассвета, Танька наскоро привела себя в порядок и наконец добралась до вожделенного томика. Осторожно, чтобы не разбудить Серен, она перебралась к окну и с головой погрузилась в чтение.

Танька неторопливо листала страницу за страницей, всматриваясь в неровные строчки греческих букв. То там, то здесь текст перемежался тщательно вырисованными листочками и побегами лекарственных растений. Многие из рисунков были исполнены поистине великолепно: растения на них не просто узнавались, они казались настоящими, живыми.

А вот прилагавшиеся к рисункам описания Таньку то и дело разочаровывали. Вскоре стало ясно, что книга вообще не особо подходила для Придайна. Время от времени в ней попадались совершенно незнакомые травы и кустарники, зато некоторые обыкновеннейшие, хорошо известные всякой камбрийской знахарке растения так и не отыскались. Хуже того, иные из описаний оказались настолько краткими, что под них подходило сразу по нескольку видов – и это уже совсем никуда не годилось. Долго ли неопытному лекарю спутать целебное растение с бесполезным, а то и опасным! Раз за разом перед Танькиным мысленным взором вставал памятный с раннего детства образ дедушки Эмриса. Тот, бывало, гулял с маленькой Танюшкой по своему садику и заодно учил ее всяческим полезным вещам – например, отличать жгучую крапиву от глухой, а безобидный купырь – от ядовитого, хотя и лекарственного, болиголова.

За размышлениями время пролетело совсем незаметно. Опомнилась Танька, лишь когда корабельный колокол отбил девять часов утра. Вздохнув, она отложила книгу. Нужно было опять укладываться спать – чтобы успеть подняться к обеду.

Вопреки опасениям, заснула она довольно быстро. А когда проснулась, первым делом увидела Серен: та сидела за столом и сосредоточенно пыталась заплести себе волосы в сложную «римскую» прическу.

Едва Танька приподнялась на постели, как Серен испуганно обернулась.

– Ой, Танни, ты извини, что я его взяла... – пролепетала она. Танька посмотрела на нее с недоумением. Между тем Серен протянула ей ее же собственное зеркальце и, отводя глаза, смущенно пробормотала: – Я тебя будить не хотела: ты так сладко спала...

Видимо, Серен собиралась извиняться еще долго – но не успела. Неожиданно в коридоре громко скрежетнула дверь. Затем за переборкой послышались шаги и взволнованные людские голоса. С удивлением Танька опознала среди разговаривавших мэтра Кая: старый врач сокрушался о какой-то пропаже.

Поспешно одевшись, Танька выглянула из каюты. Увы, она опоздала: коридор оказался безлюдным. Не было больше слышно и мэтра Кая, зато откуда-то снизу доносился скрипучий, как сухое дерево, голос сэра Эвина.

Конечно, общаться с сэром Эвином ей совсем не захотелось. Немного подумав, Танька направилась к лазарету. Оказавшись возле двери, она осторожно постучала – сначала раз, потом другой, потом третий. Однако на стук так никто не отозвался, а дверь оказалась запертой. Так и не сумев ничего выяснить, Танька с чувством некоторой досады вернулась к себе в каюту.

За дверью ее уже поджидала Серен – встрепанная, растерянная, даже испуганная.

– Ты что, Танни... – тут же робко начала она.

– Там был какой-то шум, – с некоторым усилием изобразив безмятежную улыбку, пояснила Танька. – Я мэтра Кая услышала.

– Фух... – облегченно выдохнула Серен и ни с того ни с сего спросила. – Обедать идешь?

Немного удивившись, Танька кивнула:

– Конечно.

– Пора, да. Очень уж есть хочется, – торопливо подхватила Серен, деловито направляясь к столу. Танька с некоторым недоумением проводила ее взглядом: на столе лежали роговой гребешок, красно-желтая полосатая ленточка Монтови, Танькино бронзовое зеркальце – и не было решительно ничего съедобного.

Впрочем, загадка разрешилась быстро. Старательно отводя глаза от зеркальца, Серен подхватила со стола ленточку, наскоро перетянула ею так и не заплетенные волосы, а затем сорвалась с места и устремилась в коридор. Всю дорогу до пассажирского салона она пролетела быстрыми шагами, время от времени оборачиваясь и опасливо посматривая на едва поспевавшую за ней Таньку.

Зачем Серен так торопилась, Танька решительно не понимала. Но так или иначе, а на обед они заявились намного раньше времени: даже дверь в салон оказалась запертой. Подергав за ручку, Серен посмотрела на Таньку и беспомощно улыбнулась.

– Серен!... Неужели я не одолжила бы тебе зеркальце? – едва отдышавшись, с усилием выговорила Танька.

– Да я не от тебя убегала... – пряча глаза, промямлила Серен в ответ. – Там у нас в комнате, кажется, какой-то славный сосед завелся – то ли бука, то ли еще кто...

Танька посмотрела на нее с удивлением. Это было что-то совсем новое!

– Бука? У нас? С чего ты решила?

– Я вчера под кроватью кусочек хлеба оставила – ну, на всякий случай... – помявшись, призналась Серен. – А сегодня смотрю – там ничего нет.

– Я точно не брала, – едва сдержав улыбку, отозвалась Танька.

– Ты что, Танни, – я на тебя и не думала, – испуганно мотнув головой, Серен вдруг густо покраснела.

– Может, просто крыса? – предположила Танька.

Серен снова мотнула головой.

– Не крыса, нет. Крыса – та бы только хлеб сгрызла. А этот еще и блюдечко забрал.

– Хм... – только и могла сказать Танька в ответ.

– Выходит, ты тоже не знаешь, кто это, – огорченно вздохнула Серен. – А я так надеялась...

Танька развела руками, потом зачем-то попыталась улыбнуться. На самом деле ей было очень неуютно: в словах Серен явственно чувствовался плохо скрытый упрек. Но что Танька могла сейчас ей сказать? Что ни бук, ни эллилов, ни рудничных гоблинов на самом деле не бывает, что весь славный народец – это они вдвоем с мамой и никого больше?

Несколько мгновений Танька пребывала в растерянности. Затем ее вдруг осенило: мэтр Кай – вот же кто наверняка мог бы сейчас помочь! Сумел же он вывести из ступора несчастную Дэл!

– Знаешь, Серен, – осторожно начала она. – Тебе бы поговорить...

– С Илет? – не дослушав, откликнулась та. – Ну да, она в славном народе смыслит, это точно.

Подавив вздох, Танька кивнула.

* * *

Илет словно подслушивала их разговор – появилась почти сразу же. И едва успела спуститься по трапу, как Серен устремилась ей навстречу. Вмешиваться Танька, разумеется, не стала – однако в пользе затеянного изрядно сомневалась.

Оказалось, сомневалась зря. Илет терпеливо выслушала сумбурный рассказ Серен о недавнем происшествии, а затем неожиданно поинтересовалась:

– Ты блюдце под кровать когда ставила? Перед сном, на ночь?

– Нет... – недоуменно покачала головой Серен. – Я хлеб с обеда принесла. Ну и сразу...

Удовлетворенно кивнув, Илет немедленно задала следующий вопрос:

– А потом ты случайно никуда не уходила?

– Не-ет... – протянула Серен в ответ и покраснела.

– Точно?

– Ну... – Серен вдруг приблизилась к Илет вплотную и прошептала ей на ухо: – Я только разок в уборную... Но я совсем ненадолго выбегала.

– Ну вот, – подытожила Илет.

– Но Танни тогда в комнате не было... – торопливо пробормотала Серен и, вдруг испуганно ойкнув, зажала себе рот ладонью.

– Ну, значит, пока никого не было, к вам успел забраться кто-то другой – и совсем не обязательно это был славный сосед! – торжественно провозгласила Илет и, бросив на Таньку быстрый взгляд, чуть заметно ей подмигнула.

Зачем Илет подмигивала, что́ за знак ей подавала – Танька так до конца и не поняла. Впрочем, это показалось ей не таким уж и важным. Главное – Серен вроде бы стала успокаиваться.

А та и в самом деле приободрилась. Совсем ли выкинула она из головы историю с пропавшим блюдечком, судить было трудно, но как бы то ни было, но больше Серен к этому разговору не возвращалась. Когда же наконец толстый краснощекий моряк подал ей большую миску щедро сдобренной сливочным маслом овсяной каши, она с самым что ни на есть благодушным видом устроилась за столом и увлеченно принялась за еду.

Вскоре к обеду стали подтягиваться остальные студенты. Сначала в салон явился Олаф, затем подошли Ллио и Дэл, а затем, самыми последними, – подружки-ирландки. У Фи почему-то оказался необычно грустный и растерянный вид.

Войдя в салон, Фи первым делом переглянулась с Илет. Таньке это показалось несколько странным: вроде бы Илет и Фи прежде особо не секретничали и вообще не производили впечатления близких подруг. Впрочем, выказывать удивление она не стала. В конце концов, мало ли какие дела могли быть у двух одногруппниц, к тому же живущих в одной каюте! И уж наверняка ее, Таньки, эти дела не касались совершенно!

Вскоре, однако, выяснилось: «дела» ее все-таки касались. Танька как раз доела свою кашу и собралась уходить, когда Илет внезапно поднялась из-за стола и устремилась прямиком к ней.

– Простите, великолепная, – вымолвила она, подойдя к Таньке и слегка поклонившись. – Могу ли я с вами поговорить?

– Да, конечно, – немного недоумевая, откликнулась Танька.

Илет показала глазами на неторопливо направлявшуюся к выходу Серен и тихонько шепнула:

– Я только дождусь, пока она уйдет...

Танька удивилась еще сильнее, однако кивнула.

– Я вот о чем, – по-прежнему шепотом продолжила Илет, как только спина Серен скрылась за дверным проемом. – Ее я, конечно, успокоила, но... Приструните его, пожалуйста! Уж вас-то он послушается.

Танька удивленно вскинула на нее глаза.

– Кого «его»? Кто послушается?

– Бука, разумеется, – пожала плечами Илет.

– Почему бука? Вы же сами... – не договорив, Танька запнулась.

– А кто же еще? – Порывшись в висевшей на поясе сумке, Илет извлекла два желтоватых предмета причудливой формы. – Видите? Что вы на это скажете, великолепная?

При ближайшем рассмотрении предметы оказались половинками покрытого прихотливой резьбой костяного гребня. С недоумением осмотрев эти обломки, Танька сочувственно вымолвила:

– Красивый гребень. Жалко.

– Это вещь нашей Фи, – пояснила Илет, – подарок от жениха. Ну так вот... Вчера перед обедом Фи оставила гребешок на столе. А когда вернулась, нашла его вот таким. Ну зачем портить-то его было – пользы от этого никакой! К тому же мы всегда закрываем каюту на замок. Так что... – чуть помявшись, Илет докончила фразу: – Выходит, никакой это был не вор!

– Я все-таки не думаю, что в этом повинен кто-то из волшебного народа... – осторожно проговорила Танька.

Илет промолчала, но посмотрела на нее с сомнением.

– Здесь, на «Дон», вообще никого из наших нет, – пояснила Танька. – Ну, кроме меня. Я это знаю точно.

– Хм... – задумчиво откликнулась Илет. – Тогда всё совсем странно.

– У меня вчера тоже случилось кое-что непонятное, – подал вдруг голос Олаф. – Пока мы с Танни сидели под мачтой, кто-то залез ко мне в кубрик и связал в узел рукава моей верхней куртки. И ведь ничего не украл, даже в сундуке не порылся! Вот зачем он это сделал? Загадка...

И тут Танька напряглась. Было в этих рассуждениях нечто неправильное, даже слегка обидное. Пока речь шла о славном народе, никто такими вопросами почему-то не задавался!

– А зачем бы такое стал делать бука? – вдруг вырвалось у нее.

– Как зачем? – удивленно посмотрев на Таньку, пожала плечами Илет. – Это же славный народ – они любят...

Испуганно ойкнув, Илет оборвала фразу. Лицо ее вдруг сделалось мертвенно-бледным. Стройная, большеглазая, с чуть заостренными ушами, в этот миг она как никогда походила на сиду.

А еще через миг на щеках Илет запылал пунцовый румянец.

– Простите, великолепная, – тихо вымолвила она, чуть опустив глаза. – Я не имела в виду детей Дон.

– Всё в порядке, – ободряюще улыбнулась Танька в ответ, сдержав легкий вздох.

* * *

Конечно же, ссоры с Илет не случилось. В сущности, и обижаться-то на нее не было особых причин: подумаешь, вспомнила старые байки о расшалившихся фэйри! И все-таки произошедшее заставило Таньку задуматься. По дороге к каюте она размышляла о камбрийских буках, думнонских пикси и гаэльских лепреконах. «Почему люди так любят приписывать волшебным существам любовь к злым шуткам?» – задавалась она вопросом и не находила ответа. А потом перед ее мысленным взором вдруг предстал старый лицедей-коротышка Эрк ап Кэй, большой поэт с горячим сердцем, искренне, пусть и напрасно, считавший себя фэйри-подменышем. Наверняка ведь находились люди, обвинявшие его – просто из-за внешности – во всяческих кознях!

Погруженная в воспоминания, Танька даже не заметила, как добралась до каюты. Опомнилась она только перед самой дверью. А войдя в каюту, остановилась в недоумении: Серен там не оказалось.

Нельзя сказать, чтобы Танька этому огорчилась: наоборот, она скорее обрадовалась возможности побыть в одиночестве и собраться с мыслями. А подумать было о чем. Пропавшее блюдце Серен, разломанный гребень Фи, связанные рукава куртки Олафа – всё это выглядело загадочным и подозрительным. Да уж не пытался ли кто-то убедить таким способом пассажиров «Дон» в существовании корабельных фэйри? Но кто и, главное, ради чего?

Усевшись на кровать, Танька подперла голову рукой, прикрыла глаза и задумалась. Одно за другим она перебирала возможные объяснения – и каждый раз их отбрасывала. Мог ли этот человек пытаться таким способом кого-нибудь напугать? Вряд ли: проказливые домовые фэйри – это не зловещие гвиллионы и гурах-и-рибины. Или он, наоборот, хотел всех позабавить? Но разве веселилась Фи, когда осталась без дорогой для себя вещи? Тогда, может быть, это была месть? Но кому и чем могли досадить разом и Серен, и Фи, и Олаф?

А потом Таньку вдруг осенило. Что если таинственный проказник устраивал всё это вовсе не для других – а исключительно для себя самого? Например, если он, подобно господину Эрку, причислял себя к волшебному народу?

Оставалась самая малость: понять, кто был этим человеком.

И ответ вроде бы нашелся. Не только господин Эрк, но и Робин Добрый Малый считал себя наполовину фэйри – сыном ирландского сида. А Родри – сын Робина!

Внезапно Танька вскочила с кровати и взволнованно заходила по каюте. Конечно, надежда на ошибку все-таки оставалась: мало ли что могло твориться в голове у кого-нибудь из моряков! Но догадка о Родри выглядела невероятно правдоподобной – и очень неприятной.

Может быть, Танька и смогла бы себя разубедить – но не успела. Внезапно по коридору, явно приближаясь, застучали частые дробные шаги. Еще через мгновение громко скрежетнула дверь, и в каюту стремительно ворвалась сияющая от радости Серен. Едва успев переступить порог, она тут же весело протараторила:

– Ой, Танни, какая же Илет умничка – ты не представляешь! Да если бы не она, я бы, наверное, от страха с ума сошла!

Занятая своими мыслями, Танька даже не сразу сообразила, что́́ Серен имела в виду. А когда наконец поняла – не нашла ничего лучше, как недовольно буркнуть в ответ:

– Зачем же ты под кроватью хлеб оставляла, если так нас боишься?

Конечно, Танька тотчас же опомнилась и изрядно смутилась: уж сейчас-то Серен явно ни в чем не была виновата – ну так и зачем было ее обижать?

Однако всё обошлось: Серен, видимо, тоже была занята своими мыслями – и ничего не заметила. Во всяком случае, никакой обиды она не выказала – лишь, похоже, удивилась Танькиной недогадливости.

– Так потому как раз и оставила, – хмыкнула она, а затем все-таки пояснила: – Мне накануне шелковинка приснилась. Будто бы поселилась она у меня под кроватью – ростом с ладошку, а сама ладненькая такая – в белом платьице, с остренькими ушками. Ну я и сделала всё как полагается... То есть почти как полагается: молока-то здесь не раздобыть!

Серен произнесла всё это настолько убежденно, что Танька не смогла не улыбнуться.

– Ну раз так... – развела она руками.

– Меня потом и Илет похвалила, – гордо приосанилась Серен. – А уж она-то в таком понимает!

«Не то что некоторые ушастые», – сама собой продолжилась фраза в Танькиной голове. Впрочем, обижаться Танька не стала: ну брякнула Серен и брякнула – авось не будет приставать с расспросами. А обсуждать жизнь волшебного народа Таньке решительно не хотелось: слишком уж непредсказуемыми могли быть последствия. Ей-то, сиде, было бы уж точно не отделаться пересказами всем известных поверий и преданий!

Увы, надежда избежать расспросов оказалась напрасной. Видимо, никаких тайных смыслов в те слова Серен не вкладывала – во всяком случае, уже через мгновение она совершенно непринужденно поинтересовалась:

– Танни, а правда, что гоблины в ссоре с пресветлой Дон?

– М-м-м... – только и смогла издать Танька в ответ.

– Просто Ллио так говорила, – торопливо пояснила Серен. – А вот про шелковинок она ничего не сказала.

Теперь голос Серен уже не показался Таньке безмятежным – наоборот, в нем почудилось тщательно скрываемое волнение.

А затем Танька вспомнила. «Корабль зовется именем пресветлой Дон – а ты о гоблинах!» – как наяву прозвучал в ее памяти срывающийся шепот Ллио.

И сразу стало ясно, как нужно ответить.

– Здесь, на корабле, шелковинок нет точно, – твердо, уверенно произнесла Танька, а потом еще и добавила на всякий случай: – И бук тоже нет.

– Значит, Илет была права! – радостно подхватила Серен, и ее лицо вновь расплылась в счастливой улыбке.

В ответ Танька лишь кивнула и загадочно улыбнулась в ответ.

* * *

Судя по всему, Серен узнала все, что хотела, о корабельных фэйри – во всяком случае, она прекратила расспросы.

– Я, пожалуй, пойду повышиваю – сделаю Илет красивый платочек, – объявила она. В ответ Танька ободряюще кивнула.

Покопавшись в своем плетеном коробе, Серен неторопливо извлекла из него принадлежности для вышивания: пяльцы, нитки, иголку и хорошо знакомый Таньке кусок ткани. К работе, впрочем, на этот раз она так и не приступила, а, немного повертев пяльцы в руках, одним махом водворила всё обратно в короб.

– Качает, – пожаловалась Серен то ли Таньке, то ли самой себе. – Тошнить вроде не тошнит, а вышивать неудобно.

Танька сочувственно кивнула.

– Я тут как-то раз порисовать решила, – призналась она. – Только начала – голова закружилась, рука дрогнула – и всё, прощай, эскиз!

Серен задумчиво посмотрела на Таньку, чуточку помолчала. А потом вдруг осторожно спросила:

– Танни, я тебе не помешаю, если немножко почитаю вслух?

– Читай, конечно, – не задумываясь кивнула Танька.

Серен благодарно взглянула на нее и сразу же склонилась над коробом. Спустя некоторое время в ее руках оказалась тоненькая книжка в потертой кожаной обложке. Печально вздохнув, Серен уселась на кровать и, уткнувшись в книгу, что-то тихо забубнила себе под нос. Вскоре Танька изрядно удивилась: в доносившемся до нее бормотании узнавались самые разные латинские слова, причем Серен повторяла каждое из них по много раз на разные лады. А ведь Серен, хотя и гордилась своими предками-римлянами, прежде особой любви к их языку не выказывала!

Приставать к Серен с расспросами Танька, разумеется, не стала: не отвлекать же ту от занятий! Зато вспомнила о недочитанном Диоскориде – чем не способ скоротать время до ужина!

А еще через мгновение она пришла в ужас.

Диоскорида на столе не оказалось – ни напротив окна, где Танька его оставила перед сном, ни где-либо еще. Пропала мало того что редкая книга – так еще и чужая! Ох, как же теперь смотреть Олафу в глаза?..

Танька замерла. Мысли с бешеной скоростью заметались у нее в голове. Может быть, спросить у Серен? Нет, нельзя: она и так едва успокоилась... А может быть, книжка просто свалилась на пол?

Осторожно, чтобы не потревожить по-прежнему погруженную в книгу Серен, Танька поднялась с кровати. На цыпочках она пробралась к выходу, затем присела на корточки и, покрутив головой, заглянула всюду, куда проникал ее взгляд: под стол, под одну кровать, под другую... Увы, всё оказалось тщетно. Диоскорида не было нигде. Похоже, оставалось только одно: ждать, пока Серен выйдет из каюты, а потом тщательно обшаривать все укромные места, куда он хотя бы с какой-то вероятностью мог завалиться.

С трудом сдержав вздох, Танька прокралась обратно к кровати. Потом украдкой посмотрела на Серен – и вдруг увидела, что та оторвалась от учебника и удивленно смотрит на нее.

Еще через мгновение их взгляды встретились.

– Ты что такое делаешь, Танни? – встревоженно прошептала Серен.

Танька замерла, потом тоскливо вздохнула. Ну вот как людям удается видеть не только у себя перед глазами, но и по сторонам!

– Да у меня куда-то Диоскорид пропал, – пробормотала она. – Ищу вот.

Серен облегченно выдохнула, даже чуточку улыбнулась.

– Может, ты его в сундучок убрала? – откликнулась она.

– Вроде нет... – протянула Танька, однако задумалась.

– Посмотри все-таки, – посоветовала Серен.

Ни на что особенно не надеясь, Танька приподняла крышку сундучка. Затем заглянула внутрь. И оторопела.

Первое, что она увидела, оказалось знакомым томиком в новеньком кожаном переплете.

– Вот он! – вырвалось у нее.

Серен победно посмотрела на Таньку и торжествующе ухмыльнулась.

– Спасибо... – смущенно пробормотала Танька. – Ну я и растяпа.

– Не за что, – гордо откликнулась Серен.

Всё еще не веря своему счастью, Танька осторожно дотронулась до книжки, затем бережно извлекла ее из сундука.

И снова оторопела.

Под Диоскоридом обнаружилось расписное блюдце из думнонского фарфора – судя по всему, то самое, о пропаже которого недавно рассказывала Серен.

С бьющимся сердцем Танька захлопнула крышку, на мгновение задумалась, затем вновь распахнула сундук. Бросила быстрый взгляд на Серен – та опять сидела, уткнувшись в учебник. Осторожно, стараясь не издать ни единого звука, засунула блюдце между страниц.

– Я к Олафу – верну ему книжку от греха подальше, – пробормотала она и тотчас же устремилась к двери.

* * *

Возле трапа Танька опомнилась. А опомнившись – ужаснулась: представила себя со стороны – встрепанную, босую, испуганно озирающуюся по сторонам, вцепившуюся обеими руками в чужую книгу с краденым блюдцем внутри... Ох, не дай бог еще и страницы помялись!

«Что ж, теперь я и правда веду себя как фэйри, – невесело усмехнулась Танька про себя. – Осталось только научиться расплачиваться сухими листьями или подменять младенцев деревяшками».

Вздохнув, она обернулась. Обвела пустой коридор взглядом, невольно задержав его на такой уютной двери своей каюты. Сразу же отбросила мелькнувшую было мысль вернуться и отдать блюдце Серен: незачем пугать ее снова! И решительно ступила на трап. Похоже, оставалось только одно: рассказать о происшествии Олафу.

Быстро спустившись в нижний коридор, Танька сразу же обогнала сосредоточенно орудующего шваброй моряка – того самого ирландца, что когда-то признал в ней лекарку.

– Добрый день, леди, – почтительно крикнул тот ей вслед. Танька поспешно кивнула ему и ускорила шаг: не хватало еще, чтобы моряк заметил злополучное блюдце! Через мгновение она уже скрылась за поворотом коридора.

А еще через миг она заметила хорошо знакомую фигуру в темном платье. Удаляясь от Таньки, в направлении душевой комнаты неторопливо шла леди Эмлин.

– Добрый день, госпожа Зои, – окликнула ее Танька.

Леди Эмлин резко обернулась.

– Добрый день, великолепная, – немедленно откликнулась она.

– Можно с вами поговорить?

Леди Эмлин вдруг приложила палец к губам, затем кивнула и быстрыми бесшумными шагами направилась навстречу Таньке. Встретились они примерно в середине коридора.

– Я слушаю вас, великолепная, – вполголоса произнесла леди Эмлин.

– Леди Эм... – взволнованным шепотом заговорила Танька. – То есть госпожа Зои... У нас тут такое творится!

И она торопливо, но обстоятельно перечислила все загадочные происшествия последних двух дней – про гребешок Фи, про куртку Олафа и, наконец, про блюдце и Диоскорида.

Леди Эмлин внимательно, изредка кивая, выслушала ее, затем чуть подумала – и внезапно задала вопрос:

– А вы сами, великолепная, что думаете по этому поводу?

– Я? – немного опешив, пробормотала Танька. – Ну... Мне кажется, всё это не похоже ни на розыгрыш, ни на попытку напугать, ни на месть.

– Я тоже так полагаю, – сдержанно кивнула леди Эмлин. – Тогда что бы это могло быть?

Танька с удивлением посмотрела на нее. Происходившее вдруг напомнило ей университетский экзамен – это было странно и неожиданно. А с другой стороны, Танька ведь все равно искала ответы на те же самые вопросы – так почему бы не поделиться своими догадками?

– В общем, никакого смысла в этих проделках я не вижу... – начала она. – Разве что...

Внезапно Танька замолчала. Предположение о подражании домовым фэйри, еще недавно выглядевшее таким правдоподобным, теперь вдруг показалось ей невероятно нелепым.

Леди Эмлин посмотрела на нее, одобряюще улыбнулась.

– Может быть, кто-то пытается доказать себе самому, – с трудом преодолев смущение, продолжила Танька, – что он принадлежит к волшебному народу?

– Или просто верит, что ему так положено себя вести, – продолжила леди Эмлин. – Вот вы сами и ответили на вопрос, великолепная. Надеюсь, мне не надо объяснять вам, кто здесь способен на такое?

– Родри, – мрачно вздохнула Танька.

Леди Эмлин согласно кивнула – и тут же обрушила на нее неожиданную новость:

– Кстати, наш послушник с утра куда-то запропастился. Моряки уже разыскивают его – но пока, насколько я знаю, безуспешно.

– Ох... – непроизвольно вырвалось у Таньки. Внезапно ее охватило странное беспокойство, словно разыскивали не Родри, а ее саму – и притом не с самыми добрыми намерениями.

Леди Эмлин задумчиво посмотрела на нее, почему-то покачала головой.

– Вы блюдце лучше отдайте мне, – вдруг предложила она. – Так будет вернее. Разумеется, я его верну вашей Серен, как только это станет уместно.

* * *

Остаток дня Танька просидела в кубрике у Олафа. До самого ужина они болтали о том о сем. Говорили о разном: о Диоскориде и лекарственных травах, об Испании и Африке, о кораблях и морских путешествиях – однако ни о славном народе, ни о загадочных происшествиях последних дней, ни о Родри так и не обмолвились ни словом. Поначалу Танька сознательно избегала касаться этих тем: достаточно было и того, что она обсудила их с леди Эмлин. Потом же, увлекшись разговором, она и в самом деле забыла про свои недавние злоключения. На ужин Танька и Олаф так и отправились вдвоем – веселые и беззаботные.

Тем временем к двери пассажирского салона подтягивались остальные студенты. Разрумянившись от быстрой ходьбы, по коридору стремительно неслась Серен. По трапу величаво, как королева ирландских ши или камбрийских тилвит тег, спускалась Илет. Откуда-то сверху доносились очень тихие и очень похожие голоса Ллио и Дэл, – правда, Дэл чуточку растягивала слова, а Ллио, наоборот, частила.

Возле самой двери уже стояли две подружки-ирландки. Брид что-то тихо втолковывала опечаленной Фи. Чуть погодя Танька разобрала в ее шепоте гаэльское слово «ки́ар», «расческа», – и только тогда вспомнила о странной истории с гребешком.

А на ужине продолжились неприятности. Еще была закрыта дверь в пассажирский салон, а Танька уже учуяла доносившийся из-за нее кисловатый запах квашеной капусты.

– Фу-у... – через мгновение скривилась Серен.

– Капуста, – мрачно произнесла Ллио. Дэл согласно кивнула и поморщилась. Фи и Брид хором вздохнули.

– Опять эта гадость, – тихо пробормотала Илет, едва толстый моряк распахнул дверь. Олаф посмотрел на уставленный мисками стол и хмуро пожал плечами. Радости, впрочем, он тоже не выразил.

Танька была солидарна со всеми. Сама она каждый раз с трудом заставляла себя глотать это подозрительно пахнущее склизкое месиво, принудительно введенное во флотский обиход не кем-нибудь, а ее мамой. Ни бритты, ни гаэлы, ни саксы прежде не знали подобного кушанья, в их языках для него даже не было названий. Мама, впрочем, уверяла, что с кислой капустой были знакомы в Риме, что о ней в незапамятные времена писали Катон Старший и Колумелла, – но, видимо, то ли римляне не удосужились познакомить с нею жителей Придайна, то ли те постарались забыть ее как страшный сон.

И все-таки возмущаться вслух Танька не стала: незачем подавать остальным дурной пример! Собравшись с духом, она безропотно зачерпнула ложкой лежавший поверх капусты кусочек мяса. Тот оказался чуть жестковатым, пересоленным и вдобавок отдавал ненавистной капустной кислятиной. Быстро прожевав, Танька с усилием его проглотила. Затем она по старой привычке потрогала языком свой левый верхний клычок, вспомнила про цингу, вздохнула – и все-таки принялась за спасительную капусту.

Цинги Танька побаивалась: как-никак, она была сидой – существом, очень чувствительным к нехватке витаминов. Если у людей цинга развивалась при отсутствии витамина Ц за несколько месяцев, то сидам в такой же ситуации хватало всего лишь двух недель, чтобы у них начинали выпадать зубы, – по крайней мере, именно так обещал мамин справочник. Насколько неприятно лишиться всего лишь одного клыка, Танька уже знала на собственном опыте – и неважно, что цинга в тот раз была совершенно ни при чем. Хотя сломанный зуб в первую же зиму сменился новым, с тех пор верхние клычки у Таньки пусть и едва приметно, но все-таки различались по длине и толщине.

Танькин пример не то чтобы оказался заразительным, но все-таки подействовал: и «инженерные девушки», и Олаф пусть и с унылым видом, однако вполне добросовестно жевали капусту. Кажется, отказалась от нее – а заодно и от мяса – только Серен. Похрустев прилагавшимся к ужину сухарем, она быстро запила его кружкой ячменного кофе и, не говоря ни слова, покинула пассажирский салон.

– Вот ведь привереда, – тихо хмыкнула Илет, проводив ее взглядом. Ллио тут же шепнула что-то на ухо Дэл, та пожала плечами в ответ.

А Танька до самого окончания ужина не проронила ни слова. В глубине души она даже поддерживала Серен. Наверняка ведь можно было приготовить квашеную капусту как-то иначе, чтобы она стала вкуснее, не потеряв целебных свойств. А в нынешнем виде есть ее приходилось через силу, превозмогая тошноту.

Каково же было Танькино удивление, когда Серен вернулась! А после того как она вдруг подхватила миску и куда-то с ней унеслась, Танька и вовсе опешила.

Кажется, произошедшее удивило и всех остальных. На некоторое время за столом воцарилось молчание. Затем тишину нарушила Илет, с недоумением пробормотавшая:

– Что это с ней?

– Хм... – задумчиво произнес Олаф.

– Может, Серен на меня обиделась? – промолвила Брид. – Я, по-моему, нехорошо на нее посмотрела.

– Да ну, – покачала головой Фи. – Не с чего ей обижаться!

После этого она выловила из миски последний кусочек капусты и, чуть поморщившись, отправила его в рот.

На этом разговор и закончился. Вскоре все стали расходиться. Танька поднялась из-за стола одной из последних, опередив только Дэл. Пропустив вперед Фи и Брид, она не торопясь выбралась в коридор и, по-прежнему никуда не спеша, направилась к трапу.

– Это мое дело. Где хочу, там и ем, – вдруг донесся до нее откуда-то со стороны носа корабля далекий голос Серен. – И вообще, вы не имеете права мне ничего запрещать!

А затем оттуда же раздался совсем тихий, едва различимый, но все-таки узнаваемый голос леди Эмлин:

– Имею.

И тут Танькой овладело нехорошее предчувствие. Резко остановившись, она осмотрелась по сторонам, ища глазами Олафа, – но увидела лишь Ллио, ждавшую сестру возле двери пассажирского салона. В следующий миг Танька сорвалась с места и вихрем понеслась по коридору. Миновав поворот, она остановилась.

Впереди, возле двери кубрика, виднелась хорошо знакомая долговязая фигура.

– Олаф! – позвала Танька.

Фигура махнула рукой в ответ, развернулась и, едва заметно прихрамывая, направилась навстречу. Спохватившись, Танька тоже ускорила шаг. Вскоре они едва не столкнулись, остановившись в полушаге друг от друга.

– Слушай, там, по-моему, Серен с леди Эмлин ругается, – взволнованным шепотом сообщила Танька.

– С кем с кем? – Олаф посмотрел на нее и недоуменно моргнул.

– Ох!.. – Танька хлопнула себя ладонью по лбу.

– Это госпожа Зои, что ли? – тихонько ахнул Олаф. – Так она та самая?.. Ну и ну!

– Олаф, миленький... – испуганно пролепетала Танька. – Ты только никому не рассказывай, ну пожалуйста...

– Ясное дело, не скажу. – Олаф пожал плечами. – Могла бы и не предупреждать.

Затем, чуть подумав, он вдруг улыбнулся:

– Да помогут мне Фрейр, Ньёрд и всемогущий ас!

Облегченно вздохнув, Танька осторожно улыбнулась.

– Я, правда, крещеный, – хитро посмотрев на нее, добавил Олаф, – ну так ведь христианский Бог не велит клясться его именем.

Последние слова Олафа прозвучали, конечно, весьма двусмысленно, но Танька хорошо знала своего старого друга. В искренности его клятвы она не сомневалась ничуть, и дело было вовсе не в прозвучавших именах едва знакомых ей северных богов. Главное – Олаф понял важность раскрывшейся ему тайны. Этого было вполне достаточно.

Приободрившись, Танька поспешила к себе в каюту. Пронесясь по коридору, она стремительно взлетела по трапу, преодолела еще с десяток шагов и наконец очутилась перед знакомой, ставшей уже совсем родной, дверью. Отдышавшись, Танька протянула ладонь к прихотливо изогнутой медной ручке – и вдруг замерла в тревожном недоумении.

Из-за двери доносились сдавленные рыдания Серен.

* * *

У Таньки едва хватило терпения, чтобы дослушать сбивчивое повествование Серен о несчастной любви благородного брата Родри и коварной мести злобного сэра Эвина. Что греха таить, возможно, еще день-два назад она вполне могла бы поверить этим россказням. Сейчас же, после разговора с леди Эмлин, Танька невольно выискивала в них всякого рода несообразности – и, надо признать, их находила. Почему, например, Родри даже не попытался искать защиты у нее, у Таньки, – а он ведь несомненно знал, кто она такая! Почему Серен так легко угадала имя счастливого соперника, несмотря на грубые ошибки в рассуждениях? Почему вся команда сразу же поверила злым наветам ревнивца? К тому же Танька знала о Родри кое-что, о чем Серен, похоже, не подозревала: и что тот, уже очутившись на «Дон», играл в кости на одежду, и что именно Родри, судя по всему, устраивал каверзы в кубрике и каютах, и что он едва не вызвал большую ссору, подложив блюдце Серен в Танькин сундучок...

– Знаешь что, Серен, – осторожно начала Танька, едва та закончила рассказ. – Я думаю...

На этом она надолго замолчала. Серен выжидающе смотрела на нее, и в ее покрасневших от слез глазах читалась загадочная, непонятная мольба.

А Танька тем временем мучительно подбирала нужные слова. С одной стороны, она определенно не собиралась поддакивать Серен: происходившее вызывало очень неприятные предчувствия, да и вообще было ей не по душе. С другой же – очень хотелось избежать новой ссоры. В том, что Серен разобиделась бы, услышав любое возражение, Танька даже не сомневалась.

– Я пока не знаю, виноват Родри или нет, – решилась она наконец. – И давай не будем спешить с выводами. В этой истории еще надо разобраться.

Серен бросила на Таньку хмурый взгляд и разочарованно вздохнула.

Глава 8. Расплата

Завернувшись в добытое у ротозея-ирландца одеяло, Родри лежал на жестком и колком угле. В похожем на погреб помещении, где он на сей раз устроился, царила кромешная темнота: свет не пробивался сюда ни через плотно закрытую дверь, ни через наглухо затворенный лаз в потолке. Где-то за стенкой мерно раздавались знакомые тяжелые глухие удары.

Уже в первые дни своего пребывания на «Дон» Родри узнал от моряков о находившейся на ней загадочной «машине», заменявшей собой гребцов. Машина пугала его: она казалась живым существом, могучим и ненасытным, пожиравшим огромные количества каменного угля, выпивавшим невероятную уйму воды, наверняка не брезговавшим и неосторожными моряками. По счастью, машина никогда не покидала отведенного ей места и вообще крепко спала бо́льшую часть времени, но при каждом пробуждении ее железное сердце начинало громко и до странного ровно биться, создавая ощущение чего-то зловещего, неизъяснимо опасного. Поначалу, едва заслышав эти звуки, Родри обращался за защитой к древним богам бриттов – Гвину ап Ллуду и Манавидану фаб Ллиру. Стараясь не ошибиться ни в едином слове, он по много раз повторял полупонятные старинные молитвы, как когда-то его учила мать, бывшая аннонская жрица. Правда, ни грозный король потустороннего мира, ни могущественный владыка моря никогда не откликались на его призывы, и все-таки Родри ощущал их молчаливую поддержку и от этого чувствовал себя увереннее.

Однако постепенно Родри пообвыкся. Машина по-прежнему не внушала ему доверия, но перестала казаться грозной, безоговорочно враждебной силой. В предыдущие две ночи Родри, заслышав ее стук, призывал на помощь уже не Гвина с Манавиданом, а всего лишь святого Давида. На сей же раз он осмелился и вовсе обойтись без молитв. Разъяренные моряки, рыскавшие по «Дон», казались теперь Родри куда опаснее железного чудища, спрятанного в недрах корабля. Привлекать их внимание он не хотел уж точно!

Замерев, Родри непрестанно вслушивался в пробивавшиеся сквозь деревянную переборку редкие, глухие удары сердца машины. Время от времени ему смутно чудились между ними далекие сердитые голоса моряков. Зато вполне отчетливо он слышал недовольное бурчание собственного пустого живота. Крошечный кусочек мяса, перепавший от ведьмочки, совсем не насытил Родри. Наоборот, он лишь усилил чувство голода. Временами Родри даже жалел, что столь опрометчиво отказался от капусты: в конце концов, гленские ведьмы ею не брезговали. Конечно, от ведьм можно было ожидать и не такого – на то они и ведьмы. Но ведь и сам Родри оказался, как выяснилось, не прост: как-никак, на четверть сид. А может, и больше, чем на четверть: кто знает, от кого была рождена его мать, никогда не знавшая своего отца!

Не успел Родри подумать о своей сидовской родне, как совсем рядом от него послышалось тихое шуршание. Поневоле Родри напрягся. Звук повторился. Затем чуть в стороне с легким постукиванием покатился уголек – видимо, он-то и шуршал, медленно сползая по склону кучи.

Чуть успокоившись, Родри шевельнулся и облегченно вздохнул. В тот же миг что-то теплое коснулось его босой ступни.

Вздрогнув, Родри замер. Кто бы это мог быть – бука, бубах? Или, может быть, прибившийся к запасам угля рудничный гоблин? Как бы то ни было, это явно был какой-то добрый сосед из тех, кто поселяется рядом с людьми. Встречи с таким фэйри Родри побаивался. Слишком много было на его совести проделок, нарочно устроенных так, чтобы люди винили в них славный народ. И теперь всё зависело от того, призна́ет ли волшебный житель этой кладовой в нем свою родню, по праву творящую подобные шутки.

Что делать в случае такой встречи, Родри продумал уже давным-давно. Теперь предстояло претворить этот план в жизнь.

– Я Родри, сын Робина Доброго Малого, внук Альберона, потомок пресветлой Дон, – тихо прошептал он. – Назовись и ты, брат по крови! – и затих в ожидании ответа фэйри.

На случай, если тот не захочет примирения, Родри давным-давно разучил древнее заклинание, выпытанное у старой гвентской ведьмы. Заклинание было на редкость могучим: ведьма посулила, что оно зашвырнет фэйри на берег далекого южного моря и продержит его там четырнадцать поколений. Правда, проверять действие заклинания Родри пока не доводилось. К тому же теперь, уверившись в своем родстве с сидами, он сам опасался под него попасть.

Представляться фэйри не пожелал, но вроде бы и не разгневался – лишь еще пуще завозился-зашуршал возле ноги. А в следующее мгновение по лодыжке Родри скребанули острые маленькие коготки.

Непроизвольно Родри дернул ногой. «Фэйри» испуганно пискнул и шарахнулся в сторону.

«Тьфу, да это же крыса, провались она в Аннон!» – мысленно ругнулся Родри. С юркими и нахальными корабельными крысами он уже не раз встречался за время своих скитаний по «Дон» – но так и не смог к ним привыкнуть.

Коварный зверек-обманщик немного повозился в углу и затих. Родри же еще долго не мог успокоиться: каждый непонятный звук теперь вызывал у него тревогу. А звуков было много – даже несмотря на то, что машина вроде бы снова заснула. Да, ее железное сердце больше не билось – но теперь внимание Родри сосредоточилось на пробивавшемся сквозь толстые корабельные доски подозрительном плеске воды и на доносившихся сверху таинственных скрипах, перемежавшихся совсем уж зловещим хрустом. Так что когда над его головой послышались тихие женские голоса, Родри поначалу даже обрадовался. Впрочем, вслушавшись в них, он насторожился. А потом его сердце и вовсе ушло в пятки.

Один из раздававшихся сверху голосов, звонкий и певучий, спутать было невозможно ни с чьим: сида, дочка Хранительницы! Теперь, после недавней вылазки, Родри хотел бы встречи с нею меньше всего. Второй голос, спокойный, чуть хрипловатый, тоже показался ему знакомым, хотя и смутно.

А затем над его головой громко прозвучало:

– Родри, сын Робина Доброго Малого и Мэйрион Озерной! Я, сида Этайн верх Тристан а Немайн, услышала твои слова! Смело поднимайся наверх – я не в обиде на тебя.

Родри задрал голову, словно надеялся увидеть Этайн сквозь толстые доски палубы, и скорчил унылую гримасу. Конечно, слова́ сиды обнадеживали – и все-таки всецело полагаться на них явно не следовало. Да, славный народ никогда не лгал, но у Родри было целых две причины для сомнений – одна другой весомее. Во-первых, обычаи не запрещали фэйри прибегать ко всевозможным уловкам, а быть «не в обиде» – это совсем не то же самое, что простить. Во-вторых, Этайн являлась сидой лишь по матери – а значит, была свободна по крайней мере от части запретов. Во всяком случае, сам Родри, невзирая на свое родство с народом холмов, при надобности плел небылицы, не чувствуя никаких угрызений совести.

Однако, подумав, Родри все-таки почел за благо повиноваться. В конце концов, надежда уладить миром дело с сидой у него всё еще оставалась, а вот попадаться в руки рассерженных моряков сейчас явно не следовало.

– Я сейчас, леди, – подождите чуточку! – хрипло выкрикнул он и сразу же зашелся в мучительном надсадном кашле: в отличие от давешнего обморока, простуда у Родри была не притворной, а самой что ни на есть настоящей.

– Ох, – сокрушенно воскликнула Этайн над головой.

Явное сочувствие в голосе сиды придало Родри решительности. Осторожно, оберегая ушибленный бок, он привстал на четвереньки. В следующее мгновение из-под его правой ладони выскочила, оцарапав кожу, твердая острая глыбка. Рука тотчас же соскользнула вниз, и Родри беспомощно ткнулся лицом в угольную россыпь. И без того разбитый нос отозвался острой болью, перед глазами полыхнули яркие искры.

Родри невольно застонал, затем тихо выругался сквозь зубы и наконец все-таки поднялся на ноги. Пошарив ладонью над головой, нащупал в потолке дверку, закрывавшую лаз. Из последних сил толкнул ее вверх – та с громким стуком распахнулась.

– Давайте руку, – повелительно распорядился холодный чуть хрипловатый голос. Наконец Родри узнал его обладательницу: как ни странно, ею была опекавшая ведьм гречанка, до сих пор казавшаяся ничем не примечательной.

Сдержав недовольный вздох, Родри хмуро протянул руку. Гречанка сразу же обхватила его запястье.

Ладонь у нее была маленькой, но крепкой, а пальцы оказались поистине стальными. Впрочем, над этой несообразностью Родри сейчас особо не размышлял. Гораздо больше его занимало совсем другое. Неужели гречанка собралась тащить его из этого «погреба» за руку? Такого Родри даже не мог себе представить: эта женщина казалась ему слишком легкой, слишком хрупкой.

Между тем гречанка словно подслушала его сомнения.

– Поднимайтесь, – распорядилась она. – Ну же! Я вам помогу. – И, внезапно ухватив его за ворот другой рукой, отпустила запястье.

От неожиданности Родри едва не потерял равновесие, но все-таки устоял – похоже, не без помощи гречанки. А затем озадаченно посмотрел наверх. Легко сказать «поднимайтесь» – а как? Не взлетать же! До сих пор он выбирался из этой кладовой только через нижнюю дверь, а верхним лазом воспользовался вообще лишь один раз – чтобы запрыгнуть внутрь.

– Но... достопочтенная кири́я... – промямлил Родри, лишь в последний момент вспомнив, как будет «госпожа» по-гречески.

Гречанка лишь хмыкнула в ответ. Зато рядом с ней в проеме появилось знакомое бледное лицо сиды, обрамленное облаком пышных темно-рыжих волос. Обжегши Родри взглядом ярко-зеленых глаз, Этайн склонилась над лазом.

– Там в стене есть скобы, – объявила она через мгновение. – Я думаю, их можно нащупать ногой.

Совет сиды оказался дельным. Поддерживаемый гречанкой за ворот, Родри довольно легко вскарабкался по стене. Выбравшись из лаза, он очутился посреди узкого коридора. Это место на «Дон» было ему знакомо: скитаясь по кораблю, Родри забирался сюда несколько раз. Как и прежде, здесь сильно пахло копотью. В висевшей под потолком одинокой масляной лампе едва теплился крошечный желтоватый огонек. Однако сейчас в коридоре было непривычно светло.

С удивлением Родри обнаружил в руке у сиды яркий фонарь необычной формы – круглый, словно луна в полнолуние. Фонарь этот и горел точь-в-точь как луна – ровным желтоватым светом. «Волшебный», – сразу же смекнул Родри.

Между тем гречанка и сида обменялись взглядами. Затем сида внимательно посмотрела на Родри.

– Ох, Родри! Ну зачем тебе понадобились такие дурные шутки? – укоризненно произнесла она.

«А говорила, что не держит на меня зла», – подумал Родри с разочарованием. Впрочем, сида выглядела скорее огорченной, чем рассерженной.

– Прости меня, леди. Я всего лишь хотел вернуть себе отцовскую вещь – глиняную свистульку, – смиренно ответил он и опустил голову. Сказанное было сущей правдой. Чем могла бы обернуться попытка обмануть фэйри, Родри знал прекрасно и совершенно не желал испытывать судьбу.

– Прости и ты меня, Родри, – откликнулась сида после недолгого молчания. – Но я никак не могу отдать тебе дудочку. Во-первых, это прощальный подарок твоего отца. Во-вторых, она очень дорога́ мне как память.

В сущности, ничего неожиданного в таком ответе не было, к тому же сида явно была в своем праве. И все-таки Родри помрачнел.

– Это справедливо, – хмуро буркнул он себе под нос.

Сида задумчиво кивнула в ответ и вроде бы улыбнулась – или это была лишь игра неверного света висячей лампы?

Родри чуть приподнял голову, бросил на сиду осторожный взгляд. Та была серьезна, даже напряжена – но вроде бы не разгневана.

– Всего лишь вернуть? – вдруг медленно вымолвила гречанка и пристально посмотрела Родри в глаза. – И заодно переполошить ни в чем не повинных девушек? Сломать вещь, дорогую для одной из них?

Голос гречанки был ровным, обманчиво спокойным. Но в ее неподвижном холодном взгляде Родри уловил нешуточную угрозу. «Ох, сейчас она еще и рукава куртки припомнит, и блюдце в сундуке», – мелькнуло в его голове.

– Остановитесь, госпожа Зои! – внезапно раздался твердый голос сиды. – Я ведь сказала, что не держу на него зла.

– А остальные? – тихо откликнулась гречанка. – Они тоже не в обиде?

На мгновение в коридоре воцарилась тишина – так, что стало слышно, как совсем рядом скрипит мачта. Потом где-то за стенкой вдруг истошно закудахтала курица: то ли чего-то испугалась, то ли снесла яйцо. И этот мирный деревенский звук оказался настолько неожиданным и настолько неуместным, что Родри помимо своей воли расхохотался.

– Перестань, Родри, – тотчас же откликнулась сида. – Не смешно совсем. Тебе придется держать перед ними ответ. Перед Фионой уж точно.

Родри резко оборвал смех, утер лицо рукавом.

– Прости, леди, – произнес он, с трудом сдержав ухмылку. – Но согласись: это ведь было забавно!

Ни тени улыбки не появилось на бледном лице сиды.

–Эх, Родри... – вздохнула она и покачала головой.

И тут Родри растерялся. Он, конечно, понимал, что ирландские сиды – не совсем то же самое, что проказливые пикси Думнонии. Но не до такой же степени они были другими, чтобы Этайн совсем не одобрила таких славных шуток!.. Неужели все-таки она не признала его своим? Или, может быть, Этайн, выросшая среди людей, да еще вроде бы и крещеная, нахваталась лицемерной человеческой благопристойности?

Безотчетно ища поддержки, Родри умоляюще посмотрел на гречанку – и вновь столкнулся с ее ледяным взглядом. Кровь отлила от его лица. Окончательно потеряв самообладание, он сделал шаг назад, потом вдруг круто развернулся и метнулся по коридору в сторону лестницы.

Но не успел пробежать и трех шагов. Темная тень выдвинулась из-за поворота, преградив ему путь. Родри шарахнулся в сторону, потерял скорость – и подоспевшая сзади гречанка тут же заломила ему руку, заодно растревожив и без того намятый моряком бок.

Застонав от боли, Родри согнулся.

– Пустите, кирия, – прошипел он сквозь зубы. – У меня и так всё болит.

Ответом гречанка его не удостоила. Вместо этого она ровным голосом произнесла, обращаясь явно к сиде:

– Я же вас предупреждала, великолепная.

Жгучая обида захлестнула Родри – на вероломную сиду, на каменно-бесстрастную и не по-женски сильную гречанку, на свою беспомощность. Захлестнула и вылилась в слова – в то самое добытое у ведьмы древнее заклинание. Пусть даже оно могло обернуться против него самого – сейчас Родри было на это наплевать!

– Бе́ли Ма́ур, Ллуд и Дон, ко́раньяйд гоните вон... – забормотал он.

Гречанка оказалась удивительно беспечной: даже не подумала ему препятствовать. Впрочем, откуда ей, чужестранке, было знать о могучих бриттских заклинаниях стародавних времен!

Заклинание было коротким, Родри справился с ним быстро. Смачно выплюнув последнее слово, он крепко-накрепко зажмурился и задержал дыхание. Могучий вихрь должен был вот-вот ворваться в коридор и, подхватив сиду как пушинку, вышвырнуть ее в неведомую южную страну.

Продержался Родри недолго: почти сразу же напомнила о себе застуженная грудь. Яростно закашлявшись, он согнулся еще сильнее, в заломленной руке что-то хрустнуло. Родри замычал от боли, невольно распахнул глаза – и тотчас же в них ударил жутковатый, потусторонний свет колдовского фонаря. Окаянная сида как ни в чем не бывало стояла чуть сбоку от него – а в коридоре по-прежнему не ощущалось ни ветерка. «Зато меня тоже не унесло», – пронеслась в голове беспомощная, но успокоительная мысль. А следом пришла еще одна – совсем неприятная: «Неужели старая карга обманула?» От бессилия и досады Родри скрежетнул зубами.

– Прикажете отвести его к капитану, великолепная? – раздался над головой ровный голос гречанки.

– Я обещала ему безопасность, – неожиданно отозвалась сида.

– Напрасно. Но ваша воля, – всё так же спокойно ответила ей гречанка.

А затем перед Родри предстал высокий белобрысый парень – вот, значит, кто заступил ему дорогу! Этого парня Родри видывал и прежде, даже подозревал в нем возлюбленного сиды: больно уж много времени эта парочка проводила вместе. Про себя Родри называл его «саксом» – за светлые, почти белые, волосы и короткую, но густую бородку.

– Я сида. Мне положено держать обещания, – тем временем произнесла Этайн. В душе Родри шевельнулась надежда. Вдруг сида все-таки отпустит его с миром?

– Танни, ты только не вздумай его отпускать просто так, – встрял вдруг «сакс», словно подслушав его мысли. – Пусть он, скажем, поклянется, что будет тебе верно служить.

Как ни странно, говорил он на чистейшем бриттском наречии южной Камбрии – как природный диведец.

– Я согласен, – вдруг заявил Родри. В его голове моментально созрел отчаянный план. Парень – вроде бы сакс, ну так можно поклясться ему каким-нибудь из саксонских богов. А саксонские боги над Родри, потомком сидов и бриттов, власти не имеют!

«Сакс» не раздумывая кивнул:

– Тогда поклянись.

– Я буду верно служить Этайн, дочери Неметоны, – буркнул Родри. – Клянусь Дающим Сил в Пути.

– Тебе бы именем Локи клясться, а не Одина, – хмыкнул «сакс». – Но хорошо, пусть будет так. Танни, считай это клятвой франкской части его крови. А по матери он камбриец. Так что пусть дает клятву еще и согласно обычаям бриттов: небом, морем и землей.

Родри промолчал, лишь с ненавистью зыркнул на «сакса». Вся задуманная им хитрость пошла прахом. Хуже того, она оборачивалось ловушкой.

– Ну же, – напомнила о себе гречанка и заломила ему руку еще сильнее.

– Клянусь верно служить Этайн, дочери Неметоны, – угрюмо пробубнил Родри, уставившись в дощатый пол.

– Дальше, – потребовала гречанка.

– Если я нарушу клятву, пусть небо упадет и раздавит меня, пусть море выйдет из берегов и смоет меня, пусть земля расступится подо мной и поглотит меня, – неохотно выдавил из себя Родри и, до боли вывернув шею, с опаской уставился на гречанку.

– Всё верно сказал, – вместо гречанки отозвался «сакс». – Ну, Танни, теперь твоя очередь!

И тогда сида торжественно провозгласила:

– Я принимаю твою клятву, Родри, сын Хродберта! Служи мне верно, пока я не освобожу тебя!

Родри тихо вздохнул. Никакого выхода для себя он больше не видел: подставленная «саксом» ловушка захлопнулась.

– Госпожа Зои, отпустите его! – распорядилась сида.

Откашлявшись, Родри с трудом разогнулся – и невольно застонал. Теперь у него болели разом и ушибленный моряком бок, и растянутое плечо, и пострадавшее от железных пальцев гречанки запястье.

– Это еще не всё, Родри ап Хродберт! – вновь подала голос сида. – За прежние проступки я объявляю тебе три танэда. Отныне да не дотронешься ты до расчески, да не завяжешь узла, да не войдешь в чужое жилье без согласия его хозяина или хозяйки!

Родри скривился.

– Эх... – вырвалось у него помимо воли.

И тут гречанка за его спиной вдруг весело, задорно рассмеялась. Впрочем, гречанка ли? Очень уж чисто говорила она по-камбрийски, причем, как и «сакс», с отчетливым диведским выговором.

«Сакс» тоже ухмыльнулся – к пущей досаде Родри. А вот сида осталась серьезна.

– Идем с нами, Родри. – велела она.

* * *

Вчетвером они преодолели коридор, потом поднялись по узкой крутой лестнице: впереди – «сакс» с колдовским фонарем, за ним – Родри, следом – сида и позади всех – гречанка. Родри шел понуро, с опущенной головой. Когда проходили мимо лечебницы, он не утерпел – замедлил шаг.

– Дозволь забрать свое барахлишко, госпожа, – обратился он к сиде.

– Спрашивай мэтра Кая: это он ведь хозяин лазарета, – ответила та, и ее губы дрогнули в легкой усмешке.

Родри поморщился.

– Я как-нибудь потом, – хмуро буркнул он, пряча глаза. Похоже, идея прихватить из лечебницы давно приглянувшееся полотенце у него тоже сорвалась.

– Мы к нему вместе сходим, – вполне дружелюбно откликнулась сида. – Тебе одному лучше по кораблю не ходить.

– Ладно, я обойдусь, – махнул здоровой рукой Родри.

Не дойдя двух дверей до комнаты, которую сида делила с забавной ведьмочкой, они остановились.

– Это моя каюта, – показав на ближайшую дверь, объявила гречанка. – Вернее, была моей. Я перебираюсь к своим подопечным.

С некоторым удивлением Родри заметил, что к ней вернулся певучий греческий акцент. В его голове вдруг забрезжило неясное подобие догадки – но так ни во что и не успело оформиться.

– Родри, теперь ты будешь жить здесь, – прервав его размышления, распорядилась сида. – Выходить я пока разрешаю тебе только по ночам – до уборной и обратно. Старайся никому не попадаться на глаза. И... – тут она усмехнулась, сверкнув острыми клычками. – не вздумай больше ни над кем подшучивать!

– Я понял, леди, – кивнул Родри.

Ни про свои обязанности, ни даже про еду он почел за благо не расспрашивать.

Глава 9. У берегов континента

В первые дни после пленения Родри жизнь студентов на «Дон» изменилась не особенно – по крайней мере, на первый взгляд. Всё так же Танька и Олаф в хорошую погоду устраивались под мачтой, а в плохую – в кубрике или в пассажирском салоне, и строили планы на будущее, всё так же Серен то терпеливо повторяла латинские фразы, то пыталась вышивать, то пропадала в компании новых приятельниц. Правда, Илет с подругами уже не пели по вечерам: не то у них закончился запас песен, не то строгая леди Эмлин, поселившаяся в их каюте, больше не позволяла засиживаться допоздна.

Серен узнала о случившемся с Родри далеко не сразу. Тот затаился в выделенной ему каюте и никак о себе не напоминал, а Танька и Олаф благоразумно помалкивали. Не подвела и Илет, которую пришлось немного ввести в курс дела – разумеется, не раскрыв настоящее имя госпожи Зои.

Однако заволновалась Серен уже в первый вечер. С посиделок она вернулась необычно рано и явно в расстроенных чувствах.

– Ой, что у девчонок творится, – заявила она, едва переступив порог. – Представляешь, Илет и Фи упросили эту мымру переселиться к ним в каюту – из-за какой-то расчески! Дэл, Ллио, даже Брид – все в ужасе!

Танька кивнула, не проронив ни слова. Вообще-то ее так и подмывало устроить Серен суровую отповедь – но пришлось сдержаться. В конце концов, та и не должна была знать, кто такая госпожа Зои на самом деле.

– А еще Родри куда-то пропал, – продолжила между тем Серен. – Я ему с обеда целую миску каула припасла – а он так и не пришел.

В ее голосе было столько неподдельного огорчения, что Танька невольно удивилась. Прежде она никогда не замечала, чтобы Серен беспокоилась о ком-либо, кроме себя.

– Я думаю, всё с ним в порядке, – подумав, решилась Танька. О подробностях она, разумеется, умолчала.

По счастью, расспрашивать ее Серен ни о чем не стала. Однако и не успокоилась. Весь вечер она не находила себе места: то усаживалась за вышивку и тут же откладывала пяльцы в сторону, то подходила к окну и долго глядела в него, словно пытаясь что-то высмотреть среди волн, то хмуро бродила по каюте из угла в угол. Даже когда снаружи пробили одиннадцатичасовые склянки, Серен не смогла угомониться. Сначала она добросовестно улеглась в кровать, но вскоре вновь поднялась и, завернувшись в плед, выскользнула в коридор.

Как ни странно, спокойнее от этого Таньке не стало. Взбудораженная недавними событиями, она и сама едва находила себе место.

Впрочем, долго в одиночестве она не пробыла. Вскоре Серен вернулась в каюту – влетела запыхавшаяся, раскрасневшаяся, с подозрительно влажными глазами.

– Представляешь, Танни! – протараторила она, возбужденно размахивая руками. – Иду я... ну, ты понимаешь куда – и вдруг он мне навстречу! Я ему рукой машу – а он от меня бегом, как от чумной! Вот что я ему такое сделала, а?

И Серен вдруг всхлипнула.

– Ну, по крайней мере, с ним всё в порядке, – только и смогла вымолвить изумленная Танька. Что «он» – это Родри, сомнений у нее не возникло.

– Да-а-а... – протянула Серен и снова всхлипнула. – Как же, «всё в порядке» – а он там и голодный, и избитый... Видела бы ты его – всё лицо в синяках!

– Ох! – только и смогла сказать Танька в ответ.

Серен жалобно посмотрела на нее, судорожно кивнула и вдруг разрыдалась.

Поначалу Танька совершенно растерялась. Явно надо было что-то предпринимать – но вот что? Ответа, увы, не находилось. Потом в голову вдруг пришло совсем простое решение: нужно посоветоваться! А дать разумный совет ей, похоже, мог только один человек.

– Подожди-ка, я попробую кое-что узнать... – пробормотала Танька и стремглав выскочила в коридор – пока Серен не спохватилась и не начала задавать вопросы.

Сначала Танька по привычке бросилась к прежней каюте леди Эмлин, но на полдороге опомнилась. Вскоре она уже стояла перед каютой «инженерных студенток» и стучалась в дверь.

– Открыто! – почти сразу же послышалось в ответ.

Дверь и в самом деле оказалась незапертой и легко открылась.

– Госпожа Зои, госпожа Зои! – позвала Танька прямо с порога.

– Ой, а ее нет, – откликнулась белокурая девушка, сидевшая затылком к двери. Судя по певучей, чуть замедленной речи, это была Дэл, а не Ллио.

– А... – начала было Танька.

– Это вы, великолепная? – перебив ее, встревоженно воскликнула девушка и стремительно обернулась. Это и в самом деле оказалась Дэл: Танька сразу увидела родинку на ее щеке.

А в следующий миг Дэл испуганно округлила глаза и, приоткрыв рот, уставилась на Таньку.

– Ой!..

Сначала Танька даже не сообразила, в чем дело. Потом Дэл вдруг обеспокоенно потрогала свое маленькое аккуратное ушко. И сразу всё стало ясно.

Уши! Она же выскочила из каюты как была – с распущенными волосами, с торчащими в стороны дурацкими ушами!

– Я сейчас спрячу их, не бойтесь! – торопливо воскликнула Танька и тут же вспомнила, что у нее нет с собой ни заколок, ни даже ленточки.

– Нет-нет, великолепная... – замотала головой Дэл. – Что вы, они у вас очень миленькие...

Танька растерянно посмотрела на нее и окончательно смутилась. Внезапно ей почудилось, что на нее сейчас смотрят целых пять пар любопытных глаз: Дэл, Ллио, Фи, Брид, Илет. Сделалось вдруг неуютно – точно она стояла перед ними обнаженная.

– Госпожа Зои вышла по каким-то надобностям, великолепная, – вдруг раздался ровный, уверенный голос Илет. – Думаю, она скоро придет.

Танька тотчас же повернулась на звук. Илет она увидела сразу: та, опершись на локоть, полулежала в кровати. Через мгновение – видимо, заметив устремленный на нее взгляд, – Илет плавным движением поднялась.

– Кажется, госпожа Зои собиралась что-то забрать из своей каюты, – сообщила она, едва приметно выделив голосом слово «своей».

– Ага, поняла, – благодарно кивнула Танька.

В ответ Илет улыбнулась уголками губ.

Осторожно прикрыв дверь, Танька вновь поспешила к каюте, занятой Родри. В коридоре никого не оказалось, так что, берясь за ручку двери, она была уверена, что встретит там леди Эмлин. Постучаться она сообразила лишь в последнее мгновение.

Поначалу на ее стук никто из-за двери не отозвался, так что Танька изрядно встревожилась. Не хватало еще, чтобы Родри опять стал колобродить по кораблю! А если с ним уже что-нибудь случилось?

– Это я, Этайн, – не бойтесь! – вполголоса проговорила она и замерла в напряженном ожидании.

Некоторое время за дверью было тихо. Потом из-за нее донеслись тихие, крадущиеся шаги. А еще немного погодя Танька услышала знакомый голос Родри:

– Сейчас отворю – подождите, леди.

Затем дверь тихо приоткрылась, и Родри предстал перед Танькой – замотанный, как в плед, в пестрое одеяло, чуть не достававшее ему до колен. Штанов на нем не было, из-под одеяла виднелись жилистые волосатые ноги. Огненно-рыжий, обросший короткой клочковатой бородкой, сейчас Родри походил на ирландца из какого-то полудикого далриадского клана.

– Поесть бы мне, леди, – первым делом попросил он.

– А госпожа Зои... – успела вымолвить Танька, прежде чем слова Родри дошли до ее сознания. И, не договорив, всплеснула руками: – Ох!..

Ну и ужаснулась же она! А как было не ужаснуться? Мало того, что Родри несколько дней прожил голодный, простуженный и избитый, так теперь еще и Танька продержала его в каюте чуть ли не взаперти до ночи, не накормив и не напоив! Даже Серен – и та оказалась куда заботливее: каул вот ему припасла...

– Я сейчас! – воскликнула Танька и стремглав побежала к своей каюте.

Серен, по счастью, еще не спала – сидела на своей кровати с пяльцами на коленях.

– Послушай, тот каул – ты его где оставила? – торопливо спросила ее Танька, едва переведя дух.

– Ну в лазарете... – с недоумением отозвалась Серен. Еще через мгновение глаза у нее широко распахнулись.

– Ты его видела, да? – воскликнула она.

– Ну... – замялась Танька. – Я тебе потом всё объясню...

И метнулась прочь из каюты.

Возле двери лазарета Танька обернулась. Серен стояла в коридоре и завороженно смотрела ей вслед.

* * *

Каул оказался, разумеется, остывшим, но по крайней мере не прокис. Понюхав содержимое миски, Танька облегченно вздохнула: можно было смело нести ее Родри. Но вот как раз на этот-то пустяк она и не могла решиться. Что если Серен так и осталась ждать ее в коридоре? А раскрывать ей место, где прятался беглец, Танька определенно не собиралась.

Поколебавшись, Танька осторожно, стараясь не издать ни звука, приоткрыла дверь и выглянула наружу.

Серен по-прежнему топталась в коридоре возле их каюты.

Тихо прикрыв дверь, Танька присела на медицинскую кушетку и вздохнула. Похоже, проскользнуть к Родри так, чтобы Серен этого не заметила, не было никакой возможности. Эх, ну почему она, вопреки поверьям о фэйри, не умела отводить людям глаза!

Разумеется, в конце концов Серен устала ждать и сама направилась к лазарету. Некоторое время Танька отчетливо слышала среди корабельных звуков шлепанье ее босых ног.

А потом звук шагов внезапно оборвался. Теперь тишину нарушали лишь плеск волн, скрип канатов да доносившиеся откуда-то снизу невнятные мужские голоса. Но Таньку это не успокоило – наоборот, встревожило еще сильнее. Совсем некстати вдруг вспомнилось, что леди Эмлин строго-настрого запрещала своим подопечным бродить в одиночку по кораблю. Сердце Таньки вдруг екнуло, а через мгновение бешено заколотилось.

А в следующий миг она вскочила с кушетки и, с силой толкнув дверь, выскочила в коридор.

Серен она увидела сразу. Та с растерянным видом стояла, вжавшись в стену, а над нею грозно нависала темная фигура. Танька даже не сразу сообразила, кто это, – а сообразив, облегченно вздохнула. Леди Эмлин!

Между тем та, не спуская глаз с Серен, тихим ровным голосом произнесла:

– Я же просила вас, юная леди, быть благоразумной.

– Но я... – испуганно пролепетала Серен и, шмыгнув носом, замолчала.

– Возвращайтесь в свою каюту, леди, – распорядилась леди Эмлин и, вроде бы чуть смягчившись, добавила: – Поверьте, так будет лучше.

Серен медленно подняла голову. В ее глазах блеснули слезы.

– Госпожа Зои... – жалобно начала она.

– О нем позаботятся, – не дослушав, отрезала леди Эмлин. – Обещаю. Идите же!

Нос Серен вдруг сморщился, глаза превратились в узкие щелки, капельки слез выкатились из них и побежали по щекам. А у Таньки вдруг сжалось сердце.

– Госпожа Зои, – обратилась она к леди Эмлин и вдруг поняла, что повторяет слова своей злополучной соседки, даже произносит их с той же жалобной интонацией.

– Да, великолепная, – отозвалась та.

– Там в лазарете ужин для Родри, – решительно договорила Танька и перевела дух.

Леди Эмлин кивнула.

– Я поняла. Хорошо, отнесу.

И тогда Танька осторожно подошла к тихо всхлипывавшей Серен.

– Так надо, поверь, – тихо проговорила она.

Серен в ответ зло сверкнула мокрыми глазами, но промолчала. А когда Танька дотронулась до ее руки – не отстранилась.

Поколебавшись, Танька приобняла Серен. Та вдруг обмякла и повисла на ней. И у обеих из глаз ручьями хлынули слезы.

* * *

Придя в себя, Танька обнаружила, что сидит, прислонившись к изголовью, на кровати Серен. Сама Серен свернулась здесь же калачиком и мирно спала со счастливой улыбкой на по-детски пухлых губах.

– Пришли в себя, великолепная? – леди Эмлин бесшумно поднялась со стула и чуть заметно поклонилась.

– Леди... – шепотом пробормотала Танька и тут же на всякий случай поправилась: – Госпожа Зои, как же вы вовремя подоспели!

– Я еще не разучилась прятаться и наблюдать, – чуть усмехнулась та.

– Спасибо вам огромное, – Танька блаженно улыбнулась. – Это ведь вы помогли нам дойти, да?

Леди Эмлин махнула рукой.

– Бросьте, великолепная: о чем тут говорить!

Непроизвольно Танька поднесла палец к губам.

– Тс-с... Не будите ее: пусть поспит...

И вдруг у нее вырвалось – тоже помимо воли:

– Как же ее жалко!

– Да уж, – кивнула леди Эмлин.

Танька вздохнула.

– Давайте потом всё обсудим, – осторожно предложила она.

Леди Эмлин снова кивнула.

* * *

Серен так и проспала до утра – и, судя по счастливой улыбке, не сходившей с ее лица, снилось ей что-то очень хорошее. А Танька и Эмлин, улучив момент, перебрались на некоторое время в лазарет – «обсудить всё» подальше от посторонних ушей. Разговор у них получился недолгий, но содержательный.

– Госпожа Зои, я вот что думаю... – начала Танька. – Боюсь, Родри надо как-то... я даже не знаю, как сказать – обезвредить, что ли?

Леди Эмлин пристально посмотрела на нее, потом удивленно приподняла бровь.

– Что вы имеете в виду, великолепная?

– Ну... – протянула Танька в ответ и вдруг охнула. Щеки у нее вспыхнули.

– Нет-нет, леди, вы не подумайте!.. – испуганно воскликнула она. – Я ничего дурного в виду не имела! Его бы спрятать совсем – ну чтобы Серен с ним больше не виделась... Может быть, она про него и забудет.

Леди Эмлин грустно улыбнулась в ответ, потом вздохнула.

– Ох не уверена, – покачала головой она. – Но как скажете.

Танька растерянно посмотрела на нее.

– Ой, я, наверное, совсем глупость сказала... – пролепетала она и, совсем смутившись, торопливо проговорила: – Простите, я ведь сида – мы многое ощущаем иначе...

Сбившись с мысли, Танька замолчала. А только что сказанные слова вдруг показалось ей несусветной чушью.

– Отчего же глупость? – задумчиво отозвалась леди Эмлин. – Люди ведь все разные. Кто-то, наверное, и правда забывает.

– А Серен? – внезапно вырвалось у Таньки.

На мгновение леди Эмлин задумалась. Затем ответила с непривычной грустью, так не похожей на ее обычную бесстрастность:

– Не знаю, великолепная. По-моему, у нее много такого... наносного. А что там внутри – трудно сказать. По правде говоря, как раз за ней-то я особо и не следила – так, приглядывала вполглаза.

Кивнув, Танька вздохнула.

– Вот и я не знаю, – призналась она. – Знаете, леди... Говорят, сидам легко дается отличать правду от лжи, а настоящее – от напускного. А я так и не могу разобраться, когда Серен настоящая, а когда нет.

– Я понимаю вас, великолепная, – откликнулась леди Эмлин. – Но все-таки она внушает мне куда больше доверия, чем тот же Родри.

И тут вдруг у Таньки сделалось муторно на душе – словно она предала близкого друга.

– Родри? – вскинулась она. – Так ведь с ним тоже всё непросто!

Леди Эмлин как-то странно посмотрела на нее, однако ничего не сказала.

– Знаете, что́ я сейчас вспомнила? – горячо продолжила Танька. – Одну из легенд, которые я любила слушать в детстве. Ну... будто бы про давнее прошлое нашего народа.

– Про волшебное кольцо, принадлежавшее могучему злодею, и про нескольких храбрецов, спасших мир? – спросила леди Эмлин.

Казалось, к леди Эмлин вернулось ее всегдашнее спокойствие – и теперь Танька уже не понимала, по-настоящему та серьезна или тщательно скрывает насмешку.

Невольно смутившись, Танька кивнула:

– Да, ту самую. Так вот, леди... То кольцо много веков таскал при себе один... ну, не фэйри даже, а почти что человек, только маленького роста. И вот однажды этот человечек оказался перед выбором: или поступить по совести, или совершить огромную подлость. Он выбрал второе – предал того, кому поклялся служить...

– А Родри как раз поклялся служить вам, великолепная, – заметила леди Эмлин.

– Но ведь тот маленький человечек – он мог поступить и иначе, он колебался! – воскликнула Танька. – А почему он стал предателем? Может быть, потому, что решил, что его самого предали! Может быть – потому что не поверили в его добрые намерения, потому что его обидели неосторожно брошенным словом! А у него ведь душа была искалечена тем самым кольцом – еще не до конца, он, возможно, еще смог бы исправиться, но... – и Танька досадливо махнула рукой.

– Вы предлагаете довериться словам Родри, великолепная? – спокойно поинтересовалась леди Эмлин.

– Он же поклялся, – с усилием совладав с собой, почти столь же спокойно отозвалась Танька.

В ответ леди Эмлин усмехнулась.

– Великолепная, это же Родри! Боюсь, его ничем не удержишь: ни честным словом, ни танэдом, ни даже замком на двери. Поверьте, он найдет способ обойти любую клятву, не нарушив ни единого ее слова!

Возразить было нечего. Танька попыталась отмолчаться – но стремительно опустившиеся уши все равно выдали ее с головой.

– Великолепная?.. – леди Эмлин с тревогой посмотрела на нее.

– Нет-нет, – борясь с наворачивающимися на глаза слезами, попыталась улыбнуться Танька. – Вы не подумайте, это совсем другое. Просто когда я вижу его, то каждый раз вспоминаю Робина Доброго Малого.

– Я примерно так и полагала, – кивнула леди Эмлин. – Но вы ведь знали Робина в старости. А в молодости...

– Мне мама про его молодость рассказывала, – торопливо перебила Танька. – И про поддельные расписки, и про кражу зерна у военных. Но он всегда был... – она запнулась, лихорадочно подыскивая правильное слово, – мечтателем, вот! Как принц Кердик, как господин Эрк. Те, правда, еще и стихи любят – а Робин... – она снова запнулась, но тут же нашлась: – Зато про него про самого песни сочиняли!

Леди Эмлин тихо вздохнула.

– Родри – не Робин, великолепная. К тому же, как бы тщательно мы его ни прятали, рано или поздно его найдут. «Дон» – всего лишь корабль, пусть и большой.

– Тогда... Может быть, высадить его на берег? – с усилием произнесла Танька.

– Может быть, – кивнула леди Эмлин.

Воцарилось тягостное молчание. Танька пыталась представить себе берег чужой, неведомой ей страны – но в ее воображении упорно рисовались знакомые места: то заполненная кораблями гавань Кер-Сиди, то зеленые холмы Глентуи, то темно-серые скалы Думнонии. И среди этих холмов и скал одиноко, растерянно бродил так похожий на своего отца Родри...

– Как это сделать, леди? – наконец тихо спросила она.

– Вы вполне можете обратиться к сэру Гарвану, великолепная, – ровным голосом ответила леди Эмлин. – Он вряд ли осмелится вам отказать.

Вздохнув, Танька понуро опустила голову. Злоупотреблять положением дочери императрицы очень не хотелось. Но и просить помощи у леди Эмлин определенно не следовало. Раз та не предложила ее сама – значит, наверняка были причины.

– Хорошо, я так и поступлю, – с усилием вымолвила она.

– Думаю, долго упрашивать сэра Гарвана не придется, – леди Эмлин вдруг улыбнулась. – Он как раз намеревается зайти в Портукале – пополнить запасы воды и провизии.

– Портукале – то есть Портус Кале? – переспросила Танька с удивлением. – Мы уже так далеко? Это же земли вестготов!

– Да, вестготы, – кивнула леди Эмлин. – Не лучшее место в наши времена. Но договор с Британией их король все-таки блюдет...

Внезапно леди Эмлин замолчала, потом бросила на Таньку встревоженный взгляд.

– Вы чем-то огорчены, великолепная?

– Чуточку, – призналась Танька. – Наверное, Родри было бы легче среди франков: у него ведь бабушка – франконка. А у го́тов и обычаи, и язык – все другое.

– Думаю, он все равно не знает ни слова ни по-готски, ни по-франкски, – равнодушно пожала плечами леди Эмлин. – Ну да обойдется и латынью. Простой народ там как раз на ней и разговаривает.

– Боюсь, у Родри и латынь так себе... – вздохнула Танька и грустно покачала головой.

– Вот и хорошо, – вдруг хмыкнула леди Эмлин. – Будет меньше говорить – меньше людей от него пострадает!

Спорить с леди Эмлин Танька не стала – впрочем, возразить-то было и нечего. А та, задумчиво посмотрев на нее, продолжила:

– Позвольте дать вам маленький совет, великолепная.

– Да, разумеется... – покорно кивнула Танька. Беспокойство за Родри по-прежнему ее не оставляло.

– Не освобождайте его от клятвы, – твердо произнесла леди Эмлин. – Пусть он по-прежнему считает себя у вас на службе. Но строго-настрого запретите ему упоминать ваше имя.

И опять Танька промолчала, лишь вопросительно посмотрела на нее.

– Возможно, это сдержит его от каких-нибудь совсем уж глупых выходок, – пояснила леди Эмлин.

Почему-то спокойнее от этих слов Таньке не стало – наоборот, сделалось тревожнее. На мгновение ей даже почудилось, что леди Эмлин не договорила что-то важное. И все-таки, поколебавшись, Танька кивнула.

– Хорошо, – вымолвила она.

– Вот и славно, – улыбнулась в ответ леди Эмлин.

* * *

На этот раз «лечебный плач», похоже, пошел на пользу только Серен. Таньке повезло куда меньше: вся ее блаженная умиротворенность развеялась, едва она пришла в себя. А когда Танька вернулась в свою каюту после разговора с леди Эмлин, на нее вдруг навалилась страшная усталость, словно тот отнял у нее все силы.

Ложиться Танька, разумеется не стала: не хватало еще проспать прибытие в порт! Серен к ее возвращению тоже проснулась – правда, еще не успела подняться и лежала в постели с мечтательной улыбкой на разрумянившемся лице.

При появлении Таньки Серен немедленно оживилась.

– Ой, это ты, Танни! – радостно воскликнула она. – А я так хорошо выспалась – ты даже себе не представляешь!

В ответ Танька просто не смогла не улыбнуться. После пролитых слез и крепкого сна Серен поистине преобразилась: она больше не прятала глаз, не строила страдальческих гримас, не жаловалась на ужасные условия жизни – и это при том что «Дон» опять ощутимо раскачивало. И улыбка у Серен тоже оказалась совсем непривычной: открытой, счастливой и очень искренней.

– Доброе утро, – приветливо кивнула Танька в ответ. Сейчас она старалась выглядеть как можно беззаботнее – боялась насторожить Серен, разрушить ее хрупкое состояние счастья.

– А знаешь, что я во сне видела... – с мечтательной улыбкой продолжила между тем та.

– Я отлучусь ненадолго, – не дослушав, перебила Танька и торопливо направилась к двери. «Позорно бегу», – мелькнуло у нее в голове. А она и правда бежала от Серен, пока та не вспомнила о Родри и не заговорила о нем.

Выскочив за дверь, Танька стремительно пронеслась по коридору и остановилась возле поворота. Здесь находилась самая главная каюта корабля – капитанская.

На стук в дверь сэр Гарван сразу отозвался – и к облегчению Таньки, и к ее беспокойству. От мамы она слышала о капитане «Дон» как об опытном моряке и вроде бы хорошем человеке, но самой Таньке общаться с ним до сих пор почти не доводилось – если не считать вежливых утренних приветствий. И вот теперь ей предстоял с сэром Гарваном определенно непростой разговор.

– Чем обязан вашим визитом, великолепная? – распахнув дверь, сэр Гарван с изрядным удивлением посмотрел на Таньку. Похоже, сейчас он вовсе не ждал гостей. Даже одет капитан был совсем не по-капитански, а словно простой гаэльский воин: в зеленую лейне с красной мунстерской вышивкой на вороте. Не всё в порядке было у него и с прической: обыкновенно схваченные в хвост волосы сейчас были распущены и в беспорядке лежали на плечах. И вообще, выглядел сэр Гарван настолько непривычно, что Танька опешила. Все обдуманные заранее слова, выстроенные по заветам великих ораторов прошлого, рассыпались в ее голове, как порвавшиеся бусы.

– Простите, что я заявилась к вам в такую рань, – чуть запнувшись, вымолвила она.

Спохватившись, сэр Гарван торопливо поклонился.

– Что вы, великолепная, – тут же улыбнулся он. – Я уже давно на ногах. К тому же, как я понимаю, вы ведь пришли не просто так, а по какому-то неотложному делу.

Улыбка у капитана оказалась настолько располагающей, что Танька сразу приободрилась. Рассыпанные слова в ее голове вновь стали нанизываться на нитку.

– Сэр Гарван, могу ли я попросить вас об одной услуге... – вроде бы собравшись с мыслями, заговорила она и тут же исправилась: – Вернее о двух.

– Я слушаю вас, великолепная, – кивнул капитан.

Бусинки слов расположились наконец в правильном порядке, и Танька почувствовала себя гораздо увереннее.

– Я случайно узнала, что «Дон» совсем скоро будет заходить в порт, – первым делом заявила она. – Так вот, не могла бы я попросить у вас разрешения немного прогуляться по берегу?

Капитан вдруг нахмурился, его густые кустистые брови сомкнулись на переносице.

– Боюсь, это небезопасно, леди, – покачал головой он.

– Я не одна собираюсь, – тут же откликнулась Танька. – Со мной хотел пойти Олаф, сын сэра Эгиля Сноррасона...

Едва она произнесла имя сэра Эгиля, как сэр Гарван оживился. От его недавней суровости не осталось и следа.

– Вот, значит, почему паренек показался мне знакомым, – вновь заулыбался он. – Так, выходит, он все-таки подался в травознаи? Ну и ну!

В ответ Танька осторожно улыбнулась, выжидательно посмотрела на него.

Сэр Гарван тихо хмыкнул, затем задумался. Чувствовалось, что он колеблется, не может принять окончательное решение.

– А он, я смотрю, боевой – в отца, – наконец ухмыльнулся сэр Гарван. – Но, великолепная, так дело не пойдет...

Танька настороженно замерла. Ох, только бы капитан не отказал! Прав-то распоряжаться на корабле у нее не было никаких.

– Пожалуй, я пошлю с вами двоих моряков – скажем, Лиаха и Торина, – заявил он наконец. – Так-то оно спокойнее будет.

Облегченно вздохнув, Танька перевела дух и согласно кивнула. По крайней мере, сэр Гарван не отказал ей сразу – уже это было неплохо. Оставалось самое трудное.

– А какова вторая ваша просьба, великолепная? – словно подслушав ее мысли, вдруг поинтересовался сэр Гарван.

– Вторая просьба касается Родри ап Хродберта – человека, спасенного в море возле Инис-Вайра, – твердо отчеканила Танька.

На мгновение сэр Гарван замер, затем хмыкнул и дернул себя за ус.

– Его еще поймать надо, – поморщился он, а затем, бросив на Таньку подозрительный взгляд, обеспокоенно спросил: – Он что, и вам сотворил какую-то пакость?

– Ну... – замялась Танька. Даже освободившись в свое время от внутреннего запрета, лгать она по-прежнему не любила.

Сэр Гарван ободряюще посмотрел на нее.

– Говорите как есть, великолепная!

– Да так, мелочь – я не в обиде, – наконец нашлась Танька, а затем единым духом выпалила: – Зато я знаю, как быстро избавить от Родри «Дон». Его даже не придется разыскивать.

– Хм, – с сомнением покачал головой сэр Гарван, однако через мгновение переменился в лице и почтительно кивнул: – Я вас внимательно слушаю, великолепная.

Танька едва сдержала вздох – в который раз уже за это путешествие! Однако именно сейчас это дурацкое, так надоевшее ей подобострастие оказалось как нельзя кстати.

– Тогда я хочу попросить вас не препятствовать исполнению моего замысла, – повелительно, как подобало дочери императрицы, произнесла она.

По счастью, сэр Гарван все-таки не стал угодливо раскланиваться перед ней.

– Если это будет возможно, великолепная, – с достоинством заявил он.

И тогда Танька воспрянула духом. Непринужденно улыбнувшись, она сообщила:

– Дело в том, что я примерно знаю, где он находится.

– Хм, – сэр Гарван удивленно приподнял бровь.

– Так вот, – продолжила Танька. – По моему приказу он сядет в лодку вместе с нами и отправится на берег. Где, как я надеюсь, и останется.

Сэр Гарван ненадолго задумался.

– А почему вы думаете, что он вас послушается? – вымолвил он затем. – Может быть, лучше было бы доверить его поимку морякам? Вы бы сказали мне, где он, и...

– Я обещала Родри безопасность, – перебив сэра Гарвана, твердо ответила Танька. – И я уверена, что он меня послушается.

Сэр Гарван хмыкнул, недовольно поморщился.

– Вообще-то моряки весьма злы на него, – хмуро ответил он. – Подозреваю, никому из них не понравится, если этот мошенник уйдет от наказания. И я их отлично понимаю.

Танька тихо вздохнула, затем задумалась. В сущности, сэр Гарван был, конечно, прав. Но, похоже, все-таки не до конца.

– Вы полагаете, что оказаться одному в чужой стране, не имея в ней ни друзей, ни знакомых, не зная обычаев, плохо понимая язык, – это называется «остаться безнаказанным»? – возразила она.

В ответ сэр Гарван покачал головой и горько усмехнулся:

– Ох, великолепная... Не стану спорить, это было бы очень неприятно для честного человека – для какого-нибудь домоседа-фермера, ни разу не покидавшего родной деревни. Вот только к тому, кого вы защищаете, всё это не имеет никакого отношения. Боюсь, вы и опомниться не успеете, как он опять очутится на Придайне и примется морочить головы его добрым жителям.

Снова в словах сэра Гарвана было очень много резона. Вот только ответ у Таньки к этому времени уже имелся.

– В таком случае мне придется признаться, – загадочно улыбнулась она, – что я, как и полагается народу холмов, тоже способна на каверзы. Думаю, моряки оценили бы те гейсы, которые я ему объявила. Например, теперь он даже штаны себе подвязать не может: ходит вот в одном пледе, как дикий горец. Согласитесь, сэр Гарван: это совсем не пустячное наказание!

Капитан вдруг напрягся, его загорелое лицо побагровело. А в следующий миг Танька тихо ахнула.

Из-под зеленой лейне сэра Гарвана виднелись голые лодыжки – почти такие же жилистые и волосатые, как у Родри, разве что чуть потолще.

* * *

К счастью, сэр Гарван О'Блойд и правда оказался незлобивым славным человеком. Вскоре он уже добродушно посмеивался над своим «дикарским» видом, а беседа плавно перешла на его родной гаэльский язык. Уютно устроившись за большим круглым столом, Танька успела обсудить с капитаном и некоторые сложности корабельного быта, и ненавистную, хотя и полезную, квашеную капусту, а в довершение всего они вспомнили нескольких общих знакомых по Кер-Сиди. Затем выяснилось, что О'Блойды были септом хорошо знакомого Таньке клана Дал Каш, и она совсем приободрилась. Позабыв про недавнюю оплошность, Танька увлеченно рассказала капитану и о своей дружбе с Орли Ни-Кашин, и историю саксонки Санни, сбежавшей к своему однокурснику Маэл-Патрику и в конце концов тоже принятой в клан, – но, правда, почему-то предпочла умолчать о своем незадачливом поклоннике Кайле. А самое главное, между делом ей все-таки удалось уговорить сэра Гарвана высадить Родри в Портукале! Окрыленная удачей, Танька на время даже позабыла и про горести Серен, и про собственную усталость.

Бог весть сколько времени она могла бы еще просидеть у сэра Гарвана, найдись у того свободное время. Но капитанская служба – как известно, дело хлопотное, к праздным разговорам не располагающее. Вот и сэр Гарван вскоре стал исподволь поглядывать на стоявшие перед ним большие механические часы в громоздком деревянном футляре. Спохватившись, Танька поднялась из-за стола – и лишь тогда вспомнила о несчастной Серен, давным-давно ждавшей ее возвращения.

* * *

На следующее утро «Дон» повернула на восток и направилась в сторону континента. Заранее предупрежденная сэром Гарваном, Танька еще до рассвета вышла на палубу и устроилась возле борта в ожидании берега. Погода была ясной, ветреной, но при этом неожиданно теплой. Ветер – несильный, но все-таки ощутимый – поначалу дул навстречу. Из трубы «Дон» высоко поднимался темный дым, в котором нет-нет да и проскакивали яркие оранжевые искорки. Их вид в который уже раз пробуждал в Таньке воспоминания о «Модлен», о возвращении из Думнонии домой. И так же, как во время того недолгого плавания, под палубой неторопливо, но неустанно постукивала паровая машина. За дни, проведенные на «Дон», ее звук сделался и для Таньки, и для остальных студенток совсем привычным: даже робкая Дэл, похоже, перестала обращать на него внимание.

Небо впереди становилось всё ярче, затем его серебро начало отливать розовым перламутром, и наконец над горизонтом появился оранжевый краешек восходящего солнца. Поднявшись выше, солнце стало ощутимо пригревать, и тогда ветер переменил направление, сделавшись попутным. «На смену ночному бризу пришел дневной», – догадалась Танька и невольно улыбнулась. Когда-то давно курс метеорологии казался ей таким скучным!

Вскоре на «Дон» застопорили машину и поставили паруса: сэр Гарван то ли берёг запасы угля и воды, то ли не хотел привлекать к кораблю излишнего внимания. Между тем солнце поднималось всё выше, светило всё ярче, а Танькиным глазам становилось всё больнее. Даже темные очки не спасали их теперь от отбрасываемых волнами бликов. Танька то и дело морщила нос и щурилась.

Но если глаза Таньку сейчас подводили, то слух ее был в полном порядке. К тому же, выходя на палубу, она все-таки решилась оставить уши открытыми: ну кто из людей рассмотрел бы их в предрассветную рань! Зато мир вокруг наконец-то по-настоящему наполнился звуками, сделавшись живым и объемным. Пожалуй, едва ли не впервые с отплытия из Кер-Сиди Танька так самозабвенно наслаждалась музыкой моря! А когда она опомнилась, было уже поздно: вокруг царило оживление, моряки крутили лебедки, тянули канаты – и никому вроде бы не было дела ни до ее ушей, ни до нее самой.

Видимо, до берега и правда оставалось совсем недалеко: всё чаще до Танькиного слуха долетали голоса морских птиц. Танька избегала высматривать птиц среди бликующих волн и сияющего расплавленным серебром безоблачного неба, но воображение отчетливо рисовало ей угольно-черных длинношеих бакланов, обманчиво неуклюжих белых клювастых олушей с желтыми затылками, крупных серебристых, словно бы укрытых серой попоной чаек... В сказаниях о Срединной Земле Танькины соплеменники опасались слушать чаячьи крики: говорилось, что те наполняли их сердца мучительной тоской, исцелить которую мог только уход на Заокраинный Запад. Однако сама Танька вроде бы никогда не испытывала ничего похожего. Может быть, ее хранил опыт детства, проведенного в приморском городе? Или той тоске попросту еще не пришло время?

От неуютных мыслей Таньку отвлекли, как ни странно, всё те же чайки. Как-то очень уж непривычно звучали здесь их голоса – более грубо, более басовито, чем у птиц с берегов Камбрии и Думнонии. Неужели здесь жил какой-то другой вид, прежде ей незнакомый?

А потом впереди наконец показалась суша. Танька даже не сразу сообразила, что все-таки дождалась ее, даже поначалу приняла появившиеся на горизонте далекие горы за облака. По мере приближения берег словно бы поднимался из воды, как заколдованный остров в старинной легенде. Прошло еще сколько-то времени – и Танька отчетливо разглядела песчаные пляжи и темные морщинистые береговые скалы, очень похожие на думнонские и все-таки неуловимо другие.

«Континент! – с восторгом думала Танька, всматриваясь в яркие пятна зелени, покрывавшие окрестные холмы и склоны далеких гор. – Первый кусочек настоящего большого мира – необъятного, неизведанного, загадочного!»

Между тем подгоняемая попутным ветром «Дон» уверенно направлялась к берегу. И чем ближе тот делался, чем у́же становилась полоса воды, отделявшая его от корабля, тем проще оказывалось Таньке прятать глаза от солнечных зайчиков. Теперь она уже могла не только слушать птичьи голоса, но и без мучений разглядывать самих многочисленных пернатых – и величественно паривших над водой, и разгуливавших по прибрежным пляжам, и толпившихся в расселинах скал. У Таньки глаза разбегались от разнообразия птиц: среди них были и легко узнаваемые после экскурсий мэтра Финна Мак-Килху, и виданные прежде только на рисунках, и даже совершенно незнакомые. Здешние крупные чайки отличались от британских не только низкими голосами, но и ярко-желтыми, а не розовато-бурыми, как полагалось, ногами1. Однако нрав у них оказался тем же самым – отчаянным, разбойничьим.

Вот одиноко парившая олуша – вопреки Танькиным ожиданиям, вовсе не белая, а темно-бурая в светлую пестринку – видимо, совсем молодая, еще не успевшая обзавестись «взрослым» оперением2, – покружив над волнами, внезапно сложила крылья и стремительно бросилась в воду. Вскоре она вновь показалась на поверхности. Захлопав крыльями, олуша понеслась по воде, затем взмыла вверх. А еще через мгновение вдогонку ей бросилась нахальная разбойница-чайка. Быстро нагнав олушу, чайка вцепилась ярко-желтым клювом в кончик ее крыла. Та изогнулась, судорожно дернула головой, и из ее раскрывшегося клюва вдруг вывалилась небольшая серебристая рыбка. До воды рыбина долететь не успела: чайка поймала ее в воздухе и, тотчас же круто развернувшись, понеслась к берегу.

Ошеломленная Танька смотрела на печально летевшую вдоль берега олушу, осмысливая только что разыгравшуюся перед глазами маленькую драму. Сострадание к ограбленной птице удивительным образом мешалось в ее голове с азартом натуралиста. Вообще-то о подобных выходках чаек мэтр Финн когда-то рассказывал, но, как известно, одно дело – услышать о чем-то примечательном из чужих уст, и совсем другое – увидеть это собственными глазами.

* * *

– О, ты уже здесь! Доброе утро! – Олаф неслышно подошел к Таньке, устроился рядом. – А меня госпожа Зои разбудила. Говорит, пора.

– Да я давно уже не сплю, – улыбнулась Танька.

– А Серен?

– Не знаю. Когда я уходила, она спала как младенец, – Танька снова улыбнулась, хотя на душе у нее сделалось неспокойно.

– Ну да ладно, – кивнул Олаф в ответ. – Главное – наш пакостник проснулся. Леди говорит, он уже собрался, ждет.

Улыбка всё еще светилась на Танькиных губах, но сердце в ее груди тревожно сжалось. Что если Серен за это время тоже успела проснуться? А если она сумела о чем-нибудь догадаться – или, того хуже, собралась увязаться за ними на берег?

– Ох, мне же надо уши спрятать! – как можно беспечнее заявила Олафу Танька. – А то куда я такая красивая пойду?

И она поспешила к трапу.

– Я тебя здесь подожду, – крикнул Олаф ей вслед.

Уже привычной дорогой Танька направилась к себе. Проходя мимо бывшей каюты леди Эмлин, она на мгновение задержалась и прислушалась. Из-за двери доносилось тихое недовольное бурчание. «Проклятые штаны – все равно сваливаются», – разобрала Танька и едва сдержала смешок. Вообще-то, впопыхах придумывая этот танэд – не завязывать узлов, – она всего лишь хотела наказать Родри за устроенную Олафу каверзу и вовсе не предполагала столь неудобных для него последствий. Увы, такая полезная штука, как ремень с пряжкой, оказалась Родри неведома, а привычные веревочные завязки были теперь для него под запретом. «Пожалую-ка я напоследок верному слуге какой-нибудь из своих ремней», – мысленно улыбнулась Танька и поспешила дальше. Вскоре она уже открывала дверь своей каюты.

Каюта встретила Таньку тишиной. Вопреки опасениям, Серен по-прежнему спала – правда, повернулась на другой бок. Танька осторожно поправила ей сбившееся одеяло и на цыпочках подобралась к своему сундучку. Затем она разложила на столе содержимое заветного мешочка с ленточками и заколками, поставила перед собой зеркальце, прислонив его к большой оловянной кружке, и принялась переплетать себе волосы.

* * *

Когда Танька вновь поднялась на палубу, «Дон» как раз входила в устье довольно широкой реки. По обоим берегам тянулись покрытые деревьями пологие холмы, невольно навевая воспоминания о родной Камбрии. Здесь, правда, зелень выглядела куда более яркой и пышной.

Среди рощ и полей тут и там виднелись деревеньки. Возле одной из них, раскинувшейся на правом берегу, Танька заметила небольшое стадо коров. Стоявший у самой воды могучий черный длиннорогий бык, завидев корабль, вдруг повернул к нему лобастую голову, задрал морду и глухо, утробно заревел. Даже с большого расстояния Танька отчетливо видела его маленькие злобные, налитые кровью глазки. Какое же было счастье, что быки, вопреки старинным камбрийским легендам, жили только на суше – а значит, ни за что не погнались бы за кораблем по реке!

А по левую сторону реки на пологом холме виднелись темные стены крепости – вроде бы обычного римского форта – под которой теснились многочисленные приземистые домишки под серыми, тут и там покрытыми зелеными пятнами мха пологими крышами. Белые каменные стены невольно напомнили Таньке Кер-Сиди, хотя в остальном городок совсем не походил на столицу Республики Глентуи.

– Портус Кале... – задумчиво вымолвила Танька, всматриваясь в открывшийся перед ней вид.

– Ага, – согласился все-таки дождавшийся ее Олаф. – Правда, местные вроде бы произносят «Портукале», а то и просто «Порту».

– Я слышала, да. Но это же неправильно! – непроизвольно вырвалось у Таньки.

– Ну так а где сейчас осталась правильная латынь? – Олаф хмыкнул, пожал плечами. – Разве что в монастырях, да и то как сказать.

Подумав, Танька согласно кивнула.

– Ты только Серен это не скажи, а то еще обидится, – улыбнулась она.

– Кстати, реку на самом деле тоже называют иначе: не Дуриус, а Дору, – словно бы пропустив Танькины слова мимо ушей, продолжил Олаф.

– Мне «Дору» больше нравится, – неожиданно откликнулась Танька.

– Да? А мне вот милее «Дуриус», – рассмеялся Олаф. – Похоже на «Дурин» – так звали одного из первых подземных карликов в преданиях нашего народа...

И осекся. Танька смотрела на него изумленными, широко раскрытыми глазами.

_________________________

1По-видимому, в Британии Танька имела дело с серебристыми чайками (Larus argentatus), а у берегов Вестготского королевства повстречала близкородственных им средиземноморских чаек (Larus michahellis).

2Судя по всему, Танька заметила молодую северную олушу (Morus bassanus), оставшуюся в местах зимовки.

Глава 10. В роще

Минуло уже почти шесть лет с того времени, как Олаф познакомился с Танни. За эти годы они сдружились по-настоящему, как только могут дружить юноша и девушка, не претендующие ни на что большее. Танни выросла на его глазах, словно еще одна младшая сестренка, и Олаф, казалось бы, до мелочей изучил все ее привычки и слабости. Но подруга-сида все равно нет-нет да и ухитрялась его удивить.

Вот и сейчас Олаф искренне недоумевал. Ну что такого он сказал, припомнив имя одного из героев старинной не то саги, не то сказки, много раз слышанной в детстве от матери? А Танни сразу же разволновалась – не то испугалась, не то, наоборот, обрадовалась – поди разбери! И на прямой вопрос толком так и не ответила – только почему-то очень смутилась.

– Ну такого, чтобы совсем уж важного, в этом ничего нет, – пряча глаза ответила она, еще больше его озадачив. – Глупость, в общем, – не бери в голову!

Допытываться Олаф не стал – просто не успел: сделалось не до того. На палубу к ним поднялась госпожа Зои – то есть, разумеется, леди Эмлин. Она была непривычно румяная, с тщательно скрываемыми, но все равно заметными веселыми огоньками в глазах.

– Всё готово, великолепная, – объявила она и, неожиданно отступив от обычной холодной бесстрастности, озорно рассмеялась: – Сама ему веревочки завязывала!

– А что сэр Гарван? – тут же деловито спросила Танни.

– Давно распорядился обо всем, – откликнулась леди Эмлин, вновь сделавшись серьезной. – Как я поняла, «Дон» не будет приставать к берегу, а для вас спустят шлюпку.

На мгновение задумавшись, Танни кивнула в ответ.

* * *

Шлюпка – та самая, в которой когда-то на «Дон» доставили Родри, – повинуясь дружным взмахам весел, уверенно продвигалась вверх по течению. Сидевшая на ее носу Танька вертела головой по сторонам, вслушиваясь и вглядываясь в окружавший ее неведомый мир, и с любопытством рассматривала то заросли кустарников, то сложенные из крупных камней домики с непривычно низкими крышами, то громадные темные глыбы скальной породы, торчавшие посреди полей.

Поднявшееся совсем высоко солнце нещадно палило. Похоже, от жары попрятались даже пернатые: во всяком случае, на глаза они почти не попадались, не было слышно и их песен. Лишь один раз старания Таньки высмотреть какую-нибудь интересную птицу оказались вознаграждены: на ветке склонившегося над берегом незнакомого дерева она углядела зеленого с оранжевым брюшком зимородка, державшего в несоразмерно длинном темном клюве крошечную серебристую рыбешку.

Больше, однако, сколько ни всматривалась Танька в прибрежные заросли, ей упорно не везло: на глаза не попадались не то что зимородки – даже самые обыкновенные воробьи. К тому же сосредоточиться на наблюдениях изрядно мешал сидевший возле нее Родри – вернее, тошнотворный едкий запах, исходивший от его давно не мытого тела. Полуденный зной и влажный речной воздух сыграли с Родри дурную шутку. Не успела шлюпка отплыть от корабля, как он весь взмок от пота. Темными пятнами пот проступил сквозь ткань подаренной ему больничной туники, крупные капли градом катились с его лица, одна из них упорно висела на кончике крупного чуть крючковатого носа.

И тем не менее Танька сейчас в чем-то даже завидовала Родри. По крайней мере тепловой удар грозил ему куда меньше, чем ей – несмотря на все принятые меры предосторожности. Отправляясь на берег, Танька даже махнула рукой на старинный бриттский обычай, предписывавший мало-мальски обеспеченным девицам и дамам надевать на себя три-четыре, уж совсем в крайнем случае две длинные одежки. Так что сейчас на ней было одно-единственное светло-зеленое платье – правда, все-таки с глухим воротом и длинными рукавами, чтобы совсем уж не нарушать приличий и заодно прятать нежную кожу от солнца. В довершение всего на голове у Таньки красовалась широкополая шляпа – совершенно немыслимая вещь для камбриек, обычно ходивших простоволосыми и лишь в дождь прятавших головы под капюшонами. Напялила ее Танька в самый последний момент – чтобы, упаси боже, не попасться на глаза в таком диком виде никому из девушек.

А виной всему была дурная сидовская физиология. Бог весть из каких соображений те, кто когда-то переделывал мамино тело, упростили в нем систему терморегуляции, в том числе изрядно убавили потовых желез. Разумеется, по наследству такая особенность передалась и Таньке. В чем-то, конечно, это было даже удобно. Например, в принципе можно было бы реже мыться – правда, Танька воду, наоборот, любила и с удовольствием купалась, а на «Дон» быстро освоила душ. Но вот жаркая солнечная погода оборачивалась и для нее, и для мамы большими проблемами. Если тела людей в жару охлаждал испарявшийся пот, то сиды, почти лишенные такой защиты, очень легко перегревались. К тому же их синевато-белая, почти не поддающаяся загару кожа быстро обгорала на солнце и потом покрывалась болезненными, долго не заживавшими волдырями.

К счастью, моряки на странный Танькин наряд вроде бы не обращали внимания – наверное, насмотрелись в дальних странах и не на такие чудеса. Пожалуй, единственным исключением был Лиах Мак-Шеа – так звался ирландец, когда-то выпытывавший у Таньки будущий род ее занятий. Сейчас Лиах сидел на банке как раз позади нее и, подобно своим товарищам, добросовестно работал веслом. Разумеется, смотря вперед и даже по сторонам, Танька не могла видеть его даже краем глаза – такова уж была причуда странного по человеческим меркам сидовского зрения – правда, она отчетливо слышала его шумное дыхание, раздававшееся в такт плеску весел. Однако всякий раз, когда Танька оборачивалась, она замечала на себе его странный взгляд, сразу и задумчивый, и сосредоточенный. Пожалуй, в другой ситуации она даже испугалась бы такого внимания к себе – но добрый и предупредительный капитан почему-то именно Лиаху доверил ее охрану во время городской прогулки. К тому же перед отплытием, еще на корабле, Лиах явно по своей доброй воле проявил о Таньке заботу.

– Леди ши, вы лучше оставьте плед в каюте, – посоветовал он ей тогда. – В здешних краях после полудня начинается такая жара, что местные жители прячутся по домам.

Танька, уже успевшая к тому времени вырядиться по камбрийскому городскому обычаю, почла за благо прислушаться к его словам: сбегала в свою каюту и не только оставила там плед, но и вообще переоделась полегче – и заодно успокоила как раз проснувшуюся Серен. А сейчас она искренне радовалась, что серьезно отнеслась к совету полузнакомого моряка. Солнце явно еще не достигло полуденной точки на небосводе, а между тем уже вовсю припекало. В голове у Таньки неотступно вертелась одна и та же мысль: уж если даже в стране вестготов стоит такой непереносимый зной, то что же ожидает ее в Африке?

* * *

Едва лишь шлюпка ткнулась носом в пологий песчаный берег, как Родри, никого не дожидаясь, выпрыгнул из нее прямо в воду. В три шага добравшись до покрытого редкой жухлой травой склона, он тотчас же остановился и обернулся.

– Тебе помочь, леди? – спросил он с непривычной почтительностью в голосе.

Танька, как раз поднявшаяся с банки, удивленно уставилась на него. Честно говоря, она ожидала, что Родри, очутившись на берегу, почтет за благо как можно скорее убраться восвояси. А тот, не дождавшись ответа, вдруг предложил – грубовато, но заботливо:

– Давай руку, леди, – а то еще оступишься. Здесь глубоко!

Удивившись еще больше, Танька нерешительно приняла протянутую руку. Но едва она оперлась на нее, как Родри крякнул и воззрился на нее с неподдельным изумлением.

«Вот я и повзрослела – сделалась теперь совсем тяжелой», – грустно подумалось Таньке. Увы, она уже не была прежней девочкой-пушинкой. Внешне сида осталась стройной и хрупкой, но ее разросшаяся печень за последнюю пару лет накопила в себе огромное количество гликогена – источника энергии для будущего обновления. Это было сразу и хорошо, и плохо. Хорошо – потому что теперь Танька, возможно, сумела бы выкарабкаться после какого-нибудь тяжелого, даже смертельного для человека, ранения. Плохо – потому что весить она стала заметно больше, а сил у нее при этом не прибавилось. Мама отчасти справилась с такой проблемой, упорно занимаясь физическими упражнениями, но все равно уставала быстрее, чем люди. Правда, Танька давно уже была и выше, и сильнее мамы, и это давало ей некоторую надежду не быть обузой в будущих экспедициях.

Между тем Родри очень быстро справился с удивлением.

– Тебе помочь взобраться, леди? – спросил он как ни в чем не бывало.

– Я сама, – преувеличенно бодро откликнулась Танька и, спохватившись, вежливо добавила: – Спасибо, Родри.

От места их высадки тянулась вверх по склону узкая, едва приметная тропинка. Простившись с двумя оставшимися при шлюпке моряками, Танька и ее спутники пустились по ней в путь. Впереди шагал Лиах: он, как оказалось, уже бывал в этих местах и имел некоторое представление о городе и его окрестностях. Следом шли Родри, Танька и Олаф. Замыкал цепочку второй моряк-ирландец, назначенный капитаном в Танькину свиту, – чернобородый смуглый крепыш Торин Мак-Ниал.

Как и обещал Лиах, тропинка не подвела: вскоре она влилась в мощеную дорогу. Судя по устройству мостовой, та была построена еще в римские времена, а тут и там зиявшие между булыжниками ямы ясно говорили, что сейчас о ней никто особо не следил.

Очутившись на дороге, Танька перевела дух и задумчиво посмотрела на Родри. По идее, его можно было уже отпустить на все четыре стороны: Порту отсюда виднелся как на ладони, а затягивать прощание не хотелось.

– Родри, будь добр, – почему-то поколебавшись, вымолвила Танька. – Добудь мне, пожалуйста, в городе что-нибудь попить.

Хлебнуть воды или, еще лучше, холодного молока Танька сейчас и правда не отказалась бы: во рту у нее изрядно пересохло. Однако дождаться питья от Родри она не рассчитывала: это был всего лишь благовидный предлог отослать того прочь, не рассердив моряков. Для пущей убедительности Танька даже вытащила из кошеля и протянула Родри старинный серебряный сестерций. По ее замыслу, на эту монету он смог бы купить себе какой-нибудь снеди на первое время.

– Хорошо, госпожа, – покладисто отозвался тот.

Кажется, Родри всего лишь второй или третий раз за всё время назвал ее «госпожой», а не просто «леди». Но сделал он это как нельзя вовремя: теперь Танька вспомнила совет леди Эмлин.

– Не забывай, Родри: ты у меня на службе, – спохватившись, строго сказала она. – И смотри же не называй никому моего имени – ты же помнишь обычаи холмового народа?

Произнеся эти слова, Танька вымученно улыбнулась. Несмотря ни на что, в глубине души ей было грустно расставаться с этим человеком, так напоминавшим покойного друга.

– Где мне потом тебя искать? – вдруг деловито спросил Родри.

– Ну... – от неожиданности Танька даже не сразу придумала, что́ ответить. – Я буду вон в той рощице.

И она почти наобум показала на видневшуюся в отдалении группу деревьев.

– Хорошо, леди, – кивнул Родри и, повернувшись, быстро зашагал в сторону видневшихся в небольшом отдалении городских построек.

Танька проводила его взглядом и тихо вздохнула.

– Ох, леди ши, – мрачно вымолвил подошедший к ней Лиах. – Боюсь, не дождетесь вы не то что вина – даже самого́ этого мошенника.

– Я знаю, – призналась Танька и на всякий случай добавила: – Поверь, Лиах, я и так его уже достаточно наказала.

– Золото ши? – вдруг ухмыльнулся тот. – Вот и поделом ему!

– Нет, серебро, – честно покачала головой Танька. – Настоящее.

Озорная улыбка на загорелом лице Лиаха тут же померкла. Недовольно поморщившись, он вздохнул, а затем едва слышно пробубнил:

– Ну... Уж не мне вас учить, леди.

– Я ему гейсы объявила, – решила успокоить Лиаха Танька. – Не самые легкие и не самые приятные. К тому же они, надеюсь, хотя бы отчасти удержат его от новых бесчестных поступков.

– А-а-а... – Лиах сразу же оживился, просиял лицом.

– Ты, парень, за леди ши не бойся: уж она-то чай знает что делает, – вдруг встрял в разговор Торин, исподволь бросив на Таньку опасливый взгляд.

А Олаф молча улыбнулся и одобрительно ей подмигнул.

* * *

На этом обсуждение Родри и закончилось. Моряки отошли в сторону и о чем-то тихо заспорили. Ветер относил их голоса в сторону, так что до Танькиных ушей долетали лишь отдельные гаэльские слова. Да Танька и не стремилась подслушивать чужой, скорее всего не имевший никакого отношения к ней разговор. Стоя на обочине дороги, она разглядывала окрестную растительность и вслушивалась в шелест крон, по-прежнему без особого успеха пытаясь отыскать какую-нибудь интересную птицу.

Олаф тоже не терял времени даром. Отойдя шага на три от Таньки, он склонился над маленькой лиловой куртинкой низеньких растений, напоминавших самый обычный чабрец.

– Ух ты какая штуковина... – вдруг тихо пробормотал Олаф. И сразу же Танька повернулась к нему. Зная привычки Олафа, она уже не сомневалась, что тому попалось нечто по-настоящему интересное. Вскоре она не утерпела и, бесшумно подкравшись сзади, заглянула Олафу через плечо.

Как уже не раз бывало, старый друг узнал ее, даже не оборачиваясь.

– Посмотри-ка, Танни, – увлеченно произнес он. – Вот вроде такой же чабрец, как у нас, – но если посмотреть внимательнее...

Растение и правда немного отличалось от привычного ей чабреца: листья у него были мельче, и их покрывал густой пушок. Смущало в нем и еще что-то – правда, что именно, Танька никак не могла сообразить.

– Дай-ка я тоже гляну, – наконец не выдержала она.

Присев перед куртинкой на корточки, Танька сорвала веточку, растерла ее в пальцах, потом поднесла к носу. Странный, непривычный аромат защекотал ей ноздри. Казалось, кто-то разбавил запах чабреца легким оттенком цитрона и еще чем-то терпким, незнакомым.

– Пахнет иначе, – подумав, объявила она.

– Ну вот, – подвел итог Олаф. – Наверняка другой вид. Кстати, по книжке Диоскорида здешний и наш чабрецы, пожалуй, и не различишь.

– А ведь чабрецов-то и у нас растет несколько разных, – глубокомысленно откликнулась Танька. – У них даже лекарственные свойства различаются. Мэтресса Анна Ивановна когда-то экстрагировала их эфирные масла – так она рассказывала, что...

Торин сначала подозрительно посмотрел на Таньку, затем перевел взгляд на Олафа и наконец украдкой, отвернувшись, перекрестился. Должно быть, оба они показались моряку колдунами, разговаривающими о каких-то непонятных и наверняка опасных вещах.

С трудом сдержав улыбку, Танька поднялась и тоже осенила себя крестным знамением. Торин тотчас же приободрился, напряжение спало с его лица.

Следом за Торином оживился и Лиах.

– Я ж тебе говорил, что она крещеная, – шепнул он Торину на ухо, а затем повернулся к Таньке и громко поинтересовался:

– Леди ши, вас как, до рощи-то проводить?

– До рощи? – удивленно переспросила Танька. Впрочем, уже через мгновение она сообразила, о чем речь, и, с трудом скрыв досаду, поспешила согласиться: – Да, если можно... Конечно же!

Лиах озадаченно посмотрел на нее, затем молча кивнул. Может быть, он заметил Танькину растерянность, но решил не подавать виду?

А Танька поначалу и правда растерялась. Собираясь на берег, она надеялась заодно посмотреть Портус Кале – первый встретившийся ей на пути иноземный город. И вот теперь вместо этого ей предстояло идти в какую-то там рощу – всего лишь из-за неудачно оброненного слова. Но разве могла она солгать, не исполнить обещания, данного Родри, – пусть даже тот на самом деле и не собирался возвращаться!

Впрочем, довольно быстро Танька себя успокоила. Во-первых, в тени деревьев явно должно было оказаться прохладнее, чем под палящим солнцем. Во-вторых, город был совсем недалеко, а время у них еще оставалось: сэр Гарван пообещал стоянку до захода солнца. И наконец – сообразив это, Танька даже рассердилась на свою непростительную праздность – здесь ведь была другая, не британская, природа! И, между прочим, Олаф, в отличие кое от кого, баклуши не бил! Сейчас он уже старательно упаковывал в гербарную папку выкопанный с корнями образец загадочного чабреца – и наверняка это было не единственное растение, которое он намеревался привезти отсюда на «Дон».

Так что по мере приближения к роще Танька всё больше настраивалась на рабочий лад, словно шла они туда не с простым моряком Лиахом, а с друидом-преподавателем. Правда, загадки природы теперь им с Олафом предстояло разгадывать самостоятельно.

По дороге Олаф то и дело останавливался, задумчиво осматривал какой-нибудь чахлый кустик или былинку и, огорченно махнув рукой, двигался дальше. Танька легко догадывалась о причинах его досады: наверняка растения казались ему интересными, но, как назло, не цвели – так что не годились ни для гербария, ни для описания. Лишь дважды Олафу удалось собрать еще какие-то травки – на вид совершенно невзрачные, но явно его обрадовавшие. «Расспрошу о находках потом – когда спрячемся в тень», – решила Танька.

Между тем жара становилась всё сильнее. Спина шедшего впереди всех Лиаха потемнела от пота. Бредший позади Таньки Торин тихо ругался себе под нос, проклиная на чем свет стоит здешнее пекло. Всё время отстававший Олаф ни на что не жаловался, однако тяжело и шумно дышал. А у самой Таньки пересохло во рту и слегка кружилась голова.

Если кто и радовался зною, так это насекомые. Едва путники свернули с мощеной дороги, как вокруг Лиаха с громким противным жужжанием закружился крупный слепень, а спустя немного времени к нему присоединился второй, помельче. То и дело из-под ног у Лиаха выпрыгивали разнообразные родичи саранчи – иногда зеленые, но чаще бурые или серые. Многие из них были еще подростками, с короткими, сложенными на спине «книжечкой» культяпками вместо крыльев. Попадались среди них и взрослые, крылатые – те, подпрыгнув, немедленно взлетали: кто – бесшумно, кто – с громким сухим треском. И со всех сторон доносилось неумолчное стрекотание, причем разные певцы пели по-разному: кто-то звонко чирикал, кто-то беспрестанно трещал, кто-то словно выстукивал прихотливую мелодию на крохотном бубне. «Неужели у насекомых, словно у птиц, разные виды исполняют разные песни?» – кажется, впервые за всё время учебы осенило Таньку.

Вскоре одно из таких созданий шлепнулось на тропинку прямо перед Танькой и сильно ее удивило: у него оказалась вытянутая, похожая на конскую голова, даже торчавшие вверх короткие широкие усы определенно напоминали лошадиные уши1. Танька хотела было поймать это странное насекомое, но оно оказалось проворным и вылетело прямо из-под руки. Злясь от досады, Танька проводила его глазами – и только потом опомнилась. А опомнившись – тихо ойкнула. Потому что обнаружила себя стоящей посреди тропинки на коленях – под пристальными удивленными взглядами моряков.

Смутившись, Танька быстро вскочила на ноги. Сразу вдруг сдавило виски и потемнело в глазах. От неожиданности она громко вскрикнула.

– Что с вами, леди? – тотчас же обеспокоенно воскликнул Лиах.

– Ерунда, всё в порядке, – едва ворочая языком в пересохшем рту, пробормотала Танька.

– Ага, в порядке... – Лиах покачал головой. – Давайте-ка лучше руку!

* * *

Поддерживаемая с одной стороны Лиахом, а с другой – подоспевшим встревоженным Олафом, Танька с горем пополам, пошатываясь, добрела́ до рощи. Голова у нее кружилась, в ушах звенело, а сердце бешено колотилось, и каждый его удар отдавался пульсирующей болью в висках.

– Эх, Танни, ну разве можно тебе в такую жару – и с непокрытой головой... – сокрушенно вымолвил Олаф, устраивая ее в тени толстого кряжистого дерева с сероватыми, словно запыленными, узкими листьями.

Танька жалобно посмотрела на него, виновато улыбнулась. Она и сама не помнила, когда отбросила шляпу на спину – то ли пока гонялась за странной «саранчой», то ли еще раньше. И вот результат: напекло голову! Классические симптомы солнечного удара – прямо как в учебнике.

– Так, подожди-ка, – Олаф дотронулся до Танькиного лба, тут же поморщился и покачал головой. – Ну да, так и есть... Обожди, я сейчас!

Затем он продолжил, обращаясь уже к Лиаху:

– Скажи-ка, дружище: тут поблизости вода есть?

Тот подумал, затем хмуро пожал плечами:

– Не видел.

– Эх... Тогда давай к морю! – Олаф замолчал, чуть подумал. – Нет, лучше так: вы двое – побудьте с леди, а я сейчас!..

И он быстро, хотя и по своему обыкновению чуть прихрамывая, зашагал в сторону дороги.

– Эй! Фляжку-то возьми! – крикнул вслед Олафу Торин и, так и не дозвавшись, поспешил за ним следом.

Танька полулежала, прислонившись затылком к сероватой, испещренной глубокими трещинами и покрытой зелеными пятнами мха коре. Над ее головой нависала толстая, причудливо изогнутая ветвь, покрытая узкими листьями, немного похожими на листья ветлы. Тут и там среди листьев виднелись скопления буровато-зеленых плодиков, формой и размером напоминавших ягоды ядовитого сладко-горького паслена. Плодики казались подозрительно знакомыми. Но опознать их Таньке никак не удавалась: голова у нее по-прежнему болела, кружилась и очень туго соображала.

А потом кто-то некрупный – то ли большой жук, то ли мелкая ящерка – деликатно заскребся коготками по древесной коре совсем рядом с ее ухом. Безотчетно – какое уж тут любопытство, когда шумит в ушах и раскалывается голова! – Танька повернулась на звук – и испуганно отшатнулась.

Сгорбленное желтовато-бурое существо размером чуть побольше майского жука, не то насекомое, не то рак, размахивая похожими разом и на клешни, и на крючья пожарных багров передними ногами, деловито карабкалось по стволу возле ее лица. Сначала Танька даже не поверила своим глазам: существо показалось ей бредовым виде́нием, призрачным порождением перегретого мозга. На всякий случай она моргнула. Существо и не подумало исчезать, а когда Танька надавила пальцем себе на веко – честно раздвоилось.

Между тем безумие продолжалось. Высоко над Танькиной головой что-то скрипуче скрежетнуло, потом послышался жужжащий звон, быстро сделавшийся нестерпимо громким. Всверливаясь Таньке в уши, с кроны понеслось однообразное, словно издаваемое неким механизмом, пронзительное «ци-ци-ци-ци-ци-ци-ци». Птица? Или, может быть, какой-нибудь здешний кузнечик?

Не утерпев, Танька попыталась высмотреть в листве таинственного певца. Однако стоило ей задрать голову, как всё сразу же поплыло перед глазами, а к горлу подступила легкая тошнота. И все-таки она сумела одержать маленькую победу: таинственный певец отыскался! На толстой ветке примостилось странное насекомое, похожее сразу и на огромную муху, и на ночную бабочку: лобастое, пучеглазое, со стеклянно-прозрачными крыльями и толстым буровато-серым телом. Насекомое почти не двигалось, лишь изредка переступая короткими цепкими ножками. Оно вовсе не терло ими по крыльям и самими крыльями тоже не шевелило, так что было совершенно непонятно, с помощью чего оно издавало звук. Но оглушительный звон совершенно определенно исходил именно от него: уж Танькины-то уши обмануться не могли!

И снова Таньку захлестнуло чувство досады. Конечно, странное, совершенно незнакомое насекомое следовало бы поймать – но, похоже, особо надеяться на это не приходилось. Дело было даже не в Танькином самочувствии: заставить себя подняться она, наверное, смогла бы. Но до певца ей все равно было не дотянуться: слишком уж высоко тот устроился. Оставалось лишь одно: попытаться стряхнуть насекомое на землю. Правда, скорее всего, оно не упало бы, а попросту улетело: вряд ли такие большие, роскошные крылья были у него только для красоты.

Но так или иначе, а сейчас ей требовался помощник.

– Лиах! – тихо позвала Танька.

– Я тут, леди ши! – рявкнул тот в ответ со всей мочи – хотя стоял под соседним деревом, буквально в пяти шагах. Разумеется, насекомое тотчас же замолчало – однако пока все-таки осталось сидеть на прежнем месте.

Танька замерла в ужасе.

– Не шуми, пожалуйста, – жалобным шепотом попросила она.

– Что? – так же громко переспросил Лиах и немедленно хрустнул подвернувшейся под ногу сухой веткой.

Насекомое сорвалось с места и, быстро замахав крыльями, унеслось прочь.

– О-о-о!.. – обхватив руками голову, Танька горестно застонала.

Лиах хмыкнул, недоуменно пробормотал:

– Да что такое стряслось, леди?..

– Ну... – замялась Танька. – Лиах, я тебя лишь об одном попрошу. Если я скажу, чтобы было тихо, – пожалуйста, не шуми.

– Хорошо, леди, – пожал плечами тот.

И он замолчал, с угрюмым видом уставившись в зеленую траву под ногами.

Танька тоже замолчала. Вскоре, немного поостыв, она уже сама стала жалеть, что затеяла весь этот разговор с Лиахом. В конце концов, откуда было знать военному моряку о натуралистических наблюдениях и пополнении зоологических коллекций? Да и насекомое в самом деле оказалось неплохим летуном, так что хоть без Лиаха, хоть с Лиахом – а так просто поймать его все равно не удалось бы.

– Лиах, – снова позвала она.

– Да, леди ши, – осторожно откликнулся моряк. Голос его прозвучал теперь заметно тише.

Танька ободряюще улыбнулась.

– Ага, вот так. Спасибо!

И, не удержавшись, тихо вздохнула.

– Вы уж меня простите, леди ши, – вдруг вымолвил Лиах. – Я ведь простой рыбак с Лох-Махона, в ваших колдовских делах ничего не смыслю.

– Да какая из меня колдунья? – улыбнулась Танька в ответ. – Помнишь, ты сказал, что я лекарка? А я даже о себе-то не позаботилась, от солнца не убереглась!

Лиах вдруг смутился, его и без того бронзово-красное от загара лицо сделалось совсем пунцовым.

– Ох, леди ши, – отозвался он, с виноватым видом опустив голову. – Кабы я знал тогда, кто вы на самом деле...

«Может, и хорошо, что не знал», – привычно подумалось Таньке. Впрочем, вслух она ничего не сказала. Моряк вызывал у нее симпатию, обижать его не хотелось. От его певучего мунстерского говорка было тепло и уютно – даже несмотря на не проходившие тошноту и головную боль. «Лох-Махон – это ведь где-то недалеко от Корки, а значит, и от родных мест Орли», – сообразила вдруг Танька. И снова она промолчала – не решилась спросить Лиаха, не знает ли тот случайно маленькую, теперь уже совсем опустевшую деревеньку Иннишкарру.

– Вы только скажите, чем вам помочь, – я всё сделаю, леди ши, – помявшись, произнес вдруг Лиах.

– Да нет, ничего пока не нужно, – отозвалась Танька и, на всякий случай улыбнувшись, добавила: – Ты только больше не шуми, пожалуйста!

В ответ Лиах покладисто кивнул:

– Хорошо, леди.

Обиды в его голосе вроде бы не было, так что Танька облегченно вздохнула. А Лиах ненадолго задумался, а затем предложил:

– Давайте я схожу дружка вашего встречу!

Не раздумывая, Танька кивнула. Лиах осторожно, явно стараясь не шуметь, отправился в сторону моря.

А Танька встала на колени и, повернувшись к дереву лицом, принялась внимательно осматривать его ствол. Раз уж «певца» она упустила, стоило попытаться поймать хотя бы то чудище с клешнями-крюками.

Как ни удивительно, «чудище» отыскалось довольно быстро. Переместившись на пару пядей вверх по стволу, оно уцепилось за неровности коры и теперь тяжело дышало, ритмично подергивая головой. Странное чувство овладело вдруг Танькой: она впервые в жизни видела подобное существо, и все-таки в происходившем с ним упорно чудилось что-то очень знакомое.

Вскоре спинка у «чудища» сильно вздулась. Спустя еще немного времени она разошлась посередине, и в образовавшейся трещине показалось бледно-зеленое тело. Тут-то наконец всё и встало на свои места. «Чудище» линяло – сбрасывало старую шкурку, подобно бабочке, вылупляющейся из куколки.

Как завороженная смотрела Танька на долгий и явно мучительный процесс превращения. Из уродливой шкурки, так и сохранившей форму прежнего «чудища», медленно выбиралось совсем другое существо – зеленовато-серое, с широким лбом, с выпуклыми черными глазами. Окончательно покинув старую оболочку, существо устроилось на ней сверху и стало медленно расправлять пронизанные редкими светло-зелеными жилками крылья. Вскоре Танька с удивлением узнала в этом существе «певца», очень похожего на спугнутого Лиахом, но совсем бледного.

С замершим сердцем Танька наблюдала, как крылья «певца», сначала совсем крошечные и мутные, становились всё длиннее, всё прозрачнее. И даже когда «певец» окончательно принял взрослый облик, она долго не решалась потревожить его – боялась повредить наверняка не совсем еще затвердевший панцирь.

Наконец Танька решилась. Медленно протянув руку, она аккуратно столкнула «певца» в подставленную ладонь, затем стремительно накрыла его другой – и лишь тогда облегченно перевела дух.

– Привет, Танни, – раздался вдруг у Таньки за спиной голос Олафа.

– Ой, это ты? – радостно воскликнула она.

– Ага, – отозвался Олаф. – Я тут уже давно стою и помалкиваю – боюсь помешать!

– Всё уже, – улыбнулась Танька.

– Я вижу, – кивнул Олаф в ответ. – Давай помогу. У тебя морилка далеко?

Танька тихо вздохнула. Занятая хлопотами вокруг Родри и Серен, она собралась на берег кое-как: не прихватила с собой ни морилки, ни сачка. Пара пустых баночек, впрочем, у нее при себе все-таки имелась – хотя, конечно, куда уж Таньке было до Олафа! Тот, экипировавшийся по всем ботаническим правилам, был сегодня для нее живым укором.

– Достань, пожалуйста, из моей сумки банку, – нашлась Танька. – Хочу сохранить его живым.

Хитро посмотрев на нее, Олаф чуть заметно улыбнулся.

– Я правда хочу, – смутилась она. – Надо же понять, каким способом он издает звуки!

– Звуки? – озадаченно переспросил Олаф и вдруг спохватился: – Ты-то как? Голова прошла?

– Побаливает немножко, – призналась Танька.

– Эх... – вздохнул Олаф. – Ладно. Как со зверем разберемся, сразу тобой займусь!

И он запустил руку в висевшую у Таньки на поясе парусиновую сумку.

Вроде бы ничего лишнего в сумке не было: блокнотик, пара карандашей, пинцет да те самые две баночки. Однако копался в ней Олаф невероятно долго. А всё это время «певец» скребся у Таньки в пригоршне. Танька изрядно волновалась: боялась и упустить его, и ненароком придавить. Успокоилась она, лишь когда баночка была найдена, а добыча – благополучно в нее водворена.

Повертев баночку в руках, Олаф осмотрел «певца» со всех сторон, затем покачал головой.

– Хм… – задумчиво произнес он. – Танни, может, я ее пока к себе положу?

Устало кивнув, Танька опустилась на траву, затем привалилась к дереву и прикрыла глаза. С новой силой, словно наверстывая упущенное, на нее обрушилась головная боль. А потом сквозь шум в ушах пробился обеспокоенный голос Олафа:

– Торин! Будь добр, дай-ка сюда фляжку!

Над головой у Таньки забулькала вода, потом на лоб ей легло что-то мокрое, прохладное. Боль в висках, разумеется, от этого не прошла, но все-таки стало полегче. Зато еще сильнее захотелось пить.

– Спасибо, Олаф, – благодарно вздохнула Танька. – И тебе, Торин, тоже!

– Полноте, леди... – смущенно пробормотал моряк.

Танька улыбнулась в ответ, затем открыла глаза. И сразу увидела склонившегося над ней Олафа. В руке у него теперь была уже не стеклянная баночка, а оловянная фляжка.

– Олаф, а можно глоточек воды? – попросила Танька и сглотнула слюну.

– Она морская, соленая, – ответил тот хмуро, точно сам был виноват в том, что вода не годилась для питья.

– Ничего, – слабо улыбнулась Танька. – Это не страшно. У меня почки сидовские, могучие. Правда-правда, так и в справочнике написано!

И она протянула руку.

Олаф недоверчиво покачал головой, но все-таки подал ей фляжку.

– Ох смотри, – сказал он с сомнением.

Танька благодарно кивнула, затем поднесла фляжку к губам. Глотнула. И с отвращением сморщилась. Та самая вода, которая так приятно холодила лоб, во рту оказалась противно теплой, да еще и мерзкой, горько-соленой на вкус. А самое неприятное – чувство жажды никуда не исчезло, даже усилилось.

– Говорил же я тебе... – заворчал было Олаф.

Танька хотела было возразить ему, сказать, что вода вовсе ей не повредила, – но не успела.

– Господин колдун, – вмешался вдруг Лиах. – А давайте я до города пробегусь – одна нога здесь, другая там! Может, воды добуду, а может, и чего получше.

Олаф не задумываясь кивнул.

* * *

Шло время, а Лиах всё не возвращался и не возвращался. Торин, устроившись под одним из деревьев чуть в стороне, мирно дремал. А Олаф сидел возле Таньки, не спускал с нее глаз и время от времени смачивал тряпочку на ее лбу морской водой из фляжки. Пить Танька больше не просила, хотя чувство жажды ее так и не оставило. Но и без питья ей постепенно становилось легче: перестало шуметь в ушах, прошла тошнота, постепенно стала стихать и головная боль. И когда Олаф в очередной раз спросил Таньку о самочувствии, та благодарно улыбнулась в ответ:

– Намного лучше уже. Можно сказать, прошло... Ну почти.

В ответ Олаф тоже улыбнулся и облегченно вздохнул. А потом спокойно, весомо произнес:

– А вот теперь, сестренка, я буду тебя ругать.

– За воду? – удивленно вскинув на него глаза, пробормотала Танька.

– Не только, – ответил Олаф и вдруг потянулся к висевшей над его головой грозди мелких зеленых плодов.

– Еще и за то, как ты обращалась с неизвестным насекомым, – сорвав один из плодов, объявил он – и, к Танькиному ужасу, сунул его себе в рот.

А еще через мгновение Олаф скривился и выплюнул плод в траву.

– Тьфу ты, – поморщился он. – Горечь какая!

– Олаф!.. – выдохнула ошеломленная Танька. – Ты в своем уме?

Тот бросил на нее хитрый взгляд.

– Да что мне сделается! Надо мною же сам дядя Харальд охранный гальдр пропел!

Разумеется, Таньку это ничуть не успокоило. По-прежнему она с тревогой наблюдала за своим странно беспечным другом, готовая в любой момент броситься ему на помощь. Правда, пока что с ним вроде бы ничего дурного не происходило – но кто сказал, что в растении не могло оказаться медленно действующего яда!

А Олаф некоторое время помолчал, не спуская с Таньки глаз, а потом спрятал улыбку и насупился – точь-в-точь, как это делал Танькин отец перед тем, как устроить ей взбучку за какую-нибудь провинность. И взбучка действительно последовала.

– Слушай, сестренка, – заговорил Олаф. – Ну вот как можно хватать незнакомое существо голыми руками? А если оно укусит или ужалит, или обожжет каким-нибудь ядом?

– Но ведь ты же сам сунул в рот незнакомый плод! – воскликнула Танька в ответ.

– Ну... – загадочно ухмыльнулся Олаф. – Положим, не такой уж и незнакомый. Можно подумать, ты маслин не видела!

– Так это... оливковые деревья? – запнувшись, растерянно пробормотала Танька.

– Ну конечно! Что ж я, по-твоему, совсем с ума сошел? – хмыкнул Олаф и, вновь помрачнев, продолжил ее отчитывать: – Ты вообще заметила, какой у твоего «зверя» хоботок? Так вот, он намного длиннее, чем у гладыша – забыла уже, как они кусаются? А это юг, между прочим: здесь и скорпионы наверняка есть, и еще бог весть кто!

В ответ Танька только и смогла, что жалобно пролепетать:

– Олаф, но это же все-таки не скорпион!..

– Ну и что? – тут же фыркнул Олаф. – Это тебе не Придайн! Другая растительность, другой животный мир! Возьми себе за правило: незнакомые растения, незнакомых животных – не то что в рот, даже в руки не брать! В конце концов, у тебя что, пинцета нет?

– Есть... – грустно отозвалась Танька.

– Вот! – подхватил Олаф. – У меня, между прочим, и пинцет с собой, и нож, и секатор – думаешь, спроста? Да здесь такое растет, что лишний раз и дотрагиваться-то боязно, а уж рвать голыми руками – тем более! Один олеандр чего сто́ит! А еще есть клещевина – слышала о такой?

Немного оживившись, Танька кивнула. В гербарии у Анны Ивановны ядовитые растения, конечно же, были: и испанский олеандр, и египетская клещевина, и даже привезенный из далекой Индии анчар, не говоря уже о местных болиголове, цикуте и аконите. Однако растения далекого юга Танька изучала только по сушеным образцам да еще по рисункам, а в природе с ними до сегодняшнего дня не встречалась. Не оттого ли, думала она сейчас, ей не удалось узнать даже самую обычную оливу? Правда, Олаф ведь как-то это сумел – при том что посещал он ровно те же самые занятия! Может, у него и в самом деле был особый дар к ботанике? Или, может, он додумался до какой-то полезной хитрости, помогающей находить и запоминать признаки?

Спросить об этом самого́ Олафа Таньке так и не удалось. Сначала было никак не решиться после недавней взбучки, потом снова напомнила о себе совсем было прошедшая головная боль. А потом Танькины размышления ни с того ни с сего прервал Торин. Медленно поднявшись на ноги, он неторопливо осмотрелся вокруг, затем зевнул и наконец с недоумением пробормотал:

– А Лиах-то где? Неужто еще не пришел?

Олаф молча покачал головой.

– В таверне застрял, что ли? – буркнул Торин и почесал бороду.

Борода у Торина была короткая, а сам он – высоким. И все-таки именно сейчас Танька наконец сообразила, почему его имя всё время казалось таким знакомым. Конечно, моряк-ирландец совершенно не походил на короля подземных карликов, и даже имя его было не совсем тем же: вообще-то у Торина из маминой сказки оно начиналось с зубного звука, обычного в камбрийском языке, но отсутствующего в гаэльском. И все равно совпадение было забавным. «Дурина уже вспоминали, а теперь и Торин отыскался», – подумала Танька и невольно улыбнулась.

Между тем Торин настороженно повел головой, затем приложил ко лбу ладонь.

– Вроде бы идет кто-то, – задумчиво проговорил он.

– Часом, не Лиах? – тут же отозвался Олаф.

Торин замер, вглядываясь вдаль, потом мотнул головой.

– Вроде нет. Горбун какой-то.

– Хм, – Олаф недоуменно пожал плечами.

– Давайте я посмотрю, – неожиданно для себя вмешалась Танька и с усилием поднялась. Стоило ей распрямиться, как опять сдавило виски, а сердце заколотилось, как после быстрого бега. И все-таки овладевшая ею странная смесь любопытства и беспокойства оказалась сильнее.

– Танни, с тобой всё в порядке? – вдруг обеспокоенно спросил Олаф.

– Почти, – как можно более непринужденно ответила Танька и ослепительно улыбнулась. И пошла – туда, где в прогалинах между серо-зеленых крон виднелось голубое небо.

Немного пошатываясь, она добралась до опушки. Прислонилась к старому могучему дереву с толстым кривым стволом. Надела очки – те вдруг показались ей мутноватыми. Чуть подумав, сняла их опять. Сощурилась – сразу и чтобы лучше видеть, и спасая глаза от солнечных лучей. Всмотрелась в видневшуюся вдали сгорбленную фигуру. И удивленно ахнула.

По тропинке, согнувшись под тяжестью перекинутого через плечо большого бурдюка, ей навстречу шагал Родри.

______________________________________

1 Видимо, это был кто-то из крупных нестадных саранчовых из числа видов с длинной вытянутой головой. На Пиренейском полуострове, где сейчас находится Танька, таковы, например, носатая кобылка (Truxalis nasuta) и кобылка-акрида (Acrida ungarica mediterranea).

Глава 11. Камень египетских философов

Где только не доводилось ночевать Родри за два десятка лет странствий по Придайну: и в домах, и в церквях, и в овечьих хлевах, и в сенных сараях, и просто под открытым небом. Но хуже, чем на этом проклятом колдовском корабле, ему не спалось нигде. А последняя ночь оказалась совсем скверной. Не помогло даже то, что провел ее Родри уже не в темной угольной кладовой, а в самой настоящей жилой комнате с мягкой постелью. Толку-то с того! Поди засни, когда у тебя, можно сказать, насильно вырвали клятву верности да еще и навесили три танэда один другого суровее! И если надежда освободиться от клятвы у Родри еще теплилась, то соблюдать танэды ему теперь предстояло до смерти – если, конечно, он не захотел бы эту самую смерть сильно приблизить.

Что жить отныне будет непросто – это Родри понял сразу. Даже запрет касаться расчески – и тот оборачивался неприятностями: попробуй выдай себя за богатого торговца, почтенного приходского священника или хотя бы зажиточного фермера, когда у тебя на голове воронье гнездо! А как утащить у раззявы-фермера плохо лежащий окорок или головку сыра, если нельзя войти в чужой дом без приглашения? А запрет на завязывание узлов! Вот он удручал особенно: с таким танэдом даже одеться по-человечески становилось сложной задачей. Вечером Родри прочувствовал это в полной мере – когда вышел из отхожего места, придерживая рукой неподвязанные штаны. И как назло, тотчас же ему навстречу попалась та самая смешная ведьмочка, что недавно пыталась накормить его скисшей капустой. Пришлось уносить ноги: позориться перед ней не хотелось.

Спрятавшись за поворотом коридора, Родри выждал, пока ведьмочка скроется за дверью отхожего места, и сразу же стремглав рванул к своей комнате. Притворив дверь, он немедленно заперся изнутри, а затем стащил с себя злополучные штаны и как сумел замотался в одеяло. После этого Родри уселся на постели и тихо, чтобы не было слышно из-за двери, забормотал самые грязные ругательства, какие только слышал за годы скитаний. Хулить сиду он все-таки не решался, зато отводил душу, осыпая проклятьями коварных гречанку и сакса.

Когда запас бранных слов наконец иссяк, Родри с сожалением замолк. Затем за неимением лучшего занятия он принялся ворошить в памяти всё случившееся за день – и свою поимку, и клятву верности, и объявленные сидой танэды. И вскоре ему сделалось не по себе. Неужели его уже угораздило нарушить один из запретов?! Как наяву звучал в его голове звонкий, обманчиво нежный голос сиды, всё повторявший и повторявший: «Да не войдешь в чужое жилье без согласия его хозяина или хозяйки!» Вот был ли сейчас Родри вправе заходить в эту комнату, не заручившись согласием гречанки, а то и капитана? Ответ на этот вроде бы пустячный вопрос казался ему невероятно важным.

О том, что такое танэды, Родри впервые узнал в раннем детстве от матери. Та, выросшая среди почитателей древних богов, иногда пересказывала сыну ходившие в их общине старинные предания – о великом гвинедском короле Мате фаб Матонви, обязанном в мирное время постоянно держать ноги на девичьих коленях, о его внуке Ллеу Ллау Гифесе, имевшем право сражаться лишь оружием, полученным от матери, и еще многие другие. Правда, мать никогда не объясняла Родри о том, что случалось потом с нарушителями таких запретов. Спустя несколько лет этот пробел восполнил ему встретившийся в странствиях бродячий ирландский бард, поведавший о печальной судьбе нарушивших «гейс» – так бард называл танэд на своем родном языке. Некоторые из таких смельчаков или неудачников быстро погибали, как великий уладский герой Кухулин, – и, пожалуй, это было для них наилучшим исходом. Бывало, что судьба оступившегося оказывалась куда хуже. Словно кто-то безымянный, безликий и неумолимый насылал на него беду за бедой, пока не губил окончательно.

Родри был тогда совсем юным, и зловещие рассказы барда запали ему в душу. Немало тому поспособствовал и облик самого рассказчика – костлявого одноглазого великана с пустой красной глазницей, пересеченной широким синеватым шрамом. В довершение всего бард разглядел у Родри знаки родства с народом холмов – хотя тот ни слова не говорил о своих родителях, даже не называл их имен. И все-таки до недавних событий Родри даже в голову не приходило, что кто-то мог бы назначить танэды ему самому, вовсе не королю и не великому герою.

Впрочем, вскоре Родри нашел вполне лестное для себя объяснение произошедшему: он же как-никак оказался потомком самого настоящего сида! Ну так почему бы теперь ему было и не обзавестись собственными танэдами? А припомнив, что оборотной стороной таких запретов часто оказывалось обретение какого-нибудь великого дара, Родри и вовсе воспрянул духом. Даже предстоявшая служба у дочери древней богини перестала его смущать. Наоборот, теперь она казалась почетной. Болтали же в народе, что отец Родри, Робин Добрый Малый, одно время и вовсе подвизался в шутах у вождя какого-то из сидовских кланов. Ну и разве уменьшило это его славу на Придайне?

К самой Этайн отношение у Родри сложилось тоже не сразу. Сначала его очень обрадовали услышанные от нее добрые вести о родителях, и эта радость обернулась если не благоговением перед сидой, то уж точно большим расположением к ней. Потом его захлестнула обида на ее коварство – когда та выманила его из угольной кладовой. Однако очень скоро Родри стало ясно, что обида была напрасной: свои обещания сида сдержала в полной мере и, может быть, даже спасла его от расправы.

Заснуть в ту ночь Родри не мог долго. Сначала он грешил на пустой живот. Потом гречанка принесла ему остывший, но сытный каул, но ужин все равно не помог. Ворочаясь на роскошной мягкой постели, Родри размышлял о превратностях своей судьбы, о волшебном народе, о клятвах и танэдах, но больше всего – о том, как быть дальше. В конце концов он решил держаться с сидой настороже, но все-таки служить ей верой и правдой – и понемногу приноравливаться к новой для себя жизни. Лишь тогда, уже почти под утро, Родри наконец забылся тяжелым сном.

* * *

Так Родри прожил несколько суток. Днем он добросовестно прятался в бывшей комнате гречанки, выбираясь лишь по самым неотложным надобностям, когда в коридоре никого не было. Ночами же он все-таки не выдерживал – осторожно выбирался наверх и дышал свежим воздухом, умело прячась от немногочисленных бодрствующих моряков. Удивляясь себе, Родри подолгу любовался непривычно крупными звездами, рассыпанными по черному ночному небу, и их почти столь же яркими отражениями на бескрайней поверхности моря.

И все-таки безмятежными эти дни для Родри не были. Всё время он находился в напряжении – и не только от страха перед моряками. Дав клятву служить сиде, Родри, разумеется, ожидал от нее распоряжений. Тех, однако, всё не было и не было, да и сама Этайн заглядывала к нему в комнату нечасто – в основном приносила еду и питье. Такая забота с ее стороны казалась весьма подозрительной: по всему выходило, что сида готовила для Родри некое совсем особенное поручение – либо очень деликатное, либо невероятно опасное. Увы, о любовном интересе к нему тут не могло идти и речи: сида почти всегда приходила не одна, а в сопровождении «сакса» – явно своего возлюбленного. На то, что сида оценила его веселые шутки, рассчитывать тоже не приходилось: та мало того что сердилась на его недавние проделки, так еще и ни разу не попросила себя развлечь. А что еще Родри умел делать? Кого-нибудь облапошить или что-нибудь украсть – вот и всё! Правда, отцовскую дудочку он так себе вернуть и не смог и, конечно, опростоволосился – ну так откуда же ему было знать, что сида всё время носит ее с собой?

Однако как бы то ни было, а за надежду, что сида хочет от него именно такой службы, Родри отчаянно цеплялся. Больше всего он опасался, что та задумала отправить его с кем-нибудь сражаться. Уж воином себя Родри не считал точно.

Между тем время шло, один день сменялся другим, а о делах сида с Родри всё не заговаривала. Постепенно он убедил себя, что до окончания морского путешествия никаких поручений можно не опасаться, и мало-помалу стал успокаиваться.

Начало того дня тоже не предвещало никаких неожиданностей. Даже то, что Родри пробудился задолго до рассвета, было делом обыкновенным: сказалась давняя привычка, выработавшаяся в местах случайного ночлега. Сколько раз ему приходилось поутру уносить ноги из амбара или хлева, пока не проснулись хозяева фермы!

Не удалось Родри понежиться в кровати и на этот раз. Нет, в комнату к нему никто не вломился, даже не постучался в дверь, даже не протопал по коридору. Причина была куда более обыденной: после вчерашнего обильного ужина с большой кружкой пива ему оказалось просто необходимо спешно прогуляться до хорошо знакомого закутка.

Наспех замотавшись в одеяло, Родри осторожно выбрался из комнаты и, озираясь, на цыпочках двинулся по коридору. Впрочем, такие предосторожности, видимо, были излишни: как и всегда в такое время, ему здесь не встретилось ни души. Не было слышно ни чужих шагов, ни человеческих голосов, лишь впереди сквозь доски обшивки пробивался мерный стук корабельной машины да совсем неподалеку похрустывала мачта. И все равно в этот раз Родри почему-то не покидало тревожное предчувствие. В развешанных под потолком светильниках трепетали тусклые язычки пламени, сами светильники мерно покачивались в такт качке, и отбрасываемая Родри тень, казалось, кривлялась в странном, нездоровом танце. А вскоре случилось совсем неприятное, даже зловещее знамение. Пробираясь мимо комнаты, занятой пятью ведьмами, а теперь еще и гречанкой, Родри едва не влетел в выставленное у двери блюдечко. Тут же из-под его ноги метнулся темный косматый комок. Отскочив на полшага, комок остановился и тут же обернулся здоровенной черной крысищей. Крыса привстала на задних лапах, повернула к Родри усатую морду и замерла, поблескивая бусинками глаз.

– Давно мы с тобой не виделись, братец по крови, – с усилием усмехнулся тот.

Крыса словно поняла обращенные к ней слова. Она вытянулась столбиком и тихо, с легким присвистом что-то прошипела в ответ. Отпрянув, Родри ненароком зацепил ногой блюдце. Жалобно звякнув, блюдце покатилось по полу, затем ударилось о стену и распалось на несколько черепков. Тем временем крыса стремительным галопом понеслась по коридору и через мгновение скрылась за углом.

Остолбенев, Родри растерянно смотрел на разбитое блюдце. Сердце его бешено колотилось, по лбу катился холодный пот. Похоже, крыса только что силилась его о чем-то предупредить – а он, бестолочь, не смог разобрать ни единого слова. Тем досаднее это было, что его отец, по слухам, владел речью животных – правда, дома никогда этого искусства не показывал, а при расспросах лишь загадочно улыбался.

Остальной путь Родри проделал в подавленном настроении. А возвращаясь – остановился на том же самом месте и долго ждал нового появления вещего зверька. Но коридор так и остался пуст, и лишь осколки блюдца зловеще белели возле стены, точно кости, выброшенные из разрытой могилы.

Потом Родри до самого восхода солнца угрюмо сидел на кровати, размышляя о странном происшествии. А когда за окном рассвело, к нему явилась гречанка.

– Собирайтесь в путь, – холодно распорядилась она.

В ответ Родри угрюмо кивнул.

«Ну вот и начинается», – подумал он про себя, но вслух ничего не сказал.

Противиться судьбе Родри, конечно, не стал. С горем пополам, не без помощи гречанки, он оделся, потом неторопливо собрал всё свое немудреное имущество и покорно поплелся наверх. Там, как оказалось, его уже дожидалась сида.

Вопреки ожиданиям Родри, гречанка к ним не присоединилась, осталась на корабле. Зато вместе с сидой на берег отправился «сакс». Пока лодка медленно продвигалась против течения по широкой реке, Родри пытался вслушиваться в разговоры работавших веслами моряков, чтобы выяснить хотя бы название страны, в которой они сейчас очутились. Увы, ничего полезного ему узнать так и не удалось. Моряки были на редкость молчаливы, а если иногда и перебрасывались друг с другом словом-другим, то на почти непонятном ему гаэльском языке. И даже когда сида наконец заговорила с «саксом» по-камбрийски – о каком-то городе не то с двумя, не то даже с тремя названиями, – Родри все равно не стало понятнее, куда они приплыли. Счет дням он уже давно потерял, так что готов был обнаружить себя где угодно – хоть в Арморике, хоть у франков, хоть в какой-нибудь из полуденных стран. А судя по духоте и палящему солнцу, это могла оказаться даже Африка.

Мысль об Африке, впрочем, Родри быстро отбросил. Если они уже добрались до Карфагена, то почему сида и «сакс» не забрали с корабля свой скарб? И почему с ними вместе на берег не отправилась «домникелла Стелла» с ямочками на щеках? «Видимо, это еще не Карфаген, но уже где-то совсем рядом», – решил Родри в итоге и на этом успокоился. По крайней мере, у него еще оставалась надежда на какую-то отсрочку от исполнения неведомого поручения. А чтобы подстраховаться, Родри решил продемонстрировать сиде свою полезность.

Вскоре для этого подвернулся удачный случай: сида вроде бы растерялась, когда лодка причалила к берегу. Быстро сориентировавшись, Родри помог ей выбраться, и та его даже поблагодарила. Правда, от дальнейшей помощи сида поначалу отказалась. С одной стороны, это было даже и неплохо: у него появилась возможность спокойно присмотреться к окружающей обстановке. Но с другой – Родри по-прежнему не мог понять, что от него хотят.

Не особенно прояснилось это и позже. Стоило им выбраться на хорошую дорогу, как сида вдруг запросила пить. И ведь вроде бы понимал ее Родри неплохо: он и сам к тому времени был очень не прочь промочить горло. Однако кое-что в просьбе настораживало. Сида вовсе не производила впечатление страдающей от жары: лицо ее ничуть не покраснело, на высоком чистом лбу не выступило ни капли пота. Первой мыслью у Родри было: может быть, она хочет таким образом проверить его ловкость? Догадка обнадеживала: он и правда считал себя мастером в выманивании всяческих полезных вещей у простаков. Однако не успел Родри возликовать, как сида протянула ему серебряную монету – старинный сестерций.

И тут Родри пришел в замешательство. Да за такие деньги можно было купить добрый кувшин пива! Что же, получалось, она вовсе не рассчитывала проверить его сноровку?

Пришлось задуматься. «Проверяет на верность», – смекнул он наконец и даже немного обиделся. Неужели он был настолько похож на безумца?

И почти сразу же сида заговорила.

– Не забывай, Родри: ты у меня на службе! – произнесла она, словно подслушав его мысли.

Сида говорила еще что-то, но Родри слушал вполуха. Воспрянув духом, он увлеченно обдумывал способ не просто исполнить поручение сиды, а еще и удивить ее своим искусством. Воображение услужливо рисовало ему знакомые по Придайну картины: вот дородный хозяин заезжего дома цедит большую кружку пенного янтарного пива из пузатой дубовой бочки, вот на городском рынке чернобородый иноземный купец в тяжелом длинном одеянии расхваливает густое темно-красное вино, вот монах-ирландец, блестя подбритым лбом, важно вышагивает рядом с повозкой, нагруженной крутобокими ромейскими амфорами... Увлекшись, Родри даже позабыл, что находился сейчас в чужой стране, ни о языке, ни об обычаях которой он не имел ни малейшего представления.

Когда он опомнился, сида молчала и загадочно улыбалась. Улыбка эта настораживала, в ней чудился какой-то подвох. А вдруг Родри прослушал что-нибудь важное? А вдруг сида это заметила и готовит теперь какую-нибудь каверзу ему в наказание?

По правде говоря, эти подозрения выглядели весьма обоснованными. Один вопрос у Родри возник почти тотчас же: как потом передать добытое питье? Не собиралась же сида ждать его прямо на дороге! Пришлось все-таки переспрашивать.

По счастью, всё вроде бы обошлось. Вопросу сида, похоже, несколько удивилась, однако упрекать Родри в нерадивости не стала, а вполне миролюбиво указала на видневшуюся в отдалении рощицу корявых деревьев с тусклой, словно запыленной, листвой.

– Хорошо, леди, – торопливо кивнул он и почел за благо удалиться.

* * *

Идти пришлось недолго: до города было рукой подать. Вскоре Родри уже шагал по предместью мимо приземистых каменных домов с четырехскатными крышами, крытыми красновато-бурой черепицей. Несмотря на всё усиливавшийся зной, вокруг бурлила жизнь. То и дело навстречу Родри попадались местные жители. Задумчивый старик в рваной тунике и засаленных штанах, покачивая головой, неторопливо вел в поводу длинноухого серого ослика, тоже старого и тоже погруженного в свои ослиные думы. Двое парней франтоватого вида бурно обсуждали какую-то то ли Бланку, то ли Бранку, размахивая руками и весело хохоча. Черноволосые, похожие на гречанок женщины, стоя по разные стороны улицы, громко перекликались друг с другом на латыни. Этот язык Родри немного понимал: нахватался в свое время у монахов и у благородных горожан, мнивших себя римлянами. Правда, здешняя латынь походила на британскую даже меньше, чем гнусавый говор рыбаков Арморики – на хлюпающее наречие горцев Гвинеда. Вслушиваясь в разговоры прохожих, Родри разбирал хорошо если половину слов, да и те узнавал не без усилия. Казалось, горожане дружно понабирали в рот горячей каши и теперь не могли ни толком раскрыть рта, ни как следует шевельнуть языком. И все-таки переговорить с кем-нибудь из местных жителей явно следовало – хотя бы для того, чтобы разобраться в здешней обстановке.

Вскоре нашелся и подходящий собеседник – чумазый мальчишка-подросток, рывшийся в придорожной куче мусора.

– Са́льве, пу́эр! – соорудил Родри подходящую латинскую фразу.

В ответ мальчишка разразился длинной жалобной тирадой. Родри с трудом разобрал в ней что-то про кусочек хлеба. Остальное красноречиво прояснила незамедлительно протянутая рука.

Хлеба при себе у Родри, разумеется, не было. Имелся, правда, полученный от сиды сестерций – но уж он-то предназначался явно для не для уличного попрошайки. Монета покоилась в надежном месте: за пазухой в затянутом веревочкой мешочке... А вовсе не в висевшем на поясе кошельке, куда уже деловито лезла покрытая бородавками грязная ручонка!

Схваченный за запястье мальчишка немедленно стал вырываться, даже попытался укусить, но получив легкий тычок в зубы, притих. На Родри он смотрел волчонком, однако помалкивал – не кричал, не звал на помощь. А это означало, что у мальчишки не было поблизости дружков-сообщников.

– Скажешь, где каупона, – отпущу, – тихо, но внятно произнес Родри по-латыни.

– Сик, до́мнэ, – хмуро кивнул мальчишка и шмыгнул носом.

Внутренне Родри возликовал: выходит, его латынь оказалась не так уж и плоха! И ведь слово-то «каупона» пришло ему на язык почти случайно: вовремя вспомнились гвентский город Кер-Леон и тамошний «Золотой Козерог».

В первый раз Родри оказался в Гвенте еще подростком, вскоре побега из дома. В те времена в Кер-Леоне жила его бабка – старая франконка Радалинда – и он попытался ее разыскать. Увы, Радалинда оказалась совсем выжившей из ума старухой, к тому же злобной и крикливой. Внука она не признала и прогнала прочь, и на время Родри прибился к «Золотому козерогу» – заведению, очень похожему на обычный заезжий дом, однако гордо именовавшемуся на римский манер каупоной. Тогда Родри над этим очень потешался – может, оттого-то слово и запомнил. Кто бы мог подумать, что оно когда-нибудь ему пригодится!

Между тем мальчишка заговорил. Захлебываясь, он что-то быстро протараторил и тут же с надеждой уставился на Родри. Увы, тот разобрал во всей тираде лишь два слова: «фора» и «квадрата», «улица» и «площадь». Толку с этого было немного.

Так что отпускать мальчишку Родри не стал. Вместо этого он грозно выпучил глаза и строго приказал – опять на латыни:

– Веди туда!

Мальчишка вздохнул, однако покорно кивнул.

* * *

Вдвоем они быстро миновали предместье, затем преодолели городские ворота. Вопреки опасениям Родри, привратник не только не потребовал платы, но даже не остановил ни его, ни мальчишку, лишь скользнул по их лицам презрительным взглядом.

За воротами дорога превратилась в плотно застроенную улицу и стала круто забирать в гору. Очень быстро у Родри сбилось дыхание, потом напомнил о себе вроде бы уже несколько дней как прошедший кашель. Однако мальчишка и не думал сбавлять скорость, так что Родри едва поспевал за ним. По счастью, улица довольно быстро кончилась, и они очутились на площади.

– Э́ки э́ста стабе́лу, до́мнэ, – объявил мальчишка, ткнув пальцем в обшарпанное двухэтажное здание, стоявшее напротив приземистой каменной церкви.

Слова «стабелу» Родри не знал.

– Каупона? – уточнил он на всякий случай.

– Сик, домнэ, – энергично кивнул мальчишка и тут же жалобно заныл: – Дими́тту ме пор фа́-а-вур!..

Поморщившись, Родри выпустил наконец его руку.

– Проваливай, – буркнул он и, не дожидаясь ответа, направился к каупоне.

Наверное, окажись на месте Родри избалованный богатый ромей, он был бы жестоко разочарован здешним заезжим домом. Родри, однако, привередливостью не отличался, к тому же на ночлег в этом городе определенно не рассчитывал. Заведение интересовало его совсем с другой точки зрения.

Впрочем, выглядел заезжий дом и в самом деле неказисто. Приземистое двухэтажное строение некогда было оштукатурено, но теперь штукатурка во многих местах отвалилась, и кто-то побелил стены прямо по каменной кладке. Над распахнутой широченной входной дверью красовалась грубо вырезанная из дерева вывеска – странного вида птица с короткими, как у ощипанной курицы, крыльями, но при этом с крючковатым орлиным клювом. Почти под ней, перекрыв проход, сосредоточенно чесала ухо задней ногой тощая рыжая собака. Из дверного проема тянуло хорошо знакомым всякому жителю побережья запахом подгоревшей рыбы. И в довершение всего Родри не покидало ощущение, что здесь чего-то не хватает – неуловимого, но очень важного.

Так до конца и не поняв, что́ именно его смутило, Родри сделал еще пару шагов и, благополучно миновав собаку, зашел внутрь. Его встретили чад, полумрак и невнятные голоса, переговаривавшиеся на такой же исковерканной, как у мальчишки, латыни. Чуть погодя, когда глаза пообвыклись, Родри наконец разглядел помещение – тесный зал с низким сводчатым потолком. По сложенным из крупных камней стенам были развешаны плетеные корзины и темно-красные подковы колбас. Под потолком висела одинокая лампа, в которой колебался и чадил язычок тусклого пламени.

Разговор на латыни доносился из дальнего угла. Там за небольшим круглым столиком на низких табуретах устроились трое мужчин. Лицом к Родри восседал похожий на грека или армянина человек с курчавой черной бородой и огромной блестящей плешью, простиравшейся ото лба через всё темя подобно тонзуре ирландского монаха. Но монахом человек не был определенно: одет он был в просторную желтую тунику, расшитую вокруг ворота и по рукавам крупными красными, белыми и голубыми узорами. Под стать бородачу были и его приятели, наряженные в столь же пестрые одеяния: один – в бело-красное, другой – в желто-зеленое.

Встреть Родри таких щеголей на Придайне – пожалуй, он счел бы их по меньшей мере королевскими рыцарями. Здесь же, в неведомой стране, они могли оказаться кем угодно: хоть купцами, хоть королевскими чиновниками – разве что не простыми крестьянами или ремесленниками. Воинами они тоже были вряд ли: по крайней мере, оружия у них Родри не углядел. Что ж, всё складывалось очень недурно: этих людей можно было и не жалеть, и особо не опасаться.

Пока Родри предавался размышлениям, к нему подбежала замотанная в просторную накидку смуглолицая девчонка. Быстро поклонившись, она что-то торопливо прощебетала. Родри разобрал лишь одно слово – уже знакомое обращение «домнэ». Однако догадался: спрашивает заказ.

– Кружку пива, – потребовал он. Надо же было найти повод задержаться в заезжем доме хотя бы на некоторое время!

– Пи-и-ва? – с недоумением повторила девчонка.

Родри с досадой поморщился. Затем повторил заказ по-бриттски. Тщетно: девчонка не понимала ни в какую. Ни на что уже особо не надеясь, попытался в третий раз.

– Элу! – произнес он по-саксонски.

– Алу? – фыркнула вдруг девчонка и, уперев руки в бока, возмущенно затараторила что-то совсем непонятное, но явно обидное.

Тут только Родри и сообразил наконец, что ́же было неправильно в этом заезжем доме. Здесь совсем не ощущалось привычного по Придайну пивного духа. И на столе у компании пестро одетых мужчин не было ни одной пивной кружки – только пузатый кувшин с узким горлышком и три маленькие чарки. Для пенного напитка такая посуда определенно не годилась. По всему выходило, что здешние горожане, подобно ромеям, совсем не знали толку в пиве, тратясь на куда более дорогое вино.

Между тем девчонка резво унеслась в другой конец зала и скрылась за занавеской. Тотчас же оттуда донесся недовольный, ворчливый мужской голос. Девчонка что-то протараторила в ответ – Родри опять не поспел за ее звонкой скороговоркой. Затем занавеска зашевелилась, и из-за нее выбрался сутулый тучный старик. Прихрамывая, он неторопливо пересек зал и остановился шагах в трех от Родри. Подозрительно оглядев того с ног до головы, старик презрительно поморщился и спросил всё на той же чудовищно исковерканной латыни:

– Чего тебе тут надо?

Старик был неопрятен и краснонос. Некогда нарядная, но теперь засаленная и покрытая красными винными пятнами желтая расшитая туника, заросшее щетиной одутловатое лицо, мутноватый взгляд, явственный запах хмельного перегара – всё говорило о его пристрастии к дурманящим напиткам. Мысленно Родри ухмыльнулся. Похоже, план дальнейших действий становился более или менее понятным.

– Пива, – ответил он по-латыни. И добавил чуть погодя: – Хорошего.

В отличие от девчонки, старик слово «керевисия» понял.

– За кого ты нас принимаешь, варвар? – буркнул он.

– Тебя – за хозяина каупоны, – решительно заявил Родри в ответ. – В которой даже пива нет!

– Нет, – охотно подтвердил старик. – И не будет. А знаешь почему? – и он загадочно усмехнулся.

Родри знал. Во всяком случае, сам он полагал именно так. Но в ответ лишь пожал плечами. Такого словоохотливого трактирщика просто грех было не втянуть в разговор.

И старик, похоже, повелся. Приосанившись, он снисходительно посмотрел на Родри и важно произнес:

– Запомни, парень: пиво пьют либо короли, либо дикари. Король сюда с визитами не является, а варвары мне тут без надобности. Так-то!

От такого странного заявления Родри опешил.

– А может, я как раз-таки король! – вырвалось вдруг у него.

Уже в следующий миг Родри содрогнулся. Мало того, что вверх тормашками полетели все его недавние замыслы – дело могло обернуться еще хуже. Вдруг в этой стране за подобное самозванство полагается суровое наказание? А ну как сейчас трактирщик кликнет стражу!

Но старик в ответ лишь расхохотался:

– Парень, у тебя хотя бы чем расплатиться есть?

Вообще-то, конечно, деньги у Родри имелись – тот самый сестерций. Однако кто же будет расставаться с серебром по доброй воле?

– Смотря за что, – отозвался Родри. Сейчас он просто тянул время, лихорадочно придумывая новый план.

– Ну, за секстарий простого вина я спросил бы с тебя асс, – старик пьяно ухмыльнулся, хихикнул. – Но королям такое пить вроде как не пристало. А таррагонское...

– Я же тебе сказал, почтенный: мне нужно пиво, – перебил Родри и как бы мимоходом бросил: – Вина-то я и сам сколько хочешь сделаю.

Старик недоверчиво хмыкнул, пожал плечами. А Родри приободрился. В его голове благополучно сложился новый план.

– Почтенный, слышал ли ты про камень египетских философов? – спросил он.

По правде сказать, представление о том, что это такое, Родри и сам имел довольно смутное. Зато старик, похоже, знал – и не только слово.

– А ты откуда про него знаешь? – вкрадчиво поинтересовался он.

И тут Родри ухмыльнулся.

– Да известно ли тебе, откуда я приехал? – воскликнул он и гордо подбоченился. – Я из Британии, я ученик самой Неметоны!

Вероятно, Родри выразился бы куда более цветисто – но запаса латинских слов у него хватило только на это.

– Вот как? – старик вдруг оживился. – А откуда ты родом, из какого королевства?

– Из Регеда, – не моргнув глазом заявил Родри. – Я внук и наследник покойного короля Ройда ап Рина!

– По крайней мере ты точно бритт, – ухмыльнулся старик.

Услышав такое, Родри на миг даже растерялся: как-то чересчур уж гладко продолжился этот разговор! Впрочем, словам старика быстро нашлось правдоподобное объяснение. Чай не в первый раз сюда заходят камбрийские корабли – так почему бы, собственно, здешнему люду не научиться узнавать бриттов по одежде или выговору?

Так что успокоился Родри быстро. И сразу же заявил:

– Конечно, бритт. Не сомневайся!

– Да в этом-то я и не сомневаюсь, – покачал головой старик. – Ты мне лучше другое объясни...

Не договорив, старик замолчал. Потом устремил на Родри цепкий, пронизывающий насквозь взгляд.

– Вот как ты думаешь, бритт? – тихо, почти шепотом, продолжил он. – Будь у меня такое снадобье и окажись я на твоем месте – стал бы я тратиться на пиво? Да я бы взял воду из любого ручья, опустил в нее...

Договорить старику Родри не дал.

– На мне танэд, почтенный, – старательно вздохнул он. – Пиво я могу пить только сваренное из ячменя.

Старик воззрился на него с недоумением.

– Это наподобие клятвы, – пояснил Родри. – Запрет, который нельзя нарушать.

А в следующий миг он замер как громом пораженный. Его же угораздило войти в этот проклятый заезжий дом, не спросясь хозяина!

Вообще-то Родри прежде бывал в самых разных передрягах – но все-таки не в такой. И поэтому скрыть испуга не сумел. Колени у него задрожали, от лица отхлынула кровь. Невольно шагнув назад, Родри прислонился к облупленной каменной стене.

– Э... Что это с ним? – вдруг встревоженно пробормотал трактирщик, а затем громко крикнул: – Эй, Лукиу! Выведи-ка его!

Тотчас же в дальнем конце зала зашевелилась занавеска, и из-за нее вынырнул высоченный чернявый парень.

– Этого? – деловито спросил он.

Старик молча кивнул. Парень тут же вплотную подступил к Родри, навис над ним.

– Пошли-ка, амигу!

И он железной хваткой вцепился Родри в ворот.

– Лукиу! – вновь подал голос старик.

– Да, домнэ Домитиу! – немедленно откликнулся парень.

– Ты это... Не обижай британца, пусть очухается. Потом обратно приведешь.

– Понял, – буркнул парень и небрежно встряхнул Родри. – Пошли!

* * *

Пока Родри находился в зале заезжего дома, снаружи стало еще жарче. Теперь солнце поднялось совсем высоко и палило беспощадно. Правда, под козырьком крыши все-таки оставалось некоторое подобие тени. Именно туда-то парень и пристроил Родри, усадив его на скамью возле стены. А сам он просто прислонился к стене.

По правде сказать, короткий козырек от солнца спасал плохо, к тому же оно не стояло на месте, а медленно, но неуклонно двигалось по небосводу. Вскоре тень сместилась в сторону, и на Родри снова обрушились жаркие лучи. Волей-неволей ему пришлось подняться на ноги.

– Ты куда это? – тут же напрягся парень.

– Я в тень, – отозвался Родри

Парень удовлетворенно кивнул.

– Твое дело. Когда очухаешься – скажешь.

Пройдя с пяток шагов вдоль стены, Родри остановился. Затем вытер с лица рукавом обильный пот. Наконец, осмотрелся.

Вроде ничего в городе не изменилось – разве что солнце совсем раскалилось, а людей на площади поубавилось. Но теперь Родри во всём чудилась угроза – и в палящих солнечных лучах, и в направленных на него редких взглядах прохожих, и в нависшем над площадью тяжеловесном здании собора. Казалось, весь мир ополчился на несчастного преступника, желая наказать его за нарушенный танэд. Не хватало только грома среди ясного неба и летящей прямо в Родри молнии.

А потом и правда громыхнуло. Прямо за стеной раздался сухой стук – в общем-то ничуть не похожий на удар грома. И все-таки сердце у Родри оборвалось. Непроизвольно он вздрогнул.

Между тем стук за стеной повторился. Затем оттуда же донесся короткий конский всхрап. «Конюшня, – запоздало догадался Родри. – Вот чего лошади не стоится спокойно! И вообще, зачем было в одну постройку засовывать и стойла, и жилые комнаты?»

А еще через мгновение он замер с приоткрытым ртом. Сида – она же запретила ему входить без спроса в чужое жилье! В жилье, а не в обеденную залу заезжего дома! И получалось, что никаких танэдов он не нарушил!

Едва лишь Родри это осознал, как сердце его бешено заколотилось – до боли в висках, до головокружения. Хватанув ртом воздух, он сорвался с места и устремился прямиком к парню. Тот испуганно отшатнулся:

– Эй, что с тобой?

А Родри ликовал. Пьянящее чувство свободы и безудержная радость овладели им, лишили рассудка.

– Ничего-то ты не понимаешь – потому что не бритт и даже не гаэл! – хохотал он, глядя на ошарашенного, недоумевающего парня.

– Что ты такое бормочешь, варвар? – отстранившись от Родри, отмахивался тот. – Я все равно не понимаю!

– Вот именно, – подхватывал Родри и снова хохотал. – Не понимаешь! Потому что ты римская бестолочь!

В конце концов парень опомнился и перешел в наступление. Не успел Родри отсмеяться, как уже был прижат к стене. Изловчившись, парень заломил ему за спину и без того пострадавшую от гречанки руку. Дернувшись, Родри скрипнул зубами и покорно согнулся.

– То-то же, амигу, – довольно хмыкнул парень и продолжил самым дружелюбным тоном: – Пришел в себя – ну так идем! И зачем ты только хозяину сдался?

И тут Родри снова возликовал: удача все-таки пошла ему в руки! Но, разумеется, радости своей он ничем не выказал. Наоборот, он скорчил самую что ни на есть несчастную гримасу и понуро пробурчал:

– Я подсматривал, как твой хозяин лакомится вином с ослиным навозом. Он заметил это и рассердился.

– Что?!

От неожиданности парень ослабил хватку. Родри не преминул этим воспользоваться – рванувшись, высвободил руку. Но убегать и не подумал.

– А вот то! – рявкнул он, глядя парню прямо в глаза.

Такого напора парень не выдержал.

– Не бреши... – растерянно пробормотал он, отступая.

– Готов доказать, – ухмыльнулся Родри. – На что спорим?

– Что доказать? – недоуменно похлопав глазами, переспросил парень.

– Что твой хозяин иногда бывает не прочь отведать вина с ослиным навозом, – уверенно заявил Родри. И весомо добавил: – Ставлю свои штаны. Они совсем новые!

Парень задумался. Потом пощупал ткань на штанине. Наконец кивнул.

– Идет. Ставлю свою тунику.

– Нужна мне она! – хмыкнул Родри в ответ. – Лучше уж мех вина.

Парень с недоумением пожал плечами, однако кивнул:

– Идет.

* * *

Тем временем хозяин стабулюма «У белого орла» почтенный Маркус Домитиус Крассус, по-местному домнэ Домитиу, пребывал в раздумьях. В королевское происхождение приблудного варвара он, разумеется, не поверил ни на мгновение. А вот насчет прибытия из Британии тот, похоже, не соврал: так коверкать благородное наречие Рима умели только бритты. Мог ли варвар быть в самом деле учеником тамошней странной императрицы-колдуньи со звериными ушами? В этом домнэ Домитиу изрядно сомневался, однако исключить такой возможности все-таки не мог. Но как бы то ни было, а внезапное заявление варвара о камне египетских философов его заинтересовало – тем более что невежественный бритт, судя по всему, даже не понимал истинной ценности доставшегося ему сокровища. «Неужели этому болвану удалось украсть у британских магов чудесный порошок? – размышлял домнэ Домитиу, изнывая от зависти и досады. – И ради чего? Чтобы вот так бестолково, бездарно его переводить?»

– Домнэ Домитиу, почтенный... – отвлек его Пелагиу-младший, беспутный сын местного ювелира-грека, с раннего утра наливавшийся в «Белом орле» дорогим таррагонским вином в компании двух приятелей.

– Акилина! – рыкнул домнэ Домитиу. – Обслужи гостей!

Вышколенная дочка торопливо подлетела к столу. Протараторила, выпучив глаза от усердия:

– Что прикажете, почтенные?

– Ступай прочь, – буркнул Пелагиу в ответ. – Мне твой папаша нужен.

Домнэ Домитиу привычно проглотил обиду. Платил Пелагиу всегда щедро, к тому же совсем уж за границы приличий не выходил – так что его невоздержанные речи можно было иногда и потерпеть.

– Чем могу быть полезен, дорогой домнэ Пелагиу? – вежливо произнес он.

– Э... – замялся грек. – Даже и не знаю как начать, почтенный домнэ Домитиу... – и он медово улыбнулся.

Вот теперь домнэ Домитиу напрягся. В странной, непривычной вежливости обычно наглого, бесцеремонного Пелагиу определенно чудился подвох.

Между тем тот снова заговорил.

– Правильно ли я расслышал, почтенный домнэ Домитиу, – по-прежнему сладко улыбаясь, проворковал он, – будто бы тот рыжий варвар – ученик колдуньи с Оловянных островов?

– Ученик императрицы Августины, – поправил домнэ Домитиу. Эрвиг, нынешний король визиготов, поддерживал со Британией добрые отношения, и такая непочтительность могла обойтись дорого. А ну как кто-нибудь донесет!

– О да, дражайший домнэ Домитиу, – поспешно кивнул Пелагиу. – И все-таки позволь тебя спросить... При всем уважении к твоему почтенному ремеслу – ну зачем тебе эта штука? А мы, Пелагиосы, как-никак ювелиры!

Тут терпение домнэ Домитиу наконец иссякло. Не сдержавшись, он тяжело вздохнул и брезгливо поморщился. Может, ювелир и распорядился бы волшебным камнем с бо́льшим толком, чем содержатель стабулюма, – ну так то ювелир, а не бездельник, спускающий на вино отцовское наследство! А уж догадаться прилюдно вести такие разговоры мог только самый распоследний болван!

Однако все эти мысли домнэ Домитиу предпочел оставить при себе. Вслух же он произнес совсем другое:

– Умерь свой пыл, дорогой домнэ Пелагиу! Такие вещи полагается обсуждать спокойно и на трезвую голову.

Надо сказать, себя самого, несмотря на выпитый с утра ковшик доброго неразбавленного вина, домнэ Домитиу полагал вполне трезвым.

– У меня нет тайн от друзей! – гордо изрек Пелагиу в ответ. – К тому же я вовсе не пьян и совершенно спокоен!

Оба его приятеля тотчас же воодушевленно закивали. И это очень не понравилось домнэ Домитиу. Потому что некоторый резон в предложении никчемного пьянчуги Пелагиу, похоже, был. Как ни крути, а ювелирная мастерская у того все-таки имелась – со всеми необходимыми инструментами, с подмастерьями, с рабами. И если бы к этой мастерской удалось приложить его, Маркуса Домитиуса Крассуса, хозяйский пригляд... Его, а не двух сомнительных незнакомцев с алчными огоньками в глазах!

Пришлось принимать решительные меры. Первым делом домнэ Домитиу громко топнул ногой, так что вся троица удивленно замерла. Затем он гаркнул громовым голосом:

– Опомнись, домнэ Пелагиу! Не о чем пока говорить! Ни я, ни ты этой штуки даже не видели!

Вероятно, эти ненароком сказанные слова были самыми разумными во всем разговоре. Увы, домнэ Домитиу не оценил их вовремя. А потом оказалось уже поздно. В обеденную залу с торжественным видом ввалился тот самый рыжий бритт. Следом за ним появился долговязый балбес Лукиу и тут же уставился на домнэ Домитиу, восторженно приоткрыв рот. Его глупое баранье лицо прямо-таки светилось любопытством.

* * *

Побившись с парнем об заклад, Родри не стал терять времени. Первым делом он пробежал глазами по площади. Ему повезло: кучка подсохшего ослиного помета отыскалась возле самого заезжего дома. Теперь можно было приступить к следующей части намеченного плана.

– Эй, юноша... – начал Родри. – Как тебя зовут?

– Лукиу кличут меня, – с готовностью отозвался парень.

– Значит, так, Лукиу... – Родри напустил на себя задумчивый вид, немного помолчал. – Видишь вон там кучку ослиного дерьма?

– Вон ту? – радостно откликнулся парень. – Вижу! Почтенный господин, а почтенный господин... – запнувшись, парень вопросительно посмотрел на Родри.

– Зови меня доминус Родерикус, – важно представился тот, исковеркав свое имя на римский лад.

– Хорошо, домнэ Родригу, – покладисто кивнул парень. – Так я отнесу угощение домнэ Домитиу?

Не утерпев, Родри удивленно хмыкнул: так чудно́ его еще не называли никогда. И сразу же стал принимать срочные меры – останавливать парня.

– Обожди, я сам, – поспешно воскликнул он и для пущей убедительности пояснил: – Ты не умеешь выбирать правильные катышки!

Парень, однако, не угомонился и увязался следом. Это было, конечно, совершенно некстати: превращать помет в волшебное снадобье Родри собирался без посторонних глаз. Пришлось снова принимать меры.

– Извини, приятель, но я праздного любопытства не терплю, – заявил Родри, отстраняя парня рукой. Затем он немного выждал и, вроде как сжалившись, продолжил: – Я тебе потом непременно всё покажу: и как выбирать, и как готовить, и как разбавлять. Если, конечно, ты не будешь мне сейчас мешать, а потом помолчишь в каупоне.

Парень посмурнел, однако кивнул и отступил к стене. А Родри присел на корточки перед кучкой, на всякий случай загородив ее от парня спиной.

Под жарким солнцем помет основательно подсох, так что от него легко удалось отколупнуть пару кусочков и даже не испачкаться. А вот дальше предстояло самое неприятное: пропитать эти кусочки чем-нибудь красным. Увы, ничего лучше, чем добыть кровь из собственного пальца, в голову Родри пока так и не пришло.

Тяжело вздохнув, он нащупал на поясе рукоять ножа. Обнажил клинок. Зажмурившись, приложил палец к лезвию. И снова открыл глаза. Резать палец не хотелось совершенно.

– Хм... – пробормотал Родри и задумался. Будь сейчас конец или хотя бы середина лета – он бы выкрутился легко. Красная черешня, черная бузина, темно-лиловая ежевика – всё сгодилось бы для его задумки. Но увы!

Родри еще раз огляделся. скользнул взглядом по собору, по заезжему дому, по чахлым деревцам, по тощему псу, положившему острую желтую морду на колени оборванному мальчишке... И застыл от изумления.

Мальчишка оказался давешним попрошайкой. Уже само по себе это было странно: Родри на его месте давно бы сделал отсюда ноги. Однако мальчишка не просто остался: он нагло уселся у стены заезжего дома и – самое удивительное, – сплевывая косточки, за обе щеки уплетал самую настоящую черешню! В довершение всего рядом с ним стояла большая корзина, полная темно-красных ягод.

Сначала Родри не поверил своим глазам, даже на всякий случай проморгался. Мальчишка, однако, не исчез, лишь выплюнул очередную косточку. Тогда Родри безотчетно поманил его пальцем.

Мальчишка повернул к нему голову, сощурился. И оцепенел. Некоторое время они с Родри буравили друг друга взглядами. Затем мальчишка оттолкнул пса и вскочил на ноги. В следующий миг он подхватил корзину и, размахивая ею, вприпрыжку унесся прочь. Добрая горсть крупных черешен так и осталась лежать на земле.

Опомнился Родри на удивление быстро – и первым делом поднялся с корточек. Затем он неторопливо, чуть пошатываясь, направился к заезжему дому, как бы невзначай забирая чуть в сторону от входа. А когда поравнялся с просыпанными ягодами – вдруг споткнулся и, неловко взмахнув рукой, рухнул на колени.

Поднялся на ноги Родри уже в следующее мгновение. Но теперь он зажимал в кулаках не только два кусочка навоза, но и добрый пяток исходящих алым соком ягод.

* * *

Несмотря на полумрак и висевший в воздухе тяжелый винный дух, после уличной жары обеденная зала показалась Родри островком блаженства. Впечатление портил только хозяин заведения, яростно, с топаньем ногами, отчитывавший посетителя – уже знакомого плешивого «грека». Впрочем, при появлении Родри хозяин быстро оборвал свою пламенную речь. Стремительно обернувшись, он грозно сдвинул брови, затем ухмыльнулся и презрительно бросил:

– Ну что, бритт? Пришел в себя?

Родри неторопливо утер пот со лба, тряхнул волосами, состроил глупую улыбку.

– Почтеннейший хозяин, – заговорил он, – я не просто пришел в себя, я даже принес то, о чем ты спрашивал.

– Домнэ Родригу... – послышался вдруг за его спиной громкий шепот. – Ты же говорил...

Не переставая широко улыбаться, Родри легонько пнул парня пяткой. Парень жалобно охнул и замолк.

– Нет ли у тебя кувшина чистой воды? – продолжил Родри, вновь обращаясь к хозяину.

– Для такого дела найдется, – ухмыльнулся тот в ответ, – Эй, Акилина, подай-ка водицы!

Вскоре перед Родри предстала давешняя девчонка с широкогорлым глиняным кувшином в руке.

– Ему подай, – хозяин кивнул на Родри, потом для верности ткнул в его сторону пальцем.

Девчонка недовольно сморщила нос, однако кувшин послушно протянула.

– Благодарю тебя, славная домникелла Аквилина, – торжественно произнес Родри, постаравшись правильно, по-римски, выговорить имя, а затем бережно принял кувшин и поклонился. Девчонка вдруг хихикнула и расплылась в улыбке.

В следующее же мгновение хозяин заезжего дома грозно рыкнул:

– Акилина!

– Да, падре! – испуганно откликнулась девочка.

– Не лыбься попусту, – буркнул хозяин.

– Да, падре, – грустно повторила девочка и опустила голову.

Хозяин довольно осклабился, потрепал ее по щеке.

– То-то же. Ну ступай!

Девочка кивнула и покорно поплелась к занавеске. На том весь разговор и закончился. Но Родри его вполне хватило, чтобы незаметно выжать сочные ягоды в кувшин. Вода в кувшине заметно порозовела.

– Смотри, доминэ каупо1! – возгласил Родри вслед за этим. – Я высыпаю в эту воду свое снадобье! – и с этими словами он покрошил кусочек ослиного помета в кувшин.

Оставалось самое опасное – но совершенно необходимое.

– А теперь не угодно ли отведать, почтеннейший? – широко улыбнулся Родри и с уверенным видом направился прямиком к хозяину заезжего дома.

На самом деле душа у него давно уже пребывала в пятках. Трактирщик выглядел сейчас куда более трезвым, чем казался поначалу. И это запросто могло разрушить весь хитроумный замысел Родри. Однако отступать было уже поздно.

Между тем хозяин заезжего дома потянулся к кувшину. Бережно, словно хрупкую драгоценность, он обхватил грубую тяжеловесную посудину обеими руками, медленно поднес ее к губам – и вдруг отпрянул. Еще через мгновение его красное одутловатое лицо исказилось, сделавшись недоуменно-разочарованным, словно у обиженного ребенка.

Родри замер, сжался в комок. Вот-вот должна была разразиться гроза.

И тут случилось непредвиденное. В события вмешался бог из машины – в лице плешивого «грека».

– Почтенный домнэ Домитиу! – воскликнул тот, с неожиданной прытью выскочив из-за стола. – Да не раздумывай ты – продай мне камень! Плачу́ целый солид – мало тебе, что ли?!

Хозяин заезжего дома ненадолго задумался. Затем его лицо разгладилось, в глазах вспыхнул озорной огонек.

– Была не была, давай! – хохотнул он вдруг.

Родри облегченно выдохнул. Похоже, трактирщик затевал свою игру – и это было явно кстати.

Однако не успел Родри перевести дух, как из-за стола послышался громкий густой голос:

– Эй ты, каупу! А ну обожди-ка! И ты, Пелагиу, тоже!

Оказалось, в разговор встрял до сей поры помалкивавший приятель «грека» – похожий на сакса рыжеватый бородач в пестрой желто-зеленой тунике.

– Глотни-ка это сам, хозяин! – потребовал он.

– Верно говоришь, Гунди! – подхватил второй пьянчуга. – Давай-давай, амигу!

Лицо хозяина, только что бывшее пунцово-красным, вдруг побледнело, рука судорожно дернулась.

Тут уж Родри пришлось вмешаться.

– Эй, доминэ каупо, – заявил он решительно. – Давай уж я сначала!

Хозяин обернулся, чуть заметно кивнул. Хмыкнул:

– На. Смотри только всё не выпей!

Деваться было некуда. Родри протянул руку.

– Не отрава? – вдруг спросил хозяин и задержал на нем пристальный взгляд.

Родри уверенно мотнул головой. Уж отравиться навозом определенно было невозможно!

Хозяин подмигнул ему, ухмыльнулся. Потом поднес кувшин к губам. Сделал большой глоток. Крякнул, утер рот рукавом. И возвестил на всю залу:

– Ух и крепкое!

– Ну так что, домнэ Домитиу? Продаешь? – немедленно оживился «грек».

– Так снадобье-то не мое, почтенный, – хозяин печально развел руками, заодно выронив из них кувшин. Тот описал в воздухе дугу, ударился о каменный пол и со звоном разлетелся на множество черепков. Тотчас же из-за занавески выглянула уже знакомая Родри девчонка и, охнув, снова исчезла.

«Грек», разумеется, тоже не остался равнодушным к происшествию. Он сокрушенно покачал головой, поцокал языком и, пошатываясь, медленно направился к растекавшейся по полу луже.

– Обожди, амигу Пелагиу, – шагнув навстречу, хозяин мягко придержал его рукой. – Отойдем-ка в сторонку, поговорим.

Затем он поманил пальцем Родри: – Эй, как там тебя... Родригу! Разговор есть.

Хмыкнув, Родри кивнул.

* * *

Присев на корточки, Акилина старательно собирала с пола осколки глиняного кувшина и складывала их в корзину. Дело это было ей привычным: глиняная посуда в стабулюме билась часто. И все равно каждый раз ей было жалко очередную кружку, блюдо или кувшин. Вот и сейчас она грустно рассматривала черепки с выдавленными на них нехитрыми, но по-своему красивыми узорами. В звучавшие в обеденной зале голоса она старалась не вслушиваться. Мужчины обсуждали какие-то свои дела, которые ее, воспитанную девушку из почтенной семьи, конечно же, не касались и интересовать были не должны.

А тем временем в одном из углов обеденной залы – не в том, где по-прежнему сидели за столиком, перешептываясь друг с другом, двое приятелей «грека», и не в том, где за занавеской скрывался за собой вход на кухню, – произошел короткий, но весьма примечательный разговор. Участвовали в нем по большей части Родри и хозяин заезжего дома, «грек» же отмалчивался.

– А скажи-ка, Родригу, много ли у тебя еще осталось этого камня? – первым делом спросил хозяин заезжего дома.

– С пол-унции найдется, – изобразив недолгое раздумье, откликнулся Родри.

Хозяин оценивающе посмотрел на него.

– Могу дать тебе за них денарий. Это хорошая цена.

Родри осклабился, хитро сощурился. И потребовал:

– Три!

– Два, – твердо вымолвил хозяин. – И ни триенсом больше.

Для виду поморщившись, Родри молча кивнул. А сердце у него уже вовсю колотилось от радостного предвкушения удачи.

Загадочно усмехнувшись, хозяин быстро выгреб из пригоршни Родри остатки навоза. Затем вручил ему блеснувшую бронзой монетку. Тихо шепнул:

– Вот тебе триенс – и чтобы духа твоего здесь не было, плут! – и рявкнул на всю залу: – Лукиу, проводи почтенного бритта!

Разумеется, благоразумия не спорить у Родри хватило.

* * *

– Ну теперь скидывай штаны, почтенный Родригу, – заявил парень, едва они оказались на улице.

Родри демонстративно пожал плечами:

– Э... Какие еще штаны?

– Дык мы ж ведь спорились... – парень недоуменно уставился на него, моргнул.

Немного выждав, Родри хлопнул себя по голове:

– А, точно же! Так как насчет меха вина, приятель?

– С чего это? – буркнул парень.

– А с того, – ухмыльнулся Родри, – что ты проиграл. Твой хозяин навоза отведал?

– Ну... – парень озадаченно почесал затылок.

– Вот именно. Отведал, – весомо подытожил Родри. – Так что жду. Давай, давай!

А сам тревожно напрягся. Поведение парня сейчас ему очень не нравилось.

Оказалось, напрягся Родри не зря. Парень вдруг зыркнул по сторонам и стал медленно отступать ко входу.

«Сбегает – значит, вряд ли пустит в ход кулаки!» – молнией пронеслась в голове мысль. И, рванувшись парню наперерез, Родри преградил ему дорогу.

– А ну-ка стой!

– Пропусти, – потребовал парень.

– Ты вообще-то клялся, – напомнил ему Родри.

– Да хоть бы и так! А кто слышал-то? – выкрикнул парень и снова завертел головой.

– Ну я! – раздался в ответ тоненький детский голосок.

И Родри увидел выходившего из-за угла мальчишку-попрошайку – того самого любителя черешни и чужих кошельков.

– Ах ты... – парень выкрикнул еще что-то совсем непонятное и с искаженным лицом бросился к мальчишке. Тот чуть отступил назад, но не побежал прочь, а внезапно сунул два пальца в рот и пронзительно засвистел. Вслед за этим из-за того же угла заезжего дома выбежали еще с десяток подростков один другого оборваннее и чумазее. Вместе они дружно обступили парня и прижали его к стене.

– Ладно, ладно, – сморщился тот. – Обождите, я сейчас!

Сопровождаемый несколькими подростками, парень подошел к маленькой дверке в стене заезжего дома и, открыв ее, нырнул вниз. Двое мальчишек последовали за парнем, остальные оборванцы окружили всей толпой Родри и, тихо переговариваясь друг с другом, напряженно на него уставились. А Родри замер в томительной неопределенности, предчувствуя то ли большую удачу, то ли большие неприятности.

Ожидание это продлилось недолго. Вскоре парень вновь объявился – выбрался из-за двери, держа перед собой раздутый, как рыбий пузырь, желтовато-бурый бурдюк. Мальчишки расступились перед ним, пропуская к Родри.

– На, забирай, – буркнул парень. Затем он сунул бурдюк Родри в руки и, сплюнув, зашагал прочь.

Переводить дух и успокаиваться Родри, однако, не спешил. И оказался прав. Парень не успел удалиться и на двадцать шагов, а подростки уже оживились. Потом, отодвинув остальных, к Родри подошел давешний любитель черешни.

– Подай денарий, славный домнэ, – ухмыльнулся он и протянул руку.

– Подай денарий, славный домнэ, – эхом повторил стоявший рядом с ним тощий лопоухий пацаненок и тоже протянул руку.

Остальные подростки шумно загалдели. К Родри разом потянулся пято́к рук.

– И мне подай денарий, щедрый домнэ!

– И мне тоже!

– И мне, и мне!

А самый рослый из мальчишек – курчавый, со свежим синяком под глазом – красноречиво покрутил над головой пращу.

Оценив обстановку, Родри хмуро поморщился. Затем, порывшись за пазухой, извлек из-за ворота сидовский сестерций. Вложил его в руку «любителю черешни».

– Делите на всех! Больше нет, – буркнул он и развел руками.

Мальчишка первым делом попробовал сестерций на зуб, затем удовлетворенно кивнул и отошел в сторону. Остальные, однако, и не думали расходиться. Не помог и доставшийся от трактирщика потертый бронзовый триенс. Выхвативший монету шустрый мальчуган лет семи тут же запихнул ее себе за щеку и отступил, пропустив вперед курчавого обладателя пращи. Тот оценивающе осмотрел Родри с головы до ног и ухмыльнулся:

– Подари тунику, а!

Вздохнув, Родри стащил с себя через голову рубаху, протянул вымогателю. Тот с насмешливой ухмылкой принял ее.

– Иди уж, так и быть! – смилостивился он и махнул рукой. Подростки немедленно бросились врассыпную.

А Родри закинул бурдюк на плечо и отправился прочь из негостеприимного города. И всю дорогу до самой рощи он размышлял, огорчаться ему теперь или радоваться.

___________________________________

1Каупо (caupo) – хозяин каупоны, трактирщик (лат.)

Глава 12. О Родри и не только

– Ну что там стряслось? – спросил Олаф, подойдя к Таньке.

Та повернулась к нему, вздохнула.

– Ничего особенного, – уныло произнесла она. – Просто к нам идет Родри.

Олаф хлопнул глазами.

– Как Родри?.. – только и смог вымолвить он.

– Ну вот так, – Танька пожала плечами.

Олаф задумался.

– Ладно, – вымолвил он после паузы. – Как-нибудь разберемся.

Танька бросила на него благодарный взгляд, торопливо кивнула.

– Эй! Эй! – закричал между тем Родри. – Леди сида, вы здесь?

– Иди сюда! – сложив ладони рупором, откликнулся вместо Таньки Олаф.

– Ага! – отозвался Родри, – Я сейчас!

Олаф опустил одну руку, ладонь другой приложил ко лбу и, сощурившись, всмотрелся вдаль.

– Что это у него на плече? – пробормотал он себе под нос.

– Бурдюк, – ответила Танька. – Наверное, с вином.

Стоявший рядом с ними Торин одобрительно хмыкнул.

– О! – довольно осклабился он. – Вот это дело!

Никто его, однако, не поддержал.

– Слушай, Олаф, – встревоженно вымолвила Танька, – что-то мне это не нравится.

– Угу, – согласился тот. – Целый бурдюк – и всего за сестерций. Хм...

Танька кивнула, затем чуть подумала и наконец осторожно предположила:

– Может, здесь вино совсем дешевое? Все-таки юг, виноградники...

– Может, – пожал плечами Олаф. – Ну да скоро узнаем.

Торин бросил на него насмешливый взгляд, загадочно ухмыльнулся.

– Ох, парень... – покачал он головой.

Олаф вопросительно посмотрел на него, а Танька грустно улыбнулась.

– Скажет он тебе правду, как же! – пояснил Торин. – Он и не таким головы задурил.

Хмыкнув, Олаф пожал плечами:

– Ну это мы еще посмотрим!

* * *

– Вот, леди! – Родри гордо подошел к Таньке, положил перед ней бурдюк, утер лоб волосатой рукой.

Охнув, Танька всплеснула руками.

– Господи, что с вами? И где ваша туника?

– Пустое, – ухмыльнулся Родри. – Пейте вволю, леди!

Танька наклонилась к бурдюку, осторожно попыталась его приподнять. Тот оказался тяжеленным.

– Ох, да куда же мне столько? – только и смогла она вымолвить.

В ответ Родри осклабился, самодовольно подергал отросшую щетину над губой.

– Будут ли еще приказания, госпожа?

Танька лишь развела руками. Сейчас она вообще не знала, как вести себя дальше со внезапно объявившимся Родри. Как ни странно, его возвращение одновременно и огорчило ее, и обрадовало.

А вот остальные, похоже, не радовались появлению Родри совершенно. Торин, впрочем, на принесенное вино поглядывал с блеском в глазах. Зато Олаф и на сам бурдюк, и на его добытчика смотрел настороженно и хмуро.

Вскоре Олаф прервал молчание.

– Танни, я на это вино гляну, можно?

Погруженная в свои мысли, Танька даже не сразу поняла вопрос.

– Глянешь? На вино? – удивленно переспросила она.

– Ну да, – кивнул Олаф. – Может, его и пить-то нельзя.

– А-а-а... – поняла наконец Танька и торопливо кивнула. А потом, вспомнив свой недавний испуг из-за маслин, на всякий случай попросила: – Ты только осторожнее, пожалуйста!

– Обещаю, – улыбнулся Олаф в ответ, склоняясь над бурдюком.

Некоторое время он повозился с деревянной затычкой. Затем осторожно плеснул содержимого бурдюка себе на ладонь, понюхал.

– Вроде пахнет хорошо, – задумчиво вымолвил он и повернулся к Родри. – Ты откуда достал-то его, а?

Тот лишь загадочно ухмыльнулся в ответ.

– На рубашку сменял, что ли? – вмешался вдруг Торин.

– Ну можно сказать и так, – хмыкнул Родри в ответ.

Олаф недоверчиво покачал головой, однако ничего не сказал. Торин тоже некоторое время молчал. А когда снова заговорил, то первым делом обратился к Таньке.

– Леди сида, дозвольте с этим побалакать... Ну, с ним... – и он указал пальцем на Родри.

Пожав плечами, Танька кивнула. Тогда Торин снова повернулся к Родри.

– Слышь, парень, – заговорил он с сильным гаэльским акцентом, по-мунстерски растягивая слова. – Тебе, часом, Лиах в городе не попадался?

Родри в ответ мотнул головой.

– Хм... – задумчиво откликнулся Олаф. – Что-то долго его нет.

– А я о чем? – тут же подхватил Торин и бросил на Родри подозрительный взгляд.

– Не знаю я ничего, – вдруг окрысился тот. – Говорю же: не видел!

Торин с досадой поморщился:

– Я тебе на что-нибудь пеняю?

– Нет, – буркнул Родри в ответ и отвернулся.

– Ну тогда какого дьявола? – вспылил Торин.

Родри зло зыркнул на него, процедил сквозь зубы:

– Что тебе вообще от меня надо? – и потянулся к поясу. В следующий миг он судорожно схватил пальцами воздух, хлопнул пару раз себя по бедру и наконец, побледнев, выругался:

– Сперли, свинососы!

Танька тревожно посмотрела на закусившего губу Родри, перевела взгляд на играющего желваками на скулах Торина, затем – на напряженно замершего со сжатыми кулаками Олафа, готового в любой миг броситься их разнимать. И почувствовала, как сердце у нее уходит в пятки. Нужно было срочно что-то предпринимать – иначе эта странная, вроде бы совсем беспричинная ссора могла обернуться кровавой схваткой.

– Родри! Торин! – воскликнула Танька.

Те разом повернулись, посмотрели на нее. А она уже лихорадочно соображала – чем их отвлечь, как помирить?..

– Да, леди... – с некоторым промедлением отозвался Родри.

Танька приоткрыла рот, сверкнула зубами: не то улыбнулась, не то оскалилась.

– Родри! Нужно найти и вернуть Лиаха, – распорядилась она. – Справишься?

– Но, госпожа, почему я-то... – растерянно промямлил тот.

– Ты поклялся мне служить, – напомнила Танька.

– Да, госпожа, – хмуро кивнул Родри.

– Ну так исполняй мою волю!

Родри замер. Лицо его вытянулось и посерело.

– Хорошо, леди, – с усилием выдавил он из себя.

Тут уж пришлось Таньке задуматься. Родри явно не желал возвращаться в город – это выглядело подозрительным и в то же время вполне предсказуемым. Нетрудно было догадаться, что за бурдюком вина скрывалась какая-то неприятная история. Однако Родри и Торина определенно следовало развести, а над Торином Танька власти не имела. И как назло, ничего другого, кроме как отправить Родри на поиски Лиаха, в голову ей упорно не приходило.

А потом ее размышления прервал Олаф.

– Танни, а давай я с ним тоже схожу, – предложил он.

Вздохнув, Танька кивнула.

* * *

Утром того же дня Серен проснулась гораздо позже обычного. Сначала она безмятежно валялась в кровати, разглядывая ползавшую по потолку муху и радуясь спокойной погоде. Отсутствие Танни ее не удивляло ничуть: та всегда поднималась задолго до рассвета. Не придала значения Серен и долетавшим время от времени в каюту голосам речных птиц. Ей, с малолетства привыкшей к жизни в приречных городах, они казались чем-то обыденным, само собой разумеющимся.

Однако когда на корабле пробили девятичасовые склянки, Серен все-таки заставила себя подняться. И только пройдя несколько шагов по полу каюты, она спохватилась – и удивилась. Корабль был сейчас удивительно неподвижен, качка на нем совершенно не ощущалась. На мгновение Серен даже почудилось, что каюта каким-то волшебным образом перенеслась на сушу.

А потом за окном раздался громкий, совсем близкий чаячий хохот. Всё еще недоумевая, Серен отодвинула занавеску и выглянула в окно. И внезапно увидела берег: тот оказался совсем рядом. Серый скалистый обрыв нависал над водой, по вершине одинокой каменной глыбы разгуливали две серебристо-белые чайки. А над береговым склоном на фоне ярко-голубого неба покачивались пышные, неправдоподобно зеленые кроны деревьев. Скалы и деревья почти не двигались, лишь чуточку покачивались то вверх, то вниз. А это могло означать только одно: «Дон» сейчас стояла на якоре.

Про предстоящий заход в порт Серен, разумеется, слышала уже не раз. И все-таки она почувствовала себя застигнутой врасплох. И забеспокоилась. А почему – и сама не понимала.

Не в пример Танни и Олафу, на берег Серен вовсе не рвалась. Не то чтобы ей совсем уж не хотелось посмотреть незнакомую страну, однако желание остаться в уже привычной корабельной обстановке явно перевешивало. К тому же Серен всё еще не потеряла надежду повстречать где-нибудь в коридоре или на палубе Родри. И казалось бы, какое ей было дело, плыл ли сейчас корабль по морю или стоял на якоре? А вот поди же ты!

С таким настроением Серен и отправилась в душ. Но и под струями теплой воды спокойнее ей не сделалось. А когда Серен, возвращаясь, проходила мимо каюты Илет, то в доносившихся оттуда голосах ей несколько раз почудилось имя Родри. Не утерпев, она остановилась и постучалась.

– Ты? – Илет удивленно уставилась на нее.

Серен робко кивнула.

– Привет, – поздоровалась Ллио.

Как ни странно, больше никого в каюте не оказалось. Оглядевшись, Серен с недоумением спросила:

– А девочки где?

– Наверху, окрестности смотрят, – спокойно отозвалась Илет. И, упреждая следующий вопрос, пояснила: – Мы тоже собираемся.

«А при чем тут Родри?» – чуть не вырвалось у Серен. Вслух же она все-таки произнесла другое:

– Ты не знаешь, мы тут надолго?

– Вот вернутся леди Танни с Олафом – сразу и снимемся, – ответила за Илет Ллио.

– Они обещали вернуться до заката, – все-таки вмешалась Илет и как-то странно посмотрела на Серен.

Та встревожилась еще сильнее. И не утерпела – спросила:

– А Родри – он тоже с ними?

Ллио вдруг охнула и покраснела.

– Да, с ними, – сухо ответила Илет и отвернулась.

Тут уж Серен и вовсе всполошилась. Как-то очень уж странно вела себя сегодня Илет. Странно и подозрительно – словно скрывала какую-то тайну. И эта тайна, судя по всему, имела прямое отношение к Родри! А значит, ее непременно следовало выпытать.

Чуть подумав, Серен решила действовать, как когда-то ее научила мать. Нельзя сказать, чтобы этот способ добиваться своего был совсем уж безотказен: например, ни на отца, ни на батюшку Элиана он не действовал совершенно. Однако одногруппники под ее натиском сдавались часто – даже умный и рассудительный Олаф, даже суровая и упрямая Медб.

Первым делом Серен состроила умильное личико. Затем жалобным голосом протянула:

– И-и-илет, ну ми-и-иленькая...

Она собиралась канючить и дальше – пока Илет не разжалобилась бы и не сдалась. Однако всё сразу же пошло не так. Илет слушать ее не пожелала. Вообще. Вместо этого она фыркнула и раздраженно повела плечами:

– Ну что ты еще хочешь? Я же всё тебе сказала!

Сбившись, Серен замолкла. Затем шмыгнула носом. Не помогло и это. Илет сразу пресекла ее попытку разрыдаться.

– Будь добра, перестань, – заявила она и, брезгливо поморщившись, добила окончательно: – Ты же, в конце концов, благородная римлянка!

Серен дернулась, хватанула ртом воздух. Щеки ее вспыхнули. Резко развернувшись, она гордо вскинула голову и шагнула к выходу.

– Обожди!

Голос Илет прозвучал повелительно – почти как у госпожи Зои.

Серен остановилась уже на пороге. Обернулась.

А Илет продолжила:

– Хочешь поговорить – ну давай. Прямо сейчас, – и зачем-то посмотрела на Ллио. Та тотчас же кивнула и, внезапно покраснев, протараторила:

– Я добегу до сестры...

С этими словами она стремглав вылетела из каюты.

Едва за Ллио захлопнулась дверь, как Илет по-королевски величественным жестом указала Серен на стул.

– Садись, – распорядилась она. – В ногах правды нет, а говорить я буду долго.

Всё еще ошеломленная происходящим, Серен не посмела возразить. А Илет подождала, пока ее незваная гостья усядется, а затем завела речь о Родри.

– Не мое, конечно, дело, но зря ты по нему страдаешь, – заявила она с ходу. – Ну ладно великолепная о нем заботится: как-никак это сын ее друга. Но тебе-то зачем этот мошенник?!

А затем Илет принялась перечислять одно за другим многочисленные прегрешения несчастного, о большинстве из которых Серен даже и не подозревала. Не забыла Илет упомянуть и пропавшее блюдце, и даже злополучную капусту, вываленную на палубу!

«Откуда она это знает? – слушая ее, недоумевала Серен. – Я же никому ничего не рассказывала!» Сами же проступки Родри казались ей совсем пустячными, не заслуживающими такого внимания, а иногда даже забавными.

В конце концов Серен не утерпела.

– Да откуда ты всё это взяла? – перебив Илет, возмущенно воскликнула она.

Илет в ответ загадочно усмехнулась:

– Да какая тебе разница? Но это правда – можешь не сомневаться!

Разумеется, такой ответ Серен не устроил. Она фыркнула, обиженно надула губы, а потом и вовсе отвернулась от Илет. Но не сдалась, продолжила ломать голову.

И в конце концов на нее снизошло озарение. Да Илет же – дочь аннонской ведьмы и сама ведьма старой выучки! В славном народе она смыслит точно – это даже Танни подтвердила, а уж на кого, как не на сиду, в таком полагаться? А что если Илет приятельствует с каким-нибудь пукой или бубахом – а тот ей корабельные новости и собирает?

Сообразив это, Серен тихо ахнула. Недавний разговор с Илет увиделся теперь ей в совсем новом свете. Так вот откуда та знала, что на «Дон» совсем нет ни шелковинок, ни гоблинов! И вот почему она так старательно избегала упоминать бубахов!

– Илет! – вырвалось у Серен. – Что же ты мне так мало рассказала?!

Видимо, она и правда угадала: Илет вдруг смутилась, даже немного покраснела.

– Я тебе всё сказала, – сказала она вновь, но прозвучало это как-то неуверенно. Поэтому Серен решилась проявить настойчивость. И больше уже не упрашивать, а требовать правду.

– Я же знаю, что не всё! – возразила она. И, повинуясь какому-то наитию, вдруг заявила: – Вот он уплыл с ними на берег – а зачем?

Илет медленно поднялась. Румянец на ее щеках сделался совсем ярким.

– Хочешь, чтобы моряки продолжали его колотить? – ровным голосом произнесла она, не спуская с Серен пронзительно-синих глаз. – Или, может быть, ты предпочтешь, чтобы его сразу сбросили в море?

Серен испуганно мотнула головой.

– Нет-нет, что ты... – жалобно пролепетала она.

– Ну так и радуйся, что он ушел!

И Илет победно улыбнулась.

Надо ли говорить, что Серен такой новости не обрадовалась совершенно. Пару мгновений она оторопело молчала, осознавая услышанное. Потом тихо, едва слышно прошептала:

– Ушел... Как это – ушел?.. – и вдруг сорвалась на крик: – Да что же ты молчала, а?!

Илет лишь пожала плечами в ответ. А Серен, окончательно потеряв самообладание, разревелась.

Ничто не дрогнуло в холодном правильном лице Илет, пока Серен лила слезы. А когда та немного успокоилась, Илет смерила ее ледяным взглядом и невозмутимо заявила:

– Я ведь не леди Танни: плачем лечить не умею. Да и вообще утешаю плохо.

Серен подняла заплаканные глаза, хлюпнула носом.

– Илет, ну миленькая... Ты же ведьма настоящая, аннонская... Ну наколдуй, чтобы он вернулся, ну что тебе сто́ит-то?

Щеки Илет слегка порозовели.

– Пожалеешь ведь, – покачала она головой.

– Ну пожалуйста... – снова попросила Серен.

Илет нахмурилась, вздохнула. Лицо ее сделалось задумчивым и сосредоточенным. Но потом она все-таки кивнула.

– Хорошо. Я попробую.

* * *

– У меня нет с собой ни котла, ни подходящих волшебных трав, – пояснила Илет, оторвавшись от поисков в дорожном сундучке. – Но это на самом деле не самое главное. Сейчас нам с тобой хватит и заклинаний.

Стоявшая рядом с ней Серен кивнула и робко улыбнулась. Приметив это, Илет едва сдержала вздох. Получалось, что настоящему древнему колдовству «естественников», как и их, «инженеров», совсем не учили! Впрочем, сейчас это было даже кстати.

– Будем призывать на помощь Крейрви верх Керидвен. Возвращать возлюбленных – как раз по ее части, – важно пояснила она и краем глаза вновь посмотрела на Серен. Ни тени сомнения не появилось у той на лице.

Илет вполне отдавала себе отчет в том, что сейчас творила. Ей, седьмой дочери в большой семье кузнеца и ведьмы, по старому обычаю полагалось пойти по материнским стопам, стать колдуньей. И, казалось бы, всё у нее к тому располагало – и внешность, ясно говорившая о родстве с чудесным народом, и хорошая память, и ясный ум – во всяком случае, все, кто знал Илет, это признавали. Мать пыталась учить ее колдовству чуть ли не с младенчества. И в конце концов опустила руки. Илет не хватало всего лишь одного, но зато самого важного для настоящей ведьмы дара: способности слышать древних богов. Обрести его не помогли ни многодневные бдения, ни щедрые подношения Гвину ап Ллуду, считавшемуся далеким предком матери, ни даже волшебная аннонская настойка. И, что самое досадное, обучение в Университете не помогло тоже. Илет стала толковой создательницей ткацких машин, может быть, даже самой лучшей на своем курсе, но ничуть не приблизилась к искусству общения с потусторонними силами.

И все-таки Илет не унывала. Полученных от матери знаний, пусть даже и не подкрепленных чудесным даром, ей вполне хватило, чтобы прослыть самой настоящей колдуньей в глазах однокурсниц. И уж конечно, она прекрасно знала, какие обряды и зелья опасны, а какие совершенно безобидны. Чем вовсю и пользовалась – на благо и себе, и подружкам.

Призыв Крейрви она сочла затеей вполне безопасной – в силу полной бесполезности. Ничем, кроме невероятной красоты, эта богиня знаменита не была, хотя и приходилась дочерью великой волшебнице Керидвен и сестрой прославленному барду Талиесину. Так что у Илет были все резоны полагать, что та попросту не явится на призыв. Ну а уж как правильно объяснить Серен неудачу, Илет знала: на такие случаи у нее имелись вполне определенные материнские наставления, до сих пор ни разу не подводившие. Зато она искренне надеялась не в ущерб своей репутации утешить и заодно угомонить Серен.

Приступив к делу, Илет сразу же взяла Серен в оборот.

– Тебе придется помогать мне, дорогая подружка, – изобразив на лице зловещую ведьминскую ухмылку, заявила она.

Серен покорно кивнула.

– Я на всё готова, милая Илет, – едва слышно вымолвила она дрожащим голоском и протянула руку.

Илет с недоумением потрогала холодную, влажную ладошку, потом бросила на Серен вопросительный взгляд.

– Ну... – жалобно пролепетала та. – Тебе же, наверное, понадобится моя кровь...

Удивления на лице Илет скрыть не сумела – почувствовала, как ее брови непроизвольно приподнялись. Однако выкрутилась.

– Зачем твоя кровь прекрасной Крейрви? – холодно поинтересовалась она. – Разве не ясно я тебе сказала: обойдемся заклинаниями!

Серен молча потупилась.

– Будешь повторять заклинание за мной! Слово в слово, ничего не путая и не меняя! – провозгласила Илет и, преисполнившись вдохновения, с суровым и торжественным видом продолжила:

– Смотри же не вспоминай при этом ни о чем безобразном: ни об уродливом калеке, покрытом гнойными ранами, ни о выброшенной на берег мертвой рыбе с белесыми глазами, ни о коровьей лепешке с копошащимися в ней жирными червями. Не то прекрасная Крейрви верх Керидвен разгневается и не захочет помогать!

О, Илет знала, что делала, когда подробно, в красках расписывала все эти ужасы! Пусть теперь эта простачка попробует их позабыть!

А Серен, похоже, так ничего и не заподозрила.

– Хорошо, я постараюсь, – едва слышно прошептала она.

* * *

– Смотри на пламя!

Илет придвинула к лицу Серен лампу, сама замерла у нее за спиной. Лампа тихо потрескивала, над желтоватым язычком пламени струился легкий дымок. Теплый воздух коснулся щеки Серен, тронул ее волосы. Охнув, она невольно отпрянула.

– Ближе! – распорядилась Илет.

Серен опасливо приблизила лицо к огню, отвела рукой непослушную прядь волос.

– Всё, достаточно, – остановила ее Илет. – Больше не шевелись!

Вскоре у Серен от тяжелого запаха горящего масла закружилась голова. Огонек поплыл перед глазами, затем от него отделилась светящаяся призрачная тень.

– Теперь закрой глаза! – велела Илет.

Кивнув, Серен послушно смежила веки. Тут же исчезло всё – и дощатые стены, и стол, и лампа. И только тень пламени никуда не делась: она так и осталась стоять перед взором Серен, сделавшись синеватой, точно болотный огонь.

– Видишь синее пламя? – раздался за спиной голос Илет.

– Да... – испуганно прошептала Серен в ответ.

– Это хорошо, – одобрительно откликнулась Илет. – Тогда повторяй за мной... И не вздумай вспомнить что-нибудь уродливое! Готова?

«Ох, да как же не вспомнишь такое?» – мелькнуло у Серен в голове.

– Сейчас, Илет... Подожди чуть-чуть! Я только соберусь с силами... – с усилием вымолвила она.

«Нужно думать о чем-то другом! – пришла вдруг в голову спасительная мысль. – А самое надежное – вспоминать что-нибудь красивое!»

– Голубоглазая Крейрви-красавица, – затянула Илет нараспев.

– Голубоглазая... Крейрви-красавица... – срывающимся шепотом повторила Серен.

«Желтый цветок ириса в долине Тафа... Красные ягоды на зеленом остролисте...»

– С горем большим без тебя нам не справиться, – продолжила Илет песню-призыв.

– С горем большим... – эхом отозвалась Серен.

«Гибкая и быстрая лисица, огненно-рыжая, как волосы Родри».

– Славная дочь великой волшебницы!

– Славная дочь...

«Янтарные глаза жабы, прогуливающейся по дорожке университетского сада».

Строчка за строчкой выпевала Илет заклинание, а Серен старательно вторила ей, представляя себе картины одну другой прекраснее. И всё это время перед глазами у нее так и плавала переливавшаяся разными цветами тень пламени.

А потом песня внезапно оборвалась.

– Теперь открой глаза! – приказала Илет.

Серен послушно распахнула глаза. Тень огня и не думала исчезать: темно-фиолетовым, почти черным пятном она проступила на столешнице.

– Ну что видишь? – поинтересовалась Илет.

– Черный огонь... – робко вымолвила Серен.

Илет ненадолго задумалась, затем пожала плечами:

– Хм... А скажи-ка мне, подруга дорогая, не нарушала ли ты мой запрет, не вспоминала ли что-нибудь безобразное?

В ответ Серен решительно мотнула головой.

– Нет-нет! Что ты, милая Илет! Если о чем я и думала, то только о красивом. Ирисы, остролист, огненная лисица, жаба с янтарными глазами...

– Жаба? – возмущенно фыркнув, Илет состроила брезгливую гримасу. – Да как ты только осмелилась подумать о ней!

– А что тут такого? – удивилась Серен.

Илет внезапно замерла, потом ошарашенно уставилась на нее.

– Да это же слуги Арауна! – воскликнула она спустя мгновение. – Злобные безобразные бородавчатые уродины! Ты что, никогда не слышала о громадных жабах с хвостами и крыльями, рвущих рыбацкие сети, топящих лодки, ворующих овец?!

Теперь пришла очередь опешить уже самой Серен. Неужели Илет в самом деле верит в такой вздор? Да мэтр Финн Мак-Килху попросту смеялся над россказнями об этих самых «водяных прыгунах» – но зато рассказывал так много интересного про настоящих жаб и лягушек!

– С хвостами – даже сама видела! – едва оправившись от изумления, хмыкнула Серен. – Только они без крыльев и совсем не громадные. И вообще, это никакие не водяные прыгуны – а просто головастики, еще не до конца превратившиеся в лягушек или жаб!

Илет недоверчиво посмотрела на нее, но промолчала.

– А ты когда-нибудь рассматривала глаза жабы? – распалясь, воскликнула Серен.

– Нет, но... – растерянно пробормотала Илет и слегка покраснела.

– Они же совсем как янтарь! – всё так же горячо продолжила Серен. – Нет, даже как золото! Да неужели же вас, инженеров, совсем не научили видеть красоту природы?

«Ну и какая ты ведьма после этого?» – чуть было не выкрикнула она под конец, лишь чудом сдержавшись в последний миг.

Опомнилась Серен невероятно быстро. И сразу же пришла в ужас. Угораздило же ее накричать на предводительницу «инженерных девушек», да еще и владеющую древним колдовством! Да Илет теперь не просто откажет в помощи – небось еще и отомстит!

И Серен втянула голову в плечи, крепко зажмурилась и замерла в ожидании разящего проклятия.

Но проклятие так и не прозвучало. А когда Серен, решившись наконец, приоткрыла глаза, Илет неподвижно стояла перед ней с озадаченным видом.

* * *

«Да неужели же вас, инженеров, совсем не научили видеть красоту природы?» – повторяла и повторяла про себя Илет. Вроде бы была эта Серен совсем простушкой, даром что чиновничьей дочкой, – а ведь умудрилась попасть ей в самое больное место! Словно каким-то образом подслушала ее сокровенную тайну!

«Ты не хочешь разглядеть лиц богов за словами и знаками!» – упрекала мать Илет, когда та была еще совсем крохой. «С твоей дочери не будет проку. Она вообще не слышит голосов деревьев», – говорил матери спустя несколько лет бродячий ват-ирландец, печально разводя руками. «У тебя совсем нет воображения», – сетовал потом старший брат, когда Илет не смогла разглядеть дракона в выкованной им причудливой железке. «Ты за чертежами не видишь предметов», – отчитывал Илет уже в Университете мэтр Андроник, преподаватель черчения, – правда, он же не уставал нахваливать ее за скорость и точность сложных расчетов. А Илет все равно не сдавалась. Там, где не хватало воображения, ей помогали логика и расчеты. Она была не в силах разглядеть гармонию в силуэтах зданий и машин, зато легко рассчитывала в уме наилучшие для них высоту и ширину с помощью Пифагорова соотношения1. Музыка не рождала никаких образов в ее душе, но это не мешало Илет легко схватывать мелодию и запоминать слова – и не было на факультете певуньи лучше нее. Дэл, делясь своими переживаниями, однажды поведала ей, что имена людей и названия городов имеют разные цвета, запахи и вкусы, – Илет с глубокомысленным видом покивала, а сама втайне позавидовала этой маленькой хрупкой девушке, которой оказались доступны совершенно невообразимые и непостижимые вещи. Зато Дэл так неподдельно обрадовалась, что ее наконец-то поняли!

Со временем Илет и сама уверилась, что ни в чем не уступает подругам, что ее чувства ничуть не менее яркие, чем у них. И вот теперь выяснилось, что все ее многолетние усилия быть как все оказались тщетны!

На миг Илет овладело чувство досады. Впрочем, справиться с ним удалось довольно легко. Куда сложнее оказалось быстро изменить хорошо продуманный замысел. Задумавшись, Илет пересекла каюту, затем вернулась к столу. Остановившись, бросила взгляд на зажмурившуюся, сжавшуюся в комочек Серен. И удовлетворенно усмехнулась.

Не такой уж сложной эта задача и оказалась! Вообще-то можно было придумать еще добрую сотню причин для отказа Крейрви в помощи. Нашелся и совсем простой вариант: вообще ничего не объяснять. Боги, как известно, – создания не только обидчивые, но и своевольные: захотят – явятся на призыв, не захотят – вообще никак о себе не напомнят.

– Вот что я тебе скажу, – вымолвила Илет наконец. – Теперь уж сама Крейрви верх Керидвен будет решать, красива твоя жаба или безобразна. И если она не захочет прийти на помощь – не взыщи!

Вопреки опасениям Илет, Серен не стала буянить и даже не расплакалась. Она так и осталась сидеть с закрытыми глазами перед горящей лампой – бледная, встрепанная, похожая на нахохленного воробья.

А потом медленно приотворилась дверь. В образовавшуюся щель осторожно заглянула знакомая белобрысая голова. «Ллио, – безотчетно подумала Илет. – Ну и зачем она здесь сейчас?» Та словно уловила ее мысли: ойкнула и снова исчезла. И тут же Серен встрепенулась, испуганно хлопнула глазами...

– Там кто-то заходил, да?.. – робко, глядя Илет в рот, спросила она.

Илет молча кивнула.

– Это... случайно, не Крейрви была? – не унялась Серен.

«Не хочешь отвечать правдиво – ответь туманно!» – этот материнский наказ Илет не забывала никогда.

– Не знаю, захочет ли прекрасная Крейрви тебе помогать, – с задумчивым видом произнесла она после небольшой паузы. – По крайней мере, я не очень поняла ее слова.

Серен огорченно посмотрела на Илет, вздохнула, но не проронила ни слова.

А Илет тем временем осенило. Пожалуй, следовало бы принять некоторые меры, чтобы Ллио не проболталась. Лучше бы Серен и дальше оставалась в загадочном неведении!

– Я посмотрю. Вдруг она оставила какой-нибудь знак? – схитрила Илет, направляясь к двери.

Оказалось, успела она вовремя: Ллио как раз шла по коридору в сторону каюты. Илет поспешила ей навстречу. Шагах в десяти от двери они встретились.

– Слушай... – тихо вымолвила Илет. – Пожалуйста, не говори Серен, что ты сейчас заглядывала в каюту!

Ллио удивленно воззрилась на нее, хлопнула глазами, точь-в-точь как Серен.

– Но... Меня же тут и не было! – удивленно воскликнула она.

_________________________________

1В нашем мире эта закономерность получила название «золотое сечение».

Глава 13. Гундульф

Из оливковой рощи город казался совсем близким, но путь до него обернулся для Олафа непростым испытанием. Во влажном жарком воздухе ему было трудно дышать, по лицу и спине струился пот, глаза горели от скатывавшихся в них едких соленых капель. Бредя по раскаленным камням мостовой, Олаф сейчас как никогда понимал Танни, то и дело вынужденную прятаться от жары и яркого света. И это при том, что у него-то, в отличие от Танни, были светлые волосы, куда меньше нагревавшиеся на солнце! Как же корил он себя за то, что не уследил за подругой-сидой, позволил ей идти по жаре без головного убора!

Впереди неторопливо плелся Родри. Было заметно, что он тоже отчаянно страдал от зноя: это выдавали и слипшиеся от пота волосы, и промокшая на спине туника, и качающаяся, как у усталого моряка, походка. Огненно-рыжая шевелюра Родри была лишь немногим светлее, чем у Танни, так что идти с непокрытой головой под палящим южным солнцем ему явно не следовало. Пришлось Олафу, и без того поделившемуся с ним своей верхней туникой, расщедриться на поистине королевский подарок – драгоценный лист гербарной бумаги. Из бумаги Танни сумела соорудить некое подобие головного убора, и теперь это чудо красовалось у Родри на голове, придавая ему невероятно нелепый вид. Впрочем, смеяться Олафу сейчас не хотелось совершенно. Явно мутная, подозрительная история с вином тревожила его, рождая предчувствие скорых неприятностей.

Как ни странно, в Порту Олаф и Родри проникли очень легко. Город встретил их распахнутыми настежь воротами. Полусонный, разморившийся на жаре стражник на мгновение задержал взгляд на Родри, но затем широко зевнул и вяло махнул рукой. Родри, резко ускорившись, пролетел сквозь ворота и сразу же устремился в тень ближайшего дома. Олаф едва поспел за ним.

– Ты знаешь, где здесь заезжий дом? – первым делом поинтересовался Олаф, едва они перевели дух.

– Не надо туда ходить, – отозвался Родри. – Нет там ирландца. Ручаюсь.

– Хм, а куда тогда надо? – тихо пробормотал Олаф. Сейчас он скорее размышлял вслух, чем надеялся услышать ответ.

– А я почем знаю? – окрысился ни с того ни с сего Родри. – Сам тут всего второй раз!

Олаф недоуменно посмотрел на него, затем пожал плечами.

– Тогда пошли в заезжий дом! – потребовал он.

– Иди один, без меня, – буркнул Родри. – Вон по той улице, – и он небрежно ткнул пальцем в сторону узкого похода между приземистыми каменными постройками.

Олаф безотчетно кивнул, однако насторожился.

– Дойдешь до церковной площади, – продолжил между тем Родри, – увидишь слева дом с деревянной птицей над входом – не то орлом, не то курицей. Загляни, убедись сам. Только не треплись там особо.

Последняя фраза Олафу особенно не понравилась, в ней явно скрывался какой-то подвох.

– А ты? – вырвалось у него.

– Что «а я»? – хмыкнул Родри с явным раздражением. – Ну пошляюсь по улицам, присмотрюсь. Увижу ирландца – передам, что его леди ждет. Ну а на нет и суда нет.

И он демонстративно отвернулся.

Олаф скрежетнул зубами, ладони его непроизвольно сжались в кулаки. И все-таки он сдержался. Не то что драться – даже просто пререкаться с Родри было сейчас совершенно некстати. Допытываться до причин такого странного его поведения тоже не хотелось. По правде сказать, решись Родри сейчас сбежать, Олаф бы только облегченно вздохнул.

Долго испытывать свое терпение Олаф не стал. Напоследок ожегши затылок Родри недобрым взглядом, он решительно зашагал в сторону площади.

* * *

Когда шаги «сакса» стихли, Родри осторожно обернулся, затем осмотрелся вокруг. Подивился странно пустому, словно вымершему городу. Утер пот со лба, промокнул рукавом саднящие глаза. И наконец поискал глазами укромное местечко в тени.

Вскоре он уже обустраивался среди охапок прошлогодней соломы в каком-то ветхом сарае. Вокруг стоял густой полумрак. Узкие клинки солнечных лучей пробивались через трещины в черепице, подсвечивали висевшие в воздухе пылинки, отчего те мерцали золотистыми искорками. Пахло прелью и терпким лошадиным пот́ом. Запах был знакомым, привычным. Вскоре мысли неприметно унесли Родри в родную Думнонию, к прятавшемуся среди терновых зарослей холма круглому, похожему на гриб домику с белеными стенами и чуть скособоченной соломенной крышей.

Солнце давно перевалило за зеленые крыши недалекого Ланнуста и теперь готовится погрузиться в синие воды моря. Вечереет, и в Брановой роще, что раскинулась возле развалин древней крепости, короткими хриплыми вскриками переговариваются огромные черные во́роны. В доме горит очаг, в большом котле булькает вода, от клубящегося пара вкусно и загадочно пахнет колдовскими травами. Мать, еще в ясном уме, еще не совсем растерявшая былую красоту, терпеливо варит какое-то лечебное зелье, тихо напевая гимн Керидвен-Целительнице. Отца нет дома с самого Калан-Мая: он, как всегда и бывает в теплую половину года, скитается по всему острову. Но листва на дубах побурела и вовсю облетает, а значит, уже совсем скоро отец вернется – к его, Родри, радости и к тайной материной печали. Маленький Родри никак не может понять, почему мать никогда не радуется этим возвращениям: ведь отец всегда такой веселый и рассказывает такие увлекательные истории о своих похождениях и о волшебном народе! Прекрасные жители тайной страны, сокрытой внутри холмов, на дне озер и на далеких островах, в его рассказах все как на подбор добрые, смелые и притом озорные, как дети, и совсем не страшные! А мать из всех богов почему-то почитает только угрюмого Гвина и мстительную Керидвен. О пресветлой Дон и среброруком Ллуде она рассказывает скупо и неохотно, при каждом упоминании доброго Йеси Криста недовольно морщится, а о Неметоне запрещает даже спрашивать. И это при том, что отец когда-то поклялся Неметоне служить и никогда об этом не сожалел!

Родри вдруг застонал, широко раскрыл глаза. Клятва! Отец давным-давно клялся служить Неметоне, но ведь и сам он совсем недавно принес такую же клятву Неметониной дочери. А значит, как бы оно ни хотелось, тихо отсидеться в сарае не получится!

Вздохнув, он медленно поднялся на ноги. Отряхнул со штанов налипшую соломенную труху. Неторопливо, вразвалку подошел к выходу. И осторожно выглянул наружу.

* * *

Хоть и опасался Олаф какой-нибудь каверзы от Родри, тот не соврал: на площади действительно отыскался заезжий дом – двухэтажная каменная постройка с обшарпанными стенами. Даже деревянная птица над входом оказалась в точности такой, как в описании: не то курица с орлиным клювом, не то орел с куриными крыльями; впрочем, еще больше она, пожалуй, походила на белоголовку – странную жительницу скалистых побережий, великолепно плававшую, но совсем не умевшую летать1.

Сначала заезжий дом показался Олафу таким же безлюдным, как и окрестные улицы. Потом в стороне от распахнутой настежь широченной двери он углядел долговязого парня в серой замызганной тунике, почти сливавшейся с потемневшей от времени штукатуркой. Парень подпирал спиной стену, глуповато улыбался и лениво тыкал ногой рыжего поджарого пса. Того столь бесцеремонное обращение, по-видимому, вполне устраивало: пес блаженно щурился, растянувшись на утоптанной земле во всю длину и уложив острую морду между вытянутыми вперед передними лапами.

Пес-то первым на приближение Олафа и отреагировал: он задрал тощий костлявый зад, мотнул тонким изогнутым хвостом, а затем неторопливо поднялся на все четыре лапы и равнодушно гавкнул. Вслед за псом оживился и парень. Обескураженно посмотрев на опустевшую проплешину на траве, он поднял глаза, а затем вздрогнул и уставился на Олафа опасливым, подозрительным взглядом.

– Сальве, доминэ! – почтительно поздоровался Олаф по-латыни.

Парень осклабился, гыгыкнул, а затем вдруг скорчил зверскую рожу.

– Тебе что тут надобно? – спросил он грозно, люто коверкая латинские слова.

Олаф напрягся.

– Ищу одного чужестранца, – ответил он, стараясь сохранить безмятежный вид.

– Видал такого, – чуть подумав, ответил парень. – Хошь отведу?

Мысленно еще раз подивившись здешнему диковинному выговору, Олаф покладисто кивнул. Затем столь же покладисто ухватился за услужливо поданную руку. И тут же был схвачен.

– Теперича ты попался, варвар! – торжествующе объявил парень, заламывая Олафу руку за спину. – Ужо домнэ Домитиу с тобой побалакает!

В первое мгновение Олаф растерялся. Затем рванулся, потом попытался лягнуть парня в лодыжку. Тщетно: тот оказался силен как бык и увертлив как угорь.

– Идем-идем, – ласково промолвил парень, обдав Олафа терпким чесночным духом. – Господа тебя уж заждались.

И с этими словами он втолкнул пленника в полумрак обеденной залы.

* * *

– Вот! – гордо провозгласил парень, едва они с Олафом оказались внутри. – Еще один такой же, домнэ Домитиу!

В едва подсвеченном парой тусклых светильников помещении шевельнулась громоздкая, расплывшаяся фигура.

– Болван! – донесся в ответ хриплый низкий голос. – Живо отпусти почтенного господина!

– Ну домнэ Домитиу... – разочарованно протянул парень. – Это же пришлый!

Руку Олафа, однако, он все-таки выпустил.

– Прошу извинения, почтенный господин, – торопливо проговорил толстяк, явно стараясь изъясняться на правильном латинском языке. – Мальчишка скорбен рассудком, живет у меня Христа ради, немножко помогает по хозяйству... Милости прошу за стол, уважаемый!

С этими словами толстяк неожиданно прытко подбежал к Олафу, остановившись в паре шагов. Затем на его круглом лоснящемся от пота лице нарисовалась заискивающая улыбка.

– Вон туда, пожалуйста! – толстяк суетливо показал в дальний угол. – Там как раз есть свободный столик для вашей милости!

Олаф растерянно кивнул. Как вести себя дальше, он решительно не понимал. Ясно было лишь одно: его принимали за кого-то другого.

– Фалернского у нас нет, увы, – извиняющимся тоном продолжал толстый трактирщик. – Но право же, сладкое таррагонское ничуть не хуже... Или, может быть, ты желаешь ячменного? У нас варят настоящий свевский алу, как в северных долинах, не какое-нибудь васконское пойло!

Тут Олаф невольно напрягся. О прославленном фалернском вине он знал только из медицинских трактатов Галена да из стихов Горация, но догадывался, что стоить оно должно было немерено.

– Ячменного, пожалуйста, – осторожно попросил он.

– Сейчас-сейчас, – торопливо закивал трактирщик, пятясь к дальней занавеске. – Эй, Акилина!

– Эй, толстый мошенник! – словно передразнивая его, прогремело вдруг с улицы. – Что ты нам втюхал, жирная скотина?!

Толстяк сразу переменился в лице.

– Спаси меня, милостивый господин! – пролепетал он, отступая назад и неуклюже опускаясь перед Олафом на колени. – Клянусь святым Мартином, это нечистый попутал меня... Должно быть, сам отец лжи вселился в того рыжего варвара!.. Умоляю тебя, о благородный гот... – и, жалобно всхлипнув, трактирщик повалился лицом в каменный пол.

Между тем возле входа внезапно потемнело. Затем в залу тяжело ввалился краснолицый верзила, разодетый в желтое и зеленое, и, пошатываясь, двинулся прямиком к распростершемуся на полу трактирщику.

– А ну подымайся, кусок протухшего сала!

От верзилы несло густым винным перегаром, но язык у него ничуть не заплетался. Речь его была вполне разборчива, хотя выговор казался не по-здешнему жестким, похожим на саксонский. Да и вообще этот рыжебородый здоровяк всем обликом походил не то на сакса, не то даже на Олафова соплеменника-северянина. Более того, его горящие гневом глаза, оскаленные крупные зубы и пена в уголках губ внезапно напомнили Олафу отцовские рассказы о берсерках – неистовых воинах, с исступлением бросающихся в бой без кольчуг, грызущих щиты, воющих подобно диким зверям... Впрочем, наваждение прошло уже через мгновение. А вот тревога за несчастного перепуганного трактирщика так и осталась.

Колебаться Олаф не стал: сразу же тронул верзилу за плечо:

– Обожди-ка, почтенный!

Тот напрягся, ожег Олафа злобным взглядом. Но в следующий же миг гнев на его лице сменился испугом и изумлением.

– Ха́рятуга мэйнс?..

Теперь уже опешил и сам Олаф. На языке его родителей «хе́рртоги мин» означало «мой полководец», и вряд такое созвучие могло быть случайным. Видимо, верзила обратился к нему по-готски, а готы, если верить старым сказаниям, жили в давние времена по соседству с народом Олафа и говорили на похожем наречии. И тогда получалось, что оба, и верзила, и трактирщик, приняли Олафа за какого-то военного вождя.

Догадка Олафа вовсе не обрадовала – скорее, наоборот, огорчила. Эх, ну вот почему он не Робин Добрый Малый, каким того изображают в гуляющих по Придайну байках? Уж Робин бы точно не растерялся, обернул бы недоразумение в свою пользу! А тут не знаешь, как из всего этого и выпутаться!

В итоге Олаф так и не решился ни подыгрывать верзиле-готу, ни разуверять его. Впрочем, сейчас явно было и не до выяснений, кто есть кто. Куда больше Олафа беспокоила судьба несчастного трактирщика. Даже если тот в чем-то и провинился, вряд ли следовало отдавать его без суда на расправу.

– В чем вина этого человека? – спросил он – разумеется, по-прежнему по-латыни. Шальную мысль перейти на родной язык пришлось отбросить сразу же: Олаф плохо понимал даже саксов и англов, а их язык, по слухам, походил на наречие северян куда больше, чем готский.

Вопреки опасениям Олафа, гот тоже вернулся на латынь.

– Выслушай меня, мой дуке! – горячо воскликнул он. – Этот человек – мошенник, каких свет не видел!

«Дуке? – лихорадочно соображал тем временем Олаф. – Это дукс, что ли? Глава военного округа? О господи!..»

– Этот негодяй обманом выманил у меня и моих друзей огромные деньги – за сор, за грязь! – яростно выплевывал слова гот, потрясая короткой, совершенно римского облика спатой. – Клянусь святым Никетасом, он заплатит за это сполна!

Тут трактирщик, по-прежнему валявшийся у Олафа в ногах, задрожал всем телом.

– О благородный гот, спаси меня! – вскричал он срывающимся голосом.

– А ну подымайся! – тут же рявкнул гот. – Сейчас я тебя спасу, сма́рна!

– О!.. – простонал трактирщик. – Милостивый дуке!

И он принялся, подвывая, лобызать Олафу башмаки.

Олаф дернулся, отступил на шаг. Сделалось вдруг противно, и отчаянно захотелось остановить всё это нелепое представление.

– Поднимись, – приказал он.

Трактирщик немедленно замолчал и зашевелился. Затем неуклюже, с кряхтением он встал на ноги. На его одутловатом лоснящемся лице немедленно нарисовалась плаксивая гримаса.

Не выдержав, Олаф отвел глаза. Взгляд его невольно задержался на готе. Тот стоял с багровым лицом, со сведенными вместе косматыми бровями и явно едва сдерживал ярость.

– Сколько он тебе должен? – спросил гота Олаф.

– Тремисс, – сухо ответил тот. – И еще два тремисса моим друзьям.

Не удержавшись, Олаф присвистнул. Вместе это выходил как раз солид – цена неплохой молочной коровы.

– Я всё отдам, милостивый дуке! – тут же возопил трактирщик.

Гот брезгливо сморщился.

– Он думает, что всё продается и покупается, – буркнул он и сплюнул. – Эти римляне совсем позабыли, что такое честь. Да он, поди, и слова-то такого не слышал!

Слово «честь», однако же, гот произнес все-таки по-латыни, «хонор».

– Акилина! – закричал между тем трактирщик. – Где тебя черти носят?!

– Бегу-бегу, падре, – сразу же послышался испуганный голосок из-за занавески. Затем оттуда вылетела девчонка-подросток – низенькая, смуглая: точь-в-точь пиктонка, разве что лицо у нее было без клановых узоров да без блестяшек-украшений. Олафу поначалу даже почудилось, что она и кричала-то по-пиктски.

– Вот, почтенный домнэ Гунди, – оттарабанила девчонка, протягивая готу большую желтую монету.

Тот вдруг настороженно уставился на нее.

– А откуда ты знаешь мое имя?

– Так это самое... – девчонка растерянно захлопала длинными ресницами.

– А ну цыц! – рявкнул вдруг трактирщик. Похоже, он хотел выкрикнуть что-то еще, но внезапно осекся и застыл с полуоткрытым ртом. Помолчав, он опасливо посмотрел сначала на Олафа, а затем на гота и заговорил уже совсем иначе.

– Прошу прощения, почтенные господа, – вкрадчиво произнес он. – Сколько уж учу дочку быть почтительной с гостями – а она всё никак не выучится...

Сказав это, трактирщик слащаво улыбнулся и повернулся к девчонке:

– Ступай, Акилина, ступай!

Та поклонилась готу, потом с сомнением посмотрела на Олафа, наконец поклонилась и ему тоже, а затем быстро, почти бегом направилась к занавеске. Трактирщик хмуро проводил ее глазами.

Гот тоже посмотрел вслед девчонке, затем поднес к лицу монету.

– Та самая, с выщербинкой, – хмыкнул он удовлетворенно, а потом покачал головой и с задумчивым видом произнес: – Ох и повезло тебе, каупо! Ты даже представить себе не можешь как!

Трактирщик отрешенно уставился в пол, потом несколько раз кивнул.

А гот неожиданно ухмыльнулся:

– Кстати, каупо, с тебя кувшин ячменного. Уж теперь-то ты не отвертишься!

* * *

За порогом гот вдруг хлопнул Олафа по плечу. Тот, и без того пребывавший в напряжении, резко обернулся. Ничего хорошего от своего непрошеного спутника он не ждал.

Однако гот оскалил зубы в широкой добродушной улыбке.

– Я Гу́ндульф, сын Гу́ндемара, вольный бродяга из Толеду! – гордо объявил он и выжидающе посмотрел на Олафа.

Пришлось тоже представляться. Конечно, оказаться уличенным в самозванстве, пусть даже и в нечаянном, Олафу не хотелось совершенно. Однако недоразумение все равно следовало прекратить, и это перевесило.

– Олаф, сын Эгиля, – отозвался он. Затем добавил, чтобы разом покончить со всеми недомолвками: – Я с большого корабля, который прибыл на рассвете. Разыскиваю пропавшего моряка.

– Того рыжего бритта? – снова нахмурившись, спросил гот.

Олаф покачал головой. Потом, подумав, решил уточнить.

– Бритт сам найдется, – буркнул он. – Тут еще где-то ирландец заплутал.

– Кто-кто? – озадаченно переспросил гот.

– Гиберниец, – пояснил Олаф.

– А... Нет, гибернийцев не видел, – и гот покачал головой.

– Эх, жаль, – вырвалось у Олафа.

Взгляд гота сделался задумчивым.

– А ты вовсе не прост, Олаф, сын Эгиля, – медленно вымолвил он. – Говоришь на книжной латыни, знаешь слово «гиберниец»... Ты ведь не простой моряк, верно?

– Да я вообще не моряк, – признался Олаф. – Я... – тут он невольно задумался. Как бы объяснить, что такое естественный факультет?

– Я ученик лекаря, – нашелся наконец он.

Гот хмыкнул. А затем неожиданно спросил:

– Уж не из Кер-Сиди ли, часом?

Олаф непроизвольно кивнул. И, конечно, немедленно пожалел об этом. Гот и с самого-то начала ему не слишком нравился, а теперь и вовсе показался подозрительным. Был он каким-то неправдоподобно догадливым и вдобавок слишком уж быстро протрезвел.

– Какая разница? – неловко попытался выкрутиться Олаф.

Увы, гот лишь ухмыльнулся:

– Вижу теперь: точно, оттуда. Англ?

В ответ Олаф молча покачал головой. Улыбку он сумел сдержать. К подобным ошибкам ему было не привыкать: Олаф сталкивался с ними чуть ли не с рождения. В раннем детстве он просто недоумевал, когда его называли саксом или англом, став постарше – начал обижаться, повзрослев – сделался равнодушен. А теперь вот обрадовался. Наваждение развеялось, проницательность гота перестала казаться сверхъестественной.

Приободрившись, Олаф стал приводить в порядок мысли. Первым делом он подвел итоги своему походу. Те оказались не особо утешительны: Лиах так и не нашелся, Танни осталась на попечении едва знакомого моряка, Родри бродил где-то по городу без пригляда, а времени, судя по всему, прошло уже немало.

– А ты и правда здорово смахиваешь на молодого картахенского дукса, – ухмыльнулся между тем гот. – Я так и думал, что это он заявился в стабелу, – пока не понял, что ты не говоришь по-нашему. А толстяк Домитиу так небось ни о чем и не догадался!

И он громко, весело захохотал.

Занятый своими мыслями Олаф машинально поддакнул.

– Вот и не терялся бы! – осклабился гот. – Дочку бы его сосватал, получил бы стабелу в приданое...

– Стабулюм-то мне зачем? – опомнился наконец Олаф.

– Во дает! – воскликнул гот и снова расхохотался. – Зато зачем дочка, он даже не спрашивает!

Тут Олафу сделалось совсем неловко – словно ему и в самом деле предложили променять Каринэ на «пиктонку» из заезжего дома. Должно быть, это как-то отразилось у него на лице – во всяком случае, гот тут же блеснул шалыми глазами и с довольным видом ощерился, явно наслаждаясь его замешательством.

Вскоре, впрочем, гот сжалился.

– Ничего, парень, не робей, – подмигнул он Олафу. – Меня тоже, случалось, принимали за важную персону.

«А кто ты на самом деле, интересно?» – мелькнуло у Олафа в голове. Вслух, правда, он ничего не сказал.

Но гот словно подслушал его мысли.

– Ну а я... – поморщившись, он махнул рукой. – Видишь ли, парень, иногда случается, что непочтительные сыновья остаются без наследства.

Кажется, гот собирался сказать то-то еще. Но не успел. Позади, в заезжем доме, что-то хлопнуло, затем раздались топот, звон и отчаянные крики.

– Васконская дура! – хрипло орал мужчина. – Дармоедка!

– Не надо, падре! Не надо! – пронзительно верещала женщина.

– О! – хмыкнув, прокомментировал гот. – Толстяк Домитиу дочку гоняет.

Словно услышав его слова, из заезжего дома внезапно вылетела перепуганная «пиктонка». Накидка слетела с ее головы, обнажив черные кудрявые волосы. Охнув, «пиктонка» остановилась, испуганно обернулась. Затем, на мгновение замешкавшись, она подхватила с земли упавшую накидку и снова побежала. Олаф, оказавшийся у нее на пути, едва успел отскочить в сторону. А в следующий миг «пиктонка» с разбегу врезалась в гота.

– Ого! – только и смог вымолвить тот.

«Пиктонка» посмотрела на него жалобным, затравленным взглядом.

– Домнэ Гунди!.. – воскликнула она и, внезапно побледнев, громко ойкнула.

– А ну стой, паршивка! – донеслось у Олафа из-за спины.

Прежде чем Олаф успел опомниться, между ним и готом вклинился толстяк-трактирщик. «Пиктонка» тотчас же опрометью метнулась готу за спину. В следующий миг тот резко вскинул руку.

– Остановись, домнэ Домитиу! – повелительно произнес он и примирительным тоном продолжил: – Остынь. Потом объяснишь, что она такого натворила.

Трактирщик замер. Круглое лицо его вытянулось, затем исказилось в страдальческой гримасе.

– Что ты, почтенный... – растерянно пролепетал он. – Это всё пустяки, наши семейные дела...

Гот недоверчиво хмыкнул. «Пиктонка» осторожно выглянула из-за его спины и тут же спряталась обратно.

– Бегу-бегу, домнэ Домитиу! – внезапно раздался позади звонкий юношеский голос. Гот озадаченно хмыкнул, затем на его лице появилась веселая ухмылка.

– Ох, почтенный, остановил бы ты его, а? – с безмятежным видом произнес он, пристально глядя на трактирщика и неторопливо нащупывая рукоять висящей на поясе спаты.

Трактирщик поспешно кивнул. Затем он на удивление прытко развернулся и суетливо замахал обеими руками, то ли кого-то останавливая, то ли, наоборот, призывая.

Невольно последовав его примеру, Олаф обернулся тоже. И застыл, ошеломленный открывшейся ему картиной.

Вдоль стены заезжего дома прямо к ним со всех ног мчался недавний знакомый – глуповатый верзила-работник. Мчался и размахивал длинной толстой дубиной, очень похожей на обломок оглобли.

– Лукиу, Лукиу! – отчаянно закричал трактирщик.

– Сейчас-сейчас, домнэ Домитиу! – воодушевленно отозвался работник, подлетая к готу и вздымая дубину над головой.

Темные выпуклые глаза трактирщика сделались совсем огромными.

– Сто-о-ой! – взревел он.

Увы, работник не обратил на крик никакого внимания. Дубина стремительно понеслась вниз.

Гот увернулся. Прятавшаяся за ним девушка – не успела.

В следующий миг гот выбил палку из рук работника. Затем, взмахнув спатой, с силой ударил его клинком плашмя. Обезоруженный работник рухнул на колени, скрючился, схватился за бок. А Олаф без промедления бросился к девушке.

«Пиктонка» неподвижно лежала на на боку, обхватив плечо рукой, и тихо, монотонно подвывала, словно баюкала ребенка. Когда Олаф опустился перед ней на колени, девушка чуть шевельнулась, на мгновение замолчала, но тут же застонала снова. Устроившись поудобнее, Олаф осторожно потянулся к ее плечу.

В следующий миг его накрыла тень.

– Не трожь ее, дуке, – внезапно послышался над головой голос трактирщика. Олафу почудились в нем сразу и робость, и угроза.

– Я знаю, что делаю, – твердо произнес он. – И я никакой не дукс.

Трактирщик не ответил, но и не отошел. А Олаф занялся тем, чему его научила несколько лет назад мэтресса Бриана, – диагностикой и первой помощью.

* * *

Пока Гундульф усмирял разбушевавшегося Лукиу, хмель совсем выветрился из его головы. А вместе с винным дурманом его покинул и весь боевой задор, казавшийся теперь несусветной глупостью. Угораздило же его вмешаться в чужую семейную свару – и чего ради? А главное, многого ли он этим добился? Ну победил неуклюжего, совершенно не обученного бою парня, вчерашнего деревенского пастуха, – о да, это, конечно, было образцом рыцарской доблести! Зато не защитил дочку трактирщика – и ее ранение тяжким грузом легло на его совесть. А не вмешался бы он – ну получила бы девчонка пару тумаков от отца, тем бы дело и кончилось...

Больше же всего ему не хотелось, чтобы слухи о позорном поединке дошли до короля. Тот уже давно только и искал повода, чтобы расправиться с опальным нобилем, так что лишний раз напоминать о своем существовании Гундульф остерегался. И если девочка серьезно покалечилась...

Неприметно, краем глаза, он посмотрел на распростертую на земле девушку, потом перевел взгляд на колдовавшего над нею парня, удивительно похожего на картахенского дукса. Парень – кажется, его звали Ульфом – вроде бы и в самом деле знал толк в лекарском искусстве. По крайней мере, скособоченное плечо девочке он, похоже, выправил.

– Как она? – осторожно спросил Гундульф, указав взглядом на девушку.

– Клавикула сломана, – недовольно буркнул парень.

Латынью Гундульф не просто владел: она была для него таким же родным языком, как и готский. Однако слово «клавикула» вызвало у него недоумение. При чем тут был какой-то «ключик», если речь шла явно о костях?

– Это опасно? – пряча тревогу и опасаясь выдать свое невежество, поинтересовался он у парня.

– Для жизни – нет, – так же хмуро ответил тот. – Но нужно, чтобы она срослась правильно. Тут в городе врач есть?

Гундульф задумался.

– Я нездешний, – признался он наконец. – Слышал, правда, что здесь есть какой-то Хайме, сын Эзры, но сам...

– Что-о! – внезапно перебив его, вскричал трактирщик. – Да чтобы я доверил свою дочь иудею!

– Он хороший врач? – спокойно, словно не замечая его гнева, спросил парень.

Вместо ответа трактирщик сморщился и демонстративно отвернулся.

– Пелагиу его хвалил, – ответил за него Гундульф.

Парень благодарно кивнул и тут же деловито поинтересовался:

– Можно ли его сюда позвать?

Увы, где искать этого Хайме, Гундульф не имел ни малейшего представления. В По́рту он пребывал всего несколько дней и если что и успел выяснить за это время, так это местонахождение «Белого орла» и прочих приятных заведений. Дом врача в их число, разумеется, не входил.

– Не знаю... – начал он.

– Я! Я знаю! – раздался вдруг за его спиной громкий голос Лукиу. Непроизвольно Гундульф обернулся – и облегченно перевел дух.

Злосчастный трактирщиков работник как ни в чем не бывало стоял на ногах. Был он теперь без дубины, да и вообще имел вид не злобный, а испуганный и встревоженный. Что ж, по крайней мере, рука Гундульфа не подвела, и Лукиу отделался ушибом!

– Домнэ Домитиу! – выкрикнул тем временем Лукиу. – Я знаю, где живет домнэ Хайме! Давайте я сбегаю, домнэ Домитиу?

– Я тебе сбегаю, дурак! – рявкнул трактирщик в ответ.

Лукиу удивленно уставился на него, моргнул, затем недоуменно протянул:

– Домнэ Домитиу... Да как же так?..

Гундульф едва сдержал вздох. Такое отношение к иноверцам он видывал не раз и прежде, но никогда его не понимал и не разделял. Может быть, потому, что и сам был, по нынешним меркам, не совсем православным.

Еще век назад весь его народ исповедовал веру, которую позже объявили ложным, искаженным христианством. Вот только хранившаяся в родительском доме «неправильная» Библия была почему-то написана на настоящем языке готов, а «правильная» – мало того что на латыни, так еще и на старинной, не всегда понятной даже истинным потомкам римлян. Должно быть, поэтому Гундульфа и не смущало никогда, что в его семье исправно ходили в церковь на латинские мессы, а до́ма втайне продолжали молиться по старому обряду. И кто знает, возможно, именно благодаря этому упорному следованию вере предков они, одни из немногих среди иберийских визиготов, не забыли родное наречие, не перешли на латынь окончательно? Ну и мог ли он, тайный последователь учения Ария, осуждать тех, кто хранил верность еще более древнему исповеданию?

Вот только вступиться за неведомого иудея он остерегся. А ну как тот же трактирщик, скользкий, похожий на огромную лягушку Домитиу, заподозрит в нем арианина и донесет? Так что всё, на что Гундульф решился, – это похвалить лекарское искусство иудея, сославшись на слова своего нового приятеля-грека. Увы, не помогло...

Зато парень-сакс не растерялся. И, судя по всему, оказался куда сообразительнее Гундульфа.

– Почтенный доминэ Домити! – обратился он к трактирщику на своей странной «книжной» латыни. – Смотри: мне самому с ее переломом не справиться. Или мы зовем здешнего врача, или я не ручаюсь за судьбу ее руки. Ну или везем ее на наш корабль, хотя это было бы не самое разумное решение.

Трактирщик на мгновение задумался, потом кивнул.

– Давай на корабль. Во сколько мне это обойдется?

Парень пожал плечами.

– Я не знаю. И вообще не уверен, что мэтр Кай... что корабельный врач согласится ее принять.

И он снова наклонился над девушкой, помогая ей приподняться.

Выслушав парня, трактирщик угрюмо кивнул. Затем он поманил пальцем работника.

– Лукиу! Поможешь отвести домну Акилину в порт!

Тот радостно осклабился:

– Сейчас-сейчас, домнэ Домитиу! – и, придерживая ушибленный бок, довольно шустро направился к девушке. Та уже сидела к этому времени на земле и с опаской посматривала то на парня, то на Гундульфа, то на отца.

При приближении Лукиу девушка отшатнулась. В ее больших темно-карих глазах нарисовался неподдельный ужас. Еще через мгновение она вскрикнула и схватилась за плечо.

– Эх!.. – невольно вырвалось у Гундульфа.

– Сейчас-сейчас, потерпи чуточку, – громко прошептал парень девушке, осторожно дотрагиваясь до ее пострадавшей руки.

Тем временем Лукиу остановился шагах в трех от Гундульфа, затем медленно повернул к нему унылое лицо.

«Вот лучше бы ты так тогда стоял, а не размахивал дубиной!» – зло подумал Гундульф, но все-таки промолчал. Сейчас он из последних сил сдерживал в себе гнев, как подобало христианину, хотя рука его так и тянулась к спате. Да будь Гундульф, а не этот толстяк, отцом покалеченной девчонки – тупица Лукиу после такой выходки живым бы не остался!

Видимо, у парня-лекаря настрой был примерно таким же: во всяком случае, на Лукиу он смотрел очень неласково. А когда тот попробовал было приблизиться к девушке еще на полшажка, парень громко выкрикнул:

– Ну-ка отойди прочь!

Лукиу бессмысленно уставился на него, затем лихорадочно повертел головой.

– Домнэ Домитиу! – вдруг проблеял он дрожащим, совсем не вязавшимся с его могучим ростом, голоском. – Что же мне делать-то теперь?..

«С глаз долой убраться», – чуть слышно пробормотал Гундульф.

Трактирщик, однако же, словно расслышал его слова.

– Уберись с глаз долой, ослиная башка! – прикрикнул он на Лукиу.

Тот быстро закивал, попятился. Гундульф хмуро проводил его взглядом до самой стабелу. Тем временем трактирщик наконец соблаговолил подойти к дочери и даже присесть рядом с парнем-лекарем.

Некоторое время эти двое тихо переговаривались. Девушка молча смотрела на них широко раскрытыми, как у испуганной серны, глазами. Затем парень поднялся и неторопливо, чуть заметно прихрамывая, направился прямиком к Гундульфу.

– Доминэ... Гэндальф, правильно?

– Гундульф.

Парень вдруг смутился – аж щеки раскраснелись, как у благородной девицы.

– Доминэ Гундульфэ, – поправился он, – могу ли я попросить тебя о помощи?

Конечно, Гундульф раздумывать не стал: на раненую трактирщикову дочку было больно смотреть.

– Помочь довести девочку до иудея? Разумеется.

– Нет, не до иудея... – парень досадливо поморщился, потом бросил недовольный взгляд на оставшегося подле дочери трактирщика. – Сначала до моей доброй подруги – она тоже училась медицине, – а потом, может быть, до лодки.

– Ни в какую? – спросил парня Гундульф.

Тот понял с полуслова.

– Упрямый, как осел, – откликнулся он вполголоса. – Так что...

Гундульф кивнул в ответ.

– Хорошо.

* * *

Осторожно, прячась сразу и от солнца, и от людских глаз, Родри крался по узким переулкам. Впрочем, люди ему и без того встречались лишь изредка: видимо, жара была не по нраву даже хорошо знакомым с ней местным жителям. Один раз на пути Родри попался чумазый подросток. Мальчишка показался вроде бы незнакомым, не из обобравшей его ватаги. Однако искушать судьбу больше не хотелось, и Родри предпочел обойти его стороной. Немного погодя ему на глаза попался римский монах с костлявым лошадиным лицом и бритым теменем. Монах сидел возле стены часовни, укрывшись в тени навеса, и что-то тихо бормотал, неторопливо перебирая темные бусины висящих на шее четок. Крупный крючковатый нос в сочетании с черной сутаной делали его похожим на огромного ворона.

Во́ронов, как и воро́н, Родри, проведший детство рядом со священной рощей Брана, уважал, но в то же время и опасался. К тому же монах, несмотря на неправильную тонзуру, поначалу показался ему похожим еще и на брата Бенезека – келаря монастыря на Инис-Вайре, того самого, у которого Родри недавно выманил сутану. Так что заговорить с ним Родри решился лишь после некоторых усилий над собой.

– Где тут можно купить вина, честной брат? – собрал он латинскую фразу.

Монах оторвался от четок, затем укоризненно покачал головой.

– Мир тебе, путник, – хриплым каркающим голосом отозвался он, сделавшись еще больше похожим на ворона. – Ох не о том думаешь! Совсем не о том!

– Честной брат, очень надо, – изобразив дурашливую улыбку, Родри развел руками. Он бы с удовольствием добавил еще и что-нибудь наподобие «душа просит», но запаса латинских слов уже не хватало.

Монах скривился.

– Пойди к «Белому орлу», – буркнул он и снова уткнулся в четки.

Разумеется, толку с такого ответа для Родри было немного. Он и без того уже знал, что в заезжий дом с орлом на вывеске ирландец не заходил. А уж после своей проделки с навозом Родри опасался даже близко подходить к этому заведению.

– Эх, честной брат... – вздохнул он и уже совсем было поплелся дальше.

– А ну-ка постой! – окликнул его вдруг монах.

Родри нехотя обернулся. Монах хитровато поглядывал на него прищуренным глазом.

– Гиберниец? – вдруг спросил он.

Родри утвердительно кивнул. Слово «Гиберния» он знал: так ученые мужи из римских монастырей Мерсии и Кента величали Эйре, исконную землю гаэлов и будто бы родину его легендарного деда Альберона. А уж выдавать себя за гаэла Родри было не привыкать!

– Небось своего земляка ищешь? – продолжил монах.

В ответ Родри изобразил простодушную улыбку.

– Так и есть, честной брат, – ответил он по-прежнему по-латыни, но теперь уже старательно подделывая певучий мунстерский выговор. – С самого утра запропастился.

– Ходил тут один, – загадочно ухмыльнулся монах, – и, между прочим, тоже выпивку разыскивал.

– Ну и куда он пошел?

– Так тебе выпивка нужна или все-таки тот гиберниец? – ответил монах вопросом на вопрос.

– Да черт с ней, с выпивкой, – махнул рукой Родри. – Мне бы друга отыскать!

Монах недовольно поморщился, затем торопливо осенил себя крестным знамением.

– Грех это – нечистого поминать, – поджав губы, назидательно произнес он и погрозил желтым узловатым пальцем.

– Прости, честной брат, – пробормотал Родри, добросовестно придав лицу постное выражение.

– Я-то прощу, а вот Господь... – занудел было монах, явно намереваясь прочитать целую проповедь о вреде сквернословия.

Выслушивать его у Родри не было ни терпения, ни времени.

– Честной брат, а тот гаэл был такой загорелый и с черной бородой? – перебил он взволнованно.

Монах озадаченно посмотрел на него, потом кивнул.

– Куда он пошел, добрый брат? – воскликнул Родри с тревогой. – Ведь если я его не догоню – тут такое стрясется!

Недовольство на лице монаха сменилось настороженным любопытством.

– Хм... – тихо произнес он и, чуть подумав, перекрестился.

– Ох, добрый брат! – тотчас же подхватил Родри. – Да Лиаху нашему к хмельному и на милю подходить нельзя! Если он хотя бы каплю выпьет – он же весь город разнесет!

Монах промолчал, однако с сомнением покачал головой.

– Вот правда же разнесет! – вскричал Родри. – Ты, честной брат, про фениев когда-нибудь слыхал? Знаешь, какие это воины, – куда до них легионерам Цезаря! А Лиах как раз из них!

– Фении? Хм... – монах с сомнением посмотрел на него, ненадолго задумался. – Нет, не слышал про таких.

По правде говоря, про фениев Родри и сам-то знал немного – ровно то, что слыхивал от думнонских и камбрийских гаэлов. Те, рассказывая ему про это славное воинское братство, едва ли не каждый раз уточняли, что жили фении на Эйре в стародавние времена, а потом почти все сгинули в битве с королевским войском. И уж разумеется, не то что Лиах – даже сам капитан Гарван О'Блойд никак не мог принадлежать к их числу.

По счастью, монах о фениях, видимо, не знал вообще ничего. Это-то Родри и помогло. Вряд ли, конечно, монах до конца поверил его россказням, однако все-таки забеспокоился. И тогда Родри подлил еще немножко масла в огонь.

– Слыхал, как фении изгнали римлян с Эйре? – поинтересовался он вкрадчиво.

Монах уставился на него уже с нескрываемой тревогой.

– Ну так вот, – зловеще провозгласил Родри. – Когда римляне приплыли... – и он принялся на ходу сочинять историю о жутком побоище, припоминая материны рассказы о саксонской войне.

Монах прервал его очень быстро.

– Послушай, гиберниец! – хрипло вымолвил он. – А скажи-ка, эти самые фении – они добрые христиане?

Родри немного помялся, исподволь поглядывая на монаха. Сейчас ему явно не хватало запаса латинских слов, поэтому их пришлось тщательно подбирать.

– Ну как тебе сказать, честной брат... – заговорил он наконец. – Благодаря святым Патрику и Колуму гаэлы стали христианами, но... Есть христиане Камбрии и Эйре, а есть христиане саксов и Рима. Обычаи у нас разные, наши монахи даже голову бреют иначе. Я-то по миру погулял, знаю, что в Риме монахи ничуть не хуже, чем на Эйре. А вот фении – они такие: в Троицу веруют, а саксонских монахов не жалуют – ну и римских с ними заодно.

– Ох... – монах вдруг цепко ухватил Родри за рукав. – Послушай, добрый гиберниец, не мог бы ты сбегать за ним – а то...

Родри немедленно кивнул.

– Куда?

– В церковь, что на площади, – взволнованно ответил монах. – Я этого... финия отправил туда за вином.

Тут уж удивился даже Родри.

– За вином? – не поверив своим ушам, переспросил он. – В церковь?

– Дело в том, что я из обители Святого Петра, – принялся объяснять монах. – Это в Ратисе, в двух днях езды отсюда. Там у нас виноградники, ну и... – Монах вдруг смутился, отвел глаза.

– Понял, – ухмыльнулся Родри. – Благодарю тебя, честной брат!

И, быстро развернувшись, он поспешил в сторону площади.

* * *

Жара понемногу начала спадать, но Родри этому вовсе не обрадовался. Горожане, еще недавно прятавшиеся по домам, теперь стали выбираться на улицы. Не хватало еще повстречать на дороге плешивого «грека» или кого-нибудь из его приятелей! А всего лучше было бы сейчас вообще никому не попадаться на глаза: как известно, слухами земля полнится.

По счастью, опасения Родри оказались все-таки напрасны: до площади он добрался без приключений. Даже вездесущие мальчишки не проявили к нему ни малейшего интереса.

Перед самой площадью Родри остановился. Затем осторожно выглянул из-за угла. И возликовал. Навстречу ему шел именно тот, кто был ему нужен!

Когда Родри заметил Лиаха, тот как раз пересекал площадь. Двигался он неуверенно, покачиваясь, и прижимал к груди что-то большое и округлое.

– Эй! – крикнул Родри.

Лиах чуть переменил направление, прошел еще немного и наконец остановился шагах в десяти. Затем он медленно повертел головой.

– О! А ты откуда тут взялся? – вдруг громко воскликнул он по-гаэльски.

Глаза у Лиаха подозрительно блестели. А округлый предмет в его руках оказался небольшим бурдюком. Лиах нянчил его, как заботливый отец младенца. В целом же вид у ирландца был благодушный и счастливый – вовсе не такой, как Родри расписал доверчивому монаху.

– Да меня сюда леди Этайн послала, – неопределенно ответил Родри. Как раз Лиах-то от него не пострадал совсем, но Родри предпочел быть осторожным.

Лиах недоверчиво посмотрел на него и с сомнением хмыкнул.

– Так ведь я ей теперь служу, – гордо сообщил Родри. – Считай, рыцарь из ее дружины. Даже клятву верности дал, как полагается!

Разумеется, заявил он это не просто так: одно дело отвесить тумака приблудному бродяге и совсем другое – поднять руку на гленского рыцаря! К тому же самозванцем себя Родри, в общем-то, и не считал: он ведь и в самом деле поступил к леди Этайн на службу, да еще и дал клятву верности. А что и клялся, и служил он не по своей воле – кому до этого дело!

Услышав такое, Лиах снова хмыкнул – теперь уже от удивления.

– Ну иди, раз послала, – вымолвил он после некоторого раздумья.

– Да я уж всё сделал, – ухмыльнулся Родри в ответ.

– Ишь какой прыткий! – покачал головой Лиах. – Я тут полгорода исходил, пока питье нашел, а ты... – пошатываясь, как на палубе во время качки, он подошел к Родри вплотную, наклонился к самому его уху и, дохнув густым винным перегаром, гаркнул: – Что она хоть поручила тебе такое?

От неожиданности Родри отпрянул. Ухо пронзила резкая боль, как после удара, потом в нем противно зазвенело.

– Про то не велено говорить, – чуть придя в себя, заявил Родри и на всякий случай добавил: – Но ничего дурного. Ручаюсь.

Лиах важно покивал, а потом вдруг растянул губы в широкой улыбке:

– Вина хочешь, бритт?

В ответ Родри покачал головой:

– Некогда. Меня леди ждет. И тебя, кстати, тоже.

На самом деле отказ дался ему нелегко. Повезло еще, что ирландец добыл вино, а не пиво: к кислому напитку из забродивших ягод Родри так и не привык.

– Экий ты... – поморщился Лиах и с тоскою вздохнул: – Ладно, пошли уж!

До городских ворот они добрались без особых происшествий, разве что по дороге повстречался недавний знакомец монах. Завидев пошатывающегося «фения», тот сразу же подхватил подол сутаны и стремительно юркнул в узкий проулок.

– Что это с ним? – удивленно пробормотал Лиах слегка заплетающимся языком.

– Да так, пустяки, – махнул рукой Родри в ответ. – Не бери в голову, дружище!

* * *

За городской стеной Родри наконец перевел дух. Город он покинул без особого сожаления: слишком уж тяжело давались в нем даже самые заурядные проделки, да еще и приходилось всё время разговаривать на латыни. Зато здешняя дорога была по-настоящему хороша: широкая, мощеная, к тому же почти пустынная, несмотря на заметно ослабший зной и появившийся свежий ветерок, – что могло быть приятнее для путника!

Похоже, не сожалел об уходе из города и Лиах. Вино уже успело основательно затуманить ему рассудок, и теперь он, бурно размахивая руками, пытался рассказывать то о своих походах в дальние страны, то о славных подданных морского бога, которого он называл на гаэльский лад Маннананом. Впрочем, каждый раз Лиах быстро сбивался и, не закончив одного рассказа, тут же принимался за другой. Под конец он даже затянул какую-то гаэльскую песню, никогда прежде Родри не слышанную:

Я про́дал корову, быка и коня

(Также котел и мешок ячменя),

А Мо́рин клялась, что дождется меня,

Тайну на сердце храня!

Я куррах построил всего за три дня,

В море меня проводила родня,

Но знал я, что Морин дождется меня,

Тайну на сердце храня!

Ходил по морям я, судьбу не кляня,

После вернулся и сел у огня,

Да только подруга забыла меня,

Не вспоминала ни дня!

И даже когда пришлось сойти с торного пути на узенькую тропинку, ведущую к роще, никто из них не огорчился. Лиах, допев последний куплет, вновь принялся что-то взахлеб рассказывать – вот только язык у него уже совсем заплетался, и Родри разбирал хорошо если половину слов. Сам же Родри помалкивал, предвкушая заслуженную похвалу от леди Этайн и едва сдерживая довольную ухмылку.

Так они вдвоем и ввалились под тень сероватых, словно покрытых дорожной пылью деревьев. Тут-то Родри и остолбенел – сразу от двух нежданных встреч.

Первой, кого увидел Родри, внезапно оказалась давешняя девчонка из заезжего дома. Со страдальческим выражением лица она сидела на земле, прислонившись спиной к дереву. Над девчонкой склонилась сосредоточенная и хмурая леди Этайн. А рядом с ними деловито обстругивал ножом толстую палку рыжебородый Торин.

Однако куда больше удивила и насторожила Родри другая встреча. Совсем неподалеку от Торина мирно беседовал с «саксом» высокий мужчина в желто-зеленой тунике. Разумеется, Родри узнал его сразу. Это был приятель плешивого «грека», один из незадачливых покупателей «камня египетских философов».

________________________________________

1Бескрылая гагарка (Pinguinus impennis), в нашем мире вымершая в середине XIX века.

Глава 14. Этайн и Аквилина

День уже перевалил за середину, но ни Лиаха, ни отправившихся за ним Родри и Олафа всё не было и не было. Зато жара начала помаленьку спадать. Голова у Таньки если и не совсем перестала болеть, то определенно прояснилась. А любознательность у нее и без того никуда не пропадала.

Чтобы скоротать время, Танька принялась обследовать оливковые деревья. С сосредоточенным видом она бродила между ними и тщательно осматривала нижние ветви в поисках поселившихся на них гусениц, жуков и прочих мелких созданий. Торин исподволь поглядывал на нее с любопытством, недоумением и даже некоторой опаской. Когда Танька ловила на себе его взгляд, ей каждый раз делалось неловко.

К некоторому Танькиному разочарованию, деревья оказались на удивление здоровыми: ни одного объеденного листочка не попалось ей на глаза. Впрочем, на паре оливок все-таки отыскались червоточинки, но плодики оказались совсем незрелыми и очень твердыми, так что расковырять их не удалось. Не попадалось больше и загадочных певцов с прозрачными перепончатыми крыльями. Лишь несколько пустых шкурок, оставшихся после их превращения из личинок, висели на толстых ветках, крепко вцепившись полупрозрачными ножками в шероховатую древесную кору.

В конце концов Танька не выдержала: махнув рукой на приличия, нахлобучила на голову шляпу, нацепила на нос темные очки и выбралась на опушку. Тут-то ей и начало везти. Сначала среди высокого бурьяна Таньке повстречался крупный, с хорошую осу длиной, паук. Он и окрашен был по-осиному: в желтую и бурую поперечную полоску. Растопырив ноги и устремив вверх похожее на желудь брюшко, паук неподвижно застыл в середине большой круглой паутины, украшенной странным узором в виде широкой белой полосы, изломанной зигзагом, как на гадючьей спине. Огромный паук, разом заставивший вспомнить и вооруженную жалом осу, и ядовитую змею, невольно вызвал у Таньки почтительную опаску1. Так что в баночку она стряхивала его очень осторожно, помогая себе пинцетом, чтобы и не уронить на землю, и не коснуться пальцами. И всё это время сердце у нее замирало от восторга – прямо как на первой полевой практике.

С пауком Танька, конечно же, справилась. Однако на этом-то запасы баночек у нее и закончились. А между тем на глаза ей одно за другим стали попадаться незнакомые, загадочные существа. Сначала на сухом чертополохе Танька обнаружила ярко-зеленое создание, отдаленно напомнившее ей кузнечика. Загнув вверх кончик вытянутого брюшка, «кузнечик» крепко вцепился в веточку двумя задними парами ножек, а переднюю сложил перед глазастой треугольной мордочкой, совсем как монах во время молитвы. Однако когда Танька дотронулась до чертополоха, «кузнечик» вдруг грозно растопырил передние ножки, разом превратившись из смиренного богомольца в готового к бою воина2.

Затем на соседний сухой листочек стремительно приземлилась крупная, невероятно тощая муха. Поджарое туловище, толстый хоботок и длинные, усаженные щетинками ноги придавали ей грозный, хищный облик. И действительно, в объятьях у мухи Танька почти сразу же заметила большого серо-зеленого жука. Пронзенный хоботком и обхваченный всеми шестью мушиными ногами, жук был совершенно неподвижен: видимо, укус оказался для него смертельным. С удивлением разглядывала Танька крылатую разбойницу и ее добычу: о хищных мухах она прежде не слыхивала никогда3. Конечно же, такую необычную находку следовало во что бы то ни стало поймать и сохранить для университетской коллекции!

Не придумав ничего лучше, Танька попробовала было поднести к мухе пинцет. Та, однако, оказалась бдительной. Почувствовав опасность, муха немедленно сорвалась с места и унеслась прочь, прихватив с собой несчастного жука. С «кузнечиком» получилось удачнее: ни улететь, ни ускакать тот даже не попытался – впрочем, крыльев у него не было и в помине, а тонкие, совсем не кузнечиковые, задние ноги едва ли годились для прыжков. Всё, что «кузнечик» предпринял, – это несколько раз ударил по пинцету передними ножками. Разумеется, справиться с крепким железным пинцетом он не сумел и вскоре оказался у Таньки в руке. Оставалось решить последнюю проблему – придумать, куда можно было бы его поместить. Конечно, о том, чтобы подсадить «кузнечика» к пауку, не могло идти и речи: на что способны эти вооруженные ядом восьминогие разбойники, Танька знала прекрасно. Не осмелилась она засунуть его и в баночку с крылатым певцом: больно уж грозно выглядел у того длинный острый хоботок! К тому же, по правде говоря, сам «кузнечик», вооруженный сильными, похожими на кривые клинки шипастыми передними ногами, тоже не внушал ей особого доверия.

На родном Придайне Танька, конечно же, вышла бы из положения: например, соорудила бы на скорую руку подобие пробирки из пустотелого стебля прошлогоднего дягиля. Увы, сейчас она была в Вестготском королевстве, среди незнакомой растительности, и ничего подходящего, как назло, не попадалось ей на глаза. Поначалу Танька все-таки надеялась дождаться возвращения Олафа и выпросить у него свободную баночку. «Кузнечик», однако, отчаянно рвался на свободу: он изгибал во все стороны продолговатое членистое туловище и яростно размахивал ногами-клинками, царапая ими пинцет. Вскоре Таньке стало ясно: если она промедлит еще немного, то либо упустит его, либо невольно повредит. Так и не придумав ничего лучше, она решилась обратиться за помощью к Торину.

Моряк, явно не сталкивавшийся прежде с университетскими «естественниками», даже не сразу понял, что́ от него хотят. Странный «кузнечик» особого впечатления на него, судя по всему, тоже не произвел: мало ли какие букашки живут на белом свете! Однако то ли Танька хорошо объяснила суть дела, то ли у нее сделался совсем уж несчастный вид, то ли Торин попросту не осмелился перечить высокородной сиде, но вскоре он все-таки согласился ей помочь.

– Ох, леди ши, я даже и не знаю, подойдет ли тебе это, – задумчиво произнес он, теребя густую бороду. – Но можно попробовать кое-что сделать. Вроде бы я у дороги видел кустик бузины – мы в детстве вырезали из них дудочки...

Торин вдруг замолчал, и его лицо расплылось в мечтательной, совсем детской улыбке.

– Отпустишь меня ненадолго, леди ши? – осторожно спросил он. – Я только веточку срежу – и сразу обратно.

Конечно же, Танька радостно кивнула.

* * *

Куст и в самом деле оказался бузинным. Разросшись возле придорожной канавы, он гордо возвышался над уже начинавшей буреть редкой травой – пышный, темно-зеленый, сплошь покрытый резко пахнущими желтовато-белыми соцветиями.

К бузине Торин подошел с некоторой опаской. Гаэлы испокон веков видели в этом растении «ведьмин куст», знак нехорошего, про́клятого места. Не отставали от них и бритты: те полагали, что бузина вырастает лишь над местами, где когда-то случилось убийство. А Торин был диведским десси по рождению, так что хорошо знал поверья и тех, и других. И покушаться на такой куст в других обстоятельствах он не решился бы ни за что. В детстве он решал проблему просто: отправляясь за материалом для очередной дудочки, всякий раз брал с собой заговоренный камешек да еще читал перед тем, как срезать веточку, защитное заклятье.

Конечно, камешек тот был давным-давно потерян, да и слова заклятья Торин с годами подзабыл. И все-таки, немного поразмыслив, он счел свою затею безопасной. В конце концов, об услуге его попросила не какая-нибудь деревенская девчонка, а самая настоящая гленская ведьма, к тому же еще и ши. А подозревать ее в коварстве Торин не мог и не хотел. Так что, прочитав на всякий случай «отче наш» и молитву святому Патрику вместо забытого заклятья, он решительно взялся за дело.

Подходящие ветки отыскались довольно быстро. Срезав на всякий случай сразу три штуки, Торин собрался было уже возвращаться. Но успел пройти лишь десяток шагов.

– Торин! – послышалось вдруг со стороны города. – Э-ге-гей!

Сначала Торин решил, что ослышался. Крик, однако, вскоре повторился.

– То-о-орин! – звал его кто-то вроде бы знакомый. Правда, то-то было и оно, что «вроде бы»: припомнить обладателя этого молодого, почти мальчишеского голоса Торину никак не удавалось. Появилась даже неприятная догадка: а что если это какой-нибудь из здешних ши обиделся на него из-за срезанных бузинных веток и теперь хочет отомстить?

– Как там леди Этайн? – донеслось до него немного погодя.

Сначала Торин немного успокоился: с чего бы кто-нибудь посторонний стал расспрашивать о леди ши? Затем его снова обуяли сомнения: как-никак, леди Этайн крещеная – а значит, волшебному народу вроде бы и не вполне своя. А что, если обитатели здешних холмов решили устроить ей какую-нибудь пакость?

И только потом он наконец сообразил: а что, собственно, мешает потребовать, чтобы кричавший назвался? Лгать у народа Дану не принято – значит, тот либо представится незнакомым именем, либо скажет что-нибудь совсем несообразное, уходя от ответа.

Так Торин и поступил.

– Эй, а ты кто?! – гаркнул он со всей мочи, сложив ладони рупором вокруг рта.

– О-олаф! – раздалось в ответ.

Тут наконец всё и встало на свои места. Олаф – таким диковинным именем звали белобрысого сакса, приятеля леди Этайн.

– Ей лучше! – прокричал Торин.

– Ага-а-а! – отозвался сакс. – По-о-онял!

И Торин, окончательно успокоившись, вновь направился в сторону рощи.

И снова прошел лишь десяток шагов. А на одиннадцатом удивленно остановился.

Навстречу ему стремительно неслась леди ши – со сбившейся на спину странной широкополой шляпой, с болтающимися на груди стекляшками для глаз, с распущенными волосами, с диковинными заостренными ушами, торчащими в стороны.

– Торин, Торин! – закричала она еще издалека. – Помоги мне, пожалуйста!

Пока Торин размышлял, кому это срочно понадобилась его помощь, леди подбежала к нему вплотную – запыхавшаяся, со странно лиловыми щеками. Бросилось в глаза, что она до сих пор зажимала в руке ту самую сикораху. Та, высунувшись из кулака, вертела острой, как у хорька, зеленой мордочкой и беспрестанно размахивала усами.

– Сейчас-сейчас, леди, – закивал Торин, с трудом подавив брезгливое чувство. – Как только сердцевину уберу – сразу ее туда и пристроим!

И указал взглядом на копошившуюся у леди в руке зеленую тварь.

– Ох... – ши отчего-то смутилась и полиловела еще больше. – Торин, я боюсь, что это будет слишком долго... Там Олаф и еще кто-то ведут сюда девушку! Она еле идет, шатается – я боюсь, что... Торин, ты не подержишь это создание, а я к ним сбегаю? Оно не жалится, только немного царапается – правда-правда!

От такой просьбы Торина аж передернуло. Но попробуй откажись, когда тебя просит об услуге дочь леди Хранительницы!

– Леди, я простой моряк, у меня грубые, неуклюжие руки, – наконец нашелся он. – Я бы с радостью тебе помог, но ведь ты огорчишься, если я его нечаянно раздавлю. Давай я лучше помогу добраться им! – и Торин указал рукой в сторону дороги, где и в самом деле объявились аж четыре путника: трое впереди и еще один чуть поодаль.

Затем, с трудом переведя дух после непривычно долгой речи, он с надеждой посмотрел на ши.

Та задумалась. Потом вдруг дернула острым ухом – словно комара отогнала. И ответила:

– Хорошо. Только будь осторожен, пожалуйста. И во всем слушайся Олафа.

* * *

По правде говоря, навстречу путникам Торин отправился с изрядным недоумением. Расстояние до тех было довольно большим, и разглядеть среди них девушку он был не в силах. Вернее, длинное одеяние Торин все-таки угадывал, но в том, что это было именно женское платье, а не, например, монашеская ряса или даже обычная гаэльская лейне, у него не было ни малейшей уверенности. И это при том, что на плохое зрение он не жаловался отродясь! А леди ши, получалось, сумела с еще большего расстояния высмотреть среди путников девушку, да еще и понять, что та еле переставляет ноги!

Вообще-то Торин и прежде встречался с похожими чудесами – корабельный механик называл их по-мудреному: «оптические приборы». Например, у их капитана, сэра Гарвана, была удивительная штуковина: труба со стеклами, делавшая далекое близким. Так, может быть, странные стеклышки, за которыми леди ши иногда прятала глаза, обладали таким же волшебным свойством?

За этими размышлениями Торин выбрался с тропинки на большую дорогу. Вскоре он уже мог рассмотреть всех четверых.

Знакомым среди них оказался лишь один человек – тот самый сакс по имени Олаф, с которым Торин недавно перекликался. Рядом с саксом, пошатываясь и едва переставляя ноги, брела невысокая чернявая девушка с землисто-серым лицом. По другую сторону от нее неторопливо шел высоченный рыжий бородач. А позади всех, шагах в пяти от девушки, пыхтя, отдуваясь и что-то бурча себе под нос, плелся сутулый красноносый толстяк.

– О, хорошо, что ты пришел, – заявил сакс, как только Торин с ним поравнялся. – Давай отойдем в сторонку!

Конечно, Торин несколько удивился, однако кивнул. Вдвоем они немного приотстали от остальных, и тогда сакс заговорил снова.

– Видишь вон того старика? – он показал на толстяка. – Сможешь его отвлечь?

Вопрос насторожил Торина еще больше. Мелькнула даже совсем нехорошая догадка: да уж не замышляется ли здесь какое-то злодейство?

– Зачем? – подозрительно поинтересовался он у сакса.

– Он не дает оказать помощь своей дочери, – хмуро отозвался тот. – Говорит, что я не лекарь и не должен ее лапать. А девчонка уже едва ноги переставляет.

Торин удивленно хмыкнул:

– А ты разве лекарь?

Как ни странно, сакс не задумываясь кивнул.

– Немного. Но в переломах костей все-таки смыслю.

Тут-то Торин и вспомнил: а ведь леди ши просила его слушаться Олафа – то есть вот этого самого сакса.

– Ладно, попробую, – неохотно согласился он и на всякий случай предупредил: – Только я в латыни почти ни бум-бум.

Это была правда. Необходимые для доброго христианина латинские молитвы Торин, разумеется, знал наизусть с детства, но смысла их никогда не понимал. Самое большое, на что он был способен, – это припомнить, что Бог в них по-латыни зовется «деус», а отец – «патер». Ну и еще с десяток слов Торин освоил в портовых тавернах и прочих злачных местах, любимых моряками. Этим всё его знание латыни и исчерпывалось.

– Он трактирщик, так что наверняка договоритесь, – словно подслушав его мысли, ободряюще подмигнул сакс и, не дожидаясь ответа, устремился вдогонку за остальными. Хмуро посмотрев ему вслед, Торин почесал голову и вздохнул.

Догнать толстого трактирщика оказалось, конечно же, несложно. А вот объясниться с ним получилось далеко не с первого раза: тот решительно не желал понимать ни бриттского, ни гаэльского. Каждый раз, когда Торин пытался с ним заговорить, трактирщик что-то невнятно бурчал в ответ и зло зыркал выпуклыми черными, как у греков, глазами. Сбавлять шаг и тем более останавливаться он даже и не думал.

После пятой безуспешной попытки терпение у Торина иссякло. Скрюченный, округлый, с колючим взглядом, трактирщик и без того напоминал ему ощетинившегося ежа, а когда он еще и недовольно фыркал... Конечно, Торин был самым настоящим гаэлом, но вырос-то он все-таки на Придайне и бриттский способ готовить ежиное мясо знал не понаслышке. Как же чесались у него сейчас руки поймать этого злобного толстяка, обвалять как следует в глине... Воображение нарисовало всё это Торину в таких подробностях, что ему сделалось не по себе. Торопливо перекрестившись, он забормотал «Отче наш», чтобы отогнать наваждение, не иначе напущенное самим сатаной.

Но дочитать молитву до последнего «амен» он так и не смог: поймал на себе взгляд трактирщика. Тот был не просто злым – разъяренным. А едва лишь Торин запнулся, как толстяк разразился целым потоком латинских слов – среди которых, конечно же, не оказалось ни «патера», ни «деуса».

– Херети́кэ! Бласфемадо́рэ!4 – вопил он, надвигаясь на опешившего моряка толстым брюхом и медленно, но верно оттесняя того в сторону города.

Когда Торин наконец опомнился, первым делом он бросил взгляд на дорогу. Убедился, что сакс и его спутники уже почти добрались до рощи. И внутренне ухмыльнулся. Так или иначе, а поручение сакса он исполнил.

* * *

Едва лишь сзади донеслась сочная брань разъяренного домнэ Домитиу, Олаф замедлил шаг.

– Гундульф! – позвал он.

Гот повернулся к нему, вопросительно посмотрел.

– Давай-ка ускорим дело, – предложил Олаф. – Умеешь носить раненых?

– Ишь как заливается, – хмыкнул Гундульф вместо ответа, кивнув на отставших трактирщика и моряка, однако тотчас же деловито продолжил: – Объясни, что надо делать.

– Перехвати мне вот здесь, – Олаф показал на свою руку чуть выше запястья.

Со второй попытки им удалось организовать правильный «замо́к из трех рук» – как раз такой, как Олафа учили на медицинской практике. Еще некоторое время ушло на то, чтобы уговорить Акилину усесться на него: та поначалу ни в какую не желала, чтобы мужчины несли ее на руках. Зато потом дело пошло на лад. Вдвоем Олаф и Гундульф быстро понесли смущенную и по-прежнему изрядно испуганную девушку в сторону оливковой рощи.

– Там тебя еще посмотрит наша домина Этайн, она тоже лекарка, – попытался успокоить Акилину Олаф. Похоже, это подействовало: девушка быстро кивнула и вроде бы немного расслабилась. Сам Олаф тоже почувствовал некоторое облегчение. Общество Танни, как ему казалось, должно было вполне устроить не только саму Акилину, но и ее отца-самодура. Вряд ли тот стал бы противиться, если бы его дочери оказала помощь девушка-лекарка.

В своих предположениях Олаф не учел всего одной мелочи. Но эта мелочь едва не стала роковой.

* * *

Кем-кем, а робкой и изнеженной барышней юная Домития Акилина не считала себя определенно. К своим пятнадцати годам она успела повидать в отцовской стабелу всякое: и похабные шутки, и масленые глаза подвыпивших посетителей, и грязную ругань, и пьяные драки, и даже поножовщину. И, конечно, знала, как следует себя вести в подобных случаях, чтобы и не пострадать самой, и по возможности утихомирить буянов. Однако с самым страшным – с гостями из потустороннего мира – Акилина, по счастью, до сих пор не сталкивалась, лишь слышала о них из церковных проповедей, а еще больше – из матушкиных сказок. Та, наполовину васконка, в свое время поведала ей немало старинных историй – и местных, и принесенных с далеких северных гор. В тех историях рассказывалось и о бруксах – ведьмах, превращавшихся по ночам в жутких кровососущих птиц, – и о коварных жительницах речных берегов ламиях – женщинах с утиными лапами вместо ступней, – и о несчастных оборотнях, помимо своей воли принимавших волчье обличье, и еще много о каких странных и опасных созданиях. Но чем старше Акилина становилась, тем реже вспоминала она предания старины и тем больше казались они ей досужим вымыслом. И уж конечно, она даже представить себе не могла, что ей придется вспомнить о них при таких ужасных обстоятельствах.

А ведь началось-то всё совсем безобидно. Больше того, день вообще обещал быть замечательным. Не испортил его даже странный рыжий чужестранец, славно посмеявшийся над глупым сынком грека-ювелира – а заодно и над ее, Акилины, отцом. А потом в стабелу вошел невероятно красивый белокурый юноша с мужественными чертами лица.

Юноша понравился Акилине с первого взгляда. Прежде такие лица ей доводилось видеть только у благородных визиготов – королевских дружинников, несколько раз на ее памяти останавливавшихся в «Белом орле». Пожалуй, загадочный чужеземец затмил собой даже красавца-нобиля по имени Гундульф, появившегося в их городе несколькими днями раньше. И даже когда этот юноша не смог защитить ее от дубины в руках полоумного Лукиу, Акилина не задумываясь его простила.

С того удара, пожалуй, беды и начались. Она даже не сразу поняла, что́ произошло, – просто внезапно обнаружила себя лежащей на земле. Потом возле плеча огнем разлилась чудовищная, невыносимая боль. Где-то совсем рядом раздавались громкие мужские голоса: отца, Лукиу, Гундульфа, белокурого красавца-чужеземца. Голоса что-то бурно обсуждали, вроде бы даже спорили... Потом белокурый юноша расспрашивал Акилину об ушибленном плече, а она отвечала – кажется, жаловалась, что ей очень больно. А потом Акилина шла в сопровождении Гундульфа и юноши, не очень понимая, куда и зачем. Происходившее вообще казалось ей чем-то не всамделишным, оно словно виделось во сне – и только боль была настоящей. Юноша уговаривал Акилину куда-то сесть, она вроде бы сначала противилась, но потом все-таки оказалась в удобном живом кресле. «Домина Этайн... лекарка...» – прорвалось вдруг в ее затуманенное сознание, и сразу стало не так страшно, даже немного отступила боль. В воображении Акилины сам собой нарисовался образ пожилой женщины с добрым морщинистым лицом, почудился даже исходящий от нее пряный запах целебных трав.

А потом Акилина увидела настоящую Этайн.

Сначала – светло-зеленое платье. Затем – копну густых темно-рыжих волос. Затем – пугающе огромные глаза на совсем юном, почти девчоночьем лице. А затем...

У лекарки были чудовищные, нечеловеческие уши – вытянутые, заостренные, торчащие в стороны.

Акилина дернулась, отпрянула. Тотчас же ее раненое, и без того ноющее плечо пронзила острая колющая боль.

– Тихо, тихо, всё хорошо... – пробормотал белокурый красавец и вдруг яростно зашептал куда-то в сторону: – Уши, Танни, уши!..

– Ты кто? – дрожащим голосом пролепетала Акилина. – Ламия?

– Не бойся меня, – ответила лекарка. – Считай, что я... ну, скажем, лесная нимфа наподобие сатиров и фавнов. У них как раз такие же уши, правда ведь?

Акилина покорно кивнула, однако в глубине души так и не успокоилась.

– Ну вот, – дружелюбно продолжила лекарка. – А скоро мы посмотрим, что такое с тобой стряслось.

И, обращаясь уже к белокурому юноше, она что-то приказала на незнакомом чуть шепелявом, но все равно красивом, певучем языке.

– Пошли в рощу, – тихо сказал юноша Гундульфу. И снова «живое кресло» мягко, бережно понесло Акилину – прямиком в Бенедиктову рощу, под сень старых олив.

Лекарка шла чуть впереди – легкой бесшумной походкой, словно плыла по воздуху, не касаясь земли. Ее странные уши чуть подрагивали в такт шагам.

– Кто она? – послышался тихий шепот Гундульфа за спиной у Акилины.

– Мы потом объясним, – загадочно ответил юноша.

Тем временем Акилина, позабыв даже про ноющую боль в разбитом плече, как завороженная всё смотрела и смотрела в спину лекарке. А затем ее взгляд вдруг зацепился за что-то зеленое, зажатое у той в кулаке. Это зеленое определенно было живым, оно шевелилось.

Пока Акилина гадала, кто скрывается у лекарки в руке, таинственное существо внезапно высвободило похожую на кривой клинок ногу и отчаянно взмахнуло ею, словно силясь подать какой-то знак. Тут-то Акилина его и опознала. Конечно же, это был богомол – странное противоречивое создание, с одной стороны, славившееся дурным глазом, а с другой – имевшее дар указывать правильный путь заблудившемуся.

Богомолов Акилина побаивалась: они казались ей воплощенными демонами, мелкими, но ужасными и обликом, и повадками. Однажды в детстве ей случайно удалось наблюдать, как громадный зеленый богомол пожирал своего собрата помельче. Делал он это сосредоточенно и неспешно, словно смаковал изысканнейшее лакомство. Увиденная картина, сразу и жуткая, и притягательная, потом долго не отпускала Акилину, вновь и вновь являясь ей в воспоминаниях. Вот и сейчас, стоило ей увидеть богомола в руке у жутковатой лекарки – и почти забытое давнее зрелище вновь ожило у нее перед глазами.

«Стойте!» – попыталась крикнуть Акилина, но, неловко повернувшись, вновь потревожила ушиб и вместо этого издала громкий стон.

Лекарка остановилась, стремительно обернулась. Устремила на нее огромные зловещие глаза. И спросила со старомодным, точь-в-точь как у приходского священника, выговором:

– Так больно, бедненькая?

– Ты кто? – повторила недавний вопрос Акилина. Как ей показалось – твердо и решительно.

Лекарка опять растерялась.

– Я же говорила... – начала она.

– Ты демон? – еще решительнее спросила Акилина.

Правая рука ее вроде бы слушалась. Но осенить себя крестом все равно не получилось: ушибленное плечо вновь пронзила острая боль.

– Нет, я не демон, – откликнулась лекарка. – Хочешь, я прочту молитву?

И, не дожидаясь ответа Акилины, она принялась декламировать всё на той же звонкой церковной латыни:

– Па́тер но́стер кви эс ин кэ́лис...5

Молитву Акилина узнала сразу же – и немедленно подхватила. Но до самого «амен» ждала от лекарки какого-нибудь коварства.

Подвоха, однако, не оказалось: та не переврала ни единого слова.

– Видишь, я тоже христианка, – сказала лекарка и ободряюще улыбнулась.

В ответ Акилина осторожно кивнула, затем попыталась тоже выдавить из себя улыбку.

– Давай устроимся в тени под каким-нибудь деревом, – тут же предложила лекарка. – Я хочу посмотреть твой ушиб.

Акилина испуганно глянула на нее. Затем, чуть повернув голову, показала глазами на юношу-чужземца.

– Не бойся, я мужчин отошлю подальше, – рассмеялась лекарка. – Только сначала вот этого зверя Олафу отдам, а то очень неудобно... Кстати, как он у вас называется?

И она протянула к Акилине руку с зажатым в кулаке богомолом.

– Богомол, – ответила Акилина, опасливо посмотрев на выглядывающую из кулака зеленую заостренную мордочку. – Зачем он тебе? У богомолов дурной глаз.

Лекарка ничуть не смутилась, лишь пожала плечами:

– Никогда прежде не видывала. У нас такие не водятся.

Акилина удивленно взглянула на нее, но не проронила ни слова. А лекарка тем временем принялась распоряжаться.

– Пожалуйста, устройте девочку возле вон того дерева, – изящным движением руки она указала на высокую оливу с густой кроной. – Только осторожно – не растревожьте ей поврежденное место!

Гундульф и юноша-чужеземец плавно поднесли Акилину к оливе, затем помогли ей встать на ноги. Акилина прислонилась к шершавому серому стволу и немедленно обхватила пострадавшую руку здоровой. Так всё-таки было легче терпеть боль.

– Теперь, Олаф, забери у меня, пожалуйста, этого... – на мгновение лекарка запнулась, затем старательно выговорила: – богомола.

Юноша-чужеземец быстро кивнул, протянул руку. Затем поднес богомола себе к лицу.

– О! – воскликнул он через мгновение. – Ма́нтис гвэзи́ё э́дю!

– Потом, ладно? – лекарка умоляюще посмотрела на юношу. – А сейчас... Олаф и... почтенный нобиль... – тут она вопросительно посмотрела на Гундульфа.

– Гундульф, сын Гундемара, – произнес тот, чуть поколебавшись.

Лекарка учтиво поклонилась, быстро представилась в ответ:

– Я Этайн, дочь Тристана, – и продолжила: – Отойдите вдвоем вон туда, пожалуйста! Нам с девочкой нужно остаться вдвоем.

«Олаф. Олаф. Его зовут Олаф», – несколько раз повторила про себя Акилина. А когда тот, направляясь вглубь рощи, проходил мимо – проводила его взглядом.

После Олафа мимо нее проследовал и Гундульф. По дороге он дважды обернулся, каждый раз надолго задерживая взгляд на лекарке. Сама же Акилина, несмотря на все свои усилия, прятала от нее глаза. Странные уши лекарки по-прежнему ее пугали.

«Она назвалась дочерью какого-то Тристана, – изо всех сил успокаивала себя Акилина. – Значит, по крайней мере, не явилась сюда из преисподней!» Однако успокоиться ей все равно никак не удавалось. А когда Акилина осталась с лекаркой один на один, сердце у нее опять ушло в пятки.

Лекарка, однако же, то ли ничего не заметила, то ли не подала вида.

– Ну вот, – дружелюбно улыбнувшись, произнесла она. – Давай теперь знакомиться. Я Этайн. Можешь звать меня просто Танни. А тебя как зовут?

– Акилина... То есть Домития Аквилина, если по-старинному... – с трудом выдавила из себя Акилина.

Лекарка кивнула. Затем осторожно попросила:

– Аквилина, ты можешь отпустить больную руку? Попробуй, пожалуйста.

Акилина попробовала – и, издав жалобный стон, опять схватилась за локоть.

– Ох... – вздохнула лекарка, сокрушенно покачав головой. – Давай-ка я тебя осмотрю получше!

Снять с себя тунику Акилина так и не смогла: каждая попытка шевельнуть рукой отзывалась острой, колющей болью. Потом лекарка все-таки нашла выход из положения: просто надорвала ей ворот, обнажив плечо.

Ладони у лекарки были маленькие, с длинными тонкими пальцами и такие бледные, что казались полупрозрачными. Когда лекарка потянулась к ее плечу, Акилина невольно сжалась: ей почему-то показалось, что руки у той окажутся холодными как лед. Однако предчувствие неожиданно обмануло: от пальцев лекарки повеяло ласковым теплом, их прикосновение оказалось легким и нежным. Не удержавшись, Акилина облегченно вздохнула и чуточку улыбнулась.

А лекарка, наоборот, посмурнела лицом.

– Вот что, доминула Аквилина... – вдруг вымолвила она задумчиво. – У вас в городе умелый врач есть?

– Есть, – не задумываясь ответила Акилина. – Домнэ Хайме. Только отец его очень не любит.

Лекарка быстро кивнула, потом надолго задумалась.

– Отца уговорить можно? – спросила она наконец.

Акилина попыталась покачать головой, но тут же вскрикнула от боли.

Однако лекарка, видимо, всё поняла. И помрачнела еще больше.

– Жаль, – вздохнула она после недолгого молчания. – Ну да попробуем что-нибудь придумать.

Затем лекарка извлекла из своих волос тонкую бронзовую заколку.

– Пока сделаем так, – промолвила она, скрепляя заколкой, точно фибулой, порванную тунику Акилины. – Вот. Словно так и было, – и ободряюще улыбнулась.

Акилина через силу улыбнулась в ответ. Ей по-прежнему было страшновато. Правда, теперь она уже боялась не столько странного облика лекарки, сколько своего непривычно болезненного ушиба.

– Олаф! – вдруг громко позвала лекарка. – Мы закончили, можете возвращаться!

«Этайн», – всплыло вдруг у Акилины в памяти имя лекарки. Странное, чужеземное, оно неожиданно показалось ей очень знакомым. Она явно слышала его и прежде – вот только где, от кого?

А вскоре вернулся белокурый красавец Олаф. Чуть приотстав, за ним подтянулся и Гундульф. Вид у гота был не просто удивленный – обескураженный.

Первым же делом Гундульф учтиво опустился на одно колено перед Этайн.

– Прости, великолепная, – пробормотал он со смущением. – Я совсем не так представлял себе светлых альбов...

– А я не так представляла себе Гэндальфа, – внезапно улыбнулась Этайн в ответ. – Тебя ведь так зовут, да?

Тут лицо Олафа вдруг расплылось в озорной ухмылке. А Гундульф, похоже, еще больше растерялся и так забавно захлопал глазами, что Акилина на мгновение даже позабыла про свой ушиб и едва сдержала смешок.

Явно растерялась и Этайн: та вдруг охнула и зажмурилась, а ее иссиня-бледные щеки слегка полиловели. Акилина переводила взгляд то на одного, то на другого, то на третью и недоумевала всё больше и больше. Неужели неверно произнесенное имя – это так смешно и так ужасно?

А потом Этайн вдруг насторожилась, широко распахнула глаза. Затем она резко дернула своим диковинным ухом и замерла.

Олаф внимательно посмотрел на Этайн и что-то быстро проговорил. Та в ответ бросила короткую непонятную фразу.

– Лиах? – спросил Олаф.

Этайн мотнула головой.

– Торин.

И тогда Олаф весело расхохотался. А и без того разрумянившиеся щеки Этайн сделались густо-лиловыми, словно цветущий чертополох.

* * *

В обществе Аквилины и Гундульфа Танька и Олаф не сговариваясь постарались полностью перейти на латынь. Чем руководствовался при этом Олаф, Танька, понятное дело, не знала, сама же она надеялась таким способом предотвратить всевозможные недоразумения.

Однако избежать неловкой ситуации все-таки не удалось, и винила в этом Танька во многом себя. Давно уже пора было ей раз и навсегда отделить свои детские мечтания от реальности! Танька и без того испытывала неловкость каждый раз, когда кто-нибудь невзначай принимался при ней рассказывать про белого коня на зеленом штандарте принца Кердика или напевать ее детскую балладу о Берене и Лютиэн. Но, видимо, уроки так и не пошли ей впрок, и она опять наступила на те же самые грабли!

Конечно, не обошлось и без цепочки досадных случайностей. Сначала Олаф ни с того ни с сего вспомнил карлика Дурина из легенд своего народа. Потом один из Танькиных спутников-моряков вдруг оказался почти тезкой уже другого карлика – из сказки про дракона и Одинокую гору. А теперь откуда-то взялся еще и этот Гундульф-Гэндальф, на свою беду причисливший Таньку к «светлым альбам». Но никто ведь не заставлял ее вспоминать мамины истории про Срединную Землю и уж тем более не тянул за язык! Танька ворошила в памяти события дня, раз за разом вспоминала свои неосторожные слова про Гэндальфа, и ее бросало то в жар, то в холод.

Опомнилась она от хруста сухой ветки под башмаком. Вскинула голову. Увидела в десятке шагов от себя встрепанного, растерянного Торина. Повернулась к Аквилине: та по-прежнему стояла, прислонившись к толстому стволу старой оливы, и смотрела по сторонам испуганными, широко распахнутыми глазами. Танька ободряюще улыбнулась ей. Аквилина грустно, явно через силу, изобразила подобие ответной улыбки.

Потом Танька бросила взгляд на Олафа. У того с лица еще не успела сойти улыбка, однако глаза были серьезны. А встретившись взглядом с Танькой, Олаф и вовсе нахмурился.

– Ну что скажешь? – спросил он, показав глазами на Аквилину.

– Ключица, – сказала Танька. – Закрытый перелом. По-моему, множественный.

Олаф согласно кивнул. Потом снова задал вопрос:

– Что предпримем?

– Тут нужен врач, – твердо ответила Танька. – Настоящий, опытный. Не как мы с тобой.

Олаф вновь кивнул.

– Вот я и думаю... – осторожно произнес он. – Может быть, показать ее мэтру Каю?

– Мэтру Каю? – искренне удивилась Танька. – Но ведь...

– А выбор есть? – пожал плечами Олаф.

Танька недоумевающе посмотрела на него.

– Здесь же вроде бы есть хороший врач. Правда, ее отец...

– Вот именно, – перебив ее, буркнул Олаф. – Отец-самодур. И врач, который, по его мнению, неправильно молится богу.

– Арианин? – зачем-то уточнила Танька.

Олаф качнул головой.

– Нет, иудей, – ответил он. – Но разве это что-нибудь меняет?

– Ничего, – покорно согласилась Танька. – Просто стало интересно.

Неожиданно за ее спиной кто-то тихо кашлянул. Танька непроизвольно шевельнула ухом. Смутившись, она осторожно обернулась на звук. И тут же поймала на себе пристальный, напряженный взгляд гота.

– Господин... – у Таньки опять едва не вырвалось «Гэндальф». Не договорив, она оборвала фразу.

– Гундульф его зовут, – тихо подсказал ей Олаф. – «Боевой волк». По-нашему это звучало бы как «Гуннольфр».

– Господин Гундульф... – благодарно кивнув, вновь начала Танька. И опять замолчала в растерянности.

– Да, я, как ты говоришь, арианин! – вдруг твердо произнес гот. – Так римляне презрительно именуют веру моих предков, истинное христианство, ныне поруганное и ошельмованное!

Мгновение Танька растерянно молчала. Реакция гота на безобидное, казалось бы, слово «арианин» застала ее врасплох.

– Прости, благородный Гундульф, если я обидела тебя, – нашлась она в конце концов. – Я не вкладывала в это слово обидного смысла.

И зачем-то – должно быть, просто по старой привычке – добавила:

– Правда-правда!

На латыни эти слова прозвучали совсем непривычно, даже нелепо – и, видимо, так показалось не ей одной. Гундульф, только что смотревший на Таньку с подозрительной настороженностью, вдруг удивленно приподнял бровь, и на его лице обозначилось подобие улыбки. Впрочем, уже через мгновение гот вновь сделался серьезен.

– Извини, великолепная, – коротко произнес он и угрюмо ковырнул ногой причудливо изогнутый корень, тянувшийся по поверхности почвы, точно жи́ла на старческой руке.

А Танька смотрела на задумчивого Гундульфа, на глубокую морщину, протянувшуюся между его бровей к переносице, и ей делалось всё более и более неловко. Похоже, она, сама о том не подозревая, только что ковырнула какую-то застарелую рану в его душе.

– Ты поможешь донести домникеллу Аквилину до лодки? – вырвалось вдруг у нее. Уже в следующий миг Танька пожалела о своей просьбе: теперь, когда в роще собрались Олаф и Торин, особой необходимости в еще одном помощнике не было.

Гундульф не раздумывая кивнул.

– Разумеется, великолепная.

После этого, конечно же, ничего не оставалось, кроме как любезно его поблагодарить – что Танька добросовестно и проделала. А потом внезапно напомнил о себе Торин. Видимо, решив, что Танька наконец освободилась, он подошел к ней и почтительно наклонил голову.

– Такой толщины хватит, леди?

С этими словами Торин протянул ей один из срезанных бузинных прутьев.

Танька даже не сразу поняла вопрос. Затем все-таки сообразила: конечно же, речь шла о самодельной пробирке – той, которую сама и попросила! Сразу же поискала глазами Олафа. С недоумением обнаружила, что руки у того пусты. Сердце у Таньки вдруг екнуло.

– Олаф, а где богомол? – воскликнула она с тревогой.

– Мантис-то? – улыбнулся тот. – Ну так я ему баночку нашел!

И Олаф осторожно, но выразительно похлопал по хорошо знакомой торбе – видимо, для пущей убедительности.

Конечно, Танька благодарно улыбнулась ему – вот только теперь ей сделалось совсем неуютно. Мало того, что ее угораздило попросить у Гундульфа совершенно ненужную помощь, – так теперь получалось, что и к Торину она обратилась напрасно! Ну вот как теперь всё отменить, никого не обидев?

А Торин, конечно же, всё это время смотрел на Таньку и ждал ответа. Ответа, которого у нее пока не было – по крайней мере, хорошего. Погрузившись в размышления, Танька машинально забрала у Торина прут, повертела его в руках – и так же безотчетно протянула обратно. Затем она задумчиво обвела глазами находившихся рядом с нею людей. Олаф, Аквилина, Гундульф... Стоп, но ведь с ними совсем недавно был еще один человек – тучный седой мужчина, сначала шедший позади Аквилины, а потом пререкавшийся с Торином!

– А куда делся отец девушки? – спросила Танька у Торина.

Ирландец в ответ вдруг ухмыльнулся:

– Сбежал этот бурдюк на ножках – даже про дочку позабыл!

Услышав такое, Танька невольно покосилась на юную римлянку. Та, однако, никак не отреагировала на слова Торина – и дело, похоже, было не только в непонятном ей гаэльском языке. Посеревшая, с полуприкрытыми глазами, с закушенными бескровными синеватыми губами, Аквилина неподвижно стояла возле дерева, и лицо у нее было совершенно отрешенное, почти безжизненное. Да ведь девочке, похоже, стало совсем плохо!

Мысленно ругая себя последними словами за безответственность, Танька поспешила к ней на помощь.

Почти одновременно с ней к Аквилине подоспел и Олаф. Вдвоем они осторожно усадили мертвенно-бледную девушку на покрытую сухими листьями землю.

– Гундульф, Торин! – позвал Олаф.

Оба, не сговариваясь, одновременно повернулись к нему.

– Несем к шлюпке? – деловито спросил Торин.

Олаф кивнул. Затем задумчиво посмотрел на Таньку.

– Надо бы ей руку зафиксировать перед дорогой, – произнес он. – Справишься?

– Справлюсь, – уверенно ответила Танька. Как-никак, она была дочерью военного врача!

Затем Танька вновь склонилась над девушкой. Прикрыв ее собой от посторонних глаз – в основном чтобы той было спокойнее, – она вытащила свою заколку из ее туники и вновь осмотрела злополучную ключицу. Увиденное ее не обрадовало: припухлость заметно увеличилась, а кровоподтеки потемнели и расползлись по коже.

– Очень больно, Аквилина? – спросила Танька осторожно.

Та вымученно улыбнулась в ответ:

– Немножко.

– Давай повесим твою руку на перевязь. Сразу станет легче.

Аквилина робко, чуть заметно кивнула. А Танька облегченно перевела дух: похоже, девушка почти перестала ее бояться.

Повязку для Аквилины пришлось сооружать из ее же паллы. Это оказалось сложнее, чем думалось поначалу, и Танька довольно долго провозилась, складывая в несколько рядов тяжелую и громоздкую накидку. А когда руку наконец удалось зафиксировать, со стороны дороги донесся знакомый голос. Слегка заплетающимся языком старательно выпевал слова веселой гаэльской песни Лиах.

* * *

Вскоре Лиах добрался до рощи. Пришел он не один, а в сопровождении Родри. Тот, едва очутившись в тени деревьев, первым делом изумленно уставился на Гундульфа. Затем, торопливо кивнув ему, Родри направился прямиком к Таньке.

– Всё исполнил, леди! – гордо объявил он и показал рукой на Лиаха. – И пропавшего тебе доставил, и еще целый мех вина в придачу!

Погруженная в размышления об Аквилине и ее сломанной ключице, Танька даже не сразу осознала смысл слов Родри. А когда наконец поняла – растерялась. Мало того, что к этому времени она уже успела утолить жажду морской водой, – Танька не имела ни малейшего представления, как поступить со свалившимся на нее нежданным богатством – аж с двумя бурдюками вина! Оставить себе – непонятно зачем, тем более – в таком количестве. Угостить моряков – вряд ли такую щедрость оценил бы капитан Гарван! О том, какие беды случались на кораблях из-за хмельных напитков, Танька слышала не раз и не два. Но с другой стороны, Родри ведь добросовестно исполнил ею же данное поручение!

«Ты молодец!» – нашла она наконец вроде бы правильные слова – но так их и не произнесла. Потому что внезапно услышала возле себя взволнованное, прерывистое дыхание Аквилины. В следующий миг Танька испуганно повернулась к ней – и опешила.

Та, замерев, неотрывно смотрела на Родри, и в ее больших черных глазах читался самый настоящий ужас.

– Аквилина! – испуганно воскликнула Танька. – Что случилось?

Оторвав взгляд от Родри, Аквилина медленно повернулась. Щеки ее чуть порозовели, но глаза всё равно остались испуганными.

– Это... тот самый... – пробормотала она, запинаясь. – После его прихода... всё и началось...

Внезапно Аквилина побледнела, зрачки ее расширились. Еще через мгновение она тихо охнула.

– Так больно? – с тревогой спросила Танька.

– Чуть-чуть, – полушепотом отозвалась Аквилина. – Я просто забылась, рукой шевельнула... – и вдруг безо всякого перехода она принялась рассказывать – сначала робко, потом всё увереннее и увереннее: – Сначала он попросил эля... А мы же эль держим только самый лучший, из северного ячменя, – ну так он и сто́ит по-королевски... Вот я и отказала: ему же все равно не расплатиться...

Родри вдруг хмыкнул и кашлянул. Аквилина сразу же запнулась.

– Родри! – Танька резко повернулась к нему, взмахнула рукой. – Ты все-таки что-то натворил?

Тот сразу сник.

– Я тебе всё объясню, леди, – хмуро произнес он вполголоса. – Отойдем в сторонку?

Танька пожала плечами. Просьба Родри показалась ей странной, но отказать ему вроде бы не было причин. Чуть поколебавшись, она кивнула.

Едва они отошли шагов на десять, как Родри заговорил.

– Дозволь сначала спросить, леди... – вкрадчиво начал он, отводя глаза в сторону.

Танька невольно напряглась. Поведение Родри нравилось ей всё меньше и меньше.

– Спрашивай, – ответила она неохотно.

Родри исподлобья посмотрел на нее, затем показал взглядом на гота.

– А что тут этот делает?

– Гундульф? – спросила Танька с удивлением. – Ты его знаешь?

– Ну как тебе сказать... – замялся Родри.

– Говори! – велела Танька и грозно сдвинула брови.

– Я ничего ему не сделал, – немедленно заявил Родри. – Если кто его и обхитрил, так это толстяк трактирщик.

– А трактирщика кто обхитрил? – повинуясь какому-то наитию, поинтересовалась Танька.

Родри вдруг побледнел и отпрянул.

– Так ты всё знаешь, леди сида? – пробормотал он, озираясь.

– Нет, – честно призналась Танька. А затем немножко слукавила, хотя, в сущности, и не солгала: – Не всё. Так, кое-что.

– Он и сам хорош, – мрачно буркнул Родри в ответ. – Это я его так наказал за чванливость.

Танька лишь вздохнула и развела руками.

* * *

Оказалось, что пока Танька разбиралась с Аквилиной и Родри, Торин тоже не терял времени. Из бузинных прутьев он успел соорудить три трубочки, в каждую из которых вполне поместилась бы пчела, а может быть, даже и кто-нибудь покрупнее. Однако для богомола даже самая толстая из трубочек была явно тесна, к тому же Танькину проблему уже решил Олаф. И все-таки Танька была искренне благодарна находчивому моряку, не забывшему своих детских забав.

Бузинным трубочкам, так и оставшимся пустыми, нашлось место в сумке у Олафа – рядом с богомолом, полосатым пауком и певцом со стеклянно-прозрачными крыльями. В глубине души Танька еще надеялась повстречать что-нибудь интересное на обратном пути, однако вслух об этом не заговаривала. Сейчас, рядом с раненой Аквилиной, ей казалось неуместным даже думать о чем-то постороннем, не относящемся к медицинской помощи.

Аквилину опять несли на трех руках Гундульф и Торин. Пока шли по тропинке, раненая была хотя и бледна, но спокойна. Танька, шедшая впереди, время от времени оборачивалась, но не замечала в ее облике ничего тревожного. Неподвижная, с выпрямленной спиной, с бесстрастным лицом, Аквилина невольно напоминала Таньке статую Богоматери на праздничной процессии.

Всё переменилось, когда они выбрались на дорогу. Едва лишь город оказался за спиной, как Аквилина заволновалась.

– Стойте! Стойте! Куда вы?! – выкрикнула она и, громко ахнув, схватилась за повязку.

Танька метнулась было к Аквилине на помощь – но тут же остановилась и даже отступила назад.

Аквилина неотрывно смотрела Таньке в лицо, и в глазах у нее плескался ужас.

В первый миг Танька немного растерялась. Однако быстро взяла себя в руки.

– Не бойся, – сказала она, стараясь выглядеть как можно спокойнее и увереннее. – Мы покажем тебя хорошему врачу. Он правильно закрепит тебе руку, и перелом быстро срастется.

Глаза Аквилины, и без того распахнутые, сделались еще шире.

– Перелом?.. – прошептала она испуганно.

– Он не страшный совсем, – попыталась было успокоить ее Танька, но Аквилина уже не слушала. Пару мгновений она смотрела на Таньку совершенно безумным взглядом, а потом вдруг закричала:

– Пустите меня! – и отчаянно рванулась из поддерживавших ее рук, пытаясь соскользнуть на землю. Торин и Гундульф едва сумели ее удержать. Аквилина забилась в их руках, как пойманная рыба.

Опешившая Танька замерла. Затем крутанула головой по сторонам, ища поддержки. Но и Олаф, и Лиах выглядели совершенно растерянными.

А затем Таньке неожиданно подмигнул Родри.

– Дозволишь помочь, леди?

Танька неуверенно кивнула. Родри сразу же довольно ухмыльнулся.

– У тебя отцова дудочка с собой? – быстро спросил он и протянул руку.

Тут-то Таньку и осенило.

– Я сама, – мотнула она головой и вдруг ослепительно улыбнулась.

Родри пожал плечами, разочарованно вздохнул.

– Спасибо тебе! – спохватилась Танька. А в следующее мгновение она уже подносила свистульку к губам. И над старой римской дорогой разнеслась никому в этих краях не ведомая мелодия6. Поначалу она была совсем тихой, нежной, успокаивающей. Танька сосредоточенно играла ее на немудреном духовом инструменте, а сама мысленно выпевала давно, еще в детстве, придуманные специально для этой музыки слова:

Я пою

Песнь

Про зеленые луга

И про горные снега,

Про туманный перевал,

И тропинку между скал...

Незаметно Танька бросила взгляд на Аквилину. Та перестала вырываться и замерла, прислушиваясь. Между тем голос свистульки стал набирать силу, а мелодия заметно изменилась: она сделалась очень плавной, очень напевной:

Под утро пробьется вдруг

Солнца луч

Сюда,

Примчатся на синий луг

Белых туч

Стада.

А вечером, а вечером,

А теплым летним вечером,

Теплым летним вечером

Там взойдет звезда...

Танька перестала играть, затем медленно опустила свистульку. Ненадолго воцарилась тишина, нарушаемая лишь далекой трескотней встревоженной сороки.

А потом внезапно заговорила Аквилина.

– Госпожа, – вымолвила она робко. – У меня ведь с собой нет ни монетки...

Пока Танька раздумывала над ответом, вмешался Гундульф.

– Не беда, – улыбнулся он. – У меня есть... – тут Гундульф на миг запнулся, – не очень праведно добытый солид. Так неужели же я не найду серебра во искупление старого греха?

Аквилина беспомощно посмотрела на него, потом перевела взгляд на Таньку, потом на Олафа, потом снова на Гундальфа. Тот ободряюще улыбнулся ей в ответ.

– Вы меня потом, пожалуйста, отпустите домой, – вдруг жалобно попросила Аквилина. – Там же в стабелу отец один ни за что не управится!

– Мы постараемся. По крайней мере уж точно не задержим без необходимости, – дипломатично ответила Танька.

* * *

Как Танька и надеялась, шлюпка оказалась на прежнем месте. Все трое оставшихся при ней моряков тоже никуда не делись. Танька углядела их издалека. Гленский десси Фиах Мак-Эара, лохматый белокурый великан с выбритым подбородком и пышными соломенно-желтыми усами, восседал в тени прибрежного дерева на большом камне, устремив взгляд в сторону стоявшей на рейде «Дон». Его приятель мунстерец Слэвин Мак-Колум, такой же высокий, но смуглый и черноволосый, стоял возле шлюпки и деловито осматривал уключины. Третий моряк, пожилой, хмурый и молчаливый, для Таньки так и оставшийся безымянным, топтался у Слэвина за спиной и что-то неторопливо ему втолковывал.

Танька, снова оказавшаяся во главе процессии, незаметно для себя вырвалась далеко вперед. Шла она, по сидовскому обыкновению, совершенно бесшумно, поэтому моряки долго ее не замечали. Но когда Танька добралась до середины берегового склона, из-под ее башмака выпрыгнул камешек и, постукивая, покатился к воде. Фиах тотчас же обернулся на звук. В следующий миг он широко улыбнулся.

– Леди Этайн! – крикнул он и помахал рукой. Танька махнула ему рукой в ответ.

Вслед за Фиахом обернулся и Слэвин. В первое мгновение он тоже заулыбался. Но почти сразу же лицо у него сделалось озадаченно-удивленным. А затем Слэвин заговорил.

Голос его долетал до Таньки не очень отчетливо, к тому же отчасти заглушался плеском волн, и все-таки слова она разбирала – где на слух, где по губам.

– Хм, кто это с сидой? – задумчиво произнес Слэвин, обращаясь больше к себе самому, чем к приятелю. Фиах, однако, отреагировал: посмотрел поверх Танькиной головы, сощурился, затем с недоумением пожал плечами.

– Вижу сакса-колдуна и рыжего пройдоху-бритта, – объявил он наконец. – А вот еще двоих не знаю.

– Двое, значит? – чуть оживившись, покачал головой пожилой моряк. – Хм...

– А нам-то с того что? Да хоть двадцать, если они пришли с миром, – равнодушно откликнулся Фиах.

В ответ пожилой моряк едва приметно ухмыльнулся:

– Да вот я думаю: как бы нам не пришлось их с собой забирать! Ладно хоть эти умники только двоих чужаков привели. Да и им-то, поди, наш Эвин не обрадуется.

__________________________________________________

1По-видимому, паук-оса, или аргиопа Брюнниха (Argiope bruennichi). Для человека его укусы могут быть болезненны, но в целом безопасны.

2Несомненно, это была личинка какого-то богомола – хищного родича тараканов. На Пиренейском полуострове их встречается несколько видов, в том числе богомол обыкновенный (Mantis religiosa).

3Хищный образ жизни ведут мухи из нескольких семейств. Скорее всего, Таньке повстречался какой-то ктырь – муха из семейства Asilidae. Ктыри, кстати, встречаются и в Британии тоже.

4Еретик! Богохульник! (искаж. лат.)

5Начало молитвы «Отче наш» на латыни.

6Инструментальная композиция Дж. Ласта «Одинокий пастух».

Глава 15. Милосердные неверные

Слова пожилого моряка оказались пророческими: на «Дон» пришлось доставлять аж пятерых пассажиров. И если в отношении травмированной девушки моряки все как один оказались единодушны, то местного не то рыцаря, не то чиновника, непонятно зачем попросившегося к капитану, они встретили почти враждебно. Дело решила неожиданная для всех поддержка Этайн. В конце концов пожилой моряк указал изрядно смахивавшему на вырядившегося римлянином сакса «рыцарю» место на банке рядом с рыжим бриттом. Тот, должно быть заметив направленные на него нелюбезные взгляды моряков, немедленно попросил себе весло. И хотя лишнего весла в шлюпке, разумеется, не оказалось, глаза моряков после этого немного потеплели.

* * *

А Танька и сама до конца не понимала, зачем решила помочь Гундульфу. Может быть, она чувствовала вину за то, что обидела его веру. Может быть, отозвалась на его несчастный, почти затравленный взгляд. А может быть – и это объяснение в глубине души казалось Таньке самым правдоподобным, хотя и не нравилось – всё решило имя гота, напомнившее ей о великом и мудром волшебнике из маминых историй.

На борту «Дон» прибывших встретили очень по-разному. Пятерых ирландцев-моряков – по-приятельски, с веселыми шутками. Таньку и Олафа – сдержанно-почтительно. Аквилину с рукой на повязке – с сочувствием и любопытством. Гундульфа – настороженно. Родри – враждебными взглядами исподлобья.

Рядом с Танькой и Олафом немедленно очутилась леди Эмлин. Родри, едва завидев ее, быстро отступил к юту – и нос к носу столкнулся там с сияющей от радости Серен. А к Гундульфу почти сразу же направился сэр Эвин ап Никлас. И это не предвещало ничего хорошего.

Леди Эмлин тоже явно не обрадовалась нежданным гостям. Но если Аквилину она удостоила лишь быстрого взгляда, то Гундульфа рассматривала хотя и издалека, но долго и задумчиво.

– Позвольте вас спросить, великолепная, – вполголоса спросила она наконец. – Откуда взялся этот человек?

– Ну... – задумалась Танька. – Он помог нам донести больную, потом попросился на корабль. Еще он сказал, что понимает язык вандалов и поэтому может быть полезен в Африке.

Затем, немного подумав, она на всякий случай добавила:

– Как я поняла, в родной стране его преследуют за веру.

– В Африке в наше время вандалов-то почти не осталось, – хмыкнула в ответ леди Эмлин.

И тут в разговор неожиданно вмешался стоявший рядом Олаф.

– Я познакомился с ним в здешнем заезжем доме, – пояснил он. – Гундульф обознался, принял меня за какого-то вельможу.

– Вот как? – леди Эмлин с любопытством посмотрела на Олафа, точно видела его в первый раз.

Тот смущенно отвел глаза.

– Да ну, это так, недоразумение, – пробормотал он. – Вроде мы уже разобрались... А потом я попросил его помочь донести раненую. Вот как-то так и вышло.

Леди Эмлин кивнула. А затем неожиданно спросила:

– А Родри он тоже с кем-то перепутал?

Олаф и Танька разом уставились на нее: один – судя по всему, с полным недоумением, другая – со смутной догадкой.

– Очень уж странно они друг на друга поглядывают, – пояснила леди Эмлин. – Словно что-то не поделили.

Олаф лишь пожал плечами в ответ. Танька тоже предпочла промолчать. В конце концов, никаких подробностей о последних проделках Родри она не знала.

– Кстати, а отчего Родри вдруг вернулся? – тихо, будто бы размышляя вслух, проговорила леди Эмлин.

И тут Танька испуганно ахнула. Кровь отлила от ее лица.

– Госпожа Зои, это я виновата! – громким шепотом объявила она. – Я же не освободила его от клятвы! Забыла!

В ответ леди Эмлин усмехнулась и покачала головой.

– Всё может быть куда проще, великолепная. Например, я не удивлюсь, если он там что-нибудь натворил и побоялся остаться.

Леди Эмлин замолчала, но взгляд ее так и остался устремлен на Таньку – задумчивый, вопросительный.

– Он не нарушил бы данной мне клятвы, – твердо сказала Танька. – А что касается его проделок, то ничего определенного я о них сказать не могу, хотя... – не договорив, она запнулась, затем немного подумала и наконец, собравшись духом, выпалила: – Как бы то ни было, теперь Родри служит мне, и я несу за него ответственность.

– Ох, великолепная... – вздохнула леди Эмлин и едва приметно улыбнулась.

* * *

Скорее всего, разговор продолжался бы и дальше, но возле них внезапно появилась взволнованная, запыхавшаяся Ллио. Торопливо поклонившись Таньке и мимоходом кивнув Олафу, она подбежала к леди Эмлин и быстро затараторила:

– Госпожа Зои, там у нас Брид с каким-то моряком повздорила – то ли у них кланы враждуют, то ли еще что-то... Они по-гаэльски ругаются, я за ними не поспеваю!

Леди Эмлин вопросительно посмотрела на Таньку.

– Вы позволите, великолепная?

Разумеется, Танька немедленно кивнула. Леди Эмлин и Ллио тотчас же поспешили к юту. Проводив их взглядом, Танька задумчиво посмотрела по сторонам, увидела растерянную, явно чем-то огорченную Серен – и вдруг спохватилась. Аквилина! Да как же можно было о ней забыть!

Всполошившись, Танька обшарила глазами всю палубу. Но ни Аквилины, ни Гундульфа, ни сэра Эвина так нигде и не увидела. Более того, куда-то исчез и Родри.

– А куда все делись – Аквилина, Гундульф, Родри?.. – растерянно пробормотала она.

– Гундульф и сэр Эвин повели девочку вниз, – отозвался Олаф. – Уверен, что к мэтру Каю. А Родри... По-моему, он просто сбежал от нашей Серен!

И, не удержавшись, он широко улыбнулся.

Танька попыталась тоже улыбнуться – но не получилось. Очень уж нешуточными казались ей недавние приключения – а ведь это была всего лишь короткая прогулка! Что же ждало их в таком случае в Африке, где предстояло пробыть несколько месяцев?

Особенно удручала Таньку история с Аквилиной. Не заявись Олаф в злополучный стабулюм – не сломал бы недалекий громила-вышибала бедной девочке ключицу. А не придумай Танька всю эту дурацкую затею с высадкой Родри в Вестготском королевстве – глядишь, и вообще ничего бы дурного там не произошло!

– Слушай, Олаф, – не выдержала она. – Ну зачем только мы всё это устроили! А больше всех я и виновата – даже только я, а остальные просто меня послушались!

– Ты о чем? – Олаф удивленно вскинул брови.

– Да об этой прогулке, – буркнула Танька. – Одни беды из-за нее!

Олаф задумался.

– Обожди. Ты точно знаешь, что было бы там без нас? – произнес он наконец.

Танька внимательно посмотрела на Олафа. На мгновение ей почудилось, что тот подтрунивает над ней. Но Олаф был совершенно серьезен.

– Вот посуди сама, – продолжил он между тем. – Стабулюм в портовом городе – это ведь место еще то! Откуда ты можешь знать, что́ там случилось бы, не заявись туда сначала Родри, а потом я? Может быть, там вообще кого-нибудь убили бы до смерти!

– А может быть, вообще ничего не случилось бы, – тут же возразила Танька. – И мне кажется, что, скорее всего, именно так и было бы.

Олаф опять задумался. Потом произнес – уже не так уверенно:

– Но согласись, Танни: могло бы и случиться.

– Могло, – кивнула Танька. – Но...

Так и не найдя нужного слова, она замолчала.

– Знаешь что? – вдруг улыбнулся Олаф. – Ты поговори об этом с Илет. Вот уж у кого хорошо с логикой и математикой – так это у нее. Как-никак ученица мэтрессы Нион!

– Я лучше поговорю сначала с мэтром Каем, – откликнулась Танька. – Узна́ю, что у девочки с ключицей. Может, не так всё плохо, как нам с тобой показалось.

– И то правда, – согласился Олаф. – Возьмешь меня с собой?

* * *

Возле двери лазарета взад и вперед по коридору расхаживал Гундульф. Был он напряжен, хмур и явно взволнован, что оказалось для Таньки полной неожиданностью. Весь ее опыт общения со знатными людьми из континентальных германских королевств говорил, что те не ставили население покоренных стран ни во что. А ведь Аквилина была явной римлянкой!

– Ну что там? – спросил Олаф у Гундульфа.

– Как будто лекарь передо мной отчитывается? – буркнул тот в ответ.

Танька уныло посмотрела на него, вздохнула. Затем приподняла волевым усилием начавшие было опускаться уши.

– Вдруг там нужна хирургическая операция? – внезапно произнес вполголоса Олаф. – А из меня ассистент – так себе. Все-таки я «естественник», а не медик.

Танька согласно кивнула. Честно говоря, Олаф был прав. «Естественников» готовили прежде всего к исследовательской работе, медицинские навыки прививали им на совсем уж крайний случай. Свои умения Танька тоже не переоценивала, полагая, что отец научил ее лишь самым необходимым приемам первой помощи.

– От меня тоже толку было бы мало, – призналась она. – Еще в травах я, может быть, что-то понимаю, а в хирургии... Ну разве что перевязки вроде бы делаю неплохо.

Олаф хмыкнул, пожал плечами.

– Ну не знаю, – сказал он чуть погодя. – И все-таки давай подождем здесь. Вдруг зачем-нибудь понадобимся?

Разумеется, Танька согласно кивнула. И потянулось томительное ожидание. Из-за плотно закрытой двери лазарета доносились то тихие шаги, то сосредоточенное бормотание мэтра Кая, то негромкое металлическое позвякивание. Танька и Олаф внимательно вслушивались в эти звуки и иногда тихо перешептывались, делясь друг с другом догадками. Гундульф время от времени бросал на обоих хмурые взгляды, но ничего не говорил.

А потом дверь лазарета тихо, почти бесшумно распахнулась, и в коридор выглянул мэтр Кай.

– Жарко очень, – улыбнулся он, старательно вытирая платком со лба крупные капли пота. – Ну вот и всё! Будут теперь у домникеллы Аквилины плечики ровные и одинаковые.

– Как она? – переспросил Гундульф по-латыни.

– Хорошо, насколько это возможно, – ответил мэтр Кай, перейдя на тот же язык. – Собрал ей ключицу из трех кусков. Теперь нужно бы за ней понаблюдать месяца два – чтобы не началось воспаление и вообще чтобы срослось правильно. В городе толковые врачи есть?

– Врач-то есть, да не для нее, – угрюмо откликнулся Гундульф.

Мэтр Кай сочувственно покачал головой.

– Так дорого?

– Там до разговоров о цене дело и не дошло, – поморщился Гундульф в ответ.

– То есть?.. – недоуменно посмотрев на него, воскликнул мэтр Кай.

– Ну... – Гундульф почему-то смутился и замолчал.

И тогда Танька не выдержала.

– Видите ли, почтенный мэтр Кай, – фыркнув, вмешалась она в разговор, – отец у Аквилины – невероятно набожный христианин. До такой степени благочестивый, что не желает принимать врачебную помощь от иноверца.

Выпалила всё это Танька по-латыни, так что Гундульф понял ее без труда – и сразу же помрачнел лицом и напряженно замер. Ошарашенно уставился на нее мэтр Кай, угрюмо кивнул и опустил глаза Олаф. И воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим плеском волн и далекими криками чаек.

– Как это? – вымолвил наконец мэтр Кай.

– Да вот так, – ответил Гундульф и выразительно поморщился.

И снова все замолчали. А потом мэтр Кай вдруг засуетился.

– Пойду-ка я к нашей больной, – пояснил он. – Я дал ей эфирный наркоз – надо бы проследить за ее пробуждением.

Едва лишь мэтр Кай притворил за собой дверь, Олаф встрепенулся. Сначала он огляделся по сторонам, а затем задумчиво пробормотал себе под нос:

– А где сэр Эвин, кстати говоря?

– Сэр Эвин? Это тот рыцарь, который помог довести девочку до врача? – неожиданно откликнулся Гундульф.

Олаф и Танька, не сговариваясь, кивнули.

– Я так и подумал, – заявил Гундульф. – Так к нему потом явился слуга великолепной – тот самый, рыжий. Сэр Эвин его куда-то и повел.

Услышав такое, Танька невольно напряглась. Сэр Эвин настораживал ее едва ли не с самого знакомства, а от Родри она в любой момент ожидала какой-нибудь неприятной выходки.

Оказалось, встревожилась не она одна.

– Хм, – озадаченно произнес Олаф. – Интересно, что бы это значило?

– А они разговаривали мирно? – спросила на всякий случай Танька.

В ответ Гундульф пожал плечами:

– Мне трудно сказать: я ведь не знаю языка. Но вроде бы не ругались.

Танька благодарно кивнула. Но спокойнее ей если и стало, то ненамного.

– Кстати, а ваш капитан латынью владеет? – спросил вдруг Гундульф.

– На бриттском и на гаэльском он говорит точно, – подумав, ответила Танька. – А вот про латынь не знаю.

– Спасибо, великолепная, – вымолвил Гундульф, и в его погрустневшем голосе Танька уловила досаду.

– Скорее всего, владеет, – вмешался Олаф. – Он же учился в школе навигации при нашем Университете.

Гундульф немного оживился.

– Это было бы неплохо, – сдержанно произнес он и чуть заметно улыбнулся. – Иначе как мне проситься с вами в Карфаген?

Танька по-прежнему не вполне понимала, зачем этот странный, хотя и вызвавший у нее несомненную симпатию человек с таким упорством рвется в Африку. Однако вспыхнувший в его глазах огонек надежды не смог оставить ее равнодушной. Отчаянно захотелось помочь Гундульфу – и в то же время было боязно ненароком его обмануть.

– Я в любом случае попытаюсь за тебя попросить, – произнесла она наконец.

– Благодарю тебя, великолепная, – тихо ответил Гундульф и поклонился.

– Только вот... – вздохнув, продолжила Танька. – Я ведь не королева и принцессой тоже не считаюсь. Попросить – это всё, что я могу. А мне могут и отказать. Правда, – тут она грустно улыбнулась, – если откажут, то сделают это вежливо и почтительно.

Гундульф снова улыбнулся – теперь уже с нескрываемой горечью.

– Все равно спасибо тебе, – сказал он.

* * *

Покидая оказавшийся столь негостеприимным римский город, Родри ощущал себя поистине между молотом и наковальней. С одной стороны, по всей округе его наверняка разыскивал разъяренный грек со своими приятелями-громилами, с другой – на корабле его совершенно точно поджидали не менее злые моряки. Выбор Родри сделал все-таки в пользу корабля – прежде всего, из-за леди Этайн. С одной стороны, он честно старался быть верным клятве, с другой – надеялся на покровительство сиды. Однако очутившись на борту «Дон», Родри едва не пожалел, что не остался на берегу. И причиной тому оказалась докучливая ведьмочка, о неизбежности встречи с которой он ухитрился позабыть в суматохе.

Встреча эта произошла почти сразу. Стоило Родри приоткрыть дверь надстройки, как ведьмочка предстала перед ним во всей своей розовощекой безмятежности – и сразу же радостно защебетала:

– Ах, господин Родри, как же я рада вас увидеть! А там правда большой город? Вы расскажете, что там видели?

Нет, разумеется, правил приличия ведьмочка совсем уж не нарушала – и все-таки у Родри появилось неприятное ощущение, что она вот-вот повиснет на его шее. Между тем не то что обниматься – даже разговаривать с нею у него не было ни малейшего желания. После сумасшедшего, полного приключений дня Родри мечтал только об одном: добраться до каюты и завалиться в кровать – вот прямо как есть, не раздеваясь. А ведьмочка, как на грех, загородила собой проход, и обойти ее не было никакой возможности. Ко всему прочему, Родри упорно мерещилось, что от ее взлохмаченных волос исходил отвратительный запах квашеной капусты, – и это было невыносимо.

Терпение у Родри иссякло очень быстро.

– Обожди, Серен, – буркнул он, отстраняясь.

Едва он назвал ведьмочку по имени, как та разом замолчала. Затем губы у нее обиженно скривились.

– Я римлянка, – гордо заявила она, уперев руки в бока. – Меня зовут Монтовия Стелла!

И тут Родри расхохотался. Вышло это у него совершенно помимо воли и, наверное, получилось очень обидно. Ведьмочка оторопело замерла, глаза у нее широко раскрылись и наполнились влагой, а щеки сделались белыми как снег.

– Ах так! – фыркнула она. – Ты... Ты еще пожалеешь, что насмехался надо мной!

Круто развернувшись, ведьмочка унеслась в сумрак коридора. Дробно простучали и быстро затихли ее шаги. А затем издалека донеслись сдавленные рыдания.

– Ну вот... – Родри вздохнул, развел руками. Какой бы несусветной глупостью ни выглядело произошедшее, оно ему совсем не понравилось. Впрочем, успокаивать взбалмошную ведьмочку он тоже не собирался. Поморщившись, Родри нырнул в коридор, а затем спустился по лестнице и быстро зашагал к своей каюте, предвкушая, как он плюхнется в мягкую постель и с наслаждением на ней растянется.

Увы, мечте Родри исполниться было не суждено: каюта встретила его запертой дверью. Дернув пару раз ручку, Родри с досадой чертыхнулся, да и махнул рукой. Похоже, оставалось лишь одно: отправиться на поиски гречанки, чтобы выпросить у нее ключ.

Однако не успел он отойти от двери и пяти шагов, как в коридоре послышались громкие мужские голоса. Родри сразу же узнал обоих – и совершенно не обрадовался. Один из голосов несомненно принадлежал похожему на сакса бородачу – приятелю грека. Другой – резкий, повелительный и словно бы чем-то недовольный – тоже было невозможно перепутать ни с чьим. Сэр Эвин ап Никлас, второй человек на корабле и едва ли не самый зловредный из здешних офицеров!

Непроизвольно Родри вжался в стену. Затем, хмыкнув, вновь от нее отделился. Здесь, в корабельном коридоре, все равно было не спрятаться.

– Эй, парень! – окликнул его сэр Эвин. – Подойди-ка сюда!

Пришлось повиноваться. Шел Родри неспешно, по мере возможности оттягивая предстоявший разговор.

– А, это ты, найденыш, – буркнул сэр Эвин, когда Родри остановился перед ним. – Чего не сбежал-то?

– Я дал клятву верно служить леди Этайн, – тут же нашелся Родри. – А она меня не отпускала.

И он гордо вскинул подбородок.

– Великолепной, – грозно зыркнув, поправил сэр Эвин. – Леди Этайн, да будет тебе известно, – дочь императрицы! Понял?

– Понял, – мрачно кивнул Родри. Вообще-то сида совершенно не возражала, когда он называл ее «леди», а ее друзья-приятели и вовсе запросто обращались к ней по имени. Однако спорить с сэром Эвином явно не стоило.

– Повтори! – приказал тот.

– Понял, – добросовестно повторил Родри. Разумеется, он догадывался, что ждут от него совсем другого, но перед искушением поиздеваться над злобным рыцарем не устоял.

– Болван! – рявкнул сэр Эвин и гневно закусил ус.

Родри искоса посмотрел на него и старательно отчеканил:

– Я дал клятву верно служить великолепной, и она меня от нее не освобождала!

Сэр Эвин поморщился, однако удовлетворенно кивнул. Родри осторожно сделал шаг назад. Сейчас он вовсю прикидывал путь к отступлению: сначала быстро проскочить к лестнице, затем спуститься вниз, к большим комнатам, занятым моряками, а потом...

– А ну-ка постой! – распорядился сэр Эвин и поманил его пальцем. – Пошли к капитану!

* * *

Из-за двери капитанской каюты доносились негромкие голоса. Олаф быстро узнал сэра Гарвана и Родри, а чуть погодя – и сэра Эвина. Но вот разобрать слова у него никак не получалось.

Исподволь Олаф поглядывал на замершую рядом с ним Танни. Та, прикрыв глаза длинными пушистыми ресницами и время от времени слегка покачивая ушами, напряженно вслушивалась в разговор.

– Ну что там? – в конце концов не утерпел он.

– Родри упрашивает капитана оставить его на корабле, – ответила Танни. – Говорит, что поклялся мне служить.

Олаф едва сдержал вздох огорчения. Все-таки он надеялся, что Родри вскоре окончательно покинет «Дон».

– А ты что думаешь на этот счет? – осторожно поинтересовался он.

– Ты же понимаешь: он в городе что-то натворил, – невесело ответила Танни. – Так что придется его спасать.

– Ох, сестренка... – только и смог сказать Олаф в ответ.

– Прости за любопытство, друг Олаф, но о чем вы сейчас говорили? – оживился вдруг Гундульф. – Уж не о рыжем ли Хродрике? Мне показалось, что прозвучало его имя.

– О каком таком Хродрике? – недоуменно переспросил Олаф.

Гундульф неуверенно уточнил:

– Вроде ведь так зовут рыжего мошенника, который всучил толстяку Домитиу какую-то дрянь вместо египетского камня?

– А... – протянул Олаф. – Да, как раз о нем. Только его зовут Родри. Это бриттское имя. Впрочем... – Олаф задумался, немного помолчал. – У него бабка происходила из франков. Не удивлюсь, если его окрестили так с умыслом, чтобы вышло созвучно.

Теперь настала очередь удивляться уже Гундульфу.

– Ты знаешь о его предках? – спросил он с недоумением.

– Танни дружила с его отцом, – пояснил Олаф.

Гундульф ошарашенно уставился на Танни, в его глазах застыл немой вопрос.

– Да, – подтвердила та. – Всё так.

– Ничего не понимаю... – тихо пробормотал Гундульф.

– Его отец стал легендой Придайна, – отозвалась Танни. – С ним...

Танни не договорила. Дверь капитанской каюты внезапно распахнулась.

– Вы, великолепная?.. – изумленно воскликнул появившийся на пороге сэр Эвин.

Кивнув, Танни шагнула ему навстречу.

– Могу ли я поговорить с сэром Гарваном?

Сэр Эвин растерянно посмотрел на нее и чуть отступил назад.

– Рад видеть вас, великолепная, – вдруг раздался за его спиной голос сэра Гарвана. – У вас какое-то дело ко мне?

– Благодарю вас, сэр капитан! – величественно произнесла Танни в ответ. – Да, у меня к вам дело. Вернее, просьба.

– Я слушаю вас, – в голосе капитана вдруг прорезались сухие, официальные нотки. Впрочем, уже в следующий миг он заговорил с прежней мягкой теплотой: – Зайдите же в каюту, великолепная. Право, неудобно разговаривать через порог!

– Моя просьба касается, – заговорила Танни, усаживаясь в предложенное ей кресло, – троих человек. Во-первых, Родри, сына Хродберта, присягнувшего мне на верность.

Стоявший неподалеку Родри посмотрел на нее и робко улыбнулся.

– Во-вторых, – продолжила она, – Аквилины, дочери Домития, нуждающейся во врачебной помощи.

– Это девушка со сломанной ключицей, доставленная сегодня на борт, – вмешался сэр Эвин.

На мгновение сэр Гарван нахмурился, однако затем кивнул.

– И, – обернувшись, Танни царственным жестом указала на Гундульфа, – Гундульфа, сына... – внезапно она запнулась и беспомощно посмотрела на гота.

– Я Гундульф, сын Гундемара, – представился тот.

– Гундульфа, сына Гундемара, владеющего языком вандалов, – договорила Танни чуть смущенно.

– И о чем же вы хотите меня попросить? – Губы сэра Гарвана по-прежнему благожелательно улыбались, но его взгляд сделался колючим и усталым.

– Позволить им остаться на корабле хотя бы до прибытия в Карфаген, – твердо произнесла Танни.

Сэр Гарван тихо вздохнул.

– Так я почему-то и предполагал, великолепная.

– Это возможно? – напористо спросила Танни.

Сэр Гарван внимательно посмотрел на нее.

– Вашего Родри я скрепя сердце оставить еще могу, – вымолвил он медленно. – Даже господина Гундульфа могу – особенно если он согласится выполнять некоторые не очень обременительные и приличествующие нобилю обязанности на корабле. Но девушка... Как вы полагаете, если я оставлю ее на борту, будет ли это отличаться от похищения?

– Но она же нуждается в наблюдении врача! – воскликнула Танни.

А Олаф слушал этот разговор из коридора через оставшуюся открытой дверь и невольно вспоминал свою несчастную Каринэ. Та, как и плывшая сейчас с ними Серен, была единственным ребенком в семье и, тоже подобно Серен, поступила в Университет не по своей воле. Но Серен хотя бы была вольна распоряжаться собой вне университетских стен. Отец же Каринэ, богатый купец из далекого южного Трапезунда, из какой-то неведомой прихоти отправивший дочь на учебу в Кер-Сиди, старался нигде не оставлять ее без присмотра. Поначалу за стенами Университета ее почти всегда сопровождали два не то охранника, не то соглядатая – это уж потом Каринэ приноровилась то сбегать от них, то откупаться.

Трапезунд был частью Восточной Римской империи. А Британия – она, хотя и считала себя наследницей Рима, жила по другим законам, в чем-то похожим на обычаи соседней Эйре и даже далеких Хордаланна и Ругаланна, родных стран отца и матери Олафа. В Британии, по крайней мере со времен Неметоны, женщина считалась полноправным человеком, в Риме же она, если не была почтенной вдовой, жила в статусе немногим лучше рабского. В прошлом римлянки даже не имели настоящих имен. Родись та же Серен в Риме времен Юлия Цезаря, она звалась бы там не Серен и даже не Стеллой, а просто Монтовией – по родовому прозвищу отца. И если ставший вестготским Портус Кале продолжал хранить римские обычаи, то это означало, что судьбой несчастной Аквилины в нем всецело распоряжался ее отец-самодур. Неприятная догадка пронзила вдруг сердце Олафа: неужели девочку окрестили Аквилиной, «орлиной», в честь заезжего дома «У белого орла»?

– Ну, допустим, даже если это так, великолепная...

Голос сэра Гарвана, тихий, почтительный, но в то же время твердый, отвлек Олафа от размышлений.

– Согласны ли родители этой девушки оставить ее на корабле – этого, как я понимаю, вы не выясняли, – продолжил сэр Гарван. – А сама-то девушка – она на такое согласна?

– М-м-м... – Танни вдруг смутилась, ее щеки сделались нежно-лиловыми. – Вообще-то она домой просилась, но... В общем, мы тогда еще не поняли, насколько неприятный у нее перелом. А потом мэтр Кай осмотрел ее сам и...

– Понятно, – кивнул сэр Гарван.

– И вот еще что важно, сэр капитан, – тихо вымолвила Танни. – Отец Аквилины наотрез отказался от услуг городского врача. А если со срастанием перелома пойдет что-нибудь не так, девочке грозит увечье – а может, и еще хуже.

Лицо сэра Гарвана вдруг помрачнело.

– Вообще-то мы не плавучий госпиталь Ордена Милосердия, – буркнул он, отводя глаза. А потом внезапно поднялся с кресла и направился к двери.

– Пэдин! – крикнул он в коридор.

Почти сразу же позади Олафа раздался топот. Еще через мгновение в капитанскую каюту ворвался совсем молоденький юноша, почти подросток.

– Сбегай-ка к мэтру лекарю, – приказал сэр Гарван юноше. – Пусть подойдет сюда, как освободится.

– Есть, сэр! – со всей мочи гаркнул тот в ответ. Танни вдруг дернула ушами и втянула голову в плечи. Затем она медленно поднялась на ноги и, обхватив руками виски, направилась к выходу.

– Я сейчас вернусь, сэр капитан, – вполголоса произнесла она, обернувшись у двери, и шагнула в коридор.

Мысленно Олаф схватился за голову. Бедные чуткие сидовские уши – как же им, должно быть, только что досталось!

Полный сострадания, он подошел к прислонившейся к переборке Танни.

И опешил. Танни счастливо улыбалась!

– Знаешь, Олле, – шепнула она. – Сэр Гарван – действительно, очень славный человек!

Ну как тут было не улыбнуться в ответ? Олле – так, пожалуй, Олафа называла только мать, да и то в раннем детстве.

– Откуда ты знаешь, что меня в детстве так называли? – спросил Олаф, не утерпев.

– От мамы, – сразу же ответила Танни и зачем-то уточнила: – От моей.

«А она-то откуда знает?» – едва не вырвалось у Олафа. Однако от вопроса он все-таки удержался. Сообразил вовремя: Танни все равно не станет раскрывать семейных тайн, зато будет огорчаться, что обидела его отказом. Так что Олаф лишь шутливо вздохнул и развел руками.

А загадка и правда его весьма занимала. Отец, сэр Эгиль, не раз примечал за леди Хранительницей неожиданное знание какого-нибудь обычая его родины. Она запросто могла вспомнить то об огненных похоронах великих ярлов в их кораблях, то о неустрашимых воинах-берсерках, сражавшихся без щитов и кольчуг, то о зимнем празднике под названием Йоль, на котором катали с гор огненные колёса и к которому украшали хвойные деревья. Более того, именно леди Хранительница и подсказала когда-то назвать младшую сестру Олафа чудесным, совсем родным именем Сольвейг, «солнечная сила», – при том, что языком северного народа она вроде бы не владела.

– Ну вот, могу возвращаться, – объявила вдруг Танни.

– А уши твои как? – спохватившись, спросил Олаф.

– Уже лучше, спасибо. В них почти не звенит, – улыбнулась Танни. – И я даже слышу шаги идущего сюда мэтра Кая.

– Понял, – кивнул Олаф. Сам он если что и слышал, так это голоса перекрикивавшихся наверху моряков да еще время от времени прорывавшееся сквозь переборки сипловатое кукареканье петуха.

* * *

Разговор с мэтром Каем получился совсем недолгим. Ничего нового для Олафа там не было: сложный перелом, нужна правильная фиксация, желательно наблюдение... А вот сэр Гарван слушал объяснения врача очень внимательно. И потом перевел разговор в весьма неожиданное русло.

– Ясно, – подытожил он. – Вот только одного я так и не понял: почему отец не захотел показать ее городскому врачу?

Мэтр Кай беспомощно огляделся по сторонам и развел руками.

– Там у них один-единственный хороший врач, но он иудей, – неохотно вмешался в разговор Олаф.

– Ах вот оно что! – хмыкнул сэр Гарван. – А отец девочки, значит, считает себя благочестивым христианином и не желает осквернить дочь?

Сэр Гарван сделал паузу, а потом задумчиво произнес:

– Помню, в детстве меня спас от лихорадки язычник-друид. Боюсь думать, что случилось бы, откажись мои родители-христиане от его помощи.

– А этот человек... то есть отец девочки, – вдруг напомнил о себе мэтр Кай, – он какой церкви принадлежит?

– Это надо, наверное, Аквилину спрашивать, – вмешался Олаф.

– Наверняка ортодоксальный католик, – неожиданно откликнулся молчавший до сих пор сэр Эвин. – Там других христиан уже сто лет как не осталось.

– Хм... А ведь это плохо, – заявил вдруг мэтр Кай.

Все – кроме разве что Гундульфа, не понимавшего по-бриттски, – разом уставились на него.

– Но почему? – недоуменно спросил сэр Гарван.

– Да потому что... – буркнул мэтр Кай, внезапно помрачнев. – Сначала меня на старости лет в священники отправят, а потом спрашивают! – тут он с досадой махнул рукой. – А я что вам, настоящий богослов?

– Я-то тут при чем? – недовольно хмыкнул сэр Гарван, однако сразу же осекся и вполне миролюбиво продолжил: – Ну ты уж все-таки нас просвети – хотя бы как умеешь! Уж если ты, отче Кай, не богослов, то кто тогда мы?

– Эх... – вздохнул мэтр Кай и, пособиравшись некоторое время с духом, принялся объяснять.

– Я с месяц назад, перед самым Калан-Маем, был в Пенвро у нашего епископа, – хмуро проговорил он. – В общем... Не скажу, что мы на грани раскола, но что-то там к Собору готовится – это точно. И как раз Юлиан, архиепископ Толедский, окормляющий здешних христиан, обвинил Святую и Вечную базилиссу в присвоении себе церковной власти и в проповеди пелагианской ереси.

– Ну и? Нам-то что до этого? – буркнул сэр Эвин. – Мало ли что там решил этот Юлиан!

– Да то, – пояснил мэтр Кай,– что, может быть, по мнению этого папаши-католика я сейчас – все равно что иудей и лечить христианскую девицу не достоин.

Сэр Эвин поморщился, а затем назидательно произнес:

– Вот и не надо было везти девушку на корабль – уж без согласия ее отца точно!

– Тогда она стала бы калекой, – отрезал мэтр Кай.

– На то была бы Божья воля, – со смиренным видом вымолвил сэр Эвин и старательно перекрестился.

Мэтр Кай хмыкнул, покачал головой. Внезапно глаза его задорно блеснули.

– Божья воля? – повторил он. – Ну так я же, как говорят, пелагианин! Ибо верю в деятельную силу человека, в ее благость и спасительность, когда она служит праведной цели!

Стоило мэтру Каю это произнести, как Гундульф оживился. Затем, дернув за рукав, он шепотом спросил Олафа:

– Лекарь что-то говорил про Пелагиу?

– Нет, – тоже шепотом отозвался Олаф. – Про пелагианскую ересь.

– А, вот оно что... – кивнул Гундульф. – А я-то решил, что это девчонка ему на Пелагиу нажаловалась.

– Хм... – Олаф недоуменно посмотрел на гота. – А что он такое сотворил?

– Да он давно клинья к ней подбивает, – поморщился Гундульф. – Не, ты не подумай, всё честь по чести. Больно уж приданое за ней идет хорошее – целая стабелу на городской площади. Толстяк Домитиу, кстати, вроде отдать за Пелагиу дочку и не против. Только сама-то девчонка эта, Акилина, от него нос воротит.

Олаф сочувственно покивал. А Гундульф вдруг ухмыльнулся и, блеснув крупными желтоватыми зубами, весело добавил:

– Думаешь, я спроста тебе советовал к ней присмотреться?

Олаф невольно смутился. Разве он мог даже в мыслях изменить оставшейся в Кер-Сиди Каринэ?

– У меня на сердце другая, – неожиданно для себя признался он.

– Она, что ли? – Гундульф едва приметно показал глазами на Танни.

Олаф мотнул головой:

– Нет. Там, до́ма.

– Ну и правильно, – со странной грустью откликнулся Гундульф. – Лучше рубить дерево по себе.

В ответ Олаф неопределенно пожал плечами. Объяснять, что дело совсем не в родстве Танни с леди Хранительницей, ему почему-то не хотелось.

– А про Акилину они что говорят? – спросил Гундульф.

– Что за ее переломом должен следить лекарь, – сдержанно ответил Олаф. – И что они не знают, как оставить ее на корабле.

– Пусть оставляют, – решительно заявил Гундульф. – Иначе толстяк ее со свету сживет.

После этого он хитро посмотрел на Олафа и вдруг хохотнул:

– Или потом она сама сживет со свету несчастного старину Пелагиу!

То ли Гундульф нарисовал сюжет, поистине достойный Плавта, то ли его смех оказался очень уж заразительным, но Олаф тоже рассмеялся. Правда, веселился он совсем недолго. Внезапная догадка осенила его.

– Слушай, а ведь трактирщик передумал, – заявил Олаф. – Не выдаст он девочку за грека!

– С чего ты взял? – пожал плечами Гундульф.

– Так если бы трактирщик прочил этого Пелагиу себе в зятья – стал бы он его обманывать с египетским камнем?

Как ни странно, Гундульф даже не задумался.

– Да запросто! – осклабился он. – Я за эти дни и наслушался про него, и сам насмотрелся. О, видел бы ты, что с толстяком делается, когда речь заходит о золоте! Зато потом, говорят, он в церковь серебрушку пожертвует, отпущение получит и дальше делает вид, что это его демоны попутали, а сам он не при делах.

Олаф покачал головой, затем тихо присвистнул. И вынес вердикт:

– Придется вмешаться.

* * *

Трудно сказать, пошел бы ли сэр Гарван Олафу навстречу, но его просьбу горячо подхватила Танни, и капитан не устоял. С видимой неохотой пятеро моряков снова доставили Олафа в шлюпке на берег. В сопровождении Лиаха Олаф быстро добрался до «Белого орла» и, оставив спутника перед входом, вошел внутрь.

Обеденная зала встретила его зловещей тишиной. Не было ни хозяина, ни посетителей, ни даже глуповатого верзилы Лукиу. Осмотревшись по сторонам, но так никого и не обнаружив, Олаф в конце концов все-таки решился: зашел за полог.

И обомлел.

Взору его открылась просторная комната с закопченными стенами и низким сводчатым потолком. Посреди комнаты стояли большой прямоугольный стол и, почти вплотную к нему, широченная кровать. Возле стола, опершись на него рукой, неподвижно замерла немолодая, но еще не утратившая красоты черноглазая женщина, очень похожая на Аквилину. На кровати со страдальческим выражением на пунцовом лице возлежал толстяк Домитиу. А за руку его держал и с сосредоточенным видом отсчитывал удары пульса сухопарый пышнобородый старик в круглой шапочке, облаченный в просторное многоцветное одеяние непривычного вида.

Глава 16. Разговоры о разном

Несколько мгновений Олаф пребывал в полном остолбенении. Поначалу он находил увиденному лишь одно объяснение: святоша трактирщик, не смевший и помыслить о приглашении врача-иноверца к родной дочери, позабыл все свои строгие правила, едва лишь речь зашла о его собственном здоровье! Затем, однако, в голову Олафу пришла другая догадка. Да уж не жена ли своевольно позвала к заболевшему Домитиу врача-иудея?!

Поначалу эта догадка показалась Олафу вполне правдоподобной. Вскоре, однако, он в ней засомневался. Больно уж покорным выглядел сейчас трактирщик!

Впрочем, особого выбора у Олафа сейчас все равно не было. Так или иначе, а Аквилину следовало увозить если не с согласия, то хотя бы с ведома ее отца. А раз отец Аквилины болен – значит, надо говорить с ее матерью.

– Домина... – тихо позвал он.

Женщина повернулась к нему. Теперь она показалась Олафу еще старше, чем при первом взгляде. Глаза ее были впалыми, обрамленными морщинками, под ними темнели тени.

– Кто ты? Что тебе надо? – спросила она с тревогой во взгляде.

– Я пришел поговорить об Аквилине, – ответил Олаф.

Женщина вздрогнула, побледнела.

– Выйдемте, – шепнула она испуганно.

Олаф не раздумывая кивнул.

– Где моя Акилина? – тревожно спросила женщина, едва они очутились в обеденной зале.

– У нашего врача. У нее перелом. Вот здесь, – и Олаф ткнул себя в ключицу.

– Да, – быстро кивнула женщина. – Лукиу каялся, плакал... Она будет калекой, да?

– Наш врач собрал ей сломанную кость. Но нужно длительное лечение, – ответил Олаф.

Внезапно он сообразил о новом обстоятельстве. Ведь трактирщик – неважно, сам ли или по настоянию жены – все-таки осмелился обратиться к врачу-иудею.

– Может быть, здешний врач сможет ее долечить? – осторожно предположил он.

В ответ женщина испуганно помотала головой.

– Домнэ Хайме Бен-Эзра? Нет-нет... Марку не даст, не позволит!

Мгновение Олаф недоуменно смотрел на нее, затем его лицо перекосилось от гнева.

– Что дозволено Юпитеру!.. – вырвалось у него.

– Вы не понимаете, – беспомощно пробормотала женщина. – Марку – это совсем другое... Он ведь всю нашу семью содержит и если сляжет...

Дослушивать нелепые оправдания у Олафа попросту не хватило сил.

– Если хочешь, чтобы твоя дочь выздоровела, – решительно перебил он, – ты разрешишь нам взять ее на корабль. Иначе...

Женщина замолчала. Глаза ее вдруг наполнились слезами, лицо сморщилось в жалобной гримасе.

– Я сейчас поговорю с мужем, – полушепотом пролепетала она и поспешила скрыться за хорошо уже знакомой Олафу занавеской.

Ждать ее возвращения пришлось недолго. Видимо, старый врач к этому времени уже закончил осмотр больного, так что из-за занавески почти сразу же донесся громкий женский голос, сразу и требовательный, и жалобный. Потом Домитиу пробормотал что-то невразумительное в ответ, и стало тихо. А затем женщина вновь предстала перед Олафом.

– Пусть едет, – твердо произнесла она и вдруг совсем по-детски шмыгнула носом.

– Так вы не возражаете? – не поверив своим ушам, переспросил Олаф.

В ответ женщина покачала головой.

– Я сказала, что домнэ Пелагиу не захочет себе сухорукой или кривобокой невесты, – пояснила она, смущенно зардевшись. – Ну муж и махнул рукой. Так что езжайте скорее – а то он еще передумает!

И она перекрестилась по римскому обычаю: всей ладонью, размашисто и слева направо.

Раздумывать Олаф не стал: попрощался да и направился к выходу. Но выйти на улицу не успел.

– Постой-ка, – окликнула его женщина.

С некоторым недоумением и даже досадой – потому что сэр Гарван велел не задерживаться – Олаф остановился.

– Передай моей доченьке вот это, добрый человек, – женщина протянула ему что-то блестящее. – И...

– Мирен! – раздался вдруг из-за занавески недовольный голос трактирщика. – Мирен!

– Сейчас-сейчас, – громко откликнулась женщина. – Бегу уже!

Немного растерявшись от происходящего, Олаф протянул руку. В нее тотчас же легло тяжелое золотистое украшение – то ли брошь, то ли фибула.

– И еще материнское благословение, – торопливо произнесла женщина дрогнувшим голосом. – И тебе, добрый человек, благословение тоже. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Затем, быстро перекрестив Олафа на прощание, она скрылась за занавеской.

* * *

Всю обратную дорогу – и пока он шел пешком, и пока старательно работал веслом в шлюпке – Олафу упорно лезли в голову мысли одна другой неприятнее. Например – что мать Аквилины солгала, что на самом деле она так и не добилась от мужа согласия или вообще ничего ему не сказала. Или – что сам он непременно потеряет брошь, предназначенную Аквилине. Или – что так до сих пор и не заложенные в ботанический пресс образцы местных растений наверняка уже успели сморщиться. Так что, взобравшись наконец на палубу «Дон», Олаф немедленно взялся за неотложные дела.

Первым делом он поспешил к мэтру Каю: чтобы сразу передать и слова Аквилининой матери, и брошь для Аквилины (никуда, разумеется, не пропавшую). Заодно он узнал, что та благополучно спит после наркоза, – и окончательно успокоился на ее счет. Оставалось, правда, еще одно важное дело – разобрать сегодняшние сборы растений.

Гербарный пресс хранился у Олафа в кубрике. Чтобы попасть в него из лазарета, нужно было пройти по коридору мимо занятых девушками кают и потом спуститься по трапу. Каюту «инженерных девушек» Олаф миновал очень быстро. Зато проходя мимо каюты, которую делили Серен и Танни, он неосознанно сбавил шаг. И, как оказалось, сделал это очень вовремя.

Едва он поравнялся с дверью, как та приоткрылась. В проеме показался темный силуэт девушки. По торчащим в стороны треугольным ушам Олаф сразу же узнал Танни.

А еще через мгновение Танни взволнованно воскликнула:

– Ой, это ты, Олаф?.. Вернулся? Ну как, уговорил?

– Вроде бы, – скрепя сердце кивнул Олаф. Потом, поколебавшись, добавил: – Мать – точно. И уже сказал мэтру Каю.

– Славно как! – обрадовалась Танни. – А теперь ты уже к себе?

– Ага, – подтвердил Олаф. – Надо бы собранное в пресс заложить. Вот покоробятся мои травы – и что с ними потом делать?

И тут Танни вдруг охнула и всплеснула руками.

– Слушай, мне же свое тоже надо разобрать! А то моя живность перемрет вся, да еще и безо всякой пользы... Может быть, они уже умирают!

Олаф многозначительно покивал. Похоже, Танни совсем позабыла о своих зоологических находках. А вся ее добыча – по совести говоря, довольно скудная – находилась сейчас у Олафа в полевой сумке.

Между тем Танни изрядно огорчилась. Голова у нее печально опустилась, только что бодро торчавшие в стороны уши бессильно поникли.

Конечно, Олаф, как всегда и бывало в подобных случаях, тут же сжалился.

– Брось! – попытался он успокоить Танни. – Может, ничего еще и не случилось!

– Может, – хмуро согласилась та. – Только все равно мне позор.

Чуть помолчав, она вздохнула, а затем с усилием улыбнулась:

– Ладно, пошли работать! У меня, правда, тут Серен спит. Я ее едва успокоила.

– Давай устроимся вместе в моем кубрике, – предложил Олаф.

Танни немедленно кивнула.

– Ты подожди меня немножко, – попросила она. – Я сейчас соберусь.

Олаф молча улыбнулся в ответ, и Танни тут же скрылась в каюте.

Едва лишь за Танни закрылась дверь, как Олаф тихо ахнул. Только теперь он сообразил, насколько несправедлив был его недавний упрек! На самом-то деле у Танни выдался невероятно трудный день. Сначала она перегрелась на солнце, потом, невзирая ни на что, долго-долго возилась с Аквилиной, оказывая ей помощь, а в довершение всего, оказывается, еще и успокаивала Серен – и хорошо, если без помощи «целебного плача», каждый раз отнимающего у нее уйму сил!

* * *

Увы, Танькины опасения оказались не напрасны. Если богомол и полосатый паук все-таки благополучно пережили заточение, то крылатого певца с оливкового дерева Танька обнаружила неподвижно лежащим на дне баночки.

– Ох... – пробормотала она с досадой, глядя на шесть задранных кверху ножек несчастного создания.

Сидевший за тем же столом Олаф в это время старательно раскладывал на большом бумажном листе какое-то невзрачное колючее растение. После Танькиного горестного возгласа он тотчас же оторвался от работы.

– Что-то случилось? – спросил он с тревогой.

– Угу, – хмуро отозвалась Танька. – Умер.

– Кто? Мантис?

Голос Олафа показался Таньке немного недовольным, но всё же не осуждающим. Однако приободриться ей все равно не удалось.

– Нет, – качнула она головой. – Певец.

– М-м-м... – Олаф задержал на ней взгляд, задумался.

– Пользуйся случаем, – сказал он вдруг. – Рассмотри, зарисуй, пока не выцвела окраска. У нас ведь таких нет.

Немного воодушевившись наконец, Танька осторожно кивнула.

– Понять бы еще, кто это, – задумчиво вымолвил между тем Олаф. – Я, кстати, посмотрел бы у Плиния.

Плиний у Олафа имелся. Не вся «Естественная история», конечно, – так, некоторые выдержки о растениях и животных, собранные в тоненькой книжечке. И все-таки идея Таньке понравилась. Такое приметное существо, как певец, вряд ли могло ускользнуть от любопытных глаз великого римского энциклопедиста.

– Спасибо, – благодарно кивнула она. – Точно! Я только зарисую сначала – а то и правда, мало ли что.

В каюте у Таньки царила тишина. Серен по-прежнему крепко спала: «целебный плач» подействовал на нее в этот раз невероятно быстро и сильно. Зато саму Таньку он зацепил едва-едва, не ввергнув в блаженное беспамятство, а лишь пробудив теплое чувство единения. Но даже сейчас, спустя немало времени, стоило Таньке ненароком бросить взгляд на приоткрытый рот Серен, на ее разрумянившуюся щеку с трогательной ямочкой – и по ее сердцу разлилась прямо-таки материнская нежность.

Бесшумно, старясь не потревожить спящую, Танька вытащила из-под своей кровати дорожный сундучок. Уверенно отыскала в нем полевой дневник, акварельные краски и коробочку с карандашами. Затем, поколебавшись, извлекла из сундучка бутылку спирта и пузатый пузырек с эфиром. Умерщвлять паука и богомола было жалко, но, похоже, это был единственный способ сохранить их для университетской коллекции.

Дел оставалось всего ничего – сложить все эти предметы в сумку и отправиться с нею в кубрик к Олафу. Вот тут-то Таньку и подстерегла неожиданная неприятность.

Сумки на месте не оказалось. Может быть, она зачем-то понадобилась Серен, а может быть, сама Танька ее куда-то переложила, но ее не было ни под кроватью, ни под столом, ни в сундучке. На всякий случай Танька обследовала все укромные места каюты, однако всё оказалось тщетно: поиски так ничем и не увенчались. Наверное, можно было попытаться спросить о сумке у Серен, но будить ее, едва успокоившуюся после приступа отчаянного плача, казалось немыслимым.

Немного подумав, Танька вроде бы нашла выход из положения – и сразу же взялась за дело. Вместо сумки она сложила отобранные вещи в свою широкополую шляпу. Затем, держа ее перед собой, словно поднос в университетской столовой, она направилась к выходу.

Не учла Танька лишь одного. В столовой у нее на пути никогда не встречалось препятствий – ну если не считать зазевавшихся студентов-младшекурсников. Здесь же она немедленно уперлась в собственноручно закрытую дверь. И открыть ее, держа шляпу в руках, разумеется, нечего было и надеяться.

Не придумав ничего лучшего, Танька опустила свою ношу на пол. Затем, широко распахнув дверь, она принялась осторожно выталкивать шляпу ногой в коридор. Мысленно она молила бога лишь об одном: только бы никто не застал ее за таким нелепым занятием!

Увы, не успела она выбраться в коридор вслед за шляпой, как столкнулась нос к носу с Гундульфом.

Великолепная?! – ошарашенно воскликнул он. – Что у вас случилось?

– Да вот... Никак с дверью не справиться, – пряча глаза, ответила Танька.

– Так давайте же я вам помогу! – немедленно воскликнул Гундульф и склонился над злополучной шляпой.

В его голосе не было ни насмешки, ни раболепия – только искренняя забота и не очень умело скрываемое легкое недоумение. Уловив это, Танька сразу же почувствовала себя увереннее.

– Там Серен... – ну, соседка по каюте – спит сейчас. А если хлопну дверью – разбужу ее, – пояснила она на всякий случай.

Гундульф молча кивнул, затем бережно поднял шляпу с пола. Лицо у него сделалось еще более удивленным

– Это мое зоологическое оборудование, – не дожидаясь расспросов, пояснила Танька.

Взгляд Гундульфа стал совсем задумчивым.

– Хотите, великолепная, я вам его отнесу? – спросил он наконец.

Танька, уже совсем было настроившаяся объяснять, что такое зоология и зачем она нужна, даже немного опешила от такого поворота разговора.

– Да, если можно, – все-таки быстро опомнилась она. – Вниз, к Олафу в кубрик.

– Давайте, великолепная, я пойду за вами следом, – откликнулся Гундульф. – Так, наверное, будет удобнее всего.

* * *

Кого Олаф совсем не ожидал увидеть в обществе Танни – так это своего нового приятеля-гота. Еще удивительнее оказалось увидеть в его руках широкополую шляпу, наполненную пузырьками и коробочками.

Шляпу Олаф, разумеется, узнал сразу же: ни у кого, кроме Танни, не было, пожалуй, ничего похожего. А содержимое шляпы и вовсе не оставляло никаких сомнений относительно ее хозяйки.

– У меня сумка куда-то запропастилась, – смущенно пояснила Танни.

– Опять Родри шалит? – брякнул в ответ Олаф, не особо задумавшись.

На мгновение Танни замерла, ее брови недовольно сдвинулись.

– Не думаю, – уверенно заявила она чуть погодя. – Во-первых, ему больше нельзя заявляться в чужие каюты без спроса. Во-вторых, он ведь принес мне клятву.

В ответ Олаф тихо вздохнул. После похода в Порту Кале он заметно улучшил свое мнение о Родри, но все равно не доверял до конца этому странному человеку. Дойди до Олафа слухи, что Родри ни во что не ставит ни клятвы, ни даже танэды, – он, пожалуй, не удивился бы им совершенно.

– Вообще-то он показал себя не таким уж и зловредным, – признал Олаф вслух, старательно убеждая в этом себя самого. – С Аквилиной вот помогал...

Танни сразу же радостно заулыбалась.

– Ну вот, видишь! – подхватила она. – Все-таки он очень старается!

Сделав некоторое усилие над собой, Олаф кивнул. И сразу же попытался переменить тему разговора.

– Ладно, давай-ка работать, – сказал он. И как бы невзначай бросил: – Если что, Плиний – на тумбочке у моей кровати. И там же Диоскорид. Тоже может пригодиться.

* * *

Конечно, с цветными рисунками Гундульф за свою жизнь сталкивался бессчетное число раз. Они встречали его и в виде росписи на стенах домов, и на страницах семейной реликвии – старинной готской Библии, – и еще много где. Но, как ни странно, процесс их создания Гундульфу прежде видеть не доводилось. И вот теперь он неожиданно для себя восполнял это упущение. Как завороженный, Гундульф неотрывно смотрел, как из-под тонкой кисточки, которую держала в левой руке британская альба-принцесса, на ослепительно белом листе знаменитой гленской бумаги всё отчетливее и отчетливее проступало изображение цикады.

По правде говоря, желания принцессы тратить драгоценную бумагу именно на цикаду, да еще и на мертвую, он не понимал совершенно: вокруг ведь было полным-полно куда более заслуживающих внимания вещей! Чего стоил один только британский корабль, на котором они сейчас находились: с непривычными, но невероятно красивыми в своей соразмерности очертаниями, он сразу потряс воображение Гундульфа. Еще можно было бы, пожалуй, запечатлеть в рисунках архитектуру Порту или роскошные виды городских окрестностей, поразившие даже его, прожившего бо́льшую часть жизни в столичном Толеду. Но цикада?! Что примечательного можно найти в этих многочисленных созданиях, добрую половину лета терзающих уши несчастных селян своим нескончаемым звоном?

Самостоятельно найти ответ на этот вопрос Гундульф не смог, а расспрашивать принцессу не решился. Не прояснил ему загадку поначалу и Олаф. Тот и сам всё это время занимался довольно странным делом: сосредоточенно раскладывал какой-то колючий бурьян по бумажным листам. Впрочем, в этом занятии, в отличие от рисования цикады, все-таки ощущался некий смысл: растения вполне могли требоваться для приготовления лекарств и прочих колдовских зелий.

И все-таки заговорить с Олафом Гундульфу оказалось куда легче, чем с альбой: он ведь не был ни принцем, ни вельможей, хотя и очень походил лицом на молодого герцога Таррагонского.

– Слушай, я вот что понять никак не могу, – произнес Гундульф, когда Олаф ненадолго отвлекся от возни с травами. – Ну ладно твои колдовские зелья, но цикаду-то зачем рисовать?

Олаф вдруг оживился, в его глазах сверкнуло озорное любопытство.

– Цикаду? – переспросил он. – Никогда их прежде не видел. А я-то всё голову ломаю, кто бы это мог быть!

Удивленно посмотрев на Олафа, Гундульф пожал плечами. Представить себе страну, где не водились бы цикады, оказалось выше его сил.

А еще через мгновение в их разговор внезапно включилась принцесса.

– Так это цикада и есть? – воодушевленно воскликнула она, оторвавшись от рисунка. – А я-то всегда думала, что они сродни сверчкам!

От неожиданности Гундульф опешил. Их с Олафом разговор был совсем тихим, к тому же от принцессы его отделяло несколько шагов, – а вот поди же ты: услышала!

Принцесса, похоже, и сама растерялась. Щеки у нее стремительно приняли странный густо-лиловый цвет, большие ярко-зеленые глаза скрылись под длинными ресницами.

– Прости, Гундульф, за мою бесцеремонность, – смущенно вымолвила она.

А Олаф вдруг весело улыбнулся:

– Мы в Глентуи вообще-то все бесцеремонные – привыкай! А наша Танни даже шепот за стеной слышит. Сиды – они такие!

После этих его слов принцесса совсем зарделась, а ее странные уши чуть приопустились. Зато Гундульф быстро собрался с духом.

– Да у нас никакой тайны в разговоре и не было, – первым делом поспешил он успокоить принцессу. – Просто я тебе, великолепная, не хотел мешать.

Уши принцессы дрогнули, приподнялись. Затем на ее изящно очерченных губах появилась легкая улыбка.

– Ты и не помешал бы. Может, даже, наоборот, смог бы помочь. Ты ведь житель этих краев, да?

– Не совсем, – признался Гундульф. – Я с востока, из Толеду.

Принцесса ненадолго задержала на нем любопытный взгляд, затем кивнула.

– А Британия отсюда севернее, – произнесла она задумчиво. – Намного. Знаешь, почему-то чем дальше забираешься на север, тем беднее оказывается и растительный мир, и животный... Ой, Гундульф, а ты случайно не знаешь: вот эти существа, богомолы, – чем они питаются?

И принцесса изящным жестом показала на склянку, по дну которой неторопливо расхаживал ядовито-зеленый богомол-недоросток.

– Вроде мух всяких ловят, – пожал Гундульф плечами. Потом на всякий случай добавил: – Сам не видел, врать не буду. Но люди так говорят.

– Богомолов я у нас никогда не встречала, – пояснила принцесса. – И наши преподаватели тоже о них не упоминали.

– Дозволь спросить, великолепная, – решился вдруг Гундульф. – А зачем тебе вообще вся эта живность – ну, пауки там, букашки разные? Они что, для зелий годятся?

– Для зелий?.. – задумчиво переспросила принцесса. – Ну, иногда – и для них тоже. Шпанские мушки, например: от чего только ими не лечат!

– Испанские мушки? – недоумевающе переспросил Гундульф.

– Ой, – тут же всплеснула руками принцесса. – Кантарисы, конечно же! Это на самом деле никакие не мушки, а жуки – такие зеленые, блестящие, и их кровь вызывает у людей волдыри на коже1.

Теперь настало время покраснеть и Гундульфу. Сам он с жуками-кантарисами дела никогда не имел, даже вроде бы ни разу их не видывал – ну или об этом не догадывался. Однако о некоторых их свойствах был немало наслышан от толедских приятелей – особенно от тех, кто были постарше. И именно поэтому Гундульф был совершенно не готов обсуждать с юной, благовоспитанной и, что греха таить, довольно хорошенькой, несмотря на звериные уши, девушкой получаемые из кантарисов знахарские снадобья, из которых самыми невинными были приворотные зелья.

– Но ведь ты же, великолепная, не варишь таких зелий? – только и смог он сказать.

– Нет, конечно, – улыбнулась принцесса в ответ. – Мы с Олафом ведь вообще прежде всего естествоиспытатели, а уж потом врачи.

«Да зачем вообще дочери императрицы учиться – хоть на лекаря, хоть на этого самого естествоиспытателя?» – едва не вырвалось у Гундульфа. Впрочем, ответ он нашел и сам. Ни принцам, ни принцессам, ни простым подданным визиготского короля хорошее образование никогда не мешало. Ну а что оно не всегда и помогало – так это уже был совсем другой вопрос.

Видимо, принцесса поняла его молчание по-своему.

– Естествоиспытатели – это знатоки природы, люди, которые разгадывают ее загадки, – принялась объяснять она.

– Вроде друидов, что ли? – неловко попытался пошутить Гундульф. Об этих не то жрецах, не то мудрецах, поклонявшихся деревьям и травам, он кое-что знал – в основном из «Записок о Галльской войне» Гая Юлия Цезаря.

– Можно сказать и так, – неожиданно согласилась принцесса. – В каком-то смысле. Вообще-то мы, камбрийцы, – христиане.

Снова пришлось Гундульфу задуматься. О британском христианстве он знал немного, хотя в Толеду в последнее время только о нем и говорили. Однако Гундульф в латинские церкви старался не заходить, так что звучавших там проповедей не слышал. И все-таки альбы-христиане казались ему чем-то совсем невообразимым.

– Отец хотел, чтобы я пошла на медицинский факультет, – после недолгого молчания продолжила принцесса, – да только я заупрямилась. У него же все предки врачи – со времен Нерона уж точно.

– Альбы служили врачами у Нерона? – удивленно переспросил Гундульф.

– Нет-нет, – торопливо и даже как-то испуганно воскликнула принцесса. – Я ведь, как ты говоришь, альба только по матери. Ты разве не знал?

Гундульф виновато покачал головой.

– Я вообще мало что знаю и о Британии, и о народе альбов, – признался он.

– Ну вот, теперь ты знаешь о нас чуть больше, – откликнулась принцесса. – И да, предупрежу на всякий случай. Когда ты разговариваешь со мною или Олафом и больше никого нет рядом, ты можешь смело называть нас с мамой альбами, альвами, эльфами – в этом нет ничего зазорного, я даже горжусь такой родней. Но бритты и гаэлы, бывает, страшно обижаются, когда слышат подобное. Для них мы сиды, народ Пресветлой Праматери Дану – бритты произносят ее имя как Дон.

– Так ваш корабль назван... – догадался Гундульф.

В ответ принцесса широко улыбнулась, сверкнув крупноватыми острыми клычками.

– И в честь нее тоже, – загадочно ответила она.

Гундульф кивнул в ответ – хотя так до конца ее ответа и не понял. Впрочем, ему и без того было над чем поломать голову. Умела же принцесса удивлять: одна только Пресветлая Дану чего стоила!

Ни о какой праматери альбов Гундульф прежде и не слыхивал. Впрочем, о предыстории этого народа он вообще знал очень мало. Готы уже несколько веков как исповедовали христианство, так что успели основательно позабыть даже имена своих древних богов, не говоря уже об их подвигах и прочих деяниях. Тем более это относилось к альбам, двайргсам и прочим жителям иных миров. Зато, получалось, сиды Британии, сделавшись христианами, альбов прежних времен не забыли. Впрочем, куда же сидам было деваться, если те приходились им кровной родней, а может, и прямыми предками!

А тем временем принцесса вновь взялась за рисование. Гундульф с интересом наблюдал, как она сначала смешала краски на белой глиняной пластинке, а потом принялась уверенными штрихами переносить на бумагу крыло цикады, старательно прорисовывая все жилки. Кисть принцесса держала опять левой рукой – и это несколько смущало. Отношение к левшам в окружении Гундульфа было весьма настороженным. От таких людей исподволь всегда ожидали разного рода дурных поступков – от бесцельной лжи до коварного предательства.

По правде говоря, знакомых левшей у Гундульфа до сих пор было раз-два и обчелся. И ни одного из них нельзя было упрекнуть ни в чем подобном. Единственно с чем Гундульф согласился бы без колебаний, так это что не приведи господь столкнуться в бою с умелым леворуким воином! В поединках с такими противниками часто подводили давно отработанные приемы фехтования – в этом Гундульф несколько раз убеждался на собственном опыте.

Впрочем, уж с принцессой-то сражаться он не собирался точно. Да и никакого коварства от нее тоже не ожидал.

Между тем принцесса отложила в сторону законченный рисунок. После этого, отставив в сторону кружку с кисточками, она придвинула к себе хорошо знакомую Гундульфу широкополую шляпу. Из шляпы принцесса извлекла прозрачный пузырек, наполовину заполненный водой – во всяком случае, Гундульфу при виде плескавшейся в сосуде прозрачной бесцветной жидкости ничего другого в голову не пришло. Затем она с явным усилием извлекла из пузырька пробку. Сразу же запахло хмельным запахом перегнанного вина.

Печально вздохнув, принцесса опустила в пузырек цикаду. «Зелье настаивает, – разочарованно подумал Гундульф. – Выходит, она все-таки ведьма, что бы там о себе ни говорила».

Тем временем принцесса немного повертела пузырек в руках и затем поставила его на стол рядом со шляпой.

– Послушай, ты, случайно, не знаешь, как называлась та оливковая роща? – спросила она вдруг.

Гундульф знал – именно что случайно, со слов всё того же Пелагиу.

– Та, где вы прятались от солнца? – на всякий случай уточнил он.

Принцесса кивнула.

– Местные называют ее Бенедиктовой, – сообщил Гундульф и хмуро добавил: – Почему – не знаю.

– Ага, спасибо, – безмятежно улыбнулась принцесса. – Значит, так и запишу!

Пару раз чиркнув лезвием ножа по еще одному листу белой бумаги, она ловко отделила от него маленький лоскуток. Затем в ее руке – опять левой – откуда-то появилась деревянная палочка с заостренным кончиком. Вооружившись ею, принцесса принялась старательно вырисовывать на лоскутке ровные округлые буковки.

– Это чтобы не забылось, откуда происходит этот экземпляр... эта цикада, – пояснила она, закончив писать.

– А что это будет за зелье? – не утерпел все-таки Гундульф.

– Зелье? – удивленно переспросила принцесса: – Какое такое зелье?.. Нет-нет, что ты: я ничего варить не собираюсь! Просто хочу сохранить цикаду для музея.

И с этими словами она бережно опустила исписанный лоскуток бумаги в тот же самый пузырек.

Гундульф добросовестно покивал, хотя объяснение принцессы понял плохо. Слово «музей» казалось ему смутно знакомым: вроде бы оно имело какое-то отношение к Египту. Но что оно означало? Ответа не было.

– Я, кстати, тоже собирал тра́вы не для зелий, а для музея, – объявил вдруг Олаф. – Так что скоро наши студенты увидят у себя в Британии испанские2 растения.

Тут-то Гундульф и сообразил наконец, что такое музей. Конечно же, это было собрание всяческих редкостей, предназначенное для учебных нужд!

Удовлетворившись такой догадкой, Гундульф решил обойтись без дальнейших расспросов.

– А я-то уж испугался, что вы Христу жертвы прино́сите – ну как армяне... – хохотнул он не очень искренне.

Вообще-то на религиозные темы Гундульф обычно шутить избегал. И дело было вовсе не в какой-то особой его богобоязненности: всё объяснялось куда проще. Даже простое знание молитв на готском языке могло запросто выдать в нем приверженца учения Ария – веры, запрещенной в королевстве уже добрую сотню лет. А тут вдруг словно какой-то бес дернул его за язык!

И конечно, шутка оказалась не особо удачной.

– Что еще за жертвы Христу? – вдруг напрягся Олаф. – Армяне ничего подобного не делают! У них, конечно, есть обычай раздавать еду бедным во славу Божию – что правда, то правда. Но это никакое не жертвоприношение!

– Что ж, в таком случае слава Отцу через Сына во Святом Духе, – тихо пробормотал Гундульф. Сейчас он, в общем-то, желал лишь одного: поскорее переменить тему разговора, а то и вовсе его закончить – во избежание новых недоразумений.

И конечно же, недоразумение не преминуло вновь случиться, едва лишь он успел договорить.

Сначала в него вперил недоуменный взгляд Олаф. Затем удивленно обернулась принцесса. А в довершение всего за спиной у Гундульфа неожиданно послышался веселый, добродушный голос корабельного врача:

– Что-что вы сказали, молодой человек?

Вообще-то врач Гундульфу с самого начала понравился: был он явно и знающим, и добрым, и весьма неглупым. А уж как решительно он взялся оказывать помощь несчастной Акилине! Однако сейчас поведение врача сильно настораживало. Особенно подозрительно выглядел его непонятный интерес к только что произнесенным Гундульфом словам старинной молитвы. А ведь Гундульф прочитал их не на понятной всем латыни, а на самом что ни на есть настоящем готском языке!

– Я просто порадовался за армян, – ответил он, напряженно улыбнувшись.

– А я впервые услышал готскую речь из уст человека, для которого она родная, – врач тоже улыбнулся – совсем иначе, чем Гундульф: широко, искренне. – Да еще и какие слова!

Гундульф хмуро кивнул в ответ. В словах врача ему по-прежнему чудился подвох.

– Эх, как же вы привыкли всё время ждать опасностей, – вздохнул врач. – А я вот радуюсь сейчас не за далеких армян, а за только что проснувшуюся прямо над нашими головами домникеллу Аквилину... Кстати, молодые люди, а вы знаете, кто к ней уже прибежал знакомиться?

Олаф и принцесса загадочно переглянулись. Затем Олаф весело ухмыльнулся. А принцесса удивленно приоткрыла рот.

– Неужели Серен?! – ахнула она. – Да она ведь только что спала как младенец!

В ответ врач весело рассмеялся:

– Да она и сейчас как младенец: прибежала счастливая и беззаботная. Мне даже пришлось немного умерить ее пыл.

А Гундульф смотрел на своих новых приятелей-британцев, и в душе его тлела зависть – вроде бы совсем не злая, но мучительная. Однако не завидовать им было просто невозможно! Пожилой врач, молоденькая дочь императрицы, ее сверстник, сын корабельного мастера, – все трое вели себя так, словно были старинными друзьями, съевшими вместе не один пуд соли. В разговорах они не утруждали себя лишними церемониями, однако друг друга этим совершенно не обижали и вообще понимали друг друга с полуслова. А еще они невероятно много знали – несмотря на то, что подчас не имели представления о, казалось бы, всем известных и привычных вещах. И как одно совмещалось с другим, Гундульф решительно не понимал.

* * *

Сложив передние ножки, богомол замер на дне баночки. Сквозь мутноватое стекло Танька не очень отчетливо различала мелкие детали, но общий контур его тела угадывался вполне определенно. И всем своим видом – полной неподвижностью, молитвенной позой – богомол, казалось, выражал полную покорность судьбе.

Между тем ничего хорошего его явно не ожидало. Всё, что Танька могла ему предложить, – это была смерть: очень быстрая в баночке со спиртом, чуть более медленная, но зато легкая в морилке с эфиром – ну или долгое, мучительное угасание от голода. Не в первый уже раз ей пришла в голову поистине крамольная для натуралиста мысль: ну почему, изучая живую природу, непременно приходится убивать?

– А с девочкой там кто-нибудь остался? – прервал ее размышления встревоженный голос Олафа.

– Да, разумеется, – кивнул в ответ мэтр Кай. – Госпожа Зои. Сама вызвалась. Я не возражал.

Танька тоже кивнула. Уж на леди Эмлин полагаться можно было едва ли не во всем! В общем, за Аквилину она теперь была спокойна. А вот за Серен... Странное, нехорошее чувство тревоги вдруг шевельнулось в ее душе.

– Хорошо бы мне на Серен глянуть – обеспокоенно промолвила она. – Как-то она там? Только мне еще надо с пауком разобраться и с богомолом... ну то есть с мантисом.

– Давай я сам их зафиксирую, – отозвался Олаф, бережно укладывая очередное растение на лист бумаги. – Но вообще-то ты привыкай!

* * *

После ухода принцессы Гундульф пробыл в комнате Олафа совсем недолго. Едва за принцессой затворилась дверь, как врач поднялся со стула. Осторожно, словно боясь помешать погруженному в свои травы Олафу, он направился к выходу.

Возле двери врач обернулся и пристально посмотрел на Гундульфа. А затем молча поманил его рукой.

Кивнув, Гундульф последовал за ним. А оказавшись в коридоре, первым делом спросил:

– Что-то неладное с Акилиной?

Улыбнувшись, врач покачал головой.

– Нет-нет, пока всё хорошо.

– Тогда зачем ты меня позвал? – нахмурился Гундульф. Почти совсем было развеявшееся недоверие к врачу вспыхнуло в нем с новой силой.

Улыбка на губах врача тотчас же погасла.

– Просто в твоих словах меня кое-что заинтересовало, – ответил он. – Ну а если совсем честно, то хочу понять, что́ ждет наших девочек в Африке и Египте. И, может быть, принять кое-какие меры, чтобы уберечь их от неприятностей. Ну и не хочу тревожить Олафа раньше времени.

Услышанному Гундульф изрядно удивился. А в ответ сдержанно произнес:

– Уберечь от неприятностей – дело, конечно, достойное. Но при чем тут мои слова, почтеннейший лекарь?

Врач снова пристально посмотрел ему в глаза. Затем с явным усилием изобразил на лице подобие улыбки.

– Сейчас всё объясню, – кивнул он. – Смотри, почтенный Гундульф. Ты произнес тринитарную формулу, как это было принято у последователей епископа Ария. Знаешь об обычае матаха у армян, хотя и не совсем верно его понимаешь. Наконец, живешь не так уж далеко от африканского побережья – по нашим британским меркам, конечно. Так кого же мне еще расспрашивать о новостях веры и церкви на юге Римского мира?

– Я не священник и не богослов, – сухо ответил Гундульф. – К тому же магометане, главные враги христиан, насколько мне известно, уже несколько лет как выбиты из Египта и убрались к себе в Аравию.

– Так ведь там, говорят, и без магометан полно странных религий и течений, – вновь сделавшись серьезным, ответил врач. – И меня очень насторожил рассказ Лиаха, одного из наших моряков, – он как раз сегодня побывал у вас в городе и успел наслушаться разного. Так вот, не знаешь ли ты, кто такие пророчица Саджах и ее последователи, будто бы молящиеся какому-то небесному колесу?

– Какая-то безумная старуха, – пожал плечами Гундульф. – Вроде бы по молодости она была христианкой, потом выскочила замуж за аравийского самозваного пророка...

– За Магомета? – удивленно перебил врач.

– Нет, за какого-то другого – в ту пору, говорят, их было много, – хмыкнул Гундульф. – Магометанкой она заделалась уже потом. А еще позже – ну когда на небе как раз то самое колесо и появилось...

– То есть колесо – это правда? – снова перебил врач.

– Сам я его не видел, – признался Гундульф. – Ну так я нигде и не бывал южнее Карфагена – да и то не африканского, а нашего, испанского. Но слышал много раз. Говорят, на дальнем юге оно чуть ли не в четверть неба3.

– А его поклонники – тоже правда? – голос врача сделался очень обеспокоенным, даже тревожным.

Гундульф ненадолго задумался.

– Не знаю, – ответил он наконец. – Знаю, что Саджах говорила о колесе, что это будто бы воплотилось наяву видение кого-то из древних пророков...

– Хм, Иезекииля, что ли? – пробормотал себе под нос врач.

– Точно, – подтвердил Гундульф. – Иезекииля. В общем, ходит якобы уже вовсю по Земле антихрист, а вскорости и настоящий Спаситель явится. Так что вот-вот, глядишь, и конец света грянет!

Сказав это, Гундульф недоверчиво хмыкнул, затем перевел дух и наконец договорил:

– А вот много ли за старой Саджах пошло людей – чего не знаю, того не знаю. В Испании я таких не встречал. У нас этого колеса, слава богу, не видно.

И он набожно перекрестился – по давно сложившейся привычке, на римский манер, благо у приверженцев старой готской веры такое не порицалось.

* * *

А совсем недалеко от Гундульфа и мэтра Кая – всего-то шагах в десяти, за ближайшим поворотом коридора, – навострив уши, стояла растерянная, ошарашенная Танька.

_______________________________

1Шпанская мушка (современное научное название – Lytta vesicatoria) – ядовитый жук из семейства нарывников (Meloidae), по меньшей мере с античных времен использовавшийся в медицине. Снадобья, приготовлявшиеся из шпанских мушек, считались, помимо всего прочего, сильными афродизиаками.

2Упоминая Испанию, Олаф имел в виду римскую провинцию, некогда занимавшую весь Пиренейский полуостров, включая также и территорию нынешней Португалии.

3Читателю, незнакомому с трилогией В. Э. Коваленко («Кембрийский период», «Камбрия – навсегда!», «Камбрийская сноровка») или с первой книгой моего «Камбрийского апокрифа» («Этайн, дочь Хранительницы»), я поясню, что действие происходит не на нашей Земле, а на планете-копии, воссозданной Сущностями по состоянию на момент середины VII века. Создавая копию Земли, Сущности не стали, однако, подгонять под наши реалии вид звездного неба в Южном полушарии, и там оказалась видна большая спиральная галактика (наш Млечный путь). Поскольку жители планеты-копии получили память своих прототипов с нашей Земли, в первую же ночь после «воскрешения» они столкнулись в Южном полушарии с полным несоответствием картины звездного неба привычной. Совершенно закономерно всё это породило у народов южных стран немало мифов и легенд.

Глава 17. Подопечные

Акилина проснулась от странных, совсем непривычных в ее доме звуков: плеска волн, скрежета, скрипа. Потом откуда-то сверху до ее слуха донеслись мужские голоса – строгие, деловитые, совсем не такие, как в обеденной зале «Белого орла». Вроде бы не особенно уж и громкие, они все равно неприятно отдавались давящей болью в висках.

– Бина! – позвала Акилина.

Старшая сестра почему-то не откликнулась.

Немного выждав, Акилина вновь подала голос:

– Бина, ты спишь? – и замерла в ожидании привычного негодующего крика.

В ответ снова было молчание. Зато ее собственное плечо отозвалось резкой колющей болью, а потом противно заныло. Это было странно и даже страшновато.

И тогда наконец Акилина открыла глаза. И испуганно ойкнула.

Она была вовсе не дома, а в совершенно незнакомом, неведомом месте. Огонек подвешенной к потолку лампы освещал дощатые стены. Потолок тоже оказался деревянным – это было совсем непохоже на каменный свод их с Альбиной спальни. Сама же Акилина лежала сейчас в мягкой, удобной, но явно чужой постели.

А еще через мгновение она наконец всё вспомнила. Бегающий взгляд странного рыжеволосого чужестранца. Безумные вытаращенные глаза недотепы Лукиу. Испуганный крик отца. Странную принцессу-лекарку со звериными ушами. Старика с добрым лицом и ласковым голосом, зачем-то надевшего ей на лицо жуткую маску, от которой несло дурманящим сладковатым запахом...

– Мамочки... – тихо прошептала Акилина.

Ну а потом до нее дошло и всё остальное. Что Альбина, извечная ее подруга и врагиня разом, уже три года как замужем и живет на другом конце города, что оба их брата погибли: Флавиу – в кораблекрушении, а Паулу – прямо в стабелу, когда утихомиривал пьяных драчунов. Что сама она, по словам старика-лекаря, находится сейчас на корабле британцев – тех самых грешников, исказивших истинную веру, которых совсем недавно обличал с церковной кафедры отец Лауреану. И, наконец, что после случившегося ей скорее всего будет прямая дорога в монастырь: какой жених позарится теперь на нее – опозоренную, облапанную еретиками?

Первым порывом у Акилины было сесть на постели и горестно обхватить голову руками. Однако не получилось даже приподняться: помешала тугая повязка, прижимавшая больную руку к телу. А при второй попытке плечу сделалось так больно, что Акилина не удержалась и жалобно застонала.

– Тихо-тихо, домникелла Аквилина, – раздался совсем рядом голос старика-лекаря. – Не надо так делать!

– Как же мне быть-то теперь?.. – растерянно пролепетала Акилина, обращаясь больше к себе самой.

– Как быть? Да просто лежать спокойно: твоей руке сейчас покой нужен, – на правильной книжной латыни откликнулся лекарь. – А если что понадобится, так тут добрых девушек много – позовем, помогут.

И, словно в подтверждение его слов, в дверь кто-то тихо, но часто застучал.

– Ох... – вздохнул лекарь.

– Мэйстр Кай! – тут же раздался незнакомый звонкий голосок. – Ка и зод и ме́ун?

– Э-э-э... – задумчиво произнес лекарь.

А в следующий миг дверь с шумом распахнулась, и к постели Акилины стремглав подлетела незнакомая девица с ямочками на пухлых румяных щеках.

– Аве, Аквилина! – тотчас же провозгласила она, зачем-то употребив торжественное приветствие, подобающее по меньшей мере королеве.

– Здравствуй, – растерянно пробормотала Акилина и непроизвольно вжала голову в подушку.

– Тебе чем-нибудь помочь? Ты, главное, не стесняйся, – протараторила девица и устремила на нее широко раскрытые, лучащиеся любопытством глаза.

– Спасибо... – с трудом вымолвила Акилина. Голова у нее прямо-таки раскалывалась от боли.

Девица еще немного потопталась возле кровати, а затем вздернула подбородок и гордо объявила:

– Меня зовут Стелла, я из рода Монтовиев!

Акилина тоже попыталась назваться. Но сумела издать лишь тихий стон:

– М-м-м...

«Зачем я себя мучаю? Она же и так знает мое имя!» – пронеслось вдруг у нее в голове.

И, словно подслушав эту мысль, в происходившее вмешался лекарь.

– Ох, голубушка... – вздохнул он и страдальчески поморщился. – Лучше бы сейчас дать домникелле покой! Вот придет она в себя окончательно – тогда и поговорите.

Девица охнула, беспомощно заморгала. Щеки ее мгновенно окрасились в цвет спелой черешни.

– Ой, прости-прости, бедненькая... – испуганно пролепетала она – и вдруг, развернувшись к Акилине спиной, устремилась прочь.

Старик снова вздохнул, пробормотал себе под нос что-то непонятное, а затем подошел к Акилининой постели и осторожно поправил одеяло.

– Вот ведь неугомонная... – хмыкнул он, покачав головой, а потом вдруг улыбнулся: – Но вообще-то сердце у нее доброе.

Акилина в ответ тоже улыбнулась – робко, осторожно. Слова старого лекаря, относившиеся вроде бы к совсем другой девушке, почему-то ее приободрили. А тот подмигнул ей и удовлетворенно произнес:

– Не держишь на нее обиду – вот и славно!

И в тот же миг из-за двери снова донесся стук. На сей раз он был совсем другим: негромким, размеренным и очень уверенным. Должно быть, человек, стучавшийся сейчас в дверь, знал себе цену!

Лекарь нахмурился, бессильно развел руками. Затем негромко произнес чуть дребезжащим голосом непонятную тарабарщину:

– Пой сиз эна́?

– Это Зои, наставница практиканток-инженеров, – донесся из-за двери чуть хрипловатый женский голос. Женщина ответила вроде бы на латыни, однако Акилина поняла хорошо если половину слов.

– О, госпожа Зои! Как хорошо, что ты пришла! – лекарь тоже перешел на латынь и немедленно преобразился, словно бы сделавшись моложе: чуть сутулая спина у него выпрямилась, опущенные плечи расправились. Даже голос его сделался другим: он зазвучал громче, бодрее, из него исчезло противное старческое дребезжание.

– Я к тебе по делу, мэтр Кай, – сдержанно откликнулась женщина.

Лекарь чуть нахмурился.

– Опять что-нибудь с девочками? – спросил он озабоченно. А затем, внезапно спохватившись, вполголоса проговорил:

– Заходи, но только тихонько, а то здесь больная после наркоза!

Вслед за тем, едва слышно скрипнув, приоткрылась дверь. Не сдержав любопытства, Акилина попыталась приподняться на локте здоровой руки – но опять потерпела неудачу. А пока она, тяжело дыша, приходила в себя после приступа колющей боли, к лекарю подошла сухощавая женщина средних лет в глухом темном платье, похожем на монашескую рясу. Акилине сразу же бросились в глаза ее рыжеватые, как дорожная пыль, непривычно короткие волосы, собранные на затылке в куцый хвостик.

Первым делом женщина обвела помещение внимательным, сосредоточенным взглядом. Затем надолго задержала его на Акилине.

– Так это ты Аквилина из рода Домитиев? – спросила она наконец.

– Я... – промямлила Акилина, на всякий случай опять вжимая голову в подушку.

Женщина кивнула, затем чему-то улыбнулась.

– Посижу с тобой, если не возражаешь, – сказала она. – Надо бы дать мэтру Каю немного отдыха.

Чуть подумав, Акилина согласно кивнула. Рядом с добродушным стариком-лекарем она, конечно, чувствовала себя спокойнее и уютнее, но нельзя же было всё время держать его при себе!

– У нашего врача очень простое имя – мэтр Кай ап Гладис, – сказала женщина, едва лишь старик лекарь скрылся за дверью. – Оно звучит совсем по-римски, правда же?

– Гай при мече? – удивленно переспросила Акилина и вдруг, к своему ужасу, выболванила: – Ну и имечко для лекаря!

– Ну... – женщина пожала плечами. – «При мече» – это всё-таки звучит чуть по-другому...

Может быть, Акилина с огромным трудом изъяснялась со своей бабкой-васконкой на ее родном языке. Может быть, в греческой речи постояльцев-сицилийцев она понимала одно слово из дюжины, а языками северных варваров не владела вообще. Но уж латынь-то она знала как следует! По крайней мере, тот язык, который она она впитала с молоком матери и на котором с малолетства говорила и думала, Акилина считала именно латынью. А в «Белом орле» она успела наслушаться самых разных ее говоров. И имела представление, насколько различались между собой наречия разных осколков бывшей империи.

– Ты, видно, мало чужестранцев слышала, почтенная госпожа! – внезапно осмелев, заявила она. – Знала бы ты, как они выпивку заказывают: иной раз одно слово из трех разберешь – и рада!

Лицо женщины осталось бесстрастно-равнодушным, разве что чуть сузились ее и без того неширокие стального цвета глаза.

– Немало, – ровным голосом произнесла она.

И тут Акилина вдруг не на шутку разобиделась. Да что же это такое госпожа Зои о ней думает! Что для таких, как она, даже одно понятое слово из трех – много?

– Мне хватает! – заявила она и попыталась гордо вскинуть подбородок. Не тут-то было: тотчас же она ударилась теменем о жесткую дощатую стенку. Притихшая было головная боль немедленно напомнила о себе с новой силой.

– Хм... – тихо промолвила госпожа Зои.

* * *

Удивительная все-таки была эта штука – целебный сидовский плач! Уже второй раз он поистине вернул несчастную Серен к жизни. Сладко потянувшись в постели, она даже не задумалась о своих недавних невзгодах. Так в детстве, просыпаясь в уютной спаленке, она вспоминала первым делом вовсе не о ежедневном занудном бормотании мэтра Кистениана и не о вечно брезгливо поджатых губах отца – а о вкусно пахнущих мятой и розмарином руках матушки, о ее ласковой улыбке... Вот и сейчас Серен, находившаяся невероятно далеко и от детской спаленки, и от родительского дома, и вообще от Придайна, испытывала то самое чувство уюта и защищенности. Она была не одна – это было так хорошо и так важно!

Преисполненная приятных воспоминаний, Серен нежилась в кровати. Солнечный луч, пробивавшийся в каюту сквозь щель в неплотно задернутой занавеске, ласково согревал ей ладонь и заодно подсвечивал красную клеточку на ее пестром, цветов Монтови, пледе, придавая ей знакомый медный оттенок.

– Танни!.. – прошептала Серен и счастливо улыбнулась.

За бортом «Дон» лениво плескались волны, из-под пола каюты доносилось деловитое квохтанье курицы, а за дверью раздавалась приглушенная людская речь. Серен без труда узнала и торопливую скороговорку Ллио, и добродушное ворчание мэтра Кая, и обманчиво спокойный голос госпожи Зои. Однако слов она не могла разобрать, как ни старалась.

А затем у нее над головой раздались удары колокола – сначала два подряд, потом еще два. Определять время по корабельному колоколу Серен уже научилась: не первый день находилась на «Дон»! Правда, за сутки два сдвоенных удара повторялись несколько раз, так что сейчас запросто могло быть и десять утра, и два дня, и шесть вечера... «Скорее всего, сейчас все-таки утро», – полюбовавшись на по-прежнему яркий солнечный луч, решила Серен. И, легко убедив себя в этом, она натянула плед на нос и прикрыла глаза.

Ни заснуть, ни даже подремать Серен, однако, не удалось: не дали. Только-только у нее начали слипаться глаза, как в дверь постучали.

– Серен, ты здесь? – послышался из-за двери бодрый голосок Ллио.

– Ага, здесь... – зевнув, нехотя ответила Серен.

– Приходи к нам на посиделки, – безмятежно продолжила Ллио. – Там Илет новую песню разучила, скоро петь будет.

От удивления Серен широко распахнула глаза. «Почему посиделки-то? Неужели сейчас уже вечер?» – пронеслось у нее в голове.

А еще через миг Серен сбросила с себя плед и вскочила с постели. От ее недавней блаженной умиротворенности не осталось и следа. В памяти вихрем пронеслись недавние события: возвращение спасательной шлюпки, Родри, бесстыдно обнимающий пониже спины незнакомую чернявую девицу, потом он же, насмехающийся над ее, Серен – то есть, конечно же, Монтовии Стеллы, – желанием выглядеть настоящей римлянкой!..

К чести Серен, со своей ревностью она совладала довольно легко. Не то чтобы, конечно, она воспылала к чернявой девчонке пламенной симпатией, однако и обиды на сердце держать на нее не стала. Сообразила быстро: Родри и Олафу, несшим раненую, было тогда уж точно не до соблюдения приличий!

Спохватившись наконец, Серен приоткрыла дверь. Ллио стояла в коридоре одна – нарядная, разрумянившаяся, беззаботно улыбающаяся, и в довершение всего, словно ей в укор, аккуратно причесанная. Тотчас же в воображении Серен нарисовалось лицо той смуглой незнакомки: испуганное, посеревшее, с прилипшей к покрытому испариной лбу прядью смоляно-черных волос...

– А девочка эта как? – выдавила она из себя.

Ллио поняла не сразу: сначала повертела головой, точно пыталась высмотреть кого-то в коридоре, потом растерянно замерла.

– Эта-то, из города – как там ее?.. – сообразила она наконец. – Да вроде спит в лазарете. Мэтр Кай ее каким-то снадобьем усыпил.

– Усыпи-ил?.. – удивленно протянула Серен. Выходило, что с нежданной гостьей и правда приключилось что-то нешуточное: кто бы стал давать ей наркоз без совсем уж большой необходимости?!

– Он вроде бы сказал, что всё с ней будет в порядке, – всегдашней своей скороговоркой добавила Ллио и вдруг ни с того ни с сего хихикнула: – Вспомнила все-таки! Домития Аквилина – ну и имечко!

И тут Серен встрепенулась – даром, что ли, вбивал в нее знания мэтр Кистениан! Домития – ну разве можно было не узнать это родовое имя? Да эта девчонка – она же принадлежала к знаменитейшему римскому роду! В свое время Лукий Домитий Агенобарб стал императором – и вошел в историю под именем Нерон. Домитием был и император Аврелиан – тот самый, что жестоко преследовал христиан, но зато вернул в лоно Рима едва не отпавшую от него Британию. И вообще... Наконец-то она познакомится с настоящей благородной римлянкой с континента!

– В лазарете? – на всякий случай переспросила Серен. Ллио недоуменно посмотрела на нее и, пожав плечами, пробормотала:

– Ну да...

– Я сейчас! – воскликнула Серен и тотчас же метнулась к сундуку – за самым нарядным, подобающим предстоящей встрече, платьем.

– Да не спеши ты так! – удивленно пожав плечами, протараторила Ллио. – Я Илет скажу, она тебя подождет...

Не задумываясь, Серен раздосадованно махнула рукой:

– Да я вообще-то не к вам, а к Домитии!

Ллио замолчала на полуслове, замерла с приоткрытым ртом. Щеки ее вдруг вспыхнули.

– Ну не хочешь – как хочешь! – фыркнула она наконец.

Серен растерянно заморгала. Обидеть Ллио она вовсе не желала. А уж если об этих неосторожных словах узнает еще и Илет... И так-то Серен недавно умудрилась наговорить ей гадостей – а та, между прочим, все-таки вняла ее просьбе и вернула Родри на корабль. Ох, вот только ссоры с ней теперь и не хватало!

А следом Серен в голову пришла еще одна нехорошая мысль. Ллио и Дэл – они же вроде бы деревенские. А значит, запросто могут уметь драться! И словно в подтверждение опасений, в памяти ее вдруг всплыло, как Дэл яростно молотила кулаками спину мэтра Кая.

Поморгав, Серен громко шмыгнула носом. Затем промокнула вышитым платочком выступившие на глазах слезы. И жалобно взмолилась:

– Ллио, миленькая! Прости меня, – я не хотела никого обидеть... Только не говори ничего Илет – ну пожа-а-алуйста!

Ллио хмуро посмотрела на Серен, однако сжалилась.

– Хорошо, не скажу, – кивнула она. – Ты о Дэл заботилась.

Серен поймала ее взгляд – и невольно поежилась. В больших светло-серых глазах Ллио ей вдруг почудился отблеск стали – совсем как у госпожи Зои.

А Ллио внезапно улыбнулась и продолжила привычной скороговоркой:

– Ладно, чего уж там! Пошли Илет слушать!

Отказаться Серен не посмела.

* * *

Сборище у Илет оказалось на этот раз непривычно малолюдным. Вопреки обыкновению, на нем почему-то не оказалось обеих подружек-ирландок. Не было и госпожи Зои, в последнее время тоже пристрастившейся к слушанию песен. И, как всегда, на посиделки не пришли ни Танни, ни Олаф.

Устроилась Серен за столом возле Ллио – на пустовавшем в этот раз любимом стуле Брид. И сидела там как на иголках, не находя себе места, аж до самых семичасовых склянок.

Слова новой песни Илет неожиданно оказались Серен знакомы: их будто бы сложил какой-то думнонский бард-самоучка – как выразилась Танни, «очень большой поэт совсем маленького роста». Танни-то и напела их однажды в перерыве между парами. Тогда она, только что вернувшаяся из путешествия, была полна впечатлений и щедро делилась воспоминаниями о вроде бы не таких уж и дальних, но все равно таинственных краях, в которых ей довелось побывать.

Как вскоре выяснилось, Илет недавно услышала эту же самую песню от моряка-бритта и придумала для нее новую мелодию – будто бы в полном соответствии с законами гармонии, открытыми самим Пифагором! Увы, Серен оказалась о творении Илет совсем не такого высокого мнения. Сама по себе мелодия вроде бы получилась и неплохой, но вот настроению стихов она не соответствовала напрочь. Слушая песню, Серен невольно сравнивала исполнение Илет со всплывшим в памяти пением Танни – и молча страдала.

Виду она, разумеется, сумела не подать, а потом даже добросовестно похлопала в ладоши, как полагалось по старому римскому обычаю. Однако Илет, видимо, все-таки что-то заметила. И поэтому быстро сбежать из «инженерной» каюты к таинственной римлянке у Серен не получилось.

У них и всегда-то эти вечерние сборища получались немного странными: например, они были с песнями, но совсем без угощения. Серен, впрочем, к этому относилась с пониманием: запасов снеди, судя по всему, не было ни у кого из студентов. Правда, Олаф вроде бы говорил, что на всякий случай прихватил из дому мешочек сухарей, – ну так слушать песни Илет он не ходил. Да и грызть твердые, невкусные, да еще и неприлично громко хрустящие морские сухари Серен совсем не прельщало.

Но на этот раз всё вышло вовсе необычно. Допев злополучную песню, Илет привычно поклонилась, затем бережно уложила крут в футляр – а потом, внимательно оглядев всех слушательниц, вдруг задержала взгляд на Серен.

– Серен, а ты что скажешь? – спросила она.

В первый миг Серен растерялась: как-никак, Илет владела аннонским колдовством. Обидишь такую – неизвестно еще, чем это потом аукнется!

– Ты чудесно спела... – промямлила она, тщательно подбирая слова.

Илет задумчиво посмотрела на нее пугающе огромными, почти сидовскими, небесно-голубыми глазами.

– Но ведь что-то не так, да?

И тут Серен вдруг осенило. Зачем говорить обидное про музыку Илет, если можно выкрутиться и сказать то же самое совсем иначе?

– Этой музыке нужны другие слова, – заявила она. – Повеселее.

К досаде Серен, Илет хотя и не рассердилась, похоже, все-таки огорчилась.

– Совсем другие? – вздохнув, спросила она. – А с этими тогда что делать?

Деваться было некуда.

– Танни знает для них правильную музыку, – заявила Серен.

Илет удивленно вскинула голову.

– Танни? Разве она любит песни?

– Конечно, – отозвалась Серен, пожав плечами. – Я вообще не понимаю, почему она сюда не приходит!

– Говорят, песни холмового народа опасны для смертных, – внезапно вмешалась в разговор до сих пор молчавшая Дэл.

– Да ну, – неожиданно для себя возразила Серен. – Не такая уж она и холмовая: всю жизнь среди людей, да еще и крещеная!

– Я бы послушала... – задумчиво откликнулась Илет. – Вот эту самую песню!

Тут-то и настал час триумфа Серен.

– Ну... Я могу попробовать, – чуть запнувшись, предложила она – и сама испугалась своего нахальства.

Ллио, Дэл и сама Илет разом уставились на нее. Илет на мгновение нахмурилась, но потом вдруг пожала плечами и молча кивнула.

– На круте я играть не умею, – немного приободрившись, продолжила Серен. – Так что я уж так спою.

С этими словами Серен поднялась из-за стола и направилась к окошку. Подойдя к нему вплотную, она повернулась к озадаченно замершей Илет, а затем набрала полную грудь воздуха и затянула – сначала несмело, а потом всё увереннее и увереннее:

То взбираясь на холм, то спускаясь в овраг,

Не боясь ни канав, ни колдобин,

По Британии шел озорной весельчак,

Добрый малый по имени Робин...

Голос у Серен не был ни сильным, ни красивым – она сама это прекрасно знала и именно поэтому не очень любила петь на людях. Однако мелодию она не перевирала никогда – и в этом была твердо уверена. Порукой тому были слова и матери, и мэтра Кистениана – а оба они уж точно знали в музыке толк!

Так что песню Серен допела вполне благополучно – разве что немножко сбилась в самом конце, на словах о жадном чиновнике. Ну так а каково было исполнять эту строчку ей, дочери королевского чиновника по плодородию почв? А допев, она первым делом опасливо посмотрела на Илет. Не дай бог та сочтет себя оскорбленной – или, того хуже, поднимет ее на смех!

Но Илет вовсе не выглядела рассерженной. Недовольной – и то едва ли. А вот задумчивой – это точно.

– Я, кажется, поняла, в чем дело, – тихо проговорила она спустя некоторое время. – Спасибо тебе. Буду исправлять.

Зато и Ллио, и даже тихая Дэл обе смотрели на Серен с явной укоризной, словно та сотворила что-то совсем нехорошее. Встретившись с Ллио взглядом, Серен совсем смешалась.

– Спасибо, Илет, – пробормотала она. – Ллио, Дэл, я побежала... Что-то у меня голова закружилась...

И, наскоро попрощавшись, Серен поспешно выскочила из каюты.

А очутившись в коридоре, сразу же обмерла.

Прислонясь к стенке, возле самой двери стоял Родри. Стоял и не отрывал от Серен глаз. И взгляд у него был вовсе не насмешливый – а изумленный и восторженный.

* * *

Увы, в этот раз Серен не удалось обменяться с Родри ни словечком. Нежданно-негаданно в коридоре объявился сэр Эвин, и Родри, пробормотав напоследок что-то невнятное, бесшумно удалился. Но все равно Серен ликовала: она ведь все-таки сумела привлечь к себе его внимание! А уж если она научится от этой загадочной Домитии Аквилины настоящим патрицианским манерам!..

Вдохновленная внезапно пришедшей в голову идеей, Серен как на крыльях понеслась по коридору прямиком к раненой римлянке. И даже чуть не влетела в лазарет без стука, без приглашения – опомнилась лишь в последний миг.

И снова Серен постигло разочарование. Мало того что Домития оказалась не в состоянии вести с ней сколь-либо долгий разговор, так еще и мэтр Кай вежливо, но решительно выставил ее за порог. А ведь Серен целый семестр изучала травматологию и, между прочим, сдала экзамен на «отлично»!

Так что лазарет она покинула в полном смятении чувств. С одной стороны, Домития и в самом деле нуждалась в покое. С другой – все равно было очень обидно.

Закусив губу от обиды, Серен направилась в сторону своей каюты. Голову она, разумеется, не опустила – наоборот, гордо подняла, высоко задрав подбородок. Увы, на глазах у нее сразу же предательски выступили слезы, сведя на нет все усилия выглядеть непобежденной.

Высокую женщину в темном бесформенном одеянии Серен заметила лишь в шаге от себя, едва не налетев на нее в полумраке корабельного коридора. Громко ойкнув, она остановилась.

– Это опять ты? – спросила женщина голосом госпожи Зои.

У Серен оборвалось сердце. Почудилось вдруг, будто сейчас ее уличили в чем-то грязном, в чем-то постыдном.

– Я не у Родри... Я в лазарете была, – испуганно пролепетала она, оглядываясь по сторонам. – Там Аквилина... Ну эта девушка раненая – знатная римлянка, из рода Домитиев... Ну я и хотела... в общем, помочь мэру Каю...

– Значит, говоришь, из рода Домитиев? – госпожа Зои с сомнением покачала головой. – Пойду-ка тоже ее проведаю. Если, конечно, мэтр Кай меня пустит.

Серен в ответ ничего не сказала, лишь тихо вздохнула.

Госпожа Зои задумчиво посмотрела на нее и едва приметно улыбнулась.

– Наговоришься еще с Аквилиной, – усмехнулась она вдруг. – Время будет.

* * *

Как леди Эмлин и предполагала, ни родственницей императоров, ни даже знатной римлянкой девочка не была. Однако она и вправду звалась Домитией Аквилиной – или, на местной испорченной латыни, Акилиной. Что ж, в Риме такое случалось часто: в старину вольноотпущенникам было принято давать родовые имена их бывших хозяев. Вполне могло даже оказаться, что кто-нибудь из далеких предков Аквилины происходил из рабов «настоящих» Домитиев. Впрочем, сама она не смогла сказать на этот счет ничего определенного.

Поговорив с Аквилиной и убедившись в правильности своих догадок, леди Эмлин облегченно перевела дух. Все-таки увозить с собой представительницу такого известного рода, как Домитии, тем более – при столь сомнительных обстоятельствах, было бы рискованно. В Вестготском королевстве, в бывшей Римской Испании, уже давно правили пришельцы с далеких северных земель, однако к потомкам знатных римских родов отношение здесь было весьма почтительным. И совсем другое дело – дочь какого-то там трактирщика-простолюдина!

Выяснив всё, что ее интересовало, леди Эмлин собралась вернуться к своим обычным делам на корабле – неприметно, но неустанно присматривать за студентками, будучи готовой в любой миг прийти им на помощь. Все-таки военный корабль, пусть даже с тщательно подобранной и отменно вышколенной командой, был не самым безопасным местом для юных девушек. И на палубе, и в коридорах «Дон» леди Эмлин не так уж редко замечала направленные на них чересчур заинтересованные мужские взгляды, и это не могло не беспокоить – хотя и было вполне предсказуемо. Успокаивало лишь одно: ее подопечные были достаточно благоразумны и старались держаться вместе, не заводя знакомств с моряками. Даже время от времени тревожившая ее Серен – и та, в общем-то, не делала совсем уж опасных глупостей – по крайней мере, пока дело не касалось Родри.

Перед тем, как подняться с стула, леди Эмлин еще раз бросила взгляд на Аквилину. Та, приведенная в порядок и успокоенная, доверчиво и благодарно смотрела на нее большими черными глазами. Мысленно леди Эмлин усмехнулась. Как же просто оказалось расположить к себе не особенно искушенную в жизни девочку!

– Домина Зои! – подала вдруг голос Аквилина. – Разве ты уже уходишь?

Леди Эмлин кивнула.

– Не могу же я оставить без присмотра своих подопечных девушек, – улыбнулась она – и, как ни странно, получилось это у нее вполне непринужденно.

Аквилина вздохнула, затем на мгновение задумалась.

– А Монтовия Стелла – она тоже твоя... подопечная? – спросила она внезапно. Слово «подопечная» Аквилина произнесла с запинкой, неуверенно: видимо, на местной латыни оно должно было звучать совсем иначе.

Как ни странно, вопрос застал леди Эмлин врасплох. Пришлось подумать. Перед глазами у нее пронеслась вереница лиц – тех, кого ей пришлось беречь от опасностей за годы службы. Леди Хранительница, Этайн, ее подруги Орли и Санни, теперь вот еще и пять «инженерных девушек»... Вспомнив это выражение, явно подхваченное ею от Этайн и Олафа, леди Эмлин еле сдержала улыбку. Впрочем, то, как именовала теперь себя Серен, было, пожалуй, еще забавнее. Правда, и беспокойства Серен доставляла будь здоров – куда там до нее было «инженерным»!

– Да, и Монтовия Стелла тоже, – подтвердила леди Эмлин. – Ну как она будет без меня?

И с этими словами, напоследок послав Аквилине ободряющую улыбку, она выскользнула из лазарета.

Глава 18. В тихом омуте...

Пока Этайн и ее спутники посещали страну вестготов, на «Дон» не теряли время даром: пополняли запасы провизии и воды. Не скрывая недоумения, местные торговцы загружали на борт корабля многочисленные бочонки с пресной водой, чтобы тут же отвозить их обратно уже пустыми. Исполнявшие этот странный заказ люди недоуменно гадали: в какие такие дальние края собрался британский корабль, если его команде понадобилась невероятная уйма питья? Многие полагали, что безрассудный капитан «Дон» вознамерился добраться до южного окончания африканского континента, где, как всем известно, море кипит от страшной жары, а люди заживо обугливаются: неспроста ведь у жителей полуденных стран такая черная кожа! Кто-то даже припоминал легенды о Блаженных островах, будто бы лежащих далеко на закатной стороне. Впрочем, к общему мнению спорившие так и не пришли, а моряки, как назло, отмалчивались, лишь загадочно усмехались.

А утром следующего дня «Дон» снялась с якоря и направилась в море. Дул обычный в этих краях северный ветер, и барк снова шел под парусами. Капитан не только экономил уголь и воду, но и исполнял просьбу леди Хранительницы не привлекать излишнего внимания к паровой машине.

Жизнь на корабле быстро вернулась в привычную колею – разве что на нем появилось два новых пассажира, Гундульф и Акилина. «Не очень обременительные и приличествующие нобилю обязанности», обещанные Гундульфу капитаном, пока свелись к помощи в общении с местными торговцами во время загрузки продовольствия и воды. Когда же «Дон» вышла в море, дел у Гундульфа больше не осталось, и он полдня прослонялся между палубой и кубриком Олафа, не находя себе занятия. Попытка навестить несчастную Акилину кончилась для него ничем: обычно добродушный и приветливый корабельный врач неожиданно проявил твердость и категорически запретил тревожить больную. Не вышло пообщаться и с Олафом: тот зачем-то принялся перекладывать свои травы из одних бумажных листов в другие, да и еще привлек к помощи в этом непонятном занятии не кого-нибудь, а принцессу-альбу. Увы, при всех дружелюбии и приветливости принцессы Гундульф в ее обществе по-прежнему терялся.

В очередной раз заглянув в кубрик и опять застав Олафа и принцессу увлеченно склонившимися над столом, Гундульф тихо прикрыл дверь и вновь направился к трапу. Идти оказалось неожиданно трудно: «Дон» стало ощутимо раскачивать. Будучи до последнего времени человеком совершенно сухопутным, Гундульф с непривычки едва удерживал равновесие.

Мысленно проклиная свою неуклюжесть, он преодолел примерно половину пути и прислонился к переборке. Тотчас же откуда-то сзади донеслись тихие крадущиеся шаги. Однако уже через мгновение подозрительный звук исчез, словно растворившись среди шума волн и скрипа корабельных снастей.

«Наверное, почудилось», – облегченно подумал Гундульф. Но настороженность так и не ушла.

Немного выждав, он отделился от переборки. И снова позади послышались осторожные шаги.

Гундульф резко остановился. Воинская выучка не подвела: рука сама собой нащупала эфес спаты и вырвала клинок из ножен. В следующий миг он развернулся в боевой стойке.

Однако перед ним никого не оказалось. Лишь в дальнем конце коридора в полумраке что-то белело.

– Полноте, доминэ Гундольфэ! – раздался вдруг чуть хрипловатый женский голос у него за спиной. – Вы же не собираетесь сражаться с неопытной девушкой?

На мгновение Гундульф растерялся. А опомнившись, крутанулся навстречу неведомой женщине.

А дальше события завертелись с невероятной быстротой. Корабль вдруг качнулся, Гундульф на миг потерял равновесие. Тотчас же что-то ударило его в правое предплечье чуть ниже локтя. Руку пронзила резкая боль. Жалобно звякнув, спата упала на пол.

– Со мной вам тем более не сто́ит драться, – спокойно произнесла женщина. – Да и причин для этого я не вижу. Мы вроде бы на одной стороне.

Наконец Гундульф узнал ее. «Монашка» – так он вчера мысленно прозвал эту женщину, стоявшую тогда с отрешенным видом на палубе. Сейчас, впрочем, она вовсе не походила на монахиню. В короткой, до колен, темной тунике мужского покроя и в варварских, тоже мужских, штанах, «монашка» больше всего напоминала амазонку из старинных легенд. В довершение сходства, в руке она держала короткий меч с вороненым, черным, как уголь, клинком.

– Может быть, вы объясните, что́ это всё значит? – процедил Гундульф сквозь зубы, обхватив пострадавший локоть левой рукой.

– Просто одна из моих подопечных решила погулять по кораблю, – с холодным безразличием в голосе отозвалась «монашка». – И заодно отомстить одному гаэлу за то, что он имел несчастье родиться в Уладе. А мне теперь приходится заботиться о безопасности их обоих.

Боль в локте постепенно утихала, однако всё еще была сильной. Но еще сильнее Гундульфа мучила уязвленная гордость: его, далеко не худшего фехтовальщика в Толеду, с ходу обезоружила какая-то женщина! Правда, до сих пор ему не приходилось драться на качающейся палубе, к тому же еще и в полумраке, – и это немного утешало.

А «монашка» вдруг повелительно воскликнула:

– Тар анцо́, а Брид!

* * *

Леди Эмлин привычно скрывала чувства от окружавших ее людей, однако внутренне она кипела от негодования. Злилась, впрочем, она не на весь мир и не даже на всех своих подопечных скопом, а всего лишь на Брид. Надо же было той заварить такую кашу!

Еще вчера Эмлин искренне радовалась за своих «инженерных девушек» и даже хотела поставить их в пример Серен. Не поставила – не успела. И хорошо!

Брид, то есть Маэл-Бригид инген Киан Ни-Лахан, была уроженкой Думнонии: происходила она из той самой прибрежной деревни, возле которой в свое время героически погибла, так и не пропустив к ней саксов, яхта «Бригита». После подвига «Бригиты» в Думнонии сами собой прекратились давние распри между двумя гаэльскими кланами – И Лахан, к которому принадлежали жители той деревни, и Дал Каш, в который входило большинство моряков с погибшей яхты. Увы, примирившись, бывшие противники быстро нашли себе новых врагов – теперь уже общих. И добро бы такими врагами оказались только саксы Уэссекса: те и правда приносили и гаэлам, и бриттам Думнонии неисчислимые беды. Так нет же, новые союзники вспомнили старые обиды на северные гаэльские кланы! А Брид, как оказалось, благополучно пронесла их через все шесть лет учебы в Университете, хотя вроде бы даже ни разу не пересекалась в Кер-Сиди с северянами – ни с уладскими гаэлами, ни с круитни.

И вот на «Дон» эта встреча наконец произошла. При этом Барах Мак-Рори, молодой морячок, сбежавший пару лет назад из родного Улада и завербовавшийся на камбрийский флот, давно уже сделался своим в команде «Дон». Увы, выговор у него остался прежним – по-северному жестким и торопливым. И для Брид этого оказалось достаточно.

Первая стычка между Барахом и Брид произошла по совершеннейшему пустяку. Барах, отдыхавший на палубе после вахты, сидел на бухте каната и мирно напевал уладскую песню, когда возле него ни с того ни с сего остановилась рыжая пассажирка – не дочка Немайн, а другая, из свиты черноволосой красотки. Не предвидя ничего дурного, Барах беспечно подмигнул ей и затянул очередной куплет:

Ах что за благодать – сидеть в заезжем доме

И чинно попивать из кружки пенный эль,

Когда горит очаг и никого нет, кроме

Подружки на коленях, а за окном апрель...

Неожиданно пассажирка уперла руки в бока и гневно сверкнула глазами. Барах запнулся, оборвал песню.

– Подружка у него на коленях, видите ли! – возмущенно фыркнув, воскликнула пассажирка на певучем южном гаэльском наречии. – Да что ты вообще делаешь на камбрийском корабле, уладский разбойник?

Слово «подружка» при этом она произнесла, старательно проглотив половину звуков, чтобы получилось «по-северному».

Опешив, Барах на мгновение замер. Затем медленно поднялся на ноги. Подошел к наглой девчонке вплотную. И возмущенно бросил ей в лицо:

– Что я тут делаю? Да ты только моими стараниями досюда и добралась!

Конечно, Барах сгоряча хватил через край: незаменимым на корабле он не был определенно. И все-таки немалая доля правды в его словах имелась. От таких, как он, простых моряков, от их владения премудростями работы с парусами зависела не только скорость корабля, но и безопасность плавания. А Барах был к тому же еще и грот-марсовым: отвечал за верхние паруса второй, самой высокой, мачты «Дон». То и дело ему приходилось взбираться на нее чуть ли не до самой верхушки и там, на головокружительной и открытой всем ветрам высоте, хладнокровно и уверенно управляться с такелажем. Остальные моряки на «Дон» марсовых очень уважали, иногда им даже завидовали – но, что характерно, обычно не очень стремились занять их место.

Но откуда же было знать об этом дерзкой южанке! И в ответ она лишь пренебрежительно усмехнулась:

– Вы, улады, горазды похваляться! А на деле – только и умеете, что грабить, убивать да предавать! Испокон веков так было, есть и будет!

Кровь ударила Бараху в голову. Не помня себя, он бросился на девчонку с кулаками. Та и не подумала отступать – наоборот, сама замахнулась на него рукой.

Конечно, опытной драчуньей она не была. Барах легко перехватил занесенную для удара руку, а потом с размаху залепил девчонке пощечину.

– Уймись, дура! – рявкнул он со злостью.

Девчонка и правда замолчала – но не оттого, что успокоилась. Во мгновение ока она сделалась белой как полотно, и только отпечаток ладони Бараха остался алеть на ее покрытой крупными веснушками щеке. Затем, презрительно посмотрев на своего обидчика сузившимися зеленовато-карими глазами, девчонка фыркнула, криво усмехнулась и вдруг твердо произнесла:

– Поединок!

Барах ошарашенно посмотрел на нее, чуть подумал, да и пожал плечами. Убивать ирландку, пусть даже из другого клана и племени, ему не хотелось совершенно. А ничем иным, по его мнению, схватка между столь неравными по силам противниками кончиться попросту не могла.

– Давай ты этого мне не говорила, – предложил он. – Не хочу лишать тебя жизни, глупышка.

– Тогда я сама заколю тебя, презренный трус! – прошипела та в ответ.

Недовольно поморщившись, Барах пожал плечами.

– Что ж, тогда давай на ножах, – предложил он с деланным спокойствием.

Девчонка молча кивнула всё с той же брезгливой ухмылкой на лице.

Мысленно чертыхнувшись, Барах выхватил из-за пояса нож. Подбросил его, поймал на лету.

– Видела? – спросил он, скорчив зверскую рожу. – Ну как, не страшно?

По-прежнему не говоря ни слова, девчонка тоже схватилась за пояс. Вырвала из висевших на нем кожаных ножен короткий узкий нож. Прочертила им линию в воздухе. Сделала шаг назад, зловеще ухмыльнулась. И вдруг растерянно ойкнула.

– А ну-ка остановились, живо! – раздался у Бараха за спиной повелительный голос. – Указ верховного короля напомнить?

Голос был, как ни странно, женским – и вроде бы где-то слышанным. И все-таки его обладательницу Барах не узнал. А обернуться он остерегся. Мало ли что могло прийти в голову сумасшедшей девчонке: с такой, пожалуй, сталось бы и в спину пырнуть!

Но как бы то ни было, а напоминание неведомой женщины про королевский указ оказалось как нельзя кстати. Девчонка, только что грозно размахивавшая ножом, сразу же сникла.

– Госпожа Зои... – пробормотала она.

– Напоминаю: все поединки граждан Британской Конфедерации отныне должны проводиться не иначе как с ведома короля или королевы, – спокойно, почти равнодушно произнесла женщина у Бараха за спиной.

– Но здесь же корабль... – растерянно пролепетала девчонка.

– Вот именно, – так же спокойно подтвердила женщина. – К тому же это корабль флота Республики Глентуи – страны, где нет ни короля, ни королевы. А значит, разрешить поединок вам могут только в Кер-Мирддине, в резиденции верховного короля.

На мгновение девчонка задумалась. Потом гордо вскинула голову.

– Но я подданная короля Думнонии! – уверенно заявила она.

– А твой противник? – тут же парировала женщина. – Да и Дунгарта ап Кулмина я здесь как-то не замечала.

Девчонка крутанула головой по сторонам, словно и вправду надеялась высмотреть на палубе правителя своего королевства. Затем – разумеется, так его и не отыскав – она угрюмо уставилась неподвижным взглядом в отдраенные добела палубные доски. Щеки у нее внезапно сделались пунцово-алыми.

– Идем в каюту, Брид, – распорядилась женщина. – Остынь немного. А потом всё обсудим.

Вздохнув, девчонка хмуро кивнула. Затем, поколебавшись, убрала клинок в ножны. Теперь Барах наконец смог безопасно обернуться.

Позади него стояла вечно мрачная гречанка – университетская начальница над девчонками, та, что повсюду сопровождала их с бесстрастно-равнодушным, словно у деревянной статуи, выражением лица. На этот раз, однако, она выглядела вполне живой: на щеках ее горел румянец, а в широко раскрытых глазах читались тревога и удивление.

Встретившись взглядом с Барахом, гречанка чуть заметно улыбнулась ему краешками губ, однако не произнесла ни слова.

* * *

В тот раз леди Эмлин, едва взглянув на происходившее, сразу поняла: в противостоянии между Брид и моряком-северянином почти наверняка виновата именно Брид. Моряк определенно не хотел драться, он всеми силами старался уклониться от поединка, причем явно не из страха. Это было ясно уже по тому, как он держал себя перед разъяренной девчонкой, размахивавшей ножом перед его лицом. Да и вообще не мог марсовый быть трусом: не надо быть знатоком морского дела, чтобы понимать, каково это – лазить по верхним реям на большом корабле с высокими мачтами.

По правде говоря, такой оборот событий оказался для леди Эмлин неожиданностью. Когда всполошенная Ллио прибежала к ней за помощью, мысль у нее возникла лишь одна: какой-то моряк вздумал приударить за скромной девушкой и перешел границы дозволенного. Что тихоня Брид могла сама устроить свару с незнакомым мужчиной, да еще и вызвать его на поединок – такое даже не пришло ей на ум. Хотя должно было бы прийти – и, разобравшись в происходящем, леди Эмлин первым делом мысленно отругала себя за потерю бдительности. Испокон веков ведь известно: в тихом омуте черти водятся! «Совсем расслабилась ты в рыцарской дружине, чуть не позабыла заповеди скрибонов, – укорила она себя. – Если так дело пойдет и дальше – впору будет проситься на покой, пока беды не случилось!»

По счастью, Брид оказалась довольно покладистой: хотя и поартачилась, но недолго. А моряк – тот, похоже, и вовсе облегченно перевел дух, когда его несостоявшаяся противница, опустив голову, покорно поплелась за «госпожой Зои». И все-таки успокаиваться леди Эмлин не стала. Кротким видом своей непутевой подопечной она больше не обманывалась. В больших зеленовато-карих глазах Брид ей теперь отчетливо виделись затаенные шальные огоньки.

Разумеется, и Брид, и Ллио пообещали молчать о случившемся. Однако история с вызовом на поединок все равно получила огласку: то ли ей нашлись свидетели и кроме Ллио, то ли проговорился сам моряк – Барах Мак-Рори из уладского клана И Гнив. Над несчастным Барахом стали вовсю подтрунивать сослуживцы, да и Брид отныне оказалась в центре внимания едва ли не всей команды «Дон». Моряки с ней не заговаривали, однако сопровождали ее весьма многозначительными взглядами. Оба, конечно же, страдали: один лишился подобающего марсовому уважения, а другая вообще не выносила не то что насмешек над собой – даже самых невинных подшучиваний. Что самое неприятное, Брид упорно винила во всём не себя, а «презренного улада». И не просто винила, но и грозилась ему отомстить. За день Брид умудрилась трижды столкнуться с Барахом на палубе и в коридоре – и каждый раз прожигала его злобным, ненавидящим взглядом.

Так что у леди Эмлин появилась новая забота. Мало было ей головной боли из-за Серен, мало было появления на корабле двух новых и пока не очень понятных пассажиров – раненой девушки и готского нобиля, – так теперь предстояло следить еще и за Брид! И уже вечером второго дня опасения леди Эмлин подтвердились.

* * *

После ужина девушки по сложившемуся уже обыкновению собрались в каюте вокруг Илет. Та, однако, на этот раз не торопилась браться за крут.

– Не в голосе я сегодня, – вдруг заявила она. – Хотите – спойте что-нибудь сами, а я послушаю с удовольствием.

Остальные девушки переглянулись. От леди Эмлин не ускользнуло, что Ллио метнула недовольный взгляд на Серен. Разумеется, это ее насторожило. Однако куда подозрительнее сейчас выглядело поведение Брид. Та, возвратившись с ужина, сразу же устроилась наособицу, да еще и уселась поближе к двери. И, конечно, на поясе у нее красовались кожаные ножны, из которых выглядывала хорошо знакомая рукоять ножа.

Пришлось подстраховаться. Первым делом леди Эмлин достала из-под своей кровати дорожную суму. Прихватив ее с собой, она уверенно направилась к двери. Затем, миновав проводившую ее подозрительным взглядом Брид, леди Эмлин вышла в коридор и двинулась в сторону душевой.

В душевой она быстро переоделась в просторную мужскую тунику и штаны. Платье сковывало движения, а сейчас следовало быть готовой к боевой схватке. Не с Брид, понятное дело: та, насколько могла судить леди Эмлин, ножом дралась не лучше, чем кулаками. А вот Барах, похоже, был бойцом поопытнее.

Из той же сумы, что и одежду, леди Эмлин извлекла оружие – короткую спату с вороненым клинком. Затем, крадучись вдоль переборки, она вернулась к «инженерной» каюте. И, чуть приоткрыв дверь, прильнула глазом к щели. Брид расположилась удачно для наблюдения: с этого ракурса она была видна как на ладони.

Пока остальные девушки о чем-то тихо спорили, Брид с угрюмым и напряженным видом сидела в стороне. Но едва сверху донеслись восемь ударов колокола, возвестившие о наступлении восьми часов дня и об окончании очередной вахты, она тихо поднялась с кровати, огляделась и куда-то заторопилась. Леди Эмлин тотчас же оторвалась от двери и бесшумно отступила вглубь коридора. Вмешиваться в происходившее она не стала: пока еще не было оснований. Остановишь сейчас Брид – а та заявит возмущенно, что захотела, скажем, попить воды – и не возразишь ведь!

Между тем Брид выбралась из каюты и сразу же, даже не осмотревшись по сторонам, деловито направилась к лазарету. Это было неожиданно: леди Эмлин скорее полагала, что Брид попытается перехватить улада где-нибудь возле кубрика. А в лазарете она сейчас могла найти разве что раненую Аквилину – ну и зачем та могла ей понадобиться?

Недоумевая, леди Эмлин осторожно последовала за Брид. Та и в самом деле остановилась возле двери лазарета – и сразу же потянула за ручку. А затем торопливо нырнула в открывшийся темный проем.

Леди Эмлин метнулась было следом – но Брид уже через мгновение выскочила из лазарета и сразу же поспешила к трапу, ведущему вниз, к кубрикам моряков. К груди она прижимала что-то маленькое, слабо блестевшее в неверном свете масляной лампы.

Тут уж леди Эмлин раздумывать не стала. Кража вещи из лазарета – это было уже чересчур! Молча, чтобы не привлекать ненужного внимания моряков, она бросилась вдогонку за Брид.

Наверное, леди Эмлин быстро бы ее догнала, но случилось непредвиденное. Едва она спустилась в нижний коридор, как внезапно открылась дверь одного из кубриков – того, что был занят Олафом. Из кубрика неторопливо вышел высокий широкоплечий человек в желто-зеленом одеянии.

Вжавшись в переборку, леди Эмлин затаилась. Человека она узнала сразу. Это был домнэ Гундульф, загадочный нобиль-беглец из Толеду. И встреча с ним была сейчас для леди Эмлин совершенно некстати. Так не вовремя выйдя в коридор, Гундульф оказался между нею и Брид, перекрыв дорогу. А попадаться ему на глаза леди Эмлин определенно не желала. Можно было придумать добрый десяток правдоподобных объяснений, почему начальница университетских практиканток в одиночку бродит по кораблю поздним вечером, но ни одно из них не предполагало бы столь странного ее облачения, да еще и спаты в руке.

Между тем события продолжали развиваться. Брид, видимо, услышала скрип двери за спиной. Замедлив шаги, она обернулась – и, разумеется, сразу же заметила Гундульфа. Поспешно обернувшись, она замерла. А в следующий миг корабль сильно качнуло, и Брид, неловко взмахнув рукой, отлетела к переборке.

Дальше события приняли такой оборот, что леди Эмлин просто не смогла остаться в стороне. Вскоре обезоруженный ею Гундульф схватился за локоть и беспомощно привалился к стене. А шагах в семи от него, держась за ту же самую стену, стояла и затравленно озиралась Брид. В руке у нее по-прежнему что-то поблескивало.

Что ж, терять леди Эмлин теперь было нечего. Похоже, маска госпожи Зои была ею безвозвратно сброшена – по крайней мере перед этими двумя. А как известно, тайна, которую знают двое, – уже никакая не тайна.

– Подойди сюда, Брид! – приказала леди Эмлин, внезапно перейдя на гаэльский язык.

Брид этому, похоже, даже не удивилась.

– Не могу я, госпожа Зои, – жалобно откликнулась она. – Я пробку выронила, боюсь зелье пролить.

А вот теперь настало время удивляться леди Эмлин.

– Что еще за зелье? – вскинула она брови.

– Не знаю я... – всё так же жалобно пролепетала Брид. – Какое в шкафчике стояло, такое я и взяла...

Уже в следующий миг леди Эмлин очутилась перед ней.

– Зелье! – потребовала она. – Быстро!

Хмуро кивнув, Брид протянула руку. Зажатый в ней блестящий предмет вблизи оказался стеклянным пузырьком. Пузырек был открыт, от него исходил слабый, подозрительно знакомый запах.

Изъяв у Брид пузырек, леди Эмлин сразу же взялась за его изучение. Первым делом она пробежала глазами по крупно выведенной на стекле надписи. Затем, приложив к горлышку ладонь, осторожно понюхала содержимое. И вдруг, не удержавшись, чуть слышно хихикнула.

– Спиритус вини, – громко объявила она. – А попросту – крепкое перегнанное вино.

– Вино? – растерянно пробормотала Брид. – Выходит...

И тут внезапно расхохотался Гундульф – громко, весело, от души.

– Вот бы и меня травили таким зельем! – с трудом вымолвил он сквозь смех.

Латынь, на которой изъяснялся Гундульф, и так-то изрядно резала слух, а тут леди Эмлин и вовсе едва разобрала слова. Зато Брид, как ни странно, поняла его сразу. Бросив на насмешника затравленный взгляд, она покраснела как маков цвет и громко разрыдалась.

Леди Эмлин грустно вздохнула. Затем осторожно подошла к плачущей Брид – и, повинуясь внезапному порыву, крепко прижала ее к себе.

– Какая же ты глупенькая, Брид... – тихо прошептала она.

Уткнувшись лицом в плечо леди Эмлин, Брид тихо, горестно всхлипывала. А леди Эмлин задумчиво разглядывала ее отливающие красной медью волосы и невольно вспоминала Орли, подружку леди Этайн, – такую же огненно-рыжую, с таким же мунстерским говорком...

– Кто вы, домина? – вдруг послышался за ее спиной тихий голос Гундульфа.

– А ты кто? – не удержавшись, спросила она в ответ.

Глава 19. Несостоявшийся бард

Всхлипывающую Брид леди Эмлин благополучно довела до «инженерной» каюты, где и сдала на руки встревоженной Фи. А затем она поспешила вернуться в нижний коридор – туда, где, скорее всего, ее до сих пор ждал Гундульф.

Тот и правда ее дожидался: видимо, всё еще надеялся получить ответ на свой вопрос.

– Ну так кто ты, Гундульф? – не дав ему опомниться, снова спросила леди Эмлин.

Губы гота тронула легкая усмешка.

– Ты спрашиваешь, кто я, домина? – промолвил он. – Ну так я ничего от тебя особо и не скрывал. Знатный, но нищий тервинг, к тому же приверженец преследуемой веры. Разве что вот о жизни своей не поведал...

Леди Эмлин с интересом посмотрела на него. А затем внезапно спросила:

– А поведаешь?

На мгновение Гундульф задумался. Потом пожал плечами. И вдруг, махнув рукой, хмыкнул:

– Могу и рассказать. Что мне терять-то теперь!

Чуть улыбнувшись, леди Эмлин кивнула.

– Родился я в нынешней столице нашего королевства, славном Толеду, – повел Гундульф свой рассказ. – Отец мой принадлежал к знатному тервингскому роду, даже приходился дальней родней одному из наших прошлых королей – тому самому Гундемару, имя которого он получил при крещении.

– Вот как? – искренне удивилась леди Эмлин. – Но ведь король Гундемар был твердым ортодоксом, а в вашей семье...

В ответ Гундульф пожал плечами.

– Кто ж знал, на каком языке мы молимся у себя дома! – ухмыльнулся он, а затем задумчиво добавил: – По крайней мере, до поры до времени.

Леди Эмлин внимательно посмотрела на него, затем понимающе улыбнулась.

– Рос я в большой семье, – вновь приободрившись, продолжил Гундульф. – Пять братьев, три сестры – это не считая умерших в младенчестве. Ну а я был младшим. И, как мне сейчас думается, самым любимым. Но, как оказалось, это было тоже лишь до поры до времени.

– А потом? – спросила леди Эмлин.

– А потом в один прекрасный вечер отца принесли с охоты тяжело раненным, почти бездыханным, – в тон ей ответил Гундульф. – Слуги все как один уверяли, что он неудачно сразился один на один с матерым вепрем. Конечно, они божились, что ни в чем не повинны, что отец сам отослал их прочь. Но мать ни верила ни единому их слову.

Леди Эмлин чуть слышно хмыкнула, пожала плечами.

– А ты поверил?

– А я был молодой и глупый, – поморщился Гундульф. – Попытался вступиться за них, даже обвинил отца в самонадеянности...

– Но права оказалась все-таки мать? – улыбнулась леди Эмлин.

Мрачно усмехнувшись, Гундульф кивнул.

– Можно сказать и так. Ошиблась совсем в немногом. Думала, что они трусы. Оказалось, изменники.

Леди Эмлин сочувственно вздохнула. Разумеется, ей доводилось слышать немало подобных историй, и все-таки случившееся с Гундульфом ее тронуло. А в том, что он говорил правду, не могло быть сомнений: ложь от правды леди Эмлин отличала не хуже сидов.

– Конечно, ни мать, ни отец мне этого не простили, – продолжил Гундульф. – Отец после того ранения прожил еще шесть лет: здоровье у него оказалось крепче, чем рассчитывали заговорщики. Но до конца он так и не оправился. А когда Господь забрал его к себе, в наследство я не получил даже материнского благословения. Всё, что у меня тогда осталось, – верный конь да добрый меч.

– А потом – военный поход? – спросила леди Эмлин.

В ответ Гундульф опять усмехнулся.

– Куда же во времена короля Вамбы было еще податься нищему повесе, худо-бедно, но все-таки владевшему клинком? – пожал он плечами. – Храбрых воинов Вамба жаловал, остальных подданных – презирал.

Леди Эмлин кивнула.

– Понимаю тебя.

– Тогда мы прошли с боями добрую половину Васконии, – после недолгого молчания снова заговорил Гундульф. – Правда, ее жителей так и не покорили. Не скажу, что васконы сражались как львы, – скорее они походили на горных рысей: подстерегали наши разрозненные отряды и нападали из засады, когда их ждали меньше всего.

Гундульф явно старался говорить на правильной классической латыни, но получалось это так себе. Речь его звучала старомодно, в ней попадались почти позабытые, едва понятные слова – но при этом никуда не девалось странное, непривычное для леди Эмлин испанское произношение. Время от времени – видимо, забывшись – Гундульф и вовсе проглатывал окончания слов.

– Это потому, что в армии Вамбы было слишком много необученных крестьян и ремесленников, – задумавшись, проговорила леди Эмлин.

Гундульф пристально посмотрел на нее.

– Не из сарматов ли ты будешь, домина? – спросил он неожиданно. – Говорят, их в свое время немало ушло в Британию с римскими легионами. А еще говорят, будто бы у сарматов прежде было немало храбрых воительниц, владевших оружием лучше многих мужчин.

Леди Эмлин не смогла сдержать довольной улыбки: сравнение показалось ей очень лестным. Но, тут же смутившись, она торопливо мотнула головой:

– Едва ли. Не думаю, что потомки сарматов жили на болотных островах, молились древним богам бриттов и прятались от христиан.

– Я давно понял, что ты никакая не гречанка, – улыбнулся в ответ Гундульф.

А леди Эмлин вдруг по-настоящему растерялась – может быть, впервые за все годы службы. «Вот и всё, выходит, и правда пора в отставку!» – окончательно оформилась в голове горькая мысль. Следом за этой мыслью явилась и другая, столь же безрадостная: ну попросит она отставки – а дальше что? Ни семьи, ни дома, ни смысла жизни – ничего! Аквилина вот давеча призналась ей, что очень боится монастыря, – а останется ли что-нибудь другое самой Эмлин?

Погрузившись в печальные размышления, она стояла в корабельном коридоре неподвижно, с опущенной головой. А Гундульф смотрел на нее странно задумчивым взглядом, в котором не было ни торжества, ни насмешки.

* * *

Увы, вылазка на континент принесла Олафу не только приятное. Конечно, собранный гербарный материал оказался очень интересным, да и само знакомство с местной природой порадовало его немало. Но под знойными лучами испанского солнца у Олафа жестоко, до пузырей, обгорели шея и уши, а обожженный нос распух и покраснел, как у завзятого пропойцы – о чем не преминула сообщить в коридоре непривычно жизнерадостная Серен. В ответ Олаф предпочел промолчать – но, разумеется, такому сравнению совсем не обрадовался.

В сущности, ничего неожиданного в произошедшем с Олафом не было. С коварством яркого солнца он сталкивался и в Британии – особенно в отрочестве, когда только начинал в одиночку, без заботливого пригляда матери, выбираться в походы за травами. К тому же перед его глазами с раннего детства были живые примеры других людей, страдавших от солнца: мать, сестры, даже отец и его друзья. Отцовские приятели по большей части были людьми суровыми, закаленными в морских походах и жаловаться на солнечные ожоги полагали недостойным настоящего мужчины. Сами они, однако, то и дело возвращались из дальних плаваний с красными, шелушащимися лицами. Особенно часто такое приключалось с бледнокожими рыжеволосыми гаэлами – а таких среди гленских моряков была добрая четверть.

Конечно, Олаф не был ни рыжеволосым, ни гаэлом – но, как оказалось, южное солнце он переносил ничуть не легче. Так что утром следующего дня ему пришлось задуматься о лечении злополучных шеи и носа. Как ни странно, рецепт травяного отвара от солнечных ожогов Олаф узнал вовсе не от Анны Ивановны: та на подобные пустяки своих лекарских талантов не разменивала. Зато мать, пусть и не признанная в Кер-Сиди, но далеко не бестолковая знахарка, о нем позаботилась: научила, какие растения нужно брать для отвара и в каком соотношении смешивать.

Разумеется, очага в кубрике у Олафа не имелось, так что приготовить отвар он смог бы разве что на камбузе. Но для этого требовалось разрешение от сэра Эвина – а обращаться к нему ради себя одного Олафу не хотелось совершенно. Вот если бы в снадобье нуждался кто-нибудь еще – это было бы куда ни шло... Невольно Олаф вспомнил о Танни с ее нежной, бледной и, судя по всему, совсем не способной к загару кожей. Увы, предлагать ей непроверенный травяной отвар было бы, пожалуй, рискованно: слишком уж сильно организм сиды отличался от человеческого. Конечно, среди пассажиров «Дон» были и светленькие, белокожие близняшки Дэл и Ллио, и рыжие Брид и Родри – но «инженерные девушки» привычки гулять под солнцем на палубе вроде бы не имели. Ну а Родри – тот, несмотря на свою огненную шевелюру, солнца, похоже, не боялся: даже во время странствий в куррахе – и то не обгорел. Да, по правде сказать, особого желания иметь с ним дело у Олафа и не было.

Олаф немного поразмышлял, отверг еще несколько кандидатур – а потом все-таки решился навестить Танни. В конце концов, он же не собирался лечить ее насильно!

К его удивлению, несмотря на довольно раннее утро, ни Танни, ни Серен в каюте не оказалось. Недоумевая, Олаф побрел обратно к трапу, потом безотчетно, по привычке отправился по нему наверх – и сам не заметил, как оказался на палубе. А опомнившись наконец, удивился еще больше.

В тени паруса, устроившись на их с Танни любимых перилах, увлеченно беседовали друг с другом леди Эмлин и Гундульф. И при этом оба, даже всегда каменно-бесстрастная леди Эмлин, счастливо улыбались.

Выглядело это настолько неожиданно, что Олаф изумленно замер. А следующим его порывом оказалось поскорее убраться прочь.

Однако вышло иначе. Хотя Олаф вроде бы не издал ни звука, леди Эмлин заметила его почти сразу. Прервав разговор, она повернула голову и ровным, уверенным голосом спросила:

– Что случилось, Олаф?

– Ну... – помялся он. – Да в общем, ничего такого. Я к Танни хотел заглянуть – а ни ее, ни Серен...

– Великолепная сейчас у Илет, – пояснила леди Эмлин. – И Серен тоже. Там Бригид заболела.

– Бригид?

Леди Эмлин кивнула. Затем, видимо, заметив тревогу на лице Олафа, она поспешно добавила: – Думаю, не надо вам туда.

На мгновение Олаф задумался. Затем смекнул: раз уж Брид обратилась за помощью не к мэтру Каю, а к Танни – значит, с нею наверняка приключилась женская болезнь из числа тех, о которых обычно не говорят при мужчинах. Что ж, тогда ему и правда лучше туда не заходить!

Вполне удовлетворенный своей догадкой, Олаф даже не стал ничего уточнять у леди Эмлин. Скомканно поблагодарив ее, он торопливо развернулся и поспешил к трапу.

* * *

На самом деле болезнь Брид не имела ничего общего с догадками Олафа. Более того, она вообще не была телесной. Казалось, на «Дон» пробрался кто-то из злокозненных фэйри и подменил привычную всем молчунью Брид незнакомым злобным существом. «Новая» Брид только и тем и занималась, что выискивала поводы для перепалок с соседками по каюте. За вечер она умудрилась перессориться со всеми «инженерными девушками», сцепилась даже с неприступной Илет. Однако больше всех доставалось от нее безответной, терпеливой Фи. Та, не столько обидевшаяся, сколько встревоженная переменой, приключившейся с давней подругой, не спала всю ночь, а утром, едва за корабельным окном стало чуточку светать, набралась смелости и отправилась за помощью к сиде.

Кусочек коридора, отделявший «инженерную» каюту от жилища сиды и Серен, Фи преодолела довольно уверенно. Но перед дверью весь ее запал куда-то подевался. А вдруг сида еще спит? Не хватало еще разбудить ее: кто знает, на что способна леди Этайн в гневе! Так что взяться за дверную ручку Фи заставила себя лишь с огромным трудом.

* * *

Разумеется, опасения Фи были совершенно напрасны: Танька и не думала спать. Предрассветные сумерки всегда были для нее самым любимым временем для чтения. Вот и сейчас она добросовестно пыталась штудировать Диоскорида, выискивая у него описания южных насекомых и примеряя их на созданий, виденных возле Порту. Правда, именно в этот раз работалось ей плохо. В голову упорно лезли посторонние мысли: о Родри, об Аквилине, о Гундульфе, но больше всего – о загадочных поклонниках «небесного колеса». Случайно подслушанная новость о Саджах и ее последователях не просто не обрадовала – она испугала Таньку почти до дрожи в коленках. И зловещие пророчества были тут совершенно ни при чем: в них-то Танька как раз не верила ничуть!

Дело было совсем в другом. В отличие от мэтра Кая и Гундульфа, она прекрасно понимала, что ́это было за колесо такое и откуда оно взялось на небосводе. Понимала – и полагала, что любые, даже самые ужасные, домыслы о его появлении были бы не так кошмарны, как истина. Память услужливо, во всех подробностях воспроизвела ей давний мамин рассказ о настоящей истории этой Земли – планеты-копии, созданной двумя могущественными Сущностями всего лишь затем, чтобы разрешить какой-то пустяковый спор. А теперь и сама Танька, и ее друзья, и недруги тоже, и вообще всё здешнее человечество, да и не только люди – все живые существа жили в поддельном мире. Хроники, предания, даже воспоминания стариков – всё здесь было ненастоящим! Ложная память, лживые летописи, фальшивые памятники старины, чужие религии с преданиями о никогда не бывавших здесь пророках и святых... Но даже это было еще не самым ужасным! Люди, созданные Сущностями, – вот чьи души они получили, да и получили ли вообще? А ведь многие из них жили себе рядом с Танькой и вряд ли о чем-то подозревали. Да по сравнению с этим кошмаром недоделка Сущностей, не подогнавших небо Южного полушария под видимое с той, настоящей, Земли, казалась сущим пустяком!

Вот только про истинную историю планеты и ложную память ее первых жителей никто, кроме маленькой Танькиной семьи, вроде бы не знал. Зато несоответствие южного неба картине, заложенной Сущностями в память своим творениям, просто не могло остаться незамеченным. Разумеется, люди в тех далеких странах объяснили эту перемену как уж сумели – вмешательством божественных сил. И никакого хорошего способа разубедить их Танька не видела. В довершение всего, она даже не могла поделиться своими переживаниями ни с кем на корабле – кроме, может быть, леди Эмлин, да и то как сказать. Леди Эмлин-то определенно была «созданной» – иначе просто не получалось по возрасту. Правда, с другой стороны, она могла и без того кое-что знать: как-никак прослужила столько лет в службе охраны!

А пока Танька размышляла, как ей сейчас поступить, в коридоре раздался тихий топоток. Поначалу она даже не придала ему значения: мало ли кому из «инженерных девушек» вздумалось сбегать поутру в уборную! Однако шаги затихли как раз возле двери их с Серен каюты. Затем кто-то осторожно приоткрыл дверь.

Испуганно вздрогнув, Танька оторвалась от книги. И тут же на дальней кровати под одеялом зашевелилась Серен.

– Ну кто там еще? – недовольно пробормотала она заспанным голосом.

– Это я, Фиона, – послышался в ответ робкий шепот, и в двери показалась взлохмаченная голова Фи. – Можно мне к леди ши?

– Заходи, – почему-то тоже шепотом откликнулась Танька.

Несмело протиснувшись в едва приоткрытую дверь, Фи сразу же остановилась. Затем, жалобно посмотрев на Таньку широко раскрытыми глазами, она едва слышно прошептала:

– Я за помощью к тебе пришла, славная госпожа.

Танька этой просьбе уже особо и не удивилась. Похоже, все сверстники, кроме одногруппников, упорно приписывали ей владение какими-то особенными сидовскими умениями, а то и волшебством. Странным Таньке казалось, пожалуй, лишь то, что к ней продолжали обращаться за помощью даже после неудачи с Дэл.

– Если смогу, то помогу, – осторожно ответила она и украдкой покосилась на Серен. Та, как оказалось, уже успела усесться поверх одеяла и с любопытством разглядывала незваную гостью, точно видела ее впервые.

– Славная госпожа, помоги вернуть нашу Брид, – прошептала между тем Фи.

– Брид пропала? – ошарашенно переспросила Танька.

Фи торопливо кивнула. Серен тихо ахнула. А Танька некоторое время молчала, осмысляя услышанное, а потом всплеснула руками:

– Да что же мы время-то теряем? Пошли к капитану!

– Но, славная госпожа... – явно смутившись, пролепетала Фи. – Он ведь в таком не сведущ...

Танька задумчиво посмотрела на нее.

– Так, подожди-ка. Ты хочешь сказать, что...

– Ее подменили, – с горестным видом кивнула Фи. – Я же Брид с первого курса знаю, она совсем другая... А мне никто не верит – ни Дэл, ни Ллио!

– А Илет? – ни с того ни с сего вмешалась Серен. – Она-то что думает?

Фи пожала плечами.

– Илет теперь о Брид и говорить-то не хочет: до того на нее обижена, – хмуро сообщила она, а потом вдруг заявила: – Да что она, бриттка, в таких делах понимает?

– Уж Илет-то точно понимает, – фыркнула Серен. – Она же дочь аннонской ведьмы!

– Толку-то? – поморщилась Фи.

Серен нахмурилась, затем расправила плечи, глубоко вдохнула...

Тут уж Танька почла за благо вмешаться. Не хватало еще, чтобы Серен и Фи сейчас переругались!

Встав из-за стола, Танька величественно выпрямилась, простерла руку,

– Подожди, Серен, – приказала она. – А ты, Фиона...

Многозначительно замолчав, она устремила на Фи грозный взгляд.

– Фиона, ты же не хочешь сказать, что это я подменила Брид?

– Нет-нет, славная госпожа... – испуганно помотав головой, промямлила Фи. – Я думаю, здесь кто-то еще...

– Разве ты не знаешь, что на «Дон» из всего славного народа нахожусь только я? – решительно продолжила Танька.

– Я помню... – Фи опустила голову, щеки ее заалели. – Но, славная госпожа... Твой новый слуга – он же вроде бы на четверть ши?

– Что-о?!... – Серен вдруг вскочила с кровати, метнулась к вжавшейся в переборку Фи. – Да ты в своем уме?

Ахнув, Танька бросилась к Серен, крепко обхватила ее плечи.

– Подожди, подожди... – горячо зашептала она, лихорадочно соображая, что предпринять дальше.

По счастью, Серен, очутившись в Танькиных объятьях, сразу же присмирела – по крайней мере, не вырывалась. А Фи так и стояла, прислонившись к стенке, смотрела на них обеих широко распахнутыми глазами, и во взгляде ее читались сразу и испуг, и отчаянная мольба о помощи. Но как назло, никаких хороших идей в голову Таньке не приходило. «Ну почему мне так везет на разные нелепости?» – сетовала она про себя.

А ситуация и в самом деле выглядела очень нелепой. Фи, одна из лучших студенток инженерного факультета, вроде бы придумавшая в свое время какое-то невероятно ценное усовершенствование ткацкого станка, как оказалось, всерьез верила в фэйри-подменышей! Ну вот как объяснить ей, что Родри такие проделки не под силу? Просто взять и объявить, что он самый обычный человек? Но это было бы предательством по отношению и к нему, и к Робину. Сказать, что в нем слишком мало сидовской крови для способностей к волшебству? Но было бы ли это лучше? Для Робина такие слова, сказанные сидой, наверняка прозвучали бы приговором, лишили бы его внутренних сил и веры в себя. А для его сына?

Так и не придумав ничего удовлетворительного, Танька решилась действовать по наитию.

– Родри дал мне клятву верности. И даже получил от меня несколько гейсов, – твердым голосом объявила она, специально для Фи назвав танэды гаэльским словом.

Отчаянная мольба в глазах Фи сменилась надеждой.

– Значит, ему нельзя?.. – спросила она с робкой улыбкой.

– Именно такого гейса я ему не объявляла, – честно призналась Танька. – Но проказничать ему запрещено строго-настрого.

Фи разочарованно вздохнула, улыбка на ее устах погасла.

И тут Таньку наконец осенило.

– Хочешь, я сама ее проверю? – предложила она. – Уж я-то, наверное, отличу настоящую Маэл-Бригид от поддельной! А уж там подумаем, как быть.

– Славная госпожа! – воскликнула Фи и вдруг бухнулась на колени.

А в следующий миг дверь распахнулась, и в каюту ворвалась леди Эмлин.

– Фиона, Серен! А ну-ка остановитесь!

– Да всё у нас тут в порядке, – устало улыбнулась Танька. – К Илет вот в гости сходить собираемся...

Леди Эмлин посмотрела сначала на коленопреклоненную Фи, затем на пунцовую, тяжело дышащую Серен и загадочно усмехнулась.

* * *

В «инженерную» каюту они заявились втроем: Танька, Фи и, как ни удивительно, Серен. Леди Эмлин проводила их до двери, однако сама почему-то предпочла остаться в коридоре.

В каюте у девушек, как всегда, было чисто и опрятно, однако Таньке, едва она переступила порог, тотчас же сделалось очень неуютно. И виною тому была встретившая ее угрюмая, зловещая тишина. Никто не поздоровался с вошедшими и вообще не произнес ни слова. Дэл и Ллио в совершенно одинаковых позах лежали в соседних кроватях, завернувшись с головой в сине-желтые пледы, и подозрительно ровно посапывали в такт друг другу. Илет лежала на спине, натянув одеяло до носа, и тоже добросовестно изображала спящую. А возле окна, повернувшись к двери затылком, неподвижно сидела Брид.

– Брид, – тихо позвала ее Танька.

Та медленно обернулась, мрачно обвела взглядом всех троих и снова отвернулась.

– Ну что? – шепотом спросила Фи.

– Не подменили, – твердо произнесла Танька. – Настоящая.

Серен с любопытством посмотрела сначала на нее, а потом на Брид. Фи облегченно вздохнула. А Брид вдруг хмыкнула и, не оборачиваясь, буркнула:

– С чего бы мне вдруг быть ненастоящей?

– Брид!.. – робко шепнула Фи. – Да что же с тобой такое?

– Ничего, – отрезала та в ответ.

– Мне тоже не скажешь? – вмешалась Танька.

– Ты и так всё знаешь, – хмыкнула Брид в ответ и вдруг обернулась. С удивлением Танька заметила слезинки в уголках ее глаз.

Как тут Таньке было не растеряться? Вроде бы всё, что можно было понять из слов Брид, – это то, что у ее странного поведения была причина. Но вот какая? Взять и спросить?

На мгновение Танька задумалась – и подавила порыв. Нет, расспрашивать Брид сейчас явно не стоило! Во-первых, та явно не хотела ничего рассказывать – так что все равно бы либо отмолчалась, либо солгала. А во-вторых... Увы, когда Танька пыталась что-нибудь посоветовать или объяснить малознакомым людям, взывая к их логике, из этого почти всегда ничего хорошего не получалось. Зато стоило ей в таких случаях показать себя волшебницей-сидой – и отношение к ее словам тотчас же делалось совсем другим. Это было досадно, это было неприятно – но это работало!

Безотчетно Танька прикрыла глаза – и перед ее внутренним взором как наяву нарисовалась странная, даже жутковатая картина. По-ночному серебрящееся небо, в дождевых лужах – отблески лунного света. Ярко пылающий факел в руке верной Орли – такой же ослепительно рыжей, как пламя. Нелепая длинноухая тень – ее, Танькина, – простирающая руки к испуганной парочке. Таинственные слова, произносимые Танькой нараспев на непонятном ей самой языке и обращенные к светловолосому юноше – по-отрочески нескладному и взъерошенному, похожему на вымокшего под дождем воробья. И, как итог, остановленный безумный, никому не нужный поединок...

Танька вдруг напряглась, распахнула глаза. Поединок? А ведь Брид вроде бы ссорилась с каким-то моряком-ирландцем: кажется, Ллио что-то такое говорила!..

Что ж, до цельной картины произошедшего было, конечно, далеко, но кое-что теперь все-таки стало понятным. Ясно было, что поединок не состоялся: иначе бы на «Дон» сейчас только о нем и говорили! А уж кто кого собирался вызывать и по какой причине – на эти вопросы ответов по-прежнему не было, разве что брезжили некие смутные догадки.

– Ну и зачем тебе понадобилось биться с этим моряком? – осторожно поинтересовалась Танька и пристально посмотрела Брид в глаза.

Брид не ответила, лишь испуганно побледнела. Зато вдруг вскочила с кровати Ллио – и изумленно уставилась на Таньку.

– Откуда ты знаешь?

– Догадалась, – пожала плечами Танька. – Кстати, из какого он клана?

– Да зачем мне уладские кланы знать? – фыркнула Брид. – Все они одно добро!

– И Гнив, – вдруг равнодушно подала голос Илет. – Если это чем-то поможет, буду рада.

Танька с трудом сдержала вздох. Название клана не говорило ей ничего.

– А ты откуда знаешь? – вдруг настороженно спросила Брид.

В ответ Илет загадочно ухмыльнулась.

– Да вот, – выдержав небольшую паузу, заявила она. – Зря меня, что ли, матушка аннонской ворожбе учила?

Ллио и Дэл молча переглянулись. Серен с сомнением хмыкнула. Брид снова фыркнула, затем презрительно повела плечами.

А Танька промолчала. От ее слов сейчас зависело слишком много. Ошибиться не хотелось.

– И Гнив – клан, между прочим, в Уладе довольно известный, – между тем продолжила Илет. – Правда, славен он не столько воинами, сколько бардами.

И тут Таньку снова осенило.

– Можно я скажу! – вдруг воскликнула она.

И тут же в каюте воцарилась тишина. Шесть пар глаз напряженно уставились на Таньку.

– Разве это дело – биться с бардом оружием? – воскликнула Танька.

– А что он хульные песни распевает? – буркнула в ответ Брид. – Да и какой из него бард?

Вот теперь головоломка сложилась окончательно! Сразу вспомнилась последняя ночь у берегов Придайна: сияющее серебром небо, огонек далекого маяка, молочно-белое светящееся море – «морской огонь», как назвал его Олаф... И где-то наверху – неведомый моряк, беспечно поющий с уладским акцентом, таким неожиданным на камбрийском корабле!

– А вот это уже я буду решать – бард он или нет, – вдруг вырвалось у Таньки.

Снова наступило молчание. Снова шесть пар изумленных глаз смотрели на нее. А Танька растерянно стояла, устремив взгляд в пол, и удивлялась своему нахальству. Ох ведь на что она сейчас замахнулась! На Эйре так просто в барды попасть было невозможно: следовало происходить из правильного клана, да еще и успешно закончить особую школу. Впрочем, и на Придайне было примерно то же самое: тот же господин Эрк так и не сумел стать признанным бардом, хотя некоторые его песни распевали, похоже, по всем бриттским землям. И не то что Танька – даже ее мама вряд ли осмелилась бы ломать древний обычай.

Первой вроде бы опомнилась Илет – и сразу же кивнула.

– Леди Этайн – сида, – твердо произнесла она. – Ей виднее. К тому же клан у Бараха Мак-Рори правильный.

Мысленно Танька возликовала: ведь теперь она знала о злополучном моряке всё необходимое: и имя, и отчество, и клан, и – самое главное – причину его ссоры с Брид! Одно лишь оставалось не очень понятным. Илет явно подыгрывала ей – но почему, зачем? Впрочем, эту загадку можно было и отложить на потом.

И тогда пришло решение.

– Пусть ко мне приведут Бараха О’Гнива! – величественно провозгласила Танька на чистейшем мунстерском наречии. – Хочу увидеть, достоин ли он звания барда!

Откликнулась снова Илет.

– Фи, ты не смогла бы сбегать к сэру Эвину? – как бы между прочим спросила она.

* * *

В Танькином воображении злополучный улад упорно рисовался этаким могучим бородачом-северянином свирепого облика, подобным героям сказаний о Кухулине. Поэтому, когда тот предстал перед ней, она почувствовала себя разочарованной. На поверку Барах Мак-Рори оказался невысоким щуплым юношей, почти мальчишкой. Темноволосый, загорелый, длинноволосый, с короткой редкой бородкой, он, пожалуй, походил скорее на пикта, чем на гаэла.

Разумеется, отказываться от своего замысла Танька и не подумала. Вроде бы не выдала она ничем и своего разочарования.

– Так это ты Барах, сын Рори, из славного бардами клана И Гнив?

– Истинно так, беан ши, – подтвердил улад.

– Вот же невежа: нашу Танни банши обозвал, – недовольно пробормотала себе под нос Серен. Вышло это явно громче, чем следовало: по крайней мере, Дэл и Ллио услышали ее и опасливо переглянулись.

– Прости, великолепная, – улад тотчас же перешел на бриттский. – Да, мы испокон веков служим бардами О’Ниаллам, королям Эйре, Улада и Айргиаллы1.

– Тогда почему ты подался в камбрийские моряки? – осторожно, стараясь не обидеть его неверной интонацией, поинтересовалась Танька.

Улад хмыкнул, тряхнул головой.

– Великолепная, – медленно произнес он. – Есть вещи, о которых не хочется рассказывать правду, а лгать тебе я не стану и пытаться.

Произнеся эту длинную фразу, улад замолчал, потупил глаза. Сквозь смуглую кожу его щек проступил легкий румянец.

Танька с интересом посмотрела на него. Новый знакомый и правда походил на барда – не внешностью, а манерой говорить.

– Ты учился в школе бардов? – не утерпев, спросила она.

Ответил улад не сразу. Некоторое время он молча стоял с опущенной головой, с задумчиво прикрытыми глазами.

– Да, – ответил он наконец. – В Айргиалле, в Ард-Махе. Это было недолго. Я оказался слишком непоседлив.

В ответ Танька кивнула. Улад явно что-то недоговаривал, но приставать к нему с расспросами она остереглась.

– Но ты ведь все равно сочиняешь песни, – сказала она. Прозвучало это не вопросом, а утверждением.

Улад пристально посмотрел на Таньку и горько усмехнулся.

– Я моряк, великолепная. Марсовый. И когда я лазаю по верхним реям своей мачты, возясь с такелажем, мне не находится времени подбирать рифмы.

Танька чуть подумала и с сомнением покачала головой.

– Ты же не всё время лазаешь по реям, Барах.

– А когда я отдыхаю между вахтами, я пою старые песни и не сочиняю новых, – торопливо откликнулся улад. С удивлением Танька уловила в его голосе плохо скрываемую тревогу. Неужели несостоявшемуся барду запретили сочинять песни?

Вообще-то похожее случалось. Гаэльские барды были связаны многими ограничениями. Например, слагать стихи о богах и героях давних времен дозволялось только филидам – высшему сословию ирландских поэтов, хранителям древних преданий и ирландских законов, искусным предсказателям и сильным колдунам. Простые же барды часто довольствовались исполнением сочиненных филидами песен, а если и сочиняли что-то свое, то лишь на разрешенные им «низкие» темы. И горе было тому, кто позволял себе что-нибудь сверх дозволенного законами и обычаями!

– Тебе запрещено сочинять стихи? – не утерпела Танька.

Незадачливый бард-моряк бросил на нее угрюмый взгляд исподлобья.

– Хуже, – буркнул он. – На мне гейс.

Танька сочувственно вздохнула.

– А что взамен?

– Право уйти из Айргиаллы живым и невредимым, – пожал плечами улад. – Если вдуматься, не так уж и мало.

Задумчивое молчание было ему ответом. Затем со стороны кровати Илет донесся тихий, едва различимый вздох.

«Ты хотел бы вновь обрести право слагать песни?» – вопрос так и вертелся на языке у Таньки. Однако она не проронила ни звука. Спросить такое казалось немыслимым: это было бы все равно что насыпать соль на незарубцевавшуюся рану. Отменить однажды объявленный танэд считалось не под силу даже величайшим из древних богов, что на Эйре, что на Придайне. К тому же тоскливый, страдальческий взгляд Бараха был и без того красноречивее любых слов.

Видимо, остальные «инженерные девушки» думали о чем-то подобном – а может быть, просто не осмеливались заговорить раньше сиды. Так что нарушил молчание в конце концов сам Барах.

– Ты ведь не просто так позвала меня, великолепная? – произнес он вдруг прежним голосом веселого, немного разбитного моряка. – Чем могу быть тебе полезен?

За Танькиной спиной тихонько шмыгнула носом Серен. Переглянувшись, одновременно покачали головами Ллио и Дэл. Словно подражая им, грустно покачала головой Илет. И лишь непримиримая Брид насмешливо хмыкнула.

– Брид, ну перестань же, – поморщившись, подала голос Илет. – Надоело уже!

В ответ та сбивчиво пробормотала вполголоса:

– Да я ничего такого... – и, оборвав фразу, вновь замолчала.

– Я хотела понять, бард ли ты, – неожиданно призналась Танька.

Барах снова помрачнел, нахмурился. А потом вдруг дерзко выпалил:

– Ну и как? Похож?

Уже в следующий миг Барах опомнился. Взволнованный румянец на его щеках погас, сменившись мертвенной бледностью.

– Прости, великолепная... – пробормотал он, пряча глаза. А затем неожиданно бросил на Таньку полный решимости взгляд и произнес на одном дыхании: – Если ты захочешь, великолепная, я сочиню тебе новую песню!

С изумлением смотрела Танька на вспыхнувшие глаза Бараха, на яркий румянец, вновь заливший его щеки. Барах верил в силу танэдов. А значит, приготовился к смерти.

– Нет, Барах О’Гнив, – покачала она головой. – Я не потребую от тебя такого. Обещаю.

Отчаянная решимость в глазах Бараха вмиг сменилась растерянностью, пылавшие жертвенным огнем глаза потухли.

– Тогда зачем?.. – начал он и, не договорив, замолчал.

– Я не люблю, когда по глупости или из упрямства одни люди убивают других, – продолжила Танька. – Твоей смерти я тоже не хочу. Ни из-за нарушенного гейса, ни из-за глупого, никому не нужного поединка. И точно так же я не хочу гибели Маэл-Бригид.

– Этой южанки? – хмыкнул Барах. – Ну так я тоже не хотел ее убивать. Да и теперь не хочу.

Брид вскинула голову, ожгла Бараха злым взглядом.

– Знаешь уже? – презрительно сощурясь, бросила она. – Эта, что ли, разболтала? – и Брид кивнула в сторону Ллио.

Барах лишь недоуменно пожал плечами в ответ. Зато с кровати вскочила Дэл. В мгновение ока она очутилась возле сестры – и обе, словно сговорившись, с одинаково перекошенными лицами грозно двинулись на Брид.

Танька даже не успела толком осознать происходившее – а сама уже стояла между Брид и близняшками, преградив им дорогу.

Первой опомнилась Дэл.

– Ой, прости, великолепная... – растерянно пробормотала она, остановившись в полушаге от Таньки. А Ллио – та, прежде чем осознала происходившее, успела оттолкнуть Таньку локтем и вплотную подлететь к Брид.

Охнув, Танька схватилась за ушибленное плечо.

– Ой... – испуганно воскликнула Ллио, оборачиваясь. – Великолепная!

Первое, что сделала Танька, чуточку переведя дух, – тревожно огляделась по сторонам, ища глазами Серен. А когда нашла – наконец-то немного успокоилась. Слава богу, по крайней мере та вроде бы не собиралась встревать в разгоравшуюся свару!

– Перестань, пожалуйста, – с нажимом произнесла Танька, пристально посмотрев Брид в глаза.

Та в ответ не проронила ни слова, лишь нервно передернула плечами. Зато внезапно оживилась Ллио.

– Я никому ничего не говорила! – выкрикнула она Брид в лицо. – Святым Давидом клянусь!

– Ллио мне ничего не рассказывала, – немедленно подтвердила Танька. – Это я сама кое о чем догадалась, хотя многого так и не поняла.

Брид растерянно моргнула, потупилась. И тогда Танька обрушила на нее самый главный вопрос:

– Маэл-Бригид! Может, объяснишь наконец, чем провинился перед тобой Барах О’Гнив?

В ответ Брид тяжело вздохнула.

– Он улад, великолепная! А мы, клан И Лахан, – мунстерцы, – произнесла она таким тоном, будто перед ней был неразумный ребенок.

Танька услышала это не без удивления. В Мунстере Брид наверняка не бывала ни разу в жизни, да и та ветвь О’Лаханов, к которой она принадлежала, уже несколько поколений жила в Думнонии. А вот поди же ты: «мы мунстерцы»!

– Здесь, если не ошибаюсь, большинство моряков – из мунстерских кланов, – неожиданно вмешалась Илет. – И они с Барахом почему-то прекрасно уживаются.

– Да что знают об уладах гленские О’Кашины!2 – запальчиво фыркнула Брид в ответ.

Барах, до сих пор молча слушавший перепалку, вдруг хмыкнул и покачал головой.

– Ладно хоть капитан это не слышит... – тихо пробормотал он себе под нос. Брид тотчас же повернулась к нему и зло сверкнула глазами.

– Гленские О’Кашины уладов знают хорошо, – вдруг раздался у Таньки за спиной обманчиво спокойный голос леди Эмлин. – Хотя бы по Дин Гиру. Тогда нашим десси пришлось драться с далриадскими скоттами3 – наемниками на нортумбрийской службе.

– Ну вот, я же говорила! – торжествующе воскликнула Брид.

– А в это же самое время северные О’Ниаллы – вроде бы такие же улады, что и скотты, – были союзниками бриттов, – невозмутимо продолжила леди Эмлин.

Едва она произнесла эти слова, как Барах загадочно усмехнулся.

– Эй, Маэл-Бригид! Поинтересуйся, где был в те времена мой отец, – заявил он, повернувшись к растерянно уставившейся на него Брид. – Чью доблесть воспевал он под звуки струн арфы. Рори О’Гнив – запомни его имя!

– От этого они не стали союзниками Мунстера, – чуть запнувшись, проговорила Брид и отвела взгляд от Бараха.

– А если Мунстер пойдет войной на твой родной Керниу, с кем ты будешь, думнонская Ни-Лахан? – жестко произнесла леди Эмлин.

– С теми, кого поддержит мой клан... – неуверенно промямлила Брид и вдруг испуганно воскликнула: – Но ведь такого не случится, правда же?

В ответ леди Эмлин усмехнулась:

– Кто знает. В истории бывало всякое.

Брид растерянно посмотрела Таньке за плечо, потом опустила голову. Сквозь многочисленные веснушки на ее щеках пробился густой пунцовый румянец.

– Я все-таки инженер, а не воин... – попыталась она ухватиться за спасительную соломинку.

– Значит, сможешь создать боевую машину, – отрезала леди Эмлин.

Не поднимая глаз, Брид неуверенно мотнула головой.

– Я ведь по ткацким станкам, госпожа Зои... Ну то есть...

– Придумал же какой-то перс приделать серпы к боевым колесницам, – пожав плечами, бросила Илет. – А чем ты хуже? Пристроишь, скажем, челнок к катапульте...

– Челнок? Но зачем?.. – непонимающе переспросила Брид.

– Ну мало ли, – хмыкнула Илет. – Может, она будет сразу по три камня кидать – и все по разным целям. Один прямо в меня полетит, другой – в Ллио, третий – в Дэл...

Брид судорожно вжала голову в плечи, щеки ее вспыхнули, как раскаленное докрасна железо. А Илет пристально посмотрела на нее и усмехнулась:

– Ну а что же так? Мы ведь гленские камбрийки, а не мунстерские И Лахан!

Этого Брид уже не выдержала. Резко вскочив на ноги, она рванулась к двери и, со всей силы хлопнув ею напоследок, скрылась в коридоре.

Серен, до сих пор тихо стоявшая, прислонившись к переборке, вдруг оживилась.

– Вот ведь какая! Ну разве так можно? – громко заявила она и брезгливо поморщилась.

Вообще-то ничего смешного в произошедшем не было. И все-таки Танька едва сдержалась, чтобы не рассмеяться. Очень уж забавно выглядела сейчас Серен, неподдельно возмутившаяся поведением Брид. Ох, видела бы она иной раз себя со стороны!

– Я схожу за ней? – раздался в тишине едва слышный голос Фи.

– Подожди немножко, – откликнулась Илет. – пусть она слегка остынет.

Танька обернулась, поискала глазами леди Эмлин. Но той в каюте уже не оказалось: видимо, она неприметно проследовала за Брид. Сразу полегчало на душе: по крайней мере, Брид была теперь под присмотром!

– Ой, а где госпожа Зои? – словно подслушав Танькины мысли, опомнилась Ллио.

– Вышла, – загадочно улыбнулась Илет в ответ.

А Танька немного пособиралась с духом и повернулась к Бараху.

– Хочу обсудить с тобой еще кое-что, – сказала она.

Барах согласно кивнул.

– Если можно – за дверью, великолепная, – добавил он, немного подумав.

Танька тоже кивнула в ответ. Отступать от своего замысла она не собиралась.

_______________________________________________

1 О’Ниаллы – ирландская королевская династия, родоначальником которой считается Ниалл Девять Заложников, живший в первой половине V века и носивший титул верховного короля Эйре. Потомки Ниалла правили в том числе и в Уладе – северной пятине Ирландии, которая к тому времени была разделена на несколько небольших королевств. Одно из этих королевств называлось Айргиалла.

2 «Гленскими О’Кашинами» Брид назвала потомков ирландских колонистов и иммигрантов, поселившихся на южном побережье Уэльса близ устья реки Туи (и ставших в этой версии истории гражданами Республики Глентуи). Большинство из них входили в клан Дал Каш (больше известный в те времена как «мунстерские десси»).

3 Скотты – гаэльское племя, основное население королевства Дал Риада, занимавшего восточную часть Улада и северо-запад будущей Шотландии.

Глава 20. Признания

Пожалуй, в коридоре по человеческим меркам должен был царить полумрак: огонек в настенном светильнике в этот раз казался меньше и тусклее, чем обычно. Но этого слабого освещения для сидовского зрения оказалось вполне достаточно. Танька вполне отчетливо различала не только очертания предметов, но и их цвета. Видела она и лицо Бараха – напряженное, настороженное. И очень напоминавшее ей кого-то знакомого – только вот кого?

Пытаясь разрешить эту загадку, Танька пристально всматривалась в черты лица Бараха. Определенно, они казались скорее пиктскими, чем ирландскими. Впрочем, этому, пожалуй, нетрудно было найти объяснение. Испокон веков на севере Эйре, кроме гаэлов – потомков легендарного Миля – жило загадочное племя круитни, уже почти совсем позабывшее свои прежние язык и обычаи, но всё еще державшееся особняком. При Таньке ирландцы не раз называли этим же именем и британских пиктов – похоже, это были две части одного и того же народа.

– У тебя ведь в роду были круитни, да? – вдруг вырвалось у нее.

– Почти, – улыбнулся Барах. – Прадед привез жену с Придайна. Она была из клана Домельх – есть такой у пиктов Фортриу. Ох, говорят, и боевая была!

Тут-то Танька и сообразила, кого этот улад по имени Барах так ей напоминал. Морлео мекк Ру, совсем юный, но искусный и отважный воин, когда-то вызволивший ее из плена! Правда, Морлео был моложе Бараха и немного ниже ростом, его лицо украшали татуировки того самого клана Домельх, а еще после схватки с бриттом-изменником на щеке у него остался хорошо заметный шрам.

– Я знаю клан Домельх, – задумчиво откликнулась она.

– Но откуда, великолепная? Они живут где-то на дальнем краю Придайна! – удивился Барах.

– Ну... Мне однажды довелось путешествовать вместе с сэром Талорком мекк Бруде, сыном пиктского короля, – пояснила Танька. – C ним вместе было несколько воинов, и среди них – Морлео из этого клана. «Одор-ко-Домельх» – так он его называл. «Одор» – это ведь по-пиктски ветвь, правильно?1

– Я не знаю языка пиктов, – развел руками Барах. – Дед мой вроде бы мог на нем объясняться: немножко научился от своей матери. Но отец уже не знал ни слова.

Танька невольно вздохнула – и сама себе удивилась. Прежде она даже не предполагала, насколько до́роги ей воспоминания о нескольких днях путешествия с четверкой пиктских воинов – странных обликом, удивлявших своими манерами, но искренних и отважных. Сейчас Таньке на какой-то миг почудилось, что она вновь оказалась в тех временах. Но иллюзия рассыпалась, едва родившись.

– Что-то случилось, великолепная? – вновь подал голос Барах.

– Нет-нет, – поспешно откликнулась Танька. – Я просто вспомнила тех пиктов...

Смутившись, она замолчала. Затем вновь задумчиво посмотрела на Бараха. И вдруг ни с того ни с сего спросила:

– Скажи, а как звучали слова того гейса?

– Зачем тебе это? – хмуро откликнулся моряк.

– Ну... – помялась Танька. – Я все-таки ши, пусть и полукровка. Вдруг что-нибудь придумаю!

В воздухе повисла неловкая тишина. Барах напряженно замер. Кровь отлила от его смуглых щек, и они посерели. А потом глаза его вспыхнули надеждой.

– Беан ши... – сбившись, он снова перешел на гаэльский. – Избавиться от гейса – разве такое возможно?

– Пока не знаю, – тоже по-гаэльски ответила Танька. – Расскажешь про свой гейс – может быть, отвечу.

Барах опустил голову, задумался. Потянулась томительная пауза, нарушавшаяся лишь шепотом девушек за переборкой и доносившимися снаружи плеском волн и голосами моряков

– Хорошо, беан ши, – вымолвил он наконец.

Танька кивнула, ободряюще улыбнулась.

– Я был глупым мальчишкой, – вздохнул Барах. – Думал, что и так всё умею, не желал заучивать наизусть предания о былых временах и вообще чужие стихи. К тому же учиться в школе бардов – занятие еще то...

В памяти Таньки вдруг всплыли лекции батюшки Элиана – богослова и философа, на весь факультет славившегося своим занудством.

– Очень скучно? – откликнулась она сочувственно.

– Очень, – на мгновение Барах улыбнулся, затем вновь нахмурился. – Особенно – когда тебя запирают в темной комнате без окон и велят раз за разом повторять одни и те же строки, пока наставник не сочтет их произнесенными достаточно хорошо.

Как наяву Танька представила себе эту картину – запертого в глухой каморке испуганного мальчишку, робко повторяющего полупонятные слова на древнем гаэльском наречии, – и невольно содрогнулась. Ей, сиде, привыкшей хорошо видеть даже в темные безлунные ночи, полная, слепящая темнота каменного мешка показалась чем-то совсем чудовищным.

– Вот в один прекрасный вечер я и сбежал, – усмехнулся Барах. – Как потом оказалось – прямо накануне Имболка.

– И? – не утерпев, воскликнула Танька.

– Заявился в какой-то богатый дом, – легкая усмешка на лице Бараха вдруг сменилась задорной ухмылкой. – Объявил себя искусным бардом – я ведь с собой еще и арфу прихватил!

– И спел что-то не то? – догадалась Танька.

Барах вздохнул.

– Это мягко сказано, беан ши, – признался он хмуро. – Сам дьявол дернул меня за язык! И ведь сначала всё так хорошо было: я и про короля Ниалла Мак-Эохайда спел удачно, и про Кухулина, и про Мидира и Этайн... – тут Барах вдруг запнулся, бросил на Таньку странный взгляд.

– Говори, не бойся, – ободряюще кивнула та. – Не одну меня зовут этим именем.

– Ну так вот, – облегченно переведя дух, продолжил Барах. – Приняли эти песни и хозяин, и гости отменно, накормили меня до отвала, напоили – ну я и раздухарился совсем! А у меня к тому времени была сочинена одна веселая песенка – то есть это я тогда думал, что веселая... Я там всё перемешал – и Господа нашего, и нечистого, и славный народ – да еще и приплел туда зачем-то святую Бригиту. Бригита мне в тот день особенно кстати показалась: Имболк же, ну как без нее обойтись?

Танька только и смогла, что мрачно кивнуть в ответ. И так уже было ясно, что добром для Бараха исполнение той песни не кончилось.

– Ну вот, допел я ее, – уныло вздохнул Барах, – а все сидят и молчат, хоть бы кто улыбнулся! И ко всему еще, хозяин эдак странно на дверь поглядывает. А потом та отворяется – и входит сам кли Кормак – филид, ведавший нашей школой, – а с ним вместе еще и отец Каэрлан, наш епископ. И оба прямиком ко мне! Мне бы им в ноги упасть – а я-то хмельной уже: сижу себе, ухмыляюсь...

– Ох... – Танька сочувственно покивала Бараху, повздыхала. То, как отчаянно хотелось ей при этом расхохотаться, так и осталось ее маленькой тайной.

Барах благодарно посмотрел на нее, перевел дух, затем вновь вернулся к рассказу.

– Кли Кормак меня сразу за шкирку ухватил, – тут Барах ни с того ни с сего фыркнул и озорно ухмыльнулся, – я даже опомниться не успел! А отец Каэрлан – тот руками до меня не дотрагивался, да только с того мне легче не стало. Посмотрел он на меня, как святой Шорша на дракона, да и спрашивает: как это у тебя вдруг адское пламя обернулось огнем святой Бригиты? А в той песенке... – тут Барах слегка развел руками и вздохнул, – и правда было что-то похожее – ну не прямо вот такое, конечно... Тут-то всё и завертелось! Отец мой потом виру заплатил – а меня из дому выставил. А гейсы мне сам кли Кормак объявил: не рифмовать строк, не дотрагиваться до арфы, не воспевать и не хулить ни воинов, ни королей, ни святых, ни древних богов!

«Рыцарь этот когда-то неудачно пошутил», – не удержавшись, вполголоса процитировала Танька.

– Что ты сказала, беан ши? – встревоженно откликнулся Барах.

– Говорят, одного рыцаря за подобную выходку дьявол заставил беспрестанно шутить несколько столетий подряд, – задумчиво промолвила Танька в ответ. – Так что ты еще легко отделался, бард!

Барах вздрогнул.

– Бард?

– Конечно, – Танька уверенно кивнула. – Непризнанный, но настоящий. Как господин Эрк – тот, что живет возле Кер-Брана. Ты ведь наверняка знаешь его песни: хвалу мясу, балладу о Робине Добром Малом...

Уже в следующий миг она спохватилась: ну как можно было судить о даре Бараха, ни разу не слышав его стихов? А спохватившись, тут же мысленно махнула рукой. В конце концов, сейчас куда важнее было удержать их с Брид от новых глупостей!

Тем временем Барах задумчиво покачал головой.

– Нет, вроде бы не припомню, – произнес он осторожно, словно боялся обидеть сиду.

– Когда-нибудь я тебе их спою, – пообещала Танька. – А сейчас выслушай меня!

Потупившись, Барах мрачно кивнул.

– Вот что я посоветую тебе, Барах, сын Рори! – объявила Танька торжественно. – Гейсы нельзя отменить – но почему бы их не обойти? Тебе запрещено составлять рифмы – ну так придумывай стихи без них! Пусть это будет не по обычаю – но ведь филид, изгнавший тебя из школы, тем самым освободил тебя ото всех правил. Гейс не дает тебе воспевать воинов и королей – значит, воспевай простых людей: рыбаков, фермеров, ремесленников! Или, если хочешь, воспевай природу – море и горы, цветы и деревья, птиц и зверей! А что до арфы – хочешь я научу тебя игре на круте? Наши бриттские барды любят его еще больше, чем арфу.

– Я владею игрой на круте, но все равно спасибо тебе! – почти сразу же откликнулся Барах и безо всякой паузы продолжил: – Скажи, беан ши, а машины мне воспевать тоже можно?

– Можно, – улыбнулась Танька. – Скажу больше: это наверняка понравилось бы моей маме.

В ответ Барах слегка поклонился.

– Спасибо тебе, госпожа сида, – почтительно произнес он, вновь почему-то перейдя на бриттский. А на губах у него играла безуспешно сдерживаемая ликующая улыбка.

– Теперь идем со мной, – распорядилась Танька.

* * *

– Я признала в нем барда, – объявила Танька, едва они вошли в каюту «инженерных девушек».

Брид недоверчиво хмыкнула, остальные с интересом воззрились на Бараха.

– Увы, сама я не филид и даже не бард, так что большой силы мои слова на Придайне и на Эйре иметь не будут, – продолжила Танька. – Но здесь, на корабле...

Внезапно смутившись, она замолчала на полуслове. Но пауза продлилась всего лишь мгновение.

– Надо сказать об этом капитану, – вымолвила Илет. – Негоже барду лазить по мачтам.

– И негоже драться на поединках, – тут же добавила Танька. – А с Брид – так и тем более. Барах О’Гнив и без того, можно сказать, повязан судьбой с Бригитой – ну так разве можно ему биться с ее служительницей?2

Брид снова фыркнула – однако в глазах ее Танька внезапно уловила вспыхнувшее любопытство.

– Тебя, Маэл-Бригид, это тоже касается, – поспешно добавила она. – Не уверена, что ваш поединок пришелся бы Бригите по нраву.

– Полагаю так же, – отозвалась вдруг леди Эмлин. – Да и сама Маэл-Бригид тоже со мною согласилась.

Вздохнув, Брид покорно кивнула. А Танька только теперь спохватилась: Брид же вроде бы выходила из каюты – и леди Эмлин тоже! Получалось, что пока Танька разгуливала с Барахом по корабельному коридору, леди Эмлин тоже не теряла времени: вправляла мозги своей подопечной. Но вот вправила ли до конца – поди разберись!

Всё еще тревожась, Танька решилась напомнить о себе леди Эмлин: уж та нашла бы способ намекнуть, всё ли в порядке!

– Госпожа Зои... – начала было она, но в тот же миг сверху, заглушая скрип мачты, донесся гулкий тройной удар корабельного колокола. Следом раздался еще один тройной удар, затем еще один – как всегда и бывало в полдень. А затем Барах озабоченно произнес:

– Рынду пробили. Пора мне, госпожа сида: вахта. Дозволите?

Танька поспешно кивнула. Не хватало еще, чтобы из-за нее у Бараха, и без того невезучего, были новые неприятности!

Торопливо поклонившись, Барах скрылся за дверью. Тотчас же из коридора донесся его частый топот.

– Ох, опоздает ведь... – задумчиво вздохнула Илет и покачала головой. Брид немедленно повернулась к двери, взгляд ее ненадолго пересекся с Танькиным. И на лице этой воинственной ирландки Танька, к своему облегчению, разглядела не мстительную ухмылку, а некое подобие сочувствия.

* * *

– Великолепная, вы о чем-то хотели меня спросить?

Леди Эмлин. Почтительная, подобострастная. Совсем вошла в роль гречанки Зои – наверное, такое оценила бы даже бывалая лицедейка Гвен. Вот только как же это несвоевременно! Была бы леди Эмлин, как прежде, скрибонессой – Танькиной телохранительницей – насколько проще было бы сейчас удалиться вместе с ней из каюты, не вызывая вопросов у «инженерных девушек»! А так... Ну не будешь же обсуждать Брид, когда та сама находится здесь же и в оба уха тебя слушает!

– Да, госпожа Зои... – осторожно откликнулась Танька и выразительно, умоляюще посмотрела на леди Эмлин.

На мгновение та задумалась.

– А у меня тоже есть один вопрос, великолепная, – вдруг произнесла она, чуть улыбнувшись. – И, боюсь, никто, кроме вас, мне с ответом на него не поможет. Можно я вам кое-что покажу?

И леди Эмлин показала взглядом на дверь.

Облегченно переведя дух, Танька направилась к выходу.

– А можно я с вами? – вдруг ни с того ни с сего встряла Серен. – Я же тоже «естественница»!

Танька растерянно посмотрела сначала на нее, потом на леди Эмлин. Вот, называется, и поговорили наедине!

– Хорошо, – внезапно согласилась леди Эмлин. – Идемте, Серен.

А сама исподволь подмигнула Таньке.

* * *

Очутившись в коридоре, леди Эмлин немедленно показала рукой на выходную дверь.

– Поднимемся на ют? Там моряки что-то странное поймали.

– Рыбу? – деловито спросила Серен.

– Не знаю, – сухо ответила леди Эмлин. – Вот и посмо́трите, скажете свое мнение.

Обрадовавшаяся было Танька вновь сникла. Нет, на неведомого обитателя моря она, конечно, посмотрела бы с интересом, хотя куда больше ее всегда привлекала жизнь лесов, полей и вересковых пустошей. Но неужели леди Эмлин позвала ее только ради этого?

– Да, конечно, – старательно скрывая разочарование, откликнулась она. – Я сейчас посмотрю.

– А я? – вдруг обиженно фыркнула Серен.

– А и правда, – неожиданно поддержала ее леди Эмлин. – Кстати, иногда в таких случаях бывает полезно выслушать мнение двух человек по отдельности.

– Иди первая, Серен, – любезно уступила Танька. – А я уж потом. Не буду тебе мешать.

Леди Эмлин внимательно посмотрела на нее и едва приметно улыбнулась.

* * *

– Ну что там с Брид, леди Эмлин? – воскликнула Танька, едва Серен скрылась за дверью.

– Тс-с... – сразу же откликнулась та, сделав грозные глаза. – Вдруг нас кто-нибудь подслушивает!

Танька ойкнула, испуганно прикрыла рот ладошкой.

Леди Эмлин вновь улыбнулась – уже широко, не сдерживаясь. И тут же снова сделалась серьезной.

– Там непростая история, – вполголоса вымолвила она. – У Брид есть еще и семейные обиды на уладов. Этот Барах, конечно, тут совсем ни при чем, но...

– Не убедили?! – ахнула Танька.

– Ну как сказать, великолепная... – пожала плечами леди Эмлин. – По-моему, она все-таки ко мне прислушалась. Но, конечно, присматривать за ней все-таки придется.

Танька хмуро кивнула. Леди Эмлин вздохнула в ответ.

– Я погляжу эту рыбу? – вновь подала голос Танька.

– Посмотрите непременно, – кивнула леди Эмлин. – По-моему, оно того сто́ит. Впрочем, вам, великолепная, наверное, было бы виднее. Но, если позволите...

Леди Эмлин замолчала, пристально посмотрела на Таньку. А затем тихо продолжила:

– У меня к вам и в самом деле есть вопрос, великолепная. Возможно, он будет для вас и неожиданным, и даже неприятным, но это важно.

– Спрашивайте, конечно же... госпожа Зои, – немного недоумевая, кивнула Танька.

Леди Эмлин приложила руку к груди, чуть поклонилась.

– Простите еще раз, великолепная... Тогда я спрошу вас вот о чем. Что вы знаете о «небесном колесе»?

Чего-чего, а такого вопроса Танька сейчас не ожидала уж точно. В первое мгновение она опешила. Затем, с трудом приведя мысли в порядок, осторожно задала ответный вопрос:

– Кто-то на корабле рассказывает о нем?

– Можно сказать и так, – тихо, полушепотом, откликнулась леди Эмлин. А затем, чуть подумав, добавила: – Великолепная, чтобы не было недомолвок, призна́юсь: я знаю, откуда на самом деле пришла Святая и Вечная.

– Я давно об этом догадывалась, – кивнула Танька. – Но тогда... Значит, вы знаете и остальное – и кто такой Учитель, и кто создал нашу Землю?..

– Не всё, – быстро ответила леди Эмлин. – Так, кое-что.

С удивлением Танька заметила, что щеки обычно такой невозмутимой леди Эмлин вдруг порозовели.

– То, что в южных странах прозвали «небесным колесом», – на самом деле огромное скопление звезд, вокруг одной из которых вертится та самая Земля... – с усилием проговорила Танька. На миг она запнулась, а потом, справившись с собой, все-таки выдавила из себя: – Настоящая.

Леди Эмлин сдержанно кивнула.

– Благодарю вас, великолепная, – тихо произнесла она.

______________

1 В настоящее время о языке пиктов известно очень мало, нет даже единого мнения о том, каким языкам он был родственен. В этой книге относящееся к языку и обычаям пиктов по большей части является авторскими допущениями.

2 Имя Маэл-Бригид означает «слуга Бригиты». В старину в Ирландии избегали напрямую давать при крещении имена древних богов и особо почитаемых святых. Вместо этого использовали варианты наподобие «слуга Марии» (Мэлвира), «слуга Колума» (Малькольм) и т. п.

Глава 21. Кракен

С того дня, как Родри восхитился исполненной ею песней, у Серен словно выросли крылья. Всё давалось ей отныне как никогда легко. В первый же вечер, несмотря на несильную, но все-таки ощутимую качку, она сумела одним духом закончить начатую еще в Кер-Сиди вышивку и даже приступить к следующей, еще более сложной и красивой. В латыни дела у нее тоже стремительно пошли на лад. Римская речь теперь сама лилась из уст Серен, словно та и вправду была Монтовией Стеллой – уроженкой Вечного города. Вот только проверить свое произношение ей никак не удавалось: «инженерные девушки» говорили между собой всё больше по-бриттски да по-гаэльски, а если вдруг пытались щегольнуть латынью, то получалось это так ужасно, что Серен каждый раз едва сдерживала желание заткнуть себе уши.

Конечно, можно было бы обратиться за помощью к мэтру Каю или, в конце концов, к Танни – но Серен почему-то стеснялась. Больше же всего она надеялась на скорое знакомство с настоящей римлянкой Домитией Аквилиной: уж та-то, поди, говорила по-латыни чисто и правильно! Ну а пока Аквилина болела, Серен терпеливо ждала ее выздоровления и заодно совершенствовала язык по учебнику. И разумеется, всё это время она мечтала о триумфе в Римской Африке. Несомненная влюбленность в Родри удивительным образом уживалась в ней с прежними планами найти себе благородного жениха-римлянина.

И все-таки одно обстоятельство Серен изрядно угнетало, как ни старалась она отгонять от себя неприятные мысли. В Карфагене ее ожидали вовсе не визиты к местным аристократам и даже не праздные прогулки по городу. Ей предстояла, пожалуй, самая ответственная часть учебы в Университете – самостоятельная исследовательская работа. И вот с ней-то, судя по всему, ужасно не повезло! Мэтр Рори Мак-Артур, будь он неладен, при всей своей доброжелательности и милой рассеянности – а может, даже как раз таки благодаря ей – ухитрился подсунуть Серен настолько сложную тему, что даже всезнайка Олаф, услышав ее название, нахмурился и покачал головой. Шутка ли: в неведомой стране с малознакомой, очень скудно описанной растительностью отыскать растения-паразиты! И не просто отыскать, а еще и описать их во всех подробностях: как выглядят, на каких деревьях и травах поселяются, к каким их частям присасываются... Похоже, мэтр Рори, не имея возможности покинуть Глентуи, вздумал использовать внезапно свалившуюся на его голову дипломантку как свои глаза и руки в Африке!

Свои невеселые перспективы Серен окончательно осознала, послушав рассказ Танни о походе в окрестности римского города и полюбовавшись на ее добычу – страшноватую, похожую на гигантского уродливого слепня цикаду, почти столь же огромного ужасного полосатого паука, а в придачу к ним еще и мантиса – совсем подозрительное создание с длинной шеей, ехидной заостренной мордочкой и по-ханжески сложенными передними ножками, усаженными длинными шипами зловещего вида. А ведь город, где всё это водилось, Порту Кале, находился в Европе – на северном, ближайшем к Придайну континенте. Какие же ужасные чудища, должно быть, ожидали несчастную Серен в далекой Африке, подстерегая ее на тех самых деревьях и травах, которые ей предстояло обследовать!

Опускать руки Серен, разумеется, не собиралась. И на исследовательской практике надеялась уж если не предстать во всем блеске истинной патрицианки – честно говоря, она подозревала, что мэтры с университетской биостанции вряд ли ценят утонченность манер и изящество слога, – то по меньшей мере не ударить в грязь лицом.

Собственно говоря, за Танни и госпожой Зои сейчас она и увязалась-то лишь с одной целью: доказать себе, что училась в Университете не зря. И не важно было, что в море не росло деревьев, а водоросли совсем не походили на привычные травы. Все равно ведь Серен училась на натуралиста – а значит, просто обязана была разбираться и в рыбах, и в гадах, и даже в червях.

* * *

– О, вот и ведьма явилась! – воскликнул тощий и длинный, как жердь, парень, стоявший чуть в стороне от кучки моряков, толпившихся возле чего-то большого, красно-бурого, отдаленно напоминавшего выкорчеванный с корнями сосновый ствол. Вокруг «ствола» растекалась большая лужа, подступая к ногам стоявших рядом с ним людей. И конечно же, никакое это было не дерево: возле самых «корней» на нем виднелся огромный глаз – самый настоящий, блекло-желтый, со зловещим угольно-черным зрачком.

При одном только взгляде на этот глаз у Серен противно заныло под ложечкой. Однако со страхом она все-таки справилась. И уверенно, насколько это удавалось на покачивавшейся палубе, направилась к таинственному морскому существу.

– Глянь-ка, почтенная, – подал голос седой коренастый мужчина, едва она приблизилась к морякам. – Вот что за чудо такое – никак не поймем! Вроде бы не то спрут, не то каракатица – но не такого же ей быть роста! Может, это кто-то из славных, по твоей части?

К громадному, не меньше чем в полтора человеческих роста, существу Серен подошла, сморщив нос и прикрыв глаза: преодолеть брезгливость оказалось труднее, чем страх. Существо лежало на палубе совершенно неподвижно – значит, скорее всего, было мертво. И все равно она мысленно содрогнулась. Неужели сейчас ей придется рассматривать эту жуткую склизкую тварь, трогать ее руками?

Между тем собравшиеся возле чудища моряки смотрели на Серен, и все – по-разному. Самые молодые – с веселым любопытством. Те, что постарше, воспитанные в уважении к служителям древних богов, – со сдержанным почтением. А пожилой толстяк, наверняка навидавшийся всякого за долгие годы службы, – с недоверчивой, даже глумливой ухмылкой.

Как ни странно, именно насмешливый взгляд толстяка и побудил Серен к действию. Пересилив себя, она решительно подошла к распластавшемуся по палубе существу и наклонилась над ним.

То, что издалека выглядело корнями, вблизи, разумеется, оказалось щупальцами. Два из них были чудовищно длинными: казалось, они превосходили в длину всё остальное тело этого создания. И разумеется, кроме них нашлось еще восемь – куда более коротких, зато по всей длине, а не только на концах, несших многочисленные кольца присосок. Как и полагалось головоногим моллюскам.

Теперь, поняв, кто перед ней, Серен почувствовала себя намного увереннее. Что ж, уже можно было кое-что озвучить!

– У этого существа десять щупалец с присосками, – важно заявила она. – Два длинных, восемь коротких. Такое бывает у каракатиц и у кальмаров. У спрутов щупалец только восемь. Значит, это не спрут.

– Что не спрут – и так понятно, – хмыкнул толстяк со свистком. – Те округлые, как орехи, а этот – что твое бревно!

– Ай да старина Давис! – восторженно выкрикнул тот же самый долговязый парень. А Серен почему-то так надеялась на его поддержку!

– Ну да, «бревну»-то как раз плавать и сподручнее, – все-таки не растерялась она. – А спруты – те всё больше по дну бродят.

– Ну и разницы мне с того, плавает оно или на дне сидит? – ухмыльнулся в ответ толстяк и многозначительно покрутил длинный ус. – Ты мне лучше вот что скажи, ведьма. Ежели тварь такая, скажем, до шлюпки доберется – потопит ее или нет?

Ну... – протянула Серен – и растерянно замолчала. Ответа она не представляла себе даже приблизительно. Да, кальмар был огромным. Но известно же: большой – вовсе не обязательно сильный.

А толстяк вдруг совсем по-женски хихикнул и победно осклабился.

– Вот! – громко изрек он и воздел к небу толстый корявый палец. – Запомните, парни: такие они – нынешние ведьмы! Только и умеют, что мудрствовать, – а по-настоящему нужного-то и не знают!

Серен моргнула, шмыгнула носом. Глаза ее стремительно увлажнились: еще немного – и из них ручьями хлынули бы слезы.

– Неправда. Я знаю, – раздался где-то неподалеку хорошо знакомый голос. – Рассказать?

Олаф! Унылый заучка Олаф, выходец из каких-то совсем варварских земель, да еще и сущий сакс обличьем! Но как же обрадовалась сейчас Серен его появлению!

Между тем Олаф уверенно подошел к толпившимся морякам и остановился перед кальмаром. Серен мысленно называла это чудище именно так – кальмаром, – тем более что оно и не было похоже на широкотелую приплюснутую каракатицу.

Судя по всему, Олафа размер кальмара впечатлил ничуть не меньше, чем моряков. Некоторое время он внимательно рассматривал распростертую на палубе тушу, удивленно качал головой и даже пару раз присвистнул. Затем он присел на корточки, потрогал одно из усеянных присосками щупалец и наконец вынес вердикт:

– Хорош кракен – ну прямо как в северных сагах!

– Это кто такой – кракен? – шепнула Олафу Серен.

Тот обернулся, загадочно ухмыльнулся.

– Расскажу сейчас. Сначала только клюв у него отыщу – интересно же!

Моряки, однако, оказались нетерпеливы: ждать, пока Олаф закончит копаться среди щупалец морского чудища, не пожелали.

– Хм... Бараха, что ли, спросить, пока его девка не пришибла? – ухмыльнувшись, произнес долговязый. – Он же у нас как раз северянин!

– Так про эти саги не уладов спрашивать надо, а чужаков с востока, – буркнул в ответ толстяк со свистком на шее.

Долговязый разочарованно поморщился и хмуро уставился на Олафа. А тот по-прежнему сидел, склонившись над красновато-бурой тушей, и неторопливо ковырялся между щупалец чудища.

В конце концов терпение иссякло и у Серен.

– Ну Олаф... – жалобно протянула она.

– Сейчас, – улыбнулся тот в ответ и тут же увлеченно пробормотал: – Ага, вот! Ну прямо как у орла!

С этими словами он вытащил из груды щупалец какой-то светлый бесформенный предмет, похожий на замотанный в тряпку горшок.

Увидев, как с предмета закапали на палубу вода и слизь, Серен состроила брезгливую гримасу и отвела взгляд в сторону. Однако от Олафа она все равно не отстала: любопытство оказалось сильнее отвращения.

– Ола-а-аф... – настойчиво повторила она. – Ну объясни, пожалуйста!

Вздохнув, Олаф опустил «горшок» на палубу и наконец поднялся на ноги.

– Ты про кракенов, что ли?.. – начал было он и вдруг замолчал.

– Ага, – откликнулся вместо Серен долговязый моряк. – Объяснишь, колдун?

Олаф чуть подумал, затем кивнул.

– Да я только сейчас с этим всем и разобрался – но и то не совсем уверен, – вдруг признался он.

Серен удивленно уставилась на него, приоткрыла рот. До сих пор она и представить себе не могла, чтобы Олаф чего-нибудь не знал – особенно если дело касалось растений или животных.

А тот поймал ее взгляд и загадочно хмыкнул.

– Вообще, о кракенах я слышал от отца, – пояснил он наконец. – Он знал о них немало, но сам, по-моему, ни разу не видывал, лишь пересказывал старинные саги. А в разных сагах им даже внешность разную приписывали – не говоря уже о нравах! Говорилось, например, что старых кракенов моряки иной раз принимали за острова – до того они были велики. Еще отец рассказывал, что глаза у большого кракена иной раз бывают в три человеческих роста в поперечнике, что вокруг испуганного кракена вода делается темной и целиком скрывает его из виду, что кракен несколько месяцев переваривает проглоченную добычу и всё это время за ним следуют косяки рыб, пожирающих его извержения...

Толстяк брезгливо поморщился, махнул рукой.

– Ну так шлюпку он утопит или нет? – перебил он Олафа.

– Если верить сагам, они и корабли топили, – спокойно ответил тот. – Но это если верить. А как оно на самом деле – изучать надо. Из того, что я запомнил из отцовских рассказов, не меньше половины стоило бы перепроверить.

И Олаф задумчиво посмотрел на какой-то небольшой предмет, зажатый в руке.

– Что ж, значит, примем меры предосторожности, – раздался у Серен за спиной голос капитана. – Спасибо за рассказ, почтенный мэтр Олаф ап Эгиль!

Гомон моряков, и без того негромкий, теперь смолк совсем. Олаф замер, уставившись куда-то поверх плеча Серен. Еще через мгновение Серен обернулась.

Капитан, величественный и строгий сэр Гарван О’Блойд, стоял совсем недалеко от нее – каких-нибудь шагах в трех. Стоял и широко улыбался. Это было так непривычно, что Серен опешила.

– Тебе какая-нибудь помощь нужна, почтенный мэтр Олаф? – вдруг произнес капитан. Улыбка исчезла с его губ.

– Пусть пока кальмара за борт не выбрасывают, – немедленно откликнулся тот. – А я сейчас!

Капитан удивленно посмотрел на него, но кивнул.

– Ты куда? – ошарашенно воскликнула Серен.

– К себе, – ответил Олаф. – Ненадолго. Банку принесу и спирт. Хотя бы клюв и кусок щупальца сохраним – и то дело!

Тут только Серен и смекнула: так вот что это за «горшок» такой, ради которого Олаф столько времени ковырялся среди кальмарьих щупалец, – кусок головы с клювом! Вы́резал, выходит, – даром времени не терял!

Вообще-то лабораторные занятия по анатомии животных Серен в Университете посещала исправно. Более того, не просто посещала, но даже не чуралась работы руками: вполне добросовестно и рассматривала объекты, и зарисовывала их с натуры, и даже вскрывала, старательно орудуя скальпелем и препаровальными иголками. Справилась в свое время и с раком-отшельником, и с форелью, и с лягушкой, и даже с мышью! А во время вскрытия двустворки-жемчужницы Серен в свое время и вовсе повезло: отыскала в раковине самую настоящую жемчужину – правда, та оказалась приросшей к створке и поэтому никакой ценности не имела. Впрочем, Серен тогда все равно осталась довольна. Особенно – тем, что в очередной раз пересилила себя и наконец-то хоть как-то оказалась вознаграждена.

Ту жемчужину, пусть и не драгоценную, Серен все-таки сохранила себе на память: Олаф помог отколоть ее от раковины. И потом она с гордостью иногда вспоминала, как в тот раз копалась в содержимом раковины, уверенно узнавая и пластинки жабер, и желтоватую, похожую на язык ногу, и трубки-сифоны, и кожистую складку-мантию. Что удивительно, в тот раз особенно сильного отвращения это занятие у нее не вызвало – впрочем, возможно, так стало ей казаться уже потом, после чудесной находки.

Однако то ли с тех пор прошло слишком много времени, то ли громадина-кальмар был особенно отвратительным на вид, то ли просто так сложилось, но стоило Олафу снова взять в руки злополучный клюв, как на Серен накатил приступ брезгливости – такой сильный, каких не бывало, пожалуй, с начала первого курса. В глазах у нее потемнело, а к горлу подступила тошнота – точь-в-точь как бывало во время приступов морской болезни. Судорожно зажав рот рукой, Серен сделала пару шагов назад, а затем круто развернулась и метнулась прочь, в сторону юта.

– Во дает ведьмочка! – хохотнул толстый моряк ей вслед.

– Непривычная, видать, – сочувственно вздохнул незнакомый голос с диведским выговором.

Остального Серен уже не слышала. Влетев в коридор, она тут же захлопнула за собой дверь и, прислонившись к переборке, прикрыла глаза. Тошноту она почти сразу же подавила, но взамен пришла жесточайшая икота. Борясь с нею, Серен даже не заметила, когда в коридоре появился Олаф. Опомнилась она, лишь услышав рядом с собой его встревоженный голос:

– Серен, что с тобой стряслось?

– Всё хорошо... Я... я за спиртом пошла... – соврала Серен, из последних сил пытаясь справиться с новым приступом икоты. – Ну... хотела тебе помочь.

Олаф чуть слышно хмыкнул, на губах его мелькнула легкая усмешка. Но уже в следующий миг его лицо сделалось каменно-серьезным.

– Понял, – кивнул он. – Хорошо, сходи, – и, все-таки улыбнувшись под конец, добавил: – Спасибо!

И Серен, устремив взгляд в пол, чтобы ненароком не увидеть злополучный клюв у Олафа в руках, поспешила к лазарету.

* * *

Танька испуганно отшатнулась от пронесшейся мимо Серен, изумленным взглядом проводила ее до двери. В следующий миг она привычным движением поправила съехавшие на нос очки и повернулась к леди Эмлин:

– Куда это она?

Та равнодушно пожала плечами:

– Скорее всего, к себе в каюту. Думаю, ей что-то очень не понравилось в этом... – леди Эмлин запнулась, вопросительно посмотрела на Таньку и неуверенно продолжила: – морском животном.

– По-моему, это кальмар, – немного неуверенно откликнулась Танька. – Правда, он какой-то очень уж огромный...

Леди Эмлин сдержанно кивнула в ответ. В глазах у нее читалось легкое сомнение.

– Знаете, госпожа Зои... Пожалуй, лучше все-таки спросить у Олафа, – на всякий случай добавила Танька.

– Непременно, – чуть приметно улыбнулась леди Эмлин. – Тем более что он, по-моему, как раз направляется к нам.

Через пару мгновений Олаф и в самом деле оказался рядом. Поравнявшись с Танькой и леди Эмлин, он, однако не остановился, а прошагал мимо, торопливо кивнув на ходу. Еще через миг он распахнул дверь кормовой надстройки и скрылся за ней.

Танька запоздало ойкнула и почему-то виновато посмотрела на леди Эмлин.

– Ничего страшного, – откликнулась та. – Спрошу у него потом. Или, скажем, у вас, великолепная, – вы ведь тоже хотели посмотреть эту находку?

На миг Танька даже растерялась. С одной стороны, громадная туша кальмара и правда дразнила всем своим видом ее натуралистическое любопытство, манила, притягивала. С другой – предстоящий разговор с леди Эмлин казался ей неотложным и очень важным.

– Я посмотрю быстренько? – поколебавшись, все-таки решилась она.

Леди Эмлин не задумываясь кивнула, а затем произнесла с затаенной усмешкой:

– Конечно. Не думаю, чтобы она скоро вернулась.

* * *

Красно-бурая туша кальмара оказалась поистине огромной: уж точно не меньше, чем в два человеческих роста длиной! Туша неподвижно лежала, раскинув по палубе два длинных, расширенных на концах щупальца, и от нее исходил острый запах, в котором ощущались нотки моря, водорослей и еще чего-то совсем незнакомого.

Присев на пятки, Танька увлеченно рассматривала распростертое перед ней морское чудище, и в голове у нее никак не хотело укладываться, что этот гигант приходился пусть и дальней, но все-таки родней всевозможным улиткам, слизням и ракушкам-двустворкам. А кальмар и правда совершенно не напоминал их своей внешностью. Вытянутое веретеновидное тело, огромные глаза, могучие усаженные присосками щупальца – всё выдавало в нем быстрого пловца и умелого охотника-хищника.

И ведь не сказать, что Танька прежде не видела ничего подобного. Четыре года назад на одном из лабораторных занятий ей довелось зарисовывать каракатицу – существо, изрядно походившее на кальмара. Но разве могла какая-то там каракатица сравниться с кальмаром, если в длину она вся целиком была меньше, чем поперечник глаза этого гиганта!

Должно быть, из-за размеров-то каракатица и не произвела тогда на Таньку особого впечатления. Но так или иначе, а большого значения тому лабораторному занятию она в свое время не придала – и, конечно же, это была ужасная оплошность! Ведь даже такие крошечные существа, как насекомые и пауки, таили в себе невероятно много интересного – а Танькины глаза позволяли разглядывать их облик и наблюдать за их жизнью в подробностях, о каких люди могли только мечтать. Все-таки микроскоп с собой в поле не потащишь, да и с простой лупой управляться где-нибудь в море или в горах тоже не очень сподручно!

Теперь, к концу своего обучения, Танька знала о морских животных куда больше, чем в те давние времена, и такого шанса познакомиться с одним из них поближе уж точно бы не упустила! Мэтр Финн Мак-Килху, читавший в Университете лекции о животным мире, скромно называл себя всего лишь знатоком птиц, но на самом деле, как истинный ирландец, выросший на побережье, смог поведать студентам уйму нового и интересного об обитателях моря. Именно от него-то Танька и узнала впервые и о прячущихся в пустых улиточьих раковинах раках-отшельниках, и о длинноногих морских пауках, вяло копошащихся среди водорослей, и о живущих на морском дне червях, прячущихся в чехликах-трубках и выставляющих наружу лишь пару длинных, завитых в спирали щупалец. А годом позже другой преподаватель, мэтр Гвинвор, поведал студентам о диковинных, причудливых рыбах, обитающих у берегов Придайна: о морском зайце, расхаживающем по дну на странных, похожих на пальцы плавниках¹; о зубастом и бородавчатом морском чёрте с одиноким длинным усом с двумя лепестками на конце, нависающим над верхней губой², страшном на вид, но высоко ценимом за вкусное мясо; о громадной и стремительной рыбе-мече³, способной пронзать длинным клинком, торчащим у нее надо ртом, борта не только кожаных ирландских куррахов, но и деревянных фризских кораблей. И оба они, мэтр Финн и мэтр Гвинвор, не сговариваясь, со странной смесью восхищения и опаски рассказывали о кальмарах и осьминогах. В рассказах почтенных мэтров и те и другие выглядели очень необычными созданиями: сильными, умными, иногда коварными, а самое главное – способными проделывать совершенно невероятные вещи. Осьминоги и кальмары умели менять свой цвет, умели выпускать в воду темно-бурые «чернила», чтобы спрятаться в них от врагов, – более того, даже будто бы создавали из этих «чернил» подобия призраков, вводящие врага в заблуждение. И хотя сами мэтры ничего этого не видывали, лишь пересказывали чужие наблюдения и записи, всё это очень походило на правду. Во всяком случае, коричневую краску сепию, сделанную из таких же «чернил» – правда, полученных из каракатиц, – Танька хорошо знала и даже иногда сама ею пользовалась, когда рисовала пером.

Но у этого кальмара Таньку почему-то больше всего заинтересовали глаза. Хотя Олаф, вырезая у кальмара клюв, изрядно повредил ему голову, глаза при этом совершенно не пострадали. Были они почти такими же, как у той каракатицы: круглыми, выпуклыми, с черными отверстиями зрачков. И, казалось бы, ничего особенного в них не было: они куда больше походили на привычные рыбьи, чем, например, фасеточные глаза крабов и омаров. Однако как раз это сходство-то и удивляло: ведь в остальном и кальмар, и осьминог, и каракатица имели мало чего общего с рыбами, даже плавали совсем

иначе. А здесь всё было почти как у рыб, как у птиц, как у зверей: круглое глазное яблоко, черный провал зрачка... Ну вот как такое могло получиться? Неужели рыбы произошли от кальмаров или, наоборот, кальмары от рыб? Но и то и другое казалось совершенно невообразимым. Или, может быть, над кальмарами – а заодно и над спрутами, и над каракатицами – как и над сидами, поколдовали Сущности?

Последнее предположение, каким бы нелепым оно ни казалось, Таньку взволновало не на шутку. Да, такое вмешательство Сущностей в строение обитателей здешних морей выглядело совершенно бессмысленным – ну так и что с того? Сущности – они ведь, по маминым словам, не походили ни на людей, ни даже на сидов – а значит, и рассуждать могли как-то по-своему. Вон, они даже Галактику зачем-то оставили на южном небе – а ведь могли бы спрятать ее за каким-нибудь облаком, и не было бы тогда никаких разговоров о «небесном колесе»!

«Потом непременно обсужу эту догадку с леди Эмлин, а пока нужно получше осмотреть кальмара», – решила для себя Танька. Приподняв одно из длинных щупальцев кальмара, она старательно изучила кольца присосок, потом даже заставила себя отыскать позади растерзанной Олафом кальмарьей головы воронку – ту самую, через которую прежде выталкивалась вода, обеспечивая кальмару движение. Но как Танька ни старалась, отвлечься от назойливых мыслей так и не удалось: ни Сущности, ни «небесное колесо» не выходили у нее из головы.

* * *

– Великолепная...

– Госпожа Зои? – Танька вскочила на ноги, обернулась.

– Не хотела вас отвлекать, – леди Эмлин почтительно наклонила голову. – Но сюда возвращается Олаф, а мы...

Танька едва слышно вздохнула. Как ни хотелось бы ей сейчас поделиться всеми своими мучительными размышлениями со своим верным другом, поистине названым братом, она все-таки считала себя не вправе открывать ему свои семейные тайны. Зато теперь у Таньки по крайней мере не было больше нужды таиться от леди Эмлин!

– Давайте отойдем в сторону, – тихо вымолвила она.

Леди Эмлин в ответ осторожно улыбнулась.

– Давайте, – кивнула она.

Однако не успела Танька сделать и шага, как до сих пор молчаливо наблюдавшие за ней моряки зашумели. Затем из толпы выдвинулся длинный тощий парень.

– Госпожа ведьма... то есть принцесса... – заговорил он с мунстерским гаэльским акцентом.

– Ох, Оху, – тихо буркнул себе под нос седой полноватый моряк с медным свистком на груди. Затем он покачал головой и, отодвинув парня, сам выступил вперед.

– Великолепная, – почтительно склонив голову перед Танькой, произнес он, – дозволь обратиться к тебе с вопросом!

Танька недоуменно посмотрела на него, потом растерянно повернулась к леди Эмлин. Та ободряюще улыбнулась. Сразу почувствовав себя увереннее, Танька облегченно перевела дух.

– Слушаю тебя, – вновь повернулась она к моряку.

– Скажи, великолепная, – всё так же почтительно продолжил седой моряк. – Эта тварь – просто рыба или волшебный подданный Манавидана? Не принесет ли ее смерть беды нашему кораблю? И как от этой беды защититься?

Тут Танька и вовсе приободрилась: уж такой-то вопрос был совсем простым.

– Это не то и не другое, – решительно заявила она. – Это просто очень большой кальмар, далекая родня каракатиц. Волшебного в нем ничего нет точно.

– Как же так? Говорил же сакс... – вновь влез в разговор тощий парень.

– Помолчи, Оху, – перебил его седой моряк. – Будет надо – я сам тебя позову.

– Нет волшебного в нем ничего, – вдруг раздался совсем рядом твердый, уверенный голос Олафа. – Леди сида всё верно вам сказала.

– Но ты же сам говорил, колдун... – удивленно протянул Оху.

В ответ Олаф пожал плечами.

– И что же я такого сказал? – хмыкнул он. – Что кракены большие и сильные? Разве в этом есть что-то волшебное?

Стоявшие у Оху за спиной моряки снова загомонили. А Олаф вдруг повернулся к Таньке, показал ей взглядом на леди Эмлин и чуть заметно кивнул.

____________________________

1 Красная тригла (Chelidonichthys cuculus), рыба из семейства морских петухов.

2 Европейский удильщик (Lophius piscatorius) – хищная донная рыба, приманивающая добычу – более мелких рыб – выростом-«удочкой» (иллицием), расположенном на лбу недалеко ото рта.

3 Рыба-меч (Xiphias gladius) – крупная морская рыба с сильно вытянутой, похожей на меч верхней челюстью.

Глава 22. Сближения неожиданные и долгожданные

Всю недолгую дорогу до любимых Танькиных перил леди Эмлин явно пребывала в раздумьях, в ее взгляде чудился какой-то невысказанный вопрос.

– Можно сначала я́ вас спрошу, госпожа Зои? – первым делом вымолвила Танька, едва они укрылись от солнца в тени паруса.

Леди Эмлин загадочно посмотрела на нее, на губах у нее мелькнула легкая улыбка.

– Вы хорошо выучиваете уроки, великолепная, – откликнулась она. – Вообще-то нас здесь вряд ли услышат, но так и в самом деле... – спохватившись, она оборвала фразу и поспешно проговорила: – Спрашивайте, конечно же!

– Как вы думаете, госпожа Зои... – внезапно оробев, с усилием произнесла Танька. – Может ли быть так, что кальмары – ну, такие, как мы их знаем, – тоже придуманы Сущностями?

На лице леди Эмлин мелькнуло недоумение, затем ее взгляд сделался задумчивым.

– А какая разница? – ответила она немного погодя.

Теперь настало время удивляться уже Таньке.

– Как это – какая разница? – недоуменно переспросила она.

– Да так, – леди Эмлин пожала плечами. – Вы ведь – то есть, я хотела сказать, естествоиспытатели – и так, и так рано или поздно узна́ете о них самое главное: как они устроены и как живут. Разве этого мало?

– Конечно, мало! – горячо возразила Танька. – Надо же еще понять, от кого они произошли, кому родня!

– Но, великолепная, – леди Эмлин развела руками. – Вы же сами понимаете: здесь никто ни от кого не происходил – ну, кроме тех, кто родился... уже потом.

И она грустно улыбнулась.

А Танька потрясенно замерла. Внезапно ей пришло на ум: а что если леди Эмлин не просто не помнит своих родителей? Вдруг их вообще никогда не было на свете?! В Танькином воображении немедленно нарисовалась жутковатая картина: крошечная, только-только научившаяся ходить девчушка одиноко стоит на крошечном островке посреди болота – а рядом с ней нет вообще никого, лишь кое-где торчат из трясины поросшие зеленовато-бурым вереском бугры да трещиноватые каменные глыбы...

Чуть погодя, правда, эту догадку Танька отбросила: исход последних язычников из болотной «аннонской» общины случился уже на маминой памяти, а значит, леди Эмлин все-таки успела пожить вместе со взрослыми. Но представившаяся ей картина никак не уходила из ее воображения, не давала покоя.

– Позвольте теперь и мне задать вам вопрос, великолепная? – тихо промолвила леди Эмлин.

– Да-да, конечно... – с трудом отрешившись от наваждения, отозвалась Танька.

В ответ леди Эмлин слегка поклонилась.

– Если вы сочтете этот вопрос неуместным, – продолжила она, – скажите об этом прямо и считайте, что я вам его не задавала.

– Хорошо, – кивнув, твердо произнесла Танька и, чуть подумав, добавила: – Обещаю!

– Благодарю вас, великолепная... – леди Эмлин тоже кивнула. – Тогда вот мой вопрос. Скажите, те, кто создал всё это, – она обвела рукой палубу, затем показала куда-то в море, – они прислушиваются к просьбам людей?

Оторопев, Танька замерла. От леди Эмлин она ожидала какого угодно вопроса, но все-таки не о Сущностях. Отступивший было ужас обрушился на нее с новой силой.

– Я всего лишь хочу понять, как относиться к тому, что проповедует так называемая пророчица Саджах, – продолжила между тем леди Эмлин. – как к еще одной бесплодной ереси или...

Внезапно замолчав, она с тревогой посмотрела на Таньку.

– Вам нехорошо, великолепная?

Преодолев себя, Танька мотнула головой.

– Я просто перетрусила, – через силу улыбнулась она. – Пустяки.

Леди Эмлин с сомнением посмотрела на нее, но промолчала. А Танька, с трудом ворочая плохо повинующимся языком, пробормотала:

– Мама говорила... Сущности обещали... больше ни во что не вмешиваться...

Лицо леди Эмлин сделалось еще более обеспокоенным.

– Великолепная, обопритесь на меня, – торопливо произнесла она и сделала шаг к Таньке. – Давайте я отведу вас в каюту. И спасибо вам большое!

* * *

– Давайте я схожу за мэтром Каем, великолепная!

«Голос гречанки. Что она у нас делает?»

– Нет-нет, леди... У меня просто подкосились ноги... Знаете, у людей так иногда бывает, когда они смотрят в пропасть...

«А это Танни. Тоже непонятно. Она же вроде оставалась возле кальмара?»

Серен вслушивалась в доносившиеся из-за двери голоса и всё больше недоумевала. После приключившейся в коридоре стычки она стала побаиваться гречанки. В компании «инженерных девушек» все-таки как-то справлялась с собой, а чтобы оказаться с нею наедине – такое не могла себе даже представить. А Танни, как выяснилось, совершенно не боялась грозной госпожи Зои! Более того, судя по их разговору, Танни и госпожа Зои были знакомы друг с другом куда лучше, чем это до сих пор казалось Серен. Вон как они из-за лекаря заспорили – ну прямо словно мать и дочка!

Сама Серен как раз и явилась от корабельного врача – вернее, из неудачного похода к нему. Вопреки всем ожиданиям, мэтра Кая на месте не оказалось – во всяком случае, дверь лазарета была наглухо закрыта.

Разумеется, первым же делом Серен в эту дверь громко постучалась. Изнутри, однако, никто не отозвался. Немного потоптавшись в коридоре, она постучалась снова. Ответом вновь оказалась тишина. Выждав еще чуточку, Серен подергала ручку. Дверь не поддалась, даже не шелохнулась. Серен с досадой фыркнула: вся ее надежда раздобыть Олафу спирт рушилась на глазах. Подумав, она еще пару раз дернула дверную ручку и наконец пошагала прочь.

Раздосадована Серен была не на шутку: с некоторых пор она старалась исполнять все свои обещания, даже если об этом никто не просил. Была у ее страданий и еще одна причина – самая сокровенная. Снова ей не удалось повидаться с благородной Домитией Аквилиной! А ведь еще несколько дней – и «Дон», пожалуй, доплывет до Карфагена. Ну и кто тогда научит Серен настоящим римским манерам?

В расстроенных чувствах Серен долго бродила по корабельным коридорам, не находя себе места. Неисполненное обещание Олафу, несостоявшееся знакомство с Аквилиной, наконец, снова куда-то запропастившийся, никак не попадающийся на глаза Родри – всё это тяжким грузом навалилось на нее, норовя обернуться жгучей обидой.

И все-таки волю слезам Серен на этот раз не дала. Наоборот, заставила себя собраться. Раз весь мир ополчился против нее – что ж, она примет этот вызов! Подумаешь, мэтра Кая нет на месте – как будто на нем на одном свет клином сошелся! Можно ведь выпросить спирт, например, у Танни: уж она-то наверняка запаслась им для своих зоологических нужд. А откажет Танни вряд ли: она добрая душа, даром что сида! Аквилина не хочет открывать ей дверь? Тоже ничего страшного! На то, чтобы застать упрямую римлянку врасплох, времени еще хватит. Ну а Родри – как же он пожалеет о своем равнодушии, когда увидит Серен стоящей перед алтарем рядом с каким-нибудь знатным римским вельможей! Картины одна другой ярче рисовались у Серен в воображении, распаляя его всё сильнее и сильнее.

Так что к двери своей каюты она подошла, имея в голове не то чтобы четкий план действий, но все-таки некоторые вполне определенные намерения. Однако встреча с гречанкой застала ее врасплох и выбила из колеи.

Пару мгновений Серен стояла перед дверью и прямо-таки разрывалась между двумя равно страстными желаниями: послушать дальше, о чем беседуют Танни и госпожа Зои, и как можно быстрее убраться прочь от каюты – пока грозная гречанка не выглянула в коридор. Очень скоро, впрочем, второе из них пересилило: стоило только Серен вспомнить об остром сидовском слухе, и ноги сами стремительно понесли ее по коридору в сторону трапа.

Серен уже ухватилась за поручень, когда внизу тяжело застучала паровая машина. Звук этот был ей уже хорошо знаком, даже привычен. Так что задержалась Серен лишь на миг. Но стоило ей поставить ногу на ступеньку, как где-то далеко позади раздался чуть приглушенный, однако все равно пронзительный крик. От неожиданности Серен едва не потеряла равновесие, но ногах все-таки устояла. Испуганно обернувшись, она сделала шаг назад. Тут же с громким хлопком настежь распахнулась дверь лазарета, и оттуда вылетела Домития Аквилина – в больничном халате, с рукой на перевязи – и сломя голову бросилась прямиком к Серен. В полумраке коридора ее лицо казалось белым как мел.

– Домина Монтовия, домина Монтовия!

Пробежав по коридору с десяток шагов, Аквилина внезапно остановилась и, тяжело дыша, прислонилась здоровой рукой к переборке.

– Домина Монтовия... – жалобно пролепетала она, едва переведя дух.

Снова хлопнула дверь – теперь уже каюты Серен. Сразу две фигуры – темная госпожи Зои и светлая Танни – метнулись к Аквилине. И тогда Серен тоже сорвалась с места.

* * *

Барах О’Гнив творил. Творил самозабвенно и увлеченно, почти отринув мысли о висевшем над ним дамокловом мече пожизненного запрета – и всё-таки добросовестно следуя совету не по годам мудрой девы холмов. Окрыленный словами молодой ши, сейчас он беспощадно ломал многовековые устои стихосложения. Рождавшиеся у Бараха строки поначалу его даже пугали: лишенные рифмы, они, казалось, так же мало походили на стихи его великих земляков-уладов – воинственного Амергина Мак-Экета и слепого Эохайда Мак-Форхеллы, – как бусы, незамысловато сделанные ребенком из желудей и рябиновых ягод, мало походят на творение искусного ювелира. И все-таки Барах не сдавался. Уподобляя себя всё тому же ребенку, нанизывающему собранные в ближайшем лесу плодики на нитку, он старательно подбирал твердые блестящие желуди мыслей к ярким и терпким ягодам образов и перемежал одни другими, создавая необычный, доселе никем не слыханный узор слов. Следуя хотя бы в чем-то старинным бардовским обычаям, Барах не записывал этих строк, а сразу же крепко-накрепко запоминал их – благо унаследованная от отца-поэта, да еще и укрепленная школьными упражнениями память его никогда не подводила.

Начав складывать стихотворение еще во время вахты, Барах и тему для него выбрал под стать своему нынешнему занятию. По-прежнему следуя совету ши, он решил первым делом воспеть свой корабль, свою «Дон», прекрасную, могучую и величественную, как древняя, но вечно юная Дану, прародительница волшебного холмового народа. Такой выбор определенно не противоречил гейсу Бараха: ведь «Дон» была не самой богиней, а лишь кораблем, носившим ее имя, – правда, кораблем почти что живым, обладавшим своим нравом, своими привычками и даже самым настоящим сердцем – паровой машиной. А уж слова ши о том, что стихи о машинах должны понравиться самой Немайн, и вовсе вдохновляли его на создание чего-то поистине небывалого.

Сменившись с вахты, Барах не сразу спустился в кубрик, а по уже сложившейся привычке сначала устроился отдохнуть на юте. Прежде в таких случаях он напевал уладские песенки – так, как он помнил их с детства, не меняя ни слова. Но теперь, после разговора с ши, всё стало совсем иначе. Прикрыв глаза, чтобы не отвлекаться на происходящее вокруг, Барах сидел на бухте каната и тихо бубнил: «Во́лны в белых шапках... в снежных шапках... В снежных шапках во́лны...» Поначалу слова упирались, ни в какую не желали складываться в строки. Мешало Бараху чувство, должно быть, неведомое прежде ни одному барду на Эйре и Придайне, – страх ненароком сложить рифму. Кли Кормак объявил ведь ему не просто запрет на исполнение собственных стихов: Бараху было теперь непозволительно рифмовать строки даже мысленно. А он, Барах О’Гнив, сын великого барда Рори О’Гнива, во время Нортумбрийской войны воспевавшего подвиги гаэльских смельчаков прямо на поле боя, сам не боявшийся ни глубины моря, ни высоты мачт, терял самообладание от одной только мысли о гибели из-за нарушенного гейса! В его представлении подобная смерть была не только телесной: она ввергала душу несчастного во власть могучей древней силы, безликой, равнодушной к мольбам о пощаде и не раз повергавшей в прах и прославленных героев, и даже богов былых времен. Барах не ведал, как эта беспощадная сила, подобная Року древних греков, распоряжалась попавшими в ее власть душами, но в одном не сомневался: надежды на христианское спасение такой удел уже не оставлял.

От мучительного поиска «безопасного» слова для окончания очередной строки его отвлекло весьма неприятное ощущение – не на душе́, а вполне себе на теле. Что-то мокрое растеклось у Бараха по рукаву, пропитало ткань, добралось до кожи. А затем сверху донесся издевательский смех морской чайки. Вскинувшись, Барах увидел зловредную птицу прямо над головой: она кружила над «Дон», будто наслаждаясь только что проделанной каверзой.

Выругавшись, Барах вскочил на ноги. Погрозил чайке кулаком. Та, словно устыдившись, тотчас же прекратила кружить над кораблем и полетела прочь, в сторону невидимого с палубы, но, судя по всему, не такого уж и далекого берега. С чувством бессильной досады Барах проводил ее взглядом и, даже не удосужившись вытереть злополучный рукав, уныло плюхнулся обратно на канат. От поэтического настроения, и без того омраченного неожиданными трудностями, у него не осталось и следа. Помянув недобрыми словами и птиц, и исконного врага человечества, он скинул на колени куртку, затем с отвращением посмотрел на сероватое в темных разводах пятно птичьего помета...

И оторопел.

На белесом фоне отчетливо проступала черная буква b – первая в слове «бард»!

Осмыслял увиденное Барах недолго. Конечно, было немного странно, что сила, пославшая ему знак, избрала римскую букву, а не исконный ирландский огам, некогда изобретенный самим медоустым Огмой, покровителем бардов и филидов. Но, с другой стороны, древние боги одни за другим признавали над собой власть Христа, да и сам Барах тоже числил себя христианином. А буквы, которыми писались священные тексты христиан, как известно, были именно римскими. Сообразив это, Барах не просто успокоился, но возликовал: всё стало на свои места! И тогда вдохновение вспыхнуло в его груди с новой силой.

А потом родилось стихотворение – странное, непривычное, удивившее самого Бараха, выросшего на поэмах великих бардов прошлого и на стихах собственного отца.

Носит приветы При́дайну

От изумрудного Э́рина

Шквалистый ветер с запада,

Мимоходом волнуя море.

Серые волны украсились

Пышными снежными шапками,

Носятся волчьей стаею

Посреди свинцового поля.

Реют средь туч буревестники,

Куррахи прячутся в гаванях,

Но нипочем волны грозные

Милой «Дон» моей белокрылой!

Тихо бормоча себе под нос гаэльские слова, Барах трижды повторил стихотворение от начала до конца. Затем он поднялся на ноги и направился к фальшборту. Подойдя к нему, Барах первым делом послюнявил палец и поднял его вверх, пытаясь уловить направление ветра. Вскоре, однако, он хмыкнул и с досадой покачал головой. Затем, облокотившись на фальшборт, Барах обвел взглядом море до самого горизонта – и усмехнулся, поразившись неожиданной силе своего воображения. Наяву не было ни шквального западного ветра, ни беснующихся водяных валов. Наоборот, волны превратились в мелкую, едва приметную рябь, а ветер переменил направление на южное и почти стих. Если стихотворение не обрело вдруг силу заклинания, на море вот-вот должен был установиться полный штиль.

От размышлений Бараха отвлек хорошо знакомый скрипучий голос старшего офицера:

– Эй, парень, почему без дела шляешься?!

Барах напрягся. Как и все матросы «Дон», сэра Эвина он не любил и по возможности старался не попадаться тому на глаза. А когда такая неприятность все-таки приключалась – всегда покорно сносил бесконечные нудные придирки, уповая только на везение да на помощь святого Патрика.

Но теперь, после разговора с леди Этайн и последовавшего за ним странноватого, но все-таки несомненно благоприятного знака с небес, для Бараха всё переменилось. Отныне он был не просто марсовый матрос, а сын прославленного барда и сам тоже бард, отмеченный могучими, волшебными силами!

И Барах без колебаний занял оборону.

– Я только что с вахты, сэр, – твердо заявил он.

На миг сэр Эвин опешил. Затем недовольно скривился – словно кислую клюкву раскусил. И наконец, после недолгой паузы, спросил:

– Какого дьявола у тебя рукав в дерьме?

– Птица, сэр, – почтительным тоном произнес Барах и пристально посмотрел сэру Эвину в глаза. «Волшебная», – добавил он про себя, однако вслух все-таки не произнес.

– Сам вижу, – неуверенно буркнул сэр Эвин. Взгляд у него вдруг сделался растерянно-задумчивым: видимо, до сих пор никто из матросов не осмеливался говорить с ним вот так: сразу и вежливо, ни на капельку не отступая от морского устава, и в то же время до наглости смело.

А Барах, уловив неуверенность в глазах начальника, сразу понял: пора! И перешел в быстрое наступление. А может быть, наоборот, в быструю, хорошо просчитанную ретираду: тут уж как на это посмотреть!

– Выстирать? – не давая сэру Эвину опомниться, выкрикнул он. – Так я это живо, сэр! Сейчас только за линьком сбегаю!

Видимо, всё еще пребывая в растерянности, сэр Эвин покладисто кивнул. И тогда Барах опрометью кинулся к трапу. А захлопнув за собой дверь, направился вовсе не к себе в кубрик за веревкой, а прямиком к каюте леди Этайн. Только что сочиненное стихотворение по-прежнему не давало ему покоя, сразу и радовало, и смущало своей непривычностью. Ну и кому, как не славной ши, Барах решился бы сейчас доверить свои сомнения?

До каюты, впрочем, идти ему не пришлось: леди ши отыскалась в коридоре. Была она, правда, очень занята: вела бурный разговор с незнакомой чернявой девчонкой – по крайней мере среди ведьмочек Барах такую не припомнил. А вот стоявших рядом с ши пухленькую девицу с ямочками на щеках и хмурую женщину в темном глухом платье он узнал сразу – благо видывал обеих каждый день.

Будь леди ши сейчас одна – пожалуй, Барах решился бы к ней подойти. Даже разговаривай она с этой смуглой девушкой наедине – он, возможно, осмелился бы подать ей знак, чтобы привлечь к себе внимание. Но вот ни с плаксивой ведьмочкой, ни с суровой гречанкой иметь дел он не хотел определенно – хотя и по совершенно разным причинам.

Но и сил уйти восвояси Барах в себе не нашел. Слишком уж много значило для него это стихотворение и слишком большие сомнения вызывало. Так что оставалось лишь одно – ждать. И Барах затаился, прислонившись к переборке.

Но одного не учел – не по-человечески тонкого слуха ши. Стоило ему ненароком кашлянуть, как леди Этайн оборвав фразу, замолчала. А еще через мгновение она повернула голову и удивленно воскликнула:

– Барах? Что ты здесь делаешь?

О внешности народа Дану Барах слыхивал разное. В старинных преданиях ши изображались прекрасными, во всём совершенными созданиями. Люди же, видевшие наяву Немайн, отзывались о ее облике куда сдержаннее. Женщины – те, по долетавшим до Бараха слухам, отговаривались чем-то вроде «миленькая», однако ее красоте не завидовали определенно. Мужчины тоже если чем в Немайн и восхищались, то уж точно не внешностью. Изредка находились и злые насмешники, потешавшиеся над ее глазами-плошками и лошадиными ушами, – правда, таким рассказчикам слушатели быстро и доходчиво затыкали рты. Как бы то ни было, а леди Хранительницу камбрийцы любили и насмешек над ней не одобряли.

С самой Немайн Барах так ни разу и не пересекся, хотя «Дон» та вроде бы посещала – уж один-то раз точно: когда нарекла корабль именем своей матери, Пресветлой Дану. А дочь ее, юную леди Этайн, он даже не смог опознать среди остальных молодых ведьм: до того хорошо наловчилась она прятать свои знаменитые уши. Лишь потом белокожая черноволосая красавица, которую Барах по ошибке принял за молодую ши, украдкой показала ему на неприметную щуплую рыженькую девушку: «Вот она, дочь Святой и Вечной, и не путай нас больше!»

Однако вблизи с леди Этайн он не сталкивался до вчерашнего дня. Да и тогда-то, по совести говоря, толком ее внешности не запомнил. Слишком уж сильно была занята его голова другими вещами: сначала – загадочной беспричинной ссорой с ведьмой-южанкой, затем – вновь напомнившим о себе мучительным запретом на стихотворчество. Так что по-настоящему всмотрелся он в облик молодой ши только теперь, повстречав ее в корабельном коридоре. И первое, что потрясло его в увиденном, были даже не звериные уши, а невероятно огромные глаза с расширенными зрачками, светившимися в полумраке подобно тлеющим уголькам. Пожалуй, не слышь Барах прежде что-то подобное о глазах Немайн, он стоял бы уже ни жив ни мертв.

А леди Этайн, сверкнув этими странными, пугающими глазищами, тут же повернулась к плаксивой ведьмочке.

– Серен, можно попросить тебя об одной услуге? – проговорила она на чистейшем бриттском наречии, вновь удивив Бараха. Тот, твердо веря в ирландское происхождение Немайн, ожидал услышать от ее дочери гаэльский акцент – но ничего подобного не было и в помине! Да и то, что леди Этайн обратилась к простой ведьме со смиренной просьбой, а не с приказом, тоже изрядно его озадачило. Все-таки в его представлении гленская принцесса, дочь древней богини должна была вести себя иначе.

Между тем ведьмочка с готовностью кивнула.

– Займи ненадолго Аквилину, пожалуйста, – тихо промолвила леди Этайн. – Мне надо бы сейчас поговорить с бардом.

К удивлению Бараха, ведьмочка радостно ахнула, на ее лице вспыхнула счастливая улыбка. Еще удивительнее, впрочем, переменилось лицо гречанки: обычно бесстрастное, как у каменной статуи, сейчас оно расплылось в веселой ухмылке.

– Я слушаю тебя, Барах О’Гнив, – произнесла леди Этайн. Сейчас она снова смотрела Бараху в глаза, но зрачки ее больше не светились.

– Я... это самое... – замялся тот.

– Сочинил стихотворение? – ободряюще улыбнулась леди Этайн.

Вздохнув, Барах кивнул.

– Как вы велели, беан ши, – сумел все-таки вымолвить он. – Не сочетая окончаний и не воспевая королей.

– О природе? – спросила леди Этайн.

Барах снова кивнул – уже смелее.

– И о машине тоже, – решился он добавить. – О нашем корабле.

В глазах леди Этайн вспыхнул огонек любопытства.

– Прочтешь, бард?

Тут только Барах осознал, что они уже давно говорят друг с другом по-гаэльски, причем леди Этайн – с певучим южным выговором, словно урожденная мунстерка. И от этого он, пусть и северянин-улад, пусть и с примесью пиктской крови в жилах, но все равно считавший себя истинным сыном Эйре, изрядно приободрился. Сейчас Барах чувствовал себя великим бардом древности, осмелившимся исполнять свои стихи перед принцессой народа холмов.

– Можно чуть в сторонке? – с трудом сдерживая нахлынувший восторг, спросил он.

Леди Этайн с легким удивлением посмотрела на него, затем согласно кивнула.

– Ну если тебе так лучше... – произнесла она и чуть заметно пожала плечами. – Хорошо, идем.

И они вдвоем – Барах и холмовая принцесса – направились в сторону дальнего поворота коридора. Гречанка последовала было за ними, но леди Этайн остановила ее, сделав знак рукой.

Пройдя остальных шагов десять, леди Этайн остановилась.

– Достаточно? – спросила она – снова по-гаэльски, снова с мунстерским выговором.

И тогда, чуть смущаясь, но внутренне все равно ликуя, Барах принялся читать – нараспев, подражая говору южных пятин. А леди Этайн слушала его и задумчиво кивала в такт стихам.

А когда прозвучала последняя строчка и Барах чуточку перевел дух, принцесса холмов вдруг широко улыбнулась – загадочно, почему-то чуть озорно, но без малейшей тени насмешки.

– Над седой равниной моря ветер тучи собирает... – певуче произнесла она непонятные слова на незнакомом языке.

Барах недоуменно, даже с некоторой опаской, уставился на леди Этайн. Вот что за слова такие загадочные она сейчас вымолвила? Строчку из какой-то песни народа Дану? Или, может быть, волшебное заклинание?

Конечно, ответа он не знал, а спросить никак не мог решиться. А потом вдруг обнаружил, что уже бог весть сколько времени стоит столбом, смотрит леди Этайн в глаза и не может оторвать от них взгляда. Странное дело, теперь эти громадные изумрудно-зеленые глазищи совсем его не пугали – наоборот, неодолимо притягивали!

Похоже, Этайн тоже почувствовала эту неожиданную перемену в его настроении. Вздрогнув, она отвела глаза, быстро прикрыла их длинными пушистыми ресницами. Ее только что бледные щеки внезапно вспыхнули ярким румянцем – правда, почему-то лиловым, как вересковый цвет – или, может, то была причуда неверного света тусклой лампы?

– Я все-таки сочиню стихотворение о тебе, леди, – вдруг заявил Барах. Слова сами собой слетели с его языка – помимо воли, наперекор охватившей его странной робости.

– И нарушишь ради этого свой гейс? – почти сразу же откликнулась леди Этайн. – Право, оно того не сто́ит!

Тут бы Бараху и остановиться! Но язык окончательно вышел у него из повиновения – и, видимо, окончательно решив погубить своего хозяина, выдал неслыханную дерзость:

– Почему нарушу? Ты ведь не король и не воин, а всего лишь принцесса!

В следующий миг ошеломленно замерли оба – и Барах, и леди Этайн. Он – от собственной выходки. Она... скорее всего, от возмущения – по крайней мере, Барах объяснил себе это именно так. Но как бы то ни было, а в воздухе повисло напряженное молчание.

– Я не принцесса, Барах, – вымолвила наконец леди Этайн. – Мама... – запнувшись, она на мгновение замолчала. – Леди Хранительница – она ведь не королева, к тому же брак у моих родителей морганатический. Да я и не хочу быть принцессой...

– Мор-гана-тический?.. – недоуменно повторил Барах. – Это как – их Морриган обвенчала, что ли?

Леди Этайн вдруг охнула, замотала головой.

– Нет-нет, Барах... Морриган тут совсем ни при чем! Просто у меня папа никакой не король и не император – вот и я не принцесса.

И тут у Бараха замерло сердце – от странной, даже постыдной радости. Леди Этайн сказала «я не принцесса» – и словно сломалась незримая стена, стоявшая между нею и Барахом. Теперь он видел перед собой не величественную принцессу волшебной страны, а просто девушку – юную, смущенную, немного растерянную... И, конечно же, очень нуждающуюся в его, барда и моряка Бараха О’Гнива, защите и поддержке!

– Но, леди Этайн... – заговорил Барах, кажется, впервые решившись обратиться к ней по имени, – тогда ведь я точно могу воспеть тебя в своих стихах!.. И поверь...

Леди Этайн снова мотнула головой.

– Нет-нет... Не сто́ит, Барах, – торопливо, даже испуганно пробормотала она, а затем вдруг стремительно отступила от него на шаг. Луч света от висячей лампы упал леди Этайн на лицо, и ее зрачки тотчас же вспыхнули алыми угольками. «Может быть, это просто отблеск фонаря?» – вдруг осенило Бараха.

Мгновение леди Этайн задумчиво смотрела на него, затем чуть отвела глаза. Алый свет в ее зрачках немного поблек, но не погас окончательно.

– Барах, у тебя получились чудесные белые стихи, – быстро, явно волнуясь, проговорила она. – Пиши и дальше... вот такие – о море и кораблях, о птицах и... А обо мне не надо... – запнувшись, леди Этайн на миг замолчала, а потом неуверенно договорила: – Ну пожалуйста!

* * *

О, как же обрадовалась Серен, услышав просьбу занять разговором Домитию Аквилину! Громко ахнув от восторга, она бросила счастливый взгляд на Танни, оказавшуюся такой замечательной подругой! В том, что эта просьба не была случайностью, Серен даже не усомнилась. Конечно же, это Танни заботливо устраивала ей знакомство со знатной римлянкой!

На всякий случай Серен все-таки краешком глаза посмотрела на госпожу Зои – но увидела на ее лице улыбку и совсем осмелела. И тогда она стремглав бросилась к опасливо посматривавшей на нее Домитии Аквилине.

– Аве, Домития! – воскликнула она, сияя от счастья.

– Домна Монтана... – тихо пробормотала та, пряча от Серен висящую на перевязи руку... – Сальве...

– Монтовия, – не задумываясь поправила Серен и тут же испугалась своей наглости. А ну как знатной римлянке не понравится, что ее поправляют!

– Домна Монтовия... – покорно повторила Домития Аквилина.

– Можешь звать меня просто Стелла! – вырвалась у Серен давно придуманная и бесчисленное количество раз повторенная в мечтах фраза. И была она сейчас, конечно же, настолько неуместной, что в следующий же миг Серен испуганно ойкнула и зажала себе рот.

Домития Аквилина жалобно посмотрела на нее большими темно-карими глазами.

– Домна Стелла, ты тоже боишься... этой машины? – спросила она неожиданно.

* * *

Акилина была очень испугана. Да разве и могло быть иначе, если уже второй день вокруг нее творились всяческие непонятные, подозрительные, а иногда и откровенно жутковатые вещи? Сначала в ее комнату ни с того ни сего вломилась незнакомая ярко-рыжая девица с пестрым, как воробьиное яйцо, веснушчатым лицом. Не говоря ни слова, девица прижала палец к губам, зыркнула на Акилину пронзительным взглядом и метнулась к тому самому шкафчику, откуда почтенный домнэ лекарь прежде доставал лечебные зелья. Не успела Акилина опомниться и вымолвить хотя бы слово, как девица схватила там какую-то склянку и молча метнулась за дверь. После того происшествия Акилина не могла успокоиться до самого прихода домнэ лекаря. А когда тот наконец пришел, она первым делом рассказала ему о странной девице, копавшейся в шкафу с зельями и унесшей какую-то склянку. Однако рассказ ее, видимо, оказался слишком сбивчивым и невнятным – а может быть, домнэ лекарь, разговаривавший с ней на полупонятной книжной латыни, не сумел понять ее простонародного наречия. В шкаф-то он, конечно, заглянул, однако почему-то совсем не обеспокоился, а лишь весело ухмыльнулся, словно рыжая девица похитила не колдовское зелье, а что-то совсем безобидное и не особенно нужное.

Акилина тогда постаралась сделать вид, что успокоилась: очень уж не хотелось ей огорчать добряка лекаря. Вот только потом она всю ночь напролет воображала, как рыжая ведьма с пестрыми щеками творит какое-то злое колдовство, и не смогла заснуть до самого рассвета. А когда Акилина все-таки задремала, ей привиделась всё та же ведьма – бесстыдно милующаяся с белокурым красавцем Олафом прямо в лазарете. Кажется, Акилина плакала во сне – во всяком случае, когда она наконец пробудилась, щеки ее были мокры от слез.

После столь скверного сна ничего хорошего от нового дня Акилина уже не ждала. Так что проснувшись окончательно, первым же делом она заперлась изнутри. Как вскоре выяснилось, это оказалось весьма предусмотрительно. Не успела Акилина вернуться в постель и накрыться одеялом, как в дверь лазарета кто-то забарабанил – сначала вроде бы тихо и несмело, но потом всё настойчивее и настойчивее. Акилина лежала на здоровом боку, укрывшись одеялом с головой, боялась шевельнуться, и только сердце ее предательски стучало, словно пыталось дозваться неведомого человека за дверью и сообщить ему: здесь она, здесь! А тот всё колотил и колотил в дверь – упорно, сосредоточенно и не произнося ни слова.

Акилина все-таки оказалась терпеливее: в конце концов человек за дверью угомонился и вроде бы ушел восвояси. Но испытания для нее на этом не кончились. Новые события, обрушившиеся на Акилину, оказались столь жуткими, что на время та позабыла и о рыжей ведьме-воровке, и о человеке за дверью.

Британскими кораблями жителей Порту было не удивить уже давно. Должно быть, каждый горожанин, мало-мальски причастный к жизни морского порта, – а таких в По́рту было большинство – так или иначе с ними пересекался: если не бывал на борту, то уж точно видывал с близкого расстояния. Огромные, с невероятным количеством парусов на высоченных мачтах, эти корабли даже не подходили к пристани, словно боялись ненароком ее разрушить, так что и люди, и товары перемещались между ними и берегом только на лодках. Разумеется, британских моряков это не останавливало, и они бродили по улицам Порту, заявляясь кто на рынок, кто в церковь, а кто, конечно же, и в «Белый орел».

На памяти Акилины визиты британских кораблей случались не то чтобы очень часто, но уже были чем-то вполне обыденным. Впрочем, «Домнэ» – так вроде бы звался корабль, на который нежданно-негаданно угодила Акилина, – был очень велик даже по британским меркам.

Конечно, не стукни Акилину дубиной малахольный Лукиу, на «Домнэ» она не попала бы ни за что: нечего делать порядочной девушке на корабле, полном истосковавшихся по женской ласке моряков! И уж конечно, меньше всего Акилина ожидала повстречать на палубе стайку одетых по-иноземному девчонок, щебечущих на непонятном языке!

Соображала тогда голова у нее туго – и это оказалось, как ни удивительно, к лучшему: не то непременно возвела бы Акилина напраслину на ни в чем не повинных девушек, приняла бы их за развеселых моряцких подружек. А так посмотрела на их непокрытые распущенные волосы и сразу решила: ведьмы! Как потом оказалось, не ошиблась.

Легче, правда, от этой догадки Акилине не стало уж точно. Только-только пришла она в себя после знакомства со звероухой «нимфой» – и сразу попала из огня да в полымя! Ведьмы, правда, заколдовывать ее не торопились: держались в отдалении, с любопытством поглядывали на нее да перешептывались.

За последующие несколько дней к ведьмам Акилина все-таки попривыкла, даже бояться почти перестала – хотя разговаривать с ними все-таки остерегалась. Те, впрочем, тоже знакомиться с нею не спешили – кроме одной розовощекой ведьмочки с растрепанными волосами, которая однажды даже прорвалась к ней в комнату. В остальном же никто Акилину особо не тревожил, а навещали ее только добрый маэстри Кай да еще помогавшая ему хмурая, но старательная домна Зои.

Но когда «Домнэ» вздумал показать, на что он способен, рядом с Акилиной не оказалось никого – ни маэстри Кая, ни домны Зои, ни даже лохматой ведьмочки. Едва успокоившаяся после загадочного стука в дверь Акилина лежала в кровати, теребила здоровой рукой висевшую на шее ладанку – матушкин подарок, переданный ей из дома напоследок, – и тихо молилась своей небесной покровительнице, святой Аквилине Библосской, смиренно прося у нее помощи в исцелении и скорейшем возвращении домой. Она прочитала примерно половину молитвы, когда корабль вдруг вздрогнул от глухого удара. Сбившись, Акилина замолчала. Тотчас же удар повторился, за ним последовал еще один, а потом – еще и еще, словно в глубине корабля заворочался, задевая стены и потолок, огромный неуклюжий зверь.

Акилина вжала голову в подушку и крепко-накрепко зажмурилась. Потом неуверенно, запинаясь, пролепетала начало молитвы «Отче наш» – и снова сбилась. В памяти ее внезапно откуда-то всплыло громоздкое, жутковатое слово «Левиафан». Вроде бы это было имя какого-то ужасного морского змея, и Акилине вдруг пришло на ум, что оно как нельзя лучше подошло бы чудовищу, запертому в недрах корабля. А зловещие удары и не думали прекращаться – наоборот, они учащались, словно Левиафан всё яростнее и яростнее рвался на свободу. В воображении перепуганной девушки громадный многоголовый змей раз за разом проламывал борт «Домнэ», словно вылупляющийся цыпленок яичную скорлупу, и вырывался наружу, обрекая на гибель и сам корабль, и всех находившихся на нем людей.

В какой-то миг Акилина не выдержала. Издав громкий крик, она вскочила с кровати и, не обращая внимание на боль в растревоженном плече, вылетела из каюты – как была, в одной нижней рубахе.

Коридор встретил ее полумраком – и непрекращающимися ударами разъяренного Левиафана. Теперь они уже не учащались: чудище однообразно, не прерываясь, колотило по кораблю. Здесь, в темном коридоре, эти звуки казались еще страшнее, чем в лекарской комнате. Но возвращаться Акилина все равно не согласилась бы сейчас ни за что!

Жалобно охнув, она повертела головой в поисках выхода наружу. И сразу же заметила в отдалении светлый силуэт. Какая-то женщина стояла, повернувшись к ней спиной, в напряженной позе, словно собиралась прыгать куда-то вниз. А уже в следующее мгновение Акилина ее узнала – по совершенно неповторимым растрепанным волосам. Конечно же, это была та самая пухленькая румяная ведьмочка!

Вероятно, при других обстоятельствах Акилина предпочла бы такой встречи избежать – но сейчас она была рада любой живой душе. Еще мгновение ушло на то, чтобы вспомнить ведьмочкино имя. Монтана, что ли?.. Нет, Монтовия! И Акилина отчаянно, во весь голос закричала:

– Домина Монтовия, домина Монтовия!

Вздрогнув, ведьмочка выпрямилась, затем медленно повернулась. Наконец она вроде бы направилась к Акилине – но как-то чересчур уж неторопливо. Ждать Акилина, разумеется, не стала: сама устремилась ей навстречу – позабыв и про осторожность, и про приличия, и даже про свой злосчастный перелом.

И как назло, перелом напомнил о себе сразу же – хватило всего лишь неосторожно взмахнуть пострадавшей рукой. Боль оказалась столь сильна, что у Акилины перехватило дыхание, а перед глазами закружились-замелькали яркие блестки. Остановившись, Акилина судорожно глотнула ртом воздух, затем осторожно, боясь еще больше растревожить плечо, прислонилась к стенке коридора и тихо, жалобно позвала снова:

– Домина Монтовия...

Ведьмочка, вместо того чтобы ускориться, наоборот, замешкалась. В неверном свете масляных ламп ее лицо казалось Акилине хотя и встревоженным, но все-таки не испуганным – и это немного успокаивало. Впрочем, толком обдумать Акилина так ничего и не успела: внезапно позади нее громко, перекрывая грохот Левиафана, хлопнула дверь. На мгновение в коридоре посветлело, послышались взволнованные женские голоса.

Превозмогая вспыхнувший с новой силой страх, Акилина обернулась – и тут же обомлела. Стремительно и при этом совершенно бесшумно к ней приближались две зыбкие фигуры: одна в светлом платье, другая в темном бесформенном балахоне. «Белая дама, а с нею еще и черная...» – беспомощно подумала Акилина. О призраках в белых платьях – ду́хах девушек, умерших нехорошей смертью, – она слышала не раз и от матери, и от сестры, и во всех тех рассказах встречи с «белыми дамами» ничего хорошего не сулили.

Та, кого Акилина мысленно назвала белой дамой, и правда куда больше походила на привидение, чем на живого человека. Мало того, что она двигалась беззвучно, так еще и лицо у нее было совсем бледным, словно выбеленным мелом, – темнели только губы и провалы огромных глаз. А в следующее мгновение в этих глазах внезапно засветились красные огоньки. Тихо ахнув, Акилина вжалась в стену коридора и замерла, невольно вслушиваясь в доносившиеся из корабельной утробы размеренные удары по-прежнему ярившегося Левиафана и в частый стук собственных зубов.

– Домникелла Аквилина! – воскликнула вдруг «белая дама» удивительно певучим и вроде бы знакомым голосом. – Не бойся меня, пожалуйста! Это я, Танни!

«Танни?.. – недоуменно повторила про себя Акилина. – Кто это – Танни?»

– Это я, Этайн... – вновь заговорила «белая дама», – ну лесная нимфа с ушами!

– Да-да, – тут же зачастила на книжной латыни очутившаяся вдруг совсем рядом Монтовия. – Это же Этайн, дочь нашей леди Хранительницы, – ты ведь знаешь ее, домина Аквилина!

– Этайн... Лесная нимфа... – запинаясь, произнесла Акилина. Сердце ее, еще недавно замершее где-то в пятках, внезапно снова нашлось в груди и сейчас яростно, бешено колотилось.

– Ну да, – тут же откликнулась «белая дама», – а со мной Серен...

– М-м-м... – вдруг перебив ее, подала голос Монтовия.

«Дама» растерянно ойкнула, на мгновение замолчала. Затем, словно чего-то спохватившись, она быстро-быстро проговорила: – То есть домникелла Стелла...

Монтовия тотчас же торопливо кивнула и почему-то отвернулась. А Акилина, как ни странно, после оговорки «белой дамы» немного успокоилась. «Дама» оказалась живой – во всяком случае, повела она себя именно так, как в представлении Акилины должны были вести себя живые девушки, а не их бесплотные призраки.

Между тем «белая дама», оказавшаяся той самой «нимфой» по имени Этайн, снова обратилась к ней.

– Чего ты так испугалась, домникелла Аквилина? – тихо спросила она, вновь блеснув красными угольками зрачков. – Всё в порядке, не бойся!

– Левиафан... – пролепетала в ответ Акилина. – Страшно очень...

Она хотела добавить что-то вроде «я и тебя тоже боюсь», но в самый последний момент не решилась.

– Это всего лишь кальмар, – тотчас же откликнулась Этайн. – Просто очень большой.

– Он уже мертвый давно, – поспешно добавила Монтовия. – Так что не бойся его, домина Аквилина!

Акилина тихо простонала. Кальмаров она не видывала ни разу в жизни, но знала, что они похожи на каракатиц – такие же вытянутые, с такими же руками-щупальцами, только очень большие. И теперь ее воображению представилась совсем чудовищная картина: огромная, величиной в три, а то и в четыре человеческих роста, каракатица – мертвая, покрытая гнилостными пятнами, но все равно не потерявшая способности двигаться, – судорожно бьется в темной утробе корабля.

А затем раздался хорошо знакомый голос домны Зои – как всегда, спокойный и уверенный. Заговорила домна Зои тоже на латыни – причем на гораздо более привычной для Акилины, чем звучавший совсем по-церковному и даже не всегда понятный язык Монтовии. Однако обращалась она все-таки не к Акилине.

– Позвольте вмешаться, великолепная, – тихо произнесла домна Зои. – Я полагаю, Аквилина имеет в виду звук корабельной машины.

Уже в следующее мгновение Акилина сообразила: да ведь «темная дама» – это домна Зои и есть! И сразу страх отступил. Уж та явно не стала бы водиться со всякой нечистью!

– Домна Зои! – облегченно пробормотала Акилина, а затем на всякий случай, чтобы окончательно избавиться от сомнений, уточнила: – Это же ты, правда?

Та кивнула в ответ. А затем промолвила всё так же спокойно и уверенно:

– Не бойся ничего, Аквилина. Ты здесь в полной безопасности.

А потом снова заговорила Этайн.

– Корабельной машины тоже не бойся, – добавила она. – Это просто такая штука, которая помогает плыть нашей «Дон», когда нет ветра.

– Да-да... – тут же подхватила Монтовия. – У нас тут многие девочки поначалу ее боялись – а потом привыкли.

Акилина покорно кивнула и, по-прежнему держась за стенку, чуть отступила. Теперь, когда она чуточку успокоилась, напористое стремление ведьмочки завязать с ней разговор опять стало казаться неприятным и даже подозрительным.

– В машине нет ничего колдовского, – вновь заговорила Этайн. – Она работает от пара, который получается в большом котле.

«Угу, ничего колдовского... – подумала Акилина. – Может, для той, у кого звериные уши и угли в глазах, оно и так, а вот для простой девушки...»

Вслух она, однако, ничего не произнесла – и не только из страха. Голос Этайн действовал на нее странно: он сразу и успокаивал, и притягивал, так что противиться ему не находилось сил. А «лесная нимфа» всё говорила и говорила – как и Монтовия, по-церковному, пересыпая речь непонятными старинными словечками. Иногда она спрашивала что-то вроде «Ты поняла, Аквилина?» – и Акилина завороженно кивала, хотя на самом деле не понимала почти ничего. Тогда Этайн улыбалась – вроде как ободряющее, только вот при этом во рту у нее подозрительно посверкивали острые клычки. От такого зрелища у Акилины каждый раз ёкало сердце, но и сил оторвать от «нимфы» взгляд у нее не находилось.

Так они и простояли бог весть сколько времени: Этайн рассказывала о каких-то совсем уж диковинных вещах наподобие повозок, бегающих по железным брусьям безо всяких лошадей и быков, а Акилина послушно кивала. Впрочем, совсем уж втуне речи Этайн все-таки не пропали: то ли подействовал ее певучий голос, то ли хватило того немногого, что Акилина сумела понять из объяснений, но страх перед стуком корабельной машины у нее и в самом деле стал отступать.

А от наваждения Акилину освободил совсем незнакомый человек – какой-то молодой моряк, ни с того ни с сего ворвавшийся в коридор. Этайн сразу же отвлеклась на него – правда, напоследок попросила о чем-то Монтовию, и та, совсем было притихшая, снова оживилась. Увы, опасения только-только начавшей приходить в себя Акилины оказались не напрасны: едва открыв рот, Монтовия немедленно понесла какую-то совсем уж несусветную дичь. Это же надо было до такого додуматься: закричать на весь корабль «аве Домития», словно Акилина, дочь простого трактирщика и самая обычная грешница, была королевой или даже, страшно сказать, святой! От столь не подобавшей ей чести Акилина совершенно растерялась. Пробормотав что-то невразумительное в ответ, она с отчаянием воздела очи к небесам, уперлась взглядом в потолочные доски и замерла в ожидании скорой и беспощадной кары.

Тем временем Монтовия, похоже, и сама ужаснулась содеянному. Бурный восторг на ее лице вдруг сменился испугом. «Можешь звать меня просто Стелла», – беспомощно пролепетала она и тут же зажала себе рот рукой. И до того несчастным сделался ее вид, что в сердце Акилины вдруг пробудилась жалость.

– Домна Стелла, ты тоже боишься?.. – вырвалось вдруг у нее. Про небесную кару, по счастью, она не договорила – успела вовремя придержать язык. Все-таки спрашивать о таком ведьму явно не следовало: кто знает, какие у той были отношения с Господом! Смутившись еще больше, Акилина все-таки вроде бы выкрутилась: сказала «этой машины». Впрочем, не так уж она, по правде говоря, и слукавила.

Что будет дальше, Акилина не просто не загадывала – даже не задумывалась. И все-таки такой реакции от Монтовии она не ожидала.

– Что ты, что ты! – бурно замотала та головой. – Совсем не боюсь! Нам же мэтр Кай с мэтром механиком всё объяснили...

Охнув, Монтовия на мгновение замолчала, бросила напряженный взгляд на стоявшую в отдалении и о чем-то беседовавшую с моряком Этайн, а потом вдруг тряхнула торчащими во все стороны, как клок сена, волосами и торопливо договорила: – И Танни тоже всё правильно сказала, а уж она-то в технике смыслит поболее моего! Помнишь, чья она дочь? Самой леди Хранительницы, а та, между прочим, знаменитый инженер!

Кто такие инженеры, Акилина не знала – она и слова-то такого прежде не слышала. Однако звучало оно внушительно. К тому же Акилина уже успела усвоить: Этайн – не только нимфа, но еще и принцесса. Так что выходило, что инженер – это кто-то вроде королевы. Вот только чтобы королев величали инженерами, она не слыхивала отродясь!

Поломав голову над этой загадкой, но так и не разрешив ее, Акилина сникла. Теперь она вообще перестала что-либо понимать в происходившем и думала лишь об одном: как бы не разозлить ненароком ведьму!

Опасливо посмотрев на Монтовию, Акилина осторожно кивнула. И, кажется, угадала: та довольно заулыбалась. Облегченно переведя дух, Акилина улыбнулась ей в ответ – вымученно и совсем не искренне. Потом безотчетно, сама не понимая зачем, поискала глазами домну Зои, но та успела куда-то запропаститься. Растерявшись, она метнула взгляд сначала на Этайн, потом на моряка и наконец снова на Монтовию.

Оказалось, Монтовия по-прежнему улыбалась – широко и самозабвенно. Никакого ведьминского коварства в ее улыбке не было и в помине. Зато глаза ее прямо-таки сияли от восторга, вроде бы совсем неуместного и беспричинного, но ничуть не страшного.

Пару мгновений Акилина с недоумением смотрела на Монтовию, и обе молчали. А затем Монтовия заговорила.

– Домина Аквилина, хочешь, я покажу тебе корабль? – неожиданно предложила она всё с той же счастливой улыбкой.

Сдержав вздох, Акилина покорно кивнула – а чуть подумав, даже немного утешилась. В конце концов, даже разгуливать в обществе ведьмы по полному подозрительных мужчин кораблю было бы лучше, чем оставаться наедине с этой ужасной паровой машиной!

* * *

Спрятавшись за поворотом коридора, леди Эмлин старательно вслушивалась в разговор Серен с Аквилиной. Слух у нее, конечно, был не сидовским, но все равно очень хорошим от природы и к тому же натренированным.

Леди Эмлин довольно улыбалась. Конечно, имея с некоторых пор представление о характерах Брид и Серен, совсем уж расслабляться она не собиралась. И все-таки, судя по тому, что она уже знала и что долетало сейчас до ее ушей, дела этих двух самых беспокойных ее подопечных начинали потихоньку налаживаться. Похоже, и глупое противостояние между Брид и моряком, и безответные страдания Серен по Родри приближались к благополучному завершению.

Глава 23. Разговоры в коридорах

– Вот здесь находятся кубрики – так на кораблях называются большие жилые комнаты, – увлеченно сообщила домна Монтовия. – Правда, сейчас они пустые – ну то есть загружены всякими нашими вещами.

– У вас так много вещей? – стараясь изобразить интерес, откликнулась Акилина. По правде сказать, сейчас ее куда больше беспокоило совсем другое: растревоженное плечо по-прежнему противно ныло и даже не думало затихать. Да и паровая машина, вопреки недавним заверениям домны Этайн, тоже явно не собиралась утихомириваться: знай себе стучала где-то рядом. Здесь, в нижнем коридоре, куда пришлось спускаться по крутой неудобной лестнице, ее было слышно даже лучше, чем наверху.

Между тем домна Монтовия, едва услышав вопрос, тут же важно приосанилась.

– Еще бы! – гордо заявила она. – Это же университетское имущество! Целых двух факультетов – нашего и инженерного!

Опять не поняв половины услышанного, Акилина в который раз уже кивнула наобум. А потом, чуть подумав, на всякий случай спросила:

– А где же моряки живут, раз тут вещи?

На миг домна Монтовия задумалась. Потом неуверенно ткнула пальцем вниз, показав на дощатый пол коридора.

– Вроде бы там... – пробормотала она. – Ой, то есть нет... Вот там!

И домна Монтовия решительно направила палец вперед, в сторону корабельного носа.

– Вообще-то я там не бывала, – добавила она, поколебавшись. – Все-таки благородной девушке ходить в гости к морякам неприлично.

И снова Акилина согласно кивнула – правда, на сей раз уже вполне осознанно. Уж что-что, а как могут себя вести подвыпившие моряки, дочь хозяина «Белого орла» знала хорошо. Настолько хорошо, что даже решилась поддержать разговор на эту тему.

– Это правда, домина Монтовия, – с видом знатока произнесла она, на всякий случай стараясь произносить слова на церковный лад. – Неопытной девушке от моряков лучше держаться подальше! Офицеры – те еще куда ни шло, а уж если простые матросы заявятся...

Домна Монтовия вдруг как-то странно посмотрела на нее.

– А ты-то откуда зна... – ошеломленно пробормотала она и, не договорив, испуганно зажала себе рот рукой.

Акилина тихо охнула и жалобно простонала. Будь у нее здоровы обе руки – точно, либо всплеснула бы ими, либо обхватила бы голову в отчаянии. А так – отделалась пылающими щеками.

– Так у меня же отец содержит в городе стабелу, – кое-как собравшись с духом, принялась объяснять она. – Ну то есть стабулюм... Таверну, в общем...

Вытянувшееся было лицо домны Монтовии вновь сделалось округлым.

– А-а-а, – протянула она с облегчением и вроде бы даже с восторгом. – Так ты, выходит, дочь хозяина заезжего дома? Вот это да!

– Ну да, – с некоторым недоумением подтвердила Акилина. – А что тут такого?

Домна Монтовия изумленно уставилась на нее.

– Ничего себе! – покачала она головой. – Дочь хозяина заезжего дома – и молчишь! Да я бы на твоем месте...

Неожиданно домна Монтовия замолчала и опустила глаза. Пару мгновений она тоскливо смотрела себе под ноги, потом вдруг вздохнула. И наконец произнесла с таким видом, словно только что разжевала кусочек кислющего цитрона:

– Счастливая ты! А у меня-то отец всего лишь королевский чиновник...

Тут уж Акилина окончательно растерялась. Так-то говоря, бедной ее семья не была уж точно, а по меркам Порту даже считалась весьма зажиточной. Но чтобы Акилине позавидовала дочь королевского чиновника – такое казалось совершенно невообразимым!

Невольно Акилина задумалась: что же такого привлекательного могло быть в ее жизни? Увы, воспоминания из недавнего прошлого были совсем не радостными. Сначала она как наяву услышала хриплое бурчание отца: «Эй, васконское отродье, куда запропастилась? Кто будет гостям на стол подавать, а? Я, что ли?» Когда отец оказывался не в духе – а с каждым годом такое случалось всё чаще и чаще, – «васконскими отродьями» становилась для него вся женская часть семьи – и жена, и обе дочери. Конечно, тут же перед внутренним взором Акилины предстала и мать – рано постаревшая, с седыми прядями волос, которые она старательно прятала под накидкой, и с морщинками в уголках глаз, которые скрыть было невозможно. Сколько Акилина себя помнила, мать всегда суетилась вокруг отца, всеми силами старалась ему угодить – а тот, кажется, ни разу не нашел для нее даже доброго слова. И к дочерям он относился точно так же. Обе они, и Альбина, и Акилина, с утра до ночи то помогали стряпать на кухне, то сновали по обеденной зале с блюдами и кувшинами, то стирали постельное белье, то подметали комнаты постояльцев – а отец будто бы ничего не замечал и только попрекал их куском хлеба. Неслучайно ведь Альбина, хоть и за нелюбимого замуж шла, а все равно перед свадьбой радовалась – не доброму нраву жениха и не его богатству, а тому, что из родительского дома уходила!

А как только Акилина вспомнила об Альбинином замужестве, тут ее и осенило. Так вот же почему домна Монтовия ей завидует! Может, она и в ведьмы-то с горя подалась?

И тогда, исполнившись сострадания, Акилина не удержалась – спросила:

– Тебя тоже отец обижал?

Домна Монтовия удивленно посмотрела на нее, а потом вдруг кивнула.

* * *

Объявив все кормовые кубрики нижней палубы нежилыми, Серен немного погрешила против истины. Сделала она это, скорее всего, безо всякого умысла – просто, переволновавшись, позабыла об Олафе, с самого начала путешествия жившем в одном из них, рядом с кипами гербарной бумаги и стопками ботанических справочников. Во всяком случае, сам Олаф, невольно выслушавший ее пространный рассказ, объяснил себе это именно так.

Когда Серен и Аквилина спустились в нижний коридор и завели долгую беседу о моряках,чиновниках и хозяевах заезжих домов, Олаф как раз находилсяу себя в кубрике. Был он занят не слишком интересным, нокрайне необходимымделом: перекладывалсобранные в По́ртуобразцы испанских трав из одних бумажных «рубашек» в другие. Для того, чтобы растения хорошо высохли, не заплесневели и не почернели, процедуру эту следовало повторять раз в день, что Олаф добросовестно и проделывал. Уже на третий день такой сушки веточки и корни у всех растений сделались твердыми и ломкими, но Олаф все равно упорно продолжал следовать инструкции, оставленной ему мэтрессой Анной Ивановной. Впрочем, образцов он собрал в Порту не так уж и много – всего десятка два, – так что ежедневный ритуал их «переодевания» утомлял его не слишком. Зато какой дивный пряныйаромат стоял теперь у Олафав кубрике! Среди испанских растенийоказались травы, напоминавшиевнешне чабрец и шалфей, и пахли онисоответствующим образом: не совсем так же, как их британские сородичи, но все-таки похоже – только, пожалуй, более терпко, с какими-то незнакомыми, загадочныминотками. Несколько раз Олафадаже посещаластранная догадка: не был лиэто был тот самый степной аромат, пленившись которым, юная базилисса Анастасия, сестра леди Хранительницы,когда-тоотвергла руку камбрийского принца и унеслась в неведомые далискочевником-булгарином? Подобные мысли, впрочем, он всегда беспощадно отгонял: они казались ему достойными скальда или барда, носовершеннонедопустимымидля истинного естествоиспытателя.Как ни странно, своей «сестренке»-сидепоэтические вольности Олафлегко прощал.Однако себе он их непозволял категорически.

Голосам снаружи Олаф поначалу даже не придал значения, а подслушивать девичьи разговоры не собирался уж точно. Однако и уши затыкать тоже не стал. Он просто продолжал делать свое дело – а обрывки чужих фраз влетали в его голову сами собой.

«Тебя тоже отец обижал?» – послышался за дверью голос девочки из «Белого орла». Аквилина больше не пыталась говорить по-книжному, она окончательно сбилась на родное наречие – странное, но все-таки понятное при некотором навыке и хорошем владении латынью. Звуки этого наречия отложились в голове у Олафа со времени его вылазки в Порту и крепко-накрепко связались с образом вестготской Испании – вместе с полуденным зноем, звоном цикады, горечью свежих незрелых оливок, дурманящим запахом терпкого вина...

Тихо вздохнув, Олаф в который раз одернул себя. Все-таки юг действовал на него очень дурно, забивая голову совершенно посторонними вещами!

Между тем разговор в коридоре вовсю продолжался: девчонки обосновались где-то совсем неподалеку и не торопились уходить. Помимо воли Олаф узнавал о жизни и Серен, и Аквилины всё новые и новые подробности – в том числе и такие, о которых сам бы он нипочем не догадался. Получалось, например, что отец у Серен был ничуть не меньшим самодуром, чем у Аквилины или у его Каринэ. Но и Вестготское королевство, откуда была родом Аквилина, и Восточная Римская империя, где выросла Каринэ, все-таки были другими странами, со своими обычаями и законами. А Серен была камбрийкой, и ее отец тоже. Более того, почтенный Инир ап Гармон, диведский чиновник по плодородию почв, был человеком, известным и уважаемым далеко за пределами своего родного Кер-Мирддина. И тем не менее получалось, что он творил у себя в семье какую-то совсем непотребную дичь! Поневоле Олаф задумался: ну вот как одно могло сочетаться с другим? Некоторое время он размышлял над этой странностью, не переставая при этом старательно перекладывать свои растения. А когда в новую бумажную «рубашку» переместился последний экземпляр – странная высоченная полынь с узкими серебристыми листьями, больше похожая на кустарник, чем на траву, – Олафа внезапно осенила совсем простая догадка. Уж Серен-то умела преувеличивать свои беды – вот небось и тут раздула из мухи слона!

Удовлетворившись этим объяснением, а заодно и завершив свой ежедневный ботанический ритуал, Олаф вновь начал обретать гармонию духа. Оставался последний пустяк – намекнуть девушкам, что они не одни, и тем самым прекратить своё вынужденное подслушивание чужого разговора. Как следует затянув напоследок веревки ботанического пресса, Олаф наконец отошел от стола и направился к двери.

Он уже потянулся к дверной ручке, когда где-то совсем рядом послышался робкий голос Аквилины:

– Домна Стелла, а когда ваша «Дон» повернет обратно?

И ведь вроде сейчас-то и было бы самое время предстать перед девушками – сразу и предупредить их о своем присутствии, и заодно попытаться ответить на вопрос Аквилины: сколько времени обычно занимал путь до Александрии, Олаф примерное себе представлял. Но замысла этого он так и не исполнил.

– Увы, я не знаю, домина Аквилина, – незамедлительно откликнулась Серен тоном почтенной матроны. – Мы втроем – я, великолепная и Олаф – высаживаемся в Карфагене, а корабль отправляется дальше, в Египет.

Тут-то Олафа и попутал то ли бес, то ли Локи. Очень уж забавно изображала из себя Серен благородную римлянку! Ну как было не послушать ее еще – совсем чуточку, самую малость? И вместо того, чтобы распахнуть дверь, он, наоборот, затаился.

Между тем разговор принял совсем неожиданный оборот.

– В Карфагене? – ахнула вдруг Аквилина. – но там же...

– Ну да, – гордо и невозмутимо откликнулась Серен. – Там у нашего Университета исследовательская...

Серен не договорила: Аквилина ее взволнованно перебила:

– Там же, говорят, сейчас всем варвары заправляют!

Поначалу Олаф особого значения этим словам не придал. Об императоре Кубере за пределами Африки ходили самые разные слухи, иной разсовсем вздорные и нелепые. Говорили,например, будто бы тотсплошь окружил себя булгарами,аланами и вандалами, такими же дикарями, как он сам, будто бы онпоставил посредисвоегодворца войлочный шатер, в которомдни и ночи напролетраспиваетпрокисшеекобылье молоко. Болтали даже, чтовтайне все они– и сам император, и его варвары-приближенные – поклоняются ложнымбогам кочевников и приносят им человеческие жертвы. ОтецОлафа, будучи в молодости самзнаком с Кубером,всем этимслухамстрашно возмущалсяи называл их не иначе как бреднями и клеветой.

Так что сейчас Олаф лишь тихонько хмыкнул и пожал плечами. Затем он облегченно перевел дух и вновь потянулся к дверной ручке: дурное наваждение от него вроде бы отступало.

– Какие такие варвары? – послышался тем временем голос Серен. – Ах полно, домина Аквилина! В Африке давным-давно живут добрые римляне, а всяческих вандалов сто лет как прогнали!

– Ох, домна Стелла! – немедленно отозвалась Аквилина. – Ты бы слышала, что у нас в «Орле» болтают! Там же пустынники теперь сплошные – куда до них вандалам!

Олаф вновь замер. О загадочных «пустынниках» он, похоже, слышал впервые. Конечно, это могли быть просто варварские племена, издавна населявшие южные неплодородные земли. И все-таки слова Аквилины его почему-то насторожили. Пожалуй, в этот разговор стоило вмешаться!

И тогда Олаф наконец распахнул дверь.

– Ой! – дружно вскрикнули обе девушки. Аквилина, стоявшая возле самой двери, cпугнутой мышкой шарахнулась в сторону. Серен осталась на месте. Обычная румяность ее щек стремительно перешла в густой пунцовый цвет.

– Это ты? – растерянно пробормотала она. – А мы с доминой Аквилиной...

– Да я тут со сборами работал, – смутившись, произнес Олаф. – Извини, что напугал.

Аквилина, успевшая отступить шагов на пять вглубь коридора, вдруг обернулась.

– Домнэ Олаф? – удивленно протянула она и тоже густо покраснела.

Олаф кивнул, а затем задержал на Аквилине взгляд и сочувственно вздохнул. Ну вот зачем она вздумала в таком состоянии бродить по кораблю? Каково ей было лазить по крутым узким трапам с рукой на перевязи? И вообще, почему она была в больничном халате?

– Что ты тут делаешь? – спросил он, не удержавшись.

Аквилина вздрогнула, торопливо потянулась здоровой рукой к волосам, затем сделала ею неловкое движение, словно пытаясь поправить несуществующую накидку.

– Я... – растерянно пролепетала она и зарделась еще больше. – Не знаю, домнэ Олаф...

Олаф тоже растерялся. Внезапно ему пришло в голову: а ведь он почти ничего не знает об обычаях Вестготского королевства! А что, если тамошним женщинам зазорно появляться перед мужчинами с непокрытыми головами? Догадка эта выглядела вполне правдоподобно: Олаф точно знал о таких обычаях у греков и других восточных народов.

– Послушай, Аквилина... – решился все-таки он. – О каких «пустынниках» ты говорила? Кто это такие?

Аквилина зарделась пуще прежнего, опустила глаза.

– Ну... – пробормотала она едва слышно. – О них африканские гости между собой говорили, а я услышала. Какие-то чужаки будто бы – на вид страшные, живут в шатрах и колесу молятся...

– Колесу? – удивленно переспросил Олаф. – Как это?

– Не знаю... – с сожалением откликнулась Аквилина. – Я это не совсем разобрала, домнэ Олаф. У африканцев всегда словно каша во рту.

Олаф задумчиво хмыкнул, с сомнением пожал плечами.

– Послушай, так, может, ты что-то неверно поняла?

В ответ Аквилина решительно помотала головой.

– Нет-нет, домнэ Олаф! Это они точно говорили. Колесо, да! – тут она на мгновение замолчала, а потом вдруг всплеcнула руками: – Ой, а я вот что еще вспомнила, домнэ Олаф! Те пустынники будто бы лица под платками прячут, а если кто их без платка увидит, того они сразу убивают!

Едва Олаф услышал о платках на лицах «пустынников», как всё ему тотчас же сделалось ясно. Об этом странном обычае одного из кочевых африканских племен он знал от одного из отцовских друзей-моряков, не понаслышке знакомого с Африкой и ее народами.

И тогда Олаф облегченно улыбнулся и уверенно заявил:

– Понятно. Кажется, я их знаю. Это наверняка имошаги, народ пастухов с мавретанских гор. Они, конечно, воевать умеют, но с римлянами давно ладят.

Аквилина недоверчиво посмотрела на него, но все-таки кивнула.

* * *

Дальнейший разговор получился скомканным и недолгим. Аквилина упорно прятала от Олафа взгляд, то и дело краснела и всё время пыталась поправить на голове воображаемую накидку. Так и не поняв, отчего она смутилась, Олаф на всякий случай поспешил уйти. Напоследок он, разумеется, пожелал Аквилине скорейшего выздоровления и еще раз заверил ее, что ничего дурного ни с кем в Карфагене не случится. Та совсем опустила глаза и робко улыбнулась ему в ответ.

Обратно в кубрик Олаф, конечно же, не пошел. Неотложных ботанических дел у него больше не было, да и смущать Аквилину своим присутствием совершенно не хотелось. Вместо этого он отправился наверх – к их с Танни любимым перилам. О недавнем разговоре про «пустынников»-имошагов он вроде бы и не забыл, но теперь воспринимал его как нечто забавное, не заслуживавшее серьезного отношения. Гораздо больше Олафа тревожила царившая в кубрике жара. Для сушки растений она была, пожалуй, даже кстати, но вот о судьбе так удачно добытого клюва гигантского кальмара поневоле приходилось беспокоиться. По-хорошему, его следовало бы как можно скорее поместить в спирт. Вот только спирта-то у Олафа как раз и не было: те немногие запасы, которое он берег на всякий случай, пришлось потратить на паука и насекомых, пойманных Танни. Университетский же спирт хранился в трюме, в наглухо закупоренной бочке, открывать которую было строжайшим образом запрещено. Это для Олафа, для Танни, для их однокурсников-«естественников» – да и то, по правде сказать, не для всех – винный спирт был прежде всего жидкостью для хранения зоологических и ботанических сборов. А моряки – те относились к нему совсем иначе. С некоторых пор они знали спирт как хмельной напиток – может быть, и не самый вкусный, но зато невероятно забористый. Так что резон у запрета, увы, был. И в довершение всего, грузами на «Дон» ведал не капитан, а второй офицер корабля – по слухам, человек строгий и несговорчивый.

Олаф медленно поднимался по трапу, размышляя о злополучном спирте и никак не находя хорошего способа его раздобыть. Собственно говоря, и наверх-то он отправился сейчас не просто так – а чтобы проветрить голову свежим морским воздухом и, может быть, заставить ее лучше соображать.

Поднявшись на уровень верхней палубы, Олаф оказался в хорошо знакомом коридоре, у самой двери капитанского салона. На мгновение он остановился. Подумалось вдруг: может быть, все-таки попытаться поговорить с сэром Гарваном? Мысль эта, однако, была тут же решительно отброшена. Сэр Гарван был хорошим знакомым отца, и злоупотреблять этим явно не следовало. И Олаф, не без сожаления оставив капитанский салон за спиной, зашагал по коридору в сторону выхода – мимо каюты Танни и Серен, мимо еще недавно тайного, а теперь уже узаконенного пристанища Родри, мимо перенаселенной сверх всякой меры каюты «инженерных девушек»... Сейчас каюта, видимо, была пуста: во всяком случае, из-за ее двери в коридор не долетало ни звука.

Жилые каюты Олаф миновал, не сбавляя скорости. Зато шагах в трех от выхода внезапно остановился.

По правую руку от него сейчас находилась дверь в лазарет – широкая, белая, украшенная красным крестом. Дверь, о которой он почему-то совсем позабыл – и, похоже, напрасно. Уж у мэтра Кая-то спирт должен был иметься!

Приободрившись, Олаф решительно постучал в дверь. Ни звука не донеслось изнутри в ответ. Немного подождав, он постучал еще. Увы, ответом по-прежнему была тишина.

Вообще-то это было предсказуемо. Жившую в лазарете за перегородкой Аквилину Олаф только что встретил внизу, возле своего кубрика. А мэтр Кай, и без того не имевший привычки неотлучно находиться в лазарете, в последнее время очень много времени проводил на камбузе. По слухам, там они вдвоем с коком пытались сделать по-настоящему съедобной защищающую от цинги, но люто ненавидимую всей командой «Дон» квашеную капусту.

С досадой поморщившись, Олаф отошел от лазарета. Затем, чуть поколебавшись, снова вернулся. И, еще раз постучав в дверь, громко позвал:

– Мэтр Кай!

– Там никого нет, Олаф, – неожиданно раздалось у него за спиной.

– А, это вы... – неуверенно откликнулся Олаф, оборачиваясь. Голос он узнал сразу, но так и не смог решить, как правильно обратиться к его обладательнице: госпожа Зои или все-таки леди Эмлин?

Та молча кивнула в ответ и вроде бы чуть приметно улыбнулась.

– Да я вот хотел попросить у мэтра Кая немного спирта, – зачем-то принялся объяснять Олаф. – А то клюв по такой жаре того и гляди протухнет.

– Вот как? – загадочно усмехнулась его собеседница, и Олафу вдруг почудились лукавые искорки у нее в глазах.

– Я ничего такого... – смешался он. – Госпожа Зои!..

Назвать леди Эмлин настоящим именем он все-таки не решился.

– Я и не сомневаюсь в вашей правдивости, дорогой Олаф, – неожиданно улыбнулась та. – Просто с недавних пор это зелье сделалось у нас невероятно популярным.

Олаф недоуменно посмотрел на нее, хмыкнул, пожал плечами.

– Держите, – продолжила леди Эмлин. С удивлением Олаф увидел в ее протянутой руке склянку, полную бесцветной прозрачной жидкости. На склянке красовалась крупная размашистая надпись «Spiritus vini».

– Винный спирт? – ошарашенно пробормотал он. – Но откуда он у вас, госпожа Зои?..

– А вот как раз отсюда, – откликнулась леди Эмлин, кивнув на дверь лазарета. – Я потом повинюсь перед мэтром Каем...

Оборвав фразу, она загадочно посмотрела на Олафа, покачала головой и вдруг широко улыбнулась:

– Нет-нет, дорогой Олаф, к похищению этой склянки я не причастна!

Олаф торопливо мотнул головой в ответ.

– Я и не сомневаюсь... – начал было он и вдруг замолчал. Надо же было умудриться слово в слово повторить фразу леди Эмлин!

Та, похоже, это тоже заметила.

– Выходит, мы друг другу доверяем? Вот и славно! – весело откликнулась она.

Растерянно кивнув, Олаф удивленно посмотрел на леди Эмлин. Та выглядела сейчас как-то очень уж непривычно: она была оживлена, много улыбалась, на щеках ее играл яркий румянец.

Должно быть, выражение его лица оказалось очень красноречивым – во всяком случае, для леди Эмлин оно не осталось незамеченным.

– Не гадайте, Олаф! – рассмеялась она. – Я весела, потому что у меня сегодня очень много добрых новостей. И держите же склянку – а то я могу и раздумать!

Спохватившись, Олаф торопливо поблагодарил леди Эмлин, затем принял посудину из ее руки.

– Что ж, успехов вам! – кивнула ему леди Эмлин и вроде бы собралась уходить.

Олафс сожалениемвздохнул.Непонятно откуда взявшийся у леди Эмлин спирт из лазарета, ее необычно приподнятое настроение – всё это были загадки, на которые не находилось ответов. Между тем любопытство не давало ему покоя.

– Леди Эмлин! – вдруг вырвалось у него.

Та вздрогнула. От недавней безмятежной веселости на ее лице не осталось и следа.

– Откуда вы знаете?

Мысленно Олаф схватился за голову. Надо же было ему так опростоволоситься! До сих пор он был почти уверен, что леди Эмлин в курсе своего недавнего «разоблачения», – и, как оказалось, заблуждался!

– Я... случайно подслушал, – запинаясь, соврал он и тут же добавил: – Но я никому не говорил и говорить не собираюсь.

Леди Эмлин задумчиво, даже как-то оценивающе посмотрела на него, затем кивнула.

– Хорошо. Мы ведь решили, что доверяем друг другу.

Олаф немного перевел дух. Чувство вины, впрочем, его не оставило.

– Родри утихомирился совсем, – вдруг сказала леди Эмлин. – Из каюты почти не выглядывает.

– Так на нем же теперь танэды, – осторожно произнес Олаф в ответ. – Ни по чужим каютам не полазить, ни даже штаны не подвязать.

Леди Эмлин задумчиво кивнула.

– Да, вы правы, – согласилась она после небольшой паузы. – И все-таки это подозрительно. Не думала, что он окажется таким покладистым.

– Это же хорошо, – откликнулся Олаф.

Леди Эмлин снова кивнула.

– Наверное.

В ответ Олаф заставил себя улыбнуться.

– Конечно, хорошо, – повторил он, стараясь, чтобы это прозвучало как можно увереннее. Глядя на помрачневшую, грустную леди Эмлин, он чувствовал себя виноватым перед ней и сейчас как умел пытался ее поддержать.

Леди Эмлин тоже улыбнулась – и, похоже, тоже с усилием.

– Наверное, я слишком подозрительна, – задумчиво проговорила она. – Но такова моя обязанность – вовремя замечать опасности и стараться их предотвращать.

– Мне тоже иногда мерещатся опасности, – вдруг решился Олаф. – Но на самом деле... Я вот когда услышал от Аквилины о пустынниках в Карфагене, знаете как насторожился! А потом оказалось, что это самые обычные горцы-имошаги.

И тут леди Эмлин вдруг встрепенулась.

– Что еще за пустынники?

Олаф с изумлением воззрился на нее. Перед ним стояла совсем новая, не виданная им прежде леди Эмлин – уверенная в себе, собранная, деловитая.

– Рассказывайте, Олаф!

Немного недоумевая, Олаф принялся добросовестно вспоминать:

– Аквилина сказала, что слышала в заезжем доме о каких-то пустынниках. Будто бы они теперь распоряжаются Карфагеном.

Леди Эмлин кивнула.

– Что-нибудь еще она говорила?

На мгновение Олаф задумался.

– Да, – подтвердил он. – Что они живут в шатрах и молятся колесу.

Леди Эмлин неожиданно нахмурилась.

– Еще что?

– Что они страшные на вид и что мужчины у них закрывают лица... – продолжил Олаф. – Я же говорю: это имошаги – а у них с Карфагеном договор...

При слове «договор» леди Эмлин чуть заметно усмехнулась, но затем опять кивнула.

– Похожи, верно, – согласилась она. – Шатры, закрытые лица... Но ведь имошаги, если я ничего не путаю, никогда не молились колесу.

Олаф лишь пожал плечами. Ответ у него в голове уже имелся.

– Ну так ведь сама Аквилина их не видела. Она лишь вспомнила разговор африканских гостей. А те – да мало ли что они болтали!

Леди Эмлин загадочно посмотрела на него, немного помолчала, затем слегка улыбнулась.

– И все-таки хорошо, что вы мне это рассказали, – вымолвила она наконец.

Глава 24. «Смотрите, яхта!»

Переубеждать Олафа леди Эмлин не стала. Раз он решил, что успокоил ее, что загладил свой промах – значит, так тому и быть! И то, что он счел свой рассказ не сто́ящим внимания, сейчас тоже оказалось кстати. Тревожиться раньше времени студентам было бы совершенно ни к чему. Тем более что, возможно, для беспокойства и правда не было особых причин.

И все-таки рассказ о «пустынниках»-имошагах леди Эмлин обеспокоил. Новость, хотя и подслушанная в заезжем доме, определенно не выглядела досужей болтовней выпивох. Очень уж хорошо укладывалась она в слышанное прежде – о вновь объявившейся аравийской «пророчице» Саджах и о ее последователях – поклонниках «небесного колеса». Одно только смущало в рассказе Олафа: где была Аравия и где – имошаги!

И еще одна загадка не давала ей сейчас покоя. Точно ли в подслушанном Аквилиной рассказе речь шла именно о «настоящем», африканском, Карфагене? Был ведь еще один город с таким же названием – как раз в Вестготском королевстве, на его средиземноморском побережье, вроде бы основанный там когда-то давным-давно карфагенянами, а ныне пребывавший в глубоком упадке. Правда, появление и Саджах, и имошагов в Испании выглядело еще менее правдоподобным, чем в африканской столице. Но зато тогда леди Эмлин могла бы не так тревожиться за своих «естественников» – за Олафа, за Серен и, конечно, за Этайн.

Прежде леди Эмлин, пожалуй, попыталась бы разобраться в рассказе Олафа сама – и, наверное, начала бы с допроса Аквилины. Но на этот раз ей почему-то нестерпимо хотелось поступить иначе – сначала поделиться и новостью, и своими догадками с Гундульфом. Вроде бы была тому и причина: ведь именно он первым поделился с ней рассказом о Саджах и «небесном колесе». Впрочем, леди Эмлин в глубине души понимала, что обманывает себя, что движет ею сейчас вовсе не холодный рассудок. Понимала – и изо всех сил гнала эту неуместную мысль прочь.

Гундульфа она отыскала на любимых перилах Этайн и Олафа – тот, устроившись на них, сидел неподвижно и задумчиво смотрел на поднимавшийся из трубы «Дон» темный угольный дым.

– Доминэ Гундульфэ! – позвала она, неслышно подойдя к нему почти вплотную.

Гундульф вздрогнул, обернулся. В следующий миг лицо его расплылось в добродушной, приветливой улыбке.

– А, это ты, домина Зои...

Леди Эмлин сдержанно улыбнулась ему в ответ.

– Я хотела с тобой поговорить... – осторожно начала она.

– Присаживайся, – беззаботно прогудел Гундульф в ответ и показал рукой рядом с собой.

Кивнув, леди Эмлин устроилась на перилах – не совсем вплотную к нему, но неподалеку.

– Небо красивое, – проговорила она, с ужасом ощущая, как ее щеки начинают пылать.

– Красивое, – тут же согласился Гундульф. – А я наслаждаюсь вот этим зрелищем, – он показал взглядом на дымящую корабельную трубу. – Кто бы мог подумать, что пар способен заменить собой и ветер, и силу гребцов!

Леди Эмлин привычным усилием сдержала улыбку. Даже ей, повидавшей на своем веку множество чудес, принесенных на Придайн леди Хранительницей, «Дон» до сих пор была в диковинку. А что сказал бы Гундульф, увидь он электрический фонарь или духовую баллисту? Неожиданно в голову леди Эмлин ворвалась совсем шальная мысль: вот взять бы да всё это ему и показать – а потом посмотреть на его изумленное лицо!

Разумеется, с мыслью этой тут же пришлось проститься. Показывать без нужды такие вещи посторонним было просто недопустимо, да и вообще она ведь пришла к Гундульфу совсем за другим – обсудить новость о карфагенских «пустынниках»! Вот только исполнить это оказалось куда сложнее – и дело было, как ни странно, в самой леди Эмлин. Еще совсем недавно она намеревалась заговорить с ним напрямую – а теперь никак не могла на это решиться.

Укоряя себя за малодушие, она решила действовать иначе – так, как ее когда-то учили в школе скрибонов. И, действительно, так ей оказалось проще.

– А я вот вышла полюбоваться морем, – изобразив на лице безмятежность, проговорила она. – Ну и заодно расспросить тебя немножко о родине.

Леди Эмлин пристально посмотрела Гундульфу в глаза, чуть помолчала.

– Скажи, Гундульф, – произнесла она затем. – Ты ведь бывал в Картаго Спартарии. Там красиво?

Лицо Гундульфа помрачнело.

– Там мало красивого, Зои. После Свинтилы город так до конца и не оправился. Сплошные развалины – а среди них козы и их пастухи. И над этим всем торчит новый собор – его, разумеется, нужно было построить первым делом, – тут губы Гундульфа изогнулись в язвительной усмешке.

– Да... – задумчиво произнесла леди Эмлин. – Про войну Свинтилы с Восточным Римом и про устроенное им разорение слышали и у нас в Британии.

– Мои предки в том походе не участвовали, – хмуро откликнулся Гундульф. – Это всё, что я могу сказать тебе в свое оправдание.

И тут леди Эмлин вновь ощутила, как ее лицо заливает краска – уже не от той дурной робости перед Гундульфом, что охватывала ее недавно, а от самого настоящего горького стыда – и за нечаянно брошенный ему незаслуженный упрек, и за свою неискренность.

И все-таки задуманное следовало исполнить. Мысленно проклиная себя, она как бы невзначай спросила:

– Интересно, кто там теперь живет? Какие-нибудь варвары вроде африканских имошагов?

Гундульф пожал плечами, потом покачал головой.

– Откуда им там взяться? Нет, дорогая Зои, там живут обычные римляне – ну вот такие, как наша Акилина или ее незадачливый жених Пелагиу.

Леди Эмлин задумчиво кивнула. Утешительная догадка об испанском Карфагене – Картаго Спартарии, как его называли римляне, – не то чтобы опровергалась совсем, но становилась совсем малоправдоподобной. Конечно, за последнее время там могло всё измениться – но слова Гундульфа были очень весомы. Одно дело, если бы имошаги год за годом медленно переселялись в Испанию, и совсем другое – большие толпы африканских кочевников, переправляющиеся через Средиземное море, да еще и незаметно для всех.

– Гундульф, мне не нравится эта новость о «небесном колесе», – решилась наконец она. – Вот об этой странной пророчице – а теперь еще и об имошагах.

Тот непонимающе посмотрел на нее.

– Имошаги-то тут при чем?

И тогда леди Эмлин наконец решилась отбросить все недомолвки.

– Аквилина слышала, будто бы в Карфагене всем заправляют какие-то кочевники, закрывающие лица.

– Точно не в нашем, – сразу же отозвался Гундульф, а затем надолго задумался.

– Странно, – наконец произнес он. – Был у меня один знакомый, живший в тех краях. Имошагов он немного знал. Рассказывал об их вере – там и язычники вроде бы были, и иудеи. Но «колесо» – это совсем другое. Саджах – аравитянка. Где Аравия, и где имошаги!

Они снова помолчали.

– Я боюсь за них, Гундульф, – внезапно призналась леди Эмлин. – За Этайн, за Олафа, за эту смешную, бестолковую Серен. Но у меня нет власти, чтобы воспрепятствовать их высадке. И нет оснований. Когда мы отплывали, считалось, что в Карфагене всё спокойно.

– А ты, Зои? – откликнулся тот. – Разве ты не будешь с ними? И, в конце концов, там ведь вроде бы не война и не смута с погромами.

Леди Эмлин покачала головой.

– Я не знаю. Девочек-инженеров тоже нельзя бросать. В Карфагене меня должны были сменить, а теперь я не уверена, что это случится. А Египет – он ведь совсем рядом с мусульманами.

– Думаешь, магометане посмеют нарушить договор с Кубером? – откликнулся Гундульф.

– Договоры... – вздохнула леди Эмлин. – С имошагами, с Халифатом... Ты же понимаешь им цену!

На мгновение Гундульф задумался.

– Ну слушай, Зои. Там же на египетской границе стоят африканцы и их союзники. Это сила.

Леди Эмлин грустно кивнула – не притворяясь, искренне.

– Я это понимаю, Гундульф. И уж конечно, точно не оставлю без своего присмотра великолепную. Но...

Леди Эмлин замолчала, так и не договорив. Ссылаться на предчувствия казалось ей непростительной глупостью.

– Зои, я понимаю насчет Халифата, – вымолвил Гундульф. – Но с этим «колесом», по-моему, всё иначе. Саджах уже не та. Она глубокая старуха. В таком возрасте не водят воинства всадников на боевых верблюдах.

– Может, и так, – леди Эмлин покладисто кивнула, хотя спокойнее у нее на сердце не стало.

– Зои!.. – вдруг произнес Гундульф.

Леди Эмлин вскинула на него взгляд, попыталась улыбнуться. Улыбка получилась вымученной и фальшивой – она сама это почувствовала. Ну почему в присутствии Гундульфа она забывает всё, чему ее выучили?!

– Знаешь, Зои, – продолжил между тем тот. – Я ведь тоже сойду на берег в Карфагене. Обещаю: как бы оно ни сложилось, ребят я без присмотра не оставлю! А потом...

Гундульф сделал паузу, пристально посмотрел ей в глаза – и вдруг решительно произнес:

– А потом я обязательно разыщу тебя, Зои, – и отчитаюсь тебе обо всем!

Сердце леди Эмлин вдруг замерло, а потом бешено забилось.

– Не надо, Гундульф... – пробормотала она. – Пожалуйста...

И, не отдавая себе отчета в том, что делает, леди Эмлин вдруг вскочила с перил и устремилась к двери в спасительный коридор.

– Обязательно, слышишь! – крикнул Гундульф ей вслед.

* * *

Весь следующий день непрерывно дул попутный ветер, поэтому «Дон» снова шла под парусами. Паровая машина больше никак о себе не напоминала, и Акилина наконец немного осмелела. Теперь она уже не скрывалась в лазарете, а стала выбираться в коридор и даже на палубу, где почему-то непременно пересекалась со Стеллой. Впрочем, этой странной ведьмочки Акилина больше не боялась – разве что опасалась ненароком сболтнуть ей что-нибудь лишнее и опозориться. Стелла была ни много ни мало дочерью королевского чиновника – и тем не менее обращалась с нею, дочкой простого трактирщика, по меньшей мере как с ровней. Это казалось Акилине подозрительным, очень походило на недоразумение, но в то же время и льстило.

Вот и на этот раз стоило ей выбраться на свежий ветерок, как откуда ни возьмись объявилась Стелла.

– Сальве, Аквилина!

Мысленно Акилина вздохнула: опять этот церковный язык! Спасибо хоть, на сей раз «сальве», а не «аве» – без королевских почестей!

– Привет, Стелла, – добросовестно откликнулась она. Вообще-то Акилина давно уже знала: на самом деле имя у ее новой приятельницы совсем другое. Да и как могло быть иначе, если и Олаф, и Танни уже несколько раз, забывшись, называли при ней Стеллу Серен? Но, разумеется, виду она не подавала. Раз Серен хочется зваться Стеллой – пусть так и будет!

Между тем та радостно сообщила:

– Илет говорит, скоро уже будут Геркулесовы столбы!

Кто такая Илет, Акилина была в курсе: так звали красавицу с бледным лицом и голубыми глазами – судя по всему, самую главную из молодых ведьм. А вот представление о Геркулесовых столбах она имела весьма смутное. Знала лишь, что они находятся где-то далеко на юге и что мимо них проходят британские корабли, направляющиеся в Африку. Но как Геркулесовы столбы выглядят, почему так называются и вообще что из себя представляют – ничего этого Акилина не ведала.

Признаваться в своем невежестве она, разумеется, не хотела: это было бы не меньшим позором, чем брякнуть что-нибудь невпопад. А чтобы не попасть впросак, надежнее всего ей казалось поменьше говорить, держать язык за зубами. Правда, до сих пор это получалось у нее плохо. Когда Стелла обрушивала на нее вопросы, Акилина старалась хотя бы что-нибудь, но отвечать – поступать иначе она просто не умела. А Стелла, как назло, то и дело норовила выпытать у нее подробности о городской жизни, о старинных римских обычаях, о развлечениях при королевском дворе – всё то, о чем Акилина либо вообще не имела представления, либо слышала лишь краем уха. Кто бы только знал, каково ей было выкручиваться, отвечая на все эти вопросы!

– А от Геркулесовых столбов до Карфагена уже совсем рукой подать! – воодушевленно продолжила между тем Стелла. – Представляешь: всего четыре дня – и мы в настоящем, большущем городе!

Акилина попробовала себе представить. Увы, единственным городом, который она до сих пор видывала, был ее родной Порту. Так что в воображении у нее немедленно нарисовались хорошо знакомые улочки и дома, крепостная стена, собор, епископский дворец... Неожиданно для себя Акилина хлюпнула носом, затем по щеке у нее пробежала слеза.

Стелла осеклась, с недоумением уставилась на нее.

– Ты что?...

– Рука болит, – солгала Акилина. Сказать правду – о том, что ей вдруг отчаянно захотелось домой, – она почему-то не решилась.

– Бедненькая! – немедленно откликнулась Стелла. – Очень больно?

Деваться было некуда, Акилина кивнула. И тотчас же, словно в наказание за обман, по ее плечу в самом деле разлилась тягучая, ноющая боль.

– М-м-м... – невольно вырвался у нее жалобный стон.

Стелла с тревогой посмотрела на нее и тихо охнула. А потом вдруг ткнула себе пальцем между шеей и плечом.

– Здесь?

Болело не совсем там, но Акилина на всякий случай кивнула – очень осторожно, боясь еще сильнее растревожить ноющее плечо. Вроде бы обошлось: боль сильнее не стала. Но и не уменьшилась.

Между тем взгляд Стеллы сделался сосредоточенно-задумчивым. Затем она опустила глаза и что-то тихо забормотала – вроде бы на уже привычном «церковном» языке, но почему-то совсем непонятное. Акилина улавливала только некоторые слова: «фракту́ра клави́кулэ», «дуодени́тис», «инфламма́тио» – однако смысл их все равно ускользал. «Заклинание, что ли?» – вдруг подумалось ей. Тут же, словно в подтверждение этой догадки, боль в плече стала быстро утихать.

Еще через мгновение Стелла замолчала. Затем, чуть помолчав, она вновь посмотрела на Акилину и вдруг деловито предложила:

– Вот что, домина Аквилина! Давай я тебя доведу до мэтра Кая!

Акилина удивленно помотала головой.

– Но зачем, домна Стелла? Ты же мне уже помогла! – воскликнула она и, спохватившись, поспешно добавила: – Спасибо тебе большое!

На лице Стеллы промелькнуло замешательство.

– Да вроде не за что, – пробормотала она, пожав плечами, но уже через мгновение вновь оживилась: – Пошли-пошли, не выдумывай!

– Да мне правда полегчало! – отозвалась Акилина. – Вот как ты заклинание прошептала, так сразу и отпустило.

Стелла издала какой-то странный звук.

– Так это же... – начала было она, но, запнувшись, поспешно договорила: – Ладно, помогло – и хорошо!

Вслед за этим Стелла с озабоченным видом приблизилась к Акилине вплотную и бережно поправила ей повязку, поддерживавшую руку.

– Если опять заболит, ты все-таки не молчи! – заявила она.

Акилина осторожно кивнула. Обошлось: плечо о себе не напомнило. Приободрившись, она кивнула еще раз и вежливо произнесла:

– Конечно, любезная домна Монтовия!

Та в ответ вдруг обиженно надула губы:

– Мы же договорились называть друг друга по именам!

* * *

Илет не ошиблась в своих подсчетах: незадолго до обеда на горизонте и правда показались скалистые берега. Конечно, первым их заметил находившейся на мачте марсовый матрос. Похоже, это был с некоторых пор хорошо известный студентам Барах О’Гнив, хотя снизу, разумеется, лица его было не разглядеть.

– По носу земля! – выкрикнул он вдруг и замахал рукой.

Заблаговременно выбравшиеся на верхнюю палубу «инженерные девушки» сразу же оживились. Ллио, самая нетерпеливая, подхватила подол платья и устремилась к трапу, ведущему на ют. Сама Илет, разумеется, никуда спешить не стала. По правде говоря, равнодушной к новости она тоже не осталась – только постаралась не подать виду. Украдкой Илет, конечно, все-таки поглядывала на горизонт – но ничего, кроме висевшего над ним одинокого облачка, различить пока не могла.

Вскоре оживление охватило весь корабль. Зазвучали отрывистые команды офицеров и резкие трели боцманских свистков, моряки засуетились вокруг лебедок, заскрипели-затрещали корабельные снасти. Над средней, самой высокой, мачтой затрепетал штандарт «Дон» – бело-зеленое полотнище с алым силуэтом крылатой женщины и угольно-черным похожим на греческую букву «альфа» «циркулем Неметоны». А немного погодя сверху опять донесся голос марсового:

– По правому борту парус!

Илет еще раз посмотрела на горизонт – и вновь не обнаружила там ничего, кроме одинокого облачка над нескончаемыми зеленовато-синими волнами. Волны играли солнечными лучами, отбрасывали яркие блики, целили ими прямо в глаза. Не выдержав их слепящего блеска, Илет перевела взгляд на палубу, но рябь еще долго мельтешила перед ее взором на фоне светлой древесины досок. А когда ее зрение наконец начало приходить в порядок, Илет устремила глаза вверх – но не на слепящее по-южному раскаленное солнце, а на темные перекладины рей и белые полотнища парусов.

Она еще долго разглядывала мачты и паруса, в который раз пытаясь разобраться в таинственном хитросплетении канатов, ткани и деревянных конструкций. А затем за ее спиной внезапно раздалось звонкое, певучее восклицание:

– Смотрите, яхта!

Вздрогнув, Илет обернулась. Совсем рядом с ней стояла леди Этайн – Танни, как ее звали однокурсники.

Заметив обращенный на нее взгляд, Этайн явно смутилась. Неуверенным движением она потрогала сдвинутые на лоб темные очки, затем ее щеки покрылись странными лиловыми пятнами.

– Извини, Илет... – пробормотала она. – Я забыла, что ты ко мне не привыкла.

– Что ты! – Илет торопливо мотнула головой. – Просто я не заметила, как ты подошла.

Это было хотя и частичной, но правдой: тихих, почти бесшумных шагов сиды она действительно не расслышала. Однако и Этайн тоже не ошиблась: Илет до сих пор так и не смогла к ней привыкнуть. Вот как, например, можно было разглядеть, что расплывчатое белое пятно, виднеющееся у самого горизонта, – это именно яхта, а не, скажем, дромон или большой куррах?

Расспрашивать об этом сиду Илет, разумеется, не стала. Дело было не только в опасении ненароком ту обидеть или рассердить. За последние несколько лет Илет несколько раз ловила себя на том, что плохо различает детали далеких предметов. А признаваться в своем несовершенстве она не была готова ни перед кем.

Чтобы разубедить себя в неприятных подозрениях, Илет принялась следить за светлым пятном далекого корабля. Пятно медленно двигалось на фоне темной полоски все-таки появившейся земли, иногда изменяло свои очертания, то удлиняясь, то укорачиваясь, даже вроде бы постепенно увеличивалось в размерах – но все равно оставалось нечетким, размытым.

– И правда яхта – совсем как наша «Бранвен», – вдруг объявила Дэл. В ответ Илет едва сдержала вздох. Не то что у сиды – даже у Дэл зрение оказалось лучше, чем у нее!

Между тем оживление на палубе «Дон» заметно усилилось. Тут и там раздавались непонятные Илет команды, свистели дудки, грохотала обувь бегущих по палубе людей. Возле самой Илет один за другим пронеслись два плечистых моряка, вооруженных ручными арбалетами. А затем к ней подошел какой-то офицер – судя по выговору и по клановой ленточке с незнакомой расцветкой, бритт из северного королевства – может быть, из Гвинеда, а может, даже и из Алт Клуита.

– Девушки, советую вам перебраться в свои каюты, – вежливо, но настойчиво произнес он.

Этайн с тревогой посмотрела на него и тотчас же покладисто кивнула. Илет тоже забеспокоилась. Покорно уходить, однако, она не пожелала. Все-таки между нею и Этайн была некоторая разница. Сида вроде бы отвечала только за себя, а Илет полагала, что должна заботиться еще и о своих соседках по каюте. А значит, ей следовало узнать о возможной опасности как можно больше.

– Сэр... – решительно начала она и тут же замолчала, устремив на офицера вопросительный взгляд.

– Коллен ап Рис ап Глинн, второй офицер барка «Дон», – немедленно представился тот и холодно поклонился.

– Сэр Коллен, – твердо продолжила Илет, – могу ли я узнать, почему вы просите нас укрыться? Досюда доходят корабли мусульман? Или, может быть, возле Геркулесовых столбов завелись пираты?

В стальных глазах офицера мелькнуло легкое удивление. Уже в следующий миг оно сменилось плохо скрываемым раздражением.

– Не берите в голову, леди, – сухо отозвался он. – Это просто сторожевая яхта, скорее всего даже камбрийская.

– Тогда почему?.. – Илет кивнула на моряка с арбалетом.

– Обычная мера предосторожности, – ответил офицер.

– Такая?

– Да, такая, – в голосе офицера зазвучали металлические ноты.

– Но, сэр...

– Я вам всё сказал, леди. Прошу прислушаться, – не дослушав Илет, офицер коротко поклонился и, развернувшись, направился в сторону юта.

Илет замерла. Пару мгновений она ошарашенно смотрела офицеру вслед. Затем кровь ударила ей в лицо. Жгучая обида комком встала в горле, перекрыла дыхание, капельками слез выступила на глазах.

– Илет, что с тобой? – тихий дрожащий голосок пробился сквозь охватившую ее мутнуюпелену, ворвался в сознание.

Илет медленно обернулась. Дэл испуганно смотрела на нее широко распахнутыми глазами. Чуть поодаль недоуменно переглядывались Брид и Фи.

В следующий миг наваждение развеялось. Илет обвела свою свиту строгим взглядом, недовольно фыркнула.

– Дэл, Фи, спуститесь в каюту, – распорядилась она. – Брид, сбегай за Ллио – и тоже идите вниз.

– А ты?.. – робко пролепетала Дэл.

– А я останусь здесь, – отрезала Илет и, упреждая вопросы, жестко добавила: – Так надо.

– Я тоже останусь, – вдруг твердо произнесла Брид.

Илет грозно зыркнула на нее.

– Брид!

– Я Ни-Лахан, – гордо ответила та. – В моем клане считается зазорным прятаться от опасностей!

– Я тоже Ни-Лахан! – вдруг присоединилась к подруге Фи.

И тут Илет растерялась. Кажется, впервые за все годы учебы одногруппницы, которыми она привыкла править как королева – иногда жестко, но всегда заботливо и справедливо, – взбунтовались против нее. А как поступать в таких случаях, она не представляла себе совершенно. Хуже того, с некоторых пор Илет знала, на что бывает способна такая милая и безобидная с виду Брид. Вот и сейчас на поясе у той красовались знакомые кожаные ножны, из которых выглядывала рукоять боевого ножа.

Пару мгновений они с Брид напряженно смотрели друг на друга. Потом Илет не выдержала – перевела взгляд на Фи. Тотчас же поискала глазами у нее оружие. Не нашла. Даже не поняла, радоваться этому или, наоборот, огорчаться: а ну как девчонка полезет на врагов с кулаками! Потом посмотрела на Дэл. Та угрюмо стояла, нахохлившись, как замерзший цыпленок, но в глазах у нее, похоже, светилась такая же решимость.

Илет отвела от Дэл взгляд, опустила голову. Некоторое время она молча стояла, кусая губы от досады и не зная, что предпринять дальше. Окликнуть Дэл она так и не решилась. Ответ той и так был понятен: «Чем мы, бритты, хуже гаэлов?» Возразить на это Илет точно не смогла бы.

А затем сквозь шум волн и скрип корабельных снастей в ее сознание ворвался встревоженный голос Этайн – такой несвоевременный, такой неуместный:

– Девочки! Послушайте!

Не удержавшись, Илет поморщилась. На миг ужаснулась содеянному – а ну как дочь императрицы сочтет себя оскорбленной! А потом мысленно махнула на всё рукой.

– Илет! – позвала Этайн снова. – Выслушай меня, пожалуйста!

Илет медленно подняла голову, повернулась к сиде. Буркнула недовольно, пряча глаза:

– Чем могу служить, великолепная?

– Давай я схожу к капитану, – просто предложила Этайн. – Попробую его обо всем расспросить. Вряд ли он меня прогонит.

Илет хмуро кивнула.

– Спасибо, великолепная, – выдавила она из себя.

* * *

Сэра Гарвана Танька отыскала наверху кормовой надстройки, на той самой площадке, которая называлась «шканцы» и с которой он обычно командовал кораблем. Прорвалась к нему Танька почти что с боем: совсем молодой, но дюжий моряк, с которым прежде ей не доводилось обмолвиться и словом, решительно заступил ей дорогу. Пропускать ее к капитану он не желал категорически, не помогали никакие уговоры. Скрепя сердце Танька уже настраивалась признаваться моряку в своем родстве с леди Хранительницей, а то и демонстрировать ему свои злосчастные уши, когда сэр Гарван наконец обратил внимание на происходившее внизу трапа. Оборвав разговор со стоявшим перед ним навытяжку пожилым моряком, он заглянул вниз и некоторое время, щурясь, вглядывался Таньке в лицо.

– А, это вы, великолепная, – произнес он наконец и тут же громко выкрикнул: – Кано, пропусти леди!

Едва моряк отступил в сторону, Танька стремглав взлетела на шканцы.

– Что у вас случилось? – с недоумением произнес сэр Гарван, едва она предстала перед ним.

Танька перевела дух, поправила съехавшие на нос очки – и сразу же перешла к делу.

– Сэр Гарван, что у нас происходит? Почему моряки вооружились? Девочки – ну наши студентки-инженеры – очень беспокоятся.

Подумав, она все-таки решилась и для пущей верности добавила:

– А офицер, который к ним подходил, так ничего толком и не объяснил, лишь всполошил их еще больше.

Лицо сэра Гарвана помрачнело.

– Видите ли, великолепная... – осторожно начал он. – Думаю, вам не о чем беспокоиться...

– Точно так же ответил и тот офицер! – запальчиво воскликнула Танька. – А девочки теперь настроены драться – то ли с пиратами, то ли не знаю с кем еще! Вы же не будете запирать их в каюте насильно, правда ведь?

Сэр Гарван ненадолго задумался, затем развел руками.

– Что ж, тайны тут никакой нет, – вздохнул он. – Я объявил тревогу, потому что из пролива вышла сторожевая яхта камбрийской постройки. Их ни с чем не перепутать: очертания корпуса, парусное вооружение... И такой яхте здесь неоткуда взяться. Ни у африканцев, ни у вестготов подобных кораблей попросту нет.

Танька удивленно посмотрела на него.

– Совсем нет? На всем Средиземном море?

Сэр Гарван задумчиво хмыкнул, затем потрогал висевшую у него на груди подзорную трубу.

– Ну не совсем, – произнес он наконец. – Есть, конечно, «Маха» и «Талтью» – наши яхты, охраняющие от арабских набегов побережье возле Александрии. Но они нужны именно там, в Египте, и никто не отправит их к Геркулесовым столбам через всё море. Значит...

– Значит, яхту кто-то захватил, – тут же подхватила Танька.

Сэр Гарван согласно кивнул.

– Именно. Или в Египте случилось что-то очень серьезное. В любом случае неизвестно, что за люди находятся сейчас на ее борту и что нам следует от них ожидать.

– Я поняла, – быстро проговорила Танька в ответ. – Так может быть, я девочкам всё так и объясню?

На лице сэра Гарвана мелькнуло выражение досады.

– Ох, – покачал головой он. – Да говорите им что хотите – только не всполошите их еще больше!.. Вот что вам всем в каютах не сидится?

Мгновение Танька ошеломленно молчала: к такой отповеди от милейшего сэра Гарвана она оказалась совершенно не готова. Однако вспыхнувшее было чувство обиды ей удалось быстро подавить. Конечно, капитан был по-своему прав: незачем девушкам, ничего не смыслящим ни в морском деле, ни в военном, болтаться сейчас на верхней палубе, путаться у команды под ногами!

– Простите, я не хотела быть назойливой... – пробормотала она и, все-таки не утерпев, вдруг выпалила: – Но ведь если они не будут знать, что происходят...

– Это вы меня простите за резкость, великолепная, – ровным голосом отозвался сэр Гарван. – И поверьте: ни вам, ни остальным пассажирам, скорее всего, ничего не грозит. Напасть на такой корабль, как наша «Дон», способен только полный безумец. Тем более – на сторожевой яхте. Вот так им и передайте.

Все еще растерянная Танька безотчетно кивнула в ответ:

– Хорошо, сэр Гарван...

* * *

– Дэл, да что здесь такое происходит?

Ллио смотрела округленными от удивления глазами то на напряженно кусающую губы Илет, то на теребящую рукоять ножа Брид, то на сурово насупленную Фи.

– А ты разве не у капитана была? – недоуменно откликнулась сестра. – Или он тебе ничего не сказал?

– Что ты! – мотнула головой Ллио. – Меня к нему и близко не подпустили!

– А как же Танни? – удивленно откликнулась Дэл. – Она же с ним сейчас разговаривает!

– Леди Этайн? Ну ты сравнила! – Ллио хмыкнула, пожала плечами. – Меня и дочку императрицы!.. – запнувшись, она вдруг бросила настороженный взгляд на Илет и торопливо договорила: – Да я особо и не пыталась – просто забралась наверх, чтобы лучше видеть!

– Ну и как, увидела что-нибудь? – осторожно спросила Дэл.

– Не-а, – махнула рукой Ллио. – А правда, что у вас такое творится?

– Да тут как про корабль заговорили – так моряки сразу и всполошились, – с некоторым недоумением в голосе ответила Дэл. – А девочки уходить вниз отказались – ну я с ними тоже...

Ллио удивленно посмотрела на нее, а затем вздохнула и покачала головой. Конечно, она любила свою сестру – но сейчас на языке у нее прямо-таки вертелось ядовито-ехидное: «А если девочки решат сигануть с борта в море – ты прыгнешь тоже?» Понятное дело, произносить вслух такое Ллио не стала бы ни за что: ни ссориться с подругами, ни обижать Дэл она определенно не желала. Но как же трудно было ей сейчас сдерживаться!

Между тем Илет, только что погруженная в раздумья, вдруг встрепенулась. Бросив быстрый взгляд на Ллио, она тут же устремила его куда-то вверх.

– Что у нас здесь такое происходит?.. – с задумчивой усмешкой проговорила она, а затем вдруг показала рукой в сторону трапа: – Ллио, Дэл! Смотрите: леди Этайн возвращается! Вот сейчас от нее всё и узна́ем!

Ллио невольно последовала взглядом за ладонью Илет – и сразу же в самом деле увидела Этайн. Оказалось, та уже успела спуститься с юта и сейчас направлялась прямиком к девушкам. Она шагала очень быстро, почти бежала – но при этом двигалась легко и бесшумно, словно летела над палубой. И только когда Этайн оказалась совсем рядом, Ллио с удивлением услышала ее сбивчивое, взволнованное дыхание.

– Уф-ф... – шумно выдохнула Этайн, остановившись перед Илет. – Всё, поговорила!

Та заинтересованно посмотрела на нее.

– Что он вам сказал, великолепная?

– Сейчас перескажу, – торопливо откликнулась Этайн. – В общем, с этой яхтой не всё понятно. Она должна была охранять Александрию, но почему-то оттуда ушла.

– Хм... – тихо произнесла Илет.

– Ну да, – продолжила Этайн. – Вот сэр Гарван и решил на всякий случай принять меры: вдруг яхта кем-то захвачена!

Дэл тихо ахнула. Брид и Фи молча переглянулись.

– Так, ясно, – вдруг произнесла Илет. – Ну захвачена – это вряд ли: кто бы ее тогда пропустил мимо Геркулесовых столбов? Уж скорее что-то случилось там, в Египте.

– Сэр Гарван тоже говорил похожее, – почти сразу же отозвалась Этайн. – Но вообще он считает, что бояться нам нечего, что напасть на «Дон» может только безумец.

– А яхта уже недалеко совсем, – вдруг подала голос Дэл. – Смотрите!

С этими словами она простерла руку вперед и чуть вправо.

Ллио глянула, куда указывала сестра, – и невольно замерла от открывшегося перед нею зрелища. Яхта и правда была сейчас как на ладони. Крутобокая, с единственной высокой мачтой, несшей два узких треугольных паруса впереди и широкое косое полотнище сзади, она двигалась под углом навстречу «Дон», быстро приближаясь. Выглядела при этом яхта удивительно знакомо.

– Неужели «Бранвен?» – переведя дух, удивленно вымолвила Ллио. Яхту с таким именем, часто заходившую в Кер-Сиди, она помнила очень хорошо. Правда, та охраняла от непрошеных гостей камбрийское побережье и вряд ли могла бы оказаться так далеко от Британии.

– «Маха», – неожиданно откликнулась Этайн. – Смотри, у нее на штандарте нарисован конь с развевающейся гривой! А у «Бранвен» там женская голова в королевском венце.

Увы, сама Ллио никакого коня пока еще не видела: с такого расстояния она могла различить лишь размытое светлое пятно на трепетавшемнад мачтой красном лоскуте. Но сиде Ллио, конечно же, поверила не раздумывая. О невероятной зоркости Этайн были наслышаны уже все «инженерные девушки».

– Просто они похожи, как близнецы... – смутившись, пробормотала она и зачем-то уточнила: – Ну как мы с Дэл.

Этайн задумчиво посмотрела нее, потом бросила взгляд на Дэл и улыбнулась. А потом вдруг произнесла – как бы невзначай, мимоходом:

– Может, все-таки спустимся, девочки? А то только мешать будем. Пользы от нас тут все равно никакой.

Илет сдержанно кивнула ей в ответ. И продолжила, обращаясь уже к «инженерным девушкам»:

– Давайте еще чуточку посмотрим – да, может, и правда пойдем? Как думаете?

Ллио с удивлением уставилась на Илет. Кажется, та впервые на ее памяти поинтересовалась мнением подруг перед тем, как принять решение.

Глава 25. О травах и колдовстве

И появление «Махи» на горизонте, и неудачный разговор сэра Коллена с Илет, и визит Танни к капитану – все эти события прошли мимо Олафа. Тот находился в это время в своем кубрике, причем в довольно непривычном для себя обществе – в компании Серен и Аквилины.

С девушками он повстречался как раз по дороге на верхнюю палубу. Те, оживленно переговариваясь по-латыни, спускались по трапу.

Услышав голоса Серен и Аквилины, Олаф невольно замедлил шаг. В прошлый раз встреча с ними – как раз в этом самом коридоре – принесла ему тревожные новости о «небесном колесе» и о загадочном появлении имошагов в Карфагене. И сейчас в его душе шевельнулось неприятное предчувствие.

Но суеверным Олаф быть не хотел. А предчувствия он считал сродни суевериям. И поэтому, немного поборовшись с собой, снова ускорился.

Между тем девушки, уже успевшие спуститься в коридор, его тоже заметили.

– Сальве, Олавэ! – радостно воскликнула Серен, так и не перейдя с латыни на куда более удобный для Олафа камбрийский.

Аквилина, шедшая чуть позади, почему-то покраснела, спрятала глаза, а затем тихим эхом повторила:

– Сальве, доминэ Олавэ.

Олаф посмотрел на нее с легким недоумением, затем на всякий случай оправил одежду.

– Сальве́тэ, – ответил он после недолгой заминки, поздоровавшись сразу с обеими.

– Олаф, миленький, – вдруг промолвила Серен, состроив жалобное личико и даже вспомнив наконец камбрийский язык, – ты нам не поможешь?

Мысленно вздохнув, Олаф украдкой посмотрел на такой близкий трап. Надежда выбраться на свежий воздух у него стремительно улетучивалась.

Вслух он, однако, произнес совсем другое:

– Рассказывай, Стелла. Что у вас такое случилось?

– Домина Аквилина спрашивает про... – Серен неожиданно запнулась, но быстро выправилась, – ну, в общем, про лекарственные травы – а я не помню почти ничего!

Тут Олаф посмотрел на нее с некоторым удивлением. Вообще-то Серен, может, и не блистала ярче всех на занятиях у мэтрессы Анны Ивановны, но круглой невеждой в травах определенно не была.

– Выручишь? – между тем продолжила Серен и устремила на него полные скорбной мольбы округленные глаза.

В глубине души проклиная свое мягкосердечие, Олаф хмуро кивнул.

– Что за травы-то? – спросил он.

– Ну... – промямлила Серен. – Ну те, которые помогают при переломах и ушибах... Чтобы зажило поскорее!

Тут Олаф удивился еще больше. Средства от ушибов были в их курсе травоведения основой основ.

– Так те же ноготки, тот же зверобой, – хмыкнул он в ответ и пожал плечами. – У них в Иберии всё это должно расти.

– А ты не мог бы показать их в своем атласе? – тотчас же оживилась Серен. – Ну домине Аквилине.

Всё еще недоумевая, Олаф пожал плечами:

– Ну ладно...

– Спасибо тебе преогромное! – торопливо прощебетала Серен и зачем-то объявила: – Я ей сказала, что ты разбираешься в травах лучше всех на курсе!

– Перестань, пожалуйста... – смущенно пробормотал Олаф, но затем все-таки сделал приглашающий жест: – Пойдем, домина Аквилина, я сейчас тебе всё покажу...

Пропустив Олафа и Аквилину вперед, сама Серен заходить в кубрик почему-то не захотела – остановилась перед дверью.

– Домна Стелла, – обернувшись на пороге, испуганно пролепетала Аквилина, – пойдем вместе, пожалуйста!

– Серен, заходи же! – почти одновременно крикнул Олаф.

Та вздохнула, однако послушалась: вошла в помещение кубрика следом за Аквилиной и даже притворила за собой дверь. С некоторым недоумением Олаф заметил на ее лице выражение крайней досады. Однако уже через мгновение он вроде бы сообразил, в чем дело. Ох, угораздило же его назвать Серен настоящим именем, а не Стеллой!

– Устраивайтесь вон там, – стараясь говорить как ни в чем не бывало, Олаф показал рукой в сторону большого стола.

– А на чем? – озадаченно спросила Серен. Вид у нее сделался, пожалуй, даже еще более недовольным.

– А там рядом со столом сундук стоит. Как раз обе и поме́ститесь, – поспешно пояснил Олаф, перейдя с камбрийского на латынь. Уже в следующее мгновение он спохватился: сказанная фраза прозвучала очень уж двусмысленно. Брякни он подобное в разговоре со своими сестрами – те бы сейчас нахохотались вволю!

Гостьи, однако, смеяться над Олафом и не подумали. Аквилина непонимающе посмотрела на него, потом вдруг потупила взор, но так и не проронила ни слова. А Серен состроила унылую гримасу и недовольно фыркнула:

– Неужели у тебя даже стула не найдется – хотя бы для домины Аквилины? Она, между прочим, дочь хозяина заезжего дома!

Олаф растерянно помотал головой. Стульев у него в кубрике и правда не было. Сам он всё это время прекрасно обходился койкой и сундуком. И, по правде сказать, не очень понимал, чем тяжелый, устойчивый сундук хуже хлипкого стула, так и норовящего опрокинуться во время качки.

– Ну садитесь тогда на мою койку, – предложил он. – А я пока атлас достану.

Серен повертела головой по сторонам, потом немного постояла с сосредоточенно-задумчивым видом. Наконец она изрекла всё на той же правильной, классической латыни:

– Садись на ложе, домина Аквилина! – и тотчас же с размаху плюхнулась на койку сама.

«Там же нет матраса!» – мелькнула в голове у Олафа пугающая мысль. Но предпринять он, конечно, уже ничего не смог. Раздался глухой стук, а следом за ним – громкий крик Серен, сразу и жалобный, и возмущенный:

– У-у-у! Да как ты на этом только спишь?!

Аквилина и Олаф дружно ахнули. Олаф стремглав бросился к Серен, испуганно склонился над ней. Та, раскрасневшаяся и взъерошенная, сидела на койке, скособочившись, и яростно терла себя пониже спины.

– Сильно ушиблась? – спросил Олаф первым делом.

Серен медленно приподняла сморщенное в обиженной гримасе лицо, блеснула узкими щелками заплаканных глаз.

– Мог бы и предупредить! – громко всхлипнула она и отвернулась.

Следом за Олафом к Серен подоспела и Аквилина.

– Давай помогу встать! – деловито предложила она на своей странной латыни.

– Не надо тебе, – тихо пробурчала Серен. – Руку растревожишь.

Спохватившись, Олаф сам протянул Серен руку. Та, однако, равнодушно посмотрела на нее и покачала головой:

– Я лучше посижу. Можно?

Взгляд у Серен был по-прежнему насупленным, но злости в нем вроде бы уже не было.

Олаф машинально кивнул. Потом, спохватившись, предложил:

– Давай я за мэтром Каем сбегаю.

В ответ Серен снова покачала головой.

– Не надо. Не так уж мне и больно, – хмуро буркнула она.

Удивленно посмотрев на Серен, Олаф пожал плечами.

– Как знаешь, конечно, – промолвил он с недоумением, а затем на всякий случай добавил: – Но если что – ты говори, не стесняйся.

Серен сдержанно кивнула, затем выдавила из себя тихое «спасибо». А Олаф еще немного понаблюдал за ней и, более или менее успокоившись, занялся исполнением недавнего обещания. Он отошел к столу, уселся на тот самый сундук и придвинул к себе томик Диоскорида.

Олаф довольно долго изучал книгу, медленно перелистывая страницу за страницей. При этом он непрестанно произносил причудливые греческие слова, похожие не то на заклинания, не то на ругательства.

– Так, элелисфа́кон, эдюо́смос эме́рос, эдюо́смос агри́ос, калами́нтэ... – бормотал он себе под нос. – Это всё не то, пожалуй... А, вот оно! Нет, тоже не подойдет...

Аквилина поначалу стояла возле койки Серен, а затем тихонько перебралась поближе к столу. Там она устроилась за спиной у Олафа и принялась через его плечо рассматривать книгу.

Почувствовал ее присутствие Олаф почти сразу же: то ли заметил упавшую на него тень, то ли услышал сосредоточенное дыхание позади себя.

– Я сейчас ищу про зверобой, – тут же пояснил он. – У Диоскорида он описан довольно неплохо, хотя и кратко.

Зверобой Олаф тоже назвал по-гречески – «ипе́рикон»: так уж случилось, что в научную латынь, которой пользовались в Университете, пробралось немало греческих слов. Увы, исконного латинского слова для обозначения этой травы он не знал, а ни бриттского, ни ирландского, ни скандинавского названия Аквилина не поняла бы уж точно.

– И-пе-ри-кон, – медленно, старательно повторила Аквилина, а затем смущенно спросила: – Любезный домнэ Олаф, а что это такое – иперикон?

– Да это растение такое – я сейчас покажу, – Олаф, как раз нашедший наконец нужную страницу, приподнял книгу над столом и обернулся. – Вот, с желтыми цветками!

Аквилина устремила взгляд на красовавшийся на странице пышный куст, немного подумала, а затем вдруг разочарованно протянула:

– А-а-а... Так это же просто ива́нова трава!

Олаф удивленно приподнял брови.

– Иванова? – переспросил он. – Странно.

Аквилина столь же удивленно посмотрела на него и спросила:

– Почему странно, домнэ Олаф?

– Ну так у других народов он называется совсем иначе, – с готовностью отозвался тот. – В Камбрии, например, его знают как эйри́нллис, «золотую траву», – потому что у него цветки отливают золотом. Для гаэльских друидов он а́ла буи́ – «желтый лебедь» – по той же самой причине. А в Ругаланне – родной стране моей матери – ведьмы-травницы зовут это растение ха́рбайн, то есть «твердая кость», потому что оно укрепляет кости и помогает им срастаться после переломов. Как раз то, что тебе, домникелла Аквилина, сейчас и надо.

Незаметно для себя Олафувлекся. Вскоре он уже обстоятельнорассказывал Аквилине о разнообразных лечебных свойствахзверобоя, о времени его сбора, о способах заготовки.Не преминулОлафупомянутьи о его ядовитости, в том числе о загадочном свойстве вызывать у животных белой мастиболее сильные отравления, чем у их черныхсобратьев.

– Правда же, удивительное растение! – патетическивоскликнул он,завершая свой пространный рассказ.

В ответ Аквилина тихо вздохнула.

– А у нас ивановой травой разную нечисть отгоняют, – сообщила она затем и, прикрыв в последний момент рот ладонью, широко зевнула.

И тут Олафа захлестнула обида. Она была, конечно, совсем глупой, приличествующей разве что несмышленому ребенку – но как же трудно оказалось с ней справляться! Некоторое время он все-таки крепился, но, как назло, Аквилину вскоре угораздило зевнуть еще раз.

– Ну вот... – вырвалось у Олафа. А на языке у него вовсю вертелось горькое: «И для кого только я всё это рассказывал!»

По счастью, слова упрека он все-таки сумел удержать в себе. Но Аквилина все-таки почувствовала неладное – и уже в следующий миг встрепенулась.

– Что ты, что ты, любезнейший домнэ Олаф, – испуганно воскликнула она. – Мне былоочень интересно!Правда, я не поняла многих ученых слов, но все равно... – тут Аквилина запнулась, а потом зажмурилась и одним духом выпалила:– А картинки в этой книжке – они такие замечательные!

Олаф хмуро кивнул. Он-то как раз отчетливо видел в этом изображении зверобоя несколько грубых ошибок и не считал его ни замечательным, ни даже удачным.

– У нас об этой траве тоже ходили разные поверья, – с трудом выдавил он из себя и надолго замолчал.

* * *

Прежде Родри, пожалуй, ни за что бы не поверил, что обязанности слуги могут быть настолько необременительными. Однако с самого возвращения из римского города он до сих пор так и не дождался от леди Этайн ни единого поручения. Всё это время Родри почти безвылазно пребывал в выделенной ему комнатушке, то валяясь на кровати, то слоняясь из угла в угол – одним словом, бездельничая. При этом пленником он себя не ощущал ни в коей мере. В сущности, и в комнате-то никто Родри насильно не держал – вот только разгуливать по кораблю, всё время поддерживая сползающие штаны, ему не улыбалось совершенно. К тому же, однажды испытав на себе кулаки здоровяка Кано, Родри теперь старательно избегал любых встреч с моряками, даже с теми, кому он вроде бы не сделал ничего дурного.

По счастью, большой необходимости покидать комнату у Родри и не было – разве что пару раз за день он украдкой пробегал про коридору до отхожего места и обратно. О еде ему заботиться не приходилось: ее по-прежнему приносили по утрам прямо к кровати то госпожа Зои, то Олаф, а однажды с миской каши явилась даже сама леди Этайн. Впрочем, к тому времени Родри уже успел настолько освоиться в своем новом положении, что даже не особо и смутился. А о том, почему высокородная сида и ее товарищи так старательно его опекают, он предпочитал не задумываться, добросовестно отгоняя приходившие иногда в голову нехорошие предположения и предчувствия.

Однако на этот раз завтрак – он же обед и ужин – почему-то задерживался. Избаловавшись за несколько дней, Родри искренне недоумевал и даже возмущался нарушению сложившегося распорядка жизни. Особенно негодовал его пустой живот, настойчиво требуя привычной утренней кормежки.

Проведя бог весть сколько времени в тщетном ожидании и вволю наворчавшись на безответственную сиду, Родри начал всерьез подумывать о самостоятельной вылазке за едой. Где находилась кухня, он выяснил в первый же день своих скитаний по кораблю. Заправлял на ней пожилой моряк, наружностью своей походивший на римского монаха – прежде всего из-за неимоверной толщины и большой плеши на макушке. Нрава «монах» был самого что ни на есть добродушного, а самое главное – не слишком бдительно следил за запасами продуктов.

План у Родри созрел невероятно быстро – правда, и получился весьма немудреным. Состоял он в том, чтобы незаметно пробраться на кухню незадолго до обеда, отвлечь на что-нибудь «монаха» и его неизменного помощника – веселого краснощекого гвентца, – а затем быстро поживиться содержимым большого котла. Уж что-что, а поглощать пищу, даже самую горячую, Родри умел с невероятной скоростью: жизнь научила. Ну а способов отвлечь внимание ротозеев он знал немерено – и хотя бы один из них должен был сработать непременно.

Вот только осуществлению этого замысла мешал небольшой пустяк. У Родри не было нужной одежды – неприметной и не требующей завязывания узлов. Лучше всего, конечно, ему подошла бы ирландская лейне – длиннющая льняная рубаха, так любимая гаэлами. На «Дон» в свободное от вахт время такие рубахи носили многие моряки-ирландцы – кто со штанами, а кто и просто так. Рыжеволосых среди моряков была едва ли не четверть, а лохматых и вовсе добрая половина, так что Родри, переодевшись в лейне, при беглом взгляде смог бы легко сойти за одного из них.

Увы, способа быстро раздобыть лейне Родри не видел. А всё, чем он располагал сейчас, были шерстяное одеяло да поношенные моряцкие роба и штаны. Штаны, которые с него непрестанно сваливались и которые он не имел возможности подвязать из-за проклятого танэда!

Между тем под ложечкой у Родри сосало все сильнее. Вскоре он начал уже подумывать о том, чтобы махнуть рукой на неподобающий вид иотправиться на кухню закутанным в плед. И все-такитак просто выйти в коридор Родрине рискнул.Сначала нужно было принять меры предосторожности.

На цыпочках Родриподошел к двери. Приложил к нейухо, прислушался.И вдруготшатнулся.

По коридору кто-то бежал – и не один человек, а то ли двое, то ли трое.Топот моряцких башмаков –тяжелый, зловещий – становился всё громче, всё ближе.

Родри настороженно замер. Нужно было переждать, пока моряки пробегут мимо.

Однако звук башмаков неожиданно оборвался.

– Сюда, что ли? – хрипло спросил кто-то по-гаэльски совсем рядом.

– Пойдет, – откликнулся другой голос.

Родришарахнулся к окну, прижалсяк нему – и тут же опасливо отодвинулся.Стёкла для него по-прежнему были в диковинку, раздавитьих и порезаться он боялся не на шутку.

А еще через мгновение дверь распахнулась. В комнату уверенно вошли двое высоченных моряков.

– А ну-ка, парень, подвинься, – деловито распорядился хриплый.

К этому времени Родри узнал обоих – и немного успокоился. Имен этих моряков он не знал, но пересекался с ними несколько раз. И, по счастью, ни разу не попытался облапошить ни одного, ни другого. А значит, те, скорее всего, пришли не по его душу. К тому же у обоих в руках были странные штуковины, больше всего напоминавшие ручные баллисты, – уж для того, чтобы разобраться с Родри, они явно не требовались.

Кивнув, Родри покладисто отступил к кровати и притих. Тем временем хриплый моряк распахнул створку окна, и в комнату ворвался свежий морской воздух. Затем его напарник подошел к стоявшему чуть в стороне от окна сундуку и уселся на него, положив баллисту на колени. Хриплый немного постоял рядом с ним, а затем пристроился на кровать Родри.

– Ну как тебе с нами, парень? – ухмыльнулся он. – Не тесно? Ну уж не обессудь.

Ручищи у хриплого были огромные, а улыбка на заросшем густой темной щетиной лице больше походила на звериный оскал. Разумеется, спорить с ним Родри не рискнул, а почел за благо поддакнуть.

– То-то же, – довольно хмыкнул хриплый и переглянулся с напарником.

На некоторое время в комнате воцарилась тишина. Родри почитал за благо ее не нарушать: так было явно безопаснее.

– О! – подал вдруг голос напарник хриплого. – Никак появилась!

Хриплый поднялся с кровати и осторожно, вдоль стенки, подобрался к окну.

– Точно, «Маха», – объявил он после недолгой паузы. – Однако у дочки Немайн и глаза!

– Известное дело, – напарник равнодушно пожал плечами. – Ладно, Шеа, гляди теперь в оба, а то мало ли что.

– А ты тут зачем? – хмыкнул тот.

– А я слушать буду, – отозвался напарник. – Тоже нужное дело.

Родри неподвижно стоял возле кровати, переводил взгляд с одного моряка на другого и пытался осмыслить происходившее. Пока он понимал лишь, что сейчас творилось нечто из ряда вон выходящее и явно небезопасное. Судя по всему, угроза исходила снаружи, с моря, но от кровати в окно были видны лишь волны да клочок неба над ними.

– Сигналят, – внезапно объявил Шеа.

Родри озадаченно посмотрел на него. Только что прозвучавшее слово было ему совершенно незнакомо и непонятно. Впрочем, моряки говорили между собой по-гаэльски, а относительно своего владения этим языком Родри не заблуждался. Сам он изъяснялся по-гаэльски через пень-колоду – правда, умел изображать при надобности мунстерский и уладский акценты.

– Вижу, – буркнул между тем напарник. – Вроде просят прислать шлюпку.

Шеа вдруг оживился, на его грубом, точно вырубленном из дерева лице прорезалось подобие улыбки.

– Ну что, сворачиваемся? А, Уаллахан?

Напарник мотнул головой, поморщился.

– Обожди пока. Слышишь: дудки-то молчат!

Шеа тут же спрятал улыбку, затем хмуро кивнул. А затем засунул руку в загадочную прорезь на боку своей куртки – и вдруг, к удивлению Родри, извлек оттуда довольно большой сухарь. Повертев сухарь в руке и стряхнув с него на пол соринки, Шеа задумчиво бросил его в рот и захрустел – да так аппетитно, что у Родри потекли слюнки.

Конечно, равнодушно наблюдать за этим зрелищем Родри не смог. И, как ни пытался избегать разговоров с моряками, все-таки не утерпел.

– Слышь, почтенный Шеа, – осторожно произнес он. – У тебя лишнего сухаря не найдется?

Тот грустно развел руками и прошамкал набитым ртом:

– Последний был. Извини, парень.

Родри мрачно посмотрел на него, однако пересилил себя и не проронил ни слова.

Моряки переглянулись, а затем оба, словно сговорившись, вперили взгляды в Родри.

– Эх, парень... – снова зашамкал было Шеа, но тут же, перекрыв его голос, через открытое окно донеслось несколько резких свистков.

– Тс-с... – шикнул на него Уаллахан. – Передаточный!

– Врача к капитану! – словно в ответ ему донеслось из окна.

– Не нам, – немедленно заявил Шеа.

Уаллахан кивнул в ответ.

– Угу. Гарван батюшку Кая требует. Ну да авось скоро и...

Договорить он не успел. Снова раздались звуки свистка – уже другие, совсем непохожие на недавние.

– О! – оживился Шеа. – Отбой!

– Ну пошли, что ли, – облегченно откликнулся Уаллахан, поднимаясь с сундука.

Шеа кивнул, затем отделился от стены, и оба моряка направились к выходу.

Проходя мимо Родри, высоченный Шеа на мгновение навис над ним – и вдруг, чуть наклонившись, хлопнул по плечу.

– Бывай, парень!

Что-тотихозвякнуло, выпав из прорези в его куртке– но ни сам Шеа, ни шедший за ним Уаллахан никак на это не отреагировали: видимо,попросту не заметили. А Родри, разумеется,промолчал. От дармовых вещей, даже бесполезных, он не отказывался никогда.

* * *

Шаги незваных гостей еще не успели затихнуть в коридоре, а Родри уже принялся за неотложные дела. Первым его порывом было закрыть окно: моряки сделать это так и не сподобились. Разумеется, не выглянуть наружу он просто не мог.

Увиденное впечатлило Родри не слишком. Совсем неподалеку от «Дон» обнаружился довольно скромного вида кораблик – всего-то с одной мачтой! На его приподнятой задней части виднелся человек, суетливо размахивавший цветными лоскутками. Еще несколько темных фигурок толпились позади мачты, прямо под широченным угловатым парусом.

Прикинув по ним размер корабля, Родри разочарованно хмыкнул и пожал плечами. Да разве мог этот недомерок тягаться с могучей красавицей «Дон»! И вообще, неужели весь недавний сыр-бор случился из-за такой жалкой посудины?

Немного поворчав себе под нос, Родри наконец закрыл окно. Проделал он это с большой осторожностью: стекло казалось ему невероятно хрупким и ненадежным материалом, уж точно в подметки не годящимся слюде и пергаменту. А управившись с окном – облегченно вздохнул и деловито направился в сторону кровати. Где-то возле нее Родри надеялся найти неведомую вещицу, оброненную моряком.

Поиски, однако, оказались сложнее, чем он рассчитывал. На полу перед кроватью ничего достойного внимания не нашлось: обглоданная куриная кость и выпавшее из подушки перо в счет явно не шли. Пришлось запускать руку под кровать. Стоя на коленях, Родри долго шарил в темноте, прежде чем нащупал на полу нечто маленькое и твердое. При ближайшем рассмотрении находка оказалась крошечным кусочком сухаря. Разочарованно вздохнув, Родри повертел его в руке, а затем кое-как вытер об рукав и отправил в рот. В следующий же миг он скривился от боли: сухарь оказался невероятно твердым.

Тихо выругавшись и на всякий случай ощупав пострадавший зуб, Родри уселся на кровать и принялся уныло перекатывать злополучный сухарь во рту языком. Увы, мягче тот все равно не становился. «Должно быть, у этого Шеа железные челюсти», – хмуро пробормотал Родри – и вдруг ошеломленно замер. Железо! Штуковина, оброненная моряком, звякнула при падении! Она могла быть железкой, медяшкой, даже серебряной монетой – но уж никак не куском хлеба, пусть даже высушенным до каменного состояния. А значит, скорее всего, загадочная вещица до сих пор ждала его где-то под кроватью!

Пришлось снова становиться на колени. На сей раз, правда, Родри оказался удачливее и с первой же попытки наткнулся ладонью на холодный металл. Вскоре в руке у него лежала вожделенная добыча – странный предмет непривычного облика и непонятного назначения. Круглый железный стержень размером с мизинец, сплошь покрытый поперечными рубчиками, заканчивался широким шестигранным набалдашником. На стержень было насажено толстенное кольцо такой же шестигранной формы. Родри быстро обнаружил, что это кольцо можно без особых усилий вращать на стержне, словно колесо на тележной оси. Однако содрать его почему-то не получилось. Кольцо не просто не снялось со стержня: оно даже не сдвинулось с места, словно было заколдовано.

Озадаченно почесав макушку, Родри еще раз подергал кольцо взад и вперед, а затем, так ничего и не добившись, вновь принялся крутить его на стержне – без особой цели, просто занимая себя этой странной штуковиной, как игрушкой. Обороте примерно на десятом он опомнился – и тут же изумленно присвистнул. Расстояние между кольцом и набалдашником явно уменьшилось!

Родри хмыкнул, затем покачал головой. Ни с чем похожим прежде он не сталкивался никогда. Нет, без колдовства тут определенно не обошлось!

Опасливо положив стержень на стол, Родри надолго задумался. Затем на всякий случай прочитал «патер ностер», мучительно припоминая заковыристые латинские слова. После этого троекратно перекрестил подозрительную находку. Для верности наложил на нее еще и знак Гвина. И замер в напряженном ожидании.

Не изменилось ничего – разве что сухарь у Родри в рту сделался наконец помягче и поддался зубам, печально хрустнув напоследок. А заколдованная штуковина так и продолжила лежать на столе.

Немного подождав и так и не приметив ничего подозрительного, Родри осторожно дотронулся до штуковины мизинцем. Пожалуй, ожги та огнем – он ничуть бы не удивился. Но штуковина оказалась чуть прохладной, как самое обычное железо. И тогда Родри, наконец, решился и одним махом ухватил ее в ладонь.

Ничего дурного опять не случилось. А Родри, совсем осмелев, вновь принялся крутить кольцо – теперь уже в другую сторону. И кольцо медленно, но верно поползло прочь от набалдашника. После первой дюжины оборотов оно миновало середину стержня, после второй – достигло его конца, а в начале третьей – внезапно соскочило и с громким стуком шлепнулось на стол.

Родри задумчиво поднял кольцо, посмотрел сквозь него сначала с одной стороны, затем с другой – и вдруг загадочно ухмыльнулся. А затем не торопясь отправился в дальний угол – туда, где который уже день бесполезно валялись злополучные штаны.

Обмотать веревку вокруг стержня оказалось, как Родри и надеялся, делом нехитрым. А вот прочно зажать ее между набалдашником и кольцом получилось лишь с четвертого раза. Зато штаны были теперь надежно подпоясаны и не сваливались – безо всяких узлов!

На всякий случай Родри прошелся с десяток раз из одного угла комнаты в другой, затем подергал за подпоясывавшую его веревку. Наконец, окончательно уверившись в надежности своего изобретения, он осторожно приоткрыл дверь. И облегченно перевел дух.

И наверху, и впереди, сливаясь в сплошной грохот, звучали гулкие шаги, раздавались громкие голоса, но сам коридор был безлюден. Немного подождав, Родри еще раз осмотрелся по сторонам и наконец выбрался наружу. А затем направился в сторону кухни.

Родри жил наверху, в кормовой надстройке. Кухня находилась внизу, в носовой части корабля. Чтобы попасть на кухню, ему предстояло пересечь весь корабль – либо сначала пробежать по верхней палубе, а потом нырнуть в люк, либо сразу спуститься в нижний коридор. Второй путь, хотя он и пролегал мимо жилых комнат моряков, показался Родри более безопасным: сейчас ведь почти все моряки находились на верхней палубе!

Лестницу Родри преодолел без приключений, и даже нижний коридор поначалу и в самом деле оказался безлюден. Увы, вопреки его надеждам, продлилось это очень недолго. Не успел Родри пройти по коридору и десятка шагов, как впереди распахнулась дверь, и перед ним предстала та, кого он хотел бы сейчас повстречать едва ли не меньше, чем злобного силача Кано, – назойливая лохматая ведьмочка с ямочками на пухлых щеках.

Непроизвольно Родри замедлил шаг, а затем остановился и прижался к стене. Тщетно: ведьмочка его все равно заметила.

– Ой! – радостно прощебетала она. – Это вы, господин Родри?

– А, домникелла Стелла! – откликнулся тот, не слишком убедительно изобразив бурную радость. – А я тут гуляю...

Рассказывать ей о своем намерении поживиться едой на кухне Родри, разумеется, не собирался. Не хватало еще, чтобы ведьмочка опять попыталась накормить его вонючей кислой капустой!

Однако та, по счастью, на сей раз ни о чем подобном и не помышляла.

– А мы тут с доминой Аквилиной Олафа слушали, – быстро протараторила она в ответ, почему-то пряча глаза. – Он нам про травы рассказывал.

И Родри с удивлением увидел, что щеки у ведьмочки стремительно принимают ярко-пунцовый цвет.

– А сейчас меня Олаф к сэру Каю отправил, – не унялась ведьмочка. – А то я ушиблась немножко.

– Наверх пойдешь, в лазарет? – машинально уточнил Родри, изобразив сочувствие, – а про себя облегченно перевел дух.

– Нет, – ведьмочка внезапно покачала головой. – Олаф сказал, они с коком сейчас на камбузе колдуют.

Тут Родри напрягся. Кто такой кок, он не имел понятия, а вот слово «камбуз» было ему знакомо: так между собой моряки называли корабельную кухню. И получалось, что отделаться от ведьмочки ему сейчас не светило. Поначалу именно это-то и обеспокоило Родри, причем не так уж и сильно – вызвав чувство досады, но не испугав ни капельки. Чуть погодя, однако, до его сознания дошли слова ведьмочки про колдовство. Вот тогда-то ему уже по-настоящему сделалось не по себе. Сын деревенской знахарки, Родри и без того не сомневался в родстве лекарского и ведьминского ремесел, так что когда о занятии мэтра Кая колдовством заговорила ведьма, пусть даже такая непутевая, как Серен, он поверил ей безоглядно.

Пожалуй, после услышанного правильнее всего было бы отказаться от похода на кухню или хотя бы его отложить. Но по коридору от кухни распространялись такие вкусные запахи, что устоять Родри просто не смог.

– Давай вместе сходим, – решительно заявил он.

Щеки ведьмочки, и без того изрядно покрасневшие, теперь прямо-таки полыхнули огнем.

– Ах, вы так добры ко мне, господин Родри!.. – пролепетала она и, внезапно просияв лицом, торопливо кивнула.

Мыcленно помянув сначала Арауна, а потом сатану, Родри сладко улыбнулся в ответ.

– Ты что хоть ушибла? – спросил он затем на всякий случай. – Идти-то сможешь?

Ведьмочка вдруг смущенно опустила глаза.

– Ну... Смогу, конечно... – тихо промямлила она, глядя в пол.

– Тогда пошли! – откликнулся Родри. Он заметно приободрился: по крайней мере, тащить ведьмочку на руках вроде бы не требовалось.

* * *

Серен ликовала. Молча, не показывая виду, – но так сильно, как с ней давно уже не бывало. Мало того, что ей все-таки удалось оставить домину Аквилину наедине с Олафом, так еще и в коридоре тотчас же повстречался Родри! Ну разве такое могло быть простым совпадением?

Ко всему прочему, Родри не просто столкнулся с Серен в коридоре: он явно обрадовался встрече с ней, а потом даже поинтересовался ее ушибом! Серен тогда даже подумала: а может, сейчас стоило бы немножечко похромать? Вдруг Родри подставил бы ей плечо, а то и подхватил бы на руки? Однако в конце концов не решилась. Убедительно притворяться ей удавалось редко, а позориться перед Родри уж точно не хотелось.

Так что до кухни Серен дошла вполне самостоятельно – правда, все-таки чуть медленнее, чем обычно. Обращаться к мэтру Каю из-за совсем легкого, но при этом очень деликатного ушиба ей не хотелось – а уж демонстрировать его мужчине и вовсе казалось чем-то немыслимым. Да и вообще, не встреться ей Родри по дороге и не растеряйся она так глупо – не пошла бы Серен сейчас ни на какой камбуз, а, наверное, сбежала бы сразу же в свою каюту, благо ни Олаф, ни Аквилина ни о чем не узнали бы и не догадались!

Впрочем, по дороге к камбузу она, похоже, все-таки сумела придумать достойный выход из этого дурацкого положения. Зря, что ли, давеча вскочил у нее на щеке маленький прыщик? Вот на прыщ, в отличие от ушиба, пожаловаться мэтру Каю было вполне можно – и даже, не особо стесняясь, его показать! Так что к двери Серен подошла, будучи уже более или менее успокоившейся и почти уверенной в себе.

Оказалось, Олаф не ошибся: мэтр Кай и в самом деле находился на камбузе. Когда Серен заглянула в дверь, он стоял возле печи, склонившись над большим котлом, увлеченно помешивал в нем варево большим черпаком и одновременно что-то втолковывал корабельному повару – добродушного вида толстяку с большой плешью на макушке и странным прозвищем «кок», похожим на камбрийское название кукушки. Слушая мэтра Кая, повар покладисто кивал, уныло поддакивал и время от времени обескураженно разводил руками.

Тем временем Серен молча стояла на пороге, не смея его переступить. Перебить мэтра Кая она тоже не решалась: тот сейчас и правда до жути походил на колдуна – не нынешнего университетского, а древнего, водящегося с Гвином, Арауном и другими мрачными и зловещими силами. Да и вообще весь запал у нее куда-то пропал. Придумка с прыщиком, которой Серен еще недавно гордилась, теперь стала казаться ей глупой и неуместной. Пожалуй, только присутствие рядом Родри и удерживало ее от того, чтобы развернуться и сбежать прочь.

Зато на самого Родри это зрелище, похоже, не произвело особого впечатления. Пока Серен размышляла, как поступить, тот несколько раз недоверчиво хмыкнул за ее спиной, а потом вдруг весело выкрикнул:

– Доброго дня, почтенный лекарь!

Мэтр Кай вздрогнул, затем повернул голову.

– А, это ты, Родри... – произнес он с явным недоумением.

– Я, почтенный лекарь, – бодро отозвался тот и, чуть отодвинув Серен, протиснулся на кухню.

Следом за мэтром Каем к Родри повернулся и повар. В следующий же миг он громко воскликнул:

– О, кто сюда пожаловал!

В ответ Родри состроил печальную гримасу.

– Оголодал я что-то, – пожаловался он. – Сегодня пожрать-то будет?

Повар удивленно посмотрел на него, затем уверенно кивнул – и вдруг расхохотался:

– Не сомневайся! Когда это толстяк Коллен оставлял вас с пустыми животами?

Мэтр Кай задумчиво посмотрел сначала на одного, потом на другого. А потом с загадочным видом произнес:

– Кстати... Родри, не хочешь ли отведать капустки?

Родри, даром что и так находился далеко от мэтра Кая, резко отпрянул, толкнув плечом притаившуюся сзади Серен. В следующий миг он скорчился в приступе тошноты – недолгом, но очень выразительном.

Справившись наконец с собой, Родри пару раз икнул напоследок, а затем решительно мотнул головой.

– Нет уж, почтенный лекарь! Меня таким уже угощали, – Скривив презрительную гримасу, он кивнул на Серен. – Больше не надо, благодарствую!

Мэтр Кай растерянно замер, уголки его губ надулись и задрожали, как у обиженного ребенка. А повар – тот и вовсе нахмурился, а затем гневно дернул себя за ус. От обычной добродушной улыбки на его пухлом краснощеком лице не осталось и следа.

И, надо сказать, Серен прекрасно поняла их обоих. Сама она сейчас прямо-таки задыхалась от внезапно нахлынувшего жгучего чувства обиды. В памяти ее во всех подробностях всплыла чудовищная сцена на палубе, когда Родри с точно таким же брезгливым видом отверг ее угощение. А она-то, глупая, тогда всё ему простила!

– Значит, не будешь? – с трудом сдерживая рвавшийся наружу гнев, обманчиво спокойно спросила Серен – и пристально посмотрела на Родри.

Тот совершенно безмятежно покачал головой. Зато Серен почувствовала, что окончательно теряет самообладание. Во всяком случае, сил сдерживать себя у нее уже не осталось.

– Господин кок!.. – непроизвольно воскликнула она – и тут же испуганно прижала ладонь ко рту.

– Да, госпожа ведьма, – откликнулся повар и вдруг улыбнулся ей – вполне приветливо и дружелюбно.

Серен облегченно перевела дух: выходит, прозвище «кок» не было обидным! А повар между тем продолжил:

– Может, хоть ты, госпожа ведьма, попробуешь?

И, не дожидаясь ответа, он вдруг запустил черпак в стоявший подле котла большой горшок.

Испытывать судьбу еще раз Серен не решилась.

– Да, конечно же! – преувеличенно радостно воскликнула она. – Будьте добры, мне мисочку!

Повар, разумеется, ей не отказал – навалил капусты щедро, от души: полную миску, да еще и с горкой. А затем указал рукой на дальний угол, где стоял большой стол:

– Присаживайся вон туда, госпожа ведьма!

Выглядело кушанье в миске как-то непривычно – особенно сильно Серен смущал его странный розоватый оттенок. Но, в конце концов, это была всего лишь капуста – да, невкусная, но все-таки терпимая и к тому же полезная, защищающая от цинги! И Серен решилась – под одобрительные взгляды повара и мэтра Кая храбро закинула себе в рот полную ложку.

Уже в следующий миг она ощутила на языке удивительно знакомый привкус. А еще через мгновение по всему ее рту разлилось столь же знакомое жжение. По правде сказать, на сей раз особенно сильным оно не было, но все равно у Серен немедленно выступили слезы на глазах.

– Там же... Это что, имбирь? – испуганно пролепетала она. – Я такое не ем...

– Ага, – гордо откликнулся повар. – Всего лишь крошечная щепотка – и у капусты совсем другой вкус! Понравилось же, верно?

В ответ Серен промычала нечто нечленораздельное. Рот у нее был набит капустой, выплюнуть ее она не смела, а проглотить не могла себя заставить.

Повар, судя по всему, так ее и не понял. А вот мэтр Кай – тот встревоженно посмотрел на нее и сразу же спросил:

– Что-то не так, голубушка?

Тем временем Серен, с горем пополам совладав с собой, все-таки проглотила комок. И неожиданно для себя облегченно перевела дух. Всё оказалось не так уж и страшно. Жжение во рту если и осталось, то не больше, чем после перышка зеленого лука. Зато мерзкого затхлого привкуса, из-за которого и сама Серен, и все ее новые приятельницы воротили нос от капусты, на этот раз не было и в помине!

– Всё в порядке, – сдержанно, всё еще не веря своим ощущениям, откликнулась она.

Мэтр Кай облегченно улыбнулся.

– А я уж испугался, – пояснил он. – Мы тут с почтенным Колленом ап Ллойдом уже который день над ней бьемся! Это же не просто еда, а лекарство...

Он хотел сказать что-то еще, но не успел. За спиной у Серен вдруг раздался громкий топот. А пока она оборачивалась на звук, в распахнутую дверь просунулась взъерошенная голова молоденького морячка.

– У-ф-ф, слава богу! – произнес моряк, шумно дыша и отдуваясь. – Батюшка Кай, а батюшка Кай... Там тебя... это самое... Ну сэр капитан видеть желает!

Мэтр Кай тихо вздохнул.

– Ну что там еще?.. – буркнул он с явной досадой. – Послушай, любезный Иви, а больше сэр Гарван ничего не говорил?

Моряк удивленно посмотрел на мэтра Кая, как будто тот сморозил что-то совсем уж нелепое.

– Дык это ж, батюшка Кай... – пробормотал он. – Там «Маха» из Египта пришла, а на ней вроде как сэр Лладимир хворый... Да ты не слышал, что ли?

«Лл» моряк произнес по-камбрийски, с придыханием, так что имя в его устах прозвучало почти как «Хладимир».

– Не слышал, – отрубил мэтр Кай. – Сейчас приду. Спасибо, Иви.

А Серен ошарашенно уставилась на моряка. «Хладимир»!.. Когда-то Танни объяснила ей, что не нужно так коверкать имя ее старшего брата, что от этого меняется его смысл, становится нелепым... Получалось, брат Танни находился сейчас совсем рядом!

Так и не донеся до рта вторую ложку капусты, Серен торопливо поднялась из-за стола. Повар тут же обеспокоенно посмотрел на нее.

– Спасибо большое, любезнейший господин Коллен, – протараторила она, чудом сумев в последний момент припомнить имя повара. – Было очень вкусно, честное слово! Мне просто очень некогда!

И бросилась к двери.

Еще через мгновение, с трудом протиснувшись между моряком и Родри, Серен выскочила в коридор. А затем стремглав понеслась к трапу. Нужно было срочно сообщить такую важную новость Танни!

Глава 26. «Маха»

Вопреки обыкновению, на перилах Танни не оказалось – впрочем, что там и было ей делать в одиночку? Однако долго разыскивать ее все-таки не пришлось. Переведя дух, Серен огляделась по сторонам и с некоторым удивлением обнаружила столпившихся возле правого борта «инженерных девушек» – Брид, Фи, близняшек и чуть в стороне от них Илет. А затем нашлась и Танни: опершись на борт, она стояла от Илет шагах в трех и, судя по всему, любовалась видневшимся неподалеку кораблем – самой обычной сторожевой яхтой

Быстро подойдя, почти подбежав, к Танни, Серен дотронулась до ее плеча.

– Танни, Танни!

Та обернулась. Глаза у нее, как всегда в солнечную погоду, были спрятаны под темными стеклами очков.

– А, это ты... А я тут яхту рассматриваю. Ты, кстати, Олафа не видела?

– Олафа?.. – Серен вдруг смутилась. Кажется, впервые за всё время в ее голову закралось подозрение: а вдруг Танни и Олафа связывает не просто дружба? Однако обдумывать эту догадку сейчас явно было не ко времени. Нужно было срочно сказать Танни о ее брате – это было важнее!

– Танни, послушай... – решилась она. – Я тут такое слышала – будто бы на «Махе» везут... – Серен сделала короткую паузу, а затем старательно выговорила: – Владимира!

Танни вздрогнула, потом вдруг сдвинула очки на лоб.

– Ладди?

– Ну да, – кивнула Серен.

В следующее мгновение на лице у Танни появилась тревога.

– Почему «везут»? С ним что-то случилось?

Серен задумалась. Потом пожала плечами. И сказала всё, что знала:

– В общем, там к нему мэтра Кая зовут.

Танни растерянно моргнула. Затем ее и без того бледное лицо сделалось совсем белым.

– Ты ничего не перепутала?.. – пробормотала она и, не дожидаясь ответа, охнула: – Что же делать-то?

А вот на этот вопрос ответ у Серен уже был готов:

– Как что? Беги скорее к сэру Гарвану да просись на лодку!

– На лодку?.. – недоуменно повторила Танни, затем чуть подумала – и вдруг просияла лицом: – Точно же! Серен, ты умничка!

И похвала эта оказалась настолько неожиданной и настолько приятной, что Серен позабыла обо всем – даже о вероломстве Родри. А когда опомнилась, Танни уже и след простыл.

* * *

Уже второй раз за день взлетала Танька на шканцы к сэру Гарвану. Теперь, правда, ей повезло больше: возле трапа оказался старый знакомец Лиах, без лишних вопросов пропустивший ее наверх. А на шканцах кроме сэра Гарвана обнаружились мэтр Кай и какой-то морской офицер, Таньке совсем незнакомый.

Первым заметил ее появление сэр Гарван. Танька еще поднималась по ступенькам, когда тот обернулся – и сразу же деловито кивнул, словно бы и не удивившись ее появлению.

– А, это вы, великолепная! – произнес он затем преувеличенно бодрым тоном. – Хорошо, что пришли!

– Да, я... – с трудом, еще толком не отдышавшись после сумасшедшего бега, вымолвила Танька в ответ. – Сэр Гарван, мне сказали, что Ладди... что Владимир... что с ним случилось что-то плохое...

Сэр Гарван едва слышно вздохнул. Затем, молча кивнув Таньке, он переглянулся с незнакомым ей офицером. Тот шагнул Таньке навстречу и, остановившись перед ней, приложил кулак к виску.

– Я Маэл-Дун О’Кормакан, старший офицер сторожевой яхты «Маха», – представился он и неожиданно добавил: – Хорошо, что вы здесь, великолепная!

Сэр Маэл-Дун был высок, сухопар и очень немолод. Его волосы, в прошлом, несомненно, ярко-рыжие, с возрастом выцвели и сделались желтовато-белыми. Сейчас рыжина проступала только в висячих усах и широких кустистых бровях. А из-под бровей на Таньку смотрели пронзительно-синие глаза, очень усталые и очень хмурые. И от этого взгляда Танькино сердце сжималось в тяжелом предчувствии.

Некоторое время Танька смотрела на сэра Маэл-Дуна и молчала, сразу и ожидая от него подробностей, и боясь услышать что-нибудь совсем скверное. Тот тоже молчал – то ли не осмеливался сообщить дурную весть, то ли просто ждал вопроса.

Разумеется, это мучительное молчаливое ожидание не могло продолжаться бесконечно. В конце концов Танька не выдержала.

– Что случилось с моим братом, сэр Маэл-Дун? – начала она вроде бы уверенно – а у самой душа ушла в пятки. Запнувшись, Танька все-таки справилась с собой и сумела договорить дрогнувшим голосом: – Он жив?

И она замерла в тревожном ожидании ответа.

Сэр Маэл-Дун медленно кивнул в ответ.

– Да, великолепная, – твердо произнес он. – Жив. Но очень болен.

– Болен, – тихо повторила Танька. На миг она даже ощутила некое подобие облегчения. Почти сразу же, однако, ее вновь охватило чувство тревоги.

– С сэром Владимиром приключилась болотная лихорадка, – пояснил сэр Маэл-Дун. – Это такая болезнь... – внезапно он оборвал фразу и сосредоточенно замолчал, явно подбирая слова.

– Да, я поняла, – кивнула Танька и сразу же перешла к делу: – Скажите, он давно заболел? И как часто его лихорадит?

Сэр Маэл-Дун удивленно посмотрел на нее.

– Вы владеете лекарским искусством, великолепная?

Танька машинально мотнула головой, но тут же охнула и поспешно кивнула:

– Самую чуточку. Я заканчиваю естественный факультет, нас учили там основам медицины.

Удивление во взгляде сэра Маэл-Дуна сменилось почтительным уважением.

– Ах вот как... – задумчиво произнес он, а затем вздохнул и развел руками: – Увы, великолепная! Я не знаю ответов на ваши вопросы. Могу лишь сказать, что когда сэра Владимира доставили на борт «Махи», он уже был тяжело болен.

Танька напряженно посмотрела на сэра Маэл-Дуна, сердце ее тревожно сжалось.

– Я могу увидеть брата? – вдруг вырвалось у нее помимо воли.

– Разумеется, великолепная, – не задумываясь кивнул сэр Маэл-Дун.

– Я бы еще вот о чем вас попросила, – быстро опомнившись, продолжила Танька. – На нашем корабле служит замечательный врач – мэтр Кай ап Гладис. Не могли вы показать ему?..

Она еще не успела договорить, как сэр Маэл-Дун почтительно кивнул.

– Видите ли, великолепная... – осторожно произнес он. – Собственно, ради этого я сюда и прибыл. К сожалению, сэр Владимир не позволил сопровождать себя врачам из Ордена, а на нашем корабле... – тут сэр Маэл-Дун печально вздохнул. – Понимаете, «Маха» очень быстроходна, но она ведь всего лишь сторожевая яхта. У нас в команде не предусмотрен ни врач, ни даже священник. Так что встреча с вашим кораблем – это поистине подарок судьбы.

– Да-да, – энергично кивнула Танька. – Мне тоже так кажется. Мэтр Кай – как раз тот, кто сейчас нужен...

Она осеклась. Что-то неправильное, нелогичное было в услышанном. Раз в Александрии решили вывезти Ладди в Британию, значит, заболел он серьезно – скорее всего, тропической, самой тяжелой, формой малярии. Но тогда...

– Простите, сэр Маэл-Дун, – снова заговорила Танька. – А вы не знаете, почему сэр Владимир отказался от сопровождения врачом?

Сэр Маэл-Дун в ответ покачал головой.

– Увы, великолепная. Не знаю.

Хмуро кивнув и с трудом сдержав вздох, Танька задумчиво замолчала. Увы, ни одно из приходивших ей в голову объяснений совершенно не успокаивало.

Тем временем снизу, со стороны трапа, донеслись быстрые немного пришаркивающие шаги. Вскоре звук изменился: кто-то торопливо поднимался по ступенькам. А затем у Таньки за спиной раздался знакомый голос мэтра Кая:

– Простите за опоздание, сэр капитан.

Вздрогнув от неожиданности, Танька обернулась.

Мэтр Кай, запыхавшийся и взъерошенный, стоял от нее шагах в двух, виновато глядя на сэра Гарвана и шумно дыша.

– Мэтр Кай?.. – растерянно произнесла Танька. – А мы вас только что вспоминали...

Мэтр Кай чуть повернул к ней голову.

– Здравствуйте, великолепная, – быстро проговорил он в ответ и попытался улыбнуться. Затем он снова обратил свой взор к капитану.

– Опять что-то стряслось у наших девушек, сэр Гарван?

Тот покачал головой.

– На сей раз нет, почтенный мэтр Кай. На «Махе» находится сэр Владимир, легат мемфисского гарнизона. Ему нужна врачебная помощь.

– Владимир? – удивленно приподнял брови мэтр Кай. – Это ведь... – он бросил быстрый взгляд на Таньку.

– Да, – кивнул сэр Гарван. – Ее брат. Сын Святой и Вечной.

Мэтр Кай нахмурился, затем быстро кивнул. А затем деловито спросил:

– Что с ним случилось? Ранен?

– Болотная лихорадка, почтенный мэтр лекарь, – вместо сэра Гарвана откликнулся сэр Маэл-Дун. – Поначалу ему вроде бы легчало, а со вчерашнего дня опять началось.

Мэтр Кай задумчиво кивнул. А затем вновь обратился к капитану:

– Сэр Гарван, можно мне осмотреть больного на борту «Махи»?

– Разумеется, – сразу же откликнулся тот. – Между прочим, тебя уже ждет шлюпка.

Брови мэтра Кая вновь взметнулись вверх.

– Вот как? – хмыкнул он. – Старина Гарван, ты, как всегда, предусмотрителен!

– Ну так мы же друг друга знаем, – довольно усмехнулся сэр Гарван. А затем, вновь сделавшись серьезным, добавил: – И вот что, дружище Кай: возьми с собой великолепную. Когда она еще увидится с братом?

* * *

Всю дорогу до «Махи» Таньку не покидало ощущение, что всё это с ней однажды уже происходило: жара, слепящие солнечные блики, волны, брызги соленой воды, плеск весел... Правда, теперь за веслами сидели не какие-то там безликие моряки: некоторых из них она уже знала по именам. Лиах, Торин... С удивлением Танька обнаружила среди гребцов и Бараха – а тот, увидев ее, почему-то страшно смутился и опустил глаза.

Спустившись в шлюпку, Танька сразу же устроилась на банке рядом с мэтром Каем. Конечно, тот знал о состоянии Ладди ровно столько же, сколько и она сама. И все-таки Танька безотчетно надеялась узнать от него что-нибудь важное – если не о брате, то хотя бы о тропической малярии и ее лечении. Увы, со времен давнего разговора с гвентской ведьмой Танька так ни разу и не поинтересовалась этой болезнью: всё было как-то некогда, да и надобности особой она не видела. И вот теперь оказалось, что это была большая ошибка.

Мэтр Кай, однако, был на этот раз явно не расположен к разговорам. Почти весь путь до яхты он задумчиво смотрел себе под ноги и молчал. Время от времени он спохватывался, бросал тревожный взгляд на Таньку, а затем произносил каждый раз одно и то же:

– Не беспокойтесь, великолепная. Медицина и не с такими хворями справляется.

На яхту пришлось подниматься по веревочной лестнице. Конечно, Танька ожидала, что по сравнению с высоченной «Дон» вскарабкаться на борт маленькой «Махи» будет сущим пустяком. И, разумеется, ошиблась. Не успела она преодолеть и половину лестницы, как влипла в неприятность: зацепилась за какой-то узелок подолом и чуть не порвала платье. Выручил кто-то из моряков, оставшихся в шлюпке: он, не говоря ни слова, подобрался к ней снизу и бережно распутал ткань. Лица своего избавителя Танька так и не увидела, но почему-то ей упорно казалось, что это был Барах.

Наверху их уже встречали. К поднимавшемуся первым мэтру Каю сразу же потянулось несколько рук. Танька не успела опомниться, как тот уже был на палубе.

– Ну кто там следующий? – крикнул кто-то сверху. – Давай руку!

Танька, к тому времени уже освободившаяся из веревочной ловушки, тотчас же ухватилась за протянутую ей ладонь. Еще через пару мгновений она неуклюже – по крайней мере, так ей показалось – перевалилась через борт. Конечно же, тотчас же с ее носа съехали очки – но цепочка не подвела, не дала им упасть на палубу.

Потрогав очки и облегченно вздохнув, Танька торопливо ощупала подол платья. Тот, по счастью, оказался в порядке – не порванным и даже не особо помятым. Еще какое-то время понадобилось на то, чтобы перевести дух и прийти в себя. А затем ее окликнул незнакомый голос:

– Эй, госпожа!

Танька вскинула голову, повернулась. На нее с недоумением смотрел незнакомый молодой моряк.

– Я сестра сэра Владимира, – пояснила Танька.

Недоумение на лице моряка сменилось совершенным изумлением.

– Так ты... это самое... сида, что ли? – пробормотал он с присвистывающим горским выговором и во все глаза уставился на Таньку, словно та была диковинным заморским зверем.

Танька кивнула в ответ. Затем торопливо спросила:

– Как он?

Моряк, похоже, опомнился. Смутившись, он отступил от Таньки шага на три и забормотал, исподволь поглядывая на нее с явной опаской:

– Извини, леди... Обалдел я маленько. Сама понимаешь, славный народ к нам заглядывает нечасто – по правде сказать, я такого и не припомню. А насчет сэра Владимира – так даже и не знаю, что тебе сказать. То ему вроде получше делается, а то опять лихоманка бьет... Ну да что я в болезнях-то смыслю? Ты лучше у старого Дая спрашивай – он у нас тут и за боцмана, и за знахаря.

– Мы приехали вдвоем с врачом, – зачем-то сообщила Танька моряку. Потом, спохватившись, добавила: – Наверное, ему и надо говорить с господином Даем.

Моряк радостно осклабился.

– Лекарь – это дело, леди!

Кивнув в ответ, Танька поискала глазами мэтра Кая, но тот куда-то запропастился. Не оказалось на палубе и сэра Маэл-Дуна. Возле мачты что-то бурно обсуждала группа моряков, еще двое возились с канатом возле борта, но ни одного из этих людей Танька не знала. Голоса, доносившиеся из кормовой надстройки, тоже были сплошь незнакомые.

Растерянно оглядевшись по сторонам, Танька вновь повернулась к моряку.

– Можешь проводить меня к брату?

Тот хмуро покачал головой.

– Дык это не ко мне, леди сида. Тебе к капитану надо.

Танька разочарованно вздохнула.

– Леди, я же простой матрос, – с явным сочувствием в голосе откликнулся моряк. – Ну сама посуди: кто меня к сэру Владимиру пустит?

Слова моряка Таньку изрядно удивили. Сколько она помнила брата, тот никогда не чурался общения с простыми людьми, даже приятельствовал с гленскими фермерами и ремесленниками. Да и Кайла он взял в оруженосцы не раздумывая, даром что тот был сыном конюха, а не рыцаря...

И тут Таньку вдруг осенило. Может, это не Ладди завел здесь такие порядки, а кто-то другой? Например, капитан?

– Послушай... – обратилась она к моряку. – Ты можешь отвести меня к капитану?

И для пущей убедительности добавила:

– Помоги мне, пожалуйста!

Моряк на миг задумался. Затем кивнул:

– Это можно, леди сида. Только ты говори с ним... это самое... попочтительнее. А то он у нас сильно строгий.

С трудом сдержав улыбку, Танька старательно кивнула в ответ.

* * *

Искать капитана не пришлось – да и не мог он затеряться на таком крошечном суденышке. Моряк сразу же указал на видневшуюся на шканцах тучную фигуру:

– Вон он, леди сида. Сэр Дэсмувнах О’Сканлан. Имя заковыристое, не ошибись. И не вздумай назвать его просто Дэсуном: обидится страшно!

Танька благодарно кивнула, затем вежливо поклонилась моряку:

– Спасибо тебе, почтенный.

Не успела она, однако, сделать и пары шагов в сторону шканцев, как моряк вновь нагнал ее.

– Обожди-ка, леди сида. Дай-ка я вперед – так вернее будет.

Танька недоуменно посмотрела на него, однако, чуть поразмыслив, возражать не стала. Похоже, на «Махе» царили весьма странные порядки – а моряк в них, несомненно, разбирался.

Пропустив моряка вперед, она осталась ждать внизу, перед трапом. И, не удержавшись, навострила уши.

– Что тебе? – буркнул капитан, едва моряк забрался на шканцы.

– Сэр Дэсмувнах, – почтительно откликнулся моряк. – Это самое... К вам сида просится!

На некоторое время на шканцах воцарилось молчание. Затем вновь раздался голос капитана – громкий, раздраженный:

– Какая еще сида? Что ты мне голову морочишь, дурак?

– Дык сестра сэра легата, – растерянно отозвался моряк. – Она с «Дон» на шлюпке прибыла, брата своего спрашивает...

– Не «сэра легата», а «великолепного», – буркнул капитан сварливо. – Сколько можно вам, остолопам, вдалбливать!.. – на мгновение он замолчал, а затем, видимо, лишь теперь осознав услышанное, напустился на несчастного моряка: – Сестра, говоришь? Так какого дьявола ты молчал? Я тебя спрашиваю, болван!

Моряк залепетал что-то невнятное, но его слова почти сразу же заглушил громкий топот. В следующий миг над трапом нависла огромная туша капитана. Затем он с неожиданной для своей комплекции прытью спустился по трапу.

Капитан оказался не только тучен, но и непомерно высок. Когда он предстал перед Танькой, его широкое красное лицо нависло чуть ли не над ее макушкой.

– Здравствуйте, сэр капитан, – задрав голову, вежливо поздоровалась Танька. Называть его по имени она на всякий случай остереглась.

Тот молча кивнул в ответ и недоверчиво уставился ей в лицо маленькими, налитыми кровью глазками. Потянулось томительное молчание.

«Уши показать, что ли? – вдруг мелькнуло у Таньки в голове. – Может быть, тогда он все-таки поверит, что я не самозванка?» Невольно она поморщилась: мысль показалась ей неприятной. Ну почему нужно что-то доказывать там, где можно было бы просто представиться?

По счастью, распускать волосы и высвобождать уши не понадобилось: видимо, капитану хватило Танькиных глаз.

– Приветствую тебя на борту «Махи», великолепная! – объявил он наконец, дохнув на Таньку густым винным перегаром.

Танька растерянно кивнула. К тому, что капитан будет нетрезв, она оказалась совершенно не готова. Увы, времени ждать, пока тот протрезвеет, явно не было. Быстро осознав это, Танька собралась с силами и решительно выпалила:

– Сэр капитан, могу ли я увидеться с братом?

Капитан кивнул – и тотчас же, к Танькиному ужасу, пошатнулся. Однако на ногах устоял. И вполне разборчиво произнес:

– Великолепный устроен в моей каюте. Сейчас тебя к нему отведут.

После этого он махнул рукой в сторону шканцев.

– Эй, болван, спускайся! Отведешь великолепную к сэру легату!

И не успела Танька опомниться, как по трапу к ней стремительно слетел уже знакомый моряк.

– Идем, леди... великолепная, – вымолвил он, чуть запнувшись, и поманил ее пальцем.

Капитан хмуро посмотрел на моряка, брезгливо поморщился, затем снова покачнулся – и снова удержался на ногах.

На миг задержав взгляд на капитане и с трудом сдержав вздох, Танька повернулась к моряку. А тот сделал шаг в сторону от трапа и распахнул низенькую дверцу, ведшую в кормовую надстройку.

– Сюда, леди сида!

Моряк пропустил Таньку вперед, затем последовал за ней. Притворив дверь, он сразу же облегченно вздохнул, после чего хмыкнул и пробурчал себе под нос все на том же неповторимом говоре камбрийских горцев-северян:

– Мне сэра Лладимира называть легатом не велит, а сам... Эх!.. Вот сюда, леди!

Последнюю фразу моряк произнес уже громко, явно обращаясь к Таньке, а затем осторожно дотронулся до ее плеча.

– Тут впереди занавеска – надо будет поднырнуть слева, – сообщил он и недовольно проворчал: – Опять потемки – не видать ничего. Простите уж, леди!

По правде говоря, о потемках Танька только со слов моряка и узнала. Полоски света, пробивавшейся через неплотно закрывшуюся входную дверь, ей вполне хватило, чтобы отчетливо разглядеть крошечное помещение: низкий дощатый потолок над головой, такие же дощатые стены по сторонам и глухую матерчатую занавеску впереди. По левую руку от Таньки на стене висел потухший масляный фонарь, а справа, как раз напротив фонаря, виднелся запыленный прибор, похожий на часы, с круглым циферблатом и единственной стрелкой. Пахло масляной гарью, мочой, по́том – и к этому смраду примешивался, не в силах совсем его перебить, пряный травяной аромат. Запахи заставляли сжиматься сердце, навевая тяжелые воспоминания о последних днях Робина.

А потом за занавеской послышались голоса – оба очень знакомые и оба очень дорогие: один, брата, – совсем родной, другой, мэтра Кая, – несущий надежду.

Танька невольно вслушалась в них – и просто истосковавшись по Ладди, и чтобы узнать хотя бы что-нибудь определенное о его состоянии. Вскоре ей стало ясно, что разговор продолжался уже давно. Судя по всему, он только что возобновился после перерыва.

– То есть совет вернуться в Британию – не ошибка? – тихо произнес Ладди.

– Разумеется, – тут же откликнулся мэтр Кай. – Очень правильно, что вы его послушались. А вот египетские зелья принимать больше не нужно.

– Хорошо, – вновь заговорил Ладди. – Значит, потерплю.

– Терпеть тоже незачем, – мягко произнес мэтр Кай, и перед Танькиным внутренним взором как наяву предстала его добрая улыбка. – Я привез вам эликсир с греческой полынью. Думаю, в отличие от всех этих снадобий, он окажется действенным.

В ответ Ладди вздохнул.

– Ох, почтенный мэтр! Знал бы ты, как действенные лекарства от этой дряни нужны в нильской долине!

– Скоро будут, великолепный! – обнадеживающе откликнулся мэтр Кай. – Наша «Дон» везет в Александрию не только студенток.

На некоторое время за занавеской сделалось тихо. Затем снова послышался голос Ладди – тихий, слабый, но явно удивленный и обеспокоенный:

– Студенток? Вот их там только и не хватало!

А Танька тем временем разрывалась между отчаянным желанием увидеть брата и страхом обнаружить его совсем больным и беспомощным. Сдерживало ее и опасение чересчур взволновать Ладди своим неожиданным появлением. Возможно, разделяй их обычная дверь, Танька давно решилась бы переступить порог. Но в эту занавеску даже постучаться было невозможно!

В конце концов Танькиным колебаниям положил конец сопровождавший ее моряк. Тот, видимо, понял ее промедление по-своему.

– Леди сида, – громким шепотом произнес он. – Давай я полог приподниму – тебе удобней будет.

Опомнившись, Танька поспешно кивнула – и тут же сообразила, что, моряк, скорее всего, не увидел ее кивка в полумраке.

– Спасибо, – откликнулась она. – Я сейчас, подожди! – и, внезапно спохватившись, спросила: – Как тебя зовут, славный моряк?

Тот удивленно уставился на Таньку, а затем растерянно пробормотал:

– Меня-то?.. Дык Алвин я буду. Алвин ап Эйнион. Мы Плант-Бринны из Аберкегира, значит...

– Аберкегир? – задумчиво повторила Танька. – Это где-то в Гвинеде?

– Не, в Поуисе, – мотнул головой Алвин. – Правда, от наc до гвинедской границы и в самом деле рукой подать... А что, леди?

Танька замялась. Признаваться, что ее заинтересовал горский выговор моряка, она опасалась. Поди догадайся, как тот отнесется к ее праздному любопытству: может, с радостью вспомнит родные места, а может, наоборот, загрустит или даже обидится.

– Ну... – ответила она неопределенно. – Так, к слову пришлось, – а затем, собравшись наконец с духом, решительно вымолвила: – Помоги мне с пологом, Алвин!

– Сейчас-сейчас, леди сида! – деловито откликнулся тот. – Ты только малость подвинься!

Кивнув, Танька послушно отодвинулась в сторону. Алвин сразу же подобрался к занавеске и, чуть отодвинув ее край, заглянул внутрь.

– Сэр легат, это самое... – громко объявил он. – К тебе сестрица пришла.

– Потише, любезный, – откликнулся из-за занавески сэр Кай. А в следующий миг послышался удивленный голос Ладди:

– Таня? Она здесь?

И тут Танька не выдержала.

– Ладди! – взволнованно выкрикнула она. – Здесь я, здесь! Ка́к ты, миленький?

За занавеской что-то громыхнуло, затем оттуда донесся шелестящий шорох. Ткань зашевелилась, поползла в сторону. Наконец в темном проеме показалась седая голова мэтра Кая.

Первое, что сделал мэтр Кай, появившись из-за занавески, – ожег Таньку укоризненным взглядом. После этого он приложил палец к губам и тихо, почти шепотом, произнес:

– Зайдите внутрь, великолепная!

Танька быстро кивнула в ответ.

Глава 27. Ладди

В капитанской каюте, кое-как приспособленной под больничную палату, по человеческим меркам должен был царить полумрак. Во всяком случае, оба окна были тщательны завешены уже знакомой Таньке плотной тканью, и только кое-где сквозь щели и прорехи пробивались солнечные лучи.

Владимир – исхудавший, с пожелтевшим лицом, с синяками под ввалившимися глазами – лежал на узкой кровати, завернувшись в клетчатый плед.

– Ладди!.. – робко проговорила Танька, подходя к изголовью.

Тот приподнялся на постели, повернул голову, прищурился – и вдруг счастливо улыбнулся.

– Ты, ушастая? – произнес он по-русски – Вот это да! Ну привет!

Голос у Ладди был сейчас тихим и непривычно глухим – и все-таки он был тем самым, памятным с раннего детства.

– Ладди, как ты себя чувствуешь? – чуть оробев, спросила Танька и, не отдавая себе отчета, дотронулась до его лба. Вопреки опасениям, тот оказался холодным – но спокойнее от этого ей все-таки не стало.

– Терпимо, сестренка, – по-прежнему улыбаясь, откликнулся Ладди. – Уже второй день не трясет.

Танька с трудом нашла в себе силы для ответной улыбки. Что такое малярия, она себе вполне представляла: в свое время и лекцию слушала, и даже осматривала больных в университетской клинике. И сейчас Танька отчетливо понимала, что это облегчение – скорее всего, временное, что с часу на час у брата может начаться новый приступ лихорадки.

Сам Ладди, видимо, тоже всё это понимал. Но храбрился.

– Можно и к такому привыкнуть, ты не думай, – преувеличенно бодро заявил он в ответ на вымученную Танькину улыбку, а потом вдруг подмигнул: – Ничего, Танюха: выкарабкаюсь потихоньку. Уже выкарабкиваюсь!

Танька еще раз посмотрела на его изможденное желтое лицо, на синяки под ввалившимися глазами – и едва сумела сдержать вздох.

– Ты только не спеши возвращаться в Египет, пожалуйста! – торопливо проговорила она. – Пролечись непременно – и не где-нибудь, а дома – у папы и тети Брианы под присмотром. С малярией не шутят, слышишь!

Ладди пристально посмотрел на Таньку, чуть приподнял бровь, а затем вдруг улыбнулся:

– Я смотрю, ты сделалась настоящей лекаркой – очень заботливой и очень строгой.

Глаза у него так и остались грустными. Танька, конечно же, заметила это сразу: полумрак не был помехой для ее сидовского зрения.

– Послушай, Ладди... – снова заговорила она, но вдруг потеряла мысль и растерянно замолчала.

Ладди посерьезнел, улыбка совсем сошла с его губ.

– Да всё я понимаю, Танюха, – внезапно признался он. – Оттого и плыву домой.

Танька быстро кивнула в ответ. Как ни странно, на душе у нее чуточку полегчало.

– Ну ее в Аннон, эту хворь окаянную! – продолжил между тем Ладди. – Вот даже думать о ней не хочу, не то что говорить! Ты, Тань, расскажи мне лучше о доме – о маме, о Тристане, о нянюшке, о...

Неожиданно он тоже замолчал, затем задумчиво посмотрел на Таньку. И наконец вымолвил:

– И вот что еще, Танюха... Разреши-ка мне все-таки одну загадку. Ты-то сама как здесь оказалась?

– Ну так я же в Африку ехала, – немного удивившись, пояснила Танька. – В Утику, в Карфаген...

Пару мгновений Ладди озадаченно молчал, а потом вдруг улыбнулся:

– А! В гости, значит, – к тете Насте, к Куберу? Понятно.

Слова эти были настолько неожиданными, что Танька ошеломленно замерла. И только спустя несколько мгновений она сообразила, в чем дело: да Ладди же не видел ее больше трех лет! Наверное, в его воображении Танька до сих пор оставалась домашней девочкой-третьекурсницей, которой предстояло еще учиться и учиться.

– Ну... – замялась она. – И в гости тоже, конечно, но не только. Ладди, я же почти закончила учебу!

И вдруг, почти позабыв о болезни Ладди, Танька принялась взахлеб рассказывать ему обо всем – о преддипломной практике, об «инженерных девушках», о Серен, о леди Эмлин, о Родри...

Некоторое время Ладди внимательно слушал ее, приподнявшись на постели и подперев голову рукой. Иногда он задумчиво кивал, иногда загадочно хмыкал. А в какой-то момент, после очередного кивка, вдруг виновато посмотрел на Таньку и медленно опустился на кровать.

– Ой! – тут же спохватилась она. – Ладди, я тебя, наверное, совсем замучила!

В ответ тот покачал головой и устало улыбнулся:

– Нет-нет, всё в порядке... Рассказывай дальше!

Так он и дослушал Танькино повествование – лежа с полузакрытыми глазами, с сосредоточенным выражением лица. А когда Танька закончила рассказ – вдруг решительно произнес:

– Послушай-ка, Таня... Я вот что думаю: не надо бы твоим «инженерным девушкам» сейчас в Египет. То есть, скорее всего, обойдется, но...

– Мусульмане? – вырвалось у Таньки.

В ответ Ладди поморщился:

– Если бы! К мусульманам мы уже как-то приноровились – даже научились договариваться. Нет, там сейчас новый враг объявился.

И тут Танька одним махом выпалила:

– Поклонники «небесного колеса»?

Ладди изумленно уставился на нее. Затем медленно приподнялся на кровати.

– Ты уже знаешь?

– Кое-что, – почему-то смутившись, кивнула Танька. – Больше догадываюсь. Мне Гундульф говорил, что...

Спохватившись, Танька оборвала фразу. Вот как раз о Гундульфе-то она ничего Ладди и не сказала!

– Это готский нобиль, с которым мы познакомились в Порту Кале, – торопливо пояснила она.

Танька собиралась рассказать о Гундульфе куда больше, но не успела. Неожиданно за ее спиной хлопнула дверь, а затем послышались торопливые шаги. Еще через мгновение из-за занавески появился темноволосый мальчишка-подросток с крупным горбатым носом. В руках мальчишка держал деревянную миску, от которой исходил вкусный мясной аромат.

Не отрывая от миски глаз, мальчишка подошел к кровати, почтительно склонил голову перед Ладди и произнес на странном, полупонятном языке:

– Доне́сох ти хра́ну, Владими́ре.

Танька испуганно вздрогнула. Перед глазами у нее как наяву встала картина допроса в шерифовом имении: хмурые лица мужчин в черных рясах, их алчно сверкающие глаза – и елейный голос вероломного отца Хризостома, пытавшегося говорить с ней на похожем наречии.

– Ой! – невольно вырвалось у нее.

Мальчишка стремительно повернулся к Таньке, изумленно уставился на нее большими темно-карими глазами. В следующий миг он быстро, настороженно проговорил, явно обращаясь не к ней, а к Ладди:

– Ко́я е та?

Ладди медленно приподнялся на кровати, затем посмотрел на мальчишку и улыбнулся:

– А, это ты, Здра́вко! Ко мне сестра пришла, не беспокойся.

После этого он повернулся к Таньке и пояснил:

– Это Здравко, мой нынешний оруженосец.

Мальчишка согласно кивнул, попытался улыбнуться. Взгляд его, однако, остался прежним – настороженным, недоверчивым, колючим.

А у Таньки всё поплыло перед глазами. Железный обруч сжал ее виски, перехватило дыхание, сердце провалилось куда-то в пятки.

– Ты поешь пока, Ладди, – заплетающимся языком пролепетала она. – А я сейчас вернусь...

И метнулась за занавеску.

– Леди сида?.. – Алвин испуганно уставился на нее. – Что-то с сэром легатом?

Танька неосознанно кивнула, затем торопливо мотнула головой.

– Я сейчас... – вновь пробормотала она и тотчас же стремглав выскочила за дверь – навстречу ослепительному солнечному свету и палящей жаре. А там, снаружи, бессильно привалилась к надстройке и опустила голову.

«Кайл, Кайл! – неотступно вертелось в ее голове. – Ну зачем ты бросил мирный уютный Кер-Сиди, зачем унесся в эту даль, под копья и стрелы, к хищным зверям и малярийным комарам? Ну неужели глупый разговор и такая же глупая клятва всего этого стоили?»

Краем сознания она ухватила, как рядом открылась дверь. Затем кто-то осторожно прикрыл ее за собой и, сделав шаг, вплотную приблизился к Таньке.

– Госпо́жо Э́тайн... – послышался голос мальчишки-оруженосца. – Владими́р ти се обэ́жда!

Танька встрепенулась, вскинула голову.

Мальчишка стоял рядом, пристально смотрел на нее – теперь уже не только с опаской, но и с любопытством. И явно что-то от нее ждал.

– Званко... – безотчетно пробормотала Танька и тут же исправилась: – То есть Здравко... Да-да, я сейчас!

Сказав это, она торопливо кивнула мальчишке – а у самой щёки вспыхнули от жгучего стыда. Ну вот! Не успела увидеться с братом – и тут же сбежала от него! Ах, тревожно за Кайла? Ну так прямо и спросила бы о нем Ладди – что тут такого?

В каюту Танька вернулась, виновато пряча глаза. Однако сумела взять себя в руки – Ладди вроде бы ничего даже и не заметил. А потом, за разговором, она и в самом деле отвлеклась от тяжелых мыслей.

Разговор этот получился недолгим, но очень насыщенным. Танька поведала Ладди всё, что смогла вспомнить, и о родителях, и о своих университетских делах, и о жизни родного Кер-Сиди. Даже случайно подслушанные на улицах городские сплетни – и те пересказала. Единственно, о чем особо не распространялась – так это о своих приключениях в Мерсии и Думнонии. Так, упомянула мельком – да и всё. Не рассказывать же Ладди о своих глупых выходках, из которых, кажется, ее путешествие сплошь и состояло, не пугать же его!

Ладди, по счастью, мучить ее расспросами не стал. Сам он, правда, тоже оказался скуп на подробности. Когда речь зашла о Египте, Ладди по большей части говорил о природе – правда, со своей, военной точки зрения: всё больше о всяких опасных существах. Танька выслушала от него истории и о плюющихся ядом кобрах, и о скорпионах с острым жалом на конце гибкого хвоста, и о прожорливых крокодилах, терпеливо подстерегающих добычу в нильских протоках, и о злобных, коварных и неожиданно проворных для своей комплекции гиппопотамах. Похоже, Ладди рассказывал всё это не просто так, а пытался столь немудреным способом отбить Таньки желание выбираться на натуралистические экскурсии. Впрочем, особого успеха он в любом случае не добился. Танька честно пообещала быть осторожной – тем дело и кончилось.

О людях – жителях Египта – Ладди поведал и вовсе немного. Так, упомянул всякие забавные штуки вроде местного церковного обычая стучать в тимпаны во время богослужений – да и всё. О соседях-мусульманах он даже и вспоминать не хотел – но Танька кое-что все-таки выспросила. А о поклонниках «колеса» Ладди рассказывать отказался наотрез – велел лишь держаться от них подальше. Зная характер брата, приставать к нему с расспросами Танька не стала даже и пытаться.

А о делах военных она не хотела говорить и сама: много ли приятного в том, чтобы слушать, как одни люди убивают и калечат других! Решилась задать лишь один вопрос – тот самый. Спросила словно невзначай:

– А как там Кайл сейчас?

Ладди загадочно посмотрел на нее, улыбнулся:

– Кайл-то? У-у-у, к нему теперь так просто и не подступишься, – и негромко, но торжественно, точно герольд на поединке, провозгласил: – Сэр Каэл Мак-Охад, рыцарь гаэльской турмы в гарнизоне Александрии!

Опешив, Танька моргнула.

– Рыцарь? Кайл?..

– Ну да, – кивнул Ладди. – Вырос парень – что ж тут поделаешь!

И снова Танька разрывалась между двумя трудно совместимыми желаниями – как можно больше разузнать о Кайле и при этом не замучить вконец своими расспросами Ладди, и без того ослабшего от болезни. А еще она мучилась от странного чувства неловкости, словно спрашивать у брата о своем старом приятеле было бы чем-то совсем неуместным и даже постыдным.

Принять решение, как поступить, Танька так и не успела: вернулся мэтр Кай, и стало не до того. Тот пришел не один, а в сопровождении двоих мужчин – уже знакомого Таньке сэра Маэл-Дуна и какого-то пожилого моряка с желтым металлическим свистком на шее. Втроем они сразу же направились к Ладди. Почувствовав себя лишней, Танька невольно отступила в сторону и замерла, с тревогой ожидая начала разговора. Почему-то ей казалось, что мэтр Кай объявит сейчас что-то очень важное, очень значимое для судьбы брата.

Разговор и в самом деле вскоре состоялся, однако начал его вовсе не мэтр Кай. Вопреки Танькиным ожиданиям, первым заговорил Ладди.

– У меня вот какой вопрос к тебе, почтенный врач, – обратился он к мэтру Каю. – А что, если мне не плыть на Придайн, а остаться, скажем, в Карфагене? Хороших врачей там тоже немало, зато сразу решится множество проблем.

Мэтр Кай немедленно покачал головой в ответ.

– Я бы тебе этого не советовал, великолепный, – твердо заявил он. – Хорошие врачи в Карфагене, конечно, есть, но в окрестностях города полным-полно оросительных каналов – мест выплода малярийных комаров.

На лице Ладди мелькнула досада – и тут же сменилась недоумением.

– Но почтеннейший... – произнес он удивленно. – Что мне бояться новых комариных укусов, если в моей крови все равно уже сидит эта дрянь? А так «Маха» смогла бы быстро вернуться туда, где она нужнее всего.

Мэтр Кай снова покачал головой.

– Увы, великолепный. По последним данным науки, в жарких странах встречается несколько видов возбудителей болотной лихорадки. Ну и зачем тебе собирать в своей крови целый зверинец таких созданий? К тому же известно, что иммунитет, выработавшийся против одного их вида, почти не защищает от других.

Сказав это, мэтр Кай сделал паузу, внушительно посмотрел на Ладди, а затем твердо произнес:

– Конечно, не в моей власти останавливать тебя, великолепный, но я бы очень не советовал тебе совершать эту ошибку.

Ладди помрачнел, над его переносицей вдруг проступила прежде незнакомая Таньке вертикальная складка.

– Я подумаю, – хмуро кивнул он.

И тут Танька вдруг отчетливо поняла: пора вмешиваться! Брат редко проявлял упрямство, но уж если такое случалось, переубедить его бывало непросто.

– Послушай, Владимир, – твердо произнесла она. – Ты ведь только что говорил мне, что решил ехать домой – так будь верен своему слову! К тому же в Вестготской Иберии ходят слухи, что Карфаген сделался не самым спокойном местом, что там обрели влияние поклонники «небесного колеса».

Про себя Танька печально вздохнула. Возможно, этими словами она сейчас перечеркнула все планы на африканскую практику и себе, и Олафу, и Серен. Но жизнь и здоровье брата ей были все-таки дороже.

А в следующий миг к ней резко повернулся сэр Маэл-Дун.

– Вас ввели в заблуждение, великолепная! – горячо воскликнул он. – Секта «небесного колеса» в Карфагене известна, но крайне малочисленна. Учение свое они распространять там пытались – это да, было дело. Какая-то их пророчица – не сама Саджах, а молодая девушка из имошагов – добилась аудиенции аж у императорской четы – думаю, отсюда-то слухи у вестготов и пошли. Вот только ничего из проповедей этой девицы не вышло: Анастасия разгромила ее в публичном диспуте вчистую. К тому же в Карфаген приходили все-таки последователи старой Саджах, а не раскольники из Аксума.

Танька удивленно посмотрела на сэра Маэл-Дуна. Она о Саджах-то мало что знала, а уж об аксумских раскольниках услышала и вовсе впервые.

– А в чем разница? – недоуменно пробормотала она.

– Разница большая, Танюш, – вмешался вдруг Ладди. – Саджах – она мирно проповедует. А Гэбрэ Гэргэл рассылает из мятежного Вукро по всему Востоку фанатиков-убийц.

Тут Танька и вовсе опешила.

– Убийц? – растерянно переспросила она.

Ладди с видимой неохотой кивнул. Затем вновь заговорил сэр Маэл-Дун.

– Да, великолепная, – сдержанно подтвердил он. – Бывало и такое. В том числе и в Египте.

Танька испуганно охнула:

– А как же наши «инженерные девушки» – Илет, близняшки, ирландки?..

– Вот и я о том же, – хмуро откликнулся Ладди.

– Головорезов, пробравшихся в Египет, переловили всех, – подал голос сэр Маэл-Дун. – По крайней мере, так считается. Но... – и он многозначительно поморщился.

А у Таньки сердце замерло от страха. Не за себя, даже не за брата – за «инженерных девушек». Нужно было непременно найти хотя бы какой-нибудь выход!

– А вы что об этом думаете, почтенный мэтр Кай? – спросила она вдруг, безотчетно надеясь услышать от старого врача разумный совет.

Тот сразу же повернулся к ней.

– Вот мы и хотим всё это обсудить, великолепная. Для этого здесь и собрались. Почтенный Даувит ап Теудур, – мэтр Кай легким кивком показал на пожилого моряка, – во всех подробностях рассказал мне о динамике болезни вашего брата. Мы оба склоняемся к тому, что сэру Владимиру следует как можно скорее вернуться на Придайн.

Моряк почтительно кивнул в ответ, но не произнес ни слова.

– Ну а сэр Маэл-Дун, – продолжил между тем мэтр Кай, – полагает, что при удачном стечении обстоятельств «Маха» доберется до Кер-Сиди дней за десять. Я полагаю, что это неплохой вариант.

Договорив, он пристально посмотрел на Ладди. Тот тихо вздохнул в ответ, но перечить не стал.

– Я согласна с вами, мэтр Кай, – твердо произнесла Танька. – Но у меня есть еще один вопрос.

– А я знаю, что это за вопрос, – приподнявшись на кровати, улыбнулся Ладди. – Как быть с девушками? Я угадал, Танюш?

Танька кивнула:

– Да. Им явно не следует плыть в Египет.

– Ну вот, – продолжил Ладди. – Пусть «Маха» их и подхватит.

Сэр Маэл-Дун посмотрел на него и с сомнением покачал головой:

– Только вот где мы их разместим?

– Если я останусь в Карфагене, то в этой же каюте, – не задумываясь, откликнулся Ладди.

– Даже не думай, Ладди! – воскликнула Танька. – Про Карфаген пока забудь!

Ладди слегка улыбнулся, затем чуть приметно покачал головой:

– Таня, пойми: это единственный разумный выход. Не разворачивать же из-за меня «Дон», ну сама посуди! А так будешь навещать меня в карфагенском госпитале, приносить гостинцы – чем плохо-то?

И он точь-в-точь как в детстве подмигнул Таньке.

* * *

Пожалуй, окажись Ладди чуть-чуть понапористее – и Танька поддалась бы его уговорам. Вышло, однако, иначе. Слабый голос измученного болезнью брата убедительности его словам явно не добавлял. К тому же вовремя вмешался мэтр Кай: выслушав Ладди, он недовольно поморщился и покачал головой. Этого хватило, чтобы Танька опомнилась.

– Послушай, Ладди, а ведь твоя идея с «Дон» совсем не плоха! – вдруг воскликнула она. – Смотри: «Дон» не зависит от ветра, она может идти даже в полный штиль. К тому же у нее великолепный капитан...

При этих словах Таньки сэр Маэл-Дун вдруг нахмурился.

– Положим, нашего капитана я бы тоже не стал недооценивать, – заявил он внезапно. – Может быть, сэр Дэсмувнах выглядит и грубым, и чудаковатым – но при всем том мореход он отменный. В управлении сторожевыми яхтами, пожалуй, ему нет равных во всей Британии. Да и храбрости ему тоже не занимать.

– Да разве же я спорю! – взволнованно откликнулась Танька. – Я только хотела сказать, что Ладди... что сэр Владимир вполне мог бы добраться до Кер-Сиди не на «Махе», а на «Дон»! Ну и девушки тоже...

– А они согласятся? – вновь подал голос мэтр Кай. – Я вот сильно сомневаюсь.

Танька осеклась. В словах старого врача, разбиравшегося в человеческих душах явно не хуже, чем в телесных недугах, был несомненный резон. «Инженерные девушки» ни разу не обсуждали при Таньке своих планов, но плыли они в Египет, конечно же, по доброй воле. А сама Танька, несколько лет мечтавшая побывать в Африке, уж точно не обрадовалась бы внезапному развороту корабля на полпути от цели.

– Так что же делать, почтенный мэтр Кай? – растерянно пробормотала она.

Тот рассеянно посмотрел на Таньку, а затем опустил глаза в пол и надолго замолчал.

– М-м-м... – задумчиво произнес он наконец. – Вот что я бы посоветовал, великолепная... Для начала было бы неплохо достигнуть всем согласия – и вам, и сэру Владимиру... – С этими словами мэтр Кай повернулся к Ладди и почтительно ему поклонился. – И девушкам с инженерного факультета тоже – а ведь они сейчас ни о чем даже и не подозревают! Еще стоило бы посоветоваться с обоими капитанами...

– Ну а все-таки? Вот что бы ты сам предложил, почтенный мэтр? – опять включился в разговор сэр Маэл-Дун.

– Я бы... – Мэтр Кай вновь задумался, на сей раз совсем ненадолго. – Сэру Владимиру, безусловно, следовало бы отправиться на Придайн: с тропической малярией лучше не шутить! А что касается студентов – для начала хорошо бы понять, как обстоят сейчас дела в Карфагене. Если там безопасно, «естественники» вполне могли бы отправиться на практику, как и планировалось. Ну а если нет...

Мэтр Кай опять замолчал. Не удержавшись, Танька тихо вздохнула.

– Что поделаешь, леди, – сочувственно произнес доселе молчавший пожилой моряк. – Но, в конце концов, сказано же: несчастья делают людей мудрыми. Да не такая уж это, по правде сказать, и беда. Мир велик, стран в нем много – не в одной побываете, так в другой!

Танька вежливо кивнула в ответ. В чем-то моряк, конечно же, был прав. Увы, легче от этого ей не было. И не только ей. Олаф, например, не обрадовался бы отмене практики уж точно. Да что там Олаф: Серен – и та, пожалуй, расстроилась бы не на шутку! А «инженерные девушки»...

– Мэтр Кай! – внезапно спохватившись, воскликнула Танька.

Тот вздрогнул, повернул к ней голову.

– Послушайте, мэтр Кай, – торопливо заговорила она. – Ну ладно мы... А что делать «инженерным девушкам»... ну то есть Илет и ее подругам? Может быть, есть смысл предложить им высадиться в Карфагене вместе с нами?

– А это мы с вами сейчас тоже не решим, – тут же откликнулся мэтр Кай. – Мы ведь слишком многого не знаем. Даже если девушки согласятся, подойдет ли им Карфаген как место для практики? Смогут ли вообще их там принять?

– Я вот что думаю... – неожиданно вмешался сэр Маэл-Дун. – В любом случае вашему барку предстоит зайти в какой-то из ближних портов. Насколько я могу судить о паровых кораблях, время от времени на них приходится пополнять запасы пресной воды – ну и угля, разумеется. А от Придайна до Геркулесовых столбов – ни много ни мало тысяча двести миль.

– Вообще-то мы заходили в Порту Кале, – откликнулся мэтр Кай. – Воду там брали на борт точно. Насчет угля – увы, не знаю.

Сэр Маэл-Дун на мгновение задумался, затем покачал головой.

– Порту Кале – это примерно пятьсот миль отсюда, – произнес он. – Тоже немало. И остается тысяча миль до Карфагена... Так все-таки, у вас заходы в порты еще планируются?

– Да, – с легким недоумением кивнул мэтр Кай. – В Ликсус, потом в Кесарию Мавретанскую...

– Вот и славно, – кивнул сэр Маэл-Дун. – Из Ликсуса вы вполне сможете связаться с Карфагеном.

Мэтр Кай и Танька не сговариваясь уставились на него.

– Отправить гонца? – удивленно произнес мэтр Кай. – Но ведь это потребует уйму времени...

– Зачем? – Сэр Маэл-Дун загадочно улыбнулся. – Здесь недавно заработала линия гелиографа. Тянется вдоль побережья от западной границы до самой Триполитании. Очень полезная штука в краях, где пасмурных дней почти не бывает.

Пожилой моряк тут же энергично кивнул. А мэтр Кай вдруг нахмурился.

– Гелиограф – это, конечно, хорошо, – вымолвил он с сомнением в голосе. – Только вот как им воспользоваться? Это же, если я правильно понимаю, специальная связь для нужд армии.

– Ну так и что? – тут же возразил сэр Маэл-Дун. – Разве военные откажут в помощи племянникам императрицы Анастасии?

Мэтр Кай неуверенно пожал плечами и снова погрузился в размышления. Зато внезапно оживился Ладди.

– Не дело это, – заявил он, брезгливо поморщившись. – Пользоваться родством для решения текущих проблем – это наживать куда бо́льшие неприятности в будущем – и не только себе. Дурной пример, как известно, заразителен.

Не раздумывая, Танька согласно кивнула. Уж тут она была совершенно солидарна с братом.

Сэр Маэл-Дун тихо вздохнул. Пожилой моряк недоуменно посмотрел сначала на Ладди, потом на Таньку и молча пожал плечами. А мэтр Кай вдруг кашлянул, а затем осторожно произнес:

– Послушайте, великолепная. Тут ведь речь идет не о только о вас с сэром Владимиром. Судьба пяти девушек зависит от этого послания.

– Из-за меня и так сорвали яхту с патрулирования, – раздраженно откликнулся вместо Таньки Ладди. – Открыли для непрошеных гостей подход к гавани! Ну вот скажи, почтенный мэтр: разве оно того сто́ит?!

– Так вы ведь не вправе распоряжаться своей жизнью, великолепный, – спокойно ответил мэтр Кай. – От нее слишком многое зависит – и в Британии, и не только.

Ладди тяжело вздохнул, махнул рукой – а затем медленно опустился на кровать. Внезапно Таньке почудилось, что на его лбу выступила испарина.

– Тебе нехорошо? – встревоженно спросила она.

Ладди с видимым усилием улыбнулся.

– Пустяки, Танюш, – тихо произнес он. – Сейчас у меня приступы куда слабее, чем были поначалу.

– Ну вот, – старательно подхватила Танька. – А в гленском госпитале тебя совсем поставят на ноги.

Лицо Ладди внезапно помрачнело.

– Эх, сестренка... – вымолвил он с досадой. – Дело же не в болезни! Просто... Знаешь, мне всю жизнь приходится доказывать, что я чего-то сто́ю сам по себе, а не только как сын императрицы!

Вздрогнув, Танька испуганно уставилась на Ладди. Таким – удрученным, подавленным, почти отчаявшимся – брата она не видела никогда. Помнила его Танька совсем другим – сильным, веселым, уверенным в себе – и невероятно заботливым. А еще – всегда очень разумным в своих поступках. Как же не походил нынешний Ладди на прежнего: сейчас он, похоже, вообще не следил за своими словами!

То ли смятенные чувства отразились у Таньки на лице, то ли, как не раз уже бывало, ее подвели опустившиеся уши – хотя сейчас-то они вроде бы были надежно спрятаны под прической – то ли просто так уж совпало, но Ладди словно прочитал ее мысли. И тут же, чуть усмехнувшись, подмигнул ей:

– Не бойся, Танюха, никто моих печалей не узна́ет! Ты ведь о них рассказывать не станешь, правда же?

Танька машинально кивнула – и замерла, лихорадочно пытаясь понять услышанное. Как это «не узнает», если слова Ладди уже успели услышать и мэтр Кай, и сэр Маэл-Дун, и пожилой моряк?! Лишь спустя некоторое время она сообразила: да ведь Ладди, заговорив с нею, перешел на русский язык! Значит, на «Махе» никто, кроме Таньки, не смог бы понять его слов! Ну, может быть, кое-что разобрал бы этот новый оруженосец, Здравко, – но того в каюте сейчас все равно не было. И при этом то, что Ладди говорил сейчас именно по-русски, явно не было случайностью!

Осознав это, Танька облегченно перевела дух. Получалось, что брат все-таки не совсем потерял контроль над собой, что он продолжал вести себя более или менее разумно, – и это не могло не обнадеживать.

– Я ничего не расскажу, конечно, – быстро проговорила она. – Но... Ладди, пожалуйста, не забивай себе голову такими мыслями!

Ладди не ответил. Вытянувшись на кровати, он лежал неподвижно с полуприкрытыми глазами, и на его желтом, как воск, лбу блестели крупные капли пота.

– Ладди?!.. – растерянно прошептала Танька.

Тот медленно шевельнулся, затем распахнул глаза. Только сейчас Танька обратила внимание на странный желтоватый цвет их белков. «Ну да, симптомы малярии: желтушность глазных яблок, озноб, лихорадочное состояние...» – мелькнула в ее голове запоздалая мысль.

Между тем Ладди с усилием приподнялся. Затем попытался сесть на кровати. Получилось это у него лишь со второго раза – да и то не без Танькиной помощи. А усевшись на постели, первым делом Ладди вымолвил:

– Танюш, дай-ка плед, пожалуйста. Холодно что-то.

Кивнув, Танька сама набросила плед ему на плечи, аккуратно поправила – а про себя ужаснулась: тело брата прямо-таки горело огнем.

– Ага, теперь другое дело, – с трудом проговорил Ладди, постукивая зубами, на мгновение изобразил на лице подобие улыбки, а затем продолжил с досадой: – Эх, Танюха... Зря я, выходит, радовался: опять эта дрянь вернулась!

– Вылечим, – стараясь говорить как можно увереннее, отозвалась Танька. – Слышал же: мэтр Кай привез тебе гленский полынный эликсир. Проверенное средство!

Разумеется, она сказала сущую правду. Умолчала лишь о малом: до сих пор полынный эликсир применяли только на Придайне, где малярия вызывалась другим видом паразита и протекала более легко. Впрочем, Танька и в самом деле очень надеялась на это лекарство – даже несмотря на то, что в мамином справочнике ни о полыни, ни о малярии не было написано ни слова. В конце концов, как бы то ни было, а в мире маминого Учителя препараты полыни действительно помогали от тропической малярии. И неважно, что гленские врачи совместно с «естественниками» потратили несколько лет на поиски подходящего вида полыни, облазив и Придайн, и Эйре, и даже континент. Ведь нашли же в конце концов!

– Конечно, вылечим, – снова повторила Танька для пущей убедительности.

Ладди с усилием кивнул ей. Затем он тихо пробормотал:

– Дай-ка я опять прилягу, Тань. Видишь, совсем ленивым сэр Владимир сделался... – и с этими словами медленно опустился на кровать.

– Ты подремли, Ладди, – шепнула Танька, дотрагиваясь до его лба. Тот был по-прежнему горячим и мокрым от пота.

В ответ Ладди чуть заметно покачал головой.

– Не получится. Проверено уже, – тоже шепотом откликнулся он, а потом вдруг задумчиво добавил: – Занятно как выходит, Танюха... Полынь и сын правительницы, возвращающийся домой из далекой страны... Есть, Тань, одно старинное предание – в том, другом, мире. Будто бы сын вождя одного степного племени нанялся со своим войском на службу к королю горной страны. Будто бы прожил он там много лет, став знаменитым полководцем. А потом явился к нему с родины брат и позвал домой. Знаешь, как брат уговорил его вернуться?

– Не-ет... – озадаченно откликнулась Танька: история эта оказалась для нее совершенно незнакомой.

– Сын степного вождя очень долго не поддавался уговорам, – продолжил рассказ Ладди, – ведь у него в горной стране было всё: и слава, и почет, и несметные богатства. Но потом брат подал ему сухую ветку полыни, привезенную из родных краев, – и тот вдохнул ее аромат... И сразу стало ему не нужно ни почестей, ни богатств на чужбине...

Договорив, Ладди устало улыбнулся и прикрыл глаза. Танька наклонилась над ним и замерла, с тревогой вслушиваясь в хриплое, тяжелое дыхание. Затем, немного выждав, она тихо позвала:

– Ладди!..

Тот слегка шевельнулся.

– Сейчас, Танюш, – подожди немножко... – пробормотал он. – Я отдохну чуточку...

– Хорошо-хорошо... – поспешно откликнулась Танька. Теперь она слегка успокоилась: по крайней мере, брат оставался в сознании. А успокоившись, задумалась над услышанным от него рассказом. Может быть, Ладди вспомнил ту историю неспроста? Может быть, он пытался таким вот странным образом намекнуть, что вовсе не против вернуться домой? Догадка эта сначала показалась Таньке такой правдоподобной, что мысленно она возликовала.

И почти сразу же себя одернула. Что бы там ни говорила на своих лекциях мэтресса Нион, а пытаться выстраивать логические цепочки из разрозненных фраз – последнее дело. Просто потому, что люди далеко не всегда последовательны, что в мыслях, что в поступках, – даже когда они совсем здоровы. Да и сходство между историями Ладди и неведомого степняка не стоило преувеличивать. Не была для Ладди полынь никаким приветом с родины – и не могла им быть: не рос этот вид на Придайне. Вот если бы Танька привезла ему веточку терновника или вереска...

– Рассказать тебе о доме? – вдруг предложила она.

Ладди едва приметно кивнул.

И Танька заговорила. О зеленых сланцевых крышах над белыми домами Кер-Сиди. О горьковатом запахе торфяного дыма очагов. О ветряках, без устали машущих растопыренными крыльями дни и ночи напролет. О широкой Туи, неторопливо несущей свои воды в кажущийся бескрайним Абер-Хенвелен, и о пронзительных голосах кружащих над нею чаек. А потом – о семье. О вечно занятой неотложными делами маме. О Тристане, по-прежнему разрывающемся между Университетом и Советом Ордена Милосердия, – так уж повелось, что Ладди всегда называл отчима по имени, словно старшего брата. О сделавшейся совсем старенькой, но всё еще бодрящейся нянюшке Нарин. Даже о домашних любимцах, белых хорьках-мышеловах Рикки и Тикки, – и то не забыла. А Ладди слушал ее и блаженно улыбался.

– Позвольте, великолепная... – вдруг тихо подал голос мэтр Кай. – Мне бы надо подобраться к сэру Владимиру поближе.

Кивнув, Танька покорно отошла в сторону. А мэтр Кай сразу же склонился над Ладди. Первым делом он потрогал ему лоб, затем приложил к его груди трубочку стетоскопа и надолго замер, сосредоточенно шевеля губами.

– Ну что скажете, почтенный мэтр? – прошептал Ладди, когда тот закончил выслушивание.

– Будем лечиться, великолепный, – уклончиво ответил мэтр Кай. А затем, украдкой бросив взгляд на Таньку, продолжил: – Для начала выдам вам одно лекарство. Я сейчас вернусь.

И, чуть поклонившись, он скрылся за занавеской. Танька тотчас же выскользнула вслед за ним.

– Мэтр Кай, – тихо позвала она, едва лишь они выбрались из надстройки. – Как он, что скажете?

– Вы всё правильно сказали своему брату, великолепная, – откликнулся тот. – И про эликсир, и про Придайн. Чем скорее сэр Владимир доберется до дома, чем скорее попадет к университетским врачам, тем больше надежды на благоприятный исход его болезни.

Сердце у Таньки екнуло.

– Больше надежды? – переспросила она с тревогой.

Чуть вздохнув, мэтр Кай пристально посмотрел на нее.

– Видите: не прошло и двух дней, а у него уже начался новый приступ.

– Трехдневная? – перевела дух Танька. Как ее учили, такая форма малярии считалась сравнительно легкой.

– Похоже, – кивнул мэтр Кай. – Но не совсем. Вы заметили: у больного нет правильной смены стадий озноба, жара и пота, всё идет словно бы вперемешку? А еще мышечные боли и хрипы в бронхах...

– Значит, все-таки тропическая? – взволнованно перебила Танька.

– Тоже возможно, – согласился мэтр Кай. – Но я бы скорее предположил смешанный вариант – сразу с несколькими видами возбудителей. Для Египта – ничего удивительного.

– Тот самый? – Танька испуганно охнула.

Мэтр Кай снова кивнул.

– Да. Тот самый, о котором я предостерегал вашего брата, отговаривая его от затеи остаться в Карфагене. Если в его организме присутствует сразу несколько видов возбудителей, это обязательно надо принять во внимание при выборе схемы лечения. Да даже если и один – все равно хорошо бы точно знать, какой именно. В общем, я бы настаивал на полноценном клиническом обследовании... – мэтр Кай внезапно вздохнул и замолчал.

– А в Карфагене его, конечно, не провести, – договорила Танька.

– Насколько я знаю, пока да, – согласно кивнул мэтр Кай. – Так что ему нужно непременно возвращаться домой. И как можно скорее. Несмотря на курс лечения полынным эликсиром, который я ему, конечно, назначу.

* * *

Мэтр Кай, конечно же, исполнил обещанное: и оставил Ладди пузырек полынного эликсира, и дал подробнейшие инструкции по использованию этого лекарства Даувиту ап Теудуру – тому самому пожилому моряку со свистком на груди, как оказалось, исполнявшему на «Махе» обязанности лекаря. А потом он отбыл на «Дон» – не насовсем, а за новой порцией эликсира. Вместе с ним туда же отправились сэр Дэсмувнах и сэр Маэл-Дун, чтобы обсудить с сэром Гарваном дальнейшие совместные действия.

Танька, разумеется, осталась при брате. Правда, львиную долю времени она потратила на обучение уходу за больным очень старательного, невероятно преданного Владимиру, но на удивление бестолкового Здравко. Вопреки Танькиным ожиданиям, греческим языком этот мальчишка, происходивший из какого-то славянского племени, жившего у самой границы с Восточным Римом, не владел совершенно, так что общаться с ним пришлось на дикой смеси латыни с русским. Втолковывая Здравко элементарные вещи, да еще и по несколько раз повторяя одно и то же разными словами, Танька изрядно утомилась и едва не потеряла терпение. В довершение всего, она чуть не упустила отплытие шлюпки к «Дон» и лишь в последний момент успела попросить сэра Маэл-Дуна позвать на совет госпожу Зои. Тот, похоже, удивился, но перечить «великолепной», конечно же, не стал. Мысленно Танька вздохнула: в который уже раз за последнее время ей приходилось поступаться теми самыми принципами, которые так горячо отстаивал Ладди и которым так искренне пыталась следовать она сама!

А потом, скрывая от брата волнение, она нетерпеливо ожидала возвращения мэтра Кая и сэра Маэл-Дуна. Иногда Танька ненадолго оставляла Ладди и выходила на палубу «Махи» – вроде как подышать, хотя каюта уже была тщательно проветрена, – а сама поднималась на ют и долго, напряженно вглядывалась в фигурки людей на палубе видневшейся неподалеку «Дон». И как же забилось у нее сердце, когда, выбравшись в очередной раз наружу, она увидела направлявшуюся к яхте шлюпку, а в ней – не только мэтра Кая и офицеров «Махи», но и сэра Гарвана, и даже леди Эмлин!

Глава 28. Родри-исповедник

Первой поднялась на борт «Махи» леди Эмлин. Оказавшись на палубе, она тут же огляделась по сторонам, а затем направилась в сторону юта. Стоявший возле двери в надстройку Здравко при ее приближении нахмурился и заступил ей дорогу.

– Что тебе здесь нужно? – грозно спросил он на ломаной латыни.

– Пропусти ее, Здравко, – тут же вмешалась подоспевшая Танька. – Пожалуйста!

Тот упрямо покачал головой и остался на месте, по-прежнему загораживая собой дверь.

Танька посмотрела на него, поймала суровый ответный взгляд и замерла в растерянности.

– Он прав, – неожиданно заявила леди Эмлин. – Я ведь ему совершенно незнакома. А мы с вами вполне можем поговорить и на палубе. Если хотите, можно перебраться вон туда, за мачту.

И она сделала приглашающий жест рукой.

Всё еще недоумевая, Танька покорно кивнула.

* * *

– Ну вот я и здесь, великолепная, – отрапортовала леди Эмлин, едва они переместились на нос яхты. – Слушаю ваc. Сэр Маэл-Дун сказал, что вы хотели меня видеть.

– Но... – удивленно произнесла Танька. – Я же просила его совсем о другом – чтобы он позвал вас на совет!

Смутившись, она тут же испуганно мотнула головой и воскликнула:

– Нет-нет, я очень рада, что вы здесь!

– На совете я побывала тоже, – откликнулась леди Эмлин. – Если хотите, расскажу.

Танька кивнула. И тут же спросила самое главное:

– Там насчет Владимира что-нибудь решили?

– Решили, что сэру легату следует отправиться в Британию, – ответила леди Эмлин. – На «Дон», вместе с мэтром Каем. Так будет лучше всего – и безопаснее, и, вероятно, быстрее.

Танька облегченно вздохнула: новость показалась ей доброй. И все-таки до конца тревога ее не отпустила.

– Простите, леди... – осторожно произнесла она. – Но не говорил ли там мэтр Кай что-нибудь о состоянии сэра Владимира?

Леди Эмлин покачала головой.

– Увы, великолепная. Не знаю. Бо́льшая часть того разговора прошла без меня.

– Но почему? – удивленно вымолвила Танька.

– А что было делать университетской преподавательнице на совете военных моряков? – вдруг усмехнулась леди Эмлин. – Я ответила на все вопросы почтенных офицеров, а потом отправилась убеждать своих подопечных высадиться в Карфагене вместо Александрии. Как и полагается заботливой начальнице практики.

– Уговорили? – спросила Танька озабоченно.

Блеснув жемчужными зубами, леди Эмлин загадочно улыбнулась. Затем кивнула.

– Илет помогла, – пояснила она. – Сама бы я, пожалуй, и не справилась. Уж с ирландками точно: редкостные упрямицы!

В глазах у леди Эмлин сейчас светились лукавые огоньки – так что принимать эти слова совсем уж за чистую монету Танька, разумеется, не стала.

– А еще больше помог мэтр Кай, – продолжила леди Эмлин, выдержав паузу. – Рассказал им в подробностях о всяких неприятных египетских болезнях – и даже наша храбрая Маэл-Бригид не выдержала.

– Так они что, решили вернуться на Придайн? – удивилась Танька.

Леди Эмлин отрицательно покачала головой.

– Сторговались на Карфагене, – ответила она, чуть нахмурившись. – Им же непременно хочется познакомиться с плантациями хлопчатника!

Судя по всему, леди Эмлин была этим не слишком довольна.

– Я узнала, что с Карфагеном можно связаться по гелиографу, – по-прежнему хмурясь, продолжила она рассказ. – Но ради этого в Ликсусе мне придется назваться своим настоящим именем.

На мгновение Танька задумалась. Затем, преодолев себя, с некоторым усилием произнесла:

– Можно ведь связаться и от моего имени.

Леди Эмлин благодарно поклонилась ей.

– Простите, что вынуждена воспользоваться этим предложением, – произнесла она. – Понимаю, что вам оно непросто далось. Я даже не смела просить вас об этом, великолепная.

Немного помолчав, она пояснила:

– Увы, в Карфагене ждут ученую гречанку Зои, поэтому я не могу представиться никак иначе.

Танька осторожно кивнула. До конца последнюю фразу леди Эмлин она не поняла, но расспрашивать не решилась. Вместо этого Танька заговорила совсем о другом.

– Леди Эмлин, – смутившись, начала она. – Я только одного боюсь...

Та внимательно посмотрела на нее.

– Слушаю вас, великолепная.

– Я говорила с Ладди... то есть с сэром Владимиром, – все больше волнуясь, продолжила Танька. – Мне показалось, что он колеблется... что не может решить, как поступить. Сначала Ладди говорил, что возвращается домой, потом вдруг заявил, что ему следовало бы остаться в Карфагене. Мы с мэтром Каем вроде бы сумели его переубедить, но...

Танька запнулась, смущенно опустила глаза. Ей показалось, что сейчас она напрасно поделилась своими тревогами, что недавний разговор с братом следовало бы сохранить в тайне ото всех, даже от верной леди Эмлин.

На мгновение леди Эмлин замерла, затем внезапно вздрогнула.

– Вы хотите, чтобы я поговорила с сэром Владимиром? – спросила она.

Потупившись, Танька кивнула – и тут же почувствовала, как вспыхнули ее щеки.

– Хорошо, великолепная, – откликнулась леди Эмлин.

Что-то неправильное ощущалось в ее голосе. Наверное, он был слишком бесстрастным – как в давние времена.

– Простите, леди Эмлин... – испуганно пробормотала Танька. – Если я попросила вас о чем-то сложном... или неприятном... то, наверное, не надо...

Но та в ответ лишь улыбнулась:

– Всё в порядке, великолепная. Я поговорю.

* * *

Обретя вместе с застежкой для штанов заветную свободу передвижения, Родри изрядно приободрился. Если бы не обжигавшие ему спину злобные взгляды моряков, он был бы, пожалуй, и вовсе счастлив. Впрочем, Родри и так сильно повезло: каким-то чудом удалось сохранить добрые отношения с корабельным поваром, добродушным толстяком Колленом, – и это явно не было лишним. Вот и сейчас повар, убедившись в его полном нежелании пробовать капусту, все-таки расщедрился на более или менее сносную еду!

Смолотив полную миску овсянки, щедро сдобренной пахучим зеленоватым конопляным маслом, Родри благодушно икнул, а затем подмигнул повару:

– Это самое, старина Коллен... Горло-то промочить у тебя найдется?

К его огромному разочарованию, тот развел руками:

– Ох, приятель... Воды предложу – хоть так, хоть с травяным отваром. А хмельного у меня теперь нет ни капли.

Родри растерянно моргнул.

– Как это?

– А вот так, – откликнулся повар. – Сэр капитан убрал все запасы вина под замок.

– А эль? – с последней надеждой спросил Родри.

Повар покачал головой, затем сочувственно вздохнул:

– Так уже выпили весь. Да его много и не брали, – и, словно издеваясь, добавил: – Давай я тебе хоть чабрецового отвара налью.

От отвара Родри отказался наотрез. Воды, впрочем, все-таки глотнул. И удалился с кухни восвояси. Однако заманчивые мысли о вине или еще каком-нибудь хмельном напитке его так и не отпустили. Более того, пока Родри шагал по коридору, мысли эти становились всё более определенными – благо ему было что вспомнить. Ведь как-никак именно он принес из Порту своей госпоже целый бурдюк вина. А та – ну вот хоть бы чуточку поделилась!

Судьба добытого в Порту вина всё еще оставалась для Родри загадкой. Последний раз он видел оба бурдюка – и большой, выигранный им у глупого Лукиу, и маленький, купленный Лиахом у монахов, – в лодке, когда возвращался из города на корабль. А на борту «Дон» Этайн проявила неожиданную скаредность: вместо того чтобы щедро угостить своих помощников и спасителей, передала вино корабельному лекарю, не предложив никому даже глоточка! Обиду Родри тогда безропотно проглотил, но до конца не забыл. И теперь она вновь заворочалась в его душе, требуя восстановления справедливости.

Мстить своей госпоже, принявшей от него клятву верности, Родри, разумеется, не собирался: в его представлении это было бы все равно что нарушить танэд. Но отыскать и вернуть себе заслуженную награду – такое казалось ему делом, безусловно, правильным и достойным. И вот сейчас, похоже, представлялся удобный случай это осуществить. По привычке придерживая рукой штаны, Родри деловито поднялся по трапу и направился в сторону лазарета – благо дочка трактирщика была в это время в гостях у белобрысого Олафа.

Родри уже взялся за дверную ручку, когда им внезапно овладело странное сомнение. А еще через мгновение в его памяти, как наяву, зазвучал голос Этайн: «Да не войдешь в чужое жилье без согласия его хозяина или хозяйки!»

Выругавшись себе под нос, Родри поспешно отдернул руку. Затем он быстро отступил от двери. И наконец, чуть помешкав, направился к трапу. Сейчас ему виделся лишь один безопасный способ попасть в лазарет: заручиться согласием поселившейся в нем дочки трактирщика.

По коридору Родри успел пройти лишь пару шагов. А затем настороженно замер. Со стороны трапа доносились частые, дробные шаги. Кто-то явно поднимался по ступенькам, направляясь прямиком к нему.

Гадать, кто бы это мог быть, Родри пришлось совсем недолго. Вскоре в люке показалась покрытая темной накидкой голова. Мысленно Родри возликовал. На всем корабле лишь одна пассажирка прятала волосы под накидкой – и как раз она-то и была ему нужна!

Родри не ошибся: это и в самом деле оказалась дочка трактирщика. Девчонка явно была чем-то огорчена. Выбравшись в коридор, она сразу же понуро ссутулилась и побрела в сторону лазарета, прижимая к груди висящую на перевязи больную руку.

По сторонам девчонка явно не смотрела. Во всяком случае, Родри она заметила, лишь почти поравнявшись с ним.

– Ой... – слабо вскрикнула она. – Кто тут?

– Это я, домникелла Акилина, – почтительно откликнулся Родри.

Та ойкнула еще громче.

– Это я, Родри, – представился он и тут же пояснил: – Я служу леди Этайн.

– А-а-а... – тихо протянула девчонка и вздохнула – как ему показалось, с облегчением.

– Ты меня не бойся, – зачем-то заявил Родри.

Девчонка недоуменно посмотрела на него.

– Я не понимаю, – произнесла она затем на своей странной латыни. К облегчению Родри, страха в ее голосе не было и в помине. Правда, бодрой и веселой девчонка ему тоже не показалась.

– Я говорю, ужин был вкусный, – перейдя на латынь, выкрутился он.

Теперь девчонка поняла его сразу.

– А разве уже вечер? – со странным равнодушием откликнулась она и почему-то шмыгнула носом.

– Не... – ухмыльнулся Родри и тут же пояснил, щегольнув морским словечком: – Это меня кок побаловал. Мы же с ним старые приятели!

Вопреки его ожиданиям, любопытства девчонка не выказала – лишь молча кивнула.

Родри растерянно уставился на нее и замер, лихорадочно соображая, как продолжить явно не складывающийся разговор. Тем временем девчонка провела рукавом по лицу и вновь шмыгнула носом. Тут наконец до Родри дошло: да она же вот-вот расплачется!

– Э... Ты чего это, подруга? – пробормотал он, всё еще недоумевая.

– Всё хорошо, домнэ Родригу... – дрожащим голоском откликнулась девчонка и громко всхлипнула.

– Обидел кто? – осторожно спросил Родри.

Девчонка мотнула головой.

– Тогда что плачешь?

– Ничего я не пла́чу, – фыркнула девчонка в ответ. – Была еще нужда!

Родри недоверчиво хмыкнул и покачал головой. Ага, так он ей и поверил: «не плачу», «была нужда» – а у самой глаза на мокром месте!

– Вот что, – заявил он решительно. – А ну-ка рассказывай, что у тебя стряслось!

– Ничего у меня не стряслось, – пробурчала девчонка. – И не обидел никто.

Затем она совсем тихо, почти шепотом, произнесла еще что-то, но Родри уже не смог разобрать ее слов. Понял он лишь одно: делиться с ним своими горестями девчонка по-прежнему не собиралась.

И тогда Родри решил действовать по-другому.

– Ну как знаешь! Разбирайся со своими бедами сама! – громогласно заявил он и, круто развернувшись, зашагал по коридору – прочь от хлюпающей носом упрямицы.

По правде говоря, на успех он уже особо и не надеялся. Однако расчет неожиданно сработал. Не успел Родри пройти и половину пути до лазарета, как сзади раздалось жалобное:

– Домнэ Родригу!..

Родри обернулся, скорчил недовольную гримасу. И нарочито равнодушно буркнул:

– Ну что тебе?

– Домнэ Родригу... – робко пролепетала девчонка. – А можно мне как-нибудь поговорить с домной Этайн?

Если Родри и задумался, то разве что на миг. А затем пожал плечами.

– Почему нет? – хмыкнул он. – Могу замолвить словечко.

А про себя возрадовался. Похоже, добыча сама бежала ему в руки!

– Замолвить... словечко?.. – запинаясь, переспросила девчонка.

– Ну да, – кивнул Родри и повторил то же самое по-книжному: – Могу оказать протекцию.

А затем для пущей убедительности добавил:

– Леди сида ко мне всегда прислушивается. Она же молодая совсем, а я знаешь сколько всякого уже повидал!

– Вы так добры, домнэ Родригу... – тихо промолвила девчонка и несмело улыбнулась.

Родри самодовольно ухмыльнулся, а затем, преисполнившись важности, спросил:

– Ну так что я должен передать великолепной?

– Скажите, что Акилина, дочь трактирщика Домитиу, очень хочет попросить у нее совета, – быстро пробормотала девчонка и, зардевшись, опустила глаза.

А на Родри уже снизошло вдохновение. Теперь он совсем перестал следить за своим языком, полагаясь на внутреннее чутье, а еще больше на везение.

– Не-не, – покачал он головой. – Так дело не пойдет. Леди Этайн – девушка обстоятельная, ей все подробности подавай. А если она сочтет твою просьбу пустяком, то и разговаривать с тобой не станет!

Девчонка совсем сникла.

– Что же мне делать-то, домнэ Родригу?.. – жалобно пролепетала она и в который раз уже хлюпнула носом.

– Да рассказать мне всё как есть, – пожал плечами Родри.

Взгляд девчонки сделался совсем жалобным. Тяжело вздохнув, она приоткрыла рот – и тут же плотно сомкнула губы, не проронив ни слова.

И тогда Родри пустил в ход самый весомый аргумент, который только смог выдумать.

– Да не бойся ты! – заявил он. – Я никому, кроме леди сиды, ничего не расскажу. И вообще, считай, что ты на исповеди. Даром, что ли, я два года в монастыре прожил? Да я там почти что на попа выучился!

Произнес всё это Родри столь уверенно и убедительно, что в глубине души ему сделалось неловко. Затем он размашисто перекрестился – для пущей убедительности.

– Я даже не знаю... – дрожащим голоском начала девчонка.

– Вот что! – решительно перебил ее Родри. – Тут, в коридоре, и правда рассказывать ничего не сто́ит. Сама знаешь: и у стен бывают уши!

Снова вздохнув, девчонка покорно кивнула.

И тогда, с трудом сдержав довольную ухмылку, Родри произнес самое заветное:

– Пошли в лазарет! Там мне всё и поведаешь.

* * *

Знал бы Родри, что́ выйдет из затеянной им «исповеди», – махнул бы рукой на оба бурдюка да и обошел бы взбалмошную девчонку стороной. Но увы: заранее, как известно, всего не предусмотришь!

В сущности, ничего особенно нового для себя Родри из сбивчивого рассказа девчонки не узнал. Если он чему и удивился – так разве что той роли, которую сыграла в случившемся надоедливая ведьмочка. Вообще же история показалась ему пустячной и закончившейся вполне благополучно: и живы все остались, и здоровы, и девичья честь не пострадала – что еще надо-то?

Впрочем,успокаиватьдевчонку Родрине торопился.Радоваться та все равно бы не стала – а вот залитьгоревином могла бы попытатьсявполне.Уж тут бы Родри своего не упустил!Но девчонка, словно издеваясь над ним, раз за разомперечисляла свои обиды на бессердечного Олафа иупорно не вспоминалао бурдюках.

Выслушав в очередной раз ее сетования, Родринаконец потерял терпение. Раздражение он все-таки сдержал внутри, но смолчать уже не смог.

– Слушай, подруга, – вкрадчиво произнес он. – А что, если тебе выпить винца? Сразу полегчает – по себе знаю!

Тут-то все его замыслы и полетели вверх тормашками.

– Вино? – недоуменно пробормотала девчонка. – Так у меня его нет...

– Как это? А бурдюки? – не задумываясь, брякнул Родри. Уже в следующий миг он сообразил, что употребил бриттское слово, наверняка незнакомое девчонке-римлянке. Впрочем, как бурдюк называется по-латыни, он все равно не помнил.

Разумеется, девчонка его и в самом деле не поняла.

– Бурдюки?.. – повторила она. – А что это такое?

Вздохнув, Родри безнадежно махнул рукой. В том, что девчонка не имела ни малейшего представления о судьбе добытого им и Лиахом вина, он уже не сомневался. Больше всего ему сейчас хотелось как можно скорее прекратить этот бесполезный разговор.

Увы, девчонка и не думала униматься.

– Домнэ Родригу... – вновь заныла она. – А вдруг Олаф...

Дослушивать ее у Родри уже не хватило сил.

– Дался тебе этот саксонский колдун! – рявкнул он во весь голос и вдруг ни с того ни с сего заявил: – Да, может, по нему уже давно моя госпожа сохнет!

Девчонкатихо ахнула. Лицо ее сделалось мертвенно-белым.

– Домна Этайн?.. – беспомощно пролепетала она.

Тут бы Родри иостановиться!А еще лучше –пойти на попятную. Увы,обуянный досадой, онпродолжил нести околесицу.

– Вот именно! – самозабвенновоскликнул он. – Домина Этайн влюблена в саксапо уши! Так что, подружка,держись-ка тыот него подальше! Ты вообще понимаешь, что такое встать на дороге у сиды?

И,не дожидаясь ответа, Родри, к собственному ужасу, произнес:

– Нет?Ну так я могу рассказать: моя матушка однажды по молодостипопыталась!

Уже в следующий миг Родри прикусил себе язык. Вот уж о чем он не собирался рассказывать девчонке – так это о давней перебранке между родителями, когда всплыла настоящая причина лютой ненависти его матери к леди Хранительнице!

Некоторое время он ошеломленно стоял посреди лазарета, не в силах вымолвить ни слова. А первое, что сделал, опомнившись, – украдкой бросил взгляд на девчонку. И чуточку перевел дух.

Девчонка стояла, прислонившись к стене, с помертвевшим лицом и смотрела куда-то вдаль широко раскрытыми глазами. Судя по всему, она была ошеломлена не меньше самого Родри – и уж точно не была в состоянии о чем-либо его расспрашивать.

Радости, впрочем, Родри от этого не ощутил. Более того, девчонка выглядела настолько несчастной, что ему сделалось не по себе.

Мгновение Родри колебался в нерешительности. Затем, внезапно сорвавшись с места, он стремглав выскочил из лазарета. И, почти добежав до трапа, услышал за спиной громкий, отчаянный плач.

Больше Родри уже не раздумывал. Не оглядываясь, он метнулся к лестнице, занес ногу над ступенькой... И тут же услышал над головой громовой голос:

– А ну-ка иди сюда, мерзавец!

От неожиданности Родри отпрянул – и, шагнув мимо ступеньки, едва не рухнул на палубу. Затем, все-таки устояв на ногах, он осторожно задрал голову и посмотрел вверх. И судорожно икнул.

Грозно, как скала, над ним нависал сэр Коллен ап Рис – самый злобный и коварный из всех офицеров корабля!

Выругавшись себе под нос, Родри крутанулся на месте и очертя голову понесся прочь от трапа. Но, не пробежав и трех шагов, резко остановился. И вновь попятился.

По коридору быстро двигались, направляясь прямиком к нему, две широкоплечие фигуры в полосатых рубахах. Еще через мгновение Родри с ужасом узнал в них двух самых лютых своих врагов – высоченного ирландца Кано с пудовыми кулаками и широкоплечего силача-гвинедца Ивана. Не задумываясь, он бросился обратно к трапу – и снова очутился перед сэром Колленом.

– Иди-иди сюда, – повторил тот и, ухмыльнувшись, поманил его пальцем.

Родри снова попытался было рвануть в коридор, обернулся, тут же увидел совсем рядом суровые лица двух моряков и окончательно сник.

– Я не сделал ей ничего дурного... – запинаясь, пробормотал он. – Только пошутил...

– Кому это «ей»? – недоуменно переспросил сэр Коллен. – Так ты́, выходит, не только сеешь смуту среди матросов, не только крадешь части корабельной машины, но еще и не даешь покоя молодым ведьмам?

– Там в лазарете римлянка ревет, – подал голос Кано. – Вот, оказывается, из-за кого!

– Хм... – задумчиво откликнулся сэр Коллен. – Все равно это не дело.

А Родри совершенно искренне возмутился.

– Какие еще части машины? – буркнул он. – Я туда, где она спрятана, и не совался!

– Не совался, говоришь? – усмехнулся сэр Коллен. – А что это у тебя над мотней блестит, а? Боевой кинжал? Или, может быть, все-таки болт от передаточного механизма?

Мгновение Родри ошарашенно молчал. А обретя дар речи, сразу же запальчиво воскликнул:

– Это моё! – и крепко-накрепко схватился за волшебную штуковину, словно сэр Коллен уже протянул к ней жадные руки.

Но тот лишь презрительно усмехнулся. А затем сделал рукой какой-то непонятный знак. И не успел Родри опомниться, как оказался схвачен под локти подобравшимися сзади моряками.

– Ну что, попался? – насмешливо произнес над его ухом высоченный Кано. А Иван, не говоря ни слова, зловеще ухмыльнулся.

Родри яростно дернулся, пытаясь вырваться. Тщетно: руки у обоих моряков были железными.

А затем сэр Коллен громовым голосом распорядился:

– Иван, Кано! Отведите вора в трюм!

Глава 29. Давние чувства

Со странным чувством входила леди Эмлин в капитанскую каюту «Махи» – маленькую, как и сам кораблик, тесную, полутемную. Если бы еще день назад ей посулили встречу с сэром Владимиром в такой обстановке – она бы лишь недоверчиво усмехнулась. И уж точно не смогла бы себе представить, что отнесется к этой встрече вот так...

До сих пор она искренне верила, что время сделало свое дело – излечило в ее душе старую рану. Оказалось, ошибалась. Стоило переступить порог, отделявший каюту от коридора, как на нее нахлынули воспоминания, заставив сердце предательски колотиться – вопреки пролетевшим годам и здравому смыслу.

* * *

Это случилось в те безумно давние времена, когда юная Эмлин, еще никакая не рыцарственная дама из дружины Хранительницы, а всего лишь недавняя выпускница скрибонской школы сэра Эмилия – правда, одна из лучших – только начинала служить в тайной охране леди Хранительницы. Под маской бойкой, но вышколенной служанки она сопровождала госпожу во всех ее разъездах – и сухопутных, и морских. Кер-Мирддин в Диведе, Тамуэрт в Мерсии, Кер-Бритон в Алт Клуите – куда только не заносило ее тогда! Конечно, на королевских советах Эмлин не бывала: там за безопасность леди Хранительницы отвечали другие. Но кроме советов были и ночевки, и переезды, во время которых леди Хранительницу тоже нужно было охранять от покушений – может быть, даже еще более тщательно, чем на официальных приемах.

А врагов у леди Хранительницы было немало. В лесах Мерсии и Гвента разбойничали немногочисленные, но воинственные саксы-хвикке, так и не смирившиеся с гибелью своего королевства. Жаждущие мести эрлы изгнанных из Думнонии саксов-гевиссеев посылали в Камбрию убийц под личиной торговцев и монахов. И всех их тайно поддерживали короли Уэссекса и Нортумбрии – несмотря на лицемерные заверения в дружбе с Британской Конфедерацией. Еще более хитрые и коварные противники жили по другую сторону Британского моря – в Равенне и Константинополе. Те предпочитали действовать чужими руками, находя изменников среди бриттов, гаэлов и мерсийских англов.

Но все-таки одно дело заговоры и покушения и совсем другое – война. Как нести службу в мирное время, Эмлин представляла себе хорошо. К войне же она оказалась готова куда меньше. А война грянула, как обычно и бывает, в самый неподходящий момент.

И ведь нельзя было сказать, что той войны не ждал никто. Ждали, да еще и как! Раз за разом отражали вторжения нортумбрийцев и Алт Клуит – последнее бриттское королевство, уцелевшее на Древнем Севере, – и хмурые воинственные пикты, зажатые между англами на юго-востоке и скоттами Дал Риады на западе. Но Пиктавия не входила в Конфедерацию и держалась особняком, а к тревожным новостям, прилетавшим из Кер-Бритона, столицы Алт Клуита, в Камбрии поначалу относились без должного внимания.

Беда пришла, как всегда и бывает, внезапно. Нортумбрия была молодым королевством, возникшим после объединения двух других – Дейры на юге и Берникии на севере. Хотя с тех времен прошло уже несколько десятилетий, северяне и южане Нортумбрии по-прежнему недолюбливали друг друга. До поры до времени нортумбрийскому королю Освиу, берникийцу по отцу и дейрцу по матери, удавалось сдерживать у своих подданных эту неприязнь. Однако стоило Освиу одряхлеть и ослабнуть, как в королевстве вспыхнула смута. Соседи поначалу обрадовались внутренним распрям в Нортумбрии, резонно рассудив, что англам станет теперь не до захватнических войн. Но спустя совсем немного времени северяне-берникийцы, теснимые южанами-дейрцами, хлынули в Алт Клуит, отыгрываясь на захваченных врасплох бриттах.

О подробностях того страшного нашествия, внезапно обрушившегося на северных бриттов, Эмлин узнала много позже. События, которые впоследствии стали называть берникийским мятежом, застали ее вместе с леди Хранительницей и ее сыном Владимиром в самом неподходящем месте – в Беббанбурге, бывшей столице Берникии, а еще раньше – столице завоеванного англами бриттского королевства Бринейх. Жители Алт Клуита и Камбрии упорно называли этот город исконным бриттским именем Дин Гир и втайне лелеяли надежду изгнать из него захватчиков. Но леди Хранительница явилась туда вовсе не как освободительница. В Дин Гире ей предстояло участвовать в тяжелых переговорах между двумя королями – Освиу Нортумбрийским и Элвином ап Эугейном, правителем Алт Клуита.

Вот только те переговоры так и не состоялись, а крепость Беббанбурга едва не превратилась в смертельную ловушку для Элвина и Неметоны – а вместе с ними и для Владимира, и для Эмлин. Вопреки всем обычаям и клятвам, Освиу в городе так и не появился, зато в первую же ночь после прибытия бриттов крепостные стены осадило многочисленное дейрское войско. Предводитель дейрцев – им оказался не Освиу, а некий эрл, назвавшийся Этельстаном, сыном Этельреда, – потребовал отворить ворота. И получил твердый отказ. Гарнизон Беббанбурга, состоявший сплошь из берникийцев, не ждавших от южан ничего хорошего, единодушно решил обороняться до конца. А король Алт Клуита и Хранительница Британии в одночасье оказались пленниками осажденных, не питавших к бриттам добрых чувств.

Расправляться с королем северных бриттов и императрицей-Хранительницей берникийцы, впрочем, не спешили и даже старались обращаться с ними учтиво: видимо, командир гарнизона имел на царственных пленников какие-то виды. Рыцарям-бриттам из свиты Элвина и Неметоны повезло гораздо меньше: захваченные врасплох среди ночи, они очень быстро были обезоружены и связаны.

Владимира берникийцы, по счастью, не тронули: то ли не захотели еще больше гневить Неметону, то ли сочли его, выглядевшего в свои пятнадцать лет совсем мальчишкой, и без того беспомощным и безобидным. И уж конечно, они не отнеслись сколь-либо серьезно к испуганной, растерянной служанке Неметоны, позорно прятавшейся за спиной своей госпожи.

Охраняли пленников тоже очень по-разному. За Неметоной и Элвином следили в оба глаза. За Владимиром – постольку-поскольку. А на служанку попросту махнули рукой, предоставив ей полную свободу. Если кто служанкой и заинтересовался, так это какой-то верзила-кэрл, подстерегший ее возле колодца и попытавшийся затащить в укромный уголок. Разумеется, это оказалось для него роковой ошибкой.

Бездыханное тело незадачливого кэрла Эмлин оставила лежать в том самом «укромном уголке» – пустой хозяйственной постройке. Сама же она переоделась в его тунику и штаны, а затем, старательно пряча лицо, отправилась на городскую площадь. К тому времени стояла уже совсем глубокая ночь, однако в осажденном Беббанбурге, похоже, никто и не думал ложиться спать. И воины гарнизона, и простые горожане – ремесленники, торговцы, рыбаки – вовсю готовились отражать штурм. Тут и там виднелись горящие факелы и костры. На глаза Эмлин то и дело попадались вооруженные люди: кто с луком, кто с топором, кто с боевым ножом. И, конечно же, повсюду звучала англская речь.

Рисковала Эмлин сильно. Доставшаяся от кэрла одежда была ей откровенно велика. Высокий и звонкий девичий голос совсем не подходил суровому берникийскому воину. К тому же по-англски Эмлин в ту пору говорила с легким, но все равно заметным бриттским акцентом. Впрочем, даже если бы она умела подделывать мужские голоса и в совершенстве владела местным наречием, вряд ли бы это ей особо помогло. В небольшом гарнизоне все воины, конечно же, были знакомы друг с другом и непременно заметили бы чужака.

И все-таки удача на сей раз оказалась на ее стороне. Немного не дойдя до площади, Эмлин заметила группу людей, сидевших на бревне возле небольшого костерка и что-то сосредоточенно обсуждавших. А совсем неподалеку, в считаных шагах от них, стояла распряженная телега, нагруженная большими бочками.

Конечно, такого шанса Эмлин упустить не могла. Осторожно, скрадывая шаги, она направилась к разговаривавшим и вскоре очутилась у них за спинами. Никто не окликнул ее, даже не обернулся: видимо, ночной мрак и умение двигаться бесшумно сделали свое дело. И тогда Эмлин отступила за телегу, замерла и принялась слушать.

Увы, из разговора ей так и не удалось выяснить самого главного: ради чего берникийцы пленили переговорщиков и что собирались делать с ними дальше. Впрочем, люди возле костра вряд ли могли это знать: к гарнизону крепости они, скорее всего, отношения не имели. Трое вообще были не англами, а самыми что ни на есть гаэлами – судя по быстрой и грубо звучавшей речи, северянами то ли из Улада, то ли из Дал Риады.

И все-таки разговор заслуживал некоторого внимания. Четвертый собеседник оказался местным жителем – по крайней мере, он очень старался убедить в этом остальных. И рассказывал он гаэлам не о чем-нибудь, а о тайном ходе, по которому будто бы можно было выбраться из осажденной крепости прямо к берегу моря!

Верить услышанному Эмлин, разумеется, не спешила. Более того, поначалу ее одолевали большие сомнения в честности рассказчика. Попытаться выманить у испуганных чужеземцев задаток за будущее спасение можно было и не зная никакого тайного хода.

Вскоре, впрочем, Эмлин если не совсем отбросила, то сильно ослабила свои подозрения. Прежде всего, гаэлы вовсе не казались испуганными. Один из них, обладатель тихого, чуть надтреснутого голоса, уверенно и спокойно задавал рассказчику вопрос за вопросом на довольно чистом англском языке. Ответы он с ходу пересказывал по-гаэльски своим соплеменникам, а затем все трое деловито, не выказывая ни малейшей тревоги, обсуждали услышанное. Ко всему прочему, в их речи то и дело проскакивали особенные «морские» словечки – а гаэльских моряков можно было заподозрить в чем угодно, но уж никак не в трусости.

Англ – собеседник гаэлов – производил куда более сложное впечатление. На первый взгляд, этот человек к себе не располагал. И напряженная поза, в которой он сидел на бревне, и вкрадчивый голос, которым он вел свои речи, заставляли Эмлин все время ожидать какого-нибудь подвоха. Однако на хитрые, заковыристые вопросы моряка англ отвечал быстро и уверенно – не сбился ни разу. А еще – не разбрасывался ни обещаниями, ни клятвами. И то и другое вызывало у Эмлин невольное уважение.

Конечно, Эмлин не отказалась бы понаблюдать за его взглядом и мимикой: распознавать по ним лжецов – по крайней мере, не слишком искусных – она была обучена. Однако сейчас и у рассказчика, и у слушателей ей были видны только спины да затылки. Оставалось рассчитывать лишь на внутреннее чутье – то самое, которое со времен Боэция именовалось интуицией и полагаться на которое Эмлин учили лишь в самых крайних случаях, когда не оставалось ничего другого. Но увы, на этот раз интуиция упорно молчала.

Решил всё случай. Внезапно за спиной у Эмлин раздался тихий шорох. Обернувшись, она заметила таившуюся в полумраке темную фигуру. В следующее мгновение та бесшумно попятилась и растворилась во мгле. Но кое-что рассмотреть Эмлин все-таки успела. В том числе удивительно знакомую темную прядь, свешивавшуюся на бронзово блеснувший при свете костра высокий лоб. Владимир – вот его-то здесь и не хватало!

Узнав сына Хранительницы, Эмлин растерялась. Обнаружить Владимира на ночной площади незнакомого и враждебного ему города она не ожидала никак. В довершение всего, голова у нее, всё еще взбудораженной после пережитого нападения, соображала хуже обычного. Видимо, оттого-то и повела себя Эмлин совсем не так, как учили ее в скрибонской школе. Вместо того, чтобы осторожно, не привлекая к себе внимания, последовать за Владимиром, она сорвалась с места и с громким топотом бросилась за ним вдогонку – хорошо хоть, что молча, не выдав себя голосом.

Разумеется, без последствий ее ошибка не осталась. Не успела Эмлин отбежать от костра и на десяток шагов, как услышала позади шум. В тот же миг костер за ее спиной потускнел, а по сторонам замелькали темные тени.

– Держи его! – выкрикнул кто-то по-гаэльски. – Не упусти!

Крик тут же подхватили у других костров: до слуха Эмлин долетели отрывистые англские фразы. Затем сразу с нескольких сторон послышался лязг железа. А за спиной у нее всё громче раздавался звук бегущих ног: сразу двое преследователей быстро нагоняли ее, путавшуюся в слишком просторных, предательски сползавших штанах.

И снова Эмлин повезло: в какой-то момент топот за спиной сбился, а затем и вовсе оборвался. Один из преследователей вскрикнул, другой грязно выругался – снова на северном гаэльском. Воспользовавшись заминкой, Эмлин метнулась в сторону, в узкий проулок. И, пронесясь в полном мраке шагов десять, внезапно налетела на что-то мягкое.

– Проклятье!.. – вырвалось у нее.

– Эй, ты кто? – тут же послышалось в темноте совсем рядом.

Вопрос прозвучал по-камбрийски – более того, с мягким, чуть шепелявым диведским выговором. Да Эмлин и без того узнала бы этот голос.

– Это я, великолепный, – не раздумывая, откликнулась она. – Я, Эмлин, служанка Святой и Вечной.

Пару мгновений Владимир молчал. Потом вдруг хмыкнул:

– Ну ты и мастерица ругаться!

Эмлин, вновь вошедшая в образ бойкой служанки, едва сдержала смешок. «Проклятье» – разве же это ругательство? Слышал бы Владимир настоящую брань простых людей – фермеров, рыбаков, шахтеров!

А тот между тем продолжил:

– Откуда ты вообще тут взялась?

– За водой ходила, – пожала плечами Эмлин в ответ.

Владимир удивленно присвистнул:

– Ну ты даешь! – и, хмыкнув, добавил: – Слышишь, что там творится?

Разумеется, Эмлин слышала. Совсем неподалеку по-прежнему раздавались встревоженные голоса и звякал металл. Правда, долетавшие с площади фразы были уже не гаэльским, а самыми что ни на есть англскими. Похоже, берникийские кэрлы принялись охотиться на тех самых ирландцев.

– Пошли домой, – заявил вдруг Владимир. – Давай руку! Я дорогу помню.

Спорить Эмлин не стала – покорно протянула руку. Дорогу она, конечно, нашла бы и сама – но зато так ей было спокойнее за Владимира.

Между тем Владимир уверенно вел ее кривыми улочками среди едва различимых во мраке построек. Иногда через прорехи между домами до них долетали отблески костров, и тогда Эмлин различала старинные, еще бриттских времен, стены, сложенные из грубо обтесанного камня. А вот мест она не узнавала совершенно. Видимо, Владимир выбрал какой-то очень кружной путь: то ли он специально избегал людных мест, то ли попросту заблудился.

Разумеется, в ситуации следовало разобраться как можно скорее – пока не стряслась какая-нибудь серьезная неприятность. Решение Эмлин нашла очень быстро. И сразу же начала действовать.

Сначала она, не выпуская руки Владимира, приостановилась. Затем пролепетала робким, подобающим перепуганной служанке полушепотом:

– Нам еще далеко до дома, великолепный?

– До дома? – задумчиво повторил Владимир. – Как тебе сказать...

И вдруг спросил:

– Ты по-ирландски понимаешь?

– Немножко совсем, – осторожно откликнулась Эмлин.

– Слыхала, о чем те улады болтали? – немедленно оживился Владимир. – Тут в крепости вроде бы есть подземный ход!

Услышав эти слова, Эмлин изрядно встревожилась. Сама она уже была готова пуститься на поиски тайного хода, но даже в мыслях не могла допустить, чтобы тем же самым занялся Владимир. Такое казалось ей совершенно недопустимым – слишком рискованным, слишком опасным для сына императрицы. А в том, что Владимир заговорил о подземном ходе неспроста, она не сомневалась.

И снова Эмлин лихорадочно подбирала правильные слова, на ходу изобретая способ его остановить. И снова вроде бы нашла мало-мальски сносное решение.

– Слышала, великолепный, – ответила она смиренно и как бы между прочим добавила: – Ох, как же нога-то у меня болит!

– Что случилось? – встревоженно откликнулся Владимир. – Подвернула?

– Угу, – жалобно простонала Эмлин.

– Так, подожди-ка! – Внезапно Владимир высвободил свою руку. – Давай посмотрю лодыжку.

– Нет-нет... – пролепетала Эмлин – на этот раз вполне искренне. Не хватало еще, чтобы Владимир заметил, во что она сейчас одета!

Тот, однако, вроде бы принял ее испуг за обычную девичью стыдливость.

– Ну как знаешь... – смущенно пробормотал он. – Тогда обопрись на меня, и пойдем потихоньку.

Потом они долго шли в темноте вдвоем. Повиснув у Владимира на руке, Эмлин старательно хромала. А в душе у нее творилось что-то странное. Поток чувств обрушился на ее, заполняя целиком, туманя рассудок. В этом потоке нераздельно сплелись смущение, тревога, удивление – и еще что-то совсем непривычное, непонятное, неуместное, заставлявшее сердце сладко трепетать. Разве осмелилась бы Эмлин даже мечтать о том, чтобы сын богини-императрицы повел ее, простую служанку – да хоть бы и скрибонессу-телохранительницу – под руку, словно невесту!

Вскоре за очередным поворотом показался слабый отсвет огня. Затем Эмлин разглядела впереди смутные очертания длиннющего, как было принято в англских поселениях, дома – судя по всему, того самого, где под охраной берникийских рыцарей томились король Элвин и леди Хранительница. Тут только она и спохватилась: ох, сейчас ведь Владимир увидит на ней англские тунику и штаны!

А тот, как назло, внезапно ускорил шаг – и это встревожило Эмлин еще больше. Каким образом Владимир выбрался из дома, как давно, с ведома ли своей непрошеной берникийской охраны, чем грозила бы ему сейчас встреча с нею – обо всем этом Эмлин не имела ни малейшего представления. Даже то, что Владимир шел обратно кружным путем, ни о чем не говорило: теперь, получив горький урок от верзилы-кэрла, она и сама бы предпочла пробираться безлюдными закоулками. А в такой непонятной ситуации, конечно же, следовало быть готовой к любому обороту событий. И уж точно никак нельзя было допустить, чтобы Владимир сейчас очертя голову бросился к дому – может быть, прямо под берникийское копье или топор!

Осознав всё это, Эмлин стала действовать – быстро, решительно, но почти наугад, так и не составив в голове никакого плана. Что сейчас было важнее: остановить Владимира или правдоподобно объяснить ему свой странный наряд? Конечно же, остановить!

Это-то Эмлин и попыталась проделать.

– Подожди пожалуйста, не иди так быстро! – внезапно взмолилась она жалобным голосом.

Владимир и правда замедлил шаг, а затем и вовсе остановился.

– Совсем нога разболелась? – участливо спросил он.

Эмлин мотнула головой. Затем ответила кротким голоском:

– Нет-нет, с ногой всё уже хорошо, спасибо святому Никласу. Просто я немножечко устала.

И тут Владимир ее огорошил.

– Хочешь донесу тебя? – вдруг заявил он. – Я сильный.

Опешив, Эмлин помотала головой. Но Владимир решил поступить по-своему – а может быть, просто не разглядел в темноте ее жеста. И не успела она опомниться, как почувствовала на себе чужие руки: одну – на спине, другую – на ноге чуть выше колена.

Остальное произошло помимо воли Эмлин. Происходившее всколыхнуло ее память, во всех подробностях нарисовав недавнее нападение насильника-кэрла. А натренированное бесконечными упражнениями тело само отреагировало на непрошеное прикосновение боевым приемом. Бросок – и Владимир, крутанувшись в воздухе, тяжело рухнул на мостовую.

Испугаться содеянному Эмлин не успела: стало не до того. Один за другим два дротика просвистели возле ее головы. Третий звякнул о камень совсем рядом с плечом распростертого на земле Владимира.

– Снелл! Хидер! – дурным голосом заорал какой-то англ. – Быстрее! Сюда!

Не раздумывая, Эмлин упала на мостовую, закрыла Владимира собой. Шепнула:

– Молчи! Не шевелись!

А сама подхватила валявшийся как раз под рукой дротик. Оружие, пусть даже не самое подходящее для ночного боя, было сейчас очень кстати.

Тем временем англ с громким топотом пронесся мимо. Его кожаный башмак мелькнул у самого лица Эмлин, на миг заслонив огонек далекого факела. В следующее мгновение англ с разгону влетел в лужу, подняв целый фонтан брызг, и, не останавливаясь, побежал дальше. Вскоре в некотором отдалении послышался его недоуменный голос:

– Эй, Хакка! Нет здесь никого!

Владимир за спиной Эмлин вдруг шевельнулся, а затем тихо пробурчал:

– Медведь... Всю куртку мне забрызгал!

– Тс-с... – тут же откликнулась Эмлин.

Вздохнув, Владимир притих. Зато впереди раздался уверенный голос, прокричавший на таком неожиданном в Берникии южном саксонском наречии:

– Ордгар, назад! Хакка, ко мне, живо!

Снова мимо Эмлин с громким топотом пробежал тот же самый англ – правда, на сей раз лужи он благополучно избежал. Вскоре шаги оборвались. Еще некоторое время со стороны длинного дома доносились негромкие голоса: англ и его товарищи о чем-то совещались. Затем голоса стали удаляться и наконец стихли совсем.

Немного подождав, Владимир зашевелился, затем приподнялся на локтях.

– Обожди, – бесцеремонно шикнула на него Эмлин. – Рано еще!

Она и в самом деле полагала, что опасность еще не миновала: по меньшей мере следовало убедиться, что преследователи действительно ушли, а не прокрались обратно и не затаились где-то неподалеку. О подобных хитростях Эмлин не просто знала: она и сама была им обучена. И в целом представляла себе, как им противостоять.

– Лежи здесь, – распорядилась она шепотом. – А я скоро вернусь.

– Ты куда? – удивленно откликнулся Владимир.

– Проверю, всё ли в порядке, – уклончиво ответила Эмлин.

Вздрогнув, Владимир резко повернул голову. Его жесткие волосы мазнули Эмлин по щеке.

– С ума сошла?

– Так надо, – шепнула Эмлин и, спохватившись наконец, добавила: – Великолепный.

– Давай вместе, – быстро откликнулся Владимир.

Эмлин мотнула головой.

– Нет!

Владимир пробормотал что-то еще, но слов Эмлин уже не разобрала. Зажав в руке подобранный дротик, она ящеркой отползала к ближайшей постройке – по острым камням, натыкаясь на разбросанные тут и там щепки и сухие конские яблоки. Примерно на полпути удачно подвернулся маленький круглый камешек – Эмлин прихватила его не задумываясь.

Добравшись наконец до постройки, Эмлин осторожно поднялась на ноги и, прижимаясь к шершавой тесовой стене, подкралась к углу – благо дом оказался англский, с углами, а не круглый бриттский, каких в городе тоже было немало. Немного подождав и не заметив ничего подозрительного, она бросила за угол камешек и, чуть отступив, вновь затаилась у стены, напряженно вслушиваясь в ночные звуки. Но было по-прежнему тихо, лишь где-то вдалеке за городской стеной жалобно покрикивал сыч, а со стороны площади доносились неразборчивые людские голоса.

Эмлин уже совсем было успокоилась, когда внезапно уловила подозрительный шорох – но не впереди, как она ожидала, а у себя за спиной.

Резко развернувшись, она увидела в паре шагов от себя расплывчатую фигуру, едва различимую в густом полумраке. Особо не размышляя, Эмлин замахнулась на нее дротиком, как копьем.

– Это я, Владимир, – тут же послышался знакомый шепот.

– С ума сошел? А если бы я плюмбатой ударила? – Не задумываясь, Эмлин назвала дротик римским названием, как было принято в школе скрибонов.

В ответ Владимир довольно хмыкнул:

– Вот потому-то я и назвался, – и внезапно продолжил: – А тебя хорошо подготовили! Сам сэр Эмилий обучал?

Конечно, Эмлин и так понимала, что после всего произошедшего вряд ли смогла бы выглядеть в глазах Владимира простой служанкой. Но сейчас она все-таки растерялась, пусть и на краткий миг.

Впрочем, нашлась Эмлин быстро.

– Потом объясню, – шепнула она. – Сейчас не до того!

А затем решительно распорядилась:

– Пошли! Ты впереди, я за тобой. Окликнут – сразу представляйся!

* * *

Ее расчет оправдался: узнав Владимира, стражник впустил его в дом без лишних вопросов. А вот для самой Эмлин приключения далеко не закончились. Появиться перед берникийскими воинами в одежде кэрла она, разумеется, не могла. А ее собственное платье осталось валяться изорванным в сарайчике возле площади, рядом с мертвым телом несостоявшегося насильника. Возвращаться туда Эмлин не хотела, да и не могла тоже: к этому времени пропавшего кэрла уже могли хватиться. Так что, немного слукавив перед Владимиром и отправив его в более безопасное, по сравнению с улицами англского города, место, сама она за ним не последовала.

Выждав немного и убедившись, что всё тихо, Эмлин осторожно отступила в темноту переулка. Перевести дух она даже не надеялась – хотела лишь быстро обдумать произошедшее и принять решение, как действовать дальше.

Вот этим-то Эмлин и занялась. И почти сразу же в ее голове нарисовалась довольно безрадостная картина. Пока что плен выглядел более или менее безопасным и для Неметоны, и для Элвина, и для Владимира, но ситуация могла в любой момент измениться. Нужно было как можно скорее вернуться в дом и снова взять их всех под охрану – вот только как?

«Называется, принесла воды госпоже, – горько усмехнулась Эмлин про себя. – Да за такую службу меня следовало бы...»

Придумать себе подходящее наказание она не успела: стало не до того. Неожиданно за ее спиной послышались тихие, крадущиеся шаги. Эмлин метнулась было прочь из переулка – но почти сразу же остановилась.

Вслед за звуком шагов послышались голоса. Тотчас же Эмлин опознала гаэльскую речь. А еще через мгновение по грубоватому уладскому выговору узнала и самих говоривших – тех самых троих моряков.

Решение пришло моментально. Эти люди были здесь такими же чужими, как и она. За ними охотились местные – скорее всего, как раз-таки по вине Эмлин и Владимира, но это ничего не меняло. А еще улады, возможно, знали какие-то подробности о тайном ходе из крепости. Вывод получался один: стоило попытаться найти с ними общий язык!

И все-таки Эмлин сильно волновалась. Затея ее выглядела очень сомнительно. Мало того, что гаэлы запросто могли не воспринять Эмлин всерьез, – она даже не знала толком, кто они были. Улады – определенно. Моряки – судя по всему, да. Но вот кому они служили? Кому-то из северных О’Ниаллов, искавших дружбы с Конфедерацией, или королю Дал Риады, воинственному, но бестолковому Домнагарту Мак-Домналлу, заключившему союз с Нортумбрией против пиктов и северных бриттов? Могли они быть и просто торговцами или рыбаками – правда, те часто заодно и пиратствовали, так что могли оказаться не менее опасны, чем явные враги.

Однако попытаться завести с уладами знакомство явно следовало – по крайней мере, это было уж точно лучше, чем прятаться в чужом, плохо знакомом городе, бросив на произвол судьбы тех, кого полагалось беречь и защищать. Так что, сделав над собой некоторое усилие, Эмлин постаралась привлечь к себе внимание – и, быстро развернувшись, скребанула дротиком по стене.

Голоса разом смолкли. Стало тихо, затем вдалеке вновь прокричал сыч. Напряженно вглядываясь в темноту, Эмлин застыла с дротиком наперевес, равно готовая и к переговорам, и к схватке.

Долго ждать ей не пришлось.

– Слышал? – громким шепотом нарушил тишину один из уладов.

– Может, крыса? – после недолгой паузы откликнулся другой.

Тут-то Эмлин и вмешалась.

– Никакая я не крыса! – нарочито возмущенно воскликнула она звонким голосом.

Снова воцарилась тишина – и снова ненадолго.

– Девка... – задумчиво произнес первый улад.

– Ты откуда здесь взялась? – тут же подал голос второй, явно обращаясь к Эмлин.

– Со свиданки, поди, – мрачно подхватил третий. – Город второй день в дейрской осаде, а им и горя мало!

Эмлин едва сдержала возглас удивления. Про осаду она, разумеется, знала, но до сих пор не имела представления, какие именно враги подступили к городским стенам. По правде сказать, она думала скорее на пиктов, в крайнем случае – на славившихся вероломством скоттов Дал Риады. Но чтобы это оказались такие же нортумбрийцы, только с юга королевства!

Виду, однако же, Эмлин не подала – а продолжила отыгрывать роль простушки-служанки.

– Вот еще! Меня госпожа за водой послала! – фыркнула она.

Кто-то из уладов хохотнул, другой тотчас же шикнул на него.

– Ты это, не шуми особо, красотка, – негромко вымолвил третий улад – обладатель мрачного голоса. И в голосе этом прозвучала столь недвусмысленная угроза, что Эмлин непроизвольно напряглась и сжала рукой древко дротика.

Опомнилась она, впрочем, почти сразу. Ну в самом деле, не драться же ей было с уладами – одной с троими! К тому же Эмлин и разглядеть-то их толком не могла: в темноте беззвездной ночи были различимы лишь расплывчатые силуэты. А главное: в чем был бы смысл такой схватки?

А вот сбежать Эмлин сейчас смогла бы несомненно. Но о подземном ходе тогда пришлось бы забыть.

– Хорошо, не буду, – покорно произнесла она тихим голосом.

Снова ненадолго воцарилось молчание. Затем вновь заговорил мрачный улад.

– Ты здешняя?

– Нет... – жалобным голосом пролепетала Эмлин. Выдать себя за местную она не рассчитывала.

– Откуда гаэльский знаешь?

– Так госпожа научила, – нашлась Эмлин. – Она же у меня ирландка.

– Хм... – отозвался мрачный.

– Ты в городе давно, красотка? – вмешался его товарищ.

Тут уж Эмлин и задумываться не стала. Город она почти не знала, да и смысла лгать не видела.

– Так третий день, почтенный господин, – бодро протараторила она, не забыв пояснить: – Сами-то мы из Камбрии.

И Эмлин замерла в тревожном ожидании. Вообще-то она сейчас рисковала: отношения с камбрийскими ирландцами у уладов всегда были напряженными. Но особого выбора у нее не было: о своем бриттском акценте она прекрасно знала.

– Хозяйка – десси, что ли? – хмыкнул мрачный.

– Сразу видно, что баба южанка, – буркнул другой улад. – Послать служанку невесть куда на ночь глядя! Тьфу!

Облегченно переведя дух, Эмлин опустила дротик. Похоже, риск себя оправдал: улады стали ей сочувствовать. Разумеется, цену этого сочувствия она понимала и особых иллюзий не питала. И все-таки начало разговора ее обнадежило.

– Где живешь-то? – спросил между тем мрачный.

– Возле Кер-Мирддина, – как можно беспечнее откликнулась Эмлин. – У са́мой Туи.

– Не, я не о том, – прогудел мрачный совсем миролюбиво. – Здесь, в Дин Гире, где живешь?

Тут уж Эмлин совсем приободрилась. Назвать этот город Дин Гиром, а не Беббанбургом, мог только человек, про меньшей мере знакомый с бриттами, а скорее всего – много с ними общавшийся.

– Почтенный господин... – начала она.

И не договорила. Внезапно на одной из темных фигур что-то серебристо сверкнуло. «Нож, что ли?» – успела подумать Эмлин – и тут же сверху на нее обрушился яркий холодный свет. Непроизвольно она вскинула глаза – и увидела выкатившийся в крошечную прореху между облаками диск луны.

А еще через мгновение мрачный улад громовым голосом рявкнул:

– Значит, служанка, говоришь? А что так вырядилась?

Вот и случилось то, чего так боялась Эмлин: предательский лунный свет в один миг уничтожил плоды всех ее стараний! Сердце у нее упало от отчаяния, а ноги сами понесли прочь – но не прямо к дому, где томилась в плену ее госпожа, а в сторону, в боковую улочку, – туда, где не было ни уладских моряков, ни англских воинов.

– А ну стой, лисье отродье!

Внезапно по ногам Эмлин что-то с силой ударило. Не удержав равновесия, она с разбегу рухнула в разлившуюся на пути лужу. А вскочить уже не успела: бежавший позади улад, тяжело дыша, обрушился на нее сверху и всей тушей вдавил в грязную, пахнущую тиной и тухлыми яйцами воду, лишив возможности сопротивляться. Еще через мгновение луна, словно сочтя свою миссию выполненной, вновь скрылась за тучами, и улицу заполнила густая, непроглядная тьма.

* * *

– Ты только посмотри, Филху: у нее еще и дротик!

Трое уладов обступили Эмлин – извалявшуюся в вонючей жиже, насквозь промокшую, дрожащую от холода и бессильной злости. Обладатель мрачного голоса – тот самый, что сбил ее палкой с ног, обрушив в лужу, – стоял за спиной и крепко держал ее за плечи стальными ручищами.

– Чтоб мне сгореть! – ахнул в ответ товарищ мрачного. – А я-то уши развесил!

– Небось полюбовница какого-нибудь англа, – подхватил третий. – Сказывают, тут к ним, бывает, и бриттки прибиваются.

Эмлин возмущенно мотнула головой. Мрачный тотчас же отвесил ей пинок пониже спины.

– Подергайся тут у меня, паскуда!

Достойно ответить ему Эмлин не могла: и руки, и ноги были у нее сейчас связаны тонкой, но крепкой морской веревкой.

– С чего бы англской хахальнице в штанах бегать – да еще и с дротиком? – тихо пробурчал вдруг один из уладов.

В ответ мрачный пренебрежительно хмыкнул:

– Тебе, Филху, не всё равно? – и еще сильнее сдавил Эмлин плечи.

– Не всё... – начал было тот в ответ – и вдруг, оборвав фразу, торопливо выкрикнул: – Махун, сзади!..

В следующий миг, промычав что-то нечленораздельное, Филху затих. А затем у Эмлин за спиной раздался срывающийся голос мальчишки-подростка:

– А ну отпусти ее! Живо!

От неожиданности Эмлин вздрогнула всем телом – и тут же тихо простонала от досады. Чего она сейчас уж точно не ожидала – так это возвращения Владимира. Выходит, все ее усилия по спасению сына Хранительницы пошли прахом!

На миг железная хватка мрачного ослабла. Эмлин отчаянно рванулась – и тут же, не сдержавшись, издала стон: сдирая кожу, в лодыжки, колени и запястья ей врезались тонкие, острые веревки.

– Куда, вонючка! – рявкнул улад, снова сдавливая ей плечи.

И тут опять случилось нечто неожиданное. Совсем рядом в темноте прозвучал неуловимо знакомый голос, низкий, мужественный, но в то же время удивительно мягкий. И голос этот произнес с явственным северным бриттским акцентом:

– О, кого я слышу! Провалиться мне, если это не Махун О’Дувах из Донегола!

– Тьфу ты... – буркнул мрачный. – Сэр Талврин, ты, что ли?

– Кто ж еще? – хмыкнул бритт. – Эй, девчонку-то и правда отпусти – она из Неметониной охраны.

Мрачный удивленно присвистнул.

– Ого! Выходит, она и не врала почти!

– Эта девочка вообще врать не любит, – не задумываясь откликнулся бритт. – Она же при сиде всё время – вот и набралась от нее привычек!

Тут Эмлин наконец сообразила, почему голос бритта показался ей знакомым. Как раз такой был у одного из рыцарей, сопровождавших короля Элвина.

– Хм... – задумчиво произнес Махун – теперь Эмлин уже знала имя мрачного улада. – Никогда я с ши дел не имел – не везло как-то... – На мгновение он замолчал, а затем тихо добавил: – Слушай, сэр Талврин, скажи ты уж своим: пусть Филху и Адара отпустят!

Бритт снова хмыкнул.

– А это уж не мне решать, – заявил он неожиданно. – Как смотришь, великолепный?

– Хорошо, сэр Талврин! – бойко ответил Владимир. – Сейчас!

Вскоре совсем неподалеку на два голоса зазвучала сочная гаэльская брань. И тогда мрачный Махун наконец разжал свои железные пальцы. А Эмлин бессильно опустилась на землю.

Просидела она, впрочем, недолго. На фоне голосов возбужденно переговаривавшихся уладов послышались быстрые шаги. Совсем рядом вдруг вспыхнул желтый с синеватыми прожилками огонек – Эмлин сразу же узнала гленский спиртовой фонарик. Затем над ней склонилось напряженное лицо Владимира.

– С тобой всё в порядке?

Эмлин нахмурилась, бросила на него недовольный взгляд.

– Ты почему здесь? Я же просила...

Владимир явно смутился. Даже при неярком свете фонаря было видно, как к его щекам прилила кровь.

– Ну а как иначе-то? – пробормотал он и отвел глаза.

– А свет зачем? – продолжила Эмлин. – Если его заметят...

– Да пусть замечают, – улыбнулся Владимир. – Тем, кто на городских стенах, сейчас не до нас, а в доме – там уже всех освободили.

Эмлин удивленно вскинула глаза. В следующий миг сердце ее бешено заколотилось.

– Освободили? – не веря услышанному, переспросила она.

– Ага, – тряхнув черной непослушной прядью на лбу, подтвердил Владимир. – Король Элвин оказался молодец – да и мама не растерялась. В общем, рыцарей освободили, а те англов повязали...

– Рыцари?..

– Ну да. Кстати... – Владимир чуть повернул голову, показав взглядом на бритта – Это сэр Талврин ап Ллин – он из дружины короля Элвина. Я тебе потом о нем расскажу, а пока пошли!

Эмлин поспешно кивнула. В чем в чем, а в этом Владимир был прав: вообще-то ей давно полагалось быть при госпоже.

– Я сейчас. Только веревку развяжу.

– Давай лучше я, – тут же откликнулся Владимир.

Неожиданно для себя Эмлин покорно кивнула – хотя только что была уверена, что при свете фонаря легко справится с веревками сама. Но от заботы Владимира у нее так сладко заныло сердце! А тот склонился на ней, и его покрытая юношеским пушком щека оказалась совсем рядом с ее губами. «Вот бы поцеловать... нет, хотя бы дотронуться! – внезапно закралась в голову безумная, совершенно неуместная мысль. – Нет, нельзя никак! Он сын Святой и Вечной – а я кто?»

– Прости, принц, но доверь это мне, – развеяв грезы Эмлин, послышался голос Махуна, внезапно заговорившего на неплохом бриттском. – Здесь морские узлы. А веревка хорошая, резать жалко.

– Да, ты прав, конечно, доблестный гаэл, – после короткой паузы отозвался Владимир, и в его голосе Эмлин почудилось тайное сожаление.

* * *

В знакомый длинный дом они вернулись ввосьмером: Владимир, трое рыцарей-северян, трое уладов, оказавшихся военными моряками из дружественного Тир-Хонейлла, одного из «королевств северных О’Ниаллов», – и она, непутевая телохранительница, не сумевшая не то что защитить свою госпожу – даже добыть ей воды. А потом, не дожидаясь рассвета, все они – а с ними вместе и остальные бриттские рыцари, прибывшие на переговоры, – ушли из осажденного Дин Гира тем самым подземным ходом.

Следующая неделя, пролетевшая как один день, оказалась ничуть не менее насыщена событиями, да еще и какими! Сначала внезапное прибытие к здешнему побережью камбрийского флота, затем заключенный на скорую руку недолгий и непрочный, но в то время очень важный военный союз Элвина с Этельстаном, затем совместная осада злополучного города камбрийцами и дейрскими англами, закончившаяся его взятием и возвращением – увы, не бриттам, а всё тому же Освиу... А вскоре по возвращении в Кер-Сиди пути Эмлин и Владимира разошлись – как оказалось, очень надолго.

Спустя несколько лет Владимир вновь объявился в родном доме – возмужавший, широкоплечий, совсем непохожий на того юношу, что когда-то поспешил на помощь полузнакомой служанке. К тому времени Эмлин охраняла уже не саму леди Хранительницу, а ее маленькую дочурку Этайн, родившуюся спустя примерно полгода после осады Дин Гира. Владимира она теперь видела лишь мельком и на расстоянии. А тот, похоже, так ее и не узнал – и, наверное, это было хорошо и правильно.

* * *

Перед плотным пологом, отделявшим угол с койкой больного от остальной части каюты, леди Эмлин ненадолго задержалась, собираясь с духом.

– Дозволите войти, великолепный? – наконец спросила она осторожно и замерла в напряженном ожидании. В голове у нее навязчиво вертелась одна и та же мысль: только бы сэр Владимир ее не узнал!

Некоторое время за пологом было тихо, затем послышался тихий и непривычно хриплый, едва узнаваемый голос:

– Кто здесь?

– Я мэтресса Зои из Университета, – вроде бы ничем не выдав волнения, откликнулась леди Эмлин и тотчас же произнесла заранее заготовленную фразу: – Великолепная посоветовала мне обратиться к вам. Это касается студенток инженерного факультета.

– Заходите, конечно, – после недолгого молчания откликнулся сэр Владимир. В его голосе, по-прежнему негромком и хрипловатом, леди Эмлин почудилось легкое недоумение.

– Ох, господи́нэ, не го пра́ви... – немедленно послышался из-за полога ломающийся мальчишеский басок.

– Полно тебе, Здравко, – перебил неведомого юношу Владимир. – Тут, похоже, дело серьезное.

И тогда леди Эмлин наконец решилась. Чуть отодвинув плотную темную ткань, она быстро проскользнула за полог.

Откинув голову, Владимир лежал на корабельной койке – исхудавший, с глубоко ввалившимися глазами, с крупными каплями пота на пергаментно-желтом лбу, с темной, давно не ведавшей бритвы щетиной на остром подбородке. Рядом, у самого изголовья постели, застыл в напряженной позе черноволосый паренек-подросток, чем-то неуловимо похожий на самого Владимира в юности. Правда, его взгляд был совсем другим – настороженным, колючим.

Завидев леди Эмлин, Владимир чуть приподнялся на локте. Паренек тут же торопливо приподнял ему подушку.

– Вы хотите узнать о ситуации в Египте, мэтресса? – с усилием произнес Владимир.

«Не узнал», – тут же мелькнуло у Эмлин в голове – и сразу напряжение отпустило ее, оставив после себя легкую горечь.

Впрочем, своих неуместных чувств Эмлин ничем не выдала – наоборот, привычно натянула на лицо маску бесстрастности.

– Да, великолепный, – ровным голосом произнесла она, почтительно поклонившись. – До меня дошли слухи о неспокойной обстановке в Египте, а мои девушки...

– Не надо бы им туда, – решительно перебил Владимир. – Еще Карфаген – куда ни шло, но Египет... – не договорив, он вдруг зашелся в приступе жестокого кашля. Черноволосый паренек тут же бросился к столику, подхватил стоявшую на нем кружку, затем быстро поднес ее Владимиру.

– Пи́йни горе́шта вода́, господи́нэ... – торопливо пробормотал он.

– Обожди, – не выдержав, вмешалась Эмлин. – Дай ему сначала прокашляться!

Фразу эту она едва не сказала на языке Учителя Неметоны – спохватилась в последний момент. Обошлась латынью. Увы, языком балканских славян она не владела.

Паренек повернулся к ней, бросил подозрительный взгляд.

– Аз знам, – буркнул он недовольно, однако кружку убрал.

Тем временем Владимир сам справился с приступом кашля. Немного отдышавшись, он медленно приподнялся на постели.

– Простите, великолепный, что я явилась без приглашения, – осторожно произнесла Эмлин.

Владимир вдруг пристально посмотрел на нее. На миг Эмлин почудилось, что его щеки чуть порозовели.

– Это вы простите меня, почтенная мэтресса, – тихо произнес он после небольшой паузы. – Приболел я тут совсем не вовремя.

Сказав это, Владимир виновато улыбнулся, а затем продолжил, обращаясь уже к пареньку:

– Здравко, будь добр, подай мне водички!

Тот сразу же встрепенулся, метнулся к столу – и уже через мгновение протянул кружку.

Владимир сделал маленький глоточек, чуть поморщился. Потом кивнул пареньку.

– Ти благода́рам, Здравко. Эх, жаль, остыла уже.

На миг паренек задумался. Затем тряхнул головой. А затем вдруг радостно воскликнул:

– Сега́ се врэ́штам, господинэ!

И, выхватив кружку из рук Владимира, он метнулся прочь из каюты.

Пару мгновений Эмлин и Владимир, не говоря ни слова, смотрели друг на друга. Затем в коридоре громко хлопнула дверь. И тогда Владимир нарушил молчание.

– Ну вот, – произнес он и загадочно улыбнулся. – Наконец-то можно поговорить с глазу на глаз. Здравствуй, доблестная леди Эмлин!

На миг Эмлин растерялась. Но, как всегда, быстро совладала с собой.

– Здравствуй, великолепный, – спокойно, даже суховато, откликнулась она. – Узнал, выходит?

В ответ Владимир чуть приметно улыбнулся.

– Конечно. Ты ведь почти не изменилась.

Смутившись, Эмлин опустила глаза. Затем, покачав головой, вздохнула:

– Какое там...

– Не изменилась, – настойчиво повторил Владимир.

– Ну в чем-то, может быть, – пробормотала Эмлин задумчиво. – Я вот по-прежнему на службе – теперь, правда, немного на другой, но, в сущности, похожей.

Владимир кивнул в ответ.

– Я слышал об этом. И о твоем подвиге во время мерсийской смуты.

– Вот это уж точно никакой не подвиг! – Эмлин недовольно поморщилась. – Бросить двух беспомощных девочек в далеком незнакомом городе – да за такое...

– Ты тогда поступила совершенно правильно, – решительно перебил ее Владимир. – Да и девчонки оказались не такими уж беспомощными.

Эмлин осторожно кивнула. В правоте Владимира она по-прежнему была не слишком уверена, но волноваться ему явно не следовало.

А тот, похоже, и правда решил, что сумел ее переубедить.

– Ну вот и хорошо, что ты согласна, – произнес он удовлетворенно. – А то мне даже обидно было такое слушать. Я же сам учил Таньку разным полезным вещам.

И тут Эмлин замерла в растерянности. В памяти у нее тотчас же всплыло давно, еще в скрибонской школе, усвоенное правило: «Всегда следи за своими словами!» И хотя Эмлин прекрасно понимала, что Владимир вовсе не обиделся на нее, ей все-таки сделалось неуютно. Она и без того никак не могла решить, как правильнее всего с ним разговаривать: совсем официально или как с другом юности, или... О третьей возможности она не смела даже и думать. Тем более – теперь, после своего знакомства с Гундульфом.

– Не бери в голову, Эмлин, – вдруг прервал молчание Владимир. – Это я совсем в гарнизоне одичал – даже шутить разучился. Теперь меня, наверное, лучше к девушкам и не подпускать – а то им такое брякну... – и он грустно усмехнулся.

Эмлин покачала головой:

– Ты не сказал мне ничего дурного.

Хорошо, если так, – хмуро откликнулся Владимир. – Кстати, о девушках: ты ведь не из-за студенток ко мне пришла, правда же? По крайней мере, не только из-за них?

Что ж, настал самый подходящий момент исполнить просьбу Этайн.

– Да, – кивнула Эмлин. – Я хотела попросить тебя вернуться в Кер-Сиди.

– Это тебе Таня подсказала? – немедленно откликнулся Владимир.

Отпираться Эмлин не стала.

– Да. Но я и сама прошу тебя об этом.

На мгновение Владимир задумался. Затем натужно изобразил подобие улыбки.

– Полно, Эмлин! Видишь, мне не так уж и плохо. Жар почти прошел, теперь вот пропотею немного – и совсем оживу.

Это была явная неправда. И улыбка у Владимира получилась сейчас тоже неискренняя, ненастоящая – уж Эмлин-то в таком разбиралась!

– Наш корабельный врач считает иначе, – твердо заявила она. – Он настаивает на университетской клинике. А я, зная мэтра Кая, полностью ему доверяю.

Владимир снова нахмурился. Некоторое время он молча смотрел в потолок, а затем произнес, отводя глаза:

– Знаешь, не о том мы с тобой говорим. Вот вернется сейчас Здравко – и придется нам обсуждать лишь красоты Карфагена да учебные дела твоих подопечных. Так что расскажи лучше о себе – пока есть время и нет посторонних ушей.

В ответ Эмлин грустно улыбнулась. Понятно было, что Владимир всего лишь пытался избежать неприятного разговора.

– А что мне рассказывать-то? – пожала она плечами. – Живу вот как-то.

– Одна? – неожиданно спросил Владимир.

– Конечно, – снова улыбнувшись, кивнула Эмлин. – Я же на службе.

Владимир посмотрел на нее с явным недоумением.

– Я тоже на службе.

– И нашел себе жену?

Вопрос вырвался у Эмлин внезапно, помимо ее воли. В следующий же миг щеки у нее вспыхнули от смущения.

– Я не о том... – Владимир тоже определенно смутился. – Но... в общем, это тоже правда.

Странная все таки штука давние чувства. Странная и коварная. Ведь понимала Эмлин: прошлое не воротить, а юность – тем более. Да и вообще всё для себя решила – после последнего разговора с Гундульфом. И все-таки сердце у нее сейчас сжалось до боли.

Конечно, она сразу же взяла себя в руки. И сумела продолжить разговор вполне безмятежно.

– Египтянка? Вот как!

Владимир покачал головой.

– Дочь греческого священника. Очень славная. Пока еще не совсем жена – я не знаю, как сказать о ней дома.

– Скажи, – уверенно посоветовала Эмлин. – Ничего плохого не случится. Только не медли, а то твоя гречанка еще раздумает. Поезжай домой.

Владимир снова улыбнулся – теперь уже совсем искренне, той самой улыбкой из времен юности.

– А ты хитрюга!

Снова у Эмлин защемило сердце, снова нахлынули воспоминания. И тогда, отгоняя наваждение, она вдруг призналась:

– Знаешь, а я ведь тоже, кажется, встретила человека... ради которого смогла бы уйти в отставку.

– Вот как? – Владимир посмотрел на нее с неподдельным любопытством. – И кто же он?

В ответ Эмлин загадочно улыбнулась:

– Да так... Один бродяга-чужестранец, – и тут же напористо, не давая Владимиру опомниться, спросила:

– Ну так как, вернешься домой?

Владимир надолго задумался. А затем наконец кивнул:

– Уговорила. Вернусь.

Глава 30. На распутье

Корабли продолжили путь, когда солнце перевалило уже далеко за полдень. Оба они – и маленькая «Маха», и громадина «Дон» – взяли курс на порт Ликсус, двинувшись на юг вдоль африканского берега. Ветер дул почти встречный. На «Дон» запустили машину, и она уверенно шла с убранными парусами, испуская из трубы клубы густого темного дыма. На «Махе» моряки, повинуясь командам совершенно протрезвевшего сэра Дэсмувнаха, слаженно орудовали канатами, поворачивая паруса под разными углами и заставляя яхту то приближаться к земле, то вновь отворачивать от нее. Так, все время меняя направление, она продвигалась следом за «Дон» – но, несмотря на грозные возгласы капитана и отчаянные усилия его команды, понемногу отставала от парового барка.

До Ликсуса Танька решила остаться на «Махе» – при брате. Вопреки ее надеждам, леди Эмлин не присоединилась к ней, а со странной поспешностью отправилась в шлюпку и вместе с сэром Гарваном отбыла на «Дон». Впрочем, на «Махе» решил остаться мэтр Кай, и, узнав об этом, Танька сразу почувствовала себя увереннее и спокойнее.

Сейчас мэтр Кай в очередной раз осматривал Ладди – простукивал ему грудь, прослушивал легкие. Эти манипуляции сильно тревожили Таньку: слишком уж они походили на действия при подозрении на воспаление легких. Что такое пневмония, Танька знала не понаслышке. Безотчетно она до сих пор укоряла себя за смерть Робина, хотя рассудком и понимала, что на ней не было прямой вины, что это было чудовищное стечение обстоятельств.

Конечно, как от помощницы толку от нее в таком состоянии духа было бы немного. Видимо, это сумел почувствовать и мэтр Кай – и вежливо, но твердо отказался от ее предложения ассистировать. Тогда, чтобы не мешать осмотру и не докучать вопросами, Танька перебралась на палубу.

По сравнению с «Дон» здесь было тесновато. Найти себе уютное местечко, где можно было бы уединиться, Танька даже не надеялась. Всё, что ей удалось, – это устроиться на корме подальше от мачты, канатов и веревочных лестниц. Но моряки остались совсем неподалеку, все они были заняты общим делом, и сейчас Танька как никогда остро чувствовала себя бесполезной и вообще лишней на корабле. Конечно же, никуда не делись и тягостные мысли о брате – и о его серьезной болезни, и о его загадочном, не поддающемся объяснению нежелании плыть на Придайн. И все-таки кое-что в происходившем ее обнадеживало. Во-первых, лечением Ладди занялся не кто-нибудь, а сам мэтр Кай – со своим опытом, со своими знаниями и со своим невероятным даром убеждения. Танька ничуть не сомневалась, что старый врач не ограничится осмотром больного, а непременно проведет с ним нужную, правильную беседу. А во-вторых, по словам леди Эмлин, Ладди под конец разговора все-таки пообещал ей не упрямиться. Правда, что означало это «не упрямиться», Танька до конца не поняла, а леди Эмлин, вопреки обыкновению, так толком ничего и не объяснила.

Вот в таких раздумьях Танька и стояла, облокотившись на борт. Солнце клонилось к закату, так что ее глаза теперь уже не страдали от яркого света. Сдвинув очки на лоб, Танька вглядывалась в волны за кормой и безотчетно старалась высмотреть среди них какого-нибудь обитателя моря – хоть акулу, хоть дельфина, да хоть даже крупную медузу. Но, как чаще всего и бывало, на этот раз ей не везло.

Сквозь шум волн и гудение корабельных снастей в ее уши врывались голоса переговаривающихся моряков. То ли недооценивая слуха сиды, то ли просто не задумываясь о таких пустяках, моряки то и дело вставляли в свою речь крепкие, соленые, как морская вода, словечки, о существовании которых Танька прежде даже не подозревала и от которых у нее приливала к щекам кровь. Один из голосов явно принадлежал ее новому знакомому – Алвину из Поуиса. Узнав молодого бритта и разобрав слова, которые он выкрикивал кому-то из своих товарищей, Танька сначала сильно удивилась, а потом разочарованно вздохнула. Такой вежливый и почтительный в разговорах с нею, Алвин неожиданно оказался ужасным сквернословом.

А потом, едва пробившись сквозь множество разнообразных корабельных звуков, до ее слуха долетели тихие шаги. Кто-то медленно, осторожно, словно боясь привлечь к себе внимание, двигался в ее направлении.

Сердце у Таньки испуганно екнуло. В следующий миг она резко обернулась. И облегченно перевела дух.

– Званко?

– Мо́йто и́ме е Здравко, – обиженно буркнул паренек в ответ. – Нэ Званко.

Вот теперь Танька смутилась даже больше, чем от подслушанных морских ругательств. Второй раз за день переврать имя оруженосца Ладди – это надо же было умудриться!

– Извини, пожалуйста... – пробормотала она. – Я не хотела тебя обидеть.

На лице Здравко мелькнуло недоумение – и тут же сменилось улыбкой.

– Това́ нэ е оби́дно, – быстро проговорил он, чуть отводя взгляд, а затем, внезапно перейдя на латынь, заявил: – Ты хорошо говоришь по-нашему, только не всегда понятно.

– М-м-м... – только и смогла произнести в ответ изрядно озадаченная Танька. Вот что это такое сейчас было – комплимент или упрек?

– Сэр Владимир так же, как ты, говорит – хорошо, но непонятно, – продолжил между тем Здравко.

Тут Танька наконец опомнилась. И первым делом спросила – тоже на латыни, во избежание недоразумений:

– Так это он тебя прислал? За мной?

Здравко молча кивнул в ответ. Затем, чуть подумав, помотал головой.

Так ничего и не поняв, Танька вопросительно посмотрела на него.

– Нэ, го́спожо, – произнес тот наконец. – Ле́карят те пови́ка.

Уж слово «лекарь» Танька узнала сразу! И тут же кивнула:

– Я сейчас.

Ответила она на всякий случай все-таки на латыни.

* * *

Вопреки Танькиным ожиданиям, мэтр Кай ждал ее не в каюте, а на палубе возле двери. Слетев по трапу с юта, Танька с разбегу налетела на него, едва не сбив с ног.

– Простите меня, почтенный мэтр... – смущенно вымолвила она, тяжело дыша.

– Да что со мной сделается? – улыбнулся тот в ответ. – Жив я и здоров – как врачу и подобает.

– Да я спешила очень... – виновато пряча глаза, пробормотала Танька. – Хотела про Ладди узнать... то есть про сэра Владимира...

– Ну что я вам скажу, великолепная? – задумчиво откликнулся мэтр Кай. – Нынешний приступ у него пошел на спад – и слава богу! Но, собственно, я вашего брата не столько осматривал, сколько увещевал.

О чем именно мэтр Кай разговаривал с Ладди, сомнений у Таньки не возникло.

– Убедили? – быстро спросила она.

В ответ Мэтр Кай загадочно усмехнулся.

– Его уже до меня убедили – и знаете кто?

– Мэтресса Зои? – не задумываясь, выпалила Танька.

Мэтр Кай удивленно посмотрел на нее и пожал плечами.

– Зои?.. Она-то тут при чем? Я понял, что это ваша заслуга.

Мысленно Танька охнула. Надо же было ей так проговориться!

Вслух, правда, она произнесла совсем другое – сразу и чтобы сменить тему, и заодно спросить о том, что ее и в самом деле беспокоило:

– Почтенный мэтр Кай, а как мы действуем дальше?

Тот, по счастью, вроде бы не придал значения ее словам о «мэтрессе Зои». Во всяком случае, он сразу же подхватил разговор:

– А это уж вам решать, великолепная. Как скажете, так и будет.

Был этот ответ настолько неожиданным, что Танька, так и не успев облегченно вздохнуть, растерянно заморгала.

– Но ведь... – пробормотала она чуть погодя. – Разве я в этом разбираюсь?

– Вот и я так же, – чуть улыбнувшись, откликнулся мэтр Кай. – Я ведь не капитан, а всего лишь врач и священник, пусть и корабельный.

– А капитан что думает?

Мэтр Кай осторожно осмотрелся по сторонам, затем приложил палец к губам.

– Тут, похоже, всё решает сэр Маэл-Дун, – тихо проговорил он, а затем, поймав удивленный Танькин взгляд, добавил: – Когда дело не касается управления парусами, конечно.

Всё еще недоумевая, Танька кивнула.

– А сэр Маэл-Дун что?

И тогда мэтр Кай одобрительно кивнул ей и наконец признался:

– Я поговорил с ним. В общем, сэр Маэл-Дун полагает, что «Маха» вполне в состоянии довезти студентов от Ликсуса до Карфагена.

Танька не задумываясь кивнула. По правде говоря, она уже была готова к такому обороту событий.

– Если, конечно, они не испугаются нескольких дней бытовых неудобств, – чуть помолчав, добавил мэтр Кай. – Ну и тогда придется переселяться на «Маху» с «Дон» со всеми вещами – не самое приятное занятие. Правда, заодно можно прогуляться по городу – пока «Маха» будет загружаться провизией.

– Мне в любом случае придется идти в город, – хмуро откликнулась Танька. – Я обещала связаться по гелиографу с Карфагеном.

– А, устраивать практику для Илет и ее подруг? – сразу же кивнул мэтр Кай. – Нужное дело!

И тогда Танька облегченно вздохнула. Наконец-то у нее отпали последние сомнения в правильности своего решения.

* * *

Огонек в светильнике был совсем тусклым, едва теплился – и, в придачу ко всему, мерцал подозрительными синими прожилками. Впрочем, светильник вообще был чудной, и даже пахло от него странно: не привычным масляным чадом, а хмельным духом крепкого вина и еще чем-то непонятным – терпким, смолистым. По правде сказать, Родри так и подмывало попробовать содержимое медной емкости на вкус, но его сдерживала боязнь остаться в полной темноте – даже больше, чем несомненно колдовское происхождение неведомого горючего зелья.

Светильник этот, разумеется, был университетским имуществом. Родри он перепал, как ни странно, не от ведьмочки, а от Олафа. Ведьмочка – та, похоже, на этот раз даже не узнала о приключившейся с ним неприятности. И сидеть бы Родри теперь в трюме без света, если бы не тот самый саксонский колдун, на которого он еще недавно возводил напраслину трактирщиковой дочке. Сакс мало того что сумел уговорить изрядно злых на Родри моряков передать ему эту штуковину, так еще и не поленился сбегать за нею к себе в кубрик.

Пожалуй, светильник оказался для Родри единственной радостью среди разом навалившихся на него неприятностей. В прошлом остались и уютная каюта с окошком и кроватью, и вечно остывшая, но все равно свежая и вкусная еда. Даже волшебную фибулу, так удачно поддерживавшую штаны, не вынуждая нарушать танэд, – и ту отобрали!

Но больше всего Родри сейчас страдал от одиночества – и это было для него совершенно непривычно. Прежде он не так уж редко бывал без человеческого общества. Доводилось ему и проходить десятки миль от одного селения до другого среди лесов и вересковых пустошей, и по нескольку дней отсиживаться в пещерах и древних развалинах, прячась от погони, и, в конце концов, сиживать в темницах, где до людей вроде бы и рукой подать, да только все они находятся снаружи от толстой каменной стены. И, по правде говоря, никогда он отсутствием соседей особо не тяготился – по крайней мере, если при нем были краюха хлеба, ломоть сыра да баклажка эля.

На этот раз, однако, всё было иначе. То ли на Родри так подействовали недавние скитания на куррахе без весел, то ли тому была какая-то другая, ему самому непонятная причина, но сейчас ему нестерпимо хотелось перемолвиться с кем-нибудь хотя бы словечком. Пожалуй, он обрадовался бы даже появлению назойливой ведьмочки, не говоря уже о своей госпоже-сиде. И даже о злейших своих врагах – им же и облапошенных моряках – Родри вспоминал теперь без обычной опаски. Неужели же, думалось ему, не нашлось бы способа уболтать их и замириться!

Между тем время шло, а о нем никто и не думал вспоминать. С тревогой Родри поглядывал на едва теплившийся огонек в светильнике: вдруг зелье закончится и тот погаснет совсем! А потом в голову ему полезли мысли и вовсе жуткие – о том, как моряки расправлялись с пойманными на кораблях преступниками. По слухам, несчастных вешали на реях, топили, а то и высаживали живыми на необитаемых островах, где у тех не было ни еды, ни воды, ни крыши над головой. И когда над головой у Родри наконец загремели шаги, настроение у него было хуже не придумаешь.

Мрачные предчувствия Родри сразу же начали оправдываться. С грохотом открылась дверца в потолке, и сверху раздался рокочущий голос ирландца Кано – молодого, но уже успевшего заматереть зверюги, словно в насмешку прозванного Волчонком:

– Эй, прохиндей! Давай подымайся!

Родри медленно задрал голову. Увидел ухмыляющуюся рожу Кано-Волчонка.

– Давай-давай, – повторил тот.

Вздохнув, Родри поднялся на ноги. С тоской вспомнил, как еще недавно гречанка помогала ему выбраться из угольной ямы. Сейчас ему такая роскошь явно не светила.

– И лампу! – рявкнул вдруг ирландец.

От неожиданности Родри оцепенел. Затем непонимающе огляделся.

– Лампу, говорю, сюда давай! – вновь подал голос Кано. – Не понадобится она тебе больше!

Сердце у Родри оборвалось. Перед глазами нарисовался зловещий образ веревочной петли – орудия позорной, заимствованной моряками у саксов казни. Дрожащей рукой Родри потянулся к светильнику. Тот, словно заразившись от него страхом, часто замерцал – но, по счастью, не погас. И все-таки сразу сделалось заметно темнее.

Держа перед собой светильник, Родри неверными шагами направился к переборке. Затем свободной рукой он с трудом нащупал скобу. Трюм, в котором Родри сейчас находился, был очень похож на ту угольную яму, так что как из него выбираться, было более или менее понятно.

– Эй, поторопись, – снова напомнил о себе Кано-Волчонок. – Сэр Эвин ждать не любит!

Рука Родри дрогнула. Светильник в ней моргнул и погас. Пахну́ло чем-то едким, удушающе-вонючим.

Кано-Волчонок над головой хмыкнул, а затем ехидно произнес:

– Понюхай-понюхай скипидару! Тебе полезно.

Что такое скипидар, Родри не знал. Но само слово звучало зловеще – как колдовское заклинание. На миг он даже обрадовался, что все-таки не отхлебнул сомнительного зелья. Правда, Кано тут же его отрезвил:

– Что там застрял? Полезай наверх!

Медленно, с трудом нащупывая одну скобу за другой, Родри все-таки выбрался из трюма. Разумеется, всё это время Кано ничем ему не помогал и даже не протянул руки́, когда тот добрался наконец до дыры в потолке. Зато стоило Родри очутиться наверху, как этот злобный верзила ухватил его за шиворот. Затем Кано отобрал у Родри давно потухший светильник и, так и не выпустив ворот, скомандовал:

– Давай шагай!

– Куда? – буркнул Родри.

– Куда скажу, туда и пойдешь, – мрачно откликнулся Кано. – Пока что к трапу!

Придерживая сползающие штаны, Родри покорно побрел по коридору. Сбежать у него не было и в мыслях: не осталось ни сил, ни духа. Если он на что сейчас и надеялся, то только на помощь леди Этайн: может быть, добросердечная сида все-таки вступится за своего верного слугу!

Вскоре, после недолгого блуждания по коридорам и лестницам, Кано вывел его на палубу. Конечно же, первым делом Родри поискал глазами леди Этайн. Увы, той не оказалось ни на ее любимых перилах, ни на шканцах возле капитана.

– Что вертишь башкой, как сыч? – недовольно фыркнул Кано. – Знай себе иди!

И он рывком развернул Родри спиной к корме.

Преисполненный самых мрачных предчувствий, Родри с трудом, едва переставляя ноги, преодолел расстояние между трубой и высоченной средней мачтой. А миновав мачту – помертвел. С ужасом он увидел позади нее пятерых дюжих моряков, а рядом с ними сразу двух офицеров – сэра Эвина ап Никласа и сэра Коллена ап Риса.

«Сейчас вешать будут», – с новой силой вспыхнула в голове и без того не оставлявшая его догадка. Голова у Родри сразу же закружилась, в глазах померкло. Покачнувшись, он стал медленно оседать на палубу.

Кано, однако, отреагировал мгновенно – ухватив за шиворот, не дал ему упасть.

– Смотри не обделайся – а то чистых штанов тебе не будет! – насмешливо шепнул он Родри в ухо и, чуть отвернувшись, гаркнул во все горло:

– Вот, сэр Эвин! Привел!

Сэр Эвин посмотрел сначала на Кано, потом на Родри, хмуро кивнул. А затем повернулся к пятерке моряков и коротко распорядился:

– Ну давайте!

В тот же миг Кано, выпустив ворот, крепко сжал Родри руки. Еще через мгновение к ним подоспел один из моряков. В руке он держал моток пеньковой веревки.

«Вот и всё», – мысленно произнес Родри. А воображение тут же принялось рисовать ему во всех подробностях, как он повиснет на перекладине мачты, как веревка врежется ему в шею, как та захрустит под тяжестью его тела...

Моряк, однако, употребил веревку совсем иначе: связал ею Родри руки и ноги. Затем вдвоем с Кано они подхватили его, как громадную баранью тушу, и поволокли к борту.

– Не топите меня!.. – жалобно взвыл Родри, болтая головой и извиваясь, как ящерица в клюве у цапли.

В ответ Кано лишь громко расхохотался. А его товарищ внезапно рявкнул во всю мощь горла:

– Эй, на шлюпке! Принимайте груз!

* * *

Оставив «Дон» далеко позади, шлюпка уверенно приближалась к покрытому низкими пологими холмами берегу. Шестеро моряков – те самые, что когда-то вызволяли Родри с курраха, – дружно орудовали веслами. Седьмой – Кано-Волчонок – сидел на корме, управляя рулем. Родри, посаженный на банку у Кано за спиной, хмуро смотрел ему в затылок. Лица́ своего непримиримого врага он сейчас не видел – и, по правде говоря, так ему было намного уютнее. Впрочем, время от времени Родри ловил на себе взгляды гребцов – и ничего хорошего те ему не предвещали.

Где именно они сейчас находились, Родри толком себе не представлял – даже не знал, был ли видневшийся неподалеку берег вестготским или африканским. Да это казалось ему и не очень важным: и там, и там были чужие страны, непохожие на родную Британию. Куда больше волновало его совсем иное. Поняв, что никто вроде бы не собирается его ни вешать, ни топить, Родри тут же обзавелся новыми страхами. Теперь в его воображении попеременно возникали, каждый раз заставляя содрогаться, два образа один другого ужаснее: невольничьего рынка и необитаемого острова.

Родри уже дважды пытался заговорить с моряками – но те упорно отмалчивались. Между собой же они переговаривались только по-гаэльски – на языке, познания в котором у Родри исчерпывались десятком ругательств и мастерским умением подделывать мунстерский акцент. Разумеется, проку сейчас не было бы ни с того, ни с другого.

Между тем берег приближался. Теперь Родри отчетливо видел широкую полосу песчаного пляжа, а за ней – гряду низких пологих холмов. По холмам были разбросаны рощицы странных деревьев с голыми, прямыми, как столбы, стволами и пучками длинных разлапистых зеленых веток на макушках. Увы, понятнее, где он находится, Родри от этого зрелища не стало: и песчаные пляжи, и даже похожие диковинные деревья он уже видел возле вестготского города. Больше же всего ему сейчас хотелось высмотреть на берегу хотя бы какую-нибудь постройку: по крайней мере, это означало бы, что здешняя земля обитаема. Однако берег выглядел совершенно безлюдным, и никаких признаков человеческого жилья на глаза Родри не попадалось.

Неожиданно один из моряков – смуглый бородач с собранными в хвост длинными черными волосами, видимо бывший на шлюпке главным, – что-то выкрикнул. Разумеется, Родри опять не понял ни слова. Зато приказ прекрасно поняли и гребцы, и Кано – и шлюпка немедленно повернула к земле. Уже вскоре она ткнулась носом в песчаный берег.

– Что сидишь? Вылезай, – буркнул Кано, снизойдя наконец до бриттского языка.

– Веревку развяжи, – хмуро откликнулся Родри.

Хмыкнув, Кано дернул за торчавший прямо перед носом у Родри кончик веревки. Путы, сжимавшие Родри плечи, тотчас ослабли. Затем Кано немного повозился возле его коленей – и точно так же освободил ему ноги. А затем повторил:

– Вылезай!

Мрачно кивнув, Родри повиновался – что ж ему еще оставалось делать? И сразу же едва не рухнул в шлюпку: затекшие ноги отказались его держать.

Бородач презрительно посмотрел на него и сплюнул через борт.

Пожалуй, именно этот поступок моряка – демонстративный, обидный, оскорбительный – и подстегнул Родри к действиям. Ощущая противное покалывание в икрах и вообще не чувствуя ступней, он решительно спрыгнул на мелкий, усыпанный пустыми расколотыми раковинами мидий песок. Тут же потеряв равновесие, он шлепнулся на четвереньки, но быстро вновь поднялся на ноги. И, обернувшись к своим недругам, гордо объявил:

– Ну ничего! Бог даст, я с вами еще поквитаюсь!

– Ну-ну, – хмыкнул в ответ Кано-Волчонок. – Давай попробуй прямо сейчас! Посмотрю я, как ты...

– Обожди, Канаган, – прервал его смуглый бородач.

А затем, вперив в Родри пристальный, по-змеиному неподвижный взгляд, он произнес на чистейшем бриттском языке, да еще и с думнонским выговором:

– Шагай вон туда – и чтоб духу твоего больше не было на нашем корабле!

С этими словами он показал широченной мозолистой ладонью на расселину между двумя ближайшими холмами.

* * *

– Эх, так руки и чешутся, – с сожалением произнес Кано, всматриваясь вдаль, где всё еще была различима пошатывающаяся фигура бредшего среди холмов рыжего мошенника.

– У меня тоже чешутся, – признался бородач. – Но ты ж понимаешь... Почует сида, что мы ее слугу отвалтузили, – мало нам не покажется!

И, в который раз уже сплюнув в набегающие на песчаный берег волны, он распорядился:

– Давайте обратно, парни!

* * *

Поначалу Родри ждал от подозрительно легко отпустивших его моряков какого-нибудь подлого подвоха – вплоть до выстрела в спину. Луков, правда, у тех вроде бы не было, но, во-первых, у них запросто могли оказаться сидовские ручные катапульты, в во-вторых, ему с лихвой хватило бы и пули, выпущенной из самой обычной пращи. Но и через сотню шагов, и через две ничего дурного с ним не произошло. Наконец Родри собрался духом и, остановившись, осторожно обернулся.

Шлюпки на берегу не было. За время, пока он брел среди покрытых чахлым кустарником холмов, та успела отойти довольно далеко от земли и, судя по всему, продолжала удаляться. Тогда Родри устремил взгляд дальше – и легко высмотрел в море темный силуэт «Дон», а неподалеку от нее – еще какой-то корабль, со склона холма казавшийся совсем крошечным.

Неожиданно для себя Родри почувствовал, как его сердце сжалось. На душе у него сделалось горько и тоскливо, словно в его жизни закончилось пусть и сумбурное, и полное неприятностей, но все равно очень славное время.

А затем Родри внезапно осенило. «Ну да, так прямо и закончилось, – мысленно усмехнулся он. – От клятвы верности сиде и от службы меня никто не освобождал! Вот переведу дух немного, разберусь, куда попал, – да и двинусь в этот самый Карфаген».

И, заметно приободрившись, Родри решительно зашагал дальше.

Глава 31. Поиски

– О! Гляди-ка ты: «Дон» на якоре! – удивленно вымолвил Алвин, когда «Маха», двигаясь на юг вдоль африканского берега, обогнула очередной мыс.

– Правильно, – хмыкнул в ответ его приятель, диведский десси Лахтна. – Куда ей дальше-то с такой осадкой?

В отличие от Алвина, сына фермера с северо-западных предгорий Эрари, Лахтна был потомственным рыбаком и с младенчества усвоил уйму морских премудростей. А еще он очень любил демонстрировать свои познания в морском деле – даже когда это совершенно не требовалось.

Выспрашивать, откуда Лахтна узнал о мелкости здешнего залива, Алвин не стал: к чему лишний раз позориться? Но для себя в голове эту загадку отложил – и решил в будущем непременно с ней разобраться.

– Сейчас мимо нового порта пойдем, – сообщил между тем Лахтна. – Жаль, недостроенного, а то там бы и встали. А так придется лоцмана ждать и потом еще три мили тащиться!

Алвин глубокомысленно кивнул в ответ. Сам он, разумеется, уже бывал в здешних краях: «Маха» заходила в Ликсус по пути из Кер-Сиди в Александрию. И, между прочим, Лахтна тоже участвовал в том походе, так что должен был бы об этом помнить. Однако почему-то позабыл. Ну или считал Алвина совсем непроходимым тупицей.

– Говорят, сразу после Ликсуса обратно отправимся, – продолжил Лахтна.

А вот это было уже нечто неожиданное. Алвин растерянно уставился на приятеля.

– Это как? Мы же на Придайн идем.

– Да вот так, – ухмыльнулся тот в ответ. – Это ты всё вокруг рыжей красотки бегал, а я-то возле шканцев вахту отбывал. И кое-что услышал.

Самое удивительное – Лахтна, похоже, и не думал огорчаться. На лице его сияла загадочная улыбка, а в глазах светились задорные огоньки.

– Короче, повезло нам, – объявил он наконец и хлопнул по плечу ошарашенного Алвина. – Будет у нас с тобой до самой Александрии полный корабль девчонок. Молоденьких, хорошеньких. Тут, парень, главное – не теряться!

– Каких еще девчонок?.. – пробормотал тот – впрочем, уже начиная кое о чем смутно догадываться.

– Ну... – чуть смутившись, откликнулся Лахтна. – Они, конечно, ведьмы – но молодые же совсем! Поди и сами не прочь, чтобы за ними парни приударили.

– Университетские, что ли?

– Ну да... Э... Ты чего это такой мрачный?

А Алвин и правда помрачнел. Не то чтобы он собирался во что бы то ни стало сохранить верность ждавшей его в Поуисе невесте, но связываться с колдуньей, даже с самой молоденькой и самой хорошенькой, ему совершенно не хотелось. А ну как та его к себе присушит или, скажем, приревнует да и напустит порчу! Хуже того, сделалось беспокойно за друзей-сослуживцев. Вдруг, не дай бог, кто-нибудь кого-нибудь не поделит? Тут, пожалуй, и до большой беды недалеко! А уж если какому-нибудь матросу придет в голову ухлестнуть за сидой... О возможных последствиях такого безрассудного поступка не хотелось и думать – даже несмотря на то, что опасной леди Этайн не выглядела и вообще внушала доверие.

– Да так... – пожал Алвин плечами. Делиться своими размышлениями он не хотел ни с Лахтной, ни с кем-либо еще. Известное же дело: пока ты свои нехорошие предчувствия не озвучил, на волю их не выпустил, – может, всё и обойдется!

Лахтна вроде бы собрался что-то ответить, даже успел весело осклабиться – но тут же за спиной у Алвина раздался грозный рык боцмана:

– Эй, бездельники! А ну живо оба сюда!

* * *

В заливчике, открывшемся за мысом, «Маха» легла в дрейф. Оказалось, мэтр Кай, вопреки своим недавним словам, не так уж и плохо разбирался в морском деле. Во всяком случае, он смог довольно подробно и при этом вполне понятно объяснить Таньке, каким образом яхта, не бросая якоря, только за счет парусов, сумела замереть на месте, несмотря на ощутимый ветер. Он даже знал название каждого паруса – а их у «Махи», несмотря на ее обманчиво небольшие размеры и всего одну мачту, оказалось не так и мало. Стаксель, грота-трисель, топсель, кливер – от непривычных, загадочных названий так и веяло... нет, не волшебством, а дальними странствиями, неведомыми землями и великими открытиями. Самым же удивительным было то, что и саму конструкцию яхты, и все эти названия, звучавшие совсем не по-бриттски, не по-гаэльски и даже не по-латински, мама каким-то непостижимым образом сумела извлечь из «чужой памяти», доставшейся от Учителя, вовсе не бывшего ни моряком, ни мастером-корабелом, – чуть ли не увидев их во сне!

Увы, поделиться своими размышлениями Танька сейчас не могла ни с кем: Ладди вроде бы задремал, леди Эмлин вернулась на «Дон», а больше никому об Учителе знать не полагалось – даже мэтру Каю!

А затем к «Махе» подошла шлюпка с «Дон» – за Ладди. Разумеется, в ней нашлось место и Таньке, и мэтру Каю. И спустя совсем немного времени Танька уже шла по палубе «Дон» – мимо громадины грот-мачты, мимо черной дымовой трубы, мимо так полюбившихся ей перил, едва поспевая за двумя моряками, несшими носилки с ее братом. И с каждым шагом всё острее ощущалась ею грусть от предстоящего расставания с этим замечательным, сделавшимся совсем родным кораблем – хотя, казалось бы, не так уж много времени она на нем и провела. Потом, правда, Танька спохватилась – вспомнила о скорой разлуке с братом. Да и немало новых добрых знакомых тоже оставалось на «Дон»: чудесный врачеватель телесных и душевных недугов мэтр Кай, незадачливый, но несомненно талантливый бард Барах О’Гнив, а еще капитан Гарван О'Блойд, а еще славный моряк Лиах... Да разве возможно перечислить всех замечательных людей, с которыми свела ее судьба на этом корабле!

И стоило Таньке вспомнить о Барахе, как тот немедленно повстречался ей на пути – вооруженный веревочной шваброй, он старательно драил палубные доски. Конечно, Барах заметил ее первым – и сразу же радостно воскликнул:

– Добрый вечер, беан ши!

– Добрый вечер, славный Барах О’Гнив! – приветливо откликнулась Танька – и, хотя она очень спешила, все-таки поинтересовалась – просто не смогла поступить иначе: – Сложил ли ты новые песни, бард?

– О да, беан ши! – широко улыбнувшись, воскликнул тот. – Если хочешь, то я...

– Чуть погодя, – остановила Бараха Танька – и, заметив огорчение на его лице, поспешно добавила: – Но я непременно послушаю их. Сегодня же!

Барах поклонился ей – и вновь взялся за швабру.

А возле двери ее, как оказалось, уже поджидала Серен. С удивлением Танька поймала себя на том, что за полдня пребывания на «Махе» успела соскучиться по своей соседке – а ведь, казалось бы, совсем недавно не знала, как от нее отделаться!

– Привет, Стелла! – радостно воскликнула она.

И вдруг осеклась. Серен стояла, печально опустив голову, и тихонько всхлипывала.

– Серен, что случилось?

– Родри... – жалобно посмотрев на Таньку заплаканными глазами, пролепетала та и, шмыгнув носом, простонала: – Пропа-а-ал!

В первый миг Танька даже не поверила своим ушам.

– Как это – пропал? – спросила она в недоумении.

– А та-ак... – протянула Серен. – Я мимо его комнаты проходила – а там дверь настежь, и всё вверх дном. А посреди всего этого какой-то моряк стоит – веселый такой, дово-о-ольный... – Закрыв лицо ладонями, она тихо разрыдалась.

– Подожди... – торопливо проговорила она. – Может, его просто переселили в другую каюту?

Серен медленно подняла голову, затем так же медленно покачала ею.

– Я спрашивала, – прошептала она. – Самого сэра Эвина не постыдилась.

– Ну и? – Танька уже примерно понимала, что́ именно услышала Серен в ответ, – но не могла поверить своей догадке.

– Сэр Эвин... – Серен громко хлюпнула носом. – Он сказал... что...

Не договорив, она вновь расплакалась – теперь уже громко, не сдерживаясь.

А Танька замерла в нерешительности. Первым ее порывом было броситься к несчастной, обнять ее, прижать к себе, как ребенка, погладить по голове, утешить... Вот только воображение тут же нарисовало ей, что́ было бы дальше: сначала долгий совместный плач, потом забытье, а потом... А потом она, размякшая, как сухарь в кипятке, оказалась бы не в состоянии поговорить напоследок с Ладди – даже проститься как полагается!

Тем временем плач Серен сделался потише, а затем превратился в частые, прерывистые всхлипывания. И тогда Танька решилась.

– Серен... – осторожно позвала она, оставаясь на расстоянии. – Объясни толком, что ты узнала.

На миг та затихла. Затем громко хлюпнула ярко-красным носом и сбивчиво пробормотала сквозь слезы:

– Сэр Эвин сказал мне... что... что он сбежал... Родри – он с корабля сбежал, понимаешь?

Тут только Танька по-настоящему осознала новость – и не на шутку встревожилась. Неужели Родри и правда сбежал с корабля? Но как он это сделал, куда подался, а главное – зачем? Нет, определенно здесь было что-то не то!

– Иди пока в каюту, – распорядилась она наконец. – А я навещу капитана.

Серен еще пару раз шмыгнула носом, однако плакать перестала. Затем на ее раскрасневшемся мокром лице появилось подобие улыбки.

– Танни... – робко прошептала она. – Ты правда сходишь к сэру Гарвану?

– Конечно, – стараясь не выдать волнения, кивнула Танька. – Родри ведь у меня на службе. Должна же я понять, куда он запропастился!

Серен торопливо кивнула – и тут же устремилась к двери. А еще через мгновение метнулась обратно.

– Спасибо тебе, великолепная, – пролепетала она, запинаясь, – и вдруг склонилась в низком поклоне.

Не сдержавшись, Танька громко вздохнула. И не только из-за нелепого поклона Серен. Со странной новостью о Родри и в самом деле следовало разобраться как можно скорее – но не такой же ценой! Вот когда еще ей удастся увидеться с Ладди? Да и он, поди, ждет ее сейчас!

– Знаешь, Серен... – решилась она наконец. – Я к сэру Гарвану чуть погодя сбегаю. А сейчас мне надо к брату!

На миг Серен недовольно сморщилась. Но тут же изобразила на лице вымученную улыбку и часто-часто закивала.

– Да-да, Танни... Иди, конечно...

Мгновение поколебавшись, Танька кивнула в ответ.

– Я быстро, – зачем-то сказала она и тотчас же ощутила острый укол совести, словно напомнил о себе давно оставивший ее «цензор» – странное проявление ее бессознательного, внутренний мучитель, годами беспощадно каравший за малейшую ложь. Нет, не пришли ни сверлящая боль в висках, ни свинцовая тяжесть в руках и ногах – просто сделалось мерзко, тошнехонько на душе.

«Я и правда ненадолго. Или, может быть, поговорю с Ладди, потом сбегаю к сэру Гарвану, а потом вернусь», – попыталась Танька себя успокоить, но так и не убедила себя в правильности принятого решения. И все-таки отправилась она не в капитанскую каюту, а в лазарет: как ей казалось, Ладди должны были поместить именно туда.

* * *

– А, это вы, великолепная!

Мэтр Кай встретил ее на пороге лазарета – как будто ждал специально.

– Да, – зачем-то подтвердила Танька, словно тот мог бы ее с кем-нибудь спутать. Смутившись, она тут же сбивчиво продолжила:

– Я брата навестить. А то ведь потом я на «Маху» – и до Карфагена...

– Дремлет он, – улыбнулся мэтр Кай. – Я ему дал препарат желтой кувшинки с валерианой – пусть поспит хоть немножко после приступа. Не будите его пока, ладно?

– Но я... – начала было Танька, однако тут же опомнилась. Будить Ладди, пожалуй, и правда не следовало. А проститься – что ж, авось она еще успеет до отплытия!

– Вы еще наговоритесь с ним, великолепная, – угадав ее мысли, тихо произнес мэтр Кай. – До сумерек на «Маху» хорошо если успеют перевезти груз, а уж студентов заберут только завтра.

– Завтра?.. – удивленно переспросила Танька. Сама она уже настроилась на скорое переселение – и сейчас растерялась.

Мэтр Кай кивнул.

– Да. Так распорядился сэр Эвин.

Тут Танька удивилась еще больше. Она же задержалась совсем ненадолго – а мэтр Кай за это время успел узнать такую важную новость!

– Сэр Эвин... – повторила она задумчиво.

Мэтр Кай снова кивнул. Затем пояснил:

– Он как раз спускался со шканцев.

Танька замерла. Что-то настораживало в словах мэтра Кая. Может быть, его странное спокойствие – в то время как с корабля пропал человек!

– Простите, почтенный мэтр Кай... – осторожно произнесла она наконец. – А пока нас не было, тут ничего не случилось?

Тот пожал плечами. В глазах его мелькнуло искреннее недоумение.

– Да нет вроде, – откликнулся он. – По крайней мере, никто не заболел и не ушибся – а то бы меня непременно позвали.

В тот же миг в надстройке что-то громыхнуло. Затем из-за двери донесся негромкий женский вскрик.

– Так... – задумчиво произнес мэтр Кай. – Вот стоило только вспомнить об ушибах... Кажется, скоро меня и правда позовут.

– Что это было? – встревоженно спросила Танька.

Мэтр Кай тихо вздохнул.

– А это «инженерные девушки» собирают свои вещи. С такой начальницей, как их гречанка, не побездельничаешь.

И стоило мэтру Каю упомянуть «гречанку», как Таньку тотчас же осенило. Да ни к какому не к сэру Гарвану надо ей сейчас идти – и уж тем более не к сэру Эвину! Леди Эмлин – вот же кто наверняка сможет разрешить эту загадку!

* * *

Дверь в каюту Родри оказалась и в самом деле распахнутой настежь. И не она одна. У «инженерных девушек» дверь тоже была открыта. И за нею бурно кипела жизнь.

Танька застала работу в самом разгаре. Раскрасневшиеся Ллио и Дэл, пыхтя от натуги, упихивали целую гору разноцветных платьев в большой дорожный сундук – видимо, общий у двух сестер. Фи тоже старательно упаковывала свои пожитки, явно куда более скромные. Брид с понурым видом собирала на полу цветные черепки. Илет стояла возле окна и с царственным видом наблюдала за происходившим: сама она, судя по всему, вещи уже собрала. А вот леди Эмлин, вопреки Танькиным ожиданиям, в каюте не оказалось.

Стоило Таньке переступить порог, как Илет величественно вскинула руку.

– Приветствую, великолепная!

– Привет, – быстро кивнула Танька. – А госпожа Зои где?

– Ушла куда-то, – вместо Илет откликнулась Брид и, спохватившись, поспешно добавила: – Здравствуй!

– Госпожа Зои только что с Эвином ругалась, – вмешалась Фи. – А о чем – не знаю. Может, она и сейчас...

Илет грозно зыркнула на Фи, и та испуганно замолчала.

– Госпожа Зои повстречала в коридоре сэра Эвина, – ровным, сдержанным голосом пояснила Илет. – Поговорила с ним немного, потом они куда-то ушли.

– Спасибо большое, – торопливо произнесла Танька. – Ты даже не представляешь себе, как это может быть важно! Правда-правда!

Илет удивленно посмотрела на нее и недоуменно пожала плечами. А Танька стремглав бросилась в коридор.

«Сэр Эвин? Леди Эмлин? – вертелось в ее голове. – Неужели они ругались друг с другом из-за Родри?»

Сначала Танька метнулась к выходу. Приоткрыла дверь, выглянула наружу. Не увидев ни леди Эмлин, ни сэра Эвина, вернулась в коридор. Снова побежала – теперь уже к трапу, ведущему на нижнюю палубу. Добежала до ступенек, остановилась. Отдышалась. Откинула волосы с висков, насторожила уши. И прислушалась.

Корабельные звуки были привычные, давно знакомые. Плескалась вода, тихо поскрипывали мачты. Кто-то громко топал, кто-то однообразно стучал чем-то металлически звонким – или по чему-то металлически звонкому. Заквохтала в дальнем закутке одна из последних, еще не съеденных куриц. Затем сверху донесся пронзительный звук боцманской дудки – теперь Танька уже знала, что именно так назывались медные свистки, висевшие на шеях у некоторых моряков. И только го́лоса леди Эмлин слышно не было. Ниоткуда.

Закусив губу от досады, Танька прислонилась к переборке. Угораздило же ее сотворить такую глупость! Ведь собиралась сама пойти к капитану – так нет же, решила переложить всё на леди Эмлин – прямо как дитя беспомощное! И вот итог: время потеряно, Ладди скоро проснется, Серен по-прежнему изводит себя, а о Родри так ничего и не известно...

– Куда вы его дели? Ну! – донеслось вдруг снизу. – Отвечай живо!

Голос был мужской, рокочущий – и подозрительно знакомый. Самое странное, мужчина почему-то пользовался сейчас латынью – языком поэм и трактатов, молитв и псалмов – но не допросов и грубых угроз. При этом звучала его латынь на Танькин слух непривычно, не так, как говорили на Придайне.

– Охолони, гот, – сдавленно откликнулся другой мужской голос. – Ничего ему не сделали. Кому охота навлекать на себя гнев сиды!

Ухо Таньки непроизвольно дрогнуло: речь шла явно о ней. Еще через миг она сообразила: мужчина с рокочущим голосом, которого только что назвали готом, – конечно же, Гундульф! Кто же тогда второй – да уж не сэр Эвин ли?

– Тогда где он? – послышался третий голос, уже женский. Тут уж сомнений быть не могло: леди Эмлин Танька не перепутала бы ни с кем!

– Его высадили на берег и отпустили, – хмуро буркнул предполагаемый сэр Эвин. – По крайней мере я распорядился именно так. Как обошлись с ним матросы – ума не приложу, но моя совесть чиста.

И опять у Таньки не возникло ни малейшего сомнения: «он» – конечно же, Родри! В сущности, на этом ей можно было бы и прекратить свои поиски. Но...

Не раздумывая, она ступила на трап. А уже через пару мгновений – стояла в нижнем коридоре. И с смешанным чувством изумления и испуга наблюдала совершенно немыслимую, невероятную картину.

Посреди коридора, примерно на полпути между кормовым трапом и кубриком Олафа, расставив ноги и устремив взгляд вдаль, неподвижно стоял Гундульф. Лицо у него было пунцовым, глаза налились кровью, а растрепанная борода больше всего походила на «ведьмину метлу»1, однажды найденную Олафом на ветке дуба в городском парке.

Подле Гундульфа, скорчившись на полу, валялся человек в яркой куртке морского офицера – вполне вероятно, что это и в самом деле был сэр Эвин. А рядом с ними, прислонившись к стенке, замерла леди Эмлин – бледная, напряженная, с закушенной губой.

Некоторое время – как ей потом казалось, совсем недолго – Танька стояла, оцепенев. Затем, не помня себя, она сорвалась с места.

– Госпожа Зои... – торопливо заговорила она, подбежав к леди Эмлин. – Это всё из-за Род...

Смутившись, Танька испуганно замолчала на полуслове. Похоже, сейчас всем было совсем не до Родри и уж тем более не до нее.

– Да что же здесь такое? – с трудом вымолвила она упавшим голосом.

Леди Эмлин покосилась на распростертого на полу мужчину, но ничего не ответила.

Чуть подождав и немного собравшись с мыслями, Танька спросила на латыни:

– Что здесь случилось?

– Он поднял на нее руку, – хмуро откликнулся Гундульф.

И тут Танька почувствовала, как у нее задрожали колени. Жуткая картина нарисовалась у нее перед глазами: толпа моряков волочит Гундульфа по палубе, а потом дружно набрасывается на него, раздирая его тело в кровавые клочья.

Не удержавшись, Танька издала тихий стон. И, словно в ответ на это, лежавший возле ее ног человек шевельнулся.

– Аннонское дерьмо... – пробормотал он и стал медленно подниматься на четвереньки. Теперь Танька увидела наконец его лицо – это действительно оказался сэр Эвин.

Леди Эмлин вздохнула – как показалось Таньке, с облегчением – и тут же брезгливо поморщилась.

– Готский ублюдок, – процедил между тем сэр Эвин. – Тебе не жить... Поединок!

Гундульф вопросительно посмотрел на леди Эмлин. Та ответила ему тревожным взглядом, не проронив ни слова. Тогда он перевел взгляд на Таньку.

– Он вызвал вас на поединок, – чуть дрогнувшим голосом произнесла она на латыни. И тут же поймала на себе взгляд леди Эмлин – напряженный, осуждающий, недовольный.

– Да будет так, – пожал плечами Гундульф.

– Деремся мечами – у тебя ведь меч вроде бы есть, нобиль? – Казалось, сэр Эвин постарался выказать и словами, и самим тоном как можно больше презрения к приблудному готу. Произнес он это всё на понятном Гундульфу языке – латыни – с сильным, резавшим Таньке слух акцентом.

В ответ Гундульф кивнул. Затем с чуть заметной усмешкой произнес:

– Есть, не сомневайся. Так что я к твоим услугам, моряк.

А Танька, вновь оцепенев, наблюдала за происходившим. Сердце у нее замерло от страха – не за себя, за Гундульфа. Как истинный бритт, сэр Эвин вряд ли удовлетворился бы схваткой до первой крови или даже до серьезного ранения. Что бритты, что гаэлы – все они испокон веков признавали лишь один род поединков – до смерти проигравшего. Плохо помогал даже недавний королевский указ, воспретивший драться без согласия короля или королевы. Теперь умирали не только проигравшие: выжившие в схватке победители сплошь и рядом подвергались суровым наказаниям вплоть до смертной казни. Однако многих это все равно не останавливало. И, похоже, сейчас вот-вот должен был начаться как раз такой поединок – запретный и беспощадный, суливший смерть обоим участникам.

Танька, уже успевшая за свою недолгую жизнь предотвратить несколько схваток, сейчас ощущала полное бессилие. Обуянные гневом и ненавистью, оба противника не услышали бы, пожалуй, не то что ее – даже гласа Божия, раздайся тот вдруг с небес.

«Может быть, окликнуть леди Эмлин? Вдруг она как-нибудь сможет их остановить?» – внезапно пришло ей на ум. Но она не успела вымолвить и слова.

– А потом, достопочтенный сэр Эвин, тебе придется драться еще и со мной, – раздался твердый и на удивление спокойный голос леди Эмлин.

Сэр Эвин удивленно воззрился на нее. Затем пренебрежительно хмыкнул:

– С тобой, гречанка?

Леди Эмлин кивнула.

– Да. Со мной, Эвин.

Сэром она его не назвала – словно тот не был рыцарем.

– Что ж... – Сэр Эвин зловеще усмехнулся. – Ты сама это выбрала.

Танька тихо простонала. Это было всё, на что она оказалась способна: ни вымолвить хотя бы слово, ни шевельнуться у нее по-прежнему не получалось. Как завороженная она неотрывно смотрела на сэра Эвина. Вид у того сейчас был поистине ужасный: один глаз у него стремительно заплывал, а нос раздулся, и от него до самого подбородка, запекшись на усах, тянулась кровавая полоса.

– Тебе не придется с ним драться, Зои, – словно издалека долетел до Танькиного сознания голос Гундульфа. – Я убью его раньше.

Должно быть, именно прозвучавшее наконец слово «убью» оказалось решающим. А может быть, как раз сейчас ей удачно вспомнилось, что не кто-нибудь, а именно леди Эмлин совсем недавно останавливала поединок между Брид и Барахом. Но так или иначе, а Танька все-таки сумела себя превозмочь.

– Не надо никого убивать, – с трудом ворочая языком, тихо пробормотала она. И для верности добавила: – Ну пожалуйста!

Во взгляде Гундульфа мелькнуло недоумение. «Опять я по-бриттски говорю», – запоздало спохватилась Танька.

А леди Эмлин предостерегающе подняла руку.

– Великолепная!..

С какой же надеждой Танька посмотрела на нее! Да и на кого еще оставалось ей сейчас рассчитывать?

Леди Эмлин быстро отвела взгляд. На ее обычно бледных щеках вспыхнул алый румянец.

– Я попробовать... что-нибудь... сделать, – чуть слышно произнесла она по-русски – с сильным акцентом, путаясь в спряжении глаголов, но все же вполне понятно. – Но я думать... я бояться... уже поздно.

И Гундульф, и сэр Эвин – оба разом изумленно уставились на нее. Удивилась и Танька, хотя и не очень сильно: о том, что леди Эмлин немного владеет языком Учителя, она давно догадывалась. Однако этого удивления ей хватило, чтобы окончательно выйти из оцепенения.

– Главное – не препятствуйте мне, леди... – Запнувшись, Танька на миг замолчала, а затем быстро, торопливо договорила: – Я к капитану.

И, пошатываясь, она побрела к трапу.

* * *

На шканцы Танька взобралась с трудом: голова у нее сильно кружилась, словно «Дон» не стояла сейчас на рейде в тихом заливчике, а шла по штормовому морю, раскачиваясь на высоких волнах. К ее облегчению, сэр Гарван оказался на месте: он неподвижно стоял вполоборота к ней и сосредоточенно рассматривал берег в подзорную трубу.

– Сэр Гарван! – позвала Танька.

Тот опустил трубу, удивленно повернулся.

– А, это вы, великолепная?..

В следующий миг он переменился в лице.

– Что с вами? Вам нездоровится?

– Сейчас... внизу... будет поединок, – с трудом пролепетала Танька. – Помогите его остановить!

Сэр Гарван недоуменно посмотрел на нее.

– Какой еще поединок? Этого еще не хватало! – пробормотал он себе под нос. Затем, не успела Танька вымолвить и слово в ответ, сэр Гарван шагнул к перилам и, наклонившись над ними, громко выкрикнул:

– Эй, Барах! Сбегай за сэром Эвином!

– Но, сэр Гарван... – робко вмешалась Танька. – Сэр Эвин – он сам участвует...

Сэр Гарван стремительно обернулся.

– Что-о?! – взревел он. – Они там что, все с ума посходили?

От неожиданности Танька отшатнулась, непроизвольно сделала шаг назад. Тотчас же ее нога угодила мимо ступеньки трапа. Потеряв равновесие, Танька беспомощно взмахнула руками и стала заваливаться.

В мгновение ока сэр Гарван очутился рядом, подхватил ее за талию – и тут же поставил на ноги, прислонив к перилам.

– Ох... – произнес он и сокрушенно покачал головой.

– Всё в порядке, капитан... Спасибо... – через силу улыбнувшись, пробормотала Танька. Сердце у нее сейчас так и норовило выпрыгнуть из груди.

Еще пару мгновений сэр Гарван задумчиво смотрел на нее. А затем решительно произнес:

– Так, вот что! Ведите, великолепная! Я им покажу поединок!

* * *

Снова Танька бежала со всех ног: вниз по крутому трапу, потом по палубе, потом опять вниз – только бы успеть, только бы они там не начали! Сэр Гарван, тяжело дыша и отдуваясь, едва поспевал за ней.

Спустившись в узкий проход, Танька сразу же свернула налево, пробежала еще пару шагов. И, вылетев в большой коридор, растерянно остановилась. Впереди никого не было. Коридор просматривался до самого поворота – пустой, безлюдный. И только темно-красное пятно, расплывшееся на полу возле одной из дверей, доказывало, что недавние события не привидились ей, что они были на самом деле.

«Леди Эмлин обещала что-нибудь предпринять, – вспыхнула вдруг в голове надежда. – Может быть, ей удалось их остановить?»

Сэр Гарван стоял чуть позади Таньки, отчетливо было слышно его частое, шумное дыхание. И, казалось, никого, кроме них двоих, не было в этом коридоре... Или все-таки кто-то был?

Тихие, крадущиеся шаги вдруг донеслись до ее слуха. Кто-то осторожно двигался за ее спиной, явно удаляясь.

– Нет никого, – задумчиво пробормотал сэр Гарван возле самого ее уха.

Танька вздрогнула, непроизвольно мотнула головой.

– Есть. Кто-то идет позади.

Шаги за спиной сразу затихли.

– Танни? – тут же послышался удивленный знакомый голос, и Танька облегченно перевела дух.

– Это ты, Олаф?

– Я к капитану, – откликнулся тот. – Потом всё объясню.

Сэр Гарван загадочно хмыкнул. Затем обернулся.

– Эй! Тебе, пожалуй, как раз сюда, парень!

– Сэр Гарван? – тут же откликнулся Олаф. – Я сейчас!

* * *

В общем-то, ничего по-настоящему важного от Олафа Танька и сэр Гарван не узнали. История, которую они услышали, оказалась очень простой и совсем не интересной. Вернувшись после обеда к себе в кубрик, Олаф устроился в койке с томиком Диоскорида да и не заметил, как заснул. Разбудили его донесшиеся из-за переборки громкие голоса. Пока он протирал глаза и пытался понять, что происходит и где он вообще находится, из коридора долетели обрывки разговора об оружии и условиях поединка. Тут Олаф, конечно, насторожился – тем более что один из голосов явно принадлежал начальнице инженерной практики, да и два других показались ему очень знакомыми. Но вот выйти в коридор он самым позорным образом не решился. И только когда все трое наконец ушли, он отправился разыскивать капитана.

Рассказывал всё это Олаф, явно смущаясь, словно считал себя в чем-то сильно провинившимся. А под конец и вовсе выдал странную фразу:

– Такие вот дела. Отец бы меня наверняка за это из дому выставил – и поделом.

Сэр Гарван удивленно хмыкнул.

– За что, собственно?

– Да за всё, – буркнул Олаф. – За то, что струсил. За то, что побежал доносить...

– Так! – перебил его сэр Гарван. – Нечего самоедством заниматься! Лучше скажи, куда пошли эти... – на мгновение он замолчал, подбирая слово, а потом договорил: – Поединщики! Прозвучало в его устах это, правда, как отборнейшее ругательство.

– Не знаю, – хмуро отозвался Олаф.

Сэр Гарван задумчиво посмотрел сначала на него, потом на Таньку.

– Вот что, – сказал он наконец. – Пошли-ка в матросскую кают-компанию! Сдается мне, что больше им деться некуда.

Танька кивнула сразу же. Олаф немного подумал и кивнул тоже.

1 Ведьмина метла – аномалия развития в виде скопления многочисленных тонких побегов, встречающаяся на различных хвойных и лиственных деревьях.

Глава 32. Допрос

Догадка сэра Гарвана оказалась верной. Голоса Гундульфа и сэра Эвина Танька услышала еще до того, как добралась до двери кают-компании. Увы, судя по всему, к примирению те не приблизились ничуть. Вслушиваясь в долетавшие из-за переборки слова, Танька замедлила шаг, а затем и вовсе остановилась.

– Что-то случилось, Танни? – послышался за ее спиной настороженный голос Олафа.

– Тс-с... – откликнулась Танька. – Там они как раз условия поединка обсуждают.

Шедший впереди сэр Гарван обернулся, удивленно посмотрел на нее и недоверчиво хмыкнул.

– А леди Эмлин что? – подал голос Олаф.

– Это еще кто? – немедленно вмешался сэр Гарван.

– Да... – смущенно забормотал Олаф. – Ну это наша с Танни... с великолепной общая знакомая – еще по Кер-Сиди...

Врать Олаф явно не умел. И паузы, и интонация, не говоря уже о нелепости самого объяснения, выдавали его с головой. Пришлось принимать неотложные меры.

– Я потом всё объясню, – решительно перебила Олафа Танька. И, мысленно махнув рукой на разговор за переборкой, продолжила: – Идемте же скорее – а то, не дай бог, они там прямо и начнут!

Сэр Гарван деловито кивнул – и тут же ускорился. За считаные мгновения он очутился возле двери – и, с силой рванув ручку, распахнул ее настежь. Разговор в кают-компании моментально оборвался. Тут же, не давая никому опомниться, сэр Гарван гаркнул во всю мочь прямо с порога:

– Эй, что здесь происходит?!

* * *

Некоторая время в коридоре стояла напряженная тишина. Затем из темного дверного проема донесся растерянный голос сэра Эвина:

– Это я, сэр капитан... Мы тут с друзьями собрались... поговорить... о...

– О поединках, – договорил за него сэр Гарван.

Снова воцарилось молчание. Снова стали отчетливо слышны потрескивание мачт и плеск волн за бортом. А еще Танька отчетливо услышала звук шагов. Кто-то расхаживал по кают-компании, то приближаясь к двери, то вновь удаляясь.

– Ты куда? – внезапно донесся до Танькиных ушей тихий шепот Гундульфа.

– Объясняться с капитаном, – послышался в ответ чуть более громкий голос леди Эмлин. Затем к первым шагам добавились вторые – мягкие, едва слышные даже для острого сидовского слуха. Наконец из кают-компании в коридор выглянула бледная как полотно леди Эмлин – явно чем-то сильно встревоженная, с трудом скрывающая волнение.

– Полагаю, это всё из-за меня, сэр капитан, – твердо произнесла она, едва переступив порог. – Я не смогла предотвратить ссору. Более того, втянула в нее Гундульфа.

Сэр Гарван с изумлением уставился на нее.

– Госпожа Зои... – вымолвил он растерянно.

– Сэр капитан, я готова понести наказание за свою ошибку, – так же твердо продолжила леди Эмлин.

– Зои!.. – донеслось из глубины дверного проема.

Сэр Гарван напряженно замер. Затем, повернув голову, через плечо леди Эмлин заглянул в распахнутую дверь. И удивленно воскликнул:

– А, так вы тоже здесь, господин Гундульф!

* * *

Вопреки Танькиным опасениям, ни отпираться, ни артачиться несостоявшиеся участники поединка не стали. Сэр Гарван дождался, пока они выбрались в коридор, затем не без любопытства оглядел всех троих и наконец спокойно распорядился:

– Пошли наверх.

Сэр Эвин вздохнул, мрачно зыркнул на капитана здоровым глазом и, так и не проронив ни слова, понуро кивнул. Промолчал и Гундульф. Вид у него был, пожалуй, еще более угрюмый, чем у сэра Эвина. Но са́мой подавленной Таньке показалась леди Эмлин. Сначала та стояла неподвижно, как деревянная статуя, в стороне от остальных, склонив голову и устремив взгляд в пол. Не подняла она глаз и потом – так и прошла с опущенной головой весь путь от кают-компании до самого трапа.

Возле трапа сэр Гарван остановился.

– Поднимайтесь, – сказал он, пропуская остальных вперед. – Идите к моей каюте. Там всё и обсудим.

А наверху их встретили два хорошо знакомых Таньке моряка – Барах и Торин. Когда сэр Эвин поравнялся с Барахом, в глазах у того Танька уловила плохо скрываемое злорадство. «Эх, видно, так я его стихов сегодня и не услышу», – неожиданно пришла ей в голову совсем неуместная, неcвоевременная мысль.

Вскоре к двери в надстройку подтянулись еще моряки – всего человек пять. Танька сразу же углядела среди них еще одного доброго знакомого – того самого Лиаха Мак-Шеа, который сначала – в самый первый день плавания – беззлобно подтрунивал над нею, а потом отвозил ее вместе с Родри в вестготский город Порту. «Как же изменилось всё за такое короткое время!» – подумалось вдруг ей. Еще недавно Танька только и мечтала, чтобы Родри, этот зловредный возмутитель спокойствия, остался на берегу и никогда больше не появлялся на «Дон», – а теперь, когда, казалось бы, ее мечта наконец-то исполнилась, – искренне тревожилась за его судьбу и возмущалась самоуправством сэра Эвина. И только ли дело было в сочувствии к страдающей Серен – ответа на этот вопрос Танька для себя не находила.

– Заходите.

Глуховатый, обманчиво спокойный голос сэра Гарвана вернул Таньку к действительности. Вздрогнув, она вскинула глаза и тотчас же огляделась по сторонам.

Сэр Гарван стоял возле надстройки, левой рукой придерживая раскрытую дверь, а правой указывая на темный проем. Шагах в полутора от него неподвижно замер ссутулившийся сэр Эвин. В солнечном свете его потемневшее, покрытое потеками запекшейся крови лицо выглядело поистине зловеще. А напротив капитана и его провинившегося помощника рядом друг с другом, соприкоснувшись рукавами, застыли Гундульф и леди Эмлин.

Чуть в стороне, сбившись в кучку и тихо переговариваясь, обосновались любопытные моряки. До чутких Танькиных ушей сквозь шум волн долетали их слова – обильно сдобренные сочными морскими ругательствами догадки о происшествии и нелестные высказывания о сэре Эвине – похоже, особой любовью на корабле тот не пользовался.

– Заходите же, – по-прежнему спокойно, разве что чуть погромче, повторил сэр Гарван.

Сэр Эвин поморщился, а затем вперил в Гундульфа здоровый глаз и мрачно ухмыльнулся.

– Почтенный гот, не угодно ли тебе будет пройти первым? – шепелявя, выплюнул он фразу на латыни.

– Изволь, почтенный бритт, – сдержанно ответил Гундульф и первым шагнул в распахнутую дверь. Леди Эмлин молча последовала за ним. Затем, немного выждав, в темный зев коридора нырнул и сэр Эвин.

А Танька ошеломленно проводила всех троих глазами, затем недоуменно переглянулась с Олафом и наконец остановила взгляд на сэре Гарване. Сейчас она лихорадочно пыталась осмыслить происходившее. Если от сэра Эвина Танька примерно чего-то такого и ожидала, если Гундульфа почти не знала, то поведение леди Эмлин сразу и удивляло ее, и пугало. Очень уж непохожа была та сейчас на себя привычную – сдержанную и до сих пор всегда поступавшую чрезвычайно разумно.

– Сэр Гарван, вы позволите мне присоединиться? – решилась она.

– Разумеется, великолепная, – кивнул тот.

Олаф посмотрел на Таньку и тихо вздохнул.

– А ты, парень, зайди тоже, – тут же усмехнулся сэр Гарван. – Полезно будет.

И он сделал приглашающий знак рукой.

Уже из коридора Танька услышала тихий голос сэра Гарвана:

– Торин, Лиах, встанете у моей каюты. Если что – будьте готовы.

* * *

Какой бы большой ни была на «Дон» капитанская каюта, шестерым в ней все-таки было определенно тесно. Таньке сэр Гарван предложил свое кресло. Под его настойчивым взглядом пришлось согласиться.

«Поединщики» – все втроем – стояли вдоль борта: сэр Эвин наособицу, Гундульф и леди Эмлин опять вместе. Олаф, повинуясь жесту сэра Гарвана, примостился на сундуке возле окна. Сам капитан расхаживал по каюте взад и вперед, заложив руки за спину, и хмурил брови.

– Значит, вы решили друг друга поубивать? – вымолвил он, остановившись наконец напротив Гундульфа.

Тот непонимающе посмотрел на него. Зато откликнулся сэр Эвин.

– Задета моя честь, сэр капитан, – заявил он, гордо расправив плечи, а затем – видимо, для пущей убедительности – добавил: – Мы, Вилис-Гладисы, – потомки патрициев!

– Я помню, – поморщился сэр Гарван. – И что это меняет? В конце кон...

Договорить он не успел. Послышался осторожный стук в дверь.

Сэр Гарван запнулся, недовольно нахмурил брови.

– Ну кто там еще?

Дверь тихо приоткрылась. Показалось загорелое, окаймленное черной бородой лицо Торина.

– Дозволь обратиться, сэр капитан...

Сэр Гарван нахмурился еще больше, однако кивнул.

– Сэр капитан, тут к тебе батюшка Кай просится... – быстро проговорил Торин по-гаэльски.

– Скажи ему, пусть подождет, – недовольно буркнул сэр Гарван.

Торин быстро кивнул.

– Есть, сэр капитан! Так и передам.

Дверь снова закрылась.

– Так, о чем я там говорил?.. – пробормотал сэр Гарван себе под нос и, немного подумав, вновь насупился.

– Есть королевский указ, – жестко произнес он. – Указ, защищающий камбрийских, мерсийских, думнонских воинов от глупых, не нужных ни их семьям, ни всей Британской Конфедерации смертей. Никто – ни потомок патрициев, ни потомок королей, ни сенатор, ни епископ – не вправе его нарушать. А я, капитан барка «Дон» Гарван О’Блойд, волею верховного короля Гулидиена ап Ноуи уполномочен следить за соблюдением законов Конфедерации и вершить суд на вверенном мне корабле.

– Что ж, казни́! – сэр Эвин гордо выпятил подбородок и тут же поморщился – видимо, от боли.

– Это я всегда успею, – усмехнулся сэр Гарван. – Сначала хочу узнать, из-за чего вы вообще всё это затевали. Вот одна наша пассажирка...

Леди Эмлин при этих его словах совсем поникла: сгорбилась, опустила плечи.

Сэр Гарван бросил на нее пронзительный взгляд и почему-то вздохнул.

– Я имею в виду молодую ведьму Маэл-Бригид, – пояснил он вслед за этим. – О тебе, госпожа Зои, разговор будет особый.

– Ты бы перешел все-таки на латынь, капитан, – буркнул вдруг сэр Эвин. – А то этот... – Он показал пальцем на Гундульфа, – не понимает ни бельмеса.

Сэр Гарван недовольно поморщился, однако кивнул.

– Так вот, – продолжил он уже на латыни, с заметно усилившимся ирландским акцентом. – У Маэл-Бригид, как оказалось, хотя бы имелась причина ненавидеть уладов: те во время одного из набегов на Керниу вырезали всю семью ее прабабки. И все равно ее поступку не было оправдания.

Сэр Гарван сурово посмотрел на троицу «поединщиков», затем еще раз прошелся из угла в угол каюты и наконец продолжил:

– Тогда я замял ту историю – и потому, что до поединка дело так и не дошло, и потому, что оба – и ведьма, и матрос – пока еще молоды и глупы. Но вы-то – совсем другое дело!

Леди Эмлин еще ниже опустила голову, щеки ее сделались густо-пунцовыми.

– Гарван, давай уже к делу, – буркнул сэр Эвин. – Мы и правда не дети.

Сэр Гарван снова поморщился.

– Тогда объясни для начала, что у тебя с глазом!

Хотя сэр Гарван обращался к сэру Эвину, вопрос этот он задал все-таки по-латыни. И, должно быть, потому-то на него сразу и откликнулся Гундульф.

– Это я, – коротко ответил он.

– Из-за меня, – тут же продолжила леди Эмлин.

Танька удивленно хлопнула глазами. Неужели за своей суетой вокруг Серен и Родри она пропустила кое-что важное и неожиданное?

А сэр Гарван вдруг побагровел лицом.

– Ах вот как, оказывается! – процедил он сквозь сжатые зубы. – Выходит, вы тут еще и из-за женщин деретесь!

Хотя лицо сэра Гарвана было сейчас повернуто к леди Эмлин, Танька отчетливо увидела его зло прищурившийся глаз и грозно сдвинувшуюся к переносице бровь. Сердце у нее упало. Похоже, над Гундульфом, а может быть, и над леди Эмлин, нависла нешуточная опасность.

– Не из-за женщин! – внезапно вырвалось у нее.

Сэр Гарван вздрогнул, резко обернулся.

– А из-за кого же?

– Из-за Родри, – твердо произнесла Танька.

Леди Эмлин, Гундульф и сэр Эвин разом уставились на нее.

– Еще не хватало... – тихо пробормотал сэр Гарван.

– Да, из-за Родри, – повторила Танька и, глубоко вдохнув, решительно продолжила: – Из-за моего слуги. Но не по его вине. Родри не по доброй воле исчез с корабля.

Сэр Гарван удивленно посмотрел на нее.

– Как это – исчез?

– Это правда, сэр капитан, – тихо промолвила леди Эмлин. – Его увезли на шлюпке в сторону берега. Распоряжались этим сэр Эвин ап Никлас и сэр Коллен ап Рис.

– Еще не легче, – буркнул сэр Гарван себе под нос.

Леди Эмлин медленно выпрямилась. И, пристально посмотрев на него, окрепшим голосом произнесла:

– С сэром Колленом я успела переговорить. Это не его решение.

– Ах вот как... – вкрадчиво проговорил сэр Эвин, сощурив здоровый глаз. – Не припомню, чтобы он мне возражал. А ты, я смотрю, девка ушлая!

– Мне положено, – равнодушно откликнулась леди Эмлин.

Сэр Гарван вскинул на нее удивленный взгляд. Затем быстро шагнул к двери.

– Торин! Живо сюда сэра Коллена!

– Есть, сэр капитан! – тут же донеслось из коридора.

– Вы бы позвали сюда кого-нибудь из этих моряков, сэр капитан, – вновь заговорила леди Эмлин. – Я думаю, они могли бы рассказать много интересного.

– Зои... – изумленно пробормотал Гундульф.

А сэр Гарван задумчиво хмыкнул. И вновь повернулся к двери.

– Эй, Лиах! Ну-ка поди сюда!

Дверь немедленно открылась.

– Я тут, сэр капитан! – объявил Лиах еще на пороге.

– Зайди! – Сэр Гарван приглашающе махнул рукой.

Коротко кивнув, Лиах шагнул в каюту.

– Сейчас будешь рассказывать обо всем, – тут же объявил ему сэр Гарван.

Лиах растерянно моргнул.

– Сэр капитан?..

– О Родри, – пояснил сэр Гарван.

Мгновение Лиах непонимающе смотрел на него, затем хлопнул себя по лбу.

– Это о рыжем прохвосте с Инис-Вайра, что ли?

– Можно сказать и так, – хмыкнул сэр Гарван. – Это ведь ты увозил его с корабля на берег?

– Так точно! – бодро откликнулся Лиах. – Аж два раза! Сперва к готам, а теперича вот к маврам!

Тут Таньку вдруг осенило: как-то очень уж странно Лиах сейчас разговаривает! Вот прямо словно он какой-нибудь фермер из захолустной горной деревушки, а не бывалый моряк.

– Сегодня кто приказал отвезти его на берег? – жестко произнес между тем сэр Гарван.

Глаза у Лиаха вдруг испуганно забегали.

– Дык... это... – забормотал он. – Ну у нас у всех уже мо́чи не было – так мы и сами рады...

– Ясно, – хмуро промолвил сэр Гарван. – Вернее, наоборот... – И, впившись глазами Лиаху в лицо, он грозно продолжил: – Вот что, дружок, не юли! Отвечай прямо: сэр Коллен или сэр Эвин? Ну!

Побледнев как полотно, Лиах отпрянул к двери.

– Сэр капитан... – жалобно пробормотал он. – Он же меня со свету сживет – да и остальных тоже...

– Хм... – Сэр Гарван кашлянул, а затем удивленно вскинул бровь и покачал головой. – Вроде бы капитан на этом корабле пока еще я. И это я, а не мои помощники, решаю, кого здесь... – На миг он замолчал, запнулся. – Сживать со свету.

В тот же миг сэр Эвин резко дернул рукой. На миг Таньке показалось, что в ладони у него что-то блеснуло. Клинок? Но нет, это всего лишь пробившийся в окно луч предзакатного солнца отразился от украшавшего его запястье браслета. А сам сэр Эвин, изобразив подобие улыбки на разбитых губах, снова замер.

Перевести дух Танька, однако, не смогла. Вспыхнувшая в ее душе тревога уже не отступила. Больше всего Таньке было боязно за Лиаха: конечно, сэр Эвин не простил бы ему ни одного «неправильного» слова. И эта тревога заставила ее поступить совершенно неожиданно – даже для себя самой.

– Не бойся, любезный Лиах Мак-Шеа! – твердо сказала она. – Если что – я приду тебе на помощь!

А потом добавила чуть дрогнувшим голосом: – Даю слово!

Разумеется, Танька была вполне искренна. Да, она не была умелой воительницей: самым большим ее успехом в свое время оказалось убийство бешеной собаки – почти случайное, из слабенького, да еще и плохо натянутого лука. Да, все ее познания в волшебстве сводились к некоторому знанию лекарственных трав: может быть, она смогла бы исцелить не очень тяжелого больного, но и только, – к тому же не верила она ни в какие чары. Но зато она была Этайн верх Тристан а Немайн, «великолепная», дочь императрицы, дочь древней богини! И это высокое положение, которым она всегда так тяготилась и которым так не любила пользоваться, сейчас давало ей возможность вмешаться в принятие решения капитаном.

Конечно, Лиах наверняка понял Танькины слова как-то по-своему. Однако приободрился он сразу.

– Благодарю тебя, великолепная! – быстро поклонившись, вымолвил он и – по крайней мере, так показалось Таньке – облегченно вздохнул.

– Ну так кто? – вновь подал голос сэр Гарван.

Чуть поколебавшись, Лиах показал рукой на сэра Эвина:

– Он.

– Тварь, – прошипел себе под нос сэр Эвин. – Ну да еще сочтемся.

Похоже, никто, кроме Таньки, этого не расслышал – во всяком случае, ничто не дрогнуло на лицах ни у леди Эмлин, ни у сэра Гарвана, ни у самого Лиаха. Не удержавшись, Танька быстро бросила взгляд на Олафа. Тот с явным любопытством смотрел на Лиаха, тоже не выказывая особой тревоги.

– Дальше что с ним сделали? – продолжил допрос сэр Гарван.

– Да отпустили на все четыре стороны, – не задумываясь ответил Лиах, а затем вдруг ухмыльнулся: – Даже боков ему не намяли – а ох как хотелось!

Сэр Гарван посмотрел на него с явным удивлением.

– Хм...

– Так ведь он у леди на службе, – пояснил Лиах, кивнув в сторону Таньки. – Нешто ж мы не понимаем?

Сэр Гарван снова хмыкнул.

– Ишь какие вы подобрались... благоразумные, – пробормотал он недоверчиво и покачал головой.

А Танька – кажется, впервые за последнее время – облегченно вздохнула. Причин сомневаться в правдивости слов Лиаха у нее сейчас не было.

Между тем из коридора внезапно донеслись торопливые шаги. Спустя совсем немного времени они столь же внезапно оборвались.

– Звали, сэр капитан? – послышался из-за двери деловитый голос.

– А, это ты? – сразу же оживился сэр Гарван – Давай заходи!

Мужчину, говорившего за дверью, по голосу Танька не узнала. Лишь когда тот вошел в каюту, она наконец сообразила, кто это был такой. Ну да, сэр Коллен ап Рис, второй офицер «Дон»!

Тем временем сэр Коллен с легким недоумением обвел взглядом помещение – и вдруг оцепенел. Его и без того вытянутое лицо сделалось совсем лошадиным.

– Эвин?.. – пробормотал он растерянно. – Ничего себе!

– Да вот как видишь, – мрачно отозвался тот.

– И кто те...

Договоритьсэр Колленне успел. Тотчас же его перебил сэр Гарван.

– Вот что, – твердо, тщательно выговаривая слова, произнес он. – Нам надо поговорить.

– Да, капитан? – задумчиво откликнулся сэр Коллен. Похоже, он до сих пор пребывал в растерянности и смятении от увиденного.

– Поговорить о некоторых... событиях сегодняшнего дня, – чуть запнувшись, продолжил сэр Гарван.

Сэр Коллен ненадолго задумался.

– О чем, капитан? Не о том же мерзавце и воре, которого мы выкинули на берег?

Теперь – в который уже раз – удивился сэр Гарван.

– Воре? Это как?

– Он украл деталь паровой машины, капитан! – усмехнулся сэр Коллен в ответ. – Украл и зачем-то приделал к своим поганым штанам!

Сэр Гарван моргнул. Затем издал нечленораздельный звук. И ошарашенно уставился на сэра Коллена.

А тот, глубоко вдохнув, с возмущением добавил:

– Прямо на мотню свесил!

И тут леди Эмлин вдруг тихонько хихикнула. Сэр Гарван, сэр Коллен и Гундульф разом изумленно воззрились на нее.

– Не понимаю, что тут веселого!– буркнул сэр Гарван.

– Так это́ он, выходит, танэд соблюдал... – с трудом проговорила леди Эмлин, отчаянно борясь с одолевавшим ее смехом. – Простите, сэр капитан...

Танька непонимающе посмотрела на нее, на миг задумалась – а потом вдруг громко ахнула. И тут же все разом – кроме разве что и без того злобно сверкавшего на нее одним глазом сэра Эвина – повернулись к ней.

– Должно быть, это я виновата, – призналась Танька. – Объявила Родри дурацкий гейс – не завязывать узлов. Он же наверняка эту деталь приспособил... ну как фибулу, что ли?

– Хм... – произнес сэр Гарван и покачал головой.

А Танька сокрушенно продолжила:

– Вот собиралась же ему ремень подарить – да так и не собралась...

Она не договорила. Внезапно раздавшийся громкий хохот заставил ее замолчать.

Теперь смеялась уже не леди Эмлин: та сумела справиться с собой и, наоборот, была серьезна до мрачности. Смеялся Лиах – самозабвенно, гомерически, запрокинув голову. А сэр Гарван неподвижно застыл со вздернутым подбородком, и его лицо на глазах багровело.

– Ах вот оно что! – хохотал Лиах, утирая слезы широким рукавом моряцкой рубахи. – Гейс! То-то же пока прохиндей на холм взбирался, с него всё штаны падали!

– А ну прекрати! – опомнившись, рявкнул на него сэр Гарван.

Лиах замолк как по мановению ока.

– Прости, сэр капитан, – понуро вымолвил он после довольно долгой паузы.

Сэр Гарван ничего ему не ответил, лишь выразительно поморщился.

– А и правда ничего смешного, – вновь подал голос сэр Коллен. – Этот болт, между прочим, – штука недешевая.

Лиах искоса посмотрел на него и вдруг икнул. Сэр Гарван грозно зыркнул на него и сразу же повернулся к сэру Эвину.

– Теперь рассказывай про поединок! – велел он. – Лучше сам. Все равно ведь узнаю.

В ответ сэр Эвин мрачно усмехнулся.

– Мне скрывать нечего, Гарван. – произнес он, – Да, не сдержался.

Почему-то Танька ожидала, что сэр Эвин сейчас замолчит. Но тот продолжил – зло, возмущенно, с каждым словом закипая всё больше:

– Но ты сам посуди! Кто она такая, чтобы здесь, на корабле, указывать мне, что́ до́лжно делать, а что нет?! Приблудная девка!

Леди Эмлин переменилась в лице. Рука ее потянулась к бедру, хватанула пустоту. В следующий миг это же движение повторил Гундульф.

– Не надо, – шепнула ему леди Эмлин по-латыни. – Не делай как я.

Гундульф зыркнул на сэра Эвина, тут же быстро повернулся к леди Эмлин.

– Что он сказал? Опять оскорбил тебя?

Та вдруг обхватила его ладонь. Повторила тихо:

– Не надо. Ну пожалуйста!

Снова Танька ошарашенно посмотрела на них. «Да они же не просто знакомы друг с другом!» – окончательно оформилась в ее голове запоздалая догадка.

А еще через миг на всю каюту прогремел гневный голос сэра Гарвана:

– Эвин! Окороти язык!

Тот зло сверкнул глазом, но промолчал.

– Мэтресса Зои – университетская ведьма, – чуть умерив голос, наставительно произнес сэр Гарван. – И не приблудная, а сопровождающая учениц этого же Университета.

Чуть помолчав, он неожиданно добавил:

– Теперь я, кажется, понимаю, что́ у вас произошло, – и вдруг, резко повернувшись к двери, позвал:

– Торин!

– Я здесь, сэр капитан! – немедленно раздалось из-за двери.

– Ко мне, живо!

А затем, снова повернувшись к сэру Эвину, сэр Гарван тихо, но жестко произнес:

– Сдай оружие.

Глава 33. Приговор

Когда Торин и Лиах уводили обезоруженного сэра Эвина, в капитанской каюте стояла зловещая тишина. Остальные провинившиеся – гот из Порту, мэтресса Зои и Коллен-большой – так сэр Гарван про себя именовал второго офицера «Дон» в отличие от корабельного кока Коллена-маленького – угрюмо разглядывали доски под ногами. Да что там было говорить об этих троих, если даже ни в чем не виноватые сын Эгиля-корабела и молодая сида подавленно переглядывались, явно потрясенные произошедшим. Сам же сэр Гарван едва сдерживал в себе так и рвавшиеся наружу гнев и досаду.

– Вот так... – поджав губы, вымолвил он, когда шаги в коридоре затихли. – Ну почему вам не живется спокойно?!

Коллен оторвал взгляд от пола, осторожно кашлянул.

– Послушай, Гарван...

– Ну что еще? – раздраженно буркнул тот в ответ.

– Ты как без старшего офицера обходиться думаешь? – продолжил Коллен.

– А ты на что? – хмыкнул сэр Гарван, дернув плечом. – Будешь теперь за двоих отдуваться!

Затем, немного подумав, он добавил:

– В наказание! – и демонстративно отвернулся.

Про себя сэр Гарван облегченно вздохнул. Вот уж кого он не хотел карать по-настоящему сурово, так это Коллена-большого – старого своего приятеля еще со времен «Дельфина» и «Утренней Звезды»! И при этом прекрасно понимал: то, что Коллен не вляпался сегодня в историю с поединком, было лишь счастливой случайностью.

Что ж, Коллен сам подсказал, как его наказать, – и, по правде сказать, сэру Гарвану не слишком хотелось бы оказаться на его месте. А теперь предстояло самое неприятное: объявить приговор готу, гречанке и, главное, Эвину. С первыми двумя было, пожалуй, проще всего: все-таки пассажиры – не члены корабельной команды. Внутренне сэр Гарван уже принял решение, как с ними поступить. Гота он высадит на берег, благо до того рукой подать, – и скатертью дорога, вслед за рыжим возмутителем спокойствия! Гречанку отругает для острастки, а если та в ответ огрызнется хоть словечком – посадит под арест до самого выселения на «Маху». А там – с глаз долой, из сердца вон!

А вот с третьим горе-поединщиком так не получалось. Ясно было, что именно Эвин заварил эту кашу – значит, и отдуваться ему за все предстояло в полной мере. Но как раз Эвин-то состоял в команде «Дон» – и не просто состоял, а считался в ней вторым человеком после капитана. А потому и спрос с него был особым – не как с какого-нибудь матроса.

Нахмурившись, стоял сэр Гарван посреди каюты, как наяву видел перед собой разбитое лицо Эвина – и никак не мог принять решения. Совсем унижать гордого гвентца римских кровей он не хотел: тот точно не снес бы позора.

– Что же мне с тобой делать-то? – тихо пробормотал он. И вдруг увидел, как дернулось выпроставшееся из-под пышных темно-рыжих волос странное треугольное ухо сиды. «Неужели расслышала?» – успел он удивиться. А потом сида заговорила – тихим певучим голосом, на почти чистом мунстерском гаэльском наречии, лишь чуточку шепелявя на манер южных бриттов.

– Не казните сэра Эвина, сэр капитан, – попросила она. – Он ведь был не в себе.

И сразу же словно тяжкий груз упал с плеч сэра Гарвана! Конечно, предавать Эвина смертной казни и без того не полагалось: не успел тот натворить совсем уж непоправимого. Но теперь сэр Гарван по крайней мере уверился, что сида не упрекнет его в излишнем мягкосердечии.

– Разумеется, я его не казню, великолепная, – сдержанно ответил он, ничем не выказав захлестнувшего чувства облегчения. – Его вина для этого недостаточно велика.

Сида чуть улыбнулась, кивнула.

– Спасибо, сэр капитан, – быстро проговорила она. На ее иссиня-бледных щеках вдруг вспыхнул яркий лиловый румянец.

– Я всего лишь следую уставу... – немного растерявшись, пробормотал сэр Гарван.

– А помнишь, кстати, что предписывает устав делать в таких случаях? – раздался вдруг громкий голос Коллена. – А, капитан?

Сэр Гарван стремительно повернулся к нему, скрипнул плотно стиснувшимися зубами. Ох, молчал бы сейчас лучше этот умник Коллен! Что ж он не вспоминал про свой устав, когда шел у Эвина на поводу?!

– Хватит, Коллен, – вырвалось у него. – Помолчи уже!

Сэр Гарван даже не узнал своего голоса – таким хриплым, похожим на воронье карканье тот сделался.

– Сэр капитан! – тут же послышался голос сиды.

Вздрогнув от неожиданности, сэр Гарван поспешно повернулся к ней.

– Да, великолепная!

– Вы уже вынесли приговор сэру Коллену ап Рису, – тихо, но твердо произнесла сида. – Не делайте же так, чтобы он вновь провинился перед вами!

А затем – пока сэр Гарван пытался понять смысл услышанного – она обратилась к растерянно замершему Коллену:

– Так что же велит устав в таких случаях, сэр второй офицер?

Тот склонил голову перед сидой, вздохнул. А потом заговорил, наизусть повторяя строки Морского устава Британской Конфедерации, с каждым словом всё увереннее и увереннее:

– Все вызовы, драки и поединки строго запрещены. Никто – ни матрос, ни мичман, ни офицер, ни другой военный, ни присутствующее на корабле гражданское лицо – не вправе вызывать кого-либо на поединок с использованием любого оружия или вовсе без оружия...

Внезапно Коллен замолчал. На его щеках сквозь темный морской загар проступили багровые пятна. А сида по-прежнему не отрываясь смотрела на него.

– Продолжать дальше, великолепная? – неуверенно проговорил Коллен после долгой паузы.

– Начал – так продолжай, – не выдержал сэр Гарван.

Коллен хмуро кивнул.

– Участники смертельного поединка, а также их помощники, подлежат смертной казни через повешение, – через силу произнес он и снова замолчал.

Сида задумчиво кивнула, а затем, чуть подождав, спросила:

– А если поединок не состоялся?

– Тогда на усмотрение капитана, в зависимости от тяжести последствий, – буркнул в ответ Коллен и тут же бросил быстрый взгляд на сэра Гарвана.

– А можно я спрошу кое-что еще? – продолжила сида.

Сэр Гарван с некоторым недоумением кивнул.

– Разумеется, великолепная.

Сида вопросительно посмотрела на Коллена. Тот, явно пересилив себя, кивнул тоже.

– Тогда скажите, сэр второй офицер, – продолжила сида, – а какие еще наказания предусмотрены уставом?

Сэр Гарван внутренне напрягся. Зачем был задан этот вопрос, сомнений у него не возникло. И это совсем ему не понравилось. Какого бы высокого происхождения ни была эта худенькая, до прозрачности бледная девушка со странными звериными ушами, каким бы живым умом она ни обладала, какой бы интересной собеседницей ни оказалась, все-таки до сих пор сэр Гарван полагал, что это ему, капитану «Дон», а не сиде, следовало бы выносить приговоры оказавшимся на его корабле преступникам.

– Исключение из службы без отставки, снижение в звании, арест, лишение жалования на тот или иной срок, – покорно перечислил Коллен. – Ну и еще кое-что – но это только для простых матросов.

Сида задумчиво кивнула.

– Поняла. Кажется, всё это не совсем то, что нужно.

Коллен посмотрел на нее с опаской. Сэр Гарван тоже напрягся.

– Я сейчас объясню, сэр капитан, – торопливо продолжила сида. – Мне кажется... Сэр Эвин – он ведь очень гордый и обидчивый. И мне кажется... В общем, какое бы наказание вы ему ни назначили, он все равно сочтет себя глубоко оскорбленным. И тогда...

Неожиданно она замолчала, а затем устремила зеленые глазищи на сэра Гарвана и жалобно вздохнула.

А тот вдруг растерялся. Сейчас на него смотрела не просвещенная университетская ведьма, не своенравная дочь императрицы-богини, а просто очень юная девушка, почти девочка, – растерянная и огорченная. Вдруг захотелось прижать ее к груди, погладить по голове...

Однако опомнился: вовремя вспомнил старинные гаэльские предания о народе холмов. А говорилось в тех преданиях разное. Например – что ши владели искусством заморачивать головы смертным. А еще – что они запросто могли предсказывать будущее.

– Разве гордость может служить оправданием тяжкому проступку? – твердо произнес он, с трудом поборов в себе неуместное чувство нежности, но так и не сумев отогнать тревожное предчувствие.

И без того большие глаза сиды сделались совсем огромными.

– Но, сэр капитан... Я ведь такого не говорила!

– Тогда что вы предлагаете, великолепная? Мой старший офицер совершил преступление – значит, он должен быть наказан. Я не святой мученик, чтобы всех прощать!

Слова эти дались сэру Гарвану с усилием. Нет, вызвать гнев сиды он не боялся. Но вот при мысли о том, что она обидится и огорчится, у него предательски сжималось сердце. И все-таки напомнить о том, кто здесь капитан, ему казалось необходимым.

Сида и правда нахмурилась. Но вроде бы не от обиды – от сосредоточенных раздумий.

– Ну... – робко заговорила она наконец. – Может быть, он искупит вину каким-нибудь делом, достойным рыцаря?.. – Неожиданно она запнулась, потом вдруг испуганно охнула. – Нет-нет, не то!

Замолчав, сида жалобно просмотрела на сэра Гарвана, потом перевела взгляд на Коллена. И вдруг решительно заявила:

– Велите, сэр капитан, чтобы сэр Эвин ап Никлас сам избрал себе наказание – по силам и по справедливости!

Все в каюте – и сын Эгиля, и Коллен, и гот, и гречанка – разом устремили на нее удивленные взгляды.

А сэр Гарван, так и не осознав, на какую опасную затею он сейчас соглашается, облегченно вымолвил:

– Да будет так, великолепная!

* * *

– Сэр Эвин, тебя капитан зовет!

Хмуро усмехнувшись, Эвин поднялся с кровати. Буркнул показавшемуся в двери Лиаху:

– Это хорошо, что зовет... Давай посторонись!

Повторять не пришлось: Лиах споро отступил в коридор. Тогда Эвин и сам неторопливо направился к выходу.

Медлительность его была сейчас вынужденной: при каждом резком движении напоминало о себе острой болью ушибленное при падении плечо. А разбитое лицо и вовсе не прекращало болеть. Хуже того, по-прежнему с трудом открывался и видел всё как в тумане пострадавший глаз.

Но не ушибы беспокоили Эвина по-настоящему. Куда больше заботил его жалкий, беспомощный вид, в котором он недавно предстал перед матросами и пассажирами, – и не после приличествующей морскому офицеру боевой схватки, а самым пошлым образом подравшись с расфуфыренным выскочкой готом и, как оказалось, со столь же наглой и заносчивой ведьмой. Испытывать такого унижения прежде ему не доводилось ни разу!

Так что времени в заточении Эвин терять не собирался, благо арест отбывал в собственной каюте. Пачка листов писчей бумаги у него имелась. Чернильница-непроливайка и запас перьев – тоже. А что еще требовалось, чтобы написать Хранительнице Правды Глентуи, то есть базилиссе Немайн, прошение о разрешении двух поединков? И мудрено ли, что внезапное появление Лиаха он воспринял не как избавление от неволи, а как досадную помеху?

Выбора, впрочем, у Эвина все равно не имелось: пререкаться с капитаном сейчас определенно не следовало. И, гордо вздернув подбородок, он с независимым видом, словно не замечая двух сопровождавших его матросов, медленно прошествовал к капитанской каюте.

В дверь Эвин тоже постучался сам – хотя вообще-то ввести его в каюту было заботой конвоиров.

– Вызывали, сэр капитан? – спросил он подчеркнуто официально.

– Заходите, сэр старший офицер, – так же сухо откликнулся Гарван из-за двери.

Лиах, уже тянувший руку к дверной ручке, настороженно замер, вопросительно посмотрел на Эвина. Тот, воспользовавшись заминкой матроса, открыл дверь. И прямо с порога отчеканил, устремив на Гарвана здоровый глаз:

– Явился по вашему приказанию, сэр капитан!

Гарван внимательно посмотрел на Эвина, усмехнулся. А затем жестко произнес:

– Ну так что ты надумал, Эвин?

Несмотря на суровый тон, Гарван, похоже, решил убавить официальности в их разговоре – вряд ли бы он иначе обратился к Эвину по имени. Тот, однако, навстречу не пошел: не позволила уязвленная гордость.

– Я писал рапорт, сэр капитан, – по-прежнему сухо ответил он. – Вернее, прошение на имя Святой и Вечной – о разрешении двух поединков. Чтобы всё было по закону.

И, не удержавшись, вслед за тем добавил: – Не успел.

Гарван чуть заметно поморщился, однако все-таки кивнул:

– Что ж, как знаешь. Ты в своем праве.

В ответ Эвин язвительно хмыкнул – и тут же попытался придать лицу гордое и презрительное выражение. Не получилось: глаз и скула откликнулись острой болью.

И все-таки Гарван, кажется, его понял. Но не поддержал. Укоризненно посмотрел на него. Произнес с досадой:

– Эвин, тебе нечем гордиться.

Эвин стиснул зубы: назидательный тон капитана изрядно выводил его из себя. Буркнул раздраженно:

– Гарван, ты не священник, чтобы произносить мне проповеди. Скажи прямо: чего ты от меня хочешь?

Запоздало он спохватился: все-таки назвал Гарвана по имени. А потом мысленно махнул рукой.

– Лишь одного, Эвин, – откликнулся тот: – Справедливости. Определи себе наказание сам – по совести. Вот как скажешь, так и сделаем.

По правде говоря, Эвин до сих пор надеялся, что в глубине души Гарван разделяет его негодование, что в конечном итоге поддержит его, не допустит еще большего унижения. И вот – дождался!

Кровь ударила ему в голову, отозвалась болью в разбитом лице.

– Что ж, сэр капитан! – процедил Эвин сквозь зубы. – Повешения я, к сожалению, заслужить не успел. – Он ожег испепеляющим взглядом одинокого, как у легендарного Балора 1, глаза стоявшую у окна парочку – гота и гречанку. – А ареста, похоже, мне оказалось мало... Значит, остается одно. Изгоняй меня с корабля! Будет в самый раз: я же именно так избавил «Дон» от рыжего мерзавца!

И Эвин саркастически усмехнулся.

* * *

Сэр Гарван остолбенел. Конечно, он и не ожидал, чтобы Эвин предложил разжаловать себя в матросы или, скажем, лишить жалования. И все-таки услышанное застигло его врасплох.

До сих пор Эвин казался ему незаменимым в качестве старшего офицера. Более того, говоря по совести, вся невероятная слаженность команды «Дон» целиком была заслугой именно Эвина. И конечно, сэр Гарван, несмотря на свои недавние неосторожные, брошенные сгоряча слова, не представлял себе на его месте ни Коллена, ни кого-либо другого.

И при этом случившееся было непоправимо. Эвина сэр Гарван знал хорошо. И понимал: обратно тот своих слов не возьмет.

Сам Коллен, похоже, заявлением Эвина был ошеломлен не меньше. Видимо, он как раз собирался что-то сказать – но, так и не издав ни звука, замер с приоткрытым ртом. Молчали и остальные. Напряженно переглядывались друг с другом гот и гречанка. Сын Эгиля, вытянув шею, неотрывно смотрел на сиду. Та вжалась в кресло, сгорбилась и устремила взгляд в пол. Ее вытянутые заостренные уши уныло опустились, а щеки сделались лиловыми, как вересковый цвет. Судя по всему, сида и сама уже понимала, к каким тяжким последствиям привело ее предложение, поначалу казавшееся таким разумным.

– Дозволь собрать имущество, сэр капитан, – нарушил тишину твердый голос Эвина.

Сэр Гарван скрипнул зубами, вздохнул, затем надолго задумался. И в конце концов, так ничего и не придумав, угрюмо кивнул:

– Собирай.

На том они и расстались – без теплых слов прощания, без дружеских рукопожатий. Эвин по-уставному отсалютовал, круто развернулся – да и удалился из каюты. И хотя он не был близким другом сэру Гарвану, на душе у того осталось неприятное, тягостное чувство.

Объявить приговоры остальным провинившимся оказалось гораздо легче. Пожалуй, если с чем сэр Гарван и затруднился – так это с мудреным, похожим на саксонское именем гота. Однако справился, даже не запнулся. А остальные слова, к тому времени уже не раз прокрученные в голове, будто сами собой соскользнули с его языка.

Вопреки его опасениям, гречанка возмущаться своим приговором не стала – разве что сильно побледнела, когда узнала о предстоящем изгнании Гундульфа. В глубине души сэру Гарвану даже сделалось жалко эту странную, прямо под его носом сложившуюся пару. Пересматривать своего решения он, однако, не стал и даже не подал виду, что заметил неладное. Сейчас, в сложившейся дурной ситуации, нужно было во что бы то ни стало сохранить высокую дисциплину на корабле. А значит, капитан «Дон» не мог позволить себе роскошь быть непоследовательным.

И все-таки одно послабление сэр Гарван этим двоим сделал. Не стал запирать гота в каюте, дал им возможность поговорить напоследок. Иначе совсем уж не по-людски получалось. Те, впрочем, его любезности не оценили: ушли молча, даже не обернулись. А вслед за готом и гречанкой каюту покинула и другая пара – сникшая, едва передвигавшая ноги сида и заботливо поддерживавший ее под руку сын Эгиля.

– Ну как, Гарван? – угрюмо вымолвил Коллен, едва они остались наедине. – Доволен?

– А ты как думаешь? – поморщился тот в ответ.

Коллен хмыкнул, пожал плечами.

– У меня голова другим занята. Механик здешнюю воду ругает на чем свет стоит. Будто бы та большую накипь дает, трубы забивает.

Сэр Гарван хмуро кивнул. Похоже, продолжать разговор не имело смысла. Ясно было, что высказывать свое мнение о произошедшем Коллен не собирался.

_________

1 Балор – в ирландской мифологии предводитель демонического народа фоморов. По представлениям древних ирландцев, взгляд единственного глаза Балора был смертоносен для окружающих.

Глава 34. Ночные гости

Оранжевое закатное солнце лишь наполовину скрылось за горизонтом, ночь пока не вступила в свои права, но на безоблачном южном небе уже сияли крупные звезды. Словно огонь в исполинском кузнечном горне, яростно пылала вечерняя заря. Раскаленным металлом отсвечивало ей подернутое окалиной мелкой ряби море.

На баке «Дон» возле самого борта неподвижно застыли два темных силуэта: высокий мужчина обнимал за плечи прильнувшую к нему женщину.

– Я все равно найду тебя, Зои... – тихо проговорил мужчина.

Женщина оторвала голову от его плеча.

– Не зови меня этим именем, милый Гундульф... Господи, я так и не успела представиться тебе по-настоящему!

– Зои?..

– Выслушай меня, Гундульф, – торопливо заговорила женщина. – На самом деле меня зовут Эмлин. Я не гречанка, а бриттка с юга Камбрии. И... Я ведь никакая не ведьма, я служу в дружине Святой и Вечной.

Оба надолго замолчали. Теперь лишь скрип мачт да голоса перекликавшихся моряков нарушали вечернюю тишину.

– Наверное, я давно должна была тебе всё сказать... во всём признаться... – вновь подала голос женщина. – Прости меня, если сможешь.

Она осторожно попыталась отодвинуться от мужчины. Тот еще крепче обнял ее за плечи.

– Теперь мне будет куда проще отыскать тебя... Эмлин, – произнес он совсем тихо.

– Гунди... – прошептала женщина. – Милый мой Гунди!..

Снова воцарилось молчание. Затем мужчина внезапно оживился:

– Или... Вот что, Эмлин! Знаешь, что я подумал? Давай сойдем на берег вместе, а? Сойдем, отыщем там вандалов. Поселимся среди них – авось примут. Говорят, у них и вера, и язык – совсем как у нас в старину.

В ответ женщина тихо вздохнула:

– Ах, милый Гунди! Это было бы так славно, вот только...

– Но почему? – взволнованно перебил мужчина. – Разве ты... Разве тебя тут что-нибудь держит?

И снова прозвучал тихий вздох:

– Ну конечно, держит, Гунди! Сам посуди: ну как я могу взять и бросить своих девочек? Там же на яхте больше дюжины моряков – все молодые, здоровые, сильные... Представляешь, чем это может обернуться!

На этот раз мужчина очень долго молчал.

– По правде сказать, меня больше беспокоит, что там окажешься ты, – хмуро произнес он наконец. – А девочки... – Мужчина резко оборвал фразу, а затем торопливо договорил: – В общем, лучше бы я был с тобой.

– Ты же понимаешь, Гунди... – Голос женщины был печальным, но твердым.

– Понимаю, – ответил мужчина. – Ну так и что теперь делать?

– Внизу есть пустой кубрик, – вдруг шепнула женщина. – Представляешь: пустой кубрик – и совсем никого вокруг! Хочешь, побудем там до утра вместе – только ты и я? Позабыв обо всем, не думая о завтрашнем дне?

Мужчина не произнес ни слова в ответ. Вместо этого он просто наклонился к женщине. Та вдруг приподнялась на цыпочки и обвила его шею руками.

* * *

– Господи, Олаф, ну если б я знала, что получится вот такое!.. – Танька хлюпнула носом, промокнула глаза платочком. – И я хороша – возомнила о себе невесть что!

– Полно на себя наговаривать! Но его разумность ты переоценила, это уж точно, – откликнулся Олаф.

– Сэра Эвина? – зачем-то уточнила Танька и тут же покладисто кивнула.

– Ага.

– И как теперь Ладди... и вообще «Дон»?

Они находились сейчас у Олафа в кубрике. Олаф обосновался на сундуке, уступив Таньке свою кровать. Через окно прямо на его лицо падал приглушенный стеклом серебристый свет ночного неба. Олаф, разумеется, ультрафиолета не замечал. Устремив взгляд на желтый с синими прожилками огонек спиртовки, он сидел неподвижно, задумчивый и хмурый.

Танька с ногами устроилась на постели, обхватила руками колени и отрешенно разглядывала вышитые на зажатом в кулаке платочке причудливо переплетенные листочки и спиральки. Узоры расплывались перед ее глазами, шевелились, словно живые.

– Капитан Гарван справится, – подумав, откликнулся Олаф. Особой уверенности в его голосе Танька, впрочем, не ощутила.

– Думаешь? – вымолвила она без особой надежды на искренний ответ.

– Надеюсь, – Олаф кивнул. – Кстати, там есть еще и сэр Коллен. Тоже бывалый моряк. По-моему, он однажды приходил к нам домой, что-то обсуждал с отцом.

Затем, немного подумав, он признался:

– Правда это было давно – так что я мог и обознаться. Но вот капитан Гарван у нас бывал точно.

Танька благодарно кивнула, хотя ничего утешительного Олаф, в сущности, не сказал. И все-таки слезы перестали застилать ей глаза. А еще – немного прояснилось в голове.

– Может, нам с мэтром Каем поговорить? – немного подумав, предложила она.

– Может, – тотчас же согласился Олаф. – Хочешь, дойдем до лазарета?

В ответ Танька покачала головой.

– Солнце только что село. Как раз время вечерни. А мэтр Кай – он ведь еще и священник, не только врач.

* * *

– Ин но́мине па́трис эт фи́лии эт спи́ритус са́нкти! А́мен! – провозгласил мэтр Кай последние слова заключительной молитвы.

– Амен! – нестройно ответили ему три голоса.

Мэтр Кай облегченно перевел дух. Своими священническими обязанностями он не то чтобы пренебрегал, однако в глубине души тяготился, считая себя прежде всего врачом, хотя обычно и носил под белым плащом Ордена Милосердия черную рясу капеллана. Моряки его отношение к богослужениям давно раскусили и являлись на церковные службы из рук вон плохо. Впрочем, мэтр Кай особо не печалился. Бог, по его мнению, жил в людских сердцах, а не в свечах и псалмопениях.

На «Дон», как подобало большому кораблю, под храм был отведен один из кубриков. Там был выгорожен алтарь, висело несколько икон – среди них непременное на кораблях изображение святого Эльма – покровителя мореплавателей, – имелись еще кое-какие предметы, без которых не обойтись при проведении таинств и обрядов, – а большего священнику-вольнодумцу и не требовалось.

В кубрике-то этом и собирались немногочисленные верные прихожане батюшки Кая – по большей части камбрийские бритты, бывшие в команде «Дон» в явном меньшинстве. Вот и на этот раз на вечернюю службу явилось всего лишь трое: тучный низенький кок Коллен-маленький, высокий костлявый боцман Тревор и вообще-то не слишком часто посещавший храм матрос-ирландец – щуплый темноволосый Барах О’Гнив.

Появление Бараха мэтра Кая не то чтобы удивило, но задуматься заставило. В последний раз Барах являлся в храм сразу после истории с ирландкой Брид. А теперь вот снова на корабле чудом избежали поединка – и опять этот парень тут как тут!

Про ссору между сэром Эвином и готом по имени Гундульф мэтр Кай уже знал – причем в подробностях. Впрочем, трудно было не узнать подробностей, битый час простояв под дверью капитанской каюты в тщетном ожидании аудиенции и невольно прослушав весь происходивший там разговор. И подробности эти мэтра Кая скорее огорчили, чем обрадовали. Вот чем бы, скорее всего, занялись на берегу двое люто ненавидящих друг друга мужчин, которым не позволили драться на корабле, но которых так и не примирили? Судьба обоих – и давно и хорошо знакомого старшего офицера «Дон», и недавно объявившегося на корабле готского нобиля – не могла его не тревожить.

Так что запирал дверь храма мэтр Кай с тяжелым сердцем. Мысли его метались то к двум непримиренным – и непримиримым – врагам, то к лежащему в лазарете тяжело больному Владимиру, которого непременно следовало навестить и осмотреть. И если для спасения Владимира мэтр Кай мог хотя бы что-то предпринять, то предотвратить новое столкновение Эвина и Гундульфа ему было уже не под силу. Эх, ну почему он так поздно узнал об их ссоре!

– Что у тебя, батюшка, такое стряслось? – неожиданно раздалось за его спиной.

Голос говорившего был, конечно же, знакомым. Старый боцман Тревор, один из тех троих, что пришли сегодня на вечернюю службу.

Управившись наконец с замком, мэтр Кай обернулся. Вопросительно посмотрел на Тревора. Тот стоял шагах в трех от него и смущенно мялся, теребя рукав рубахи.

– Может, помочь чем? – продолжил Тревор. – Если что перетащить надо или там починить – это мы легко, ты только скажи...

Мэтр Кай медленно покачал головой.

– Спасибо, Тревор. Не нужно.

Тот вздохнул, чуть заметно пожал плечами. А потом вдруг промолвил, словно подслушав его мысли:

– А если ты об этих тревожишься, батюшка... Так-то да, худо. Непременно один другого убьет.

– Так и есть, – хмуро кивнул мэтр Кай. – Только молиться за них и остается – чтобы Господь вразумил.

В ответ Тревор снова вздохнул, затем чуть заметно усмехнулся.

– Сэра Эвина вряд ли кто вразумит, – произнес он задумчиво. – Тут другое бы надо, батюшка. Порознь их высадить. По разным берегам реки – да еще бы подальше друг от друга. Глядишь, и обошлось бы.

Мэтр Кай опешил. Мгновение он ошеломленно смотрел на Тревора. Затем энергично кивнул. Мысль и в самом деле была хороша. И настолько очевидна, что вскоре он уже искренне недоумевал, как не дошел до нее сам.

К сэру Гарвану мэтр Кай направился сразу же, невзирая на поздний вечер. Тревора с собой не позвал: разговор с капитаном предстоял с глазу на глаз. Поблагодарив старого боцмана за славную подсказку, он торопливо зашагал по коридору в сторону кормового трапа.

Однако подняться по трапу мэтру Каю оказалось не судьба. Новая неожиданность подстерегла его – в виде двух темных фигур, кравшихся по коридору. Фигуры двигались ему навстречу совершенно бесшумно, словно призраки.

Суеверным мэтр Кай себя не считал. В Святую Троицу он верил несомненно, в людей – безоговорочно, в славный народ – постольку-поскольку: в существовании сидов убедился, но прочих фэйри считал досужим вымыслом. А в бесплотных призраков не верил вовсе. Но тут все-таки оробел. И, поспешно сотворив крестное знамение, вжался в переборку.

– Здесь, – прошептала одна из фигур. – Должно быть не заперто.

Мэтр Кай опомнился. Вряд ли призраки озаботились бы проблемой запертых дверей: как известно, замки́ для них не преграда. Еще не до конца поняв происходившее, но уже уверившись, что сверхъестественные силы тут ни при чем, он отделился от стенки и негромко кашлянул.

Фигуры замерли. Та, что была пониже, тихонько ойкнула. Второй «призрак» тотчас же заслонил ее собой и, внезапно обернувшись Гундульфом, решительно заявил:

– Мы собираемся пожениться, батюшка. Потом, когда сможем отыскать друг друга.

Некоторое время мэтр Кай ошеломленно стоял посреди коридора, молча осознавая услышанное. А перед ним замерли двое – напряженный, готовый к отпору Гундульф и раскрасневшаяся, прячущая глаза гречанка Зои – вроде бы совсем не юная и к тому же очень строгая дама.

А затем мэтра Кая осенило. Вот же шанс избежать не только поединка между Эвином и Гундульфом, но даже изгнания Гундульфа с корабля!

Мысленно мэтр Кай возликовал. Выход, который сейчас пришел ему в голову, был, пожалуй, даже лучше совета старого Тревора. Оставалось только осуществить задуманное.

Мэтр Кай внимательно посмотрел на Гундульфа. Затем перевел взгляд на жавшуюся к тому гречанку. И наконец изрек:

– Вот что, молодые люди! Есть у меня для вас одно предложение...

* * *

В полумраке слабо освещенного коридора Олаф шел не то чтобы совсем на ощупь, но все-таки очень неуверенно. Выручала Танни: та со своим сидовским зрением мало того что легко помогла ему пройти по совсем темному поперечному проходу, так еще и повела дальше, держа за руку, как ребенка. К стыду своему, за всё путешествие от Британии до самого африканского берега Олаф так и не побывал в корабельной церкви. Более того, он лишь очень примерно представлял себе, где именно находился кубрик, отведенный под храм.

Танни, тоже не баловавшая мэтра Кая своими визитами в церковь, дорогу к этому кубрику, похоже, все-таки знала. Во всяком случае, она привела к нему Олафа быстро и с первого раза.

– Пришли, – почему-то шепотом объявила Танни, едва они остановились перед украшенной едва различимым в полумраке грубо нарисованным крестом дверью. А затем хмуро добавила: – Только, по-моему, мы опоздали.

Олаф вопросительно посмотрел на нее. Разглядел, впрочем, лишь абрис обрамленного темными волосами лица и слабый красноватый отсвет глаз: ближайшая ко входу в храм лампа едва теплилась, почти не давая света.

– Там тихо, – видимо, уловив обращенный на нее взгляд ночным зрением, пояснила сида. – Совсем.

Олаф разочарованно вздохнул. Затем, чуть подумав, предложил:

– Может, в лазарет?

– Навер... – Танни не договорила. Затем вдруг встрепенулась: – Нет, там все-таки кто-то есть!

«Крыса, что ли?» – мелькнуло в голове у Олафа. Но Танни, словно услышав его мысль, продолжила громким взволнованным шепотом:

– Все-таки люди... Мужской голос... Но это не мэтр Кай, нет... А теперь женский...

Теперь Олаф уже и сам расслышал доносившееся из-за двери бормотание. Слов, впрочем, разобрать не смог.

– Что там? – спросил он, безотчетно тоже перейдя на шепот.

– Мэтр Кай говорит на латыни, – шепнула Танни. – «Гундольфус, Эмилиана...» Ой, как странно!..

Всё больше и больше недоумевая, Олаф осторожно дотронулся до ее руки.

– Тс-с... – откликнулась Танни.

Так ничего толком и не поняв, Олаф недоуменно пожал плечами. Затем потянулся к светлой, отчетливо видневшейся среди темных досок, ручке двери.

Внезапно Танни перехватила его ладонь. Шепнула:

– Подожди. Не мешай им!

* * *

Исповедовать на «Дон» мэтру Каю доводилось регулярно: даже самые безалаберные прихожане время от времени вспоминали о накопившихся грехах. Отпевать – увы, тоже. Матросская служба – дело небезопасное даже на купеческом судне, а уж на военном корабле – и подавно. Крестить – и то случалось: один раз – прибившегося к гленцам чернокожего мальчонку-язычника, другой – варвара из диких пустынных племен Мавретании, прежде исповедовавшего странный, донельзя искаженный извод иудейской веры. Но вот чтобы ему пришлось на ночь глядя лихорадочно вспоминать чин венчания – о таком мэтр Кай еще недавно, пожалуй, не мог бы и помыслить.

Однако пути Господни оказались, как оно и бывает, неисповедимы. Вот и провел он, больше корабельный врач, чем капеллан, непривычный, лишь в теории знакомый ему обряд. И даже вполне справился, пусть и запинаясь, и непрестанно подглядывая в требник.

Теперь оставалось второе, может быть, и менее ответственное, но все равно необходимое дело: поставить в известность о случившемся капитана. Собственно говоря, именно на хорошо известное ему мягкосердечие старого друга Гарвана мэтр Кай и рассчитывал, решившись на эту безумную, по его же собственному мнению, затею с венчанием.

И снова, уже второй раз за вечер, мэтр Кай закрывал дверь «церковного кубрика». Снова, скрежеща ключом и ворча себе под нос, он боролся со старым, изношенным и давно не смазывавшимся замком. Рядом тихо перешептывались ошеломленные, похоже, еще не успевшие поверить в случившееся новобрачные. Неожиданно издалека донесся тихий звук волынки: это у капитана и у корабельного врача головы пухли от новостей, а матросы, по большей части еще не знавшие ни о недавней драке, ни о предстоящем изгнании старшего офицера, ни тем более о внезапном бракосочетании между пассажирами, продолжали жить обычной жизнью.

А потом совсем рядом что-то брякнуло и со звоном покатилось по полу. Испуганно охнула невидимая девушка, ей тут же откликнулся мужской голос. Мэтр Кай настороженно замер.

– Гунди, я сейчас! – вдруг воскликнула новобрачная и, оставив супруга в недоумении, сорвалась с места. Легко и бесшумно пробежав с десяток шагов, она остановилась у поворота к носовому трапу.

– Вы здесь, великолепная?

– Зде-есь, – робко донеслось из-за угла. С изумлением мэтр Кай узнал голос леди Этайн. Она-то откуда тут взялась?!

– С вами всё в порядке? – встревоженно спросила Зои – вернее, как недавно выяснилось, леди Эмлин.

– Всё в порядке, госпожа Зои, – откликнулся вместо напевного голоска сиды юношеский басок, принадлежавший, судя по всему, ее приятелю Олафу. – Мы сейчас!

Не удержавшись, мэтр Кай загадочно хмыкнул. «Неужели придется венчать и их тоже?» – мелькнула вдруг в его голове ехидная мысль.

И словно подтверждая эту нелепую догадку, Этайн тут же воскликнула:

– Ну иди же! Смелее!

А затем из бокового прохода выступил Олаф. Перед собой он держал в руке нечто вроде веника, сильно сплющенное, растопыренное и, похоже, колючее.

– Дорогая госпожа Зои и почтенный Гундульф, – нерешительно начал он, вплотную приблизившись к растерянно застывшей Эмлин. – Вот... в общем, от нас с Танни. Это засушенный мирт – я его в Иберии много набрал, так что... В общем, как чувствовал... Ну то есть...

Олаф замолчал, опустил голову. Даже в полумраке было заметно, что его щеки потемнели от прилившей крови.

Наконец, решившись, он протянул Эмлин «веник», судя по всему призванный служить свадебным букетом.

– Он не колючий, вы не бойтесь...

Эмлин опасливо протянула руку, осторожно приняла пучок покрытых мелкими сухими листочками веток и наконец, чуть поколебавшись, поднесла его к лицу.

– Ммм... – воскликнула она вдруг. – Пахнет-то как! Гунди, иди сюда скорей! Ты только понюхай!

Гундульф покорно подошел, добросовестно понюхал. На миг на его лице появилось выражение легкого недоумения. По правде говоря, мэтр Кай этому ничуть не удивился. Много ли удивительного могло быть в миртовых ветвях для уроженца Вестготского королевства, где этот кустарник рос чуть ли не повсеместно?

Впрочем, Гундульфу надо было отдать должное. Недоумение он спрятал тотчас же. Улыбнулся:

– Родиной пахнет, надо же! Спасибо!

А затем к новобрачным подошла наконец Этайн.

– Поздравляю вас, благородный Гундульф и доблестная леди Эмлин верх Аннон! – торжественно произнесла она и, зардевшись, потупила глаза.

– Ну вот, – улыбнулся мэтр Кай, обведя взглядом собравшуюся компанию. – Теперь можно идти и к капитану!

* * *

По правде говоря, Олаф сильно сомневался, что сэр Гарван обрадуется столь позднему визиту: судя по всему, за время венчального обряда успела наступить ночь. Однако спорить с мэтром Каем он, разумеется, не стал – и не только из уважения. Вообще-то Олаф смутно догадывался, что поспешное венчание леди Эмлин и Гундульфа было затеяно неспроста. Смысла произошедшего он, однако, так толком и не понял – и предпочел довериться жизненному опыту почтенного старого врача.

На ют все пятеро поднялись по кормовому трапу: первым мэтр Кай, за ним новобрачные, потом Танни, а самым последним Олаф. В таком порядке, цепочкой, они и выбрались в продольный коридор.

– Хм... – произнес вдруг мэтр Кай. – Идет кто-то...

– Что случилось? – громким шепотом спросил Гундульф на латыни.

Шедшая между ними леди Эмлин резко остановилась, обернулась, приложила палец к губам.

– Тс-с...

А в следующий миг раздался ломкий мальчишеский голос, выкрикнувший странную тарабарщину:

– Кой е там? Господа́рят спи́е!

«Так это же оруженосец – парнишка-славянин!» – запоздало сообразил Олаф. А Танни, к его недоумению, разразилась в ответ негромкой, но длинной и явно очень гневной тирадой на том же – по крайней мере, весьма похожем по звучанию – наречии.

Оруженосец тихо ойкнул и затих.

– Велела, чтобы он не кричал, – шепнула Танни. – Нечего больного будить!

Вроде бы на том дело с парнишкой и должно было закончиться. Однако возле лазарета Танни остановилась.

– Я к брату, а то вдруг он проснулся, – объявила она. – Если всё в порядке – потом догоню!

Не удержавшись, Олаф улыбнулся – хотя, конечно, ни в болезни сэра Владимира, ни в чудом не случившемся на «Дон» кровавом поединке, ни в предстоящем изгнании с корабля нескольких человек не было ничего веселого. Просто очень уж по-взрослому вела себя сейчас Танни: уверенно распоряжалась, быстро принимала решения... «Даже и не заметил, как сестренка выросла», – подумалось ему. Следом, правда, ни с того ни с сего вспомнилась оплошность Танни с выбором наказания для сэра Эвина. Мысленно Олаф махнул рукой: «Забыла, наверное, за хлопотами – ну и слава богу!»

Так что к капитанской каюте они подходили уже вчетвером. Оставшись без общества Танни, Олаф быстро почувствовал себя лишним и вообще изрядно растерялся. Гундульфа он знал постольку-поскольку, леди Эмлин – немногим лучше, а от внезапной новости об их венчании до сих пор не пришел в себя. Немного уверенности ему придавало только присутствие мэтра Кая.

– Не спишь, капитан? – Мэтр Кай негромко, но настойчиво постучал в дверь. Тотчас же из каюты донеслись громкие шаги. Следом из-за двери послышался хмурый ворчливый голос:

– Какое там...

Лязгнул засов. Дверь резко распахнулась, в проеме показалась всклокоченная голова сэра Гарвана.

– Заходи, отче, – опрокинем по чарочке! После вчерашнего надраться до чертиков – самое премилое де...

Сэр Гарван оборвал фразу на полуслове, удивленно хмыкнул. Затем недоуменно протянул:

– Э-э-э... Что это с тобой за процессия?

В ответ мэтр Кай загадочно усмехнулся в усы:

– Да вот... – и, не давая собеседнику опомниться, продолжил: – Принимай, сэр капитан, гостей, коль уж все равно не спится!

* * *

– Привет, Танюха!

– Привет. Как ты?

Ладди оторвал голову от подушки, приподнялся.

– Да ничего уже. Жар свалил совсем – то ли от нового снадобья, то ли уже сам выкарабкиваюсь. Взмок только весь – хоть выжимай!

Танька кивнула. Вздохнула:

– Разбудили мы тебя? Поспать не дали?

– Ага, – В глазах Ладди вдруг вспыхнул насмешливый огонек. – Это же Здравко – он неисправимый. Но зато старательный.

Подумав, Танька снова кивнула. Вообще-то Здравко ей хотелось как следует отругать, но, странное дело, Ладди, похоже, на своего недотепу-оруженосца совсем не сердился.

Потрогала брату лоб. Тот и правда был мокрым и совсем холодным. Подушка оказалась тоже мокрой.

– Давай белье переменю, – предложила она.

Ладди покачал головой.

– Рано еще. Простыней не напасусь. Вот отпотею совсем – тогда Здравко и перестелит.

Помолчав, он добавил:

– Сама-то что не спишь?

Пожала плечами в ответ:

– Я же полуночница – Ладди, ты ведь знаешь.

Тот вздохнул, виновато улыбнулся:

– Точно же! Голова совсем не соображает.

Танька покачала головой.

– Просто отвык. У всех сёстры как сёстры, а у тебя...

– А у меня самая лучшая, – договорил за нее Ладди. – Знаешь что, Танюх... Зажги, пожалуйста, лампу. Хоть полюбуюсь на тебя... Галадриэль ты моя огненноволосая!

Вообще-то настоящая Галадриэль рыжей вроде бы не была – по крайней мере, в маминых рассказах она всегда оказывалась белокурой. Но поправлять Танька, конечно же, не стала. От неожиданного сравнения ей сделалось очень тепло на сердце, хотя и немножко неловко – словно она оказалась самозванкой.

– Ну какая из меня Галадриэль, что ты... – пробормотала Танька, зардевшись. Потом спохватилась: – Ой, про лампу-то чуть не забыла... Сейчас зажгу, конечно, – где у тебя огниво?

– Тут, на тумбочке, – пощупай рядом с кружкой... – принялся объяснять Ладди. Мысленно Танька вздохнула. Лучше бы он сказал, в каком направлении смотреть! В помещении лазарета, освещенном пробивавшимися через окно лучами звезд, она видела почти как днем, но, как всегда, только перед собой, будучи не в силах разглядеть ничего по сторонам.

Объяснять-напоминать брату, что такое сидовское зрение, она не стала. Вместо этого просто покрутила головой. Высмотрила наконец уже знакомую по «Махе» большую кружку – та отыскалась совсем рядом, у изголовья кровати. И сразу же углядела лежащий возле нее темно-зеленый мешочек.

Думнонский пирит, даром что его называли «золотом дураков», в хозяйстве был минералом преполезнейшим: кремни из него получались отменные. Вот и желтоватая блестящая палочка пирита, нашедшаяся в мешочке, не подвела: подпалила трут с первого же удара кресала, выбросив сноп ярко-оранжевых искр. Вскоре в лампе затеплился желтоватый с синеватыми прожилками язычок огня.

– Ну вот и славно, – радостно заулыбался Ладди. – Хоть вижу тебя наконец!

Сама Танька, по правде сказать, лучше видеть не стала. Наоборот, теперь перед ее глазами плавали, переливаясь разными цветами, многочисленные пятнышки и полоски – отпечатки высеченных кресалом искр.

Зато Ладди, похоже, огню обрадовался. Оживившись, он уселся на кровати, свесил ноги на пол. А затем безмятежно спросил:

– Ну какие тут у вас новости?

– Да разные... – замялась Танька. Рассказывать брату о недавнем неприятном происшествии ей не хотелось – в том числе из-за не оставлявшего ее чувства вины.

– Тут скоро свадьбу, наверное, праздновать будут, – не придумав ничего лучше, брякнула она и тотчас же испуганно прикрыла рот ладонью. Какое уж тут празднество, если уже завтра леди Эмлин то ли разлучится со своим Гундульфом, то ли вместе с ним отправится в изгнание!

Ладди удивленно приподнял бровь, хмыкнул, озадаченно посмотрел на Таньку.

– А, понял! – произнес он после некоторой паузы. – Небось, какая-нибудь из ваших ведьмочек замуж собралась?

– Нет, – Танька покачала головой. – Наша леди Эмлин сегодня с Гундульфом обвенчалась – это было так неожиданно...

Внезапно она замолчала, испуганно ойкнула.

– Что с тобой, Ладди?

А как Таньке было не ойкнуть, как не встревожиться, если ее брат неподвижно застыл, тупо уставившись в стенку и вцепившись обеими руками в край кровати?

– Что случилось, Ладди? – переспросила она. – Тебе нехорошо?

Ладди вдруг встрепенулся. Взгляд его вновь обрел осмысленность.

– Нет-нет, ничего, Танюш... всё в порядке. Не бери в голову!

Конечно, эти слова не успокоили Таньку ничуть. К тому же выглядел брат сейчас не только измученным болезнью, но и очень возбужденным.

– Ладди... – встревоженно начала она, приблизившись к нему вплотную.

Тот вдруг беспокойно дотронулся до ее руки.

– Послушай, Танюш... Ты о нем что-нибудь знаешь – ну о Гундульфе об этом?

Танька удивленно посмотрела на него. Задумалась ненадолго.

– О Гундульфе?... Ну... Не очень много, в общем. Вроде бы нобиль – то есть рыцарь по-нашему... ну или даже как патриций в римской древности. Говорил, что родом из Толеду.

Ладди покачал головой, хмыкнул:

– Столичный аристократ, выходит? Что ж, вроде бы неплохо...

Однако успокаиваться он, похоже, и не думал. Наоборот, его взгляд сделался совсем тревожным.

– Жаль, что я с ним незнаком, – продолжил Ладди после недолгого молчания. – Помнится, такие вот... нобили, – он произнес это слово с нажимом, вложив в него явно не самые добрые чувства, – в Египте показали себя во всей красе!

Мгновение Танька непонимающе смотрела на него. А потом вдруг вспомнила совсем недавние события. «Мы, Вилис-Гладисы, – потомки патрициев!» – так, кажется, гордо провозгласил сэр Эвин после того, как накуролесил на своем корабле и перед тем, как объявить, что бросает его на произвол судьбы! Не удержавшись, она издала тихий жалобный стон – до того дурно выглядела представившаяся ее внутреннему взору картина.

Но тут же, оттесняя прочь воспоминание о выходке спесивого моряка, в ее памяти всплыли совсем другие образы. Доблестного сэра Талорка мекк Бруде, сына короля Пиктавии и потомка бриттских правителей Древнего Севера, с горсткой верных воинов пустившегося в отчаянный поход ради спасения своей страны от безумств отца. Юного принца-мечтателя Кердика Мерсийского, в тяжелые времена сумевшего собрать из фермеров отряд самообороны. А следом на ум ей пришли герои историй, принесенных из мира маминого Учителя: благородный король Рохана Теоден, его храбрый племянник Эомер – тот самый, которого принц Кердик счел своим предком, – отважный и великодушный сын гондорского наместника Фарамир...

Невольно она мотнула головой. И уже осознанно произнесла – тихо, но твердо:

– Не все, Ладди.

– Ну ладно, не все, – поспешил согласиться тот. – Наговаривать напраслину не буду. Но слишком многие.

Оба надолго замолчали. Ладди неподвижно сидел, опустив голову, угрюмо уставившись в пол. Танька стояла перед ним в смятенных чувствах.

Спустя некоторое время Ладди медленно поднял голову.

– Пир-то у них когда будет?

Танька даже не сразу поняла вопрос. А поняв, растерянно пожала плечами.

– Пир?.. Я не знаю... Может, и не будет никакого пира... Они сейчас к капитану пошли, а потом...

– Так, – задумчиво кивнул Ладди. – Слушай, Тань, а ты не могла бы меня туда отвести?

– К сэру Гарвану? – всё еще недоумевая, переспросила Танька и, тут же спохватившись, испуганно мотнула головой: – С ума сошел – ты же болеешь!

– Брось, – нарочито бодро откликнулся Ладди. – Дойду. Корабль не такой уж большой, много сил не отнимет. – Он искоса посмотрел на Таньку и, должно быть, для пущей убедительности добавил: – Мне очень надо, Таня!

Недоумение у Таньки вновь усилилось. В этом упорном желании во что бы то ни стало увидеть новобрачных было что-то непонятное, настораживающее. Однако на ее памяти Ладди вроде бы ни разу не совершил ничего предосудительного. И вообще, с какой стати она перестанет доверять своему брату?

Поколебавшись, Танька неуверенно кивнула.

* * *

Сэр Гарван скользнул взглядом по лицу Олафа, ненадолго задержал его на Гундульфе и Эмлин, затем повернулся к мэтру Каю. Хмыкнул:

– Гости, говоришь?

– Гости, – бестрепетно подтвердил мэтр Кай. – Я тебе сейчас всё объясню.

Сэр Гарван нахмурился, недовольно поморщился.

– Что они еще натворили?

– Как бы тебе сказать... – осторожно начал мэтр Кай. Сэр Гарван тотчас же прервал его:

– Ну рассказывай уже.

Гундульф вопросительно посмотрел на Эмлин. Та ничего ему не ответила, лишь успокаивающе улыбнулась.

Мэтр Кай развел руками, вздохнул.

– По правде сказать, уж если кто и натворил, так это я.

Лицо сэра Гарвана удивленно вытянулось.

– Еще не легче... – пробормотал он себе под нос.

– Ну так пригласишь? – спросил мэтр Кай.

Сэр Гарван угрюмо кивнул. Затем сделал приглашающий жест рукой:

– Черт с вами, заходите!

Мэтр Кай обернулся, повторил жест.

– Пошли!

И они дружно направились в капитанскую каюту: сначала мэтр Кай, за ним леди Эмлин с миртовым букетом в руке, следом Гундульф – по-прежнему растерянный, явно не до конца понимающий происходящее.

У порога Олаф невольно задержался. Снова дало о себе знать притихшее было чувство своей неуместности в обществе бывалых, многое повидавших в своей жизни людей.

– Давай заходи, – неожиданно подбодрил его сэр Гарван.

* * *

Путь от лазарета до капитанской каюты был вроде бы и недолгим, однако поволноваться Таньке пришлось изрядно. Как ни храбрился Ладди, пока сидел на кровати, на поверку оказалось, что он едва держится на ногах. Вот и пришлось ему преодолевать несколько десятков шагов, повиснув на Танькиной руке.

Немного приотстав, за ними с унылым видом плелся Здравко. Поначалу он всё порывался подхватить своего господина под локоть, но в узком коридоре это никак не получалось. Оттеснить Таньку от Ладди и занять ее место он тоже не попытался. Судя по всему, после выслушанной гневной отповеди он стал ее побаиваться. Танька, впрочем, по этому поводу не роптала. Сейчас она все равно нипочем не доверила бы своего брата никому – разве что мэтру Каю.

– А еще он очень помог нам в По́рту... – сбивчиво рассказывала она Ладди по дороге всё, что только могла припомнить о Гундульфе. – Ну, в Порту Кале – это такой город у вестготов. Там одной девочке ключицу сломали, так мы бы без него, наверное, пропали...

Ладди, казалось, не слушал ее, лишь механически кивал, так же механически переставляя ноги. Болезнь не только отобрала у него силы, но и сделала его тело очень легким, так что Танька была вполне в состоянии его поддерживать. Прижавшись к плечу брата, она отчетливо слышала его хриплое дыхание и учащенный, неровный стук сердца. Невольно в голову ей лезли тягостные воспоминания о последних днях Робина. «Нет-нет, – изо всех сил успокаивала себя Танька. – Это совсем не похоже. Просто Ладди переоценил свои силы, когда поднялся на ноги, не дождавшись конца приступа. И вообще, малярия – это совершенно другая болезнь, ничуть не похожая на пневмонию».

Так – медленно, осторожно – они и добрались до капитанской каюты. В каюте о чем-то бурно разговаривали: еще на полпути до Танькиных ушей стали долетать обрывки фраз. Поначалу Танька в них не вслушивалась: было не до того. Теперь же, стоя перед широкой, составленной из плотно пригнанных темных досок дверью, она невольно слышала разговор во всех подробностях, отчетливо различая каждое слово.

– Ну что, Тань? Пришли? – взволнованным голосом спросил Ладди.

Танька кивнула. Затем осторожно постучала в дверь.

Разговор в каюте сразу оборвался. Чуть погодя послышался неуверенный голос мэтра Кая:

– Это леди Этайн, наверное.

* * *

Войдя в капитанскую каюту, Олаф первым делом отыскал глазами знакомый сундук. Место на нем, однако, оказалось уже занято – кувшином, кружкой и ломтем солонины. Разочарованно вздохнув, Олаф отступил к переборке и прислонился к ней спиной.

Остальные, впрочем, не осмелились даже на это: так и остались стоять посреди каюты. Смутившись, Олаф тоже отделился от стены.

– С угощением плохо. Увы, гостей не ждал! – Сэр Гарван усмехнулся, развел руками. Затем кивнул на расставленные вокруг круглого стола стулья:

– Рассаживайтесь.

Некоторое время сэр Гарван с задумчивым видом расхаживал по каюте из угла в угол, бросая взгляд то на одного непрошеного гостя, то на другого. Затем – видимо, окончательно убедившись, что все благополучно разместились за столом, – он тоже опустился в кресло. Тут же обвел взглядом всех четверых, грозно сдвинул брови. И наконец произнес строгим, звенящим сталью голосом:

– Что ж, теперь можно и поговорить. Может, ты, достопочтенный Кай ап Гладис, все-таки объяснишь, что́ всё это значит?

Мэтр Кай тотчас же кивнул.

– Конечно, объясню. Но сначала скажи-ка мне, пожалуйста, вот что...

Сэр Гарван недоуменно посмотрел на него, пожал плечами.

– Ну?

– Итак, – продолжил мэтр Кай. – Сколько провинностей ты насчитал у сэра Эвина ап Никласа перед тем, как вынес ему приговор?

Сэр Гарван поморщился. Буркнул недовольно:

– Да там и одной бы хватило. Покушения на поединок.

Мэтр Кай согласно кивнул. А потом спросил:

– И все-таки?

На миг сэр Гарван задумался. Затем твердо произнес:

– Три.

И он принялся загибать пальцы один за другим:

– Самовольное изгнание пассажира на берег – раз. Драка на корабле – два. Наконец, покушение на поединок – три. Достаточно?

– Более чем, – согласился мэтр Кай.

– Ну и?

– Ты сколько раз его высаживать собираешься? Три или все-таки один?

Сэр Гарван насупился, побарабанил пальцами по столу.

– Это ты к чему?

– У тебя вот они, – мэтр Кай показал взглядом сначала на Гундульфа, а потом на Эмлин. – провинились вместе, а ты их караешь по отдельности.

– Кай, ты там что... причастился?

С этими словами сэр Гарван медленно поднялся из-за стола и замер, вперив тяжелый взгляд в мэтра Кая.

А потом шумно выдохнул и стукнул кулаком по столешнице.

– Брось мне голову морочить. Говори прямо.

Мэтр Кай вздохнул. Затем тихо произнес:

– Гарван, я их только что обвенчал. Провел обряд как полагается, так что теперь они муж и жена перед Господом. Одна плоть.

Воцарилась зловещая тишина. Затем послышался пробившийся, должно быть, снизу, из матросских кубриков тихий и печальный звук волынки.

– «Что Бог сочетал, того человек да не разлучает...» – медленно произнес сэр Гарван. – Так, кажется?

– Так, – согласился мэтр Кай. – Евангелие от Марка.

Сэр Гарван хмыкнул, покачал головой.

– Экий же ты стал после монастыря... – вымолвил он с усмешкой.

Мэтр Кай молча пожал плечами.

Снова была тишина – теперь даже без далеких звуков волынки: видимо, моряк-музыкант отправился спать. Все находившиеся в каюте хмуро молчали. Мэтр Кай неподвижно cидел за столом и сосредоточенно рассматривал на нем трещинки. Сэр Гарван стоял с задумчивым и недовольным видом, оперевшись на столешницу и сильно ссутулившись. Олафу он почему-то напоминал сейчас огромную угрюмую скалу, нависшую над морем.

– Ну и что ты теперь от меня хочешь? – так и не дождавшись от мэтра Кая ни слова, поинтересовался сэр Гарван.

– Милосердия, – отозвался мэтр Кай. – Не прощения – просто сделай, чтобы наказание не оказалось для них чрезмерным. Если угодно, пусть это будет им свадебным подарком.

Сэр Гарван потеребил бороду, поморщился.

– Я и так собираюсь высадить Эвина и гота на разных берегах Лукоса, – жестко ответил он. – Этого мало? Ну а Зои... – Он хмыкнул, пожал плечами. – Что ж, у нее будет возможность добраться до Карфагена. Вот пусть там и посидит спокойно. И подождет мужа, как подобает верной супруге.

На миг Олафу показалось, что сэр Гарван попросту издевается над стариком Каем, что сейчас он рассмеется зловещим дьявольским смехом. Однако лицо капитана по-прежнему было серьезным и мрачным.

– Эх, Гарван... – Мэтр Кай вздохнул, укоризненно покачал головой.

Тот вздохнул, сгорбился еще больше. А затем медленно опустился в кресло.

– Ну что «Гарван»? – пробормотал он устало. – Ничего ты, Кай, так и не понял. Зря ты их притащил. – Сэр Гарван показал глазами на Гундульфа. – Будь мы вдвоем – я бы объяснил тебе куда больше.

– Гарван, я и так понимаю многое, – тихо откликнулся мэтр Кай. – И честно скажу, что не хотел бы сейчас быть на твоем месте. Но все-таки...

Сэр Гарван посмотрел на него и грустно усмехнулся.

– У нас с тобой разные обязанности, Кай, – так же тихо произнес он. – У тебя – врачевать тела и души, у меня – воевать. Сражаться, убивать, мстить...

– Не мстить, Гарван! – вдруг перебил его мэтр Кай. – Защищать! Защищать оружием тех, кому грозит опасность, приходить им на помощь. Помни: мы, во-первых, христиане, а во-вторых – все-таки римляне, пусть империя когда-то и отвернулась от нас. А месть – оставь эту забаву варварам! Да и то... – Мэтр Кай махнул рукой, шумно вздохнул.

Олафу показалось, что мэтр Кай собирается сказать что-то еще, но этого так и не произошло. Неожиданно сэр Гарван вздрогнул и настороженно замер.

– Кто там у двери топчется? – буркнул он и вопросительно посмотрел на мэтра Кая.

Тут же, словно в подтверждение его слов, в дверь кто-то осторожно постучал.

Мэтр Кай на миг задумался. Затем неуверенно вымолвил:

– Это леди Этайн, наверное.

Сэр Гарван подозрительно посмотрел на него.

– Опять твои затеи?

– В какой-то мере, – чуть поколебавшись, кивнул мэтр Кай.

– Можно к вам? – тут же послышался из-за двери приглушенный девичий голос.

Сэр Гарван загадочно хмыкнул. Затем поднялся из-за стола. Шагнул к двери.

– Заходите, великолепная!

Дверь осторожно приоткрылась.

Мэтр Кай не ошибся: это действительно оказалась Танни. Но не одна. Под руку она держала смутно знакомого Олафу мужчину с желтоватым изможденным лицом.

– Великолепный?.. – удивленно пробормотал сэр Гарван. – Но ведь вы...

«Владимир, брат Танни! – наконец сложилось в голове у Олафа. – Точно же!»

– Решился вот прийти, – Владимир напряженно улыбнулся. – У вас же свадьбу празднуют, так ведь?

Сэр Гарван растерянно кивнул, затем неуверенно покачал головой. Наконец – видимо, подобрав более или менее правильные слова – твердо заявил:

– Новобрачные здесь действительно присутствуют, великолепный. Но не скажу, чтобы мы сейчас это праздновали.

На лице Владимира нарисовалось недоумение – как показалось Олафу, совершенно искреннее.

– Так, может, исправим эту оплошность? – предложил он после некоторой паузы.

Сэр Гарван поморщился, раздраженно куснул ус. Затем сдержанно произнес:

– Как велишь, великолепный.

– Велю, – кивнул Владимир. – А для начала дозволь познакомиться с новобрачными.

Леди Эмлин, до сих пор неподвижно сидевшая рядом с Гундульфом, вздрогнула. Щеки у нее вдруг сделались густо-пунцовыми. Затем она быстро повернулась к Гундульфу и что-то шепнула ему на ухо.

Между тем Владимир повернулся к Танни.

– Тань, поможешь?

Вдвоем они медленно подошли к столу и остановились возле Гундульфа и леди Эмлин. Гундульф тотчас же поднялся с места и, повернувшись к Владимиру, слегка поклонился. Леди Эмлин чуть замешкалась, но последовала его примеру.

Вопреки ожиданиям Олафа, первым делом Владимир заговорил с леди Эмлин.

– Поздравляю тебя, добрая моя знакомая, – сказал он с улыбкой. – Пусть у тебя всё будет хорошо.

– Спасибо, – тихо вымолвила леди Эмлин, опустив глаза. А Владимир, перейдя на латынь, обратился к Гундульфу.

– Познакомимся? Я ее старый друг Владимир ап Тристан, еще недавно легат гарнизона Мемфисской фортеции.

Гундульф выпрямился, расправил плечи.

– Я Гундульф, сын Гундемара. Еще недавно префект карпентанийской алы в армии Вамбы.

На миг Владимир задумался. Затем, видимо что-то вспомнив, оживился:

– А, васконский поход?

Гундульф помрачнел, нахмурился.

– Войны с васконами в прошлом, – ответил он. – Надеюсь, навсегда.

– Тоже надеюсь, – твердо произнес Владимир.

И они обменялись рукопожатиями – по-римски, обхватив друг другу запястья.

А леди Эмлин украдкой посмотрела сначала на Гундульфа, потом на Владимира и облегченно улыбнулась.

Глава 35. Ночные блуждания

Появление сэра Владимира в капитанской каюте застало мэтра Кая врасплох. Ну не должен был больной, у которого только-только пошел на спад приступ малярии, разгуливать по кораблю! Это явно и не шло ему на пользу, и должно было стоило немалых усилий – тем более что речь шла не просто о болотной лихорадке, а о ее тяжелой, тропической форме.

Мудрено ли, что первым порывом старого врача оказалось немедленно отправить больного обратно в лазарет. Мэтр Кай даже успел подняться из-за стола и сделать шаг ему навстречу. Но сразу же остановился, так и не проронив ни слова. Потому что разбирался не только в телах, но и в душах.

Сэр Владимир пришел в каюту явно не ради свадебных поздравлений. Закушенная губа, учащенное прерывистое дыхание, красные пятна на щеках – всё выдавало в нем сильное волнение. При этом поддерживавшая его под руку леди Этайн выглядела растерянной и даже испуганной.

Причин волнения сэра Владимира мэтр Кай, разумеется, не знал. Однако понял сразу: перечить ему сейчас не стоило и пытаться. На всякий случай он пристально посмотрел на леди Этайн: вдруг та обратит внимание на его взгляд и подаст какой-нибудь знак! Леди Этайн, однако, не отреагировала: то ли была погружена в свои мысли, то ли просто ничего не заметила.

Между тем сэр Владимир, перекинувшись несколькими словами с Гарваном, направился прямиком к новобрачным. Затем он заговорил с Гундульфом – поначалу настороженно, даже враждебно. Мэтр Кай с тревогой наблюдал за всеми троими – за двумя мужчинами и за стоявшей чуть в стороне и напряженно следившей за ними леди Эмлин, еще недавно знакомой ему как госпожа Зои, – как же трудно укладывались в его голове ее настоящее имя и рыцарское звание!

А потом сэр Владимир и Гундульф пожали друг другу руки – по-старинному, как было принято среди бывалых воинов, хранивших традиции римских легионеров. Гундульфа мэтр Кай видел сейчас только со спины – зато отчетливо разглядел усталую облегченную улыбку на лице сэра Владимира. Затем осторожно улыбнулась леди Эмлин – и мэтр Кай с удивлением заметил, как ей это идет – улыбаться. Прежде ведь госпожа Зои всегда была очень серьезной, даже мрачной.

Вслед за леди Эмлин переменились и остальные. Спало напряжение с лица белокурого паренька-германца. Лиловый румянец заиграл на еще недавно мертвенно-бледных щеках юной сиды. И – самое главное – потеплели глаза у только что непреклонно-сурового Гарвана.

Мэтр Кай облегченно перевел дух. Потом украдкой еще немного понаблюдал за Гарваном. И наконец решился – напомнил о себе:

– Ну так что скажешь, сэр капитан?

Гарван пожал плечами.

– Бог с вами со всеми, – буркнул он, старательно пряча улыбку в густых усах. – Пускай эти, – он кивнул на новобрачных, – остаются до завтрашнего вечера. А потом оба на «Маху»!

Сказав это, Гарван пристально посмотрел на леди Эмлин. Затем перевел взгляд на Гундульфа.

– Сидите теперь вместе в одной каюте – и чтоб на глаза мне не попадались! – грозно произнес он. И, хмыкнув, добавил: – Коллен-маленький пришлет вам вина и что-нибудь поесть.

* * *

Выпроводив из каюты непрошеных гостей, сэр Гарван еще долго стоял возле двери, вслушивался в доносившиеся из коридора громкие оживленные голоса и недовольно качал головой. Происходившее казалось ему вопиюще неуместным – не только в такое позднее время, но и вообще на военном корабле.

Но и сердиться по-настоящему у него тоже почему-то не получалось. В голову упорно лезли воспоминания о собственной молодости – о неудачном первом сватовстве, о женитьбе, о рождении первенца... За этими воспоминаниями сэр Гарван даже не замечал, как его постепенно оставляли и усталость от недавнего неприятного разговора, и раздражение от череды дурных происшествий, и досада от последней, совершенно чудовищной выходки Эвина.

Когда голоса окончательно затихли, уступив место привычному плеску воды и поскрипыванию мачт, сэр Гарван наконец опомнился. Первым делом он поспешно отошел от двери. Затем обернулся и обвел глазами каюту, ненадолго задержав взгляд на опустевших, небрежно отодвинутых от стола стульях. И ощутил лишь странное веселое недоумение. «Вот ведь учудил старина Кай!» – усмехнулся он про себя.

Затем сэр Гарван безотчетно взглянул на окно. Ожидаемо увидел за ним угольно-черное, усыпанное яркими южными звездами небо. И, покачав головой, направился к приделанному к переборке решетчатому шкафу.

Из шкафа сэр Гарван извлек свернутый в рулон парусиновый гамак – в последние годы он стал предпочитать привычным койкам это немудреное, хотя и недавно появившееся на кораблях приспособление. Теперь следовало привесить его к двум закрепленным на потолочных балках крюкам.

Однако сэр Гарван так этого и не сделал. Сначала он раскатал гамак по полу, потом некоторое время задумчиво постоял рядом с ним – а потом снова свернул. Спать ему уже не хотелось.

Чуть поколебавшись, сэр Гарван отправил гамак обратно в шкаф. Затем, немного побродив по каюте, он задумчиво подошел к стоявшему у переборки рундуку. Покопался в нем. Наконец, извлек принадлежности для расчетов и письма – абак, вощеную дощечку-церу и острое костяное стило. Бумагу сэр Гарван старался экономить и тратил только на те записи, которые предстояло долго хранить.

Потом сэр Гарван долго сидел за столом и, задумчиво выводя на воске округлые буквы, намечал план действий на ближайшее время. Задачи перед ним стояли непростые. «Дон» была прежде всего транспортным кораблем – и в Александрию шла, разумеется, с грузом на борту. Теперь, когда предстояло с полпути развернуться к Придайну, следовало срочно решить судьбу этого груза. Быстроходная, но слишком маленькая «Маха» принять его на борт не могла – разве что несколько ящиков. Так что, похоже, предстояли переговоры с комесом порта, а то и поиск попутных купеческих судов. С нынешним комесом сэр Гарван был почти не знаком. Слухи же о нем среди моряков ходили разные, в том числе и не очень лестные.

Но даже успешные переговоры не обязательно решили бы все проблемы. Сама по себе разгрузка «Дон», равно как и доставка на ее борт провизии и питьевой воды, сэра Гарвана особо не тревожила: такие мероприятия были давно и хорошо отлажены во всех портах. Но «Дон» нуждалась еще и в пополнении запаса угля и воды для парового котла. И вот здесь и корабль, и его капитана могли подстерегать всякого рода неприятные сюрпризы. Дело было в том, что ни «Дон», ни ее сестра-близнец «Модлен» в Ликсус прежде ни разу не заходили. Это-то обстоятельство сэра Гарвана и беспокоило – причем гораздо сильнее, чем следовало бы.

В глубине души сэр Гарван осознавал, что добрая половина его опасений была в общем-то беспочвенной. Но поделать с собой он ничего не мог. Возможно, виной тому была навалившаяся на него бессонница. Может быть – внезапно обрушившаяся на его плечи ответственность за жизнь сына Святой и Вечной. Может быть – предстоявшее изгнание старшего офицера – добровольное, но от этого делавшееся только еще более тягостным. А скорее всего – и первое, и второе, и третье разом.

Так или иначе, но голова у сэра Гарвана сейчас прямо-таки пухла от тревожных вопросов, на которые не находилось ответов. Вопросы непрестанно вертелись в ней, повторялись на разные лады, не давали покоя. Добралось ли до ликсусского препозита письмо о предстоящем визите парового корабля, или оно затерялось где-нибудь по дороге, или сгинуло под сукном у мавретанских чиновников? Как отреагируют в Ликсусе на «Дон», идущую и без весел, и без парусов, но зато с дымом до небес? Что скажет механик о местной мутноватой речной воде, подойдет она для парового котла? Где взять в засушливой Мавретании чистую пресную воду, если речная окажется непригодной? А как себя покажет на деле местный уголь, расхваленный университетскими мэтрами, но до сих пор так и не испытанный в корабельных топках? Да и вообще, запаслись ли им в порту к прибытию «Дон»? Холодных зим в этих краях отродясь не бывало, каменным углем здесь пользовались разве что в плавильном да в кузнечном деле – и уж конечно, морем из Африки его не вывозили.

Внезапно сэр Гарван поймал себя на том, что давно уже перестал писать. Вроде бы он по-прежнему размышлял о насущных корабельных делах, продумывал возможные действия на случай нештатных ситуаций – а между тем стило выводило на воске вместо букв странные завитушки, похожие на пиктские узоры и совершенно бессмысленные.

Сэр Гарван недовольно поморщился. Вполголоса выругал себя за ребячество, за впустую потраченное время. Поспешно, словно кто-нибудь мог бы это подсмотреть, затер завитушки обратной стороной стила. Повертел стило в руке, затем аккуратно положил его рядом с церой. И, медленно поднявшись из-за стола, подошел к окну.

За окном царила ночь. На угольно-черном небе сияли крупные южные звезды. Водная гладь вторила небу их подрагивающими отражениями. Созвездия были хорошо знакомыми, родными – разве что не совсем привычно располагались. Сэр Гарван легко отыскал странно наклоненный, словно собирающийся зачерпнуть воды, но все равно узнаваемый ковш Большой Медведицы. Затем нашлись и верная помощница моряков Полярная звезда, и завалившийся на бок узкий серп Луны. Как раз посередине между Луной и Полярной звездой смутно угадывался абрис «Махи». На носу яхты, где-то возле бушприта, сэр Гарван углядел теплящийся огонек фонаря. Тоже кому-то не спится, подумалось ему.

Конечно, сэр Гарван тут же вспомнил о недавних непрошеных гостях. Улыбнулся: вот уж кто наверняка не спит! Безотчетно прислушался к корабельным звукам. И неожиданно удивился: а у пассажиров-то тишина! Выходит, не стали устраивать свадебных посиделок? Или, может быть, уже их закончили?

Сэр Гарван отступил от окна, обернулся. Задумчиво посмотрел на хронометр. Ну да, четвертый час ночи по Кер-Мирддину – значит, так же и по местному времени. Примерно часа три до рассвета, а сна – ни в одном глазу...

Затем он перевел взгляд на круглый циферблат барометра. Стрелка на нем задралась почти до предела и нацелилась в небо, суля ясную погоду и полный штиль. Увидев это, сэр Гарван недовольно поморщился: придется все-таки поутру запускать машину! А затем, безнадежно махнув рукой, вновь направился к столу.

Возле стола он остановился. Задумчиво дотронулся до дубовой спинки капитанского кресла, побарабанил по ней пальцами. Затем обвел взглядом каюту. Всё было как всегда: стол, стулья, рундук с картами и письменными принадлежностями...

И все-таки какое-то нехорошее предчувствие тревожило сэра Гарвана, не давало ему покоя. Пожалуй, оно появилось уже много дней назад – по меньшей мере после Порту, а может, даже после Инис-Вайра, с появлением на корабле рыжего плута. Но именно сейчас, в бессонную ночь, оно стало ощущаться особенно остро.

Повинуясь этому загадочному чувству, сэр Гарван осторожно выбрался из каюты. И, аккуратно притворив за собой дверь, двинулся по коридору к выходу на палубу.

* * *

На море уже стоял полный штиль, и снаружи оказалось так же жарко и душно, как и в каюте. Зато теперь взору сэра Гарвана был доступен не только кусочек неба, видимый из окна. Небо – ночное, звездное – окружало его со всех сторон.

Медленно, нащупывая ногой каждую ступеньку, сэр Гарван поднялся на ют. А оказавшись наверху – задрал голову и потом долго, со странным волнением рассматривал раскинувшийся над ним небосвод.

В конце концов он облегченно вздохнул. Все созвездия оказались знакомыми – хотя бы по астрономическому атласу. Лира, Пес, Антиной, Орел, Скорпион... И конечно же, нигде – в том числе и над совсем близким южным континентом, над почти неразличимыми в ночной темноте Атласскими горами – не было видно зловещего и величественного Колеса.

«Небо как небо... – пробормотал себе под нос сэр Гарван. – Вот ведь вздор какой придумали! А ведь кто-то в него верит...»

И он воспрянул духом. Пусть мир на глазах становился иным, преображаясь усилиями множества людей, овладевших сидовским волшебством, пусть в нем вновь поселились старые боги и появились совсем новые герои, затмившие и Артура, и Кухулина, – все равно в мире по-прежнему оставалось нечто вечное и незыблемое – вот как это звездное небо!

В каюту сэр Гарван вернулся в приподнятом настроении. И сразу же легко отогнал вновь заворочавшуюся было в голове назойливую мысль о возможных сложностях в Ликсусе. Ну всполошатся местные жители и всполошатся – пусть привыкают к сидовским чудесам, в конце концов! Да и воды в цистернах «Дон» осталось не так уж мало: уж до вестготской Оссонобы хватит точно – даже с большим запасом!

Затем он достал из рундука принадлежности для черчения. И, разложив на столе карту, принялся уверенно прокладывать курс на Придайн.

* * *

Не ложилась в эту ночь и Танька. Не то что положенных четырех часов не поспала – даже на минутку глаз не сомкнула. Но что ей еще оставалось, если стольким людям понадобилась ее помощь!

Сначала это был Ладди. В каюте у сэра Гарвана он еще как-то держался, старательно изображал бодрость. Таньке даже казалось тогда, что она была единственной понимавшей, что он едва стоит на ногах. Больше всего она хотела попросту взять его за руку и уволочь в лазарет. Но вместо этого добросовестно подыгрывала брату – кажется, даже пыталась безмятежно улыбаться, – а при этом толком не понимала, что́ именно он затеял и ради чего.

Но стоило им выйти в коридор, как из Ладди словно выпустили воздух. Леди Эмлин и Гундульф, держась за руки, пошли по коридору в сторону трапа, за ними зачем-то увязался Олаф – а Ладди сразу же прислонился к переборке и устало прикрыл глаза. С ужасом Танька увидела, что его лицо посерело, а по лбу покатились крупные капли пота.

Конечно, она тотчас же бросилась к брату. Но, как оказалось, не только она. Ошиблась Танька – зря думала, что она одна замечала неладное. Мэтр Кай подоспел к Ладди раньше нее – и сразу же подхватил под руку.

– Идемте в лазарет, великолепный...

Возвращались они вчетвером. Тучному, грузному мэтру Каю было явно несподручно вести Ладди по узкому коридору, так что Танька не раздумывая предложила свою помощь. Осторожно поддерживая под руку, она сопровождала едва переставлявшего ноги, шатавшегося от слабости брата до самой двери лазарета.

Всю дорогу и Танька, и Ладди молчали. Каждый раз, когда Танька поворачивала к брату голову, тот отводил взгляд и напряженно, явно через силу улыбался. Разумеется, всё остальное время Танька не могла видеть его лица: сидовские глаза с их не по-человечески узким полем зрения такого не позволяли. Но все равно каким-то шестым чувством она непрестанно ощущала на себе его виноватый взгляд.

По правде сказать, на Ладди Танька сердилась. Вот зачем он, толком еще не оправившись от приступа лихорадки, поднялся на ноги? Зачем из последних сил, превозмогая себя, отправился к капитану? Ну неужели же его свадебное поздравление было так необходимо именно в эту ночь?!

И все-таки она сдерживалась – брата за нелепую и непонятную выходку не корила. Ну куда бы такое годилось – лезть с упреками к больному, которому и без того плохо! К тому же Танька была вполне уверена, что для этого поступка Ладди имелась какая-то веская, пусть даже неизвестная ей причина.

Впереди Таньки и Ладди неторопливо шел мэтр Кай – больного он, конечно же, не оставил. Время от времени он приостанавливался, оборачивался и, убедившись, что всё более или менее в порядке, вновь продолжал путь. Тогда немного успокаивалась и Танька: чувствовала, что старый корабельный врач, случись что, тут же подоспеет на помощь.

А позади всех с мрачным видом плелся Здравко – тот, как и полагалось верному оруженосцу, прождал бог весть сколько времени возле двери капитанской каюты, но потом почему-то растерялся и так и не пришел Ладди на помощь. Ну а когда к брату подоспела Танька, Здравко и вовсе метнулся в сторону – правда, тут же остановился в паре шагов. Несмотря на некоторый опыт общения, Таньки он по-прежнему явно опасался.

Возле двери лазарета мэтр Кай остановился. Распахнув ее, отошел в сторону, пропуская Таньку и Ладди вперед.

– Проходите, великолепная... и великолепный.

Вдвоем Танька и мэтр Кай осторожно уложили Ладди в постель. Затем мэтр Кай поманил застывшего в двери Здравко. Распорядился на латыни:

– Молодой человек, будьте так любезны, принесите с камбуза горячей воды.

В ответ Здравко недоуменно уставился на него. Затем переспросил, тщательно выговаривая латинские слова:

– Почтенный батюшка, а что такое камбуз?

На пару мгновений мэтр Кай задумался.

– Кухня, – произнес он наконец. – Знаешь, где она?

Здравко покачал головой. Растерянно пробормотал:

– Нет, почтенный батюшка...

– Значит, так... – принялся объяснять мэтр. – Спустишься на нижнюю палубу, пойдешь по коридору...

А Здравко слушал его и беспомощно хлопал глазами. Черноволосый, взъерошенный, встрепанный, сейчас он напоминал Таньке галчонка-слетка, только-только покинувшего гнездо и еще не освоившегося в большом мире.

– А что такое нижняя палуба, почтенный батюшка? – вымолвил наконец Здравко. И тут Танька не выдержала.

– Давайте я сбегаю, – торопливо предложила она. – Сколько нужно воды, почтенный мэтр Кай?

– Кружки хватит, – откликнулся тот, не задумываясь.

Танька быстро кивнула – и тотчас же направилась к двери. Стоявший у нее на пути Здравко опасливо попятился. Еще через мгновение он скрылся в коридоре.

Перешагивая порог, Танька обернулась.

– Я сейчас, – торопливо проговорила она.

– Постойте же, великолепная... – растерянно пробормотал мэтр Кай, но Танька не остановилась. В следующий миг она очутилась в коридоре. И растерянно замерла, увидев устремленные на нее настороженные глаза.

Еще через мгновение Танька узнала Здравко. Облегченно переведя дух, она даже успела улыбнуться своей недогадливости. И тотчас же испуганно ойкнула.

Мальчишка стоял перед ней в напряженной позе, угрожающе выставив вперед сжатую в кулак левую руку, а правой вцепившись в рукоятку пристегнутого к поясу ножа.

– Ты что, Здравко?.. – пролепетала Танька, чувствуя, как сердце у нее уходит в пятки.

Однако тотчас же выяснилось: Здравко тоже испуган. Возможно, даже больше, чем она сама.

– А, то сте ти, госпожо́ Танька... домина Этайн... – заикаясь, проговорил он, мешая латынь со своим странным, лишь отдаленно напоминающим русский язык славянским наречием.

– Конечно, я, – совладав наконец с собой, произнесла Танька как можно увереннее. «Неужели я такая страшная?» – чуть не добавила она, но в последний момент опомнилась. Обвинение в трусости – что могло бы быть оскорбительнее для юного оруженосца!

– Очи́те ти горя́т... – продолжил между тем Здравко непривычным, словно бы извиняющимся тоном, окончательно перейдя на родной язык. – Ка́ко ву́глени...

Как ни удивительно, поняла эту фразу Танька без особых усилий – и тотчас же испуганно зажмурилась.

– Прости, Здравко: я не нарочно, – виновато пробормотала она. Затем торопливо пояснила: – Это лампа так отразилась...

Сама Танька никогда не видывала свечения сидовских глаз – ни своих, ни маминых. Говорили, что оно хорошо заметно в темноте, при свете луны или пламени, – но там, где люди жаловались на полумрак, ей всегда было светло, как днем. Воображение, однако, отчетливо рисовало ей два красных уголька, горящие в ее глазницах, и это зрелище казалось ей и правда страшноватым.

Немного выждав, Танька осторожно приоткрыла глаза. Здравко тем временем более или менее успокоился. Сначала он разжал кулак, потом убрал правую руку с рукоятки ножа. А потом он заговорил – и первым же делом спросил, вновь вернувшись на латынь:

– Госпожа, ты не объяснишь мне дорогу на кухню?

Не удержавшись, Танька улыбнулась. Как бы то ни было, а оруженосцем Здравко был верным: тут же вспомнил о поручении мэтра Кая!

Но пускаться в объяснения она не стала. Вместо этого распорядилась:

– Пошли вместе. Дорогу запомнишь?

Здравко энергично кивнул в ответ. Пожалуй, даже чересчур энергично, так что Танька насторожилась. Неожиданно в памяти у нее всплыло, что у какого-то народа, живущего у северной границы Восточного Рима, – то ли у славян, то ли у булгар – кивок означает не согласие, а, наоборот, отрицание.

Запомнишь или нет? – переспросила она на всякий случай.

– Да, госпожа, – подтвердил Здравко и снова кивнул.

* * *

До нижней палубы они добрались с приключением. Уже почти совсем спустившись, Здравко неудачно шагнул мимо ступеньки и чуть не свалился на шедшую впереди Таньку. Выручили перила: в последний момент он каким-то чудом успел за них ухватиться и все-таки устоял на ногах.

Испугалась Танька не на шутку. Не за себя – за споткнувшегося Здравко. Что такое повреждение связок голеностопа, она знала не только по книжкам: доводилось видеть своими глазами и даже оказывать помощь. Охнув, она стремительно обернулась, протянула руку.

– Ты как, Здравко? Ноги в порядке?

– Темно очень, госпожа, – пробубнил тот вместо ответа. Поданную руку он тоже не принял.

– Идти можешь? – не успокоилась Танька.

Здравко изобразил подобие улыбки, затем сделал какой-то непонятный жест рукой. И наконец вымолвил хотя бы что-то определенное:

– Конечно, госпожа.

Идти Здравко и правда смог – правда, стал немного прихрамывать. «Вернемся – обязательно осмотрю его ногу», – сразу же мелькнуло у Таньки в голове. А еще через мгновение ее осенило. Мэтр Кай! Вот же к кому следует обратиться – куда вернее будет!

Однако спокойнее ей все равно не стало. Хуже того, теперь Танька буквально разрывалась между желанием как можно быстрее раздобыть воды для брата и опасением навредить ноге Здравко. Всю оставшуюся дорогу она то непроизвольно ускорялась, то испуганно замедляла шаг.

А потом выяснилось, что случившееся на трапе – лишь начало неприятностей. Добравшись наконец до камбуза, Танька сразу же уткнулась в запертую дверь.

Сначала она удивленно подергала за ручку. Дверь, однако, не поддалась. Тогда Танька осторожно постучалась. Ни единого звука не донеслось из-за двери. Немного подождав, Танька постучалась еще раз – громче, настойчивее. И снова ответом ей была тишина.

– Ночь же, госпожа, – вдруг подал голос Здравко.

Танька обернулась, недоуменно посмотрела на него. А потом тихо ахнула.

– Точно же... – растерянно пробормотала она. – Но ведь мэтр Кай... Как же так?

Вообще-то слова эти Танька произнесла машинально, ни к кому не обращаясь. Однако неожиданно откликнулся Здравко.

– Я думал, ты, госпожа, знаешь, – удивленно произнес он.

Так же машинально Танька помотала головой. Потом, опомнившись, спросила:

– Что знаю?

Здравко удивленно посмотрел на нее, а затем с готовностью пояснил:

– Как попасть внутрь, госпожа.

На миг Таньке даже показалось, что тот издевается над ней. Но в его голосе не было даже тени насмешки – лишь почтительность и, пожалуй, легкое разочарование.

– Может, здесь есть еще одна кухня, госпожа? – вновь подал голос Здравко,

Танька помотала головой.

– Нет. Зачем она здесь?

– А термы?

С удивлением Танька отметила, что Здравко произнес греческое слово на латинский лад. Он вообще говорил сейчас почти на чистой латыни, лишь изредка вставляя в нее славянские слова. Танька даже улавливала африканский акцент – почти как у мэтра Бонифация, читавшего ей в Университете римское право.

– Нет, конечно. – Она недоуменно пожала плечами. – Это же корабль, а не город!

И все-таки в предположении Здравко было нечто разумное. Потому что уже в следующий миг Таньку осенило.

– Ты умница, Здравко! – объявила она. – Кажется, я знаю, где есть вода.

Здравко тут же обрадованно блеснул глазами и с готовностью кивнул:

– Идем, госпожа!

– Лучше останься, – покачала головой Танька. – Побереги ногу!

Однако Здравко упрямо мотнул головой. А затем твердо произнес:

– Госпожа, я в порядке. Дозволь пойти с тобой!

И такая отчаянная решимость прозвучала в голосе юного оруженосца, что возразить ему Танька просто не смогла. Подавив вздох, она хмуро кивнула.

Снова они пустились в путь вдвоем. Снова Танька сдерживала шаги, то и дело исподволь поглядывая на Здравко. Тот с сосредоточенным видом шагал следом за нею. Хромать он вроде бы совсем перестал, и все-таки Таньку по-прежнему не оставляло беспокойство.

Наконец, миновав длинный узкий коридор, они опять оказались перед трапом. Теперь предстояло спуститься еще ниже.

Чуть подумав, Танька шагнула на трап первой. А миновав пару ступенек – обернулась и, протянув Здравко ладонь, распорядилась:

– Давай руку!

И опять ничего хорошего из ее благого намерения не получилось. Здравко вдруг отпрянул, на лице его мелькнули испуг и отвращение.

– Нет-нет... – невнятно пробормотал он: – Я сам, госпожа...

Танька замерла. Кровь прилила к ее лицу. Вдруг нахлынула обида – не столько на Здравко, сколько на себя – на светящиеся в сумерках глаза, на синюшное лицо, на заостренные уши.

Слезам она все-таки воли не дала: сумела с собой совладать. Но на некоторое время словно выпала из окружающего мира. А когда опомнилась – первым делом поискала глазами Здравко. Нашла сразу же: тот по-прежнему стоял в шаге от трапа – с опущенной головой, с пылающими ушами.

– Как знаешь, – с трудом выдавила Танька из себя.

– Госпожо́, и́наку не́чу се се́чати пу́та, – не поднимая глаз откликнулся Здравко – на сей раз по-славянски. С трудом, скорее по наитию, Танька сумела понять: боится не запомнить дороги. И кивнула в ответ, хотя и не поверила ни слову.

К Танькиному облегчению, Здравко преодолел трап вполне благополучно. Теперь они оказались вдвоем на тесной площадке перед низкой закопченной дверью. Фонарь здесь не горел, лишь через люк на площадку падал слабый свет из коридора. Темновато было даже для сидовских глаз. Резко пахло угольной гарью.

– Ну вот, – объявила Танька. – Пришли.

Здравко повертел головой, затем ощупал усеянную заклепками железную стену. Опасливо шепнул:

– Шта е то, госпожо?

– Корабельная машина, – неуверенно ответила Танька. По правде говоря, она сама оказалась здесь впервые. Но где же еще было искать на паровом корабле горячую воду!

Затем, чуть поколебавшись, она громко постучала в дверь.

Вопреки ее опасениям, люди в машинном отделении были. Не успела Танька опустить руку, как из-за двери донесся шорох. Затем послышался заспанный голос:

– Это ты, Барри?

– Это я, господин моряк, – торопливо проговорила Танька в ответ. – Ну то есть Этайн, то есть сида... Простите, что вас беспокою.

Сначала за дверью сделалось совсем тихо. Чуть погодя оттуда донеслось:

– Подождите чуточку, леди. Я сейчас.

Снова послышался шорох. Несколько раз за дверью что-то громыхнуло, затем послышались шаркающие шаги. Наконец лязгнул засов, и дверь приоткрылась. В глаза Таньке ударил желтоватый свет, и она невольно зажмурилась.

– Чем могу служить? – послышался тот же голос – правда, заспанным он больше не казался.

Танька осторожно приоткрыла глаза. Увидела бронзовое, покрытое черными пятнами лицо моряка. И первым же делом спросила:

– Господин моряк, у вас горячей воды не найдется?

Моряк задумчиво посмотрел на нее, а затем произнес:

– Тебе, леди, надо бы на шканцы идти. Уж у вахтенного офицера тебе кипяток найдется!

– На шканцы? – растерянно переспросила Танька. – Но ведь...

– Вода из котла для питья не годится, – пояснил моряк. – Туда каустик сыплют, чтобы накипи не было.

Вздохнув, Танька кивнула.

– Госпожо, шканцы где е? – вдруг послышался у нее за спиной голос Здравко. – Хочешь да о́дам та́му?

– Наверху, – машинально ответила Танька. – Это там, где капитан...

– Яз бы́рзо! – не дослушав, внезапно воскликнул Здравко. И не успела Танька опомниться, как он стремительно развернулся и шагнул на трап.

* * *

Камбрийского языка Здравко не знал совсем. Зато гаэльский чуточку понимал: нахватался слов в Египте у воинов-ирландцев. А Танни – сестра сэра Владимира – говорила с чумазым моряком как раз по-гаэльски.

Разобрал из того разговора Здравко хорошо если половину. Но, как ему показалось, уловил самое главное: что воды моряк не даст и что ее можно раздобыть на каких-то «шканцах». И, конечно же, решил действовать.

Началось всё вроде бы удачно. По лестнице он прямо-таки взлетел. Подвернутая нога не помешала: сейчас она вообще почти не напоминала о себе. Однако, преодолев пролет и очутившись в коридоре, Здравко тотчас же растерянно остановился. До странного, пропахшего гарью жилища чумазого моряка он добрался, следуя за Танни и всецело на нее положившись. Теперь же, пустившись в путь самостоятельно, неожиданно для себя обнаружил, что не помнит обратной дороги.

Пару мгновений Здравко изучал взглядом узкий, короткий и очень темный коридор, и слева, и справа упиравшийся в глухие стены, – во всяком случае, выглядело это именно так. Идти дальше было решительно некуда. Правда, оставалась еще лестница за спиной: один пролет вел вниз, к прокопченной комнате, другой – вверх, неведомо куда.

Возвращаться Здравко, конечно, не стал: воды у чумазого моряка все равно не было, а загадочные «шканцы» находились где-то наверху. Очертя голову он полез выше.

– Здравко!.. – послышался где-то далеко внизу испуганный голос Владимировой сестры. – Ты куда?

Самым разумным было бы, конечно, вернуться. На худой конец – обернуться и спросить дорогу. Но Здравко упрямо продолжил путь.

Очень быстро лестница кончилась. С разгону Здравко больно стукнулся макушкой о потолочную дверцу. Выругавшись, он яростно толкнул ее рукой. Дверца неожиданно легко подалась – и над головой у Здравко вдруг оказалось звездное небо.

Сгоряча он выскочил на палубу. Затем пробежал несколько шагов – в ночной темноте, почти не видя дороги. И, наконец остановившись, понял, что окончательно заблудился.

Сначала Здравко все-таки попытался оглядеться по сторонам. Увы, везде обнаруживалось примерно одно и то же: над головой – усыпанное бесчисленными звездами черное как сажа небо, под ногами – почти столь же черные доски палубы, а спереди и сзади, чуть в отдалении – смутные очертания громоздких, заслонявших собою звезды корабельных надстроек. Толку с этого не было ровным счетом никакого.

С досадой поморщившись, Здравко развернулся. Весь его упрямый порыв во что бы то ни стало добраться до неведомых «шканцев» истаял без следа. Определенно следовало возвращаться вниз – к пахнущей гарью двери, к чумазому моряку-гаэлу, ко вроде бы неплохой, но все равно подозрительной Владимировой сестре-колдунье с жутковатыми, не по-человечески громадными и к тому же светящимися в темноте глазами.

Неуверенно, ощупывая ногой дорогу, он сделал пару шагов. И остановился в еще большей растерянности. Дыра в палубе исчезла – по крайней мере, Здравко, вопреки своим ожиданиям, ее не увидел. То ли захлопнулась не до конца открытая дверка, то ли просто погас освещавший лестницу фонарь, но обратного пути больше не было.

И тут Здравко испугался по-настоящему. Сердце его замерло, а затем бешено, гулко заколотилось. Еще через мгновение он снова сорвался с места – и пошагал уже совсем неведомо куда, не разбирая дороги.

Между тем глаза у Здравко стали постепенно привыкать к темноте. Это-то его и выручило: помогло не налететь на внезапно выросшее на пути препятствие – темный не то забор, не то перила. Не заметь он этой преграды вовремя, точно перелетел бы через нее кувырком. Но обошлось.

Здравко в задумчивости постоял перед перилами, потом ощупал поручень и балясины. По правде сказать, перила показались ему подозрительно хлипкими: должно быть, сказались несколько лет жизни в Карфагене, среди каменных построек. И все-таки Здравко на них уселся. И не просто уселся – плюхнулся с размаху. Ну треснут перила так треснут, решил он, – какая разница? Семь бед – один ответ! Все равно он уже подвел сэра Владимира, не справился с поручением.

Перила, по счастью, выдержали – во всяком случае, никакого треска Здравко не услышал. Потом он какое-то время – как ему самому казалось, очень долго – сидел на перилах, подперев руками подбородок и рассеянно уставившись на узкий серп неправильного, завалившегося на бок месяца. Зато на здешнем небе хотя бы не было никаких колес!

А потом кто-то осторожно дотронулся до его спины. И не успел Здравко опомниться, как позади него раздался очень знакомый певучий голос:

– Господи, ну куда тебя занесло!

Здравко вскинул голову, обернулся. И облегченно выдохнул:

– Госпожа Танька!

Лица подошедшей к нему девушки было не разглядеть в темноте. Но сомнений в том, кто она, у Здравко не возникло ни на мгновение. Голос Таньки – Владимировой сестры-колдуньи – он не перепутал бы ни с чьим!

А та совсем близко наклонилась к нему и с упреком произнесла:

– А я тебя ищу-ищу!

И тут Здравко облегченно улыбнулся. Страшной эта девушка ему больше не казалась – ведь в темноте не было видно ни пугающей бледности ее кожи, ни ее громадных глаз – к тому же сейчас они совсем не светились. Зато от ее слов вдруг повеяло чем-то домашним и уютным – словно Здравко оказался в родных Подгорянах и румяная чернобровая Милица, его старшая сестра, как это бывало давным-давно, отчитывала его за детскую проказу. В довершение всего, Танька говорила сейчас с ним по-славянски – пусть даже и неправильно, на том странном языке, которым изъяснялся сэр Владимир.

– Так ты нашла воду, да? – приободрившись, спросил он.

– Нет, – ответила Танька. – Я сейчас на шканцы. Идешь со мной?

Здравко снова помрачнел.

– А как идти-то? Темно же.

– Давай руку, – тотчас же откликнулась Танька. – Я доведу.

На этот раз противиться Здравко не стал. Конечно, ему было не очень понятно, как Танька сможет найти путь в ночном мраке, но он все-таки подчинился – может быть, именно потому, что всё еще пребывал во власти детских воспоминаний.

Ладонь у Таньки, при дневном свете казавшаяся полупрозрачной и холодной, как льдинка, на деле оказалась совсем обычной – теплой и чуть влажной. И Здравко окончательно успокоился.

– Идем? – спросила Танька.

Вместо ответа Здравко молча поднялся с перил. Затем все-таки не удержался – спросил:

– Ты помнишь, как идти, госпожа Танька?

– Я просто вижу, – откликнулась та.

* * *

Когда они обогнули темную громаду надстройки, впереди внезапно появился свет – не холодный мерцающий блеск звезд, а живой и теплый огонек фонаря. Увидев его, Здравко повеселел. «Раз фонарь не потушили – значит, там должны быть люди. Наверное, это те самые шканцы и есть», – рассудил он.

– Вон там наверху шканцы, – тут же подтвердила его догадку Танька. – Видишь фонарик?

Обрадованно кивнув, Здравко ускорил шаг.

– Не спеши. Впереди ступенька, – сразу же осадила его Танька.

Пришлось замедлиться. Как ни странно, Танька оказалась права: уже на третьем шаге Здравко налетел ногой на препятствие. Резко остановившись, он обнаружил перед собой едва различимую в темноте ступеньку. Та оказалась совсем низенькой, но для того, чтобы споткнуться, ее бы вполне хватило.

– Спасибо тебе, госпожа Танька, – поспешно произнес Здравко.

– Давай я чуть впереди пойду, – откликнулась та.

Как ни странно, больше никаких трудностей у Здравко по дороге не возникало. Танька уверенно шагала по темной ночной палубе, ведя его за собой за руку, как ребенка. Время от времени она приостанавливалась и оборачивалась. Успев привыкнуть к темноте, Здравко теперь немного различал черты ее лица. К его облегчению, глаза у Таньки по-прежнему не светились, лишь чуточку поблескивали в звездном свете. А Танька, обернувшись, всякий раз говорила ему что-нибудь наподобие «Ступенька вниз – не споткнись» или «Тут сверху канат – не зацепись головой», и всякий раз это предупреждение очень быстро подтверждалось.

Затем пришлось подниматься по узкой и длинной лестнице. В свете фонаря – всё того же, светившего теперь прямо над головой, – ступеньки были неплохо видны, но Здравко по-прежнему крепко держался за Танькину руку. Ощущение, что он снова сделался ребенком, никак его не отпускало.

– Эй, кто там? – послышался наверху встревоженный голос. Невидимый мужчина сказал что-то еще – вроде бы по-гаэльски, но странной скороговоркой, глотая звуки, так что Здравко больше ничего не разобрал. Зато Танька, похоже, поняла – и даже обрадовалась.

– Это ты, Барах? – оживившись, воскликнула она.

– Я, беан ши, – хмуро откликнулся мужчина. – Собачью вахту вот отстаиваю – у сэра Коллена на подхвате...

Эту фразу мужчина произнес уже помедленнее, но Здравко снова почти ничего не понял.

– А сэр Коллен здесь? – спросила Танька.

– Отлучился, – буркнул мужчина в ответ. – Сейчас будет, беан ши.

Некоторое время оба – и мужчина, и Танька – молчали. Затем мужчина вновь подал голос:

– Давай руку!.. Э, а кто это с тобой?

– Это Здравко, оруженосец сэра Владимира, – быстро ответила Танька и тут же продолжила: – Послушай, а у вас тут горячая вода есть?

– Вода?.. – недоуменно переспросил мужчина. – У сэра Коллена вроде бы была... Давай лучше руку, беан ши, – а то отсюда и упасть недолго!

Неожиданно Танька дернула Здравко за руку и потянула его за собой. Не успел он опомниться, как оказался на освещенной фонарем площадке. Сразу бросилось в глаза торчавшее посреди нее огромное колесо. С удивлением Здравко заметил, что все спицы у этого колеса насквозь пронизывали обод, торча снаружи раздутыми на концах обрубками. «Зачем нужно колесо, которое не может ехать?» – с недоумением подумал он. А еще через мгновение в голову ему пришла очень неприятная догадка.

Родичи Здравко в Подгорянах молились Сварогу и почитали молот, которым он выковал первые в мире меч и плуг(1). Но тем изукрашенным узорами молотом, что держал в руках стоявший в подгорянском капище идол Сварога, на самом деле нельзя было отковать даже самой простой железной скобы – уж Здравко, сын кузнеца, понимал это прекрасно. Так, может быть, и колесо, на котором нельзя ехать, тоже сделано для поклонения какому-то богу? И Здравко, похоже, догадывался, какому именно.

– Что это такое, госпожа Танька? – взволнованным шепотом спросил он, показав на колесо рукой.

Та удивленно посмотрела на него и ответила непонятным, совершенно незнакомым словом:

– Штурвал.

Здравко глубокомысленно кивнул: выглядеть совсем уж полным невеждой ему не хотелось. Разумеется, спокойнее на душе у него при этом не стало. Но и делиться своими опасениями он тоже не посмел.

Ну а Таньке почти сразу же стало не до него. К странной досаде Здравко, теперь ее вниманием завладел другой – тот самый моряк, что помог им взобраться на площадку. А Здравко не осталось ничего, кроме как угрюмо стоять позади Таньки и вслушиваться в их разговор, едва улавливая смысл доносившихся до него гаэльских слов.

Моряк, вопреки своему мужественному голосу, оказался тщедушным парнем со впалыми щеками и редкой темной бороденкой, совершенно неказистым и даже подозрительным на вид. Но Танька почему-то ему обрадовалась – настолько, что, по-видимому, совсем позабыла, ради чего они с таким трудом добрались до этой площадки. Сейчас она что-то самозабвенно, размахивая руками, втолковывала этому парню, а тот с невеселым видом слушал ее, иногда кивая, а иногда что-то отвечая всё той же неразборчивой скороговоркой.

В какой-то момент Танька обернулась, бросила на Здравко быстрый взгляд – и тот вновь увидел алые огоньки в ее глазах. Как ни странно, теперь страшными они не показались – разве что самую малость подозрительными. «Что ж тут удивительного – она ведь колдунья», – легко успокоил себя Здравко.

Между тем моряк заметно повеселел. Теперь он даже говорить стал иначе: медленно и нараспев. Правда, речь его если и стала понятнее, то ненамного: слова вроде были и гаэльские, а складывались в какую-то сущую бессмыслицу. Снова Здравко встревожился: да уж не молитву ли Колесу произносил этот подозрительный парень? И тут же моряк, словно в подтверждение его догадки, подошел к штурвалу и ухватился за один из торчавших из обода обрубков спиц...

– А ну стой! – внезапно вырвалось у Здравко.

Моряк на миг замер, затем удивленно уставился на него – однако обрубок спицы отпустил. В тот же миг Танька обернулась.

– Здравко?!

Глаза ее ярко вспыхнули красным, так что Здравко непроизвольно отпрянул, тут же упершись в какую-то твердую преграду. Но гнева в голосе Таньки не было – лишь удивление и испуг.

Некоторое время Танька молча смотрела на Здравко. Затем она медленно покачала головой – глаза у нее при этом на мгновение погасли, но тут же засветились снова – и озадаченно произнесла – тихо, почти шепотом:

– Да что же с тобой такое?..

А Здравко и сам толком не понимал, что́ сейчас заставляло его проделывать одну нелепую выходку за другой.

– Госпожа Танька... – растерянно забормотал он, но тут же сбился с мысли и замолчал.

И, разумеется, тотчас же сотворил еще одну глупость.

– Почему у тебя глаза светятся, госпожа? – брякнул он вдруг. И, не остановившись на этом, к собственному ужасу добавил: – И почему ты так хорошо видишь в темноте?

Танька вздрогнула, словно ее хлестнули плетью. Даже в полумраке было заметно, как щеки ее потемнели от прилившей крови.

_____________

1. Существование у славян мифа о сотворении Сварогом первых меча и плуга, равно как и почитание молота как символа Сварога, является авторским допущением. Функции и атрибуты Сварога до сих пор не вполне понятны и остаются предметом дискуссий.

Глава 36. Фора!

Можно сказать, не спала в ту ночь и Акилина. Сначала она долго не могла заснуть: из головы не уходил недавний разговор с рыжим Родригу – вернее, его рассказ о любви бриттской принцессы к Олафу. Странное дело: ведь вроде бы уже стало ясно, что белокурый красавец юноша ничуть не походит на образ, рисовавшийся в ее воображении, что он невероятно скучен и даже толком не умеет поддерживать разговор с девушкой, – а все равно те слова Родригу ее сильно задели, лишив покоя. В довершение всего – а может быть, именно из-за этих душевных страданий – Акилину угораздило растревожить себе больное плечо неловким движением, и оно потом долго и противно ныло.

Задремать ей в конце концов все-таки удалось – но совсем на короткое время. Пробудилась Акилина от громких голосов, доносившихся из-за стенки. Поначалу разговор шел на чужеземном языке – то ли на бриттском, то ли на ирландском: за проведенные на корабле несколько дней она так и не научилась различать их на слух. Но люди за стенкой не только разговаривали, но и весело смеялись – а смех, как известно, перевода не требует.

Затем непонятная варварская речь неожиданно сменились привычным ей с детства языком – наречием иберийских римлян. С удивлением Акилина узнала голос домнэ Гундульфа – толедского нобиля, зачем-то решившего променять родную страну на неведомую Африку. Домнэ Гундульфу отвечали на той самой книжной латыни, которой в Порту пользовался приходской священник во время богослужений и проповедей. Такая латынь была тоже более или менее понятна – правда, Акилине всегда казалось, что ею можно говорить только о старинных временах или о чем-нибудь возвышенном, божественном. Здесь же, как ни странно, на латыни звучали поздравления – да не с каким-нибудь церковным праздником, а ни много ни мало со свадьбой!

О том, что свадьбы на кораблях бывают нечасто, Акилина вообще-то догадывалась. Порту Кале был городом приморским, портовым, так что в «Белого орла» часто захаживали моряки. Женщин среди них на ее памяти не было ни разу. Судя по всему, не было их и на кораблях – ни жен, ни служанок. Иначе с чего бы в застольных разговорах моряков, если те говорили между собой по-латыни, речь то и дело заходила об ужасном «веселом квартале», который приличные девушки вроде Акилины обходили за версту?

Впрочем, корабль, на который она нежданно-негаданно попала, был во всем необычным. Чего стоила одна только его способность передвигаться по морю без помощи парусов и весел! По сравнению с таким чудом даже присутствие на борту «Дон» семи молодых девушек и госпожи Зои не казалось чем-то особенным. К тому же девушек все на корабле, включая их самих, называли по-бриттски «кра́ход», то есть ведьмами, и Акилина смутно догадывалась, что как раз они-то своим волшебством и заставляли корабль плыть против ветра. Такое объяснение казалось ей вполне разумным – тем более что в недрах «Дон» вроде бы скрывался какой-то огромный котел, несомненно предназначенный для варки колдовских зелий. Впрочем расспрашивать об этом самих ведьм, даже приятельствующую с ней Стеллу, Акилина суеверно опасалась.

Тем любопытнее казалась затеянная на «Дон» свадьба. Невестой, по мнению Акилины, на ней могла оказаться только одна из корабельных ведьм: иначе зачем было бы справлять обряд ночью, когда всем добрым христианам полагается спать? А по меркам Порту, взять себе в жены признанную ведьму мог или отчаянный храбрец, не боящийся ни бога, ни черта, или несчастный бедолага, этой самой ведьмой околдованный.

Себя, в отличие от таинственного ведьминого жениха, Акилина храброй не считала уж точно. Наслушавшись в детстве от старшей сестры всевозможных страшных историй, она не то чтобы совсем уж боялась, но все-таки опасалась действовавших в них потусторонних созданий – речных ламий, полевых фад, лесных и горных диан – а заодно и их верных служительниц-ведьм. Как ни странно, это ничуть не мешало Акилине приятельствовать на «Дон» со Стеллой: та хоть и считалась ведьмой, но выглядела совсем безобидной. А вот компанию из пяти девушек, живших вместе в одной комнате и именовавшихся «инженерными», Акилина на всякий случай обходила стороной. Особенно подозрительной казалась ей Илет – красивая и величественная, как мраморная статуя, и такая же отрешенно-холодная.

До недавнего времени доверие Акилине внушала не только Стелла, но и Этайн: та в свое время проявила о ней неподдельную заботу. Но общаться с Этайн так же непринужденно, как со Стеллой, Акилина никогда не смела и думать. Этайн была не просто ведьмой, а бриттской принцессой, да еще и какой-то нимфой – не то дианой, не то фадой. Как полагалось общаться с нимфами, Акилина представляла себе весьма плохо, как с принцессами – и того хуже. А потому старалась лишний раз не попадаться Этайн на глаза.

Скорее всего, Акилина и впредь продолжала бы относиться к Этайн так же настороженно-уважительно. Однако недавний разговор с Родригу всё переменил, заронив ей в душу тлеющий уголек ревности. Невольно, даже не отдавая себе в том отчета, она ожидала теперь от фады-принцессы всяческих подвохов и каверз.

Нужно ли говорить, какие мысли возникли у Акилины в голове, когда из коридора внезапно донеслось пение Этайн! В песне она не поняла ни единого слова – но зато тотчас же вспомнила всё слышанное прежде о колдовском голосе горных диан. Тут-то Акилину и осенило: да ведь Олаф разговаривал с ней столь нелепо вовсе не по своей воле! А затем фантазия понесла ее в совсем причудливом направлении. Уж не принцесса ли выходит сейчас замуж – разумеется, не за кого-нибудь, а за Олафа! Обуреваемая нахлынувшими чувствами, Акилина даже не задалась вопросом, могла ли столь высокородная особа счесть того подходящим для себя мужем.

Конечно, продолжать нежиться в постели теперь уже было невозможно. Оберегая больное плечо, Акилина осторожно поднялась с кровати, на цыпочках подкралась к двери и припала к ней ухом. Затаив дыхание, она вслушивалась в доносившиеся из коридора голоса, силясь не то убедиться в правоте своей догадки, не то ее опровергнуть. Как ни странно, мыслей вмешаться в ход событий у нее даже не возникало, хотя сердце ее разрывалось от боли.

По правде сказать, толку от этого подслушивания оказалось мало. Петь Этайн уже закончила, но прежние громкие разговоры так и не возобновились. Теперь голоса явно отдалились, сделались приглушенными. К тому же до ушей Акилины в основном долетала чужеземная речь, и только домнэ Гундульф и какая-то женщина общались друг с другом на понятном языке. Акилина даже догадывалась, кто была та женщина: таким голосом – высоким, чуть холодным, с легкой хрипотцой – обладала строгая домна Зои, начальница над корабельными ведьмами. Сейчас, правда, домна Зои строгой не казалась: она была явно в приподнятом настроении и увлеченно обсуждала с домнэ Гундульфом совершенно неожиданные для дамы вещи: сначала верховых лошадей, потом охотничьих собак, а потом какие-то совсем уж непонятные вещи с незнакомыми названиями: «маттиобарбула», «фундибулюм», «венабули». Слова эти Акилине были незнакомы, но она улавливала старинные окончания, и оттого в ее воображении рисовались церковные свечи, колокола и распятия. Но вот о свадьбе ни домнэ Гундульф, ни домна Зои не вспомнили ни разу – и уж тем более не назвали по имени ни жениха, ни невесту.

Затем из-за двери донесся звук шагов. Шаги стали удаляться, а голоса – затихать, пока не сделались совсем неразборчивы. Акилина досадливо закусила губу: похоже, все ее надежды выяснить подробности о свадьбе оказались напрасны. С сожалением она оторвала ухо от двери, затем сделала шаг назад... И вдруг замерла.

В коридоре снова послышались шаги. Теперь они уже не удалялись, а, наоборот, приближались. Вскоре зазвучали мужские голоса. Неожиданно сердце у Акилины затрепетало: оба голоса оказались очень знакомыми! Один из них определенно принадлежал маэстри Каю, а другой... Вне всякого сомнения, с почтенным лекарем неспешную беседу вел никто иной, как Олаф!

Воспрянув, Акилина вновь припала к двери. И вновь раздосадованно закусила губу: Олаф и маэстри Кай говорили на ужасном языке островитян, в котором невозможно было разобрать ни единого слова. Ну вот зачем они так усложняют себе жизнь, думала она, – и вообще, зачем люди напридумывали кучу разных языков, если уже есть такая простая и понятная латынь!

Голоса становились всё громче, они явно приближались. После одной из фраз маэстри Кая Олаф вдруг весело рассмеялся. Причину этого смеха Акилина, разумеется, не поняла, но почему-то забеспокоилась. А потом ее сознанием овладела ужасная, гнетущая догадка: да уж не над нею ли сейчас потешаются! В воображении вдруг отчетливо нарисовалось, как Олаф идет коридору, поддерживая под руку довольно ухмыляющуюся Этайн, как маэстри Кай произносит какую-то полуприличную свадебную шутку, не забыв упомянуть в ней про Акилинины страдания, как Олаф беззаботно хохочет в ответ.

Неожиданно Акилина спохватилась. Так, а почему, собственно говоря, над шуткой смеется один лишь Олаф, почему Этайн при этом молчит? И вообще, почему сейчас в коридоре разговаривают только мужчины? Сердце у нее радостно забилось: может, никакой Этайн рядом с Олафом и нет, может, ни на ком он и не женится?

Между тем голоса стали стихать: судя по всему, разговаривавшие прошли мимо ее комнаты и теперь удалялись. Акилина обреченно вздохнула. Никакого способа прояснить ситуацию у нее, похоже, не было. Выглянуть в коридор она не осмеливалась: предстать перед мужчинами в одной нижней рубашке казалось ей чем-то невообразимо неприличным. Оставалось лишь одно: продолжать тихо стоять под дверью, внимательно слушать и надеяться на везение.

От печальных размышлений Акилину отвлек послышавшийся за спиной странный цокающий звук. С недоумением она обернулась. И ахнула. Прямо посреди каюты, трогательно сложив перед собой передние лапки и задрав острую усатую мордочку, сидела и смотрела на нее темными печальными глазами большая буровато-серая крыса. Не просто большая – огромная!

Вообще-то с крысами Акилине дело иметь доводилось. В «Белом орле» эти нахальные твари водились во множестве. Крысы прочно обосновались в кладовых и на кухне, постоянно воровали овес в конюшне, а иногда заявлялись даже в комнаты к постояльцам, вызывая ужас у женщин и справедливый гнев у мужчин. В рассказах Альбины и братьев они представали и вовсе жуткими созданиями: их несметные полчища, управляемые многоногими и многоголовыми королями1, вторгались в дома, а потом заполоняли собой кровати и колыбели, заживо обгладывая беспомощных стариков и младенцев. Насколько правдивы были эти рассказы, Акилина не знала, однако отец не только не опровергал их, но и сам постоянно воевал с нечестивым крысиным племенем. Он пытался извести крыс то отравой, то молитвами, то колдовскими обрядами, нанимал знахарей и монахов, даже приносил домой кошек и ручных хорьков – увы, всё было тщетно. Акилина в этих войнах не участвовала, однако, с малолетства помогая отцу по хозяйству, сталкивалась с крысами регулярно. Видывала она и гнезда с крошечными новорожденными крысятами, и юных робких зверьков, и здоровенных матерых тварей.

Именно поэтому, увидев в каюте непрошеную гостью, Акилина поначалу скорее удивилась, чем испугалась – даже несмотря на то, что эта крыса чем-то неуловимо отличалась от привычных2. Впрочем, всматриваться в крысиные стати она особо и не собиралась.

– Фора! – приказала Акилина. – Прочь! – и с силой топнула ногой, как она привыкла поступать в подобных случаях в кладовой или на кухне.

В ответ крыса угрожающе зашипела. Странно короткоухая, непривычно короткохвостая и при этом невероятно крупная, она, вопреки всем ожиданиям, явно не собиралась ни бежать, ни прятаться.

Акилина растерялась: с подобной наглостью она прежде не сталкивалась никогда.

– Фора... – неуверенно повторила она. Топать ногой ей даже не пришло в голову.

Крыса снова издала шипящий звук, а потом еще и стрекотнула зубами. С места она по-прежнему не сдвинулась, но немного распрямила спину и оттого сделалась еще выше, еще крупнее.

Сердце у Акилины замерло. Не спуская с крысы взгляд, она сделала шаг назад, рука ее сама собой нащупала дверную ручку.

Крыса опустилась на четыре лапы, сгорбилась. Ее длинные топорщащиеся усы угрожающие зашевелились.

И тут Акилина не выдержала. Взвизгнув, она распахнула дверь и вылетела из каюты.

Первое, что она увидела в коридоре, были два силуэта в небольшом отдалении. Разумеется, оба мужские. Никакой Этайн с ними не оказалось!

А в следующий миг мужчины бросились к Акилине.

Первым подбежал к ней Олаф.

– Что стряслось?

– Там... Там крыса... – пролепетала Акилина, дрожащей рукой указывая на дверь. – Огромная!

Олаф быстро кивнул.

– Сейчас разберемся!

Тут подоспел уже и маэстри Кай.

– Крыса? – поморщился он. – Вот же дрянь... Ну полно, голубушка, – сейчас всё уладим... Вот сколько я говорил Эвину, чтобы следил за трюмами!

Между тем Олаф решительно шагнул в каюту. Непроизвольно Акилина ойкнула и вцепилась маэстри Каю в рукав. Маэстри Кай повернулся к ней, ободряюще улыбнулся. Несмело улыбнувшись в ответ, Акилина замерла в тревожном ожидании.

Ждать пришлось недолго. Внезапно из каюты донеслись шум и топот. Затем послышался приглушенный стук, словно на пол упало что-то большое и мягкое. В следующий миг из чуть приоткрытой двери в коридор выкатился большой рыжевато-серый комок, тотчас же вытянувшийся и обернувшийся хорошо знакомой огромной крысой. Не успела Акилина опомниться, как крыса сгорбилась, и приподняв покрытый щетинистой шерстью зад, галопом понеслась в сторону лестницы.

А еще через мгновение в каюте раздался странный звук, больше похожий на кашель или харканье, чем на членораздельную речь:

– Ка́хи хух!

– Что это было, маэстри Кай? – запинаясь, прошептала Акилина.

– Ругательство, – коротко ответил тот.

На несколько мгновений в коридоре наступила тишина. Затем дверь широко открылась. На пороге появился Олаф – взлохмаченный, покрытый пылью и пухом.

– Сбежала, – удрученно произнес он и чихнул.

– Бог с ней, – откликнулся маэстри Кай и добавил что-то еще на своем языке.

И тут Олаф неожиданно переменился в лице.

– Мэтр Кай! – воскликнул он возмущенно. Щеки его вдруг сделались густо-пунцовыми, оттенив благородный светлый цвет бороды.

Акилина удивленно приоткрыла рот. Таким странным она Олафа еще не видела.

А тот вдруг заговорил – бурно, возбужденно, то и дело взмахивая рукой, – и, разумеется, снова на чужеземном языке.

– Что он говорит? – тихо спросила Акилина маэстри Кая. Перебивать Олафа она не решилась.

Однако Олаф, судя по всему, ее все-таки услышал – и тут же оборвал свою пламенную речь.

– Прости, домина... – смущенно пробормотал он, перейдя на латынь. – Просто... Ну, в общем, это животное – большая редкость. Его никак нельзя было упустить!

Тут рот у Акилины открылся еще шире.

– Животное? – изумленно переспросила она, совсем позабыв о недавнем страхе. – Да это же просто крыса!

– Ну да. – Олаф энергично кивнул. – Крыса. Но не такая, как наши. Ты заметила, какой у нее хвост?

Акилина неуверенно кивнула в ответ. Крысиных хвостов она за свою жизнь насмотрелась. Не то чтобы их специально изучала – но как они выглядят, более или менее помнила. У этой крысы хвост был примерно такой же – тоненький, лысый, разве что чуть короче обычного.

– Вот, – продолжил Олаф. – Крыса большая, а хвост короткий. Таких в прошлом году привозили из Египта. Наш мэтр Гвинвор говорит, что это особый вид – представляешь себе! Да каждый такой зверек – на вес золота!

Вздохнув, он махнул рукой и с сожалением договорил:

– А я ее упустил!

И тут в воображении Акилины нарисовалась совершенно дикая картина: голубоглазый, утонченного облика красавец Олаф, как хорек-крысолов, гоняется по кораблю за омерзительной серой тварью, потом наконец хватает ее – не зубами, конечно, а руками, но все равно...

Акилина моргнула. Не помогло: видение продолжило стоять перед ее глазами.

– Ты... – с трудом вымолвила она. – Ты мог бы взять ее в руки?

Олаф недоуменно пожал плечами, затем кивнул.

– Конечно. А что тут такого?

Сначала Акилина даже решила, что неправильно поняла старинную латынь, на которой прозвучал ответ. Но Олаф на сказанном не остановился.

– Вообще-то ты, домина Аквилина, права, – невозмутимо продолжил он. – Живых крыс и правда лучше руками не хватать. Помню, однажды на летней практике я вздумал...

– Не надо, пожалуйста! – жалобным голосом взмолилась Акилина.

Олаф удивленно посмотрел на нее, однако рассказ все-таки оборвал.

– Ладно, не буду, – покорно кивнул он. В голосе Олафа прозвучали такие досада и разочарование, что Акилине сделалось совсем неловко. Вздохнув, она смущенно спрятала глаза.

И тут Олаф добил ее окончательно.

– Извини, домина Аквилина, – вдруг заявил он. – Видимо, я слишком огорчился из-за удравшей крысы. К тому же ты немножко похожа на мою невесту – вот я, наверное, и забылся.

На миг Акилина остолбенела. «Но я же совсем не похожа на домну Этайн!» – молнией промелькнуло в ее голове – а следом пришла другая, куда более разумная мысль: «Да при чем тут домна Этайн? Что я вообще знаю об Олафе, о его жизни?!»

Разумеется, с собой она справилась, нахлынувших чувств наружу не выпустила.

– Что ты, домнэ Олаф, всё хорошо, всё в порядке... – через силу вымолвила она, не поднимая глаз, – а те уже вовсю наполнялись слезами.

– Что случилось, голубушка? – раздался вдруг над ее головой встревоженный голос маэстри Кая.

– Всё хорошо, почтенный маэстри Кай... – чувствуя, как слабеет ее голос, пробормотала Акилина. – Простите, что я вас всех всполошила...

И она стремглав бросилась к себе в каюту.

* * *

– Что это с ней? – недоуменно спросил Олаф у мэтра Кая. – Чем я ее обидел? Ну, в конце концов, что она, крыс не видела?

Тот укоризненно посмотрел на него, вздохнул:

– Эх, молодой человек... – но так ничего и не объяснил.

На поиски беглой крысы Олаф так и не отправился. Загадочное поведение Аквилины выбило его из колеи, заодно лишив исследовательского азарта. «Я же, в конце концов, не зоолог, а ботаник, – утешал он себя. – Да и вообще, ловить грызунов голыми руками – это и правда не дело». Получалось, впрочем, не очень убедительно.

Заходить в каюту к Аквилине он не стал и пытаться. Опыт общения с сестрами подсказывал: ничего хорошего из этого не вышло бы. Но и объяснения случившемуся Олаф тоже не находил.

В конце концов он пожелал доброй ночи мэтру Каю и отправился вниз, в свой кубрик. Добравшись до койки, Олаф на ощупь, не зажигая света, разделся, а затем с тяжелым сердцем забрался под одеяло и с усилием закрыл глаза.

Заснуть ему так и не удалось.

* * *

На этот раз Акилина все-таки не расплакалась. Видимо, тот разговор с Родригу не прошел для нее даром: в чем-то подготовил к случившемуся теперь. «Значит, у него есть невеста... – хмуро размышляла она, сидя на смятой постели. – Ну и что? Мне-то какое до этого дело?». Ложиться она уже не осмеливалась. Теперь в этой каюте, и без того непривычной после лазарета, ей везде, даже под одеялом, чудились крысы. Впрочем, сна у нее все равно уже не было ни в одном глазу.

Некоторое время Акилина неподвижно сидела на краешке кровати, ощущая в сердце черную пустоту. Невольно она вслушивалась в долетавшие в каюту звуки. Сначала те казались хорошо знакомыми и совсем не страшными. Акилина отчетливо различала скрип мачт, размеренные приглушенные шаги и тихие, неразборчивые людские голоса. Потом, однако, ей стали чудиться подозрительные шорохи прямо в каюте, а под конец она уловила под кроватью осторожное цоканье коготков.

Было ли это цоканье на самом деле или всего лишь померещилось, Акилина так и не узнала. Однако оно оказалось последней каплей. Сердечная боль, гнетущее чувство одиночества, тоска по дому, отвращение к мерзким серым тварям – всё это сложилось вместе, и сил оставаться наедине с собой просто не осталось.

С неожиданным проворством Акилина вскочила с постели. Неловко помогая себе одной рукой, она с горем пополам влезла в верхнее платье, а затем привычно набросила на голову накидку и выскользнула за дверь.

_______________

1 Крысиными королями принять называть группы крыс, соединенных друг с другом спутавшимися хвостами. Такие группы (чаще всего образованные черными крысами – Rattus rattus) время от времени обнаруживаются в укромных местах, обычно уже мертвыми. В старину подобные находки служили источниками разнообразных сказок и суеверий.

2 Судя по всему, Акилине на борту «Дон» повстречалась серая крыса, или пасюк (Rattus norvegicus), как раз в VII веке завезенная арабами из Индии на Ближний Восток. В Европе в те времена встречались только черные крысы, которые мельче пасюков и не столь агрессивны.

Глава 37. Страдания Серен

Серен в эту ночь тоже не спала. У нее и день-то выдался непростым, а уж вечер и вовсе прошел в суматохе. Стоило ей проститься с Танни и вернуться в каюту, как всё пошло наперекосяк.

Для начала она пропустила обед. После исчезновения Родри кусок все равно не лез ей в горло, к тому же даже на другом конце корабля чувствовался доносившийся с камбуза запах ненавистной квашеной капусты. Но никто – ни Олаф, ни Аквилина, ни подружки из «инженерной» каюты – похоже, не заметил ее отсутствия в пассажирском салоне, не спохватился, не прибежал за ней. Это оказалось так обидно!

Зато потом, когда обеденное время давно уже закончилось, к ней явилась та, кого она уж точно не ждала, – Илет, предводительница «инженерных девушек». То есть вообще-то пришла она вовсе не к Серен: ей зачем-то понадобилась Танни. Вот только Танни, похоже, так и застряла на сторожевой яхте – и, между прочим, позабыла свое обещание разузнать у капитана про Родри!

Прежде, пожалуй, Серен не преминула бы поделиться своими обидами не то что с Илет – с первым попавшимся моряком. Сейчас, однако, сдержалась.

– Танни к брату уплыла, – стараясь ничем не выдать своего раздражения, сообщила она и пояснила: – Он на яхте сейчас, совсем неподалеку.

– Так они ведь вернулись, – удивленно откликнулась Илет. – Давно уже.

Серен хлопнула глазами. Протянула ошарашенно:

– Ка-а-ак?..

– Я тоже думала, что леди Этайн здесь. – Илет равнодушно пожала плечами. – Вещи же собирать пора.

Тут Серен и вовсе оторопела.

– Как это – собирать?.. А как же Карфаген – он ведь еще нескоро...

– Нас на яхте довезут, – холодно откликнулась Илет. – А «Дон» возвращается на Придайн.

– Возвращается? – Серен удивленно вскинула брови. – Но зачем?..

– Не знаю. – Илет снова пожала плечами. – У госпожи Зои спрашивай.

На том разговор и закончился. Илет явно спешила, а удерживать ее Серен не хотела: боялась сказать что-нибудь лишнее. И когда за Илет закрылась дверь, Серен облегченно вздохнула. И попыталась вернуться к прежнему времяпрепровождению – прокручиванию в голове старых и новых обид.

Первым делом Серен аккуратно присела на свою уютную кровать – плюхаться на нее с размаху после коварной койки Олафа она не рискнула. Затем забралась на нее с ногами. Даже успела взять в руки пяльцы и иголку. Но мирно полежать уже не получилось.

Довольно быстро Серен осознала услышанное от Илет. Тут же посмотрела на свой дорожный сундук – на неплотно закрытую крышку, на торчащий из-под нее порванный рукав нижней рубашки. И неожиданно резво вскочила на ноги.

Первым делом она быстро затолкала свисавший из сундука рукав под крышку. Потом безуспешно попыталась плотно закрыть сундук. А потом, опустившись на колени, заглянула под свою кровать. И жалобно охнула.

До сих пор Серен полагала, что вещей у нее взято в дорогу не так уж и много и что никаких неприятностей из-за них не возникнет. Как оказалось, сильно заблуждалась.

Виновата в случившемся была, конечно же, она сама. И «инженерные девушки», включая величественную Илет, и даже самая настоящая сида Танни во время плавания не гнушались стиркой – да еще и стирали самостоятельно, морякам свою одежду не доверяли. А Серен, дочь королевского чиновника, к столь неприятной работе была не приучена. Вот и нашла она себе хорошую отговорку: от морской воды ее платья якобы портились, а пресную, разумеется, следовало экономить. А в результате – накопила за время путешествия целый ворох несвежей, нестираной одежды, доверху набив ею дорожный сундук.

Вообще-то Серен надеялась свою одежду когда-нибудь выстирать, но все время откладывала это неприятное занятие на потом. Теперь же вдруг выяснилось, что для этого «потом» времени, похоже, не осталось. А складывать оставшееся чистое белье в сундук с грязной одеждой она была все-таки не готова.

Но и это было еще не всё! Пересчитав извлеченные из-под кровати последние неношеные вещи – два платья и две нижние рубашки, – Серен ужаснулась. Мало того, что дорожный сундук у нее доверху был забит грязным бельем, так еще и чистая одежда почти закончилась! А в том, что стирку удастся устроить на «Махе», у нее сразу же возникли сильные сомнения: очень уж тесной выглядела сторожевая яхта. Говорили же про фризских и гаэльских моряков, ходивших на маленьких суденышках, будто бы те в походах и сами не мылись, и одежду свою не стирали!

«Придется стирать прямо сейчас, – мрачно подумала Серен. – Стирать и плакать. Буду точь-в-точь как гаэльская банши!»

С такими невеселыми мыслями она поднялась с колен и шагнула к сундуку. Постояла над ним, повздыхала. И наконец решительно извлекла из него целую охапку разноцветных платьев – скомканных, кое-где покрытых грязными разводами и неприятно пахнущих. «Неужели Танни видела и терпела этот кошмар?» – мелькнула в ее голове ужасная, вгоняющая в краску догадка. Вдруг отчаянно захотелось выбросить весь этот ворох за борт – с глаз подальше. Вот только где потом было бы взять другую одежду? Разыскивать в Карфагене портного, тратить на него родительские деньги?.. Почтенный Инир ап Гармон деньгами дочь не побаловал: выдал ей крошечный мешочек серебряных монет и чуть больший медных – только на самое необходимое.

Так что выбора у Серен не было. Прижимая к себе обеими руками ворох грязных платьев, она с горем пополам управилась с дверью и, воровато оглядываясь, выбралась в коридор. Мысленно она отчаянно взывала сейчас к Гвен Талгартской – матушка Серен, будучи родом из Брихейниога, советовала молиться этой святой в трудных обстоятельствах, – чтобы та помогла ей добраться до душа, избежав посторонних глаз.

Увы, святая Гвен Талгартская явно была занята какими-то другими, более важными, делами. Не прошла Серен и пяти шагов, как одна из дверей вдруг распахнулась. Чудом остановившись в последний миг, Серен испуганно замерла в полушаге от девушки, укутанной в хорошо знакомую темную накидку.

– Домина Аквилина?.. – пролепетала она. – Что ты здесь делаешь?

– Так я сюда переселилась, домна Стелла, – почему-то смутившись, ответила та. – В лазарете теперь домнэ Вольдемару живет, ну а я...

От чего именно смутилась Аквилина, Серен догадалась уже через мгновение – и ей тут же очень захотелось провалиться сквозь пол – даже не на нижнюю палубу, а прямо на дно морское.

Разумеется, никуда Серен не провалилась. Вместо этого она покраснела, невнятно пробормотала:

– А я вот... – и, жалобно посмотрев на собеседницу, замолчала. Никакого пристойного объяснения своему странному занятию на ум ей не пришло.

– Я бы с удовольствием тебе помогла, домна Стелла, – вдруг сказала Аквилина – Но мне никак – ты же знаешь... – и она потрогала здоровой рукой повязку.

– Да я справлюсь. – Серен вымученно улыбнулась. Затем, спохватившись, торопливо добавила: – Спасибо!

Аквилина удивленно посмотрела на нее.

– Да за что, домна Стелла?

Серен пожала плечами. Она и сама не знала ответа.

– Давай я тебе хотя бы дверь открою, – вдруг предложила Аквилина.

Поколебавшись, Серен кивнула. Она и в самом деле боялась, что, открывая дверь, рассыплет свою ношу и надолго задержится в коридоре.

Так они и дошли до душевой – впереди Аквилина, за ней Серен. Аквилина, как и обещала, открыла для Серен дверь, даже помогла протолкнуть в узкий проем огромный ком одежды – как уж смогла одной рукой. Но и потом она не ушла, так и осталась стоять рядом. По правде сказать, Серен этому даже обрадовалась: оказаться наедине с кучей грязных платьев и рубашек ей было страшновато.

Увидев рассыпавшуюся по полу одежду, Аквилина хмуро покачала головой.

– Ох, не стирала бы ты это всё, домна Стелла, – сказала она. – Может ведь не высохнуть. Времени-то будет немного – только до завтрашнего обеда.

– До обеда?.. – обескураженно переспросила Серен. – Уже так скоро?!

– Ну да, – грустно кивнула Аквилина. – А ты разве не знаешь?

Серен покачала головой:

– Я не слышала.

Аквилина удивленно посмотрела на нее, задумалась.

– А, так тебя же на обеде не было, – догадалась она наконец. – А там домнэ Гарван говорил, что вас завтра накормят и сразу же отвезут в город.

– В город... – задумчиво повторила Серен и вдруг спохватилось: – Почему в город?

– Ну да, в город, – подтвердила Аквилина. – А вечером вас оттуда заберут на маленький кораблик.

– А ты? – удивленно, даже испуганно спросила Серен. До сих пор она как-то не задумывалась о неизбежном скором расставании со многими из своих новых знакомых.

– А что я? – Пожав здоровым плечом, Акилина тихо вздохнула. – Я домой вернусь – вот и всё...

Серен растерянно посмотрела на нее.

– Домой? Но там же...

– Ну... – Аквилина опустила голову, быстрым движением поправила сползшую со лба накидку. – Если батюшка обратно примет.

– А если с нами?.. – начала было Серен, но осеклась.

– Мне все равно сейчас без маэстри Кая никак. – Аквилина покачала головой, затем дотронулась до больного плеча. – Да и вообще... Знаешь, как у нас говорят: «Безумие лечить то, что не лечится».

Тут Серен испуганно махнула рукой. Ахнула:

– Ты что! Это же всего лишь ключица!

– Да я не о том, – Аквилина грустно улыбнулась. – Плечо-то заживет, конечно...

Серен уставилась на нее, озадаченно сдвинула брови. Теперь она совсем ничего не понимала. «А как же Олаф?» – завертелось у нее на языке. Внезапно она о чем-то смутно догадалась – и испуганно прикусила язык.

– Ты вот что, домна Стелла... – вдруг сказала Аквилина. – Выбери пару нижних платьев потоньше – а остальное уж не трогай. Все равно не высохнут – не успеют.

Опомнившись, Серен торопливо кивнула. Затем, присев на корточки, она углубилась в разбросанную по полу кучу разноцветного тряпья. Бог весть сколько времени она перебирала ее: брала в руки очередную рубашку, брезгливо вертела ее в руках, бросала обратно, переходила к следующей, затем возвращалась к предыдущей – и всё колебалась, всё раздумывала...

А когда наконец обернулась, Аквилины рядом с ней уже не было.

* * *

Одну рубашку Серен все-таки выстирала. Дело это оказалось даже более трудным, чем она ожидала: стирать пришлось мало того что без щелока, так еще и в соленой морской воде. В довершение всего ее еще и угораздило содрать себе до ссадин кожу на пальцах. С горем пополам отжав злополучную рубашку, Серен перебросила ее через руку и поспешила обратно в свою каюту.

Примерно на полдороге она спохватилась: вроде же после стирки вещи полагалось полоскать! Тут же остановившись, Серен в ужасе обернулась. С отвращением она посмотрела на старательно прикрытую дверь душевой, а затем брезгливо сморщила нос – и, махнув рукой, продолжила путь. А об оставшейся на полу куче нестираной одежды и думать забыла.

Впрочем, о забытых вещах ей вскоре напомнили. Едва Серен распялила мокрую рубашку на спинке стула, как в дверь каюты громко постучали.

Приоткрыв дверь, Серен с ужасом увидела за нею Брид. Та двумя пальцами держала в вытянутой руке хорошо знакомую некогда белую, а теперь желтовато-серую нижнюю сорочку.

– Твое?

Серен глянула на сорочку, затем перевела взгляд на лицо Брид, увидела ехидную ухмылку...

– Моё, – с трудом вымолвила она.

– Забери свое добро из душевой, – распорядилась Брид. – Мне помыться надо.

Голос у нее был очень недовольный – пожалуй, даже не на шутку рассерженный.

Серен, и без того чувствовавшая себя весьма неуютно, совсем сникла. В памяти у нее тотчас же всплыли недавние слухи о том, что Брид вызывала моряка-улада на поединок, что грозила ему ножом. Затем в ее воображении нарисовалась скомканная грязная сорочка, летящая ей прямо ей в лицо...

– Ну забирай же, – напомнила о себе Брид.

Нет, она и не подумала ничего швырять – просто протянула Серен сорочку. Да и никакой ухмылки на ее лице больше не было.

Облегченно вздохнув, Серен осторожно приняла злополучную одежку – и вдруг заметила блеснувшее у Брид на пальце серебристое колечко. Вроде бы ничего похожего прежде та не носила.

– Так ты... Не сердишься? – пробормотала Серен, с удивлением замечая в себе совсем некстати просыпающееся любопытство.

– Чуть-чуть, – хмыкнула Брид.

И тогда Серен все-таки не утерпела – показала на колечко и спросила:

– Откуда это у тебя?

В ответ Брид загадочно улыбнулась.

– Угадай!

Серен пожала плечами. Голова у нее не работала сейчас напрочь.

– А это мне сегодня Барах подарил, – гордо сообщила Брид. – Серебряное.

Сорочка выпала у Серен из рук.

– Серебряное кольцо... – пробормотала она. – Так это же... Это же помолвочное!

– Ну да, – пожала плечами Брид. – Он сразу после похода к моим родителям поедет – свататься.

– А ты?..

– А я, как видишь, согласилась, – ответила Брид. – Он хоть и улад, а смелый и добрый. С таким не пропадешь.

* * *

Сколь бы миролюбиво ни была настроена Брид, приводить в порядок душевую Серен все-таки пришлось в одиночку. То ли ее чересчур сильно впечатлила новость о Брид и Барахе, то ли выбил из колеи вид рассыпанных по мокрому полу мятых платьев, но уборка стоила ей больших усилий. И если от каюты до душевой Серен дотащила всю одежду за один раз, то теперь она пробежалась трижды, да еще и по дороге несколько раз уронила свою позорную ношу. А зловредная Брид всё это время стояла в коридоре и с любопытством наблюдала за ее метаниями, – спасибо хоть не смеялась! Серен, ловя на себе ее взгляд, отчаянно злилась, но помалкивала.

Разумеется, в конце концов мучения Серен закончились. Из последних сил упихнув последнюю рубашку в сундук, она устало плюхнулась на кровать и облегченно вздохнула.

И тут в дверь каюты постучали.

Жалобно простонав, Серен поднялась с кровати. По-старушечьи шаркая ногами, доплелась до двери. Буркнула недовольно:

– Ну кто там еще?

– Это я, – послышался снаружи голос Брид. – Пустишь в гости?

Серен удивленно хмыкнула. Но дверь открыла.

– Можно с тобой поговорить, милая Серен? – с порога спросила Брид. Щеки ее внезапно сделались ярко-алыми.

Серен немного помялась, потом все-таки кивнула. «Когда мне была нужна помощь – надо мной смеялась, а как что-то понадобилось – сразу “милая”», – мрачно подумала она, но промолчала.

Перед тем как войти, Брид обернулась и оглядела с обеих сторон коридор. А войдя – аккуратно прикрыла за собой дверь. Затем она обвела каюту взглядом и, показав на пустую кровать Танни, шепотом спросила:

– Я тут присяду, ладно?

– Ты что! Лучше на стул! – испуганно мотнула головой Серен. Потом поспешно добавила: – Hу или ко мне на кровать, если хочешь.

Торопливо кивнув, Брид плюхнулась на ее кровать.

– Можешь посидеть со мной, милая Серен?

Выглядела Брид сейчас очень странно. Вся ее недавняя надменность словно испарилась, уступив место растерянности и испугу.

Опасливо посмотрев на Брид, Серен осторожно присела на краешек кровати. Та немедленно придвинулась к ней вплотную.

– Я к тебе с просьбочкой, миленькая, – зашептала она, наклонясь к самому уху. – Ты, это самое... Не говори, в общем, никому обо мне и о Моби... ну о Барахе, ладно?.. А то подруги меня теперь засмеют!

Не удержавшись, Серен тихонько хихикнула. Затем пожала плечами:

– Была мне нужда рассказывать!

– Не расскажешь? – тут же оживилась Брид. – Точно?

И вдруг, грозно зыркнув на нее темно-карими с зеленоватым ободком глазами, потребовала:

– Поклянись!

Серен снова с опаской посмотрела на Брид, потом незаметно потрогала ее пояс. Ножа вроде бы не обнаружила. Однако искушать судьбу не рискнула.

– Ну клянусь, – кивнула она.

Брид облегченно вздохнула. А затем своим обычным голосом произнесла:

– Зато я тебе кое-что о Родри расскажу!

Серен уставилась на нее, приоткрыла рот. Потом вдруг схватила за руку.

– Ну же!

Брид отдернула руку, испуганно отодвинулась.

– С ума сошла?

– Ага, – покорно кивнула Серен.

– Обожди. – Брид с опаской потрогала свое запястье, покачала головой. – Дай соберусь.

– Ну же, миленькая... – простонала Серен.

Пожав плечами, Брид вздохнула.

– Так вот, – начала она. – Его на берег высадили. Мне Моби говорил, это сам сэр Эвин распорядился. Рыжий... ну то есть Родри твой... – он никуда отсюда и не хотел, да только его никто не спрашивал...

Не дослушав, Серен вскочила с кровати. Шагнула к двери.

– Хочу посмотреть, – выдохнула она. Пояснила: – Ну на берег.

Брид хмуро посмотрела на нее, пожала плечами. Затем печально вздохнула:

– Ты правда сошла с ума. Там темно уже.

* * *

Брид, конечно же, оказалась права: на палубе Серен встретила звездная ночь. Было безветренно и душно, словно она вовсе и не покидала помещения. На миг Серен даже почудилось, что она вновь, как когда-то на первом курсе, оказалась в большом зале университетского планетария. В голову вдруг пришла странная мысль: тогда, на студенческой экскурсии, ей увиделось звездное небо на потолке – а теперь вот настоящий небосвод кажется куполом огромного здания. В довершение всего, подсвеченная фонарем толстая корабельная мачта казалась сейчас исполинской, величественной колонной, уходившей в самое небо, подпиравшей его, не давая обрушиться.

Пораженная открывшейся картиной, Серен задрала голову и завороженно устремила взгляд сначала на тоненький серп луны, затем на светившую неподалеку от него крупную лучистую звезду – похоже, это был Регул, самая яркая звезда в созвездии Льва, – а затем на обнаружившуюся рядом с Регулом красноватую точечку Марса. Как ни странно, из краткого университетского курса астрономии Серен помнила очень многое: к этому ведь обязывало ее имя!

Не отрывая глаз от небосвода и позабыв обо всем остальном, Серен медленно двинулась по палубе. Так, шаг за шагом, она всё больше удалялась от двери, – пока наконец не налетела на подвернувшийся под ноги канат.

На ногах она устояла, но испугалась изрядно. А если бы это оказался не канат, разложенный посреди палубы, а заборчик, тянувшийся по ее краю? Фальшборт казался Серен низковатым даже для ее невеликого роста – и это было так опасно! Вот упала бы она сейчас в море – никто бы ее, бедняжку, наверное, и не нашел...

Бог весть сколько времени Серен простояла в смятении чувств – тяжело дыша, с бешено колотящимся в груди сердцем. Но едва лишь немного успокоилась – сразу же принялась разыскивать глазами берег. Надо же было все-таки исполнить то, ради чего она решилась выбраться на палубу!

Увы, здесь ее ждала полная неудача. В какой стороне должен был найтись берег, Серен вроде бы понимала, но разглядеть смогла лишь темную бесформенную массу, закрывавшую собой звезды. С равным успехом это могла быть и земля, и повисшая у горизонта туча.

Разочарованно вздохнув, Серен обернулась – и вдруг обмерла. Две зловещие зыбкие тени крадучись пересекли палубу и скрылись за колонной мачты. Затем до ее слуха долетели тихие голоса – мужской и женский. Совсем было всполошившаяся Серен облегченно перевела дух: выходит, никакие это были не призраки и не злодеи, а просто влюбленная парочка!

Неожиданно Серен снова напряглась: женский голос показался ей подозрительно знакомым. Мелькнувшую было догадку она тут же отбросила: уж строгая госпожа Зои никак не стала бы бегать по ночам на свидания! Тогда, значит, кто-нибудь из «инженерных девушек» – но вот кто именно? А второй кто, интересно? Неужели это простой моряк или какой-нибудь сухарь-офицер вроде сэра Эвина?!

Увы, загадочная парочка явно не собиралась дожидаться, пока ее опознают. Голоса быстро удалялись, становились все тише и тише – и наконец смолкли совсем. Тайна так и осталась неразгаданной.

Некоторое время Серен неподвижно стояла, напряженно вслушивалась в ночную тишину и с досадой кусала губы. Загадка не отпускала ее, не давала покоя – но при этом и не думала приближаться к решению. Не было слышно не то что людских голосов – даже плеска волн, и только откуда-то сверху время от времени доносился тихий протяжный скрип то ли каната, то ли деревянной перекладины мачты.

Наконец, так и не услышав ничего интересного, Серен решилась. Раздосадованно фыркнув, она сделала крохотный шажок в сторону черной, чуть поблескивавшей в свете фонаря трубы: вроде бы примерно туда направлялась ускользнувшая от нее пара. За первым шагом последовал второй, за вторым третий... Погруженная в размышления о таинственных влюбленных, Серен даже не заметила, как миновала не только трубу, но и находившуюся за ней мачту, медленно, но верно продвигаясь к носу корабля.

Совсем уж далеко от юта отойти она все-таки не успела. То ли свет фонаря был слишком слаб, то ли его заслонила собой мачта, но в какой-то момент сделалось совсем темно, так что невольно пришлось остановиться. И тогда Серен наконец опомнилась.

Вокруг было не только темно, но и совершенно тихо. Вдруг сделалось не по себе – и уже совсем не так, как после спотыкания о канат. Тогда Серен испугалась вполне понятной опасности – падения в море. Теперь же на нее навалился безотчетный страх перед неведомым – и, пожалуй, это было куда хуже.

Неожиданно вновь раздался протяжный скрип – теперь уже у Серен за спиной, но по-прежнему на большой высоте. Конечно же, источником его могли быть только корабельные снасти – рассудком Серен это понимала. Но здесь, во мраке ночи, уже знакомый звук воспринимался совсем иначе, чем при свете фонаря. Сейчас он казался жалобным, тоскливым и в то же время зловещим, словно какое-то исполинское живое существо жаловалось сейчас ночному морю на несчастную судьбу и в то же время грозилось жестоко отомстить обидчику.

Испуганно охнув, Серен повернулась на звук. Сразу же поискала глазами фонарь – но не увидела. Зато внезапно заметила расплывчатое светлое пятно, медленно вплывавшее в проход между фальшбортом и надстройкой – как раз по ее следам.

– Ой! – громко вырвалось у нее.

– Это ты, Серен? – откликнулось пятно голосом Брид.

– Я, я! – не помня себя от радости, закричала Серен. – Забери меня отсюда, пожалуйста!

* * *

– Ну куда тебя понесло среди ночи? – накинулась на Серен Брид, едва они вновь очутились в коридоре. – Вот правда сумасшедшая! А если бы ты на какого-нибудь пьяного моряка наткнулась – одна-одинешенька, да еще и без оружия?!

Серен хлопнула глазами, потом испуганно пробормотала:

– Да разве они такие?.. Это же военные моряки, не разбойники...

Брид загадочно посмотрела на нее, затем ухмыльнулась:

– Нет, ну вот правда! Словно из монастыря какого-то явилась – одни святые у нее кругом!

– Я не думала так, что ты... – Серен торопливо мотнула головой, а затем жалобно пролепетала, сама себе противореча: – Но ведь они же гленцы!..

– Ох... – Брид вздохнула, покачала головой. – Гленцы, не гленцы – да какая разница... Мужчины – и без женщин месяцами! Сама подумай, что творится у них в головах!

Серен подумала, помолчала. А потом вдруг спросила:

– И твой улад тоже такой?

Брид замерла. Щеки ее вдруг побледнели, на них явственно проcтупили крупные веснушки. Затем белый цвет ее лица сменился пунцовым.

– Ты Моби-то с остальными не равняй! – заявила она наконец. – Он как-никак на барда учился.

Серен настороженно посмотрела на нее и на всякий случай кивнула.

– Моби-то как раз о моряцких нравах всё знает! – уверенно продолжила Брид. – И меня уже предупреждал, чтобы одна по вечерам не гуляла.

И тут Серен ахнула.

– А как же Танни тогда?.. – вдруг вырвалось у нее. – Она ведь...

– Вот за Этайн не беспокойся, – махнула рукой Брид. – Разве к сиде кто-нибудь приставать посмеет? Да и не болтается она по кораблю, а сидит сейчас у брата в лазарете.

Серен с облегчением выдохнула. Мало того, что отыскалась Танни – так еще и разгадалась маленькая загадка. Вот, оказывается, о каком «домнэ Вольдемару» говорила Аквилина!

– Ну у него болезнь какая-то, – пояснила Брид. – Вроде бы болотная лихорадка. Мэтр Кай его в лазарет и отправил.

Серен безотчетно кивнула. По правде сказать, что́ именно за болезнь приключилась с братом Танни, ее особо не беспокоило. Было это вовсе не от душевной черствости – просто после чудесного исцеления Дэл она всецело доверяла мэтру Каю и даже представить себе не могла, чтобы тот не сумел вылечить пациента. Зато загадка парочки на ночной палубе по-прежнему не давала ей покоя. Получалось, что Танни там не было точно – впрочем, Серен, конечно же, и без того не допускала ничего подобного, да и голос был непохож.

Что ж, круг подозреваемых сделался совсем узким – и вроде бы весь уместился в одной каюте – у «инженерных девушек». Оставалось сделать последний шаг на пути к разгадке.

– А твои соседки – они сейчас все в каюте? – спросила Серен с невинным видом – а сердце ее между тем сладостно сжималось в предвкушении долгожданного ответа.

Увы, ее ждало разочарование. Брид не раздумывая кивнула:

– Конечно – а где же еще? У нашей Илет не забалуешь!

Серен приоткрыла рот, моргнула.

– Как это?.. – вырвалось у нее помимо воли.

Брид как-то странно посмотрела на нее, затем пожала плечами.

– Ладно, – сказала она. – Пойду я – а то завтра вставать рано. Да и ты тоже ложись!

– Спокойной ночи... – растерянно пробормотала Серен.

* * *

Каюта встретила Серен тишиной и темнотой: видимо, за время ее блужданий по кораблю в светильнике догорело масло. Упавший из коридора луч выхватил из мрака стоявший посреди помещения стул и распяленную на его спинке нижнюю рубашку. В дрожащем свете коридорного фонаря рубашка казалась живой, дышащей. Ясно было, что Танни так и не вернулась: та бы точно убрала стул с дороги.

Прикрыв за собой дверь, Серен на ощупь добралась до кровати и как была, не раздеваясь, повалилась на нее. Никаких тайн разгадывать она больше не собиралась: перед внутренним взором у нее упорно маячил похожий на привидение расплывчатый белый силуэт Брид, а в ушах как наяву звучал зловещий скрипучий голос корабельной мачты. Бог весть сколько времени Серен лежала в темноте с широко раскрытыми глазами, прокручивала в голове жутковатые воспоминания о ночной прогулке и никак не могла от них отрешиться. Сон, разумеется, тоже не приходил.

После продолжительной тишины вновь скрипнула мачта – теперь уже не в воображении, а на самом деле. Здесь, в каюте, этот звук прозвучал иначе, чем тогда на палубе: он был тихим, приглушенным и вроде бы уже не таким зловещим. Но сердце у Серен вновь сжалось в тоскливом страхе. Безуспешно поборовшись с наваливающимся на нее ужасом, Серен откатилась к переборке, лихорадочно выдернула из-под себя одеяло, натянула его на себя до ушей, а затем для верности еще и накрыла голову подушкой.

Но тишина так и не вернулась. В ушах у Серен еще не успел затихнуть скрип мачты, когда из-за переборки донеслись оживленные голоса. Затем какая-то девушка невероятно певучим и звонким, как весенний ручей, голосом затянула:

До зари по всем углам

Разлетитесь здесь и там.

Я же царственное ложе

Прежде всех благословлю;

Остальных влюбленных тоже

Светлым счастьем наделю.

В дар прекрасным новобрачным

Верность чувств мы принесем.

Пусть счастливым и удачным

Будет их союз во всем.1

Голос был очень знакомым – более того, он удивительно походил на голос Танни. Но это никак не могла быть Танни: та ведь сидела сейчас в лазарете при больном брате! Да и пела девушка нечто совсем странное, явно неуместное на военном корабле. Неужели же это?..

Серен скинула с себя одеяло, с бьющимся сердцем приподнялась на постели. Тилвит тег? Здесь, на «Дон»?

Песня вскоре оборвалась, но голоса не смолкли, а загадочный весенний ручеек влился теперь в общий гомон. Слов Серен больше не разбирала: говорившие перебивали и заглушали друг друга. Зато недавний приступ страха у нее если и не прошел совсем, то явно ослабел, уступив место любопытству – куда более сильному, чем при встрече с загадочной парочкой на ночной палубе.

Превозмогая дрожь в коленках, Серен поднялась с кровати. Затем она на цыпочках подошла к двери, осторожно приоткрыла ее – совсем чуть-чуть, чтобы в коридоре, упаси боже, никто не заметил, – и прильнула ухом к образовавшейся щели.

Тут-то всё волшебство разом и закончилось. Серен сразу же узнала среди голосов несколько хорошо знакомых: сэра Гарвана, Олафа, мэтра Кая и даже, как ни странно, госпожи Зои. Отчетливо слышался и тот звонкий голос, что совсем недавно пел волшебную песню. Но теперь у Серен уже не оставалось сомнений, кому он принадлежал.

«Выходит, пела все-таки Танни...» – размышляла она сразу и разочарованно, и удивленно. – А как же лазарет, как же больной брат?

– Вы нас с братом простите, пожалуйста... – вдруг совсем неподалеку отчетливо произнесла Танни, словно услышав ее мысли. – Но нам сейчас никак не остаться.

После этого голоса стихли. Зазвучали негромкие, осторожные шаги. Затем вновь послышались голоса – уже совсем неподалеку. Теперь они сделались сдержанными, приглушенными и ничуть не походили на недавний веселый гомон.

Говорили двое – мужчина и женщина. Мужской голос был низким и уверенным, женский – чуть хрипловатым – почти как у госпожи Зои – и, пожалуй, слегка встревоженным. Что самое удивительное, оба – и мужчина, и женщина – бегло говорили на латыни, так что Серен не поспевала за их речью, упуская ее смысл. А еще в этих голосах – даже во вроде бы в первый раз услышанном мужском – чудилось что-то удивительно знакомое.

И вдруг Серен изумленно раскрыла рот. Да ведь именно эти-то голоса она и слышала совсем недавно на ночной палубе! Неужели разгадка тайны так близко? Не утерпев, она приоткрыла дверь немного пошире и прильнула глазом к щели. Сердце у нее вновь колотилось – но уже не от страха, а от нетерпения.

Поначалу она увидела лишь темную дощатую переборку, едва освещенную настенной лампой, – и больше ничего и никого. Не было больше слышно и голосов. Однако шаги отчетливо приближались – и это обнадеживало.

Неожиданно в щели мелькнуло что-то темное, на миг закрыв собой свет. Еще через мгновение перед взором Серен вновь появились доски переборки. Серен едва сдержала вздох разочарования: таинственная пара опять ускользала, унося с собой неразгаданную загадку! Тут же, словно в подтверждение ее невеселой мысли, в коридоре послышались голоса – стихающие, удаляющиеся.

И тогда, потеряв самообладание, Серен распахнула дверь настежь и выглянула в коридор.

Два силуэта двигались по полутемному коридору – точь-в-точь такие же, как тогда на палубе, разве что чуть почетче. Но как же далеко они успели уже отойти!

Но не успела Серен разочарованно вздохнуть, как всё разом переменилось.

Тот силуэт, что был повыше, резко обернулся.

– Квим э́ста и́би?

Уже знакомый мужской голос. И снова латынь. Неправильная, искаженная – примерно такая же, как у Аквилины. Но понимать речь Аквилины Серен уже приноровилась. Поняла и это: «Кто здесь?»

Ответить она не успела.

– Серен? – удивленно воскликнула спутница мужчины. – А ты почему, собственно, не спишь?

С этими словами загадочная женщина обернулась – и тут Серен потеряла дар речи.

Перед нею стояла самая настоящая госпожа Зои. Но как же отличалась она сейчас от своего привычного образа! Был ли тому причиной неверный свет коридорного фонаря или что-то иное, но она поистине помолодела на добрый десяток лет и невероятно похорошела. И эта перемена в госпоже Зои была столь отчетлива, столь разительна, что Серен от изумления приоткрыла рот да так и застыла возле распахнутой двери. А немножко опомнившись – растерянно пролепетала:

– Не спится, госпожа Зои...

Увы, как бывало и прежде, остановиться на этом Серен не смогла. И продолжила, брякнув первое пришедшее на язык:

– Ну так и вы же не спите.

И тут случилось нечто неожиданное: госпожа Зои, всегда такая строгая и уверенная в себе, смущенно опустила глаза и густо покраснела. А Серен внезапно заметила в ее руке странный сплюснутый пучок сухих веток, словно позаимствованный из Олафова гербария, и окончательно перестала что-либо понимать.

– Что случилось? Что она тебе сказала? – встревоженно произнес мужчина все на той же неправильной латыни.

Госпожа Зои обернулась к нему, быстро прошептала что-то в ответ – Серен не смогла разобрать ни слова. Тот вдруг весело осклабился. Потом что-то ответил – тоже шепотом, тоже неслышно. И тогда госпожа Зои распрямила плечи и, загадочно улыбнувшись, объявила – тоже почему-то на латыни – правда, в отличие от мужчины, на грамотной, совсем на такой, как учили Серен:

– Нам сегодня можно. В виде исключения. Сам капитан разрешил.

А мужчина посмотрел сначала на госпожу Зои, потом на оторопевшую Серен и вдруг расхохотался.

Тут-то Серен наконец и признала мужчину: это был тот самый гот, что помог добраться Аквилине до «Дон», а потом так и остался на ней пассажиром. До сих пор Серен с ним почти не пересекалась, разве что видывала издали – иногда задумчиво стоящим возле борта, иногда неспешно прогуливающимся по палубе, иногда беседующим с мэтром Каем или с сэром Гарваном. И не знала о нем, по сути, ничего – даже имени припомнить сейчас не смогла: то ли давно забыла, то ли никогда и не слышала. Новые подружки Серен тоже обделяли гота вниманием: не перемывали ему кости «инженерные девушки», не вспоминала о нем в вечерних разговорах Танни, и даже Аквилина за всё время их знакомства ни словечком не обмолвилась о своем земляке. Так что сейчас Серен даже не знала ни что от гота ожидать, ни как себя с ним вести. А тот стоял от нее шагах в десяти и от души веселился, потешаясь над нею – над ее растерянностью, над ее испугом!..

– Ты уж прости нас, милая Серен, – вдруг ворвался в ее сознание голос госпожи Зои. – Просто свадьба у нас – вот и веселимся!

Какое-то время Серен ошарашенно молчала, пытаясь уложить в голове услышанное. Потом растерянно пробормотала:

– Как это – свадьба? Какая свадьба?

Тут уж рассмеялась и госпожа Зои:

– Наша, милая Серен! Наша с Гунди!

Серен еще немного похлопала глазами, затем все-таки выдавила из себя нечто более или менее уместное:

– Поздравляю вас, госпожа Зои... – и вдруг стремглав бросилась обратно в каюту. На пороге она на миг задержалась, но тут же дотянулась до дверной ручки – и быстро захлопнула за собой дверь. Та с силой ударилась о косяк и вновь приоткрылась – совсем слегка, но достаточно, чтобы в оставшуюся щель пробился луч света. И в полумраке Серен вдруг увидела, как кто-то приветливо махнул ей рукой.

– Танни!.. – радостно воскликнула она – и тут же осеклась. Никакая это была не Танни: просто качнулся рукав сушившейся на стуле рубашки.

И тут Серен прорвало. Рухнув на кровать, она уткнулась лицом в подушку и залилась слезами. Брид вот себе жениха нашла, госпожа Зои – та вообще замуж вышла – и только она, Серен, одна-одинешенька, что бы там о ней и о Родри ни думали!

– Да ничего у нас нет на самом деле! – всхлипывала она. – Я к нему и так и этак, а он...

_____________________

1 Отрывок волшебного благословения Оберона из комедии У. Шекспира «Сон в летнюю ночь» (перевод Т. Щепкиной-Куперник).

Глава 38. Миротворство

Внезапной свадьбой Эмлин и Гундульфа сюрпризы для Таньки этой ночью не закончились. Проблемы принялся создавать Здравко – одну за другой. Совсем неожиданным, впрочем, для Таньки это не было: с оруженосцем брата она почувствовала себя неуютно с самого знакомства. Не то чтобы Танька боялась этого немного странного подростка-славянина, однако при встречах с ним терялась, а когда тот задавал вопросы – всякий раз мучительно раздумывала над ответами. Отчасти виной тому был его странный, вроде бы не чужой, но при этом полупонятный язык, к тому же навевавший тяжелые воспоминания о допросе в усадьбе батского шерифа. Отчасти – его опасливый взгляд, который Танька то и дело ловила на себе, – вполне объяснимый, но от этого не становившийся более приятным.

Конечно же, Здравко виноват ни в чем не был – ни в том, что именно его – или, по крайней мере, очень похожим – наречием владел монах в шерифовой усадьбе, ни в том, что сам он прежде никогда не видывал сидовских глаз и ушей. Ушей Здравко, впрочем, вроде бы пока и не увидел: Танька теперь стала тщательно следить за прической, не позволяя им вырваться из-под волос. А вот с глазами дело обстояло хуже: спрятать их не было никакой возможности. Темные очки тут не спасали: такое странное украшение лишь привлекло бы еще больше внимания.

Но и избегать встреч со Здравко у Таньки не получалось. Оруженосцу полагалось быть при своем рыцаре. А брату сейчас как никогда требовались помощь и внимание сестры – да Танька и сама бы ни за что не оставила Ладди. Здравко тоже был преисполнен решимости заботиться о больном – и явно не просто по обязанности. Так что как бы то ни было, но сейчас они были союзниками.

Однако толку от Здравко как от помощника на деле оказалось немного. Первое впечатление Таньку, похоже, не обмануло: возможно, в качестве оруженосца он был и неплох, но в делах бытовых оказался удивительно бестолков и нерасторопен. И при этом Здравко, судя по всему, твердо намерился взять на себя всю заботу о Ладди – разве что кроме врачебной помощи, которую он милостиво доверил мэтру Каю. Участия кого-либо еще в таком ответственном деле он, похоже, даже не предполагал, но сам с ролью ассистента справлялся из рук вон плохо.

В ночном походе за водой Таньке, к ее огромному облегчению, все-таки удалось перехватить у Здравко инициативу. Как и следовало ожидать, оказалось это чрезвычайно кстати. В лабиринтах корабельных лестниц и коридоров Танька давно уже освоилась – запоминание доро́г ей вообще давалось на удивление легко. Здравко же, не проведший на «Дон» и дня, не ориентировался на ней совершенно. В довершение всего, после отбоя в корабельных коридорах потушили бо́льшую часть фонарей. Если Таньке с ее ночным зрением это было нипочем, то Здравко, судя по всему, сделался совсем беспомощным. Чего стоило одно только его спотыкание на трапе!

Не закончились их приключения и на шканцах. Зря успокоилась Танька, обнаружив там своего доброго знакомого – незадачливого барда Бараха! Здравко сумел преподнести сюрприз им обоим.

Первым огорошил ее, правда, как раз-таки Барах. Не успела Танька вымолвить и слова, очутившись наверху, как он обрушил на нее совершенно невероятную новость.

– Как славно, что ты пришла ко мне, беан ши! – объявил он неожиданно. Вид у Бараха, однако, был вовсе не радостным. А от следующей его фразы Танька и вовсе пришла в ужас.

– Я тут... в общем, с Маэл-Бригид поговорил... – запинаясь, начал он.

Услышав такое, Танька едва сдержала стон. В памяти ее тут же во всех подробностях всплыла недавняя история с едва улаженным вызовом на поединок.

– Что ты еще натворил? – только и смогла вымолвить она.

– Ничего дурного, беан ши! – Барах испуганно мотнул головой. – Просто завтра ведь девушки перейдут на «Маху», и всё... Ну я и...

Вздохнув, Барах замолчал. Танька подозрительно посмотрела на него. Нет, определенно у них с Брид стряслось что-то неладное!

– Да говори же!

– Ну... – замялся Барах. – Мне ж, когда я из Айргиаллы уходил, матушка на прощанье колечко дала – велела подарить невесте, если такая вдруг найдется. В общем, я это кольцо Брид и вручил.

– А она?

– А она согласилась. – Тут Барах вдруг улыбнулся. – Нашлась, в общем, для меня невеста – там, где встретить и не думал.

Танька безотчетно кивнула. Испуг сменился у нее оторопью.

А Барах, помолчав, добавил:

– По правде сказать, я особо и не надеялся. Она же гордячка, каких еще поискать!

Сказав это, он на мгновение вновь улыбнулся, но тут же помрачнел. И хмуро продолжил:

– Только вот какая незадача, беан ши...

Оторопь у Таньки усилилась. Зато неожиданно вернулся дар речи.

– Так ты что, раздумал?

Барах недоуменно посмотрел на нее.

– Почему, беан ши? Вовсе нет. Собираюсь теперь к ее родителям ехать – в Требедрик, в Думнонию. Вот только... – Тут он тихо вздохнул. – Я же родом из Айргиаллы, а они-то О’Лаханы – южане с мунстерскими корнями. А Улад и Мунстер, как известно... В общем, как бы мне ее батюшка от ворот поворот не указал!

В ответ Танька кивнула – теперь уже вполне осознанно. А затем печально вздохнула. Казалось бы, так мило закончившееся противостояние между Барахом и Брид внезапно обернулось перед нею совсем не забавной стороной. И Брид, и Барах были гаэлами – значит, за каждым из них стоял клан, а за кланом – пятина. О’Лаханы и О’Гнивы, Мунстер и Улад, Юг и Север... «У Маэл-Бригид имелась причина ненавидеть уладов», – так сказал когда-то сэр Гарван О’Блойд – сам, между прочим, тоже гаэл.

– А ты что на это скажешь, беан ши? – откликнулся на ее вздох Барах.

– Не знаю, – покачала головой Танька. – Но я думаю об этом.

А у самой у нее в голове тем временем повторялись на разные лады одни и те же слова: «Нет повести печальнее на свете...» Странным же было это совпадение! Странным и горьким. Вот стоило только спеть кусочек из светлого и радостного «Сна в летнюю ночь» – и тут же впору стало цитировать совсем другую пьесу того же самого автора – совершенно не веселую...

– Я-то вот о чем подумываю, беан ши, – снова подал голос Барах. – Может, мне просто забрать ее из Кер-Сиди да и отправиться вместе куда-нибудь на континент?

– Может, – машинально согласилась Танька. Тут же спохватившись, она поспешно договорила: – Но только если вы оба почувствуете в себе силы жить изгнанниками.

Конечно, она не сама додумалась до этой мысли: то ли от кого-то услышала, то ли где-то прочитала. Вряд ли эта мысль была и особенно новой. Но Барах вдруг ошеломленно уставился на Таньку, словно та изрекла сейчас какое-то неслыханное откровение.

– А ведь и правда... – тихо вымолвил он и покачал головой.

– К тому же не все могут жить только семьей, только домашними делами, – продолжила Танька. – А что еще останется Брид на чужбине?

Вот до этого Танька додумалась уже сама. У нее ведь перед глазами была история почтенной Хейдрун, матери Олафа, так и не нашедшей себе правильного места в чужой стране.

Барах хмуро кивнул в ответ. Затем растерянно произнес:

– Так что же делать-то?

И тут Таньку наконец осенило.

– Послушай! Вот что я тебе скажу! – вдруг воскликнула она. – Думнония – это ведь не Эйре!

Взгляд Бараха сделался заинтересованным.

– Объяснишь, беан ши?

Танька кивнула.

– Смотри. Все думнонцы хорошо помнят недавнюю войну. А в ней против саксов пришлось объединиться всем – и бриттам, и гаэлам. Там на одной стороне оказались разные кланы – и те, что всегда дружили между собой, и те, что прежде не выносили друг друга на дух. Вот Дал Каш и И Лахан там помирились точно – я сама это видела.

Барах снова помрачнел.

– Ну так и те, и другие – мунстерцы... – пробормотал он себе под нос.

– Ну и что? – Танька пожала плечами. – Соседи-то как раз и бывают самыми непримиримыми врагами – потому что им всегда находится что делить.

Подумав, Барах кивнул.

– Так вот, Барах, – продолжила между тем Танька. – Может быть, кого-нибудь попросить за тебя вступиться? Нет ли среди твоих сослуживцев думнонских И Лахан? Тех, к кому родители Брид могли бы прислушаться?

Барах ненадолго задумался. Затем вздохнул:

– Сослуживцы-то есть. Но назвать их друзьями...

И он хмуро покачал головой.

Но Танька уже загорелась идеей.

– Так, погоди! – быстро проговорила она. – Дай подумать! Думнонские И Лахан...

Чуть прикрыв глаза, Танька погрузилась в воспоминания. Как наяву предстали перед ее внутренним взором картины давнего путешествия по Думнонии: покрытые вереском холмы, разбросанные среди болотистых пустошей груды камней и одинокие столбы менгиров, похожий на исполинского спящего пса холм Бронн-Веннели, утопающая в зелени многолюдная Босвена...

Незадолго до приезда в Босвену они вшестером – Танька с двумя гленскими подругами, карлик-лицедей Эрк, его жена Гвен и их добрый приятель Робин – остановились на ночлег в крошечном городке, почти деревне, под названием Кер-Тамар. Там-то Танька и услышала историю примирения двух кланов – из уст хозяйки местного заезжего дома Катлин Вилис-Клезек, урожденной Ни-Лахан.

«А что, если отправить несчастного Бараха к Катлин?» – пришло вдруг Таньке в голову. На первый взгляд эта мысль выглядела вроде бы неплохо. Воспоминания о почтенной Катлин Ник-Ниалл у Таньки остались самые теплые. К тому же ее друзья той самой ночью спасли кер-тамарский заезжий дом от погрома – а значит, его хозяйка почти наверняка откликнулась бы на Танькину просьбу.

И все-таки от этой идеи пришлось отказаться. Ну, допустим, согласится почтенная Катлин съездить вместе с Барахом к родителям Брид – и что дальше? Путь от Кер-Тамара до Требедрика не так уж и близок: два дня на дорогу – самое малое. А Катлин очень немолода, да и неизвестно, как обстоят у нее дела со здоровьем. К тому же кто знает, как отнесутся родители Брид к ирландке, в свое время оставившей родной клан ради мужа-бритта... Нет, уж если обращаться за помощью к думнонским гаэлам – то, пожалуй, к кому-нибудь другому. Только вот к кому?

И тут Таньку вдруг осенило.

– Вот что, Барах! – воодушевленно воскликнула она. – Есть у меня один знакомый рыбак в Тинтагеле – как раз из О’Лаханов!

– Как его зовут? – немедленно встрепенулся Барах.

– Лэри, – ответила Танька. И тут же уточнила: – Он живет не в самом Тинтагеле, а в старой гавани рядом – прямо в куррахе.

– В куррахе? – Лицо Бараха снова помрачнело. – Хм... Странно.

– По крайней мере, он жил там раньше, – поспешно исправилась Танька. – Правда, мама посылала ему денег, так что...

Барах задумчиво кивнул.

– Хорошо, я поищу его, – произнес он, чуть помедлив. – Спасибо, беан ши.

Танька кивнула в ответ. Затем пообещала:

– Я напишу тебе записку.

Барах покачал головой, едва приметно усмехнулся.

– Я запомню. У меня же память бардовская.

– Тебе все равно понадобится мое письмо, – возразила Танька. – По-моему, Лэри не из тех, кто верит на слово.

Барах снова задумался. В глазах у него отчетливо читалось сомнение.

– А, и вот что, – спохватилась Танька. – В Кер-Сиди учится его дочка Нуала. Зайди сначала к ней. Наверняка она захочет передать отцу привет.

И тут вдруг Барах широко улыбнулся.

– А ты славно придумала, беан ши! – весело рассмеялся он. – Вот вручит мне эта дочка какую-нибудь посылку – и никуда я уже не денусь! Отправлюсь как миленький хоть на край света!

И решительно продолжил:

– Скажешь, где ее искать?

– В портовом предместье, – невольно улыбнувшись ему, ответила Танька. – Спросишь там Слэвина Мак-Крайта или его жену Орли. У них Нуала и живет.

В ответ Барах жизнерадостно кивнул:

– Найду, беан ши. Уж там-то я все уголки знаю!

Тут Танька наконец облегченно вздохнула. Настроение у нее стало стремительно улучшаться.

А в следующее мгновение эхом послышался вздох за ее спиной.

Непроизвольно Танька обернулась. И тотчас же спохватилась.

Здравко! Как же она могла о нем забыть!

А тот во все глаза смотрел на нее – по-прежнему настороженно, с опаской, но теперь вроде бы без отвращения.

На настороженность мальчишки Танька почти не среагировала: настроение у нее все еще было приподнятым. Пожалуй, еще немного – и она воскликнула бы приветливо: «Вот видишь, я же совсем не страшная!»

Но Танька не успела произнести ни слова – разве что ободряюще улыбнулась.

– Беан ши! – вдруг окликнул ее Барах.

Вздрогнув, Танька вновь повернулась к нему. Едва погасшая в ее сердце тревога пробудилась вновь.

Оказалось, встревожилась она совершенно напрасно. Барах по-прежнему улыбался.

– А сэра Коллена-то всё нет и нет, – со счастливым видом произнес он – Так вот я и думаю: а давай я тебе, беан ши, новые стихи прочту!

И снова Танька мысленно схватилась за голову. Она же обещала Бараху послушать его стихи – как же можно было это запамятовать!

– Конечно, Барах! – поспешно кивнула она.

Тот расправил плечи, щеки его порозовели.

– Тогда слушай!

И, глубоко вдохнув, Барах вдохновенно начал:

Много по свету я странствовал –

Видел я страны студеные

С реками точно стеклянными,

Пухом лебяжьим укрытыми.

Много по свету я странствовал –

Видывал страны я жаркие,

Где над землею бесплодною

Носятся ветры песчаные.

Танька слушала исполненного вдохновения поэта и добросовестно пыталась сосредоточиться на сложенных им строках, на величественных образах снежных равнин далекого севера и раскаленных южных пустынь. Увы, получалось это из рук вон плохо. Недавнее упоминание Барахом сэра Коллена направило ход ее мыслей совсем в другую сторону. «Кипяток, кипяток! – сокрушенно думала Танька. – Ну когда же сэр Коллен наконец сюда вернется!»

А Барах между тем самозабвенно декламировал:

Много по свету я странствовал –

Видел я горы высокие,

Где выше туч меж вершинами

Кружат орлы горделивые.

Много по свету я странствовал,

Видывал земли я разные –

Но не сравнятся все они

С Эйре холмами зелеными!

«А ведь он и правда держится моего совета – складывает стихи без рифм!» – вдруг запоздало сообразила Танька. И словно в подтверждение ее догадки, Барах закончил читать стихотворение и немедленно объявил:

– Вот! Как ты, беан ши, мне и советовала!

Танька старательно кивнула, затем одобрительно улыбнулась:

– Я заметила. Ты молодец, у тебя хорошо получается!

Тут Барах и вовсе просиял лицом.

– У меня ведь и про нашу «Дон» есть! – объявил он торжественно. – Про всяческие ее сидовские чудеса. По твоему совету сложено!

Что́ именно имел он в виду, Танька вроде бы догадалась. Но на всякий случай уточнила:

– Это про паровую машину?

– Про нее тоже, – гордо подтвердил Барах. – Но не только. У меня даже вот про это колесо – и то есть!

С этими словами он подошел к штурвалу и коснулся рукоятки.

Вот тут-то Здравко и вмешался в их разговор. И не просто вмешался, а яростно выкрикнул что-то совсем непонятное:

– Па, ста́ни!

Танька с недоумением обернулась – и оторопела.

Белый как мел Здравко застыл в шаге от нее – сжав кулаки, грозно сдвинув густые брови и устремив полный отчаянной решимости взгляд на Бараха. На совершенно миролюбивого, не замышлявшего ничего дурного моряка-барда!

– Здравко?! – испуганно воскликнула по-прежнему ничего не понимавшая Танька. – Да что же с тобой такое?..

Мальчишка медленно повернулся к ней. В его взгляде вроде бы появилось что-то осмысленное – но совсем чуть-чуть.

– Госпожо Танька... – пробормотал он.

Прежде Таньку такое обращение даже забавляло. Но не сейчас.

– За́што очи́те ти све́тят, госпожо? – вдруг бросил Здравко ей в лицо. И тут же, окончательно изобличая ее нечеловеческую природу, припечатал: – А за́што та́ко до́бро ви́ждаш у мра́ку?

Все-таки Танька приноровилась к странному ломаному языку Здравко. Во всяком случае, сейчас она поняла его с ходу. А поняв – помертвела. Вновь ей напомнило о себе то самое «проклятье воинов Брана», о котором она почти позабыла в суете последних дней!

Опомнилась она от шума борьбы за спиной. Затем вновь подал голос Здравко. Неожиданно он выкрикнул по-гаэльски, даже с намеком на мунстерскую напевность – правда, все равно беспощадно исковеркав фразу:

– Пусти, водяной воин! Я не делал молодой карге дурного!

Тут наконец Танька обернулась. И снова – в который уже раз за короткое время своего пребывания на шканцах – оторопела.

Припав на одно колено, Барах склонился над скорчившимся на палубе Здравко. И не просто склонился – а крепко-накрепко держал его за руку, заломленную чуть ли не до затылка.

– Барах... Ты что?.. – едва вымолвила Танька.

– Что он сказал? – не отпуская руки мальчишки, прошипел тот в ответ. – Он оскорбил тебя, беан ши?

Пришлось отделаться полуправдой – не то, чего доброго, Барах вышвырнул бы мальчишку за борт.

– Здравко просто удивился моим глазам, – ответила Танька, стараясь говорить как можно увереннее и спокойнее. – Он ведь никогда не имел дела с народом холмов.

– Я видел, как тебя зацепили его слова, – чуть спокойнее, но все равно зло откликнулся Барах.

– О-о-о... – не сдержавшись, простонала Танька. Как же скверно всё складывалось – теперь уже и по ее вине! Ну почему она так и не научилась скрывать своих чувств!

– Беан ши? – с недоумением откликнулся Барах.

Видимо, отвлекшись, он ослабил хватку, потому что Здравко вдруг вырвался – и тут же покатился по палубе к краю площадки. Не успела Танька опомниться, как мальчишка уже стоял на ногах. В следующий миг в руке Здравко сверкнула сталь.

– Смердли́ви о́лош! – выкрикнул он срывающимся голосом.

– Ах ты ж свинья!.. – негромко пробормотал себе под нос Барах, но тоже выхватил из-за пояса нож.

«Бард – а почти не ругается, надо же!» – мелькнула у Таньки в голове нелепая мысль. Додумать ее и понять, почему именно барду полагалось бы сейчас яростно ругаться, Танька уже не успела: безотчетно она бросилась Здравко наперерез. Еще через миг она стояла, широко расставив руки и зажмурившись от ужаса, между двумя разгоряченными бойцами, готовыми броситься друг на друга с клинками в руках.

– А ну прекратить, мерзавцы! – рявкнул вдруг кто-то совсем рядом громким повелительным голосом.

Вздрогнув, Танька открыла глаза, машинально повернула голову. И увидела сэра Коллена – непохожего на себя: с багровым лицом, с выпученными, сверкающими гневом глазами.

Взял себя в руки он, впрочем, почти сразу же – едва встретившись с Танькой взглядом. И тут же буркнул, отводя глаза:

– Простите, великолепная.

А затем повернулся к понуро застывшему Бараху и сухо распорядился:

– Дай сюда оружие!

Барах побледнел, но не двинулся с места. Тотчас же сэр Коллен грозно зыркнул на него.

– Устав напомнить, матрос?

На губах Бараха появилась горькая усмешка, тут же сменившаяся выражением унылой покорности. Опустив голову, он медленно подал сэру Коллену боевой нож с узким тускло блестящим клинком.

Заполучив нож, сэр Коллен первым делом повертел его перед глазами. Затем брезгливо скривился. А после этого повернулся к Здравко и приказал, протянув свободную руку:

– Ты тоже!

Здравко, однако, повел себя совсем не так, как Барах. Вместо того, чтобы покладисто вручить нож сэру Коллену, он вдруг мотнул головой и сделал быстрый шаг назад. Танька непроизвольно охнула. В тот же миг Здравко вскрикнул, пошатнулся и неловко взмахнул рукой. Нож выпал из его ладони и с глухим стуком вонзился в палубу.

Еще через мгновение рядом со Здравко оказался сэр Коллен. Первым делом он отшвырнул ногой нож – тот с легким треском вырвался из доски и, упав плашмя на палубу, заскользил по ней в сторону штурвала. Затем сэр Коллен ухватил Здравко за шиворот и сильно встряхнул. И наконец рявкнул что было мочи:

– Завтра оба на берег! Чтобы духу вашего не было!

И тут Здравко снова удивил.

– Я оруженосец, – гордо вздернув подбородок, заявил он по-латыни с почти идеальным африканским выговором. – От сэра Владимира не пойду никуда!

Сэр Коллен замер. Его и без того выпученные глаза, казалось, вылезли из орбит.

– Что-о?!! – взревел он.

– Я оставлю сэра Владимира, только если он так прикажет, – твердо произнес Здравко.

А Танька ошарашенно смотрела на сэра Коллена, на Здравко, на стоящего чуть поодаль от них с сокрушенным видом Бараха – и не верила своим глазам. То, что она сейчас видела, казалось чем-то нереальным, происходившим скорее всего во сне и уж точно не с нею.

Особенно сильное впечатление производил на нее Здравко. Щуплый, тщедушный, да еще и ухваченный сэром Колленом за шиворот, как щенок, в эти мгновения он вел себя как пленный герой – и, несмотря на всю нелепость своего положения, сейчас действительно выглядел таковым. И было совершенно не важно, что как раз Здравко-то и был виноват в случившемся, что он нарушил все писаные и неписаные законы корабельной жизни, что только что больно ранил Таньку неосторожно сказанными словами...

– А ведь он прав, сэр Коллен... – внезапно для себя вымолвила Танька – как ей показалось, совсем тихо, совсем робко.

Сэр Коллен, однако, отреагировал тотчас же. Стремительно повернувшись к ней, он медленно, тщательно выговаривая слова, произнес:

– Здесь не может быть никакой правоты, великолепная. Они оба нарушили корабельный устав.

Затем самообладание все-таки оставило сэра Коллена, и уже не сдерживаясь, он раздраженно бросил:

– Два поединка за одну ночь – где это видано, черт возьми! Да за такое...

– Но, сэр Коллен... – перебив его, воскликнула Танька.

Тот недовольно поморщился:

– Что еще, великолепная?

– Сэр Коллен, это ведь не совсем поединок... – торопливо заговорила Танька. – Ну то есть... Здесь не было вызова, в общем, – они просто повздорили... К тому же Здравко – он ведь не моряк, он не служит на вашем корабле... В общем, я очень прошу вас... Ну под мою ответственность...

Лицо сэра Коллена сделалось совсем мрачным.

– Не знаю, о какой такой ответственности вы говорите, великолепная, – недовольно буркнул он в ответ. – Но я, разумеется, доложу сэру Гарвану о вашей просьбе.

Мысленно Танька ахнула: не хватало еще узнать об этой ссоре капитану! А вслух она возбужденно воскликнула:

– Послушайте, сэр Коллен! Моему брату сильно нездоровится, мэтр Кай попросил раздобыть ему горячей воды...

Сэр Коллен недоуменно нахмурился. Уточнять, однако, он ничего не стал – зато на этот раз хотя бы промолчал.

– Мы со Здравко оббежали весь корабль, – взволнованно продолжила Танька, – пришли наконец к вам... Мы всего лишь хотели попросить у вас воды – а потом... – На миг она запнулась, подбирая слова. – А потом случилось недоразумение! Здравко плохо владеет гаэльским языком, Барах совсем не говорит по-славянски... К тому же у Бараха уладский выговор – вот они друг друга и не поняли!

Это была не совсем ложь, но, конечно же, и не правда. Не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы понимать: ссора возникла вовсе не из-за языков! Даже если бы Барах сумел понять те вопросы, которые Здравко задал Таньке, вряд ли бы он повел себя иначе. Но другого выхода, кроме как слукавить, Танька сейчас найти не смогла. Пользоваться привилегиями дочери императрицы ей претило едва ли не больше, чем говорить полуправду.

Выслушав сбивчивое Танькино объяснение, сэр Коллен бросил на нее весьма недоверчивый взгляд. Затем он произнес с плохо скрываемым сожалением в голосе:

– Не смею с вами спорить, великолепная!

«Ну вот, – мысленно вздохнула Танька. – И правды не сказала, и про “великолепную” тут же напомнили... Стоило оно того – вот так изворачиваться?»

Между тем сэр Коллен, не спуская с Таньки хмурого и недоверчивого взгляда, отпустил ворот Здравко. Тот сразу же сник, лицо его на миг исказилось гримасой боли.

«Нога! – внезапно догадалась Танька. – Выходит, он ее все-таки растревожил!»

Увы, сейчас следовало заниматься вовсе не злополучной ногой Здравко. Первым делом нужно было во что бы то ни стало защитить несчастного Бараха: для него-то, в отличие от Здравко, сэр Коллен был начальником!

– Благодарю вас, сэр Коллен, – собравшись с силами, вымолвила Танька. – Но у меня будет к вам еще две просьбы...

Она хотела произнести эти слова как подобало бы «великолепной» – повелительно, высокомерно. Не получилось: голос ее прозвучал робко, даже жалобно. И все-таки сэр Коллен тотчас же откликнулся.

– Я вас слушаю, – сухо сказал он.

– Во-первых, не наказывайте за сегодняшнее происшествие также и Бараха О’Гнива! – решительно продолжила Танька. И, не дожидаясь ответа, договорила: – И вторая просьба... вернее, вопрос: не найдется ли у вас горячей воды, пригодной для питья? Это нужно моему брату.

Напряжение на лице сэра Коллена внезапно исчезло.