Большие Лопухи

Глава 1.

Полбеды — это проснуться в другом мире в чужой ночной рубашке на продавленном матрасе, который пахнет лавандой и столетием.

Я лежала и смотрела в потолок.

Нет, вы не понимаете. Я реально лежала и смотрела в потолок. Целых три минуты. Потому что этот потолок был каменным. С трещиной. Которая, если присмотреться, подозрительно напоминала карту материков — с Америкой, Африкой и каким-то крошечным островком на месте Австралии.

В моей съёмной однушке на окраине Москвы не было каменных потолков. Там был натяжной, белый, с пятном от протечки — соседи сверху вечно заливали. И трещина на нём была похожа на кляксу, а не на карту мира.

— Это сон, — сказала я вслух.

Голос не дрогнул. Я была собой горда. Внутри, правда, всё сжалось в тугой холодный комок, но внешне — броня.

Я ущипнула себя за руку. Потянула кожу с силой, до белого пятна, которое тут же налилось красным.

— Ай.

Было больно. Режущая, настоящая, искрящаяся боль, от которой перехватывает дыхание.

— Очень реалистичный сон, — добавила я уже с меньшей уверенностью — и вдруг заметила, что пальцы дрожат мелкой неприятной дрожью.

Я села на кровати. Точнее, попыталась сесть. Матрас подо мной жалобно скрипнул, застонал старой пружиной где-то в глубине своего нутра и просел так глубоко, что моя пятая точка едва не коснулась деревянного основания. Под пальцами — шершавая, вытертая до дыр байковая простынь. Кровать была огромной — с балдахином, с резными столбиками, с покрывалом, на котором какие-то древние вышивальщицы изобразили охоту на единорога. Единорог выглядел несчастным. Охотники — самодовольными. Вышивка выцвела до грязно-бежевого, кое-где продрана до ниток, которые торчали в разные стороны, как ресницы старой куклы.

«Как и моя жизнь», — мрачно подумала я.

Потом одёрнула себя. Я не имею права на мрачные мысли, пока не выяснила, где я, как сюда попала и почему от меня пахнет лавандой. Лавандой, Карл! Я ненавижу лаванду. У меня аллергия на лаванду. В моей квартире никогда не было лавандового саше, потому что от одного его вида я начинала чихать. Прямо рефлекс: чих. А здесь я ею пропиталась насквозь — и от рубашки, и от подушки, и, кажется, от собственной кожи. И ещё чем-то старым — пылью, воском от свечей, въевшимся в стены дымом из камина, которого в комнате не было, но запах стал частью воздуха. Плотного, холодного, со вкусом извести.

Я опустила ноги на пол.

И сразу же их отдёрнула.

Пол был холодный. Нет, не так. Пол был ледяной. Каменные плиты, на которые кто-то когда-то постелил половик — тонкий, драный, бесполезный. Мои босые ступни взвизгнули (мысленно, но очень громко — истеричный такой писк), и я поджала пальцы, как воробей на морозе. Резкий холод побежал по щиколоткам, выше, заставляя мышцы живота сократиться от первого же прикосновения этого чужого мира.

«Сапоги, — сказала я себе чётко, как мантру. — Сначала сапоги. Потом паника».

В комнате стоял платяной шкаф. Огромный, дубовый, с резными дверцами и ручками в виде львиных голов. Пахло от него мастикой и застоявшимся деревом. Я дёрнула за скользкую от времени бронзу, створка поддалась с тяжёлым всхлипом. Внутри на вешалках висело несколько платьев — шерстяных, тёмных. Я провела по ткани пальцами: грубая, колючая, явно сшитая на женщину крупнее меня. Запах нафталина ударил в нос. Я чихнула. Всё-таки рефлекс.

Выбрала самое маленькое — тёмно-зелёное, с длинными рукавами и высоким воротником. Натянула через голову. Там, внутри, пахло уже не нафталином, а деревом и старым потом. Платье повисло на мне как мешок — рукава сползали на кончики пальцев, подол волочился по камням.

«Ничего, — подумала я, закусив губу. — Поясом утяну».

Пояс нашёлся тут же — кожаный, старый, с потёртой пряжкой в виде дубового листа. Кожа жесткая, непривычная. Я затянула его потуже, до хруста собственных рёбер, подол подобрала, чтобы не волочился, не цеплялся за стыки камней.

Сапоги я нашла в углу — чьи-то старые, сбитые на каблуках, на два размера больше. Носы стоптаны лодочкой. Я надела их поверх толстых шерстяных носков (носки тоже нашлись в шкафу — серые, с чёрными ромбиками, с заштопанной пяткой). В сапогах я чувствовала себя Золушкой до бала — только без феи, без кареты и без надежды на хэппи-энд. Зато с мозолью на мизинце, которая образовалась уже через минуту.

— Так, — сказала я вслух, услышав, как эхо подхватило и размножило мой голос под сводами. — Что мы имеем?

Я обвела взглядом комнату.

Каменные стены. Сыпется известка. Гобелены. Окно — в человеческий рост, но с подоконником толщиной в ладонь. За окном — море. Серое, бушующее. Волны бьют в скалы внизу с глухим, басовитым ритмом, и этот звук проходит сквозь стены. Небо такого же цвета, как старая простыня — промокшая, вылинявшая. Чайки орут так, будто им платят за децибелы, их крики режут ухо, отражаются от камня многоголосой стаей.

Мебель: кровать, шкаф, туалетный столик с мутным зеркалом, стул с прямой спинкой, ночной горшок под кроватью. Я заглянула под резные ножки — пустой, слава всем богам, которых я пока не знаю, но запах от стоялого камня там стоял прелый.

На столике — глиняный кувшин с водой. Я отхлебнула из горлышка. Вода тёплая, с привкусом глины и железа. Рядом миска с чем-то, что когда-то было кашей. Сейчас это напоминало окаменелость. Корка треснула, обнажая сухую, рассыпчатую сердцевину.

— Я в замке, — сказала я. — Я в замке в чужой ночной рубашке, в платье с чужого плеча, и я понятия не имею, как сюда попала.

Я ждала, что сейчас проснусь. Что открою глаза и увижу свой натяжной потолок с пятном, свой диван с кошачьей шерстью (хотя кота у меня не было), свой холодильник с засохшей гречкой. Я даже представила этот запах — гречка с маслом. Знакомый. Родной. Но здесь пахло сыростью и солью.

Ничего не произошло.

Я глубоко вздохнула — грудная клетка расширилась, рёбра заныли от непривычного объёма — и медленно выдохнула.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда действуем по плану.

План был простой и глупый, как три копейки:

1. Не паниковать.

2. Найти выход из комнаты.

3. Найти кого-нибудь живого.

4. Задать ему много-много вопросов.

В конце концов, я смотрела достаточно фильмов про попаданцев. Даже в детстве, когда жила в детдоме, мы украдкой включали ноутбук воспитательницы. Я знала, что надо делать. Главное — не вляпаться в войну с Тёмным Властелином в первой же главе.

Я открыла дверь.

Дверь была дубовая, тяжёлая, с железной ручкой-скобой. Я нажала — она поддалась с протяжным, рвущим тишину скрипом, от которого по спине побежали мурашки. Шагнула в коридор.

И замерла.

Коридор был длинным. Очень длинным. Уходящим в перспективу, как на картинах старых мастеров — сводчатый потолок давил своей массивностью сверху, каменные стены холодили через платье, факелы в железных кольцах. Факелы горели. Настоящим огнём, без дыма, но с живым, пляшущим светом. Я прошла мимо одного и почувствовала жар на щеке — сухой, быстро сменяющийся холодом, когда отошла в тень.

— Магия, — прошептала я и тут же поперхнулась собственным шёпотом. — Или газ. Но скорее магия.

Вдоль стен висели портреты. Много портретов. Мужчины с усами, женщины в чепцах, дети с серьёзными лицами и стеклянными глазами, написанными маслом. Все они смотрели на меня. Осуждающе. Будто я пришла к ним в дом без приглашения и ещё наступила грязными сапогами на паркет. Я невольно вжала голову в плечи — привычка из детства, когда воспитательница отчитывала за плохую оценку.

— Простите, — сказала я одному особенно строгому деду с бакенбардами. — Я сама не рада.

Деду промолчал, но масло хищно блеснуло в отблеске факела. Я почти физически чувствовала его неодобрение — каменной тяжестью на позвоночнике.

Я шла по коридору, считая двери. Первая дверь — заперто. Я дёрнула ручку — холодный металл обжёг ладонь, ничего не поддалось. Вторая — открыто, внутри пустая комната с паутиной в углах. Третья — библиотека? Нет, просто кладовая с пыльными книгами. Книги лежали на полу стопками, на стульях, на подоконнике. Их корешки пахли плесенью и веком. Я прошла мимо. Потом вернулась. Потому что на одной из книг, на корешке, увидела буквы.

Русские буквы. «Основы ведовства. Том первый».

— Русские, — сказала я. — Здесь говорят по-русски. И пишут по-русски.

Это почему-то успокоило меня больше, чем всё остальное — больше, чем факелы и камни. Я не знаю, что бы я делала, если бы заговорила на английском или, не дай бог, на суахили. Русский — родной. Русский — пахнет мамой, которой у меня никогда не было. Русский — безопасно.

Я оставила книгу на месте (в конце концов, у меня сейчас другие приоритеты, ноги дрожат и хочется в туалет) и пошла дальше.

Второй этаж, на который я вышла по широкой каменной лестнице, был другим. Светлее. Ширше. Я положила ладонь на перила — камень тёплый от чьего-то недавнего прикосновения. На стенах вместо факелов — магические светильники, которые мягко светились голубоватым, ненатуральным светом, похожим на свет от разряда в неоне. На полу — ковры. Потёртые, но чистые, шерстяные. Я ступила на один — ворс щекотал подошву сапог.

И портрет.

Он висел в конце коридора, в тяжёлой дубовой раме. Женщина. Молодая. Красивая. Рыжие волосы, собранные в высокий пучок, карие глаза с золотистыми искрами.

Точно такие же, как у меня.

Я подошла ближе. Нет, не точно такие же. Такие же. Такие же. Вплоть до родинки над левой бровью, треугольником. У меня была такая. Я сама её разглядывала в зеркало сотни раз. У неё — тоже. Сердце сбилось с ритма и грохнуло где-то в горле, отдалось пульсом в висках.

Под портретом висела табличка. Медная, зелёная от времени, с выгравированными буквами:

«Орлова Алевтина, глава рода. 1693 г. от основания Империи»

— Орлова, — прошептала я. — Я тоже Орлова.

Сердце стукнуло раз. Потом грохнуло так, что я прислонилась к стене спиной. Камень впился в позвонки через платье. В груди стало тесно. Горло сжало спазмом.

Я смотрела на портрет. На женщину с моим лицом. На табличку с датой — 1693 год от основания Империи. И на фамилию. Орлова.

Я понятия не имела, кто эта женщина. Мать? Бабушка? Прабабка? Какая-то дальняя родственница? Но она была рыжая. И с золотыми искрами в глазах. Как я. Как в моём отражении по утрам, когда я завариваю растворимый кофе.

«Может, это она, — подумала я, и мысль эта обожгла изнутри. — Может, это моя мать».

И эта мысль ударила больнее, чем всё остальное — чем холодный пол, чем чужие сапоги, чем исчезнувшая Москва. Потому что я тридцать лет задавала себе один и тот же вопрос: где мои родители? Кто они? Почему меня оставили в детдоме? Внутри поднялось что-то горячее, колючее — не то гнев, не то горе, не то надежда, от которой хотелось завыть в голос.

А теперь, возможно, ответ был прямо здесь. На портрете. Женщина с моим лицом.

Я выдохнула — шумно, со свистом, прислонилась лбом к холодной стене — отлепилась и пошла дальше. Через анфиладу комнат, через библиотеку с книгами, где пыль взметалась из-под ног густыми клубами. Дышать стало трудно, я закашлялась.

Коридор привёл меня на галерею. Открытую, с каменными перилами. Ветер ударил в лицо — солёный, холодный, с запахом морской капусты и гниющих водорослей. Внизу был внутренний двор — заросший травой по колено, с покосившимся колодцем и кучей какого-то ржавого хлама. Слева — башня. Справа — ещё одна башня. Прямо — массивная деревянная дверь, обитая железными полосами, которая вела, судя по всему, на кухню. Оттуда пахло дымом и чем-то съедобным — горячим хлебом или похлёбкой. Желудок болезненно сжался.

Я пошла на запах.

Кухня оказалась огромной. С печью, в которой дотлевали угли — горячо и сухо пахло берёзой. С длинным столом, на котором лежали пучки трав и глиняные миски. С медными кастрюлями на крючьях под потолком — они позвякивали от сквозняка, тонко и жалобно. С окнами, выходящими на море. Со скамейкой у окна.

На скамейке сидела женщина.

Она пила что-то из глиняной кружки и смотрела на волны. Тридцать лет на вид. Красивая в своей спокойной, усталой красоте. Рыжие волосы собраны в высокий пучок, заколотый серебряной шпилькой с тусклым камнем. Карие глаза. Золотые искры в глубине зрачков.

Точь-в-точь как на портрете.

Она не обернулась, когда я вошла. Только сказала — спокойно, просто, будто ждала меня всё утро:

— Быстро ты. Я думала, ты ещё час продрыхнешь.

Голос низкий, чуть хрипловатый, насмешливый. Голос женщины, которая видела слишком много, чтобы удивляться мелочам вроде потерявшейся внучки из другого мира.

— Садись, — добавила она, не оборачиваясь. — Завтракать будем.

Я села на скамейку напротив. Мои пальцы дрожали так сильно, что я не могла их унять — просто сжала в кулаки под столом. Внутри всё дрожало — нутро, голос, даже колени тряслись мелкой лихорадкой. Но я держалась. Я уже поняла, что паника здесь — роскошь, которую я не могу себе позволить.

— Вы моя мать? — спросила я.

Голос дрожал. Я не хотела, чтобы он дрожал, но он дрожал — ломался на середине слова, как у подростка.

Женщина поставила кружку на стол, посмотрела на меня. Долго. Внимательно. С каким-то странным, тяжёлым выражением — будто хотела сказать одно, но не знала как. Потом отвела взгляд в окно — на серое море.

— Твоя мать умерла, — сказала она наконец. — Роды были трудными. Магия не помогла. Она была слабая, а ты — сильная. Слишком сильная для её тела.

Я замерла. В горле встал ком — твёрдый, сухой, непроглатываемый. Я моргнула — ресницы стали мокрыми.

— А отец? — спросила я и сама испугалась, как глухо прозвучал мой голос.

— Не знаю, — сказала женщина просто. — Она не сказала. Ни имени, ни лица. Сказала только: «Спасите дочь». И всё.

— Так вы не моя мать? — спросила я, хотя уже поняла. Но мне нужно было услышать это вслух.

— Я — Алевтина, — ответила она. — Глава рода Орловых. А ты — последняя из нас. Я не твоя мать. Но я — твоя семья.

— Бабушка? — спросила я. Губы онемели. Язык ворочался с трудом.

— Можно и так сказать, — ответила Алевтина. — А можно — по-другому. Но сейчас не будем усложнять. И так голова болит.

Она потёрла висок — пальцы с въевшейся под ногти зеленью от трав.

Я смотрела на неё. На её рыжие волосы, такие же как у меня. На золотые искры в глазах, которые плясали, когда она щурилась. На лицо, которое могло быть моим, если бы я постарела лет на десять.

Мать умерла. Отец неизвестен. Бабушка — не совсем бабушка, но кто-то.

Я чувствовала, как внутри что-то сжимается и разжимается — как сердце бьётся о рёбра, как в груди разливается сначала пустота, а потом злость. Горячая, несправедливая, детдомовская злость на весь мир.

— Я тридцать лет искала ответы, — сказала я и удивилась, как спокойно это прозвучало. — Тридцать лет в детдомах, в съёмных квартирах, на ненавистной работе. И всё, что я получаю — это «она умерла» и «не знаю»?

— Я не буду врать, чтобы тебе было легче, — ответила Алевтина. И я услышала в её голосе усталость. Не раздражение. Усталость человека, который уже отвечал на эти вопросы — и не один раз. — Правда — это то, что есть. А есть то, что ты жива. И здесь. И ты нужна. Роду нужна. Мне нужна.

Я хотела сказать ей, что это не ответ. Что я не просила быть «нужной» этому гребаному роду. Что я просила маму. Хотя бы на пять минут. Хотя бы во сне. Хотя бы узнать, как пахли её волосы.

Но вместо всего этого я села на скамейку, взяла кружку с чаем — отваром горьких трав, обжигающим пальцы, — и сказала как можно твёрже:

— Ладно. Рассказывай.

— О чём? — спросила Алевтина, и золотые искры в её глазах на мгновение погасли.

— Обо всём, — ответила я. — Как звали маму. О роде. О магии. О том, почему я здесь и как мне вернуться обратно.

Она долго смотрела на меня — изучающе, прищурившись. Потом вздохнула — тяжело, всем телом, будто сбрасывала груз.

— Обратно не получится, — сказала она. — Нина. Ее звали Нина... Тот мир закрылся для тебя. Как только род призвал тебя обратно, портал схлопнулся. Это необратимо.

— Необратимо? — переспросила я.

— Вот именно, — кивнула Алевтина.

Я отставила кружку. Руки уже не дрожали. Внутри наступила странная, звенящая тишина — как перед грозой.

— То есть я не могу вернуться в Москву? В свою квартиру? На свою работу?

— Нет.

— Никогда?

— Никогда.

Я смотрела на неё. Она смотрела на меня. Море шумело где-то внизу — мощно, ритмично, равнодушно.

Странно, но первое, о чём я подумала — не о начальнике и не об ипотеке. Я подумала о холодильнике. Там осталась гречка. Засохшая. И заварник с чаем, который я забыла вымыть — он стоял на подоконнике, и на дне уже образовалась плёнка. Кто-то теперь придёт в мою квартиру, увидит эту гречку и подумает: «Бедная женщина, даже поесть нормально не успела перед смертью».

А я не умерла.

Я просто… уехала. В другой мир. Без гречки.

— А чего я там оставила? — спросила я, глядя на свои руки — чужие в этом свете. — Трёшку в ипотеку на тридцать лет, начальника-козла и работу менеджера по продажам. Бесконечные планы, отчёты, корпоративы с аниматорами в костюмах огурцов... Не велика потеря.

Алевтина улыбнулась — первый раз за всё время. Криво, устало, но тепло.

— Я знала, что ты справишься, — сказала она.

— Я ещё не справилась, — ответила я и вдруг поняла, что говорю правду. — Я просто не знаю, что делать дальше.

— Для начала — допей чай, — сказала Алевтина. — Потом я покажу замок. А вечером начнём учиться.

— Учиться чему? — спросила я.

— Колдовать, чему же ещё, — ответила она и усмехнулась в кружку. — Ты теперь ведьма, Аленка. Орлова. Последняя надежда рода. И если ты не научишься варить зелья не хуже меня, мы обе умрём в этом замке от голода и запустения. Потому что на хлеб я зарабатываю только этим.

— Звучит как план, — вздохнула я.

— Это единственный план, — сказала Алевтина. — Другого у нас нет.

Она допила свой чай, поставила кружку на стол так, что дно стукнуло по дереву с глухим звуком, и посмотрела на меня впервые по-настоящему — не мельком, не через плечо, а так, будто заглянула внутрь. Взгляд был тяжёлый. Усталый. Слишком тяжёлый для женщины, которая выглядит на тридцать.

— С чем ты не справляешься? — спросила я тихо.

— С жизнью, внучка, — сказала она. — С жизнью.

Я смотрела на неё. На её усталые глаза с золотыми, почти погасшими искрами. На её руки — сильные, жилистые, но с въевшейся зеленью от трав, с почерневшими ногтями. Она не была похожа на злую ведьму из сказок. Она была похожа на женщину, которая слишком долго всё тащила на себе одна.

И, кажется, я начинала её понимать.

Она встала, поправила платье — жест быстрый, привычный — и бросила через плечо:

— Ешь вон хлеб на столе. Потом познакомлю с замком.

Я осталась сидеть на скамейке с кружкой в руках, с морем за спиной, с холодом от камня, проступающим через платье, и с одной-единственной мыслью: моя жизнь только что разделилась на «до» и «после». И в «после» нет Москвы, нет работы, нет ипотеки, нет гречки в холодильнике. Зато есть замок, бабушка (или кто она там) и магия, которой я не умею пользоваться.

— Ладно, — сказала я вслух, громко, чтобы заглушить тишину. — Будем разбираться.

Я сидела, сжимала кружку с горьким чаем, смотрела, как в щербатом глиняном крае плавает чаинка.

— Ведьма, — сказала я пробуя слово на вкус. — Я ведьма.

Звучало одновременно абсурдно и… правильно. Будто всю жизнь я ждала, что кто-то скажет мне эти слова. В детдоме я часто смотрела на звёзды через грязное окно спальни на третьем этаже и думала: «Я не отсюда». Не потому, что была особенной. Просто чувствовала каждой клеткой. А теперь знала.

Будто моё одиночество в Москве, моя неспособность вписаться в офисную рутину, моя дурацкая привычка разговаривать с растениями на подоконнике и угадывать, чего им не хватает — всё это имело смысл. Наконец-то.

— Ладно, — сказала я. — Ведьма так ведьма.

Я допила чай, залпом, обжигая горло. Съела кусок хлеба — чёрствого, пахнущего тмином, крошащегося в пальцах. И пошла догонять бабулю — смотреть замок, в котором мне, видимо, предстояло жить.

Я догнала её в холле, у подножия лестницы.

— Это Большой зал, — бабуля толкнула массивные двустворчатые двери, и они открылись с протяжным скрипом, будто жаловались на жизнь. Металлические петли застонали.

Я вошла и замерла.

Зал был великолепен даже в своём запустении — как старая актриса, которая забыла смыть грим. Высоченный потолок с лепниной — ангелочки, драконы, виноградные лозы. Я задрала голову — шея затекла, но я не могла оторваться. Огромные окна от пола до потолка с видом на море, с рамами, в которых не хватало стёкол — ветер задувал внутрь, шевелил пыль на полу. Камин, в котором могла бы зажариться целая свинья — и ещё осталось бы место для пары кур. Внутри зола, серая, холодная. Паркет, когда-то натёртый до блеска, а теперь потемневший и кое-где провалившийся — доски покоробились, щербатые, с торчащими гвоздями.

Люстры не было. Только крюк под потолком и обрывки цепей — они висели, раскачиваясь от сквозняка, тонко позвякивая.

— А люстра где? — спросила я.

— Продала, — бабуля пожала плечами — движение резкое, злое. — Лет пятьдесят назад. Надо было покупать ингредиенты для зелий. Зима была холодная, трескучая, люди болели воспалением лёгких. Выбор был простой: или люстра, или дети в округе. Я выбрала детей.

Я промолчала. Потому что сказать было нечего. Встала рядом с ней, глядя на пустой крюк под потолком.

День прошёл в хаотичном, выматывающем знакомстве с замком. Бабушка показывала мне комнаты и кладовые, буфетные и потайные ходы, о которых я даже не подозревала. «Здесь крыша течёт», — указывала она пальцем в потолок. «Здесь надо менять балки», — стучала по стене. «А здесь, — она обвела рукой пустую спальню с выбитыми стёклами, — мы будем сушить травы, если когда-нибудь починим крышу».

К вечеру я была выжата как лимон. Ныла каждая мышца — от непривычной ходьбы по камням, от того, что всё время вжималась в стены, стараясь не задеть облезающую штукатурку.

Ночью я не спала.

Лежала на своём продавленном матрасе, смотрела в каменный потолок с трещиной и слушала, как за окном шумит море. В Москве я жила рядом с МКАДом — привыкла к шуму машин, к их шипению и гулу. Шум волн был другим. Он убаюкивал — низко, монотонно — и одновременно не давал уснуть. Словно море пыталось мне что-то сказать, но я не понимала языка. Просто чувствовала ритм. Удары воды о скалы были похожи на чей-то пульс.

А потом я услышала шаги.

Тихие. Размеренные. Сверху.

В моей комнате был только один этаж — и чердак надо мной. Но над чердаком была башня. Та самая, в которую бабуля запретила ходить, даже не объяснив почему.

Кто-то ходил там. Из угла в угол. Медленно, тяжело, с паузами. Будто нёс что-то или тащил за собой.

Я села на кровати. Сердце забилось где-то в горле, перехватило дыхание.

— Стефан? Это ты? — позвала я, вспомнив, как бабуля называла домового, когда ругалась на него за пропавшие носки. — Ты здесь?

Тишина.

Потом из-под кровати что-то выпало — сухой, шуршащий звук, как упавшая старая газета. Я наклонилась.

Маленькое, сморщенное, в грязно-розовом кафтане, который болтался на нём как на вешалке. Оно лежало на полу, шевелилось, пыталось встать на суставчатые, тонкие ручки, но не могло — мелко дрожало всем телом.

— Ты… кто? — спросила я шёпотом, потому что голос пропал.

Существо подняло голову. У него были умные, очень старые глаза — прозрачно-голубые, с белёсой пеленой — и седая борода до пояса, спутанная, в пыли.

— Сам не знаю, — прошептало оно тонко, скрипуче. — Кто я. Где я. Зачем я.

— Ты домовой? — спросила я.

— Кажется, — ответило существо. — Или уже нет. Не помню. Всё забыл. Даже как пахнет свежий хлеб.

— Кто там ходит наверху? — спросила я, кивнув на потолок, откуда всё ещё доносились шаги — глухие, ровные.

Существо посмотрело на потолок. Посмотрело на меня. Улыбнулось одними уголками губ — криво, горько, с бездонной тоской.

— Не знаю, — сказало оно — и исчезло.

Просто растворилось в воздухе, будто его и не было — только кафтан на секунду обозначился призрачной тенью и опал на пол пустым мешком.

Я осталась сидеть на кровати, вцепившись пальцами в край матраса, не понимая, было это наяву или померещилось от стресса и травяного чая.

Шаги наверху продолжались до самого утра.

Глава 2.

Утром я спустилась на кухню с синяками под глазами и одним-единственным желанием — выпить очень много кофе. Чёрного. Горячего. Крепкого настолько, чтобы ложка стояла.

Кофе не было.

Был травяной чай. Он пах мятой, душицей и предательством. Я смотрела в кружку, где плавали какие-то зелёные травинки, и чувствовала, как внутри закипает глухое московское раздражение — то самое, с которым я просыпалась каждый день последние десять лет.

— Ты не спала, — бабуля даже не спросила, просто констатировала факт. Сидела напротив, в той же тёмно-синей шерстяной юбке и белой рубашке — я начала подозревать, что у неё гардероб состоит из трёх комплектов, просто она их по очереди носит. Медленными, привычными движениями она намазывала мёд на чёрствый хлеб. Нож скользил по корке с лёгким скрежетом.

— Шаги слышала, — сказала я, даже не поздоровавшись.

Бабуля подняла бровь.

— Какие шаги?

— Наверху. В башне. Кто-то ходил всю ночь. — Я поставила кружку на стол, может, слишком резко. Горячий чай плеснулся на палец, обжёг. Я даже не вздрогнула.

Бабуля помолчала. Помешала чай в своей кружке — ложка тихо звякнула о глину. Посмотрела в окно, на утреннее море — серое, с белыми барашками, с низким небом, которое висело над водой как влажная простыня.

— Это ветер, — сказала она наконец.

— Не ври, — я услышала в своём голосе злость. И сама удивилась. Злость на что? На неизвестность? На этот проклятый мир? На то, что меня никто не спрашивал, хочу ли я здесь быть? — Ветер не ходит из угла в угол. Ветер не делает остановку на три минуты, а потом идёт обратно. Ветер не вздыхает так, будто у него болит душа.

Бабуля отложила ложку. Посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом — жёлтые искры в её глазах на мгновение сделались ярче.

— А ты внимательная, — сказала она. Без насмешки. Просто констатация факта.

— Бабуля, — позвала я. И в этом одном слове было всё: и страх, и усталость, и отчаянное желание знать правду, какой бы она ни была.

Она вздохнула. Глубоко, грудью. Положила руки на стол — я заметила, какие у неё руки: сильные, с выпуклыми венами, с пальцами, которые помнят каждую траву в этом лесу.

— В замке живёт старый дух, — сказала она тихо. — Очень старый. Он здесь был ещё до нас, до Орловых, до того, как эту скалу заселили люди. Он не злой. Просто… иногда ходит. — Она сделала паузу, глотнула чай. — Я пыталась с ним договориться — не помогло. Он делает, что хочет.

— И ты оставила эту дверь просто так? — спросила я, не отводя взгляда от её глаз.

— А что мне было делать? — Бабуля развела руками — жест усталый, почти обречённый. — Изгонять его? Он сильнее меня. Сильнее любого из Орловых за последние пятьсот лет. Мы просто живём с ним в одном доме. Он — наверху, мы — внизу. И не мешаем друг другу.

Я хотела спросить, что будет, если ему помешать. Но по лицу бабули — по тому, как она отвела глаза, как её пальцы сжали кружку так, что побелели костяшки, — поняла: ответ мне не понравится.

— Не ходи туда, — повторила она. Голос стал жёстким, металлическим. — Серьёзно, Аленка. Не ходи.

Я кивнула.

Но в голове уже созревал план.

Не сегодня. Не завтра. Но когда-нибудь я узнаю, кто ходит в той башне. И почему он не может уснуть.

После завтрака бабуля сказала:

— Сегодня будем учиться зажигать свечи.

— Зажигать свечи? — переспросила я, чувствуя знакомую волну раздражения. — У меня есть зажигалка.

Я даже похлопала по карману платья, где лежала моя старая дешёвая зажигалка — я прихватила её из Москвы, когда собиралась на работу в тот самый день, который оказался последним в моей прошлой жизни. Пластиковый корпус, оранжевый, с потрёпанной этикеткой какого-то бара. Она всё ещё работала — я проверила утром.

Бабуля посмотрела на зажигалку как на таракана. Брезгливо.

— Зажигалка — это не магия, — сказала она тоном учительницы, которая устала объяснять прописные истины. — Магия — это когда ты смотришь на свечу и она загорается. Потому что ты так хочешь. Потому что твоя воля сильнее законов природы.

— И что, прямо вот так, — я щёлкнула пальцами, — бац, и горит?

— Не бац. — Бабуля покачала головой. — Сначала ты учишься чувствовать магию. Потом — направлять её. Потом — не взрывать при этом дом. Пошли в лабораторию.

Мы спустились по винтовой каменной лестнице — ступени были узкие, скользкие от сырости, я дважды чуть не подвернула лодыжку в этих огромных сапогах. Лаборатория встретила нас запахом мокрой шерсти и каких-то едких трав.

Бабуля подошла к дубовому столу, поставила передо мной свечу. Толстую, оплывшую, бежевую, в медном подсвечнике, покрытом зелёной патиной. Воск был мягким от тепла — я дотронулась до него пальцем, осталась вмятина.

— Садись, — бабуля указала на табурет.

Я села. Табурет был низкий, неудобный, с круглой деревянной сидушкой, в которую за годы врезались чьи-то ягодицы. Мои тоже устроились в ту самую ложбинку.

— Смотри на фитиль, — сказала бабуля. — Представь, что он горит. Представь тепло, свет, язычок пламени. А потом — просто скажи «зажгись».

Я смотрела на свечу. Фитиль чёрный, обгорелый, чуть погнутый. Я представила, как от него бежит искра, как разгорается маленький огонёк.

Ничего не произошло.

— Давай ещё раз, — голос бабули был терпелив, но не мягок. Она не собиралась меня жалеть.

— Зажгись, — сказала я. Громко. Почти приказала.

Фитиль задымился — тонкая струйка серого дыма потянулась к потолку. Но не загорелся. Только запахло палёным.

— Не просто говори, — бабуля подошла ближе. Полы её платья зашуршали по каменному полу. — Представь, что ты уже делала это раньше. Что у тебя есть сила. Что она внутри тебя, просто спит. Разбуди её.

Я закрыла глаза. Вдохнула глубоко, всей грудью — воздух в лаборатории был холодным, с привкусом металла и сушёных трав. Выдохнула медленно, чувствуя, как расслабляются плечи, как отпускает напряжение в шее.

Вспомнила, как в детстве, в детдоме, нас водили в церковь на Рождество. Нас — пятнадцать девчонок в одинаковых коричневых платьях, с одинаковыми косичками и разной тоской в глазах. Я стояла перед иконой, смотрела на маленькую горящую свечу в моей руке — воск капал на пальцы, жёг, но я не отпускала. И загадывала желание. Всегда одно и то же: «Хочу домой».

Я не знала, где этот дом, но чувствовала, что он есть. Где-то. Ждёт меня.

«Я дома теперь, — подумала я. — Я дома. И я не хочу больше ждать».

— Зажгись, — прошептала я, и слова получились тёплыми, мягкими, похожими не на приказ, а на просьбу.

Свеча вспыхнула.

Пламя было ярким, жёлтым, с синим сердечком у основания. Оно горело ровно и спокойно, будто ждало меня все эти годы.

Я рассмеялась. Громко, на весь подвал. Смех отскочил от каменных стен, вернулся ко мне эхом.

— Получилось!

— Получилось, — бабуля улыбнулась краешком губ. В её глазах мелькнуло что-то тёплое, почти гордое. — А теперь зажги вторую.

На столе стояло десять свечей. Я зажгла все. Десять язычков пламени, десять маленьких огней, которые слушались меня.

Я смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается что-то новое. Не просто радость. Власть. Настоящая, живая власть над миром. Маленькая, но моя.

— Молодец, — бабуля кивнула. — А теперь будем учиться тушить.

— А что сложного? — я пожала плечами. — Подуть.

— Подуть — это физика. — Она покачала головой. — А тушить магией — это воля. Ты должна захотеть, чтобы огонь погас. Не потому, что ты боишься пожара, а потому что ты так решила. Потому что твоя воля сильнее огня.

Я посмотрела на свечи. Погасила одну. Сердце ёкнуло — страшно? Нет, скорее непривычно. Огонь исчез не от дуновения, не от щепотки пальцев, а просто потому, что я захотела. Потом вторую. Потом все десять.

Это было легко. Страшно легко. Будто я делала это тысячу раз. Моя рука даже не дрогнула.

— У тебя дар, — бабуля смотрела на меня с новым выражением — уважением, смешанным с облегчением. — Настоящий, родовой. Я думала, он ослаб за годы в другом мире. Но нет. Он просто ждал.

Я подняла глаза на неё. В горле пересохло.

— И что мне с ним делать?

— Всё, что захочешь. — Она пожала плечами. — Но сначала — выучить основы. Чтобы не взорвать замок.

Я сглотнула.

— Замок можно взорвать?

— Всё можно взорвать, если неправильно варить зелье, — бабуля была совершенно серьезна. Ни тени улыбки.

Дальше была практика по зельеварению.

Мы варили зелье от кашля. Обычное, бытовое, ничего сложного — по словам бабули. Она показала мне, как правильно резать корень мандрагоры: тонкими кольцами, поперёк волокон, ножом с серебряным лезвием. Я смотрела на её руки — быстрые, точные движения, корень щёлкает под ножом, как свежая морковка.

— Теперь ты, — бабуля протянула мне корень.

Я взяла его. На ощупь он был странный — твёрдый снаружи, но внутри будто бы пульсировал. Тёплый. Неприятно тёплый.

Я попробовала резать, но руки не слушались. Слишком толсто, слишком криво. Корень скользил по доске, я прижала его сильнее — и он порвался. Трещина пошла вдоль волокон, из неё брызнул мутный сок, пахнущий сельдереем и чем-то сладковатым.

— Ай, — сказала я.

— Не «ай», а «ой», — поправила бабуля. — Ведьмы говорят «ой».

Я бросила порванный корень в котёл.

Зелье сначала позеленело. Потом пошло пузырями — крупными, лопающимися, с мерзким чавкающим звуком. Потом поднялось шапкой, как перекипевшее молоко. Я сделала шаг назад.

Взрыв был не сильным. Но достаточным, чтобы я покрылась зелёной слизью с ног до головы. Мягкой, вязкой, пахнущей тиной и чем-то горелым. Когда я вытерла лицо рукавом, то увидела в зеркале, что левая бровь стала ярко-изумрудной.

— Я тебе говорила, — бабуля вздохнула тем особенным вздохом, которым вздыхают учителя, чьи ученики только что подожгли лабораторию. — Резать, а не рвать.

— Я резала! — мой голос прозвучал обиженно, почти по-детски.

— Ты драла, — она покачала головой. — Это разные вещи.

Я смотрела в зеркало на свою зелёную бровь — изумрудная, мать её, дуга на месте той, что была нормальной, каштановой — и чувствовала, как внутри поднимается что-то огромное. Плакать? Смеяться? Бить посуду?

Я сделала и то, и другое одновременно. Всхлипнула, потом засмеялась — нервным, истеричным смехом — и села на табурет, обхватив себя руками.

— Как это снять? — спросила я, когда смогла говорить.

— Никак. Дня через три само пройдёт.

— Три дня?!

— Могло быть хуже. — Бабуля пожала плечами с философским спокойствием человека, который за сотни лет привык к зелёным бровям и синим волосам. — Могла быть зелёной полностью.

Она была права. Но легче от этого не стало.

Вечером, когда я сидела на кухне и тёрла бровь жёсткой губкой (не помогало, только кожа покраснела и начала болеть), бабуля сказала:

— Аленка, я скоро уезжаю.

Я оторвалась от бесполезного занятия, посмотрела на неё. Она стояла у печи, помешивала что-то в горшке — ужин, кажется, грибной суп. Пахло луком и тимьяном.

— Куда? — спросила я насторожённо.

— На шабаш. — Она сказала это так буднично, будто речь шла о поездке в соседнюю деревню за молоком. — Раз в три года все ведьмы собираются на Лысой горе. Обмениваемся опытом, пьём вино, сплетничаем. Ты даже не представляешь, какая там драма разворачивается каждый раз. В прошлый раз две ведьмы из соседних родов поссорились из-за рецепта приворотного зелья, и дело едва не дошло до дуэли на метлах.

— Дуэль на метлах? — я моргнула.

— Очень зрелищно, — бабуля кивнула. — Но грязно. Метлы потом месяц по всей округе собирали.

Она помолчала, поправила волосы — пучок чуть растрепался, рыжие пряди упали на плечо.

— Я пропустила последние три шабаша, — добавила она тише. — Не могла оставить замок. Не на кого было. А сейчас ты здесь.

Я почувствовала, как внутри затягивается холодный узел.

— Я не готова, — сказала я. И это была правда. Я зажгла десять свечей и взорвала одно зелье. Этого недостаточно, чтобы управлять замком. Или жизнью.

— Готова, — бабуля посмотрела на меня серьёзно. Жёлтые искры в её глазах горели ровно, спокойно. — Ты зажгла свечи. Ты потушила их. Ты взорвала зелье, но не замок — это уже прогресс. Дальше будешь учиться сама. Гримуары по бытовой магии на второй полке в библиотеке. Если что-то пойдёт не так — звони в зеркало.

— В зеркало? — я не поняла.

— В зеркало. — Бабуля кивнула на большое овальное зеркало в резной деревянной раме, которое висело в холле. — Я настроила портальную связь. Просто скажи «бабуля, ответь», и я появлюсь. Ну, не появлюсь, а отражение моё будет. Поговорим.

— Как в скайпе, — сказала я. И почувствовала, как по лицу пробежала кривая улыбка. Всё-таки смешно: скайп, магия, зелёная бровь. Абсурд полный.

— Как в чём? — бабуля не поняла.

— Неважно.

Она отложила деревянную ложку, вытерла руки о фартук — старый, в каких-то тёмных пятнах от трав и зелий — и подошла ко мне. Обняла. Крепко, по-настоящему, так что я почувствовала тепло её тела и запах — лаванда, мята, дым.

— Я триста лет пахала как лошадь, внучка, — сказала она мне в макушку. — Я заслужила отпуск. А ты — заслужила возможность доказать себе, что ты ведьма.

Она отстранилась, посмотрела мне в глаза.

— Удачи, Аленка. И не взрывай замок, пока меня нет.

После этих слов бабуля ушла к себе — медленно, чуть прихрамывая (колено болело, она жаловалась на старость). Я тоже поднялась в спальню, но долго не могла уснуть. Лежала в темноте, смотрела на трещину на потолке и слушала, как за окном шумит море.

Знаете, есть такая поговорка: «Утро вечера мудренее». Это неправда. Утро такое же тупое, как и вечер, просто в нём больше света и меньше сил на панику. И ещё — в нём есть засохшая слизь в волосах и стойкое ощущение, что ты совершила ошибку, проснувшись.

Я проснулась с зелёной бровью — она никуда не делась, только стала чуть ярче, будто назло. С больной спиной — спасибо продавленному матрасу, который, кажется, был современником деда, строившего замок. И смутным ощущением, что моя жизнь теперь — это анекдот про попаданку, который кто-то рассказывает в компании пьяных программистов на кухне.

«Вот выходите вы из детдома, снимаете квартиру, работаете на трёх работах, а потом просыпаетесь в замке у ведьмы! Смешно, правда?»

Не смешно.

Я спустилась на кухню. Бабуля уже сидела за столом с кружкой чая и блюдцем мёда — мутного, янтарного, с кусочками сот. На плите что-то булькало в глиняном горшочке, пахло овсянкой и корицей. Я села напротив, уставилась в свою кружку, где плавали какие-то пересушенные листья, и спросила:

— Бабуль, а деревня наша как называется?

— Большие Лопухи, — ответила она таким тоном, будто это было самое нормальное название на свете.

Я подавилась чаем. Закашлялась, жидкость пошла не в то горло, защипало в носу.

— Прости, что?

— Большие Лопухи, — повторила она терпеливо. — Название древнее, ещё от основателей. Говорят, первый поселенец нашёл здесь лопух в два человеческих роста и решил, что это знак свыше.

— Знак свыше? — я вытерла губы тыльной стороной ладони. — Что он курил, этот первый поселенец?

— Бедность и отчаяние, — философски заметила бабуля, надкусывая хлеб с мёдом. — Как и все мы.

Я решила не углубляться. И так слишком много информации для восьми утра.

— И сколько там домов?

— Сто пятьдесят семь. — Бабуля прожевала, глотнула чай. — Но живых людей — меньше половины. Остальные брошены, молодёжь в город сбежала, старики поумирали. Хотя нет, старики не поумирали. — Она поправилась, подняв палец. — Они сидят по домам и жалуются на жизнь. Это у нас национальный вид спорта.

— А замок? — спросила я. — Он тоже наш?

— Наш, — бабуля кивнула. — Земли вокруг — тоже. Всё, что видишь от моря до леса, принадлежит роду Орловых. Это, между прочим, почти сорок гектаров.

Я задумалась. Сорок гектаров. Это больше, чем весь детдомовский комплекс вместе с парком и огородом.

— И что, никто не отобрал?

— Пытались. — В голосе бабули прозвучало что-то опасное. — Но мы, Орловы, живучие. И обидчивые. — Она усмехнулась, показав ровные белые зубы. — Последнего, кто пытался отжать земли, до сих пор леший по ночам пугает. Тот уже и в город переехал, а леший всё равно приходит. Принципиальный.

Я посмотрела на бабулю с новым уважением. И страхом.

— А ты можешь научить меня так же?

— Обязательно, — она улыбнулась. — Но сначала — завтрак. Потом экскурсия по владениям. Потом — учиться.

— Учиться чему?

— Всему, — бабуля произнесла это слово так, что у меня зачесались ладони. — Ты теперь ведьма, Аленка. Последняя надежда рода. И если ты не поднимешь это имение, мы обе будем есть хлеб с водой до конца наших дней.

— А долго нам осталось? — спросила я, почувствовав холодок в груди.

— Мне — лет так двести, если повезёт. — Бабуля пожала плечами. — Тебе — лет пятьсот-шестьсот, если не убьёшься на первых порах.

Я отставила кружку. Чашка звякнула о дерево.

— Сколько? — Я поперхнулась воздухом, закашлялась.

— Ну да, — бабуля удивилась моей реакции, будто я спросила, почему трава зелёная. — А ты думала, ведьмы мрут молодыми? Мы живём долго. Особенно если правильно питаться и не связываться с тёмными силами.

— А ты связывалась? — спросила я тихо.

— Один раз. — Бабуля поморщилась, и на мгновение — всего на мгновение — её лицо стало старым. Очень старым. С глазами, которые видели слишком много. — В молодости. Глупо было. Но я быстро одумалась. Тёмные силы — они, знаешь ли, как кредит в банке: сначала дают много, а потом требуют всё и сразу. Не советую.

Я кивнула. Кредиты я и так не любила — уже пять лет платила ипотеку за ту самую однушку на окраине, которую, видимо, теперь никогда не увижу, — а уж тёмные силы — тем более.

После завтрака мы вышли на крыльцо. Воздух был свежим, пахло морем и мокрыми камнями. Чайки орали где-то над головой, их крики отражались от башен и возвращались эхом. Я вдохнула полной грудью — холодно, чисто, вкусно.

Бабуля начала рассказывать про замок.

— Замок, — сказала она, обводя рукой фасад, — был построен триста лет назад моим дедом. Не тем, от которого я родилась, а другим. У нас в роду всё сложно, не пытайся запомнить.

Я подняла голову. Камень был тёмным от времени и сырости, кое-где порос мхом — ярко-зелёным, влажным. Бойницы смотрели на меня тёмными глазницами.

— Главное, — продолжала бабуля, — замок стоит на скале, с одной стороны море, с другой — лес. Это стратегически выгодно: враги подойдут — мы их скинем в море. Друзья подойдут — мы их накормим грибами.

— Какими грибами? — спросила я.

— Из леса. — Бабуля кивнула в сторону тёмной стены деревьев, которая начиналась метрах в трёхстах от замка. — Там, кстати, грибов немерено. И ягод. И зверей. И всякой нечисти, которая на зверей охотится.

— Нечисти? — я почувствовала, как внутренности сжимаются в холодный узел.

— Лешие, водяные, кикиморы, русалки, — бабуля перечислила будничным тоном, будто говорила о соседях по лестничной клетке. — Обычная деревенская жизнь. Не бойся, они кусаются, только если их спровоцировать.

— А как не спровоцировать?

— Не лезь к ним со своими вопросами, — посоветовала бабуля. — И не пытайся измерить глубину озера палкой. У водяного на этот счёт свои представления о вежливости.

Я мысленно сделала пометку: «Палку в озеро не совать».

Мы обошли замок вокруг. С задней стороны был огород — и это слово не передавало масштаба трагедии.

— Это огород? — переспросила я, глядя на джунгли из лопухов — да, тех самых, огромных, в человеческий рост — крапивы, которая жалила даже воздух вокруг себя, и чего-то вьющегося, что пыталось сожрать старый сарай.

— Был огородом, — поправила бабуля. — Сейчас — заповедник дикой природы. — Она показала рукой на заросли. — Там, кстати, живёт семейство ежей. Не трогай их, они злые. Один укусил меня за палец в прошлом году, и я три дня ходила с синей рукой.

— Ежи не кусаются, — сказала я, но уже не очень уверенно.

— Эти кусаются. — Бабуля посмотрела на меня строго. — Они у меня с характером.

Оранжерея оказалась не лучше. Стеклянная крыша кое-где отсутствовала, кое-где была заклеена тряпками — старыми мешками, которые хлопали на ветру. Внутри пахло плесенью и сыростью, землёй и чем-то сладковато-гнилым. Паутина свисала с прогнивших рам. Я чихнула три раза подряд.

— Здесь когда-то росли редкие растения, — бабуля вздохнула. — Орхидеи, розы, говорящие кактусы.

— Говорящие кактусы? — я не поверила своим ушам.

— Они кричали, когда их поливали. Очень раздражали прислугу. — Бабуля поморщилась от воспоминаний. — Пришлось продать.

Я смотрела на руины былой гордости и чувствовала, как во мне просыпается что-то странное. Желание. Не просто желание — почти физическая потребность навести здесь порядок. Расчистить. Починить. Сделать красиво. Это было похоже на приступ одержимости — руки зачесались, пальцы сами сжались в кулаки.

— Бабуль, — сказала я, не отрывая взгляда от покосившейся рамы, — а если я это всё восстановлю?

— Восстанови, — она пожала плечами. — Я не против. Только магии у тебя пока на нуле, а руками ты, судя по всему, работать не привыкла.

— Я работала на трёх работах! — возмутилась я.

— В Москве, — уточнила бабуля. — А здесь не Москва. Здесь тебе придётся не только деньги зарабатывать, но и землю пахать. Буквально.

Я посмотрела на свои руки. Белые, с коротко стрижеными ногтями без лака — в Москве лак всё равно не держался из-за вечной мыльной воды в офисе. Потом посмотрела на лопухи. На оранжерею, в которой пауки сплели паутину размером с гамак.

— Ладно, — сказала я, чувствуя, как внутри загорается упрямство — то самое, которое помогало мне выживать в детдоме, учиться, работать. — Я вам покажу, на что способна московская попаданка.

Бабуля хмыкнула — недоверчиво, но с какой-то новой ноткой в голосе — и мы пошли дальше.

Мы спустились в подземную библиотеку по винтовой лестнице. Ступени были узкими, каменными, с потёртыми краями — за сотни лет миллионы ног ходили здесь. Сырой воздух поднимался из-под земли, пахло известкой и книгами. Я пересчитала ступени — ровно сорок семь. Почему-то запомнила эту цифру.

И ахнула.

Тысячи книг. Стеллажи до потолка — высокого, сводчатого, с рёбрами-арками. Запах кожи, пергамента и вековой мудрости. В углу висела магическая лампа, которая давала ровный голубоватый свет, достаточный, чтобы читать, но не режущий глаза. Я провела пальцем по ближайшему корешку — кожа была холодной, гладкой, с тиснёными буквами.

— Гримуары — на нижних полках, — бабуля показала на стеллажи у самой стены. — Самые старые — в конце, на специальных стеллажах с защитой. Не лезь туда без меня, они могут укусить.

— Книги кусаются? — я не знала, смеяться или бояться.

— Некоторые — да. — Бабуля говорила серьёзно. — Особенно те, что писались в тёмные времена. У них характер, как у старых дев: обидчивые, злопамятные и любят драматизировать. Одна такая книга в прошлом веке укусила моего знакомого мага за палец, и он три недели не мог пользоваться правой рукой. Пришлось учиться колдовать левой.

Я решила, что пока буду читать только те книги, которые не выглядят агрессивно. Отметила про себя, какие корешки выглядят дружелюбно — потёртые, но без шипов и застёжек.

— А это что? — спросила я, заметив на корешке золотой ободок и тиснёную букву «О».

— «Основы бытовой магии», — прочитала бабуля. Сняла книгу с полки — та была тяжёлой, в тёмно-синем переплёте, с потрёпанными уголками. — Хорошая книга. Практичная. С неё и начнёшь. — Она протянула книгу мне. Я взяла, чуть не выронила — не ожидала такого веса. — Прочтёшь вот этот стеллаж. Приеду, проверю.

— Когда ты уедешь? — спросила я.

— На днях. Я же говорила.

— Да, но я думала, ты пошутила.

Бабуля посмотрела на меня с выражением «детка, я никогда не шучу про отпуск». В её глазах плясали золотые искры — то ли насмешка, то ли что-то более тёплое.

— Ладно, — вздохнула я, чувствуя, как в груди тяжелеет от предчувствия. — Что мне еще надо знать?

Лаборатория пахла мятой, полынью и чем-то горелым — видимо, вчерашний эксперимент с зельем от кашля дал о себе знать. На столах стояли медные котлы — зелёные от патины, стеклянные колбы — покрытые пылью, фарфоровые ступки — с остатками каких-то трав внутри.

В углу сидел скелет в чёрной мантии.

Я подпрыгнула. Сердце ухнуло куда-то в пятки, дыхание перехватило.

— Не бойся, — бабуля махнула рукой, даже не обернувшись. — Это Борис. Он помогает мне размешивать зелья. Очень удобно, руки не устают.

— Он… живой? — спросила я, вжимаясь спиной в дверной косяк.

— Был когда-то. — Бабуля пожала плечами. — Теперь — просто хороший помощник. Не обижай его, он чувствительный.

Как я его вчера не заметила!? Я поздоровалась со скелетом. Скелет не ответил, но, кажется, кивнул. Череп чуть наклонился вбок, челюсть щёлкнула. Или мне показалось. Я не стала проверять.

Бабуля рассказывала мне, что можно трогать, а что лучше оставить до неё. Этот список оказался длиннее, чем я думала.

Склад зелий занимал целый подвал. Стеллажи с пузырьками, бутылками, флаконами, ампулами — стекло звенело от каждого шага. На каждой этикетке — название, состав, дата изготовления и предупреждение: «Не взбалтывать!», «Хранить в темноте!», «Не пить!».

— А это почему «Не пить»? — спросила я, показывая на один пузырёк с ярко-розовой жидкостью, которая светилась в полумраке, как неоновая вывеска.

— Потому что от него у тебя вырастут усы, — спокойно ответила бабуля. — И не маленькие, а такие, как у гусара. И будут расти месяц. Сбривать бесполезно — только гуще становятся.

Я поставила пузырёк обратно очень аккуратно. Двумя руками.

В банках, стоящих на нижних полках, что-то плавало. Я старалась не смотреть на это слишком пристально. Тёмные силуэты в мутной жидкости, похожие на... нет, не будем об этом.

— Это сушёные корни мандрагоры, — бабуля указала на одну банку. — Не трогай голыми руками. Закричат — оглохнешь.

— А это? — спросила я, показывая на банку с мутно-жёлтым содержимым.

— Глаза жабы. Для приворотных зелий.

— А это?

— Пыльца ночной фиалки. Для снятия порчи.

Я кивнула, делая вид, что всё это в порядке вещей. Хотя внутренний голос, который отвечал за самосохранение, бил тревогу и требовал немедленно вернуться в Москву, к МКАДу и засохшей гречке.

— Это всё твоё, — бабуля обвела рукой подвал. — И это, — она указала на дверь в конце коридора. — А вот туда не ходи.

Я посмотрела на дверь. Обычная такая дверь, дубовая, с массивным железным засовом — ржавым, давно не открывавшимся. И с руной, вырезанной на косяке. Руна светилась — слабо, пульсирующим светом, как живая.

— Почему? — спросила я.

— Потому что там ничего интересного, — бабуля отвернулась слишком быстро. Её плечи напряглись.

— Бабуль, — позвала я.

— Я сказала — не ходи. — Голос стал жёстким, не терпящим возражений.

Она пошла обратно в библиотеку, шаркая тапками по каменному полу, оставив меня стоять перед дверью. Я смотрела на руну, на засов, на щель внизу — тёмную, узкую — из которой тянуло холодом. Не просто холодом, а чем-то древним, спящим, очень опасным.

И думала:

«В любом фильме героиня бы полезла. Но я не в фильме. Я в доме, где живёт ведьма с трёхсотлетним стажем. Если она сказала "не ходи" — я не хожу».

По крайней мере, пока.

День прошёл в хозяйственных хлопотах. Бабуля показала мне, как растапливать печь магией — она чиркнула пальцем по воздуху, и огонь вспыхнул сам, жарко и весело, охватив сухие поленья. Как греть воду — достаточно было сказать «согрейся», и котёл начинал кипеть, пузыриться, брызгать паром. Как проверять запасы — заклинанием «покажи, что есть», и все продукты в погребе начинали светиться разными цветами: зелёным — свежие, жёлтым — на грани, красным — пора выкидывать.

— А почему мясо светится фиолетовым? — спросила я, показывая на подозрительный кусок в глиняной миске.

— Потому что это не мясо, — бабуля поморщилась. — Это прошлогодний студень, который забыли в подвале. Не ешь его.

— Я и не собиралась, — сказала я, отставляя миску подальше.

К вечеру я чувствовала себя выжатой, как лимон, который сначала положили под пресс, а потом ещё и прокрутили через мясорубку для профилактики. Ноги гудели — икры налились тяжестью после бесконечных переходов по замку. Спина ныла в пояснице — сказывалась непривычная нагрузка. Голова была тяжёлой, будто вместо мозгов туда насыпали песка.

Магия — это вам не в офисе отчёты строчить. Отчёты, конечно, тоже выматывают — глаза слезятся от экрана, шея затекает — но после них не пахнешь серой и не находишь в волосах засохших кусочков мандрагоры. И бровь у тебя обычного цвета.

Мы поужинали на кухне при свете магического светильника, который бабуля зажгла щелчком пальцев. Свет был мягким, золотистым, он отражался от медных кастрюль, висящих на крюках под потолком, и рисовал на стенах причудливые тени — то профиль бабулиного лица, то силуэт Бориса, который неожиданно появился в дверях, потёрся плечом о косяк и так же бесшумно исчез.

На ужин была каша с грибами. Грибы, как заверила бабуля, были свежими — она проверила их заклинанием «покажи, что есть», и они засветились ровным зелёным светом, что означало «можно есть, не бойся, не умрёшь». Каша пахла лесом и сливочным маслом — я закрыла глаза и представила, что мы в походе, что это не замок, а палатка, и что завтра я проснусь в Москве.

Не проснулась.

Я съела две тарелки, даже не заметив. Аппетит вернулся ко мне вместе с усталостью — видимо, организм решил, что раз я не умерла после взрыва зелья, то можно и расслабиться.

Мы пили чай из глиняных кружек — толстостенных, тяжёлых, с трещинками на глазури, которые чертила время. Чай был травяной, с мятой и душицей, сладкий от мёда — того самого, янтарного, с кусочками сот. Бабуля рассказывала про соседей — кто на ком женат, кто кому должен, кто в прошлом году украл у кого заклинание умножения урожая. Про налоги — в этом мире, оказывается, тоже нужно было платить, и налоговая инспекция была такой же страшной, как в Москве, только с магией. Про лешего, который, оказывается, любит по ночам пугать пьяных мужиков, возвращающихся из кабака. Он надевает белую простыню и воет, и мужики потом не пьют месяц, а потом забываются и пьют снова.

Она говорила спокойно, буднично, будто мы не ведьмы в замке на скале, а две обычные женщины на кухне обычного дома. И это было… приятно. Странно, тепло, приятно. Как будто я всегда здесь жила. Как будто не было детдома, трёх работ, ночей в общаге на пятерых в одной комнате.

После ужина бабуля зевнула — широко, по-человечески, даже не прикрывая рот ладонью, как делают воспитанные люди. Её глаза покраснели от усталости, под ними залегли тени.

— Всё, внучка, — сказала она, вставая из-за стола. Крякнула, поправила юбку. — Я стара для ночных бдений. Спать. Завтра рано вставать.

Она чмокнула меня в макушку — губы сухие, тёплые — будто мне было пять лет, а не тридцать. Погладила по голове, как маленькую. Запах лаванды снова ударил в нос, но на этот раз я не чихнула. Привыкла.

Она ушла в свою спальню — ту самую, где висели гобелены с охотой на единорога и пахло лавандой даже сквозь столетнюю пыль. Шарканье тапок затихло за углом, хлопнула дверь.

Я осталась одна.

Посидела ещё немного, допила чай — горький, остывший, с привкусом мёда на губах — и посмотрела в окно. За стеклом плескалось море. Чёрное, бескрайнее, с редкими белыми барашками волн, которые светились в лунном свете. Где-то там, за горизонтом, была Москва. Моя квартира. Мой холодильник с засохшей гречкой. Начальник-козёл с его вечными «принеси-подай», и коллеги, которые сливали отчёты и приписывали себе мои успехи. Чувство, что ты никто и звать тебя никак.

Я вздохнула и пошла наверх.

В спальне было темно и прохладно. Окно я не закрывала — за день воздух в комнате стал спёртым, пахло пылью и старыми коврами, той самой лавандой и ещё чем-то неуловимым — может, самой историей этого места. С моря тянуло свежестью и водорослями — солоноватым, чуть гнилым запахом.

Я зажгла магический светильник на туалетном столике — провела пальцем по стеклу, как учила бабуля, и оно засветилось мягким голубоватым светом, похожим на лунный. Тени заметались по углам, причудливые, дрожащие.

Я разделась. Стянула через голову платье — шерсть заскрипела, колючая, — повесила его на спинку стула. Сапоги поставила у двери — они были мокрыми от росы, оставили тёмные пятна на камне. Ночную рубашку нашла там же, в шкафу, где висели платья. Белую, льняную, пахнущую тем же лавандовым саше, что и всё вокруг. Ткань была мягкой, вытертой за долгие годы до состояния почти шелка.

Я натянула её через голову, забралась под одеяло и выключила свет. Голубое свечение погасло, и комната погрузилась в темноту — густую, почти осязаемую.

Матрас подо мной приветственно скрипнул — старый знакомый звук, который уже начинал казаться почти родным. Продавленная яма в середине приняла моё тело как влитое, будто ждала меня все эти годы. Подушка была низкой, почти плоской, набитой чем-то сухим — пахла пылью, соломой и чуть сладковато — может, теми самыми говорящими кактусами, которые когда-то росли в оранжерее.

Я закрыла глаза и попыталась уснуть.

Сон не шёл.

Я лежала в темноте, слушала море, и смотрела в потолок. Света не было — луна еще не взошла — но трещина на потолке угадывалась по более глубокой черноте. Я думала о том, что моя жизнь изменилась навсегда. Нет больше Москвы. Нет съёмной однушки на окраине, с вечно залитым потолком и соседями, которые сверлили стены по воскресеньям. Нет трёх работ — менеджер по продажам, подработка в колл-центре, доставка цветов в выходные. Нет чувства, что ты маленький винтик в огромной бездушной машине, который можно заменить в любой момент. Вместо этого — замок. Огромный, старый, разрушающийся. Деревня Большие Лопухи со странным названием и ещё более странными жителями, которых я пока не видела. Титул, о котором я не просила. Магия, которую я не умею контролировать. И бабушка — или не совсем бабушка, но кто-то, кто назвала меня «внучкой». «Я справлюсь», — сказала я себе в темноту. Голос прозвучал глухо, неуверенно. Я не поверила сама себе. «Я справлюсь», — повторила я громче, вдавливая слова в ночь, как гвозди в доску. Я закрыла глаза и провалилась в сон — тяжёлый, без сновидений, похожий на обморок. Последнее, что я помнила перед тем, как сознание отключилось, — шум моря и далёкий крик чайки, похожий на детский плач. А потом — ничего. Только тьма. И где-то на самом дне этой тьмы — маленькая, тёплая искра.

Глава 3

Следующие три дня прошли как в тумане. Я училась, взрывала и заново училась. А теперь, оглядываясь назад, могу сказать точно: знаете, что самое обидное в изучении магии? Нет, не то, что ты можешь случайно поджечь собственные волосы (хотя это тоже обидно — палёным пахнет потом неделю). И не то, что зелья имеют привычку взрываться в самый неподходящий момент (обычно когда ты только что заварила свежий чай и надеялась на спокойный вечер). Самое обидное — это когда твоя собственная бабушка смотрит на тебя с таким выражением, будто ты съела её любимую книгу.

И это всё для новичка.

Первый день прошёл относительно спокойно. Бабуля показала мне, как зажигать свечи взглядом. Я стояла перед десятью толстыми оплывшими свечами в медных подсвечниках, смотрела на фитили и чувствовала себя полной дурой. Свечи не загорались. В воздухе пахло воском и моим разочарованием.

— Не смотри на свечу, — сказала бабуля, стоя за моей спиной. Я слышала, как шуршит её юбка по каменному полу, чувствовала запах полыни и ещё чего-то пряного — может, гвоздики. — Смотри сквозь неё. Представь, что огонь уже есть. Ты просто даёшь ему волю.

С пятой попытки у меня получилось. Первый язычок пламени лизнул фитиль — жёлтый, с синим сердечком, жаркий. Я вздрогнула от неожиданности, чуть не сбила концентрацию, но удержалась. Остальные девять свечей вспыхнули одна за другой, будто передавая эстафету. По лаборатории разлилось тепло.

— Молодец, — бабуля кивнула.

Потом она учила меня тушить их силой мысли. Это оказалось сложнее. Огонь не хотел уходить, он цеплялся за фитили, будто обижался. Я сжимала кулаки, напрягала всё тело, даже зубы стиснула — и с десятой попытки свечи погасли. В лаборатории запахло палёным воском.

— Медленно, но верно, — сказала бабуля. Она не хвалила, но и не ругала. Просто констатировала факт.

А потом она поставила передо мной перо. Обычное серое перо, наверное, от местной чайки, с погнутым стержнем и потрёпанными ворсинками. Оно лежало на дубовом столе, чуть шевелилось от моего дыхания, и издевательски молчало.

— Подними его, — сказала бабуля.

Я смотрела на перо. Я очень сильно смотрела на перо. Я представляла, как оно парит в воздухе, как кружится, как летит ко мне в руку. В голове гудело от напряжения. Я даже потянулась к нему рукой, помогая себе жестом.

Перо лежало на столе и даже не думало шевелиться.

— Я не могу, — сказала я.

— Можешь, — голос бабули был ровным. Она стояла в трёх шагах, скрестив руки на груди. — Ты просто не веришь, что можешь.

— Я верю.

— Врёшь.

Я замолчала. Потому что она была права. Где-то глубоко внутри, в том самом месте, куда я прятала детдомовские обиды и начальнические унижения, сидел маленький противный голосок и шептал: «У тебя не получится. Ты не настоящая ведьма. Ты самозванка».

— У тебя блок, — сказала бабуля. — Ты слишком много думаешь.

— А надо не думать?

— Надо чувствовать. Магия — это не математика, — она подошла ближе, положила руку мне на плечо. Пальцы были тёплыми, с въевшейся зеленью от трав. — Ты не решаешь уравнение, ты танцуешь с миром. Мир тебя не слушает, когда ты приказываешь. Он слушает, когда ты просишь. Когда вы дышите в унисон.

— Я не умею танцевать, — сказала я. И подумала про себя: «В Москве я даже на корпоративы ходила с отвращением. А тут — танцы с миром».

— Научишься.

Перо так и не взлетело. Мы оставили его на столе, и когда я вернулась в лабораторию на следующий день, оно лежало на том же месте, чуть присыпанное пылью. И будто бы усмехалось.

Второй день был посвящён зельям.

Мы начали с самого простого — отвара от головной боли. Бабуля показала мне, как резать корень мандрагоры: тонкими кольцами, поперёк волокон, серебряным ножом с костяной ручкой. Корень был твёрдым, сморщенным, похожим на маленького человечка. Каждое кольцо пахло горько и сладко одновременно — как сельдерей, смешанный с ирисками.

— Добавляй сушёные листья мяты, — бабуля отодвинула ко мне глиняную плошку, — щепотку. Не больше. И не горсть. Одна лишняя веточка — и зелье вместо головной боли начнёт лечить то, чего у тебя нет.

— Что значит «лечить то, чего нет»? — не поняла я.

— Например, вырастит тебе рога. Или начнут петь зубы.

— Зубы поют? — я подавила желание проверить, не чокнулась ли я уже окончательно.

— Ещё как. — Бабуля буднично помешала что-то в своём котле. — Особенно если переборщить с мятой. В прошлом веке одна моя знакомая лечила зубную боль и случайно добавила три горсти вместо одной. Потом месяц ходила с поющими зубами. Очень мешало на экзаменах: студенты не могли сосредоточиться, а экзаменатор — тем более.

Я положила ровно одну щепотку мяты. Дрожащей рукой.

— Мешай по часовой стрелке, — бабуля показала направление. — Если зелье лечебное — по часовой. Если отравляющее — против, чтобы оно сопротивлялось и сильнее было. Если для красоты — восьмёркой, так ингредиенты лучше смешиваются.

— А отравляющие мы будем варить? — спросила я, осторожно вращая деревянную ложку в тёмно-зелёной жидкости.

— Посмотрим на твоё поведение, — ответила бабуля, и в её голосе прозвучало что-то такое, от чего я решила лучше не проверять, шутит она или нет.

Я решила, что пока буду вести себя хорошо. Как пай-девочка. Как отличница на экзамене, который решает, поступишь ты в универ или пойдёшь разгружать вагоны.

Мой первый котёл не взорвался. Он просто… испарился.

Я стояла и смотрела, как жидкость в медном котле сначала зашипела, как рассерженный гусь, потом пошла пузырями — крупными, лопающимися с противным чавканьем, — а потом превратилась в облако розового дыма. Дым был густым, сладковатым, пах розой и почему-то жжёным сахаром.

Облако приняло форму утки. Утка взмахнула крыльями, крякнула — совершенно отчётливо, басом! — и вылетела в открытое окно.

— Что это было? — спросила я, провожая её взглядом. Утка уплыла в сторону леса, постепенно теряя очертания, но всё ещё розовая и отчётливо видимая на фоне серого неба.

— Ты перепутала мяту с вербеной, — вздохнула бабуля. Она подошла к моему котлу, понюхала остатки дыма и покачала головой. — Вербена даёт побочные эффекты. Утка, кстати, прилетит обратно к вечеру. Не пугайся.

Она прилетела.

Я сидела на кухне вечером, пила чай — нормальный, без вербены, — и вдруг в окно, со стороны моря, влетело розовое облако. Оно покружилось по комнате, обдувая меня ветерком с запахом варенья, потом приняло форму утки, село на стол, крякнуло и рассеялось.

Я машинально поднесла кружку к губам. Отпила.

— Я, кажется, только что выпила вербену, — сказала я, чувствуя, как по языку разливается странный цветочный привкус.

— Точно, — кивнула бабуля, которая сидела рядом с вязанием — чёрным, бесформенным, похожим на свитер для привидения. — Теперь у тебя три дня будет пахнуть изо рта розами.

— Это плохо? — я лизнула тыльную сторону ладони, понюхала. Точно, розы. Будто я только что побывала в парфюмерном магазине и заодно выпила флакон духов.

— Это странно, — бабуля перекрестила спицы. — Особенно когда ты разговариваешь с людьми. Они думают, что ты их соблазняешь. — Она усмехнулась. — В моей молодости розовое дыхание считалось верхом неприличия. Девушку с таким признаком могли заподозрить в распутстве.

— Какое варварство, — сказала я.

— Мир варварский, — философски заметила бабуля. — Особенно деревенский. У нас до сих пор ищут ведьм. Несмотря на то, что мы официально зарегистрированы, платим налоги и даже метлы на учёт ставим в ГИБДД — в смысле, в гильдию ведьм.

— Какую гильдию?

— Потом расскажу. Пей чай.

Я решила пока ни с кем не разговаривать. Даже с бабулей. Тем более что от неё тоже пахло розами — видимо, старая ведьма тоже экспериментировала с вербеной, просто признавалась не сразу.

Третий день стал решающим. И решил он, в первую очередь, что моя бровь — зелёная, а я — идиотка.

Мы варили зелье от кашля. Сложное. С мандрагорой, корой ивы, мёдом и щепоткой чего-то, что бабуля назвала «драконий чих». Ядовито-жёлтый порошок в маленьком пузырьке, который пах озоном и жжёным перцем.

— Добавляй в самую последнюю очередь, — строго сказала бабуля. — И не чихай над котлом. Реакция непредсказуема.

— Я не буду чихать, — пообещала я.

Я старалась. Я очень старалась. Я резала корень тонкими кольцами, как учили — каждое колечко на просвет, бумажно-тонкое. Добавляла ингредиенты в правильном порядке, сверяясь с пожелтевшим рецептом в кожаном переплёте. Мешала по часовой стрелке, задав ритм ложкой. И даже пела специальную мантру, которую бабуля велела напевать тихонько, себе под нос: «Соки земли, сила воды, огонь внутри, спокойствие снаружи».

— Должно помочь, — сказала она, принюхиваясь к пару, который поднимался над котлом. — Мантра успокаивает зелье.

— Зелье нервничает? — я мешала дальше, чувствуя, как устаёт рука.

— Ещё как, — бабуля подкинула полено в печь. Огонь в камине весело лизнул новое дерево, запахло смолой. — Особенно если чувствует, что варит его новичок. Оно неуверенность чует, как собака страх. Закручинится — и пойдёт бурлить не в ту сторону.

Я пела громче. Зелье булькало мирно, издавая уютный, почти кошачий звук. Всё шло хорошо.

А потом я чихнула.

Не то чтобы я хотела чихнуть. Просто в лаборатории было пыльно — старая каменная пыль висела в воздухе, оседала на столах, смешивалась с паром от котлов и запахом сушёных трав. А у меня аллергия на пыль. И на лаванду. И на котов, которых у нас, в общем-то, не было, но бабуля уверяла, что где-то в подвале живёт призрачный кот. От него тоже аллергия, видите ли, потому что он не совсем материальный и раздражает рецепторы самой своей сущностью.

Чих получился сильным — грудным, раскатистым, от которого заложило уши. Я дёрнула рукой, и нож, которым я резала мандрагору — острый, как бритва, серебряный нож, — полоснул не по корню, а по моему пальцу. По указательному, левой руки.

Боль была резкой, чистой. Я успела подумать: «Чёрт, как же больно» — и увидела, как из пореза выступает кровь.

Зелёная.

Моя кровь была зелёной. Яркой, травянисто-зелёной, похожей на сок растений, которые я резала весь день. Она капала в котёл — раз, два, три.

Три ярко-зелёные капли упали в бурлящее зелье.

Зелье замолчало.

Это было страшно. Потому что зелье никогда не молчит. Оно булькает, шипит, вздыхает, поёт, бормочет — но не молчит. Тишина в лаборатории — это как тишина в отделении скорой помощи: ничего хорошего. Даже вода в чайнике перестала кипеть. Даже огонь в печи притих, будто испугался.

— Бабуля, — сказала я, не отрывая взгляда от котла. — Мне кажется, или…

Котёл плюнулся зелёным дымом.

Не в сторону. Не вверх. Прямо мне в лицо.

— Мамочка, — сказала я, зажмурившись. Дым обжёг глаза, запах серы и полыни ударил в нос.

— Не зови мамочку! — рявкнула бабуля, хватая меня за руку выше локтя и оттаскивая от стола. Её пальцы впились в мою кожу, на секунду перекрыв боль от пореза. — Зови лучше всех богов, каких знаешь!

Я не знала никаких богов. В детдоме нас не учили молитвам — так, пару раз на Рождество водили в церковь, но там я больше смотрела на свечи, чем слушала батюшку. А в Москве ходила в храм только на Пасху, потому что там раздавали бесплатные куличи. Я вспомнила вкус — сладкий, с изюмом. И как-то это не помогало.

Котёл плюнулся ещё раз. Зелёный дым, густой, как туман, заполнил лабораторию. Я перестала видеть стол, стены, даже собственную руку. Где-то зазвенели колбы — звон был отчаянным, предсмертным. Что-то упало с верхней полки и разбилось вдребезги.

— Я тебе говорила: резать, а не рвать! — крикнула бабуля сквозь дым. Я слышала её, но не видела. Голос доносился то справа, то слева, метаясь по комнате.

— Я резала! — завопила я в ответ, вытирая слёзы — зелёные слёзы, как я потом узнала.

— Ты драла! Это разные вещи! Корень мандрагоры нельзя рвать, он обижается!

— Корень обижается? — я не верила своим ушам.

— Ещё как! — голос бабули приблизился, я увидела её силуэт в зелёном тумане. — И мстит!

В этот момент я чихнула снова.

С моих ресниц сорвалась искра. Откуда она там взялась, я понятия не имею — может, от напряжения, может, от магии, которая кипела во мне, как и зелье в котле. Искра была маленькой, золотистой, красивой. Она пролетела через лабораторию, прочертив в зелёном дыме яркую линию, и попала прямо в банку с грибами-светляками, которая стояла на верхней полке.

Банка лопнула.

Стекло разлетелось веером, мелкие осколки зазвенели по каменному полу. Грибы вылетели наружу — десятки маленьких светящихся грибов на тонких ножках, с круглыми шляпками, похожими на миниатюрные фонарики. Они пахли сыростью и почему-то апельсинами — ярко, сладко, по-новогоднему. Они разлетелись по лаборатории, повисли в воздухе, закружились в медленном, плавном танце. А потом… запели.

Хором.

«Калинку-малинку».

— Нет, — простонала я, закрывая лицо руками. — Только не это.

— А что, — бабуля выглянула из-за стола, где пряталась от летающих грибов. Её было видно плохо — зелёный дым рассеивался, но всё ещё висел в воздухе, — но я заметила, что она улыбается. Улыбается, Карл! — Они ещё и танцевать умеют.

Грибы действительно начали танцевать. Маленькие, светящиеся, они кружились в воздухе под свою дурацкую песню — нарезали круги, взлетали вверх, падали вниз, выстраивались в хоровод. Их шляпки пульсировали в такт музыке: зелёный, синий, голубой.

Я чувствовала, как во мне поднимается истерический смех. Он начинался где-то в животе, тёплый, колючий, и поднимался выше, сжимая горло. Я закусила губу, но смех всё равно вырвался наружу — сначала тихим хихиканьем, потом громким, заливистым хохотом, от которого заболели рёбра.

— Это не смешно, — сказала я, смеясь. — Это вообще не смешно. Я только что залила лабораторию зелёным дымом, взорвала банку с грибами, порезала палец, у меня зелёная кровь, розовое дыхание и, кажется, волосы… — я схватила прядь, поднесла к глазам. — ВОЛОСЫ ЗЕЛЁНЫЕ!

— Очень смешно, — возразила бабуля. Она спокойно достала из кармана фартука маленькую стеклянную банку с притёртой крышкой и начала собирать грибы. — Я такое впервые вижу за свою богатую практику. Триста лет, внучка. Триста лет — и такое в первый раз. Ты можешь собой гордиться.

— Я не горжусь! — я всё ещё смеялась, хотя по щекам текли слёзы — и я знала, что они зелёные, потому что на рукаве оставались лиловые разводы. — Что ты делаешь?

— Собираю, — бабуля ловко цапнула один гриб за ножку, сунула в банку. Другой. Третий. — Они дорогие. Продам на рынке. Скажу, что редкий вид. Поющие танцующие грибы — это же уникально. Коллекционеры озолотятся.

— Ты не можешь продавать грибы, которые поют «Калинку-малинку»!

— Могу, — бабуля даже не обернулась. — Я ведьма. Я могу продавать что угодно. И налоги с этого платить, между прочим, — она вздохнула. — Тоже мне, привилегии.

Она собрала последний гриб — он жалобно пискнул «ма-ли-ноч-ка» и затих в банке, — закупорила крышку и поставила банку на полку. Потом повернулась ко мне и посмотрела долгим, внимательным взглядом.

На мои волосы, которые стояли дыбом — не просто «слегка растрёпаны», а торчали во все стороны, как солома у пугала, которое пережило ураган. На мой нос, перепачканный сажей — чёрные разводы на зелёной коже. На мой палец, который всё ещё кровоточил — зелёные капли падали на каменный пол и шипели.

— …Что? — спросила я, чувствуя себя так, будто меня только что пропустили через мясорубку и собрали заново, но забыли покрасить в нормальный цвет.

— Всё, — сказала бабуля. — Я уезжаю.

— Что?! — я уставилась на неё, не веря своим ушам. — Ты же сказала на днях...

— Шабаш раз в три года, внучка, — бабуля сняла фартук, аккуратно сложила и повесила на крючок у двери. — Я заслужила отпуск. Триста лет без выходных, если ты забыла.

— Но я только что взорвала лабораторию!

— Ты её не взорвала, ты её слегка закоптила, — она обвела рукой комнату. Действительно, стены были чёрными не везде, только в некоторых местах — там, где зелёный дым был гуще. — Это разные вещи. Взорвать — это когда стены рушатся. А тут — так, косметический ремонт.

— А грибы? — я показала на банку.

— Грибы — это искусство, — бабуля взяла банку с полки, покрутила в руках. Грибы внутри засветились слабо, жалобно. — Будешь показывать гостям. Или продашь сама, если припрёт.

Я открыла рот, чтобы возразить, но она не дала мне сказать.

— Всё, — она вытерла руки о юбку — жест быстрый, привычный, — подошла ко мне, поцеловала в макушку. Я даже не успела увернуться — от неё пахло дымом, мятой и почему-то яблоками, хотя яблок в лаборатории не было. — Ты остаёшься, учишься, не взрываешь замок. Гримуары на стеллаже, в библиотеке, второй ряд, левая сторона. Бытовую магию учи первой — она тебя не убьёт, в отличие от боевой.

— А если у меня не получится? — спросила я. В голосе прозвучало что-то жалкое, детское, и я себя за это возненавидела.

— Получится, — она посмотрела на меня с такой уверенностью, что я почти поверила. В её глазах, золотистых, с вечной усталостью, горело что-то тёплое. — Ты Орлова. У нас всегда получается. Поздно или рано, но получается.

Она вздохнула, поправила пучок на затылке — рыжие волосы уже выбивались, непослушные, — и пошла к выходу.

— Так что давай, последний инструктаж на ходу, — бросила она через плечо. — Слушай внимательно, потому что повторять не буду. Деньги — в шкатулке под кроватью, в моей спальне, не перепутай с коробкой для зелий. Сбор оброка — старосте в деревне вторая пятница каждого месяца. Он приносит мне отчёт и собранные с крестьян деньги. Не опаздывай — он штрафы с тебя накрутит за то, что его заставляешь ждать. Лешего не зли — не ходи в лес ночью и не вырывай грибы с корнем. Всё, я полетела.

Мы успели пройти холл и выйти на крыльцо. Там уже стояла метла — прислонённая к перилам, с привязанными объёмными мешками с вещами и запасом зелий на дорогу. Она была старой, потрёпанной, с прутьями, торчащими в разные стороны, но бабуля смотрела на неё с любовью.

— И главное, — сказала она на пороге уже сидя верхом на метле, — не взрывай замок. Я его ремонтировала сто лет назад, и больше не хочу. У меня от строительной пыли аллергия.

— Постараюсь, — сказала я.

— На счёт брови и челки не переживай, — добавила она, оглядывая меня сверху вниз. — Это пройдёт.

— Я и не переживаю, — соврала я.

— Врушка, — она улыбнулась уголком губ.

И взлетела.

Метла дёрнулась, поднялась в воздух, зависла на секунду на уровне второго этажа. Я смотрела, как бабуля машет мне рукой, как её фигура становится всё меньше, как метла разворачивается в сторону леса и исчезает за горизонтом, оставляя за собой тонкую золотистую нить — может, магический след, может, просто солнечный лучик, пробившийся сквозь тучи.

— Ну вот, — сказала я вслух. Голос прозвучал глухо, одиноко в пустом дворе. — Я одна. В замке. С привидением в башне.

Сзади кто-то кашлянул — сухо, вежливо, будто привлекая внимание.

Я обернулась.

Стефан стоял на крыльце, сложив руки на груди, и смотрел на меня с выражением «ну, чего встала, работать надо». Его грязно-розовый кафтан был всё таким же мятым, борода спутанной, но в глазах горел странный огонёк — то ли насмешка, то ли надежда.

— Чего? — спросила я.

— Завтрак не готов, — сказал домовой. — Печь не топлена. Полы не мыты.

— А ты? — я посмотрела на него с вызовом. Домовой выглядел намного лучше, чем в прошлый раз — видимо, старый дух собрался с силами, пока я взрывала лабораторию.

— А я домовой, — гордо ответил Стефан, выпрямившись. — Я за порядком слежу. Не за уборкой.

— И в чём разница? — я скептически подняла бровь. Левую. Ту самую, что всё ещё нестерпимо чесалась, хотя я уже три дня прикладывала к ней примочки из ромашки.

— Порядок — это когда всё на своих местах, — Стефан поднял палец, поучительно. — Уборка — когда всё чисто. У нас сейчас беспорядок, — он обвёл рукой двор, где валялись грабли и перевёрнутое ведро, — но чисто. Бабка перед отъездом наколдовала.

Я посмотрела на пол. Действительно, чистый. Даже сажа, которую я принесла из лаборатории на подошвах, исчезла.

— Ладно, — вздохнула я. — Показывай, где что лежит. Будем учиться быть хозяйкой.

— Учиться — это надолго, — заметил Стефан.

— У меня есть время, — сказала я. — Времени — вагон, если не убьюсь на кухне.

Стефан хмыкнул — неопределённо, будто сомневаясь в моих силах — и повёл меня обратно в замок. Я шла за ним, чувствуя, как гудят ноги и ноет спина, и думала о том, что жизнь в Больших Лопухах только начинается. И что зелёная бровь и челка — это, пожалуй, самая маленькая из моих проблем.

Я вновь спустилась в лабораторию — за какой-то час она успела проветриться, и от зелёного дыма не осталось и следа. Пахло теперь только каменной пылью и сушёными травами. И ещё почему-то ванилью — то ли от грибов, то ли от бабулиного отъезда, то ли мне просто казалось.

Я замерла посреди комнаты, оглядывая разгром. Стол был залит зелёными и фиолетовыми пятнами — там, где лопнули банки и пролилась кровь. На полу хрустели осколки стекла под сапогами. Полка, с которой упали грибы, покосилась. В воздухе всё ещё висела тонкая пыльца, переливающаяся на свету.

Я чувствовала запах серы на своей одежде, пот на спине — я взмокла от напряжения. Голова гудела, как после трёх смен в колл-центре. Пальцы дрожали — мелкая, противная дрожь, которую я не могла унять, сколько ни сжимала кулаки.

— Ладно, — сказала я вслух.

Я подошла к зеркалу, которое чудом уцелело в этом погроме — оно висело в углу, в простой деревянной раме, чуть закопчённое, но целое. И посмотрела на своё отражение.

Волосы — торчком. Не так, как у панков, которым для этого нужно полбанки геля. А так, будто меня ударило током — каждый волосок встал дыбом, застыл в этом положении и не собирался возвращаться на место. Кое-где виднелись подпалины — маленькие коричневые завитки на концах, пахнущие палёной шерстью.

Лицо — в саже. Чёрные разводы на правой щеке, на лбу, на подбородке. Нос — красный, как у оленя, потому что я тёрла его, пытаясь избавиться от зуда.

Палец — в зелёной крови. Порез уже затягивался, края ранки розовели, но внутри всё ещё сочилась зелёная жидкость. Я поднесла палец к носу, понюхала. Пахло травой. Свежей, скошенной травой.

— Это нормально? — спросила я у своего отражения. — Кровь ведьмы зелёная?

Зеркало промолчало. Оно вообще было неразговорчивое, в отличие от того, которое стояло в коридоре — то любило давать советы по стилю и вчера, например, посоветовало мне сменить причёску. Я тогда не послушалась, и зря.

Моя челка была ярко-зелёной.

Нет, вы не понимаете. Не светло-зелёной, не салатовой, не болотной. А такой зелёной, будто я натёрла её светофором. Изумрудной. Яркой, как новая трава весной. Светящейся в полутьме — я уже проверила, выключив магическую лампу.

Зелёной была не только челка. Левая бровь — да, та самая, с которой всё началось, — была зелёной уже третий день. Но теперь к ней присоединилась целая прядь волос у виска. И несколько ресниц на левом глазу.

— Прекрасно, — сказала я зеркалу. — Просто прекрасно. Я похожа на оживший арбуз.

Я потрогала челку. На ощупь волосы были нормальными — мягкими, чуть пушистыми от статического электричества. Но цвет… цвет не смывался. Я потёрла сильнее — покраснела кожа на лбу, но челка осталась зелёной. Будто выросла такой.

— Это от того зелья, когда я чихнула? — спросила я в пустоту. — Или от кровя?

Из-под стола вылез Стефан. Он выглядел обиженным — кафтан помялся сильнее обычного, в бороде застрял сухой лист мяты.

— Ты меня перепугала, — сказал он. — Я думал, замок взорвётся. У меня от стресса сердце прихватило.

— У тебя есть сердце? — я удивилась.

— Метафорическое, — отмахнулся домовой. — Суть не в этом. Не взорвался же.

— Повезло.

— Повезло, — согласился Стефан. — Но в следующий раз может не повезти. Так что давай договоримся: если варишь что-то опасное, предупреждай. Я буду прятаться в погребе.

— Договорились, — кивнула я. Потом показала на челку. — Стефан, это смывается?

Домовой подошёл ближе. Забрался на табурет, чтобы видеть лучше, наклонил голову, прищурился. Осмотрел мою бровь, челку, ресницы. Потом откинулся на спинку стула и сказал:

— Нет.

— Что значит «нет»? — внутри у меня всё оборвалось.

— Значит — нет, — Стефан пожал плечами. — Не смывается. Не сходит. Будет расти, пока не отрастёт новая. Или пока не выпьешь противоядие. — Он помолчал, почесал бороду. — Или пока не пострижёшься. Но тогда будешь лысая с одной стороны. Тоже вариант.

— А противоядие есть?

— Есть. — Стефан спрыгнул с табурета, прошёлся по лаборатории, заглядывая в ящики и банки. — Но бабка его с собой увезла. На шабаше, говорит, пригодится. Там всегда кто-нибудь зеленеет. Или синеет. Или розовеет. Ты даже не представляешь, что происходит на этих шабашах, когда ведьмы начинают соревноваться, кто круче зелье сварит.

Я закрыла глаза. Глубоко вдохнула — запах трав и ванили. Выдохнула — розы.

— Сколько это будет держаться?

— Дня три. — Стефан вернулся ко мне, встал напротив, задрав голову — ему до моего подбородка было далеко. — Может, четыре. Зависит от того, сколько магии ты в себя впитала.

— Четыре дня с зелёной челкой и бровью? — я открыла глаза, посмотрела в потолок. Трещина на нём — будто усмехнулась надо мной.

— Могло быть хуже, — философски заметил Стефан. — Могла быть зелёной целиком. Или с усами. Или с хвостом.

— С хвостом? — я не поняла, шутит он или нет.

— Был случай. — Домовой устроился на столе, свесив ноги, как на детской площадке. — Лет двести назад. Одна ведьма перепутала ингредиенты и ходила с хвостом месяц. Очень её бесило, потому что хвост был пушистый и всё время вилял. Не могла вести серьёзные переговоры. Представляешь: сидит с градоначальником, обсуждает налоги, а хвост сам по себе машет. Градоначальник думал, что она с ним кокетничает. В итоге налоги подняли.

Я представила себя с пушистым хвостом на переговорах с поставщиками — например, когда буду продавать эти чёртовы поющие грибы — и невольно улыбнулась.

— Ладно, — сказала я, чувствуя, как напряжение отпускает. — Челка так челка. Подумаешь, зелёная. Модно сейчас. Вон, в Москве девушки волосы в розовый красят, в синий, в фиолетовый. А у меня — натуральный зелёный.

— Не модно, — безжалостно сказал Стефан. — Я в курсе моды. У нас в деревне никто так не ходит. У нас даже ведьмы серое и коричневое носят, чтобы не привлекать внимание.

— А что, в деревне есть мода? — я удивилась.

— Есть. — Стефан кивнул серьёзно. — Все носят серое и коричневое. Чтобы не выделяться. В Больших Лопухах выделяться опасно. Люди здесь консервативные, не любят перемен.

— А я буду привлекать.

— Будешь, — согласился Стефан. — Особенно когда пойдёшь в деревню за продуктами.

Я замерла.

— За какими продуктами?

— Обычными. Хлеб, молоко, яйца. — Стефан говорил так, будто это было самое очевидное дело на свете. — Холодильника у нас нет, а есть хочется каждый день. Или ты думала, еда сама появляется? Я, конечно, могу сходить — но меня люди видят плохо. Я полупрозрачный. Продавцы думают, что им мерещится, и товар не дают. Пробовал уже.

— Но я не могу пойти в деревню такая! — я показала на свою зелёную челку, на сажу на лице, на фиолетовые пятна на платье.

— Можешь, — Стефан пожал плечами. — Ты ведьма. У тебя есть право на странности. И потом, — он хитро прищурился, — ты же хотела стать хозяйкой? Вот и начинай. С похода в магазин. Или на рынок. Там, конечно, молоко не фонтан, зато яйца свежие. И хлеб пекут вкусный, с тмином.

Я подошла к зеркалу, которое висело в углу лаборатории, и присмотрелась к своему отражению. Зрелище было удручающим. Но внутри, где-то глубоко, под слоем сажи и зелёной челки, я чувствовала странное спокойствие. Будто всё было правильно. Будто этот бедлам — часть какого-то большого порядка, который я пока не понимала.

На кухне я села за длинный деревянный стол, покрытый царапинами и пятнами от чернил — видимо, бабуля любила читать за едой. Скатерть была льняной, вышитой синими нитками, с потёртыми краями. На плите в чугунном горшочке что-то булькало, издавая уютный, домашний звук — долгие годы, проведённые в съёмных квартирах с электрическими плитами, я не знала, что такое «уютный звук еды». Но здесь, в этом замке, он был. Он пах домом. Тем, которого у меня никогда не было.

Пахло овсянкой, корицей и топлёным молоком. Прасковья, кухарка, которую бабуля наняла ещё до моего появления, оставила завтрак на плите, а сама ушла по делам в деревню — я так и не видела её.

— Прасковья придёт завтра утром, — сказал Стефан, будто прочитав мои мысли. — Она приходит к восьми, топит печь, готовит завтрак и обед, а вечером уходит. Не бойся, она знает про зелёные волосы. Бабка ей наказала.

— И что, она не удивится?

— Она из нашего мира, — Стефан пожал плечами. — Здесь зелёные волосы — это странно, но не страшно. Её, скорее, удивит, если ты будешь выглядеть нормально.

Я налила себе овсянки в глиняную миску — толстостенную, с трещинкой на ободке. Положила ложку мёда — янтарного, с кусочками сот, мёд тянулся за ложкой длинной сладкой нитью. Нарезала хлеба — чёрного, с плотной коркой и запахом тмина. Поставила чайник на магическую плиту — она грелась сама, достаточно было просто сказать «согрейся».

— Согрейся, — сказала я, чувствуя себя идиоткой.

Чайник зашипел. Металл нагрелся, первые струйки пара показались из носика. Через минуту он уже кипел, громко булькая и стуча крышкой.

Я заварила травяной чай — мяту, зверобой и что-то ещё, пахнущее лугом и детством. Может, ромашку. Может, душицу. Села за стол, положила перед собой книгу — «Основы бытовой магии для ленивых ведьм».

Книга была старой, кожаный переплёт потёрт до блеска, уголки оббиты. С первого взгляда она казалась нормальной, но стоило приглядеться — буквы на корешке чуть светились, переливаясь золотом.

Стефан примостился на краю стола, поджав под себя ноги, и уставился на меня внимательным, чуть насмешливым взглядом. В его глазах — старческих, почти прозрачных — горели огоньки.

Я открыла книгу на первой странице. Бумага была шершавой, желтоватой, с неровными краями — настоящая ручная работа. Буквы прыгали перед глазами, будто им было тесно на листе, или они просто не хотели, чтобы их читали.

«Бытовая магия — это искусство делать жизнь проще. Она не требует огромных затрат силы, но требует терпения и внимания к деталям. Начинайте с малого: чистка посуды, подметание пола, стирка белья. И помните: магия должна помогать, а не заменять труд. Иначе вы рискуете стать ленивой и бесполезной ведьмой».

— Спасибо, книжка, — сказала я, закрывая её. — Очень обнадёживающе. «Ленивая и бесполезная ведьма» — это прямо то, что я хотела услышать в свой первый самостоятельный день.

— Она права, — заметил Стефан. — Я видел таких. Ленивых. У них замки разваливаются, а они всё на домовых надеются. А домовые, между прочим — не рабы. — Он гордо выпрямился. — У нас тоже права есть.

— Ты не похож на того, на кого можно надеяться, — сказала я.

— А я и не надеюсь, — ответил домовой. — Я работаю. Ты — работай. Будет порядок.

Я отодвинула книгу в сторону, отхлебнула чай — горячий, горьковатый, сладкий от мёда — и уставилась в окно. За стеклом темнело. День уходил, уступая место сумеркам. Небо стало тёмно-синим, почти чёрным, на нём проступали первые звёзды. Где-то вдалеке кричали чайки — прощально, тревожно. Море шумело внизу, и этот шум начинал казаться мне почти родным.

— Ты думаешь, у меня получится? — спросила я, не глядя на Стефана. Вопрос вырвался сам собой — тот самый, который я боялась задавать себе всё утро.

— Думаю, да, — сказал домовой. — Ты упрямая. Это важно. Много кто бросает после первого взрыва. А ты — нет. Ты идёшь дальше.

— А что ещё важно?

— Чувство юмора, — он кивнул на моё отражение в ложке, которую я держала в руке. Металл был мутным, старым, но моё лицо в нём угадывалось — и зелёная челка, и красный нос, и полоски сажи на щеках. — С ним ты не пропадёшь. Даже если бровь зелёная.

Я поднесла ложку поближе к лицу. Металл был мутным, но я разглядела главное: моя челка всё ещё была зелёной. Яркой, сочной, будто я окунула её в флуоресцентную краску.

— Знаешь, — сказала я, разглядывая своё изумрудное украшение, — а ведь правда. С такой чёлкой меня точно никто не забудет. Даже если я захочу, чтобы забыли.

— Это точно, — кивнул Стефан. — Тебя теперь даже привидение в башне запомнит.

Я поперхнулась чаем. Горячий напиток пошёл не в то горло, я закашлялась, замахала руками. Чай брызнул на стол, на книгу, на скатерть. Стефан смотрел на меня с каменным выражением лица — ни тени улыбки, хотя глаза его смеялись. Домовой умел быть серьёзным, когда хотел. И это было страшнее, чем если бы он хихикал.

— Ты слышал шаги? — спросила я, отдышавшись и вытирая подбородок.

— Я всегда их слышу, — домовой вздохнул, и его маленькое сморщенное лицо стало вдруг очень старым. Усталым. Он посмотрел в потолок — туда, где находилась башня. — Я здесь живу. Я всё слышу. Каждый скрип, каждый шорох, каждую каплю, которая падает в раковину в три часа ночи. Поверь, я бы предпочёл не слышать.

— И кто это? — спросила я, понизив голос до шёпота. В кухне вдруг стало тихо — даже чайник перестал шипеть, будто прислушивался.

Стефан слез со стола, поправил свой грязно-розовый кафтан, одёрнул его — тщетно, ткань всё равно висела мешком. Направился к двери. На пороге он обернулся, и я увидела в его глазах то, чего не замечала раньше: страх. Настоящий, древний страх, который не выветривается за столетия.

— Не знаю, — сказал он. — И не хочу знать. Бабка сказала не соваться — я не суюсь. И тебе советую.

Он исчез. Просто растворился в воздухе, оставив после себя лёгкий запах старой пыли и лаванды. Я осталась сидеть за столом — с недопитой кружкой чая, с книгой по бытовой магии, с зелёной чёлкой, которая, кажется, начинала светиться в темноте всё ярче. Или мне просто казалось.

За окном стемнело окончательно. Луна ещё не взошла, и тьма за стеклом была густой, почти осязаемой. Где-то наверху, в башне, снова раздались шаги — тихие, размеренные, с трёхсекундными паузами в конце каждого прохода. Кто-то ходил из угла в угол. Кто-то, кого бабуля боялась. Кто-то, о ком даже старый домовой не хотел говорить. «Ну здравствуй, самостоятельная жизнь», — подумала я. Я вздохнула — глубоко, так, что заныло в груди, — открыла книгу и начала читать. Буквы больше не прыгали. Они улеглись на свои места и ждали. Ведьма из Больших Лопухов должна была с чего-то начать. И это «что-то» пахло пылью и чёрствым хлебом. Пахло зелёной чёлкой и лёгким безумием. И ещё — почему-то надеждой.

Глава 4

Знаете, что самое сложное в самостоятельной жизни ведьмы? Нет, не магия. Не клиенты. Не зелёная чёлка и бровь, которая, кстати, на четвёртый день стала ещё ярче и теперь светилась в темноте, как бенгальский огонь на новогодней ёлке. Светилась так, что я перестала включать ночник в спальне — от моей головы шло достаточно свечения, чтобы читать книгу. Зато бровь значительно побледнела — с изумрудной превратилась в салатовую, и это придавало мне сходство с весенним одуванчиком, который перебродил в салате.

Самое сложное — это осознание того, что никто не придёт и не решит твои проблемы за тебя.

Бабуля улетела на шабаш. Стефан, хоть и был домовым, категорически отказывался мыть полы. «Я за порядком слежу, а не шваброй махаю!» — заявил он, сложив руки на груди и задрав подбородок так гордо, будто был как минимум министром дворцового управления. А в замке было грязно. Очень грязно. Не то чтобы «ой, упала ложка — подниму завтра», а «ой, упала ложка — она провалилась в пыль и исчезла навсегда, и мы нашли её только через неделю, когда я случайно наступила босой ногой в темноте».

Я ходила по коридорам и оставляла следы. Не потому, что я была грязной — нет, я мылась каждый вечер в тёплой воде, которую греть магией научилась уже с пятой попытки — а потому, что пол был покрыт слоем пыли толщиной в палец. Мои сапоги оставляли отчётливые отпечатки, будто я шла по свежевыпавшему снегу, только вместо снега была серая, бархатистая на ощупь, вездесущая пыль.

Гобелены, которые когда-то украшали стены, сейчас выглядели так, будто их использовали вместо тряпок для вытирания ног. Вышивка на них уже не просматривалась — только смутные силуэты людей, животных и каких-то крылатых тварей, которые, возможно, были драконами, а возможно — просто большими комарами. А окна…

Лучше не смотреть на окна. За стеклом толщиной в палец угадывалось море — смутное, расплывчатое, будто его нарисовал художник с очень плохим зрением. Сквозь слой грязи невозможно было разглядеть даже чаек, хотя их крики я слышала отлично.

— Стефан, — позвала я, входя на кухню, где домовой обычно прятался в шкафу с крупами. — Как часто здесь убирали при бабуле?

Из-под стола вылезла растрёпанная голова с седой бородой. Стефан потёр глаза кулачками — жест удивительно детский для существа, которому, по его собственным словам, было «уже за пару веков».

— Раз в год, — ответил домовой, зевая и почесывая пузо. — Иногда раз в два. Бабка не любила уборку. Говорила, что пыль — это связь с предками.

— Это не связь с предками, это аллергия! — я чихнула в подтверждение своих слов, и пыль с полки, на которой я стояла, взметнулась белым облаком.

— А ты чихнула? — Стефан поднял голову и хитро прищурился.

— Чихнула!

— Значит, предки приветствуют, — он кивнул с видом человека, который только что доказал сложную теорему. — Они, знаешь ли, тоже любят внимание.

— Я им сейчас такое внимание устрою, — проворчала я, чихая снова, — они у меня через дымовую трубу улетят.

Но спорить с домовым было бесполезно. Вместо этого я пошла в свою комнату, села на продавленный матрас, который уже почти привык ко мне, и продолжила читать книгу по бытовой магии. Я взяла её с собой, потому что в библиотеке было холодно и пыльно, а здесь хотя бы горел камин — я научилась разжигать его магией на второй день, правда, вместе с камином загорелась и кочерга, но она быстро потухла.

Книга для ленивых ведьм

Книга называлась «Бытовые чары для ленивых ведьм». Я выбрала её не потому, что я ленивая (хотя кто я такая, чтобы врать — в Москве я могла неделю не мыть полы, потому что уставала на трёх работах), а потому, что на обложке было написано жирными буквами: «Минимум усилий — максимум результата».

«Минимум усилий» звучало очень привлекательно. Особенно сейчас — когда у меня болела спина после ночи на продавленном матрасе, хотелось есть, а в холодильнике (которого не было) ничего не лежало.

Я открыла книгу на первой странице. Бумага была шершавой, пахла пылью и чем-то сладковатым — может, тем мёдом, который бабуля добавляла в укрепляющие зелья. Буквы на этот раз не прыгали, лежали смирно, будто знали, что я не в настроении.

«Приветствую тебя, сестра! Если ты держишь эту книгу в руках, значит, ты устала натирать полы вручную и решила, что магия может сделать твою жизнь проще. И ты права. Но есть один нюанс: бытовая магия не работает без концентрации. Нельзя просто взмахнуть рукой и сказать "уберись". Нужно представить результат. Чем детальнее — тем лучше. Хочешь чистое окно? Представь его. Хочешь вымытый пол? Представь его. Хочешь, чтобы посуда сама мылась? Представь, как она сияет. И не забудь про правильные слова — магия понимает суть, а не команду. Не "мойся", а "чистота". Не "уберись", а "порядок"...»

— Звучит просто, — сказала я вслух. Хотя внутри закралось сомнение — когда что-то звучит просто в магии, это обычно значит, что на деле оно вывернется тебе боком, а заодно проклянёт всю родню до седьмого колена.

— Звучит просто, а на деле — сплошная морока, — отозвался Стефан. Он сидел на полке шкафа, свесив ноги, и наблюдал за мной с выражением старого профессора, который уже сто раз видел наивных первокурсниц с горящими глазами. — Ты попробуй сначала одну тарелку помыть. А потом уже про окна думай.

— Ты не веришь в мои силы? — я подняла голову, вложив в голос максимум обиды. Получилось не очень — Стефан даже не поморщился.

— Я верю в твою зелёную чёлку, — сказал домовой. — Она уже сама по себе магический артефакт. Может, её сфотографировать и продать в музей? Или на аукционе? «Редкий экземпляр ведьминской растительности, светится в темноте, привлекает удачу».

— Стефан!

— Шучу, шучу. — Он спрыгнул с полки, приземлившись на удивление мягко для своего возраста. — Давай, колдуй. Покажи, на что способна московская попаданка с зелёной чёлкой.

Я решила начать с малого и спустилась на кухню.

Чистота

На кухне стояла гора грязной посуды — наследие трёх дней экспериментов с зельями. Котлы, кастрюли, сковородки, ложки, ступки, колбы, несколько закопчённых пробирок и один медный чайник, который, кажется, помнил ещё бабушкину бабушку. Всё это было покрыто слоем засохшей зелёной жижи, которая когда-то была мандрагорой, а теперь стала субстанцией неизвестного происхождения и пугающей прочности.

Я подошла к раковине — старой, каменной, с выщербленными краями — и зажмурилась. Глубоко вдохнула. Воздух на кухне пах мылом, мятой и почему-то жареным луком — хотя лук я сегодня не жарила. Наверное, это Прасковья готовила обед до того, как уйти в деревню.

Я представила, как посуда становится чистой. Представила в деталях: как вода смывает грязь, как зелёная жижа отслаивается от металла, растворяется, стекает в слив. Как медный чайник начинает сиять, отражая свет магической лампы. Как столовые приборы блестят, как новые.

— Чистота, — сказала я, открыв глаза и глядя на раковину. Голос прозвучал уверенно, хотя руки дрожали — всё-таки вчера я взорвала лабораторию, и память о том была ещё свежа.

Ничего не произошло.

Посуда по-прежнему лежала в раковине грязной кучей.

— Чистота, — повторила я громче. На этот раз с нажимом, будто злилась на неё за непослушание.

Одна тарелка, стоявшая сверху, мелко задрожала, потом подпрыгнула и перевернулась вверх дном.

— Чистота, — сказала я в третий раз.

Тарелка подпрыгнула ещё раз, покрутилась в воздухе и с глухим стуком упала на пол. К счастью, глиняная посуда в этом мире была прочной — тарелка не разбилась, только отскочила и покатилась куда-то под стол.

— Нет, не так! — крикнула я, хватаясь за голову. Пальцы запутались в зелёной чёлке, и я почувствовала, как от кожи исходит слабое тепло — магия, наверное, или просто нервы.

Книга лежала открытой на столе. Я схватила её, пробежала глазами абзац за абзацем, пока не нашла важную деталь, которую пропустила в первый раз: «Для успешного применения бытовой магии необходимо использовать правильные слова. Не "мойся", а "чистота". Не "уберись", а "порядок". Магия понимает суть, а не команду. И ещё — не злитесь. Злость искажает намерение. Говорите спокойно, с любовью к тому, что делаете».

С любовью к посуде.

Я никогда не думала, что буду испытывать любовь к грязной посуде, но ведь жизнь — штука странная.

Я выдохнула, расслабила плечи. Представила тарелку снова — не как врага, которого нужно победить, а как старую знакомую, которой просто нужна помощь. Представила, как вода смывает с неё грязь, как она становится чистой, тёплой, почти прозрачной от сияния.

— Чистота, — сказала я тихо, почти шёпотом.

Тарелка, которая всё ещё валялась на полу, засветилась слабым золотистым светом. Покрылась мыльной пеной — белой, воздушной, пахнущей чем-то цитрусовым, хотя лимонов в доме не было. Пена впитала в себя грязь, потемнела, а потом исчезла — просто растворилась в воздухе. Тарелка стала идеально чистой. Блестела на полу, как зеркало.

— Получилось! — закричала я, подпрыгнув на месте. — Стефан, ты видел? Получилось!

— Не кричи, — поморщился домовой, который сидел на столе с закрытыми глазами и делал вид, что дремлет. — Я тут спать пытаюсь. И вообще, одна тарелка — не достижение. Вот когда все перемоешь — тогда кричи.

— Ты всегда пытаешься спать! — возмутилась я, но беззлобно.

— Потому что я домовой, — он открыл один глаз. — Моя работа — спать и следить за порядком. Одну часть я делаю хорошо.

Я закатила глаза и продолжила.

Кастрюля. «Чистота» — и она сияет. Сковородка. «Чистота» — и она блестит, отражая моё лицо с зелёной чёлкой так отчётливо, что я увидела каждую сажинку на носу. Котёл, в котором вчера взорвалось зелье, сначала пошёл пузырями, задымился, но после второго «чистота», произнесённого твёрже, послушно очистился от зелёного налёта.

Я разошлась. Посуда мылась одна за другой — тарелки, миски, кружки, ложки. Я только успевала говорить «чистота» и отставлять их в сторону. Руки уже не дрожали, в груди разливалось странное тепло. Будто я делала что-то правильно. Будто магия — это не про взрывы и зелёную чёлку, а вот про это: про чистое окно, про тёплую тарелку, про порядок, который создаёшь своими руками.

Через пятнадцать минут кухня сверкала. Посуда стояла на полках, аккуратно сложенная, металл блестел, отражая пламя камина. Даже старый медный чайник, который я считала безнадёжным, засиял так, что в нём можно было увидеть своё будущее. Не то чтобы я умела гадать — но выглядело впечатляюще.

— Ого, — сказал Стефан, открывая оба глаза и садясь на столе. — А ты не так безнадёжна, как я думал.

— Спасибо за веру в меня, — я вытерла руки о фартук, который нашла на крючке у двери. От фартука пахло мукой и чем-то сладким — видимо, Прасковья пекла пироги.

— Не за что, — домовой спрыгнул со стола, подошёл к полке с посудой, провёл пальцем по краю тарелки, поднёс палец к носу, принюхался. — Чисто. Даже слишком чисто. Ты уверена, что не перестаралась? Может, там магии слишком много, и посуда теперь будет притягивать ложки?

— Не будет, — сказала я, хотя сама не была уверена. — Надеюсь.

Полы и окна

Вдохновлённая успехом, я решила продолжить.

Полы в коридоре. Я встала в центре длинной галереи, там, где висели портреты предков с осуждающими лицами. Пахло здесь камнем, сыростью и столетней пылью. Я представила, как эта пыль исчезает — не просто сметается, а исчезает, растворяется, будто её никогда и не было. Представила, как каменные плиты начинают блестеть влажным блеском, будто их только что помыли. Представила, как половики становятся чистыми, пушистыми, пахнущими лавандой — хотя я ненавидела лаванду, но в воображении она пахла именно так, назло.

— Порядок, — сказала я твёрдо, представляя, как по коридору проходит волна чистоты.

Пыль закружилась вихрем. Я зажмурилась от неожиданности — ветер взметнул мои волосы, зелёная чёлка встала дыбом. Пыль собиралась в маленькие плотные комочки, похожие на серые снежки, которые с шорохом покатились по полу к открытому окну и вылетели наружу, рассыпавшись на лету.

— Куда ты её выкинула? — спросил Стефан, который стоял в дверях и наблюдал за процессом с кислым выражением лица.

— На улицу, — я отряхнула платье от осевшей пыли. — Туда ей и дорога.

— Там соседи ходят. — Домовой подошёл к окну, выглянул, прищурился. — Они подумают, что у нас самум. Или что мы серную кислоту производим.

— Переживут, — отмахнулась я. — Ты бы видел, что творится в Москве весной, когда цветёт берёза. Люди чихают так, что стекла дрожат. А тут — просто пыль.

Стефан покачал головой, но ничего не сказал.

Окна.

Я подошла к первому окну в коридоре — огромному, в человеческий рост, с толстыми каменными откосами. Оно было таким грязным, что за ним невозможно было разглядеть море. Сквозь слой грязи угадывалось только смутное серое пятно, которое могло быть небом, а могло быть и стеной соседней башни.

Я представила чистое стекло. Представила, как солнечный свет проходит сквозь него, не встречая преград, как за окном проступают детали — пена на волнах, чайки, черепичная крыша кухни. Представила, как стекло блестит, отражая каменные стены коридора.

— Чистота, — сказала я, дотронувшись пальцем до грязного стекла.

Пальцы прошли сквозь грязь — она собиралась под ногтями, липкая, неприятная. Но стекло под моей рукой начало светлеть. Как будто кто-то стирал с него слой за слоем. Сначала проявились очертания моря — серого, волнующегося. Потом стали видны отдельные волны, белые барашки. Потом чайка пролетела — я увидела каждое перо на её крыле.

Стекло стало прозрачным. Идеально прозрачным. Даже слишком прозрачным — казалось, что окна нет вообще. Будто кто-то вынул раму и оставил пустой проём. Холодный ветер с моря донёс запах соли и водорослей, хотя окно было закрыто.

— Упс, — сказала я, понимая, что перестаралась.

— Что значит «упс»? — Стефан подлетел к окну, ткнул в стекло пальцем. Палец упёрся в прозрачную преграду — стекло на месте, просто его не видно. — Ты его сделала невидимым?

— Нет, просто очень чистым, — я попыталась оправдаться, хотя понимала, как глупо это звучит. — Я не хотела. Оно просто… само.

— Это опасно. — Домовой отошёл от окна, оглядываясь по сторонам. — Кто-нибудь врежется. Особенно если этот кто-то — пьяный эльф.

— У нас есть пьяные эльфы? — я представила ушастого длинноволосого красавца, который шатается по коридору и ищет туалет.

— Пока нет, — Стефан вздохнул с видом человека, который предвидит катастрофу, но ничего не может с ней сделать. — Но когда появятся, ты пожалеешь. Эльфы в стельку — это страшная сила. Они поют. И танцуют. И лезут обниматься.

— Ладно, — я пообещала себе больше так не делать. — В следующий раз буду мыть окна аккуратно. Или предупреждать домочадцев о том, что стекло стало прозрачнее обычного.

— А кто у нас домочадцы? — спросил Стефан обиженно. — Я? Ты меня хоть раз предупредила, прежде чем окно невидимым делать?

— Ты спал!

— Я не спал, я отдыхал! Это разные вещи!

Едем дальше. Гобелены.

Я долго стояла и смотрела на них, заломив руки. Они висели на стенах, пыльные, серые, кое-где продранные — видимо, мыши или время. Вышивка на некоторых почти не просматривалась — только отдельные нитки блестели в свете магической лампы то золотом, то серебром. Я не умела чинить ткань магией — об этом в книге «Бытовые чары для ленивых ведьм» ничего не было. Там были только стирка и чистка, а не ремонт.

— Стефан, а как чинить гобелены? — спросила я, надеясь, что домовой знает ответ.

— Никак, — сказал он, появляясь из-за угла. Он нёс в руках крошку хлеба и жевал её с удовольствием, кроша на пол. — Это ручная работа. Магия не всё может.

— Ты хочешь сказать, что даже ведьма не может починить старую тряпку? — я не поверила. В кино про попаданцев ведьмы чинили всё — от порванных плащей до разбитых сердец.

— Она может, — Стефан проглотил крошку, вытер руки о кафтан. — Но это сложно. Очень сложно. Нужно знать структуру ткани, понимать плетение, представлять каждую нить. Без опыта — никак. Или получится криво. Или гобелен оживёт и начнёт по ночам шастать по замку.

— Оживёт? — я уставилась на него.

— Был случай, — домовой отмахнулся. — Лет двести назад. Одна ведьма починила гобелен неправильно, и вышитые рыцари спрыгнули со стен и начали драться с посудой. Посуда, кстати, победила.

Я посмотрела на гобелен, на котором какой-то бородатый мужик с мечом рубил голову дракону. Дракон выглядел несчастным — глаза выпучил, чешую растерял. Мужик — самодовольным, с ухмылкой во всё лицо.

— Ладно, — сказала я. — Повешу их обратно. Грязные — так грязные. Это создаёт атмосферу старины.

— Атмосферу запустения, — поправил Стефан.

— Не придирайся, — я отвернулась от гобеленов, чтобы не видеть осуждающих взглядов вышитых предков. — В запустении тоже есть свой шарм.

К вечеру замок выглядел почти прилично. Полы блестели, как полированный лёд — так, что я видела в них своё отражение, когда шла по коридору. Окна сияли (некоторые — слишком сильно, я успела исправить три окна, вернув им видимость, но не идеальную чистоту). Посуда была чистой, даже старая копоть на потолке в гостиной исчезла, будто её и не было.

Я даже постирала шторы в гостиной. Это была моя третья задача — снять старые тяжёлые портьеры, которые пахли пылью и чьим-то табаком (может, здесь курили предки), наколдовать стирку и повесить обратно.

Я сняла шторы — они оказались тяжёлыми, плотными, из тёмно-зелёного бархата, вытертого на сгибах до белых ниток. Я сложила их в большой медный таз, налила воды, сказала «чистота», «стирка» и «свежесть» — разные заклинания из разных разделов книги, которые, как мне казалось, должны были сработать вместе.

Шторы засветились, пошли пузырями, вода в тазу почернела от грязи. Процесс занял минуту. Я вытащила шторы, отжала (просто сказала «сухо» — и вода вытекла сама) и повесила обратно.

Портьеры стали ярко-розовыми.

Не бледно-розовыми, не пастельными, а ярко-розовыми — цвета жевательной резинки, которую я любила в детстве. Они сияли на фоне серых каменных стен, как два огромных куска сахарной ваты.

— …Что? — спросила я у штор.

Шторы молчали. Стефан, стоявший в дверях, тоже молчал. Потому что смеялся. Он смеялся так, что схватился за живот и согнулся пополам, а из его старческого лица полились слезы.

— Модно, — выдавил он наконец, вытирая глаза рукавом грязно-розового кафтана.

— Это не модно, это катастрофа! — я заломила руки, глядя на розовое безобразие. — Бабуля меня убьёт!

— А бабке понравится, — Стефан выпрямился, вытирая слёзы. — Она любит розовый. Просто носить не может — комплекция не та.

— Бабуля носит синее!

— Потому что розового не было, — он указал пальцем на шторы. — Теперь будет. Она повесит их в своей спальне. Или сошьёт из них платье.

Я закрыла лицо руками. В темноте под пальцами я чувствовала, как светится моя зелёная чёлка — слабое, тёплое свечение, которое пробивалось сквозь пальцы.

А потом я засмеялась.

Сначала тихо, потом громче — смех вырывался из меня, как вода из прорванной трубы, неудержимо и весело. Потому что если я не посмеюсь над этим сейчас, то потом буду плакать. А плакать перед домовым, который и так считает меня ненормальной после экспериментов с зельями, не хотелось.

— Ладно, — сказала я, вытирая глаза. — Розовые так розовые. Будем считать это дизайнерским решением. «Весна в замке» называется.

— Точно, — кивнул Стефан, подмигнув. — Скажешь, что это стиль «поп-арт в средневековом замке». Бабка в курсе современного искусства. Она в прошлом году ездила на выставку в столицу. Говорит, что современное искусство — это когда берут метлу и ведро и называют это инсталляцией. Ей понравилось. Вдохновилась, даже свою метлу покрасила в красный.

— Ты откуда знаешь про поп-арт? — спросила я, удивлённая такой осведомлённостью.

— Домовые всё знают, — таинственно ответил Стефан и исчез. Просто растворился в воздухе, оставив после себя легкий запах пыли и ворчливого недовольства.

Я осталась одна в гостиной — с розовыми шторами, чистыми полами и чувством, будто я только что пробежала марафон. Ноги гудели, спина ныла, голова была тяжёлой. Но внутри было странное, тёплое чувство — что-то вроде удовлетворения. Наверное, так чувствуют себя нормальные люди, когда наводят уборку. Я не знала — в Москве у меня никогда не было времени на уборку, а в детдоме за нас всё делали нянечки.

Я подошла к розовой шторе, потрогала её пальцами. Ткань была мягкой, чистой, приятно пахла — лавандой, чёрт бы её побрал. Я чихнула и отошла.

— Хорошо, — сказала я себе. — У нас чисто. У нас уютно. У нас розовые шторы. Дальше — больше.

Я вышла в коридор и направилась к лестнице, чтобы подняться в свою комнату и лечь спать. Но на полпути остановилась.

Из-под двери, за которой была та самая запретная комната, тянуло холодом. Не как от сквозняка — от живого, почти разумного холода, который пробирал до костей. Я поёжилась, обхватила себя руками, но не подошла к двери. Не сегодня. Не сейчас.

Я поднялась к себе, легла на продавленный матрас, натянула одеяло до подбородка и долго смотрела в потолок с трещиной-картой. Шаги в башне молчали. Море шумело.

Я закрыла глаза и провалилась в сон.

На следующее утро я проснулась от стука в дверь.

Не в ту, что в башне — та молчала, и шагов ночью не было, спасибо и на том. А во входную — парадную, дубовую, с молотком в виде львиной головы из бронзы, давно позеленевшей от времени. Стук был громким, настойчивым, отдавался эхом в холле.

Я села на кровати, протёрла глаза. Свечение челки было нестерпимо ярким — видимо, магия во мне бурлила после вчерашних успехов. Я нащупала на тумбочке маленькое зеркальце, посмотрелась.

Зелёная чёлка — светится, как неоновая вывеска над круглосуточным магазином. Левая бровь — бледно-салатовая, почти нормальная, но всё ещё заметная. Под глазами — круги, я не выспалась. В целом — сойдёт.

Стук повторился. Требовательный.

— Иду, иду! — крикнула я, натягивая платье — то самое, тёмно-зелёное, с чужого плеча, которое уже стало почти родным. Поправила чёлку — бесполезно, она всё равно стояла дыбом. Натянула сапоги — стоптанные, но удобные. Пробежала по коридору, чуть не споткнувшись о ковёр, который я вчера почистила, но не закрепила.

Я открыла дверь.

На пороге стояла женщина. Лет пятидесяти, в сером платке, завязанном узлом под подбородком, тёмно-синем платье, застиранном до синевы, и стоптанных сапогах, обмотанных верёвкой, чтобы не развалились. Лицо её было уставшим, изрезанным морщинами, как старая карта — каждая морщинка вела куда-то, куда не хотелось идти.

За её спиной топтался мужик с бородой — судя по виду, муж. Борода седая, клокастая, глаза маленькие, испуганные. В руках он мял шапку — засаленный картуз, который он крутил так, будто хотел превратить его в пыль.

А за ними — ребёнок лет десяти, который держался за юбку матери и шмыгал носом. Мальчик был худой, бледный, под глазами — синие круги, как у меня, только больше. Он кашлял — сухо, надрывно, так, что у самого горло заболело от сочувствия.

— Вы барыня? — спросила женщина, разглядывая меня с головы до ног. Взгляд её задержался на зелёной чёлке — на секунду, не больше. Видимо, в Больших Лопухах видели и не такое.

— Я… да, — я выпрямилась, стараясь выглядеть увереннее, чем чувствовала себя на самом деле. — То есть не барыня, но хозяйка. Аленка меня зовут.

— А мы к бабке вашей, — женщина заглянула мне за плечо, в глубь коридора, где висели портреты предков и розовые шторы в гостиной виднелись в открытую дверь. — Бабушка Алевтина дома?

— Уехала, — сказала я. — В отпуск. На шабаш.

— Как в отпуск? — голос женщины стал тоньше, почти на грани паники. — А мы к ней за помощью! У нас Ванька — она кивнула на ребёнка — кашляет вторую неделю, ничего не помогает. Знахарка в деревне сказала, что это магическое. А где магическое — там ваша бабка. Она лечит, она заговоры знает, она…

Ребёнок закашлял снова. Надрывно, сухо, так, что у самой в груди заломило от сочувствия. Кашель рвался из него, как из старого двигателя, который пытается завестись, но не может. Мальчик покраснел, на глазах выступили слёзы.

Я посмотрела на него. На женщину, которая кусала губы, стараясь не разреветься прямо здесь. На мужика, который крутил шапку и не знал, куда девать глаза, потому что мужчина не должен плакать, но очень хочется.

— Заходите, — сказала я, отступая вглубь коридора и распахивая дверь шире. — Бабули нет, но я… я попробую помочь.

— Вы ж не ведьма, — с сомнением сказала женщина, переступая порог. Она оглядывала холл, гобелены, розовые шторы — и я видела, как её глаза округляются всё больше. — Не настоящая.

— Я учусь, — ответила я, чувствуя, как внутри поднимается знакомая волна упрямства. Это было то самое чувство, которое помогало мне выживать в детдоме — когда кто-то говорил «у тебя не получится», а я делала. Всегда делала. — И у меня уже есть успехи.

— Какие успехи? — женщина посмотрела на меня с надеждой.

— Вчера помыла посуду, — честно сказала я. — Всю. И окна. Ну, может, перестаралась, но это детали.

Женщина посмотрела на меня как на сумасшедшую. Мужик попятился к выходу. Ребёнок закашлял громче, и звук этот разорвал неловкую тишину.

— Ладно, — женщина вздохнула, перекрестилась мелко, истово. — Хуже уже не будет. Наверное. — Она с сомнением посмотрела на мою зелёную чёлку, которая в полумраке коридора светилась ярче. — А от этого не заразно?

— От волос? — я удивилась. — Нет. Это просто побочный эффект от зелья. Экспериментального. Мандрагора, знаете ли, характерная дама.

Женщина кивнула, будто это всё объясняло.

Мы прошли на кухню.

Я усадила Ваньку на лавку у окна — широкую дубовую скамью, вытертую чужими задницами за многие годы. Подложила ему под спину подушку — грязную, но я прошептала над ней «чистота», и она стала белой и пахнущей мятой. Заварила ему чай с мёдом — обычный, без магии, просто кипяток и травы, которые нашла в шкафу. Мальчик пил маленькими глотками, шмыгая носом, и смотрел на меня большими серыми глазами, в которых была усталость, недетская, тяжёлая.

— Стефан! — позвала я, заглядывая в кладовку, где домовой обычно прятался в старом сапоге. — Где книга по лечебным зельям?

— На третьей полке в библиотеке, — ответил он, появляясь из-за косяка. — С красным корешком. Только осторожнее, она нервная. В прошлый раз, когда я её доставал, она укусила меня за палец.

— Вы разговариваете с домовым? — с ужасом спросила женщина, шаря взглядом по кухне, пытаясь разглядеть невидимого собеседника.

— Он помогает, — я пожала плечами, делая вид, что ничего странного не происходит. — Не обращайте внимания. Стефан безобидный. Почти.

Я сбегала в библиотеку — быстро пробежала по коридору, скатилась по винтовой лестнице — нашла книгу с красным корешком, потёртую, с выцветшими буквами. Книга лежала смирно, но когда я взяла её в руки, она чуть дёрнулась, будто проверяла, кто её трогает. Я погладила обложку, прошептала «спокойно, я своя», и она затихла.

Вернулась на кухню, открыла книгу. Пролистала до раздела «Кашель детский. Лечение». Буквы на этот раз были спокойными, не прыгали.

«Для лечения детского кашля магического происхождения необходимо: корень солодки (три щепотки, резать тонкими кольцами поперёк волокон), лист подорожника (пять штук, целыми, не рвать), мёд (одна ложка, желательно майский), капля росы, собранной на рассвете, и щепотка драконьего чиха. Варить на медленном огне, помешивая против часовой стрелки. Давать три раза в день по ложке».

— У нас есть драконий чих? — спросила я у Стефана, который уже забрался на стол с ногами и наблюдал за процессом.

— В третьем шкафу в лаборатории, — он махнул рукой в сторону подвала. — Верхняя полка. Рядом с пыльцой фей и зубом тролля. Только не перепутай — пыльца фей розовая, а драконий чих жёлтый. И не нюхай его. Дважды.

— А роса? — я уже представила, как выбегаю на рассвете с миской, но было уже утро, роса испарилась.

— На улице собрать. — Стефан посмотрел в окно. — Но уже поздно. Роса бывает только на рассвете. Ты проспала.

Я закусила губу так, что почувствовала солёный привкус крови — зелёной, как я теперь знала. Посмотрела на Ваньку, который кашлял, сжимая в кулачке мою кружку с чаем. Посмотрела на его мать, которая шептала молитву, глядя на икону в углу — маленькую потемневшую дощечку с ликом святого, которого я не узнала. Посмотрела на отца, который стоял у двери, переминался с ноги на ногу и не решался войти, будто боялся осквернить кухню ведьмы своими грубыми сапогами.

— Хорошо, — сказала я. — Я сделаю зелье. Но нужна роса. А росы нет.

— Что же делать? — всплеснула руками женщина. — Неужели ничем не помочь?

Я подумала.

А потом вспомнила один трюк, показанный в тот день, когда я приехала, показанный бабулей. Мы тогда сидели на кухне, пили чай, и за окном была засуха — три недели ни капли дождя, по словам бабушки. Она вышла на крыльцо, подняла руки к небу, что-то прошептала — и через пять минут полил дождь. Я тогда не обратила внимания — подумала, совпадение.

— Есть способ, — сказала я, чувствуя, как внутри всё сжимается от страха. — Но он рискованный.

— Какой? — женщина подалась вперёд.

— Вызвать дождь. И собрать капли.

Женщина побледнела — так, что веснушки на её лице стали тёмными, как мухи на белой стене. Мужик перекрестился широко, размашисто, будто отгонял бесов. Ребёнок чихнул — звонко, неожиданно, и после чиха закашлял снова.

— Вы умеете вызывать дождь? — спросила женщина шёпотом.

— Пока нет, — честно ответила я. — Но у меня есть книга. И зелёная чёлка.

— И чёлка? — не поняла женщина.

— Ну, она светится в темноте, — я пожала плечами. — Это уже что-то. Может, магия перейдёт из неё в дождь. Или дождь её испугается и пойдёт быстрее.

Женщина посмотрела на мужа. Муж пожал плечами — мол, я в эти ваши магии не въезжаю, решай сама. По их лицам я видела, что они уже жалели, что пришли. Но деваться было некуда — в деревне знахарка сказала «только к Орловым», а Орловы сейчас — это я.

— Давайте попробуем, — сказала я, вставая. — Хуже не будет. Максимум — промокну.

Я вышла во двор.

Небо было чистым — ни облачка, ни намёка на дождь. Солнце светило ярко, жёлтое, почти белое, и воздух был сухим, пах пылью и морем. Я подняла руки к небу — как бабуля тогда — и закрыла глаза.

В книге было написано: «Для вызова дождя нужно почувствовать влагу. Представь, что ты сама — вода. Что твоё тело — это река, твои руки — это ручьи, твои волосы — это дождь. А потом скажи: "Пролейся"».

Я представила.

Я стояла посреди двора — камни были тёплыми от солнца, трава жёсткой под ногами. Я представила, что я — вода. Что я могу дотронуться до облаков — этих белых пушистых барашков, которые беззаботно плыли по небу, — и заставить их плакать.

Я чувствовала, как внутри начинает копиться влага. Не физическая, не та, что пьют. А какая-то другая — магическая, живая. Она поднималась откуда-то из-под земли, из глубины, где спали подземные реки. Она поднималась по моим ногам, по позвоночнику, к горлу, к кончикам пальцев.

— Пролейся, — сказала я тихо, боясь спугнуть магию.

Ничего.

— Пролейся, пожалуйста, — добавила я громче, с нажимом.

Ничего. Солнце светило, небо оставалось чистым.

— Пролейся, ну пожалуйста! — крикнула я в отчаянии. — Мне очень нужно! Там ребёнок кашляет!

С неба упала одна капля.

Прямо мне на нос.

Капля была тёплой — не холодной, как дождевая, а тёплой, будто сама земля выдохнула её. Я подставила ладонь — ещё одна капля. Потом ещё. Потом пошёл мелкий дождик — редкий, ленивый, но настоящий.

— Спасибо, — сказала я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы — и не от дождя.

Я засмеялась, подставляя лицо воде. Дождь был тёплым, пах озоном и почему-то фиалками. Капли барабанили по траве, по камням, по моей зелёной чёлке, которая от воды стала ещё ярче.

— Получилось! — закричала я. — Стефан, ты видишь? Получилось!

Из окна высунулась голова домового.

— Ты промокнешь! — крикнул он. — И простудишься! И будешь кашлять, как тот мальчик!

— Зато у меня будет роса! — я подставила миску, которую захватила с собой.

Капли собирались медленно — дождь был мелким, как из лейки с самыми маленькими дырочками. Я стояла под ним, задрав голову, чувствуя, как вода стекает по лицу, по шее, за воротник платья. Платье намокло, прилипло к телу, стало тяжёлым.

Через десять минут на дне миски было буквально на палец — прозрачной, чистой воды, пахнущей свежестью.

— Хватит? — спросила я у Стефана, заглядывая в окно.

— Хватит, — кивнул домовой. — Только быстрее, пока не испарилась.

Я вернулась на кухню. Вода с волос стекала на пол, оставляя тёмные пятна на чистых камнях. Я выжала пряди — зелёная чёлка мокрая свисала на глаза, но я даже не пыталась её убрать. Всё равно скоро снова высохнет и встанет дыбом.

Женщина смотрела на меня с ужасом и восхищением — на мокрое платье, на зелёную чёлку, на миску с водой. Мужик молча перекрестился ещё раз.

Я полезла в лабораторию за ингредиентами.

Процесс варки занял около часа.

Я резала корень солодки. Тонкими кольцами, поперёк волокон — как учила бабуля, как показывала мне книга. Корень был твёрдым, сморщенным, пах лакрицей и детством. Я старалась не дышать на него — кто знает, вдруг он тоже обидится и наколдует мне что-нибудь похуже зелёной челки.

Я добавляла листья подорожника — целыми, не рвать! — находила их в бабушкиных запасах. Листья были сухими, хрустящими, с прожилками, похожими на вены. Я клала их в котёл осторожно, по одному, чтобы не сломать.

Я кидала щепотку драконьего чиха. Жёлтый порошок пах серой и почему-то корицей — пряно, остро, так, что я чихнула три раза подряд. К счастью, не над котлом.

Капала росу. Одна капля. Вторая. Третья. Вода из миски была прозрачной, но в ней что-то искрилось — мельчайшие золотистые частицы, которых я не заметила на улице. Добавляла мёд — ложку, с горкой, янтарного, тягучего. Котёл булькал, шипел, иногда выплёвывал разноцветные пузыри — зелёные, синие, розовые. Один пузырь лопнул, обдав меня запахом ванили. Я помешивала против часовой стрелки и читала мантру из книги, которую сама придумала по дороге: — Чихать не чихать, кашлять не кашлять, горло не драть, здоровье не терять. — Это серьёзная мантра? — спросил Стефан, сидя на краю стола и наблюдая за мной с выражением старого профессора. — Очень, — ответила я, не прекращая помешивать. — Тут главное — интонация. И вера. Если не верить — не сработает. — А ты веришь? — Надеюсь, — честно сказала я. Я произнесла мантру ещё раз, с выражением — нараспев, как бабуля учила. Зелье потемнело, стало густым, как патока, и запахло мятой — свежей, летней, будто я наклонилась над грядкой с мятой в солнечный день. — Готово, — сказала я, выключая огонь. Я налила одну ложку зелья в чистую кружку — глиняную, с трещинкой на ободке. Разбавила тёплой водой, помешала деревянной ложкой. Жидкость стала мутно-зелёной, пахла травами и мёдом. Протянула Ваньке. — Пей, — сказала я. — Будет горько, но потом дам мёда. Сладкого. Очень вкусного. Ребёнок посмотрел на меня с недоверием — в его глазах плескалось всё то же «а не отравите?», что и у его матери, только честнее. Но он взял кружку — маленькими, бледными руками — и выпил. Закашлялся — не от кашля, от горечи. Скривился, как от лимона. Я быстро дала ему ложку мёда — он проглотил, облизнулся. Прошло пять минут. Кашель не прекратился — Ванька сидел, сжимая кружку, и иногда вздрагивал от приступов. Десять. Пятнадцать. — Не работает, — с тоской сказала женщина, и голос её дрогнул. Она сжала платок в руках так, что побелели костяшки. — Подождите, — попросила я, хотя сама уже начала паниковать. Я смотрела на Ваньку, на его бледное лицо, на синие круги под глазами, и чувствовала, как страх сжимает горло. «А что, если я ошиблась? Что, если он умрёт? Что, если бабуля права и я не настоящая ведьма?» В голове зазвучал маленький противный голосок — тот самый, из детства: «У тебя не получится. Ты никто. Ты самозванка». На двадцатой минуте Ванька чихнул. Громко, от души, так, что эхо разнеслось по кухне. Раз. Второй. Третий. — Будьте здоровы, — сказала я машинально. Ребёнок вытер нос рукавом — грязным, засаленным. Глубоко вздохнул — всей грудью, так, что рёбра выпятились через тонкую рубашку. И не закашлял. Тишина. — Мам, — сказал он тоненьким голосом. — А дышать легко. Женщина заплакала. Сначала тихо, всхлипывая в платок, потом громче — в голос, как по покойнику, только это был не покойник, это был живой сын, который дышал и улыбался бледными губами. Мужик — отец — снял шапку, провёл рукой по седой бороде, и я увидела, как его глаза покраснели. Он поклонился мне — низко, в пояс, так, что я даже испугалась. — Спасибо, барыня, — сказал он глухим голосом. — Спасибо, родная. Век не забудем. Я чувствовала себя неловко. Будто я стояла на сцене, на меня светили прожекторы, а я забыла текст. Я не была «барыней». Я была Аленкой, у которой зелёная чёлка, мокрые волосы и дикая усталость. Но они смотрели на меня так, будто я спасла им жизнь. В принципе, так и было. — Сколько с нас? — спросила женщина, когда успокоилась. Она достала кошелёк — маленький потёртый мешочек на завязках — и начала отсчитывать монеты. Я замялась. Деньги были нужны. Замок требовал ремонта — крыша протекала в трёх местах, в оранжерее стёкла были выбиты, в лаборатории не хватало двух котлов после вчерашнего взрыва. Продукты заканчивались — я видела, как пустеют полки в кладовой. А бабуля оставила мне совсем немного — «на первое время», как она сказала, и я боялась, что это «первое время» закончится быстрее, чем я научусь зарабатывать. — Три серебряных, — сказала я наугад, вспомнив, сколько брала бабуля за простые зелья. Женщина отсчитала монеты. Пять. Восемь. Десять. — Это много, — сказала я, глядя на стопку серебра на столе. Десять монет — это было больше, чем я видела в этом мире за всё время. — За здоровье ребёнка не жалко, — ответила женщина твёрдо, и в её глазах загорелся тот самый огонь, который бывает у матерей, когда речь идёт о детях. — И вам спасибо, барыня. Мы в деревне расскажем. Пусть знают, что у Орловых новая ведьма подросла. Что не зря бабка Алевтина замок держит. Она перекрестилась на икону, поклонилась мне ещё раз. Муж подхватил Ваньку на руки — ребёнок уже клевал носом, уставший после всего — и они вышли. Дверь закрылась. Я стояла с десятью серебряными монетами в руке. Они были тёплыми, будто только что из чьей-то ладони. Гладкими, с отчеканенными символами, которых я не понимала. И чувствовала, как внутри меня что-то меняется. Я не просто помыла посуду. Не просто постирала шторы и сделала их розовыми. Я помогла человеку. По-настоящему. Заставила дождь пойти там, где его не было. Сварила зелье, которое вылечило кашель. Я сделала это сама — без бабули, без подсказок, только с книгой и зелёной чёлкой. — Ты молодец, — сказал Стефан, появляясь на столе. Он посмотрел на меня внимательно, как-то по-новому — не как на бестолковую попаданку, а почти с уважением. — Даже бровь твоя стала чуть бледнее. — Правда? — я подбежала к маленькому зеркалу, висевшему на стене. — Нет, — Стефан ухмыльнулся и тут же исчез, оставив меня одну с моим отражением. Я посмотрела на себя в зеркало. Мокрая, с распухшим от слёз носом, с зелёной чёлкой, которая уже начала подсыхать и снова вставала дыбом. Я выглядела как чучело, которое пережило наводнение. Но глаза горели. По-другому. Будто в них кто-то зажёг свечу — ту самую, которую я училась зажигать в первый день. — Ладно, — сказала я себе. — Бровь — ладно. Чёлка — ладно. Деньги есть. Клиент доволен. Сегодня — хороший день. Я спрятала монеты в шкатулку под кроватью, где уже лежали те десять серебряных, что дала бабуля, и пошла сушить волосы. Через час в дверь снова постучали. На этот раз стук был робким, неуверенным, будто человек сомневался, стоит ли вообще тревожить ведьму по таким пустякам. Я вздохнула, отложила книгу, которую читала, и пошла открывать. На пороге стояла женщина лет сорока. Плотная, краснолицая, с руками, которые явно привыкли к тяжёлой работе — широкие ладони, коротко стриженные ногти, на указательном пальце потрескавшаяся кожа. На ней был серый платок, завязанный узлом под подбородком, тёмное платье, местами заштопанное грубыми стежками, и стоптанные кирзовые сапоги, перемотанные верёвкой, чтобы не развалились. Она переминалась с ноги на ногу, мяла в руках край фартука и не смотрела мне в глаза. От неё пахло потом, землёй и чем-то кислым — может, квашеной капустой. — Здравствуйте, — сказала я, прислоняясь к дверному косяку. — Здравствуйте, барыня, — женщина покосилась на мою чёлку, но промолчала. — Чего боитесь? — спросила я. — Да как же не бояться-то, — выдохнула женщина, и голос её дрожал. — Вы ж ведьма. Бабка ваша — та страшная была, а вы… молодая. Не знаешь, чего от молодых ждать. — Я добрая, — сказала я. — Пока не разозлят. Женщина подняла на меня испуганные глаза — маленькие, серые, с красными прожилками от недосыпа. Потом заметила мою зелёную чёлку, которая уже подсохла и снова встала дыбом, и, кажется, решила, что я шучу. Или что у меня пунктик. И то и другое было недалеко от истины. — На огороде надорвалась, барыня, — сказала она, наконец глядя мне прямо в лицо. — Спина. Второй день разогнуться не могу. Муж в поле — уехал с рассвета, будет только к ночи. Дети малые — один пяти лет, другой трёх, за ними глаз да глаз. Скотину кормить некому — корова мычит, куры не кормлены. — Она всхлипнула, вытерла лицо уголком платка. — Помогите, Христа ради. Я вздохнула. Спина — это серьёзно. В Москве я сама страдала от болей в пояснице после долгого сидения за компьютером. Знаю, как это — не мочь наклониться, не мочь повернуться, не мочь завязать шнурки. — Заходите, — сказала я, отступая вглубь коридора. — Раздевайтесь, ложитесь на кушетку. — На какую кушетку? — опешила женщина, оглядываясь по сторонам. — А вот на эту, — я показала на старую кожаную кушетку в углу гостиной, которая, судя по виду, помнила ещё прапрадеда бабули. Кожа на ней была потрескавшейся, местами протёртой до дыр, из которых торчала конская волосяная набивка. — Не бойтесь, она чистая. Я вчера заклинание читала. — А оно не укусит? — с подозрением спросила женщина, косясь на кушетку. — Кушетка? — я удивилась такому повороту. — Нет. Книги кусаются, кушетка — нет. Честное слово. Женщина перекрестилась — мелко, истово — и осторожно прилегла. Я подложила ей под голову подушку — ту самую, что стирала утром, чистую, пахнущую мятой. Я быстро сбегала в лабораторию. Взяла с полки баночку с надписью «Настойка арники и зверобоя» — бабуля заготовила заранее, красовалась на видном месте, аккуратно подписанная тонким почерком. Налила в миску тёплой воды — просто сказала кипятильнику «согрейся» — добавила туда три капли настойки. Вода стала золотистой, запахло травами и летом. Я намочила тряпицу — старую льняную салфетку, которую нашла в шкафу — и положила женщине на поясницу. Тряпица была горячей — я специально сделала её такой, чтобы тепло проникало глубоко в мышцы. Женщина охнула — не от боли, от неожиданности. Потом выдохнула — долго, шумно, будто выпускала из себя всю боль, которая копилась в ней два дня. Потом заплакала. — Вам больно? — испугалась я, уже протягивая руку, чтобы убрать компресс. — Нет, — всхлипнула она, ловя мою руку и сжимая её. Пальцы у женщины были горячими, шершавыми, как наждачная бумага. — Тепло. Впервые за два дня тепло. Спасибо, барыня. Пока женщина лежала — расслабившись, закрыв глаза — я сходила на кухню и сварила укрепляющее зелье. Простенькое — из корня лопуха (который рос прямо под окном, я выкопала), крапивы (сожгла пальцы, собирая, и они стали зелёными на два часа) и мёда. Варила пять минут на медленном огне, помешивая по часовой стрелке. Зелье получилось тёмно-зелёным, почти чёрным, пахло травой и лесной землёй. Я налила его в кружку, разбавила водой, добавила ложку мёда для вкуса. Женщина выпила, поморщилась — горечь пробивалась даже сквозь мёд — но не выплюнула. — Всё, — сказала я, забирая у неё кружку. — Спина должна пройти к вечеру. Но на всякий случай я дам вам мазь — бабушкину, она специально для таких случаев делала. Будете втирать на ночь, три дня. Я достала с полки маленькую стеклянную баночку с зелёной крышкой — на ней был наклеен кусочек пергамента с надписью «Мазь от спины. Только наружно!» — и протянула женщине. — Спасибо, барыня, — женщина взяла баночку дрожащими руками, прижала к груди, будто это было драгоценностью, а не простой мазью из трав. Она встала с кушетки — осторожно, придерживая спину рукой — и выпрямилась. На её лице отразилось такое облегчение, что у меня защемило сердце. — Возвращайтесь через два дня, — сказала я. — На повторный приём. Я проверю, как спина. Она ушла, низко поклонившись на пороге. Я смотрела ей вслед, чувствуя, как внутри разливается странное тепло. Не магическое — человеческое. То самое чувство, когда ты кому-то помог, и этот кто-то говорит тебе спасибо, и ты понимаешь: не зря. Не зря ты здесь. Не зря проснулась в этом мире, не зря взрывала зелья и красила волосы в зелёный. — А ты, — сказал Стефан, вылезая из-под стола, — кажется, начинаешь входить во вкус. Скоро от клиентов отбоя не будет. Будут толпами валить — и с животами, и с головами, и с проклятиями, и с мужьями, которые вдруг начали ходить налево. — Ты думаешь? — я не поняла, шутит он или нет. — Я знаю, — домовой потёр руки. — Слухи в деревне распространяются быстрее магии. К вечеру все будут знать, что у Орловых выросла новая травница. С зелёной чёлкой и добрым сердцем. — А ты откуда знаешь про моё сердце? — Домовые всё знают, — Стефан подмигнул и исчез. Я сидела на кухне, пила чай — уже третий за сегодня, — и смотрела на десять серебряных монет, которые лежали на столе в ряд. Они блестели в свете магической лампы, и на каждой был отчеканен дракон. Свернувшийся кольцом, с раскрытой пастью и длинным хвостом, который обвивал монету по краю. Я взяла одну монету, поднесла к глазам. Тёплая. Гладкая. Настоящая. В Москве я бы работала две недели, чтобы заработать десять серебряных в пересчёте на московские рубли. А здесь — одно утро. Одно зелье. Один компресс. Одна мазь. — Не жизнь, а сказка, — сказала я себе и усмехнулась. За окном темнело. Море шумело. Где-то наверху, в башне, снова раздались шаги — тихие, размеренные, с трёхсекундными паузами. Я уже привыкла к ним. Они стали частью ночного пейзажа, как шум волн или крик чаек. Я допила чай, выключила свет и пошла спать. Перед сном я посмотрела в зеркало. Зелёная чёлка всё так же светилась в темноте, но я уже не обращала на это внимания. Это был просто я. Новая я. Ведьма из Больших Лопухов. — Завтра, — сказала я своему отражению, — с утра будем чинить крышу в оранжерее. И учить заклинание для стекла. Прозрачного, а не невидимого. Отражение кивнуло. Мне показалось — или в моих глазах снова заплясали золотые искры? Я улыбнулась и закрыла глаза.

Глава 5

Не прошло и получаса после ухода старухи, как в дверь заколотили кулаком. Так, будто человек собирался выбить её вместе с косяком — дубовым, вросшим в каменный проём настолько плотно, что даже мыши не могли протиснуться в щели.

Я вздохнула, отложила книгу, которую читала — «Травник северных земель», тяжёлый, в толстом кожаном переплёте, с выцветшими буквами на корешке — и пошла открывать. Сапоги мои гулко стучали по каменным плитам, эхо разносилось по коридору и возвращалось обратно, будто в замке жил кто-то ещё, кто повторял каждый мой шаг.

Я отодвинула тяжёлый засов — железный, холодный, с рыжими подтёками ржавчины — и распахнула дверь.

На пороге стоял мужик. Коренастый, сбитый, как старый пень, который пытались выкорчевать, но не смогли. Окладная борода, тёмная с проседью, спускалась почти до пояса. Рубаха замасленная, с пятнами, которые можно было определить как «вчерашние щи» и «позавчерашний квас». Сапоги — кирзовые, стоптанные, такие, что казалось, они помнили ещё деда этого мужика и гордились этим.

Но самое примечательное было не в сапогах и не в рубахе.

На носу у него красовалась бородавка. Огромная, с добрую горошину, тёмно-коричневая, почти чёрная, она торчала на самом кончике, придавая мужику сходство с разозлённым хоббитом, который проиграл в карты и теперь ищет виноватых.

— Ты ведьма? — спросил он без приветствия. Голос у него был низкий, пробивной — такой, каким командуют «подъём» в армии.

— Я, — сказала я, прислоняясь к косяку и скрещивая руки на груди. Зелёная чёлка сегодня особенно буйствовала — стояла дыбом, как антенна, и, кажется, даже светилась в лучах заходящего солнца. — А ты кто и с чем?

— С бородавкой, — он ткнул пальцем в свой нос. Палец был толстый, с чёрной каёмкой под ногтем, и тыкал он с такой силой, будто хотел проткнуть себе кожу. — С этой, мать её, гадостью.

— Бородавка как бородавка, — пожала я плечами, разглядывая её. Бородавка как бородавка, если не знать, что такие на носу обычно не растут. Обычно они прячутся на руках, на подошвах, на шее. А эта вылезла на самом видном месте, будто хотела привлечь внимание. — Мог бы и сам вывести. Чистотел, например. Или уксус. Или чистотелом, а потом уксусом, а потом прижечь — и готово.

— Так я пробовал, — вздохнул мужик. И злость в его голосе вдруг куда-то ушла, сменилась усталостью — тяжёлой, глубокой, как колодец без дна. Он опустил плечи, понурился, и в этом сгорбленном положении стал похож не на разозлённого хоббита, а на старого пса, которого выгнали из дома. — И чистотелом пробовал, и уксусом, и чесноком — мать в меня чесноком тыкала три раза на дню, пока от меня не начало разить за версту. А она растёт, зараза. Уже месяц мучаюсь. Домашние смеются, в трактире пальцами показывают. Сын младший боится ко мне подходить. Говорит, папка, у тебя на носу корень вырос.

Он почесал бородавку ногтем, и я заметила, что она шевелится. То есть буквально — шевелится, как живая. Чуть сдвинулась под его пальцем, а потом вернулась обратно, будто не хотела, чтобы её трогали.

— А почему вы думаете, что это магическое? — спросила я, прищурившись. — Может, просто бородавка. Доброкачественное новообразование. Сходите к врачу, он вам её вырежет, и дело с концом.

— А потому что, — мужик понизил голос, почти до шёпота, и оглянулся по сторонам. Мы были одни в пустом дворе, но он всё равно оглянулся, будто боялся, что листья на деревьях подслушивают. — Колдунья там в городе навела. Мы с её сыном в карты играли в трактире «Золотой петух». Он проиграл — не много, пять медяков, — обозвал меня шулером, я его — дураком. А на следующий день бородавка и вылезла.

— И вы уверены, что это именно колдунья, а не, скажем, переохлаждение или стресс? — я подняла бровь. Левую, салатовую, которая наконец начала приобретать человеческий оттенок.

— А кто ж ещё? — развёл он руками так, что затрещала рубаха под мышками. — Я человек простой, магии не понимаю. Но если на меня злость навели — то только она. У них, у Носатовых, вся родня колдовская. Он сам, этот парень, может, и не колдун — но мать его точно ведьма. Ведьмина дочка, прости господи.

Я вздохнула. Откуда у этих людей уверенность, что любая неприятность — это чьи-то злые чары? Может, у мужика просто иммунитет ослаб от постоянного пьянства? Может, он гриб какой ядовитый понюхал в лесу, собирая опята? Может, он просто человек с бородавкой, которой не повезло вырасти на носу?

Но профессиональное любопытство взяло верх.

— Ладно, — сказала я, отступая вглубь коридора и придерживая дверь, чтобы не хлопнула. — Заходите, посмотрим.

Мужик шагнул через порог, и я сразу поняла, что он нервничает. Он мял в руках шапку — засаленный картуз с оторванным козырьком — и крутил головой, оглядывая холл. Гобелены, портреты предков, розовые шторы в гостиной — всё это явно производило на него впечатление.

— У вас тут… — начал он, но не закончил. Просто покачал головой и замолчал.

— Да, у нас тут, — сказала я. — Проходите в лабораторию. Там светлее.

Я провела его вниз по винтовой лестнице. Ступени были скользкими от сырости, и я слышала, как мужик сзади пыхтел, хватаясь за перила. В лаборатории я зажгла магическую лампу — провела пальцем по стеклу, и комната наполнилась мягким голубоватым свечением.

— Садитесь, — я указала на табурет.

Мужик сел — осторожно, будто боялся, что табурет его укусит. Я пододвинула к нему стул для себя, села напротив и наклонилась, чтобы разглядеть бородавку получше.

Она и правда была странной. Слишком тёмной для обычной — почти чёрной, как запёкшаяся кровь. Слишком плотной — на ощупь твёрдой, как мозоль, которая годами натиралась сапогом. И от неё тянуло магией. Слабой, едва уловимой на фоне других запахов лаборатории — сушёных трав, серы, старых книг и каменной пыли. Но чужой. Не моей. Не бабулиной. Чужой, как запах незнакомого дома, куда ты вошёл случайно и хочешь выйти, но не знаешь, где дверь.

— Действительно навели, — сказала я, откидываясь на спинку стула. — Не сильно, но навели. Кто-то хотел вас просто напугать, а не проклясть на всю жизнь.

— Я ж говорил! — обрадовался мужик так, что чуть не подпрыгнул на табурете. Табурет жалобно заскрипел, но выдержал. — Снимешь?

— Сниму, — сказала я, вставая и направляясь к полке с ингредиентами. — Но учти: если ты его в картах обманул, я не завидую. Карты шулеров не любят. И колдуньи — тоже.

— Да не обманывал я! — возмутился мужик, стукнув кулаком по столу. Колбы на верхней полке жалобно звякнули. — Он сам проиграл! Я даже подсказывать ему пробовал — он не слушал. Дурень, какой есть. Мать его ведьма, а он в карты играть не умеет.

— Ладно, верю, — сказала я, хотя не верила ни на грош. Но спрашивать не стала — не моё дело. Моё дело — снять порчу и взять деньги. Четыре серебряных, как бабуля велела за простые порчи.

Я смешала в ступке порошок из сушёной полыни, добавила щепотку зверобоя, несколько капель настоя валерианы (чтобы успокоить не только нервы пациента, но и саму порчу) и одну каплю моего зелёного зелья. Того самого, из-за которого у меня челка стала изумрудной. Побочный эффект, зато работает — выяснилось, что мандрагоровая кровь (а именно моя зелёная субстанция) обладает свойством разрулять любые магические заморочки на раз.

— Недвижимо сидите, — сказала я. — Глаза закройте и не дёргайтесь.

Мужик зажмурился так сильно, что морщины на его лице стали похожи на трещины в сухой глине. Я обмакнула палец в смесь — она пахла горько, полынно, с нотками валерьяны — и приложила к бородавке.

Бородавка дёрнулась.

Мужик вздрогнул, но я положила руку ему на плечо — тяжело, уверенно — и сказала:

— Сидите. Не мешайте.

Я прочитала заклинание из книги «Снятие порчи для начинающих» — ту самую книгу с красным корешком, которая уже успела укусить меня дважды, пока я искала нужную страницу. Заклинание было длинным, с гортанными звуками, которые трудно выговаривать человеческим языком, но я старалась. Медленно, с расстановкой, представляя, как магия течёт из моих пальцев в бородавку, сворачивает её, убивает, выталкивает наружу чужеродную энергию.

Бородавка почернела — стала не тёмно-коричневой, а иссиня-чёрной, как сама ночь. Сморщилась, будто старая кожура оставленного на солнце яблока. И через минуту отвалилась — сухо, с лёгким щелчком, упав на пол и рассыпавшись в чёрную пыль.

На месте бородавки осталась маленькая красная точка — капелька крови, не больше.

— Всё, — сказала я, вытирая руки о фартук. — Снял. Искупайтесь сегодня в отваре ромашки — просто кипяток залейте, полчаса настаивайте, потом умойтесь. Через три дня забудете, что она была.

— Всё? — мужик открыл один глаз, потом второй. Осторожно поднёс руку к носу, пощупал. Пальцы нащупали гладкую кожу. Он не поверил, пощупал ещё раз. Потом потребовал зеркало.

Я дала ему маленькое ручное зеркальце — овальное, в медной оправе, с потускневшим стеклом. Оно висело на стене лаборатории столько лет, что успело покрыться паутиной, которую я вчера сдула.

Мужик посмотрел в зеркало. Приблизил лицо. Повернул голову влево, потом вправо. Потом ещё раз потрогал нос, будто боялся, что бородавка притаилась и выскочит обратно, как только он отнимет руку.

Потом широко заулыбался. Так широко, что я увидела дыру на месте двух передних зубов.

— Спасибо, барыня! — сказал он, доставая из кармана горсть медяков и серебра. Монеты были мелкими, потёртыми, они звенели в его широкой ладони, пахли металлом и потом. — Вот, возьмите. Не обижайте.

— Не обижу, — сказала я, взяла три монетки — самые крупные, серебряные — и остальные вернула. — Хватит.

Мужик посмотрел на монеты, которые я отдала, потом на те, что оставила себе. Хотел что-то сказать, но передумал. Поклонился — низко, до самой земли, так что я услышала хруст в его пояснице — и ушёл, на ходу ощупывая свой гладкий нос.

Я смотрела ему вслед, слушала, как его шаги затихают в коридоре, потом хлопает входная дверь.

— Три монеты за пять минут работы, — сказала я себе. — Неплохо.

Я положила монеты в кошелёк и пошла мыть руки.

А под вечер, когда за окном начало сереть и тени от башен вытянулись до самого леса — чёрные, длинные, как пальцы великана, который пытается дотянуться до горизонта, — в дверь поскреблись. Тихо, старчески, неуверенно. Будто человек боялся, что ему не откроют, но надеялся — вдруг повезёт.

Я открыла.

На пороге стояла старуха. Маленькая, сгорбленная — такая, что казалось, если подует ветер, её унесёт вместе с платком. В тёмном, выцветшем до синевы платье и чёрном платке, повязанном поверх седых волос, выбившихся непослушными прядями. Ей было, наверное, лет восемьдесят — может, больше, может, меньше. Лицо её было изрезано морщинами, как старая карта, по которой никто уже не ходит, но глаза смотрели ясно и живо — молодые глаза в старом лице, полные какой-то детской надежды.

— Здравствуй, внученька, — сказала она тонким, дребезжащим голосом, похожим на звон старого колокольчика, у которого отсох язык. — Прими гостя.

— Здравствуйте, бабушка, — сказала я, беря её под локоть. Локоть был тонким, как птичья косточка, и я боялась сжать его слишком сильно, чтобы не сломать. — Заходите. Присаживайтесь. Чай будете?

— Было бы неплохо, — вздохнула старуха, с трудом переступая порог. Каждое движение давалось ей с болью — я видела, как она морщится, как сжимает губы, как опирается на палку так, что пальцы белеют. — Ноги, проклятые, совсем не ходят. Ревматизм замучил — такая зараза, что по ночам спать не даёт. А до больницы — пять вёрст, не дойду. Соседка сказала, ты тут помогаешь. Лечишь. Прямо на дому, как в городе.

— Помогаю, — сказала я, осторожно ведя её в гостиную. Она ковыляла медленно, палка то и дело соскальзывала с каменных плит. — Раздевайтесь, я посмотрю.

— Раздеваться не буду, — твёрдо сказала старуха, и в её голосе вдруг прорезалась сталь — та самая, которая держит человека на плаву восемьдесят лет, несмотря на боль и усталость. — Холодно. И стыдно. Животишко отвис, ноги в венах, кто ж на такое смотреть захочет. Ноги покажу, и хватит. По спине — не надо.

Я помогла ей сесть на табурет — тот самый, где сегодня сидел мужик с бородавкой — и пододвинула скамеечку, чтобы поставить ноги. Старуха с трудом подняла подол платья — потрёпанного, заштопанного по краям грубыми стежками.

Ноги были страшными.

Распухшие, с синими, почти чёрными прожилками вен, которые вздулись узлами и буграми. Пальцы узловатые, скрюченные, с пожелтевшими ногтями — ревматизм, мать его, он таким бывает после долгих лет работы на огороде, в сырости, на холоде. Я видела такие ноги у старух в детдоме — у нянечек, которые полжизни промыли полами, наклоняясь над вёдрами с водой.

— Ревматизм, — сказала я. — Запущенный.

— Знаю, — вздохнула старуха. — Лечилась. И мазями, и примочками, и заговоры бабкины читала. Ничего не помогает. Только хуже.

— Сейчас, — сказала я. — Я вам компресс сделаю и мазь дам. Бабушкину, на травах, проверенную временем.

Я сбегала в лабораторию — быстро, вприпрыжку, потому что чувствовала, что старуха ждёт. Налила в таз тёплой воды — «согрейся», пол-литра, не меньше. Добавила туда три колпачка отвара из лопуха — тёмного, почти чёрного, пахнущего землёй и корнями. Потом — два колпачка крапивного: жгучего на вкус, но полезного для суставов. И ромашку — для запаха и для тепла, чтобы разогнать кровь.

Вода стала золотисто-коричневой, мутной, с плавающими в ней мелкими частичками трав.

Я вынесла таз в гостиную и опустила старухины ноги в воду.

Старуха охнула — коротко, испуганно. Потом выдохнула — долго, со свистом, будто выпускала из себя всю боль, которая копилась в ней годами. Потом заплакала.

Не громко, не истерично — тихо, беззвучно, только плечи вздрагивали, да по щекам текли слёзы, падая на тёмное платье и оставляя на нём тёмные же пятна.

— Хорошо, — прошептала она. — Тепло. Спаси тебя Бог, внученька. Впервые за много лет ноги теплом чувствуют.

— Не меня, — сказала я, растирая в ладонях бабушкину мазь для суставов — жёлтую, густую, пахнущую скипидаром и камфорой. — Бабулю благодарите. Она научила. И Прасковью — это наша кухарка, она травы вовремя собрала, пока я не приехала.

— А бабка твоя где? — спросила старуха, не открывая глаз. Она откинулась на спинку стула — жёсткую, прямую, — и расслабилась впервые, наверное, за долгое время.

— В отпуске, — вздохнула я, втирая мазь круговыми движениями. Ноги под моими руками были холодными, а кожа — сухой, шершавой, как наждачная бумага. — На шабаше.

— Дела, — сказала старуха, качая головой. — Молодёжь пошла. В отпуска летают. А мы вот, старые, на земле мучаемся.

— Никто не мучается, — сказала я. — Я здесь. Приходите, если что.

Старуха открыла глаза и посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом. Не как на ведьму, не как на чудо — как на внучку. На свою, на родную, которую она, может быть, никогда не видела, но узнала почему-то.

— Хорошая ты, — сказала она. В голосе не было сентиментальности — только констатация факта, как утром: «Солнце встало». — Бабка твоя злющая была, а ты — хорошая.

— Она не злющая, — сказала я. — Она уставшая. Просто уставшая. Триста лет, понимаете, это много. А меня не было рядом.

— Одно и то же, — вздохнула старуха, но спорить не стала.

Я дала ей баночку мази — стеклянную, с зелёной крышкой, на которой бабуля чёрным перманентным маркером, который работал даже на магических поверхностях, вывела «Для суставов. Втирать на ночь». Велела парить ноги каждый вечер, не пропускать, и приходить через неделю на повторный приём.

— А деньги? — спросила старуха, доставая узелок с медяками. Узелок был маленьким, завязанным на три узла, чтобы не потерять.

— Бесплатно, — сказала я. — Для старух — бесплатно.

— Не гордись, — сказала она, сжимая мою руку. Пальцы у неё были холодными, слабыми, но держали крепко. — Скромность красит.

— Я и не горжусь, — сказала я. — Я помогаю. Разница есть.

Старуха ушла, опираясь на палку, но ступая уже легче, чем пришла. На пороге она обернулась, посмотрела на меня ещё раз — и улыбнулась. Беззубой, но тёплой улыбкой, от которой у меня защемило под ложечкой.

Я стояла на крыльце, смотрела ей вслед, пока её сгорбленная фигура не растаяла в сумерках. Ветер шевелил мою зелёную чёлку, приносил запах моря и мокрой земли. Где-то вдалеке кричала сова.

— Тяжёлый день? — спросил Стефан, появляясь на перилах. Он сидел, поджав под себя хвост — я уже заметила, что хвост у него появляется и исчезает в зависимости от настроения, — и смотрел куда-то в темноту.

— Тяжёлый, — кивнула я. — Но хороший.

— День, когда ты помогла трём людям, не может быть плохим, — философски заметил домовой. Он сплюнул через левое плечо — от сглаза, наверное, — и подмигнул.

— Ты прав, — сказала я и вздохнула. Устало закрыла тяжёлую дубовую дверь, отодвинув засов на место. — Пойдём чай пить.

— Пойдём, — согласился Стефан.

Он спрыгнул с перил и засеменил вперёд, к кухне. Я пошла следом, чувствуя, как гудит спина и ноют колени. Хороший день. Тяжёлый, но хороший.

Мы ушли в замок. А на востоке, за морем, уже занималась заря — розовая, нежная, будто кто-то акварелью размазал свет по горизонту.

Я варила зелья, делала мази, читала заклинания. К вечеру у меня не было ни сил, ни ингредиентов, ни желания что-либо делать.

Я сидела на кухне, на том самом старом табурете, который скрипел под каждым моим движением, и оглядывала полки. Стеклянные банки, глиняные горшочки, холщовые мешочки — всё это было почти пустым. Пустота смотрела на меня стеклянными глазами, и внутри у меня тоже было пусто.

— Стефан, — позвала я, когда последняя клиентка ушла, закрыв за собой дверь. — У нас закончилась корень солодки.

Стефан появился из-под стола — он там спал в старом сапоге, который притащил неизвестно откуда. Протёр глаза кулачком, зевнул, потянулся.

— Да, — кивнул он. Голос у него был тяжёлый, как камень, который бросают на дно колодца — и ждут, ждут, когда он упадёт, но он всё падает и падает, и нет ему дна. Он забрался на край стола, свесил ноги — маленькие, в лаптях, — и посмотрел на меня с выражением, которое я уже начинала узнавать: «Я же тебе говорил, а ты не слушала».

— И подорожник кончился, — сказала я, перебирая пустые банки на полке. Стекло было холодным, гладким, с капельками засохшей зелёной жижи на донышке. Я провела пальцем по одной из них — остатки зелья пахли горечью и почему-то свежим огурцом. Побочный эффект, наверное — как зелёная чёлка, только вкусный.

— И это правда, — сказал Стефан, кивая с видом глубокомысленного мудреца.

— И драконий чих — на донышке, — я подняла последнюю банку — маленькую, с притёртой стеклянной крышкой — и заглянула внутрь. На дне темнела жалкая щепотка сероватого порошка, прилипшая к стеклу и не желающая ссыпаться. Я понюхала — запах серы, корицы и чего-то жгучего, от чего защипало в носу и заслезились глаза. Драконий чих, мать его. Без него половина зелий не варится — укрепляющие, лечебные, от порчи. А с ним — половина взрывается. Но без него — никак.

— И это, — вздохнул домовой, покачивая ногами.

Я поставила банку на стол — она тихо звякнула о дерево — и уронила руки на колени. Дерево подо мной жалобно скрипнуло — табуретка была старая, рассохшаяся, с ножками, которые грозили разъехаться в любой момент. Я положила руки на колени и посмотрела на разложенные перед собой остатки былой роскоши.

Три пучка сушёной крапивы — такие старые, что ломаются в руках, стоит до них дотронуться, рассыпаются в зелёную труху. Полбанки мёда — засахарился до состояния твёрдой карамели, но ещё съедобный, если разогреть. Горсть ягод шиповника — прошлогодних, сморщенных, но запах ещё держат, сладковато-кислый, напоминающий детство и чай в детдоме, когда нянечка жалела нас и добавляла сахара побольше. И два корня одуванчика — сморщенных, как стариковские пальцы, с тонкими, ломкими корешками.

— Что же делать? — спросила я. Голос прозвучал глухо, даже для меня самой. Я чувствовала пустоту не только на полках, но и внутри. Где-то под ложечкой ныло — то ли от голода, то ли от усталости, то ли от понимания, что магия не решает всех проблем. Деньги, например, она не решает. Со мной.

Стефан посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. В его старых, выцветших глазах, похожих на затянутое ряской болото, мелькнуло что-то похожее на жалость. Или на усталость. Или на то и другое сразу.

— Идти в лес, — сказал он наконец. — Собирать. Или платить купцам.

Я вздохнула.

Лес — это хорошо. Лес — это бесплатно. Но лес — это леший, кикиморы, болото, корни, за которые можно споткнуться, и риск заблудиться, если свернуть не на ту тропинку. А купцы — это быстро, качественно, но дорого. Очень дорого.

Я достала кошелёк — кожаный, потёртый, с выцветшей вышивкой в виде дубового листа, который когда-то был зелёным, а теперь стал грязно-серым. Развязала завязки — кожаные шнурки, лохматые от времени — и заглянула внутрь.

Десять серебряных монет. Мелких, тонких, с потёртым профилем императора на одной стороне и драконом, свернувшимся кольцом, — на другой. Они позвякивали, когда я перебирала их пальцами. Холодные, гладкие, почти невесомые. Десять монет. Всё, что у меня было. Бабуля оставила немного — «на первое время, а дальше сама». Оставила и была права.

— Сколько стоит корень солодки? — спросила я, не глядя на домового.

— Два серебряных за пучок, — ответил он, и голос его прозвучал как приговор.

Я сжала монеты в кулаке. Два серебряных. Пятая часть всего, что у меня есть. За один пучок. А мне нужно хотя бы три — на зелья от кашля, от порчи и про запас. Шесть монет. Остаётся четыре.

— А драконий чих? — спросила я.

— Пять серебряных за щепотку, — сказал Стефан. Он даже не вздохнул. Просто сказал, как рубанул.

Я закрыла глаза. Пять серебряных. Половина всех денег. За одну щепотку жёлтого порошка, пахнущего серой и корицей.

— А у меня их десять, — сказала я, открывая глаза. — И на них надо купить еду, потому что в замке есть нечего. Хлеб, крупа, масло, молоко. Прасковья продукты не из воздуха берёт. Да и меня на одном вдохновении не вывезешь.

Стефан развёл руками. Его маленькие корявые ладони с длинными, чуть желтоватыми ногтями — как корни старого дерева, вылезшие из земли — разжались в беспомощном жесте.

— Ну, магия, — сказал он, — магией всё не переделаешь. Деньги, они такие. Сами не растут. Даже на магических грядках.

Я посмотрела на пустую полку. На пустую банку из-под драконьего чиха — на её стеклянных стенках ещё остались желтоватые разводы. На свои руки — в зелёных пятнах от трав, с обломанными ногтями, с мозолью от ножа, которым я резала корни, с царапиной от мандрагоры, которая до сих пор медленно заживала и светилась в темноте слабым зелёным светом.

И вдруг меня осенило. Не как гром среди ясного неба — как маленькая искра, которая упала в сухую траву и начала медленно, лениво разгораться.

— А если вырастить? — спросила я.

— Что вырастить? — не понял Стефан. Он моргнул, и его веки — тонкие, почти прозрачные — зашуршали, как старая бумага.

— Деньги, — сказала я. — Магией.

Стефан посмотрел на меня. Долго. Медленно. С выражением, которое я могла описать только как «ты, подруга, совсем крышей поехала». Он прищурился, наклонил голову влево, потом вправо, приоткрыл рот, будто хотел что-то сказать, но передумал. Потом закрыл рот. Потом открыл снова.

— Ты серьёзно? — спросил он. Голос его прозвучал на полторы октавы выше обычного — так, что задребезжали стекла в шкафу. — Деньги не растут на деревьях, даже магических. Их надо зарабатывать. Потом. Тяжело.

Он слез со стола — спрыгнул, как с обрыва, — подошёл ко мне вплотную и ткнул меня пальцем в колено. Палец был холодным, как камень в подвале, и острым, как иголка.

— Ты, конечно, ведьма, — сказал он, глядя мне прямо в глаза — так, что я увидела в его зрачках своё отражение: зелёная чёлка, салатовые брови, синяки под глазами. — Но не дура. Деньги из воздуха не берутся. Даже магией. Законы природы, они, знаешь ли, работают. Магия их не отменяет, она их обходит. Но не отменяет. Можешь вырастить из серебряной монеты серебряное дерево — но для этого нужно столько магии, что ты сама завянешь вместе с деревом.

Я сидела молча, сжимая в кулаке десять серебряных монет. Они нагрелись от тепла моей ладони и теперь казались почти живыми. Тёплыми. Уютными. Но такими бесполезными.

— Ладно, — сказала я, чувствуя, как внутри поднимается упрямство — то самое, которое тащило меня через детдом, через ночные смены в колл-центре, через увольнения и унижения. — Идём в лес.

— Вот это правильный разговор, — кивнул Стефан, и его голос снова стал нормальным — скрипучим, ворчливым, но довольным. — Оденусь потеплее. И ты одевайся. В лесу сейчас сыро. Холодно. И темно.

Он исчез, оставив после себя запах пыли, старых книг и чего-то неуловимого — может быть, дома. Того самого, которого у меня никогда не было.

Я осталась сидеть на табурете, разглядывая свои руки. Зелёные пятна под ногтями. Мозоль на указательном пальце. Царапина на запястье от вчерашнего приступа магии, когда я случайно задела край котла и тот лизнул меня искрой.

— Идём в лес, — сказала я себе. — Собирать травы и корни. Другого выхода нет.

Я встала, убрала монеты обратно в кошелёк, затянула завязки туго-туго, чтобы не выпали, и повесила его на пояс — слева, чтобы удобнее было доставать. Потом посмотрела в окно.

За стеклом — которое я вчера вымыла до идеальной прозрачности, так что казалось, что окна нет — темнел лес. Чёрный, настороженный, полный шорохов и теней. Деревья стояли стеной, тесной и высокой, будто охраняли что-то, что нельзя было пускать в мир людей.

Где-то там, в глубине, росли корень солодки, подорожник и драконий чих. Где-то там ходил леший, квакали кикиморы в болоте, и само болото дышало влажным, тяжёлым воздухом — таким, что за один вдох можно было набрать полные лёгкие тумана.

— Я справлюсь, — сказала я. — Я Орлова. У нас всегда получается. Поздно или рано.

И пошла переодеваться.

Я натянула сапоги — те самые, на два размера больше, уже успевшие стать почти родными. Всунула за голенище нож, который бабуля оставила «на всякий случай леший не спроста» — лезвие туповатое, не для битв, для трав, но блестит внушительно, и это главное. На плечо повесила холщовую сумку, которую нашла в кладовой — старую, пропахшую луком и чем-то сладковатым, может, прошлогодними яблоками, может, мёдом, который разлился когда-то и пропитал ткань насквозь. Сверху накинула плащ — тёмно-серый, шерстяной, тяжёлый, до пят. Бабуля сказала, что он от дождя и от сглаза. Я в сглаз не верила, но от дождя — это актуально. В лесу всегда идёт дождь, даже когда солнце светит.

Стефан ждал меня у калитки. Он стоял, поджав под себя хвост — я и не знала, что у домовых есть хвост, а оказывается, есть, маленький, лысый, похожий на сосиску, — и смотрел в сторону леса. Ветер трепал его седую бороду, раздувал полы грязно-розового кафтана, но Стефан не моргал. Он просто стоял и всматривался в темноту.

— Ты уверен, что знаешь, куда идти? — спросила я, затягивая пояс потуже.

— Я здесь триста лет живу, — ответил он, не оборачиваясь. Голос его был спокойным, даже сонным, но я чувствовала в нём напряжение. — Я каждый куст знаю. Каждую кочку. Каждую корягу, о которую бабка спотыкалась в молодости. Даже если она меня не видела — я видел её. И лес видел.

— А леший? — спросила я. Сердце ёкнуло — не от страха, от предвкушения.

— Леший увидит, — сказал Стефан. — Но не покажется. Не захочет. Ты для него чужая. Пока.

С этими словами он шагнул за калитку — переступил через порог невидимой границы между замком и миром — и двинулся к лесу мелкой, семенящей походкой, ёрзая задом и пританцовывая на ходу. Я пошла следом, стараясь ступать тише, чтобы не спугнуть тишину.

Лес встретил нас тишиной.

Не той тишиной, когда вокруг никого, а той, когда все затаились. Когда деревья перестают шелестеть, птицы — петь, а ветер — дуть. Когда земля замирает, не дышит, ждёт. Будто природа замерла на вдохе и ждала, что будет дальше.

Я ступила на тропинку — узкую, едва заметную, заросшую мхом и прошлогодней листвой, которая хрустела под сапогами, как сухари. Под ногами хлюпало — земля была влажной, болотистой, и каждый шаг оставлял глубокий след, который тут же заполнялся водой. Пахло прелым деревом, сыростью, грибами и чем-то сладковато-терпким — может, цветёт какая-то ночная трава, которую я не умею различать, может, просто старый лес выдыхает свой запах, накопленный за тысячи лет.

— Солодка растёт у ручья, — сказал Стефан, не оборачиваясь. Голос его звучал глухо, приглушённо, будто нас разделяла стена из мха. — За полверсты отсюда. Корни толстые, мясистые. Бери те, что потолще — в них больше сока. Молодые не бери — пусть растут.

— А подорожник? — спросила я, перешагивая через поваленное дерево, покрытое лишайником — жёлтым, сухим, похожим на старую краску.

— Подорожник везде, — ответил домовой. — Он как сорняк. Но нам нужен не простой, а лесной. Ты его узнаешь — у него лист шире, темнее, и пахнет он сильнее. Как огурцом. Как летом.

— А драконий чих?

— А вот драконий чих — это сложнее, — Стефан остановился. Он стоял на тропинке, подняв одну ногу, будто примерялся к следующему шагу, но не решался. — Он растёт только на старых пнях, в самой чаще. В глубине. Там, куда солнечный свет не заглядывает никогда.

Он повернулся ко мне. В полумраке леса его глаза светились — слабо, желтовато, как угли в догорающем костре, которые тлеют, но не гаснут.

— Туда даже бабка не ходила одна, — добавил он. — Только со мной. И тихонько.

— А мы пойдём? — спросила я, чувствуя, как внутри разливается холод — не от ветра, от предчувствия.

— Мы пойдём, — сказал Стефан. — Ты — ведьма. Тебе можно.

— Бабуля тоже ведьма, — возразила я.

— Но меня-то она не видела, — домовой поднял палец вверх. Крючковатый, с жёлтым ногтем. Аргумент.

Я не стала спорить.

Ручей мы нашли быстро. Он журчал где-то в низине, и я услышала его раньше, чем увидела — звонкий, ласковый голос воды, которая бежит по камням. Я пошла на звук, раздвигая мокрые ветки, и вышла на небольшую полянку.

Ручей был мелким, быстрым, вода в нём — прозрачной, почти чёрной от вечернего света. Она пахла железом и холодом, и этот запах напомнил мне детство, лето в деревне, куда нас возили из детдома на каникулы. Там тоже был ручей — мутный, заросший ряской, но для нас он казался океаном.

Я опустилась на корточки, сунула руку в сумку и нащупала маленький совок — деревянный, с железным наконечником, кожа на рукоятке потёртая. Бабуля сказала: «Для корней бери, они землю любят, когда их с любовью достают».

— Здесь, — сказал Стефан, показывая корявой лапкой на берег.

Я присмотрелась. Из влажной, чёрной земли, блестящей от воды и илистой на вид, торчали тёмно-коричневые корни. Толстые, узловатые, похожие на спящих змей, которые греются на солнце, но солнца нет, а они всё равно лежат, разморённые, тёплые. Я взяла один, потянула. Земля нехотя отпустила его — с влажным чмоканьем, будто целовала на прощание. Корень оказался длинным, с ладонь, с мелкими отростками, похожими на зачатки рук.

— Хороший, — одобрил Стефан, принюхиваясь. — Ещё два таких — и хватит на месяц.

Я набрала три корня — один поменьше, два побольше, — отряхнула от земли и уложила в сумку. Земля была холодной, липкой, она въедалась под ногти и пахла прелостью, червями и чем-то глубоким, древним — тем, что лежит под всем лесом и не показывается наверх. Я вытерла руки о траву — мокрую, скользкую, с каплями росы, которые тут же впитались в кожу.

— Дальше, — сказал Стефан и зашагал в чащу.

Подорожник нашёлся быстро. Он рос прямо на тропинке — не лесной, а простой, но рядом, в стороне, я заметила широкие тёмные розетки, которые Стефан одобрительно обнюхал.

— Вот этот, — сказал он. — Лесной. Видишь, лист темнее, и прожилки толще.

Я нарвала десять больших листьев — самых крупных, самых чистых, без дырочек от жучков. Сложила их стопкой — гладкой стороной на гладкую, шершавой на шершавую — и убрала в сумку. Они пахли свежестью, зеленью и чуть-чуть — огурцом, так сильно, что у меня засосало под ложечкой от голода.

На внутренней стороне одного листа я заметила маленькую улитку. Она спала, спрятавшись в свою раковину — крошечную, коричневую, с завитками, похожими на узоры на старинных монетах. Я аккуратно сняла её пальцем — тёплая, влажная — и пересадила на соседний куст.

— Добрая, — заметил Стефан.

— Не добрая, — сказала я. — Ленивая. Улитки в супе — это не мой рецепт. Я их не варю, не жарю и даже не солю. Потому что не люблю чистить.

Домовой хмыкнул и повёл меня дальше.

А дальше началось самое интересное.

Лес сгустился. Деревья стояли так тесно, что их ветви переплетались над головой в сплошной зелёный шатёр — плотный, непроницаемый, как крыша. Свет пробивался сквозь листву редкими, бледными лучами, и они падали на землю, как пальцы призраков — длинные, белые, они трогали мох и тут же исчезали.

Воздух стал влажным, тяжёлым, с запахом гниющих листьев и грибницы — землистым, густым, напоминающим вкус старых погребов. Под ногами хлюпало — земля превратилась в топь, поросшую мхом, пружинистую, как поролон. Каждый шаг утопал на полступни, и вытаскивать ноги приходилось с усилием.

— Драконий чих, — сказал Стефан, останавливаясь и показывая вперёд. — Вон там.

Я присмотрелась, щурясь в темноте.

В глубине, на старом, почерневшем пне, стояла маленькая полянка-пятачок. На пне росло что-то странное — целая семейка. Маленькие, серо-зелёные кустики с пушистыми листьями, похожими на оленьи рожки, если олень очень мелкий и очень злой. От них исходило слабое свечение — не глазами, а нутром. Я кожей чувствовала тепло, будто растение излучало его, как маленькая печка, как живое существо.

— Не подходи близко, — предупредил Стефан. — Оно стреляет. — Что — стреляет? — не поняла я. — Споры. — Домовой сделал шаг назад и спрятался за моей спиной. — Попадёшь в лицо — чихать будешь до утра. А если вдохнёшь — месяц чихать. Бабка один раз надышалась, так чихала, что пыль в лаборатории столбом стояла. Соседи думали, у нас пыльная буря. А это просто бабка с драконьим чихом обнималась. Я остановилась в трёх шагах от пня, вытянула руку — медленно, осторожно — и сорвала несколько листьев. Два. Три. Пять. Растение вздрогнуло — всем тельцем, как испуганный ёжик, — выпустило облачко сероватой пыльцы, и я вовремя отвернулась, прикрыв лицо рукавом. Всё равно чихнула — три раза подряд, громко, так, что эхо разнеслось по лесу, и где-то вдалеке кто-то ухнул — то ли филин, то ли сам леший. Стефан дождался, пока я высморкаюсь в платок — белый, чистый, предусмотрительно взятый из дома — и одобрительно кивнул. — Теперь есть, — сказал он. Я убрала драконий чих в отдельную тряпицу — на всякий случай, чтобы не перемешался с другими травами и не передал им свой чихательный характер. Листья пахли остро, пряно, с ноткой серы и мёда — неожиданно сладко, почти приторно. Я завязала узелок туго-туго — на три узла, как учила бабуля — и спрятала его на самое дно сумки, под солодку и подорожник. Мы собирали ещё с полчаса. Стефан показывал, где растёт зверобой — на сухих опушках, под старыми соснами, где земля покрыта рыжими иголками и пахнет смолой. Где — мята — у ручья, на влажной почве, среди камышей и осоки, её было видно и слышно за версту по мятному запаху, который перебивал даже болотную вонь. Где — ромашка — на полянах, под солнцем, но солнца не было, и ромашка стояла с опущенными головками, будто спала. Я ползала на коленях, выдирала корешки из земли, срезала листья ножницами (тоже взяла из дома, бабулины, старые, с жёлтыми ручками), отряхивала землю и укладывала в сумку. Колени промокли насквозь — холодная влага пропитала штаны и добралась до кожи, отчего суставы ныли и протестовали. Спина затекла — я уже несколько часов ходила согнутой, как вопросительный знак. Под ногти набилась грязь — чёрная, липкая, которая не отмывалась даже травой. Но сумка тяжелела. И это было приятно. — Хватит, — сказал наконец Стефан. Он стоял на пеньке, поджав хвост, и смотрел на меня сверху вниз с высоты своего роста. — На первую неделю есть. На вторую тоже хватит, если не будешь взрывать лабораторию каждый день. — Я не взрываю, — возразила я, выпрямляясь и чувствуя, как хрустит позвоночник. — Я экспериментирую. Это разные вещи. — Для лаборатории разница небольшая, — заметил домовой. — Взрыв есть взрыв. — А леший? — спросила я, оглядываясь. Всю дорогу мне казалось, что за нами следят. Что из-за каждого куста кто-то смотрит — двумя глазами, зелёными, немигающими. Не зло, не враждебно — просто наблюдает. Оценивает. Решает. — Здесь, — тихо сказал Стефан, не оборачиваясь. — Он здесь. Смотрит. Я замерла. Ветви над головой шевельнулись — хотя ветра не было. Воздух стал плотнее, тяжелее, будто в него добавили свинца. Где-то в глубине леса хрустнула ветка. Или не ветка. Может, кость. — Не оборачивайся, — прошептал домовой. — Он не любит, когда на него смотрят. Не любит, когда его видят против его воли. — Что ему нужно? — прошептала я в ответ, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом. Зелёная чёлка, кажется, тоже замерла, притихла, перестала светиться. — Присмотреться, — сказал Стефан. — Понять, кто ты. Своя или чужая. Добрая или злая. Будешь ли ты ломать ветки, зря топтать траву, разорять муравейники. Или будешь жить с лесом, а не против него. — И как он поймёт? — Уже понял, — сказал домовой, и в голосе его прозвучало облегчение. — Ты набрала подорожник, но оставила улитку в живых. Ты не сломала ветку, а обошла. Ты не полезла в глубину, где не надо, без нужды. Ты — своя. Пока. Я медленно выдохнула — так, что из груди вышло всё напряжение, копившееся с того момента, как мы вошли в лес. Не знаю, поверила я Стефану или нет, но чувство чужого взгляда исчезло. Лес выдохнул вместе со мной. Птицы запели снова — осторожно, проверяя, можно ли. Ветер зашелестел листвой. Где-то застучал дятел. Мир вернулся. — Пошли домой, — сказала я. — Пошли, — сказал Стефан. Он спрыгнул с пенька и засеменил назад, к тропинке. Я пошла следом, переступая через корни и кочки, неся сумку, полную трав, на перевес. Мы двинулись обратно. Я несла сумку, полную трав и кореньев, и чувствовала себя почти настоящей ведьмой. Почти. Из леса мы вышли уже в сумерках. Замок стоял на скале, тёмный, настороженный, с одним горящим окном — на кухне. Прасковья, наверное, ужин грела или хлеб ставила в печь. Жёлтый свет падал на траву перед крыльцом, выхватывая из темноты кусок мокрой земли, пару камней, одинокий лопух у калитки. — Смотри, — сказал Стефан, останавливаясь на опушке. Он стоял, не двигаясь, и смотрел куда-то в сторону. Я подняла глаза. На краю леса, у самого ствола старого дуба — такого толстого, что троим в обхват не взять, — стоял человек. Или не человек. Огромный, выше меня на две головы, в рваной рубахе, похожей на мешок, подвязанной лыком. Длинная седая борода спускалась до пояса, сливаясь с мхом на груди. Лицо было тёмным, как кора, с глубокими морщинами, похожими на трещины на древней статуе. А глаза светились зелёным — тем самым, лесным, болотным, глубоким, как омут. Он смотрел на меня. Не моргая. Не двигаясь. Я хотела сказать что-то — поблагодарить, поздороваться, спросить, не нужна ли помощь — но язык прилип к нёбу. Рот открылся, но звука не было. — Молчи, — сказал Стефан, не оборачиваясь. — Он сам заговорит, если захочет. А пока не хочет. Человек — не человек — стоял ещё минуту. Время тянулось медленно, как смола, тягуче и липко. Потом он кивнул — один раз, медленно, будто проверял, вижу ли я его. И исчез. Просто растворился в воздухе, оставив после себя запах мокрой коры и прелых листьев. И тишину. — Леший, — выдохнула я, и голос мой прозвучал хрипло, будто я не пила несколько дней. — Леший, — подтвердил Стефан. — Запомнил тебя. Теперь он будет тебя узнавать и здороваться. Если захочет. — Это хорошо или плохо? — Хорошо, — сказал домовой и вздохнул — так, будто скинул с плеч тяжёлый груз. — Если он запомнил — значит, ты жива. И свои. А если бы не запомнил — мог бы и не заметить, куда наступает. Я не стала уточнять, что значит «не заметить, куда наступает». Решила, что лучше не знать. Некоторые вещи лучше узнавать постепенно, а не все сразу. Мы пошли к замку. Сумка оттягивала плечо, резала кожу через платье. Ноги гудели, в коленях хрустело, под ногтями чернела земля. Но я улыбалась. Потому что я сделала это. Я пошла в лес одна (ну, почти одна — со Стефаном, который за моей спиной прятался при каждом шорохе), собрала травы, встретилась с лешим — и осталась жива. — Ведьма, — сказала я себе шепотом, чтобы не спугнуть удачу. — Ведьма, — согласился Стефан. И толкнул калитку. Мы вошли в замок, где уже похозяйничала Прасковья. Пахло свежим хлебом, топлёным маслом и уютом — тем самым, которого у меня никогда не было, но который я начинала узнавать.

Глава 6

Знаете, что хуже, чем отсутствие горячей воды? Отсутствие любой воды. Совсем. Даже холодной. Даже той, что капает из крана тонкой, жалкой струйкой, но всё-таки капает, и ты знаешь — стоит чуть повернуть вентиль, пойдёт нормально, просто соседи сверху ремонт затеяли.

В этом мире не было соседей сверху. Не было кранов. Не было труб.

Был колодец. С ведром на верёвке. С ледяной водой круглый год. И это — всё.

После четырёх дней самостоятельной жизни в замке я пришла к простому выводу: человечество не зря изобрело водопровод. И канализацию. И нормальные краны, из которых течёт вода, когда ты их открываешь, а не когда им вздумается. И горячую воду — боже, как я мечтала о горячей воде! О том, чтобы просто повернуть рычажок и подставить ладони под тёплую, почти обжигающую струю, которая смывает с рук зелёные пятна от трав и чёрную землю из-под ногтей.

В замке воды не было.

То есть она была — в колодце во внутреннем дворе. Вода там была чистой, холодной, пахла железом и чем-то глубоким, подземным. Но колодец находился на улице, а кухня — на первом этаже, а моя спальня — на втором. И каждый раз, когда мне нужна была вода, я должна была:

1. Выйти во двор — даже если на улице дождь, даже если уже темно, даже если ноги не идут от усталости.

2. Набрать ведро из колодца. Колодец, кстати, был глубоким. Я не измеряла, но когда бросала ведро, верёвка уходила вниз, и я ждала, пока раздастся далёкий плюх, и только потом начинала крутить ручку. Ручка была деревянной, вытертой до блеска тысячами рук до меня. Она скрипела при каждом обороте, и этот скрип разносился по двору, возвращаясь эхом от каменных стен.

3. Затащить ведро на кухню. Полное ведро весило килограммов десять — не так много, если ты в хорошей форме. А я не была в хорошей форме. Менеджеры по продажам не носят вёдра, они носят ноутбуки и офисные стулья с колёсиками. Ведро оттягивало руку, плечо ныло, вода плескалась через край, попадала на сапоги, на платье, на пол. Я оставляла за собой мокрую дорожку до самой кухни.

4. Нагреть воду магией. Это получалось, но занимало минут десять и кучу сил. Нужно было смотреть в ведро, представлять, как вода нагревается, чувствовать, как поднимается температура, и говорить «согрейся» не один раз, а много-много, пока вода не начнёт парить. Я стояла, сжимая руками холодное железное ведро, и чувствовала, как магия утекает из меня, как вода из худого ведра.

5. Использовать. Вымыть посуду. Постирать платье. Самое главное — умыться! Умыться нормально, с мылом и с чувством, что ты становишься чище, а не просто перераспределяешь грязь по лицу.

6. Повторить. Потому что воды никогда не хватает. Посуда — это одно ведро. Стирка — второе. Помыться самой — третье, четвёртое, пятое. А потом нужно протереть полы, потому что ты накапала водой везде, где прошла с ведром. Замок становится грязным, и ты становишься грязной, и это бесконечный круг.

А если мне нужна была вода для мытья посуды — отдельная история. Для стирки — отдельная. Для душа — ах, душ, моя московская мечта! — вообще фантастика. Я вспоминала свою маленькую душевую кабинку в съёмной однушке — тесную, с засохшим герметиком по углам, с мыльницей, которая вечно падала. Как я мечтала о ней сейчас! О том, чтобы просто встать под воду и стоять, пока горячая вода не кончится, а она кончалась быстро, потому что бойлер был старый и маленький. Но она была! Она была, чёрт возьми!

На четвёртый день, когда я в десятый раз тащила ведро из колодца и облилась ледяной водой (потому что споткнулась о кота, которого у нас не было, но Стефан клялся, что это был призрачный кот — серый, пушистый, с хвостом трубой, который появился неизвестно откуда и тут же исчез, оставив меня на мокром полу с перевёрнутым ведром), я сказала:

— Всё. Хватит. Я буду делать водопровод.

Я сидела на мокром полу, сапоги хлюпали, платье промокло насквозь, с зелёной челки капала вода. Призрачный кот, если он существовал на самом деле, сидел на перилах и умывался. Я его видела краем глаза — смутную, полупрозрачную тень, которая неспешно проводила лапой по уху. Я даже не рассердилась. На кота — тем более.

— Что? — спросил Стефан, выглядывая из-за угла. Он держал в руках кусок хлеба с маслом и жевал с таким видом, будто это было самое важное дело на свете. — Ты будешь делать чего?

— Водопровод, — я встала, отряхиваясь. Вода с платья летела во все стороны. — Трубы, краны, вода из крана. Цивилизация, понимаешь?

— Не понимаю, — честно признался домовой, прожевав хлеб и облизнув пальцы. — У нас всегда был колодец. И бабка всегда носила вёдра. И ничего, жива.

— У вас не было меня, — парировала я, заходя на кухню и вытирая пол тряпкой. — А я привыкла к комфорту.

— Ты привыкла к комфорту? — Стефан поднял бровь, и бровь его — седая, кустистая — поднялась так высоко, что почти скрылась под шапкой волос. — Ты спала на продавленном матрасе в Москве, ела гречку три года подряд и на работу ходила на метро. Это, по-твоему, комфорт?

— Это был вынужденный комфорт, — отрезала я, швыряя мокрую тряпку в ведро. — Комфорт от отсутствия выбора. А теперь у меня есть замок, магия, зелёная чёлка и бровь, слава богу, приняла свой прежний цвет. Я заслужила горячую воду.

Стефан вздохнул — так тяжело, будто я попросила его построить новый замок голыми руками. Махнул рукой и ушёл, бормоча себе под нос что-то про «современную молодёжь» и «раньше вода была вкуснее».

Я осталась одна с книгой по бытовой магии и твёрдым намерением совершить революцию в сантехнике Больших Лопухов.

Книга по бытовой магии была полезной, но не очень подробной. Я открыла её на странице 147, где был раздел «Водоснабжение», и прочитала:

«Для создания водопровода в доме необходимо договориться с водяным, который живёт в ближайшем водоёме. Без его согласия магия воды не будет работать — она попросту не потечёт, сколько бы вы ни колдовали. Водяные — хранители подземных вод, и без их благословения вы не получите доступа к источнику.

После того как водяной даст разрешение, можно использовать заклинание "Теки, вода" для создания магического потока. Трубы не нужны — вода будет течь по воздуху, следуя вашей воле. Но помните: водяные — существа капризные и обидчивые. Не пытайтесь их обмануть или заставить работать бесплатно. Обиженный водяной может лишить вас воды навсегда. Не только в доме — во всём, что рядом с его водоёмом».

— Договориться с водяным, — прочитала я вслух, пробуя слова на вкус. — Легко сказать. А где его искать? В смысле, где у нас его водоём?

— В лесу, — ответил Стефан, снова появляясь из-за шкафа. Он стоял на пороге кухни, вытирая масляные губы тыльной стороной ладони. — Ты бы хоть в книге почитала, какие они бывают. Водяные — это не шутки.

— А что, бывают разные? — я захлопнула книгу и положила её на стол.

— Бывают. — Стефан забрался на табурет, устроился поудобнее, поджав под себя хвост. — Молодые — весёлые, старые — ворчливые. Одни любят тину, другие — чистую воду, третьи — с водорослями дружат. Есть такие, что живут в болотах, — с теми лучше не связываться, они злые, как черти. А есть озерные, более-менее мирные. И ручейные — эти самые спокойные, но у них воды мало, для водопровода не хватит.

— А у нас какой?

— У нас озерный, — Стефан почесал бороду длинным корявым пальцем. — В лесу, за полем. Недалеко, минут двадцать пешком. Озеро чистое, глубокое. Водяной там старый, ещё при деде бабки твоей там поселился. Уже лет триста, не меньше.

— И он мирный?

— Мирный, — Стефан помолчал, что-то обдумывая. Его старые глаза, выцветшие до почти прозрачного голубого цвета, смотрели куда-то в стену. — Пока не трогают. А ты собралась его трогать?

— Я собралась договориться, — сказала я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Это разные вещи.

— Посмотрим, — хмыкнул домовой и растворился в воздухе, оставив после себя запах старой пыли и подгоревшего масла.

Я решила не ходить в лес с пустыми руками. Бабуля в своих рассказах упоминала, что водяные любят гостинцы, когда к ним приходят по делу. Взяла с собой кусок хлеба — чёрного, с тмином, который испекла Прасковья утром. Банку мёда — засахаренного, но ещё вкусного, того самого, янтарного, с кусочками сот. И пару яблок — последних, с огорода, мелких, зелёных, кислых, но других не было.

Перед выходом я заглянула в книгу ещё раз — вдруг есть какой-то специальный ритуал для призыва водяного, чтобы не стоять на берегу и не кричать в пустоту, как дура.

Нашла.

«Чтобы призвать водяного, наберите таз воды (желательно не из-под крана, а из его собственного водоёма), поставьте его на видное место и скажите три раза: "Водяной-батюшка, явись, покажись, дело есть". Водяной может явиться в образе старика, рыбы, лягушки или просто голоса из воды. Не пугайтесь, он не кусается. Обычно».

— Обычно, — повторила я, закрывая книгу. — Это обнадёживает.

Я набрала таз воды из колодца (снова тащить ведро — ну всё, водопровод будет, чего бы это ни стоило!), поставила его на стол в лаборатории, рядом со ступками и банками с травами. Вода в тазу была холодной, мутноватой от песчинок, которые не успели осесть на дно.

— Водяной-батюшка, явись, покажись, дело есть, — сказала я, глядя на воду.

Тишина. Только капли срываются с края таза и падают на стол — кап, кап, кап.

— Водяной-батюшка, явись, покажись, дело есть, — повторила я громче. Голос эхом отскочил от каменных стен, вернулся обратно, искажённый, будто кто-то передразнивал меня из-за шкафа.

Ничего.

— Водяной-батюшка, явись, покажись, дело есть! — крикнула я в третий раз, вложив в голос всю силу, на какую была способна.

Вода в тазике колыхнулась.

Я отпрыгнула на шаг, ударилась спиной о стеллаж с банками, и стекло жалобно зазвенело.

Из воды высунулась голова.

Нет, не так. Из воды высунулась голова — лысая, с длинной седой бородой, с большими мутными глазами-плошками, с кожей цвета тины и водорослей. Голова посмотрела на меня, моргнула медленно — веко поднялось и опустилось, как шлагбаум — и сказала:

— Чего орёшь? Я не глухой.

Я открыла рот. Закрыла. Открыла снова. Язык прилип к нёбу.

— Вы… вы водяной? — выдавила я наконец. Голос прозвучал тонко и пискляво, как у подростка.

— А кто ж ещё? — голова повернулась на тонкой, морщинистой шее, осмотрела лабораторию. Увидела банки, ступки, мой зелёный фартук на крючке — и остановилась на моей челке. — Бабка твоя где?

— Улетела. — Я сглотнула, чувствуя, как колотится сердце где-то в горле. — В отпуск. На шабаш.

— А ты кто?

— Внучка. Аленка.

— А, — водяной кивнул, и его борода заколыхалась, будто под водой. — Новая ведьма. А чёлка у тебя зелёная. Это модно?

— Это несчастный случай, — сказала я, чувствуя, как краснеют уши.

— А, бывает, — водяной вылез из тазика. Полностью.

Он оказался дедком невысоким, пузатым, в мокрой, прилипшей к телу рубахе, подпоясанной верёвкой. Лысина блестела в свете магической лампы, на ней лежала капля и медленно стекала на переносицу. А вместо ног у него был огромный рыбьий хвост — чешуйчатый, тусклый, с плавниками, которые свисали вниз потерянными лохмотьями.

Я смотрела на хвост. Чешуя на нём была серо-зелёной, кое-где облезлой, как старый ламинат в хрущёвке. На боках виднелись проплешины — розовая, почти живая кожа выглядывала из-под чешуек, натянутая и болезненная на вид.

— Чего смотришь? — спросил водяной, заметив мой взгляд. — Хвост старый, знаю. Триста лет в воде — не шутка. Суставы скрипят, чешуя сыпется. Молодость не вернёшь.

— А он… чешется? — спросила я, потому что больше ничего не пришло в голову. И сразу захотела провалиться сквозь землю.

— Чешется, — водяной вздохнул так тяжело, что вода в тазике пошла рябью. — И зудит. И вообще, молодость уже не та. Раньше я мог неделю под водой не вылезать, песни петь, русалок пугать. А теперь — часа через три начинает хвост сводить. Спазмами, знаешь? Как ногу отсидишь, только по всему хвосту. Чешуя трещит, суставы болят. Старость, не радость.

— Понимаю, — сказала я, хотя не очень понимала, как могут болеть суставы у существа, которое живёт в воде и никогда не выходит на сушу. Но кивнула с сочувственным лицом.

— Ты, это, — водяной почесал затылок, и я услышала, как под его ногтями хрустят мелкие водоросли, запутавшиеся в волосах, — не могла бы зелье какое сварить? Для хвоста. Чтобы чешуя помолодела. Чтобы суставы не болели. А то стыдно перед русалками. Они хихикают за спиной. «Кузьма старый, Кузьма лысый, Кузьме только в болоте сидеть».

— Я? — удивилась я, показывая на себя пальцем. — Я только учусь, я ведьма-недоучка, я вчера лабораторию взорвала и чёлку себе зелёную сделала.

— А кто ж ещё? — Кузьма развёл руками, и его хвост при этом дёрнулся, ударив по полу с глухим шлепком. — Бабка твоя улетела в отпуск, а больше ведьм в округе нет, ты одна осталась. Я, конечно, могу и так жить — привык. Но обидно. Хвост — это моя визитная карточка, моя гордость. Раньше я вон какой был — золотой, серебряный, плавники аж до самых пят!

Я посмотрела на его хвост. Чешуя действительно выглядела печально: серая, сухая, кое-где треснувшая, с белыми пятнами, похожими на плесень. Плавники висели тряпками.

— Я попробую, — сказала я, чувствуя, как внутри поднимается тяжёлое чувство ответственности. — Но сначала давай договоримся. Мне нужен водопровод в замке.

— Водопровод? — водяной скривился так, будто я предложила ему выпить отвар из болотной тины. — Это тебе зачем? Ведром воду носить полезно. Мышцы укрепляет. И осанку выпрямляет.

— Спорить не буду, — сказала я. — Но я хочу, чтобы вода текла из крана. Сама. Когда я открываю вентиль. Без вёдер, без скрипучей ручки, без замёрзших пальцев по утрам.

— А, это, — водяной махнул рукой. — Легко, как рыбу поймать. Только разрешение дать подземным водам пройти через твой дом. Это не вопрос. Ты своё зелье сваришь — я разрешу. Озеро заодно мое посмотришь, почистишь...

— А если не сварю? — переспросила я, чувствуя подвох.

— Сваришь, — водяной подмигнул мне мутным, зелёноватым глазом. — Ты Орлова. У вас всегда получается. И завтрак, и обед, и зелье, и водопровод.

Я начала привыкать к этой фразе. И ненавидеть её одновременно. Потому что «у вас всегда получается» означало: «а если не получится — ты не настоящая Орлова». И никакой гарантии, что получится, эта фраза не давала. Только груз ответственности и страх провала.

Я глубоко вздохнула, чувствуя, как в груди расправляется что-то тугое.

— Мы договорились? — спросил Кузьма, наклоняя голову. С его лысины скатилась капля и упала на стол, оставив маленькое тёмное пятно.

— Договорились, — сказала я. — Я схожу к озеру, посмотрю на обстановку, а потом буду варить зелье для твоего хвоста.

— Смотри внимательно! — водяной поднял корявый палец с жёлтым, потрескавшимся ногтем. — Не всё, что блестит, — вода. Не всё, что пахнет тиной, — чистое. Озеро больное, видишь? Я больной. Водоросли душат, рыба мрёт, русалки ноют. Ты должна понять, чем именно и почему.

— Я пойму, — сказала я с уверенностью, которой не чувствовала.

Водяной, которого звали Кузьмой — представьте себе, Кузьма, самое обычное имя для водяного из Больших Лопухов! — удовлетворённо кивнул и кое-как выпрямился на стуле. Его хвост заскользил по полу, оставляя влажный след.

— Ты приноси гостинцы, — сказал он, глядя на меня своими мутными глазами. — Я люблю мёд и хлеб. И яблоки, но только сладкие, красные, с бочком. А жёлтые не люблю, от них изжога. И зелёные тем более — волосы лезут.

— У меня только кислые, — сказала я, вспомнив свои яблоки. — В саду одни дички. Маленькие, зелёные, на зубах скрипят, и сок вяжет рот.

— Тогда не бери, — решительно сказал водяной. — Кислые я не люблю. У меня от них изжога. А с изжогой я злой. А злой водяной — это тебе не конфетка. Могу и воду перекрыть назло.

— Тогда что принести? — спросила я.

— Мёд, — сказал он. — Мёд — можно. Хлеб — можно. Или пирог с капустой. А если нет сладких яблок — не приноси ничего. Лучше с пустыми руками прийти, чем с кислыми.

— Заметано, — сказала я.

Кузьма удовлетворённо хмыкнул, почесал бороду, и вдруг резко наклонился вперёд, сложившись пополам, будто у него не было позвоночника. Я невольно отшатнулась — он пахнул тиной, рыбой и чем-то ещё, неуловимо знакомым. Может, дождём. Может, речной свежестью, которую я помнила из детства, когда нас возили на экскурсии за город.

— Ну всё, — сказал он. — Давай. Я пошёл. А ты приходи к озеру. Не задерживайся, водоросли сами не рассосутся.

И прежде чем я успела ответить, он нырнул.

Со стула — в тазик. Тот самый, который я поставила на стол час назад, наполненный водой из колодца. Кузьма сложился пополам, будто у него не было костей — или они были, но очень гибкие. Сунул голову в воду, потом плечи, потом туловище. Хвост — последним, с глухим всплеском, подняв тучу брызг, которые разлетелись по всей лаборатории и окатили меня с головы до ног.

Вода в тазике колыхнулась, плеснула через край на стол, оставляя мокрые разводы на дереве. И всё.

Я замерла.

Смотрела на тазик. Вода в нём была мутной — взбаламученной, с плавающими соринками и чешуйками, которые медленно кружились, опускаясь на дно. Пузыри лопались на поверхности, издавая тихий, едва слышный звук — пок, пок, пок. Потом вода успокоилась. Стала прозрачной. Слишком прозрачной — до самого дна.

Я наклонилась и заглянула внутрь.

Дно.

Обычное, деревянное, с трещиной вдоль обруча. И ничего больше. Ни лысой головы, ни мутных глаз, ни чешуйчатого хвоста.

— Кузьма? — позвала я. Голос прозвучал неуверенно, будто я спрашивала не у водяного, а у пустого тазика.

Тишина.

— Кузьма, ты где?

Ни звука. Только капли срываются с края тазика и падают на стол — кап, кап, кап.

Я постояла ещё минуту, вглядываясь в воду, будто он мог появиться снова. Но нет. Тазик был пуст. Я даже пощупала дно пальцем — сухое, шершавое, обычное дерево, на котором остались разводы от старой краски. Как будто Кузьмы никогда и не было.

— Ну и дела, — сказала я вслух. — Водяной в тазике. Кто бы мог подумать.

Стефан, который сидел на полке и до сих пор молчал, спрыгнул вниз и подошёл к тазику. Заглянул. Потом посмотрел на меня. Его глаза, маленькие и чёрные, как бусинки, блестели.

— Нырнул, — сказал он.

— Я вижу, — ответила я.

— По своим делам, — добавил домовой.

— Я поняла.

— Не зависай, — посоветовал Стефан, пихнув меня в колено. — Собирайся. Озеро ждёт. Водяной не любит ждать. Говорит, это неуважение.

Я вздохнула, вылила воду из тазика в ведро (вода пахла тиной и холодом, и на дне остался тонкий слой песка), вытерла стол тряпкой и пошла переодеваться.

Водяной сказал — идти в лес. Значит, идём в лес.

— Кузьма, — сказала я по дороге, пробуя имя на вкус. — Самый обычный водяной из Больших Лопухов.

Смешное имя. Смешной он сам — с пузом, с лысиной, с больным хвостом. Но глаза у него были старые. И усталые. Как у бабули. И за этой усталостью чувствовалось что-то живое, что-то, что держалось за свою жизнь — за озеро, за водоросли, за больных карпов — и не хотело сдаваться. Как я. Как все, кто живёт здесь, в этом странном, магическом мире.

— Ладно, — сказала я себе, затягивая пояс на платье. — Разберёмся.

Я накинула плащ, проверила, есть ли в сумке нож, сунула в карман кусок хлеба и банку мёда — на всякий случай, вдруг водяной захочет перекусить прямо на берегу, — и вышла за дверь.

Лес был рядом. И озеро — где-то там, в глубине, за полем и за ручьём.

А водяной — в воде. У себя дома.

В конце концов, не каждый день ведьма ведёт переговоры с существом, которое ныряет в тазик и исчезает насовсем, оставляя после себя мокрые разводы на столе и ощущение, что ты только что разговаривала с ожившей сказкой.

— Орлова, — сказала я себе. — Ты справишься.

И шагнула в лес.

Минут через пятнадцать ходьбы от замка деревья начали смыкаться над головой, тропинка стала уже — такой узкой, что я продиралась сквозь ветки, которые хлестали по лицу и цеплялись за плащ. Воздух стал влажным, тяжёлым, пахнущим стоячей водой, тиной и чем-то сладковато-гнилым — может, прошлогодними листьями, которые превратились в жижу на дне.

— Скоро озеро? — спросила я у Стефана, который увязался за мной, несмотря на то, что «дела были». Он сидел у меня на плече, вцепившись пальцами в воротник плаща, и вертел головой во все стороны, как старый пограничник.

— Скоро, — ответил домовой. — За теми кустами. Только ты, это… не пугайся сразу. Русалки там. Они безобидные, но голосистые. И любопытные.

— Русалки? — я сглотнула. — Настоящие?

— А какие ещё? — фыркнул Стефан. — Пластмассовых в лесу не растёт. — Он развернулся в сторону замка и растворился в листве.

Я раздвинула кусты — мокрые, скользкие, с длинными листьями, которые оставляли на ладонях холодный, липкий след — и замерла на месте.

Озеро было маленьким, но очень красивым. Не таким, как на картинках в книжках — с бирюзовой водой и белым песком. А настоящим, лесным — с тёмно-зелёной, почти чёрной водой, в которой отражались верхушки сосен и облака, затянутые вечерней синевой. По берегам росли ивы, старые, с толстыми стволами, покрытыми мхом. Их ветви, длинные, тонкие, касались воды, как волосы девушки, которая наклонилась к зеркалу и замерла, рассматривая себя.

В центре озера плавал деревянный плотик — старый, почерневший от времени, с торчащими гвоздями и дырами между досками. На плотике сидели…

Русалки.

Настоящие русалки.

Их было трое. С длинными зелёными волосами — у всех, но оттенки разные: у одной с рыжим отливом, как водоросли на солнце, у второй — русые, с золотистым блеском, у третьей — чёрные, как дно омута. Кожа у них была бледной, с синеватым отливом, будто они никогда не видели солнца — или видели, но очень редко. Глаза светились в сумерках — жёлтые, зелёные, с вертикальными зрачками, как у кошек.

Они сидели на плотике, расчёсывали волосы гребнями из рыбьих костей — неспешно, лениво, — и пели.

Пели они, кстати, не «там, где тростники шелестят» и не «выйду на волюшку». А вполне себе современную песню. Я узнала — это был хит какой-то поп-группы, который крутили по радио в Москве года три назад, когда я ещё ездила на работу в маршрутке и заедала стресс пирожками с картошкой.

— Они поют попсу? — прошептала я так тихо, что Стефан едва расслышал.

— А ты что думала? — ответил домовой, не скрывая усмешки. — Русалки тоже следят за модой. У них там, под водой, даже интернет есть. Магический. Правда, скорость маленькая, зато безлимит.

— Интернет под водой? — я не поверила своим ушам.

— Магический, — повторил Стефан, пожав плечами. — А что ты хотела? Они не лягушки какие-нибудь. Современные русалки. Одна даже в ТикТоке снимает, как она рыбу пугает. Тысячи подписчиков.

Я открыла рот, чтобы спросить, как русалка может снимать ТикТок под водой — но в этот момент рыжая русалка заметила меня.

Она перестала петь, наклонила голову набок, прищурилась — и её глаза, жёлтые, как у совы, сверкнули в полумраке.

— Ты кто? — спросила она, и голос у неё был нежный, серебристый, но с хрипотцой — будто она простудилась и пила холодную воду.

— Я… э-э-э… — я вышла из кустов, разведя руками. — Аленка. Ведьма. Из замка.

— А, — рыжая кивнула, и её волосы колыхнулись — длинные, густые, они касались воды и не намокали, а просто скользили по поверхности, как шёлк. — Новая. А бабка твоя где?

— Улетела в отпуск.

— А чёлка у тебя зелёная. — Русая прищурилась, вглядываясь в мою голову. — Это прикол?

— Несчастный случай, — вздохнула я, чувствуя привычную волну стыда. — Уже четвёртый день. Скоро пройдёт.

— Красиво, — сказала русая, и в её голосе прозвучала зависть. — Я бы себе такую сделала.

— Не надо, — сказала я. — Оно не смывается. И растёт вместе с волосами. Если сделаете — будете с зелёной головой до конца жизни.

— Тем лучше, — русая улыбнулась, сверкнув мелкими, острыми зубами. — Буду уникальной. Вон у нас одна чёрная, другая рыжая, третья русая. А зелёной нет. Было бы разнообразие.

Русалки оказались болтливыми. Они наперебой рассказывали мне о своей жизни: как они топят рыбацкие лодки («только пьяных рыбаков, потому что трезвые не смешно — они сразу просят помощи и портят всю игру»), как пугают купальщиков («но только тех, кто мусорит, потому что убирать за ними — это уже слишком»), как ссорятся с водяным («он старый и ворчливый, не даёт нам включать музыку после полуночи, говорит, что спать мешает, а сам, между прочим, храпит так, что рыба со дна поднимается»).

— А почему вы здесь живёте? — спросила я, присаживаясь на корточки у берега. Трава была мокрой, холод просачивался сквозь платье, но я не обращала внимания.

— А где ещё? — рыжая пожала плечами, продолжая расчёсывать волосы. — Озеро наше, дедовское. Тут и вода чистая, и рыба есть, и туристы иногда приходят — можно пошутить, напугать до икоты, а потом смотреть, как они бегут к машине и крестятся на ходу.

— Туристы? — я удивилась. — Сюда приезжают туристы?

— Ну, бывают иногда — из города, с палатками. Приезжают купаться, фотографироваться, жарят шашлыки. Мы им иногда хвосты показываем. Вынырнем — раз! — и исчезнем. Они визжат, как поросята, смешно.

Я представила себе группу туристов из Москвы в шортах и панамах, которые видят из воды русалку. Представила их лица — сначала непонимание, потом ужас, потом восторг, когда они поняли, что это не розыгрыш. И невольно улыбнулась.

— А водяной? — спросила я. — Он где?

— Кузьма? — русая махнула рукой в сторону озера, туда, где у дальнего берега из воды торчал старый коряжистый пень, облепленный зеленью. — Он на дне. Спит обычно днём. Ночью бодрствует. А вечером вылезает, ворчит на нас, требует, чтобы мы вели себя тихо и не смели включать музыку после захода солнца. Говорит, что дети спать не могут.

— Какие дети? — не поняла я.

— Его дети, — рыжая усмехнулась. — У него там, под водой, икринки. Маленькие водяные. Они ещё глупые, плавают вокруг плотика, путаются под ногами. Вечно что-нибудь теряют — то чешую, то хвост, то настроение.

Я представила себе маленьких водяных — крошечных Кузьм в миниатюре, с лысыми головками и маленькими хвостиками. И снова улыбнулась.

— Он старый, — добавила чёрная русалка, которая до этого молчала, задумчиво глядя в воду. — Обиженный на весь мир. Говорит, что раньше водяные были настоящие, а теперь — одни понты. Раньше, говорит, уважение было, а теперь — только и знают, что советами сыпят.

— И хвост у него больной, — вставила рыжая. — Нашёптывает, чешуя сыпется, он комплексует из-за этого. Приходит к нам иногда, сидит на плотике, плавники свои старые рассматривает. Грустит. А мы его подбадриваем — мол, ничего страшного, ты нам и старый нравишься. А он ворчит: «Старый, старый… озеро захиреет без меня».

Я слушала их и понимала, что моя жизнь становится всё более странной. Я сижу на берегу лесного озера в компании трёх русалок, обсуждаю проблемы старого водяного, его больной хвост и его детей, которые теряют чешую. У меня зелёная челка и бровь, которая наконец-то стала почти нормальной — салатовой, а не изумрудной. Я живу в замке без водопровода и договариваюсь с подводными жителями, чтобы провести воду в дом.

Это был какой-то сюрреализм. Или сумасшествие. Или просто жизнь в Больших Лопухах. Я пока не решила.

Водяной появился через полчаса.

Он вылез из воды не как старик из тазика, а эффектно — с брызгами, с волной, с небольшим пучком водорослей на макушке, который он явно надел для красоты. В руке он держал рыбу — серебристую, ещё живую, которая билась, извиваясь, и брызгала водой на берег.

— Привет, — сказал он, бросая рыбу обратно в озеро. Рыба ушла под воду, сверкнув чешуёй на прощание. — Пришла посмотреть на мои владения?

— Пришла, — кивнула я, поднимаясь с корточек. Ноги затекли, в коленях хрустнуло — возраст, наверное. Или просто долго сидела на мокрой земле.

— Озеро красивое, — сказала я, оглядывая тёмную гладь. В сумерках вода казалась почти чёрной, с серебристой дорожкой от заходящего солнца, которое пробивалось сквозь деревья.

— Красивое, — Кузьма гордо выпрямился, расправив плечи, и его хвост при этом дёрнулся, подняв тучу брызг. — Триста лет поддерживаю. Раньше тут вообще болото было — кикиморы квакали, комары кусали, воды по колено. А я его в озеро превратил. Руками, между прочим. И хвостом.

Русалки на плотике захихикали, прикрывая рты ладошками. Их смех был похож на звон колокольчиков — мелодичный, по-настоящему красивый.

— Чего смешного? — рявкнул Кузьма, резко обернувшись к ним. — А ну, брысь отсюда! Спать! Икринки высиживать! Плотик красить!

— Ты же говорил, плотик на прошлой неделе покрасили, — заметила русая, но беззлобно.

— Тогда перекрасить! — рявкнул водяной так, что по воде пошли круги. — Брысь, кому сказал!

Русалки нырнули в воду и исчезли — все три одновременно, растворившись в тёмной глади, как капли дождя. Только круги по воде остались да лёгкий серебристый смех, который ещё несколько секунд доносился из глубины.

Я осталась с водяным наедине.

— Извини, — сказал он, потирая лысину. — Девки распустились совсем. Моды им подавай, интернета, музыки по ночам. А работать кто будет? Кто за озером следить будет? Я один не справляюсь, мне помощь нужна. А они — на плотике сидеть умеют, а чистить — нет.

— А что, озеро требует ухода? — спросила я, оглядываясь по сторонам.

— Ещё как, — водяной вздохнул. — Водоросли вычищать, дно чистить от мусора, рыбу кормить — витаминами, знаешь? Карпам осенью добавки нужны. Раньше русалки помогали, а теперь им лень. Сидят на плотике, поют свои песни, ногтями щёлкают и тиктоки снимают.

— А что, русалкам ногти для красоты?

— Им для красоты, — Кузьма махнул рукой с досадой. — А мне для дела. Ладно, ты вот что, Аленка. Поможешь мне с озером — я тебе водопровод сделаю. Не просто разрешение дам подземным водам, а лично проведу магические трубы по стенам твоего замка. У меня опыт есть. Я в старом поместье у графа Воронцова водопровод делал — три года без жалоб работал, пока граф не умер и наследники не уехали.

— А что с озером? — спросила я.

— Водоросли заросли — вон, видишь? — он показал рукой на берег, где из воды торчали длинные, тёмно-зелёные ленты, похожие на змей. — И мусора много — туристы гадят, бутылки бросают, пакеты. Обидно. Рыба болеет — карпы чешуей покрываются, плавать тяжело. Нужно очистить. И зелье для хвоста — как обещала.

Я посмотрела на озеро. Водоросли действительно были видны даже с берега — длинные зелёные ленты, которые тянулись из воды, обвивая друг друга, как спутанные волосы. И мусор плавал — какие-то бумажки, пластиковые бутылки (откуда в магическом мире пластиковые бутылки?), обрывки пакетов и одна резиновая камера от колеса, наполовину ушедшая в ил.

— А как очистить озеро магией? — спросила я, чувствуя, как внутри поднимается знакомая волна неуверенности. — Я только учусь, я не профессор аквамагии.

— Книги читай, — посоветовал Кузьма. — Бабка твоя говорила, что в вашей библиотеке, на верхней полке, есть заклинание "Чистая вода" в старом гримуаре. Оно для рек и озёр. Должно помочь. Там и заклинание, и травы нужные прописаны.

— А зелье для хвоста?

— Тоже в книгах, — водяной развёл руками. — Я не ведьма, я водяной. Я в магии воды кое-что понимаю — могу направить, могу приказать, но варить зелья — нет. Это ваше, бабье дело.

Я вздохнула. Опять книги. Опять учиться. Опять рисковать — неизвестно, что будет, если заклинание сработает не так. Вдруг я высушу озеро? Или превращу его в болото? Или вместо чистой воды получу кипяток и заварю карпов живьём?

Где-то внутри, под рёбрами, заныло — то ли от усталости, то ли от голода, то ли от понимания, что отдыха не будет. Бабуля улетела, зелья кончились, ингредиенты надо собирать самой, водяной просит помощи, русалки ноют, в замке нет воды, а у меня ещё куча других дел.

Я представила свою жизнь в Москве: офис, кресло с колёсиками, кулер с водой и бесконечные отчёты, которые я сдавала к пятнице, а начальник говорил «переделать» в понедельник. И вдруг поняла, что даже с больным водяным, мусорным озером, капризными русалками и с риском взорвать берег из-за неправильного заклинания эта жизнь лучше. Потому что она настоящая. Потому что я сама решаю, что делать, и никто не говорит мне «переделай».

— Хорошо, — сказала я, чувствуя, как внутри разливается твёрдая, холодная решимость. — Посмотрю в гримуаре. Найду заклинание. Сварю зелье. Почищу озеро.

— Только не взорви озеро, — серьёзно сказал Кузьма, и его мутные, усталые глаза вдруг стали острыми, как рыболовные крючки. — У меня тут рыба дорогая. Карпы, знаешь ли, не каждый день по прудам плавают. Некоторые — с золотыми плавниками, эксклюзив, порода. Если они погибнут, я не переживу.

— Постараюсь, — ответила я. — Я вообще не специалист по взрывам водоёмов. Зелья взрываю — да. Озёра — нет.

— Смотри, — сказал он и нырнул обратно в озеро.

На этот раз я даже не вздрогнула. Только дождалась, пока вода успокоится — круги разойдутся, пузыри перестанут лопаться. Перекрестилась на всякий случай (хотя не знала, помогает ли крест против водяных — в Библии про водяных, кажется, ничего не сказано). И пошла домой.

Я вернулась в замок уже затемно.

Лес проводил меня тишиной — той особенной, сумеречной, когда даже ветер затихает, а птицы уже спят, а те, кто просыпается ночью — совы, летучие мыши, кикиморы — ещё не проснулись. Тропинка вилась под ногами едва заметной серой лентой, и я несколько раз чуть не свернула не туда, спасаясь от ночных теней и скрипа веток.

Ноги гудели.

Не просто «устали» после долгой прогулки по лесу, а гудели — низко, противно, от пяток до самых бёдер, как будто я полдня простояла на каблуках на корпоративе, но там хотя бы можно было присесть и выпить шампанского. Сапоги промокли ещё у озера — я стояла в воде, разговаривая с водяным по колено в тине, и даже не заметила этого в темноте, — и теперь вода хлюпала при каждом шаге, холодная и противная, затекая между пальцами.

На подошвы налипла глина. Тяжёлая, липкая, она наросла слоем в палец, и я чувствовала себя уткой, которая вышла на берег после долгого заплыва: переваливалась с ноги на ногу, шлёпала, и каждое движение давалось с трудом. На сапогах была тина. Зелёная, склизкая, с запахом прелой воды и прошлогодних листьев, которые разлагаются на дне. Она въелась в кожу, забилась в швы между подошвой и голенищем, и отчистить её можно будет только скребком и горячей водой — ну, или магией, если я найду подходящее заклинание. Я решила, что буду отчищать завтра. Сегодня — только добраться до кровати. И до чая. И до каши, которая, наверное, уже остыла, но есть хотелось так, что урчало в животе. А в волосах запуталась ветка ивы. Я почувствовала её, когда уже подходила к замку — что-то мокрое и холодное коснулось шеи, и я вздрогнула, думая, что это паук. Потянула — ветка была длинной, с несколькими маленькими, ещё зелёными листочками, которые в темноте казались серебряными от лунного света. Они шелестели, когда я вытаскивала её из волос. Я хотела выбросить её, но потом почему-то пожалела и сунула в карман плаща. На память. О первом серьёзном походе в лес. О разговоре с водяным. О русалках, которые поют попсу и снимают тиктоки под водой. Замок стоял на скале тёмный, но не страшный. Окно на кухне светилось — Прасковья, наверное, оставила свечу или магический светильник на столе, чтобы я не споткнулась в темноте. Жёлтый, тёплый свет падал на траву перед крыльцом, выхватывая из темноты кусок мокрой земли, отполированный до блеска моими шагами. Я толкнула дверь — тяжёлую, дубовую, которая всегда сопротивлялась, будто не хотела пускать меня внутрь — перешагнула порог и оказалась в коридоре. Тут пахло пылью, воском — я недавно натирала свечкой старые комоды в гостиной — и почему-то пирогами. Прасковья, видимо, сегодня пекла с чем-то сладким — может, с яблоками, может, с творогом. Или просто так пахла печь, которую топили весь день. Я втянула носом воздух, и желудок отозвался громким, требовательным урчанием. — Ну как? — спросил Стефан, вылезая из-под дивана в холле. Он спрыгнул на пол, прошёлся туда-сюда, разминая лапки, и уставился на меня снизу вверх. Глаза его в полумраке казались двумя маленькими угольками, которые тлели, но не гасли. — Нормально, — ответила я. — Водяной — Кузьма. Старый, ворчливый, с больным хвостом. Живёт в озере с русалками, которые поют попсу. — Что — попсу? — не понял Стефан. — Плохие песни, — объяснила я, стягивая сапог. Левый поддался сразу — шнурки развязались сами, и голенище с хлюпаньем слетело с ноги. Из сапога вылилась вода — прямо на каменный пол, тонкой, мутной струйкой с песчинками и мелкой тиной. — Прасковья будет ругаться, — заметил Стефан, отступая на шаг, чтобы не замочить лапти. — Ничего, — сказала я, принимаясь за правый сапог. Этот пришлось тянуть обеими руками, упираясь ногой в косяк. Сапог снялся с противным чавкающим звуком, и из него вылилось ещё полстакана воды. — Само высохнет. Пол каменный, не деревянный. Я поставила сапоги у двери — они были мокрыми, грязными, с налипшей травой на подошвах — сняла промокший плащ и повесила его на крючок. Плащ был тяжёлым — намокшая шерсть весила как маленький мешок картошки. Я выжала подол, и на пол упало ещё несколько капель. — Устала, — сказала я, проходя на кухню. Ноги шлёпали по мокрым следам, которые я оставляла за собой. — А ты думала — это легко? — спросил Стефан, семеня следом. — Думала, — честно призналась я, открывая дверь на кухню. — Начиталась книг про попаданцев. Там всё легко: раз — и королева, два — и магия, три — и драконы на поводке. А здесь — сплошная бюрократия: с водяным договориться, с лешим поздороваться, русалкам улыбнуться. — Зря, — сказал домовой, запрыгивая на стул. На кухне было тепло. Печь ещё не остыла — из неё тянуло жаром, смешанным с запахом древесного угля и смолы. В горшочке на плите томилась каша — гречневая, с маслом, судя по запаху, который разносился по всей комнате. А на столе стояла кружка травяного чая — тёплая, с мятой и душицей, с тонким ароматом летнего луга. Прасковья знала, когда я возвращаюсь. Или не знала, но на всякий случай оставляла ужин — и каждый раз угадывала. Я села за стол, положила руки на столешницу — холодную, гладкую, отполированную до блеска локтями многих поколений — и уронила голову на руки. Волосы упали вперёд, и я снова почувствовала запах леса — сырость, мох, прелые листья, и ту особую сладость, которая бывает только в глубине, где солнце не достаёт и воздух стоит влажный и неподвижный. — Водопровод будет, — сказала я в стол. — Но сначала нужно очистить озеро от водорослей и вылечить хвост старика. — А это сложно? — спросил Стефан, свешиваясь со стула и заглядывая мне в лицо. — Судя по тому, что я видела мельком в книге, — очень, — вздохнула я, не поднимая головы. — Там и заклинание сложное, и ингредиенты редкие, и концентрация нужна такая, что я, наверное, в обморок упаду. Но у меня нет выбора. Либо я делаю это, либо до конца жизни таскаю вёдра. — А может, просто привыкнешь? — предложил домовой. — Люди же как-то жили без водопровода сотни лет. — Люди жили без интернета, — парировала я, поднимая голову и глядя на него в упор. — Но ты же не предлагаешь мне отказаться от него? — У нас нет интернета, — напомнил Стефан, и его губы растянулись в усмешке. — Вот именно, — сказала я, беря кружку с чаем и грея ладони о тёплую глину. — Поэтому хотя бы вода у меня будет. И горячая. И холодная. Из крана. Стефан, — сказала я, глядя в кружку, где плавали зелёные листики мяты и крупинки заварки. — М? — отозвался домовой, жевавший кусок пирога, который он стащил с подоконника. — Ты говорил, что бабушке не показывался. Никогда. Триста лет жил с ней в одном доме и ни разу не попался ей на глаза. — Говорил. — А мне почему показываешься? Он замолчал. Перестал жевать. Отложил пирог в сторону и посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом — не насмешливым, не колючим, а каким-то новым, которого я раньше не замечала. Будто он видел меня впервые и решал, стоит ли открываться. — Потому что ты делаешь, — сказал он наконец. — Что — делаю? — Порядок, — ответил Стефан. — Воду. Грибы поющие — в банку собрала, не раздавила. Травы в лесу — без спроса не рвала, спрашивала разрешения у лешего. С водяным договориться пришла, а не требовать. Бабка только ворчала и жаловалась дамам в длинных платьях, что всё плохо, а ты — делаешь. — Бабка триста лет замок держала. Одна. Без помощи. Сил ведьмы — выше крыши. — Знаю, — сказал Стефан. — Но она — бабка. А ты — ты. Другая. Бабка жаловалась — и жалобы были делом. А ты просто идёшь и делаешь. Тишина — и порядок. Я такого давно не видел. Я не стала уточнять, что значит «другая». Может, хорошая? Может, просто молодая и глупая, не знающая, что «делать» — это самый лёгкий этап, а самое сложное — потом, когда понимаешь, что сделала не так и надо всё переделывать? Может, умею разговаривать с домовыми и водяными, потому что сама ещё не превратилась в старую ворчунью. — Ладно, — сказала я, отставляя пустую кружку. — Завтра с утра буду читать про очистку озера. — Сегодня — спать, — сказал Стефан, спрыгивая со стула. — Завтра — читать. Отличный план. Я не спорила. Допила чай, залпом, обжигая горло. Съела ложку каши — гречневой, горячей, с маслом, которое уже растеклось по поверхности и блестело. Кое-как доплелась до спальни — переставляя ноги, как старуха после долгой дороги — и упала на кровать, не раздеваясь. Только скинула мокрый плащ прямо на пол, натянула одеяло до подбородка. Матрас скрипнул, принимая меня в свои продавленные объятия. Подушка пахла пылью, лавандой и почему-то дымом — может, от камина. — Стефан, — сказала я в потолок, где в темноте светилась трещина-карта материков. — М? — донеслось из-под кровати. Он там спал в старом сапоге. — Ты хороший. — Знаю, — сказал домовой, и в его голосе я услышала улыбку. — Спи. Я закрыла глаза. За окном шумело море, где-то в башне ходил старый дух — мерный шаг, шаг, шаг, пауза. Но я уже не боялась. Я знала, что завтра нужно варить зелье для водяного хвоста — значит, с этим я справлюсь. И провалилась в сон — тяжёлый, без сновидений, но тёплый, как печка на кухне.

Глава 7

Утром я встала с первыми петухами. Не потому, что хотела — организм после вчерашнего похода в лес работал в режиме «отключено и пожалуйста, не трогайте». А потому, что Стефан стащил с меня одеяло.

Он сделал это привычным, отточенным движением — схватил край шерстяного пледа своими маленькими корявыми лапками и дёрнул так резво, будто всю ночь тренировался на мне. Холодный воздух ворвался под бок, и я взвизгнула, сворачиваясь в клубок и хватаясь за край матраса, будто он мог меня спасти.

— Вставай, — сказал домовой, складывая одеяло вчетверо и устраиваясь на нём, как наседка на яйцах. — Солнце уже встало, а ты всё спишь. За окном петухи орут второй час. Русалки уже давно косы расчёсывают. А ты — спишь.

— Дай мне пять минут, — простонала я, зарываясь лицом в подушку. Подушка пахла пылью, лавандой и — откуда? — свежим хлебом. Наверное, Прасковья уже пришла и стряпала на кухне.

— Пять минут — и ты снова уснёшь, — Стефан подошёл к моему уху и чихнул прямо в него. Нарочно. Маленький, противный чих, от которого по спине побежали мурашки. — Я знаю ваши, человеческие, штучки. «Пять минуточек» превращаются в «а не поспать ли мне до обеда».

— Я ведьма, — простонала я в подушку. — А не человек. Имею право на лишний час сна.

— Ведьмы спят ещё меньше, — парировал Стефан. — У них дел много. Давай, поднимайся, пока я воду на тебя не вылил.

— Ты не сможешь, — я перевернулась на спину и приоткрыла один глаз. — У тебя лапки короткие, до ведра не достанешь.

Он обиженно фыркнул и исчез.

Я полежала ещё минуту, глядя в потолок с трещиной-картой материков. Америка и Африка по-прежнему соседствовали на старой штукатурке, а крошечный островок на месте Австралии за ночь не вырос. В окно светило солнце — жёлтое, яркое, ленивое, лучи его падали на каменный пол, выхватывая танцующие пылинки. За стеклом кричали чайки, и где-то вдалеке, в деревне, лаяла собака — одна, потом вторая, потом целая свора.

Пришлось вставать.

Я села на кровати, протёрла глаза, посмотрела в мутное зеркало на туалетном столике. Зелёная челка торчала в разные стороны, как солома на ветру, и светилась даже при дневном свете — слабо, но заметно. Бровь почти вернула свой нормальный, каштановый цвет. Прогресс.

Я натянула платье — то самое, тёмно-зелёное, уже почти родное — сунула ноги в сапоги, которые на этот раз не скрипели (я смазала их вчера магическим маслом, и они обиженно замолчали), и спустилась вниз. По пути заглянула в лабораторию — проверить, не взорвалось ли что за ночь. Было тихо. Борис сидел в своём углу, сложив костяные руки на коленях, и смотрел в одну точку пустыми глазницами. Я помахала ему рукой. Он не ответил, но мне показалось — или его череп чуть повернулся в мою сторону?

Я прошла на кухню. Прасковья уже была там — в первый раз я застала её за работой, и от неожиданности замерла на пороге. Кухарка оказалась женщиной лет пятидесяти, плотной, с круглым лицом и руками, которые месили тесто с такой силой, будто оно было в чём-то виновато. На ней был белый передник, повязанный поверх тёмного платья, на голове — косынка, из-под которой выбивались седые пряди.

— Доброе утро, — сказала я.

— Доброе, — ответила Прасковья, не оборачиваясь. — Кашу варить? Или как вчера — розовую?

— Извините, — я покраснела. — Вчера перепутала заклинание. Сегодня — обычную.

— Обычную так обычную, — она кивнула в сторону печи, где в чугунном горшочке уже булькала вода. — Молоко в погребе, крупа в верхнем шкафу, масло на подоконнике. Сама справишься или помочь?

— Сама, — сказала я, чувствуя себя неловко. Всё-таки я была хозяйкой замка, а не наоборот. Но Прасковья внушала уважение — такое бывает, когда человек делает своё дело тридцать лет и делает его хорошо.

Я сварила кашу (обычную, гречневую, без розового), села за стол и открыла список.

Что мне нужно сделать:

1. Очистить озеро от водорослей (заклинание «Чистая вода»).

2. Сварить зелье для хвоста водяного (рецепт пока не нашла).

3. Провести водопровод в замок (зависит от пунктов 1 и 2).

— Стефан, — позвала я, размазывая масло по хлебу. Нож скользил по корке, оставляя за собой жёлтую полосу, и масло пахло сливками и утром. — Где у нас книги по зельям для водных существ?

— В подвале, — ответил домовой, появляясь из-за спины Прасковьи. Кухарка даже не вздрогнула — привыкла, наверное. — На нижней полке, рядом с рецептами приворотных. Только не перепутай, а то водяной влюбится в тебя, и будет неудобно. Старый ревнивый, будет из тазика выглядывать и вздыхать.

— А разве зелья приворота действуют на водяных? — я откусила хлеб, прожевала. Хлеб был свежим, с хрустящей коркой, и я чуть не застонала от удовольствия.

— Не знаю, — Стефан пожал плечами, и его плечи (маленькие, костлявые, обтянутые мятой тканью) поднялись почти до ушей. — Но проверять не хочется. Представь: ходишь с ведром, набираешь воду, а из него лысая голова выглядывает и говорит: «Я тебя люблю, Аленка». И так каждый раз. Даже когда просто чай пьёшь.

Я представила. Меня передёрнуло. Чайник на плите, кажется, тоже передёрнуло — он зашипел громче обычного, выпустив клуб пара.

— Ладно, буду осторожна, — сказала я, допивая чай и хватая сумку. — Пошла в подвал.

Библиотека в подвале встретила меня запахом плесени, старых книг и чем-то сладким — я не поняла чем, но Стефан, устроившийся у меня на плече, сказал, что это «запах забытых знаний». Он висел в воздухе густо, почти осязаемо — смесь воска, пергамента и чего-то цветочного, будто между страницами засушили розы много лет назад.

— Забытые знания пахнут конфетами? — удивилась я, спускаясь по винтовой лестнице и придерживая рукой светильник, который несла перед собой. Свет был голубоватым, магическим, он выхватывал из темноты корешки книг, пыльные переплёты и стеклянные витрины с артефактами.

— А ты думала, чем ещё? — домовой спрыгнул с плеча на стол, подвернувшись и чуть не упав, но удержался. — Знания — они как конфеты: сначала сладко, потом горько, а под конец жалеешь, что вообще в это ввязался. Особенно если это знание о том, как правильно резать мандрагору. Горько. И обидно.

— Ты философ, Стефан.

— Я домовой. — Он важно выпрямился и сложил руки на груди. — Это одно и то же. Домовые философствуют, потому что жизнь у нас скучная: спи, следи, ворчи. Не разбежишься.

Я прошла между стеллажами, считая полки. Третий ряд, четвёртая секция, нижняя полка. Книги здесь были старыми — кожаные переплёты потрескались, корешки выцвели, некоторые страницы выпадали и лежали отдельными стопками на полу, присыпанные пылью. Я нащупала нужную — «Эликсиры для водных обитателей и прочих чешуйчатых» — и вытащила её.

Книга была тяжёлой, с медными уголками и застёжкой, которая никак не хотела открываться.

— Скажи «откройся», — посоветовал Стефан.

— Откройся, — сказала я.

Книга щёлкнула, и застёжка упала на пол.

— Умная, — заметил домовой. — Не то что некоторые.

— Ты про кого?

— Про пустые книги. Которые не открываются, даже когда вежливо просишь.

Я пролистала страницы. Бумага была жёлтой, тонкой, почти прозрачной на просвет, с рукописным текстом, написанным от руки аккуратным, старомодным почерком. Рисунки в книге двигались — на одной странице рыба била хвостом, на другой русалка расчёсывала волосы, на третьей водяной в старомодном картузе снимал шляпу и кланялся читателю. Я задержалась на водяном — он был похож на Кузьму, только моложе и с пышными усами.

Рецепт зелья для чешуи нашёлся в третьей главе. Он назывался «Эликсир Молодости Хвоста» (автор, судя по всему, не заморачивался с названиями — или был настолько стар, что считал все слова одинаково важными). И состоял он из двенадцати ингредиентов.

Я прочитала список вслух, водя пальцем по строчкам:

1. Водоросли из того же озера, где живёт водяной — три пучка.

2. Чешуя водяного (старая, которую он уже сбросил) — пять штук.

3. Серебряная пыльца — щепотка.

4. Корень мандрагоры (молодой) — один.

5. Лист папоротника, цветущего в ночь на Ивана Купала — один.

6. Слеза русалки — три капли.

7. Роса, собранная на рассвете — полстакана.

8. Мёд тёмный (лесной) — две ложки.

9. Яйцо водяной птицы (желательно утки) — одно.

10. Золотая нить — одна (растворить в зелье).

11. Хвост ящерицы (добровольно отданный) — один.

12. Водный цветок — найти в лесу, на болоте, где растут синие огни.

— Стефан, — сказала я, поднимая глаза от книги и чувствуя, как внутри закипает то самое знакомое «ну и как это сделать?». — Что такое водный цветок?

Домовой подошёл ближе, заглянул в книгу, приподнявшись на цыпочки — ему было не видно, и я наклонила книгу ниже. Он присвистнул — тихо, протяжно, как ветер в трубе.

— Ого, — сказал он. — Ты серьёзно собралась это варить?

— Мне нужен водопровод, — напомнила я. — Ты видел, как мы мучаемся с вёдрами?

— Видел. — Он почесал бороду — длинными грязными ногтями, которые скребли по седой щетине. — Водный цветок — это редкая штука. Растёт в самых глухих местах, обычно на болотах, там, куда солнце не заглядывает и где лягушки поют хором. Цветёт раз в пять лет, одну ночь. Если его сорвать не в ту фазу луны или не той рукой, или просто настроение у него плохое — он рассыплется в пыль. И всё. Жди следующие пять лет.

— А какая фаза нужна?

— Растущая луна, — ответил домовой, поднимая палец. — Сегодня как раз растущая. И погода вроде хорошая.

— То есть мне нужно прямо сейчас пойти в лес, найти болото, отыскать цветок, который цветёт раз в пять лет, и сорвать его в правильную фазу, правильной рукой и с правильным настроением?

— Ага, — Стефан кивнул, и его кафтан при этом зашуршал. — И не утонуть в болоте. И чтобы леший не съел. И чтобы кикиморы не защекотали.

— Кикиморы щекочут? — я почувствовала, как по спине бегут мурашки. Щекотка была моей слабостью — в детдоме девчонки это знали и пользовались.

— До смерти, — серьёзно ответил домовой. Глаза его были абсолютно серьёзны, хотя брови подрагивали. — Это у них такой способ защиты от непрошеных гостей. Щекочут пятки и подмышки, пока жертва не засмеётся в голос, а потом — хоп — и душа из тела от смеха вылетает. Очень неприятно. Мучительно. Говорят, те, кто выжил, потом всю жизнь икают громким смехом.

— Ты это придумал?

— Нет, — он обиделся. — Я в прошлом веке читал отчёт одного мага. Он ходил на болото за жабьими лапками. Кикиморы его защекотали до полусмерти. Он три недели потом смеялся, сам не зная над чем. Лечили его успокоительными зельями.

Я посмотрела в окно. За стеклом светлело. Солнце уже поднялось, но до вечера было ещё далеко. К болоту надо было успевать к сумеркам, когда цветы начинают светиться и их видно.

— Я пойду вечером, — сказала я. — Сейчас мне нужен план. И поесть. И взять с собой побольше заклинаний на всякий случай.

— План — это хорошо, — согласился Стефан. — А ещё тебе нужен полноценный завтрак, потому что от голода мозги хуже работают, а в болоте это критично. И хорошие сапоги. И палка. И верёвка. И спички. И чтобы Стефан дома сидел, потому что он в болотах не силён.

— Ты не пойдёшь со мной? — я расстроилась.

— Не пойду. — Он покачал головой, и его седая борода заметалась из стороны в сторону. — У меня чешуя не та, я в болота не ходок. Слишком влажно, хвост скользит, а лапки промокают. И потом, я за замком должен следить. За порядком.

— Как скажешь.

Я закрыла книгу, сунула её в сумку — сумка тут же стала тяжелее, будто книга весила не пару килограммов, а все десять — и пошла на кухню готовиться к походу.

Прасковья уже ушла — оставила на столе миску с кашей, накрытую чистым полотенцем, кувшин с молоком и медовые пряники, которые пахли корицей и имбирём. Я съела всё, даже пряники (два штуки, потому что третий я спрятала в карман — на случай, если в лесу проголодаюсь), заварила травяной чай и начала собирать рюкзак.

В рюкзак пошли: фляга с водой, хлеб, яблоки (кислые, но других не было), нож, верёвка (старая, пеньковая, пахнущая дёгтем), спички (обычные, из Москвы, но работали), книга с картой леса (двести лет, как доложил Стефан, но других не было), запасной флакон с росой и пустой для водного цветка — стеклянный, с притёртой крышкой.

Я проверила карманы плаща — чистый платок, зажигалка (та самая, оранжевая, из Москвы), горсть монет на всякий случай.

— Иди лучше утром, — посоветовал Стефан, сидя на столе и наблюдая за моими сборами. — Сейчас светло, цветы видны, а ночью на болоте темно и страшно.

— Утром луна не та, — сказала я, затягивая шнурки на сапогах потуже. — А растущая луна — сейчас. Ночью цветок заснёт, и сорвать его будет нельзя.

— Как знаешь, — вздохнул домовой. — Я тебя предупредил.

— Я запомню.

Лес встретил меня тишиной.

Не той тишиной, когда птицы поют, а ты их не слышишь из-за шума ветра. И не той, когда вокруг никого, и ты можешь кричать «ау!» и слушать, как эхо разносится по деревьям.

А той тишиной — когда все затаились.

Всё живое в округе — на деревьях, в кустах, в траве — замерло, притихло, и замерло, и смотрит. Я чувствовала на себе взгляды — из-за стволов, из-под листьев, из-за пней. Глаза — жёлтые, зелёные, чёрные — глядели на меня без моргания.

— Я не враг, — сказала я громко, чтобы слышали все. Голос прозвучал глухо, придавленный пологом деревьев. — Я ведьма из замка. Мне нужен водный цветок.

Никто не ответил. Но взгляды стали любопытнее. Где-то в ветвях завозилась белка, но выглядывать не стала. Где-то под ёлкой зашуршал ёж — я увидела его мельком, тёмную тень, которая свернулась в клубок и покатилась прочь.

Я шла по карте, но уже через час поняла, что заблудилась.

Карта была старой, это я знала. Но чтобы настолько — не ожидала. Речка, нарисованная тонкой голубой линией, на карте упиралась в озеро, а в реальности упиралась в поле, которого на карте не было. Лес, который на карте был редким, на деле оказался густыми зарослями, где через каждые пять метров приходилось перелезать через поваленные стволы и раздвигать колючие ветки руками, оставляя на коже тонкие царапины.

Солнце светило с другой стороны, чем нужно. Тени падали не туда. Деревья были слишком высокими, тропинки — слишком извилистыми, а компас (я взяла с собой — маленький, медный, бабушкин) стрелка крутилась как бешеная, не показывая север.

— Отлично, — сказала я вслух, останавливаясь посреди полянки, заросшей хвощом и красными мухоморами. — Я потерялась в лесу, у меня зелёная чёлка, и меня, возможно, съедят волки.

Рюкзак оттягивал плечи, ноги гудели, сапоги промокли — я наступила в ручей, думая, что это просто лужа, но ручей оказался глубоким, и вода залилась через края, холодная и мутная. — Волки тебя не съедят, — раздался голос сверху, насмешливый, с лёгкой хрипотцой. Я подняла голову. На ветке дуба — старого, корявого, с листьями, которые уже начали желтеть по краям — сидел филин. Огромный, с банку варенья размером, с жёлтыми глазищами, которые горели, как фары — и не моргали. Перья у него были необычные — серые, но с серебряным отливом, будто каждое пёрышко покрыли тонким слоем металла. Он сидел на ветке, чуть наклонив голову набок, и смотрел на меня сверху вниз. — А кто съест? — спросила я, чувствуя, как страх отступает. Разговаривающий филин — это было странно, но за день до этого я видела водяного в тазике, так что спектр удивления расширился. — Никто, — филин моргнул медленно, одним глазом, потом другим. — Ты ведьма. Ведьм не едят. Они несварение вызывают. У нас тут, в лесу, все знают: ведьма — это не еда. Это проблемы на хвост. — Спасибо, утешил. — Не за что, — филин перелетел на другую ветку, ближе ко мне. Крылья его распахнулись бесшумно, как у привидения, — серебряная вспышка в сумерках. — Водный цветок ищешь? — Да. Ты знаешь, где он? — Знаю, — филин наклонил голову сильнее, почти до плеча, и его когти скрипнули по коре дуба. — Но я тебе просто так не скажу. Нужно что-то взамен. Лесные правила: услуга за услугу. — А что тебе нужно? — Серебряную пыльцу принеси. — Он расправил крыло, показав мне нижнюю сторону. Перья там были вытерты, почти прозрачные на просвет, с редкими серебряными нитями, которые уже потускнели. — Для крыльев. Мои старые стали, летать тяжело. Серебряная пыльца их укрепит. Вернёт блеск и силу. — У меня есть дома! — обрадовалась я, мысленно перебирая банки на полках. — В лаборатории, в третьем шкафу, рядом с драконьим чихом. Я видела банку с надписью «Серебряная пыльца, осторожно, не вдыхать». — Тогда иди домой, бери пыльцу, возвращайся, — филин сложил крылья. — Я подожду. Мне некуда спешить. Я сова, я везде успеваю. — Но мне нужен цветок сегодня, у меня луна растёт! До заката пара часов. — Это не мои проблемы, — филин расправил крылья, и я увидела веер серебристых перьев, которые в последних лучах солнца горели, как новогодние гирлянды. — Ты хочешь знать дорогу — плати. Не хочешь — не плати. Я не нанимался. Он взлетел — бесшумно, как тень, — покружил надо мной и уселся на соседнюю сосну, выше, чтобы я не могла до него дотянуться. Я осталась одна. В лесу. Потерянная. С филином, который торгуется как базарная бабка на рынке в субботу утром. — Стефан! — крикнула я в надежде, что домовой всё-таки увязался за мной. — Ты здесь? — Здесь, — домовой появился из-за пня, отряхивая штаны от мха и прошлогодних листьев. — Но я тебе не помощник. Я домовой, я по лесам не хожу. Я тут случайно. Шёл мимо, увидел знакомого филина, решил поздороваться. — Ты мог бы сказать мне, что филины разговаривают! И торгуются! И что надо брать с собой серебряную пыльцу на всякий случай! — А ты не спрашивала, — пожал плечами Стефан, и его кафтан скрипнул на плечах. — Ты спросила про водный цветок и болото. Я ответил. Про филинов ты не спрашивала. Я застонала, развернулась и пошла обратно. Туда и обратно. Через час я была в замке, через два — снова в лесу, с флаконом серебряной пыльцы в руке. Флакон был стеклянным, маленьким, с притёртой пробкой, завязанной суровой ниткой, чтобы не высыпалось. Внутри переливался серовато-белый порошок, который искрился даже сквозь тёмное стекло. Пахло от него грозой и чем-то острым, как хрен. Филин ждал на той же ветке. Он сидел, прикрыв глаза, делая вид, что дремлет, но когда я подошла, распахнул их мгновенно — жёлтые, немигающие. — Принесла? — спросил он, не меняя позы. — Принесла. — Покажи. Я отвязала нитку, откупорила пробку — флакон чихнул мелкой пыльцой, и я чихнула в ответ — протянула филину. Он наклонился, засунул клюв в флакон, понюхал, кивнул, схватил флакон когтями — так ловко, будто делал это сотни раз — и спрятал куда-то под крыло. В перьях что-то звякнуло. — Иди на север, — сказал он. — Через полчаса будет болото. Ищи синие огни. Они по краям болота, как светлячки, только крупнее. Но будь осторожна — там кикимора живёт. Очень обидчивая. Если наступишь на её кочку — защекочет. Если не поздороваешься — защекочет. Если поздороваешься не так — тем более защекочет. — А как правильно здороваться? — Никак, — филин моргнул. — Лучше не здоровайся. Пройди мимо и сделай вид, что не заметил. Она это ценит. Кикиморы любят, когда их боятся. — Спасибо за совет, — сказала я, но филин уже улетел. Болото я нашла быстрее, чем ожидала. Оно было жутким. Чёрная вода, почти неподвижная, с радужными пятнами на поверхности — то ли нефть, то ли какие-то болотные газы. Кочки — зелёные, скользкие, поросшие мхом, который пружинил под ногами, как поролон. Над водой летали светлячки, но не обычные, жёлто-зелёные, а какие-то синие — маленькие, мерцающие, они танцевали над кочками, как бенгальские огни в новогоднюю ночь. И запах — запах был смесью тины, гниющих листьев и чего-то сладковато-приторного, от чего кружилась голова. Я нащупала в кармане платок и прижала к носу — стало легче. Синие огни виднелись в центре болота. Я насчитала пять — маленьких, мерцающих, они покачивались на тонких стеблях, выходящих прямо из воды. Вокруг них вода была чище, без радужных пятен, и пахло оттуда свежестью и мятой. — Водный цветок, — прошептала я. Я сделала шаг. Нога провалилась в трясину — почти по колено, — и я едва не упала, схватившись за ближайшую корягу. Коряга была мокрой, склизкой, с острыми сучками, которые впились в ладонь. — Тихо, — сказала я себе. Голос дрожал. — Тихо, спокойно, не дёргайся. Если дёрнешься — утонешь. Я вытащила ногу — медленно, осторожно, чувствуя, как трясина нехотя отпускает сапог, с противным чавкающим звуком — и сделала следующий шаг. Потом ещё. Ещё. Трясина хлюпала под ногами, кочки скользили, несколько раз я падала на колени, вставала, шла дальше. Сапоги были мокрыми насквозь, платье запачкалось в тине до пояса, чёлка прилипла ко лбу. До цветка было метров десять — я видела его уже отчётливо: он рос на кочке, ярко-синий, с лепестками, которые светились изнутри. Он был прекрасен — как кусочек неба, упавший в грязь, как звезда, забытая на земле. — Не подходи, — раздался голос из воды. Я замерла, не дыша. Из болота — прямо передо мной, в трёх шагах — высунулась голова. Маленькая, зелёная, с огромными глазищами — чёрными, блестящими, как мокрые сливы. На голове был венок из осоки, а в волосах запутались ряска и мелкие улитки. Кожа её блестела, как у лягушки, и пахла от неё тиной и чем-то кислым, как квашеная капуста. — Кикимора, — догадалась я, пытаясь унять дрожь в коленях. — Кикимора, — подтвердила голова, и из воды поднялись два маленьких зелёных плеча, облепленных тиной. — И цветок мой. Не отдам. — Мне очень нужно, — сказала я, стараясь говорить спокойно, но голос всё равно подрагивал. — Для зелья. Водяному нужно хвост лечить. Он больной, чешуя сыпется, суставы болят. — А мне плевать, — кикимора фыркнула, и из её носа брызнула вода. — Цветок раз в пять лет цветёт. Я из него чай делаю. Очень вкусный. С мёдом. И полезный. От бессонницы помогает. От головной боли. От плохого настроения. — А тебе чай нужнее, чем водяному хвост? — Водяной — старый дурак! — кикимора скрестила руки на груди (или на том месте, где у неё была грудь — сложно разобрать под слоем ряски). — Он моё болото засоряет. Из своего озера мусор сюда сбрасывает — бутылки, пакеты, старые вёдра. У меня тут уже неделю лягушка в ведре живёт! Я её вытащила, а она обиделась, не хочет вылезать. — Лягушка в ведре? — В ведре! — кикимора разозлилась, и вода вокруг неё забурлила. — Представляешь? Я, может быть, тоже умею обижаться. Вот пусть сначала уберёт своё озеро, перестанет мусорить в моём болоте, а потом цветок просит. А если нет — не видать ему цветка как своих ушей. Я поняла, что спорить с кикиморой бесполезно. Они упрямые — все книги по магическим существам это подтверждали. И обидчивые — даже самый маленький кикиморёнок мог затаить обиду на десятилетия. И, судя по глазам, очень голодные до внимания — как кошки перед ужином. — А если я помогу тебе с болотом? — предложила я. — Очищу от мусора? Уберу всё, что Кузьма набросал, и даже больше? — Ты? — кикимора удивилась, и её огромные глаза расширились, став похожими на два чёрных блюдца. — Маленькая ведьма с зелёной чёлкой? Которая едва не утонула по дороге сюда? — С зелёной чёлкой, — подтвердила я, делая ещё шаг вперёд. Трясина чавкнула, но держала. — Которая светится в темноте, между прочим. Очень удобно для ночных прогулок по болоту и для отпугивания кикимор. — Я не боюсь свечения! — возмутилась кикимора, но отодвинулась на полшага. — Не боишься — и хорошо. А я всё равно помогу. Кикимора подумала — я видела, как на её зелёном лбу проступили морщины. Потом спросила: — А ты умеешь чистить болота? Это тебе не посуду помыть. Тут магия нужна, и не простая, а болотная. — Я могу научиться, — сказала я. — У меня есть книга. И зеленая челка — для храборости. А что, болотная магия сильно отличается от обычной? — Отличается, — кикимора кивнула, и её венок из осоки закачался. — Тут вода стоячая, неживая. Обычные заклинания не работают — они для проточной. Но раз у тебя книга есть... Ладно, уговорила. Чистишь болото — получаешь цветок. Только быстро, а то луна уходит. Солнце село, луна взошла — видишь, краешек? — она показала на небо, где меж ветвей деревьев действительно виднелся тонкий серебряный серп. Я вытащила книгу из сумки — пальцы заледенели и плохо слушались — нашла заклинание «Чистая вода» и прочитала. Три страницы текста. Полторы страницы предупреждений. Я читала медленно, с выражением, как в школе на уроке литературы, когда учительница заставляла читать «Евгения Онегина» вслух, и одноклассники хихикали над «моралью в фате». — Вода стоячая, вода застоявшаяся, вода, забывшая течение — проснись, встряхнись, вымой себя сама. Грязь собери в ком, мусор подними со дна, тину раствори в себе, но не задуши живых... Читать заклинание над стоячей водой оказалось сложнее — слова не хотели ложиться, застревали в горле. Я чувствовала, как магия нехотя поднимается где-то глубоко, как тяжёлый сон после бессонной ночи. Но я давила, читала громче, сильнее. И заклинание сработало. Вода в болоте засветилась — мутно-зелёным, потом жёлтым, потом стала яркой, как дневное небо. Зашипела, забулькала, а потом… стала прозрачной. Я видела дно — покрытое илом и чёрной жижей, но чистую — без бутылок и без мусора. Бутылки, бумажки, пакеты, старая обувь — всё это собралось в один большой комок, поднялось в воздух и вылетело на берег, упав с глухим шлепком на сухое место. — Ого, — сказала кикимора, вылезая из воды чуть выше. Я увидела её плечи, руки, и даже — мельком — зелёную грудь, покрытую ряской. — А ты ничего, ведьма. Я думала, хуже будет. Думала, взорвёшь всё к чертям. — Я стараюсь, — выдохнула я, опуская книгу. Меня шатало, в ушах звенело — магия вышла почти вся. — Держи своё обещание. — Держи, — кикимора протянула мне цветок. Она сорвала его сама — отщипнула стебель у самой земли, с едва слышным хрустом. Цветок вспыхнул синим, потом погас, стал просто красивым, с переливающимися лепестками. Я взяла его осторожно, двумя руками. Лепестки были тёплыми, как живые, и пахли мятой и дождём. — Спасибо, — сказала я, опуская цветок в стеклянный флакон и затыкая пробкой. — Не за что, — кикимора нырнула в воду и исчезла, оставив после себя только круги на чёрной глади. Я пошла обратно. Уже было темно, и я очень хотела домой — к тёплой печке, к сухим носкам, к кружке травяного чая и книге с некусачими страницами. Лес в темноте стал другим — более страшным, более таинственным. Тени от деревьев падали на тропинку чёрными полосами, ветки скрипели — то ли от ветра, то ли от каких-то ночных существ, которые выглядывали из-за стволов и провожали меня глазами. Ноги болели — сильно, тупой болью, от ступней до самых бёдер. Сапоги хлюпали при каждом шаге — вода и тина, набившаяся внутрь, не высохла, а только стала холоднее. Платье было грязным, липким, пахло болотом и потом. Но цветок был у меня. Я его нашла. Я заплатила серебряной пыльцой, почистила болото, договорилась с кикиморой. Я сделала это. Сделав очередной шаг, я замерла: впереди, в десяти метрах от меня, стояла поляна, которой не было на карте. А на поляне стоял дом. Маленький, аккуратный, с резными ставнями и трубой, из которой шёл дым — белый, густой, пахнущий можжевельником. Ставни были закрыты — наглухо, с засовами изнутри. Окна тёмные, зияющие пустотой. А перед домом, привязанный к дереву верёвкой за запястья, сидел эльф. Я не сразу поняла, что это эльф. Сначала я подумала, что это человек — слишком обычный, без этих дурацких светящихся глаз и острых ушей, о которых пишут в книжках. Обычная одежда — зелёная туника, тёмные штаны, стоптанные сапоги. Обычное лицо — бледное, худое, с синяками под глазами и ссадиной на скуле. Но потом я заметила уши — да, острые, заострённые кверху, как листья ивы. И глаза — да, светятся, но слабо, будто их кто-то притушил, словно фитиль в лампе, когда масло на исходе. Эльф был избит. Я подошла ближе — осторожно, стараясь не шуметь, — и увидела: одежда в грязи, на коленях — прорехи, на рубахе — тёмные пятна, похожие на засохшую кровь. Лицо в синяках — под левым глазом, на скуле, на подбородке. Руки связаны верёвкой — грубой, пеньковой, которая впилась в кожу. — Ты кто? — спросила я, остановившись в трёх шагах. Эльф поднял голову. Глаза его были одновременно усталыми и злыми — так смотрят звери, попавшие в капкан, которые знают: помощь не придёт, но всё равно надеются. — Изгой, — сказал он. — Полукровка. — Он помолчал, смотря на меня оценивающе. — А ты — ведьма. Судя по чёлке. У людей такие волосы не растут. — Чёлка — это временно, — ответила я, садясь на корточки перед ним на мокрую траву. — Побочный эффект от зелья. Кто тебя связал? — Свои же, — эльф усмехнулся, но улыбка вышла кривой, безрадостной. — Чистокровные. Сказали, что я позор рода. Что я мешанина, выродок, ошибка природы. Оставили здесь умирать. Привязали к дереву, чтобы не уполз. Уже три дня без еды и воды. — Три дня? — я почувствовала, как внутри что-то сжимается — от жалости, от злости, от несправедливости. — Три дня, — эльф кивнул. — Вчера проходил леший. Посмотрел, плюнул и ушёл. Сказал, что не хочет связываться с эльфами. «Проблемное племя» — так выразился. Я посмотрела на дом. Ставни закрыты, дыма нет — с того раза, как я заметила, труба остыла, и можжевеловый запах ушёл. — А в доме кто-то есть? — Был. Леший жил. Но он уехал в гости в соседний лес. Сказал, что не будет возвращаться, пока не испарюсь. Я подошла к эльфу, достала нож — бабуля оставила, сказала, что в хозяйстве пригодится, — и перерезала верёвку. Верёвка оказалась толстой, пеньковой, пропитанной смолой, и нож резал с трудом. Эльф дёрнулся, потёр запястья. На коже остались глубокие красные полосы. — Спасибо, — сказал он. — Я не просил спасать. — А кто тебя спрашивает? — ответила я, убирая нож в карман и протягивая ему руку. — Вставай. Идём. У меня в замке есть хлеб, вода и место в оранжерее. — В оранжерее? — он посмотрел на меня с сомнением. — Ты предлагаешь изгою ночевать в твоём замке? — Я предлагаю тебе работу, — поправила я. — Ты умеешь ухаживать за растениями? — Я эльф, — он посмотрел на меня с таким выражением, будто я спросила, умеет ли рыба плавать. — Конечно, умею. — Тогда пошли. — Я снова протянула руку, и на этот раз он взял её. Пальцы были холодными, тонкими, с длинными ногтями, один из которых был сломан до крови. — У меня там в оранжерее всё заросло крапивой, лопухами и неизвестно чем. Нужен садовник. Бабуля в отпуске, а я не умею. Эльф поднялся, пошатнулся — от слабости или от долгого сидения — но устоял. Посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах, серых, с серебристыми искрами, мелькнуло что-то человеческое — благодарность. — Меня зовут Лариэль, — сказал он. — Аленка, — ответила я. — Очень приятно. А теперь давай быстрее, а то уже совсем темно, и нас, кажется, отсюда встречают два волка с очень голодными глазами. — Волки не едят эльфов, — сказал Лариэль, косясь на подрагивающие кусты. — У них аллергия. На эльфийскую кровь. И на магию. Волки чистокровные консерваторы. — А ведьм? — У ведьм вообще несварение, — он почти улыбнулся. — Так что мы в относительной безопасности. Примерно. Мы пошли к замку. Лариэль хромал — на правую ногу, припадая на каждый шаг, — но не жаловался. Я молчала, потому что не знала, что сказать человеку (эльфу), которого изгнали свои же. Вокруг было темно — луна ещё не поднялась, и только моя чёлка светилась, указывая путь. Дома Стефан встретил нас с криком. — Ты притащила эльфа?! — он стоял в дверях кухни, раскинув руки в стороны, будто пытался перекрыть проход. — В замок? Живого эльфа? — Он садовник, — сказала я, пропуская Лариэля вперёд. — И он остаётся. — Ты с ума сошла! Эльфы — они бедовые! Они цветы заговаривают, они по ночам песни поют, они воду мути-и-и-и-ут! — Стефан закатил глаза и всплеснул руками. Его кафтан хлопнул по бокам, как парус на ветру. — Он будет ухаживать за оранжереей, — терпеливо сказала я. — Я не умею. Ты не умеешь. Прасковья не умеет. А он умеет. — Я умею, — тихо подтвердил Лариэль, оглядывая кухню. Его глаза загорелись, когда он увидел подвешенные под потолком пучки трав. — У вас здесь… мята? И розмарин? И... это же лунная трава! Она считается вымершей! — Не вымершая, просто забытая, — буркнул Стефан. — Бабка её посадила лет пятьдесят назад, и она разрослась так, что мы теперь косим её каждую осень. — Но это же бесценно! — Лариэль подошёл к подвешенному пучку, осторожно коснулся пальцами серо-зелёных листьев. — Лунная трава используется в эликсирах долголетия, в зельях ясновидения, в снадобьях для улучшения памяти... — Если ты начнёшь читать лекции, я за себя не ручаюсь, — предупредил Стефан, но голос его уже звучал спокойнее. — Не начну, — пообещал Лариэль. Я провела эльфа в оранжерею. Она была запущена до невозможности — стёкла в рамах треснуты и выбиты, паутина сплетена в такие густые сети, что в них можно было гадать на кофейной гуще, а растения превратились в джунгли, из которых торчали только жалкие, бледные листья бывших роз и забытых орхидей. Лариэль осмотрел оранжерею и заплакал. Я растерялась. Эльф, стоящий посреди руин и льющего слёзы на засохшие кактусы, — такого я ещё не видела. — Что с тобой? — спросила я, чувствуя себя неловко. — Здесь так запущено! — он вытер слёзы рукавом — зелёным, грязным, который после этого стал ещё мокрее. — Это преступление. Такие растения… они же умирают! Лунная трава — она не должна расти под потолком, ей нужна земля, ей нужна тень, ей нужен особый полив! А эти розы — они же старинный сорт, их вывели ещё при последнем короле! Их больше нигде не найти! А кактусы — вот этот, посмотри — он же плачет! — Кактусы плачут? — я наклонилась к маленькому, сморщенному кактусу в горшке. На его зелёных боках действительно выступили прозрачные капли. — Когда им плохо — да, — Лариэль вытер глаза. — Ты даже не представляешь, сколько здесь редких видов. Они же все были когда-то посажены с любовью, за ними ухаживали, их лелеяли. А потом... что случилось? — Бабуля устала, — я пожала плечами. — Триста лет одна, без помощников. Сначала было не до оранжереи, потом стало некого попросить. А я только недавно появилась. — Ты можешь им помочь? — спросил Лариэль, глядя на меня покрасневшими глазами. — Я? — я удивилась. — Я в растениях не разбираюсь. — Не ты — я, — он поправил рукав. — Могу. Но мне нужны инструменты. И семена. И время. И чтобы меня никто не трогал, пока я работаю. — Инструменты найду в подвале, семена куплю у торговцев в городе (когда доберусь), времени у нас много, а трогать тебя никто не будет, — я хлопнула его по плечу. — Обещаю. Даже Стефан будет сидеть тихо, если я ему пригрожу. — Спасибо, — Лариэль улыбнулся впервые с момента нашего знакомства. Улыбка у него была красивая — немного грустная, с ямочками на щеках. — Не за что, — сказала я. — Работай, садовник. А мне пора варить зелье для водяного. Я пошла в лабораторию. Лаборатория встретила меня привычным запахом трав — мяты, полыни, сушёной лаванды, которая висела пучками под потолком, и ещё чем-то кисловатым — может, остатками вчерашнего зелья, которое я забыла вылить. Но сегодня к этим запахам примешивалось что-то новое. Что-то тёплое, древесное, с лёгкой ноткой старого воска и меди. Я принюхалась — пахло, как в маленькой деревенской церкви, где я была один раз в детстве, только вместо ладана — магия. Густая, почти осязаемая, она висела в воздухе, как туман перед рассветом. Котёл, в котором я собиралась варить, стоял в углу на толстой чугунной плите. Я не обращала на него особого внимания раньше — ну котёл и котёл, медный, с потускневшими боками, с ручками в виде львиных голов, с трещиной на дне, заделанной заплаткой. Обычный ведьминский инструмент. Но сегодня он выглядел иначе. Бока его не тускнели, а светились — слабым, внутренним светом, будто где-то внутри, в глубине меди, горела свеча. Ручки-львиные головы открыли пасти — не широко, но заметно — и их глаза, крошечные гранатовые камушки, сверкали в полумраке. Котёл ждал. Будто прихорашивался к моему приходу. Я не знала, что он волшебный, до сегодняшнего дня. Бабуля не сказала. Стефан забыл. А может, они оба считали, что это и так очевидно — какой в замке ведьмы котёл без магии? Такой же, как дом без печи. Но когда я поставила котёл на огонь — просто сдвинула его с места, где он стоял, и он сам, без моей воли, сел на решётку, — и добавила первые ингредиенты, он засветился золотым светом. Свет был тёплым, мягким, он струился изнутри, будто в котле зажгли маленькое солнце. Медные бока отражали его, и вся лаборатория наполнилась золотистым сиянием — пучки трав засветились зелёным, стеклянные колбы заискрились на полках, и из углов выползли тени, которые ранее прятались во тьме. А потом котёл запел. Низко, протяжно, как волынка у пастухов в горах, только мелодичнее, чище. Голос у него был грудной, чуть хрипловатый, но красивый — как у старого певца, который не потерял талант, но потерял зубы. — Что это? — спросила я, не отрывая взгляда от котла. Мои руки замерли над столом, и корень мандрагоры, который я держала, застыл в воздухе. — Поёт, — ответил Стефан. Он сидел на полке, свесив ноги, и смотрел на котёл с выражением не то ностальгии, не то умиления, будто встретил старого знакомого, которого не видел много лет. — Я слышу, — сказала я, чувствуя, как мурашки бегут по спине. — Почему он поёт? — Потому что ему нравится, — ответил домовой. — Котёл чувствует, когда варят важное зелье. Когда ведьма вкладывает в него душу, а не просто ингредиенты. Тогда он поёт. Если зелье плохое — плачет. Если взрывное — молчит, чтобы не спугнуть. Если обычное, бытовое — бормочет себе под нос. — А если зелье среднее? — спросила я, добавляя водоросли в котёл. Они упали в кипящую жидкость и растворились почти мгновенно, оставив после себя запах моря и йода. — Вздыхает, — сказал Стефан. — Тяжело так, философски. Как бабка твоя после разговора с налоговой. В углу что-то зашевелилось. Я обернулась. Борис, скелет в чёрной мантии, который обычно сидел неподвижно, как экспонат анатомического музея, медленно повернул голову в нашу сторону. Его челюсть приоткрылась — кости скрипнули, как несмазанные петли, — будто он хотел что-то сказать, но не решался. — Борис? — позвала я, не уверенная, что он откликнется. Скелет моргнул. Ну, как моргнул — костяные веки, тонкие, как бумага, скрипнули и прикрыли пустые глазницы на секунду. Потом глазницы снова открылись — пустые, чёрные, но в их глубине замерцали два маленьких золотых огонька — отражение света из котла. Он медленно поднялся со своего места — позвонки хрустнули, коленные суставы щёлкнули — и сделал шаг. Потом второй. — Он тебя услышал, — сказал Стефан, и в его голосе не было удивления. — Магия его разбудила. Котёл поёт — Борис просыпается. — Он будет помогать? — спросила я, провожая взглядом скелета, который медленно, но верно двигался в мою сторону, обходя стулья и колбы. — Если захочет, — сказал домовой. — Борис своенравный. Бабка рассказывала, что он когда-то был магом, очень сильным. Потом что-то пошло не так — то ли зелье неудачное, то ли проклятие. Тело истлело, а душа осталась. Так он и сидел в лаборатории триста лет, пока бабка его не нашла и не позвала с собой работать. Скелет подошёл к столу, взял с полки стеклянную палочку для размешивания — длинную, с шариком на конце — и встал рядом с котлом, как ассистент хирурга. В его пустых глазницах замерцали два маленьких золотых огонька — отражение света из котла. — Ну, здравствуй, — сказала я, чувствуя, как внутри закипает странное волнение. — Поможешь? Борис кивнул. Один раз. Медленно. Кости шеи скрипнули, как сломанная кровать. Я добавила ингредиенты один за другим. Водоросли — три пучка, как велел Кузьма. Котёл запел громче, переходя на весёлую, почти танцевальную мелодию. Водоросли растворились, оставив после себя запах моря и йода — такой сильный, что у меня заслезились глаза. Чешуя водяного — пять старых, сухих чешуек, которые Кузьма отдал через Стефана (сам лезть в лабораторию отказался — «там слишком чисто, у меня глаза слезятся, и вообще, эти стеклянные колбы меня нервируют»). Я бросила их в котёл. Они зашипели, завертелись в водовороте и исчезли, будто их и не было. Котёл одобрительно булькнул, выпустил колечко пара. Серебряная пыльца — щепотка, на кончике ножа, которую я отсыпала из банки, прежде чем отдавать филину. Я зачерпнула из банки, где она лежала тонким слоем на дне — пыльца переливалась в свете лампы, как мелкие искры — и высыпала в зелье. Котёл засвистел — высоко, пронзительно, как чайник на плите, который забыли выключить. — Тише, — сказала я, чувствуя, как закладывает уши. — Не пугай. Котёл обиженно замолчал, но через секунду снова запел — тише, нежнее, будто извиняясь. Корень мандрагоры — молодой, гибкий, с тонкими корешками, похожими на пальцы, и со сладковатым, резким запахом. Я нарезала его тонкими кольцами — аккуратно, поперек волокон, как учила бабуля, стараясь не дышать на срез — бросила в котёл. Корень засмеялся. Честное слово, засмеялся — низко, раскатисто, как дед, который услышал хорошую шутку и теперь не может остановиться. Смех отдавался от медных стенок зелья, заставляя поверхность пузыриться и вздрагивать. — Ты смеёшься? — спросила я у котла. Котёл булькнул в ответ, выпустил облачко пара, и пар сложился в улыбающуюся рожицу, прежде чем рассеяться в воздухе. — Да, — перевёл Стефан, который на всё это время замер на полке, боясь пошевелиться. — Смеётся. Ему нравится. Когда котлу нравится ингредиент, он смеётся. Когда не нравится — кашляет. — А если очень не нравится? — Плюётся, — серьёзно ответил домовой. — Зелёной слизью. Биться может. Борис, стоявший рядом, одобрительно кивнул — его костяная челюсть клацнула — и начал медленно размешивать зелье стеклянной палочкой. Костяные пальцы скрипели, но движения были точными, уверенными — чувствовалась многолетняя практика. — Ты раньше помогал бабуле? — спросила я, наблюдая, как палочка описывает круги в зелье, не касаясь дна. Борис кивнул и показал три пальца. Я не поняла, что это значит — триста лет? три раза в день? три котла за раз? — но спрашивать не стала. Пусть будет загадка. В этом замке загадок и так хватало. Лист папоротника, цветущего в ночь на Ивана Купала — серебряный, переливающийся на свету, как рыбья чешуя, с мелкими, почти невидимыми цветочками, засохшими на изнанке. Я добавила его следующим, бережно опустив в зелье. Лист покрутился, свернулся трубочкой и медленно растворился, оставив на поверхности зелья серебристую плёнку. Котёл вздохнул — глубоко, по-человечески, так, что я почувствовала, как воздух в лаборатории колыхнулся — и затих. На секунду. А потом запел с новой силой, ещё громче, ещё красивее, так, что стены задрожали, а пыль посыпалась с потолка. Слеза русалки была самой сложной. Я попросила у русалок через водяного — Кузьма послужил посредником, раз десять туда-сюда через зеркало с моей стороны, изображая из себя дипломата, потому что русалки не доверяют ведьмам («они нас в зелья варят» — сказала одна, самая злая, с чёрными волосами и зелёными глазами, сверкающими в темноте). Кузьма пообещал им новую партию кувшинок — самых красивых, с золотой сердцевиной — и они согласились. — Они дадут, — сказал Кузьма, появляясь из тазика на кухне. Он был мокрым, пах тиной, и на его лысине плавали мелкие водоросли. — Но просят кое-что взамен. — Что? — спросила я, уже боясь услышать ответ. — Спой им. — Кузьма пожал плечами, и вода с него брызнула во все стороны. — Песню. Какую-нибудь красивую. Они говорят, что они соскучились по настоящей музыке, а под водой ничего нового не слышно, кроме их собственных голосов. А свой голос, знаешь ли, надоедает. Я умела петь. Не профессионально, но в детдоме мы пели в хоре — нас заставляли, для общего развития. Я помнила несколько песен: народные, военные, какие-то современные, которые крутили по телевизору. Перед тем как добавить слезу в зелье, я подошла к зеркалу в лаборатории, настроила его на связь с озером — бабуля показывала, как: провести пальцем по раме, прошептать «Откройся, вода», — и нажала на стекло. Оно пошло рябью, и вместо моего отражения показалось озеро. Русалки уже ждали. Я выбрала ту самую песню, которая висела в топе чартов в Москве перед моим исчезновением. Про любовь, про дождь, про то, как «без тебя не так». Я не была фанаткой этой песни — слишком сладкая, слишком попсовая — но слова запомнились: они крутились из каждого утюга, из каждой машины, из каждого наушника в метро. Я запела. Голос мой дрожал — от волнения, от неловкости, от того, что на меня смотрят три русалки, водяной и, кажется, рыба из озера. Но я пела, вкладывая в песню всё, что чувствовала: скучаю по Москве, скучаю по дождю на асфальте, скучаю по гречке в холодильнике. Русалки высунули головы из воды. Сначала одна, потом две, потом все три. Слушали внимательно, не перебивая. Рыжая даже приоткрыла рот, будто хотела подпеть, но сдержалась. Чёрная сидела с каменным лицом, но я заметила, как её хвост подрагивает в такт мелодии. Когда я закончила, наступила тишина. Потом рыжая выдохнула с придыханием, как девушка на первом свидании: — Это было… странно. Но красиво. Очень душевно. У нас тут так никто не поёт. Только чайки орут и Кузьма храпит. — Можно ещё? — добавила русая, прижимая руки к груди и хлопая длинными ресницами. — Нельзя, — сказала я, пытаясь отдышаться. — Сначала слеза. Платите сначала. — Жадная, — вздохнула русая, повернулась к рыжей, и они обнялись — прямо у меня на глазах, посреди озера, две русалки, обнимающиеся под луной. — Это у них традиция, — пояснил Кузьма, сидя на камне у берега и чистя ногти. — Плачут обычно вдвоём, поддерживают друг друга. Чтобы чувство было глубже. Русая вытерла глаза, и на её щеке повисла маленькая сверкающая капля — прозрачная, но с серебристым отливом, как ртуть. Слеза. Рыжая вытерла глаза — вторая капля. Чёрная отвернулась, шмыгнула носом — третья. Кузьма собрал их в стеклянный флакон — ловко, как заправский фокусник, протянул руку, и капли сами влетели в горлышко, не коснувшись ничего. Я отключила зеркало и взяла флакон в руки. Слезы были тёплыми. Они пахли водой — чистой, ключевой — и лунным светом, если у лунного света может быть запах. Я добавила их в котёл последними из «жидких» ингредиентов. Зелье потемнело, стало мутным, потом посветлело — и через минуту сделалось прозрачным, как родниковая вода. Совершенно чистым, без пузырьков, без мути. Я видела дно котла — медную пластину в виде розы. Роса — та самая, которую я собрала на рассвете, с листа папоротника, пока утренняя прохлада ещё висела над землёй. Она лежала в маленьком флаконе на дне, и когда я перевернула его, вытекла медленно, неохотно, будто не хотела расставаться с утром и солнцем, которое ещё не взошло. Мёд — тёмный, лесной, пахнущий гречихой и чем-то сладким, от чего кружилась голова и хотелось закрыть глаза. Я отмерила две ложки, зачерпнула прямо из банки — мёд тянулся за ложкой длинной золотистой нитью, блестящей на свету, — и вылила в котёл. Мёд упал на поверхность тяжёлой каплей, медленно пошёл ко дну, оставляя за собой сладкий след. Яйцо утки — самое свежее, какое нашла у озера, где русалки поют по вечерам попсу, а Кузьма ворчит на них из глубины. Я разбила его над котлом — скорлупа треснула, желток упал в зелье, расплываясь жёлтым пятном, а белок — длинными прозрачными нитями. Котёл вздохнул с удовольствием. Золотая нить — тонкая, почти невидимая, из тех, которыми в старину вышивали свадебные рушники. Я бросила её в котёл, и она растворилась, не успев коснуться дна, оставив после себя крошечные золотые искорки, плавающие на поверхности. Хвост ящерицы — ящерица согласилась сама. Она приползла на подоконник в тот самый момент, когда я ломала голову, где взять этот ингредиент. Маленькая, зелёная, с чёрными бусинками глаз и тонкими лапками, она просидела на стекле пять минут, глядя на меня, а потом я открыла окно, и она вползла в лабораторию. Я слышала, что ящерицы умеют отращивать хвосты. Я читала об этом в детской энциклопедии в детдомовской библиотеке, на последней странице раздела «Интересные факты о рептилиях». Но чтобы они предлагали их сами — такого не было даже в бабушкиных гримуарах. — Бери, — сказала ящерица, поднявшись на задние лапки и посмотрев на меня чёрными глазами-точками. — Мне всё равно новый отращивать. Месяц — и готово. А тебе, вижу, нужно. — Спасибо, — сказала я, не зная, благодарят ли ящериц. — Не за что, — ответила ящерица и уползла обратно на подоконник, оставив хвост на стекле — маленький, извивающийся, ещё живой, дёргающийся, как резиновый. Я уже не удивилась — в этом мире всё возможно. Я положила хвост в котёл последним из «простых» ингредиентов. Хвост дёрнулся, свернулся колечком и растворился, как сахар в чае, оставив после себя лёгкий солёный запах. И водный цветок. Он лежал на столе в отдельной шкатулке, которую я вырезала из сосновой коры — обычная деревянная не годилась, цветок мог завянуть или, хуже того, рассердиться. Пахло от шкатулки сосной и смолой, и я надеялась, что этого достаточно. Я открыла крышку. Цветок был синим — ярким, почти светящимся в полумраке лаборатории, с лепестками, которые переливались, как крылья стрекозы на солнце. Он был прекрасен — как кусочек неба, который упал на землю и забыл, как вернуться. Он пахнул дождём и чем-то далёким — может, морем, может, грозой, может, тем чувством, когда ты возвращаешься домой после долгой дороги и включаешь свет в пустой квартире. Я добавила его последним. Осторожно вынула из шкатулки, держа за стебель двумя пальцами — стебель был тонким, почти невесомым, но упругим, как жилка. Опустила в котёл, чуть касаясь поверхности. Лепестки коснулись зелья — и всё замерло. Котёл замолчал. Перестал петь, перестал булькать, перестал даже дымиться. Борис замер с палочкой в руке — его костяная кисть застыла в воздухе. Стефан перестал дышать — я видела, как его маленькая грудь замерла на полвдоха. А потом котёл засиял. Так ярко, что я зажмурилась. Свет проходил сквозь веки, тёплый, золотисто-голубой, и мне показалось, что я стою не в лаборатории, пропахшей серой и тиной, а где-то на берегу океана, под солнцем, которое никогда не заходит. Когда я открыла глаза, зелье было готово. Оно переливалось — голубое, с серебряными искрами, как ночное небо в середине лета, когда звёзды высыпают все разом, и луна ещё не взошла, и темнота становится бархатной, и где-то в лесу кричит сова, а ты стоишь и смотришь вверх. Пахло морем и свежестью, и от него хотелось пить, хотя я знала, что это зелье не для питья — для растирания, для компрессов, для хвостов. — Получилось, — выдохнула я. — Получилось, — подтвердил Стефан. Голос у него был тихий, почти благоговейный — такого я от него ещё не слышала. — Даже я удивлён. Честно. Думал, ты взорвёшь лабораторию снова. Борис кивнул, поставил палочку на место — аккуратно, на подставку, которую я даже не замечала раньше — и вернулся в свой угол. Сел на табурет, сложил костяные руки на коленях и замер, как обычно. Но в его пустых глазницах ещё несколько секунд мерцали золотые огоньки — два маленьких, угасающих солнца. — Спасибо, Борис, — сказала я. Скелет не ответил. Но мне показалось — или он чуть заметно кивнул? Или это просто качнулась мантия от сквозняка? Я перелила зелье в бутылку — тёмное стекло, чтобы свет не испортил, ту самую, что нашла в подвале, с этикеткой «Для особых случаев», — и вытерла руки о фартук. Посмотрела в окно. За стеклом было темно — ночь уже вступила в свои права, и только звёзды светили над замком. Стефан зевнул — широко, по-кошачьи, так, что я увидела его маленькие острые зубы. — Завтра отнесёшь Кузьме, — сказал он. — Сегодня уже поздно. И ты устала. И Борис заснул. И я спать хочу. — Завтра, — согласилась я, чувствуя, как усталость наваливается на плечи тяжёлым, тёплым одеялом. Я убрала бутылку в прохладный шкаф, погладила котёл на прощание по боку — он довольно заурчал, как довольный кот — и пошла к двери. — Лариэль, — спохватилась я на пороге. — Надо же посмотреть, как он там обустроился. — Обустроился, — буркнул Стефан. — Мыши докладывают, что он уже поставил чайник в оранжерее и разговаривает с кактусами. — С кактусами? — С кактусами. На эльфийском. Кактусы, говорят, кивают. Я вздохнула и пошла в оранжерею. Лариэль обустроился в оранжерее основательно. Он сделал себе постель из сена — сухого, пахнущего лугом и солнцем — и старых мешков, которые я нашла в кладовой. Мешки были рваные, с дырами, но эльф заштопал их быстрее, чем я успела моргнуть, — нитками из собственной одежды. Он полил растения — откуда-то взял лейку, старую, медную, с отбитым носиком, и ходил с ней между горшками, как сторож с фонарём. А теперь сидел на корточках перед каким-то засохшим кустом — кажется, розой, хотя от неё остались только два пожелтевших листа и шипастая ветка без коры — и шептал ему что-то на эльфийском. Я не понимала слов, но мелодия была нежной, убаюкивающей. Казалось, даже стёкла в рамах задремали. — Доброй ночи, — сказала я, останавливаясь у входа. — Доброй ночи, — ответил Лариэль, не оборачиваясь. — Спасибо, что приютила. — Не за что, — я прислонилась к косяку, скрестив руки на груди. — Ты мне оранжерею восстановишь — вот тогда и поблагодаришь. Не раньше. — Я восстановлю, — эльф поднялся, отряхнул колени. — Но мне нужны будут инструменты. И семена. И земля. И чтобы мне не мешали. — Инструменты я найду в подвале завтра утром, — пообещала я. — Семена — куплю у торговцев, когда доберусь до города. Земля — вон сколько во дворе, копай — не хочу. А мешать тебе никто не будет. Стефан будет ворчать, но он не опасен. Прасковья — только готовит и уходит. А я буду в лаборатории или у себя в спальне. Мы не увидимся. Лариэль кивнул, разогнул спину — я услышала хруст. — Тогда до завтра, — сказал он. — До завтра, — ответила я. Я пошла в свою спальню — по длинному коридору, мимо спящих гобеленов, мимо портретов предков, которые в темноте смотрели на меня осуждающими глазами. Свернула в боковую галерею, поднялась по винтовой лестнице, толкнула дверь в свою комнату. Тишина. Только море шумит за окном. Я упала на матрас, не раздеваясь, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. Где-то наверху ходило привидение — шаги, пауза, шаги, пауза. Где-то внизу ворчал Стефан — он всегда ворчал перед сном, проверял, все ли замки закрыты. Где-то в оранжерее Лариэль разговаривал с растениями — тихо, ласково, как с детьми. А я думала о том, что в этом замке становится всё больше жильцов. Сначала я. Потом Стефан, который всегда был. Потом Лариэль. Потом Прасковья, которая приходит и уходит, но всё равно своя. Потом Кузьма, который появляется в тазике. И что это, наверное, неплохо. Потому что одной ведьме с зелёной чёлкой тяжело. А с эльфом, домовым и водяным — как-то веселее. — Спокойной ночи, замок, — сказала я в темноте. И провалилась в сон.

Глава 8

Утром я проснулась с подозрительным ощущением, что сегодня будет хороший день.

Не знаю, откуда взялась эта уверенность. Может, от солнца, которое заглянуло в окно яркими, жёлтыми лучами, растёкшимися по каменному полу золотыми пятнами, может, от того, что шаги в башне сегодня были тише обычного — сменились на редкое, ленивое поскрипывание половиц. А может, от того, что зелье для водяного стояло на полке в шкафу, переливаясь в темноте ночника только мне заметным свечением, похожим на далёкую звезду.

Я потянулась, села на кровати. Матрас привычно скрипнул и посмотрела в окно. Море было спокойным, почти зеркальным, с мелкими белыми барашками, которые искрились на солнце. Чайки сидели на перилах балкона, чистили перья и не орали — тоже добрый знак.

Волосы сегодня не торчали — лежали мягкими волнами, зелёная чёлка блестела на свету как драгоценность. Бровь почти вернула свой цвет — каштановый, с рыжинкой, — и я почувствовала себя почти нормальной.

Я спустилась на кухню. Прасковья уже хлопотала у печи — от неё пахло свежим хлебом, топлёным маслом и чем-то яблочным, возможно, пирогами с корицей. Она обернулась, посмотрела на меня, прищурилась и сказала:

— Выглядишь лучше. Выспалась?

— Да, спасибо, — я села за стол, положила руки на столешницу и почувствовала, как от дерева исходит тепло. Прасковья только что протёрла его влажной тряпкой. — Кашу варить?

— Сварина уже, — она кивнула в сторону печи, где в чугунном горшочке томилась гречка. — Бери, ешь. Сегодня без розового?

— Без розового, — пообещала я. — Честное слово.

Позавтракала и отправилась к озеру.

Лариэль уже был в оранжерее. Я краем глаза видела его силуэт за мутными стёклами. Он стоял на коленях перед каким-то горшком, что-то пересаживал, и его губы шевелились — говорил с растениями, наверное. Я не стала мешать, только проверила, не нужно ли ему чего — оставила на подоконнике кусок хлеба и кружку воды.

Озеро в утреннем свете выглядело красиво.

Вода была тёмно-зелёной, почти чёрной в глубине, но у берегов — прозрачной, как стекло. Я видела каждую гальку на дне, каждую водоросль, каждую маленькую рыбёшку, которая проплывала у самого края, сверкая чешуёй. На поверхности плавали кувшинки — белые, с жёлтой сердцевиной, и стрекозы садились на их широкие листья, перебирая прозрачными крыльями.

В воздухе пахло свежестью и тиной — но не той, болотной, гнилой, а чистой, лесной, как после дождя. Где-то вдали кричала цапля — длинная, серая, она стояла на мелководье на одной ноге и терпеливо ждала рыбу.

Кузьма ждал меня на берегу.

Он сидел на плоском чёрном камне, свесив хвост в воду, и чистил чешую — старую, серую, отросшую по краям, отдирая её ногтями и бросая в воду. Хвост был всё ещё больным, но сегодня выглядел лучше, чем вчера, — трещины затянулись, и там, где была проплешина, пробивалась маленькая, серебряная чешуйка, яркая, как новая монета.

— Опоздала, — сказал он вместо приветствия, даже не повернув головы.

— Я не опаздываю, — ответила я, садясь на корточки рядом. — Я прихожу вовремя. А все остальные приходят рано.

— Это ты так отмазываешься?

— Это я так живу, — я достала из сумки бутылку с зельем и поставила на камень. — Вот. Держи.

Кузьма взял бутылку, поднёс к носу, понюхал. Скривился — честно, по-детски, передёрнул плечами и сморщился, будто ему дали понюхать нашатырь. Потом откупорил пробку, запрокинул голову и выпил одним глотком — бульк, и всё, даже не сглотнул второй раз.

Ничего не произошло.

— Не работает, — с тоской сказал Кузьма, и его голос дрогнул. Он опустил голову, и его лысина заблестела на солнце.

— Подожди, — сказала я, чувствуя, как сердце ухнуло в пятки.

Минута. Две. Три.

Чешуя на хвосте начала светиться. Сначала слабо — едва заметным золотистым свечением по краям, — потом ярче, сильнее, так что даже вода вокруг засветилась золотом. Потом чешуя стала менять цвет — с серого, печального, больного на серебряный, живой, а с серебряного — на золотистый, молодой, с розовыми и голубыми переливами, как у радужной форели.

Трещины затягивались прямо на глазах. Я видела, как старая чешуя отслаивается, падает в воду, а на её месте растёт новая — блестящая, гладкая, упругая.

— Ого, — сказал водяной. — Ого-го-го!

Он вскочил на ноги (ну, на хвост) — с такой скоростью, что я не успела моргнуть. Потряс им, как собака после купания, и засмеялся. Смех был раскатистым, молодым, здоровым — таким, которым смеются мужчины в расцвете сил.

— Работает! Чувствуешь? — он подпрыгнул на месте — и хвост подчинился, не скрипнул, не заныл. — Молодая чешуя растёт! Я снова красавчик! Я снова самый красивый водяной от этого озера до самого моря!

— Ты всегда был красавчик, — сказала я, хотя это было неправдой, но Кузьме сейчас нужна была неправда.

— Точно! — Кузьма подпрыгнул ещё раз, поймал себя за хвост, поцеловал собственную чешую и чуть не прослезился. — А теперь — твоя очередь. Давай чистить озеро. Я готов. Хоть сейчас. Хоть голыми руками.

Я посмотрела на озеро. Оно было красивым, но не чистым. Водоросли — длинные, зелёные ленты — свисали с камней у берега и тянулись со дна к поверхности, как руки утопленников. Мусор — бутылки, пакеты, обрывки сетей — покоился на дне среди тины и ракушек, блестя на солнце тёмными боками.

— Мы с тобой вместе чистим, — сказал Кузьма, становясь рядом со мной. От него пахло тиной, рыбой и — новым запахом — здоровьем. — Я снизу, ты сверху. Заклинание будешь читать ты — у меня языка не хватит, я водяной, я в магии не силён. Но поддержу магией воды, чтобы не сорвалось.

Я кивнула, достала книгу, открыла на заклинании «Чистая вода» — том самом, которое я уже использовала на болоте, с русалками и кикиморой.

— Ты уверена, что оно сработает тут? — спросил водяной, косясь на книгу. — Озеро не болото. Вода живая, текучая. Может не послушаться.

— На болоте сработало, — ответила я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — А болото глубже и грязнее, чем твоё озеро. И кикимора там злее, чем ты.

— Болото — это другое, — Кузьма покачал головой, и его новая чешуя засверкала. — Там вода стоячая. А у нас — проточная, грунтовые воды питают. Нужно заклинание адаптировать.

— Адаптировать? — я переспросила, чувствуя, как внутри растёт знакомая злость. — Ты предлагаешь мне менять заклинание на ходу? Добавлять слова, которых нет в книге?

— А что такого? — водяной пожал плечами, и его хвост с шумом ушёл в воду. — Бабка твоя всегда так делала. Возьмёт заклинание, прочитает, а потом — бац — и добавит что-то своё, от души. И работает лучше.

— Я не бабка! — закричала я. — Я Аленка, недоучка с зелёной чёлкой, которая, ещё пока, ничего не взорвала только потому, что мне везёт!

— Я заметил, — усмехнулся Кузьма. — Но у тебя получится. Ты Орлова. У вас всегда получается. И я помогу.

Я вздохнула, села на берегу — трава была мокрой, холод просочился сквозь платье — и начала читать примечания в книге. Маленькие буквы, написанные на полях другим почерком, бабушкиным, как я теперь узнавала:

«Для стоячей воды используйте прямое заклинание без изменений». «Для рек — добавьте "Течение" перед "Чистота"». «Для озёр — учтите глубину и грунтовые воды. Рекомендую добавить "С глубин до поверхности"».

— Хорошо, — сказала я, поднимаясь и отряхивая платье. — Экспериментируем.

Я встала на берегу, подняла руки — ладони к воде, пальцы врозь. Книгу держал Кузьма, хотя читать он не умел, но смотрел на страницы с умным видом.

— Вода чистая, — начала я, — вода светлая, вода живая, текучая, от глубин до поверхности — стань прозрачной! Стань здоровой! Стань свободной от грязи и тины, от мусора и водорослей, от болезни и старости!

Ничего не произошло. Вода стояла неподвижно, даже ряби не было.

— Добавь «течение», — посоветовал Кузьма, подскакивая на месте. — «Течение», говорю, добавь! Оно любит, когда его зовут по имени.

— Вода чистая, вода светлая, вода текучая, — прочитала я снова, вкладывая в слова всю силу, на какую была способна. — Стань прозрачной!

Озеро засветилось.

Вспышка была яркой — сине-зелёной, как полярное сияние, только под водой. Вода начала кружиться — медленно, потом быстрее, потом так, что образовалась воронка в центре озера. Водоросли вырывались из земли, рвались, кружились в водовороте, уносясь в глубину. Мусор поднимался со дна — бутылки, банки, пакеты, какие-то тряпки и кусок старой сети — всё это мелькало в крутящейся воде, как в стиральной машине на отжиме.

Рыба выпрыгивала в панике — караси, плотва, один толстый карп с золотыми плавниками взлетел выше всех, сверкнул на солнце и снова ушёл в воду.

Русалки верещали — я слышала их даже сквозь шум воды. Они выныривали, хватали друг друга за руки, пытались удержаться на плаву, но воронка затягивала и их. Рыжая что-то кричала, но слов было не разобрать — только отчаянный, высокий звук, похожий на крик чайки.

— Останови! — закричал Кузьма, хватая меня за руку. Его пальцы впились в моё запястье. — Ты рыбу перепугаешь и русалок! Они и так нервные, а тут такой стресс!

— Я не могу остановить! — крикнула я, чувствуя, как магия вытекает из меня, как вода из прорванной трубы, неудержимо и сильно. — Я не знаю стоп-слова! В книге нет стоп-слова!

— Скажи «Хватит»! — водяной тряхнул меня за плечо.

— Хватит! — заорала я.

Вода замерла.

Воронка исчезла, водоворот утих, и озеро стало... чистым. Идеально чистым. Прозрачным, как слеза, как аквариум, который только что помыли и залили свежей водой. Я видела дно — каждую ракушку, каждую водоросль, которая осталась на месте, каждую рыбу, которая застыла в шоке, открывая и закрывая рты.

Водорослей не было — они исчезли, растворились, ушли на дно, превратились в ил. Мусор собрался в кучку на берегу — бутылки, банки, пакеты, старый сапог, кем-то потерянный много лет назад, и утка резиновая — жёлтая, потрёпанная, откуда она здесь?

Русалки тоже как-то странно молчали, переглядываясь друг с другом. Волосы у них были взлохмачены, как после долгого пребывания в стиральной машине. Рыжая поправила венок из осоки, который съехал набок, и чихнула. После секундного замешательства они стали дружно хохотать, показывая друг на друга пальцами и сплёвывая в мелкие волны.

Кузьма опустился на колени, зачерпнул воду ладонями, поднёс к носу, понюхал.

— Чистая, — сказал он тихо. — Как в старые времена. Как сто лет назад, когда я только поселился здесь и чистил озеро каждую весну.

Он выпрямился, посмотрел на меня — и в его мутных, старых глазах блеснули слёзы. Честное слово, водяной плакал. Прозрачными, солёными каплями, которые падали в прозрачную воду и исчезали.

— Получилось, — выдохнул он.

— Получилось, — согласилась я и, чувствуя, как подкашиваются ноги, села прямо на траву. — Но я больше никогда не буду чистить водоёмы. Ни озёра, ни болота, ни даже лужи.

— Будешь, — водяной усмехнулся и присел рядом на корточки. — Ты Орлова. Вы не умеете отдыхать. Вы умеете только делать.

— И взрывать, — добавила я.

— И взрывать, — согласился он.

Чистое озеро выглядело фантастически.

Кузьма плавал в нём, как молодой — выписывал пируэты, кренделя, восьмёрки, нырял с головой и вылетал из воды, как ракета. Хвост его блестел на солнце, чешуя отливала всеми цветами радуги, и он сам, казалось, помолодел лет на сто.

— Смотри! — кричал он, показывая на рыб, которые кружили вокруг него. — Чешуя блестит! Вода прозрачная! Рыба меня уважает!

— Ты уверен, что рыба тебя уважает? — спросила я, сидя на берегу и болтая ногами в воде. Сапоги я сняла, и ступни приятно холодило.

— А ты посмотри!

Я посмотрела. Рыбы действительно плавали вокруг Кузьмы плотным кольцом, морды их были обращены к водяному, и они, кажется, кивали головами. Или им просто было удобно так держаться. Я решила не разбираться.

— Ладно, — сказала я, вставая. — Водопровод обещал?

— Обещал, — Кузьма вылез на берег и отряхнулся, как пёс после купания. Брызги разлетелись во все стороны, я закрылась книгой, но всё равно промокла. — Иди в замок, становись в центре кухни и читай заклинание «Теки, вода». А я сейчас дам разрешение. Магией воды подпишу, чтобы поток шёл.

— Как ты дашь разрешение? — спросила я, вытирая лицо рукавом.

— Магически, — Кузьма подмигнул, и глаз у него был мутный, но весёлый. — Ты даже не заметишь. Просто почувствуешь, как вода улыбнулась. Или как засмеялась.

— Вода умеет смеяться?

— Когда ей хорошо — да, — он нырнул обратно в озеро, высунулся на секунду, показал большой палец и исчез в глубине.

Я пошла в замок.

Встала в центре кухни, подняла руки и замерла.

Прасковья стояла у печи, вытирала тарелки и смотрела на меня с выражением «ну, что ещё эта молодая ведьма удумала». Стефан сидел на полке, сложив руки на коленях, и тоже смотрел — с надеждой, смешанной со скептицизмом. Я чувствовала их взгляды на своей спине.

— Теки, вода! — сказала я торжественно, как на сцене.

Ничего.

— Теки, вода, пожалуйста, — добавила я.

Ничего.

— Кузьма, ты обещал! — крикнула я в открытое окно, выходящее на озеро.

Вода в колодце взорвалась.

Нет, не взорвалась — выстрелила. Струя воды вылетела из колодца, сверкая на солнце, поднялась в воздух высоко-высоко, почти до уровня крыши, потом перегнулась через край и, извиваясь, как змея, пролетела над двором, влетела в открытое окно кухни, перекатилась через плечо Прасковьи (та охнула и схватилась за сердце) и... остановилась прямо над раковиной.

Струя висела в воздухе — толстая, прозрачная, пульсирующая, как живая.

— Теки, — прошептала я.

Вода полилась. Из ниоткуда. Из воздуха. Прямо в раковину, с тихим, успокаивающим журчанием. Потом громче, сильнее, полновеснее, как из настоящего крана.

— Ура! — закричала я, подпрыгивая на месте. — У меня есть вода! Горячая! Холодная! Любая!

Стефан высунулся из-за угла, прикрывая уши лапками.

— Ты чего орёшь? — спросил он сварливо. — Я спать пытаюсь. Всю ночь дом охранял, а тут кто-то орёт как резаная.

— У меня вода! В кране!

— У тебя нет крана, — напомнил домовой.

— Ах да, — я замялась, опуская руки. Струя воды сразу стала слабее, превратилась в тонкую ниточку, а потом и вовсе исчезла. — Кран. Мне нужен кран. Чтобы воду включать и выключать.

Прасковья, которая всё это время стояла с открытым ртом, наконец пришла в себя.

— Деточка, — сказала она, — у тебя есть медные трубы в подвале?

— Есть, — ответила я, чувствуя, как внутри загорается искра надежды.

— И кузница?

— И кузница.

— И руки, — она кивнула на мои зелёные пальцы. — Тогда чего стоишь? Иди работай. А я пока пирогов напеку — с утра тесто поставила, как раз подойдёт.

Я полезла в книгу по бытовой магии. Пыльная, тяжёлая, с переплётом, который скрипел при каждом открытии. Нашла раздел «Сантехника» — короткий, всего три страницы, с рисунками, на которых были изображены какие-то вентили, трубы и краны непонятной конструкции.

«Для создания крана используйте заклинание "Капля, стоп". Кран может быть материальным (медным, деревянным, каменным) или магическим (невидимым). Невидимый кран дешевле, но его легко потерять. Совет: используйте медный. Медь дружит с водой, они понимают друг друга и не ссорятся».

— Стефан, у нас много меди?

— В подвале, — ответил домовой, не глядя. — Куски старых труб, запчасти от каких-то механизмов, водопроводная сеть, которую бабка собиралась чинить лет сто назад, но так и не добралась. Запылилось всё, заржавело, но для твоих нужд сойдёт.

Я спустилась в подвал. Пахло там сыростью, землёй и застарелой плесенью. Я чихнула три раза — пыль вековая, густая, как кисель — и принялась разбирать завалы.

Куски старых медных труб нашлись в дальней кладовке, заваленные какими-то тряпками, битой керамикой и двумя скелетами (нет, не человеческими — мышиными, маленькими, засохшими). Трубы были зелёными от окиси, с пятнами патины, но внутри — чистыми, без ржавчины. Я выбрала три, самые прямые, и потащила всё это добро в кузницу.

Да, в замке была кузница.

Маленькая, заброшенная, заросшая паутиной, с настоящей наковальней — старой, покрытой вмятинами, с горном, в котором ещё сохранились угли от последней топки, и с молотом, который весил килограмма три и пах маслом и железом.

Я никогда не работала с металлом. В Москве моим инструментом были клавиатура, степлер и офисное кресло с колёсиками. Но магия, как оказалось, заменяла и опыт, и силу, и технику безопасности — и даже умение держать молоток.

Я положила медную трубу на наковальню, сосредоточилась и провела рукой над металлом, шепча заклинание нагрева — короткое, всего два слова, но таких, что у меня зазвенело в голове. Медь засветилась красным, стала мягкой, как пластилин, и я начала сгибать её пальцами — осторожно, чтобы не обжечься — придавая нужную форму.

Получилось криво.

Вентиль — я пыталась сделать именно вентиль, с поворотным механизмом и резиновой прокладкой — вышел на славу: круглый, плоский, с ручкой, похожей на баранку от велосипеда, которая, если повернуть, скрипела и заедала. Но он крутился. И это было главное.

— Уродливо, — сказал Стефан, сидя на кузнечном горне и наблюдая за мной с высоты своего маленького роста.

— Зато работает, — ответила я, отряхивая руки. Медная пыль осталась на ладонях, прилипла к зелёным пятнам.

Я встроила вентиль в трубу — намертво, не разобрать — примотала заклинанием «Прилипни намертво, иначе разболтается», приладила всю конструкцию к стене над раковиной с помощью того же заклинания — труба прикипела к камню, даже не дрогнула — и отступила на шаг, любуясь результатом.

Труба торчала из стены, как нос корабля, вентиль нависал над раковиной, как огромная медная баранка. Красиво не было. Но работало.

— Теперь нужна заглушка, — сказала я, задумчиво разглядывая конструкцию.

— Какая ещё заглушка? — не понял домовой.

— Если вода течёт по воздуху, магическим потоком, она не может просто так взять и остановиться, когда я закрываю вентиль. Вентиль — механический, а поток — магический. Они друг друга не понимают. Нужен магический клапан. Заслонка. Чтобы, когда я закрываю вентиль, поток перекрывался сам, без команды.

— А ты не думала, что воду можно просто… попросить? — предположил Стефан, грызя ноготь. — Сказать «вода, стой» — и всё. Она же живая. Она понимает.

— А если я чихну? — спросила я, поворачиваясь к нему. — Или скажу «стой» в разговоре с кем-то? Вода перестанет течь в самый неподходящий момент — когда я мою голову или завариваю чай. Нет, нужен механизм. Надёжный. Который не зависит от случайных слов.

Я полезла в книгу по бытовой магии, нашла раздел «Магические вентили и заглушки» — одну страницу, мелким шрифтом, с рисунком руны в виде перевёрнутой восьмёрки. Там было написано:

«Для создания магической заглушки необходимо вырезать руну "Запор" на внутренней стороне вентиля. Руна должна быть активирована заклинанием "Твердь". Не перепутайте с заклинанием "Тварь" — последствия могут быть неприятными».

Я перечитала три раза, чтобы запомнить. Потом вырезала на внутренней стороне вентиля — там, где он соединяется с трубой — маленький символ: перевёрнутую восьмёрку с точкой посередине. Металл поддавался легко — магия помогала, резак шёл как по маслу.

Коснулась руны пальцем и произнесла:

— Твердь.

Руна засветилась синим — ярко, как неоновая вывеска в ночном городе — потом погасла. Вентиль щёлкнул — тихо, едва слышно, — будто внутри что-то встало на место.

— Готово, — сказала я, вытирая лоб. — Теперь проверяем.

Я коснулась крана пальцем — и сказала команду, как учила книга:

— Капля, стоп.

Кран чихнул.

В прямом смысле — из него вылетела капля воды, ударилась в раковину, и кран чихнул, как человек, у которого аллергия на кошек. Звук был громкий, влажный, и Прасковья, которая в этот момент заглянула в дверь, перекрестилась.

Потом кран крякнул — будто прочищая горло после долгого молчания — и из него потекла вода. Чистая, прозрачная, холодная. Сначала тонкой струйкой, потом мощным потоком, с тихим, успокаивающим журчанием.

Я покрутила вентиль туда-сюда. Вода — то текла, то переставала. Кран больше не чихал — видимо, привык.

— Работает! — закричала я, открывая и закрывая вентиль снова и снова. Вода текла — я закрываю, вода переставала. Всё работало. Идеально.

— Ты опять орёшь, — Стефан зажал уши лапками.

— Это от счастья! — ответила я, подставляя ладони под струю. Вода была холодной, но приятной — она пахла свежестью, озером и чем-то неуловимым, может, самой жизнью.

Конечно, медной трубы от стены до раковины не было — вода текла по воздуху, магическим потоком, который держался на руне и заклинании. Но это меня не волновало.

Главное — она текла. И останавливалась, когда я хотела. И не капала. И не чихала больше.

— Деточка, — Прасковья подошла к раковине, осторожно потрогала воду, подставила ладонь под струю, подержала, улыбнулась. — Ты гений.

— Я просто упрямая, — ответила я, вытирая мокрые руки о фартук. Фартук был старым, льняным, с пятнами от трав — он пах мятой и вчерашним зельем.

— Это одно и то же, — сказала кухарка, доставая из печи противень с пирогами. Железо звонко стукнуло о кирпичи, и пар густым облаком вырвался наружу.

Пахло яблоками, корицей и счастьем.

После Прасковья подошла к раковине, поправила сползающий платок и снова открыла кран. Вода полилась. Прасковья закричала так, что я подпрыгнула.

— Мамочки! Вода! Сама! Без вёдер! Без колодца! Это чудо!

— Это магия, — скромно сказала я, пожимая плечами и чувствуя, как краснеют уши.

— Это чудо! — повторила Прасковья, прижимая руки к груди. — Я всю жизнь мечтала, чтобы на кухне была вода. Тридцать лет таскала вёдра, надрывала спину, а тут — раз! — и есть!

Она закрыла кран. Открыла снова. Закрыла. Открыла. Вода с шипением вырывалась из медного носика, пенилась, ударяясь о дно раковины.

— Перестаньте, — попросила я, прикладывая ладонь к разгорячённому лбу. — Она не сломается.

— А если сломается? — спросила Прасковья, и в её голосе послышался детский испуг.

— Починю.

Прасковья посмотрела на меня с благоговением. Её глаза — карие, с лучиками морщин по краям — стали влажными.

— Барыня, — сказала она. — Вы не представляете, что вы сделали. Это же… это же счастье!

— Я старалась, — сказала я.

— Я сейчас побегу в деревню, расскажу всем!

— Не надо, — попыталась остановить я.

Но Прасковья уже выбежала из замка, хлопнув тяжёлой дубовой дверью так, что звякнули колбы в лаборатории.

Через час вся деревня была у моих ворот.

Я не успела даже чаю допить. Стояла у окна, сжимая кружку, и смотрела на дорогу.

Сначала послышался шум — далёкий, неясный, похожий на гул пчелиного роя. Потом он приблизился, и я поняла: по дороге от деревни к замку идёт толпа. Много людей. С детьми, с вёдрами, с вязанками хвороста. Зачем хворост? Они что, собирались у меня костёр разводить? Или меня сжечь?

Впереди, размахивая руками, как полководец перед атакой, шагала Прасковья. Счастливая, с платком, съехавшим набок.

Я выглянула в окно и обомлела. Человек пятьдесят. Может, шестьдесят. Может, вся деревня.

— Барыня! — закричали они, увидев меня в окне. — Покажите водопровод! Мы хотим такой же!

Гул нарастал. Кто-то стучал палкой о ведро — глухой, металлический звон. Дети визжали и бегали между ног взрослых, собаки лаяли, кудахтали куры — Прасковья, кажется, прихватила с собой и птицу.

Я вышла на крыльцо. Ветер трепал волосы, солнце слепило глаза, а передо мной стояла толпа и смотрела на меня с такой надеждой, что у меня зачесались ладони.

— Я не могу провести водопровод всей деревне за один день! — крикнула я, перекрывая шум голосов и собачий лай.

— А за неделю? — спросил какой-то мужик в замасленной рубахе. Он держал в руках лопату — к лезвию прилипла влажная, чёрная земля. Видимо, бежал прямо с поля.

— За месяц? — крикнула баба с коромыслом, перевесив его через плечо так ловко, будто и не было за спиной полдеревни.

— За год? — спросил дед с длинной бородой, опираясь на клюку. Клюка была старой, с потёртой ручкой — её, наверное, ещё его отец вырезал.

Я посмотрела на их лица. Усталые, обветренные, с морщинами от ветра и солнца. У многих руки в земле — люди работали в огородах, когда прибежала Прасковья и закричала: «Вода! Из воздуха! В замке вода из воздуха!». Они бросили всё и пошли. Не за чудом — за водой. За обычной водой, которая течёт из крана. За тем, что в моём мире было нормой, а здесь — чудом.

Прасковья стояла в первых рядах. Платок прилип ко лбу, но она улыбалась так, будто выиграла в лотерею.

— Ладно, — сказала я, отступая вглубь коридора. — Заходите. Покажу.

Они не зашли — они ввалились. Взрослые — торжественно, дети — с визгом, старики — осторожно, перекрестившись на пороге. Запахло потом, землёй, овчиной и ещё чем-то домашним — может, свежеиспечённым хлебом, который кто-то прихватил с собой. Собаки суетились под ногами, куры кудахтали, и Стефан, который сидел на шкафу, смотрел на всё это с выражением глубочайшего неодобрения.

— Бардак, — сказал он, но я сделала вид, что не слышу.

Дети бегали по коридорам, заглядывали во все двери, трогали гобелены и охали. Взрослые шли медленно, оглядываясь, как в музее. Кто-то провёл пальцем по подоконнику и удивился чистоте.

— И не пыльно, — сказал он.

— Магия, — ответила я.

Мы дошли до кухни. Прасковья встала у раковины, как ведущая кулинарного шоу, и торжественно положила руку на кран.

— Смотрите, — сказала она и повернула вентиль.

Вода потекла. Прозрачная, холодная, с маленькими пузырьками, которые лопались на поверхности.

Толпа ахнула. Кто-то перекрестился. Кто-то отступил на шаг.

— Видите? Вода! — Прасковья открыла и закрыла кран. Открыла. Закрыла. Открыла. Вода текла. Останавливалась. Текала. Останавливалась.

— Вода! — повторила толпа, как эхо.

— Холодная! — крикнул кто-то из задних рядов. Голос был молодой, звонкий, почти мальчишеский.

— Из воздуха! — Прасковья подняла палец вверх, как фокусник, который только что достал кролика из шляпы.

— Из воздуха! — заворожённо повторили дети.

Я стояла в стороне, прислонившись к дверному косяку, и смотрела на них. Чувствовала запах пота и овчины, слышала детский визг и кудахтанье кур, видела, как старуха в чёрном платке крестится на кран, а мужик с лопатой трогает воду пальцем и подносит руку к носу — нюхает. Его пальцы были чёрными от земли, ногти обломаны. Вода пахла озером и свежестью. Он улыбнулся.

— Не воняет, — сказал он.

— Не должна, — ответила я.

Прасковья открыла и закрыла кран в десятый раз. Вода текла, останавливалась, текла. Люди не могли оторвать глаз. Кто-то заплакал — баба с коромыслом, та самая, которая спрашивала про месяц. Она вытирала слёзы кончиком платка и приговаривала:

— Век дожили. Век. А теперь — вода. Из воздуха. Из ничего.

— Не из ничего, — сказала я тихо, почти шёпотом, потому что голос дрожал. — Из магии. Из договорённости с водяным. Из вашей веры в меня.

Но они меня не слышали. Они смотрели на воду.

Я стояла и чувствовала себя волшебником в цирке. Свет софитов — солнечных лучей, пробивающихся сквозь кухонное окно — падал на мои плечи. Немного неловко — потому что я не привыкла к такому вниманию. Немного странно — потому что для меня водопровод был обычным делом, а здесь это было чудо. Но приятно. Потому что я сделала это. Я дала им воду. Не магию, не сказку — а простую, холодную, чистую воду. Которую можно пить, в которой можно стирать, которой можно умываться.

— Барыня, — ко мне подошёл старик с длинной бородой, тот самый, с клюкой. — А можно нам такой же? В деревне. В каждый дом. Чтобы бабы не таскали вёдра, а дети не болели от холодной воды.

Я посмотрела на него. На его руки — узловатые, в синих прожилках вен. На его глаза — выцветшие, но живые. На его клюку, которую он сжимал так крепко, что костяшки побелели. Он верил в меня. Они все верили.

— Я попробую, — сказала я. — Но это сложно. Нужно договориться с водяным, нарисовать план деревни, провести трубы…

— Мы поможем, — сказал старик. — Мужики траншеи выкопают, бабы обед принесут, дети — воду разносить будут. Мы всё сделаем. Вы только скажите, как.

Я посмотрела на толпу. Они кивали. Даже дети кивали, хотя вряд ли понимали, о чём речь. Маленькая девочка в синем платьице подпрыгнула и захлопала в ладоши.

— Хорошо, — сказала я. — Завтра начинаем.

Толпа зааплодировала. Прасковья расплакалась снова. Слёзы текли по её щекам, оставляя мокрые дорожки на пыльной коже. Стефан спрятался под стол и оттуда ворчал:

— Ты что творишь? У нас полон замок чужих людей!

— Это не чужие, Стефан, — сказала я, наклонившись к щели под столом. — Это наши. Соседи.

— Соседи — это те, кто живёт рядом и не мешает! — голос домового был обиженным, почти детским.

— Соседи — это те, кто помогает, — поправила я.

Домовой вздохнул и исчез. Только пыль из-под стола взметнулась и медленно осела на пол. А я осталась смотреть, как жители Больших Лопухов трогают мой кран, открывают и закрывают воду, смеются и благодарят меня.

И думала о том, что водопровод — это не просто трубы и краны. Это свобода. Это уважение. Это шанс изменить жизнь этих людей к лучшему.

А ещё это налоги. Потому что чем лучше живут твои люди, тем больше они платят. И тем быстрее я отремонтирую замок.

— Ладно, — сказала я себе. — Завтра начнём с плана деревни.

После такого дня я заслужила отдых.

Вечером, когда все ушли, я сидела на кухне, пила чай и смотрела на свой кран. Кружка в моих руках была тёплой, почти горячей — чай заварила Прасковья, мятный, с душицей. Вода текла, журчала, успокаивала.

— Хороший день, — сказал Лариэль, заходя с улицы. На его светлых волосах блестели капли росы, рубаха была влажной — он работал в оранжерее с вечера. — Я посадил розы… Скоро будут цвести.

— Розы за ночь не могут зацвести, — сказала я.

— Эти — будут, — эльф улыбнулся. — Я умею с ними разговаривать.

— Ладно, — я допила чай. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — Лариэль вышел, тихо притворив за собой дверь.

Я поднялась в свою спальню, легла на продавленный матрас — пружины привычно скрипнули, принимая моё тело — и закрыла глаза.

Шаги в башне сегодня молчали. Может, привидение тоже радовалось водопроводу.

— Спокойной ночи, — сказала я в потолок.

Никто не ответил. Но мне показалось, что сверху донеслось тихое:

— Спокойной…

Или это ветер? Листва за окном чуть слышно зашелестела, и я представила, как старый дух ходит по башне, прислушивается, улыбается.

Я уснула с улыбкой на лице.

Глава 9

Утро после водопроводного триумфа встретило меня запахом свежезаваренного чая и голосом Прасковьи, которая уже хозяйничала на кухне так громко, что, казалось, её слышали даже в башне, где обитало привидение.

— Барыня, вставайте! — гремела она где-то внизу, и её голос отражался от каменных стен, множился и растекался по коридорам. — Я блинов напекла! С мёдом! С маслом! С вареньем из брусники! С клубничным, земляничным, черничным — на любой вкус!

Я сползла с кровати — медленно, как старуха после долгой дороги, хотя дорогой была только лестница из спальни на кухню. Кое-как натянула платье. Зелёная чёлка, слава всем богам, начала бледнеть: ещё пара дней, и стану нормальной, не будет зелёный светиться в темноте и пугать гостей. Сунула ноги в сапоги, которые на этот раз не скрипели. Я смазала их вчера магическим маслом, и они обиженно затихли и побрела на запах выпечки.

Прасковья стояла у плиты в белом переднике, перепачканном мукой до самых плеч. Она ловко орудовала лопаткой, переворачивая блины на чугунной сковороде, а второй рукой командовала:

— Стефан, подай муку! Стефан, масло кончилось! Стефан, где соль? Куда соль запропастилась? Я же вчера в шкаф поставила, в синюю баночку, под крышкой, на второй полке!

Домовой носился по кухне, как угорелый — подпрыгивал, хватал предметы, ронял их, поднимал и снова ронял. Он выглядел совершенно несчастным: кафтан его был перекошен, борода торчала в разные стороны, будто он не спал всю ночь, а провёл её в драке с пылесосом. На голове у него сидела муха: большая, зелёная, настырная, которая явно знала, где можно поживиться.

— Я не успеваю! — простонал Стефан, пытаясь одновременно держать банку с солью, пачку муки и кусок масла, которое таяло на лету и капало на пол. — Она ненормальная! Она хочет, чтобы я был везде!

— Ты домовой, — отрезала Прасковья. — Ты и должен быть везде. Это твоя работа.

— Моя работа — следить за порядком! — завизжал Стефан, бросая всё на стол. Мука взметнулась белым облаком, соль рассыпалась по столешнице, масло шлёпнулось на пол и расползлось жирным пятном. — А не быть твоим личным рабом! У меня права есть, между прочим! Я в профсоюзе состою!

Я хотела спросить Прасковью, откуда она знает Стефана. Бабуля говорила, что домовой не показывается чужим. Стефан прятался от всех, кроме тех, кто жил в замке годами. Но Прасковья явно непросто знала о его существовании — она с ним работала, командовала им, и он слушался. Неохотно, с руганью, но слушался. Это было странно.

— Ты её наняла? — спросил он, увидев меня на пороге. Его глаза, маленькие и чёрные, горели обидой. — Ты наняла этого монстра? Эту диктаторшу в переднике?

— Она кухарка, — ответила я, прислоняясь к косяку и наблюдая за хаосом на кухне. — Она готовит. Она делает блины, которые пахнут так, что можно с ума сойти.

— Она командует! — взвыл Стефан, взлетая на полку под потолком, где муха не могла до него дотянуться. — Я тут триста лет главный был! Триста лет, Аленка! Триста лет я следил за порядком, расставлял вещи по местам, следил, чтобы пыль не завелась в углах! А теперь она пришла — и говорит, что я неправильно ложки раскладываю!

— А ты неправильно раскладываешь, — заметила Прасковья, не оборачиваясь. Её голос был спокоен, как гладь озера в безветренный день. — Вилки должны быть слева от тарелки, а ложки — справа. Это основы этикета. В любом приличном доме так принято. Даже в замке, который стоит на отшибе, должны быть приличия.

— Я домовой, а не официант! — обиделся Стефан и исчез — просто растворился в воздухе, оставив после себя лёгкий запах старой пыли и оскорблённого достоинства.

— Вернись! — крикнула Прасковья, оборачиваясь и размахивая лопаткой. — Я не договорила!

— Не дождётесь! — донеслось из-под пола. Голос был глухим, обиженным, детским. — Я в подвал ушёл. Буду там сидеть, пока вы не извинитесь. И не принесёте мне блинов. С маслом. И с мёдом. И без ваших команд.

— Извиняться он будет, — фыркнула Прасковья, но блины на тарелку отложила.

Я вздохнула, села за стол и начала есть. Блины были великолепны. Тонкие, кружевные, с хрустящими краями. Они таяли на языке, оставляя после себя вкус детства и дома. Прасковья знала своё дело. Так хорошо у нас в детдоме не готовили, а в Москве я питалась в основном пельменями из заморозки и дошираком на работе, когда не было сил даже разогреть.

— Прасковья, — спросила я, жуя блин с брусничным вареньем. — А откуда вы знаете Стефана? Бабуля говорила, он никому не показывается.

Прасковья замерла на секунду. Её рука с лопаткой застыла в воздухе, и блины на сковороде чуть не подгорели. Но она быстро пришла в себя, перевернула блин ловким движением и сказала:

— Я здесь тридцать лет работаю, барыня. За тридцать лет много чего увидишь. И домовые не самое странное. — Она помолчала, потом добавила тише, будто для себя: — Мы с ним нашли общий язык. Он ворчит, я командую. Всё справедливо.

Я хотела спросить ещё, но Прасковья уже отвернулась к плите, и вопрос застрял у меня в горле. «Потом спрошу», — решила я. И, как это часто бывает с «потом», не спросила. А зря.

После завтрака я ушла в библиотеку. Нужно было понять, как провести водопровод в целую деревню. И канализацию. И туалеты. И всё остальное, что делает жизнь людей комфортной: горячую воду, нормальные раковины, смыв, чтобы не воняло и не нужно было выносить вёдра на огород.

Книг по сантехнике в библиотеке почти не было. Точнее, совсем не было. Я перерыла три стеллажа, подняла пыль на полсантиметра, чихнула раз двадцать. Пыль была вековая, сухая, пахнущая старым пергаментом, мышами и чем-то сладковатым, может, остатками чернил или воска от свечей. Нашлись только трактаты по магии воды, руководства по строительству акведуков (древних, римских, на пергаменте, с рисунками, на которых люди в тогах что-то строили и куда-то вели воду), и один очень странный фолиант под названием «Техники осушения болот для начинающих ведьм, а также для опытных, но забывчивых».

— Стефан, — позвала я, отрываясь от очередного гримуара, который пах плесенью и почему-то корицей. — У нас есть что-нибудь про туалеты? Про нормальные, со смывом, чтобы не носить за собой ведро?

Домовой появился на полке, взъерошенный и злой. Он только что дремал в куче старых тряпок, которые Прасковья оставила для стирки, и теперь его кафтан был перекошен, а борода торчала в разные стороны, как солома после урагана, прошедшего через поле с нескошенным сеном.

— А что такое туалет? — спросил он, протирая глаза кулачками — жест удивительно детский для существа, которому, по его собственным словам, было «уже за пару веков, если не за три».

— Ну… — я замялась, подбирая слова, чтобы объяснить деликатно. — Место, куда ходят по нужде. По-человечески. По-маленькому и по-большому.

— Ночной горшок, что ли? — он спрыгнул с полки — глухо шлёпнулся на пол, подвернул лапу, но виду не подал — подошёл к столу, принюхиваясь к моей кружке с чаем, которая уже остыла и покрылась тонкой плёнкой.

— Не совсем, — я отодвинула кружку подальше — Стефан иногда норовил окунуть в неё бороду, проверяя, не слишком ли горячо, но сегодня он был слишком расстроен для таких игр. — Это комната. Отдельная. Со стульчаком. И со смывом.

— Со смывом? — Стефан нахмурился, и его лысина, блестящая в свете магической лампы, покрылась мелкими морщинами, как апельсиновая корка. — Это когда вода смывает?

— Да.

— Зачем? — он склонил голову набок, как пёс, который услышал странный звук из-за двери приоткрытой.

— Чтобы не воняло, — терпеливо объяснила я, хотя мне казалось, что это очевидно даже ребёнку. Запах в некоторых углах замка, куда редко заглядывали горшки, был таким, что можно было резать ножом.

— А-а-а, — домовой кивнул, и морщины на его лбу разгладились, будто кто-то прогладил их утюгом. — Это полезно. У нас в замке воняет. Особенно в углах, где горшки стоят. И в коридоре на втором этаже, там, где старая прачечная. Там конюхи оставляли свои дела, когда воду носили. Давно, правда, но запах остался. Въелся.

Я поморщилась. Он был прав. Запах в некоторых коридорах напоминал смесь кошачьего туалета и старого погреба, где перебродили овощи и плесневелые кадки с соленьями. Я уже почти привыкла — нос адаптируется, если не нюхать глубоко — но гостям (если они когда-нибудь появятся, что маловероятно, учитывая, где мы находимся) было бы неловко.

— Вот именно, — сказала я, закрывая фолиант об осушении болот и откладывая его в сторону. Толстый, тяжёлый, он стукнул по столу с глухим звуком. — Поэтому я хочу сделать нормальные туалеты. Сначала в замке, потом в деревне. Чтобы люди могли жить по-человечески, а не выбегать в кусты по ночам.

— И как ты это сделаешь? — Стефан уселся на край стола, поджав под себя ноги, и уставился на меня с выражением «ну-ну, посмотрим». Он сложил руки на груди и наклонил голову, готовясь слушать.

— Пока не знаю, — честно призналась я, чувствуя, как внутри ворочается тяжёлое, сосущее чувство неуверенности. — Но я найду способ. Я Орлова. У нас всегда получается.

— Ты часто это говоришь, — заметил домовой. — И начинаешь в это верить.

— Надо же во что-то верить, — ответила я, открывая следующую книгу.

Я перерыла всю библиотеку.

Стеллажи скрипели, когда я дёргала их за полки, и пыль сыпалась с верхних ярусов мелкими, почти невидимыми облачками, оседала на плечах, на волосах, на бумаге, на которой я рисовала план. Книги падали с полок с мягкими шлепками — некоторые открывались сами, будто хотели мне что-то показать, но всё, что они показывали, были страницы с заклинаниями, которые я не понимала. Древние руны, незнакомые символы, слова, которые резали язык.

Пыль стояла столбом — вековая, сухая, пахнущая старым пергаментом и мышами, которые когда-то грызли корешки, но потом ушли, потому что книг стало слишком много и места не хватило. Я чихала, вытирала слёзы и продолжала искать.

Стефан чихал в углу, ругался на чём свет стоит («тысяча чертей, лопни мои глаза» — я даже не знала, что у домовых есть глаза, но, видимо, он выражался фигурально), но помогал — подавал тяжёлые фолианты, которые я не могла поднять, подсказывал, где что лежит («не там смотришь, на левой полке, сверху, под слоем пыли, вон та, с потрёпанным корешком — да не та, что синяя, а та, что серая!»).

Нашла одну полезную.

«Магия воды в быту» — маленькая, потрёпанная, в кожаном переплёте, который лоснился от времени, как натёртое до блеска седло. Корешок был выцветшим, буквы едва читались, но когда я открыла книгу, страницы оказались чистыми, без пятен и надрывов, а текст — разборчивым, написанным чётким, каллиграфическим почерком. В ней был целый раздел про «отвод отработанной жидкости» — целых пять страниц, с рисунками и схемами.

Я села на пол, прислонившись к стеллажу — дерево было холодным, гладким, пахло воском и временем — и прочитала вслух, чтобы Стефан тоже слышал:

«Для отвода использованной воды необходимо создать магический поток, который будет уносить её в землю или в ближайший водоём. Важно: перед использованием убедиться, что водоём не является источником питьевой воды для соседей. Иначе соседи будут пить то, что вы смыли, и это вызовет дипломатический скандал — от локальной ссоры до полномасштабной войны за право пользования чистой водой».

— Понятно, — сказала я, закрывая книгу и протирая запылившиеся глаза. — Значит, в озеро сливать нельзя. Кузьма убьёт. Сначала придушит, потом утопит, потом воскресит и снова придушит. Он за свою воду переживает как за родную дочь.

— А куда? — спросил Стефан. Он сидел на соседнем стеллаже, свесив ноги в маленьких лаптях, и болтал ими в воздухе, как ребёнок на качелях. — В землю, может? Куда ещё.

— В землю. Сделаю отстойник. Несколько отстойников.

— Что такое отстойник? — он наклонился вперёд, чуть не свалившись со стеллажа, но удержался, зацепившись за край кафтаном. От кафтана посыпалась пыль.

— Место, где отходы… ну, отстаиваются. Оседают. А чистая вода уходит в землю. Без запаха. Без грязи.

— И чем это лучше, чем обычный горшок? — Стефан скрестил руки на груди и поджал губы.

— Тем, что не воняет, — я начала закипать. — И не нужно выносить. И не нужно потом нести на огород, чтобы удобрять грядки. И не нужно объяснять соседям, почему у тебя в огороде такие крупные тыквы.

— А как же удобрения? — домовой посмотрел на меня с укоризной, как старый дед на внучку, которая не понимает основ сельского хозяйства и думает, что овощи растут сами по себе. — Раньше люди горшки в огород выливали, и всё росло. Вон, бабка твоя, помню, каждую весну…

— Стефан, — перебила я, чувствуя, как уши начинают краснеть от неловкости. — Я не собираюсь удобрять огород продуктами жизнедеятельности. У меня есть магия. И компостная куча. И навоз. И эльф, который, между прочим, знает тридцать семь способов улучшить почву без всяких горшков.

Домовой хотел возразить — я видела, как он открыл рот и набрал воздуха в лёгкие, — но я уже разворачивала большой лист бумаги на столе. Бумага была плотной, с шершавой поверхностью — бабуля использовала её для записей, когда была в хорошем настроении. Пахла она типографской краской, какими-то чернилами и почему-то ванилью. Я достала угольный карандаш — толстый, чёрный, оставляющий жирные следы на пальцах, которые потом не отмывались.

— А теперь помоги мне нарисовать план.

— Вот замок, — сказала я, рисуя большой квадрат на середине листа. Уголь скрипел по бумаге, оставляя неровные, ломкие линии, которые кое-где расплывались жирными пятнами. — Это холл. Здесь будут раковины — справа и слева от входа, чтобы гости могли помыть руки, не заходя в жилые комнаты. Здесь — кухня. Здесь будет раковина. Здесь — туалет для прислуги. Здесь — парадная ванная. Здесь — моя.

— А где спальни? — спросил Стефан, заглядывая мне через плечо. От него пахло пылью и старым деревом — привычный запах, который уже стал для меня почти родным.

— Спальни на втором этаже, — я рисовала лестницу — две параллельные линии с поперечными чёрточками, похожими на перекладины. — Там тоже нужен туалет. И раковина. И, может быть, душ.

— Что такое душ? — Стефан нахмурился, и его брови — седые, кустистые — сошлись на переносице, как две гусеницы.

— Это когда вода льётся сверху, из лейки, а ты стоишь под ней и моешься стоя.

— Зачем стоя, если можно лежать в ванне? — он посмотрел на меня как на сумасшедшую.

— Быстрее, — ответила я, проводя ещё одну линию от кухни к туалетам. — И экономичнее. На душ уходит меньше воды, чем на ванну. Это важно, если у тебя нет бесконечного источника.

— Странная ты, — Стефан покачал головой, и его борода заметалась из стороны в сторону, как занавеска на ветру. — В наше время люди любили подолгу лежать в воде. Особенно бабка твоя. Бывало, залезет в ванну с книгой — и не вытащишь до вечера. Читать любила, вода остывала, она не замечала.

— В ваше время не было горячей воды из крана подогретой, — напомнила я, вдавливая уголь в бумагу с большей силой. — Приходилось греть вёдрами на плите. Вот люди и экономили воду.

— А, это да, — согласился домовой. — Бабка, бывало, ругалась, когда вода остывала, а ей мыть голову надо было. Проклинала всё на свете. А однажды замерзла так, что не могла вылезти из ванны. Окоченела вся. Я её выталкивал сзади.

— Ты? — я удивилась, подняв голову от плана. — Ты же ей не показывался никогда.

— А я и не показывался, — сказал Стефан, ухмыляясь, и в уголках его глаз собрались лукавые морщинки. — Я просто подтолкнул. Сзади, незаметно. Она подумала, что это сквозняк. Или что ванна скользкая. Долго потом ругалась на производителей.

Я засмеялась. Стефан засмеялся следом.

Мы спорили о расположении раковины полчаса.

— Раковина должна быть справа от двери, — говорил Стефан, тыча корявым пальцем в план. Пальцы у него были длинными, с жёлтыми ногтями, и он тыкал ими в бумагу с такой силой, что угольные линии размазывались.

— Это ещё почему? — спросила я, отодвигая его руку.

— Традиция, — важно ответил он, выпрямляясь. — Старая домовая традиция. Все домовые знают, что раковина должна быть справа от двери. Иначе вода не будет течь. Или будет, но в другую сторону.

— Это суеверие, — сказала я, стирая угольную линию, которую он испортил, и рисуя новую — слева от двери, как я хотела.

— Это традиция, — упёрся Стефан, и его маленькие глазки загорелись упрямством. — Традиция, которая передаётся из поколения в поколение домовых. Не смей переставлять. Я в этом замке триста лет прожил. Я знаю, где что должно стоять.

— Триста лет — это не аргумент, — сказала я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Триста лет — это просто ты старый и не любишь перемены.

— Триста лет — это очень большой аргумент, — обиделся домовой. Он надул губы, и его лицо стало похоже на сморщенную сливу. — Ты вообще уважаешь старших?

— Уважаю, — вздохнула я, чувствуя, как гнев уходит, сменяясь усталостью. — Поэтому сделаем справа от двери. — я нарисовала кружок в правом углу кухни. — Но если вода не потечёт, я скажу, что это ты виноват.

— И не стыдно тебе? — домовой скрестил руки на груди и отвернулся, обидевшись на пол-оборота.

— Очень стыдно, — ответила я. — Но водопровод нужнее моего стыда.

Следующим пунктом был туалет.

— Стульчак должен быть деревянным, — сказал Стефан, когда я нарисовала круг и пририсовала к нему сиденье — овальное, с дырочкой посередине. — И с дырочкой, чтобы не промахнуться.

— Дырочка — это понятно, — кивнула я, чувствуя себя так, будто мы обсуждаем дизайн космического корабля, а не обычный унитаз. — А смыв? Как мы будем смывать?

— Что такое смыв? — домовой наклонил голову, будто впервые слышал это слово.

— Кнопка, — сказала я, показывая пальцем. — Нажимаешь — вода течёт и смывает отходы.

— А без кнопки нельзя? — спросил он. — Чтобы само смывалось, когда нужно?

— Само не будет. Нужно заклинание, которое будет срабатывать по команде.

— Тогда сделай заклинание, которое срабатывает от голоса. Например, сказал «смыть» — и всё.

— Это идея, — я задумалась, почёсывая подбородок угольным карандашом и размазывая по коже чёрные полосы. — Но если кто-то скажет «смыть» в разговоре, случайно, туалет сработает сам. И что тогда?

— И что? — Стефан пожал плечами.

— Это неудобно, — сказала я. — Представь: сидишь в гостях, разговариваешь с соседкой, говоришь «надо бы смыть краску с крыльца, а то въелась намертво», и тут унитаз смывает. Гости будут смеяться, соседка подумает, что ты больной на всю голову.

Стефан представил. Его глаза расширились, потом сузились, потом он захихикал. Хихиканье переросло в смех, смех — в хохот. Он схватился за живот, согнулся пополам и чуть не свалился с полки на пол — я успела подхватить его за кафтан.

— Тише, — сказала я, удерживая его. — Не упади. Грохоту будет на весь замок, Прасковья прибежит, подумает, что ты убился.

— А если громко чихнуть в туалете? — спросил он, вытирая выступившие на глазах слёзы. — Сработает?

— Не знаю, — я засмеялась, усаживая его обратно на полку. — Надо экспериментировать.

— Я не буду экспериментировать с туалетом, — отказался домовой, выпрямляясь и поправляя кафтан. — Это не моя зона ответственности. Моя зона — порядок. А не смыв.

— А чья? — спросила я, сдерживая улыбку.

— Не знаю, — сказал он, отворачиваясь. — Но не моя.

Мы поспорили ещё немного. Стефан предлагал сделать смыв в виде рычага («как в старых поездах, помнишь?» — я не помнила, потому что в старых поездах не ездила, но кивала из вежливости). Я настаивала на кнопке — привычнее, проще, меньше движений. Потом домовой предложил голосовое управление — я вспомнила про случайное слово, и мы оба снова засмеялись.

— Ладно, — сказала я, когда смех утих и мы вытерли слёзы. — Смыв будет магическим, срабатывать от нажатия кнопки — обычной, деревянной, которую я сделаю сама. А если кнопка сломается — будет запасное голосовое заклинание. Аварийное. На случай, если в самый неподходящий момент вода перестанет убегать и начнёт заливать полы.

— Какое заклинание? — спросил Стефан, снова заинтересовавшись.

— «Бах», — сказала я.

— Почему «бах»? — он подозрительно прищурился.

— Потому что «смыть» никто случайно не скажет, — ответила я. — А «бах» — тем более. Если только кто-то не забабахает дверью в туалете, но думаю, это будет редко.

— А если ребёнок скажет? — не унимался домовой.

— Ребёнок не должен играть в туалете, — отрезала я. — Это место для взрослых.

— А если он играет?

— Тогда пусть родители следят, — сказала я, и мы оба поняли, что прения окончены.

Я рисовала план до самого вечера.

Солнце уже садилось за окном, и в библиотеке стало темно — тени от стеллажей вытянулись, как длинные чёрные пальцы, и ползали по полу, пугая мышей. Я зажгла магический светильник — стеклянный шар на медной цепи, который висел над столом. Он светил мягко, жёлто-оранжево, как керосиновая лампа, и от него пахло озоном и нагретым стеклом.

Замок был огромным. Два этажа, подвал, чердак, башня (в которую я не ходила), три лестницы, бесконечные коридоры. На каждом этаже нужен был свой туалет, своя раковина и (в моей спальне) свой душ. Я чувствовала, как масштаб работы давит на плечи, но отступать было поздно.

Стефан помогал: показывал, где проходят стены несущие, где есть свободное место, где уже есть вода — магическая, от Кузьмы, которую можно использовать как основу. Он ползал по плану на четвереньках, тыкал пальцем в бумагу и что-то бормотал себе под нос — наверное, вспоминал, где при бабке стояли горшки и вёдра.

— Здесь нельзя, — сказал он, показывая на угол второго этажа. — Там несущая стена. Если её тронуть — крыша упадёт. Лет десять назад бабка хотела там окно прорубить, но архитектор сказал, что замуруется.

— А здесь? — я показала на соседнюю комнату, маленькую, с одним окном.

— А здесь можно. Там кладовая была. Бабка там старые мётлы хранила. И свои запасы трав на зиму. И одежду, которую никто не носил, но выбросить жалко.

— А сейчас?

— Сейчас — ничего. Пусто. Пыль и пауки. И старая швабра, которую забыли вынести.

— Подойдёт, — сказала я, рисуя ещё один кружок и подписывая его мелким почерком: «Туалет №3».

— А это что? — спросил Стефан, показывая на угол плана, где я нарисовала большой квадрат, пересечённый линиями.

— Это отстойник, — ответила я. — Туда будут уходить отходы из всех туалетов. С разных этажей.

— И где он будет?

— В подвале.

— В подвале?! — Стефан подпрыгнул на месте, как ужаленный, и его борода взметнулась вверх, как знамя. — Я там живу! Я там сплю на старом диване! А ты хочешь туда отходы сливать?

— Ты живёшь везде, — напомнила я, стараясь говорить спокойно. — И потом, отстойник будет герметичным. Закрытым. Никакого запаха. Честное слово.

— Обещаешь? — он посмотрел на меня с недоверием, щуря свои маленькие глазки.

— Обещаю, — сказала я. — Если будет вонять, — добавила я, — я переселюсь в твою спальню, а ты — в мою.

— В моей спальне нет места, — сказал Стефан.

— А ты переезжай в другую, — ответила я. — В замке много комнат. Выбери любую.

— Я не хочу выбирать! — обиделся домовой. — Я хочу, чтобы было как раньше!

— Как раньше уже не будет, — сказала я. — Извини.

Мы посмотрели друг на друга. У меня чесались руки закатить глаза, у него — сказать что-нибудь едкое про мою зелёную чёлку и неумение ценить старые традиции. Но вместо этого я не выдержала и засмеялась. Стефан засмеялся следом — сначала нехотя, потом всё громче, до слёз.

— Ладно, — сказала я, вытирая глаза уголком рукава. — Мир?

— Мир, — кивнул домовой, вздыхая и поправляя кафтан. — Но раковина будет справа от двери. Я настаиваю.

— Договорились, — сказала я. — Справа, так справа.

К вечеру я устала так, что глаза слипались, а голова отказывалась соображать. Бумага в моих руках стала шершавой, угольный карандаш — маленьким и неудобным. План был готов.

Двадцать три страницы чертежей. Семь туалетов. Три душа. Раковины в каждой комнате. Отстойник в подвале. Завтра предстояло самое сложное — воплотить его в жизнь.

Я сидела на крыльце — мраморные ступени были холодными, но с моря дул тёплый ветер, пахнущий солью и водорослями. В руке у меня была кружка травяного чая — мятного, сладкого, с ложкой мёда на дне. Над лесом только что взошла луна — молодой месяц, тонкий, как серп, похожий на улыбку джефферсона, если джефферсоны вообще улыбались.

— Ты спишь? — спросил Стефан, появляясь рядом.

— Нет, — ответила я. — Думаю.

— О чём?

— О деревне. О водопроводе. О том, как я буду его делать. Получается, у них нет нормальной воды. И туалетов нормальных нет. И канализации. И горячей воды тем более.

— Раньше как-то жили, — философски заметил домовой, присаживаясь на ступеньку рядом. — Не жаловались.

— Жаловались, — возразила я. — Просто вам не говорили. Или вы не слышали. Люди всегда жалуются, просто не всегда вслух.

Стефан помолчал, глядя на луну. В её свете его морщинистое лицо казалось ещё старше, ещё мудрее. И грустнее.

— Ты странная, Аленка, — сказал он наконец.

— Почему это?

— Потому что заботишься о чужих. О деревне. О людях, которых даже не знаешь. Бабка твоя никогда так не делала. Она была сильной ведьмой, но жила для себя.

— Может, она устала, — сказала я, отхлёбывая чай. Обжигающе горячий, он прошёл по горлу, согревая изнутри. — Триста лет одной — это много. А у меня сил пока много. Потом, может, тоже устану.

— Не устанешь, — уверенно сказал домовой. — Ты — другая.

Я не стала спрашивать, что значит «другая». Мне показалось, что Стефан и сам не знает, просто чувствует. Слишком долго он прожил в этом замке, слишком много видел хозяев — сильных, слабых, добрых, злых. Может, он просто устал ждать кого-то, кто будет делать, а не жаловаться.

— Спасибо, Стефан, — сказала я.

— Не за что, — ответил он и исчез, оставив после себя лёгкий запах старой пыли и лаванды.

Я допила чай и подошла к окну. За стеклом было темно, но не черно — луна уже поднялась, и её серебряный свет ложился на море, на крыши башен, на деревья в саду, где Лариэль копался в земле, готовя грядки к посадке новых растений. Где-то внизу, в оранжерее, горел тёплый жёлтый огонёк — Лариэль работал по ночам, говорил, что растения лучше растут, когда их никто не видит. Или когда он сам может говорить с ними без свидетелей.

Я уже хотела отойти от окна, когда стекло тихонько задрожало. Не от ветра — от магии. Я приложила ладонь к холодной поверхности и почувствовала лёгкий, едва уловимый пульс — будто само стекло дышало, как живое существо. Будто сама ночь звала меня наружу.

Я накинула плащ, вышла во двор и пошла к оранжерее, сама не зная зачем.

Стеклянные стены оранжереи светились изнутри — мягко, золотисто-розово, как утренняя заря, хотя была глубокая ночь. Я толкнула дверь и замерла на пороге.

Лариэль стоял посреди розовых кустов, подняв руки кверху, и тихо пел на эльфийском — слова были незнакомыми, тягучими, похожими на звон ручья и шелест травы. Мелодия заставляла сердце биться чаще — древняя, грустная, полная тоски по чему-то, чего я не могла назвать.

Вокруг него, над цветами, кружились маленькие светящиеся точки.

Феи.

Я видела их раньше только на картинках в детских книжках — яркие, разноцветные, похожие на бабочек. Но эти были другие. Маленькие, с ладошку, с прозрачными крыльями, похожими на лепестки утренней росы — такими тонкими, что сквозь них просвечивали звёзды. Они танцевали в воздухе, оставляя за собой светящиеся следы, и пели тонкими, серебряными голосами — не слова, а просто звуки, похожие на звон колокольчиков и шелест дождя по крыше.

— Ты пришла, — сказал Лариэль, не оборачиваясь. Голос его был тихим, почти шёпотом, будто он боялся спугнуть фей. — Смотри.

Розы раскрывались. Прямо на моих глазах. Бутоны, которые ещё вечером были плотными и зелёными, лопались с тихим хрустом — едва слышным, похожим на треск льда на весенней реке. Из трещин вырывались лепестки — алые, белые, розовые, золотистые, с прожилками, которые светились изнутри.

Они пахли так, что у меня закружилась голова — сладко, терпко, с ноткой мёда и чего-то далёкого, может, звёзд или воспоминаний из детства, которых у меня почти не было.

Феи танцевали быстрее. Их крылья мерцали, и с них осыпалась серебряная пыльца — мелкая, сухая, она падала на розы, и те начинали светиться изнутри — мягко, тепло, будто в каждом цветке горела маленькая свеча, зажжённая добрым волшебником.

— Красиво, — прошептала я, боясь пошевелиться.

— Это только начало, — ответил Лариэль, улыбаясь. — В полнолуние они всегда танцуют. Феи любят луну. И когда луна полная — танцуют все, даже те, кто спит в ульях или в старых пнях.

Я стояла, заворожённая, и не могла отвести глаз. Одна из фей — самая маленькая, с крыльями цвета утреннего неба, прозрачными, как стёклышко, — подлетела ко мне, села на плечо и что-то прощебетала. Голос её был тонким, как комариный писк, но в нём чувствовалась нежность.

— Она говорит, что ты добрая, — перевёл Лариэль, не оборачиваясь. — И что у тебя красивая чёлка. Зелёный — её любимый цвет.

— Передай спасибо, — сказала я, чувствуя, как тепло разливается по груди.

Фея чихнула — маленький, едва слышный звук, похожий на звон разбитой бусинки — и с её крыльев посыпалась серебряная пыльца. Я подставила ладонь, и серебряные искры упали на кожу, засветились и исчезли, оставив после себя лёгкое, приятное тепло. Словно кто-то погладил меня по руке.

— Она тебе пыльцу подарила, — сказал Лариэль. — Это редкий дар. Феи не каждому дарят пыльцу. Только тем, кто чист сердцем и не боится мечтать.

— А что с ней делать? — спросила я, разглядывая ладонь, на которой ещё мерцали крошечные искорки.

— Что хочешь, — ответил эльф. — Она исполняет желания. Но только маленькие. Например: чтобы завтра был хороший день — пожалуйста. Чтобы вода в кране не переставала течь — запросто.

Я засмеялась. Феи засмеялись следом — их смех был похож на звон ручья и шелест листьев, музыкальный и чистый. Они покружились ещё немного, а потом, когда луна скрылась за облаком, разом исчезли — просто погасли, будто их и не было, оставив после себя только лёгкий запах мёда и летнего луга.

Розы остались. Цветущие, пахнущие, светящиеся изнутри.

— Иди спать, — сказал Лариэль. — Завтра будет хороший день. Феи обещали.

— Откуда ты знаешь, что они обещали? — спросила я.

— Они сказали, — он пожал плечами, и его длинные волосы качнулись. — Я слышу их. Они говорят тише, чем люди, но если прислушаться — слышно.

Я кивнула, не спрашивая больше. В этом мире было много такого, что я не понимала, но научилась принимать.

Я поднялась в спальню и легла на кровать.

Матрас привычно скрипнул, принимая меня в свои объятия. Одеяло пахло мылом и солнцем — Прасковья постирала его сегодня утром, и теперь оно было мягким, пушистым, почти живым. Шагов в башне не было. Тишина. Только море шумело за окном, убаюкивая, и где-то далеко кричала сова.

На ладони всё ещё мерцала крошечная серебряная искра — подарок феи. Я сжала пальцы, пряча её, как маленький секрет. Она была тёплой и пульсировала в такт сердцу. Мне показалось, что она что-то шепчет, но слов я не разобрала.

Я уже закрывала глаза, когда зеркало на туалетном столике — старое, в резной дубовой раме, с потускневшей амальгамой — ожило.

Сначала я подумала, что это игра света — луна отразилась в стекле, ветер качнул штору, и тень упала на зеркало. Но потом зеркало засветилось мягким голубоватым светом, как экран старого телевизора, и из глубины, из мутной дали, послышался знакомый голос:

— Аленка! Ты спишь, что ли?

Я села на кровати, натягивая одеяло до подбородка. Сердце ухнуло в пятки, потом вернулось на место.

— Бабуля? Ты чего в такое время?

— А какое время? — голос у неё был бодрый, звонкий, как колокольчик на базаре в субботу утром. — У меня полдень. Солнце, птички поют, коты орут под окнами, шабаш в самом разгаре. Отпуск, понимаешь? Хорошо-то как!

Я посмотрела в окно. За стеклом было темно, хоть глаз выколи. Луна спряталась за облака, и только звёзды светили — редкие, холодные, далёкие.

— У меня ночь, — сказала я, чувствуя, как веки слипаются. — Полпервого.

— А, — бабуля ничуть не смутилась. — Ну извини, старую. Забыла, что у вас там время по-другому. Не сердись. Я просто соскучилась.

— Не сержусь, — вздохнула я, понимая, что спать сегодня буду поздно. — Что случилось?

— Ничего не случилось, — голос её потеплел, стал мягче, почти как тогда, когда мы впервые встретились на кухне. — Соскучилась. Решила проведать. Как ты там? Не взорвала замок? Прасковья не обижает?

— Пока нет, — сказала я, чувствуя, как на губах появляется улыбка. — Но я только начала. Прасковья — отличная. Блины печёт, какие тебе и не снились.

— Умеет, — согласилась бабуля. — Она у нас мастерица. Я её тридцать лет назад нашла, когда она в городе на вокзале ночевала. Приютила, обогрела, работать научила. А она мне потом в ответ — верностью и пирогами.

— Она не знает, что ты ведьма? — спросила я.

— Знает, — бабуля усмехнулась. — Трудно не знать, когда в замке по ночам котлы светятся, а в подвале скелет ходит. Но она привыкла. И язык за зубами держит.

— А Стефан?

— Что Стефан?

— Она с ним командует. Как будто всегда его знала. А ты говорила, он никому не показывается.

Бабуля помолчала. Так долго, что я уже подумала — связь оборвалась. Потом она сказала тихо, будто для себя:

— Прасковья — особенная. Она видит то, что другие не видят. Стефан сам ей показался. Говорит, почувствовал в ней доброту.

— А ты?

— А что я? — голос бабули снова стал весёлым. — Я рада. Домовому нужен кто-то, кроме меня, чтобы ворчать. А то он на мне всё зло срывал.

Я засмеялась. Бабуля засмеялась следом. — А я тут на шабаше… — начала она, и я поняла, что сейчас будет история. — Матрёна, помнишь, я про неё рассказывала? Так вот, она вчера такое приворотное зелье сварила, что у неё кот заговорил. Человеческим голосом. Требовал сметану и уважение. И чтобы миску мыли после каждого кормления. — Кот? — я не поверила своим ушам. — Кот, — подтвердила бабуля. — Трёхцветный, толстый, с характером. Требовательный, как мой покойный муж. Теперь ходит за ней по пятам и говорит: «Женщина, ты мою миску видела? Женщина, почему лоток грязный? Я требую чистоты и порядка!» Матрёна в панике, глаза на лоб лезут, а мы все ржём — прям со скамеек падаем. Я засмеялась так, что чуть не упала с кровати. Представила толстого кота в переднике, который стоит с лапой на боку и требует сметану, и мне стало тепло. — А у нас тут водопровод заработал, — сказала я, вытирая слёзы. — В замке. И кран я сделала. С вентилем, который крутится. И заглушку придумала. Магическую. — О, — бабуля одобрительно хмыкнула, и я услышала, как она хлопает в ладоши. — А я говорила — справишься. Думала, ты неделю будешь мучиться, а ты за два дня. Молодец, внучка. — Деревня пока без воды, — добавила я. — Но завтра начну план осуществлять. Мужики уже траншеи копают. — Умница, — сказала бабуля. — Только не надорвись. У тебя ещё вся жизнь впереди. Ты уже говорила, — вздохнула я. — И повторю, — ответила она. — Потому что ты моя внучка. Хоть и зелёнобравая. — Бровь уже почти нормальная, — сказала я. — Через пару дней совсем пройдёт. — А жаль, — сказала бабуля. — Тебе идёт. Придаёт шарм. — Какой шарм? — Ведьмовской, — усмехнулась она. — А теперь рассказывай, — скомандовала бабуля. — Что ещё? Эльф не сбежал? Что значит «не сбежал»?! — Я прикусила язык, но было поздно. — Откуда ты про него знаешь? — спросила я. — Я тебе не говорила. И Стефан — молчун, он бы не проболтался. И Прасковья с тобой не общается. — Домовые всё знают, — таинственно ответила бабуля. — И потом, у меня в лесу знакомые есть. Леший, например. Он мне вчера вечером нашептал. Сказал, что ты к нему в гости собираешься. — Я собираюсь, — призналась я. — За трубами деревянными. Для канализации. — А водяной? — спросила бабуля. — С Кузьмой подружилась? — Подружилась, — кивнула я, хотя «подружилась» — громкое слово. Скорее, мы нашли общий язык. Он зелье для хвоста получил, я — воду. — Кузьма, — протянула бабуля, и в её голосе появилась какая-то новая, лукавая нотка. — Знаю я этого Кузьму. Он ещё в молодости за мной ухаживал. Приносил кувшинки, пел серенады под окном. Хрипел, правда, как лягушка, но старался. И венки из водорослей дарил. — И что ты? — спросила я, чувствуя, как внутри закипает любопытство. — А я его отшила, — усмехнулась бабуля. — Сказала, что не готова к межвидовым отношениям. Он обиделся, три года в озере не показывался. А потом вернулся, как ни в чём не бывало. И каждый год на Ивана Купала приносит мне кувшинки. И кладёт на пороге. Молча. — Водяные обидчивые, — заметила я. — Все мужики обидчивые, — поправила бабуля. — Особенно если им отказать. Особенно если они уже настроились на свадьбу и детей. — Ладно, внучка, — сказала бабуля. — Мне пора. Шабаш не ждёт, ведьмы ругаются, если я опаздываю. А я у них главная. — А можно мне с тобой в следующий раз? — спросила я вдруг, чувствуя, как внутри загорается маленькая надежда. Бабуля помолчала. За зеркалом что-то зашуршало — наверное, она подошла ближе. — Рано тебе ещё, — сказала она. — На шабаш приглашают только тех, кто год отучился. А ты у меня две недели всего. Но через три года — обязательно. Обещаю. — Обещаешь? — Обещаю, — сказала бабуля, и в её голосе было столько тепла, что у меня защипало в глазах. — А теперь спи. Спокойной ночи, бабуля. — Спокойной ночи, внучка. Зеркало погасло. Голубоватый свет исчез, и комната снова погрузилась в темноту, только лунный свет струился из-за штор. Я лежала, смотрела в потолок и улыбалась. Бабуля скучала. Звонила среди ночи (у неё — дня) — чтобы услышать мой голос. И это было… хорошо. Это было по-настоящему, по-семейному, по-домашнему. Я уснула с улыбкой. И не слышала шагов в башне — они стихли, будто привидение тоже решило отдохнуть.

Глава 10

Проснулась я от того, что кто-то сверлил мне затылок взглядом. Открыла глаза — надо мной стояла Прасковья с чайником в одной руке и связкой баранок в другой.

— Барыня, — сказала она торжественно. — Я всё решила.

— Что решили? — спросила я, ещё не до конца проснувшись.

— Водопровод. В деревне. Нужно делать. Срочно. Сегодня. Я уже мужиков собрала, они ждут у ворот.

Я села на кровати, чувствуя, как матрас жалобно скрипит подо мной. Зелёная чёлка в зеркале напротив выглядела как-то особенно ярко. Видимо, к такому повороту событий она была готова лучше, чем я.

— Прасковья, — сказала я медленно. — Я только вчера закончила план замка. Я ещё не успела даже туалет доделать.

— А вы доделаете, — отмахнулась кухарка. — А параллельно и в деревне сделаете. Вы же ведьма, вам всё нипочём.

— Мне не всё нипочём, — возразила я. — Мне, например, очень почём. Особенно когда меня будят в шесть утра баранками.

— Баранки свежие, — обиделась Прасковья. — Я сама пекла. В четыре утра встала.

— Я не про баранки, — вздохнула я. — Ладно, давайте сюда ваш чай. И план деревни. Будем думать.

Чай был мятным, горячим, с мёдом. Я сделала глоток, чувствуя, как тепло разливается по телу, прогоняя остатки сна. Баранка хрустела на зубах — рассыпчатая, маслянистая, с маком. Я съела одну, потом вторую.

— Вкусно, — сказала я.

— То-то же, — улыбнулась Прасковья.

План деревни я рисовала в кабинете бабули. Это была огромная комната — с дубовым столом на львиных лапах, с креслами, обтянутыми потёртым бархатом, в которых можно было утонуть с головой. Карты на стенах были старыми, выцветшими, с надписями вроде «Здесь водятся драконы» и «Осторожно, кикимора — очень обидчивая».

В кабинете пахло пылью, старыми чернилами и чем-то сладковатым, может, тем самым вареньем, которое бабуля прятала в верхнем ящике стола.

— Карта деревни устарела лет на сто, — сказал Стефан, сидя на столе и болтая ногами. — Многие дома с тех пор сгорели, построились заново или переехали.

— Дома переезжают? — удивилась я, беря чистый лист бумаги и угольный карандаш.

— Если очень захотеть, то да, — домовой пожал плечами. — Но обычно нет. Люди ленивые. Им проще новый дом построить, чем старый тащить.

Я достала свежий лист бумаги. Плотной, шершавой, с рваными краями и начала рисовать.

— Вот замок, — сказала я, рисуя квадрат в левом верхнем углу. — Вот дорога от замка к деревне — прямая, через поле. Вот сама деревня. Сколько там домов?

— Сто пятьдесят семь, — ответила Прасковья, которая заглянула в кабинет «на минутку» и застряла с нами на полчаса. — Но жилых всего семьдесят три. Остальные пустуют. Кто уехал, кто умер, кто просто бросил.

— В пустые дома водопровод тянуть не будем, — решила я, рисуя кружочки внутри квадратиков. — Только в жилые. И в общественные места.

— А какие у нас общественные места? — спросил Стефан, свешиваясь со стола.

— Колодец, баня, школа, — начала перечислять Прасковья, загибая пальцы. — Ещё лавка, кузница, трактир «Усталый путник». И церковь.

— В трактир обязательно, — кивнула я, рисуя большой круг в центре деревни. — Там без воды никак. Посуду мыть, полы протирать, гостям чай подавать.

— И в баню, — добавила Прасковья мечтательно. — Мы баню по субботам топим. Но воду из колодца таскаем. Если бы вода сама приходила — это было бы счастье.

— Будет вам счастье, — пообещала я. — Будет.

Мы рисовали план три часа.

Стефан показывал, где проходят старые трубы — оказывается, при предпоследнем Орлове в деревне уже пытались сделать водопровод. Нарыли траншей, проложили деревянные трубы, даже кран поставили на площади. Но что-то пошло не так — то ли водяной не дал добро, то ли магия сломалась, то ли люди переругались из-за очерёдности подключения. В итоге все перессорились, трубы закопали обратно, и про водопровод забыли на полвека.

Прасковья рассказывала, у кого из соседей большие семьи и кому вода нужнее, а я рисовала линии, кружочки и квадратики. Угольный карандаш пачкал пальцы, оставляя на бумаге жирные бархатистые следы. Комната наполнилась запахом графита и чего-то старого, почти забытого.

— Вот здесь будет главная магическая магистраль, — сказала я наконец, рисуя жирную линию от замка к центру деревни. — От неё будут отходить ветки к каждому дому.

— А как вода будет течь? — спросил Стефан, заглядывая мне через плечо. — Сила магии или самотеком?

— Самотеком нельзя, — ответила я. — Деревня выше замка, вода не потечёт вверх. Придётся использовать магию.

— А ты справишься? — с сомнением спросила Прасковья.

— Я справлюсь, — сказала я с уверенностью, которой на самом деле не чувствовала. — У меня есть водяной. И домовой. И эльф.

Мы закончили план к обеду. Я смотрела на него и чувствовала гордость — усталую, тёплую, как печка в зимний вечер. Сто пятьдесят семь домов, семьдесят три активных точки подключения, три общественных здания, одна баня, один трактир и церковь.

— А эльф-то откуда взялся? — спросила Прасковья, сворачивая вязание и пряча спицы в карман передника.

— Долгая история, — отмахнулась я. — Он теперь в оранжерее живёт и растения лечит.

— Странная у вас жизнь, барыня, — покачала головой Прасковья.

— Знаю, — вздохнула я. — Привыкайте.

В дверь постучали — три раза, коротко, вежливо.

— Войдите, — сказала я, не поднимая головы.

В кабинет вошёл Лариэль.

За прошедшие дни эльф преобразился до неузнаваемости. Синяки сошли, оставив только лёгкую желтизну на скулах. Волосы блестели — он нашёл в оранжерее какое-то масло для блеска, выжатое из семян ночной фиалки. В глазах появился тот самый эльфийский огонёк, о котором пишут в книгах: золотистый, живой, с искрами, которые плясали в глубине зрачков.

Он был одет в новую рубаху — серую, льняную, с длинными рукавами, которые он закатал до локтей. Штаны были его собственными — зелёными, поношенными, но чистыми. На ногах — аккуратно зашнурованные кожаные ботинки.

— Аленка, — сказал он, чуть склонив голову. — У меня к тебе предложение.

— Какое? — спросила я, откладывая угольный карандаш.

— Я видел, что ты планируешь водопровод. И я подумал: а что, если сделать фонтан в парке?

— Фонтан? — я удивилась. — Зачем?

— Во-первых, это красиво, — начал перечислять Лариэль, загибая пальцы. — Во-вторых, это полезно для растений: влажность повышается, воздух свежее. В-третьих, это повышает статус замка. Гости будут приезжать и восхищаться. В-четвёртых...

— Ладно, — перебила я. — Я поняла. Ты хочешь фонтан.

— Очень, — эльф посмотрел на меня такими глазами, что отказать было невозможно.

— А ты умеешь делать фонтаны?

— Умею, — кивнул он. — Я в эльфийской деревне помогал строить. Там был фонтан в виде летящего оленя. Вода текла из его копыт, образовывала радугу в полдень. Очень красиво.

— Оленя не надо, — сказала я. — Сделай что-нибудь попроще. Например, чашу. Или камень, из которого бьёт вода.

— А можно дракона? — спросил Лариэль, и его глаза загорелись ещё ярче.

— Зачем тебе дракон?

— Потому что красиво, — эльф мечтательно закатил глаза. — Вода течёт по телу дракона, струится с крыльев, собирается в хвосте, а потом падает в чашу. С плеском.

— Ты уверен, что сможешь это сделать?

— Абсолютно, — Лариэль улыбнулся. — Мне нужен только камень. И магия. И немного воды.

— Вода будет, — пообещала я. — Кузьма дал добро. А камень где взять?

— В лесу, — ответил эльф. — Там есть глыбы гранита. Я найду подходящую.

— Действуй, — разрешила я. — А я пока займусь водопроводом.

Лариэль вышел из кабинета, сияя как начищенный медный таз. Я смотрела ему вслед и думала о том, что жизнь в замке становится всё более странной. Эльф строит фонтан в виде дракона. Домовой спорит о расположении раковины. Кухарка командует всеми направо и налево.

— С ума сойти, — прошептала я.

— Не сойдёшь, — ответил Стефан, сидя на столе и жуя сушёную ягоду. — У тебя чёлка зелёная, ты и так уже ненормальная.

— Спасибо, Стефан.

— Пожалуйста.

После обеда я пошла к озеру договариваться с Кузьмой о водопроводе для деревни.

Озеро в этот день было удивительно спокойным — ни ряби, ни ветерка. Вода стояла зеркальной гладью, отражая облака и верхушки сосен на том берегу. Кувшинки распустились во всей красе — белые, розовые, жёлтые, они покачивались на лёгких волнах.

Кузьма плавал в чистой воде и выглядел счастливым. Чешуя на хвосте блестела на солнце — новая, молодая, переливчатая, с золотистыми и серебряными прожилками. Борода была расчёсана — он расчесал её водорослями, что было оригинально, но, судя по виду, работало. На голове у него красовался венок из кувшинок — белых, с жёлтой сердцевиной.

— Ты как на праздник собрался? — спросила я.

— А у меня праздник, — ответил Кузьма. — Озеро чистое — сам проверял, нырял до дна. Хвост новый — не болит, не скрипит. Русалки поют тихо. Рыба уважает. Чего не праздник?

— Рада за тебя, — сказала я. — У меня к тебе дело.

— Какое? — Кузьма насторожился.

— Водопровод для деревни. Нужно больше воды. Сильнее магический поток. Ты сможешь?

Кузьма задумался. Почесал затылок — длинными тонкими пальцами, на которых блестели капли воды. Потом почесал подбородок. Потом посмотрел на озеро, потом на меня.

— Смогу, — сказал он наконец. — Но не просто так. Мне нужна будет помощь.

— Какая?

— Русалки в последнее время распустились совсем, — Кузьма вздохнул. — Поют по ночам, спать не дают. И не только мне — рыбам тоже несладко. Может, ты с ними поговоришь?

— Я не русалка, — возразила я. — Они меня слушать не будут.

— А ты им песню спой, — посоветовал Кузьма. — Им в прошлый раз понравилось. Твоя старая песня — это хит. Они её теперь на каждом собрании поют.

— У меня репертуар не резиновый, — вздохнула я. — Ладно, попробую.

Я подошла к озеру, села на плоский камень у самой воды и запела «Катюшу».

Русалки высунули головы из воды. Сначала одна — рыжая, с венком из кувшинок, потом вторая — русая, с зелёными глазами, потом третья — черноволосая, с серьгой в ухе из перламутровой ракушки.

— О, — сказала рыжая. — Это что за песня?

— Народная, — ответила я. — Про любовь и берёзки.

— Красиво, — русая вздохнула. — А давай ещё?

Я спела «Ой, мороз, мороз». Потом «Валенки». Русалкам нравилось. Они вылезли на берег — скользкие, блестящие, с хвостами, которые оставляли влажные следы на траве — сели рядом и начали подпевать.

— А теперь вы, — сказала я.

Русалки запели. У них было красиво — голоса переливались, как вода в озере, и я почти пожалела, что не живу под водой.

— Договорились? — спросила я, когда они закончили.

— О чём? — спросила рыжая.

— О водопроводе. Вы не будете мешать Кузьме, а я буду иногда приходить и петь.

— Идёт, — кивнули русалки и нырнули обратно.

Кузьма выглянул из воды.

— Сработало, — сказал он удивлённо. — Не ожидал.

— Я ведьма, — пожала я плечами. — Я умею договариваться.

— Или петь, — усмехнулся водяной. — Ладно, даю добро. Завтра начну усиливать поток.

Вернувшись в замок, я застала Прасковью во дворе.

Она стояла с мужиками — человек двадцать, с лопатами, кирками и тачками — и командовала:

— Траншею копаем отсюда и до деревни! Глубиной в локоть! Шириной в лопату! Чтобы ровно было, не криво!

— Что происходит? — спросила я, подходя ближе.

— А вы хотели водопровод в деревне, — ответила Прасковья. — Вот я и собрала народ. Копать будем. Мужики согласные, все воды хотят.

— Но у нас нет труб, — напомнила я.

— А трубы зачем? — удивилась Прасковья. — Вода же по воздуху течёт, зачем ей трубы?

— Воде — не нужны, — терпеливо сказала я. — Но канализации нужны. Трубы, по которым отходы будут уходить из домов в отстойник. Без них вы будете выливать горшки в огороды.

— А, — Прасковья задумалась. — А откуда трубы взять?

— Из леса, — ответила я. — Деревянные. Долговечные. Просмолённые. Сделаем сами.

— Из леса? — мужики переглянулись. — А леший разрешит?

— А я с ним договорюсь, — сказала я. — Я ведьма. Я со всеми договорюсь.

Мужики посмотрели на меня с сомнением. Потом пожали плечами и начали копать. Лопаты вонзились в землю, и по двору разнёсся запах свежевскопанной почвы — влажной, тёмной, с червями и жучками.

Я пошла в лес — искать лешего.

Лес встретил меня тишиной. Не той пустой, безжизненной тишиной, которая давит на уши, — а той, живой, когда всё замирает в ожидании. Деревья застыли, ветер не шевелил листву, даже птицы притихли. Будто лес знал, что я иду, и готовился.

Тропинка вилась между стволами, терялась в папоротниках, снова появлялась. Я шла медленно, стараясь не наступать на муравейники и не ломать веток. Стефан сидел у меня в кармане, выглядывал наружу и тихо командовал: «левее», «правее», «не наступай в лужу». От него пахло пылью и старым деревом — запах, который я уже начала узнавать.

— Он близко, — сказал Стефан. — Я чувствую.

— Что именно? — спросила я шёпотом.

— Мох, — ответил домовой. — Старый мох. И грибы. И немного — дождя.

Я принюхалась. Стефан был прав — в воздухе витал запах сырости, прелой листвы и чего-то сладковатого, похожего на мёд. И ещё — чуть заметный аромат дыма. Будто кто-то недавно затушил костёр.

Поляна открылась неожиданно. Я раздвинула кусты орешника и замерла.

Посреди поляны, на старом, замшелом пне, сидел леший.

Я ожидала увидеть что-то страшное. Монстра из детских страшилок — с когтями, клыками и горящими глазами. Но леший оказался… обычным стариком. Ну, почти обычным.

Он был невысоким, коренастым, с длинной седой бородой, которая спускалась почти до пояса. Волосы — спутанные, с вплетёнными в них сухими травинками и мелкими листьями — падали на плечи. Одет он был в рваную рубаху из грубого домотканого полотна, подпоясанную лыковой верёвкой, и такие же рваные порты, заправленные в берестяные лапти. На лаптях виднелись следы глины и присохшие листья — будто он только что прошёл через болото.

Лицо у него было морщинистым, как старая кора, с глубокими заломами вокруг глаз и губ. Нос — картошкой, с красноватыми прожилками. Глаза — зелёные, с вертикальными зрачками, как у кошки, и они светились в полумраке слабым, болотным светом.

Он сидел на пне, скрестив ноги по-турецки, и грыз яблоко. Грыз он его странно — не откусывал, а отдирал мякоть мелкими кусочками. Яблоко было кислым — я поняла это по тому, как он морщился. Но продолжал есть.

— Чего уставилась? — спросил он, не поднимая глаз. Голос у него был низким, скрипучим, как старое дерево на ветру.

— Видела, — ответила я. — На картинках.

— На картинках я красивее, — сказал он и отбросил огрызок в кусты. Огрызок не упал — его что-то подхватило на лету, и я услышала довольный писк. Мышь, наверное.

Леший поднял голову, и я увидела его глаза вблизи. Зелёные, с золотистыми искрами — как у меня. Только старше. Гораздо старше.

— А ты — новая ведьма, — сказал он, разглядывая меня. — Рыжая. Как и все Орловы. И чёлка зелёная. Это модно?

— Несчастный случай, — ответила я.

— Бывает, — он кивнул, и борода его качнулась. — Я тоже однажды чихнул не туда. Месяц ходил синий. Лес надо мной смеялся. Деревья, понимаешь, умеют смеяться.

— Умеют? — удивилась я.

— Если захотят, — сказал леший. — Но редко. Им некогда. Они растут.

— Ты по делу пришла или так, познакомиться? — спросил он.

— По делу, — сказала я. — Мне нужны деревья. Для труб. Я провожу водопровод в деревне, и для канализации нужны деревянные трубы.

Леший нахмурился. Его зелёные глаза сузились, зрачки стали вертикальными щёлочками.

— Деревья, говоришь, — протянул он. — Рубить?

— Да, — сказала я. — Но только то, что можно. Старые, больные. Или те, что сами упали. Я не хочу губить лес.

— А, — он кивнуд. — Это меняет дело. Если с умом — можно. Просто так я тебя не пущу.

— А что нужно? — спросила я.

— Зелье, — сказал леший. — Зелье роста для молодых деревьев. Вон там, на опушке, дубки зачахли. Совсем не растут. Грибок у них, что ли. Или земля плохая. А ты сделаешь — я покажу, где можно рубить.

— Зачем вам зелье? — спросила я. — Вы же леший. Разве вы не можете сами заставить деревья расти?

— Могу, — он скрестил руки на груди. — Но я устал. Пятьсот лет в лесу — это тебе не шутка. Спина болит, руки не те. А магия лешего — она тоже не вечная. Иногда проще попросить ведьму, чем самому мучиться.

Я посмотрела на него. Он смотрел на меня. В его глазах, зелёных и глубоких, как лесное озеро, я увидела не только силу, но и усталость.

— Сделаю, — сказала я. — Зелье роста для деревьев. Но сначала вы покажете делянку.

— Нет, — он покачал головой. — Сначала — зелье. Не доверяю я вам, ведьмам. Обещаете много, а делаете мало. Сваришь — покажу.

— А если я сварю, а вы обманете?

— Лешие не обманывают, — он обиженно поджал губы. — Мы слово держим. Не как вы, люди. Делянку покажу. И даже помогу брёвна выбрать — какие лучше для труб, какие для стен.

— Ладно, — вздохнула я. — Договорились.

Леший усмехнулся, достал из-за пазухи ещё одно яблоко и надкусил

— А ещё грибы у меня в лесу перестали расти, — пожаловался он. — Может, зелье какое знаешь?

— Знаю, — кивнула я. — Сварю.

— И яблоки мелкие стали.

— И для яблок сварю.

— И шишки с сосен падают, не дозрев.

— И для шишек сварю, — пообещала я. — Только дай время.

— Даю неделю, — сказал леший. — За неделю сделаешь — лес твой. Не сделаешь — ничего не получишь.

— Сделаю, — сказала я. — Я Орлова.

Леший хмыкнул.

— И принеси мне чего-нибудь сладкого, — добавил он. — Мёду, например. Или варенья. Надоели кислые яблоки.

— А какой у вас характер? — спросила я.

— Нормальный, — сказал он. — Для лешего.

И вдруг исчез. Просто растворился в воздухе, оставив после себя запах мокрой коры и прелых листьев.

— Он ушёл, — сказал Стефан, выглядывая из кармана.

— Я заметила, — ответила я.

— Он тебя запомнил, — добавил домовой.

— А что теперь?

— А теперь — вари зелье, — сказал Стефан. — И не забудь про мёд.

Я вздохнула, развернулась и пошла обратно к замку.

Я вернулась в замок, села в лаборатории и начала варить зелье для грибов.

Процесс был долгим и нудным. Нужно было смешать корень папоротника, пыльцу светлячков, каплю дождя, собранную в полнолуние (у меня была, Стефан нашёл в кладовой), и щепотку старой коры с дуба, в котором живёт леший.

— Кора с дуба лешего — это обязательно, — прочитала я в книге.

— А ты знаешь, в каком дубе живёт леший? — спросил Стефан.

— Нет, — ответила я. — Но, думаю, он сам покажет.

Я вздохнула, накинула плащ и пошла обратно в лес.

Лес встретил меня настороженной тишиной. Солнце уже клонилось к закату, и его последние лучи пробивались сквозь кроны рваными золотыми клинками. Тени вытягивались, ползли между стволами, как живые.

Я обошла три поляны. На первой — спал барсук. На второй — берёзы шептались: «Не здесь, не здесь». На третьей — кружились светлячки над кустом черёмухи.

Лешего нигде не было.

— Леший, — сказала я в пустоту. — Я знаю, что ты здесь. Выходи. Я не враг. Мне нужна кора с твоего дуба. Для зелья.

— А ты докажи, — раздался голос прямо над ухом.

Я подпрыгнула и обернулась. Леший стоял в двух шагах.

— Бери, — сказал он, указывая на старый дуб в центре поляны. — Только аккуратно. Дуб обижается.

Я подошла к дереву, выбрала старый, отходящий кусок коры и осторожно отломила его. Дуб вздохнул — низко, протяжно. Я поблагодарила его шёпотом.

— Спасибо, — сказала я лешему.

— Не за что. Но если обманешь — пожалеешь.

Он исчез.

Я вернулась в лабораторию. Борис сидел в своём углу, сложив костяные руки на коленях. Увидев меня, он чуть наклонил голову — будто здоровался.

Котёл стоял на плите — медный, потускневший, с ручками в виде львиных голов. Я погладила его по боку, и он тихонько заурчал.

— Сегодня будем варить серьёзное зелье, — сказала я котлу.

Котёл булькнул в ответ — «понял, принял».

Попытка первая.

Я добавила в котёл корень папоротника, пыльцу светлячков, каплю дождя и щепотку коры с дуба лешего.

Котёл засветился зелёным, зашипел, заклокотал. А потом я поняла, что перепутала порядок: пыльца должна была идти после дождя, а не до.

— Поздно, — сказал Стефан.

— Не поздно, — сказала я, пытаясь ложкой выловить светящиеся крупинки обратно.

Котёл чихнул. Потом кашлянул. Потом из него вырвался фонтан зелёного дыма, и лаборатория наполнилась запахом жжёной серы и палёной шерсти. Я отскочила в угол, задела Бориса, и скелет с грохотом повалился на пол, разбросав кости во все стороны.

— Борис! — крикнула я.

Скелет не ответил. Его череп откатился под стол, челюсть клацала, будто он ругался.

Я выскребла котёл, собрала Бориса — череп на место, рёбра в правильном порядке, руки не перепутать — и приступила ко второй попытке.

Попытка вторая.

— Теперь по порядку, — сказала я, разложив ингредиенты.

Я добавила корень папоротника. Котёл заурчал довольно. Пыльцу светлячков — засветился золотым. Каплю дождя — зашипел. Кору с дуба лешего — затих.

А потом зелье стало фиолетовым. Сначала светлым, потом ярче, потом таким насыщенным, будто в котёл вылили целое поле лаванды.

Котёл вздохнул, открыл рот и запел. Что-то оперное. На итальянском.

— Чего это он? — спросил Стефан, выглядывая из-за трубы.

— Поёт, — сказала я, зажимая уши.

— Попроси его замолчать.

— Как?

— Не знаю. Погладь.

Я погладила котёл по боку. Он запел тише, но не замолк. Тогда я постучала по крышке. Котёл обиженно булькнул и запел ещё громче.

Я сняла котёл с огня, вылила фиолетовое поющее зелье в раковину — оно обиженно всхлипнуло на прощание — и приступила к третьей попытке.

Попытка третья.

— Если сейчас не получится, — сказала я, — я пойду спать.

— Не получится — помогу, — сказал Стефан. — Морально.

На этот раз я действовала медленно. Проверила порядок ингредиентов три раза. Поставила котёл на слабый огонь. Добавила корень папоротника — дождалась, пока он растворится. Пыльцу светлячков — дождалась, пока котёл засветится. Каплю дождя — дождалась, пока зелье успокоится.

Кору с дуба лешего добавила последней.

Котёл замер. Потом засветился ровным золотистым светом — без вспышек, без дыма. Запахло лесом, мхом и чем-то сладким.

Борис поднялся с места, подошёл к котлу и заглянул внутрь. Костяной палец медленно опустился в зелье, поднялся — и на фаланге осталась капля, переливающаяся всеми цветами.

— Получилось, — выдохнула я.

— Получилось, — подтвердил Стефан. — Даже я удивлён.

Я разлила зелье по бутылочкам. Борис помогал: держал воронку, подносил пробки, один раз даже протёр пролитое тряпкой.

— Осталось ещё три, — сказал Стефан, свешиваясь с полки.

— Три чего?

— Зелья. Для яблок, для шишек и для роста деревьев.

Я посмотрела на котёл.

— Он устал, — сказала я.

— А ты? — спросил Стефан.

— Я — ведьма, — вздохнула я. — Ведьмы не устают.

Следующие три зелья я варила уже почти на автомате.

Для яблок — мёд, корица и капля солнечного света. Зелье получилось золотистым, пахло детством и школьными чернилами.

Для шишек — сосновая смола, щепотка мха и три капли дождя. Котёл чихнул, выпустил облачко ароматного дыма.

Для роста деревьев — корень дуба, лист омелы, сок берёзы и моя зелёная чёлка. Я отрезала маленький локон, бросила в котёл — и зелье засветилось Кору с дуба лешего добавила последней.

Котёл замер. Потом засветился ровным золотистым светом. Запахло лесом, мхом и чем-то сладким, будто где-то неподалёку цвели липы.

Борис поднялся, подошёл к котлу и заглянул внутрь. Костяной палец медленно опустился в зелье, поднялся — и на фаланге осталась капля, переливающаяся всеми цветами радуги.

Скелет повернулся ко мне и кивнул.

— Получилось, — выдохнула я.

— Получилось, — подтвердил Стефан.

Я разлила зелье по бутылочкам. Борис помогал — держал воронку, подносил пробки.

— Осталось ещё три, — сказал Стефан, свешиваясь с полки.

— Три чего?

— Зелья. Для яблок, для шишек и для роста деревьев.

Я посмотрела на котёл. Котёл посмотрел на меня.

— Он устал, — сказала я.

— А ты? — спросил Стефан.

— Я — ведьма, — вздохнула я. — Ведьмы не устают.

Следующие три зелья я варила уже почти на автомате.

Для яблок — мёд, корица и капля солнечного света из маленького флакона с надписью «солнце, консервированное». Зелье получилось золотистым, пахло детством.

Для шишек — сосновая смола, щепотка мха и три капли дождя. Котёл чихнул, и зелье загустело до состояния патоки.

Для роста деревьев — корень дуба, лист омелы, сок берёзы и… моя зелёная чёлка. Стефан сказал, что в ней осталось много магии. Я отрезала маленький локон, бросила в котёл — и зелье засветилось изумрудным светом.

— Готово, — сказала я, падая на табурет. — Все четыре.

— Молодец, — сказал Стефан. — А теперь спать.

--- Надо план деревни проверить еще раз. --- я зевнула, прикрыв рот ладошкой.

Было уже далеко за полночь. Стефан сидел рядом, на краю стола, свесив ноги в маленьких лаптях. В комнате горел магический светильник — его голубоватый свет мягко ложился на бумагу, на наши руки, на стены. Тени от стеллажей лежали на полу длинными, неподвижными полосами.

За окном давно стемнело. Луна ещё не взошла, и только звёзды — холодные, далёкие — мерцали в чёрном небе. Где-то в лесу ухнула сова, и её голос пролетел над замком, над деревней, над спящим морем и растворился в тишине.

Спина гудела, глаза слипались — каждое моргание давалось с трудом, будто веки налили свинцом. Угольный карандаш оставлял на пальцах чёрные, жирные пятна, и я машинально вытирала их о подол юбки, который уже был весь в таких же пятнах. Пахло в кабинете старыми книгами, воском и чем-то сладковатым.

План деревни лежал передо мной — весь в линиях, кружочках и стрелках. Выглядело это как карта звёздного неба, если бы звёзды были квадратными и пили чай с мёдом. Бумага была шершавой, с неровными краями — я оторвала её от большого рулона, который нашла в шкафу. На обороте кто-то когда-то написал рецепт отварки мыла, и буквы просвечивали сквозь мои чертежи, но это было даже уютно.

Стефан сидел, поджав под себя ноги, и смотрел на план с высоты своего маленького роста. Из его кармана торчала сушёная ягода — он то и дело отщипывал от неё кусочек, жевал и морщился.

— Завтра начнём копать, — сказала я, потягиваясь. Позвоночник хрустнул, плечи заныли. — Мужики траншеи, я — магию, эльф — фонтан. А через неделю в Больших Лопухах будет водопровод.

— А туалеты? — спросил Стефан.

— И туалеты, — сказала я.

— И канализация? — он снова потянулся за ягодой, но передумал.

— И канализацию, — вздохнула я.

— А фонтан? — не унимался домовой.

— И фонтан, — твёрдо сказала я. — Всё будет. Вода, тепло, туалеты, фонтаны. Даже если мне придётся лично каждый унитаз заклинанием заговаривать.

Стефан покачал головой. Долго, медленно, с выражением глубокого разочарования.

— Странная ты, — сказал он. — В наше время ведьмы летали на шабаши и пугали людей. Грозами командовали, коров портили, замуж выходили за тёмных властелинов. А ты…

— А я трубы прокладываю, — закончила я за него.

— Трубы, — эхом отозвался Стефан. — Водопровод. Канализация. Скоро ты мне скажешь, что счастье — это горячая вода и унитаз с тёплым сиденьем.

— А разве нет? — спросила я, приподнимая бровь.

Домовой задумался. Почесал бороду, покрутил головой, вздохнул.

— Ладно, — сказал он. — Может, ты и права. Шабаши — это хорошо, но, когда у тебя под боком не воняет — тоже приятно. Особенно если ты живёшь в подвале.

— Вот видишь, — я улыбнулась. — Мы друг друга понимаем.

— Не обольщайся, — буркнул Стефан и спрыгнул со стола. — Я всё равно считаю, что ведьмы должны быть страшными и загадочными

— Я буду страшной и загадочной в перерывах между прокладкой труб, — пообещала я. — Например, по воскресеньям.

— По воскресеньям я сплю, — сказал домовой, уже стоя на пороге.

— Время меняется, Стефан, — сказала я. — И ведьмы меняются.

— Может, и к лучшему, — его голос донёсся уже из темноты коридора.

Он исчез, оставив после себя запах старой пыли и лёгкого раздражения.

Я засмеялась и посмотрела в окно.

За стеклом темнело. Луна наконец показалась из-за горизонта — огромная, жёлтая, с тёмными пятнами морей и кратеров. Её свет струился по земле, делая траву серебряной, а тени — глубокими, почти чёрными. Где-то в поле стрекотал сверчок, и его песня была единственным звуком в этой тишине.

Где-то в саду Лариэль заканчивал поливать розы. Их сладкий запах доносился даже сюда, на кухню, смешиваясь с ароматом воска и старых книг.

Завтра будет новый день.

Траншеи, трубы, магия, фонтаны.

И туалеты.

Я погасила свет — щелчок пальцев, и магический светильник погас, оставив комнату во власти лунного сияния — и пошла спать.

Сапоги мои гулко стучали по каменным плитам коридора, и эхо разносилось по всему замку. На лестнице я остановилась на секунду, прислушиваясь.

Шаги в башне сегодня молчали.

— Спокойной ночи, — сказала я тихо.

Мне показалось, что сверху донеслось:

— Спокойной…

Или это ветер? Или просто скрипнула старая балка?

Я улыбнулась и пошла дальше.

Глава 11

Знаете, что самое страшное в управлении деревней? Нет, не налоги. Не жалобы соседей. И даже не то, что твоя единственная кухарка командует тобой, как генерал армией, а ты — ведьма, последняя надежда рода, а боишься её больше, чем самого тёмного властелина.

Самое страшное — это когда посреди строительства водопровода просыпается многовековой дуб и начинает с тобой разговаривать. Не шумит листвой, не скрипит ветвями на ветру, а именно разговаривает. Голосом. В голове. Так, что закладывает уши и начинает кружиться голова, будто ты только что вышла из карусели в парке аттракционов.

А я-то думала, что зелёная чёлка — это максимум неприятностей за эту неделю. Как же я ошибалась.

Утро началось как обычно: Прасковья разбудила меня в шесть утра, сунула в руки кружку горячего чая — обжигающего, мятного, с мёдом, который тянулся за ложкой янтарной нитью — и сообщила, что «мужики уже собрались, бабы еду собрали, дети воду разносить будут».

— Что, прямо сейчас? — спросила я, протирая глаза. Веки слипались, язык был ватным, а голова чугунной. Я спала четыре часа, и даже зелёная чёлка сегодня висела унылыми сосульками, не светилась, не искрилась, наверное, просто устала.

— А чего ждать? — Прасковья была полна энтузиазма. Её глаза горели, щёки пылали, передник был свежевыглажен, и от неё пахло выпечкой и решимостью. — Водопровод сам себя не построит. Солнце встало. Пора работать.

Я оделась. Натянула то самое тёмно-зелёное платье, которое уже стало почти родным (и почти таким же серым от стирки). Сунула ноги в сапоги, которые скрипели с каждым шагом. Я забыла их смазать — и спустилась во двор.

На ступеньках удивлённо замерла.

Во дворе стояло человек пятьдесят. Мужики с лопатами. Лопаты блестели на солнце свежезаточенными лезвиями. Бабы с вёдрами — эмалированными, с отбитой краской по краям. Дети с визгом — полный набор деревенского субботника, в котором каждый знал своё место. Кто-то копал, кто-то нёс, кто-то просто стоял и смотрел, но все были здесь.

Пахло свежевырытой землёй, потом, пирогами с капустой, квасом и почему-то мятой. Откуда мята? Наверное, бабы нарвали с утра для чая.

— Вторую ветку правее! — кричал Стефан, сидя на заборе и размахивая лапкой. Его грязно-розовый кафтан развевался на утреннем ветру, борода торчала в разные стороны, но глаза горели азартом. — Там уклон! Я чувствую уклон! Если копнёте прямо — вода стоять будет, не потечёт!

— Откуда ты знаешь про уклон? — спросила я, подходя ближе и разворачивая план.

— Я домовой, — гордо ответил Стефан, выпрямляясь на заборе и задрав подбородок. — Я всё чувствую. Уклоны, сквозняки, где мыши спрятались, где крыса чихнула, где половица скрипнет, где вода пойдёт, а где заупрямится. Это моя работа. Триста лет практики.

— Твоя работа — следить за порядком, — напомнила я, хотя спорить с ним уже не было сил.

— А порядок — это когда вода течёт в правильном направлении, — парировал домовой. — И уклон правильный. И трубы не засоряются. И краны не капают по ночам, потому что капающий кран — это беспорядок, и я его слышу даже сквозь сон.

Спорить с ним было бесполезно. Я взяла план, нарисованный Стефаном, и удивилась — домовой рисовал лапкой, и это было удивительно аккуратно, будто он всю жизнь только этим и занимался. Тонкие линии, чёткие обозначения, даже стрелки — куда вода течёт, куда отходы уходят.

— Первая ветка идёт от замка до колодца! — крикнула я, стараясь перекричать шум. — Там будет распределительный узел!

— Какой узел? — спросил какой-то мужик, вытирая лоб рукавом рубахи. Рубаха была серой, мокрой, и к ней прилипли комья земли.

— Место, откуда вода пойдёт в разные стороны, — объяснила я, показывая на плане пальцем. — Как развилка на дороге.

— А зачем? — не унимался мужик. Сквозь густую бороду блеснули жёлтые прокуренные зубы.

— Чтобы вода была у всех, а не только у тех, кто живёт ближе к замку. Чтобы справедливо. И чтобы никто не обижался.

— А, — мужик кивнул, и его борода качнулась. — Справедливо. Значит, копай отсюда?

— Отсюда.

Мужики продолжили копать начатое вчера. Лопаты дружно вонзались в землю с глухим, влажным стуком, чёрная, жирная почва летела в стороны. Бабы разложили еду на травке под старой берёзой — пироги с капустой и яйцом, огурцы солёные, квас в крынках, накрытых чистыми тряпицами. Дети носились между кучами земли и визжали так, что закладывало уши. Мальчишки дразнили девчонок, девчонки дразнили мальчишек, и все вместе дразнили меня, но издалека, уважительно.

Всё шло хорошо. Даже слишком хорошо.

Я стояла с планом, смотрела, как движется работа, и чувствовала себя настоящей хозяйкой. Не московской менеджершей по продажам, которая в пятницу сдавала отчёты, а в понедельник их переделывала. А ведьмой, которая строит водопровод в своей деревне. Которая разговаривает с водяным по утрам и спорит с домовым об уклонах. С белыми руками, которые за неделю стали шершавыми, с мозолями на ладонях и землёй под ногтями.

— Барыня, — ко мне подошёл старик с длинной бородой — седой, с жёлтыми прокуренными усами и добрыми, выцветшими глазами. Он опирался на клюку, сделанную из корявого корня, и каждый шаг давался ему с трудом. — А правда, что у вас в замке вода из воздуха течёт?

— Правда, — кивнула я, и моя зелёная чёлка качнулась, ловя солнечный луч. — Вода из крана течёт. И холодная, и горячая.

— И горячая? — он поднял брови, и глубокие морщины на его лбу собрались в гармошку. В его выцветших глазах зажглось что-то похожее на детское любопытство. Такое чистое, такое искреннее, что у меня кольнуло в груди.

— И горячая, — подтвердила я. — Прямо из воздуха. Даже греть не надо. Открываешь кран — и льётся парная. Закрываешь — перестаёт.

— И в ванну? — спросил он, и в голосе его послышалось такое изумление, будто я только что рассказала ему, что научилась превращать воду в золото. — В большую такую, каменную? Чтобы лежать и греться?

— И в ванну, — сказала я. — Большая, каменная, с медными кранами. Наполняется за полчаса. Надо — горячая, надо — холодная. Смешиваешь — тёплая. Я сама вчера мылась. С мылом. И с пеной.

Старик покачал головой. Медленно, тяжело, будто не верил своим ушам. Его клюка стукнула о землю — раз, другой, третий. Он переступил с ноги на ногу, почесал затылок под рваной шапкой, которая помнила ещё его деда, и снова покачал головой.

— Чудеса, — сказал он, и голос его дрогнул. — Раньше мы и не мечтали о таком. Вёдра таскали из колодца, спины надрывали к вечеру, а вода всё равно ледяная была. А теперь — горячая. Из воздуха. Сама.

— Не сама, — сказала я мягко, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое. — С помощью магии.

— А магия — это не чудо? — спросил он, глядя на меня своими мудрыми, усталыми глазами. — Для нас, простых людей, твоя магия — она как дождь в засуху. Не знаешь, откуда берётся, но благодарен.

Я не нашлась, что ответить. Потому что для них, наверное, магия и была чудом. А для меня — просто работой. Книгами, зельями, заклинаниями, которые я заучивала по ночам. Но если подумать… разве это не чудо — зажечь свечу взглядом? Заставить воду течь из пустоты? Вылечить кашель щепоткой трав и каплей росы?

— Наверное, чудо, — сказала я тихо, почти шёпотом.

— То-то же, — улыбнулся старик. Беззубой, морщинистой, но тёплой улыбкой, от которой у меня защипало в носу. — А вы, барыня, не гордитесь?

— Нечем гордиться, — сказала я, чувствуя, как краснеют уши. — Я просто делаю свою работу. Я ещё учусь. Вчера зелье взорвала, сегодня чёлка зелёная, завтра, может, замок спалю.

— Это и есть гордость, — ответил он, и его клюка снова стукнула о землю. — Делать свою работу хорошо и не зазнаваться. Это я в армии понял. Там командиры которые много о себе думали — те быстро в тыл уходили. А которые дело делали — тех солдаты на руках носили.

Он опёрся на клюку обеими руками, с трудом выпрямил спину, посмотрел на замок — тёмный, величественный, стоящий на скале над морем — потом на деревню — маленькую, пыльную, с покосившимися заборами и дырявыми крышами — потом снова на меня.

— Спасибо вам, барыня, — сказал он, и в голосе его зазвенела такая искренняя благодарность, что я не знала, куда деть глаза. — За воду. За заботу. За то, что мы, старики, дожили до такого чуда.

— Не за что, — сказала я, чувствуя, как горло сжимает спазм.

— Есть за что, — твёрдо сказал он. — И мы не забудем. Никто не забудет. Век будем помнить. Детям расскажем, внукам. Как пришла молодая ведьма и спасла деревню от нищеты.

Он поклонился — низко, с трудом, но с достоинством — и медленно побрёл к своей калитке, тяжело ступая и опираясь на клюку.

Я смотрела ему вслед, и на душе было тепло.

Не от солнца — солнце только поднималось, и его лучи были ещё бледными, утренними, не грели. От чего-то другого. От того, что я здесь нужна. Что моя работа — не просто копание траншей и варка зелий, а что-то большее. Что эти люди — с мозолистыми руками, усталыми глазами, с надеждой, которую они не теряли даже в самые тёмные времена — они ждали меня. Или кого-то вроде меня. Кто придёт и сделает.

Я отвернулась, чтобы никто не видел моих слёз (фиолетовых, потому что магия до конца не выветрилась, и слёзы всё ещё красили кожу в лиловые разводы), и в этот момент раздался скрип.

Не тот скрип, которым скрипит старая дверь на проржавевших петлях. И не тот, которым скрипит дерево на ветру — привычный, почти уютный звук. Это был скрип проснувшегося великана. Низкий, долгий, от которого заложило уши, а потом заныли зубы на верхней челюсти, будто кто-то провёл по стеклу ножом.

Я обернулась.

Посреди деревни, на площади, где мужики раскладывали инструменты и бабы расстилали скатерти, стоял дуб. Огромный. Толще, чем три человека в обнимку. Дуб, который я видела каждый день и не придавала значения — ну дерево и дерево, старое, раскидистое, с корнями, которые уходили глубоко в землю — куда глубже, чем можно было предположить.

Сейчас дерево смотрело на меня.

Из коры открылись глаза. Глубокие, как колодцы, с зелёными зрачками, в которых мерцал древний, нечеловеческий свет. Ветви дрожали — не от ветра, ветра не было. Кора трескалась, открывая свежую, бледно-зелёную плоть под ней.

И голос — не из воздуха, не из дуба, а прямо в голове, будто кто-то шептал мне на ухо, но шептал так, что слышала вся деревня — раздался:

— Кто потревожил мой сон?

Вокруг всё замерло.

Мужики застыли с лопатами в руках — так и стояли, подняв их в воздухе, как солдаты на параде, который никто не объявлял. Бабы замерли с пирогами — одна так и не донесла кусок до рта, застыв с открытым ртом и не дожёванным тестом на языке. Дети перестали визжать — это было самое страшное. Даже собаки, которые до этого лаяли на ворон, прижали уши и забились под телеги, поджав хвосты.

Кто-то уронил лопату. Металл звякнул о камень, звук показался оглушительным в этой мёртвой тишине, и я услышала, как лопата отскочила, покатилась и упала в канаву с глухим шлепком. Все вздрогнули — даже я.

Я хотела сказать что-то умное. Например: «Простите великодушно, мы водопровод прокладываем, это необходимые работы, мы не хотели вас беспокоить». Или: «Мы не знали, что вы спите, это всё случайность, виноваты уклоны, которые Стефан почувствовал». Или даже: «Давайте я вам зелье сварю, успокоительное, и вы снова уснёте — сладко, без снов, на триста лет вперёд».

Но язык прилип к нёбу. Губы онемели. Я стояла, открывала и закрывала рот, как рыба на суше — беззвучно, беспомощно, глупо — и чувствовала себя полной идиоткой.

— А, — сказал Хранитель, и в его голосе не было злобы — только любопытство, ленивое и тягучее, как смола на стволе сосны. Он рассматривал меня — сверху вниз, от зелёной чёлки до грязных сапог. — Ведьма. Маленькая. Зелёноволосая.

И тут меня прорвало.

— Она смылась уже! — выпалила я, и голос мой прозвучал тонко, испуганно, незнакомо. — Челка смылась, я имею в виду. Зелёная была, а теперь почти нет. Почти нормальная. Только бровь немного зеленеет. И пряди. Несколько прядей. Но это временно.

Глаза Хранителя сузились. Ветви скрипнули — недовольно, кажется.

— Ты странно говоришь, — сказал он. — И пахнешь странно. Другим миром. Чужим.

— Это от бабули, — ляпнула я, и тут же пожалела об этом. — Она из другого мира. И я оттуда же. Но я местная, честное слово! Просто родилась не там. То есть там. То есть… в общем, неважно.

«Заткнись, Орлова. Просто заткнись. Ты — ведьма, наследница рода, строишь водопровод. Ты не должна нести чушь перед древним духом, который может увести деревню под землю одним движением мысли».

Я замолчала, стиснув зубы так, что заныли челюсти.

Хранитель смотрел на меня. Вся деревня смотрела на меня. Даже Стефан, который спрятался за моей спиной — я чувствовала, как он дрожит, прижавшись к моим сапогам, — выглядывал из-за подола моего платья и трясся мелкой дрожью.

— Ты разбудила меня, — голос Хранителя был усталый, как у человека, которого оторвали от глубокого сна во время любимого сериала, когда до развязки оставалось пять минут и уже почти понятно, кто убийца. — Я спал триста лет. Триста лет без снов. Просто тьма. А теперь я проснулся. И мне снова нужен сон.

— Какой сон? — спросила я, обретя дар речи и чувствуя, как внутри закипает отчаянная решимость.

— Зелье. Сонное зелье. Я хочу спать дальше. Спокойно, глубоко, без сновидений. Принесёшь — не трону деревню. Не принесёшь — уйду под землю. И всё, что вы построили, провалится. Дома, колодцы, дороги. Даже ваши траншеи.

И глаза закрылись.

Кора сомкнулась, скрыв прорези, из которых на меня смотрела древняя, усталая душа. Ветви перестали дрожать. Дуб снова стал дубом. Обычным, старым, с корой, на которой ещё виднелись очертания глаз — но теперь они были закрыты. Спали.

Тишина стояла секунд десять. Может, двадцать. Я не считала. В ушах звенело от напряжения, по спине стекал холодный пот, пропитывая платье и заставляя вздрагивать от каждого дуновения ветра.

Потом я выдохнула — так, что из груди вышло всё напряжение, копившееся с того момента, как открылись глаза на коре — села прямо в грязь (новое платье, которое я постирала вчера с мылом и чайным деревом, теперь можно было выбрасывать — грязь была липкой, чёрной, пахла навозом и почему-то квашеной капустой) и сказала:

— Мне нужна выпивка. Крепкая. Очень крепкая. И много.

Прасковья, которая стояла ближе всех и держала в руках крынку с квасом, протянула мне ковш с холодной, мутноватой жидкостью. Квас пах хлебом и чем-то терпким — может, хреном.

— Это не то, — сказала я, чувствуя, как внутри поднимается нервная икота.

— А у нас больше ничего нет, — ответила кухарка, и голос её был полон сожаления. Она растерянно посмотрела на крынку, потом на меня, потом на дуб. — Водка в деревне кончилась на прошлой неделе, в день рождения старосты. Сидр — позавчера, мужики допили после покоса. А вино — две бутылки, но их берегут на свадьбу.

— Какой трактир? — спросила я, внезапно вспомнив, что в Больших Лопухах был трактир. На карте был. Прасковья говорила.

— Был, — вздохнула Прасковья, поправляя платок на голове. — Но его сожгли лет пятьдесят назад. Пьяные гусары поспорили, кто дальше плюнет в печку. Оба промахнулись. С тех пор трактир не открывали. Сначала денег не было, потом желания не было, потом привыкли без него.

— Идеально, — простонала я, закрывая лицо грязными руками. — Просто идеально. Деревня без трактира, водопровод без труб, а я — ведьма без выпивки.

Мужики разошлись быстро. Никто не хотел копать рядом с дубом, который разговаривает и угрожает увести землю из-под ног. Лопаты были собраны, тачки откатаны, инструменты спрятаны по сараям. Бабы забрали детей и разбежались по домам — я слышала, как хлопают калитки и опускаются щеколды. Даже собаки притихли — только ветер шуршал листвой да где-то вдалеке кричала чайка, не понимающая, куда делись все люди.

Я осталась стоять на площади одна. Ну, с Прасковьей — она не ушла, стояла рядом, тяжело дыша и комкая в руках край фартука. И со Стефаном, который всё ещё прятался за моей спиной и всхлипывал от страха.

— Что это было? — спросила я у домового, не оборачиваясь.

— Хранитель, — ответил Стефан, и голос его дрожал. — Я же говорил. Старый дух леса и земли. Он здесь был до нас, до Орловых, до того, как эту скалу заселили люди. Может, и до людей. Он всегда здесь был.

— Ты не говорил, что он может разговаривать! — я повернулась к нему, чувствуя, как внутри закипает злость. — Ты сказал «дух». Я думала, он просто ходит по ночам и скрипит! А он — разговаривает! В голове! Угрожает!

— А ты не спрашивала, — Стефан пожал плечами, и его кафтан скрипнул. — Спросила бы — я бы сказал. Я всё знаю. Но ты не спрашивала.

Я закрыла лицо руками. Грязь с ладоней прилипла к щекам, и я почувствовала на губах привкус земли — горький и холодный.

— Он сказал «уйду под землю, и всё провалится». Это правда?

— Правда, — Стефан вздохнул, и его маленькое тельце обмякло, будто страх ушёл, оставив только усталость. — Хранители земли так делают. Если их разозлить или разбудить без нужды, они уходят. Уходят глубоко. Под корни, под камни, под воду. И земля проседает. Дома рушатся. Колодцы высыхают. Деревня погибает медленно и верно.

— И что мне делать?

— Варить зелье. Сонное. Он сказал же.

— А я умею варить сонное зелье для древнего духа, который спал триста лет и вдруг проснулся?

— Не знаю, — Стефан пожал плечами, и его кафтан скрипнул снова. — Но у тебя есть библиотека. И я. И эльф, который знает про травы. И Прасковья, которая знает про людей. И мы все вместе что-нибудь придумаем.

Я поднялась с земли.

Платье было безнадёжно испорчено — на юбке чернели мокрые пятна грязи, в рукавах застряли комья земли, какая-то букашка ползла по воротнику. Я стряхнула её — маленькую, чёрную, с блестящими надкрыльями. Она упала на землю, перевернулась, поднялась и уползла в траву, сердито жужжа.

— Ладно, — сказала я. — Идём в библиотеку.

Прасковья посмотрела на меня с уважением. Или со страхом. Или с тем и другим вместе.

— Вы не боитесь, барыня? — спросила она, и в её голосе прозвучало что-то материнское, тёплое.

— Боюсь, — честно ответила я, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой холодный комок. — Очень боюсь. Но если я сейчас разревусь и убегу, деревня провалится под землю. А я не хочу быть той ведьмой, из-за которой все умерли.

— Правильно, — кивнула Прасковья, и её губы сжались в тонкую линию. — Держитесь, барыня. Мы за вас. Я, мужики, бабы, дети. Даже собаки. Мы все за вас.

— Это меня и пугает, — вздохнула я, и мы пошли в замок.

Библиотека встретила меня знакомым запахом пыли и старых книг. Стеллажи стояли молчаливыми стражами, корешки поблёскивали в полумраке золотым и серебряным тиснением. Я зажгла магический светильник — провела пальцем по стеклу, и он засветился мягким голубоватым светом, выхватывая из темноты пыльные ряды.

Стефан забрался на полку и начал рыться в гримуарах, швыряя неподходящие книги на пол — одна из них упала с глухим стуком, открылась на середине и зашелестела страницами, будто читала сама себя.

— Сонное зелье, сонное зелье, — бормотал он, перебирая корешки. — Было же тут что-то… Я помню, был рецепт… зелёная такая книжка, с застёжкой…

— В каком разделе? — спросила я, глядя на него снизу вверх.

— В разделе «Зелья для сна». Но он мог переехать.

— Книги переезжают? — я не поверила своим ушам.

— Если им не нравится их место — да, — ответил домовой, не глядя. — Книги — они с характером. Особенно старые. У них своё мнение о том, где им стоять. Однажды книга по привороту переехала в раздел кулинарии. Представляешь, что было?

— Что? — спросила я, чувствуя, что сейчас услышу очередную безумную историю из жизни магического мира.

— Одна ведьма сварила приворот вместо супа. По ошибке. Перепутала книжки — одна синяя, другая зелёная, а в сумерках цвета не различить. Влюбилась в свою кастрюлю. Ходила с ней везде, разговаривала, кормила её с ложки, укладывала спать рядом с собой. Кастрюля не выдержала через месяц и сбежала.

— Кастрюля сбежала? — я чувствовала, как у меня медленно, но верно съезжает крыша.

— У неё были ножки, — Стефан наконец обернулся и посмотрел на меня с выражением «ну что тут непонятного?». — Маленькие, медные, но быстрые. Кастрюля укатилась в лес. Говорят, до сих пор там живёт. Щи варит для лесных жителей.

Я решила, что чем меньше я знаю о кастрюлях с ножками, тем спокойнее мне будет спать.

Учитывая, что мне теперь нужно варить сонное зелье для многовекового духа, который может в любой момент уйти под землю и уничтожить деревню, спать мне предстояло мало.

— Нашёл! — крикнул Стефан через несколько минут.

Он вытащил с верхней полки огромный фолиант в кожаном переплёте. Книга была размером с мою голову, весом — как маленький ребёнок. Переплёт был потёртым, углы оббиты, корешок треснут. И она дышала.

Буквально. Тихо вздымалась и опускалась, как грудь спящего человека.

— Она дышит? — спросила я, не решаясь приблизиться.

— Конечно, — ответил Стефан, спрыгивая с полки с книгой в руках. — Это древняя книга. У неё есть лёгкие. И сердце. Не спрашивай, как. Просто прими как факт.

Я не спросила.

Мы открыли книгу на разделе «Сонные зелья». Страницы шелестели, пахли пергаментом и чем-то сладковатым, будто их когда-то пересыпали лепестками роз. Рецептов было много — на любой вкус и цвет. Для людей — с мятой и мелиссой, для эльфов — с лунной пыльцой и звёздной росой, для гномов — с грибами и подземной водой, для драконов — с серой и растопленной магмой. Для водяных — с тиной и рыбьей чешуёй, для русалок — с песнями сирен и жемчужной крошкой. Для домовых — с пылью и старыми носками (Стефан заинтересованно посмотрел и сделал пометку на полях). Для леших — с корой и мхом.

Для Хранителей земли — отдельный раздел, в самом конце, на пожелтевших страницах, которые скреплялись суровой ниткой.

— Вот, — сказал Стефан, показывая пальцем. — «Зелье сна для Хранителя земли. Состав: корень сон-травы (три штуки), лист лунника (пять штук), капля росы с папоротника (одна), слеза ночной птицы (одна), щепотка земли с места, где спит Хранитель, и волос ведьмы, которая варит зелье».

— Волос ведьмы? — переспросила я, не веря своим глазам. — Мой волос?

— Твой, — кивнул Стефан. — Ритуал связи. Чтобы Хранитель принял зелье как родное. Как будто ты его часть. Как будто его кровь течёт в твоих жилах.

— А если не примет?

— Не уснёт. Или уснёт, но ненадолго. Или уснёт и будет видеть кошмары. А кошмары Хранителя — это плохо. Очень плохо. Земля трясётся, дома шатаются, люди просыпаются в холодном поту среди ночи и не могут заснуть до утра. Так было один раз — лет двести назад. Три месяца кошмаров. Полдеревни разбежалось.

— Прекрасно, — сказала я, чувствуя, как внутри закипает отчаяние. — Просто прекрасно. Где взять эти ингредиенты?

— Сон-трава растёт на болоте, — сказал Стефан, почесывая бороду. — Там, где кикимора живёт. Надо будет договориться.

— Лунник?

— В лесу, под старой ивой. Которая на опушке, где мы с тобой были. Помнишь? Там, где ручей.

— Роса с папоротника? — спросила я, догадываясь, что сейчас услышу что-то невыполнимое.

— Её нужно собрать на рассвете, — Стефан посмотрел на меня с сочувствием. — Когда папоротник цветёт. А он цветёт раз в году, в ночь на Ивана Купала. И цветёт один час. Если опоздаешь — жди следующего года.

— Папоротник не цветёт, — возразила я, хотя в этом мире уже привыкла, что флора подчиняется совсем другим законам. — Это биологический факт. Папоротники размножаются спорами, а не цветами.

— В нашем мире цветёт, — ответил домовой. — Раз в году. В ночь на Ивана Купала. Синим цветом. Очень красиво, говорят. Искрится.

— А сегодня какое число?

— Седьмое июня, — Стефан задумался, шевеля губами и что-то подсчитывая. — До Ивана Купала — двадцать дней. Три недели.

— Три недели?! — я почувствовала, как внутри закипает паника. — А Хранитель будет ждать три недели? Он сказал «принесёшь — не трону». Он не сказал «через три недели». Он сказал сейчас.

— Не знаю, — домовой пожал плечами, и его кафтан скрипнул. — Но если ты не успеешь, он уйдёт под землю. И всё провалится.

Я села на пол. Прямо в библиотеке, на пыльный ковёр, который не знал уборки со времён прабабушки. Ковёр пах нафталином и столетием.

— Мне нужна роса с папоротника, — сказала я, глядя в потолок, где в трещинах прятались тени. — Которая цветёт раз в год. Через три недели. А Хранитель проснулся сегодня. И хочет зелье сейчас.

— Да, — кивнул Стефан, не отводя глаз.

— И если я не дам ему зелье до того, как он уйдёт под землю, деревня умрёт. Не сразу, но умрёт.

— Да.

— А я не могу собрать росу с папоротника, потому что папоротник ещё не цвёл.

— Да.

Я закрыла глаза.

— Стефан, — сказала я, чувствуя, как внутри поднимается тяжёлая, свинцовая усталость. — Ты понимаешь, что это безнадёжно? Что у меня нет ни одного ингредиента, кроме земли с места, где спит Хранитель — и то я не знаю, где это место. Что я ничего не могу сделать прямо сейчас. Что я просто сижу на пыльном ковре и чувствую себя бесполезной?

— Понимаю, — домовой вздохнул, и его маленькое тельце обмякло. — Но ты же Орлова. У вас всегда получается. Не сразу, но получается. Бабка твоя говорила: «Орловы не сдаются, они просто перегруппировываются».

— Сейчас не получится, — сказала я. — Сейчас я даже не знаю, с какой стороны подойти к этой проблеме. Я даже не знаю, где искать замену росе с папоротника.

— А ты подойди с другой стороны, — посоветовал Стефан, и в его голосе появилась нотка надежды. — Не ищи росу с папоротника. Ищи замену. В книгах наверняка есть альтернативные рецепты. Может, можно использовать что-то другое. Слёзы русалки. Или кровь водяного. Или пыльцу лунной фиалки. Или…

Я открыла глаза.

Встала.

Посмотрела на книгу.

— Ты прав, — сказала я. — Нужно искать альтернативы.

Мы перерыли всю библиотеку.

Стеллажи скрипели от натуги, когда я сдвигала их с места в поисках затерянных фолиантов. Стефан помогал — подавал книги, открывал их на нужных страницах, читал вслух те места, где мои глаза уже не разбирали буквы от усталости. Пыль стояла столбом — вековая, сухая, пахнущая мышами и временем.

Мы нашли ещё три рецепта сонного зелья для Хранителя.

В одном — основным ингредиентом была слеза единорога.

— Единороги у нас в лесу не водятся, — сказал Стефан. — Последнего видели лет двести назад, когда бабка твоя ещё молодой была. И тот был очень злой. Приходил к озеру воду пить, а русалки его дразнили. Он обиделся и ушёл.

— А что, единороги обижаются?

— Ещё как. Особенно на русалок.

Во втором — требовалось перо жар-птицы.

— Жар-птицы у нас тоже не водятся, — вздохнул Стефан. — Они живут в жарких странах. Там, где пальмы растут и обезьяны по деревьям скачут. А у нас — лес, море и холодный ветер. Им не нравится.

В третьем — сердце дракона.

— Сердце дракона? — переспросила я, откладывая книгу. — Ты серьёзно?

— Серьёзно, — кивнул Стефан. — Но драконов в округе нет. Последний улетел лет пятьдесят назад. Сказал, что здесь скучно. Нет принцесс, которых можно украсть, нет рыцарей, с которыми можно подраться, а золота в замке — кот наплакал. Бабка сказала ему: «Лети, не жалко».

— Драконам бывает скучно?

— Ещё как. Особенно если нет принцесс. Принцессы — их любимое развлечение. Украсть, посадить в башню, ждать рыцаря. А у нас принцесс не было. Только ведьмы. А ведьм драконы не крадут.

— Почему?

— Крадут иногда, — Стефан посмотрел на меня странно, будто прикидывая, не украдёт ли меня какой-нибудь дракон в ближайшее время. — Но это опасно. Ведьмы могут и отворотное зелье подмешать. Или превратить дракона в жабу.

— В жабу?

— Было дело. Лет сто назад. Дракон украл ведьму из соседней деревни, а она его в жабу превратила. Он три года в болоте жил, лягушек ловил, квакал по ночам — жаловался, наверное. Потом ведьма сжалилась и расколдовала. Но дракон с тех пор ведьм боится.

Я невольно улыбнулась, представив огромного чешуйчатого дракона, который сидит в болоте, квакает и обиженно смотрит на мир.

— Ладно, — сказала я, возвращаясь к реальности. — Сердца дракона у нас нет. Что ещё? Есть четвёртый рецепт?

Стефан зашуршал страницами, перелистывая книгу. Нашёл. В самом конце, на последней странице, мелким, почти нечитаемым почерком:

— Есть четвёртый рецепт, — сказал он, вытирая лоб тыльной стороной ладони. — Но он сложный. И требует много сил. И ингредиенты… странные.

— Читай.

«Зелье сна для Хранителя земли. Альтернативный рецепт. Используется, если нет доступа к основным ингредиентам. Состав: корень мандрагоры (старый, не менее ста лет), слёзы русалки (собранные в полнолуние), пыльца ночной фиалки (свежая), хвост ящерицы (добровольно отданный), волос ведьмы (как в основном рецепте) и капля крови Хранителя».

— Крови Хранителя? — переспросила я, чувствуя, как внутри закипает злость. — А где я возьму кровь Хранителя? Он же дуб! У деревьев нет крови!

— Есть, — возразил Стефан. — Сок, который течёт по стволу весной. Это и есть их кровь. Но для зелья нужна не просто древесная — а магическая. Та, что течёт в корнях. Та, что связывает его с землёй.

— И как её добыть? — спросила я, чувствуя, как надежда уходит сквозь пальцы.

— Попросишь, — сказал Стефан. — У Хранителя. Он сам даст, если захочет.

— А если не захочет?

— Тогда ты не сможешь сварить зелье без росы с папоротника. И он уйдёт под землю. Деревня провалится. Всё пропадёт.

— Замкнутый круг, — сказала я, чувствуя, как внутри поднимается отчаяние.

— Не совсем, — домовой покачал головой, и его кафтан зашуршал. — Ты можешь сначала уговорить Хранителя дать тебе каплю крови. А потом сварить зелье по альтернативному рецепту. Без папоротника.

— А если он не даст?

— Тогда всё пропало. — Стефан посмотрел на меня своими выцветшими глазами. — Но он даст. Он же сказал: «Принесёшь зелье — не трону деревню». Он готов ждать. Он готов дать тебе время. А для зелья нужна его кровь — значит, он её даст. Иначе какой смысл?

Я посмотрела на книгу. Потом на Стефана. Потом в окно, где сквозь мутное стекло виднелся силуэт дуба — спящий, но угрожающий. Его крона темнела на фоне закатного неба, ветви тянулись к замку, будто слушали.

— Ладно, — сказала я, чувствуя, как внутри загорается маленький, упрямый огонёк. — Пойду разговаривать.

— Сейчас? — испугался Стефан, и его голос сорвался на писк.

— А чего ждать? — я встала, отряхивая платье от пыли и паутины. — Чем раньше начну, тем раньше закончу. И тем меньше времени у дуба будет передумать.

— Я с тобой! — домовой вскочил, готовый бежать.

— Не надо, — сказала я, останавливая его жестом. — Ты будешь прятаться за моей спиной и трястись. Это не придаст мне уверенности. Мне и так страшно, а когда ты трясёшься у меня под юбкой, как осиновый лист, я начинаю трястись вместе с тобой.

— Я не трясусь, — обиделся Стефан, но обида в его голосе была деланной. — Я мелко вибрирую. Это разные вещи.

— Для дуба — одно и то же.

Я вышла из библиотеки, прошла через двор — сапоги стучали по камням, и эхо разносилось по пустому замку — открыла калитку и вышла на площадь.

Дуб стоял посредине, как ни в чём не бывало.

Глаза на коре были закрыты. Ветви не шевелились. Кора была обычной, тёмной, потрескавшейся от времени и непогоды. Но я знала — он меня слышит. Он чувствует. Он ждёт.

Я подошла ближе. Остановилась в трёх шагах от ствола, где корни уходили в землю, толстые, как руки великана. От дуба пахло землёй, листвой и чем-то древним — тем, чему нет названия, но что узнаёшь нутром.

— Хранитель, — сказала я громко, чтобы слышали все, кто ещё оставался в деревне. — Мне нужно с тобой поговорить.

Тишина.

— Пожалуйста.

Дерево вздохнуло. Не ветками — всем стволом, от корней до макушки. Воздух колыхнулся, и я почувствовала, как по лицу прошёл тёплый ветерок, пахнущий корой и мёдом.

Глаза открылись.

— Чего тебе, ведьма? — спросил Хранитель, и голос его был спокойным, даже ленивым.

— Мне нужно варить зелье. Сонное. Но для него нужна твоя кровь. Капля.

— Кровь? — Хранитель удивился — я услышала это в его голосе. — Зачем?

— Чтобы связать тебя с зельем. Чтобы оно сработало. Чтобы ты уснул крепко и надолго.

— А без крови не сработает?

— Без крови нужна роса с папоротника, который цветёт раз в год. А до цветения три недели.

— А, — Хранитель задумался. Его веки — кора над глазами — прикрылись на секунду, потом снова открылись. — Это тот папоротник, который в лесу, у старой ивы?

— Да. Вы его знаете?

— Помню, — голос его стал тише, задумчивее. — Триста лет назад видел. Перед тем, как уснул. Он красивый, когда цветёт. Синим цветёт. Искрится в темноте, как звёзды на земле.

— Вы его видели?

— Видел. Хорошее было время. Тогда люди уважали деревья. Не будили без нужды. Приносили дары, просили разрешения рубить сухостой, благодарили за ягоды и грибы.

— Мы не хотели вас будить, — сказала я, чувствуя, как внутри поднимается вина. — Это случайность. Мы водопровод строили. Копали траншеи.

— Водопровод? — Хранитель скривился (насколько может скривиться дерево — кора пошла морщинами, ветви дёрнулись). — Это когда вода течёт по трубам?

— Да.

— Глупость, — сказал Хранитель, и в его голосе послышалось презрение. — Вода должна течь в реках и озёрах. В ручьях и родниках. А не в трубах. Это противоестественно.

— В трубах удобнее, — возразила я. — Не надо таскать вёдра. Не надо греть воду на плите. Не надо надрывать спины.

— Раньше люди таскали вёдра, и ничего, не жаловались, — парировал Хранитель.

— Раньше люди жили в пещерах и ели сырое мясо, — возразила я, чувствуя, как внутри закипает злость. — Раньше люди умирали в тридцать лет от зубной боли. Но вы же не предлагаете мне вернуться в пещеры и не лечить зубы?

Хранитель посмотрел на меня долгим взглядом. В его зелёных глазах, глубоких, как лесные омуты, я увидела себя — маленькую, взъерошенную, с зелёными прядями в волосах, с грязным платьем, с упрямо сжатыми губами. — Ты смелая, — сказал он. — Или глупая. Я ещё не решил. — И то и другое, — честно ответила я. — Так вы дадите мне крови? Хранитель молчал долго. Так долго, что я начала считать свои вдохи — раз, два, три, четыре. На десятом вдохе он заговорил. — Дам, — сказал он. — Но с условием. — С каким? — Ты посадишь три дерева. Взамен тех, что срубишь для труб. И будешь за ними ухаживать, пока они не приживутся. — Леший уже просил, — сказала я. — Я согласна. Посажу. — И не забывай их поливать, — добавил Хранитель. — И охранять от коз. Козы любят молодую кору. — Буду охранять. Повисла тишина. А потом из коры — прямо перед моими глазами — выступила маленькая капля. Золотистая, густая, тягучая, как смола. Она пахла землёй и лесом, дождём и чем-то далёким, может, звёздами. Она медленно ползла по коре, оставляя за собой золотистый след, и застыла на конце ветки, готовая упасть. — Бери, — сказал Хранитель. — Но если зелье не сработает, я уйду. И не вернусь. — Сработает, — сказала я, подставляя маленький стеклянный флакон, который Стефан предусмотрительно сунул мне в карман перед выходом. Я открыла пробку, поднесла к капле. Она оторвалась от ветки, упала в флакон, и стекло нагрелось в моей руке, будто в него налили тёплый чай. — Я Орлова. У нас всегда получается. — Это я уже слышал, — Хранитель закрыл глаза. Кожа на его стволе разгладилась, прорези исчезли, ветви перестали дрожать. — Иди. И впредь не буди меня по пустякам. — Не буду, — пообещала я. Я пошла в замок. Спина была мокрой от пота, хотя вечер был прохладным. Руки дрожали — я сжимала флакон с кровью, и золотистая жидкость переливалась внутри, как жидкое солнце. Но кровь была у меня. Первый шаг сделан. Я вернулась в лабораторию. Стефан сидел на столе, поджав под себя ноги, и ждал. Его глаза были красными — то ли от пыли в библиотеке, то ли от слёз. — Получилось? — спросил он, и голос его дрожал. — Получилось, — я показала флакон с золотистой кровью. Она светилась в полумраке лаборатории мягким, тёплым светом, и от неё пахло лесом — так сильно, что на секунду мне показалось, что мы не в подвале замка, а на лесной поляне в разгар лета. — Теперь нужно найти остальные ингредиенты. — Корень мандрагоры есть, — сказал домовой, вытирая глаза рукавом. — В подвале, в старом сундуке. Лежит лет сто. Бабка его нашла, когда землю перекапывала под фундамент. Сказала, что старый корень — самый сильный. Молодые — они нервные, обижаются, а старые — мудрые, покладистые. — Слёзы русалки? — Нужно попросить, — вздохнул Стефан. — Русалки дадут, если спеть. Им нравится, когда для них поют. Особенно вечером, при луне. — Пыльца ночной фиалки? — В оранжерее, — кивнул Стефан. — Лариэль собрал вчера полную банку. Говорит, для удобрения и для зелий. Он за этой фиалкой, как за ребёнком, ухаживает. Поливает, разговаривает, даже колыбельные поёт. — Хвост ящерицы? — Ящерица согласится, — сказал домовой. — Та же, что в прошлый раз. Она теперь с нами дружит. Приходит по вечерам, греется на камне у печки. Стефан с ней разговаривает про политику. — И мой волос, — я выдернула один волос из головы, поморщилась от боли и положила его в флакон, где уже лежала золотистая капля. — Ай. — Больно? — Терпимо, — я потёрла место, где рос волос. — Осталось сварить. — Ты устала, — заметил Стефан, глядя на меня снизу вверх. — Отдохни. Завтра сварим. За ночь ничего не случится. — Нельзя откладывать, — сказала я, чувствуя, как в голове пульсирует тупая боль. — Хранитель может передумать. — Не передумает, — домовой покачал головой, и его кафтан скрипнул. — Деревья не передумывают. Они терпеливые. Могут ждать. — А если передумает? — Тогда мы успеем завтра, — твёрдо сказал Стефан. — А сегодня — спать. Ты зелёная не только чёлкой, но и лицом. Посмотри на себя. Я посмотрела в зеркало, которое висело в углу лаборатории — старое, мутное, в трещинах. Стефан был прав. Лицо было бледным, под глазами залегли тени, губы обветрились. Зелёных прядей в волосах было заметно меньше, но они всё ещё выделялись — изумрудные нити в каштановом поле. — Ладно, — сказала я, чувствуя, как усталость наваливается на плечи тяжёлым, тёплым одеялом. — Завтра. С утра. — Вот и молодец, — сказал Стефан и спрыгнул со стола. — А теперь — марш в постель. Я присмотрю за лабораторией. — Ты умеешь присматривать за лабораторией? — Я домовой, — ответил он с достоинством. — Я за всем умею присматривать. Даже за тем, что взрывается. Я не стала спорить. Погасила свет, поднялась в свою спальню, разделась — платье упало на пол грязной кучей — и рухнула на матрас. Матрас скрипнул, принимая меня в свои объятия. Одеяло пахло мылом и солнцем — Прасковья постирала его сегодня утром. За окном шумело море, где-то в башне ходило привидение, а в лаборатории, наверное, Стефан наводил порядок и ворчал на котёл. Я закрыла глаза и провалилась в сон — без сновидений, тяжёлый, как камень.

Глава 12

Знаете, что хуже, чем варить сложное зелье для древнего дуба, который может в любой момент уйти под землю и похоронить под собой целую деревню? Варить сложное зелье для древнего дуба, когда у вас нет половины ингредиентов. А те, что есть, лежат в лесу, кишащем лешими, русалками и прочей нечистью, которая только и ждёт, чтобы вы сделали неверный шаг. Неверный шаг — и ты либо провалишься в болото, либо превратишься в берёзу, либо навсегда останешься в лесу, и никто не вспомнит, как тебя звали.

Но отступать было некуда. Я — Орлова. И если я не добуду эти ингредиенты, Большие Лопухи станут Большой Ямой. А это, согласитесь, звучит намного хуже. Даже хуже, чем зелёная чёлка.

Утро началось не с кофе.

Кофе в замке не было. Вместо кофе была травяная настойка, которую Стефан назвал «бодрящая» и которая на вкус напоминала жидкий асфальт с мятным привкусом. Жидкость в кружке была тёмно-зелёной, почти чёрной, с мелкими пузырьками, которые лопались на поверхности с тихим, едва слышным шипением. От неё пахло лесом, дождём и почему-то жжёным сахаром.

— Это точно безопасно? — спросила я, делая глоток и чувствуя, как горло обжигает странное, терпкое тепло.

— Для ведьм, да, — ответил домовой, сидя на краю стола и наблюдая за мной с выражением старого профессора, который поставил эксперимент на студенте и теперь ждёт результатов. — Для обычных людей, нет. Они от этого спят три дня. И видят сны. Цветные, яркие, а потом просыпаются с головной болью и жалеют, что вообще родились.

— А я?

— А ты взбодришься. — Он почесал бороду длинным корявым пальцем. — И, может быть, чёлку перестанешь трогать. Она уже почти нормальная.

Я не стала спорить. Допила настойку — последний глоток был самым горьким, но я заставила себя проглотить, чувствуя, как тепло разливается по желудку и поднимается выше, к груди, к горлу, к голове. И пошла в библиотеку.

Нам предстояло найти рецепт зелья сна для Хранителя. Не тот, который я нашла вчера (с кровью Хранителя, которую я уже добыла — золотистая капля, застывшая в стеклянном флаконе), а другой. Более надёжный. Потому что если зелье с кровью не сработает, у меня должен быть запасной план. А если и запасной план не сработает — запасной к запасному. Или хотя бы дыра, в которую можно спрятаться и тихонько плакать.

— Запасной план — это хорошо, — сказал Стефан, когда я объяснила ему задачу, стоя на стремянке и пытаясь дотянуться до верхней полки. — Но в нашем деле запасные планы обычно не работают.

— Почему? — спросила я, чувствуя, как пыль сыплется мне на голову из-под потолка.

— Потому что, если основной план не сработал, значит, Вселенная против тебя. А против Вселенной не попрёшь. У неё, знаешь ли, свои планы. Нам, домовым, это давно известно. Вселенная — дама капризная.

— Ты философ, Стефан.

— Я домовой. Это одно и то же. Триста лет философии — не шутка.

Мы перерыли всю библиотеку.

Стефан лазил по верхним полкам — цеплялся маленькими корявыми ручками за корешки книг, подтягивался, карабкался. Я искала по нижним, ползая на четвереньках и вытаскивая из-под стеллажей забытые тома, покрытые слоем пыли толщиной в палец.

Книги шептались. Я слышала их тихие, шуршащие голоса, похожие на шелест листьев под ногами. Вздыхали — так тяжело, будто им снились кошмары об утерянных страницах. Однажды какая-то книга чихнула — облачко мелкой, сухой пыли вылетело из-под переплёта и попало мне в нос, заставив чихнуть в ответ. И одна книга по боевой магии попыталась меня укусить.

— Не трогай её, — посоветовал Стефан, свешиваясь с полки и глядя на меня сверху вниз. — Она злая. Её писал тёмный маг с характером. Очень обидчивым. Он в жизни был тихим и незаметным, а в книгах вымещал злость.

— У книг бывает характер? — спросила я, отодвигаясь от агрессивного фолианта подальше.

— У этих, да, — кивнул Стефан. — Особенно у тех, что написаны в тёмные времена. Они обидчивые и мстительные. Одна такая книга превратила свою хозяйку в жабу, потому что та поставила на неё чашку с горячим чаем. Думала, что чай остынет, а книга подумала, что её хотят сжечь.

— В жабу? — переспросила я. — Трёхногую?

— Не помню, — Стефан пожал плечами. — Кажется, обычную. Но с бородавкой на носу. Хозяйка три года скакала по болоту, ловила мух и жалела, что не купила блюдце для чашки.

— И кто расколдовал?

— Домовой, — скромно ответил Стефан, расправляя плечи. — Но это был не я. Мой дед. Он в таких делах был подкован. Умел и с книгами разговаривать, и с кастрюлями, и с мётлами. Особенно с мётлами.

Я решила, что чем меньше я знаю о домовых-колдунах и их способностях уговаривать мётлы, тем спокойнее мне будет жить.

Рецепт нашёлся в самом дальнем углу библиотеки — там, где свет магического светильника почти не проникал и царил полумрак, пахнущий плесенью и тишиной. В книге, которая лежала под слоем пыли толщиной в палец и которую никто не открывал, наверное, лет сто. Кожаный переплёт был потрескавшимся, корешок выцвел до неопределённо-серого цвета, страницы слиплись от времени. Я осторожно отделила их одну от другой, и книга вздохнула — с благодарностью, как старый человек, которому наконец-то подали стакан воды.

«Зелье сна для Хранителя земли. Древний рецепт. Используется в крайних случаях, когда обычные рецепты недоступны. Состав: корень векового дуба (с того места, где спит Хранитель), лист серебряного папоротника (растёт только в глубине леса, у водопада), слеза лесной феи (добывается только в полнолуние), капля росы с цветка, который никогда не видел солнца, и сердце дракона (можно заменить на слезу дракона, но это менее эффективно)».

— Слеза дракона? — переспросила я, поднимая глаза на Стефана. — Серьёзно?

— Серьёзно, — кивнул домовой, и его борода качнулась. — Драконы плачут редко. Раз в сто лет, может быть. Их слезы — мощный магический ингредиент. Говорят, если собрать слезу дракона и капнуть на высохшее озеро, оно снова наполнится водой.

— А где мне взять дракона, который будет плакать? — спросила я, чувствуя, как внутри закипает нервное раздражение.

— Не знаю, — домовой пожал плечами, и его кафтан скрипнул. — Может, рассмешить его до слёз? Или обидеть? Драконы — существа ранимые. У них тонкая душевная организация.

— Ты предлагаешь мне обидеть дракона? — я не верила своим ушам.

— А что? Драконы обидчивые. Если сказать ему, что у него маленькие крылья или что он плохо летает, он может расплакаться. Или если обозвать его ящерицей с крыльями. Они этого не любят. Терпеть не могут.

— Я не собираюсь обижать дракона, — отрезала я. — Тем более что драконов в округе нет. Последний улетел пятьдесят лет назад, потому что ему было скучно.

— Пока нет, — загадочно сказал Стефан, и его глаза засверкали в полумраке. — Но кто знает, что будет завтра. Может, к вечеру прилетит. Драконы любят появляться, когда их не ждёшь.

Я решила, что с драконами буду разбираться по мере поступления.

Сначала нужно найти то, что можно найти сейчас: корень дуба (есть, вчера на всякий случай откопала, кусочек корня, пахнущий землёй и древностью), лист серебряного папоротника (спросить лешего, где растёт — он обещал показать), слезу лесной феи (феи в нашем лесу водятся? Стефан сказал, что да, но они очень стеснительные, прячутся от людей и требуют угощения за услуги) и росу с цветка, который никогда не видел солнца.

— Где растёт цветок, который никогда не видел солнца? — спросила я, откладывая книгу и вытирая пыльные руки о платье.

— В пещере, — ответил Стефан. — За водопадом. Там, где темно всегда. Даже днём. Даже в полдень. Солнце туда не заглядывает — сквозь толщу воды ему не пробиться.

— А водопад где?

— В глубине леса. Там, где даже леший редко появляется. Там, куда только самые смелые звери ходят. И самые отчаянные ведьмы.

— Леший? — я вздохнула, чувствуя, как внутри закипает знакомая тяжёлая усталость. — Я его знаю. Опять попросит что-нибудь сделать.

— Вот именно, — кивнул Стефан. — Леший — хозяин леса. К водопаду он тебя просто так, не пустит. Это его святое место. Если он не пускает, значит, не пускает. Никакие уговоры не помогут.

— Но мне нужно, — сказала я, чувствуя, как внутри поднимается отчаянное упрямство.

— Значит, нужен проводник, — сказал Стефан, и его голос стал ниже, серьёзнее. — Который знает обходные тропы. Который проведёт так, что леший не заметит.

— Кто? — спросила я, хотя уже догадывалась.

— Лариэль, — сразу ответил Стефан. — Эльф. Он знает лес как свои пять пальцев. Лучше, чем леший. И его не тронут свои, даже если он изгнанник. У эльфов свои законы. У тех, кто родился в лесу, лес помнит всегда.

— Его изгнали, — напомнила я.

— Изгнали, но не убили. — Домовой спрыгнул с полки и подошёл ко мне, встав на цыпочки, чтобы смотреть в глаза. — Эльфы не убивают своих. Они просто выгоняют за пределы. И забывают. Но если Лариэль вернётся в их земли, его могут не пустить. Или пустить, но с презрением. Эльфийское презрение — оно горькое. Хуже полыни.

— Ему будет больно? — спросила я, чувствуя, как внутри сжимается что-то от жалости.

— Ему будет обидно, — сказал Стефан. — Но он сильный. Справится. Эльфы — они выносливые. Как деревья. Их можно согнуть, но сломать — трудно.

Я пошла в оранжерею.

Оранжерея встретила меня влажным, тёплым воздухом, пахнущим землёй, цветами и чем-то сладковатым — может, ночная фиалка раскрыла бутоны, а может, Лариэль опрыскал розы чем-то особенным. Стекла блестели, как будто он их недавно вымыл. Стёкла были чистыми настолько, что я сначала не заметила, есть ли они вообще — просто воздух и небо.

Лариэль сидел на корточках перед кустом роз и что-то шептал им на эльфийском. Слова были незнакомыми — тягучими, музыкальными, похожими на звон ручья и шелест листьев.

Розы выглядели великолепно — пышные, алые, с каплями росы на лепестках, будто сам рассвет застыл в их бутонах и не хотел уходить. Кусты, которые ещё неделю назад были жалкими, засохшими прутиками с двумя-тремя листочками, теперь стояли зелёными, здоровыми, с бутонами, которые вот-вот должны были раскрыться.

— Лариэль, — позвала я, останавливаясь в дверях.

Он поднял голову. В его глазах — светлых и прозрачных, как лесной ручей после дождя — отражались цветы, и на секунду мне показалось, что в них зажглись маленькие золотые искры.

— Мне нужен проводник к водопаду, — сказала я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё дрожало от напряжения. — Леший меня не пустит. А ты знаешь обходные тропы? Ты же эльф. Ты вырос в этом лесу.

Он помолчал.

Долго. Так долго, что я услышала, как где-то в оранжерее тихо капает вода — наверное, прохудилась старая лейка, которую Лариэль забыл убрать. Потом он кивнул.

— Знаю, — сказал он, выпрямляясь и отряхивая колени. — Но это опасно. Леший не любит, когда его обманывают. Он чувствует лес как своё тело. Каждый шаг, каждое дыхание.

— А мы не будем обманывать, — сказала я. — Мы просто пройдём там, где он не смотрит. Обойдём стороной.

— Он смотрит везде, — сказал Лариэль, и в его голосе прозвучала глубокая, древняя печаль. — Он — лес. Каждое дерево — его глаз. Каждая травинка — его ухо. Тропинка, по которой мы пойдём, — его палец.

— Тогда поможешь мне договориться? — спросила я. — Не обмануть, а договориться по-хорошему. Честно. Я же сварила для него четыре зелья. Я не обманула. Может, он будет добрее.

Лариэль посмотрел на розы, потом на меня, потом на свои руки — бледные, с длинными пальцами, испачканные землёй. Потом вздохнул.

— Помогу, — сказал он. — Ты дала мне дом. Я покажу тебе дорогу. Проведу, куда нужно. — Он встал, отряхнул колени, поправил рубаху. — Только у тебя есть зелья для лешего? В прошлый раз вы договаривались.

— Есть, — я похлопала по сумке, где в отдельном кармане лежали четыре стеклянных пузырька. — Четыре штуки. Для грибов, для яблок, для шишек и для роста молодых деревьев. Всё сварила. Всю ночь просидела тогда над котлом.

— Хорошо, — кивнул Лариэль. — Тогда идём. Чем раньше выйдем, тем больше успеем. Лес любит тех, кто приходит с рассветом.

Мы вышли из оранжереи и пошли к лесу.

Лес встретил нас тишиной.

Не той тишиной, когда всё спокойно, — а той, когда всё затаилось и наблюдает. Словно зверь, который принюхивается, прежде чем напасть или убежать. Я чувствовала на себе взгляды из-за каждого куста, из-за каждого дерева. Глаза — зелёные, жёлтые, карие — смотрели из листвы, из травы, из-под корней. Кто-то дышал за моей спиной, кто-то шептался в ветвях. Даже светлячки, которые обычно кружились над полянами, попрятались.

Лариэль шёл впереди, осторожно ступая по тропинке, которую, казалось, знал наизусть. Он не оглядывался, не ускорял шаг — просто шёл, и лес расступался перед ним. Ветки, которые должны были хлестнуть по лицу, отводились в сторону. Корни, о которые можно было споткнуться, уходили глубже в землю. Будто лес узнавал своего.

— Здесь живут эльфы? — спросила я, кивая на деревья, на которых виднелись маленькие домики — аккуратные, встроенные в стволы, с резными ставнями и балкончиками, на которых когда-то сушились травы и цветы. Теперь они были пусты. Лестницы, ведущие вверх, сгнили и обвалились. Крыши поросли мхом.

— Жили, — ответил Лариэль. Голос его был тихим, почти шёпотом. — Теперь здесь никого нет. Они ушли глубже в лес, подальше от людей. Туда, куда даже леший редко заглядывает.

— Почему?

— Потому что люди не любят эльфов, — он шагнул через поваленный ствол, покрытый лишайником, и протянул мне руку, помогая перебраться. — А эльфы не любят людей. Так сложилось исторически. Ещё со старых войн. С тех пор, когда люди сжигали эльфийские леса, а эльфы насылали на людей болезни.

— А ты?

— А я люблю всех, — Лариэль усмехнулся, но усмешка вышла кривой, горькой. — Поэтому меня и изгнали. Чистокровные эльфы считают, что любить людей — это предательство. Разбавлять кровь — это слабость.

— Глупо, — сказала я, чувствуя, как внутри закипает злость.

— Очень глупо, — согласился эльф. — Но они так живут. И, наверное, будут жить вечно. А мы, полукровки, умираем раньше. От тоски.

Мы шли молча.

Я думала о том, как тяжело быть изгоем. Как тяжело жить там, где тебя не принимают. Как тяжело уходить из дома, потому что ты не такой, как все. Потому что твоя мать была человеком, а отец — эльфом, и ни те, ни другие не хотят тебя знать.

— Лариэль, — сказала я, когда мы остановились отдохнуть на поляне, заросшей дикой земляникой. — Ты можешь оставаться в замке сколько захочешь. Это теперь и твой дом тоже. Честное слово.

Эльф остановился. Замер так, что я подумала — он превратился в статую. Посмотрел на меня — долго, внимательно, так, что я почувствовала себя прозрачной.

— Спасибо, — сказал он тихо. Голос его дрогнул. — Это много для меня значит. Больше, чем ты думаешь.

— Не за что, — ответила я, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слёзы — фиолетовые, конечно. — Пошли дальше. Нам нужно успеть до темноты. Я не хочу ночевать в лесу, где водятся лешие и обиженные эльфы.

Лариэль кивнул и пошёл дальше, раздвигая ветки передо мной.

Эльфийская деревня, которую мы обходили стороной, была пуста. Домики на деревьях — пустые, с закрытыми ставнями и заколоченными дверями. Лестницы — сгнившие, рассыпающиеся в труху при малейшем прикосновении. Мостики между деревьями — обвалившиеся, с провалами, сквозь которые видно было небо.

— Они ушли лет пять назад, — сказал Лариэль, не глядя на брошенные дома. — Снялись и ушли. Даже вещи не забрали. Ларцы с украшениями, книги, детские игрушки — всё бросили.

— Почему?

— Говорят, леший прогнал. — Он вздохнул, и ветер подхватил его вздох, унёс в чащу. — Леший не любит шума. А эльфы шумные. Поют, танцуют, празднуют каждое полнолуние. Леший рассердился и наслал туман. Такой густой, что за три шага ничего не видно. Эльфы испугались и ушли. А лес опустел.

— А ты не испугался?

— Я уже был изгнан, — Лариэль пожал плечами, и его светлые волосы качнулись. — Мне нечего было терять. Ни дома, ни семьи, ни будущего.

Мы вышли на поляну.

В центре поляны стоял старый дуб. Огромный, раскидистый, с ветвями, которые уходили в небо, как руки, молящие о пощаде. Такой же огромный, как Хранитель в деревне, но без глаз. Без того, чтобы смотреть и оценивать. Просто дерево. Очень старое.

Рядом с дубом — пень. Широкий, плоский, замшелый. На пне сидел леший.

Я увидела старика в рваной рубахе, подпоясанной лыковой верёвкой. Длинная седая борода спускалась почти до пояса. Волосы — спутанные, с вплетёнными в них сухими травинками, мелкими листьями еловыми иголками. Глаза — зелёные, с вертикальными зрачками, как у кошки, и они светились в полумраке, отражая последние лучи солнца. Руки — корявые, с длинными пальцами, похожими на ветки.

Он сидел на пне, скрестив ноги по-турецки, и грыз яблоко. Яблоко было зелёным, мелким, кислым — я поняла это по тому, как он морщился. Но продолжал есть.

— Опять ты, — сказал леший, глядя на меня из-под насупленных бровей. — И эльфа привела. Чего на этот раз?

— Здравствуйте, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, хотя колени подрагивали. — Мне нужно к водопаду.

— К водопаду? — леший скривился, и его лицо, и без того изрезанное морщинами, стало похоже на кору старого дуба перед грозой — тёмную, напряжённую, готовую треснуть. — Зачем?

— Там растут травы и цветы, которые мне нужны. Для зелья. Для Хранителя. Чтобы он уснул и не ушёл под землю, не погубил деревню.

— Для зелья? — он отбросил огрызок яблока в кусты, и огрызок исчез в папоротниках. — Ты мне в прошлый раз зелье для грибов, для яблок, для шишек и для роста деревьев обещала. А сама пропала. Я думал, обманешь, как те, другие. Ведьмы — они такие. Обещают — не делают.

— Да, вот они, — я полезла в сумку и достала четыре пузырька.

Стекло было тёплым от тепла моего тела — пузырьки лежали в отдельном кармане, обёрнутые в мягкую тряпицу, чтобы не разбились. Зелье внутри переливалось: одно — золотистое, как растопленный мёд, другое — изумрудное, как молодая листва, третье — янтарное, с мелкими искрами, четвёртое — прозрачное, с серебряным отливом, похожим на лунный свет.

Я протянула их лешему.

Он по-старчески крякнул — так, будто у него заныли суставы — взял пузырьки дрожащими корявыми пальцами, похожими на ветки, и поднёс к глазам. Долго разглядывал, поворачивая то одним боком, то другим, поднося к свету. Зелье внутри вспыхивало золотом, отбрасывая на его лицо странные, движущиеся тени.

— Не обманула, — сказал он наконец, и в его голосе послышалось что-то новое. Уважение. Или хотя бы его подобие. — Честная ведьма. Редкость. В последнее время честные люди перевелись. Даже среди тех, кто в лесу живёт.

— Я же Орлова, — сказала я, чувствуя, как теплеет внутри от его слов. — Орловы не обманывают. Так вы пустите нас к водопаду?

Он спрятал пузырьки за пазуху. Сначала первый, потом второй, третий, четвёртый. Они тихонько звякнули друг о друга, и на секунду из-под его рубахи пробился золотистый свет, будто у лешего внутри загорелась маленькая свечка.

Леший перевёл взгляд на Лариэля. Недолго, но внимательно. Оценивающе. Так лесной зверь смотрит на чужака — не агрессивно, но с холодным любопытством.

— А его зачем привела? — спросил леший, и голос его стал ниже, будто корни заговорили из-под земли. — Ты же изгнанник, эльф. Зачем тебе помогать ведьме? Она тебя не спасёт. Ведьмы спасают только себя.

Лариэль не обернулся. Он стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди, и смотрел в сторону, на закат, который окрашивал небо в багровые, золотые и лиловые тона. Ветер трепал его светлые волосы, и в них запутались мелкие листья.

— Она добрая, — сказал он наконец. Голос его звучал тихо, но внятно. — Она дала мне дом.

— Дом? — леший удивился, и его брови — седые, кустистые — поползли вверх. — У эльфа нет дома. Эльф живёт в лесу. Под открытым небом. С деревьями. С ветром. С дождём.

— Теперь живу в замке, — сказал Лариэль, и в его голосе послышалась лёгкая, едва уловимая гордость. — В оранжерее. Растения лечу. Розы там теперь цветут такие, что в лесу не увидишь. Алые, как кровь. Белые, как снег. И пахнут — на всю округу.

— А, — леший задумался, и его зелёные глаза сузились. — Растения — это хорошо. Растения нужно лечить. А то в последнее время болеют. Грибок, понимаешь, завёлся. Деревья чахнут. Дубки на опушке совсем плохие стали. Вон стоят, жёлтые, листья сохнут. Смотреть больно.

— Я знаю, — кивнул Лариэль. — Я видел. Им нужна особая подкормка. И свет. И забота. Нужно зелье. Противогрибковое.

— Забота, — эхом отозвался леший. — Эльфы умеют заботиться. Это в вас есть от леса. А в людях — нет. В людях — только брать.

Он перевёл взгляд на меня.

— Ты ведь умеешь варить такие зелья?

— Умею, — ответила я. — Для грибка, для роста, для сна. Для всего. Что скажете.

— А против грибка для дубков? — спросил леший. — Сделаешь?

— Сделаю, — сказала я. — Только сначала — к водопаду. Мне нужно успеть до полнолуния.

— Нет, — леший покачал головой, и его длинные волосы зашевелились, как змеи. — Сначала — зелье для дубков. Не доверяю я вам, ведьмам, даже хорошим. Сделаешь — покажу дорогу.

— А если я сварю, а вы обманете? — спросила я, чувствуя, как внутри закипает злость. — И не покажете дорогу?

— Лешие не обманывают, — он обиженно поджал губы, и его лицо стало похоже на сморщенный гриб. — Мы слово держим. Не как вы. Как другие.

— Ладно, — вздохнула я, чувствуя, как усталость наваливается на плечи. — Договорились.

Леший усмехнулся, достал из-за пазухи новое яблоко — мелкое, зелёное, с червоточиной — и надкусил. Сок брызнул на бороду и застыл мелкими каплям

— Даю день, — сказал леший. — Завтра в это же время жду здесь с зельем. Принесёшь — идём к водопаду. Не принесёшь — не приходи. Я не люблю пустых обещаний.

Он не исчез — просто замер. Перестал дышать. Перестал моргать. Стал неподвижным, как статуя. А потом вдруг растворился в воздухе — сначала глаза, потом лицо, потом борода, потом руки. Был — и нет. Только пустой пень и запах мокрой коры и прелых листьев, который повис в воздухе густым, терпким облаком.

— Он исчез? — спросила я.

— Исчез, — кивнул Лариэль. — Лешие умеют. Они часть леса. Могут быть везде и нигде.

— А ты знаешь, как варить зелье для молодых деревьев против грибка?

— Нет, — эльф покачал головой. — Но в библиотеке должно быть рецепт. Я видел книгу — «Садовые чары для начинающих». Там есть раздел про болезни.

— Пойдём, — сказала я, разворачиваясь обратно к замку. — Времени мало.

Вернулись мы в замок уже затемно.

Луна ещё не взошла, и последние лучи солнца догорали за горизонтом, окрашивая небо в тёмно-фиолетовые и бархатно-синие тона. На небе зажигались первые звёзды — робкие, бледные, как маленькие светлячки, которые боялись, что их заметят.

Лариэль пошёл поливать розы — я слышала, как он напевает что-то на эльфийском, и его голос, тихий и красивый, разносился по оранжерее, заставляя цветы раскрываться навстречу темноте.

А я — в библиотеку. Стефан встретил меня на пороге, сложив руки на груди и раскачиваясь с пятки на носок. Носок у него был маленький, в заплатке.

— Ну как? — спросил он, заглядывая мне в глаза.

— Леший дал день, — сказала я, проходя мимо него и кидая сумку на стол. — Нужно зелье для молодых деревьев. Против грибка.

— А, — домовой кивнул, и его лицо просветлело. — Это просто. Это легко. Я знаю рецепт.

— Ты знаешь? — я обернулась к нему так резко, что у меня хрустнула шея.

— Конечно, — он пожал плечами, и его кафтан скрипнул. — Я домовой. Я за садом слежу. Когда бабка варила зелье для деревьев, я всегда был рядом. Помогал травы подавать. И Борис помешивал. И рецепт запоминал.

— И ты молчал?!

— Ты не спрашивала, — ответил Стефан с видом человека, который абсолютно прав и ни капли не сомневается в своей правоте.

Я закрыла глаза. Глубоко вдохнула. Выдохнула. Запах пыли и старых книг щекотал ноздри.

— Стефан, — сказала я медленно, чеканя каждое слово. — Если ты ещё раз скажешь «ты не спрашивала», я найду заклинание превращения домовых в садовые гномы. И ты будешь стоять у оранжереи с лейкой и красным колпаком.

— Не найдёшь, — улыбнулся домовой, сверкая мелкими острыми зубами. — Ты не умеешь.

— Научусь, — пообещала я.

— Ладно, ладно, — Стефан поднял руки в примирительном жесте. — Рецепт такой: корень крапивы — только молодой, не старый, потому что старый горький и злой, — лист одуванчика — свежий, только что сорванный, пока не завял, — капля дождя, собранная во время грозы, и щепотка земли с того места, где растут больные деревья.

— Всё? — переспросила я, не веря своей удаче.

— Всё, — кивнул он. — Просто, правда?

— Просто, — кивнула я, чувствуя, как внутри разливается облегчение. — Но где мне взять каплю дождя, собранную во время грозы? Грозы нет. Небо чистое. Над лесом звёзды.

— Скоро будет, — Стефан посмотрел в окно, за которым темнело небо. — Тучи собираются. Вон, на западе, где солнце садилось. Видишь, краешек тучи уже показался? К утру, наверное, начнётся. Сначала мелкий дождь, потом сильнее, а потом и гроза.

— А если не соберутся? — спросила я, подходя к окну. На западе действительно темнела полоса — серая, плотная, она медленно ползла к горизонту.

— Тогда ты не сваришь зелье, — сказал Стефан, подходя следом и становясь на цыпочки, чтобы заглянуть в окно. — И леший не пустит тебя к водопаду. И Хранитель уйдёт под землю. И деревня провалится.

— Да, — сказала я.

Я села на пол. Прямо в библиотеке, на пыльный ковёр, который, кажется, помнил ещё мою прабабку. Ковёр был тёплым, шерстяным, с вытертым ворсом.

— Стефан, — сказала я, глядя в потолок. — У меня нет времени ждать грозу.

— А ты создай грозу, — посоветовал домовой, садясь рядом и поджимая под себя ноги. — Ты же ведьма. Не можешь зависеть от погоды. Погода — это для обычных людей.

— Я не умею создавать грозы, — призналась я. — В книжках читала, но никогда не пробовала.

— А ты научись, — сказал Стефан. — В книге есть заклинание «Гроза». На третьей полке, слева от двери, в синем переплёте. Я сам видел.

Я встала. Нашла книгу. Пыльная, тяжёлая, с медными уголками. Открыла на нужной странице. Буквы прыгали перед глазами, но я заставила себя сосредоточиться.

«Заклинание "Гроза". Вызов небольших грозовых туч для полива сада и огорода. Используется в засушливое лето, когда дождя нет по месяцу и больше. Требует концентрации и силы. Внимание: не используйте в помещении. Может пойти град. Не используйте во время сильного ветра — рискуете получить ураган».

— Град нам не нужен, — сказала я, закрывая книгу. — Нам нужен дождь. Чистый, ровный. Без града.

— Тогда вызывай маленькую грозу, — посоветовал Стефан. — Слабо-слабую. Так, чтобы только капнуло.

Я вышла во двор.

Ночь стояла тёмная, безлунная, звёздная. Воздух был свежим, холодным, пахло травой и морем. Я подняла руки к небу, закрыла глаза и сосредоточилась.

Ничего не происходило.

— Гроза, — прошептала я, чувствуя, как слова застревают в горле. — Приди. Дай мне дождь.

Ветра не было, но мои волосы зашевелились, будто кто-то невидимый провёл по ним пальцами. Тёплыми, сухими пальцами, оставлявшими покалывание на коже.

Я открыла глаза и посмотрела на небо.

Тучи собирались медленно, нехотя, как старики на утреннюю зарядку в доме престарелых. Но они собирались. Из ниоткуда появлялись серые, пушистые клочья, которые тянулись друг к другу, сливались, темнели. Я чувствовала, как в воздухе накапливается электричество — мелкие искры пробегали по коже, заставляя каждый волосок вставать дыбом. Зелёная чёлка встала колом, а от кончиков волос пошли маленькие голубые разряды.

И когда первая капля упала мне на нос — тёплая, живая, пахнущая озоном и чем-то далёким, может, самим небом, — я рассмеялась.

— Дождь, — сказала я. — Пожалуйста.

Капля. Вторая. Третья. Потом пошёл мелкий, тёплый дождь — не ливень, не гроза, а просто ровный, спокойный дождь, который шелестел по листьям и барабанил по камням. Как в старом, добром кино про любовь, которую никто не смотрит.

— Стакан! — крикнула я. — Стефан, стакан!

Домовой принёс стакан — гранёный, бабушкин, с выбитыми на гранях цветочками. Я подставила его под дождь.

Капли падали на дно стакана — кап, кап, кап, — звеня, как маленькие колокольчики. Через десять минут на дне было на палец, но это была дождевая вода. С собственноручно сделанной грозы.

— Я сделала это, — сказала я, глядя на стакан, в котором переливалась прозрачная, чистая жидкость. — Я сделала грозу. Маленькую, но настоящую.

— Ты сделала дождик, — поправил Стефан, забирая стакан и нюхая воду. — Но и то хорошо. На первое время хватит.

Я засмеялась. Счастливая. Усталая — до звона в ушах, до дрожи в коленях. С мокрыми волосами, прилипшими к лицу, и счастливыми глазами, в которых, кажется, плясали золотые искры.

— Завтра сварю зелье для дубков, — сказала я, вытирая лицо рукавом и чувствуя, как вода стекает за воротник. — А потом пойдём к водопаду.

— А сегодня — спать, — строго сказал Стефан. — Ты выглядишь хуже, чем моя прабабка, которой было пятьсот лет. А она, поверь, выглядела страшно. У неё даже мухи дохли на лету.

— Твоя прабабка жила пятьсот лет? — спросила я.

— Жила, — кивнул домовой, ведя меня к двери. — Потом ей надоело, и она превратилась в берёзу. Красивую, стройную, с серебристой корой. До сих пор стоит на опушке леса. Эльфы её охраняют. Говорят, если пошептать ей на ухо желание — оно сбудется.

— В берёзу? — я не поверила.

— В берёзу, — подтвердил Стефан, толкая дверь в спальню. — У нас, домовых, такое бывает. Некоторые превращаются в деревья. Другие — в камни. Третий мой дядя вообще стал ветром. Летает теперь над лесом, пугает туристов и крадёт у них шапки.

Я не стала спрашивать, правда это или нет. В мире, где книги кусаются, водяные разговаривают из тазика, а ведьмы строят водопроводы, берёза, которая когда-то была домовым, — это ещё не самое странное, что могло со мной случиться.

Я пошла спать.

Перед сном я снова услышала шаги в башне.

Они были сегодня другими — не такими, как раньше. Не тяжёлыми, не размеренными. А мягкими, почти неслышными. Будто кто-то ходил на цыпочках, стараясь никого не разбудить.

Но сегодня они не пугали.

Они убаюкивали.

Я лежала в темноте, смотрела в потолок с трещиной-картой материков и слушала этот тихий, размеренный ритм. Шаг — пауза — шаг — пауза. Как дыхание. Как биение сердца. Как время, которое течёт сквозь камень и не замечает его.

— Завтра будет новый день, — сказала я в пустоту. — И я сделаю ещё один шаг.

Шаги затихли.

На секунду — всего на секунду — мне показалось, что сверху донеслось тихое: «Удачи, хозяйка». Голос был чужим, старческим, усталым. Но в нём слышалась забота.

Или это ветер завывал в трубе.

Или Стефан шалил, решив меня напугать перед сном.

Или просто мне показалось.

Я не стала проверять.

Уснула с улыбкой — той самой, которая остаётся на губах после трудного, но хорошего дня. Когда ты устала так, что кости ноют, но внутри всё поёт.

За окном всё ещё шёл дождь. Мелкий, тёплый, ласковый.

Дождь, который я сама позвала.

Глава 13

Я проснулась с чувством, что сегодня будет хороший день.

Не знаю, откуда взялась эта уверенность — может, от того, что за окном светило солнце, и его лучи падали на пол яркими золотыми пятнами, заставляя пылинки танцевать в воздухе. Может, от того, что зелёная чёлка наконец-то начала бледнеть — ещё неделя, и от изумрудной катастрофы останутся только воспоминания да пара тонких прядей у виска, которые будут напоминать о моих первых, самых неуклюжих шагах в магии. А может, от того, что во сне ко мне пришла бабуля и сказала: «Внучка, не ссы, ты всё сможешь».

Во сне она выражалась грубее, не стесняясь в выражениях — триста лет жизни на одном месте, видимо, отучили её от светских бесед. Но суть была ясна. И эта суть грела меня всю ночь, как тёплое одеяло, от которого не хочется отказываться даже утром.

Я спустилась на кухню.

Прасковья уже хлопотала у плиты — её руки ловко орудовали деревянной лопаткой, переворачивая блины на чугунной сковороде. Масло шипело, тесто пузырилось, и от запаха выпечки кружилась голова. Стефан сидел на полке, свесив ноги, и командовал:

— Меньше соли! Барыня не любит солёное! Вчера она полтарелки супа оставила, а суп был солёный — я сам пробовал, когда никто не видел.

— Откуда ты знаешь, что я не люблю солёное? — спросила я, садясь за стол и чувствуя, как деревянная скамья приветливо скрипит подо мной.

— Ты вчера оставила половину супа, — ответил домовой, складывая руки на груди. — А суп был солёный — я же говорю, пробовал. Выводы делаю сама. Логические.

— Я оставила суп, потому что была занята и некогда было доедать, а не потому, что он солёный, — возразила я, беря кружку с чаем, который Прасковья уже поставила передо мной. Чай пах мятой и душицей, и от него шёл пар — белый, густой, аппетитный.

— Врёшь, — сказал Стефан, и его маленькие глазки хитро блеснули. — Я вижу по глазам. У тебя ресницы дёргаются. Когда ты врёшь, у тебя ресницы дёргаются.

— Они не дёргаются.

— Ещё как дёргаются. Вон, смотри, опять.

Я поставила кружку и посмотрела на домового в упор. Он смотрел на меня. Прасковья, не оборачиваясь, усмехнулась и положила на тарелку стопку блинов — румяных, масляных, с хрустящими краями.

— Ешьте, барыня, — сказала она. — Сегодня день тяжёлый. Зелье варить будете. Говорят, самое сложное в вашей жизни.

— Откуда вы знаете? — спросила я, намазывая блин брусничным вареньем. Варенье было кисло-сладким, с мелкими ягодами, которые лопались на языке.

— Стефан рассказал, — Прасковья кивнула на домового. — Он всё утро только об этом и говорил. «Барыня зелье варит, барыня к лешему идёт, барыня Хранителя усыпляет, барыня чуть не взорвала лабораторию, но вовремя заклинание прочитала».

— Стефан, ты сплетник, — сказала я, откусывая блин. Хрустящая корочка рассыпалась во рту.

— Я информатор, — гордо ответил домовой, выпрямляясь на полке. — Это разные вещи. Информатор сообщает факты. Сплетник приукрашивает.

— А ты?

— А я сообщаю. Голую правду. Без прикрас.

— И про лабораторию?

— И про лабораторию. Без прикрас. Ты чуть не взорвала её, когда перепутала корень мандрагоры с корнем лопуха. Это факт.

Я съела кашу (нормальной солёности, спасибо Прасковье, которая не послушалась домового), выпила чай, съела ещё три блина — с мёдом, со сметаной и просто так, потому что они были очень вкусные — и пошла в лабораторию.

Лаборатория встретила меня запахом трав и тишиной.

Воздух был плотным, почти осязаемым — смесь сушёной полыни, мяты, лаванды и ещё чего-то неуловимого, может, самой магии, которая дремала в стенах, ожидая хозяйку. Котёл стоял на плите — медный, потускневший от времени, с ручками в виде львиных голов, которые сегодня, казалось, смотрели на меня внимательнее обычного. Я подошла, погладила его по боку — тёплому, гладкому — и он тихонько заурчал, как огромный кот, которого почесали за ухом.

— Ты сегодня в хорошем настроении, — сказала я котлу.

Котёл булькнул в ответ — низко, довольно, и выпустил маленькое облачко пара. Пар сложился в улыбающуюся рожицу, прежде чем рассеяться. Я решила, что это «да».

— Стефан, — позвала я, оглядывая стол, где были разложены ингредиенты. — Поможешь?

Домовой появился на столе, как чёртик из табакерки — сначала голова, потом плечи, потом весь. Он был взъерошенным, сонным, с засохшей кашей на бороде — видимо, успел стащить кусочек, пока я не видела.

— Конечно, — сказал он, зевая и протирая глаза. — Что нужно делать?

— Сначала зелье для лешего. Для молодых деревьев. Потом зелье для Хранителя.

— А ингредиенты для Хранителя мы ещё не собрали, — напомнил Стефан, почесывая затылок.

— Соберём. — Я начала раскладывать пустые флаконы и баночки, готовясь к долгой работе. Стекло звенело, касаясь друг друга. — Сначала зелье для лешего. Он покажет дорогу к водопаду. А там — серебряный папоротник, цветок, который не видел солнца, и слеза лесной феи.

— А слеза лесной феи? — домовой поднял бровь. Седая, кустистая, она почти скрылась под шапкой волос.

— Фею найдём в лесу. — Я поправила сбившуюся скатерть на столе. — Стефан, не паникуй раньше времени.

— Я не паникую, — обиделся домовой, и его нижняя губа выпятилась вперёд. — Я предусмотрительно волнуюсь. Это разные вещи. Паника — это когда бегаешь и кричишь. А я сижу на месте и тихонько дрожу.

— Это одно и то же.

— Не одно и то же. Когда я паникую, я бегаю. Сейчас я не бегаю. Значит, не паникую.

Я достала ингредиенты для зелья для деревьев: корень крапивы (молодой, я собрала его вчера в огороде, выдирая из земли с корнями и отряхивая комья чёрной, жирной почвы), лист одуванчика (свежий, Лариэль принёс из оранжереи, с каплями росы, которые ещё не высохли), каплю дождя, собранную во время моей маленькой грозы (вода стояла в стакане на подоконнике, прозрачная, чистая, с крошечными пузырьками на стенках), и щепотку земли с того места, где росли больные деревья (Стефан принёс с опушки леса, в маленьком холщовом мешочке, перевязанном бечёвкой).

— Всё, — сказала я, раскладывая ингредиенты в правильном порядке. — Можно варить.

Котёл заурчал громче, почти запел — низко, протяжно, как волынка на дальних холмах. Я добавила крапиву — она упала в воду с тихим шипением, и котёл одобрительно булькнул. Потом одуванчик — его жёлтые лепестки закружились в зелёной жидкости, окрашивая её в золотистый цвет. Потом дождевую воду — капля за каплей, отсчитывая: раз, два, три. Потом землю — она упала на дно и растворилась, оставив после себя только лёгкое облачко мути, которое быстро рассеялось.

Котёл засветился зелёным — мягко, тепло, как лес на рассвете, — зашипел, выпустил облачко пара, пахнущего свежестью и ростом. Через пять минут зелье было готово.

— Просто, — сказала я, глядя на прозрачную жидкость, которая переливалась в свете магической лампы.

— Просто, потому что ты уже научилась, — заметил Стефан, и в его голосе послышалось что-то похожее на гордость. — В первый раз у тебя взорвалось.

— Не напоминай.

Я разлила зелье в маленькую бутылочку — стеклянную, с притёртой пробкой, на которой Стефан настоял, чтобы я написала «Для лешего» чёрным маркером, — сунула в карман и пошла к лешему.

Лес был тихим.

Слишком тихим. Даже птицы не пели. Даже ветер не шевелил листву. Только мои шаги шуршали по опавшей листве — сухой, шуршащей, пахнущей грибами и увяданием. Я шла по тропинке, которую показал вчера Лариэль, и чувствовала, что за мной наблюдают.

Взгляды были разными — звериными, птичьими, чьими-то ещё, теми, у кого нет имени на человеческом языке. Кто-то смотрел из-за куста орешника — два жёлтых глаза, как две маленькие луны. Кто-то с ветки старого дуба — круглая сова с серыми перьями. Кто-то из-под земли — невидимый, но ощутимый.

— Не бойся, — сказал голос сверху.

Я подняла голову. На ветке сидел филин — тот самый, с которым я торговалась за серебряную пыльцу. Его перья отливали серебром в лучах утреннего солнца, а жёлтые глаза смотрели на меня без страха и без угрозы.

— Я не боюсь, — сказала я, хотя внутри всё сжималось.

— Врёшь, — филин моргнул медленно, одним глазом, потом другим. — Я чувствую твой страх. Вкусный такой, кисловатый. Но ты правильно делаешь, что идёшь. Леший не кусается.

— Что значит «обычно»?

— Если его разозлить — кусается. Он злой бывает, когда его будят без дела. — Филин переступил лапами по ветке. — Но ты его не зли. Дай зелье и уходи. Быстро.

— Спасибо за совет, — сказала я.

— Не за что, — филин расправил крылья — серебристый веер, сверкающий на солнце — и улетел, оставив после себя тихий шелест и одно потерянное перо, которое медленно кружилось, падая на землю.

Поляна, где вчера сидел леший, была пуста.

Место вокруг старого пня казалось заброшенным — трава примята, на земле валялись яблочные огрызки, в воздухе ещё витал слабый запах костра и сухих листьев. Я подошла ближе, стараясь ступать тихо, чтобы не спугнуть хозяина, если он где-то рядом.

— Леший, — позвала я, вкладывая в голос как можно больше спокойствия. — Я принесла зелье.

Из-за дуба вышел старик.

Такой же, как вчера, — с корявыми руками, которые заканчивались пальцами, похожими на ветки, седой бородой, в которой запутались сухие травинки и мелкие листья, и светящимися зелёными глазами — глубокими, как лесные озёра, в которых можно утонуть, если долго смотреть. От него пахло мхом, грибами и чем-то ещё — может, самим лесом, который прорастал сквозь его одежду и волосы.

— Принесла? — спросил он, не здороваясь.

— Принесла, — я протянула бутылочку, стараясь, чтобы рука не дрожала.

Леший взял её двумя пальцами — длинными, жёлтыми, с ногтями, которые никогда не знали ножниц. Понюхал. Скривился — его лицо, и без того морщинистое, собралось в гармошку.

— Пахнет крапивой, — сказал он с отвращением.

— Потому что там крапива, — ответила я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Крапива полезна для роста. Она укрепляет корни.

— Я не люблю крапиву, — он покачал головой, и его борода качнулась. — Жжётся.

— Зелье не для того, чтобы его любить, — сказала я, стараясь говорить терпеливо. — Зелье для того, чтобы деревья росли. Вы же хотели, чтобы дубки на опушке не болели? Вот оно.

Леший хмыкнул недоверчиво, но шагнул к молодому дубку, который рос у края поляны. Деревце выглядело жалко — листья пожелтели и скрутились, кора покрылась трещинами, будто ему было не пять лет, а пятьдесят. Леший вылил зелье на землю у его корней.

Земля засветилась зелёным. Свет поднялся по стволу, разлился по веткам, и молодые листья — жёлтые, больные — начали расправляться и зеленеть прямо на глазах. Дубок вытянулся, выпустил новые побеги, и через минуту стоял здоровый, крепкий, с густой кроной и корой, которая блестела на солнце, как новая монета.

— Работает, — удивился леший, и в его голосе послышалось что-то похожее на уважение. — А я думал, ты обманешь, как та, прошлая. Рыжая, злая, с бородавкой на носу. Она тоже зелье варила, а вышла мыльная пена и кусок гнилой коры.

— Я не обманываю, — сказала я. — Я Орлова. Честное слово.

— Это я уже слышал, — леший усмехнулся, и в его зелёных глазах зажглись золотые искры. — Ладно, идём. Покажу тебе дорогу к водопаду. Нечасто сюда ведьмы ходят. Редкий гость — хороший гость.

Он пошёл вперёд — медленно, припадая на правую ногу, и я заметила, что одна его ступня была обута в берестяной лапоть, а другая — просто обмотана тряпкой. Я за ним.

Лес расступался перед лешим, как перед хозяином.

Ветки, которые должны были хлестнуть по лицу, отводились в стороны, как руки, раздвигающие занавес. Корни, о которые можно было споткнуться, уходили глубже в землю, будто прятались. Даже комары, которые всегда кружили над головой в этой части леса, куда-то исчезли.

— Как у тебя так получается? — спросила я, когда мы перешагнули через ручей, который на карте был обозначен как «Маленький, но быстрый». Вода в ручье была прозрачной, холодной, и я видела, как на дне мелькают маленькие рыбёшки.

— Лес меня слушается, — ответил леший, не оборачиваясь. — Я здесь хозяин. Каждое дерево, каждая травинка, каждый муравей — мои.

— А ты можешь приказать лесу пропустить меня к водопаду без тебя?

— Могу, — леший остановился, повернулся ко мне, и его глаза стали серьёзными, почти строгими. — Но не буду. Ты ведьма. Ведьмы леса не слушаются. Только леших. А леших — единицы.

— Почему?

— Потому что ведьмы — чужие. — Он почесал затылок, и из его волос посыпались мелкие щепки. — Вы из другого мира пришли. Ваша магия — не наша. Она как чужой язык для леса. Лес её слышит, но не понимает.

Я хотела спросить, что он имеет в виду, но леший уже пошёл дальше, и его спина — ссутуленная, в рваной рубахе — скрылась за поворотом.

Водопад открылся неожиданно.

Сначала я услышала его — глухой, ровный гул, похожий на дыхание спящего великана, на мерный рокот камней, перекатывающихся под водой. Потом в воздухе повеяло влагой и свежестью — такой холодной и чистой, что захотелось закрыть глаза и просто стоять, вдыхая этот запах, ничего не делая, никуда не спеша.

А потом мы вышли из-за поворота тропинки — и он предстал передо мной.

Вода падала с высоты метров десять, может, двенадцать — сверху было не разглядеть, потому что скала уходила вверх, теряясь в густых кронах деревьев. Поток был широким, но не мощным — вода струилась по камням, обтекая выступы, разбиваясь о гранитные громады и разлетаясь тысячами мельчайших брызг.

В воздухе повисла радуга.

Не одна — несколько. Маленьких, дрожащих, они появлялись и исчезали, переливаясь всеми цветами — красным, оранжевым, жёлтым, зелёным, голубым, синим, фиолетовым. Одна радуга висела прямо над водопадом, другая — ниже, у подножия, третья — сбоку, там, где солнце пробивалось сквозь листву.

Брызги долетали до меня, даже когда я стояла в трёх метрах от воды. Они оседали на лице, на руках, на платье — холодные, живые, пахнущие озоном и чем-то далёким, может, самим началом мира. Я подставила ладонь, и капли упали на кожу, оставляя крошечные сверкающие следы.

— Смотри, — сказал леший, указывая корявым пальцем.

Я посмотрела.

Под водопадом, прямо в пене, кружили маленькие голубые бабочки. Их крылья переливались на солнце, как осколки неба, упавшие на землю. Они садились на мокрые камни, складывали крылья и снова взлетали, будто танцевали под ритм падающей воды. Когда они пролетали сквозь радугу, то становились фиолетовыми, потом розовыми, потом золотыми.

На камнях, покрытых мягким, бархатистым мхом, сидели стрекозы. Их крылья были прозрачными, как тончайшее стекло, и в них отражалась вода, переливаясь всеми оттенками зелёного и синего. Они не двигались — только поворачивали свои огромные фасеточные глаза, следя за каждым моим движением.

— Красиво, — прошептала я, боясь спугнуть эту хрупкую, живую красоту.

— Красиво, — согласился леший. — Водопад — святое место. Здесь даже я чувствую себя маленьким.

А потом я увидела папоротник.

Он рос у самой воды, на влажной, чёрной земле. Листья его не были зелёными — они были серебряными. Настоящими, металлическими, с холодным блеском, как у старого фамильного серебра, которое бабуля показывала мне в сундуке после ужина, когда мы пили чай с мёдом.

— Серебряный папоротник, — сказал леший. — Редкий. Очень редкий.

Я опустилась на корточки, боясь дышать. Протянула руку, но не посмела тронуть — казалось, что папоротник хрупкий, что от одного прикосновения он рассыплется в серебряную пыль, как сухой лист прошлогодней листвы.

— Бери, — сказал леший. — Только не вырывай с корнем. Корень ему нужен.

Я аккуратно, краешком ножа, который Стефан заставила меня взять («В лесу без ножа — что без рук, барыня!»), срезала три листа. Папоротник вздрогнул. С его листьев посыпались серебряные капли, и они, не долетая до земли, превращались в маленьких бабочек — точь-в-точь тех, что кружили над водопадом. Они взлетели, покружили над моей головой — тёплые, живые, пахнущие серебром и утренней росой — и исчезли, растворившись в воздухе, будто их и не было.

— Ты ему понравилась, — сказал леший. — Он редко показывает свою магию. Не каждому доверяет.

— Спасибо, — сказала я папоротнику, вкладывая в слово всю благодарность, на какую была способна.

Папоротник качнул листьями в ответ.

Цветок, который не видел солнца, рос за водопадом — в пещере, куда вода падала сплошной стеной, закрывая вход.

— Надо пройти сквозь водопад, — сказал леший, показывая на стену воды. — Не бойся. Я с тобой.

— Я не боюсь, — сказала я, хотя внутри всё сжалось от страха.

— Врёшь, — усмехнулся леший. — Но это нормально. Дураков, которые не боятся, в лесу не любят. Они первыми погибают.

Я шагнула под водопад.

Вода обрушилась на меня холодом — таким сильным, что перехватило дыхание. Она била по плечам, по голове, заливалась за воротник, стекала по спине ледяными ручьями. Платье намокло мгновенно, прилипло к телу, и я на секунду пожалела, что не надела что-нибудь полегче — но было поздно.

Я открыла глаза. За стеной воды было темно, но не черно — в пещере что-то светилось. Слабо, голубовато, как звёзды в ясную ночь. Я сделала ещё несколько шагов, хлюпая мокрыми сапогами, и оказалась внутри.

Пещера была неглубокой — метра три в глубину, не больше. Стены её были влажными, покрытыми мхом и мелкими водорослями, которые светились в темноте. С потолка свисали сталактиты — длинные, тонкие, похожие на каменные сосульки. С них капала вода — кап, кап, кап, и каждый звук отдавался эхом, размножался, превращался в тихую, завораживающую мелодию.

А на стенах росли цветы.

Белые, нежные, с синими прожилками, которые пульсировали в такт каплям. Они светились в темноте — каждый лепесток был как маленький фонарик, освещающий уголок пещеры. От цветов пахло холодом и чистотой, как от только что выпавшего снега.

— Цветок, который не видел солнца, — сказал лещий, появляясь из-за моей спины. Он был совершенно сухим — ни капли на одежде, ни на волосах. Вода прошла сквозь него.

— Не касайся их голыми руками, — добавил он. — Они не любят тепла. Завянут.

Я достала перчатки — тонкие, кожаные, которые Стефан сунул мне в карман («Барыня, в пещере без перчаток — как без ножа, только холоднее»). Надела. Осторожно, двумя пальцами, срезала один цветок у самого корня.

Цветок вздохнул — я слышала. Тонко, едва слышно, как новорождённый котёнок. С его лепестков посыпалась сияющая пыльца, и она осела на моих перчатках, засветилась и погасла.

Я положила цветок в специальный контейнер — стеклянный, с притёртой крышкой, на дне которого лежала влажная вата, чтобы он не засох. Закрыла.

— Готово, — сказала я, чувствуя, как в груди разливается тепло — не от магии, от того, что я сделала это. Я прошла сквозь водопад. Я нашла цветок, который не видел солнца.

— Пошли, — сказал леший и вышел сквозь водопад, не замочившись.

Я шагнула следом. Вода снова обрушилась на меня холодом, но на этот раз я была готова — не испугалась, даже не вздрогнула.

Фея нашлась на полянке за водопадом — там, где лес расступался, открывая кусочек неба. Поляна была маленькой, круглой, заросшей высокой травой, в которой звенели кузнечики.

Фея сидела на одуванчике — маленькая, с ладошку, в платье из лепестков, с крыльями как у стрекозы, прозрачными, с синими прожилками. Она расчёсывала волосы крошечным гребнем и напевала что-то тонким, серебристым голосом.

Когда я подошла, она подняла голову. Её глаза были голубыми, как небо в полдень, и смотрели они без страха, с любопытством.

— Ты кто? — спросила она писклявым голосом.

— Аленка, — сказала я, присаживаясь на корточки, чтобы быть на одном уровне. — Ведьма. Мне нужна твоя слеза.

— Зачем? — фея нахмурилась, и её крошечные бровки сошлись на переносице.

— Для зелья сна. Хранитель земли проснулся — дуб в деревне. Нужно его усыпить, чтобы он не ушёл под землю и не разрушил всё.

— А, — фея кивнула, и её волосы — золотистые, длинные — качнулись. — Этот старый дуб. Он всегда спит. Чего он проснулся в этот раз?

— Водопровод строили. Корень задели лопатой. Он обиделся и проснулся.

— Не надо было строить водопровод, — фея скрестила руки на груди, и её крылья за спиной возмущённо затрепетали. — Надо было уважать деревья. И их корни.

— Мы уважаем, — сказала я. — Но людям нужна вода. Им без неё никак. Они будут болеть, сохнуть, как те дубки на опушке, если у них не будет воды.

— Людям всегда что-то нужно, — фея вздохнула, и её маленькая грудь поднялась. — То вода, то еда, то тепло, то новые сапоги. За ними не угонишься... Ладно, — фея вздохнула ещё раз. — Дам я тебе слезу. Но ты должна мне кое-что пообещать.

— Что?

— Обещание, что не будешь строить ничего рядом с этой поляной, — фея показала рукой вокруг. — Здесь мои дети живут. Маленькие, только вылупились из коконов. Им нужен покой.

— Обещаю, — сказала я.

Фея заплакала.

Из её глаз упали три маленькие сверкающие слезинки — прозрачные, но с золотистым отливом, как утренняя роса на лепестках розы. Я собрала их в стеклянный флакон — они капали медленно, тяжело, будто не хотели расставаться с той, кто их родила.

— Спасибо, — сказала я, закупоривая флакон.

— Не за что, — фея вытерла слёзы уголком своего платья. — Иди. И не возвращайся. Пока не станет совсем нужно. Мы, феи, не любим, когда нас беспокоят по пустякам.

— Я запомню, — сказала я, поднимаясь.

Поляна вдруг стала пустой — фея исчезла, будто её и не было. Только одуванчик, на котором она сидела, покачивался, роняя белые пушинки.

Я пошла обратно.

В замок я вернулась уже за полдень.

Солнце стояло высоко, и его лучи пробивались сквозь витражи в коридоре, рисуя на полу разноцветные пятна — красные, синие, золотые, зелёные. Я прошла по ним, чувствуя тепло на лице, и улыбнулась.

Хороший день.

Даже несмотря на то, что впереди варка самого сложного зелья в моей жизни.

Прасковья накормила меня обедом — щи из свежей капусты, густые, наваристые, с кусочками мяса и сметаной, которая таяла на языке. Каша гречневая, рассыпчатая, с маслом. Компот из сухофруктов — сладкий, с кислинкой, пахнущий детством.

Я съела две тарелки щей, выпила кружку компота и почувствовала, как силы возвращаются в тело, как уходит дрожь из рук, как перестаёт ныть спина после долгой ходьбы по лесу. Даже зелёная чёлка, кажется, стала чуть бледнее — или мне просто показалось.

— Спасибо, Прасковья, — сказала я, вставая из-за стола.

— Кушайте на здоровье, барыня, — ответила кухарка, собирая посуду. — Вам силы нужны. Я слышала, вы зелье важное варить собрались.

— Собралась, — вздохнуя, я поправила воротник платья, который всё ещё был влажным после водопада. — Очень важное. Для Хранителя.

— Тогда не отвлекаю, — сказала Прасковья и вышла, тихо притворив за собой дверь.

Я пошла в лабораторию.

Лаборатория встретила меня полумраком и прохладой.

Шторы были задёрнуты — Борис, видимо, не любил яркого света, предпочитая сумрак и тишину. Скелет сидел на своём обычном месте в углу, сложив костяные руки на коленях. Его череп был слегка повёрнут в мою сторону — будто он ждал меня, прислушивался к моим шагам ещё до того, как я переступила порог.

— Здравствуй, Борис, — сказала я.

Скелет кивнул. Один раз. Медленно. Кости шеи скрипнули — протяжно, жалобно, как несмазанная дверь.

Котёл стоял на плите — медный, потускневший от времени, с трещиной на боку, заделанной бабушкиной заплаткой. Сегодня он казался почти живым. Изнутри доносилось тихое урчание — низкое, ровное, похожее на мурлыканье огромного кота, которого гладят против шерсти, но он терпит.

Он был готов. Ждал.

— Стефан, — позвала я, аккуратно выкладывая из сумки на стол драгоценные трофеи — серебряные листья папоротника, флакон со слезами феи, контейнер с цветком белым и синим, корень от Хранителя. — Помогай.

Домовой появился на столе — сначала взъерошенная голова, потом плечи, потом весь. Он был сонным, с красными глазами и капризно надутыми губами.

— Чего? — спросил он, протирая глаза кулачками.

— Зелье варить. Для Хранителя.

— А, — он зевнул, и я увидела его маленькие острые зубы. Жёлтые, с коричневыми пятнами. — Это серьёзно. Тогда зови Бориса. Он в таких делах лучше меня.

Я посмотрела на скелета.

Он уже поднялся и медленно, с лёгким скрипом костей — позвоночник, колени, плечи — приближался к столу. В его пустых глазницах мерцали два маленьких золотых огонька — отражение света из котла, который разгорался всё ярче.

— Поможешь, Борис? — спросила я.

Скелет кивнул. Взял со стола стеклянную палочку для размешивания — длинную, с шариком на конце, которую бабуля называла «волшебная ложка». Его костяные пальцы сжали её с лёгким щелчком, и на секунду мне показалось, что по стеклу пробежала искра.

— Ингредиенты, — сказала я, раскладывая их в правильном порядке. — Корень дуба — есть. Лист серебряного папоротника — есть. Слеза лесной феи — есть. Роса с цветка, который не видел солнца — есть. Сердце дракона — нет.

Я замолчала.

— Но у нас есть кровь Хранителя, которую мы взяли, — добавила я, поднимая золотистый флакон. Жидкость внутри переливалась, как расплавленное золото, и казалось, что она пульсирует — медленно, ритмично, как сердце.

— Будем использовать её. По альтернативному рецепту.

— А сработает? — спросил Стефан, сидя на краю стола и болтая ногами. Его лапти — маленькие, в заплатках — стучали по дереву.

— Должно, — сказала я, хотя уверенности во мне было меньше, чем в первый раз, когда я зажигала свечу взглядом.

Борис поднял палец, привлекая моё внимание. Костяной, жёлтый, с трещиной на фаланге. Он показал на книгу, открытую на странице с рецептом. Я присмотрелась. Внизу страницы, мелким, почти нечитаемым почерком, была приписка, сделанная бабулиной рукой — я узнала её круглые буквы, её привычку ставить точку в конце каждого слова, даже если это не нужно:

«Кровь Хранителя заменяет сердце дракона. Но только если добавить её последней и произнести заклинание "Связь"».

— Спасибо, Борис, — сказала я. — Я бы не заметила.

Скелет кивнул и встал у котла, готовый размешивать.

Я добавила корень дуба.

Он упал в кипящую жидкость — чёрную, густую, пахнущую землёй и древностью — и котёл заурчал. Низко, довольно, как сытый зверь, который наконец получил свою порцию еды. Жидкость потемнела ещё сильнее, стала почти чёрной, непрозрачной.

— Серебряный папоротник, — сказала я, доставая три листа.

Они были холодными, гладкими, и когда я бросила их в котёл, они закружились в водовороте, сверкая, как рыбья чешуя на солнце. Котёл засветился — сначала слабо, потом ярче, и его медные бока отражали золотистое сияние, разгоняя тени по углам лаборатории.

Борис начал медленно размешивать. Его костяные пальцы двигались плавно, без рывков, будто он делал это тысячу лет — и, может, так оно и было. Палочка описывала круги, и зелье послушно следовало за ней, не брызгая, не выплёскиваясь через край.

— Слеза лесной феи, — я подняла маленький стеклянный флакон, внутри которого переливалась серебристая жидкость.

Открыла пробку — и по лаборатории разнёсся запах лунного света и утренней росы. Так пахнут сны, в которых ты летаешь. Так пахнут воспоминания о том, чего никогда не было.

Я капнула три капли.

Котёл запел.

Высоко, чисто, как скрипка в руках мастера. Мелодия была незнакомой — древней, печальной, полной тоски по чему-то, чему нет названия. Она звучала в голове, в груди, в кончиках пальцев, заставляя сердце биться в такт.

— Роса с цветка, который не видел солнца, — я достала пузырёк, который хранила в шкатулке из сосновой коры, чтобы свет не испортил его.

Капля была тяжёлой, почти маслянистой. Она сорвалась с пробки медленно, нехотя — будто не хотела расставаться с темнотой, в которой жила. Упала в котёл.

Зашипел.

Громко, сердито, как рассерженный гусь. Пузыри вздулись на поверхности, лопнули, выпустив облачко белого пара. Я испугалась, но Борис продолжал размешивать — спокойно, ритмично, не ускоряясь. Шипение стихло, сменилось ровным, спокойным гулом.

— Теперь главное, — сказала я, поднимая золотистый флакон с кровью Хранителя.

Жидкость внутри переливалась, как жидкое золото. Я смотрела на неё, и мне казалось, что я вижу в глубине флакона корни деревьев, уходящие глубоко в землю, и стволы, тянущиеся к небу, и листву, шелестящую на ветру.

Борис замер с палочкой в руке. Стефан перестал дышать.

Я откупорила флакон. Запах леса, мха и древней земли заполнил лабораторию — такой сильный, густой, что у меня закружилась голова. Я перевернула флакон, и густая, тяжёлая капля сорвалась вниз, падая в кипящее зелье.

— Связь, — прошептала я.

Котёл замолчал.

Полная, абсолютная тишина. Ни урчания, ни шипения, ни бульканья. Только глухой, пульсирующий звук — ба-бам, ба-бам — который я сначала приняла за своё сердце, а потом поняла, что это бьётся само зелье, дышит, живёт.

Я слышала, как Стефан сглатывает. Как Борис скрипит костяными пальцами на палочке. Как где-то в стене тикают старые часы, которые никто не заводил лет пятьдесят.

А потом котёл взорвался.

Не огнём. Не дымом. Разноцветными искрами — золотыми, серебряными, синими, зелёными. Они вылетели из котла, как фейерверк, и закружились по лаборатории, оседая на полках, на книгах, на платье Бориса. Одна искра упала на его череп и засияла золотом, будто корона.

— Что это? — испугалась я, отступая на шаг, чувствуя, как сердце ухнуло в пятки.

— Работает, — сказал Стефан, выглядывая из-за моей спины, где он прятался с самого начала варки. — Смотри.

Я заглянула в котёл.

Зелье было золотистым. Не жёлтым, не оранжевым — настоящим золотом, переливающимся, как жидкое солнце. Оно пахло лесом, мёдом и чем-то далёким-далёким — может, снами, может, самой вечностью. От этого запаха хотелось закрыть глаза и провалиться в тишину, забыться, уснуть без сновидений.

— Готово, — выдохнула я.

Борис опустил палочку. Кивнул. Один раз.

И медленно побрёл обратно в свой угол — шаркающей походкой, волоча костяные ступни. Сел на табурет, сложил руки на коленях и замер. Но в его пустых глазницах ещё несколько секунд мерцали золотые искры — отражение того света, что горел в котле.

— Спасибо, Борис, — сказала я.

Скелет чуть склонил голову. Или мне показалось.

Я разлила зелье в большую бутыль из тёмного стекла — чтобы солнечный свет не испортил его, не разрушил тонкую магию сна. Жидкость переливалась внутри, как живое существо, как пойманное сияние.

Закупорила бутыль.

Надела плащ — тяжёлый, шерстяной, пахнущий дымом и морем.

Вышла из замка.

Пошла к дубу.

Солнце клонилось к закату, и его лучи были длинными, золотыми, они падали на землю сквозь кроны деревьев, рисуя на траве узоры, похожие на кружево. Тени вытягивались, ползли между стволами, и где-то вдалеке, в лесу, кричали птицы — не тревожно, а спокойно, мирно, как перед сном.

Хранитель ждал.

Его глаза были открыты. Они смотрели на меня — усталые, глубокие, словно колодцы, в которых когда-то была вода, а теперь осталась только сухая, потрескавшаяся глина.

— Принесла? — спросил он, и голос его звучал тише, чем вчера — будто он уже наполовину спал, говорил сквозь дрёму.

— Принесла, — я подняла бутыль. — Пей.

— Пить я не умею, — сказал Хранитель. С его листьев упала капля — не воды, чего-то другого, более тяжёлого. — У меня нет рта.

— А как же ты тогда пьёшь?

— Впитываю. Корнями. Кожей. Листвой. Каждой частицей себя. Медленно. Трудно.

— Тогда впитывай, — я открыла бутыль и вылила зелье на землю у корней дуба.

Золотистая жидкость впиталась в землю мгновенно — будто земля сама тянулась к ней, жадная, голодная, живая. На секунду мне показалось, что я слышу, как корни пьют — глубоко, с присвистом, как уставший путник, который наконец добрался до родника после долгой дороги под солнцем.

А потом дуб вздохнул.

Не ветер — сам дуб.

Его корявая кора дрогнула, будто чья-то огромная грудь поднялась и опустилась. Ветви зашелестели, хотя воздух вокруг замер. Листья зазвенели, как тысячи маленьких колокольчиков, и этот звон был таким чистым, таким древним, что у меня защипало в глазах.

Глаза на коре — глубокие колодцы, зелёные зрачки — медленно закрылись. Сначала одно веко — кора наросла, скрыла прорезь. Потом второе.

Кора снова стала корой. Обычной, шершавой, покрытой мхом и лишайниками. Только там, где только что были глаза, остались две едва заметные впадины, похожие на старые, давно затянувшиеся сучки.

Дуб стал обычным деревом.

Огромным, старым, мудрым. Но обычным.

Тишина стояла такая, что я слышала, как бьётся моё сердце. Как Стефан дышит за моей спиной. Как где-то вдалеке кричит петух — в деревне, наверное, кто-то не выспался и решил, что уже утро.

— Уснул? — спросил Стефан, выглядывая из-за моей спины. Его голос был тихим, почти шёпотом — будто он боялся разбудить духа одним только звуком.

— Уснул, — выдохнула я. Слово вышло каким-то пустым, выдохнутым вместе с воздухом, который я держала в лёгких, сама не замечая.

— Приснится ему что-нибудь плохое? — спросил домовой.

— Не должно, — сказала я, но уверенности в голосе не было.

— А если приснится?

Я посмотрела на дуб. На его могучие ветви, уходящие в небо. На корни, которые уходили глубоко в землю и наверняка чувствовали каждый мой шаг.

— Тогда разберёмся.

— Ты не сможешь с ним справиться, если он проснётся по-настоящему.

— Знаю.

Я не плакала. Слез не было — ни обычных, ни фиолетовых. Просто внутри что-то затихло, успокоилось, наконец перестало болеть.

Я села на траву прямо под дубом — на мягкую, прохладную, пахнущую землёй и клевером — и закрыла глаза.

Солнце садилось.

Завтра будет новый день.

— Барыня! — крикнула Прасковья, бегущая от замка. Её платок съехал на затылок, лицо раскраснелось от быстрого бега. — Получилось?

— Получилось! — крикнула я в ответ, и голос мой прозвучал неожиданно громко, радостно.

— Ура! — закричала кухарка, запрыгала на месте, захлопала в ладоши. — Люди! Идите сюда! Барыня Хранителя усыпила! Из домов высыпали люди. Старики, дети, мужики, бабы — все бежали к дубу, смотрели на него, трогали кору, крестились, смеялись, плакали. Я поднялась с земли, смотрела на этих людей и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое. Не гордость. Не радость. Что-то другое. Может, покой. — Спасибо, барыня! — кричали они. — Спасли вы нас! — Не за что, — отвечала я. — Я просто варила зелье. — Вы наша героиня! — Я просто делала свою работу. Меня обнимали, жали руки, дарили пироги и яйца. Кто-то сунул в карман банку солёных огурцов. Кто-то — кусок домашнего сыра, завёрнутый в чистую тряпицу. — Спасибо, — сказала я каждому. И чувствовала, что эти «спасибо» не пустые. В замок я вернулась поздно вечером. Прасковья накормила меня ужином — картошка с грибами, солёные огурцы, хлеб с маслом. Стефан рассказывал смешную историю про домового, который перепутал соль с сахаром и вместо супа сварил компот. Куры, говорит, потом месяц отказывались пить из миски. Я засмеялась. Усталая, счастливая, грязная. Пошла в свою комнату. Села на кровать. Сняла сапоги — мокрые, грязные, с прилипшими листьями. Посмотрела в зеркало. И зеркало зазвонило. Я подпрыгнула от неожиданности — такого звука я не слышала ни разу за всё время, что живу в замке. Звон был громким, настойчивым, похожим на старый телефон в коридоре общежития, который всегда трезвонил в самое неподходящее время. Я коснулась зеркала. Стекло было холодным, но под пальцами заискрилось, пошло рябью. — Принять вызов. Стекло прояснилось, и в нём появилось лицо бабули. Сонное, счастливое, в венке из полевых цветов на голове — ромашки, васильки, колокольчики. — Алё, внучка! — сказала она. — Как дела? — Бабуля! — я чуть не расплакалась. — У нас тут Хранитель проснулся, я варила зелье, ходила к лешему, фей собирала, водопровод строю, деревня меня благодарит, а у меня зелёная чёлка до сих пор! И бровь! И вообще, я устала как собака! — О, — бабуля улыбнулась, и в её глазах зажглись золотые искры — такие же, как у меня. — Молодец. Я знала, что ты справишься. — Ты могла бы меня предупредить про Хранителя! — А толку? Ты бы всё равно его разбудила. Это судьба. От судьбы не убежишь. — Бабуля! — Внучка, — бабуля посмотрела на меня серьёзно. — Я звоню по делу. Я про тебя рассказала на шабаше, рассказала, как ты зелья варишь, как водопровод строишь, как с лешими договариваешься. И ведьмы заинтересовались. — И? — я чувствовала, как сердце начинает биться быстрее. — И ты приглашена. На шабаш. В эту ночь полнолуния. Я забыла про Хранителя, про водопровод, про усталость. Забыла про всё на свете. — Я? На шабаш? — Ты. Ведьма. Последняя надежда рода. Прилетай. — Но я не умею летать на метле! — Научишься, — бабуля улыбнулась, и в её голосе послышалась гордость. — Ты Орлова. У тебя всё получится. Зеркало погасло. Я сидела на кровати, смотрела на своё отражение — на него смотрела девушка с зелёной чёлкой, заплаканными глазами и счастливой улыбкой — и чувствовала, как внутри меня растёт что-то новое. Не страх. Не усталость. Предвкушение. Шабаш. Ведьмы. Полёт на метле. — С ума сойти, — прошептала я. — Надо собираться. — сказал Стефан, вылезая из-под кровати.

Глава 14

Знаете, что самое страшное в полёте на метле? Нет, не высота. Не скорость. И даже не то, что ты можешь упасть и разбиться, потому что магия, если честно, штука ненадёжная и капризная, как старая стиральная машина, которая то работает, то нет, а мастер уже три раза приходил, но так ничего и не понял.

Самое страшное — это метла.

Она капризная. Она своенравная. Она не взлетит, если ты не погладишь её по черенку и не пообещаешь новую насадку — красивую, с блестящей фурнитурой, может, даже с резьбой в виде листьев дуба. А если ты её обидишь — например, назовёшь «палкой» или «дровами» или, не дай бог, «веником» — она может сбросить тебя на полпути и улететь в закат, гордо сверкая прутьями, и потом ищи её по всему лесу.

Мне это рассказал Стефан, когда я спросила, как мне добраться до Лысой горы. Он сидел на краю стола, болтая ногами в маленьких лаптях, и жевал кусок пирога с капустой, который стащил с тарелки, пока Прасковья отвернулась.

— Надо собираться! — я вскочила с кровати так резко, что одеяло свалилось на пол, а подушка отлетела к стене. Ноги запутались в простыне, и я чуть не упала, ухватившись за спинку кровати. — Стефан, мне же темно будет лететь?

— Луна взойдёт через два часа. Я в астрологии разбираюсь. Триста лет наблюдаю. — сказал он спокойно, облизывая пальцы, перепачканные капустным соком.

Я посмотрела в окно. За стеклом действительно начала розоветь луна — огромная, круглая, она висела низко над горизонтом, будто налитая чем-то тяжёлым, тягучим. Её свет был мягким, почти живым, и он окрашивал всё вокруг в странные, призрачные тона — серебристо-розовые, бледно-золотистые. Деревья в саду выглядели как декорации к страшной сказке, а камни замка казались сделанными из старого, потускневшего серебра.

Я никогда не замечала, что она такая большая в полнолуние. В Москве я не смотрела на луну — не до того было, когда возвращалась с работы в десятом часу, падала на диван и включала сериал, чтобы не думать о завтрашнем дне.

— Два часа? — переспросила я, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. — А где мне взять метлу? У меня нет метлы. Я не готовилась. Я даже не знаю, как на ней сидеть.

— У тебя есть бабкина метла, — сказал Стефан, спрыгивая со стола и подходя к двери. — Она в лаборатории стоит, в углу, за котлом. Старая, но верная. Бабка на ней летала, когда молодой была. Только не обижай её.

— Как я могу обидеть метлу? — удивилась я, чувствуя, что схожу с ума. Я разговариваю с домовым о чувствах метлы. Это нормально? Это теперь моя жизнь?

— Скажи, что она толстая, — посоветовал домовой, закатывая глаза с видом человека, который объясняет прописные истины ребёнку. — Или что у неё кривые прутья. Или что она плохо летает. Метлы обидчивые. У них, знаешь ли, самолюбие.

— Я буду вежлива, — пообещала я, поправляя платье и приглаживая зелёную чёлку, которая сегодня, как назло, стояла дыбом, будто метла её уже обиделась.

— Смотри, — Стефан покачал головой, и его седая борода заметалась из стороны в сторону. — А то полетишь пешком. Лысая гора далеко — дней пять пути, если не заблудишься. А если заблудишься — неделю. Хотя можешь и за пару часов долететь, это как повезет.

Метла стояла в углу лаборатории, прислонённая к стене между двумя банками с сушёными травами. Она выглядела обычной — деревянный черенок, тёмный, отполированный до блеска тысячами полётов, прутья, связанные кожаными ремешками, лёгкие потёртости на ручке. Ничего особенного. Просто метла.

Но когда я подошла, она чуть заметно шевельнулась. Прутья тихонько зашуршали — мелко, нервно, как листья осины перед грозой. Черенок качнулся, будто она поворачивалась ко мне лицом.

— Привет, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал мягко и доброжелательно. — Меня зовут Аленка. Я внучка Алевтины, той самой, которая тебя, наверное, помнит. Мне нужно на шабаш сегодня ночью. Ты поможешь мне?

Метла молчала. Прутья замерли.

— Пожалуйста, — добавила я, чувствуя, как внутри закипает неловкость. Я стояла посреди лаборатории и чуть ли не кланялась венику. Что бы сказали мои бывшие коллеги по офису?

Метла чихнула.

В прямом смысле — из прутьев вылетело облачко мелкой, сухой пыли, и она чихнула. Звук был похож на «пф-ф-фх» — тихий, смущённый, будто она извинялась.

— Спасибо, — сказала я. — Я буду аккуратной. Честное слово.

Я взяла метлу за черенок. Древесина была тёплой, как живая. Чуть пульсировала под пальцами, будто внутри билось сердце. Я погладила её — сначала неуверенно, потом смелее — и она заурчала, как кот, которого гладят по животу. Низко, довольно, с вибрацией, которая передавалась в руку.

— Новая насадка будет, — пообещала я, поглаживая потёртую кожу ремешков. — Самая красивая. С резьбой, может, и с бубенчиками, если найду. Серебряную пряжку приделаю, чтобы блестела.

Метла согласно качнулась — мягко, будто кивнула.

Я вышла во двор.

Ночь стояла тёплая, летняя, но с лёгкой, едва уловимой прохладой, которая поднималась от земли, отсыревшей после вчерашнего дождя. Луна уже поднялась над горизонтом и висела прямо над башнями замка, заливая двор серебристым, почти жидким светом. Камни мостовой блестели, как рыбы на солнце, а в воздухе пахло мокрой травой, чем-то цветущим — может, ночная фиалка раскрыла бутоны — и предчувствием.

— Ну что? — спросил Стефан, стоя на крыльце и кутаясь в свой грязно-розовый кафтан. — Не боишься?

— Боюсь, — честно ответила я. — Но лечу.

— Правильно, — кивнул домовой. — Страх — это не стыдно. Стыдно, когда страх мешает.

Я оседлала метлу — устроилась поудобнее, чуть наклонившись вперёд, как когда-то в детстве на велосипеде. Черенок был гладким, тёплым, и мне показалось, что метла вздохнула — глубоко, с облегчением, будто ждала этого момента много лет.

Оттолкнулась от земли.

И мы взлетели.

Сначала было страшно. Честно — до оцепенения, до онемения в пальцах. Сердце ухнуло куда-то вниз, в пятки, в землю, из которой мы только что оторвались. Земля ушла из-под ног — буквально, я почувствовала, как мостовые камни остались где-то там, далеко внизу, а я вишу в пустоте, и только тонкая деревянная палка отделяет меня от падения. Ветер ударил в лицо — холодный, сильный, он сбивал дыхание, трепал волосы, вырывал их из косы.

Но потом — метла выровнялась.

Рывок — и мы плавно, почти невесомо поднялись над крышей замка. Ещё рывок — и я увидела башни с высоты птичьего полёта. Ещё — и я перестала бояться.

Страх исчез. Растворился в ночной темноте, в звёздном свете, в этом невероятном, ни с чем не сравнимом чувстве полёта. Растаял, как утренний туман над рекой, оставив только ветер, звёзды и бесконечную, пугающую красоту мира, открывшегося передо мной.

— У-у-у-у! — крикнула я, и метла радостно вильнула, делая петлю. Меня качнуло в сторону, сердце ухнуло вниз, но я не испугалась — я рассмеялась. Громко, заливисто, от всей души, так, как не смеялась, наверное, никогда в жизни.

Внизу, где-то далеко в лесу, ухнула сова.

Будто поддержала меня.

Мы поднимались выше.

Замок внизу становился всё меньше — сначала огромный, с башнями и шпилями, с горящими окнами и черепичными крышами, блестящими в лунном свете. Потом размером со спичечный коробок, который кто-то уронил на скалу. Потом — просто крошечное тёмное пятно среди серых камней и чёрных волн.

Море плескалось где-то далеко-далеко, и его тёмная гладь отражала луну, разбивая серебряный свет на тысячи мелких осколков. Волны — маленькие, почти незаметные с такой высоты — казались рябью на поверхности огромного, бесконечного зеркала.

Луна висела прямо над головой — огромная, жёлтая, с тёмными пятнами морей и кратеров. Я никогда не видела её такой близкой — казалось, протяни руку — и дотронешься. Её свет был таким ярким, что я видела каждую травинку внизу, каждую тропинку, каждый камень. Тени от деревьев ложились на землю чёткими, почти графичными узорами, и я могла разглядеть, где лес, а где поля, а где река блестит в низине.

А когда мы пролетали сквозь облака — редкие, клочковатые, похожие на обрывки старой ваты — луна пряталась, и мир погружался в мягкий, бархатный полумрак. Облака были холодными и влажными. Они обволакивали меня, как гигантские ватные шары, и на секунду я переставала понимать, где верх, где низ, где земля, где небо. Казалось, я лечу в молоке, в густом, непроглядном, и только ветер подсказывает направление.

А потом мы вылетали из облаков, и луна снова ударяла в глаза — ослепительная, величественная, будто сама ночь смотрела на меня, оценивала, решала, достойна ли я такого зрелища.

Я летела над лесом, над горами, над спящей деревней. Внизу горели огоньки — в домах, в трактире, может, у кого-то родился ребёнок или кто-то просто не мог уснуть, глядя на луну. Тёплые, жёлтые, они казались маленькими звёздами, упавшими на землю и застрявшими в траве.

Люди спали. Люди жили своей жизнью — рожали детей, растили хлеб, ссорились и мирились, старились и умирали. А я летела к ведьмам, на шабаш, и это было самое безумное приключение в моей жизни.

Ветер свистел в ушах, трепал волосы, выбивая их из косы, и зелёные пряди плясали перед глазами, как маленькие змейки. Звёзды кружились надо мной — такие близкие, что хотелось протянуть руку и дотронуться до них. Я знала, что не дотянусь — но казалось, что ещё чуть-чуть, ещё немного, и я смогу.

— Куда дальше? — спросила я у метлы.

Метла наклонилась вправо. Её прутья зашелестели — тонко, настойчиво, будто она что-то объясняла. Я повернула. Мы полетели над лесом — чёрным, таинственным, с редкими просветами, где луна пробивалась сквозь кроны, выхватывая из темноты стволы вековых сосен и дубов.

Внизу мелькнула река — серебряная лента, извивающаяся среди деревьев, с быстрыми перекатами, где вода пенилась и сверкала. Потом поляна, на которой кто-то развёл костёр — маленький, уже догорающий, с красными углями, похожими на чьи-то глаза. Потом снова лес, бесконечный, древний, хранящий секреты, которых никто никогда не узнает.

И вдруг я увидела гору.

Она выросла из темноты неожиданно. Огромная, лысая, с крутыми склонами, на которых не росло ничего, кроме низкой, жёсткой травы, прижатой ветрами к самой земле. Вершина терялась в облаках, и только огонь, горевший на ней — жёлтый, живой, танцующий — выдавал, что там, наверху, есть кто-то живой.

— Лысая гора, — прошептала я.

Метла кивнула — я почувствовала это движение всем телом — и пошла на снижение.

Огонь приближался. Тени плясали вокруг него — большие, маленькие, высокие, низкие. Я различала фигуры женщин в длинных платьях, с распущенными волосами, с метлами в руках. Кто-то смеялся, кто-то пел, кто-то просто сидел молча, глядя на огонь.

Я летела к ним. Прямо в круг света, и сердце моё билось так сильно, что, казалось, его слышно на всей горе — гулко, громко, как набат.

— Ну, с Богом, — сказала я себе и крепче сжала черенок метлы.

Мы приземлились.

Метла мягко коснулась земли — сухой, утоптанной, пахнущей дымом и травами — и я спрыгнула с неё, чувствуя, как дрожат колени. Не от страха — от переполнявших меня, ярких, острых эмоций. Ладони горели, щёки горели от холодного ветра, в голове всё ещё кружились звёзды и облака, и полёт, и бесконечное небо.

— Шабаш, — прошептала я, оглядываясь.

Поляна на вершине Лысой горы была залита светом костра — огромного, сложенного из старых, корявых корней, которые горели ровно, без треска, выпуская в небо столб золотистого дыма. Вокруг сидели женщины. Молодые и старые, в чёрных и цветных платьях — шёлковых, льняных, шерстяных. С распущенными волосами, в которых запутались сухие листья, цветы и перья. Они смеялись, пили вино из глиняных кружек и глиняных же кувшинов, переговаривались на незнакомом гортанном языке, который звучал как древняя, забытая песня.

Пахло дымом, травами — полынью, зверобоем, душицей, — вином, печёным хлебом и чем-то ещё. Древним, почти забытым. Может, самой магией.

Рядом с некоторыми сидели звери — чёрные коты с жёлтыми глазами, вороны с блестящими перьями, один филин — огромный, мохнатый — сидел на плече у женщины в чёрном платье и спал, повернув голову на сто восемьдесят градусов.

И среди них, у самого костра — на почётном месте, на плоском камне, покрытом мхом — сидела бабуля.

Она выглядела великолепно.

Чёрное платье с серебряной вышивкой — звёзды, месяц, какие-то руны — струилось до самой земли, мерцая в свете костра. Рыжие волосы, распущенные, падали на плечи тяжёлыми волнами, и в них, как в моей чёлке, запутались крошечные светлячки. На голове — венок из сушёных трав и цветов, пахнущий полынью, зверобоем и чем-то сладким, похожим на мёд и на детство, которого у меня почти не было.

Она увидела меня, поднялась и пошла навстречу — раскинув руки, улыбаясь, с глазами, в которых горели золотые искры.

— Внучка!

Она обняла меня — крепко, по-настоящему, так, что затрещали кости. Я уткнулась носом в её плечо — вышитое серебряными нитками, пахнущее лавандой, дымом и домом — и вдохнула этот запах. Тот, которого не было в детдоме. Тот, который я не знала, но почему-то помнила.

— Живая, — сказала бабуля, отстраняясь и осматривая меня с ног до головы. Её глаза блестели — от радости или от слёз, я не поняла. — Молодец. Чёлка почти нормальная. Волосы не подпалены. Метлу не сломала.

— Я старалась, — сказала я, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слёзы.

— А теперь пойдём, — бабуля взяла меня за руку, — представлю тебя сёстрам.

Ведьм было около двадцати.

Они сидели вокруг костра — на камнях, на траве, на принесённых с собой подушках. Пили вино, смеялись, обсуждали своё, ведьминское. Кто-то вязал — спицы мелькали в свете костра, вывязывая узор, похожий на руны. Кто-то расчёсывал волосы длинным серебряным гребнем. Кто-то просто сидел, закрыв глаза, и, кажется, спал с открытыми глазами — или медитировал, или просто делал вид, что его здесь нет.

— Вон та, в зелёном, — Матрёна, — сказала бабуля, показывая на женщину с рыжими волосами и веснушками. Сидела она прямо на земле, скрестив ноги по-турецки, и вязала что-то из толстой, жёлтой шерсти. — Она специалист по приворотам. Лучшая в округе.

— А та, в чёрном? — спросила я.

— Варвара. Боевая магия. Если кому-то нужно проклятие — или защита от проклятия — к ней. Она может и щит поставить, и меч зачаровать.

— А та, с котом?

— А, это Катерина. Она по бытовой магии. Как ты. Кот помогает ей зелья варить вместо помощницы.

— Кот помогает варить зелья? — я не поверила.

— У неё кот не простой. — Бабуля усмехнулась. — Он оборотень. В полнолуние превращается в человека — такого симпатичного мужчину, — и ходит в магазин за продуктами. Иногда готовит, но редко.

— Очень удобно, — сказала я, разглядывая кота. Он сидел на плече Катерины, лениво жмурился и выглядел совершенно обычно — рыжий, пушистый, с белым пятнышком на груди. Ничего героического.

— А мой домовой может превращаться в человека? — спросила я.

— Стефан? — бабуля усмехнулась. — Нет. Он слишком старый. И слишком ленивый. Ему и в своём теле хорошо.

— А ты? — спросила я. — Ты во что умеешь превращаться?

— В ворона, — бабуля подмигнула, и в её глазах зажглись лукавые искры. — И в волчицу. Но волчицей редко — шерсть потом везде, не вычешешь. А вороны — чистые.

Меня посадили у костра.

Кто-то сунул в руки горячую глиняную кружку — тёплую, почти обжигающую. Я сделала глоток. Вино было сладким, пряным, с травами — пахло мёдом, корицей и чем-то неуловимым, может, лунным светом.

— Хорошее вино, — сказала я.

— Сами делаем, — ответила ведьма в зелёном — Матрёна, откладывая вязание и пододвигаясь поближе. — Рецепт старый, бабушкин, с карпатских гор. Хочешь, научу?

— Хочу, — кивнула я.

— Тогда приезжай в гости. Я живу недалеко, за лесом, у реки. Только предупреди заранее — я могу быть занята. Привороты — дело тонкое, отвлекаться нельзя.

— Чем занята?

— Приворотами, — Матрёна вздохнула, и её веснушчатое лицо стало грустным. — В последнее время молодёжь помешалась на любви. Каждый день кто-то приходит: «Сделайте, чтобы он меня полюбил», «Сделайте, чтобы она меня заметила». А я им говорю: любовь не делается, любовь приходит сама. Но кто меня слушает? Сердца хотят — разум молчит.

— А вы делаете?

— Делаю, — Матрёна развела руками. — Деньги нужны. Семью кормить, скотину, налоги платить. Но предупреждаю каждого: приворот — это зло. Он не делает людей счастливыми. Он делает их зависимыми. Как наркотик.

— Тогда зачем вы его делаете?

— Потому что если я не сделаю, они пойдут к кому-то другому. А тот может и вовсе сгубить. Мне один случай известен — ведьма сделала приворот, а девушка высохла за месяц. От любви, говорит. От неразделённой. А на самом деле — от неправильного зелья.

— А вы делаете правильно?

— Правильно, — Матрёна кивнула. — С душой. С пониманием. С откатом. Если приворот не сработает или сработает неправильно — я деньги возвращаю. Это мой принцип. Клиенты ценят.

Я подумала, что в мире магии, как и в мире людей, есть свои этические нормы. И это почему-то успокаивало.

Мы сидели у костра, пили вино, и разговор зашёл о налогах.

— В этом году император поднял налоги на магию, — сказала Варвара, боевая ведьма, поглаживая свой чёрный посох, украшенный рунами. Она была высокой, широкоплечей, с короткими седыми волосами и твёрдым, немигающим взглядом. — Теперь за каждое заклинание нужно платить пошлину.

— Как это? — удивилась я.

— Очень просто. — Варвара отхлебнула вина. — Ты колдуешь — магия фиксируется специальными амулетами, которые развешаны по всей империи — с тебя списывают налог. Если денег нет — списывают в долг. Если долг большой — приходят сборщики.

— И что, они могут прийти в замок?

— Могут, — Варвара кивнула. — Но обычно не приходят. Ведьмы — народ опасный. С нами связываться себе дороже. Проклясть могу, сглазить, в жабу превратить. Имущество сжечь.

— А кто устанавливает налоги?

— Император, — бабуля помрачнела. Её лицо, светлое и весёлое ещё минуту назад, стало серым, как пепел. — Он дракон. Молодой, горячий, с амбициями. Хочет контролировать всю магию в империи — каждый чих, каждое движение.

— И что, никто не сопротивляется?

— Сопротивляются, — бабуля усмехнулась, но усмешка вышла невесёлой. — Но драконы — сильные. Огнём жгут, когтями рвут, хвостом бьют. Им не перечь.

— А если я не буду платить?

— Будешь, — бабуля посмотрела на меня серьёзно. Её глаза — золотистые, с искрами — стали острыми, как лезвия ножей. — Ты теперь хозяйка земель. Ты отвечаешь за людей. Если ты не заплатишь налоги, с людей возьмут вдвойне. И никто не заступится.

Я допила вино. В животе разлилось тепло, но внутри было холодно.

— Слушайте, — сказала я. — А что насчёт драконов вообще? Мне тут говорили, что они чуют магию. И что если наводишь порядок — они прилетают.

— Правда, — бабуля вздохнула. — Драконы — существа алчные. Им нужно золото, сокровища, красивые вещи. А яркая магия — это как маяк для корабля. Они летят на свет.

— И что им нужно?

— Всё, — бабуля развела руками, и рукава её чёрного платья зашелестели. — Деньги, земли, подданных. И красивых женщин.

— Ты намекаешь на меня? — я почувствовала, как внутри закипает холодный гнев.

— Ты красивая, — бабуля посмотрела на меня оценивающе, как смотрят на лошадь перед покупкой. — Рыжая, глаза с искрами. И замок у тебя теперь светится, как новогодняя ёлка, со всех сторон магией. Так что жди гостей.

— Я не готова к драконам, — сказала я.

— Никто не готов, — вздохнула бабуля. — Но это не значит, что они не прилетят. Предупреждён — значит вооружён.

Ведьма с вороном — её звали Зинаида, и она сидела на камне, обернувшись в чёрную шаль, из-под которой выглядывали седые, спутанные волосы — подсела ко мне поближе.

— Ты про драконов-то знаешь? — спросила она, поглаживая ворона. Тот сидел на её плече, сверкая чёрными глазами-бусинками, и что-то каркал — то ли ругался, то ли подпевал ветру.

— Теперь знаю, — ответила я.

— Они теперь часто летают. — Зинаида понизила голос до шёпота. — Император молодой, горячий. Герцоги за ним хвостом — тоже драконы, помельче, но такие же злые.

— А мне-то что? — спросила я.

— А то, что твои земли на границе, — Зинаида оглянулась по сторонам, будто боялась, что кто-то может услышать. Её ворон каркнул — коротко, отрывисто. — Как начнёшь порядок наводить — прилетят. Они на порядок, как моль на шубу.

— Моль на шубу — это плохо, — сказала я.

— Очень плохо, — согласилась Зинаида. — Моль шубу портит. Драконы — жизнь. Твою, мою, всех, кто рядом. Если тебя заметит император — считай, пропала. Увезёт в свою золотую клетку, и будут от тебя только корни.

— И что мне делать?

— Прятаться не советую, — Зинаида покачала головой, и её шаль сползла на плечо. Ворон подхватил её клювом и поправил. — Найдут. Драконы чуют магию за сотни вёрст. Лучше подготовиться. Изучить драконов, их повадки, их слабые места.

— У драконов есть слабые места? — я почувствовала, как внутри загорается маленький огонёк надежды.

— Есть, — Зинаида загадочно улыбнулась. — Они тщеславные. Им нравится, когда их хвалят. Им нравится, когда им уступают дорогу и кланяются. Им нравится блеск и лесть. Но если дракон почувствует, что его используют — он разозлится.

— Как с ними общаться?

— Как с котами, — Зинаида пожала плечами. — Не смотреть в глаза — воспринимают как вызов. Не делать резких движений. Иногда гладить по чешуе теплой рукой. И не обижать. Не дразнить. Не тыкать палкой.

— Драконы — это не коты, — возразила я, хотя внутри всё сжалось. Я вспомнила своего бездомного кота в Москве — серого, с рваным ухом, который спал на коврике у подъезда и шипел на всех, кроме меня.

— Драконы — это большие коты, — сказала Зинаида, понижая голос до заговорщицкого шёпота. — С крыльями. И с огнём. И с горящими глазами. И с когтями, которые могут разодрать камень.

Я задумалась. Котов я люблю. С котами я умею общаться — кормить, гладить, разговаривать. Может, и с драконами получится?

— Не надейся, — сказала бабуля, прочитав мои мысли или просто увидев моё лицо. — Драконы — это не коты. Это хищники. Они едят людей.

— Едят? — я поперхнулась вином, и оно пошло не в то горло. — В прямом смысле?

— В прямом, — бабуля кивнула, и её лицо стало серьёзным — даже суровым, как у воина перед боем. — Если голодные. Но обычно они не голодные. У них есть слуги, которые их кормят.

— Слуги? — я не поняла.

— Крестьяне, — бабуля помрачнела. — Драконы держат людей как скот. Кормят, поят, стригут. А потом едят.

— Это ужасно, — сказала я, чувствуя, как внутри поднимается тошнота.

— Это жизнь, — бабуля вздохнула. — Но не везде. В наших краях драконов нет. Пока нет.

— А если прилетят?

— Будем договариваться, — бабуля пожала плечами. — Или воевать.

— Мы не умеем воевать.

— Научимся, — бабуля посмотрела на меня. — Ты Орлова. У тебя всё получится.

Я допила вино и протянула кружку для добавки.

— Но я не хочу воевать, — сказала я эхом. — Я хочу водопровод и туалеты. И чтобы никто не умирал. И чтобы драконы не прилетали.

— Водопровод и туалеты — это хорошо, — бабуля улыбнулась, но улыбка была грустной. — Но иногда нужно и за меч взяться.

— У меня нет меча.

— Будет, — пообещала бабуля. — Если понадобится.

Обратно я летела в тишине.

Метла неслась над лесом, над горами, над спящей деревней — быстро, ровно, без лишних петель и виражей. Ветер уже не казался холодным — я привыкла к нему, сроднилась. Луна клонилась к закату, серебряный свет становился бледнее, прозрачнее, будто ночь выдыхала последние силы перед рассветом.

Я смотрела вниз — на огоньки в домах, на тёмную гладь озера, где спал Кузьма, на замок, который виднелся вдалеке, чёрный силуэт на сером утреннем небе.

И думала о драконах. Об императоре. Об эльфах. О налогах. О водопроводе. О туалетах.

«Я просто хотела дать людям воду и туалеты, — думала я, кутаясь в плащ, который за время полёта промёрз насквозь и стал жёстким, как картон. — Почему это так сложно? Почему водопровод ведёт к драконам? Почему туалеты — к налогам?»

Метла вздохнула — глубоко, протяжно, как усталый путник — и полетела быстрее.

Я приземлилась на башне замка как раз на рассвете.

Метла мягко коснулась камней, и я слезла с неё, чувствуя, как дрожат ноги и кружится голова. Погладила черенок — тёплый, гладкий, ещё хранящий тепло полёта.

— Спасибо, родная, — сказала я. — Ты молодец. Лучшая метла в мире.

Метла довольно качнулась и чихнула — на этот раз не пылью, а мелкими искрами, золотистыми, как маленькие звёзды.

Я смотрела, как солнце встаёт из-за моря — огромное, красное, оно поднималось медленно, окрашивая небо в розовые и оранжевые тона, прогоняя ночные тени и зажигая облака изнутри.

— Хорошо, — сказала я вслух. И почувствовала, как по лицу течёт слеза — фиолетовая, конечно.

— Хорошо, — ответил Стефан, появляясь из-за трубы, где он, видимо, провёл всю ночь, поджидая меня. — Ты как? Не убилась? Не замерзла? Не потерялась?

— Нет, — я улыбнулась сквозь фиолетовые слёзы. — Но теперь я знаю, что скоро прилетят драконы. Император. С налогами.

— Давно пора, — сказал домовой, и его голос был спокойным, даже скучающим. — Я уже заскучал по приключениям.

— Ты не боишься?

— Я домовой, — ответил Стефан, выпрямляясь и расправляя плечи. — Драконы домовых не едят. У нас мало мяса. Одни кости да старая шерсть. Невыгодно.

Я засмеялась. Усталым, счастливым смехом.

— Пойдём завтракать, — сказала я, взбираясь на перила и готовясь спуститься вниз. — Прасковья, наверное, блинов напекла. С мёдом. С маслом. С вареньем.

— Напекла, — кивнул Стефан. — Я видел. Целую гору. И сметану поставила.

Мы спустились вниз.

Запах блинов разносился по всему замку — тёплый, масляный, пахнущий домом и уютом. Прасковья хлопотала у плиты, её руки в муке месили тесто, и она напевала какую-то старую, грустную песню.

— Драконы, — сказала я, садясь за стол и намазывая блин маслом, которое таяло и стекало золотистыми каплями. — Драконы прилетят. Скоро.

— Прилетят, — согласился Стефан, усаживаясь на полку.

— А мы встретим, — сказала я, откусывая блин и чувствуя, как хрустит корочка. — И докажем, что Большие Лопухи — не место для охоты на ведьм и эльфов. И для драконов — тоже не место.

— И на домовых, — добавил Стефан.

— И на домовых, — улыбнулась я.

Я ела блины — горячие, масляные, один за другим. Пила чай — мятный, сладкий, с мёдом. И думала о том, что жизнь продолжается. Что новый день уже наступил, и солнце светит, и птицы поют, и где-то в оранжерее Лариэль поливает розы и разговаривает с кактусами.

Что водопровод ещё не доделан — траншеи раскопаны, но трубы не проложены.

Что туалеты не построены — стульчаки не вырезаны, краны не прикручены.

Что драконы, возможно, ещё не скоро, но прилетят. Предупреждена — значит вооружена.

— Но лучше подготовиться, — сказала я вслух, отодвигая пустую тарелку.

— К чему? — спросил Стефан, жующий блин с капустой.

— К драконам, — ответила я. — И к императору. И ко всему, что нас ждёт. К налогам, к проверкам, к битвам.

— И как ты подготовишься?

— Буду учиться, — сказала я, чувствуя, как внутренний стержень — тот самый, что держал меня в детдоме, что помогал выживать в Москве — становится крепче. — Варить зелья, летать на метле, маскировать замок. И верить в себя.

— Это хороший план, — кивнул Стефан, облизывая пальцы. — Простой. Надёжный. Не взрывоопасный.

— А у тебя есть план лучше?

— Нет, — домовой покачал головой. — Но я могу подсказывать. Когда ты забываешь про ингредиенты или путаешь заклинания.

— Договорились, — я допила чай и поставила кружку на блюдце. — За работу.

Я вышла во двор.

Солнце уже поднялось высоко, его лучи золотили камни замка, и деревья отбрасывали короткие, утренние тени. Люди шли на работу — с лопатами, с вёдрами, с детьми. Кто-то нёс пироги, кто-то — квас.

— Доброе утро, барыня! — крикнул кто-то издалека, и я узнала старика с длинной бородой.

— Доброе утро! — ответила я.

И я знала, что всё будет хорошо.

Потому что я — Орлова.

А у Орловых всегда всё получается.

Даже с драконами.

Глава 15

После шабаша я вернулась домой с чувством выполненного долга и лёгким похмельем. Вино у ведьм было крепким — полынным, с травами, которые сначала дарят тепло, а потом, под утро, тяжело ложатся на виски и заставляют смотреть на свет с ненавистью. Я, признаться, не привыкла пить по ночам.

Но Стефан, предусмотрительный старый ворчун, сварил отвар от головной боли — тёмно-зелёный, терпкий, пахнущий мятой и полынью — и к обеду я пришла в себя почти полностью. Ходила по замку бодрая, свежая, с единственной, едва заметной зеленоватой прядью у виска. Всё остальное — каштановое, рыжее, с золотистым отливом. Как у всех Орловых.

— Сегодня заканчиваем водопровод, — объявила я за завтраком. Стефан сидел напротив, на столе, и жевал сыр, стараясь, чтобы крошки падали мимо моей тарелки — но почти всегда промахивался.

— Ждут у ворот, барыня, — ответила Прасковья, вытирая руки о передник. Её лицо было красным от жара печи, но в глазах горел огонь — нетерпеливый, радостный. — И бабы ждут, и дети. Все хотят воды. Уж заждались, когда из крана потечёт.

— Тогда пошли.

Мы вышли во двор. Мужики стояли с лопатами, бабы — с вёдрами, дети — с визгом. Всё как вчера. Только сегодня было другое — не суета, не спешка, а ровное, спокойное течение работы. Потому что сегодня мы заканчивали.

— План такой, — сказала я, разворачивая чертёж на обеденном столе, который вынесли на крыльцо. — Сначала подключаем центральную площадь. От неё расходимся по домам. В каждый дом — отдельная ветка. Водяной уже дал добро, вода будет течь сама, без насосов. Кузьма слово держит.

— А если не потечёт? — спросил какой-то мужик из задних рядов, с сомнением скрестив руки на груди. Я узнала его — тот самый, который спрашивал про уклон в первый день.

— Потечёт, — ответила я. — Я с Кузьмой договорилась. Он не подведёт.

Мужики переглянулись, пожали плечами и взялись за лопаты. Я стояла с планом, чувствуя себя дирижёром невидимого оркестра, и командовала. Стефан сидел у меня на плече — маленький, тёплый, почти невесомый — и подсказывал:

— Вторую ветку правее! Не туда, правее! Там дом вдовы Настасьи, ей вода нужнее всех! У неё трое детей и ни одного мужа, чтобы ведра таскать.

— Почему ей нужнее? — спросила я, поправляя чертёж под порывом ветра.

— Потому что без воды дети болеют, — ответил домовой, и голос его стал тише, почти нежным. — И сил у неё нет. Сама знаешь.

Я знала. Я сама была ребёнком без воды. Нет, не без воды — в детдоме вода была, даже горячая, из старых, вечно капающих кранов. Но не было любви. Не было дома. Не было человека, который бы сказал: «Я рядом, я помогу, я не уйду». И я вспомнила, как в детстве, когда мы с другими девчонками таскали тяжёлые вёдра из прачечной в спальни, ныли руки, болела спина, и казалось, что никогда это не кончится.

— Подключаем вдову первой, — сказала я.

Стефан довольно кивнул и замолчал.

Мужики копали, бабы носили еду, дети визжали.

Земля летела из-под лопат — чёрная, влажная, пахнущая дождём и червями. Пироги с капустой передавались из рук в руки, от одного усталого, но довольного человека к другому. Кто-то принёс квас в большой глиняной крынке, и Прасковья разливала его по кружкам — каждому, кто подходил.

Странное, теплое чувство разливалось у меня в груди — не гордость, нет, скорее благодарность. К этим людям. К каждому, кто взял лопату и пришёл копать землю для воды, которую, возможно, никогда не увидит, но которую обязательно получат его дети и внуки.

К трём часам дня мы закончили центральную ветку. К пяти — подключили половину домов. К семи — последний дом получил воду.

— Включаем! — крикнула я, махнув рукой.

Прасковья открыла кран в своём доме. Я видела, как она стояла у порога, прижимая руки к груди, будто молилась. Вода потекла. Чистая, холодная, серебряная в лучах вечернего солнца — она лилась из воздуха в раковину, журчала, пенилась, и в этом звуке было что-то первобытное, очищающее.

— Работает! — закричала Прасковья, и её голос разнёсся по всей деревне. — Люди! Вода пошла!

Из домов высыпали люди. Старики, дети, мужики, бабы — все бежали на площадь, к её дому, толпились у окон, заглядывали внутрь. Кто-то уже открывал краны в своих домах — и вода текла, везде, во все дома, как будто так было всегда.

Плакали. Смеялись. Обнимались. Кто-то крестился на церковь, кто-то — на замок, кто-то — просто на небо, где загорались первые бледные звёзды.

— Спасибо, барыня! — кричали они. — Век не забудем!

— Не за что, — сказала я, чувствуя, как к глазам подступают слёзы — прозрачные, наконец, почти нормальные. — Это вы молодцы. Это вы копали.

— А вы колдовали, — сказал старик с длинной бородой, тот самый, который разговаривал со мной в первый день. Его глаза — выцветшие, добрые — смотрели на меня с благодарностью. — Без вас ничего бы не было.

Я улыбнулась. Мне было хорошо. Спокойно. Радостно.

А потом на горизонте появилась чёрная точка.

Сначала я подумала, что это птица. Большая птица. Очень большая. Но птицы не летают так быстро — ураганом, рассекая облака и оставляя за собой шлейф потревоженного воздуха. И не сверкают чешуёй на солнце — черным серебром, переливающимся, как разлитое масло на воде.

— Стефан, — сказала я, не отрывая взгляда от этой точки, которая стремительно росла, наливалась подробностями. — Это что?

Домовой прищурился. Его старые, выцветшие глаза сузились в щёлочки, и в них отразилась чёрная точка, которая уже превратилась в силуэт — огромный, ширококрылый, с длинной шеей и раздвоенным хвостом.

— Дракон, — ответил он спокойно, буднично, как говорят о том, что завтра пойдёт дождь или что на ужин снова будет каша. — Я же говорил, прилетят. Рано или поздно. Рано, как видишь.

— Но я не готова! — выдохнула я, чувствуя, как сердце ухнуло в пятки и забилось где-то там, в районе коленей. — У меня даже меча нет. И щита. И нормального платья, чтобы встречать драконов.

— А кто готов? — Стефан пожал плечами, и его маленькие корявые плечи поднялись так высоко, что чуть не достали до ушей. — Ты хоть не в пижаме. И чёлка уже почти нормальная — не светится. А могло быть хуже. Могла быть вся зелёная, с усами.

— Спасибо за поддержку, — простонала я, вцепившись в перила крыльца так, что пальцы побелели, а костяшки выступили белыми горошинами.

Дракон приближался.

Он был огромным. Таким огромным, что сначала я не могла поверить своим глазам — казалось, он закрывает полнеба. Чёрный, как ночное небо без единой звезды, с чешуёй, которая переливалась на солнце тёмным серебром и антрацитом. Каждая чешуйка была размером с мою ладонь, и они лежали плотно, как броня.

Крылья — перепончатые, огромные, как паруса старинного корабля — разрезали воздух с глухим, бархатным шорохом. При каждом взмахе в воздухе оставались едва заметные золотистые искры — будто сам ветер не мог сдержать восхищения и осыпал дракона магической пыльцой.

Длинная, изящная шея изгибалась, как у лебедя — только лебеди не бывают такими хищными, такими смертоносными. Голова с острыми рогами, загнутыми назад, напоминала корону. Глаза горели — ярко, золотисто-красным огнём, как два маленьких солнца, запертых в черепе и ищущих выхода.

За ним, чуть поодаль, летели ещё двое. Поменьше, серые, с менее яркой чешуёй и менее грозными крыльями. Сопровождающие. Охрана. Те, кто закрывает спину. Но они не имели значения — все взгляды были прикованы к нему. К чёрному дракону, который, казалось, нёс в себе саму тьму и саму мощь.

— Делегация, — сказал Стефан, и в его голосе не было удивления. — От императора. Наверняка с поручением.

— Откуда ты знаешь?

— По флагам, — домовой указал на хвосты драконов. На их раздвоенных кончиках развевались золотые знамёна с гербом империи — дракон, пожирающий солнце. Я видела этот герб только на старых монетах и печатях, и никогда не думала, что увижу его вживую, на живом драконе.

— И что им нужно?

— Узнаешь, — Стефан спрыгнул с плеча и спрятался за моей спиной — я почувствовала, как он дрожит, прижавшись к моим сапогам. — Я лучше помолчу. А то вдруг драконы домовых едят? У них, знаешь ли, аппетит непредсказуемый.

— Ты говорил, что не едят! — прошептала я, не разжимая губ.

— Я говорил, что не едят, потому что мало мяса, — поправил он. — А если они голодные — съедят и домового. И не поморщатся.

Драконы уже снижались.

Они облетели замок — сначала главный, чёрный, потом серые — сделали круг над деревней и приземлились на площади прямо перед воротами. Там, где ещё недавно мужики копали траншеи, а бабы раскладывали пироги.

Земля содрогнулась — тяжело, низко, будто сама планета вздохнула и замерла в испуге. Каменные плиты, помнившие ещё пращуров, жалобно скрипнули, и в некоторых домах деревни, наверное, звякнула посуда.

Пыль поднялась столбом — серая, густая, пахнущая нагретым камнем и чем-то далёким, может, грозой. На секунду я ничего не видела, кроме этой пелены, и только силуэты трёх огромных зверей угадывались в ней — чудовищный, как гора, и два помельче, но не менее страшных.

Люди разбежались. Я слышала их крики, топот ног, детский плач — кто-то звал маму, кто-то — Бога, кто-то — просто кричал, не понимая, что происходит, выпуская страх наружу единственным доступным способом.

— Не бойтесь, — крикнула я, хотя сама боялась до дрожи в коленях. — Я разберусь.

Ветер, поднятый крыльями дракона, ударил в лицо — горячий, сухой, пахнущий озоном и старой магией. Он размёл мои волосы, сорвал с головы платок, который я повязала утром, чтобы не отвлекала чёлка. И я осталась стоять с распущенной рыжей гривой, чувствуя себя маленькой, жалкой и совершенно беззащитной перед этим величием.

— Держись, — сказал Стефан из-за моей спины, и я не поняла, он мне сказал или сам себе.

Пыль осела.

На площади перед замком стояли трое мужчин.

Главный был высоким. Очень высоким — выше меня на голову, выше любого мужика в деревне, выше даже самого рослого кузнеца, которого я видела один раз на ярмарке. Широкие плечи, прямая спина, длинные руки с сильными, ухоженными пальцами, на одном из которых блестело кольцо с чёрным камнем.

Чёрные волосы, чуть вьющиеся, падали на плечи, и в них запутались крошечные золотые искры — остатки магии трансформации, которые всё ещё искрились в лучах заходящего солнца. Лицо — хищное, аристократическое, с острыми скулами и волевым подбородком. Таким лицам место на старинных портретах в золотых рамах, а не на площади перед замком в Больших Лопухах.

На нём был чёрный мундир с золотыми нашивками — герб империи, дракон, пожирающий солнце, — высокие сапоги из мягкой, блестящей кожи, такие же чёрные. Плащ — тёмно-синий, почти чёрный, подбитый алым шёлком — всё ещё шевелился, будто жил своей жизнью, хотя ветер давно стих.

Двое других стояли чуть позади. Серые, неприметные, в такой же форме, но без нашивок. Охрана. Телохранители. Второй эшелон. Они не смотрели по сторонам — только вперёд, на меня, и их глаза тоже были вертикальными, с узкими, как щёлочки, зрачками. Но без золотых искр. Просто зрачки. Просто драконы. Просто слуги.

Главный сделал шаг вперёд.

Сапоги его стукнули о камень — раз, другой, третий. И этот звук разнёсся по площади, по всей деревне, отразился от стен замка и вернулся эхом, будто кто-то невидимый повторял его шаги.

Я вышла навстречу.

Не побежала, не попятилась, не спряталась за спины мужиков — просто вышла. С крыльца на площадь. Сделала несколько шагов и остановилась на расстоянии вытянутой руки.

Он смотрел на меня. Я смотрела на него.

Ветер, который только что стих, снова подул — лёгкий, тёплый, пахнущий морем и солью. Он шевельнул его волосы и мои — рыжие, непослушные, с единственной зелёной прядью, которая упрямо билась о щёку, напоминая о моих магических экспериментах.

— Леди Орлова? — спросил он, и голос его был низким, бархатным, с лёгкой, едва уловимой хрипотцой. Голос человека, который привык, что его слушают и подчиняются. Но в нём не было высокомерия. Только спокойная уверенность. И любопытство.

— Да, — ответила я, чувствуя, как колотится сердце под рёбрами. — А вы?

— Герцог Дариен, — он слегка поклонился. Небрежно, как будто кланяться для него было сложно, почти унизительно. — Личный представитель императора. Мы с вами, кажется, не знакомы, но я много о вас слышал. Мы проездом, но нам нужен ночлег. Ваш замок — ближайшее пристанище на много миль вокруг. Если вы, конечно, не откажете.

— У меня нет гостиницы, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — И свободных комнат — тоже. Замок старый, большинство помещений пустуют.

— А у вас есть замок, — ответил герцог. И улыбнулся. Улыбка была красивой — белые, ровные зубы, чуть прищуренные глаза. — И, как я слышал, водопровод. И горячая вода.

— Откуда вы знаете про водопровод? — я не верила своим ушам. Мы закончили его только сегодня — неужели слухи распространяются быстрее драконьего полёта?

— Слухи быстро расходятся, — герцог пожал плечами, и его плащ качнулся. — А у нас, драконов, хороший слух. И хорошие шпионы. Мы любим знать, что происходит в империи. Каждый чих, каждый вздох, каждое новое заклинание.

Я хотела сказать, что у меня нет свободных комнат, но Прасковья уже выбежала из замка — раскрасневшаяся, с всклокоченными волосами — и кричала:

— Барыня! Комнаты готовы! Гостевые спальни проветрены, постели свежие, бельё чистое, полы натёрты. Ужин на столе! Я пирогов напекла, щей сварила, поросёнка зажарила — целого!

— Прасковья! — возмутилась я, чувствуя, как краснеют щёки. — Я не приглашала!

— А вы пригласите, — сказала кухарка, подбегая ко мне и поправляя платок, который сполз на затылок. — Мне Стефан сказал приготовить ещё утром, — а я и приготовила. Они высокопоставленные лица. Отказать нельзя.

— Можно, — сказала я сквозь зубы.

— Нельзя, — твёрдо ответила Прасковья, и в её голосе прозвучала сталь, которой я раньше не слышала. — Император обидится. А обиженный император — это налоги. Большие налоги. Очень большие. В прошлый раз, когда кто-то отказал, налоги выросли вдвое.

Я посмотрела на герцога. Герцог смотрел на меня своими карими, с вертикальными зрачками глазами. В них плясали золотые искры — как у меня, только старше, глубже, опытнее. Он не улыбался, но его лицо было спокойным, выжидающим.

— Хорошо, — сдалась я, чувствуя, как внутри всё кипит от бессилия. — Но только на одну ночь.

— На одну, — согласился герцог. — И, возможно, на две.

— На одну, — повторила я. — Утром вы уезжаете.

— Посмотрим, — улыбнулся герцог и вошёл в замок, не дожидаясь приглашения.

Пока я копалась в траншеях и спорила с мужиками об уклонах, Прасковья проветрила спальни, сменила постели — надела свежие, пахнущие мылом и солнцем простыни — и даже поставила цветы в вазы. Белые розы, алые, бордовые — подарок Лариэля, выращенные в оранжерее.

— Откуда цветы? — спросила я, разглядывая бутоны. Они были свежими, только что срезанными.

— Лариэль дал, — ответил Стефан, который уже сидел на кухне и жевал пирог, пытаясь успокоить нервы. — Сказал, что гостям нужно создавать уют. Даже если гости — драконы. «Уют убивает настороженность» — его слова.

— Лариэль знает про драконов? — я почувствовала, как внутри похолодело.

— Знает. И боится, — Стефан вздохнул. — Он спрятался в самой глубине оранжереи, закопался в цветочных горшках и сказал, что не выйдет, пока они не уедут. И попросил приносить ему воду и еду через чёрный ход.

— Правильно, — сказала я. — Эльфам с драконами лучше не встречаться.

— И ведьмам тоже, — добавил Стефан. — Держись от них подальше. Они опасные. Даже когда улыбаются.

— Я знаю, — сказала я, поправляя платье перед вечерним ужином.

Я накрыла стол в малой столовой.

Прасковья приготовила ужин — суп из щавеля со сметаной, густой, зелёный, пахнущий весной. Жаркое из баранины с картошкой, которое томилось в печи с самого утра. Пироги с капустой, с мясом, с яйцом и луком. Компот из сухофруктов — сладкий, с кислинкой, пахнущий детством, которого у меня не было.

Герцог и его охрана сели за стол, и я поняла, что драконы едят много. Очень много.

Три тарелки супа — первый раз он хлебал жадно, с аппетитом, второй — медленнее, наслаждаясь, третий — почти ритуально, будто прощаясь с каждым кусочком. Пять порций жаркого — мясо исчезало с тарелок мгновенно, будто его и не было. Целый пирог — с капустой, самый большой, который Прасковья пекла с утра. И два кувшина компота.

— Вкусно, — сказал герцог, вытирая губы льняной салфеткой. — Ваша кухарка — мастерица. Я не ожидал в такой глуши встретить такое изысканное угощение.

— Спасибо, — ответила я, хотя комплимент был не мне. Прасковья услышала — я видела, как она улыбнулась за дверью, но не вошла.

— А вы, леди Орлова, — герцог посмотрел на меня, и его взгляд задержался на моём лице дольше, чем следовало бы, — вы не едите?

— Я не голодна, — соврала я. На самом деле я была голодна — с утра во рту не было ни крошки, только травяной чай и отвар Стефана. Но я не могла есть в компании дракона, который смотрел на меня так, будто я была десертом, главным блюдом, завершением трапезы.

— А зря, — герцог улыбнулся, и его улыбка была сочувственной, почти нежной. — Вы слишком худенькая для ведьмы. Надо есть больше, чтобы сил хватало на учебу.

— Я ем достаточно, — ответила я сухо, чувствуя, как краснеют уши.

— Как скажете, — герцог отодвинул тарелку, откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. — А теперь позвольте задать вам несколько вопросов.

— Валяйте.

— Откуда у вас водопровод? — спросил он, и его голос потерял бархатистость, стал деловым, почти сухим. — В этом регионе никто не использует магию воды. Это дорого и сложно. Обычно ведьмы и маги предпочитают колодцы. Проще и надёжнее.

— Я договорилась с водяным, — ответила я, чувствуя, что должна объяснить, оправдаться, но не зная зачем. — Он согласился помогать.

— С водяным? — герцог удивился, и его брови — чёрные, густые — взлетели вверх. — И что вы ему дали взамен? Водяные — народ недоверчивый. Просто так они воду не отдают.

— Зелье для хвоста, — честно ответила я. — У него чешуя болела, суставы скрипели, старый был, больной.

— Вы варите зелья?

— Варю.

— А ещё что умеете? — он подался вперёд, и его глаза — карие, золотистые — стали ярче, будто в них зажглись маленькие свечи.

— Много чего, — сказала я, стараясь не смотреть в его глаза слишком долго. Говорят, в глаза драконам смотреть нельзя — воспринимают как вызов. — Но вам это неинтересно. Бытовые зелья, простые заклинания, чуть-чуть боевой магии. Всё для дома, для семьи.

— Интересно, — герцог усмехнулся, и в этой усмешке было что-то хищное, собственническое. — Очень интересно. Вы ведьма. Одинокая ведьма на границе. С водопроводом, с эльфом в оранжерее и с домовым, который прячется под столом.

Стефан пискнул и вылетел из-под стола. Я даже не заметила, когда он там оказался. Его лицо было красным от возмущения, глаза горели огнём, кафтан перекосился.

— Я не прячусь! — крикнул он, взлетев на высоту стола и потрясая маленькими кулачками. — Я тут живу! В этом замке! Триста лет! Я имею право прятаться, где хочу!

— Стефан, замолчи! — приказала я, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

Домовой фыркнул, исчез — просто растворился в воздухе, оставив после себя запах старой пыли и оскорблённого достоинства.

Герцог засмеялся. Громко, искренне, без тени насмешки.

— Забавный у вас домовой, — сказал он. — И преданный. Таких сейчас мало. Хоть я его не слышу и не вижу, но эмоции считал.

— Стефан — старый друг, — ответила я. — Мы друг друга не бросаем.

— Это похвально, — герцог кивнул, и его лицо стало серьёзным. — Но вернёмся к делу. Император поручил мне проверить, как обстоят дела на границе. Слухи ходят разные. Говорят, что здесь появилась сильная ведьма, которая наводит порядок.

— Я просто провела воду, — сказала я.

— А ещё планируете канализацию, — добавил герцог, загибая пальцы. — И туалеты. И фонтан в парке, в виде дракона. И оранжерею восстанавливаете. И деревню перестраиваете.

— Откуда вы всё знаете? — спросила я, чувствуя, как внутри закипает злость. — Следите? Подслушиваете? Шпионите?

— У нас, драконов, хорошие шпионы, — герцог усмехнулся, но усмешка была невесёлой. — И любопытство, помноженное на власть. Мы любим знать, что происходит в наших землях.

— В ваших землях? — переспросила я. — Это мои земли. Орловых.

— Пока ваши, — герцог посмотрел на меня странно. — Но империя может в любой момент их забрать. Если посчитает, что вы не справляетесь.

— Я справляюсь, — сказала я.

— Справляетесь, — согласился герцог. — Но вопрос в том, как долго вы сможете это делать в одиночку.

— У меня есть помощники.

— Домовой, эльф и кухарка? — герцог усмехнулся. — Против дракона это не поможет.

— А зачем мне сражаться с драконом? — спросила я. — Я никому не мешаю. Я строю водопровод.

— Драконы не любят, когда кто-то строит водопровод без их разрешения, — сказал герцог, и его голос стал твёрже. — Вода — это ресурс. А ресурсы должны принадлежать империи.

— Вода принадлежит людям, — ответила я, вкладывая в слова всю злость, всю обиду, всё нежелание подчиняться. — И водяному. А империя может идти лесом.

Тишина повисла тяжёлым, липким комом.

Герцог поднял бровь. Охрана положила руки на мечи — я услышала, как звякнул металл, как кольнули ножны.

— Вы смелая, леди Орлова, — сказал он. — Или глупая.

— И то, и другое, — ответила я. — Как и вы.

Герцог засмеялся. Громко, раскатисто, так, что где-то в замке звякнуло стекло. Эхо его смеха разнеслось по коридорам, отразилось от каменных стен и вернулось обратно, будто кто-то вторил ему из глубины.

— Вы мне нравитесь, — сказал он, вытирая выступившие слёзы. — Редкая женщина не боится драконов. Даже когда они прямо перед ней.

— Я боюсь, — честно сказала я, чувствуя, как дрожат колени. — Но не показываю вида.

— Это умно, — герцог кивнул, и его лицо снова стало серьёзным. — Ладно, не буду вас пугать. Мы уедем завтра утром. Но имейте в виду: император заинтересовался вами. И если он решит приехать — вы не сможете отказать.

— Пусть приезжает, — сказала я, чувствуя, как внутри поднимается холодное, спокойное бешенство. — Я покажу ему туалет. И водопровод. И розы в оранжерее.

Герцог поперхнулся компотом. Закашлялся, вытирая рот салфеткой, и его глаза — карие, золотистые — расширились от удивления.

— Вы необычная женщина, леди Орлова, — сказал он, когда кашель стих. — Необычная и опасная. Таких, как вы, в империи мало.

— Спасибо, — сказала я. — Я постараюсь.

После ужина я поднялась в свою комнату.

Ноги гудели — день был долгим, насыщенным, заполненным до краёв событиями, людьми, разговорами. Я стянула сапоги и поставила их у двери, рядом с парой носков, которые Прасковья заштопала ещё утром. Платье, в котором я встречала драконов — тёмно-зелёное, с вышивкой, которую Лариэль сделал на скорую руку — валялось на стуле безвольной кучей тряпья.

Вышивка была красивой — серебряные листья дуба и крошечные звёзды вдоль подола — но она кололась, была жёсткой, и я была рада снять её, остаться в простой льняной рубашке, мягкой, как вторая кожа.

На старую ночную рубашку я даже сил не было — так и легла, в том, в чём была. Льняная ткань приятно холодила кожу, пахла лавандой и прохладой.

Забралась на кровать, поджала под себя ноги и обхватила кружку с травяным чаем, который Прасковья поставила на тумбочку, пока я мыла руки после ужина.

Чай был тёплым, почти остывшим, с мятой и душицей, сладким от мёда. От него пахло лугом, детством и покоем. Я сделала глоток, другой, третий — и почувствовала, как напряжение уходит из плеч, как перестаёт ныть спина, как расслабляются сжатые в кулаки пальцы.

За окном шумело море. Сегодня оно было спокойным, почти ласковым — волны набегали на берег медленно, лениво, и их голос убаюкивал, как колыбельная, которую я никогда не слышала, но почему-то знала.

Стефан сидел на подоконнике.

Луна была почти полной — огромной, жёлтой, с тёмными пятнами морей и кратеров. Её свет заливал комнату серебряным сиянием, и на стенах оживали тени — то ветка за окном качнётся, то дракон пролетит внизу.

Стефан казался в этом свете не домовым, а древним духом — сморщенным, мудрым, уставшим от тысячелетий. Каким он, в общем-то, и был.

— Он тебе нравится? — спросил домовой, не оборачиваясь.

— Кто? — спросила я, хотя знала.

— Герцог. Дракон. Красивый. Высокий. С горящими глазами.

Я отставила кружку на тумбочку и задумалась. Долго. Так долго, что Стефан начал ёрзать на подоконнике, не выдержав тишины.

— Не знаю, — честно ответила я. — Он наглый. Это да. С первого взгляда видно. Он смотрел на меня так, будто я уже его вещь, которую можно гладить или не гладить, по настроению. Но при этом он умный. Я видела, как он разговаривал с Прасковьей. Не свысока, не через плечо, а как с равной. Это редкость для таких, как он. Для аристократов.

— Опасный? — спросил Стефан, и в его голосе послышалась скрытая тревога.

— Очень, — сказала я, чувствуя, как внутри поднимается холодок. — В нём чувствуется сила. Не та, которую показывают — с мечами, заклинаниями, криками. Та, которую прячут. Под улыбкой, под спокойствием. Как у бабули. Как у лешего. Как у старого дуба, который умеет ждать.

— И похоже, он заинтересовался тобой, — сказал Стефан, и это был не вопрос.

— Это плохо? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Не знаю, — домовой вздохнул и повернулся ко мне. В свете луны его глаза казались двумя маленькими озёрами — чёрными, глубокими, с едва заметной рябью на поверхности. — Но обычно, когда дракон заинтересовывается ведьмой, это кончается плохо для ведьмы. Не сразу. Сначала красиво, романтично — подарки, ухаживания, полёты под луной, стихи, букеты, горячие признания. А потом — клетка.

— Клетка? — я не поняла. — Какая клетка? Тюрьма?

— Золотая, красивая, с бархатными подушками и бриллиантами на прутьях, — сказал Стефан. — А внутри неё — ты. Потому что драконы собственники. Если он решит, что ты — его сокровище, он не отступится. Будет преследовать, охранять, контролировать. Каждый твой шаг, каждый взгляд, каждую мысль, каждый вдох. И ты не сможешь от него сбежать.

— Я не собираюсь сбегать, — сказала я, чувствуя, как внутри закипает злость. Глухая, упрямая, знакомая. — Я собираюсь строить канализацию. И водопровод. И туалеты. И отопление. У меня нет времени на драконьи игры.

— Канализацию он тебе построит, — Стефан усмехнулся, и усмешка его была грустной, почти безнадёжной. — Драконы любят строить. Особенно для тех, кого считают своими. Он проведёт тебе воду, сделает отопление, выложит двор мрамором. А потом захочет большего.

— Чего? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Тебя, — домовой посмотрел на меня в упор. — Всю тебя. Душу, тело, магию. Драконы жадные. Они не умеют брать понемногу. Им нужно всё.

— Я не отдам свою душу дракону, — сказала я, и голос мой прозвучал твёрже, чем я чувствовала.

— А он и не спросит, — ответил Стефан. — Он просто возьмёт. Драконы не спрашивают разрешения. Они берут. А если сопротивляться — сжигают.

Мы замолчали.

Тишина повисла в комнате тяжёлым, давящим одеялом. Где-то внизу ходили драконы — их тяжёлые шаги раздавались по каменным плитам замка, и мне казалось, что я слышу, как вибрируют стены, как отзываются камни на чужую, нездешнюю силу.

Я взяла кружку, сделала глоток. Чай остыл, стал горьковатым, но я выпила его до дна, до последней капли.

— Что мне делать? — спросила я, ставя кружку на тумбочку.

Стефан посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом. В его старых, мудрых глазах — выцветших, почти прозрачных — мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Будь собой, — посоветовал он. — Не бойся. Но и не расслабляйся. Драконы чувствуют страх. И слабость. И если ты покажешь слабину — они набросятся. Как волки на раненую овцу.

— Я не овца, — сказала я. — Я не была овцой никогда.

— Знаю, — Стефан улыбнулся, и улыбка его была тёплой, почти отеческой. — Ты Орлова. А Орловы не овцы. Орловы — волки. Просто в человеческой шкуре.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что, — ответил домовой и отвернулся к окну.

Я легла.

Матрас привычно скрипнул, принимая меня в свои продавленные объятия. Подушка пахла лавандой — всё той же, въевшейся в стены, в ткань, в воздух этого замка. Шагов в башне не было — дух, который обычно ходил по ночам, сегодня молчал. Может, испугался драконов. Может, просто спал, не желая знать о делах человеческих.

Тишина. Только море шумело за окном, и где-то в коридоре скрипнула половица — дракон или его охрана проверяли, всё ли в порядке, все ли двери заперты, все ли окна зашторены.

Я не могла уснуть.

Перед глазами стояло лицо герцога — его карие глаза с золотыми искрами, его хищная, но красивая улыбка, его голос, который говорил «Леди Орлова» так, будто он уже знал меня тысячу лет, будто мы встречались в прошлой жизни, а в этой — просто нашли друг друга.

— Ты спишь? — спросил Стефан через полчаса тишины.

— Нет, — ответила я. — А ты?

— Я тоже.

— Думаешь, он вернётся? — спросила я. — Герцог?

— Обязательно, — сказал Стефан, и голос его был уверен. — Драконы всегда возвращаются. Особенно за тем, что считают своим.

Я повернулась на бок, свернулась клубочком — так, что колени коснулись подбородка — и закрыла глаза. Внутри пульсировала тяжёлая, гулкая пустота — не страх, не злость, а предчувствие. Больших перемен.

— Но я справлюсь, — сказала я в потолок, в темноту, в эту тишину, которая слушала меня и не отвечала.

— Справишься, — ответил Стефан из-под кровати.

Я улыбнулась и провалилась в сон — тяжёлый, без сновидений, но с чувством, что завтра будет новый день. И новые драконы. И новые проблемы. И новые решения старых проблем.

Но я справлюсь.

Я Орлова.

Глава 16

Утро после визита делегации выдалось напряжённым. Я проснулась в шесть, как обычно — разбудил петух, орущий где-то в деревне. Свет, пробивающийся сквозь щели в ставнях. Но вместо того чтобы бодро вскочить и бежать завтракать, я полчаса простояла перед зеркалом, размышляя, стоит ли спускаться вниз.

Зеркало было старым, мутным, с пятнами на амальгаме, но я видела в нём своё отражение достаточно хорошо: растрёпанные волосы, заспанные глаза с золотыми искрами, зелёная прядь у виска — уже тонкая, почти невидимая, но всё ещё напоминающая о моих первых, самых неуклюжих шагах в магии. Я пригладила её, заправила за ухо.

Стоило спуститься. Потому что если я не покормлю драконов, они, чего доброго, решат перекусить кем-нибудь из домашних. А Стефан, судя по его вчерашним рассказам, был очень вкусным — «нежным, как цыплёнок, только волосатик».

— Стефан, — позвала я, натягивая платье — то самое, тёмно-зелёное, уже почти серое от многочисленных стирок. — Герцог уже встал?

— Встал, — ответил домовой, появляясь на подоконнике. Он был уже одет — грязно-розовый кафтан, лапти, борода расчёсана (или хотя бы приглажена). — И охрана его встала. Они сейчас в малой столовой, пьют чай и обсуждают налоги. И проценты. И пени за просрочку.

— Надеюсь, не мои?

— Пока нет, — Стефан поморщился, и его лицо стало похоже на печёное яблоко. — Но я бы на твоём месте поторопился. Прасковья уже накрывает завтрак, а драконы, судя по запаху, голодные. Очень голодные. У них, знаешь ли, обмен веществ быстрый.

— Откуда ты знаешь запах голодных драконов? — я завязала пояс, поправила воротник.

— У меня нюх, — гордо ответил домовой, ткнув себя в нос корявым пальцем. — Я чувствую голод за версту. Особенно если этот голод может меня съесть. А он может.

Я спустилась вниз.

В малой столовой действительно сидели драконы — герцог Дариен и двое его сопровождающих. Они пили чай из моих любимых чашек — тонкого фарфора, с золотым ободком, который бабуля привезла из столицы лет сто назад. Надеюсь, не разобьют. Ели блины Прасковьи — стопками, с маслом, с мёдом, со сметаной, с вареньем из брусники и клубники. Надеюсь, хватит на всех.

И обсуждали что-то на своём, драконьем, языке — гортанном, с рычащими звуками и странными, шипящими окончаниями.

— Доброе утро, леди Орлова, — герцог поднялся, увидев меня. Его мундир сегодня был не чёрным, а тёмно-синим, с серебряными нашивками, и это делало его моложе, почти человеческим. — Вы прекрасно выглядите.

— Я не умывалась, — честно сказала я, садясь на стул напротив. Стул был деревянным, с высокой спинкой, и я чувствовала, как он скрипит под моим весом.

— Вам и не нужно, — улыбнулся он, и в этой улыбке не было лести — только искреннее, тёплое восхищение. Улыбка красила его лицо, делала менее хищным, более человечным. — У вас натуральная красота. Рыжие волосы, золотые глаза. Как у кошки.

— Спасибо, — сказала я, чувствуя, как краснеют уши. Я налила себе чай из серебряного чайника — горячий, мятный, с лёгкой горчинкой — и спросила: — Вы когда уезжаете?

— После завтрака, — ответил герцог, отодвигая пустую тарелку. — Но, возможно, задержимся ненадолго. Я слышал, у вас в саду строят фонтан? В виде дракона?

Я подавилась чаем. Горячая жидкость пошла не в то горло, я закашлялась, замахала руками. Стефан, сидевший на полке, захихикал.

— Откуда вы знаете про фонтан? — спросила я, вытирая губы салфеткой.

— У нас, драконов, хороший слух, — повторил он вчерашнюю фразу. — И хорошее зрение. Я видел эльфа, который таскал камни. Он работал с раннего утра, и я смотрел на него из окна гостевой спальни.

— Лариэль не таскал камни, — возразила я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Он их аккуратно перемещал с помощью магии. Это быстрее и безопаснее.

— Перемещал, таскал — не важно, — герцог отмахнулся, и его кольцо с чёрным камнем сверкнуло в свете утреннего солнца. — Важно то, что фонтан будет в виде дракона. Я прав?

— Прав, — нехотя призналась я. — Лариэль сказал, что это красиво. И что дракон — символ силы и магии.

— Это больше чем красиво, — герцог посмотрел на меня странно — так, будто я подарила ему что-то очень личное, очень дорогое. — Это дань уважения. Драконы любят, когда их изображают в фонтанах. Это для нас как рукопожатие.

— Это дань уважения водяному, — ответила я. — Дракон тут ни при чём. Кузьма дал разрешение на воду, он и должен быть в центре. Но дракон получился сам собой.

— А похож на дракона, — герцог усмехнулся. — Я хочу посмотреть.

— Вы уезжаете после завтрака, — напомнила я.

— После завтрака я хочу посмотреть фонтан, — твёрдо сказал герцог, и в его голосе послышались металлические нотки. А потом — мягче, почти просительно: — А потом уеду. Обещаю.

Я вздохнула. Спорить с драконом было бесполезно. Как с капризным ребёнком, который хочет конфету и готов стоять на голове, пока не получит.

— Ладно, — сказала я, вставая из-за стола. — Но только быстро.

Мы вышли в сад.

Лариэль работал с раннего утра — я заметила это ещё из окна, когда смотрела на луну. Фонтан почти был готов: дракон из серого камня возвышался в центре парка, на круглой площадке, выложенной речной галькой. Его тело извивалось, крылья были расправлены, пасть открыта в беззвучном рёве. Каждая чешуйка была проработана отдельно, каждая складочка на шее, каждый шип на хвосте. Из пасти должна была бить вода, которая затем стекала бы по всему телу — по шее, по крыльям, по хребту, по хвосту — и собиралась в чаше у основания, выложенной мозаикой из голубых и белых камней.

Лариэль стоял рядом, поправляя магические потоки — тонкие, почти невидимые нити, которые тянулись от замка к фонтану, от воды к камню, от камня к небу. Его лицо было бледным от напряжения, но в глазах горел огонь.

— Это великолепно, — сказал герцог, замирая на месте. Его взгляд скользил по каменному дракону, по каждой детали, по изгибам крыльев и хвоста. — Кто создал эту форму?

— Ещё не готово, — ответил Лариэль, не оборачиваясь. Голос его звучал глухо, сосредоточенно. — Нужно настроить магию воды. И заклинание, которое заставит воду течь по телу, а не просто выплёвываться из пасти.

— Ты эльф? — спросил герцог, подходя ближе.

— Полукровка, — Лариэль напрягся — я увидела, как его плечи поднялись, стали жёсткими. Но он не обернулся. — Изгой. Изгнан из родного леса.

— Почему изгой?

— Потому что я помогаю людям, — эльф пожал плечами, и его светлые волосы качнулись. — И ведьмам. И домовым. И даже драконам, хотя те меня не просили.

— Хорошая причина, — герцог кивнул, и его лицо стало серьёзным. — Я тоже помогаю тем, кто мне не нравится. Например, императору.

— Вы не любите императора? — удивилась я. — Вы же его представитель. Его правая рука. Его глаза и уши.

— Люблю, — герцог усмехнулся, но усмешка вышла горькой, невесёлой. — Он мой родственник. Дальний, но родственник. И я обязан ему верностью. Но иногда он меня бесит.

— Как все начальники, — сказала я.

— Даже драконьи? — спросил Лариэль.

— Даже драконьи, — вздохнул герцог. — Ладно, не будем о грустном. Давайте запустим фонтан.

Я подошла к чаше.

Лариэль подал знак — кивнул, чуть заметно, одними глазами. Я подняла руки над водой, которая уже плескалась на дне чаши — чистая, холодная, принесённая по магическим трубам прямо из озера. Вода пахла тиной и свежестью, и в ней отражалось небо — голубое, с редкими белыми облаками.

— Вода, текучая, живая, светлая, — начала я, чувствуя, как слова сами складываются в ритмичную, древнюю мантру. — Наполни этого дракона силой. Пусть вода струится по его телу, как кровь по жилам. Пусть каждый камень почувствует влагу, каждый изгиб — течение, каждую чешуйку — жизнь. Да будет так!

Фонтан ожил.

Сначала из пасти дракона ударила тонкая струя — робкая, неуверенная, будто вода пробовала, можно ли. Потом вода потекла по шее — блестящей полосой, отражая солнечный свет, — по крыльям, по хребту, по хвосту. Она искрилась, переливалась всеми цветами радуги — красным, оранжевым, жёлтым, зелёным, голубым, синим, фиолетовым.

Дракон казался живым.

Чешуя сверкала на солнце, глаза — два осколка чёрного обсидиана — горели изнутри. Вода струилась с кончиков крыльев, падала в чашу с тихим, певучим звоном, и в воздухе запахло свежестью и озоном, как после летней грозы.

— Красиво, — выдохнул герцог, и в его голосе не было ничего драконьего — только восхищение, чистое, детское.

— Очень красиво, — согласился Лариэль, и его лицо, наконец, расслабилось, утратило жёсткость.

— Вы талантливы, леди Орлова, — сказал герцог, подходя ко мне. Он остановился рядом — так близко, что я чувствовала его тепло, даже не касаясь. — Очень талантливы. И ваш помощник — тоже.

— Это не я, — ответила я, глядя на фонтан, на водяные струи, на каменного дракона, который, казалось, улыбался. — Это Лариэль придумал. Эльф, а не я. Я просто подключила воду.

— Вы скромничаете, — герцог покачал головой. — Без вашей магии ничего бы не было.

— Может быть, — я пожала плечами. — Но я не одна. У меня есть помощники.

— Я заметил, — герцог посмотрел на Лариэля, который уже отошёл к розам и что-то шептал кустам на эльфийском. Потом на Стефана, которого не мог видеть. Стефан выглядывал из-за угла оранжереи, сверкая глазками-бусинками. Потом на Прасковью, которая вынесла нам чай на подносе с вышитой салфеткой. — У вас хорошая команда. Дружная.

— Спасибо, — сказала я.

— Знаете, — герцог помолчал, собираясь с мыслями, — я хотел бы остаться ещё на день. Посмотреть, как вы работаете. И, возможно, помочь.

— Помочь с чем? — удивилась я.

— С канализацией, — сказал герцог, и его глаза загорелись интересом. — Я дракон. Я умею плавить камни. Могу сделать трубы из гранита — прочные, гладкие, они не засоряются и не гниют. И не боятся морозов.

— Трубы из гранита для канализации? — я не поверила своим ушам. — Вы серьёзно? Гранит — это же камень. Он тяжёлый. Его не поднять.

— Абсолютно, — герцог улыбнулся, и его улыбка была заговорщицкой — будто он предлагал мне выигрышный билет в лотерее. — И это будет бесплатно. В качестве благодарности за гостеприимство. И за ужин, и за завтрак, и за вашу кухарку, которая готовит как богиня. К тому же, я слышал, вы получили от лешего отличную делянку. Древесина для труб у вас есть, но гранит надёжнее. Не гниёт, не рассыхается, не боится воды.

Я посмотрела на Лариэля. Эльф пожал плечами — мол, твоё дело, я в трубах не разбираюсь, я цветами занимаюсь. Посмотрела на Стефана. Домовой спрятался в кустах — только борода торчала. Его мнение было очевидным: «Делай, что хочешь, только меня не трогай».

— Хорошо, — сказала я. — Оставайтесь. Но только на один день.

— На один, — согласился герцог, и его улыбка стала шире. — И, возможно, на два.

— На один, — повторила я.

— Посмотрим, — улыбнулся он.

Дракон остался. И сразу же включился в работу.

— Показывайте, где копать, — сказал он, закатывая рукава. Мундир он снял — остался в простой белой рубахе, с расстёгнутым воротом, из которого виднелась смуглая, сильная шея. Рукава он закатал до локтей, открывая мускулистые предплечья и кисти, покрытые тонкой, почти незаметной чешуёй — серой, мерцающей на солнце.

Я развернула план, который мы рисовали со Стефаном. Бумага была старой, пожелтевшей, с пометками карандашом и углём. На ней были обозначены все трубы — от кухни, от ванны, от туалетов на первом и втором этажах. Все они сходились в одной точке — отстойнике в подвале.

— Вот здесь будет главная магистраль, — сказала я, показывая на жирную линию, проведённую от замка к подвалу. — От неё отходят ветки к каждому сантехническому прибору.

— А отстойник? — спросил герцог, наклоняясь над планом. Его волосы — чёрные, блестящие — упали на лоб, и он откинул их назад нетерпеливым жестом.

— В подвале, — сказала я. — Я уже вырыла котлован и укрепила стены магией. Осталось только подключить трубы и проверить герметичность.

— Тогда начнём, — кивнул герцог.

Он подошёл к гранитной глыбе, которую мужики притащили из леса ещё утром. Глыба была огромной — выше меня, длиной метра три, и весила, наверное, тонн пять. Спасибо лешему за разрешение — он нехотя, но согласился, когда я пообещала ещё одно зелье для старых дубов.

Герцог встал перед глыбой, расставил ноги пошире, глубоко вздохнул. В его груди что-то зажужжало — низко, мощно, как мотор в старом тракторе. А потом из его рта вырвалась струя пламени.

Не огня — раскалённого воздуха, такого горячего, что гранит начал плавиться, как воск на свечке. Я отступила на шаг, чувствуя, как жар обжигает лицо, как волосы начинают завиваться на концах. Воздух замерцал, и в нём запахло озоном и расплавленным камнем.

Герцог водил головой, ещё не закончил — и я увидела, как из глыбы формируются длинные, ровные трубы с раструбами на концах, чтобы легко стыковать друг с другом. Каждая труба была идеально гладкой, с полированной внутренней поверхностью, без единого изъяна или трещины.

Когда он закончил, на земле лежали десятки гранитных труб. Я потрогала одну — тёплая, но не горячая. Внутри — поверхность как стекло, гладкая и скользкая. Отводу будет легко. Ничто не застрянет.

— Как у вас так получается? — спросила я, не скрывая восхищения. Я провела пальцем по краю трубы — он был ровным, без зазубрин.

— Практика, — ответил герцог, вытирая пот со лба. Рукав его рубахи промок насквозь, и ткань прилипла к коже. — Я много лет плавлю камни. Это моя работа.

— Ваша работа — плавить камни? — я не верила.

— И управлять землями, — он усмехнулся. — И выполнять приказы императора. И иногда — спасать принцесс. Но это редко.

— Вы спасали принцесс? — я подняла бровь.

— Нет, — он покачал головой, и его чёрные волосы качнулись. — Принцессы теперь не в моде. Они сами себя спасают. Сами правят королевствами, сами решают, за кого выходить замуж. Скучно стало.

— А кого вы спасаете?

— Вас, — сказал герцог, и я не поняла, шутит он или нет.

— Меня не нужно спасать, — ответила я, чувствуя, как краснеют щёки. — Мне нужно трубы укладывать.

— Тогда давайте укладывать, — улыбнулся он.

Мы работали до самого вечера.

Мужики копали траншеи — от замка к отстойнику, от отстойника к каждому сантехническому прибору. Земля летела из-под лопат, чёрная, жирная, пахнущая червями и древностью. Герцог опускал трубы в траншеи — осторожно, чтобы не повредить края, — я соединяла их магией. Заклинание «Скрепись» делало стыки прочными и герметичными, будто трубы были выточены из одного куска камня.

Лариэль следил за уклоном — его эльфийские глаза замечали малейшие отклонения, и он командовал: «выше», «ниже», «левее», «правее», пока трубы не легли идеально. Стефан сидел на краю траншеи, свесив ноги, и командовал: «Левее! Правее! Не перекоси! Иначе вода стоять будет, зацветёт, запах пойдёт!».

К обеду были готовы магистральные трубы. К вечеру — все ответвления.

— Осталось самое главное, — сказала я, когда солнце начало клониться к закату и его лучи стали длинными, золотыми, окрашивая замок в тёплые, медовые тона. — Туалеты.

— Туалеты? — переспросил герцог, вытирая лицо мокрым платком. — Это те самые комнаты со стульчаками и смывом, о которых вы говорили вчера?

— Они самые, — кивнула я.

Мы поднялись в замок.

На первом этаже, рядом с кухней, я выбрала небольшую кладовую. Там раньше хранились старые веники, битые горшки, засохшие травы и несколько скелетов мышей, которые Стефан куда-то утащил, когда я отвернулась. Мы очистили её от хлама — я выкинула веники, герцог сжёг старые тряпки (аккуратно, пламя было маленьким, почти незаметным), Стефан вымел пыль.

— Здесь будет туалет для гостей, — сказала я, оглядывая комнату. Стены были каменными, пол — бетонным, потолок — сводчатым. Идеально.

Герцог расплавил гранитную плиту — небольшую, толщиной в ладонь, — и вырезал в ней отверстие. Идеально круглое, с гладкими краями, без единой зазубрины. Я установила её на деревянный каркас, который сколотили мужики — прочный, из дубовых досок, пропитанных смолой, чтобы не гнили. Закрепила магией. Поверхность плиты отполировала заклинанием «Гладкость» — сидеть будет приятно, даже без подогрева.

— А смыв? — спросил герцог, с интересом наблюдая за моими действиями.

— Сейчас, — сказала я.

Я вырезала на стене маленькую нишу — долотом и молотком, потому что магия скользила по камню и не хотела работать. Вставила туда деревянную кнопку, которую выточила сама на токарном станке в подвале. Кнопка была кривоватой, с неровной поверхностью и чуть смещённым центром, но нажималась легко, без заеданий.

Подключила её к трубе с помощью заклинания «Связь» — тонкая, почти невидимая нить магии протянулась от кнопки до гранитного клапана в трубе.

— Нажимай, — сказала я.

Герцог нажал.

Вода с шумом понеслась по трубам — зашумела, забулькала, пронеслась по магистрали вниз, к отстойнику, — смывая пробную горсть листьев, которые я бросила в стульчак для проверки. Листья исчезли — их утащило потоком, и я услышала, как они прошуршали по трубе, удаляясь в темноту.

— Работает, — сказал герцог с уважением.

— Работает, — подтвердила я, чувствуя гордость, такую сильную, что захотелось запрыгать на месте.

Второй туалет мы сделали на втором этаже, рядом с моей спальней. Уже быстрее — опыт был. Герцог вырезал стульчак из гранита, я подключила смыв, Лариэль принёс цветы в горшках — для красоты и аромата. Стефан проверил герметичность — засунул голову в трубу, принюхался, одобрительно кивнул.

— Теперь ты не будешь мёрзнуть по ночам, — сказал он, вылезая из трубы и отряхиваясь.

— Я и так не мёрзла, — ответила я.

— Врёшь, — усмехнулся домовой. — Я видел, как ты спишь, свернувшись калачиком. И ноги поджимаешь.

К ночи канализация была готова.

Вся вода из кухни, ванны и туалетов уходила в отстойник в подвале — герметичный, с тройной стеной, укреплённой магией. Я проверила всё: потянула за кнопку смыва — сработало. Открыла кран на кухне — вода потекла, и отработанная жидкость ушла в трубу, не задерживаясь. Заглянула в отстойник — ничего не капало, не пахло, не булькало. Тишина. Порядок.

— Идеально, — сказал герцог, вытирая руки о тряпку, которую протянул ему Стефан.

— Идеально, — согласилась я.

Мы стояли во дворе, смотрели на звёзды и молчали.

Ночь была тихой, тёплой, почти летней. Луна ещё не взошла, и на небе горели тысячи звёзд — ярких, холодных, далёких. Я знала, что до них миллионы лет, что некоторые уже, может быть, погасли, а их свет всё ещё летит к земле, но сейчас это не имело значения. Важны были только они — маленькие, дрожащие точки, рассыпанные по чёрному бархату неба, и тишина, и тепло, исходящее от дракона, стоящего рядом.

Я чувствовала его взгляд — горячий, внимательный, изучающий. Он смотрел на меня, и в его глазах отражались звёзды, превращая их в золотые искры на тёмном фоне.

— Вы знаете, леди Орлова, — сказал он наконец, и голос его был тихим, почти шёпотом, — я хотел бы пригласить вас в столицу. На бал. Император будет рад познакомиться с вами лично.

— Я не умею танцевать, — сказала я, глядя на звёзды, боясь повернуться и встретиться с ним взглядом.

— Научу, — пообещал герцог.

— У меня нет платья.

— Сошьём, — улыбнулся он. — В столице есть лучшие портные. Сошьют такое, что все ахнут.

— У меня нет времени, — сказала я, чувствуя, как внутри закипает паника. — Канализация только что готова, надо проверять, настраивать, тестировать, следить, чтобы не засорялась…

— Всё это никуда не денется, — мягко сказал герцог, и его голос был таким тёплым, что я почти поверила. — А бал бывает раз в год. Вы можете отказаться, но император обидится. А обиженный император — это налоги. Большие налоги. Очень большие.

— Вы уже говорили про налоги, — вздохнула я.

— И повторю, если нужно, — улыбнулся герцог. — Итак, что вы решаете?

Я посмотрела на замок.

Он стоял на скале, тёмный, величественный, с башнями, уходящими в небо, и окнами, в которых горел тёплый, золотистый свет — Прасковья готовила ужин. Свет струился из кухонных окон, падал на траву, на камни, на наши с герцогом тени, и в этом свете было что-то такое домашнее, уютное, что у меня защипало в глазах.

Потом я посмотрела на сад. Там, за оранжереей, шумел фонтан. Вода струилась по каменному дракону, сверкала в лунном свете — луна только что показалась из-за горизонта, огромная, жёлтая, — разлеталась мелкими брызгами, и в каждой брызге отражалась луна — маленькая, серебряная, дрожащая. Вокруг фонтана кружились светлячки — десятки, сотни, они мерцали зелёным и золотым, как маленькие звёзды, упавшие на землю.

Их танец был завораживающим — они взлетали, кружились, садились на листья кувшинок и снова взлетали, будто праздновали что-то, чего я не понимала, но чувствовала всем сердцем.

А за садом, внизу, лежала деревня. Там, в домах, тоже горел свет — жёлтый, тёплый, живой. Люди ужинали, пили чай, ложились спать. Они ещё не знали, что скоро у них будет канализация в каждом доме. И туалеты, которые не воняют. Они ещё не знали, что их жизнь изменится навсегда.

А я знала. И от этого знания внутри разливалось что-то тёплое, как глоток хорошего вина в холодный вечер.

— Хорошо, — сказала я, поворачиваясь к герцогу. — Я поеду. Но только если вы поможете с канализацией в деревне.

Луна светила мне прямо в лицо, и я видела, как в глазах герцога отражается её свет — холодный, серебряный, но в его зрачках он становился тёплым, почти золотым. Его улыбка стала шире, и в ней не было ничего драконьего — только искренняя, почти детская радость.

— Договорились, — сказал он и протянул руку.

Я пожала её. Ладонь у него была широкой, сильной, с длинными пальцами, и она была горячей. Очень горячей — не как у человека, а как у печи, в которой только что догорели дрова. Жар шёл от него волнами, и я чувствовала его даже через прохладный ночной воздух.

— Драконы всегда такие горячие? — спросила я, не убирая руки.

— В прямом и переносном смысле, — ответил герцог, и его голос стал ниже, будто он говорил о чём-то важном, о чём-то личном. — У нас температура тела выше, чем у людей. И характер горячий.

— Я заметила, — сказала я и попыталась убрать руку, но он не отпустил.

— Вы не замёрзли? — спросил он, глядя на моё платье — лёгкое, летнее, совершенно не приспособленное для ночных прогулок. — Ночь прохладная. Вам бы плащ.

— Я ведьма, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Ведьмы не мёрзнут.

— Ведьмы мёрзнут, — сказал он, и в его глазах зажглись искры — золотые, живые, они плясали в глубине зрачков, как маленькие языки пламени. — Просто не признаются.

Он отпустил мою руку, но его тепло осталось на моей ладони — будто я держала в руке маленькое солнце, которое грело, но не жгло.

— Пойдёмте ужинать, — сказала я, чтобы скрыть смущение.

— Пойдёмте, — согласился он.

Мы пошли в замок.

По дороге я снова посмотрела на сад. Светлячки всё ещё кружили над фонтаном, и один из них — самый яркий, золотой — подлетел ко мне, сел на плечо, постоял секунду, светясь, и улетел. Я улыбнулась.

— Вы улыбаетесь, — заметил герцог.

— Светлячок сел на плечо, — сказала я. — Это к удаче. Так говорят в деревне. Если светлячок сел на плечо — жди счастья.

— Или к любви, — сказал он.

— Или к любви, — эхом повторила я, не понимая, зачем, и тут же пожалела.

Мы вошли в замок. В коридоре пахло пирогами — свежими, с капустой и яйцом, — травами, развешанными пучками под потолком, и дымом из камина. Прасковья накрывала на стол в малой столовой. На столе стояли свечи в медных подсвечниках — толстые, восковые, они горели ровным, спокойным пламенем, и их огоньки дрожали от сквозняка, разнося по стенам причудливые тени.

— Садитесь, барыня, — сказала Прасковья, увидев нас. — Ужин готов. Щи, жаркое, пироги и компот.

Мы сели. Герцог — напротив меня. Свечи освещали его лицо с одной стороны, оставляя другую в тени, и в этом свете он казался не просто красивым — почти нечеловеческим, древним, как те камни, из которых сложен замок.

— Вы рассказывали о столице, — напомнила я, чтобы нарушить тишину. — О балах. О придворных интригах.

— Рассказывал, — кивнул он. — Хотите продолжения?

— Да, — сказала я. — Хочу.

Он рассказывал о балах — как залы убирают цветами, как музыканты играют до утра, как дамы в шёлковых платьях кружатся в вальсе. О придворных интригах — кто с кем спит, кто кого ненавидит, кто кому должен и не отдаёт. О том, как император любит шоколад — горький, без сахара, — и терпеть не может пауков. О том, как его министры воруют и как он их ловит, и как они изворачиваются, и как это похоже на танец — только вместо музыки звон кандалов. О том, как драконы летают над городом в полнолуние — огромные, чёрные, с факелами в лапах, — и как люди внизу зажигают свечи в окнах, чтобы им было красивее лететь.

Я слушала. И думала о том, что жизнь моя становится всё страннее. Ещё неделю назад я копала траншеи и спорила с домовым об уклонах. А теперь я сижу за одним столом с драконом, пью чай из фарфоровой чашки и слушаю о том, как император боится пауков.

— Вы слушаете? — спросил он, заметив, что мой взгляд ушёл в сторону.

— Слушаю, — ответила я, возвращаясь к реальности. — Каждое слово.

— Вы первая, кто не перебивает, — сказал он, и в его голосе послышалось удивление. — Обычно все хотят говорить сами.

— Мне нечего сказать, — ответила я, чувствуя неловкость. — Я ведьма из деревни. Моя жизнь — это вода, трубы и зелья.

— И светлячки, — добавил он.

— И светлячки, — согласилась я.

Мы замолчали. Свечи догорали — воск стекал по подсвечникам, застывая на меди жёлтыми каплями. За окном шумел фонтан — вода журчала, пела, переливалась, и этот звук смешивался с тихим звоном свечей.

— Сокровище, — прошептала я, когда герцог отвлёкся, глядя в окно на луну. Я сказала это так тихо, что сама едва услышала.

Но внутри у меня всё переворачивалось. Не от страха. Не от неловкости. А от чего-то другого — тёплого, сладкого, похожего на мёд, который только что собрали на пасеке, и на солнечный свет, и на детство, которого у меня не было.

Герцог повернулся ко мне — быстро, как будто услышал.

— Вы что-то сказали? — спросил он.

— Нет, — ответила я, отводя глаза. — Просто мысли вслух.

— Красивые мысли? — спросил он.

— Не знаю, — сказала я. — Ещё не разобралась.

Он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то такое, от чего я забыла, как дышать.

— Разберётесь, — сказал он. — У вас всё получится. Вы Орлова.

— Вы уже говорили, — напомнила я.

— И повторю, если нужно, — ответил он.

За окном кружились светлячки — их зелёные и золотые огоньки мелькали в темноте, как маленькие звёзды, спустившиеся на землю поиграть. Луна висела над садом, большая, жёлтая, с тёмными пятнами морей и кратеров, и её свет смешивался с золотом свечей, создавая странную, волшебную иллюзию — будто мы сидели не в замке, а в каком-то другом месте, между небом и землёй, между сном и явью.

Я взяла кружку с чаем, сделала глоток и почувствовала, как тепло разливается по телу. Но не от чая. От него.

— Спокойной ночи, леди Орлова, — сказал герцог, поднимаясь.

— Спокойной ночи, — ответила я.

Он вышел. Я осталась одна.

Допила чай. Поставила кружку на блюдце. Посмотрела в окно. За окном всё ещё кружились светлячки — один, самый яркий, золотой, сел на подоконник, постоял секунду, будто смотрел на меня, и улетел.

Луна смотрела на меня, и мне казалось, что она улыбается.

— Спокойной ночи, — сказала я в потолок.

Никто не ответил. Но мне показалось, что где-то там, наверху, в башне, кто-то вздохнул. Не тяжело, не устало — а так, будто улыбнулся во сне.

Я уснула.

И мне снились светлячки, луна и дракон, который смотрел на меня как на сокровище.

А может, это был не сон.

Глава 17

Знаете, что хуже, чем дракон, который смотрит на вас как на сокровище? Дракон, который смотрит на вас как на сокровище, помогает строить канализацию, делает идеальные гранитные трубы, а вы ничего не можете с этим сделать. Потому что отворотное зелье на драконов не действует.

Я знала это. Знала ещё с шабаша, когда ведьмы за костром рассказывали свои истории, попивая полынное вино и смеясь над своими же ошибками.

— Драконы невосприимчивы к любовной магии, — говорила Матрёна, та, что с рыжими волосами и веснушками на носу. Она сидела на камне, поджав под себя ноги, и вязала шарф из чёрной шерсти. — Пробовала я на одном приворот, когда была молодая и глупая. Он выпил и даже не чихнул. А я потом три дня от хохота отходила — так мне стыдно было. Сижу, помню, в своей избушке, красная как рак, и думаю: «Ну зачем я это сделала? Зачем?»

Бабуля тогда поддакнула, отхлебнув из кружки:

— Драконы — существа сильные. Их магией не пробьёшь. Даже если выльешь на них целую бочку приворота, они только рыгнут и попросят добавки. У них, знаешь ли, иммунитет на магические воздействия. Слишком сильные, чтобы их можно было изменить.

Ведьмы смеялись, и я смеялась вместе с ними. А потом пришла домой и запомнила.

Но сейчас, глядя, как герцог улыбается мне через стол — широко, открыто, с тем самым выражением, от которого у меня внутри всё переворачивалось, — как его глаза горят золотом, как он спокойно пьёт чай, который я сварила с таким расчётом, чтобы он забыл дорогу в мой замок, — сейчас я готова была попробовать. Вдруг он какой-то особенный? Вдруг на этого подействует?

Я знала, что не подействует. Но надежда умирает последней, а отчаяние делает глупой даже самую умную ведьму. Мне хотелось верить, что я смогу на него повлиять — не приворотом, который превращает людей в марионеток, а просто… попросить уйти. Но драконы не уходят, когда их просят. Они уходят, когда сами решают.

— Стефан, — спросила я на следующее утро, когда герцог ушёл с мужиками проверять траншеи и его фигура уже скрылась за поворотом тропинки. — А если я сварю отворотное зелье и подмешаю ему в чай? Он тогда наконец отстанет?

Домовой посмотрел на меня как на умалишённую. Он сидел на полке, жевал сушёную ягоду — сморщенную, тёмно-синюю, похожую на маленький камушек — и качал головой с таким выражением, будто я предложила ему искупаться в проруби в декабре.

— Ты серьёзно? — спросил он, пережёвывая ягоду и выплёвывая косточку. — После всего, что тебе на шабаше рассказывали? Ты слушала или просто пила вино?

— А вдруг? — сказала я, чувствуя, как внутри закипает отчаянная надежда. — Может, я смогу сварить что-то особенное? С кровью дракона, с пыльцой лунной фиалки, с корнем мандрагоры, который рос на болоте? Вдруг на него подействует то, на что не действовало на других?

— Вдруг не бывает, — вздохнул Стефан. — Драконы невосприимчивы. Это закон природы, как то, что вода мокрая, а огонь горячий, а домовые лучше всех знают, где лежат забытые вещи. Ты можешь варить хоть десять литров, хоть бочку — он будет пить и улыбаться. И говорить тебе комплименты.

— А если добавить крови дракона? — не унималась я, перебирая в уме ингредиенты, которые могли бы усилить отворот. — Красного дракона, чёрного, любого. У нас же есть его волосы. Может, и кровь раздобудем?

— Кровь дракона в отвороте — это как мёд в самогон, — философски заметил домовой, засовывая в рот ещё одну ягоду. — Вкуснее, но не крепче. И дракона не остановит. Он просто скажет «спасибо, вкусный чай» и попросит добавки.

— И что мне делать? — спросила я, чувствуя, как отчаяние сменяется глухой, горячей злостью. — Он ходит за мной по пятам. Смотрит, как я пью чай. Помогает с трубами. Даже комплименты делает! «Леди Орлова, у вас красивые волосы», «Леди Орлова, у вас глаза как звёзды», «Леди Орлова, вы прекрасно это платье сшили».

— Комплименты — это плохо? — удивился домовой, поднимая бровь.

— Когда их делает дракон, который считает меня своим сокровищем — да, плохо, — ответила я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Очень плохо. Это как если бы паук дарил мухе цветы и говорил, какой у неё красивый узор на крыльях.

— А может, он тебе нравится? — предположил Стефан, глядя на меня с хитрым прищуром. — Он красивый. Богатый. Статусный. И трубы из гранита делает — не каждый дракон на такое способен. Это тебе не леший с его деревянными трубами.

— Стефан, — я посмотрела на домового так, что он съёжился и спрятался за банку с солёными огурцами. — Я не хочу замуж за дракона. Я хочу доделать канализацию, собрать урожай яблок и выспаться. Хотя бы один раз.

— Канализация никуда не денется, — сказал Стефан, осторожно выглядывая из-за банки. — А дракон — может. Он не вечен.

— Вот именно, — ответила я. — Он может остаться. Навсегда. И каждое утро я буду просыпаться и видеть его улыбку.

— И что в этом плохого? — домовой пожал плечами, и его кафтан скрипнул. — Дракон в замке — это престижно. Никто не нападёт, налоги снизят, соседи будут завидовать. И водопровод будет работать без перебоев.

— Ты подкуплен? — спросила я, чувствуя, как внутри закипает нехорошее подозрение.

— Я реалист, — ответил Стефан, выпрямляясь и поправляя бороду. — Я живу в этом мире триста лет. Я видел много ведьм, которые отказывались от помощи драконов, а потом жалели. И тех, которые соглашались — тоже видел.

Я всё равно сварила отворотное зелье. На всякий случай.

Вдруг бабуля ошибалась? Вдруг Матрёна просто плохо варила, перепутала ингредиенты или добавила розу вместо цикуты? Вдруг на этого дракона — на Дариена, с его чёрными волосами и золотыми глазами — действует то, на что не действовало на других?

Котёл урчал, когда я добавляла ингредиенты.

Я стояла в лаборатории одна — даже Стефан не решился войти, только заглядывал из-за двери, сверкая глазками. Борис сидел в своём углу, сложив костяные руки на коленях, и наблюдал за мной пустыми глазницами. В них мерцали золотые искры — отражение света из котла.

Корень цикуты — мелко нарезать, тонкими колечками. Колечки были бледными, почти белыми, с млечным соком, который пах горько и сладко одновременно. Я бросила их в котёл, и жидкость зашипела, будто рассердилась.

Лепестки чёрной розы — те самые, которые Лариэль вырастил в оранжерее специально для ведьминских нужд. Розы пахли горечью и чем-то далёким, может, утраченной любовью. Лепестки кружились в зелье, чернели и исчезали.

Слёзы разлучённых влюблённых — русалки дали, я спросила у озера, когда Кузьма отвлёкся на свою новую чешую. Они заплакали по команде — три серебристые капли, которые пахли солёной водой и обидой. Я добавила их в котёл, и зелье стало мутным, как поднятая со дна тина.

И волос дракона.

Главный ингредиент. Я украла его из расчёски герцога утром, пока он был в душе. Расчёска лежала на туалетном столике в гостевой спальне — костяная, с вырезанными на ней драконами. Волос был чёрным, блестящим, с едва заметной золотистой искрой на кончике.

— Ты украла его волос? — Стефан был в ужасе. Он отскочил от двери, как будто я держала в руках не волос, а горящую головню. — Это опасно! Он же дракон! Он всё почувствует!

— Почему? — спросила я, не отрываясь от котла, и бросила волос в кипящую жидкость. Волос зашипел, закрутился и исчез, оставив маленькое золотое облачко на поверхности.

— Потому что драконы чувствуют свою магию, — сказал Стефан, понижая голос до шёпота, будто боялся, что герцог услышит через стены. — Каждый дракон знает свою чешую, свою кровь, свои волосы. Если он узнает, что ты варишь на нём зелье — рассердится. А рассерженный дракон — это тебе не обиженный леший. Он может замок спалить. И не только замок.

— Не узнает, — сказала я, хотя уверенности не было ни на грош. — Я аккуратно. И потом, он же не колдун. Он дракон. Драконы не чувствуют магию на расстоянии.

— Чувствуют, — вздохнул Стефан. — Ещё как чувствуют. Будь осторожна.

Зелье получилось чёрным, густым, пахнущим горечью и тоской. От него хотелось плакать, даже если повода не было. Я разлила его в кувшин для чая — тот самый, с драконами, которого Прасковья достала из серванта специально для гостей, — и подала герцогу за завтраком.

Герцог сидел на своём обычном месте — напротив меня. Свечи догорали, их огоньки дрожали, отбрасывая тени на его лицо. Он был спокоен, расслаблен, в белой рубахе с расстёгнутым воротом, из которого виднелась смуглая, сильная шея.

— Это новый сорт? — спросил он, принюхиваясь к чаю. Его ноздри дрогнули, и он наклонил голову. — Пахнет интересно. Необычно. Горько как-то.

— Да, — сказала я, стараясь не смотреть ему в глаза, потому что он мог прочитать в них правду. — Травяной. Очень полезный. Для пищеварения. И для памяти.

— Для памяти? — он поднял бровь, и в его глазах зажглись маленькие золотые искры. — Вы думаете, у меня проблемы с памятью, леди Орлова?

— Нет, — ответила я, чувствуя, как краснеют уши. — Но профилактика никогда не помешает. Тем более после стольких лет службы императору.

Герцог усмехнулся, поднёс кружку к губам и выпил. Поморщился — едва заметно, только уголки губ дрогнули. Выпил ещё. Отставил кружку.

— Горьковато, — сказал он, облизывая губы. — Но вкусно. Необычно. И после него как-то… спокойно. Вы не находите?

— Нахожу, — соврала я, чувствуя, как внутри всё сжимается от неловкости. — Очень спокойно.

— Добавки? — предложила я, когда он допил первую кружку и поставил её на блюдце с тихим звоном.

— Не откажусь, — улыбнулся он, и его улыбка была такой тёплой, что я почти забыла, зачем всё это затеяла.

Я налила ему вторую кружку. Потом третью. Герцог выпил всё — до дна, до последней горькой капли, — похвалил мой вкус и пошёл проверять канализацию в деревне. «Не течёт ли где, — сказал он, надевая мундир. — Гранит — это хорошо, но трубы нужно проверять».

Я осталась на кухне, глядя на пустой кувшин, на дне которого ещё чернели остатки зелья. От кувшина пахло горечью и тоской, и этот запах, казалось, пропитал всё помещение — даже пироги, которые Прасковья достала из печи, пахли теперь не яблоками, а полынью.

— Не работает, — прошептал Стефан, выглядывая из-за печи, где он прятался всё это время. Его лицо было бледным, глаза расширенными.

— Вижу, — вздохнула я, чувствуя, как внутри разливается тяжёлая, свинцовая усталость.

— А может, надо больше дозы? — предположил домовой, почесывая затылок. — Ещё пару литров?

— Я вылила в него три литра отворота! — возмутилась я, и голос мой сорвался на крик. — Три литра, Стефан! Если бы это был человек, он бы уже забыл, как меня зовут. И где живёт. И как дышать.

— А дракон даже не чихнул, — констатировал Стефан. — Я же говорил: они невосприимчивы. Бабка говорила. Матрёна говорила. Все говорили.

— Я знала, — сказала я тихо, опускаясь на табурет. Дерево жалобно скрипнуло подо мной. — Знала, но всё равно сварила.

— Надеялась? — спросил домовой, подходя ближе и заглядывая мне в лицо.

— Надеялась, — призналась я.

— Зря, — вздохнул Стефан, и его вздох был тяжёлым, как камень, который бросают на дно колодца. — На драконов надеяться бесполезно. Их можно только любить или ненавидеть. Или терпеть. Или — в твоём случае — строить канализацию вместе с ними.

— Ладно, — сказала я, выливая остатки отвара в раковину. Зелье обиженно зашипело, потекло в трубы серой, липкой струёй, пахнув на прощание полынью и утраченной любовью. — Будем действовать по-другому.

— Как? — спросил Стефан.

— Не знаю, — честно ответила я. — Но что-нибудь придумаю.

— Может, просто принять, что он тебе нравится? — предположил домовой, и в его голосе послышалась осторожная, почти робкая надежда.

— Стефан, — сказала я, посмотрев на него так, что он сразу понял — спорить бесполезно. — Я сказала — отстань.

— Не отстану, — ответил он, выпрямляясь и расправляя плечи. — Я домовой. Я должен заботиться о твоём счастье. Даже если ты сама не понимаешь, в чём оно.

— Моё счастье — это когда канализация работает и никто не лезет в душу, — отрезала я.

— Врёшь, — усмехнулся Стефан и исчез, оставив после себя лёгкий запах старой пыли и подгоревшего пирога.

Герцог уехал через два дня.

Он стоял во дворе, рядом с двумя серыми драконами, которые ждали, когда он примет свою истинную форму. Уже знакомый ритуал. Солнце светило ему в спину, и его тень — человеческая, длинная — ложилась на камни, как чёрная река.

Я стояла на крыльце, скрестив руки на груди, и чувствовала невероятное облегчение. Такое, будто с меня сняли тяжёлый мешок, который я тащила на себе несколько дней. Свобода.

— Я вернусь, — сказал герцог, и голос его был спокоен, будто он говорил о погоде или о том, что завтра будет хороший день.

— Не нужно, — ответила я.

— Нужно, — он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то невыносимо тёплое. — Вы мне нравитесь, леди Орлова. Очень. И канализация у вас получилась отличная. Я хочу посмотреть, как она будет работать.

— Она будет работать отлично, — сказала я. — Я проверяла.

— Я знаю, — ответил он. — Потому что вы делали. Своими руками. Своей магией. Своей душой.

Он сделал шаг вперёд, и я почувствовала, как воздух вокруг задрожал.

Сначала мне показалось, что это ветер — но ветра не было. Деревья замерли, их листья перестали шевелиться, будто приклеенные. Чайки, которые обычно кружили над морем и орали, притихли. Даже море, казалось, затаило дыхание, и его волны стали тише, спокойнее.

А потом я поняла: дрожала не природа. Дрожала сама магия. Та, что спала в нём, просыпалась, потягивалась, разворачивала крылья, будто огромная кошка после долгого сна.

Герцог поднял голову к небу. Его глаза вспыхнули — сначала золотом, потом огнём. Из зрачков вырвались два маленьких языка пламени, и они не гасли, а росли, закручивались, обвивали его лицо, шею, плечи. Я чувствовала жар даже с крыльца.

Кожа его засветилась изнутри. Тёплым, янтарным светом, будто под ней зажгли тысячу свечей — одну за другой, и каждая свеча горела ровно, не мигая. А потом свет прорвался наружу. Из пор вырвались золотистые искры, они кружились вокруг него, как маленькие звёзды, упавшие на землю, и в каждой искре я видела отражение чего-то древнего, почти забытого — может, первого дракона, который когда-то спустился с небес и научил людей летать.

Тело его начало меняться.

Я видела это превращение в замедленной съёмке, хотя на самом деле прошло не больше секунды. Он вытянулся, стал выше, шире. Одежда — мундир, рубашка, сапоги — растворилась в воздухе, превратилась в золотую пыль, которая осела на камни и сразу погасла.

На её месте появилась чешуя. Чёрная, переливающаяся, как ночное небо в новолуние, с едва заметными золотистыми прожилками. Она росла изнутри, покрывала плечи, грудь, руки, ноги, и каждый новый ряд чешуи издавал тихий, певучий звон — будто кто-то перебирал струны арфы, настраивая инструмент перед концертом.

Руки вытянулись, пальцы срослись, превращаясь в кожистые крылья. Когти — длинные, острые, как кинжалы — выросли на месте ногтей. Я слышала, как они скребут по камням, оставляя белые царапины на сером граните.

Шея вытянулась, голова изменила форму — череп стал длиннее, челюсти мощнее. Из пасти показались клыки, и между ними заплясали маленькие язычки пламени — нетерпеливые, голодные. Над бровями выросли рога — закрученные, как у горного козла, только чёрные, с золотыми прожилками, которые пульсировали в такт сердцу.

А глаза — глаза остались теми же. Карими, с золотыми искрами. Только теперь они смотрели на меня с высоты десяти метров, и в них горело не просто любопытство. Горела древняя, первобытная сила, которая помнила времена, когда люди ещё не умели говорить, а драконы уже летали над миром и правили им.

Последними выросли крылья.

Они расправились с тихим, бархатным шорохом — сначала левое, потом правое. Размах был огромным, больше, чем весь мой двор. Крылья закрыли небо, заслонили солнце, и на землю упала тень — холодная, густая, как вода в глубоком колодце. Я стояла и смотрела на него, не в силах отвести взгляд. Внутри всё замерло — даже сердце, кажется, перестало биться. Только ветер, который подняли его крылья, трепал мои волосы и шуршал листвой — сухой, осенней, хотя была ещё середина лета.

Дракон взмыл в небо.

Без разбега, без усилия — просто оттолкнулся от земли и взлетел, будто его тело не весило ничего, будто он был не из плоти и чешуи, а из лунного света и ночного ветра. Камни под его лапами треснули, и из трещин вырвались маленькие золотистые искры — они поднялись вверх, закружились вокруг его хвоста и погасли, оставив в воздухе запах озона и раскалённого металла.

Чёрный дракон летел на юг — огромный, величественный, с крыльями, которые разрезали небо, как нож разрезает шёлк. Его чешуя сверкала на солнце, и казалось, что в небе летит не живое существо, а кусочек ночи, случайно застрявший среди облаков.

Два серых дракона — те, что стояли позади него всю дорогу, молчаливые и неподвижные — ожили. Они взмахнули крыльями, поднялись в воздух с тяжёлым, глухим шумом и полетели следом. Их превращение было менее зрелищным — никаких золотых искр, ни певучего звона. Просто люди превратились в ящеров и взлетели. Охрана. Телохранители. Они не нуждались в красоте, только в скорости и силе.

Они летели в чётком строю: чёрный впереди, серые — чуть позади, по бокам. Их тени скользили по земле, накрывая дома, деревья, поле, и на секунду мне показалось, что вся деревня погрузилась в сумрак — будто наступило затмение, хотя солнце светило ярко.

Я стояла на крыльце, задрав голову, и смотрела, как они становятся всё меньше. Чёрная точка — огромная, заметная, её видно даже сквозь дымку облаков — и две серые, почти сливающиеся с небом.

— Улетел, — сказал Стефан, появляясь рядом. Голос у него был тихий, будто он боялся, что дракон может услышать и вернуться.

— Улетел, — кивнула я, не отводя взгляда от неба.

— Жалко? — спросил домовой.

— Нет, — сказала я.

— Врёшь, — вздохнул он.

Я не ответила. Потому что он был прав. Я врала.

Внутри у меня было пусто. Не больно, не грустно — просто пусто. Будто из меня вынули что-то важное, о чём я даже не знала, пока оно было. А теперь его не было, и я чувствовала странную, тянущую пустоту там, где раньше ничего не болело.

Чёрная точка исчезла за горизонтом. Серые — следом. Небо стало пустым и высоким, и только облака напоминали о том, что только что здесь летели драконы — большие, страшные, прекрасные.

— Пойдём в дом, — сказал Стефан. — Ветер холодный. Ты простудишься.

— Пойдём, — ответила я.

Но ещё минуту стояла на крыльце, глядя туда, где исчез чёрный дракон. Внутри у меня было пусто и тепло одновременно — как после того, как простишься с кем-то, кого, возможно, никогда больше не увидишь.

А в небе, там, где только что летели драконы, осталась только лёгкая золотистая пыльца — она медленно оседала на землю, сверкала на солнце и таяла, как утренний сон. Я смотрела в небо, пока она не исчезла.

А потом я пошла проверять канализацию.

Следующие три дня прошли в трудах и заботах.

Мужики копали траншеи — от каждого дома к центральной магистрали, которую мы проложили ещё при строительстве водопровода. Бабы носили еду — пироги, блины, соленья — и следили, чтобы никто не голодал. Дети — разносили воду в маленьких деревянных вёдрах. Прасковья командовала, как генерал на поле боя, и её голос разносился по всей деревне: «Копай глубже! Трубу не перекоси! Отойди, не мешай барыне колдовать!».

Стефан сидел на заборе, свесив ноги, и давал ценные указания: «копай глубже», «не перекоси», «отдохни, дурак, а то помрёшь, кому тогда канализация нужна будет». Мужики слушались — ворчали, но слушались.

Трубы для канализации мы делали из дерева — того самого, с делянки, которую выделил леший. Древесина была твёрдой, смолистой, пахнущей лесом и древностью. Мы обрабатывали каждую трубу магией от гниения — заклинание «Не гнить» работало исправно, — скрепляли заклинанием «Скрепись», которое делало стыки прочными, как единый кусок дерева.

Леший, кстати, лично пришёл посмотреть на строительство.

Он стоял на опушке, скрестив руки на груди, и молчал. Его зелёные глаза внимательно следили за каждым движением — за тем, как мужики опускают трубы в траншеи, как я колдую над стыками, как Стефан командует. Он не двигался, не моргал, только ветер шевелил его седую бороду, в которой запутались сухие листья и мелкие веточки.

Я подошла к нему, чтобы поблагодарить.

— Спасибо за делянку, — сказала я, чувствуя, как под его взглядом внутри всё сжимается. — Деревья отличные. Крепкие, смолистые.

— Деревья старые, — ответил он, и его голос был низким, скрипучим, как ствол вековой сосны. — Всё равно бы сгнили. А так — польза будет. Только не рубите молодые, — добавил он строго, и в его глазах зажглись золотые искры. — Лес не резиновый. Ему нужны новые деревья, чтобы расти.

— Не будем, — пообещала я.

Леший кивнул, посмотрел на мужиков, которые укладывали трубы, и вдруг сказал:

— Ты хорошая ведьма.

— Спасибо, — ответила я.

— Не за что, — сказал он и исчез, оставив после себя запах мокрой коры и прелых листьев. И на земле — там, где он стоял — остался маленький гриб. Белый, крепкий, с капелькой росы на шляпке.

Трубы мы укладывали долго.

Каждый кусок нужно было подогнать по размеру — отмерить, отпилить, зачистить края от заусенцев. Обработать магией от гниения — заклинание «Не гнить» требовало концентрации и сил. Скрепить заклинанием «Скрепись» — чтобы стык был герметичным и не пропускал воду.

Я работала с утра до вечера. Спина гудела так, что каждый вечер я падала на кровать и не могла пошевелиться. Руки болели — от постоянных заклинаний, от напряжения, от холода. Голова шла кругом от бесконечных расчётов и уклона труб.

Но когда я видела, как люди улыбаются, когда слышала, как они говорят «спасибо, барыня», когда замечала, как старухи крестятся на текущую из крана воду — такую чистую, прозрачную, живую, — усталость отступала. Будто кто-то заливал в меня новую порцию сил прямо из источника.

На четвёртый день траншеи были готовы.

На пятый — уложены трубы.

На шестой — подключены дома.

— Сегодня последний, — сказала я Прасковье за завтраком, намазывая масло на ломоть свежего хлеба. Масло таяло, растекалось золотистыми каплями, пахло сливками и утром. — Сегодня сделаем туалет в деревне.

— Какой туалет? — не поняла кухарка, вытирая руки о передник.

— Общественный, — объяснила я. — Чтобы люди, у кого нет своего, могли пользоваться. И чтобы дети не бегали в кусты.

Прасковья посмотрела на меня долгим взглядом. Потом перекрестилась широко, размашисто, как перед иконой.

— Святая вы женщина, барыня, — сказала она, и в её глазах блеснули слёзы. — Не ведьма, а святая. Я таких людей не встречала.

— Я ведьма, — ответила я. — Просто добрая.

Туалет мы построили на площади, рядом с дубом.

Место выбрали неслучайно — Хранитель спал, но его присутствие всё ещё чувствовалось, и это добавляло месту особой, почти сакральной значимости. Дуб, казалось, одобрял — его листья тихонько шелестели, ветви кивали, и в воздухе пахло чем-то древним, умиротворённым.

Мужики сколотили деревянный домик — аккуратный, с двускатной крышей и резными наличниками, которые вырезал один из них, старый плотник, помнивший ещё мою прабабку. Наличники изображали цветы и птиц — простые, но трогательные.

Лариэль украсил его цветами. Он посадил вокруг кусты шиповника — алые бутоны уже распустились, пахли сладко и терпко, — и вьюнки, которые вились по стенам, поднимаясь к самой крыше.

Стефан проверил смыв — потянул за верёвку, прислушался, одобрительно кивнул. Вода с шумом понеслась по трубам, унося пробную горсть листьев, которые он бросил в стульчак.

— Работает, — сказал он. — Не подтекает.

— Слава всем богам, — выдохнула я.

Я подошла к домику, открыла дверь. Внутри было чисто и светло — маленькое окошко под крышей пропускало солнечный свет, и в этом луче кружились пылинки, как маленькие золотые искры. Стульчак — деревянный, гладкий, отполированный магией до блеска. Рядом — бачок с водой и деревянная кнопка, которую я выточила сама.

— Как пользоваться? — спросил подошедший старик с длинной бородой, тот самый, который в первый день разговаривал со мной о магии и чудесах.

— Очень просто, — сказала я. — Садитесь. Делаете свои дела. Нажимаете кнопку. Вода смывает. Всё.

— А не страшно? — спросила какая-то баба из задних рядов, прижимая к груди младенца.

— Чего страшного? — удивилась я.

— А вдруг смывает неправильно? Вдруг обратно прилетит? — она испуганно посмотрела на домик.

— Не прилетит, — пообещала я. — Я проверяла. Три раза.

— Ведьма сказала — значит, не прилетит, — авторитетно заявил старик и первым зашёл в туалет.

Мы ждали снаружи. Тишина. Потом раздался шум воды — мощный, уверенный. Потом кряхтение, потом шаги. Потом старик вышел, сияющий, как медный таз, который только что начистили до блеска.

— Работает, — сказал он. — И не воняет. Спасибо, барыня.

— Не за что, — ответила я.

Люди зааплодировали. Дети захлопали в ладоши так громко, что у меня заложило уши. Прасковья расплакалась — вытирала слёзы уголком платка, но они всё текли и текли.

— Дожили, — сказала она, всхлипывая. — До туалета дожили. Не во дворе, не в кустах, а в настоящем домике. С кнопкой.

— С кнопкой, — подтвердила я.

Она поклонилась и ушла. А я осталась сидеть на лавке, смотреть на звёзды и слушать, как шумит фонтан в саду.

Ночь была тёплой, почти летней, но с лёгкой, едва уловимой прохладой, которая поднималась от земли, отсыревшей после вечерней росы. Луна уже взошла — огромная, жёлтая, с тёмными пятнами морей и кратеров, — и её свет заливал сад серебряным сиянием. Звёзды горели ярко, как маленькие светлячки, застывшие в небе, и их холодный, далёкий свет падал на моё лицо, на руки, на платье.

— Ты чего? — спросил Стефан, забираясь ко мне на колени.

— Думаю, — сказала я.

— О чём?

— О драконах, — честно ответила я, поглаживая его по спутанной голове. — О том, что один обещал вернуться. И я знаю, что он вернётся.

— Это плохо? — спросил домовой, прикрывая глаза.

— Не знаю, — вздохнула я. — Это знание висит надо мной как туча. Тяжёлая, чёрная, грозовая. Сегодня я решила не думать о нём. Хотя бы один день.

— Правильно, — сказал Стефан. — Отдохни. Завтра новый день. И новые драконы.

— И новые драконы, — эхом повторила я.

Мы сидели на лавке, смотрели на звёзды и молчали. Где-то в ночи ухнула сова — как всегда, неожиданно и громко. Где-то в лесу завыл ветер — тоскливо, протяжно, будто плакал по ком-то, кого давно не видел. Звёзды мерцали, как маленькие светлячки, застывшие в небе, и луна висела над садом, большая, жёлтая, почти рукой подать.

Я сидела, прижимая к груди кружку с остывшим чаем — травяным, с мятой и душицей, который Прасковья заварила перед уходом, — и чувствовала, как усталость уходит, как тает напряжение последних дней, как внутри разливается что-то тёплое и спокойное.

Стефан дремал у меня на коленях, свернувшись калачиком, и тихонько похрапывал — негромко, мирно, как старый кот на печи. Я смотрела на него и улыбалась.

А когда луна начала клониться к закату — её край коснулся горизонта, и небо на востоке засветилось бледной, розовой полоской — я поняла, что не усну. Не потому, что не хотела — потому, что день обещал быть особенным.

Я встала, осторожно переложила Стефана на лавку (он не проснулся, только носом шмыгнул и поджал лапки), и пошла в дом. В коридоре горел магический светильник — мягкий, голубоватый, он освещал мне путь.

Прасковья уже хозяйничала на кухне — я слышала звон посуды, запах свежего теста, её приглушённое ворчание: «Стефан, опять ложки не на месте». Домовой не отвечал — он спал на лавке, и его храп доносился даже сюда.

Я улыбнулась и вышла во двор.

Потому что сегодня был праздник.

Не тот официальный, с речами и приглашениями, а свой, домашний, который мы заслужили.

Прасковья с утра пекла пироги — с капустой, с мясом, с яблоками (сладкими, которые наконец-то созрели в саду). Запах поднимался над замком, разносился по двору, залетал в открытые окна и, казалось, будил даже тех, кто хотел спать дальше.

Лариэль украсил оранжерею цветами — белыми, розовыми, алыми. Даже те, что обычно не цвели — старые, капризные орхидеи, которые он выходил с любовью и терпением, — распустились в его честь. Бутоны кивали мне с подоконников, и я слышала, как они тихонько поют — или это ветер?

Водяной Кузьма обещал прийти к вечеру, чтобы выпить за новую канализацию. Он сказал, что это «историческое событие, которое войдёт в летописи», и что он не пропустит его ни за что, даже если ему придётся ползти по суше, оставляя мокрый след от самого озера.

Даже леший прислал гонца — молодого зайца, который протопал по двору, огляделся своими чёрными бусинками-глазами и ускакал обратно в лес, оставив на крыльце корзину с лесными ягодами. Земляникой, черникой, малиной — свежей, пахнущей солнцем и летом. «Для пирогов», — гласила записка, нацарапанная на бересте корявым почерком.

Мужики, которые помогали копать траншеи и укладывать трубы, пришли с жёнами и детьми. Они принесли самогон в глиняных кувшинах, соленья — огурцы, помидоры, квашеную капусту — и неловкие, смущённые улыбки. Дети бегали по замку, трогали краны, открывали и закрывали воду, визжали от восторга. Старуха в чёрном платке — та самая, с больными ногами — принесла банку варенья из крыжовника.

— Это вам, барыня, — сказала она, протягивая банку дрожащими руками. — За воду. За тепло. За туалет, который не воняет.

— Спасибо, — сказала я, чувствуя, как краснеют щёки.

Праздник устроили во дворе — столы поставили под открытым небом, накрыли льняными скатертями, которые Прасковья достала из сундука («бабкины ещё, берегла на свадьбу»). В центре стола — пироги, грибы, соленья, варенье и огромный самовар, который Стефан начистил до блеска.

Я стояла у крыльца, смотрела на людей, которые ели, пили, смеялись, и чувствовала, как внутри разливается тепло. Не от самовара. От чего-то другого.

— Ты чего? — спросил Стефан, забираясь ко мне на плечо.

— Смотрю, — сказала я.

— На что?

— На счастье, — ответила я.

Прасковья подняла кружку, вставая из-за стола. Её лицо было красным от выпитого, глаза блестели, платок съехал на затылок.

— За барыню! — крикнула она. — За воду! За тепло! За туалеты! За то, что мы теперь живём как люди!

— За туалеты! — подхватили мужики, поднимая кружки.

— За канализацию! — крикнул кто-то из задних рядов.

— За водопровод!

— За барыню! — повторили все.

Я подняла свою кружку с компотом (самогон я не пила — надо было следить за порядком и не упасть лицом в пирог) и улыбнулась.

— За вас, — сказала я. — За Большие Лопухи. За то, что мы всё это сделали вместе. Без вас ничего бы не получилось.

Люди зааплодировали. Дети засвистели, подражая чайкам. Собаки залаяли, подхватив общее веселье.

— А где дракон? — спросил кто-то, и в голосе послышалось разочарование.

— Улетел, — сказала я. — Но обещал вернуться.

— И правильно, — сказал старик с длинной бородой, наливая себе ещё самогона. — Хороший дракон. Трубы гранитные сделал. Не засоряются. И не гниют. И смотреть на него приятно.

— Не засоряются, — подтвердила я.

Мы пили, ели, смеялись.

Я сидела на лавке, смотрела на звёзды и думала о том, что жизнь, кажется, налаживается. Вода есть. Канализация работает. Туалеты не воняют. А драконы — они приходят и уходят. Главное, чтобы возвращались.

— Ты счастлива? — спросил Стефан, сидя у меня на коленях и жуя кусок пирога.

— Кажется, да, — ответила я.

— Это хорошо, — сказал домовой. — А то я переживал.

— Ты? — удивилась я.

— Я, — кивнул он. — Ты моя хозяйка. Я должен заботиться о твоём счастье. Даже если ты сама не понимаешь, что счастлива.

— Спасибо, Стефан, — сказала я.

— Не за что, — ответил он.

Праздник закончился далеко за полночь.

Люди разошлись по домам — кто-то сам, кого-то уводили под руки, поддерживая за локти. Дети уснули прямо на лавках, и родители уносили их на руках, укутав в тулупы, пахнущие овчиной и дымом.

Я осталась сидеть на крыльце, смотрела на звёзды и слушала, как шумит фонтан в саду. Вода журчала, пела, переливалась, и этот звук смешивался с тихим шелестом листвы и далёким, почти не слышным шумом моря.

— Хороший день, — сказал кто-то за моей спиной.

Я обернулась. Лариэль стоял в дверях, с кружкой чая в руке. Его светлые волосы были распущены, под глазами залегли тени, но он улыбался.

— Хороший, — согласилась я.

— Ты сделала это, — сказал он. — Водопровод. Канализацию. Туалеты. Всё, что планировала.

— Мы сделали, — поправила я.

— Ты, — повторил он. — Ты всё организовала. Ты договаривалась с водяным, с лешим, с лешим, с русалками. Ты варила зелья для лешего и фей. Ты не спала ночами. Ты — молодец.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что, — ответил он и ушёл в оранжерею.

Я посидела ещё немного — может, минуту, может, десять, — потом поднялась, заперла дверь замка на тяжёлый дубовый засов и пошла спать.

В башне было тихо. Даже дух, который обычно ходил по ночам, сеял страх и скрипел половицами, казалось, праздновал вместе со всеми. Или просто устал. Или уснул.

— Спокойной ночи, — сказала я в потолок, в темноту, в тишину.

И мне показалось, что сверху донеслось тихое:

— Спокойной ночи, хозяйка.

Или это был ветер. Или Стефан шалил, решив напугать меня напоследок.

Я уснула с улыбкой.

Глава 18

Я проснулась от того, что кто-то настойчиво стучал в дверь.

Стук был громким, ритмичным — Прасковья не просто колотила кулаком, она отбивала какой-то дробь, будто барабанщица на параде. Дверь ходила ходуном, и я испугалась, что она не выдержит и слетит с петель, а вместе с ней — и косяк, и часть стены.

— Барыня! — гремела кухарка, и её голос разносился по всему коридору, отражался от каменных стен и возвращался обратно многоголосым эхом. — Вставайте! Завтрак стынет! Блины уже не горячие, а тёплые! И Стефан опять ложки перепутал — вилки положил слева, а ложки справа!

Я открыла глаза.

Солнце уже заглядывало в окно, пробиваясь сквозь щели в ставнях, — золотистое, тёплое, оно тянулось ко мне длинными пальцами, касалось подушки, одеяла, моих спутанных волос. Его лучи рисовали на полу причудливые узоры. Они дрожали, живые, будто кто-то невидимый танцевал на каменных плитах, рассыпая вокруг себя золотую пыльцу.

Я потянулась, чувствуя, как хрустят кости после ночи на продавленном матрасе, села на кровати — и вдруг вспомнила.

Туалет.

Мой собственный туалет. В двух шагах от спальни, за дверью, на которой Лариэль нарисовал цветок — скромный колокольчик с каплей росы на лепестке. С тёплым стульчаком — я специально наложила заклинание «Согрей», бабуля учила, пригодилось, — и смывом, который работает от простой деревянной кнопки.

Я спустила ноги с кровати, нащупала ступнями деревянный пол — холодный, гладкий, пахнущий воском. Тапочки стояли у кровати — мягкие, шерстяные, с вышитыми на них петухами, связанные Прасковьей ещё прошлой зимой. Я сунула в них ноги и, не одеваясь, в одной ночной рубашке — льняной, длинной, с вышитыми на подоле васильками — прошлёпала по коридору.

Открыла дверь туалета. Села. Нажала кнопку.

Вода с шумом понеслась по трубам — мощно, уверенно, как горная река, прорвавшая плотину. Она уносила с собой всё лишнее, всё ненужное, и я почувствовала такое облегчение, что чуть не засмеялась. Не потому, что сделала свои дела — потому, что не надо было бежать на улицу, в холодный сарай, где пахло сыростью и где в углах прятались пауки, сплетая свои молчаливые сети.

Не надо было мёрзнуть. Не надо было торопиться, боясь, что кто-то увидит. Не надо было мёрзнуть, придерживая подол одной рукой, а другой — дверь, чтобы не хлопала на ветру. Теперь всё было здесь, рядом, тёплое и чистое. Цивилизация.

Я вышла из туалета, улыбаясь во весь рот, и столкнулась со Стефаном. Он стоял в коридоре, поджав под себя хвост, и смотрел на меня с подозрением — так смотрят на человека, который слишком счастлив без видимой причины.

— Чего лыбишься? — спросил домовой, прищурив свои маленькие глазки-бусинки.

— Туалет, — сказала я, не переставая улыбаться. — Свой. Тёплый. С кнопкой. И с цветком на двери.

— А, — он кивнул, будто ничего особенного не произошло, будто я сообщила ему, что на улице хорошая погода. — Я думал, ты выиграла в лотерею.

— Это лучше, чем лотерея, — ответила я.

Стефан хмыкнул и, покачиваясь, ушёл на кухню — проверять, не перепутала ли Прасковья ложки снова. А я вернулась в спальню, оделась — сегодня выбрала простое ситцевое платье, голубое, с белыми цветочками по подолу.

Платье это Лариэль нашёл в сундуке в кладовке — старом, обитом железными полосами, который не открывали лет пятьдесят. Внутри пахло нафталином и временем — густым, терпким, как старый мёд. Эльф отстирал платье от пятен, зашил дыры, прогладил, и теперь оно висело на плечиках, пахнущее лавандой и чем-то неуловимо сладким.

Волосы я расчесала — долго, с наслаждением, чувствуя, как щётка с редкими зубьями скользит по прядям, распутывая ночные колтуны, снимая статическое электричество. Волосы искрились в солнечном свете — рыжие, с золотистыми бликами, как осенняя листва. Заплела в косу — толстую, тугую, на конце прицепила маленькую серебряную заколку — птичку с расправленными крыльями, которую нашла в той же кладовке.

Чёлка зелёная почти смылась. Только лёгкий изумрудный оттенок остался — как намёк на то, что я ведьма. Как напоминание о том, что магия бывает разной — иногда опасной, иногда смешной, но всегда требующей уважения.

В зеркало я смотреться не стала. Большое, овальное, в резной дубовой раме, оно стояло в углу спальни, прикрытое вышитой салфеткой. Стекло в нём было мутным, с потускневшей амальгамой, и вместо отражения я видела своё лицо так, будто смотрела сквозь толщу воды. Бабуля говорила, что это зеркало помнит всех Орловых, и что оно иногда показывает не то, что есть, а то, что было. Я верила. Но сегодня у меня не было времени на истории.

Я подошла к туалетному столику — маленькому, на трёх ножках, с резными львиными лапами вместо ножек. Взяла зеркало — маленькое, ручное, в серебряной оправе, с выгравированными на обороте драконами и звёздами. Это зеркало бабуля оставила для связи. Я провела пальцем по гладкой поверхности — холодное стекло чуть вибрировало под пальцем, — и зеркальная гладь пошла рябью. Сначала слабой, едва заметной, потом сильнее — как вода в озере, когда бросаешь камень.

— Бабуля, — сказала я. — Ответь.

Стекло засветилось — мягким голубоватым светом. И в глубине, как со дна колодца, показалось лицо бабули.

Сонное, растрёпанное, с чашкой чая в руке. Она сидела, наверное, у себя в шатре — за её спиной виднелись полотняные стены, расшитые звёздами и месяцем. Волосы её были распущены, на голове — венок из сушёных трав, под глазами — тени от недосыпа.

— Аленка? — она моргнула, провела ладонью по лицу, прогоняя сон. — Ты чего в такую рань? У нас тут полночь почти. Ведьмы только разошлись, я только легла.

— Утро, — сказала я. — Уже утро. А мне нужно с тобой поговорить.

— О чём? — бабуля зевнула, прикрывая рот ладонью, и я увидела, что на её пальцах — зелёные пятна от трав, такие же, как у меня. — Драконы? Я же говорила — они прилетят. Предупреждала.

— Прилетели, — вздохнула я, и усталость этого вздоха была такой глубокой, что, казалось, её можно было бы намотать на катушку. — Один остался. Помогал канализацию строить.

— О, — бабуля оживилась, и её глаза — золотистые, как у меня — блеснули любопытством. — Это который? Чёрный? С золотыми глазами? С рогами, загнутыми назад?

— Откуда ты знаешь? — я удивилась. — Ты его видела?

— А я всё знаю, — бабуля усмехнулась, отхлебнув из кружки. — У меня свои источники. Уши есть в каждом лесу, в каждом озере, в каждой печной трубе. Так что он тебе помогал?

— Трубы из гранита сделал, — сказала я. — Идеальные. Гладкие. Не текут. Проверяла.

— Хороший дракон, — одобрительно кивнула бабуля, и на её лице появилась довольная, почти гордая улыбка. — Умеешь ты выбирать. В нашем роду всегда умели выбирать.

— Я не выбирала, — возразила я, чувствуя, как краснеют уши. — Он сам прилетел. Я его не звала.

— Это одно и то же, — бабуля отмахнулась, и рукав её ночной рубашки — шёлковой, с вышитыми звёздами — зашелестел. — Драконы сами не прилетают. Их призывают. Не словами, не заклинаниями, а чем-то другим. Может, силой. Может, решимостью. Может, тем, что ты не боишься брать ответственность.

— Я его не призывала! — повторила я, но уже тише, потому что в её словах было что-то такое, от чего внутри начинало шевелиться сомнение.

— Магией, может, и нет, — бабуля посмотрела на меня долгим, понимающим взглядом — тем самым, который видит насквозь, до самых костей. — А душой? Сердцем? Чем-то, о чём ты сама не знаешь? Драконы чуют таких людей. Как пчёлы — мёд.

Я замолчала. Потому что не знала, что ответить. Может, она была права. Может, я сама, того не замечая, позвала его той своей одержимостью, тем упрямством, тем желанием сделать мир лучше — прямо сейчас, не откладывая, не дожидаясь понедельника.

— Ладно, — сказала бабуля, смягчаясь. — Не буду тебя пугать. Рассказывай, что у тебя ещё. Как канализация? Как туалеты? Как эльф, который в оранжерее прячется от драконов?

— Всё хорошо, — ответила я. — Канализация работает. Туалеты не воняют. Лариэль розы посадил — целую аллею, от замка до самой калитки. Красные, белые, розовые. Скоро зацветут.

— Красиво, — сказала бабуля, и в её глазах зажглись золотые искры. — А ты?

— А я — ничего, — ответила я. — Жива. Здорова. Зелёная чёлка почти смылась. Наверное, к концу недели совсем исчезнет.

— И слава богам, — бабуля перекрестилась — мелко, истово. — А то я переживала, что ты так и останешься с зеленой чёлкой.

— Бабуль, — я помолчала, собираясь с мыслями. — А драконы… они всегда возвращаются?

— Всегда, — сказала бабуля, и её лицо стало серьёзным. — Если им что-то нужно. Или кто-то.

— А если им ничего не нужно? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Тогда они не прилетают, — бабуля вздохнула, и её вздох был тяжёлым, как камень на дне. — Но твой — прилетит. Я чувствую. И ты чувствуешь, просто не признаёшься себе.

— И что мне делать?

— Ждать, — ответила бабуля. — И не бояться. Ты справишься. Ты Орлова.

Зеркало погасло.

Свет померк, и серебряная гладь снова стала просто стеклом — мутноватым, с потускневшей амальгамой. Я осталась стоять перед ним, сжимая в руках серебряную оправу. Мои пальцы побелели от напряжения.

— Орлова, — прошептала я. — Орлова.

Сзади кашлянули — сухо, вежливо, как учитель в школе, когда ученик засмотрелся в окно.

Я обернулась. Стефан стоял в дверях, скрестив руки на груди. Его кафтан был перекошен, борода растрёпана, но глаза смотрели серьёзно.

— Ты идёшь завтракать? — спросил он. — Прасковья волнуется. Говорит, блины остынут, и она не виновата, если ты не ценишь её труд.

— Иду, — сказала я, ставя зеркало на место и поправляя вышитую салфетку.

— Ты чего такая задумчивая? — спросил он, когда мы шли по коридору. — На бабку обиделась?

— Нет, — ответила я. — Думаю.

— О чём?

— О плане деревни, — сказала я. — Мы сделали водопровод и канализацию в замке, в деревне — тоже. Но я хочу большего. Хочу, чтобы у каждого дома было отопление. Чтобы старухи не мёрзли зимой, а дети не болели. Чтобы можно было сидеть дома в любую погоду — и не дрожать от холода.

— Ты не устала? — спросил Стефан, и в его голосе послышалось что-то похожее на восхищение.

— Устала, — честно ответила я, чувствуя, как гудит спина и ноют ноги. — Но не могу остановиться. Когда вижу, как люди улыбаются, когда слышу «спасибо, барыня», когда понимаю, что их жизнь становится легче — усталость уходит.

— Ты хорошая, — сказал домовой.

— Я просто делаю свою работу, — ответила я.

Мы спустились вниз. Запах блинов ударил в нос такой сильный и вкусный, что у меня заурчало в животе.

— Сегодня — завтрак, — сказала я, садясь за стол. — А завтра — новый план.

Прасковья поставила передо мной тарелку с блинами — румяными, масляными, с дырочками, как любила бабуля. От них шёл пар, и масло стекало по краям золотистыми каплями. Рядом — плошка с мёдом, янтарным, прозрачным, с кусочками сот. Крынка сметаны — густой, жирной, пахнущей сливками. И маленькое блюдце с вареньем из лесных ягод — черники, брусники, малины, всё вперемешку.

Запах был такой, что у меня потекли слюнки, голова перестала думать о планах, и я забыла обо всём на свете. Хотя бы на время завтрака.

Я ела и слушала, как Прасковья рассказывает о деревенских новостях.

У вдовы Настасьи, которой мы первыми подключили воду, родился телёнок — белый, с чёрными пятнами, большеглазый, с пушистыми ресницами. «Красавец, барыня, просто красавец», — говорила Прасковья, разливая чай. — «Весь в мать».

У старосты сгорел сарай — не по нашей вине, молния попала в сухую траву, и огонь перекинулся на доски. Но мужики уже собрались на помощь, скинулись на доски, и через неделю новый сарай будет стоять.

А ещё дети начали болеть. Не сильно, не опасно — так, кашель да насморк. Но каждый день кто-то хлюпает носом, кто-то чихает, кто-то лежит с температурой.

— Лекарь в деревне есть, — вздохнула Прасковья, вытирая руки о передник. — Только он умеет кровь пускать да банки ставить. А ребятишкам бы мазь какую, согревающую. Чтобы тепло шло от неё и чтобы боль уходила.

— Мазь, говорите? — переспросила я, отодвигая тарелку и вытирая губы салфеткой.

— Мазь, барыня, — подтвердила Прасковья. — От простуды, от кашля. Чтоб намазал — и как рукой сняло.

Я допила чай — мятный, холодный уже, но всё ещё вкусный — и встала.

— Сейчас сделаю, — сказала я. — У меня бабулин рецепт есть. Ещё с зимы остался.

Прасковья заулыбалась, и её лицо, красное от жара плиты, разгладилось. Она перекрестилась — широко, истово — и поклонилась:

— Спасибо вам, барыня. Целительница вы наша. Спасительница.

— Я не целительница, — ответила я. — Я ведьма. Но мази варить умею.

Я пошла в лабораторию.

Она встретила меня запахом трав и прохлады — даже в разгар лета здесь было свежо и сумрачно, как в погребе. Шторы на окнах были задёрнуты плотно, чтобы солнечные лучи не портили зелья, и в комнате царил полумрак, в котором плавали пылинки, подсвеченные редкими лучами, пробивавшимися сквозь щели.

На столах — вчерашние недомытые колбы, пучки сушёных трав на верёвках под потолком, ступка с пестиком, в которой ещё оставался зелёный порошок от прошлого раза, когда я варила укрепляющее зелье для водяного.

Борис сидел в своём углу, сложив костяные руки на коленях, и пустые глазницы его были устремлены на стену. Увидев меня, он чуть наклонил голову — будто здоровался, будто спрашивал: «Ну что, хозяйка, опять работать?»

— Здравствуй, Борис, — сказала я, зажигая магический светильник над столом. Стекло засветилось мягким голубоватым светом, разгоняя тени по углам. — Сейчас будем мазь варить. От простуды. Для ребятишек.

Скелет кивнул и медленно поднялся. Его кости тихонько скрипнули — то ли от старости, то ли от удовольствия, что снова будет работа. Он подошёл к столу, взял стеклянную палочку для размешивания и встал рядом с глиняной миской, как ассистент хирурга.

Я открыла книгу «Мази и бальзамы для начинающих ведьм» — ту самую, с потрёпанным кожаным корешком и выцветшими буквами, которую бабуля завещала мне на прощание, — и начала читать:

«Мази бывают лечебные, косметические и магические. Лечебные помогают от ран, ушибов, простуды и прочих недугов. Косметические улучшают кожу, волосы, ногти — чтобы ногти не слоились, а волосы не выпадали. Магические — защищают от порчи, сглаза и недоброжелателей. Начинать советуем с лечебных. Они самые простые, и ошибки в них не смертельны — максимум красная сыпь на пару дней».

— Простые, — фыркнула я, вспомнив свой первый опыт с зельями. — В прошлый раз я чуть не взорвала лабораторию с этими «простыми».

Борис, кажется, усмехнулся. Или это просто челюсть скрипнула, заняв своё привычное положение.

Я перелистнула страницу, нашла рецепт мази от простуды и принялась за дело.

— В прошлый раз ты варила зелье, — заметил Стефан, сидя на полке и свесив ноги. Его маленькие лапти болтались в воздухе. — А мази — это другое. Там не нужно варить, нужно смешивать. И не на огне, а в руках.

— И что, не взорвётся? — спросила я, с подозрением глядя на медную ступку, которую Борис достал с полки и поставил передо мной.

— Должно не взорваться, — неуверенно сказал домовой, почесывая затылок. — Но я не гарантирую. Всё зависит от того, какая у тебя магия сегодня.

— Спасибо, успокоил, — вздохнула я и повернулась к Борису. — Поможешь?

Скелет кивнул. Его пустые глазницы смотрели на меня с тем, что я научилась читать как сосредоточенность. Он взял ступку в одну руку, пестик — в другую и замер в ожидании.

Я начала с самой простой мази — от простуды и кашля.

В состав входили: барсучий жир (нашла в холодильнике — бабуля запаслась прошлой зимой, когда ходила в город), прополис (Стефан принёс из улья, по дороге поссорившись с пчёлами и теперь потирал укушенный палец, обиженно сопя), эфирное масло эвкалипта (нашлось в лаборатории, в маленьком тёмном флаконе с надписью «Осторожно, не нюхать подолгу, а то голова закружится»), и щепотка магии для усиления эффекта.

Борис взял ступку и начал медленно, аккуратно растирать прополис. Его костяные пальцы двигались плавно, будто он делал это тысячи раз. Скорее всего, так оно и было — бабуля говорила, что Борис помогал ей ещё в молодости.

— Спасибо, Борис, — сказала я, добавляя барсучий жир в глиняную миску.

Скелет кивнул, не прерывая работы. Прополис превратился в мелкую золотистую крошку, пахнущую воском и цветами, и Борис пересыпал её в миску. Потом взял пипетку и отмерил ровно пять капель эвкалиптового масла — ни больше, ни меньше. Капли падали медленно, тягуче, и в воздухе разнёсся резкий, лечебный запах.

— Щепотка магии — это сколько? — спросила я у Стефана, глядя на миску, в которой смешивались ингредиенты.

— Почувствуй, — ответил домовой, потирая покрасневший палец. — Магия не измеряется ложками или граммами. Она чувствуется. Если чувствуешь, что достаточно — значит, достаточно. Если переборщишь — мазь будет слишком сильной, может кожу обжечь.

Я закрыла глаза.

Вдохнула запах трав, воска и старой пыли, который стоял в лаборатории годами. Представила, как мазь работает. Как она согревает детскую грудь, как проникает в мышцы, как убирает боль из горла, как расслабляет спазмы. Представила мальчика — Ванятку, — который мажет грудь и улыбается, потому что ему стало легче дышать.

И добавила в смесь каплю своей силы.

Борис начал размешивать. Медленно, плавно, стеклянная палочка описывала круги в миске, и я чувствовала, как магия растекается по смеси, как она проникает в каждый атом, каждую молекулу. Воздух вокруг задрожал — едва заметно, будто сама лаборатория вздохнула.

Мазь засветилась.

Сначала слабо — едва заметным золотистым сиянием по краям миски. Потом ярче, насыщеннее, будто внутри зажгли маленькую свечу. Потом стала золотистой, как жидкий мёд на свету, и начала пахнуть — сначала мёдом, потом хвоей, потом чем-то сладким, похожим на цветущий вереск в горах.

— Готово, — сказала я, открывая глаза.

Борис остановил палочку, поднёс миску к своим пустым глазницам и, кажется, вдохнул — его рёбра чуть расширились, хотя в них не было ни лёгких, ни груди. Скелет не мог дышать, но его череп слегка наклонился, и я поняла — он проверяет запах.

— Красиво, — заметил Стефан, заглядывая в миску и принюхиваясь. — И пахнет вкусно. Как в кондитерской.

— Надеюсь, и работает вкусно, — сказала я, но тут же поправилась: — То есть хорошо работает. Вкус тут не главное.

Борис поставил миску на стол, аккуратно вытер палочку тряпицей и вернулся на своё место в угол. Но перед тем как сесть, он повернулся ко мне и чуть склонил голову — будто спрашивал: «Что дальше?»

— Дальше — разливать по баночкам, — сказала я. — Поможешь?

Скелет кивнул и снова подошёл к столу.

В этот момент в дверь постучали — громко, тревожно, так, что Борис вздрогнул и чуть не уронил пустую баночку.

— Барыня! — крикнула Прасковья из коридора. — Там из деревни прибежали! Ребёнок заболел! Совсем плох!

— Иду! — крикнула я, вытирая руки о фартук.

На крыльце стояла женщина.

Молодая, лет двадцати пяти, в застиранном ситцевом платье и выцветшем платке. Лицо её было красным, опухшим от слёз; пряди выбились из-под платка и прилипли к мокрым щекам. На руках она держала ребёнка — мальчика лет пяти, с вихрастыми светлыми волосами и веснушками на носу.

Мальчик кашлял. Кашель был сухим, надрывным, рвущимся из груди с хрипом. Он плакал — беззвучно, потому что сил на крик уже не было, — и тяжело дышал, хватая воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег.

— Барыня, — женщина упала на колени, и её ноги — обутые в стоптанные, подвязанные верёвкой сапоги — стукнули о каменные плиты крыльца. — Помогите! Мой Ванятка простыл, температурит, не дышит! Всю ночь кашлял, а под утро и дышать перестал!

— Вставайте, — сказала я, поднимая её за плечи. — Заходите в дом. Сейчас посмотрю.

Я узнала женщину. Это была жена Петра — того самого мужика, который копал траншеи для водопровода и не жаловался, даже когда поранил руку лопатой. Того самого, который работал от темна до темна и никогда не просил выходных. Ванятка — их младший, любимец всей деревни, шустрый, любопытный, вечно попадающий в какие-то истории.

Мы прошли в малую гостиную — я уложила ребёнка на старую кожаную кушетку, которую помнил ещё мой прадед. Кожа была потрескавшейся, но чистой — Прасковья вымыла её накануне.

— Что случилось? — спросила я, положив руку на лоб мальчика. Лоб был горячим — так горячо, что я на секунду отдёрнула пальцы.

— Искупался в озере, — всхлипнула женщина, стоя рядом и комкая в руках край платка. — Вода холодная, а он не слушается. Только я отвернулась — он прыг! Вынырнул — и давай кашлять. А теперь и дышать тяжело.

Я скинула с плеч шаль, намочила её холодной водой из кувшина, стоявшего на столике, и приложила ко лбу мальчика. Он вздрогнул, застонал, но глаза не открыл.

— Жар, — сказала я. — Сильный.

Я сняла с мальчика мокрую рубашку — она прилипла к телу, и я увидела, как тяжело вздымается его грудь, как западают рёбра при каждом вдохе.

— Стефан, — позвала я, не оборачиваясь. — Принеси мою новую мазь. Где мы её поставили? Золотистую, в баночке с зелёной крышкой.

Домовой принёс через минуту — маленький, быстрый, он летел по коридору, прижимая баночку к груди, как драгоценность.

Я открыла банку. Золотистая мазь пахла мёдом, хвоей и летним лугом. Набрала немного на палец — жирно, мягко, — и начала втирать в грудь мальчика. Круговыми движениями, по часовой стрелке, как учила бабуля — чтобы тепло шло к сердцу.

— Сейчас будет тепло, — сказала я, чувствуя, как магия перетекает из моих пальцев в его тело. — Не бойся. Это мазь не кусается. Она добрая.

Ванятка задышал глубже. Кашель изменился — стал влажным, продуктивным. Температура начала спадать — я чувствовала это кожей, ощущала, как жар отступает под натиском магии.

— Ещё, — попросил он, открывая глаза. Глаза у него были серые, с длинными ресницами, как у матери.

Я намазала ещё — спину, шею, грудь. Ребёнок улыбнулся — бледными, потрескавшимися губами, но улыбнулся.

— Мам, — сказал он. — Дышать легко.

Женщина заплакала — уже не от страха, от облегчения. Слезы текли по её щекам, падая на платок, на платье, на руки.

— Спасибо, барыня, — сказала она. — Спасибо, родная. Век не забудем.

— Не за что, — ответила я.

Я села за стол и начала писать рецепт — крупными буквами, чтобы было понятно:

«Рекомендации по лечению простуды для Ванятки

(сына Петра, который копал траншеи для водопровода и вообще молодец)

1. Пить тёплое молоко с мёдом — три раза в день, перед едой.

2. Мазь наносить на грудь, спину и шею — утром и вечером, перед сном.

3. В холодной воде не купаться! (Ванятка, это тебе отдельное замечание. Ты меня слышишь? Не купайся!)

4. Комнату проветривать перед сном — но чтобы не сквозило.

5. Есть больше чеснока и лука — даже если не любишь. Терпи, полезно.

Если температура поднимется снова — сразу звоните в зеркало. Я приду. Ночью, днём, в любую погоду.

Ваша ведьма,

Аленка Орлова»

— Держите, — я протянула бумагу женщине. — И мазь возьмите. Баночки хватит на неделю.

— Сколько с нас, барыня? — женщина полезла за пазуху, нащупывая кошелёк.

— Бесплатно, — сказала я. — Для своих.

— Спасибо, — повторила женщина, низко кланяясь.

— Не надо век, — сказала я. — Выращивайте Ванятку здоровым. И пусть он больше не купается в холодной воде. Ещё раз поймаю — сама отшлёпаю.

— Не буду, — пообещал Ванятка из-под одеяла, улыбаясь беззубой улыбкой.

Я погладила его по голове — волосы были мягкими, влажными.

— Умница, — сказала я. — А теперь идите домой. Спите, пейте молоко, мажьтесь мазью и выздоравливайте.

Женщина ушла, прижимая к себе ребёнка и баночку с мазью. Я стояла на крыльце и смотрела им вслед, пока они не скрылись за поворотом.

— Хорошая ты, — сказал Стефан, сидя на перилах и свесив ноги.

— Что? — не поняла я, думая о своём.

— Добрая, — пояснил домовой. — Заботишься о людях. Даже о тех, кто копал траншеи и не жаловался. Это редкость.

— Они мои люди, — сказала я. — Я за них отвечаю.

— Поэтому дракон и заинтересовался, — заметил Стефан. — Драконы любят, когда кто-то заботится о других. Это признак сильного лидера.

— Я не лидер, — сказала я. — Я просто хозяйка.

— Лидер, — повторил Стефан. — И хозяйка. И ведьма. И женщина, которая не боится брать ответственность.

— А должна бояться? — спросила я.

— Должна, — кивнул домовой. — Но ты не боишься. Поэтому ты сильная.

— Или глупая, — сказала я.

— И то, и другое, — улыбнулся Стефан. — Как и все великие люди.

Вечером я сидела в лаборатории и перебирала травы.

Стефан помогал — нюхал, пробовал на вкус, советовал. Он забирался на полки, совал нос в банки, чихал от перечной мяты и довольно урчал от валерианы.

— Вот эту добавь в успокоительный сбор, — сказал он, показывая корявой лапкой на пушистые листья с серебристым отливом. — Она от бессонницы. И от тревожных мыслей.

— А ты откуда знаешь? — удивилась я.

— Я домовой, — гордо ответил он, выпрямляясь и расправляя плечи. — Домовые знают всё о травах. Мы же в домах живём, а в домах травы сушат. Спят на них. Чай заваривают. И не умирают, между прочим.

— Логично, — кивнула я, добавляя пушистые листья в мешочек.

Я смешивала травы, записывала рецепты в толстую тетрадь, делала пометки на полях чернилами. В лаборатории было тихо и спокойно — только потрескивание свечей и тихий скрип Бориса, который сидел в своём углу и, кажется, дремал.

Прасковья сбегала в деревню и вернулась с новостями: Ванятка сегодня не кашлял, спал почти весь день, а к вечеру попросил есть. Мазь работала.

Я была горда собой.

— Знаешь, Стефан, — сказала я, откладывая пустой мешочек и глядя на ровные ряды баночек на полках. — А ведь я действительно помогаю людям. Не только водопроводом, но и здоровьем. Это… приятно.

— Это хорошо, — сказал домовой. — Люди должны знать, что их ведьма — не только строитель, но и целитель.

— Ты думаешь, им важно?

— Очень важно, — кивнул Стефан. — Когда человек болен, ему нужен не только врач, но и вера. Вера в то, что его вылечат. Что его не бросят. А ты даёшь эту веру. Одним своим присутствием.

— Я просто варю зелья и делаю мази, — сказала я.

— Нет, — Стефан покачал головой, и его борода заметалась из стороны в сторону. — Ты даёшь надежду. Это важнее любых зелий.

Я задумалась. Может, он и прав.

— Спасибо, Стефан, — сказала я. — Ты хороший друг.

— Знаю, — ответил домовой и исчез.

Я засмеялась и продолжила работать.

Но через час почувствовала, что устала — голова стала тяжёлой, как чугунный котёл, глаза слипались, а мысли путались, перескакивая с водопровода на драконов, с драконов на мазь, с мази на бабушку. Надо было проветриться.

Я накинула плащ — тёмно-серый, шерстяной, тяжёлый — и вышла во двор.

Луна висела над лесом, большая, жёлтая, почти круглая. Её свет струился по земле, делая траву серебряной, а тени — глубокими, почти чёрными, похожими на колодцы без дна. Где-то вдалеке ухала сова — мерно, спокойно, будто читала нотацию лесным жителям.

Ноги сами понесли меня к озеру.

Тропинка вилась между деревьями — освещённая лунным светом, она казалась не тропинкой, а серебряной рекой, текущей между стволами. Я шла по ней, не торопясь, вдыхая запах влажной коры и ночных трав. Светлячки кружились вокруг, как маленькие звёзды, упавшие с неба, и их зелёное мерцание смешивалось с серебром луны.

Озеро встретило меня тишиной.

Вода была тёмной, почти чёрной, но на поверхности плавали кувшинки, и в каждой кувшинке отражалась луна — маленькая, дрожащая, живая. Всё небо, казалось, уместилось в этой чёрной глади — звёзды, луна, даже облака, которых на самом деле не было.

— А, хозяйка, — раздался голос из воды. — Не спится?

Из озера высунулся Кузьма. Он лежал на спине, подложив руки под голову, и смотрел на звёзды. Его хвост лениво покачивался на волнах, и чешуя блестела в лунном свете, как мокрый шёлк.

— Не спится, — ответила я, садясь на берегу — на траву, мягкую, прохладную, с капельками росы, которые тут же промочили юбку. — Устала. Думала, прогулка поможет.

— Поможет, — сказал водяной. — Вода успокаивает. Особенно ночью. Садись ближе, ноги опусти. Вода сегодня тёплая. Летняя.

Я скинула сапоги — старые, стоптанные, уже почти родные — закатала юбку повыше, чтобы не намочить, и опустила ноги в воду. Она и правда была тёплой — приятной, невесомой, будто кто-то разогрел её специально для меня.

Кузьма подплыл ближе, лёг рядом с берегом, так что я могла бы дотронуться до его хвоста рукой.

— А где русалки? — спросила я, вглядываясь в темноту.

— Спят, — усмехнулся Кузьма. — Днём пели до хрипоты — свою современную музыку, — ночью отдыхают. У них, знаешь, режим строгий.

— А ты почему не спишь?

— А я старый, — вздохнул водяной. — Мне много сна не надо. Часа три — и хватит. А остальное время — думаю.

— О чём?

— О жизни, — он повернул голову ко мне, и его глаза — мутные, зелёные — блеснули в лунном свете. — О тебе. О драконе, который прилетал. Хороший дракон, я слышал. Трубы гранитные делал. Правильные — не текут.

— Все только о нём и говорят, — вздохнула я, глядя на луну. — Дракон, дракон, дракон. А я тут, между прочим, мазь от простуды сварила. Ребёнка вылечила. Тоже подвиг.

— Это хорошо, — сказал Кузьма. — Детей надо лечить. Они наше будущее. А драконы — это так, приятное дополнение к вашей жизни.

Я засмеялась. Кузьма засмеялся следом — низко, раскатисто, и от его смеха по воде пошли круги, которые разбежались до самого противоположного берега.

— Спой что-нибудь, — попросил он. — Русалки не поют — спят, — а мне скучно.

— Я не умею петь, — сказала я.

— Врёшь, — сказал водяной, и его голос стал серьёзным. — Я слышал, как ты пела в прошлый раз. Русалкам понравилось. И мне понравилось.

Я помолчала, глядя на луну.

А потом запела. Негромко, тихо, только для себя и для озера. Песня была старой, народной, про реку и берёзы — я слышала её в детстве, в детдоме, от воспитательницы, которая любила напевать по вечерам, укладывая нас спать.

Кузьма слушал, не перебивая. Вода вокруг него светилась слабым голубым светом — его магия отзывалась на мою песню, переплеталась с ней, создавая что-то единое, целое. Где-то на дне заворочались сомы — я слышала их тяжёлые, ленивые движения, — высунули головы, посмотрели на нас и снова нырнули.

Когда я закончила, водяной вздохнул — долго, протяжно, как ветер над полем.

— Хорошо, — сказал он. — Душевно. Ты, хозяйка, не только мази варить умеешь, но и душу лечить. Это редкий дар.

— Я просто пела, — сказала я.

— Это и есть лечение, — ответил Кузьма. — Самое настоящее.

Я посидела ещё немного, смотрела на звёзды, на луну, на тёмную воду, в которой отражалось небо. Потом вытащила ноги из воды — они стали розовыми от тепла — вытерла их подолом юбки, надела сапоги.

— Спасибо, Кузьма, — сказала я, поднимаясь.

— Не за что, — ответил он. — Приходи ещё. Когда грустно будет. Или когда радостно. Вода всё примет.

Я пошла обратно к замку.

Светлячки кружили за мной, как маленькие хранители, провожая до самой калитки. Луна светила мне в спину, и моя тень бежала впереди, длинная и тонкая, касаясь травы и камней.

В оранжерее горел свет — тёплый, жёлтый, он струился сквозь мутные стёкла и падал на дорожку золотыми пятнами. Лариэль, наверное, поливал цветы.

Я заглянула в окно. Он сидел на корточках перед кактусом — большим, колючим, похожим на зелёного ёжика — и что-то шептал ему на эльфийском. Кактус, кажется, кивал в ответ — или это ветер шевелил его колючки? Не знаю.

Я улыбнулась и пошла в дом.

В башне снова ходил дух. Шаги были тихими, почти ласковыми — не тяжёлыми, как раньше, а мягкими, стелющимися, будто кто-то ходил босиком по ковру.

Я разделась, легла в кровать, натянула одеяло до подбородка.

— Спокойной ночи, — сказала я в потолок.

— И тебе, хозяйка, — ответил кто-то.

Или не ответил. Или это был ветер в трубе, или Стефан шалил, или мне показалось.

Но мне показалось, что ответил.

Глава 19

Водопровод в деревне работал уже третью неделю, и люди до сих пор не могли к нему привыкнуть.

Каждое утро я слышала из открытых окон радостные крики: «Вода пошла!», «Смотри, сама течёт!», «Барыня, вы чудо!». Это было приятно, конечно, но немного утомляло. Особенно когда эти крики начинали раздаваться в пять утра, вместе с первыми петухами, которые и без того орали так, будто их режут.

— Стефан, — сказала я, спускаясь к завтраку и потирая слипающиеся глаза. — Почему люди не могут радоваться тихо? Шёпотом? Или хотя бы не в пять утра?

— Не могут, — ответил домовой, сидя на полке и свесив ноги. — Радость требует выражения. Это физиология. Эмоции, знаешь ли, не терпят тишины.

— Какая физиология? — я села за стол, взяла кружку с чаем и сделала глоток. Чай был горячим, мятным, с мёдом. — Это просто привычка орать на всю деревню. Дурная привычка.

— А ты попробуй сама не орать, когда у тебя из крана вода течёт, — философски заметил Стефан. — Вспомни себя в первый день. Ты же визжала так, что стекла дрожали. Я до сих пор в ушах звон слышу.

Я вспомнила. Мне стало стыдно.

— Ладно, — сдалась я, откусывая кусок хлеба с маслом. — Пусть орут. Главное, чтобы не ругались.

— Не ругаются, — успокоил меня домовой. — Пока.

— Что значит «пока»? — я насторожилась.

— А то, что люди есть люди, — философски заметил Стефан, облизывая пальцы, перепачканные вареньем. — Сегодня радуются, завтра ругаются. Так устроены. Сначала «спасибо, барыня», потом «почему у меня напор слабее, чем у соседа?». Проверено веками.

Я вздохнула и взялась за кашу. Овсяную, с мёдом и ягодами, пахнущую детством и уютом. Вкусную. Такую, что забываешь обо всех проблемах. Хотя бы на время завтрака.

— Спасибо, Прасковья, — сказала я, когда кухарка поставила передо мной ещё и кружку парного молока.

— Кушайте на здоровье, барыня, — ответила кухарка, вытирая руки о передник. — Сегодня погода хорошая. Может, прогуляетесь? Ножки разомнёте, на людей посмотрите, на воду ихнюю.

— Прогуляюсь, — сказала я, отодвигая пустую тарелку. — Надо проверить, как там люди. И как вода. И как трубы.

— И как бабка Марфа, — добавила Прасковья. — Она вчера жаловалась, что кран течёт.

— Проверю и бабку Марфу, — пообещала я.

После завтрака я накинула лёгкую шаль — шерстяную, серую, с бахромой по краям, которую нашла в бабушкином сундуке — вышла за ворота и пошла по деревне.

Утро было тёплым, солнечным. Петухи уже оторали своё, и теперь над деревней стоял спокойный, размеренный гул — скрип колодезных журавлей (которыми теперь почти не пользовались, но на всякий случай держали, на случай, если магия откажет), стук топоров где-то на задворках, детский смех и женские голоса, переговаривающиеся через заборы.

Пахло дымом — из труб вился белый, лёгкий дымок, пахнущий берёзовыми поленьями и сухими травами. Пахло свежеиспечённым хлебом — каждая хозяйка пекла свой, и запахи смешивались, создавая неповторимый утренний аромат. И мокрой от росы травой — холодной, свежей, она хрустела под ногами, оставляя на подошвах сапог тёмные влажные следы.

Я прошла мимо дома старосты — он уже возился в огороде, поправлял колья для помидоров. Увидел меня, снял шапку, кивнул, не говоря ни слова. Молчаливый мужик, но работящий.

Мимо лавки, где торговала солью и крупами тётя Глаша — она вынесла мне навстречу яблоко, зелёное, кислое, почти дикое. Я взяла, чтобы не обижать, надкусила — и скривилась. Кислятина. Но доела, потому что выбрасывать еду не привыкла.

Мимо колодца, у которого сидели две старухи и обсуждали новые краны.

— И вертится, и вертится, — говорила одна, показывая рукой, будто крутила воображаемый вентиль. — И вода сама льётся. Чудеса, да и только.

— А мне мой внук показывал, — отвечала вторая. — Он говорит, бабушка, это магия. А я говорю, какая магия, это техника. А он смеётся.

Я улыбнулась. Спор о границе магии и техники — это казалось таким человеческим, таким тёплым. Они не знали, что магия и техника в этом мире — одно и то же. Но, может, так и лучше. Пусть спорят.

Я свернула к дому бабки Марфы.

Она сидела на лавке у калитки, сложив руки на коленях, и смотрела на дорогу. Платок чёрный, в мелкий горошек, платье тёмное, из плотной шерсти, не по погоде жаркое. Лицо морщинистое, как печёное яблоко, с глубокими заломами вокруг глаз и рта. Увидев меня, она не улыбнулась, но и не нахмурилась — просто смотрела.

— Здравствуйте, бабушка Марфа, — сказала я, подходя ближе. — Как вода? Не капризничает? Кран не течёт?

— Вода как вода, — буркнула старуха, и её голос был скрипучим, как несмазанная дверь. — Течёт. Тёплая даже. Спасибо тебе, не жалуюсь.

— А сами как? Спина не болит?

— Спина — это отдельная песня, — вздохнула Марфа, и её плечи поникли. — Восемьдесят лет — не шутка. Все кости ноют, особенно к дождю. А сегодня, чувствую, дождь будет.

— Я вам мазь принесу, — сказала я. — От спины. Бабулин рецепт. Проверенный. Втирать на ночь — и спать будете спокойно.

— Принеси, — кивнула старуха. — Я не откажусь. Твоя бабка, царствие ей небесное, тоже мази делала. Хорошие были. Я после её мази год не жаловалась.

— Моя бабка жива, — сказала я, чувствуя, как внутри ворохнулась знакомая теплая волна. — В отпуске.

— Знаю, — Марфа усмехнулась. — На шабаш улетела. Ведьмы, они такие. Всё им веселье.

Она помолчала, потом добавила, глядя куда-то в сторону, поверх моего плеча, на замок:

— Ты хорошая, барыня. Не то что некоторые.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что, — ответила Марфа. — Иди уж. Дела у тебя. Мази неси.

Я улыбнулась и пошла обратно к замку.

Солнце уже поднялось выше, пригревало по-настоящему, и его лучи золотили крыши домов, стены сараев, дорогу, покрытую мелкой пылью. Где-то в огородах кричали дети, гоняя гусей — и те, вытянув шеи, шипели и убегали, поднимая крыльями пыль. Жизнь шла своим чередом. Простым, деревенским, мирным.

Я уже собралась свернуть к замку, когда в конце улицы появились трое.

Они словно выросли из воздуха — сначала просто дрожание марева над пыльной дорогой, как в жаркий полдень, когда воздух плавится и предметы теряют чёткость. Потом очертания — высокие, тонкие, неестественно прямые. Потом фигуры.

Они шли медленно, плавно, будто не касались земли. Под их ногами трава не приминалась, пыль не поднималась, даже тени не было — или она была слишком бледной, чтобы разглядеть в утреннем свете. Такие лёгкие, почти невесомые.

Светлые волосы струились по плечам, как водопады лунного света, как расплавленное серебро. Острые уши чуть заметно шевелились, ловя каждый звук — каждый вздох, каждый стук сердца, каждый шорох травы за сто шагов. Одежда из серебристой ткани переливалась на солнце, как вода, как ртуть, как сама магия, застывшая в складках. При каждом шаге ткань издавала едва слышный звон — будто кто-то перебирал струны арфы, спрятанной в подоле.

Эльфы.

Я узнала их сразу — по походке, по холодным глазам, по тому, как они смотрели на деревенские дома, на огороды, на меня. С презрением. Как на муравьёв под ногами. Как на пыль на подошве. В их взглядах не было злобы — было что-то хуже. Было равнодушие. То самое, которое не убивает, а стирает в порошок.

В воздухе запахло цветами. Не теми, что росли в наших садах — розами, пионами, флоксами, сиренью. Чем-то чужим, далёким, почти забытым. Может, ландышами. Может, ночной фиалкой. Может, тем, что растёт только в эльфийских лесах, куда людям хода нет.

— Ты та самая ведьма? — спросил тот, что шёл впереди.

Голос его был высоким, чистым, как утренний колокол на церковной колокольне. Но в нём слышался лёд — тонкий, почти невидимый, но такой холодный, что у меня мурашки побежали по спине, а волосы на руках встали дыбом.

— Я, — сказала я, скрещивая руки на груди и стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — А вы кто?

— Мы пришли за изгнанником, — ответил эльф, даже не удостоив меня ответом на вопрос. Он говорил так, будто я была не хозяйкой земель, а пустым местом. Будто меня здесь не было. — Лариэль — полукровка, позор нашего рода. Он должен вернуться с нами. На суд.

— Не должен, — сказала я, чувствуя, как внутри закипает злость. — Он живёт в моём замке. Работает в моей оранжерее. Лечит мои растения. И он никуда не пойдёт. Ни на какой суд. Ни к вам. Ни к кому.

Эльф посмотрел на меня холодно, как на стену, которую надо обойти. Его глаза были светло-зелёными, почти прозрачными, как горный хрусталь на свет. В них не было ни капли тепла. Ни капли человеческого.

— Ты не понимаешь, ведьма, — сказал он. — Это наши внутренние дела. Не вмешивайся. Ты маленькая. Ты слабая. Ты всего лишь человек.

— Это мои внутренние дела, — сказала я, делая шаг вперёд. — Лариэль — под моей защитой. И если вы его тронете — я не посмотрю, что вы эльфы, древний род, хрустальные башни и всё такое. Я буду защищать.

В этот момент что-то изменилось.

Волосы мои поднялись — без ветра, без сквозняка, просто сами собой. Они заструились в воздухе, как водоросли в течении, затанцевали, закружились, и на кончиках замерцали маленькие золотые искры — такие же, как в глазах бабули, как в моих, когда я злюсь.

Вокруг меня закружились светлячки. Хотя было утро, и светлячки спят днём. Но эти не спали. Они вылетели из травы — сотни, тысячи, — из кустов, из-под крыш, из-под камней. Они поднялись в воздух и закружились вокруг меня, как маленькие звёзды, упавшие на землю и забывшие, как вернуться. Их зелёное и золотое мерцание смешивалось с моими искрами, и я чувствовала, как магия поднимается из глубины, из самой земли, из корней деревьев, из камней замка.

Где-то вдалеке громыхнуло. Низко, протяжно, будто сама земля вздохнула — тяжело, недовольно. Небо было чистым — ни облачка. Но гром всё равно был. Он шёл не сверху. Он шёл из-под земли. Из самых глубин, куда не ступала нога человека.

Эльфы попятились.

Впервые их лица дрогнули. Главный — тот, с ледяными глазами — посмотрел на меня так, будто видел впервые. Будто до этого он смотрел на пустое место, на пустоту, на дерево, а теперь заметил, что дерево умеет ходить.

— Что это? — спросил он. Голос его дрогнул — впервые. Впервые в его холодной, древней душе шевельнулось что-то, похожее на испуг.

— Магия, — сказала я. — Моя магия. Древняя. Родовая. Орловская. И она не любит, когда к ней приходят без спроса. Когда угрожают её людям. Когда приходят в её дом без приглашения.

Сзади, из дверей замка, вышел Лариэль.

Он был бледным — бледнее обычного, почти белым, как полотно, которое только что вынули из кипятка. Но спокойным. Он шёл не спеша, но твёрдо, и на его лице не было страха. Только усталость — глубокая, вековая — и какая-то давняя, застарелая печаль, которая, кажется, была с ним всю жизнь.

Он встал рядом со мной, чуть позади, и положил руку на моё плечо. Рука была холодной — холоднее обычного, — но я чувствовала, как в ней бьётся его пульс. Слишком быстро. Слишком громко. Страх — он всегда выдаёт себя.

— Я не пойду, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я здесь живу. Здесь мои цветы. Здесь мой дом. Здесь мои розы.

— Твой дом в лесу, — сказал эльф, и в его голосе послышалось недоумение. — Ты эльф. Ты должен жить среди своих. Твоё место — среди нас.

— Свои меня изгнали, — ответил Лариэль, и его голос стал твёрже. — А здесь приняли. Здесь я нужен.

— Они не твои, — эльф покачал головой, и его светлые волосы качнулись, как колосья пшеницы на ветру.

— И вы — не мои, — сказал Лариэль. — Уже нет.

Я почувствовала, как Стефан вылез из моего кармана и встал на моё плечо. Маленький, взъерошенный, с горящими глазами. Он топнул ногой — так, что его маленький лапоть стукнул о моё плечо — и крикнул эльфам:

— Идите отсюда! Это наша земля! Наша ведьма! Наш эльф! Не лезьте! Не то я вас… я вас… метлой погоню! И мокрой тряпкой!

— Стефан, — сказала я тихо. — Не надо метлой.

— А чем? — спросил он, не убирая ногу с моего плеча и сверкая глазами.

— Магией, — сказала я.

Эльфы переглянулись.

Главный посмотрел на меня. На Лариэля. На домового, который тряс кулачком. На деревню, в которой люди замерли у окон, наблюдая за происходящим. Кто-то держал в руках лопату — на всякий случай. Кто-то — вилы. Кто-то просто стоял, скрестив руки на груди, и смотрел.

— Мы вернёмся, — сказал эльф, и в его голосе не было угрозы. Было обещание.

— Не надо, — ответила я. — Дверь заперта.

Он хотел что-то добавить — я видела, как его губы шевельнулись, как он набрал воздух в грудь. Но передумал. Вместо этого он развернулся и пошёл прочь — так же плавно, как пришёл. Двое других — за ним.

Они уходили, и с каждым шагом их фигуры становились всё прозрачнее, всё призрачнее. Ткань их одежд теряла цвет, лица — черты. А потом они просто исчезли. Растворились в воздухе, оставив после себя запах цветов и далёкой прохлады. И тишину. Такую гулкую, что заложило уши.

Я выдохнула.

Волосы упали на плечи тяжёлой волной — внезапно обессиленные, потерявшие магию. Гром стих. Светлячки, которые кружились вокруг меня, разлетелись — кто в траву, кто в кусты, кто в небо, навстречу солнцу.

— Ты молодец, — сказал Лариэль.

— Я злая, — сказала я, чувствуя, как дрожат колени. — Меня бесит, когда кто-то командует. Особенно когда командует мне. В моём собственном доме.

— Это одно и то же, — улыбнулся эльф. — Для хорошего человека — одно и то же.

На кухне уже кипел самовар.

Прасковья, видимо, чуяла всё заранее — её нос, как барометр, реагировал на любые изменения в атмосфере замка. Она поставила на стол глиняные кружки — толстостенные, с трещинками на глазури, — плошку с мёдом, пахнущую липой и летом, вазочку с вишнёвым вареньем и свежеиспечённый хлеб, от которого шёл пар и пахло дрожжами и теплом.

— Садитесь, — сказала она, вытирая руки о передник. — Чай заварила, мятный. Для успокоения. Для нервов. Чтобы голова не болела.

— Спасибо, Прасковья, — сказала я, опускаясь на лавку. Дерево жалобно скрипнуло подо мной, будто тоже устало.

Лариэль сел напротив. Он всё ещё был бледным, но в его глазах — светлых и прозрачных, как родниковая вода — уже не было той застывшей печали, что жила там последние дни. Он смотрел на чашку, на пар, поднимающийся над ней, на солнечный зайчик, который прыгал по столу, и вдруг улыбнулся.

Не той вежливой, дежурной улыбкой, которой он обычно встречал гостей — сдержанно, учтиво, не показывая настоящих чувств. А настоящей — тёплой, немного удивлённой, будто он сам не ожидал от себя такой радости. Будто он забыл, что умеет так улыбаться.

— Ты чего? — спросила я, замечая его улыбку.

— Думаю, — сказал он, всё ещё улыбаясь. — Впервые за много лет я не боюсь.

— Чего? — спросила я, хотя, кажется, знала ответ.

— Что за мной придут, — он сделал глоток чая, и его плечи расслабились, опустились. — Что меня найдут. Что придётся снова бежать — ночью, по лесу, без огня, без надежды. А теперь — не придётся.

— Теперь не придётся, — подтвердила я, беря кружку в руки. Чай был горячим, обжигающим, но я не обращала внимания.

— Ты прогнала их, — сказал он, глядя на меня. — Прогнала эльфов. Светлых, древних, высокомерных. Прогнала магией. И домовым. И светлячками.

— И громом, — добавил Стефан из моего кармана, высовывая голову.

— И громом, — улыбнулся Лариэль.

Я отодвинула чашку и посмотрела на него.

— Ты не боишься, что они вернутся? — спросила я.

— Вернутся, — сказал он, и в его голосе не было сомнения. — Эльфы не сдаются. Они будут возвращаться снова и снова. Но теперь я знаю, что есть место, где меня защитят. Где я нужен.

— Ты нужен, — сказала я. — Мои розы без тебя завянут. А розы — это святое.

— Не только розы, — тихо сказал Лариэль.

Мы помолчали.

Пили чай, слушали, как за окном поют птицы, как Прасковья гремит кастрюлями в углу, переставляя их с места на место и что-то бормоча себе под нос. Стефан вылез из кармана, устроился на столе, поджав под себя ноги, и принялся макать кусочек хлеба в варенье — целиком, с размаху, так, что варенье брызгало во все стороны.

— Ты бы хоть ложкой брал, — сказала я, глядя на фиолетовые пятна на скатерти.

— Не люблю ложки, — ответил домовой с набитым ртом. — Ложки скользкие.

— Стефан, — сказал Лариэль, откладывая кружку. — Спасибо тебе.

— За что? — удивился домовой, вытирая бороду тыльной стороной ладони.

— За то, что крикнул на эльфов, — сказал эльф. — «Метлой погоню». Это было смело. Очень смело для такого маленького существа.

— Я домовой, — гордо ответил Стефан, выпрямляясь и расправляя плечи. — Домовые ничего не боятся. Это все знают.

— Боишься, — сказала я. — Ты боишься Прасковьи. И пауков.

— Прасковья — это другое, — обиделся домовой, и его лицо сморщилось, как печёное яблоко. — Прасковья — это сила природы. А пауки — это… это просто неприятно.

Лариэль засмеялся — громко, раскатисто, так, что с полки чуть не слетела кружка. Я не помнила, чтобы он смеялся раньше. Всегда сдержанный, тихий, вежливый. А сейчас — будто прорвало плотину.

— Ты какой-то весёлый, — заметила я.

— Странно, правда? — он вытер глаза, и я увидела, что на его глазах выступили слёзы — настоящие, человеческие. — Меня только что хотели забрать в лес, навсегда, в изгнание, а я смеюсь.

— Потому что не забрали, — сказала я.

— Потому что не забрали, — повторил он. — И потому что я дома.

Он допил чай, встал и подошёл к окну. Солнце освещало его светлые волосы, делало их почти золотыми, почти живыми. Он смотрел на сад, на фонтан, на розы, которые только начали распускаться, и его лицо было спокойным.

— Пойду полью цветы, — сказал он. — Они сегодня не пили.

— Иди, — сказала я.

Он вышел. Стефан посмотрел на меня.

— Ты ему нравишься, — сказал он.

— Он эльф, — ответила я. — А я ведьма.

— И что? — спросил домовой.

— Ничего, — сказала я. — Просто констатирую факт. Разные миры. Разная магия. Разная жизнь.

— Ты ему нравишься, — повторил Стефан. — Не как эльф ведьме. А как человек человеку.

— Стефан, — сказала я. — Отстань.

— Не отстану, — ответил домовой. — Я домовой. Я должен заботиться о твоём счастье. Даже если ты сама не знаешь, что тебе нужно.

— Моё счастье — это чай, — сказала я. — И варенье. И чтобы трубы не текли.

— Врёшь, — вздохнул Стефан.

Я не ответила.

Я поднялась к себе в комнату, села на кровать и посмотрела в окно.

В саду Лариэль поливал розы. Он что-то шептал им на эльфийском, и цветы кивали ему в ответ — головками, листьями, даже шипами. Ветер доносил обрывки его голоса — нежного, певучего, похожего на дальнюю песню, которую слышишь во сне и не можешь вспомнить утром.

Стефан был прав. Он был другим сегодня. Весёлым. Живым. Будто с его плеч сняли груз, который он тащил годами.

День был длинным, тяжёлым, но хорошим. Водопровод работал. Бабка Марфа умылась тёплой водой и, говорят, даже улыбнулась. Эльфы ушли. И Лариэль смеялся.

Я легла на кровать, закрыла глаза и улыбнулась.

— Хорошо, — сказала я вслух.

— Хорошо, — ответил кто-то.

Я подняла голову. Никого.

— Стефан? — позвала я.

Тишина. Даже домовой, кажется, уснул где-то в своих владениях.

— Лариэль?

Никого.

— Мне показалось, — сказала я и повернулась к зеркалу.

Зеркало смотрело на меня.

Обычное, мутноватое, в тяжёлой дубовой раме, с потускневшей амальгамой. Старое, как этот замок. Но в этот раз в нём что-то было.

Я подошла ближе. Сердце забилось быстрее — не от страха, от предчувствия.

В зеркале отражалась не моя комната. А небо. Тёмное, звёздное, с луной — огромной, жёлтой, с тёмными пятнами морей и кратеров. И по этому небу летел дракон.

Чёрный. Огромный. С развевающимися крыльями, такими широкими, что они, казалось, закрывали полнеба. Он летел быстро — не птица, не облако, а стрела, выпущенная из лука. И мне показалось — нет, я была уверена, — что он смотрит прямо на меня. Сквозь время, сквозь расстояние, сквозь само стекло зеркала.

— Это герцог? — спросила я.

Дракон не ответил. Он летел, и в его глазах горел огонь. Не тот огонь, который сжигает дотла — красный, жадный, беспощадный. А тот, который ищет. Который помнит. Который не сдаётся.

Изображение исчезло. Зеркало снова стало мутным, старым, обычным. Только на стекле осталась едва заметная золотистая пыльца — такая же, как та, что сыпалась с крыльев дракона, когда он улетал.

— Что это было? — спросила я.

— Не знаю, — ответил Стефан, появляясь на подоконнике. Он был взъерошенным, сонным, с красными глазами. — Но выглядело странно. Даже для этого замка.

— Это было зеркало. Оно показало дракона.

— Может, бабка настроила? — предположил домовой, почесывая затылок. — На связь с императорским дворцом? Чтобы знать, что там происходит.

— Зачем ей императорский дворец? — спросила я.

— Мало ли, — Стефан пожал плечами, и его кафтан скрипнул. — Ведьмы иногда сотрудничают с властями. Особенно если власти платят. Или если власти — драконы.

— Бабуля не стала бы сотрудничать с властями, — сказала я. — Она слишком независимая. Слишком старая для этого.

— Тогда что это было?

— Не знаю, — честно ответила я. — Но мне кажется, что это предупреждение.

— О чём?

— О том, что дракон вернётся, — вздохнула я.

Я легла спать. Долго не могла уснуть.

Всё думала о драконе в зеркале, о его глазах, о том, что он ищет. Меня? Или что-то другое? Какую-то тайну, о которой я даже не знаю? Или просто тепло, которого ему не хватает в его золотой клетке?

За окном шумело море — спокойно, размеренно, как дышит великан, уставший за день. Луна светила в окно, и её серебряные лучи ложились на пол, на кровать, на моё лицо, на стену, где висел портрет бабули. Где-то в лесу ухнула сова — один раз, потом второй, потом затихла.

А потом я услышала шаги.

Они были громче, чем обычно. Не те — тихие, размеренные, которые ходили из угла в угол каждую ночь, как маятник, отсчитывающий время. Другие. Ближе. Будто кто-то спускался по лестнице — медленно, осторожно, но не скрываясь.

Я села на кровати. Сердце заколотилось где-то в горле, отдаваясь в висках, в пальцах, в кончиках ушей.

— Стефан? — позвала я шёпотом, боясь разбудить того, кто идёт.

Домовой не ответил. Наверное, спал в своём сапоге.

Шаги приближались. Скрип половиц — знакомый с детства, въевшийся в память — тихий, едва слышный, но отчётливый. И вдруг — тишина. Такая, что заложило уши. Даже море, казалось, замерло.

А потом в комнате стало холодно.

Не сквозняк — холод, который идёт не от окна, не от двери, не от щелей в полу. А откуда-то изнутри. От стены, от потолка, от самого воздуха. Будто сама темнота выдохнула ледяным дыханием. Я выдохнула, и мой дыхание превратилось в маленькое белое облачко, которое медленно растаяло в воздухе.

— Кто здесь? — спросила я.

Тишина.

Но я чувствовала, что кто-то есть. Здесь, рядом. Смотрит. Не зло, не враждебно — просто смотрит.

Пахнуло старым деревом, пылью и… лавандой. Той самой, которой пахли подушки в моей комнате с первого дня. Но к этому запаху примешивалось что-то ещё — далёкое, забытое, почти нереальное. Может, черёмухой. Может, дымом костра, который потушили много лет назад.

Я почувствовала лёгкое прикосновение к волосам — будто кто-то невидимый убрал прядь с моего лица. Не страшно. Почти ласково. Как мама, которую я никогда не знала.

— Ты… — прошептала я. — Ты тот, кто ходит в башне?

Никто не ответил. Но прикосновение повторилось — на этот раз к плечу. Тёплое, почти человеческое.

А потом холод отступил.

Шаги снова раздались — но уже удаляясь, вверх по лестнице. Скрип половиц затих. И снова стало тихо. Только море шумело за окном, и где-то далеко, на другом конце замка, скрипнула дверь.

Я сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в темноту.

— Что это было? — спросила я вслух.

— Не знаю, — ответил Стефан из-под кровати. Голос у него был тихий, почти испуганный — такого я от него не слышала никогда. — Я никогда не чувствовал его так близко. И так отчётливо. Он всегда был далеко. В башне. А теперь…

— Он касался меня, — сказала я.

— Я видел, — сказал домовой. Его голос дрожал.

— Он не злой? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Не знаю, — повторил Стефан, и в его голосе послышалось сомнение. — Но если бы он хотел навредить — навредил бы. Много раз. А он… ушёл.

Я легла обратно, натянула одеяло до подбородка.

— Спокойной ночи, — сказала я в потолок.

Никто не ответил. Но мне показалось, что сверху, из башни, донеслось тихое:

— Спи.

Или это был ветер.

Или мне просто показалось.

Я закрыла глаза и провалилась в сон — без сновидений, но с чувством, что я не одна. И что это, наверное, не так страшно.

Глава 20

Утро началось с того, что в дверь постучали. Не в парадную, дубовую, с львиной головой — ту, что скрипела так, что слышно было в деревне. А в кухонную, ту, что вела в огород, с зарешёченным окошком и притолокой, которую Прасковья каждое утро протирала влажной тряпкой.

Стук был настойчивым, дробным — будто кто-то барабанил по дереву маленькими, но очень твёрдыми пальцами. Я отложила книгу по флористике — Лариэль просил найти рецепт удобрения для роз — и пошла открывать.

Я открыла дверь — и чуть не закричала.

На пороге стояла кикимора. Та самая, из болота в глубине леса, где я собирала водный цветок, где светлячки танцевали над трясиной, а воздух пах торфом и древностью. У которой я выпросила цветок для зелья Хранителя, пообещав не строить ничего рядом с её поляной.

Зелёная, лохматая, в венке из свежей осоки. Из-под венка торчали космы спутанных волос, цвета болотной ряски. Глаза — огромные, чёрные, как две мокрые сливы, с вертикальными зрачками. Кожа — пупырчатая, как у лягушки, но более тёмная, с зеленоватым отливом. И улыбка до ушей — такая широкая, что я видела все её мелкие, острые зубы. Она улыбалась. И у неё была корзина. Полная грибов — белых, подосиновиков, лисичек, опят. Грибы пахли землёй, лесом и утренней росой.

— Здравствуйте, барыня! — сказала она голосом, похожим на кваканье. — Я Кики. Можно просто Кики. Пришла проситься к вам на службу.

— На какую службу? — спросила я, пытаясь переварить информацию. Мозг отказывался соединять понятия «кикимора» и «служба». Кикиморы в моём понимании жили в болотах, пугали грибников и разводили лягушек. А не просились на работу.

— На любую, — ответила Кики, шагнув через порог без приглашения. Она вошла легко, будто весила не больше пушинки, и её босые зелёные ступни оставляли на чистом полу влажные следы. — Я могу выращивать грибы. Закачаешься. Белые, подосиновики, лисички, опята, грузди — какие скажете. А ещё могу болото организовать. Уютное, маленькое, с кувшинками и камышом. И лягушками, конечно.

— Зачем мне болото? — удивилась я, закрывая дверь. С улицы потянуло сыростью.

— А у вас есть болото? — спросила Кики, оглядываясь по сторонам с любопытством.

— Нет, — признала я.

— Вот видите, — обрадовалась кикимора, поправляя венок, который съехал набок. — Нужно. Болота — это полезно. Во-первых, воздух увлажняется. Во-вторых, грибы растут сами, без ухода. В-третьих, лягушки поют. А пение лягушек успокаивает нервы. Даже у самых нервных.

— У меня нервы в порядке, — сказала я, хотя последние дни сама в это не очень верила. Драконы, эльфы, налоги — от чего угодно нервы сдадут.

— Все так говорят, — вздохнула Кики. — А потом приходят к кикиморам за успокоительным. Лягушачьи выделения с мятой. Очень помогает. Но мы отвлеклись. Так вы возьмёте меня на службу?

Я задумалась. С одной стороны, кикимора — существо странное. С другой — грибы действительно нужны. В замке их не было, а на рынке они стоили дорого, особенно свежие. И потом, Кики выглядела очень решительной. И корзина с грибами выглядела очень аппетитно.

— Лариэль! — позвала я. — Иди сюда!

Эльф пришёл из оранжереи, весь в земле и лепестках. На его светлых волосах застрял сухой лист, на щеке — чёрная полоса от земли, а на рубахе — пятна зелёного сока. Он держал в руках маленький горшок с каким-то растением — кажется, только что пересаженным.

— Что случилось? — спросил он, увидев кикимору. Его глаза — светлые, прозрачные — расширились.

— Это Кики, — сказала я. — Она хочет работать на нас. Выращивать грибы.

— Кикимора? — Лариэль поморщился так, будто я предложила ему поселить в оранжерее жабу. — Они же болото делают. А болото — это грязь, комары и запах. И тина.

— Не грязь, а экосистема, — обиделась Кики. — И не воняет, а пахнет. Травами и влажностью. Как в лесу после дождя.

— Воняет, — упёрся эльф.

— Не воняет, — надулась кикимора, и её щёки раздулись, как у лягушки перед кваканьем.

— Хватит, — сказала я, чувствуя, как начинает болеть голова. — Давайте проверим на деле. Где у нас самое мокрое место на участке? Где вода стоит и трава не растёт?

— За оранжереей, — ответил Лариэль, нехотя. — Там земля сырая, солнце не греет, ничего не растёт. Даже крапива.

— Отлично, — сказала Кики, потирая руки. Её зелёные ладони зашуршали, будто сухие листья. — Ведите.

Мы вышли за оранжерею. Земля здесь и правда была сырой — почти болотистой. Под ногами хлюпало, из-под сапог выжималась вода. Трава не росла — одни кочки, покрытые мхом, да лужи, в которых отражалось небо.

— Моё место, — сказала кикимора, оглядывая участок с хозяйским видом. — Сейчас я здесь устрою рай.

— Рай для кого? — спросил Лариэль.

— Для меня, — ответила Кики. — И для лягушек. И для грибов. И для вас, если будете вести себя хорошо, — добавила она.

— Я не хочу жить в болоте, — сказал эльф.

— А вы и не будете, — ответила Кики, становясь на самую высокую кочку и обводя участок рукой, словно генерал поле боя. — Болото будет маленькое, аккуратное. Только для грибов и лягушек. А для вас останется оранжерея.

Лариэль хотел возразить — я видела, как он открыл рот и набрал воздуха, — но я его остановила.

— Давай попробуем, — сказала я. — Если не понравится — Кики уйдёт.

— Не уйду, — сказала кикимора, тряхнув головой. — Я честная. Договорились — сделаю.

— Договорились, — кивнула я.

Кики подпрыгнула от радости — или от того, что была лёгкой, как пушинка, — и принялась за работу.

Она прыгала по кочкам, хлопала в ладоши, притопывала ногами и что-то нашёптывала. Трясина зашевелилась — вода, казалось, закипела, но не от жара, а от жизни, которая вливалась в неё с каждым движением кикиморы. Из глубины начали подниматься пузыри — большие, лопающиеся с хлюпаньем, и из каждого пузыря появлялась кувшинка.

Из воды выныривали стебли камыша, вытягивались вверх, раскрывали свои пушистые метёлки. Из тины выползали корни, переплетались, превращаясь в плотные кочки. И лягушки — откуда только взялись? — прыгали в воду с берега, с деревьев, с неба, и начинали петь. Сначала нестройно, пробуя голоса, потом — всё слаженнее, всё громче.

К вечеру на мокром участке появилось болото.

Маленькое, уютное, с кувшинками, камышом и кочками. В центре стоял плотик — кривой, сколоченный из старых досок, которые Кики где-то раздобыла, — на котором сидела Кики и дирижировала лягушачьим хором.

— Ква-ква-ква, — пели лягушки.

— Не так, — кричала Кики, размахивая веткой. — Выше тоном! Чувство! Душа! Вы не мухи, вы лягушки! Пойте как лягушки!

— Ква-а-а-а, — затянули лягушки, растягивая звуки.

— Вот, — обрадовалась кикимора, опуская ветку. — Это другое дело. Теперь держите ритм.

Я стояла на крыльце и смотрела на это представление. Лариэль стоял рядом и морщился.

— Они фальшивят, — сказал он, скрестив руки на груди.

— Они стараются, — ответила я.

— Всё равно фальшивят, — упёрся эльф.

— А ты лучше умеешь?

— Я умею петь с растениями, — гордо сказал Лариэль. — Это сложнее.

— Тогда покажи, — предложила я.

Лариэль подошёл к болоту, закрыл глаза и запел. Тихо, красиво, на эльфийском — гортанные, перетекающие звуки, которые превращались то в шелест листвы, то в журчание ручья. Я не понимала слов, но мелодия заставляла сердце биться чаще, а воздух — вибрировать.

Лягушки замолчали. Даже Кики притихла — опустила ветку, приоткрыла рот. А растения в оранжерее засветились — мягким, зелёным светом. Розы раскрыли бутоны, которые не должны были раскрыться до утра. Кактусы выпустили колючки — на всякий случай.

— Ничего себе, — сказала я.

— Ничего себе, — повторила Кики.

Лариэль открыл глаза. Его лицо было спокойным, будто он только что проснулся после хорошего сна.

— Это называется магия природы, — сказал он. — Не каждый умеет.

— А я могу научиться? — спросила Кики.

— Не уверен, — ответил эльф. — У кикимор другая магия. Болотная.

— Болотная тоже магия, — надулась Кики.

— Никто не спорит, — сказал Лариэль примирительно. — Просто другая.

Кики улыбнулась и продолжила дирижировать. Лягушки запели снова — теперь тише и мелодичнее, подстраиваясь под эльфийскую песню, которая всё ещё звучала в воздухе.

— Ладно, — сказала я, глядя на этот странный, но удивительно гармоничный дуэт. — Вы здесь уживайтесь. А я пойду думать об отоплении.

— О каком отоплении? — спросил Лариэль, поворачиваясь ко мне.

— На улице холодает, — ответила я. — В замке холодно. Сыро. Каменные стены не держат тепло. Нужно сделать отопление.

— Это сложно, — заметил эльф.

— Я справлюсь, — сказала я. — У меня есть домовой.

— И кикимора, — добавила Кики.

— И кикимора, — согласилась я. — И скелет.

Борис, сидевший в лаборатории, даже не подал голоса — но я знала, что он меня слышит.

Я вернулась в лабораторию.

Воздух здесь был прохладным и сухим — даже в разгар дня, когда солнце заглядывало в щели между ставнями, в лаборатории царила своя, особая прохлада. Пахло травами, воском и чем-то старым, почти забытым — может, самой магией, которая жила в этих стенах задолго до меня. Светильники на стенах горели ровным голубым светом, и их лучи отражались от медных котлов, стеклянных колб и костяных пальцев Бориса.

Скелет сидел в своём углу, на привычном табурете с отломанной ножкой, подставленной кирпичом. Костяные руки сложены на коленях, череп чуть наклонён влево, пустые глазницы устремлены в одну точку на стене. Он выглядел спящим — если скелеты вообще могут спать.

— Здравствуй, Борис, — сказала я, переступая порог.

Скелет повернул голову — медленно, с лёгким скрипом шейных позвонков, на секунду замер и снова уставился в стену. Его челюсть приоткрылась — будто он хотел что-то сказать, но передумал.

Стефан сидел на столе, свесив ноги, и листал книгу по бытовой магии. Книга была старой, в кожаном переплёте, с потёртыми углами и жёлтыми страницами. Домовой водил пальцем по строчкам, шевелил губами, иногда замирал и перечитывал заново, тихонько ругаясь.

— Нашёл? — спросила я, подходя к столу и заглядывая в книгу через его плечо.

— Нашёл, — ответил Стефан, не поднимая головы. — Система отопления. Простая, но эффективная. Горячее зелье плюс магические трубы.

— Как это работает?

— Горячее зелье нагревается — не от огня, от магии, — и отдаёт тепло через трубы, — объяснил домовой, переворачивая страницу. — Трубы можно провести под полом или по стенам. Тепло поднимается вверх и согревает комнаты.

— А зелье не взорвётся? — спросила я, вспомнив свою зелёную чёлку.

— Если правильно сварить — не взорвётся, — сказал домовой, поднимая на меня глаза. — Если неправильно — может. Но ты ведь умеешь варить правильно? У тебя уже есть опыт.

— Умею, — сказала я, хотя голос прозвучал неуверенно. — Вроде.

Борис, сидевший в углу, поднялся. Его кости тихо скрипнули — то ли от старости, то ли от желания помочь. Он подошёл к столу, встал рядом, сложив руки за спиной, как ассистент хирурга перед сложной операцией.

— Ты помогать будешь? — спросила я.

Скелет кивнул.

— Тогда давай, — Стефан пододвинул книгу ближе к краю стола. — Рецепт здесь. Ингредиенты в лаборатории. Я буду командовать.

Я начала готовить.

Борис стоял у стола, держа в костяных пальцах стеклянную палочку для размешивания. Его пустые глазницы смотрели на меня.

Горячее зелье состояло из: корня имбиря (три штуки), красного перца (щепотка), чесночного сока (пять капель), драконьей крови (заменитель — сок свёклы, нашёлся в подвале) и капли солнца.

— Капля солнца — это сложно, — сказал Стефан, потирая подбородок. — Ты уверена, что справишься? Бабка тебя учила?

— Должна, — ответила я. — Бабуля показывала. Надо вспомнить самый жаркий день, самый яркий луч, самый тёплый миг.

Я закрыла глаза. Подняла руки над котлом. Вдохнула запах трав и старой пыли. Выдохнула. И вдруг — я снова в детдоме. Лето. Мы на речке — небольшая толпа девчонок в одинаковых купальниках, с одинаковыми косичками и разной тоской в глазах. Вода тёплая, почти парная, прогретая за июль. Солнце печёт макушку, и мои волосы — я знаю это, хотя не вижу — стали почти белыми от света. И я смеюсь. Впервые за долгое время смеюсь — громко, от души, не сдерживаясь. Просто потому, что хорошо.

И это тепло — то, которое внутри, под рёбрами — поднимается, течёт по рукам, собирается в кончиках пальцев. Становится жидким, ярким, почти нестерпимым.

Из моих пальцев вырвался золотистый свет. Он был живым — он пульсировал, переливался, тёк, как жидкое золото. Он собрался в маленькую каплю — яркую, почти нестерпимую для глаз — и сорвался вниз, в котёл.

Борис начал размешивать. Медленно, плавно, стеклянная палочка описывала круги, и зелье засветилось — сначала слабо, потом ярче, будто внутри котла зажгли маленькое солнце. Запахло озоном, нагретым металлом и чем-то сладким, как цветущий вереск в горах.

— Добавляй имбирь, — сказал Стефан, заглядывая в книгу.

Я взяла три корня имбиря — сморщенных, пахнущих пряностью и чем-то далёким, восточным. Борис протянул руку — я положила их ему на ладонь. Он бросил их в котёл по одному — плюх, плюх, плюх. Зелье зашипело, заклокотало, стало оранжевым — ярким, как закат в конце августа.

— Перец, — скомандовал Стефан.

Я взяла щепотку красного перца на кончик ножа. Борис мягко отвёл мою руку — взял нож сам, ссыпал перец в ладонь, подул на него — и щепотка упала в котёл. Зелье вспыхнуло красным.

— Чеснок, — сказал Стефан.

Я выдавила пять капель чесночного сока в деревянную ложку. Борис поднёс ложку к котлу и перевернул. Капли упали, и зелье стало зелёным — густым, травяным, пахнущим весной и молодой листвой.

— Свёкла, — сказал Стефан.

Борис уже держал бутылёк с соком свёклы — он успел взять его с полки, пока я возилась с чесноком. Я кивнула, и он вылил сок в котёл. Зелье закружилось, смешивая цвета — оранжевый, красный, зелёный — и вдруг стало прозрачным. Абсолютно прозрачным. Как родниковая вода. Как стекло. Как слёзы, когда уже выплакал всё.

— Готово, — сказал Стефан.

— Готово? — переспросила я, вглядываясь в котёл. — А почему прозрачное?

— Так должно быть, — ответил домовой. — Горячее зелье — это концентрат. Оно само по себе не греет. Его нужно добавить в воду.

— Как? — спросила я.

— Просто. — Стефан спрыгнул со стола и подошёл к большому медному баку, который мы принесли из кладовки. Бак был старым, с выщербленными краями и зелёными пятнами окиси, но герметичным. — Заливаешь сюда воду. Добавляешь одну каплю зелья на ведро. Вода нагревается сама — без огня, без дров. И потом бежит по трубам.

— И сколько она будет горячей?

— Пока зелье не выдохнется, — сказал домовой. — А выдохнется оно через месяц. Потом нужно будет добавить новую каплю. Или помешать — если осталась сила.

Я посмотрела на бутылёк с прозрачной жидкостью. Внутри неё переливались золотистые искры — магия, застывшая в ожидании. В одной капле — месяц тепла. В этом флаконе — годы.

— А если я добавлю больше? — спросила я.

— Вода нагреется сильнее, — сказал Стефан. — Может, даже закипит. Не советую. Парилка в замке — это, конечно, хорошо, но не круглый год.

Борис, стоявший рядом, поднял один палец. Я не поняла, что он имел в виду — «одна капля» или «один месяц», но решила, что он прав.

Я подошла к баку, открыла тяжёлую крышку. Внутри плескалась вода — холодная, из колодца, с мелким песком на дне. Моё дыхание вырывалось белым облачком — в лаборатории было прохладно. Я взяла пипетку, отмерила одну каплю прозрачного зелья и уронила в воду.

Капля упала. Вода вспыхнула золотом — на секунду, не больше. Потом цвет исчез, оставив лёгкое, едва заметное мерцание на поверхности.

Я опустила руку в бак.

Тёплая.

— Работает, — сказала я.

— Работает, — кивнул Стефан.

Борис поднял большой палец — костяной, жёлтый от времени. Я улыбнулась.

— Теперь нужно провести трубы, — сказала я, разворачивая план замка на столе.

Борис помогал. Он стоял рядом, водил костяным пальцем по линиям чертежа, иногда останавливался и показывал на какие-то места — здесь стена толще, здесь уже есть отверстие, здесь можно проложить трубу под полом. Я не всегда понимала его жесты, но кивала. Верила.

Стефан сидел сверху, на полке, и командовал.

— Левее. Правее. Не перекоси. Под пол лучше пустить, там теплее будет. И не забудь про утепление. Кики обещала мох принести.

Трубы мы делали из меди — её было много в подвале. Бабуля когда-то собиралась переделывать водопровод, но руки не дошли, и медь так и лежала, покрываясь зелёной патиной. Стефан помогал паять — он ловко орудовал маленьким паяльником, который нагревал магией, и его корявые пальцы двигались с удивительной точностью, не обжигаясь о раскалённый металл.

Лариэль прокладывал трубы. Он ходил по замку, замерял расстояния, проверял уклоны, то и дело советовался со Стефаном и с планом. На светлых волосах эльфа оседала медная пыль, и они становились рыжими, почти как у меня.

— Здесь поворот, — говорил Лариэль. — Как лучше?

— Левее, — командовал домовой. — И чуть выше. Чтобы вода не застаивалась. Тёплая вода любит движение.

Кики принесла мох. Огромные охапки зелёного, пахучего мха, который она собрала на своём болоте. Мох пах сыростью, лесом и чем-то древним, почти первобытным. Она раскладывала его вокруг труб — плотно, аккуратно, утрамбовывая зелёными пятками.

— Мох хорошо держит тепло, — сказала она, работая. — Мы, кикиморы, всегда так делаем. У нас в болоте вода никогда не замерзает, даже в самые лютые морозы.

— Спасибо, — сказала я, укладывая очередной отрезок трубы.

— Не за что, — улыбнулась Кики. — Я теперь ваша сотрудница. Должна помогать.

А Борис… Борис делал то, что умел лучше всего. Он носил трубы.

Скелет ходил в подвал, брал тяжёлые медные отрезки — каждый весил столько, что я не могла поднять и один — и таскал их наверх, в нужные комнаты. Его костяные ноги скрипели на лестнице, рёбра ходили ходуном, но он не останавливался. Он ставил трубы у стен, аккуратно, ровно, и ждал следующей команды.

— Борис, это — в спальню, — говорила я, показывая на дверь.

Он кивал, брал трубу и уходил.

— Борис, это — в гостиную.

Кивал. Уходил.

— Борис, это — в лабораторию.

Он замер на секунду, посмотрел на меня, потом на трубу, потом снова на меня. И кивнул.

Когда все трубы были на местах, Борис встал у стены, скрестил руки на груди и замер. Он выглядел довольным — насколько скелет вообще может выглядеть довольным.

— Спасипо, Борис, — сказала я, и мой голос дрогнул.

Он чуть склонил голову — и, кажется, приподнял уголки челюсти.

Мы работали до поздней ночи.

Свечи догорали в подсвечниках — воск стекал по меди, застывая жёлтыми каплями. Лариэль зажигал новые — эльфийской магией, без огня, движением пальцев. Свет был мягким, голубоватым, и в нём тени на стенах казались живыми — они двигались, переплетались, убегали от нас.

Стефан сидел на корточках, проверяя пайку. Кики ползала по полу, укладывая мох. Я ходила за ней, закрепляя трубы заклинанием «Скрепись».

Мы провели трубы под полом в спальнях, в гостиной, на кухне и в лаборатории. Везде, где было холодно. Везде, где мы мёрзли по ночам, кутаясь в сто одежек. Везде, где я просыпалась оттого, что холодный воздух щипал нос.

Последней мы подключили большую медную ёмкость в подвале — ту, что служила резервуаром для нагретой воды. Вода уже стояла тёплая, едва заметно парила. Осталось включить насос.

— Включай, — сказал Стефан.

Я подошла к магическому насосу — простой деревянной заслонке, которую вырезал Лариэль — и открыла её.

Вода потекла. Тихо, спокойно, без шума и грохота. Она бежала по трубам, нагретая зельем, отдавала тепло медным стенкам, а те — камню, полу, стенам. Я опустила руку на пол — и почувствовала, как тепло поднимается от камня. Не жарко, не холодно — идеально.

— Тепло, — сказал Стефан, сидя на полу и поджав под себя ноги.

— Тепло, — сказал Лариэль, трогая стену.

— Очень тепло, — сказала Кики.

Я стояла посреди лаборатории, закрыла глаза и просто дышала. Тёплым воздухом, пахнущим медью, мхом и магией. Светало. Мы не спали всю ночь.

— Мы сделали это, — сказала я.

— Мы сделали это, — повторил Стефан.

— Мы сделали это, — сказал Лариэль.

— А я помогала, — добавила Кики.

— И я, — сказал кто-то.

Я обернулась. Борис стоял у стены, подняв костяной палец. Он не мог говорить, но я поняла.

— Ты помогал, — сказала я.

Скелет опустил палец и чуть склонил голову.

Мы вышли во двор.

Ночь была тёплой, почти летней — несмотря на то, что на календаре был уже сентябрь. Луна висела над лесом, огромная, жёлтая, с отчётливыми тенями морей и кратеров, похожими на лица забытых богов. Её свет струился по земле, делал траву серебряной, а тени — глубокими, почти чёрными, похожими на колодцы без дна.

Звёзды были яркими — такими, что хотелось смотреть на них, не отрываясь. Они перемигивались, складывались в созвездия, которых я не знала, но которые казались почти родными. Светлячки кружили в воздухе, как маленькие зелёные фонарики, садились на траву, взлетали и снова садились.

Кики уже ждала нас у болота.

Она стояла на кочке, в венке из осоки, с длинной веткой в руке — дирижёрской палочкой. Её глаза светились в темноте зелёным, и она улыбалась так широко, что я видела её улыбку даже с крыльца.

— Идите скорее! — крикнула она. — Сейчас начнётся!

— Что начнётся? — спросил Стефан, сидя у меня на плече.

— Концерт! — ответила Кики. — Лягушачий хор! Я его месяц репетировала! Каждый вечер, от заката до рассвета.

Мы подошли к болоту. Кики подняла ветку — и тишина стала такой, что я слышала, как бьётся моё сердце. Как Стефан дышит. Как Лариэль переступает с ноги на ногу.

А потом Кики взмахнула веткой — и лягушки запели.

Сначала тихо, неуверенно, будто пробуя голоса после долгого молчания. Потом громче, слаженнее. Их кваканье складывалось в мелодию — странную, непохожую ни на что, но красивую. В ней было что-то древнее, почти магическое — будто сама земля пела через их маленькие зелёные глотки, рассказывая истории, которые забыли люди.

Кики дирижировала. Она взмахивала веткой, и лягушки замолкали. Она опускала её, и они начинали снова. Она показывала на левую сторону — пели те, что слева, на правую — те, что справа. Иногда она подпрыгивала на кочке, и тогда лягушки выстраивались в хоровод — вокруг плотика, вокруг кувшинок.

— Это «Калинка»? — спросил Лариэль, прислушиваясь.

— Нет, — сказала Кики гордо. — Это новая композиция. Я сама сочинила. «Лягушачий блюз».

— Блюз? — удивился эльф.

— Ну да, — кивнула Кики, не прекращая дирижировать. — Они поют о грустном. О мухах, которые улетели. О дожде, который прошёл мимо. О комарах, которые слишком быстро летают и не дают поймать себя. И о жизни в болоте — тяжёлой, но прекрасной.

Я засмеялась.

Светлячки кружили над болотом, подсвечивая лягушек. Они сидели на кувшинках, на кочках, на плотике, на корягах. Луна отражалась в воде, и казалось, что в каждой луже плавает маленькое серебряное солнце.

— Красиво, — сказала я.

— Очень красиво, — сказал Лариэль.

— А я говорил, — сказал Стефан.

— Я знаю, — сказала Кики.

Я стояла на берегу, смотрела на этот волшебный хор и думала о том, что жизнь — удивительная штука. Ещё пару месяцев назад я сидела в московской однушке, пила растворимый кофе, смотрела на трещину в потолке и думала, что так будет всегда. А теперь — стояла на краю болота, в компании домового, эльфа и кикиморы, и слушала лягушачий блюз.

— С ума сойти, — прошептала я.

— Что? — спросил Стефан.

— Ничего, — ответила я. — Просто радуюсь.

Концерт закончился. Лягушки замолчали, и тишина стала почти осязаемой — тёплой, мягкой, как пуховое одеяло. Кики поклонилась — нам, луне, светлячкам.

— Завтра повторим, — сказала она. — Репертуар обширный.

— Ждём, — сказала я.

Мы пошли к замку. Светлячки провожали нас до самой калитки — кружили над головами, освещая дорогу. А потом разлетелись — кто в сад, кто на болото, кто в небо, к звёздам.

Борис уже сидел в своём углу, на табурете, сложив костяные руки на коленях. Он выглядел уставшим — хотя скелеты не устают. Может, просто спокойным.

Кики ушла на болото — завтракать с лягушками.

Лариэль — в оранжерею, поливать цветы.

Я поднялась в свою комнату.

В башне было тихо. Только море шумело за окном.

— Спокойной ночи, хозяйка, — сказал кто-то.

Или не сказал.

Я уснула с улыбкой.

Глава 21

Знаете, что лучше, чем водопровод в замке? Отопление.

Водопровод даёт воду — холодную и горячую, чистую и свежую. А отопление даёт тепло. И когда я утром проснулась и поняла, что мне не нужно натягивать на себя три кофты, две пары носков, шерстяную шаль и варежки, которые Прасковья связала ещё прошлой зимой, чтобы не замёрзнуть насмерть в собственной спальне, я чуть не заплакала от счастья.

Пол под ногами был тёплым. Каменные плиты, которые ещё вчера холодили ступни, как лёд на реке в феврале, сегодня грели нежно, ласково, будто кто-то включил под ними маленькое солнце. Воздух в комнате перестал быть сырым и колючим — стал мягким, почти ласковым, и пах теперь не плесенью и холодом, а травами и медью.

— Стефан, — сказала я, босиком ступая на тёплый пол и чувствуя, как тепло поднимается от пяток к коленям, от коленей к животу. — Это гениально. Это лучше, чем водопровод. Лучше, чем туалет. Лучше, чем горячая вода.

— Что гениально? — спросил домовой, выползая из-под кровати. Он был взъерошенным, сонным, с красными глазами и помятым кафтаном.

— Отопление! — я раскинула руки, как будто хотела обнять весь мир. — Пол тёплый! В комнате тепло! Я могу ходить в одной рубашке! И мне не холодно!

— Не советую, — сказал Стефан, зевая и потирая глаза. — Прасковья будет ругаться. Скажет, что простудишься и будешь кашлять, а ей потом лечить.

— Не простужусь, — ответила я. — У меня отопление.

— Отопление не спасает от сквозняков, — философски заметил домовой, — а сквозняки в замке есть. Я чувствую. Вон, из того угла тянет, из того окна дует, а под дверью вообще ветер свистит.

Я не стала спорить. Надела лёгкое платье — ситцевое, в мелкий цветочек — первое, которое не грело, а просто было красивым. Волосы расчесала, заплела в косу, на кончик прицепила серебряную заколку-птичку.

— Ты красивая, — сказал Стефан, глядя на меня снизу вверх. — Как на праздник собралась.

— У меня сегодня праздник, — ответила я. — Отопление.

Мы спустились вниз.

Прасковья ахнула, увидев меня. Она стояла у плиты с деревянной ложкой в руке и вытирала лоб тыльной стороной ладони. Печь гудела, каша в горшке булькала.

— Барыня! — сказала она, и её глаза округлились. — Вы что, в таком виде? На улице холодно! Ветер! Сырость! Вы простудитесь!

— В замке тепло, — ответила я. — Это отопление.

— Отопление? — Прасковья не поверила своим ушам. Она поставила ложку на стол, вытерла руки о передник и подошла к медной батарее, которая тянулась вдоль стены под окном. — У нас теперь и отопление есть? Горячее?

— Есть, — кивнула я. — Я вчера сделала. Всю ночь провозилась, но сделала.

Прасковья протянула руку к батарее. Помедлила секунду — будто боялась обжечься. Потом дотронулась до меди кончиками пальцев — и ахнула снова.

— Тёплые! — сказала она, прижимая ладонь к металлу. — Настоящие! Как в городе!

— Настоящие, — подтвердила я. — Теперь во всём замке тепло. В спальнях, в гостиной, в лаборатории, даже в подвале. И в коридорах.

— Чудеса, — сказала кухарка и перекрестилась — широко, истово. — Прямо чудеса.

— Не чудеса, а магия, — поправил Стефан, сидя на столе и свесив ноги. — Но для непосвящённых — одно и то же. И батарея, кстати, красивая получилась. Барыня сама паяла.

Прасковья подошла к другой батарее — в углу, у двери в кладовую — потрогала и снова ахнула. Её лицо раскраснелось, в глазах блестели слёзы — то ли от тепла, то ли от радости.

— Век дожить, — сказала она. — Век дожить — и такое увидеть. В замке, в деревне — вода горячая, тепло, туалеты… Куда ещё?

— Дальше будет, — сказала я. — Ещё отопление в оранжерею проведу. И в деревне сделаю.

— А в оранжерее? — спросил Лариэль, входя с улицы. На его плечах блестели капли дождя, светлые волосы прилипли к щекам. — В оранжерее пока нет, — ответила я. — Но я думаю. Может, провести трубы и туда.

— Было бы хорошо, — сказал эльф, стряхивая воду с плаща. — Растения не любят холод. Особенно мои розы. И кактусы. Кактусы вообще капризные.

— Растениям нужна зима, — заметил Стефан. — Они должны отдыхать.

— Не этим, — Лариэль покачал головой, и капли с его волос разлетелись в разные стороны. — Это тропические. Им нужно тепло круглый год. И влажность. И свет.

— Ладно, — сказала я, садясь за стол. — Проведу и в оранжерею. Но чуть позже. Сначала завтрак.

Мы сели за стол. Прасковья подала блины — с мёдом, с маслом, с вареньем из лесных ягод. Чай был горячим, мятным, пахнущим лугом и детством.

Я ела и радовалась жизни. Внутри было тепло — не только от отопления, от чего-то другого. От того, что всё получается. Что замок оживает. Что люди улыбаются. Что моя жизнь, наконец, обрела смысл.

А потом в дверь постучали. Сильно, настойчиво, с криками:

— Барыня! Барыня, беда!

Я открыла. На пороге стояла заплаканная женщина с растрёпанными волосами. Платок съехал на затылок, платье было мокрым — то ли от дождя, то ли от слёз. Она прижимала к груди маленькую иконку — потемневшую от времени — и её голос дрожал.

— Что случилось? — спросила я, беря её за плечи.

— Дети, — всхлипнула женщина. — В лес ушли. Вчера утром. За грибами, сказали. И не вернулись. Искали всем селом — не нашли. Уже ночь прошла, а их нет. Барыня, помогите!

— Сколько их? — спросила я, чувствуя, как внутри всё холодеет.

— Трое. Мои двое — Мишка, семь, и Петька, девять. И соседский — Машенька, пять лет. Белобрысая, в красном платочке.

— Леший? — спросил Стефан, выглядывая из-за моей спины.

— Не знаю, — всхлипнула женщина. — Но в лесу опасно. Там и леший, и кикиморы, и болото, и трясина. Сами знаете.

— Кики, — позвала я, повернувшись к окну, из которого виднелось болото. — Ты слышала?

Кикимора высунулась из камышей — сначала голова в венке из осоки, потом плечи, зелёные, пупырчатые, потом вся. Она стояла по колено в воде и смотрела на нас.

— Слышала, — сказала она. — Но я не знаю, где дети. Я только болото своё знаю. Там их нет. Я бы почувствовала.

— А леший?

— Леший знает, — ответила Кики. — Леший всё знает. Но он не скажет просто так. Ему что-то нужно.

— Что? — спросила я.

— Не знаю, — кикимора пожала плечами, и её плечи — мокрые, блестящие — скрипнули. — Спросишь.

Я оделась потеплее — натянула шерстяное платье, сверху — плащ, сапоги — и взяла рюкзак. В рюкзак положила флягу с водой, хлеб, фонарь и нож.

— Я с тобой! — крикнул Лариэль, накидывая плащ.

— И я! — сказал Стефан, забираясь в карман.

— И я! — добавила Кики, вылезая из болота.

— Ты на болоте сиди, — сказала я. — А вы двое — за мной.

Лес встретил нас тишиной. Слишком тихой. Даже птицы не пели. Даже ветер не шумел. Даже листья на деревьях замерли, будто боялись пошевелиться.

— Леший не любит, когда к нему приходят без приглашения, — прошептал Лариэль.

— А у меня нет времени на приглашения, — ответила я. — Дети пропали. Каждая минута на счету.

— Леший не тронет детей, — сказал Стефан. — Он не злой. Но может спрятать, если они ему не понравились.

— Зачем ему их прятать?

— Чтобы родители боялись и не пускали детей в лес, — ответил домовой. — Леший любит тишину. А дети шумят. И ветки ломают. И цветы рвут. И грибы топчут.

— Тогда мы должны с ним договориться, — сказала я.

Мы вышли на поляну.

Леший сидел на пне — том самом, замшелом, с которого он никогда не вставал. Грыз яблоко — маленькое, зелёное, кислое. Смотрел на нас с укоризной — таким взглядом смотрят на нашкодивших детей, которые пришли просить прощения, но не очень-то раскаиваются.

— Опять ты, — сказал он мне. — И эльфа привела. И домового.

— Здравствуйте, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Извините, что без приглашения. Дети пропали. Вы не знаете, где они?

— Знаю, — ответил леший, откусывая от яблока.

— Скажите, пожалуйста.

— А зачем? — он скрестил руки на груди, и его мощные корявые пальцы, похожие на древесные корни, сплелись в замок. — Они в лес пришли, шумели, цветы рвали, ветки ломали. Я их спрятал. Пусть посидят, подумают. О своём поведении.

— Им холодно, — сказала я. — И страшно. Они маленькие.

— Ничего, — леший был непреклонен, но в его голосе послышалась неуверенность. — Полезно иногда бояться. Тогда будут лес уважать.

— Я обещаю, что они больше не будут шуметь и ломать ветки, — сказала я. — И родителей предупрежу. И всю деревню.

— Родители не слушают, — вздохнул леший. — Я им уже много раз говорил. А они всё равно детей пускают. «Подышать свежим воздухом», — передразнил он, противно пискнув. — В лесу, мол, полезно.

— Я им строго скажу, — пообещала я. — Как хозяйка. Чтобы слушались.

Леший задумался. Откусил ещё кусок яблока — откусил и выплюнул: кислое, наверное. Посмотрел на небо, на лес, на свои руки. Почесал затылок — из-под ногтей посыпалась кора.

— Ладно, — сказал он. — Отдам я тебе детей. Но сначала — ты мне.

— Что? — спросила я, хотя уже догадалась.

— Зелье от радикулита, — леший поморщился и потер поясницу. — Застудил спину. Сыро в лесу, холодно. Пенёк у меня промёрз, как ледышка. А старый я, кости ноют.

— У вас радикулит? — удивилась я, чувствуя, как внутри поднимается нервный смех.

— А ты думала, лешие не болеют? — обиделся он. — Болеют. Ещё как. Особенно старые. Ревматизм, радикулит, артрит. Всё как у людей.

— Я сварю, — сказала я. — Но сначала — дети.

— Сначала — зелье, — упёрся леший. — Не доверяю я вам, ведьмам. Обещаете много, а делаете мало.

— Я сделала зелье для молодых деревьев, — напомнила я. — И для грибов. И для яблок. И для шишек.

— Сделала, — согласился леший. — И деревья выросли, и грибы пошли. Молодцы. Честь вам и хвала. Но радикулит — это серьёзно. Тут не только зелье, но и мазь нужна. И компрессы. И чтобы грело.

— Я сделаю и зелье, и мазь, и компрессы, — сказала я. — Только покажите детей.

Леший вздохнул, тяжело поднялся с пня, кряхтя и потирая спину. И пошёл в глубь леса. Мы — за ним.

Дети сидели в старой берлоге — полупещере под корнями огромной сосны. Внутри было темно, пахло землёй, мхом и зверем — но зверя не было, только в углах прятались сухие листья да старые кости, чьи-то, нестрашные. Дети были грязные, испуганные, но живые. Увидев меня, они заплакали.

— Барыня, — закричал старший мальчик — Мишка, вихрастый, с веснушками на носу. — Заберите нас отсюда! Тут страшно! Темно и скрипит!

— Тут не страшно, — сказал леший. — Тут тихо и спокойно. А вы шумели. Грибы топтали, цветы рвали.

— Мы больше не будем, — пообещала девочка — Машенька, в красном платочке, который съехал на глаза.

— Не будешь? — леший посмотрел на неё — хмуро, но в его зелёных глазах зажглись маленькие тёплые искры.

— Не буду, — она вытерла слёзы грязным кулачком. — Честное-пречестное.

— Ладно, — леший смягчился — его лицо разгладилось, морщины на лбу разошлись. — Идите. Но если ещё раз увижу в лесу без спроса — спрячу так, что никто не найдёт.

Дети выбежали из берлоги и бросились ко мне, хватаясь за юбку, за руки, за ноги.

— Тише, тише, — сказала я. — Всё хорошо. Вы живы. Сейчас идём домой.

— А он? — показала девочка на лешего, который стоял в тени, скрестив руки на груди.

— А он хороший, — сказала я. — Просто строгий. Не обижайте лес — и он не будет вас обижать.

— Не будем, — хором сказали дети.

— Идите за Лариэлем, — я кивнула на эльфа. — Он выведет вас из леса.

Лариэль взял детей за руки — девочку за одну, мальчиков за другую — и повёл к выходу. Они шли гуськом, оглядываясь на лешего, но не боялись — любопытствовали.

А я осталась.

— Теперь зелье, — сказал леший.

— Теперь зелье, — согласилась я.

Я вернулась в замок.

Сначала поставила детей пить чай с мёдом — Прасковья уже кипятила самовар и раскладывала на столе баранки. Дети пили, громко сопя, и постепенно розовели, отогревались. Родители прибежали через полчаса — с плачем, с молитвами, с благословениями.

Потом пошла в лабораторию.

Борис сидел в своём углу, сложив костяные руки на коленях. Увидев меня, он поднял череп — медленно, с лёгким скрипом — и вопросительно наклонил голову. Будто спрашивал: «Опять работа?»

— Здравствуй, Борис, — сказала я, зажигая магический светильник над столом. — Будем лечить лешего. От радикулита.

Скелет кивнул и поднялся.

— Стефан, — позвала я, открывая шкаф с книгами. — Рецепт от радикулита.

— Есть, — домовой подал книгу — потрёпанный кожаный переплёт, жёлтые страницы, пахнущие пергаментом и пылью. — Но он сложный. Тут и зелье, и мазь, и компрессы. Всё вместе, комплексно. Бабка говорила: радикулит — коварная болезнь, её надо бить со всех сторон.

— Это займёт время, — заметила я.

— Времени у тебя много, — сказал Стефан. — Дети в безопасности. Леший подождёт.

— Я справлюсь, — сказала я.

Борис уже стоял у стола, сложив руки за спиной — как ассистент перед сложной операцией. Его пустые глазницы смотрели на меня с тем, что я научилась читать как готовность помочь. В них мерцали маленькие золотые искры — отражение света.

— Поможешь? — спросила я.

Скелет кивнул.

Я начала с зелья.

Варила в маленьком медном котле, который Борис поставил на плиту. Котел был старым, с потускневшими боками и отбитой ручкой.

Борис принёс все ингредиенты — разложил их на столе в правильном порядке: слева — то, что добавляется первым, справа — последним. Он двигался бесшумно и быстро, и его костяные пальцы не роняли даже самые мелкие корешки.

— Корень лопуха, — сказал Стефан, читая рецепт.

Борис взял корень — длинный, сморщенный, пахнущий землёй. Поднёс к моим глазам — давая проверить. Я кивнула. Он бросил корень в котёл. Вода зашипела, закружилась, окрасилась в коричневый цвет.

— Лист крапивы.

Скелет протянул мне лист — зелёный, жгучий. Я разорвала его на три части — крапива обожгла пальцы, но я не отдёрнула руку — и бросила в котёл. Зелье позеленело, забулькало, выпустило облачко пара.

— Цветок ромашки.

Борис подал мне горсть сухих цветков. Они пахли мёдом и летом — так пахнет луг в июле, когда солнце печёт, а кузнечики стрекочут в траве. Я бросила их в котёл — зелье стало золотистым, почти прозрачным, и этот цвет напомнил мне мёд, который мы собирали с Лариэлем в оранжерее.

— Кора ивы.

Скелет держал в руке несколько тонких полосок коры — беловатых, с горьковатым запахом. Я бросила их в котёл. Зелье потемнело, стало густым, почти чёрным.

— Капля магии, — сказал Стефан.

Я закрыла глаза. Вспомнила лешего — его больную спину, его морщинистое лицо, его усталые зеленые глаза. Вспомнила, как он держался за поясницу, как морщился при каждом движении, как тяжело поднимался с пня.

И добавила в котёл каплю своей силы.

Зелье засветилось — сначала слабо, потом ярче, золотисто-зелёным светом. Борис начал размешивать — медленно, плавно, стеклянная палочка описывала круги в чёрной жидкости. Зелье успокаивалось, становилось прозрачным, как вода в горном ручье.

— Готово, — сказал Стефан. — Теперь мазь.

Я разлила зелье по маленьким тёмным бутылочкам — Борис держал каждую, пока я затыкала пробкой. Потом приступила к мази.

Мазь требовала другого подхода.

Борис принёс ступку и пестик — тяжёлые, из тёмного камня, с выщербленными краями. Поставил их на стол.

— Барсучий жир, — сказала я.

Скелет полез в холодильник — низкий, каменный, с магическим охлаждением, — достал глиняный горшок, открыл крышку. Жир был белым, густым, пахнущим лесом и чем-то тёплым, звериным. От него веяло зимой — но не той злой, морозной, от которой замирает сердце, а той, уютной, когда сидишь у печки и смотришь на снег за окном.

— Прополис.

Борис взял с полки маленькую баночку. Внутри лежали жёлтые кусочки прополиса — липкие, пахучие, с запахом мёда и воска и чем-то древним, пчелиным. Он положил их в ступку и начал растирать пестиком. Медленно, аккуратно, костяные пальцы двигались плавно, будто он делал это тысячи раз. Прополис крошился, превращался в мелкую золотистую пыль.

— Жгучий перец, — сказал Стефан.

Борис взял щепотку красного перца из маленького мешочка, висевшего на стене. Посмотрел на меня. Я кивнула — и он добавил перец в ступку.

— Щепотка солнечного света, — сказала я.

Это было сложнее. Солнечный свет нельзя взять руками. Его нельзя понюхать или попробовать на вкус. Его нужно было призвать — из памяти, из сердца, из самых тёплых воспоминаний.

Я закрыла глаза, подняла руки над ступкой. Вспомнила самый яркий день — тот, в детдоме, на речке, когда вода была тёплой, а солнце пекло макушку, и волосы становились почти белыми. Самый тёплый луч — тот, что падал на лицо и грел щёки, когда я выходила на крыльцо замка по утрам. Самый золотистый закат — тот, что мы видели с драконом, когда фонтан уже работал, а светлячки кружились в воздухе.

Из моих пальцев вырвался свет — тёплый, живой, пахнущий летом и счастьем. Он собрался в маленькую искру и упал в ступку.

Борис начал растирать. Жир плавился, смешивался с прополисом, перцем и солнечным светом. Мазь засветилась — сначала жёлтым, потом оранжевым, потом золотистым, как жидкое золото. Запахло мёдом, хвоей и чем-то далёким, как утренний лес в начале лета.

— Готово, — сказал Стефан.

Борис переложил мазь в маленькую глиняную баночку — с зелёной крышкой, на которой я потом напишу «Для спины» — и завязал её чистой тряпицей.

— Теперь компрессы.

Компрессы были самыми простыми — травяной сбор, завёрнутый в льняную ткань. Борис принёс травы — сушёные, пахучие, собрал их с полок в лаборатории. Разложил на столе: зверобой, тысячелистник, ромашку, календулу.

Я смешала их в равных пропорциях — по горсти каждой — а Борис аккуратно завернул смесь в куски мягкой льняной ткани. Он завязывал узелки — быстро, ловко — и каждый узелок получался ровным, будто он делал это всю жизнь. Может, так и было. Может, при бабке он завязывал сотни таких узелков — для компрессов, для припарок, для согревающих повязок.

— Готово, — сказала я через три часа.

Я посмотрела на результат: бутылочки с зельем, баночка с мазью, пять льняных мешочков с травами. Всё аккуратное, правильное, готовое к использованию.

— Ты устала, — заметил Стефан.

— Я привыкла, — ответила я.

Борис подошёл ко мне и положил костяную руку на моё плечо. Холодную, но почти ласковую. Он чуть склонил голову — будто говорил: «Ты молодец. Отдохни».

— Спасибо, Борис, — сказала я.

Он кивнул, убрал руку, собрал со стола оставшиеся травы и отнёс их на полку. Потом вернулся в свой угол, сел на табурет, сложил костяные руки на коленях и замер. Но в его пустых глазницах ещё несколько секунд мерцали золотые искры — отражение солнечного света, который мы добавили в мазь.

Я улыбнулась.

— Пойдём, — сказал Стефан.

— Пойдём, — сказала я.

Мы вышли из лаборатории.

Я отнесла зелье лешему.

Он сидел на том же пне, потирал спину и морщился. Вокруг него было сумрачно — деревья смыкали кроны, не пропуская солнечный свет. Воздух пах сыростью, грибами и старой корой.

— Принесла? — спросил он, не поднимая головы.

— Принесла, — я протянула ему бутылку, банку и свёрток с компрессами. — Зелье пить три раза в день — до еды, по столовой ложке. Мазь втирать на ночь — круговыми движениями, пока не впитается. Компрессы — когда боль сильная.

— Спасибо, — леший взял лекарства. Его корявые пальцы дрожали, когда он ощупывал гладкое стекло бутылочки. — Ты хорошая ведьма.

— А вы — хороший леший, — сказала я. — Но зачем вы прячете детей?

— Чтобы не шумели, — вздохнул он. — Лес должен быть тихим. А дети шумят.

— Дети должны играть, — возразила я. — Это их природа.

— Тогда постройте забор, — посоветовал леший. — Чтобы дети не заходили в лес. А если и заходят — то со взрослыми.

— Забор? — удивилась я.

— Ну да, — леший кивнул, и его борода качнулась. — Ограду. Чтобы и дети, и звери были в безопасности.

— А вы не против?

— А что мне? — леший пожал плечами, и его плечи — широкие, мощные, покрытые корой — скрипнули. — Лес большой. Ограда будет только на границе, у деревни. Мне не мешает.

— И где взять деревья?

— В лесу, — леший указал на опушку. — Там делянка. Молодые сосны — кривые, слабые, всё равно скоро упали бы. Рубите, сколько нужно. Только не все сразу. Лес должен восстанавливаться.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что, — ответил леший и исчез.

Я вернулась в замок и собрала мужиков.

Собрались все — те, кто копал траншеи, укладывал трубы, помогал строить канализацию. Стояли у крыльца, переминались с ноги на ногу, курили самосад.

— Будем строить стену, — сказала я. — От леса до дороги. Чтобы дети не убегали в чащу.

— А зачем? — спросил кто-то.

— Затем, — ответила я. — Чтобы леший не прятал их в берлоге.

Мужики переглянулись, пожали плечами — и взялись за топоры.

— Делянку леший выделил, — сказала я, разворачивая карту, которую нарисовала по памяти. — Вон там, за старым оврагом. Сосны старые, кривые, всё равно скоро упали бы. Леший не возражает.

— А если возразит? — спросил один из мужиков, постарше, с сединой в бороде.

— Тогда я с ним поговорю, — сказала я. — Ещё раз.

Мужики перекрестились. Видимо, разговор с лешим в их представлении был опаснее, чем рубка леса. Но топоры взяли.

Стену мы строили три дня.

Первый день ушёл на лес. Мужики ушли в делянку с рассветом. Я слышала, как стучат топоры — мерно, тяжело, как пульс земли. Как падают деревья — с треском, с шумом, с последним вздохом тысячи иголок. Как кто-то кричит «Берегись!», и земля содрогается от удара сосновых стволов, вздымая в воздух тучи хвои и земли.

К обеду притащили первые брёвна — смолистые, пахнущие хвоей и солнцем. Они лежали на траве, жёлтые, свежие, с ещё не затянувшимися спилами.

— Хорошие, — сказал Стефан, сидя на заборе и свесив ноги. — Крепкие. Леший не обманул.

— Леший слов на ветер не бросает, — ответила я, ощупывая смолу на одном из брёвен. Она была липкой, тёплой, пахла лесным воздухом.

После обеда начали очищать брёвна от веток. Мужики работали дружно — перекидывались шутками, иногда ссорились из-за того, какое бревно куда положить, но быстро мирились. Лариэль помогал — он срезал ветки эльфийской магией, быстро и чисто. Брёвна становились гладкими, будто их отшлифовали на станке.

— Ты бы их не баловал, — сказал Стефан.

— Они и так умеют, — ответил Лариэль.

На второй день начали копать ямы для столбов.

Земля была твёрдой, каменистой — замок стоял на скале, и грунт не хотел сдаваться. Мужики кряхтели, вгрызаясь лопатами в грунт, их лица краснели от напряжения. Я помогала магией — заклинание «Мягкая земля» делало почву податливой, как свежий хлеб.

— Мягкая земля, — шептала я, и камни рассыпались в песок, глина становилась маслянистой и жирной.

— Барыня, а вы бы так всё поле вспахали, — сказал один из мужиков.

— Не всё сразу, — ответила я, вытирая пот со лба. — Сначала забор, потом поле.

К вечеру ямы были готовы. Столбы поставили — высокие, толстые, на метр в глубину. Засыпали землёй, утрамбовали, полили водой из вёдер — чтобы осело.

Стефан ходил вдоль будущей стены, проверял, ровно ли стоят столбы. Иногда он останавливался, щурился и командовал:

— Этот левее. — Мужики переставляли.

— Этот правее. — Переставляли.

— Этот вообще кривой, переставляйте. — Мужики кряхтели, но переставляли.

— Ты бы сам переставлял, — буркнул один из них.

— Я домовой, — гордо ответил Стефан, стоя на столбе и глядя на всех сверху вниз. — Я за порядком слежу. Не за тяжестью.

Мужики засмеялись, но столб переставили.

На третий день крепили брёвна.

Это было самое долгое. Каждое бревно нужно было подогнать по размеру — отмерить, отпилить лишнее, зачистить края. Приставить к столбам, прибить гвоздями — длинными, железными, которые держали крепче, чем слова.

Я ходила вдоль стены, читала заклинание «Скрепись», чтобы брёвна держались крепче гвоздей и не расшатывались от времени и ветра.

Борис помогал.

Скелет ходил рядом, подавал брёвна, держал их, пока мужики прибивали. Его костяные пальцы не знали усталости — он поднимал тяжести, которые не под силу обычному человеку, и не жаловался.

— Борис, это сюда, — говорила я.

Он кивал и тащил бревно. Тяжёлое, смолистое, пахнущее лесом — на его плече.

— Борис, это туда.

Кивал. Тащил.

Иногда он замирал, поднимал череп и смотрел на меня — будто спрашивал: «Правильно?» Я кивала, и он продолжал.

К вечеру стена была готова.

Высокая, крепкая, надёжная. Она тянулась от леса до дороги, ровная, как струна, и на закате её сосновые брёвна светились золотом — будто их пропитали солнечным светом.

— Теперь дети не убегут, — сказала Прасковья, глядя на стену.

— Не убегут, — согласилась я.

— А если перелезут? — спросил Стефан.

— Тогда леший их снова спрячет, — вздохнула я. — Но я надеюсь, они поняли урок.

— Дети — они такие, — философски заметил домовой. — Понимают, но забывают.

— Тогда будем напоминать, — сказала я.

А потом я посмотрела на оставшиеся брёвна. Их было немного — штук пять, кривых, с сучками, но крепких. Не для стены — для чего-то другого.

— Слушайте, — сказала я мужикам. — А давайте детям качели сделаем?

— Качели? — удивился староста.

— Ну да, — сказала я. — Два столба, перекладина, доска на верёвках. Дети будут качаться. И в лес не полезут.

Мужики переглянулись, улыбнулись — и взялись за топоры. Им, видимо, тоже надоело, что дети пропадают.

Качели мы сделали быстро.

Вкопали два столба у стены — недалеко от калитки, чтобы детям было видно отовсюду. Перекладину закрепили заклинанием «Скрепись» — чтобы не упала, даже если на неё сядут трое. Доску нашли широкую, гладкую, отшлифовали магией — до блеска.

Верёвки сплели из конопли — крепкие, мягкие, не режущие руки. Лариэль украсил узелки маленькими бусинами — разноцветными, которые нашёл в той же кладовке.

— Держите, — сказала я, проверяя, выдержит ли.

Доска не качнулась. Столбы стояли твёрдо, как вбитые в скалу. Верёвки не скрипели.

— Готово, — сказала я.

Дети, которые всё это время крутились рядом, замерли. Даже не дышали — затаили дыхание. А потом — повернулись ко мне.

— Можно? — спросил самый смелый, вихрастый мальчишка.

— Можно, — сказала я.

Он подбежал, сел на доску, оттолкнулся — и полетел. Высоко, выше стены, почти к облакам. Другие дети завизжали от восторга, захлопали в ладоши. Через минуту к качелям выстроилась очередь — и не только из детей, но и из взрослых, которые стеснялись, но смотрели с завистью.

— Барыня, а вы волшебница, — сказала Прасковья, глядя на детей.

— Я ведьма, — поправила я.

— Одно и то же, — улыбнулась кухарка.

Вечером, когда дети разошлись по домам — усталые, счастливые, со свежими ссадинами на коленях, — я подошла к качелям. Села. Оттолкнулась.

Ветер свистел в ушах — не холодный, не колючий, а мягкий, почти ласковый. Волосы разлетались в стороны, и на секунду мне показалось, что я снова лечу на метле над лесом, над горами, над спящей деревней. Только теплее. И спокойнее.

— Хорошо, — сказала я.

— Хорошо, — ответил Стефан, сидя на перекладине.

— Ты не боишься упасть? — спросила я.

— Я домовой, — гордо ответил он. — Домовые не падают.

— Врёшь, — сказала я.

— Вру, — согласился он. — Но держусь.

Я засмеялась, спрыгнула с качелей и пошла в замок. Ноги ступали по мягкой траве, пахнущей вечерней прохладой. Луна светила мне в спину, и моя тень бежала впереди, длинная и тонкая, касаясь камней и кустов.

— Спокойной ночи, качели, — сказала я.

Качели не ответили. Но мне показалось, что они чуть качнулись — тихо, почти неслышно, будто прощались.

Глава 22

На горизонте появилась чёрная точка. Маленькая, едва заметная в голубизне неба — пятнышко, которое можно было принять за птицу, если бы птицы не летали так прямо и не оставляли за собой золотистого шлейфа, похожего на хвост кометы.

— Стефан, — сказала я, чувствуя, как сердце пропустило удар, замерло на секунду, а потом забилось где-то в горле. — Это не дракон?

Домовой прищурился. Его маленькие глазки — чёрные бусинки с красным ободком — сузились в щёлочки, будто он подгонял фокус старого, мутного объектива. Он долго всматривался в небо, пока чёрная точка росла, приближалась, обретала форму — крылья, хвост, длинную изогнутую шею, чешую, переливающуюся на солнце, как чёрный жемчуг.

— Он самый, — вздохнул он, и этот вздох был тяжёлым, как камень, брошенный на дно колодца. — Герцог. Вернулся.

— Ты уверен? — спросила я, хотя уже знала ответ. По тому, как ёкнуло сердце. По тому, как магия во мне встрепенулась, запела, затанцевала — будто узнала родную душу.

— А кто ещё? — домовой пожал плечами, и его плечи — острые, костлявые — почти коснулись ушей. — У нас других драконов в округе нет. Пока.

Чёрная точка превратилась в огромного дракона.

Он летел быстро — не птица, не самолёт, а стрела, выпущенная из лука небес. Красиво. Величественно. Его крылья мерно взмахивали, рассекая воздух с глухим, бархатным шорохом, и я невольно залюбовалась.

Какой бы ни был этот дракон навязчивым, какой бы ни бесил меня своим «сокровищем» и золотыми глазами, но полёт его был завораживающим. Было в нём что-то первобытное, древнее, то, что заставляло замирать и смотреть, забыв обо всём на свете. Крылья разрезали небо, чешуя сверкала, как ночное море в лунном свете, и от него исходила сила — древняя, почти пугающая, но почему-то не отталкивающая. Она манила, звала, обещала что-то, чему я не смела дать имя.

— Садится, — сказал Стефан. — Прямо на площадь.

— Надеюсь, он не раздавит цветы, — сказала я, вспомнив, как Лариэль вчера высадил новые кусты шиповника у ворот — красные, махровые, с тяжёлыми бутонами, которые должны были распуститься к концу недели. — Он их только вчера посадил.

— Драконы не думают о цветах, — философски заметил домовой. — Они думают о себе.

Дракон приземлился.

Это было не просто «коснулся земли». Это было событие. Перформанс. Театр одного дракона.

Сначала я почувствовала ветер — не ласковый утренний бриз, а горячий, сухой, пахнущий озоном и чем-то далёким — может, грозой, которая собиралась где-то за горизонтом, а может, самими небесами. Он ударил в лицо, разметал волосы, сорвал с головы платок — белый с синей вышивкой, который я повязала утром, — и я осталась стоять с распущенной рыжей гривой, чувствуя себя маленькой, жалкой и совершенно беззащитной перед этим величием.

Потом я услышала звук.

Не рёв, не рык — драконы не рычат, когда хотят произвести впечатление. Низкий, глубокий гул, который, казалось, шёл не из драконьей глотки, а из самой земли. Он нарастал, вибрировал в воздухе, в камнях, в моих костях, и я чувствовала, как он отзывается где-то внутри, в самом сердце — глухой, ритмичный пульс, который заставлял кровь бежать быстрее, а дыхание — перехватывать.

А потом он коснулся земли.

Когтистые лапы — огромные, каждая размером с мою голову, с когтями, похожими на изогнутые кинжалы — ударили в каменные плиты площади. И земля содрогнулась. Тяжело, низко, будто сама планета вздохнула — глубоко, устало, как после долгого бега.

Плиты жалобно скрипнули. Из трещин, которые разбежались от удара, вырвалась мелкая, серая пыль, и в некоторых домах деревни звякнула посуда — я слышала этот звон даже отсюда, через площадь и полдеревни.

Мужики, которые работали на лесах у стены, попадали кто куда. Один повис на перекладине, вцепившись в неё руками и ногами, как кошка. Другой съехал вниз по бревну, обдирая ладони. Третий просто сел на землю, потому что ноги подкосились, и смотрел на дракона круглыми, белыми глазами.

Бабы закрестились — мелко, часто, истово. Кто-то шептал молитвы, кто-то просто открывал и закрывал рот без звука, парализованный ужасом, смешанным с восторгом. Дети завизжали. Но не от страха — от восторга, от невероятного, невозможного счастья увидеть чудо своими глазами. Они видели дракона. Настоящего. Живого. Чёрного, огромного, с чешуёй, которая переливалась на солнце, как драгоценный металл.

Дракон сложил крылья.

Плавно, почти лениво — будто он не торопился, будто хотел, чтобы мы рассмотрели каждое движение, насладились каждым жестом. Сначала правое крыло, потом левое. Перепончатые пластины — тёмные, как кожа старой книги — медленно свернулись, прижались к бокам, и воздух наполнился звуком. Тихим, шелестящим, похожим на шорох тысяч страниц в огромной библиотеке. Или на ветер, проходящий сквозь кроны вековых сосен.

А потом началось превращение.

Я стояла и смотрела на него, не в силах отвести взгляд. Это было так красиво, что у меня перехватило дыхание.

Чешуя — чёрная, переливающаяся, с едва заметными золотистыми прожилками, которые пульсировали в такт сердцу — начала бледнеть. Не исчезать, а втягиваться, уходить внутрь, под кожу. Я видела, как она тает, как плавится, как стекает с его тела серебристыми каплями, которые испарялись, не долетая до земли, оставляя в воздухе запах горячей меди и сладкой магии.

Запахло так, будто кто-то разом расплавил тысячу древних монет. Горячим металлом, грозой и чем-то сладким, похожим на мёд, который только что собрали на пасеке в разгар лета.

Крылья втягивались в спину.

Медленно, с тихим хрустом костей, которые перестраивались, меняли форму, сжимались, укладывались вдоль позвоночника. Я слышала этот хруст — отчётливо, близко, будто кто-то ломал сухие ветки в осеннем лесу. Но лицо дракона не выражало боли. Только сосредоточенность — и какое-то древнее, почти философское спокойствие.

Тело уменьшалось, вытягивалось, обретало человеческие пропорции. Шея укорачивалась, голова меняла форму — череп становился круглее, челюсти мягче, из пасти исчезали клыки, и вместо них появлялись обычные человеческие зубы — ровные, белые.

Рога — закрученные, как у горного козла, с золотыми прожилками на тёмном фоне — втянулись в лоб, оставив после себя две маленькие золотистые искры. Они повисели в воздухе секунду, две — и погасли, рассыпавшись в мелкую, сверкающую пыльцу.

Глаза переставали гореть огнём. Они гасли не сразу — сначала тускнели, становились тёплыми, как угли в печи, которые ещё дышат жаром, потом просто карими. Обычными, человеческими, карими глазами.

Но искры остались.

Маленькие, золотистые, они плавали в глубине зрачков, как рыбки в пруду. Тёплые, живые, неуловимые — они то вспыхивали, то гасли, и я не могла от них оторваться.

И вдруг я поняла глубокую, странную вещь. У меня такие же. Я видела их в зеркале каждое утро, когда расчёсывала волосы перед выходом из спальни. Те же золотые искры. Та же магия. Та же кровь.

Эта мысль кольнула где-то под рёбрами — не больно, а странно, будто я нашла то, что искала всю жизнь, но никогда об этом не знала.

Последними исчезли когти. Длинные, чёрные, блестящие, как обсидиан — они втянулись в пальцы, и на их месте появились обычные человеческие ногти. Ухоженные, коротко остриженные, без единого заусенца.

Передо мной стоял человек.

Высокий. Очень высокий — выше меня на голову, выше любого мужика в деревне, выше даже самого рослого кузнеца, которого я видела раз на ярмарке в соседнем городке. Широкие плечи, прямая спина, длинные руки с сильными, ухоженными пальцами, на одном из которых блестело кольцо с чёрным, как ночь, камнем.

Чёрные волосы, чуть вьющиеся, падали на плечи, и в них запутались крошечные золотые искры — остатки магии, которые ещё не успели погаснуть. Они мерцали, переливались и таяли одна за другой, как звёзды на утреннем небе.

Он был красив. Не той красивой, которой красуются на портретах в золотых рамах — надушенные, напудренные, с фальшивыми улыбками и пустыми глазами. А другой. Живой. Настоящей. Лицо хищное, с острыми скулами и волевым подбородком — но в глазах не холод, а тепло. Улыбка — лёгкая, чуть насмешливая, но не злая. Весёлая.

На нём был чёрный мундир с золотыми нашивками — герб империи, дракон, пожирающий солнце. Высокие сапоги из мягкой, блестящей кожи. И плащ — тёмно-синий, почти чёрный, подбитый алым шёлком — всё ещё шевелился, будто жил своей жизнью, хотя ветер давно стих.

Он посмотрел на меня. В упор. С чувством. С расстановкой.

Я посмотрела на него. Тоже в упор. Тоже с чувством. Тоже с расстановкой.

Ветер, который поднялся при его посадке, стих. А потом подул снова — но уже лёгкий, тёплый, пахнущий морем и солью. Он шевельнул его чёрные волосы и мои — рыжие, непослушные, с остатками зелёной челки, которая всё ещё напоминала о моих магических экспериментах. И о моей первой, такой близкой, такой понятной неудаче.

— Леди Орлова, — сказал он голосом, который мог растопить лёд где-нибудь в Арктике.

— Герцог Дариен, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Он улыбнулся. И в этой улыбке было что-то такое, от чего я забыла, как дышать.

Я стояла и смотрела на него, а в голове крутилась одна мысль. Глупая, неуместная, навязчивая, как комар в летнюю ночь. Она вертелась, кружилась, не давала покоя, и я не могла от неё избавиться:

«У него такие же искры в глазах. Как у меня».

И я не знала, что с этим делать.

— Леди Орлова, — он поклонился. Элегантно, красиво, с достоинством. — Рад вас видеть.

— Я вас — не очень, — ответила я, обретя дар речи. Голос прозвучал грубее, чем я хотела, но отступать было поздно. Глазами не моргая, я смотрела на него, выдерживая взгляд.

— Врёте, — улыбнулся он, и в его улыбке не было обиды — только ласковое, почти отеческое понимание. — Ваши глаза говорят обратное. Ваши искры — обратное.

— Мои глаза говорят, что я хочу закончить ров, — отрезала я, скрещивая руки на груди, и сама удивилась, как легко ложь слетела с языка. — И повесить ворота. И закрыть калитку. А не стоять тут и разговаривать с вами.

— Я помогу, — сказал герцог, не спрашивая. — Что нужно делать?

— Вы не обязаны помогать, — сказала я, хотя внутри уже знала, что он не отступит.

— Хочу, — он снял мундир — одним движением, легко, будто это была не плотная суконная ткань, а шёлк — и бросил его на траву. Мундир упал бесшумно, и я заметила, как в воздухе на секунду повис золотистый след — будто от него отделилась капля магии.

Под мундиром оказалась простая белая рубашка, расстёгнутая на две пуговицы. И она очень шла его фигуре — широкие плечи, сильные руки, смуглая кожа. Он закатал рукава до локтей, открывая предплечья, покрытые тонкой, едва заметной чешуёй — наследие драконьей природы, которое не скрывалось даже в человеческом обличье.

— Показывайте, — сказал он, шагая вперёд.

— Ров, — сказала я, показывая на линию, которую мужики уже начали копать, но бросили. Земля была каменистой — кирки ломались, лопаты гнулись, и люди выдыхались, не пройдя и десяти метров. Руководил всем, конечно, Стефан — он скакал по краю неглубокой канавы и кричал: «Глубже! Шире! Не туда!».

— Вдоль стены, — добавила я. — Чтобы дети не перелезли и зверь лесной не пробрался.

— А ворота? — спросил герцог, оглядываясь на проём в стене, который мы оставили специально. Проём был широкий, с толстыми косяками из сосновых брёвен, уже покрытых резьбой.

— Ворота потом, — сказала я. — Сначала ров.

Герцог подошёл к краю неглубокой канавы, которую мужики успели вырыть за утро, и покачал головой. Критично, оценивающе.

— Медленно, — сказал он.

— Мы не драконы, — ответила я. — У нас нет огня изо рта. Только лопаты и мозоли.

— У вас есть я, — сказал он и шагнул вперёд — на край канавы, в грязь, в землю.

Он глубоко вздохнул. Так глубоко, что я услышала, как воздух свистит в его лёгких — входит, кружится, набирает силу. А потом из его рта вырвалась струя пламени. Нет, не огня — раскалённого воздуха, такого горячего, что камни трескались, плавились, превращались в чёрную, блестящую лаву, которая стекала по краям и застывала, делая стены рва гладкими, как стекло.

Герцог водил головой, и ров углублялся, расширялся, становился ровным и гладким, будто его вырезали из земли гигантским ножом. Запахло озоном, жжёным камнем и чем-то сладким — может, магией, которая текла по его жилам вместе с драконьей кровью. Мужики крестились. Бабы закрывали детям глаза. Я стояла с открытым ртом.

Он работал быстро, уверенно, и я видела, как под белой рубашкой перекатываются мышцы — плавно, тяжело, как волны в океане. Сосредоточенный, молчаливый, он не смотрел на меня, не улыбался — просто делал своё дело. И это было красиво. Не как полёт — по-другому. По-настоящему.

— Всё, — сказал герцог, выпрямляясь и вытирая губы тыльной стороной ладони. — Осталось укрепить края.

— Я сделаю, — сказала я, выходя вперёд.

Подошла ко рву — глубокому, широкому, с идеально ровными стенами, которые блестели в лучах солнца, как полированный металл — и закрыла глаза. Вдохнула пахнущий озоном воздух. Выдохнула. Представила, как края становятся твёрдыми, как камень. Как земля перестаёт осыпаться. Как ров становится неприступным — преградой, которую не преодолеет ни зверь, ни человек, ни даже лесной дух.

— Твердь, — прошептала я.

Из моих пальцев вырвался золотистый свет. Он потек по краям рва, обволакивая их, проникая в каждую трещинку, в каждую песчинку, застывая на них тонкой, блестящей коркой. Свет был тёплым, живым, пахнущим мёдом и летним лугом, и я чувствовала, как магия слушается меня — легко, радостно, будто она тоже хотела помочь.

Я открыла глаза. Края рва светились — слабо, едва заметно — и были гладкими, как отполированное стекло.

— Теперь не осыплется, — сказала я.

— Вы сильная, леди Орлова, — сказал герцог после долгого, задумчивого молчания. Его голос был тихим, почти благоговейным.

— Я знаю, — ответила я.

После обеда мы взялись за ворота.

Дубовые створки — тяжёлые, толстые, с коваными петлями, которые весили каждая по пуду — лежали на земле у стены, на подкладках из сосновых брёвен, чтобы не сырели. Лариэль вырезал на них узоры ещё вчера: драконов и эльфов, ведьм и водяных, цветы и деревья. Они были красивыми, почти живыми, и я пожалела, что не видела, как он это делал — как его тонкие, длинные пальцы водили по дереву, оживляя его, превращая в сказку.

Мужики пытались поднять ворота. Сначала вчетвером — не смогли. Потом вшестером — кряхтели, краснели, но створки не двигались. Потом ввосьмером — еле оторвали от земли, но поставить на место уже не хватило сил.

— Отойдите, — сказал герцог.

Он подошёл к воротам. Взял их одной рукой — за нижний край, будто это была не дубовая тяжесть, а лист бумаги. И поднял. Без напряжения, без кряхтения — спокойно, будто делал это каждый день. Мужики выдохнули с облегчением. Я выдохнула. Даже Стефан присвистнул — тихо, восхищённо.

— Куда? — спросил герцог.

— Сюда, — сказала я, показывая на проём в стене.

Герцог поставил ворота на место. Они встали ровно, без зазоров, без перекосов — будто здесь и были всегда.

Я подошла к створкам. Коснулась петель кончиками пальцев — холодные, тяжёлые, они пахли железом и маслом. Прочитала заклинание «Скрепись», вкладывая в него всю свою силу, всю свою волю, всю свою решимость. Магия заискрилась, засветилась — и петли вросли в столбы. Намертво. Навсегда.

Я проверила. Ворота открывались легко, плавно, без скрипа — как будто их смазывали каждый день.

— Калитку? — спросил герцог, глядя на маленькую дверцу рядом с воротами.

— Калитку я сама, — сказала я.

Он удивился — его брови взлетели вверх, но отошёл. Молча. Без споров.

Я подошла к калитке — маленькой, аккуратной, с резной ручкой в виде ветки дуба, которую Лариэль сделал своими руками. Подняла её. Она была тяжёлой, но я справилась — магия помогла, придала сил, заструилась по рукам, делая их сильнее. Поставила на место, прочитала «Скрепись», проверила.

Калитка не скрипела. Открывалась от лёгкого прикосновения — достаточно было дунуть.

— Всё, — сказала я, отряхивая руки.

Герцог одобрительно кивнул — медленно, с чувством.

— Вы не только магией сильны, — сказал он. — Но и руками работать умеете. Это редкость среди ведьм.

— Я ведьма, — ответила я. — А не принцесса. Мне не привыкать.

После обеда герцог достал из сумки свиток.

Сумка была кожаной, старой, потёртой, с медными застёжками. Она висела у него через плечо на широком ремне, и я заметила, что он носит её с собой всегда. Свиток был золотым — не жёлтым, не охристым, а настоящим золотым, с вытесненными на нём драконами и звёздами. Он пах воском и почему-то лавандой — той самой, которой пахли подушки в моей спальне, когда я только приехала.

— Вам письмо, — сказал он, протягивая свиток.

— От кого? — спросила я, хотя уже догадалась.

— От императора, — ответил он. — Прочитайте.

Я развернула свиток. Текст был написан золотыми чернилами, красивым каллиграфическим почерком, и буквы переливались на солнце, как чешуя дракона. Они двигались — чуть заметно, неуловимо, — будто не хотели, чтобы их читали, но подчинялись воле пишущего.

Я прочитала:

«Леди Орлова Алена, наследница рода Орловых, хозяйка земель Больших Лопухов и окрестных территорий.

Нам стало известно о ваших успехах в благоустройстве вверенных вам территорий. Водопровод, канализация, отопление, строительство оградительных сооружений — всё это вызывает наше искреннее восхищение. Императорская семья всегда ценит тех, кто заботится о своих подданных и не жалеет сил для их блага.

Посему мы приглашаем вас на бал, который состоится в императорском дворце через две недели. Бал будет в вашу честь. Приезд обязателен.

С уважением,

Император Вильгельм IV,

Повелитель драконов, Хранитель Империи, Защитник Веры и прочее, и прочее, и прочее»

— Обязателен? — переспросила я, поднимая глаза на герцога. — Это значит, я не могу отказаться?

— Не можете, — подтвердил он. — Император не терпит отказов. Его слово — закон.

— А если я заболею? — спросила я, чувствуя, как внутри закипает глухое, беспомощное раздражение.

— Он пришлёт лекаря. Самого лучшего. И вылечит.

— А если я уеду в другой мир?

— Он найдёт вас и в другом мире, — усмехнулся герцог, и в его глазах зажглись золотые искры — такие же, как у меня, но старше, древнее, глубже. — Император настойчивый.

— Как и все драконы, — вздохнула я.

— Как и все драконы, — согласился он. — Но мы хотя бы красивые. И вручаем приглашения вовремя.

Я закатила глаза.

— Что мне надеть? — спросила я. — У меня нет бального платья. Ни одного.

— Сошьём, — ответил герцог. — Я привезу портного. Самого лучшего в империи. Он шьёт для императорской семьи.

— Я не умею танцевать. Ни вальс, ни польку, ничего.

— Научу, — улыбнулся он. — У нас будет время.

— Я не хочу ехать, — сказала я тихо, почти шёпотом.

— А это не обсуждается, — мягко сказал герцог. — Император пригласил. Император ждёт. Император не терпит неповиновения.

— А если я скажу, что вы меня похитили? — спросила я, глядя ему прямо в глаза.

— Не поверят, — он покачал головой. — У вас в деревне все видели, что я помогал с рвом и воротами. А похитители не задерживаются на стройке.

— Вы коварный, — сказала я.

— Я дракон, — ответил он. — Это синонимы.

К вечеру все дела были переделаны.

Ров был готов — глубокий, широкий, с укреплёнными краями, которые блестели, как стекло. Ворота висели — тяжёлые, дубовые, с резными драконами, которые Лариэль вырезал с особой любовью. Калитка открывалась от лёгкого прикосновения.

Мужики стояли вокруг, смотрели на дело своих рук — и рук дракона — и улыбались. Устало, счастливо, с чувством выполненного долга.

— Красиво, — сказал герцог.

— Спасибо, — сказал Лариэль, который вышел из оранжереи посмотреть на законченную работу.

— Это вы сделали узоры? — спросил герцог.

— Я, — эльф кивнул. — В знак дружбы.

— Мы друзья? — удивился герцог.

— Мы союзники, — ответил Лариэль. — Пока.

— А что будет потом? — спросил дракон.

— Потом — как сложится, — улыбнулся эльф и ушёл в оранжерею.

Герцог посмотрел на меня.

— У вас интересные друзья, — сказал он.

— У меня интересная жизнь, — ответила я.

— Мне это в вас нравится, — он подошёл ближе — так близко, что я почувствовала его тепло. — Вы не боитесь. Не притворяетесь. Не играете.

— Я просто живу, — сказала я. — Строю водопровод, варю зелья, спасаю детей, лечу радикулит. И рою рвы.

— И делаете это блестяще, — добавил он. — Поэтому император и заинтересовался. Поэтому я здесь.

— Вы здесь, потому что я ваше сокровище? — спросила я с иронией, но голос дрогнул, выдавая меня с головой.

— Вы — моё сокровище, — серьёзно ответил герцог. — С первого взгляда.

— Это глупо, — сказала я. — Вы меня не знаете.

— Я хочу узнать, — ответил он. — Поэтому и вернулся.

— Поэтому и помогаете рыть ров?

— Поэтому, — кивнул он. — И потому, что мне нравится видеть, как вы радуетесь, когда всё получается.

Я покраснела. Снова. И не могла ничего с собой сделать.

— Ладно, — сказала я, отворачиваясь, чтобы он не видел моего румянца, который, наверное, сделал меня похожей на помидор. — Спасибо за помощь. И за свиток. Я приеду на бал.

— Я буду ждать, — герцог поклонился. — А теперь мне пора. Император ждёт отчёта.

— Передайте ему привет, — сказала я.

— Передам, — улыбнулся он.

Герцог превратился в дракона — чёрного, огромного, с горящими глазами и развевающимися крыльями — взмыл в небо и полетел на юг. Я стояла и смотрела ему вслед, пока чёрная точка не исчезла за горизонтом, слившись с темнеющим небом.

В воздухе ещё пахло озоном и жжёным камнем.

— Нравится он тебе, — сказал Стефан, сидя на заборе.

— Неправда, — ответила я, чувствуя, как предательски краснеют щёки.

— Правда, — вздохнул домовой. — И ты сама это знаешь.

— Отстань, Стефан, — сказала я и пошла в замок.

Я подошла к калитке, толкнула её. Она открылась без звука, без скрипа, будто ждала меня. Ров блестел в лунном свете, как чёрная лента, опоясывающая стену. Ворота стояли твёрдо, надёжно, и Лариэлевы узоры казались живыми в серебряном сиянии — драконы шевелили крыльями, эльфы улыбались, цветы раскрывали бутоны.

— Хороший день, — сказала я.

— Хороший, — ответил Стефан из кармана.

— Ты бы хоть спать пошёл, — сказала я.

— Не хочу, — ответил домовой. — Хочу с тобой смотреть на луну.

Я улыбнулась. Мы стояли на крыльце, смотрели на небо, и я думала о драконе, который улетел. О том, что он вернётся — обязательно вернётся, снова и снова. О том, что я, кажется, начинаю этого ждать.

— Спокойной ночи, — сказала я в темноту.

— И тебе, хозяйка, — ответил кто-то.

Или не ответил. Но мне показалось, что ответил.

Глава 23

Налоги жители Больших Лопухов заплатили исправно. Я сидела в своём кабинете — маленькой комнатке на первом этаже, с окном, выходящим в сад, — пересчитывала серебряные монеты и удивлялась, как много могут собрать крестьяне, когда у них есть вода в доме, тепло в печи и надежда на лучшее.

Монеты были разными — старыми и новыми, потёртыми и блестящими, с профилями императоров и драконьими гербами. Они звенели, когда я перебирала их пальцами, пахли металлом и древностью. Я складывала их в стопки — по десять, по двадцать, по пятьдесят.

— Тридцать золотых, — сказал Стефан, сидя на стопке книг, поджав под себя ноги. — Не густо, но и не пусто. На хлеб хватит. На соль хватит. Даже на масло останется.

— Мне хватит на дорогу до столицы, — ответила я. — И на платье. И на гостиницу, если придётся задержаться.

— На платье? — домовой удивился, и его седые брови поползли вверх. — Ты же ведьма. Можешь себе любое платье наколдовать. Хоть золотое, хоть серебряное, хоть из паутины.

— Могу, — согласилась я, отодвигая стопку монет в сторону. — Но я хочу настоящее. Из ткани, которую можно потрогать. Чтобы оно пахло не магией, а шёлком и кружевом. И чтобы оно было моё, а не магическая иллюзия, которая может исчезнуть в самый неподходящий момент.

— Зачем?

— Затем, что я иду на бал к императору, — сказала я. — А на балах любят настоящее. Иллюзии легко разоблачить. А разоблачённая иллюзия — это позор.

— А ты умеешь шить? — спросил Стефан.

— Умею, — ответила я. — В детдоме нас учили. На всякий случай. Вдруг пригодится.

— В детдоме учили шить платья для балов у императора? — не поверил домовой.

— Учили шить всё, — вздохнула я, вспомнив длинные вечера в швейной комнате, запах ткани, шепот девчонок и строгий голос воспитательницы. — Шторы, наволочки, фартуки, школьную форму. На случай, если придётся выживать. А выживать в красивом платье легче, чем в рваном.

— Сомневаюсь, — сказал Стефан, но спорить не стал.

Купцы приехали через два дня.

Я уже успела забыть, что они должны были появиться, и занималась своими делами — проверяла трубы в деревне (нигде не текло, слава Кузьме), спорила со Стефаном о том, где лучше поставить новую скамейку у пруда (он хотел в тени, я — на солнце), и пила чай с мятой на крыльце, глядя, как солнце садится за лесом.

А потом Прасковья выбежала из дома, на ходу вытирая руки о передник, и крикнула:

— Барыня! Купцы! Едут! Из столицы! С товарами!

Я вышла за ворота.

Деревня встретила их цветами.

Лариэль постарался на славу. За те две недели, что он жил у нас, он превратил Большие Лопухи в нечто невероятное. Вдоль улиц, у каждого дома, на клумбах и в палисадниках цвели розы — алые, белые, розовые, жёлтые, чайные, махровые. Они пахли так, что голова кружилась, и их лепестки переливались на солнце, как драгоценные камни. Пчёлы жужжали, собирая нектар, и воздух был сладким, как варенье.

Кусты шиповника, которые он посадил у ворот, уже вымахали до пояса и покрылись мелкими белыми цветами — простыми, но такими душистыми, что пчёлы слетались со всей округи. А у колодца, где раньше была просто грязная лужа с плавающими в ней щепками, теперь красовалась клумба с бархатцами и астрами — яркими, нарядными, будто кто-то рассыпал по земле маленькие солнца.

Деревня стала уютной. Красивой. Благоустроенной. Я смотрела на неё и не верила, что это те самые Большие Лопухи, в которые я попала месяц назад — грязные, серые, унылые, с покосившимися заборами и вечно хлюпающей грязью под ногами. Теперь здесь хотелось жить. И гулять. И растить детей.

А ворота, которые мы сделали с герцогом, встречали путников на въезде.

Они были высокими, дубовыми, с резными узорами — драконы и эльфы, ведьмы и водяные, цветы и деревья. Лариэль вырезал их с такой любовью, что казалось — фигуры дышат, шевелятся, живут своей жизнью. Над воротами, на специальных насестах, сидели сторожевые — трое мужиков из деревни, с рогатинами и свистками. Они смотрели на дорогу зорко, как ястребы, и я знала, что ни один чужак не пройдёт незамеченным.

— Красиво, — сказал Стефан, сидя у меня на плече. — Даже я залюбовался.

— Ты говоришь так, будто не видел, — ответила я.

— Видел, — сказал домовой. — Но каждый раз как в первый.

Обоз показался из-за поворота.

Пять телег, гружённых до самого верха, накрытых брезентом, который хлопал на ветру. Лошади — сытые, холёные, с лентами в гривах, заплетёнными в косички. Купцы — в добротных кафтанах, с шапками набекрень, с улыбками до ушей. Они ехали не спеша, оглядывались по сторонам, и я видела, как их глаза округляются от изумления.

Сначала они увидели ворота. Остановились. Главный — толстый, бородатый, в синем кафтане с серебряными пуговицами — присвистнул так, что лошади шарахнулись.

— Это что за чудеса? — спросил он, слезая с телеги и отряхивая пыль с колен.

— Ворота, — ответил сторожевой, не слезая с насеста. — Наши. Барынины.

— Вижу, что не ваши, — буркнул купец и пошёл дальше.

Потом они въехали в деревню. И открыли рты.

— Господи, — сказал главный, глядя на цветы, на розы, на ухоженные палисадники. — Это что за райские кущи? Мы куда попали? В Эдем?

— Розы, — ответила я, выходя им навстречу и скрещивая руки на груди. — Лариэль посадил. Эльф наш.

— Эльф? — купец перекрестился — широко, истово. — У вас и эльф есть? Настоящий? С ушами?

— И эльф, и домовой, и кикимора, — сказала я, не удержавшись от улыбки. — И водяной. И русалки.

— И дракон, — добавил Стефан из кармана, высовывая голову и сверкая глазами.

— И дракон, — кивнула я.

Купец посмотрел на меня, потом. Его лицо вытянулось, потом покраснело, потом побледнело. И медленно, очень медленно, с достоинством, он снял шапку.

— Барыня, — сказал он, кланяясь. — А вы, случаем, не та самая ведьма, про которую вся округа говорит?

— Та самая, — сказала я.

— А, — он выпрямился. — Тогда извините. Мы не знали.

— Ничего, — ответила я. — Теперь знаете! Кто такие? Откуда? С чем?

Купец, который только что снял шапку, снова её надел и низко поклонился — от пояса, чуть не касаясь земли бородой.

— Купцы мы, барыня, — ответил он. — Из столицы. Товар везём в столицу же. А вам что нужно? Может, шёлку? Может, парчи? Может, украшений?

— Ткань, — сказала я, не опуская метлы (я взяла её с собой, для важности). — Шёлк, бархат, кружева. И нитки. И иголки. И пуговицы. И ленты. Всё, что для платья нужно.

— Денег-то хватит? — с сомнением спросил купец, оглядывая мой потрёпанный плащ.

— Хватит, — я показала кошелёк — тяжёлый, кожаный, раздутый от монет.

Купец заглянул в кошелёк, присвистнул и полез в телегу.

— Выбирайте, барыня, — сказал он, выкладывая на подводу рулоны ткани. — У нас всё есть. И зелёный шёлк, и синий бархат, и золотое кружево. И пуговицы перламутровые, и ленты шёлковые. Иголки — серебряные, нитки — шёлковые, самых разных цветов.

Я ходила между рулонами, трогала ткань, прикладывала к щеке. Шёлк был прохладным, гладким, как вода в горном ручье. Бархат — мягким, тёплым, как шерсть кота. Кружево — невесомым, воздушным, как утренний туман.

Я выбрала зелёный шёлк — цвет весны и надежды, цвет молодой листвы и первых листьев. Тот самый, который так шёл к моим рыжим волосам и золотым искрам в глазах. Белое кружево — как пена на волнах, как облака в солнечный день. И серебряные нитки — чтобы вышить звёзды.

— Это для платья? — спросил купец, складывая покупки в отдельный свёрток.

— Для платья, — кивнула я.

— Красивое будет, — сказал он, и в его глазах мелькнуло уважение. — Только откровенное. Вы же ведьма, вам можно.

— Почему ведьме можно? — спросила я, хотя знала ответ.

— А вам всё можно, — улыбнулся купец. — Вы закон не пишете, вы над законом. Главное — чтобы не во вред людям.

— Не во вред, — сказала я. — Я для себя стараюсь.

Купец поклонился, сел в телегу, и обоз тронулся дальше — в столицу, к другим покупателям, к другим чудесам. Я стояла, прижимая к груди свёрток с тканью, и смотрела им вслед.

Сторожевые сидели на насестах, лениво переговаривались. Цветы пахли, пчёлы жужжали, дети играли в догонялки. Деревня жила своей жизнью — красивой, уютной, благоустроенной.

— Ты довольна? — спросил Стефан.

— Довольна, — ответила я.

— Платье сошьёшь?

— Сошью, — сказала я. — Сама.

— Не получится, — усмехнулся домовой.

— Получится, — сказала я. — Я Орлова.

— Ну-ну, — сказал Стефан.

Я улыбнулась и пошла в замок.

Я шила три дня.

Стефан помогал — держал ткань, подавал иголки, критиковал строчку. Он сидел на краю стола, свесив ноги, и командовал: «Ровнее», «Не перекоси», «У тебя рука дрожит, отдохни». Лариэль приносил цветы из оранжереи — розы и фиалки, ставил их в вазу на подоконнике — для вдохновения. Прасковья кормила меня, чтобы я не упала в обморок от голода и не пришила палец к рукаву.

— Барыня, — сказала она, глядя на выкройку, разложенную на столе. — А не слишком ли открыто? Рукава короткие, юбка короткая, вырез... Вырез я вообще не комментирую.

— В самый раз, — ответила я. — В столице сейчас другая мода.

— Какая?

— Не знаю, — честно сказала я. — Но у меня будет своя.

Платье получилось — загляденье.

Зелёный шёлк переливался на свету, как драконья чешуя, кружево ложилось волнами, серебряные звёзды мерцали как настоящие. Я вышивала их три вечера подряд — каждую звёздочку отдельно, внимательно, с любовью. Длина — чуть выше колена, что для этого мира было неслыханной дерзостью. Рукава — короткие, открывающие руки до локтя. Вырез — скромный, треугольный, но для местных стандартов — вызывающий, почти неприличный.

— С ума сойти, — сказал Стефан, глядя на платье, висящее на манекене. — В таком только на шабаш ходить. Под луной. Среди таких же ненормальных.

— Почему?

— Потому что на людях стыдно, — ответил домовой. — Люди пальцем показывать будут.

— Не стыдно, — ответила я. — Красиво.

— Стыдно и красиво — это разные вещи, — философски заметил Стефан.

— Для тебя — может быть, — сказала я. — А для меня — нет.

Платье я сшила быстро. Зелёный шёлк, белое кружево, серебряные звёзды. Оно получилось красивым, даже слишком. Но когда я повесила его на манекен и отошла на шаг, чтобы посмотреть со стороны, я поняла: это только для бала. Не для повседневной жизни. Не для полётов на метле. Не для того, чтобы в нём спускаться в подвал проверять трубы или бежать в деревню по срочному делу.

— Красивое, — сказал Стефан, сидя на полке. — Но ты в нём как кукла. Красивая, но ненастоящая.

— Спасибо, — вздохнула я. — Я сама это понимаю.

— А чего тогда шила?

— Для бала, — ответила я. — Императорский бал. Туда без платья нельзя.

— А для полётов? — спросил домовой.

— Для полётов нужно другое, — сказала я.

Я поднялась на второй этаж, в комнату, которую называла «бабушкиным чердаком». Там пахло пылью, старым деревом и временем — густым, терпким, как столетнее вино. В углах висела паутина, на полу лежали забытые вещи — старые сапоги, сломанная метла, стопка книг, которые никто не читал.

Вдоль стен стояли старые сундуки — тяжёлые, дубовые, окованные медью. Я открыла первый. Там лежали платья — шерстяные, бархатные, шёлковые — все не моего размера, все не моего вкуса. Слишком пышные, слишком тёмные, слишком старомодные.

Второй сундук был больше. Я поддела крышку — она поддалась с жалобным скрипом, и в воздух взметнулось облачко пыли. Я кашлянула, замахала рукой.

Внутри, аккуратно сложенные, лежали вещи, которых я не ожидала увидеть.

Штаны. Чёрные, кожаные, мягкие, как перчатки. Белая рубашка — льняная, с длинными рукавами и высоким воротом, пожелтевшая от времени, но ещё крепкая. Жилетка из тёмной замши, с медными пуговицами, потёртая на локтях. И кожанка — куртка, которую бабуля, видимо, носила в молодости. Потёртая на локтях, с потускневшими медными пуговицами, но крепкая, удобная, пахнущая дымом и свободой.

Я вытащила их, разложила на кровати. Штаны были широкими в бёдрах и узкими в голенищах — как раз для верховой езды. Или для полётов на метле.

— Это бабкины? — спросил Стефан, заглядывая в комнату.

— Похоже на то, — сказала я.

— Она в них на шабаш летала, — сказал домовой. — Говорила, что в юбках неудобно. Ветром поддувает. А в штанах — свобода.

Я улыбнулась. Бабуля знала толк в комфорте.

Шить я решила сама.

Не потому, что не доверяла портным — а потому, что хотела, чтобы костюм был моим. Каждый стежок, каждая пуговица, каждая застёжка — всё должно быть сделано моими руками. Или магией. Или руками Бориса. Скелет, к моему удивлению, оказался прекрасным портным.

— Ты умеешь шить? — спросила я, когда он взял иголку и начал ровно, аккуратно подшивать штанину.

Борис кивнул. Его костяные пальцы двигались плавно, иголка входила в ткань и выходила с другой стороны, оставляя за собой ровный, мелкий стежок. Я смотрела и не верила своим глазам.

— Где ты научился?

Скелет поднял голову, посмотрел на меня пустыми глазницами и показал на книжную полку, где стояли старые журналы мод — подшивки за сто лет, с картинками, рисунками и выкройками. Я поняла. Он читал. Он учился. Он помнил.

— Спасибо, Борис, — сказала я.

Он кивнул и продолжил шить.

Штаны я перекроила по своей фигуре — убавила в талии, удлинила в голенищах, добавила карманы. Глубокие, чтобы можно было положить флакон с зельем, носовой платок и маленькое ручное зеркало для связи с бабулей.

Белую рубашку я оставила почти без изменений — только укоротила рукава и пришила новые пуговицы, серебряные, с выгравированными звёздами. Ворот сделала стойкой, чтобы ветер не задувал за шею во время полёта.

Кожанка потребовала больше всего времени. Я перешила плечи, укрепила локти дополнительными слоями кожи, заменила старые пуговицы на медные — тяжёлые, с рисунком в виде драконьих голов. На спину добавила вышивку — маленькие звёзды, которые я вышивала серебряными нитками три вечера подряд. Борис помогал держать куртку, когда я вышивала на спине, и его костяные пальцы не дрожали.

— А это зачем? — спросил Стефан, показывая на звёзды.

— Чтобы меня было видно в темноте, — ответила я. — И чтобы красиво.

— Ты же ведьма, — сказал домовой. — Тебя и так видно.

— А я хочу, чтобы было красиво, — сказала я.

Стефан вздохнул и ушёл на кухню — проверять, не подгорели ли блины.

Когда костюм был готов, я надела его и подошла к зеркалу.

Штаны сидели идеально — не жали, не тянули, не сковывали движений. Я присела, подпрыгнула, сделала выпад — всё держалось, нигде не трещало. Белая рубашка, заправленная в штаны, делала меня выше и стройнее. Кожанка, чуть расстёгнутая, с закатанными рукавами, придавала вид бывалого путешественника — или ведьмы, которая не боится ни дождя, ни ветра, ни драконов.

Волосы я собрала в высокий хвост, перевязала кожаным шнурком, который нашла в том же сундуке. Чёлка зелёная почти прошла, но лёгкий изумрудный оттенок остался — как напоминание о том, что я не просто ведьма, а ведьма, которая взрывает зелья и не боится экспериментов.

— Ну как? — спросила я, поворачиваясь к Борису.

Скелет поднял большие пальцы — обе руки. Я улыбнулась.

— Сойдёт, — сказал Стефан, заглядывая в комнату. — Но для бала не годится.

— Для бала у меня платье, — ответила я. — А это — для полётов. И для жизни.

— Для жизни сойдёт, — согласился домовой. — Бабка бы одобрила.

— Думаешь? — спросила я.

— Знаю, — сказал Стефан. — Она сама такие носила. Пока не стала главой рода. А потом сказала: «Юбки — это для слабаков». И переоделась.

Я засмеялась. И представила бабулю в такой же кожанке, с метлой в руке, летящую над лесом на шабаш. Ветер в лицо, звёзды над головой, свобода.

— Наверное, она была счастлива, — сказала я.

— Была, — ответил Стефан. — Пока не загрустила. А потом ты приехала.

— Я не приехала, — сказала я. — Меня призвали.

— Одно и то же, — вздохнул домовой.

Я посмотрела на себя в зеркало ещё раз. Штаны, рубашка, кожанка. Серебряные звёзды на спине. Медные пуговицы с драконьими головами. Высокий хвост. Зелёная чёлка.

— Ведьма, — сказала я.

— Ведьма, — согласился Стефан.

— Летучая, — добавила я.

— Это пока не полетала, — усмехнулся домовой.

Я взяла метлу, которая стояла в углу, погладила её по черенку (тёплому, гладкому, пахнущему деревом), и она довольно заурчала, как кот, которого гладят по животу.

— Завтра попробуем, — сказала я.

— Завтра, — согласился Стефан.

Борис встал с табурета, подошёл ко мне и поправил воротник рубашки — чуть-чуть, едва заметно, как это делает мать перед тем, как отпустить ребёнка в школу. Его костяные пальцы были холодными, но осторожными.

— Спасибо, Борис, — сказала я.

Он кивнул и вернулся на своё место в угол.

Я повесила костюм на спинку стула, чтобы завтра не искать, и пошла спать.

— Спокойной ночи, — сказала я в потолок.

И уснула с улыбкой.

Герцог прилетел за день до бала.

Он приземлился на площади — чёрный, огромный, величественный — превратился в человека и пошёл к замку. Я встретила его в новом платье. Чтобы показать. Чтобы удивить. Чтобы он знал, с кем имеет дело.

Герцог замер на пороге.

Глаза его расширились. Рот приоткрылся. Он смотрел на меня, как на привидение — или на чудо, которое не может объяснить.

— Это… — начал он. — Это…

— Платье, — сказала я. — К балу.

— Оно…

— Зелёное. Шёлковое. Коктейльное.

— Оно слишком…

— Красивое? — подсказала я с иронией в голосе.

— Откровенное! — выдохнул герцог. — Вы не можете в этом идти на бал!

— Могу, — ответила я, скрещивая руки на груди. — И пойду.

— Леди Орлова, — герцог взял себя в руки, выпрямился, заговорил спокойно, с нажимом. — Я понимаю, что вы ведьма и вам всё можно. Но в императорском дворце свои правила. Платье должно быть длинным, закрытым и скромным.

— А я хочу быть не как все, — сказала я.

— Вы будете выглядеть смешно, — жёстко сказал герцог. — Император не оценит. Придворные не оценят. Вы опозоритесь.

— А я не для императора старалась, — ответила я. — Я для себя.

— Тогда хотя бы добавьте длину, — попросил он, и в его голосе послышались нотки отчаяния. — И рукава. И кружева повыше.

— Нет, — сказала я. — Это моё платье. Я его шила. Я в нём пойду.

Герцог вспылил.

— Вы ведёте себя как ребёнок! — сказал он, повысив голос.

— А вы — как тиран! — ответила я, не отступая. — Я не ваша собственность. Я ведьма. Я сама решаю, что мне носить.

— Я забочусь о вашей репутации!

— Моя репутация — моё дело!

— В императорском дворце есть нормы приличия!

— В моём замке — мои!

Мы смотрели друг на друга, как два барана перед столкновением. Стефан спрятался под столом. Прасковья вышла вон, громко хлопнув дверью. Лариэль остался, но тоже старался не отсвечивать — стоял в углу, сложив руки на груди, и молчал.

— Ладно, — сказал герцог первым. Голос его сел, стал тише. — Я не могу вас заставить. Но я прошу. Умоляю. Добавьте хотя бы накидку.

— Нет, — сказала я.

— Юбку подлиннее?

— Нет.

— Хотя бы волосы соберите?

— Это можно, — нехотя согласилась я. — Волосы я соберу.

Герцог выдохнул — так, что у него плечи опустились.

— Спасибо и на том, — сказал он и вышел.

Я осталась одна. Ну, с Лариэлем и Стефаном.

— Зря ты так, — сказал эльф, качая головой. — Платье действительно откровенное. Для императорского двора — слишком.

— А мне нравится, — ответила я.

— Тебе нравится, — согласился Лариэль. — Но императору может не понравиться. А император — это дракон. И он не любит, когда кто-то выделяется.

— А я люблю выделяться, — сказала я. — Поэтому я пойду в этом платье.

— Ты принципиальная, — вздохнул Лариэль.

— Я упрямая, — ответила я. — Это разные вещи.

— Одного поля ягоды, — сказал Стефан из-под стола.

— Не лезь, — сказала я.

— И не буду, — ответил домовой.

Вечером я сидела у зеркала и пришивала последнюю звёздочку — ту, что на левом плече, самую яркую.

Герцог не пришёл. Обиделся. Или просто улетел готовиться к балу. Или решил, что со мной бесполезно спорить.

— Лети, лети, — сказала я ему вслед мысленно. — А я буду делать по-своему.

— Ты права, — сказал Лариэль, заходя в комнату.

— В чём? — спросила я.

— Платье красивое, — сказал эльф, садясь на стул у окна. — Идёт тебе. Зелёный цвет подчёркивает рыжие волосы, а звёзды делают тебя загадочной.

— Спасибо, — я улыбнулась. — Ты не обиделся, что я поссорилась с драконом?

— Нет, — эльф покачал головой, и его светлые волосы качнулись. — Драконы — они такие. Любят командовать. Любят, чтобы всё было по их правилам. Но ты правильно сделала, что не подчинилась.

— Думаешь?

— Знаю, — сказал Лариэль. — Если уступишь сейчас — потом будешь уступать всегда.

— Это ты о чём?

— О жизни, — ответил эльф. — И о драконах. Они проверяют границы. И если видят, что границы можно сдвинуть — сдвигают. А потом уже не остановишь.

Он вышел. Я осталась одна.

— Умный он, — сказала я.

— Умный, — согласился Стефан, выползая из-под кровати. — Но тебе всё равно придётся уступить.

— Почему?

— Потому что драконы не проигрывают, — вздохнул домовой. — Они находят другие способы добиться своего.

— Например?

— Например, они могут попросить императора изменить дресс-код, — ответил Стефан. — И тогда ты будешь выглядеть глупо в своём коротком платье.

— А я надену его назло, — сказала я.

— Это глупо, — заметил домовой.

— Это принцип, — ответила я.

— Глупый принцип, — вздохнул Стефан.

— А я глупая ведьма, — сказала я. — Имею право.

Домовой махнул рукой и исчез.

А я осталась стоять перед зеркалом.

Зелёное платье, серебряные звёзды, белое кружево. Мои глаза — карие, с золотистыми искрами. И я — та, кто я есть. Ведьма. Хозяйка. Упрямица.

— Надену, — сказала я. — И будь что будет.

Императорский бал ждал меня. А я ждала его.

— Интересно, кто кого переупрямит, — сказала я зеркалу.

Зеркало промолчало. Но мне показалось, что оно улыбнулось.

Глава 24

Перед отъездом я позвонила бабуле в зеркало.

Маленькое ручное зеркальце в серебряной оправе лежало на туалетном столике. Я провела пальцем по гладкой поверхности — стекло пошло рябью, засветилось, и в глубине показалось лицо бабули.

Она была в отпуске, пила вино и загорала. Я видела за её спиной море — синее, бескрайнее, с белыми барашками волн — и песчаный пляж, на котором, наверное, было жарко. На голове у бабули была соломенная шляпа с широкими полями, на носу — тёмные очки, а в руке — бокал с чем-то янтарным, искрящимся на солнце.

— Бабуль, — сказала я. — Я еду на бал к императору. Что мне надеть?

— Что хочешь, — ответила она, отхлебнув из бокала и довольно жмурясь. — Ты ведьма. Тебе всё можно.

— Даже короткое платье?

— Даже голой, если захочешь, — усмехнулась бабуля. — Но я советую что-нибудь практичное. Драконы любят глазами раздевать. А если ты будешь в чём-то необычном — они отвлекутся.

— В каком смысле? — спросила я, чувствуя, как внутри закипает любопытство.

— В прямом, — бабуля отставила бокал на столик. — Надень что-нибудь, чего они не ожидают. Удиви их. Драконы не любят сюрпризы. А когда они не любят — они теряют контроль. А когда теряют контроль — становятся уязвимыми.

— Ты предлагаешь мне надеть штаны?

— Предлагаю, — кивнула бабуля, и её лицо стало серьёзным. — И кожаную куртку. И сапоги со шпорами. И метлу, конечно. Чтобы все знали: ты ведьма. И тебе всё равно на их условности.

— А платье, которое я сшила? — спросила я, чувствуя, как внутри борется гордость и практичность.

— Наденешь на бал, — сказала бабуля. — А на метле — лети как есть.

Я задумалась. Бабуля была мудрой. И опытной. И она знала драконов лучше меня. Она прожила с ними бок о бок триста лет — знала их повадки, слабости, страхи.

— Хорошо, — сказала я. — Я так и сделаю.

— Удачи, внучка, — бабуля улыбнулась, и в её глазах зажглись золотые искры — такие же, как у меня. — И не вздумай там влюбиться в императора. Он красивый, но опасный.

— А герцог? — спросила я, почему-то покраснев.

— Герцог — тоже опасный, — вздохнула бабуля. — Но хотя бы честный. С ним можно договориться. А с императором — нет.

Зеркало погасло. Я осталась одна.

Утром я проснулась раньше обычного.

Солнце только вставало, и его лучи золотили верхушки деревьев. Море было спокойным, розовым на восходе, и чайки ещё спали. Воздух пах свежестью и обещанием чего-то нового.

Я оделась — чёрные штаны, белая рубашка, чёрная кожаная куртка, сапоги со шпорами. Шпоры были магические — не для лошадей, а для метлы. Бабуля сделала их давно, и они хранились в сундуке вместе с остальными её вещами. Я начистила их до блеска, и теперь они сверкали на солнце, как серебряные.

Волосы собрала в высокий хвост, перевязала кожаным шнурком, найденным в том же сундуке. Чёлка зелёная почти смылась, только чуть отливала изумрудом на солнце — как напоминание о том, что я не просто ведьма, а ведьма, которая взрывает зелья.

— Ну как? — спросила я, поворачиваясь перед зеркалом.

Стефан сидел на подоконнике, свесив ноги, и смотрел на меня с выражением, которое я не могла расшифровать. В его старых, выцветших глазах мелькало что-то похожее на уважение — и на тревогу.

— Это не женственно, — сказал он.

— Зато практично, — ответила я. — И неожиданно.

— Драконы будут в шоке, — предрёк домовой.

— На это и расчёт, — улыбнулась я.

Я спустилась вниз. На кухне уже хлопотала Прасковья — гремела посудой, стучала ножом, ругалась на кота, который стащил кусок колбасы. Увидев меня, она всплеснула руками так, что половинка чеснока, которую она держала, отлетела в угол и покатилась под шкаф.

— Барыня! В штанах?! На бал?!

— На полёт, — поправила я. — На бал у меня платье есть. Зелёное, с кружевами.

— А что люди скажут? — не унималась кухарка.

— А мне всё равно, — ответила я. — Я ведьма.

Прасковья вздохнула, перекрестилась (широко, истово) и ушла к плите. Но я заметила, что в углах её губ пряталась улыбка.

Лариэль стоял в дверях оранжереи, поливал розы из медной лейки и улыбался. Его светлые волосы были распущены, и в них запутались лепестки.

— Красиво, — сказал он. — Необычно, но красиво. Прямо как ты.

— Ты не против? — спросила я.

— Я за то, чтобы ты была собой, — ответил эльф. — А ты — это штаны и метла. И немного зелёной чёлки.

— И кожанка, — добавила я.

— И кожанка, — согласился он.

Кики выскочила из своего болота — мокрая, с венком из осоки на голове, с лягушонком на плече. Она оббежала меня вокруг, разглядывая, и пискнула тоненьким голоском:

— Какая вы красивая, барыня! Настоящая летучая ведьма!

— Спасибо, Кики, — сказала я.

Борис вышел из лаборатории — медленно, с лёгким скрипом костей. Он подошёл ко мне, поправил воротник рубашки — чуть-чуть, едва заметно, как делал всегда — и кивнул. В его пустых глазницах зажглись две маленькие золотые искры.

— Ты одобряешь, Борис? — спросила я.

Скелет поднял большой палец.

Я улыбнулась и обняла его. Костяного, холодного, но родного.

— Я скоро вернусь, — сказала я. — Присмотрите за замком.

— Присмотрим, — сказал Лариэль.

— Не волнуйтесь, барыня, — сказала Прасковья.

— Ква-а-а, — сказали лягушки из болота.

Я решила, что это «удачи».

Герцог ждал во дворе.

Он стоял посреди каменных плит, заложив руки за спину, и смотрел на небо. Увидев меня, он остолбенел. Его глаза расширились, рот приоткрылся, и он несколько секунд просто смотрел, не в силах вымолвить ни слова.

— Это… — начал он. — Это…

— Костюм, — сказала я. — Для полёта.

— Но вы обещали платье! — голос его сорвался на фальцет.

— Я передумала, — ответила я. — Бабуля посоветовала быть собой.

— Бабуля? — герцог побледнел так, что его смуглая кожа стала серой, как пепел. — Та самая ведьма, которая триста лет пугает драконов? Которая однажды превратила императорского советника в жабу?

— Она самая, — улыбнулась я. — А советник, говорят, был жабой и до превращения. Она просто помогла ему обрести истинное лицо.

— Она вас погубит, — простонал герцог, закрывая лицо руками. — В таком виде вас не пустят во дворец. Стража даже на порог не пустит.

— Пустят, — сказала я. — Я ведьма. Мне всё можно.

— Леди Орлова, — герцог взял себя в руки, выпрямился. — Умоляю. Переоденьтесь. Хотя бы накиньте плащ.

— Нет, — ответила я. — Или я лечу так, или никак.

Герцог посмотрел на меня. Я — на него.

Мы смотрели друг на друга минуту, две, три. Ветер трепал мои волосы и его плащ, поднимал пыль с каменных плит и гнал её к воротам. Где-то вдалеке кричала чайка.

— Хорошо, — сдался он. — Летите как есть. Но я предупреждал.

— Предупреждали, — кивнула я. — А теперь показывайте дорогу.

Герцог превратился в дракона.

Я оседлала метлу, повесила на крючок походную сумку (в ней лежало платье, туфли и маленькое зеркальце для связи с бабулей), оттолкнулась от земли — и мы взлетели.

Полёт был долгим. Часа три.

Герцог летел впереди, я — за ним.

Сначала было страшно. Земля уходила из-под ног быстро, стремительно, будто проваливалась в бездну. Замок становился маленьким, деревня — игрушечной, люди — точками, которые уже нельзя было различить. Море серебрилось внизу, и чайки кричали так, будто провожали меня в последний путь.

Но потом страх прошёл. Растворился в ветре. Остался только ветер. И небо. И чувство свободы — такое острое, такое живое, что хотелось кричать.

Мы летели над облаками. Они были белыми, пушистыми, как барашки, и луна отражалась в них, делая их серебряными — хотя луна уже давно зашла. Звёзды висели над головой, такие близкие, что хотелось протянуть руку и дотронуться до них. Я знала, что не дотянусь, но казалось — ещё чуть-чуть, и я смогу.

Ветер свистел в ушах, выбивал волосы из хвоста, холодил щёки, заставлял слезиться глаза. Я замёрзла, но не обращала внимания. Я смотрела на дракона, который летел впереди, на его чёрную чешую, которая сверкала в лунном свете, на его огромные крылья, которые разрезали воздух, как нож — масло. И думала о том, как он красив. И как это странно — думать о драконе, который...

Я не договорила мысль. Обрубила её на полуслове.

Попу я отсидела так, что она стала красной, как у мартышки из зоопарка. Я ёрзала на метле, пытаясь устроиться поудобнее, но метла была старая, жёсткая, и ничего не помогало. Шпоры, которые должны были помочь, только мешали — впивались в бока, заставляя меня подпрыгивать при каждом порыве ветра.

— Ненавижу долгие перелёты, — сказала я Стефану, который сидел у меня в кармане.

— Терпи, — ответил домовой. — Уже скоро.

— Ты откуда знаешь?

— Чувствую, — сказал Стефан и пошевелил носом, втягивая воздух. — Запах столицы. Пахнет духами, выпечкой и лицемерием.

— Ты можешь быть позитивнее? — спросила я.

— Могу, — ответил домовой. — Ещё пахнет свободой. Но её мало.

Наконец внизу показались золотые купола.

Они вспыхнули на солнце — утро уже наступило внизу, — как сотни маленьких солнц, рассыпанных по земле. Я зажмурилась — так ярко они горели. А когда открыла глаза, увидела город.

Столица.

Она раскинулась внизу огромным, пёстрым ковром.

Белые стены, черепичные крыши, широкие улицы, которые расходились в разные стороны, как лучи звезды. Где-то в центре возвышались шпили соборов — золотые, синие, белые, — где-то на окраинах дымили трубы мастерских, выпуская в небо клубы серого, пахнущего углём дыма. Город жил своей жизнью — шумной, суетливой, многоликой. Я слышала его даже с высоты: гул голосов, стук колёс, звон колоколов.

Первое, что бросилось в глаза — храм.

Он стоял на холме, в окружении старых дубов, и его золотые купола поднимались к небу, как языки пламени. Пять куполов — большой в центре и четыре поменьше по краям — горели так, что на них больно было смотреть. На самом высоком из них сиял крест, унизанный драгоценными камнями — я видела его даже с высоты, даже сквозь дымку.

Рядом с храмом били фонтаны. Вода в них была чистой, голубоватой, и она взлетала вверх на много метров, рассыпалась на тысячи брызг и падала обратно в мраморные чаши, выложенные голубой мозаикой. Вокруг фонтанов росли цветы — яркие, пёстрые, непохожие на наши деревенские розы. Они пахли сладко и терпко, и этот запах поднимался вверх, смешиваясь с городскими ароматами.

А вдали, на самой высокой скале, возвышался императорский замок.

Он был огромным. Белым, как первый снег, с золотыми шпилями, которые уходили в самое небо, в самую синеву. Окна — сотни окон, тысячи стёкол — горели на солнце, как глаза дракона, и я чувствовала их взгляд даже с такого расстояния. Балконы, колонны, лепнина — всё было таким богатым, таким величественным, что у меня перехватило дыхание.

Замок стоял на скале, окружённый парком. Я видела деревья — старые, раскидистые, с тёмно-зелёными кронами, которые касались друг друга — и блестящие ленты дорожек, которые вились между ними, как змеи. Где-то в парке сверкал пруд, и в нём отражались облака, и деревья, и голубое небо.

— Красиво, — прошептала я.

— Да, — сказал герцог, оборачиваясь. — Это столица.

Он летел чуть впереди, и его чёрная чешуя сверкала на солнце. Я смотрела на него, на замок, на город — и чувствовала, как сердце бьётся быстрее.

— Не бойтесь, — сказал он, будто услышал мои мысли. — Вы справитесь.

— Я не боюсь, — ответила я. — Я просто… удивлена.

— Чем?

— Тем, что такие красивые места существуют. И тем, что я здесь. И тем, что драконы умеют быть красивыми.

Герцог ничего не ответил. Только махнул крылом и полетел вниз, к площади, где нас уже ждали.

Я последовала за ним.

Ветер свистел в ушах, город приближался, и я видела всё больше и больше деталей. Улицы, заполненные людьми. Повозки, лошади, телеги. Лавки с фруктами, овощами, тканями, книгами, драгоценностями. Дети, бегающие по мостовым. Старухи в платках, сидящие на лавках у подъездов. Кузнецы, работающие у открытых горнов, и оттуда летят искры.

Пахло жареным мясом, свежим хлебом, цветами и ещё чем-то неуловимым — может, свободой, может, магией, может, самой столицей.

— Садимся, — крикнул герцог.

Мы пошли на снижение.

Площадь, на которую мы приземлились, была огромной.

Мощёная белым камнем, отполированным до блеска тысячами ног, окружённая старинными зданиями с колоннами и арками. В центре бил фонтан — огромный, с бронзовыми драконами, из пастей которых била вода. Драконы были такими живыми, что я на секунду испугалась — не настоящие ли они? Их крылья были расправлены, хвосты изогнуты, чешуя проработана до мельчайших деталей.

Но нет. Просто искусные.

— Добро пожаловать в столицу, леди Орлова, — сказал герцог.

Мы приземлились на главной площади. Герцог превратился в человека.

Я слезла с метлы, пошатнулась — ноги затекли, колени дрожали — и потерла пятую точку.

— Ненавижу метлы, — сказала я.

— А кто виноват? — спросил герцог. — Я предлагал лететь на мне. Это было бы удобнее.

— На драконе? — удивилась я. — Это было бы ещё хуже.

— Почему?

— Потому что вы чешуйчатый, а я боюсь высоты, — соврала я.

— Вы не боитесь высоты, — сказал герцог. — Вы боитесь близости.

— С чего вы взяли?

— Я вижу, — ответил он. — Драконы видят страх. И боль. И ложь.

— Тогда вы должны видеть, что я не боюсь, — сказала я.

— Вы боитесь другого, — тихо сказал герцог. — Вы боитесь, что я вам понравлюсь.

Я покраснела и отвернулась. Потому что он был прав.

Столичная площадь была полна народа.

Придворные в шёлках и бархате, купцы в камзолах, стража в доспехах, простые горожане в серых плащах. Они сновали туда-сюда, галдели, смеялись, спорили, тыкали пальцами в небо. Кто-то торговался у лотка с пирожками, кто-то звал слугу, кто-то просто стоял и смотрел на небо — наверное, ждал драконов.

И я.

В кожанке, штанах и сапогах, с метлой в руке и с красной от долгого сидения попой. Моя метла — старая, потрёпанная, с потускневшими прутьями и стёртой ручкой — стояла рядом, прислонённая к моему плечу, как боевое знамя.

Я чувствовала себя чужачкой. Белой вороной. Или рыжей — в стае серых.

— Кто это? — спросил кто-то.

— Ведьма, — ответил другой.

— Почему она так одета?

— Потому что ведьма, — ответил третий.

— А почему она трёт попу?

— Потому что долго летела, — сказал герцог, подходя ко мне и загораживая меня от любопытных взглядов.

Я стояла посреди площади, растрёпанная, с красным лицом, с метлой в руке, а вокруг меня — разодетые в шелка и бархат придворные — смотрели на меня с ужасом и любопытством.

— Ужас, — сказала одна дама.

— Кошмар, — сказала другая.

— Скандал, — сказала третья.

А я гордо подняла голову и улыбнулась.

— Здравствуйте, — сказала я. — Я Аленка Орлова, ведьма из Больших Лопухов. Прилетела на бал к императору.

— В таком виде? — спросил какой-то вельможа, брезгливо поджав губы.

— В таком, — ответила я. — А что, есть проблемы?

Вельможа хотел что-то сказать, но герцог положил ему руку на плечо. Тяжёлую, драконью руку.

— Нет проблем, — сказал он. — Леди Орлова — гостья императора. Ей всё можно.

Вельможа закрыл рот — и отошёл, бормоча что-то себе под нос.

— Спасибо, — сказала я герцогу.

— Не за что, — ответил он. — Вы выглядите… необычно.

— Это вы хотели сказать «ужасно»?

— Я хотел сказать «сногсшибательно», — улыбнулся герцог. — В хорошем смысле.

Я не поверила, но приятно было.

Нас проводили во дворец.

Он возвышался над городом, как гора — белый, сверкающий, с золотыми шпилями, уходящими в самое небо. Я подняла голову и не увидела вершины — только облака, которые цеплялись за острые крыши, будто не хотели отпускать. Солнце отражалось от золотых колонн, и их свет падал на мостовую, делая её похожей на реку, текущую из драгоценного металла.

Мы поднялись по широкой лестнице — ступени были мраморными, белыми, с голубоватыми прожилками. На каждой ступени стояли каменные вазы с цветами — алыми, пахнущими так сладко, что у меня закружилась голова. Между ваз, на постаментах, замерли статуи — драконы в человеческом обличье, императоры прошлого, воины в доспехах. Они смотрели на меня каменными глазами, и мне казалось, что они осуждают.

— Не обращайте внимания, — сказал герцог, заметив мой взгляд. — Они на всех так смотрят.

— Даже на вас? — спросила я.

— Даже на меня, — усмехнулся он.

У входа нас встретили слуги — в ливреях с золотым шитьём, с поклонами и улыбками, такими одинаковыми, будто их штамповали на заводе. Они открыли передо мной тяжёлые дубовые двери, и я вошла внутрь.

И замерла.

Первое, что я увидела — люстры.

Огромные, из горного хрусталя, они висели под потолком, как застывшие водопады. Сотни свечей горели в них, и их свет отражался в тысячах граней, рассыпаясь по залу разноцветными зайчиками — красными, синими, зелёными, золотыми. Они прыгали по стенам, по полу, по мне, и я чувствовала себя маленькой девочкой, которая впервые попала в новогоднюю сказку.

Полы были мраморными — чёрными и белыми, выложенными шахматной клеткой. Они блестели так, что в них можно было смотреться, как в зеркало. Я видела своё отражение — рыжую ведьму в кожанке, с метлой в руке, идущую по императорскому дворцу, будто по своему огороду.

Ковры, которые лежали поверх мрамора, были мягкими, как трава. Мои сапоги утопали в них по щиколотку, и я шла бесшумно, как кошка. Ковры были расшиты золотом и серебром, и на каждом был свой узор — драконы, летящие над горами, драконы, пожирающие солнце, драконы, спящие в облаках.

— Здесь что, все помешаны на драконах? — спросила я тихо.

— А вы ожидали увидеть эльфов? — усмехнулся герцог.

— Я ожидала увидеть хоть что-то, кроме драконов, — ответила я.

— Не надейтесь, — сказал он. — Империя драконов. Драконы здесь везде. В камне, в металле, в воздухе.

Картины на стенах были огромными — от пола до потолка. На них были изображены битвы, победы, коронации. Драконы сражались с чудовищами, драконы принимали дары, драконы парили над столицей. Краски были такими яркими, что казалось — картины дышат, движутся, живут.

И запах. В воздухе витал аромат дорогих духов — розы, жасмин, сандал, что-то ещё, неуловимое, столичное. Он смешивался с запахом воска, которым натирали полы, и с чем-то древним, тяжёлым — может, самой магией, которая текла в этих стенах веками.

Я чувствовала её. Она липла к коже, густая, как мёд, и я понимала, почему ведьмы редко бывают в столице. Здесь было слишком много чужой магии. Драконьей.

— Ваши покои, — сказал слуга, останавливаясь перед высокой дверью с золотыми ручками.

Он открыл дверь, и я вошла.

Комната была шикарной.

Не «богатой» — шикарной. Каждая деталь здесь кричала о том, что тот, кто живёт в этом дворце, никогда не знал нужды. И не узнает.

Кровать стояла у стены, под балдахином из тяжёлого шёлка. Балдахин был тёмно-синим, с вышитыми золотыми звёздами и луной. Он падал на пол мягкими складками, и за ними было что-то таинственное, почти запретное.

Кровать была такой огромной, что в ней могла поместиться вся моя деревня — и даже осталось бы место для лешего. Перина вздымалась белой горой, подушек было так много, что я сбилась со счёта, а одеяло, расшитое драконами, было таким мягким, что хотелось лечь и не вставать.

Туалетный столик стоял у окна, и на нём, в серебряной раме, покоилось зеркало. Рама была тяжёлой, с выгравированными драконами и цветами, и она переливалась на солнце, как живая. Я подошла ближе, заглянула в стекло. Оно было чистым, прозрачным, и я видела себя — уставшую, с зелёной чёлкой, в кожанке, с красной попой.

Я улыбнулась своему отражению.

— Ну здравствуй, ведьма, — сказала я.

Отражение улыбнулось в ответ.

Шкаф с вешалками был пуст. Деревянный, из тёмного дуба, с резными дверцами, он ждал моего платья. Я открыла его, провела пальцем по внутренней стенке — чисто, ни пылинки. Запахло деревом и почему-то ванилью.

— Платье повесишь, — сказал Стефан из кармана.

— Повешу, — ответила я.

И ванна. Она стояла в углу, за ширмой из резного дерева — с драконами, конечно. Каменная, глубокая, с краном в виде драконьей головы. Из пасти дракона, если повернуть рычаг, текла вода — горячая, парящая, пахнущая травами. Я не удержалась, подошла, повернула рычаг. Вода потекла, и ванна начала наполняться.

— Я хочу купаться, — сказала я.

— Успеешь, — сказал Стефан. — Сначала платье повесь.

— Сначала ванну посмотрю, — ответила я и засунула руку под струю.

Вода была тёплой. Идеальной. Пахла ромашкой и мятой.

— Император знает толк в комфорте, — сказала я.

— Император хочет вам понравиться, — заметил герцог, который стоял в дверях. Я не слышала, как он подошёл.

Я выдернула руку и обернулась.

— Вы здесь? — спросила я.

— Провожаю, — ответил он. — Ваши покои — последние в этом крыле. Дальше вы сами.

— Спасибо, — сказала я.

— Отдыхайте, — сказал он. — Завтра бал. Я зайду за вами вечером.

Он поклонился и вышел.

Я осталась одна. Ну, со Стефаном.

— Шикарно, — сказал домовой, вылезая из кармана и оглядываясь по сторонам. — Богато. По-императорски.

— Дорого, — ответила я. — Наверное, налоги поднимут.

— Не каркай, — попросил Стефан.

— Я не каркаю, я предсказываю, — сказала я.

Я сняла куртку, повесила её на спинку стула. Сапоги поставила у двери — рядом с парой шелковых тапочек, которые слуги оставили для гостей. Метлу прислонила к стене, рядом с кроватью — чтобы была под рукой. Ведьма без метлы — не ведьма.

— Завтра бал, — сказала я, падая на кровать. Перина вздохнула подо мной, подушки обняли со всех сторон.

— Ты не будешь готовиться? — удивился Стефан.

— А что готовиться? — спросила я, глядя в потолок. Там были нарисованы облака — белые, пушистые, с золотыми краями. — Платье у меня есть. Причёску сделаю сама. Туфель у меня нет, но я пойду в сапогах.

— В сапогах на бал? — домовой всплеснул руками.

— А что? — ответила я. — Я ведьма. Мне всё можно.

Глава 25

Я разложила вещи.

Кожанка отправилась на спинку кресла — аккуратно, чтобы не помять, потому что завтра ещё пригодится. Я провела рукой по потёртой коже, чувствуя под пальцами её мягкость, тепло, которое она ещё хранила после полёта. Кожа пахла дорогой и свободой — тем, что я не хотела терять даже здесь, в этом роскошном, чужом дворце.

Сапоги встали у двери, рядом с метлой, которую я прислонила к стене у самого выхода — мало ли что. Метла была старой, потрёпанной, с потускневшими прутьями и стёртой ручкой. Она стояла, прислонённая к косяку, как боевое знамя, и я смотрела на неё и чувствовала себя спокойнее. Ведьма без метлы — как птица без крыльев. Как рыба без воды. Как я без дома.

Стефан выбрался из кармана, отряхнулся, оглядел покои и одобрительно кивнул. Его маленькие глазки — чёрные бусинки с красным ободком — внимательно осмотрели каждый угол, каждую складку штор, каждую ножку кровати.

— Порядок, — сказал он. — Теперь можно и умыться.

Я умылась. Вода в медном рукомойнике была холодной — обжигающей, бодрящей, как первый снег на губах. Я плеснула её в лицо, и остатки сна смылись вместе с усталостью долгого перелёта. Холодная вода стекала по шее, за воротник рубашки, и я вздрагивала, но не отступала. Вытерлась мягким льняным полотенцем, пахнущим лавандой — той самой, к которой я, кажется, начинала привыкать.

Потом переоделась. Кожанку я оставила — это был мой якорь, моя защита от этого чужого, пафосного мира, где каждый взгляд оценивал, каждое слово взвешивали на весах придворных интриг. А вот штаны… штаны я сменила на длинную юбку. Всё-таки я во дворце, не в лесу.

Юбка была тёмно-синей, почти чёрной, с серебряной вышивкой по подолу — маленькие звёзды, которые я сама нашила ещё дома, в лаборатории, при тусклом свете магического светильника. Они мерцали, когда я двигалась, и мне казалось, что в них живёт моя магия — тихая, домашняя, но сильная. Юбка струилась при ходьбе, мягкая, тяжёлая, и я чувствовала себя почти приличной. Почти.

— Чего ты так вырядилась? — спросил Стефан, сидя на подлокотнике кресла.

— А что мне, в ночной рубашке по дворцу ходить? — ответила я, завязывая на поясе кожаный шнурок. Пальцы дрожали — от напряжения, от усталости, от того, что я слишком много думала.

— Можно, — сказал домовой. — Ты ведьма.

— Я ведьма, — согласилась я, одёргивая рукава белой рубашки. — Но не хамка.

Я расправила плечи, глубоко вздохнула и вышла в коридор.

Коридоры были длинными — такими длинными, что терялись в перспективе, как на картинах старых мастеров. Сводчатые потолки уходили вверх, теряясь в полумраке, и я чувствовала себя маленькой, как муравей в муравейнике. Каждый шаг отдавался эхом, отражался от каменных стен и возвращался обратно, будто кто-то шёл за мной следом.

По стенам висели картины — огромные, массивные, в тяжёлых золочёных рамах. Драконы. Драконы, которые сражались с чудовищами — с многоглавыми змеями, с каменными великанами, с тенями, у которых не было лиц. Драконы, которые парили над облаками, и их крылья закрывали солнце. Драконы, которые принимали дары от трепещущих людей, стоящих на коленях. Других сюжетов здесь, видимо, не признавали. Драконы были всем — историей, религией, искусством.

Полы были устланы коврами. Мягкими, толстыми, с длинным ворсом, в котором утопали мои сапоги. Я шла бесшумно, и это было странно — такой большой дворец, такая гулкая тишина, только моё дыхание и глухие удары сердца. Где-то далеко-далеко слышались приглушённые голоса и звон посуды — слуги готовились к завтрашнему балу.

— Стефан, — спросила я, не оборачиваясь. — Ты чувствуешь что-нибудь?

— Магию, — ответил домовой. Он сидел у меня на плече, вцепившись в воротник юбки, и его маленькие глазки внимательно смотрели по сторонам. — Много магии. Древней. Сильной. Драконьей. Она здесь впиталась в стены, в пол, в потолок.

— Это опасно? — спросила я.

— Для обычных людей — да, — ответил Стефан. — Для ведьм — терпимо. Для домовых — вообще нормально.

— Ты ничего не боишься? — спросила я, сворачивая налево.

— Боюсь, — признался домовой, и его голос стал тише. — Но не показываю вида. Это моя работа.

— Какая работа — бояться?

— Нет, — он поправил сползающий кафтан. — Не показывать вида. Это гораздо сложнее.

Библиотека оказалась огромной.

Я ожидала чего-то большого, но не такого. Стеллажи уходили вверх, до самого потолка, и мне пришлось запрокинуть голову, чтобы увидеть их вершины. Тысячи книг — в коже, в пергаменте, в дорогой парче, украшенной золотом. Тысячи корешков, которые переливались золотом, серебром, медью, и каждый, казалось, хранил в себе чью-то тайну.

Воздух был сухим и тёплым, пахло старыми книгами, пергаментом, воском и ещё чем-то неуловимым — может, самой мудростью, осевшей здесь за века. Мудростью, которая молчала, но ждала тех, кто умеет слушать.

Между стеллажами стояли лестницы — деревянные, на колёсиках, с перилами, по которым можно было кататься. Я почти физически чувствовала, как чешутся руки — схватить за перекладину, оттолкнуться ногой и пролететь между книжными рядами, как в детстве, которого у меня не было.

В углах, у высоких стрельчатых окон, стояли кресла — глубокие, кожаные, с высокими спинками. В них можно было утонуть, провалиться и читать, читать, читать, пока не закончится день. И ночь. И следующее утро.

Я шла между рядами, рассматривая корешки. Книги были на разных языках — на драконьем, который я не понимала, но который звучал как раскаты грома, как шёпот предков; на эльфийском, певучем и текучем, как вода в горном ручье; на человеческом, родном, знакомом, от которого становилось тепло. Были и такие, которых я не узнала — иероглифы, руны, какие-то завитки и спирали, которые, казалось, двигались, когда я смотрела на них.

— Это что, язык древних? — спросила я, показывая на один из фолиантов.

— Хуже, — сказал Стефан. — Это язык драконов. Тот, на котором они говорят между собой, когда не хотят, чтобы люди понимали. Люди его уже не помнят.

— А ведьмы?

— Ведьмы не люди, — ответил домовой. — Но тоже не помнят. Утеряно. Сгорело вместе с последними библиотеками.

Я вздохнула и пошла дальше.

И там, в глубине библиотеки, среди стеллажей, я нашла его.

Сначала я не поняла, что это он. Я увидела только спину — широкие плечи, светлые волосы, которые падали на воротник, струясь, как расплавленное золото. Он сидел в кресле, откинувшись на спинку, и читал фолиант. Большой, в тяжёлом кожаном переплёте, с медными уголками и застёжками, которые блестели в мягком свете.

Я подошла ближе, чтобы разглядеть корешок, и в этот момент он поднял голову.

И я увидела его лицо.

Он был красив. Так красив, что у меня перехватило дыхание. Пшеничные волосы, такие светлые, что казались почти белыми в лучах закатного солнца, падали на плечи мягкими волнами, в них запутались золотистые искры — остатки магии, которые ещё не успели погаснуть.

Глаза — синие, как глубокое море в шторм. Я смотрела в них и чувствовала, что тону. В них была глубина, которой не было дна — древняя, спокойная, опасная. Резкие скулы, острый подбородок, губы, которые изогнулись в лёгкой, насмешливой улыбке.

Не той, которая унижает. А той, которая понимает. Которая знает больше, чем говорит.

Аура. Я почувствовала её за три шага — горячую волну, которая окатила меня с головой. Это была магия, но не такая, как у герцога. Та была как пламя костра — тёплое, живое, немного опасное. А эта — как лава. Глубокая, древняя, неукротимая. Она текла под его кожей, пульсировала в венах, горела в глазах.

И я вдруг поняла, почему драконы правят миром.

Потому что они — сама сила.

— Вы заблудились? — спросил он, не поднимая головы. Его голос был низким, бархатным — таким, который ласкает и пугает одновременно.

— Я… да, — сказала я, заикаясь, чувствуя, как горло пересохло. — То есть нет. Я ищу императора.

— Зачем? — спросил он, переворачивая страницу. Медленно, небрежно, будто у него была вечность.

— Он меня пригласил, — ответила я, стараясь говорить спокойно. — На бал. Я ведьма из Больших Лопухов. Аленка Орлова.

Мужчина поднял голову. Его синие глаза встретились с моими, и я забыла, как дышать.

А потом я увидела корону.

Она лежала на столике, рядом с чашкой чая — фарфоровой, тонкой, с золотым ободком. Корона была золотой, тяжёлой, с крупными рубинами, которые горели в мягком свете библиотеки как капли крови. На концах короны застыли драконьи головы с расправленными крыльями — три слева, три справа. Я насчитала девять. Или десять.

Мои пальцы дрожали, и я сжала их в кулаки, чтобы он не заметил.

— Ох, — сказала я. Голос прозвучал глупо. Очень глупо.

— Ох? — император улыбнулся. Улыбка была лёгкой, почти мальчишеской, и это почему-то испугало меня больше, чем корона, больше, чем его синие глаза, больше, чем его аура.

— Ваше величество, — выдохнула я. — Я… привет.

Он засмеялся.

Это был не тот смех, которым смеются придворные — приглушённо, вежливо, прикрывая рот рукой. Нет. Он смеялся звонко, по-человечески, откинув голову назад. Светлые волосы скользнули по плечам, и я заметила, что они длиннее, чем мне показалось сначала — почти до пояса. В завитках запутался маленький золотистый светлячок — откуда он взялся в библиотеке? — и тут же погас, рассыпавшись в пыльцу.

И я вдруг осознала, что влюбиться в него было бы очень легко. Опасно легко. Как шагнуть с обрыва, думая, что внизу вода, а там — камни. Острые, холодные, безжалостные.

— Вы такая же, как вас описывали, — сказал он, и его голос стал мягче. Он отодвинул книгу, закрыл её. Фолиант издал тяжёлый, удовлетворённый вздох — как старый кот после долгой охоты. Император поднялся из кресла.

Кресло было старым, кожаным, с подлокотниками, истёртыми до блеска тысячами локтей. Император оказался выше, чем я думала. Гораздо выше. Он смотрел на меня сверху вниз, но не было в этом взгляде ни превосходства, ни насмешки. Только любопытство. И что-то ещё — тень усталости, спрятанная глубоко, на самом дне синих глаз.

— Прямолинейная, — сказал он.

— Кто описывал? — спросила я, теребя край рукава. Пальцы не слушались, и я заставила их замереть.

— Герцог, — ответил император. Он подошёл к окну, и солнечный свет упал на его лицо, высветив едва заметные морщинки у глаз. — Он в вас, кажется, безнадёжно влюблён. Только не говорит. Но я вижу. Я всё вижу.

— Это взаимно, — быстро сказала я. Слишком быстро. Слишком громко. Даже Стефан шевельнулся у меня на плече. — С его стороны. Не с моей. Я… я ещё не решила.

Император повернулся ко мне. Его брови чуть приподнялись — не насмешливо, а скорее заинтересованно. Он скрестил руки на груди, прислонился к подоконнику, и в этой позе было что-то расслабленное, почти ленивое — как у дракона, который греется на солнце и знает, что его никто не тронет.

— Не торопитесь, — сказал он. — Драконы — это навсегда. Выбирайте сердцем, не головой.

— А вы? — спросила я, делая шаг вперёд. — Вы выбираете сердцем или головой?

— Я император, — ответил он, и в его глазах мелькнула тень — усталость, сожаление, что-то ещё, чему я не могла дать имя. — У меня нет права выбора. Я должен думать об империи. О налогах. О войнах. О мире.

— Это грустно, — сказала я.

— Это жизнь, — пожал он плечами. — Но садитесь. Расскажите о себе. О вашем водопроводе. О канализации. О туалетах. Герцог уши прожужжал — интересно очень.

Я села. Кресло, в которое я опустилась, было мягким, глубоким — я почти утонула в нём.

И рассказала.

Мы проговорили около часа.

Я не заметила, как пролетело время. Сначала я сидела на краешке кресла, напряжённая, как струна, готовая сорваться и улететь. Потом расслабилась — откинулась на спинку, поджала под себя ногу, сняла сапоги, начала жестикулировать.

Император слушал. По-настоящему. Наклонив голову, чуть прищурившись, иногда кивая. Он слушал не как император, который должен быть вежливым, а как человек, которому действительно интересно.

Он задавал вопросы — умные, точные, не для галочки. «А как вы соединяли трубы?», «А почему выбрали сосну, а не дуб?», «А не замёрзнут ли дети зимой, если леший их снова спрячет?». Я отвечала, и он удивлялся — искренне, широко раскрывая глаза. А потом смеялся.

Смех у него был заразительным — низким, грудным, и я невольно улыбалась в ответ.

— Водопровод в каждой деревне — это моя мечта, — сказал он, когда я закончила. Он подошёл к окну, посмотрел на закат. Небо за стеклом было багровым, как кровь, с золотыми прожилками облаков. — Но никто не брался за это раньше. Слишком сложно. Слишком дорого. Слишком магически затратно.

— А я взялась, — сказала я. — И получилось.

— Вы молодец, — сказал он, обернувшись, и в его глазах зажглись маленькие золотые искры — как у меня. — Императорская семья ценит таких, как вы. Вы — пример для всех.

— Я не для императорской семьи старалась, — ответила я. — Я для своих людей.

— Это одно и то же, — заметил император.

— Пока, — сказала я.

Он поднял бровь. Одна бровь взлетела вверх — и в этом движении было что-то хищное, опасное. Но не для меня. Для тех, кто за дверью. Для врагов.

— Вы угрожаете? — спросил он.

— Предупреждаю, — ответила я, выпрямляясь. — Если вы будете поднимать налоги и притеснять моих людей, я отделюсь.

— Отделитесь? — император удивился. Его пальцы, лежавшие на подоконнике, разжались, он подался вперёд. — Это война.

— Это не война, — сказала я. — Это забота о своих.

Он посмотрел на меня. Я не отвела глаз. Сердце билось где-то в горле, пульсировало в висках, но я держала его взгляд.

— Вы смелая, — сказал он наконец. — Или глупая.

— И то, и другое, — ответила я. — Как и все великие люди.

Он засмеялся. Откинулся на спинку кресла, запрокинул голову. Я заметила, как напряглись мышцы на его шее — и расслабились.

— Вы мне нравитесь, леди Орлова, — сказал он, вытирая выступившие слёзы. — Вы не боитесь говорить правду.

— А зачем врать? — спросила я. — Вы всё равно узнаете. Драконы видят ложь.

— Видят, — согласился он. — Поэтому с вами легко.

— И приятно? — спросила я с иронией.

— И приятно, — кивнул он. — Но не забывайте: я император. У меня есть обязательства.

— Я помню, — сказала я. — Поэтому я и не влюбляюсь в вас.

— А в герцога? — спросил он, и в его глазах зажглись озорные огоньки.

— А в герцога — не знаю, — честно ответила я.

Слова вырвались сами собой, и я тут же пожалела о них. Потому что они были правдой. А правда — она всегда колет, как заноза. Где-то под рёбрами, там, где сердце.

Я сидела в кресле напротив императора, но чувствовала себя так, будто стою на краю обрыва, а ветер дует в спину, пытаясь столкнуть вниз. Пальцы теребили край рукава — тонкую полоску вышивки, которую я сама нашила ещё дома, в лаборатории, при тусклом свете магического светильника. Теперь эта вышивка казалась мне единственным родным в этом чужом, пафосном мире.

— Он бесит меня.

Я даже не заметила, как произнесла это вслух.

Герцог. Дариен. Этот чёрный дракон с наглой улыбкой и горячими ладонями. Он бесит меня своим «леди Орлова», которое он произносит так, будто пробует на вкус дорогое вино. Бесит своей манерой появляться в самый неподходящий момент — когда я занята трубами, спорю со Стефаном о том, где лучше поставить новую скамейку, или варю зелье, от которого зависит жизнь ребёнка. Бесит тем, что он всегда прав. Тем, что он всегда рядом.

Тем, что он...

— Но бесит так, что я думаю о нём каждую минуту, — сказала я, и мой голос дрогнул, сорвался на шёпот.

Стыд обжёг щёки. Я не поднимала глаз. Смотрела в пол, на узор ковра — старые, выцветшие драконы, которые кружили в хороводе, гоняясь друг за другом по бесконечному кругу. Казалось, они насмехаются надо мной.

Император молчал.

Я чувствовала его взгляд — тяжёлый, пронизывающий, как тот самый ветер на краю обрыва. Он ждал. Не торопил. Просто ждал.

— Это любовь, — сказал он.

Его голос был спокойным, тёплым, как угли в печи, которые уже не горят, но ещё греют. И в этом спокойствии было что-то древнее, почти мудрое.

— Это безумие, — ответила я, всё ещё не глядя на него.

— Одно и то же, — улыбнулся император.

Я подняла голову.

Он сидел в кресле, откинувшись на спинку, и смотрел на меня. Не как император на подданную. Как человек на человека. Как мужчина на женщину. И от этого взгляда у меня засосало под ложечкой — не от страха, от понимания.

— Идите, — сказал он. — Вам нужно отдохнуть перед балом. Завтра будет долгий день.

— Спасибо, — сказала я, поднимаясь.

— Не за что, — ответил он.

Я шла по коридору, и каждый шаг давался с трудом.

Ноги дрожали. Внутри всё дрожало — тело, мысли, душа. Запах старых книг и воска преследовал меня, смешиваясь с ароматом дорогих духов, которые я не могла узнать. Где-то за окнами уже опускалась ночь, и в высоких узких окнах дворца зажигались огни — жёлтые, тёплые, уютные.

Они горели в каждом окне, как маленькие звёзды, упавшие с неба и застрявшие в стекле. Свет от них падал на мраморные полы, на ковры, на меня, и я чувствовала себя призраком, бредущим по чужому миру.

— Ты чего? — спросил Стефан, выглядывая из кармана.

— Не знаю, — ответила я.

Я и правда не знала.

Я вернулась в свои покои.

Дверь за мной закрылась с тихим щелчком, и я прислонилась к ней спиной, чувствуя, как дрожат колени. Пальцы вцепились в дерево — холодное, гладкое, пахнущее воском и лаком. Комната казалась огромной и пустой — слишком большой для одного человека.

Кровать с балдахином, туалетный столик с зеркалом, ванна за ширмой — всё это было чужим, не моим. Мой дом был там, в Больших Лопухах, где пахло хлебом и мхом, где по ночам ходил дух по башне, а по утрам Прасковья ворчала на Стефана.

Я подошла к кровати, села на край и обхватила колени руками. Шёлк покрывала был холодным, скользким, и от этого мне стало ещё холоднее.

— Ты чего? — спросил Стефан, вылезая из кармана. Он спрыгнул на пол, отряхнулся — и забрался на стул напротив. Сел, сложил руки на коленях.

— Думаю, — ответила я, глядя в пол.

— О чём?

— О драконах, — вздохнула я. — Об императоре. О герцоге. О своей жизни, в которой я строю водопровод, а драконы вокруг меня вьются как мухи над вареньем.

Я провела рукой по покрывалу. Шёлк был холодным, гладким, скользким — и от этого мне стало ещё холоднее. Я подтянула колени к подбородку.

— А ты не хочешь, чтобы вились? — спросил домовой.

— Не знаю, — честно сказала я. — С одной стороны — хочу. С другой — боюсь.

— Чего?

Я замолчала.

В голове крутились мысли — обрывки, образы, чувства. Герцог, который улыбается, подавая мне руку, когда я слезаю с метлы. Император, который слушает о водопроводе и не перебивает. Их глаза — золотые и синие, тёплые и холодные, разные и такие похожие.

— Что выберу не того, — ответила я наконец. Голос прозвучал глухо, как из-под воды. — Или не выберу никого. Или выберу обоих.

— Драконы не делятся, — напомнил Стефан.

Он сидел на стуле, сложив руки на коленях, и смотрел на меня своими старыми, мудрыми глазами. В его взгляде не было осуждения — только грусть. Или усталость. Или и то, и другое.

— Знаю, — вздохнула я. — Поэтому и боюсь.

Я легла на кровать.

Перина была мягкой, как облако, и я провалилась в неё по самые плечи. Одеяло пахло лавандой — той самой, к которой я начинала привыкать, которая уже не вызывала чихания, а только успокаивала. Я натянула его до подбородка и закрыла глаза.

Темнота была густой, почти осязаемой. Я чувствовала, как она обволакивает меня, убаюкивает, усыпляет. Где-то за окном кричала сова, и её голос был единственным звуком в этой тишине.

— Завтра бал, — сказала я в потолок. — Завтра всё решится.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как камни.

— Или не решится, — философски заметил Стефан из темноты.

— Ты оптимист, — сказала я.

— Я реалист, — ответил домовой.

Я уснула.

А ночью мне снились драконы.

Чёрный и золотой. Они летели надо мной, кружили, и я не знала, за кем идти. Чёрный дракон — огромный, с крыльями, которые закрывали небо, с глазами, горящими огнём. Он летел низко, почти касаясь верхушек деревьев, и от его дыхания пахло грозой и свободой. Он звал меня вниз, к земле.

Золотой дракон — величественный, спокойный, он парил высоко, над облаками, и его чешуя сверкала на солнце, как расплавленное золото. Он звал меня вверх, к небу.

Я стояла на земле, задрав голову, и не могла сделать выбор.

— Разберусь, — сказала я во сне. — Я Орлова.

— Орлова, — ответил кто-то.

Я не поняла, кто это был — император, герцог или сам ветер. Но голос был тёплым, знакомым, почти родным.

— Это многое объясняет, — сказал он.

Я улыбнулась во сне и провалилась в тишину.

Только море шумело где-то далеко-далеко — за тысячу вёрст отсюда, за горами, за лесами, за моими Большими Лопухами. И мне казалось, что я слышу, как оно зовёт меня домой.

Глава 26

Утром я проснулась с твёрдой уверенностью, что сегодня будет кошмар.

Не потому, что я пессимистка. Просто интуиция у меня никогда не подводила. Если кажется, что будет плохо — значит, будет плохо. А если кажется, что будет очень плохо — значит, я не учла каких-то деталей. Например, что в бальном зале будет душно. Или что император пригласит меня танцевать. Или что я наступлю ему на ногу. Или что я наступлю ему на ногу три раза подряд. Или что я упаду в обморок. Или что я упаду в обморок и придавлю собой какого-нибудь важного вельможу.

Я села на кровати, свесила ноги и уставилась в потолок. Потолок был высоким, расписным — драконы, облака, звёзды. Красиво. Но не успокаивало. Драконы на потолке, казалось, насмехались надо мной — расправили крылья, открыли пасти. «Ну что, Орлова, — говорили они своими каменными глазами. — Натанцевалась?»

— Стефан, — позвала я, глядя в ту сторону, где под подушкой обычно спал домовой. — Ты здесь?

Домовой вылез из-под подушки — сначала голова, взъерошенная, с прилипшей к щеке ниткой, потом плечи, потом весь. Он был сонным, помятым, и его грязно-розовый кафтан съехал набок, открывая тощее, поросшее седой шерстью плечо.

— Здесь, — сказал он голосом человека, который не спал три ночи. — Чего тебе?

— Сегодня бал, — сказала я.

— Знаю, — он зевнул, прикрывая рот ладошкой, и я увидела его мелкие жёлтые зубы.

— Я не умею танцевать.

— Знаю. Ты уже говорила. И не один раз.

— Я надену зелёное платье.

— Знаю. Ты его три дня шила. Я помогал пуговицы пришивать. У меня до сих пор пальцы болят. Игла была тонкая, а ткань скользкая.

— И упаду в обморок.

Стефан моргнул. Его старые, выцветшие глаза уставились на меня с выражением, которое я не могла расшифровать. Будто он решал сложное уравнение — или пытался понять, шучу я или нет.

— Это ты сейчас упадёшь в обморок или на балу? — уточнил он наконец.

— На балу, — сказала я. — От духоты. Или от страха. Или от того, что на меня будут смотреть.

— Ты ведьма, — напомнил домовой, почёсывая бороду. — Ведьмы не падают в обморок.

— Эта ведьма — падает, — ответила я, чувствуя, как внутри поднимается глухое раздражение. — Потому что эта ведьма — я. А я падаю в обморок, когда на меня смотрят. Всегда. С детства.

Стефан вздохнул — тяжело, протяжно, как старый мех, из которого выпустили воздух. Он спрятался обратно под подушку, и я услышала его приглушённый, обиженный голос:

— Я тебя не знаю, — сказал он. — Я сплю. И не слышал.

— Не спи, — сказала я, наклоняясь и вытаскивая подушку из-под него. — Ты мне нужен.

— Для чего? — спросил он, щурясь от яркого утреннего света, который бил из окна.

— Морально поддерживать.

— Домовые не поддерживают морально, — ответил Стефан, выпрямляя кафтан и поправляя сползающие штаны. — Домовые следят за порядком.

— Вот и следи, чтобы я не опозорилась.

— Это невозможно, — сказал домовой. — Ты опозоришься в любом случае. Вопрос только в масштабах.

— Спасибо за веру в меня, — вздохнула я.

— Не за что, — ответил Стефан и, подумав, добавил: — Это бесплатно.

Подготовка к балу началась в полдень.

Ко мне пришли служанки — три девушки в белых передниках, накрахмаленных до скрипа, с коробками, щётками, пузырьками и такой решимостью на лицах, будто они собирались штурмовать крепость. От них пахло духами — розами, жасмином, чем-то ещё сладким и чужим.

— Леди Орлова, — сказала старшая. Русые волосы, карие глаза, лёгкий румянец на щеках. — Мы поможем вам собраться.

— Не нужно, — ответила я, скрещивая руки на груди.

— Но император приказал, — настаивала девушка. В её голосе слышалась сталь — такая же, как в накрахмаленных передниках. — Он сказал: «Леди Орлова должна выглядеть безупречно. Иначе — вы увольняетесь».

— А я сказала — не надо, — парировала я. — Я ведьма. Я сама себе служанка.

Служанки переглянулись. В их взглядах читалось что-то похожее на облегчение — и уважение. Они поклонились, попятились к двери и вышли, тихо притворив её за собой.

Я осталась одна. Ну, со Стефаном.

— Ты могла бы и согласиться, — заметил домовой. — Они профессионалки. Вон, у старшей руки золотые — я видел, как она коробки открывала. Ленточки развязывала.

— А я не люблю, когда ко мне прикасаются чужие люди, — ответила я. — И чужие руки. И чужое внимание.

— Ты странная, — сказал Стефан.

— Я ведьма, — ответила я, пожимая плечами. — Это синоним.

Я подошла к шкафу, где висело платье. Оно ждало меня, переливаясь в лучах утреннего солнца как драгоценность. Зелёный шёлк струился, серебряные звёзды мерцали, белое кружево ложилось волнами, похожими на пену на гребне волны. Я снова влюбилась в него — в этот цвет весны и надежды, в эти маленькие звёзды, которые я вышивала три вечера подряд при свете магической лампы, в это кружево, о котором Лариэль высказался: «Оно дышит, как цветок».

— Красивое, — сказал Стефан, подходя ближе и щупая шёлк корявой лапкой.

— Красивое, — согласилась я.

— Может, накинешь что-нибудь сверху? — предложил домовой. — Шаль, например? Или накидку? Чтобы не так откровенно.

— Нет, — сказала я, качая головой. — Я хочу быть откровенной. Хочу, чтобы они смотрели и облизывались.

— Кто — они? — удивился Стефан.

— Все, — ответила я, расправляя плечи. — Император. Герцог. Придворные. Дамы в шёлках. Пусть знают, что ведьма из Больших Лопухов не лыком шита.

— Ты не лыком, ты шёлком, — вздохнул домовой.

— Вот именно, — сказала я. — Шёлк дороже.

Я оделась.

Зелёное платье сидело идеально — подчёркивало талию, открывало плечи, кружево ложилось волнами, как морская пена на берегу в тихую погоду. Я повернулась перед зеркалом, и серебряные звёзды вспыхнули на солнце, отбрасывая на стены крошечных зайчиков.

Волосы я распустила — рыжие, длинные, с золотистым отливом, они падали на плечи волнами, и в них были вплетены маленькие серебряные нити. Я специально вплела их, чтобы блестели — чтобы при каждом движении от моей головы шёл свет, как от маленького солнца.

— Красиво, — сказал Стефан, забираясь на спинку стула, чтобы видеть меня всю. — Очень красиво. Даже я, старый домовой, и то засмотрелся.

— Спасибо, — ответила я, чувствуя, как тепло разливается по щекам.

— Жаль, что ты упадёшь в обморок, — добавил домовой.

— Не упаду, — сказала я. — Я постараюсь.

— Постарайся, — вздохнул Стефан. — А то будет неудобно. Император подумает, что ты от него в обморок падаешь. Обидится. А обиженный император — это налоги.

— А я не от него, — сказала я. — Я от духоты.

— Он не поверит, — вздохнул домовой. — Никто не поверит.

Бал начался в восемь вечера.

Я стояла перед зеркалом и смотрела на себя — зелёное платье, серебряные звёзды, белое кружево, рыжие волосы, распущенные по плечам. И сапоги. Грубые, дорожные, со стоптанными каблуками и потёртой кожей — они смотрелись дико. Чужеродно. Как топор на банкетном столе.

— Стефан, — сказала я. — В этом нельзя выходить.

— А что делать? — спросил домовой, сидя на подоконнике. — Туфель у тебя нет. Босиком идти — неприлично. А придворные и так на тебя пялятся, как на диковинку.

Я закусила губу. Потом посмотрела на свои руки. Потом на сапоги. Потом на книгу по бытовой магии, которую случайно прихватила из лаборатории — она лежала на туалетном столике, раскрытая на середине, и страницы её шевелились от сквозняка.

— А магия? — спросила я.

— Что — магия? — не понял Стефан.

— Могу же я превратить сапоги в туфли? Временное заклинание.

— Можешь, — сказал домовой, почесывая бороду. — Если бабуля показывала. А она показывала?

— Показывала, — ответила я, вспоминая урок на второй день: «Превращение предметов одежды — штука полезная. Запомни формулу: "Обличье смени, но суть сохрани"».

Я сняла сапоги, поставила их на пол — рядом, на ковёр, чтобы не повредить паркет. Закрыла глаза, сосредоточилась и прочитала заклинание:

— Обличье смени, но суть сохрани. Из сапог дорожных — в туфли бальные.

Ничего не произошло.

— Не работает, — сказал Стефан.

— Работает, — сказала я, открывая глаза.

На полу стояли не сапоги. Лодочки из чёрной кожи, с тонким каблучком и серебряной пряжкой. Они переливались в свете свечей, как драгоценность — мягко, таинственно, загадочно.

— Ничего себе, — выдохнул домовой. — А ты говорила, что не умеешь.

— Я не умела, — поправила я. — Теперь умею.

Я надела туфли. Они сидели идеально — будто шиты на заказ, будто я родилась в них. Я сделала несколько шагов по ковру — удобно, мягко, не жмёт, каблук не подворачивается.

— Но это ненадолго, — сказал Стефан. — Часа на три. Потом обратно в сапоги превратятся.

— Мне больше не надо, — ответила я. — На бал — хватит. А потом я улечу.

— Ты всегда улетаешь, — вздохнул домовой.

— Пока да, — сказала я.

Я вышла из покоев и пошла по коридору.

Каблуки туфель — тонкие, изящные — цокали по мраморному полу, как копытца молодой кобылки. Звук разносился по пустым коридорам, отражался от стен и возвращался обратно, и мне казалось, что я слышу эхо своих шагов — свои же страхи, возвращающиеся ко мне.

Но страха не было. Только лёгкое волнение — как перед прыжком с обрыва в воду. Не знаешь, холодно или тепло, а прыгать надо.

Стефан шёл рядом, семеня ножками, и комментировал:

— Коридор, поворот, ещё поворот. О, колонны красивые. А люстра! Ты видела люстру?

— Некогда, — прошептала я.

— У тебя каблуки не скользят? — спросил он.

— Нет.

— А платье не спадает?

— Стефан! — рявкнула я. — Не отвлекай!

— Я волнуюсь, — сказал домовой. — Это моя работа.

— Ты дрожишь, — сказал он.

— Это волнение, — ответила я.

— Волнение — это когда бабочки в животе. А у тебя, похоже, целый улей.

— Спасибо, Стефан, — сказала я. — Ты меня очень поддерживаешь.

— Я стараюсь, — ответил домовой.

Бальный зал был огромным.

Я вошла — и замерла на пороге, чувствуя, как сердце проваливается куда-то в пятки, а потом взлетает вверх, к самому горлу.

Потолок терялся в полумраке, растворялся в вышине, и там, в темноте, горели тысячи свечей — в люстрах, в бра, в канделябрах. Их свет отражался от золотых колонн, от мраморных полов, от зеркал, которые висели между высокими стрельчатых окнами.

Зеркала множили пространство. Я видела сотни своих отражений — растерянных, испуганных, но красивых — идущих навстречу мне по бесконечной галерее из стекла и света. Они шли, и отражения их тоже шли, и так до бесконечности.

Люстры из горного хрусталя свисали с потолка, как застывшие водопады. Тысячи граней ловили свет, разбивали его на миллионы осколков и рассыпали по залу разноцветными зайчиками — красными, синими, зелёными, золотыми. Они прыгали по стенам, по платьям дам, по мундирам кавалеров, по моим рукам, по моему лицу.

И люди. Сотни людей в шёлках, бархате, драгоценностях. Они стояли, сидели, ходили, смеялись, шептались. Их голоса сливались в один непрерывный гул, от которого у меня зашумело в голове, закружилось под ложечкой.

А когда я вошла — все замерли.

Тишина наступила такая, что я слышала, как бьётся моё сердце. Как Стефан дышит у моей ноги. Как где-то на другом конце зала звякнул бокал — и этот звук показался выстрелом.

— Это она? — шептались дамы, прикрывая веерами рты, но я всё равно слышала.

— Ведьма из Больших Лопухов, — отвечали кавалеры, поправляя галстуки.

— В каком платье…

— В каком неприличном платье…

— Но красиво!

— Очень красиво!

Я шла по залу, подняв голову, чувствуя на себе сотни взглядов. Они обжигали, давили, щекотали нервы. Я хотела сжаться, стать маленькой, незаметной, раствориться — но заставила себя идти прямо, расправив плечи, вскинув подбородок.

«Ты ведьма, — сказала я себе. — Ты строила водопровод. Ты усыпила Хранителя. Ты договорилась с лешим. Ты не боишься».

Я боялась. Но шла.

Герцог встретил меня у входа.

Он был в чёрном мундире с золотым шитьём, с орденами на груди, которые звенели при каждом движении. Его волосы были зачёсаны назад, открывая высокий лоб и острые скулы. Он выглядел так, будто сошёл с парадного портрета — но живого, настоящего, с горячими карими глазами, в которых плясали золотые искры.

— Вы прекрасны, — сказал он, наклоняя голову. — Но я предупреждал.

— А я не послушалась, — ответила я.

— Как всегда, — улыбнулся он.

Император стоял на возвышении, у трона.

Золотой мундир, расшитый драконами, корона на голове — та самая, с драконьими головами, которую я видела в библиотеке. Она сверкала в свете свечей, рубины горели как капли крови, драконьи головы скалились.

Синие глаза смотрели на меня поверх голов танцующих, поверх кружевных вееров, поверх золочёных канделябров. Он был величественным, почти нереальным, и у меня перехватило дыхание.

— Леди Орлова, — сказал он, когда я подошла ближе и присела в реверансе. — Добро пожаловать на бал.

— Спасибо, ваше величество, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Вы прекрасно выглядите, — сказал он, и его глаза скользнули по моему платью, по плечам, по вышитым звёздам. — Ваше платье… необычно.

— Я знаю, — ответила я. — Но мне нравится.

— Это главное, — улыбнулся император. — А теперь позвольте пригласить вас на танец.

Я побледнела.

Белизна, которая, наверное, была видна даже с самых дальних рядов. Стефан замер у меня под ногами, положил маленькую ладошку мне на лодыжку — незаметно, но я почувствовала.

— Ваше величество, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Я не умею танцевать.

— Научу, — ответил он и протянул руку.

Танец был кошмаром.

Первые секунды я просто стояла, боясь пошевелиться. Музыка — вальс, медленный, тягучий — лилась откуда-то сверху, из-под самого потолка, и я чувствовала, как ритм бьётся в висках, в кончиках пальцев, в каждой клеточке тела.

— Положите руку мне на плечо, — сказал император.

Я положила. Пальцы дрожали.

— Смотрите мне в глаза.

Я посмотрела. Его синие глаза были близко-близко, и я видела в них своё отражение — растерянную ведьму с широко распахнутыми глазами, с зелёной чёлкой, которая выбилась из причёски.

— Теперь делайте шаг назад. Я делаю шаг вперёд.

Я сделала.

И наступила ему на ногу.

— Простите, — пискнула я, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

— Ничего, — сказал он, не моргнув глазом. — Продолжайте.

Я продолжила. А потом снова наступила.

— Простите ещё раз.

— Бывает, — сказал император.

Я запуталась в юбке, чуть не упала — но он подхватил меня за талию и поставил на место. Его рука была сильной, горячей, и я чувствовала её даже через плотный шёлк платья.

— Вы в порядке? — спросил он.

— Я в ужасе, — честно ответила я.

— Не волнуйтесь, — шепнул он, наклоняясь к самому уху. — Просто повторяйте за мной.

— Я не могу, — простонала я. — У меня две левые ноги.

— У вас красивые ноги, — сказал император. — И это главное.

Я покраснела так сильно, что, наверное, стала похожа на помидор. Император засмеялся. Негромко, но искренне — так, что его смех разлился по залу, и придворные удивлённо зашептались.

— Вы очаровательны, — сказал он. — Поэтому герцог и влюбился.

— А вы? — спросила я, сама не зная, зачем. — Вы влюблены?

Он посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах мелькнула тень — усталость, сожаление, что-то ещё, чему я не могла дать имя.

— Я император, — ответил он. — У меня нет права на любовь.

— Это грустно, — сказала я.

— Это жизнь, — ответил он.

Музыка закончилась.

Император поклонился, я присела в реверансе. Голова кружилась. В зале было душно — тысячи свечей горели, сотни людей дышали, жар от их тел поднимался к потолку, смешиваясь с запахом духов, воска и чего-то ещё, сладковатого, удушливого.

А потом всё поплыло.

Люстры превратились в разноцветные пятна, лица — в размытые маски. Император расплылся перед глазами, его синие глаза стали двумя большими озёрами, в которых я тонула.

Стефан что-то кричал под ногами, вцепившись в мою лодыжку, но я не разбирала слов — только обрывки: «держитесь», «не падайте», «Опозоритесь».

— Леди Орлова? — услышала я голос герцога. — Вам плохо?

— Всё нормально, — сказала я. — Просто… душно…

И я упала в обморок.

Эффектно, красиво — прямо на руки герцогу, который успел меня подхватить. Я почувствовала, как его сильные руки обхватили меня за талию, как его сердце бьётся — часто, громко, и этот стук был громче музыки, громче шёпота придворных, громче всего на свете.

В последний момент перед тем, как сознание отключилось, я успела подумать: «Стефан был прав. Я опозорилась. Вопрос был только в масштабах».

Я пришла в себя в своих покоях.

Стефан сидел на подушке — на той самой, из-под которой он вылезал утром — и смотрел на меня с выражением «я же говорил». Его глаза были красными — то ли от недосыпа, то ли от переживаний.

— Ты в порядке? — спросил он.

— В порядке, — ответила я, садясь на кровати. — Что случилось?

— Ты упала в обморок, — сказал домовой. — Прямо на руки герцога. При всём честном народе — при императоре, при дворе, при слугах с подносами.

— Я помню, — вздохнула я.

— Император вызвал лекаря. Лучшего. С золотыми руками.

— Зачем?

— Думал, ты умираешь. Ты была очень бледной — зеленее, чем твоя чёлка в первый день.

— Я всегда бледная, — сказала я.

— Не настолько, — ответил Стефан. — Лекарь сказал, что ты просто устала и что тебе нужно отдохнуть. Император предложил проводить тебя в покои, но герцог сказал, что сам. Император посмотрел на него странно — долго, с прищуром — но согласился.

Я закрыла лицо руками.

— Это позор, — сказала я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Самый позорный побег в истории.

— Это не побег, — сказал Стефан. — Это отступление. А отступление — это стратегический манёвр.

— Спасибо, Стефан, — сказала я. — Ты всегда знаешь, что сказать.

— Я домовой, — ответил он. — Это моя работа.

Я отняла руки от лица и посмотрела в окно. За окном была ночь. Тёмная, звёздная, бесконечная. Луна висела низко — огромная, жёлтая, с тёмными пятнами морей и кратеров. Её свет струился по подоконнику, по полу, по моим голым ступням.

— Я улетаю, — сказала я.

— Куда? — спросил Стефан.

— Домой, — ответила я. — В Большие Лопухи.

— Сейчас? — не поверил он.

— Сейчас, — сказала я.

Я встала. Сняла зелёное платье — шёлк зашелестел, падая на пол бесформенной кучей. Натянула штаны — чёрные, кожаные, мягкие, как вторая кожа. Рубашку — белую, льняную, пахнущую домом. Кожанку — потёртую на локтях, с медными пуговицами.

Сапоги уже ждали — превратившиеся обратно из туфель. Я сунула в них ноги, зашнуровала.

Метла стояла в углу, прислонённая к стене, — ждала. Я погладила её по черенку, и она довольно заурчала.

— Ты уверена? — спросил Стефан.

— Уверена, — сказала я.

Я вылетела в окно.

Ветер ударил в лицо — холодный, свежий, пахнущий грозой и свободой. Я глубоко вздохнула, чувствуя, как страх уходит, как напряжение тает, как я снова становлюсь собой — не леди Орлова, гостья императора, не ведьма в зелёном платье под сотнями осуждающих взглядов. Просто Аленка. Та, которая строит водопровод и спорит с домовым. Та, которая варит зелья и взрывает лабораторию. Та, у которой зелёная чёлка.

Метла послушно взмыла вверх, и дворцовая площадь поплыла внизу, уменьшаясь, становясь игрушечной. Я видела огни — сотни маленьких жёлтых огоньков в окнах, в фонарях, в руках у людей, которые выбегали на крики.

— Стойте! — крикнул герцог снизу.

Его голос разорвал ночную тишину, как пощёчина. Я оглянулась. Он стоял посреди площади, задрав голову, и в свете луны его лицо было бледным, глаза горели золотым огнём. Рядом с ним суетилась стража, кто-то кричал, кто-то махал руками, но я не разбирала слов.

— Вы не можете улететь! Ночь! — крикнул он.

— Могу! — крикнула я в ответ. — Я ведьма!

И взмыла высоко в небо.

Герцог остался внизу — маленькая чёрная фигурка, которая быстро исчезла за первыми же облаками. Я слышала, как он кричит ещё что-то, но ветер заглушал слова — уносил их в сторону, разрывал на клочки. Может, «вернитесь». Может, «будьте осторожны». А может, и вовсе ругательства — драконы умеют ругаться, я знаю.

Стефан сидел у меня в кармане, вцепившись в край когтями, и, кажется, молился. Я не знала, молятся ли домовые, но он что-то быстро-быстро шептал, закрыв глаза и вжав голову в плечи.

Полёт был долгим. Холодным. И одиноким.

Сначала я просто летела, не думая, не чувствуя — только ветер и темнота. Сердце колотилось где-то в горле, и я сжимала черенок метлы так сильно, что побелели костяшки. Столица осталась позади — золотая, шумная, чужая. Золотые купола храмов блеснули в последний раз и исчезли в туманной дымке. Императорский замок, который ещё минуту назад возвышался над городом, теперь казался маленькой игрушкой на холме — белой, сверкающей, но далёкой.

Потом я посмотрела вверх.

Звёзды висели надо мной, переливались, мерцали — огромные и яркие, как рассыпанные бриллианты. Млечный путь тянулся через всё небо — серебряная река, в которой, казалось, можно было утонуть. Я смотрела на него и думала о том, что каждая звезда — это чья-то судьба. Чья-то мечта. Чей-то невысказанный секрет.

Луна светила мне в спину, и моя тень бежала впереди по облакам — длинная и тонкая, как ведьмин палец. Она то появлялась, то исчезала, когда мы влетали в особенно густые клочья тумана.

Ветер свистел в ушах, трепал волосы, выбивая их из высокого хвоста. Я не поправляла — пусть. От холода щёки заледенели, нос покраснел, дыхание превращалось в маленькие белые облачка. Но мне не было холодно. Или я просто не замечала.

— Ты как? — спросил Стефан, выглядывая из кармана.

— Вспоминаю сегодняшний вечер, — ответила я.

— И что вспоминаешь?

— Позор, — честно сказала я. — Свой собственный. Во всех подробностях.

— А поконкретнее?

Я замолчала.

Картинки всплывали перед глазами сами собой, без моего желания, как старый кинофильм, который кто-то включил без спроса. Как я наступаю императору на ногу. Первый раз. Второй. Третий. Как он говорит «у вас красивые ноги», а я краснею, как помидор на грядке в середине августа. Как кружится зал, как подкашиваются ноги, как я падаю в обморок — прямо на руки герцогу, на глазах у сотен людей.

— Я вела себя как дура, — сказала я.

— Не как дура, — поправил Стефан. — Как влюблённая дура. Это разные вещи.

— Я не влюблена.

— Врёшь, — вздохнул домовой.

— Хорошо, — сказала я. — Не знаю, влюблена или нет. Но я запуталась.

— В чём?

— В них, — ответила я. — В драконах. В герцоге. В императоре. Оба красивые, оба сильные, оба умные. И оба смотрят на меня так, будто я сокровище. А я — не сокровище.

— Ты сокровище, — сказал Стефан.

— Я ведьма, — поправила я. — Из Больших Лопухов. Я строю трубы и усыпляю Хранителей. Какое я сокровище?

— Для них — сокровище, — сказал домовой. — И ты это знаешь. Поэтому и улетела.

— Поэтому, — вздохнула я.

Мы помолчали. Внизу проплывали поля и леса — тёмные пятна на сером фоне земли, серебряные ленты рек, которые извивались, как змеи. Где-то далеко-далеко, у самого горизонта, ещё теплилось зарево столицы — тысячи огней, которые никак не могли потухнуть, как будто город не хотел отпускать меня.

— Зачем ты это сделала? — спросил наконец Стефан. — Правду. Не про «запуталась», а настоящую правду.

Я задумалась.

— Я испугалась, — сказала я. — Не драконов. Себя. Того, что я начала думать о них не как о проблеме, а как о… варианте. Как о мужчинах, а не как о драконах. И это страшно, потому что драконы — это навсегда. А я не готова к навсегда.

— К навсегда никто не готов, — сказал Стефан. — Даже драконы.

— А когда упала в обморок? — спросила я. — Это было реально от духоты или от страха?

— От стыда, — честно сказал Стефан. — Ты покраснела так, что кровь прилила к голове. Вот мозг и отключился. Сам себя спас.

— Спасибо, утешил.

— Я домовой, — ответил Стефан. — Это моя работа — говорить правду. Даже если она горькая.

Где-то рядом каркнула ворона.

Я обернулась. Она летела слева, чуть позади — огромная, чёрная, с блестящими маслянистыми глазами. Её крылья разрезали воздух бесшумно, будто она была призраком, а не живой птицей. Она смотрела на меня так внимательно, будто ждала чего-то — будто знала что-то, чего не знала я.

— Что это? — спросила я.

— Ворона, — сказал Стефан.

— Я вижу. Почему она летит со мной?

— Может, провожает. А может, следит. Вороны — умные птицы. И любопытные. И падкие на магию.

Ворона каркнула ещё раз — громко, требовательно, будто спрашивала: «Куда летим?». Я не ответила. Она покружилась надо мной, сложила крылья и полетела рядом, иногда обгоняя, иногда отставая, иногда нарочно залетая вперёд, чтобы посмотреть мне в лицо.

— Красивая, — сказала я.

— Да, — согласился Стефан. — На герцога похожа. Тоже чёрная и наглая. И смотрит так же — будто знает что-то, чего ты не знаешь.

Я засмеялась. Впервые за этот долгий, тяжёлый вечер.

Звёзды становились ярче по мере того, как мы удалялись от столицы. Воздух — чище и холоднее. Я летела над спящими лесами, над горами, с которых вниз стекали серебряные ручьи, над маленькими деревнями, где в домах ещё горел свет — кто-то не спал, кто-то ждал, кто-то просто сидел у окна и смотрел на небо.

В какой-то момент я увидела внизу знакомые очертания — реку, которая вилась между холмами, старую мельницу с обломанным колесом, лес, где жил леший. Большие Лопухи. Дом.

Метла сама пошла на снижение, будто тоже устала и хотела домой, в свой угол, к своим прутьям, к своему привычному месту.

— Ты будешь счастлива? — спросил Стефан.

— Не знаю, — ответила я. — Но я хочу быть свободной. Свободной и счастливой.

— Это редко бывает, — вздохнул домовой.

— Но бывает, — сказала я. — Я верю.

Ворона каркнула в последний раз, развернулась и улетела в сторону леса — чёрная тень на фоне тёмного неба, которая быстро растворилась в ночи. Я проводила её взглядом и подумала, что она, может быть, была не просто вороной. Может, вестником. Может, знаком.

А может, просто птицей, которой ночью не спалось.

Я прилетела в замок под утро.

Небо на востоке уже серело, бледнели звёзды, луна клонилась к закату. Метла мягко коснулась земли, и я спрыгнула, чувствуя, как дрожат ноги — не от страха, от усталости.

Лариэль встретил меня на крыльце, закутанный в плед — серый, шерстяной, с бахромой по краям. Его светлые волосы были растрёпаны, глаза заспанные, но он улыбался — той самой тёплой, спокойной улыбкой, от которой на душе становилось легче.

— Ты вернулась, — сказал он.

— Вернулась, — кивнула я.

Он не спрашивал про бал, про императора, про герцога. Не спрашивал, почему я улетела, не спрашивал, что случилось. Просто взял меня за руку — холодную, уставшую — и повёл в дом.

— Иди спать, — сказал он. — После поговорим.

Я пошла в свою комнату, упала на кровать, не раздеваясь, и закрыла глаза. Матрас привычно скрипнул — жалобно, по-стариковски. Одеяло пахло лавандой и солнцем, и этот запах был таким родным, таким домашним, что у меня защипало в носу.

Стефан забрался на подушку, свернулся калачиком и вздохнул — тяжело, протяжно, как старый мех, который наконец выпустил весь воздух.

— Ты правильно сделала, — сказал он.

— Что? — спросила я.

— Улетела, — ответил домовой. — Драконы должны подождать. Ведьмы не сдаются с первого раза.

— Ты уже говорил.

— И повторю, — сказал Стефан. — Потому что это правда. А правду, как известно, стоит повторять.

Я улыбнулась — в темноту, в потолок, в свои мысли — и провалилась в сон.

Мне снилась деревня. Водопровод, канализация, отопление, туалеты. Люди, которые улыбаются. Дети, качающиеся на качелях. Лариэль, поливающий розы. Кики, дирижирующая лягушками. Борис, сидящий в углу лаборатории.

И драконы, которые смотрят на меня с уважением — издалека, молчаливо, не нарушая моего покоя.

— Хорошо, — сказала я во сне.

— Хорошо, — ответил кто-то.

Или показалось. Или приснилось. Или это был ветер за окном.

Я спала и не знала, что завтра начнётся новая глава. Глава, в которой мне придётся выбирать. Или не выбирать. Или выбирать, но не так, как все ждут. Или выбирать, но потом передумать.

А пока — спать. Завтра будет новый день.

И новые приключения.

Глава 27

Я проснулась в своём замке, в своей постели, под своим одеялом — и счастливо вздохнула.

Дома. Хорошо. Дома тепло. Дома нет императоров, балов, придворных, которые смотрят на тебя как на диковинную зверушку, и нет этих бесконечных, осуждающих шепотков за спиной. Дома пахнет не духами и воском, а хлебом, мятой и морем. Дома можно ходить в штанах и никто не упадёт в обморок. Дома — свобода.

— Стефан, — позвала я, не открывая глаз. Голос был хриплым, спросонья. — Который час?

— Полдень, — ответил домовой, сидя на подоконнике. Я слышала, как он щурится на солнце — в его голосе была эта особенная, утренняя брезгливость, которая бывает только у существ, которые не любят яркий свет. — Ты проспала шесть часов.

— Я устала, — сказала я, переворачиваясь на спину и утыкаясь взглядом в потолок. Там всё ещё была трещина-карта материков — Америка, Африка и крошечный островок на месте Австралии. — Полёт от столицы до дома — это не шутка.

— А бал? — спросил Стефан.

— А бал — это вообще кошмар, — вздохнула я. — Никогда больше не пойду на балы.

— Пойдёшь, — сказал домовой. — Император пригласит — не откажешься. Он не терпит отказов. И у него длинная память.

— Откажусь, — упрямо сказала я, чувствуя, как внутри закипает детское раздражение.

— Не откажешься, — повторил Стефан. — Ты любопытная. Тебе интересно, что будет дальше. Ты хочешь узнать, чем кончится эта история с драконами. Поэтому ты не убежишь. Поэтому ты вернёшься.

— Я уже вернулась, — напомнила я.

— Я имею в виду — вернёшься к ним, — сказал Стефан. — К драконам. К императору. К герцогу.

— Не вернусь, — сказала я, но голос прозвучал неуверенно, и я сама это услышала.

— Врёшь, — вздохнул домовой.

— Отстань, — сказала я и села на кровати. Голова кружилась — то ли от недосыпа, то ли от вчерашнего перелёта.

— Не отстану, — ответил Стефан. — Это моя работа.

Я спустила ноги с кровати, нащупала тапочки — шерстяные, связанные Прасковьей — и побрела на кухню. Стефан семенил следом, его маленькие лапти шлёпали по каменному полу.

На кухне меня ждал сюрприз. Бабуля сидела за столом, пила чай с мёдом и смотрела на меня с улыбкой — такой широкой, такой тёплой, что у меня защипало в глазах. На ней была простая льняная рубаха, рыжие волосы собраны в высокий пучок, и на столе перед ней стояла тарелка с блинами.

— Привет, внучка, — сказала она. — Рассказывай.

— Бабуля?! — я чуть не упала. Ноги запутались в пороге, и я вцепилась в косяк, чтобы не грохнуться. — Ты когда прилетела?

— Час назад, — ответила она, отпивая глоток из кружки. — Я тебя в зеркале увидела. Смотрю — а ты летишь на метле, красная, растрёпанная, волосы дыбом, а герцог тебе вслед кричит. Ну, думаю, надо ехать. Разбираться.

— Ах, это зеркало… — вздохнула я, опускаясь на лавку. — Оно всё время показывает не то, что надо. И не тогда, когда надо.

— Показывает то, что важно, — сказала бабуля. — А ты, Стефан, мог бы и предупредить, между прочим. Нехорошо старушку в зеркала подглядывать заставлять.

Я удивлённо посмотрела на домового, который в этот момент замер у печки, сделав вид, что он — невидимая тень.

— Ты ей показываешься?

— Нет, — сказал Стефан. — Но она меня чувствует. И ругается, как будто видит.

Я села за стол, обхватила кружку с чаем — горячим, мятным — и почувствовала себя нашкодившим котёнком, которого поймали за разбитой вазой. Домовой забрался на полку и принялся вздыхать с трагическим видом — то ли воздух в доме был спёртый, то ли он готовился к долгому разговору. Лариэль поливал цветы в углу и делал вид, что не слушает, но я заметила, как его острые уши поворачиваются в нашу сторону. Кикимора Кики принесла грибы (свежие, белые, пахнущие лесом и утренней росой) и тоже уселась на лавку — тихо, подобрав под себя ноги, готовясь слушать.

— Ты влюбилась в императора? — спросила бабуля, даже не дав мне сделать глоток.

— Нет! — ответила я слишком быстро. Слишком громко. Слишком нервно.

— А в герцога?

— Не знаю, — честно сказала я, чувствуя, как краснеют уши.

— А что тогда у тебя на лице написано? — бабуля прищурилась. — Усталостью здесь не пахнет.

— Усталость, — соврала я. — И смущение. И желание провалиться сквозь землю прямо здесь, на этой кухне.

— Это не смущение, это любовь, — сказала бабуля. — Я старая, я знаю. У меня триста лет практики.

— Ты не старая, тебе триста лет, — возразила я.

— Для драконов я старая, — усмехнулась бабуля. — Для людей — нет. Но не отвлекайся. Рассказывай. Подробно. С чувством, с расстановкой, со всеми подробностями.

И я рассказала.

Про бал, про императора, про то, как он пригласил меня танцевать. Про герцога, который стоял у входа и смотрел на меня так, будто я была единственным человеком в этом огромном, шумном зале. Про то, как я наступала императору на ногу — раз, два, три. Про обморок — эффектный, театральный, на глазах у сотен людей. Про побег — в ночь, на метле, с мокрыми от слёз глазами и с чувством, что я совершила самую большую глупость в своей жизни.

Бабуля слушала внимательно, иногда кивала, иногда вздыхала.

— Я улетела с бала, — закончила я. — Упала в обморок. При всех.

— Зачем? — спросила бабуля.

— Там было душно, — ответила я. — И герцог смотрел. И император смотрел. И все смотрели. А я танцевать не умею. И падать красиво — тоже.

— Ты могла сказать, что не умеешь, — заметила бабуля. — Император бы понял.

— Я сказала, — ответила я. — Он сказал, что научит.

— И что?

— И я наступила ему на ногу, — вздохнула я. — Три раза. Он сказал: «У вас красивые ноги». А я покраснела, как помидор.

— А герцог? — спросила бабуля.

— А герцог смотрел и улыбался, — сказала я, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. — Как будто ему нравилось, что я мучаюсь. Как будто он получал удовольствие от моего позора.

— Ему нравилось, что ты рядом, — поправила бабуля. — Драконы — собственники. Если они выбрали сокровище, они радуются, когда сокровище рядом, даже если оно наступает на ноги другим. Даже если оно падает в обморок.

— Я не сокровище, — сказала я.

— Для них — сокровище, — ответила бабуля. — И тебе придётся с этим смириться. Рано или поздно.

— Не хочу смиряться, — надулась я.

— А придётся, — вздохнула бабуля. — Драконы не отступают. Они терпеливые. Они могут ждать годами. И десятилетиями.

Бабуля подошла ко мне, села напротив, взяла за руки. Её ладони были тёплыми, шершавыми, с въевшейся зеленью от трав. Она смотрела мне в глаза — спокойно, мудро, без осуждения.

— Внучка, — сказала она. — Послушай меня. Ты — ведьма. Сильная. Родовая. Ты провела воду в целую деревню, разбудила Хранителя и усыпила его обратно. Ты спасла эльфа, приютила кикимору и подружилась с водяным. Ты договорилась с лешим и построила стену. Ты не можешь бояться бала.

— Могу, — сказала я. — Я боюсь не бала. Я боюсь выбрать не того.

— А может, не надо выбирать? — спросила бабуля.

— Бабуля! — возмутилась я. — Ты сама говорила, что драконы не делятся!

— Не делятся, — согласилась она. — Но ты не обязана решать всё прямо сейчас. Поживи. Посмотри. Кто из них придёт, когда тебе будет плохо? Кто будет рядом, когда у тебя в оранжерее засохнут цветы? Кто поможет без просьб?

Я открыла рот — и закрыла. Потому что ответ был очевиден.

— Герцог, — сказала я тихо, почти шёпотом. — Он прилетел, когда мы строили стену. Он помогал. Он не спрашивал, нужно ли. Он просто делал.

— А император? — спросила бабуля.

— А император пригласил меня на бал, — ответила я. — И сказал, что я ему нравлюсь. Но он император. У него нет права на любовь.

— Это он сказал? — удивилась бабуля.

— Он, — кивнула я.

— Значит, он честный, — заметила бабуля. — Или хитрый.

— И то, и другое, — вздохнула я. — Как и все драконы.

— Драконы, — бабуля развела руками. — Они все такие. Но ты, внучка, не торопись. Посмотри. Подумай. А сердце подскажет.

— А если сердце молчит? — спросила я.

— Значит, ещё не время, — ответила бабуля. — Подожди. Оно заговорит. Обязательно.

В этот момент в окне что-то мелькнуло.

Чёрное. Огромное. Дракон летел на всех парах — так быстро, что ветер за его спиной свистел и выл, — и даже отсюда, с кухни, было видно, как блестят его чешуя и глаза. Он летел прямо к замку, разрезая облака, и на секунду мне показалось, что он несёт в себе саму бурю.

— О, — сказала бабуля, выглядывая в окно. — А вот и первый кандидат.

— Он не кандидат, — сказала я.

— А кто? — бабуля повернулась ко мне.

— Он… — я запнулась, не зная, что ответить.

— Твоё сокровище? — подмигнула бабуля. — Знаю, знаю. Беги встречай.

— Я не хочу его встречать, — сказала я, но ноги уже несли меня к двери.

— Хочешь, — сказала бабуля. — Твоё сердце бьётся быстрее. Я слышу. Даже отсюда.

— Ты не можешь слышать моё сердце! — крикнула я, уже выбегая в коридор.

— Могу, — ответила бабуля. — Я ведьма. Мы всё можем.

Я выдохнула, поправила волосы, одёрнула юбку, вытерла лицо рукавом — и пошла к выходу.

«Я справлюсь, — думала я, перешагивая порог и щурясь от яркого солнечного света. — Я ведьма. Я провела водопровод. Я усыпила Хранителя. Я справлюсь и с драконом».

Но сердце колотилось так, что я слышала его даже сквозь шум моря и крик чаек.

Герцог приземлился на площади. Он был огромным — чёрным, как ночное небо в новолуние, без единой звезды. Чешуя переливалась на солнце тёмным серебром, как расплавленный металл, и на боках, там, где падал свет, вспыхивали золотистые прожилки, похожие на вены. Крылья — перепончатые, с острыми шипами на сгибах — медленно сложились, прижались к бокам, издав тихий, шелестящий звук.

Глаза горели золотисто-красным огнём — два маленьких солнца, запертых в черепе, — и даже с крыльца я чувствовала жар, который от него исходил. В воздухе запахло озоном и чем-то сладким — может, магией, может, самим драконом, может, тем, что он прилетел издалека и принёс с собой запах грозы и свободы.

Он приземлился тяжело — земля содрогнулась, и из трещин в каменных плитах вырвалась мелкая, золотистая пыльца. Она поднялась в воздух, закружилась и медленно осела на камни, сверкая на солнце, как маленькие звёзды.

Мужики, которые чинили забор, попадали с лесов — кто-то повис на перекладине, кто-то съехал вниз по бревну, кто-то просто сел на землю, потому что ноги подкосились. Прасковья выскочила на крыльцо с половником в руке, охнула и перекрестилась — широко, истово, так, что половник выпал из рук и с грохотом покатился по ступеням. Дети замерли, раскрыв рты и забыв, о чём спорили минуту назад.

А потом дракон начал превращаться.

Чешуя уходила в кожу — медленно, плавно, как вода, впитывающаяся в песок. Она поднималась от кончиков крыльев к позвоночнику, от хвоста к шее, оставляя за собой гладкую, смуглую кожу, покрытую едва заметным золотистым узором. Крылья втягивались в спину с тихим, хрустящим звуком — кости перестраивались, меняли форму, сжимались, и этот звук был похож на треск сухих веток в осеннем костре.

Глаза переставали гореть. Огонь в них угасал — сначала тускнел, превращался в тёплые угли, потом просто в карие зрачки, в которых ещё несколько секунд мерцали золотые искры. Такие же, как у меня.

Передо мной стоял человек.

Высокий, черноволосый, в чёрном мундире с золотыми нашивками — герб империи, дракон, пожирающий солнце. Плащ всё ещё шевелился, будто жил своей жизнью, и ветер трепал его полы, поднимая их вверх и опуская. Лицо было бледным — бледнее, чем обычно, — и под глазами залегли глубокие, синие тени. Он не спал. Всю ночь не спал. Из-за меня.

Он пошёл ко мне. Не спеша, но твёрдо. Сапоги стучали по камням, и каждый шаг отдавался эхом в моей груди, в висках, в кончиках пальцев.

— Вы сбежали, — сказал он. Голос был низким, чуть хриплым — будто он кричал или не пил воду всю ночь.

— Улетела, — поправила я, скрещивая руки на груди. — Сбегают из тюрьмы, а улетают на метле. В небо. Навстречу ветру.

— Вы упали в обморок, — сказал он, останавливаясь в двух шагах. — Я волновался.

В его глазах мелькнуло что-то — может, боль, может, усталость, может, обида. Он смотрел на меня так, будто я была последним существом на земле.

— Я в порядке, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Просто душно было. Очень душно. Люстры, свечи, сотни людей. И ещё вы.

— Вы могли сказать.

— Я сказала, — напомнила я. — Вы не слушали.

— Слушал, — ответил он, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Но не поверил.

— А зря, — вздохнула я.

Мы стояли друг напротив друга. Близко — слишком близко. Я чувствовала его запах — озон, драконья чешуя, старый пергамент и ещё что-то неуловимое, может, свобода, может, то, что он прилетел издалека.

В замке, в окне второго этажа, мелькнуло чьё-то лицо. Бабуля. Она смотрела на нас и улыбалась — той самой улыбкой, которая появляется у бабушек, когда они видят то, что должно случиться. Я сделала вид, что не заметила.

— Зачем вы прилетели? — спросила я. — Снова. Опять.

— Убедиться, что вы живы, — ответил герцог.

— Жива, — сказала я. — Как видите.

— Вижу, — он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Его глаза скользнули по моему лицу — по спутанным, немытым волосам, по зелёной чёлке, которая выбилась из причёски, по мятому воротнику рубашки, по красным от недосыпа глазам. И в этом взгляде не было ни осуждения, ни жалости. Только облегчение.

— Вы злитесь на меня? — спросил он.

— Нет, — ответила я, отводя глаза в сторону, на море. — Я злюсь на себя.

— За что? — он сделал шаг ближе.

— За то, что не знаю, чего хочу, — честно сказала я. — За то, что падаю обморок при императоре. За то, что улетаю в ночь, как последняя дура. За то, что строю водопровод, а драконы вокруг меня вьются, как мухи над вареньем.

— Я знаю, чего хочу, — сказал герцог.

— Это не ответ, — вздохнула я. — Это желание. А желания проходят. Как дым.

— Драконьи желания не проходят, — услышала я за спиной. — Они длятся вечно.

Он подошёл ещё ближе. Я чувствовала тепло его тела — драконы горячие, даже когда спокойны. Их кровь — как лава.

— А если я не хочу вечности? — спросила я, не оборачиваясь.

— А вы её уже получили, — сказал герцог. — Вы ведьма. Вы живёте долго. Почти как драконы.

— Почти, — подчеркнула я.

— Почти, — согласился он. — Но это не помешает нам быть вместе.

— Кто сказал, что мы будем вместе? — спросила я, резко поворачиваясь.

Он стоял в шаге от меня. Ветер трепал его чёрные волосы, и в них сверкали маленькие золотые искры — остатки магии, которая ещё не успела погаснуть. Глаза — карие, с золотыми искрами — смотрели на меня с такой серьёзностью, что у меня перехватило дыхание.

— Я сказал, — ответил герцог. — Потому что я не отступлю. Никогда.

— Упрямый, — вздохнула я.

— Дракон, — улыбнулся он. — Это синонимы.

Я не выдержала и засмеялась. Не громко, но искренне. Где-то внутри, там, где было пусто и холодно после бала, вдруг стало тепло.

Он засмеялся следом — низко, раскатисто, и в этом смехе не было ни насмешки, ни превосходства. Только радость. Настоящая, живая, почти человеческая.

— Ладно, — сказала я, вытирая выступившие слёзы. — Заходите в дом. Бабуля чай заварила. С блинами.

— Спасибо, — сказал герцог. — С удовольствием.

Мы сидели на кухне вчетвером: я, бабуля, герцог и Стефан (Лариэль и Кики деликатно удалились — эльф в оранжерею, кикимора на болото). Пили чай с мёдом и вареньем. Бабуля рассказывала истории о драконах — старые, почти забытые, о том, как они воевали друг с другом за территории, за сокровища, за любовь. Герцог слушал и улыбался — иногда качал головой, иногда поправлял детали.

— Вы хороший, — сказала бабуля, глядя на него. — Не то что некоторые.

— Спасибо, — ответил герцог. — Я стараюсь.

— Старайтесь дальше, — сказала бабуля. — Внучка у меня упрямая. Её нужно завоевать.

— Я знаю, — ответил герцог. — Поэтому я здесь.

Я сидела и слушала их разговор, и мне было тепло. Не от чая. От того, что рядом люди, которые заботятся обо мне. Даже драконы — даже те, от кого я сбежала в ночь, потому что испугалась.

— Я не обещаю, что выйду за вас замуж, — сказала я герцогу.

— Я и не прошу, — ответил он. — Пока.

— А что вы просите?

— Шанс, — сказал он. — Возможность узнать вас лучше. И показать себя.

— Это честно, — сказала бабуля.

— Это разумно, — сказал Стефан.

— Это долго, — вздохнула я.

— У нас есть время, — улыбнулся герцог. — Мы живём долго.

— Почти вечно, — добавила бабуля.

— Почти, — согласился герцог.

— И без обмороков, — добавил Стефан с полки.

— Это ты обещай за себя, — сказала я ему.

— Я не падаю в обморок, — гордо ответил он. — Я домовой.

— А кто упал с полки в прошлую пятницу? — спросила я.

— Это был не я, — ответил Стефан. — Это была тень.

— Тень не падает с полки, — заметила я.

— Эта — упала, — упрямо сказал домовой.

Я не выдержала и засмеялась. Бабуля подняла бровь, переглянулась с герцогом.

— Ты с кем это разговариваешь? — спросила она.

— Со Стефаном, — ответила я. — Он говорит, что не падает в обморок. А я напомнила ему про прошлую пятницу.

— Он упал с полки? — удивился герцог.

— А вы его видите? — спросила я.

— Нет, — признался он.

— Вот и я о том же, — вздохнул Стефан.

Мы пили чай и говорили о пустяках — о погоде, о грибах, о том, что Кики вывела новый сорт светящихся лягушек, которые поют в четыре голоса. Герцог рассказывал о столице, о драконах, о том, как император боится пауков. Бабуля слушала и качала головой.

А потом бабуля встала.

— Ну, — сказала она, поднимаясь из-за стола и поправляя платье. — Пойду я. Дела в деревне, ведьмы ждут. Надо зелья проверить, надо ингредиенты закупить. А ты, внучка, не пропадай. Звони в зеркало.

— Не пропаду, — ответила я.

Она обняла меня — крепко, по-настоящему, так, что запахло дымом и полынью. Поцеловала в макушку, как в детстве, которого у меня не было. И ушла — через чёрный ход, на кухню, где у крыльца уже стояла её старая, потрёпанная метла.

Дверь за ней закрылась с тихим скрипом, и я осталась на кухне одна. Ну, со Стефаном — и с герцогом, который всё ещё сидел напротив, положив руки на стол, выжидающе глядя на меня.

— Вам пора, — сказала я.

— Я знаю, — ответил он, но не встал.

Он сидел, не двигаясь, и смотрел на недопитую чашку чая. В его глазах, карих с золотыми искрами, отражался свет магической лампы, и этот свет мерцал в зрачках, как далёкие звёзды. Он не спешил. Не смотрел на дверь, не ёрзал, не поглядывал на часы. Просто сидел, положив руки на стол, и молчал.

— Вы не хотите уходить? — спросила я.

— Не хочу, — честно ответил он. — Но должен. Император ждёт отчёт о бале.

— Вы скажете ему правду? — спросила я.

— А что считать правдой? — он поднял на меня глаза. — Что вы упали в обморок? Это видели все. Что вы улетели? Тоже. Что я не смог вас удержать? Это будет моя правда.

Я почему-то покраснела. Снова. В который раз за этот день.

— Передайте ему, что я жива, — сказала я, чтобы скрыть смущение. — И что водопровод работает.

— Передам, — улыбнулся он. Улыбка была мягкой, почти домашней. Не той, хищной, которой он улыбался придворным. А другой — настоящей.

Он встал. Не спеша, будто не хотел уходить. Накинул плащ. Подошёл к двери. Остановился. Положил руку на медную ручку — ту самую, от которой Стефан постоянно жаловался, что она скрипит. Не повернул. Замер.

— Я вернусь, — сказал он, не оборачиваясь.

— Я знаю, — ответила я.

Он вышел. Дверь закрылась. За окном взметнулась чёрная тень, и дракон взмыл в небо. Чешуя сверкнула в лунном свете — раз, другой, третий — и растворилась в звёздах. Только крылья ещё несколько секунд чертили небо, а потом и они исчезли за горизонтом.

— Улетел, — сказал Стефан с полки.

— Улетел, — эхом повторила я.

— Жалко?

— Немного.

— Врёшь, — вздохнул домовой.

— Не вру, — сказала я. — Просто понимаю, что он вернётся.

— И ты этому рада?

— Кажется, да, — честно ответила я. — Но не признаюсь.

— Уже призналась, — усмехнулся Стефан.

Я засмеялась.

Мы ещё посидели на кухне — я, домовой и тишина, которая опустилась на замок после отлёта дракона. Лариэль тихо вошёл, поставил на стол вазу с розами — алыми, свежими, с каплями росы на лепестках — и так же тихо вышел. Кики принесла корзину грибов, поставила у порога и исчезла в темноте, только болотные огоньки мелькнули за окном.

— Иди спать, — сказал Стефан. — Завтра рано вставать.

— Зачем? — спросила я.

— А затем, что жизнь продолжается. Водопровод не починится сам. Трубы не утеплятся. Дрова в поленницу не сложатся.

— Ты прав, — вздохнула я.

Я поднялась к себе в комнату. В башне снова ходил дух — шаги были тихими, почти ласковыми, и я уже не боялась. Лунный свет падал на пол серебряными лучами, и я шла по ним, как по дорожке из света.

— Спокойной ночи, — сказала я в потолок.

— И тебе, хозяйка, — ответил кто-то сверху. Или мне показалось. Но показалось приятно. Тепло.

И я уснула с улыбкой, чувствуя, как под полом гудит отопление, а за окном шумит море.

Завтра будет новый день. И новые приключения.

Глава 28

Герцог не улетел.

Я стояла у окна, смотрела, как чёрная точка тает в ночном небе — сначала большая, отчётливая, с развевающимися крыльями и длинным хвостом, потом всё меньше, меньше, пока не превратилась в крошечную искру, которая мигнула в последний раз и погасла. Я думала, что это конец. Что он вернётся в столицу, доложит императору о моём позоре — о том, как я упала в обморок, как покраснела, как наступала на ноги, как сбежала, — и мы больше никогда не увидимся. Что на этом наша история закончится, так и не начавшись.

Но через час я услышала хлопок входной двери — тот самый, тяжёлый, который бывает только когда дверь открывают с силой, от души. Потом — шаги в коридоре. Не Прасковьины, не Лариэля. Тяжёлые, уверенные, мужские. Потом — знакомый голос, чуть хриплый после полёта:

— Леди Орлова, я передумал.

Он стоял на пороге кухни.

Раскрасневшийся после долгого полёта — щёки горели, губы потрескались от холодного ветра. В чёрных волосах запутались крошечные кристаллики инея — в горах, наверное, уже выпал первый снег, и он летел сквозь него, не сворачивая. Плащ его промёрз насквозь, стал жёстким, как картон, и в складках застыли мелкие льдинки. Сапоги были в снегу — белом, пушистом, который тут же таял на тёплых камнях пола, оставляя мокрые пятна. От него пахло ночным небом — холодом, озоном и свободой.

— Император? — спросила я, обхватив себя руками, потому что вдруг стало зябко.

— Даст мне отпуск, — ответил он, стряхивая снег с плеч. Снег падал на пол, сверкал секунду и таял, превращаясь в маленькие лужицы. — Я сказал ему, что болен.

— Драконы не болеют, — сказала я, скрещивая руки на груди. Пальцы вцепились в локти — я не хотела, чтобы он заметил, как они дрожат.

— Этот — заболел, — сказал герцог, глядя на меня в упор. Глаза его — карие, с золотыми искрами — горели так ярко, что я на секунду испугалась, не вернулся ли в них драконий огонь. — Тоской.

Я покраснела. Снова. Щёки вспыхнули, и я почувствовала, как жар поднимается к ушам, к шее, к самым корням волос. Бабуля, сидевшая за столом и до этого момента молча наблюдавшая за сценой, подняла бровь — одну, левую, — допила чай одним глотком и вышла, даже не попрощавшись. Но дверью хлопнула так, что я поняла — она довольна. Очень довольна.

— Вы не можете остаться, — сказала я, когда её шаги затихли в коридоре.

— Могу, — ответил герцог, делая шаг вперёд. — Я хочу узнать вас лучше. Не на балу. Не при свечах и не под сотнями взглядов. А здесь. В быту.

Я хотела возразить. Сказать, что у меня нет свободных комнат (вру, четыре гостевых спальни пустовали), что Прасковья не накормит лишний рот (вру, она кормила и не таких), что Стефан будет против (Стефан был всегда против). Но герцог уже снял плащ — тяжёлый, мокрый, с капающими с него льдинками — и повесил на крючок у двери, рядом с моей кожанкой. Посмотрел, как они висят рядом — чёрная кожа и тёмно-синий бархат. И улыбнулся.

— Я не буду мешать, — сказал он. — Буду помогать. Дрова наколю. Крышу починю. Воду буду носить.

— Ты умеешь чинить крышу? — спросила я с иронией, но голос прозвучал мягче, чем я хотела.

— Научусь, — ответил герцог, и в его глазах зажглись золотые искры. Он уже закатывал рукава — белая рубашка, расстёгнутая на две пуговицы, открывала смуглую шею.

Я посмотрела на него. На его решительное, твёрдое лицо. На руки, которые уже готовы были взяться за любую работу. И поняла, что спорить бесполезно. Дракона не переспоришь. Не в этом мире.

— Хорошо, — сказала я, чувствуя, как внутри разливается странное, тёплое смирение. — Оставайтесь. Но без глупостей.

— Без глупостей, — пообещал герцог.

Это была ложь.

Глупости начались с первого же утра.

Герцог поселился в гостевой спальне — той самой, которую я приготовила для императора на случай его визита (и слава богам, император пока не приехал). Комната была шикарной: камин из чёрного мрамора, высокий сводчатый потолок с лепниной, балдахин из тяжёлого шёлка, шёлковые простыни, свежие цветы от Лариэля — белые розы в хрустальной вазе на туалетном столике.

Герцог огляделся, прошёлся по комнате, тронул пальцем резную спинку кровати, заглянул в пустой шкаф.

— Красиво, — сказал он, останавливаясь у окна и глядя на сад. — Уютно.

— Это всё Лариэль, — сказала я, стоя в дверях и скрестив руки на груди. — Он любит порядок и красоту.

— А вы? — спросил герцог, поворачиваясь ко мне.

— А я люблю водопровод, — ответила я. — И канализацию. И отопление.

— Вы прагматичны, — заметил он, и в его голосе послышалась лёгкая насмешка — не злая, скорее ласковая.

— Я реалистка, — поправила я. — В отличие от некоторых драконов, которые верят в любовь с первого взгляда.

— А вы не верите? — спросил он, делая шаг ко мне. Всего один шаг. Но комната вдруг стала тесной.

— Не знаю, — честно сказала я, отступая к двери. — Я никогда не влюблялась.

— Теперь — повод, — улыбнулся он.

— Или не повод, — сказала я и вышла, оставив дверь открытой.

Стефан начал пакостить с первого же часа.

— Ты чего? — спросила я, когда герцог пожаловался, что его полотенце исчезло.

— Проверяю, — ответил домовой, сидя на полке и свесив ноги. У него был вид человека, который выполняет важную государственную миссию. — На прочность. Драконы должны быть терпеливыми.

— Он дракон, а не игрушка, — сказала я.

— А я домовой, а не прислуга, — ответил Стефан. — Хочу — пакощу, хочу — нет.

— Прекрати, — приказала я.

— Не прекращу, — упёрся домовой. — Пусть докажет, что достоин нашей хозяйки.

— Это не тебе решать, — сказала я.

— А кому? — спросил Стефан.

— Мне, — ответила я. — И только мне.

Домовой вздохнул — тяжело, протяжно, как старый мех, из которого выпустили воздух. Полотенце он вернул. Правда, на следующее утро оно оказалось в тазу с холодной водой. И ещё в нём плавал оторванный подлокотник кресла. Откуда Стефан взял подлокотник — загадка.

Герцог спустился к завтраку с мокрыми волосами и синяками под глазами — он не спал, потому что всю ночь искал свои сапоги, которые Стефан спрятал в дымоходе.

— Это ваш домовой? — спросил он, садясь за стол и принимая от Прасковьи чашку с чаем. Полотенце, которое он зачем-то прихватил с собой, свисало с его плеча мокрой тряпкой.

— Мой, — вздохнула я.

— Он меня не любит?

— Он никого не любит, — ответила я. — Кроме меня и бабули. И то с натяжкой.

— Что мне сделать, чтобы он меня принял? — спросил герцог.

— Не знаю, — честно сказала я. — Стефан старый. Ему триста лет. Он не доверяет новым людям.

— Я не новый, — сказал герцог. — Я уже был здесь.

— Для него вы новый, — ответила я. — И будете новым, пока не докажете обратное.

— Как? — спросил он.

— Не знаю, — вздохнула я. — Потерпите. Он отстанет.

— А если не отстанет? — спросил герцог.

— Тогда я с ним поговорю, — пообещала я.

— Вы поговорите с домовым? — удивился он.

— Я с кем угодно поговорю, — ответила я. — Я ведьма.

Кикимора Кики решила внести свой вклад в знакомство.

Она принарядилась — надела венок из кувшинок, платье из листьев (она сама его сшила, очень милое, с кружевом из паутины) и отправилась к герцогу, пока я была в лаборатории.

— Здравствуйте, — сказала она, жеманно улыбаясь и стреляя глазами. Её зелёные щёки порозовели — насколько может порозоветь кикимора. — Вы, наверное, устали с дороги? Хотите, покажу наше болото? Очень уютное. Лягушки поют, грибы растут, тишина. Только мы с вами и природа.

— Спасибо, — сказал герцог, который не знал, что перед ним кикимора, и выглядел слегка растерянным. — Я, пожалуй, откажусь.

— Почему? — спросила Кики, надув губки и делая шаг ближе. — Вам не нравится болото?

— Я дракон, — ответил герцог, и в его голосе послышались нотки паники. Шаг назад. Ещё шаг. Спина упёрлась в стену. — Драконы не любят болото. Там слишком сыро. И пахнет тиной.

— А вы попробуйте, — не отставала Кики. — Я вам грибов нажарю. Белых. С картошечкой. С лучком. Со сметанкой.

— Я не ем грибы, — сказал герцог. Голос дрогнул.

— А что вы едите? — спросила Кики, придвигаясь ещё ближе.

— Мясо, — ответил он. — Жареное. С кровью.

Кики побледнела (насколько может побледнеть зелёная кикимора), пискнула — тоненько, обиженно — и убежала в своё болото, высоко подпрыгивая на кочках и разбрызгивая воду. Я слышала, как лягушки радостно заквакали — видимо, она им рассказывала о своём поражении, жестикулируя и топая ногами.

— Что это было? — спросил герцог, глядя ей вслед. Он всё ещё прижимался спиной к стене.

— Кикимора, — ответила я, которая стояла в дверях и слушала, еле сдерживая смех. — Хотела заманить вас в болото.

— Зачем? — удивился он.

— Не знаю, — сказала я. — Может, проверить, насколько вы вежливый. Или просто пошутить. А может, влюбилась.

— В меня? — герцог выглядел испуганным. По-настоящему испуганным. Я впервые видела дракона, который боится кикиморы.

— Не беспокойтесь, — сказала я, подходя ближе и протягивая ему кружку с чаем — он взял её дрожащими руками. — Она быстро забывает. Лягушки отвлекают.

— Она напугала меня, — признался герцог.

— Драконы пугаются кикимор? — удивилась я.

— Драконы пугаются, когда их приглашают в болото, — ответил он. — Это ненормально. Я привык к балам и дворцам. К свечам и музыке. К вежливым придворным, которые боятся сказать лишнее слово. А тут — болото, грибы, сметанка, и девушка в венке из кувшинок, которая смотрит на меня голодными глазами.

— Всё нормально, — сказала я, положив руку ему на плечо (он вздрогнул, но не отстранился). — Это мои домочадцы. Они странные, но добрые.

— Я заметил, — вздохнул герцог.

— Привыкайте, — посоветовала я. — Они не отстанут.

— А вы? — спросил он, и его глаза потемнели — из карих стали почти чёрными, и золотые искры в них вспыхнули ярче.

— А я буду смотреть, — улыбнулась я. — И смеяться.

— Вы жестокая, — сказал герцог.

— Я справедливая, — ответила я.

Лариэль держал дистанцию.

Он был вежливым — безупречно, холодно, по-эльфийски невозмутимо. Здоровался первым, желал доброго утра, интересовался самочувствием и погодой за окном. И всё. Ни улыбки, ни лишнего слова, ни взгляда, который задержался бы больше чем на секунду.

— Он меня не любит? — спросил герцог на третий день, когда Лариэль, поклонившись, вышел из кухни, даже не присев к столу.

— Не знаю, — ответила я. — Лариэль вообще никого не любит. Кроме растений.

— А вас? — спросил он.

— Меня — уважает, — сказала я. — Я дала ему дом и работу.

— А что я должен сделать, чтобы он меня зауважал? — спросил герцог.

— Не знаю, — вздохнула я. — Может, помогите ему в оранжерее. Он любит, когда помогают.

— Я дракон, — напомнил герцог. — Я не умею ухаживать за растениями.

— А вы научитесь, — сказала я. — Лариэль научит.

— Вы серьёзно? — удивился он.

— Абсолютно, — ответила я. — Хотите заслужить уважение эльфа — полейте цветы.

Герцог вздохнул — тяжело, смиренно — и пошёл в оранжерею.

Я стояла у окна и смотрела, как герцог поливает розы. Лариэль стоял рядом, скрестив руки на груди, и командовал:

— Не так много воды! Они любят умеренность! Ты что, хочешь их утопить?

— Я дракон, я не знаю умеренности! — ответил герцог, выливая остатки воды из лейки на куст чайной розы. Вода хлынула потоком, смывая землю, обнажая корни.

— А вы узнайте, — сказал эльф, его голос стал холоднее. — Растения этого требуют.

— Растения не требуют, они растут, — возразил герцог.

— Растения требуют уважения, — ответил Лариэль. — Как и все живые существа.

— Даже драконы? — спросил герцог.

— Даже драконы, — кивнул эльф, поправляя горшок с криво стоящей орхидеей. — Особенно драконы.

Герцог замер. Посмотрел на Лариэля. Лариэль посмотрел на него. Несколько секунд они сверлили друг друга взглядами — дракон и эльф, огонь и лёд, небо и земля.

— Вы мне нравитесь, — сказал герцог наконец, опуская лейку. — Вы честный.

— Я эльф, — ответил Лариэль. — Мы честные по определению.

— Все? — удивился герцог.

— Все, кто остался в лесу, — ответил эльф, и его голос стал тише. — Остальные — ушли в города. К людям. К деньгам. К власти.

— А вы почему не ушли? — спросил герцог.

— Меня изгнали, — сказал Лариэль. — Я полукровка. Моя мать была человеком.

— Аленка вас приютила, — заметил герцог.

— Аленка добрая, — ответил эльф. — Добрее, чем вы думаете. И сильнее.

— Я не думаю о ней плохо, — сказал герцог.

— А зря, — ответил Лариэль. — Она не ангел. Она может быть жёсткой. И упрямой. И неудобной.

— Мне это в ней и нравится, — улыбнулся герцог, и в его улыбке не было насмешки — только тепло.

— Тогда вы достойны её, — сказал Лариэль и вернулся к розам, оставляя герцога одного у грядки с переувлажнённой почвой.

Герцог вышел из оранжереи. Я отошла от окна, чтобы он не заметил, что я подслушивала.

— Ну как? — спросила я, когда он зашёл в дом.

— Он хороший, — сказал герцог, вытирая мокрые руки о штаны. — Ваш эльф.

— Знаю, — ответила я. — Поэтому он и живёт здесь.

На четвёртый день мы начали строить дорогу.

Не главную, к столице — до неё у меня руки ещё не дошли, я даже не знала, в какой стороне она находится. А просёлочную, от замка до деревни. Старая дорога разбилась в щебень — колеи по колено, лужи, в которых могли утонуть куры, камни, которые вылезали из земли, как зубы дракона. Мужики кряхтели, бавы ругались на чём свет стоит, повозки вязли в грязи каждую весну.

— Это надолго? — спросил герцог, глядя на разбитую колею.

— На месяц, — сказала я. — Если руками. А если магией — может, на неделю.

— А если драконом? — спросил он.

— А если драконом — может, на день, — улыбнулась я.

Он снял мундир, аккуратно повесил его на перила крыльца, закатал рукава белой рубашки до локтей — я уже начинала привыкать к этому жесту — и подошёл к куче щебня, которую мужики натаскали из карьера. Щебень был серым, острым, с мелкими осколками слюды, которые сверкали на солнце.

— Показывайте, — сказал он.

— Нужно выровнять основание, — объяснила я, разворачивая план, нарисованный Стефаном (домовой рисовал лучше любого архитектора). — Потом слой щебня. Потом песок. Потом ещё слой щебня. И сверху — гравий.

— Долго, — сказал он.

— Но надёжно, — ответила я.

Герцог вздохнул и… выдохнул. Прямо на землю.

Из его рта вырвалась струя раскалённого воздуха — не пламени, а сухого, обжигающего жара, такого горячего, что трава вокруг почернела и свернулась в трубочки. Земля затрещала, камни раскололись с громким, звенящим звуком, песок спекся в твёрдую, гладкую корку, похожую на стекло.

— Остановитесь! — крикнула я, заслоняясь рукой от жара. Волосы мои затрещали, и я испугалась, что они загорятся. — Вы её стеклите!

Он остановился. Посмотрел на результат. Я посмотрела на него.

— Идеально, — сказала я после долгой паузы, опуская руку. — Ровно, гладко, вода стекать не будет. Мужики сверху щебень насыплют — и дорога простоит сто лет.

— Двести, — поправил он, вытирая губы тыльной стороной ладони.

— Триста, — сказала я.

— Спорим? — улыбнулся он.

— Не спорю с драконами, — ответила я. — Они жульничают.

— Мы не жульничаем, — обиделся герцог, и в его глазах зажглись золотые искры. — Мы просто сильнее.

Мы работали вместе до самого вечера.

Герцог плавил и ровнял — его горячее дыхание превращало неровности в гладкую поверхность. Мужики таскали щебень — тележками, вёдрами, на носилках. Я руководила и магией укрепляла края дороги, чтобы они не осыпались. Стефан сидел на придорожном камне, завернувшись в свой грязно-розовый кафтан, и давал ценные указания — в основном мне, потому что герцог его всё равно не слышал.

— Левее! — кричал домовой. — Правее! Не перекоси! Ты, дракон, дыши ровнее, а то ямы получаются!

Герцог, разумеется, дышал как хотел. Ямы получались, но он их тут же исправлял.

— Ты бы сам попробовал, — сказал герцог, выпрямляясь и вытирая пот со лба рукавом. Рубашка промокла насквозь и прилипла к телу, обрисовывая широкие плечи и сильные мышцы.

Он, конечно, обращался ко мне, но я ответила за себя и за домового:

— Я не лезу, потому что моя стихия — вода и трубы, а не дороги. А Стефан говорит, что его стихия — дом.

— У тебя очень странные отношения с домовым, — заметил герцог, отбрасывая со лба мокрую прядь.

— У меня вообще странные отношения со всеми, — ответила я. — Привыкайте.

— А чья стихия — дороги? — спросил герцог, возвращаясь к работе.

— Моя, — сказала я, подходя ближе. — И вы мне мешаете.

— Я помогаю, — возразил он, не оборачиваясь.

— Мешаете, — повторила я.

— Помогаю.

В этот момент Стефан, сидевший на камне и наблюдавший за нашей перепалкой с видом театрального критика, громко вздохнул и покачал головой.

— Как дети, — сказал он.

— Заткнись, Стефан, — сказала я.

Герцог обернулся.

— Вы со мной разговариваете?

— Нет, — сказала я. — С домовым.

— И что он сказал?

— Что мы ведём себя как дети, — вздохнула я.

Герцог посмотрел на меня. Я посмотрела на него. Потом мы оба перевели взгляд на Стефана, который сидел на камне, сложив руки на груди, и смотрел на нас с выражением глубочайшего превосходства.

— Он прав, — сказал герцог.

— Знаю, — ответила я.

Герцог рассмеялся — хрипло, устало, но искренне. Я улыбнулась ему в ответ.

Мужики, которые таскали щебень, остановились, посмотрели на нас, покачали головами и улыбнулись. Наверное, думали: «Ведьма и дракон — а ведут себя как люди».

К концу дня дорога была готова.

Ровная, широкая, с твёрдым основанием и гравийной крошкой сверху. По ней можно было ехать на телеге, не опасаясь, что сломаешь колёса, и идти пешком, не утопая в грязи. На закате её серый щебень засветился золотом, и мне показалось, что дорога ведёт не в деревню, а прямо в солнце.

— Красиво, — сказал герцог, вытирая пот со лба. Рукав его рубашки был тёмным от влаги, лицо красным от жара.

— Красиво, — согласилась я.

— Мы сделали это, — сказал он.

— Мы, — поправила я.

Он посмотрел на меня. Долго, внимательно, так, что я почувствовала себя прозрачной. В его глазах горели золотые искры — не драконьим огнём, а чем-то другим, тёплым и живым.

— Вы устали, — сказал он.

— Вы тоже, — ответила я.

— Я дракон, — напомнил он. — Драконы не устают.

— Врёте, — сказала я.

— Немного, — признался он.

Вечером мы сидели на кухне. Я, герцог, бабуля и Стефан (который всё ещё дулся и делал вид, что его здесь нет). Кики принесла грибов — жареных, с луком, пахнущих лесом и маслом. Лариэль заглянул на минуту, пожелал спокойной ночи — холодно, вежливо, эльфийски — и ушёл в оранжерею. Прасковья подала чай с мятой и пирог с капустой.

— А вы держитесь, — сказала бабуля, отставляя кружку и глядя на герцога поверх очков. — Наша внучка — не сахар. Знаете такую поговорку? «Сладкого много — зубы болят». Вот у нашей Аленки — зубы здоровые.

— Я заметил, — улыбнулся герцог.

— И характер у неё не подарок, — продолжала бабуля, глядя на меня с притворной строгостью. — Упрямая, своенравная, вечно со своими трубами и водопроводами. Забывает обедать, ночи не спит, а потом ходит зелёная.

— Я здесь, между прочим, — сказала я, сжимая кружку. Пальцы мои были в мелких царапинах от щебня — я не заметила, когда порезалась.

— Знаю, — отмахнулась бабуля. — Потому и говорю.

— Я не упрямая, — сказала я.

— Упрямая, — сказал герцог.

— И своенравная, — добавил Стефан с полки.

— Вы все заговорщики, — вздохнула я.

— Мы просто честные, — ответила бабуля. — А честность — залог долгих отношений.

Герцог посмотрел на неё — долгим, внимательным взглядом, который, казалось, видел её насквозь. Его карие глаза с золотыми искрами скользнули по её морщинистому лицу, по седым волосам, собранным в тугой пучок, по рукам, лежащим на столе — сильным, с въевшейся зеленью от трав, с обломанными ногтями. Потом перевёл взгляд на меня.

— Я запомню, — сказал он. Голос был тихим, но твёрдым. — Ваши слова.

— Вот и правильно, — кивнула бабуля.

Она допила чай одним глотком, поставила кружку на стол — та глухо стукнула о дерево, — и поднялась. Скатерть чуть сдвинулась, и она поправила её автоматическим движением, даже не глядя. Потом провела ладонью по волосам, будто проверяя, не выбилась ли прядь из пучка.

— Только вы это… — она посмотрела на герцога, и её глаза — золотистые, как у меня — сузились. Не зло, а оценивающе. — Вы уважаете её?

— Уважаю, — сказал герцог, не моргнув глазом.

— Докажите, — сказала бабуля.

— Как? — спросил он.

— Оставайтесь, — ответила бабуля. — Живите. Помогайте. Стройте. И смотрите, как она работает. Не мешайте. Помогайте. Это разные вещи.

— Я знаю, — сказал герцог. — А она позволит? — спросил он, глядя на меня.

Он чуть наклонил голову, и прядь чёрных волос упала ему на лоб. Я заметила, что он не спал — под глазами залегли глубокие, синие тени, и на левой щеке алела полоска от наволочки. Видимо, так и уснул, не раздеваясь, на шёлковых простынях, в сапогах.

— Позволю, — вздохнула я, чувствуя, что спорить с бабулей — всё равно что спорить со стихией.

— Но без глупостей, — сказала я.

— Без глупостей, — пообещал он.

— И без драконьих амбиций, — добавила бабуля.

— И без драконьих амбиций, — повторил герцог.

Он поставил кружку на стол, и та тихо звякнула о блюдце. Муха, которая всё это время ползала по скатерти, вдруг взлетела, описала круг над его головой и уселась обратно — уже в другом месте.

— Ну, я спать, — сказала бабуля. — Старая уже, ночные разговоры не для меня.

Она вышла из-за стола, но на пороге остановилась. Обернулась. Посмотрела на герцога долгим, изучающим взглядом — таким, которым смотрит ведьма не на дракона, а на человека.

— Вы, главное, не бойтесь, — сказала она. — Она кусается, но не больно. Я проверяла.

— Бабуля! — возмутилась я.

— Что? — она невинно захлопала глазами. — Правду говорю.

Она улыбнулась — той самой тёплой, материнской улыбкой, которая появлялась у неё только в редкие минуты покоя, когда она забывала о возрасте, о магии, о налогах — и вышла, тихо притворив за собой дверь.

Дверь закрылась с тихим, едва слышным скрипом — тем самым, на который Стефан жаловался каждую ночь. Я услышала, как её шаги затихают в коридоре — сначала громко, уверенно, потом тише, потом совсем стихли. Где-то в другом конце замка хлопнула дверь — наверное, в свою комнату.

В кухне стало тихо. Только часы на стене тикали — старые, с кукушкой, которая давно не вылетала, — да где-то в углу, за печкой, шуршала мышь. Или не мышь. Может, Стефан.

— Ушла, — сказал он.

— Ушла, — ответила я.

— Хорошая женщина, — сказал домовой, почёсывая бороду. — Жаль, не видит меня. Я бы ей много чего рассказал.

— Она знает, что ты есть, — сказала я, прислоняясь к косяку.

— Знать — не значит видеть, — вздохнул Стефан.

Герцог всё стоял у стола, вертел в руках пустую кружку — глиняную, с трещинкой на ручке, ту самую, которую Прасковья грозилась выбросить ещё месяц назад, но так и не выбросила. Его пальцы — длинные, сильные, с идеально ухоженными ногтями — гладили шершавую поверхность, и я заметила, что он делает это неосознанно. Большой палец правой руки медленно водил по трещинке туда-сюда, туда-сюда, будто искал ответ.

Он не смотрел на меня. Смотрел в окно, на звёзды, которые уже начали бледнеть перед рассветом.

— Вы тоже не спите, — сказала я.

— Драконы мало спят, — ответил он, не оборачиваясь. — Это наша природа.

— Врёте, — сказала я.

— Немного, — признался он.

Он поставил кружку на стол — та качнулась и замерла. Повернулся ко мне.

— Я останусь, — сказал он. — Если вы позволите.

— Я уже позволила, — ответила я.

— Да, — сказал он. — Но я хочу услышать это ещё раз. Не от бабушки. От вас.

Я посмотрела на него. На его лицо, которое в свете масляной лампы казалось высеченным из камня — прекрасным, холодным, чужим. На глаза, в которых горели золотые искры — как у меня, такие же древние, такие же живые. На руки, которые лежали на столе — сильные, но нежные, с едва заметной чешуёй на тыльной стороне, напоминанием о том, кто он есть на самом деле.

— Оставайтесь, — сказала я.

— Спасибо, — сказал он.

И в этом «спасибо» было столько благодарности, сколько не бывает у драконов — только у людей, которые наконец нашли дом.

За окном светало. Луна уже опускалась к горизонту, касаясь краем воды, и её бледный, умирающий свет смешивался с первыми золотыми лучами солнца, рождающегося где-то за лесом. Небо было полосатым — розовым, оранжевым, лиловым, — и в нём ещё держались последние, самые упрямые звёзды.

Где-то в кустах запела первая птица — негромко, неуверенно, будто пробуя голос после долгой ночи.

— Нам пора спать, — сказала я.

— Нам — да, — сказал герцог. — А мне — работать.

— Вы же не спали сутки. И двое суток до этого.

— Я дракон, — улыбнулся он. — Драконы не устают. Это у людей — слабость.

— Врёте, — сказала я.

— Постоянно, — согласился он.

Мы разошлись по комнатам. Я поднялась к себе, села на кровать, но не стала раздеваться — только скинула сапоги и поставила их у двери рядом с носками. Стефан влез на подоконник, поджал под себя ноги и уставился в окно.

Я подошла к нему. Встала рядом. За окном было уже совсем светло, и море переливалось всеми оттенками бирюзы — от бледно-зелёного у берега до тёмно-синего на горизонте. Чайки кружили над скалами, и их крики были единственными звуками в этом утреннем мире.

— Ты чего? — спросил Стефан.

— Смотрю, — ответила я.

— На что?

— На жизнь, — сказала я. — На свою. Странная она какая-то.

— Странная? — переспросил домовой.

— Ну да, — я провела пальцем по стеклу, оставляя мокрый след. — Ещё год назад я сидела в московской однушке, ела гречку из заморозки и ненавидела свою работу. А теперь здесь. Строю бани, спорю с драконами, прячу носки от домового.

— Носки ты не прячешь, — заметил Стефан. — Это я прячу.

— Вот и я о том же.

Мы замолчали. Слышно было, как внизу, в кухне, Прасковья гремит посудой — ставит на плиту чайник, достаёт из печи пироги. Где-то за стеной Лариэль ходил по оранжерее — я слышала его мягкие, почти неслышные шаги и шелест листьев, который он ласково поправлял.

— Он тебе нравится, — сказал Стефан.

— Знаю, — ответила я.

— И что ты будешь делать?

— Не знаю, — честно сказала я.

— Это ты врешь, — вздохнул домовой.

Я не ответила.

За окном шумело море. Волны бились о скалы, и этот звук был таким знакомым, почти родным. В замке пахло чаем и мёдом, и где-то в оранжерее Лариэль пел своим цветам на эльфийском — тихо, красиво, печально.

Я уснула с улыбкой. И во сне летела надо мной — не одна, а рядом с чёрным драконом, и его крылья касались моих, и мы были вместе, и это было правильно.

Глава 29

Герцог прожил в замке три дня. За это время он успел:

1. Починить крышу на конюшне — не потому, что умел, а потому что Стефан спрятал молоток и все остальные инструменты, и герцог искал их два часа, обходя замок по кругу и заглядывая в самые неожиданные места (в печку, под кровать Кики, в бочку с солёными огурцами). А когда наконец нашёл молоток — случайно проломил крышу своим драконьим весом, потому что ступил на прогнившую доску, которую собирался заменить.

2. Съесть двадцать блинов Прасковьи (она сказала: «Хороший мужчина должен много есть, а то какой же он мужчина» — и герцог, чтобы не обидеть, съел всё, что было на столе, включая блины с грибами, которые терпеть не мог, но жевал с каменным лицом, запивая чаем).

3. Полить розы в оранжерее (Лариэль остался доволен, но заметил, что герцог слишком много льёт воды и розы могут «заболеть от избытка внимания», а потом ходил за ним и понижал влажность заклинаниями).

4. Спрятаться от Кики, которая снова звала его в болото (на этот раз — слушать вечерний концерт лягушек, который Кики репетировала три дня и считала своим главным достижением).

5. Пережить три мелкие пакости Стефана (исчезнувшие сапоги, которые нашлись на люстре; скрипящая дверь, которая заскрипела так, что проснулся даже призрак в башне; и холодный душ утром — домовой перекрыл горячую воду, когда герцог намылил голову).

— Вы держитесь, — сказала я ему на четвёртое утро, когда он спустился к завтраку с мокрыми, ещё не просохшими волосами и красными от холода ушами. — Это только начало.

— Я дракон, — ответил он, усаживаясь на табурет. — Я выдержу. Меня не так просто сломать.

— Уверены? — спросила я, наливая ему чай.

— Нет, — честно сказал он, отхлёбывая из кружки. — Но буду стараться.

А потом случилась проблема.

Я сидела в лаборатории, варила зелье от кашля — в деревне началась эпидемия, дети снова купались в холодной воде, несмотря на запреты и мольбы матерей, — когда в дверь постучали. Стук был громким, паническим, таким, что Борис, дремавший в углу, подскочил на табурете и чуть не уронил свой череп.

— Барыня! — крикнула Прасковья, не дожидаясь ответа. — Беда!

— Какая? — спросила я, вытирая руки о фартук. Пальцы были в зелёной жиже — мандрагора, чтоб её.

— Стена! — ответила кухарка. — Новая стена, которую дракон строил! Она треснула!

— Как треснула? — я выбежала во двор, на ходу срывая фартук и бросая его на перила крыльца.

— А вот так, — Прасковья показала рукой на восток.

Стена, которую мы строили три дня, на которую герцог потратил столько сил и драконьего дыхания, стояла вся в трещинах. Не в одной-двух — в сотнях. Мелких, но глубоких, они шли от основания до самого верха, как паутина, опутавшая каменную кладку. Кое-где куски штукатурки уже осыпались, обнажая серый, потрескавшийся камень.

— Это ещё не всё, — сказал Лариэль, подходя к нам с охапкой увядших роз. Его лицо было бледнее обычного, под глазами залегли тени — он не спал, наверное, тоже переживал. — Отопление сломалось. Совсем.

— Отопление? — я не поверила своим ушам. Я сама его устанавливала, сама проверяла, сама заклинания читала.

— Да, — эльф кивнул, отбрасывая со лба упавшую прядь. — В замке холодно. Полы не греют. Батареи не работают. Борис стучал зубами — а у скелетов нет зубов.

— Стефан! — крикнула я, оглядывая двор, крыльцо, окна. — Ты где?

Домовой вылез из-под крыльца — нехотя, как нашкодивший кот. Борода его была в пыли, кафтан перекосился, глаза смотрели виновато — но не раскаивающеся, а так, как смотрят, когда поймали, но не жалеют.

— Это я, — сказал он.

— Что — ты? — спросила я, чувствуя, как внутри закипает злость.

— Отопление сломалось, потому что я обиделся, — признался Стефан, ковыряя носком лаптя землю. — На дракона. Он занял моё место на кухне. Я там всегда сидел, на полке, слева от окна, под пучком сушёных трав. А он теперь сидит там каждое утро.

— Ты сломал отопление из-за места на кухне? — я была в шоке. Даже не верилось, что домовой, который триста лет следил за порядком, мог опуститься до такого ребячества.

— Не только из-за места, — ответил Стефан, встряхивая бороду. — Из-за принципа. Домовые не должны уступать драконам. Это закон природы. Неписанный, но закон.

— Ты идиот, — сказала я, чувствуя, как внутри всё кипит. — Полный идиот.

— Я домовой, — ответил он. — Это синонимы.

— Чини отопление, — приказала я. — Сейчас же. Немедленно.

— Не могу, — сказал Стефан, скрещивая руки на груди. — Я обиделся. Обиженные домовые не чинят отопление. Это тоже закон.

— Тогда кто его починит? — спросила я.

— Дракон, — ответил Стефан. — Пусть докажет, что он полезный. Не только блины есть.

— Он дракон, а не сантехник! — возмутилась я.

— А я домовой, а не игрушка, — ответил Стефан и исчез. Просто растворился в воздухе, оставив после себя запах старой пыли и обиды.

Я вернулась в дом.

Герцог стоял в гостиной у холодной батареи. Он смотрел на неё так, будто она была живым существом, которое предало его. Пальцы его касались медных рёбер — они были холодными, и он отводил руку, прижимал к груди, грел дыханием.

— Это из-за меня? — спросил он, не оборачиваясь.

— Из-за вас, — вздохнула я, прислоняясь к косяку. Усталость навалилась на плечи тяжёлым, тёплым одеялом. — Стефан обиделся, что вы заняли его место на кухне. Слева от окна, под пучком сушёных трав.

— Я не занимал его место, — сказал герцог, поворачиваясь ко мне. — Я просто сидел там, потому что там было тепло. И травы пахли.

— А ему показалось, что заняли, — ответила я. — Домовые обидчивые. И злопамятные.

— Что мне сделать, чтобы он меня простил? — спросил герцог.

— Не знаю, — честно сказала я. — Он не говорит. Он только пакостит.

— А стена? — спросил Герцог. — Почему она треснула?

— Это я виноват, — сказал Лариэль, входя в комнату с охапкой мха — он собирал его на болоте, чтобы утеплить стены. — Я неправильно рассчитал нагрузку. Стена слишком тяжёлая для этого грунта. Нужно укреплять фундамент.

— А кто будет укреплять? — спросила я.

— Мы все, — ответил герцог, и в его голосе зазвучала та самая драконья уверенность, которую я уже начинала узнавать.

— Вместе? — удивилась я.

— Вместе, — повторил он. — Вы, я, эльф, домовой, кикимора. Даже водяной, если понадобится.

— Водяной не умеет укреплять стены, — заметила я.

— А вы придумаете, — сказал герцог. — Вы же ведьма. Вы придумываете всё время.

Я посмотрела на него. Он смотрел на меня. В его глазах не было надменности. Только решимость. И тёплые, золотые искры.

— Хорошо, — сказала я. — Начинаем.

Первым делом мы пошли к стене.

— Нужно разобрать верхнюю часть, — сказал Лариэль, осмотрев трещины. — И укрепить фундамент.

— Чем? — спросила я.

— Камнем, — ответил герцог. — Я принесу.

Он ушёл в лес и через час вернулся с огромной глыбой гранита. Волок её на себе — не на крыльях, не на магии, а на руках, как муравей соломинку. Мышцы его спины перекатывались под мокрой от пота рубахой, лицо раскраснелось, жилы на шее вздулись.

— Куда класть? — спросил он, тяжело дыша.

— Сюда, — показал Лариэль, указывая на угол, где трещины были самыми глубокими.

Герцог положил камень. Земля содрогнулась — тяжело, низко, как после удара молота. Стена перестала трещать. Даже ветер, казалось, замер.

— Ещё, — сказал эльф, не отрывая взгляда от стены.

Герцог принёс ещё три глыбы. Так же — на руках, волоком, с хрипом и хрустом. Стена стала устойчивой. Трещины перестали расти, замерли, будто затаили дыхание.

— Сработало, — сказал Лариэль, проводя рукой по камню. — Теперь нужно заделать щели.

— Чем? — спросила я.

— Раствором, — ответил эльф. — Из глины, песка и магии.

— Я сделаю, — сказала я.

Я смешала глину с песком — руками, чувствуя, как липкая, холодная масса заполняет поры. Добавила каплю магии — золотистую, тёплую — и прочитала заклинание «Крепче камня». Раствор засветился изнутри, загустел, зашипел и стал твёрже гранита. Я провела по нему пальцем — гладкий, холодный, без единой трещинки.

— Готово, — сказала я. — Стена простоит сто лет.

— Двести, — поправил герцог.

— Триста, — сказал Лариэль.

— Четыреста, — добавил Стефан, который вышел из-за угла и стоял теперь скрестив руки на груди.

— Ты здесь? — удивилась я.

— Здесь, — ответил домовой. — Пришёл посмотреть, как вы без меня справляетесь.

— Справляемся, — сказала я.

— Вижу, — вздохнул Стефан, оглядывая дорогу, камни, заделанные щели. — Ладно, чините отопление. Я помогу.

Отопление чинили всем миром. И это была не метафора.

В подвале было тесно, темно и пахло сыростью — смесью старого камня, мха и магии, которая копилась в стенах годами. Магические светильники, которые я зажгла над головой, отбрасывали на стены дрожащие тени, делая нас похожими на героев старой легенды — ведьма, дракон, эльф и невидимый домовой, чей голос звучал из пустоты, как глас свыше.

Стефан показал место засора, прыгая на корточках возле трубы и тыча в неё корявым пальцем.

— Здесь! — сказал он. — Чувствуешь? Труба горячая, а вода не идёт. Сгусток магии. Кто-то обидел отопление. — Он выразительно посмотрел на герцога.

— Я? — удивился герцог, не видя, конечно, этого взгляда.

— Он говорит, что виноваты вы, — перевела я.

— Я не виноват, — пожал плечами герцог. — Я только чай пил.

— Ты сломал магический баланс! — крикнул Стефан.

— Он говорит, вы сломали магический баланс, — сказала я герцогу.

— Я дракон, — ответил тот. — Я сам по себе баланс. Магический и любой другой.

Лариэль, который уже привык к тому, что домовой невидим — или делал вид, что привык, — передал мне инструменты: молоток, зубило, связку медных проводов, паяльник.

— Держи, — сказал он. — И скажи Стефану, чтобы отошёл, а то я наступлю.

— Стефан, отойди, — сказала я.

— Не отойду! — крикнул домовой, перепрыгивая через трубу. — Скажи ему, пусть смотрит под ноги. Тут, между прочим, моя рабочая зона. Я тут триста лет сижу.

Герцог в это время стоял с краю, закатав рукава до локтей. Из его ладоней, когда он сосредотачивался, вырывался горячий, сухой воздух — он нагревал трубы, делая металл податливее, мягче, как пластилин. В подвале запахло озоном и жареным камнем.

— Я ничего не слышу, — сказал он, заметив, что я кому-то отвечаю. — С кем вы разговариваете?

— Со Стефаном, — ответила я, выпрямляясь и вытирая лоб тыльной стороной ладони. — Он говорит, что это его рабочая зона.

Герцог оглядел пустой угол, куда я смотрела, и усмехнулся. Угол был пуст, только паутина дрожала от сквозняка.

— Пусть тогда работает, — сказал он. — А не мешается под ногами.

— Он сказал, что вы нахал, — перевела я, сама сдерживая улыбку.

— Не говорил я такого! — возмутился Стефан, выскакивая из-за трубы.

— Ладно, — сказала я. — Не говорил.

Лариэль, закончивший с подготовкой инструментов и успевший проверить все стыки, подал мне бутыль с новым горячим зельем. Жидкость внутри переливалась золотом — я сварила её ещё утром, добавив каплю своей силы и щепотку терпения. Бутыль была тёплой, почти горячей, и я держала её в руках, чувствуя, как магия течёт по стеклу, пульсирует, ждёт.

— Пора, — сказала я.

Я подошла к трубе, приоткрыла клапан — он заскрипел, не поддаваясь, но я нажала сильнее, и он подался — и начала заливать зелье. Жидкость впитывалась в металл, шипела и светилась, проникая в самые узкие щели, в самые дальние углы подвала, туда, куда не доставал ни свет, ни воздух. Стефан, стоя рядом, комментировал каждое моё движение:

— Не лей сразу много. По чуть-чуть. Ага. Вот так. Теперь жди. Не дыши на трубу.

Мы ждали.

Секунд двадцать. Тридцать. Сорок. Тишина в подвале была такой, что я слышала, как бьётся моё сердце. Как герцог дышит — ровно, спокойно. Как Лариэль переступает с ноги на ногу.

— Работает, — сказала я, когда батареи над нашими головами стали тёплыми. Я приложила ладонь к металлу — он нагревался, отдавая тепло в каменные стены, в пол, в нас.

— Работает, — согласился герцог. Он тоже коснулся трубы, но сразу отдёрнул руку — для него, горячего дракона, то, что казалось нам теплом, было едва тёплым.

— Работает, — сказал Лариэль. Он не трогал трубу — просто кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на успокоение.

— Работает, — буркнул Стефан, отходя от трубы и отряхивая кафтан. — Могло быть и хуже.

— Мир? — спросила я.

— Мир, — нехотя ответил домовой.

Он забрался на старый ящик, стоявший в углу, сложил руки на груди и исподлобья уставился на герцога. Тот, не чувствуя взгляда, посмотрел на меня:

— Что сказал домовой?

— Сказал, что мир, — ответила я.

— И что он теперь будет делать?

— Смотреть, — вздохнул Стефан.

— Смотреть? — переспросил герцог.

— Смотреть, — повторила я. — Как дракон на кухне сидит. Место моё занял.

— Он переживает за место на кухне, — сказала я герцогу.

— Передайте ему, что я могу сидеть где угодно, — улыбнулся герцог. — Я не гордый. Хоть в подвале.

— Не надо ему передавать, — сказал Стефан. — Я всё слышу.

— Он всё слышит, — сказала я.

— Хорошо, — сказал герцог. — Тогда пусть знает: я не претендую на его место. Но если он будет прятать мои сапоги и перекрывать горячую воду, я начну есть на его любимой полке. Слева от окна, под пучком сушёных трав.

Стефан побледнел — насколько может побледнеть домовой.

— Скажи ему, — прошептал он, — что это подло.

— Он говорит, что это подло, — сказала я.

— Возможно, — пожал плечами герцог. — Но эффективно. Я дракон — я умею быть эффективным.

Стефан вздохнул, слез с ящика и направился к лестнице. На нижней ступеньке он обернулся, бросил на герцога последний, долгий взгляд — и махнул рукой.

— Можете сидеть на кухне, — сказал он. — Я подвинусь. Но только потому, что вы помогли. А не из-за угроз.

— Стефан сказал, что вы можете сидеть на кухне, — перевела я. — Но только потому, что вы помогли.

— Спасибо, — сказал герцог.

— Не за что, — буркнул домовой и исчез в темноте верхнего этажа, оставив после себя запах лаванды и старой обиды.

Лариэль улыбнулся — первый раз за сегодняшний вечер — и взял инструменты. Герцог вышел следом за ним, неся в руках оставшиеся медные трубы.

Я осталась одна в подвале. Трубы чуть гудели — ровно, успокаивающе, как дальняя песня. От батарей поднималось тепло, сухое и живое. Я стояла, прижавшись спиной к холодной стене, слушала, как замок постепенно наполняется уютом.

— Хорошая работа, — сказал Стефан.

Голос донёсся откуда-то сверху — с лестницы, наверное. Я подняла голову.

— Ты же ушёл, — сказала я.

— Я домовой, — ответил он. — Я везде.

— И что ты там видишь?

— Дракона, — сказал он. — Который чай пьёт на моей кухне. Красиво пьёт, зараза. И ложку не роняет. И не чавкает.

Я засмеялась.

— Спокойной ночи, Стефан.

— Спокойной ночи, хозяйка.

А потом в деревне случилась беда.

Дети снова убежали в лес. На этот раз — глубоко. Туда, куда даже леший не ходил, потому что там кончалась его власть и начинались чужие, дикие земли.

— Барыня, — кричала мать. — Помогите! Мои мальчишки пропали!

Я выбежала на крыльцо. Женщина стояла на коленях, протягивая ко мне руки. Её лицо было мокрым от слёз, платок съехал на затылок, платье было в грязи — видимо, она уже обыскала полдеревни.

— Сколько их? — спросила я, наклоняясь к ней.

— Трое. Те же, что и в прошлый раз, — она всхлипнула. — Мишка, Петька и Ванятка. Они поклялись, что больше не будут, но не сдержали слова.

— Дети, — вздохнула я. — Что с них взять. Где искать?

— Леший говорил, что зашли далеко. Туда, куда даже он не ходит.

Я повернулась к замку. Герцог стоял на пороге — уже в сапогах, уже в плаще, уже с горящими глазами.

— Слышал? — спросила я.

— Слышал, — ответил он. — Я лечу.

— Я полечу один, — сказал он. — Быстрее.

— Нет, — сказала я. — Я должна быть там. Детям нужна не только сила, но и… человек. Который успокоит.

— А вы умеете успокаивать?

— Я ведьма, — ответила я. — Мы умеем всё.

— Даже летать на драконе?

Я помолчала. Посмотрела в окно, на темнеющий лес, на верхушки деревьев, которые уже начали сливаться с сумерками. Вспомнила, как легко и свободно было лететь на метле — одной, без оглядки, без чужого тепла за спиной. А сейчас…

— Я не умею летать на драконе, — призналась я.

— Это проще, чем на метле, — сказал он, подходя ближе.

— Не в этом дело, — я подняла на него глаза. — На метле я сама по себе. А на драконе… я должна буду довериться. Тебе. Полностью. А я…

— Не доверяете? — спросил он тихо.

Я не ответила. Но он понял.

— Дети, — сказал он. — Они не будут ждать, пока вы научитесь доверять драконам. Они там, в лесу. Одни. В темноте.

Он подошёл ещё ближе. Взял меня за руку — горячую, тяжёлую, уже почти не человеческую, с едва проступившей чешуёй на запястье.

— Я не прошу доверять мне навсегда, — сказал он. — Просто на один полёт. Туда и обратно. А там — как пойдёт. Вы будете на мне, а я — под вами. Доверьтесь телу — оно справится.

Я посмотрела на него. Он смотрел на меня. И я поняла, что он прав. Дети — важнее страха. Даже такого — древнего, глупого, липкого — страха довериться.

— Хорошо, — сказала я. — Летим.

Он улыбнулся — быстро, мальчишески, будто выиграл что-то важное — и шагнул назад, освобождая место для превращения. Чешуя побежала по его телу — от шеи к плечам, от плеч к рукам, от рук к бокам, покрывая каждый сантиметр кожи чёрным, переливающимся узором. Крылья расправились с тихим, бархатным шелестом, и через секунду передо мной стоял не человек, а дракон — огромный, чёрный, с горящими, как два солнца, глазами.

Он опустил крыло. Я забралась на спину — скользко, неудобно, но чешуя была тёплой и живой. Обхватила его шею руками, прижалась щекой к холодному металлу.

— Держитесь крепче, — сказал он голосом, в котором слышался рык.

— Лети, — сказала я.

Дракон взмыл в небо.

Ветер ударил в лицо — холодный, свежий, пахнущий грозой и свободой. Я открыла глаза — и увидела звёзды. Они были совсем рядом, такие яркие, что можно было разглядеть каждую. Млечный путь тянулся через всё небо, как серебряная река, и я смотрела на него, и забыла, что боялась.

— Где искать? — спросил он.

— Над лесом, — крикнула я, пересиливая ветер. — Я чувствую их магию. Слабо, но чувствую.

— Держитесь! — крикнул он и рванул вперёд, в ночь, в темноту, туда, где затаился лес.

Мы летели над деревьями, над чёрными провалами рек, над серебряными пятнами болот. Я смотрела вниз, вглядываясь в темноту, и искала детей. Три слабых огонька — детские души — горели где-то там, в глубине, и я вела дракона на этот свет.

— Вижу! — крикнула я. — Вон там, у старой ивы!

Дети сидели под деревом, мокрые, грязные, испуганные. Младший плакал, уткнувшись в плечо старшего, средний сидел с закрытыми глазами и раскачивался вперёд-назад. Увидев дракона, они завизжали.

— Не бойтесь! — крикнула я. — Это я! Аленка! Я за вами!

— Аленка! — закричал старший мальчик. — Заберите нас отсюда! Тут страшно!

— Не страшно, — сказала я, спускаясь к земле и спрыгивая с драконьей спины. — А холодно. Поехали домой.

— На драконе? — спросил младший, вытирая нос рукавом.

— На драконе, — ответила я.

— Круто, — сказал мальчик и полез на спину к герцогу.

Герцог вздохнул — тяжело, протяжно, но не возражал. Дети расселись — старший впереди, средний за ним, младший на руках у меня. Я пристегнула их магией — тонкими, серебряными нитями, чтобы не упали — и мы полетели обратно.

— Ты хороший, — сказал младший мальчик герцогу.

— Спасибо, — ответил дракон.

— Ты женишься на нашей барыне? — спросил старший.

Герцог поперхнулся — издал странный хриплый звук, похожий на кашель.

— Дети, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал строго. — Не лезьте не в своё дело.

— А мы не лезем, — ответил мальчик. — Мы просто хотим, чтобы барыня была счастлива.

— Почему вы убежали? — спросила я, меняя тему — и потому что действительно хотела знать, и потому что не знала, что ответить на его вопрос.

Мальчишки переглянулись. Старший — вихрастый, веснушчатый — потупил глаза.

— За грибами, — буркнул он. — Мать послала. А мы заблудились.

— Мать послала вас в лес? Вечером? — не поверила я. Женщина, которую я видела на коленях, не казалась безответственной.

— Ну… — он замялся, покосился на братьев. — Мы сами хотели. Думали, быстро. И матери сказать забыли.

— Ага, — поддакнул младший. — А потом ветки начали хватать, и мы побежали. И заблудились. А потом стемнело.

— Ветки? — переспросил герцог, и в его голосе послышалось напряжение.

— Леший, — объяснила я. — Он не любит, когда в его лесу шумят. Особенно дети.

— А он злой? — спросил самый маленький, который всё это время молчал и только шмыгал носом.

— Нет, — ответила я. — Но и добрым его не назовёшь. Поэтому в лес без спроса не ходят. Запомнили?

— Запомнили, — хором сказали мальчишки.

Я смотрела на них — испуганных, замёрзших, с красными от слёз глазами и дрожащими губами — и не могла злиться по-настоящему. Дети есть дети. А лес есть лес.

— А домовой? — вдруг спросил младший, глядя на меня с любопытством. — Он правда есть?

Я покосилась на Стефана, который сидел у меня в кармане и выглядывал наружу, придерживаясь за край.

— Правда, — сказала я. — Но он не показывается. Только я его вижу.

— А почему?

— Потому что он домовой, — ответила я. — А не игрушка.

Мальчишки переглянулись, пожали плечами и, кажется, приняли это объяснение как должное. Что с них взять — дети.

Герцог, который всё это время молчал, вдруг засмеялся. Глухо, раскатисто, так, что вибрация передалась мне через его спину.

— У вас странные отношения с домовым, — сказал он.

— У меня странные отношения со всеми, — ответила я. — К вам это тоже относится.

Он засмеялся громче. Я не удержалась — улыбнулась. Дети, увидев, что взрослые смеются, тоже начали хихикать, и скоро в ночном небе летел дракон, на спине которого сидела ведьма и трое мальчишек, и все смеялись.

За разговорами мы не заметили, как подлетели к замку.

Дети слезли с дракона, поблагодарили — кто всхлипывая, кто икая от холода, кто сжимая в кулачке гриб, который так и не выпустил из руки — и убежали к родителям, которые уже бежали из деревни, размахивая руками и что-то крича. Площадь наполнилась шумом, плачем, причитаниями.

Герцог превратился в человека. Медленно, устало — я заметила, как дрогнули его плечи, когда чешуя втянулась в кожу, как он пошатнулся, когда крылья исчезли.

— Ты как? — спросила я, подходя ближе.

— Я дракон, — ответил он, но голос прозвучал тише, чем обычно.

— Это не ответ, — сказала я.

— Устал, — признался он. — Но дети живы. Это главное.

Он замолчал. Я тоже молчала. Вокруг суетились люди, но между нами была тишина — та особенная, которая бывает только когда два человека понимают друг друга без слов.

— Спасибо, — сказала я.

Он посмотрел на меня. Карие глаза с золотыми искрами, в отсветах факелов казавшиеся почти чёрными, смотрели тепло и немного устало.

— Не за что, — ответил он.

— Вы хороший, — сказала я. — Не такой, как я думала.

— А какой вы думали? — спросил он.

— Надменным, — честно сказала я. — Высокомерным. Драконьим.

— Я дракон, — ответил он. — Но не надменный. И не высокомерный. Просто — настойчивый.

— Это одно и то же, — сказала я.

— Это разные вещи, — он чуть наклонил голову, и прядь чёрных волос упала ему на лоб. — Настойчивость — это когда добиваешься своего. А надменность — когда смотришь свысока.

— И чего вы добиваетесь? — спросила я, чувствуя, как замирает сердце.

— Вас, — ответил он. — Вашего уважения. Вашей любви. Вашего согласия.

— А если я не соглашусь? — спросила я тихо.

— Тогда я буду ждать, — ответил он. — Сколько понадобится. Год, два, десять.

— Драконы нетерпеливые, — напомнила я.

— В любви — терпеливые, — сказал он. — В гневе — нет.

— А вы часто гневаетесь?

— Редко, — он чуть улыбнулся уголком рта. — Только когда кто-то угрожает моим сокровищам.

— А я — ваше сокровище? — спросила я.

Он молчал долго. Секунду, другую, третью. Потом сказал тихо, почти шёпотом, так, что я едва расслышала:

— Моё. С первого взгляда.

Я покраснела. Отвернулась. Смотрела, как дети обнимают родителей, как бабы крестятся, как мужики хлопают друг друга по плечам.

— Вам пора отдыхать, — сказала я, не оборачиваясь.

— Вам тоже, — ответил он.

Я ушла в замок. Не оглядываясь. Но спиной чувствовала его взгляд — тяжёлый, тёплый, живой.

За мной, семеня, бежал Стефан.

— Долго вы там ворковали, — сказал он.

— Заткнись, Стефан, — сказала я.

— И не подумаю, — ответил домовой.

Герцог зашёл в дом позже меня.

На кухне Прасковья уже накрывала ужин — щи, жаркое, пироги с капустой и брусничное варенье.

Лариэль поливал цветы в углу, тихо напевая что-то на эльфийском.

Кикимора Кики принесла грибы — свежие, белые, пахнущие лесом и утренней росой.

Я сидела за столом и улыбалась.

В кресле у окна, поджав под себя ноги, устроилась бабуля — она прилетела на ужин, услышав про детей.

— Садитесь, — сказала я. — Ужинать.

— Спасибо, — сказал герцог и сел.

— Вы сегодня молодец, — сказала Прасковья, ставя перед ним тарелку с дымящимися щами.

— Я старался, — ответил он.

— Старайтесь дальше, — сказала бабуля, глядя на него поверх очков. — Внучка у меня нелёгкая. С характером.

— Я знаю, — улыбнулся герцог.

— А вы нелёгкий, — сказала я.

— Я дракон, — ответил он. — Это синонимы.

Мы засмеялись. Ужин прошёл в тепле и уюте. Даже Стефан, сидевший на своей полке (герцог подвинулся, освободив ему место под пучком сушёных трав), перестал хмуриться и даже попросил добавки — правда, через меня.

— Завтра новый день, — сказала я, когда все тарелки опустели.

— И новые приключения, — добавил герцог.

— И новые проблемы, — вздохнул Стефан.

— Но мы справимся, — сказала я.

— Потому что мы вместе, — добавил герцог.

— Потому что я Орлова, — сказала бабуля.

— И дракон, — улыбнулся он.

— И домовой, — сказал Стефан.

— И эльф, — сказал Лариэль.

— И кикимора, — пискнула Кики.

— И кухарка, — сказала Прасковья.

— И водяной, — донеслось из тазика с водой, стоявшего в углу (Кузьма, видимо, приплыл на ужин).

— И русалки, — прошептало эхо.

— И Хранитель, — вздохнул дуб за окном.

Мы засмеялись. Все вместе.

— Хорошо, — сказала я.

— Хорошо, — сказали все.

И я поняла, что это и есть счастье. Не водопровод. Не канализация. Не отопление. А люди — и не только люди, — которые рядом. Которые верят в тебя. Которые помогают. Которые любят.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что, — ответили они.

Я улыбнулась и пошла спать.

Завтра будет новый день. И новые приключения.

Но я была готова.

Потому что я — Орлова. А Орловы не сдаются.

Глава 30

Вечер был тихим.

Море шумело внизу — не штормило, не бушевало, а просто дышало, мерно и глубоко, как огромный зверь, который наконец-то уснул после долгого дня. Волны набегали на скалы, откатывались назад, оставляя на камнях белую, шипящую пену, и в этом звуке было что-то древнее, почти первобытное.

Звёзды висели над головой, крупные, яркие, и ветер почти не дул — только иногда, лёгкими порывами, доносил запах соли и водорослей. Млечный путь тянулся через всё небо — серебряная река, в которой, казалось, можно было утонуть, если долго смотреть. Где-то над лесом вспыхивали и гасли светлячки, и мне думалось, что это маленькие феи танцуют свой ночной танец, рассыпая над землёй золотую пыльцу.

Мы сидели на крыше замка — не снаружи, а на маленьком балкончике, который выходил на море. Там было тесно, холодно и неудобно, но именно это место казалось нам самым правильным. Мы — я и герцог. Уже не герцог. Просто Даррен.

Он сжимал мою руку так, будто боялся, что я исчезну. Как в прошлый раз. Как на балу. Его пальцы — длинные, сильные, с едва заметной чешуёй на тыльной стороне — обхватывали мою ладонь, и я чувствовала, как бьётся его пульс. Слишком часто. Слишком громко.

— Не бойтесь, — сказала я.

— Я не боюсь, — ответил он. — Я осторожничаю.

— Это одно и то же, — улыбнулась я.

— Это разные вещи, — сказал он. — Осторожность — это когда предусматриваешь риски. А страх — когда парализует. Я не парализован. Я — насторожен.

— И что вас парализует? — спросила я.

— Мысль, что вы можете сказать «нет», — честно ответил он, не отводя глаз.

— А если скажу? — спросила я.

— Тогда я скажу «подожду», — ответил он. — И буду ждать.

— Долго?

— Вечность, — сказал он. — У драконов много времени.

Я посмотрела на него. На его глаза, которые в темноте горели золотом — не драконьим огнём, а чем-то другим, тёплым и живым. На его лицо, которое было серьёзным и усталым, с тенями под глазами и лёгкой щетиной на подбородке. На его руки, которые сжимали мою ладонь — горячие, сильные, но такие нежные.

Он вздохнул и посмотрел на море. Волны лизали скалы внизу, белые барашки вспыхивали в лунном свете и гасли.

— Я вёл себя как идиот, — сказал он.

— Да, — согласилась я.

— Я пытался тебя контролировать.

— Да, — повторила я, не споря.

— Я запрещал тебе платье. Выступал против твоих решений. Ставил свои условия.

— О да, — сказала я, и в голосе моём прозвучала лёгкая насмешка.

— Я думал, что так правильно, — продолжал он, глядя на горизонт. — Что дракон должен указывать путь. Что я старше, сильнее, опытнее.

— Это правда, — сказала я.

— Но это не даёт мне права решать за тебя, — закончил он. — Понял. Прости.

Он замолчал. Я ждала. Внизу, в саду, зажурчал фонтан. Вода струилась по каменному дракону, и в лунном свете казалось, что тот оживает — чешуя переливается, крылья трепещут, глаза горят.

— Я никогда не встречал никого, кто был бы сильнее меня в быту, — сказал он наконец. — Ты не спасаешь миры. Ты делаешь их лучше. Ты даёшь людям воду, тепло и туалеты. Ты лечишь лешего от радикулита. Ты уговариваешь русалок не петь по ночам. Ты — самая невероятная ведьма из всех, кого я знал.

— Это комплимент? — спросила я.

— Это признание, — ответил он. — Я хочу быть не твоим хозяином. Я хочу быть твоим партнёром. Твоим драконом, который принесёт дрова, починит крышу и будет рядом, когда ты устанешь. Не над тобой. Рядом.

— А если я не хочу замуж? — спросила я, глядя ему в глаза.

— Я не предлагал, — ответил он. — Я предлагаю попробовать. Жить вместе. Строить. Колдовать. Бесить друг друга. А там — как пойдёт.

— А если не пойдёт? — спросила я.

— Тогда мы останемся друзьями, — сказал он. — Я умею дружить. Умею уважать чужой выбор.

— Драконы умеют дружить? — удивилась я.

— Некоторые, — ответил он. — Те, кто прошёл школу жизни. И унижений.

— А вы прошли? — спросила я.

— Пытаюсь, — сказал он. — С вашей помощью.

Я долго смотрела на него. Вспоминала. Как он нёс брёвна для стены — одно за другим, не останавливаясь, пока мужики падали с ног от усталости, а лопаты гнулись. Как летел за мной в столицу, хотя мог бы остаться в замке и ждать — комфортно, сытно, безопасно. Как терпел домового, который прятал его носки, переставлял кружки на столе и делал вид, что не слышит, когда его зовут. Как молча сажал цветы в оранжерее под руководством Лариэля, потому что я попросила. Как искал детей в лесу, рискуя своей драконьей шкурой, своими крыльями, своей жизнью.

— Вы хороший, — сказала я. — Настоящий.

— Я стараюсь, — ответил он.

— Не надо стараться, — сказала я. — Надо быть.

— А если я не умею быть? — спросил он.

— Научитесь, — сказала я. — Я помогу.

Он улыбнулся. Я улыбнулась в ответ.

— Да, — сказала я. — Давай попробуем.

Он замер. Глаза его расширились — и в них зажглись золотые искры такие яркие, что я на секунду испугалась, что они ослепят меня. А потом я сделала шаг, сократив разделявшее нас расстояние, и поцеловала его первая.

Губы его были горячими — драконьими. Целоваться с драконом — это как прикоснуться к пламени, которое не обжигает, а согревает. Но поцелуй был нежным. Осторожным. Будто он боялся меня сломать. Будто я была не ведьмой из Больших Лопухов, которая строила водопровод и усыпляла Хранителя, а хрупкой вещью из стекла, которая может рассыпаться от одного неверного движения.

— Я не сломаюсь, — сказала я, отстраняясь на миллиметр, чувствуя его дыхание на своих губах.

— А я боялся, — признался он.

— Драконы боятся? — удивилась я.

— Драконы боятся потерять сокровище, — ответил он. — Одно. Единственное.

— Я не сокровище, — сказала я.

— Для меня — сокровище, — ответил он. — Самое дорогое. — Тогда берегите, — сказала я.

— Буду, — пообещал он.

Он снова поцеловал меня — на этот раз дольше, увереннее. И я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Не от холода — от чего-то другого, от того, чему я не могла дать имя, но что узнала сразу.

Звёзды над нами кружились в своём вечном танце. Луна светила так ярко, что я видела каждую травинку в саду внизу, каждый камень на дорожке. В воздухе пахло солью, мёдом и магией.

А потом я услышала тихий шёпот внизу. Много голосов. И поняла, что наша сцена не такая уж приватная, как мне хотелось бы думать.

В оранжерее Лариэль поливал кактус и делал вид, что ничего не происходит. Но я видела — он улыбался. Кактус, кстати, был недоволен — он не любил, когда его поливали в темноте, и колючки его грозно топорщились. Но эльфу было всё равно.

— Ты чего улыбаешься? — спросила Кики, заглядывая в оранжерею.

— Радостно, — ответил Лариэль.

— А ты не ревнуешь? — спросила Кики.

— К дракону? — удивился эльф. — Нет. Я же эльф. Мы любим всех, но никого не ревнуем.

— Странные вы, эльфы, — сказала Кики.

— Мы мудрые, — ответил Лариэль. — Это разные вещи.

Кики всхлипнула — тихо, счастливо.

— Какая красивая история, — сказала она. — Прямо как в сказке.

— Это и есть сказка, — сказал Лариэль. — Наша. Живая.

— А у меня будет такая? — спросила Кики.

— Будет, — пообещал эльф. — Надо просто верить.

— Я верю, — сказала Кики.

Она убежала на болото — рассказывать лягушкам хорошие новости. Лягушки заквакали так громко, что разбудили, наверное, весь лес.

На кухне Стефан сидел на полке, свесив ноги в маленьких лаптях. Он пил чай из своей любимой кружки — отбитой, с трещинкой на ручке, — и улыбался в бороду. Рядом с ним на столе стояла маленькая баночка с мёдом, которую Прасковья специально для него припасла.

— Чего лыбишься? — спросила Прасковья, вытирая посуду.

— Радостно, — ответил Стефан.

— Ты же был против дракона.

— Против, — честно сказал Стефан. — Но он хороший. Доказал.

— Чем? — спросила Прасковья.

— Тем, что терпел мои пакости и не жаловался, — ответил домовой. — И детей спас. И стену починил. И цветы поливал. И носки не прятал обратно, даже когда находил их. Честный.

— Это не повод для любви, — заметила Прасковья.

— Это повод для уважения, — сказал Стефан. — А любовь — дело наживное.

Он допил чай, убрал кружку и пошёл прятать лишние носки дракона — уже навсегда. Не потому, что хотел напакостить. А потому, что хотел, чтобы у герцога был запас, на всякий случай. Домовое сердце — оно доброе, хотя и скрыто под слоем ворчливости.

— Стефан, ты куда? — крикнула Прасковья.

— Добрые дела делать, — ответил домовой и исчез.

В подвале Борис сидел на своём обычном месте, сложив костяные руки на коленях. Рядом с ним стояла маленькая свеча, которую Прасковья зажгла в честь праздника. Скелет не мог чувствовать тепло — у него не было ни кожи, ни нервов — но, кажется, ему нравилось смотреть на огонь. Пламя отражалось в его пустых глазницах, и они горели золотом, как два маленьких солнца.

Он знал всё. Борис всегда знал всё. Он видел, как по замку ходили посыльные от герцога, как шептались Лариэль и Кики, как Стефан прятал лишние вещи, создавая видимость беспорядка, который дракон должен был разгребать. Борис не мог говорить, но он сделал своё дело — надраил до блеска все медные котлы в лаборатории, чтобы комната сияла, как новогодняя ёлка.

— Спасибо, Борис, — сказала я ему мысленно.

Он чуть склонил голову и, кажется, улыбнулся. Или просто кости скрипнули.

Бабуля стояла в дверях замка, смотрела на башню, улыбалась и шептала:

— Ну наконец-то. А то я уже думала, ты всю жизнь будешь метлой размахивать и нос от драконов воротить.

Она не знала про сюрприз. Но она чувствовала — по магии, по тому, как светились стены, по тому, как пели трубы в отоплении, — что сегодня что-то происходит. Что-то важное. Судьбоносное.

Она поставила чайник на плиту. Для пятерых. Для своих. Для внучки, дракона, эльфа, домового и кикиморы.

— Бабуля, — крикнула я сверху. — Ты чего не спишь?

— Жду, когда ты спустишься, — ответила она. — Чай пить.

— Иду, — сказала я.

Я поцеловала герцога ещё раз — на прощание, длинное и нежное — и спустилась вниз, оставив его на башне. Он обещал прийти позже, когда справится с эмоциями.

— Ну как? — спросила бабуля.

— Хорошо, — ответила я.

— А он?

— Он тоже.

— И что дальше? — спросила бабуля.

— А дальше — жизнь, — сказала я. — Водопровод, канализация, отопление. И дракон на кухне.

— Ты счастлива? — спросила бабуля.

— Кажется, да, — ответила я. — Впервые в жизни.

— Это правильно, — сказала бабуля. — Счастье — оно не в водопроводе. Хотя водопровод — это важно.

— И туалеты, — добавила я.

— И туалеты, — согласилась бабуля. — Но главное — чтобы рядом был тот, кто понимает, и принимает, и не пытается переделать.

— Он не пытается, — сказала я.

— Пока, — усмехнулась бабуля. — Но ты ему не уступай. Будь собой.

— Буду, — пообещала я.

Через час замок погрузился в тишину.

Бабуля ушла в свою комнату, пожелав мне спокойной ночи. Прасковья выключила свет на кухне и ушла в деревню. Даже Стефан, который обычно ворчал до полуночи, перебирая запасы и проверяя замки, затих на своей любимой полке и засопел носом.

Я сидела одна на крыльце, кутаясь в шаль, и смотрела на звёзды, когда услышала шаги за спиной. Тяжёлые, уверенные.

— Ты не спишь? — спросил герцог — Даррен.

— Не спится, — ответила я.

— Мне тоже.

Он сел рядом — так близко, что я чувствовала его тепло. Драконы горячие, даже когда спокойны. Их кровь — как лава.

— Я хочу тебе кое-что сказать, — сказал он.

— Что? — спросила я, глядя на звёзды.

Он вздохнул. Глубоко, как перед прыжком.

— Я люблю тебя. Не как сокровище. Не как дракон — ведьму. А как мужчина — женщину. Просто. Навсегда.

— Это предложение? — спросила я.

— Это обещание, — ответил он. — Предложение будет позже. Когда я придумаю что-то достойное тебя.

Я засмеялась. Тихо, счастливо.

— Ты и так уже придумал, — сказала я. — Я знаю.

— Откуда?

— Стефан проболтался. И Лариэль. И Кики. И Борис кивнул.

— Борис — скелет, — сказал герцог. — Он не может кивать.

— Может, — сказала я. — Ты просто не видел.

Он помолчал. Потом улыбнулся — широко, тепло.

— Ты всё знаешь.

— Я ведьма, — ответила я. — Это моя работа.

Звёзды кружились над нами. Луна светила. Море шумело.

— Да, — сказала я.

— Да — что? — спросил он.

— Да — я согласна, — ответила я. — На всё. На жизнь. На любовь. На водопровод и туалеты. И на дракона на кухне.

Герцог — уже не герцог, просто Даррен — обнял меня так крепко, что я почти задохнулась. И поцеловал — долго, нежно, так, что у меня закружилась голова.

Внизу, в оранжерее, Лариэль поливал кактус и улыбался. На болоте Кики дирижировала лягушками, и они пели так громко, что, наверное, их было слышно даже в столице. В подвале Борис сидел у свечи и смотрел на огонь, и его костяные пальцы тихонько постукивали по коленям — отбивали такт.

На кухне бабуля допивала чай и думала о том, что жизнь удалась.

— Хорошо, — сказала она.

— Хорошо, — ответило эхо.

Глава 31

Свадьбу мы играли через месяц.

Не потому, что долго готовились — просто время должно было созреть, как яблоки в саду Лариэля. Неделя за неделей тянулись, наполненные запахом цветущих роз, треском лягушек на болоте, спорами о том, какие пироги ставить на стол.

Канализация в деревне была закончена ещё две недели назад, трубы не текли, туалеты не воняли, и даже бабка Марфа, которая ходила к колодцу для привычки, признала: «Удобно, чёрт возьми. Но я всё равно буду к колодцу ходить. Для моциона».

Даррен — уже не герцог, просто Даррен, но для людей всё ещё герцог, — каждый день прилетал из столицы с новыми свёртками. Ткани, ленты, украшения, какие-то драконьи безделушки, без которых, по его словам, «свадьба не свадьба, а так, посиделки». Я смотрела на эти горы и вздыхала.

— Ты невыносима, — сказал он, когда я в очередной раз отложила в сторону расшитый золотом пояс, который, по его мнению, был «самой скромной вещью, какую он смог найти».

— Я ведьма, — ответила я. — Это синонимы.

Он засмеялся и пошёл проверять, как там Прасковья с пирогами. Дракон на кухне — это было зрелище: он нюхал тесто, заглядывал в печь, пытался помочь, но Прасковья выгнала его веником.

— Барыня, — сказала она мне, когда Даррен улетел обратно в столицу. — А ваш жених не съест нас на свадьбе?

— Не съест, — ответила я, пробуя тесто на пирог. — Он обещал.

— А если разойдётся?

— Тогда я его превращу в жабу, — пообещала я, подмигнув.

Прасковья перекрестилась и продолжила месить тесто.

Свадьба была скромной. По моим меркам. По меркам дракона — шикарной.

Даррен пригласил полстолицы, но я половину отменила.

— Нам не нужны незнакомые люди, — сказала я, вычёркивая из списка каких-то герцогов и графов, чьи имена я даже выговорить не могла. — Только свои.

— Кто свои? — спросил он, заглядывая мне через плечо. Пахло от него дорогими духами, бумагой и чем-то сладким — может, леденцами, которыми его угощали при дворе.

— Жители Больших Лопухов, — ответила я, водя пером по пергаменту. — И мои домочадцы. И бабуля. И водяной. И русалки. И леший. И Хранитель, если проснётся.

— Хранитель спит, — напомнил он.

— Пусть спит, — сказала я. — Главное, чтобы не храпел во время церемонии. Это не возбраняется.

— Деревья не храпят, — заметил он.

— Этот может, — сказала я. — Он старый. И имеющий право.

Даррен вздохнул и улетел в столицу — заказывать костюм, кольца и шампанское.

Платье я шила сама.

Белое, шёлковое, с кружевом и серебряными звёздами по подолу — в память о том зелёном, которое я не надела на бал.

Я шила его три недели, по вечерам, после того как заканчивала с трубами и котлами. Стефан помогал — держал ткань, подавал иголки, критиковал строчку.

— Ровнее, — говорил он. — Не перекоси. Вот здесь — свободнее. Ты что, в него зашиваешься?

Лариэль приносил цветы из оранжереи — для вдохновения. Он ставил их в вазу на подоконнике, и запах роз мешался с запахом шёлка, и голова кружилась.

Борис сидел рядом и одобрительно кивал, когда я заканчивала очередной шов. Его костяные пальцы иногда тянулись к ткани, и я давала ему подержать край — он делал это так осторожно, будто боялся повредить.

— Красивое, — сказала бабуля, когда я надела платье перед зеркалом и повернулась к ней лицом. — Скромное. Но не для дракона.

— А для кого? — спросила я, поправляя кружево на плече.

— Для тебя, — ответила она. — Ты должна нравиться себе. А остальные пусть подстраиваются.

Она поправила воротник, одёрнула кружево, пригладила невидимые складки.

— Мать бы гордилась, — сказала она тихо, смотря не на меня, а куда-то сквозь меня.

У меня защипало в глазах, и я обняла её — молча. Она обняла в ответ.

Кольца Даррен привёз из столицы в бархатной коробочке, перевязанной золотой лентой. Два золотых кольца, с драконьими головами, глаза которых сверкали маленькими рубинами, красными, как капли крови на снегу.

— Красивые, — сказала я, поворачивая одно кольцо в пальцах. — Но драконьи головы — это намёк?

— Это традиция, — ответил он. — Драконы всегда женятся с такими кольцами. Символ рода.

— А ведьмы? — спросила я.

— А ведьмы подстраиваются, — улыбнулся он.

— Ты же говорил, что будешь подстраиваться под меня, — напомнила я.

— Говорил, — согласился он. — Но в этот раз уступлю я.

Я надела кольцо на палец. Оно было тёплым — как живое. Подошло идеально. Будто ждало меня тысячи лет.

Свадьба состоялась в воскресенье. Утром. На площади перед замком.

Лариэль начал украшать площадь ещё с вечера. Он высадил цветы — алые, белые, розовые, золотые — в огромные глиняные горшки, расставил их вокруг алтаря, обвил гирляндами перила, колонны, даже крыльцо.

Пахло так, что кружилась голова — розами, жасмином, сиренью и чем-то ещё, неуловимым, эльфийским. Я вышла на крыльцо рано утром, и воздух был таким сладким, что хотелось закрыть глаза и просто стоять, дышать.

— Красиво, — сказал Стефан, сидя у меня на плече.

— Очень красиво, — согласилась я.

— А ты не волнуешься? — спросил он.

— Нет, — соврала я.

— Врёшь, — вздохнул домовой. — Я чувствую.

— Ты не чувствуешь, — сказала я. — Ты предполагаешь.

— Это одно и то же, — ответил он.

Гости начали собираться к десяти.

Первыми пришли жители Больших Лопухов. Мужики — в чистых рубахах, бабы — в ярких платках, дети — с любопытными глазами и букетами полевых цветов. Они выстроились вдоль площади, разглядывали украшения, перешёптывались, показывали пальцами на алтарь.

— Барыня-то наша, — сказала одна старуха, сидящая на лавке, — выходит замуж. За дракона. Как в сказке.

— Сказка, — согласилась другая. — Аж не верится.

— Верится, — сказала третья. — Она у нас чудотворная.

Я стояла в дверях, слышала их голоса и улыбалась.

Потом пришли свои.

Лариэль — в эльфийском одеянии, расшитом серебряными листьями, с распущенными светлыми волосами, в которых запутались мелкие живые цветы.

Кики — в платье из лепестков кувшинок, которое она сшила сама, и в венке из осоки с мелкими болотными огоньками, мерцающими в складках. Она кружилась по площади, размахивая букетом из болотных цветов, и лягушки, сидевшие в переносном болотце на телеге, одобрительно квакали.

— Вы невеста? — спросил её кто-то из гостей.

— Свидетельница! — гордо ответила Кики. — А невеста — вон та, в белом! Самая красивая!

Все посмотрели на меня.

Водяной прибыл в большой кадке с водой, которую мужики притащили на телеге. Он вылез из неё, отряхнулся, поправил бороду и направился к фонтану, оставляя за собой мокрые следы на камнях.

— Красиво! — крикнул он, оглядывая площадь. — Прямо как в сказке!

— Ты уже говорил, — сказала самая старшая русалка, вылезая из кадки следом.

— А я повторю, — сказал водяной. — Потому что красиво. И я напился по этому поводу. Только водой.

Русалок приехало три. Рыжая, русая и чёрная. Они надели водорослевые венки и уселись на край фонтана, свесив хвосты в воду. Лягушки заквакали громче, приветствуя их, и даже водяной заулыбался.

— А где ваша музыка? — спросила рыжая.

— Будет, — сказала Кики, поднимая ветку.

Леший появился из леса, когда гости уже почти все собрались. Он шёл медленно, опираясь на корявую палку, и остановился у старого дуба, положив руку на ствол. Глаза его светились зелёным, и он смотрел на церемонию издалека — не мешая, но и не прячась.

— Это леший? — спросил кто-то из мужиков.

— Он самый, — ответила старуха Марфа, сидевшая в первом ряду. — Не бойтесь. Он только чужих пугает.

— А своих?

— А своих — охраняет. И на свадьбы приходит — только если приглашают.

Леший кивнул, будто услышал. И остался стоять у дуба.

Император прилетел, когда все уже думали, что он не явится.

Золотая точка на горизонте росла, приближалась, и через минуту на площади приземлился огромный золотой дракон. Крылья его сверкали на солнце, чешуя переливалась, как расплавленное золото, и воздух наполнился запахом нагретого воздуха и древней магии.

Мужики попадали с лавок, дети завизжали от восторга, а бабы закрестились.

Дракон превратился в человека — высокого, светловолосого, в золотом мундире с драконьими нашивками. Он отряхнул рукава, оглядел площадь и… замер.

Я видела, как его глаза расширились. Сначала он увидел водяного, который сидел в фонтане и пускал пузыри — большие, прозрачные, с мелкой рыбёшкой внутри. Потом — русалок, которые лениво постукивали хвостами по воде, сверкая чешуёй. Потом — лешего у дуба, с его светящимися глазами и корявой палкой, больше похожей на посох древнего мага.

Потом — скелета в мантии, расшитой кружевами, который сидел на почётном месте и держал свечу.

Император моргнул.

Потом моргнул ещё раз.

— Ваше величество, — сказала я, подходя к нему и приседая в лёгком реверансе. — Спасибо, что прилетели.

— Леди Орлова… — начал он. — Точнее, уже герцогиня? Или как вас теперь?

— Просто Аленка, — сказала я. — Добро пожаловать в Большие Лопухи.

— Я вижу, — сказал он, оглядываясь. В его голосе звучало лёгкое изумление.

— Вам выделили место, — я показала на стул в первом ряду, рядом с Борисом. — Ваш сосед — Борис. Он скелет. Он безобидный.

— Я вижу, — повторил император.

Он сел на стул. Борис повернулся к нему и кивнул. Император кивнул в ответ. Потом оба отвернулись и стали смотреть на алтарь.

Кики подняла ветку.

— Внимание! — крикнула она. — Начинаем!

Лягушки замерли. Тишина стала такой, что я слышала, как бьётся моё сердце.

Лариэль взял арфу. Зазвучала музыка — нежная, певучая, эльфийская. Она лилась откуда-то из воздуха, касалась каждого, обволакивала, успокаивала. Даже чайки перестали кричать.

Водяной поднёс ладонь к лицу и заплакал. Русалки заулыбались и закачались в такт, постукивая хвостами.

Я вышла из замка.

Даррен ждал у алтаря. Он был в чёрном костюме, с драконьей брошью на лацкане, с волосами, забранными в низкий хвост. Он смотрел на меня — и в его глазах горел такой огонь, что я забыла, как дышать.

Я шла к нему медленно, чувствуя под ногами лепестки цветов, которые Лариэль рассыпал по дорожке. Платье шуршало, звёзды на подоле вспыхивали на солнце. Ветер играл с моими волосами, поднимая их и опуская.

— Ты красивая, — сказал Даррен, когда я подошла.

— Я знаю, — ответила я.

— Скромность украшает, — заметил он.

— А меня украшает платье, — сказала я. — И счастье.

Он улыбнулся. Я улыбнулась в ответ.

Церемонию проводила бабуля.

Она стояла за алтарём, в тёмно-синем платье, с венком из сухих трав на голове, в который были вплетены сушёные колосья, лаванда и веточки полыни. Она выглядела так, будто ей не триста лет, а тридцать — прямая спина, уверенный взгляд, лёгкая улыбка.

— Дорогие гости, — сказала она, оглядывая площадь. — Мы собрались здесь, чтобы засвидетельствовать союз двух сердец. Союз ведьмы и дракона. Союз воды и огня. Союз, который, надеюсь, не приведёт к потопу.

Гости засмеялись. Я засмеялась. Даррен — тоже.

— Клянёшься ли ты, Аленка, любить этого дракона, даже когда он будет прятать носки в неположенных местах? — спросила бабуля.

— Клянусь, — сказала я.

— Клянёшься ли ты, Даррен, любить эту ведьму, даже когда она будет взрывать котлы в лаборатории? — спросила бабуля.

— Клянусь, — сказал он.

— Тогда обменяйтесь кольцами.

Мы обменялись. Его пальцы дрожали, когда он надевал кольцо на мою руку. Мои — когда я надевала кольцо на его.

— Поцелуйтесь, — сказала бабуля.

Мы поцеловались. Долго, вкусно, под крики «горько!», которые разносились по площади, отражались от стен замка и возвращались эхом.

— Горько! — кричали жители.

— Горько! — кричала Кики, подпрыгивая на кочке.

— Горько! — крикнул даже Стефан, высунувшись из цветочной композиции, стоявшей у алтаря.

— Ты чего кричишь? — спросила его Прасковья.

— А домовые не могут кричать «горько»? — удивился он. — Это дискриминация.

— Это традиция, — ответила кухарка. — Традиции надо уважать.

— Я уважаю, — сказал Стефан и крикнул ещё раз.

Пир был шикарным.

Прасковья расстаралась. На столах стояли заливные рыбы — с морковкой, луком и дольками лимона; жареные поросята — с хрустящей кожей, из которой капал сок; пироги с капустой и мясом, пирожки с яйцом и луком, ватрушки с творогом. Компоты, квас, вино, шампанское.

Водяной принёс специальное угощение — жареных карасей в сметане. Русалки — водорослевый салат, который есть могли только они сами, но попробовать дали всем. Салат был скользким, солёным и пах морем — необычно, но вкусно.

Леший подошёл к столу, когда гости уже начали есть. Он поставил передо мной корзину — плетёную, из ивовых прутьев, полную лесных ягод и грибов, ещё влажных от утренней росы.

— Это тебе, — сказал он. — Чтобы дом был полной чашей.

— Спасибо, — сказала я.

— И ещё, — он достал из-за пазухи маленький глиняный горшочек. — Дубок. Посадишь где хочешь. Будет расти. Век свой переживёт.

Я взяла горшочек. Из чёрной, влажной земли торчал крошечный зелёный росток с двумя листочками, похожими на ладошки младенца.

— Спасибо, — повторила я.

Леший кивнул и отошёл к дубу. Остановился, положил руку на ствол и замер. Смотрел на площадь слезящимися глазами.

— Дед-то растрогался, — сказал Стефан.

— Не мешай, — сказала я.

Император сидел между Борисом и бабулей. Он пил шампанское — медленно, задумчиво, — слушал, как Кики дирижирует лягушками, и время от времени косился на скелета, который сидел неподвижно, как статуя.

— Ваш… друг… — сказал он мне, когда я подошла проверить, всё ли в порядке. — Он всегда такой молчаливый?

— Всегда, — ответила я.

— И он… одобряет?

— Кивает, — сказала я. — Это значит «да».

Император посмотрел на Бориса. Борис кивнул — раз, медленно, торжественно.

— Понятно, — сказал император. — У вас очень необычное окружение, леди… то есть… герцогиня…

— Можно просто Аленка, — сказала я.

— Аленка, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Хорошо. Аленка.

Он допил шампанское и попросил добавки.

Пир продолжался до вечера.

Гости танцевали, пели, рассказывали анекдоты и байки. Лариэль играл на арфе, сменяя эльфийские мелодии — печальные, текучие, как горные ручьи — на простые деревенские песни, которые подхватывали все хором.

Кики дирижировала лягушками, и те пели так громко, что их было слышно даже в лесу.

Водяной устроился в фонтане, пускал пузыри и рассказывал русалкам о том, как хорошо, когда ведьма выходит замуж за дракона.

— Это скрепляет союзы, — говорил он, размахивая кружкой. — Вода и огонь! Пар! Горячая вода в кранах! Понимаете?

— Не очень, — сказали русалки, но тост поддержали.

Борис сидел на своём месте до самого конца. Свеча его догорела, и Прасковья поставила новую — толстую, восковую, которая горела ровно и не коптила. Он держал её в костяных пальцах, кивал гостям и, кажется, улыбался.

Вечером, когда гости разошлись, когда последние жители деревни ушли по домам, последняя баба унесла последний пирог, а последний ребёнок уснул на плече у матери, мы сидели на крыше замка — я и Даррен. Ноги свесили вниз, под ногами шумело море, над головой висели звёзды.

Ветер почти не дул, и воздух был тёплым, как свежее молоко.

— Ты счастлива? — спросил Даррен.

— Счастлива, — ответила я.

— Я тоже, — сказал он.

— И что дальше?

— Дальше — жизнь, — сказал он. — Дети.

— Дети? — удивилась я. — Ты уже о детях думаешь?

— А ты? — спросил он.

— Я о туалетах, — честно сказала я.

— Туалеты подождут, — сказал он.

— Не подождут, — ответила я. — В деревне до сих пор не везде есть. А ещё дороги надо делать.

Даррен вздохнул и притянул меня к себе.

— Ты невыносима, — сказал он, уткнувшись носом в мои волосы.

— Ты женился на мне, зная это, — напомнила я.

— Зная, — согласился он. — И не жалею.

— Я тоже, — сказала я.

Мы поцеловались. Долго, вкусно, под звёздами, которые смотрели на нас с высоты тысячелетий.

— Люблю тебя, — сказала я.

— И я тебя, — сказал он.

— Навсегда? — спросила я.

— Навсегда, — ответил он.

На кухне бабуля допивала чай с мятой и думала о том, что жизнь удалась.

— Хорошо, — сказала она.

— Хорошо, — ответило эхо.

А мы сидели на крыше, обнявшись, и смотрели на звёзды.

— Это только начало, — сказала я.

— Начало чего? — спросил он.

— Начало нашей истории, — ответила я. — Долгой. Счастливой. С водопроводом и туалетами.

— И драконом, — добавил он.

— И ведьмой, — сказала я.

— И домовым, — донеслось из-под крыши.

— И эльфом, — прошептало из оранжереи.

— И кикиморой, — донеслось с болота.

— И скелетом, — скрипнуло из подвала.

— И императором, — раздалось из золотой точки на горизонте.

Мы засмеялись. Все вместе.

— Спокойной ночи, — сказала я замку.

— Спокойной ночи, — сказал замок.

И я поверила.