Большевики

От автора

Вечером 25 октября 1917 года в Смольном, ставшем штабом восстания, царила неимоверная теснота. Напряженная обстановка, воздух пропитанный дымом. Матросы спали прямо на лестницах, повсюду ощущался едкий запах мокрой одежды и дешевого табака. В это время в Зимнем дворце все еще заседало последнее правительство февральской России.

Человек, совершивший это, безусловно, обладал властью, несмотря на то, что всё лето и осень он скрывался от всех, живя в шалаше на другом берегу Разлива и выдавая себя за другого. Только накануне, под покровом ночи, ему удалось незаметно проникнуть в Смольный. Вечером 25-го числа он, впервые за несколько месяцев, поднялся на трибуну Петроградского Совета, чтобы в своём докладе изложить собравшимся задачи, стоящие перед Советской властью.

Он начал так:

«Товарищи! Рабочая и крестьянская революция, о необходимости которой всё время говорили большевики, совершилась. Какое значение имеет эта рабочая и крестьянская революция? Прежде всего, значение этого переворота состоит в том, что у нас будет Советское правительство, наш собственный орган власти, без какого бы то ни было участия буржуазии. Угнетённые массы сами создадут власть. В корне будет разбит старый государственный аппарат и будет создан новый аппарат управления в лице советских организаций. Отныне наступает новая полоса в истории России, и данная, третья русская революция должна в своём конечном итоге привести к победе социализма».

— В. И. Ленин. Доклад о задачах власти Советов. Петроградский Совет, Смольный. 25 октября (7 ноября) 1917 года.

По крайней мере, на следующий день в газете «Рабочий путь» (под этим названием выходила тогда закрытая «Правда») появилась заметка, цитирующая эти слова. Отчёт завершался призывом: «Да здравствует всемирная социалистическая революция!», сопровождавшимся пометкой «бурные аплодисменты».

Однако далее ситуация развивалась иначе: эта фраза не закрепилась в коллективной памяти. С годами её стали цитировать в изменённом виде: «революция, о которой так долго говорили большевики, свершилась». Глагол изменился, став короче и благозвучнее. Народная память, подобно редактору, отсекает лишнее, сохраняя лишь то, что хорошо воспринимается на слух.

Отличительная черта этой книги как раз в том, что она начинается с точных формулировок и придерживается их до самого конца.

В основе сказанного в Смольном — не просто риторика, а целых двадцать лет подпольной жизни. Годы эмиграции и ссылок, конспиративных квартир и чемоданов с двойным дном, взносы, собранные по копейке. Партия, о которой пойдет речь, обязана своим происхождением именно таким подпольщикам, их спорам и раздумьям.

Так кто же такие эти «большевики», о которых так много говорилось? По сути, это была группа обычных революционеров. Тем не менее, им удалось превратить свою политическую секту в мощную силу, способную захватить власть.

К февралю 1917 года, после падения трёхсотлетней монархии, в России насчитывалось всего около 24 тысяч большевиков. Это число сопоставимо с вместимостью одного стадиона. К тому же эти люди были ещё и рассеяны по всей стране. Однако уже к апрелю их численность возросла до 80 тысяч, а к октябрю достигла 350 тысяч.

Откуда же появилось название «большевики»? Оно возникло ещё в 1903 году, на II съезде партии, где, согласно протоколу, они составляли большинство. Это название оказалось удивительно живучим, пережив и саму партию, и созданное ею государство.

Они были обычными людьми, далёкими от образа всемогущих заговорщиков, созданного в книгах. Даже то, что пресса называла их «агентами Вильгельма», было ложью. На самом деле это были инженеры, фельдшеры, студенты, типографщики — вообщем все те, кто добровольно покинул страну или был сослан. Для них революция была скорее работой. Однако у них было и то, чего не хватало их противникам: способность напечатать газету миллионным тиражом, сделать её популярной, в случае чего выдержать тюремное заключение и годами объяснять солдатам и рабочим несправедливость их положения.

«Ваша роль сыграна. Отправляйтесь туда, где вам отныне надлежит быть: в мусорный ящик истории».

— Лев Троцкий. II съезд Советов. В ночь на 26 октября, вслед меньшевикам, покидавшим зал.

Для них первая революция стала своего рода генеральной репетицией. В 1905 году страна заговорила тем языком, который революционеры оттачивали годами на своих тайных собраниях. Октябрьская всеобщая забастовка печатников переросла в политическую стачку, охватившую всю Россию. В городах начали появляться Советы рабочих депутатов. В самом крупном из них, петербургском, председателем стал двадцатилетний Троцкий. Ленин, вернувшись из эмиграции, застал этот подъём и, как политик, жадно видел в Советах будущую власть. Однако военные суды и виселицы легко положили конец этой репетиции. Наступила реакция, и партия оказалась на грани распада: иссякли средства, люди перестали собираться, связи обрывались. Из швейцарской эмиграции Ленин по крупицам восстанавливал уцелевшее. Неброская работа по налаживанию партийной сети, которую он вёл в те годы, заложила основу той машины, что через десятилетие совершила Октябрь.

Ленин потратил двадцать лет на создание своей партии, тщательно выстраивая её шаг за шагом. Ещё в 1902 году, в своём труде «Что делать?», он озвучил, казалось бы, невероятную идею: «Дайте нам команду революционеров — и мы перевернём Россию!». Но уже к лету 1917 года все приготовления были завершены; оставалось лишь дождаться подходящего момента, который наступил в октябре.

Однако партия — это не только структура, но и живые люди. Они вступают в споры, заводят дружбу, испытывают зависть и порой предают. В эпицентре этой истории у нас оказались судьбы трёх человек.

***

История большевиков в этой книге раскрывается через призму так называемого «большевистского треугольника» — тесно переплетенных биографий Ленина, Троцкого и Сталина. Эти три фигуры сыграли ключевую роль в Октябрьской революции, Гражданской войне и создании государства, просуществовавшего семьдесят четыре года. Наблюдение за партией через их судьбы подобно взгляду на реку в трех ее точках: у истока, где она только зарождается; на порогах, где течение особенно бурно; и в устье, где она впадает в море.

Владимир Ленин, родившийся в 1870 году, был первым и старшим из троих, и умер в январе 1924 года. Его по праву можно назвать основателем партии, без него она бы просто не возникла. Будучи теоретиком, он превратил марксизм из европейской концепции в действенную программу для России. Он был стратегом, готовым жертвовать отдельными сражениями ради общей победы. В 1917 году, когда руководство партии проявляло нерешительность, Ленин, как лидер, дважды брал на себя инициативу, меняя ход событий. Подчиняя всё революционному делу, включая свою скромную, аскетичную личную жизнь, которую он вёл ради конспирации, он писал статьи, воспринимавшиеся как приказы. Однако Ленин не дожил до того момента, когда созданная им система начала трансформироваться во что-то большее.

Лев Троцкий (1879–1940) же был выдающимся оратором, чьи речи оказывали на слушателей гипнотическое и воодушевляющее воздействие. Он был ключевой фигурой в Октябрьской революции, создателем Красной армии, сформированной из агитаторов и бывших военнопленных. В течение семи лет он занимал второе по значимости положение в государстве. Даже его противники признавали, что там, где появлялся его поезд председателя Реввоенсовета, отступление на фронте прекращалось. Впоследствии он проиграл борьбу за власть, был выслан из страны, его имя было стёрто из официальной истории, и его жизнь трагически оборвалась от удара ледорубом в Мексике.

Иосиф Сталин, родившийся в 1878 году и умерший в 1953, долгое время оставался неприметным партийным работником. До 1922 года его считали младшим и наименее заметным. Он был профессиональным революционером-подпольщиком, проведя значительную часть жизни в тюрьмах и ссылках, а также служил комиссаром на фронтах Гражданской войны. Став генеральным секретарём, он оказался единственным из лидеров, кто осознал: в организации, где всё строится на назначениях, контроль над списками даёт контроль над всей партией. Спустя два года этот «писарь» устранил создателей партийной машины и сам занял её место.

В вопросе большевизма каждый — от трибуна до аппаратчика и самого создателя — мог считать себя правым. Их взаимоотношения, будь то доверие или предательство, дружба или соперничество, составляют истинную суть партийной истории, а не являются её декорацией. Изучение этой истории через судьбы этих людей позволяет лучше всего постичь ее настоящий облик: историю, полностью созданную обычными людьми.

***

Раньше историю партии писали, опираясь на официальные документы: протоколы съездов, результаты голосований, принятые решения. Это создавало впечатление ясности и предсказуемости. Однако за этими сухими фактами скрывались живые люди. Большевистская партия не была единым целым; это был сложный организм, полный внутренних противоречий, споров, доносов, с избранными лидерами и отверженными членами. Написанные письма со временем приобретали статус «политических завещаний». Понять партию можно только через судьбы её членов и их действия.

Простое перечисление фактов — это хроника. Настоящее исследование же должно ставить вопросы. В этой книге таких вопросов шесть. Не на все из них будут даны однозначные ответы; некоторые остаются предметом дискуссий даже спустя столетие. В этом и заключается суть: споры о большевиках не прекратились вместе с ними. Современники и новые поколения с одинаковым интересом задаются вопросами: каковы были истинные мотивы этих людей, кем они были на самом деле?

Как горстка подпольщиков, насчитывавшая всего двадцать четыре тысячи человек на всю страну, смогла за восемь месяцев трансформироваться в правящую партию, и почему народ это принял? Почему вождь, не доверявший никому, доверил Троцкому армию, а Сталину — партийный аппарат: был ли это просчёт, усталость или фатальная ошибка, повлёкшая за собой непредсказуемые последствия? Как вышло, что в борьбе за наследие Ленина победил не самый умный и не самый популярный, а наименее заметный из трёх претендентов?

Что революция делает с теми, кто её совершает, и как сами революционеры, придя к власти, меняют свою же революцию? Можно ли считать Октябрь закономерным итогом развития русской истории, или это была случайность, навсегда изменившая ход событий во всём мире? И, наконец, самый неудобный вопрос: существовал ли момент, когда большевиков ещё можно было остановить, и кто тогда находился в этой точке, даже не осознавая этого?

Эта книга не выносит приговоров и не ищет оправданий. Её цель — понять, как сложилась одна из самых удивительных политических карьер в истории. Как партия, возникшая, казалось бы, с благородными намерениями, оказалась у власти в Кремле? И как трём людям, чья вера в свою идею превосходила реальность, удалось изменить эту самую реальность — как в России, так и за её пределами.

Предисловие

«В борьбе обретешь ты право свое».

— Рудольф фон Иеринг

Большевики в 1917 году, подобно танку, смели на своём пути тысячелетнюю систему, питавшую Россию. Однако такие радикальные изменения не происходят без глубоких причин.

Рассмотрим Россию 1903 года. Страна, породившая большевиков, представляла собой два резко контрастирующих мира. Согласно единственной всеимперской переписи 1897 года, население составляло 125 миллионов человек. Три четверти этого населения были крестьянами, проживавшими на одной шестой части суши. Уровень грамотности был крайне низок: лишь около 20 процентов населения могли читать и писать, а среди женщин этот показатель был ещё ниже — одна из шести. При этом только десятая часть населения проживала в городах; остальные жили в деревнях.

Правда, если взглянуть на другую сторону медали, то производство, например, чугуна за последнее десятилетие утроилось. Железнодорожная сеть достигла 58 тысяч вёрст, и на Транссибирской магистрали, величайшем сооружении страны, в Восточной Сибири уже раздавался стук колёс. Ежегодный прирост промышленности составлял 8-9%, что сопоставимо с показателями послевоенной Японии. Тем не менее, 1897 год принёс голод в 18 губерний, затронув, по подсчётам, 27 миллионов человек. А также был сокращён рабочий день дня до 11,5 часов.

Император был абсолютным самодержцем, его власть не знала ограничений. Статья четвёртая Основных государственных законов чётко гласила: «Император Всероссийский есть Монарх самодержавный и неограниченный. Повиноваться верховной Его власти Сам Бог повелевает не токмо за страх, но и за совесть». Каждое из этих слов имело буквальное значение. Ежегодно император лично утверждал бюджет, назначал министров и, после учреждения Государственной думы, единолично принимал решения о её созыве или роспуске.

В Российской империи, вместо полноценной конституции, фактически действовало «Положение о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия» 1881 года. Изначально этот документ был временной мерой, введённой после убийства Александра II, однако он так и не был отменён.

Согласно этому положению, территория страны делилась на зоны с «усиленной» и «чрезвычайной» охраной. В таких зонах губернаторы получали почти неограниченные полномочия: им разрешалось закрывать газеты, высылать граждан без суда и следствия, а также производить аресты. В отдельные периоды этот режим распространяется даже на две трети всех губерний.

Применение силы для разгона народных собраний было частым явлением: только если в 1893 году таких было 19 случаев, то к 1902 году их число возросло до 522.

Политическая нестабильность усугубилась и экономическими трудностями. На рубеже веков экономика страны оказалась в крайне тяжёлом положении. Промышленность, активно развивавшаяся в 90-е, пережила трёхлетний кризис. В результате этого было закрыто около трёх тысяч предприятий, сто тысяч человек остались без работы, а темпы роста в тяжёлой промышленности снизились на 6,5%. Кризис по-разному затронул отрасли: текстильные фабрики смогли сохранить устойчивость, в то время как металлургические заводы Урала и Юга, сильно зависевшие от госзаказов, пострадали первыми. Вслед за ними начался обвал банков, акционерных обществ и компаний, занимавшихся железнодорожными подрядами.

Три квадратных метра — это всё, что было у петербургского рабочего. В Москве же триста двадцать пять тысяч человек жили в двадцати четырёх с половиной тысячах тесных комнат. На заводе, как и на большинстве предприятий, рабочий день длился двенадцать, а то и шестнадцать часов. Неудивительным было и то, что дети работали. Зарплата и так была невелика, а кризис сокращал её ещё на треть, иногда на четверть. Кроме того, приходилось платить штрафы, поборы и взятки.

И такое положение не могло не привести к протесту.

В 1901 году на Обуховском заводе под Петербургом разгорелся настоящий бой: рабочие с камнями, поленьями и даже кипятком сражались с казакам и полицией. Восемьсот арестованных просто выслали из города, а тридцать семь человек предстали перед закрытым судом.

Весной 1902 года почти 38 тысяч крестьян из 174 сёл Полтавской и Харьковской губерний двинулись на помещичьи угодья. За месяц они разорили 105 имений. В итоге 1092 крестьянина оказались на скамье подсудимых, 836 из них отправились за решётку. А 11 мая 1902 года вышел указ, обязавший деревни возместить помещикам ущерб на 800 тысяч рублей.

Апрель 1903 года принёс Кишинёву страшный еврейский погром: 49 убитых, 600 раненых, более полутора тысяч магазинов и домов превратились в руины. А полиция два дня подряд делала вид, что ничего не происходит.

Летом того же года юг страны буквально встал. Забастовка, начавшаяся в Баку, охватила Одессу, Николаев, Екатеринослав, Киев и Тифлис. В столкновениях с войсками погибли десятки человек, а число бастующих превысило сто тысяч.

При этом всей этой страной управлял до смешного небольшой тайный аппарат: охранному отделению, которое было тогдашней политической полицией империи, никогда не требовалось более тысячи сотрудников. Однако у них были и другие инструменты: «чёрные кабинеты» перлюстрации ежегодно вскрывали всё больше писем, а среди революционеров работали провокаторы. Самому дорогому из них, Евно Азефу, платили до тысячи рублей в месяц, что вдвое превышало генеральское жалованье.

В октябре 1898 года Сергей Витте, министр финансов, при котором страна переживала экономический подъем, обратился к царю с такими словами:

«Ваше величество имеете 130 миллионов подданных. Из них едва ли много больше половины живут, а остальные прозябают».

Страна напоминала перегретый котел без клапана. Оставалось лишь найти тех, кто укажет, куда направить этот пар.

Удивительно, но даже в те времена котел идей также кипел, и одной из самых «еретических» стала книга о капитале. Непонятно почему цензура в 1872 году, как ни в чем не бывало, пропустила её, но тем не менее в Петербурге появился первый зарубежный перевод «Капитала». Тираж в три тысячи экземпляров разлетелся так быстро, что Германия даже ахнуть не успела. За эту грандиозную работу взялись настоящие энтузиасты: революционер Герман Лопатин, народник Николай Даниельсон и студент Любавин. Почти три года ушло на этот титанический труд. Лопатин успел перевести треть книги, но бросил все, чтобы попытаться вызволить Чернышевского из ссылки. Так что Даниельсону пришлось доводить перевод до конца в одиночку.

«Книгу эту немногие прочтут в России, а ещё менее поймут её», — так подытожил цензор Скуратов. Он посчитал: труд «строго научный, тяжёлый и малодоступный», а к русским фабрикам имеет отношение «только вскользь, в двух или трёх местах», поэтому не может быть подрывным. Портрет Маркса цензоры убрали, опасаясь, что его воспримут «как выражение особого уважения к личности». Скуратов ошибся дважды: книгу прочли — и поняли, хоть и иначе, чем в Германии. За полтора месяца разошлась треть тиража; в журналах появилось около полутора сотен статей и рецензий. А на процессе 193-х по делу «О революционной пропаганде в империи» книгу Маркса использовали как «всемерное доказательство виновности подсудимых».

Сам Маркс, получив экземпляр, отметил мастерство перевода. С тех пор русская корреспонденция стала одной из самых интересных частей его почты. В 1869 году Маркс выучил русский язык, чтобы читать источники в оригинале, а через несколько лет всерьёз занялся изучением крестьянской общины.

В 1881 году Вера Засулич, соратница Плеханова по «Чёрному переделу», обратилась к Марксу с вопросом: действительно ли крестьянский «мир» может стать фундаментом социализма, минуя капитализм? Она подчёркивала, что это «вопрос жизни и смерти для русских социалистов». Маркс отвечал крайне осторожно, четырежды переписывая свой ответ. В итоге он отправил краткое письмо, где указал, что община способна стать «точкой опоры социального возрождения России», но только если избавится от «тлетворных влияний, которым она подвергается со всех сторон». Интересно, что в черновиках осталась фраза, которую он так и не решился отправить: «Чтобы спасти русскую общину, нужна русская революция».

Революция пришла, но не та. На Екатерининском канале народовольческая бомба оборвала жизнь Александра II, а вместе с ней — надежды на конституцию. Это убийство, от которого Плеханов и его «Чёрный передел» отмежевались ещё в 1879 году, привело к виселицам и военным судам. Софья Перовская, Андрей Желябов, Николай Кибальчич, Тимофей Михайлов — все, с кем Плеханов совсем недавно сидел за одним столом на Воронежском съезде «Земли и воли», — взошли на эшафот в апреле 1881 года.

Кстати, к этому времени Плеханов, о котором мы уже здесь говорили, год как жил за границей. Он происходил из тамбовских дворян. Сначала окончил Воронежскую военную гимназию с золотой медалью, затем поступил в Константиновское артиллерийское училище в Петербурге. После этого стал студентом Горного института, где учился настолько успешно, что получал Екатерининскую стипендию. Однако его отчислили за неуплату. После института он увлёкся «хождением в народ» и ушёл в подполье, где и нашёл своё призвание.

В декабре 1876 года у Казанского собора появился двадцатилетний Плеханов. Он выступал на первой в России политической демонстрации участием рабочих. Его речь была краткой, он лишь упомянул имена Чернышевского, Разина, Пугачева и декабристов, а затем провозгласил: «Да здравствует социальная революция, да здравствует “Земля и воля”!» Над толпой шестнадцатилетний рабочий Яков Потапов держал красное знамя с надписью «Земля и воля». Вся акция длилась около пяти минут, после чего полиция начала разгонять собравшихся. Плеханову удалось скрыться от преследования; он даже успел избавиться от фуражки Горного института, по которой его искали. В результате был арестован 31 человек. Суд приговорил пятерых к десяти-пятнадцати годам каторги, десятерых сослали в Сибирь, а троих рабочих, включая Потапова, заключили в монастырь.

Оратор же, спасаясь от преследований, ушёл в подполье. Через три года, 1879 году, на воронежском съезде «Земли и воли», он стал причиной раскола организации, отказавшись поддержать террор. Те, кто был за убийство царя, создали «Народную волю», а сторонники пропаганды, возглавляемые Плехановым, учредили «Чёрный передел».

В январе 1880 года, после разгрома типографии «Чёрного передела», он перебрался в Женеву, где прожил 37 лет. Вернулся в Россию лишь в марте 1917 года, уже после падения монархии. Здесь он пробыл четырнадцать месяцев, до конца своих дней.

12 сентября 1883 года в Женеве собрались пятеро эмигрантов: Плеханов, Засулич, Аксельрод, Дейч и купеческий сын Василий Игнатов. Последний дал группе первые деньги. Вместе они основали «Группу освобождения труда» — первую марксистскую организацию в России. Группа была настолько мала, что все её члены могли уместиться за одним столом. Игнатов к тому времени был уже смертельно болен. Деньги, которые он внёс, помогли ему прожить немного дольше, и он отдал их этому делу, хотя сам не дожил до его успеха, умерев в 1884 году.

Группа сводила концы с концами, денег катастрофически не хватало. Выживать помогали несколько источников: кефирная контора Аксельрода (филиалы которой были в Цюрихе, Базеле и Женеве), врачебная практика Розалии Боград, жены Плеханова, уроки русского языка, которые он давал детям русских эмигрантов в Швейцарии, а также гонорары за статьи и лекции, если их удавалось опубликовать. Типографию выкупили у польского коммунара, российского эмигранта. При подписании документов Дейч по какой-то причине поставил чужую подпись. Чтобы перевезти как можно больше, выбирали тонкую, почти папиросную бумагу. За двадцать лет группа издала 84 книги, брошюры и листовки. Специально обученные люди нелегально переправляли их через границу в Россию, иногда привозя по два-три чемодана за раз.

Две брошюры, «Социализм и политическая борьба» (1883) и «Наши разногласия» (1885), изложили новую основную идею. Они отказались от народнической веры в общину, утверждая, что русский социализм будет развиваться не из деревенского «мира», а из среды фабричных рабочих, и путь к нему лежит через политическую борьбу. Ленин тогда назвал первую брошюру «первым исповеданием веры русского социализма».

Плеханов, кстати, очень метко окрестил марксизм «алгеброй революции». Эту фразу он подсмотрел у Герцена, который изначально применил её к философии Гегеля, говоря: «Философия Гегеля — алгебра революции, она необыкновенно освобождает человека и не оставляет камня на камне от мира христианского, от мира преданий, переживших себя». Плеханов же перенёс это определение на Маркса, и оно оказалось просто в яблочко. А тем, кто переживал, что можно проскочить какие-то важные этапы развития, он объяснял на пальцах: вот вы хотите попасть на север, но почему-то садитесь в поезд, который идёт на юг. Мы же, мол, точно знаем свой путь и потому садимся в правильный «поезд истории».

Энгельс, получив переводы и статьи от группы, в апреле 1885 года написал Засулич. В своём письме он недвусмысленно заявил: «Я горжусь тем, что среди русской молодёжи существует партия, которая искренне и без оговорок приняла великие экономические и исторические теории Маркса».

В июле 1889 года Плеханов оказался в Париже на учредительном съезде II Интернационала. Он стал первым русским, кто выступил на этом масштабном форуме, собравшем 393 делегата из двадцати стран. Съезд открылся 14 июля, в годовщину штурма Бастилии. С заметным волнением Плеханов рассказывал делегатам о ситуации в России, которую многие считали отсталой. «Революционное движение в России может восторжествовать только как революционное движение рабочих. Другого выхода у нас нет и быть не может!» — заявил он. Большинство отреагировало скептически: для них Россия оставалась аграрной страной с копеечным рабочим классом. Поддержали его лишь Жюль Гед, Вильгельм Либкнехт и зять Маркса Шарль Лонге. Тем не менее, этот конгресс стал знаковым для Плеханова: российские революционеры получили платформу, где марксизм перестал быть частной инициативой и вошёл в общеевропейское движение.

Из Женевы в Россию потянулся бумажный мост. Первая партия — пачки брошюр — отправилась уже в конце 1883 года. Маршрут пролегал через немецких социал-демократов, далее через Вильно, Ригу, Одессу и Минск. За пять лет польские социалисты переправили через границу свыше восьми тысяч русских книг. Издания группы обнаруживались при обысках в двенадцати городах империи, от Петербурга до Баку.

Тем временем внутри страны постепенно зарождалась своя жизнь. В 1891 году в Петербурге под руководством Бруснева состоялась первая первомайская демонстрация. Собралось около семидесяти человек — рабочие Путиловского завода и студенты Технологического и Горного институтов. Встреча прошла в лесу, неподалеку от Невской заставы. Их выступления были тайно переправлены в Женеву, где их напечатали, а затем контрабандой вернули в Россию. Уже через год на подобную встречу пришли двести человек. Параллельно с этим Благоев, болгарский студент, впоследствии ставший основателем Болгарской коммунистической партии, начал издавать первую в России подпольную социал-демократическую газету «Рабочий». Всего вышло два номера тиражом двести-триста экземпляров каждый. Газета содержала их собственную программу, а во втором номере была опубликована статья Плеханова.

Переломный момент наступил в ноябре 1895 года, когда в Санкт-Петербурге объединились две группы: «старики» под предводительством Ленина и кружок Мартова. Новая организация, охватывающая семьдесят крупнейших предприятий столицы, получила название «Союз борьбы за освобождение рабочего класса», придуманное Мартовым.

За полгода «Союз» выпустил более семидесяти листовок. В декабре 1895 года полиция, по доносу провокатора, арестовала пятьдесят семь человек. Однако организация выстояла: Ленин из тюрьмы, через Крупскую, продолжал писать листовки и передавать указания.

В июне 1896 года, когда большинство руководителей уже находилось в заключении, оставшиеся на свободе организовали стачку тридцати тысяч текстильщиков. Поводом послужили неоплаченные дни коронации Николая II. Стачка продлилась три недели и впервые в истории вынудила правительство издать закон о сокращении рабочего дня до одиннадцати с половиной часов.

Всего по делу «Союза» было привлечено двести пятьдесят один человек, из которых сто семьдесят — рабочие.

Ссылка разбросала арестованных по разным уголкам Сибири. Ленину, потомственному дворянину, выпало Шушенское — настоящая «сибирская Италия» с казённым пособием в восемь рублей ежемесячно, добровольно приехавшей невестой, возможностью охотиться на зайцев и доступом к красноярской библиотеке купца Юдина.

А вот еврею Мартову достался Туруханский край за полярным кругом, где почта приходила всего восемь-девять раз в год, а зимы были настолько суровыми, что по утрам в комнате держалось до двух градусов мороза. Имперская система наказаний буквально проецировалась на карту страны — и Мартов там подхватил туберкулёз, от которого будет умирать четверть века, находясь в эмиграции, в берлинской клинике. Он так и не дожил до того, что предсказывал Плеханов: революции как движения рабочих.

***

В то время как ссыльные ждали освобождения, их минские соратники задумали нечто небывалое: создать партию «сверху». И вот в марте 1898 года, на квартире железнодорожника Петра Румянцева, под видом имени его жены Ольги, собрались девять делегатов. Они представляли петербургский, московский, киевский и екатеринославский «Союзы борьбы», Бунд, а также киевскую группу «Рабочей газеты». На всякий случай оконную створку сняли, оставив путь к отступлению через сад к Свислочи. В соседней комнате топили печь, чтобы в случае жандармского налета можно было спрятать документы. А Румянцеву в случае появления незваных гостей следовало взять баян и начать играть, создавая видимость праздничного веселья.

Заседания, коих было шесть, обходились без протоколов — фиксировались лишь итоговые резолюции. Манифест для новоиспечённой «Российской социал-демократической рабочей партии» доверили Петру Струве. В ту пору его ещё причисляли к «легальным марксистам» и уважали как видного теоретика. Его «Критические заметки» 1894 года стали мощным ударом по народникам. Однако пройдёт всего три года, и Струве порвёт с социал-демократами, уйдя в либерализм, а спустя шесть лет окажется среди основателей кадетской партии. Но в марте 1898 года он был, что называется, в своей тарелке, и манифест вышел на славу: «Чем дальше на восток Европы, тем слабее, трусливее и подлее становится буржуазия, и тем больше культурных и политических задач ложится на плечи пролетариата». В апреле его уже печатали в бобруйской подпольной типографии Бунда.

Делегаты разъехались, и уже через несколько недель начались массовые аресты. 20 марта в Киеве схватили Бориса Эйдельмана — главного инициатора съезда. Вскоре последовали аресты восьми из девяти делегатов, всех троих членов ЦК, а также сотрудников типографии «Рабочей газеты», которая уже успела подготовить третий номер. В итоге общее число арестованных социал-демократов перевалило за пятьсот. Партия, торжественно провозглашённая в Минске, так и осталась лишь на бумаге манифеста. Как точно подметил один из делегатов, Павел Тучапский, «одно имя партии объединяло разрозненные до тех пор организации» — но, увы, не более того.

В самый разгар этого разгрома в эмигрантских кругах кипели страсти: среди социал-демократов зародилась идея, которая впоследствии сыграла важную роль. Некоторые из них, получившие прозвище «экономистов», пришли к выводу: политическая борьба — не удел рабочих.

В 1899 году Екатерина Кускова, член заграничного «Союза русских социал-демократов», совместно со своим партнёром Сергеем Прокоповичем, подготовила документ, который в определённых кругах стал известен как «Credo» — «Верую». Кускова и Прокопович только что вернулись из Европы, вдохновлённые идеями Эдуарда Бернштейна. Они утверждали: западный рабочий класс добился своих благ не через революции, а благодаря профсоюзам и реформам. Следовательно, и России не нужна отдельная политическая партия.

«Для русского марксиста есть только один путь, — писала Кускова, — это помощь в экономической борьбе пролетариата и участие в либеральной оппозиционной деятельности». Ленин позже ёмко сформулировал суть «экономизма»: «рабочим — экономическая, либералам — политическая борьба». Именно против этой формулы он и начал свою решительную атаку.

«Credo» дошло до Ленина в Шушенское через его сестру Анну Елизарову. В августе 1899 года он собрал семнадцать ссыльных социал-демократов в селе Ермаковском, недалеко от Шушенского, на квартире у Анатолия Ванеева, умиравшего от туберкулёза и вынесенного в общую комнату на кровати. На этом совещании был принят написанный Лениным «Протест российских социал-демократов», призывавший «объявить решительную войну всем идеям, нашедшим своё выражение в "Credo"». Среди подписавших были Ленин, Крупская, Кржижановский, Лепешинский, Сильвин — всего семнадцать человек, все из минусинской группы. Мартов, находившийся в Туруханске за полярным кругом, не мог присутствовать физически, но даже из своей далёкой ссылки он поддержал этот протест.

А из сибирских далей, из Шушенского, Туруханского и Вятки, Ленин, Мартов и Потресов уже вели жаркие дискуссии о другом: как бы им создать единую, общероссийскую подпольную газету, которая собрала бы все разрозненные комитеты в мощную сеть. И вот, в апреле 1900 года, вырвавшись из ссылки, эти трое собрались на Псковском совещании. Там они и заключили так называемый «тройственный союз». Теперь оставалось дело за малым — найти им старшего, авторитетного соратника, имя которого гремело бы в Европе. А такое имя в эмиграции было только одно.

Георгия Плеханова, которого в русских колониях Женевы и Парижа называли «отцом русского марксизма», многие воспринимали как аристократа. Например, Луначарский, впервые встретивший Плеханова в Цюрихе в 1895 году, описывал его так: «Это был скорее худой, стройный мужчина в безукоризненном сюртуке, с красивым лицом, которому особую прелесть придавали необычайно блестящие глаза и характерные густые, косматые брови. <...> В его внешности, произношении, голосе и манерах было что-то поистине барское — с ног до головы барин». Даже на Штутгартском съезде 1907 года одна немецкая газета охарактеризовала его тремя словами: «Eine aristokratische Erscheinung» — аристократическая внешность.

Луначарский также вспоминал: «в самой внешности Плеханова и в его обращении было что-то такое, что невольно меня, тогда ещё молодого, заставило подумать: должно быть, и Герцен был такой».

Троцкий, встретивший Плеханова в Лондоне в октябре 1902 года, тоже подметил эту особенность, но описал её иначе. В своей автобиографии «Моя жизнь» он представляет Плеханова не просто как портрет, а как ожившую сцену: на программной комиссии II съезда, где Плеханов председательствовал, он «с ясной, научно отшлифованной концепцией программы в голове, уверенный в себе, в своих знаниях, в своей силе, с весёлым ироническим огоньком в глазах, с колючими и тоже весёлыми усами, с чуть-чуть театральными, но живыми и выразительными жестами, Плеханов, сидевший председателем, освещал собою всю многочисленную секцию, как живой фейерверк учёности и остроумия».

Хоть Плеханов и был силён в теории, но организационные вопросы давались ему с трудом. Троцкий подметил и эту особенность: «При обсуждении тактических и организационных вопросов на том же съезде Плеханов был несравненно слабее, иногда казался прямо-таки беспомощным, вызывая недоумение тех самых делегатов, которые любовались им в программной секции».

А годом ранее, ещё до съезда, в редакции «Искры», Засулич открыто высказала Ленину то, что надолго врезалось в память всем присутствующим:

«Жорж — борзая: потреплет, потреплет и бросит, а вы — бульдог: у вас мёртвая хватка».

— Вера Засулич — Ленину. Лондон, 1902 (по записи Троцкого)

Тот же Троцкий отмечал, что Ленин был в восторге от характеристики Засулич. Он сам не понаслышке знал, каково это — иметь дело с «борзой». Летом 1900 года, готовя выпуск «Искры», Ленин отправился в Швейцарию для переговоров с группой «Освобождение труда». Там он столкнулся с ультиматумом Плеханова: в редакции должно быть два голоса из шести. Переговоры шли со скрипом: Плеханов, ещё не остывший от недавнего раскола в заграничном «Союзе русских социал-демократов», был крайне подозрителен. Засулич, пытаясь разрядить обстановку, предложила компромисс: «пусть у Плеханова будет 2 голоса, а то он всегда один будет, — два голоса по вопросам тактики». Но Ленин стоял на своём: «два голоса» означало, что при любом разногласии Плеханов получал решающий голос — то есть фактическое единовластие.

Переговоры провалились в грозовую ночь 26 августа. Ленин и Потресов (в заметке — «Арсеньев») до утра мокли под ливнем, расхаживая по деревеньке в шести километрах от Женевы, и возмущались. «Нас точно прорвало, — записал Ленин, — тяжелая атмосфера разразилась грозой. Мы ходили до позднего вечера из конца в конец нашей деревеньки, ночь была довольно темная, кругом ходили грозы и блистали молнии».

«Никогда, никогда в моей жизни я не относился ни к одному человеку с таким искренним уважением и почтением, ни перед кем я не держал себя с таким „смирением" — и никогда не испытывал такого грубого „пинка"», — записал Ленин в заметке с убийственным заголовком «Как чуть не потухла „Искра"?». Дальше — больше: «Утреннее заявление Плеханова об отказе его от соредакторства было простой ловушкой, рассчитанным шахматным ходом, западней для наивных „пижонов"... в нём сильны мотивы личного, мелкого самолюбия и тщеславия, что он — человек неискренний». Плеханов в ответ пустил в ход угрозы — «если вы уезжаете, то я... могу вступить до вашего возвращения в иное предприятие»; затем — самоумаление: разрыв равносилен для него «полному отказу от политической деятельности», он уйдёт в «чисто научную литературу». Ленин только сжал губы.

Заметка, датированная сентябрём 1900 года, проливает свет на грядущий конфликт, предрекая: «фактический разрыв случился в ту ночь — за три года до официального». Тем не менее, газету удалось спасти. В начале сентября, по пути из Женевы в Нюрнберг, Ленин и Потресов в вагоне поезда разработали проект соглашения, согласно которому они становились редакторами, а «старики» — сотрудниками с правом голоса. В декабре 1900 года в Лейпциге вышел первый номер «Искры», напечатанный на ручной прессе, которую заблаговременно перевезли из Женевы.

Будущие биографы, безусловно, не обойдут вниманием слабости «отца»: его доктринёрство, непомерное самолюбие и неспособность к организационной работе. Вернувшись в 1917 году в Россию после тридцати семи лет за границей, Плеханов, по меткому замечанию одного из исследователей, «оказался в роли командующего без армии». Его небольшая группа «Единство» не могла составить серьёзной конкуренции ни большевикам, ни меньшевикам; высокий авторитет Плеханова сохранялся, но за ним не стояло никакой организованной силы.

Уже в 1912 году ближайшие соратники Плеханова, включая Веру Засулич и Павла Аксельрода, написали открытое письмо ветеранам. В нём они жаловались, что Плеханов «смехотворно отождествляет партию с собой» и «обращается с молодым поколением партийных работников, как с послушными и непослушными школьниками». Авторы письма сравнивали ум Плеханова с душой дона Базилио — интригана из «Севильского цирюльника», для которого клевета была главным оружием.

***

Первый номер «Искры» увидел свет в Лейпциге в декабре 1900 года. Его собирали буквально на коленке – на старенькой ручной печатной машинке, в уютном домике на Шютценштрассе, который арендовали у местного печатника Германа Дуца. Набор был готов к 11 (24) декабря, но тираж немного задержался и вышел только в первой половине января 1901 года. Над заголовком красовался эпиграф «Из искры возгорится пламя» – строки Александра Одоевского, ставшие ответом декабристов на послание Пушкина «Во глубине сибирских руд». Так что газета с первых строк заявляла о своём родстве идей того самого «огня».

Редакция, тем временем, вела кочевой образ жизни. С 1900 по 1902 год Ленин проживал в Мюнхене, используя болгарский паспорт на имя доктора Иордана Йорданова. После переезда в Лондон в 1902 году он стал «Якобом Рихтером, доктором права», под этим именем жил до 1903 года. Затем последовала Женева. На лондонской Холфорд-сквер, где супруги Рихтер снимали комнату, Ленин однажды дал объявление в газете: «Русский доктор права хотел бы, в обмен на уроки русского языка, получать уроки английского от джентльмена или леди». Такая конспирация была необходима, чтобы его жизнь выглядела максимально обыденной.

Письма в Россию и обратно стали приходить всё чаще. Сама газета, как контрабанда, пробиралась на восток разными путями: через Скандинавию и Кёнигсберг, Галицию и Румынию, Марсель и Кавказ. Ключевым был прусско-литовский маршрут, который в тайной переписке называли «виленским» или просто «Кожа». Из Лейпцига в Берлин, оттуда поездом в Кёнигсберг, а затем тюками, замаскированными под сапожный товар. Отсюда и пошло это прозвище. Тираж достигал восьми тысяч, а иногда и десяти тысяч экземпляров. Однако до читателей добиралась лишь часть.

Оснащение курьеров описал Осип Пятницкий (настоящее имя — Иосель Таршис), литовский еврей. Свою партийную кличку, кстати, он выбрал, вдохновившись немецким словом Freitag, что означает «пятница»: «Мы теперь изобрели „нагрудники": для мужчин мы изготовляли род жилета, в который можно было засунуть две или три сотни копий „Искры" и тонких памфлетов; для женщин мы конструировали специальные лифчики и зашивали литературу в их юбки».

Как подметил Пятницкий, курьер выглядел «прилично и достойно». В двух чемоданах с двойным дном запросто помещалось от ста до полутораста номеров. А когда литовские таможенники в Кибартах всё-таки начали что-то подозревать, Пятницкий просто выложил на стол золотую монету — и пошёл дальше.

И внутри империи работа кипела вовсю. В Кишинёве, например, Леон Гольдман наладил подпольную типографию, где с апреля 1901-го по март 1902-го успели выпустить «Искру» № 10 и брошюру Крупской «Женщина-работница». А в Баку действовала типография «Нина». Её в июле 1901 года запустили грузинский социал-демократ Ладо Кецховели и инженер Биби-Эйбатской электростанции Леонид Красин. Сначала типография находилась прямо возле станции. Жандармы неоднократно пытались обыскивать электростанцию, но в итоге оставляли эту «техническую крепость» в покое. Позже типография переехала в татарский квартал, в дом с подземным ходом. Этот ход вёл из шкафа в закрытую часть конюшни, где стояла печатная машина, засыпанная сеном. За время своей работы «Нина» выпустила 548 пудов литературы — это более миллиона экземпляров газет, брошюр и листовок.

Деньги на нужды партии стекались отовсюду, и порой из самых неожиданных источников. К примеру, Савва Морозов, владелец Никольской мануфактуры и миллионер, ежегодно тайно передавал двадцать четыре тысячи рублей. Делал он это через актрису МХТ Марию Андрееву, которую Ленин позднее метко окрестит «Товарищем Феноменом». А в финансовых отчётах редакции фигурировал ещё один анонимный жертвователь, подписывавшийся псевдонимом «Калифорнийские золотые прииски» — чья это была щедрость, остаётся загадкой по сей день.

Сердцем всей машины была комната Крупской. «Она находилась в самом центре всей организационной работы; встречала приезжавших товарищей, инструктировала уезжающих, устанавливала связи, давала секретные адреса... В её комнате постоянно пахло горелой бумагой от секретных писем, которые она нагревала над огнём», — вспоминал Троцкий.

В месяц приходило до трёхсот писем. Города шифровали именами: «Осип» — Одесса, «Терентий» — Тверь, «Петя» — Полтава, «Паша» — Псков — по первой букве названия. Сама Крупская позже с улыбкой признавала: «Перечитывая сейчас переписку с Россией, диву даёшься наивности тогдашней конспирации... всё сие было до крайности прозрачно, шито белыми нитками».

Денег при этом вечно не хватало. В письме агенту Бауману от 11 (24) мая 1901 года Ленин жаловался: «Мы бедны материально, Россия почти ничего не даёт. Пересылка ещё не организована и носит случайный характер. Наш ежедневный хлеб, которым мы едва сводим концы с концами, состоит по-прежнему единственно из чемоданов».

Агенты «Искры» – это отдельная, почти полностью посмертная глава в этой истории. Их биографии напоминают хроники приговоров, где финал известен заранее, а интрига заключается лишь в том, как долго им удавалось оставаться на свободе. Взять хотя бы Ивана Бабушкина, наборщика и «неутомимого ходока». Он умудрился сбежать из екатеринославской тюрьмы, перекрасив волосы – правда, краска чуть не сделала их фиолетовыми, уж больно непредсказуемым оказался дешёвый состав. Не зная языков, полагаясь лишь на интуицию и связи подполья, он добрался до Лондона, чтобы затем снова вернуться в Россию. Его путь оборвался в январе 1906 года на станции Мысовая: Бабушкина расстреляли без суда. В деле не было даже формального приговора – лишь резолюция на полях: «опасен, склонен к организации».

Ладо Кецховели, создатель бакинской типографии «Нина», находился в заключении в Метехской крепости. 30 августа 1903 года, всего через неделю после завершения II съезда, он выкрикнул из окна своей камеры: «Долой самодержавие!» Охранник, услышав это, немедленно выстрелил. Это был не предупредительный выстрел, а мгновенная реакция на его слова — и, к сожалению, этот выкрик стал для него последним.

В то же время из Лукьяновской тюрьмы в Киеве удалось сбежать дюжине заключённых, среди которых были Бауман, Литвинов и Пятницкий. Их побег стал настоящим техническим достижением: используя верёвки, крюки и выстроив живую пирамиду, они смогли добраться до вершины стены. Они бежали группой, что обеспечивало дополнительную безопасность: в случае обнаружения одного из них остальные могли бы скрыться в городе.

Сеть тогда росла как на дрожжах. Ленин буквально бомбардировал Кржижановского письмами, где сквозило одно: «В комитеты, в комитеты, в комитеты!». И этот призыв стал своего рода девизом для всей редакции. С декабря 1902 по май 1903 года «Искра» набирала обороты: её признавали один за другим комитеты в Нижнем Новгороде, Саратове, на Дону, в Сибири, Казани, Туле, Одессе и Иркутске. К моменту II съезда газету поддерживали уже около полусотни комитетов — по сути, вся тогдашняя партия. Важно понимать, это было не просто оформление подписки: признать «Искру» означало полностью согласиться с её направлением и готовностью строить партию на её основе.

Ленинская формула, что газета — это не только пропагандист и агитатор, но и организатор, спустя тридцать лет стала применима к целому государству. В этой фразе заложена вся стратегия: не просто повествовать о революции, а собирать её по крупицам — через ячейки, комитеты, маршруты доставки, шифры и явочные квартиры.

Как раз к этому моменту рядом с Лениным оказался человек, которому через пару лет он хоть и проиграет на выборах, но, как говорится, «выиграет историю». Речь идёт о Юлии Цедербауме, более известном как Мартов. Он родился в 1873 году в Константинополе. Причём биографам, досконально изучившим его биографию по архивам и семейным преданиям, пришлось развеять популярный миф о его «цюрихском» происхождении. Эта легенда была очень живучей, ведь Цюрих казался куда более «революционным» местом, чем османский город, где семья Цедербаумов оказалась по отцовским делам.

Дед Юлия, Александр Цедербаум, был одним из крупнейших издателей еврейской прессы в России. Он был человеком, привыкшим к запаху типографской краски и строгим дедлайнам. В их семье не соблюдали ни субботу, ни идиш. Религия для них была скорее культурной традицией, чем набором ритуалов, а основным языком в доме был русский. В восемь лет Юлий стал свидетелем одесского погрома 1881 года: разбитые окна, разграбленные магазины, стойкий запах гари, который не выветривался неделями. Этот детский опыт, наряду с введением квот на высшее образование, ограничивающих число евреев в университетах, определил его путь на долгие годы: если законные пути закрыты, остаётся только подполье.

Псевдоним «Мартов» появился у него в эмиграции. Он выбрал его, считая март «особенно революционным месяцем». Ведь именно в марте 1848 года по Европе прокатилась волна революций, и в марте 1871 года возникла Парижская коммуна.

Современники описывали Мартова как «вечного студента»: он постоянно бывал в дешёвых кафе, выглядел неопрятно, а его пенсне «всегда немного сползало и никогда не было чистым». Из всех карманов торчали рукописи. Это не просто карикатурный образ, а скорее отражение быта эмигрантской интеллигенции, где одежда изнашивалась быстрее, чем появлялись деньги, а очки покрывались пылью типографий и копотью керосиновых ламп.

Делегат II съезда Шотман нарисовал портрет куда более безжалостный: тщедушное тело, сутулая спина, заикание. Но стоило ему начать пламенную речь, как все эти внешние изъяны будто растворялись, уступая место его колоссальным знаниям, острому уму и фанатичной преданности делу рабочего класса. В этих словах — весь Мартов: человек, умевший превращать свою физическую хрупкость в мощную риторическую силу.

Даже те же цифры «Искры» красноречивы: в первых сорока пяти номерах Мартов написал тридцать девять статей, а Ленин — тридцать две. Все эти номера были подготовлены исключительно ими двумя. Это была не просто редакторская работа, а ежедневное интеллектуальное противостояние: Мартов генерировал идеи, а Ленин их оттачивал, добиваясь предельной четкости и ясности. Их сотрудничество напоминало непрерывный мозговой штурм с жаркими спорами, правками и сокращениями.

Их дружба началась в феврале 1897 года. В те «три дня свободы» перед отправкой в сибирскую ссылку Ленин остановился у Цедербаумов, и они с Мартовым проговорили всю ночь. Это был не столько разговор, сколько глубокое обсуждение будущего между двумя людьми, осознающими неизбежность тюрем, ссылок и подполья. Они сверяли свои планы и проверяли друг друга на прочность аргументов. Крупская впоследствии вспоминала, что именно тогда между ними возникла редкая для революционной среды интеллектуальная связь: они нуждались в спорах друг с другом.

В Мюнхене их встречи были ежедневными. После обеда обычно начиналось «редакционное совещание», где Мартов мог говорить без остановки, перескакивая с темы на тему, порой по пять-шесть часов кряду. Крупская вспоминала, что Ленин «чувствовал себя совершенно больным» от этого бесконечного потока слов и однажды даже попросил её передать Мартову, чтобы тот не приходил. Однако уже через пару дней всё возвращалось на круги своя: Мартову были необходимы эти разговоры, а Ленину — его возражения. Их своеобразный союз держался на взаимном раздражении и одновременно на глубокой потребности друг в друге.

Весной 1903 года в их общении возникла первая серьёзная трещина — так называемое «дело Баумана». Мартов и трое «стариков» (авторитетных ветеранов движения) настаивали на тщательном расследовании моральной жалобы, поступившей на одного из агентов, и его последующем исключении из организации. Для них это был принципиальный этический вопрос: если партия позволяет сомнительные методы, она неизбежно теряет свой моральный авторитет. Ленин же отреагировал на это пренебрежительно: «Он великий организатор». Для него это был сугубо утилитарный подход: ценность человека определялась его способностью выстраивать сеть, эффективно работать и поддерживать связи. Линия будущего раскола, ещё не политического, а скорее этического, уже начинала отчётливо проступать: Мартов отстаивал...

***

Съезд, ради которого и затевалась вся эта «искровская» история, открылся 30 июля 1903 года в Брюсселе. Выбор места был чисто прагматичным: в Бельгии тогда было куда легче легально собраться, чем в любой другой европейской столице. Поначалу делегаты даже чувствовали себя почти в безопасности. Но это спокойствие оказалось иллюзией: бельгийская полиция быстро взялась за дело – слежка, внезапные проверки, давление на хозяев помещений, где проходили заседания. Когда стало ясно, что в Брюсселе не удастся провести и половины запланированного, съезд экстренно перебрался в Лондон, в небольшую церковь на севере города.

В зале собрались сорок три делегата, обладавшие в общей сложности пятьюдесятью одним голосом (подсчёт вёлся по мандатам и фракционным квотам). Впереди их ждали тридцать семь заседаний. И уже на первом же из них стало ясно: это будет не просто формальное утверждение устава, а настоящая битва за будущее партии.

С первого же параграфа устава начался спор, который надолго запомнится этому съезду. Казалось бы, технический вопрос: кто имеет право называться членом партии? Но Ленин предложил формулировку, которая оказалась довольно жёсткой: членом партии может считаться лишь тот, кто входит в организацию, выполняет её поручения и подчиняется дисциплине. Для него партия была подобна боевой машине, где каждый винтик должен быть на своём месте, а каждый человек — строго в своей роли.

Мартов же предложил другую идею: «Пусть шире распространяется название члена партии. Мы можем только радоваться, если каждый забастовщик, каждый демонстрант, отвечая за свои действия, мог бы провозгласить себя членом партии». Для него партия уже была живым движением: главное — не официальный статус, а активное участие в борьбе, готовность идти на риск и выходить на улицы. Он считал, что это позволит услышать тех, кто ещё не вовлечён в структуру комитетов, но уже является частью революционного процесса.

Мартовская формулировка победила: 28 голосов против 22. Ленин, хотя и уступил по одному пункту, стратегически всё равно оказался в выигрыше. А когда бундовцы и «экономисты» (те, кто считал экономические требования приоритетнее политической борьбы) сошли со сцены, расклад сил изменился. Выборы в центральные органы дали сторонникам Ленина контроль над аппаратом.

А выборы в редакцию «Искры» вообще обернулись настоящей драмой. Результаты голосования говорили сами за себя: Плеханов набрал двадцать три голоса, Мартов — двадцать два, а Ленин — двадцать. Накал страстей был невероятным: Мартова от места в тройке отделял всего один голос. Он отказался войти в редакцию, заявив: «Я не хочу быть "третьим" в учреждении, придатком к которому будет являться ЦК». В этом отказе прослеживается не столько личная обида, сколько принципиальное неприятие предложенной структуры власти: Мартов не желал быть формальным противовесом при сильном центральном органе.

С тех пор партийцы заговорили о «твёрдых» и «мягких» — так изначально именовали сторонников Ленина и Мартова. Позднее составленный протокол навсегда закрепил за этими лагерями названия, пережившие не только сам документ, но и партию, и целую страну: большевики и меньшевики. По сути, это было случайное большинство, которому ещё предстояло стать частью истории.

Плеханов, единогласно избранный председателем съезда, первое время поддерживал Ленина. Он был авторитетом для обеих сторон, «отцом» русского марксизма, и в первые недели казалось, что его миссия — предотвратить явный раскол. Но в ноябре, когда напряжение достигло апогея и большевики были готовы действовать максимально жёстко, Плеханов внезапно заявил: «Нельзя стрелять в своих товарищей. Лучше пуля в лоб, чем раскол».

Раскол уже был фактом, пусть и не все осознавали это в полной мере. 19 октября Ленин покинул редакцию «Искры». А на двадцать девятом заседании съезда группа «Освобождение труда» тихо, как и появилась, объявила о самороспуске: Дейч заявил о её «растворении в партийной организации». Это выглядело как обычная формальность, но на деле ознаменовало завершение целой эпохи: поколение основателей уступало место новой, куда более бескомпромиссной генерации.

Из искры действительно разгорелось пламя. Никто из участников голосования в лондонской церкви даже представить не мог, какой масштабный пожар разгорится из этой, казалось бы, обычной протокольной записи.

РАЗДЕЛ I. РАЗМЕЖЕВАНИЕ. Глава 1. Брюссельский узел

«Так два незнакомых человека мчались друг за другом глубокой ночью по улицам Брюсселя»

— ЛЕВ ТРОЦКИЙ · «МОЯ ЖИЗНЬ» · 1930

Узел, как говорят словари, имеет два значения. С одной стороны, это место, где концы верёвки связываются вместе, и чем сильнее их тянешь, тем крепче он затягивается. С другой стороны, узел — это железнодорожная станция, куда сходятся пути со всех направлений. Летом 1903 года эти два значения пересеклись в одной точке Европы, и именно это событие стало отправной точкой для всего последующего.

Брюссель не просто так стал таким важным центром — это был продуманный ход. Здесь, как в паутине, сходились все нити «Искры»: из Лейпцига везли гранки, из Парижа — деньги, из Вены — паспорта и поддельные печати. И сюда же стекались люди, которым давно было пора встретиться. Старые эмигранты, ещё помнившие народовольцев, и молодые подпольщики, впервые выбравшиеся за границу. Тут же сводились и счёты, которые ещё предстояло уладить. Старые обиды между кружками, борьба комитетов за влияние, разные взгляды на то, какой должна быть партия. Двадцать лет разрозненных групп, три года общей газеты, год тайной подготовки — всё это уже было связано в единое целое; оставалось только довести дело до конца.

Съезд, о котором пойдёт речь, изначально задумывался как объединяющее событие. К третьему году века общая газета стала для разрозненных по империи комитетов своего рода связующим звеном — на её страницах велись дискуссии, заключались договорённости, назначались встречи и проверялась надёжность друг друга. Теперь оставалось лишь собрать представителей и официально закрепить то, что уже фактически сложилось: признание газеты, общую программу и единый устав. Таков был план.

Но проблема в том, что такие задумки обычно не учитывают того, захотят ли сами участники просто так взять и остановиться на полпути. Да и партия, которую собирались «легализовать», состояла из тех, кто не привык молчать — они спорили не только с властью. Это были не просто послушные делегаты, а настоящие лидеры на местах, привыкшие действовать сами и не бояться рисковать. Для многих «центр» был чем-то далёким и непонятным, а вот свой собственный комитет — это была единственная реальность. И приехали они не для того, чтобы подписывать какие-то бумажки, а чтобы бороться за право своего города, своего завода, своей улицы иметь свой особый голос в партии.

Первые дни в Брюсселе напоминали встречу старых друзей после долгой разлуки. Делегаты, знакомые лишь по переписке, наконец-то увиделись вживую, обнимались, делились новостями: кого арестовали, кто ушёл в подполье, где удалось запустить новую типографию. Но очень скоро стало ясно, что договориться по-хорошему не выйдет. То, что казалось общим языком, на деле оказалось набором разных диалектов. Спор о первом же пункте устава — кто может считаться членом партии — показал, что дело не просто в формулировках, а в двух совершенно разных взглядах на то, чем вообще должна быть партия.

Для Ленина партия представляла собой некий отлаженный механизм. Каждый член партии занимал строго отведённое ему место, каждое действие было под контролем, а каждая ячейка идеально вписывалась в общую структуру. Отсюда и его бескомпромиссное определение: членом партии считался лишь тот, кто состоял в организации, выполнял её поручения и беспрекословно подчинялся дисциплине.

А вот Мартов смотрел на партию по-другому: для него это было прежде всего движение. Ему было не так важно, есть у тебя партбилет или нет. Куда важнее — участвуешь ли ты в борьбе, готов ли рисковать, выходить на улицы. Отсюда и его подход: пусть двери партии будут открыты для всех. Пусть каждый, кто бастует или выходит на демонстрации, если он чувствует свою ответственность, сможет назвать себя членом партии.

И тут-то всё завертелось по-настоящему. Чем больше стороны тянули одеяло на себя, тем туже затягивался узел. Это был спор не просто о формулировках, а о том, кто в итоге будет возглавлять: горстка организаторов или же широкие массы участников. И когда «мартовцы» выиграли голосование по первому пункту устава – 28 против 22 – это был далеко не финал. Скорее, это был чёткий водораздел. Дальше события развивались стремительно: после ухода бундовцев и «экономистов» баланс сил изменился, и уже при выборах в центральные органы победа осталась за «ленинцами».

***

Путь начался в Женеве. К июлю 1903 года почти все будущие делегаты собрались вокруг редакции «Искры». Из Женевы, где за два десятилетия эмиграции, казалось, испробовали все возможные способы конспирации, они двинулись дальше — небольшими группами, по двое-трое, разными поездами и вагонами. Правило было старое и простое: никогда не ездить вместе. Те, кто не владел языками, находили попутчика, который мог помочь; а тем, у кого не было документов, приходилось ехать по чужим.

До Брюсселя одни добирались сутки, другие — целую неделю, петляя по окольным маршрутам. Но были и другие случаи.

Например, Александр Шотман, представлявший финляндских железнодорожников, добрался до места назначения совершенно легально. С настоящим финским паспортом, всеми необходимыми документами для выезда, билетами через Гельсингфорс, Любек и Гамбург. Для подданного империи, на которого ещё не было заведено отдельного полицейского дела, это было невиданной роскошью. Он ехал открыто, как обычный человек — без фальшивых печатей, без вымышленных имён. И всё равно по привычке оглядывался. В каждом жандарме на перроне ему мерещился взгляд, знакомый ещё по петербургским обыскам.

Остальные, а их было больше сорока человек, такой вольницы лишены были. Вот, к примеру, один молодой публицист, ехавший от сибирской делегации, пересекал Европу с болгарским паспортом, выписанным на имя некоего «господина Самоковлиева». Человека с таким именем он, кстати, и в глаза не видел. Паспорт этот ему раздобыл один болгарин, который симпатизировал русскому подполью. Имя вписали, а фотографию подобрали с особым расчётом: чтобы жандарм глянул мельком и не придрался. Она была не слишком броской, не слишком похожей на оригинал, но при этом достаточно правдоподобной, чтобы при беглом осмотре вопросов не возникло.

Но не только из России в Европу тянулись ниточки этого заговора. Были и обратные маршруты, по которым, правда, двигались не делегаты, а связные, курьеры, распространители. Вот, например, Федор Дан. За год до съезда он выехал из Мюнхена в Россию, нагруженный свеженькими томами ленинских трудов. По дороге ему нужно было найти конспиративную квартиру в Белостоке. Но вот незадача — пароль он начисто забыл, и дверь так и не открылась. А то, что началось потом, Дан вспоминал с горькой усмешкой. Москва, Воронеж, Орёл, Харьков, Самара — неделя за неделей, практически вся Европейская Россия. Приходилось ночевать у случайных сочувствующих. И всё это время — багаж, который в глазах любого полицейского делал его стопроцентным подозреваемым. Ведь он не просто таскал с собой книги, он вез настоящие улики, из которых можно было легко слепить целую подпольную сеть.

Вокруг газеты, конечно, плелась целая паутина связей, но попасть в неё мог только тот, кто знал заветное слово. Подпольщики были гостеприимны, но ровно до момента проверки: скажешь пароль — добро пожаловать, нет — останешься за дверью. Одна ошибка, и всё — вход закрыт, даже если ты полностью разделяешь их взгляды. И дело было не в злом умысле, нет, а в холодном расчёте: безопасность группы держалась на строгой дисциплине, а она, в свою очередь, — на чётко выученных фразах. Дан всё-таки прорвётся на съезд. И там он выступит с речью, не сбившись ни разу: говорить он умел куда лучше, чем запоминать явки.

Сам город для съезда выбрали не ради красивых видов, а по чистому расчёту. Бельгия, хоть и маленькая нейтральная страна, была идеальна по одной причине: русская полиция сюда не дотягивалась, а местные власти не спешили помогать имперским жандармам. К тому же, социалистическая партия Бельгии была одной из самых мощных в Европе, а её лидер, Эмиль Вандервельде — настоящий борец с репутацией и адвокат по призванию — взял на себя организацию и безопасность съезда. Для русских делегатов он стал своего рода официальной «крышей»: его авторитет и связи были надёжнее любого фальшивого паспорта.

Бельгийские социалисты не сидели сложа руки — у них была целая система поддержки, продуманная до мелочей. Профсоюзы вместе с кооперативами собирали деньги в общий фонд, и так незаметно формировалась такая касса взаимопомощи. А ещё в Брюсселе, прямо на главной площади, стоял специальный рабочий дом. И что самое интересное — там лифты были бесплатными! Можете себе представить? Это были единственные бесплатные лифты в мире, и об этом с гордостью писали все газеты. Это не просто какая-то мелочь быта, это был настоящий символ: каждый рабочий чувствовал себя здесь как дома.

Безопасность, правда, была всё равно относительной. Бельгийские власти закрывали глаза на социалистов ровно до тех пор, пока те не начинали доставлять неудобства. И вот, когда делегаты стали собираться, как это делают подпольщики — маленькими группками, постоянно меняя маршруты и с опаской поглядывая на каждого полицейского, — бельгийская полиция быстро насторожилась. Для жандармов любая осторожность выглядела подозрительно, а каждая предосторожность лишь усиливала их подозрения.

Но вот что интересно: город, который казался самым безопасным, в итоге оказался ловушкой. Брюссель, который должен был стать тихой гаванью, стал лишь первым пунктом в череде вынужденных переездов для делегатов. Правда, это, как и многое другое, станет понятно позже. Когда делегаты уже соберутся в Лондоне, подпишут все бумаги, а устав разойдётся по всей стране. А пока съезд только начинался, все были уверены: спокойнее места в Европе просто нет.

***

Делегаты съехались в Брюссель к середине июля. Но эта история началась намного раньше — чтобы понять, что именно привело их всех туда, нужно отмотать девять месяцев назад, во Псков.

Город выбрали не случайно. До прусской границы — рукой подать, до Петербурга — ночь на поезде. К тому же жандармы знали Псков гораздо хуже, чем столичные квартиры. На этом и строилась вся конспирация: близость к Европе давала шанс быстро скрыться, близость к столице — быстро получать новости, а провинциальная нерасторопность полиции позволяла провести встречу, не попав в рапорты.

2 и 3 ноября 1902 года, после долгих тайных встреч, представители комитетов наконец-то договорились. Они создали Организационный комитет для подготовки съезда. В эту «тройку», которая должна была получить добро подполья на общий сбор, вошли: от искровцев — В. П. Краснуха и И. И. Радченко, а от украинской группы «Южный рабочий» — Евгений Левин.

Со стороны это конечно выглядело довольно скромно: всего три человека, тайная квартира, решение, нацарапанное в полумраке у окна. Но по сути... уже на следующий день псковская полиция арестовала троих участников этого совещания — Радченко, Краснуху и Петра Лепешинского, который приехал к искровцам для переговоров.

Но совещание всё-таки удалось завершить. В комитете появились новые лица, и дело, ради которого все рисковали, потихоньку продвигалось вперёд. Подготовка съезда всё больше напоминала настоящую спецоперацию: конспиративные встречи в разных городах за границей, тайные пароли, конверты с секретами, надёжные связные. Переписка, тянувшаяся через всю Европу, постепенно сплетала нити, из которых должен был получиться единый, крепкий узел. Каждый конверт был как маленькое поле боя: в нём летели не просто слова, а мандаты, квоты, списки участников голосования и гарантии поддержки.

В редакции, за кулисами партийной жизни, тем временем развернулась нешуточная борьба за арифметику. Весной 1903 года Ленин выдвинул идею расширить состав редакторов с шести до семи человек. Кандидатура была очевидна: двадцатитрёхлетний публицист, известный в партии как «Перо», чьи статьи регулярно появлялись в каждом номере газеты уже не первый год. «Нам очень нужен седьмой член, — объяснял Ленин Плеханову 2 марта, — и для удобства голосования (шесть — чётное число), и для пополнения сил». Упоминание о «чётном числе» говорило о многом красноречивее любых заявлений: речь шла о голосах, о получении большинства в шесть против... впрочем, против кого именно, не уточнялось.

Плеханов тут же раскусил, в чем подвох, и напрягся. Он понял, что седьмой голос при Ленине — это не обязательно союзник, а скорее всего, постоянное большинство, которое будет играть против него. Старик наложил вето без лишних разговоров, и кандидат так и остался при совещательном голосе в редакции. Драма вышла хоть и камерной, но по сути — крайне значимой. Из-за одного-единственного голоса в еще не созданном органе два основателя партии впервые перестали доверять друг другу.

«Я приведу его, несмотря ни на что», — заявила тогда Вера Засулич. «Перо» — так звали Льва Троцкого. Ирония судьбы оказалась в том, что через полгода, когда произойдет раскол, он окажется по другую сторону баррикад от тех, кто его тогда привел.

За «Пером» стояла ещё одна подпись, и именно она расставляла все точки над «i». Почему же никто не остановил Плеханова? Почему его напор не вызвал подозрений? Всё просто: рекомендацию для сибирской делегации Троцкому дал Глеб. В партийных кругах под этим именем знали Кржижановского —его соратника по петербургскому «Союзу борьбы». На тот момент он был инженером-электриком в Самаре. Ему предстояло преодолеть полстраны, чтобы попасть на съезд, где его без лишних слов, по умолчанию, введут в состав будущего центрального органа. Политика его не особо привлекала — он занимался ею без особого энтузиазма и при первой же возможности вернулся бы к любимым электростанциям. Их он любил гораздо больше, чем людей. Зато письма писал чётко и по делу.

Второй фронт, тоже задвинутый партией в тень, развернулся вокруг программы и оказался не менее жарким, чем баталии о составе редакции. Проект готовил Плеханов, и в начале 1902 года, когда Ленин наконец ознакомился с рукописью, он наткнулся на нечто из ряда вон выходящее: в программе русской социал-демократии почему-то отсутствовало упоминание о диктатуре пролетариата. Для человека, выросшего на «Коммунистическом манифесте», это было сродни симфонии без скрипок – как будто из произведения вырвали самую суть. Ленин тут же потребовал немедленно добавить недостающее.

Плеханов, конечно, подобное не спускал и сразу начинал грозить. Угрозы выйти из партии, которая еще даже не родилась, он уже слышал, но тут замахнулись на святое — на саму программу! Решение нашли 14 апреля 1902 года на встрече в Цюрихе. Ленин, к сожалению, тогда не смог приехать по жизненным обстоятельствам. В итоге нашли компромисс, который известен по такой формулировке: «благодаря настойчивым требованиям» спорный пункт все-таки вписали. Вот так в программу-максимум просочился пункт, которого даже не было у немецких социал-демократов с их довольно сильной Эрфуртской программой. Речь шла о власти, которая «позволит пролетариату подавить всякое сопротивление эксплуататоров».

Зато в аграрном вопросе комиссия, можно сказать, взяла реванш. Ленин настаивал на полной национализации земли, то есть на передаче всей земли государству в результате революции. Плеханов, однако, был категорически против. Он считал, что такое предложение не только не революционно, но и контрпродуктивно. По его мнению, эта мера разрушит крестьянскую общину и только запутает «мужика», который мечтал не о государстве, а о собственной земле. В итоге в окончательный текст включили куда более скромное требование: вернуть крестьянам «отрезки», которые реформа 1861 года отняла у общин в пользу помещиков.

Итог получился, как в честной семье: каждый уступил в чём-то важном для другого, но в мелочах остался при своём. Оба могли бы порадоваться такому равновесию... если бы компромиссы действительно умели объединять. Но эти — не смогли. Плеханов не принял диктатуру, навязанную чужой волей. А те крохи спокойствия, которые они выторговали, Ленин через пятнадцать лет заберёт целиком — вместе с землёй.

Трещина, хоть и была, но выглядела так, будто её отполировали до блеска. Со стороны она больше походила на некую семейную особенность, чем на настоящий изъян. Вот что рассказывал человек, который каждый день наблюдал за обоими в те месяцы: ещё до того, как всё это началось, до всяких там съездов, один был «жёстким», а другой — «мягким». И оба это прекрасно осознавали. Один бросал на другого — того, кого очень уважал, — взгляд одновременно критический и чуть подозрительный. А тот, чувствуя этот взгляд, тут же опускал глаза и нервно пожимал своими худыми плечами. Между двумя сторонами метались миротворцы — Засулич и Мартов. Они были прирождёнными посредниками, «очень мирными по натуре и при этом очень дружными между собой». Это говорил старик Аксельрод, который уже полвека не видел родины, доживал свой век в редакции, работая в четверть силы.

Со стороны казалось, что всё работает как часы. Но внутри эту «шестерёнку» разъедала невидимая ржавчина. Её никто не замечал — или делал вид, что не замечает. Даже в самых мелочах сквозила эта усталость от постоянного недоверия: в правках на полях, в том, как менялись интонации, в том, как один молча вычёркивал фразу, а другой потом возвращал её, но уже своим почерком.

А незадолго до съезда Ленин раскрыл Мартову и Потресову свой секретный план, о котором партия и не подозревала. Он собирался настаивать на полностью свободных выборах редакции. В ответ ему предложили компромисс: вместо борьбы объединить две ключевые власти в две тройки — одну для Центрального Комитета, другую для редакции. Ленину идея понравилась. Он записал её и отправил Мартову, который внес свои правки красными чернилами.

[ГЛАВА В РАЗРАБОТКЕ]