Большая любовь Майора Никитича
Глава 1
Утро в деревне невероятно мягкое.
Сладкий весенний воздух, пронизанный тонкими нитями солнечных лучей, тягуче обволакивает, радуя, успокаивая, услаждая и…
«Ку-ка-ре-ку!»
Раздалось где-то совсем рядом, и Марийка моментально открыла глаза!
Сон будто рукой сняло.
«Ку-ка-ре-ку!»
– Ага! Сейчас будем крики петуха считать, как у Гоголя, – подумала вслух роскошная брюнетка и повернулась на другой бок.
Но ничего не вышло! Пернатый орал нагло, надрывно, даже будто бы ехидно:
«Ку-ка-ре-ку!»
Марийка Синицына тяжело вздохнула. Сначала откинула одеяло, собираясь встать, потом, словно передумав, наоборот, натянула его на голову.
– Вот же ж зараза! – раздосадованно фыркнула она. – Сенькин или Ленькин?
Она чуть вытянула шею, прислушалась.
«Ку-ка-ре-ку!»
Словно по заказу, снова завел свою дрель… тьфу, трель петух.
«Ле-е-енькин! Горлопан! Весь в хозяина! Может, ему тоже что-нибудь подсыпать?» – Марийка всерьез задумалась.
Ленька Барышников за разными снадобьями приходил часто. С женой у него были нелады, так он и заказывал у деревенской знахарки чего-нибудь, чтоб жене ночи больше нравились.
Но недуга своего стеснялся чуть не до смерти, а потому выдумывал для всех деревенских то зуб больной, то несварение, то «нервы».
В общем, по деревне уж слухи поползли, что не просто так Ленька вечно у Марийки, а баба его дома злая.
«Ку-ка-ре-ку-у-у-у!»
Снова заорал на полсела пернатый, укрепляя Марийку в своем решении.
– Точно! – она плотоядно улыбнулась. – Подсыплю! Снотворного, в смысле! А что? Хозяину – бодрящего, петуху – успокоительного. Неплохая мысль!
Ухмыляясь своей выдумке, деревенская дама все же откинула одеяло, спустила ноги с кровати, посидела чуть-чуть в еще темной комнате, привыкая к утру.
На дворе стояла еще не поздняя, но уже и не ранняя весна. Снег сошел, даже местами трава позеленела, днем солнышко вовсю старалось, прогревало землю. Во двор уже можно было выскочить и просто в кофте, но вот по утрам еще было зябко. На часах было почти пять, но небо едва серело, а рассвет еще и не думал заниматься. Только над лесом слегка зарозовела полоса.
Хозяйства у Марийки не было. Кормить, доить, на выгон отправлять никого не надо было. Но и валяться в кровати до полудня было ей несвойственно. Медленно ступая по прохладному полу, она нащупала тапки, потянулась за красивым, ярким халатом.
Дел она себе запланировала много: сегодня деревенская знахарка собиралась пройти по полю посмотреть первоцветы. Хорошая ведунья знает, что трава еще не в своей силе. Сбор в июле – августе идет. Но для ее, Марийкиной деятельности, и первоцветы подходили.
Потом она хотела съездить в город: был у нее обширный список покупок – и в аптеке, и на рынке, да и работы запланировала она немало.
Знахарка вышла в кухню, вздохнула полной грудью и замерла, глядя в окно.
Домик у нее был старенький, уже покосившийся, еще бабушкин. Помнил он много лиц, много разговоров. Давно уставший, неприглядный домик. Но вот в маленькой кухне было окно. Непрактичное, по деревенским меркам, – чуть не на полстены.
Марийка помнила, как дед ворчал, что надо его заложить: а то шкаф не повесить, да и холодно зимой.
Но бабушка это окно упрямо отвоевывала. И сейчас Марийка прекрасно понимала почему.
Вид из него открывался невообразимый! Крайний дом на деревне именно этой стороной выходил на реку. Если свет не включать, можно долго стоять у темного окна и смотреть, как сначала медленно сереет, а потом робко розовеет небо, как украшается тонкими яркими всполохами на рассвете дальний горизонт, как лениво рассеивается белесая дымка над водой, открывая гладь реки. Сначала она кажется свинцовой, тяжелой, а потом по ней пробегают робкие золотые дорожки, и в них дрожащими пятнами отражаются черные, еще сонные силуэты верб. Где-то в стороне хмыкает просыпающаяся корова, лениво тявкнет собака – и все это будто бы только подчеркивает вязкую, спокойную тишину рассвета. Стоишь не дыша и чувствуешь, как дом просыпается вместе с рекой, как темные стены понемногу наполняются мягким розовым светом, и кажется, что, если шевельнуться, кашлянуть или щелкнуть выключателем, это хрупкое утреннее волшебство рассыплется, как тонкий лед у самого берега.
Улыбнувшись своим мыслям, Марийка шагнула вперед. И, по-прежнему не включая свет и глядя в окно, потянулась к крану, чтобы набрать себе стакан воды.
Кухню свою Марийка знала на ощупь всю: хоть среди ночи с закрытыми глазами могла найти любую ложку, любую поварешку, но тут ее рука наткнулась на что-то неожиданное, чавкающее, мягкое, скользкое!
Ведьмочка оторопела, скривилась, дернулась…
– А-а-а-а-а-а!!! – крик огласил весь пустой дом и, скорее всего, двор.
Тоже, к сожалению, пустой.
Марийка от раковины не отшатнулась – отпрыгнула, как от раскаленной печки! Боком больно врезалась в угол стола, мизинцем зацепила ножку стула, тот жалобно скрипнул и повалился, а она, цепляясь пальцами за воздух, попятилась к стене, туда, где должны были быть так несправедливо проигнорированные ею выключатели.
Рука судорожно зашарила по шершавой, холодной стене, нашла заветную кнопку, пальцы вжались до побелевших костяшек.
Щелк! Щелк!
Ничего. Совершенно ничего. Ни вспышки, ни жалкой искорки.
Зато появился другой звук: низкий, равномерный гул.
Будто где-то совсем рядом, за тонкой стеной, нехотя завелся старый мотор или лениво раскручивался чей-то невидимый пропеллер. Звук нарастал, вибрировал в воздухе, отдавался в грудной клетке.
Ведьмочка замерла, распахнула глаза, ошарашенно оглянулась.
Свет так и не включился, но в уже светлеющей серой кухне она отчетливо увидела, как вздрогнули, дернулись, звякнули и… сорвались с места лопатки и поварешки, висевшие над плитой!
Они разом словно ожили: закачались, задребезжали, одна лопатка с грохотом рухнула на плиту, другая шлепнулась на пол. Сами собой из ящиков стали выпрыгивать кастрюли, тяжело бухаясь дном об пол, поехали по столу оставленные на сушилке ножи и вилки, звонко подпрыгивая и перескакивая через стыки столешницы. Чайник на плите дрогнул, покатился и свалился на бок, загрохотал, завибрировал, как бешеный.
Марийка инстинктивно кинулась к нему – хватать, ставить, спасать, – и вдруг…
Стала ногой в то самое, что секунду назад трогала руками.
Белая.
Живая.
Кишащая.
Масса.
Она была везде: лезла на ноги, отвратительно шевелилась под пяткой, расползалась по полу жирными, скользкими комочками. Этим было покрыто все – раковина забита, столешница залита, пол вокруг поблескивал, как живой ковер. Что-то мягко чавкнуло под ее ступней.
– А-а-а-а-а! – в ужасе завизжала знахарка, оттолкнулась, почти взлетела, отпрыгивая к противоположной стене, в панике взмахнула руками…
И тут сверху на нее что-то с глухим шлепком упало. Прямо на голову.
.
А совсем недалеко от ее домика, на берегу той самой речушки, которую только что рассматривала Марийка из своего огромного окна, стоял крепкий, высокий мужик в одежде защитной расцветки.
Камуфляж на нем был слегка выгоревший, потертый на локтях и коленях, но сидел так, будто по его личным меркам шили.
В руках у него была удочка – верная, проверенная, с вытертой крепкими ладонями рукоятью, а на лице – блаженная, почти детская улыбка.
Мужик поглядывал на поплавок, чуть ли не задерживая дыхание. Он вытягивал шею, щурился, покусывал кончик усов, нервно дергал губой и старался ни шорохом, ни словом не нарушить эту первозданную, тонкую тишину, которую могла подарить ему только деревня. Даже плечами шевелил осторожно, будто боялся спугнуть не только рыбу, но и сам рассвет.
Любил он это все с детства: и утро, и влажный, прохладный воздух с запахом сырой земли и талой воды, и рыбалку – с ее терпеливым ожиданием, редкими всплесками и радостной тяжестью на крючке. Да и саму деревню любил – до скрипа в сердце. Детство его прошло именно тут: эти же вербы, этот же изгиб берега, кажется даже та же корова, которая по утрам мычит, как будто жалуется на жизнь.
Когда телефон в городе раскалялся от рабочих звонков, в голове смешивался шум машин, людских голосов и начальственных: «Срочно, вчера надо было!», а самого майора Никитича можно было назвать не иначе как «взмыленный», Соколовский бросал все к чертям собачьим, брал отгул, садился в машину и приезжал с удочками на реку.
Вот этой весной тоже решил поехать сюда. В места своего детства. В свой личный санаторий для нервной системы.
Стоял сейчас с удочкой у самой кромки водной глади, где сапоги чуть вязли в мягком, мокром грунте. Смотрел то на поплавок, который лениво покачивался на мелкой ряби, то на розовые всполохи рассвета, прорезающие серое, еще сонное небо. Прислушивался к тихим всплескам на воде, к лаю собак на соседском дворе, к словно без конца тянущимся крикам петуха, который, похоже, решил разбудить сразу весь район.
Тишина, спокойствие и умиротворение теплой волной разливались по груди, распрямляли плечи, выдыхали из него городскую суету и вызывали на лице довольный, почти кошачий прищур. Хотелось прям мурлыкнуть от удовольствия.
И вот эту благодатную тишь над рекой вдруг прорезало дикое, отчаянное:
– А-а-а-а-а-а!!!
Крик был такой, что у Никитича рука дрогнула. В этом вопле были самый настоящий первобытный ужас и паника. Так мог орать только человек, бегущий с пожара или от наводнения. Или от землетрясения. Или от цунами.
Только вот ни первого, ни второго, ни третьего, ни тем более четвертого в деревне не наблюдалось. Никаких всполохов, никакого дыма, речка на месте, берег не трескается.
А вот крик наблюдался. Причем очень даже. И был он все ближе.
– А-а-а-а-а-а-а!
Майор смущенно, почти виновато подтянул к себе крючок, оторвал взгляд от поплавка, переступил тяжелыми сапогами, нахмурился, обернулся, и тут…
Бум!
Что-то мягкое, но очень весомое, с разгона, без тормозов, попросту сбило его с ног! Он только успел почувствовать запах трав и теплое, тяжелое тело, врезавшееся ему в грудь.
«Ну вот и порыбачил!» – успел обреченно подумать майор Никитич за пару мгновений до того, как его лицо встретилось с ледяной водной гладью.
___________________________
Добрый день, мои бесценные.
Вы у Ольги Липницкой в книге из цикла Никитич.
Тут вас будут ждать чудесная деревушка, обаятельная Марийка, настоящий майор Никитич и их самые лучшие друзья.
Ну и их приключения, конечно.
Все книги цикла можно читать по-отдельности, но вместе интереснее
https://author.today/work/series/56208
Знакомьтесь!
Собственно майор. Соколовский Андрей Никитич.
Бравый солдат, гениальный следователь, и великолепный рыболов!
Я хотела вам рассказать, что у этот роман существует в двух версиях: для электронных площадок и для издательства.
Так вот. Вы читаете версию для бумаги. В интернете вполне могут найтись немного другие варианты текста)
Повод для вас сравнить, если захочется, а потом мне написать, что лучше.
И да. Чуть не забыла.
Впервые Никитича мы видим в книге
Уборщица для Охранника, или Тайный роман двух Миллионеров
https://author.today/reader/614616
Приходите. Там весело)
Глава 2
Майор выскочил из воды, как кот, которого неожиданно швырнули в корыто с ледяной водой. Вскинулся всем телом вертикально вверх, фыркнул, взмахнул руками, поднимая фонтан брызг.
– Да ты охренела! – выдал он искренне, от души. – Ты кто такая?! Ты! Ты!..
Никитич так же по-кошачьи тряс головой, как мокрый дворовый котяра после дождя: вода летела во все стороны. Майор фыркал, шмыгал носом, жмурился и пытался понять, что происходит и кто, собственно, осмелился затолкать его, законно отдыхающего, в родную речку.
Вот только та, что столкнула его в воду, тоже совершенно не понимала, что происходит! Перед ним стояла дамочка в не по сезону тонком халатике с цветочками, босая, растрепанная и… с плетеной корзиной на голове.
Чутье следователя, обостренное годами службы, подсказывало майору, что вряд ли эта корзина выполняет роль авторского головного убора сознательно. Уж слишком обладательница этого дизайнерского аксессуара растерянно мечется глазами, мотает головой и дышит как после стометровки.
Он одним рывком поймал ее за руку – теплую, дрожащую, – притянул к себе, чтобы не шарахалась по берегу, как перепуганная коза, другой рукой сорвал с ее головы дурацкую домашнюю утварь и…
Растерянно замер.
– Ты?.. Марийка? Ты?
Никитич чуть отступил на шаг, чтобы рассмотреть получше, нахмурился, окинул взглядом всю фигуру сверху вниз и обратно и недопустимо долго задержался – чуть сильнее, чем надо, – на распахнутом декольте, которое тактично, но безуспешно пытался прикрыть халат.
Конечно, думал исключительно о том, что женщине холодно, а не о чем-то другом… Ну и анализировал ее внешний вид: «Одежда домашняя, накинута в спешке, обувь отсутствует, волосы растрепаны, взгляд безумный…»
Так, стоп… Надо постараться все же смотреть на лицо, а не… кхм. На лицо-то – точно Марийка!
Женщина вцепилась в его запястья до побелевших фаланг. Лицо казалось растерянным, чересчур бледным, губы предательски дрожали, огромные темные глаза лихорадочно блестели, как у человека, который только что увидел не то домового, не то зимний счет за коммуналку.
– Й-й-й-й-а! Я! – почти не заикаясь, но заметно спотыкаясь на каждом звуке, ответила деревенская красотка. – Только не Марийка… – она мгновенно приосанилась, подбородок вверх. – Мария я.
– Это ты другим Мария, – майор, несмотря на намокшую одежду, хлюпающую воду в сапогах и стекающие по шее ледяные брызги, широко, по-рыбачьи счастливо улыбнулся. – Мне ты всегда будешь Марийкой, – он легко, словно пушинку, подхватил совсем не субтильную даму за талию, прижал к себе и шагнул подальше от воды, чтобы не усугублять уже разведенную сырость. – Или не узнала? – спросил, хитро прищурившись, усы при этом коварно дернулись.
Ошарашенная деревенская знахарка попросту потеряла дар речи. Мало того, что в доме творится черт-те что, кастрюли летают строем, белая гадость по кухне ползает, так еще и такие шикарные мужчины на руках носят! Да еще и без спросу!
Пока она хлопала глазами, как сова днем, крепкий бородатый мужик с неуловимо знакомыми чертами лица наклонился, поднял с травы и рюкзака свою куртку – тяжелую, теплую, по-военному аккуратно сложенную, – накинул ей на плечи и крепко запахнул на груди, прикрыл, как надо. Ну чтоб не замерзла, видимо. И чтоб зрелище, так сказать, не отвлекало от беседы.
– Ну? – посмотрел он на нее насмешливо, с хищным прищуром. – Представь меня без бороды и без седины! И на красном велике «Тисса»!
– Андрей! – еще сильнее округлила свои и без того огромные глаза Марийка. – Андрюха? Соколовский! Ты?!
Голос у нее сорвался на визг радости и ужаса одновременно, а внутри, судя по лицу, прямо сейчас падали в обморок все приличные мысли разом.
– Я, – довольно выпятил грудь мускулистый красавец и улыбнулся той самой, чуть застенчивой, чуть мальчишеской улыбкой, после которой у Марийки не осталось ни малейших сомнений – перед ней ее первая, самая честная детская любовь! Андрейка Соколовский!
Рыбачит тут, значит. Как когда-то в детстве – только вместо зашитых трико одет Соколовский теперь в камуфляж, а открытую мальчишескую улыбку скрывает густая борода.
Рыбачит?
Ах! Так это был он!
Мысли нестройным, но стремительным вихрем пронеслись в очаровательной женской головке. Рыбалка, мерзкая живность на ее кухне и пропавший невесть куда много лет назад жених моментально сложились в общую, очень подозрительную картину и…
– Ах ты… – Марийка замахнулась и с силой ударила мужчину по плечу слишком длинным рукавом его же куртки, так что ткань хлопнула, как половик на веревке. – Значит, это ты?!
Ее глаза сузились в опасные щелочки, губы сжались тонкой полоской, сама она зашипела, как бешеный дикобраз.
– Значит, дома у меня ты…
Майор, почти загнанный назад в воду, моментально вспомнил все свои боевые навыки и приемы рукопашного боя.
Уклонился от удара, мягко ушел вправо, поставил подсечку и…
Закинул строптивую и явно сумасшедшую, но до невозможности притягательную дамочку себе на плечо!
И ему бы, по идее, расстроиться, разозлиться, ну или хотя бы задать виновнице происшествия какие-нибудь строгие, выверенные вопросы!
Но судя по глупой, счастливой, совершенно не служебной улыбке на лице сурового мужчины, ни одна из этих правильных мыслей в голову ему так и не пришла.
А уловом майор был более чем доволен! Добыча, такая манкая и желанная, считай сама на руки запрыгнула.
Вот только рыбка его яростно сопротивлялась! Выворачивалась, как уж, визжала, как резаная, и дергала своими красивыми ногами, норовя зарядить ему коленкой куда-нибудь в чувствительные места.
– Поставь меня! Поставь на место, я сказала! – Марийка извернулась, ухитрилась шлепнуть его по спине кулачком через куртку. – Поставь, где взял! – удары, конечно, были совершенно безобидные, больше рассерженные, чем боевые, но сыпались на широкие плечи майора один за другим, как град по шиферу.
– Да ты обалдела, что ли? – Никитич, втянув в голову плечи, будто от реальных пуль, присел, аккуратно поставил свою ношу на землю и моментально отпрыгнул в сторону, демонстрируя навыки опытного бойца и инстинкт самосохранения. – Ты чего творишь?! Двадцать лет не виделись – и на тебе!
– Двадцать лет не виделись? – взвизгнула Марийка так, что ближайшие воробьи дружно пересели на соседнее дерево. – А вот то, что у меня там на кухне, это не ты? Любитель-рыболов!
– И не любитель, между прочим! – обиженно шмыгнул носом шикарный мужик. – Профессионал! – надул губы, почти как десятилетний мальчишка, у которого отобрали удочку.
– Значит, точно ты! – прошипела деревенская ведьмочка, сверкая глазами. – Больше некому!
– Точно я что? – было видно, что майор злится, раздражается, но совершенно не понимает, в чем его обвиняют. Искренне, по-честному не понимает – и от этого злится еще больше.
– На кухне! – всхлипнула Марийка, все еще яростно, но уже с предательскими слезами в голосе. – Я не знаю, что ты сделал с посудой, но вот эта белая мерзость!.. Ну точно же ты! Это же… – рука женщины взметнулась, указывая на удочки, на рюкзак, на приманки. – Это… – она обернулась к реке, к поблескивающей водной глади. – Да елки-палки!..
Марийка дернулась, схватилась за голову обеими руками, покачнулась, будто у нее под ногами вдруг шевельнулся берег.
– Так! – строго рявкнул майор, сгребая собственную куртку, а также даму, которая в нее в данный момент была аккуратно закутана, за ворот, как котенка. – Немедленно успокойся и объясни, что у тебя произошло!
Деревенская барышня замерла, жалобно захлопала длинными ресницами, шмыгнула носом так…
– Ты… – пропищала она тоненько. – Неужели это не ты?
***
– По-твоему, я спустя восемнадцать лет приехал в деревню, чтобы сделать вот это?
Они стояли посреди ее кухоньки – в доме, который теперь был ее домом, бабушкиным наследством – и смотрели на кишащее на полу белое месиво.
Это было похоже на переваренные макароны. На суповую трехминутку, только разбухшую, толстенькую, да еще и… шевелящуюся.
Белая масса жила своей отвратительной жизнью: перекатывалась, лениво, но настойчиво расползалась по кухне, перелезала через порожек и, кажется, уже собиралась в коридор.
И…
О-о-о-ой…
Марийка судорожно сглотнула, повернула к Андрею свое красивое, правда, сейчас слегка зеленое лицо, увидела его обалдевший, но при этом восторженный взгляд и, подавляя очередной приступ тошноты, была вынуждена признать: мысль о том, что во всем виноват он, мягко говоря, была идиотская.
Но признать – одно, а сказать – другое.
– Слушай, ну… – ведьмочка снова сглотнула, резко отвела взгляд от белого ковра. – Ну это ж ваши, рыболовецкие, штучки…
– Опарыши, – Соколовский улыбнулся как человек, только что нашедший клад, – оптовая партия! – азартно потер ладони. – Я наберу себе в ведерко?
– Да хоть всех! – взвизгнула Марийка, смахивая слезы.
– Не, всех мне много, – протянул майор расстроенно, – их же даже не заморозить, – выглянул в сенцы, поискал совок или лопату, – но убрать тебе помогу, а то, судя по твоему лицу, тебя сейчас сверху на них вывернет, тогда вообще кухню не отмоешь!
– Как романтично! – язвительно фыркнула деревенская ведьма.
– Ага! – довольно хмыкнул из прихожей майор. – Цени! Эт че? Веник? – он появился в кухне, сжимая охапку можжевеловых веток.
– Поставь! Это для работы! – знахарка выхватила ветки, прижала их к груди и отчего-то покраснела.
– Забавная у тебя работа, – задумчиво протянул Никитич, но дополнительных вопросов задавать не стал.
А Марийка, чтобы не стоять столбом под острым, пытливым взглядом, неловко переступая на цыпочках, прокралась в кладовку.
– На, – протянула Соколовскому совок, веник и ведро, – такое подойдет? – посмотрела она на друга детства одновременно высокомерно и жалобно.
– Давай! – кивнул тот, забирая ведро. – Дай еще пакетик, я себе наберу! Хорошеньких тебе подкинули! Жирненьких!
– Андрей!
– Че?
– Ты можешь… – ведьмочка глубоко вздохнула, чтобы подавить приступ тошноты. – Не вдаваться в подробности?
– Че-то ты, – язвительно хохотнул он, – излишне нежная для деревенской жительницы! Или ты тут, как и я? – обернулся. – Наездами?
– Я? – Марийка захлопала глазами. – Нет. Живу. Постоянно! Уже года три…
Переехала Синицына в деревню почти сразу после смерти бабушки. Точнее, после другого, чуть менее трагичного события в ее жизни. Только говорить об этом ей сейчас не хотелось от слова «совсем».
– А ты? – решила сменить тему она.
– А что я? – пожал плечами этот великолепный образец самца рода человеческого. – Я живу в городе, – проговорил, словно нехотя. – Сюда на рыбалку иногда приезжаю, – перевел на женщину взгляд, тоскливо вздохнул, – от суеты отдохнуть.
И деревенская знахарка на этой фразе вдруг виновато покраснела. Человек работает, от суеты в деревенскую тишь сбегает, а тут она, со своими криками… Еще и драться полезла… Обвинила его в чем ни попадя.
– Слушай, – Марийка смущенно поежилась, запахивая вязаную шаль на груди, – давай я тебя хоть завтраком накормлю.
– Накормишь, – ухмыльнулся Соколовский, глядя на кучу опарышей, – только после того, как войти туда сможешь!
Деревенская знахарка дернулась, шумно сглотнула, закатила глаза и отчего-то опять позеленела.
А майор Никитич, уже не скрывая своего веселья, присел на корточки, вооружившись совком и веником.
Андрей возился на кухне в доме, в котором не был восемнадцать лет.
Восемнадцать лет.
Восемнадцать долбаных лет он не видел Марийку.
А последние лет восемь, если честно, даже и не вспоминал. Ну если только так, краем сознания. Иногда. Ночами. Исключительно во сне, когда мозг сам себе режиссер и вытаскивает из закромов памяти то, что хозяин категорически запрещает себе помнить.
И вот теперь она стояла совсем рядом, почти плечом к плечу, и ему даже опарыши, эта шевелящаяся белая мерзость, не мешали фантазировать и думать о своем.
Какая же она стала! Шика-арная. Грудь, бедра – все при ней, все на месте, как положено. И при этом талия тонкая, точеная, словно кто-то с линейкой вымерял. Потрясающая. А глаза какие? Черные, блестящие, сверкают, как угольки, только тронь – вспыхнут.
Марийка.
Маша, Маша – Простокваша…
В груди у Никитича вдруг что-то больно кольнуло, а во рту появился металлический привкус: что ж она его тогда не дождалась-то?
Блин.
От этой мысли аж под ложечкой засосало – знакомо, тянуще, неприятно.
Не дождалась.
Он ушел в армию, а она… она, по словам местных, ушла «во все тяжкие».
Дружок его, ее братец, тогда написал ему коротко и по-мужски: мол, о Марийке лучше забудь, не выйдет с ней ничего путного.
Ну Никитич и забыл. Или сделал вид, что забыл. Остался служить, подписал контракт, попал в горячие точки, потом ушел в органы.
Сейчас для большинства тех, кто его знал, он был майор Никитич, серьезный дядька, с которым шутки плохи.
А для нее вот – Андрюха.
Никто так больше не звал. Выходило, что только она. И вдобавок еще и драться с ним пыталась.
Смешная.
Хотя – майор окинул дамочку быстрым изучающим взглядом – подраться с ней он был совсем не против. Это давало повод ее утихомирить, повоспитывать… Никитич перевел взгляд на роскошное тело хозяйки дома, на ее крутые бедра, завязанный на талии халат, и мысленно хмыкнул. Именно повоспитывать, ага.
– Ну, хозяйка, – сказал он наконец, встряхивая последний пакет, набитый шевелящимся добром, – принимай работу.
Майор задумчиво жевал кончик усов и думал, кто же это так разорился? И, самое главное, с какой целью?
Никитич за утро собрал шесть ведер и три пакета. Ну и себе маленькую коробочку – на приманку. Думал с удовольствием, что если им воздуха дать, то в холодильнике до следующих выходных долежат.
Даже немного жалко было выбрасывать такое богатство.
– Ты, может, – он кивнул на пакеты с опарышами, – кому из соседей отнесешь, кто птицу держит. Че, червяк и червяк…
– Ты с ума сошел?! – ужаснулась Марийка, вытаращив на него свои громадные черные глаза. – Ты представляешь, что обо мне в деревне потом говорить будут? Меня и так тут ведьмой считают!
– М-да… – протянул Андрей, почесав подбородок и машинально тронув бороду. – Не подумал.
Никитич вздохнул, смиряясь с потерями:
– Ну тогда я их в речку спущу. Рыба съест, – вздохнул он еще глубже, мысленно оплакивая пропадающий прикорм. – А ты от чего убегала-то? От них, что ли? – хмыкнул он, все еще находя ситуацию до идиотизма нелепой.
Ну правда, бежать по селу от личинок – это надо уметь.
– Блин, Андрей! – вспыхнула Марийка, бурно размахивая руками, будто опять собралась кого-то мутузить. – Представь себе: я встаю! В темноте выхожу на кухню, тянусь к крану, а тут…
И майора разобрал такой смех, что сдержаться было невозможно. Он живо представил себе Марийку, засунувшую руку в раковину, полную холодных скользких опарышей.
Когда-то он уже видел у нее похожее лицо – когда бабка заставила ее гнилой лук перебирать.
– Андрей! – возмущенно крикнула ведьмочка, ощутив, что над ней откровенно ржут.
– Ну прости, прости! – примирительно поднял майор ладони, словно сдавался. – Больно нежная ты стала.
– Да нет же, это еще не все! – Марийка подскочила к плите, с опаской тронула чайник, будто проверяла, прочно ли тот стоит и не собирается ли тоже взлететь. – Я от раковины отпрыгнула, к свету тянусь, и!..
Марийка оглянулась по сторонам, будто еще раз проверяя, все ли он увидел.
Андрей, зашедший в дом сразу после утреннего купания в речке, уже тогда заметил, что на кухне у нее творится какой-то бардак. Но мало ли как женщина ведет хозяйство – он же не ревизор.
Только сейчас, глядя внимательнее, он понял, что это не обычный женский «творческий беспорядок» и совершенно точно она так не живет.
Половники валялись на полу, железные миски и кастрюли лежали странными кучами ближе к внешней стене. На столе – тоже хаос, но все как будто сдвинуто, смещено, собрано по углам, словно кто-то швырял посуду от души.
– Посуда вся взбесилась! – тараща глаза, выдохнула Марийка. – Ты можешь себе представить? Ножи – и вдруг в воздухе! И еще эта корзина! – она с размахом махнула рукой в сторону старой бабушкиной плетеной утвари. – Я подумала, мне мешок на голову накинули!
Андрей отчетливо представил себе Марийку с плетеной корзинкой на голове – и тут уже ничего не мог с собой поделать. Смех вырвался сам собой, громкий, безжалостный, но очень теплый.
– Ты че пила? – спросил он прямо, вытирая выступившие от смеха слезы.
– Да иди ты! – взвыла она и замахнулась на него полотенцем.
– Э! Хорош драться! – он ловко перехватил кипенно-белый, расшитый красивым орнаментом отрез.
И тут же отметил про себя: у хозяйки, у которой на кухне полотенца с вышивкой, ложки по углам валяться не будут. Странное тут что-то происходит, очень странное…
– Ты чем вообще живешь-то, боевая женщина? – Андрей плюхнулся за стол, с интересом на нее глядя.
Обещала ведь чаем напоить.
– Да так… – Марийка пожала плечами и тут же отвернулась.
Вроде как чайник ставила, но он видел, как она смутилась, как чуть покраснели щеки.
Ну и ладно, решил майор.
Мало ли у нее там что, про что она рассказывать не хочет.
Муж и трое детей…
Или наоборот – детей нет, зато трое мужей.
Пусть молчит.
Никитич вдруг поймал себя на том, что не хочет этого знать. Вообще. Ни про мужей, ни про детей, ни про что.
Сидел и просто наблюдал: за ее плавными, уверенными движениями, за тем, как порхали ее полные, сильные руки над столом, доставая какие-то мешочки, баночки, как она, мерно покачивая бедрами, шагала к буфету, доставала чашки, ставила их на стол.
Да-а…
Хорошая вышла рыбалка.
Отличный, надо сказать, улов.
– Что ты мне там намешиваешь? – спросил майор, если честно, просто чтобы заполнить повисшую между ними паузу.
– Бодрящий сбор на утро, – пожала ведьмочка плечами. – Зверобой да иван-чай…
– Чего? – Никитич почувствовал, как брови дружно полезли на лоб. – А что, какого-нибудь «Липтона» не завезли?
Марийка резко обернулась, впилась в него яростным, почти обиженным взглядом.
– Дурак! – вдруг выдала она, по-настоящему задетая.
И демонстративно убрала чайник в сторону.
– Нет, у меня никакого «Липтона» нет! – выпалила возмущенно. – Ко мне вся деревня за травами ходит! Большие деньги платит! А тебе… Я… Вот… А ты!..
– Так, стоп, – Андрей осторожно отодвинул от себя чашку, прищурился. – Так ты та самая деревенская травница баб Маня, что ли?
_________________________
Марийка!
Для Никитича.
Для всей деревни уже баба Маня.
.
Глава 3
– Баба Маня?!
Майор Соколовский, даже если и пытался сдержаться, то совершенно не мог! Смеялся до икоты, до коликов в животе, до покрасневшей шеи и выступивших слез!
А Марийка стояла, поджав губы, и смотрела на него так, что любой наблюдатель сразу понял бы: не принимать чай из ее рук было самым правильным решением майора за сегодняшнее утро. А может, и не только за сегодняшнее.
– А что тут такого?! – знахарка обиженно вскинула подбородок. – У меня и бабка, и прабабка этим промышляли! Сколько я помню, всегда к нам соседки бегали: то мужик запил, то скотина не доится! Раньше бабули травы мешали, а теперь вот я, – она гордо выпятила грудь, шагнула вперед и…
Неожиданно для самой себя добилась желаемого результата.
Майор Никитич пристыженно замолк. Вообще затих. Будто даже дышать боялся.
Только вот явно не бурная речь деревенской ведьмочки его пристыдила. Он попросту не мог оторвать взгляда от открывшегося ему зрелища!
Марийка украдкой посмотрела на свое одеяние, тут же вспыхнула, плотно… очень плотно запахнула на груди платок… И…
– Андрей! – поглядела она в сторону своей спальни, явно с мыслями переодеться. – Я тебе безумно благодарна, и если у тебя вдруг что случится, я всегда готова…
– Если у меня кто запьет? – хмыкнул Соколовский. – Или кто доиться не захочет? – и опять заржал.
– Так, все, хватит!
У ведьмочки явно сдали нервы. В такие моменты Марийка жалела, что знахарством на пять сел в округе промышляла она одна. Даже чашку чая успокоительного подать некому!
– Ну хватит, так хватит, – кряхтя встал Андрей. – Поеду я… Для рыбалки все равно уже поздно.
– Поедешь? – вдруг нахмурилась Марийка.
– Поеду, – скривился майор, хотя вроде как должен был улыбнуться. – Я же в городе живу. Сейчас будут пробки, – он отвел взгляд, с тоской посмотрел в окно. – Бывай, баб Маня! – вскинул руку. – Увидимся…
И, подхватив два мусорных мешка, Никитич направился к выходу.
Вот прям совершенно серьезно собрался уйти, словно и не случилось ничего, словно и не встретились они спустя почти двадцать лет после расставания. Словно и не предавал он ее, и не вынули душу через уши, как бабка ее говорила, словно и не рыдала Марийка ночами в подушку, узнав, что Соколовский женился, Словно… Словно и не собирал он тут на четвереньках опарышей, не носил ее на руках и на бюст ее сквозь кружавчик ночнушки не пялился!
Оглушенная, удивленная Марийка стояла, растерянно хлопая глазами.
В голове ее раздавались детские голоса…
Яркое солнце, стрекот кузнечиков и крик ребяческий: «Андрей! Андрюшка! Андрейка!»
Андрейка и Марийка. Вся деревня так их звала. Андрей Соколовский дружил с Митькой Синицыным, а Марийка была сестрой его младшею. Вроде как обузою… Хвостом незваным.
Только вот…
Когда из неуклюжего пупса Марийка вдруг превратилась в голенастую козочку с толстой смоляной косой, неизвестно, кто еще в их троице стал обузой.
Митька злился и ревновал, а бабулька Марийкина, та самая, что знахаркой до нее была, на ночь внучке волосы расчесывая, приговаривала: «Вот посмотришь! Только он тебе мужем будет!»
Ошиблась, старая ведьма.
Никогда не ошибалась, а тут ошиблась. Женился Андрей на другой. И Марийка за другого замуж пошла.
И нынешняя ведьма, словно нехотя, с трудом вынырнув из своих воспоминаний, медленно осела на стул, придвинула к себе чашку с отваром, обхватила ее тонкими, красивыми пальцами и горько-горько всхлипнула.
А майор Никитич уверенно шагал к реке и думал: ну что же жизнь с людьми делает?
Вот жили они по соседству. Он, Митька и Марийка. Была такая девочка-припевочка… Красивая. Алые банты в косу заплетала, училась на пятерки.
А теперь…
Ведьма баба Маня… Баба… Тьфу!
Почему-то в сознании Никитича Марийка никак не хотела становиться Маней. И уж тем более бабой. В голове упорно всплывала тонкая девчонка в ситцевом платье и с рогаткой в кармане, а не солидная сельская знахарка с платком и серьезным взглядом.
К тому же… Была она на два года его младше. На том, кстати, и погорела их любовь. Он, восемнадцатилетний, ушел в армию, а она, дурочка шестнадцатилетняя, рыдала на вокзале, стискивая его куртку. Обещала ждать.
Ну да разве можно ждать в шестнадцать лет?
Молодо-зелено…
Это ему потом так Митька сказал, когда позвонил и поведал, что Марийка ушла в загул, уже двух парней сменила да на третьего заглядывается, да в город вот собралась. А родители и не против ее выслать, а то и так уже по селу ходить тяжко – у всей семьи уши горят.
Даже сейчас, вспоминая эти слова, Никитич поморщился. А тогда, когда ему едва исполнилось двадцать…
В горячую точку сорвался от отчаяния. Себя не помнил и уж точно не жалел. Как живым вышел, до сих пор не понимает. Столько видел, столько снится… Но вернулся. От нечего делать снова подписал контракт, но война закончилась, и на службе стало скучно. Не его это, не Никитича, впустую сапоги протирать.
Демобилизовался, женился, развелся. Слава богу, без детей. Жена его бывшая, наидостойнейшая женщина, виноватая только в том, что полюбить ее он не смог. Все ей оставил. Все, что к тому времени было нажито, на нее переписал и с одной спортивной сумкой вернулся в Москву.
Тут его никто не ждал, как, впрочем, и везде. Отец погиб при исполнении служебного долга, мать имущество продала да переехала на свою малую родину, куда-то на Сахалин. Вот бабкин дом стоял еще, дак Андрей-то был не прямой наследник. Был еще отца брат, двоюродные…
В общем, снял Никитич квартирку в столице да принялся работу искать. Помогли старые связи – встретил товарища, с которым служил. Слово за слово, стал ему начальником службы безопасности. И по совместительству – нянькой его сыну. А сейчас вот товарищ решил, что ему лучше в Европе, а Никитич как раз у сына и работает. Ну как работает. Все также нянчит периодически. За очень хороший оклад. Уже и квартиру свою купил, и вроде остепенился, а к старенькому бабкиному дому все равно тянуло… В деревню… К реке… На рыбалку.
В общем, нашел Никитич дядьку своего и попросил у него дом продать.
Отцов брат удивился, чуть не расплакался. Да зачем продать-то, что ли, не родные?
Старенький, с потекшей крышей и покосившейся дверью, домик дядьке был скорее обузой.
Оформили как подарок. Да и принялся Никитич наслаждаться деревенской жизнью.
Дом без ухода совсем пропал. Майор решил, что поставит новый. С широкой верандой да цветными стеклами, чтобы рядом яблоня и куст сирени. И можно будет, как в детстве, вечерами чай пить, как когда-то с Митькой да Марийкой.
Черт…
С Марийкой… Уж думал, что забыл ее. Ан нет! Сердце екнуло, да живот затянуло, будто под ребра кулаком ткнули. И стало в груди одновременно и горько, и сладко.
А что?
Марийка… Его ж Марийка.
Ну мало ли что по молодости вытворяли.
Вон она какая!
Шика-арная! Волосы черными волнами по округлым плечам раскинулись, глаза агатами на пол-лица горят, грудь… Кхм… Тут у Никитича слова кончились. Начались выражения.
А мужика в доме нет. Уж он-то, Никитич, своим следовательским глазом сразу и по обувной полке пошарил, и по вешалке, и по инструменту в сенях. Топор стоит, да и тот легкий. Нет мужика. Нет!
И как-то сама собой на лице Никитича появилась широкая, довольная, немного коварная улыбка. А может, это судьба? Почему бы и нет? Ну с чего бы ей в дом кто-то два мешка опарышей насыпал? Да именно в то утро, когда Соколовский порыбачить решил?
Майор дошел до берега реки, надорвал по краю мешки, закинул их подальше в воду, не отпуская завязки.
Вода вдоль берега сразу забурлила, помутнела: и от червяка, и от рыбы, подплывшей полакомиться.
Ну что ж… Никитич, по-прежнему улыбаясь, смотрел на воду.
Вот такая вот рыбалка. И Марийка. В его жизни снова есть Марийка!
***
А та самая Марийка стояла в своей кухне ошарашенная.
Рубаху ночную на платье домашнее она так и не сменила. Укуталась в шаль да смотрела в окно невидящим взглядом.
Андрей.
Андрейка ее.
Ее?
Уехал же. Пока она ночами рыдала в подушку, женился, контракт подписал. Брат ей тогда так и сказал – не вернется твой Андрей сюда больше.
А она письма писала.
И даже звонить пыталась.
Не вернулся.
Хотя нет! Подождите-ка! Вернулся!
Вот только что же был здесь?
Опарышей у нее выгребал.
Опарышей…
Сердце Марийки сжалось в комок, и где-то в районе желудка неприятно похолодело.
Откуда такая мерзость у нее в доме?
С подвала? С канализации?
Ой, вряд ли…
Стиснув длинными, красивыми пальцами свою шаль, деревенская ведьмочка поежилась, оглянулась.
Ну ладно. Теоретически опарыши еще могли сами по себе появиться. Но посуда?
Почему по кухне ножи летали?
Медленно, несмело, словно чего-то опасаясь, Марийка подошла к столу, протянула руку, занесла над ножиком ладонь… Замерла. Выдохнула. Вытянула указательный пальчик, потянулась кончиком…
И тут!..
Глава 4
– Баб Мань!
Томную тишь двора разорвал высокий, звонкий, как козий колокольчик, детский голос.
Кричавший был еще в том возрасте, когда половую принадлежность можно было понять только по косичкам, потому что ни черты лица, скрытые веснушками, ни старый папкин бушлат, ни калоши, натянутые на босу ногу, никак своего владельца не характеризовали.
А вот косички…
Две озорных, тоненьких, торчащих в разные стороны. С бантами. Как положено.
– Баб Мань!
Марийка ненавидела это прозвище до зубовного скрежета. Но, учитывая выбранную профессию, пришлось привыкнуть. Да и доверие так легче было вызвать. Бабка… Старшая… Мудрая…
К тому же вот этой пигалице, по колено укутанной в мужскую куртку, тридцатичетырехлетняя Марийка казалась самой настоящей бабкой.
– Чего тебе? – выглянула волоокая знахарка из окна.
– Деда прихватило! Мази твоей просит! Той, которая волшебная! – шмыгнуло носом босоногое создание.
– Волшебная? – повторила Марийка, нахмурившись.
Секрет ее волшебной мази был прост: бобровый жир, горчица, мед и… еще кое-что из аптеки!
Уж смешать в правильной пропорции лекарства Марийке, которая мало того что по образованию была провизором, так еще и в районной аптеке много лет отработала, труда на составляло.
Собственно, в этом и был секрет ее популярности. Все ее снадобья и настойки обладали проверенным, медицински доказанным действием. Только вот деревенские этого не знали и считали, что лечатся исключительно народными средствами.
Были такие, кому это было принципиально – тем Марийка обычно только травы и заваривала. Малинку, лист смородины, мяту… Бесполезно и безопасно. Как ни смешно, обычно помогало.
Но большинству деревенских попросту быстрее было добежать до знахарки, чем до поликлиники. Да и, собственно, чего врача беспокоить, если Марийкины примочки работают?
– Скажи деду – к вечеру мазь будет, – фыркнула деревенская ведьмочка.
На весеннем обманчивом тепле многие во дворах разделись раньше времени, многим то спины, то суставы прихватило. Запасы Марийкины истощились быстрее, чем она планировала. Надо было ехать в аптеку:
– Сейчас намешаю, настояться должно, – добавила она важно, чтоб не стали упрашивать.
Деревенские, они такие. Когда спина болит, то хоть черта рогатого выпросят. Причем исключительно для того, чтобы быстрее снова пойти в огород.
Девчушка, согласно мотнув своими косичками, убежала, шаркая калошами. А Марийка вздохнула и вернулась в дом.
Как бы ни началось утро, работа никуда не делась. Оно и хорошо.
Деревенская знахарка огляделась. Прежде казавшаяся родной и уютной изба теперь пугала и настораживала. В каждом углу Марийке что-то мерещилось, от каждого звука становилось не по себе, каждое движение занавески на сквозняке приводило в ужас.
Тьфу!
Ведьмочка встряхнулась, поежилась, перекрестилась и, искренне обрадовавшись, что ей на весь день надо уехать, пошла переодеваться в выходную одежду.
Заперев избу и, как и все деревенские, засунув ключ под притолоку, чтобы не потерять, Марийка отправилась на автобусную остановку.
Транспорт подошел удивительно быстро! Почти на двадцать минут раньше. Или на сорок позже. Это как посмотреть.
Марийка забралась в старенький микроавтобус, села к окошку. Ну и отлично! Поездка очень вовремя! Можно будет отвлечься, успокоиться, просто по набережной прогуляться, в конце концов. Подумав, что помимо классического набора мазей и виагры надо будет купить еще и себе что-нибудь от нервов, Марийка улыбнулась и принялась смотреть в окно.
Поначалу дорога петляла между полями, извиваясь причудливой змеей и чуть ли не меняя направление, ясно давая понять всем проезжающим, что было важнее всего людям в начале века.
Проселочная грунтовка закончилась, начался асфальт. Старенький, с выбоинами, ближе к городу он становился все ровнее и вот уже превратился в широкое двухполосное полотно.
Автобус, в котором ехала Марийка, замер на светофоре.
А рядом затормозил тяжелый дорогой внедорожник.
Марийка аж присвистнула: такой редко встречался в их краях. Она вытянула шею, пытаясь посмотреть на водителя. Очень уж было любопытно, как выглядит человек, который в состоянии заработать столько!
Ей-то, разведенке даже без собственного жилья, такие машины только из окна автобуса рассматривать.
Только вот водитель ждал своего зеленого отвернувшись: что-то искал в бардачке.
Но вот светофор переключился, автобус нервно дернулся, водитель внедорожника тоже и…
Марийка увидела его лицо!
Она резко побледнела, губы у нее задрожали.
Андрей.
За рулем был Андрей. Ее Андрейка…
Точнее… Совсем не ее. Ее Андрейка остался далеко в прошлом. Сейчас между ними глубокая, непреодолимая пропасть.
И чтобы не думать, сколько он зарабатывает, что на такой машине ездит, она стала думать о том, почему же он в деревне-то задержался? Ушел-то от нее Андрей сильно раньше.
***
А майор Никитич, совершенно не подозревая, что ровно в этот момент кто-то решает, что они совсем не пара, все крутил в голове события прошедшего утра.
Мысли его то и дело возвращались к шикарному… Шикарной… Необъятной…
Да черт, там размер шестой, наверное!
Никитич раздраженно мотнул головой, поерзал на сиденье и заставил себя думать об опарышах.
Опарыши…
Мерзкие, белые, противные…
Шестой размер…
Черт!
Опарыши! Их же не так просто купить в таком количестве!
Там на кухне, считай, оптовая партия была.
Никитичу в своем рыбацком магазинчике приходилось обычно их заказывать заранее, потому что у них продажа не больше двух килограмм в неделю.
А с Марийкиной кухни майор вынес два ведра! Два! Ведра!
Это ж где…
Майор притормозил на перекрестке, обвел взглядом дорогу, задумчиво почитал вывески.
Хозтовары, цветы, автозапчасти… А! Вот оно! Охота и рыбалка!
То, что надо!
И Никитич вместо того, чтобы стартануть прямо, резко свернул и припарковался.
– Здоров, мужики! – майор широко улыбнулся скучающим за прилавком продавцам. – Опарыши есть?
– Белые или цветные? – нехотя поднялся один из трех.
– Цветные? Это от заморских мух, что ли?
Продавец майорскую шутку пропустил мимо ушей и с совершенно равнодушным видом поставил на стол два контейнера по сто грамм.
– Белый – тридцать рублей, крашенный – пятьдесят.
– О! А сколько всего есть? – майор скорчил лицо крайне заинтересованное и при этом не очень умное. – А то мы с мужиками хотим на лодках выйти в следующие выходные.
– На лодках – это тебе лучше блесну взять, – лениво протянул другой продавец.
При этом тот, что показывал опарышей, метнул в товарища убийственный взгляд.
– Всего в магазин заказываю по пять банок, но под заказ могу привезти, сколько скажешь, – гордо хмыкнул он. – Хоть ведро.
– А! Понятно! – все также глуповато улыбнулся майор. – Ну я подумаю.
– Телефончик возьми, – протянул ему самодельную визитку тот, что заговорил про блесну.
– Ага, – Никитич отсалютовал по-военному. – Ну, бывайте.
Он переступил порог, звякнув на прощание колокольчиком на двери.
Ведро.
Мужик в магазине гордо пообещал ведро.
Причем для него это явно был объем фантастический, нереальный.
А с Марийкиной кухни майор выгреб два полных пакета! Где ж такой объем разом можно взять? Это вам не соседка из вредности подкинула, это явно готовились, продумывали. Опарыш долго не живет, партия свеженькая. Скорее всего, разом, на машине привезли. Мужик. Баба с таким не справится.
У кого там в деревне была машина? Причем если бы проверять, то начать бы стоит с грузовых или полугрузовых. С таких, в которых грязные ведра везти можно.
И тут майор понял, что уже в уме выстраивает план расследования и оперативных действий!
Аж чертыхнулся в сердцах!
Его! Никитича! В воду столкнули, по хребту кулаками отходили, наорали, почем зря обвинили. Это даже если забыть, что его двадцать лет назад из армии не дождались!
А он… уже опрос потенциальных свидетелей начал.
Да что б ее! Ведьму эту! Околдовала, не иначе!
Никитич уселся в машину, раздраженно хлопнул дверью.
Своя. Машина для таких дел должна быть своя. В такси или в служебную такую дрянь не поставишь.
Майор довольно улыбнулся, кивнул своим мыслям и тронулся в путь.
Его ждал душный, шумный, пыльный город.
Эх… А как же хорошо было на реке…
***
Марийка шла вдоль речки.
Вдоль городской речушки, убранной в модную деревянную набережную.
Видимо, уже подгнивающие от влаги доски должны были символизировать близость к природе и естественность. А может, отсутствие в бюджете денег на гранитное покрытие.
Марийка шла и думала, что – поди ж ты! – когда-то она любила тут гулять, считала это место красивым и уютным. А сейчас вот находиться тут странно. Даже как-то дико. То ли дело ее речка. Берега пологие, цветами усыпанные. В камышах лилии и кулики, а как лягушки по весне поют!
А тут… Марийка проводила взглядом встречных фланирующих мамочек. Вот… По такой набережной разве что с коляской гулять.
От этой мысли деревенской ведьмочке стало грустно. Даже тоскливо. И, несмотря на то, что она сама себе пообещала торчать в городе до темноты, Марийка резко развернулась и уверенным шагом пошла в сторону автовокзала, где ее ждал тот же самый тесный микроавтобус, в котором утром ехала за покупками.
То ли от переутомления, то ли от запаха пыли и бензина в салоне, Марийку укачивало. Безуспешно борясь с тошнотой, она ехала и думала: ну и что, что с утра в ее доме какая-то мерзость творилась!
В конце концов… Это ее дом! Ее деревня! Ее соседи. Любила она эту деревушку, ее жителей. их палисадники, засаженные ирисами и астрами.
Тут можно в любое время дня идти по уютным, тихим улицам, и…
Марийка вышла на остановке, с облегчением вздохнула, перекинула через плечо объемную сумку и с улыбкой пустилась в сторону своего дома. Прошла квартал, притормозила, обернулась. Поежилась и нахмурилась. Соседка. Мирониха. Так ей вслед посмотрела, что стало неуютно. Ну да, та с Ленькиной женой дружит. Оно и понятно. Ленька дурак, а Марийке из-за него косточки перемывают.
Та-ак… А Егоровна почему косится и что-то шепчет? Это ж простая бабка – божий одуванчик. Только вот того и гляди креститься начнет.
О! Лида!
Марийка приветливо махнула рукой продавщице деревенского магазина, но та в ответ лишь поджала губы.
– Лид, что стряслось-то? – не выдержала знахарка, уперлась в соседку взглядом, воинственно уперев руки в бока.
– Мань, а ты далече ездила? – вопросом на вопрос ответила продавщица.
– В город ездила, – хмыкнула Марийка. – А чего такого-то?
– Да ничего! – вдруг яростно вспылила Лидка. – Ты нам в деревне-то тут не чуди! А то город, в город и езжай!
– А ты мне, где жить, не указывай! – вскипела знахарка. – Я тут у себя дома!
– У себя дома нечисть не разводят! – проорала ей в лицо товарка.
– Что? – Марийка аж дар речи потеряла.
Так и замерла с открытым ртом.
– Что слышала! – скривилась Лидка.
Но продолжать перепалку побоялась. Нервно замялась под взглядом той, кого считали ведьмой, вспыхнула, отвернулась.
А Марийка… Марийка гордо вскинула подбородок и очень уверенно пошла по главной деревенской улице.
А про себя шепотком ругалась: «Ну, Андрей!»
Андрейка Соколовский. Орел ты наш. Птица залетная…
Он!
Он! Больше некому!
Вот чего он задержался-то в деревне. Пошел деревенских порасспрашивать, языком почесать.
Марийка ж просила, объясняла.
А он…
Ну она ему устроит!
И, гневно прищурившись, ведьмочка достала мобильный телефон.
Глава 5
– Але! Костя? Привет!
Голос деревенской ведьмочки аж звенел, правда, не от радости, а от гнева.
Только парнишка, которому она звонила, вряд ли чувствовал разницу.
Они работали когда-то вместе. Нанимался Костя к ним айтишником, но, как это часто бывало в маленьких фирмах, очень скоро стал слесарем, сантехником, носильщиком и немного электриком.
А еще он был Марийкиным ухажером. Хоть она была замужем, а он почти на десять лет моложе, смотрел Константин на Марийку щенячьими глазами и не уставал носить цветы. Даже когда она, пытаясь лечиться от бесплодия, располнела на гормонах, все равно провожал ее вечно восхищенным взглядом.
Только вот Марийка всегда держала дистанцию. Даже когда развелась. Особенно когда развелась.
А вот сейчас Костя ей очень понадобился:
– Кость, не в службу, а в дружбу! Пробей мне данные одного человечка, – проворковала она ласково. – Клянусь, ничего плохого не задумала, просто поблагодарить хочу за одолжение! Да! Да! Соколовский Андрей Никитич. Тридцать шесть лет. Да, я понимаю, что распространенное имя. На него должен быть зарегистрирован дом. Тут у нас. В Верхних Долах. Ага! Жду.
Ведьмочка отбила звонок, громко шмыгнула носом, расправила плечи…
И…
Задрав подбородок еще выше прежнего, пошла домой.
Злость разбирала Марийку. Злость и обида. Три года она после развода в деревне освоиться пыталась. Имя себе зарабатывала, связи налаживала, половине соседей была психологом, второй половине урологом… Один раз даже повитухой!
А теперь!
Из-за непонятно чьей гадости у нее за спиной быстренько шушукаться начали! Ленькина жинка – та и рада стараться. Вместе с подругами. А слухи – штука заразная.
И что с этим теперь делать? Как быть? Деваться-то Марийке некуда! От слова «совсем»!
К счастью, высоко задранный нос не только показывал превосходное настроение хозяйки, но и не давал слезам вытечь из глаз, а значит, все шло своим чередом.
Марийка тоже.
И Костя.
Едва знахарка дошла до калитки своего дома, как ее телефон призывно завибрировал в кармане.
– Да! Слушаю, – отозвалась Марийка быстро.
Пожалуй, даже слишком быстро.
– Ни на ком нет дома? – в голосе Марийки прозвучала откровенная растерянность. – Не переоформил с дядьки еще, наверное. Не, инвалид второй группы – это не он! – с сомнением протянула ведьмочка. – Мой здоровый… Водитель трамвая? – она аж мотнула головой. – Тоже не похож. Кто? Кавалер ордена за отвагу? Лучший следователь центрального округа? – ее брови ползли вверх, а глаза кратно увеличивались в размерах. – Этот совершенно точно мой! – кивнула Марийка уверенно. – Ага, телефона мне хватит.
Радостно поблагодарив своего поклонника, тридцать раз повторив, что ей некогда и в городе-то она практически не бывает, недвусмысленно, на цыганский манер, пожелав ему любви, счастья и жену хорошую, Марийка наконец отбила звонок и тут же, не убирая трубки, ткнула в присланный в мессенджере номер.
И, надо сказать, поджатые гузкой губки, сморщенный носик и прищуренные глаза не сулили владельцу номера ничего хорошего. Скорее всего, вся отвага, за которую, наверное, того самого Андрея Никитича наградили, сейчас ему пригодится.
Гудок, второй, третий…
– Соколовский слушает! – отозвался телефон бодрым, как будто даже незнакомым голосом.
– Андрей? – уточнила Марийка для верности.
– Марьяшка? – голос сразу стал родным, теплым. – Откуда мой номер узнала?
– А так же ж разве у нас есть тайны? – воскликнула она с притворной радостью. – У нас же все все про всех знают! – продолжила бодро. – Даже когда просят помолчать – все равно все все знают!
– Это ты сейчас о чем? – не даром Соколовский был лучшим следователем чего-то там – подвох во фразе почувствовал сразу.
– Это я о том, что в деревне мне сейчас в спину плюют! – яростно прошипела в трубку Марийка, резко прервав свой спектакль. – Я же для них и так ведьма! А тут история с этой мерзостью! Ты о чем думал, когда языком трепал? – перешла она на крик. – Тебе хорошо! В дорогую тачку прыгнул и укатил! А мне тут жить! И больше негде! Ты вообще ничего не понимаешь, что ли?!
– Так! – постарался прервать этот поток эмоций майор. – Стоп!
– Ты себе «стоп» скажи! – Марийка заводилась еще больше. – Вот перед тем как языком трепать, стал перед зеркалом и...
– Синицына, молчать! – вдруг рявкнул Никитич так, что Марийка инстинктивно вытянулась по стойке смирно, хотя не имела к вооруженным силам никакого отношения. – А теперь медленно и разборчиво. Что случилось?
– Что случилось? – отмерла Марийка, но говорила при этом все же на пару тонов пониже. – Случилось то, что ты умудрился все-таки сболтнуть в деревне про червей этих!
– Опарышей, – спокойно поправил подругу детства майор.
– Да плевать! – снова начала заводиться она. – Мне тут уже высказали, что от меня мертвечинкой несет.
– Маш, – тихо, но очень напряженно начал Андрей, – я тебе гарантирую, что с утра никого из деревенских не видел и меня тоже никто не видел! Поверь, я умею такие вещи замечать. Я был один на реке.
– Да! И кто же тогда? – Марийка запустила руку в волосы, брови скривила, чуть не всхлипнула.
– Думай, Марийка, думай! – сейчас Соколовский звучал как хороший школьный учитель.
– О них знали только ты да я! – возмущенно пискнула Марийка.
– Есть еще один человек… – загадочно протянул Андрей.
– Кто? – Марийка явно была не настроена играть в деревенскую версию «Что? Где? Когда?»
– Тот, – тихо, словно разделяя слова, произнес Андрей, – кто принес их в твой дом.
И тут Марийка растерянно замерла.
Прямо вот во дворе собственного дома, куда зашла, пока звонила. Одной рукой прижимая трубку к уху, другой держась за калитку.
Ее рот безмолвно открылся, закрылся, еще раз открылся, глаза расширились, а на висках, несмотря на весеннюю прохладу, выступил пот.
– Они же не сами завелись на твоей кухне, – все тем же учительским тоном продолжил Соколовский, воодушевленный тем, что Марийка его молча слушает. – Даже если бы ты была первостатейной замарашкой, а это совершенно не так, судя по твоим полотенцам, то такая гадость в твоем доме появилась бы совсем в другом количестве. Марий, я вынес сегодня два ведра опарышей. Это как если бы у тебя в подвале было потайное кладбище… – и вдруг его тон поменялся. – У тебя там трупов случайно нет?
– Да иди ты! – заорала Марийка таким тоном, будто и правда пришла на кладбище. Безлунной ночью. И рядом что-то хрустнуло.
А Соколовский громко заржал!
Не, не засмеялся, а именно заржал! Как умеют только довольные своей шуткой мужики.
– Ну, Маш, я буду с тобой честен, – откашлялся он, переводя дыхание, – я заглядывал в твой подвал. Нет у тебя там трупов. Так что, – Соколовский шумно вздохнул, – остается только первый вариант – тебе их принесли. И тот, кто принес, решил, что деревня должна узнать о его подвиге, – заканчил майор раздосадованно.
– Андрей, – очень тихо и почти жалобно спросила Марийка, – это точно не ты?
– Точно, – выдохнул Никитич утомленно.
– Андрюш, – пролепетала ведьмочка еле слышно. – Мне страшно…
***
На утро следующего дня у майора Соколовского было назначено важное мероприятие. Его шеф открывал новый конференц-зал, и нужно было быть рядом. В дорогом костюме и с табельным оружием.
Именно это Никитич уже третий раз повторял своему заму:
– Чтобы не опозорил меня, понял! – сверлил майор прожигающим стены взглядом толкового, в общем-то, мужика. – Выглядеть с иголочки, замечать все вокруг, держать все под контролем! – перечислял Соколовский снова и снова. – С шефом я сам договорюсь, но если ты меня подведешь – уволю с волчьим билетом! Тебя потом даже в детский сад охранником не возьмут! – стараясь настроить на серьезный лад зама, окончил речь Никитич.
Мужик, стоящий напротив, вытянулся по струнке и в седьмой раз повторил: «Так точно!»
Соколовский аж грустно вздохнул! Хорошо выдрессировал! Даже придраться не к чему!
Кивнул заму на дверь, отпуская, еще раз набрал полные легкие воздуха и направился к своему шефу.
– Георгий Александрович! – начал Соколовский пафосно.
Но по первому же ошарашенному взгляду начальника всей этой громадной компании понял, что перестарался, сделал лицо попроще и начал заново:
– Гох! – Никитич сел в кресло напротив своего бывшего подопечного и нынешнего шефа. – На завтра все готово, на фронтлайне зам мой будет! – выпалил Соколовский быстро. – Я тебе там досье принес, вопросы есть? – тут же продолжил. – По разнарядке на выходные что скажешь?
– Але! Стоп! Откуда столько вопросов? – нахмурился Гоха. – Ты че, сам это все решить не можешь?
– Могу, – кивнул Никитич. – Но начальник-то ты.
– Как начальник я даю тебе полную свободу действий, – взмахнул рукой молодой, перспективный и, на самом деле, умный Михайловский.
Что стало видно уже по следующей его фразе:
– Сам-то завтра где будешь? – не поднимая взгляда от бумаг, уточнил он у Никитича. – Если твой зам на фронтлайне, то где ты? – пытливо посмотрел Гоха на Соколовского.
Тот с досадой крякнул.
Услышал, значит.
Ну… Сам парня воспитывал! Что ж поделаешь!
– Личное, Георгий Александрович, – опять попробовал ответить официально Никитич.
– У тебя? – глаза Михайловского неестественно расширились. – Личное?
Тут Никитич так посмотрел на своего воспитанника, что тот сдавленно хмыкнул, чуть покраснел и кивнул на дверь:
– Давай! Не пропадай! – откашлялся директор. – Если вопросов больше нет…
Вместо ответа Никитич бодро поднялся со стула.
– Ну и славно! – кивнул Гоха.
А Соколовский мысленно уже был в дороге. Где-то на том самом перекрестке, где цветных опарышей рассматривал.
Потому что после Марийкиного звонка ни о чем другом думать уже не мог. Девочке его там страшно! Она чуть не плачет. Одна! Совершенно одна! И какая-то мразь издеваться над ней вздумала! Да майор Никитич этого скота самого превратит в опарыша! В бараний рог свернет! Так что клочки по закоулочкам!
Думая обо всем этом, Соколовский упорно вжимал педаль газа в пол своего дорогого внедорожника.
До Марийкиного дома оставалось буквально десять километров.
***
Ведьмочка в это время бродила по своему дому из угла в угол.
Она включила свет во всех комнатах, раскрыла все двери.
И все равно внутри нее что-то сжималось в бесконечную тугую пружину, накручивая на себя все внутренности, жилы, нервы.
Пытаясь успокоиться, Марийка разложила на обеденном столе свои покупки. Противоотечное, обезболивающее, сосудосуживающее…
Ничего серьезного Марийка соседям не подсовывала. Если видела, что болячка у них серьезная, делала расклад на картах и таинственным голосом заявляла, что тут только в больницу, природа такое лечить не будет.
Обычно ее слушались.
А чего б не слушаться – снадобья ее работают, саму Марийку все с детства знают.
Эх…
Знают… С детства…
Марийка вспомнила взгляды соседок, шепоток за спиной… И как бы она ни уговаривала себя, что это просто Ленькиной жены подружайки, все равно мысль о том, что теперь по деревне спокойно не пройти без косых взглядов вслед, ей покоя не давала.
Ну да ладно! Авось, до деда Вити слухи еще не дошли. Он же ж лежит к своей кровати прикованный. Надо старику мазь намешать.
Марийка потянулась, взяла нужные компоненты из аптечного пакета, достала из кухонного шкафа сухую горчицу и…
Жир! Нужен был гусиный жир. Вообще-то, можно было бы взять любой. Да что уж тут. По-хорошему, вообще можно было бы жира и не брать! Но!
Гусиный жир жутко противно вонял!
Хуже, по Марийкиному мнению, был только курдюк.
А в народных средствах оно ж как… Чем противнее, тем эффективнее. Удивительно, но без гусиного жира мазь работала заметно хуже! Причем Марийка готова была поклясться, что дед Витя ее не обманывал. Обманывал он, видимо, себя, но уж с этим знахарка ничего не могла поделать. Только разве что всегда добавлять в его мази гусиный жир.
Банку с противным народным средством Марийка держала обычно на холоде. Ну потому что сама этот запах терпеть не могла. А так как дом, бывало, еще топила, то выставила она жир в сарай. Ну а что, морозов уже нет. Сарай вот он, два шага от крыльца. Обычно это не составляло никакой проблемы.
Обычно.
Сегодня Марийка долго и опасливо всматривалась сначала в полумрак коридора, потом в темноту за окном… Потом, пошарив рукой в тумбе, поискала фонарик. Не нашла.
Подумала было вернуться в кухню за спичками, да… поленилась.
Ну что она, в самом деле! Двора своего не знает? Банка-то с жиром стоит на стеллаже! От входа сразу справа!
И, рассердившись на себя, Марийка с силой толкнула хлипкую деревянную дверь, шагнула внутрь и…
Бах!
Ой…
Нет! Стоп! Как?
– Эй! – ведьмочка кинулась к двери, попробовала ее толкнуть. – Эй, вы там! – постучала.
Сначала не сильно, потом громче.
– А ну откройте! – выкрикнула она.
Хотела грозно, но вышло жалобно.
– Откройте! – она уже колотила в тонкое дощатое полотно со всей силы. – Кто-нибудь! – в ее голосе уже слышалась истерика. – Откройте! – кричала Марийка, срывая горло. – Кто-нибудь! Помогите! Помогите! – крик превратился во всхлипы. – Кто-нибудь, – уже еле слышно пропищала она. – Я боюсь темноты…
Глава 6
Марийка кричала, плакала, задыхалась…
– Кто-нибудь!
Забыв о стеснении, она колотила ладонями по двери, сдирая с них кожу.
– Помогите!
Отскочила от двери, кинулась к отдушинам.
Узкие. Маленькие. Но хотя бы воздух…
– На помощь! – ее крики тонули во всхлипах, в голосе явно слышались слезы.
А ведь говорил… Андрей ведь ей говорил, что не случайно, все не случайно. Что тот, кто эту гадость в кухню принес, вполне может… Вот… Может…
И слухи…
Внутри у Марийки все трепетало, дрожало, словно желе, разрывалось на мелкие части. Мысли отказывались оставаться логичными, голос срывался, силы заканчивались.
– Помогите!!! – прокричала она уже почти задыхаясь, как вдруг…
Дверь распахнулась, и на пороге появился майор.
– Марийка!
Ведьмочка попросту упала к нему в объятия.
Если быть до конца честной, то у нее сами собой подкосились ноги, а уж майорские объятия как-то ровно в это время нарисовались вокруг нее.
– Марья, Мария! – Андрей ухватил ее, прижал к своей груди, провел губами по волосам, словно кошка котенка лаская. – Ну что ты… Все хорошо, я тут, я с тобой!
– А-андрей! – Марийка уткнулась носом в его грудь, вдохнула яркий мужской запах и…
Разрыдалась.
– Ну что ты, маленькая… – перехватил ее поудобнее Никитич. – Испугалась? – она почувствовала его губы на своем виске. – Все хорошо! – успокаивал он ее, как младенца.
И вдруг!
Марийка сама не поняла, как ее ноги оторвались от пола и…
– Ты что, с ума сошел? Поставь немедленно! Зачем поднял? – возмущенно пискнула она.
– В дом тебя отнести хотел, – замер майор. – Ты дрожишь вся. А что? Что-то в сарае взять надо?
– Не надо! Я вешу… – тут Марийка запнулась. – Много!
– Вот дурочка, – от души рассмеялся майор, чуть подкинул ее, перехватывая поудобнее, и спокойным, уверенным шагом направился к крыльцу.
Марийка аж зажмурилась, уткнулась носом в шею майора.
Не то чтобы она впервые оказалась у него на руках. Было дело – с Андрейкой гуляла, на каком-то особо важном свидании у реки она в воду свалилась… Так он ее достал и на себе почти километр до дома тащил, потому что она ногу подвернула. И, кстати, сопел, пыхтел, но старательно отводил взгляд от обтянутой мокрым платьем груди.
Джентльмен, блин.
– Я потом твою поясницу лечить не буду! – прорычала Марийка скорее от смущения, чем от злости.
– А что-нибудь другое полечишь? – в голосе майора отчетливо звучали игривые нотки. – Ну… – он захлопнул пяткой дверь, донес ее до кухни. – Чайник твой больше не бегает? – ее усадил, а чайник, наоборот, поднял, чтобы воды набрать. – Рассказывай, что произошло?
– Да ничего, – Марийка нахмурилась.
Вот только что в сарае она билась, расцарапывая руки в кровь, а тут, в уютной, светлой кухне, ей все переживания вдруг показались глупыми и надуманными. То, что обычно называют – «нервы расшатались».
– Просто мне в сарай надо было, а дверь закрылась, и… – ведьмочка насупилась и обиженно шмыгнула носом. – А я темноты боюсь.
– А у тебя фонаря нет? – совершенно буднично спросил Никитич.
– Что? – Марийка так увлеклась своими переживаниями, что слегка оторвалась от реальности.
– Фонарь есть?! – удивленно искривив бровь, посмотрел на нее майор.
– А! Да! Есть! – подорвалась со стула Марийка.
Шагнула в коридор, выдвинула ящик тумбочки, в которой лежало все самое полезное одновременно.
– Но там банка с жиром с краю стоит, я и не взяла, когда пошла, – Марийка поплотнее запахнула шаль, словно пытаясь спрятаться от всего на свете.
Видимо, воспоминания все же были совсем неприятные.
– Мне дай! – Андрей упер руки в бока.
– Кого? – совершенно не понимая, чего он от нее хочет, спросила Марийка.
– Не кого, а чего! – хмыкнул Соколовский. – Фонарь дай! – Никитич смотрел на свою первую любовь насмешливо и обеспокоенно. – Я на служебной машине. В ней нет нормальной снаряги. А я хочу дверь осмотреть, пока кто-нибудь сообразительный улики не почистил.
– А… А! – и тут до Марийки дошло. – Улики?! – она аж дернулась, замерев.
– Марьяш, – Андрей подошел, нежно взял ее за руки.
Его пальцы тут же коснулись ободранной кожи ее ладошек. Соколовский развернул руки ненаглядной своей женщины, нахмурился, выругался сквозь зубы.
– Так… Тут надо промыть и…
– Уж тут я сама разберусь, что надо, – вспыхнула Марийка.
Очень уж деревенская ведьмочка не привыкла, чтобы о ней заботились. Обычно она за всеми ходила. Всем помогала. А за ней – никто. Только если бабка в детстве.
– Где-то тут должен быть! – ведьмочка заглянула в шкаф, пошарила в верхнем ящике комода. – На! Вот.
Андрей протянул руку, взял.
– Да, – покрутил он в руке маленький домашний фонарик, который можно заряжать от розетки. – Ну хоть не свечка… – вздохнул, вызвав у Марийки недоумение.
– Что свечки? – нахмурилась она, не понимая. – Нужны свечки?
– Да с таким фонарем все что угодно, лишь бы свет был, – вздохнул майор и, решив больше не обсуждать эту тему, вышел во двор.
Никитич направился к сараю, который помнил еще его детские шалости.
Грубо тесаная доска, сколоченная дедом Синицыным. А там, в углу, половица отходила. Они с Митькой как-то раз стащили самогона полбутылки у Юрки-пропойцы и спрятали в том самом углу. А потом, когда никто не видел, хапнули по полстакана. А самогон-то был Ильиничны, крепкий – прямо на убой! Они с Митькой тогда чуть коньки и не нарезали! Взрослые их нашли, откачали и такого леща всыпали, что оба с той поры трезвенники! Хорошо, хоть не язвенники.
Так…
Доска слишком мягкая. Крючок ржавый. Отпечатки не снимешь. Сам же тут только что все трогал, пока Марийку вытаскивал.
Майор присмотрелся. Присел, наклонился. Раздраженно поцокал языком.
О-па! Ниточка какая-то! Беленькая совсем! Явно свеженькая.
Может, с Марийкиных вечных платков, а может…
Та-ак.
Так, стоп…
Майор похлопал себя по карманам, чертыхнулся, нахмурился. В конце концов достал книжку с документами, распахнул и аккуратно, почти не дыша, стряхнул свою находку в отделение для прав.
Документы захлопнул, убрал в карман, а потом…
Присел почти на колени, облазил все вокруг сарая.
Дождя давно не было. На сухой земле ни одного следа. Никаких стесов на двери. Вот один – да потемнел уж. Явно старый.
Майор прищурился, скинул крючок, завернул его наверх, а потом с силой толкнул дверь!
Черт!
Попадает!
Сейчас вот не попал, но есть вероятность, что крючок может соскочить ровно в ушко.
Один раз из десяти, но может. Так… Чисто теоретически. С очень низкой долей вероятности, но Марийка вполне могла захлопнуть себя сама. А что? Раз в год и палка стреляет. А тут крючок на покосившейся двери.
Про себя майор решил, что про ценную ниточку в документах Марийке не скажет. А вот про западающий крючок скажет. Ну и про то, что его надо подправить, петли смазать, дверь подтесать, а то притолоку цепляет.
В общем, постарается убедить, что никаких злодеев тут не было. И может Марийка спать спокойно. Причем желательно с ним, с Никитичем, а то пока он притолоку поправит…
Майор замер, оглядел двор, довольно хмыкнул.
А ниточку в лабораторию все-таки надо будет отвезти. Потом. Сейчас нужно хозяйку дома пойти успокоить, обнять, по спинке погладить, рассказать ей, что никаких злодеев тут не было и нет.
Ну и крючок надо будет поправить. Завтра. Переночевать, а с утра… Не в ночи ж возиться с этой пародией на фонарик.
Никитич довольно хмыкнул, уже представляя где, как, а главное, с кем он будет ночевать, и развернулся к дому. Поднялся на крыльцо, тихо отворил дверь, заглянул на кухню.
Марийка порхала по комнате, накрывая на стол. Сыр, хлеб, колбаску обжарила.
Движения у нее были хоть и быстрые, но плавные, красивые. Сейчас она казалась не строптивой, а скорее мягкой и уютной. Нежной, теплой, домашней… Именно такой, как хотелось майору, именно такой, о которой он мечтал.
Никитич аж дыхание задержал от восторга, пошевелиться боялся, чтобы это чудное видение не спугнуть. В жилах его закипала кровь от радости и умиления. И еще кое-что… Тоже, кхм, закипало. Ведь Никитич вот только что… Минут пятнадцать назад Марийку на руках держал. К груди прижимал, каждый ее изгиб чувствовал. Никитич, как завороженный, шагнул в кухню.
– Андрей? – подняла на него недоуменный взгляд Марийка. – А я тут…
Но замерла, замолчала, поняла все без слов.
А он шагнул к ней, поймал в ладони ее лицо.
– Андрюшка, – ахнула она.
Наверное, сказала бы что-то еще, но… Никитич уже закрыл ей рот жадным, страстным, очень долгожданным поцелуем!
Глава 7
Марийка всхлипнула, выдохнула и…
Расслабилась, попросту растеклась в руках майора.
Глаза закрыла, голову закинула и позволила себя целовать, целовать, целовать…
Чем Никитич не преминул тут же воспользоваться!
– Сладкая моя, – шептал он, скользя губами по ее вискам. – Нежная моя, – тыкался носом в волосы, полной грудью вдыхал ее аромат. – Марийка, – шептал почти со стоном.
А ее пальчики скользили по его груди. Сильной, широкой, крепкой. Ладонь легла на те самые плечи, за которыми так легко можно было спрятаться.
– Андрей! – Марийка наслаждалась его теплыми, нежными, пусть и обветренными губами.
– Марья! – восторженно прижался к ней майор. – Какая ж ты…
И!
Вдруг подхватил ее на руки!
– Ай! – взвизгнула Марийка, вцепившись в крепкую майорскую шею.
А Никитич лишь хмыкнул и уверенно шагнул в сторону спальни!
– Эй! – шутливо возмутилась Марийка. – Это знаешь как называется?
– Как? – очень довольно хмыкнул он.
– Пользоваться служебным положением! – выдала Марийка, строго глядя на свою первую любовь.
– Я? Служебным? – Никитич чуть отстранился и засмеялся, как… Да заржал он попросту, как полковой жеребец!
– Служебным, служебным! – Марийка вывернулась из его объятий. – Ты ж там какой-то следователь.
– А, нет, Марьяш, – Никитич вздохнул, провел рукой по волосам. – Я уже лет шесть как в отставку ушел. Почти сразу после того, как развелся.
– А… – Марийка нахмурилась, тут же отвернулась. – Развелся. Что ж не сложилось?
– Да я ж вечно на службе! Где тут сложиться? – очень легко и почти весело отозвался Никитич. – Она со мной просто три года промучилась, – пожал плечами майор. – Сейчас ушла к какому-то учителю. Живут мирной счастливой скучной жизнью!
– Три года? – из всего монолога сознание Марийки ухватилось только за это. – Это ты, что ли, уже второй раз женат был?
– Почему второй? – удивился Никитич. – Первый и единственный!
– В смысле? – у Марийки аж голос задрожал. – А там… В армии… Мне Митька тогда сказал…
И она оборвала сама себя на полуслове. Стояла, смотрела в глаза тому, кого ждать обещала… Кого кляла на чем свет стоит, но все равно ждала, за кем по ночам рыдала, даже уже когда сама замужем была – рыдала. И вдруг поняла, что не поговорили же! Что от него самого Марийка ничего не слышала. Только от брата. Размытое, расплывчатое, а Андрей… Андрей-то из армии в деревню не вернулся.
Осознав, поняв, почувствовав все это, деревенская ведьмочка побледнела, пошатнулась.
– Марийка, – Никитич подхватил ее под локоть, впился в нее острым взглядом, – что тебе сказал Митька?
Майор проработал следователем почти десять лет. Десять… Был лучшим в своем районе. Он совершенно точно знал, когда люди врут, а когда нет.
Лучше всякого детектора определял, когда вдруг менялся пульс, начинали бегать глаза, выступала испарина на висках, сбивалось дыхание…
И голос.
Самое важное. Неуловимо, но абсолютно всегда менялся голос. Интонации, тембр, звучание.
Так вот… У Марийки он сейчас не поменялся. Ни на тон. Не врала ведьмочка.
Глаза распахнуты, губы дрожат, вздох задержала. Нервничает, чуть не плачет. Но не врет.
– Марий, – очень тихо и очень настойчиво повторил майор, – что Митька сказал?
– Сказал, что ты женился, – пролепетала Марийка, – и не вернешься больше никогда в нашу дыру. И…
Тут ее голос все-таки сорвался, а из глаз брызнули слезы.
– А я могу быть свободна, потому что ты обо мне и думать забыл! – пискнула ведьмочка.
– В смысле? – нахмурился майор, ничего не понимая.
Но тут в его уме все же что-то сошлось.
– Так ты поэтому пошла во все тяжкие? – спросил он почти с жалостью.
– Я? – Марийкины слезы моментально высохли, а глаза распахнулись так, что майор аж испугался. – Куда пошла?!
– Не, тебе ж сказали, что можешь быть свободна… – Никитич вдруг совершенно отчетливо понял, что что-то не то сболтнул.
– Да я ждала тебя, идиота, после того еще два года! – прокричала деревенская ведьмочка, выпятив свою шикарную грудь. – Школа да моя каморка! Больше ничего не видела! Вот, кстати, спасибо тебе, – кивнула она, вложив в это простое движение все ехидство и иронию. – Я ж только потому и поступила, что училась как оголтелая! Все перечитала и по химии, и по биологии! Лишь бы о тебе не думать!
Марийка аж покраснела от негодования, а Никитич наоборот, побледнел. Шумно сглотнул, захрипел, откашливаясь.
– Повтори, Марь, – попросил он ее тихо.
– Что тебе повторить? – пискнула ведьмочка. – Что я ждала, пока ты из армии придешь, да еще два года после?
– Да, именно это, – с трудом выдавил он из себя. – Потому что меня убедили, что ты в город укатила и принялась по клубам шляться. Что тебе родители за поступление заплатили, лишь бы ты с подмоченной репутацией в деревню не вернулась. Что…
Майор стиснул зубы, зажмурился. Всю ту грязь, что Митька вылил на сестру, до сих пор слышал будто дословно, и до сих пор тошно было от этого. Зачем? За что? Почему он так с ними?
– Марь… – прошептал майор, глядя в ошарашенные глаза ведьмочки. – Прости меня, что поверил.
А она медленно… Слишком медленно, словно в кино, принялась опускаться.
– Марийка, – кинулся к ней майор. – Марийка!
Он испугался не на шутку. Вид у ведьмочки был такой, словно у нее перед глазами только что вся жизнь пролетела. И давление минимум до девяноста на шестьдесят упало.
Да мало ли? Кто ж знает, что у нее в жизни происходит. Вон, опарыши какие-то в кухне, дверь в сарае захлопнулась, а тут еще признания такие.
– Марий! – майор упал перед знахаркой на колени, схватил ее за ладони, внимательным, испуганным взглядом впился в ее лицо.
– Андрюш… – а у ведьмочки по щекам вдруг потекли слезы. – Это что ж получается? Кто-то… – она всхлипнула. – А мы… – ее роскошная грудь вздрогнула. – Боже, Андрей, мне без тебя было так плохо-о… – Марийка не выдержала, зажмурилась, соскользнула на пол и со всех сил прижалась к груди того, кого с детства любила. – Андре-ей… – совершенно по-детски заскулила она. – Как же…
А майор молчал. Молчал, потому что горло его перехватило колючим комком, и сказать он ничего попросту не мог.
Он прижимал к себе ведьмочку, покачивал, гладил по волосам, целовал в висок, в шею.
– Марьюшка, – шептал майор сдавленно, – девочка моя, – прижимался щетиной к ее щеке, – озорная, бесподобная, неповторимая, самая лучшая…
– Какие мы дураки… – всхлипывала Марийка, ни капли не стесняясь своих рыданий. – И поверили же! – выла она.
– Я так вообще, – Никитич стиснул зубы, кажется, беззвучно выругался, – вместо того, чтобы проверить, укатил куда подальше.
– Ты за что героя получил? – вдруг резко отстранилась Марийка, утерла ладонью слезы, посмотрела ему в глаза. – Медаль-то боевая!
– Боевая, – грустно кивнул майор.
– Андрей, – ее бровки собрались домиком, – дурак!
– Дурак, – согласно кивнул Никитич, нежно утирая ее слезы.
– Андрюшка, – прошептала ведьмочка и тоже кончиками пальцев коснулась его лица.
Словно вспоминая… Снова изучая… Обрисовывая, запоминая…
И от этого простого, но очень нежного касания у майора мурашки пошли по спине, и дыхание замерло где-то под ребрами, и сердце пропустило удар.
Он не отрываясь смотрел в ее глаза и понимал, что весь мир перевернет ради этих прикосновений! Жизнь отдаст, только бы она так на него смотрела!
Хотя нет! Не отдаст! А то на кого она смотреть будет?!
– Мария, – страстно выдохнул майор, подался вперед.
И…
Ее губы! Те самые, о которых он мечтал мальчишкой. Те, которые снились ему в горячих точках. Те, которые представлял себе на собственной свадьбе! – Мария… – уже совсем по-другому произнес Никитич.
Прикоснулся нежно.
– Андрей! – прикрыла глаза ведьмочка.
А майор лишь улыбнулся.
Это была его женщина. Его. И никто в целом свете не мог этого изменить.
Даже ее братец, который непонятно почему такое вот им устроил!
Марийка его навсегда! Он больше никому ее не отдаст. И сам ни к кому не уйдет.
– Только моя, – шептал Никитич еле слышно.
– Вот идиот! – почти беззвучно отзывалась Марийка.
И оба смеялись…
Никитич вдруг встал, потянул ведьмочку на себя.
– Да что ты делаешь?! – возмутилась Марийка, поняв, что он снова поднял ее на руки.
– То, что должен был сделать восемнадцать лет назад! – прорычал майор очень довольно и решительно.
– И сел бы за растление малолетних! – захохотала она, дернув ногами. – Поставь, я же тяжелая!
А майор лишь ухмыльнулся в усы. В принципе, он и без Марийки знал, где в этом доме спальня!
– Ты не тяжелая, моя малышка, – он распахнул дверь ногою. – Ты роскошная! Совершенно невероятная! – плавно опустил ее на постель. – Женственная, чувственная, – в голосе его слышалось неподдельное восхищение и благоговение. – Умопомрачительная, – он аж зажмурился, словно молился. – Ты – моя!
И снова впился в ее губы. С твердым намерением наверстать упущенное за все эти восемнадцать лет!
Спасибо за чтение
Вернуться к книге