Большая красная труба

Глава 1

Предисловие

Здравствуй читатель! Перед тобой моя первая книга. Я начал писать её десять лет назад, и за это время переписал её целых три раза. Мне всегда было о чем сказать, да и с самого раннего возраста я ощущал странную тягу к фантазии, а в последствии еще и к сочинительству. Я редко страдал от отсутствия идей или от неверия в собственные творческие силы, но интуитивно всегда понимал, что авторство, все же качественное, подразумевает под собой не только желание и даже способность творить, но и некий, хотя бы кое-как весомый жизненный опыт и более-менее зрелую мысль. В первые годы творческой деятельности я писал много и часто. На сегодняшний день есть около десятка произведений, начатых мною, но не доведенных до конца. Некая внутренняя сила рано или поздно достигала своего пика и брала верх надо мной, я отталкивал клавиатуру прочь, окончательно разочаровываясь в созданных наработках.

Все мои истории были доведены не более чем до середины и обрывались в связи с глубочайшим отвращением к процессу. Десять лет я страдал от этого, и ни проходило ни недели, чтобы я не задумывался о завершении хотя бы одной из брошенных ранее работ. Порой это даже перерастало в навязчивую идею, не приносившую результатов, но так больно жалящую прямо в область моего самолюбия.

Некоторые из недописанных материалов и вовсе затерялись в череде смены ноутбуков и винчестеров. Я долго ждал момента, когда во мне появиться сила и желание довести хотя бы одну работу до завершения, и вот этот день настал. Предлагаю твоему вниманию, дорогой читатель, первое из целого цикла произведений, именуемого «Погружение в тьму», произведение под названием «Большая красная труба». Как было сказано ранее, идея «Большой красной трубы» пришла ко мне очень давно, и издаю я её первой лишь потому, что родилась она в числе первых. Я долго носил в себе эти образы и сюжеты, пришедшие мне в приступах творческого озарения, если позволите столь высокопарно выражаться, еще в те годы. Я не могу объяснить, как, но в один прекрасный момент я вдруг ощутил все: и образ, и местность, и стилистику, и даже концовку.

Я много путешествую в новые места, и всегда склонен указывать страны и даже города, в которых создавал те или иные произведения (я так же сочинил и записал множество песен, правда, далеко не все из них достойны внимания). Так как различные просторы навевают особые форматы вдохновения, подобная информация может помочь читателю особенно верно выстроить второстепенные ассоциации и фоновые образы. Это произведение было придумано и написано исключительно на территории России в городе Санкт-Петербург, где, собственно, и разворачиваются события. Есть лишь два небольших дополнения, написанных гораздо позже, в 2018 году, во время моей поездки в Венгрию, на территории города Будапешт и деревни Сентендре. В числе таковых описаны два сна, которые увидел герой книги, сюжеты которых были основаны на моих собственных сновидениях. Сразу признаюсь: частично, я отношу себя к психотипу моего персонажа, но прошу принять к сведению, что эта идея возникла в совершенно другой период моей жизни, нежели тот, при котором я её переписываю и публикую, в связи с чем могу сказать, что время лишило меня ряда черт, характерных мне в тот период времени и присутствующих у главного героя. Сегодня я другой, но я помню и уважаю себя таким, каким я был. В том возрасте я часто экспериментировал с разными ощущениями, выработав в себе подход исследователя, большинство из которых били вызваны приемами веществ. Думаю, вы понимаете, о чем я. Я ни в коем случае не пропагандирую данное времяпрепровождение и даже осуждаю подобные вольности, но отрицать влияние последнего на мое творческое видение просто бессмысленно.

Все же, как мне кажется, прежде чем начать творить, важно успеть принять множество различных точек зрения на одну и ту же проблему, и испытать по этому поводу целый перечень противоречивых интеллектуальных метаморфоз. Вероятно, пройдя через такую проработку, можно не только тонко и эффективно донести мысль, достаточно подробно описав её, но и выбрать действительно любопытную форму подачи, проводя уместные параллели и отступления. В этом произведении мы неоднократно столкнемся с подобным. Особенно любопытные даже расшифруют небольшое послание - мысль, спрятанная, как пасхальное яйцо.

Для тех, кто знает меня лично, не секрет, что я «страдаю» стихотворением, в связи с чем сообщаю: время от времени вам будут попадаться небольшие эпиграфы, объединяющие в себе все то, что будет изложено под ними.

Работа писателя – это, прежде всего, работа мысли, но и, конечно же, работа языка, набить который, к сожалению, удается не сразу. В моем случае мыслительный труд занял намного больше времени, чем создание и редакция текста. Многие мысли были пронесены в голове сквозь внушительные временные отрезки, и даже доработаны по результатам долгих размышлений, часть из которых происходила не совсем в трезвом и привычном для благоразумного человека состоянии сознания. Теперь, достигнув достойного возраста и уверенности в своем слоге, я могу перенести все это на бумагу в сносном виде. Прошу не судить строго и отнестись с хотя бы малой долей снисхождения к произведению, достойному, как мне кажется, внимания хотя бы уже тем, что жило оно в голове автора десять долгих лет.

Ну и в завершении предисловия хочу дополнить - данное произведение я посвящаю своей навечно молодой и трагически покинувшей жизнь в далеком 1997 году матери, яркий свет чьего имени по-прежнему греет меня добрыми и нежными воспоминаниями.

Глава 2

Книга 1 «Большая Красная труба»

Часть 1. Первый зов.

«Сумасшедший – это спящий, который бодрствует.»

Эммануил Кант

Это очень странная история. Я и сам до конца не понимаю, как все это могло произойти, и ни в коем виде не нашел ни единого более или менее вразумительного объяснения произошедшему. Уверен, и вы толком не поймете до конца, что именно со мной произошло и как вообще такое возможно. Хотя, кто знает...

Сегодня, укладываясь в свою свежую постель и глядя на календарь, я понимаю, что что-то невероятное имело место в моей жизни. Уверен, вы поймете, к чему я клоню, добавлю лишь, что никогда ранее я не испытывал большей жизненной чистоты и умиротворения, чем в эти самые минуты и, хоть не в такой мощной, но все же в весьма ощутимой форме, последующие годы жизни.

Сейчас я живу глубоко и жадно, наслаждаясь каждым вдохом, так что, как мне кажется, история эта как раз из тех историй, которые и не нуждаются в долгих и бессмысленных объяснениях и трактовках. В мире есть очень много вещей, которые просто-напросто не имеют ни объяснений, ни даже, если позволите, логических смыслов. Они просто есть, ведь так устроен сам мир, а наша роль лишь в том, чтобы их принимать и объяснять себе своими примитивными методами.

Есть в человеке тот самый главный и желаемый покой, к которому он стремится, интерпретируя все и вся, и, лишь подобрав нужные слова и мысли, пусть и временно, человек обладает им. Наверное, это и есть счастье. Только так все становится предельно ясно, а особенность заключена в том, что финал и старт этой истории, как выходит, почти идентичны.

Могу сказать точно – все это весьма волнительно и в глубочайшей мере странно, что, в свою очередь, у благоразумного человека непременно должно вызывать любопытство. А началось всё 1 апреля 2011 года...

Я никогда особо не ощущал в своей памяти такой месяц, как апрель. Если вспоминать все, что было в прошлом – апрели выпадали из памяти, будто их вовсе и не было. Это был, однозначно, самый странный месяц в году.

В моей голове с детства был (и частично остался по сей день), можно сказать, свой особенный календарь, связанный, прежде всего, с некими образами, заключенными в отдельные предметы и общие концепции. Это как вспышки с визуальными композициями, впечатанными в память. Я вижу каждый месяц года по-своему и год за годом они, подобные одноименным предшественниками, выстраиваются в одну и ту же очередь.

Все, как ни странно, начинается с июня, по крайней мере в моей голове так. Июнь – это начало начал, и прежде всего - начало взрослой жизни. Этот месяц я ненавидел, и в большей степени даже боялся, так как именно в этом месяце моя мать покинула жизнь, когда я был довольно мал, чтобы осознать, но достаточно велик, чтобы помнить. Она умерла страшной смертью. Её тело поглотила стихия. Подробная история её кончины хранилась от меня в тайне. Мне было известно только то, что она покинула мир при пожаре. Она была прекрасной женщиной с невероятно привлекательными чертами лица и обаятельными особенностями характера. Я помню её доброй и нежной, веселой и светлой. Момент её ухода перерезал мою жизнь вдоль линии времени так, что постоянная, хоть и потускневшая со временем, скорбь заняла свое вездесущее место.

Слова июнь и смерть с этого дня вызывали друг друга в сознании. Она ушла в июне, и каждое следующее лето я прекрасно чувствовал её уход в пустоту, ведь именно в этом самом месте планета находилась в пространстве по отношению к Солнцу.

Июнь – это неприятное, больное слово. Этот месяц вызывает у меня еще одну визуальную ассоциацию с тонким и острым лезвием ножа, смертоносно полоснуть которым не составит никакого труда. Этот нож с длинным и тонким, ужасающим своей формой, видом, болтается во тьме.

Июль – это что-то горячее и вязкое. Этот месяц, словно божественный бальзам, лечит любые расстройства и отклонения в спокойствии, стоит только ему наступить. Июль дает жизнь, как теплый, насыщенный кислородом воздух, которым можно свободно дышать. Июль – это мягкая постель, уложенная на соломенный матрас на ночном чердаке тихого флигеля. Он пахнет слегка взопревшей травой и звучит журчанием обжигающего свежестью ручья. Он – это что-то светлое, местами тускло розовое или даже голубоватое, как цвет воздушного покрывала, сквозь которое видно космос, если смотришь с высоты спутника на поверхность Земли. Июль полон еле заметным трудолюбивым движением где-то там, в микромирах природы, наблюдать за которым можно долгие часы. Июль – это пух, безмятежно летящий на легких потоках ветра.

Дальше идет август. Август - это темная и теплая ночь. Это звучание цикад и приторный привкус дешевого лимонада, радующего лишь первым прохладным глотком. Это как затишье перед добрым волшебством, которое точно произойдет, и все его ждут, ни на минуту не сомневаясь, что оно будет иметь место, вопрос лишь в том, как оно себя проявит в этот раз. Август - это послевкусие от вечернего раута под открытым небом, по завершению которого кто-то наблюдает лишь то, как предается характерной болтанке свора плохо различимой мелочевки, мотыляющей вокруг огонька фонаря. Август - это большой сладкий торт домашнего приготовления, стоящий на накрытом под березами столе.

Следом в диске времен года следует сентябрь. Сентябрь - это что-то гниловато-спелое. Этот месяц слегка напоминает почившего предшественника своей чрезмерной приторностью, но, правда, в более тусклых валёрах. В оттенках чуть ощутимой и живой скорби об ушедшем лете, он напоминает своим теплом о том, как было прекрасно жить в той особой перцепции, находясь в приятной гармонии с природой. Сентябрь - это переход красивого в убогое, закономерного и порядочного в хаотичное и безобразное. Сентябрь - это переход мягкого и лилейного в жухлое и ломкое. Этот месяц разноцветный и густой. Он словно легкий предвестник болезни, разбирающий на редкий, изнывающий кашель задолго до наступления лихорадящего жара. Он - это лето, ненавязчиво пахнущее мертвой надеждой.

А вот октябрь - это копия сентября, но более коричневая и жидкая. Словно ту же самую картину сотворили небрежно и с более низкой квалификацией. Мазки стали грубее, а палитра цветов, хоть и не столь скудна, как последующие ноябрьские пейзажи, но все же отдает чрезмерно преувеличенной человеческой значимостью. Все эти трансформации цветов, которые поэты так восхваляют в стихах, на самом деле лишь вынужденная форма, сопряженная с тотальной спячкой или даже смертью, лишь жалкая пертурбация. Словно жизнь в сентябре замедляется, и вот когда она окончательно замирает, происходит перевоплощение в октябрь. Октябрь – это старинный и сырой массивный склеп, угол которого сбивает осенний луч солнца, находящийся в чертогах желтеющих и краснеющих попон леса.

А дальше ноябрь, декабрь и январь. Эта иссохшая троица противна мне. Вам не понять этого, если вы не прожили хотя бы пару лет в Санкт-Петербурге.

Ноябрь - это коричневая или, если повезет, серая каша грязи и снега. Это темные силуэты одиноких путников, зябко жмущихся под монотонными одеждами на голом асфальте городских массивов. Ноябрь - это глухая боль в колене от предстоящего мокрого снега. Иногда это боль острая, вызванная ушибом от падения на ледяную корку, покрывающую грунт. Предпоследний месяц года - это мокрое сверло, хладнокровно вращающееся в сыром бетоне, издающее невыносимый гул, искусно раздражающий спящего. И вот оно сверлит сквозное отверстие прямиком в декабрь. Из дыры засекло жгущим морозным воздухом. Сила его едкости не в низости температуры, а в, казалось бы, бессмертных ветрах, стремящихся в город со стороны залива.

Декабрь - это сладкий сон на ступеньках заброшенного завода под еле слышным, нежным воем морозных звезд. Их голоса увлекают и расслабляют, как пение морских сирен. Вы когда-нибудь слышали, как воют звезды? Я - да! И это звон литургии. Это как раз та последняя сладость, кою испытывают бездомные в минуты перед смертью. Именно такая приятная дремота, влекущая своей истомой в жестокие клешни небытия, погладила сотни тысяч человек в знаменитые зимы Ленинградской Блокады. Декабрь - это огромная, прозрачная, ледяная глыба, летящая в черную бездну. Это режущие раны голода, вращательно гуляющие по стенкам желудка узников осажденного города, страдающих фоновым страхом перед предстоящей оккупацией.

На самом деле, несмотря на годы, этот мертвый дух по-прежнему блуждает по старым кварталам города в часы морозных ночей, напоминая о трагичных событиях Второй Мировой Войны. Ленинград такое не забывает.

Следующий гость нашего шоу - январь. Вот тут наступает абсолютный ноль. Начало этого месяца шикарно демонстрирует нам все изобилие безысходности, рисуя многократно повторяющиеся выражения расстроенных лиц, покидающих алкогольную зону праздников. Надежды больше нет, ежегодная лафа кончилась. Серые и пропитые физиономии снуют первые дни января по улицам, шифруя в глазах отголоски бессмысленного счастья, вызванного зомбирующей пандемией новогодних вакханалий. У некоторых и вовсе наступает частичная спячка, в моменты пробуждения которой, измученные от мигрени, они набивают животы обветренными остатками, собранными с кухонных столов. В эти дни их единственные настоящие друзья - анальгин и активированный уголь. Конец января, равно как и весь февраль, бел, как пустота, ибо пустота темная может скрывать в себе что-то, в то время как белая пустота - пуста априори.

О феврале сказать вообще нечего. Я впадаю в анабиоз в этом месяце. Я словно йог, ушедший в самадхи (в плохом значении этого слова, если такое, конечно, вообще имеется). Я тут, но меня нет. Февраль - это жуть. Петербургская зима уже так давно правит концертом, что постоянный негативный эмоциональный фон принимает доминантную форму. Бороться даже не хочется. Февраль - это неизбежное и голое электричество, бегущее по проводам в сторону металлического колпака начисто выбритого смертника, приговоренного к электрическому стулу.

Следом идет март. По определению, март - это выход из комы и, казалось бы, переход от холодного к теплому, но фактически мое эмоциональное состояние в этот месяц ни чуть не лучше прежних.

Март - это все то сокровище, недогнившее и недоразложившееся, что было оставлено невежей - ноябрем, с нетерпением ожидающее схождения снежного одеяла с просторов города и теперь эффектно представившееся на всеобщее обозрение. Март напоминает мне неухоженные гениталии пожилой дамы, случайно сверкнувшие из- под подола её длинной серой и старомодной юбки. Март омерзителен и холоден, и минус его прежде всего в крайне малой удовлетворенности от потепления, постоянно дополняемой короткими похолоданиями. Он как бы говорит - все будет! Но тянет и тянет, как тянут с денежной выплатой опустившиеся на дно должники. Март - это чистейшая форма лицемерия.

В общем все они, от сентября по май, как один, пустые и мертвые, все они лишь время ожидания мая - крошечного, тридцатиоднодневного островка счастья, разграниченного полугодовой зимней спячкой и судьбоносным, в целом неплохим, июнем, но так по роковому испорченным судьбой. Эта густая, гнилая и непроглядная масса, медленно скользящая по шкале времени в виде двух осенних, трех зимних и двух весенних месяцев, вызывает у меня лишь весьма тошнотворные ощущения. Дни в эти месяцы ползут медленно словно громоздкий коричневый слизень исполненный скверны.

Но! Апрель! Мы не говорили про него! Вот именно он играет особую роль в этой темной эмульсии межсезонных ожиданий. Это абсолютно прозрачный и пустой месяц. Его словно нет. В моей жизни в апреле никогда ничего не происходит, словно что-то забрало у меня его. Он чист.

И вот в календаре как раз выпадал последний, хоть как-то ощущающийся, день, по моей личной шкале жизненных событий представляющий собой последний четверг марта, за которым как раз следовала первая пятница апреля.

Меня, кстати, зовут Степан. Моя фамилия Бегунов. И сейчас я молча смотрел в окно своей комнаты лишь потому, что иного не то, что бы приносящего мне удовольствия, а хотя бы не наносящего моему внутреннему равновесию ущерба занятия и представить себе не мог. Я часто впадал в подобные состояния. Наверное, это и есть чистая и щедро сконцентрированная апатия. Вернее, это состояние даже скорее ленивая балансировка между апатией и ощущением внутреннего дискомфорта, выражающегося ознобом и тяжестью в голове, точно на череп взгромоздили внушительный свинцовый шлем. Любая мысль о том, чем бы занять себя, тут же приводила меня в замешательство, и внутренний толчок выплескивал новую порцию потоков негативной энергии. Я просто не хотел существовать, но и умирать я тоже не хотел. Наверное, поэтому я и пялился долгими временными сетами на серую и промозглую массу дворовых построек. Я смотрел сквозь балконное стекло, прижавшись к его холоду лбом, на унылые многоэтажные постройки, напоминающие зловещие муравейники, всем своим существом отрицающие хоть какое- то проявление индивидуальности. Все они, как один, подобны друг другу, словно сделаны одним гигантским 3D принтером, организованным мировой закулисой, склонной сводить человечество к деградации.

Иногда я стоял у балконной двери в периоды темных ночей, когда можно было наблюдать открытое небо. Я смотрел на звезды, меркнущие под светом городских сияний и компактно усаженные в промежутки меж форм кирпичных изваяний. Мне всегда как то странно казалось что там, среди десятков тысяч точек нахватает одной. Словно она есть но скрыта от моего взора. Это странное и навязчивое ощущение мучило меня еще с раннего детства. Я часто искал свою звезду там во тьме но ни как не мог найти, будто её спрятали от меня. Я даже знал точное место где она должна находиться. По крайней мере мне так казалось. Сегодня

Кто я в этом мире? Мы - это то, где мы живем. Ответ ясен: я - маленький серый паттерн, мнимо существующий на однообразном полотне пресловутого социума, обманутого и обделенного. Я как раз из тех, кто так и не научился себя обманывать и наслаждаться самовнушением. Я не придумываю себе ценности, не имея доступа к результатам моих реальных желаний. Я не внушаю себе любовь к тому, что меня не привлекает просто потому, что так делают другие. Я другой. Наверное, я пессимист.

Прозвучал глухой клич металлической птицы, вырвавшейся из резного деревянного корпуса часов, и тут же растворился в утопающее эхо. Я подошел к зеркалу и глянул на свои торчащие под бледной кожей ребра, и протер ладонью сухую поверхность гладко побритой головы. Где-то на фоне из телевизора доносилась глупая рекламная песенка, прилипающая к языку:

- Вапарон гранте папоне. Вапароне гранте пурито!

Я отправился на кухню, чтобы выключить телевизор, надевая по ходу движения майку. Теперь на экране вовсю демонстрировалась реклама, где крупного размера мужчина с выразительными седыми усами в зеленом строительном комбинезоне поглаживал толстыми пальцами набор инструментов отечественного производства. Кадры чередовались, и в руках героя появлялись все новые атрибуты. Уютный голос диктора на фоне протяжно и довольно вырисовывал следующий слоган под музыку:

- Случилася проблема? Инструменты “Дядя Сережа” с тобою! В трудную минуту не оставят шанса сбою!

Голос из телевизора отщебетал слоган так, словно диктор в моменты произношения испытал оргастическую судорогу. Я отыскал пульт на столе и не оставил шанса Дяде Сереже. Время пришло. Мне пора выходить из дома.

Глава 3

„Мне плевать, что планета движется по орбите с колебаниями,

когда весь мир катится в ад.“

Жак Фреско

Я ненавижу этот город. Ни его центр, ни его окраину я видеть не могу. Я ненавижу этих людей, умных и глупых. Я ненавижу мир вокруг себя, но та ненависть, которую я испытываю к окружающему, нисколько ни сравнима с той, что я испытываю к миру внутри меня. Головой я понимаю, что все дело в эмоциях и внутренней химии, но под действием этой же самой химии чувства так шалят, что тошно в итоге видеть и слышать всякое окружающее.

Сейчас четверг и, покинув метро, концентрацию неторопливых зомбиобразных существ, бредущих по воле своей нужды, я иду пешком по мокрому снегу в сторону Мойки. Какие размышления в голове ничтожества Степана Бегунова?

Вы никогда не ловили себя на мысли, когда медленно тащитесь в толпе в сторону выхода из метро в моменты часа пик, как люди, переваливаясь с ноги на ногу, напоминают собой стаю обезумевших и уставших от жизни мертвецов, стремящихся в одном направлении? Вы, разумеется, один из этих падших. Все мы вроде бы воспитаны и благоразумны, но стоит какому-нибудь соседскому представителю человечества, бредущему в сторону ступеней эскалатора, грубо пихнуть вас, или, неаккуратно шагая, оттоптать вам ногу, как в вас вскипают всплесками крайние формы одичалой ярости. Неважно, сколько ему лет и какой социальный статус напрашивается исходя из его внешнего вида. В этом мире, шагающих в толпе все едины перед законом злобы. Первобытная, острая и сверхъяркая ненависть пробирает тело до последней клеточки, и вот тут наступает распределение по двум основным сценариям: либо внешняя деструкция, либо внутренняя. Я понял что ненависть - это энергия, движущаяся от мозга к мозгу. Весь мир людей - это сеть мышлений, где злоба, подобно сигналу, гуляет по системе, согласно сложной закономерности. Мы можем хранить её внутри, а можем передать ближним. Одни люди бросят презрительный взгляд на неуклюжий источник раздражения, или даже выплеснут приличную порцию акустического яда наполненного матерными ингредиентами в воздух, а возможно даже раздраженно пихнут плечом в ответ, другие же примут волны вредоносного взрыва внутренней сдержанностью, и эта негативная энергия нанесет урон уже нервной системе, уйдя в глубь. Те, кто дают спуск своим эмоциям, почти всегда свободны от вредного хранения этих негативных чувств, иные же, наоборот, все держат в себе и медленно предают себя эмоциональным реконструкциям и, несомненно, частичным разрушениям. Первые меняют мир вокруг себя и делают его более жестоким, вторые принимают удар на себя и: в конечном итоге: либо сходят с ума на короткие паузы бесконтрольных срывов, вызванных перенасыщением внутренней боли, или просто тихо и бесконечно терпят, принимая все тягости эмоционального фона.

Перейдем на более «тонкие» понятия: представим что негатив - это фекалии. Мы уже достаточно близки, чтобы называть все «своими словами». Так или иначе, мир пульсирует от говна, которое рождается в наших головах.

Но есть и баланс. Этот баланс шлаков, если хотите, хитрая штука. Он заключается в противовесе что живет в нас. Если мы выпускаем все наружу, внутри формируется слабость, и она делает нас уязвимыми. Человек становиться все более восприимчивым к внешним атакам. Сладкая сила выплескивая берет свое, сводя терпимость и приличия на нет.

Мы ищем в себе гадость, чтобы наслаждаться, выпуская её наружу. Мы зависим от эмоционального говна. Мы подсаживаемся на него. Это процесс самоутверждения - выпуск фекалий во все возможные стороны. Люди ходят на концерты, выставки, смотрят фильмы и слушают музыкальные произведения, чтобы, в итоге, хорошенько вымазать их; они ищут с жадностью именно то, что им не нравится, ведь, испытывая ненависть, человек создает новые порции внутреннего эмоционального ресурса, и уже с огромным удовольствием выпускает его наружу, критикуя и опуская.

А если вдруг так складывается, что подобные стремления еще и захватывают единомышленников и даже заряжают идеей кидания каловых масс на все подряд целую группу последователей, действо набирает высшую форму внутренней кульминации. Такое состояние на прямую влияет на процесс жизненного самоутверждения отважного «мазателя».

Но это все они. А есть еще иные - те, кто терпят. Вот тут великий баланс скверно пахнущего ресурса дает сбой и ощутимо давит на противоположную сторону весов. Такие представители переполнены глубочайшим миром фантазии и желаний, блуждающих по многочисленным коридорам сознания. Такие люди на деле промолчат и стерпят, но наедине с собой так глубоко проработают фантазию с выплеском накопившегося и хранящегося под критическим давлением шлака, что со стороны можно будет даже заметить шевеление губ у фантазирующего, а порой даже и говорящего с самим собой вслух. Они короли и Боги в своем внутреннем мире, пускающие громадные стрелы собственных недовольств. И здесь работает совершенно обратный закон, такой тип восприимчивости, как правило крепок как сталь к внешним воздействиям. За то весь негатив оперативно конвертируется в воображении принимая сюжеты карательных расправ и восстанавливающих справедливость сценариев. Но это все там - внутри себя.

А к чему все это? Вот таким типичным представителем, собственно, я и являюсь. Король фантазер-говномет, если позволите так выразиться.

Мой отец решил, что я должен стать инженером, и направил меня на подготовительные курсы в университет «петро-электро-технических авто-гидро-теле-коммуникаций». Не уверен что это так называется, но одно я помню точно, название университета столь велико что запомнить его можно далеко не сразу. Я ездил на занятия раз в неделю и, с великим прискорбием, сообщу вам, что это были худшие дни в моей жизни.

Я сидел тихо рядом с этими гадко пахнущими заучками, регулярно изучающими, по средствам указательного пальца внутренние поверхности собственных носов и погружающими еще Бог знает куда свои извазюканые фаланги. Эти твари решали скучные задачи по физике и математике иногда переглядываясь друг с другом словно мыши в надежде что окажутся у верного решения первыми в минуты выполнения задания. В основное же время, все они внимательно следили за гипнотически монотонными штрихами белого мела, оставляющего все новые формулы и неравенства, так, словно от этого зависела судьба Вселенной. Среди них были как девочки, если их можно было так назвать (ведь только один их внешний вид уже оскорблял это понятие), так и мальчики. Уверен, каждая из этих покрытых перхотью, ощутимо пахнущих несвежестью, девочек-отличниц легко попрощались бы со своей, несомненно имеющей место, девственностью, в самой непотребной и грязной форме за лучший средний балл по итогам весенних коллоквиумов. Все они либо так страдали от избыточного веса, спуская свои трехступенчатые затылки в горбатую от отложений спину, что, казалось, были лишены жалкого отрезка тела, именуемого шеей, либо от чрезмерной дистрофии, напоминая бледных жертв самых страшных заведений кошмарнейших из минувших войн двадцатого века. Это даже смешно – три ожиревших и, правда, похожих друг на друга, представителей женского пола, сидящих в шахматном порядке, словно их подобрали на кастинге, и не менее схожих меж собой на вид, четыре худышки.

Думаю, девочки, выбирающие для себя факультатив подготовительных занятий на технический факультет «Петро-электро-технического университета», получали удовольствие от жизни лишь от двух вещей: еда и чтение книг. Первые ели и читали. Вторые лишь читали и времени на чревоугодие совсем не находили. Одна мысль о том, что эти уродливые существа - чьи-то будущие жёны, вызывала у меня солидные рвотные позывы. А уж понятие сексуальности и вообще наличие сопутствующих процедур в их жизни просто сгорали в адском пламени, когда мои размышления пытались соотнести данную тему с этими, так называемыми, девочками. Как говорится: «Не так страшно быть дедушкой, как спать с бабушкой».

Но хуже было наблюдать за ребятами. Если девчонки, закомплексованные своей внешностью и аутистскими склонностями, вели себя тихо в повседневной жизни и совсем не привлекали внимания своим поведением, то парни, находящие свою внешность хоть и вычурной, но, все же, весьма уместной для представителей их пола, не редко находили место еще и для высокомерия.

Я всегда считал умными не тех, кто знает много, а тех, кто умеет использовать свои данные и полученную информацию в нужных целях. Забегая вперед, скажу – это однозначно не про них. Их умения были ограничены железобетонными границами предметов, в которых они виртуозно орудовали. Стоило любому из них оказаться в непростой бытовой ситуации, как они терялись и нередко впадали в глубокий ступор. Эти беспомощные, уязвимые как физически, так и морально, деятели боролись между собой в желании отличиться перед преподавателем. Мерзкие беспомощные сперматозоиды!

Наставник же, в свою очередь, имел, несомненно, похожее происхождение, давным-давно пройдя путь от абитуриента до жалкого доцента, который теперь, в окружении подобных ему, разве что еще недозрелых птенцов, самоутверждался и властвовал. Это было похоже на парад уродов. Кунсткамера, в ряду которой совершенно нелогичным образом оказался и я.

Сами занятия, естественно, проходили скучно и однообразно. Но больше всего меня всегда пугали те страшные минуты перед началом, когда пара-тройка омерзительных червяков найдут повод подойти ко мне и обязательно подставят свои мокрые ладошки, хранящие на поверхности остатки носовой слизи и микрокапель мочи. Я просто ненавижу здороваться с ними, но я это делаю. Внутри меня столько острого и радикального, но снаружи я, наверное, такой же, как и подавляющее большинство – более или менее толерантный, жалкий и сходчивый.

В мире моих фантазий я врывался в кабинет подготовительных курсов по математике со большим баллоном огнемета за спиной. Хватая тучный шланг, ведущим к дулу, я кротко улыбался навстречу изумленному скопищу Квазимод, и на всех парах выпускал пламя моего оружия, превращая все содержимое помещения в раскаленные газы. Я громко смеялся, и в глазах моих отражались огонь и страдания. Огонь и страдания! Но это внутри, всего лишь мои смелые мечты. В реальности же я просто входил в кабинет, тихо садился за парту и молча ожидал начала. И, да! Я здоровался. Я жал их жирные, мокрые, слабые ладошки, отчетливо ощущая приготовленную для меня влагу. Я вдыхал вонь из их ртов, выслушивая нудные рассказы о том, как они героически находили способы решить сложнейшие задачи, выданные в качестве домашнего задания. И я даже отвечал на их вопросы, с трудом находя логическую цепь именно такой, чтобы крайне срочно уйти от разговора.

Что-то влекло их ко мне. Я был другим, может быть таким, каким бы им в глубине души хотелось стать. Все они были одеты нелепо: в старые свитера и непропорциональные рубашки, заправленные в брюки, линия ремня которых проходила сантиметров на десять выше пупка. Некоторые были в древних очках с толстыми линзами и контрастными черными оправами, что придавало их лицам еще более чушковый вид, и все они были, как один, очень глупо пострижены. Они были недостаточно вымыты и плохо пахли.

Я был не такой. Я выглядел независимо, свободно: стильная расстегнутая куртка поверх белой майки, несмотря на откровенный холод на улице, яркие кроссовки, нью-йоркская кепка с известным логотипом - все это делало меня белой вороной, олицетворяющей образ, к которому они никогда не смогут приблизиться, но представлять который, на самом деле, им бы так хотелось.

Я где-то слышал, что в этом дореволюционном здании, еще до появления тут университета, располагался самый, что ни на есть, заурядный и заскорузлый публичный дом, и мое знание было весьма уместно и символично – ведь в этом здании и по сей день проходили половые сношения. Правда вот, только, сношения происходили фигуральные, и производились они с и без того ничтожным моим самолюбием, и с особым цинизмом, да еще были организованы кучкой уродливых отличников, и, причем, регулярно – по вечерам четверга каждой недели.

И вот я шлепаю своими кроссовками по мокрому снегу Невского проспекта. Сегодня один из таких дней, в личном календаре которые я обозначаю, как худшие в моей жизни. В наушниках звучит очень тяжелый рок, максимально тяжелый из того, что можно найти на рынке тяжелого рока, такой же тяжелый, как и мои мысли обо всем этом смраде.

Я ненавижу своего отца за то, что он решил все за меня, но и сделать с этим ничего не могу. Я словно болею какой-то апатией, ломающей меня наркотическими приступами в каждый миг, когда вроде бы логично было бы предпринять решения, чтобы изменить хоть что-то. Я не могу ему отказать, я не могу отказать им, я не могу отказать себе - в безотказности. Я просто ничтожество - Степан Бегунов.

Поздравляю! Вы побывали у меня в гостях - в моей голове. И вот наконец это самое ничтожество касается тяжеленной ручки трехметровой входной двери института, сквозь стекло которой уже проглядываются серые массивы широкой каменной лестницы, ведущей в сторону моего личного ада, даруемого мне каждым проклятым четвергом. Каждый раз, когда я беру рукой эту ручку, я задумываюсь над тем, что отец дружит с деканом подготовительного факультета, и неуважительная причина пропуска факультатива принесет мне какую-то кару особой жестокости. Я, кстати, и догадываться не могу, каким именно может быть наказание, но сама мысль о том, что я могу расстроить отца, приводит меня в ужас, и я довольствуюсь подобными мнительностями.

Дверь скрипит, после – грозно бухает за спиной, еще минута на КПП, где жирный ублюдок, глубоко страдающий синдромом вахтера, задумчиво ищет хоть какие-то сбои информации в моем пропускном билете и, разумеется, никогда не находит их, и я оказываюсь на гигантской лестнице, украшенной на каждом этаже бюстами великих и ужасных, а после и в длинном коридоре, пропахшем сигаретами, курение которых на территории здания запрещено уставом заведения. Несколько шагов по старинному серому камню, застилающему пол коридора, по ходу которого я несомненно встречаю незнакомых мне убогих и сутулых, или же чрезмерно надутых и напыщенных людей в возрасте, кивающих мне еле заметно, получающих мой завуалированно презрительный кивок в ответ – и я у безвкусно покрашенной рыжей краской здоровенной двери, за которой мои «очаровательные» однокурсники нетерпеливо ожидают начало занятия. Я захожу внутрь, неосознанно и еле слышно напевая слова приставшей песенки из рекламы:

- Вапаронэ Гран Макаронэ. Папаронэ Грондэ Бурито...

И тут же получаю первую мокрую ладонь...

Глава 4

Бывают на свете люди, которые ходят и просят

— прямо-таки требуют,

— чтобы их убили.

Марио Пьюзо, "Крестный отец"

Все они меня даже не замечают. И слава Богу! За все четыре месяца я лишь раз получил замечание от преподавателя, который заявил на всю аудиторию, что мои знания по математике, видишь ли, оцениваются, как знания крайне неуверенного в себе пятиклассника. Наверное, в этом обществе такое заявление имело вид самого глубокого оскорбления, и добрая половина аудитории в момент сказанного впала в острое чувство сострадания, подобного тому, что испытываешь, просматривая фильмы ужасов, где героев истязает маньяк. Мне было все равно. Я был вынужденным элементом в системе, где мой отец платит, а преподаватель терпит мое присутствие. Я был где-то посередине, и зависело от меня немногое.

Во время занятий, как правило, я впадал в легкий анабиоз, настраивая фокус зрения на отдаленную точку, и уходя в себя. Я думал о своих великолепных жизненных победах, к сожалению, не имеющих места в реальности, представляя разнообразнейшие сценарии.

Я вершил возмездия: ловко разбирался с хулиганами на улице, которых в реальной жизни обходил за версту, покорял симпатичных сексапильных девушек, которые в обычной жизни и не подозревали о моем существовании, спасая их от террористов, героически погибал на мировых войнах, получая посмертно высшие награды, увековечив свой образ в монументальных обелисках.

В общем, этот четверг, как и десятки прочих, ничем не выделялся из общей массы четвергов, пока впервые я не услышал это... Я сидел в аудитории, уставившись в окно, полностью отключенный от общего процесса, как наконец почувствовал странный и глухой бой. Это отдаленно напоминало барабанный стук, но было настолько глухо и низко, что, казалось, вибрацию ощущало все тело полностью. Это звучало откуда-то из глубины бетонных стен, откуда-то из замурованных полостей в камне старинного здания. Это была странного вида вибрация, томная и однообразная, но столь волнующая и воодушевляющая, что тут же захватила мое внимание. Звуки напоминали ритм марша, и, вернувшись на несколько секунд в реальность и оценив реакцию окружающих, я сделал вывод, что слышу это лишь я один. Но, что самое интересное, чем глубже я уходил в себя и чем больше игнорировал происходящее вокруг, тем сильнее ловил эту странную вибрацию. Что это? Возможно, это просто галлюцинация, вызванная переутомлением? Я ведь очень мало спал в последнее время. Да и потом, это явление еле ощущалось. А в какой-то момент оно и вовсе пропало. Наверное, показалось.

- Степан!? – голос учителя пробил молнией. Я вернулся в класс, хоть и не покидал своего места. - Эээ… Да? - Ты конечно готов решить задание используя метод Гаусса?? - Нет, – я замешкался. Наморщился. Открыл рот и сделал максимальное тупое выражение лица. – Наверное, нет. Нужно понять получше… Тут я изобразил заинтересованность, сжав лобную мышцу изо всех сил в глубокую морщину. Преподаватель, видимо, не поверил.

- Наверное, Вы решили найти знания в оконном проеме? Уверяю Вас, их там нет, ищите их лучше на доске и в моих словах. Поразительно, что Вы не просто не участвуете в процессе, но и позволяете себе демонстративно отворачиваться от доски. – Высокомерно завершил в меру упитанный и усыпанный частичками отмерших фрагментов эпидермиса, с лоснящейся челкой и отвратными рыжими усами, торчащими не вниз, как у нормальных людей а вперед, напоминающими ворс туалетного ёршика, преподаватель.

Ну вот, очередная порция фекалий выпала наружу. Стрела отправилась прямиком в мою голову, и теперь я сидел, в характерном для подобных ситуаций, состоянии. Я молча обтекал.

Несколько отличников и умниц немедленно повернулись в мою сторону, взглянув надменно и подло, словно лицемерные шакалы, так горячо жавшие еще несколько минут назад мне руку, и мило кивающие при встрече, как-бы полностью поддерживая своего вожака. Те, кто задержал взгляд чуть дольше, чем сам вождь, получили визуальный сигнал, зашифрованный в моем среднем пальце. Минутой позже я вновь ушел в себя, как и полагалось, не сделав ни единой попытки вникнуть хотя бы в часть загадочных петроглифов, представленных на потрескавшейся от старости доске. На этот раз загадочный зов, зашифрованный в вибрации, меня не посетил. Как бы я не старался, я так и не услышал эти сигналы, вводящие меня в нездоровый, но такой приятный трепет. Точно показалось. Да, я слишком мало сплю последнее время.

Прозвенел звонок и наступил перерыв, и я пустился прочь, лавируя меж горстки ожиревших абитуриентов, нетерпеливо вскрывающих свои смердящие контейнеры с бережно уложенной провизией. Несмотря на то, что занятия длились всего три часа, эти гадкие существа, напоминающие ролей Толкина в старомодных штиблетах, не могли не совершить трапезу, поглощая свои тошнотворно-ароматные котлеты, мясные рулеты и всякие прочие мерзости. Я не терпел этих запахов вялой «фрикадельки» или, покрытой крошечными капельками топленого жира, «сарделечки», вымазанной дешевым кетчупом, и вышел в длинный коридор, отправившись в сторону задней лестницы. В это время дня университет пустовал, и можно было легко скурить сигарету, спрятавшись в небольшой аудитории, практически всегда свободной под вечер. Нужно было подняться на этаж выше, и я уже был на лестнице, буквально в трех шагах от цели, как вдруг замер.

За моей спиной, прямо из-за странной, жухлой и местами ободранной, дверцы, послышался до боли знакомый гул. Эта дверь была в стене, на межэтажном пространстве, и изрядно уступала прочим по размеру. Как вообще тут может быть помещение? По идее – это несущая стена! Я подошел ближе и прислушался. Томный гул принял более отчетливый вид и перешел в фазу хорошо различимых толчков. Они звучали так сладко, как звучит военный барабан, ведущий в бой и может быть даже на смерть за то, во что ты веришь всем сердцем. Я сжал крошечную ручку старой дверцы и дернул. Она была заперта, хоть и держалась неуверенно. Звук продолжал захватывать мое любопытство, переводя его в уверенный интерес. Все вокруг расплылось, звучал лишь этот сладкий зов. Я дернул вновь. Дверь сражалась. Внезапно лопнула тусклая лампочка, ввернутая в голый патрон на потрескавшейся стене, и волшебный звук прекратился. Я ощутил что-то очень важное, словно этот хлопок выступил знаком, осведомляющем меня о предстоящих событиях, словно сейчас я должен был сделать выбор: либо я захожу за черту этой двери, которая навсегда меня изменит, либо же останусь с тем, что имею. Все это ощущалось интуитивно, но отчетливо. Я вспомнил мой первый прыжок в воду с десяти метровой скалы. Как страшно было сделать крошечный шаг. Всего лишь один шажок! Я простоял целый час прежде чем справился со страхом и неуверенностью. Тот же нервный и неприятный трепет наполнил меня сейчас.

Вместе с тем, стало гораздо темнее. Я достал свой мобильный телефон и активировал работу фонарика. Ненароком я осветил часть мутно-зеленой стены, находящейся по соседству, и окрашенной еще в советское время, и моему вниманию предстала надпись, которую я почему-то не заметил ранее, состоящая всего из четырех слов. Стены института кишели разными тэгами и рисунками, особенно в тех местах, где художника было трудно заметить. Этот коридор как раз был таким местом. Послание было особенно выделяющимся и не раз обведенным вновь и вновь. Черный маркер, видимо, одного из студентов, некогда оставил небрежным почерком с особыми засечками странную и, по иронии судьбы, весьма символичную, фразу:

«Отдай свое время тому, что ты ищешь».

Но еще большее внимание занял небольшой рисунок, изображающий частично заштрихованную фигурку тощего человечка, повешенного за ногу вниз головой. Голова его была большой и круглой, и так же была закрашена черным цветом, что придавало особый мрачный эффект композиции. Лица изображено не было — это был схематичный образ. Человечек был размером с альбомный лист, и, в отличие от прочих рисунков, имел весьма впечатляющий вид. Так же на рисунке были изображены различные часы, как бы летящие вниз из его карманов: несколько наручных, парочка будильников, и даже одни с маятником и треугольной крышкой, подозрительно напоминающие те что весят у меня дома. Они летели из его карманов редким дождиком. Линия, изображающая веревку, на которой висел человечек, уходила в сторону. Я проследил за ней, освещая её небольшим пучком света из моей Nokia. Путь был продолжительным и, сменив плоскость, привел меня к той самой двери, из-за которой звучал только что притихший зов неизведанного. Часть линии приходилась на поверхность двери и она, минуя расстояние от верхнего правого угла, подобно электрической проводке, аккуратно повторяя геометрические углы, меняла направление. Заканчивалась же она точно в том месте, где была замочная скважина – она как бы уходила внутрь. Укрывистая краска маркера отлично виднелась на шероховатой поверхности крошечной дверцы, и создавала впечатление свежего нанесения.

Я поднес лицо к скважине и, зажмурив глаз, вторым попытался разглядеть хоть что-нибудь по ту сторону. За дверью было темно. На секунду мне показалось что там мелькнула какая то тень. Холод пробежал по коже. Словно что-то еще более темное мелькнуло на фоне и без того мрачного полотна видимости. Глупости! Я просто слишком мало спал последнее время. Оглянувшись и убедившись, что на лестничном пролете я один, резким рывком я выломал слабый замок, который издал сильный древесный скрип.

Я вошел в каморку и дернул за собой поврежденную дверцу. Та прикрылась неплотно, но об этом я и думать уже не мог. Я оросил скудным пучком света из моего телефона, создававшего небольшой круг видимости во мраке, стены помещения. Маленькая коморка блистала бесчисленным количеством черных надписей, созданных уже знакомым мне шрифтом с засечками, создавая эффект наскальных изображений, хранящих некую тайну. Нанесенных на стены тезисов было очень много. Большинство из этих фраз были знакомы мне и обобщали определенные жизненные ситуации. Были поговорки и пословицы, в числе которых и те, что я не редко слышал от отца да и сам припоминал в быту.

Кто мог все это написать? Зачем? Я дернул аккуратно расположившийся на черной эбонитовой подставке и грубо вкрученный шурупами в бетон тумблер, приводящий светильник в действие. Тот громко щелкнул и щелчок утоп в приглушенной реверберации. Реакции не последовало, и пришлось оглядывать все вокруг лишь при помощи фонаря из телефона.

Тут пахло сыростью и забвением, словно целая эпоха, плотно упакованная, затаилась в этих стенах в таком же покое и ожидании, в каком прячутся древние духи в усыпальницах фараонов. Тусклый кружок света, управляемый моими руками, таинственно бегал по тьме, открывая небольшие участки видимости.

Комнатка была довольно широкой, но с очень низким потолком, и имела продольную форму, уходящую во тьму. Странно было наблюдать такое глубокое помещение в таком нехарактерном для этого месте. Где оно вообще располагалось? В полусогнутом состоянии, оставив за собой чуть приоткрытую и взломанную дверь, я пустился вглубь.

Раздался слабый запах старой древесины. В этот момент мне стало слегка тревожно, но любопытство тянуло глубже: наконец в моей жизни происходит хоть что-то, увлекающее меня. Я впервые за очень долгое время действительно чем-то заинтересовался, и источник моего любопытства имел очень странный, практически мистический, характер, от чего меня еще сильнее влекло вглубь темноты. Сделав добрый десяток уверенных шагов, я уперся в груду наваленных друг на друга хаотичной массой сломанных стульев. Эта куча закрывала проход плотной стеной, из которой торчали железные ножки, а кое где виднелись даже ржавые каркасы детских кроватей. Мебель была в ужасном состоянии и, судя по виду, прослужила не один десяток лет той страшной эпохе, что чудом миновала нас. Помимо мебели в общей массе проглядывались громоздкие приборы с давно устаревшими разъемами, представляющие собой тяжеленные металлические ящики с различными шкалами и цифрами со стрелками на лицевой части, защищенной запыленными, и кое-где даже потрескавшимися, стеклами. Судя по всему, это были измерители черт знает чего, они когда то, очень давно, имели функцию служить на благо лабораторных работ университета. Все это было словно из древнего, давно затерянного и опущенного в мрак небытия, советского архаического пространства. Эти кошмарные, дряблые и с обломанными краями, куски фанеры, когда-то служащие сиденьями, жуткие пластмассовые вставки, воткнутые в торцы полых металлических брусьев, безобразные сварочные швы, соединяющие детали в предметы убогой мебели, жуткие панели с рисками и вращательными переключателями, вызывали загадочный, не совсем приятный и даже откуда-то знакомый мандраж внутри.

Меня словно пошатнуло, как шатает курителей психоделических смесей при первом контакте мозга с веществом. На наркоманском сленге такое состояние принято называть «Торкнуло». Тело на секунду обмякло и вновь ощутило прежние давление. Прошила непроизвольная вибрация в мышцах длившаяся не больше секунды а в воображении пролетела сверх быстрая череда тематических кадров связанных с окружающей обстановкой. Додумки? Фантазии? А может воспоминания из прошлой жизни?

Я залез в самый потайной и самый скрытный уголок старого здания университета, и здешний хлам словно напомнил мне об ушлости и безысходности тех страшных лет, впавших в меня глухими воспоминаниями из череды фантомных иллюстраций. Меня всегда как-то неприятно вставляло от всего советского, а в окружении такого яркого концентрата отголосков тех периодов дурман достиг высшего уровня.

Я прислушался, и, зависая минуту в полумраке, вновь нащупал в голове притушенный и долгожданный звук. Сначала я подумал, что это стук моего сердца, но знакомые, сверхпронизывающие черты этого звучания выдали себя. Звучание словно отделилось от биения моего сердца и воплотилось в независимое действо.

Да! Теперь он шел отсюда, из крайнего заблокированного угла комнаты и с каждым ударом все четче ощущался в голове. Крайний правый угол! Я направил туда свет и, через переплетения железных частей мебели, в крошечном пространстве образовавшегося хода увидел что-то красное. Это была моя первая встреча с ней.

Спустя паузу странного умиления и предвкушения, я ожил, приступив к делу. Руки принялись шумно разгребать стулья и отодвигать старые приборы, что позволяло мне приближаться к источнику моего любопытства. Теперь я был гораздо ближе к ней. Передо мной открылся вид на толстую металлическую ярко красную, как один из характерных оттенков полотен экспрессионизма, трубу, выходящую откуда-то из стены и впадающую в пол. Её небольшой и яркий отрезок зачем-то проходил в этом помещении и вибрация, что многократно усилилась при моей усердной концентрации, доносилась прямо из её внутренности. Я протянул в её сторону руку, но последнее препятствие, сквозь которое она была видна - металлический каркас старой кровати, не давал мне возможности прикоснуться.

Я тянулся изо всех сил преодолевая миллиметры. Дикое волнение вскружило меня нетерпеливым трепетом. Я уже не помнил, кто я и где я. Я должен был коснуться её. Кровать было не сдвинуть, слишком многому, наваленному выше, она служила фундаментом. Мое тело приняло весьма странную форму, практически протиснувшись внутрь переплетений, ведь мне так хотелось ощутить эти вибрации, коснувшись. Меня тянуло и привлекало, словно сама мания внезапно закрутила штурвал моей воли. Я не мог избавиться от препятствия, так как это заняло бы очень много времени, и пришлось бы совершить слишком много действий, а в моменты такого возбуждения о подобном и думать было невозможно.

Я тянулся все сильнее, и вера в то, что мне хватит сил, подкрепляла меня, а звук все ярче и ярче наполнял меня, привлекая. Средний палец ладони медленно, но верно, приближался к её поверхности. Жесткие опоры наваленных объектов больно врезались в ребра. Наконец мне удалось сделать это, сквозь боль и неудобства. Невероятное тепло наполнило мое тело. Приятные толчки прошли по кончику пальца и сквозь мышцы перешли аж до самых костей. Все тело еле ощутимыми волнами плясало от наслаждения.

- Кто там? Посторонний голос своим громким вторжением разорвал холст происходящего. Это был голос из-за двери. Он был женским и отдавал старостью. Как только он прозвучал, все тут же стихло и холод вновь наполнил мое сознание. Я быстро обернулся и вырвался из оков железных конструкций. Вся моя одежда теперь стала пыльной и даже получила порции рыжих разводов от ржавчины. Я вскочил на ноги от ужаса, что кто-то меня может заметить здесь, и больно стукнулся головой о потолок. На мне была кепка, а, как известно, на самой высшей точке конструкции такого головного убора имеется небольшая железная кнопочка, на которую и упало все давление. Я взвыл и грязно выругался. Помимо этого, извлекая себя из этой неустойчивой конструкции из наваленных стульев и прочего хлама, я нарушил её баланс, и часть, спустя несколько секунд нестабильного движения, обрушилась вокруг меня, издавая дикий грохот. Меня, однозначно, засекли.

Я вдруг понял, что сотворил преступный взлом, испортив замок на двери, и вырвался из помещения прикрывая лицо руками. Краем глаза, за доли секунды, я все же смог разглядеть пожилую женщину, стоявшую у двери и, чуть не сбив её с ног, стремительно удалился на свой этаж в отчаянном беге. Видимо, она дико испугалась, но кто из нас сделал это сильнее, еще можно было поспорить.

Я узнал её, она была преподавателем, но, по счастливому стечению обстоятельств, я не обучался у нее, и те факты, что я скрыл свое лицо, и что моя куртка, по задумкам создателей, имела двухсторонний и разноцветный вид, в случае если её вывернуть наизнанку, давал мне неплохие шансы остаться неустановленной личностью в случае если меня увидят вновь. Эти обстоятельства, несомненно, оставят меня безнаказанным, и, понимая это, я спокойно занял свое место в аудитории, скинув головной убор и вывернув верхнюю одежду.

Остаток занятий я провел, как на иголках. Я думал о ней каждую секунду. Большая красная труба захватила мое сознание полностью, не оставив в нем места ни для единой, ни сколь малой, посторонней мысли. Длинная и черная стрелка громоздких пластмассовых, помутневших от времени, настенных часов невыносимо медленно двигалась в сторону заветной цифры.

Я мечтал сорваться с места и отправиться в сторону заветной двери и вновь осмотреть это странное место. Это было и тревожно, и притягательно одновременно, но и попросту опасно, ведь меня могли наказать, в связи с чем мною было принято решение дождаться до конца занятий, и даже выждать еще чуть-чуть, чтобы не напороться на нежелательные встречи.

Я смотрел на старые часы и представлял, как моя крошечная копия гуляла по минутной стрелке, вдавливая её ногами, когда та еще была на правой стороне циферблата. Когда стрелка опустилась к шестерке, я вообразил маленького себя в образе боксера висящего в воздухе рядом с ней. Крошечная копия наносила удары по стрелке часов, тем самым ускоряя её смещение. В моих воплощениях я был примитивно прорисован, как герой старой компьютерной игры. Я стрелял по ней из бластера и врезался в нее плечом, исполняя коронные удары, но эта ветхая старая противница и не думала ускоряться. Моя фантазия набирала обороты, и последними актами мнимого воздействия со временем послужили кадры, где мой персонаж подтягивал черную линию стрелки к девятке накинутым сверху канатом, находясь на верхней точке круглых часов. Руки персонажа становились непропорционально большими, и он неистово кричал, применяя сверх силу.

Спустя целую вечность, наконец, прозвучал звонок и я, освобожденный от тянущей резины ожидания, сорвался с места. Выходя из аудитории, я кинул взгляд на циферблат, мой воображаемый воин отдал мне честь и телепортировался в неизвестность.

Коридор казался длиннее, а лестничные ступени выше обычного. Вот оно, спрятанное во тьме лестничного пролета, на стыке двух этажей, мое долгожданное место.

Я замедлился и, насладившись предвкушением, вглядываясь в покрытый мраком уголок пролета, уверенно двинулся в сторону двери. Но каково же было мое удивление – обнаружить на том самом месте, где была дверь, пожилого рабочего с небольшой корзинкой инструментов.

Этот трухлявый подлец активно заколачивал дверь досками, полностью блокируя вход внутрь. Он был одет в темно-синюю робу, и затылок его, имеющий два островка седых волос, прячущихся за ушами, блестел, как страусиное яйцо, лежавшее под солнечными лучами. Видимо, его вызвали в связи со взломом, и этот, весьма не внушающий доверия, представитель «техподдержки», блокировал мне движение вперед.

Он сидел на корточках и живенько лупил, один за другим, маленькие гвоздики небольшим молоточком, вгоняя их в сухую древесину каркаса дверцы, фиксируя на ней небольшие дощечки.

Я медленно подошел к его спине и бросил взгляд на торчащий, видимо запасной, молоток, находящийся в корзинке с инструментами. Меня охватила паника и разочарование одновременно. Замерев в негодовании, я представил, как резким движением руки схвачу молоток и нанесу несколько сильнейших ударов по его глянцевой голове, держащейся на сморщенной шейке. Четкое ощущение солоноватого привкуса его теплой крови, капли которой непременно окажутся и на моем лице после точных ударов в череп, окутало меня, наполнив еще большей дрожью от собственных жутких мыслей. Я скосил глаза в сторону плеча и, чуть приоткрыв рот с нездоровым видом, протянул руку в сторону ручки молоточка. Я точно знал, что не сделаю этого, но процесс имитации доставил мне удовольствие. Это происходило как-бы понарошку. Я просто коснусь деревянной ручки, и все.

Внезапно старикашка оглянулся. Мы встретились взглядом. Он увидел мою руку, находящуюся от него всего в паре сантиметров. Пауза продлилась ровно секунду, которой хватило нам обоим чтобы выстроить, каждый свои, определенные соображения по поводу происходящего. В двух головах происходили совершенно разные процессы. В моей голове, например, не возникло ни единой идеи, как бы развернуть, более или менее, адекватную беседу. Боюсь подумать, какие именно мысли сверкнули в его мозгах, но уверен, что, помимо мысли о моем, почти опасном, приближении к торчащему из его корзинки молотку, в его недалеком уме, так же успела блеснуть светлая идея о моей причастности к данному варварству, учиненному с дверью, сумма чего не вызвала у старичка ни единой йоты доверия.

- Ах ты...

Старик потянулся ко мне, схватив за рукав вывернутой куртки. Спустя секунду я несся по коридору без оглядки, предварительно ловко вывернувшись из его ненадежного захвата. Мне кажется, он даже не потрудился преследовать меня и, скорее всего, его потенциал заключал в себе лишь возможность растерянно глянуть мне в след. Честно говоря, точно я этого знать не мог, ведь, как и принято в подобных ситуациях, я бежал, не воспринимая ничего, кроме желания поскорее смыться прочь. На контрольно-пропускном пункте университета, где работал серьезнейший и страдающий от ожирения вахтер, я все же замедлил ход движения, дабы отвести от себя тень подозрения, да и, судя по всему, даже при самом неудачном прогнозе стариковских действий, дистанция позволяла сделать так. Тревожно оглянувшись и убедившись, что позади абсолютно никого нет, я поспешил вон из здания, и даже сменил свой привычный маршрут в сторону метро на перебежку, через открытые мне впервые маршруты, ведущие сквозь весенние Петербургские дворы.

Глава 5

«Иногда нет абсолютно никакой разницы

между спасением души

и осуждением её на вечные муки.»

Стивен Кинг, "Зеленая миля"

Я бежал непонятно от чего. Странная тревога вела меня за собой, словно уверенная в себе огромная и страшная девочка, везущая на поводке расшатанную и изрядно побитую жизнью деревянную лошадку на дощечке с кривыми колёсиками, коей в этом примере являлся я.

Мне было впервые так страшно от себя самого. Я что, схожу с ума? Глобально я четко осознал, что это невозможно, по крайней мере, нереально и даже опасно, но стоило мне на секунду вспомнить этот приятный и томный зов неизведанной сущности, как все сомнения рушились, как рушатся ветхие карточные домики, попавшие под силу ветра. Все во мне говорило: да наплевать! Ради чего? Ради чего беречь себя от маний и отклонений, если сама суть, поиски которой так давно закончились, теперь скрывалась в этих ненормальных формах. Я продолжал бежать. Что это вообще такое? Я очень четко понимаю, что это происходит здесь и сейчас! Я точно не сплю! Я бегу. Я устал. Я чувствую свои ноги, хоть и как-то странно. Я управляю ими. Я чувствую давление между ребер, раскаты острых приступов боли в легких, слабое покалывание в ступнях, глухое напряжение в черепной коробке, и самое главное – внушительную, и даже приятную вибрацию нервной тряски по всему телу. Это точно реально, это не сон. Я слышал её. Я её видел. Я ощущал её затхлый металлический, чуть кислый запах. Она абсолютно реальна, и она есть, где-то там, в скрытых от посторонних людей потайных уголках мрака. Так странно думать о реальности, находясь в ней. Раньше я никогда этого не делал. Наверное, в любой ситуации до конца нельзя быть уверенным, что реальность эта действительно реальна. Во сне ты так же уверен в себе, а после просто просыпаешься и осознаешь, что все это было не по-настоящему. Может быть, я просто сплю, и все это - нелепый сценарий моего очередного сновидения? Как знать это наверняка? К примеру, наркотики очень мощно искажают реальность, но даже в самом глубоком приступе ты все еще помнишь моменты входа, и все эти галлюцинации выглядят вычурными и неестественными. Хотя есть и такие вещества, что можно и вовсе забыться наглухо. Даже пьяный в стельку ты имеешь прямую связь с собой. Слабую но все же связь! Ты говоришь сам себе, совершенно четко и ясно – парень, ты «обдолбан». Ты трезво заявляешь себе, что ты нетрезв. Хотя я не пробовал всего, чтобы так судить. Но здесь, все-таки, другое - чистейшее, кристальнейшее осознание реальности. Я точно не сплю, так как помню очень много всего. Я могу отчетливо копошиться в воспоминаниях, собранных годами. Во сне такого не может быть. Это реальность! Это однозначно она.

Внезапно я остановился и, согнувшись, опустил ладони на свои колени. Бежать больше не было сил. Одышка вошла в критическую фазу, а кровяные удары, словно молоток, бьющий по жестяному листу, проявляли себя особенно ощутимо в наставшие моменты покоя. Я смотрел куда-то глубже вещей, окружающих меня, словно вновь отрываясь от мира. Такое происходит, когда осознаешь очень глубокие вещи, путь к которым искал долгое время. Приятное отчуждение, доводящее спину до легкого холодка, обогнуло туловище, как вдруг, интуитивно, я повернул голову в сторону.

Тогда я впервые ощутил эту незыблемую уверенность. На той стороне Невского проспекта находилось величественное здание, захватившее мой взгляд. Под окантованными кое-где холодными лучами городских огней, серыми пучинами свинцовых туч, громоздко нависающих в небе, раскинула свои прямоугольные башни зловеще бледная лютеранская церковь. Она была расположена чуть в глубине основной линии зданий проспекта, сам факт чего невольно ведал о её значимой таинственности. Громоздкие, и чуть подтаявшие пласты серого снега, что повторяли крыши церкви, уже имели совсем тонкий слой, а светло кремовый, почти белый цвет стен, пугающий, как пугает грибника цвет бледной поганки, насыщал церковь величием и коварством. Две башни, находящиеся по краям, отдаленно напоминающие столбы, упирались в мутное сукно неба. Обе, идентичные, как близнецы, они имели высокие и очень узкие окна с закруглениями в верхней части. У основания оконных проемов торчала пугающая своим историческим холодом, балюстрада. Три межэтажных карниза, один из которых был дополнен декоративным фризом, наполненным небольшими округлыми и подобными друг другу элементами, резали церковь на части. На втором этаже, по центру, располагался внушительный балкон, разделенный здоровенными серыми колоннами, чьи боковые округлости упирались в прямые грани фронтальной плоскости. Над каждой колонной, после четырехступенчатой юбки карниза, виднелись живописные барельефы, изображавшие несколько античных фигур, застывших в говорящих об их исторической значимости, позах. С обеих сторон от гранитной лестницы, ведущей к широким деревянным дверям, украшенным резными орнаментами, чьи грани обособляли металлические надставки, находились две каменные скульптуры. Они возвышались на больших прямоугольных постаментах, состоящих из гранитных блоков, и расширяющихся ближе к основанию. Двое плечистых мужчин, одетых в белые тоги, смотрели друг на друга с глубокой монументальной грустью. Один держал в руке громадный ключ, прижимая вторую, сжатую в кулак, руку к мускулистой груди. Часть одежды, многочисленные складки которой бросали резкие черные тени на скульптуру, что придавало изваянию особый реалистичный эффект, была крепко зажата запястьем, прижатым к грудной клетке. Второй каменный гигант держал в ладони рукоять грозного меча, направленного вниз, притом, что вторая конечность статуи, согнутая в локте, была поднята в сторону слегка подсвеченной желтым светом небесной грязи, окутывающей Петербург. Указательный палец человека с длинной бородой словно концентрировал в себе особую, нечистую энергию. В скульптурах были исполнены святые Петр и Павел, но вид их в таком таинственном и пугающем исполнении никак не соотносился с божественной силой. Но самый проникновенный и говорящий сюжет располагался на треугольном, хоть и не самом высоком, но все же пике здания. Между двух вытянутых башен - мощных столпов, подпирающих небо, обнимая крест обеими руками и, припав на одно колено, располагался исполненный умирающей надеждой светлый каменный ангел, устремивший свой взгляд куда-то в пустоту. Он был брутален и холоден. Крест, за который он держался, был прост, и состоял из двух деревянных досок, частично покрытых покоробившейся белой краской. Деревянная конструкция выделялась на фоне всего остального своим убогим и слабым видом.

Подобная особенность показалась мне исчерпывающе символичной. Я стоял молча на проспекте, рассматривая крепкого и широкоплечего ангела с раскинутыми внушительного размера крыльями, державшегося за ветхие, накрест сложенные доски на крыше церкви.

Но еще более символичным мне показалось следующее: внезапно за ангелом в непроглядном волокне туч образовалось небольшое черное и рваное пятно. Я смог увидеть несколько звезд чьи слабые световые импульсы смогли пробиться к моим глазам. Я вспомнил о свей украденой звезде. Я знал что она есть, где то там. Дыру быстро заволокло. Все это не просто так.

Прохожие, иногда задевавшие меня своими телами, пролетали мимо, искажаясь, и исчезали прочь. Я видел лишь этого ангела, отчаянно держащегося за слабую опору. Этот символ гениально передавал всю суть ничтожной человеческой веры в высшие силы. Веры в великую суть, к которой подавляющая часть населения не имела шансов прикоснуться в течении всей своей жизни. Я думал о людях. Все они просто верили в рыхлые логические заключения и неправдоподобные аксиомы, данные им сомнительными, а порой и вовсе неизвестными, источниками. Эти неполноценные существа надеялись на волшебный случай, который, непременно, когда- нибудь должен произойти, и верили в невероятное, затыкая душевные дыры заповедями, правилами и историческими догмами. Их жизни делились на период ожидания, в моменты которого они веровали и надеялись, и горького принятия, в следствие которого крест, олицетворяющий веру и надежду, ломался, и им приходилось жалко влачить свои дни в пелене разочарования. Все это так очевидно. Как я раньше не мог этого понять. Теперь я знал это точно. Но важно другое. Судьба дала мне возможность, вопреки всем законам привычного для нас мироздания, прикоснуться к высшей силе необузданного и мистического. Я никогда не верил в Бога, но я верил в высшие силы. Ангел еще держался за свой чахлый крест, но тот вот-вот должен был обломиться. Мы можем верить во все, что угодно, но есть то, что мы ощущаем и с чем мы живем и, как известно, гравитацию никто не отменял, а все, что более неспособно иметь своей опоры, падает, и падает низко. Это изваяние, находящееся в самом центре города на Невском проспекте на виду у десятков тысяч прохожих, красноречиво говорило о том, что падение ангела неизбежно, а упавших ангелов принято звать еще и падшими. Что-то мне подсказывало, что я в числе очень немногих, кто это смог заметить и разгадать это послание. Большая красная труба – это мой демон и Бог в одном нагретом, красном, металлическом теле. Момент исчерпал себя. Я покинул место, даровавшее мне настоящее откровение, и отправился в сторону подземки.

Глава 6

«Если идея не кажется безумной,

от нее не будет никакого толку.»

Нильс Бор

Уже через пару мгновений я стоял на платформе станции метро «Невский Проспект», ожидая поезд, идущий в направлении севера города. Народу было мало, и я спокойно занял свое место в вагоне. Теперь я был растерян и совершенно не знал, что делать дальше, ведь связь с единственным волнующим меня явлением в этой жизни была полностью потеряна. Вернуться я не мог, ведь после таких событий меня однозначно засекут, да и потом, входную дверь университета уже через несколько минут заблокируют на ночь. Глубокое чувство досады и внутренней пустоты охватило меня. Я был сам не свой. Наверное, подобные чувства испытывают наркозавысимые, лишенные дозы и брошенные судьбой на произвол. Вскоре у меня началась ломка. Я прижался, как часто делал дома, головой к стеклу противоположной, не активной, двери поезда и, уставившись в пролетающие мимо коммуникации тоннеля, размазался в своем собственном бессилии.

Теперь я уже ни о чем не думал, лишь холодно посматривал на летящие мимо темные кадры подземного тоннеля. Но, к счастью, моя апатия продлилась всего пару минут, ведь на смену непонятным кабелям, проводам и железным трубочкам, мелькающих в окошке вагона, предстала та самая, большая, ярко красная и безумно волнующая меня труба. Она была там, не естественно погруженная лишь на половину в стену. Я вновь видел её отчетливо хоть и сквозь стекло.

Это невероятно! Она была на расстоянии руки. Это была точно она. Откуда она там? Может быть это другая, просто похожая? Нет, это точно она! Этот цвет! Такого второго цвета просто не может быть. Этот ярко- красный, способный свести с ума любого. Поезд покинул тоннель, и труба осталась позади.

Я вышел на «Горьковской». Синий железный червь исчез, человеческие твари разошлись, настала тишина. Я смотрел в сторону тоннеля и легкий, нездоровый мандраж бил своими тонкими пальцами по струнам моих нервов. Да! Я думал об этом всерьез. Я был очарован совершенно ненормальной идеей просочиться прямо туда, откуда прибывают все эти поезда - в черный тоннель.

В конце платформы имелся специальный технический выступ, позволяющий рабочим безопасно спуститься на рельсы. Я сделал несколько аккуратных шагов в сторону этого места и обратил внимание на камеру наблюдения, грозно нависающую прямо над спуском. Она смотрела издалека властно и надменно, словно объектив её был направлен прямо в мои глаза. Угловатая форма придавала прибору наблюдения строгий образ, скрывая черт знает кого на той стороне монитора. Я ощущал её как особое холоднокровное живое существо, выпучившее свой круглый объектив и охраняющее мою тайну.

Я сделал шаг в сторону, спрятавшись за гранитные колонны станции, и замер в безумии своих собственных идей. Через минуту прибыл следующий поезд. Я засек время, используя наручные часы. Ровно три минуты пять секунд. Я проделал эту процедуру вновь. На этот раз на часах выпало три минуты двенадцать секунд. Отлично, три минуты у меня есть точно. Я натянул кепку на физиономию и быстро подошел максимально близко к краю тоннеля, настолько, насколько это позволяла мертвая зона обзора. Идеальным моментом, чтобы погрузиться в проем, была первая секунда после того, как захлопнутся двери очередного поезда. Дождавшись следующего прибытия, я приготовил себя морально чтобы совершить бросок. Размяв колени нервными круговыми движениями и, тем самым, чуть притупив стресс за счет физического движения, я собрался с последними силами. Сердце колотилось со страшной силой, ладони наливались влагой, а горло стискивал внезапно всплывший ком. Я дышал редко и сбивчиво. Глаза самопроизвольно расширились, и со стороны я наверняка выглядел дико. К счастью, в это время дня народу было немного, да и внимание на меня никто толком не обращал, по крайней мере, мне так казалось. Я услышал легкий гул пребывающего электрического состава. Шум усиливался. Каменное оцепенение охватило все тело в тот самый момент, когда поезд с грохотом вкатился в вестибюль станции. Руки от самого локтя до кончиков пальцев налились льдом и практически потерялись в пространстве. Вагоны заскрипели и, проскользнув пару метров тормозного пути, замерли. Гром разверзающихся дверей молотом стукнул по моему волнению, разогнав его еще сильнее, и эхом завершился в тишину. Наступили секунды невыносимого и невероятно вязкого молчания. Я затаил дыхание. В моей голове мелькнули воспоминания о теплом и волшебном звучании большой красной трубы, выбросив львиную порцию адреналина. Теперь я ощущал свое тело особенно четко. Каждый член, каждую мышцу, каждый сантиметр кожи ласково пылали от страха и вожделения. Теперь это походило на азарт. Двери стукнули вновь и стиснули свои черные резиновые губы. Я рванул без чувств и мыслей за угол гранитной стены и, в секунду преодолев зону видимости камеры наблюдения, погрузился в мрак. Совершая этот страшный путь, мое тело не издало ни звука. Я двигался проворно словно кошка. Поезд тронулся, а я, оказавшись за ним, замер, прижимаясь спиной к стене. Сигнальные фонари, на последнем вагоне, напомнили о себе ярким блеском, и тут же скрылись в темном кольце противоположной окружности тоннеля.

Я остался один. Людей на платформе еще не было и мне нужно было спешить. Я засек время на наручных часах и аккуратно спустился по железной лестнице вниз. Расстояние от стены до рельсов было весьма небольшим и, оценив свое острое положение, я все же принял решение двигаться вглубь, нивелируя все сомнения на корню.

Я шел быстро, но осторожно, полубегом, стараясь не касаться рельс. Прошло около двадцати секунд, как я обернулся и увидел за собой слабый свет от станции, практически исчезнувший за поворотом. Он оставлял красивый шлейф на изгибе тоннеля. В этот момент я остановился и завис.

Что я делаю? Я ведь могу погибнуть? Я ведь реально могу умереть? Идти обратно? Надо идти обратно! Ударила паника. Я дернулся в противоположном направлении. Остановился. Вновь дернулся. Опять замер. Но ради чего? Чтобы продолжать копошиться в своих собственных ничтожных размышлениях по поводу своей никчемности бития. Чтобы время от времени погружаться в сладкие фантазии, жалящие в своем завершении осознанием своей нереальности? Или просто умереть тут? Так глупо и так странно? Да лучше так! Ну уж нет! Теперь я не отступлю! Я уже тут! Значит так должно быть. В голове висел белый ангел, держащий дряхлый крест.

Все эти мысли пробежались в голове со скоростью молнии. И вдруг порывы ретироваться исчезли вовсе, как исчезают листы бумаги в разгоревшемся костре. Я вновь услышал её зов. Умиротворяющее и сладкое биение глухими толчками из глубины тоннеля вновь заиграло свою песню, и легко переключило мои эмоции в совершенно иное качество. Я слышал красную трубу, и отказать ей не было сил. Я успокоился и растворился во влечении. Теперь, шагая ей на встречу, я уже мог её видеть. Она пылала своей барабанной и низкочастотной дробью, все сильнее подзывая меня к себе. Я забыл о времени и об опасности, и смело пустился по чужой зловещей воле неизведанного. Кислый металический запах донесся до моих рецепторов. Наконец, я достиг её и мог даже коснуться. Я трогал её руками, принимая тепло, что было в ней, касался лицом, чуть сгибая спину, чтобы наклониться до уровня пояса. Я вдыхал запах её пыльной поверхности, как вдыхают самые дорогие наркотики. Она пульсировала, как живая. Но, что самое любопытное, в эти моменты, по каким-то совершенно непонятным причинам, память покинула меня, оставив беззащитным в этом весьма опасном положении. Воображение переполнили приятные картины. Зажмурив глаза, я наблюдал изящные переливания цветовых фрагментов, какие можно видеть в объективе калейдоскопа. Они красиво падали друг на друга, сменяясь и волшебно поблёскивая. Дикое блаженство наполнило тело, и я словно подлетел в воздухе, продолжая держать трубу в замке. Сложно сказать, сколько времени миновало, как, наконец, меня дернул ужас. Мне даже показалось что я приземлился на ноги с небольшой высоты.

Вдалеке прозвучал гудок приближающегося поезда. И он был слишком близко. Уже так близко! Я будто проснулся, так жестоко и быстро. В моей голове все очень скоро встало на свои места и произошло это синхронно с резким завершением приторных мелодий загадочной красной сущности. На пол секунды я задумался о том, что могу прижаться к стене и выждать, пока вагоны пронесутся мимо, но звуки приближающегося состава тут же отбили все желание экспериментировать. Я сразу же отчаянно бросился в сторону станции. Я несся изо всех сил, ощущая все четче своей спиной воздушный поток, который поезд выталкивал из тоннеля. Шум стремительно нагнетался позади. Такого испуга я не испытывал никогда, но именно он придал мне такую дикую скорость, какой ранее ноги не испытывали. Наконец, я почти пролетел тот самый поворот, за которым оставалось всего двести метров до станции, и в этот миг краем глаза я заметил, как рельеф стен и потолка довольно различимо бросил отражение от прожекторов несущейся позади кабины. Пришло четкое понимание что я уже точно не успею. Притормозив и изогнув спину, я нервно дернулся в сторону, предприняв попытку все-таки спасительно прислониться к пыльной стене. Страх так сковал меня, что движения приобрели непроизвольные отклонения от команд, посылаемых мозгом. Следом прозвучал дикой громкости гудок и заскрипели тормоза металлической махины. Тело само оторвало меня от стены, и ноги, наплевав на команды головы, бросились в самый сумасшедший спринт. И, хоть приближаясь к станции, поезд всегда скидывает скорость, в данный момент он был уже слишком близко, и я очень хорошо осознал, что избежать смерти будет практически нереально.

Я выбежал на последний прямой участок пути и разогнался изо всех сил. Спина обледенела от кошмарного нарастания шума, что звучал позади. Водитель сразу заметил меня и, уже выжав тормоз, непроизвольно приближался со смертоносной разницей в скорости. Я не мог их видеть, но я знал, что вагоны замедлялись, но и приближались все ближе. Сейчас меня убьет. Мне оставалось буквально несколько метров, как я ощутил еще более дикий скрежет прямо за спиной, оборвавшийся так близко, что я даже почувствовал запах гари. Я в ужасе обернулся.

Передо мной, на расстоянии не больше метра, находилась застывшая кабина поезда, и сквозь огромное лобовое стекло я разглядел побелевшее от страха, осунувшееся лицо худощавого машиниста. Он глубоко вдохнул и бросил себе на грудь руку прикрыв зону сердца.

До станции оставалось всего пару десятков метров. Я хладнокровно развернулся, всем своим видом показывая, что все под контролем, хотя на самом деле это было проявление состояния глубокого шока, и поспешил подняться по лестнице. Люди, ожидавшие поезда на перроне, с ужасом наблюдали за этой картиной.

Я сделал несколько робких шагов по гранитному полу вестибюля и, ощутив неожиданную вязкость в движениях, припал на одно колено. Голова закружилась. Ни один человек не поспешил мне на помощь, они лишь стояли, выдерживая дистанцию, и таращились на меня, скопившись плотным кругом. Я сделал пару прерывистых вдохов, и земля совсем ушла из-под ног. Глаза закатились, и на смену этой дико стыдящей и пугающей картины наступила бессознательная тьма.

Глава 7

Часть 2. Погружение.

Есть четыре основных потребности человека:

еда, сон, секс и месть.

Бэнкси

Я испытал странный внутренний толчок в голове. Мои глаза были открыты уже очень давно, но видеть я начал лишь в это мгновение. Я осознал себя.

Мое тело висело в огромном мыльном пузыре, нежные стенки которого переливались всеми цветами радуги. Гравитация словно отсутствовала внутри этой сферы. Я находился в этом комфортном и первозданном убежище, предаваясь тихой идиллии волшебной левитации. Руки и ноги были расставлены буквой Х, а пальцы были прикреплены к бархатной оболочке пузыря. Сквозь его замыленные стенки мне виделись разноцветные разводы окружающего меня мира. Я не мог четко рассмотреть, что именно находилось за границей моей защиты. Преобладали светло-салатовые, мультипликационно-желтые и голубые оттенки. И розовый! Легкий и вездесущий розовый. Розового было больше всего, словно в нем плавали отдельные пятна остальных цветов. Вместе с тем, я ощущал редкие и периодические толчки, перемещающие всю конструкцию ближе к земле.

Мой пузырь походил на очень медленно опускающийся лифт. Я находился в этом странном месте уже довольно давно, и степень понимания всего происходящего и окружающего медленно возрастала от рефлекторной до сознательной.

Все эти часы я был в бодрствовании, но, вспоминая себя еще час назад, я никак не мог воспроизвести свои мысли. Мое сознание как-бы набирало что-то важное и питательное все это время, чтобы начать работу в нужном для мышления режиме. Внезапно мне захотелось выбраться наружу, словно что-то великое нежным голосом взывало меня, и резким движением правой руки мне удалось проткнуть мою переливающуюся цитоплазму.

Вапарон гранте папоне. Вапароне гранте пурито!

Звучало откуда-то из-за небес низкочастотным ангельским голосом. Мне показалось это знакомым пением, но я не смог сообразить, где я это слышал.

Сан в тевиж абурт яансарк яашьлоб!

Прозвучало из неоткуда так словно некий волшебный старец произнес магическое заклинание внутри моей головы. На пол секунды появилось странное золотое сияние вокруг моего тела и тут же пропало. Отверстие в мгновение расширилось в несколько раз и шарик чуть сдулся, частично оставаясь в своей прежней форме, подобно тому, как изменяются прохудившиеся от давления пузыри жевательной резинки.

Я без труда выбрался наружу и плавно слетел на огромный зеленый лист растения, к концу одного из черенков которого я был прикреплен. Я пролетел несколько отрезков длиной в мой рост, прежде чем босыми стопами опустился на нежные тускловато-белые ворсинки, покрывающие поверхность громадного, полу-скрученного лодочкой, листа, острый кончик которого был опущен к земле.

Вокруг меня был теплый и вязкий воздух, невероятно насыщающий своей питательной кислинкой. Я поймал свою первую порцию кислорода, еще спускаясь к земле, и теперь дышал глубоко, ведь каждый вдох дарил мне дикое наслаждение. Вокруг меня были сотни подобных растений, чьи похожие друг на друга стволы уходили бесконечно вверх, скрывая свои вершины в смеси розовых и голубых облаков. Изредка на стволах, прикрепленные тонкими, словно проволока, основаниями, широко раскинувшись по сторонам, парили огромные, похожие по форме на закругленные и вытянутые ромбы, листья. Также, они напоминали громадные и сверхлегкие лоскуты ткани, податливо повторяющие своими волнениями траекторию потока ветра. У основания ствола, где находился я, листья были много меньше, чего нельзя было сказать об их количестве, и имели они строго салатовый цвет, в то время, как, чем ближе к несуразному небесному супу из двухцветных облаков были оставшиеся, тем реже они встречались, и тем ближе были их оттенки к острому фиолетовому цвету. Эта конструкция словно искажала реальность. Все листья двигались сверху вниз с одинаковой скоростью, но там, наверху, пространство словно растягивалось, что меняло окрас листа, его размер и расстояние между ними.

Полный орнамент одной такой крепкой лианы представлял собой равномерный градиент от светло-салатового цвета к фиолетовому, где центром был серовато-голубой оттенок листьев. Под самими облаками, несмотря на огромные расстояния, прекрасно виднелись самые большие, и уже абсолютно фиолетовые растительные перепонки, что говорило об их невероятных размерах. Каждая из них, была размером с город.

Стволы этих волшебных созданий состояли из разноцветной мозаики, представляющей собой неправильной формы кластеры, граничащие контрастными цветами, которые также растягивались в размерах ближе к облакам. Местами на стволах виднелись прозрачные пузыри, прикрепленные к кончикам листьев, темные очертания узников которых проглядывались на фоне розовых и голубых облачков.

Небесные облака же имели странные формы, напоминая округлые фракции водяной пены, крошеные пузырьки которой как раз и отсвечивали одним из двух цветов. Я заметил, что изредка некоторые края листьев касались ствола соседних растений и тут же припадали к ним, отделяясь от своих прежних хозяев, при этом на их новоиспеченных кончиках образовывались те самые пузыри, в одном из которых совсем недавно спускался я. Это происходило в самом верху, и весь этот сюрреалистический спектакль создавал образ магической фермы по выращиванию таких, как я. Когда это происходило, ослепительная вспышка яркого фиолетового свечения на долю секунды затмевала все вокруг, словно рождалась сверхновая звезда. Этих странных и растущих наоборот - сверху вниз, где, доходя до земли, пузыри выпускали своих детей, разноцветных творений, растений, было не так уж много. Они падали в землю довольно близко друг от друга, расходясь в разные стороны уже ближе к небу, образовывая густой отвесный лес. Стволы были крупными, как у двухсотлетнего клена, но, учитывая невероятную высоту, где-то там высоуко они выглядели очень тоненькими. Кроме этих странных, врывающихся в землю, творений, на окружающей поверхности не было ничего, что бы прорастало, или впадало, а сама поверхность представляла собой насыпь идеально гладких и блестящих, плоских и округлых камней розового цвета, чуть разбавленного блеском перламутра. Камни имели странную особенность, ведь помимо того, что они чуть светились, так еще и отдавали легким теплом.

Я покинул пушистую поверхность листа, усеянную крошечными желтыми сосочками, приятно прилипавшими к стопам, и опустился, все так же медленно и плавно на эти гладкие розовые формы. Они тут же комфортно подогрели мои ноги.

Некоторые листья уходящего в землю растения, что опустило меня с неба, легкими рывками уже всасывались в след за остальной частью чудо-лифта и, поглаживая при этом розовые камни, издавали специфические хлопочки, так как их отросточки также присасывались к гладкой поверхности камней и тут же отрывались из-за движущей силы.

Вдруг я услышал странный шум, напоминающий звон битого стекла, но этот звук был приятный и нежный, и очень долго расходился в вибрациях. Обернувшись, я увидел стаю крошечных затвердевших и остекленевших осколков пузыря, из которого я только что выбрался, медленно летящих в мою сторону. «Видимо, он затвердел и лопнул», подумал я, и, легко увернувшись от стеклянных кусочков, переместился в сторону.

Я был абсолютно голый, но это никак не доставляло дискомфорта, так как воздух имел подходящую, для моего тела температуру. Я испытывал чувство естественной свободы в своей наготе.

Каждый камень был не меньше полуметра в диаметре, и лежали они внахлест, так идеально подходя друг другу, что я без труда мог прыгать с камня на камень, не замедляя своих движений. По ходу моего пути я открыл, что, если как следует разогнаться и оттолкнуться, я смогу с легкостью преодолеть в плавном прыжке трех-, а иногда и четырехметровое расстояние. Я прыгал вперед, иногда залетая на громадные салатовые листья, быстро пробегая по ним, пока те не успевали проваливаться под моим весом, при этом к моим пяткам на доли секунды приятно прилипали крошечные беленькие присосочки, что покрывали всю поверхность каждого листа.

Порой я взбирался выше по тонким черенкам этих листов, когда находил подходящую траекторию пути, где растение служило мне лестницей, и, как следует разбежавшись, выпрыгивал как можно дальше, после пары десятков метров плавно опускаясь обратно к камням. Это было волшебное чувство. Я практически летел. Иногда мне попадались подобные мне люди, голые и светлые. Они также осваивали физические законы этого странного мира и, радостно прыгая, проносились мимо. У каждого из них был свой путь, и мы лишь приветливо обменивались взглядом, улыбаясь друг другу. Я двигался в четком направлении, словно сама природа вела меня туда, как вскоре сквозь разноцветные насаждения показался отвесный обрыв. На горизонте, за провалом можно было разглядеть множество отдельных порций таких же странных лесов, но были они очень далеко, и легкая розоватая дымка слегка притесняла их очертания. Растения попадались все реже, и в какой-то момент вовсе закончились.

Теперь я был на пустынном отрезке, уходящем в нескольких километрах от меня в обрыв, и поскольку я мог впервые так далеко и беспрепятственно видеть, мне открылась еще одна занимательная особенность.

Вся плоскость земли прилично закруглялась в сторону горизонта, взмывая вверх, как будто я находился в самой низкой точке чуть выпуклой и неглубокой дискообразной полусферы. Это выглядело очень странно. Горизонт был незначительно, но, все-таки, ощутимо выше, чем должен был быть. В окружении массивных объектов этот эффект не прослеживался, но тут, практически в пустыне, я лицезрел это очень отчетливо. Как бы я ни старался выбраться из этого чуть искажающего все вокруг углубления, меняя свое местоположение, сделать этого мне не удавалось, при этом все окружающее легко проходило сквозь эту линзу. В какой-то момент я даже подумал, что я и есть источник искажения, ведь что бы я ни делал, я всегда был в центре этого занятного эффекта. Это не сильно мешало мне, но наполняло живот мягкой щекоткой, которая местами перерастала в уже чрезмерный восторг. Привыкнув к этой физической околесице, я продолжил прыжки в сторону так хорошо различимого края земли. Вдруг я заметил, как меж перламутровых камней, что застилали мне путь, что-то демонстративно блеснуло и, притормозив, я разглядел странную розовую каплю, спрятанную внизу. Она была похожа на кусочек желе, цвет которого походил на цвет камней, но был гораздо гуще. Я просунул руку в щель и попытался достать эту штуку. Вдруг мою ладонь что-то ласково коснулось. Я попытался отыскать источник контакта. Передо мной предстал какой-то странный зверь. Он был такого же розового цвета, с огромными желтыми глазами, имеющими фиолетовые зрачки. С виду он напоминал каракатицу, но вместо одного эпицентра коротких отросточков - щупалец имел два, отдаленно походя по форме на водный катамаран. Над каждым сгустком щупалец было по огромному глазу, а соединены они были меж собой волокнистым тельцем, податливо меняющим форму под давлением камней. Это приветливое создание было полупрозрачным, и можно было разглядеть его разноцветные внутренности сквозь гладкую кожицу. Внутри него бегали разные огоньки, постоянно сливавшиеся и разъединяющиеся, вспыхивающие и тухнущие, в хаотичном движении. Оно еще раз нежно коснулось моей кисти своими скользкими отросточками, и поприветствовало меня несколькими морганиями своих невероятно больших глаз, окантованных грядой редких зеленых ресничек. Ресницы его имели на кончиках раздвоение, переходящее в висящие капельки чуть светящегося зеленоватого желе. От такой подсветки глаза выглядели еще выразительнее и, несмотря на чуждые формы, это существо очаровывало.

- «Привет», попытался произнести я, как вдруг вязкий воздух подхватил звук и продлил его в пронзительное и, одновременно, глуховатое эхо, исказив звучание в совершенно иную форму. Я услышал сам себя, как будто издалека, а звуковые волны вместо того, чтобы прийти в мои уши, возникли в голове сами по себе.

Животное ответило мне длительным урчанием, представляющим собой смесь звуков, напоминающим пение китов и звон рождественского колокольчика. После розовый дружок обхватил своими короткими и извилистыми конусами каплю нектара, до которой мне было не дотянуться и, выволочившись, на поверхность, оставил её на камне. Когда животное выползло, оказалось, что оно намного больше, чем мне казалось сначала. По размерам оно было не меньше взрослого кота и, любезно предоставив мне сгусток розового вещества, еле умещающегося на двух моих ладонях, поспешило обратно. Я поднял каплю и сразу обратил внимание на то, что она дико липкая и без труда может прикрепиться к моему телу, не теряясь в движении.

Я так и поступил: закрепил каплю на правом боку и, помахав малышу, что по-прежнему таращился на меня сквозь щели между камней, отправился дальше.

По ходу моего движения я не раз еще замечал подобных созданий разных размеров, прячущихся под плитами, некоторые из которых были гораздо большего размера, и множество таких же странных и поблескивающих сгустков розовой массы. Так же я заметил, что в воздухе летали разноцветные пятиконечные звездочки размером с половину моей ладони. Они двигались в воздухе хаотичными толчками, замедляясь и вновь ускоряясь, выписывая замысловатые штопорообразные пируэты, то резко кабрируя, то плавно спускаясь ближе к земле. Они были полупрозрачного синего, голубого, зеленого и желтого цвета, и парили в воздухе, на высоте чуть выше моей головы. Наконец, мне удалось поймать одну из них и, положив на ладонь, я принялся её разглядывать. Она была округлой формы с выпученным пузиком, внутри которого что-то находилось. Также она была очень липкой на ощупь. Я внимательно вгляделся внутрь и, посредством какого-то неведомого ранее сверх пронзительного зрения, неожиданно увеличившего масштаб, разглядел фундаментальную внутренность.

Я мог так смотреть только на звезду, ведь она имела, как я выяснил дальше, особые возможности, искажающие реальность вещей. Оказалось, что звездочка содержала в себе невероятно маленький и одновременно огромный мир, такой же, в каком находился я сам, со всеми теми же, торчащими из пустынь розовых камней, лианами, растущими наоборот из голубых и розовых туч, увешанными прозрачными пузырями. Меня вдруг разобрало отчасти дикое, но и интуитивное желание съесть эту звездочку, чем я не стал себя стеснять и тут же проглотил её целиком. Дальше произошло нечто крайне странное - меня словно всосало внутрь себя и, издав забавный хлопок, похожий на звук из милой компьютерной игры, я оказался то ли внутри того мира, что был в звездочке, то ли здесь же, но на несколько минут раньше.

Я вселился в себя в тот момент, когда мой новый знакомый помогал мне добыть розовую каплю. Выходит, если съесть желтую звездочку, время отматывается назад, примерно на две минуты, сообразил я. Вернее я переношусь в соседнюю звезду где время отстает. Судя по всему я и находился в одной из таких звездочек первоначально. Голову вскружило от таких сложный осознаний. Восторг зашкалил.

Нужно прихватить парочку на будущее, могут пригодиться. И нужно обязательно попробовать остальные звездочки, ведь разные цвета наверняка обозначают разные способности.

Я вновь подобрал и закрепил на себе розовую каплю, значение которой еще не установил, повторяя предыдущий сюжет и, не теряя времени, побежал ловить звездочки. Проглотив зеленую, все так же содержащую в себе целый мир, я перенесся в себя, на этот раз не минуя временных отрезков, зато заметив, как все вокруг замерло на несколько секунд. Такой ход может дать мне фору, что может оказаться весьма полезным на случай погони, подумал я, и прикрепил липкую звезду к телу, рядом с розовым сгустком, и та намертво присосалась к коже. Спустя уже несколько минут у меня был целый набор реликвий. Голубая звезда давала мне возможность обрести полную прозрачность, хоть и на короткое время, что делало меня невидимкой, все так же перенося в свой внутренний мир, а синяя на время раздувала меня втрое, что прибавляло мне силы и скорости, все так же перенося меня во внутрь своей вселенной, под копирку повторяющей ту, где я был до её поглощения.

После окончания действия звездочек ничего особенного не происходило, и я мог продолжать свои дела, как и прежде, разве что голову наполнял легкий дурман, а в животе возникало странное воздушное ощущение, медленно рассеивающееся уже спустя минуту. Любопытное ощущение сковывало тело разве что по окончанию действия синей звезды, что увеличивало меня в размерах. Мир вокруг меня начинал очень необычно вибрировать и, чуть искажаясь на несколько секунд, приходил в себя, в то время, как мои размеры принимали первичный вид. Досадно было, ко всему прочему, обнаружить, что по какой-то необъяснимой системе, я мог прикрепить к телу лишь по одной звездочке каждого вида и, стоило мне поймать вторую такую же, и приткнуть к телу, как её соседствующая копия тотчас же отмирала, словно она эгоистично хотела принадлежать мне в единственном виде.

Имея полный набор из четырех звезд разных цветов и порцию странной розовой субстанции, я устремился к видневшемуся краю плоского пространства, все так же уложенного розовыми камнями. Все это время, из-за моей спины примерно раз в две-три минуты доносились вспышки, знаменующие зачатие новоиспеченного пузыря, столь блистательные и яркие, что, даже несмотря на немалое преодоленное мною расстояние, имели силу. В эти цветные мгновения я мог четко различать очертания своей тени, падающей на поверхность камней. Странная и знакомая откуда-то мне песенка с непонятными словами по-прежнему, время от времени, пронизывала пространство. Она звучала глуховато, редко, и хаотично доносясь откуда-то из-за неба.

Дапарон уранте рапоне. Мапароне аранте нурито!

Наконец, оказавшись у края, я заметил громадную и округлую границу, находящуюся на равном расстоянии от опускавшихся из облаков зарослей, что я давно оставил позади себя. Это был золотой цилиндр, верхняя окружность которого имела примерно десять километров в диаметре, в примерном центре которого я и начал свой путь. Цилиндр опускался далеко вниз, утопая в точно таком же супе из розовых и голубых облаков, что виднелись в вышине. Но, что самое интересное, чем более острым был угол наблюдения за поверхностью уходящих вниз стен, тем четче был виден золотой цвет этого великого цилиндра, на котором я находился. Другими словами, я был как бы на круглом острове, висящим в воздухе.

Я лег животом на один из камней, что граничили с пропастью, и, посмотрев вниз, отчетливо увидел золотые переливания поверхности, но стоило мне чуть сместить голову вперед, как переливания потускнели, так как угол обзора чуть изменился.

Вот почему видневшиеся вдали лианы словно парили в пустоте, сообразил я. Какие странные законы перспективы. Ну ладно, что дальше?

Я свесил ноги в пропасть и принялся изучать этот невероятный простор. Все было словно создано для чего-то дальнейшего, для какого-то пути, который я как будто уже миллионы раз проходил когда-то очень давно. Я знал, что сейчас что-то должно прибыть сюда. Что-то или кто-то - мои друзья. Кто-то очень приятный мне и очень добрый. Но я никак не мог вспомнить, кто это мог бы быть. Я просто ждал. Меня переполняли дивные ощущения, состоящие из остаточных колебаний старинных воспоминаний, течение которых многим превосходило время самых долгих из прожитых людьми жизней. Я помнил дольше, чем жил. Как такое возможно?

Наконец, в двухцветном полотне нижних облаков показались сотни разноцветных точек, выписывающих круговые траектории. Точки приближались ко мне стремительно. Наконец, я различил образы. Моему взору открылось воистину невероятное зрелище: мимо, стремительно и неуклонно, проносилась целая стая гулко жужжащих пчел, длина самой небольшой из которых соответствовала размерам коровы. Они были разных цветов и чуть-чуть отличались по размерам, но незначительно. Некоторые садились на край пропасти неподалеку от меня, и я мог внимательно разглядеть их. Тела их состояли из трех основных частей: голова, грудь и задняя, самая внушительная часть. Их громоздкие головы имели треугольную форму, сходящуюся к низу на ярко-красных мощных жвалах. Животные были разных цветов: кислотно- зеленые, полностью черные или разноцветные, тускло-красные и глянцево-синие (словно из силикона), некоторые пчелы были белые, но их отдельные части тела имели разноцветные окрасы. Были и те, что светились яркими цветами, или полностью были окрашены в золотой и серебряный цвет. Некоторые летали парами и были похожи, как две капли воды, друг на друга и, как правило, держались вместе, но одна деталь у каждой пчелы была совершенно идентичной – ярко-красные жвала.

Все они двигались сложно и непредсказуемо, но с какой-то дивной филигранностью, что создавало ощущение совершенной организации коллективного процесса.

Пространство наполнилось низкочастотным звоном их крыльев. Эту красоту, запечатанную в движении сотен насекомых, каждое из которых имело право являться причиной глубочайшего удивления, невозможно было ни с чем сравнить. Они были такие большие и сильные, но при этом красивые и уязвимые. Мне не верилось в происходящее.

Одна села совсем рядом со мной, и я смог внимательно разглядеть её спереди, пока та что-то осматривала в камнях. Эта пчела была черного цвета, с легкими глянцевыми бликами, усеянная крошечными контрастными зеленоватыми пятнами, каждое из которых светилось фосфором. Голова насекомого делилась на две части. Верхняя часть напоминала дугу, по краям которой торчали большого размера сплошь залитые одним цветом глаза, покрытые твердой прозрачной роговицей. Её широкий лоб был редко населен грубыми волосками, толщиной с карандаш, с пушистыми кисточками на концах. Нижняя часть головы словно была вставлена в верхнюю, как в паз, и имела на себе плоскую площадку, также усеянную еще более редкими волосками, но меньшего размера, из которой торчали массивные красные клешни. На границе двух частей головы, по краям от зеленого ромбика, находящегося точно посередине лба, росли огромные темные усики, чуть разведенные по сторонам и утолщающиеся к концам. Они опускались к низу под тяжестью веса, а кончики их постоянно слабо пульсировали. Пчела ловко шевелила ими, сгибая и разгибая на середине, а иногда, приподнимая выше, замирала на долю секунды, вновь продолжая активность, что дополнительно умиляло её образ.

Неожиданно существо взмыло в воздух и облетело меня, аккуратно приземлившись с другой стороны, тем самым позволив осмотреть своё тело сбоку. К грудной и густо населенной нежнейшим пухом части тела, голову подводила хрупкая шея, спрятанная в пчелином мехе. Именно тут, на странных отростках, похожих на грибы с вывернутой наружу шляпкой, крепились красивые, полные изумительных узоров, крылья. Пчела сложила их на спину и принялась перебирать своими тонкими и мощными ногами, которых я насчитал шесть. Ноги же состояли из двух, все так же покрытых нежными волосками, продолговатых и овальных члена, соединенных друг с другом. Продолжением этих опорных конструкций служили расходящиеся в конце на крошечные цепкие пальчики стопы с очень высокой посадкой. Наконец, за грудной секцией пчелиного тела, на сверхтонкой талии находилось громоздкое, усеянное великим множеством светящихся пятнышек пчелиное брюшко, покрытое мохнатыми слоями хитина, наложенными друг на друга. Поверхность брюшка отдаленно напоминала кольчугу. В самом кончике брюха виднелось заостренное, словно пика, жало, с несколькими зазубринами, чуть выглядывающее наружу. Жало было тоже красным, и очень четко просматривалось.

Существо, изучив щель между камней, потеряло к ней всякий интерес, и, взлетев, еще раз обогнуло меня, прежде чем устремилось ввысь. Пчел становилось все больше, и многие из них уже рыскали вокруг, ползая по розовым камням. Это было весьма эффектное зрелище, начиная от плавности и дружелюбности действий этих, на первый взгляд, опасных созданий, и заканчивая их впечатляющим многообразием красок.

Теперь я мог видеть, что так интересовало их в камнях. Они искали то розовое вещество, запас которого по-прежнему имелся у меня. Я оторвал розовую каплю от кожи, и та приятно хлюпнула в кулаке. Я поднял руки к небу. Какое то древнее и очень знакомое чувство взыграло в груди. У меня сложилось такое ощущение, словно я делал это сотни раз перевоплощаясь в разные тела и время от времени возвращаясь в эти небесные чертоги. Я от куда то знал, что не смогу выбрать пчелу сам, она должна выбрать меня. Наступила пауза.

Внезапно, из-за края пропасти появилось очередное насекомое. Это была, как мне показалось, самая красивая и необычная пчела из всех. Она была чуть меньше остальных, но её цвета просто ослепляли. Она переливалась всеми тонами радуги, издавая лучезарное свечение и постоянно меняя окрас, подобно хамелеону. Пчела зависла в полете напротив меня и, одаривая мое лицо плотными потоками ветра, что стремились от крыльев, развернула свои жвала, выпустив хоботок. Теперь она была всего лишь на расстоянии руки.

Меня охватил трепет и и легкая тревога, я ощутил её глубокий взгляд и какой то свежий, напоминающий цветочный запах. Пчела, переливавшаяся то красными, то синими, то зелеными оттенками, опустила хоботок в мои ладони и аккуратно полакомилась розовым гелем. Это показалось мне безмерно очаровательным действием. В этом громадном существе сливались две совершенно разные силы: мощь и грация. Я тут же влюбился в нее, как люди влюбляются в лошадей. Мне так захотелось, чтобы она стала моим верным другом. Близость оказалась взаимной. Я прикоснулся ладонью к её ярко-белому ромбику, находящемуся на лбу меж двух усиков, и в ответ получил порцию прикосновений от них. Видимо, так пчела познакомилась со мной и, насытившись вдоволь и обернув меня несколькими кругами, села рядом, покорно приопустив спину.

Легкий зуд овладел моими ногами. Её аккуратная талия отлично подходила на роль седла. Пчела склонила голову в ожидании и спустя несколько секунд я уже оказался верхом на ней. Обхватив ногами насекомое, я скрестил их в замок и, прильнув к пушистому меху спины, взял в руки основания её крыльев.

Брюшко величественного создания приятно задергалась, словно это вызвало у насекомого азарт. Пчела сорвалась с места и пустилась в полет. Сложно описать, какие яркие эмоции мне это доставило, особенно в первую минуту. Со временем я почувствовал, что насекомое повторяет траекторию полета со бешеной скорость, словно ждет чего-то, огибая стволы странных растений, к которым мы вернулись за считанные секунды. Из за скорости все окружающее размылось. Я чуть потянул основание левого крыла, и пчела тотчас же накренилась в сторону. Я сжал обе руки, и пчела нырнула вперед, чуть опустив голову. Чуть ослабляя хватку на разных крыльях, я очень быстро научился направлять своего друга в нужную мне сторону. Практикуясь в изощренных траекториях, опасные огрехи которых, пчела исправляла в последние моменты самостоятельно, что весьма сокращало риск, я овладел еще несколькими основными навыками управления. Например, чтобы зависнуть на месте, выдерживая высоту, мне приходилось сильно сжимать ногами талию, а для того, чтобы притормозить, я должен был надавить локтями на два удобных углубления, спрятанных в наспинных пушистостях моего транспортного средства.

Уже спустя некоторое время я мог свободно управлять переливающейся пчелой. Мы облетели стебли волшебного растения, которое, как я мог помнить, дало мне жизнь, и, разглядев себе подобных, находящихся еще на высоте, людей, спрятанных в пузырях, устремились в ту самую, голубо-розовую гущу дальних пространст. Разогнавшись, что есть мочи, посредством наклона тела, я впился в один из самых больших фиолетовых листов, что плавал под облаками. Я без труда пронзил его мягкое волокно и, развернув крылатое создание, обнаружил, как дыра скоропостижно затянулась.

Теперь мы были у в самого высокого видимого предела, до ближайшего густого облака оставались считанные метры. Я попытался отправить нас еще выше, но пчела отказывалась подниматься. Как бы я ни старался попасть выше - в плотное волокно, куда уходили верхушки разноцветных стеблей, животное не пускало. Это напомнило эффект компьютерной игры, когда, казалось бы, на ровном месте возникает невидимая стена, не пускающая за пределы описанного программным кодом мира. Затем я заметил, что остальные пчелы поспешили за нами, и в какой-то момент часть из них уже вилась роем, все так же не пересекавшем невидимую границу высот. Ну что же, подумал я. Тогда вниз!

Мы сорвались пулей, и, двигаясь крайне быстро, ловко увертывались от встречных насекомых, за что, кстати сказать, я должен был благодарить моего верного друга, продолжающего подстраховывать мое несовершенное управление. За считанные минуты нам удалось миновать остров из розовых камней. Теперь остальные пчелы оказались далеко позади. Разогнавшись до предела, насекомое сложило крылья на спине, прикрыв ими меня, как покрывалом. Мы двигались вниз словно пуля. Нырнув за линию обрыва, мы неслись к нижнему потоку двухцветных облаков, и, пройдя насквозь их не очень толстый слой, нам открылось новое восхитительное зрелище.

Я больше не мог видеть ни столбов (так как при таком угле обзора их золотистый цвет скрылся), ни уходящих в небо лиан, зато я лицезрел зеленые рощи невероятно огромных деревьев, каждое из которых было величиной с гору. Мы были еще очень высоко над ними. Их широченные коричневые стволы, утопающие в странных, похожих на водопады, разноцветных потоках невиданной блестящей пыльцы, что ровными струями лила буквально из ниоткуда, накрывали густые зеленые кроны.

Я видел зеленые луга, местами сверкающие странными громадными кристаллами разных цветов, торчащими из почвы, словно острые скалы. Я видел поля очень больших голубых цветов, лепестки которых взмывали в воздух плотным вихрем и утопали в облаках, в то время как новые лепестки тут же вырастали на месте прежних. Мы проносились мимо странных существ, похожих на медуз, и состоящих из зеленоватой галогеновой сеточки, плавающих воздухе, каждая из которых была размером с футбольное поле. Они нависали под тучами, испуская крошечные зеленоватые икринки, напоминающие светлячков. Ближе к верхушке одного из деревьев мы были вынуждены замедлить ход. Теперь мы прорывались сквозь густые ветви под покровом зеленых листьев, пропускавших яркие лучи света. Громадными световыми столбами, диагонально падающими на древесину, они блистали, составляя собой фон для кружащихся и вытянутых палочек и шариков разных цветов, что изгибали и растягивали в полете свои тельца и излучали яркие пульсации.

Наш путь становился сложнее, так как траектория постоянно граничила со столкновениями, а препятствий становилось все больше, но мое развивающееся мастерство и подстраховка насекомого делали свое дело. Мы были созданы друг для друга и идеально преодолевали любые, даже самые виртуозные и сложные маневры.

Наконец, пройдя сквозь крону, мы опустились к основной части ствола дерева, так, чтобы можно было её разглядеть. Я стиснул талию пчелы, и та практически остановилась, зависнув в полете. В таком режиме нас немного покачивало, к чему я все никак не мог привыкнуть. Слабо потянув основание одного крыла, я развернулся на сто восемьдесят градусов и, чуть поджимая отростки на спине пчелы, приблизился к древесной коре.

Напротив нас, метрах в сорока, прямо на поверхности коры, располагалась огромных размеров существо походившее на стрекозу, чьи четыре крыла имели несколько необычную форму. Они были не закруглены, как это бывает обычно у таких насекомых, а имели зигзагообразный периметр, контур которого не был постоянным, а скорее напоминал молнию, бегающую по заданной траектории.

Стрекоза была светло синего цвета, вперемешку с серым. Части её тела были разной яркости, а самой тусклой была голова. Она изредка меняла свою прозрачность, а иногда то расходилась в зрительном фокусе, то, наоборот, приобретала четкость. В такие моменты стрекоза походила на голограмму.

Крылья насекомого были словно наэлектризованы, о чем свидетельствовали крошечные искры, то и дело потрескивающие с разной силой, и раскаты электрических звуков. Она сидела спокойно, обхватив своими длинными, сконцентрированными вместе у основания ногами выпирающий фрагмент коричневой коры дерева, временами еле заметно и синхронно сокращая все четыре крыла.

Тварь напоминала обычную стрекозу лишь отчасти. Её крылья были слишком уж велики. Несмотря на размытые границы, они все же имели форму, расширяясь и округляясь у края. Дальние трети крыльев были наполнены густым и матовым темно-синим цветом, что образовывало украшенные сложными орнаментами пятна. Тело металлически блестело. На спине, ближе к голове, стрекоза имела прямоугольный горб, из которого выходило длинное и чрезмерно узкое иглообразное брюшко. Два громадных пузыря-глаза, синевато- зеленого цвета, независимо друг от друга вращались на своих основаниях, изучая все, что было вокруг. Её взгляд как будто остановился на нас.

Она меня испугала, и мы чуть подались назад. Пчела также почувствовала опасность и громко щелкнула парой кроваво-красных клешней, продемонстрировав свою силу. Стрекоза осталась равнодушной к нам.

Недалеко от этой электрической сущности, на расстоянии в несколько её длин, располагалась густая вереница тащащихся друг за другом существ, чем-то напоминающих муравьев. Каждый из них держался своими массивными челюстями за заднюю часть следующего, организовывая многокилометровую многоножку, извивающуюся вокруг ствола. Их челюсти были очень большими, по четыре у каждого насекомого. За счет этого головы сильно превосходили по размерам тела. На секунду мне показалось, что эта цепь и есть один организм, но моя пчела зависла достаточно близко, чтобы я мог разобраться во всей сути происходящего.

Они не показались мне опасными, и мы приблизились. Все они были ярко-желтого цвета с розовыми пятнами, а массивные головы имели около десятка небольших черных глаз. У каждого было четыре больших, симметричных глаза и целая стая маленьких, хаотично разбросанных по голове. Выглядело это не очень приятно и гармонично. Они двигались странными шагами, как будто пританцовывая. Сначала короткое и синхронное движение назад, тут же протяженное смещение вперед, а после наступала короткая пауза, в течение которой некоторые части цепи могли перехватиться поудобнее. Каждый представитель во время ходьбы смешно переваливался со стороны на сторону, что сильно раскачивало линию насекомых.

Некоторые из них, из-за сильного натяжения цепи и отсутствия опоры под лапами, могли вовсе болтаться в воздухе. Синхронность их действий поражала и выглядела это как спецэффект.

Каждый из чудо-муравьев был размером с овцу, а их смешные шажки издавали забавные и математически выверенные щелчки, какие бывают при исполнении чечетки.

Впереди всей колонны, важно приподняв лапы и извивая переднюю часть туловища, шагал вожак. Он ничем не отличался от кого-либо из этой странной стаи. Судя по всему, лидерство периодически занимали другие представители сообщества и особой роли оно не выполняло. Ко всему прочему, у каждого чудо муравья на спинке виднелась полоска странного светящегося фиолетового геля, словно она была насыщена радиацией.

На некоторых спинках были приклеены различные, важные для сообщества реликвии, подобранные по ходу движения. Там были как предметы (в основном части древесной коры и свернутые в плотные рулоны кусочки листьев), так и другие небольшие насекомые, приклеенные спинками к спинкам носителей. Те были еще живы и беспомощно шевелили лапками.

Среди узников цепи встречались небольшие, похожие на мушек и жучков, существа, полностью нейтрализованные своим намертво закрепленным положением.

Инструментом для сбора, видимо, неодушевленного и необходимого груза, служили длинные отростки, напоминающие ус, причем, каждый из них находился в боку самой крепкой части тела одного из элементов цепи.

Ус представлял собой управляемую и довольно длинную лапку, согнутую в крошечном локте с капелькой на конце, все той же липкой фиолетовой слизи, что располагалась на спинах. Но самое любопытное заключалось в том, что все муравьи были равномерно разделены таким образом, что через звено вереницы усиков чередовались по сторонам, и все они делились на правоусных и левоусных. Здесь ошибки быть не могло.

Но наибольшее внимание заслуживали особые сородичи, находившиеся вне цепи. Это были отдельные, гораздо более крупные и неприятные существа, чьи тела полностью повторяли форму мелких собратьев. Эти твари были в разы больше, и отличались, помимо размера, еще и особенностью конечностей.

Я их заметил не сразу. У них было в разы больше лап, и торчали они не только из боковых частей туловища, но и из спины, высоко поднимаясь вверх и сгибаясь в треугольном колене. Их длинные и тонкие черные ноги имели острые основания, которыми эти невероятно быстрые создания легко прокалывали добычу. Некоторые лапки были сложены вдвое и, прижавшись к спине, ждали своего времени. Именно они были особенно длинные. Ничего не подозревающие насекомые, пролетающие мимо, казалось-бы, на безопасном расстоянии, становились жертвами чрезвычайно быстрого удара такой искусно распрямленной лапки. Далее хладнокровный добытчик переворачивал раненую жертву лапами вверх, используя другие конечности, и, быстро перемещаясь сторону ранее описанного конвейера из собратьев, размещал насекомое на свободные липкие спинки.

Такие муравьи уже больше походили на пауков с относительно небольшим телом и длинными и тонкими ногами. Также у них виднелись гораздо большие по размеру глаза, которые и выслеживали ближайших жертв. Таких гигантов в пределах видимости было всего три, и я испытал крайнее облегчение, осознав, что ближайший из них был примерно в двухстах метрах от нас.

Но, несмотря ни на что, передвигались они очень быстро, и, не прошло и десяти секунд, как он приблизился к той самой стрекозе. Завязалась схватка.

Желтый паукообразный муравей, затаившись на секунду перед броском, накинулся на синюю красотку, внезапно показавшись из-за засохшего горба коры. Тварь бросила в атаку целую стаю своих острых ног. Большинство из них напрасно впились в кору дерева, так как угодить в тонкое тело врага было не очень-то просто. Некоторые лапы умудрились пробить синие крылья насквозь, но стрекоза тут же принялась мерцать, и крылья исчезли, появившись в другом положении, чудодейственным образом. Одна лапа все же угодила в крепкий панцирь спинного горба и неглубоко засела в нем, зафиксировав стрекозу. Реакция последовала молниеносно. Дикий электрический грохот скопившегося потенциала обрушился на обидчика. Сила тока была такой великой, что я ощутил, как наэлектризованные волоски моей пчелы поднялись дыбом. От раздавшегося электрического грохота пчела чуть качнулась.

Острые кончики длинных лап паукообразного оплавились и пустили дымок. Желтое тело припало к стволу дерева и, быстро смыкая громадные жвала, громко завибрировало. В этот момент стрекоза легко изогнула свое проворное тело и, срезав мощными клешнями воткнутую в нее конечность, вырвалась из плена, чуть отлетев в сторону неосознанно отогнав нас еще дальше и оценив обстановку, она тут же спикировала обратно.

Желтый гигант был серьезно сбит с толку, и продолжал издавать треск. Кончик острого брюшка электрического насекомого, которое властно зависло прямо над врагом, изогнулось дугой и выстрелило еще одной, не менее мощной, молнией прямиком в один из громадных черных глаз хищника. Паукообразный муравей, по всему своему виду испустил дух. Треск затих, лапы ослабли, глаза задымились. Стрекоза обхватила лапами пятнистое тело неожиданной добычи, предварительно расчистив от лишних ног место на спине, перегрызая их клешнями, и, вкладывая максимум сил, попыталось оторвать его от древесины, чтобы утащить в свои края.

Соперник неожиданно пришел в себя. Истерзанный и глубоко раненый, он все же продолжал сопротивляться и возобновил свой невыносимый треск. «Как же сложно убить такую тварь!», подумал я. Пчела, захваченная этой картиной, исполнилась бойцовским азартом. Было очевидно, что она, как и я, болела за прекрасное и смертоносное синее существо.

Все, что ей мог противопоставить большой муравей - лишь треск и крепко-накрепко прикованные к дереву лапы. Их было так много и они так отчаянно вцепились в кору, что стрекозе не удавалось забрать врага в воздух. Она растянула его на всю длину ног и отсекала их одну за другой, ослабляя хватку. Муравей продолжал качаться, с каждым разом усиливая амплитуду. Стрекозе становилось все сложнее. Но подвело её не это. Захваченная алчностью и властью над жертвой, она не заметила, как на издаваемый треск прибыла подмога. Она была так близка к тому, чтобы уйти, но стальная хватка и нежелание оставлять муравья привело к её гибели. В первую же секунду, как желтый гигант издал свой треск, вереница крошечных собратьев разомкнулась, и те из них, что не имели груза на себе, а это великое множество, бросились на помощь.

К этому времени первые из них ловко взбежали по уже немногочисленным вытянутым лапам раненного и сильно превосходящего по размерам соплеменника, и впили свои клешни в стрекозу. В долю секунды число их умножилось.

Стрекоза вновь исполнила трюк с электричеством, несколько муравьев замертво свалились в бездну, но новые поспели на их место столь же быстро. Второй разряд имел уже меньшую силу и лишь слегка сбил с толку десяток, вцепившихся в тонкое синее брюшко. Следом пришла серия мощнейших ударов острыми ногами присоединившегося к битве гиганта, подобного тому, который уже лежал замертво в основании всей этой стихии. Теперь за крайние части тел тех муравьев, что висели на впившихся в тело стрекозы клешнях, хватались другие, а за них, в свою очередь, новые. Уже через пол минуты все это имело вид огромного желтого комка с притянутыми к дереву отростками, тянущими каждый в свою сторону.

Мне так захотелось вмешаться и помочь. Но что мы могли сделать? Наконец, муравьи, словно по команде, так здорово натянули свои смертоносные линии, что синее насекомое разорвало на части, одна из которых драматично устремилась в падение с гигантского дерева, забрав с собой полсотни желтых воинов. Меня посетило глубокое чувство досады.

Пчела зашевелила усиками и вновь громко щелкнула жвалами. Теперь в глазах стояли кадры, на которых желтые бойцы получают на свои свободные спинки кусочки синего мяса, основная часть источника которого еще держалась своими мертвыми лапами за умершего паукообразного муравья.

Тот, в свою очередь, разделил судьбу врага и так же оказался в виде кусочков, грузом на спинках членов своей же стаи. Более смотреть на такое желания не было, и, осознав, кто являлся настоящими хозяевами этого места, мы поспешили продолжить путь.

Также кора дерева, но уже гораздо ближе к кроне, была усеяна великим множеством существ, похожих на закругленные капли. Они имели немалые размеры. Из их острых носиков выходили парящие на воздушных потоках разноцветные ленты, расширяющиеся и уходящие в закругления. Ленты были невероятно большими и широкими, а их держатели, чем-то похожие по форме на блох, медленно пятились спиной наверх. Основная часть этих животных сконцентрировалась у самой границы зеленой и коричневой зоны дерева, где листва четкой полосой уступала место выходящему из неё стволу.

Я смотрел на них снизу, так как моя пчела висела в воздухе как раз на полпути от них до поверхности земли. Изредка эти капли с парящими носиками встречались и на моем уровне, но все они стремились вверх, ближе к листьям. Их ленты были настолько длинными, что те, подхваченные легкими волнами теплых воздушных течений, грациозно высыпались из-под похожего на шляпку гриба - огромного колпака лиственного покрывала. Таких деревьев здесь было много, и издалека сверхлегкие хвостики, собранные по периметру ствола, создавали вид разноцветной и блестящей юбки дерева. Сохраняя удобную для полета высоту, мы продолжили путь. На смену огромным деревьям вскоре пришли новые заросли совершенно невообразимых объектов, которые, по всей видимости, тоже относились к семейству растений. Они представляли собой густо растущие продолговатые конусы, состоящие из сплошной белой материи, чем-то напоминающей плотную пену безе. У них были коротенькие стволы розового цвета, и редким тоненьким серпантином проглядывалась сплошная линия, спирально огибающая всё растение от основания до макушки. На вершинах этих, наверное, даже больше похожих на грибы, нагромождений, виднелись все те же розовые шарики, из которых вырывались прекрасно различимые и практически не рассеивающиеся тонкие розовые лучи, светящие далеко в облака. Лучи походили на лазер, и периодически поворачивались, вычерчивая в небе красочные узоры. Прорываясь через бесконечные просторы этих белесых сосулек, огибая их густо посаженные тела, мы продолжали свое стремительное движение навстречу чего-то необходимого и важного, о чем так странно нашептывала интуиция.

В какой-то момент с нами поравнялась целая стая небольших созданий, похожих на мушек. Все они ни в чем не отличались от обычных мух по формам, правда, размером были с мелкую собаку. Незнакомцы имели длинные хоботки, напоминающие слоновьи, которые смешно болтались во время полета. У мушек был атаман, летящий впереди всех. Их было около полусотни, и все они довольно плотно облепили нас так, чтобы не заслонять видимость, словно это был охранный отряд сопровождения. Главарь отличался розовым хохолком, упрямо топорщащимся, несмотря на скорость движения и сопротивление воздуха.

Мушки в остальном были совершенно обычными, разве что стоит упомянуть о золотистой раскраске крылышек, так контрастно выделяющихся при зеленовато-блестящих брюшках. Эта стая точно повторяла все наши маневры.

«Невероятно, как они могут так быстро реагировать?» Заметил я про себя

По ходу движения, из-за изменений траектории посредством смены свободного для движения пути, стайка насекомых перестраивалась в различные геометрические формы, центром которых всегда являлись мы. Они чем-то походили на реактивные истребители, которые сопровождают важного гостя.

Мы перевоплощались в вытянутые, сигарообразные объекты, стрелочки и треугольники, как плоские, так и выпуклые, стая перестраивалась в сферы и многогранные фигуры с прямыми углами. Меня не напрягала их компания, что-то мне подсказывало, что они еще сыграют свою, непременно полезную, роль.

Растения встречались все реже, а высота их была все ниже. Наконец, мы преодолели заросли белых конусов и оказались на территории огромного розового моря, отражавшего яркие небесные облака, и безмятежно прозябающего в штиле. На горизонте виднелась невероятной высоты постройка в виде полукруглой арки таких размеров, что даже примерно нельзя было оценить, насколько она далека и велика. Строение занимало половину видимой части горизонта и утопало в светлых разводах воздуха, как происходит с далекими горами. Левая сторона арки переходила в более-менее пологий склон зеленеющих покрывал, а правая отвесно обрывалась. Ближе к каменным нагромождениям начинались бесконечные полосы громадных замков с башнями и шпилями, торчащие сверху, как грибы с тонкой ножкой на пне. Замки занимали собой практически всю арку, тесно ютясь рядом: их были тысячи, и они были так далеко, что еле проглядывались.

Был еще один, особый замок – тот находился совсем рядом с нами, по эту сторону воды, на острой скале, что сильно выдавалась над водой. Его пропорции имели такие виды, что невольно возникал вопрос – «Как подобное вообще может быть создано?». Замок был до невероятного вытянут и, скорее, напоминал иглу, причем, пронзающую величественный утес в самом его краю. Нижняя же часть выдавалась из под скалы и буквально болталась над пропастью. Мне стало так интересно разглядеть замок подробнее и я направил своего летающего друга в сторону этого сооружения. Странно, но мое сопровождение, в виде стих охранников, за мной не последовало.

Основная часть замка – «иглы», что возвышалась над скалой, была серого цвета и имела сначала сплошную круглую форму с огромными греческими каннелюрами и многочисленными вкрапленными бойницами. Основание было очень массивным и, казалось, одной только его массы хватило бы, чтобы тотчас же обрушить острую скалу. Выше, над основанием замка, имелась не ровная широкая площадка с пятью короткими острыми башнями разной толщины, после чего, где нижние башни обрывались, замок переходил в прямоугольную и невероятно высокую часть с четырьмя круглыми и прижатыми друг к другу башнями на углах и одной самой высокой, центральной, что уходила в самую высь. Это была пика иглы. Прямоугольные нижние башни, что врастали в плоское основание, чуть расходились по сторонам и даже имели как бы фаланги, что меняло их направление. Одна из пяти башен была ощутимо толще остальных, и имела очень сильный крен. Вся эта нижняя конструкция замка, фактически лежащая на массивном основании, в целом, сильно походила по очертаниям на раскрывшуюся гигантскую человеческую ладонь, на которой и располагался, собственно, замок. Пальцы этой ладони были заострены пиками, напоминающими когти, которые служили крышами нижних башен. Прямоугольные башни были очень широкие и имели ровные геометрические переходы в плоскостях. Их серые стены кое-где, разбавляли притопленные внутрь трехъярусные окна, окантованные фигурной белой рамой с узорами на фризовой панели сверху. Так же по центру, над каждым окном, виделись черные, заостренные, словно пики, навершия, по форме напоминающие перо птицы.

Ближе к крыше имелись ряды ровных прямоугольных зубцов, за которыми уже и возвышались сами бордовые конусы - когти. На самой площадке, что выполняла роль ладони, по всему периметру, прерванному башнями, располагалась черная кованая решетка, выполненная в византийском стиле. Она возвышалась в двадцать человеческих ростов и состояла из многочисленных округлых сплетений. Решетка служила ограждением от пропасти, а на прилегающих к высшей части замка пологих территориях ладони, развернули свои красочные ландшафты разноцветные порции клумб и палисадников. Далее высились отвесные стены, уходящие на сотни метров к небу. Они были абсолютно чистыми и гладкими, что придавало им глянцевый блеск. Долгие и отвесные стены не имели ни единого окна вплоть до перехода в башни, которые возвышались так высоко, что казалось, подниматься к ним можно было целый день без остановки. Сами же высшие башни имели несколько этажей, окна которых располагались на близком расстоянии друг к другу по круглому периметру каждой башни, и просматривались в высоте черными точками. Но самая удивительная часть всего этого величественного строения находилась под скалой. Прямо сквозь камень, все из того же серого и глянцевого материала, вырывалась громадная скульптура, имеющая ширину обхвата, равную ширине основания замка. Скульптура представляла из себя опущенную вниз головой женщину, в плотной мантии, с широко расставленными руками. Её лицо показалось мне знакомым. Её руки были объяты каменными языками пламени и лицо её было переполнено страданиями и болью. На перевернутом нёбе её открытого рта я разглядел огромную винтовую лестницу, ведущую наверх. Мы опустились ниже, под скалу, и, внимательно разглядев огромную женщину, тело которой то и дело покрывали отражающие свет разноцветные витражи, оказались внутри.

Винтовая лестница, освещенная разноцветными лучами света, что были приумножены старинными витражами, имела очень широкий пролет. Нижняя часть лестницы плавно выходила из плоской площадки с идеальным мраморным полом, огражденной верхними зубами скульптуры от пропасти. Каждая следующая ступень была всё уже, и всё сильнее примыкала к стене, в итоге принимая основную, лаконичную форму. Окантованная плавной спиралью лестницы. внутренность отвесного хода уходила бесконечно ввысь. От стены до противоположной, самой дальней точки окружности, было около двухсот метров. Пролет был невероятно объемным, а из-за отчетливых разноцветных лучей, границы которых имели идеальные геометрические линии, что выходили из витражей и рассеивались только к середине провала, нельзя было разглядеть, чем заканчивался подъем.

Впервые за всё время я испытал нелепое и скованное движение пчелы при взлете, словно она нервничала из-за какой-то неведомой мне причины. Животное приняло такое положение в воздухе, поджав брюшко и изогнув спину, что я чуть не упал с него.

Теперь мы поднимались строго вверх, подобно лифту, медленно вращаясь вокруг своей оси. В таком, видимо, неудобном режиме, пчела не могла подниматься очень быстро, в связи с чем я мог внимательно изучать все окружающее. Ко всему прочему, стрекот крыльев насекомого наполнил залу чудовищным эхом, слышать которое поначалу было практически невыносимо, но уже через пару минут уши привыкли к гулу.

Странные оконные проемы делились на множество бликующих фрагментов разных цветов, каждый из которых совершенно по-разному преломлял и искажал доносящийся с улицы свет. Сами витражи были неровных, то закруглявшихся, то, наоборот, заостренных в закрученные рога, форм. Цветные части этих стеклянных, похожих на калейдоскопы, окон, составляли примитивные графические композиции. На них были изображены истории из жизни одного и того же человека, причем, сохранялась последовательная зависимость хронологии событий, идущая строго по направлению спиральной лестницы, снизу вверх. Первые сюжеты повествовали о младенце, раскрывая сцены рождения, кормления и любовного единения с матерью. Следом шли сцены взросления и перехода в подростковое становление. Тут была картина с маленькой девочкой, прячущейся за спиной мужчины, сидящей на руках у матери и играющей с собакой, сидящей за партой в классе, закуривающей сигаретку за деревом. С каждой картиной малышка была все старше. Пролетая мимо каждого витража, иллюминирующего своими искаженными лучами и рассказывающего о новой сцене, мне казалось, что он чуть впадает в движение, придавая своим героям жизни. В самом верху она уже была совсем взрослой и подле неё был ребенок, лицо его было искажено. Все они были посвящены одной и той же девушке, черты лица которой мне вновь показались знакомыми.

Наконец, стены начали сужаться и уперлись в потолок. Лестница выходила за его пределы через небольшой проем. Потолок представлял собой огромный, менее подсвеченный витраж с изображением всё той же женщины, страдающей от пламени, что покрывало её тело. Руки её были расставлены в стороны, а лицо выражало самые яркие ноты боли. Несмотря на то, что противоположная сторона стеклянной поверхности находилась, несомненно внутри замка, из-за неё доносилось странное и довольно яркое свечение. Также я ощутил мощное тепло, доносящееся от этой композиции, и, что самое любопытное, несмотря на шум от крыльев насекомого, я начал различать странный, низкочастотный треск.

Мы проникли сквозь лестничный проём, ведущий выше. Пчела тут же отлетела в сторону и нервно прижалась к стене, неприятно поцарапав мне ногу. Её тело задрожало. Оно и понятно – ведь нашему зрению открылась следующая картина: ширина пространства удвоилась; стены тут имели грубый каменный вид, видимо, мы поднялись как раз до внутренностей скалы.

Посредине пола нового яруса имелась полная копия того изображения, что было на обратной стороне (на потолке нижнего яруса), и находилось оно все так же на круглой совокупности стёкол. Но самым необыкновенным и пугающим, особенно, для моего крылатого спутника, было то, что прямо из стекла вырывались чрезвычайно мощные потоки неестественно вытянутого пламени. Огонь имел ярко багровый цвет, и, словно что-то засасывало его наверх, в результате чего он так здорово вытянулся. Однозначно, если бы этот эффект не имел места, пламя преспокойно бы заняло всё пространство открывшегося нам помещения, и вначале превратило бы крылья пчелы в дым, а после и остальные части наших тел.

По периметру вокруг витража виднелось странное ограждение в виде большой чугунной и красной трубы, в некоторых местах которого имелись ответвления, ведущие прямиком в пламя. Эти рукава обрывались и судя по всему из них вырывалось то самое горючее, что питало огонь. В одном месте, на трубе, виднелся блестящий вентиль. Я предположил, что, если его повернуть, в трубе защелкнется заслонка и топливо тотчас же иссякнет, но приблизиться в такой жар просто не представлялось возможности. Я не предал этому сильного значения, а вот пчела моя совсем захирела.

Мне пришлось спрыгнуть с нее. Она опустилась на лапы, прижалась к стене, скрутилась в калачик и, поджав усики, принялась редко постукивать клешнями. Теперь я знал её слабости. Животное не терпит сильной жары и, тем более, близости с огнем.

На той стороне пламени я увидел странное очертание в стене.

- Дай мне минуту.

Обойдя на безопасном расстоянии от огня полукруг напольного витража, я обнаружил в каменной стене любопытный горельеф. Он представлял собой изображение старинного парусного корабля, находящегося на поверхности воды. На палубе корабля не было изображено ни одного члена экипажа, что показалось мне странным.

Как бы мне не хотелось, пчела отказывалась подниматься выше, чтобы изучить внутренности замка, и мне стоило немалых усилий заманить животное к выходу, чтобы вернуться вниз.

Наконец, я все-таки вывел её обратно, и мы быстро покинули чертоги этого странного места через тот самый вход, в который влетели несколько минут назад.

Вылетев прочь, мы вновь оказались в компании стаи странных сопроводителей. Я отправился дальше, в сторону далекого и манящего мира.

Мы разогнались до предела и, несмотря на продолжительное движение , величественное место с далекой аркой нисколько не приближалось, скорее недвижимую декорацию, до которой невозможно добраться, как часто бывает в компьютерных играх.

Вся эта прекрасная картина утопала в зрелищном закате, цвет которого был нереалистично розовым, с такими нотами красного и фиолетового, каких в обычном небе увидеть почти нельзя. Вдруг, суп из разноцветных облаков расступился, как по команде, и я впервые смог увидеть светило.

В этом волшебном мире, источником жизни была отнюдь не звезда, а громадная геометрическая фигура многомерного вида, как-бы вращающаяся вокруг своей оси, при этом, менявшая свои виды от многослойного тетраэдера с тремя основными гранями, и поочередно усложняющаяся в доли секунды, до эквилибриума. Фигура эта, что находилась, в миллионах километров, была полой, а источником света служили её ярко зияющие грани. Я мог свободно смотреть на нее, не обжигая глаз, так как она уже опустилась близко к линии горизонта и виднелась в громадном проеме далекой арки. Над центром арки, на полукруглом возвышении, находились две гигантских скульптуры, наверное, самое большое произведение из всех, что мне доводилось видеть раньше. Это были две обнаженные девочки, держащиеся за руки и похожие друг на друга, как две капли воды. Они поднимали сжатые руки друг друга к небу и, широко расставив ноги, величественно выгибали спины.

Мы опустились к поверхности моря. Мушки по-прежнему сопровождали нас с важным видом, на этот раз выстроив из себя форму диска, повернутого перпендикулярно поверхности воды.

Наконец начался экшн. Внутри меня все трепетало и предвкушало. Я знал, что меня ждет какая-то миссия, которую я проходил уже когда-то очень давно, тысячи, а, может, и десятки тысяч лет назад. Внезапно на нас напали странные летающие существа, изрядно превосходящие нас в размере. Это были желтоватые треугольной формы твари с одним большим глазом на кончике морды и тремя рядами спинных, похожих на плавники, отростков. Отдаленно их можно было сравнить с электрическими скатами, но двигались они гораздо менее грациозно, зато весьма резко и опасно. Они словно состояли из желе и можно было видеть их пустое нутро. Эти желтые хищники числом в несколько особей жестоко напали на нашу группу и, несмотря на наши ловкие увертки, уже умудрились заглотить несколько мушек. У этих летающих треугольников даже не было рта, только по одному огромному белому глазу с бегающим крошеным зрачком. Они действительно имели мягкую желейную форму и поглощали насекомых сталкиваясь с ними и всасывая их в свое податливое вязкое тело.

Нас становилось все меньше. Ситуациях приняла тревожный оборот. Некоторые мушки самоотверженно уводили хищников в стороны, жертвуя собой, но выигрывая для основной группы драгоценные секунды. Я внимательно огляделся и заметил, что поглощенные насекомые, оказавшиеся внутри желтых тел, виднелись черным силуэтом и, как показалось, даже продолжали шевелиться внутри.

В какой-то момент вожак стаи мушек пустился в пике, заманив одного из нападавших и, доведя свое положение до опасной границы с водой, резко дал деру в сторону. Громоздкий преследователь, точно повторивший траекторию движения не оказался столь же ловким и угодил в розовую пучину моря, утащив в себе уже трех поглощенных. Как я понял, выбраться ему не удалось. Отважный же предводитель, все так же болтающий своим хохолком, вновь занял свое место в строю. Но это помогло не сильно. Треугольники продолжали безжалостно поглощать одного за другим, как бы мы ни петляли. Наконец, настала наша очередь, и я оглянуться не успел, как тут же оказался в вязком и теплом пространстве внутренностей гадкой твари.

Теперь я мог видеть все через мутный и желтоватый фильтр моего поглотителя. Пчела трепыхалась подо мной уже на расстоянии метра. Мы были узниками вязкой эмульсии, а движения наши хоть и происходили, но никак не влияли на положение в пространстве. Находясь внутри этой странной консистенции, я мог легко видеть и, отчасти, даже слышать, несмотря на то, что вещество напрямую касалось поверхности глаз и затекало в уши. Словно я попал в очень густой и упругий газ, дышать которым было невозможно, но все остальное давалось, хоть и с трудом. Времени оставалось совсем немного. Я заметил оставшуюся стайку мушек, поредевшую не менее, чем вдвое. Они собрали из себя форму звездочки, и я тут же вспомнил об артефактах. Желе, в котором я находился, серьезно замедляло мои движения, и мне пришлось очень постараться чтобы подвести руку к правому боку, выбрать нужную звездочку, которая по-прежнему прилипала к коже, и проглотить её.

Я должен был добраться до держащихся за руки девочек. Что-то великое и мощное влекло меня к ним. Тот мир, далекий и полный истин, ждал меня, и я во что бы то ни стало обязан был оказаться там.

Первая звездочка, которую я все-таки успел проглотить до того, как начал задыхаться, всосала меня в себя и переместила на несколько секунд назад во времени. Здесь я в был на спине пчелы. Обернувшись назад и обнаружив стремительно несущуюся треугольную тварь, сверлящую меня своим глазом, я ловко оторвал еще одну звездочку от своего тела и за секунду до того, как гадкая слизь должна была меня проглотить вновь, перенесся в соседнюю вселенную, оказавшись в том же самом месте и в то же самое время, но с одним условием: все, кроме насекомого, на котором я сидел, и меня самого, замерло в мертвой заморозке. У меня было достаточно времени, чтобы покинуть опасную зону. Я дернул мое транспортное средство за основания крыльев и пулей сместился в сторону. Я принял решение избавиться от оставшегося риска и выждав некоторое время проглотил еще одну звездочку, что в мгновение сделало меня невидимкой.

Теперь мои обидчики остались далеко позади, и шансов наверстать упущенное у них не было. Как жаль, что я не смог спасти моих маленьких друзей, чьи золотые крылышки уже во всю жужжали где-то позади. Но мое желание добраться до тех волшебных мест, что раскинули свои потрясающие виды, сильно превосходило все остальные чувства. Мы летели в сторону странной и яркой геометрической трансформации, утопающей в линии розового моря. В какой то момент я заметил, что огромные скульптуры под розовыми лучами исчезающего светила принялись мерцать, испуская странные волны сиреневых лучей. Интуиция подсказывала мне, что времени оставалось мало. Я должен был успеть до заката. По моему представлению, я преодолел около половины пути. Впереди представилось новое, весьма занятное и довольно серьезное препятствие.

В воздухе, чуть покачиваясь, нависали огромные синие человеческие носы разных форм, некоторые из которых имели усы, от самых тоненьких до грубых и отдаленно напоминающих щетку. Носов было не так много, они делились на секции. Было три вида носов: сначала висела группа синих носов, отличавшихся друг от друга формами и размерами, но даже самый маленький был около четырех метров в высоту. Следом за находящимися неподалеку друг от друга и смотрящими в одну сторону - ноздрями ко мне, носами, виднелась следующая группа, красного цвета. За ней секция зеленых, те были совсем далеко и я разглядел их едва.

Сначала я не понял, что группы этих носов были отделены друг от друга прозрачной пеленой, похожей на неровное стекло. Спокойно облетев первую группу из десятка однотипных частей лица, мы врезались в эту странную мембрану и, оставив на ней волнистые разводы, мгновенно телепортировались назад, вновь оказавшись на том месте, где были минуту назад. Как бы мы ни пытались облететь сплошную мембрану, занимающую все пространство за носами от неба до поверхности моря, мы вновь сталкивались с ней и оказывались там, где были ранее.

Наконец я направил пчелу к первому носу и, обхватив талию насекомого, завис прямо напротив ноздри. Сопливый тоннель, состоящий из повторяющихся и покрытых длинными и мокрыми волосками фракций, уходил во тьму, но при этом, стоило мне облететь нос сзади, как я мог видеть его заднюю, сплошную стенку, закругленную в горбик. Осмотрев несколько носов, я заметил объекты, находящиеся теперь уже позади меня. Я не помню, чтобы мы их пролетали. На этот раз объекты были направлены в обратную сторону и были это здоровенные и бесполые синие задницы с белеющими от чистоты анусами. Мне стало ровно как смешно, так и неприятно. Ну, что поделаешь!

Я вернул пчелу к первому носу, и мы медленно погрузились в темноту склизкого тоннеля ноздри. Расстояние позволяло свободно перемещаться внутри, но из-за недостатка видимости уже через несколько секунд мы коснулись влажного и прохладного волоска, видимо, самого длинного из числа тех, что торчали по всему периметру. Внезапно носовой ход съежился так, что мягкие стенки «носопровода» облепили нас со всех сторон и, спустя небольшую конвульсирующую паузу, вытолкнули с колоссальной силой, испуская характерный звук чиха.

Теперь я был не только на том же самом месте, с которого начинал, но еще и оказался весь в синих соплях и здоровенных склизких козявках. Тем временем, моя пчела даже не дала мне возможности испытать омерзение от итогов этой глупой затеи и бесконтрольно бросилась к поверхности розовой жидкости, наполняющей океан. Уже через секунду мы были под водой. Хотя, наверное, это была не вода. Но чем бы она ни была, эта жидкость тут же ополоснула нас и даже прибавила свежести. Она была комфортной температуры, не имела вкуса и не привела ни к каким неприятным реакциям, очень быстро испарившись с наших тел после того, как мы покинули море.

Следующий сюрприз от моего летающего друга обрадовал меня не меньше. Пчела зависла напротив ноздри и громко щелкнула своими мощными горизонтальными челюстями. По щелчку кончики её усиков бросили достаточно яркие расширяющиеся, как от светодиода, лучики света. Теперь мы были абсолютно готовы вновь начать путешествие по искривляющим пространство внутренностям чудо-носа. На этот раз мы продвинулись гораздо дальше. Наше путешествие заняло около минуты, прежде чем мы смогли вырваться из той самой задницы, которая была первой в ряду задниц, болтавшихся в воздухе позади. Я заметил, что первый нос, который мы преодолели, исчез, ровно как и то самое место, из которого мы показались. При их исчезновении прозвучал забавный влажный хлопок.

Я насчитал восемь синих носов. Дело было за малым. С каждым новым синим носом траектория пути усложнялась, и нам приходилось все круче взмывать, преодолевая волосатые тоннели, заворачивать в резкие виражи, и особенно осторожничать в сверхузких проемах, где волоски были чрезвычайно длинными. Покоряя дивные шнобели, мы были низвергнуты десяток раз оглушительными чихами, но, отмываясь от секрета в розовых просторах моря, продолжали борьбу.

Наконец, последняя задница самого длинного и усатого носа исчезла, и прозрачная пелена, ранее не пускающая нас дальше, тут же принялась падать в море сплошной стеной тоненького водопада. Торжественно зазвучала, уже давно не игравшая...

- Вапарон гранте папоне. Вапароне гранте пурито!

Откуда-то сверху из-за небес. От куда я знаю этот мотив? А прозрачная пелена все падала и падала, демонстрируя, насколько же огромной и высокой она является. Нам надоело ждать, и мы рискнули вновь прорваться через её тело. На этот раз мы без труда преодолели препятствия, как люди преодолевают плотные потоки капель в душевой кабине. Впереди были уже носы другого цвета. И, хоть их было меньше, сердце подсказывало мне, что тут все будет не так просто.

Я изучил первый, словно тянувшийся из невидимого лба иудейского вида с заостринкой внизу, чрезвычайно длинный шнобель. Он был плоский, тонкий, и лишь его кончик выпирал вперёд.

Облетев его с обратной стороны, я открыл для себя прилепленную к нему задницу, имевшую все такой же, чуть выпуклый и чистенький, сфинктер. Тем временем, светило уже начало погружаться в горизонт. Времени оставалось все меньше. Также я заметил, что скульптуры девочек-гигантов принялись медленно исчезать, становясь все более прозрачными. Используя несколько десятков попыток, я открыл для себя суть задачи. Это было долго и изнурительно.

Теперь необходимо было преодолеть все носы махом, не совершая ни одной ошибки ни в одном из них. Только мы вырывались из первой задницы, что тут же схлопывалась всё с тем же забавным звуком, как тут же было необходимо ворваться в последующий из шести носов, тем самым продолжая игру в шесть уровней. Ошибка не просто откидывала назад, но и обнуляла весь результат, возвращая все носы второго уровня на место. Но самым сложным обстоятельством служило то, что новая пелена, изначально находящаяся довольно далеко от последней задницы, начинала поступательное движение нам навстречу, что весьма ограничивало нас во времени. Теперь мы больше не могли позволить себе отмыться от, на этот раз, красных соплей, ведь стоило нам только появиться на старте, секунду назад оказавшись застигнутыми неприятным перемещением, как мембрана тут же принималась лететь в нашу сторону. В этом темпе мы провели еще с несколько десятков попыток, то высмаркиваясь носами и ожидая окончания попытки, то возвращаясь под силой грядущей телепортации, не успевая вырваться из последней задницы.

Меня это уже начало утомлять. Успеть было реально, я чувствовал это, так как постоянно совершал разнообразные задержки от внутренней неуверенности и страха. Нужно было бездумно упасть в движение, откинув все сомнения, но мерзкие возвращения были такими неприятными, что опасение постоянно забирало свое. Я думал о последней звездочке, которая могла увеличить меня в размерах на время, но сопоставляя происходящее, решил не тратить её, так как её действие совершенно никак не могло помочь. Эх, как мне не хватало той самой заморозки! Прошло довольно много времени, и я уже в конец утомился от этого бесконечного путешествия по сопливым носам и, хоть и забавным, но все же задницам, как вдруг заметил высоко над головой еще одну летящую звездочку. К этому времени пылающая геометрическая сущность уже погрузилась за море ровно наполовину. Немного стемнело. Мне ничего не оставалось, кроме как отправиться на охоту.

Эта, в отличии от всех предыдущих, звездочка не мела определенного цвета и постоянно меняла оттенки. Она кружилась в одной окрестности, выписывая замкнутую траекторию. Я приблизился к ней и, медленно сопровождая, принялся разглядывать. По форме и размерам она не отличалось о тех, что были ранее. Я догадался, что поймать её нужно именно в тот момент, в который она будет нужного мне цвета. Очевидно было то, что мне необходима была зеленая звезда, запускающая эффект заморозки. Риск был очень велик, ведь она постоянно меняла свои цвета и, что главное, она была только одна. Я сосредоточил свое внимание и выучил последовательность, повторяющуюся по следующему алгоритму: два раза чередовались синий и голубой, после была очень короткая вспышка зеленого, потом чуть более долгое залипание желтого, после опять неудобное чередование уже голубого и зеленого, быстрый желтый и долгий синий. Цвета меняли свои положения, выдерживая один и тот же алгоритм и мне оставалось дождаться длинного промежутка зеленого оттенка.

Длина эта, к слову говоря, в отличии от четверти секунды и половинки, как было в противных случаях, держалась не больше одной полной секунды, так что были реальные шансы на ошибку, учитывая, что эта маленькая проказница еще и довольно ловко лавировала в воздухе. Пропустив несколько удобных для меня отрезков, но изучая её движения и даже репетируя захват, я набрался смелости.

В это время мое верное насекомое изогнуло свои усики в глубокие дуги, навострив их вперед примерно так, как коты опускают свои уши в секунды азарта, и наблюдало за происходящим. Мне приходилось держать пчелу только одной рукой, что так же весьма усложняло задачу. Наконец я собрался с духом и безупречно выполнил задание. Звездочка была моей и, что безмерно обрадовало меня, она была нужного цвета. Теперь у меня был козырь, а странный источник света уже исчезал за пределами видимости. Мою досаду умножила отфутболившая меня на старт задания полупрозрачная стена, которая по-прежнему двигалась в мою сторону и как раз настигла места, где я ловил звезду.

Я набрал полный ход, проглотил зеленую звездочку и, попрощавшись со всеми носами одним махом, очутился в новой, как мне показалось, последней зоне прохождения. Чуть искажающая пространство пелена-телепортатор, зависшая практически у самого начала своего движения, уже частично рухнула, перевоплотившись в бесконечно высокий и чрезмерно тонкий водопад. Все носы синхронно исчезали, издавая свои последние хлопки. Пчела победоносно щелкнула жвалами.

Последняя группа болтающихся в воздухе носов насчитывала всего три особи, причем у каждой из них были длинные, уходящие в поверхность моря, светлые усы, похожие друг на друга. Лианы, подумал я. Носы же были разного размера.

Первый был больше всех. Он был шершавый и имел форму картошки. За ним болтался длинный и тонкий, чьи ноздри были вытянутой формы, что, в свою очередь, сообщало о том, что проникнуть внутрь будет сложно. Последний нос был совсем крошечный и висел гораздо дальше, чем первые два. Я облетел первый нос, и открыл для себя странную особенность. Стоило мне подлететь к нему под углом в 90 градусов, как орган тут же исчезал, словно его и не было никогда. Что интересно, задниц, внезапно и незаметно появляющихся сзади меня в тех местах, откуда я прилетел, тоже не было. Ну и ладно. Без сфинктера как-то даже спокойнее. Времени было мало. Между тем, какой то внезапный и глухой страх сковал нутро. Древняя память пробилась ростком в сознание. Я вспомнил этот этап - я имел лишь одну попытку. Разноцветная звездочка помогла мне чуть-чуть сэкономить время, а значит, шансы еще были. Я ворвался в первый нос так, как делал это раньше, и, петляя совсем недолгое время, вырвался наружу, но каким же было мое удивление, когда я открыл для себя, что я вылетел из второй ноздри того же самого носа, в который бросился. Впереди все так же болталась последняя, самая труднопреодолимая и, к счастью, висящая на месте полупрозрачная стена.

У меня оставалось совсем мало времени. Что же делать? Как пройти эти носы и заставить их исчезнуть? Последние лучи вырывались из-за розовой линии ласкового морского блеска, который игриво хулиганил в гигантских просторах арки.

Внезапно меня накрыло странное и очень глухое воспоминание. В голове всплыли мягкими пульсациями картинки, сильно отвлекающие от реальности. Я осознал вдруг, что последняя, третья группа носов не просто отделяет меня от финала, но и в случае ошибки отправит меня на самое начало пути, включая два предыдущих испытания с носами других цветов, и тогда я точно не успею. Также мое воспоминание подсказало мне, что начинать нужно с последнего, самого маленького носа, именно в этом вся загвоздка. Я смазано припоминал, что тратил целые годы, чтобы преодолеть эти испытания, перерождаясь сотни раз, и ничего не получалось. Это и есть испытание четвертого измерения - возвращение за новым опытом спустя сотни жизней, так это ощущалось.

Я уже знал достаточно. Это может стать финалом очень тяжелой и давней работы. Все должно получиться. Все это было так давно, что само осознание такого временного промежутка казалось нестиственным .

Осмотрев финальный нос, я сделал вывод, что ни при каких обстоятельствах не смогу оказаться внутри него, так как он был слишком мал. Меня накрыло отчаяние.

Светило практически сошло на нет. Скульптуры девочек чуть вспыхнули легким голубоватым дымком и, мерцая, принялись совсем исчезать. Что то влекло меня в тот мир, стражами которого являлись эти величественные статуи. Что то сладкое и яркое, таилось за теми молочными лугами что раскинулись вдалеке. Я должен был попасть туда во что бы это мне не стало и навсегда остаться там.

И тут меня осенило. Словно гром ударил в голову, прилетела идея.

Я оторвал от тела последнюю звездочку и резким движением кисти закинул в правую ноздрю последнего носа. В ту же секунду все всосалось внутрь звезды и перенеслось в то же самое место, но уже внутри звездочки. Ничто в этом мире не поменялось, кроме носа. Теперь он был огромного размера и, торжествуя, я без труда преодолел путь в несколько секунд. Вылетев из соседней ноздри, как было ранее с другим носом, я покончил сразу со всеми тремя. Они просто исчезли сами собой, издав все тот же смешной хлопочек. Последняя оградительная стена так же перевоплотилась в водопад, как и её предшественники, а я уже мчался изо всех сил к цели, наслаждаясь очередным проигрышем песенки. Теперь она звучала непрерывно и еще более торжественно.

Мы летели некоторое время, и были уже совсем близко к практически исчезнувшим статуям, что закрывали собой больше половины неба, они были невероятно огромные. Внезапно раздался жуткий шум напоминающий очень затяжной взрыв и пяти километровые статуи принялись разваливаться на части. На телах девочек образовались косые сколы и трещины, и громоздкие части начали медленно съезжать под собственным весом. Эта катастрофа смотрелась невероятно феерично. Такое можно сравнить лишь с падением метеорита или извержением супервулкана. Дикий доисторический ужас сковал меня. Я обнял пчелу изо всех сил и, закинув голову, уставился на гигантскую голову одной из девочек, падающей прямо на нас.

Улетать было бесполезно. Голова была настолько огромной, что за время её падения не было никакой возможности убраться в сторону. Пчела поджала лапы и, обхватив пушистыми их частями мои ноги и нежно укрыв меня своими, теперь уже сложенными, крыльями, попрощалась. Спустя миг, тень от падающего каменного фрагмента перекрыла все, и лишь великий кошмар воткнул иглу мне в самое сердце и застыл в последней секунде.

Глава 8

«В окопах не бывает атеистов.»

Автор неизвестен

Глубокий всхлип. Удары сердца. Я открыл глаза. Вокруг было темно. Все приобрело привычный вид - совсем другие краски: в темноте легкие разводы еле различимых зрительных искажений похожих на снег дребезжали перед глазами. Чернота и серость покрывали все вокруг. В ушах стоял высокочастотный гул, дыхание давалось с трудом, в горле ощущался легкий ком, еле ощутимая боль в голове пульсировала под удары сердца от повышенного черепного давления, прохладный зуд сводил зубы. Я чувствовал себя тяжелым и скованным.

Я лежал на зловонном матрасе и нос сразу распознал этот некогда знакомый мне запах, состоящий из густой смеси оттенков неведомых лекарственных средств и притушенного аромата мочи. Сомнений не было: я был в больнице. Они мне что-то вкололи, и моя голова тянулась к полу, как тяжеленный металлический шар, но об этом я подумал не сразу. Первое, что бросилось в глаза, это разница красок и ощущений. Какой же это был дивный и волнующий сон. Я помнил то, как вырвался из пузыря, то, как оседлал прекрасную пчелу и проносился на ней сквозь влажные носовые пещеры, но больше всего в памяти завис образ того дивного замка, который протыкал своим телом накрененный утес. Боже, как он был прекрасен! Я помнил и ту отвратительную и приставучую песенку переделанную на божественный манер.

- Вапарон гранте папоне. Вапароне гранте пурито!

Спустя минуту в голову пришили новые позорные кадры с тоннелем в метро и красной трубой. Я вернулся обратно в этот жестокий, темный и тусклый мир. Ах как жаль что я не смог добраться вовремя до того сказочного мира. Возможно если бы я попал туда я бы остался там навсегда.

На стене, издавая омерзительный, хоть и еле ощутимый, треск, перемещались некие серые комочки. Зрение чуть адаптировалось к штриховке повсеместного сумрака, и уже через несколько секунд обрело необходимый фокус. Прищурившись, я удостоверился, что на потрескавшейся от времени краске, небрежно устилающей своими, кое- где отсутствующими, пластами стену, хаотично перемещалась целая стая тараканов. На мгновение мне показалось что их брюшки, изнутри, одновременно подсветились желтоватым светом и я смог увидеть эти отвратительные полосочки на их телах, от которых меня всегда бросало в дрожь. Странная галлюцинация.

Почти все они были разных размеров и с колоссальной скоростью, хотя и короткими перебежками, патрулировали отвесную плоскость, вызывая гадкое потряхивание моих плеч.

Небольшими порциями света лунные лучи озаряли часть комнаты сквозь окно, создавая на стене светло-серый прямоугольник. Твари пересекали линию этой световой геометрии и только замирали на мгновение, так, чтобы я мог их разглядеть, как тут же покидали её чертоги. Были и совсем крошечные. Я и не знал, что тараканы бывают такими маленькими. Оглядев себя и с отвращением обнаружив, что несколько насекомых располагались и на моем одеяле, я скинул его на пол. В палате раздавался коллективный храп находящихся со мной по соседству мужчин. Мои глаза были обильно залиты собственными выделениями, кое где подсохшими, преимущественно в уголках глазных щелей. Я извлек несколько образовавшихся твердых комков оттуда, после чего попытался сесть. На полпути к цели я ощутил насекомое на шее, и резким движением смахнул его прочь.

Дикая боль от резкого маневра сковала мышцы и молнией пронзила голову. Я даже чуть вскрикнул, распугав всю живность, околачивающуюся на в округе. Сколько же я пролежал? Конечности частично потеряли контроль, как обычно бывает, если перекрыть к ним поток крови. Я с трудом смог поочередно пошевелить пальцами на кисти правой руки. Левая вообще не ощущалась ниже локтя. Но если руками я мог хотя бы как-то орудовать, ноги же словно и вовсе отсутствовали. Они ощущались безжизненными веревками, холодными и тяжелыми. В большей степени, за счет мышц туловища я все же смог повернуться и бросил ступни к полу, опустив босые стопы прямо в кроссовки.

Времени на это ушло около трех минут, ведь размякшие то ли от усталости, то ли от введенного мне препарата через катетер, который по-прежнему был интегрирован под кожу на сгибе одной из рук, стопы никак не пролезали внутрь обуви.

Я осмотрелся в поиске своих вещей, но кроме кроссовок ничего не удалось найти. Располагавшаяся рядом тумбочка тоже была пуста от вещей, ну если, конечно, пустой сердечник от туалетной бумаги и парочку мерзких «шестиногих» не считать вещами.

– «Сволочи», прошипел я. «Все забрали: и телефон, и наручные часы, и даже кошелек».

Внезапно раздался ужасный стон, постепенно переходящий в хрип. Его издал пожилой мужчина, находящийся на соседней койке. Он был огромного размера, и с трудом умещался в стандартной больничной ячейке. Человек лежал на спине, и его большая, облысевшая в своей верхней части и густо населенная длинными седыми волосами у висков, голова была чуть повернута в мою сторону. Он даже не проснулся, несмотря на издаваемый им омерзительный звук. К его шее была прикреплена какая-то странная пластмассовая гармошка, наполовину наполненная кровью и залепленная белой, испачканной красными разводами, повязкой а изо рта торчала соединенная с гармошкой пластиковая трубка. Он явно страдал во сне, и его зловещий и одновременно омерзительный вид красноречиво говорил о тяжести недуга.

Попытавшись встать на слабые ноги, я тут же оказался на полу, издав громкий шлепок. Оглядев палату и оценив последствия, я заметил повернутого ко мне лицом небольшого старика, лежавшего на боку по соседству со страдающим гигантом. Голова этого уродливого человека имела странную форму, некрасиво сужающуюся в верхней части, отдаленно напоминающую неровный конус. Щеки были впалыми и сухими. Нос был острым и имел внушительные размеры, заключенные в правильные геометрические формы. Он лежал, зажмурив один глаз, в то время как второй был широко открыт, и на фоне темно-серого белка, налитого кровью, зиял отчетливо видневшийся зрачок, суженный практически до точки. Он словно сверлил меня своим глазом. Взгляд был прямой и пугающий. Контрастируя с белизной простыни, возле лица мужчины виднелись следы от засохшей слюны, вытекшей из его приоткрытого рта. Его жуткий вид дополняли торчащие зубы, сильно направленные вперед, один из которых был здорово сколот. Это было кошмарное зрелище.

Я сместился чуть в сторону. Зрачок сместился, отслеживая мое движение. По моей спине пробежался холод от ужаса. От порций испуга мои руки более-менее приходили в себя.

Я собрался и провел кистью перед его глазом, на что не получил никакой реакции. Теперь он лежал, словно мертвый. Показалось.

На промокшем от пота лбу невольно таращившегося показалось очередное мерзкое насекомое. Мне вдруг стало дико жаль этого человека, как, в принципе, и остальных, находящихся тут. Таракан сразу исчез, улепетнув куда-то в просторы постели.

Я растер медленными движениями голени своих оледеневших ног, краем глаза захватив область под своей кроватью, куда частично падали лучи фонарного света, проникавшего через уличное окно. Лучше бы я не заглядывал туда. Это был настоящий кошмар для страдающих от инсектофобии, подробности которого я предпочел бы опустить...

«Боже, тут так холодно, словно мы уже в морге. Как можно так обращаться с людьми? Эти сволочи заплатят за это», подумал я. Спустя некоторое время ноги вернулись ко мне, и я успешно поднялся. Передо мной вновь предстала ужасная картина с лежащим на спине огромным человеком, узником пластмассовой дыхательной системы. Я медленно прошел мимо, не отрывая глаз от его удивительного лица.

Огромный нос напоминал бледную картофелину, а заросшие густыми бровями глаза были стиснуты, казалось бы, с огромной силой, напоминая неровные надрезы. Брови же его были совершенно не в цвет волос, черные, как нефть, что придавало его лицу особый выразительный вид. Медленно обойдя кровать того, что все еще бездумно таращился, я направился в сторону выхода. Я уже был около двери, кинув короткий прощальный взгляд на большого старика и уже практически оторвав глаза от его озаренного лунным светом лица, как мое внимание привлекло постороннее движение.

Его рот был приоткрыт, а тяжелое дыхание, проходящее сквозь трубку, сопровождалось механическим свистом. На самом краешке его искусственной дыхательной системы я увидел темный суетливо вибрирующий объект. Неужели это то, о чем я думаю? «Нездоровое любопытство - откуда оно в нас?», промелькнуло в голове. Я сделал несколько шагов в сторону человека, чтобы рассмотреть это повнимательнее. Под определенным углом мне удалось идентифицировать омерзительные очертания небольшого рыжего и усатого таракана, шатко располагающегося на кончике торчащей трубки. Он шевелил своими усами и осторожно перебирал лапками, меняя положение вокруг собственной оси. По моей спине вновь выбросились порции ледяных ватаг. Я почувствовал сухость в слабых от усталости глазах и глубокое чувство отвращения. В такие моменты мне всегда кажется, что и на мне тоже кто-то есть, и эта секунда не была исключением. Я невольно провел ладонью по шее. Мужчина продолжал глубоко дышать, а плотный поток выдыхаемого воздуха, проходящий сквозь предмет, по-прежнему опасно граничил с насекомым.

Наконец, тварь сделала неаккуратное движение, и часть тела угодила под силу всасываемого воздуха. Таракан потерял баланс и тут же свалился в трубку, очутившись в гортани спящего.

Меня охватил ужас еще большей силы, который щедро дополнил глубокий приступ отвращения. Легкие рвотные позывы раздались в груди. Секундой позже огромное тело старика уже билось в судорогах и, прервав храп прочих пациентов, поспешило согнуться в сидячее положение. Из за веревок что фиксировали его сильные руки ему удалось согнуться лишь на половину . Его тяжелые веки открылись, и я увидел настолько огромные и ясные, проникновенные голубые глаза, что, казалось в этом сумраке, лишь они одни и имели цвет.

Старик, ощущающий постороннего гостя в глотке, заревел медвежьим воем, резанув меня своим диким взглядом. Пластмассовый резервуар с кровью, прикрепленный к его изувеченному горлу, потерял герметичность, и красные брызги, что находились под давлением, устремились во все стороны.

Часть моего лица и, практически, вся верхняя сторона белой майки частично покрылись багряной жидкостью. Несколько капель мне даже попали в рот, и я ощутил их солоноватый привкус. Старик был абсолютно голый, и его гигантское волосатое тело, с которого покрывало слетело с легкостью цветочного лепестка, предстало предо мной во всем своем кошмарном великолепии.

Он был плотен и кругл, как здоровенный карапуз. Вместе с ним со своих постелей повскакивали и прочие пациенты. Все они были престарелыми и странными. Каждый из них был по-своему чуден и уродлив, по крайней мере, мне так показалось в доли мгновения, что я мог всех их наблюдать.

Оцепенев лишь на йоту секунды, я, наконец, произвел то, что у меня так хорошо всегда получалось - я бросился вон. Покинув палату, я оказался в длинном желтом коридоре, кое-где освещенном прерывисто светящими дешевыми плафонами с лампами дневного света. Я бежал по рваному линолеуму в одних трусах и майке в сторону выхода, куда указывали темно-красные стрелки, грубо нанесенные краской на линолеум. Старик продолжал реветь и кашлять у меня за спиной, и с каждым шагом рев его становился тише.

Преодолев несколько десятков метров пути, я миновал поворот и, оказавшись на новом отрезке коридора, услышал звуки стремящейся в мою сторону возни за ближайшим углом. В этой части пути больничные каталки с пациентами располагались даже в коридоре. Машинально присев под одной из них, я быстро оценил обстановку и, сообразив, что делать, поспешил схорониться в темном углу одного из процедурных помещений, имеющих связь с коридором.

Чуть позже, мимо меня пронеслись двое рослых мужчины в белых халатах, они шли на крики. Особенно мне запомнились их трехступенчатые и гладко выбритые затылки маргаринового цвета. Не хотел бы я попасться им в лапы. Я глянул им в след и, убедившись, что эти животные удалились, прихватив белый халат, висевший на гвоздике в темной комнатке, я бросился в сторону выхода из отделения. Правая сторона халата сильно перевешивала. Я обнаружил в кармане недорогие наручные часы - хоть какая-то альтернатива, некрасиво изъятым моим. На циферблате виднелся военный корабль а в самом центре висела надпись - «Адмиральские»

По дороге мое внимание приковал странный пациент. Это была молодая девушка с длинными темными волосами, спокойно лежавшая лицом к верху. Она была так молода, что её гладкая кожа чуть поблескивала воском. Лицо её было спокойным, а тонкие темные брови замыкали безразличие прикрытых глаз. Она заинтересовала меня своей чрезмерной неуместностью. Я разглядел её лицо еще лучше и убедился, что оно идеально, словно она был еще подростком. Она тихо лежала, не издавая никаких, даже самых малозначительных, движений, а тело было полностью скрыто под грубым одеялом, брошенным сверху. В какой то момент мне даже показалось что она не дышала. Пододеяльник на синем клетчатом одеяле отсутствовал, а одеяла хватало ровно, чтобы прикрыть тело от шеи до ступней. Но, что заинтересовало меня больше всего, она была пристегнута четырьмя коричневыми кожаными ремнями, к каталке. Мне стало дико жаль её и возникло сильное желание помочь. Как тако прекрасный ангел мог очутиться в такой дыре.

Я протянул руки чтобы отстегнуть девочку от каталки, но в этот момент услышал приближение тех двух, что только что прошли мимо. Видимо, они увидели мою пустую кровать и ринулись искать меня. Времени совсем не было. Ловким движением руки мне удалось скинуть первый ремень, предварительно чуть покопавшись с замком, но это заняло так много времени, что шансов на окончание задуманного просто не было, что странно, девушка даже не отреагировал. «Эти суки накачали беднягу чем- то, и она впал в анабиоз», подумал я. Нельзя было её оставлять.

Совершенно неясное мне чувство резкой симпатии к этой девушке заставило бездумно схватить койку за черные ручки и, издавая шквальный грохот, мы понеслись по неровному полу коридора. Этот акт благотворительных рвений весьма замедлил меня и уже спустя несколько секунд сомнения намертво сковали принятое ранее решение. Я знал что больше не смогу её тащить. Я мог уйти только один. Резкое чувство обиды вонзило свои лезвия в грудь

Я развернул койку поперек коридора и пролез под ней, на прощание взглянув на незнакомку еще раз, с чувством глубокого разочарования. Вышло так что я не просто бросил её, а еще и использовал в качестве препятствия для моих преследователей. Как это было отвратительно осознавать!

Спустившись на несколько ярусов по освещенной пронзительно яркими лампами лестнице, я оказался на первом этаже, о чем свидетельствовала надпись на мутном кафеле.

Свет этого места даже чуть ослепил меня, и на пару минут в центре видимости моих глаз образовалась несуществующая полупрозрачная белая сфера, и теперь, оглядываясь, мне приходилось смотреть особенно внимательно.

К счастью, по пути мне никто не встретился и, кажется, мне удалось оторваться. Завернув за угол, я практически лицом к лицу столкнулся с предательски тихо идущим мне навстречу врачом. В последний момент мне все же удалось вернуться в зону недосягаемости, и, спрятавшись за дверью, я пропустил помеху мимо себя. Тот был увлечен бумагами, зажатыми в руках, и не заметил меня. Мои кроссовки были мягкими и удобными, я двигался словно ниндзя.

На смену новому коридору обшарпанной больницы вновь показались люди, и мне пришлось, осторожно следуя за предыдущим нежелательным прохожим, спуститься еще на этаж ниже.

Теперь я был в подвале. Было два пути: один вел вверх направо, видимо, это был выход в сторону улицы, так как с той стороны доносился приятный уличный сквозняк, и второй, опускаемый под приличным наклоном узкий и длинный проход, уходящий в тьму. Доктор в белом халате, которого я пропустил, свернул в правую сторону и исчез за одной из прилегающих дверей.

Мне осталось совсем чуть-чуть. Не думая, я отправился в сторону свежего воздуха, и, преодолев поворот, увидел спящего на своем посту охранника в наушниках- капельках. Раздавался какой то странный скрип. Я уже не впервые видел такое. Подобные люди иногда мне встречались, например, в метро, и я никогда не понимал, с какой же силой должна играть музыка в крошечных динамиках, чтобы так далеко можно было слышать её звук. Было очевидно, что я могу незаметно проскользнуть мимо него без каких бы то ни было сложностей.

За ним были ветхие, открытые нараспашку, ворота и располагался воодушевляющий вид на улицу, окантованную сверху стремительно сгущающимися тучами. Тяжелые, с контрастно подсвеченными краями, гиганты медленно подбирались к пока что еще свободной от них и висевшей посредине черного неба луне. Они грозно нависали над серыми зданиями города, и местами служили фоном для одноцветных черных веток голых деревьев, растущих неподалеку, и напоминающих по форме вялые кровеносные сосуды. Желтый свет, освещавший мое лицо, который бросала луна - словно волшебное чувство свободы, зазывал меня выйти на улицу и отправиться прочь от этого тягостного места. Луна была цвета меди. Спутник земли напоминал гигантскую левитирующую монету, находящуюся в центре рваной дыры, где краями служил дряблый наволок небосвода.

Я уже сделал шаг в сторону выхода, как вдруг ощутил это вновь. Каждый раз, как первый. Теплое и томное биение неизведанного, сводящее с ума и унижающее мою волю, вновь напоминало о себе. Это была она.

Биение доносилось оттуда, из-за далекого угла самой темной и глубокой части больницы. Я вернулся к повороту хода и встал так, чтобы можно было видеть оба направления. С долей сценической наигранности, на которую вдохновило сладкое биение трубы, я принялся обдумывать последовательность действий. Во мне схватились две силы. Я хотел жить и видеть свет, я хотел выйти прочь и освободиться, а яркая луна звала меня к себе, навстречу свежести и прохладе, но я и желал раскрыть великую, данную мне судьбой, тайну, ту самую тайну, что привела меня сюда, погрузив во мрак неизведанного и так по- человечески нужного.

«Зачем все это?», подумал я. Я ведь уже давно все решил. Это было похоже на внутреннюю борьбу больного игрой, что очень сильно уступал на дистанции и сжимал в руках жалкий промежуточный выигрыш.

Перед глазами появился образ рушившихся гигантских скульптур из моего сна. Я должен был попасть к ним для этого мне нужно было спуститься в тьму. Не знаю как это связанно, но однозначно это так!

Я завершил в себе все прения, еще раз посмотрев на лунный свет, после чего опустился в сторону тьмы.

Сейчас я еще помнил свой сон, но уже не так хорошо. Я помнил дружелюбную пчелу, на которой так здорово пускался в витиеватые траектории, помнил висящие носы и розовое море. Легкий тон от полетов все еще отдавал в области солнечного сплетения, подогревая приятным осадком. Я помнил свой прекрасный замок, торчавший из каменной ладони прямоугольных башен. Так же в памяти отпечаталось лицо, оставленной мною, прикованной к кровати девушки. Стоило мне воспроизвести эти слайды, как в вены словно впрыскивался горячий яд волнения, связанного с чувством вины. Как я мог её там оставить!

Наконец, тучи подступили к луне, и в несколько секунд символично погладили её, оставив силу лишь редким и слабым лампочкам накаливания, торчащими кое-где уже позади меня. Теперь свет уже не проникал в коридор. Я ускорил шаг навстречу биению большой красной трубы, что подзывала меня. Спустившись до упора и, полностью проникнув во мрак, я наткнулся на холодную плиту стены, плавно изгибающуюся за поворот. Теперь я мог двигаться только наощупь.

Мобильный телефон бы мне пригодился сейчас, думал я. Но моих вещей в палате не было, видимо, эти гады спрятали их, чтобы я не смог уйти. Шаги стали короче и медленнее, усталость и общее скверное состояние давали о себе знать. Словно планета, на которой я находился, была больше и, соответственно, гравитация возросла, от чего каждое движение давалось тяжелее обычного. Проклятые врачи! Но я все же продолжал двигаться навстречу сладкому пению.

На пути мне попадались какие-то предметы, время от времени больно бьющие своими острыми углами по коленям и голеням. Видеть их я не мог и, даже касаясь руками, мне так и не удавалось идентифицировать их назначение, возможно какие то тележки или столики. Пару раз я даже останавливался и потирал ушибы, долго ругаясь шепотом, но странный и глухой зов все сильнее стимулировал мою озабоченность. Тьма издевалась надо мной. Мне казалось, что я находился в объемной зале, и тусклые разводы черноты мне даже рисовали её очертания, но стоило мне вытянуть руку в сторону, как я испытывал холод кафеля и все вставало на свои места.

Наконец, миновав несколько поворотов в абсолютной темноте, я нащупал круглую ручку двери, из-за которой слышались глухие удары. Дверь сразу не поддалась, но, приложив усилия, мне все же удалось сдвинуть её, образовав необходимую для проникновения щель. Я протиснулся и замер.

Здесь мне представилась воистину пропитанная злым волшебством картина: предо мной открылся вид на просторное помещение с высоким потолком и находящимися в нем больничными каталками. Тут было очень холодно, и на некоторых, разумеется, лежали покрытые простынями тела людей. Но даже эти жуткие подробности нисколько не смущали мое светлое волнение, ведь все это было озарено дивным алым свечением, издаваемым большой красной трубой, выходившей из вымощенного белым и криво уложенным кафелем пола. Труба шла вдоль стены и, меняя свою плоскость совершенно нетипичным образом, проходила вдоль каталок, изгибаясь и проходя то над телами, то под ними, и, минуя все эти препятствия, спокойно уходила в стену напротив своего истока. Она светилась, как светятся рождественские гирлянды, теплой и прекрасной иллюминацией. Я закрыл за собой тяжело идущую дверь, вошел вглубь комнаты и жадно обхватил руками пульсирующий красный объект, обойдя предварительно несколько, ни как не волнующих меня теперь, мертвых тел, чьи обнаженные ноги торчали из-под простыней.

Мои глаза зажмурились, а внутреннее биение металлической аномалии захватило мое сердце и ввело его в свой ритм. Я был объединен с ней в высшей степени возможного и, зажмурив глаза, вошел в транс. Это можно было сравнить с силой самого великолепного наркотика. Я погрузился в теплый нектар ингредиентами которого служили спокойствие и блаженство. Тело словно потеряло тяжесть, а неприятно пульсирующая некогда голова и вовсе растворилась в пространстве. В сознании поплыли счастливые картины из детства. Эти воспоминания не имели ничего общего с историей, но воспринимались именно как часть памяти, словно это были альтернативные счастливые версии того, как все могло сложиться...

Я видел маму: веселую и молодую, свежую и розовощекую. Её еще инфантильные и не знающие адских мук роковой кончины глаза сверкали благоденствием. Мы кружились, держась за руки, и смех наш утопал в воспоминаниях, растягиваясь в струнное эхо замедлявшегося времени. На ней было легкое светлое платье в греческом стиле с пунцовыми альстромериями, изредка разбавленными одинокими белоснежными астрами, выступающими в качестве орнамента, идущего широкими полосами вокруг талии. Начинались эти широкие полосы цветков от самых коленей, и через равные промежутки доходили до пояса, на груди же цветы уже непрерывно вились в клубы, создавая частые переплетения, напоминающие ажур. Узоры на ткани чуть искажались и едва двигались, создавая занятную галлюцинагенную мультипликацию. Рукава у платья отсутствовали, а шейный вырез имел прямоугольную форму, составленную из широких лямок. На шее виднелся заливистый кулон в форме крошечного слоника, красиво сверкающий на фоне загорелой кожи. Её густые пшеничные локоны грациозно развивались под дуновением летних потоков нагретого воздуха. Я был совсем ребенком. Мы находились в незнакомом месте.

Величественные и залитые неестественно-малахитовым оттенком сопки составляли из себя волнистую линию горизонта. Яркие и острые облака, словно выпущенные через стержень брызги чернил в голубое пространство воды, наполняли собой небесный узор. Их волокнистые тельца отсвечивали разбавленным оранжевым цветом, кое-где переходящим в нежно-белый. И, что было весьма неожиданно но столь уместно, на одной из зеленых, усеянных желтыми цветочными точками, вершин возвышался мой замок, все так же впивающийся, как игла, в небо. Виднелась лишь его верхняя часть. Это была великая глубина, пусть и никогда не происходившего счастья, какую может испытать человек, находящийся лишь в теле ребенка. То, что было внутри этой странной красной сущности, то, что теплилось там и пульсировало, давало мне все эти волшебные видения.

Это был странный контакт между несчастным человеком и некой высшей сутью, имеющей ключи от самых потаенных желаний подсознания. Я услышал неведомую, до этого момента, и безумно трогательную музыку, звучащую в моей голове, словно сама природа сидела за роялем и опускала свои хрупкие пальцы на клавиши. Гармония была дополнена аккомпанементом несуществующих музыкальных инструментов. Эта божественная симфония наполняла меня все новыми порциями счастья. Тепло медленно перешло в жар. Изображение слегка исказилось под действием эффекта аккуратного плавления. Цветы на платье начали мелькать, меняя цвет, и вовсе поплыли, оставляя дымный шлейф. Теперь я уже не мог держать маму за руки, и сел на корточки, как иногда садятся расстроенные дети и обхватив свое тело руками, так как боль уверенно окутала все места соприкосновения с трубой.

Внезапно маму в моем видении словно всосало что-то неистовое, и, пустившись в краткосрочный полет, она пропала в стенах замка, исчезнув за одним из его окон. Она унеслась вмиг, лишь оставив в памяти кадр своего лица, на котором вдруг выступили страшные ожоги. Также я заметил, что мой замок полыхает огненными листами пламени, подобными тем, что забрали её еще при жизни. Каждую секунду жалящее чувство тепла усиливалось, но я находил все больше сил, чтобы терпеть и оставаться в видении. Я бежал в ту сторону, куда она унеслась, четко понимая, что кожа уже нагрелась до состояния легкого ожога, но мое желание вновь увидеть её трансформировало боль в любовь. Мне так нужна была хотя бы еще одна минута свидания с ней. Она была так свежа и прекрасна! Она была жива!

В груди что-то провалилось, лоб чуть исказился, и синхронно, как в видении, так и в реальности, на щеки резко выпала порция крупных ясных слез. Теперь ощущения из фантазий и реальности слились в один общий густой и разноцветный суп, где курсировали как холодные, так и горячие течения. Наконец, я почувствовал запах горелых волос, и вмиг осознал, что он доносился с руки и щек, от прижатой к трубе коже.

Тем временем башни моего пылающего замка обратились в летящую золу, плавно уходящую в небо. Сквозь силу открыв глаза, я все же вернулся. Оторвавшись от красного металла, я с ужасом увидел, что все эти мертвые тела, что лежали на каталках, странным образом сползли со своих мест и подобно мне обхватили трубу в других частях. Все они улыбались своими особыми мертвыми улыбками, и, как и я, грели свою плоть.

Мертвецы, обнимали железо руками и прижимались к нему лицами, а ноги их были направлены к потолку, словно висели они под водой, а выталкивающая сила тянула их к поверхности. Они плавно покачивались, освещенные гранатовым люминесцентным свечением трубы, в абсолютно обнаженном виде.

Ноющая боль от слабых ожогов наполнила кожу еще сильнее. Зов трубы переключился в более агрессивный вид, и теперь сильно пугал меня. Она словно не хотела меня отпускать: обиделась или даже разозлилась. Теперь я почувствовал её, как живую и даже мыслящую суть, пришедшую из тайных измерений, что ловко манипулировала мною, нажимая на мои самые больные драмы.

Труба вдруг раскалилась до такой силы, что свет ослепил меня, и произошло это в доли мгновений, после чего тут же вернула свой прежний вид. Тела оторвались от металла и принялись вращаться вокруг своей оси в кошмарной грации, поднимаясь к потолку и упираясь в него спинами. Несмотря на препятствие панелей, они продолжили свое вынужденное вращение, надламывая и сгибая позвоночники своих бледных туловищ, тем самым принимая жуткий вид, во время чего синхронно и неожиданно вспыхнули алыми языками пламени. Меня тут же охватил жар а помещение окатило ярким сиянием. Обнаженные мертвецы кружились над трубой, то ускоряясь и издавая невыносимый хруст, то замедляясь и затихая в плавном танце. Я отступил в сторону двери. Мерзкая вонь горящей плоти наполнила все вокруг. Несколько из них прижались спинами к стене, и я мог видеть их лица, на которых полопались изуродованные температурой глаза. Я весьма остро осознал, что эта сатанинская хабанера погубит меня. Сомнений больше не было: эта тайная и завораживающая сила - мой враг, а я - её лакомая жертва, оказавшаяся в гнезде.

Пламя бросилось на стены и охватило твердую пленку краски, отбрасывая под потолок густые клубы черного дыма, а жилы большой красной трубы, что чуть утихли, слабо засияли, как сияют угли в догорающем костре. Возникло впечатление, что в результате разоблачения она сначала демонстративно предстала в эффектном сиянии, а теперь, чуть успокоившись, вошла в режим действия. Нужно было срочно уходить. Уже почти половину помещения обдал огонь.

Я просто не верил своим глазам. Я никогда не думал, что увижу нечто подобное, но страх, дополняло удивление, эволюционировавшее в легкую подавленность. Я аккуратно отступал ближе к выходу, двигаясь спиной вперед, не отрывая взгляда от невероятно пугающей, но и необыкновенно яркой картины. Споткнувшись о какое-то препятствие, я получил ожог на ноге. Крик слегка притоп в огненном треске. Это оказалась труба, находящаяся позади меня в том месте, где, когда я заходил, её однозначно еще не было.

Часть, об которую я обжегся, также сияла углем, но, стоило мне коснуться её, как уже через секунду она вспыхнула алым пламенем. Машинально попятившись и живо перебирая конечностями, я попрощался с удивлением и полностью отдался страху. Набрав разбег и перемахнув через огонь, я побежал по темному ходу вверх, прочь из больницы, чьи пустые коридоры теперь были охвачены странными красными вспышками, время от времени освещающими куски вживленной в окружающие стены большой красной трубы.

Она раскалялась по мере моего движения, создавая атмосферу вездесущего жерла, из которого я пытался вырваться. Огонь же медленно принялся двигаться за мной трепещущей и однородной стеной плазмы. Чем быстрее я бежал, тем больше тусклых рукавов трубы успевало засветиться в темных частях помещений, примыкающих к коридору. Вдруг, я услышал теплый и ласковый голос, который не знал уже четырнадцать лет. Он звучал таким проникновенным и знакомым, но вместе с тем непривычным и даже чужим. После смерти мама часто снилась мне, но я никогда не слышал во сне её голоса. Она всегда была нема. А тут, в реальности, я совершенно отчетливо испытал то сокровенное и интимное, что чувствуют дети, когда их называют по имени самые близкие люди. Я обернулся.

В несильном погружении в полупрозрачную пламенеющую стену, медленно ползущую ко мне, в окружении тлеющих мертвецов, вращающихся, изгибающихся и парящих, средь краснеющих искрами кусков вживленной в стены трубы, стояла моя мама, все в том же платье. Огонь никак не тревожил её, и даже придавал её фигуре особую четкость. Она была молода и прекрасна, и на вид была даже младше меня. Это была моя мама, но это и была молоденькая девочка с хрупкой шеей и невероятно выразительными голубыми глазами. Она подозвала меня ладонью и несколько раз назвала по имени. Каждое её слово наживляло мое сердце на остро заточенные крючки, нити которых тащили в горячее и трепещущее лоно пламени. Мне вдруг представилось, что все это лишь фарс, но я имею ввиду не эффекты от магических событий, а наоборот - жизнь. Я все равно умру, рано или поздно. А что, если она нашла проход из того мира в этот, и таким способом пришла забрать меня. Вдруг она чувствовала все эти годы, как плохо мне жилось. Может быть, наша связь такая сильная, что позволила ей забрать меня раньше времени из этого ненавистного мне места. Она почувствовала, как я страдаю здесь. Я хочу быть с ней. Сейчас я готов уйти в тот самый огонь, в котором когда-то пропала и она. Это пламя было прекрасно. Она вновь подозвала меня. Я сделал шаг ей навстречу. Её лицо заиграло блистательным контрастом золотистых оттенков, на фоне чего ясные глаза цвета топаза благодушно глядели на меня. Мне так хотелось вновь взять её за руку.

Я еще допускал, что все это обман, но мне так хотелось еще и еще смотреть на её лицо. Я так хотел, чтобы она еще раз назвала мое имя. Но теперь она лишь молча и медленно плыла вместе с огненными разводами в мою сторону. Наконец, огонь остановился в трех шагах от меня. Я так отчетливо видел её. Она была жива. Она смотрела на меня. Её аккуратные скулы, давно утерянные из моей памяти, прочие мелочи и черточки лица, что напомнили о давно забытом, пробудили во мне детскую ностальгию. Сейчас я особенно четко ощущал на сколько сильно её люблю.

Протянув руку в её сторону, я обнаружил, что пламя больше не причиняет мне боли. Я сделал еще шаг в её сторону, оказавшись у опасной границы. Она улыбнулась и у меня что-то вспорхнуло внутри. Я сделал еще шаг и попытался коснутся её лица. И тут я увидел, как кожа на кончике пальцев плавно поплыла. Мне не хотелось в это верить, но это было так. Это еще одна хитрость. Боже, как мне не хотелось этого понимать, но это произошло. Прямо сейчас я сгорю заживо. Вместе с этим осознанием пришла резкая боль от жара. Я отдернул руку. Мама изобразила на лице сожаление, так искренне и проникновенно, и растворилась в огне за долю секунды, и лишь недогоревшие мертвые тела, подобные тряпичным куклам, все колыхались, паря под потолком где-то в глубине стихии. По истечении четырнадцати лет скорбной разлуки я обрел её и вновь потерял, и уже дважды за один день.

– Здесь все так, как есть! Не верь в это! Не отдавай ей свое время! – её голос донесся слабым эхом из конца коридора, что был за поворотом, и исчез. Стало обидно, и так по-детски. Я бросился прочь, и, по началу, даже прилично оторвался. Новые ожоги заныли резкой болью. Я не смотрел назад, но ощутил, как жара спала, а темнота вновь окутала окружающее пространство, но теперь расстояние словно растянулось. Я преодолел не мало шагов в то время как мое положение совсем не изменилось.

Впереди был виден слабый лунный свет, падающий из-за поворота, но, как бы я ни старался бежать к нему, особо приблизиться не удавалось. Я был приготовленным и желанным блюдом на тарелке, поданной великому страху, и тот впихивал в мои чувства остро заточенные столовые приборы. Это напоминало кошмарный сон, где ты бежишь, но при этом остаешься на месте, но если во сне, как правило, ты видишь себя и знаешь точно, что не перемещаешься, то в этой тьме, где лишь вспышки кусков трубы освещали небольшие области на стенах, невозможно было разобрать, что именно происходило с моим ногами. Законы физики отступили. Чем быстрее я разгонялся, тем меньшее расстояние получалось пройти, будто невидимая беговая дорожка бесшумно вращалась подо мной. Сердце ощущалось буквально в зубах. Когда ты теряешь контроль не только над тем, что происходит в привычном мире, но и над законами, что правят этим миром, страх обретает высшую фазу и здесь есть только один выход - совладать с ним, победить его, вопреки желанию уйти - остаться. Я принял это четко и, закрыв глаза, остановился. В ушах стояли мамины слова.

«Здесь все так, как есть. Не верь в это» Что это могло значить? Сейчас это была игра ва-банк. Если я бегу и не могу сместиться ни на метр, стоит попробовать сделать лишь один короткий и уверенный шаг. Закономерность, выявленная мной, была не так уж очевидна, но все же я поддался ей. Чем быстрее, тем дальше, а, соответственно, чем медленнее, тем ближе.

Красное тепло вновь нагнало меня в секунды и принялось больно облизывать своими алыми языками, исходящими от поверхности появляющихся частей трубы. Я сделал короткий и медленный шаг сквозь боль от жара, и мое тело сразу же словно телепортировалось в конец прямой части хода, а окружающее пространство на долю секунды исказилось.

Труба взбесилась и разразилась адским гулом! Единственное оружие против этого сатанинского наваждения - смелость, понял я. Теперь я выбежал на светлую часть коридора, завернув за угол, и передо мной открылась финальная его прямая.

Охранник по-прежнему мирно спал на своем посту. Здесь я мог бежать нормально и без труда преодолел последний отрезок. Когда я пронесся мимо спящего, подобно ветру, я свернул в сторону от дверного проема и обернулся. Из здания вылетело огненное облако и поглотило охранника, сидящего чуть в глубине здания, даже не отрывая от сна. Я с удивлением наблюдал еще несколько секунд за тем, как спящий человек, абсолютно не меняющий своего положения, полыхал, пока вовсе не превратился в угольный истукан. В конце он просто развалился на части, и маленькие крылья пламени закончили свою трапезу, обратив останки в пепел. Все это время он даже не шелохнулся, будто был мертв изначально. Огонь пропал, а слабое красное свечение все еще доносилось из темного прямоугольника коридора. Трубы я больше не видел. Влажный холод своими резкими объятиями чуть подлечил мои ожоги. Я отправился в сторону дома.

Глава 9

«Мы были на волосок от жизни!»

Чак Паланик, «Бойцовский клуб»

Теперь я был на свободе. Обойдя ограждённое железным забором здание госпиталя, я оказался напротив главного входа. Гигантский трехлистник, состоящий из темных бетонных блоков на восемь этажей, мутно-серого цвета штормовой морской зыби, оправленный в юбку из бледных прямоугольных пристроек, во фронтальной зоне которых раскинулась расширяющаяся к основанию каменная парадная лестница, вертикально нависал над городской хлябью. В противоположной стороне, откуда я сбежал, прятался огромный рукав этого здания, напоминавший величественный плавник акулы, углы которого изрезали поперечные бетонные пластины так и не законченных балконов. Это громадное сооружение отдавало легкими чертами зловещего и, так часто встречающегося в примерах примитивной формы, советского модернизма, укутанного в характерные узоры забвения. Странные архитектурные решения в левом крыле больницы, словно прямоугольные щупальца, тянулись в сторону небольшой улицы. Они напоминали развалины лабиринта, несуразно натыканные рядом друг с другом. На крыше торчала пара непохожих друг на друга металлических конструктивов. Один, скорее всего, был антенной, острой и довольно высокой. Эта черная палка, напоминающая иглу, скребла животы весенних полновесных туч. Вторая же конструкция, торчавшая из крыши, напоминала вытянутую военную кокарду, состоящую из цилиндра, собранного из тонких деталей, и трех торчащих шипов. Под определенным ракурсом эта система напоминала лапу зверя.

Госпиталь оттенял серое волокно неба своими темными очертаниями. Над правым лепестком, сквозь многочисленные слои живо бегущих туч, буйно прорывалась луна. Зрелище было эффектным, и создавалось впечатление, что это здание хранило в себе силу злого рока. Подумать только, сколько больных душ, оставшихся в этих стенах и предавших свои тела смерти, выглядывали из этих грязных стекол, подсвеченных слабыми желтыми лампочками. По сути – это место, куда увозят людей умирать, и каждый день, один за одним, они гаснут тут так, как гаснут перед ночным отбоем основные огни этих оконных проемов.

Я на секунду представил, как жуткие тени мертвых наполняют этот дворец мрака, отбывая свое наказание за грешные жизни. Некоторые из них наконец освобождались после отбывания, предварительно долго мучаясь в этом мрачном лимбе, и, поодиночке взмывая сквозь крышу, проникали в грязные разводы туч, устремляясь навстречу космосу. А вдруг так и есть? Просто мы не можем их видеть! А сколько из них покинули физический мир, переходя в астрал, из-за ошибок врачей? Те, в свою очередь, также задержатся вблизи земли на долгие мучительные годы, искупая свою халатность в низшем из энергетических миров. Эти кошмарные последовательности не имеют конца, пока живо человечество, а госпиталь был всего лишь одной из небольших станций концентрации подобной энергии. Это место так и располагало к смерти, наверное, поэтому большая красная труба была так активна тут. Но эта сущность была из куда более глубокого слоя темных измерений.

Вместе с тем, город охватил холодный ливень. Колкий ветер мокрой пощечиной напомнил мне о себе. Нужно было уходить отсюда как можно быстрее. Еще бы на пару градусов ниже – и капли превратились бы в ледяные комки. Больница находилась недалеко от моего дома, и я устремился прямиком в сторону убежища. Мне нужно было пересечь проспект и пробежать около двух километров городского парка, прежде чем я вновь мог пройти через асфальтовую улицу и приблизиться к кварталу, в черте которого находилась моя квартира. Я бежал по мокрому весеннему снегу, кое-где ступая на земляные проталины и оставляя за собой неглубокие следы в подтаявшем грунте. Иногда ноги вязко чавкали, местами притормаживая меня. Я даже пару раз поскользнулся и, подставляя ладони и колени, падал, пачкая их грязью. На улице стало еще холоднее, и, хоть меня кое-как и грели адреналиновые прогулки по венам и приятное чувство свободы, ступни и ладони все же начинали довольно стремительно остывать.

Уже через пару минут стопы словно превратились в каменные протезы, потеряв возможность осязать. К этому времени я как раз входил в парк, основная часть которого находилась в низине, разделенной вдоль водной артерией, представляющей собой ручей, течение которого было изрядно усилено сточными водами. Кое где, подогретые зловонные испарения пробивались сквозь небольшие трещины в рыхлой корке льда.

Все же здесь, на островке парка, в окружении зеленых насаждений и на ледяном приволье, по логике вещей, я должен был быть хотя бы на какое-то время в безопасности. Это дьявольское порождение индустриальных надстроек, как мне тогда казалось, теряло свою силу в местах первозданной природы, хотя о первозданности этого , так называемого, парка можно было бы еще поразмыслить.

Я с детства слышал байки о том, как в этом, пользующемся неоднозначной репутацией, месте находили тела, например, мертвых детей, изнасилованных маньяками. Поговаривали, что здесь, в самых темных и густых кустарниках, скрытая квадратная площадь которых была весьма внушительной, нередко прятались от сложностей нормальной социальной жизни наркоманы и бомжи. В общем, парком это место можно было назвать едва ли, скорее, заброшенный пустырь, в некоторых частях которого даже прорастали приличной высоты деревья.

Белый и промокший до последней нитки халат облепил мое тело, забирая последние дозы тепла, в то время, как впитавшие в себя воду кроссовки, забрызганные грязью, активно перемещались. Я был практически голый, ведь, кроме влажной обуви, надетой на голые стопы, трусов, футболки и полностью отсыревшего медицинского халата, мое тело от холодного дождя не защищало ничего. Капли продолжали колоть своими холодными иголками, с каждым разом ударяя все слабее в потерявшее чувствительность тело. Основной транспортной магистралью тут служила извилистая пешеходная дорога, имевшая хоть какое-то освещение, в то время, как оставшаяся часть местности была погружена в абсолютную тьму. Мне нужно было туда. Каждый мой шаг делался все более невыносимым и вязким, Ноги охотно и бесконтрольно отдавались зыбкости холода. Я стремился домой, в сторону теплой ванны, и мысли мои были только о ней. Как это банально и неуместно в данной ситуации, но, находясь в таком состоянии, головой руководить крайне непросто, и фантазии сами рисовали себя.

Куда мне еще идти, как не в свою квартиру? Да и потом, когда сильно мерзнешь, мысли о теплом и уютном пространстве затмевают сознание, и даже немного придают сил. А ведь я мог легко заболеть и даже погибнуть.

Наконец, я вышел туда, где раздолбанная асфальтовая дорожка освещалась редкими фонарями. Пройдя по ней пару десятков метров, я преодолел частично раздолбанный и усеянный граффити-тегами полуразрушенный бетонный мостик, ведущий через ручей, и оказался на другой стороне. Ноги стали чугунными и совсем перестали слушаться.

Я свернул с освещаемой части парка, чтобы срезать, и пустился под уклон в сторону густого кустарника. На пути показался небольшой строительный объект, служащий вентиляционным выходом шахты метро. Он представлял собой круглое строение с металлическими, находящимися в кругу, решетками (те служили стенами) и железной крышей в форме диска, и располагался чуть в стороне от парковых дорожек, практически в самом центре, относительно широкой полосы газона, кое-где заставленного плотным клубом кустарника и деревьев.

Строение было около четырех метров в высоту и чуть меньше в ширину. Оно было вплотную окутано несколькими невысокими деревьями, и издалека его практически нельзя было заметить. Несколько заградительных ржавых прутиков были выломаны, и проем служил проходом внутрь. Из таких штук всегда веяло теплом метро и, посмотрев в сторону своего дома, который виднелся далеко впереди, я переосмыслил свои шансы. Легкие наполняла кровавая кислинка, подступающая к горлу, какая всегда бывает при изнурительном беге в холодную погоду. Стопы и кисти практически одеревенели от холода, а скорость движения пальцев замедлилась примерно втрое. Голова пульсировала болью от накопленного в ней давления. Нужно было согреться и отдохнуть. К черту комплексы и удобства, я ведь запросто могу слечь, скажем, с пневмонией или менингитом, и попрощаться с жизнью.

Обдумав ситуацию пару секунд, я уверенно двинулся в сторону строения, и без труда пролез сквозь решетку внутрь. Очутившись в небольшом помещении, где в роли пола также выступали сложенные сеткой металлические прутья, висевшие над черной пропастью, я сделал глубокий вдох, тем самым впустив внутрь первые кубические сантиметры тепла. Это было великолепное ощущение. Из шахты взмывал приятный теплый ветер, пронизанный ярким запахом креозота. Я любил его еще с детства, и он скрасил момент особым ощущением, что добавило чувство благоговения к этому месту. Сердце вырывалось из груди, а конечности мерзко заныли невыносимым зудом, какой чувствуешь, когда резко нагреваешь отмороженное. Это место, видимо, служило ночлегом для бездомных, так как у железных прутьев располагалось несколько матрасов. Все они были пусты, кроме одного, самого дальнего, на котором явно что-то было. Что-то или кто-то? Я не смог сразу разглядеть в темноте, лежал на нем кто-то, или же это был просто темный комок сложенных тряпок. Нужно было убедиться наверняка. Я приблизился к матрасу и аккуратно толкнул ногой то, что на нем лежало. Внезапно, лежащее зашевелилось.

Это оказалась сухая женщина с глубоко проспиртованным лицом. Она приоткрыла свои затекшие от пьянства глаза и, видимо, разглядев в щедро приукрашивающих потемках, покрытого тусклыми и размазанными каплями крови и густыми полосами сажи человека в трусах и мокром, уродливо прилепившемся к худощавому телу белом халате, чье безумное лицо выражало Бог знает какие чувства, рефлекторно вскочила на ноги. Она что-то прошипела, извергнув набор нечленораздельных словесных конструкций, некоторые из которых были однокоренными со словом «мать». После женщина на секунду зависла в ужасе, еще шире раскрыв глаза, словно не верила в то, что такая встреча происходит в реальности. Я мог сказать ей что-то успокаивающее, и, может быть даже мы бы нашли общий язык. Но, если честно, не могу сказать, что я очень хотел сохранить её в покое, я просто хотел отдохнуть, и любая, даже еле ощутимая помеха, могла мне навредить. Она была помехой, она могла доставить мне неудобства, начать отстаивать права на место и, может, еще что-то. Мне было плевать, что. Пока я все это обдумывал, она с испугом разглядывала меня, боясь пошевелиться. Оценив её габариты и степень ужаса, в который она погрузилась, я решил прогнать её, издав душераздирающий нервный крик, широко открыв свой рот и ярко вытаращив глазные белки покрытого легкими ожогами лица. Женщина рванула в сторону и, лихо преодолев проход меж ржавых прутьев решетки, скрылась в неизвестном направлении. Я опустился на согретый ей матрас, как опускается лилейное перо белого голубя на зеленый газон королевского палисадника. Сил больше не было и сон тут же накрыл мое сознание.

Тишина. Тьма.

Глава 10

Часть 3. Вендетта.

Мир движется вперед благодаря тем, кто страдает.

Лев Толстой

Я нахожусь на мокром асфальте, на площади, рядом со стеной здания. Небольшая часть меня находится на стене. Я чувствую легкое движение вниз по серой холодной поверхности, по которой я опускаюсь под воздействием силы притяжения.

Я проскальзываю по крошечным углублениям в граните, вытягивая свои продолговатые волокнистые структуры. Я скольжу по камню. У меня нет тела, но есть целая совокупность состояний, собранных в единую эмульсию. Я не понимаю до конца, что я, и откуда я взялось, но помню путь разных частей меня, до образования того вида, в котором я сейчас нахожусь. Во мне тысячи разных историй, и изложить все просто нереально, так как каждая из них, мало того, что по-своему прекрасна и отвратительна одновременно, но еще и сверх сложна. А сложность эта так велика, что расположена за гранью возможностей описания. Среди этих новоиспеченных частей меня есть две особенно сильные части - мои основные истории, которые я ощущаю слишком ярко. Они, в свою очередь, имеют начало в десятках предысторий, а те в сотнях еще более подробных начал, каждое из которых я помню и вижу, но лишь две из них, последние и молодые, могут быть хоть как-то близко описаны языком…

Я - это совокупность воспоминаний, собранных из разных мест, где лишь после воссоединения я становлюсь собой, но при этом каждая часть меня до того, как стала мной, таким, какой я сейчас, это тоже я, но еще в прошлом, более молодой и менее полной. Все они - это мы, а каждый из них - это я.

...О дивная Фауна.

Я воздам за тебя, Тому, кто не слышит,

Биения всех начал в тебе.

Ибо я - есть ты…

Нас очень много и все мы одинаковы. Мы стремимся, озадаченные одной и той же великой целью, добраться до волшебного места, и один из нас все же достигает цели. Остальные очень быстро отключаются и теряются в небытии. Они есть и вот их нет. Небольшая часть особенно упорных еще движется где-то вокруг меня. Я слышу, как они толкают воду своими хвостами. Я чувствую, как затихают их колебания. Они умирают, но я жив

Со временем я перестаю их чувствовать. Я взбираюсь на этот долгожданный теплый ком, сокращая свой крепкий отросток, что дает мне возможность исследовать мир. Я ищу что-то. Мне нужен вход. Я не вижу и не слышу, я трогаю. Легкое тепло, чуть теплее, чем окружающее пространство, приятно подзывает. Что это? Что-то уютное и спокойное. Я должен проникнуть туда, чего бы мне это ни стоило. И вот, нужный мне проход найден, и я попадаю в него, раскрываясь и выпуская все, что во мне хранится. Место занято, а остальные версии меня отпадают в мертвую тишину. Меня рвет изнутри, и что-то сверхсложное и ценное во мне слаженно и филигранно сходится с другим, таким же сложным и ценным, что томилось здесь в ожидании моего прихода.

Сколько таких сфер безжизненно болталось в ожидании единства, и лишь редкие из них предались волшебному слиянию. Я чувствую, как редко это происходит, и как далеко сейчас ближайший из нас.

Здесь все живет по закону великого множества. Теперь мы единое целое. Я ощущаю много нового. Я помню другие сюжеты и кадры прошлых переживаний. Некоторые из них мне знакомы, и они являются полной или частичной копией меня. Все это - бесконечные слайды былых сценариев одного и того же, но в разных версиях.

Мне спокойно, ведь я достиг сверхсложной цели, но это лишь начало. Теперь я усложняюсь телесно. Я меняюсь, то часто, то медленно, принимая различные, откуда-то приятно знакомые мне формы из далеких доисторических проработок. Я увеличиваюсь постоянно и жадно, меняю положение в пространстве и испытываю резкие и короткие толчки, а после - неприятное столкновение. Мое положение в пространстве меняется. Я впервые испытываю дефицит тепла, к которому со временем привыкаю. Я чувствую присутствие огромного и жизненно необходимого рядом с собой. Я уже сам по себе, но оно все еще рядом. Оно греет меня своим огромным телом еще три, откуда-то знакомых, цикла.

Вдруг становится совсем холодно. От меня отрывают что-то, так нужное мне. Оно покидает меня. Я на грани смерти. Очень холодно.

В последствии я с трудом привыкаю к изменениям. Я ощущаю периодические, неуклюже имитирующие естественные изменения ориентации в пространстве. Должно быть по-другому. Откуда я это знаю? Для моего развития необходимы более натуральные действия, но происходит то, что происходит. Все это лишь жалкая, неумелая пародия того, как должно быть, раз в определенный период я переворачиваюсь в разные положения. Все это слишком резко и грубо. Я начинаю чувствовать свое тело через боль от травм. Проходит время.

Внезапно мою оболочку нарушает странный и твердый предмет, впрыскивающий в мое окружение горькое и едкое вещество. Оно впитывается нехотя, так тоже быть не должно. Оно наполняет меня неприятным жаром, Моя физическая защита теперь имеет небольшое отверстие, через которое слабыми лучами доносится первый увиденный мной свет. От куда я знаю о том что такое свет? Свет должен быть в моей жизни, ему отведена особая роль. Меня тянет к нему, но я еще не готов. Этот свет, он уже был много раз когда-то раньше.

Я чувствую связь с чем-то невообразимо огромным и ярким, горячим и первозданным. Этот шар содержит в себе бесконечный запас жизненной силы. Я чувствую его так четко. Я вижу его белое тело, слышу низкочастотное кипение, ощущаю его невыносимый, но все же приятный жар. Я – это оно, его микроскопическая часть и все, что есть во мне, было когда-то рождено из подобного ему.

Но это другой свет, тот что проникает ко мне сейчас. Он даже рядом не стоит. Этот свет мертвый и слабый. Но где же тот? Свет огромного шара. Я еще встречусь с ним, но позже.

Вскоре новые, грубо введенные, вещества обеспечивают мне защиту. Я становлюсь крепче. Теперь я начинаю беспрепятственно развиваться. Я лежу в скрученном состоянии долгие дни в темноте, продавливая все сильнее окружающие границы. Я испытываю связь внутренних состояний с одинаковыми и довольно длительными временными циклами. Таких циклов проходит девятнадцать. Ощущение тесноты все сильнее сковывает меня.

Отныне у меня есть новые части тела, и я уже могу управлять ими, могу слегка перемещаться, меняя положение в узком пространстве. Я поглощаю запасы окружающей меня питательной силы, что истощается с каждым днем. Помню, как головой, наконец, пробил что-то твердое, и, преодолевая сопротивление, выпал из своей защиты. Силы наполняли меня пульсациями и короткими приятными судорогами, пока я взламывал окружающую меня броню. Мне приходилось бороться долго.

Оказалось, что мир гораздо больше. Теперь вокруг меня совершенно иное измерение, холодное и враждебное. Я в очередной раз испытываю боль, и с этих секунд это чувство - мой частый спутник.

Я слабо покрыт нежным пухом. Нас очень много. Мы движемся куда- то вперемешку с отвалившимися от нас частичками прежней защиты. Те падают вниз, мы же, из-за легкости своих тел, продолжаем движение на странной ленте. Я слышу страшный гул и ощущаю спертый и очень тяжелый запах. Мне не хватает воздуха. Внезапно, меня хватает большая и теплая ладонь. Я взмываю высоко вверх, и, преодолевая расстояние, попадаю на новую ленту, где, вновь целое множество таких же, как я. На теле появляются сильные ушибы. Нас разделяют на две группы. Мне не повезло, моя группа проживет гораздо меньше дней. Откуда я это знаю? Я знаю это точно, хотя пока не понимаю, откуда, и больше не думаю об этом.

Новый мир открывает мне новые возможности. Теперь я могу видеть и слышать отчетливо, распределять внимание. Неприятное жжение в глазах постепенно успокаивается, и странные разводы обретают формы, к которым я привыкаю. Непонятный гул и звон со временем уходит на задний план и становится нормой. Теперь я хуже слышу, но зато не страдаю от громких звуков.

Все это лишь воспоминания. Я чувствую и прошлое, и настоящее, и будущее одновременно. Я вижу все это, как ленту времени, по которой я могу гулять в любом направлении. Откуда я все это понимаю? Что вообще происходит?

Происходящее на черной, выпачкано белыми пятнами ленте вновь забирает мое внимание. Я хочу ощущать все последовательно. Время идет, и мир становится все более понятным и податливым. Я, и еще несколько таких же, оказываемся в ящике на одном из этажей громоздкой конструкции, где таких ящиков десятки. Нас опыляют чем-то. Жидкость жалит кожу. Боль показывает новые, более глубокие оттенки. Теперь она подолгу засиживается в моих порах. Так ужасно, что от нее никуда не деться!

Я помню, как неуверенно шагал по горячему дерну под палящими лучами. Но земля под ногами какая-то странная, неестественная, слишком твердая, и её очень мало. Так быть не должно. Источников света слишком много. Что-то подсказывает мне, что их должно быть меньше. Должен быть только один, безмерно мощный и сильный, но их почему-то десятки. Это лампы!? Да это лампы! Но откуда я знаю это? Что такое лампа? Я знаю это из других жизней, но до конца не понимаю, что это значит. Мне нужно живое существо, большое и заботливое. Мне нужно то чем я был всего жизнь назад. Мне так нужна мать, но её нет. Я должен везде следовать за ней, я должен учиться у нее! Где она? Я должен был ощущать связь с ней еще в самом начале первого отделения, но её куда-то перенесли. Её забрали. Более того, я чувствую, что её больше нет в живых, и та участь, что забрала её, должна в скором времени постичь и меня.

С этого момента я больше никогда не думал о ней. Теперь нас еще больше, в разы. Я слышу этот клекот. Нас слишком много в одном месте. Нам тесно. Я помню эти лампы и затхлое пространство, где подобные мне ютятся в гадких условиях. Я испытываю слабость. Мы ходим под себя. Вокруг стоит ужасная вонь, но со временем я принюхиваюсь к ней и привыкаю.

Я получаю ежедневные порции точечной боли посредством введения в меня веществ через иглу. Я отчетливо помню что такое игла! Но от куда? Вокруг меня тонкие железные прутья, что прижимаются к телу под давлением соседей и оставляют гематомы. Мои собратья ожесточенно толкаются, и я насыщаюсь агрессией по отношению к ним. Я ненавижу их. Я толкаю и клюю их в ответ. Некоторые из них не выдерживают и падают замертво. На их месте мог бы быть я, но я выжил, так как проявил хладнокровие. Теперь мне доставляет удовольствие нападать на соседей. Я занимаю больше места. Мне не так тесно как им.

Каждый день я алчно потребляю дико аппетитные зерна с неестественным вкусом, и набухаю день за днем. Я уплотняюсь мертвой и черствой массой, не имеющей никакого физического потенциала. Вдруг на секунду становится свободнее, так как тонкие стенки клетки, что впивались в мое тело, отступают и на смену им приходят уже знакомые мне ранее руки.

Мои крылья! Я расправляю их, и приятная вибрация проходит по всему телу. Мне так хочется воспользоваться ими. Я наконец демонстрирую свои крылья миру в полной красе впервые в жизни и эти секунды - самые счастливые в моей жизни как тут же получаю адские порции боли.

Кто-то жестоко обрезает их острыми лезвиями. Эту боль невозможно ни с чем сравнить. Еще чуть чуть и сердце остановиться от шока. Но я выдерживаю. Я больше не могу шевелить ими. Меня помещают обратно в тесное пространство, и зияющие раны еще долго нестерпимо ноют. Впоследствии я больше никогда не расправляю свои крылья, сильное прижимание их к телу в сложенном состоянии становится привычкой.

С каждым днем я теряю возможность осязать. Кожа на моей спине и боках натягивается под внутренним давлением одеревеневшей плоти. Я мало двигаюсь и постоянно испытываю дикий голод, несмотря на то, что только и делаю, что ем этот до жути притягательный корм. Я расту и расту. Мне так хочется бегать. Я должен бежать. Ноги нудят невыносимым зудом и все, что я могу - лишь отчаянно взбираться на соседей, хоть как-то передвигая лапами. Теперь я невероятно агрессивен. Я борюсь за каждый сантиметр клетки. Я выбираю меньших и больно бью их клювом, остерегаюсь больших, которые наказывают ударами меня. Теперь я убийца. Двое лежат бездыханно, это я свел их в такое состояние. Я главенствую и пресмыкаюсь одновременно. Идут дни.

Вновь появляются руки. Это не предвещает ничего хорошего. Я пытаюсь отбиться, получаю удар по голове. Меня опять выносят их клетки на короткое расстояние и лишают самого главного. Мне отрезают часть клюва. После обрубок больно прижигают. Такую невыносимую боль выдерживают не все. У нас еще один труп, а значит места будет больше, это хорошая новость. Свет сменяется тьмой, а тьма светом как-то чаще, дни становятся короче. Мы словно в трансе. Сны приходят все реже. Иногда я вижу во сне сюжеты, где я, имея громадные размеры, охочусь на животных, на рептилий меньшего размера, имею мускулистое тело с ярко выраженными нижними и слабыми и дряблыми верхними конечностями. В моих снах я на вершине пищевой цепи, там я – сила, внушающая страх, и не имеющая альтернативы. Все боятся меня, а я - смертоносное оружие в руках природы, но это было миллионы лет назад.

Я просыпаюсь слабым, неповоротливым, сонным и голодным. Я продолжаю есть. Я больше в полтора раза, чем был. В два раза. В два с половиной. Мои ноги принимают неестественную форму и изгибаются под моим весом так, что мне становится больно на них опираться. Я совсем не использую их, и они слабеют с каждым днем. Однажды правая, сильно атрофированная нога с хрустом ломается. Как же это больно. Неописуемая глухая и ноющая боль. Теперь я сижу. Вторая нога еще может служить опорой, и я использую её, чтобы занять выгодное место для кормежки. Когда я опираюсь на здоровую лапку, мне не так больно из-за ноющего перелома, но мне приходиться держать её в постоянном напряжении что крайне тяжело. Но это лучше, чем боль. Из двух мучений я всегда выбираю меньшее. Отныне я живу лишь от момента поглощения пищи до сна. Моя жизнь превращается в еще более долгий транс, сквозь который проступают пульсирующие волны боли в крыльях, клюве, сломанной лапе и от разрывающихся изнутри мышц. Болит все тело, и никуда от этой боли не деться. Сердце колотится все сильнее от тесноты и духоты. Оно так колотится, а я при этом сплю, в таком состоянии сны уже не приходят, теперь это просто неглубокие, но постоянные приступы дремоты. Я в аду. В один из дней я слышу душераздирающие звуки. Это один из моих соседей. На его спине лопается слабая и лишенная витаминов кожа, не успевшая достаточно окрепнуть, чтобы сдержать неумолимо нарастающую плоть. Он умирает в муках. За ним приходит кто то забирает его тело и выкидывает в специальный бак где уже есть несколько туш. Мы уже не так агрессивны друг к другу. Сил уже просто нет. Только еда. Только она в мыслях. Я так хочу есть. Я безумно голоден. Этот вкус вызывает еще большее желание. Я хочу есть и ем все чаще.

Я нахожусь в гигантской луже экскрементов, регулярно приобретающей новые, более свежие слои. Ощущения вовсе притупляются. Мышцы в теле мертвые и тяжелые. Они плотные, как камень, и пользоваться ими практически невозможно, словно что-то чужеродное, похожее на опухоль, выросло между костями и кожей. Зрение отказывает, слух плывет, а желание двигаться сходит на нет. Теперь я просто сижу в узком углу, с сотней подобных мне, день за днем, жадно ожидая кормежки. Шевелить приходится в основном только шеей.

Наконец, приходит время, и меня забирают уже давно знакомые руки. Я оказываюсь в очень странном и страшном месте. Сопротивляться сил почти нет. Я вижу двух женщин в белых фартуках, стоящих с разных сторон от конвейера. Женщины? Откуда я знаю, что это женщины?

Подобные мне медленно ползут на черной ленте к рукам первой. Женщина хватает нас и помещает в специальные пазы, лапами кверху. Теперь и я болтаюсь вниз головой. Я двигаюсь в сторону второй женщины. В её ладонях ножницы. Мне страшно, адреналин наполняет дубовые волокна тела, и я все же слабо трепыхаюсь из последних сил. Внезапно, первая женщина касается меня странным вытянутым предметом. Он искрит и издает громкий треск. Глухой и проникающий удар сбивает меня с толку. Я все еще в сознании, но от шока не могу пошевелится. Мое сердце продолжает биться изо всех сил, которые очень быстро покидают меня. Последние резервы исчерпаны. Я практически в отключке, еду на конвейере, и вторая женщина пихает мне в горло ножницы. И вдруг слабый щелчок. В полости рта что-то рвется под действием лезвий. Изо рта бурной струей вырывается горячая кровь. Сердце еще бьется пару секунд, что помогает крови беспрепятственно покидать мое измученное тело. Я спокоен и тих. Наконец наступает финал моих страданий. Прежняя осознанность отступает, и часть меня безвозвратно исчезает. Что-то отслаивается и удаляется. У меня нет доступа туда. Но я, как ни странно, все еще тут.

Теперь я, мертвый и холодный, продолжаю движение. Спустя несколько минут почти вся кровь покидает меня. Я все еще вижу и ощущаю окружающее по-другому. Данные воспринимаются как-то иначе, словно я все ощущаю со стороны, но при этом я все еще часть происходящего.

Мое тело опускают в прохладную воду где я болтаюсь еще несколько минут. Я попадаю в странное пространство, где шершавые многочисленные пальцы, торчащие из железных углублений в стенках, вращаются с адской скоростью. Мое тело трепыхается в этой зверской установке, в результате чего все перья остаются внутри цилиндра. Теперь я полностью голый. После меня вновь помещают в воду, где кожа теряет свой защитный жировой слой, помогавший мне некогда сохранять тепло и сухость. Плотные слои кожных выделений растворяются. Подвешенный за ноги, я продолжаю свой мучительный путь. Далее лезвие машины отделяет с хрустом лапки от тела, а после вспарывает меня, от клоаки до киля. Хитроумное кровожадное изобретение перемещает меня в новый отсек, где из меня извлекают внутренние органы.

Сначала вынимают сердце, затем - желудочный пузырь, и, наконец, печень. После забора проб из моих органов и оценки их санитарного состояния, моя тушка получает зеленый свет, и я отправлюсь дальше. Откуда я могу все это знать?

Следующее действие лишает меня головы, а через открывшиеся надрезы из меня вынимают почки и легкие. Мое осознание делится на линии, каждая из которых уходит с новой, отделенной частью меня. Я могу путешествовать по этим линиям, следя за происходящим, отматывая время назад и ускоряя его.

Сейчас я остаюсь с основной частью тела. Теперь я обезглавленный, голый и холодный падаю на конвейер, который отправляет меня на следующую фазу. Дальше меня оценивают, маркируют, упаковывают.

Меня кладут, завернутого в полиэтилен с большой мягкой оранжевой подложкой, куда стекают последние остатки внутренней влаги, в ящик. Спустя несколько часов я отправляюсь с партией себе подобных и схожих по моим габаритам, в фургоне рефрижератора в сторону одного из городских супермаркетов. Супер маркет! Я знаю что это такое. Это место очень знакомо мне но от куда?

Ранним утром человек восточной внешности, загружая машину, передает меня в распоряжение громадного толстяка в черной робе. Мне повезло, мое тело находится на самом верху ящика плотно уложенных туш, и я могу испытать на себе в первый и последний раз в моей жизни, лучи того огромного и полыхающего объекта, под чьим теплом я должен был крепнуть. Мужчины устроили перекур. Я лежу в ящике, оставленном в фургоне с открытой дверцей. Теплые солнечные лучи ласкают мою мертвую плоть. Наконец я могу ощутить главную силу, положенную мне природой. Как жаль, что это происходит лишь после моей смерти.

Двери захлопываются. Машина трогается. Тряска. Проходит время. Вновь разгрузка. Меня забирает худощавый старик в белом, выпачканом фартуке. Он пускает пар изо рта и громко матерится, перенося ящики с улицы в помещение, позже старательно раскладывает нас под стекло витрины, где лампы дневного света озаряют наши побледневшие трупы. Я чувствую, как структура моего тела меняется. Что-то неимоверно крошечное насыщает меня странными соками, которые медленно растворяют все твердое и упругое в жидкую массу.

Тем временем, несколько часов я лежу среди подобных мне, пока девушка в синем платье не хватает меня своими тонкими пальцами и не кладет в пластмассовую зеленую корзинку, предварительно рассмотрев этикетку. Дальше еще одна, уже финальная, лента очень короткого конвейера, двадцать минут в пакете рядом с очень знакомыми мне сферическими предметами белого цвета, аккуратно уложенными в картонную полость, бумажным пакетом, содержащим странную белую жидкость, большим и полупрозрачным сосудом с золотистой этикеткой, в котором булькает что-то желтое, и несколькими другими пакетами, внутри которых Бог знает что еще.

Теперь я внутри очень холодного помещения, где лишь на короткие паузы открывается дверца. В эти моменты на меня падают яркие лучи, издаваемые лампочкой, которая находится совсем неподалеку. Я попрежнему ощущаю филигранную и медленную работу по размягчению моих структур, что неумолимо ведет мое тело к распаду. Из за холода этот процесс значительно замедлился но все же не встал. Я совсем другой, около четверти меня – это новые крошечные твари, миллиарды маленьких уничтожителей, населяющих мою тушку.

Наступает момент, и девушка, одетая уже совершенно иначе, достает меня и, омыв под теплой струей, начинает разрезать мою грудь. Мои ребра хрустят, и грудная клетка раскрывается, открывая вид на полую внутренность. Девушка острым лезвием отделяет небольшие кусочки жира, которые находились внутри.

Далее я лишаюсь кончиков своих мертвых крылышек все с тем же жутким хрустом костей. Она натирает меня странным и едким порошком, который, очень быстро растворяясь на моей коже, впитывается внутрь. Я знаю, что это! Это соль. Но откуда мне это известно?

Тем малышам, что населяли меня, становится не сладко. После на мою поверхность падает слой более терпких и острых веществ, смешанных в единый порошок. Эти составляющие так же быстро проникают внутрь и расслабляют одеревеневшие структуры моего измученного тела.

Пропуская через странное приспособление, служащее для сдавливая и измельчения, несколько небольших сочных и белых объектов, имеющих резкий запах, девушка помещает получившуюся массу внутрь моего тела, и заключает меня в железное одеяние.

Я опять в камере. На этот раз тут тепло, даже очень тепло. Фольга медленно наливается каплями жидкости, что испаряются из моего обработанного тела. Меня начинает распирать изнутри. Мясо сокращается и щелкает, высвобождая все новые порции соков. Я чувствую, как все они, крошечные и ненасытные, затихают. Структура моего тела меняется до такой степени, что в некоторых местах я просто-напросто разваливаюсь на части. Влага, обратившаяся частично в пар, циркулирует и вновь наполняет мое мясо, а после опять покидает его и вновь возвращается.

Так длится некоторое время, пока вся упругость и жесткость мышц не сходит на нет. Наконец, наступает момент, и жар стихает. Меня переносят на стол и аккуратно вскрывают мой металический саркофаг. Острое и холодное лезвие плавно входит в мою податливую ногу и отсекает сочный кусочек, который, в свою очередь, пронзает блестящая вилка. Небольшими частями я переношусь в темное и очень влажное место, где крепкие зубы измельчают меня в кашу. Тут я впервые встречаюсь со второй половиной меня, меня такого, какой я сейчас, медленно стекающий по гранитной стенке на площади города...

...О дивная Флора.

Я воздам за тебя,

Тому, кто не слышит

Биения всех начал в тебе.

Ибо я и есть ты...

Треск. Такое странное ощущение, словно я прорываюсь сквозь древесину наружу. Я чувствую себя волокнистой и продолговатой сущностью, не имеющей однозначных границ. Я нахожусь в теле чего-то большого. Очень большого. Это что-то не имеет громоздких объемов, но ему принадлежат длинные отходящие друг от друга тонкие части, которые, в свою очередь, делятся на еще меньшие, но подобные первым. Я чувствую самые дальние и глубокие кончики, утопающие в холодном и влажном окружении, всасывающие что-то свежее и очень важное. Я испытываю легкий дискомфорт от того, как кто-то копошится и неприятно обгрызает мои части. Их много, и они совершенно разные. Это враждебный, жестокий мир, где я не имею защиты, где постоянно кто-то норовит напасть на малые части меня и позаимствовать то ценное и питательное, что я старательно всасываю изо всех сил. Меня спасает лишь то, что, чем глубже я проникаю, тем больше там встречается питания, и тем реже попадаются крошечные агрессоры, при этом очень короткими, но частыми рывками, все сильнее и сильнее я вырываюсь куда-то наружу. Я увеличиваюсь, разрывая то, в чем я содержусь. Но как-то по-разному, и то чаще, то чуть реже.

Тут, наверху, все совсем иначе. Часть меня сначала вытесняется в скрученном виде, а после тонко размазывается по совершенно неплотному окружению. Оно лишь изредка поддерживает эти особенные части меня легкими покачиваниями. Это ветер, прохладный и свежий. Я помню что такое ветер.

Здесь я получаю порции энергии. Они приходят периодами и имеют разные фазы влияния. Я чувствую связь с чем-то невообразимо огромным и ярким, горячим и первозданным. Этот шар содержит в себе бесконечный запас жизни и силы. Я чувствую его так четко. Я вижу его белый свет, слышу низкочастотное кипение, ощущаю его невыносимый, но все же приятный жар где то там далеко. Я – это он, его микроскопическая часть, и все, что есть во мне, было когда-то рождено из подобного ему. Легкое и приятное орошение теплом сильно подкрепляет меня. Такие нужные мне покалывания со всех сторон.

Как я чувствую, где у меня низ, а где верх? Меня тянет туда, но что- то держит. Но стоп! Все слишком по-разному одновременно. Вот в чем дело! Я не один. Нас много?

Маленькими поступлениями я набираю размер и внутреннее давление. Я полон чего-то, что щекочет меня изнутри. Это крошечные посылки оттуда, из вечного яркого шара, преобразованные в странное жидкое вещество, что переполняет меня. Местами оно обращается в мелкие кристаллы. Теперь нас десятки. Мы все наливаемся, болтаясь рядом друг с другом и касаясь боками соседей, но при этом есть и еще. Одни скопления неподалеку, и у нас одно основание, их всех я чувствую особенно близко, но есть и другие, дальше, где-то в стороне, и их очень, очень много.

Тысячи таких вселенных, каждая из которых хранит в себе одну и ту же цель. Все они – это все так же я. Мы растем и бухнем. Так прекрасно, прохладно и свежо. Я чувствую постоянное уплотнение и набухание в нас. На нашей оболочке временами ощущаются ласковые касания красивых насекомых, которые аккуратно ползают по нам. Насекомые? Кто это? Я вижу их. Я знаю, какие они. Я чувствую их плавные взмахи крыльев и аккуратные перемещения ног. Я становлюсь все крупнее.

Проходит время. Глухой короткий хруст слышится где-то вдалеке. Внезапно, сверху падает то, что мы так старательно ищем внизу. Хруст повторяется вновь и вновь. Теперь неприятный хруст совсем рядом, и, теряя гребни, на которых мы обретались, каждый из нас сваливается куда-то в пропасть.

И вот каждый из нас одинок, но при этом мы все равно рядом друг с другом. Горячий пар обдает нас. Мы согреваемся и внутри начинает легко захватывать. В нас были миллиарды крошечных существ, я чувствовал каждое из них. Они проживали целые эпохи, умирая и возрождаясь, но теперь большинство из них умерло, я чувствую всего себя бок о бок лежащим где-то в темноте. Большая часть из нас куда-то удаляется, заполняя гигантскую залу. Некоторым повезло, и нас вручную собирают в меньший объем. Те, первые, уходят прочь из памяти, я их больше не чувствую. Их совсем нет.

Мы лежим в какой-то большой таре некоторое время, пока чьи-то белоснежные ножки не принимаются давить нас. Внутренности с брызгами вырываются наружу, и теперь наши мертвые оболочки просто плавают во мне новом, жидком и динамичном.

Находясь в таком виде, все они присоединяются ко мне, и каждый из нас становится одним целым - странной совокупностью, болтающейся под силами, тянущими в разные стороны. Я превратился во что-то вязкое и бесформенное, жадно натягивающееся в самом верху, и стремительно выталкивающее все, что в меня попадает.

Последнее получается далеко не всегда, так как вес того, что попадает, сильнее моей выталкивающей силы, и я вынужден обступать это, чуть приподнимая свой общий уровень.

Я проникаю сквозь странную структуру несколько раз подряд, оставляя за собой некоторые более слаженные части себя.

Теперь я в каком-то новом месте. Во мне что-то меняется. В меня добавляют совершенно новые части. Во мне есть что-то подобное, но это новое составляющее более стремительно и резко меняется.

Я все время теряю частицы себя, устремляющиеся вверх моих границ. Они улетучиваются куда-то ввысь, через открытое пространство. Так происходит несколько дней. Теперь я совсем другой. Что-то ценное и пришедшее от света огромного шара во мне поглощается чем-то агрессивным и не долго живущим. Оно делится и умирает с колоссальной скоростью. Теперь новая часть меня – это миллиарды их мертвых микроскопических тел и продукта их жизнедеятельности. Но я еще не готов. Мне не хватает этой едкости, что нарастает во мне с каждой минутой. Откуда я это знаю?

Во мне остается совсем немного тех приятных и солнечных лучей, что были изначально, часть которых превратилась в крошечные твердые структуры. Теперь меня запирают на долгое время в круглом деревянном гробу, и я спокойно нахожусь там без вмешательств и волнений. Этот дух! Он знаком мне. Стенки, что придают моему телу новую форму, так знакомо пахнут. Мое тело когда-то было чем-то подобным. Эти продолговатые волокна напомнили мне меня, каким я был раньше. Что- то продолжает происходить внутри, придавая мне новую форму. Часть меня утяжеляется и отпадает на дно. Теперь у меня несколько слоев, большинство из которых – это маленькие пласты из осадка, что тянутся вниз.

Спустя долгие недели меня наконец вскрывают и избавляют от нижних частиц. Во мне много новой жизни, и вся она трепещет и бурлит. Эти крошечные существа совсем не похожи на тех, что были раньше, пока мы висели на гребнях. Эти – очень воинственные и алчные до взаимодействия. Они истребили большинство нужных им для жизни частиц и теперь курсируют в голодном припадке. Они большие и сильные, и гораздо легче вступают в реакцию. Наконец, начинает происходить что-то совсем новое для меня. Я чувствую, с каждой минутой все больше внутреннего движения. Все во мне стремится прочь от самого себя. Там все меняется в бешеном ритме.

Теперь я испытываю волнение от того, как частички сталкиваются друг с другом, сохраняя движение в импульсе. Все живое вновь умирает во мне. Я содержу в себе сотни эпох смерти и жизни, пролетающие в считанные часы. В таком бурном виде оно не способно выживать, так как структуры их тел просто не выдерживают столкновений.

Спустя небольшой промежуток времени все остывает. Теперь я - мертвое и едкое существо, совершенно другого вида, нежели до того, как меня поместили в эти контейнеры и тары.

Спустя еще несколько странных процедур, основная часть меня, про которую я отчетливо помню, попадает в странное место, через прозрачные стенки которого, такой знакомый мне ранее поток тепла и питания, вновь наполняет мое новое тело.

Это бывает редко и случайно. Мы куда-то перемещаемся, довольно длительное время. Я чувствую покачивания и волнения снаружи долгие дни. Месяцы я располагаюсь в темном и прохладном трюме, плавно покачиваясь на волнах океана. Океан? Безграничный мир! Столько вариантов и вселенных в одной системе. Я знаю его! Когда-то я вышел из него, очень давно.

В один из дней волнение значительно усиливается, и в пиковые моменты несколько ненадежно закрепленных контейнеров принимаются бесконтрольно ездить в разные стороны, в результате, несколько сотен подобных мне порций, расфасованных в стеклянную тару, высвобождаются. Одна из частей меня теперь плавает лужей по железному полу. Нас впитывают в затхлые тряпки и выжимают в морскую пучину. Доли меня теперь объединяются с великим и грозным океаном, но далеко не все.

Наконец, волнение уменьшается, а спустя еще дни и вовсе стихает. Теперь я стою в этом странном прозрачном сосуде в абсолютной тишине и темноте еще долгое время, соседствуя с подобными мне. Все они, на первый взгляд, похожи на меня, как две капли воды, но у них уже совсем другие истории.

Вдруг нас вновь озаряет приятный свет, и за верхнюю часть моей новой раковины хватается странный человек в однотонной одежде и разглядывает что-то, наклеенное на бутылку. Откуда я знаю это слово? Бутылка: гладкая, приятная на ощупь, стеклянная. Так странно.

Я слышу их голоса. Меня передают в руки какой-то молодой девушке в синем платье, которая жадно разглядывает меня. Она смотрит на меня с улыбкой, и, довольная, отдает что-то взамен, приобретая меня в свое имение. Дальше - короткая лента конвейера, двадцать минут в пакете рядом со странными сферическими предметами белого цвета, аккуратно уложенными в картонную полость, бумажным пакетом, содержащим странную белую жидкость, откуда-то особенно знакомой куриной тушей, плотно упакованной в полиэтилен на оранжевой подложке, и несколькими другими пакетами, внутри которых Бог знает, что еще, и под однотонные встряхивания я стремлюсь в новом, неизведанном направлении.

Еще некоторое время я нахожусь в темном и сухом месте, где по соседству со мной лежат другие сущности. Здесь прохладно, и я словно засыпаю в ожидании своего рока. Наконец, приходит мой час.

Хруст пластикового предохранителя на горлышке уведомляет о неминуемой очередной метаморфозе. Острый волнообразный наконечник плавно и легко врывается в мягкую древесину, защищающую меня от внешнего мира, и под громкий шлепок я вновь могу сделать глоток чистого воздуха.

Спустя уже несколько секунд часть меня отрывается от основной массы, и я порционно попадаю в новую прозрачную среду обитания, в преддверии скоропостижного перевоплощения. На меня падают лучи ламп, и я красиво отыгрываю ими на стенки места, где нахожусь, преломляя их в себе. Я чист и свеж. Я едок и опасен. Я идеален.

К краю моего личного круглого стеклянного коллизея прикасаются теплые и нежные подушечки губ, наполненные горячей кровью, и слегка разбавляя меня частицами нанесенных на них оттенков розы и косметического масла, всасывают внутрь.

Теперь я льюсь по темным и скользким проходам, волнительно пульсирующим по всем сторонам, и шлепаюсь в новую, разно наполненную среду. Это место мне определенно подходит! С первой же минуты касания я жадно въедаюсь во все, мягкое и податливое что меня окружает.

Так происходит недолго, и, хоть и небольшими порциями, но я все же воссоединяюсь сам с собой. Я вновь весь в сборе, но я уже больше, так как вместе со мной приходят и другие я с совсем иными историями. Здесь я воссоединяюсь с моей половиной. Это была она! Та куриная туша на оранжевой подкладке в пластиковой обертке. Я вспоминаю все до малейших деталей. Две истории сливаются в одну.

Впервые я чувствую треск роста и набухания своих ягод и клекот цыплячьих клювов в одном едином воспоминании. Я - великая квинтэссенция всего сущего и экзистенциального в единой вибрации, пропущенной через парадигму астрального сознания! Что за ерунда? Нет, пожалуй, я просто цыпленок под белым сухим вином!

Мне смешно. Я смеюсь! Как это может быть? Откуда я все это знаю? Смеется тело, которого нет. Как?

Я продолжаю всасываться в стенки этого нежного, и в то же время агрессивного места, и часть меня, попадая в кровь, тут же начинает нещадно уничтожать крошечные и уязвимые частички. Настало время воздать! Теперь я – настоящее оружие массового поражения.

Миллионы моих частей нещадно истребляют равновесные мне миллионы слабых и податливых местных. Я проникаю в них, разрывая их изнутри, и те, в мертвом виде, устремляются прочь.

Концентрированные порции агрессивной части меня посредством транспортных жил распределяются на огромные расстояния, но, куда бы я ни попадал, везде мне встречаются эти сладкие и уязвимые частицы. Я хладнокровно рву их, выпуская новые частицы, которые также приносят вред окружающему. Некоторая часть меня попадает в совершенно невероятное место, где, в отличие от остального поля деятельности, короткими вспышками озаряется окружающее. Здесь длинные и, имеющие по краям коротенькие отросточки, части организма передают друг другу информацию, зашифрованную в крошечные искорки. Я хватаюсь за эти безупречные вожжи своими грязными руками и начинаю непроизвольно править ими, согласно хаосу, что теперь творится во мне.

Весь порядок и закономерности, что были тут до моего прихода, искажаются, а связи путаются. Наступает настоящая электрическая буря. Теперь мы везде. Мы поедаем все! Мы крушим и празднуем. Настало наше время. Большая часть меня по-прежнему там, где все остальные, что поступали внутрь, но, по мере времени, особая, агрессивная часть меня продолжает хоть и небольшими, но все же довольно эффектными порциями, поступать в кровь.

Я не просто правлю и меняю ход работы электрических клеток, теперь я внутри них. Я могу видеть и слышать все то, что видит и слышит девушка в синем платье. Я помню все, что помнит она. Я чувствую её обиду и ревность. Я наливаю её гормонами и придаю ей решительности и силы. Именно под моим контролем, агрессивного и властного паразита, она продолжает добавлять в бокал меня все чаще и придавать мне все больше сил. Мы достаем из шкафа еще бутылку. Выходим из дома, заходим в магазин и берем еще одну. Я совершенно иначе ощущаю себя. Теперь я – это она. Я присосался к её мозгу и могу управлять им. Я стал человеком. Я вижу, слышу, нюхаю, трогаю, чувствую вкус так, как это делает человек. Я девушка в синем платье. Я хочу писать и трахаться. Я хочу размозжить бутылку о его голову! Я ненавижу его за то, что он предал меня! Я столько для него сделала! Я столько стерпела, а он оставил меня! И сделал это так омерзительно, я не достойна такого отношения!

Боже, как же это весело и прекрасно! Ах, как жаль, что это не длится вечно. Как это волнительно и задорно! Я давлю на её воспоминания, конденсируя жалость самой к себе. Я выбираю наиболее тяжелые образы и сцены из памяти. Получай! Я знаю все! Через плывущие замутненные стекла её глаз я выбираю путь её движения. Теперь мы пьем прямо на ходу. Я провоцирую в её голове сначала страх, потом сострадание. Я нарочно воссоздаю его образ в её памяти. Наконец, она уже плачет. Получай, грязная сука! Страдай, тварь! Тебе ведь это так нравится. Тебе так нравится жалеть себя! Жалей и страдай! Получай все то, что ты так любишь! Я дам тебе все! Теперь я – её потаенные мысли, отложенные от внимания. Я знаю, что на самом деле она любит. Ей нравится быть жертвой, осознавать, как несправедливо и жестоко её наказывает жизнь. Она кайфует от этого. Она боится себе признать, что любит жесткое, почти животное отношение к себе. Она даже кончить может только так, и так переживает, что у нее не получается сделать это по-другому. Ей нужна разгрузка. Слишком много узлов внутри затянуто. Я вижу, как все это зарождалось в ней: строгое лицо её отца, ужасающая картина случайно увиденного члена психопата в парке, лица мертвых после автомобильной аварии, мимо которой она проезжала, когда была маленькой, изъеденное червями тело собаки в лесу, документальные кадры забоя морских тюленей, насильственная сцена секса с видеокассеты, украденной у подруги, и её первое, нездоровое сексуальное возбуждение... Я знаю тебя сучка! Я нужен тебе! Ты моя. Я помогаю выпустить все это прочь из головы. На мое место придут и другие. Как жаль что этот бал ада не вечен!

Так длится лишь пару часов. Мы разбиваем об чье-то лицо стакан. Мы ругаемся на прохожих. Мы писаем посреди улицы. Мы бьем каблуком по двери припаркованной машины и уродуем обувь. Но нам и смешно, и обидно! Как же это восхитительно!

Внезапно, к тому времени, когда еще только две трети особенных частей меня смогли проникнуть внутрь всего, наступает странное волнение. Буря в том месте, где вспышки неистово бьют друг в друга, набирает свою тучность. Возникают странные колебания и крошечные молнии принимают защитную форму. Наши жертвы внезапно множатся, и мы не успеваем поражать их всех. Я теряю контроль. Противостояние все усиливается. Нет! Только не это! Все самое интересное только началось! В том месте, куда мы попали после поглощения, усиливаются волнения, и стенки этой склизкой камеры сжимаются до такой степени, что львиная часть изначального меня и всех остальных под силой давления с большой скоростью вырывается прочь. Знакомые места вновь пролетают мимо, но уже в противоположном направлении.

Я все еще держу эту сучку за мозги! Она все еще моя! Но внимание уходит вместе с основной частью выпитого, что не успело распространиться по телу. Прощай, веселье! Держитесь там, ребята! Устройте ей! Порвите эту тварь!

Я вновь вижу свет, но, стоило мне ощутить его, как я разбиваюсь на брызги о холодные поверхности отвесного гранита и прилегающий к нему асфальт. И вот я нахожусь на мокром асфальте, на площади, рядом со стеной здания. Я чувствую легкое движение вниз по серой холодной поверхности, по которой я опускаюсь под воздействием силы притяжения. просто нахожусь на мокром асфальте, где-то на площади рядом со стеной здания...

Теперь я … Я просто блевотина…

Глава 11

Глубокий всхлип прорывает пленку отчуждения, и удары сердца наполняют мою голову. Я открываю глаза.

По моим ощущениям, прошло около двух часов. Жуткая сонливость набрасывает на сознание свои назойливые лианы. Мое тело согрето, и, несмотря на влагу в одежде, та приятно ощущается на коже. Еще несколько секунд я не могу понять, где я и кто я. Что происходит!? Темнота. Совершенно незнакомые, еле проглядываемые очертания, всплыли вокруг. Никаких мыслей. Короткое слайдшоу в виде тусклых фотоснимков резко возникает в темном зале моего воображения и точно восстанавливает всё положение последних приключений.

Легким осадочным ощущением в солнечном сплетении сопровождается затухающее воспоминание о странном сновидении, которое еще минуту назад заполняло мое внимание. Эта глубочайшая необыкновенная форма осознания, какую я испытывал, представляя собой совокупность вещей из моего сна, теперь не кажется мне такой чуждой. Я, конечно, понимаю, что эти сны скорее всего последствия препаратов, но такое...

Неторопливо встал на ноги. – Блевотина. Мне приснилось, что я блевотина!? Что они мне вкололи? проронил чуть слышно я, и, уже вслух, не отрывая взгляда от большого кома то ли тьмы, то ли белизны, нависающего в центре помещения. Такие бывают, когда резко встаешь. Помотав головой и выждав неприятную паузу, в течение которой центральная зона видимости вновь представила возможность различать предметы; я принялся осматриваться.

Ночь уже давно отдала бразды правления жгучему своей свежестью и всюду витавшему духу раннего утра. Я сделал несколько шагов и приблизился к тесному слою жемчужно-белого тумана, прилегающего к заградительным прутьям убежища. Снизу по-прежнему доносился легкий и теплый поток воздуха, срывающий небольшие порции белого тумана, который залезал внутрь, и закручивающий их в плавные завихрения. Белая муть так отчетливо граничила с воздухом, что отдаленно напоминала скорее жидкость, чем газообразную массу.

Мне почему-то вспомнились слои коктейля «Б52», но после такого сна, аппетита это во мне не вызвало.

Черт я помню как мы пили такие шоты с Дашей. Даша. Девушка в синем платье? Не может быть. К черту! Грубый шепот разбавил тишину.

Я поступил с ней некрасиво… Надо извиниться.

Выбравшись наружу, я тут же оказался в плену совершенно непроглядного белого пространства. Сплошной и дико густой светлый туман - словно химическое облако затянул все вокруг. Я мог видеть не далее, чем на расстояние в полметра. Невероятно. Этот плотный туман цвета слоновой кости не давал мне возможности видеть даже землю под ногами. Погружаясь в глубочайшее удивление от столь редкого явления, я устремился в сторону дома с весьма условными шансами на правильное направление. Безмолвная пелена как-то слишком сильно проявляла себя, и я счел её не совпадением, а порождением чего-то мистического.

Я шел не быстро, но довольно уверенно. Мне было странно осознавать, что эти аномальные обстоятельства ввели меня хоть и в легкое недоумение, но с великой долей восторга. Какой-то бравый ритм наполнил мою кровь. Я шёл слишком смелой походкой для такого непроглядного пути, ведь я прожил такое во сне! Некая глубокая мудрость наполняла меня.

Двигаясь уже несколько неестественно долгих минут в сторону предполагаемого края парка, я все никак не мог достигнуть ожидаемого результата. Наконец мне попалось препятствие, которое я ощутил правой ногой. Ну, хоть что-то. Меня это даже обрадовало. Тут не может быть такой пустынной местности. Объект мне не был виден, и я присел, чтобы оглядеть его. Приблизившись к земле, я с ужасом обнаружил кусок большой красной трубы, нависающей в воздухе, в нескольких сантиметрах от грунта. Она выходила из глубины белого тумана и, пересекая мне путь, устремлялась в бесконечную глубину мутного пространства.

Страх резко вошёл в мою грудь острой сарисой, за ним приземлились легкое волнение и паника. Я перешагнул её аккуратно, словно не желая привлекать к себе внимание, и продолжил свой путь.

Две силы вновь боролись во мне. Одна вибрировала в теле легким зудом, она звала сражаться и сопротивляться. Это было больное удовольствие, какое обычно чувствуют недостаточно уверенные в себе, чтобы драться, но жаждущие этой драки и приближающиеся достаточно близко к эпицентру влекущих событий, чтобы все-таки ощущать себя частью их, но и находящиеся достаточно далеко, чтобы обеспечить себя безопасным расстоянием в случае реальной опасности. Испытывая такое неполноценное, на первый взгляд, но весьма действенное ощущение, ты волей-неволей идешь туда, где происходит что-то страшное. Именно это чувство завлекает самого последнего труса в число яростной толпы, где тот перевоплощается в свирепого хищника. Это чистая природа со всеми своими дополнениями.

Вторая сила, наоборот, тянула к бегству и трусости. Я четко видел модель, где все окружающее пространство таит в себе смертоносного врага, обладающего Черт знает, какой силой. Он уже тут. Он где-то рядом и ждет момента, чтобы нанести удар. Я был уверен, что самая опасная встреча с большой красной трубой произойдет именно здесь. Но готов ли я?

Не прошло и пяти секунд, как труба вновь послужила мне препятствием, на этот раз сбив меня с ног. Она оказалась на уровне моего лба, с которым и вошла в опасное сближение, что привело к досадному столкновению. Она появилась как-то неестественно быстро, и я просто не успел увернутся. Удар оказался такой силы, что я даже упал, издав отчаянный вой.

Я лежал на холодной земле, скорчив лицо от недоумения, и испытывал теперь не только ноющую боль от полученных ранее ожогов и ссадин, которая уже казалась привычной, но еще и невыносимую судорогу от ушиба.

Воздушная пелена загадочного белого тумана еле заметно перемещалась, скрывая собой все окружающее, и лишь слабо различимый, темный силуэт красной трубы нависал надо мной, где-то на высоте человеческих глаз.

Когда боксер получает первый удар в лицо и слышит этот внутренний хруст, его насыщает дикое желание ответить. Вкус своей собственной крови, что выступает на пробитой губе, также взывает к подобному. Сейчас большая красная труба нисколько не пугает меня, лишь заводит ответить. Стоп! Что это!? Я не просто ощущаю присутствие некоего, пусть и смертоносного, но все же удивительного, явления, я отчетливо испытываю жажду к борьбе. В этих обстоятельствах я мог позволить себе лежать какое-то время, дорисовывая этот сладкий момент сущего. Я хочу жить и бороться! Мне интересно! Меня возбуждает! Я желаю превосходить, обладать! Я хочу жить!

– Мы еще поборемся... – вырвалось полу-хрипом из моих облезлых губ.

Сейчас я был свеж и полон воодушевления. Я вдыхал прохладный воздух, и чудная свежесть его придавала мне сил.

Сейчас я почему то вспомнил компьютерную игру моего детства. Папай моряк, житель выдуманной вселенной американских создателей был харизматичным и уязвимым персонажем, но стоило ему отведать порцию шпината как его похожие на нездоровые опухали предплечья наливались силой а дух уверенностью. Мой шпинат эта интерес к жизни и воля к победе.

Я видел её слабые очертания в белизне тумана. Она молча висела там, посланная мне, дабы пробудить высшее желание любить себя и все окружающее. Она – опасный враг, но такой необходимый. Не это ли есть самый, что ни на есть друг?

Во мне проснулся теперь уже неведомый ранее азарт, и наполнил тело острыми крошечными ручейками жара. Меня трясло от возбуждения и страха, и смесь эта очень напоминала ноты пусть еще дефицитного, но абсолютно точно различимого наслаждения.

– Ничего. Мы еще поборемся. – повторил я вновь.

Секунду спустя я уже стоял на ногах и вульгарно хлопал ладонью по каркасу трубопровода, после чего еще более уверенно продолжил слепое движение в прежнем направлении. Я должен был оказаться дома. Я не знаю, почему, но я обязательно должен был туда добраться, и чем раньше, тем лучше. Все решиться именно там!

Минуя несколько метров, я вновь наткнулся на пару ответвлений моего главного врага. С каждой минутой, преодолевая её холодные жилы, я ступал увереннее, хоть и путь мой оказывался все более сложным. Чем дальше я заходил в белизну тумана, тем больше красных препятствий попадалось мне на пути. Я пролезал под её сложными металлическими клубами, преграждающими мне путь, обходил стороной отвесно торчащие части, уходящие далеко в просторы невидимого мне (из-за тумана) небосвода, а порой даже протискивался в щели меж её частей, тянувшихся настолько плотно друг к другу, что иных решений найти было невозможно.

Труба была спокойной, и я легко, даже с неким приятным предвкушением, обходил её, отдаваясь прежнему маршруту. Но её становилось все больше, и, наконец, я не нашел себе места. Её стало слишком много, и мне пришлось свернуть в сторону. Очень скоро я обнаружил, что рукава размножились до такой степени, что, куда бы я ни пошел, я везде натыкался на непреодолимую преграду и, что самое досадное, отступая в прежние места, структура её каким-то невероятным образом успевала меняться. Несколько раз я даже поймал себя на моменте, что, когда я вытягивал руку вперед, так, что не мог видеть кончиков пальцев, опускал её, и вновь возвращался на прежнее место, она появлялась там, где еще мгновение назад её не было, словно я был персонажем компьютерной игры, вокруг которого программа молниеносно переписывала код.

Теперь я оказался в абсолютном плену. Делая пару шагов в любом направлении, я натыкался на столь плотное сплетение трубопровода, что о дальнейшем пути невозможно было и думать. Ловушка захлопнулась.

Я просто стоял в белоснежной мути чародейской дымки и, в какую бы сторону я не смотрел, везде проглядывались красные скелеты железного хищника, охотящегося на меня своим экстравагантным способом. Что же делать? Неужели это конец?

Я жадно вдыхал воздух огромными порциями. Я не могу идти ни в одном возможном направлении. Может, стоит подкопаться? Хотя нет, это плохая идея, ведь труба уходит в землю, а значит, она может мне встретиться и в земле, да и потом, рыть было совершенно нечем, разве что голыми руками. Идея провальная.

Я впал в ступор. Оставалось только одно решение. «Следует карабкаться вверх», думал я в эти минуты, и план мой наполнял меня высшим благоговением, какое приходит в моменты нахождения решения.

Я приблизился к плотному участку хаотично перепутанного трубопровода и, хватаясь за различные части этой странной системы, и опираясь ступнями на её многочисленные рукава, принялся карабкаться. Такое действие давалось мне легко, и вскоре я смог подняться достаточно высоко, чтобы преодолеть плотный слой белого тумана. Мне открылась совершенно невероятная картина.

Теперь я мог видеть сверху бескрайний пласт белоснежного тумана, местами выпускающий за свои границы невысокие геометрически правильные петли трубы. Этому не было ни конца, ни края, будто я оказался в совершенно ином сюрреалистическом измерении. Но, что больше всего меня удивило, так это вид кристально чистого и светлого небесного полотна, по краям видимости украшенного тонкими перистыми облаками, волшебно подсвеченными фиолетовым сиянием. Они были подкрашены так, как окрашивается небо в короткие моменты поздней фазы заката, но, что парадоксально, не было видно ни солнца, ни какого-либо другого источника света, и облака эти светились равномерно и одинаково со всех сторон, что само собой нарушало все законы.

Вид был искусственным и идеальным. Я смотрел вокруг себя и в каждом, неимоверно далеком, направлении мне открывались подобные виды. Я словно оказался в центре бесконечности, где любая точка нахождения являлась центром. Это волшебное зрелище растворило во мне все воспоминания и переживания, как вдруг я обнаружил совсем неподалеку странный источник света.

Это был уверенно пылающий маячок, испускающий настолько яркий синий цвет, что тот легко выбивался из непроглядной белизны.

Источник был на земле, и мне явно нужно было оказаться рядом с ним. Этот особенный синий цвет оттенка индиго располагался буквально в паре сотен метров от меня. Я принял решение карабкаться на ощупь по частям красной трубы, не опускаясь вниз, дабы не потерять из виду ориентир. Так двигаться было трудно, но, несмотря на частые оступки и даже легкие падения примерно на полметра вглубь тумана, мне удавалось все же находить точки опоры и, так или иначе, я перемещался в нужную сторону. Обливаясь потом, так как постоянно приходилось подтягиваться и балансировать, словно труба чувствовала меня и каждый раз усложнялась, стремясь прекратить мою борьбу, я продолжал свое тяжелое перемещение. Минуя две трети пути и оказавшись совсем близко к свечению, я, практически обессиленный, вновь потерял сноровку, перешагивая очередное препятствие и, не удержавшись на ногах, рухнул вниз. К счастью, промежуток между частями сплетений был таким небольшим, что, мимолетно хватаясь и цепляясь за все вокруг, мне удалось замедлить падение, и ущерб оказался не великим.

Теперь я сидел на по-прежнему влажной и до враждебности холодной земле в совершенно неведомом мне ранее уплотнении адского трубопровода. К великому моему удовольствию, я все же мог видеть слабо доносящиеся синие разводы света, искажаемые структурой тумана, через щели меж стволов железа. Я попытался встать, и тут меня охватила паника. Труба успела незаметно подступить, образовав подобие потолочной плоскости над головой, и та нависла так низко, что лишила меня возможности выпрямиться. Вот теперь я оказался в действительно затруднительной ситуации. Ко всему прочему туман вдруг приобрел какое-то кисловатое и даже едкое состояние. Тут то я и заметил особую закономерность. Стоило мне моргнуть, потеряв на мгновение визуальное отображение сути окружающего, как на прежних пустотах появлялись новые части трубы.

Словно анаконда, поджимающая свою жертву на выдохах, короткими шажками, в момент моих морганий, большая красная труба подступала все ближе к телу. Я еще мог протискиваться сквозь небольшие щели в её постоянно уплотняющейся структуре. Я полз на весу, стараясь не моргать, но обжигающий глаза туман не оставлял мне шансов.

Глаза налились слезами, что, ко всему прочему, изрядно затруднило и без того слабую видимость. Раздражение плавно перетекало в легкую боль. Я заревел, как загнанный в ловушку зверь, но, несмотря ни на что, продолжал свое движение. Промежутки между частями трубы становились все меньше, а траектории, приводящие к проникновению из промежутка в промежуток, все более изощренными. Я старался моргать сначала одним глазом и лишь после уже вторым, но заливающая их поверхность жидкость приводила веки к бесконтрольным сокращениям. Я старался вытирать лицо рукой, но в эти моменты видимость уходила в тьму, и труба тут же подпихивала новые препятствия. Мне оставалось буквально несколько метров до огонька, как вдруг я понял, что дальше двигаться больше не могу.

Я висел в воздухе на высоте примерно в метр, опираясь своим телом на плотные сплетения большой красной трубы, и окутанный ею со всех возможных сторон. Каждый раз, когда я моргал, она все уплотнялась вокруг, не касаясь меня новыми частями, но преграждая мне путь для дальнейшего движения, что приводило мое положение в безвыходное. Наконец, в пределах видимости просто не оказалось места, где бы она могла еще появится.

Вот что ощущает муха, угодившая в крепкий кокон паутины. Осталось только дождаться паука. На смену моему победоносному рвению очень быстро пришли приступы клаустрофобии, толчками нападающие на меня в виде приступов рефлекторной дрожи. Пока мне еще хватало воздуха, но двигаться вперед я уже не мог. Настоящий кошмар случался в тот самый момент, когда я пытался трепыхаться. Каждое мое движение, словно знак возведения в степень, усиливало ужас. Несколько раз я неконтролируемо дергался в панике, разгоняя сердце до такого состояния, что, казалось, оно не выдержит и разорвется. После очередного приступа силы покинули меня, и я замер. – Что дальше!? – вызывающе, но все же с глубочайшей долей отчаяния, прокричал я изо всех сил. Ответ не заставил себя ждать.

Хищник получил полный контроль над жертвой. Наступила новая фаза. На смену холодному зависанию, большая красная труба принялась, хоть и еле ощутимо, но по-нервному неприятно вибрировать. Такая вибрация мне была уже знакома. Теперь меня охватила настоящая паника. Поверхность её частей, кое-где касающихся обнаженных участков моего тела, начала медленно, но с постоянным усилением, нагреваться. Конец близок. Сейчас она была чуть теплой, но я прекрасно помнил, как горяча она была в морге. Это лишь вопрос времени. Спустя уже минуту температура была гораздо выше, и даже приятно согревала, казалось бы, окончательно охладевшие конечности. Странно, но в эти моменты мне было даже хорошо. Теперь я думал о кончине, как об освобождении.

Меня ждала страшная смерть, какую испытывали мученики, чьи тела сжигали на кострах. Меня ждали адские раскаты боли и величайшие предсмертные страдания, но ситуация была безвыходной, и в моем арсенале были минуты тепла и, пусть крайне неуместного, но все же, блаженства. Я умирал, осознавая, что моя жизнь не такая уж бесполезная и серая. Судьба дала мне шанс прикоснуться к чему-то невероятному. Вселенная раскрыла мне дивный, хоть и смертоносный, секрет из своего бесчисленного ряда великих тайн. Я был наделен кратковременным желанием жить и бороться. Уж лучше умереть в муках, познав великое стремление к жизни, чем долгие десятилетия скитаться в ожидании тихого и бессмысленного окончания. Теперь мне стало жарко, и я все сильнее ощущал биение моего сердца. Как оно вообще еще держится? Сейчас оно будто замедлилось. А может, это время замедлилось? Или просто ускорились мои мысли. Сердце билось редко и вязко, а равномерное повышение температуры замедлилось. Я словно оторвался от реальности и впал в воспоминания. Я вспомнил университет и то странное место, где я впервые встретился с трубой. Ту странную дверь, необычные надписи и рисунки. Что же там было написано? Что-то про часы или время. Я вспомнил человека, висевшего на веревке, нарисованного черным маркером. Из него выпадали часы. Что это могло бы значить? И кто мог это изобразить?

Я думал о той девушке что я бросил в больнице а её прекрасном лице. Как она там ? Что эти сволочи с ней делают?

Я думал о Даше которую бросил год назад. Как она страдала. Нельзя было так поступать, это было очень жестоко и несправедливо. Я заслужил все то что со мной происходит. Я помню как поймал её взгляд когда мы случайно встретились в книжном магазине. Её лицо в одну секунду изменилось и холодный взгляд проткнул меня стеклянным презрением. И это спустя восемь месяцев.

Я вспомнил как в детстве искал в небосводе свою тайную звезду веря что когда нибудь она покажется мне и я сразу её узнаю. Сложно было точно сказать что произойдет тогда, но что то очень важное. Я так и не смог раскрыть эту тайну.

Я вновь подумал о странных надписях на стенах университета. А что, если...

Карман белого халата по-прежнему оттягивался в сторону земли под весом украденных мною в больнице наручных часов. Тяжелый край одежды висел между двух, близко находящихся, друг к другу частей красной трубы. Рука туда не пролезала. Я должен был как-то подтянуть эту часть халата ближе к ладони. На помощь пришли зубы. Сильно наклонив голову вбок, мне удалось сжать челюстями ткань и, вытягивая шею в противоположном направлении, я смог вытянуть висячий карман из щели. Ладонь легко нырнула внутрь, и я смог извлечь трофей. Сконцентрировав свое внимание на движении правой руки я попытался подтянуть её к лицу. Она двигалась слишком плавно и медленно, словно время и вправду замедлилось. А, может быть, перед смертью тело включает особый режим и выкраивает множество моментов для жизни, замедляя восприятие, или ускоряя внутренние процессы?

Однажды в одном научном журнале я читал статью, где описывались события, при которых космический корабль приближался к черной дыре. Это были всего лишь теоретические размышления автора. Там говорилось о том, что время космонавта, приближающегося к горизонту событий, менялось и растягивалось. Сторонний наблюдатель при такой ситуации видел нехарактерное замедление в движения стремящегося к зоне невозврата. В конечном итоге корабль навечно зависал на самой границе горизонта событий, так и не погрузившись в черную дыру. Время там сводилось к нулю, и космонавт мог жить миллиарды лет, так и не упав в смертоносный смерч. В голове космонавта же время текло обычно и привычно, и спустя уже несколько секунд он пересекал зону невозврата и падал сверх быстро в центр массивного тела, распадаясь на частицы, принимая тем самым смерть.

Поразительно! Как в такой момент я нахожу в себе возможность думать на подобные темы? Все же. Что, если природа смогла победить время и, используя обратный процесс, заставляет все процессы в мозгу замедлиться, а последняя секунда способна растянуться в вечность осознанного анабиоза? Что, если я стану божеством своей собственной виртуальной вселенной, пропишу в ней свои законы и создам в ней жителей по своему образу и подобию? А что, если наша жизнь и есть продукт вселенной, замедляющегося в предсмертном танце существа, создавшего нас? Именно это существо и есть наш Бог, а мы - его мысли и фантазии, вместе со всем нашим миром? Что, если вселенная – это бесконечный суп из подобных миров, в каждом из которых жители способны создавать свои миры и переход из одного в другой – и есть великая предсмертная агония. Смерть – это и есть жизнь? Неужели настало время создать мир и мне? Выходит, что теперь я могу стать Богом?

Время все замедлялось, я мыслил все четче, а жар ощущался все менее возрастающим. Я проваливался куда-то глубоко, уходя от реальности. Я успел осмыслить это за долю секунды, глубоко осознав и представив обдуманное. Я словно прожил все это. Это лишь догадка, но какая красивая и полная. Мысли сами строились в голове. Я слышал, что в предсмертной агонии человек ощущает эйфорию от кислородного голодания. Наверное, это оно и есть. Хотя какое, к черту, кислородное голодание? Я в совершенно невообразимом месте, существование которого вообще весьма под сомнением и обстоятельства, при которых я в него попал, не менее удивительны. О каких законах можно говорить вообще? Я впервые осознал четко и глубоко, насколько странные события разворачиваются. Как жаль, что эти мысли произошли со мной в минуту предсмертного ожидания. Ведь это и есть моя кончина, даже представить было нельзя, что она будет такой, а уж сколько раз я себе представлял её, сколько вариантов выбирал для себя в своих фантазиях, наверное, и сосчитать сложно. Да, это определенно конец. Или нет? Даже если и так, определенно уже нечего терять. Нужно хотя бы попробовать. Я же совсем забыл о своей руке сжимающей часы, рефлекторно движущейся в сторону головы. Надо сконцентрироваться. Внезапно, по мере моего желания, каким-то необъяснимым, но понятным интуитивно образом я смог ускорить все процессы и подтянул руку к телу. Неловким и болезненным движением мне удалось согнуть её в локте и, поменяв её положение, я протянул её сквозь узкое пространство между моей грудью и лицом. Теперь ладонь была у щеки, и я четко различал биение самого непредвзятого источника периодичности действий – шестерней часов. Они тикали ровно, хоть и с явным замедлением. Вдруг мое внимание захватил странный посторонний звук. Прислушавшись, я сделал вывод, что это был голос юного мальчика. Я протер глаза и зажмурил их со всей силы, чтобы сфокусироваться на слухе и, соответственно, на голосе. До меня доносилась одна и та же фраза по кругу с небольшим перерывом, словно это была заевшая пленка магнитофона.

- Отдай свое время тому, что ты ищешь, Отдай свое время тому, что ты ищешь…

Время от времени повторял глухо доносящийся голос ребенка. Это была явно подсказка. Но что я ищу? И кому конкретно я должен был отдавать свое время? Голос провалился в тишину. Теперь я слышал тиканье часов так отчетливо, что их звук принял особую силу. Одна за другой, секунды летели, а тело мое испытывало все большее нарастание тепла, уже переросшего в жар. Каждый удар часового механизма создавал равномерное поле периодичного такта, где удары моего собственного сердца вклинивались, рушащими гармонию, аритмичными пульсациями. Пульс сильно опережал ритм часов, вклинивания по два, а местами и три удара в паузы между смещением секундной стрелки. У меня возникла идея попробовать совместить их в единое целое. Я не могу управлять временем, но могу подстроить под него себя.

Я сделал глубокий вдох, зажмурив глаза, и попытался замедлить биение колотившейся во мне мышцы. Сердце билось неистово, и неприятная грудная вибрация вызывала всплески адреналина.

Труба нагрелась до такой степени, что я мог терпеть жар с большим трудом. Времени было совсем мало. Из-за температуры и стресса мой пульс может подняться до критической скорости, и тогда сердце просто не выдержит. Страх и невыносимое тепло, какое же это все-таки страшное сочетание. Мое тело вдруг принялось биться в предсмертной агонии. Я выпустил воздух из легких и произвел душераздирающий хрип. Биение ускорилось до такой степени, что кожу внезапно охватил сильный электрический холод, и теперь на смену духоте и теплу меня окутала фантомная свежесть. Мысли отступили, а все ощущения слились в единую и безграничную пластинку пустоты. Я попытался вдохнуть в последний раз, и, набрав небольшую порцию воздуха, ощутил легкое облегчение. Воображение представило мне образ моей матери. Её прекрасное лицо выражало спокойствие. Улыбка слегка расплылась в тотальной любви, доносившейся от её образа. Она висела в темноте, охваченная нежными лепестками огненного поля. Образ был сильным и властным. Она подняла руку и пальцем второй руки указала на свое запястье после чего обратилась в яркую вспышку.

Я резко открыл глаза. В этот момент сознание вернулось на место. И я вновь услышал тиканье своих часов. Я сжал изо всех сил кулак и согнув запястье вошел в полный контакт с их механизмом, впустив вибрацию в кровь. Я слился с их ровным монотонным боем. Механический независимый аппарат подействовал на меня, как молниеносное успокоительное. Труба это словно почувствовала, и вибрация её адского плена отступила на задний план.

Мое спасительное открытие заключалось в том, что тиканье часов в унисон с биением сердца по каким-то странным правилам заставляло вибрации красной трубы замедляться, а жар спадать. Я зажмурил глаза еще сильнее, и глубже вслушался в тиканье.

Каждый новый удар словно растворял рукава большой красной трубы. Она исчезала виток за витком, медленно освобождая мое тело. Спустя несколько минут я уже мог встать на ноги. Я протер глаза и обнаружил, что некогда едкий туман уже был безопасен для меня. Несколько частей трубы по-прежнему висели в воздухе, но выглядело это скорее жалко, чем опасно. Я двинулся в сторону синего света. Теперь под ногами уже была асфальтовая дорога.

Тут туман был более жидким, и я смог разглядеть серию потухших полусогнутых фонарей, выполненных в стиле, давно канувшем в прошлое столетия. Посреди дороги стоял маленький мальчик, державший в руках небольшой металлический фонарь. Фонарь был прямоугольной формы с острыми пиками наверху и внизу и состоял из железного каркаса, содержащего стеклянные стенки. На стеклах был нанесен тонкий черный рельефный узор, а верх дополняло большое железное кольцо, за которое мальчик держал его. Внутри конструкции, в самом центре, практически висел в воздухе странный светящийся синий шарик, это и был мой синий огонек. На мальчике была надета старомодная бежевая рубашка взрослого размера, не имеющая воротника. Нижняя её часть была заправлена в темные шорты, висевшие над землей посредством подтяжек. Рукава были очень длинными, и к кистям были собраны в громоздкие складки. Он был светловолосым с выразительными голубыми глазами. Голова его была чуть опущена, и на вид ему было лет пять.

На щеках виднелись застывшие слезы. Капли были словно из воска, и создавалось впечатление, что они располагались на щеках долгие годы в застывшем виде. Шею закрывал серый шелковый платочек. Ноги были босыми и чумазыми. Часть его лица была скрыта в тени, что придавало ему мистический вид. Он смотрел измученным, но спокойным взглядом, словно состояние его глубокой обиды на что-то давно уже было в привычке. Ко всему прочему, в его глазах висела какая-то очень глубокая мудрость, совершенно не характерная возрасту. Он протянул руку вперед, подняв фонарь на уровень своих глаз. В этот момент лицо его затмил свет странного синеватого шарика.

– Отдай свое время тому, что ты ищешь. Вновь произнес малыш.

Я приблизился к нему и разглядел на его шарфике маленький вышитый красными нитками герб. Это были две буквы «З.Г.», выполненные знакомым шрифтом с засечками.

– Кто ты такой?

Малыш не ответил, и от его сверлящего взгляда мне стало не по себе. Стоило мне еще чуть приблизиться к нему, как вдруг он плавно поднял вторую руку и указал пальцем в сторону уходящей в туман дороги, не отрывая от меня взгляда. Он стоял, вытянув фонарь, словно хотел мне его передать. Я аккуратно протянул руку и, чуть коснувшись его холодных, словно лишенных жизни, пальцев, перехватил металлическое кольцо, на котором висел источник света. Теперь фонарь был у меня, и я словно получил силу, понятия о которой не имел. Он опустил руку, в которой был фонарик, но второй по-прежнему указывал путь.

– Спасибо, прошептал я в недоумении, и, отвернувшись от него, отправился по асфальтовой дороге. Пройдя несколько шагов, я обернулся, и в последний раз увидел его невероятно глубокое, отчасти печальное, а отчасти властное выражение лица, которое плавно скрылось в белой мути тумана. Что-то деспотичное мелькнуло в его лице, что-то холодное и жестокое. Это внушило тревогу, будто он намеренно оттолкнул меня от себя. На секунду мне показалось что за его спиной показались очертания старых могильных крестов и надгробных камней а с одной из сторон появилось странное каменное строение похожее на маленький замок с темной аркой и небольшими колоннами у входа. Фасад этого строения очень контрастно оттеняло черное мертвое дерево чьи жилы напоминали раскаты молнии. Все тут же исчезло за плотными клубами белого тумана укрыв собой и образ мальчика.

Теперь я мог видеть только согнутые металлические столбы старинных фонарей, висящих без света над дорогой. Какая сила могла так искривить их? Они напоминали склоненные под тяжестью снега деревья. Подсвеченные синевой моего фонаря, бесконечные плены белого тумана, теперь не такого плотного, окружали меня и слегка прикрывали куски большой красной трубы. Но, стоило мне озарить их свечением моего нового артефакта, как они тотчас же растворялись. Я шел около десяти минут по изгибающимся, то поднимающимся, то опускающимся обратно просторам асфальтовой пешеходной дороги, как мне стали попадаться деревья.

Все они были мертвы и черны, а туман, что прикрывал их, постепенно принялся отходить. Наконец, я начал узнавать знакомые ландшафты. Эти места я знал прекрасно, но такими я не видел их никогда. Мне показались утренние каркасы жилых домов, кое-где даже бросавшие огоньки от ламп в их квартирах. Я поднимался вверх, выходя из углубления парка, сжимая в руке синий фонарик. Теперь тумана и вовсе не было, вокруг было свежо и чисто. Показалось утреннее солнце. Подсвеченные утренними лучами, кое где пробивающимися сквозь свинцовое покрывало неба, снежные покровы и ледяные корочки закрывали тротуары и газоны.

Я был на самом краю парка, и до проспекта оставалось лишь несколько шагов, как вдруг я заметил странную надпись проявляющуюся лишь при свете моего фонаря. Это было слово, написанное все тем же шрифтом с засечками на голой от снега части асфальта.

«Баннер»

Оно было довольно крупным и чуть смазывалось от движения странным эффектом. Следом я заметил, что, куда бы я не подносил свой фонарь, везде виделось одно и то же слово разных размеров и форм. Я прочел его даже на своей одежде, а когда поднес к фонарю ладонь, то обнаружил, что вся кожа усеяна мелкими надписями, повторявшими все то же значение в бесчисленном количестве.

«Баннер»

«Баннер»

«Баннер»

– С этим мы еще разберемся.

Оглянувшись вновь я замер, перед моими глазами предстал обширный природный котлован парка, пространство которого заполнял тот самый плотный белый туман, скрывающий частично раскрытые мною тайны.

Город был пуст. Я не увидел ни одной живой души. Не было даже птиц. Я мог слышать лишь слабо различимое жужжание светофоров, пульсирующих желтым светом. Красной трубы нигде не было. Я вздохнул с облегчением. Я мог видеть свой дом, до него оставалось совсем чуть- чуть. Мой путь проходил теперь по широкому трехполосному проспекту, с газоном между разнонаправленными частями дорожного полотна. Я шел посредине транспортной артерии, наслаждаясь пустотой.

В какой-то момент солнечный свет преградил гигантский зеленый билборд, распластавшийся на всю ширину улицы. Его крепкие серые лапы были прикручены здоровенными болтами к специальным, вкопанными в газоне, по обе стороны проспекта железным основаниям. Рекламное пространство занимало так много места, что перекрывало треть неба. На баннере виднелся знакомый мне образ Дяди Сережи, гордо выпрямляющего спину и расположившегося в полный рост в правой стороне композиции. На нем все так же безупречно сидел зеленоватый комбинезон, а на лысой голове располагалась непропорционально маленькая красная кепочка. Громоздкие буквы на рекламном полотне гласили:

«Случилась проблема? Инструменты “Дядя Сережа” с тобою! В трудную минуту не оставят шанса сбою!»

И в тот самый момент, когда я закончил читать этот жутко глупый слоган, не отрываясь от ходьбы, со мной случилась неприятная оказия. Мое движение прервал первый признак появления живого существа на этой улице. Это была птица. Я её даже не успел заметит а вот порция её увесистых экскрементов очень ярко о себе заявила, плюхнувшись на мое правое плечо. Я остановился и выругался. Сначала я даже не придал этому внимания. Но остановка оказалась не случайной. Я заметил одну очень символическую деталь, на которую поначалу даже не обратил внимания. Разглядывая небо над собой в поисках омерзительного существа, я вновь кинул взгляд на билборд, и заметил в руках дяди Сережи здоровенную, как-то по-мускулистому сложенную, болгарку – циркулярную пилу по железу. И тут меня осенило.

!128

– Баннер, – прошипел я.

На рекламном постере были перечислены адреса магазинов, один из которых очень удобно располагался неподалеку. Я двинулся в его сторону. Уже через семь минут я стоял напротив большой стеклянной витрины, на которой виднелся все тот же усатый Дядя Сережа, распечатанный в полный рост, а подле его ног виднелись небольшие зеленые пластмассовые стенды, на которых были аккуратно разложены инструменты. Болгарка скромненько лежала с краю, даже немного поодаль от остального продукта. Следом образовался подозрительно яркий кирпич, сияющий рыжим цветом посреди серого тротуара. Он, видимо, лежал там и до того, как я пришел, но заметил его я ровно в тот момент, когда задумался над тем, как добыть пилу в час, когда магазин был еще закрыт, да и денег у меня не имелось при себе.

Озираясь вокруг, я крутанулся пару раз. Убедившись, что на улице ни души, я схватил яркий предмет и сильно швырнул его в стекло витрины магазина. Дядя Сережа продолжал улыбаться, как ни в чем ни бывало, стекла разлетелись в разные стороны со страшным звоном, а на смену пустым тротуарам откуда ни возьмись образовались, весьма плотно занятые спешащими на работу прохожими, асфальтовые дорожки. Они появились в долю секунды, и некоторые из них были совсем рядом со мной, словно они все были тут всегда, просто почему-то я их не видел. Грохот стекла и мой необычный вид заставили самых ближайших пешеходов обернуться, а некоторых, оказавшихся в ненужное время в ненужном месте, даже отскочить прочь от витрины. Я услышал пару недовольных возгласов в мою сторону. Адреналин. Рука хватает болгарку. Ноги активно перемещаются по асфальту. Дыхание свежее, частое. Прохлада. Бег.

Наконец, я вбежал в свой родной двор, оглянулся, убедившись, что людям практически все равно на то, что какой-то парень среди белого дня ограбил магазин, и замедлил шаг. Теперь я неторопливо ступал по скользкой дороге, ведущей ведущей к моему подъезду.

Тонкий и неровный слой подтаявшего льда постоянно проскальзывал под ногами. Горожане смотрели на меня с нездоровым любопытством и местами даже с презрением. Я понимаю их – вид мой весьма впечатлял. Я двигался стремительно, широко шагая в сторону дома. Масса тяжелых туч сдвинулась в сторону, и на пол неба показалась кристальная голубизна, чуть испорченная небольшими стайками крошечных облачков.

Я шел уверенно, как никогда, и прямые солнечные потоки били мне прямо в лицо. Несколько прохожих попались мне на дороге, и все, как один, увидев мой нездоровый вид, тут же посторонились. Одна женщина, идущая мне навстречу, сжимала руку маленькой девочки. Увидев меня, уже в непосредственной близости, обе замерли, приоткрыв рот на пару секунд. После женщина схватила себя за сердце и тут же рванула в сторону, потянув за собой малышку. Они боялись меня. Наконец-то я вызываю хоть что-то, кроме жалости. Я был королем на этой улице! Ничто не пугает так, как необъяснимое и непонятное. Я шел в испачканном грязью белом, расстегнутом врачебном халате с тусклыми разводами от некогда ярких пятен крови на майке, в одном кроссовке, а на второй ноге был лишь носок, и тот был испачкан в земле, и я понятия не имел, куда подевалась часть потерянной обуви, и когда произошла эта разлука. Я шел гордо, приподняв лицо, худой, промерзший и с безумным взглядом. Мои глаза, затертые и окруженные высохшим секретом, образовавшим мутные разводы на щеках, были широко раскрыты и солнечные лучи, хоть и приносившие дискомфорт, но все же не способные заставить меня щуриться, эффектно подсвечивали жуткую картину физиономии. Я сжимал свою циркулярную пилу, и та была грозным оружием в моих руках.

СТОП! У меня же должен быть еще волшебный фонарь! Но его не было! Я даже не помню, когда он пропал. И был ли он у меня вообще? Ближайшая к земле звезда ослепляла меня, и легкая боль, которую испытываешь, когда не прикрываешь глаза, придавала мне особую силу, ведь я справлялся с ней так, как отныне буду справляться со всеми трудностями. Теперь я широко улыбался и громко смеялся, открывая рот до предела. Уголки рта надрывались от легкой боли, я впадал в краткосрочные приступы истерики, посвященные наслаждению, чередуя их с непродолжительными актами наслаждения от предвкушения предстоящих истерик. Они все смотрели на меня, как смотрят на гадов, запертых в террариуме. Их боятся и не желают приближаться, но любопытство так и тянет зрителя задержать взгляд подольше. Их лица мне казались жалкими. Эти люди словно пресмыкались, удирая и прячась от меня. Теперь их вид принимал легкие животные черты. Лица расплывались в гротесках. Их верхние губы чуть раздвоились, а носы приплюснулись, и под ярким светом прямых лучей мне казалось, что каждый человек – это некое трусливое и серое зайцеподобное существо. Формы их ног искажались и утончались в нижней части, а в верхней, наоборот, разбухали и приобретали сверхтолстые объемы. Теперь они не шли, а прыгали, как грызуны, прижимая рудиментарные, согнутые, как у тиранозавра, лапки, к груди. Уродливые гибриды человеческих и животных форм заполнили все вокруг. Человекоподобные зайцы, а позже и свиньи с овцами, окружали меня, отступая в сторону и освобождая мне путь. Я шел домой мимо них на свою финальную схватку, только я и она.

Наконец, я оказался возле подъезда. Дверь была приоткрыта, и я с легкостью проник внутрь. На лестнице было пусто. Перед глазами стояло большое белое слепое пятно, какое бывает от солнечного света если долго смотреть в небо. Я проморгался и тут же обнаружил витки большой красной трубы, выходящей из стен парадной лестницы. В каждый момент, когда я закрывал глаза, по два-три новых рукава появлялись вокруг. Отлично! Она была повсюду: выходила из потолка и впадала в пол, минуя множество поворотов, соединяла стены и углы, и даже впивалась в ступени. Я подумал о лифте, но потом вспомнил, как еще совсем недавно чуть не зачах в плотном пространстве её горячих объятий. Слишком тесное пространство.

– Ну уж нет. Второй раз со мной такое не пройдет!

Я думал только об одном. Мне нужно попасть домой. У меня есть кое-что для тебя, дай только добраться до розетки. Преодолевая препятствия, составленные из частей моего врага, я поднялся на одиннадцатый этаж. Все оказалось куда хуже, чем я ожидал, в том самом месте, где в моей двери находится замочная скважина, выходила красная металлическая линия и, издевательски сгибаясь, вновь возвращалась в дверь, всем своим видом показывая, что это было необходимо, лишь чтобы затруднить мое проникновение в квартиру.

– Боишься! – крикнул я с восторгом. После злорадно улыбнулся и дернул ручку. Дверь была заперта намертво. Я шлепнул ладонью по одному из попавшихся под руку рукавов трубы, части которой были буквально повсюду, и вернулся на лестничный пролет. В моей голове родилась восхитительная идея. Я был переполнен воодушевляющей энергией, от которой тело приятно потряхивало. Теперь она боится меня. Просунувшись сквозь узкое расстояние от форм трубы, мне удалось оказаться возле окна лестничной клетки. Окно открывалось внутрь, и одна из больших и красных вездесущих частей трубы оказалась препятствием. К счастью, дом был старой постройки и ухаживали за ним не очень активно. В отличие от соседских жилых корпусов, в моем доме по-прежнему были стеклянные окна, и одно из них тут же разлетелось на куски и стремительно перенеслось на газон в виде большого количества осколков. Я разбил его пепельницей, оставленной кем-то на подоконнике. Легкий ветерок ворвался на лестницу. В моей квартире всегда была приоткрыта дверь на балкон, и она находилась как раз за этой стеной, мне оставалось лишь пройти несколько метров по карнизу. Я помню, еще в детстве я прятал на нем камни, которые находил на даче в ручье, так как мне запрещалось таскать их домой. Этот карниз как раз вел от окна к балкону, и заметил я это много лет назад, и, хоть стена была абсолютно отвесной, расстояние было буквально в несколько шагов. Я твердо верил, что властная труба не удержится в очередной раз похвастать своими частями, выпустив их петли на фасадную часть здания, что может оказаться весьма полезным для моего пути. Я высунул голову. Все было так, как я и предполагал: несколько её частей небольшими кривыми отрезками торчали из стены и вновь уходили в нее. Отлично!

Карниз оказался уже, чем я предполагал. Видимо, это я вырос. Я вытянул ногу так, чтобы подошва оказалась параллельно стене. Опора была такой узкой, что моя промокшая стопа опиралась на неё лишь в две трети её ширины. Первый кусок трубы был в полутора метрах от меня, нужно было сделать пару небольших шагов, без каких-либо посторонних точек опоры, чтобы я мог ухватиться за него. Я посмотрел вниз и ужас охватил меня. Одиннадцатый этаж – это действительно внушает страх. Машины выглядели, словно крошечные пластмассовые модельки.

Я увидел этот гладкий и продолжительный контур траектории, строго ведущий вниз. Ровная, однородная и темно-серая стена не имела никаких отклонений от своей геометрии. Это было очень высоко - катастрофически высоко. Я представил на секунду, как я срываюсь и падаю в эту бетонную бездну, как свистит в моих ушах воздух, и как сбивается от колоссального столкновения с землей мое дыхание под треском костей. Я почувствовал, как я лежу весь переломленный и расслабленный, в дикой боли, и не могу сделать вдоха, так как легкие проколоты собственными ребрами. Я вдруг четко почувствовал, как буду захлебываться в собственной крови, хлынувшей прямиком через проколотые бронхи. Я увидел, как я буду медленно и нервно кататься по газону пару минут, сокращая оставшуюся часть не порванных мышц, чтобы хоть как-то занять себя от пронзительной боли, зияющей на месте сухожилий и связок, вырванных из того места, где ноги крепятся к тазу. Дикая паника овладела мной, и я отступил.

– Я не могу. Живот скрутило, и мне пришлось машинально присесть, так как боязнь высоты окончательно овладела мной. Я дышал очень быстро, но сердце лупило в еще более бешеном ритме. Прижавшись к стене, я сделал глубокий вдох, сбив дыхание, и в тишине испытал все эмоции, что посетили меня.

Сейчас я жил и функционировал так, как это делает жаждущий жить и функционировать, и этот великий дар мне дала большая красная труба. Тут же все просто. Пока я иду за ней, я прохожу свой собственный, странный, уникальный путь. Я должен перебороть себя. Все это слишком далеко зашло. Мой финал за стеной. Я должен. Я хочу. Внезапно на место страха пришла чуть разбавленная нервозностью уверенность. Потом пустота в мыслях. Я обмотал провод от болгарки вокруг талии и затянул его на крепкий двойной узел. Пила теперь болталась у меня за спиной. Нога вновь пала на карниз, а за ней и вторая. Я просто не верил в то, что делаю.

Теперь я нахожусь на огромной высоте, обнимая старую серую стену собственного дома, пытаясь проникнуть в свою квартиру. Я отчетливо чувствую легкие потоки ветра и слабое тепло весеннего солнца. Я еще держусь рукой за край окна и всего одно ловкое движение вернет меня обратно и прекратит это безумие. Почему я еще думаю об этом? Здравый смысл? Я уже давно все решил, и за последние сутки неоднократно оказывался в ситуации, где думал об отступлении. Я ни разу не отступил! Не отступлю и сейчас. И вот я отпускаю край окна и полностью отдаюсь шаткому равновесию. Невероятно! Обратного пути уже не будет. Я стою на карнизе на высоте одиннадцати этажей.

Все ощущения обострились и вернулись голову в более приземленных видах. Теперь я просто чувствовал свои руки и ноги. Я ощущал шероховатости стены, прижавшись к ней щекой, а сквозь подошву единственного кроссовка - твердость узкого карниза, да и потом, вторая нога давно онемела от холода, ей я вообще двигал интуитивно.

Медленными, куда более малыми, чем я рассчитывал изначально, приставными шажками, я принялся неуверенно двигаться в сторону торчащего куска красной трубы.

Как только я её ухвачу, главное - не моргать. Если я моргну она может исчезнуть, и я тут же свалюсь. Одна только мысль привела меня в легкое оцепенение. Низ спины охватил холод и легкая слабость, вместе они тут же упали быстрой стрелой в район кишечника и вызвали внутренний укол. Солнечное сплетение сковало на долю секунды едкой точкой, что медленно растворилась расходящимся к конечностям теплом. Еще шаг, и я мог дотянуться до трубы рукой. Теперь я держался за нее и легко её обогнул, преодолев половину пути.

В этой части стены, чуть выше моей головы, оказалась очень удобная щель, в которую легко помещались мои пальцы. Она могла сослужить полезную службу, так как остальные куски трубы были слишком далеко наверху. Я все еще держался второй рукой за единственную доступную мне железку, как начал примеряться к новым точкам опоры.

В этот момент произошло ужасное. Как только я протиснул пальцы в щель, что находилась точно над моей головой, из нее посыпалась строительная пыль, которая тут же оказалась у меня в глазах. Это неожиданное событие сбило меня. Я резко дернулся от досады и боли, и ноги сами собой соскользнули с опоры. Мир перевернулся. Теперь я повис обеими руками на большой красной трубе, но самое главное заключалось в том, что мои глаза переполняла омерзительная бетонная крошка, нещадно царапающая их. Оба глазных яблока пронзила неимоверная боль. Я чудом не закрыл их сразу. Если я их прикрою, труба обязательно исчезнет, и тогда... я даже не хочу думать, что будет тогда. Я четко это понял и просто терпел. Широко открыв рот, я вобрал в себя максимальное количество воздуха, и, слепо уставившись в стену, избегая малейшего движения глаз, подтянулся изо всех сил, чтобы поместить свое тело на место. Мышцы рук протащило жгучим жаром. Подтянувшись до необходимой высоты, я перехватился так, чтобы зафиксировать свое положение в локте, обняв всю трубу левой рукой. Теперь я мог держаться одной рукой, и тут же бросил вторую на помощь глазам. Я в буквальном смысле выцарапал из раздраженных белков глаз жесткую пыль, на месте прикосновений остались ноющие отпечатки. Сначала я закрыл один глаз несколько раз, чтобы хоть как-то восстановить его состояние. Адское жжение сопровождало каждое смыкание века. После повторил ту же операцию со вторым, так, чтобы не терялась непрерывная линия созерцания. Спустя уже минуту я был готов продолжать движение. - Спасибо! – ехидно поблагодарил я адский красный отросток и продолжил свой победоносный путь в сторону балкона. Дальнейшие действия не составил труда. Я геройски сжал в ладони железную, шершавую от ржавчины и тонкую перилу балконной ограды, и ловко перевалился через нее.

Наконец, я мог стоять уверенно на своих двух ногах на твердой поверхности. Меня трясло так, словно я находился под напряжением электричества, а ноги тут же подкосило, пришлось присесть. Только сейчас я до конца осознал, как у меня болели глаза. Словно две огненные язвы, они пылали яростным жаром.

Я мог видеть с трудом, как из-за обильного увлажнения больных органов зрения, так и из-за механического повреждения, создавшего искажения. Но цель была близка. Нужно срочно промыть глаза. Я вытер их рукавом халата, и, посмотрев на него с неприязнью, обнаружил четко прорисованные розовые лини. Ничего страшного, все это лишь временные повреждения. Организм обязательно восстановится, я уже очень близок к цели. Дверь на балкон была не заперта, и, сделав несколько шагов по моей комнате, я тут же оказался в густом красном клубке, состоящем из металлических ответвлений. Ловко минуя препятствия, я проник в ванную комнату и, запустив холодную воду из крана, принялся промывать глаза. Покрашенная красным цветом вода попала в зону моего внимания, что вызвало у меня лишь дополнительную порцию злости. Закончив с глазами, я тут же отвязал от талии инструмент и воткнул его в сеть. Пила зловеще зашумела, предзнаменуя великую расправу. Я сел на колени напротив одного из витков трубы в коридоре, опустив свое тело на желтый линолеум. Удобно облокотившись к стене и смакуя предстоящий акт нанесения увечья моему обидчику, я выдержал театральную паузу, и, испытав все ноты наслаждения от предстоящего, вонзил тело вращающегося диска в поверхность трубы.

- Не оставит шанса сбою! Восторженно вскрикнул я. Синие, словно частички пламени, какое бывает от горения природного газа, искры, разлетались ярыми пучками в разные стороны. Их было невообразимо много, и они заполнили практически все видимое пространство узкого коридора. Мне пришлось прикрыть лицо одной рукой, в то время как вторая продолжала держать болгарку. Вокруг руки я все же мог видеть длинные полосы раскаленных частиц трубы, словно густые хвосты сказочных парнокопытных существ, вырывались яркими кустами и плавно тлели, прожигая крошечные ямки в линолеуме. Я резал наощупь, время от времени отрывая руку в сторону из-за высокого жара. Спустя уже десять секунд я оценил ущерб.

На поверхности трубы возникло несколько раскаленных надрезов в пару миллиметров глубиной. Труба затряслась от напряжения и покраснела. Возник ранее знакомый томный бой. Мое тело пронзило приятное тепло знакомой проникновенной энергии. После всего, что было, думал я, даже это дивное ощущение не подкупало. Я знал, что скоро услышу голос матери. Я был готов и к этому трюку.

- Ну, сейчас я узнаю, что у тебя внутри. Я вновь вонзил диск в её тело и, сильно прижав инструмент к её поверхности, нажал кнопку.

- Не делай этого! Остановись! Я услышал её голос. Такой приятный и нежный. Такой волшебный - живой. Она говорила бархатом и шелестом у меня в голове. Моя мама. Она так чувственно просила меня.

- Не делай этого! Ты убиваешь меня! Мне так хотелось остановиться и просто вслушиваться в ноты её, так до больного, не хватавшего мне, голоса. Но это был просто очередной трюк. И я это очень хорошо понимал. Слезы хлынули из глаз, я взвыл от вызванного акта краткосрочной скорби и зажмурившись надавил еще сильнее. Я словно резал её тело. Внезапно резким и очень грубым толчком инструмент словно дернуло, и он заглох. В долю секунды головная часть пилы буквально исчезла. В одном из надрезов трубы оказалась крохотная щелочка, окантованная странным мерцающим спиралеобразным диском, напоминающим приплюснутый вихрь. Сквозь этот микро-смерч уже половина инструмента втянулась внутрь трубы. Я с ужасом отдернул руку, а всасывающее отверстие чуть увеличилось, легко сожрав оставшуюся часть болгарки, её провод и даже кусок линолеума, предварительно испарив их в раскаленный газ. Воздух в доли секунды преобразовался в приличной плотности ветер и устремился внутрь трубы, сила которой возрастала на глазах. Спустя уже две секунды, в несколько раз большая часть линолеума, а за ней и материя бетонного пола, оставляющая на своем месте полусферу, обои, сорвавшиеся с нижних частей стены, древесина дверцы шкафа и многое другое, что было на расстоянии полуметра, стремительно отправились в этот адский смерч, и исчезли под силой всасывания.

Я отпрянул и ощутив сильнейшее притяжение и, едва справившись с ним, бросился вон из квартиры. В момент, когда я миновал входную дверь, теперь совершенно свободную от трубы, из-за сложившегося давления лопнули внутрь уличные стекла, распавшись на десятки осколков, самые малые из которых взмыли в воздух и поспешили в зону притяжения. Некоторые из них встретились с моей кожей, а, в частности, с незащищенной рукой, закрывающей лицо, оставив на ней небольшие порезы. Я бежал изо всех сил по лестничным пролетам вниз, все сильнее затрудняясь из-за нагнетающего притяжения. Все буквально слетало со своих мест и двигалось в сторону теперь уже дырявой трубы. Когда я покинул здание, мне открылась совершенно ужасная картина.

Притяжение было настолько сильным, что погода на улице впала практически в бурю, сгибая стволы деревьев до такой степени, что некоторые из них характерно скрипели и даже ломались в стволах. Весь мусор с земли, трава и прочая мелочь взмывали в воздух и стремились туда, откуда я только что сбежал. Небольшие камни медленно волочились по асфальту в сторону моего дома. Я продолжал бежать и сил мне хватало чудом.

На какой-то момент притяжение стало ощущаться слабее. Наконец, я все же отбежал на безопасное расстояние и, обернувшись, с ужасом увидел, как большая часть огромного бетонного дома, схлопывалась сама в себя, и падала под землю (видимо источник всасывания погрузился вниз). Здание медленно сложилась и частично исчезло, образовав огромный пролом, что разделил конструкцию на две части. Обе половины медленно поползли туда же. Организовалась гигантский вихрь, продолжавшая всасывать в себя все а и лишь яркие лучи света доносились из его подземного центра. Деревья и машины, густые пачки дерна, плотные потоки воздуха, нарушающие рисунки скручивающихся туч, и даже люди, находящиеся в непосредственной близости, взлетали и стремительно удалялись в сторону яркой сферы что находилась уже глубоко под землей через адскую серую воронку. Это была самая настоящая черная дыра - хладнокровная и жестокая.

У самых её краев особенно массивные предметы и сгустки материи вспыхивали краткосрочным запалом и исчезали. Она росла и росла, поглощая все. На левой, большей стороне еще сохранившегося дома, с громким скрипом склонилась огромная черная антенна и, сломавшись от притяжения, сложилась втрое и упала в раскаленный вихрь, издав еще более зверский скрежет. Все всасывалось в эту адскую трехмерную воронку. Люди, среди которых был и я, бежали в разные стороны. Я с трудом покинул двор и выбежал на улицу.

На проспекте, на перекрестке, ожидая красный свет, стояла группа автомобилей с ничего не подозревающими водителями внутри. Тут ветер тоже ощущался, но выглядело это вполне естественно. Я бросился к одной из машин. Обернувшись и вцепившись в ручку передней двери я краем глаза ухватил место, где был мой дом. Теперь я мог видеть гигантскую воронку с очень тонким основанием, высотой около ста метров, расходящуюся в треугольный смерч, сверхбыстро всасывающий огромную черную тучу на внушительной высоте. На земле же организовался огромного размера провал, похожий на гигантский песчаный карьер.

За рулем сидела молоденькая девчонка. Она даже не успела выразить ни одной эмоции. Я увидел лишь мгновение. Её миловидное лицо запечатлелось краткосрочным слайдом, и только я успел встретиться с ней взглядом, как земля под нами надломилась и, сильно покосившись в сторону опасности, предательски организовала уклон. Её лицо мне показалось очень знакомым. Эти правильные черты лица, аккуратные скулы. Оно было практически идеальным.

Машина покатилась назад, проваливаясь под землю. Девчонка успела лишь беспомощно выжать газ и уже спустя секунду взмыла в воздушном потоке вместе со своей синей машиной. Я так же оказался в воздухе и, под властью адского вихря, кувыркаясь и переворачиваясь вокруг своей оси, устремился на встречу своему злому року. Шум и грохот, свист и рев, несколько сильных ударов по голове и телу от несущихся чуть быстрее меня объектов заняли еще секунду. Понимание пространства и ориентации вообще пропало. Еще секунду в глазах мелькали отдельно летящие объекты, с несколькими из которых я успел еще раз столкнуться, но уже на таких скоростях, что я даже не смог их идентифицировать. Дальше серые и черные полосы, направленные все в ту же сторону, заштриховали все вокруг, но длилось это совсем крошечный миг, в завершении которого столь внезапно и столь скоропостижно пропала любая способность мыслить и ощущать.

Глава 12

«Чем более странным нам кажется сон, тем более глубокий смысл он несет.»

Зигмунд Фрейд

Теперь я прекрасно знал что нахожусь во сне. Я помнил всё, что происходило со мной эти последние сумасшедшие часы. Я помнил себя и свою жизнь так же отчетливо, как наяву, но это был сон. Точно сон.

Я стоял на площади, умащенной идеально белым паласом. Он отражал яркие точки миллионов разноцветных звёзд, перемешанных в ярком соусе космических волн света и газа, словно под моими ногами было зеркало. За моей спиной на небольшом зеленом пригорке, свежий газон которого плотным ковром покрывал землю, располагался мой замок. Он был всё так же прекрасен и величественен. Его иглообразная форма, вытянутая на сотни метров вверх, указывала точно на центр космического вихря, неподвижно нависающего в ночном небе. От площади, где я стоял, ответвлением уходила небольшая дорожка, состоящая всё из того же белого и сверх гладкого материала, что вела ко входу в замок.

Передо мной в самом центре площади располагался небольшой пьедестал, напоминающий по своей округлой форме основание для колонны. Он был широкий, около метра в диаметре. Высота его была чуть выше моего колена. На нем стоял каменный склеп небольшого размера, внутри могло поместиться лишь тело ребенка. Он был наглухо запечатан громоздкой каменной плитой. На фронтальной части склепа виднелись три квадратных орнамента высеченных в камне. Все три были идентичны и представляли собой равносторонние четырехлистник с закруглениями, пересекаемые сзади накрест лежащими линиями, выходящими из углов квадрата. На мраморной крышке склепа, на узкой её части - с торца виднелась аккуратно высеченная надпись на греческом языке:

«ψιλο-сybo»

Яркие желтые лучи, приходившие из далекого космоса контрастными линиями, чуть под углом, падали ровно на крышку склепа, подсвечивая так же высеченные на камне две большие буквы, исполненные знакомым шрифтом с засечками:

«З.Г.»

Я сделал несколько шагов, приблизился вплотную и поднял голову вверх. Все небо было усеяно невероятными картинами вселенского великолепия. Туманности и галактики, яркие светло-голубые, красные и желтые точки - звезды, разлетающиеся длинной разноцветной лентой хвосты комет, темные космические облака, контрастно подсвеченные по своим границам – все они окружали или наполняли собой гигантский вытянутый завиток галактики, что нависала прямо над моей головой. Вся эта застывшая небесная картина предавала еле ощутимое золотистое свечение всем объектам, что меня окружали. Меня переполняли светлейшие ощущения от увиденной красоты. В какой-то момент в крайней левой и правой стороне небосвода поочередно, спустя пол секунды, блеснули две звезды. Они находились очень далеко друг от друга, но висели достаточно высоко.

Наконец, я коснулся ладонью камня, приложив кисть ровно между двух букв. Мрамор тут же прилип к руке, и я без труда смог оторвать крышку от склепа, словно она ничего не весила. Резким движением я дернул руку в сторону неба и громоздкий каменный прямоугольник отправился с огромной скоростью в космос, вращаясь вокруг своей оси, точно находился в невесомости.

В склепе я не обнаружил тела. Вместо него из основания торчал большой золой вентиль, я вспомнил свой сон, это был тот самый вентиль некогда объятый огнем в центре замка. Это была она…

Я схватил его обеими руками, и с большим трудом повернул его по часовой стрелке до упора. Как только механизм был заперт, в небе блеснуло что-то. А за спиной, вдалеке, послышался странный звук, словно что-то каменное движется медленно и тяжело. Сначала я обернулся и обнаружил, что отворяются ворота моего замка, после поднял голову и увидел весьма необычную картину.

Между тех самых двух звезд, что совсем недавно яркими вспышками заставили на себя обратить внимание, практически через всю ширину обзора показалась тонкая световая лента, изогнутая под тупым углом. На пике излома я обнаружил странное тело, судя по всему, стремительно движущееся в мою сторону. Приглядевшись, я обнаружил, что это была девушка в синем платье. Она сидела на световом луче, как на качелях, и плавно раскачивалась взад-вперёд, а опорой ей служили две звезды, по-прежнему сверкающие в небосводе. Я узнал её лицо, эти аккуратные темные волосы и чистая, словно глянец, молодая кожа. Я видел её в больнице. Это была она. Её же я видел во сне и управлял её сознанием, перевоплотившись в то, что она извергла в оконцове. Я знаю её прекрасно. Это Даша. Мы были с ней вместе несколько лет. Я люблю её. Я должен быть с ней вместе. Я бросил её потому, что боялся быть уязвимым рядом с близким человеком. Я не понимал, что на самом деле она для меня значит, и только теперь, потеряв её, понял, что она и есть моя потерянная звезда.

Даша заметила меня и улыбнулась своей безупречной и беззвучной улыбкой. Я мог видеть её огромные зеленые глаза. Все внутри приятно поплыло. Она указала пальцем на замок. Я должен был туда пойти.

Сделав несколько шагов в сторону замка, я обнаружил, что сразу за воротами, ведущими, казалось бы, внутрь здания, открывался совершенно сюрреалистический вид. Высокий проем служил неким окном в совершенно иное пространство. Через небольшой каменный порожек время от времени вылетали аккуратные волны теплой морской воды, которые отбрасывало утопающее в закате море. На линии горизонта вдалеке виднелись массивные темные облака причудливой формы, переливающиеся по краям ярким свечением, чуть выше шла полоса света, окрашенного в оранжевые оттенки, где, словно зависшая во времени вспышка от ядерного взрыва, висело пятно солнца. Его очертаний не было видно, так как оно полностью сливалось с этой похожей на огненную медузу областью в небе. Выше, в заметном отдалении, плотным холстом нависали серые тучи, на переднем плане которых блистал небольшой архипелаг подсвеченных солнцем светлых облаков. На воде в сотне метров от меня, еле покачиваясь, виднелся одинокий парусный корабль. Тот самый корабль что я видел во сне с замком ранее. Тонкие и крепкие мачты, словно пики, вонзались в чуть покривленный, но гладко вырезанный борт. Бушприт, точно острая пика, был направлен в сторону яростного зарева. На фоне оранжевых красок корабль оттенялся черным силуэтом с множеством чуть прозрачных парусов, навешанных над палубой. Все они были расправлены и медленно-медленно утягивали судно в море. На палубе я смог разглядеть силуэт девушки. Она стояла на корме, и расстояние даже позволило мне увидеть трепет её волос, подхваченный легким ветром. Лица я разглядеть так и не смог, но внутри все приятно расходилось от трогательного восторга. Выпали слезы.

- Прощай, – прошептал я, и еще некоторое время смотрел на то, как моя мама удалялась в закат. Наконец, судно и вовсе растворилось в оранжевых отблесках и бликах. Я развернулся и увидел, как лучи заката, вылетавшие из арки замка, бросали отражение на камень, стоявший посреди площади. Даша по-прежнему качалась на луче света, но её положение сильно сместилось в сторону земли. В какой-то момент она и вовсе опустилась на белый палас. Мы приблизились друг к другу и застыли, стоя напротив в одном шаге. Она чувственно разглядывала мое лицо с любопытством, какое бывает у детей. Её глаза бегали с романтической жадностью. Что было дальше, я не помню…

Глава 13

...Солнечный день В ослепительных снах...

Виктор Цой

Это странное чувство, когда ты спишь и не видишь снов, вернее даже видишь, но не помнишь, что именно снилось. В голове словно отголоски неких положений и даже сюжетов, которые стерты напрочь, но мозг при этом переполнен точным ощущением некоего сущего, что буквально секунды назад переполняло его. Бывает такое не часто, но бывает. Такое происходит, как правило, когда просыпаешься резко, и при этом до пробуждения не представлялось никакой возможности как следует выспаться. Особенно хорошо чувствуешь такое, когда организм не просто эмоционально истощен, а находится в яркой фазе переутомления. Словно все твое сознание, влажное и липкое некогда, серьезно подсохло и его грубо оторвали от шершавого и отвесного бетона сновидений, к которому оно так сладко присосалось. Сейчас был как раз такой случай, хотя бодрость и ясность сознания пришли довольно быстро. Уже через тридцать секунд я помнил все что со мной происходило последние дни.

В ушах стоял легкий звон, рот высох до такой степени, что, казалось, в нем можно водить караваны верблюдов, а глаза, которые я очень непросто разлепил, так как ресницы склеились, горели от солнечного света, падавшего сквозь щели жалюзи. Я лежал в трусах на своей пропахшей не свежестью кровати.

Сел с особым усилием, и с легким испугом оценил состояние моих оголенных бедер, они были худыми и бледными, словно это были вовсе не мои ноги. Я, конечно, никогда не был упитанным парнем, но до такого состояния мне никогда не представлялось случая доводить свое тело. Я повернул голову и поймал в небольшом зеркале, стоявшем на тумбе, свое отражение. Ребра так и проглядывались сквозь покрытую мелкими красными точками молочную кожу. Я очень прилично скинул, иронично и даже с каким-то странным спокойствием подметил я в мыслях. Тело напоминало скорчившегося скелета, таращившегося своими вставленными в череп глазами в зеркало. Рядом со мной лежала тарелка со зловонной кучей испортившихся фруктов. Пушистая плесень покрывала сморщенные яблоки и апельсин, придавая тухлой еде вид гигантской гусеницы, свернувшейся в клубок. В комнате стоял затхлый и кислый запах, к особенностям которого я явно принюхался за то время, что спал, и однозначно не мог оценить его по достоинству, кое дано тем, кто входит в такие комнаты с улицы. Тело было слабым, но мне все же удалось подняться на ноги. Я дошел до кухни, перешагнув что-то и не придав этому значения. В холодильник я даже боялся заглядывать.

На подоконнике стояли засохшие цветы, оттеняющие прекрасный весенний вид. Солнце, лучезарно поливающее улицы и мою кухню, бросил свои лапки на мое лицо, и я, смакуя, понежился, вытянув руки над головой. Оно торчало в зените ярким шариком и смотрелось даже как-то по детски веселым, что ли.

На улице суетливо бегали люди и летели машины. Я приоткрыл прилипшую дверцу форточки, покрытую накопившимся слоем гари и испарявшегося жира и прохладные глотки свежего воздуха ринулись внутрь. Вместе со свежестью в кухню проник и гул улицы. Я четко ощутил, что все кончено и что мир вновь живет всеми красками, и я – полноценная часть этого самого мира. Мне стало так свободно и приятно, хоть я толком и не мог понять, что произошло. Я знал, как-то интуитивно, что ли, что больше никогда не увижу и не услышу её. Лениво пощурившись пару секунд, я сообразил, что стоит запустить компьютер. Проходя по коридору, я задел какой-то предмет мизинцем левой ноги – это вызвало резкую и досадную боль.

На желтом линолеуме валялась воткнутая в розетку дисковая пила по железу. Та самая. Не может быть. Через минуту я был в своей комнате с ноутбуком в руках. Интернета не было, на экране висело объявление о неоплате, так странно, вроде бы платил совсем недавно. Мне повезло, я знал пароль от соседского подключения, и только собрался вводить его, как меня охватил легкий холодок, пробежавший по коже. В голову стукнули цифры и буквы, расположившиеся в верхнем правом углу: Чт. 28 апреля 2011 года.

Я ПРОСПАЛ 27 ДНЕЙ!!!

Как такое может быть? Накинув кофту, я вышел на балкон, где, видимо, и вправду несколько недель назад карабкался по внешней стене здания. Легкий, но короткий ужас вновь обернул меня в холодное полотенце. Между плит, куда я засовывал свои пальцы, отчетливо виднелась щель вырванной штукатурки. Неужели все это правда? Труба была? Но как? Я ведь погиб тогда. Эта зловещая сущность всосала все пространство в себя, я помню это очень четко. Все воспринималось с какой-то, даже от части, комичной простотой. Мне безумно хотелось есть и пить, в животе скребли железные палки. Я накинул кое-какие вещи и, нащупав в кармане пару купюр, вышел прочь из квартиры. На улице было по прежнему свежо и солнечно. Я шел счастливой походкой в сторону универсама, думая о свежем пшеничном батоне, упаковке холодного кефира и о том, как все же прекрасно жить на планете, зная, что она хранит такие странные и величественные тайны. Меня переполняло совсем новое и восхитительное желание жить, еще совсем недавно затерянное и непризнанное. Я шел вперед, голодный и уверенный в своем прекрасном будущем, пошатываясь от слабости, напоминая скорее героинщика, чем героя победителя...

Это очень странная история. Я и сам до конца не понимаю, как все это могло произойти и ни в коем виде не нашел ни единого, более-менее вразумительного объяснения произошедшему. Уверен, и вы толком не поняли до конца, что именно со мной произошло и как вообще такое возможно. Хотя, кто знает... Сегодня, укладываясь в свою свежую постель и глядя на календарь, я понимаю, что-то невероятное имело место в моей жизни. Добавлю лишь то, что никогда ранее я не испытывал большей жизненной чистоты и умиротворения, чем в эти самые минуты, и, хоть в не такой мощной, но все же в весьма ощутимой форме последующие годы жизни.

Сейчас я живу глубоко и жадно, наслаждаясь каждым вдохом, так что, как мне кажется, история эта как раз из тех историй, которые и не нуждаются в долгих и бессмысленных объяснениях и трактовках. В мире есть очень много вещей, которые просто-напросто не имеют ни объяснений, ни даже, если позволите, логических смыслов. Они просто есть, ведь так устроен сам мир, а наша роль лишь в том, чтобы их принимать и объяснять себе своими собственными методами. Есть в человеке тот самый главный и желанный покой, к которому он стремится, интерпретируя все и вся, и, лишь подобрав нужные слова и мысли, пусть и временно, человек обладает им, наверное, это и есть счастье. Только так все становится предельно ясно, а особенность заключена в том, что финал и старт этой истории, как выходит, почти идентичны. Могу сказать точно – все это весьма волнительно и в глубочайшей мере странно, что, в свою очередь, у благоразумного человека непременно вызовет любопытство.

А еще! Еще я завтра позвоню Даше. Нужно обязательно извиниться по человечески, да и потом, кто знает, может у нас что то и получиться…

Конец.