Болотный колдун
Глава 1Подвал мастера Тромма
Роман-сказка
Б О Л О Т Н Ы Й К О Л Д У Н
Письмо, отправленное Тимофеем Брыковым самому себе.
Дорогой Тимофей! Видно, мало тебе пришлось испытать прошлым летом в школе колдунов Мастера Тромма, раз ты, несчастный, снова отправляешься туда. Одна только нездоровая страсть Федора к колдовству толкает тебя на самый идиотский в твоей жизни поступок. Остановись, опомнись! Если прошлым летом вам и удалось унести ноги, то дважды этот трюк не пройдет. Ну, не вышло у вас заполучит эту несчастную «Черную магию», так что, других, что ли, книг на свете нет? Как же, понимаю, куда Федор, туда и ты. Не можешь отпустить друга одного в такую рискованную экспедицию? Да лучше бы ты ему ноги переломал, он бы тебе потом еще и спасибо сказал…
Ну, все, пора заканчивать, я слышу его шаги за дверью. Несет же его нелегкая!.. Прощай, врядли скоро увидимся…
P. S. (Для самых бестолковых.) Письмо отправляю самому себе не потому, что у меня от страха заранее с головой плохо стало, а чтобы родители мои хотя бы до вечера, пока меня не спохватятся, его не вскрывали.
Тимофей Брыков, 10 июля 199… г.
Глава первая
ПОД ВАЛ МАСТЕРА ТРОММА
1
Если вы до сих пор мечтаете оказаться за одним столом с колдуном, выбросьте скорее это из головы. Ничего особенного вам не перепадет. Я, конечно, сужу только по Тромму, другие меня за свой стол пока что не приглашали. А здесь – все та же липкая овсянка после полуночи, уютно расположившаяся на самом дне потрескавшейся глиняной чашки.
С прошлого года никаких серьезных изменений в школьном меню не произошло. Я вам больше скажу: мне кажется, этот мерзкий, цвета подожженной соломы, клейстер тогда и сварили, и с тех пор лишь подогревают частями.
Ах, да! Вы, может, успели меня подзабыть. Все-таки целый год прошел. Тогда я представлюсь, до утра в подвале все равно делать нечего. К тому же, еще вопрос, запланировано ли у колдунов для гостей утро.
Итак, на ступенях, под массивной, окованной дверью, достойной охранять куда большие ценности, скорчился я. Тимофей Брыков, неполных пятнадцати лет. Возраст вполне, по-моему, достаточный, чтобы не наступать дважды на одни грабли. Но я здесь взаперти… Факт такой же голый, как пол, терзающий камнями мою спину. Только последний балбес мог поддаться на уговоры Федора и вернуться сюда! Прямиком в подвал мастера Тромма…
Кстати, рекомендую, - Федор, мой лучший друг, ниндзя и большой охотник до колдовских книг, магии, алхимии и прочего антинаучного ассорти. Вот он, спит в углу, как второгодник на химии. А тут разве уснешь…
Первые полгода после нашего возвращения домой Федор молчал, честно пытался учить химию и избегал малейших упоминаний о колдунах и колдовских книгах. Но с января, скромно отметив свое четырнадцатилетие, он неожиданно забросил учебу и приступил к интенсивной подготовки нашей второй экспедиции.
- После меня там ловить нечего, - заявлял он, вольготно развалясь на своей половине парты - Как я спрятал, никому не сыскать. Я на прятках собаку съел.
- Как бы тебя самого там не съели…
Тут я должен заметить, что наша последняя парта, среди великого множества прочих своих достоинств, имеет еще одно, труднообъяснимое поначалу свойство. Он создает у постоянных своих обитателей обманчивое чувство личной безопасности. Как-будто ее отдаленное географическое положение способно оградить их от частых вызовов к доске, а возможно, и от куда более крупных неприятностей.
Бесчисленное множество раз я убеждался в ненадежности этого укрытия, а в последнее время даже стал подозревать, что наша последняя парта чем-то особенно притягательна для учителей.
Так вот, в третью среду января, того самого двадцать четвертого числа, когда, понуро воротясь от доски на место, я осторожно приоткрыл свой дневник, все еще не решаясь оказаться лицом к лицу с неизбежной двойкой, Федор произнес:
- Думаю, мы слишком тут засиделись…
В устах моего друга и ничего не значащая на первый взгляд фраза зачастую оказывается лишь вершиной зловещего, вполне уже им обдуманного плана. Заподозрив неладное - слишком свежи еще были воспоминания о первой экспедиции – я насторожился:
- Ты к чему это?
- Люди с трудом меняют свои привычки.- Для начала Федор отвлек меня пустыми витиеватыми рассуждениями, на которые он и в мене зрелом возрасте был порядочным мастаком. – Надо пересесть вперед, скажем, на третью парту, - там у нас традиционно обитают отличники. – Учителя не смогут быстро переключиться, они ведь вызывают не нас, Тим, а троечников с «камчатки».
- Шутишь?! Да через неделю все будет по-старому. А что потом?
В ответ Федор лишь пожал плечами. По его мнению, я чересчур близко к сердцу принимаю все школьные неудачи. Сам же Федор относиться к учебному процессу достаточно философски. Он давно уже осознал тщетность своих усилий одинаково ровно успевать по всем предметам и с тех пор прекратил мучительные и вполне бесполезные попытки выбраться из паутины троек. Исключением тут являлась, пожалуй, химия, к которой Федор всегда питал необъяснимое, почти мистическое уважение. Однако успехи его в составлении различных легковоспламеняющихся смесей и неотклеивающихся клеев с лихвой перекрывала геометрия. Ее он хронически не понимал и, как многое из того, что мы не понимаем, боялся и тихо ненавидел.
Зимой я все еще надеялся остановить его. Но проще было бы мне запихнуть носорога в детскую коляску...
- Ты пойми, - вколачивал он мне едва ли не ежедневно, - на этот раз – никакого риска. Дело верное! Ничего вслепую, все – по плану. Вот смотри, - для спуска в сундук Федор приготовил чудовищную бухту крученой бельевой веревки, всю через равные промежутки увязанную аккуратными узелками. – теперь уж точно до земли хватит. Месяц работал, обездолил хозяек всего пятого микрорайона. Только бы в автобус с ней пустили. Меня ведь не интересует больше, как мы туда попадаем и почему сундук на чердаке бабушкиного дома связан с развалюхой в долине колдунов. Мне так же наплевать теперь, почему там осень, когда здесь середина июля. Мне нужны книги, и я их получу! А для тебя вообще пустяк: останешься наверху, будешь меня подстраховывать. Я спущусь, вытащу книги из-под половиц и назад. Тебе даже тянуть не придется, сам по узелкам вылезу. Полчаса – и книги наши! Ты только подумай, Тим: «Черная магия!» Да что мне тогда химия! И про английский свой забудь, мы с тобой сами кого хочешь тогда поучим…
Ну, кто бы тут устоял? Человек слаб, а Федор умеет уговаривать. К тому же, хотя к делу это прямого отношения и не имеет, у меня к концу года образовалось столько задолженностей, что создалась вполне реальная угроза второгодничества.
Словом, ранним утром десятого июля, мы прибыли в деревню. Не стану здесь уверять, что бабушка Федора обрадовалась нам так же, как и в прошлом гоу.
- Понравилось в деревне? – буркнула она, с опаской оглядывая невероятную сумку Федора, ставшую приютом для бельевой веревки почти половины левого берега.
- Ага, - сказал я, - очень. Она мне, деревня то есть, с тех пор каждую ночь снится.
- Нет, - сказал Федор, - деревня нам совсем не понравилась. Мы, бабуля, только тебя навестить. Ночь переночуем, и завтра в город…
- Сдается мне, на сей раз, вы задержитесь гораздо дольше, - бабушка вздохнула, с тоской глянула на еще больше выросший за год чердак и потрусила в дом.
Через час мы были на ее чердаке. Через два я спустился в сундук за навернувшимся вовремя Федором, а вот ночь коротаю уже здесь, в повале Мастера Тромма. Нет, план Федора был, как всегда, не плох, судите сами…
День в день в годовщину начала нашей прошлогодней экспедиции Федор открыл злополучный сундук.
- Дна снова нет, как я и предполагал. Вороны тоже не видать. В таких делах, Тим, случайностей не бывает.
Сняв «командирские», со светящимся циферблатом, часы, он аккуратно поместил их в откинутую крышку, - не разбить бы, - потом зацепил «кошку» за деревянный бортик, спихнул бухту вниз и прыгнул в сундук.
Через сорок минут, покричав на всякий случай, но, так и не дождавшись ответа, я полез следом; репетируя, Федор легко укладывался в полчаса.
Веревка нас действительно не подвела. Не зря он ее испытывал на новой сиреневой шестнадцатиэтажке, той, что одиноко стоит напротив левобережного рынка. Веревка что надо. Ее хватило почти до самой земли. Просто внизу нас уже ждали. Повиснув на последнем узелке, я услышал:
- Прыгай скорее, тут невысоко!
Снизу несло холодом и плесенью. Голос тоже звучал как-то гниловато – чуяло мое сердце. Плюнув в темноту, я крепко зажмурился и, обругав еще раз Федора, разжал руки…
Недолгий, но стремительный полет сквозь ледяную мглу завершился большим раскрытым мешком. Из-под картошки, надо полагать. Но тогда в нем сидел связанный и наполовину оглушенный Федор. После того, как я присоединился к нему, кто-то, не мешкая, затянул узел и в четыре ноги сплясал на наших спинах веселый ритуальный танец. Потом мешок куда-то недолго несли, после чего мы долго-долго ехали на небывало тряской и скрипучей телеге. Пыль и картофельная труха набились под веки. Возница попался ловкий: раз кляче, дважды хлыстом по мешку, и так всю дорогу. При этом он однообразно, но всегда жизнерадостно хихикал:
- Гы-гы! Гы-гы!
Удивительно знакомый голос! И как я ошибся?!
- Где же я мог просчитаться? – трясясь рядом со мной в позе эмбриона, Федор анализировал случившееся. – Неужели нас ждали с прошлого года?
- Вжик! – хлыст с оттяжкой проехался по мешку, Федор охнул, и через мгновение я получил причитающуюся мне порцию.
- Гы-гы!
- Может, для них и нет никакого года? Может, они упустили нас только что? Мы залезли в трубу, они подставили мешок: авось, вывалимся. Мы и вывалились…
В том, что мы возвращаемся в школу колдунов, похоже, ни я, ни Федор не сомневались уже тогда. Из мешка нас вытряхнули, как гнилую картошку.
- Прошу!- шутовски поклоняясь, грузная фигура в опущенном на глаза колпаке с футбольной сноровкой отправила меня прямиком в подвал. Следом приземлился и Федор.
- Этот толстяк действует мне на нервы. Узнал его?
- Морквин.… Теперь уж он нам припомнит.
- Ну и замок здесь! – в темноте Федор вскарабкался по ступеням. – Чуть шею себе не сломал. Ох, ты!.. И стражу выставили, слышишь? Уважают…
- Завтра, похоже, избавимся от них. А заодно и от всего остального.- После пинка, отправившего меня в подвал, ломит каждую косточку.
- Нигде ни щелки! – уныло простукивая стены, Федор обошел темный подвал вдоль и поперек. – Утопят нас завтра, как слепых котят, утопят. А я ведь и плавать не умею.
- Да ну? Чтобы ниндзя и плавать не умел?
- Не умею, - Федор совсем скис. – Ты один теперь знаешь. И поплавков ведь себе не сделал: на полчаса собирался. Не думал я, Тим, что дело так обернется…
- Ничего, - как мог, я успокаивал друга, - не переживай ты так из-за этого. Всего ведь не предусмотришь. Если топить станут в озере, плавать нам не придется. Вода в нем неподходящая…
- И ведь сделать-то не из чего, ничего тут не прибавилось. Одна солома мокрая. Ладно. На нет и суда нет. – Пошуршав еще на полу, Федор вскоре умолк. Спать мой друг способен в любом положении…
Минут через десять после того как в подвале устанавливается относительная тишина, нарушаемая лишь капелью с потолка да шагами стражи в коридоре, я обнаруживаю, что мы здесь далеко не единственные узники. Впрочем, крысы и мокрицы – а что это еще может быть такое наглое и холодное – вовсе не чувствуют себя здесь в неволе. Они скорее хозяева. Попривыкнув к новым постояльцам, они вдруг начинают оживленно шнырять взад-вперед, бесцеремонно задевая меня и даже перебираясь через мои вытянутые ноги.
Федор во сне только что-то бурчит. Хорошо ему: любитель животного мира. Держась за сырую шершавую стену, я поднимаюсь к двери. Постоянство, с каким мы возвращаемся в этот подвал, наводит меня на разные грустные мысли. В коридоре за дверью ходят, негромко переговариваясь, лязгают железяками. Холодина жуткая, к тому же сыро, как в колодце. Голоса стражи меня слегка успокаивают, отвлекая от разгулявшихся в ночи крыс. Уснуть бы теперь. Если Федора до сих пор не укусили, чем я для них лучше? Вздохнув, я пристраиваюсь к нему спиной к спине. По сравнению прошлым годом воды в подвале заметно прибавилось. Если так пойдет, скоро старине Тромму не о чем будет беспокоиться. Утонуть мы можем и здесь…
2
- Отстань, - я вяло лягаюсь. – Ну, хоть пять минут еще…
Ночью я натянул рубашку на голову. Главное, чтоб голове тепло было, тогда и сны теплые снятся. Кажется, что-то о так и не начавшихся для нас летних каникулах.
- Вставай, гаденыш! – жестокий пинок под ребра вдребезги разбивает остатки домашнего сна. Гадать не к чему, это прошлогодний Морквин. Явился, голубь прыщавый. И не спится же…
- Выспался? – глумится он, вытряхивая меня из моей новой фланелевой рубахи. – Ишь ты, клетчатая! Беру, - помусолив, он сует ее за пазуху. – На выход!
Слева от него, выхваченный из темноты мелькающим желтым огнем, поднимается Федор. После вчерашнего под носом у него запеклась темная корка. На лбу широкая ссадина. Несмотря на это, выглядит он по-боевому. Или мне так кажется, - единственный источник света находится в руках тощего, лисицеподобного школяра, облаченного в грубую, размеров на десять большую ему поддевку. Это чадящий факел на длинной, как у лопаты ручке. Школяра зовут Гекл, и он ни секунды не может устоять на месте. Нос у него начинается сразу от острой макушки и зависает где-то в районе плохо сращенной заячьей губы.
- Туда - сюда, обратно, тебе и мне приятно… - он оживленно помахивает факелом прямо перед лицом Федора. Должно быть, его сильно забавляет игра света.
- Следи за мной, - успевает шепнуть мне Федор, и, поднявшись из подвала, мы сворачиваем в узкий, душный, как под одеялом, коридор. Толстая, прогнутая назад спина Морквина передо мною, исполнена значимости, почти величия. Слоновьи ноги, обутые в свежие, байковые обмотки и начищенные, воняющие, как бочка с дегтем, башмаки по хозяйски попирают пол.
Гекл весело загребает сзади, напевая следующий куплет своей дурацкой песенки, из которого становится вполне ясно, чем для нас может обернуться его «…тебе и мне приятно…»
Останавливаемся. На несколько секунд Морквин прилипает к глухой стене. Видно, как под тонкой, черной шерсти отутюженной рясой ходят его свинцовые лопатки. Если мне не изменяет память, в прошлом году все коридоры здесь шли вкруговую. Раздается легкий скрип и… свет ударяет меня по глазам.
Утро. Отсыревшее за ночь небо висит над густым фиолетовым лесом. Меня пробирает дрожь. Рубаху отобрали – теперь точно утопят. В сизом воздухе тихо собирается туман.
- Выходи! – староста первым спускается по трем высоким шатким ступеням и за волосы вытаскивает меня на свет. Прежде чем исчезнуть, добрый Гекл прощается с Федором погасшим факелом между лопаток.
- Тим! – получив такое ускорение, Федор колобком подкатывается под ноги Морквину. Я резко пихаю старосту в бочкообразную грудь, но вместо того, чтобы послушно кувыркнуться через Федора, он встречает его вывернутым, как на шарнирах, коленом. Треснув Федора по затылку, он, словно вода, протекает между моими пальцами и оказывается у меня за спиной.
Крик Федора сливается с моим собственным хрипом…
Федор немного поторопился. Вместо исчезнувшего Гекла из лужи под домом вырастает высокий косоглазый лохмач. Горло мне молниеносно захлестывает грубая веревка, и следующие полторы секунды превращают меня в туго спеленатый кокон. Ни вздохнуть, ни шевельнуться.
- Гы-гы!
Вот чей это голос! Федора лохмач опутывает с такой сноровкой, будто всю жизнь только этим и занимался. Связал, стреножил и петлю на шее затянул. Разница между нами лишь в том, что у Федора после встречи с коленом старосты основательно расквашен нос.
- Прыткий какой! – Морквин прочувствованно бьет меня жесткой, как старая покрышка, ладонью. – Скоро попрыгаешь…
В глазах у меня рябит: сплошной частокол. Сзади тоже. Дверей не видно, они в этом доме исчезают, как пузыри на воде. Высоченные, плотно подогнанные бревна идут по кругу двумя рядами. Между ними метра четыре липкой рыжей грязи, сплошь покрытой мелкими талыми лужами. В лужах отражается низкое, без единого просвета серое небо.
Лохматый Умих – слишком много прошлогодних знакомых – почтительно вкладывает свободный конец веревки в руки Морквину и обходит нашу связку.
- Гы-гы! Убежать хотели… - на зубастом лице блуждает тихая улыбка. Нашел себя человек.
Новая, колючая, как проволока, веревка удавкой захлестывает мою шею, опутывает тело и руки, спускается на ноги. Двигаться можно только мелкими шажками, да и то, если Морквин позволит. От моих ног удавка поднимается к шее Федора. Дальше все в том же порядке, что и у меня. Мы в руках Морквина, как две тряпичные куклы: дернешь, - послушаются. Что Морквин и делает.
- От нас не убежишь!
Я хриплю, а он одобрительно кивает Умиху.
- Могеш…
Во дворе, кроме нас четверых, - никого. И погода до невозможности скучная. Я, конечно, не уверен, скрасило бы солнце наши последние минуты, но такая вот будничность сильно меня удручает. Федор молчит, исподлобья поглядывая на Морквина.
- Скоро пожалеешь, что совсем тебя не прибил, - обещает ему староста.
Первая капля сегодняшнего ледяного дождя гулко шлепает меня по лбу, из-за угла высовывается худая конская голова. Федор дергается.
- Полегче, - хриплю я, - задушишь…
Умих добродушно смеется, и вслед за головой пегого мерина появляются его впалые бока, длинный, весь в репьях, свалявшийся хвост до земли и древняя колесница о двух огромных скрипучих колесах.
Быть не может, чтобы сюда мы добирались на такой развалюхе. Через пару шагов начнет рассыпаться все, начиная со скакуна.
- Если это для нас, - я не поворачиваюсь к Федору, - плохи дела. Кляча дотянет аккурат до озера.
Между тем кляча, никем не управляема, останавливает двуколку перед самым моим носом. Тика в тику. Или они все тут такие умные, или же, что гораздо хуже для нас, мерина используют лишь для определенных целей, и он знает, что делает.
- Вся грязь для меня…. Живо полезайте! – Морквин грубо подталкивает Федора в карету.- В такую-то погоду!..
Чтобы не задохнуться, я далеко вытягиваю шею и поспешаю следом.
Пол в телеге присыпан сеном только для виду, но Морквина это не слишком-то беспокоит. Он активно прессует нас на полу и, сопя, громоздится сверху.
- Но! Пошел! – Умих властно берет скакуна под уздцы, повозка подпрыгивает, колеса душераздирающе скрипят.
- Мы тебе не мешаем? - скосив глаза, я пытаюсь разглядеть, держит ли Умих вчерашний хлыст.
- Как ты мне надоел, - Морквин складывает на меня огромные башмаки, до шнурков облепленные ледяной рыжей грязью. В ответ я гордо задираю голову.
В небе, почти сливаясь с низкими дождевыми облаками, парит черная птица.
- Ворона?! - поражается Федор.- Значит, не забыла…
- Ага, - я тоже рад птице. Думать о том, что она решила проводить нас в последний путь, мне почему-то не хочется. Подозрительно щурясь, Морквин до упора натягивает веревку.
- Голову не задирать!
Задирай не задирай, а с полу только небо и видно. Вот вам и обещания Федора: «…полчаса – книги наши…»
Катафалк резво прыгает, на миг в поле зрения попадают острые как заточенные карандаши, бревна, и сразу над нашими головами смыкаются ели.
Чащоба… «У Морквина, конечно, свои планы, - я не спускаю глаз с кружащей над лесом вороны, - уложил нас на пол, чтобы не видели, как ворота открываются». Это меня слегка обнадеживает, и, приподнявшись, я принимаюсь насвистывать:
… По кривой извилистой дороге
Прямо через горы напрямик
Ехали уроды на поминки
Вез их бесколесый грузовик…
Неизвестно откуда в памяти у меня всплывают слова, по глупости соперничающие разве что с куплетами кривоного Гекла. Некоторое время Морквин напряженно прислушивается к содержащимся в песне неприкрытым оскорблениям в адрес возницы, пассажиров и не знающего дороги проводника.
- Не гундось! – опомнившись, он натягивает веревку и душит песню…
Солнце в этих краях, похоже, никогда не показывается, но сейчас в зените ворона, и я чувствую на себе ее тепло, как никогда раньше. Если от нас скрывали устройство входа, то, не исключено, что мы сюда еще вернемся. Не могу сказать, что мне тут понравилось, но есть места и похуже. В любом случае, до Черного озера мы бы уже дотряслись.
Кромки деревьев подбираются вплотную, и неба над головой становится все меньше.
- Как бы птица нас не потеряла…
- Хотел бы я знать, откуда она появилась? – я снова ударяюсь затылком. – Проклятая колымага! Еще час такого путешествия, и не видать мне аттестата зрелости…
Глава 2Долина колдунов
Глава вторая
ДОЛИНА КОЛДУНОВ
1
- Слушай, толстый, а куда мы путь держим?
От такой неслыханной дерзости староста школы колдунов надолго немеет. Я уже начинаю думать, что он не понял вопроса, так неосмотрительно заданного ему Федором.
- Домой, - наконец шипит Морквин и с силой тянет за веревку. – К вам домой…
- Хорошая новость, - задыхаясь, я пробую сосчитать поплывшие перед глазами большие и маленькие красные круги. Больших вроде бы меньше…
Полдень. Огромная мохнатая ель царит на поляне. Она на голову выше своего тоже не мелкого окружения и заостренным шпилем прокалывает вислое брюхо тучи. На вершине ели – ворона.
- Очнулся, гаденыш? – Морквин заботливо бьет меня по щекам. Ворону он пока что не видит, но зато ее видит Федор. Судя по горящим щекам, Морквин привел его в чувство тем же способом.
- Как бы не задушить…. Раньше времени, - тревожится староста, усаживая нас поудобнее и тоже замечает ворону. – Ух, ты! Выследила, значит. – Соскочив с повозки, он возбужденно шушукается с Умихом и вдруг запускает в ворону палкой.
- Промазал! – палка ударяется в полуметре от птицы о толстенный ствол. Резко каркнув, ворона срывается с места и закладывает над головой Морквина такой вираж, что тот бросается на брюхо.
- Этого она тебе не простит, - замечает Федор. Каркнув еще раз, ворона планирует в густой валежник.
- Ну, - только и выдыхает Морквин, на ходу подсаживаясь в повозку.
Снова в путь. Только сейчас я понимаю, что не вижу оглобель. Возможно, использована какая-то, неизвестная мне, конструкция, но ведь и хомута тоже нет. Кляча, кстати, оказалась не такой уж слабой: чем дальше от дома, тем резвее шагает она по лесу. Умих уже не ведет ее, а скорее держится за поводья. Если она перейдет в намет, он, чего доброго, влезет в катафалк четвертым. Я все пытаюсь сообразить, как же движется наш транспорт. Хоть тресни, а идет он сам по себе. Рысак впереди только для виду, в лучшем случае, за проводника. И спросить-то ведь неудобно. У меня начинают ныть зубы, вся левая половина. Какое мне, в конце концов, дело? Едем, и, слава Богу, могли бы и пешком гнать.
Проходит еще часа полтора. Так и не разгулявшись, день быстро зачах. Лес вокруг все глуше, сцепился, как шерсть у бездомной собаки. Кроны тянутся без малого просвету, нависая над головой частой зеленой сетью. Мерин упорно лезет в гору. Продираясь среди завалов, обходит длинные, до верху забитые листьями овраги и гигантские, давно покинутые муравейники. Воздух загустел, кислит, застревая в горле. Федора сморило еще с поляны. Голова его мерно, в такт колесам, постукивает о квадратный, с застывшей глиной ботинок тоже придремавшего Морквина.
Временами староста ожесточенно чешется, яростно скребет под мышками. Не разлепляя глаз, с размаху лупит себя ладонью.
- К Умиху, небось, не пойдете, живо раздавит… - почмокав, он снова клюет носом.
Если это ручные блохи, то откормил он их просто до гигантских размеров. Под балахоном у него, в самых неожиданных местах, вздуваются страшноватые шишки. Как зачарованный, я слежу за их перемещениями.
- Совсем зверье зажрало! - бурчит во сне Морквин.
Дождя в лесу пока нет, но над землею висит мельчайшая водяная морось. Вечный туман проник в чащу и, растекшись по низу, подмыл толстые, покрытые инеем корневища и худосочный подлесок. Чаща тихо плывет мимо в остывающем сыром воздухе. И куда нас везут?
Неожиданно, ельник впереди расступается; оглашая лес чудовищным скрипом, повозка взбирается на вершину холма. В центре слоеной каменистой площадки – одинокая ель. Мохнатая, потрясающих размеров. Вершина ее растворяется в гаснущем на глазах асфальтовом небе. Я чуть приподнимаюсь.
Вокруг, сколько хватает глаз, видны темные волны леса, то вздымающиеся высоко вверх, то стекающие с пологих холмов в длинные, хранящие сумрак овраги. Так и не растаяв за день, снег ветхим белым покрывалом остался на острых вершинах и еще зеленых полянах, гладкими бритыми щеками затерянных среди буйной растительности. На востоке же, ближе к тускло поблескивающей реке, деревья редеют и переходят в унылые неухоженные поля. Не успевшая еще остыть земля низко дымится и сбегает к пологому берегу. По другую сторону реки, начинаясь от полуразрушенной водяной мельницы, петляет глухая дорога, и снова начинается лес.
- Так оно и есть, - тихо говорит проснувшийся Федор, - это за нами.
На вершине ели – ворона. Не останавливая повозку, Морквин грузно спрыгивает на землю.
- Ну, пакость. Полетаешь ты у меня! – он ищет подходящую палку.
- Если бросишь, тебе конец.
- Это ты мне?! – суковатый обломок вываливается из рук старосты. По-особому, удовлетворенно каркнув, ворона свечкой взмывает в небо. Получается очень даже зловеще.
- Чего это она? Следит, что ли? – заняв свое место, Морквин не спешит взяться за веревку.
- Не-ет, не следит. Она ждет… - Федор аккуратно стряхивает ногу Морквина с моего плеча, и внезапно сверху, прямо на нас, падает темный свистящий комок.
- Ворона вернулась?!
Отвратительное, словно вынырнувшее из гриппозных кошмаров, зелено-черное существо, похожее сразу на сушеную грушу и пустой мешок с крыльями, ерошит волосы на моей голове. Сев на помертвевшего Морквина, оно близко заглядывает мне в лицо. Одно за другим раскрываются не меньше джины зеленых морщинистых век.
- А-а-а!!! – рухнув на доски, я закрываюсь только собственной голой спиной. Рубахи нет, руки связаны, до головы мне не достать.
- Пусти-и-и!!! Шею сверну! – Морквин бьется в конвульсиях, раскачивая катафалк, как бумажный кораблик.
Злорадно ухая, мерзость кувыркается над повозкой, стрижет крыльями по моим лопаткам, заливается жутким безобразным свистом:
- Спил-грим! Спил-грим!
- Сейчас я умру, не может быть, когда это кончится?!
- Чур-чур-чур, - чурается надо мною Морквин.
Онемевшим языком, от страха не вмещающимся во рту, шепчу что-то похожее.
Сделав еще круг, чудище камнем падает на храпящего мерина, и, точно грязная попона, прилипает к костлявому лошадиному крупу.
- Тесак давай! Да живее, косой! – не оборачиваясь, Морквин шарит у себя за спиной.
Увеличившись быстро до раздутой кислородной подушки, тварь вздувается бурым лоснящимся боком и, чмокнув, отваливается в кусты.
- Пошел! Но! – мерин с жалобным ржанием переступает на подламывающихся ногах, но по-прежнему не двигается с места. На боку у него темнеет круглое, с расплывающимися краями пятно.
- Но!!! – появившийся откуда-то Умих яростно нахлестывает бедолагу. Дернув, повозка, наконец, трогает.
- Рано, пакость, разлеталась, - Морквин тревожно озирается. – Да ты-то чего орешь? Что это было? А?! Поднялось вороной, а упало…
- Обыкновенная летучая мышь, - разъясняет за меня невозмутимый натуралист Федор. – Только зеленая. И размеров редких.
- Плохая примета, - ерзает по мне Морквин. – Чему радуешься? Мы-то что? Свезли на болото – и назад, в школу. Вас там ждут, перебежчики подлые!
- Что?! На какое болото?
- Гы-гы! Казним их тута, кто узнает? И на болото не надо, - с облучка Умих показывает широкий тесак без ножен. – Вострый! А чучела в деревню продадим, я ведь умелец, как живые у нас будут. Да ты не боись, выручку пополам. Я честный! В деревне, гы-гы, сам знаешь, болотным страсть, как обрадуются, на поросенка сменять сможем.
- Тебе только дай волю…. Раньше надо было ножом махать! Пролежал, хорек, под телегой, пока у меня чуть кровь всю не высосали, а теперь чучела. Вот и набил бы из этой…
Пожелав старосте умереть не своей смертью в самое ближайшее время, Умих отступает.
Мы ждали чего угодно, только не этого. Федор почти висит в своей петле.
- Вот тебе и домой. Из огня да в полымя. А я уж и забыл, что с прошлого года в учениках у болотного колдуна числюсь. Ай да Мастер Тромм! Вернет нас на болото – и с рук долой.
- И перед соседом почтение…
Между тем Морквин, отобрав у бубнящего Умиха тесак, в два удара срубил молодую елочку и, усевшись на борт, выстругивает теперь мощное деревянное копье.
- Ну, попадись ты еще! Проколю насквозь, не будь я Морквин…
Словно услыхав его, из кустов сзади выглядывает бурая, с перепонками между когтями лапа.
- Тварь!!! – с ужасным воплем Морквин мечет копье. Подпрыгнув, вампир сучит крыльями, но, не в силах поднять отяжелевшее от крови тело, грузно плюхается в заросли.
- Убью! Вот! Вот тебе, вот так! – далеко в стороне от этого места Умих свирепо сбивает верхушки молодняка.
- Я тебя еще достану! – постучав для острастки по стволу, Морквин возвращается в катафалк. – Ну, зачем я поехал?- он судорожно сжимает пахнущее свежей смолой копье.- Не подходи!!! Что с нами теперь будет? А?! Сказывают, на болоте упырей полно. Неужто съедят?
- Это у нас запросто, съедят. На болоте, почитай, каждый упырь.
- А ты заткнись! Ну почему всегда я? Жребий тянуть надо было! А то, чуть что, сразу и Морквин. И этого еще в придачу навязали, скорняка косого…
- А чо? Не нравлюсь, что ли? Зачем их везти-то? Я те, о чем ведь толкую: не хошь чучела, утопим оп дороге, и вся недолга!
- Нельзя. Мастер все видит. Со свету сживет, из-под земли достанет. Ох, бедный я, бедный. А жрать-то как охота… Чего надо?! – сзади, не подходя близко, но и не отставая надолго, ковыляет по кустам раздувшийся зеленый кровосос. Слышно, как трещат под ним ветки. Не в силах взлететь, он шумно отдувается, хрюкает, нагло, с переливами свиристит:
- Спил-грим, спил-грим!
- Погоняй!! – взбрыкнув, мерин устремляется в гору и вскоре, хрустнув единственной осью, повозка переваливает через вершину.
Впереди, высоко взлетев на белом каменистом гребне., волноломом рассекающим лесное море, топорщатся башни замка. Замок будто выпрыгивает из-за отвесного северного склона. От него нас отделяет только узкая лощина, заросшая по дну колючим рыжим кустарником, кони которого цепляются за трещины и развалы камней. Свистуна больше не слышно. Отяжелев от лошадиной крови, он отстал еще где-то на подъеме.
Мерин плавно замедляет ход перед огромной, вывороченной из земли корягой.
- Чуешь? – староста низко пригибает голову. – Или в ушах это у меня?
- Не иначе, в ушах…
Багрово-черепичные крыши замка глубоко надвинуты узкие длинные бойницы. Перекидной мост поднят, и в свете уходящего дня нарядно поблескивают двойные вороненые цепи. В стрельчатых, попарно расположенных окнах мелькает огонь, увенчанные острыми зубьями стены выглядят недоступно, как на рождественской открытке.
- Верно говорю, стучат! Копыта!..- спрыгнув с телеги, Морквин сам заводит мерина за корягу, и только теперь я слышу неторопливый дробный перестук, приближающийся со стороны замка.
Рядом будет, но не станет,
Сквозь проедет, но не глянет,
Ветер в поле, каплю в сите
Бельма лопнут – не увидят!
Не ограничившись одними только заклинаниями, Морквин совместно с Умихом забрасывает катафалк ветвями.
- Покричать?.. Может, услышат? – стараясь не задушить друг друга, мы усаживаемся на дне.
- Только пикните у меня! Вжик – оба кровью умоетесь!- холодное лезвие перекрывает горло нам обоим. Умих вполз под еловые ветви бесшумно, как змея под одеяло.
Сквозь паутину иголок хорошо видно, как в шаге от нас медленно, как во сне, проплывает карета. На пластинчатых рессорах, запряженная восьмеркой сытых серых лошадей, она изукрашена тонкой деревянной резьбой и покрыта блестящим, цвета июльского неба, лаком.
Нарядный летний цветок на фоне жухлой осенней растительности. Такой же нереальный, как и сам замок. Наш мерин призывно храпит, и бородатый, втрое превосходящий Морквина по размерам кучер сторожко оглядывается.
- Ну же!
- Тихо, падаль, - лезвие Умиха все глубже вдавливается мне в горло. Чуть помедлив, карета поворачивает к нам блескучим отлакированным задом.
- Фьють! – свистнув, как пуля, на его чистом лазурном поле приземляется черная клякса. Сбоку от узорчатого козырька шевелятся, приподнимаясь, безобразные щупальца-брызги.
- Куда?! – метнувшись из-под коряги, Морквин в два прыжка настигает не успевшую еще отъехать карету и, с усилием отодрав черное пятно, ничком падает в канаву.
Кучер, что-то почуяв, испуганно оглядывается. Взмахнув хлыстом, торопливо разворачивает карету к замку.
- Наверное, принцесса…
- Болваны! – Умих цвиркает густой слюной. Плевок долетает как раз до ноги Федора, равномерно распределяясь по краю его штанины и носку кеда. – Какая вам тут принцесса? Герцога здешнего дочка!
- Таракан хитрый! В замок ему захотелось?! – воротившись тем временем в катафалк, Морквин одной рукой откидывает ветки, достает оттуда мешок и, словно гюрзу, забрасывает в него огромного черного паука.
- Посиди-ка, остынь, - он затягивает узел. – Все, кажись, пронесло…
Пощекотав нам еще горло, Умих осторожно выводит жеребца из укрытия. Кареты уже не видно. Ни одна из взбегающих в гору тропок не ведет к замку.
- Катаются тут всякие …
- Вот оно где, место мое. А я… - приставив толстую ладонь, Морквин еще долго смотрит на замок. – Как на картинке. Даже лучше…
- Гы-гы! Может, завернем?
- Не остри, - Морквин тоскливо вытягивает Умиха по носу. – Чучело ты лесное! Кто нас там ждет, колдунов опасных? Вместо факела как раз и подпалят. Сворачивай, пока стража не углядела!
Обиженный Умих громко сморкается, целя Федору в спину, и мерин безжалостно сворачивает в сторону.
- Экскурсии не будет…
И повозка снова углубляется в лес. Мечтательность в голубых глазах Морквина сменяется настороженным вниманием. То и дело он поглядывает в небо, сжимая копье, озирается по сторонам.
- Нет, ну ты видал, зеленое? Чтоб я еще в эти края забирался…
Я с тоской вспоминаю липкую Троммовскую овсянку. Морквину легче: пока толстый сохнет, тонкий сдохнет.
Сзади, из-за распухших узловатых стволов, кто-то тихо подсвистывает, скрипит схваченными инеем листьями. Временами между деревьями вспыхивают два круглых зеленых огонька. Колеса подпрыгивают, я стукаюсь о чугунные колени Морквина, и, миновав возникший на пути завал, телега выползает к длинному лесному озеру.
- Это еще что?! Куда ты нас завел, недоумок косорылый?
- А я-то чо? Не было его раньше, я тут частенько промышляю…
- Знаю я твой промысел. Ну, раз завел, поди, рыбки налови, не напасешься на вас, - выудив из кармана моток толстой волосяной лески с изрядным крючком, староста подает его Умиху.- Не умеешь работать головой, работай руками. Наловишь, ужин будет.
- Кому-то будет, - спустившись в самой воде, Умих устраивается верхом на замшелом валуне.
Рыбка рыбкой, но сомнительно, чтобы староста оправился в путь совсем без припасов. Балахон на груди у него обнадеживающе топырится. Временами я ловлю волнующие запахи. Хотя напрасный интерес. С нами точно не поделятся…
Сумерки вокруг уже фиолетово-черные, насыщенные душными испарениями.
- Что, выкусили? Отлез упырек ваш? И ворона – ку-ку… - Морквин словно читает мои мысли. Оглядевшись еще, он извлекает из складок необъятного балахона аккуратно увязанный промасленный сверток.
- Проклятье!!! – еще один здоровенный черный паук, упав на землю, забивается под дерево. С досады Морквин пинает узловатое корневище. – О-ой-ё! Дармоеды проклятые! - ощупав мешок с плененным ранее пауком, он пытается выковырять второго носком ботинка. Потом, несколько успокоившись, возвращается в телегу и разворачивает на коленях грязную неподрубленную холстину.
- Подонки мохнатые! Ишь, обкусали всю, ровно крысы твои… - он внимательно осматривает крупную, целиком зажаренную куропатку, только слегка объеденную с левого крыла.
- Гы-гы! – сбоку в телегу просовывается лохматая голова. – Хряпаешь?
- Унюхал, сыч косоглазый? – Морквин наделяет Умиха крылышком. Поразмыслив секунду- другую, отрывает и второе. – Жри, пакость, но рыбку лови. Много вас на моей шее…
Федор громко сглатывает.
- Ну-ну, недолго вам, уж дома накормят,- устроившись поудобней на моей спине, староста с хрустом пожирает куропатку. Весит этот гад не меньше центнера. И дался ему этот дом!
- Эй, дурень! – вкусно отрыгнув, Морквин вытаскивает из кармана горсть сухих мотылей. – Выходи! Морквин своих не обижает.… А ты посиди, послушай, - он снова ощупывает мешок. – От кого бежишь?
В щель между досками видно, как второй паук осторожно высовывается из-за горстки опавших листьев.
- Да не трусь ты, дармоед поганый. Отошел я…
Поскрипев челюстями, паук забирается в катафалк и, повернувшись ко мне кургузым задом, принимается за еду.
Морквин ерзает по моим лопаткам.
- Ну и костлявый же ты! И второй тебя не лучше, ни на что не годитесь! он почти уже сплющил меня на сырой соломе.
Из подступившей вплотную темноты, снова возникает Умих.
- За добавкой, гы-гы!
- А нету. Этих вот накормил.
- Утопили бы в озере, и всего-то делов, - Умих с завистью щелкает мерно жующего паука. – Хорошо ему, мотылей жрать. Пойти, что ли, еще половить?
- Нельзя в озере, - Морквин с сожалением оглядывает останки бедной куропатки, - Мастер не велел. Кому, говорит, суждено в болоте, тот в озере не утопнет.
Широк раскрыв пасть, он громко и с удовольствием хохочет. Внезапно он булькает, и хохот его переходит в удушливое сипение…
Пока Морквин вкушал куропаточье мясо, окончательно стемнело. Круп скакуна почти сливается с лесом. На его темной беспородной голове хорошо виден еще более темный силуэт птицы.
- Ворона…
- Значит, дома, говоришь, накормят? – Федор как-будто ни к кому не обращается. – Ну-ну, толстый! – он оглядывает дородную фигуру старосты. Съехав с меня, Морквин начинает безудержно икать, и осовевший от еды паук вползает ко мне в карма. Поворочавшись, он скоро затихает.
- Поехали! – говорит Федор. – Чего стали?
Слева вдруг тонко скрипят камушки, и от рукастой до верху облепленной серым илом коряги отделяется бесформенная фигура. Заквохтав, ворона мгновенно ныряет под круп скакуну.
- Клюет?..
- П-плохо, - икает Морквин, пробуя рассмотреть незнакомца.
- Плохо?! Д здесь сроду не ловилось, а ты – плохо…- невзрачный старик в мешковатом пыльнике и с длинной суковатой палкой в руках заглядывает в лицо старосте. – Не тот, не тот рыбачок, - взгляд его начинает растекаться и, потеряв разом интерес к Морквину, старик вдруг перегибается через борт и близко, почти касаясь, проводит посохом перед лицом Федора.- Тебя как звать-то? – словно издалека шелестит тихий старческий голос. Ледяная сырость, исходящая, кажется, от всей несуразной, с зыбкими очертаниями фигуры, заставляет Федора сжаться.
- Федором…
- Мой рыбачок, стало быть.… А говоришь, не ловится…
- У нас-то всегда ловится, - оправившись после пережитого испуга, Морквин поигрывает толстым деревянным копьем. – Иди-ка ты, дедок, куда шел. Дело к ночи, а ночью, сам знаешь, всякое случатся.
- С кем это ты? – стоящий чуть поодаль Умих уже вспорол пойманной рыбешке брюхо и, выпотрошив, в раздумье оглядывает серебристую тушку. – Так сожрать или зажарить? Гони его в шею, тут поживиться нечем!
- Нечем, нечем, хе-хе. Пойду я, может, может, в другом месте что поймается. Да и вам пора, ждут вас давно, - старик еще раз, будто оценивая, с головы до ног оглядывает Федора и, не отвернувшись, растворяется среди деревьев.
- Спил-грим! Спил-грим! не успевают стихнуть его шаги, как по бурелому разносится дикий, торжествующий хохот вампира.
Старик ушел и словно унес с собой что-то. Взбудораженный, Федор дергается было следом, но, сдавленный петлей, с хрипом опускается обратно.
- Это…. рыбачок. Разве ты удил? – тревожно озираясь, Морквин проверяет узлы на руках Федора. – Ох, и не нравится мне это.
- Не-а, вкусно было, - так и не разжегши костер, Умих под шумок уплел сырую рыбину и, повеселев, приплясывает теперь у колеса. – Ехать надо!
Появившаяся снова ворона одобрительно каркает и, ругнувшись шепотом, Умих трогает. Морквин икает, оглашая лес звонкими, чуждыми опускающейся ночи звуками.
- Заткнись, - говорит Федор – ему это не по нраву.
Морквин испуганно прикрывает рот ладонью.
- Кому ему-то?
- Да! Будет неплохо, если ты уберешь веревку.
К моему удивлению, Морквин немного ослабляет путы. Федор хмыкает:
- Так-то оно лучше…
Мерин после озера упрямо заворачивает влево, не обращая внимания ни на окрики, ни на хлыст Умиха.
- Взбесился он, что ли?! Вернемся, съедим, гы-гы!
- Оставь его, я сам поведу! - спрыгнув с телеги, Морквин берет скакуна под уздцы. – Не к добру это! Ох, чую, не к добру. Ну, ничто, сбыть бы только этих…
2
Следующие часа полтора проходят в гнетущем, прерываемом только скрипом колес молчании. Поплутав еще по бурелому, телега, наконец, выползает на темную опушку.
Из-за бегущих по небу туч выглядывает край размытого синюшного месяца. Блеклый свет льется на сцепившиеся костяки деревьев, блестит на вороньем клюве и выхватывает впереди длинный плешивый склон. К склону этому прилепилась редкая цепочка кособоких хибар.
- Вроде деревня!
Мне удается различить подобие изгороди, разбитую, похоже, никуда не ведущую дорогу и широкий овраг, отделяющий деревню от леса на западной стороне склона. Сердце у меня колотится от волнения.
- Все-таки люди. Может, тормознут колдунов этих…
- Щас направо, и под гору.… К болоту уже, - Умих лихо разворачивает мерина, но, спрыгнув на землю, Морквин останавливает телегу.
- Заночуем в деревне, а на болото и с утреца не поздно.
- А может, назад поворотите? Отсюда мы уж и сами доберемся. А Мастеру скажете…
- Велено с рук на руки, - обрубает Морквин. Больше всего ему хочется поскорее сбыть нас с рук и меньше всего повстречаться при этом с Оркмахи.
- Ну, смотри… Он у нас лютый. А с лесовиками и вовсе разговор короткий: раз, и в болото! – приподнявшись на локте, Федор приготовляется живописать старосте все прелести, поджидающие того на болоте.
- Что это? – к тележному скрипу вначале негромко, а потом все отчетливее примешивается тонкий, режущий уши писк. И доносится он именно с той стороны, куда мы направляемся. На дальнем конце деревни завывает собака. Длинный, тоскливый вой, наполненный страхом…
В небе над околицей, ближе к плешивой опушке появляется маленькая черная точка. Через минуту она превращается в огромную летучую мышь. Широкие крылья торопливо загребают сизый ночной воздух, проталкивают назад островерхие крыши домов. Не каркнув, ворона зарывается в конскую гриву.
- Опять?! – Морквин втягивает голову. – Ваши, что ль? Ишь, куда долетают…
- Тут их навалом, - охотно поясняет Федор. – Кишмя просто кишит.
- Да?
Свесив крючковатый клюв, тварь внимательно оглядывает нас сверху, хлопает на ветру пустым, как мешок, телом и, посвистев, пропадает за лесом.
- Да, - говорю я. – Хватает. А дальше еще больше будет. Просто шагу не ступишь, все летают.
- Плохая примета, - подозвав Умиха, Морквин шепчет ему в самое ухо, показывает рукой в сторону деревни. Он как будто оправдывается.
- Гы-гы! А я что? Я ведь завсегда и даже очень. Давай!
- Тут наших пруд пруди, - прибавляю я на всякий случай. Что они еще затевают? Не решат ли разделаться с нами по дороге? Два чучела учеников болотного колдуна – за поросенка, - не так уж плохо.… - А по ночам так просто пожар. Как комары вьются, все видят. Никому чужому без нас не пройти.
- И не уйти, - мрачно добавляет Федор.
- Сворачивай, косой! – не выдержав, староста хлещет Умиха, и мерин сворачивает к крайнему дому. – Заночуем пока, а завтра все равно на болото свезем. Покуражитесь там оба!
Въехав во двор, Умих останавливает скакуна под шатким, из горбыля навесом. Морквин приглаживает волосы и, с какой-то незнакомой, никак не вяжущейся с его подлой харей, ни тем более с такой ночью улыбкой, деликатно стучит в закрытые ставни.:
- Это я, Морквин!
Я бы даже назвал ее нежной, эту его улыбку, разъехавшуюся от одного сморщенного уха до другого, размером и формой напоминающего хороший баклажан. Староста стучит еще раз.
- Может, съехали? Это же я, Морквин! Откройте!
- Можно подумать, его тут знают…
В кособоком сараюшке, притулившимся к стене дома, блеет овца, злобно рычит голодный кабан. На другом конце деревни бешено воют собаки.
- В доме, наверное, тепло…
- - Может, и покормят?
Лязгнув засовом, дверь резко отворяется.
- Коли, раз!!! – в свете луны, по всем правилам штыкового боя делает выпад тщедушный мужичонка в длинной, до пят, рубахе и огромной мохнатой шапке. – Запорю, нечисть болотная!
- Это я, дядюшка! – отпрянув за косяк, Морквин пытается убедить хозяина в том, что они родственники.
- Упырь тебе на болоте дядюшка! – грохнув дверью, мужичонка сдвигает к ней, похоже, всю имеющуюся в доме мебель. Молитвы и заговоры при этом он перемежает самыми страшными ругательствами.
- Да Морквин же я!! – староста в отчаянии колотится в толстую стену. – Вот же сволочь старая. Хоть сдохни у него на пороге…
- Щас подпалим его, - предлагает подошедший к дому Умих. – Этих в костер – и айда домой! Чем бы только дверь подпереть?
- Я тебе подопру, наверное…. Зверье, а не народ!
- Это кто ж тут зверье? – на пороге, в позе Дорифора с вилами вместо копья, снова вырастает мужичонка. – Кто зверье-то? Кто дома сидит иль по ночам с нетопырями шастает?
Упершись крепко в пол босыми волосатыми ногами, он тычет в Морквина пальцем.
– Не хотел с Нюхой, а теперь в дом его пусти, переночевать ему негде. Племянничек нашелся.… Проваливайте, пока целы!
- Да это же Морквин! Ты что сразу-то не назвался? Дядюшка, это Морквин! – на крыльцо к старосте мягко сходит девушка. Хрюкнув, Морквин неловко расшаркивается.
- Мы тут, значит, ехали мимо, дак привет тебе от братца. У нас, вишь, дела все, крутимся мы, дай, думаю, завернем…
- Справная, - Умих восхищенно цокает языком, оглядывает девушку. – Не кости тебе из замка…
- Опять не приехал? Что ж он, два года как из дому, а так и не собрался…. Неужто, все некогда?- подбежав к повозке, девушка, как бы еще не веря, заглядывает через борт. – Не приехал…
- Добрый вечер, - Федор кланяется, насколько это ему позволяет тесная петля и застывший, как соляной столб, напарник.
- Заткнись, падаль, - бросает ему Морквин, увлекая девушку под локоток, в сторону от бьющего пяткой об пол дядюшки.
- Щас кабанчика выпущу! Он у меня с неделю не евши, лучше собаки порвет!
- Да мы ж, правда, по делу, нам бы переночевать только. Хозяин, а хозяин? – с безопасного расстояния Морквин уговаривает непримиримую баранью шапку. – Ты нас в дом-то не пустишь? Может, хворый у тебя кто, так ведь я, сам знаешь.… И от змей заговорю, горя с ними знать не будешь. За версту, слышь, обползать станут…
Умих стоит за спиной у Федора:
- Языки повырываю, жилы из вас повытяну, только голос еще подайте, пиявки болотные!
А на крыльце продолжают препираться:
- Какие тебе, парень, по осени змеи? Ты сам хуже змеи любой будешь. Кормился у меня цельное лето, а как жениться - обратно в лес. Ну да ништо! Нюха себе другого нашла, порядочного, не колдуна какого. Идите-ка добром со двора, пока народ не поднял. Мыши этой спасибо скажите, Аните. Голубиная душа, всякую тварь привечает. Если б не сестра-покойница, выгнал бы ее с сопляками давно! Самому кормиться нечем. Кому говорю, убирайтесь! – помахав еще вилами, баранья шапка скрывается в доме:
- Через пять минут не вернешься, можешь с колдунами в лес убираться! К братцу своему…
- Идите за мной! – подтолкнув Морквина, Анита быстро пересекает двор и, обогнув темную яму, бегом устремляется к соседнему дому. Морквин обрадовано трусит следом.
- Домишко-то твой цел еще? А? Все стоит, заколоченный? – Морквин с трудом поспевает за девушкой.
- Вы только огонь не запаляйте. И до свету бы вам уехать. Увидят, что чужих привечаю, всем худо будет, - открыв припертую поленом дверь, она пропускает Морквина в дом.
- Извести его – раз плюнуть, - взяв девушку под руку, Морквин нашептывает ей на ухо: - ты только слово скажи, усохнет, как дерево, никто на тебя и не подумает.
Он быстро оглядывается по сторонам, с тревогой смотрит в низкое небо.
Бешеный собачий вой стих, перешел в трусливое, с повизгиванием тявканье. Над крышей кто-то посвистывает, радостно ухает:
- Спил-грим, спил-грим!
Со всех сторон ко двору сползаются ночные шорохи, туго скрипят заколоченные крест-накрест ставни. По высокому чердаку шелестят легкие, как ветер, шаги.
- …А хозяйство тебе отойдет. Кому ж больше? Толстуха его замужем, за перевалом село богатое, сюда ни за какие калачи не вернется. А я б и остаться мог, куда ты одна с младшими?.. И места ведь вдоволь, - отойдя к изгороди, Морквин шагами меряет двор - Хлев, курятник, все бы поставил! Ан нет.… А чего нет-то? Нет – и не надо. Хозяйка из нее никакая, это я наверное чую. Вот ведьма – да. Ведьма из нее знатная вышла б - вон уши-то, какие, без мочек вовсе.… А глазищи-то, ух! Как глянет, потею. Да… Братцу своему не чета. Жаль, школа у нас мужская, - Морквин с сожалением вздыхает. – Нет, не хозяйка. А все равно в груди ноет. А коли свинок завести? Хоть пяток, тут зимы длинные.… Эй, вы! Окорок копченый ели?
Федор только громко сглатывает.
- Да где вам, упыри болотные, - воротясь к девушке, Морквин делает еще одну попытку:
- Никак в такой дыре одной невозможно. Тут ведь молодых и нет никого, что делать станешь? Ты не смотри, что я колдун, я в хозяйстве очень даже понимаю. Я ведь и жениться… - Морквин вдруг резко оборачивается. За спиной у него, широко раззявив рот, качается изумленный Умих.
-- Же-ни-ится?!
- Сгинь – растопыренной пятерней Морквин толкает его в лицо. – Ты подумай, а? Я ведь и Шона вернуть помогу. С него все равно колдун никакой, он бы в этом домишке, а мы с тобой в дядюшкином. Ты сразу-то не отказывай, обожди, мне еще назад возвращаться. Вам ведь все равно тут житья не будет, с болотом в соседстве. А со мной дело другое. Со мною и здесь возможно, я в обиду не дам…
- Что ты говоришь такое?! – высвободившись, Анита протягивает Морквину узелок. – Он меня приютил, после смерти родителей принял, а ты – извести. Возьми вот лучше, передай брату. Как он там?
- Шон-то? – Морквин разочарованно отступает. – А чо? Хорошо Шон, в порядке.
- Хоть на денек бы повидаться…
- Не. Нельзя ему. Занят очень. Да и сам не сильно рвется, ему и в школе неплохо. И кормят у нас.… Возьми лучше обратно…
- Кормят - то кормят, а домашнего все равно хочется. Ну, прощайте, пора мне. А то, и правда, не пустит ведь до утра…- и, словно тень, девушка растворяется в темноте.
- Вставай, косой! – вытащив Умиха из грязи, Морквин заглядывает в пустой дом. – Холоднее, чем на дворе. Мы с тобой под крышей, а эти пусть проветрятся. Ха! Свои, небось, не тронут.
Проверив еще раз веревки, Морквин сует в пасть мерину большую часть соломы из-под моей спины и уходит в дом.
- Шевелись, шевелись, не спи только! – Федор толкает меня боком, пинает связанными ногами. Без рубахи тело у меня смерзлось, как кусок деревяшки. – Ближе к борту, хоть от ветру закроет!
Выглянув из густой гривы мерина, ворона оглядывается и молча ныряет в катафалк, между мной и Федором. Греет она, как хорошая грелка.
- Своих не тронут.… Как тебе это нравится?
– Лишь бы вампиру понравилось. Сейчас мы с тобой набираем побольше воздуха и хором, как можно громче, зовем на помощь. Люди же кругом. Готов?
- А?! Что? На месте?!- выскочив из дому, Морквин подлетает к телеге. – То-то же. От нас не убежишь…
Сдвинувшись, мы прикрываем ворону.
- Не спится мне, как будто жду чего. А чего жду? Холодина тута, а душно мне, не вздохнуть. Давит все.… Пропади оно все пропадом, не вернусь больше! Не хозяйка она, а как без хозяйства? Колдуну ведь тоже есть надо, - усевшись на край телеги, Морквин разворачивает узелок, переданный Анитой брату, и откусывает сразу от трех плоских лепешек. – Сырные, - он обнюхивает гостинец и заглатывает вторую половину. – Эх, не хозяйка. А зачем мне, посудить, хозяйка? Я ведь и сам все могу, мне ж не для хозяйства только…
- Где этот боров? – из дому, широко зевая, выползает Умих. – Еле заснул, голодный…
- Наши летят, - неожиданно говорит Федор. – Смотри, толстый! А ведь мы вас предупреждали…
Над деревней, пересекая желтый край луны, медленно тянется длинная черная полоса. Упав ниже, птицы пищат, двигаются по небу короткими рваными зигзагами. Морквин втягивает голову:
- Что делать-то?! Мы ж подневольные, нас Мастер послал…
- Не знаю теперь. Раньше думать надо было, - Федор задумчиво смотрит на заметавшегося по двору Умиха.
– Эй, сюда давай! Мы здесь! – не слишком громко он призывает стаю. – А может, отпустим их, Тим? Мы ведь тоже понятие имеем.
- Ага. Давай отпустим. Только рубашку мою пусть вернут.
- И руки развяжут!
- Погодь-ка, - тянет Морквин. – Это куда ж они… - сбившись над крайним домом в плотный тугой клин, стая зависает в воздухе и, вытянувшись вдруг в одну прямую линию, ныряет в трубу.
- Там же Анита… Скажите, пусть не трогают ее! – схватив деревянное копье, Морквин бросается со двора.
Враз темнеет. На месяц будто колпак накинули.
- Вот же козел, девку спасать побежал, – Умих выволакивает упирающегося мерина за ворота. – Туда ему и дорога! Еще и лучше, порублю вас и зарою. Сам его место займу!
- Выкусишь, - свернувшись на дне катафалка, Федор упорно перегрызает веревки. Пытаясь помочь ему, ворона дергает узлы, еще больше, кажется, их затягивая.
Мерин вдруг истерично ржет, становясь на дыбы, и ночь взрывается диким, нечеловеческим криком. Одновременно, в разных концах деревни, вспыхивают огни. Надрываясь, заходятся лаем собаки.
- Анита, Анита, откройте! – в темноте Морквин ломится в закрытую дверь.
- Чтоб вы все там сгорели! Но! Но! Но же, пошел! Чтоб тебя упыри выпили! – Умих остервенело толкает вросшего в землю мерина.
- Собак спускайте! Сети, сети давай! – в одном белье, освещенные факелами, люди выскакивают на дорогу. С криками, подбадривая друг друга, собираются в кучу. Ощетинившись вилами, толпа устремляется к крайнему дому.
- Жги их! На вилы возьмем!!
Разобравшись в цепочку, мужики окружают дом.
- Кто тут?! Чужой! Бей его!!! В голову цель колдуну, в голову!
Во дворе завязывается короткая жестокая схватка. Разметав нападающих, Морквин вырывается из облавы и, перемахнув через плетень, приземляется в покинутом нами дворе.
- Бросили, без меня ушли?!
Услыхав его, мерин радостно ржет.
- Гони, болван! – подлетев, Морквин отдирает Умиха от повозки. – Да куда ты?! В лес, в лес сворачивай! – ошалевший от страху Умих нещадно лупцует обескровленное животное, но, сообразив, несколько мужиков кидаются нам на перерез.
- И здесь чужие! Держи!!!
- Да не в овраг же, гнида! Левее бери! Гони!!! – концом веревки староста нахлестывает Умиха. – Пропадем ни за что! Народ - зверье, не выпустят!
- Поджигай! – воет толпа у осажденного дома. – Все равно живых не осталось! Спалим упырей!
С гудением вспыхивает копна сена под навесом.
- Вылетай, нечисть болотная! – у закрытых ставен выставлены вилы. Заметавшись, пламя быстро перекидывается на стены. В небе над пожаром загорается двойная луна. Два бледных зеленых круга, колеблясь в горячем от огня воздухе, смотрят на мятущихся внизу людей.
- Кричат.… Эй, кричат! – неожиданно из дому доносится детский плач. – Да там живы!!
Опомнившись, мужики вышибают дверь и, облившись водой, скрываются в задымленном проходе.
В это время медленно, словно бы сопротивляясь, выламывается наверх кровля дома и, разметав солому, в небо вырывается черная стая. Луна, загородившись двумя острыми облаками, перемещается в сторону леса. Выскользнув из-под орущего от страху Морквина, ворона сдавленно каркает и ужом ныряет ему за пазуху.
- У-а-а-ай!!! крик старосты заглушает звуки осады.
- Уходят! – снизу в стаю летят камни, палки Кто-то из толпы мечет вилы, швыряет рассыпающиеся искрами головешки.
С отвратительным свистом стая растворяется над лесом. На миг, не больше, мне кажется, что в середине ее, между хлопающими в темноте крыльями, зажата скрюченная человеческая фигура.
- Она мне глаза выклюет! Уберите птицу!! – Морквин в ужасе вытряхивает ворону.
- Перепутала со страху? – под шумок Федор перегрыз веревку и почти уже вывернулся из кокона.
И тут дорогу повозке заступают пятеро мужиков с вилами наперевес.
- Вот они, держи!!!
- Гони!!! – надрывается Морквин и, выставившись над бортом, кусает мерина в круп.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге