Болотный десант

Пролог

Автор благодарит:

Надежду Игнатьевну Поборцеву за трудные воспоминания;

Александра Москальца — за помощь на «всех фронтах»;

Евгения Львовича Некрасова — за литературную помощь и советы;

Ивана Елажевича — за помощь и технические советы.

Автор просит считать все совпадения имен, фамилий и географических названий не более чем совпадениями.

ПРОЛОГ

У развилки 8 июля 1941 года.Грунтовая дорога в 6 км юго-восточнее города Сенно

Танк не горел. Стоял с распахнутыми люками-ушами, так и не взобравшись на дорогу через глубокий кювет. Ствол орудия БТ-7 тянулся к окраине городка, словно надеясь еще хоть разок выпалить по врагу. Безнадежно.

На поле замерли еще танки. Наши, темные, выгоревшие, убитые. Отсюда батальон атаковал город и напоролся на немецкие ПТО…

Красноармейцы смотрели на умерший танк, младший политрук Лебедев рассматривал растоптанную рядом с катками пачку «Норда». Белые гильзы папирос уже побурели в дорожной пыли. Слоновая кость — символ патетической смерти. Отвратительный, чуждый декаданс.

В смерти не было ничего торжественного. Жженая умбра, охра с преобладанием сепии. Приглушенные тона. Иногда аспидно-серый, оскорбительно не совпадающий с азуром летнего неба. Всё безнадежно.

Андрон Николаевич Лебедев был художником. Нет, конечно, у него имелось личное оружие, кубари на малиновых петлицах и еще не успевшее истереться удостоверение начальника клуба Старо-Обальского гарнизона. Но Андрон был художником. И в жизни, и глубоко в душе.

Здесь, у безнадежного проселка, художнику делать совершенно нечего. Сновидение дурное. Кошмар. Очнуться, прийти в себя, отрезветь. Нет, просто бред какой-то.

Андрон повертел в руках фуражку и снова пересчитал папиросы на земле. Восемь. «Норд» он никогда не курил. Гадость навозная. В сельмагах такими торговать и то стыдно. Но курить хотелось безумно.

Нет, его не должно быть здесь. Разбитый проселок, вонь умершего танка. Тишина. Утренней бешеной канонады словно и не было. Изредка доносился далекий треск винтовок, самоуверенно вплеталась в него пулеметная очередь. Самолетов не было, глухого уханья танковых орудий не было, оглушающих разрывов снарядов и бомб тоже не было. Ничего не было. Исчезла дивизия. Убита, раздавлена, разгромлена. Это конец. Хотелось пить.

Стоял мертвый танк.

— Тут, видать, батальонного комиссара и вбило. Хлопцы рассказывали. Башню, вон, насквозь. Они ш головными на город шли. Вы, товарищ младший политрук, сами-то знали Савченко? — прохрипел сержант.

— Нет, я же из комендатуры, — пробормотал измученный Андрон.

— Это, идти нам нужно, — сказал красноармеец Седлов. — Вон он — хутор.

— Шагом марш. И без разговорчиков, — машинально приказал Андрон.

Сержант Барбута вздохнул и зашагал по разбитой колее. Винтовку он нес все-таки удивительно неизящно. Словно грабли колхозные.

Прихрамывая за бойцами, Лебедев вновь остро ощутил, что он для них чужой. И цветом петлиц, и вообще. Не должно быть Андрона Лебедева на этой не просохшей после вчерашнего дождя дороге, ведущей в пугающее никуда…

Дорога вела к хутору у развилки проселка. Туда и следовал крошечный отряд младшего политрука Андрона Лебедева. Художника.

Странное стечение обстоятельств. Фатальное. Три дня назад, всего три дня назад, через Старую Обаль катилась лавина техники. Сотни краснозвездных танков, артиллерия, тягачи, грузовики с пехотой. Красная Армия наконец-то наступала. Андрон, остро чувствуя причастность к этой бронированной, всесокрушающей волне, метался между клубом и крошечной городской типографией. Печатали боевой листок. В две краски — «В грозный час». Мальчишки из клубного театрального кружка отчаянно запрыгивали на подножки машин, совали еще пачкающиеся листы газеты в кабины, в руки сидящих в кузовах бойцов. Своевременно и организованно выполнила задачу городская комсомольская ячейка. Усталый политрук дивизионного политотдела пожал руку, поблагодарил…

Бесконечная колонна техники все катилась по узким улочкам. Заглохшие машины оттаскивали вплотную к домам, матерящиеся механики пытались завести двигатели-саботажники. Старая Обаль стала оливково-пепельной от пыли. Груз с машин спешно перебрасывали на исправные грузовики, мехкорпус шел к фронту, бить врага, о задержках не могло быть и речи. Андрон по приказу коменданта принял в клуб на временное хранение кинопроектор, банки с фильмами и походную дивизионную библиотечку — новенький фургон политотдела забили снарядными ящиками. Уже темнело, измученные клубные комсомольцы помогали втискивать тяжелые ящики в узкую дверь грузовика-фургона. На улицах вечно тихого городка звенел металл, взревывали двигатели — походный порядок дивизии порядком растянулся, спешно формировали колонну из отставших машин.

…В полночь Андрон трясся в кабине «ЗИСа». Колонна из одиннадцати единиц техники догоняла дивизию. И пусть старшим колонны был старший лейтенант-механик, но вел машины младший политрук Лебедев — за три месяца успел, пусть и поверхностно, изучить окрестности городка. Двигались без фар, практически на ощупь. В кармане гимнастерки лежало предписание. Да, пусть и временно, но прикомандировывался Андрон к самому боевому бронетанковому соединению. Несмотря на усталость, чувствовалось некое опьянение, щекотал холодок предчувствия. Пусть не на фронт, но к фронту. Услышать грозную канонаду, увидеть стальную, уходящую в бой лавину, поймать, запомнить то редчайшее ощущение полного единения людей и стали. Закрепить в эскизах, потом на холст… Представить картины вступительной комиссии… В жесткой полевой сумке лежал хороший ленинградский блокнот, ждали в кармашках тщательно отточенные карандаши.

Андрон знал, что и сумка, все еще пахнущая новой кожей, и эти ремни, и эта трясущаяся ночь — они мимолетны. Война закончится, младший политрук Лебедев (к тому времени, вполне возможно, уже и не «младший») снимет форму и все-таки поступит в ЛИЖСА.[1] Да, дважды прокатывали, но теперь и опыт есть, да и к кандидату в члены ВКП(б), вернувшемуся из действующей армии, совсем иное отношение. Только попробуйте с этим быдловатым приговором «серо и весьма посредственно» завернуть.

Андрон знал, что он художник. Очень талантливый художник. Когда-то сказали, что за плечом мальчика стоит сам «солнечный Феб». Это было правдой. Атеизм не отрицает врожденного таланта и вдохновения. Бога, конечно, нет, но есть призвание и Талант. Пусть далеко не все могут разглядеть искру Таланта, истинный Художник выше насмешек. Война, клубная работа, возня в доме пионеров и бесконечное оформление лозунгов и праздничных плакатов — все это временно. Эскизы, мольберт, кисть, оживающая силой таланта… Признание придет. Истинно ценны и дороги Художнику лишь его образы, его чувства, его мысли. Ради точного образа, ради одного гениального мазка он и работает долгие годы.

Но времени на наброски героических боевых сцен не нашлось…

За эти дни Лебедев многое понял. Их бросили. Всю дивизию безжалостно бросили, оставили на убой немцам. Нет, не дивизию, весь мехкорпус. Краснозвездные самолеты он видел лишь дважды. Немецкие же висели над головой бесконечно. По ним били зенитки, но наглые угловатые немецкие бомбовозы были абсолютно неуязвимы. С неба снова и снова сыпались бомбы, летели пулеметные очереди. Пикировщики неслись сквозь солнце: темные, воющие двигателями и сиренами вороньи тени. Снова и снова. Выносить это было совершенно невозможно. Андрон падал в канаву или любую ямку, забивался под стену и закрывал голову. Утыкался лицом в потную подкладку фуражки, старался думать лишь об отвлеченном. Пронесет, обязательно пронесет. Ад, три дня ада…

…Утром 6 июля танки и мотострелки 18-й танковой дивизии вышибли немецких десантников из Сенно.[2] Город был освобожден, маленький уютный городок с живописным озером и церквушками, так и просящийся на холст. Грозные дымы на горизонте, тона Зауервейда,[3] масштаб Рубо.[4] Было, конечно, не до осмысления. Младший политрук Лебедев помогал организовывать митинг, сзывал горожан, правда, мероприятие пришлось скомкать — дивизионный комиссар где-то задерживался. Переночевал рядом со школой, жена учителя напоила наваристым компотом. С утра танкисты должны были развивать наступление на Лепель…

Утро началось чудовищно. Андрон проснулся от яростной стрельбы: на окраине, захлебываясь, строчили пулеметы, часто били пушки. Затягивая портупею, Лебедев выскочил на улицу. Бессмысленно метались по улице бойцы-саперы, «Т-26» тянул на буксире заглохшего собрата, из башни высунулся черный от пыли капитан, в бешенстве махал флажком, требуя очистить проезд. Вдоль забора пронеслись ошалевшие собаки…

Позже Андрон узнал, что немцы на броневиках и танках практически вплотную подошли к отдыхающей на окраине роте мотострелков и расстреляли красноармейцев, как в тире. Потом фашисты открыли ураганный огонь по дороге, по которой тянулись наши машины снабжения. Как все это получилось, понять было невозможно. Очевидно, стрелки приняли немецкие броневики за свои. Впрочем, к вечеру о своем первом порыве призвать к ответу виновных, найти преступных разгильдяев и помочь политотделу тщательно разобраться в произошедшем Андрон прочно забыл. Просто чудо, что удалось пережить этот день…

Немцы атаковали с трех сторон, пытались прорваться на восточную окраину, откуда прикрывал оборону наш артдивизион. Бомбежка, обстрел, снова бомбежка. Андрон сначала сидел со связистами в большом погребе, но здесь было опасно: несколько снарядов упало прямо на улице. Политрук Лебедев попытался пробраться к штабу — там должно было быть спокойнее. Но и там, в районе школы, что-то взрывалось. Прямо на улице лежали трупы: сержант без оружия, с вывернутыми карманами гимнастерки, штатский мужчина, по виду явно непризывного возраста. Никто не занимался убитыми, никому не было дела. Андрон пытался остановить бойцов, волокущих ящики с боеприпасами. Красноармейцы сделали вид, что не слышат, лишь старшина, крупный цыганистый хохол, несущий патронные ящики под мышками, словно чемоданы, дико глянул налитыми кровью глазами…

Все рассыпалось прямо на глазах. Откровенно игнорировали, словно и не было у Лебедева на петлицах двух кубарей, не было ярких звезд на рукавах. Полный решимости догнать и остановить бойцов, Андрон побежал следом, но тут в небе снова взвыли моторы, застучал во дворе зенитный пулемет. Бомбовозы с воем валились в пике, метя по позициям на западной окраине городка. Андрон метнулся в другую сторону…

Он потерял и снова нашел фуражку, едва не попал под колонну бешено несущихся грузовиков, видел подбитый броневик. На окраинах почти непрерывно били пушки, по улицам лязгали «Т-26», на броне некоторых, видимо, вопреки всем уставам и инструкциям, сидели бойцы, подпрыгивали ящики со снарядами. Горели дома, несло, прибивало к земле густой черный дым. Кашляя, Андрон искал какой-нибудь штаб. Хотя бы батальонный — где-то же должен быть порядок, кто-то должен, нет, просто обязан бороться с этим хаосом.

…Бричка стояла в распахнутом настежь дворе. Светлыми янтарными ранами зияли пронизанные осколками створки ворот. Билась в постромках раненая лошадь, пыталась встать, выгибала шею, умоляюще косила глазом. Совершенно пурпурный глаз. Странным носовым платком валялась у лошадиной шеи ситцевая наволочка, пропитывалась кармином. Андрон расстегнул тугой клапан кобуры, достал револьвер. «Щечки» нового «нагана» неприятно кололи ладонь. Лебедев сделал два шага к несчастному животному. Видимо, нужно в ухо стрелять. Кажется, читал где-то. За воротами валялись вещи. Дорожная корзина, еще одна… Лежал кто-то… светлая праздничная ткань на спине в ярко-алых брызгах. Андрон попятился…

Он шел по улице, сжимая в одной руке револьвер, в другой фуражку. В лицо вновь несло гарь, в уши, словно через вату, пробивался винтовочный треск, торопливые хлопки танковых пушек. Оглушило, наверное…

Нет, слышал. Рядом возник боец с винтовкой наперевес:

— …отбили, товарищ политрук. Отошел немец. Скажите, чтоб… и патронов… они… полезут… Патронов…

— Да-да. — Лебедев развернулся, стремительно зашагал обратно.

К штабу, нужно обязательно к штабу. Там тыл, там тише.

Огороды… Картофельная ботва, растертая гусеницами. Горел танк — башня развернута к дому — 45-миллиметровая пушка смотрит в стену, словно из несчастного домишки и прыгнула смерть к машине. Дальше дымил еще один «Т-26». Третий танк прятался за полуразрушенным сараем — часто бил из пушки. Лежали под стеной люди. Трупы…

…Пятился, оглушительно рыча, огромный «КВ-2», волок на тросе легкого младшего товарища. Что-то взвизгнуло, ударив по башне «Ворошилова» — мелькнули бледные искры. Тяжелый танк даже не дрогнул — ответил длинной пулеметной очередью…

…Налет вроде бы кончился, но встать Андрон не мог. Просто не мог. Сжимая голову руками, сидел в пыльной тени. От сотрясений бомбовых разрывов поленница рассыпалась: в дверном проеме сарая кружило облако золотистой пыли. Ангельский смерч. Такого никогда не нарисовать. Андрон крепче сжал голову — кольцо в рукояти «нагана» больно давило в щеку. Вот так с ума и сходят. Нет, это не то возвышенное и благородное безумие вдохновения. Мерзость кровавая, бессмысленная…

Ведь это ошибка, правда?! Не может ранимый, тонко и болезненно чувствующий мир талантливый человек гибнуть так бессмысленно. Не должен. Ошибка это. Чудовищная ошибка.

Андрон хотел сказать пыльному искрящемуся столбу и солнцу, прячущемуся за грязным дымом, что ошибся. Сам ошибся. Практически напросился. Нельзя было сюда, в это Сенно проклятое, ехать. Ну никак не должен был здесь оказаться младший политрук Лебедев. Эта бойня, беспорядочная и самоубийственная, к культмассовой работе, к политической подготовке бойцов и командиров вообще не имеет никакого отношения.

* * *

…Жизнь вообще была очень несправедлива к Андрону Лебедеву. Еще тогда — в 1909 году. Нельзя было тогда рождаться. В тусклой Гатчине, под стальными унылыми небесами, в глухое время. В революции поучаствовать не успел, гордиться нечем, социальное происхождение неопределенное. Отец из мелких служащих, даже не погиб, просто сгинул в 14-м, еще до мобилизации. Ну, не на что опереться. Два года гимназии. Всего два! Ни благородной латыни, ни греческого, ни классической мифологии. Да, пусть все это пережитки. Но для художника они важны, необходимы. Как это можно не понять?!

Мать, суровая, малообразованная женщина с крупными и неизящными руками. Нечуткая, молчаливая, заботящаяся лишь об обедах и ужинах. Жили трудно. Не голодали, но трудно, трудно… Андрон старался не обращать внимания. Только позвольте рисовать, не трогайте, не отвлекайте! Карандаши, первые опыты с акварелью. Вечные поиски приличной бумаги, кистей, потом драгоценных красок. Исаак Карлович утверждал: «удивительно талантливый мальчик». Лидия Амвросиевна повесила этюд у себя в столовой. Но за каждый альбом, за каждый учебник приходилось бороться. Со слезами, унижаясь, выпрашивая.

Вокруг беспорядочно воевали. Перевороты, какие-то дикие люди, стрельба ночами…

Власть установилась. Открылся художественный кружок. Мать сказала: «иди, они пока бесплатно учат». Бесплатное не может быть хорошим, но Андрон стиснул зубы, пошел. Сопливые неумелые дети, никогда не державшие в руках хорошую кисть. Педагог, почти ослепший, замшелый, работавший за жалкий паек. Но давали бумагу, иногда краски… В школе оформлял стенгазету. Сверстники посмеивались, но не трогали. Художник… Всё-таки ценили.

Считался сочувствующим. Сколько плакатов, сколько лозунгов написано и нарисовано. Рассчитать количество букв, вывести белилами по кумачу очередной призыв не так уж трудно. Скучно, но необходимо. Паек, краски, поездки в Ленинград. Открывались музеи. Рисовал аллеи парков, Часовую и Сигнальную башни. Тоже скучно, но это ведь школа, художник обязан…

Наконец, пошел поступать. «Слишком вторично. Вы даже не копируете, вы перерисовываете, юноша. Вы трудолюбивый копиист. Едва ли это можно счесть талантом». Андрон вышел из дверей института в полнейшем недоумении. Что они хотят сказать? Что он не художник? Да кто вообще сидит в этой приемной комиссии?!

Работал в клубе. Оформление, праздничные лозунги. Хороший приварок давали афиши. Повторно поступал в художку на следующий год. Провалился. На этот раз без объяснений. Просто не зачислили.

Снова клуб. Декорации. Оформление юбилея Октября. В горкоме были довольны. Мать настаивала: иди в ячейку. Она была права. Пусть по-мещански, грубо, цинично, но абсолютно права. Они все одного не понимали — истинной цены Таланта. Да, Андрон был художником. С правом на юродство, на претензии, на закидывание, на высокомерие и легкое сумасшествие. И даже на долю эгоизма и человеконенавистничества в моменты вдохновения. Но художник, а не рабочий на кумачовой ленте. Какой бы ни был, пусть непонятый и непринятый, но художник!

В ячейке оказалось много работы. Комсомольцы были странными людьми, отчасти такими же слегка безумными, как и он, хотя и откровенно бесталанными. Андрон приходил домой за полночь, полуголодным. Но были перспективы, были! И материалов хватало — горком уделял должное внимание наглядной агитации, краски и бумагу привозили из Ленинграда.

В третий раз Андрон пришел на Университетскую набережную с направлением горкома комсомола и готовым «Нарвским часовым». Картину похвалили, но институт реорганизовывался и мест на факультете не было. Нужно было ехать в Москву, поступать там — обещали дать направление. Андрон представил койку в общежитии, вороватых соседей, пьянки и разврат и ужаснулся. Рисовать без своей комнаты, без приготовленных матерью ужинов было решительно невозможно.

Снова клуб. По ночам, до утра, рисовал. Днем приходилось работать, организовывать, политически самоподготавливаться. Собственно, запоминать передовицы газет было несложно. Выступал на митингах, говорил четко, грамотно. Копировал стиль Юрцевича — инструктора обкома, с его четкой, сдержанной жестикуляцией, с отмашкой левым кулаком, — получалось ярко. Но все это отвлекало от главного. Пришлось еще взять на руководство кружок в Доме пионеров. Впрочем, это доставляло определенное удовольствие. Мальчишки ничего не умели, но, глядя на их худые лопатки, на стриженые затылки и тонкие шеи, старательно склоненные над эскизами, Андрон испытывал странное чувство нежности. Мать уже не в первый раз заговаривала о семье. Абсолютно не понимала: муза художника ревнива и не терпит соперниц. Андрон как-то полистал брошюрку Фрейда. Гадость и чудовищные заблуждения буржуазного ученого не на шутку пугали. Но в идее сублимации имелась определенная эстетика. Идея была изящна. В отличие от неряшливых гатчинских женщин и болтливых клубных комсомолок.

Одно время Андрон ездил в Ленинград, на занятия Иосифа Фридмана по теории живописи. Было дико интересно, но там говорили спорные вещи… Опасные. В общем, когда Фридмана арестовали, удивления это не вызвало. К счастью, Андрон уже полгода как прекратил общение с ленинградскими знакомыми и даже успел написать статью в «Красногвардейской правде».[5] Политики в статье не касался, писал исключительно о «жизнеутверждающей роли прогрессивного реализма». «Я вижу кубизм как антитезу Пролетарскому Творению, как противоположность Духу Революции, как воплощение холодного мещанства и шаблона…» Статью цитировали на совещании горкома комсомола. У Андрона руки холодели от волнения, но все обошлось. «Спортивное утро» и «Опушку у заставы» взяли на выставку в Ленинград. Через полгода Андрон попросил рекомендацию в партию. Мать говорила, что это поможет и в клубе, и в институте. С рекомендациями получилось не так просто, но кандидатскую карточку товарищ Лебедев все-таки получил.

…Сейчас, лежа за бруствером из поленьев, закрывая рот рукавом и слушая близкие разрывы, Андрон осознавал, сколь чудовищную тогда сделал ошибку. Чудовищную! Содрогалась дверь, вилась бесконечная пыль…

…Летом вызвали в военкомат и сказали: «Вы стали кандидатом ВКП (б), мы решили послать вас на курсы политсостава в Витебск. Получите звание младший политрук».

На строевой и физподготовке, в караулах Андрон почти и не бывал. Сидел на занятиях, после обеда рисовал и оформлял клуб училища. Дважды был на стрельбище. Рука и глазомер художника не подводили — зачет по стрельбе получил. Андрон понимал, что командиром не станет. Но военная форма ему шла, ремни ловко стягивали не очень-то спортивную фигуру. Бриджи и гимнастерку подогнал хороший портной. Изящную, на полразмера меньше, фуражку подобрали по знакомству. Курсант Лебедев не узнавал себя в зеркале, в изумлении делал наброски для автопортрета. Но времени катастрофически не хватало…

…Ошибка. Чудовищная ошибка. Спина затекла, синие бриджи заляпались смолой и какой-то гадостью. За шиворотом гимнастерки кололся мусор. Убьют, прямо здесь убьют. Среди поленьев и старых, но все еще воняющих солеными огурцами кадок. А если не убьют, то в плен попадать нельзя. Не еврей, но… Немцы — дисциплинированная нация. Дюрер, Аахен, даже полуфламандец Рубенс с его отвратительными бабами — все-таки великие художники. Но если у немцев действительно существует приказ ликвидировать комиссаров на месте… Лучше самому застрелиться. Или насчет приказа лишь большевистская пропаганда?

На окраине чуть стихло, Андрон заставил себя разогнуться, достал из сумки блокнот. Но написать прощальное письмо не получилось — грифель ломался — так дрожали руки. Немецких бомбардировщиков не было, мучительно хотелось есть и пить…

— …Как там у озера?

— Нормально. Отступать не станем. — Андрон хлебал остывший, но вкусный суп, отламывая кусочки хлеба от огромной мятой ковриги. Вообще, принимать пищу с рядовым составом из одной посуды не полагалось, но котелка у политрука Лебедева не было, да и кушать хотелось непереносимо.

Бойцы сидели в дворике среди пустых ящиков и осколков разбитых взрывной волной оконных стекол. Полевой кухни не было, но стояло несколько ведер с остатками обеда.

— А вы, товарищ младший политрук, вон как форму блюдете, — заметил младший сержант, облизывая ложку. — Это правильно. Я вон своим башибузукам говорю…

— Мы — воины Красной Армии. — Андрон машинально пощупал застегнутый ворот гимнастерки. — Необходимо за собой следить, товарищи.

— И я ж говорю, прям махновцы какие-то, — согласился болтливый младший сержант.

Красноармейцы, многие в разодранной форме, некоторые с закатанными рукавами, полурасстегнутые, с грязным, выставленным напоказ нижним бельем, сосредоточенно звякали ложками. Пулеметные очереди с окраины казались отзвуком этого аритмичного звона. Андрон осознавал, что нужно что-то делать. Найти штаб, оттуда наверняка уходят машины в тыл. Нужно уезжать, возвращаться к месту постоянной службы, в Старую Обаль. Ну, зачем танковой дивизии еще и «наган» младшего политрука Лебедева? Оттянут конец дивизии тринадцать револьверных выстрелов? Быстрее вернуться, по памяти набросать сцены пекла боя…

Штаб полка располагался где-то у складов — минометчики указали направление. Но до штаба Андрон опять не дошел…

…Налетели немцы — Лебедев бежал прочь от разрывов бомб, земля вздрагивала под сапогами. Нужно было залечь, обязательно залечь, но лучше где-то подальше. Пылали сараи, мелькали смутные фигуры среди дыма и зелени изломанных яблонь. Андрон выскочил к корме танка — «Т-26» вяло дымил, броня стала черной. Мелькнула мысль залечь под броневым прикрытием — но вдруг по танку снова начнут стрелять? Дальше по дороге стоял еще один танк — незнакомый Лебедеву, стального цвета, с распахнутыми люками. Андрон в нерешительности остановился, озираясь. За поваленным плетнем виднелись ямки-окопчики, яростно махал, что-то указывая, залегший красноармеец. По закопченной броне звякнуло, Андрон с опозданием расслышал короткую пулеметную очередь, присел под защиту гусеницы, совершенно не понимая, откуда стреляют. Надо бы на другую сторону дороги перебраться — там сад погуще. Осторожно высунул голову — обзору мешало что-то темное, свешивающееся на скошенный лоб танка из люка механика-водителя. Андрон в приступе абсолютно неуместного профессионального любопытства пытался сформулировать необычную гамму: газовая сажа с прожилком багряного кадмия? На обугленный манекен похоже. Размером с подростка, руки с маленькими кулаками по-боксерски к груди подняты. Запах…

…Несколько пришел в себя Лебедев, лежа за грудой кирпича. Помнилось, как бежал по улице, мелькали дома, свистели пули. Кто-то прятался за углом дома, что-то кричали, останавливали. Снова стреляли…

Здесь между кирпичами и глухой стеной котельной было тихо. Тошнить уже было нечем. Андрон отодвинулся от лужи — кисловатый запах супа был непереносим. Перевернулся на спину: по небу, заслоняя нежно-бирюзовые облака, неслись клочья дыма. Желудок сжало — Андрон со стоном прижал руку к животу. Нужно прекратить. Просто невыносимо. Это не война. Это… невыносимо. Верещагин был старым, выжившим из ума, бородатым дураком-романтиком.

Андрон потер лоб — кровь. Когда тошнило, о кирпич стукнулся. Столбняк можно подцепить. Фуражку хотя бы… Фуражка, как ни странно, уцелела. Лебедев дотянулся, принялся счищать с тульи брызги рвоты. В узкий проход за котельной ввалился боец, хрипло, загнанно дыша, прислонился к стене, вскинул было винтовку в сторону лежащего Лебедева, опустил:

— Ранило, товщполитрук?

— Контузило. О камни ушибся.

— Так замотать нужно. Тут рядком…

Голова действительно кружилась — Андрон не врал. Стоило вспомнить тот запах… Наспех наложенная повязка стягивала лоб. Присохнет наверняка. И голова болела все сильнее. Во дворе стонали и мучились, успокаивая раненых, матерился фельдшер. Боится. Тут все боятся. Санитарный автобус ушел — грузили почему-то только тяжелых. Смысл? Все равно умрут по дороге. Будет ли следующая машина для эвакуации, неизвестно. Город окружен. Практически окружен…

Во дворе закричали. Это тот стрелок с раздробленным коленом. Андрон встал и, пошатываясь, пошел вдоль забора. Нужно в штаб. Там наверняка машины будут. Вывезут.

— …Ранен?

— Контузия, товарищ капитан!

— Ничего, молодцом держишься. До свадьбы заживет. Бери пакет, до мотоциклетного батальона проскочишь. От них связной здесь, да боюсь, схитрит, скажет, что пробиться не смог. Проконтролируешь, политрук.

— Товарищ капитан…

— Проскочите. Тут рядом, если без нервов. Выполнять.

Пакет никакой не пакет, а записка на четвертушке листа. Андрон сунул ее в карман гимнастерки, полез в коляску «ТИЗа».[6] Сержант-мотоциклист глянул испытывающе:

— Не растрясет, с головой-то?

— У нас приказ, товарищ сержант.

— Так понятно. Через маслозавод попробуем?

— Я на том краю не был. Главное, на фашистов не наскочить. У нас приказ…

Трясло немилосердно. Андрон держался за люльку, смотреть по сторонам не мог. Улочки, пожары, развалины…

— Не, здесь не проскочим. Вон как лупят. По параллельному проулку рванем? А потом садами? — прокричал мотоциклист.

— Давай…

Лебедеву было плохо. Голова болела от тряски, оттого, что приближались к пулеметной трескотне. Сожгут. Прямо в коляске сожгут. Останется сидеть черная грубая кукла. Будет вонять мясом пережаренным.

Андрон коротко и больно сблевал на пулеметный вертлюг.

— Товарищ лейтенант?!

— Стой. Сознание теряю. Высаживай, в глазах совсем темно, не вижу ничего. Потом заберешь. Приказ… — Лебедев полез в карман.

Мотоцикл, стреляя сизым дымом, укатил туда, где совсем не выхлопы стреляли-трещали. Андрон обессиленно сидел в пыльной лебеде. Сержант заберет на обратном пути. Надо будет сразу в санбат. Да к черту иллюзии, не будет сержант сюда заезжать. Гадина! Что ему чужой младший политрук? Да и просто забудет. Или убьют сержанта.

Сидеть было бессмысленно. Шальная пуля. Или бомба. У немцев в воздухе полное превосходство. Что хотят, делают. Это поражение. Полное поражение и разгром, дивизия тает, истекает кровью…

Смеркалось. Андрон лежал на старом сене, скрючившись и обхватив живот руками. Желудок крутило от голода. И от контузии, наверное. Папиросы давно кончились. Андрон сквозь прореху в крыше дотянулся, сорвал три недозрелых яблочка. Сарай брошенный, никто не наткнется. Но нужно что-то делать. Накрапывал дождь. Бомбежки, наверное, уже не будет, стрельба на окраинах стихает. Возможно, немцы уже в городе. Сдаться? Нет, лучше смерть! Все равно ведь могут расстрелять. Звезда суконная на рукаве, коммунист. Понимают ли немцы разницу между кандидатом в члены партии и членом партии? Вряд ли. Нельзя рисковать. Андрон Лебедев талантлив. Мало кто способен осознать, как истинно уникален и ценен подлинный Художник. Что они вообще понимают?! Одинаковые, как набор оловянных солдатиков. Воображающие, что искусство это лубок, растиражированный бездушным офсетом. Шаблонный сюжет и шаблонные персонажи, напрочь лишенные глубины, — как же это гадко и глупо. Аляповатые цвета, непроработанная техника, употребленные вкривь и вкось приемы, нарушенная композиция, отсутствие понятной, человечной идеи, порнография в виде этого страстного потакания газетной бесстыдной плакатности — вот признаки чудовищно плохой живописи…

Тихо снаружи. Нужно что-то делать. Андрон поправил бинт на голове, нашарил фуражку. Нельзя здесь подыхать. Уже понятно, что война скоро кончится. И Андрон Лебедев — человек и Художник — не имеет права околевать, как собака.

Из-за плетня Андрон видел, как по улице прокатилась повозка, за ней шли усталые красноармейцы. В сумраке белели бинты, но некоторые из бойцов были с оружием. Значит, не пленные. Следовательно, немцев в городе нет. Нужно идти к штабу, как-то объяснить. Вывезут…

Андрон застонал сквозь зубы. Стоит наткнуться на того капитана, и трибунал. Приказ не выполнил, самовольничал. Но ведь контузия. Контузия — смягчающее обстоятельство. Был не в себе, потерял сознание. Хотя в госпитале комиссия может не поверить. Но ведь есть контузия, есть! Должны вывезти…

До штаба Андрон не дошел. На перекрестке наткнулся на груду вещей — видимо, с машины или подводы в спешке сваливали. Узлы, чемоданы, швейная машинка. Кажется, чуть дальше лежал труп. Гражданский какой-то. Лебедев собрался обойти мертвеца подальше, но тут ноздри уловили запах съестного. Андрон нагнулся, инстинктивно втягивая ноздрями дразнящий запах. За домами взлетела ракета, озаряя белым светом верхушки деревьев. Сидя на корточках, Андрон огляделся — никого. Раскрытый чемодан, какое-то тряпье… Корзинка… Какая-то скотина уже успела помародерствовать: от скомканной газеты пахло исчезнувшей жареной курицей, бутыль с подсолнечным маслом была разбита. Лебедев опустился на колени, отбрасывая тряпье. Есть! Мятые, но приличные вареные яйца, сплющенная булка, что-то сладкое и липкое — это нужно в тряпку завернуть. Бутылка… молоко!

…Отяжелев от еды, Андрон задремал. Под дерюгой было тепло, слегка пахло собачьей мочой, но самого пса во дворе, к счастью, не было. Наверное, бомбой убило. Дом лежал в руинах, зато сарай уцелел, за дровами было спокойно. Несло гарью, но вовсе не тем утренним ужасом.

* * *

Проснулся от грохота — по улице ползли танки. Вскочил, успел разглядеть: свои, советские. Похоже, перегруппируются. Здорово — значит, город удержали. Может, и не все кончено? Нет, надо к штабу идти.

Хотелось пить, курить и, наконец, покинуть разрушенный город. Андрон потянулся к паре яиц, отложенных на завтрак, и содрогнулся: рядом с дерюгой валялись женские панталоны с огромным кровавым пятном. Тьфу, черт, — это же то вишневое варенье, что вчера из корзины начерпал. Да, молока было маловато, во рту до сих пор все от сладкого слиплось…

Умываться пришлось у пробитой осколками бочки, неудобно перегибаясь через край. Вода пахла болотом, но Андрон не выдержал, напился. На окраинах снова грохотало, видимо, немцы наступали. Ладно, тот капитан наверняка там, на позициях. Нужно идти к штабу.

Наверное, от дурной воды сильно скрутило живот. Лебедев долго страдал, сидя на корточках, и даже во время налета пикировщиков ничего не мог с собой поделать. Впрочем, немцы отбомбились по окраине.

Дерюгу пришлось отодвинуть в другой угол. Андрон лежал, чувствовал, что умирает, и смотрел на корявые кроличьи клетки. На некоторых еще виднелись присохшие шерстинки — трепетали от далеких разрывов. Да, жизнь мимолетна. Но человек не животное. Талантливый человек оставляет после себя свои мысли и свои картины. Уходит в вечность. Андрон повернулся на спину и сказал щелям в низком потолке:

— Я признаю за человеком право жить счастливо, верить в то, во что он захочет, мыслить так, как он захочет. Но не признаю права на дурное, оскорбительное искусство. Слышите вы все?!

Держась за живот, Андрон встал, брезгливо взял измазанные панталоны и зашвырнул за клетки — женское белье его пугало с детства.

К штабу Лебедев решил вернуться дворами. В одном из дворов окликнула непонятно откуда выбравшаяся девчонка:

— Ой, товарищ командир, та шо там деется-то?

— В погребе сидите? — мрачно спросил Андрон. — Вот и сидите дальше. Не мешайте Красной Армии бить фашистского зверя.

По улице двигались бойцы, катились машины — подразделения отходили к восточной окраине. Все разодранное, мятое, битое, жалкое. Расхристанные красноармейцы, бредущие едва ли не толпой. Пролязгал огнеметный танк — за башней лежали, чудом не падая, раненые. Снова бойцы, матерящийся старший лейтенант. На грани паники: всё — не удержат город.

Андрон нервничал, но выйти не решался. Момент нужен…

Десятка два красноармейцев, растянувшись, брели по улице, впереди пулеметчики волочили «максим». За перекрестком лопнул разрыв мины, бойцы оглянулись, шедшие сзади перешли на рысцу.

Андрон расстегнул кобуру «нагана» — пальцы дрожали. Нет, нужно выйти. Возможно, последний шанс уйти от фашистов.

Младший политрук Лебедев перевалился через забор в проулок, поправил фуражку и, стараясь ступать твердо, вышел наперерез к отступающим.

— Стой! Приказ отходить был? Кто старший?

Шедшие впереди приостановились. Смотрели на бледного политрука с перевязанной головой.

— Да убило лейтенанта. А приказ отходить был, — пробормотал один из пулеметчиков. — Там танкисты прикрывают. Ихний капитан и приказал…

— Приказ был на отход! В Красной Армии отход — мера вынужденная и сугубо временная, — Андрон старался говорить решительно, помогая себе сдержанной жестикуляцией — эта мужественная короткая отмашка левым кулаком сверху вниз смотрелась крайне убедительно. — Товарищи красноармейцы! Приказываю принять достойный вид. Гражданское население должно запомнить нашу героическую армию, а не анархическую толпу вояк. Подтянулись, в колонну по два, становись!

Постукивали по булыжнику колеса пулемета, топали ботинки и сапоги. Андрон шагал сбоку. Хотел приказать «подобрать ногу», но не стал. Оборванные, измученные, отупевшие — какая уж тут дисциплина? Но все равно — проигравшая армия, все равно армия. Эстетика трагической гибели, о ней можно бесконечно спорить, но как трудно будет ее рисовать…

На площади у церкви стояло два танка, пушечный броневик, связисты торопливо забрасывали в кузов полуторки катушки с проводом. Андрон подвел свой отряд к танку, вскинул ладонь к фуражке:

— Товарищ майор, согласно приказу…

— Понятно, политрук. Всех увел?

— Всех, кого собрали. Там танки прикрыли…

— Сажай своих и выдвигаемся…

В кабину не посадили, пришлось лезть в кузов. Было тесно, Андрон с трудом устроился подальше от обугленного борта. Поехали. Бойцы молчали, скрипела и тарахтела переполненная полуторка, да иногда матерился кто-то из стоящих на подножке связистов.

Выскочили за город. Сзади шел танк, заслонял домишки, дымные столбы пожаров. У Андрона защемило сердце — еще недавно этот патриархальный городок был так живописен. И Гатчину вот так напрасно сожгут, и Ленинград. Нужно будет сделать ночные наброски. Решетки Летнего сада на сочно-алом фоне пожара, пробитый купол Исаакия…

Короткая колонна остановилась. Проскочил вдоль обочины мотоцикл. Кричал что-то сквозь рычание танкового двигателя майор. Потом на колесо полуторки вспрыгнул чумазый танкист:

— Там хуторок справа. Перевязочный пункт был развернут, раненых вроде эвакуировали. Но разведчик говорит — оставили там кого-то. Бери, политрук, двух бойцов, проверьте.

— Товарищ лейтенант, так у меня приказ комендатуры… — растерянно начал Андрон.

— Ух ты, самой комендатуры?! Сейчас комбату так и доложу. Он твою комендатуру… — Танкист ткнул пальцем в двух ближайших бойцов. — Ты и ты — с политруком. Живей давайте, а то не догоните.

Не помня себя, Андрон спрыгнул на дорогу. Побежал к командирскому танку — сидящий в люке майор махнул рукой, указывая направление:

— Действуй, политрук. Ты парень надежный. Транспорт там есть. Если что, в направлении Богушевска отходите…

БТ взревел, дернулся вперед. Ошеломленный Лебедев отшатнулся от полетевшей грязи. Колонна прошла, и Андрон увидел двух бойцов, стоящих на обочине…

* * *

…Танк неизвестного Андрону убитого батальонного комиссара Савченко остался за спиной.

— Бегом! — прохрипел Лебедев.

Бойцы перешли на рысцу, политрук с трудом успевал за ними. Измотался за эти дни. Легкие разрывало, чуть заметный подъем к хутору отнимал последние силы. Но остановиться, задержаться было еще страшнее. Тогда своих совсем не догнать. Собственно, свои-то уже списали политрука Лебедева. Ну, какие сейчас раненые?! Живых спасать нужно.

Пустынный проселок, поодаль строения, большой выбеленный дом, широкий двор…

Бойцы с винтовками на изготовку шли впереди, Лебедев выцарапал из тугой кобуры «наган»…

Запряженные лошади зафыркали, потянулись к людям. Обе подводы стояли в тени деревьев, на соломе лежали неподвижные тела.

«Убитых бросили, — с облегчением подумал Андрон. — Это ничего. Вон их сколько, незахороненных».

Донесся протяжный стон.

— Твою ж мать… — сказал Седлов. — Калеченых эти ироды все ж оставили, чо им, харям клистирным ё…

— Прекратите, — Андрон озирался, пытаясь понять, что же сейчас делать. — Поймите, матерщина — пошлый пережиток прошлого. Брань уводит советского человека от мысли, всё размывает и пачкает.

— Понятно. Потребно хату проверить, — деловито сказал сержант Барбута.

— Давайте. И не возиться, — приказал Андрон, стараясь не смотреть на лежащие на подводах тела. Танкист в полусгоревшем комбинезоне явно мертв, остальные наверняка обречены.

Бойцы тяжело потопали к дому, Лебедев пошел следом. Под ногами валялись грязные бинты, у дверей стояли носилки с огромным кармазиновым пятном. Вспомнилось варенье на панталонах — во рту стало отвратительно сладко. Андрон глянул в сторону колодца. Воды бы холодной, чтобы зубы заломило…

Внутрь не пошел, стоял на крыльце. Из двери пахло отвратительно: грязью и мочой, кровью и лекарствами. Бойцы завозились, было слышно, как скрипит дощатый пол под тяжелыми шагами крупного Барбуты.

Андрон думал, что рисовать этот пыльный двор с брошенными подводами, глистами мертво извивающихся рыжих бинтов и пустой собачьей конурой нет смысла. Художнику должны быть дороги его образы, его мысли. Художник ради этой красоты мыслей и мазков и работает.

— Да скоро вы?! — не выдержал Андрон, стараясь смотреть исключительно на колодец с валяющимся рядом ведром. Вроде целое, приказать зачерпнуть, фляги у бойцов на ремнях…

— Здесь мертвые тока, — глухо сказал изнутри Седлов. — Бросили хлопцев. Та и документы с лекарствами покидали…

Какие там еще документы?! Андрону хотелось выругаться. Очень грубо. Никогда не матерился, но сейчас война. Нельзя здесь оставаться. Опасно. Есть такое предчувствие. Сгрузить с подвод мертвых, пусть хуторяне похоронят, когда вернутся. На лошадях будет быстрее. Вот куда живых раненых деть? Барбута определенно доложит. Смотрит волком, увалень хохлацкий. Нет, раненых придется везти. Воды набрать и ехать. Бойцы с телегами должны управиться…

Вышел Барбута с пачечкой каких-то листов с печатями, Седлов нес коробку с упаковками лекарств:

— Ампулы. Мне в госпитале уколы тыкали, так…

Барбута ткнул товарища локтем:

— Замри!

Андрон обратил внимание на треск. Мотоциклы. Это хорошо. Разведчики, вероятно, возвращаются. Можно к ним подсесть. Передать команду Барбуте, раненых пусть сами довезут…

— То с поля, — пробормотал Барбута.

Андрон отлетел к стене от толчка сержанта, но не успел возмутиться. Массивный Барбута подпрыгнул, подтянулся и оказался на козырьке крыльца. Глянул на дорогу:

— Немцы!

Андрон понимал, что немцев там никак не может быть. Они же еще в город не вошли. Откуда здесь немцы?

— Прекратить панику!

Барбута тяжело спрыгнул вниз:

— Что делаем, политрук?

Андрон не мог вымолвить ни слова. В просвете за садиком промелькнул мотоцикл, разглядеть его было трудно, но холодом окатило — чужой! И не от развилки они движутся…

— В дом! — выдохнул Лебедев.

Толкаясь, ввалились внутрь. Андрон мельком увидел лежащие на носилках трупы, перевернутый стол. Под ногами скрипели рассыпанные таблетки. Барбута прыгнул к окну, прячась за косяком, проверил патронник винтовки.

— На верняк их подпустим, а, политрук?

— Конечно, конечно, — прошептал Лебедев, пятясь от двери.

Двигатели мотоциклетов трещали уже во дворе.

«Проскочат, — решил Андрон. — Обязательно проскочат. Это разведка. Мы им совершенно не нужны».

Седлов, целясь в окно, уперся боком в буфет с распахнутыми дверцами — звякнуло треснутое стекло дверцы.

— Тихо ты! — шикнул сержант.

— А я чо…

— Вторую машину берешь. Я — по первой. Пулеметчика бей. Командуй, политрук.

Сквозь полуприкрытую дверь Андрон видел головной мотоцикл — стрекочущая машина притормаживала. Сидели на мотоцикле двое: серые, в глубоких стальных шлемах, в очках-«консервах». Проезжайте, ради всего святого, проезжайте!

Остановились. Сидящий за рулем тощий немец поднял на каску очки. Смотрел на подводы с ранеными. Лошадь, обеспокоенная стрекотом моторов, мотала головой. Сидящий в коляске немец — пулемета у него не было, на вертлюг упирался ствол винтовки — оглянулся. Треск двигателей мешал слышать — Андрон, вполне удовлетворительно учивший немецкий в школе, не мог разобрать ни слова. Немец начал подниматься из коляски…

— Ну, же! — зашипел Барбута. — Подставились…

— Не стрелять! — неожиданно для себя приказал Андрон. — Раненых погубим.

Сержант, не опуская винтовку, обернулся:

— Ты шо, лейтенант?! Они ж…

— Приказываю не стрелять! — Андрон понимал, что прав. Напасть, выстрелить — значит спровоцировать ответный огонь. Подойдут еще немцы, ворвутся, расстреляют на месте. Немцев вообще нельзя убить. Нет их, фашистов, мертвых. Андрон за эти дни ни одного мертвого оккупанта не видел. Только советских. Нельзя врага напрасно злить.

Немец-стрелок, морщась и разминая поясницу, шел к подводам. Сейчас взглянет и дальше поедут. Немец тронул стволом винтовки тело, лежащее на телеге, перешел к следующей повозке. Обернулся, что-то крикнул своим. Ему ответили. Немец пожал плечами, вскинул винтовку. Сухо стукнул выстрел, дернулось тело раненого…

Один из раненых шевельнулся, пытаясь приподняться. Немец покачал стальной головой, передернул затвор. Выстрел…

Андрон видел лицо фашиста: осунувшееся, в щетине. Лет тридцать пять. Гримаса человека, делающего вынужденную и неприятную работу. Выстрел, еще один…

На Лебедева смотрели бойцы. Седлов изумленно поднял белесые брови, Барбута щерился…

— Товарищи, рядовые немцы одурачены коварным Гитлером. Они… — Горло перехватило, Андрон не мог сказать ни слова. Надо было воды попить.

— Сука ты, лейтенант, — сказал Барбута.

Они отвернулись к окнам, одновременно вскидывая винтовки. Понимая, что сейчас произойдет непоправимое, Андрон присел, прикрывая голову…

Все случилось мгновенно. Щелкнули два выстрела, и через миг по дому открыли ответный огонь. Андрон руками и «наганом» прикрывал затылок. Снаружи стучали пули, стрекотал автомат, лежал у мотоцикла убитый немец, рвала повод перепуганная лошадь, ударялась о колесо рука мертвеца на телеге. Ухнула граната, сыпались остатки стекол…

Война безжалостно убивала художника Андрона Лебедева.

…Андрон кричал, каким-то чудом успел отползти за перегородку, подальше от влетевшей в дверь гранаты с длинной ручкой. Оглушительно взорвалось, упал буфет, на Андрона тоже что-то упало — было очень больно. Седлов исчез — кажется, убежал к заднему окну, выпрыгнул в сад. Барбута сидел под подоконником, очень медленно вталкивал в магазин патроны. Лицо его было окровавлено, черные капли барабанили о подсумки на ремне. Закрыл затвор, начал подниматься…

Как это глупо. Немцы бы уехали, непременно бы уехали. Теперь убьют. И все потому, что сержант не выполнил прямой приказ старшего по команде. Такое своеволие в военное время карается по закону военного времени. По закону жизни. Мерзавец…

«Наган» поднялся сам собой. Андрон был уверен, что не нажимал спуск. Само получилось. Как-то легко. На широкой спине сержанта появилась дырочка. Очень маленькая. Это случайно.

Брякнула о пол винтовка, сержант уперся лбом в подоконник, замер…

— Я не виноват, — сказал Андрон окну. Солнечный свет яркими брильянтовыми искрами играл на гранях разбитого стекла. Очень хотелось жить.

Стукнула о простенок пуля. Андрон ахнул и принялся сдирать с рукава нашивку. Алая, вышитая канителью, звезда ногтям никак не поддавалась. Не успеть с обоих рукавов сорвать. Да и заметно будет. Бывший младший политрук Лебедев лихорадочно расстегнул ремни, скинул гимнастерку. Опомнился, схватился за карман — кандидатскую карточку нужно сжечь. Снаружи коротко простучал автомат — одна из пуль ударила в оконную раму.

Глядя на торчащие из крашеного дерева щепки-занозы, Андрон отбросил ком гимнастерки, подальше оттолкнул сапогом «наган» и закричал:

— Не стреляйте! Я художник!

Господи, как же это будет по-немецки?!

В дверь ударили ногой, возникла темная фигура с вскинутой винтовкой.

— Не стреляйте! Ой, мама! — Сидеть на корточках с поднятыми руками было неудобно. Андрон плакал, мочился и удивлялся тому, что в последний миг жизни вспоминает мать. Да что она сделала для сына, уродка полуграмотная?!

* * *

— Господин обер-лейтенант, я искренне! Сознательно. У меня советская власть отца отняла.

— Понимаю, понимаю, — переводчик говорил по-русски очень хорошо, хотя и с акцентом. Наверное, прибалтийским.

— Я — художник! Меня… мои картины на выставки не брали. По социальному происхождению отвергали… — Андрону казалось, что ему верят. — Я преклоняюсь перед немецким культурным гением. Немецкая художественная школа… о, ваши художники гении! Я мечтал учиться в Германии… Я могу быть полезен. Плакаты, листовки, наглядная агитация…

— О, вы истинный русский интеллигент. Полагаю, немецкое командование найдет должное применение вашему опыту и таланту. — Обер-лейтенант смотрел с неприязнью.

Брезгует. Бриджи Андрон замыл в канаве, и пятна почти не было видно. Господин переводчик просто устал. Пленных много, но ведь талантливый художник среди этой массы очевидное исключение. Не может быть, чтобы образованный европеец этого не понял.

— Господин обер-лейтенант, я буду рисовать во имя фюрера и великой Германии!

* * *

Рисовать Андрону Лебедеву, в общем-то, не пришлось. В августе месяце он вновь стал младшим политруком и вместе с двумя такими же «окруженцами» ушел в неприветливые белорусские леса. Данный в разведшколе псевдоним «Ластик» не нравился Андрону, и вообще было очень страшно стать агентом. Но, к счастью, связные от хозяев приходили не часто. А если приходили, то часто не возвращались к немцам. Андрон был осторожен. Талантливый человек талантлив во всем — выбрать момент и аккуратно убрать агента-связника вполне возможно. Приходилось действовать по обстоятельствам. В 42-м Андрон удачно сдал хозяевам группу лейтенанта Семсина, потом связь прервалась. Андрон напряженно работал в политотделе отряда: регулярно выпускали газету «Партизанская звезда», печатали сводки. Было тяжко, бригада попадала в блокаду, мучил голод и авитаминоз. Несколько раз казалось, что всё кончено — убьют. Андрон-Ластик даже не был уверен, что сможет вовремя сдаться. Немцы зверствовали, все вокруг погрязло в первобытном варварстве, дикости и злодействе. Андрон выступал на митингах в деревнях, агитировал подниматься на борьбу с оккупантами-палачами, оттачивал «рубку» левым кулаком. Весной от хозяев вновь пришел связной, пришлось сдать группу подпольщиков в Толчине. Убрать проклятого связного удалось лишь летом. Почти год Андрон жил спокойно. Правда, комиссар бригады выдвигать Лебедева наверх упорно не хотел. Из обкомовских был комиссар — они, суки, чуткие, подозрительные. В сорок третьем, после «рельсовой войны», Лебедева все-таки представили к «Красной Звезде», но на Большой земле награду не утвердили — «прямого участия в операции не принимал». Сволочи штабные, что они там понимают?! Было обидно.

Весной 44-го Андрон начал нервничать. Все вроде шло нормально. Газета выходила, временами старший лейтенант Лебедев принимал участие в кратких боевых, а чаще хозяйственных операциях. На митинге в Омороках, перед казнью старосты и троих полицаев, выступил очень хорошо. Сам начштаба соединения руку жал.

Но фронт приближался. Лебедев был чист — в окружение попал, но вышел к партизанам с оружием и подлинными документами, привел двух бойцов. Честно воевал, регулярно и толково проводил политзанятия, а то, что на боевые задания и ликвидации редко ходил, так ведь контузия после бомбежки, еще с 41-го. Правым ухом почти и не слышал.

Все будет хорошо. Если бы еще точно знать, что красноармеец Седлов тогда от хутора далеко не ушел. Если бы быть в этом уверенным. Талантливый художник — человек ранимый, крайне чувствительный.

[1] ЛИЖСА — Ленинградский институт живописи, скульптуры и архитектуры; до 1932 года назывался ИНПИИ — Институт пролетарского изобразительного искусства.

[2] Командование 7-го мехкорпуса ошибочно считало, что столкнулось с «авиадесантом, выброшенным в районе Сенно силой до пехотного полка при 60 танкетках». В действительности город на тот момент занимали передовые части 7-й танковой дивизии противника. Командование 7-го мехкорпуса ошибочно считало, что столкнулось с «авиадесантом, выброшенным в районе Сенно силой до пехотного полка при 60 танкетках». В действительности город на тот момент занимали передовые части 7-й танковой дивизии противника.

[3] Зауервейд Александр Иванович — немецкий и русский; художник, профессор батальной живописи.

[4] Рубо Франц Алексеевич — русский художник-панорамист, создатель трех батальных панорам: «Оборона Севастополя», «Бородинская битва», «Штурм аула Ахульго».

[5] С 1929 по 1944 год Гатчина называлась Красногвардейском.

[6] Мотоцикл «ТИЗ АМ-600». Производился на Таганрогском инструментальном заводе.

ГЛАВА ПЕРВАЯ. Вводно-техническая

Москва.6 июля 201? года. 7-30

Новенький зеленый троллейбус бодро катил по набережной. В салоне было просторно: всего шестеро пассажиров, считая и крупного спортивного молодого человека, сидящего на сиденье у средней двери.

Вообще-то Валерий себя «молодым человеком» не считал. В конце концов, на службе давно по отчеству зовут, четвертая звездочка на погон уже неделю как упала. Начальник отдела, пусть и временно исполняющий обязанности. Да и рост метр девяносто восемь к определенному уважению взывает. Ладно, лучше «молодой», чем немолодой. Валерий покосился на брюнетку, только что сдержанно попросившую «подобрать конечности». Ну, кто виноват, что троллейбусы рассчитаны на усредненно-мелкого гражданского пассажира, и спортивный мужчина на сиденье только по диагонали и умещается. «Конечности»… Ну да, 46-й растоптанный. Человек обязан устойчиво на земле стоять. Снежана вот тоже «лапищами» ноги бывшего супруга обзывала…

Настроение окончательно испортилось. Вспоминать о бывшей Валерий жутко не любил. Но как о ней не вспоминать, если Мишка там, с ней рядом? Вырастет сын современной… позитивной личностью.

Валерий смотрел в окно и пытался думать о службе. Не очень получалось — день чересчур летний, солнечный. Смог над столицей развеялся — прошедшие дожди горящие торфяники притушили, бульвар набережной стоял позеленевший-помолодевший. За сутки особых ЧП в столице не было — просевшая Северянинская эстакада не в счет — затухающие отголоски приступа. Пробка на Комсомольском и в лучшие времена случалась. Просто нужно жить в ногу со временем и до места службы добираться общественным транспортом, свои «колеса» оставляя дома.

Период ремиссии. Успокоился мир. Временно, конечно.

Глядя на пустующие скамейки малолюдной Фрунзенской, Валерий подумал, что от Отдела и лично от капитана Коваленко это тоже напрямую зависит: сколько еще ударов выдержит спешно возводимый волнолом обороны? Да, жизнь вновь вошла в спокойную колею, аварий, драк и прочих проявлений Психи практически нет. Люди болеют, умирают и пропадают, как положено — в пределах былой нормы. Но когда бытие вновь взвоет, заскрежещет и пойдет юзом, капитану Коваленко оправдываться будет нечем — не вник, не смог, не выложился.

Валерий Сергеевич Коваленко, не так давно переведенный из Балтийска, ныне командовал ОТЭВ — отдельным транспортно-эвакуационным взводом Отдела «К» и временно исполнял обязанности начальника вышеозначенного Отдела. За последний месяц Отдел дважды пытались передать в новое ведомство, не передали, создали спецроту, расформировали спецроту, закодировали подразделение, присвоив шифр «Колонна 3945», переименовали в банальную отдельную роту с транспортным уклоном, впрочем, не отменив кодового названия. Последнюю неделю Валерий оставлял на бланках электронной переписки оба наименования. Руководство вынашивало грандиозные планы по реорганизации Отдела, и административная мысль бурлила и булькала. По опыту службы было понятно, что непосредственно с и.о. в любом случае особенно строго спросить не успеют, и Валерий благополучно игнорировал львиную долю сыплющихся сверху запросов и требований. Работать по делу тоже нужно успевать.

С «работой по делу» между тем обстояло не очень хорошо. В смысле не с работой, а с ее результативностью. Буксовало расследование. Возможно, потому что в оперативной части Отдела не имелось ни профессиональных следователей, ни аналитиков, ни штабных работников. Ну, естественно, за исключением прикомандированных консультантов АЧА и штабника Землякова. Хотя и Женька уж скорее полевой переводчик, чем штабной страдалец. Впрочем, подобная ситуация сложилась во всем огромном, перестраивающемся, активно сливающемся и частично поглощающем соседние ведомства организме ФСПП: где-то имелись руководящие кадры без подчиненных, где-то наоборот. Многие предрекали, что родится административный монстр. Собственно, чему тут удивляться? Земля создавала-рожала именно боевого монстра, способного противостоять чудовищному агрессору в небывалом сражении.

Нет, осознать это весьма трудно. Да и не требуется. Валерий знал, что, как бы ни обозвали «Кашку», заниматься и Отделу, и лично капитану Коваленко придется тем же самым — ходить в прошлое.

Валерий уже был Там. Одиннадцать суток в июне 1944 года. Немножко другим человеком вернулся. А может, и не «немножко».

Остановка. Капитан Коваленко выбрался из троллейбуса и неспешно шагал по скверу: руки в карманах джинсов, свободная рубашка прикрывает кобуру пистолета. За последнее время привык к «ТТ», будто и не таскал иного штатного ствола. Кобура, правда, современная, из кордура. Кстати, можно было бы ее и в командировку брать. Хрен с ней, с аутентичностью, всегда можно сказать, что ленд-лизовская, редкого образца.

В командировку очень хотелось сходить. Нет, «хотелось» не то слово. Нужно сходить. Полегчает. Сидеть в Отделе, пытаясь что-то анализировать и вычислять, между подготовкой расположения к приему пополнения и руганью со строителями и психологами, охреневая от спускаемых сплошным потоком циркуляров и сводок, утихомиривая взвод охраны, где срочников-«комендачей» весьма «успешно» усилили контрактниками, было сложно. Угнетало. Ну разве это дело для офицера морской пехоты? Но людей нет. Варшавин в Отделе сидел на своем месте, но теперь он высоко, и это правильно — Сан Саныч один из немногих, кто способен разглядеть целостную картину Психи, пусть и в самых общих чертах.

М-да, хрен моржовый, жили себе, с терроризмом-экстремизмом планово боролись, и на тебе. Получается, благоденствовали.

Хотелось Туда сходить. На войну, где все понятно.

Тьфу, опять упрощаем? Валерий твердо знал, и недолгая служба в Отделе весьма тому знанию способствовала, что все просто и понятно только дуракам бывает. Капитан Российской армии быть наивным не имеет права. «Наши против немцев» — это только в старом кино. Хорошее кино, кто спорит. Но существование всяких РОА и РОНА[1] забыть не получится. И на Великой Отечественной все было непросто, это нужно знать, учитывать и крепко помнить.

Нет, тогда было проще. Старший лейтенант Коваленко сам видел. Воевал народ. Погибал, голодал, кровью умывался, но бил врага. Освобождал города и деревни, выходил к государственной границе, к боязливо примолкшей Европе. И никаких сомнений у народа и Красной Армии не имелось. Шли к Варшаве, Бухаресту, Вене, Берлину и Праге. К Пиллау…

Странно представить, что город, в котором ты родился и вырос, штурмовали мужики, с которыми случалось ехать на одной полуторке и плыть одним катером, с которыми разговаривал, переругивался, юморил и с опаской поглядывал в небо. Не ветераны, старающиеся держаться прямо и бодро под грузом лет и медалей, а вполне себе товарищи-бойцы и товарищи-офицеры. Обычные и разные. Разгильдяи и толковые, блатные и интеллигенты, городские и деревенские, грамотные и не очень. Хрен его знает: чуть иная форма и техника, но если не мелочиться: что на Выборг, что на Цхинвал — один черт. Два-три дня боевого марша, и форма принимает весьма похожий драный вид-колер, и на какой броне — «тридцатьчетверки» или «бэшки» сидишь — все одно жопе жестко.

Разница в ином. Тогда страна воевала, а сейчас кусочек армии вел узкие боевые действия. Ограниченный региональный конфликт. Слово-то какое кухонное.

Хотелось сплюнуть на газон, но воздержался. Что за привычка такая пацанская? Офицер все-таки, от атавизмов избавляться давно пора.

Комсомольский проспект, естественно, стоял. Раскалялись под солнцем крыши сотен автомобилей, перегревались нервы водителей и водительниц. Скоро кто-то выскочит с битой, травматикой или чем-то посерьезнее. Недавно на глаза аналитическая сводка ФСПП попалась: кривая графика уличных конфликтов плавно, но росла. Каждый день «трехсотые» и один-два «двухсотых». И никакая ремиссия этому безобразию не указ. В выводы аналитиков Валерий вчитываться не стал, но, похоже, Психа лишь косвенно виновата. Просто москвичи. Им ехать очень нужно, срочно и спешно.

Капитан Коваленко вздохнул. Сам-то кто? Москвич. Прописка есть, квартиру дали. Ценный кадр. Снежана кипятком бы писала — столица, повышенный оклад! Умри все живое. Вот же некоторые морпехи дебилы конченые. Куда смотрел? Ладно, купился ножками стройными, очами яркими, попкой округлой. Ну, оформил отношения, чтоб систематически иметь в постели то половое счастье. Но кто ж с такой… детей делает?

Перед воротами расположения было спокойно. Стояла одинокая дежурная легковушка Филикова, у КПП чисто, подметено. Прошла по гарнизону ненавязчивая рекомендация «товарищам офицерам по возможности прибывать на службу общественным транспортом». И безопаснее, и быстрее. Откровенно говоря, и дешевле.

Стальной «бордюр» перед воротами был предупреждающе поднят, Валерий зашел в обшарпанную дверь КПП, сыграл в гляделки со сканером — агрегат не только опознавал рисунок радужки и узор кровеносных сосудов, но и диагностировал психологическое состояние гостя. Магнитный ключ, рамка «Януса»… Специалисты утверждали, что дорогостоящая аппаратура выявляет Психу в подавляющем большинстве случаев. Оно-то конечно, но возвращающиеся с полигона бойцы, проходя странную процедуру медленно и по одному, выражались непечатно.

Капитан Коваленко вошел в отстойник, старший охранного наряда поприветствовал из-за пулестойкого стекла — выходить из дежурки часовым категорически запрещалось, парились в своем кондиционированном аквариуме, где кроме мониторов камер слежения и развлечений-то было — только языками чесать. Вот контрактники с «комендачами»-срочниками и перевоспитывали друг друга. Пока довольно успешно: синяков отмечено не было, психологи уверяли, что «дедовщина» изживает себя, да Валерий и сам это видел. Уровень допуска у бойцов разный, но нормальный парень с головой на плечах не может не отмечать неумолимо подступающего изменения бытия. А безголовых в расширившемся Отделе уже нет.

Задницы механиков торчали из-под поднятого капота «Волка».[2] Новая техника, невзирая на свою прогрессивность, капризничала. Ничего, экипаж толковый, отладят. До полигона бронированная «волко-жучка» исправно доезжает, а больше никаких поездок пока и не предвидится. Простаивает Отдел.

Простоем нынешнюю деятельность ОТЭВ, конечно, не назовешь. Отрабатывается боевое сплачивание, осваивается новое оборудование и старомодное оружие, ведется психологическая подготовка личного состава полевых отделений. Все это хорошо и правильно, только и.о. начотдела понимает, что все это откровенное околачивание груш. Тем самым, моржовым.

Завязла работа. Вернее, контрработа.

С 14.06 по 26.06.1944 г. (по ВРК)[3] проводились следственно-разыскные мероприятия в полосе действий Ленинградского и Карельского фронтов.

Установлено:

1. Агент В4 (Варварин С. В.) погиб вследствие операции противника, направленной непосредственно на нашего агента.

2. Разрабатывалась и проводилась операция силами и тех. средствами объединенной немецко-финской диверсионной группы, руководство которой осуществляли представители «Hopfkucuck».[4]

3. Организация «Hopfkucuck» действует нелегально и изолированно, не ставя в известность о своих планах военное и политическое руководство Третьего рейха.

4. Задачи организации Hopfkucuck (предположительно): исследования в областях физики пространств, ускоренное создание мощной установки перемещения (портала), планирование эвакуации членов организации в случае военного поражения Третьего рейха.

5. Установлен круг лиц (предположительно), входящих или причастных к группе Hopfkucuck. (Список установленных лиц прилагается).

6. Эксперименты и дальнейшая эпизодическая работа установки Hopfkucuck-Портал вызвали сильные возмущения коррекционного поля, что, в свою очередь, ускоряет и провоцирует наступление стадии «П».[5]

7. Несмотря на осознание первоочередности задач по ликвидации Hopfkucuck, проведение мероприятий по выявлению и уничтожению конкретных лиц, исследовательских центров и непосредственно пусковой установки на данный момент невозможно в связи с отсутствием точных сведений о расположении противника.

Вывод: облажался Отдел по полной.

…Валерий повесил гражданскую рубашку в шкаф, застегивая форменную куртку «цифры», подошел к зеркалу. Ничего так мужчина, убедительно выглядящий. Но с крайне ослабленными умственными способностями, То, что специалисты ФСПП, АЧА, МИДа и десятков иных солидных организаций тоже не способны нащупать хвост проклятого «Норфика», ничуть не оправдывает капитана Коваленко. Тысячи людей ищут след семидесятилетней давности в архивах Москвы и Питера, Вены и Цюриха. Прикомандированный от германских коллег Отто Хольт опять улетел на родину: немцы роют землю, собственно, все, кто понимает, насколько высока ставка, делают все, что возможно. Результата нет. Слишком много времени прошло. Забыли, отвлеклись, иных дел было полно, и ту «Кукушку» в исторический мусор давно списали. Лоханулись, да. «Иногда они возвращаются».

Капитан Коваленко сообразил, что уже с минуту тупо рассматривает стену. Собственно, не саму стену, а висящий на ней ММГ[6] «маузера» С-96 с нагловато-юмористической дарственной плашкой на рукояти. Сей предмет декора отбывший «на верха» Варшавин то ли так и не успел забрать, то ли оставил в назидание нерадивой смене.

Валерий включил компьютер, а заодно и плеер, подключенный к колонкам.

В городском саду играет

Духовой оркестр.

На скамейке, где сидишь ты,

Нет свободных мест…[7] —

задушевно поведал динамик.

И то верно. 9-00 — пора службу тянуть. Проверить вверенный командованием личный состав и вернуться к проклятому компьютеру — вон сколько почты навалило, и все «шапки-заголовки» как-то непривлекательно выглядят.

Личный состав дежурного отделения занимался самоподготовкой, то есть чтением газет и уточнением аутентичных бытовых подробностей. Капитан Коваленко сказал подчиненным «вольно», сел на табуретку и понаблюдал за попытками сержанта Гришина свернуть «козью ногу» — газета перед экспериментатором была засыпана крошками махорки.

— Если это и «нога», то слоновья, — констатировал командир ОТЭВ.

— Да я в реале это курить не могу, — пробормотал сержант. — Там же будут трофейные?

— Ты ваще кидай свой табак, — сказал, складывая «Правду», старшина Батура. — Двое вас, таких чудиков. А еще боксом балуется.

— Я дымлю умеренно, — оправдался Гришин.

— Ты бы, Серега, действительно легкие поберег. — Коваленко посмотрел на клочки бумаги и распечатанную пачку зелья. — Трофейные цигарки еще хуже. Так что соображай. А за «в реале» — наряд. Ладно бы еще, «в натуре» ляпнул.

К компьютеру идти мучительно не хотелось. По делу там ничего нет, а отписываться замучаешься. Валерий упорно вел себя к кабинету, но тут в коридор вывалился, моргая уставшими очами, младший сержант Земляков. В руке полевой переводчик держал пачки вафель «Цитрусовые».

— Уже чаевничаем? — удивился Коваленко.

— Утром в пищеблок положить забыл, — сказал Женька, мельком взглянув на техников Расчетной группы, впихивающих очередной провод в кабель-канал под потолком коридора.

Манеры Землякова командир ОТЭВ знал хорошо, посему кивнул:

— Ну, пойдем, глотнем. Чай не пил — какая сила…

В пищеблоке пришлось переступать через стулья: дежурное отделение предпочитало пить чай здесь, а не в новом расположении. Сюда же по старинке шли расчетчики, оружейники и техники. Набивалось как в кубрик подлодки. Валерий собирался прикрыть посиделки, но счел, что традиции личный состав сплачивают. Придет настоящий начальник Отдела, пусть и пресекает.

Женька сунул вафли в шкафчик, посмотрел на десятки кружек, теснящихся на полке.

— Не томи. Чего стряслось? — тихо спросил Коваленко. — Нащупали что?

— Нет. В смысле, может, и нащупали, но не мы. — Земляков полез в карман и выудил конверт — незапечатанный и порядком смятый. — Вот, почта пришла. Я утром с пробежки возвращался, подошел к палатке за вафлями…

— Стоп! Охренел?! Конверт тебе на улице дали? А инструкция? Черт знает что хватаешь!

— Он, в смысле корреспондент, при мне конверт открывал. Голыми руками. И у него, у корреспондента, рекомендации. Кроме того, он меня и Варшавина знает. И вообще я малость растерялся, — признался Земляков.

— Излагай…

…Фанатизма нам не нужно, главное — поддерживать себя в форме: Женька умерил шаг, запрыгал по ступенькам в подземный переход. Дыхание выравниваем, медитируем, руки дергаться не должны, ноги желательно тоже…

Срочник-спортсмен поднялся на поверхность и свернул к кондитерской палатке — новый личный состав регулярно к чаю закупается, но ведь вообще немосквичи всякую дрянь берут. Понятно, сейчас настоящих «Цитрусовых» фиг найдешь — всякие «Новолимонные», «Лимонный вкус» — подделки и контрафакт. Мир вообще деградирует, Психа еще не пришла, а с конфетами и вафлями совсем уже хреново. Взять те же «Красные-ударные»…

Женька расплачивался, когда его тронули за плечо. Довольно вежливо и легко, но чувство было до того странное, что Земляков отшатнулся от прилавка, резко разворачиваясь и готовясь врезать трогальщику в пах и горло.

— Ох, простите! — незнакомый парень, извиняясь, выставил ладонь, отступил. — Я, видимо, обознался.

— Несомненно, — сухо сказал Женька, нагибаясь за упавшими пачками.

— Простите великодушно. — Незнакомец насмешливо щурился, хотя тон был серьезный и искренний. — Честное слово, удивительное сходство. Вы ведь не Евгений Земляков?

— Я? — Женька подумал, что совершенно напрасно на пробежки пистолет не прихватил. Пусть приказа на постоянное ношение личного оружия рядовым и сержантским составам еще нет, Коваленко бы вполне понял. Сейчас вот чувствуй себя дураком. — Хм, какой еще Земляков? Нету у меня таких знакомых. Валькирьев я по паспорту. А что?

— Нет-нет, никаких претензий. Показалось. Удивительно похожи на одного знакомого моих знакомых. Просто фантастика. — Парень, довольно лощеный и хорошо одетый, при ближайшем рассмотрении оказался вовсе не парнем, а молодым мужчиной лет этак под тридцать. Улыбался чуть смущенно, вполне приветливо, что странно сочеталось с хитрым прищуром. Собственно, и трость в левой руке — тонкая, но с изящным, похоже, серебряным набалдашником, в таких принято прятать стилеты, что явная глупость и анахронизм в наше время, — выглядела чудновато. Но явно не фрик. Иностранец, что ли? Акцент вроде бы мелькнул, едва уловимый, не расшифруешь с ходу.

— Бывает, — сказал Женька, сгребая пачки вафель. — У меня вот бабуля ежедневно свою подругу детства в толпе узнает. Удивительное дело. И главное, практически не лечится.

— Действительно. Совпадений в этой жизни много. У меня вот одну знакомую тоже Валькирией обзывали. Не по фамилии, правда, а сугубо по складу характера.

— Ну так женщины сейчас… — с чувством сказал Земляков, вспоминая давешний телефонный разговор с Ириной Кирилловной, вдруг разнервничавшейся совершенно не по делу.

— И сейчас, и раньше, — согласился хлыщ и склонил голову к плечу. — Правда, настоящие командиры среди них исключение. Но ведь и такое бывает.

Женька положил кондитерские изделия на прилавок:

— Что-то не пойму. Вы это о каких женщинах? И, простите, не расслышал, как вас зовут.

— Павлович. Прот Павлович, — охотно сказал хлыщ. — Евгений, вы, пожалуйста, не беспокойтесь. Я вам вопросы задавать не собираюсь. Просто попрошу передать вашему руководству письмо. Я бы постарался лично с Александр Александровичем встретиться, но он нынче далеко от Первопрестольной и весьма занят. По инстанции передавать тоже неблагоразумно — пока проверят, пока передадут… А дело, насколько я понимаю, весьма срочное. Маловато у нас времени осталось, Евгений Романович.

— Слушайте, вы это сейчас кому говорите?

— Вы человек военный, Женя. Я тоже служил и все понимаю. Просто счел, что через вас будет проще передать. Уж извините великодушно. И человек вы ответственный, несмотря на молодость. Такого мнения придерживается рекомендатель, которому я абсолютно доверяю.

— Путаете вы что-то. Кому сейчас вообще доверять можно?

— Вы абсолютно правы. Но опять же в виде исключения. Бывают такие люди, и мы с вами имеем честь быть с ними знакомыми. Евгений, я вас убедительно прошу передать вашему непосредственному руководству записку. — Странный Павлович вынул из внутреннего кармана легкого летнего пиджака конверт, извлек из него несколько исписанных мелким почерком листков, зачем-то потряс конверт, словно в нем могло еще что-то скрываться. Смешно послюнявив палец, пролистал листочки и вернул в конверт.

— Как видите, яда кураре, полония и спор сибирской язвы здесь нет. Только некие выдержки из воспоминаний и краткий комментарий к ним. Возьмите, пожалуйста.

— Отсутствие яда, конечно, радует. Но мне-то ваше письмо к чему? Я не имею ни малейшего отношения…

— Ну и ничего страшного. Подумаешь, велика ценность. Выбросите. В Москве полно урн. Первопрестольная стала несколько чище, что радует. Всего вам доброго, Евгений Романович Валькирьев-Земляков. Опять же, удивительное совпадение. Как и Харьков. — Павлович улыбнулся — на сей раз показалось, что ему лет сорок, не меньше, — вежливо кивнул и пошел прочь.

— Знаете, я так ничего и не понял, — сказал Женька в светлую спину. — Чего вы там про ту самую говорили? Она-то как?

Павлович обернулся:

— Когда видел в последний раз, чувствовала себя отлично. Весьма на уровне наша командир. По-хорошему ей позавидовал. Успеха вам, Евгений.

— Да какой я Евгений? Обознались ведь, говорю, — пробормотал младший сержант Земляков. — Но и вам всего хорошего.

* * *

— Ты начал пробивать? — Валерий еще раз пробежал содержание исписанных очень четким и аккуратным почерком листов мелованной бумаги.

— Да там все сложно, в открытом доступе крохи. Запросы нужно давать. Но тетка точно существовала. Умерла в Ульме в 1976 году.

— Значит, лично он никак не мог видеть свидетельницу.

— Ну, учитывая нашу специфику…

Коваленко глянул на переводчика — Женька покусывал губу — видно, поверил записке сразу.

— Ладно, специфика. Но тут по тексту получается, что твой знакомый не тетку интервьюировал, а непосредственно ее отца. Тут же подробности — любой протокол обзавидуется.

— Да я этого тоже не понимаю, товарищ капитан…

Из беседы с фрау Линдберг, проживающей по адресу: Augsburger Strasse 36

…Мой отец, штурмфюрер[8]СС Краус Линдберг часто рассказывал о своей последней боевой операции на Восточном фронте. Он считал, что выжил тогда чудом, и возвращался мыслями к тем ужасным событиям каждый раз, когда лежал в больнице или осваивал новые протезы.

…24 июня наша группа получила неожиданный приказ перехватить важного русского офицера. Операция была абсолютно не подготовлена, командовал группой гауптштурмфюрер[9]Клекнет, только что прибывший из Берлина. Задача была неясна — не имелось даже фотографии нашей цели, лишь словесное описание. Русского капитана звали Бычкофф, он командовал особой секретной командой русских разведчиков…

…Наши войска отходили под мощными ударами наступающих русских. 25 июня диверсионная группа, в которую входил я со своими парнями, осталась в лесном массиве. Вокруг по дорогам уже двигались русские. Группа начала скрытно продвигаться в русский тыл…

…остатки группы вышли к деревне Шестаки. Все горело, вокруг лежали трупы, все было загромождено неисправной техникой. Наши разрозненные подразделения теряли боевой дух на глазах. Командование предпринимало отчаянные попытки сформировать кулак для прорыва из окружения. Но русские неуклонно сжимали кольцо…

…у Клекнета имелись все полномочия, он знал, явки русских агентов, оставленных в тылу нашей разведкой и гестапо, но все настолько перемешалось…

…самолет сел на лесной поляне. Нам пришлось стрелять в обезумевших солдат, пытавшихся набиться в приземлившийся «контейнер».[10] Но самое ужасное началось в воздухе, когда самолет настигли русские истребители…

— Черт, вот же… — Валерий сложил листки. — Значит, говоришь, капитан Бычков — личность реальная?

— Фронтовой отдел СМЕРШ 1-го Белорусского. Но никаким забросом разведгрупп Бычков, естественно, не занимался. Он там, на Белорусском, меньше месяца числился. Перевели перед наступлением.

— И перевели, значит, из ОПА?[11] Следовательно, он работал с Варвариным?

— Тут я не знаю, — виновато сказал Земляков. — У меня допуска не хватает.

— Ну и чего мнешься? Сейчас запрос сделаю, аналитиков немедленно привлечем. И сам — быстренько чаю налил, вафель взял — и к компу. Копай по самые гланды…

Женька исчез, капитан Коваленко с минуту взял листы помятой бумаги и пошел в кабинет, к служебному телефону.

— Сан Саныч? Приветствую. Извини, что беспокою, но тут специфическая ситуация.

— Привет. Понятно, что специфическая. У нас иных и не бывает. Выкладывай. С учетом того, что я в Омске и ситуация здесь тоже специфически-интересная, давай лаконично.

— Вышел на нас некий гражданин. Зовут Прот Павлович…

— Стоп! Перезвоню.

Через две минуты телефон ожил — Валерий с нехорошим предчувствием снял трубку — связь шла уже по линии с новой, только что включенной защитой. Варшавин, словно в шаге сидящий, явственно вздохнул и сказал:

— Давай по порядку без суеты…

Валерий изложил. Бывший начальник Отдела помолчал, потом сказал:

— В общих чертах понятно. Что думаешь делать, Валера?

— Гм, вообще-то думал посоветоваться. Тут же сплошные непонятки. И вообще чушь отчаянная. Но, видимо, нужно проверить. Сходим, пожалуй.

— Да, я бы тоже провел операцию. Если твоя интуиция не орет об обратном.

— Она, интуиция, вообще охренела и молчит. Абсолютно не понимаю, откуда и зачем эта подсказка. Нет, я в провиденье и привидения верю, но есть же какие-то границы. Или этот Павлович не совсем привидение?

— Не совсем. Пересекались кратко. Информация запертая. Поскольку Павлович личность абсолютно неуправляемая и сосед лишь по очень дальней улице, было решено о нем забыть. Возможно, тут близорукость проявили.

— Понятно. В смысле здесь понятно, но абсолютно непонятно, зачем он сейчас мелькнул, да еще и столь сомнительный презент оставил. На многоэтажную провокацию смахивает.

— Да, многоэтажно выразиться очень хочется. Ты ругнись и работай. Решать тебе, но я бы рискнул. Ситуация у нас такая, что и выигранная минута счастьем покажется.

— Понимаю. Пойдем незамедлительно. Группу, наверное, сам поведу.

— Угу, удивил. Веди. Но ты, Валер, давай перестраивайся. Не последний будет Прыжок, и ты стратегически мыслить обязан. Вряд ли на Отдел опытного и полностью осознающего специфику работы офицера вдруг поставят. Нет таких специалистов. Так что вернуться тебе нужно.

— Постараемся. Александр Александрович, так что все-таки с этим Павловичем? Почему он подсказать вздумал?

— Боюсь, что сейчас все «кальки» в узел стягивает. Зависим друг от друга все очевиднее. Хотя теория пока спорная и противоречивая. А может, и не это главное. По блату нам подсказывают, Валер. «Калек» много, а страна, как ни крути, одна. И блат в России не последнее дело. Вот по блату, по знакомству…

— Уловил. Пойду народ поднимать.

— Успеха. Черт, опять без подготовки полезете. Да еще с парадоксом и обратной коррекцией…

— Так у нас же традиции.

Капитан Коваленко положил трубку, изыскал в ящике стола салфетку и вытер лоб. Кондиционер — дрянь, ситуация — дрянь. Ладно, хотелось ведь пойти. Что пойти придется не так и не туда, даже хорошо. Ничего личного, гарантированно не пересечемся и не увидимся. Грустно, но правильно. С другой стороны, глупо. «По блату». Твою ж дивизию. И здесь без заочного участия ихней белобрысой валькирии не обошлось. Ладно, а вдруг получится? Взять за хобот этого Клекнера, тряхануть как следует…

Валерий снял трубку местного телефона, положил… Нет, в некоторых случаях правильнее по старинке, то есть лично и доходчиво…

Капитан Коваленко широко шагал по коридору — глухо грохали по линолеуму начищенные берцы солидного размера, утихало за дверьми жужжание говорливого Расчетного, выглянул оружейник Сергеич…

Коваленко распахнул дверь во двор, вобрал в легкие летнего, довольно-таки противного московского воздуха:

— Ро-та!!!

От командного рева механиков вышвырнуло из-под капота «Волка», через секунду застучали ботинки ссыпающегося со второго этажа расположения бойцов «полевого», выскакивали из тактического зала срочники. Пролетали мимо командира из дверей оперативно-технического центра расчетчики и связисты, первым, застегивая ремень с кобурой, пронесся ушлый младший сержант Земляков…

Валерий с удовлетворением глянул на строй — не парадная шеренга, «сено-солому» не изживешь, но физиономии правильные, без ухмылок. Что ни говори, как на современные технологии ни ссылайся, а хорошо поставленный командирский голос ничем не заменишь.

— Товарищи бойцы! Поставлена боевая задача. Выход группы через четыре часа. Приказываю…

Капитан Коваленко говорил и сразу же просчитывал. В опергруппу войдут пятеро. Кроме командира, пойдет безальтернативный полиглот — замены Женьке нет, и еще трое «полевых»… Кого брать? Костяка у взвода еще нет, любая кандидатура спорна…

[1] РОА — Русская освободительная армия генерала Власова, воевавшая на стороне нацистской Германии. РОНА — Русская освободительная народная армия (бригада Каминского, она же 29-я гренадерская дивизия СС «РОНА»).

[2]«Волк» — полноприводный модульный бронеавтомобиль повышенной защищенности.

[3] По ВРК — по Времени Рабочей «Кальки».

[4] Глухая кукушка (нем.). В разговорах сотрудников Отдела употребляется упрощенное «Норфик».

[5] Стадия «П» — кодовое обозначение момента тотального прихода эпидемии Психи и сопутствующих ей катастрофических явлений. Имеет несколько неофициальных, широко распространенных синонимов.

[6] ММГ — макет массогабаритный.

[7] Вальс «В городском саду», слова А. Фатьянова, 1947 год.

[8]Штурмфюрер — соответствует званию гаупт-фельдфебеля вермахта.

[9]Гауптштурмфюрер — соответствует званию капитана вермахта.

[10] Имеется в виду военно-транспортный самолет «Gotha Go-244», модификация планера «Gotha Go-242», снабженная двумя двигателями и прозванная «летающими контейнерами».

[11] ОПА — Отдельная Приморская армия.

ГЛАВА ВТОРАЯ. Мокуть

Могилевская область. Лесная дорога. 23 июня 1944 года. 9.40

На востоке рокотало. С утра вздохнуло разом, фронт, казалось, мигом приблизился. Ерунда, конечно. Что за несколько часов сделать можно? Сбить передовых фрицев, занять траншею, другую…

Вообще-то Михась не знал, как оно бывает там, на фронте. Не та стратегма, как говаривал Станчик. У партизан с артподготовкой дело неважно, да и в траншеях сидеть нечасто приходится.

Копать Михась не любил: унылое это дело — лопатой ковыряться.

Чавкали, подлипали подошвы сапог — колея просеки, не успевшая подсохнуть после давешнего дождя, испятнанная следами сотен сапог и ботинок, шаг заметно замедляла. Обувка Михася — разноцветная, один сапог рыжий, другой потемней, да и голенища заметно разного роста, — топтала знакомую просеку, считай, замыкающей. За спиной, придерживая на груди потертый, повидавший виды автомат и недобро глядя в затылок своевольному бойцу, шагал взводный Фесько.

Михась знал, что за нарушение приказа всыплют. Наряды по кухне — это к бабке не ходи. Ну, бойца хозвзвода кухней пугать, это все равно что… А под арест не посадят. Как ни крути, операция последняя, и все это знают. Медаль обещанную, правда, тоже зажмут. Да и хрен с ней, не в первый раз, привык…

Боец Михаил Поборец привык ко многому. И сейчас, уходя на запад от лагеря бригады, еще дальше от дома, которого уже давно не было, привычно думал Михась о сапогах и портянках, о дурно подогнанном ремне винтовки, о том, как не попасться на глаза ротному и комиссару, о втором подсумке, что надобно подвесить на привале. Об «Астре», что пристроена в тайном кармане за подкладкой пиджака. Надо бы пистолет в карман брюк переложить.

Михась ценил свои почти новые черные брюки и курьезную, но крепкую пару сапог. Ценил «Астру» — памятную, ни разу не подведшую машинку. Больше ценить было нечего. Кончалась война партизана Поборца. И там, за «после-войны», ничего не было. Как и не было тех, с кем Михась начинал войну.

Кто с той, с первой зимы остался? Пашка-черкес в первой роте, сапожник Потап… Командир, так в бригаде выше ротного и не поднявшийся. В Титьковской бригаде воевал сержант Речник со своими пулеметчиками. С десяток раненых, что на Большую землю самолетом вывезли, еще живы, наверное. Вот и весь «Лесной чапаевец». Ну, в штабе соединения еще, конечно, живые отрядники есть.

— Михась, ты мослами шустрее шевели, — сказал в спину Фесько. — Топтаться и отставать станешь, я тебе такого пендаля выпишу — мигом в лагерь домчишь.

— Перебьешься выписыватель. Когда это я отставал? — пробормотал Михась.

Взводный промолчал — Михася он и вправду знал. Кажется, еще тем летом у Стайков встречались, когда знаменитый «свинячий» обоз разгромили.

Шагали в тишине, прислушиваясь к рокоту канонады на востоке. Кто-то из шедших впереди, несмотря на приказ, закурил — Михась машинально втянул ноздрями дымок махорки. Уже два месяца как бросил, а все равно тянет, аж мочи нет…

Михасю Поборцу было почти пятнадцать лет. Он воевал почти три года. И почти забыл, что можно не воевать. Жизнь-то прожита. Почти прожита…

Август. Тот, давний…

Война погромыхивала где-то в стороне далекого Могилева, а в деревне стояла тишина и спокойствие, будто и не было тех двух месяцев войны и никаких немцев-фашистов, будто надумали все досужие бабки от скуки. Даже на дороге все опустело. Понятно, большак у Ордати — это не шоссейка Орша — Могилев, где войска так и прут сплошняком, но все ж и здесь еще вчера отходили группами красноармейцы, катились подводы и даже передки с пушками. Хлопцы с Мостков клялись, что видели натуральную танкетку. Ну, мостовские, они брехуны известные.

Вообще, деревня Ордать для настоящей войны не очень-то годилась: слишком длинная, повторяющая изгибы русла неширокой, заросшей камышами реки Баси. Улица одна, зато аж на пять километров растянулась. Тут пока какая новость дойдет, считай, упустил все интересное. Хата семьи Поборцев стояла почти крайней — дальше двор Шляхтов и, уже за околицей, старое панское кладбище с ушедшими в землю склепами, одичавший сад да фундамент сожженного имения на пригорке. Вдоль сада тянулся проселок на Тищицы — из соседней деревни новости к Поборцам даже быстрей доходили, чем из Ордатьского сельсовета. Да какие в Тищицах новости? У них там и моста-то нет. Глушь.

Михась о своем удалении от войны сильно переживал. Ничего не разглядишь, не запомнишь. В тот раз даже бомбовозы не углядел. Все мамка — «поруби ботву Ваське да поруби». А этот поросенок — глушитель страшный, поскольку визжит звучней городской сирены.

О сирене воздушной тревоги рассказывал старый Карпыч, отвозивший мобилизованных в Шклов. Тогда и батя в армию ушел, и остальные ордатьские мужики. Писем от бати так и не было, да и понятно — немец пер напористо, говорили о боях под Минском и парашютных десантах у Могилева.

Радио до Ордати дотянуть так и не успели, только столб для тарелки громкоговорителя вкопали. Вот и думай, лови слухи, гадай, как та бабка темная дореволюционная.

Михась вздохнул.

— Ты скреби-скреби, воздыхатель, — сказала, не оборачиваясь, мать и сердито брякнула чугунком.

— Да чистой он уже, — безнадежно заверил Михась, сдувая соскобленную стружку с действительно порядком побелевшей крышки стола.

— А вот хворостиной будет тебе «чистой уже», — посулила мать.

Михась опять вздохнул. Не выпустит. Вчера утек удачно, да, видно, Толян сказал, что младшего брата у моста видел. Так что ж такого, на минуту всего добежал, подумаешь, преступление.

Лезвие старого ножа скребло знакомую до последней щербины доску стола, Михась печально сдувал стружку. Мариха, пристроившаяся на коленках на табурете, пыжилась, надувая щеки. Шесть лет сестрице, а туда же.

— Ухи заткни, — пробормотал Михась. — Как дирижабль взлетишь.

— Сам дирижапль, — сестрица показала язык.

— Уйметесь вы или нет? — Мама обернулась и прислушалась. — Вот где вашего старшего носит…

Михась хотел сказать, что вопрос законный и по справедливости Толян тоже в хате сидеть должен. Двенадцать лет или шестнадцать — разница, между прочим, невеликая…

На улице явственно заржала лошадь. Михась дернул к двери, но мамина рука успела ухватить за шиворот.

— Да рубаха ж! — возмутился беглец.

— Я те метнусь!

— Так глянуть же…

Смотрели в окно вместе, Мариха подсунулась под братов локоть, щекотала косицей, моргала на движущиеся за плетнем фигуры:

— Конники?

Мама молчала.

Светило неяркое солнце, неспешно ступали крупные лошади, всадники в седлах устало горбились: глубокие стальные шлемы, винтовки поперек седел. Люди, серые от пыли, от мышастой, некрасивой формы…

— Мам? Это ж…

— Михась, ты сегодня в хате посиди. Я тебе как взрослому говорю. А Тольке я уж так скажу…

На столе оставался недочищенный островок. Вот тебе и праздник. Дурость одна с этой приборкой. Как угадали. Михась машинально скреб и дивился тому, как все просто. Въехали немцы в деревню, как к себе домой. Даже не озираются. Нахохлились, как куры сонные. Засесть бы на кладбище с ружьем. А лучше с пулеметом. Очень даже просто…

Стукнуло отчетливо. Михась замер со старым ножом в руке, застыла у печи мама, даже Мариха оцепенела, открыв рот…

Еще перестук, сразу несколько тресков… Выстрелы… Это не у моста, ближе…

Михась не выдержал.

— Я тебя, стервеца! — в бессильной ярости закричала мама, кидаясь следом.

Михась шмыгнул в дверь, слетел с крыльца, метнулся вбок, к пуне[1] и мигом оказался на крыше. Застыл, не чувствуя, как под коленями проминается старая солома. Скакали назад по улице огромные задастые кони, низко пригибались всадники, тряслись на серых дупах немцев странные рифленые цилиндры. Один из всадников оглянулся, что-то крикнул. Снова захлопало — свистнуло в высоте. Пуля, что ли? Михась, не веря, пригнулся и одновременно по-птичьи вытянул шею. Последний из всадников запрокинулся, лег на круп идущей тяжелым галопом лошади. Сапог выскользнул из стремени, немец бездушным мешком бухнулся на землю, чуть проволочился за лошадью и остался лежать в траве: шлем, съехавший на глаза, переплетение ремней и каких-то значков на груди, пятно темное… Еще стучали копыта полегчавшей лошади, треснул вслед удирающим всадникам припоздавший выстрел…

Михась скатился с крыши, кинулся в хату:

— Мам, отбили немцев! Один прям у забора лежит. Убитый, видать…

Жгут влажного полотенца переложил наблюдателя прямо по лбу. Михась охнул, зажмурился. Мама лупила молча, слышались лишь влажные удары. Потом захныкала Мариха, всхлипнула и сама мама, град ударов поутих. Михась осмелился раздвинуть заслоняющие голову локти:

— Да я ж только на минуту.

— Не смей, паразит! — конец полотенца метко достал по уху.

К вечеру ухо порядком припухло. Михась сидел обиженный, удрать не решился, хотя Володька упорно высвистывал с огорода. Потом пришел Толян, и мама попыталась и старшего брата полотенцем повоспитывать. Но, видать, все самое смачное, как обычно, уже Михасю досталось. Мама снова заплакала, брат ей что-то приглушенно говорил. Михася погнали спать, что было еще обиднее, чем схлопотать полотенцем.

Как все случилось, Михась узнал только назавтра, от Володьки и других хлопцев. Собственно, они-то и сами о перестрелке отступающих красноармейцев с германскими кавалеристами лишь в пересказе знали, поскольку никто своими глазами ничего не видел. Поэтому раз десять выслушали самого Михася, рассказавшего про панически удиравших немцев, про посвист пуль. Об убитом всаднике пришлось умолчать — Толян настрого предупредил. На языке так и вертелось, но Михась сглатывал — брат таких подзатыльников навешает, что там то полотенце.

А убитый немец пропал. Словно и не было его. Но, видимо, все-таки был. Искали его потом, уже когда немцы поназначали в Ордати полицейских и старосту. Вообще-то, все это было странно и весьма удивляло Михася с Володькой. Вот как так: Ларка Башенков — пусть вредноватый и болтливый, но вполне знакомый деревенский мужик, вдруг оказался назначен старостой? А сосед Ленька Шляхта — всего-то на год старше Толяна — назначен полицаем, нацепил белую повязку и таскает на плече винтовку.

Запуталось как-то разом все на свете в том августе. Приказы немецкие, такие несуразные, что вовсе ошалеешь, регулярно расклеивались на столбе у уличного колодца. Писали в них, что Смоленск и Киев героической германской армией уже взяты, что надлежит соблюдать порядок, колхозное имущество не портить, что партийные и евреи обязаны регистрироваться. Сидел в колхозном правлении гарнизон: немец-фельдфебель с шестью солдатами, полицаи к ним на доклад являлись. Искали дохлого кавалериста и прячущихся красноармейцев-окруженцев, что его застрелили. Правда, Ленька Шляхта, несмотря на повязку свою мерзкую, помалкивал, хотя точно знал, у какой хаты немец-кавалерист свалился. Сосед все-таки, до войны вполне нормально жили, в одну школу Ленька с Толяном ходил.

Толяна забрали попозже. Внезапно все как-то вышло. Тогда еще не понял Михась, что жизнь — она такая и есть. Непредсказуемая и от смерти почти неотличимая.

…Шагали, причавкивая, разноцветные сапоги, ремень винтовки Михась подтянул на ходу, делать было нечего, и ненужное от этого в голову лезло и лезло.

Октябрь первого года

Тюкали колуном по очереди — тяжеловат был топор.

— Натренируемся, — сказал Витька, подставляя очередной чурбан.

Михась, отдуваясь, кивнул и поднял топор. Ныло что-то в животе от напряжения, да и спину порядком ломило.

Без Толяна жизнь разом стала куда как сложнее. Забрали брата в сентябре, и было трудно осознать, что молчаливый суровый Толька может и не вернуться. Никогда. Фиг с ними, с подзатыльниками. Горше слова «никогда» ничего нет. Черт его знает, что это за такие «добровольные работы на благо великой Германии». Даже слухов, куда именно хлопцев и девок погнали, и то нет. А все Ларка, гад собачий…

…Староста стоял, придерживая отвисшую почти на мотню кобуру — новенькую, желтую, многозначительную.

— Илларион Никифорович, да как же так? — бормотала мама, заворачивая хлеб.

— Вот вас Советска власть учила указы читать, а вы все как дурные, неграмотные, — злорадно сказал староста. — Работа на благо рейха — честь немалая. Еще благодарить будете. Да куда ты харча столько суешь? Небось, не в Поволжье ссылаем. Работать будет — паек дадут. По орднунгу все…

Толян стоял уже одетый, смотрел в пол. Михась брата знал — морщится брат, прикидывает, как вломить увальню-старосте, сшибить через лавку. Толян — хлопец жилистый, управится. Только в дверях топчется свояк старосты — тоже увалень, но ростом такой, что загривком в косяк упирается. Во дворе полицаи курят, у калитки — сосед Ленька, что во двор постеснялся войти, топчется со своей трехлинейкой треснутой и проволокой замотанной.

— Илларион Никифорович, может, погодите с Толиком… — мама никак не могла завязать узел. — Я б…

— Да что «ты б»? Червонцем драным щедро отблагодаришь или подол заворотишь? Вот мячта-то, — Ларка ухмыльнулся.

— Мам, да что ты с ними разговариваешь? — удивительно безразличным тоном сказал Толян. — Съезжу, поработаю, гляну. Не сожрут ведь…

Брат не глядя подхватил узелок с харчами, сунул в старый чемодан, рывком затянул шнурок, что вместо сломанного замка был приспособлен, и пошел к двери. Неспешно пошел, но здоровый полицай попятился, тукнул прикладом о дверь. Всхлипнула замершая на лавке Мариха.

Староста глянул на девчонку, на Михася:

— Расти, хлопец. Следующим пойдешь. Оно ж по-честному надобно: раз папашка на Советы пупок до последнего рвет, значит, щенки на нашего фюрера сполна поработают. Работы много, вон Советы сколько барахла побросали. Ничего, сейчас Москву немцы возьмут, и все по-серьезному орднунгу пойдет. За давнее ответите, я все помню…

Мамка с Марихой ревели до полуночи. Михась крепился — знал, что Толян сбежит. Не тот он человек, чтоб покорно в Шклов катить да на немцев работать. Сбежит.

…Может, и правда, сбежал. Говорили, под Хоново прямо с эшелона хлопцы дернули, борт вагона проломив. Человек сорок. Охрана палила, побили многих. Может, и врут.

…В животе ёкнуло, Михась бухнул колуном по очередной упрямой колоде.

— Ты с понадтыку, — посоветовал Володька. — И глянь-ка, к вам Райка-Пудра зачем-то прется.

Михась от души приложил колоду и выпустил из уставших ладоней неудобно-толстое топорище.

Райка — то ли четырехъюродная, то ли пятиюродная сестрица, действительно уже закрывала щеколду калитки. Небрежно махнула мальчишкам и пропорхнула к крыльцу, осторожненько ступая по траве своими светлыми городскими ботами.

— Все фасонит, — неодобрительно проворчал Володька.

Райка действительно была девкой легкомысленной и непоседливой. Собственно, непонятно, девкой или молодкой: поговаривали, что в Минске шебутная родственница успела выскочить замуж. Потом то ли развелась, то ли молодой муж сам сбежал, испугавшись излишне веселого нрава новобрачной. Училась Райка по торговой части, работала в каком-то райпо.[2] Торговали там галантереей или еще чем-то неприличным — Михась принципиально не интересовался. Иметь родственницу с прозвищем Пудра и так радость невеликая. Как война началась, Райка мигом удрала из города в спокойную Ордать. Оно и понятно — у фронта таким овцам, перманентом завитым, делать нечего.

— Принесла нелегкая, — проворчал Михась, и друзья вновь занялись дровами.

С сучковатым чурбаком расправились, но тут вышла мать и позвала Михася в хату.

— Да не пойду я в Черневку, — наотрез уперся Михась.

— Так польза ж будет, — неуверенно сказала мама. — Что ни говори, а провизия. В запас оставим. Кушать-то можно.

Кушать лепешки из крахмала действительно было можно. Мама напекла, попробовала, поморщилась, а глупой Марихе даже понравилось. Полмешка крахмала досталось по случаю: поделилась тетка Вера, которой привез кум. В Черневке имелся крахмальный завод, и в те безвластные три дня, когда Советской власти уже не было, а немцы еще не заявились, крахмал со склада раздавали всем желающим.

— Зима вот-вот придет. Надо бы запастись, раз задешево отдают. — Мама нерешительно глянула на Михася.

— Да жидам этот крахмал девать некуда, — заверила Райка. — Все одно сиднем сидят в гетте своем, немецких приказов ждут, в мастерских для виду ковыряются. За тридцатку мешок легко возьмем. Пропадут ведь вовсе гроши советские. На подтирку разве…

Мама сурово глянула на болтливую родственницу.

— Так я чего? Я исключительно про ближайшую перспективу, — по-городскому умно оправдалась Райка. — Давай-ка, кавалер, бери вашу тачанку, да смотаемся в Черневку. Всего-то полдня затратим, а все польза. Не жмись.

Мама опять посмотрела, и Михась, не любивший этаких просительных взглядов, пробурчал:

— Тащить буду, а торгуется пусть сама.

— Напугал. Хорошо, что не наоборот, — хихикнула Райка. — Нацепляй кепку да тарантас бери. Мамка-то мне тележку не доверяет, боится, не верну ваш лимузинный экипаж.

— Ты, Раиска, не болтай. И не лезьте там, куда не надо, — строго сказала мама.

Двухколесная высокая тележка, весной подправленная и подремонтированная батей, катила легко. Шагалось тоже легко: еще пригревало неяркое солнышко, дорога подсохла. Райка, против опасений Михася, языком не молола, только поглядывала по сторонам. Городские кудряшки прикрывала чинная косынка, миловидное лицо казалось спокойным и не очень наглым. Михась, правда, помнил, как лихо родственница отшучивалась на мосту от постовых полицаев. Такое ляпнула, что аж уши у «тачечника» загорелись. А здесь, на дороге, ничего — шагает спокойно, только боты временами от пыли бережно отирает.

— Что ты их трешь? — не выдержал сам Михась. — Полупути еще нету. У Черневки и почистишь.

— Это у тебя башмаки — что свиней пинать, что в город ходить гостить — без разницы. А у меня единственная пара приличная. Кому я в драном нужна? В городе застыдят.

— Тоже нашла город.

— Да я не про Черневку. Что мне жиды запертые да пьянчуги нахальные? В Минск буду возвращаться. Вот бабку пристрою… — Райка поморщилась.

Михась понимал. Бабка у Райки сильно хворала. Видимо, теперь уж только на кладбище «пристроится». Мама с теткой Анной о том недавно разговаривали.

Райка о своей бабке, видимо, думать не хотела, потому что начала трещать о Черневке и о каком-то своем дядьке, что обещал помочь закупить крахмал. Жиды из гетто на заводе работают, крахмал на продажу воруют. Если с умом подойти, то вполне сторговаться можно.

— Они все подвалы этим крахмалом засыпали, — убежденно говорила Райка. — Такая хитрозадая нация, просто жуть. Я вот в Минске одного знала — волосы из носа торчком, аж метлой, а туда же. «Р-р-раичка, Р-р-раичка…» Такой вот Хаим Семэнович любезный, понимаешь ли, марципан кривоногий…

Михась катил тележку, Райка не на шутку завелась, вспоминая противного Хаима, Минск, евреев вообще и черневских жидов в частности, которые, как у них девка народится, так обязательно дурным именем Цыпа обзовут, а мужи ихние пейсатые что не спроси, так непременно Абрамчик.

— …что за народ?! Уж за проволоку их сунули, отгородили, а все торгуются, надурить норовят. А тридцатка, она что, на земле валяется? Ты ее попробуй заработай…

— Да что ты разоралась-то? — возмутился Михась. — Со мной торговаться собралась?

— Так готовлюсь, — Райка засмеялась. — Я ж в жизни чего только не покупала, а крахмал мешками скупать пока не приходилось.

Черневка стояла тихая, окруженная облетевшими яблоневыми садами и неглубокими овражками, торчала над крышами кривоватая труба мастерской, и вид у местечка был неживой и сумрачный. Михасю разом окончательно расхотелось туда идти.

— Слушай, Райка, дорога-то чего такая пустая?

— Так день не базарный, — Райка озабоченно глянула вперед, полезла в карман жакета.

Михась с осуждением смотрел, как она подмазывает губы.

— Что морщишься? Не дорос еще, не понимаешь.

У околицы маячили люди — Михась рассмотрел винтовки за их плечами.

— Полиция. Что-то много сегодня. Ты, знай, тачанку толкай, разговаривать я буду, — распорядилась Райка и решительно пошла вперед.

Донесся выстрел.

— Балуют. То на дальней окраине, — пробормотала Райка. — Шагай, шагай спокойно.

Михась и сам понимал, что поворачивать назад на глазах пятерых полицаев неразумно.

— Куда прете?

Кроме полицаев, у опущенного шлагбаума сидело двое немцев: молодой с интересом уставился на Райку, тот, что постарше, со многими нашивками на форме, продолжал читать газету.

Райка балаболила, рассказывая о «дядьке», о ценах в деревнях…

Полицаи смотрели странно: красноносый ухмылялся, длинный парень со съехавшей на обшлаг повязкой и рожей побледневшей, стал цветом в ту повязку.

— Нашла время по гостям ходить, дура гладкая, — буркнул мордатый полицейский и вопросительно глянул на старшего немца. Тот вяло махнул газетой:

— Mittag machen.[3]

Судя по всему, разрешил проходить. Михась протолкнул тележку под веревкой, удерживающей шлагбаум. Зашагали по улице. Полицаи и молодой немец смотрели вслед. На Райкин тыл, городской юбкой обтянутый, понятно, смотрели.

— Эх, Мишка, не вовремя мы, — прошептала Райка.

Михась на неприятное «Мишка» внимания не обратил — уж очень хотелось свернуть, скрыться от глаз, в спину пристально глядящих. Ведь смотрели — всей спиной, даже сквозь старый, подшитый батин пиджак чувствовалось.

— Куда катишь?! — зашипела Райка. — Я ж им сказала, что на Кузнечную идем. И не оборачивайся.

Улочка вывела к рынку. И Михасю стало уж совсем не по себе. Нет, спине полегчало, но в целом-то наоборот. В Черневке доводилось бывать не то чтоб часто, но незнакомым местечко не назовешь. Только теперь не узнать. Вроде и улица та же, а… Людей почти нет. Торопливо перешел улицу пожилой мужчина, мелькнула за забором бабка… Робко гавкнул во дворе пес…

— Ой, не вовремя мы, — вновь повторила Райка. — К гетто не пойдем. К дядьке, а потом через речку…

Гетто Михась увидел издали: дома как дома, только колючая проволока на кольях растянута. У проволоки что-то лежало — но то, что это мертвец, Михась лишь позже понял, когда откинутую руку разглядел. Посреди улицы стоял полицай — увидев тележку и прохожих, поднял винтовку, прицелился…

— Ошалел, что ли?! — закричала перепуганная Райка. — Вот я господину фельдфебелю пожалуюсь…

Полицай, продолжая целиться, сделал два неловких шага навстречу, захохотал.

— Пьяный в сраку, — пробормотала Райка. — Миш, да ты кати-то быстрее.

Райка колотила в калитку, потом в оконное стекло застучала. Мелькнуло за окном пятно размытого лица, потом звякнул засов калитки:

— С ума сошла, Раиса. В такой-то день, — «дядька» в накинутом на нательную рубашку кожухе аж приседал от страха.

— Так договаривались же, — заикнулась окончательно побледневшая Райка.

— Так кто ж знал… тикайте скорее, — «дядька» пытался захлопнуть калитку.

— Да как мы пойдем, пустые? — Райка уцепилась за калитку. — Я ж не отмажусь. Нагрузи чем…

— Ах, чтоб вас… — Хозяин заковылял к сараю…

Мешок с трудом взвалили на тележку — он мазался белесой липкостью.

— И второй давай, — распорядилась Райка. — Деньги сейчас…

— Да какие деньги?! Потом отдашь. Вчера дома обыскивали, утром опять улицу обшаривали. Жиды недобитые разбегаются, так их ловят и по новой стреляют. Два дня как их в овинах у оврага позакрывали, гетто уж пустое, так все равно бегают и бегают. — Хозяин выталкивал за калитку девушку и Михася, и так с трудом волокущих второй мешок. — Через Рукреницу идти не вздумайте, там жидов и копают. Да тикайте, дурны головы…

Михась, не все понявший, впрягся в перекладину тележки, перепуганная Райка пинком подправила поклажу.

— Угораздило же…

С окраины долетел неслаженный винтовочный залп, потом захлопали торопливые, словно догоняющие выстрелы.

Райка судорожно перекрестилась:

— Не дай бог! Не, нас не тронут. Нету такого приказа…

Тяжело поскрипывали колеса — тележка с трудом набирала ход. Впереди, у проулка, что уводил к колючим кольям гетто, треснул выстрел. Райка вздрогнула:

— Обойдем. Они там упившиеся, не ровен час, стрельнут наугад для смеха. Сворачивай. К тем немцам у поста вывернем, они знакомые, пропустят…

Михась попытался развернуть потяжелевшую тележку, Райка забежала вперед, ухватилась, помогая повернуть. Вкатились между заборов: узкий проезд уводил от рынка в сторону мастерских. Можно будет на соседнюю улочку выбраться…

— Господи, ты боже мой, — сказала вдруг Райка и встала столбом.

Михась хотел выругаться — толкать и разгонять тележку по новой было тяжко. Но тоже увидел.

На тропке, меж побуревших крапивных стеблей, топтался ребенок. Лет трех, может, четырех. Почти голый, в голубых испачканных трусиках. Волосы, похожие на черно-серую мочалку, лицо чумазое. Плачет…

До того дня Михась и не думал, что можно плакать молча.

— Господи, ты боже мой, — повторила Райка.

Ребенок посмотрел на тележку, на людей, повернулся и побежал по тропке. Споткнулся, пополз прочь, да так и замер. Только попка в порванных трусах дергалась в судорогах беззвучного плача.

Райка высморкалась в пальцы, стряхнула на забор и сказала:

— Ты, Миш, иди к дядьке. Ты белобрысый, упросишь, он переночевать позволит.

— Не позволит. Ссыт он. Да и не управишься ты одна.

— Вдвоем управимся, что ль? Застрелят, совсем как дурачков. Что я твоей мамке скажу?

— Ты давай думай, что делать. Говорить потом будем.

Райка кивнула, шагнула к ребенку:

— Эй, Цыпа, ты тихонько сидеть можешь?

Ребенок — Михась так и не был уверен, что это девочка, пополз прочь, но тут же уткнулся лицом в землю.

— Ты эти жидовские штучки брось, — строго сказала Райка и подхватила малую на руки. — Слушаться будешь? В мешок тебя посадим, покатим отсюда. А ты замрешь, как камешек, и сидишь тихо. Так? Или ой как худо нам будет, ой каких марципанов отвесят. Поняла?

Райка вытирала грязную мордаху еврейки углом своей косынки, а малая все плакала и кивала, кивала, кивала…

Когда отсыпали в подзаборную крапиву крахмал, по улице прокатила машина: тупорылый немецкий грузовик. Под тентом невнятно ругались или командовали. Не понять вовсе — песий язык.

— Вот я не думала, что под забором сдохну, — сказала Райка и попыталась улыбнуться.

В мешке оставили треть сыпучего, сверху посадили Цыпу.

— Замрешь. Чтоб как камешек, — строго напомнила Райка и завязала мешок.

Такого страху Михась потом, в разведках, блокадах, под минами в болоте, да и вообще нигде и никогда не испытывал. Черт его знает, может, от неожиданности, а может, вовсе еще сопляком в ту первую осень был.

Постукивали ободья колес, лежала неподвижно Цыпа, может, уже и вовсе задохшаяся под непомерной тяжестью верхнего мешка. Трещал очередной залп у оврага, потом постукивали, добивая еще живых, выстрелы, болтала Райка, рассказывала о Минске, где улицы «как луга широтою», где «всё, небось, разбомбили, но что-то непременно и осталось». Толкал неровную тележку и старался слушать Михась. Потом Райка попросила глянуть, ровно ли губы подмазала…

Почти прошли. Полицаи у шлагбаума сменились, только мордатый остался. Но немцы сидели те же. Райка живо начала жаловаться мордатому, что дядька «по знакомству» за крахмал три шкуры содрал. Михась, чувствуя, что руки уж вовсе не слушаются, пропихнул тележку под шлагбаумную веревку. Тут молодой немец встал и что-то гавкнул. Михась от страха чуть тележку не выпустил, полицаи наперебой что-то объясняли немцу. Райка улыбалась. Немец кивал и тоже улыбался. Поманил пальцем, Райка заулыбалась еще польщеннее, небрежно махнула рукой Михасю — мол, не жди, проваливай…

…Стучали ободья, стучала в ушах кровь, заглушала и далекие выстрелы, и все на свете. Катил Михась тележку с поклажей, то ли живой, то ли мертвой…

…Роща придорожная была реденькой, через кювет протолкнуть тележку Михась не смог. Пока догадался, пока верхний мешок сдвинул, нижний на спину взвалил. Перенес, в кустах споткнулся, бухнулся на колени — мешок шлепнулся на траву вовсе безжизненно. Михась непослушными пальцами дергал завязку…

Цыпа была жива, даже дышала. Правда, глаза держала плотно зажмуренными, да и то сказать, крахмала на рожице было гуще некуда.

— Ох ты боже ж мой, — бормотал Михась чужие слова, пытаясь отчистить липкую детскую личину. Глаза Цыпа с трудом разлепила, и из них немедленно покатились слезы.

— Перестань, говорю, — растерянно приказал Михась. — И так не пойми на кого похожа. Мартышка африканская.

Цыпа беззвучно плакала, Михась пытался понять: что ж теперь делать-то? Сажать обратно в мешок и по дороге катить? А если полицаи догонят? Да и задохнется дитё в мешке — и так непонятно, как жива. А дальше? Домой ее везти? Маме как объяснить? Девчонку мама, конечно, пожалеет, но жить-то как? Цыпа, она и в крахмале — откровенно местечковая цыпа. В подвале ее прятать?

Ладно, умыть ее нужно, пока вовсе не заклеилась. На тележке бутылка с водой — Райка в дорогу прихватила.

— Сиди здесь. Сейчас водички принесу.

Михась достал бутылку, краюху хлеба и тут увидел неспешно бредущую по дороге фигуру. Райка… От сердца отлегло — ничего самому решать не нужно.

— Жива, что ль? — устало спросила Райка.

— Плачет. Чумазая — жуть.

Зашли в кусты — Цыпы не было. Мешок полупустой, рассыпанный крахмал…

— Вон она, — сказала Райка. — Вот же жуть живучая мышиная порода.

Девчонка забралась в гущу кустов, сжалась, на грязной худой спине вздрагивала ниточка позвонков.

Райка вздохнула:

— Сейчас напою чучелу, да опять в мешок запихнем. По дороге надежнее — гады по всей округе сейчас облавничают. Если ровиком[4] пойдем, точно поймают…

Шагали по дороге. Навстречу единственная подвода попалась, да двое знакомых плотников из Тищиц прошли. Полицаев не было. Райка морщилась и оправляла юбку. Михась помалкивал, так она сама сказала:

— Оголодал немчура. Пуговицу на жакетке оторвал, урод. Хорошо хоть молодой, скорый. А полицаи наши субординацию знают, не полезли, начальства застеснялись.

— Раиса, вот человек ты нормальный, но уж бесстыжая, спасу нет, — сердито сказал Михась.

— Да чего там, ты, Мишка, уж взрослый почти, — безразлично сказала Райка. — А мне ведь уходить теперь придется. Не в хату же к бабке мелкую жидовку тащить. Наши ордатьские мигом пронюхают, настучат.

— Да куда ж ты? — с ужасом спросил Михась.

— В Горецкий лес пойду, там вроде партизаны завелись, — Райка усмехнулась. — Вот они нам с Цыпкой обрадуются. А чего: нас только отмыть — барышни гарные.

Отмывали Цыпу у реки. Уже темнело, накрапывал дождик. Потом закутанная в жакетку девчонка сидела на мешке, грызла краюху и уже не плакала.

— Ну и ладно, — сказала Райка, — пойдем мы. В копнах за Овсяным лугом передохнем, а то вовсе замерзнет мой жиденок. Ты, Миш, мамку попроси — пусть к моей старухе зайдет, скажет, что я сразу до Минска подалась.

— Сделаем, — заверил Михась.

Пиджак и кепку он отдал девкам — старшая немедля нацепила кепку на голову Цыпке, подхватила «гриб иудейский» на руки. И ушли девицы.

Михась спрятал тележку и мешки в камышах и побежал домой. Мать поохала, наказала никому не говорить. Наутро с Володькой забрали тележку. Крахмал поделили по-честному: половину мама частями перенесла Райкиной бабке.

А саму Райку потом довелось встретить в Горецком отряде «Мститель», куда Михась ходил связным. Цыпка тоже там прижилась: говорить так и не начала, но шустрила при кухне, бегала с ложками и котелками. В начале 43-го Цыпку с другими детьми переправили самолетом на Большую землю.

Райка сгинула весной 43-го. «Мститель» выходил из блокады, раненых спрятали в землянке, завалив ветками. И Райка там осталась — голень у нее была осколком разворочена. Что с ранеными стало, никто не знал. Может, и чудо какое случилось. Взводный, с кем Райка жила, видно, сердцем к ней накрепко прикипел. Говорили, летом сам под пулемет поднялся. Может, и врут. Михась в те времена в Березенской бригаде застрял, сам не видел.

К западу идут, партизанские роты. Переправу взять, Красную Армию дождаться. Секрета нет — приказ перед строем огласили. Взять мост, и конец партизанской войне. Или нет у войны конца? Людей еще много, всех не добили.

Шагал Михась, а мысли чаще не вперед, а назад убегали. Отставали мысли, видать, ноги у них заплетались…

Ноябрь первого года

Как в тот вечер осенний все вышло, Михась вспомнить не мог. А может, не хотел. Память у человека — чувство не самое железно-стойкое. Чуть что, сразу гнуться и ржавчиной осыпаться начинает. Но шепот мамин помнился:

— Беги, Михась…

В дверь колотили, во дворе кто-то матерился. Михась, не думая — страх в мамкином шепоте все мысли мигом отшиб, — шмыгнул на цыпочках к лестнице в сенях. Хорошо, разуться не успел, вот пиджак и кепка так и остались висеть. На чердаке Михась ощупью обогнул стопу досок, сдирая ногти, повернул гвозди, удерживающие раму оконца. Внизу мама дверь отомкнула: гавкали на три голоса: хрипатый голос старосты Башенкова, его свояка, еще кого-то…

Михась выбрался на крышу, сполз пониже. Во дворе разговаривали, но здесь, с тыльной, в сторону огорода, стороны, было тихо. Ухватился за знакомую жердь, прибитую под стрехой, повис на руках… в последний миг заметил чужую спину в гороховом, перетянутом солдатским ремнем полупальто…

Полицай обернулся на звук падения — Михась чудом успел под забор откатиться.

— Э, хто здеся?

Сумрак спасал, тощий беглец проскользнул между штакетинами, застыл, уткнувшись в куст паречки[5] — пожухлая колючая веточка норовила ткнуть в глаз, а в двух шагах от беглеца топали тяжелые сапоги.

— Хведор, чего там?

— Та кошак, видать, — недоуменно ответил близкий Федор.

Спас Михася, прикрыл, реденький заборчик у родной избы. Беглец пополз в глубь огорода, за спиной остался дух табака, самогона и смазных сапог.

Пришли, вонючие, косолапые… Марципаново гадово семя.

Уползал Михась в щедрый ноябрьский сумрак и не знал еще, что сам гаденыш бессовестный. Мамку, сестру бросил. Может, и не тронул бы их Ларка. Тогда бы не тронул, может быть, позже… Месяц, два… — это ведь много…

Два дня отсиживался Михась в старой сторожке у кладбища. Страшно не было, вот холодно, это да. Володька притащил старый полушубок, чугунок еще горячей картошки. Но того тепла ненадолго хватило.

— Увезли, — угрюмо сказал Володька. — Утром на телеги посажали и увезли. В Шклов, говорят. Дед Сумарь сам видал. Человек пятнадцать с деревни разом забрали. Вроде как пособники партизан и сочувствующие.

— И Мариху? Она ж совсем малая.

— Так, а куда ее им девать? Забрали. Могу у деда спросить. Хотя, что он там сослепу рассмотрел-то? Да ты не волнуйся, подержат да выпустят, дело такое, — Володька сочувственно засопел. — Пока обратно из города доберутся…

— Не выпустят. Это все Ларка, гад, — угрюмо сказал Михась, пытаясь натянуть на колени полы облезлого полушубка. — Убью псину немецкую.

— Да, подстеречь бы его. Орал староста, что тебя непременно сыщет. Он злопамятный. Тетка Варвара говорила, он на вас за старое взъелся. Еще в двадцать пятом, что ли, когда твой батька…

— То давно было. А я его сейчас убью, — сквозь зубы сказал Михась. — Марципан сучий, мне б только оружие достать…

…Винтовку тогда достали. И даже окончательно испортили краденую древнюю трехлинейку, вдоволь употев, обпиливая тупой ножовкой ствол и треснутый приклад. Стащить винтовку особого труда не составило: когда топили баню у соседей, Михась отлично знал. Проволокой поддели щеколду на бане Шляхт, и готово. Патронов, правда, всего пять — те, что в магазине и было. Эх, надо было хоть сапоги полицайские прихватить.

Еще сутки Михась с корявым обрезом стерег старосту. Но тут вовсе не задалось: то собаки учуют, то зоркий часовой у управы окликнет. Но главное, холод. Не готов был тогда Михась зад свой морозить. Опыта такое дело требует. Решил уходить в Горецкий лес.

Володька тогда всерьез обиделся. Вместе ведь рассчитывали идти. Володька и харчи натаскал, и валенки дедовы… Но мамка у него с двумя малыми оставалась, и…

Виделись потом дважды. Володька стал связным в 121-м отряде, потом в 6-й бригаде. Попался карателям зимой 43-го. Кажется, в феврале. Да, точно в феврале. Повесили его в Шупенях.

* * *

…Лесная тропа, по которой прошел батальон, уже никакая не тропа. Тракт истоптанный, загаженный. Блеснуло у лужицы — Михась нагнулся и неловко подхватил пару патронов. Желтенькие, автоматные.

— Вот идольское племя, разбаловались, — проворчал за спиной Фесько.

Михась кивнул, подбросил патроны на ладони, поймал — получилось. Два выстрела. По счету когда-то патроны были. Башкой за каждый патрон отвечали…

Зима первая

«Лесной чапаевец» стоял тогда на Мокути. Вообще-то никакого названия у лесистой низины не имелось. Два болота рядом, речушка поганенькая, сырость вечная — Мокуть, одним словом. Зимой получше, а летом, если на месте минуту постоять, того и гляди, засосет по колено. Островки, где землянки можно вырыть, переплюнешь без труда. До чугунки далеко, до партизанской Кличевской зоны тоже не близко. Неловкое в стратегии место.

Много позже, поблуждав по отрядам и бригадам, навидавшись командиров с разными званиями и ухватками, Михась понял, что в ином месте ту зиму «Лесной чапаевец» едва ли пережил бы. Три деревни, небольшие, но почти не трогаемые немцами и полицейским начальством, хутора с запасами и людьми надежными, куда раненых и больных можно отправить… Выживал в первую зиму «Лесной», просто выживал. Четыре десятка людей, три лошади, пять коров. Выживали, и немцу больше своим существованием, чем жуть как геройскими операциями, мешали. За зиму трех зарвавшихся «бобиков» убили, спалили две немецкие машины и склад, разведчики ходили за Днепр и к самому Бобруйску, но что там делали и делали ли что-либо, кто знает — Михасю и тогда никто особо не докладывал. Еще к «Лесному» шли люди: окруженцы-приймаки, у которых засвербело, беглецы из лагерей пленных и гетто, и много иного очень разного люда. Негусто шли, но регулярно. И командир Станчик переправлял тех людей дальше. В Бацевичи,[6] в Октябрьскую,[7] где создавались отряды настоящих народных мстителей, со штабом, радиосвязью (пусть и символической) и даже одной исправной «сорокапяткой». А в «Лесной» с вернувшимися проводниками попадали переписанные от руки сводки Совинформбюро и строгие приказы «не отсиживаться, без пощады уничтожать гада» и т. д. Станчик обещал непременно усилиться и безжалостно уничтожать, просил винтовки, патроны, гранаты, хотя бы пару автоматов. Но с оружием и в крупных отрядах было худо.

Не умели. И оружие добывать не умели, и воевать не умели. Землянки рыть, и то…

Почему тогда командир не погнал взашей сопляка из дальней Ордати, Михась не понимал до сих пор. А тогда, первой осенью, не понимал, как «Лесному чапаевцу» повезло с командиром.

…Щетинистый мужик молча смотрел на мальчишку.

— Возьмите, — несколько теряясь, повторил Михась. — Батька на фронте, мамку, брата с сестрой полицаи забрали. Я выносливый. Воевать хочу.

Непонятный мужик снял шапку из весьма заслуженного каракуля, потер лысеющий лоб:

— Как?

— Чего как? — не понял Михась.

— Воевать как хочешь?

— Как нужно, так и буду, — начиная злиться, сказал Михась. — Оружие у меня есть. Честно буду воевать.

— Честно — это хорошо. Дай-ка глянуть. — Мужик протянул руку к обрезу.

Михась поколебался, но протянул странному партизану культю исковерканной трехлинейки.

Тот привалился плечом к стене хлева, потянул затвор обреза, близоруко щурясь, заглянул в патронник.

Михасю захотелось выхватить оружие из чужих рук — вот чего принюхивается? Тоже знаток. Из троих пришедших на хутор этот, пожилой, в городской старой шапке, был меньше всего похож на настоящего партизана. Надо было все-таки к высокому обращаться — у того и автомат с круглым диском, и вообще шинель армейская. А этот… на агронома похож. Разве что кобура на поясе. Да и что за кобура: «наган» в нее не втиснулся, шнурком подвязан.

— Чистил когда? — закрывая затвор обреза, тихо спросил мужик.

— Нечем чистить, — угрюмо признался Михась.

Мужик кивнул:

— Это не оружие. Заберу. Может, ударник с пружиной снимем. А тебе… Поборец, так?

— Михась Поборец.

— Так вот, Поборец. Винтовку я тебе не дам. И «наган» с шашкой не дам. Не дорос, и чистить тебе нечем. На испытание в хозвзвод могу взять. Там толковые хлопцы нужны. С дисциплиной. Пойдешь?

— Пойду, ежели надо.

— Другой разговор. — Мужик повертел обрез и принялся запихивать себе за ремень. — За командира тут я буду. Меня товарищ Станчик зовут. Все понятно?

— Понятно.

— Ну и ладно. Пошли потихоньку, — неуклюжий Станчик повернулся.

— А потом как? — спросил в спину Михась.

— А?

— После испытания? Я работы не боюся, но воевать хочу. Мстить.

— Хочухи наши до войны остались. Нам, Поборец, врага удавить нужно. Его удавить, а самим жить. Вот такая вот задача. Долгая. Терпи.

По довоенной профессии Станчик был не агрономом, а вовсе даже табельщиком на лесопилке. Партийным, выгнанным из партии, вновь восстановленным… Надеющимся только на себя и на своих немногочисленных проверенных людей. Партизаном по душевному складу и командиром по необходимости. Хорошим командиром. Командиром, так и протаскавшим всю войну «наган» в приблудной пистолетной кобуре со смешным шнурком-завязкой.

Сорок человек — это небольшой отряд. Четыре землянки плюс «штаб-клуня», баня и склад. Сколько нужно дров на шесть печей и кухню? Михась это точно вызнал. Одному, понятно, было не управиться, заготавливали и кололи всем отрядом, но ответственный «по печам» был Поборец, и порой орали на него справедливо. Нужная работа, чего там. Иногда доводящая до бешенства двенадцатилетнего мальчишку. Народ посмеивался. Но в землянках было тепло, Михась учился отругиваться, слушал бывалых людей и зубоскала Борьку-Херсона, и вообще был при деле в любое время суток. Не воевал, конечно, но был нужен для войны. И при случае напоминал командиру о «испытательности».

— Утомил, — хмуро сказал Станчик. — Мне что, «наган» отцепить и тебе дать? Нету стволов. А к тем, что есть, патронов по десятку. Топор тебе выдали, наточили? Вот и радуйся.

— Что топор? Гранату хоть дайте. У тетки Степаниды и то карабин есть.

— Красивый карабин. Хрен знает, какой он национальности и системы, но патронов к нему сроду не имелось. А гранат у нас четыре штуки, и все для дела нужны.

— А я для баловства прошу?

— Кабы для баловства, другой бы разговор шел, — Станчик поскреб подбородок. — Вот что, Поборец. Мы в штабе подумаем. Будет решение, приказом проведем.

Не забыл. Через неделю Михась стал пулеметчиком. Вторым номером. Беда была в том, что теперь Поборца уж и вовсе навсегда к лагерю прицепили, и о боевом задании даже нечего было и думать.

— Мы свое слово еще возьмем, — повторял первый номер Филиппыч. — Тяжелое оружье, оно стратегического значения.

Станковый пулемет был действительно единственным тяжелым оружием «Лесного чапаевца». Кроме винтовок имелся еще «дегтярь» и единственный автомат, но что они по сравнению со станкачом?

— Ты смотри, Михась, что за техника! Это ж когда еще придумали, а как умно, — не уставал восхищаться Филиппыч.

Пулемет, называвшийся по-иностранному трудно — «Швар-лоз»,[8] действительно вызывал уважение: массивный, с мудреными винтами и краниками, костылем-прикладом, хитроумно складывающейся треногой. В крышке лентоприемника была устроена масленка-самотек, откуда при стрельбе аккуратно подкапывало на ленту, поочередно смазывая каждый патрон. Филиппыч уверял, что при таком остроумном устройстве задержки в стрельбе просто невозможны, и бережно хранил «мерзавчик»[9] с особо чистым маслом для швейных машин.

Пулемет отбили у немцев еще до Михася — в сентябре 41-го. С тех пор «Швар-лоз» находился при штабе и своим грозным видом внушал уважение отрядным гостям. Усилиями Филиппыча тяжелое вооружение содержалось в полном порядке, из охладителя вовремя сливалась и регулярно менялась вода. Имелись смутные планы в надлежащий момент выдвинуть машинку к чугунке и обстрелять немецкий состав. Тяжелые пули непременно паровозный котел пробьют.

Беда была одна: к «Швар-лозу» имелось ровно 48 патронов. Михась это точно знал, поскольку десятки раз вместе с Филиппычем разряжал холщовую, с латунными вставками-пластинами, ленту, протирал и смазывал головастые патроны. Ленту заново снаряжали, и она ждала своего важного диверсионно-железнодорожного часа. По насмешкам Борьки-Херсона, набитого куска ленты должно хватить ровно на секунду обстрела и ответный паровозный свисток. Насчет секунды Михась сомневался — если каждый патрон отдельно протираешь, не так уж их и мало кажется. Ружейной смазки хлопцы по случаю приволокли целый бидон, и боец Поборец с тоской прикидывал, что те пулеметно-полировальные занятия до морковкиного заговенья затянутся.

Своего часа «Швар-лоз» все-таки дождался.

Дело было уже в марте. Михась к тому времени давно связным от бригады ходил, но в тот день заночевал в «Лесном». От внезапных выстрелов скатился с нар, без шапки вылетел наружу.

— Уходим, — командовал Станчик. — Без паники и не вошкаться!

Метались по лагерю, хватая необходимое имущество, партизаны. Подвывала тетка Степанида, тянула испуганных коров.

Снег уже стаивал, и то, что немцы рискнут подобраться по ненадежному льду реки, заподозрить было трудно. Не обычная облава-гонялка, а выверенная операция. Вел их кто-то. Михась, уже наслышавшийся про дела со шпионами и предателями в других бригадах, скорее удивлялся тому, каким чудом до сих пор на «Лесного чапаевца» карателей не вывели. Ведь во всех деревнях знали, где лагерь зимует. Обычно о полицейских операциях заранее предупреждали, «Лесной» успевал уйти, а тут…

Часовые немцев прозевали, но врасплох застать лагерь не получилось. Спас стыдливый городской Гоша, вечно маявшийся животом. Сейчас он и влетел в лагерь, одной рукой поддерживая штаны, другой размахивая винтовкой.

— Немцы! В маскировке белой. Я одного прямо с места…

— Уходим через Пень-остров и дальше на Иванищи, — морщась, приказал Станчик. — Разведчики путь щупают. Боевой взвод отход прикрывает. Живее! И не трусовать мне!

На реке, за ивняком, щедро поливали из автоматов. Потом зачастил немецкий пулемет. Щелкали пули по ветвям…

Михась покрутился в секундной растерянности — все ж отвык от «Лесного». Увидел Филиппыча, выволакивающего из штаб-клуни увесистое тело «Швар-лоза». Кинулся помогать…

— Не путайся. Патроны тащи, — рявкнул первый номер.

Под звяканье в коробке легковесной ленты Михась догнал пулеметчика — Филиппыч уже свернул с тропки, шагал трудно, по колено увязая в осевшем снегу. Мелькнули залегшие за упавшим стволом партизаны, стукнула винтовка, передергивая затвор, обернулся Заяц, крикнул:

— На тот берег повылезли. Скопляются, гады.

Филиппыч не ответил, сопя, ломился через снег и кусты, коротколапый «Швар-лоз» сидел на его плечах, тянулся рылом к реке, внюхивался.

Простучала с немецкой стороны очередь, посыпалась с деревьев труха — словно ошалевшая белка с десяток шишек разом растрепала.

— Ты, Михась, кланяйся нижей, — прохрипел пулеметчик. — Не ровен час…

Дальше ползли на карачках, Михась подпихивал лапу пулемета, железяка оставляла борозду в снегу. Филиппыч рывками волок пулемет, взбрыкивал подпаленными валенками…

Выползли к взгорку.

— Тута, — пулеметчик смешно закружился, трамбуя локтями и коленями сырой снег. Впереди открывался изгиб речного русла, ивняк на том берегу…

— Вон они! — Михась разглядел хоронящегося за кустами полицая в черном полушубке, рядом пригибались двое — белые, расплывчатые фигуры, дальше мелькнули еще…

— Ясно, там. Куда они денутся? — Филиппыч поспешно утер усы, открыл крышку ствольной коробки, достал из-за пазухи бутылочку с заветным маслом. — Ленту готовь!

Кожаный наконечник ленты еще не подмерз, с готовностью проскользнул в приемник. Пулеметчик бережно подправил набитые патроны:

— Эх, так и не насобирали. Сейчас бы ленты две. Спешить не будем. Вот что, Михась, лети к командиру — скажешь, на позиции мы. Придержим.

— А ленту подправлять?

— Успеешь. Галопом давай.

Михась кивнул и кинулся назад. У тропки столкнулся с хлопцами — тоже рысили к лагерю.

— Минометы ставят. Сейчас всучат — мама не горюй! — крикнул Заяц.

— Филиппыч на фланге с пулеметом остался, — сказал Михась.

— Как бы не отрезали…

Тут засвистело, и сразу две мины хлопнули у лагеря.

Землянки бойцы проскочили в обход, и Михась догнал командира уже у Пеньковой гати.

— Филиппыч остался у речки прикрывать. Говорит, «придержим».

— Добро, охолодить немца надо. Дуй вперед, к разведчикам.

— Так он же там… Один он!

Станчик сгреб за ворот, тряхнул в силу:

— Вперед, слыхал, Поборец? Задержимся, прижмут нас. Не видишь, что делается?

Мимо тяжело прогалопировала докторова корова: на ее боках подпрыгивали вьюки, следом с причитанием бежали Нюрка и Степанида, не удержавшие веревку…

«Лесной» уходил, выбрасывая вперед и в стороны опытных разведчиков и охранение. Михась с двумя бойцами перешел чавкающее снежное месиво за Пень-островом. Остановились вылить из валенок воду. Минометный обстрел позади прекратился, видимо, немцы и полицаи выходили к опустевшему лагерю. Изредка доносилась строчка «шмайсера», отдельный винтовочный выстрел. И когда в эту тревожную почти-тишину вошло размеренное татаканье пулемета, его услышали все уходящие «чапаевцы». Неспешный, непрерывный рокот — солидный голос «Швар-лоза» с иной машинкой спутать было невозможно. Единственная длинная строчка. Михась, конечно, не считал, но наверняка все сорок восемь длинных тупоголовых манлихеровских пуль ушли как по секундомеру. Замолк пулемет, мгновение тишины, вспыхнувший треск винтовок, давящиеся от злобы строчки немецких МГ. Потом заработали минометы…

Отряд уже вышел за Иванищевский хутор, а позади все еще доносилось хлопанье мин…

Что стало с первым номером «Швар-лоза», Михась так и не узнал. Никто из отрядных Филиппыча ни живого, ни мертвого больше не видел. Конечно, по-разному бывает. Может, и живой. Тогда в «Лесном» четверых недосчитались. Из них позже только Зайца нашли — достало бойца осколком, заполз в кусты, да там и умер. В деревнях говорили, что немцы с полицаями уйму своих потеряли, когда окруженный лагерь добивали. Теперь, мол, вся закраина Мокути телами партизан усеяна. Михась ко всякому вранью привык. Брехню в ленту набивать не надо — пуляй ею, сколько влезет. Что ж языком не воевать?

…Тропа вывела к смутно знакомому озерцу. Впереди слышались голоса, кто-то смеялся.

— Привал объявили, — сказал Фесько.

Михась и сам видел. Вернее, угадывал. Новый начштаба был из ученых-правильных. В смысле курсам, уставам и брошюрам безоговорочно верящий, а не лесом и немцами наученный. Привал по часам и по первому удобному месту. Будто ягд-команды те уставы и наставления не читали. Интересно, почему все по кругу крутится и регулярно на командование не шибко умных людей выносит?

Впрочем, немцам сейчас не до гонялок.

Михась бросил мешок в сторонке. Нитку с иголкой достать, дыру в кармане брюк зашить и, наконец, пистолет переложить. А то опять на задницу уползает.

Пистолеты рядовым бойцам, тем более в хозроте, иметь не положено. Трофейные пистолеты надлежит сдавать для вооружения командиров и политработников, для нужд разведчиков и диверсантов. Ага, марципан им по самые… Михась в разведчиках почти год числился, хоть бы «наган» какой по закону выдали. Что словчил, тем и владеешь.

«Астру» уже дважды отбирали. Но возвращался пистолет к Поборцу, потому как и знакомства у Михася имелись, и дерзости у бывшего разведчика хватало.

А попал изящный иностранный пистолет к Поборцу еще в «Лесном». Той весной, когда отряд Станчика еще сам по себе воевал…

Весна первая

Михась возвращался связным из Селец и прямо на тропе наткнулся на хлопцев, идущих в засаду. Командовал четверкой сержант Маслов, кое-чем обязанный Михасю с тех пор, как связной стал регулярно бывать в Сельцах и не отказывался передать записку некому надежному человеку, которая хлюпала носом и спешно царапала ответное письмецо… Ну, неважно, давно то было.

В общем, Михась напросился в засаду. Маслов выдал гранату и потребовал не высовываться и быть в резерве. Михась обещал.

Засели у грунтовки на Кричев. Сторожили не «на абы», а грузовик с аэродрома. Два немца, регулярно ездившие на фургоне, обнаглели и стали делать крюк, заворачивая на Стары Ушаки и изымая там съестное и самогон. Семейство хуторян вроде как числилось в «бобиках» — дочь у них была за начальником полиции в соседнем селе. Но хозяин и партизанам помогал. «Маяк» на хуторе ставили: давал передохнуть переправляемым раненым, хлеба там испечь, письмо передать. Прошлый раз дурные аэродромные мародеры едва не наткнулись на раненого и санитарку из «Большевика». В общем, Станчик решил наглых фрицев, раз их фюрер недокармливает, от пуза угостить. Засаду, понятно, далеко от хутора устроили, чтоб подозрений не вызвать.

Михась лежал в сырых кустах, слушал, как Борька-Херсон шепотом рассказывает о своих бабах бесчисленных. Весело рассказывает, без пошлости. Выходило, что все видные девицы далекой Херсонщины были влюблены в Борьку «душой и телом», говорун отвечал каждой искренней взаимностью, но жизнь, как назло, регулярно разводила влюбленных. Михасю было даже завидно: легкий человек Борька, хоть и насмешник. Надо же так врать красиво.

Маслов кинул сучком, угодив по Борькиной фуражке, сделал страшную рожу — шла машина. Михась, доставая из-за пазухи РГД, отполз чуть в сторону от болтуна…

Немцы ехали как по расписанию, команда Маслова тоже не сплоховала. Сержант всадил очередь из автомата в кабину грузовика, машина вильнула, съехала в кювет. Мотор заглох. Дверь кабины дернулась — почти залпом стукнули винтовки двух партизанских стрелков, засевших дальше по дороге. Из кабины в кюветную лужу вывалился немец.

— Офицер никак? — удивился Борька, целясь в упавшего.

Немец дернул ногой, словно пытаясь вылить из голенища натекшую воду, замер.

— Михась, ты гранату со взвода сними и мне вернуть не забудь, — напомнил Маслов, выходя на дорогу с готовым к стрельбе ППД.

— Сейчас отдам, — сказал слегка разочарованный Михась. Только что сердце жутко колотилось, а кончилось все вон как просто.

Навстречу шел Никола Сукора — второй из стрелков остался приглядывать за дорогой по направлению к Кричеву.

— Шофер готов — прямо в башку.

— А колымага несолидная, — с досадой сказал Борька. — Железо в кузове какое-то. Ну-ка…

Он вспрыгнул на колесо, собираясь приподнять тент…

— Ты напорешься, — озираясь, сердито сказал Маслов. — Непременно напоре…

В кузове громыхнуло, затрещал борт — Борька испуганно слетел с колеса, едва удержался на ногах…

— Твою… — Маслов тоже отпрыгнул от машины, вскинул автомат.

Михась увидел спрыгнувшего из кузова немца: тот, пригибаясь и размахивая руками, удирал по дороге.

— Тук-тук, — кратко сказал автомат в руках Маслова.

Немец замедлил шаг, выпрямился, ноги его подогнулись.

Партизаны смотрели на лежащего на дороге немца.

— Живьем нужно было, — азартно сказал пришедший в себя Борька. — Он без винтовки…

— Что ж ты сиганул, ежели он без винтовки? — Маслов осторожно приподнял стволом ППД брезент кузова. — Вон его винтовка. Мог бы и пальнуть в дурную голову. Один лезет, другой гранатой машет…

Михась и правда понял, что сжимает гранату, словно метнуть собрался.

— Оружие берем и уходим, — сказал из кузова сержант. — Тут листы какие-то жестяные, нам без надобности.

— У офицера сапоги хорошие, — ухмыльнулся Борька и шагнул к кабине.

Треснуло вроде негромко — Борька удивленно охнул, шагнул назад, глухо стукнула о колею выпущенная из руки трехлинейка. Михась увидел вроде бы дохлого немца: тот, приподнявшись на локте, целился из пистолета. Изо рта капала кровь, руку с небольшим пистолетом водило из стороны в сторону, а немец все выцеливал, выцеливал, словно не в луже лежал, а в тире тренировался…

Подумать Михась не успел, просто швырнул, что в руке было. Если бы РГД на взводе стояла, мало бы не показалось. А так просто железка весом в полкило стукнула немца в грудь. Но полудохлому флигер-инженеру[10]и этого хватило: судорожно кашлянул, выпустив на подбородок кровавый сгусток, выронил пистолет. Оперся вторым локтем, пытаясь выползти из кюветной лужи. Завозился почти на месте…

Прихрамывая, подошел Сукора, упер ствол винтовки в затылок немца. Глухо бахнуло, елозивший по луже авиатехник, наконец, замер.

— Так глуше, — словно оправдываясь, сказал Никола.

— Вы что ж, вашу… — Маслов склонился к лежащему на спине Борьке. — Ты что ж, Херсон, ах, твою…

Уходили нагруженные, Михась нес трофейные винтовки, подсумки и офицерские сапоги. Сукора прикрывал, остальные несли Борьку. Голова убитого раскачивалась, иногда Михась видел Борькины глаза: изумления в них уже не было, только отражалось бледное мартовское небо.

У болотца, запарившись, передохнули.

— Кому пистоль? — спросил Маслов, доставая из кармана галифе сунутый туда второпях пистолет. — Мне даром не нужен. Берите, сменяете на что.

— Да ну его в жопу, — сказал белобрысый парень, имени которого Михась сейчас уже не помнил. — Вон, пацану отдай. Пусть на сахар дрянцо сменяет.

— Держи. — Сержант протянул матово блестящий пистолет Михасю. — Только сам не стрельнись из этой пакости. И Станчику не говори. И так-то…

Пистолет был холоден от кюветной воды — словно вымыли орудие после Борькиной смерти. На «щечках» были выбиты иностранные буквы.

Уже на ходу Михась украдкой передернул затвор, подхватил выпрыгнувший патрончик и вынул магазин. Шесть патронов имелось. А буквы уже потом, летом, Женька перевела — «Астрой»[11] пистолет назывался. Как цветок иностранный.

* * *

— Подъем! Вперед, товарищи! — отдыхавших партизан поднимал лейтенант из десантников: в армейской форме с погонами, щедро обвешанный оружием. На стриженой голове по партизанской моде кубанка с нашитой наискось лентой, из-под нее чуб. Кумач ленты пылает — вот всадят ему в лоб пулю, когда меж кустов мелькать да орать будет.

Михась встал, потом, когда бойкий лейтенант заспешил в голову колонны, сел. Колонна еще когда вытянется, что ж зря топтаться? Понятно, куда ведут. Мосты у Гнатовки и второй вески… как ее, Чучья,[12]кажется.

И снова год второй. И третий. Длинные…

В апреле 42-го, когда «Лесного чапаевца» слили с бригадами, Михась попал в 3-ю Клиневскую.[13] Поборца здесь уже знали — приходил связным. Собственно, ничего не изменилось: и дальше шастал с пакетами и устными приказами. До самих Крупков и Глуска ходить доводилось. Где лесами, где «по-ясному», с поддельной немецкой невразумительной бумажкой. Обычно полицаи не цеплялись: простой парнишка, невзрачный, остроносый. Ориентировался Михась правильно, на вопросы смаргивал в меру испуганно, ответ на «куда прешься» завсегда имел. Главное, нерв держать, говорил начальник бригадной разведки, и то была правда.

На память Михась не жаловался: деревни и хутора, мосты и колодцы зацеплялись накрепко. Имена и отзывы, знаки и пароли помнил. Вот только, возвращаясь в бригаду, доложив и записку передав, падал Поборец на земляные нары, и башка будто отключалась. Сумрак землянки, огонек синюги[14] или коптилки, голоса смутные — где-то рядом оставалось. Но не с ним. Цепенел Михась, сползал с нар только по нужде, снова дремал-спал. Даже есть не хотелось. Не было здесь связного — все добирался тропами и дорогами, постовым полицаям искательно улыбался, воды и хлебца при случае просил, таился у околиц, слушал разговоры, стучал в окна, снова шел. «Нервное напряжение», — как-то сказал фельдшер. Михась лишь удивился: какое ж в лагере напряжение? На задании, оно, конечно, в высокой строгости себя держишь.

Впрочем, через три-четыре дня столбняк тот проходил. Выползал Михась к костру, съедал котелок просяной каши или вареной бульбы, жевал пресняковую[15]лепешку и по привычке шел колоть дрова. День-два его не трогали, потом снова: «В Пельшичи надо сбегать, в Латвах разведка пропала, разузнай, что в деревне говорят». И слились все те тропы-дороги в одну. Нет, если память напрячь, то всё по дням вспомнится. Но зачем?

Кострицкий лагерь Михась хорошо помнил. Землянки там удобные вырыли: песчаные, да с накатом сосновым, пахучим. Настоящие нары, окошко с треснутым стеклом… Угол выделили, «пионерским» обозвали. Ну, братьев Грибачей скоро к отцу отправили, остался Витька-малый, Женька осталась…

Женька была родом из Ленинграда. Отец у нее, сапер-майор, служил до войны в Пинске. Эвакуировалась в те первые дни на восток Женька с матерью, да не вышло уехать…

Как Женькина мама погибла, Михась никогда не спрашивал. Может, еще и не погибла. Война, разные случаи случаются. Михась как-то, еще в «Лесном», сильно послал сердобольную тетку Степаниду, когда его сиротой вздумала назвать. Командир Станчик мата в лагере не терпел, но тогда сделал вид, что не слышал.

Женька помогала в бригадной прачечной, отчего руки у нее вечно были красные и распухшие. Но была она веселой девчонкой и рассказывала хорошо. Говорила, у них дома, в Ленинграде, книжек два шкафа было. Витька-малый все сказку рассказать просил. Сказки были интересные, их тоже всей землянкой слушали. Особенно ту, про трех фашистов-толстяков и циркачей-подпольщиков. И другие истории Женька живо помнила: о путешествиях и капитанах, о рыцаре Черной Стрелы, о влюбленных в древней Веронской Италии. Об итальянцах Михасю было стыдно слушать, даже щеки пылали, хорошо, в полутьме не видно. А негромкий голос Женьки рассказывал певуче, и вроде чувства те вовсе не в чужой буржуйской Вероне приключились.

Женька была 31-го года рождения. Сейчас бы ей было уже тринадцать…

В декабре 3-ю Клиневскую взяли в блокаду. Сначала немцы вроде обычную гонялку задумали, но бригада вовремя не стронулась, и обложили ее плотно. С боями вышли, уходили, путая карателей, прорывались к Борисовской[16] зоне. Михась почти ничего не помнил — тифозная горячка совсем мозг спутала.

Витьку-малого оставили на каком-то хуторе, это еще помнилось. Потом скрип снега, стрельба, скрип и стрельба. Обоз уходил замерзшими болотами, белизна снега резала глаза. Полицейский батальон наседал, временами отчетливо слышались крики полицаев-украинцев, и снова строчил пулемет. Михась помнил, что лежал в санях, было тесно, солома колола щеку, кто-то так стонал, что у Поборца желудок выворачивало. Раненых все прибавлялось, Михась сползал на снег, шел, шатаясь и увязая, по чужим следам. Снег набивался в валенки, холодил пылающие ноги, потом накатывал озноб, колотило до лязга зубов. Пьяные ноги начинали уводить прочь от следов, Михась пытался вернуться к веренице саней, к бредущим людям. Голоса чудились: мамин, Марихин, жужжали взбудораженные летние пчелы и взвизгивал поросенок Васька. Откуда они в снежном лесу? В пылающей голове ненадолго светлело, Михась понимал, что стреляют, что орет у саней фельдшер Дымковский — сам раненный, безжалостно гонит и гонит околевающих лошадей и людей. Михась возвращался туда, к стонам, к скрипу снега и лошадиному запаху. Пытался найти сани, где лежала Женька. Она не стонала, но Михась узнавал тихий кашель. Но вновь накатывал жар, кони и люди становились темными пятнами, а сверкающий снег выедал глаза. Михась спрашивал пятна, где Женька, не слышал сам себя…

— …Хочешь, подарю?

Женька разглядывала пистолет: на красной ладошке «Астра» казалась тяжелой, как фрицевский «парабеллум».

— Красивый. Спасибо. Но мне, наверное, не нужно. Я же в лагере всегда. Меня защитят. Я ж всех наших с изнанки знаю — вон сколько белья перестирала, — она улыбалась. — Ты, Миша, только не попадись с пистолетом. Ты же на заданиях вон как рискуешь.

— Не попадусь…

Тогда было лето. Август. Женька улыбалась. В повязанной по-городскому косынке, вся такая… и ленинградская, и лесная.

Было жарко. Август. В голове снова путалось, и скрипел снег. Стреляли. Михась хотел кричать, не мог и искал сани.

Живой Женьку он больше не видел.

Остатки бригады пробились на север. Встретились с заставой отряда «Народный мститель», встали в старом летнем лагере. Михась смутно помнил, как валялся в жарко натопленном будане,[17]отвернувшись от костра — глаза слепило невыносимо. Незнакомая девушка насильно поила кислым. Щупал лоб злой, с перевязанной головой фельдшер…

Подняться Михась смог на третий день, пришлось на палку, как старому деду, опираться. Выбрался из будана…

Лагерная поляна, коновязь и снег в желтых пятнах. Этот вытоптанный серый снег уже не слепил. Горели костры, под кухонным навесом Степанида вместе с бабами «Мстителя» возилась с котлом. Пахнуло гречкой с разваренным мясом — желудок аж болью резануло.

— Где? — просипел Михась.

— Там, в елочках, лежат. Все, кого довезли. — Левую щеку тетка Степанида обморозила, и плакала как-то криво, чтоб слезы на темно-красное пятно щеки не текли.

Убитых и умерших довезли более трех десятков — лежали шеренгой на снегу. Хоронить уже было начали — раскопали снег, расковыряли землю. Но свободных людей было мало, да и морозило шибко — подождут мертвые, им спешить уже некуда.

Смерть и мороз из людей колоды делают. Но Михась мертвецов видел уже много. Поднимал лапник, узнавал по лицу и одежде. Женька лежала последней, лишь лапник помешал сразу по росту понять. Михась побрел разыскивать хозвзвод и просить лопату.

— Да погодь, оно ж как камень.

— Я начну. Отдельно надо.

Земля и правда едва поддавалась. Михась расковырял хвою, мелькнул почти зеленый лист суницы[18] — летом такую крупную собирали. Начав чуть в стороне от намеченной большой могилы, Михась понял, что не совладать — раньше сдохнешь. Пришли хмурые хлопцы с кайлом, матюгаясь, долбили по очереди. Михась передыхивал, съел принесенный котелок с жидкой гречкой — мяса вовсе не дали, — снова ковырял. Отдельный ровик слился с общей вырубленной ямой. Женьку втиснули рядом с рослым Ковалем. Ну, пусть. Минчанин был мужиком неплохим, вот только голову ему разрывная пуля сильно попортила.

Присыпали яму снегом и крошкой земляной. Подошел комиссар «Мстителей», начал говорить о вечной памяти, Сталинграде и неотвратимом возмездии. Михась слушать не стал, побрел лопату отдавать. Что речи говорить, если не сберегли и поправить никак не получится.

Потом был рейд на Прудки, и Михась убил своего первого. Немец попался. Школа, ихний опорный пункт, уже горела, фриц в распахнутой шинели выскочил из-за сарая, упал, тут же вскочил и побежал к забору. Михась прицелился в середину спины и бахнул — солдат послушно упал и вскакивать уже не думал. Партизан Поборец опустошил магазин винтовки в сторону конюшни — оттуда все огрызался упрямый автоматчик. Его достали гранатами хлопцы из первой роты, а Михась подошел к «своему». Немец как немец. Гарью вонял, между лопаток дырочка, крови на снегу немного. Никакого торжества, чувства «святой и праведной мести» Михась не испытывал. Сдох, туда и дорога. Лучше бы полицай попался или каратель-хохол. Или староста Ларка. Михась поднял добротную немецкую форменную кепку. Подумал — постирать бы надо, поморщился и так надел. Кепи еще хранила тепло немца. Пряча за пазуху свою клокастую древнюю шапку, Михась подумал, что это просто. Главное — прицелиться без нерва. Любой гад ляжет. Только винтовка, срань такая, шибко длинная и ствол перевешивает.

Винтовку через неделю у Поборца отобрали и снова перевели в связные. С руганью перевели. Командир бригадной разведки грозил на «губу», в смысле в яму, посадить. Михась вечную вечность бегать с записками да приказами не желал. Комсорг бригады уговаривал: ну, нету связных, блудят, путаются и попадаются, как дурные. Михась огрызался: пусть в штабе умных подберут, которые не попадаются. Но делать было нечего, «Имени Калинина» и «Семьдесят третий» здорово потрепали, связи с ними не было, пришлось в Каскевичи идти.

Готовились крупные операции, ходить приходилось без отдыха. Немцы с полицаями тоже не дремали: все чаще вместо знакомой избы находил Поборец пепелище с печью разваленной, а то и всю вёску, дотла сожженную. Менялись явки и люди, прежних хозяев явок Михась иногда встречал в бригадах и партизанских зонах. Но чаще исчезали надежные люди вовсе, и слухи об их судьбе было лучше в памяти не оставлять. Хотя уж лучше слухи… Верке из Савеленков глаза выкололи, прежде чем в колодец бросить, деда ее к срубу за руки прибили — Михась те гвозди так выдернуть и не смог.

Ходил Михась между зонами, по странной земле и полумертвым лесам, что насовсем умереть никак не соглашались. Вопреки строгому приказу таскал с собой пару гранат и «Астру». Прятал оружие у околицы, просачивался в деревню с мешком-торбой, в которой сухари болтались, дело делал, обстановку оценивал, за арсеналом возвращался и шагал согласно строгой «стратегме» командования. Но начштаба и начальник разведки оставались далеко, и в пути боец Поборец сам себе командир. Подождут, никуда не денутся. Порой и повторно в деревню Михась наведывался. Гранату на крышу полицаям, а лучше в окно. Порой дельно получалось, порой наоборот. В Нудьем хуторе дрянная немецкая «колотушка» от косяка отскочила, да под ноги самому метателю и брякнулась. Едва успел за угол отскочить. Ну, лишнюю гранату в запас достать невелика хитрость.

Лето шло к концу, партизанские соединения вели активную рельсовую войну, под Курском немцы наступали, потом отступали, а Михась все связывал и связывал, да никак не мог накрепко связать штабы, батальоны, разведки, «своих» полицаев и старост, десятки других людей, вовсе без понятных должностей и чинов, но очень нужных. «Туда дойди, вернись обратно». Правда, довелось увидеть, и как под Гривцом слетел под откос шедший к фронту эшелон с фрицами — выли они хорошо. Будто шелудивых кобелей со всей области в вагоны напихали. Свиньи и то пристойней визжат. Проверено.

В сентябре дважды был в бою: когда Поленковскую комендатуру разгромили и в свинячьей засаде.

…Головную машину подорвали на повороте, последнюю подожгли из ПТР, слева поджимало болото, и деваться противнику было некуда. Немецкая колонна шла к станции, по сведениям от подпольщиков, везли боеприпасы и продукты. В двух грузовиках оказались солдаты. С фрицами-тыловиками хорошо вооруженная засада управиться была готова, сложности с теми самыми продуктами случились.

Свинину немцы везли. В живом виде. Почему та машина перевернулась, понять было сложно. Возможно, хрюшки, перепуганные внезапными взрывами, поднавалились и грузовик опрокинули. Везли их, должно быть, для самого фашистского генералитета — свинья из кузова ломанулась как на подбор: бодрая, резвая. Партизанский пулеметный расчет, выдвинутый для кинжального огня, был сметен в мгновение ока. Колька-пулеметчик потом оправдывался: строчил в упор, но свинячья орда от пуль непонятным образом уворачивалась, да еще сугубо по-вовкулачьи визжала. Второй немецкий свиновоз свернул в кювет, накренился, и хрюхи через проломленные доски борта рванулись на свободу, рассыпались по дороге. Немецкие солдаты выпрыгивали из грузовика-фрицевоза, спеша залечь в обороне, но попадали прямиком в свиной поток. Михась видел, как орущего унтера тикающие порося сшибли с ног и поволокли. Все это свинопредставление длилось несколько секунд, но своей нелепостью вогнало в растерянность даже опытных партизан. Часть хрюх с паническим визгом носилась по кустам среди партизанских автоматчиков, на дороге немцы пихались с основной массой взбунтовавшегося скота, соревнуясь за позиции в кюветах. Стрелять в мельтешащую, скачущую и ползающую между машин и кромкой болота массу было невозможно. Бой шел только в голове колонны, не затронутой свинячьей паникой. Мимо Михася со скоростью мотоцикла пронесся крупный подсвинок, налетел на бойца взвода автоматчиков — тот пытался отпихаться прикладом ППШ, — кабанчик метнулся обратно к дороге. Что-то кричал комроты, наконец, резанул по дороге ручник, свиньи и немцы метнулись к болоту, частично увязли… Михась стрелял по пытавшемуся удрать фрицу, тот прикладом, словно веслом, отгребал густую жижу, выбирался на островок…

Стрельба умолкла. Визжали несчастные подранки, трещали, разгораясь, подожженные машины. Клубы черного дыма несло на лежащие на дороге свиные и немецкие трупы. Прыгал на трех ногах поросенок, задирал рыло, истошно взвизгивал, заглушая стоны раненого немца. Бухнул-взорвался бензобак тупорылого грузовика — уцелевшие свиньи шарахнулись к кустам.

— Это ж черт знает что такое, — сказал бледный парень из автоматчиков.

— Бойня, — согласился Фесько, вставляя новый диск. — Надо дорезать, чтоб не мучились.

— Не, я только по гадам тружусь, — пробормотал Михась, щелкнул затвором и пошел к дергающемуся немцу…

В бригаде бойца Поборца долго прорабатывали. «Куда лезешь, ведь пацан еще, не положено, на Большую землю отправим, марш в связные». Михась в очередной раз отдал винтовку, спорить не стал. Комиссар — человек грамотный, специально из-за фронта присланный. Раз ему так нужно, пусть говорит умные слова и пугает. Вот только чем Михася напугать можно?

Теперь ходили на задания с дедом Игнатом. Дед был могилевский, хитрозадый до последней степени, опять же с самого 41-го года от полицайской пули умудряющийся отвертеться. Ничего был дед, хотя и шибко любил мудрости поучить. Да и гранаты при нем не потаскаешь. А без тех акций бабахающих совсем стал тосковать Михась.

— Вот дурь у тебя в башке, — вздыхал дед Игнат. — Пропадем. Ты ж не пионер, а вовсе урка по ухваткам. Что молчишь?

— А что болтать? Обещать галстук повязать да песни с барабаном петь?

— Не, петь не надо. И зырить так не надо. Ты чего в Супоничах на пана полицая этак глянул? Он же не слепой. Чует.

— Пан… ему в рот… за ребра.

— Да он же, падлюка, во своей власти нас на месте стрельнуть, — вздохнул дед. — Мы кто? Мы связная разведка, партизанский почтальон и телеграф. Внутри. А снаружи: дряхлый пень-сапожник, да зеленая сопля, старому калеке помогающая. А ты взглядом, что тот Чапаев из фильмы, жжешь.

— Отстань, дед, а, — пробурчал Михась.

— Темный ты человек, хоть и пионерия. Меня хоть пожалей. Да и дело мы важное делаем.

— Ага, в нас вся победа, — кивнул Михась, извлекая из подкладки шапки сбереженную немецкую сигаретку.

Опять кончалась осень

Приближался фронт, наши уже взяли Гомель.[19] Штабом соединения готовилась операция в Шкловском районе. Для усиления послали бригадную группу подрывников и автоматчиков.

— Дед, вы у Займищ пощупайте и обратно. На рожон не лезьте, Ордать обойдите. Михась местный, не ровен час, узнают в лицо, — напомнил начальник разведки.

— Да кому я нужен, узнавать, — сказал Михась, наблюдая, как вздрагивает нить красноватой лампочки над столом с картой — в штабе имели рабочую динаму, жужжащую для раций и прочего нужного.

— Ты помалкивай. Я тебя знаю. Смолит он тут цигарку при начальстве, сопля такая, об уставе и не слыхал, — немедленно взъелся начальник.

В Займище стоял обычный полицейский гарнизон. Через рощу и дальше, берегом, вполне можно было пройти и провести сани с толом и минами. В селе починили пару сапог и бабские башмаки, переночевали в дурно топленной хате, потащились обратно. Дед Игнат, уставший плаксиво голосить «Починяем за похлебу, да за слово добро», был мрачен. Михасю хотелось курить.

— Ты ваксу не забыл? — угрюмо спросил дед. — То довоенная.

— Да там в банке один запах остался, и того разве на тараканьи штиблеты хватит. — Михась тряхнул сундучок. — Взял я твою банку, вон бренчит.

— Вот ты поверху смотришь, а заказчик, он форс любит, — завел свое дед. — Дело тонкое…

Михась фыркнул, глянул на свою обувку. На заданье ходил в лаптях, еще хорошо, кожаных. В деревне почти все обуты в такие или и вовсе лыковые. В сапогах-башмаках разве что «бобики» да их выкормыши щеголяют.

Кружился снежок, морозец был слабый, дорога петляла по полю. Скоро Савки, хлопцы у околицы ждут…

Навстречу катили сани.

— Опять «бобики», — присмотрелся дед Игнат. — Прицепятся, как пить дать прицепятся.

Хорошая кобылка, справные сани, тощий возница с повязкой на рукаве, второй, в длинном тулупе, вольготно разлегся на мешках.

Не прицепились. Дед панам полицаям низко кланялся, Михась тоже старую шапку снял. Возница глянул на бродяг пристально, но положил на колени взятый было на изготовку винтарь, второй седок только и кинул взгляд на сапожный сундучок у ног мальчишки. Отвернулся равнодушно, и в этот миг Михась его узнал.

— Эй, Ларка…

Вырвалось, не успел и подумать. Только под рубахой «Астра», мигом раскалившаяся, бок ожгла.

Седок в тулупе оглянулся. Точно — он. Рожу наел, усы покороче стрижет, но он.

Староста тронул возницу, тот натянул вожжи — резвая кобылка недовольно остановилась. Михась, стряхивая с руки драную рукавицу, неспешно шел к саням. Оттуда смотрели недоуменно. Поборец, улыбаясь, пхнул рукавицу за пазуху, задрал полу ветхого пальтеца… Ларка, душегубская морда, нахмурился строго, словно всё у себя в управе сидел. Возница вновь потянулся за винтовкой…

Рукоятка у «Астры» была теплая, уютная. Поднимая пистолет, Михась большим пальцем сдвинул предохранитель…

Возница закричал, дергая винтовку — зацепилась ремнем. Не успеет. Михась все равно выстрелил в него первого. Потому как Ларка, Илларион Никифорович Башенков, сука такая, никак узнавать мстителя не хотел.

Теплая «Астра» хлопнула — возница со стоном выпустил винтовку, согнулся на коленях. Испуганная лошадь дернула, поволокла сани. Ларка, словно очнувшись, суетливо залапал полу тулупа, прижатую собственными ногами, догадался, что до кобуры не достанет, ухватился за лежащий между мешков автомат…

— Узнал, гнида фюрерская? Про орднунг помнишь? — спросил Михась.

— Ты… ты… — Староста судорожно дернул затвор истертого добела ППШ.

Михась выстрелил, целясь в ненавистную харю. Пуля пробила щеку, вторая — горло.

Запрокинулся на мешках человек в теплом длинном тулупе, тянул ноги в подшитых валенках. Зажимал горло, смотрел куда-то в снег, высоко над санями кружащий.

Михасю было обидно. Так узнал гад или не узнал?

Подбежал дед Игнат с сундучком:

— Ох ты, ох ты, Матерь Божья, спаси и обохрани… Лошадь придержи, дурень!

Михась наступил на вожжи, дед полез в снег за возницей — тот, держась за живот, на коленях полз дальше в сугробы. Резать коротким сапожным ножом было неловко, дед примерился, ткнул за ухо. Полицай неожиданно громко захрипел…

— Кобылу заворачивай, ирод! — скомандовал дед.

Михась возился, разворачивая сани на узкой дороге. Дед Игнат, шепотом божась, выволакивал из сугроба полицая. Михась помог — взвалили тяжелое тело на старосту и мешки.

— В обход двинем. Там ложок у болотца…

— Помню, — Михась чмокнул кобылке и охнул — дед огрел напарника по спине сапожным сундучком.

— Совсем с ума съехал, щенок беспутный?! Пистолетчик х…! Твою… Я ж тебя… фармазон безголовый, гавнюк… Выдыгацца он будет…

Михась втянул голову в плечи — дед норовил прямо углом сундучка двинуть, да по затылку.

Подъезжали к лесу, когда утомившийся дед сказал:

— Хоть что будут делать, я с тобой, остолопом безмозглым, не пойду. Хоть как хотят, а не пойду. Конченый ты. Тебя та старуха безносая на косу уже подсадила — вот-вот жальцо из пупка выйдет. Сам подыхай, не пойду я с тобой.

— Ну и не ходи.

Дед помолчал, потом пробубнил:

— Что я их не давил? Жалел когда? Я б только и стрелял, деревьями рвал, и германца, и ЭТИХ бы рвал. Да только сколько толку от старой вояки-раскаряки? Не, я словом да глазом побольше пользы принесу. Глаз-то еще подмечает, грех жаловаться. Нет, за своих я так погуще отомщу. А с тобой ходить не буду. У меня старший внук на фронте. Даст Бог, живым останется, вернется. Кто ему о фамилии расскажет? Один я, старый пень, и остался. Не, мне пока жить надобно. Могилки показать…

Отсидел Михась под арестом восемь суток, отоспался. В яму зимой не сажали, а в землянке чем плохо? «Астру» спрятал и сберег, кивая на Ларкин «наган» — из него и стрелял, дед только все путает, что он там, в снегу-то, разглядел…

Дрова в хозроте ничем не отличались от давешних. Михась работал, помалкивал — народ во взводе малознакомый, болтуны и поносники, за дитятю держат. Собственно, Поборец считался переведенным временно: в разведку то и дело выдергивали. Это истопничать каждый может, а тропы-дорожки годами узнавать нужно.

Случайно столкнулся со Станчиком. А может, и не случайно, похоже, иных дел, как словом перемолвиться, у бывшего командира «Лесного» в хозроте и не было. Покурили у кухни.

— Дуришь, — сказал Станчик. — Оно понятно. Но права не имеешь. Стратегма простая: молодые должны выжить. На то и надежда. Война кончится, в школу пойдешь, потом выше учиться…

— И что там, выше? — пробормотал Михась.

— Там дело будет. Важное. Иначе не поймут тебя. Ну, они не поймут… — Станчик неопределенно махнул широкой ладонью куда-то в клуб махорочного дыма, но Михась понял, о ком говорит командир.

— Корову докторову помнишь? — вдруг спросил командир.

— Жива?

— А чего ей будет? Живучая. Только ты, Михась, вроде нее. До жизни цепкий, да только одну команду и знаешь. Да, первая задача — врага убить. Но не единственная. О будущем думать нужно.

Наверное, больше и нечего было сказать Станчику — заторопился, посоветовал с куревом заканчивать: «от табака одна морока что в разведке, что вообще».

Корову докторову Михась помнил хорошо. Прибилась к отряду в 41-м, окруженцы к фронту шли и случайно привели корову из разбомбленного немцами стада. Дойная скотина и разумная на удивление: и патронные ящики с мешками на себя грузить позволяла, и при стрельбе приноровилась за дерево или иное укрытие ложиться. Но ползать и по команде ложиться хлопцы ее так и не научили. Да бывало, и в галоп дурной срывалась, когда с разных сторон палить начинали. Скотина, чего уж тут. Больше одной мысли в башке не держит.

Сравнение, конечно, обидное. Михась считал, что разные думы думать способен. Вот и о словах командирских размышлял. Даже и мысли какие-то о «после войны» стали мелькать, только сходил в январе Михась в Точище и вышибло все разом…

Втягивается в бор батальон, тянется хвост батальонный. Тянется, не отстает. Батальон — сила. Автоматчиков целая рота, да и в других ротах трещалок хватает, а если добавить пулеметы и ружья-бронебойки… Три миномета, пусть и не великого калибра, но поддержат. Батальон — сила, хвост — так, трепаным репьем прицепился, матыляется.

Да, стрелять из винтовки Михась приноровился, но, как ни крути, несподручно. Особенно затвор дергать.

Год крайний. Зима. И весна не легче

Январь 44-го выдался не сильно студеным, но снежным. Бригада стояла в Должанских лесах, Михась и прочие разведчики шастали по вёскам — ходили слухи о готовящейся, немцами крупной гонялке, командование соединения тревожилось и требовало узнать обстановку.

Ходил Михась чаще с Олежкой Тюхой. Нормальный хлопец, отчаянный, хоть и едва десять лет стукнуло. Попал он в бригаду с мамкой, и, как она его на заданья пускала, не понять. Тюхи были из Оршанской зоны, осенью каратели деревню спалили вместе с жителями, одного старосту в живых оставили. Тюхи только чудом в выгребной яме отсиделись, младшая сестренка умом слегка повредилась: до сих пор ни с того ни с сего на колени падает и взахлеб плачет. Может, после того двухсуточного сиденья в дерьме и не боялась ничего Олежкина мамка.

Изображали разведчики братьев-сирот. «Бурачка, сухарик захриста ради» — подавали в деревнях плохо, в округе голодней, чем в лесу, было. Самолеты с Большой земли теперь прилетали регулярно, аэродром Голынка[20] работал без помех. Даже шоколад привозили. Михасю и Олежке целую плитку на двоих выдали, как несовершеннолетним. Михась не был уверен, что его с мальцом Олежкой надо равнять, но не отказываться же? «Золотой ярлык», хм, ну и назовут же.

К Точищу вышли правильно, Михась спрятал в сугробе сумку с парой лимонок и «Астрой». Олежки не таился — не проболтается Тюха, не из таковских. Пошли в село, немцев там не было. Олежка шмыгнул во двор к надежной тетке, слухи-новости запомнить. Михась глянул на управу: стояли сани, пара лошадей оседланных, но суеты не заметно, и пошел по улице, спрашивая через заборы насчет «не надо ль чего сработать за харч» и предлагая кремешки: имелся на обмен мешочек камешков и разной мелочи. Деревенские отнекивались: за последнее время Михась в росте и плечах прибавил, на сопливого мальчишку уж не так походил. Видать, с шоколада непомерно расперло.

— Кремешки? И чего, справные? — Дядька был морщинистый, в годах, изба кривоватая — можно вроде доверять человеку.

— Хороши камни, не крошат, сами искру так и секут, — заверил Михась.

— Ну, заходь, хлопец, гляну. Совсем беда с огнем-то.

Михась сидел на лавке в захламленной избе, хозяин придирчиво чиркал кремешками, испытывал.

— Говоришь, слуцкий камешек? Ладно, сторгую пяток. Луком возьмешь?

Михась поторговался для приличия, выклянчил и пару бурачков.

— Щас к соседке схожу, баба мне бурака должна, — засуетился хозяин. — Мож, и она кремешков возьмет…

Оставшись в избе, Михась засомневался — чего одного оставили? Не те времена. Изба хоть и поганая, но вещи есть. Вон и огниво хорошее на столе хозяин бросил. Не так что-то. Поколебавшись, Михась пошел в сени. Но выйти не успел; дверь распахнулась — от толчка Михась отлетел, сшиб кадку и затылком о стену приложился. Сгребли за ворот:

— Этот сучонок?

— Он самый. Кремешки, говорит. Слуцкие.[21] Верное слово, Михайло Демитрович, шпионит и выглядает. Взгляд экий паскудный…

Михась соображал, что драпать нужно, но отшибленную башку так ломило, что в глазах аж темнело.

Волокли по улице, от пальтеца пуговицы отлетали, а Михась едва успевал ногами перебирать. Но от свежего воздуха полегчало. Два мужика вели: у того, что тезка и за ворот держал, на брюхе висела кобура. У второго повязка полицайская, за плечом самозарядка. Сзади семенил-поспешал охотник до кремешков — подвывало бобиков, чтоб ему марципан в жопу…

Вывернуться никак не получалось: лапища у пузана была что клещи. Михась хотел было сесть на колени, но так ловко по боку вдарили — аж ко рту горечь всхлынула. Втащили в управу, здесь было еще двое полицаев, поднялись почтительно. Михайло Демитрович брякнул на середину стул:

— Ну?

— Дяденьки, да вы чего? — заблажил Михась. — Сироту за что?

Пузан сел на стул, оглядел пленника и, закуривая, кивнул:

— Сирота, гришь? Тут не врешь, стало быть. Ну, сегодня ваш сучий род окончательно и запечатаем.

— Та вы чего, пан начальник? Я ж с Прихаб, меня…

— Хавло закрой. — Толстяк глянул через плечо, туда, где полицай потрошил мешочек с кремешками и прочим. — Что там?

— Кремешки, иглы старые. А вот глянь, Михайло Демитрович, ниточки-то хороши.

Начальник, — по выговору и повадке понятно, что приезжий, не иначе как из Могилева, — поковырял ногтем клубок белых ниток, пыхнул цигаркой:

— Хорошо живем, хлопец. Богато. Думаешь, я тебя выспрашивать буду? Нет, сам заговоришь. Даже запоешь. Один шел, а?

В животе Михася похолодело. Уверен толстяк. Нитки, конечно, со строп парашютных. Но мало ли, они в вёсках вовсе не редкость. И шелк парашютный найдется, и стропы расплетенные. Меняют партизаны, жизнь сейчас такая. Нет, на испуг берет…

— Дяденьки, а чего я сделал-то?

Михайло Демитрович усмехнулся:

— Брось, хлопец. Я ж вас, бандюг, насквозь вижу. И на года скидку не делаю — вас, гнид краснопузых, еще в люльках давить надо. Ишь, «дяденьки», а самого кривит, словно говна глотнул. Так к кому шел? Говори, недосуг мне, ехать пора.

— С собой выродка возьмем? — спросил полицай с самозарядкой.

— На что? Что он знает? Не радист, не командир. Комсомол-недоросток. Узнаем, к кому шел, да стрельнем их рядом. Было б время, — Михайло Демитрович, усмехнулся и кивнул на нитки, — я б волчонка за яйца подвязал, да на холодке подвесил.

— Да чего я сделал?! — в отчаянии вскрикнул Михась.

— Руки ему скрутите. Спереди.

Михася двинули под колени, содрали пальтецо, закрутили руки куском веревки — хлопец вроде дергался, да куда против троих здоровых.

— Сюда шагай, — главный скрипнул стулом, отодвигаясь к столу. Михась от толчка чуть не сшиб лампу, с трудом устоял, опершись локтями о столешницу, покрытую бархатной, в прожогах и пятнах, скатертью. Михайло Демитрович придержал лампу, посапывая, нагнулся, зашарил за голенищем…

«За ножом полез», — понял Михась.

Но толстяк достал не нож, а неширокую стамеску с хорошей ореховой рукоятью. Повертел, попробовал острие.

— Значит, так, хлопец. Я тебя десять раз спрошу. Не, десять ты, положим, никак не сдюжишь. Ну, по ходу посчитаем. Так к кому шел?

Михась смотрел в широкую рожу — стриженые рыжеватые усы у гада-тезки пошевеливались, словно там эскадрон вшей в засаде топтался. Глаза у начальника спокойные, в углу левого капля гноя засохла. Придавил кисть пленника к столу, за два пальца взял — выкручивать будет.

— Да я сделал чего? — пробормотал Михась.

Ус чуть дернулся, по столу стукнуло негромко. Боль уж потом дошла, когда гад стамеску из крышки выдернул и Михась свой палец увидел. На ладони он вроде крупнее казался…

Боль била через локоть и выше, в самую голову. Михась выл и смотрел: на палец, лежащий среди прожогов скатерти, на прореху на правой ладони, где вместо среднего пальца кровь лила. Вырваться не давали, затыкая вой, сунули в зубы тряпку.

— Ты кровь-то пережми, — посоветовал Михайло Демитрович. — Пока есть чем.

Михась пытался стиснуть пальцами целой руки плоть у обрубка, та дергалась, брызгала.

— Вот и ладно. — Полицай отер стамеску о скатерть. — Напачкали, однако. Дальше по порядку считаем или другую длань попробуем? Ты выбирай да сам подставляй как истинно сознательный. Куда шел-то?

…Олежка потом говорил, что свистнул, предупреждая. Михась ничего не слышал, просто пытался лбом боднуть-ударить ненавистную харю. Михайло Демитрович встретил ту попытку кулаком. Встречный удар вышел столь сильным, что полицаи отброшенного мальчишку на ногах не удержали. Михась сел между их ног. Смутно слышал, как стекло звякнуло — стукнуло по стене, потом по полу — рубчатое тело лимонки подпрыгнуло у ножки стола…

— Лягай!.. — завопил кто-то из полицаев. Конец вопля в вспышке затерялся. Ахнуло…

От осколков Михася прикрыла тумба стола и полицайские ноги. Рвануло руку выше локтя, но оглушенный Михась вскочил, плечом оттолкнул оседающего на пол полицая и вслепую, сквозь дым, бросился к окну. Споткнулся, бухнулся локтями о подоконник, лбом вышиб остатки стекла, поднатужился, протискиваясь в узкую створку. Плечи были уже на холоде, ноги дергались в дыму — все казалось, сейчас ухватят за лодыжки. Но в избе лишь стонали и дымило. Михась, наконец, перевалился, распоров ногу, бухнулся в снег…

— Тикай! — завопили из-за штакетника полисадничка — поднялась тощая фигурка Олежки, отчаянно взмахнула рукой. Михась, спотыкаясь, кинулся вдоль сруба, полез через сугроб к забору… Внутри управы опять бабахнуло…

— Партизаны! — заорали у коновязи, стукнул винтовочный выстрел.

Михась бежал по улице, прижимая к животу искалеченную ладонь. Жгло локоть, жгло распоротую стеклом ногу, но острее боли в отсутствующем пальце ничего не было…

Встретились у захоронки. Валялась пустая сумка. С гранатами Олежка разобрался, а из мудреной «Астры» пальнуть так и не решился.

— Лапоть-то, лапоть где? — прыгал Олежка.

Михась, где потерял лапоть, не знал — пока бежал в круговую по снегу, разутая нога вроде и не чувствовалась. Сейчас ступня вообще закостенела. Лямкой сумки и полой рубахи перетянули ладонь — кровь сочилась, но меньше. Полоса, отодранная от рубахи, пошла на предплечье, задетое осколком гранаты. Порезанное бедро так и оставили.

— То вообще голышом пойдем, — простонал Михась…

Они уходили через лес, Михась временами снимал с босой ноги сумку, и Олежка пыхтел, растирая раненому товарищу ступню. У Прихаб Олежка завернул к проверенному деду, а Михась захромал в обход деревни. Шел и думал, что из малого связной выйдет куда повезучее дурного Поборца, мальчишка вон как быстро соображает… Ушли. Олежка тогда мешок притащил и пару стоптанных чуней. До «маяка» добрались. Михась ничего себе даже и не отморозил.

Лечили Поборца долго, даже в лазарете держали как тяжкораненого. На ноге и выше локтя порезы были ерундовые, ну, а клешня… Клешня и есть. А от отправки на Большую землю Михась все-таки отбрыкался. Перевели в хозроту, «безоговорочно», как припечатал комиссар. Ну, привычное дело. Безоговорочного-то на войне мало бывает.

Олежка Тюха особо везучим связным так и не стал. В марте немцы нагнали полицаев и устроили большую гонялку. Жестокие дни были. При выходе из кольца часть бригадного обоза оказалась отрезанной. Олежка с мамкой и сестрой в той части обоза и оказались. А может, и выкрутился Тюха по малолетству? Он и росточка-то был… гранатометчик метровый. Зуб тогда сломал, чеку силясь выдернуть…

Многим людям остался должен Михась Поборец. Это только сама война никогда в долг не берет — ей все должны. Но вот чего она, стерва, с малых и с баб по полной взыскивает? Вроде дело мужское, так нет, всех подряд круг за кругом выкашивает.

Уходил батальон, шагали замыкающими молчаливый взводной Фесько и рядовой хозяйственник, «анархист с ин-фа-н-тильным уклоном», как однажды обозвал упертого Поборца комиссар бригады. Михась мысли о долгах отложил, размышлял о том, как важно правильное направление назначить. В политическом смысле. Если в индивидуальном, так каждый хлопец, у кого ума хоть малость имеется, свою тропку выберет. Или не так? Всем командир-комиссар нужен или только особо блудящим гражданам?

В принципе Михась образованных людей уважал. Но встречались среди них разные. Иных вообще не поймешь. Ну, это-то ладно, с тремя классами школы понять человека, который целых пятнадцать лет, а то и дольше, науку постигал, трудновато. Но бывают… вроде и грамотный аж по уши, и говорит верно, и всякие искусства изучил, и с виду ничего, а вот с тухлецой. Так вот на гриб смотришь и заранее знаешь, что в шляпке червей полно. Хотя с людьми сложнее: черви у них разные, случаются и вовсе замарципаненные: то ли есть, то ли нет?

Апрель с маем

В апреле Михася вызвал начальник разведки. Посмотрел на калеченую клешню, вздохнул:

— Ты год назад в «Дубаву»[22] ходил?

— Случалось, а чего?

— Тьфу, Михась, тебе хоть кол на голове теши, один черт. Как старшему по званию отвечать положено?

— Так точно, всегда готов. И тут барабан — «бум-бубум-буру-рурум!»

Начальник разведки наставил на Михася красный карандаш и поинтересовался:

— В хорошем, значит, настроении, да? А вот если я сейчас напишу записку да отправлю к Усохи?[23] Посадят тебя, голубчика, на самолет, и полетишь ты на Большую землю. Будут тебе и горны с барабанами, и уроки с тетрадками, и манная каша с пенкой.

Михась пожал плечами:

— Мне манную нельзя. Я отвыкший. Да и не действуют сейчас Усохи — фрицы там рядом. И чего я вообще говорить должен-то? В «Дубаву» так в «Дубаву», я ж готовый, сами знаете.

— Проводником пойдешь. И без всяких там… боевых акций. Задание срочное и ответственное, немцы Лепельскую зону блокируют, но надо просочиться. Поведешь командира…

Командира, которого сопроводить нужно, Михась, оказывается, немного знал. Пару раз видел, как тот на митингах выступает, когда бригады встречались. В форме, с «наганом», по-уставному на бок сдвинутым. Сразу видно, грамотный, строевой. Рыхловат малость, но им там, в штабе, не ногами работать отведено, а головой очень умной.

Лейтенанту, видимо, о Поборце рассказывали, тот хоть и глянул с сомнением, но козырнул и представился ответственно:

— Лейтенант Лебедев. Агитационный сектор политотдела соединения. Стало быть, вы проводник?

— Стало быть, я, — согласился Михась, к которому на «вы» обращались нечасто, и на всякий случай добавил: — Так точно.

Вышли вечером. У лейтенанта имелась вроде как охрана и заодно ординарец: молодой чернявый боец, назвавшийся по фамилии — Цвелев. Этот Цвелев тащил вещмешок — Михась наметанным глазом прикинул — харчи, и весьма щедро выданные. Лейтенант шагал почти налегке: новенький автомат на груди, за спиной опять же новенький рюкзак, в котором только запасной диск и болтается. Михась прикинул и догадался, что лейтенант рассчитывает в «Дубаве» набить свой мешок чем-то ценным. Может, документы какие секретные? Известное дело, прицепит тогда лейтенант к рюкзаку гранату противотанковую и будет при каждом чихе за нее хвататься. Нервное дело.

На первом привале Михась привесил на ремень второй подсумок и принялся набивать высыпанными из мешка патронами. Лейтенант строго сказал:

— Учтите, Поборец, мы обязаны пройти без шума. Без малейшего шума. Нас ждут, и задание крайне ответственное. Крайне, вам понятно?

— Понял, я не шибко дурной, — заверил Михась. — Патроны переложил для тишины. Тихо мы пойдем.

Шли тихо, хотя и долго. Дважды натыкались на засады, но вовремя их чуяли, раз пришлось сутки хорониться в крошечном ивняке в двадцати метрах от дороги. Лейтенант помалкивал, был спокоен, все о чем-то думал, только опять и опять предупреждал, что до последней возможности надлежит без стрельбы обходиться. Цвелев тоже оказался молчаливым парнем. Может, оттого, что выматывался — городской, к лесу непривычный. Впрочем, и шли-то медленно. Михась видел: поднажать, так оба упадут.

К Ушаче[24]вышли благополучно. Единственное, что Михася коробило, так это как лейтенант паек делил. Сразу сказал, что положен доппаек для командного состава, и справно сжирал сгущенку, рыбные консервы и пахучее московское печенье. Убирая под дерн банки и обертки, Михась все ждал появления «Золотого ярлыка». Пока не было. Хрен их поймет: должно быть, шоколад только в паёк летчиков и несовершеннолетних входит. На привале Лебедев непременно отсаживался в сторонку, доставал карандаш и черкал в блокноте, то и дело морщась и покусывая пухлую губу. Видать, шифрованные заметки по маршруту делал. Михась шифровальщиков уважал: жутко волевые люди. Ведь некоторые бойцы и по чистописанию вечно «неуд» хватали, а тут работа важная, полной канцелярской сосредоточенности требующая. Между прочим, у лейтенанта имелась и специальная бумага — до ветру ходить. Михась такую раньше только у немцев видел, и ее, трофейную, в бригаде в лазарет было принято сдавать. Может, у лейтенанта болезнь какая? Михасю про «эморойную» болячку слышать приходилось. Ну, все может быть, до таких вещей проводнику дела нет, вот только лейтенант иногда забывал бумагу под мох совать. А в лесу та бумажка что ракета сигнальная…

За Ушачей стало труднее: куда ни сунься, или немцы, или бобики, или охранный батальон. Блокада становилась все плотнее, почти постоянно впереди слышались звуки боя. Лейтенант твердил: «Надо пройти, ищите, задание у нас!»

В ночь на 29 апреля Михась провел группу вплотную с немецким постом. Словно по часам взлетали ослепительные ракеты, работал пулемет, мелькали над болотом трассеры, светляками прыгали по кочкам у дальней опушки. Михась вел группу чуть правее огненных пунктиров — точно помнилось, что там, в трясине, таится тропка. Ползли по хляби, местами окунаясь с головой, Цвелев пытался удерживать карабин над головой, Михась на свою винтовку больше пузом опирался. Живы будем — оружье почистим, а если болото нас возьмет… Лейтенант Лебедев, вроде бы не заботившийся о своем новеньком автомате, вдруг сел и начал прочищать затвор.

— Вы чего? — удивился Михась. — Немцы заметят. Вон же, рядом.

— Дальше не пойдем, — резко сказал Лебедев. — Ты или потопишь, или под пулемет заведешь. Мальчишка ты, а не проводник. Приказываю отходить.

Михась с Цвелевым переглянулись, — даже городскому было понятно, что пятиться и возвращаться сейчас хуже не придумаешь. Разве что к немцам вылезешь, да руки удумаешь задрать. Да и то, срежут на подходе — кикимора, из тины выползающая, и днем-то напугает.

— Приказываю отходить, — с нажимом повторил Лебедев, и бойцы сообразили, что ствол лейтенантского автомата вовсе не случайно к ним развернулся.

— Товарищ лейтенант, — ошарашенно начал Цвелев, но тут заработали сразу несколько пулеметов, застучали винтовки… Немцы били левее: то ли обнаружили партизанскую разведку, то ли причудилось что. От опушки вроде бы ответил пулемет, и тут началось… Лопнули в болоте первые мины, одна легла недалеко от группы…

Ползли куда глаза глядят. Вернее, глаза уже ничего и не видели, ослепленные тиной и вспышками выстрелов. Неожиданно Михась ощупью выполз на холмик-островок — та тропка по гряде-цепочке и оказалась. Прячась за кочками, двинулись к лесу. Лебедев не возражал, видать, понял, что сглупил…

У опушки их чуть сгоряча не застрелили. Хорошо, Михась с перепугу узнал мужика, который год назад посыльного в штаб провожал. Партизанский секрет бригады «Алексея»[42] был голоден и зол: пятились и отбивались уже который день…

— А лейтенант-то… — пробормотал Цвелев.

— Так себе лейтенант, — согласился Михась.

Лежали прямо в ракитовом кусте: больше было негде. За день оборону бригад еще потеснили, партизаны оставили рощу и ушли глубже в болото. Дело шло еще хуже, чем представлялось Михасю. Вовсе уж сплошной марципан получался. Вокруг было полно беженцев из деревень: стояли и сидели на грудах хвороста, на кочках. Бабы, дети, старики, раненые, бойцы с оружием. То и дело гудело в небе, народ плюхался в воду: над опушкой проскакивали юркие самолеты с крестами. Иногда быстрые машины давали очередь по болоту и людям. Самолет исчезал, под плач, стоны и причитания из тины поднимались мокрые люди. Такого Михась еще не видел. Вот же влезли с лейтенантом…

Лейтенант Лебедев ушел в штаб и сгинул. Брошенный проводник и Цвелев отходили со всеми, стреляли по высунувшимся из оставленного леска немцам. Цвелев волок лейтенантский автомат и мешок с остатками харчей.

Сейчас, в ракитовом кусте, Цвелев с тоской сказал:

— Нужно нам под команду к кому-то идти. Скомандуют отход или атаку, мы и не услышим.

— Да что тут пропустишь? — удивился Михась. — Вон народу сколько. Обществом помирать будем.

Начался артобстрел. Снаряды ложились в середину болота, где людей было немного, но кричали там между равномерными разрывами страшно…

Во второй половине дня все, кто с оружием, ушли через болото к редкому сосняку. Прошел слух, что готовится прорыв. Выходить будут побригадно, в порядке и по команде. Михась размышлял: к какому батальону пристроиться, чтоб половчей вышло?

— Слушай, там дальше еще болото и людей полно, — с отчаяньем прошептал Цвелев.

— Так где ж нам быть, как не в болоте, такое уж партизанское дело. Прорвемся. Не удержат такую силу немцы.

Ночью бомбили. На этот раз немцев. С Большой земли шли и шли тяжелые самолеты, казалось, все небо в урчании двигателей. Люди в болоте задирали головы, пытаясь разглядеть тени на звездном небе. Громыхало за лесом: бомбили деревни и траншеи, где засели каратели. Поднялось зарево. Михась думал, что толку от той бомбежки чуть — далековато кидают. Но не забыли же. Помогает Красная Армия. И еще поможет.

Готовились к прорыву. Михась отобрал у непонятно мявшегося Цвелева вещмешок и достал оставшиеся продукты. Доели сухари, а сгущенку Михась вскрыл и отдал бабам, что с малыми сидели. Сопляки поочередно пальцы в банку совали, облизывали, Цвелев смотрел и, кажется, плакал. Странный человек: думает, раз перед смертью, так и сладкого детям не хочется?

Возник из темноты Лебедев. Михась даже удивился — полагал, что лейтенант при штабе пристроится, там понадежнее. Но Лебедев особо поудивляться не дал: положил рядом рюкзак с чем-то небольшим, но увесистым:

— Вот все, что нам оставили. Сейчас вернусь, и уходим. Цвелев, за груз головой отвечаешь.

Суетлив был лейтенант, Михась подумал, что теперь-то Лебедев не вернется, так оно и вышло. Через час зашебуршились люди, шепоток прошел: выступать из болота к прорыву. Народ двинулся через гать, прошла по цепи команда: с пулеметами-автоматами — на фланги. Цвелев, отягощенный секретным рюкзаком и лейтенантским ППШ, растерянно закрутил головой.

— Иди вон с хлопцами, — сказал Михась. — Огневое прикрытие сделаете. А как немцы в ответ влупят, что на фланге быть, что в центре — все едино.

— Я понимаю. Но груз…

— На фланг, автоматчик, — коренастый человек в ремнях, подгоняющий поток бредущих наугад и на ощупь людей, ухватил Цвелева за рукав ватника. — Живей, живей…

— Торбу мне давай, — сказал Михась. — Небось, не потеряю.

Бледный Цвелев ушел вместе с пулеметчиком, несшим ДТ на плече. Михась подумал, что опытность — полезная вещь. Вот человек к бою непривычный, и трясет его, и трусит, как заяц. С другой стороны, что толку в той опытности? Помирать-то все равно неохота.

— На Новое Село[25] пробиваемся, — прошел шепоток по людям.

Новое Село Михась смутно помнил только по карте. Ну, тут главное, за немецкую оборону проскочить. Там словчимся…

Партизаны и беженцы шли через ржаное поле. В тишине, лишь шорох тысяч ног по уже взошедшей ржи. Стрельба шла где-то сзади, на болотах и севернее. А здесь только шорох… Заплакал было ребенок, тут же умолк…

И, наконец, началось. Видно, приказано было патронов не жалеть: такого плотного автоматно-пулеметного треска Михасю слышать не доводилось. Фланги прорывающихся ощетинились огнем. Бойцы, шедшие в середине толпы-колонны, поднимали винтовки и стреляли в сторону врага. Боец Поборец тоже пальнул пару раз, затем патронов стало жалко — чего их в небо жечь? Да и не вышел Михась ростом для такой стрельбы с подпрыгом.

Потом немцы ответили вдвойне: резкий залп, треск пулеметов, заглушивший многоголосый крик прорывающихся…

Дальше, как обычно бывает в большом бою, всё смешалось. Михась бежал, куда все бежали, падал, когда свистело рядом, перепрыгивал через носилки и тела. Помог встать девушке с санитарной сумкой, да она через два шага опять на четвереньки села. Немцы сыпали из минометов, но мины уже за спиной ложились. Кто-то сшиб Михася с ног, подниматься было трудно, увесистый, низко висящий рюкзак так и бил по заднице. Передыхивая, Михась встал на колено, опустошил магазин трехлинейки по пулеметным вспышкам впереди. Огрызок пальца на рывки затвора отзывался привычной саднящей болью. Впихивая в магазин патроны, Михась подумал, что определенно выходит полный марципан — не пробиться здесь. Но за спиной бежали, кричали, перебегали справа партизаны-автоматчики — ершились огнем рубчатые стволы ППШ. Михась разглядел впереди траншеи, мелькнула каска драпающего немца, и догадался, что кто-то из бригадных уж точно проломится…

…Мерцало оранжевое пламя у бугорка, стелились над землей огненные струи немецкого огнемета, корчились люди. Михась не присматривался, бежал, толкал вперед рыдающих баб, что направление потеряли, понаддал прикладом пониже спины оглядывающемуся мальчишке…

…Люди бежали вперед — Михась удивился тому, как много народу еще осталось на ногах. Даже носилки волокут, не побросали…

…У темного пятна старой, осевшей риги устроился пулеметный расчет: трофейный МГ развернули, и машинка резала короткими очередями уже за спину, прикрывая все бегущих и бегущих из темноты людей.

— Хлопец, ротного второй не видел?

— Не, тут разве разберешь, — просипел Михась, выпутываясь из лямок измучившего рюкзака.

— Уходь, хлопец. Сейчас очухаются, насядут. Полщука увидишь, скажи, пусть патронов пришлет.

— Скажу, — Михась никакого Полщука, понятно, не знал, да пулеметчики и не особо рассчитывали.

С лямками на ощупь разобраться не получилось, Михась навесил рюкзак на пузо — чуть удобней, да и от пули в брюхо прикроет. Внутри нащупывались плотные пачки связанных бумаг — точно, секретные. Может, шифровальные тетради? Надо бы спрятать или сжечь, если немцам попадут, теперь уж Поборец и виноват будет…

Михась успел пройти не так много, как увидел среди спешащих во тьму медленно идущую знакомую фигуру, с карабином за спиной, несущую за ремень автомат. Цвелев! Вот оно чудо. Секретный рюкзак сбагрить, да и уходить дальше со знакомым куда веселей…

Цвелев шел и не откликался, пока Михась его не догнал и за ремень не схватил. Боец уронил автомат, прошел еще несколько шагов и сел на землю.

— Ты что?! — испугался Михась.

— Ранило, — одними губами сказал Цвелев и лег.

Михась принес автомат и попытался рассмотреть, куда человека ранило. Не получалось — весь ватник у того был мокрый.

— Не трожь, — прошептал Цвелев. — Больно.

— Кровь остановим. — Михась пытался засунуть свое кепи под ремень раненому, где особо мокро было.

— Не лезь! — шепотом отчаянно выкрикнул Цвелев. — Кончено. Бог покарал… Гад я. Сука. Тогда еще надо было… За трусость. Не наш я…

— Да погодь, сейчас…

— Не трожь, Мишка. Уходи. Суки мы. Глисты. Продались. Жить я хотел. Но я в них… весь диск. Только поздно. Мишка, ты скажи там — я весь диск. И его застрелите… В затылок нас надо бить. Камнями. Как гадюк. Он же… Хуже. Я не хотел… — бредящий вздрогнул и затих.

Михась вытер о траву кепи, закинул на спину автомат и, поднатужившись, потащил тело к дереву. Негоже на ровном месте человека бросать.

Уже светало. Цвелев остался лежать на окраине Нового Села под расцветающей старой яблоней. Умер человек быстро, пусть и в умственном помутнении. А Михасю выпал путь длинный и путаный. От Нового ушел с остатками взвода бригады «Имени Пономаренко»,[26] отдал винтовку девице, что плакала и клялась, что на снайпера готовилась. Идти дальше с непроверенными людьми было опасно — секретный рюкзак сковывал хуже древних крепостных кандалов.

У Бочейково Михась отстал и повернул на юг. Надо было доставить груз в свою бригаду, да сдать под ответственность…

Да, вот бы дурнем был, если б поволок в такую даль тяжесть…

Вскрыл Поборец рюкзак. Переложить неудобный груз надлежало. Михась твердо решил, что такая необходимость не выдумка, потому как нести, когда все мотыляется, никак нельзя. Читать документы Поборец не будет, не дурак и дисциплину знает. Ладно, пусть и не всегда соблюдает. Михась поправил дурно замытое кепи, глянул на автомат и потянул неподатливый язычок ремешка рюкзачного клапана. Особо секретные документы в руки бойца Поборца еще не попадали, привычки нет…

В рюкзаке были открытки. Разные. Михась оторопело разглядывал разноцветные прямоугольные картонки: некоторые были увязаны в пачки по полсотни одинаковых. Других видов было всего по три-четыре штуки. Вот: «Красноармеец, будь достоин богатырской славы твоего народа» с тенями богатырей-кавалеристов, застывших за спинами красноармейцев с винтовками, «Бить до полного уничтожения!» с несущимися краснозвездными танками, «Что русскому здорово, то немцу смерть!» со скукоженным, явно завшивевшим фрицем. Имелся щетинистый кабан-гитлер с красным штыком во лбу и еще много чего имелось. Михась сложил открытки, потом разложил вновь. Смысл какой-то должен быть. Не за картинками же столько шли?! Несколько коробочек с новыми перышками-вставками ничего не объяснили. Имелся еще блокнот и довольно мятая четвертушка бумаги со списком, лиловой печатью и заголовком: «Материалы за наглядной агитацией, выданные представителю Клиневского соединения т. Лебедеву.» «Для отвода глаз» — понял Михась. Главное в блокноте. Знакомый блокнот, в нем лейтенант по пути шифровался. Тогда спрятать записи лучше надо было. Поколебавшись и приняв на себя ответственность, Михась заглянул. Рисунки. Карандашные. Вот дуб, под которым у Замостья отдыхали. Ручей, болото с туманом — утро тогда теплым выдалось. Нарисовано было разборчиво, и, может, даже красиво, но Михась то утро и сам помнил. Туман тогда живой был, а здесь… картинка. Вот, к примеру, на открытке Геббельс — шавка четырехногая — как живой, а в блокноте все мертвое.

Михась понял, что ничего не понял. Разве бывают шифровки-картинки? И зачем было в рюкзак полпуда картона пихать? Ладно, пачечку, для маскировки. Или и вправду «наглядная агитация»? Тогда опять полный марципан получается.

Шепотом матюгаясь — Станчик все одно не слышит, Михась выковырял ножом яму и закопал рюкзак с открытками. Чувствуя себя последним дурнем — ничего ведь так и не понял, отправился в путь. Вообще-то хоронить открытки было жалко. Интересные они были. Особенно та, где дед-партизан вел пленного немца. Подпись имелась:

Зима, крестьянин, торжествуя,

Карлушу пленного ведет:

Фашист, винтовку сзади чуя,

Походкой быстрою идет.

Стихи были хорошие, отчего-то смутно знакомые. А дед на картинке был вылитый Игнат, только спину прямей держал и тулуп заимел новенький.

Двигался Михась в сторону родной бригады не шибко быстро. У Лубян прицепились какие-то «бобики» или немцы с натуральными гавкающими собаками. Михась с перепугу залез в такие топи, что сам три дня выбирался. Чугунку перешел благополучно, но на следующий день у сожженного хутора бойца Поборца обстреляла вовсе непонятная сволочь. Михась ответил очередью из автомата — надо же было машинку испытать. Результат был так себе — в ответ по опушке сыпанули из десятка стволов, а ППШ оказался механизмом своевольным: чуть пальцем на гашетку надавил, гильзы так и посыпались…

Дальше Михась шел без боевых акций, и вообще скучно. Живот стало не на шутку подводить. В майском лесу от голода не сдохнешь, но и сыт не будешь. Говорят — «подножный корм». Это оттого, что подметка и то сытнее.

Лишний раз в деревни за продуктами Михась не совался. Люди, может, и проверенные, но мало ли… Шифрованный блокнот Михась теперь нес за пазухой. Иногда разглядывал. Кроме деревьев и кустов, имелись на лебедевских рисунках и люди. Вернее, намеки на людей: фигуры, головы недоделанные. Башка, к примеру, неприятная: в фуражке, на немецкую похожей, а глаз всего один нарисован — злобный, мертвенный.

Шмыгал Михась мимо постов, мерз после дождей, отсчитывал морщинистые вареные картофелины, закусывал молодыми луковичками-камышками и для поддержки боевого духа размышлял о наглядной агитации. Странное все-таки название. Плакат, открытка, газета со сводкой — понятно. Над открыткой можно посмеяться, а без новостей вообще плохо. Но мысль должна быть. Иначе зачем столько людей попусту тратят бумагу, краску, время и получают паек? «Бей врага до полного уничтожения». Так, а как иначе? До неполного? Полицаю холку натрепать и отпустить? Немцу пинка дать и пусть драпает? Так вернется же и карателей приведет. Они, гады, разве кого отпускали? «До полного», ха! Война кончится, когда всех до единого фашистов и «бобиков» добьют и Гитлера кончат. Можно красным штыком в лоб, а можно и просто пулей. Михась особой разницы не видел. Женька когда-то говорила, что всех гадов надо пострелять, как бешеных волков. По-простому. А если как бабы в лагере, что того пленного полицая кипятком обливали, так то дикость и ненужная жестокость. Михась тогда тоже смотреть не стал. То не наглядная агитация, а вовсе неприглядная. Баб понять можно, но…

Понятно всё в агитационном деле. Просто комиссары и агитаторы шибко много курсов кончили. Влезут на ступеньку или пенек, и давай: товарищи, все как один, вперед, уничтожим, повергнем и геройски заборем. Это болтливая агитация. Вот комиссар третьего батальона говорил кратко и коряво, но в Осовке, когда каратели врасплох застали, он с автоматом остался отход прикрывать. Наглядно, чего уж там. И Гришка Рыжкович, комсорг старого «Лесного», из агитаций только на песни был горазд. Но, раненный, подорвал себя и окруживших «бобиков». И хоть ту смерть только бабки хуторские видели, верная наглядность комсорга до каждого из бойцов «Лесного» дошла. А речи длинные с «даздравствуетура» кто помнит? Пеньков, ступенек, трибун и болтунов шибко много. И цена той наглядности — обвислый марципан.

В бригаду Михась вернулся только 27 мая. Тут готовились к масштабной работе по чугункам, о жестоких боях в Лепельской давно знали в подробностях. Михась рассказал, как все с группой вышло, отдал блокнот с рисунками.

— Так это ж Лебедева наброски, — сказал начштаба, равнодушно полистав трепаный блокнот. — Известный художник, в самом Ленинграде учился. Передадим при случае, магарыч возьмем.

— Так он живой, что ли? — удивился Михась.

— Пробился в Борисовскую, оттуда к нам. Уже дней пять как вернулся, в штабе работает. Иди, Михась, иди, не мешай, операцию готовим.

К автомату Поборец так и не приноровился — забрали ППШ. Ну и черт с ним: из него строчить — никаких патронов не напасешься. Только насчет диска испорченного зря орали. Ничего Михась не перекашивал, диск сроду такой и был. Жаль, взамен карабин не дали. Опять трехлинейка длиннющая, да и ту давать не хотели. «Зачем тебе в хозроте?» А вот затем, марципан вам в глотку.

Война, она хитрая. Кого сразу берет, кого отпускает, чтоб потом взять. А про кого и вовсе надолго позабудет. Шагая рядом с Фесько, Михась думал, что отрубленный палец задатком ушел. Не забудет война, вернется. Это по справедливости. Вон сколько хороших людей сожрала. А Михась лучше, что ли?

[1]Пуня — сарай для сена.

[2] Райпо и сельпо (районные и сельские потребительские общества) — торгово-закупочные кооперативы. Скупали у населения продукты, от огурцов до лесных орехов, продавали через сеть своих магазинов.

[3] Обеденный перерыв (нем.).

[4]Ровик — овражек, низинка (местн.).

[5]Паречка — красная смородина.

[6] В Бацевичах был один из центров Кличевской зоны, в дальнейшем там начал деятельность Кличевский райисполком.

[7] Октябрьская партизанская зона, одна из первых в Белоруссии.

[8] Швар-лоз (правильно — Шварцлозе М/07/12) пулемет австрийского производства времен ПМВ. Состоял на вооружении в нескольких европейских странах. Во время Второй мировой войны использовался в тыловых частях вермахта. Масса пулемета (с водой и на станке) — 42 кг. Емкость ленты — 250 патронов. Патрон 8x50 «манлихер».

[9]Мерзавчик — маленькая водочная бутылка.

[10]Флигер-инженер — офицер технического состава люфтваффе.

[11] Пистолет Astra 300 испанского производства. Состоял на вооружении Германии в 1941–1945 гг. Вес без патронов — 560 г, емкость магазина — 7–8 патронов в зависимости от калибра.

[12] Часть названий населенных пунктов изменена.

[13] Некоторые номера и названия бригад, отрядов и соединений изменены.

[14]Синюга — местное название лучины.

[15]Пресняк — пресный хлеб грубой выпечки.

[16] Борисовско-Бегомльская партизанская зона.

[17]Будан — шалаш.

[18]Суница — белорусское название земляники.

[19] Гомель был освобожден 26 ноября 1943 года.

[20] Партизанский аэродром у деревни Голынка (70 км юго-западнее Могилева). Действовал с ноября 1942 года.

[21] В период оккупации и дефицита спичек из-под Луцка приносился кремень, использовавшийся для изготовления кресал.

[22] «Дубава» — название Чашницкой партизанской бригады, действовавшей в Полоцко-Лепельской партизанской зоне.

[23]Усохи — деревня, рядом с которой располагался партизанский аэродром (35 км северо-западнее Осиповичей).

[24]Ушача — река в Витебской области. На момент описываемых событий партизанские бригады Полоцко-Лепельской зоны были оттеснены северо-западнее и вели тяжелые оборонительные бои.

[25] Попытки вырваться из окружения 1–5 мая предпринимались партизанскими бригадами и отрядами по разным направлениям и были скоординированы лишь частично.

[26] 2-я Ушачская бригада имени П. К. Пономаренко.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. Туристы

Задача опергруппы «Рогоз»:

Оперативные мероприятия по выявлению и задержанию военнослужащих СС и вермахта, прямо причастных или имеющих сведения о работе организации Hopfkucuck.

Сроки по отсчету «Кальки»: 24–29 июня 1944 г.

Район оперативных действий: треугольник Озераны — Елизово — Кличев (предположительно), тыловые коммуникации 35-го армейского корпуса немцев (предположительно). Контакт с частями 42-го СК,[1] 9-м ТК,[2] (далее по обстановке).

Расчет привлеченных сил и средств:

1. Командир группы — капитан Коваленко Валерий Сергеевич (псевдоним — Янтарь).

2. Заместитель командира группы, командир отделения огневого прикрытия, стажер, ст. лейтенант Нерода Юрий Маркович (псевдоним — Бар).

3. Стрелок группы огневого прикрытия, стажер, лейтенант Родевич Николай Николаевич (псевдоним — Скульптор).

4. Стрелок группы огневого прикрытия, стажер, старший сержант Незнамов Александр Юрьевич (псевдоним — Юга).

5. Специалист-переводчик, младший сержант Земляков Евгений Романович (псевдоним — Огр).

Переброску осуществляет стационарный центр координации «Фрунзе-1». Старший расчетной группы капитан Филиков А. Р.

Оперативная обстановка:

Наступление наших войск, получившее кодовое название «Багратион», было начато на рассвете 22 июня 1944 года. В наступлении участвовали войска 1-го Прибалтийского, 3-го, 2-го и 1-го Белорусских фронтов, действовавшие против немецкой группы армий «Центр».

Начал крупнейшую стратегическую операцию советских войск 1-й Прибалтийский. Проведя разведку боем, наши пехотинцы захватили первые траншеи противника. На следующий день фронт был прорван. Перед соединениями 1-го Прибалтийского стояла задача обойти Витебск с запада.

Соседний 3-й Белорусский имел задачу охватить Витебск с юга, замкнуть кольцо, взять Оршу.

Перед войсками 2-го Белорусского стояла задача содействовать продвижению соседних фронтов. Подавив немецкое сопротивление мощной артиллерийской подготовкой, войска фронта прорвали оборонительный рубеж и форсировали реку Проня. Было наведено около 80 мостов для переброски пехоты и тяжелой техники.

1-й Белорусский начал наступление позже — в 6.00 24 июня. Перед фронтом стояла задача рассечь и окружить правый фланг группы армии «Центр» в районе Бобруйска. Войскам 1-го Белорусского пришлось действовать в условиях болотистой, крайне сложной для передвижения местности. Мешала и плохая погода — в первой половине дня наша авиация действовать в полную силу не смогла.

8-й километр проселка Малые Лужки — Охвостино16.55

— Веселей, славяне! — подбадривал комбат, без особой лихости, но уверенно трясущийся вдоль колонны на пегой чубатой лошадке.

Рота ускорила шаг, бойцы, навьюченные боеприпасами и оружием, устать еще не успели — батальон из второго эшелона лишь выдвигался к прорыву. Атаковать, расширить прорыв, очистить траншеи, держать фланги. Затем в прорыв войдут другие части 42-го корпуса, за ними двинется 9-й танковый корпус. Танки с десантом рванут дальше и глубже, разрезая и разметывая пытающихся сохранить порядок отхода немцев, сбивая с рубежей заслоны, дробя, загоняя противника в болота и под удары авиации. Чуть позже нажмет южный фланг 1-го Белорусского, и наши войска, замыкая «клещи», обойдут Бобруйск… Задумано многое. Удастся ли воплотить? Нет, не так. Удастся ли воплотить все задуманное полностью?

Шагала длинная колонна «махры», ругался лейтенант, грозил кулаком ездовым, заплутавшим и норовившим втиснуться в походный порядок чужих двуколок. А пехота шагала и шагала. Не в ногу, поругиваясь, звякая и грюкая котелками, лопатками, оружием и всем тем, что непременно понадобится (а кому-то из идущих и не успеет понадобиться) в бою и походе.

Стоял поодаль от обочины коренастый лейтенант, в такой же выгоревшей форме, сдвинутой на ухо пилотке, смотрел на уходящую в бой пехоту. Смершевские «корочки» в, кармане лейтенанта были не совсем настоящими, да и пушечки в петлицах красовались не по воинской специальности, но сам лейтенант был вполне подлинным. Правда, недавнее место службы у лейтенанта Николая Родевича могло удивить — 5-я бригада специального назначения[3] МО Республики Беларусь. Ну, кто здесь, у Малых Лужков, поверит в какую-то отдельно-республиканскую армию? Даже не смешно. Провокация вражеская, причем неостроумная.

Женька пососал уколотый иголкой палец и еще раз глянул в спину Родевичу. Нехорошо. Спина неподвижная, с виду расслабленная, но…

— Переживает, — пробормотал Незнамов, вроде бы полностью поглощенный возней с затвором.

— Местным всегда труднее, — согласился Женька, вдевая новую нитку.

— Вы бы, туристы столичные, вообще помалкивали, — на правах старшего по званию одернул оперативников старший лейтенант Нерода. — Сидим здесь, как червивые подберезовики…

Бдение на опушке, конечно, затянулось. Командир группы сгинул «в верхах», и непонятность происходящего порядком нервировала личный состав опергруппы…

…Прыжок прошел вполне благополучно. Группа «Рогоз» прибыла, уверенно определилась на местности и бодро двинулась по намеченному маршруту. Первая проверка документов на КПП у Малых Лужков прошла гладко. Все вообще шло почти идеально, пока группа не прибыла на дивизионный склад вооружения. Тут «Рогоз» здорово обломался. Нет, подлинность требования на оружие и снаряжение сомнению не подвергалась — начальник склада был бы рад помочь, но не мог. Коваленко наседал на майора, тот тряс кипой расходных и приходных, доказывая, что в боевые подразделения выдано все, что может быть выдано — склады перед наступлением под метлу выскребли. Странненько, конечно. Именно этот дивизионный склад был выбран как самый изобильный в корпусе. По всем документам выходило, что стрелковкой его накануне наступления просто завалили. А теперь майор тычет пальцем в лабиринт неструганых стеллажей — все выдано на руки, как угодно проверяйте. Патронов хоть машину, хоть две-три берите, выпишу, а автоматов нет. Согласно приказу комдива все передано непосредственно в батальоны…

Коваленко рычал, майор стойко отбрехивался. Группа, имеющая в кобурах лишь ненадежные «импортные» «ТТ», топталась у дверей. Подчиненные бойцы складского майора на всякий случай рассосались, и ситуация выглядела уж вовсе глупой. Земляков придвинул шаткий табурет, сел и, расстегивая полевую сумку, попросил:

— Извините, товарищи командиры, какой нам смысл-то шуметь и дискутировать? Товарищ майор, вы шифровку диктуйте, отправим быстренько, по вертикали всегда живее реагируют. Товарищ интендант обоснование срыва нашего задания на досуге сочинит, а мы через Москву все живо получим. Честное слово, быстрее выйдет. Я, между прочим, еще в Монино предупреждал. Полетели бы со своим, привычным…

— Разговорчики, Земляков! — грозно взрычал Коваленко. — Забыл, с кем летели? Не хватало еще весь цейхгауз на борт загружать, иностранцев смущать. Немедленно готовь шифровку и пулей к связистам. А майор пусть отдохнет, подумает. Окопались здесь, понимаешь…

— Так что мне думать?! — взмолился складской майор, на которого упоминание о многозначительной «вертикали» произвело должное впечатление. — Хотите, сами проверьте. Нету ничего из требуемого. Что я вам, рожу, что ли?

— Роди, — проникновенно посоветовал Коваленко. — Пойдет сигнал через Москву, вернется в штаб армии, тебя, конечно, того… Но и мне порядком врежут. Роди, а?

— Да я ж разве против?! — Майор снял фуражку, снова надел. — Сами посмотрите. Ну, аховая ситуация. Я ж не знал. Вообще не предупредили. Эх, да вы разве с пониманием отнесетесь?..

Понять было не так трудно, но легче от этого не стало. Когда группа осмотрела приземистое строение и убедилась, что начальник дивизионного склада совершенно прав, оперативники совсем поскучнели. Операция оказалась на грани срыва, практически не начавшись.

— А это у тебя, майор, что? Пустые? — мрачно спросил Коваленко, кивая на пару ящиков, на которых было разложен инструмент.

— Остатки выписанного, — оправдался майор. — Я и своих бойцов перевооружил, да когда машины с корпусного возвращались, под бомбежку попали. Хлопцы в госпиталь, а…

— Товарищ майор, не тяните кота за яйца, — заворчал Нерода… — Не тот случай…

Стволы, пусть и абсолютно новые, личный состав не особо радовали. Сейчас Нерода, поправив ремень висящего на плече оружия, вздохнул:

— Нет, я все равно лесником себя чувствую. «О чем-то поет зеленое море тайги». Белку нужно бить в глаз, сороку в жопу, да. Или наоборот?

— КО-44 — оружие проверенное, пользующееся устойчивым спросом, пусть и в узких кругах. — Незнамов вновь вынул затвор и принялся подрабатывать заусенцы узким напильником, вытребованным «до кучи» на том же пустынном складе. — Довести бы до ума, выбрасыватель отполировать, кронштейн поставить, это бы конечно. Или вот прорезь в прицельной рамке на прямоугольную переточить. А так стреляет надежно, что еще требовать в данных условиях? Доберемся до места событий, обзаведемся чем-то посерьезнее…

КО-44, а если именовать официально, «карабин Мосина образца 1944 года», Женьку тоже порядком смущал. Нельзя сказать, что отвратительно неудобное оружие, но ведь в донельзя брутальном исполнении военного времени. Да и неотъемный штык, прилепленный с правой стороны ствола, откровенно озадачивал. Ну, в любом случае карабин много надежнее «импорта», что так и норовит разлететься в руках. Бывалый Земляков машинально потер неочевидный, но памятный шрам на лбу и спросил:

— Саш, а ты мне затвор подправишь? Царапается, зараза. И штык бы тоже снять…

— Так, это что еще за «Саш»? — возмутился Нерода. — Командование проявляло заботу и предусмотрительность, мобилизовало специально обученных людей, сконструировавших вам оригинальные, а главное, изящные «погоняла», а вы пренебрегаете? Держи себя в руках и следи за языком, товарищ Огр. А карабином вашим в последнюю очередь займутся. Согласно званию и вашему, по факту уже весьма усиленному, вооружению.

— Товарищ Бар, если вы настаиваете, охотно уступлю эту хрень ковбойскую. — Женька хлопнул по непривычной кобуре на своем ремне.

— Да уж ладно, таскай, — милостиво разрешил Нерода. — Тоже мне сокровище. Кольт-питон-супермагнум.

«Кольт», конечно, никакой не «питон», а М1911, был презентован складским майором в качестве компенсации и извинения за неудачный прием московских гостей. Пистолет, видимо, входил в комплектацию какой-то заокеанской бронетехники, но был изъят и на всякий случай придержан бдительными интендантами. Вполне себе приличный пистолет, но с одной проблемой — патронов имелось на два неполных магазина. Все остальное расстреляли офицеры штаба дивизии на «ходовых испытаниях» редкого буржуазного оружия. Десяток патронов, тоже отнюдь не мелочь, но офицеры-оперативники отягощать себя «килом понтов 45-го калибра» не пожелали. Посему товарищ Земляков, как член опергруппы с ярко выраженным тыловым штабным уклоном, теперь обязан и данную железяку таскать.

Женька закончил с лопнувшим коленом на бриджах — шов получился относительно аккуратным, но это, конечно, ненадолго. М-да, этот эффект «секонд-хенда», как говаривает Нерода, мелочь, но очень неприятная мелочь. Вообще-то, в «Терминаторе» правильно смоделировали последовательность действий опытного хроноагента: прибыть налегке — раздеть аборигена — приступить к заданию. Правда, тот голый железный дядька не в прифронтовой полосе высаживался.

Видимо, остальной состав опергруппы одолевали схожие мысли:

— А что, э-э… Огр, иголка ведь нормально действует? — поинтересовался Незнамов. — А если сюда, к примеру, что-то простое перебросить, вроде ящика современных надфилей? С ними чего случится?

— Не знаю. Может, чересчур хрупкие станут. — Женька упрятал иголку в пилотку. — Надо будет уточнить. Наверняка уже пробовали наши.

— А зачем вам ящик надфилей? — поинтересовался Нерода. — На толкучку сволочь и на самогон менять? Так я хочу напомнить, что коммерческая деятельность несовместима как с высоким званием депутата, так и с имиджем честного лесника-оперативника.

Незнамов хмыкнул:

— Кто-то норовит подсунуть на доработку ствол, а ведь напильник-то не очень. Дрянь напильник. Догадываюсь, что шлифмашинку и микрометр мы бы не потащили, но надфилек-то можно и рискнуть прихватить.

— Действительно, — Нерода осуждающе посмотрел на переводчика: — Ты, Же… тьфу, Огр, опытный агент. Практически местный. Мог бы и посоветовать.

— Я не по слесарной части, — оправдался Земляков. — И вообще на напильниках клейма разные. Загребут, как китайских агентов, вообще полное позорище…

К товарищам подошел Родевич.

— Долго загорать будем?

Тон у лейтенанта был сдержанный, но Женька, мельком взглянувший на его лицо, подумал, что псевдоним Скульптор человеку напрасно дали. Они, творцы, люди тонко чувствующие, то есть нервничающие. С бойцами спецназа тоже такое случается. Слушает человек буханье не таких уж далеких разрывов, смотрит на идущую пехоту и переживает. У него там, за разрывами, за немцами, дом. Там Минск полуразрушенный, враг, хозяйничающий на улицах. И сколько ни объясняй себе, что все это хитрый парадокс и странный выверт психики, на подсознание все равно давит. Когда-то самому зеленому, Землякову, объяснили, как с этим парадоксом совладать. Ненаучно объяснили, но доходчиво. Только передать другим это чувство уверенности, что ты находишься на своем, на очень нужном и правильном месте, не получится. Тут знание нижнесаксонских диалектов ничем не поможет.

— Спокойно, товарищи офицеры, — сказал Нерода. — Отдыхайте. Шеф явится в нужный момент, и мы метнемся вперед, аки та смертоносная очковая кобра. Это если товарищ Огр не забудет нацепить свои академичные окуляры.

Женька поморщился. Опять эти очки. График задачи уже на фиг, а подколоть не забудут…

Штаб 9-го танкового корпуса. 17.45

— Разведывательная группа сосредоточена у развилки, сейчас там технику дозаправят, — мимоходом сообщил спешащий майор.

Коваленко подскочил. Быстро все-таки управились. Формировали разведывательно-механизированную группу «на коленке», корпус уже подготовился к движению, все машины были расписаны. Так случается: стык фронтов, неопределенность зон ответственности, в штабах неизбежно что-то забывается, упускается. Партизанское командование получило, ставит и выполняет свои задачи, стрелки и танкисты выполняют свои собственные. Несогласованность. Кто в действительности выйдет к переправе, расположенной в стороне от направления главного удара, и когда именно выйдет, остается загадкой. «Подразделения Н-ской дивизии во взаимодействии с партизанами Н-ской бригады выполнили задачу по захвату и удержанию Н-ской переправы на реке Свисле до подхода основных сил корпуса» — так этот, незначительный по меркам фронта эпизод впоследствии будет отражен в боевых отчетах. Отчеты, как известно, пишутся тогда, когда на них изыщут время. А когда есть время, все произошедшее в горячке наступления выглядит чуть иначе. Организованнее, правильнее и, несомненно, осмысленнее.

Но сейчас, благодаря нажиму пришлого майора Коваленко, благодаря разговору на повышенных тонах в штабе корпуса и волшебной формулировке «в 3-м отделе абсолютно уверены», о совместной операции вспомнили вовремя и к Свисле двинется вполне конкретная, уже обретшая номера машин, командиров и численность сводная разведывательная группа.

— Водителя дам, подбросит, — пообещал корпусной капитан-смершевец.

— Спасибо, — Коваленко выскочил в добротно обшитый досками ход сообщения. Штаб корпуса притих в томительном ожидании. Прорысил, перепрыгивая через траншеи, посыльный, кто-то у телефона приглушенно требовал «поднять задницы и уточнить обстановку». Валерий увидел вышедших из блиндажа старших офицеров — впереди шел крепкий генерал-майор, на ходу снял фуражку, не глядя сунул ординарцу, надел танковый шлем. Двинулись к машинам…

Комкор 9-го…

Три часа назад Коваленко лично говорил с генерал-майором. Очень кратко и по существу. Комкор морщился, нетерпеливо уточнял. Не до второстепенной переправы сейчас было генерал-майору. Корпус пребывал в том наивысшем напряжении, когда наступление уже началось, но успех атакующей, расчищающей путь танкам пехоты еще не очевиден, приказа сверху нет, и остается лишь ждать и терпеть. Танки готовы, замерли у гатей, у тщательно подготовленных саперами просек, мостиков и въездов на насыпи…

…Жесткий человек с упрямым взглядом. Кажущийся старше своих лет. Когда-то дрался с Юденичем, в 20-м неудачно ходил на Варшаву. Окончил академию, начал войну полковником. В 41-м, почти здесь же, под Быховом, водил танки по немецким тылам. Горел, пересаживался в другую «тридцатьчетверку», вновь вел уцелевшие машины в бой… Смоленск, Брянский и Воронежский фронты, Харьковская наступательная и Харьковская оборонительная, Прохоровка… Его снимали с корпуса и возвращали на корпус, он формировал, воевал, отводился в резерв и снова воевал…

Он будет убит через три недели… Шестнадцатого июля. Прямое попадание снаряда…

Валерий сидел в блиндаже и ждал. Работала наша артиллерия, иногда ошеломленные немцы клали пару ответных снарядов — и между бревен наката вяло стекала пыль. В блиндаже было сыровато, смаргивала желтоватая лампочка. Трудился за узким столом писарь корпусного отдела СМЕРШ, иногда ругался едва слышным шепотом — с каллиграфией после ранения у него было не очень. Майор Коваленко пил холодный чай, ждал и думал ненужные мысли.

Войну можно просчитать. Не очень точно, порой с принципиальными ошибками, но можно. На войне убивают. Всегда. Даже когда бомбы очень умные, самолеты беспилотные, а на танки, оснащенные электронным интеллектом шахматного гения, бросаются лишь бесстрашные роботы-подрывники, война продолжает убивать людей. Такое уж это странное занятие: одновременно и примитивное, и дьявольски сложное. Но в целом просчитываемое по затратам и потерям. И в эту большую войну погибнут десятки генералов-танкистов и много миллионов иных (пусть и не носящих столь большие звезды на погонах), но очень достойных и хороших людей. И ничего здесь не изменишь. Нет, не совсем так. Можно изменить. Вмешаться, спасая одних и подставляя других. Выигрывая, получая, казалось бы, принципиальное, решающее преимущество на одном направлении и терпя поражение, неожиданное и крайне болезненное, на другом. Как же соблазнительно стать богом, мудрым, всезнающим, почти всесильным. Обмануть историю. О, как дивно умелы руки шулера, тасующие колоду перед раззявами лохами. Но люди (и судьбы), которых ты тасуешь, не похожи на картонных вальтов и дам. И мир, сложенный из жизней тех упрямых миллионов людей, упорно идет своей дорогой. Это только они, лежащие за захлебывающимися пулеметами, поднимающиеся в атаку, ловящие телами осколки мин, ждущие за рычагами танков — строят свой мир. Решают — они. Своим упорством или своей трусостью, своими победами-поражениями. А капитан Коваленко, даже нацепивший фальшивую майорскую звезду, здесь никто. Командированный, который сделает свое дело и сгинет. Даже если ему, майору, покажется, что он свершил Великое Дело, майор уйдет, а мир продолжит жить, ничего не заметив, сглаживая и стирая последствия того курьезного Величайшего Деяния.

С другой стороны…

Майор думал о ставшем здесь навсегда своим Варварине, о других людях Отдела «К», легших в эту, несомненно, родную землю. О гибком товарище Попутном, таки рискнувшем заиметь две настоящие родины. И о других людях вспоминал майор Коваленко, допивая крепкий, но до удивления невкусный чай. И мысли те были отвлеченные, ненужные, вовсе не капитан-майорские и не морпеховские. О чем, по сути, тут думать? Философия — наука, несомненно, мудрая, но заточенная сугубо под мирное время.

…Смершевец потер натруженное телефонной трубкой ухо:

— Проломилась вроде пехота. Может, с минуты на минуту и мы двинемся.

— Даже не сомневайся, — заверил Коваленко. — Расчистят путь коробочкам. Вот дальше, возле Бобруйска, нам посложнее будет. Кстати, капитан, ты о немецких армейских спецгруппах слыхал? Есть такие сведения, правда, еще не проверенные. За высшим командным составом охотятся. Вот у вас комкор иной раз любит рискнуть, на передний край на «Виллисе» проскочить. Имей в виду, эти немецкие охотники в районе Кобрин — Пружаны предположительно оперируют…

…Бессмысленно. Абсолютно безнадежно и бессмысленно, но на душе почему-то стало легче. Валерий запрыгнул в мятый «Виллис»:

— Давай, друг, жми к повороту на Охвостино. Нас ждут великие дела.

— Так у нас иных и не бывает, — заверил конопатый ефрейтор, и джип скакнул вперед…

25 июня. 17.20.Лесная дорога 6 км северо-западнее Заолсы

Наконец-то двигались. В прорыв усиленная разведгруппа вошла вместе с артиллеристами ИПТАП.[4] Развороченные траншеи и блиндажи, группы стрелков, продолжавшие вычищать отдельных упорных немцев. И воронки, воронки, воронки…

— Да, снарядов мы не пожалели, — сказал конопатый лейтенант, опирающийся о броневой борт «корзинки». Женька, сидевший на броне (вернее, на бревне, уложенном на надгусеничную полку), кивнул. Самоходка, двигавшаяся предпоследней, перед замыкающей машиной, катила на удивление тихо, на малых оборотах, разговаривать получалось не надрывая глотку. Лейтенант-самоходчик (на год-два моложе пассажира), по вполне понятным причинам настороженно отнесшийся к присутствию очкастого контрразведчика из Москвы, несколько попривык. Сержанты — наводчик и заряжающий — помалкивали, лишь из отделения мехвода, куда уводил узкий лаз-проход, доносились краткие малоцензурные комментарии, относящиеся к дерганому ритму движения.

Лейтенант неуверенно покосился на Землякова.

— Вы, товарищи самоходные артиллеристы, работайте, как привыкли, — попросил Женька. — Проверяющих тут нет, а пассажиры — явление временное. Мешать не буду.

— Да кто ж говорит… — лейтенант полез к мехводу с явным намерением сделать внушение. Уже повторное. Наводчик с заряжающим преувеличенно внимательно смотрели вперед. Колонна опять встала. Женька потер рукавом балахонистого, в крупных блеклых «амебах», маскхалата затвор карабина. Сыро, дорогу в кашу размолотили, а пыль откуда-то взялась.

В принципе средством передвижения «СУ-76» оказалась вполне приличным. Да и отрыв от командного звена опергруппы Женьку не особенно пугал. Приказано было «доставить себя, то есть переводчика, в стопроцентно рабочем состоянии», оттого и выслали подальше от головы колонны. Сам Коваленко с Незнамовым двигались на командирской машине, Нерода с Радевичем на самоходке комбата, а «германофилу» Землякову было доверено кататься в одиночестве и усиленно раздумывать над будущими лингвистическими подвигами.

— Кажется, сворачиваем, — сказал лейтенант-самоходчик, вглядываясь вперед. Действительно, командирский «Шерман»[5] переполз кювет, за ним по колее гусениц перебрались мотоциклисты и, обходя сомнительную, вполне возможно заминированную развилку, устрекотали в ельник по едва заметной просеке. Капитан Жижков — командир разведывательной механизированной группы — стоял на обочине, взмахивал рукой, показывая направление следующим машинам, рядом возвышалась пятнистая узнаваемая фигура Коваленко. Всё — далее группа работает автономно. Короткая колонна втягивалась на лесную дорогу, сворачивая к северу. За мотоциклами исчезла в зарослях ставшая головной самоходка с номером 21, за ней, раздвигая лапы перепуганных елок, двинулся высокий «Шерман» — там уже сняли зенитный пулемет. Пополз за танком громоздкий, груженный по самое некуда полугусеничный Sonderkraftfahrzeug 11,[6] на ходу вскакивали на тягач проверившие съезд с дороги саперы. Раскачиваясь, проползла полуторка минометчиков, за ней поволок прицепы коротышка «Комсомолец» — в нелепо облезлой раскраске, с просвечивающими устаревшими номерами и тактическими знаками. И у машин непростая судьба бывает: этот механизм завода им. Орджоникидзе, еще довоенного выпуска, успел повоевать с немцами в 41-м, попасть в плен, под пошлой кличкой Shlepper 630 (r) потаскать всякую фашистскую дрянь, оказаться вновь отбитым и ныне, искупая позорные страницы биографии, исправно пыхал выхлопом, волоча пару коротких немецких прицепов с бочками горючего.

Женька еще силился прочитать закрашенную немецкую надпись на корме многострадального тягача, как броня под собственной кормой товарища переводчика дрогнула, и самоходка перевалила через кювет. Земляков покрепче уцепился за скобу на рубке.

— Вы, товарищ младший лейтенант, поосторожнее, — обеспокоился командир машины. — И ветки, опять же… Садитесь в отделение, место есть.

Земляков перебрался внутрь, устроился в углу. Место в боевом отделении имелось, но не слишком много. Даже под ногами лежали снаряды — самоходчики напихали почти два боекомплекта.

— Испачкается товарищ лейтенант, — сказал сутуловатый наводчик, с интересным, почти московским, чуть смягченным выговором.

— Маскхалат понатуральнее станет, — пояснил Женька. — А вы, товарищ сержант, не из Саратова будете?

— Почти. Из Хвалынска. А вы неужто оттуда, товарищ лейтенант?

— Не, но как-то до войны бывать довелось. Говор у вас такой мягкий, очень запоминающийся. У нас, у переводчиков, под такие детали слух заточен…

Найти общую тему, дать людям чуть расслабиться — большое дело. Толмач, хоть и контрразведчик, но человек для нормального бойца вполне понятный и в чем-то даже интересный. О Волге поговорили, потом заряжающий Захар — старый уже дядька («за тридцатник») спросил про рурских горняков — правда ли, что их немцы поголовно с фронта отзывают, чтобы Гитлеру подземную столицу строить? Захар был с Горловки, интересовался профессионально. Женька сказал, что про глубинный город пока сведения не очень проверенные, но там уже по всей Германии нор накопали с избытком. Понятно ж — предчувствуют, суки…

Пахло бензином, хвоей и смолой, тянулся за раскачивающимися бортами открытой броневой рубки сумрачный лес. Вглядывался в чащу экипаж, держа наготове оружие. Беседовали, сдерживая голоса, словно за урчанием двигателя услышит кто. Женька, машинально заглаживая ногтем неровности на ложе нового карабина, снова рассказывал о Москве, о метро, о хитрых маскировочных чехлах на кремлевских звездах. Черт его знает, почему люди к Москве хорошо относятся исключительно во время войны? Не нужна столица в мирное время?

Двигались безостановочно, но не быстро. Женька чувствовал, что график — того, поплыл. На дороге с артиллеристами долго протоптались. Разведгруппа должна повернуть к западу и, избегая контакта с противником, выйти к захваченному партизанами мосту ранним утром. Уже понятно, что к утру не успеть. Собственно, непосредственно у «Рогоза» резерв времени еще будет. От взятого моста группа Отдела «К» просочится между потоками отходящих немцев на юго-восток и выйдет в район работы заблаговременно. Кольцо окружения замкнется, немцы начнут метаться внутри, и НУЖНЫЕ немцы непременно пройдут через расчетный квадрат. Это если верить странноватым агентурным источникам и брошюрке «Маленький вундеркинд», как любила говаривать товарищ сержант. Цитата из какого-то наивного комедийного фильма 60-х годов.[7] Куда проще было бы прыгнуть прямо к заветной поляне. Но без налаженных контактов на месте, без точного понимания оперативной обстановки, без чуткой настройки интуиции — безнадежное предприятие. Оно и так-то… Эх, не хватает той самой интуиции, что дурацкие старинные фильмы помнила…

«СУ-76М» — машина подвижная, маневренная, с массой достоинств, но чрезвычайно легкобронированная. Посему и прозвища у нее малоприятные: «сучка», «голожопый фердинанд» и тому подобное, сплошь несолидное. Сверкнет в лесу вспышка, ткнется в борт бронебойная пуля, просверлит пятнадцатимиллиметровую катаную броню, раздерет живое… Или фаустник в корму долбанет. Женька невольно поглядывал на тонкостенный люк-калитку. То, что следом двигалась замыкающая «двадцать восьмая», не особенно успокаивало. Кто их знает, этих фаустников… Да и не сидят они поодиночке. С другой стороны, легкую самоходку и «жу-жу» называют — за вкрадчивый малошумный ход. Что, конечно, несколько обнадеживает…

— Как вымерло все, — пробормотал Серега-наводчик. — Одни грибы.

— Не наводи суеверия, — приказал командир. — Фронт наступает, такой масштаб. А ему грибы… Шлем сними, да уши поразвесь…

Действительно, канонада громыхала и справа, и сзади. Да и сверху частенько урчало-свистело — сквозь листву было плохо видно, но вроде бы наши «ИЛы» часто проскакивали: то на запад, то возвращаясь назад. С полчаса как отбомбились где-то впереди и чуть левее. Проселок там где-то. Но немцев нет, да и вообще пока бронегруппа одну мертвую деревню и миновала: почерневшие трубы, пожарищ уже и не видно под выросшей высоченной крапивой.

…Снова прошла девятка штурмовиков. Разрывы бомб, буханье эрэсов, стук авиапушек заглушили очереди малокалиберных зенитных автоматов — немцы пытались отразить налет. Недалеко — километра два.

Проревели над верхушками сосен уходящие штурмовики, почти тут же их сменила свежая девятка «ИЛов».

— Немцев-то там, видать, хватает, — с тревогой сказал Серега-наводчик, сдвинув набок танкошлем и прислушиваясь к грохоту штурмовки.

— Ну, теперь уж поменьше, — хмыкнул командир орудия. — Вот как бы «утюги» нас с фрицами сослепу не спутали.

Самолеты благополучно ушли, в обработанном районе что-то вяло взорвалось, зениток слышно уже не было.

— Обалдел ваш глушеный немец, товарищ младший лейтенант, — констатировал повеселевший волжанин.

— Мой он такой же, как твой. Мои немцы жили до Адольфа, умные книги сочиняли и научные открытия делали, — пояснил Женька. — И после ублюдка Шикльгрубера продолжат нужными делами заниматься. А сейчас у немцев запущенная фашистская болезнь. И лечится она этим самым способом. — Земляков похлопал по броне.

— Долечим, — заверил командир самоходки от лица всего экипажа.

Колонна встала — впереди просигналили «командиры машин в голову колонны». Командир «двадцать третьей» убежал, экипаж всматривался в лес — потихоньку сгущались вечерние тени. Приглушенно урчали двигатели.

— Ползем едва, зато без стрельбы, — сказал Серега.

— Та щас будет, — пообещал заряжающий. — К перекрестку, видать, вышли.

— Ты покаркай, покаркай, — сердито отозвался из своей тесноты водитель. — Немец нас не ждет, места глухие…

— Так мы уже вовсю демаскируемся, — вздохнул Серега.

Выскочивший из стоящего впереди «Комсомольца» боец спешно расстегивал штаны…

— Бывалый, — прокомментировал Захар. — Дело делает, но башкой вертит, бдительности не теряет.

Повеселевший боец метнулся обратно на броню своего игрушечного тягача — возвращались командиры машин.

— Впереди деревня, — объяснил лейтенант, запрыгивая в «корзинку» самоходки. — Разведывать некогда. Движемся по нахалке, мы идем вторыми. Огонь без команды не открывать, укрыться за броней. Тебе, товарищ лейтенант, приказано наоборот: сидеть и, если что, орать встречающим по-немецки, «внушительно, но неопределенно».

— Сделаем, не первый раз. — Женька сдернул с головы пилотку.

— Вы волосы этак назад встрепите, — посоветовал Серега. — Для фрицевского вида и налета буржуазности. И очки непременно…

Женька заворчал и вытащил забытые было окуляры.

Выползли на опушку — слева тянулось картофельное поле, впереди виднелись избы. «Двадцать третья» обогнала тягачи, заняла место за «Шерманом». Выглядывающий из танкового люка Коваленко сделал ободряюще-предостерегающий жест. Женька понимающе закивал, и командир исчез в башне. Мотоциклисты отстали, пристроившись замыкающими.

— Опорный там у околицы, — сказал наблюдающий через прицел наводчик.

Деревня приближалась, на пригорке виднелись старые, уже подоплывшие окопы, чуть выше что-то похожее на дзот. Женьке, торчащему над рубкой самоходки, стало не по себе. Хлопнут как в тире. На «Шермане» красная звезда светится, брезентом кое-как прикрыли, но лучи выглядывают — яркие, еще за океаном по трафарету набитые. Могли б, кстати, и не такую яркую краску использовать. Карабин Женька оставил на укладке снарядов, кобура «кольта» расстегнута, ладонь на рубчатой рукояти. Тьфу, ты, ковбойство какое-то…

«Шерман» уже вполз на пригорок — до крайней избы рукой подать. Появились первые признаки жизни — к дороге бежали двое аборигенов — не иначе как от дзотообразного сооружения. Человек с белеющей на руке полицейской повязкой придерживал за плечом винтовку и что-то кричал. Задраенный танк равнодушно полз, равномерное урчание двигателей заглушало вопли полицая.

Деревенский страж побежал рядом с самоходкой:

— Герр офицер, там… на… к Остерхам… объездом…

— Zuruck! Russisch esel,[8] — брезгливо отмахнулся немец-Земляков.

Полицай обреченно махнул рукой и остановился. Смотрел вслед самоходкам, потом глянул на грузовики, открыл рот, да так, с открытым ртом и попятился… козлом скакнул через забор, исчез…

Колонна на приличной скорости катила по улице, вздрагивали стекла в окошках изб. Проехали мимо строения с кривоватым балконом, с которого свисал непонятный в сумерках флаг. На ступеньках стояли два упитанных мужика в одинаковых темных куртках и вообще с виду родные братья. Проводили взглядом внушительную тушу «Шермана», глянули на машины… Пихаясь, заскочили в дверь…

— Что-то не очень похожи мы на немцев, — заметил командир самоходки, выглядывая и вертя головой.

— Стрелять этих полицаев на месте надо, — угрюмо сказал Захар.

— Приказа стрелять не было, — напомнил взмокший Женька.

— Отдельный приказ на них, пакостных уродов, нужен, что ли? — удивился волжанин. — Да вы б присели, товарищ младший лейтенант. Сейчас стрельба начнется…

Стрелять так и не начали. Колонна вышла за деревню — в «опорном пункте» на околице, обустроенном наблюдательной вышкой, не было ни души. Пронеслись вперед мотоциклисты. Распахнулся люк «Шермана», выбрался из тесноты крупный Коваленко и сердито заорал, перекрывая рокот мотора:

— Чего всю улицу торчал? Башку по обстановке убирать надо.

— Так наблюдал. Полицейский что-то про Остерхи и объезд кричал. Я не все расслышал.

— Нам все равно через те Остерхи. Другой дороги нет. Голову прячь, Земляков. Вот же балбес. Цитрусовых и связи пожизненно лишу!

Женька с некоторым облегчением присел на боеукладку.

— Ты за пистолет брось держаться, — сочувственно намекнул командир самоходки.

Земляков отпустил рукоять «кольта» и застегнул жесткую кобуру.

— Суров у вас майор, — покачал головой волжанин. — А что, в разведке лимоны дают? Для остроты зрения?

— Сержант, ты вовсе обнаглел? — возмутился командир. — Что за вопросы?

— Да вафли лимонные иногда дают. В офицерском доппайке, — пробормотал Женька. — Ничего так идут с чаем.

Прошли совсем немного, как вернулись мотоциклисты. С самоходки было плохо слышно, о чем докладывает старшина-разведчик. Но тут вдоль машин пробежал Нерода:

— Впереди разбомбленная немецкая колонна и мост. Двигаться левее, там брод. Попробуем, как в деревне. Если не получится, в бой не ввязываться, уходить за реку. Земляков, будешь выёживаться, мы твою умную голову в полевую сумку упакуем. Для сохранности. Задание завалишь, дубина.

— Вот вечно этак ободрят, — проворчал обиженный переводчик, готовя карабин.

Колонна выдвинулась из-за поворота, вышла на дорогу пошире, и наводчик, разглядевший обстановку через прицел, ахнул:

— Ё… да мы вообще не пройдем.

Сразу и очень сильно потянуло дымом. Впереди дорога изгибалась, выходя к разбомбленному мосту. Собственно, мосточек, не такой и широкий, едва угадывался — на нем сцепилось два дымящихся грузовика, один встал почти вертикально, и пламя горящих покрышек в сумерках казалось парой диковинных факелов-светильников. До моста дорога была забита искореженной техникой и повозками. В этом месиве дерева и железа что-то шевелилось, взлетало искрами, пыхало клубами дыма. Брели к кустам смутные фигуры…

Немцы уже нащупали объезд — катила вдоль кустов перегруженная повозка, перебирался через брод тягач с 105-миллиметровой гаубицей на буксире… «Шерман» повел колонну вдоль туда же, мотоциклы подпрыгивали между кочек, жались к кустам. Женька подумал, что тут запросто можно завязнуть — пойма у речушки явно заболоченная, но тут же забыл об этом…

Хаос гекатомбы. Нечто подобное Землякову доводилось видеть в Крыму на Херсонесе. Но там масштабы катастрофы давали время подготовиться, здесь… Ведь только что мирным проселком катили…

Видимо, под удар попали мастерские легких дивизионов артполка и еще какие-то обозы и технические подразделения артиллеристов. Самих орудий и бронетехники было не так много, но машин… разбитые и брошенные грузовики и прицепы выплывали из дымовой завесы: распахнутые и смятые двери кабин, «гармошки» капотов, расщепленные борта, десятки бочек, сотни ящиков, драный брезент и клочья тентов. Потрескивала трава, плясали голубоватые язычки пламени на бензиновых лужах, в потоках горячего воздуха кружили листы бумаги и хлопья пепла…

Переводчик Земляков подумал, что жизнь и смерть как людей так и машин, неизменно присыпаны уймой бумаг: формуляры и акты, донесения и солдатские книжки, письма и фото: киндер и фрау из Гамбурга и Бремена, их фатер и ein treusorgender manns[9] — победно улыбающиеся и еще живые, с пунктуально подписанными датами на обороте. Сплошная бюрократия эта сраная война.

Убитых немцы успели оттащить подальше от огня: трупы лежали неровными шеренгами у свеженаезженной колеи — сильно обожженные и обезображенные прикрыты плащ-накидками. Неровный ряд пятнистых холмиков — укороченные, с оборванными конечностями — здесь в одном сапоге, там с черными головешками ступней. А на этом обер-ефрейторе и очки уцелели — поблескивают, рассеянно уставившись в клубы дыма. Коллега, мля…

Ползли самоходки за головным танком, катил мимо разбитых братьев тяжело груженный полугусеничник, пыхтел «Комсомолец». Возились среди груд автолома измученные немцы: вот ковырял лопатой землю, наполняя ведра, голый по пояс фриц, подхватил, понес к огню, мельком глянув на проползающую колонну…

— Внимательнее, тормозим, — приглушенно сказал командир «двадцать третьей».

— Вижу, — откликнулся из глубин своей норы мехвод.

Путь «Шерману» преграждали два санитарных автобуса, неловко растопырившихся между воронок. В один уже грузили раненых, у второго распоряжался офицер в распахнутой куртке, видимо, stabsartz.[10] Раненые лежали на носилках и плащ-накидках, штаб-коновал указывал картонной папочкой на избранных, раздраженно оглядываясь: у опрокинутого «Ханомага» ждали тяжелые, уже ненужные рейху бойцы — двое хрипло и надсадно кричали, словно специально задавшись не делать пауз. Вой боли, безумный, нечеловеческий, выворачивал душу.

— Сейчас они глаза продерут и… — сказал, морщась, командир орудия.

— С ходу надо было. Плющить, и все, — жестко сказал Захар. — Они нас жалели?

«Шерман» не остановился — аккуратно уперся гусеницей в задний бампер «санитарки», начал сдвигать автобус, освобождая дорогу.

— Narrisch werden?![11] — закричал медик. Немцы-санитары попятились от угрожающе надвигающегося, раскачивающегося автобуса.

Обер-медик вгляделся в машины подошедшей колонны и, отшвырнув папку, бросился в дым. Исчезли санитары, заковыляли за разбитые машины ходячие раненые, кто-то из лежачих пополз прочь… Невнятно и многоголосо закричали…

Сдвинутый автобус раскачивался над ранеными — до лежащих оставался шаг, не больше. «Шерман», рявкнув двигателями, двинулся дальше — к броду. «Двадцать третья» на малых заурчала следом…

Темнота уже сгустилась, мешал дым, и, откуда начали стрелять немцы, Женька так и не понял. Автоматная очередь вспорола тент полугусеничника, взвизгнула пуля, ударившая по броне «двадцать третьей», заряжающий, вскинув пулемет ДТ на борт рубки, полоснул в ответ. «Шерман» развернулся, прикрывая спешно метнувшихся к близкому броду мотоциклистов, долбанул осколочным… «Двадцать третья» вкатилась в воду — было неглубоко.

— Черт, встали трехколесные, — крикнул командир орудия.

Женька видел застрявший мотоцикл — разведчики спрыгнули в воду, выталкивали — «М-72»[12] газовал и стрелял выхлопом, но выбраться не мог. Земляков дернулся выпрыгнуть, помочь…

— Сиди! — крикнул лейтенант-самоходчик. — Сейчас дернем…

Лейтенант сиганул за борт, не удержался на ногах, окунулся. С тросом в руках захлюпал к заглохшему мотоциклу. В этот момент захлопали выстрелы с бугорка на противоположном берегу…

— Серега! — отчаянно заорал лейтенант, накидывая трос.

— Вижу, — наводчик крутил маховики…

Женька успел пальнуть из карабина по вспышкам, разведчики с первого, успевшего выскочить на берег мотоцикла врезали из пулемета. Тут ахнуло орудие «двадцать третьей», ему поддакнула самоходка комбата — бугорок исчез в оранжевых вспышках двух разрывов. Звякнул клин затвора — под ноги Землякову вылетела дымящаяся гильза…

— Ход! — Мокрый командир машины вспрыгнул на броню. «Двадцать третья» поперла вперед, поволокла на привязи мотоцикл — тот тащился юзом, разведчики с руганью наваливались, не давая опрокинуться.

Берег… Со стороны бугорка больше не стреляли, где-то в стороне испуганно ржала лошадь. Толкали вверх мотоцикл разведчики, устрекотал в темноту головной старшинский «трехколес». Миновала брод комбатская «двадцать первая», темным гиппопотамом въехал в реку тягач. Сзади, прикрывая переправу, бил по немцам из орудия и пулемета «Шерман» — взвизгнули, рикошетя от башни, малокалиберные снаряды — какой-то «эрликон» у немцев все же уцелел…

Краткую остановку сделали на полянке среди горелого леса. Серьезных потерь не было: легко ранило одного из саперов, да промокший мотоцикл разведчиков категорически отказывался заводиться. Пострадали и прицепы «Комсомольца» — одну из бочек пробило, пожара чудом не случилось, но автопоезд оглушительно вонял бензином.

— Ладно, пусть с шумом и вонью, но терпимо, — сказал Коваленко. — В десантно-пассажирском смысле перегруппируемся. Ты, э-э… Огр, берешь под свою опеку отрядного радиста. Задача одна: не подсунуться под пулю или осколок. В «Шермане» броня понадежнее и вообще на удивление просторная коробка, но набиваться туда, как снеткам, решительно невозможно — экипаж, оказывается, иногда и стрелять намеривается, а мы, откормленные, их стесняем. Так что, тьфу, как это… Огр, ты себя и радиста прикрываешь, вас Нер… в смысле Бар охраняет. Сейчас сориентируемся и вперед…

Сориентироваться товарищам командирам удалось не сразу. На карте обозначались лесопилка и просека, в реальности ни того, ни другого не наблюдалось. Только через час разведчики наткнулись на сгоревшие бревна остатков строений лесопилки. Просека оказалась закрыта стволами старого завала. «Шерман» поднатужился и проложил объезд, саперы и минометчики расчистили дорогу, и колонна втянулась на просеку. Было уже за полночь.

Радист, скорчившись и обняв чехол с «севером», дремал в углу боевого отделения. Агенты сидели на броне снаружи, дышали бензиново-лесным воздухом и пытались не свалиться.

— Запаздываем. Обидятся наши лесные мстители и уйдут взад в свои валежники, — сказал Нерода.

— Не уйдут, — возразил Женька. — Разве что когда немцы осознают и крепко на них навалятся. Но мы раньше подойдем. Если, конечно, верить графикам, отчетам.

— Угу, «склеры желтые, язык белый, нос красный». Это печень и застарелый идиотизм, — вынес неутешительный диагноз старлей. — Кто ж верит нашей отчетности?

— Частично я верю, — признался Земляков. — Меня, собственно, за эту уникальную наивность в Отделе и держат.

Колонна двигалась, все больше забирая к северо-западу. До реки Свислы было еще далеко.

[1] СК — стрелковый корпус.

[2] ТК — танковый корпус.

[3] Элита белорусского спецназа. Бригада дислоцируется под Минском в Марьиной горке Пуховического района. Формирование бригады начато в 1962 году, в 1992-м бойцы присягнули на верность Белоруссии.

[4] ИПТАП — истребительно-противотанковый артиллерийский полк.

[5] «Шерман» (М4 Sherman) — средний танк американского производства, поставляемый в СССР по ленд-лизу. Экипаж — 5 человек, боевая масса — 30,3 т. Вооружение: 76-мм пушка, два пулемета. В войсках танк часто называли просто «Эмча».

[6] Имеется в виду артиллерийский тягач Sd. Kfz.11 «Ханомаг Н KL6».

[7] Земляков ошибается. Ушедшая в запас сержант цитировала фильм «Синьор Робинзон». 1976 года.

[8] Назад! Русский осел (нем.).

[9] Заботливых мужей (нем.).

[10] Младшие офицерские звания немецких военных медиков.

[11] Спятили?! (нем.)

[12] «М-72» — тяжелый советский мотоцикл.