Болотные сестры. Книга Первая

Глава 1

С протяжным стоном валились наземь вековые деревья. Ярилась ведьма. Топила свое горе в бессмысленном разрушении.

Прекрасные черные волосы повисли седеющей на глазах паклей. Марена на мгновение опустила свои руки и заглянула в темное зеркало болотной воды.

Что же это? Откуда ползут проклятые морщины? Что сталось с ее белоснежной гладкой кожей?

Она со страхом понесла к лицу морщинистые ладони. Под прозрачной пластиной ногтей уже пробивались первые зачатки багрового когтя.

— Нет! — вырвался из груди хриплый стон. В отчаянной попытке стряхнуть с себя липнущее к телу болото Марена бросилась назад, к озеру. Прозрачные струи смоют с нее грязь и подарят покой мятежному духу. Она должна беречь себя. Силы осталось так мало. Глупо тратить ее по пустякам.

Третьяк подвел ее. Не принес то, что было обещано. Но разве он единственный, кто может помочь? Найдется и другой глупец! Обязательно найдется! На этом свете бродит немало темных душ…

***

— Ратибор! — донесся далекий крик. Тревожно захлопали крыльями затаившиеся в камышах утки. Слишком много людей и шума.

Ратибор напряг глаза, пытаясь разглядеть лодку, с которой неслись призывные крики. Ни черта не видать! Слезятся глаза от сверкающей на солнце ряби. Известное дело: уже третий день ищут, не давая подсохнуть длинным баграм. И рыбу, должно быть, всю переполошили. Уйдет плотвица вниз по реке — и пиши пропало.

Густые брови недовольно задвигались. Ратибор наклонился и поднял лежащее на дне лодки весло. Вроде бы Чернята кричал. Этот попусту звать не будет. Значит, нашел что-то.

Втайне страшился воин, что ушел Третьяк от небесной кары и сумел выбраться на крутой берег. Такому и разбойную ватагу сколотить недолго. И тогда во веки веков не видать им покоя.

Весло с тихим плеском погрузилось в воду и повело лодку к берегу. Далеко позади осталась деревня и зажатое между высоких берегов русло, где, словно через узкое горлышко, неслась, стремясь вырваться на свободу, бурная река. Здесь тихо и покойно. Разлилась по болотистой долине и течет лениво, никуда не торопится.

— Чернята! — негромко позвал Ратибор. — Подай голос.

— Я здесь, — зашуршал потревоженный камыш чуть ниже по течению.

— Что у тебя? — нетерпеливо вытягивая голову, спросил Ратибор.

— Греби ближе, — раздался глуховатый голос. — Сам все увидишь.

Нос лодки врезался в примятые стебли. С шорохом заскребло, продираясь через заросли, дно. Лодка Черняты притаилась на кусочке открытого пространства. Слишком тут глубоко, чтобы достали до дна ползучие корни. Широкая спина друга была неподвижна, как и устремленный к берегу взгляд.

Ратибор подвел свою лодку ближе и встал бок о бок. Теперь он тоже видел то, что и Чернята. Своими глазами видел.

У самой кромки берега, покачиваясь на встревоженной воде, тыкалось в отмель огромное, вздутое тело. Сложно было узнать обезображенное смертью лицо Третьяка, но Ратибор узнал.

***

Дарина сладко зевнула и открыла глаза. Рука потянулась к стене в поисках одеяла. Что-то слишком рано стало холодать. Лето еще на дворе, а утро-то какое студеное!

С самой полуночи дул северный ветер и натужно скрипела растущая у дома сосна. Да и сейчас еще темень, ничего не разобрать. Который же час? Хоть бы петушок какой заполошный подсказал. Не все ей одной лежать, маяться.

Легкий скрип, донесшийся из дальнего угла, подсказал, что она не одна. Встревоженно стукнуло сердце. Что это?

Дарина приподнялась на локте и напрягла глаза, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть в нависшем над ней мраке. Тишина.

Она еще несколько секунд таращилась в темноту, а потом обмякла и опустила голову на валик из оленьей шкуры. Показалось, верно.

Снова скрипнула полка, и с грохотом полетел вниз глиняный горшок. Дарина инстинктивно сжала кулаки и села на постели. «Хоть бы топор положила у изголовья. Эх, тетеха!» — метнулась запоздалая мысль.

— Кто там? — хриплым голосом каркнула она в темноту.

В углу что-то завозилось, заскребло когтями, устраиваясь поудобнее.

Вдоль позвоночника поползли струйки холодного пота. Разом намокла и прилипла к спине рубаха. Дарина беспомощно шарила по сбившемуся в кучу одеялу, тщетно пытаясь найти хоть что-нибудь, похожее на оружие.

Что-то большое и темное двигалось там, в самом дальнем углу, рядом с печкой, и едва слышно скреблось. От этих звуков волоски на руках Дарины встали дыбом.

Ощетинилась она, словно еж, и была готова с криком кинуться прочь из дома, сигануть в холодное, укрытое туманом утро. А там, ежели повезет, поднять на ноги соседей и, повалившись в ноги, просить о помощи. Каждую ночь одна — вот и пришел ее навестить лесовик. Верно, хочет позвать в свои жены.

В ответ на эти мысли в углу что-то насмешливо ухнуло и захлопало крыльями. Сметая с полок нехитрую утварь, сорвался с деревянной бочки огромный филин и черканул по испуганному лицу желтым глазом. Бились под низким потолком широкие крылья, и кружился над глинобитным полом поднявшийся в воздух сор.

Стрелой вылетел через узкий лаз филин. Шкура, что должна была прикрывать вход, валялась на земле, больше не защищая от холода.

Дарина прижала к губам кулак и закусила сомкнутые в замок пальцы, пытаясь задушить рвущийся из горла крик. Прилетел к ней вестник смерти. Неспроста прилетел… Неужто Третьяк перешел все границы человеческие и погубил ее дочерей?

***

Негромкое покашливание — и Дарина снова открыла глаза. Как же это она уснула? Торопливо спустив на пол босые стопы, она накинула на плечи беличье одеяло. Знобит-то как. Верно, нездоровится.

Взгляд ее ощупал земляные ступеньки и нехотя обратился к порогу. Шкура, как ей и положено, висела на своем месте и надежно прикрывала вход. Как же так? Она отчетливо помнит, что полог лежал на земле. Привиделось?

Но кто стоит у землянки и не решается заглянуть? Дарину редко навещали соседки, да и голос не похож на женский. Добронег? При этой мысли ее охватило неясное волнение. Она машинально поправила измятый беспокойной ночью подол и пригладила рукава рубахи. Негоже такой распустехой перед гостем предстать, а куда деваться? Пришел ведь, ждет.

Из-за полога выглянуло бледное лицо, и Добронег ужаснулся. Она что же, совсем не выходит на улицу? И круги какие темные под глазами. Не особо привечали Дарину в родовой деревне его матери, боялись мести Третьяка. Поэтому не любил Добронег уезжать надолго, тревожился за своего друга.

— Вернулся! — осветила улыбка изнеможденное лицо.

— По вечеру еще воротились, — кивнул он.

— То-то собаки брехали, — припомнила она. — Радовались, значит.

— Да, — тихо рассмеялся он. — Ломтик требухи им кинь — они и рады.

— Что же ты так долго? — жалобно спросила Дарина. — Сам же знаешь, кроме тебя и словом перемолвиться не с кем.

Добронег кивнул и снова с жалостью осмотрел исхудавшую фигурку. И ведь не ест толком. Клюнет пару кусочков, как воробышек, и миску прочь отодвигает.

— На дальние рубежи ходили, — объяснил он. — Дозоры выставили. Неспокойно в лесу.

— Думаешь, Третьяк пришлет своих людей? — в ужасе попятилась она назад, в привычный полумрак землянки. Каждую ночь вставало перед ней грозное лицо бывшего мужа. Шевелились спрятанные в густой бороде губы, шептали, что скоро придет и заберет то, что принадлежит по праву.

— Не знаю, Дарина, — уклончиво сказал он. — Вроде тихо покамест, да и не до нас ему. Невзора воевать собирался. К чему ему делить дружину?

— Этот ирод не успокоится, покуда ходим мы живыми на этом свете, — со стоном опустилась Дарина на ступеньки. — Уходить нам надо. К востоку уходить, и твоим родичам спокойнее будет.

— Опять соседки гадостей наговорили? — догадался Добронег.

— Им и говорить не надобно, — покачала она головой. — Я же не слепая, сама вижу. А еще сон дурной привиделся…

— Сон? — нахмурились брови. Не любил Добронег разговоры про сны.

— Да, — вяло махнула рукой Дарина, заметив тень неудовольствия на его лице. — Пустое это, мало ли что приснится.

— Верно говоришь, — не скрывая облегчения, закивал Добронег. — Я сны каждую ночь десятками вижу. Даже вспоминать поутру лень.

— И то правда, — натянула она на лицо подобие улыбки.

Добронег хотел было еще что-нибудь сказать, но разговор расклеился. Снова застряли в горле недосказанные слова.

— Ладно, — махнул он рукой. — Пойду я тогда. На охоту намедни сговаривались, да и тебя свежей зайчатиной хотел угостить.

— Ага, — едва заметно кивнула Дарина. Убегает Добронег, снова убегает, а она остается одна. Так было вчера, так будет и сегодня.

Сквозь неплотно закрытый полог просачивались тонкие лучики света. Хоть и сумрачно, а глаза ее быстро привыкли к полутьме. Рука потянулась к полке, где выстроились рядком глиняные горшки. Хвать, а там пусто. Дарина внутренне содрогнулась и сразу вспомнила свой сон. Закусив губу, она медленно опустила голову и ощупала растопыренными пальцами ноги холодный пол. Вчера только начисто вымела, а сегодня под ступней хрупнули разбитые глиняные черепки.

***

Красивую заплела Улита косу. Щупала руками и тихонько смеялась: до того тугая и толстая. С самого утра звенела серебряным колокольчиком.

Дружана обмыла в воде испачканные в тесте руки. Оглянулась на дочь и тоже тайно порадовалась. Лицо ее все так же сурово, но внутри уже разгоралась ярким, выжигающим все невзгоды огоньком надежда. Неужто вздохнут они теперь? И лицо у дочери порозовело. Нет больше места пеплу на высоких скулах.

— Собралась куда? — ласково спросила мать, опустившись на скамью. Пальцы, спрятанные под рушником, мелко подрагивали — то ли от пережитого страха, то ли от нетерпения. Уж больно долго нет Ратибора, а сердце так жалобно просит добрых вестей.

— До Зоряны добегу, — зачерпнула Улита воды из кадки. Пила долгими, мелкими глотками, исподтишка наблюдая за матерью. Может, знает что?

— Ты бы до реки добежала, — не удержала вздоха Дружана. — Давно бы пора Ратибору вернуться. Вся деревня ждет.

— Хорошо, мама! — вспорхнула со своего места девушка. — Сначала до обрыва добегу, а потом до Зоряны.

— Вернулся али нет, — строго напутствовала мать, — а ты все едино сначала домой и скажи, как есть. Дома я буду, за тестом присмотреть надобно.

— Хорошо, матушка, — донесся голосок уже откуда-то из-за порога. Молодые ноги быстрые: не успеешь оглянуться, а уже убежала.

Об одном только молила Дружана: чтобы радость, поселившаяся в их сердцах, не завяла до срока. Стала выходить на улицу Улита и больше не боится осуждающего глаза. Поверила она в то, что все кончилось. А ежели нет?

Дружана вздохнула — до того заныло в груди. Мать-то она дольше живет, знает, что нельзя радоваться раньше времени. Никогда не знаешь, как оно обернется. Река мудра и справедлива, но уж больно хитер и силен матерый волк.

Шумно стало за порогом. Словно поднялся ни с того ни с сего ветер. Бежали мимо землянки люди, сбивая в комья вчерашнюю дождевую грязь.

Дружана затаила дыхание и подошла к порогу. Сжались в кулаки пухлые ладони. Ей бы выглянуть наружу, посмотреть, почему волнуются люди, а нет сил поднять руку и отдернуть полог.

— Мама! — снова зазвенел голос Улиты. Не добежала еще до дома, а уже кричит.

Дружана зажмурила глаза и отвела в сторону край тяжелой шкуры. Брызнул в лицо яркий солнечный свет.

— Мама! — задыхаясь от быстрого шага, спешила к ней дочь. — Ратибор вернулся! Они нашли Третьяка!

Глава 2

К обеду ушли. Не так, чтобы тайно, а прощаться не стали. Взяли под уздцы каждый своего коня и растворились в тишине леса.

Вчерашние вдовы, что стали для бродяг временными женами, собрались молчаливой кучкой на высоком берегу и смотрели вслед, гадая: вернутся ли? Не знали женщины, радоваться им али горевать. Ничего не знали.

Жались к ногам малые дети; хотелось им плакать, а боялись. Злые стали матери в последнее время, даже лишний раз по голове не погладят.

Многие пришли в селение Третьяка детными, а покамест под его крышей жили, у некоторых еще детишки народились. Что им теперь делать? Куда идти? Увел за собой Зоран оставшихся мужчин, а детей, как ненужных котят, бросил.

Оляна, сжав в ладони руку дочери, повернулась к подругам.

— Что делать-то будем, девоньки? — кивнула она в сторону леса. Покрытые болезненным румянцем щеки вспыхнули еще ярче. Худые плечи дрожали.

— Ишь, как все обернулось, — покачала головой Дородея. Вздохнула, оглядывая пшеничные головки малышей. — Из огня да в полымя. Лучше бы они нас тогда, вместе с нашими мужчинами, порешили. Не пришей собаке хвост мы теперь. Кто принесет зерна и мяса в наши землянки?

— А ежели люди Ратибора нас замуж возьмут? — заиграла ямочками на щеках Яра. Вспыхнули под пушистыми ресницами темные глаза. Приходилась девушка ближней родственницей Умиру Черному, оттого и пробивались в лице северянки инородные черты.

— А разве есть среди них свободные воины? — с осуждением посмотрела на нее Оляна. До чего же беспечная молодица! Холода на носу, а она все о чужих мужьях думает.

— А хоть бы и не свободные, — выставила Яра высокую грудь. — Мы и вторыми женами пойдем. Чай, не до жиру.

— Не нам решать, — подняла руку Дородея, успокаивая еще не успевшую начаться ссору. — Шепнул мне Зоран, что вернутся они за нами, как место новое найдут.

— Врет все твой Зоран, — злобно плюнула под ноги Дея. Была она среди них самой старшей и видела дальше других. А уж Зорана — того и вовсе насквозь. Не было для нее тайны, о чем и как думал мордатый воин. Гнилое нутро, одним словом!

— Отчего так говоришь? — обидчиво покраснела Дородея.

— Обуза мы для него, — отвернулась в сторону старшая. — Проще нас, как ненужный мешок, с плеч скинуть, а дальше налегке идти. Были мы им как чужие, чужими и остались.

— А может, и к лучшему, что ушли, — обронила обычно тихая Ирица. — Столько горя с ними хлебнули. У меня до сих пор все тело в синяках.

— Бил? — сочувственно потянулась к ней Оляна, обняла за плечи хрупкую подругу.

— Не нравилось ироду, что молчала, — горько усмехнулась Ирица и подняла выше рукав рубахи. Показалось испятнанное пожелтевшими синяками предплечье. — Когда в болоте сгинул, первый раз я свободно вздохнула. А сегодня — второй.

— Ладно, девоньки, — взяла их под руки Дородея, — пойдемте-ка лучше по домам. Чего глаза людям мозолить? Род Деяна Метелицы никогда добротой не отличался, значит, крепко нам надо подумать, как быть и куда податься.

***

Напрягая мускулистые плечи, мужчины укладывали друг на друга мощные, покрытые потеками смолы бревна. Ратибор стоял чуть поодаль, сложив на груди исцарапанные сучками руки. Ладно идет работа. Спешат его ребята. Успеть бы к вечеру.

Даже мертвый, Третьяк вселяет в души людей неприязнь и благоговейный ужас. Да и негоже держать на берегу мертвое тело: детишки повсюду, женщины на сносях ходят.

— Зачем столько трудов? — подошла сбоку Гостята. — Откуда такая честь? Закопали бы под кустом, да и думать забыли.

Ратибор скосил глаза на сердитую женщину и усмехнулся. Нет больше Третьяка — живи да радуйся. Однако гложет Гостяту застарелая боль и обида. Такая и через десять лет не простит.

— Чего сердишься, тетушка? — потер он покрасневшие глаза и спрятал в ладони зевок. Всю ночь не спал, мучился думами.

— Лес зря переводишь, говорю, — фыркнула она. — Нешто других дел у тебя нет, чтобы почести проклятому ироду воздавать?

— Он из рода Деяна Метелицы, — строго напомнил ей Ратибор. — Был нашим вождем и воеводой. Негоже его, как простолюдина, в песок закапывать.

— Он убийца и разбойник, — глухо пророкотала Гостята. — Его руки по самые плечи в крови измазаны.

— Забыла ты, верно, тетушка, — медленно сказал он, — что не один он бесчинства творил. Все вместе в набеги ходили. До самой смерти теперь не очиститься.

— А ты себя-то с этим нелюдем в один рядок не ставь, Ратибор, — нахмурилась Гостята. — Несмышлёным отроком он тебя в дурные дела втянул. Ты в то время, как ниточка за иголкой, за Третьяком волочился. Значит, нет на тебе греха.

— Есть, Гостята, — твердо ответил Ратибор. — Благодарствую за доброту, однако вины с меня не снимай. Сполна придется ответить.

— Как знаешь, — сухо сказала она. — А погребальный костер ты зря затеял. Не заслужил Третьяк треска поленьев и сосновой хвои. Веревку на шею ему положено да зубы дикого зверя. Однако, я тебе не указ. Ты теперь старейшина, тебе и решать.

***

Уже потянулись из леса первые усики тумана и затрепетали крылышками подлетающие к кострам мотыльки, когда воины уложили на бревна завернутое в медвежью шкуру тело. Шел от огромного свертка тлетворный дух, но мужчины стойко терпели. Лица их были торжественны и покойны.

Справа легли на помост связки пушных шкур, боевой топор и рогатина хозяина. Огромный лук и полный колчан стрел опустились слева. В ином мире Третьяку будет чем оборонить себя и построить первое жилище…

Ратибор снарядил бы брата и побогаче, однако стояли за его спиной женщины и дети. Слишком много, чтобы прокормить их руками оставшихся мужчин.

Старейшина обернулся и осмотрел людей, стоявших вокруг разгорающихся костров. До чего же угрюмы лица сородичей! Снова сжало сердце холодной рукой сомнений. По себе ли взял ношу? Справится?

Все было готово. Ратибор, пряча в груди тягостный вздох, поднялся на взгорок рядом с бревенчатым помостом. Ни одной морщинки на лице — негоже видеть людям его тревогу.

Снова скользнули его глаза по суровым лицам. Сколько ни ищи, а не найти печали по усопшему. Одна лишь усталость.

— Известно вам, сородичи, — откашлявшись, начал Ратибор, — о бесчинствах, которые творились руками Третьяка. Навлек он на наш род проклятье темных духов и ненависть соседних селений. Нам с этим жить!

— Верно, верно, — заволновалась людская масса.

— Однако свершился над ним суд, — поднимая руку, продолжил он. — Река подарила ему смерть и омыла студеной водой черную душу. Он заплатил свою цену и предстал перед нами чистым, как младенец.

Люди молчали. Не всем было по нраву торжественное погребение.

— Посему я принял решение предать его огню, чтобы вознесло пламя очистившийся от греха дух туда, где ждет его долгожданный покой. Негоже оставлять тело вождя на съедение дикому зверю.

— Ты старейшина, — качнул седой головой старый Ждан, — тебе виднее.

— Так, так, — закивали остальные.

— А ежели доверяете вы моему суду, — чувствуя, как уходит из тела напряжение, сказал Ратибор, — хочу поговорить с вами вот еще о чем.

— Говори, Ратибор, — подбодрила его Гостята.

Дружана, стоявшая рядом, не сводила глаз с невозмутимого лица сына. Слишком хорошо она его знала, чтобы мог обмануть он зоркий глаз матери. Едва заметно подрагивают губы. Волнуется сынок. На прошлом сходе токмо старейшиной кликнули, не успел привыкнуть.

— Ушел сегодня от нас Зоран со своими людьми, — сказал Ратибор. — До последнего ждал, а как услышал, что нашли тело Третьяка, так сразу деру. А ведь остались за частоколом женщины и дети. Попрятались по землянкам и сидят, боятся лишний раз нос за порог высунуть.

— Вот и правильно, — хмыкнула Маруша. — Чужие они. Мы их сюда не звали.

Ратибор перевел взгляд на мать Добронега и слегка нахмурился. Не ожидал. Такого сына воспитала, а понимания не имеет.

— Ты, Маруша, не спеши, — поднял он руку, снова призывая к вниманию зашумевшую было толпу. — Не нашего это рода люди, верно. Однако не по своей воле они сюда пришли — полонянками! Неужто их теперь в одной рубахе из дома выгнать?

— Нам не прокормить столько ртов, — упрямо поджала губы Маруша.

— Тоже верно сказала, — не стал спорить старейшина. — Туго придется, но пройдет два-три лета, и подрастут старшие сыновья у полонянок, пойдут вместе со взрослыми в поле.

— Много ли проку от детей? — в сердцах махнула рукой Маруша. — Да и когда это будет? Сейчас-то чем, столько людей кормить?

Ратибор молчал. Давал людям время подумать. Знал, что придется тяжело и голодно. Нелегко это принять людям, привыкшим к сытной жизни.

Родичи притихли, ждали последнего слова.

И Ратибор сказал:

— Третьяк покрыл наш род недоброй славой. Выгоним сейчас сирот — станем такой же нелюдью, что и почивший старейшина. Будет недоставать у нас хлеба — выйдут в поля женщины и малые ребята. Мальчикам придется рано повзрослеть и стать охотниками. Все, что есть в закромах, поделим поровну. Пройдет время, и снова окрепнет наш род. На нашей стороне встанут светлые боги!

Лица людей разгладились. Правильные слова говорил Ратибор. Падали они семенами в смущенные души и прорастали бурной порослью. С таким вождем не пропадешь.

Решение было принято, и на душе полегчало. Ратибор поймал гордый взгляд матери и улыбнулся ей краешками губ. Дело было сделано! Обернувшись к помосту, он кивнул топтавшемуся у края воину.

Вспыхнули первые языки пламени и лизнули светлые лоскуты бересты. Огонь с треском побежал вверх, пробуя на вкус сучковатые бревна. Гудело яростное пламя, пожирая темное прошлое. Тяжесть, годами копившаяся в душах людей, наконец-то растаяла и полетела прочь вместе с последними завитками смолистого дыма.

Глава 3

Веда с изумлением щупала босыми ногами нежную зелень. Словно в мягком ковре, тонули ее ступни, и в первый раз не было стыдно за их уродливую форму. Некрасивые? Какая же нелепость! У нее самые прекрасные стопы на свете.

Девушка наклонилась и провела рукой по волнующимся под пальцами стебелькам. Хочется лечь на землю и смотреть в бездонное синее небо. Никогда она еще не чувствовала себя такой счастливой.

— Веда! — раздался неподалеку голос Богданы.

Спина ее так и застыла в наклоне. Избегала она в последнее время глаз матери, боялась разговора. Что ежели скажет собираться и возвращаться домой? Но разве можно назвать деревню Драговита домом?

Богдана, ничуть не запыхавшись, подошла скорым шагом. Почти бежала, так спешила найти дочь. Прекрасные глаза ее сияли, и ни единой морщинки не осталось на лице с тех пор, как они пересекли границу и оказались на опушке.

Веда невольно залюбовалась тонкими чертами. Нет никого на свете красивее ее матери.

— Ты что же с самого утра убежала? — с ласковым упреком спросила Богдана. — И маковой росинки в рот не положила.

— Не хочется, матушка, — пожала плечами Веда. — И кусочка хлеба в горло не лезет.

— Хлеб больше не наша еда, — усмехнулась Богдана и протянула руку. — Пойдем, угощу тебя кое-чем послаще.

— Погоди, — немного отодвинулась от нее Веда. Разговор, которого она так боялась, теперь сам просился на язык.

— Вижу страх в твоих глазах, доченька, — скользнул по ее лицу внимательный взгляд. — Скажи, что тебя гложет? Почему ты прячешься от меня?

— Когда мы пойдем домой? — выдавила из себя чужие слова Веда и опустила глаза.

— Домой? — удивленно переспросила мать. — О чем ты говоришь?

— Батюшка, верно, ждет нас? — тихо сказала девушка.

— Батюшка ждет, — вздохнула Богдана, и на миг изменилось ее лицо. — Однако нет у нас другого дома, кроме этого.

— Значит, мы можем остаться? — просияла Веда.

— Конечно! — осветила лицо матери тихая улыбка. — Мы наконец-то обрели настоящий дом, и никто не сможет его отобрать.

Веда едва слышно всхлипнула и с жаром кинулась на шею матери. Дом! Это слово звучит так сладко! Больше никто и никогда не посмеет вести с ней обидных речей. А у сыновей Драговита пусть отсохнет их поганый язык!

***

Вслед за засухой пришли страшные, истребляющие все ливни. Крупные капли и град вбивали в землю остатки уцелевшего в низинах ячменя. Превратились в бурные потоки реки, и снова нашел дорогу в Марьин овраг упрямый ручей.

На берегу сидел человек и смотрел на убегающую вдаль реку. В бесцветном лице его не осталось жизни. Одни лишь беспокойные глаза, что смотрели в сторону торгового тракта.

Прихрамывая и оскальзываясь на еще не подсохших пятнах грязи, вниз по тропинке спешил Драговит. Знал, где найдет зятя.

— Данко, — всплеснул он руками. — Вот ты где! Чего же ты на сырой земле сидишь? Али камня подходящего не нашлось?

Он с неудовольствием оглядел измаранные порты. Совсем забылся в своей беде Данко: когда ест, ложку мимо рта проносит, а иной раз и вовсе над миской сидит, покамест не остынет. Теперь вот прямиком в грязь уселся, а Светлане стирать. Разве мало ей хлопот с малыми детьми?

Был у них один блаженный — Милан, так теперь еще один объявился.

— Снова дожди, — обернулся к тестю Данко и кивнул на промоину в склоне реки. Неслись здесь мощные потоки дождевой воды и пробили себе дорогу. Худое дело, как бы ни намыло новых оврагов…

— Да, — закивал Драговит, — ячмень полег, и пшеница тоже. Беда пришла в наши дома.

— Дорога совсем раскиселилась, — устремился тоскливый взгляд к западу, — не проехать.

— Не самая большая беда, — махнул рукой тесть. — На ярмарку все едино нечего отвезти. Нынче самим бы прокормиться.

— Я не об этом, — глухо сказал Данко и уронил голову на грудь.

Лицо Драговита вмиг окаменело. Не о таком зяте он мечтал, другое думал о Данко, когда отдал ему в жены Светлану. Что же это делается? Жена с детишками на хозяйстве бьется, а этот сидит и мечтает о другой.

— Не о том думаешь, — сухо сказал Драговит. — Надо смекать, как нам этот год до следующего урожая прожить. Не до дальней дороги сейчас.

— Богдана бы знала, как нам помочь, — обронил Данко. — Она все о съедобных кореньях ведала.

— Ой, — насмешливо хмыкнул Драговит, — можно подумать, мы рогатых орешков сами не соберем. Видали беды и пострашнее.

Видел он, что напряглось лицо Данко. Знал, что зря вырвались едкие слова, однако обратно в горло не затолкаешь. Да и что поделать, ежели даже звук ее имени до сих пор царапает ему уши? Думал, что исчезла из виду и полегче станет его дочери, помягчеет к ней Данко. А оно, вишь, как вышло. Он теперь словно мимо смотрит. Вроде как и нет с ним рядом человека.

— Ладно, — грубовато хлопнул он по плечу. — Засиделся я с тобой, пойду внуков к себе заберу, все Светлане полегче будет.

Словно в пустоту сказал: ни одна черточка не шевельнулась на лице Данко. Драговит в сердцах махнул рукой и заковылял прочь.

Данко снова отвернулся и бесцельно смотрел на реку. Кабы несла она свои воды к дому его отца, ни секунды бы не сомневался. И неважно, сколько дней занял бы его путь.

***

— Может, я Траяна попрошу с ним поговорить? — предложила Рада, усаживаясь поудобнее. — Не дело ему в землянке Богданы ночевать. Разве нет у него жены?

— Устает он, — отвела в сторону глаза Светлана. — Намедни дрова до самой ночи колол. А у меня шум, дети.

— Так и у нас в доме шум, — поморщилась Рада и подняла на руки дочь. — А токмо Траян по пустым землянкам не бегает.

— Разные они, — пожала плечами сестра. — Данко в думах. Гляди, что на дворе творится, а ему большую семью кормить. Всех нас, то бишь.

— Снова защищаешь? — покачала головой Рада.

— Нет, — упрямо поджала губы Светлана. — Как есть говорю.

Рада подняла глаза к бревенчатому потолку. Такая сырость стоит на улице, что раньше времени зацвели темные бревна плесенью. Дети будут болеть. А кому лечить? Хоть и жалко сестру, а зря люди ополчились на Богдану. Спокойнее было бы Раде, кабы колдовали сейчас над лечебными зельями болотные сестры. Поскучнело в деревеньке отца с тех пор, как уехали северянки. Все это знают, да токмо говорить вслух не хотят. Ушли они — и словно остановилось время, заболотилось.

— Чего молчишь? — удивилась звенящей тишине Светлана.

— Сыро, — кивнула на потолок Рада. — Как бы детишки не разболелись. Жаль, что уехала Верея. Знатная была травница! И лечить-то нас теперь некому…

Нарочно не назвала имя соперницы Рада, не хотела тревожить старшую сестру, но Светлане и того, что сказала, было достаточно.

— Нашла о чем горевать, — слетели с тонких губ ядовитые слова. — Нечто раньше мы не болели? И ничего, выросли как-то. А даже ежели и будут болеть дети, то и не большая беда. Значит, так решили пресветлые боги, послали нам испытание.

— Что ты такое говоришь? — Рада испуганно прижала к себе дочь. — Разве сможешь ты спокойно смотреть, как умирают от грудницы твои дети?

— Не знаю, — опустила голову Светлана. — Ничего не знаю, кроме одного: токмо когда сгинула с моих глаз Богдана, смогла я вздохнуть полной грудью. Пущай спит он в другой землянке, а все же одним воздухом дышим. Пройдет время, оправится. Я подожду.

Рада молчала. Столько лет прожили рядом, а, видно, не знала она своей сестры. Разве может в человеке храниться столько яду? Что может быть дороже родного дитя?

Снова вспыхнуло горячей нежностью сердце, и Рада скосила глаза на рыжие кудряшки дочери. Надо же, какой огонек народился! Вся в отца!

***

Пожелтевшая от засухи трава сменилась свежей, похожей на весеннюю, зеленью. Словно изумрудный ковер, стелилась она по дну оврага, подбираясь к самому краю ручья.

Он снова сидел на своем камне. Томительные недели засухи остались позади. Вернулось болото, а вместе с пением лягушек засияла под толщей мутной воды изумрудная жила.

— Ясиня! — прошептали его губы. — Я пришел.

Она долго не показывалась. Так долго, что забеспокоились его глаза, с тревогой ощупывая островки зеленого мха.

Ее тонкий силуэт ненадолго мелькнул за грудой камней и снова пропал.

— Ясиня! — жалобно всхлипнул Милан. — Не уходи!

За спиной послышались чужие шаги. Он так увлекся ожиданием, что совсем забыл про осторожность. Кого принесла нелегкая? Разве не заслужил он хоть минутку покоя?

Нехотя обернувшись, Милан с изумлением разинул рот. Данко?

— Давно сидишь? — вместо приветствия спросил Данко.

— А что, дело какое? — подскочил со своего места Милан. — Так я сейчас, мигом.

— Сиди, — устало махнул рукой старший. — Какие у нас теперь дела? Поля вымокли. Лесные дороги еще не подсохли. Придется снова отложить охоту.

— Я никогда тебя здесь не видел, — хрустнул пальцами Милан. Он любил общество Данко, но сейчас его присутствие тяготило. Вот почему спряталась Ясиня — почувствовала чужого.

— Сюда любила приходить Богдана, — глухо ответил Данко. — Я везде ищу встречи с ней. Надеюсь увидеть во сне, но она не приходит.

Милан глубоко вздохнул.

— Раньше я не понимал тебя, — посмотрели на него глаза, до краев заполненные печалью. — Думал, ты блаженный. А теперь и сам готов сидеть каждый день на болоте, чтобы хоть одним глазком увидеть ее.

— Ты не увидишь, — покачал головой Милан и снова вздохнул.

— Как же? — сжались в кулаки его ладони. — Ты же видишь Ясиню. Богдана говорила, хотя я не верил, конечно.

— Я вижу тень той, что ушла, — мягко ответил Милан. — Ты можешь повидаться с дочерью, но Богданы здесь нет.

— Значит, она жива? — выдохнул свой затаенный страх Данко.

— Не знаю, — беспомощно пожал плечами Милан. — До сих пор мы видели здесь лишь тех, кого похоронили на болоте…

— Тогда позови мою дочь, — попросил Данко и присел на соседний камень.

Теперь их снова будет двое.

***

Славяна сидела на своем старом месте, у порога. Снова над головой шелестела нежная листва и, чуть поскрипывая, качали ветвями могучие березы. Когда-то она ждала его здесь долгие месяцы, удивляясь тому, что не приходит осень. Теперь знала, почему березы не сбрасывают блестящие листья, а на болотах снова зацветают весенние травы. Славяна не знала другого: почему он до сих пор не вернулся? Эта мысль изо дня в день точила ее изнутри, не давая покоя ни днем, ни ночью.

— Почему она там сидит? — спросила Богдана, обратившись к мудрой наставнице.

— Ждет, — ответила Ванда.

— Кого? — перебирая стебельки собранных трав, прошептала Богдана и опустила голову. Снова, непрошенным гостем, встало перед ней лицо мужа.

— Того, кто больше никогда не придет, — вздохнула Ванда, — и я не знаю, как ей об этом сказать.

Глава 4

Желтые глаза его горели неутолимой злобой. Палка даже взглянуть в его сторону боялся. Того — гляди зашибет. Ишь, как кипит, даром что крышку с горшка не срывает.

Он снова наклонился над раненым товарищем, открыв беззащитную спину беснующемуся у костра демону. Хочет убить — так пущай прямо здесь и прикончит. Бокша опять при смерти, а без старшего брата Палке в этом мире делать нечего.

— Чего ты расселся? — прорычал Варлам. — К старухе его надо тащить, покамест не загнулся.

— Я ее боюсь, — едва слышно прошептал Палка, прикладывая к потрескавшимся губам чашу с питьем. — Отхлебни хоть глоточек, братец…

— Дурак! — сплюнул под ноги Варлам. — Как заячий хвост любой, тени боишься.

— Брось нас, — пробормотал Палка. — Зачем мы тебе?

Варлам на мгновение замер и уставился на бледное лицо юнца пронзительным, достающим до самых глубин взглядом. И правда, зачем? Потом изрезанное шрамами лицо слегка смягчилось, а гнев, горящий в глазах, притух. В лесу сейчас пусто. Все бродяги попрятались по своим норам и нос боятся высунуть. Ждут, покамест утихнет буря, которую поднял Третьяк, и еще долго будут ждать. А ему нужны помощники. Здесь и сейчас.

— Твой названный брат умрет, ежели мы не найдем помощи, — необычно мягко сказал Варлам. — Попала грязь в его раны, а следом пришла гнилая болезнь. Помоги мне донести его до Марены. Она поставит его на ноги, вот увидишь.

— А она не убьет его? — робко посмотрели на него бледно-голубые глаза.

— Зачем ей это? — деланно удивился демон.

— Я слышал, что ведьмы едят людей, — нервно сглотнул Палка.

— Может, и так, — пожал плечами Варлам. — Токмо какой толк ей от Бокши? Протух он давно. От такого смрада любую ведьму наизнанку вывернет.

Палка нерешительно шевельнул плечами. Хотел спросить про себя, да не осмелился.

— Решайся! — поторопил его демон. — А чтобы не было в тебе страху, мы вот что сделаем: пообещаем Марене достойную плату за жизнь твоего друга.

— Какую плату? — почему-то вспотел Палка.

— Другую жизнь! — осклабился демон и панибратски хлопнул его по тощему плечу.

***

Зоран придержал поводья и оглянулся. Все ли его други на месте? Совсем немного их осталось. На пальцах двух рук пересчитать. Хотя нет, чуть больше, конечно, но разве можно назвать эти жалкие остатки дружиной?

Могучая грудь выплюнула вздох, спрятав его за глуховатым смешком. Не время сейчас праздновать труса. Не должен он выдать уныния. Пущай думают, что, как и прежде, крепок его дух. Народишко-то неспокойный под его началом. Да и остались не все. Часть разбежалась сразу, как узнали, что Третьяка больше нет. Он умел держать всех вместе.

Зоран снова вздохнул, пряча бороду в широкой ладони. Нет больше Третьяка, значит, и полно о нем вспоминать. К прежнему уже не воротиться... Надо мозговать, как дальше быть: где схорониться и чем кормиться? От Ратибора они ушли, знали, что не ужиться под одной крышей. Нет промеж ними любви.

Неприметно, как это и бывало обычно, сбоку подъехал горбоносый и остроглазый Ворон. Никогда не были они близки, стояли по разные руки Третьяка. Не думал Зоран, что Ворон пойдет следом, а оно, видишь, как вышло. Видно, некуда ему больше идти, раз под руку бывшего воеводы пошел. А может, метит на его место?

Зоран с подозрением присмотрелся к худому, скуластому лицу. Пакля длинных, слишком рано побелевших волос.

В уголках губ воина притаилась презрительная скука, однако редкие реснички захлопали, приметив внимательный взгляд.

— Тебе чего? — проворчал Зоран.

— Да Богуша, — пожал плечами воин. — Опять чудит. Может, зря мы его с собой взяли?

— Не приведи великие боги побывать там, откуда вернулся Богуша, — нахмурился старший. — Ты под боком у жены спал, покамест он ноги в кровавые мозоли стер.

— У меня нет жены, — зазмеилась на губах усмешка. Не одобрял Ворон излишней любви к молодицам. Знал, что Зоран падок до жен и завел бы себе еще одну, кабы мог. Оттого и презирал воеводу, считая жену обузой настоящему воину.

— Это я так, — осекся Зоран и снова вгляделся в лицо воина с нарастающим раздражением. Отчего же он не остался с Ратибором? Такого сложно будет держать в узде. Уж больно своеволен и остер на язык.

В самом хвосте конной процессии плелась саврасая кобылка. Она изредка тревожно ржала и вздрагивала всем телом. Не нравился ей всадник, совсем не нравился.

Прижавшись к шее лошади, Богуша бормотал себе под нос тихие угрозы. Взгляд его рыскал в просветах между кустами, выискивая одному ему известные лица. Иной раз, увидев знакомое, он выпрямлялся в седле и грозил в пустоту воинственно вздернутым пальцем.

— А еще Ратша, — понизил голос Ворон.

— А с этим-то что не так? — поморщился Зоран.

— Уж больно мрачен с лица, — поделился наблюдениями воин, — недоволен будто, что уехали из деревни.

— Так там Оляна осталась, вот он и хмурится, — хохотнул Зоран, но сразу осекся. Не до смеху вроде.

Ворон многозначительно кивнул, показывая, что согласен со словами старшего.

— А ты зачем мне все это говоришь? — немного рассердился Зоран. — Зачем жалобы на товарищей носишь?

— Третьяк верил мне и всегда держал при себе, — обронил Ворон, и лицо его замерзло непроницаемой маской.

— Ты хочешь быть для меня тем, кем был для Третьяка? — догадался Зоран, чувствуя, как отпускает его страх за свое место.

— Да, — кивнул Ворон. — Я многое вижу и знаю.

— А я-то грешным делом подумал… — почти вырвалось, но застыло на губах признание.

— Знаю, — усмехнулся воин, — однако мыслишка зряшная. Люди меня не любят и за мной не пойдут.

***

Пальцы слепо шарили по полкам, сметая вниз пузырьки и мешочки с травами. Она слышала, как рвутся из горла первые хрипы. Плохой знак! Надо торопиться.

Марена кинула настороженный взгляд на свои руки. Так и есть! Уже ползут из-под гладкой кожи темные жилы. Нет-нет-нет! Она успеет! Всегда успевала.

Маленький кувшинчик стоял у самой стены. Крючковатые пальцы обхватили пузатые бока, изо всех сил стараясь не сжимать слишком крепко. Бушевала внутри темная мощь, рвалась наружу.

Края глиняной посудины стукнулись об острые зубы и подарили густую каплю. Сладость ее дарила долгожданный покой. Она не должна была отдаться во власть гнева. Снадобья осталось так мало. Где ее осторожность?

Руки больше не дрожали, а пальцы распрямились и побелели. Марена с облегчением выдохнула и села на лавку. Еще гуляли на лице мрачные мысли, но ведьма знала: она не должна дать им воли! Нужно лишь дождаться демонов и заключить с ними новый договор. Раз уж сестра ее забыла про голос крови, она найдет другую лазейку. Однако сначала — отдых. Искать совета она будет после.

Ласковыми волнами накатывало привычное забытье. В приоткрытую дверь сочился сонный морок. Скоро уснет ведьма, ее дом и заболоченный овраг. Ничто не должно потревожить измученное болью и страданием тело. А когда проснется, выйдет Марена на порог в образе юной девушки, слава о красоте которой никогда не померкнет.

***

Темно в лесу. Даже луна нынче забыла выглянуть из-за туч и указать путь заблудшим душам.

Люди припозднились. Сначала долго искали место для ночлега, а потом рыскали по лесу, выискивая сухой валежник. Все измочило последними дождями, а без костра ночью студено.

Снова и снова щелкал кремень о кресало, высекая злые искры. Однако то ли руки дрожали у Крысолова, то ли, напитавшись вечерней сыростью, замокли волокна трута, но огонь никак не хотел разгораться.

Ватажники сердито топтались за спиной, хмурились. Каждому казалось, что уж он-то давно бы и костер развел, и похлебку сварил, дай ему в руки огниво.

Вздыхал вечно голодный Вешняк и ворчал себе под нос Чичера, а вмешиваться не решались. Очередь сегодня Крысолову кашеварить, значит, нечего локтями пихаться и всякие пакости под руку говорить. Справится, чай, не впервой.

Вышата покосился на широкоплечую фигуру старшего. Знал, что у Зорана в дорожном мешке большой туес хмельного меда, а даст-то хоть глоток отхлебнуть? Хоть и не принято в дороге бражничать, а горело нутро у Вышаты, к самому горлу подступала жажда. Неужто не сжалится?

Огонь вспыхнул неожиданно. Видно, наскучило огненным духам сидеть без дела, вот и метнули они на полусырые поленья пригоршню жидкого пламени. Люди испуганно вздрогнули, отшатнулись. Кто-то забормотал под нос нехитрую молитву. Второпях уходили, даже на капище не довелось зайти и попросить у богов заступы да удачи на дорогу. Отчего же так спешил Зоран?

Зоран поднял глаза к лесному пологу, нависающему над головой. Сквозь редкие прорехи мерцали одинокие звезды. Тучи уходили дальше к северу.

При неровном свете костра он осмотрел лица товарищей. Жалкие крохи! Было под его рукой великое воинство, а остался едва ли десяток. Да и у тех глаза бегают. А ну как разбегутся? Он ведь не Третьяк, новых людей ему ни за что не собрать.

Всполох костра высветил поваленное дерево, и Зоран шагнул к предложенному месту. Все не на сырой земле сидеть, а ноги его немало верст оттоптали. Коней берегли и больше вели на поводу.

— Ратша, Ивар, — кивнул он своим любимцам.

Из кучки воинов выступили молодые плечистые парни. Зоран усмехнулся и с удовольствием осмотрел ловкие фигуры. Настоящие воины, с детства обученные игре с рогатиной и топором.

Из темноты блеснула еще одна пара глаз. Гордый! Сам не подойдет, а не позовешь — спрячет за пазухой великую обиду.

— Бойко, — улыбнулся Зоран, — прихвати Ворона, и посидим вместе, обсудим дела наши тяжкие.

Чернобровый красавец надменно улыбнулся и хлопнул по плечу Ворона. Тот хищной тенью метнулся вперед, сел по правую руку.

Вышату никто не звал, но он все равно подкатился опухшим бочонком и присел на пенек напротив, заглядывая в глаза старшего преданным псом.

Зоран усмехнулся. С этим-то как раз все ясно: покамест есть в торбе хмельное питье, он на веки вечные твой друг и помощник. А ежели нет — тогда не обессудь, пойдет искать другого.

Остальные расселись кружком у костра и развязали свои мешки. Никто из них не ждал приглашения. Свое место знали. Хрустнули на зубах ячменные сухари, и потекла неспешная беседа.

Старшие решат, как и что дальше делать, а они сделают то, что им будет велено.

Глава 5

— А ты почто Богушу с собой взял? — блеснули в полутьме глаза Ворона.

— Сам попросился, — уклончиво ответил Зоран.

— Как же это он попросился, ежели у него в голове туман? — язвительно фыркнул Ворон.

— Много ты знаешь, — угрюмо проворчал Зоран и кинул взгляд на широкую спину бывшего разведчика. — Он не всегда такой. Бывают и в его глазах просветления.

— А все-таки Ворон прав, — лениво бросил Бойко. — Богуша — обуза для нас, будто камень к ноге привязанный. Сейчас спокойно идем, а ежели придется уходить от погони? Кто за ним присмотрит?

Зоран мрачно смотрел в темнеющий за полукольцом костров лес. Знал, что есть правда в словах товарищей, однако последнее слово должно остаться за ним. Какой же он вожак, ежели на своем не настоит?

— Он жизнь мне спас, — глухо ответил он, — и тебе, Бойко, и Чичере с Бошканом. Всем, кто с нами был в тот день. Негоже Богушу, как старый лапоть, выбрасывать. Не простят нам того духи леса. Да и жалко его…

— Жалко? — присвистнул Ратша. — Однако и правда, это диво дивное!

Первый раз услышал воин такие слова от черствого, как старый сухарь, воеводы.

— Да, жалко! — с вызовом посмотрел на него старший. — Никого и никогда мне не было жалко, а Богуша мне теперь словно брат родной. Иной раз проснусь, он снова под боком спит, а глаза открытые. Стало быть, сон мой бережет.

— Может, и верно думаешь, — кивнул Ратша. — Чай, не объест нас, а сторожевой пес завсегда пригодится.

— То-то, — усмехнулся Зоран, радуясь неожиданной поддержке. Выходит, что не ошибся он в Ратше, не зря приблизил. Хоть и гневлив парень, горяч не в меру, а понимание имеет.

Ворон сидел с непроницаемым лицом. Никогда не угадаешь, о чем он думает. Лишь поблескивают под белесыми бровями узкие щелки темных глаз. Однако на этот раз молчал он недолго.

— А ты чего сидишь, молчишь? — клюнул в сторону Ивара длинный крючковатый нос.

Тот неуверенно глянул на Ратшу. Чего от него надобно остроглазому злыдню? Целыми днями крутится вокруг, все вынюхивает.

— А тебе до него какое дело? — спросил Ратша, краснея лицом, и слегка двинул плечами, загородив младшего брата.

— Ишь ты, побагровел как, — цокнул Ворон. — Токмо палочкой ткни — уже полыхает.

— У меня-то полыхает, — обнажил волчьи зубы Ратша, — а ты мне лучше скажи, почто тебя Вороном кличут, ежели ты седой, как лунь?

— Не твоего ума дело, — дернулся Ворон, словно от удара плетью. Синевой покрылось бледное лицо, а в глазах мелькнул и погас, притушенный ресницами, страх.

— Не хочешь говорить — ну и ладно, — расслаблено усмехнулся Ратша. Зацепил, стало быть, заносчивого выскочку, сбил с него спесь.

Ивар сдавленно хихикнул в кулак. Смешно ему по молодости, не знал, что лучше бы ему сидеть тихо. Ворон топтал на этой земле уже тридцатую зиму, много знал и умел, а вот насмешки прощать так и не научился.

Его лицо снова обратилось бесстрастной маской. Гнев спрятался в завитках выбеленной бороды, за плотно стиснутыми зубами.

— Что же ты, Вышата, так далеко сидишь? — милостиво кивнул Зоран, приглашая к скромной трапезе грузного воина, который то и дело поглядывал на старшего, но ближе подойти не решался. Сизый нос его втягивал запах вяленой рыбы и ячменного сухаря, однако нутро томилось совсем о другом.

— Подсядь ближе, — усмехнулся Зоран. — Смочи горло глотком меда. Поди, с прошлой седьмицы жаждой маешься.

Чуял презрение в голове у вожака Вышата, а отказаться не мог. Побитой собакой, что угодливо бежит по первому зову, подбирался бочком Вышата к заветной чаше и руке, которая могла дать ему то, о чем молило сломленное дурной привычкой тело.

Протянув ему чашу, на дне которой плескалось несколько глотков, Зоран посерьезнел и спросил:

— Как же это тебя, племянника княжьего рода, к нам в дремучие леса занесло?

Вышата помотал головой и прижал к губам края чаши. Позже, мол.

— Ратша с Иваром — понятно, по молодости и дурости из дружины вылетели, но ты-то ведь высоко сидел. Неужто не пожалели кровиночку? — задумчиво продолжил он, откусывая кусочек вяленого мяса.

— Мы не по дурости, — обидчиво выпятил губы Ратша. — Воевода нам попался уж больно въедливый. Вот я и дал ему разок по хребтине.

— А опосля как дело было? — отправил он в рот еще один ломтик рыбы.

Ратша посмотрел на вожака долгим взглядом и медленно сказал:

— А потом воевода с дружками меня за околицей поймали и в лес. Хотели, видно, уму-разуму поучить. Токмо не приметили они, что братец мой Ивар следом пошел. А вместе с ним — его верный топор. Говорить-то он не великий мастак, зато с топором с самого детства дружит.

— Неужто зарубил? — загорелись кровожадным огоньком глаза Бойко.

— Дружков зарубил, — кивнул Ратша, — а воеводу я сам придушил. Встал ему коленом на грудь и удавил, как слепого котенка. С тех пор и в бегах.

— Силен! — восхищенно присвистнул Бойко.

— Дурень, — презрительно сплюнул Ворон и отвернулся.

— Отчего же дурень? — повернулся к нему Бойко.

— Неужто сам не понимаешь? — уставились на него холодные глаза.

Бойко слегка поежился и пожал плечами: поясни, мол.

Ворон перевел презрительный взгляд на побагровевшую шею Ратши и хмыкнул:

— Кабы держал себя в руках наш брат, Ратша, то не сидел бы сейчас в сыром лесу с бывшими бродягами. Потерял он первый дом, а потом и второй. Снова покатился по лесным дорогам кустом сорной травы. Оттого и дурень.

Мощные мышцы на руках Ратши взбугрились, и налились дурной кровью сизые вены. Зоран замер и впился взглядом в побелевшие от злости глаза. Того гляди кинется воин на своего обидчика. Однако зря беспокоился воевода. Ратша выдохнул гнев облачком пара и потянулся за сухарем. Воронье это племя, крикливое, что с него возьмешь?

***

Марена приоткрыла мутные глаза и ощупала стены подслеповатым взглядом. Отчего так болят ее кости? Неужто не помогло зелье?

Костлявые пальцы ощупали дряблую кожу. Она все еще в облике человека? По всему видно, что да. Но почему так обвисла кожа на лице?

Поморщившись, ведьма приподнялась с лавки и глянула на усыпанный пузырьками и мешочками пол. А у самой стены поблескивало бронзовое зеркало. Морщинистая рука потянулась к массивной рукоятке и безвольно обвисла. Она уже знала ответ.

Зелье сделало свое дело, да токмо не хватило ей жизненной силы. Слишком мало и редко кормила себя ведьма в последние седмицы. Так ведь и ноги протянуть можно.

Снова вспыхнуло гневом сердце. Кабы не упрямая сестрица, она бы могла подпитать себя на другой стороне, там, где цветут на болотах прекрасные голубые цветы. Одна капля росы с такого цветка — и кожа обретает невиданную прежде свежесть. Ничто больше не может подарить ей дыхание юности, кроме тех, кто обладает ею. Но нынче она одна, и никто не торопится на помощь. Неужто придется выходить на охоту?

При этой мысли Марена содрогнулась. А ежели увидит ее кто? По всей округе разнесут, что потеряла ведьма былую силу, коли обратилась дряхлой старухой. Нет, должен быть и другой ход.

***

Хмурое небо висело грязной тряпкой. Такой же темной, как и повязки на ноге Бокши. Насквозь пропитались они и пропахли запахом смерти. Вот она! Уже стоит на пороге, обнажила беззубые десны в жадной ухмылке.

Палка с тоской заглянул в лицо названного брата. Он бы и дальше тащил, не останавливался, но не осталось и капельки сил в худых руках.

— Жидок ты, братец, — недовольно проворчал Варлам. — Всего-то пару верст осталось, а ты сдох.

— Дай мне минутку передохнуть, — облизал пересохшие губы Палка. — Моченьки нет, какой тяжелый.

— Сиди-ка ты лучше тут, — махнул рукой Варлам. — Сюда ведьму приведу, пущай на месте посмотрит.

Палка с благодарностью кивнул и мешком осел на землю. Потемнело в глазах, и задрожало меленько измотанное тело. В приоткрытую дверь заглянула усталость и уволокла страдальца в спасительную темноту.

Демон хмыкнул и презрительно мотнул головой. Послали лесные духи помощничков. Без слез не взглянешь.

Она не спала. Все ближе подкрадывался вечер, а Марена так и не решила, как выбраться из западни, в которую угодила. Можно было уползти в пещеру и залечь до лучших времен. Однако будут ли они, эти лучшие времена?

Один за другим рушатся ее планы: ускользнул от нее Некрас и подвел, не выполнил обещания Третьяк. А Веданка?

Ведьма аж заскрипела зубами, вспоминая дар, который привела с собой молодая ведьма. Всего-то полторы версты оставалось ей до лакомого кусочка.

Перехватил проклятый ведьмак, прямо из-под самого носа увел. Жаль, что сгинул. Своими руками бы удавила за такую подлость.

Едва слышно звякнули караульные сети. Марена вздрогнула. Неужто услышали ее лесные духи? Добыча сама лезет в ее руки. Сейчас — когда дорог ей каждый глоток жизненной силы.

Она кралась неслышно. Вешала перед собой на кусты плотные лохмотья паутины, пряталась до поры до времени от людского глаза.

Лучше прыгнуть сзади и свалить, чтобы не трепыхался. А потом она запустит в теплое тело острые когти и будет пить до тех пор, пока не останется от путника опустевшая шкурка.

Губы Марены дрожали от предвкушения. Сейчас нужно подождать совсем немного. Голод сушил ее волосы, превращая в соломенную труху. Скоро и того не останется, и покажется из-под редких прядей голая черепушка.

Однако, когда на тропинке показалась костлявая фигура, Марена аж задохнулась от возмущения. Уж кого-кого, а демона она так скоро не ждала.

— Варлам! — прошипела она из-за куста и сердито сорвала обрывки паутины, смяла их в мохнатый комок и швырнула в сторону. Каким ветром его сюда занесло? Сговаривались же на осень.

Демон обернулся и удивленно присвистнул. Никогда он еще не видел ее такой дряхлой.

— А ты и впрямь старуха! — сорвался с губ короткий смешок. — А где черные кудри? Леший оборвал?

— Прикуси свой поганый язык! — плюнула она ему под ноги. — Говори, зачем пришел, и проваливай.

— Помощь твоя нужна, — почесал за ухом Варлам. Понял, что зря он так с ведьмой. Теперь уговаривать придется, чтобы помогла. Озлобилась.

— Мне бы кто помог, — морщась от боли в колене, проворчала Марена.

— Так мы мигом, — протянул ей руку Варлам. — Ты человеку моему помоги, а я за отплатой не встану.

— Где это видано, чтобы демон у ведьмы на побегушках бегал? — недоверчиво прищурилась она.

— Так времена какие настали, — развел руками Варлам. — Вместе держаться надобно. Я вот товарищей потерял, боюсь по осени к своим ворочаться. Не доглядел за молодыми — придется теперь ответ держать.

Марена прислушивалась к гладким речам, приценивалась. А что, ежели правду говорит желтоглазый? Вместе-то оно и впрямь сподручнее будет. Раньше она гордая была, мнила себя всесильной, а ты посмотри, как все обернулось.

Верно, и впрямь нынче такие времена, когда кучкой держаться надо. Ты мне, я тебе.

— Ладно, — проворчала ведьма. — Веди к болезному, заговор на него наложу для начала. А про должок не забудь, иначе худо мне придется и порошков тебе моих больше не видать.